Еккл.2:20-26
В заключительных стихах главы 2 есть однако примирение мысли, что всякое благо, – даже земные удовольствия, – в руке Божией (Еккл.2:24) и что от Господа мудрость и знание и радость (Еккл.2:26). Но затем в конце этого Еккл.2:26 стиха опять находит на Екклезиаста облако скорби: он говорит: «ибо человеку, который добр пред лицом Бога, Он дает мудрость и знание и радость; а грешнику дает заботу собирать и копить, чтобы (после) отдать доброму пред лицом Божиим. И это суета и томление духа».
Мы чувствуем, как неудовлетворителен этот взгляд на жизнь. Мы чувствуем, что в этой ветхозаветной тоске недостает примиряющего элемента: мы видим, что эта тоска должна была приуготовлять души к радостной встрече Избавителя. Эта ветхозаветная тоска подобна тому чувству оставивших христианство радикальных школ, которое эти школы именуют ныне «мировою скорбью». Эта мировая скорбь есть несчастье оторванных от веры народных масс и положена в основание философии отчаяния. Для излечения этой скорби есть и будет одно средство: вера и любовь: вера в Господа и жизнь загробную, любовь к Богу и ближнему (Мы не можем пройти молчанием замечательной книги генерала Буса армии спасения: «In dark England and the way out», вышедшей в 1889 году. В ней можно видеть, что может сделать вера и любовь. Заметим, что методистская «армия спасенья» есть ни что иное, как настоящий монашеский орден с безответным послушанием и совершенным отречением от своей личности. Армия эта, несмотря на многие свои недостатки, насчитывает выше несколько десятков тысяч членов, и это потому, что она восполняет среди протестантской англо-саксонской расы ту потребность монашества в лучшем его значении, которая всегда чувствовалась среди христиан для помощи погибающим братьям и как средство отдать себя Богу, забыв себя самого.). Мы впрочем должны сделать оговорку: скорбь мировая есть несчастье и исход ее отчаяние и преступление лишь тогда, когда утеряна вера. Скорбь в мире, недовольство на земле есть одна из необходимых принадлежностей духа человеческого, который не может быть удовлетворен настоящим: скорбь эта сопутница временной жизни и нашла себе выражение в книге Екклезиаста; но скорбь эта не должна была быть увековеченною, она должна была разрешиться в радость: «Печаль ваша в радость обратится», сказал Господь наш (Ин.16:20 и далее Ин.16:22,23.): «Сие заповедаю вам, да любите друг друга (Ин.15:17)».
Перенесемся мысленно в душу Соломона, писавшего полные скорби строки, и предположим, что в его душе была бы настоящая любовь с полным отсутствием себялюбивой мысли хотя бы к родному сыну его Ровоаму. Мы уверены, что он не дошел бы до такого отрицания всех радостей, до которого дошел он. В этом отношении достаточно сравнить его с отцом его Давидом, умиравшим покойно, потому что сердце его привязано было к Соломону, и он (ср. Еккл.2:18) не завидовал славе сына, труды которого должны были быть увековечены в постройке храма, который Господь не позволил строить Давиду.
Соломон есть тип ветхозаветного человека гораздо более, чем отец его Давид, в душе которого возросли орошаемые благодати Духа Божия почти совершенно христианские чувствования. А ветхозаветный человек, – как впрочем и многие люди нашего времени, отвергшиеся Христа, – чувствует, что страх и трепет объемлют его среди подавляющих его сил природы, среди многообразных волнующих его дум, подымающих перед ним неразрешимые для ума человеческого вопросы о цели его существования, о последствиях трудов его, о зле и добре, борющихся вокруг него и в нем самом. Душа его изнывает той же тоской, которою изнывала душа Екклезиаста, вопрошавшего: «для чего трудиться? для чего быть мудрым? для чего делать добро»? На это отвечает Апостол, проповедуя о радостном воскресении, в котором ответь на все вопросы. Иначе: «будем есть и пить, ибо завтра умрем... если мертвые не воскресают!» (1Кор.10:29-32). Конечно только пришествие во плоти Искупителя, Его славное воскресение, – как высшее проявление любви Божией к человеку, – Его вечная заповедь о любви – рассеивают мрак, окружающий человека, больного мировою скорбью. Отдай себя Богу и другим – и тогда только познаешь счастье спокойствия духа. И если бы, как мы говорили, – Екклезиаст забыл свое я, вечно мешающее нашему счастью, и отдал себя на счастье других, то грызущая его тоска исчезла бы. Забыть свое я есть может быть единственное счастье человека. Иначе чем объясним мы призвание священников, наклоняющихся для утешения над одром умирающих опасными заразными болезнями; врачей, миссионеров, монахов, сестер милосердия и всех отдавших души свои Христу и потому пренебрегающих всеми опасностями и бесстрашно жертвующих своею жизнью. Почему мать безропотно ходить за больным ребенком, или дети за родителями, как не вследствие любви? Спросите их всех, чувствуют ли они ту тоску отчаяния, которая овладевает ветхозаветным Екклезиастом, или новейшими скептиками, представителями философии отчаяния? Все верующие и любящие, преданные другим, помогающие другим – могут чувствовать горе, скорбь, утомление, – может быть страх, при несовершенстве душ наших, – но они не ведают отчаяния, потому что забывают свое я, о котором на каждой строке вспоминает Екклезиаст, – и они ведают радость о Господе. При вере и любви и смерть любимого существа не может довести до отчаяния, ибо сердце верующего знает другую, вечную жизнь. «Приидите ко Мне вси труждающиеся и обремененные, и Аз упокою вы. Возьмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашим. Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть» (Мф.11:28-30).
Люди всех времен и народов знали нестерпимую боль сердца земного отчаяния, не ведая жизни вечной, когда они сосредоточивали все свое внимание, всю свою мысль на себе самом. Но и в ветхозаветном мире немногие страдали болезнью Екклезиаста: все оставшиеся чистыми пред Богом и благодеявшие братьям своим и в смирении сердца своего повергавшие к подножью престола Божия скорби свои, подымались обновленные новым мужеством и силою: «И что еще скажу, не достанет мне времени», – как говорит Апостол, – перечислить всех верующих ветхозаветных святых, которых сердце не поколебалось и которые с верою и надеждою отошли от мира сего. Даже вне тесного круга церкви Иудейской были – как указывают нам новозаветные книги, – язычники, творившие добро, как Корнилий сотник и тот сотник, у которого Господь исцелил слугу за веру его. Таков был и Самарянин притчи Господней о помощи ближнему; таковы были многие язычники и язычницы, просвещенные Апостолами и отдавшие душу свою Христу и жизнь свою за Христа. Эти люди во всех племенах и народах и во всех слоях общества со смирением покланявшиеся Богу, -которого чувствовало сердце их, хотя не просвещенное откровением, – и творившие добро, потому что они сохраняли в себе образ и подобие (Ср. Рим.2:14-16 о язычниках, творящих добро и у которых «дело закона написано в сердцах».) сознавали, что добро, творимое в простоте сердца, есть счастье. Жизнь течет быстро для тех, кои, забывая себя, думают о других; собственные скорби и страдания переносятся без отчаяния теми, которые соболезнуют скорбям и страданиям других. С другой стороны невыносимо тяжела ноша собственных страданий и горьких дум для тех, которые несут на плечах своих бремя одного только своего Я. Эти только люди обыкновенной падают под этим бременем.
На все вопросы Екклезиаста отвечает душе человеческой одно только Евангелие и в особенности главы 5, 6, 7 от Матфея (Нагорная проповедь, начинающаяся заповедью о блаженствах.) Только в словах Господа Иисуса целебное средство против философа отчаяния.