Скрыть
Церковнославянский (рус)
Отвѣща́въ же Софа́ръ Мине́йскiй, рече́:
не та́ко мнѣ́хъ сiя́ тебѣ́ рещи́ проти́ву, и не разумѣ́ете па́че не́жели и а́зъ.
Наказа́нiе срамле́нiя мо­его́ услы́шу, и ду́хъ от­ ра́зума от­вѣщава́етъ ми́.
Еда́ си́хъ не уразумѣ́лъ еси́ от­ вѣ́ка, от­не́лѣже положе́нъ человѣ́къ бы́сть на земли́?
весе́лiе бо нечести́выхъ паде́нiе стра́шно, обра́дованiе же беззако́н­ныхъ па́губа.
А́ще взы́дутъ на не́бо да́ры его́, же́ртва же его́ облако́въ ко́снет­ся:
егда́ бо мни́т­ся уже́ утвержде́нъ бы́ти, тогда́ въ коне́цъ поги́бнетъ. ви́дѣв­шiи же его́ реку́тъ: гдѣ́ есть?
Я́коже со́нъ от­летѣ́вый не обря́щет­ся, от­летѣ́ же а́ки мечта́нiе нощно́е.
О́ко при­­зрѣ́, и не при­­ложи́тъ, и ктому́ не позна́етъ его́ мѣ́сто его́.
Сыно́въ его́ да погубя́тъ ме́ншiи, и ру́цѣ его́ воз­жгу́тъ болѣ́зни.
Ко́сти его́ напо́лнишася грѣхо́въ ю́ности его́ и съ ни́мъ на пе́рсти усну́тъ.
А́ще услади́т­ся во устѣ́хъ его́ зло́ба, скры́етъ ю́ подъ язы́комъ сво­и́мъ:
не пощади́тъ ея́, и не оста́витъ ея́, и собере́тъ ю́ посредѣ́ горта́ни сво­его́,
и не воз­мо́жетъ помощи́ себѣ́: же́лчь а́спидовъ во чре́вѣ его́.
Бога́т­ст­во непра́ведно собира́емо изблюе́т­ся, изъ хра́мины его́ извлече́тъ его́ а́нгелъ.
Я́рость же змiе́ву да ссе́тъ, да убiе́тъ же его́ язы́къ змiи́нъ.
Да не у́зритъ от­до­е́нiя ското́въ, ниже́ при­­бы́тка ме́да и ма́сла кра́вiя.
Вотще́ и всу́е труди́ся, бога́т­ст­во, от­ него́же не вку́ситъ, я́коже кло́ки не сожва́емы и не поглоща́емы.
Мно́гихъ бо немощны́хъ до́мы сокруши́, жили́ще же разгра́би и не поста́ви.
Нѣ́сть спасе́нiя имѣ́нiю его́, въ вожделѣ́нiи сво­е́мъ не спасе́т­ся.
Нѣ́сть оста́нка бра́шну его́, сего́ ра́ди не процвѣту́тъ ему́ блага́я.
Егда́ же мни́тъ уже́ испо́лнь бы́ти, оскорби́т­ся, вся́ка же бѣда́ на́нь прiи́детъ.
А́ще ка́ко ли́бо испо́лнитъ чре́во свое́, напу́ститъ на́нь я́рость гнѣ́ва, одожди́тъ на него́ болѣ́зни:
и не спасе́т­ся от­ руки́ желѣ́за, да устрѣли́тъ его́ лу́къ мѣ́дянъ,
и да про́йдетъ сквоз­ѣ́ тѣ́ло его́ стрѣла́: звѣ́зды же въ жили́щихъ его́: да прiи́дутъ на́нь стра́си,
и вся́ка тма́ на не́мъ да пребу́детъ: да поя́стъ его́ о́гнь нераздеже́ный, да озло́битъ же при­­шле́цъ до́мъ его́:
и да от­кры́етъ не́бо беззако́нiя его́, и земля́ да воста́нетъ на́нь:
да извлече́тъ до́мъ его́ па́губа до конца́, де́нь гнѣ́ва да прiи́детъ на́нь.
Сiя́ ча́сть человѣ́ка нечести́ваго от­ Го́спода и стяжа́нiе имѣ́нiй его́ от­ надзира́теля.
Синодальный
И отвечал Софар Наамитянин и сказал:
размышления мои побуждают меня отвечать, и я поспешаю выразить их.
Упрек, позорный для меня, выслушал я, и дух разумения моего ответит за меня.
Разве не знаешь ты, что от века, – с того времени, как поставлен человек на земле, –
веселье беззаконных кратковременно, и радость лицемера мгновенна?
Хотя бы возросло до небес величие его, и голова его касалась облаков, –
как помет его, на веки пропадает он; видевшие его скажут: где он?
Как сон, улетит, и не найдут его; и, как ночное видение, исчезнет.
Глаз, видевший его, больше не увидит его, и уже не усмотрит его место его.
Сыновья его будут заискивать у нищих, и руки его возвратят похищенное им.
Кости его наполнены грехами юности его, и с ним лягут они в прах.
Если сладко во рту его зло, и он таит его под языком своим,
бережет и не бросает его, а держит его в устах своих,
то эта пища его в утробе его превратится в желчь аспидов внутри его.
Имение, которое он глотал, изблюет: Бог исторгнет его из чрева его.
Змеиный яд он сосет; умертвит его язык ехидны.
Не видать ему ручьев, рек, текущих медом и молоком!
Нажитое трудом возвратит, не проглотит; по мере имения его будет и расплата его, а он не порадуется.
Ибо он угнетал, отсылал бедных; захватывал домы, которых не строил;
не знал сытости во чреве своем и в жадности своей не щадил ничего.
Ничего не спаслось от обжорства его, зато не устоит счастье его.
В полноте изобилия будет тесно ему; всякая рука обиженного поднимется на него.
Когда будет чем наполнить утробу его, Он пошлет на него ярость гнева Своего и одождит на него болезни в плоти его.
Убежит ли он от оружия железного, – пронзит его лук медный;
станет вынимать стрелу, – и она выйдет из тела, выйдет, сверкая сквозь желчь его; ужасы смерти найдут на него!
Все мрачное сокрыто внутри его; будет пожирать его огонь, никем не раздуваемый; зло постигнет и оставшееся в шатре его.
Небо откроет беззаконие его, и земля восстанет против него.
Исчезнет стяжание дома его; все расплывется в день гнева Его.
Вот удел человеку беззаконному от Бога и наследие, определенное ему Вседержителем!
Немецкий (DGNB)
Da sagte Zofar von Naama:
»In meinem Herzen ist ein Sturm entfesselt,
es kocht in mir, ich kann nicht an mich halten!
Ich fühle mich beschimpft durch deine Mahnung,
doch mein Verstand gibt mir die rechte Antwort:
Es ist dir doch bekannt, dass immer schon,
seit Gott die Menschen auf die Erde setzte,
der Jubelruf der Bösen schnell verstummte,
die Freude des Verbrechers bald vorbei war.
Selbst wenn er in den Himmel wachsen sollte
und mit dem Kopf bis an die Wolken reichte,
er muss hinunter wie sein eigener Kot,
für immer fort! Und alle, die ihn kannten,
sie werden fragen: ́Wo ist er geblieben?́
Wie eine Nachtvision entschwindet er
und wie ein Traum löst er sich auf in nichts.
Kein Auge, das ihn sah, sieht ihn dann wieder,
auch seine Wohnung sieht nichts mehr von ihm.
Sein Hab und Gut, mit viel Betrug erworben,
muss er mit eigener Hand zurückerstatten
und seine Kinder müssen betteln gehn.
Er schien voll jugendlicher Kraft zu sein,
doch jetzt liegt sie vereint mit ihm im Staub.
Für seinen Gaumen ist das Böse süß;
er hält es unter seiner Zunge fest;
ganz langsam lässt er es im Mund zergehen,
um möglichst lang etwas davon zu haben.
Jedoch im Magen wird die Speise bitter,
verwandelt sich in schlimmes Schlangengift.
Erbrechen muss er das geraubte Gut,
Gott zwingt ihn, jeden Rest herauszuwürgen.
Was er verschlungen hat, das wirkt wie Gift,
es ist so tödlich wie der Biss der Viper.
Er hat nichts mehr vom Reichtum dieses Landes,
von Milch und Honig, die in Strömen fließen.
Was er erworben hat durch Tausch und Handel,
er darf es nicht behalten und genießen,
weil er die Armen schamlos unterdrückte
und Häuser raubte, statt sie selbst zu bauen.
Er kann den Hals nie voll genug bekommen
und trotzdem macht ihn sein Besitz nicht sicher.
Vor seiner Fresslust kann sich niemand retten,
drum ist sein Glück auch nur von kurzer Dauer.
Bei allem Überfluss ist ihm nicht wohl;
dann schlägt die schwere Hand des Unglücks zu:
Er kriegt genug, um seinen Bauch zu füllen,
wenn Gottes Zorn wie Hagel auf ihn fällt;
von dieser Mahlzeit wird er endlich satt!
Entrinnt er auch dem Eisenschwert des Feindes,
so schießt ihn doch der Bronzebogen nieder.
Der Pfeil durchbohrt ihn, fährt aus seinem Rücken,
die blitzend blanke Spitze tropft von Blut.
Dann stürzen alle Schrecken über ihn.
Die Finsternis ist für ihn aufgespart;
ein Feuer, das kein Mensch entzündet hat,
frisst ihn und seine ganze Sippschaft auf.
Der Himmel zeigt sein volles Unrecht an,
die Erde spricht als Zeuge gegen ihn.
Der Wohlstand seines Hauses wird vernichtet,
wenn Gottes Zorn wie eine Sturzflut kommt.
So sieht das Schicksal böser Menschen aus;
Gott selbst hat ihnen dieses Los bestimmt!«
Soofar näitab õelale määratud osa
Siis rääkis naamalane Soofar ja ütles:
„Selle peale mu rahutud mõtted tulevad tagasi ja sellepärast tormitseb mu sees.
Ma pean kuulma häbistavat noomimist ja saan vastuseks tühja tuult.
Kas sa ei tea juba muistsest ajast, sellest ajast, kui inimene maa peale pandi,
et õelate hõiskamine on üürike ja jumalatu rõõm ainult hetkeline?
Kuigi ta kõrgus tõuseks taevani ja ta pea puudutaks pilvi,
ta kaob, nagu ta roegi, igaveseks; need, kes teda nägid, küsivad: „Kus ta on?”
Ta lendab ära otsekui unenägu ja teda ei leita enam, ta haihtub nagu öine nägemus.
Silm, mis teda nägi, ei näe teda enam, ja ta ase ei pane enam teda tähele.
Tema lapsed peavad vaeseid hüvitama ja tema enese käed ta varanduse tagasi andma.
Ta kondid on küll täis noorusjõudu, aga ta heidab koos sellega põrmu magama.
Kuigi kurjus on ta suus nõnda magus, et ta peidab selle oma keele alla,
kuigi ta säästab seda ega loobu sellest, vaid hoiab seda keset suulage,
muutub ometi tema roog ta kõhus madude mürgiks ta sisikonnas.
Ta peab oksendama neelatud varandust - Jumal ajab selle ta kõhust välja.
Ta imes madude mürki, ussi keel tapab ta.
Ei saa ta näha ojasid, mee ja piima voolude jõgesid.
Ta peab oma töövilja ära andma ega tohi ise seda neelata, ja oma kaubakasust ei tunne ta rõõmu.
Sest ta murdis, jättis maha vaesed, röövis endale koja, mida ta polnud ehitanud.
Sest ta ei tundnud küllastust kõhus - aga oma kalliste asjadega ei päästa ta ennast.
Ükski ei pääsenud tema neelamisest, seepärast ta õnn ei kesta.
Tema ülikülluseski tuleb temale kitsas kätte, teda tabab õnnetuse kogu jõud.
Et tema kõhtu täita, läkitab Jumal temasse oma tulise viha ja laseb seda sadada tema peale ta toiduga.
Kui ta põgeneb raudrelva eest, siis laseb vaskamb temast läbi,
viskoda tuleb välja seljast ja mõõgatera sapist, ja temale tulevad hirmuvärinad peale.
Suur pimedus on temale varaks pandud, teda neelab õhutamata tuli; mis tema telki on alles jäänud, hävitatakse.
Taevad ilmutavad tema süüd ja maa tõuseb tema vastu.
Tema koja uhub vihmavaling, ta vihapäeva uputusvesi.
See on õela inimese osa Jumalalt, pärisosa, mis Jumal temale määrab.”
Копировать текст Копировать ссылку Толкования стиха

Настройки