Беседа о смерти

Здрав­ствуйте, доро­гие братья и сестры. У мик­ро­фона про­то­и­рей Алек­сандр Сте­па­нов. Сего­дня у нас в гостях Андрей Вла­ди­ми­ро­вич Гнез­ди­лов – про­фес­сор, доктор меди­цин­ских наук, науч­ный руко­во­ди­тель отде­ле­ния гери­ат­ри­че­ской пси­хи­ат­рии инсти­тута им. Бех­те­рева. И, кроме того, Андрей Вла­ди­ми­ро­вич кон­суль­ти­рует хоспис №1, первый хоспис, кото­рый, по-моему, первый не только в нашем городе, но и в России был создан при непо­сред­ствен­ном его уча­стии, по его ини­ци­а­тиве, насколько мне известно.
Сего­дня тема нашего раз­го­вора, кото­рый может быть займет и не одну встречу, довольно необыч­ная. Эта тема – смерть. Для боль­шин­ства людей, живу­щих вне церкви эта тема во многом запрет­ная. Люди не хотят ни гово­рить, ни думать о смерти, не обсуж­дать эту тему. Для чело­века веру­ю­щего и цер­ков­ного так жить, по-види­мому, невоз­можно. Святые отцы любили повто­рять, нази­дая своих уче­ни­ков – “имей память смерти”, то есть помни о смерти, живи в пер­спек­тиве того, что ты рано или поздно умрешь. Поэтому, мне кажется, эта тема такая важная, важная абсо­лютно для каж­дого чело­века, ибо каждый из нас умрет. Она не может быть обой­дена в цер­ков­ном созна­нии, цер­ков­ном обсуж­де­нии. И вот сего­дня в этом помо­жет нам Андрей Вла­ди­ми­ро­вич.

Прот. Алек­сандр Сте­па­нов: Первый вопрос, Андрей Вла­ди­ми­ро­вич, кото­рый я хотел бы вам задать как пси­хо­логу:
– Почему, Вам кажется, о смерти так не любят люди гово­рить. Это, каза­лось бы, и три­ви­ально, но в то же время я думаю здесь есть о чем пого­во­рить.

А.В. Гнез­ди­лов: Во-первых, я при­вет­ствую радио­слу­ша­те­лей, а во-вторых, бла­го­дарю Вас за задан­ные вопросы. Мне кажется, что нега­тив­ное отно­ше­ние к смерти осо­бенно про­яви­лось в после­ре­во­лю­ци­он­ные годы, потому что до того теи­сти­че­ская модель жизни пред­по­ла­гала опре­де­лен­ные пара­метры, в кото­рых чело­век жил. Он при­хо­дит в мир не только для удо­воль­ствия, для сча­стья, он при­хо­дит в мир, как в школу, кото­рую он должен окон­чить, раз­вить свои какие-то спо­соб­но­сти. И, по край­ней мере, мысль о смысле жизни всегда будо­ра­жила его созна­ние. Навер­ное, вот сейчас, я не боюсь этого пора­же­ния, такая внеш­няя соци­аль­ная бес­смыс­лица жизни, кото­рая застав­ляет нас кидаться из одного кри­зиса в другой, застав­ляет нас не при­ни­мать те или иные реше­ния, кото­рые под­ни­мают наши лидеры. Она застав­ляет нас думать, пере­но­сить эту ситу­а­цию на внут­рен­ний мир. Та бес­смыс­лица, в кото­рой мы нахо­димся, она рож­дает чув­ство вины, что мы либо настолько глупы, что не можем понять, для чего мы живем, либо мы не ставим вообще этот вопрос, для чего мы живем.

Но, тем не менее, вопрос оста­ется, также, как и смерть. Мы должны закон­чить школу и сдать экза­мен, и полу­чить какую-то оценку. И вот тут очень инте­ресно, что каждый чело­век мнит и пони­мает, что есть всем воз­ве­щен­ный суд Гос­под­ний. Но Страш­ный Суд суще­ствует еще самого чело­века над самим собой. И вот это то, с чем мы стал­ки­ва­емся. Почему вот этот нега­тив окру­жа­ю­щий, поня­тие “смерть”, он суще­ствует в обще­стве. Мы в какой-то сте­пени пред­ви­дим и ждем вот этого Страш­ного Суда самих над собой. И здесь, навер­ное, высту­пает очень инте­рес­ная зако­но­мер­ность, когда люди при­хо­дят в непо­сред­ствен­ную бли­зость со смер­тью, сразу же зада­ется и всплы­вает вопрос “А больно ли уми­рать?” И тут мы стал­ки­ва­емся с поня­тием боли. Боль это поня­тие конечно тоталь­ное, и боль одного чело­века, она нико­гда не оста­ется в изо­ли­ро­ван­ном состо­я­нии. Начи­нают болеть его близ­кие, род­ствен­ники, друзья. Начи­нают стра­дать люди, кото­рые уха­жи­вают за ними, пер­со­нал меди­цин­ских учре­жде­ний. В конце концов, обще­ство платит за боль одного чело­века. И, в конеч­ном счете, это все упи­ра­ется в то, что чело­век испы­ты­вает сам. Боль вос­при­ни­ма­ется не только как физи­че­ское начало, оно вос­при­ни­ма­ется как духов­ная, пси­хи­че­ская боль. И здесь мы встре­ча­емся с уди­ви­тель­ными момен­тами, что люди с чистой сове­стью уми­рают легче, чем люди, кото­рые совер­шали непра­виль­ные поступки или без­дум­ные поступки, и, по край­ней мере, у кото­рых есть осно­ва­ния себя судить доста­точно строго и нели­це­при­ятно.

Поэтому вопрос смерти, конца он невольно смы­ка­ется с вопро­сами нрав­ствен­но­сти, потому что каче­ство смерти, ока­зы­ва­ется, опре­де­ля­ется каче­ством жизни, и наобо­рот, каче­ство жизни опре­де­ля­ется каче­ством смерти. Когда мы слышим, что вот чело­век, кото­рого вы хорошо знали, умер, и сразу воз­ни­кает вопрос, а как он умер. Вот второй вопрос, а от чего? Но глав­ное как – легко, тяжело? Как он стра­дал? Каковы послед­ние его слова – все это наи­бо­лее зна­чи­мые моменты жизни. Мы можем срав­нить, навер­ное, смерть с про­цес­сами, кото­рые уже име­ются в опыте чело­века. То есть, я имею в виду, что когда мы гово­рим о смерти, и боимся ее, мы забы­ваем иной раз о той смерти, из кото­рой мы пришли, то есть, что было до той поры, пока мы не были рож­дены на этой земле. Это было же то же самое, та область смерти, куда уходят уми­ра­ю­щие. Поэтому здесь одно­знач­ного страха, по поводу того, что нам пред­стоит, не может быть.

Прот. Алек­сандр Сте­па­нов: Но, конечно, страх вну­шает, без­условно, если эту ана­ло­гию раз­вить, то, что мы дей­стви­тельно ничего не знаем, ничего не помним, то есть нас просто не было. Это полное небы­тие. Вот до того, как мы роди­лись. Поэтому, если эту ана­ло­гию пере­не­сти в точ­но­сти на окон­ча­ние жизни чело­века, то страх, он и будет связан, конечно, прежде всего, с тем, что просто нас не будет ни в каком виде, ни в каком каче­стве.

А.В. Гнез­ди­лов: Но вот видите, невольно стал­ки­ва­ются два про­ти­во­ре­чи­вых взгляда. Один – теи­сти­че­ская модель, то есть ничего не было и ничего не будет, а с другой сто­роны, тогда – как мы яви­лись в этот мир? И для чего нам дана вот эта жизнь, кото­рую мы про­во­дим? Вот это суще­ство­ва­ние нашей жизни, она, в сущ­но­сти, опре­де­ляет ответы на эти вопросы. Потому что есть поня­тие морали, есть поня­тие нрав­ствен­но­сти. И оно высту­пает иногда как акси­ома, когда дело каса­ется любви, когда дело каса­ется каких-то цен­но­стей, кото­рыми мы вла­деем в этой жизни. И конечно, когда чело­веку дан дар, он пре­не­бре­гает им, отбра­сы­вает его в сто­рону, когда мы живем непра­вед­ной жизнью, появ­ля­ется такое чув­ство – потери самого себя. Ведь самое инте­рес­ное, что ведь нам даны образцы для пове­де­ния. Когда мы при­хо­дим сюда, конечно, мы как заблу­див­ши­еся дети, до той поры, пока мы не стал­ки­ва­емся с какими-то нрав­ствен­ными уче­ни­ями, кото­рые как путе­во­ди­тель дают нам направ­ле­ние в нашей жизни. И, когда мы испол­няем это, мы чув­ствуем, что вот, живой опыт, – чело­век уми­рает, в созна­нии Бога, что он пере­хо­дит из этой жизни в другую.

Я могу при­ве­сти пример, как у нас уми­рала жен­щина и она гово­рила: “Это же надо было забо­леть раком, и уми­рать от него для того, чтобы понять, что Бог есть. И если даже я умру, то это все равно не имеет ника­кого зна­че­ния. Это хорошо. Бог есть, значит, и я никуда не исчезну”. Вот это бук­валь­ные слова этой жен­щины, они потря­сают, не говоря уже о том, что это тот вопрос, кото­рый Вы задали, вопрос о смысле жизни, когда чело­век попа­дает неиз­вестно куда, неиз­вестно для чего.

Вот Вам второй уди­ви­тель­ной ответ или пример из прак­тики. Жен­щина лет 60-ти уми­рает и гово­рит: “Андрей Вла­ди­ми­ро­вич, не скры­вайте от меня ничего, я не боюсь смерти. Гово­рите со мной откро­венно”. Я говорю: “Ну как же, мы все боимся смерти”. Она гово­рит: “Ну, в моем случае это особая ситу­а­ция. Я про­жила неплохую жизнь. Я не была осо­бенно богата. Я хотела выйти замуж по любви – я вышла замуж по любви. Я хотела дочку иметь – я полу­чила дочку. Я хотела внучку иметь – я полу­чила внучку. И в общем, мне кажется, я на своем месте. И в своем созна­нии поняла про жизнь все, что воз­можно было понять. И теперь мне хочется боль­шего ”.

То есть это колос­саль­ней­ший ответ. Где вы встре­тите такой опти­мизм, кото­рый в смерти хочет понять и до конца рас­крыть смысл жизни? Это такое муже­ство и такой опти­мизм. Я думаю, что если бы даже эта жен­щина была неве­ру­ю­щая, то уже одни эти слова могли бы ее спасти, и, что назы­ва­ется, дать ей очень многое. Потому что, вот этот опти­мизм, откуда он берется? Вы знаете, ведь мы иной раз, будучи вра­чами и пови­дав не одну смерть, иногда пасуем и скло­няем головы перед этим геро­из­мом малень­ких людей, кото­рые в жизни вдруг про­яв­ляют такую кра­соту. И, в конеч­ном итоге, у них хва­тает сил не просто справ­ляться со своими болез­нями, стра­да­ни­ями, а еще побла­го­да­рить окру­жа­ю­щих за то, что им помо­гают. Еще ска­зать в уте­ше­ние какие-то слова. Это уди­ви­тельно. Вы знаете, мы с одной сто­роны стра­шимся смерти, в этом нет, я думаю, ничего позор­ного. Но с другой сто­роны мы иной раз вос­хи­ща­емся той кра­со­той, кото­рая воз­ни­кает у чело­века. Чело­век стра­дает, тело его раз­ла­га­ется, а душа растет, уди­ви­тельно. Мы пора­жа­емся, что эти люди, они как будто бы вырас­тают на целую голову выше нас, кото­рые здо­ровы, пони­ма­ю­щие отно­сятся к этим вопро­сам.

И опять же вот вам пример. Роди­тели одного маль­чика 16-лет­него жало­ва­лись на то, что они не могут найти общего языка с ребен­ком. Мы гово­рим – почему? Они гово­рят, вы знаете, нам кажется, что он знает что-то такое, или познал, что мы перед ним дети, а он гораздо нас старше.

Вот эта тайна смерти, кото­рая при­от­кры­вает перед чело­ве­ком завесу муд­ро­сти, завесу каких-то истин. Это уди­ви­тель­ный момент, когда мы видим, уже пони­ма­ете, даже не слышим, а видим и ощу­щаем чув­ство любви, кото­рое вдруг воз­ни­кает у нас с нашими боль­ными, когда для них, уже осво­бож­ден­ных от каких-то при­вя­зан­но­стей, вдруг откры­ва­ются какие-то высо­чай­шие двери.

И вот здесь как раз мне хоте­лось бы под­черк­нуть, насколько необ­хо­димо наше уча­стие. Не только сам чело­век уходит. Когда чело­век уходит, уходят многие близ­кие вместе с ним, и мы тоже пере­жи­ваем иногда тяже­лые минуты. Но тем не менее это не сни­мает с нас ответ­ствен­но­сти помо­гать чело­веку. Вот есть такая осо­бен­ность, кото­рую мы отме­чали, что ухо­дя­щий чело­век должен полу­чить раз­ре­ше­ние на смерть – от своих близ­ких, от врачей. От пер­со­нала он может понять, что его поло­же­ние без­на­дежно. От свя­щен­ника – обя­за­тельно. От духов­ника, кото­рый, так ска­зать, его поль­зует. И нако­нец, послед­нее раз­ре­ше­ние от самого себя. Вот это раз­ре­ше­ние, дава­е­мое в любви, оно так важно. Этот уход чело­века в окру­же­нии атмо­сферы доб­роты, любви, заботы. Это необы­чайно важный момент. Это так же, как приход на землю, когда чело­век рож­да­ется, а мы можем иной раз срав­нить смерть именно с рож­де­нием. Мы иногда убеж­да­емся в том, что когда ребе­нок рож­да­ется на любя­щие руки, кото­рые ждут его, ребе­нок, родив­шийся в любви, он про­жи­вает счаст­ли­вую жизнь. Он счаст­лив уже пси­хо­ло­ги­че­ски, даже если физи­че­ски он будет блед­ным или не достиг­нет каких-то чинов, цен­но­стей и т.д. Он уже бога­тый чело­век. И вот также уми­рать на любя­щих руках гораздо легче, чем на руках людей без­раз­лич­ных или без­эмо­ци­о­наль­ных. Вот то, к чему очень часто при­бе­гают обы­ва­тели. Они боятся смерти, и они счи­тают, что надо отойти подальше, чтобы как бы смерть не заце­пила их самих. Но смерть рано или поздно все равно придет к каж­дому из нас. Нам всем при­дется про­хо­дить через эти ворота. И дистан­ци­ро­ваться, отхо­дить от боль­ного или уми­ра­ю­щего чело­века нельзя ни в коем случае. Потому что потом твоя же соб­ствен­ная совесть заста­вит тебя намного ближе под­хо­дить к уми­ра­ю­щему, к стра­да­нию – для того, чтобы иску­пить тот грех, кото­рый ты совер­шил по отно­ше­нию к своему близ­кому, предал его, отошел от него в самую труд­ную минуту его жизни. И фак­ти­че­ски пред­опре­де­ляем нашу соб­ствен­ную жизнь, потому что любой буме­ранг воз­вра­ща­ется непре­менно к тому, кто его послал. Как ты отно­сишься к людям, так к тебе отне­сутся в свое время, когда ты ока­жешься на этом месте.

Прот. Алек­сандр Сте­па­нов: Хорошо, Андрей Вла­ди­ми­ро­вич, если вер­нуться вот к этим ана­ло­гиям смерти, кото­рая есть в нашей жизни. Вот первая такая ана­ло­гия – это рож­де­ние, пере­ход из одного состо­я­ния бытия – в другое состо­я­ние бытия. Ну, если иметь в виду рож­де­ния из утробы матери. Этот чело­век уже живет. Он не совсем из ничего, а уже из неко­то­рого состо­я­ния, кото­рое ему как-то по своему зна­комо, этому эмбри­ону, мла­денцу этому в утробе, пере­хо­дит. Ну а еще есть какие-то ана­ло­гии, кото­рые могли бы нам что-то пояс­нить?

А.В. Гнез­ди­лов: Но я думаю, что, во-первых, есть сно­ви­де­ния. Каждый раз, когда мы видим сон, сон – как бы про­об­раз смерти, когда тело нахо­дится недви­жимо, а душа или созна­ние стран­ствует в каких-то мирах, непро­жи­тых реак­циях каких-то, или ситу­а­циях, кото­рые мы не изжили еще. Но сны бывают разные, и бывают такие про­вид­че­ские сны, кото­рые иногда явля­ются наяву у чело­века.

Но я, конечно, не буду спо­рить о том, чему отда­вать при­о­ри­тет. У нас обычно всегда счи­та­ется: вот объ­ек­тив­ная истина – она насто­я­щая, а субъ­ек­тив­ная истина – нена­сто­я­щая. Потому что она пере­жи­ва­ется только самим чело­ве­ком, а другой не может ее повто­рить. Ну, во-первых, нужно ска­зать, что вот эти опыты, попытки объ­ек­ти­ви­зи­ро­вать эти истины, они уже были. И неко­то­рые люди в пред­смерт­ных состо­я­ниях пере­жи­вали уди­ви­тель­ные состо­я­ния пере­ме­ще­ния своего созна­ния, когда тело нахо­ди­лось в одном месте – в опе­ра­ци­он­ной, допу­стим, а созна­ние ока­зы­ва­лось у них дома, и было сви­де­те­лем тех или иных собы­тий, кото­рые потом под­твер­жда­лись с досто­вер­но­стью. То есть, чело­век имел воз­мож­ность, и это никак не объ­яс­нишь. То есть, есть какие-то ситу­а­ции, кото­рым мы можем верить, кото­рые пере­жи­ва­ются людьми, кото­рые досто­верны. Но затем все-таки субъ­ек­тив­ные пере­жи­ва­ния, мне кажется, что каждый чело­век живет в своем вре­мени, в своем про­стран­стве. Он может пере­жи­вать силу того объема знаний, или опыта, или миро­воз­зре­ния, кото­рое у него сло­жи­лось. И бла­го­даря этому перед ним могли откры­ваться какие-то истины. И более того, если чело­век обра­ща­ется к высшим силам, то он непре­менно полу­чает ответ. И этот ответ может быть совер­шенно непри­ем­ле­мым окру­жа­ю­щим, но при­ем­лем для него самого, потому что, ну вот была жен­щина, у кото­рой было виде­ние, она взгля­нула на икону в палате и ей было виде­ние Христа. Ну можно это было научно объ­яс­нить, что это были гал­лю­ци­на­ции – зри­тель­ные. Слу­хо­вые и т.д. Но каково зна­че­ние этого, когда жен­щина, остав­шу­юся ей после этого виде­ния жизнь про­вела такой счаст­ли­вой, что мы при­хо­дили, чтобы просто посмот­реть на нее и вос­хи­титься ее кра­соте. Весь страх, весь ужас перед смер­тью, перед ее при­бли­же­нием исчез. Она была счаст­ли­вым чело­ве­ком. Она гово­рила, что она видела Христа, что это ее при­об­ще­ние к вели­кому смыслу жизни, что Бог есть. Одно только это созна­ние запол­няло ее, она гово­рила с вос­тор­гом и радо­стью, о кото­ром даже Досто­ев­ский не повест­во­вал. То есть, у чело­века обна­жа­ются внут­рен­ние клады, сокро­вища, кото­рые в нем зало­жены.

И вот, конечно, спор о том, есть душа, или нет души. Для нас этого вопроса нет – есть душа или нет души. Потому что, рабо­тая с уми­ра­ю­щими, мы все время стал­ки­ва­емся с какими-то явле­ни­ями, ну, назо­вите это таин­ствен­ными явле­ни­ями чело­ве­че­ской пси­хики или какие-то еще. Но смысл-то вот в чем: многие врачи и пси­хо­логи уже пони­мают, что когда из пси­хо­ло­гии было изгнано поня­тие души, то это уже стало ампу­ти­ро­ван­ной пси­хо­ло­гией, не насто­я­щей пси­хо­ло­гией, потому что в каждом суще­стве зало­жена Боже­ствен­ная искра, и мы не просто пона­слышке, что назы­ва­ется, стал­ки­ва­емся с этим. А когда мы во сне можем видеть своих паци­ен­тов, кото­рые бла­го­да­рят нас, или посы­лают нам привет, и когда мы ощу­щаем, что в момент ухода чело­век не исче­зает, его сущ­ность оста­ется, оста­ется тело, как мерт­вая одежда, кото­рую поно­сили и оста­вили, а дух отхо­дит в сто­рону, и его суще­ство­ва­ние не вызы­вает ника­кого сомне­ния.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки