Главная » Церковь – практика веры » Монашество – путь к совершенству » Благая часть. Беседы с монашествующими
Распечатать Система Orphus

Благая часть. Беседы с монашествующими

(8 голосов: 5 из 5)
 

Страницы: 1 2 3

схиархимандрит Авраам (Рейдман)

 

Содержание

 

 

 

Том I

О старчестве[1]^

Многие люди, писавшие о старчестве до революции или пишущие о нем сейчас, упускают, как мне кажется, две существенные вещи.

Говоря о старчестве, они почему-то не упоминают об умном делании, не связывают одно с другим. Может быть, неразрывная связь старчества и умного делания подразумевается ими как нечто само собой разумеющееся, но из их текстов это понять трудно. Создается впечатление, что духовное руководство, откровение помыслов, послушание возможны и без Иисусовой молитвы. Однако старческое руководство необходимо человеку при внимании к постоянно изменяющейся, сложной, многообразной внутренней жизни. А если человек не занимается Иисусовой молитвой, то его внутренняя жизнь проявляется не в борьбе с собой и не в духовной брани, а в многообразии помыслов и страстей, которых люди обычно не видят. Я думаю, что невозможно исцелить человека от страстей без помощи Иисусовой молитвы. Все говорят о том, что старчество необходимо, потому что без него невозможно вести правильную духовную жизнь. Это действительно так, но без умного делания старчество становится абстракцией. Кем и зачем в этом случае руководить, что советовать? Просто объяснять человеку, что в нем действует тьма страстей? Я думаю, это понятно и без руководства.

Итак, первая серьезная ошибка людей, которые пишут и рассуждают о старчестве, состоит в том, что они забывают о необходимости умного делания в духовной жизни. Между тем, умное делание возможно и без старчества. Конечно, без руководства человеку преуспеть и спастись трудно, но все-таки с Божией помощью, с помощью Иисусовой молитвы возможно, хотя и с большим трудом и немалыми скорбями. А руководство без молитвы ни к чему не приведет. Представьте себе, что человек по какой-то причине не молится Иисусовой молитвой — не хочет или не может. Что в таком случае ему объяснять и как что-либо растолковывать? Допустим, он говорит, что его мучают блудные помыслы. Ответить ему, что это нехорошо? Все и так об этом знают. Как объяснить ему принципы борьбы со страстью, не упоминая об Иисусовой молитве? То же самое можно сказать и о приобретении добродетелей покаяния, смирения, рассуждения. Какое может быть рассуждение у человека, который не молится? Как в нем начнет действовать благодать, которая откроет ему глаза на то, что в нем происходит?

Мы должны понимать, что старчество — это следствие умного делания или то, что обязательно ему сопутствует. Даже если подвижник не имеет старца, но молится Иисусовой молитвой, то он приобретает опыт. Пусть у него нет особенного рассуждения, но своим опытом он может помочь другим людям, еще только приступающим к умному деланию. А как приобрести опыт тому, кто не молится и не имеет в своей душе света, который просветил бы его и позволил увидеть свои грехи? Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что первое приобретение человека, который начинает спасаться, — это видение своих грехов. Но если мы не молимся, то и не умеем смотреть внутрь себя.

Вторая ошибка людей, рассуждающих о старчестве, состоит в том, что они всегда приводят в пример только великих старцев: Паисия (Величковского), Амвросия Оптинского и других выдающихся по своим духовным способностям отцов, хотя, может быть, и не известных широкому кругу читателей. Не надо думать, будто старчество возможно только тогда, когда человеком руководит какой-то выдающийся старец. К людям, которые нами руководят и приносят нам пользу, надо относиться разумно, ведь руководство более опытных монахов — это уже старчество. Существует правило, согласно которому постригать без восприемника нельзя: новопостриженному необходимо наставничество более опытного монаха. Бывают, конечно, и совсем неопытные наставники. Но в то же время нам нельзя требовать от старца, чтобы он был непременно идеальным, таким как Амвросий Оптинский, а в противном случае вообще отказываться от руководителя. Такое восхваление старчества фактически отрицает его как реальную монашескую деятельность, как свойство и насущную необходимость монашеской жизни. Если мы будем ждать, что из нашей среды выйдет игумения Арсения или иеросхимонах Амвросий, то, пожалуй, и умрем так и не дождавшись. Нужно смотреть на вещи трезво.

Итак, повторю: люди, рассуждающие о старчестве, обычно делают две очень серьезные ошибки. Во-первых, они либо недооценивают важность умного делания — занятия Иисусовой молитвой, либо просто не говорят о нем, может быть по недоразумению; во-вторых — преувеличивают те требования, которые должны быть предъявлены к старцам. Таким образом, старчество превращается в абстракцию, которую никак нельзя применить к жизни. В современной духовной литературе вопрос о старчестве, я бы сказал, выводится за рамки здравого смысла. В результате многие люди, читающие подобную литературу, начинают смотреть на вещи неправильно: у них создается представление, что старчество возможно без усиленного занятия Иисусовой молитвой и что наставником может быть только богоносный старец. Таким образом, человек охладевает к своему руководителю, перестает доверять этому брату (или сестре), пусть такому же страстному, как и он, но более опытному в духовной жизни. Он соблазняется, видя действительные или мнимые недостатки своего наставника, а эти недостатки в монастыре, конечно, утаить трудно, поскольку мы живем одной семьей. И когда более опытная монахиня дает своей послушнице советы (разумные настолько, что при здравом рассуждении человек мог бы и сам понять, что поступать нужно именно так), то послушница, вместо того чтобы прислушаться к ним, пренебрегает ими, требуя от наставницы особенного бесстрастия, прозорливости и едва ли не чудотворения. Например, сестре говорят: «Когда молишься Иисусовой молитвой, не вступай в собеседование с помыслами, потому что от этого у тебя страсть усилится», а она удивляется, как старица смеет давать ей такие советы, если сама не бесстрастна. Но разве бесстрастный человек дал бы ей другой совет? От преувеличенных требований возникает недоверие к руководителю. Такой «ревнитель православия» из-за своего недоверия, своеволия, самонадеянности лишается реальной возможности получать пользу от духовного руководства. Он очень затрудняет свою духовную жизнь и свое спасение, отказываясь от той скромной помощи, которую ему предоставил Промысл Божий.

Хорошо было бы, чтобы у каждого из нас была такая старица, как амма Синклитикия, амма Сарра, амма Феодора и другие преподобные подвижницы. Но я думаю, что такие старицы и старцы даже во времена расцвета монашества были не у всех. Мы читаем в патериках о том, что такой-то старец пришел, допустим, к Антонию Великому и привел с собой своего ученика. Можно сделать вывод о том, что этот старец искал у великого подвижника назидания не только для ученика, но и для себя.

Вероятно, великие старцы не могли ежедневно следить за всеми своими чадами. Так, Пахомий Великий руководил несколькими монастырями, и в каждом было более тысячи монахов. Мог ли Пахомий Великий, которого все эти монахи, конечно, считали своим духовным наставником, руководить ими непосредственно? Безусловно, не мог. Но в то же время нельзя представить себе и то, что эти люди могли жить совсем без руководства. Значит, каждого из них наставлял какой-то старец или духовник. Но, видимо, эти руководители не были такими выдающимися по своим духовным качествам, как Пахомий Великий: мы не знаем ни имен этих людей, ни того, какими особенными добродетелями они обладали.

Преподобный Иоанн Лествичник говорит, что есть люди, которые, находясь в тине страстей, предостерегают проходящих мимо, чтобы они тоже не упали в эту тину, а Господь, видя такое их доброе делание, и их самих избавляет от страстности. Имея опыт борьбы со страстями (конечно, если они действительно ведут борьбу), такие люди могут поделиться этим опытом с братьями или сестрами. Значит, человек может быть наставником и тогда, когда в нем действуют страсти. Но одно дело, когда человек ведет борьбу со страстями, и, отстраняясь от собственной борьбы, руководит другими, и совсем иное — когда человек руководит под влиянием страсти. Тогда он действительно не имеет права быть старцем. Бывает, что человек подвержен гордости до такой степени, что сам ее не видит и руководствуется ею в своих поступках. Если он будет наставлять других, то, конечно, причинит им вред. А иной человек хотя и имеет гордость, но борется с ней, стоит выше ее и руководит не под влиянием этой страсти, а наперекор ей. Такой человек имеет право быть наставником и может помочь другим.

Это не только теоретическое рассуждение, но и жизненно важная установка: от старца нельзя требовать, чтобы он был идеальным, потому что таким образом мы его фактически низвергаем. Мы видим, что он не соответствует идеалу и теряем в него веру. К старческому руководству надо относиться просто, по-деловому.

 

***

Вопрос. Нужно ли убеждать в пользе умного делания людей, которые считают, что от молитвы обязательно впадешь в прелесть и что занятие молитвой — это дело святых? Некоторые говорят, что сначала нужно стяжать покаяние и смирение, а потом дерзать произносить молитву Иисусову, а не молитвой достигать покаяния.

Ответ. Это то же самое, что сказать: сначала нужно поесть, а потом обед приготовить. Можно ли поесть, если у тебя обед еще не готов? Это абсурд. Может быть, существуют и другие способы достичь покаяния и смирения, но в любом случае они связаны с молитвой и в широком смысле слова все они будут умным деланием. Допустим, я буду читать не Иисусову молитву, а псалмы: стану упражняться во внимательном, покаянном чтении псалмов. Но если нам даже при помощи Иисусовой молитвы трудно приобрести покаяние и смирение, то при чтении псалмов это сделать еще труднее. И если мы порой впадаем в прелесть, занимаясь Иисусовой молитвой, которая по своему содержанию есть молитва покаянная, научающая нас не надеяться на себя и таким образом смиряться, то тем более мы впадем в прелесть, читая длинные молитвословия. Поэтому, мне думается, достичь покаяния и смирения без умного делания, Иисусовой молитвы на практике почти нереально. Теоретически можно стяжать эти добродетели, много упражняясь в молитвословиях, но ведь при этом нужно следить за своей внутренней жизнью. А при чтении длинных молитвословий, допустим покаянных канонов, это делать гораздо труднее, чем при занятии Иисусовой молитвой.

Ответ на вопрос о том, стоит ли убеждать кого-то в пользе умного делания, зависит от того, кто будет убеждать. Я, например, имею право говорить о пользе умного делания — это даже мой долг. Старицы или настоятельница также обязаны в этом убеждать людей, но не всех, а только тех, которые к ним обращаются и которые им доверяют. Но прежде всего надо заботиться о собственном спасении.

Вопрос. В монастыре есть сестры, имеющие много теоретических знаний как в духовном, так и в общеобразовательном плане, которые, тем не менее, не отличаются особенным преуспеянием. Почему так происходит, почему количество не переходит в качество?

Ответ. Духовное преуспеяние зависит не от образования, а от разных духовных качеств, изначально — от ревности. Конечно, очень важно иметь такие добродетели, как смирение, послушание. Старец Силуан Афонский был малограмотным, но высокопреуспевшим. Антоний Великий был вообще неграмотным. Образование духовному преуспеянию не препятствует, но и не способствует. Образованность может принести человеку (а через него и другим людям) как пользу, так и вред; последнее — в случае если он воспользуется им неправильно. Например, Ориген был необыкновенно образованным человеком, но свои способности он употребил во вред Церкви, став, если так можно выразиться, одним из выдающихся ересиархов. В его книгах содержалось столько различных лжеучений, что впоследствии их заимствовали многие еретики. А ведь он был человеком гениальным.

Что автор записки имел в виду под словами: «много знать в духовном отношении»? Настоящее духовное знание — это опытное знание, вот оно ценно. Если человек прочитал много святоотеческих книг на аскетические темы, то это не значит, что он приобрел духовное знание, — это теоретическая подготовка. Но он, имея ревность и усердие, может воспользоваться своими знаниями. А тот, кто читает книги, но ничего из прочитанного не исполняет, пожалуй, получит от этого еще и вред: в нем может возникнуть мечтательность. Ты читаешь, например, книгу Исаака Сирина и представляешь себя Исааком Сириным, читаешь Симеона Нового Богослова и думаешь: «Я Симеон Новый Богослов». Таким образом человек о своей духовной жизни только мечтает, а на самом деле ее не ведет: смотрит на картину, на которой изображен источник воды, а воду эту не пьет. Такой человек подобен спящему, которому снится, что он идет. Это происходит с теми людьми, которые много знают, но не применяют своих знаний на практике. Бывает наоборот: человек прочитал мало книг, но имеет собственный опыт. Он читает для того, чтобы применить знания на практике и проверить собственный опыт, и может преуспеть в гораздо большей степени.

Только про Иисусову молитву можно, наверное, сказать, что ее количество переходит в качество, но и это происходит не всегда, а лишь тогда, когда человек проявляет к ней усердие. Если же он аккуратно исполняет правило и даже читает молитву в течение всего дня, но не старается удерживать внимание на словах молитвы, то количество в качество не перейдет никогда. Некоторые люди, усердно стремясь к духовному преуспеянию и не замечая в себе этого усердия — так как считают его чем-то само собой разумеющимся, — молятся Иисусовой молитвой непрестанно, и количество молитвы у них переходит в качество. Но эти люди не осознают того, что такое изменение в молитве происходит не само собой, а благодаря тому усердию, которое они не умели в себе ни оценить, ни даже рассмотреть.

Вопрос. Расскажите, как удержать благодать? Как не растратить ее, молясь за других людей, а особенно за врагов?

Ответ. Не нужно думать, что когда мы молимся за других людей, то обязательно растрачиваем благодать. Конечно, за тех, кто ведет нехристианский, а может быть, и явно греховный образ жизни, а также за маловеров нам молиться трудно. Молиться за человека, ведущего благочестивый образ жизни, или за самих себя гораздо проще и легче. Главное не в том, сохраняем мы благодать или растрачиваем ее, а скорее в том, больше мы ее приобретаем или меньше. Иногда молиться настолько трудно, что всякое внимание рассеивается. Я думаю, что на практике нужно делать так: помолившись за родных — немного и по благословению, — нужно молиться за себя и покаянием приобретать должное душевное расположение, внимание к молитве, смирение.

Вопрос. На службе я часто наслаждаюсь пением. Правильно ли это? Внимание в молитве, конечно, ослабевает, и я укоряю себя в этом.

Ответ. Конечно, когда слышишь красивое пение, особенно если к нему еще не привык, оно впечатляет и отвлекает на себя внимание. Это естественно. Но отсюда не следует, что с этой красотой нужно бороться. Через некоторое время человек привыкает к хорошему пению, и тогда оно, наоборот, начинает способствовать молитве и вызывать именно те чувства, которые необходимы в тот или иной момент богослужения. В особенности это касается знаменного распева, который и рассчитан именно на то, чтобы в определенные моменты службы вызывать у молящихся соответствующие чувства. Мне кажется очень вдохновляющим супрасльский распев. Когда я служу литургию, мне очень помогает молиться то, что наши певчие поют супрасльским распевом. Сейчас я уже привык, а когда наши певчие только-только стали исполнять этим распевом литургию, я ощутил большую разницу между тем и другим пением и почувствовал то, как мне трудно было сосредоточиться раньше, когда пение было партесным (иногда приходилось даже заставлять себя не обращать на него внимания), и то, как легко мне стало молиться теперь. Действительно, партесное пение отвлекает от молитвы, оно вызывает тоску, грусть, сентиментальность и не способствует настоящей сосредоточенности, собранности при молитве. Оно не возвышает душу, а, напротив, приземляет ее. Я это испытал давно, когда был еще мирянином. В Успенском соборе [2] нашего города пели очень хорошо (профессионально), но исполняли авторские произведения, например Чайковского или других, менее известных композиторов. Молиться при этом было невозможно. Во-первых, не было понятно ни слова, а во-вторых, возникало такое ощущение, будто находишься в концертном зале.

Если правильное песнопение отвлекает от молитвы своей красотой, то это происходит по непривычке к нему. Пройдет несколько богослужений, ты привыкнешь, и тогда пение, наоборот, будет помогать тебе молиться. Если мы, зайдя в храм, заметим какую-нибудь прекрасную икону, то она тоже своей красотой привлечет наше внимание и уменьшит внутреннюю сосредоточенность. Но впоследствии эта икона будет способствовать нашему молитвенному настроению.

Вопрос. У меня нет возможности посещать те храмы, где поют знаменным распевом. Это плохо?

Ответ. Почему же? Были подвижники, которые никогда не слышали знаменного распева и тем не менее духовно преуспевали. Например, отец Иоанн Кронштадтский. Едва ли можно предположить, что во второй половине XIX столетия он слышал знаменные распевы или видел канонические иконы. Однако это не помешало ему стать тем, кем он стал. Впрочем, лучше, чтобы все в храме было правильно, тогда ничто не будет препятствовать духовному развитию человека, а все будет этому только способствовать.

Вопрос. Я люблю в свободное время слушать записи церковных песнопений. Как относиться к такому увлечению?

Ответ. Желание слушать церковные песнопения вне богослужения я не очень одобряю. Иногда можно и послушать, но если человек делает это постоянно (я не имею в виду певчих, которым такое прослушивание необходимо), то проводит время в праздности. Он, возможно, предпочел бы эстрадную или классическую музыку и таким образом развлекся, но поскольку этого делать нельзя, он слушает церковную. Конечно, лучше слушать музыку церковную, чем эстрадную, но, наверное, еще лучше — молиться или читать святых отцов.

Вопрос. Мне кажется, что заповеди Божии предполагают занятие умным деланием не только в монастыре, но и в миру. Например, есть заповедь Не суди. Чтобы не осудить человека на словах, мирянину также нужно удерживаться от осуждения и в мыслях. То же самое можно сказать и о других заповедях. Согласны ли вы с этим?

Ответ. Конечно, я с этим согласен. Нельзя утверждать, что умное делание — это единственный способ исполнить заповеди, но это наиболее удобный, можно сказать, легкий путь. Конечно, вы можете возразить: зачем нам идти легким путем? Но так может подумать о себе только самонадеянный, гордый человек, который почему-то считает, что он способен идти и трудным путем. А человек благоразумный всегда выберет наиболее легкий путь. Умное делание, как я сказал, не единственный способ исполнить заповеди, хотя и самый, так сказать, эффективный. Поэтому нельзя осуждать людей, которые не занимаются умным деланием.

Вопрос. Какой вред бывает от множества пустых слов и как от этого воздерживаться?

Ответ. Конечно, пустословие приносит вред, но не всякий разговор можно назвать пустословием. Если это необходимая беседа по послушанию, пусть даже иногда и пространная (например, в швейной мастерской обсуждают, что и как нужно шить), то она оправданна. А если начинают говорить о том, что к делу не относится, или принимаются бесконечно обсуждать то, что давным-давно известно или вскоре выяснится само собой, то это уже пустословие. Как от этого избавиться? Сделать это очень тяжело, потому что язык — такой член тела, которым движут все страсти. Спаситель сказал: Не то оскверняет человека, что входит в уста, но что выходит из уст, ибо из сердца исходят помышления злая (см. Мф. 15, 11 и 19). Все злые помышления, исходящие из сердца, приводят в действие наш язык. А поскольку в нашем сердце злых помышлений очень много, то трудно надеяться на то, что наша речь очистится прежде, чем мы избавимся от страстей.

Нужно стараться приучать себя к молчанию, вместе с тем понимая, что главное в борьбе со страстями — это очищение сердца. Конечно, нельзя пренебрегать борьбой с пустословием, не заботиться об удержании языка и нельзя свободно действовать по нашим страстям. Удерживая язык, мы таким образом сопротивляемся страсти пустословия и боремся с нею. Ведь если мы хотим очистить себя от блудной страсти, то мы должны не только молиться против нее, но и противиться ей на деле. Желая избавиться от гнева, мы не только молимся против гнева, но и в повседневной жизни ему сопротивляемся.

Полной победы над страстью пустословия можно достичь только тогда, когда мы избавимся от всех страстей. Поэтому при всей своей внешней простоте это очень трудная задача.

Вопрос. Говорят, как сначала поведешь себя в монастыре, так пройдет и вся будущая жизнь. Как вести себя новоначальной послушнице, чтобы достичь пострига или хотя бы немного преуспеть?

Ответ. Что значат слова: «как сначала поведешь себя в монастыре»? С самого начала необходимо ревностно относиться к своему послушанию, к своей духовной жизни. Но на первых порах в монастыре невозможно вести себя хорошо. Если какая-нибудь сестра, допустим, гневлива, то каким образом она вдруг станет кроткой? Конечно, у нее это не получится: она будет спотыкаться и падать, гневаться вновь и вновь. Ничего не поделаешь, здесь необходимо терпение, покаяние, понуждение себя, и эта борьба может растянуться — а, скорее всего, так и будет — на многие годы. Невозможно всегда вести себя безупречно. Человек, который пытается надеть на себя такое ярмо, а потом приходит в отчаяние оттого, что вновь и вновь падает, поступает неразумно. Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что свои страсти нужно терпеть так же, как мы терпим недостатки ближних. Конечно, терпеть страсти не означает примириться с ними — надо потерпеть борьбу со страстями.

Доброе начало для послушницы состоит в том, чтобы иметь ревность и усердие к главным добродетелям, от которых происходят все остальные. Главные же добродетели — это непрестанная молитва, внутреннее внимание, откровение помыслов, послушание старице, настоятельнице, смирение перед сестрами. Если будут эти основные добродетели, в особенности непрестанная молитва и послушание (понимаемое прежде всего как послушание старице, то есть послушание в духовном смысле), тогда и все остальное постепенно придет. Этим нужно положить доброе начало, иначе потом все может пойти вкривь и вкось. Ведь если фундамент положен криво, то и стена будет неровная, она может даже треснуть или рухнуть.

Кроме того, новоначальной послушнице необходимо отбросить все мысли об уходе из монастыря. В противном случае человек никогда не утвердится, он будет думать: «Если что, я уйду в другой монастырь или вернусь к мирской жизни». А когда он этот помысел отсекает, то ему ничего другого не остается, как только слушаться. Мы должны понимать, что нам совсем необязательно исполнять свои желания. В миру люди обычно видят цель жизни в том, чтобы исполнить все свои желания. А мы должны иметь в виду, что этого делать не нужно, и тогда нам бороться со страстями будет уже легче. Мы будем знать, что греховных стремлений исполнять нельзя, и станем искать способы для того, чтобы победить грех. А если мы изначально считаем, что в крайнем случае какое-нибудь наше желание можно и осуществить, то мы прежде вступления в битву уже примирились с поражением.

Но самое главное, повторюсь, это непрестанная молитва и послушание. Это две лепты, которые наша душа, подобно бедной вдовице, может пожертвовать Богу. И это может оказаться больше того, что давали Богу от избытка своих способностей древние подвижники. У нас больше ничего нет — мы люди нищие, убогие, немощные во всех отношениях.

Вопрос. Если Господь знает, кто будет спасен, но вместе с тем на свободу выбора человека не оказывает никакого давления, то может ли наша деятельность повлиять на предопределение Божие?

Ответ. Зачем об этом думать? Если бы мне даже стало известно, что существует предопределение Божие о том, что я должен погибнуть, то я бы не примирился с этим. Нет смысла рассуждать о предопределении Божием, нужно заботиться о своем спасении. Христианское учение пронизано мыслью о спасении, стремлением к нему, а спасение, как справедливо говорит святитель Игнатий (Брянчанинов), нужно погибающему. В этом смысле все мы имеем на себе страшное предопределение: мы обречены на погибель, если не приложим все усилия к достижению своего спасения.

Человек, который предполагает, что по предопределению Божию погибнет, не будет заботиться о своем спасении. Мне кажется, что предопределение Божие можно изменить как в одну, так и в другую сторону. Иначе зачем в Апокалипсисе было бы сказано: Если кто отнимет что от слов книги пророчества сего, у того отнимет Бог участие в книге жизни (Откр. 22, 19)? Значит, можно оказаться и вычеркнутым из книги жизни. А если кого-то исключат, тогда место освободится и, может быть, впишут кого-нибудь другого.

Вопрос. Что означают слова Спасителя: Всяк бо огнем осолится, и всяка жертва солию осолится (Мк. 9, 49)?

Ответ. Слова всяк бо огнем осолится касаются каждого человека. Пища без соли для обычных людей (не натуропатов) безвкусна. Всем известно, что с самой глубокой древности пищу всегда солили. Когда ее солят, она становится пригодной к употреблению, без соли же еда отвратительна; так же и всякий человек: если в нем будет огонь благодати, огонь ревности, то он приобретает «вкус» и становится пригодным для вечной жизни. А если в нем этого огня нет, значит, ничего у него не выйдет, что бы он ни делал.

И аще око твое соблажняет тя, исткни е: добрее ти есть со единем оком внити в Царствие Божие, неже две оце имущу ввержену быти в геенну огненную, идеже червь их не умирает, и огнь не угасает. Всяк бо огнем осолится, и всяка жертва солию осолится (Мк. 9:47–49). Если в нас не будет самоотречения, жестокой борьбы с собой, духовной ревности, то наша вера теряет смысл. Мы становимся несоленой пищей.И всяка жертва солию осолится. Это сравнение взято из Ветхого Завета, в котором предписывалось приносить Богу жертвы. Всякая жертва Богу должна быть осолена, это значит, что без ревности все наши добрые дела теряют смысл и наша жертва становится «безвкусной».

Добро соль, аще же соль не слана будет, чим осолится? (Мк. 9, 50). А здесь под солью имеются в виду уже все христиане. Мы являемся солью мира. Если мы потеряем свою «соленость», то нам «осолиться» будет уже нечем. Имейте соль в себе (Мк. 9, 50) — это также означает, что нужно иметь ревность: если ее в нас не будет, то извне мы ее получить не сможем. Слово «соль» употребляется здесь в нескольких значениях и относится к разным предметам. Во-первых, мы должны осолиться огнем; во-вторых, должна осолиться наша жертва; в-третьих, мы должны быть солью соленой, то есть соответствовать своему назначению; и, в-четвертых, нам необходимо иметь в себе соль, не быть «безвкусными», «пресными».

О послушании и рассуждении[3]^

В своих беседах и проповедях я уже не раз говорил, что наше послушание должно сочетаться с рассуждением. Однако одновременно нам нужно следить за тем, чтобы у нас не возникла склонность к недоверию наставникам, — иначе мы будем во всем сомневаться и таким образом разлагать ту основу, ту сущность монашеской жизни, которая, собственно, и делает монашество монашеством.

Действительно, рассуждение необходимо всегда. Никто и никогда не научит нас так, чтобы рассуждать уже было не нужно. Но надо знать меру своего рассуждения. Человеческий ум как океан, и он обязательно должен быть ограничен берегами. Ум можно уподобить и реке. Когда река выходит из берегов, она все разрушает. Если же она течет в своем русле, то, наоборот, приносит пользу всему, что растет на ее берегах. Если мы не будем удерживать свой ум в определенных рамках, то наше рассуждение будет не рассуждением, а полным произволом.

Человеку страстному, своевольному, естественно, слушаться трудно, потому что он не хочет бороться со своей страстностью и своеволием. Своеволие — это именно желание исполнить ту или иную страсть. Когда страсти в человеке действуют слабо, то и своеволие в нем ослабевает, а когда они действуют мощно, то понуждают волю напрягаться и искать возможность исполнить то, что они велят.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) сказал, что страсти лукавы. Иногда они принимают вид добродетели. Не нужно думать, что, например, блудная страсть всегда проявляется открыто. Когда человек понимает пагубность этой страсти, пытается с ней бороться, то она иногда облекается в какие-то завуалированные формы. То же самое можно сказать и про другие страсти, в особенности тщеславие, которое может принять вид даже смирения. Это бывает очень часто, особенно в монашеской жизни. Мы знаем, как должен вести себя смиренный человек, знаем, что смирение — добродетель весьма важная и все одобряют ее. И вот человек начинает ходить со скромным видом, с опущенными глазами… Я не говорю, что это всегда плохо. Это хорошо, если служит естественным проявлением сердечного чувства, а не маской.

Не всегда человек, который смотрит прямо, является гордым, а тот, кто ходит опустив глаза, — смиренным. По неопытности, бывало, и я путался. Хотя и знаешь верность русской пословицы, что в тихом омуте черти водятся, но все же иной раз ошибаешься. Человека горделивого и чрезвычайно своевольного иногда принимаешь за смиренного именно благодаря его поведению: он говорит тихим голосом, ходит мелким шагом, с опущенной головой, глаз не поднимает, — но все делает так, как ему хочется — тихо, спокойно, но ни в чем никому не уступая. И оказывается, что человек этот отнюдь не смиренный, а чрезвычайно гордый, иногда даже одержимый сатанинской гордостью.

Итак, мы видим, что наши страсти не всегда действуют открыто и иногда принимают вид добродетелей. Тщеславие принимает вид смирения. Блудная страсть иногда прикрывается желанием проповедовать лицу другого пола. Гнев может скрываться под видом духовной ревности. Страсти подобны волкам, которые облекаются в овечью шкуру. Поэтому слова СпасителяБерегитесь лжепророков, которые подобны волкам в овечьей шкуре (см. Мф. 7, 15) надо понимать, конечно, в прямом смысле, но их можно отнести и к внутренней жизни.

Но бывает, что страсти не только принимают вид добродетелей, но и ищут себе оправдания. Допустим, я не слушаюсь, в особенности в духовном отношении. Я нерадив к молитве, не хочу отсекать своих помыслов — значит, нерадив и в отношении внутренней борьбы. Я испытываю леность к послушанию, к выполнению той или иной монастырской работы. А в монастыре работа — это не просто работа, это отсечение своей воли, в котором тоже выражается некоторая самоотверженность. Работа, если относиться к ней разумно, также превращается в духовное делание. Как же человек оправдывает свое нерадение? Происходит то, что вообще очень часто бывает в человеческой жизни: люди ищут виноватого.

Допустим, я говорю двенадцатилетней сестре Евгении: «Молись Иисусовой молитвой — ты будешь получать от нее большую пользу. Никогда не оставляй Иисусову молитву. Не пропускай правило и на правиле изо всех сил молись. Не будь нерадивой. Не молись с холодком, а всегда понуждай себя, насколько это для тебя возможно, ко вниманию». Сестра Евгения слушает, наставление ей очень нравится. Потом она уходит и не делает ничего из того, что ей сказано. Ей трудно себя заставить: хочется попрыгать, поскакать, бабочек половить, а тут надо целых полтора часа стоять на правиле. И вот она прыгает, прыгает, потом приходит ко мне: «Отец Авраам, ничего не получается». — «А почему не получается?» — «Не знаю, видимо, вы что-то не так сказали».

Чего желает сестра Евгения? Бегать за бабочками, но чтобы при этом у нее читалась Иисусова молитва. Ей хочется, чтобы в наставлении это учитывалось. И сестра Екатерина тоже хотела бы вдвоем с сестрой Евгенией прыгать за бабочками. Умом они понимают, что молиться Иисусовой молитвой — это хорошо и полезно, но понуждать себя к этому у них нет ни желания, ни сил. Им хочется совместить свои детские и сравнительно невинные страсти с духовным деланием.

Отец Авраам скажет: «Конечно, я тебя понимаю. Ты хорошая девочка, и бабочки тоже красивые. Но вообще-то это неприлично. Не надо прыгать за бабочками. Как же ты можешь прыгать и молиться одновременно? Это нелепо. Ты ведь не юродивая». Сестра Евгения говорит: «Да, наверное, вы говорите правильно», но в ее душу уже вкралось некоторое сомнение. «Что-то не понимает меня отец Авраам, — думает она. — То, что он не прозорливый, я вижу уже давно. Но он не понимает моей души. Для меня бабочки — это все. Вот сестра Екатерина меня понимает. Она видит, что бабочки — это прекрасно, это творение Божие. И, прыгая за бабочками, мы таким образом прославляем Бога. А что пользы, если я сижу в келии, где бабочек нет и прыгать негде! Ужасное положение в монастыре. Жить невозможно. И как же я буду прославлять Бога, не прыгая за бабочками? Отец Авраам этого не понял, а сестра Екатерина понимает. У нее есть рассуждение, хоть она и молоденькая. Потому что есть опыт духовный. А отец Авраам хоть и больше прожил, но у него, видимо, этого духовного опыта нет, потому и рассуждения нет».

И вот наши юные сестры начинают друг с другом советоваться. А иногда они ищут кого-нибудь постарше, но с таким же детским умом, действительно находят такого человека, который бы потворствовал их страстям, и считают, что приобрели прекрасного наставника. Отец Авраам их удовлетворить не может, потому что не дает такого наставления, которое позволяло бы совместить их страсти со стремлением к познанию Бога, с любовью к Богу, с усердием к Иисусовой молитве. Но на самом деле такого наставления не сможет дать никто! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сказать, что нужно молиться, нужно смиряться, нужно побольше молчать и так далее. О подобном явлении говорил еще апостол Павел: Ибо будет время, когда… по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху (2Тим. 4, 3).

Иногда бывает, что даже в святоотеческих книгах начинают искать оправдания своим страстям. Допустим, берет сестра Евгения какую-нибудь книгу. Открывает ее: третье, четвертое, пятое, десятое — это все не подходит. Ага, вот — нашла что-то о богомыслии и думает: «Вот я как раз за бабочками прыгаю, а это ведь богомыслие. Я же размышляю о творении Божием, какой Бог премудрый Творец, какой Он великий Художник! А отец Авраам это отрицает. Как же так? Неужели он умнее, чем, например, святитель Тихон Задонский?» У святителя Тихона Задонского через пять страниц написано то же самое, о чем говорит и отец Авраам, но это ей уже не подходит. Человек выбирает не то, что его обличает, что обнаруживает его страстность и позволяет увидеть себя, как в зеркале, в наставлении своего духовника, в наставлении святоотеческом, в Священном Писании. Он предпочитает то, что льстит его страстям и его оправдывает.

Про себя скажу, что я тоже грешил таким образом. Правда, своему духовнику я верил, но в книгах искал себе оправдания. Мне не хотелось просто смиренно молиться, ежедневно трудиться над собой. Хотелось быстрых, легких результатов, возвышенных добродетелей. И я искал у святых отцов изречения, льстившие моему тщеславию, которые я принимал за стремление к возвышенной христианской любви. Я искал высказывания, которые бы оправдывали, как мне казалось, какой-то мой особенный, быстрый путь к совершенству. Даже выписки делал. Потом, правда, понял, что эти выписки были не на пользу, а во вред, хотя все они были сделаны из творений святых отцов. Я увидел, что неразумное отношение к святоотеческой литературе тоже может оказаться для человека вредным, и книги святых отцов из-за неопытности человека (а совсем не из-за того, что святые отцы писали плохо и неправильно) могут послужить средством к прельщению и самообольщению.

Мнение о том, что в наше время нет таких старцев, какие были в древности, конечно, вполне справедливо. Справедливо и то, что нужно читать святых отцов и ими руководствоваться. Но все должно быть разумно, не следует уклоняться ни в ту, ни в другую сторону. Уклониться в одну сторону — значит, беспрекословно слушаться кого угодно. Уклониться в другую — не слушаться вообще никого или искать таких учителей, которые бы оправдывали твои страсти.

Бывает немощный ученик, но бывает и немощный учитель. К немощному учителю можно найти ключик — подыграть каким-то его слабостям. Такой учитель бывает очень рад, что к нему обратились за наставлением, в нем начинает действовать страсть тщеславия. Его до некоторой степени обожествляют, делают из него идола. И он, польщенный вниманием и доверием к нему, начинает наставлять своих учеников так, как им нравится, — отчасти потому, что желает показать таким образом свою к ним «любовь» и удержать их при себе, а отчасти потому, что человек, обладающий умом или хитростью, обычно легко склоняет такого наставника к тому, чтобы он говорил то, чего от него ждут.

Бывает, что духовник действительно оказывается неправ. Ему могут что-то подсказать или возникнут какие-то новые обстоятельства, и он свое решение изменит. Но, конечно, есть положения, от которых отступать нельзя: их справедливость известна по опыту. Например, разумный человек не скажет, что Иисусовой молитвой молиться вредно, если только не в виде исключения особенно горделивому человеку, да и то едва ли. Такому можно просто объяснить, как молиться правильно, но не запрещать вообще молиться Иисусовой молитвой.

Немощный учитель дорожит хорошим к себе отношением. Он не обязательно является священником — это может быть человек во всем тебе равный, но желающий быть в роли учителя, допустим та же самая послушница. Во многих людях есть очень вредная, очень опасная страсть любоучительства. Мы почти все болеем ею и пытаемся навязать друг другу свое понимание вещей, хотя на самом деле не имеем на это права.

Итак, с одной стороны, люди, желающие оправдать свою страстность, свое своеволие, сами ищут такого руководителя. С другой — любоучительный наставник бывает рад, когда кто-то спрашивает его совета. Образуется пагубный союз: один ищет самооправдания, другой — славы. Эти люди находят общий язык, заключая своего рода негласный договор. Это очень опасное состояние как для того, так и для другого.

Вполне может быть, что человек в одном отношении является учеником, а в другом — учителем. Допустим, сестра Евгения обращается к сестре Екатерине и та оправдывает ее желание прыгать за бабочками какой-то цитатой из «Закона Божия», который она прочитала, может, до половины. А сестра Екатерина, в свою очередь, обращается к какой-нибудь сестре постарше, которая ей говорит, что вообще прыгать — это хорошо. «Не обязательно за бабочками, — начинает философствовать она, — можно и за кузнечиками, и за птичками». А та думает: «Какая мудрая сестра! Не только за бабочками, но еще и за кузнечиками. А птичками любоваться — это вообще богословие». Все эти люди с детским умом питаются «наставлениями» друг друга, а какая от этого может быть польза? Человек закосневает в самооправдании. Ревностные послушницы обычно этого не ищут. Они получают пользу от любого человека и преуспевают, не задумываясь о том, понимают их или нет. Они не ищут у наставников того, чтобы их «понимали» (то есть оправдывали), а сами хотят понять, чего желают от них духовные руководители, и стараются это исполнить, отсекая свои страсти и свою волю.

Да и что там понимать? Если что-то плохо — значит, плохо. Допустим, старица говорит сестре: «Знаешь, ты за бабочками не прыгай, это все суетно и ни к чему. Надо молиться». А та думает: «Да она меня не понимает! Я ведь не за бабочками прыгаю, я дождевых червей люблю копать, а она мне про своих бабочек говорит». Как будто есть какая-то разница: копаешь ли ты дождевых червей или прыгаешь за бабочками — суть-то одна и та же. Зачем в этих глупостях разбираться? Грех и есть грех. Какая разница между тем, что один любит блондинок, а другой — брюнеток? Разве блудная страсть от этого перестала быть блудной страстью?

Нужно не ждать потакания своим страстям, а стараться понять, что от тебя требуется, и искать строгого отношения к себе. Читать Священное Писание и святых отцов с целью самообличения, а не самооправдания. Чересчур критическое отношение к полученному наставлению под предлогом рассуждения (а на самом деле из-за своеволия, саможаления и тому подобного) — это и есть признак самооправдания.

Впадая в маловерие по отношению к послушанию, мы не сможем достичь успеха в духовном делании. Я могу долго наставлять какую-нибудь сестру, но если она не сделает того, что я сказал, а будет продолжать исполнять свою волю, то она не получит от моего совета никакой пользы. Совет помогает тогда, когда его исполняют. Только в этом случае можно понять его правильность или неправильность. А если ты, немного потрудившись, оставляешь свой подвиг, предавшись нерадению, а то и вовсе не принимаешься за духовное делание, в чем бы оно ни состояло, то, конечно же, ты не познаешь, правильно тебя наставляли или нет. Ты не сможешь сказать своей старице или духовнику: «Вот, вы мне говорили то-то и то-то, а у меня не получается. Я сделала, и результат такой-то».

Нерадивый человек будет топтаться на месте. Он проживет в монастыре и год, и два, и три, и двадцать лет — и безуспешно, если не начнет понуждать себя прежде всего к послушанию в духовном смысле. Однако еще раз повторю, что монастырские работы — это часть духовного делания. Может быть, не самая главная, но все-таки существенная, потому что здесь проявляется самоотвержение человека. Монастырский опыт показывает: тот, кто самоотверженно трудится на послушании, чаще всего и сподобляется внимательной, а иногда и благодатной молитвы. Об этом говорит и святитель Игнатий, об этом свидетельствует и мой опыт как духовника.

Думать и рассуждать нужно, но в меру своего возраста. Если ты рассуждаешь о том, как исполнить то, что тебе говорят, — это прекрасно. А если о том, правильно ли тебе говорят, значит, надо с собой что-то делать, потому что это состояние очень тяжелое. Ты пришла к старице, ничего еще не знаешь, едва начала молиться устной Иисусовой молитвой — и уже сомневаешься в самых элементарных советах, о которых ты могла бы, конечно, прочитать сама, если бы знала где. Если ты сомневаешься даже в этом, то что будет дальше? Что же ты вообще будешь делать в монастыре? Найди такого наставника, который позволял бы тебе, как в сказке Пушкина, «царствовать лежа на боку». Чтобы можно было спать, есть, и при этом преуспевать в умном делании. Чтобы можно было хитрить — и от этого приобретать покаянный плач. Чтобы можно было беречь свое здоровье — и одновременно думать о смерти. Найди такого наставника, если он, конечно, существует.

Книги, которыми, безусловно, необходимо постоянно насыщать свой ум, чтобы пропитать всего себя святоотеческим учением, тоже нужно читать с рассуждением. Надо знать, чтó тебе подходит, а чтό не подходит; чтó сегодня является преждевременным, а завтра, может быть, окажется необходимым. Не следует выбирать у святых отцов только то, что тебя оправдывает или возбуждает у тебя неразумную ревность, которая, между прочим, часто совмещается с тяжелейшим нерадением. Человек не радеет о том, в чем ему нужно подвизаться, а там, где ему нужно еще смиряться, он выказывает неразумную ревность. Например, он ленив в монастырских трудах и в то же время проявляет ревность даже не в отношении Иисусовой молитвы, а в отношении невероятно возвышенных добродетелей, например любви к ближнему, которую Иоанн Лествичник помещает на тридцатой, высшей ступени нравственной лествицы.

Итак, не нужно уклоняться ни в ту, ни в другую сторону. Не следует искать такого совершенного послушания, которое было только в древности, как говорит об этом святитель Игнатий, но нельзя и уклоняться от послушания и откровения помыслов. Да, святитель Игнатий пишет о том, что сейчас абсолютное послушание невозможно, но нужно правильно понимать, чтó он имеет в виду. Сам он во всех обителях, где бывал руководителем, насаждал старчество, и его ученики исповедовали свои помыслы. Иногда он и смирял своих учеников — и они этому покорялись, хотя, казалось бы, тоже могли сказать: «Отец Игнатий, вы же не Антоний Великий».

Послушание в наше время святитель Игнатий называет «жительством по совету». Вот как он описывает это в книге «Приношение современному монашеству»: «Крупицами названо в предшествовавшей главе духовное жительство, предоставленное Промыслом Божиим нашему времени. Оно основывается на руководстве в деле спасения Священным Писанием и писаниями святых отцов, при совете и назидании, заимствуемых от современных отцов и братий. В собственном смысле это — послушание древних иноков в ином виде, приспособленном к нашей немощи, преимущественно душевной. Древним послушникам их духоносные наставники возвещали немедленно и прямо волю Божию: ныне иноки должны сами отыскивать волю Божию в Писании, и потому подвергаться частым и продолжительным недоумениям и погрешностям. Тогда преуспеяние было быстрым по свойству делания: ныне оно косно опять по свойству делания. Таково благоволение о нас Бога нашего: мы обязаны покорствовать ему и со благодарением благоговеть пред ним. Наше современное иноческое жительство по Писанию и совету отцов и братий освящено примером главы монашества преподобного Антониия Великого. Он не был в послушании у старца, но в новоначалии своем жил отдельно и заимствовал наставления из Писания и от разных отцов и братий: у одного научался он воздержанию, у другого кротости, терпению, смирению, у иного строгой бдительности над собою… стараясь усвоить себе добродетель каждого добродетельного инока, всем оказывая по возможности послушание, смиряясь пред всеми и молясь Богу непрестанно. Поступай и ты, новоначальный, таким образом! Оказывай настоятелю и прочему монастырскому начальству нелицемерное и нечеловекоугодливое послушание, послушание, чуждое лести и ласкательства, послушание ради Бога. Оказывай послушание всем отцам и братиям в их приказаниях, не противных закону Божию, уставу и порядку монастыря и распоряжению монастырского начальства. Но никак не будь послушен на зло, если б и случилось тебе потерпеть за нечеловекоугодие и твердость твои некоторую скорбь. Советуйся с добродетельными и разумными отцами и братиями; но усваивай себе советы их с крайнею осторожностию и осмотрительностию. Не увлекайся советом по первоначальному действию его на тебя! По страстности и слепоте твоей иной страстный и зловредный совет может понравиться тебе единственно по неведению и неопытности твоим или потому, что он угождает какой-либо сокровенной, неведомой тобою, живущей в тебе страсти. С плачем и сердечными воздыханиями умоляй Бога, чтоб Он не попустил тебе уклониться от Его всесвятой воли к последованию падшей человеческой воле, твоей или ближнего твоего, твоего советника. Как о своих помыслах, так и о помыслах ближнего, о его советах, советуйся с Евангелием. Тщеславие и самомнение любят учить и наставлять. Они не заботятся о достоинстве своего совета! они не помышляют, что могут нанести ближнему неисцельную язву нелепым советом, который принимается неопытным новоначальным с безотчетливою доверенностью, с плотским и кровяным разгорячением! им нужен успех, какого бы ни был качества этот успех, какое бы ни было его начало! им нужно произвести впечатление на новоначального и нравственно подчинить его себе! им нужна похвала человеческая! Им нужно прослыть святыми, разумными, прозорливыми старцами, учителями! им нужно напитать свое ненасытное тщеславие, свою гордыню» [4].

В нашей обители мы поощряем чтение святых отцов и считаем, что это одно из самых важных занятий. Но и при чтении святых отцов нужно пользоваться назиданиями современных отцов и братьев. Это также практикуется в нашем монастыре. На первом месте у нас, конечно же, Священное Писание, многие часто читают Евангелие и даже носят маленькое Евангелие при себе, чтобы читать его постоянно.

Еще раз обратимся к следующему наставлению святителя Игнатия: «В собственном смысле это — послушание древних иноков в ином виде, приспособленном к нашей немощи, преимущественно душевной. Древним послушникам их духоносные наставники возвещали немедленно и прямо волю Божию». Мы, конечно, не претендуем на то, что при откровении помыслов и исповеди открываем своим послушницам волю Божию. Никто и не дерзнет подумать такое, потому что это было бы, я считаю, проявлением сатанинской гордости. Даже отец Николай Гурьянов, когда его спрашивали: «Как мне спасаться?» или «В чем воля Божия?» — говорил: «Я не знаю». Как можно на такой вопрос ответить? Если б спросили, как молиться или как смиряться, — другое дело.

Очень часто, читая приведенные мной слова святителя Игнатия, замечают только одну мысль: нельзя слушаться в наше время так, как слушались подвижники в древности. А вот про то, что нужно «оказывать настоятелю и прочему монастырскому начальству нелицемерное и нечеловекоугодливое послушание, послушание, чуждое лести и ласкательства, послушание ради Бога», — забывают. Это как раз пример того, о чем я говорил: мы выбираем из одной и той же книги то, что нас оправдывает, и совершенно не замечаем того, что нас обличает.

Еще хочу прочесть вам фрагмент из другой главы той же книги святителя Игнатия: «Для отражения греховных помыслов и мечтаний отцы предлагают два орудия: 1) немедленное исповедание помыслов и мечтаний старцу, и 2) немедленное обращение к Богу с теплейшею молитвою о прогнании невидимых врагов» [5]. Неужели святитель Игнатий против откровения помыслов? Если тебя мучают какие бы то ни было помыслы: гордости, лени, гнева, уныния — какой угодно страсти, то что ты, как новоначальный, должен сделать в первую очередь? Конечно же, исповедовать их старцу или старице. Неужели можно сказать, что святитель Игнатий был против послушания вообще? Он был против неразумного послушания, против злоупотребления послушанием.

Итак, откровение помыслов необходимо, совет необходим, и даже при чтении святых отцов нужно советоваться с более опытной братией. Кроме того, необходимо откровение помыслов как борьба. Если мы терпим поражение в борьбе с помыслами, то это потому, что мы их скрываем.

«Для отражения греховных помыслов и мечтаний отцы предлагают два орудия: 1) немедленное исповедание помыслов и мечтаний старцу, 2) немедленное обращение к Богу с теплейшею молитвою о прогнании невидимых врагов. Преподобный Кассиан говорит: „Всегда наблюдай главу змея, то есть начала помыслов, и тотчас сказывай их старцу: тогда ты научишься попирать зловредные начинания змея, когда не постыдишься открывать их, все без изъятия, твоему старцу“»[6].

Итак, святитель Игнатий, который справедливо отрицает послушание, подобное послушанию древних монахов, в то же самое время говорит, что нужно старцу исповедовать все помыслы «без изъятия». Кому же их исповедовать, если сегодняшний старец — не Антоний Великий? Тому, кто более опытный, чем мы. Иоанн Кассиан Римлянин советует, если у нас нет собственного рассуждения, пользоваться рассуждением предуспевшего брата, то есть того, который более успел в духовной жизни, чем мы. Если же мы начинаем некоторые помыслы «изымать», как говорится у святителя Игнатия, не открывать все без изъятия и, естественно, не получаем от этого облегчения, то кто же в этом виноват?

Далее святитель Игнатий пишет: «Этот образ борьбы с бесовскими помыслами и мечтаниями был общий для всех новоначальных иноков в цветущие времена монашества» [7]. Итак, в этом отношении святитель Игнатий не видит разницы между древними временами и нашими. «Новоначальные, находившиеся постоянно при своих старцах, во всякое время исповедали свои помышления, как это можно видеть из жития преподобного Досифея, а новоначальные, приходившие к старцу своему в известное время, исповедовали помышления однажды в день, вечером, как это можно видеть из «Лествицы» и других отеческих книг. Исповедание своих помыслов и руководство советом духоносного старца древние иноки признавали необходимостию, без которой невозможно спастись» [8].

С одной стороны, у нас есть старчество как институт монашества. Нельзя постригать в монашество, если нет старца, и это не формальность, как, к сожалению, в наше время считается. Старец — это более опытный монах. Когда он принимает на себя руководство новопостриженным, он должен обладать бóльшим опытом. Руководство необходимо, хотя такое послушание, какое оказывали древние монахи великим угодникам Божиим, например Антонию Великому или Макарию Великому, невозможно. В то же время мы знаем, что и в древние времена не все были такими, как Антоний, хотя сравнительно опытных монахов было довольно много. У нас такого нет, но, пренебрегая тем малым, что у нас есть, мы лишаемся вообще всего.

Вернемся к святителю Игнатию. Ни в коем случае нельзя делать вывод, что он против послушания. Как апостол Петр говорит, что некоторые люди неправильно понимают апостола Павла и прельщаются его писаниями, так можно сказать и про святителя Игнатия. Человек может прельститься всем. Диавол, как вы помните, искушал Спасителя в пустыне, приводя Ему слова из девяностого псалма: Ангелам Своим заповедает о тебе… на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею (см. Пс. 90, 11 и 12). Получается, что диавол может искушать чем угодно, если он не побоялся цитировать слова из псалма Давидова.

Хотя это уже не касается непосредственной темы нашего разговора, но все-таки скажу, что те люди, которые нерадивы в послушании, нерадивы и в молитве. Это удивительно, но это так. Казалось бы, люди должны усерднее молиться, если они не доверяют наставнику, и больше надеяться на Бога. Однако тот, кто не радеет об откровении помыслов, как правило, не радеет и о молитве: ни о непрестанной молитве, ни тем более об усиленной молитве во время искушения.

Я привел вам пример того, как можно неправильно понимать святых отцов из-за собственного ослепления страстями. Поэтому и святоотеческие книги нужно читать с советом. Преподобные подвижники последнего времени, например Паисий (Величковский), советуют: если нет возможности иметь духовного руководителя, то следует советоваться с единодушными братьями. Без совета оставаться нельзя. Нужно искать не такого человека, который бы тебе льстил, а такого, который способен дать действительно беспристрастный, искренний совет. Именно при тщательном изучении святых отцов и при духовном руководстве и совете, можно духовно развиваться, пусть даже и не в такой мере, в какой развивались и преуспевали древние иноки.

Надо еще сказать, что те люди, которые не радеют о послушании и молитве, как правило, нерадивы и в чтении. А если читают, то читают не то, что нужно, а то, что им заблагорассудится, читают просто из любопытства. В завершение беседы приведу такой пример: один монах с удовольствием читал книги Софрония (Сахарова), которые ему никак не подходили. Конечно, его книги полезны, но этот монах не мог получить от них практической пользы, потому что там описаны высокие степени совершенства, а этот человек был весьма скромного преуспеяния. Он с удовольствием читал апологетические книги, в особенности современных писателей, например отца Андрея Кураева и других, но никак не мог читать святых отцов. Он с трудом читал святителя Игнатия, под большим нажимом прочитал, кажется, только один том. И этот человек не имел настоящего искреннего послушания, правда, исполнял некоторое время молитвенное правило, но потом совершенно остыл, впал в нерадение и, можно сказать, развратился.

 

***

Вопрос. У святителя Игнатия (Брянчанинова) сказано: будь осторожен в выборе наставника. Как это понимать?

Ответ. Нужно понимать, что если человек не имеет совершенно никакого опыта духовной жизни, то наставлять других он не может. Многие люди, имеющие духовное образование, окончившие семинарию или академию, такого опыта не имеют. Если они и знают святых отцов теоретически (впрочем, в наше время и такие знания — тоже редкость), то часто цитируют их не к месту, руководят неправильно. Эти люди могут пользоваться выдержками из других духовных книг, не святоотеческих, из учебников, но это все же не настоящее духовное руководство. В то же время нельзя требовать от наставника того, чтобы он исполнял все заповеди и был в полном смысле слова евангельским христианином, — в наше время таких наставников найти почти невозможно. Поэтому нужно довольствоваться наставничеством того, кто живет, руководствуясь святыми отцами, и стремится к исполнению заповедей, кто имеет опыт евангельской жизни (пусть не полной, не совершенной), кто хотя бы отчасти познал, что такое борьба с грехом. Для нашего времени это тоже немало. Святитель Игнатий говорит о себе словами Иоанна Лествичника, что он похож на того человека, который сам упал в яму и предостерегает тех, которые проходят мимо, чтобы они тоже в эту яму не упали. Как пишет Лествичник, такие люди за молитвы тех, кого они предостерегли от падения, может быть, и сами избавятся от этой ямы страстей.

Если мы будем требовать, чтобы нами руководил духоносный старец, то можем остаться вообще без наставника. Мы забываем, что мы, может быть, и не достойны иметь таких великих наставников, поэтому Бог и посылает нам руководство скромное, но все-таки спасительное, то есть удобное и достаточное для спасения. Когда мы начинаем искать совершенных христиан, подобных тем, которые описаны в житиях святых, то часто натыкаемся на проходимцев или прельщенных. Тем, кто находится в прелести, свойственно быть своего рода актерами, они изображают из себя святых, и это подкупает неопытных, простых людей.

К выбору духовного наставника надо подходить действительно с большой осторожностью. Как говорит преподобный Иоанн Кассиан Римлянин, в наставнике нужно искать прежде всего рассуждение. Духовное рассуждение, то есть умение руководить по евангельским заповедям, — вот то свойство, которое необходимо для старца или духовника. Святитель Игнатий говорит о том, что нужно искать людей, которые знают духовную жизнь не теоретически, а практически.

Руководителем монашествующих, конечно, должен быть монах. Среди белого духовенства есть люди опытные и в мирской жизни мудрые. Но монашествующим они дать совета не смогут, потому что монашеской жизнью не жили, хотя некоторые из них достаточно рассудительные и могут руководить и мирянами, и монахами. Нужно помнить: не все то золото, что блестит. Надо откровенно сказать, что среди священников есть и «актеры». Приходит человек на работу, надевает подрясник, рясу и превращается в священника. Работа окончилась, маска снимается, и домой идет уже не священник, а обыкновенный человек. В самой священнической среде таких людей называют наемниками. Такой наемник, естественно, на работе старается выглядеть благоговейно, кротко, любвеобильно, а на самом деле все это только маска. Конечно, это не значит, что всякий священник, который снимает рясу и уходит в гражданском, лицемер. Но нужно быть очень осторожным.

Вопрос. Можно ли нам относить к себе слова из «Лествицы»: «Душа, привязавшаяся ради Христа любовию и верою к пастырю, не отступает от него даже до крови; особенно же если она получила через него исцеление своих язв, памятуя сказавшего: Ни Ангели, ни Начала, ниже Силы… ни ина тварь кая возможет нас разлучити от любве Христовой (Рим. 8, 38–39). Если же душа не привязалась таким образом, не утвердилась, не прилепилась: то удивляюсь, если таковой человек не тщетно пребывает на сем месте, будучи соединен с пастырем притворным и ложным повиновением»? [9]

Ответ. Боюсь, что так сказать будет очень дерзновенно. Но действительно, кто получает от наставника пользу, тот и привязывается к нему и больше ему доверяет. А нерадивый пользы не получает и, вместо того чтобы обличать себя, начинает искать причину своего малого преуспеяния в ком-то другом и делает вывод: ныне, мол, нет такого великого наставника, который был бы меня достоин.

Вопрос. Силуан Афонский пишет, что Серафим Саровский познал благодать Святого Духа, а потом, когда благодать ушла, стоял на камне три года ради ее возвращения. А Варсонофий Оптинский говорит, что отец Серафим стоял на камне из-за искушения, которое пришло к нему, потому что он отказался от настоятельства. Почему такие разные мнения?

Ответ. Я не знаю, не берусь судить. Отец Андрей (Машков) считал так же, как Варсонофий Оптинский. Но я все-таки думаю, что старец Силуан Афонский был преподобному Серафиму ближе как по степени преуспеяния, так и по самому духу подвижничества. Преподобный Серафим Саровский был безмолвником, отшельником. А старец Силуан, хотя и провел много времени в монастыре, но при чтении его писаний кажется, что по духу своему он безмолвник (я думаю, рассудительные люди это подтвердят). Он сумел как бы уединиться в монастыре, ему удавалось среди людей сохранять умное безмолвие. Поэтому он прекрасно понимал опыт преподобного Серафима, знал, что происходит в душе подвижника.

Я не думаю, что преподобный Варсонофий испытал такие же возвышенные духовные состояния, как преподобный Серафим, а вот про Силуана Афонского такое можно сказать. Поэтому мне кажется, что мнение старца Силуана более правдоподобно. Если вы помните житие преподобного Серафима, то знаете, что он был относительно молодым, когда во время богослужения в Великий четверг ему явился Господь на воздухе и благословил его, и Серафим, тогда еще иеродиакон, исполнился великой благодати. Конечно, неопытному человеку сохранить столь великую благодать очень трудно. Видимо, старец Силуан догадывался, что особенный подвиг преподобного Серафима Саровского вызван не чем иным, как потерей благодати, желанием вернуть это блаженное состояние, — поскольку старец и сам имел подобный опыт. У Симеона Нового Богослова есть рассказ о некоем юноше Георгии, который в юности познал необыкновенную благодать, а потом потерял доверие к своему старцу, прекратил подвизаться и поэтому лишился благодати. Уже впоследствии он стал подвизаться для того, чтобы вернуть ее, и только в малой степени возвратил, уже будучи в монастыре. Иные приобретают благодать постепенно и к старости доходят до высокой степени совершенства, другие сразу познают полноту благодати, но потом теряют ее и в дальнейшем подвизаются для того, чтобы ее вернуть.

Повторю: мне кажется, что мнение Силуана Афонского более правдоподобно, чем мнение Варсонофия Оптинского, потому что старец Силуан имел соответствующий опыт. Все-таки оптинские старцы не имели такого великого преуспеяния, как, например, Силуан Афонский, может быть за исключением подвижника Николая Турки, который был восхищен на небеса.

Вопрос. К чему приводит ропот на духовника и как его избежать?

Ответ. Ропот ведет к недоверию или, может быть, наоборот — ропот бывает от недоверия. К чему он приводит? К тому, что ты не получаешь пользы от послушания, потому что не исполняешь того, что тебе говорят. Даже мирянам нужно иметь духовника. Пусть это будет не какой-то мудрый старец, но более или менее здравомыслящий священник, при котором ты не стыдишься открыть свою душу и от которого ничего не скроешь. Если ты нашел такого духовника, который может дать тебе какой-то совет, подбодрить или укорить, и ты готов вытерпеть от него укоры, то в наше время это уже много.

Что значит ропот на духовника? Если ты начинаешь роптать на его душевные слабости, которые есть у всякого человека, то это приведет к тому, что ты от него отшатнешься, перестанешь ему доверять, перестанешь все рассказывать. Значит, надо искать другого духовника, а это трудно. И тогда ты, как говорится, пускаешься в вольное плавание. А самостоятельное плавание очень опасно: может случиться кораблекрушение.

Вопрос. Я хотела уточнить: у святых отцов написано, что против духовника бывает особенно сильная брань, когда ты получаешь от него особую пользу.

Ответ. Действительно, и в таком случае бывает брань против духовника. Даже святитель Игнатий говорит, что одна из причин, возбуждающих брань, — это послушание духовнику или старцу. Он перечисляет четыре причины, по которым начинается брань и которые потом приводят к покаянию: делание Иисусовой молитвы, чтение Евангелия и исполнение евангельских заповедей, терпение скорбей и, наконец, послушание духовнику. Это естественно, потому что духовник воюет с нашей страстностью, а наш ветхий человек этому противится.

Брань возникает оттого, что наше падшее естество или, если можно так выразиться, злая часть нашего естества противится добру, которое нам как бы навязывается (или которое мы сами насильно себе навязываем) через молитву, терпение скорбей, послушание и исполнение Евангелия. Все это нас стесняет, убивает нашего ветхого человека. Поэтому, естественно, против духовного наставника возникает брань. Но когда мы это состояние осознаём, то являемся союзниками духовника в борьбе со своим падшим естеством. А когда мы по наивности или из-за самооправдания, лукавства, гордости не хотим этого видеть, тогда становимся союзниками нашего греховного естества и боремся с тем, кто ведет нас к спасению, — с духовником. Мы говорим всякие возвышенные слова о том, что сейчас нет таких старцев, как в древности. А какой от этого результат? Мы повинуемся диаволу.

Безупречных старцев нет, это правда. Но мы часто слушаемся людей, которые еще меньше похожи на старцев, чем те, кто обладает хоть каким-то опытом. Или начинаем слушаться сами себя, точнее сказать, прислушиваться к бесовским внушениям. Вот что получается, если мы отказываемся повиноваться тому наставнику, который дан нам Промыслом Божиим. В этом случае мы ведем себя подобно человеку, который плывет на утлой лодке и вдруг, решив, что она для него слишком утлая, бросается за борт.

Вопрос. О трех образах молитвы сказано: «Аще сии три образы употребляет во свое время, якоже подобает, то предуспевает: аще же употребит несмысленно и безвременно, низвергается» [10]. Что значит «несмысленно и безвременно»?

Ответ. «Несмысленно» — это по-русски означает «неразумно», а «безвременно» — «несвоевременно». Употреблять описанные образы молитвы, которые бывают уже от преуспеяния в умном делании, мы можем, но только в свое время. Если же мы еще не преуспели, а ищем каких-то сверхъестественных состояний, то от этого, естественно, может быть прелесть и все что угодно.

Я всем советую прочесть «О трех образах молитвы» Симеона Нового Богослова. Это очень полезно. В русском «Добротолюбии» опущен очень важный момент, на который обращает внимание Симеон Новый Богослов: он советует выбирать тот образ сосредоточения во время молитвы, который и мы многим рекомендуем в подходящее для них время, а именно — взирать глазами и умом на верхнюю часть сердца.

Вопрос. «Если ты богослов, то будешь молиться истинно, а если ты истинно молишься — ты богослов». Как понимать эти слова?

Ответ. Под богословом здесь нужно понимать не того, кто обладает какими-то теоретическими познаниями в области богословия, а того, кто опытно, в молитве, познаёт Бога. Если ты истинно, внимательно, чисто молишься, если ты преуспел в молитве — ты будешь настоящим богословом, то есть сможешь говорить о Боге из собственного опыта, как это делали наши великие учители Церкви. Они все были великими молитвенниками. Например, из стихотворений Григория Богослова видно, что он переживал возвышеннейшие духовные состояния. Он и сам говорит, что богословом может быть только тот, кто очистился (или по крайней мере очищается) ради Бога.

Вопрос. Что нужно понимать под самоотвержением на послушании? Отвержение своего рассуждения? Недоверие себе до конца? До какой границы должно простираться самоотвержение новоначального?

Ответ. Самоотвержение, действительно, должно быть прежде всего в отвержении своего разума. Где отвержение своего разума, там и отвержение своей воли: если я считаю, что понимаю что-либо неправильно, значит, буду слушаться того, кто понимает правильно, то есть того, кто мною руководит. Отречься нужно именно внутренне — тогда это будет духовное послушание. А если я внешне повинуюсь, но внутри остаюсь уверенным в том, что я лучше понимаю, что мне надо, то послушание будет только внешней дисциплиной, подчинением без внутреннего согласия и принесет мало пользы. Хотя иногда бывает, что некоторые ревностные послушники, не испытывая в том или ином случае полного доверия, все же отвергаются себя, стараются в точности исполнить то, что им говорят, и чувствуют пользу. Неоднократно убедившись в полезности такого послушания, они привыкают повиноваться своему старцу.

Как далеко это должно простираться? Допустим, ты находишься на послушании, в котором, может быть, понимаешь больше, чем твой старец. Например, сестра лучше разбирается в иконописи, чем ее старица, и понятно, что здесь у нее не может быть точного послушания во всем, потому что старица не даст технического совета по написанию икон. Старица может посоветовать, какую икону надо писать в первую очередь или какое настроение придать иконе, — в этом она действительно разбирается лучше, и тут, конечно, нужно послушаться. Однако сестра лучше знает, как именно исполнить ее указание. Так можно сказать и о швейном послушании, и о певческом.

Конечно, можно в определенных случаях высказать свое мнение, настаивать на своем, попытаться переубедить. Но если старица или старшая по послушанию (а тем более настоятельница) требуют делать что-либо каким-то определенным образом, то пусть это будет трижды неправильно, но это благословение нужно исполнить ради своей души. Мы находимся в монастыре ради послушания, а не ради того, чтобы красиво писать иконы, красиво петь и так далее. Пусть старец сам убедится, что он не прав.

Вопрос. Вы сказали, что хорошо иметь осознание того, что духовник ведет брань с твоими страстями, и тем самым быть ему в этом союзником. Это состояние бывает от преуспеяния, от опыта? И если такое осознание есть, может ли оно утратиться?

Ответ. Конечно, оно может утратиться. Мы можем потерять любую добродетель, если не будем ревновать о ее сохранении и развитии. Если человек, достигший самого высокого преуспеяния, потеряет ревность, то начнет терять благодать и нисходить в более скромное духовное состояние. Трудиться нужно всегда: Кто не собирает со Мною, тот расточает (Мф. 12:30; Лк. 11:23).

Это состояние необязательно зависит от преуспеяния. Например, я знаю, что целомудрие — это хорошо, а меня мучает нечистая страсть. Значит, я борюсь с этой страстью ради целомудрия, которого у меня нет. Знаю, что кротость — это хорошо, а меня мучает гнев; я должен бороться с гневом, чтобы достигнуть кротости, и так далее. Вначале я умом осознаю, чтó хорошо, и стремлюсь к этому, а потом уже приобретаю опыт и преуспеяние. Для того чтобы стать своему духовнику или своему старцу союзником, нужно действительно, как я уже сказал, иметь само осознание того, что он ведет брань с твоими страстями.

Вопрос. Батюшка, я верю, что если будет нужно, Бог подаст мне через старицу такой же ответ, какой дал бы Антоний Великий, и живу спокойно. Я правильно рассуждаю?

Ответ. Я думаю, что правильно. Расскажу про отца Андрея (Машкова). Он был очень простым человеком; наставляя, говорил незатейливые фразы, похожие на афоризмы, не прибегал ни к каким доказательствам и рассуждениям. Он, видимо, был неспособен говорить красиво: не имел образования и учености. Но как-то отец Андрей дал мне совет и очень настаивал на том, чтобы я его исполнил. Совет был такой: «Читай святителя Игнатия». Для меня святитель Игнатий не был авторитетом: это же не Иоанн Лествичник, не авва Дорофей — тогда он и к лику святых не был причислен. Я ничему современному не доверял: считал, что все хорошее было только в древности, а современные писатели… Чего от них ожидать? Но отец Андрей стоял на своем, и я наконец достал некоторые книги святителя Игнатия. (Только во время перестройки мне удалось прочитать все его труды.)

И когда я последовал его совету, то получил огромную пользу, у меня в душе все перевернулось до такой степени, что я даже стал сомневаться в некоторых поучениях самого отца Андрея. Подобное впечатление произвели на меня только некоторые творения святых отцов. Ранее — предисловия Василия Поляномерульского, потом сочинения святителя Игнатия. Еще раньше, в молодости, меня сильно поразила беседа Серафима Саровского с Мотовиловым «О цели христианской жизни».

Я думаю, что, может быть, я был и прав в своих сомнениях, ведь отец Андрей говорил такие вещи, которые мне в тот момент были недоступны. Не потому, что он плохо учил, но потому, что для меня это было преждевременно. И ответ на свои сомнения я также нашел у святителя Игнатия.

Порой бывает, что и через очень скромного по духовному преуспеянию наставника (я сейчас имею в виду не отца Андрея, а нас), если доверяешь ему, можно получить пользу. Иногда даже таким неожиданным и странным образом: просто посоветовали что-то почитать. Многое зависит от доверия. Поэтому вы своим старицам доверяйте, и я бы также посоветовал за них молиться, особенно перед откровением помыслов. Это нужно и для их поддержки, и для того, чтобы вас самих Господь вразумил относиться к получаемым наставлениям с большей верой. И за духовника, конечно, тоже всегда надо молиться.

Об откровении помыслов [11]^

Сегодня речь пойдет об откровении помыслов. Я попытаюсь рассказать об этом делании на основе Евангелия. С первого взгляда кажется, что в Евангелии об откровении помыслов ничего не говорится, Спаситель нигде этому не учит. О греховных помыслах в Евангелии сказано: Из сердца исходят помышления злые (см. Мф. 15, 19). А в ином месте Спаситель спрашивает учеников: Почему вы позволяете помышлениям входить в сердца ваши? (см. Мф. 9, 4). Однако в Евангелии не упоминается о таком способе борьбы с помыслами, как их откровение, то есть рассказ о помыслах наставнику, что, по мнению святителя Игнатия (Брянчанинова), для новоначальных является, можно сказать, единственным способом борьбы с помыслами.

Если подходить поверхностно, взирая на монашество как на некий институт, учрежденный, по мнению некоторых историков, в IV столетии, то может показаться, что «откровение помыслов» и «послушание» в том виде, в каком они существуют в монашестве, возникли уже в позднее время и в Евангелии основания не имеют. Однако это не так. По словам священномученика Дионисия Ареопагита, который был учеником апостола Павла, то есть принадлежал к первому христианскому поколению, монашество существует с апостольских времен. Такого же мнения придерживался святитель Симеон Солунский, живший в XV столетии. В отличие от нынешних критически настроенных ученых, пытающихся осмыслить историю Христианской Церкви с точки зрения современной науки, он в своих рассуждениях о монашестве воспринимал историю так, как воспринимали ее святые отцы, — с позиции человека, находящегося внутри Церкви. Симеон Солунский считал, что монашество существовало с первых веков христианства и что апостолы были первыми монахами и даже носили некоторые монашеские одежды. Да и чин пострига, считал он, существовал с апостольских времен. Впоследствии обрядовая сторона была дополнена, изменились монашеские одежды, но суть осталась та же. Ведь и обрядовая сторона церковных таинств была несколько изменена. Например, литургию мы сейчас служим не так, как служили ее в апостольские времена. В древности литургия длилась на протяжении целого дня. Это был особенный подвиг: первые христиане весь воскресный день проводили в молитве. В последующие времена люди уже не могли выдержать столь длительного богослужения, и святые отцы были вынуждены его сократить. Василий Великий, а потом Иоанн Златоуст в IV столетии изменили чин литургии и приспособили его к возможностям большинства обычных людей. Таким образом, изменения касались внешней стороны таинств, но не их сущности. Внешняя сторона монашества также могла изменяться. Возможно, и само понятие «монашество» появилось позднее. Однако суть его — отречение от мира, служение единому Богу без всякой привязанности к чему-либо земному, — конечно же, оставалась та же.

Пребывание апостолов со своим Учителем, Господом Иисусом Христом, во время Его трехлетней проповеди мы можем воспринимать как образ монашеской жизни, более того, как саму монашескую жизнь: они находились всегда при Нем, все Ему рассказывали, выслушивали Его наставления, все у них было общее. Даже из упоминания о том, что Иуда Искариотский носил ящик для пожертвований, можно заключить, что личных денег у них не было. Все необходимое они покупали на всю их странствующую общину (странствие было частью апостольского служения), тем не менее их образ жизни имел все признаки истинного монашества: послушание, нестяжание, беспристрастие ко всему земному, не только греховному, но и вполне невинному, естественному. Некоторые поступки апостолов мы можем охарактеризовать при помощи тех понятий, которые позднее в монашеской жизни закрепились в виде своеобразных терминов, отсутствие которых в самом Евангелии не означает, что в нем нет соответствующих понятий. Например, слово «послушание» мы обычно употребляем в двух значениях: послушание духовнику и послушание как работа. И если в Евангелии такой термин не употребляется, то это не значит, что у апостолов не было послушания как образа жизни. В Евангелии не упоминается и об откровении помыслов, но это не значит, что апостолы были людьми скрытными. Об этой стороне апостольской жизни — откровении помыслов, вообще о том, к чему приводит откровение и к чему скрытность, я и хочу рассказать на основе Евангелия.

Наиболее ярким примером предельной открытости является для нас апостол Петр, а чрезвычайной, особенной скрытности — Иуда Искариотский. Господь Сам избрал всех двенадцать апостолов, и Иуда Искариотский не случайно попал в число ближайших учеников: видимо, нравственное состояние Иуды в то время делало его достойным избрания. Однако очень скоро он стал отличаться скрытностью, которая постепенно развивалась, пока не привела к столь страшному концу. Для чего Господь Иисус Христос начал обличать Иуду? Конечно, не для того, чтобы просто досадить, как, например, нередко поступаем мы, оскорбляя друг друга. Да и обличал Он не прямо: «Ты предатель» или «Ты Меня предашь», а косвенно. В разговоре со всеми учениками Он лишь намекал на внутреннее состояние одного из них, так что другие не понимали, о ком идет речь. Господь поступал так для того, чтобы Иуда раскрылся. Между прочим, это один из основных принципов откровения помыслов: ученик или послушник получает пользу не тогда, когда прозорливый старец видит его мысли, а когда он сам добровольно о себе рассказывает. У одного из поздних оптинских старцев спросили: почему он, зная мысли других людей, не говорит о них. Он ответил: «Потому что люди не получили бы пользы, если бы я им рассказал их мысли сам». Старец ждал, когда люди раскроются. Иногда прозорливые старцы намекают на то, что они что-то знают, и таким образом подталкивают запутавшихся учеников к тому, чтобы те раскрыли свое внутреннее состояние. Именно так поступал Господь Иисус Христос, Который, конечно, был не просто прозорливый, а всеведущий.

После проповеди Господа о таинстве Его Тела и Крови, когда многие не поняли Его учения и отошли, Он спросил двенадцать: Не хотите ли и вы отойти? (Ин. 6, 67). Почему Он спросил об этом? Неужели Он думал, что все они хотят уйти? Нет. Это был намек на то, что один из них хочет так поступить. Но Христос не желал обличать этого человека явно, а давал ему возможность высказаться, покаяться и исцелиться от своего тайного греха, своей страсти. На вопрос Спасителя ответил Симон Петр. Как человек порывистый, открытый, он отвечал сам за себя, ему и в голову не могло прийти, что кто-то из двенадцати мог думать иначе, чем он сам. Симон Петр отвечал Ему: Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни: и мы уверовали и познали, что Ты Христос, Сын Бога живаго. Иисус отвечал им (здесь Господь говорит более ясно. — Схиигум. А.): не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол (Ин. 6, 68–70). Посмотрите, какая прозвучала, как бы мы сейчас сказали, грубость, какое оскорбление! У нас существует расхожее представление о любви. Зная, что Бог есть любовь (1Ин. 4, 8 и 16), источник любви, что любовь — это одно из имен Божиих, мы путаем истинную любовь с некоей вежливостью, с ласковым обращением. Конечно, Господь иногда ласково обращался со Своими учениками, говоря им: Чадца! Однако вежливость не всегда оказывается проявлением любви.

Мы выбираем из Евангелия то, что нам подходит, льстит нашим страстям, как, впрочем, и из всякой другой книги или учения. Мы хотим любви, но забываем, что любовь — это не обязательно добрые слова. Иногда любовь проявляет себя как жесткое обличение. Что может быть бόльшим оскорблением, чем назвать человека диаволом? Для верующего это хуже, чем сравнить его с каким-нибудь животным. Это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его, будучи один из двенадцати (Ин. 6, 71). Господь не обличал его прямо, а только намекал, желая, чтобы тот открылся.

Другой пример — об апостоле Петре. В нем также, как мы видим, действовали страсти; возможно, он чего-то не понимал в словах и поступках Спасителя, но по своей открытости он сразу обнаруживал это перед Господом. Может быть, иногда он и боялся что-то сказать, но все-таки ничего от своего Учителя не утаивал. Господь его обличал, подчас очень жестко, оскорбительно и унизительно. Однако мы видим результат: один ученик, скрытный, боявшийся обличения, унижения в глазах прочих, погиб, а другой, который все открывал и которого Спаситель откровенно уничижал, получил от этого пользу, покаялся и исправился. Вспомним, что произошло, когда апостол Петр исповедал Господа Христом и Сыном Божиим. Придя же в страны Кесарии Филипповой, Иисус спрашивал учеников Своих: за кого люди почитают Меня, Сына Человеческого? Они сказали: одни за Иоанна Крестителя, другие за Илию, а иные за Иеремию, или за одного из пророков. Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня? Симон же Петр, отвечая, сказал: Ты — Христос, Сын Бога Живаго. Тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах; и Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного: и чтó свяжешь на земле, тó будет связано на небесах, и чтó разрешишь на земле, тó будет разрешено на небесах. Тогда Иисус запретил ученикам Своим, чтобы никому не сказывали, что Он есть Иисус Христос. С того времени Иисус начал открывать ученикам Своим, что Ему должно идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников, и быть убиту, и в третий день воскреснуть. И, отозвав Его, Петр начал прекословить Ему: будь милостив к Себе, Господи! да не будет этого с Тобою! Он же, обратившись, сказал Петру: отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн! потому что думаешь не о том, чтó Божие, но чтó человеческое (Мф. 16, 13–23).

Если бы я кому-то сказал: «Отойди от меня, сатана!» — это прозвучало бы для того человека, наверное, хуже, чем какая-нибудь насмешка. Мы требуем любви, но не понимаем, что иногда любовь — это грубое, жесткое обличение ради пользы того человека, которого обличают. Если на предательство Иуды Искариотского Господь только намекает, говоря: «Один из вас диавол», то, обличая апостола Петра, говорит прямо: «Отойди от Меня, сатана!» — что, без сомнения, выдержать было гораздо тяжелее, чем намек. Однако апостол Петр отнюдь не собирался отходить от Господа. Он принял это обличение, понял, что ошибся, согрешил. И, естественно, старался буквально впитывать в себя все последующие слова любимого Наставника, которые научили бы его, как правильно себя вести. Тогда Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною (далее Спаситель учит уже не обращаясь к Петру, поскольку только что его прогнал. — Схиигум. А.), отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною, ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее; какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою? ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его (Мф. 16, 24–27). Об Иуде Искариотском Господь говорит: Один из вас диавол. Обращением ко всем двенадцати: Не хотите ли и вы отойти? — Он косвенно обличает Иуду, поскольку тот был немощным. В то же время Господь скрывает добродетель Петра, потому что он был смиренным и мужественным человеком, а не гордым, как Иуда Искариотский, и обращается ко всем: Если кто хочет идти за Мною… Конечно же, Петр, как один из самых ревностных учеников, с большей жаждой, усердием принимал это поучение Спасителя, думая: «Что же нужно делать, чтобы идти за Господом?»

Другие ученики Спасителя, как видно из евангельского повествования, тоже были подвержены страстям, таким как гордость, тщеславие. Однако от своего Учителя они ничего не скрывали и со всем, что их волновало, — добрым или злым, приходили к Нему. В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное (Мф. 18, 1–3). Посмотрите, с какой строгостью Господь опять обличает Своих учеников. По простоте своей они думали, что кто-то из них окажется в этом Царстве бóльшим. Слова Спасителя о Царстве Небесном они понимали не в буквальном смысле, а в переносном: они представляли его себе как земное царство справедливости, в котором будут действовать высшие принципы и Божественные законы. Господь не снизошел к их детскому уму, а очень жестко обличил. Ученики спрашивают: Кто будет бóльшим в Царстве Небесном? — а Он отвечает: Вы не войдете в Царство Небесное. Легко ли было услышать это людям, которые оставили всё: матерей, отцов или даже жен, как апостол Петр, — и последовали за Господом, были преданы Ему всей душой и любили Его как только возможно любить? Значит, Господь не жалел их, поскольку понимал, что ученики ищут спасения и поэтому могут выдержать жесткое обличение — они всё готовы принять. Апостолу Петру Господь говорит: Отойди от Меня, сатана! — а другим ученикам: Вы не войдете в Царство Небесное. И что же они? Отчаялись ли от подобного обличения? Нет. Как апостол Петр не отошел, так и они не отчаялись, но стали внимать себе и думать: «Что же необходимо сделать, чтобы войти в Царство Небесное?» И последующие слова Спасителя приняли как средство для исправления своего неправильного душевного устроения. Это тоже пример откровения помыслов.

Мы, конечно же, понимаем, что Евангелие говорит лишь о самых важных вещах. Например, евангелисты описывают только необыкновенные случаи исцелений, а о прочих упоминают кратко: Многих Он исцелил (Мк. 3, 10). Так и здесь они говорят только, я бы сказал, о вопиющих случаях: когда учеников обуревали те или иные страсти, они их открывали Господу и потому нуждались в жестком обличении. Надо думать, они обо всем спрашивали у своего Учителя, всё Ему рассказывали, как это обычно бывает с близкими людьми, испытывающими друг к другу особенное доверие.

Далее рассмотрим еще один пример обличения Господом Своих учеников и вместе с тем пример их откровенности перед Ним. При сем ученики Его забыли взять хлебов и кроме одного хлеба не имели с собою в лодке. А Он заповедал им, говоря: смотрите, берегитесь закваски фарисейской и закваски Иродовой. И, рассуждая между собою, говорили: это значит, что хлебов нет у нас. Иисус, уразумев, говорит им: что рассуждаете о том, что нет у вас хлебов? Еще ли не понимаете и не разумеете? Еще ли окаменено у вас сердце? (Мк. 8, 14–17). Как жестко, строго Он говорит с ними! И никто из учеников не обижается, потому что все они ищут спасения. Если бы я кому-то сказал: «У тебя каменное сердце!» (хотя это выражение более мягкое, чем отойди от Меня, сатана!) — то обиделись бы многие. Еще ли окаменено у вас сердце? Имея очи, не видите? имея уши, не слышите? и не помните? Когда Я пять хлебов преломил для пяти тысяч человек, сколько полных коробов набрали вы кусков? Говорят Ему: двенадцать. А когда семь для четырех тысяч, сколько корзин набрали вы оставшихся кусков? Сказали: семь. И сказал им: как же не разумеете? (Мк. 8, 17–21). Спаситель прямо и открыто укоряет их. И все они принимают это — все, кроме одного, который не хотел сказать о своих мыслях, а если сказал бы, то, возможно, не совершил бы столь страшного греха. Мы сейчас не будем рассуждать о Промысле Божием и о том, через кого он действует, но не нужно думать, что если бы Иуда Искариотский не предал Спасителя, то дело нашего спасения не совершилось бы. Господь, как всепремудрый, злую волю людей направляет так, чтобы она служила общей пользе, и Иуда Искариотский со своей злой волей был лишь слепым орудием в деле спасения человеческого рода. Не сознательным, как говорят некоторые еретики, а слепым! Если бы он все же открывал Господу свои мысли, как делали это апостол Петр и другие ученики, то, несомненно, не упал бы в столь страшную пропасть.

Вспомним еще об одном примечательном случае, описанном в Евангелии. Пришел в Капернаум; и когда был в доме, спросил их: о чем дорогою вы рассуждали между собою? Они молчали; потому что дорогою рассуждали между собою, кто больше (Мк. 9, 33–34). Итак, перед нами пример проявления гордости. Спаситель намекнул ученикам: «О чем вы говорили между собою?» Они молчали. Им было стыдно, потому что они понимали: Господу не понравится, что они поддались страсти и стали спорить о том, кто из них больше. Видимо, между ними в то время было соперничество. Они молчали; потому что дорогою рассуждали между собою, кто больше. И, сев, призвал двенадцать и сказал им: кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою. И, взяв дитя, поставил его посреди них и, обняв его, сказал им: кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня; а кто Меня примет, тот не Меня принимает, но Пославшего Меня. При сем Иоанн сказал: Учитель! мы видели человека, который именем Твоим изгоняет бесов, а не ходит за нами; и запретили ему, потому что не ходит за нами (Мк. 9, 34–38). Апостол Иоанн признаётся: мы так сделали, но правильно ли мы поступили? Вы знаете, что в то время апостолы уже могли изгонять бесов. Они были чудотворцы, понимаете? Не в переносном смысле, не в шутку, а действительно чудотворцы. Несмотря на это они не стеснялись спрашивать: «Правильно ли мы сделали, что запретили?» Это еще один пример их открытости. Иисус сказал: не запрещайте ему, ибо никто, сотворивший чудо именем Моим, не может вскоре злословить Меня. Ибо кто не против вас, тот за вас(Мк. 9, 39–40). Итак, мы можем сделать вывод: ученики всегда обо всем спрашивали своего Учителя, всё Ему говорили. Поэтому не нужно думать, что откровение помыслов — это нечто необязательное, придуманное относительно поздно, в IV столетии. Нет, оно существовало с апостольских времен. Это учение, которое Спаситель преподал не словами, а Своей жизнью. Он показал, каким должно быть истинно христианское общество, в особенности монашеское. Такой, собственно, и была Его община. Ученики жили вне брака, ничего личного не имели, все у них было общим, они находились в беспрекословном послушании у своего Учителя, вместе молились, вкушали пищу и, таким образом, были настоящими, истинными монахами. А впоследствии стали образцом для монашествующих всех времен.

Приведу другой евангельский пример. Когда же приближались дни взятия Его от мира, Он восхотел идти в Иерусалим; и послал вестников пред лицем Своим; и они пошли и вошли в селение Самарянское, чтобы приготовить для Него; но там не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим. Видя тό, ученики Его, Иаков и Иоанн, сказали: Господи! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал? (Лк. 9, 51–54). Они не дерзают сами молиться и просить об этом Бога, хотя уже были чудотворцами. Заметьте, события происходили, когда приближались дни взятия Его, то есть в последний год Его служения, перед крестными страданиями. К тому времени ученики уже имели опыт исцеления больных, изгнания бесов и чувствовали в себе силу, которая давала им дерзновение просить Бога истребить нечестивцев, не пожелавших принять Мессию. Но они опять не посмели сделать это самостоятельно. Обратите внимание: не послушник, еще ничего собой в духовном смысле не представляющий, а чудотворцы спрашивали, можно им сделать это или нет. Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать. И пошли в другое селение(Лк. 9, 55–56). Спаситель снова очень строго их укорил. Ученики думали, что они имеют власть своей молитвой свести с неба огонь, а Христос говорит им: Вы не знаете, какого вы духа. Мы бы сейчас сказали: «Вы бездуховные» или «У вас нет никакого рассуждения». Это пример, с одной стороны, того, что они были вполне откровенны перед Учителем, послушны Ему и принимали Его обличения со всей искренностью, а с другой — того, что Он был строг к Своим ученикам.

Можно вспомнить также о том, как некая женщина возливала миро на Господа Иисуса Христа перед Его страданиями. Когда же Иисус был в Вифании, в доме Симона прокаженного, приступила к Нему женщина с алавастровым сосудом мира драгоценного и возливала Ему возлежащему на голову. Увидев это, ученики Его вознегодовали и говорили: к чему такая трата? Ибо можно было бы продать это миро за большую цену и дать нищим. Но Иисус, уразумев сие, сказал им: что смущаете женщину? она доброе дело сделала для Меня: ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда имеете; возлив миро сие на тело Мое, она приготовила Меня к погребению; истинно говорю вам: где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире, сказано будет в память ее и о том, что она сделала. Тогда один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошел к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребренников; и с того времени он искал удобного случая предать Его (Мф. 26, 6–16). Итак, скрытность постепенно привела Иуду Искариотского к тому, что он в конце концов решился исполнить преступный замысел, который вынашивал в течение нескольких лет. Время от времени Господь намекал ему на то, что знает об этом, и таким образом призывал его к покаянию. Но скрытность, самоуверенность, может быть, гордость — трудно понять душу такого человека, пожалуй даже невозможно — привели его к столь безумному преступлению: он предал Спасителя мира, можно сказать, продал за ничтожную сумму. Одни богословы говорят, что это была сравнительно крупная сумма, другие, что весьма ничтожная, но это не так важно. Важно то, что Господа, Царя царей, Бога богов, он продал за тридцать сребреников.

Какой из этого можно сделать вывод? Страсть безумна. С точки зрения здравого смысла этот поступок понять невозможно. Но если мы посмотрим на самих себя, то увидим, как и нами овладевают страсти. Какая-нибудь нелепость, овладев нашим сознанием, влечет нас к греху и имеет почти гипнотическую силу. Даже понимая, что то или иное делать нельзя, что это плохо, мы тем не менее удержаться не можем. Подобное случается тогда, когда мы позволяем страсти постепенно нами овладевать, то есть держим грех внутри себя, то ли надеясь сами его победить, то ли думая, что этот грех не такой страшный, то ли не желая от стыда его открывать. Апостол Петр все открывал, и Господь его обличал, называл сатаной, прогонял от Себя, всячески укорял, говорил ему и прочим ученикам: Вы в Царство Небесное не войдете. Вы не знаете, какого вы духа, но они всё терпели, принимали и изменялись к лучшему. Иуда же молчал, всем он казался хорошим, никто ни в чем его не подозревал, поскольку Господь никогда явно его не укорял. Напомню грубоватую, но очень мудрую и точную пословицу: «В тихом омуте черти водятся». Когда человек ведет себя скрытно и вдруг обнаруживается, что он совершил какой-нибудь тяжкий грех, то для всех это оказывается неожиданностью. На самом же деле ничего неожиданного нет. Страсть в человеке постепенно развивается и, когда уже не может удерживаться внутри, приводит человека к страшному концу, что и произошло с Иудой Искариотским.

Вспомним другой случай, когда Мария, сестра Лазаря, излила миро на ноги Спасителя. За шесть дней до Пасхи пришел Иисус в Вифанию, где был Лазарь умерший, которого Он воскресил из мертвых. Там приготовили Ему вечерю, и Марфа служила, и Лазарь был одним из возлежавших с Ним. Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира. Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал: Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому что был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали. Иисус же сказал: оставьте ее; она сберегла это на день погребения Моего. Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда (Ин. 12, 1–8). Евангелист Иоанн прямо называет Иуду вором и указывает на то, что он стремился к накоплению денег. В нем преобладала страсть сребролюбия, но он это скрывал, в данном случае прикрываясь заботой о нищих. Вспомним о том, как Иаков и Иоанн просили Спасителя посадить их по правую и левую сторону от Него в Царствии Небесном. Ученикам Спасителя казалось, что в этом Царстве, которое они понимали как царство земное, однако построенное по небесным законам, они получат преимущества. Некоторые хотели славы, и господствующей в них страстью была гордость, а Иуда мечтал обладать богатствами. Как в Иуде была греховная немощь, так и в учениках была не меньшая немощь, ведь гордость более страшная страсть, чем сребролюбие. Однако те открывались, были обличаемы, исправлялись, а Иуда оставался скрытным, поэтому страсть в нем развивалась и наконец, сделав его безумным, заставила совершить нелепое, жуткое преступление, осознав которое он уже не мог найти иного выхода, как только лишить себя жизни.

Во время Тайной вечери, незадолго перед Своими страданиями, Господь Иисус Христос снова обличал апостолов Петра и Иуду. Однако Иуда и тогда не понял намека. Впоследствии Петр совершил страшное преступление — трижды отрекся от Господа, но в нем была благодатная сила, которая привела его к осознанию своего греха, покаянию, и он, как сказано в Евангелии, и сам обратился, и братьев своих восставил к покаянию. После того как Христа взяли под стражу, все апостолы бежали и тем самым в большей или меньшей степени согрешили. Но поскольку ученики привыкли бороться с собой, открывая помыслы и выслушивая обличения, то и здесь они пусть и пали, однако нашли в себе силу и мужество восстать и исправиться. Они потеряли всякую надежду, даже, может быть, разуверились в Христе как в Господе и Сыне Божием, но всё же они осознали свой грех, по обыкновению собрались вместе и пусть в страхе, но поддерживали друг друга. Благодаря этому они смогли стать свидетелями воскресения Христова и были восстановлены в своем апостольстве. И во время вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его (Иуда, тогда еще апостол, уже окончательно решился совершить предательство, и, конечно, Господь Иисус Христос, как всеведущий Бог, знал об этом. — Схиигум. А.), Иисус, зная, что Отец все отдал в руки Его, и что Он от Бога исшел и к Богу отходит, встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался. Потом влил воды в умывальницу и начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан. Подходит к Симону Петру, и тот говорит Ему: Господи! Тебе ли умывать мои ноги? Иисус сказал ему в ответ: что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после. Петр говорит Ему: не умоешь ног моих вовек. Иисус отвечал ему: если не умою тебя, не имеешь части со Мною (Ин. 13, 2–8). Перед крестными страданиями Спасителя, когда Он еще находился в кругу ближайших учеников, апостол Петр, казалось бы, проявил смирение, но на самом деле это было лишь смиреннословие, разновидность гордости, о которой рассуждают святые отцы, в частности святитель Игнатий (Брянчанинов). И Господь не пожалел апостола Петра, а обличил, и тот принял это обличение. Он не оскорбился так, как в свое время Иуда Искариотский, когда не было принято его предложение продать миро и раздать деньги нищим (в таком случае и ему что-нибудь досталось бы). Но Петр тут же воскликнул противоположное: Господи! не только ноги мои, но и руки и голову (Ин. 13, 9), только бы иметь часть с Господом! Иисус говорит ему: омытому нужно только ноги умыть, потому что чист весь; и вы чисты, но не все. Ибо знал Он предателя Своего, потому и сказал: не все вы чисты (Ин. 13, 10–11). Снова Спаситель намеком побуждает Иуду рассказать о его грехе, признаться в нем. Ведь если бы Иуда открылся, то обаяние и сила греха, та власть, которую диавол получил над ним из-за его скрытности, была бы уничтожена искренним рассказом, откровением.

Когда же умыл им ноги и надел одежду Свою, то, возлегши опять, сказал им: знаете ли, что Я сделал вам? Вы называете Меня Учителем и Господом, и правильно говорите, ибо Я точно то. Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу. Ибо Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам. Истинно, истинно говорю вам: раб не больше господина своего, и посланник не больше пославшего его. Если это знаете, блаженны вы, когда исполняете. Не о всех вас говорю; Я знаю, которых избрал. Но да сбудется Писание: ядущий со Мною хлеб поднял на Меня пяту свою (Ин. 13, 12–18). В последние часы перед крестными страданиями Господь неоднократно показывает Свое желание призвать Иуду Искариотского к откровенности, к тому, что мы сейчас называем исповедью. Теперь сказываю вам, прежде нежели то сбылось, дабы, когда сбудется, вы поверили, что это Я. Истинно, истинно говорю вам: принимающий того, кого Я пошлю, Меня принимает; а принимающий Меня принимает Пославшего Меня. Сказав это, Иисус возмутился духом, и засвидетельствовал, и сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Тогда ученики озирались друг на друга, недоумевая, о ком Он говорит (Ин. 13, 19–22). Конечно, Господь Иисус Христос мог прямо сказать Иуде: «Ты — предатель», но это не принесло бы ему пользы. Один же из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса. Ему Симон Петр сделал знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит. Он, припав к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! кто это? Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту (Ин. 13, 23–26). Этот жест также был знаком особенной любви. Господь Иисус Христос подал Иуде кусок хлеба, оказав ему внимание. Сильных, мужественных Он обличает в лицо: Отойди от Меня, сатана, Вы в Царствие Небесное не войдете, Вы не знаете, какого вы духа, Вы не будете иметь части со Мной.

И после сего куска вошел в него сатана (Ин. 13, 27). Это сказано не в том смысле, что Иуда стал бесноватым, иначе он вел бы себя как безумный человек, а в том, что диавол совершенно овладел его умом и волей. Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее (Ин. 13, 27). Господь снова говорит ему: «Я все знаю». Однако страсть так овладела этим человеком, что он, все понимая, тем не менее уже не может себя удержать и исполняет свой страшный замысел. Разве мы не узнаём в этом себя в те моменты, когда позволяем тому или иному помыслу овладевать нами?

Но никто из возлежавших не понял, к чему Он это сказал ему. А как у Иуды был ящик, то некоторые думали, что Иисус говорит ему: купи, что нам нужно к празднику, или чтобы дал что-нибудь нищим. Он, приняв кусок, тотчас вышел; а была ночь. Когда он вышел, Иисус сказал: ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем. Если Бог прославился в Нем, то и Бог прославит Его в Себе, и вскоре прославит Его. Дети! недолго уже быть Мне с вами. Будете искать Меня, и, как сказал Я Иудеям, что, куда Я иду, вы не можете придти, так и вам говорю теперь. Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою. Симон Петр сказал Ему: Господи! куда Ты идешь? Иисус отвечал ему: куда Я иду, ты не можешь теперь за Мною идти, а после пойдешь за Мною. Петр сказал Ему: Господи! почему я не могу идти за Тобою теперь? я душу мою положу за Тебя. Иисус отвечал ему: душу твою за Меня положишь? истинно, истинно говорю тебе: не пропоет петух, как отречешься от Меня трижды (Ин. 13, 28–38). Конечно, апостол Петр не мог поверить последним словам Спасителя, потому что в тот момент он считал предательство невозможным для себя. Вскоре гордость и самонадеянность его подвели: он совершил троекратное отречение, но тем не менее покаялся. Теперь же он стерпел, принял обличение Спасителя и хотя не поверил, но не обиделся, не сказал: «Как Ты можешь такое говорить! Я Тебя так люблю, а Ты меня унижаешь!» Если он и скорбел, то эта скорбь была не от гордости, а от любви. И даже впоследствии, когда апостол Петр уже совершил страшный грех отречения, он также стерпел немое обличение Спасителя. Взяв Его, повели и привели в дом первосвященника. Петр же следовал издали. Когда они развели огонь среди двора и сели вместе, сел и Петр между ними. Одна служанка, увидев его сидящего у огня и всмотревшись в него, сказала: и этот был с Ним. Но он отрекся от Него, сказав женщине: я не знаю Его. Вскоре потом другой, увидев его, сказал: и ты из них. Но Петр сказал этому человеку: нет! Прошло с час времени, еще некто настоятельно говорил: точно и этот был с Ним, ибо он Галилеянин. Но Петр сказал тому человеку: не знаю, что ты говоришь. И тотчас, когда еще говорил он, запел петух. Тогда Господь, обратившись, взглянул на Петра, и Петр вспомнил слово Господа, как Он сказал ему: прежде нежели пропоет петух, отречешься от Меня трижды. И, выйдя вон, горько заплакал (Лк. 22, 54–62). Господь только укоризненно на него посмотрел. В тот момент нельзя было ничего говорить, ибо, сказав ему что-нибудь в укор, Господь подверг бы его опасности. Тем не менее этот взгляд был для апостола Петра страшнее, чем любое укоризненное слово. Но отчаялся ли он? В тот момент он не мог сказать Господу: «Прости меня, я согрешил», но в душе, конечно же, каялся, плакал и просил у Бога прощения.

Совсем другим было поведение Иуды после того, как он привел в исполнение свой страшный замысел. Здесь нужно отметить следующее. Для того чтобы показать воинам, кто из находившихся в Гефсиманском саду был Христос, Иуда выбрал в качестве знака поцелуй. Он и в эту минуту стыдился перед Господом и учениками явиться предателем, желая до последнего момента скрыть свой поступок. Даже здесь он хотел изобразить из себя ученика. Возможно, прочие апостолы и не понимали тогда, чтó происходит. И, когда еще говорил Он, вот Иуда, один из двенадцати, пришел, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его. И, тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его. Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришел? (Мф. 26, 47–50). Близкому, преданному ученику Он говорит: Отойди от Меня, сатана! — а к самому немощному ученику, страшному преступнику, Он обращается: Друг… С ревностными Он ведет себя строго, с немощными — очень мягко. В этих словах Спасителя также был призыв к покаянию: «Для чего ты сюда пришел? Чтобы предать Меня или, может быть, покаяться? Чего ты ищешь? Найди то, что здесь можно найти, — покаяние. Это последняя для тебя возможность», но Иуда на Его призыв не откликнулся. Чем это закончилось, вы знаете. Про апостола Петра сказано, что он плакал горько, а про Иуду говорится так: Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и, раскаявшись, возвратил тридцать сребренников первосвященникам и старейшинам, говоря: согрешил я, предав кровь невинную. Они же сказали ему: чтó нам до того? смотри сам (Мф. 27, 3–4). Эти люди не способны были принять покаяние. Вместо того чтобы попытаться помочь павшему человеку, смягчить его мучительное душевное состояние, они, будучи сами злодеями, людьми каменносердечными, использовав этого человека и поняв, что он им больше не нужен, отнеслись к нему безразлично. Они сказали: Смотри сам. Иуда не открыл себя Тому, Кто мог принять от него покаяние, а те, перед кем он открылся, не были способны принести ему пользу и окончательно его погубили: И, бросив сребренники в храме, он вышел, пошел и удавился (Мф. 27, 5).

Жесткое обличение и грубое отношение необязательно являются признаками жестокости. Мы видим, что любовь Спасителя к ближайшим ученикам проявлялась именно в подобной строгости. И наоборот, снисхождение более прилично для немощных. (Самым немощным оказался Иуда Искариотский, который в конце концов и погиб.) В сегодняшней беседе на основе Евангелия я хотел показать вам, как важно откровение помыслов: оно избавляет человека от власти диавола и приводит его в истинно евангельское состояние, а скрытность, наоборот, — к полной погибели. Как я уже говорил, апостол Петр покаялся в своем согрешении. Когда Господь явился на озере Тивериадском, Он трижды спросил Петра (хотя тому было обидно это троекратное вопрошение): Любишь ли ты Меня? (см. Ин. 21, 15–17). В третий раз Петр со скорбью отвечал: Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя (Ин. 21, 17). Здесь также проявилась открытость ученика — Петр сказал то, что было у него на душе. И обнаружив свою любовь, он покрыл ею свое прежнее согрешение. Открытость его спасла, можно сказать, вытащила из адской бездны (падение Петра и падение Иуды Искариотского были приблизительно одинаковой тяжести). Однако покаяние спасло Петра, а замкнутость ничем не помогла Иуде. Он пришел к тем, которые, казалось, были его союзниками, однако помочь ему они не могли. Апостол же Петр впоследствии собрал разбежавшихся учеников, и они поддерживали друг друга. Таким образом ученики дождались воскресения Спасителя, а апостол Петр получил прощение из уст Самого Господа.

Я провел беседу об откровении помыслов, основываясь именно на Евангелии, также и для того, чтобы показать необыкновенную важность этого делания, чтобы никто не думал, будто оно изобретенное, случайное, ненужное. Когда у человека нет возможности открывать помыслы, то ему волей-неволей приходится с трудом искать иные способы борьбы со страстями. Если же такая возможность есть, а человек пренебрегает тем, что даровал ему Промысл Божий, то он пренебрегает своим спасением. После того как апостолы разошлись с проповедью по всему миру, они уже не имели возможности кому-либо рассказывать о своих переживаниях. Однако в то время, когда Учитель был с ними, они это делали, а кто не делал, тот погиб.

 

***

Вопрос. Как открывать помыслы человеку, которого не любишь и поэтому не доверяешь ему?

Ответ. Необходимо заставлять себя. Мы открываем помыслы не потому, что любим. Можно кого-то полюбить и открывать ему помыслы, но от этого пользы не получишь. Должно быть доверие, основанное, однако, не на чувствах и симпатии, а на здравом смысле. Мне нужно рассудить: по святым отцам человек учит или нет. Любовь и расположение приходят тогда, когда чувствуешь от руководства пользу. Кто ищет спасения, тот не смотрит, красивый человек или некрасивый. Какая была внешность у отца Андрея (Машкова)? Редкая бородка, ничего особенного, величественного. Ходил он одним боком несколько вперед, потому что у него был поврежден позвоночник, ничего мудреного не говорил. Я искал наставника, который учил бы меня Иисусовой молитве, и Господь привел меня к отцу Андрею. Внешность не имеет никакого значения. Густая борода, например, и величественный вид — это еще не признак духовности, однако люди невольно испытывают к такому священнику особое расположение. Бывает оно и к тем, кто красиво говорит. Конечно, умение говорить проповеди — это дарование, но скорее естественное, чем благодатное. Бывают люди благодатные, но красиво говорить не умеющие. Отец Андрей объяснялся так незатейливо, что его едва-едва понимали. Это был очень простой человек, но он имел опыт, а это самое главное. Если человек хорошо знаком с творениями святых отцов и умеет пользоваться их учением, к месту цитировать, то свой опыт он может излагать словами святых отцов, а если он читал мало или не умеет пользоваться тем книжным багажом, который у него есть, то он говорит просто, своим языком. Однако его опыт совпадает с тем, что говорят святые отцы. Таковы признаки человека, которому можно доверять. Это мнение Симеона Нового Богослова, святителя Игнатия (Брянчанинова). Зачем размышлять: любишь — не любишь? Пусть даже ненавидишь, но если наставник приносит тебе пользу, то ему надо доверять. Когда мы приходим к врачу, разве для нас главное, красивый он или некрасивый, вежливый или невежливый? Мы смотрим на то, хороший он специалист или плохой. Так и в духовной жизни: мы не должны ориентироваться на то, понравился нам человек или нет. Может быть, он понравился потому, что нам потворствует, иначе говоря, обольщает нас. Умение некоторых священников вести себя обходительно неопытные люди принимают за любовь, но не нужно путать любовь с лестью. Разумеется, со всеми надо быть обходительным, в особенности с теми, кто недавно пришел в Церковь, не отталкивать их своей жесткостью. Но бывает так: человек приходит на исповедь, батюшка ему все прощает, ничего не требует и, как говорится, по рукам. Батюшке это подходит, потому что у него ничего не просят, а кающимся грешникам, потому что от них не требуют особенного покаяния и исправления. Что это за любовь, если страсти в тебе разрастаются и нет никакого покаяния и изменения?

Вопрос. Батюшка, как правильно понимать наставление: «Если зайдешь к братиям, и кто-нибудь из них скажет: здесь я не нахожу покоя, хочу с тобою жить; ты не позволяй ему этого, чтоб не быть в претыкание другим. Если скажет: гибнет здесь душа моя по одной сокровенной причине, — укажи ему место, куда бы он перешел; но с тобою жить все же не позволяй[13]

Ответ. Здесь речь идет о безмолвниках, или отшельниках. Это наставление дано им для того, чтобы они не нарушали своего безмолвия. Если человек имеет к тебе привязанность и хочет с тобой жить, не нужно тем не менее его брать, чтобы другие не соблазнились. А если у него в монастыре есть опасность впасть в смертный грех, то надо дать ему возможность уйти из того места, где он может погибнуть, но жить с собой — не позволять.

Вопрос. Я боюсь наказания за свои проступки. Помыслы исповедую, но, опасаюсь, что этот страх мешает мне полностью открываться. Как изменить отношение к обличению и наказанию?

Ответ. Нужно думать не о том, что тебя сейчас накажут, а о наказании в будущей жизни, иметь память смертную. Тогда, конечно, ради очищения совести мы будем готовы открыть всё, хотя бы здесь и предстояло понести наказание. В монашеской жизни вообще необходимо мужество — это одна из важнейших добродетелей, по учению святых отцов. Без мужества всего будешь бояться, от всего будешь трястись.

Вопрос. Как нужно правильно рассказывать о помыслах, чтобы не навредить сестре, вызвавшей мое смущение?

Ответ. Если ты рассказываешь с целью донести на какую-то сестру и ожидаешь, что ее накажут, то, конечно, это плохое устроение. Если же ты все говоришь откровенно, может быть, и о сестре своей рассказываешь, желая лишь того, чтобы ее предостерегли от закоснения в грехе, то это уже не будет доносом. Покрывать никого нельзя. У нас в монастыре нет такого, чтобы про человека что-то рассказали и поэтому к нему стали плохо относиться. Если кого-то и наказывают, то ради его исправления — это единственная цель. К сожалению, бывают люди, которые не могут исправиться, правильнее сказать, не хотят. Как правило, они уходят сами, но иногда и приходится отчислять. Это всегда неприятно, но бывает и такое.

Надо думать о своей пользе. Когда исповедуешь помыслы, нужно бояться тщеславия (если рассказываешь о себе что-то доброе), бояться злорадства или желания отомстить, но это не значит, что необходимо что-то скрывать. Нельзя рассуждать так: не буду рассказывать о себе доброе, чтобы не тщеславиться, не буду говорить про ту или иную сестру плохое, чтобы ее не наказали. Однако желание рассказать про одного, другого — это нехорошо, можно назвать это сплетнями или доносительством. Одно и то же дело, как говорит святитель Тихон Задонский, в зависимости от сердечного намерения бывает добрым или злым.Если я делаю это ради собственного покаяния или ради того, чтобы обратить внимание старицы на неисправное поведение какой-то сестры, то это хорошо, а если я хочу причинить ей зло, сделать так, чтобы ее наказали, то это плохо. Все зависит от сердечного намерения, а внешне все выглядит как будто одинаково.

Вопрос. Мне кажется, что моя старица недостаточно строга, а мне, наверное, была бы полезнее бóльшая строгость. Можно ли просить об этом старицу?

Ответ. Не надо просить строгости, хотя ты и думаешь, что это принесет тебе пользу. Терпи ту строгость, которую к тебе предъявляют, а надо будет — предъявят бóльшую. Зачем ее выпрашивать? Покажи полное послушание в том, что от тебя требуют сейчас. А когда человек просит строгости или чего-то иного, то это признак самонадеянности.

Вопрос. Иногда бывает горькое, тяжелое состояние и объяснить его не можешь. Когда же подходишь к келии старицы, то появляется противление. Что делать?

Ответ. В душе человека бывает много разных перемен. Невозможно всегда иметь благодатное, мирное состояние. Бывают бури и спокойствие, горечь и сладость, потому что человек ведет борьбу. Только у того бывает неизменное, «твердое» состояние, у кого душа окаменела, и в ней пусто. Тогда всегда все одинаково. Пусть у человека есть даже великая благодать, но все равно она может оскудевать, и от этого он будет испытывать горечь, как, например, пишет о себе старец Силуан Афонский. Иногда бывает борьба. Иногда человек переживает за близких ему людей, братьев и сестер во Христе, за Церковь. Иногда он горько плачет за весь мир (я имею в виду преуспевших подвижников благочестия), иногда — утешается какими-то благодатными явлениями. Перемены обязательно будут, но к ним нужно относиться спокойно. Главное, приучить себя к понуждению. Это очень важно.

Вопрос. У святителя Игнатия (Брянчанинова) написано, что в его время в монастырях искус новоначального продолжался до десяти-пятнадцати лет. Не значит ли это, что за более короткое время невозможно распознать и преодолеть свои страсти?

Ответ. Это зависит не от того, пятнадцать лет прошло или один год, а от того, как человек подвизается. Один будет новоначальным пятьдесят лет, а другой — два-три года. Это зависит от ревности. Мы можем оправдывать себя и быть новоначальными всю жизнь, потому что не подвизаемся. Если страсть возмущается, то мы не должны ее удовлетворять, а должны с ней бороться. Можно достигнуть какого-то душевного спокойствия от удовлетворения страсти, а можно достигнуть мира, победив страсть, то есть примирившись со своей совестью. В монастыре страсти человека многократно возмущаются, приходят в движение от разных обстоятельств: от необходимости оказывать послушание настоятельнице, старшим сестрам по работе, от столкновений друг с другом. Человек видит свои страсти и борется с ними. Прежде всего, конечно, эта борьба ведется при помощи Иисусовой молитвы, откровения помыслов. Святые отцы говорят: кто не в борении, тот в прелести. Иногда бывает умиротворение, потому что человека посещает благодать Божия, а бывает, что страсти вновь возмущаются.

Конечно, за один день мы измениться не можем, нужно иметь терпение. Однако нельзя себя этим оправдывать. Время само по себе нас не исцелит. Оно тогда исцеляет, когда мы трудимся. Если мы поле не засеяли или засеяли, но не обрабатываем, то мы напрасно ждем урожая: его не будет, даже когда придет время, потому что мы не работали. В духовной жизни один раньше приносит плоды, другой позже, в зависимости от ревности, смирения.

Вопрос. Если на исповеди каешься в каких-либо несмертных грехах, то правильно ли поступает священник, говоря: «Дай слово, что больше так делать не будешь»? А если диавол искусит?

Ответ. Если речь идет, например, о воровстве, то слово дать можно. А если о зависти, то едва ли. Что значит искусит диавол? Почему вы всё приписываете диаволу? Есть такой рассказ (не знаю, в действительности ли так было или это притча). Один монах решил в Страстную пятницу съесть яйцо. Подвесил его над свечкой, чтобы испечь, но не успел — в келию заходит игумен (он делал обход монастыря) и говорит: «Брат, что ты делаешь, сейчас же Страстная пятница?!» А он отвечает: «Отче, лукавый меня искусил». Тут явился бес и возразил: «Не верьте ему, я сам дивлюсь его лукавству». Не нужно все сваливать на лукавого. Что же мы тогда делаем в монастыре, если нас во всем диавол искушает? Мы же на Страшном суде не будем говорить, что нас искусил диавол, а сами мы ни в чем не виноваты. Представьте, если бы Адам, когда Господь дал ему заповедь в раю не вкушать от древа познания добра и зла, ответил: «А вдруг меня змей искусит?» — вместо того чтобы сказать: «Да, я никогда этого не буду делать». Конечно, мы должны дать обещание не совершать по крайней мере смертных грехов и изо всех сил молиться Богу, чтобы Он нам помог. Диавол, разумеется, может искушать, но и Бог нам помогает.

Вопрос. Почему у современных верующих людей нет такой ревности, какая была у первых христиан?

Ответ. Спаситель предсказывает, что по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь (Мф. 24, 12). Из-за умножения беззакония, соблазнов люди прельщаются, испытывают пристрастие к земному и в них ослабевает ревность. Да и монашество если не возникло, то по крайней мере распространилось тогда, когда стала ослабевать ревность во всем христианском обществе. А сейчас и само монашество стало уже «несоленой солью». Есть предсказание о том, что в последние времена монахи будут как миряне, а миряне как скоты, но мы не должны себя этим оправдывать. Почему так происходит, я не могу объяснить, и, наверное, необязательно это понимать. Мы должны стараться стать исключением из общего, так сказать, неприятного правила. Главное для нас — приобрести ту ревность, какая была у древних христиан. Мы не можем совершать телесных подвигов, какие совершали они, но самые главные подвиги — умное делание, послушание, смирение — это в наших силах. Тут не нужно особого телесного здоровья, особых благоприятных условий, а нужно одно только произволение.

Вопрос. Можно ли спастись без откровения помыслов, только благодаря исполнению послушания и молитве Иисусовой?

Ответ. Можно, но это будет труднее. Причем я имею в виду тот случай, когда исповедовать помыслы нет возможности. Если же такая возможность есть, а ты ею пренебрегаешь, то ты искушаешь Бога. Даже люди, достигшие величайшего христианского преуспеяния, считали для себя нужным советоваться хотя бы со своими учениками. Антоний Великий однажды получил приглашение от императора Констанция прийти в Константинополь. Он не знал, соглашаться ему или нет, и спросил об этом своего ученика Павла Препростого. Тот ему ответил мудро, со свойственной ему простотой и безыскусностью: «Если пойдешь в Константинополь, то будешь Антоний, а если останешься — будешь авва Антоний», и он не пошел, не изменил своему правилу. Если же мы думаем, что можем обойтись без откровения помыслов, то проявляем самонадеянность.

Вопрос. Мне кажется, что настоящих старцев теперь нет, поэтому монашеское делание современных подвижников не может строиться на тех же принципах, что и делание древних монахов. Как правильно к этому относиться?

Ответ. Монашество не может существовать без старчества. Незадолго до революции, в 1909 году, был съезд монашествующих, на котором, в частности, поднимался вопрос о старчестве. Возрождение монашества представлялось возможным именно при условии возрождения старчества. Людей, способных быть наставниками, предлагалось посылать в монастыри, где существовало старчество, чтобы они научились руководить другими и затем сами насаждали старчество в тех монастырях, где его нет. Старчество же понималось именно в том смысле, что более опытный руководит менее опытным. Считалось, что в каждом монастыре должен быть старец. В этом виделся залог возрождения монашества. А сейчас говорят так: или давайте нам Антония Великого, или не надо никого. Когда дело касается пищи, вы же не говорите: дайте нам семгу и красную икру или мы вообще ничего не будем есть. Вы питаетесь тем, что Бог посылает. А в отношении духовной жизни все очень разборчивые, просто гурманы! Как будто вы уже всё испытали, всё знаете и вам нужен только старец-пророк.

Вопрос. Некоторые думают, что если слишком себя утруждать, подвизаться, то можно быстро потерять здоровье. Из-за этого у многих появляется чрезмерная забота о своем здоровье. Что вы в таком случае посоветуете?

Ответ. К своему здоровью надо относиться разумно, но не нужно делать это предлогом для нерадения. Необходимо не то чтобы беречь здоровье, а правильно его расходовать. Святитель Игнатий (Брянчанинов) пишет, что есть четыре вещи, которые сами по себе безгрешны, однако являются поводом для нарушения заповедей: деньги, вино, излишнее здоровье и лица другого пола. От неразумного отношения к этим предметам происходят все грехи. Как видите, святитель Игнатий включает сюда излишнее здоровье. Для чего мы постимся, делаем поклоны и таким образом удручаем плоть? Для того, чтобы избавиться от излишних физических сил, сделать свою плоть немощной, овладеть ею и покорить ее духу. Конечно, не следует уклоняться в неразумные подвиги, но не нужно впадать и в другую крайность — нерадение. Лучше потерять здоровье, чем иметь его в избытке. Что от этого избытка будет? Как правило, возбуждение блудной страсти, гневливость, уныние и лень. Хотя уныние и лень могут быть и от перегрузки, но бывают и от пресыщения: когда человек объестся, ему хочется поспать. Нужно найти золотую середину. Разумеется, мы не способны, еще раз говорю, к тем подвигам, к каким были способны древние подвижники. Но какое-то ограничение себя, воздержание, усмирение своей плоти необходимо даже самому немощному. В особенности важен пост, и прежде всего — для юных.

Вопрос. Батюшка, святитель Игнатий в некоторых письмах пишет о нервном расслаблении. Известно также, что у святителя Тихона Задонского было нервное расстройство. Объясните, что это значит?

Ответ. Действительно, есть такая болезнь, но нервное расстройство — это не то же самое, что гневливость. Его проявлением могут быть боли, бессонница. Святитель Тихон Задонский управлял огромной епархией. На Дону было необузданное казачество, невоспитанное духовенство, и, когда он пытался ввести какую-то строгость, встречал сопротивление. В конце концов его оклеветали и уволили. От переутомления у него и случилось нервное расстройство, но оно не выражалось в гневливости. Будучи архиереем, он строго обращался со своим келейником, однако это нельзя назвать гневливостью, тем более что потом он от этого отказался и стал обходиться со всеми очень мягко. У святителя Игнатия расстройство нервов выражалось в болезненности, изнеможении. Часто на нервную болезнь списывают, во-первых, гневливость, а во-вторых, воображаемую болезнь. Человек поддается мнительности, жалуется на переутомление, а поскольку врач объяснить это и поставить диагноз не может, но пациенту доверяет, то и говорит ему: «Наверное, это нервы».

Вопрос. Мне кажется, что если бы нашим наставником был Антоний Великий, то мы не смогли бы подвизаться. Про Иосифа Афонского известно, что многие не могли с ним жить. Мне, например, кроме моей старицы никого не надо.

Ответ. Я расскажу про отца Софрония (Сахарова). Благодатью Святого Духа во время исповеди ему сообщалось, чтό необходимо сказать человеку. Но он не всегда говорил, поскольку знал, что люди этого не исполнят, и давал общее наставление из писаний святых отцов. Он предоставлял человеку свободу, чтобы тот не подвергся осуждению за то, что явно противится воле Божией. Поэтому если бы нашим наставником и был особенный благодатный человек, а мы его не слушались бы, то это послужило бы нам в еще большее осуждение. Подвижники, знающие волю Божию (многим она открыта, как и будущее), не всегда говорят о ней прямо, потому что знают, что мало кто способен ее исполнить. Отца Андрея (Машкова) надо было уговаривать, чтобы он сказал то, что думает. Обычно он очень снисходительно что-нибудь говорил и все были довольны, спокойны.

Вопрос. Нужно ли обличать сектантов? Люди, которые это делают, не занимаются ли теоретизированием, пустым богословствованием?

Ответ. Смотря кто этим занимается. Если это будем делать мы, монашествующие, то, конечно, отвлечемся от того, для чего покинули мир. Если же кто-нибудь избрал своим делом обличать сектантов ради спасения ближних, как, допустим, отец Андрей Кураев, то, конечно, это нужное дело. Невозможно, чтобы все имели одно и то же занятие. Кто-то должен молиться Иисусовой молитвой, а кто-то — проповедовать среди сектантов. Например, преподобный Сергий Радонежский и святитель Стефан Великопермский были людьми духовно близкими, но каждый из них занимался своим делом. Стефан Великопермский проповедовал язычникам-зырянам и обращал их ко Христу, а Сергий Радонежский был безмолвником.

Вопрос. В «Отечнике», составленном святителем Игнатием, есть следующие слова: «Если кто живет в каком-либо месте и не приносит плода, свойственного этому месту, то самое место изгонит его вон как не приносящего плода, требуемого местом[12]. Относится ли такое поучение к живущим в общежительном монастыре?

Ответ. Конечно, относится. Иногда к нам приходят люди, которые не выдерживают, не могут здесь жить. Их гонит само место. Это происходит оттого, что они ведут себя не так, как положено. Люди не приносят плода, свойственного этому месту. А какой плод мы должны принести, находясь в монастыре? Конечно же, прежде всего смирение друг перед другом через послушание настоятельнице, старшим сестрам и вообще всем, даже равным себе. Это плод, который человек приносит, живя в общежитии, плод, отличный от того, который он может принести, живя, например, в безмолвии, где большее значение имеет уединенная молитва. И если человек не желает приносить такие плоды, как послушание, смирение, откровение помыслов, то само место начинает его изгонять. Человеку хочется отсюда уйти, ему плохо, потому что он не хочет надеть на себя ярмо общежительного монастыря и оправдывается: «Если бы я жил в лесу или затворился в квартире, тогда я принес бы плоды». А принес бы он в лучшем случае плод лени, в худшем — прелести

Вопрос. В том случае, если не хватает мужества открыться старице, вы советуете усиленно молиться. Что делать, если бывает наоборот? Наговоришь ужасных вещей, а потом думаешь: «Как это можно вынести? Бедная старица!» Скажите, как бороться со страстью в этом случае?

Ответ. Бывает, что диавол через послушника оскорбляет старца. Об этом говорит Лев Оптинский. Послушник начинает ругать старца, вместо того чтобы открывать ему помыслы. Он не говорит: «Простите, но у меня против вас такие-то помыслы», а высказывает грубые, оскорбительные, уничижительные слова: «Я к вам отношусь так-то и так-то». Некоторое время, может быть, старица и должна это потерпеть, пока человек не отстранится от этих помыслов и не начнет исповедовать их как грехи, не станет относиться к ним с недоверием. Вообще, это очень опасное состояние, можно так упиваться страстью, что под предлогом искренности постоянно досаждать своему духовному руководителю. Надо понимать, что одно дело, когда ты говоришь: «Простите, но у меня против вас помыслы ненависти» (ты уже отстранилась от них, борешься с ними, но пока не можешь побороть), другое — когда ты приняла помысел, веришь ему и говоришь: «Я вас ненавижу, презираю!» Обругала старицу, а потом спрашиваешь: «Почему я от исповеди помыслов не получила пользы?» Причина в том, что собственно исповеди помыслов не было, было лишь признание в своих грехах, ведь грехи можно рассказывать по-разному, даже с тщеславием.

Вопрос.Наставница говорит, что после еды не должно быть тяжести в животе, но я все же затрудняюсь определить для себя степень воздержания в пище. Как сделать это правильно?

Ответ. Об этом хорошо пишет схимонах Василий Поляномерульский. Он говорит о трех степенях воздержания: человек после еды еще алчет, он наелся, но не пресытился и, наконец, он немного пресытился. В зависимости от физического устроения человека все это допустимо. А когда человек наелся и продолжает есть только ради удовольствия, то он согрешает. Не нужно думать, что если ты наелся, пусть даже плотно поел, то это грех. Есть крепкие люди, которым следует немного недоедать, а есть и немощные. Здесь надо смотреть не на то, худой ты или толстый, а на свое физическое состояние. Конечно, если человек очень толстый, то сама полнота приносит ему вред. В таком случае можно воздерживаться ради здоровья. А вообще, надо ориентироваться на свою телесную крепость, учитывая при этом и здоровье. Разумеется, устанавливать для себя норму нужно, советуясь со старицей. Я расскажу про себя. Когда меня рукоположили в иеродиакона, я решил не ужинать, чтобы лучше готовиться к службе, больше молиться. Так несколько дней я не ужинал. Однажды прихожу утром на службу, а у меня нет голоса, еле-еле что-то издаю. Физическое состояние нормальное, а голоса нет. Стал ужинать, и голос появился.

Вопрос. Батюшка, расскажите о значении и смысле иноческого пострига. Как правильно к нему относиться?

Ответ.Иноческий постриг — это начало пути. Обеты еще не даются, но возвращения к мирской жизни уже нет. Человек еще не приступил (как принято считать) к самому подвигу, но уже готовится к тому, чтобы принять полный постриг и затем все силы души устремить на самосовершенствование, заботу о своем спасении. Как сначала бывает обручение, а потом брак, так и здесь. Иночество является некоим предвкушением того, чем будет монашество.

Конечно, на самом деле человек уже в иночестве может подвизаться в полную силу. В «Глинском патерике» приводится жизнеописание старца Феодота, который принял мантийный постриг лишь перед самой кончиной, а все время своего пребывания в обители (около семидесяти лет) был иноком. Он достиг необыкновенного духовного преуспеяния: братья монастыря не раз видели его во время молитвы приподнятым на воздухе или освещенного неземным сиянием. Старец Феодот был прозорливым, он часто приходил к тому или другому брату, как сам говорил, «пить чай» и предостерегал его от какой-либо диавольской ловушки, в которую тот уже готов был попасть. Он предсказал день своей смерти, а во время его кончины произошла еще одна удивительная вещь. Как-то монах Досифей, закрывавший церковь после утрени, услышал над пасекой какое-то неземное пение, которое его удивило своей красотой. Потом оно стало слышно уже над лесом, а затем исчезло. Потом он узнал, что это было в тот самый час, когда скончался старец Феодот. Так что, повторю, хотя иночество считают как бы подготовкой к монашеству, но если у человека есть ревность, то он подвизается в полную силу.

Вопрос. Когда наставница ругает, то становится трудно открывать помыслы, хочется замкнуться в себе. Как это преодолеть?

Ответ. Нужно обладать здравым смыслом. Часто у нас бывает так: мы рассказываем и ждем при этом, чтобы к нам непременно проявили необыкновенную любовь. Но какой тогда будет результат? Мы закоснеем в своих недостатках. Для того чтобы преодолеть себя, надо прежде всего понимать, зачем нужна исповедь помыслов. Ты должен быть готовым не только к тому, что тебя будут ругать, но даже к тому, что тебя будут бить, поносить, гнать, убивать. Необходимо иметь мужество. Ты приходишь к судье, открываешь свое преступление, и он выносит тебе приговор. Однако не для того, чтобы тебя казнить, но чтобы исцелить. Если ты сам о себе не расскажешь, то кто сможет узнать, что происходит у тебя внутри? Разве есть среди нас прозорливые старцы или старицы? (Да и прозорливый человек, если ты сам о себе не скажешь, по смирению тоже будет молчать.) Необходимо иметь благоразумие и мужество, заставлять себя терпеть даже самые неприятные обличения и делать выводы из того, что тебе говорят, а не вступать в противоборство со старицей.

Вопрос. Вы сказали, что не нужно на каждый греховный помысел отвечать противоположной мыслью. Допустимо ли самоосуждение в процессе борьбы со страстью? Появляется греховный помысел, ты себя осуждаешь и тут же каешься. Возможно ли это?

Ответ. Действительно, преподобный Нил Сорский пишет, что злые помыслы надо заменять добрыми, и это справедливо. Но если брань сильная, то, как говорит святитель Игнатий (Брянчанинов), сделать это бывает очень трудно. Ты приводишь на ум благие мысли, а страсть в тебе действует так сильно, что все сметает на своем пути, и человеческое усилие не помогает. То же самое можно сказать и относительно самоукорения. Одно дело укорять себя от ума, другое — в напряженной борьбе приобретать сокрушение сердечное. Ведь настоящее самоукорение, смиренное о себе мнение появляется именно от опыта. Часто мы осознаем себя грешниками и правильно, здраво рассуждаем, понимая, что многое делаем неправильно, погрешаем раздражительностью, но если страсть сметает все благие мысли, это свидетельствует о том, что самоукорение наше — от ума. Лучше не укорять себя собственными мыслями, а следовать Евангелию и иметь дух самоукорения, видя себя постоянно отступающим от евангельских заповедей. Это безопаснее. Беседуя внутри самих себя, мы, во-первых, отвлекаемся от молитвы, во-вторых, пользуемся очень непрочным основанием, которое быстро становится негодным. Получается, что Божественную помощь, благодать мы хотим заменить собственным усилием.

Вопрос. А можно ли нам отрицательные помыслы заменять на положительные? Ведь существует молитва: «Господи, даждь ми мысль благу».

Ответ. Лучше делать это при помощи Евангелия. Не нужно пользоваться своими словами, тем паче нам, людям невежественным, малодуховным. Святые отцы, такие как Василий Великий, Тихон Задонский, имели возвышенный ум, поэтому им было просто это исполнить. Нам же лучше пользоваться святоотеческими мыслями или изречениями из Священного Писания. Мы должны быть начитанными и постоянно держать в своей памяти учение святых отцов, Священное Писание, чтобы в случае необходимости извлекать из памяти нужное святоотеческое рассуждение или евангельское изречение.

В борьбе с греховными помыслами нельзя допускать собственных мыслей, это опасно. Ведь мы даже молимся не своими словами (разве что очень кратко, в случае особой необходимости), а словами, например, пророка Давида. В древности монахи молились так же, потому что боялись произносить собственные слова. Они считали, что все необходимое для выражения их духовных чувств и потребностей содержится в псалмах.

Вопрос. Преподобный Варсонофий Великий пишет, что если в уме возникает помысел, его нужно исследовать. Этот подвижник подвизался в уединении и потому имел возможность исследовать возникающий помысел и решать, принимать его или не принимать. Мы живем в общежительном монастыре, исполняем те или иные послушания, иногда приходится принимать сразу множество решений. Каким образом нам исследовать помыслы? Очень сложно внимать себе, когда увлекаешься работой.

Ответ. Из твоих слов можно сделать следующий вывод: во время работы нельзя исполнять заповеди. Исследовать помыслы — это не значит внимательно за ними следить. Ты должен постоянно себя контролировать, нужно приучиться смотреть внутрь себя. Появился помысел, значит, надо его проверить, с чем-то сравнить, а не сразу ему следовать. Должна быть своего рода шкала, по которой ты определял бы, что это, допустим, гнев, осуждение, уныние и прочее. Бывают сложные вещи, которые действительно приходится исследовать, но не нужно делать это самим, поскольку мы на это не способны. Лучше стараться отвергать их, потому что диавол может предложить что-то запутанное, непонятное, и, конечно, необходимо все отдавать на суд старца или советоваться с кем-то более опытным. Если ты самостоятельно начнешь рассуждать, то, скорее всего, запутаешься. Преуспевшие должны исследовать помысел длительное время, может быть, молиться, чтобы открылась его внутренняя подоплека, чтобы он сам себя разоблачил. Но если кто-нибудь из новоначальных начнет об этом молиться, то не думаю, что он раскроет внутреннее содержание помысла, скорее наоборот, у него еще и новый появится.

Советы Варсонофия Великого относятся к разным по степени преуспеяния подвижникам. Это недостаток всякой духовной литературы, представляющей собой собрание разных письменных ответов. Если человек пишет цельное произведение, то он адресует его определенному кругу людей, а если в одной книге собраны советы какого-нибудь великого старца, то относятся они к разным людям. Их нужно читать с осторожностью: что подходит одному, то не подходит другому. Новоначальным старец дает один ответ, а преуспевшим — противоположный. Однако противоречия здесь нет: что для одного вполне возможно, то для другого есть проявление гордости.

Вопрос. Святитель Игнатий (Брянчанинов) в повести об Иосифе аллегорически толкует завещание этого патриарха перенести его кости в землю обетованную: помыслы, рождающиеся в человеке, могут перенести его после смерти в Царствие Божие. Допустимо ли в таком случае понимать евангельские слова о признаках конца мира востанут чада на родители и убиют их (Мф. 10, 21) в том смысле, что человек может погибнуть от собственных помыслов?

Ответ. Наверное, допустимо, но таинственное толкование Евангелия и вообще Священного Писания — это очень ответственное занятие. При небольшом навыке оно дается весьма легко, но прибегать к нему следует с большой осторожностью, не слишком углубляясь, потому что в тех или иных словах Писания может и не заключаться именно тот смысл, который мы в него вкладываем. Поэтому я и предостерегаю от подобных толкований. В Евангелии достаточно мест, в которых прямо говорится о том, чтό нам препятствует войти в Царствие Небесное. Я не советую искать самостоятельно таинственный смысл, сначала надо разобраться с буквальным.

Вопрос. Во мне сильно действует страсть осуждения: сначала оцениваю и, если что-то не нравится, осуждаю. Лишь через какое-то время понимаю, что согрешила. Как с этим бороться?

Ответ. Нужно постоянно себя контролировать, имея в виду эту свою слабость, приучиться не оценивать людей. Вспомните молитву Ефрема Сирина, которую мы читаем в Великий пост: «Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего». Когда внимание человека устремлено на его собственные грехи и он следит за собой, чтобы не согрешить, тогда у него нет даже физической возможности наблюдать за другими. Допустим, я общаюсь с сестрой, которая много говорит. Я могу либо осуждать ее за это, либо следить, чтобы самому не поддаться осуждению, раздражению или тому же многословию. Таким образом, у меня все силы уйдут на внимание к себе, внутреннюю борьбу.

Вообще, мне кажется, наше нерадение, малодушие в духовной брани происходит в конечном счете из-за того, что мы себя жалеем и не хотим бороться до конца. Если бы мы не любили себя чересчур и неправильно и боролись бы с собой изо всех сил, тогда у нас не было бы повода, чтобы осуждать другого. Тогда бы мы осуждали и исправляли лишь себя, а не думали бы о том, что в исправлении нуждается наш ближний.

Вопрос. Если человек согрешил делом или принял греховный помысел и молится Господу о прощении, то как узнать, прощен ли он?

Ответ. Наверное, такими признаками могут служить умиротворение души и возвращение благодати, хотя в точности знать о прощении мы не можем. Лучше не гадать об этом, мы не должны искать ясного откровения о том, простил ли нам Господь малые или великие грехи. Это не православный, а сектантский подход: в чем-то согрешил, потом помолился и уже уверен, что Господь тебя простил. Мы обязаны всегда каяться, иметь сердечное сокрушение, надеяться только на милость Божию, а не на свои подвиги или усиленные молитвы.

Вопрос. Главная заповедь Господа — о любви. В Евангелии также сказано: Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним; если послушает тебя, то приобрел ты брата твоего; если же не послушает, возьми с собою еще одного или двух, дабы устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово; если же не послушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь (Мф. 18:15–17). Значит ли это, что любить нужно все же с рассуждением?

Ответ. Это правильно, человека нужно любить с рассуждением. Иногда любовь бывает опасна для нас самих: привязываясь к человеку, мы следуем его грехам и заблуждениям. Поэтому необходимо отделять себя от общества людей, которые могут увлечь нас к погибели. Святые отцы отлучали от Церкви и предавали анафеме различных еретиков, потому что иначе эти люди, волки в овечьей шкуре, погубили бы стадо Христово — Церковь. Нужно обратить внимание и на следующие слова Спасителя: Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих(Мф. 18, 10), далее следует притча о девяноста девяти овцах, оставленных в горах ради одной заблудившейся, и уже после этого Господь говорит: «Если же согрешит против тебя брат твой…» Значит, обличение надо понимать как проявление любви: не презирай человека и не оставайся к нему безразличным, но сделай все от тебя зависящее, чтобы привести его к покаянию. Обличи его сначала наедине. У нас же обычно бывает так: мы гневаемся на ближнего, выходим из себя и уже не замечаем, находится ли рядом кто-то еще. А здесь речь идет о бережном, любовном отношении к человеку. Господь повелевает вначале обличить человека наедине, потом в присутствии одного или двух свидетелей, которые авторитетны в глазах этого человека и могут помочь вразумить его. Если и после этого человек не послушается, тогда нужно объявить о его грехе Церкви, то есть всему обществу единодушных с вами людей, чтобы обличением привести этого человека к покаянию. Даже слова да будет он тебе, как язычник и мытарь есть проявление любви. Не нужно понимать их в том смысле, будто Спаситель учит нас ненависти, ведь отсекая больной член от тела Церкви, мы тем самым не только ее спасаем, но через такую строгость даем и человеку возможность опомниться, покаяться и спастись. Апостол Павел, например, также говорит, что нераскаянного грешника нужно предать сатане во измождение плоти, чтобы дух был спасен в день Господа нашего Иисуса Христа (см. 1Кор. 5:5).

Вопрос. Как поступать, если устрашает какая-либо брань, ты сомневаешься, что сможешь преодолеть это состояние, и поддаешься малодушию?

Ответ. Представь, что тебе нужно пройти из пункта А в пункт Б. Что бы по дороге ни происходило, какие бы чувства к тебе ни подступали, пугает тебя дорога или нет — тебе нужно идти. Допустим, в пути тебе вдруг захотелось поплакать — ты села и плачешь, но никто тебя не поддерживает, встаешь и идешь дальше. Затем снова тебе взгрустнулось, но никто тебя не успокаивает, и тебе ничего не остается, как встать и продолжить путь. В конце концов человек понимает, что лучше не тратить времени напрасно, и оставляет малодушие.

Раньше я имел такое представление о военном искусстве: гениальные полководцы составляли блестящие военные планы и побеждали врагов только благодаря своему уму. Позже, прочитав книгу об Александре Васильевиче Суворове «Твой есмь аз», я узнал, что он очень большое значение придавал душевному состоянию солдат и говорил, что побеждает не тело, а душа при помощи тела. Он умел воодушевлять не только солдат, но и полководцев личным примером, речью, мужеством. Багратион вспоминал, как однажды с совещания, на котором Суворов произносил речь, он вышел весь дрожа от воодушевления. В таком состоянии люди, конечно же, были способны к подвигам. Суворов также рассказывал о себе, что как-то раз в гуще боя на него напали сразу десять-двенадцать турок и он закричал: «На помощь, братцы!» Рядом оказался только один солдат, который всех их и разогнал. Какую любовь он чувствовал к своему полководцу!

Известные древние полководцы огромное значение придавали внутреннему состоянию солдат, старались возбуждать в них воодушевление. Ведь когда воины морально подавлены, враг может сделать с ними все что угодно.

Во время Великой Отечественной войны после ряда поражений наши войска отступили, так что линия фронта проходила почти у самой Москвы. Советские войска были деморализованы. Солдаты, которые ранее участвовали в боях и, казалось бы, должны были иметь опыт, больше воевать не могли. Перелом наступил после того, как туда были брошены свежие, никогда не участвовавшие в боях дивизии из Сибири и Урала. И эти солдаты, не нюхавшие пороха, но зато и не деморализованные, совершили перелом в войне.

Таким образом, душевное состояние имеет громадное значение в борьбе. Воодушевление и мужество делают человека боеспособным во всех отношениях, в том числе и в духовной брани. Недаром святые отцы называют мужество одной из четырех важнейших добродетелей.

Вопрос. Мое усердие берет начало от благодарности Богу за все, что Он для меня сделал, от памятования Его страданий, от собственного раскаяния в том, что еще не отплатила Господу своим трудом за Его благодеяния, и, конечно, от чувства любви к Нему. В беседе вы об этом ничего не сказали. Правильно ли я рассуждаю?

Ответ. Правильно, однако в беседе я говорил не о чувствах, которые должны быть во время молитвы, чтения Евангелия, а о том, что конкретно нужно делать, чтобы возбудить в себе ревность. Если мы будем со вниманием совершать такие добродетели, как Иисусова молитва, откровение помыслов, память смертная, чтение Священного Писания и святых отцов, то они и возбудят в нас подобные возвышенные чувства и размышления. Ты говоришь о положительном содержании ревности, а я о конкретных делах, при помощи которых мы можем ее стяжать. Однако все должно быть пронизано духом покаяния и смирения. Чрезмерно предаваясь возвышенным размышлениям, мы подвергаем себя опасности впасть в неуместную восторженность.

Вопрос. Отец Андроник (Лукаш) говорил, что причащаться нужно раз в месяц, чаще — это уже прелесть. Что вы об этом думаете и каково было мнение отца Андрея?

Ответ. Отец Андрей считал, что причащаться нужно часто. Он благословлял нам причащаться раз в неделю, а ведь среди нас были и семейные люди. Отец Андроник был духовно опытным человеком, но воспитанным в определенных традициях. Кроме того, его взгляды объясняются еще и тем, что у них в монастыре некоторое время настоятелем был отец Таврион, полагавший, что можно причащаться каждый день. Глинские монахи считали его едва ли не прельщенным и в конце концов просили снять его с настоятельской должности. Я допускаю, что высказывания отца Андроника были вызваны противлением слишком частому, неразумному причащению всех подряд.

Что касается меня, то я считаю, что тем, кто ведет чистую жизнь, не имеет смертных грехов, желательно причащаться часто. Однако люди по причине занятости не всегда имеют такую возможность. Сам я, будучи еще мирянином, пришел к выводу о том, что нужно причащаться два раза в неделю. Делая так, я чувствовал, что на душе у меня было гораздо лучше. Кроме того, частому причащению учат святые отцы Церкви. Прекрасно об этом говорится в сборнике «Правила Православной Церкви», с комментариями епископа Никодима, а также в «Добротолюбии». Насколько часто человек может причащаться, зависит от того, какую он ведет жизнь.

Вопрос. Вы говорили о том, что иногда при воспитании детей необходимо прибегать и к телесным наказаниям, но святитель Игнатий в одном из своих писем к духовной дочери запрещает ей наказывать своего ребенка таким образом.

Ответ.Даже в Библии сказано, что сына нужно бить жезлом (см. 2Цар. 7, 14), а дочери не показывать веселого лица (см. Сир. 7, 26). Конечно, наказывать детей нужно, но не обязательно бить их палкой, можно ремнем или розгой. Наказание может быть разным. Возможно, святитель Игнатий дает такой совет потому, что в том случае достаточно было вразумления. Кроме того, святитель Игнатий на себе испытал чрезмерную строгость отца при воспитании и, видимо помня свое трудное детство, других жалел. Думаю, что необходимо рассматривать каждый конкретный случай. Надо также учитывать, какие это были люди. Все мы сейчас, грубо говоря, хамы. А святитель Игнатий писал дворянке, принадлежавшей к культурному, утонченному обществу, в котором люди всё могли понять и без грубых наказаний. В то время люди в целом были более послушные, кроткие, склонные к тому, чтобы внимать доброму учению (особенно в дворянских семьях), поэтому к ним можно было проявить мягкость.

О «развитии личности»[14]^

Сегодня многие, обращаясь к совершенно нехристианскому понятию «подавление личности», стали прикрывать им свои страсти и немощи, в которых надо было бы себе просто признаться и покаяться.

Может быть, я мало читал святых отцов, но нигде в святоотеческой литературе я не встречал понятий: «подавление личности», «гармоничное развитие личности», «всестороннее развитие личности» и вообще — «развитие личности». Святые отцы говорят о спасении, очищении души, борьбе со страстями, даже о чистоте тела, но о развитии личности в их сочинениях ничего нет. Это понятие ввели люди, которые пытались противопоставить или хотя бы представить параллельно христианскому идеалу другой — тот, который ставит целью существования человека развитие личности. Этот идеал возник в эпоху Возрождения в рамках широкого социально-политического и философского течения, которое называется гуманизмом. С позиций гуманизма, целью всей человеческой деятельности является не спасение в вечности, не познание Бога, а сам человек. Человек стал, по выражению античного философа Протагора, мерой всех вещей.

Под гармоничным развитием личности разные люди понимают разное. Обычно под этим имеется в виду нравственное развитие, хотя нравственность — понятие очень неопределенное: например, христиане под нравственностью понимают одно, а магометане — другое. В связи с тем, что границы философского понимания гуманизма были очень размыты, представление о нравственности у гуманистов было весьма туманным. Поэтому когда в рамках этой идеологии говорилось о развитии личности, то одни под этим понимали, может быть, христианскую нравственность, а другие смотрели на вещи более широко и разрешали многое из того, что в христианстве запрещено. Но для нас сейчас важно не определение представлений гуманистов о развитии личности, а то, что это учение в целом не соответствует и даже противоречит учению христианства, которое о гармоничном развитии человека говорит весьма четко и ясно.

Для того чтобы понять, насколько эти мировоззрения различны, нужно разобраться в том, что представляет собой личность человека с точки зрения евангельского, святоотеческого учения. Хочу еще раз подчеркнуть, что понятия «личность» у святых отцов нет, а есть понятия «ипостась», то есть лицо, и «вид», то есть природа. Термин «лицо» (по-латински «персона») западного происхождения, «ипостась» — греческого. Хотя лицо — более образное, а ипостась — более точное философское понятие, по своему терминологическому значению они идентичны. Так же близки понятия «природа» и «вид». Эти святоотеческие определения (о том, что они означают, мы скажем ниже) можно отнести ко всему существующему. Отчасти они заимствованы из древней аристотелевской философии: святые отцы не боялись перенимать многие понятия языческой культуры, чтобы использовать их в изложении евангельских истин. Но применяли они эти философские термины в переосмысленном виде, приспособив их к Евангелию. Святые отцы использовали то доброе и хорошее, что было в языческом образе мыслей от естественного здравого смысла, который вложен Богом во всякого человека, а не то, что было в этом образе мыслей от языческой теологии и «религиозных басней», по выражению Иоанна Дамаскина.

Под природой подразумевается то, что является общим для какого-либо вида: например, для всех, кто называется человеком. Признаками этого вида, отличающими его от других (скажем, от животных или от ангелов), будут все свойства, которые описывают человека как человека. Эти свойства и формируют, и определяют вид. Нельзя считать видовым свойством, например, пол, потому что и женщина — человек, и мужчина — человек. Конечно, может быть, некоторые считают, что женщина не человек, но это их личный взгляд, а не философское определение. Также нельзя считать видовыми признаками образование, возраст людей или их внешний вид, потому что они относятся уже к ипостасным, то есть личным, свойствам, определяющим конкретного человека и отличающим его от других.

Те признаки, которые определяют природу или вид, называются определяющими, а те, которые определяют ипостась, называются случайными. Например, Евдокия Ивановна рыжая, а Ксения — брюнетка, но если Ксения не рыжая, это не значит, что она уже не человек. Такие признаки не отражаются на видовой принадлежности. Если же мы увидим четвероногого человека, то скажем, что это, наверное, все же не человек, поскольку люди четвероногими не бывают. Это уже видовой признак: он не может быть общим у человека с животными. Таким образом, мы делаем вывод, что есть общая человеческая природа и есть та или иная ее ипостась, которая отличается от других полом, образованностью, характером, различными внешними признаками: скажем, один старый, другой молодой, кто-то красивый, кто-то некрасивый и так далее.

Вы видите, что в учении Православной Церкви о природе и ипостаси (или лице) нет ничего, что походило бы на то представление о личности, которое распространено сейчас. Под личностью мы подразумеваем нечто особенное, неповторимое в человеке, его душевные свойства: ведь нельзя же, например, считать признаком личности то, что у человека плохое зрение и он ходит в очках. Таким образом, из элементарного философского рассуждения о том, чтó представляет собой общая для всех нас природа, мы переходим в другую плоскость. Но прежде я еще раз вернусь к рассуждению о нашей природе: можно сказать, что в этом смысле мы все единосущны друг другу. Конечно, отсюда не следует, что наше существо полностью совпадает с существом другого человека, подобно тому как Лица Пресвятой Троицы имеют одну Божественную сущность, но природа наша совершенно одинакова, и мы друг от друга принципиально ничем не отличаемся. Некоторые современные богословы, скажем Владимир Николаевич Лосский, рассуждают о том, что Церковь — это единосущное и многоипостасное человечество: единосущное по природе и многоипостасное по тем лицам, из которых оно состоит. Нужно понимать, что после падения природная воля каждого человека искажена грехом. А если бы мы все были праведной жизни, то в существе каждого человека действовала бы единая общая воля. Как все Лица Пресвятой Троицы имеют одну волю, так и все люди должны были бы иметь одну волю, подчиняясь воле Божественной.

Таким образом, послушание, которого многие боятся и которое воспринимают как подавление личности, на самом деле есть возвращение человека к его природе. Конечно, имеется в виду послушание в идеале — когда мы слушаемся не кого угодно, лишь бы только слушаться, а того человека, который знает волю Божию лучше, чем мы. Мы все стремимся к одинаковому, то есть правильному, поведению — ведь евангельские заповеди даны равно всем: и мужчинам и женщинам, и умным и глупым, и старым и молодым. Нам всем заповедано: Возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф. 22, 39), Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем (Мф. 22, 37) — и даны прочие заповеди. Получается, что, в то время как мы ищем в своем поведении какого-то разнообразия, самостоятельности и самобытности, Евангелие призывает нас всех вести себя одинаково, и нам кажется, что Евангелие уничтожает нашу личность, потому что якобы лишает нас возможности ее проявления. И оказывается, что под личностью мы чаще всего понимаем совокупность нарушений своей природы, появившихся в связи с отклонением от воли Божией, то есть усугублением собственной греховной жизнью первородного греха, унаследованного нами от прародителей. Именно в этих греховных отличиях друг от друга мы и видим свою личность: например, сестра Ксения ленивая, любит спать, а сестра Фотиния злая — бегает и на всех кричит. При этом сестры уверены, что когда им не дают спать или кричать, то подавляют их личность. Я утрирую для того, чтобы стало ясно: мы видим свою индивидуальность именно в многообразных сочетаниях страстей, тонко или грубо в нас действующих. А когда мы начинаем их в себе подавлять, то думаем, что наша личность уничтожается, поскольку не понимаем, что наша истинная индивидуальность заключается в добродетелях.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что молитва и исполнение заповедей есть смерть для «ветхого» человека, а наш «ветхий» человек — это человек греховный. Отличия в греховности, которые мы принимаем за особенности личности, не всегда проявляются так грубо, как я описал, — они могут проявляться очень тонко. Кто-то, скажем, имеет эстетическое чувство и любит живопись, хотя на самом деле в этом эстетическом чувстве, кроме собственно любви к красоте, присутствуют, допустим, блудная страсть, тщеславие или гордость, которые, разнообразно сочетаясь, порождают то или иное выражение «любви к искусству», а по сути — проявление греховной воли человека. Вся человеческая жизнь, можно сказать, пронизана стремлением к самовыражению, то есть желанием укрепить «ветхого» человека, развить свою греховность. Скажем, блудная страсть может выражаться по-разному: одному достаточно грубого блуда, а другой желает любоваться изящными изображениями обнаженной натуры. Он считает, что любит возвышенное искусство, хотя на самом деле это проявление той же самой блудной страсти (пусть и соединенной с эстетическим чувством), которая, может быть, удерживается от грубого проявления тщеславием или какой-либо другой страстью.

Таким образом, под развитием личности, как его представляют гуманисты, понимается развитие греховного начала, которое святитель Игнатий называет добром падшего человеческого естества и которое всегда смешано со злом и ищет утешения для своих страстей в той или иной деятельности. Иногда эта деятельность у людей, которые верят во Христа, даже прикрывается христианскими целями, тогда как те, кто не верит, действуют неприкрыто. В этом случае всестороннее развитие личности понимается как всестороннее устремление человека ко всему земному и греховному. Пусть это земное по видимости сравнительно безгрешно и нейтрально, но поскольку оно отвлекает человека от мысли о спасении, которая должна его постоянно беспокоить и вести к вечности, то оно становится страшным и опасным явлением. Если самая невинная, ничтожная вещь заставляет человека забыть о покаянии, о молитве, о борьбе со страстями, то она превращается в чудовищную и могущественную. Всякое всестороннее развитие человека, в чем бы оно ни выражалось: в любви к искусству, развитии своей индивидуальности, сохранении своего характера, умственном развитии, — когда совершается ради «личности», то есть ради самого себя, из желания что-то собой представлять, чем-то отличаться от других людей, становится погибельным и разрушительным для истинной личности человека, для его истинного «я» (если все-таки воспользоваться термином нехристианского происхождения).

Что же означает развитие личности с христианской точки зрения? Безусловно, это развитие человека по евангельским заповедям. Под всесторонним же развитием личности нужно понимать совершенствование человека в исполнении всех заповедей, приобретение им всех добродетелей, а не какой-то одной. Когда человек целомудрен, но гневлив или, наоборот, обладает кротостью, но не имеет целомудрия, то это уродство. Такой человек не спасется. По словам апостола Иакова, кто нарушил одну заповедь, тот весь закон нарушил (см. Иак. 2, 10). Таким образом, гармоничное развитие личности можно понимать только как равное исполнение всех евангельских заповедей. Личность в человеке — это образ и подобие Божии. Если воспользоваться идеей и терминологией Лосского, который говорит, что индивидуальность человека состоит в различных сочетаниях греховных свойств, разрушающих природу, отделяющих одного человека от другого, то можно сказать, что именно различное сочетание добродетелей (при условии, что человек исполняет волю Божию, которая выражена в Евангелии) и формирует его личность. Скажем, один отличается смирением, другой — кротостью, иной необыкновенно целомудрен; один более преуспевает в любви к ближнему, другой, подвизаясь в уединении, — в любви к Богу, которая никому не видна и никому не известна, кроме него самого.

Теперь вернемся к вопросу о том, что такое «подавление личности». Если наставник станет смирять человека или он сам начнет понуждать себя к смирению, отсечению своей греховной воли, то это будет подавлением греховной личности «ветхого» человека и того «индивидуального» греха, который отличает его от другого грешника. Грех разделяет людей, а добродетель соединяет. Грех — это то, что противно нашей природе, а добродетель — то, что ей свойственно. Ложное развитие личности делает людей чужими друг другу, лишает человека любви, делает его в конечном счете врагом другому до такой степени, что древние римляне, например, даже говорили: «Человек человеку — волк». Эти слова можно отнести ко всем людям, живущим не по-христиански. Казалось бы, если провозглашен гуманизм, любовь к человеку, то люди должны всё больше преуспевать во взаимном доброделании, но мы видим, что никогда прежде не было таких страшных войн, как в тот период, когда человечество стало отходить от христианства. С течением времени эта нечеловеческая жестокость только усиливается: чем больше мы говорим о любви, взаимопонимании и уважении, тем враждебнее отношение людей друг к другу. Конечно, войны были и в древние времена, но никогда они не достигали такого масштаба, не приносили столько бед и горя человечеству, как это было в XX веке и даже в XIX-м. Все мы будто бы гуманисты, все мы считаем, что человек превыше всего и что он есть «мера всех вещей», но если раньше, чтобы уничтожить человека, надо было хорошо «поработать» мечом и копьем, то сейчас достаточно сбросить одну бомбу, чтобы убить сотни тысяч людей. Вот плоды такого «гуманизма». Некоторые, может быть, скажут, что это просто результаты последовательного развития науки: открыли термоядерную реакцию, создали атомную бомбу… На самом же деле физические законы существовали с древнейших времен. Не открывали их потому, что не желали открывать: умственные способности человека были устремлены в совершенно другую сторону. Что людей интересовало, то они и развивали, созидали.

Развитие культуры в каком-то определенном направлении говорит о том, куда устремлен человеческий дух. Стремление утвердиться, развить свою личность привело к непониманию людьми друг друга, к их совершенной замкнутости и отчужденности. Если мы возьмем даже сравнительно недавние времена, скажем, XIX век или начало XX-го, то увидим, что, по крайней мере в русских деревнях, да и в небольших городах, между людьми были очень простые отношения: все друг с другом здоровались, двери в домах не закрывались, все были радушны и приветливы. Странника, отправлявшегося в паломничество по святым местам, всякий готов был приветить и оказать ему услугу. Сейчас же мы, пожалуй, побоимся принять странника: во-первых, потому что нам не захочется с ним делиться, а во-вторых, мы побоимся, и наш страх может быть и справедлив, поскольку этот человек может вдруг оказаться проходимцем. Мы видим, что люди, с которыми мы общаемся, например, в общественном транспорте, совершенно нам чужие и как бы для нас не существуют. Это говорит об охлаждении любви в обществе, о замкнутости человека внутри самого себя, об отчуждении людей, которое возникло в результате «развития личности».

Мы и сами замечаем, что, как только начинаем беречь свою так называемую «личность», а на самом деле охранять свою греховную волю и бояться, чтобы она никак не пострадала, в наше сердце сразу вкрадывается равнодушие, безразличие ко всем людям. А если мы отсекаем свою волю и смиряемся, когда нашу личность, так сказать, «подавляют», если соглашаемся с этой воспитательной мерой, а не противимся ей, тогда видим, что в нас сохраняется доброе расположение к людям. Истинное, разумное послушание, то есть сознательно принимаемое и исполняемое, делает человека любвеобильным. Подавление «личности», то есть нашего греховного начала, нашего «ветхого» человека, послушанием есть уничтожение только «маски», или «личины», по выражению одного богослова, утверждавшего, что есть лицо, личность и личина. Личина — это маска, личность — истинное внутреннее состояние человека, образ и подобие Божии в нем, а лицо — то исходное, с чего он начинает. Люди либо надевают на себя личину, то есть приобретают некоторую греховную индивидуальность, либо добиваются, чтобы в них открылась личность, проявились образ и подобие Божии, то есть живут по Евангелию и уподобляются Господу. Угодники Божии совершенно не стремились к самовыражению, но тем не менее были необыкновенными, неповторимыми людьми. Это видно не только из святоотеческих писаний, отличающихся особым стилем, изяществом слога, образностью, в которых отразились яркие личности авторов, но и из житий святых угодников Божиих, не оставивших никаких письменных трудов. Прочитав, например, житие преподобного Серафима Саровского и наставления, которые были записаны с его слов другими людьми, мы увидим, что он был необыкновенной личностью, возле которой людям, стремящимся к спасению и истине, всегда было отрадно и утешительно: они с готовностью принимали от него даже обличения. Те из нас, кто бывал у отца Николая Гурьянова, могут вспомнить, как приятно было находиться в его присутствии. Пусть он говорил очень кратко и просто, иногда, может быть, туманно и непонятно, но любому было видно, что он действительно человек особенный, что от него исходит какая-то энергия и вокруг него создается неповторимая атмосфера, хотя он ничего для этого не делает и ведет себя очень скромно, даже несколько юродствует. А с человеком, который пытается всячески показать свою индивидуальность, образованность, ум или высказать оригинальное мнение по какому-то вопросу, бывает скучно и тяжело; чувствуешь, что общение с ним бесплодно и даже мучительно.

Таким образом, мы можем выделить в человеческой жизни две составляющие. Первая — это природа человека, которая может быть разрушена ложным самовыражением, потому что самовыражение есть сочетание и развитие греховных качеств человека и попытка отличиться от других именно ими. Вторая — это ипостась человека. Здесь можно говорить о различиях внешних и внутренних. Внешние различия — это так называемые случайные свойства: пол, образование, возраст, национальность, воспитание. Различия внутренние описать и даже уловить труднее. Это наши отличия в добродетелях: скажем, иному больше свойственна милостыня, иному — молитва, иному — смирение, иному — покаяние, а иному — кротость. Хотя, конечно, в этом отношении мы должны стремиться к всестороннему развитию и исполнять все заповеди, но одному человеку дается легче одно, другому — другое. В развитии этих ипостасных душевных свойств, собственно, и состоит развитие истинной личности.

Например, есть жизнь монашеская и есть семейная, есть одни добрые дела и есть другие. Не нужно думать, что если человек молится, то он, поскольку не подает милостыню, поступает плохо. О другом же, который более способен к добродетели питать алчущих и одевать нагих, не следует думать, что он не спасается, потому что пренебрегает молитвой. Рассуждать о подавлении и о развитии личности можно так: подавлять мы должны в себе греховное, а развивать — евангельские добродетели. Если же мы станем развивать в себе греховные различия, то истинно личностные, духовные проявления будут в нас все слабее и слабее, потому что дух человека развивается и живет свободно только по заповедям и истинную свободу мы обретаем во Христе, в Евангелии.

Нам нужно понимать, что такое свобода и что такое рабство. Апостол Павел говорит: Вы поработились Христу и стали свободными от греха — и прибавляет: Говорю это из-за немощи вашего ума (см. Рим. 6, 18–22), потому что, действительно, как можно поработиться Христу? Ведь Христос освобождает. Но апостол выражается так для того, чтобы мы поняли, чтó с нами происходит. И апостол Иаков говорит, что мы призваны к закону совершенному, к закону свободы (см. Иак. 1, 25). Если мы порабощаемся Евангелию, значит, освобождаемся от греха, если же порабощаемся греху, ищем так называемого развития личности и боимся ее подавления, то мы этот грех в себе развиваем и освобождаемся от Христа. Конечно, порабощаться Христу тяжело: многое становится непозволительным. «Меня подавляют, меня уничтожают: ни то, ни другое, ни третье — ничего делать нельзя», — так греховный человек воспринимает евангельскую, и в частности монашескую жизнь. Но в действительности подавляют не человека, а то греховное, что в нем есть. Душа человека, как говорит Антоний Великий, по природе добродетельна. И поэтому, когда мы, по заповеди Самого Господа Иисуса Христа, берем на себя Его иго, то есть порабощаемся Его заповедям, тогда эти ограничения дают свободу тому доброму, что есть в нашей душе; добродетели начинают действовать всё более и более могущественно, развиваться, в то время как греховная наша индивидуальность подавляется и нивелируется. В результате человек действительно становится личностью — христианином.

Нам прежде всего нужно самим понять, с чем мы себя отождествляем: с нашей греховной индивидуальностью или с нашей евангельской личностью. В первом случае послушание и вообще евангельские заповеди (потому что послушание есть средство к их исполнению) становятся мучительными, страшными, действительно подавлением личности, ибо мы считаем, что разрушается наше «я». Если же мы отождествляем себя с тем добрым, что есть в нашей душе, например с кротостью, смирением, любовью к ближним, то послушание освобождает нас и делает способными к исполнению Евангелия. Например, когда кто-нибудь сознательно или нечаянно, по немощи, уничижает нас и мы принимаем это правильно, то этот человек освобождает нас от гордости; когда кто-нибудь отнимает наше имущество, намеренно или ненамеренно, — он освобождает нас от корыстолюбия. Конечно, подобные вещи легче вытерпеть в монастыре, потому что там все для освобождения человека делается сознательно: например, запрещают иметь ту вещь, которая тебе нравится, или делать то, что тебе хочется. Но поскольку эта деятельность в отношении нас целенаправленна, то нам кажется, что нас третируют, что к нам относятся тиранически. В миру другое дело: там люди действуют по отношению к нам бессознательно. Отнимая наше имущество или претендуя на то, чтобы занять нашу должность, они преследуют свои корыстные интересы, а не думают о нашей пользе. Перенести такое испытание нам было бы гораздо труднее. Но мы все равно должны были бы терпеть — от этого никуда не денешься, потому что законы Евангелия, как законы физического мира, действуют везде. Сила тяготения или скорость распространения света везде одинаковы — и в монастыре, и за его забором. Так и евангельские заповеди, и нравственные законы везде одинаковы: человек везде один и тот же, и Бог везде один и Тот же. Мы совершенно напрасно противимся послушанию, отсечению воли, уничижению, так как они на самом деле имеют целью помочь нам освободиться от власти греха, сбросить с себя «ветхого» человека, как шелуху, как некую скорлупу, из которой должен появиться птенец. Если мы не сбросим скорлупу, значит, останемся мертвыми, как яйцо, из которого так и не вылупился птенец и которое остается только выбросить.

Итак, личность, если воспользоваться определением Лосского, — это христианское начало в человеке, развитие его христианских свойств, то есть добродетелей, а индивидуальность — это развитие греховных качеств человека. Нам нужно различать подавление и освобождение личности, понимая, в чем состоит то и другое. Послушание — это освобождение личности, а ослушание как раз и есть ее подавление. Если же мы не желаем быть личностями в том смысле, в каком учит нас Евангелие, значит, хотим отличаться друг от друга, прославиться чем угодно, даже, подобно Герострату, какими-нибудь преступлениями, лишь бы не быть как все. На это остается ответить словами народной мудрости: дуракам закон не писан — что хотите, то и делайте. Но ведь нужно понимать, чтó такое свобода и чтó такое рабство.

Я напоминаю вам, что мы пользуемся выражением «развитие личности» лишь потому, что его обычно употребляют в наше время. Ни такого понятия, ни такой цели, как развитие личности, в христианстве нет. Цель христианства — спасение человека, и неважно, будет он развитой личностью или неразвитой. Я приводил пример того, как простые, невежественные крестьяне сияли благодатью, и, конечно, в христианском смысле слова это были личности. Мы знаем, что простой русский народ в своей массе был весьма добродетелен, а люди высшего, образованного класса в духовном и нравственном отношении были развращены. Они отвратились от Бога, впали в маловерие или даже неверие и, хотя представляли собой индивидуальности, но с христианской точки зрения были людьми падшими и негодными. Например, мы читаем Пушкина и восхищаемся им как гениальным писателем. Это справедливо, но в то же время мало кто знает, что в обыденной жизни он был человеком настолько тяжелым, что некоторые люди переносили его с трудом. Он много раз участвовал в дуэлях и в конце концов сам был убит из-за ревности, которую заставлял испытывать других в течение своей жизни. Мы этими фактами как-то пренебрегаем, а столкнись с таким человеком в жизни, — пожалуй, избегали бы его, несмотря на гениальность.

Не нужно стремиться к самовыражению, которое навязывает нам мир. Мы должны в этом смысле быть самостоятельными, очистить свой ум от некоего дурмана, избавиться от представлений о свободе и развитии личности, предлагаемых миром, потому что они совершенно чужды христианским идеалам. Человеку необходимо смириться, потому что где смирение, там и начало освобождения. Преподобный Иоанн Лествичник называет смирение искоренительницей всех страстей. Поэтому и нам самим всеми способами надо стараться смириться, и старец или старица обязаны заботиться о том, чтобы помочь человеку прежде всего именно в этом. Если в нас зародится даже тень гордости, то это страшная беда — это прелесть. А такое случается именно с теми, кто желает сохранить свою индивидуальность, свой взгляд на вещи, свою волю и считает, что ущемление его в этом является посягательством на самое дорогое, что у него есть. Пусть такой человек даже и разовьет свою личность во всех смыслах, пусть он даже станет кем-то необыкновенным, допустим напишет такую же книгу, как Иоанн Лествичник, но что проку от всего этого, если он погибнет для вечности?

Мы должны понимать, что мы стремимся к совершенствованию не ради совершенствования, а только ради спасения в вечности. И лучше нам несовершенными или весьма ущербными войти в вечную жизнь, чем, будучи всесторонне развитыми, быть вверженными в геенну огненную. Само Евангелие учит нас несовершенству, понимаемому именно в таком смысле. Спаситель говорит: Если рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя. Лучше тебе хромому или однорукому войти в Царствие Божие, чем с двумя руками и двумя ногами быть вверженным в геенну огненную (см. Мф. 18, 8). Посмотрите, по Евангелию получается, что лучше быть несовершенным и даже уродом — одноруким, одноногим, одноглазым, лишь бы только войти в Царство Божие, а мы стремимся к какому-то всестороннему развитию.

Повторю: христианство ставит своей целью спасение человека в вечности. Нужда в таком спасении — это не какая-то условность, а реальность. Когда человек думает о спасении, он готов на все: не только на то, чтобы ему «вырвали глаз» аллегорически, в духовном смысле, но, пожалуй, чтобы ему сделали это на самом деле. Такую готовность проявляли мученики Христовы, которые шли на страдания, а часто и на смерть ради того, чтобы наследовать Царствие Небесное. Это не образное сравнение, а действительность, мы же этого не понимаем и потому относимся к серьезным вещам легкомысленно, как бы играем с огнем. Оберегая свой покой, свои мелкие страсти, свою ничтожную в действительности личность, мы теряем надежду на свое спасение в вечности или по крайней мере ставим его под сомнение. Разве можно шутить с такими вещами?

Надо понять, что послушание — это средство, которое освобождает нас от власти грехов. Это та лестница, которая одной ступенью возводит человека на небо, — так с восхищением, с восторгом говорит о послушании преподобный Григорий Синаит. Конечно, я согласен с тем, что у нас недостаточно опытные старцы и старицы, но если взять тех людей, которые недовольны их опытностью, то уверяю, что у «неопытных» стариц опыта гораздо больше, чем этим недовольным людям может понадобиться в данный момент: вопросы, которые их волнуют, и страсти, которые их мучают, элементарны. Например, если я скажу какому-нибудь алкоголику, что пить нельзя, а иначе у него прихватит сердце и он умрет, то он мне ответит: «Что ты в этом понимаешь! Ты нарколог? Где ты учился? Какое у тебя образование?» Но если я дам ему такой совет, не будучи врачом-наркологом, разве я не буду прав? Моих элементарных знаний достаточно, чтобы дать наставление такому страстному человеку. А мы хотим невесть чего: чтобы нас учил арифметике в первом классе какой-нибудь профессор, лауреат Нобелевской премии. Мол, если ты не лауреат Нобелевской премии, чему ты нас можешь научить, как ты нам сможешь объяснить, сколько будет дважды два?

 

***

Вопрос. Я не вижу в себе никаких добродетелей, относящихся к моей индивидуальной природе, так откуда же они появятся после смерти во мне «ветхого» человека? Неужели я совершенно изменюсь и ничего из того, что есть во мне сейчас, не останется? Получается, это уже буду словно и не я?

Ответ. Между прочим, другое имя при постриге дается именно в знак того, что постриженик начинает новую жизнь, становится иным. Если кто-либо полностью отождествляет себя с «ветхим» человеком — со своими страстями, то ему, конечно, кажется, что, изменяясь, он как бы исчезает и вместо него появляется некто новый. Но на самом деле по мере духовного развития человек понимает, что он представляет сам по себе: в нем раскрывается именно христианская личность. Ведь страсть не есть нечто положительное, как нет ничего положительного в болезни. Болезнь — это отсутствие здоровья, страсть — это отсутствие добродетели. По мере умаления страстей появляются противоположные им добродетели, допустим по мере умаления гнева появляется кротость и так далее. Так человек обновляется.

И если он не видит в себе никаких добродетелей, то это не значит, что их в нем нет: он может не видеть их, например, по смирению или по той причине, что они действуют в нем очень слабо. Бывают люди, достигшие высокого духовного преуспеяния, весьма добродетельные, которые в себе не видят вообще ничего доброго, считают себя худшими из всех. Но это тоже есть добродетель, может быть величайшая и самая необходимая для спасения, — смирение. Мы же сейчас говорим не о том, что человек ощущает, а о том, что происходит на самом деле. Не ощущать, что с тобой происходит, можно по разным причинам, об этом скорее должен думать тот, кто тобой руководит. Некоторые люди из смирения не находят в себе ничего особенного. Обычно это бывает с простыми людьми: им кажется, что они ничего собой не представляют, хотя они могут и чудеса творить. А другой человек понимает, чтó он собой представляет, но смиряется, потому что не видит ни в чем своей заслуги, а все приписывает одной благости Божией. Нельзя описать в нескольких словах, что с человеком происходит, когда он обновляется, и что с ним станет: он это будет или не он. Но невозможно, чтобы в человеке не было никакого добра: в самом страшном преступнике и то есть некая добрая черта, даже во время совершения преступления. Я уже не говорю о том, что самый злой человек, бывает, раскаивается и совершенно меняется. Поэтому если мы в себе ничего хорошего не видим, то это не значит, что с нами на самом деле ничего не происходит.

Вопрос. Как избавиться от желания преждевременного уединения, желания избежать людей любой ценой с целью воздержаться от празднословия и не терять молитвы?

Ответ. Преждевременно ли для человека уединение, должны разбираться старец или старица. Конечно, если в монастыре есть возможность избежать общения с людьми, то нужно это делать. Когда ты закончил свою работу по послушанию и у тебя есть свободное время, то уединись и молись. Это прекрасно. Но если ты хочешь избегать людей таким образом, чтобы убежать с послушания, ни с кем не разговаривать, спрятаться и лечь спать, как это у некоторых бывает, тогда это неправильно. К тому же молитва происходит не от уединения, а от смирения. Бывает, человек уединится, а смирения нет, и он теряет благодать, которую, казалось бы, искал во время суеты: когда был среди людей, ему очень хотелось помолиться, а оказался наедине с самим собой — и молиться уже не хочется, сухо в душе. Там было послушание и вместе с ним благодать, которая и влекла человека в уединение, когда же он достиг уединения по своей воле (а своеволие — это гордость), то благодать его оставила. Но вообще, если вы придерживаетесь обычного уклада монастырской жизни: выполняете послушание, ходите на правило и при этом имеете возможность еще и уединиться, то, конечно, ее нужно использовать. Если у вас получилось в день час или два побыть в уединении, конечно с ведома вашей старицы, — это прекрасно.

Вопрос. За все ли грехи нужно пострадать, чтобы их искупить?

Ответ. Смотря какие страдания имеются в виду. Допустим, у человека были блудные грехи и его терзает блудная страсть. Он борется с собой, и эта борьба приносит ему ужасные мучения — вот так он и страдает за свои блудные грехи. Или человек имел, скажем, пристрастие к вещам, был корыстолюбив и, наконец, от всего отрекся, а его по-прежнему мучает привязанность к своему имуществу, беспокойство о завтрашнем дне, и он не может положиться на волю Божию. Для него борьба с этой страстью корыстолюбия и есть то страдание, которым он искупает свои прошлые грехи. Страданием, искупающим человека, является прежде всего именно борьба с грехом, брань, и это не обязательно болезни: например, за такую-то страсть заболела правая рука, а за такую-то — левая. Важно не то, что человек мучается, а то, что он борется с грехом и что своими страданиями, пусть это даже и болезнь, он заглаживает свою прошлую греховную жизнь, — конечно, при условии, что он относится к своей болезни правильно. Можно болеть и роптать, не делая никаких выводов; а когда человек смиряется и обращает болезнь в средство покаяния, тогда получает от своей скорби пользу, и только тогда она спасительна.

Нектарий Оптинский, когда ему одна женщина сказала, что страдание искупает человека, ответил: «Нет, это не так. Посмотрите, два разбойника страдали возле Спасителя, но один, благоразумный разбойник, был спасен, а безумный, который хулил Господа, был осужден». Значит, искупают человека не сами по себе скорби, а то, что он переносит их со смирением и покаянием, сознавая, что достоин их за свои грехи. Под скорбями, повторюсь, имеются в виду не только внешние беды, но чаще именно страдания в борьбе с грехом. В самом деле, такое страдание — страшная мука: монахов называют иногда нравственными мучениками, потому что борьба со страстями достигает иногда столь сильного напряжения и накала, что действительно превращается в мученичество. Иной монах даже рад был бы умереть, чтобы избавиться от этого внутреннего страдания, которое может переходить и в физическое.

Вопрос. Чем можно объяснить желание создать произведение искусства: оно от Бога, от тщеславия или от чего-то еще? Не знаю, как относиться к этому состоянию души. В миру я была с ним знакома.

Ответ. Вдохновение можно понимать по-разному: языческие писатели под вдохновением имели в виду посещение их музами или Аполлоном. Но, с христианской точки зрения, посещение человека музой — это посещение его демоном, так об этом пишет святитель Григорий Палама в своих «Триадах». Критикуя знаменитых языческих философов и мыслителей древности, он говорит, что они сами признавали, будто получают вдохновение от демонов. Сократ рассказывал, что с юных лет с ним не разлучался некий дух, который всегда ему подсказывал, чего делать не нужно, но что делать нужно — не говорил. Можно воспринимать это по-разному, но Григорий Палама толкует это как присутствие какой-то нечистой силы. Вдохновение может пониматься как усиленное действие страстей, когда человек способен сделать нечто особенное, допустим написать стихотворение. Поэтому часто произведения искусства открыто выражают собой те или иные страсти, скажем блудную. Иногда же страсти отражаются в произведениях искусства в скрытой форме: например, для нас совершенно очевидно, что творчеству часто содействует тщеславие, так как автор в большинстве случаев хочет создать нечто необыкновенное, чтобы прославиться и быть не хуже, а может быть, и лучше, чем остальные писатели или художники.

Но иногда под вдохновением можно понимать некоторое напряжение мысли и чувств: человек думает, что-то ищет, стремится совершить научное открытие или создать художественное произведение. У него долго ничего не получается, но, наконец, наступает момент, когда это напряжение мыслей и чувств достигает такой степени, что происходит некий «прорыв». Такие состояния были знакомы не только светским писателям и художникам, но и людям духовным, например святителю Игнатию (Брянчанинову). Однажды он размышлял над тем, что утешительного можно написать своим духовным чадам по случаю смерти их близкого родственника. Святитель Игнатий описывает, как внезапно ночью на него нашло такое вдохновение, что он вскочил и начал писать. Может быть, вы и читали это письмо: позднéе святитель Игнатий сделал из него произведение «Голос из вечности».

Таким образом, некоторое напряжение мыслей и чувств образует иногда сочетание, которое можно назвать вдохновением. Приведу пример и из мирской жизни. Дмитрий Иванович Менделеев долго думал о том, как систематизировать химические элементы. И однажды во сне к нему пришло вдохновение. Все душевные и мыслительные силы, устремленные к познанию этого закона природы, в его уме сконцентрировались — и он, вскочив, начертил свою знаменитую периодическую таблицу. Но это произошло, конечно, не потому, что его вдохновил Бог: Бог не дает людям знаний, которые не имеют никакого отношения к спасению души. Это было вдохновение в смысле чрезвычайного напряжения всех человеческих сил, которое, достигнув своего крайнего предела, позволило человеку объяснить нечто из земной природы.

Вопрос. Мне иногда кажется, особенно на службе, что я люблю Бога. Но старица говорит, что это невозможно: если бы я любила Его, то соблюдала бы заповеди и боролась с грехом. Нам в самом деле невозможно любить Бога?

Ответ. Вывод сделан странный: ведь старица не сказала, что Его любить невозможно. Она говорит, что если бы ты любила Бога, то боролась бы с грехом. У тебя получается так: раз я с грехом не борюсь и бороться не хочу, значит, и Бога любить невозможно. Почему бы не сделать другой вывод: буду бороться с грехом, чтобы на самом деле возлюбить Бога?! Одно дело — внутренние порывы, которые от нас не зависят и бывают тогда, когда благодать Божия касается нашего сердца и возбуждает в нем некоторую любовь, и другое дело — любовь, которая понимается как постоянное сильное чувство, подтверждаемое всей нашей жизнью. Порыв может быть даже у человека неверующего, ведь и его иногда может коснуться благодать, но потом порыв проходит и сердце остывает. Как сказано в притче Спасителя о сеятеле, иное семя скоро взошло, но скоро и увяло (см. Мф. 13, 5–6).

Вопрос. Батюшка, правильно ли я понимаю: чтобы стяжать добродетели, в главном надо слушаться старицу, а в остальном — слушаться окружающих?

Ответ. Конечно, послушание и смирение перед всеми, кто нас окружает, очень важная добродетель. Во всем основном мы должны руководствоваться тем, что нам говорит старица, а в вещах нейтральных, случайных, если они не противоречат наставлениям настоятельницы или нашей старицы, мы должны смиряться перед всеми. Этим мы приобретем истинное смирение, и тогда можно будет преуспеть и в прочих добродетелях.

Вопрос. С помощью чего можно стать простой и победить лукавство?

Ответ. Лукавство побеждается как раз через послушание. Что такое лукавство? Это желание хитростью исполнить свою волю. Допустим, тебе говорят: «Тебе нельзя есть много сладкого». А ты думаешь: «Ладно, варенье не буду, а малину я могу поесть». Это тоже лукавство. Простой человек скажет: «Нет, я буду есть», а лукавый: «Да, я не буду есть сладкое, — и про себя добавит: — сегодня».

Вопрос. Многие люди, очень образованные и ученые, становились священниками. Значит, процесс развития личности, который, конечно, таких людей не обошел, не помешал им найти истину?

Ответ. Образованность по-разному влияет на человека. Один ради истины готов отказаться от того, к чему он стремился, и тогда он может послужить Богу, даже не столько знаниями, сколько развитыми умственными способностями, допустим в деле проповеди. Другой же так дорожит своими знаниями, что никогда от них не откажется. Я однажды беседовал с одним очень образованным и культурным человеком, для которого одним из важных доводов против принятия христианства было то, что ему тогда придется отказаться от любви к поэзии, искусству и так далее. Он понимал, что без истинной веры жить невозможно, но отречься от своих пристрастий не мог, не хотел; развитие личности, которым он очень дорожил, ему помешало. А для другого развитие личности ничего не значит, он может этим пренебречь.

Вопрос. Я с вами во всем согласна, но как только я слышу слово «послушание», во мне от ненависти все переворачивается.

Ответ. Конечно, мы всё понимаем, но когда в нас восстают страсти, у нас действительно внутри «все переворачивается». Одно дело — понимать умом, как нужно поступать, другое — приступить к деланию. Тогда в нас сразу же возмущается страсть. Например, многие алкоголики понимают, что для них пьянство — гибель, но справиться с этой страстью не могут и, понимая, что губят себя, бегут в ларек, покупают бутылку. При этом говорят: «Пропал я, жизнь моя такая-сякая…» — а бутылку выпивают. Или наркоман — еще более яркий и страшный пример. Человек понимает, что наркотики — это смерть, что он может погибнуть в любой момент, однако ничего с собой не может поделать. То же можно сказать и в отношении любой другой страсти: мы осознаём, что с ней необходимо бороться, что нужно исполнять добродетели, но когда страсть возмущается и, подобно алкоголю, опьяняет человека, то он не понимает, что делает. Это особенно очевидно при действии таких сильных страстей, как гнев или блудная страсть. У человека затуманивается рассудок, и он способен если не на деле, то по крайней мере в намерениях совершить все что угодно, хотя, будучи в здравом уме, понимает, что это мерзость и глупость.

Вопрос. Вы сегодня сказали, что все наши индивидуальные качества случайны, но Ефрем Сирин убежденно высказывается о том, что случайностей не бывает, и Вы сами неоднократно говорили о человеческом факторе в истории. Может быть, они все-таки не такие уж случайные?

Ответ. Я говорил о случайных человеческих свойствах с философской точки зрения: случайных не в том смысле, что их могло бы не быть, а в том, что они не обязательны по отношению к нашей природе. Это качества, которые отличают нас не от тварей другой природы, а только друг от друга, например образование, бóльшие или мéньшие умственные способности и так далее. По отношению к человеческой природе есть свойства определяющие и случайные: если убрать одно из определяющих свойств, то человек уже не подпадет под определение «человек». Например, человек без разума уже не человек. Конечно, есть люди сумасшедшие, но это искажение, это не свойственно человеческой природе. Разум — одно из важнейших, определяющих свойств, а пол — уже случайное свойство, потому что люди бывают и мужского и женского пола. Старость и молодость — также случайные свойства, они не изменяют нашей природы. Определяющие же свойства составляют понятие о том, что человек собой представляет. Приведу самое распространенное определение, его употреблял Иоанн Дамаскин: человек — это животное разумное и смертное (имеется в виду животное не в значении «зверь», а в значении «живое существо»). Если убрать из этого краткого, но емкого определения какое-либо определяющее свойство, например «смертное», то получится животное разумное и бессмертное, то есть ангел, а если убрать «разумное», то будет животное смертное и неразумное, то есть зверь.

Вопрос. Простите, я иногда думаю, что преуспеваю, хотя ничего подобного нет. Не могли бы вы дать мне какой-нибудь совет, чтобы не думать об этом?

Ответ. Апостол Павел говорит: Забывая заднее, простираюсь вперед (см. Флп. 3, 13). Надо думать не о том, преуспеваем мы или не преуспеваем, совершенствуемся или нет, а о вечной жизни. Поскольку мы еще не в вечности, то мы ни в чем не можем быть уверены: вдруг мы развратимся или подвергнемся наказанию за какой-нибудь грех, который не видим, или за страсть, с которой мы совершенно не боремся? Если человек весь будет устремлен в вечность, будет думать о смерти и о спасении, а не о том, совершенный он или несовершенный, больше он усовершенствовался или меньше, тогда у него все эти нелепые тщеславные мысли пропадут.

Вопрос. Мне кажется, что я становлюсь все хуже и хуже. Что мне делать?

Ответ. То, что человек считает сам, — это одно, а то, что видно со стороны, — это другое. На самом деле, может быть, от некоторой простоты человек не видит своего исправления, а замечает все больше своих грехов и осуждает себя. В таком случае ему нужно обратиться к тому, кто им руководит, и спросить, действительно ли он становится хуже или это ему только кажется. Кроме того, такие помыслы могут быть и от уныния: человек ими обезоруживается и ничего уже не делает, раз у него все равно ничего не получается, — тогда он становится не хуже и хуже, а просто плохим. Если же человек на самом деле становится все хуже и края этому не видно, значит, ему надо как-то привести себя в чувство: начать молиться, поститься, слушаться, смиряться, каяться — и так каждый день, тогда он будет становиться все лучше и лучше.

Бывает, человек жалуется, что у него ничего не получается, потому что у него ничего получиться не может, и никогда не получалось, и в будущем никогда не получится. Конечно, этому человеку лучше бы заняться делом, чем сидеть и ныть. Он, может быть, просто не хочет ничего делать, ему лень: одному лень работать, другому лень молиться, третьему лень книги читать, потому что он не привык глазами за буквами следить, ведь это очень трудно — сначала глазами ползешь по букве вверх, затем вниз, а потом еще и в сторону. Ну что такому человеку сказать? Нужно себя заставлять. Все очень просто. А все эти рассуждения о том, что ты становишься хуже и хуже, нужны, на мой взгляд, для оправдания своего нерадения. Если бы человек, например, на протяжении нескольких дней страдал от голода и чувствовал бы себя все хуже и хуже, тогда бы он в конце концов поел. Когда речь идет о наших естественных потребностях, то мы, хочешь не хочешь, начинаем о себе думать: как бы поесть, если мы голодны, или поспать, если мы долго не спали, переутомились и так далее. А когда дело касается нашей души, мы готовы быть всё хуже и хуже, оправдываясь тем, что выхода никакого нет. Значит, мы не понимаем, что такое вечность, что такое смерть и загробная жизнь, поэтому и позволяем себе такое дурачество. Иначе не назовешь.

Вопрос. На каждой беседе я думаю: «Все понятно, теперь начну новую жизнь, буду слушаться и молиться», — но этот помысел быстро проходит. А с чего начать конкретно?

Ответ. Самое главное — это Иисусова молитва и послушание. Это две основополагающие вещи, к которым нужно себя понуждать, всячески превозмогая свое бессилие, свое слабоволие. А если мы думаем, что сможем сразу исполнить какую-то добродетель, то заблуждаемся. Кроме того, для новоначального естественно падать и восставать, тут уж никуда не денешься, придется себя заставлять: упал — вставай, опять упал — опять вставай. Вот так постепенно, шаг за шагом человек будет выправляться. А если он хочет сразу начать новую жизнь и тотчас перемениться, то, уверяю, у этого человека ничего не получится: во-первых, он переоценивает свои силы, а во-вторых, уже в самом этом намерении есть скрытая гордость, побуждающая человека думать, что падения уже никогда не повторятся.

Вопрос. Бывает, что-то внутри толкает меня написать стихи о своих грехах, например о тщеславии, гордости, я сажусь и пишу. Потом лежу, засыпая, а в голове строки: «Меня обуяла гордость…» Что это значит?

Ответ. Когда тебя обуяла гордость или другая страсть, нужно каяться, а не стихи сочинять. Это искушение. Литературная деятельность, как говорит святитель Игнатий, очень мешает молитве, в особенности сочинение стихов, так как стихи являются изощренной, очень искусной литературной формой и требуют чрезвычайного умственного напряжения. Поэтому человек, который начинает заниматься такой умственной работой, безусловно, оставляет молитву. Лучше прочитать какое-то количество Иисусовых молитв, чем написать стихотворение, даже самое хорошее.

Вопрос. Мой родственник в миру хочет оставить Иисусову молитву по причине страхований. Что ему посоветовать?

Ответ. У меня была знакомая бабушка, огородница, не знаю, жива она или нет. Благодаря моему влиянию эта старушка стала молиться Иисусовой молитвой — сначала понемножку, а потом привыкла. Она не могла долго работать без перерыва, уставала: поработает часик, ляжет на кровать и молится Иисусовой молитвой, потом опять идет работать на полтора-два часа. Она так проводила весь день, еле ходила, за мотыгу держалась, как бы на трех ногах работала. Когда она жила одна, у нее тоже были всякие страхования: то будто кто-то пробежит по комнате, то с ней рядом лежит что-то холодное, то словно кто-то прошлепает ластами под окном. Тут нет ничего удивительного: бес смотрит не на то, мирянин ты или монах, а на то, как ты молишься. Если монах будет молиться плохо, то его никакой бес искушать не станет, а если мирянин будет молиться усердно, значит, бес на него начнет нападать. Пусть твой родственник перекрестится и не обращает на такие явления никакого внимания. Если он будет к ним слишком внимателен, они усилятся. Если же ими пренебрегать и вести себя мужественно, то все пройдет. Молитву оставлять не нужно.

Вопрос. А если женщина душевнобольная и слышит различные голоса, то, может быть, лучше не ей самой молиться, а чтобы за нее молились, отчитывали ее?

Ответ. Если она действительно душевнобольная, то, наверное, надо ее отчитывать, но молитву оставлять ей все равно нельзя. Пока человек молится, он в меру сил борется с грехом, с бесом, который в нем находится и его искушает.

Вопрос. Душевнобольным молиться можно только устно?

Ответ. Это зависит от того, в каком состоянии находится больной. Конечно, если при такой страшной болезни человек будет заниматься умным деланием в полном смысле слова, то кто знает, какие будут последствия: душевная болезнь может усугубиться еще и прелестью. Поэтому выдавать общий рецепт опасно, в каждом конкретном случае необходим особый разговор. Правда, человек может слышать голоса совсем не обязательно от душевной болезни. Может быть, он просто привык поддаваться бесовскому внушению до такой степени, что ему кажется, будто он слышит чей-то голос.

Вопрос. Развитие умственных и других способностей не мешает раскрытию личности в подлинном смысле?

Ответ. Не мешает, когда не является самоцелью, но такое развитие совершенно не обязательно. Конечно, и благочестивые люди развиваются в определенном направлении. Скажем, человек, живущий аскетической жизнью, развивает свои умственные способности, чтобы иметь рассуждение о том, что с ним самим происходит. Но если он будет развивать свой ум, изучая, например, высшую математику, или у него возникнет желание заняться шахматами и стать выдающимся шахматистом, то это нелепо и не нужно.

Вопрос. Вы часто говорите, что невозможно жить среди людей и ни к кому не привязаться, а святые отцы учат быть мертвым для всякого человека. Как к этому стремиться?

Ответ. Я не знаю, как к этому стремиться и как быть мертвым для всякого человека. У нас часто получается, что быть мертвым для всякого человека — это значит никого не слушаться. Мы еще не достигли такого совершенства, о котором говорят святые отцы, мы и так безжизненны, как мертвецы: на работе как мертвецы, на молитве как мертвецы, только спим как живые. Сначала надо ожить как следует, а потом уже заниматься умерщвлением себя. Не может не быть привязанности к тем людям, с которыми мы общаемся, если мы испытываем к ним хоть какую-то любовь. А мертвость — это особенное духовное состояние, когда человек не привязан ни к чему земному, и оно не противоречит любви. Для нас это пока неактуально.

Вопрос. Когда человек свои добродетели приписывает благости Божией, то это смирение?

Ответ. Если это делается искренне и если у него действительно есть добродетели, то это смирение. Но надо иметь в виду, что страсти лукавы и гордость может притвориться смирением, так что какая-нибудь совершенно ни в чем не преуспевшая новоначальная послушница или монахиня станет говорить, будто у нее есть такая-то и такая-то добродетель и это от Бога. На самом же деле у нее и добродетели никакой нет — естественно, что тогда Богу приписывать нечего, и под личиной смирения в нее вкрадывается гордость. Такой вид смирения больше подходит людям весьма преуспевшим, а не новоначальным.

Вопрос. Старица говорит, что у меня сложился такой характер, что меня заносит в крайности: то излишнее смирение, то наоборот. Что это значит?

Ответ. Это только так говорится: «излишнее смирение», на самом деле это разновидность гордости, которая прикрывается видом добродетели. Если у человека действительно есть смирение, то оно не может быть излишним, сколько бы человек ни смирялся. Поэтому «излишнее смирение» возникает, когда человек только думает, что он смиряется, а на самом деле поддается гордости или какой-нибудь другой страсти. Святитель Игнатий называет это ложным смирением. Крайности состоят в том, что человек либо не слушается, либо притворяется смиренным, может быть даже сам для себя, а на самом деле он не таков, и поэтому никакой пользы от такого его поведения нет.

Вопрос. Как уловить разницу между фанатичной привязанностью к духовнику и той любовью к нему, которая укрепляет истинный духовный союз?

Ответ. Фанатичная привязанность предполагает своего рода обожествление духовника, то есть абсолютную веру без всякого рассуждения, даже без желания понять, что он имеет в виду. При таком отношении к духовнику его даже и слушаться точно нельзя: ты думаешь, что по-настоящему слушаешься, а на самом деле ты делаешь это без рассуждения. Такое послушание сопровождается еще и непониманием того, как важно чтение святоотеческих писаний. А ведь они помогают научиться истинному послушанию и разобраться в самом себе. Говорить с человеком, который начитан в творениях святых отцов, гораздо легче: ему всегда можно привести оттуда пример, напомнить что-то, да он и сам себя лучше понимает, лучше рассказывает о том, что с ним происходит. А слепая, фанатичная преданность часто сопровождается ослушанием. С одной стороны, мы чрезмерно превозносим духовника, с другой — пренебрегаем тем, чему он нас учит. Он нас интересует сам по себе, а не как духовный руководитель; мы создаем себе своего рода кумира.

Об этом святитель Игнатий хорошо пишет в «Приношении современному монашеству». При таком отношении к наставнику возникает обратное явление: уже не духовник управляет своим духовным чадом, а чадо пытается управлять духовником: допустим, чрезвычайно заботится о его здоровье, советует, какой образ жизни ему нужно вести, или пытается как-то повлиять на его жизнь. При разумном же отношении человек обретает свою привязанность от доверия и благодарности, которые у него появляются именно из-за послушания. Он, возможно, и возражает, но возражает добросовестно: не из упрямства, а из желания лучше понять. Иногда, может быть, следует откровенно говорить духовнику, что такой-то его совет оказался неуместным, неполезным, неподходящим. И духовник в своем руководстве сделает какую-то поправку. А фанатично настроенный человек, даже если явно видно, что совет духовника не подходит, потому что духовник не разобрался в ситуации, не знал всех обстоятельств или появилось дополнительное обстоятельство, все равно слепо стремится этот совет исполнить. Из-за этого бывают всякие скорби и неудачи, а в конечном счете все заканчивается полным разочарованием, непослушанием, по той причине что тобой якобы плохо руководят. На самом деле не тобой плохо руководят, а ты плохо, неразумно слушаешься.

Вопрос. Батюшка, как разобраться в такой ситуации: кто-либо принял совет духовника или старца и начинает его исполнять, но в себе какое-то время чувствует борьбу, его тяготит помысел, что совет неправильный. Не проявляется ли здесь упрямство или самомнение?

Ответ. Нужно рассказать о своем смущении духовнику, и он рассудит, что это. Ты сам не определишь. Одно дело — исполнять совет с рассуждением, а другое — самому рассуждать. Сам наставляемый не должен разбираться в своих сомнениях и неудачах, а должен рассказать о них духовнику, если, конечно, наставник у него более или менее рассудительный. Мы сейчас не говорим о таком случае, когда священник просто не имеет права называться духовником и руководить.

Вопрос. Когда меня укоряют, во мне вспыхивает возмущение. Как с этим бороться?

Ответ. Когда отец наказывает своих детей, конечно, дети сердятся, но от этого отец не прекращает их любить и не меняет любовь на ненависть: он понимает, что ребенок есть ребенок и что в конечном счете это наказание пойдет ему на пользу. Нужно бороться с собой, смиряться, молиться, но едва ли у немощного человека получится, чтобы возмущение при укорении ушло раз и навсегда. А если он уже окончательно смирится, тогда всякое уничижение, не только от духовника, но и от постороннего человека, будет пить как воду во время жажды в жару. Только смиренный человек радуется всякому уничижению, насыщается им, а пока мы не стяжали добродетели смирения, нужно бороться, преодолевать себя.

Вопрос. Когда я записываю помыслы, то сама себе даю оценку и добавляю, как нужно было бы поступить. Надо ли так делать или это от гордости и самомнения?

Ответ. Это не помешает, только при рассказе нужно прибавить: «У меня возникло такое-то мнение». Я здесь не вижу ничего плохого. Но если ты, оценивая помысел, исказила его, тогда ты поступила неправильно. Если же ты рассказала помысел беспристрастно и дала беспристрастную оценку, тогда дело старицы определить, справедлива твоя оценка или нет. Если она справедлива, тогда наставница должна ее поощрить, и ты таким образом научишься правильно относиться к этому душевному или внешнему явлению.

Вопрос. Я никак не могу понять, как можно видеть в себе действие многих страстей и быть при этом радостной и беспечальной?

Ответ. Радость и беспечалие происходят не оттого, что мы видим страсть и сознаем свои грехи, а оттого, что чувствуем в себе действие благодати, которое происходит от покаяния. Когда мы плачем о своих грехах или по крайней мере сокрушаемся о них, тогда благодать Божия нас утешает — потому мы и радуемся. В этом парадокс духовной жизни: трудно объяснить, почему чем более человек удручает себя воспоминанием о своих грехах, сокрушением о них, тем более радостным бывает. Если рассуждать логически, то это невозможно, непоследовательно, но в действительности происходит именно так. А как у Сисоя Великого, который воскрешал мертвых, получалось считать, что Бог его может не простить? Такой помысел тоже невозможно объяснить с точки зрения здравого смысла, но здесь действует другой — евангельский — смысл. И человеку, который не испытал подобного на себе, это никогда не будет понятно.

Вопрос. Вы сегодня сказали, что есть среди нас те, кто хотел бы, оставив послушание, пойти и забиться в подушку. Я такая. Как вести себя, когда появляется подобное желание? Так трудно молиться, делать поклоны и читать в этом состоянии.

Ответ. Если это происходит от уныния, в таком случае нужно заставить себя делать то, что тебе положено в данный момент: молиться — молись, на послушании находиться — трудись. Но если тебе захочется спрятаться в подушку, чтобы внимательно, покаянно помолиться, то, наверное, с благословения старицы можно найти подходящие моменты и предаться такому чувству.

Вопрос. Когда я была в миру, то терпела обиды и с радостью уступала, а когда пришла в монастырь, чувствую, что уступаю с понуждением. Почему?

Ответ. Потому что в монастыре брань усиливается: в миру человек иногда смиряется даже из тщеславия, к тому же у него есть возможность уединиться, предаться самому себе, получить некоторую свободу и отдохнуть, а в монастыре человек утомляется и «срывается». В миру легче терпеть неприятное, потому что там нет постоянного контроля со стороны наставников, нет сознательного руководства человеком, оно осуществляется от случая к случаю. Здесь же контроль сознательный, постоянный и целенаправленный, поэтому и бывает трудно терпеть: человек находится под своего рода прессом, здесь, как некоторые говорят, «подавляется личность». Такой контроль, послушание, режим и все монастырские порядки с легкостью обнаруживают недостатки человека и его страсти, тогда как в миру они могут обнаружиться лишь нечаянно.

Вопрос. Принято считать, что болезнь, немощь умаляют страсти, делают их слабее. А если немощь есть, но страсти действуют сильно, что это значит?

Ответ. Во-первых, не все немощи и болезни умаляют страсти. Святые отцы говорят о том, что при болезнях бывают особенные нападения демонов на человека, поскольку ему в это время труднее им сопротивляться. Кроме того, есть болезни естественные и есть болезни от диавола, которые он как искушение наводит на подвижников, в особенности на уединенно молящихся. Бывает, что и к естественной болезни примешивается бесовское наваждение, и человеку его болезнь кажется гораздо страшнее, чем есть на самом деле. Бывает, что страсть мнительности действует и в отсутствие всякой болезни: человеку кажется, что он жестоко страдает, и он действительно страдает, но такую болезнь невозможно исцелить никакими лекарствами — здесь помогут только молитва и другие духовные средства.

Поэтому нельзя сказать, что болезнь и немощь умаляют страсти обязательно и всегда, это происходит только в том случае, если немощь подается от Бога. Когда же человек в самом деле находится в болезни, то нужно еще рассудить, не от диавола ли она, — тогда она, наоборот, усилит страсть. Все не так просто, как кажется. К своим болезням мы должны относиться разумно, тогда они будут полезны. А если мы думаем, что страдание принесет нам пользу само по себе, без правильного настроения, без правильного душевного состояния, то это ошибочное мнение: болеют ведь и верующие и неверующие, магометане и буддисты, не получая от болезни никакой пользы. Человек получает пользу от страданий и немощей, когда переносит их разумно, ради Христа: со смирением, с сознанием, что скорби посылаются ему за грехи и ради его спасения, ради сокрушения его духа.

Вопрос. Вы сказали, что если человек обладает кротостью, но не имеет целомудрия, то это уродство. А разве может кротость сочетаться с нецеломудрием?

Ответ. Конечно, та кротость, которая дается по действию благодати и от подвига, с пороком сочетаться не может. А вот природная кротость может совмещаться с плотской развращенностью: человек может быть очень спокойным, но развратным и, наоборот, целомудренным, но очень злым. Если эти добродетели достались нам от природы, а не приобретены подвигом, тогда они могут сочетаться со страстями.

Вопрос. Объясните, пожалуйста, я не понимаю такие места в Евангелии: Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников, и говорите: если бы мы были во дни отцов наших, то не были бы сообщниками их в пролитии крови пророков; таким образом вы сами против себя свидетельствуете, что вы сыновья тех, которые избили пророков; дополняйте же меру отцов ваших (Мф. 23, 29–32) и Горе вам, что строите гробницы пророкам, которых избили отцы ваши: сим вы свидетельствуете о делах отцов ваших и соглашаетесь с ними, ибо они избили пророков, а вы строите им гробницы… Да взыщется от рода сего кровь всех пророков, пролитая от создания мира (Лк. 11, 47–48 и 50).

Ответ. Это значит, что иудеи времен Спасителя якобы почитали пророков, но их пророчествам не внимали. Они прославляли пророков только потому, что это прославление для них ничего не значило и ни к чему не обязывало. Когда же живые пророки, например Иоанн Креститель или Сам Господь Иисус Христос, свидетельствовали им об истине, то они ее не принимали. Смысл же слов Спасителя применительно к нашему времени состоит в том, что некоторые лицемерно прославляют умерших святых, чтобы почитанием чужой святости прикрыть свою греховность, свое безразличие к христианству и даже враждебность к нему. Иначе говоря, можно быть по видимости христианином, почитать христианских святых, а на самом деле вести себя не по-евангельски и быть врагом этих умерших, уже отшедших от мира сего истинных христиан.

Вопрос. Простите, что значит «исповедовать помыслы, испытывая наставника»? К чему это ведет?

Ответ. Исповедовать помыслы, испытывая наставника, — значит не доверять ему и рассказывать все не полностью или неискренне. Ведет такая исповедь к искушениям и путанице, из-за которой послушник получает вред; при этом сам он делает вывод, будто духовник плохо его наставляет.

Вопрос. Если преуспеяние зависит от покаяния, как говорит святитель Игнатий, то истинное покаяние может быть лишь у преуспевших? Что же делать, чтобы достичь покаяния?

Ответ. Нужно понуждать себя к Иисусовой молитве, к послушанию, памяти смертной, к исполнению евангельских заповедей — и достигнешь покаяния. Все делается с понуждением, нельзя посоветовать сделать то-то и то-то, чтобы тут же появилось покаяние, — такого не бывает. Когда человек усердно, с понуждением себя упражняется в духовном делании, то этим достигается вступление во внутреннюю брань, а брань — это борьба с грехом, что, собственно, и есть покаяние. Внутренне сопротивляясь греху, по-настоящему борясь с ним, человек иногда спотыкается, иногда противостоит ему — вот это и есть покаяние, а не только когда кто-либо плачет о своих грехах.

Вопрос. Как различить раскаяние и тщеславный стыд?

Ответ. А зачем отличать самому? Надо все искренне рассказать старице — старица и будет различать. Если вы самостоятельно будете рассуждать, то в дебри залезете. Пусть будет поначалу стыд от тщеславия, лишь бы только ничего не скрывалось. А то станешь разбираться в себе: «Это у меня от тщеславия, это от гордости — это я рассказывать не буду, а это у меня от смирения — это я расскажу». Такое никуда не годится.

Вопрос. Когда мы все причащаемся в воскресенье, у нас становится одна воля?

Ответ. Во время причащения, конечно, все люди объединяются, но сказать, что у нас становится одна воля, было бы большим преувеличением. Это зависит не только от нашего участия в таинстве, но и от нашего расположения: если бы мы все одинаково исполняли евангельские заповеди, тогда у нас была бы одна воля. Нельзя признать, что мы все живем по одной воле только из-за участия в таинстве, вне зависимости от нашего достоинства, от усвоения благодати, которую мы получаем.

О молитве Иисусовой[15]^

Сегодняшнюю беседу я хочу посвятить молитве Иисусовой. По причине нашего нерадения эта тема актуальна всегда. Есть такие угодники Божии, которые не нуждаются ни в каких поучениях и имеют такую горячую ревность, что совершают добрые дела и без постоянного напоминания об их необходимости. Таких подвижников подчас нужно даже удерживать от чрезмерной ревности. Но чаще, в особенности среди людей немощных, бывает так: человек принимается за делание Иисусовой молитвы и некоторое время молится горячо, но под действием страстей и неблагоприятных, как ему кажется, обстоятельств начинает постепенно остывать. А ведь Иисусова молитва — это одна из основных добродетелей. Об этой молитве, как замечает Василий Поляномерульский, написано множество книг, тогда как о прочих молитвословиях говорится только в богослужебном Уставе. Уже одно это свидетельствует о том, что Иисусова молитва, хотя и состоит всего из нескольких слов, является чрезвычайно важным деланием для всех христиан, а в особенности для монашествующих.

Василий Поляномерульский пишет, что есть несколько причин, заставляющих человека молиться, подвигающих его на молитву: борьба со страстями, память смертная и покаяние. Не следует думать, что нужда в молитве Иисусовой появляется у человека лишь тогда, когда его сильнейшим образом начинают удручать страсти, а в другое время к молитве можно относиться безразлично. Люди, у которых нет никакой особенной брани, действительно часто впадают в безразличие: они будто бы и молятся, но без огонька, а иногда и вовсе оставляют молитву, не понимая ее значения, ее силы.

Напомню вам один эпизод из Евангелия. Господь Иисус Христос спрашивал учеников Своих: за кого люди почитают Меня, Сына Человеческого? Они сказали: одни за Иоанна Крестителя, другие за Илию, а иные за Иеремию или за одного из пророков. Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня? Симон же Петр, отвечая, сказал: Ты — Христос, Сын Бога Живаго. Тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах; и Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах (Мф. 16, 13–19). Значение исповедания Петрова (Ты — Христос, Сын Бога Живаго) столь велико, что на нем созидается и держится Церковь. Оно исходит не от человеческого соображения, не от человеческой мудрости. Плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой, иже на небесех, как об этом сказано в славянском переводе Евангелия, то есть это исповедание — истинное Божие Откровение.

Итак, мы видим, что на вере, выраженной всего в нескольких словах исповедания Петра, Господь обещал создать Церковь, и притом стоящую столь твердо, что даже сами врата ада не смогут ее одолеть. Замечательные слова апостола Петра, являющиеся основой, стержнем, корнем нашей веры, содержатся и в Иисусовой молитве. Пусть они произносятся несколько иначе, но значат то же самое. Можно сказать: Ты — Христос, Сын Бога Живого или: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий» — смысл останется тот же. И поэтому молитва Иисусова является как раз той самой верой, которую мы возгреваем в своем сердце. Постоянным повторением молитвы мы укореняем эту веру в своем внутреннем человеке.

Иисусова молитва — не от плоти и крови, не человеческое измышление, но Божественное откровение. Возможность повторять эти вожделенные слова — дар Небесного Бога Отца. И как Церковь, которую не могут одолеть врата адовы, так и внутренний храм всякого человека созидаются на камне исповедания Петрова. Поэтому не надо смущаться тем, что нас искушают страсти и мы чувствуем свою немощь и им поддаемся. Если мы будем строить свою духовную жизнь на «камне» Иисусовой молитвы, то и нас врата адовы также не одолеют. Апостолу Петру даны ключи Царства Небесного, и то, что он связывает на земле, будет связано на Небесах, а то, что разрешает на земле, будет разрешено на Небесах — так и нам молитва Иисусова может даровать прощение и очищение от всякого греха, сколь бы тяжким он ни был, как бы властно нами ни владел. Вот какова сила Иисусовой молитвы, вот какое великое значение имеет она для нашей духовной жизни, для нашего спасения!

Может показаться, что в этом евангельском повествовании говорится только о вере и оно не имеет никакого отношения к учению о молитве. Давайте обратимся к тем словам Спасителя, которые были сказаны Им на Тайной вечери. Господь Иисус Христос, обращаясь к Своим ученикам, говорит им уже не в притчах, а прямо: Если чего попросите у Отца во имя Мое, то сделаю, да прославится Отец в Сыне. Если чего попросите во имя Мое, Я то сделаю (Ин. 14, 13–14). Господь обещает сделать для нас все, о чем мы ни попросим, если мы обратимся с просьбой к Богу Отцу или к Нему Самому во имя Его, то есть повторим именно слова апостола Петра «Господь Иисус Христос, Сын Божий». Слова «Господь» и «Сын Божий» относятся к Божественной природе Спасителя, «Иисус» — к человеческой, а «Христос» — к обеим природам, поскольку Христос есть Богочеловек. Итак, попросить что-либо во имя Его — это и значит произносить именно эти слова: «Иисус Христос, Сын Божий» или «Господь Иисус Христос, Сын Божий».

Господь обещает, что даст все, о чем мы попросим во имя Его, а после этого прибавляет: Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди (Ин. 14, 15). Как раз молитва именем Иисуса Христа дает возможность и возлюбить Господа, и с помощью этой Божественной любви, которая даруется свыше, соблюсти Его заповеди. И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, Которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет (Ин. 14, 16–17). Итак, приобрести истинную любовь, соблюсти заповеди Божии и стяжать иного Утешителя, то есть благодать Святого Духа, действующую в нашей душе, в нашем сердце, мы можем именно через призывание имени Господа в Иисусовой молитве.

Далее Господь говорит: Не оставлю вас сиротами; приду к вам. Еще немного, и мир уже не увидит Меня; а вы увидите Меня, ибо Я живу, и вы будете жить. В тот день узнаете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас. Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцом Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам (Ин. 14, 18–21). Из истории Церкви мы знаем, что после вознесения на небо, Господь Иисус Христос являлся во плоти Своим ученикам весьма редко: апостолу Павлу, немногим другим угодникам Божиим, которых были единицы. Казалось бы, в таком случае можно прийти к выводу, будто это обетование Спасителя преувеличено. И это Его высказывание у человека духовно неопытного или не знакомого с учением святых отцов о внутренней жизни может вызвать недоумение.

Действительно, у одного из учеников Господа, которые в то время еще не были просвещены полнотой действия Святого Духа, возник точно такой же вопрос, какой может возникнуть и у нас: Иуда — не Искариот — говорит Ему: Господи! что это, что Ты хочешь явить Себя нам, а не миру? (Ин. 14, 22). И тогда Спаситель высказывается уже более ясно: Иисус сказал ему в ответ: кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14, 23). Как это понимать? Конечно же, эта обитель будет не в жилище человека, а внутри него самого. Если Господь Иисус Христос явился миру облеченным в человеческое естество, так что с Ним можно было общаться, как с любым другим человеком, то Отец подобным образом никогда не являлся и явиться не может. Сам Господь Иисус Христос называет Его Сущим в тайне: Отец Мой, Сущий в тайне… подаст вам явно (см. Мф. 6, 18). Таким образом, это явление будет внутренним. Небесный Отец откроется нам в нашей душе, в нашем сердце, откроется так, что для нас будет очевидно: Отец и Сын — это одно, Господь Иисус Христос есть истинный Сын Божий и Бог, Он единосущен Отцу. Тогда нам станут ясны слова о том, что Господь во Отце и мы в Нем, а Он в нас.

Истинно, истинно говорю вам: о чем ни попросите Отца во имя Мое, даст вам. Доныне вы ничего не просили во имя Мое; просите, и получите, чтобы радость ваша была совершенна. Доселе Я говорил вам притчами; но наступает время, когда уже не буду говорить вам притчами, но прямо возвещу вам об Отце (Ин. 16, 23–25). Радость, которую будут испытывать христиане, просящие во имя Господа Иисуса Христа, прежде всего, прощения грехов ради спасения души, будет совершенной, полной. Эта радость сделает человека беспечальным в самых страшных скорбях, вызванных какими-либо обстоятельствами, нанесенных ему людьми или демонами. Доселе Я говорил вам притчами; но наступает время, когда уже не буду говорить вам притчами, но прямо возвещу вам об Отце. Это не означает, что Господь Иисус Христос возвестит нам об Отце словами. Знание о Боге Отце откроется в нашей душе: через соединение нашего ума и сердца с Господом Иисусом Христом, через молитвенное общение с Ним мы сможем познать, чтó есть Отец, приобщиться к Божественной славе, к Божественным действиям. В тот день будете просить во имя Мое, и не говорю вам, что Я буду просить Отца о вас: ибо Сам Отец любит вас, потому что вы возлюбили Меня и уверовали, что Я исшел от Бога (Ин. 16, 26–27). Если мы будем просить во имя Господа Иисуса Христа, то есть молиться словами Иисусовой молитвы, то можем быть уверены, что Небесный Бог Отец нас услышит и все, о чем мы просим ради своего спасения, будет нам дано.

Иисусова молитва является самым буквальным исполнением заповеди Господа Иисуса Христа, самым точным следованием Евангелию. Я бы даже сказал, что без этого делания Евангелие невозможно понять правильно: без молитвы Иисусовой оно остается для человека лишь книгой, исполненной загадочных образов. Человек, не занимающийся умным деланием, никогда не познает точного значения евангельских слов, смысл которых можно постигнуть только на опыте. В словах, которые я только что приводил (Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое, и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим), такой человек будет видеть лишь некий образ, некую аллегорию. Но все, о чем здесь говорит Господь, происходит в самом буквальном смысле. Это самое точное описание внутреннего состояния человека, который через молитву Иисусову, через общение с Господом Иисусом Христом приобщился к Божеству. Сначала в душу человека приходит Утешитель и предуготовляет место для Отца и Сына, и такой молитвенник ощущает и опытно познаёт, чтó есть Пресвятая Троица. Святые отцы, которые отстаивали истинное православие, не просто защищали древнее предание — они опытно его переживали. И святитель Григорий Богослов, и преподобный Симеон Новый Богослов, и святитель Кирилл Александрийский — все они подчеркивали, что истинное православие есть опытное переживание Божественных истин.

Из дневников святого праведного Иоанна Кронштадтского мы знаем, что после причащения Святых Таин он ощущал в себе присутствие Отца, Сына и Святого Духа. Это происходило не только от действия самого таинства. Об этом мало говорят, но Иоанн Кронштадтский был делателем непрестанной молитвы, а это очень важное обстоятельство, объясняющее причину его необыкновенного преуспеяния. Помимо того что он вычитывал положенные молитвословия и каждый день служил литургию, он непрестанно призывал имя Господа Иисуса Христа. И хотя отец Иоанн находился среди людей, в суете, он сохранял внутреннее внимание, позволявшее ему трезвенно следить за собой.

Поскольку святой праведный Иоанн Кронштадтский был очень ревностным христианином, он взял на себя необыкновенный подвиг служения ближним, образно говоря, принял монашество среди мира, и, чтобы сохранить собранность, не поддаться суетным и греховным помыслам, ему было необходимо чрезвычайное напряжение сил. Кроме того, диавол воздвиг против него чрезвычайно сильную хульную брань, на которую Иоанн Кронштадтский иногда намекает в своих дневниках. Поэтому обратиться к Иисусовой молитве его заставила нужда. Постоянное занятие Иисусовой молитвой привело его в состояние такой необыкновенной нравственной чистоты, что по временам он созерцал в себе присутствие Пресвятой Троицы.

Пусть те люди, которые ради Иисусовой молитвы как бы отодвигают прочие молитвословия на второй план, не думают, что этим они оскорбляют или унижают учение святых отцов и составленные ими молитвы. Наоборот, они приводят себя в такое состояние, когда сами святоотеческие молитвы становятся для них понятными, живыми, — так же как становится понятным и живым Евангелие, которое людям неопытным кажется лишь сочетанием образов и аллегорий.

Если мы, будучи людьми немощными, нерадивыми, страстными, весьма испорченными (хотя бы по той причине, что живем в страшное время духовного оскудения, пустоты, маловерия и даже безбожия), пренебрежем и этим деланием, то у нас не останется никакой возможности очистить свое сердце. Древние подвижники были воспитаны в нравственной чистоте, приучены к добродетельной жизни едва ли не от младенчества, жили в христианском обществе. Может быть, они могли пойти и другим путем: им было много дано от природы, благочестивых родителей, воспитания. Их окружение благоприятствовало христианской жизни. В наше же время только и остается вопить, подобно евангельскому слепому: Иисусе, Сыне Давидов, помилуй мя (Лк. 18, 38). Если мы не будем вопить изо всех сил, то никогда не прорвемся через толпу смущающих нас помыслов и не привлечем к себе внимание Господа, а так и пребудем всю свою жизнь в суете. Я знал одного человека, очень страстного, немощного, который совершенно не видел своих грехов и страстей, был крайне гневливым, склонным к осуждению, порой доходил даже до клеветы и при этом читал по четкам молитву Иисусову. Он мне говорил: «Я уже тридцать лет молюсь, что ты мне тут указываешь?» Но молиться ведь можно по-разному. Если мы будем повторять Иисусову молитву с холодком, то хоть бы мы молились и двадцать, и пятьдесят, и семьдесят лет — результата не будет никакого.

Нужно приучить себя к непрестанной молитве и стараться по возможности внимательно молиться во время послушания, но особенно большое значение имеет правило. Собственно, во время правила мы и приобретаем преуспеяние. Молиться непрестанно необходимо для того, чтобы следить за собой и не остывать, на правиле же мы имеем возможность в особенности углубиться в молитву и умолить Бога о прощении наших грехов. Надо прилагать все усилия к тому, чтобы иметь преуспеяние в молитве Иисусовой, ибо молитва, по словам Григория Синаита, есть любовь Божия.

Если мы будем иметь ревность к тому, чтобы молиться непрестанно и внимательно, тогда и мы испытаем в своей душе то Богоявление, которое бывает от делания Иисусовой молитвы и о котором говорит Господь. Может быть, некоторым это кажется невероятным, потому что они привыкли к своему душевному опустошению. Но на самом деле любой из нас — и старый, и молодой, и отрок, и человек среднего возраста — способен к этому, если только захочет и станет трудиться изо всех сил.

Однако когда именно Господь нас посетит — это выше нашего разумения. Иных Он посещает, когда они еще в страстях, иных — по мере очищения от страстей, а к иным приходит, когда они уже достигли бесстрастия. Пришествие Господа в душу не в нашей власти и для нас непостижимо. Наша задача состоит лишь в том, чтобы именем Иисуса Христа «бить супостатов», как сказал об этом преподобный Иоанн Лествичник — один из самых опытных подвижников благочестия всех времен. Он писал: «Бей супостатов именем Иисусовым; ибо нет сильнейшего оружия ни на небе, ни на земле[16].

 

***

Вопрос. Может ли быть помилован и спасен человек, который всю жизнь провел в монастыре, читал Иисусову молитву, но от страстей не избавился и остался духовно слепым? Ведь он терпел скорби…

Ответ. Если человек и не достиг того преуспеяния, о котором мы говорили, но был на пути к нему (пусть и в самом начале этого пути), то он все равно получит за свой труд какую-то мзду. Скажем, он подвизался, боролся со страстями, но по некоторому своему нерадению преуспел мало. Тем не менее он также может надеяться на милость Божию. Преподобный Исихий Иерусалимский говорит, что даже если человек не почувствовал никакой пользы от Иисусовой молитвы при жизни, то после смерти, когда он будет проходить мытарства, он ее все равно ощутит.

Как-то наш духовник, отец Андрей (Машков), говорил об Иисусовой молитве, о монастыре, о монашеской жизни, а один мой друг спрашивает: «Мы что, будем мертвых воскрешать?» А отец Андрей ответил: «Нет, бесов убивать». Это, может быть, еще серьезнее, чем мертвых воскрешать.

Вопрос. Может ли человек, имеющий большое преуспеяние в молитве, быть спокоен в отношении своей вечной участи?

Ответ. Наверное, люди, имевшие уверенность в том, что Господь их помилует, были. Есть такое понятие — Божественное извещение, при котором Господь тем или иным образом открывает человеку его будущую участь. Например, святителю Иоанну Златоусту явился святой мученик Василиск и сказал: «Завтра ты будешь со мной». Есть и другие примеры подобных извещений, но это удел лишь немногих угодников Божиих. Ведь если нерадивому человеку сказать, что он спасен и помилован, тогда он, пожалуй, и подвизаться перестанет — ведь многие молятся именно от страха за свою вечную участь — и станет врагом своего спасения.

Вопрос. Может ли у новоначального побудительной причиной для Иисусовой молитвы быть любовь к Богу? А если и не любовь, то хотя бы благодарность Богу?

Ответ. Любовь — это столь же широкое понятие, как и покаяние. Конечно, в некоторой степени любовь к Богу есть у всякого верующего человека, пришедшего в Церковь, однако новоначальному говорить о любви как о приобретенной им добродетели опасно и преждевременно. Для него это скорее мечта. Спаситель сказал: Кто любит Меня, тот заповеди Мои соблюдет (см. Ин. 14, 21). Если мы не исполняем заповеди, почему же думаем, что любим Бога? Мы лишь воображаем, что любим Его. Апостол говорит так: Как ты можешь любить Бога, Которого не видишь, если не любишь ближнего, которого видишь? (см. 1Ин. 4, 20). Добродетель любви проявляется прежде всего в отношении к ближнему.

Вопрос. Можно ли мирянину, который только начинает воцерковляться, молиться Иисусовой молитвой и надо ли брать на это благословение?

Ответ. Конечно, желательно взять благословение, но только не формально (некоторые почему-то считают, что благословить на это делание может только иеромонах). Необходимо посоветоваться с человеком опытным в отношении молитвы. Кроме того, полезно иметь четки. Они необходимы как для счета, когда мы исполняем четочное правило (допустим, пятисотницу[17]), так и для того, чтобы не забывать о молитве. Перебирая четки, осязая их, мы тем самым напоминаем себе о необходимости непрестанно молиться.

Благословение нужно брать еще и для того, чтобы тебе рассказали о тех трудностях, искушениях и опасностях, которые могут встретиться при занятии Иисусовой молитвой, а также для того, чтобы тебе объяснили, как молиться правильно. Я, например, новоначальному всегда советую прочитать несколько статей об Иисусовой молитве святителя Игнатия (Брянчанинова), чтобы человек имел некоторое теоретическое представление о молитве, прежде чем пуститься в этот опасный путь, чтобы в особенности знал, что такое прелесть.

Вопрос. Когда я пытаюсь читать молитву с покаянием, меня охватывает ужас, теряется всякая надежда на спасение. Каким должен быть страх Божий у новоначальных?

Ответ. Если ты при этом вспоминаешь свои прошлые грехи, то так делать не нужно. Во-первых, от этого действительно может появиться отчаяние, а во-вторых, от таких воспоминаний можно вновь впасть в искушение. Для того чтобы, по совету Нила Сорского, вспоминать некоторые особенно тяжкие грехи и от этого смиряться, нужно быть в какой-то мере преуспевшим человеком, который бы от этого не осквернялся. Я имею в виду не обязательно блудные грехи: ведь если вспомнить, например, какие-либо события, которые некогда привели нас в чрезвычайный гнев, то можно вновь поддаться и гневу.

Для нас покаяние состоит в том, чтобы видеть свои нынешние грехи и греховные помыслы и с ними бороться. Не надо озираться назад и вспоминать о чем-то давно прошедшем, например о том, как ты пять лет назад котят утопила, и при этом не замечать, что сегодня оскорбила своего ближнего.

Вопрос. А если на вечернем правиле в памяти всплывают грехи сегодняшнего дня? Допустимо ли вспоминать о своих прегрешениях с тем, чтобы вымолить себе у Господа прощение?

Ответ. Думаю, что подобное допустимо. Ведь есть же в числе вечерних молитв такая, где мы перечисляем вкратце все свои грехи. Значит, в конце дня каяться уместно, но это должно помогать нам сосредоточиться. Не следует подробно вспоминать все грехи, рассматривать их. Может быть, уместно покаяться в каком-то одном прегрешении, особенно уязвившем нашу совесть, — но не произнося многих слов, а просто молясь Иисусовой молитвой.

Многое зависит и от преуспеяния человека в молитве. Одному воспоминание о своих прегрешениях помогает собраться и вызвать в себе чувство покаяния, а другому оно мешает, отвлекая его от молитвы. Даже на одного и того же человека воспоминание о грехах может действовать по-разному: допустим, в начале правила оно приносит вместе с покаянием внимание в молитве, а когда он сосредоточился, то эти воспоминания ему только мешают. Есть много тонкостей, которые нужно учитывать.

Вопрос. Я читала письма старца Иосифа Афонского. Он был истинным исихастом, однако советовал духовным чадам для вдохновения молиться и своими словами, а также ради немощи новоначальных разрешал читать службы и акафисты.

Ответ. Каждый идет своим путем, и не нужно думать, что один путь другому обязательно противоречит. В самом главном у большинства подвижников все одинаково: в основу духовной жизни положена Иисусова молитва. Однако в духовном подвиге каждого из них есть свои особенности. Иосиф Афонский считал так, а я, например, думаю, что молиться своими словами опасно. Так можно молиться иногда, кратко, если появилась какая-то особая необходимость, а постоянно упражняться в этом опасно. Святитель Игнатий не советует.

Старец Иосиф, может быть, учит правильно; вероятно, у него какая-то своя испытанная система. Но если ты у одного наставника будешь брать одно, у другого — другое, то запутаешься. Да и как будут молиться своими словами, например, наши новоначальные сестры? Женя будет просить: «Господи, пошли мне конфеты, шоколад, орехи, мороженое, печенье, вафли!» Потом Катя присоединится: «А мне груши, ананасы, бананы, апельсины!»

Вопрос. Когда пытаешься найти ответ на какой-либо вопрос у святых отцов, то получается, что у одного ты читаешь одно наставление, у другого — прямо противоположное, у третьего — нечто промежуточное между наставлениями первого и второго, да еще у тебя самого на эту тему также есть какое-то свое представление. Как извлечь из святоотеческих книг то, что будет полезно именно для меня?

Ответ. Должна быть некоторая точка отсчета. Если ее нет, а есть лишь собственный произвол, то мы будем выбирать наставления, которые, как говорит апостол Павел, льстят нашему слуху, и создадим собственную «аскетическую систему», которая может привести нас к прелести. Мы станем выбирать то, что потворствует нашим страстям: например, гордость начнем принимать за возвышенные стремления, а безразличие, отсутствие ревности называть смирением. И так можем совсем запутаться.

Желательно, чтобы у всех был более или менее опытный руководитель. Если же такого нет (впрочем, даже если и есть), то всем следует читать творения святителя Игнатия (Брянчанинова) — писателя, лучше других объясняющего основы духовной жизни. После прочтения его книг становятся понятней писания других отцов, как современных, так и древних.

Вопрос. Почему иногда так тяжело читать молитву непрестанно?

Ответ. Потому что мешают страсти: гордость, нерадение, — вообще, все страсти молитве противятся, поэтому и приходится себя понуждать. Когда мы поддаемся страстям, они вытесняют молитву, когда же понуждаем себя молиться внимательно, тогда молитва вытесняет страсти. Как сказал некто из преподобных отцов, Иисусова молитва истребляет, сжигает вещество страстей.

Вопрос. Вы говорили, что преуспеяние человека определяется по смирению, а я прочла у святителя Игнатия, что смирение и молитва — одно и то же. Можно ли в таком случае считать, что при появлении в молитве внимания человек начинает приобретать и смирение?

Ответ. Да, думаю, это справедливо. Святые отцы говорят, что молитва рождает смирение, а смирение — молитву. Эти добродетели тесно связаны. С одной стороны, молитва происходит от смирения: мы молимся, потому что не можем справиться с грехом своими силами и понимаем, что нуждаемся в помощи свыше. С другой стороны, молитва рождает смирение — мы утверждаемся в ненадеянии на себя, которое святитель Игнатий (Брянчанинов) называет высшим видом смирения.

Вопрос. Читая книги святых отцов, нахожу в них для себя одно лишь обличение. На исповеди помыслов — тоже одно укорение. От всего этого у меня появилось ощущение, что я не спасусь. Чувствую, что далеко зашла в этом помысле, но не знаю, как от него освободиться. Старица советует этому помыслу не верить, но у меня не получается.

Ответ. Не нужно вообще об этом думать: спасусь, не спасусь. Как узнать, что ты спасешься? Это же не измеряется какими-то показателями: если я, допустим, выполнил норму на сто процентов, то спасся, а если на восемьдесят — значит, уже нет.

Для спасения не требуется каких-то обязательных достижений: например, стать бесстрастным. Спастись — значит приобрести покаяние. А покаяние бывает и у людей грешных, им оно даже более прилично. Преподобный Иоанн Лествичник говорит, что бесстрастие достижимо не для всех, а покаяние необходимо всем. Вот к чему мы должны стремиться. Господь смотрит на наше покаяние и милует того, кого хочет. Наше дело — каяться изо всех сил, а не думать, что если мы не приобрели, допустим, совершенного бесстрастия или пламенной молитвы, то не спасемся.

Вопрос. Как бороться с рассеянностью ума при помощи молитвы?

Ответ. Стараться не вступать с помыслами в собеседование, не рассматривать их. Желательно отвращать ум от помысла в самом начале, когда помысел только появляется, и углубляться в молитву. Если бы у нас была пламенная, благодатная молитва, то ее огонь немедленно пожигал бы любой помысел. А поскольку мы немощны, страсти действуют в нас сильнее, чем Божественная благодать, то, заметив помысел, мы тут же им увлекаемся и устремляем внимание от молитвы к помыслу. И один или несколько схожих помыслов (например, гневные) могут так нас отвлечь, что мы либо будем читать молитву формально, либо даже вовсе о ней забудем. Поэтому, повторю, для новоначального самое важное — постоянно беречь ум от помыслов, не вступать с ними в собеседование, даже не рассматривать их.

Вопрос. Может ли бесноватый исцелиться, читая Иисусову молитву?

Ответ. Наверное, это возможно. Если человек усердно умоляет о чем-то Господа, то Он его услышит. Ведь и от физических болезней люди исцеляются не только по молитвам других, например по молитвам священника или какого-нибудь благодатного старца. Человек и сам может упросить Бога о помощи, усердно помолившись перед мощами святых угодников, перед чудотворной или даже обыкновенной иконой. Поэтому допустимо предположить, что, молясь Иисусовой молитвой, можно исцелиться и от беснования.

Вопрос. Иногда у меня бывает такое душевное состояние, при котором легко и молиться, и преодолевать те страсти, которые обычно во мне действуют сильно. Потом расслабляюсь, начинаю молиться невнимательно, с прохладцей, и опять возвращаюсь к своему прежнему состоянию. Как заставить себя напрягаться изо всех сил тогда, когда все идет хорошо?

Ответ. Как раз об этом я и говорил в сегодняшней беседе: человек, поддавшись беспечности, ослабевает в ревности. Однако побуждением для молитвы служит не только борьба со страстями, но и память смертная. Когда у нас все хорошо, мы должны еще больше понуждать себя к памяти смертной, устремляться мысленным взором в вечную жизнь — тогда у нас появится дополнительный повод к усердной молитве и мы не будем ослабевать в этом делании.

Вопрос. Тот свет, который видят прельщенные бесами, действительно является светом, или это только его видимость?

Ответ. Во-первых, такие явления отчасти бывают вызваны действием силы, которая присуща демонам от природы. Мы видим в этой силе нечто чудесное, хотя по сути она не сверхъестественна — она является таковой лишь для нас. Во-вторых, прелестные ощущения связаны и со свойствами человеческой природы. Человеку, которого сильно ударили, кажется, будто у него в глазах сверкнуло, как говорится, искры из глаз посыпались. А в действительности этот эффект вызван тем, что при ударе задели какой-то нервный центр.

Демоны знают устройство человеческого тела и пользуются этим для того, чтобы вызвать в нас какие-то сладостные ощущения, которые принимаются нами за утешительное действие благодати, например ощущение некоего внутреннего света, которое на самом деле представляет собой психическое (в медицинском смысле) явление. Но отчасти они привносят сюда и свое собственное действие, поэтому свет иногда может быть и чувственным. Бывало, что прельщенные подвижники ощущали свет внутри себя, а бывало, видели его явно, телесными очами.

Вопрос. Когда видишь в другом человеке такую же, как у тебя, страсть, только в гораздо более сильной степени, то появляется отвращение и к страсти, и к себе, и к этому человеку. Хорошо ли это?

Ответ. Это ужасно — «и к себе, и к этому человеку»… Я думаю, что с отвращением надо относиться только к страсти. К себе еще может быть отвращение или сожаление, а к ближнему должно быть одно лишь снисхождение. А если ты считаешь, что в ближнем страсть действует сильнее, чем в тебе — значит, ты еще и осуждаешь этого человека.

Вопрос. Если в молитве я просто напрягаю ум, то придет ли со временем покаяние?

Ответ. С Божией помощью придет. От нас зависит понуждение себя к вниманию в молитве. Вообще, сам текст Иисусовой молитвы — покаянный. Конечно, мы должны искать, ждать покаяния, но в то же время понимать, что истинное покаяние приходит от действия благодати, а от нас требуется только понуждение.

Вопрос. Как научиться не слушать появляющиеся в уме рассуждения о духовном и вообще — помыслы?

Ответ. Не верить своим рассуждениям, а прислушиваться к старице. Читая святых отцов, также надо переспрашивать старицу, правильно ли ты понимаешь прочитанное. А если начинаешь верить своим рассуждениям на духовные темы, значит, ты считаешь себя умнее старицы. О том, что с помыслами вообще не следует беседовать, я уже говорил. Нужно понуждать себя к вниманию, вникать в молитву, вмещать ум в ее слова.

Вопрос. В книге «Игумения Арсения» я прочла наставление о том, что когда подступают помыслы осуждения по отношению к другой сестре, то этим помыслам не надо противоречить: мол, эта сестра совсем не такая. Лучше приблизить ее страсть к себе, поболеть самой вместе с ней, пережить ее состояние, увидеть ее немощь внутри себя. Я не понимаю, как это сделать на практике. Объясните, если можно.

Ответ. Я думаю, этот совет подходит человеку хотя бы до некоторой степени преуспевшему, новоначальный с этим не справится. Поэтому лучше и не противоречить помыслу осуждения, и не приближать его к себе, поскольку можно поддаться страсти, а помолиться и помысел отбросить.

Подобные советы подходят для тех людей, которые уже выше искушающего их соблазна. Когда в человеке добродетель сильнее, тогда она побеждает и, так сказать, переводит греховный помысел на доброе. Еще это возможно в таком случае, если тот или иной греховный помысел слабо действует в человеке. Тогда также получается заменить греховный помысел добрым — об этом говорит Нил Сорский. Но когда брань сильная, это не поможет, а только навредит.

Вопрос. Один епископ писал своей духовной дочери, что помощь Божию надо уметь видеть: в обыденной жизни мы этой помощи не замечаем из-за нашего маловерия и уныния. Что вы об этом думаете?

Ответ. Надо понимать, что помощь Божия не обязательно проявляется в каких-то чудесах. Она может проявиться, например, в каком-то вразумлении со стороны ближних, прийти через людей или обычные, как нам кажется, обстоятельства. Часто бывает, что для исполнения какого-то нашего желания складываются неблагоприятные условия, и вдруг приходят на помощь люди, которые раньше, может быть, были даже нашими врагами; или же обстоятельства изменяются так, что наше желание, если оно направлено к спасению, исполняется. А мы не видим в этом помощи Божией.

Иногда помощь Божия приходит таким образом, что мы этого вообще не понимаем. Например, скорбь, болезнь или какое-нибудь лишение мы воспринимаем как несчастье, а между тем все это служит для того, чтобы человека смирить или исцелить от той или иной страсти. Поэтому этот подвижник, испытавший тягчайшие скорби (что может быть тяжелее, чем сидеть в лагере?), и говорит, что помощь Божию нужно уметь видеть.

Вопрос. Я несколько лет в монастыре, но страсти во мне не только не умалились, а еще возросли, причем в сильной степени. Мне кажется, что жизнь в обители для меня совершенно бессмысленна. Я понимаю, что имею все для духовного возрастания, для спасения, но из-за этого еще сильнее отчаиваюсь: ведь, несмотря на все это, я остаюсь в таком бедственном состоянии.

Ответ. Я думаю, что лучше быть в бедственном состоянии в монастыре, чем в блаженном — в миру. Кроме того, возможно, что страсти не усилились, а просто проявились. Это нужно понимать не только в том смысле, что мы увидели в себе их действие. По причине борьбы, которую мы ведем со страстями, они начинают действовать сильнее и от этого становятся видимы более ясно.

В миру человек жил в страстях, был погружен в них до такой степени, что даже не замечал в себе их действия, пребывал, так сказать, в блаженном неведении. В монастыре же он попадает в условия жестких ограничений: во-первых, со стороны устава, во-вторых, со стороны старицы; да и сам человек себя ограничивает, занимаясь, например, молитвой. И здесь проявляется и начинает мучить человека все то, что не соответствует правилам монашеской жизни. В миру, например, развратник не считает, что подвержен блудной страсти — да и как он ее заметит, если всегда ее удовлетворяет? Как пьяница или чревоугодник могут заметить свои страсти, если каждый день проводят в ресторане? Бандит не осознаёт, что он гневлив, поскольку привык всегда удовлетворять свою страсть до такой степени, что может дойти и до убийства.

Так же было и с нами: когда мы жили в миру и удовлетворяли свои страсти, нам казалось, что у нас их почти нет. Но как только мы наложили на себя ограничения, поставили себя, так сказать, в экстремальные условия, тут наши страсти и обнаружились. Поэтому нет ничего удивительного в том, что нам кажется, будто страсти стали сильнее. Лучше от своих страстей мучиться, но и бороться с ними, чем, живя в миру, погрузиться в них с головой. Лучше вступить со своими страстями во вражду, чем с ними «дружить».

Вопрос. Батюшка, как вы считаете, в монастыре страсти только обнаруживаются или они могут умножаться?

Ответ. Если человек живет нерадиво, то в нем не только развиваются те страсти, которые были, но могут даже появиться те, которых не было. Об этом говорит святитель Игнатий (Брянчанинов). Это бывает от нерадения и не только тогда, когда человек, скажем, мало молится или много спит, но и тогда, когда он не имеет достаточной ревности, плохо понуждает себя к борьбе со страстями: вроде бы и всё исполняет, но делает это без «огонька».

Вопрос. А можно ли назвать «огоньком» теплое чувство, усердие, которое возникает, когда молишься не за себя, а за ближнего?

Ответ. Когда мы с усердием молимся за человека, который нам дорог или за которого мы переживаем, чувствуем какую-то ответственность, то действительно может возникнуть какое-то теплое чувство.

Но я под «огоньком» имел в виду ревность и серьезное отношение к молитве Иисусовой. Если такого ответственного отношения не будет, то не будет и никакого преуспеяния. Когда нет ревности, должно быть понуждение, осознание того, что нужно себя заставлять.

Вопрос. Иногда при молитве днем, а чаще в начале четочного правила, возникают чувства радости и легкости, молюсь внимательно, но через некоторое время начинается брань с помыслами гордости, тщеславия или блуда, бывает даже слабое действие страстей, на этом и приходится заканчивать правило. Что делать?

Ответ. Может быть и такое. Надо трудиться и не смущаться этим, на все воля Божия. В духовной жизни случаются перемены: иногда благодатное утешение, потом брань — тут ничего не сделаешь. Когда диавол чувствует, что человека посетило какое-то благодатное утешение, он начинает отвлекать его от молитвы всеми возможными способами. Например, человеку вспомнится какой-нибудь совершенный им добрый поступок, у него появится тщеславие от того, что он якобы хорошо молится, или гордость, потому что ему кажется, будто он преуспел.

Почему во время молитвы приходят блудные помыслы? Телесное сладострастие отвлекает человека от сладости духовной, а поскольку блудная страсть действует в нас очень сильно, то ею диавол и пытается отвлечь от услаждения молитвой. Не стоит удивляться и тому, что иногда на нас нападает и гневливость, ведь гнев тоже быстро расхищает приобретенные за время молитвы духовные плоды. Все это хорошо известно.

Вопрос. Иногда случается так, что за день устал, сил мало, а молиться легче, чем в бодром состоянии, когда молитва, наоборот, идет с трудом и сопровождается множеством помыслов. Почему так происходит?

Ответ. Дело в том, что физически крепкому человеку некоторая усталость помогает смирить плоть. Если же человек немощный, то чрезмерная усталость может ослабить его настолько, что у него уже не будет сил даже для того, чтобы сосредоточиться на молитве. Поэтому нужно стараться (если, конечно, это зависит от нас) утомлять себя настолько, чтобы оставались силы помолиться.

Боюсь только, что некоторые лодыри найдут в этих словах повод к тому, чтобы и палец о палец не ударить, и будут оправдывать свою лень тем, что им нужны силы для внимательного совершения вечернего правила. Ведь если человек не скажет сам, то определить, насколько он на самом деле устал, не сможет никто. Но помните одну простую вещь: человека обмануть можно, а Бога — нет. Если мы каким-то образом перехитрили настоятельницу или старицу, то это не значит, что, поскольку мы такие «умные», теперь с нами будет и благодать Божия. Бога не обманешь, и благодати у нас не будет. Нужно прежде всего иметь чистую совесть.

Вопрос. Как вы считаете, влияет ли развитие интеллектуальных способностей человека на его молитву?

Ответ. Я думаю, что интеллектуальное развитие в узком смысле этого слова — как способность человека к умственной деятельности — для преуспеяния в молитве не имеет совершенно никакого значения. Наоборот, считается, что люди простые более способны к умному деланию, чем образованные. Некоторые подвижники иногда даже искусственно стремились к этой простоте: допустим, ограничивали себя в чтении для того, чтобы ум как бы собрался в себе.

Великий подвижник благочестия XIX века Василиск Сибирский, который до сих пор не прославлен только по какому-то нелепому недоразумению[18], был очень простым, даже малограмотным. Он происходил из крестьян, в молодости жил нищенски, побирался. А его друг и ученик преподобный Зосима (Верховский) был дворянского происхождения. И хотя мы не знаем о молитвенных состояниях преподобного Зосимы, но из его собственных слов можно понять, что Василиск Сибирский был более преуспевшим подвижником.

Вопрос. Иногда говорят, что человека посетила благодать. Можно ли описать подробнее, что это значит? Ведь когда мы молимся Иисусовой молитвой, мы понимаем, что имеется в виду.

Ответ. Это особенная, серьезная тема. Наверное, об этом лучше прочитать у святых отцов. Этой теме посвящена беседа преподобного Серафима Саровского с Мотовиловым о цели христианской жизни. Мотовилов тоже недоумевал, как он сможет узнать, что его посетила благодать. Хотя в беседе говорится о высочайших проявлениях благодати, но основная ее цель — объяснить, что такое благодать Святого Духа вообще.

О действиях благодати можно прочитать в описаниях молитвенных состояний некоторых подвижников благочестия, допустим Василиска Сибирского. Об этом пишет и святитель Игнатий (Брянчанинов) — как в статьях о молитве Иисусовой, так и в статьях, посвященных именно действию благодати, например в «Страннике». О высочайших проявлениях благодати можно узнать и из гимнов преподобного Симеона Нового Богослова, однако нужно понимать, что описанные им ощущения являются уделом человека, достигшего величайшего преуспеяния. Много о действии благодати рассуждают также преподобный Силуан Афонский и архимандрит Софроний (Сахаров). Но все же проще и яснее всего о действии благодати говорится в беседе Серафима Саровского с Мотовиловым.

Вопрос. Святые отцы говорят, что самонадеянность — это одна из разновидностей гордости, а ненадеяние на себя — это высший вид смирения. Получается, что человек либо горд, либо чрезвычайно смирен?

Ответ. Золото является самым драгоценным металлом на земле, но если я имею одну золотую монету, это не означает, что я самый богатый человек мира. Так и здесь: если я имею эту высшую добродетель, то есть ненадеяние на себя лишь в малой степени, это не значит, что я самый смиренный. Гордость также можно иметь не в полной мере, а в большей или меньшей степени.

Вопрос. Нужно ли ревновать об умной и сердечной молитве или следует заботиться только о внимании?

Ответ. Приобретение сердечной молитвы от нас не зависит. Нужно думать только о внимании. По мере преуспеяния во внимании ты будешь постепенно все больше и больше продвигаться в духовной жизни.

Вопрос. Батюшка, умом я понимаю, что надо бороться со своими страстями, а на деле продолжаю грешить. Потом раскаиваюсь и мне становится очень тяжело оттого, что я не изменяюсь. Чем объяснить такое состояние? И можно ли надеяться, что со временем осознание необходимости бороться со страстями перейдет в реальную борьбу?

Ответ. Такое состояние объясняется тем, что в нас сильны страсти. Конечно, к борьбе с ними нужно себя понуждать. Без труда, без боли невозможно достичь не только нравственного совершенства, но и некоторого преуспеяния. Твое страдание, вызванное тем, что ты не живешь по заповедям, постепенно заставит тебя понуждать себя с чрезвычайным, мучительным усилием, тогда и благодать Божия начнет больше содействовать твоей молитве, исполнению заповедей. Надеяться на успех, конечно, можно.

Вопрос. Иногда на литургии чувствуется особенное действие благодати, а в другой раз бывает сухость, даже брань против какого-нибудь человека. Хотя в таком случае сокрушаешься и каешься, но после преложения Даров действие страсти проходит не всегда. Бывает, что после службы еще несколько дней на правиле и при молитве в течение дня чувствуется какая-то рассеянность и сухость. Отчего так происходит? Может быть, от гордости и отсутствия смирения?

Ответ. Этого не объяснишь. В подобных случаях надо просто заставлять себя молиться. Хотя после сошествия Святого Духа на Святые Дары и преложения хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы благодать, конечно же, должна осенить человека и облегчить ему брань, но иногда облегчение не наступает. Это происходит оттого, что мы, по разным причинам, не всегда молимся истово: недостаточно подготовились, плохо себя чувствуем или поддались каким-то страстям, поэтому результата нет или он меньше ожидаемого.

Вопрос. Об Иосифе Афонском написано, что он так жестко относился к своим послушникам, что многие от него уходили. Однако когда читаешь его письма, то видишь, что они преисполнены любви.

Ответ. То, что он строго относился к послушникам, вовсе не значит, что он их не любил. Строгость, которую некоторым было трудно понести, он проявлял для того, чтобы его духовные чада преуспевали. Никакого противоречия тут нет.

Вопрос. А чем можно объяснить то, что своего близкого ученика старец Иосиф за двенадцать лет почти ни разу не назвал по имени, а использовал бранные слова, чтобы его позвать, и в то же время в письмах к людям, находившимся от него далеко, употреблял такие обращения, как «солнышко»?

Ответ. Наверное, это были письма к людям, которые нуждались в его утешении. Ведь к старцу, судя по письмам, обращались самые разные люди, в том числе и падшие. Он ни к кому не относился с пренебрежением. А с другой стороны, он воспитывал и подвижников — исихастов, безмолвников. Если человек к нему пришел, стал вместе с ним жить, то он был к нему строг, не снисходил, не желал менять устава. Он и сам говорит: если, принимая кого-то, ты из снисхождения к нему начнешь нарушать устав, то от этой твоей «любви» не будет никакой пользы. Для желающих его посетить (в том числе и для учеников) у него было строгое правило: хочешь прийти — приходи, только ночью. Если ты в это время не можешь — в другое он тебя не примет, кем бы ты ни был. Лишь ночью у него было немного свободного времени.

Вопрос. Святой Симеон Новый Богослов в «Слове о трех образах молитвы», перевод которого можно найти в книге «Путь к священному безмолвию», дает совет сосредоточивать ум в центре чрева — на пупке. Однако в переводе этого «Слова», который помещен во втором томе его сочинений и в русском «Добротолюбии», этот момент опущен. Поясните, пожалуйста, почему Симеон Новый Богослов дает такой совет и для кого этот совет подходит?

Ответ. Это поучение преподобного Симеона — «притча во языцех», оно явилось соблазном и камнем преткновения для многих людей, стало даже предметом богословского спора. Совет держать ум при пупке казался настолько немыслимым, неприемлемым, что наши русские духовные писатели, например святитель Игнатий (Брянчанинов), сочли его выдумкой западных католических богословов с целью оклеветать православие. На самом же деле Симеон Новый Богослов действительно преподавал такой образ молитвы. По крайней мере, в X–XI веках (в то время, когда жил преподобный Симеон) этот образ молитвы уже практиковался исихастами. А в XIV веке относительно него разгорелся яростный спор между Варлаамом (итальянским греком, находившимся под влиянием католичества) и святителем Григорием Паламой. Варлааму показалось нелепым и безумным то, что человек смотрит на пупок и начинает видеть нетварный свет.

Обратим внимание на то, как описывает этот метод сам преподобный Симеон Новый Богослов: мы сосредоточиваем ум на пупке, а оттуда возводим его к сердцу. Таким образом, местом сосредоточения ума так или иначе является сердце: если более поздние исихасты (насколько мы можем судить по их творениям в переводах наших русских подвижников, например преподобного Паисия Величковского) советовали сводить ум к сердцу с дыханием, то ранние исихасты, видимо, имели другой способ.

Мы знаем, что даже тогда, когда мы сводим ум сразу в сердце (при помощи дыхания или прибегая к какому-то иному искусственному приему), но сосредотачиваемся неправильно, могут возникнуть непредвиденные, неожиданные отклонения[19]. Надо полагать, что при образе молитвы, предложенном преподобным Симеоном, что-то подобное также возможно. Может быть, способ сведения ума в сердце при помощи дыхания более безопасен, но и способ святого Симеона нельзя назвать совершенно неправильным. Этот способ, можно сказать, явился для современного русского читателя открытием: многие годы «с легкой руки» святителя Игнатия упоминание об этом методе считали клеветой на православие.

Почему преподобный Симеон Новый Богослов советовал молиться именно так, сказать трудно. Я его метод применять не советую, потому что для этого нужна большая опытность и уже некоторая свобода от действия страстей, чтобы подобное сосредоточение не привело к непредвиденным последствиям. В то же время святитель Григорий Палама в своей книге «Триады в защиту священнобезмолвствующих» приводит очень убедительные доводы в защиту именно этого образа молитвы. Он говорит, что человек, сосредоточивая ум в середине чрева, пресекает действие телесных страстей. Возможно, это было специальное аскетическое упражнение.

С одной стороны, мы можем, по причине нашей неопытности, сосредоточиться неправильно, направив ум в чресла, и тем самым нечаянно вызвать в себе физиологическое действие блудной похоти. С другой стороны, подобным сосредоточением можно пресечь распространение в теле и душе человека блудной мерзости. Поэтому если мы не понимаем, как надо правильно пользоваться методом Симеона Нового Богослова, то отсюда еще не следует, что он неправильный. Может быть, когда-нибудь кто-то из вас достигнет такого состояния (не нужно, как говорится, ставить на себе крест, хотя не надо и слишком торопиться), что сможет весьма успешно пользоваться этим методом для лучшего сосредоточения в молитве или для пресечения действия похоти.

Я думаю, что этот метод возник в связи с представлением о сосредоточении. Представьте себе: человек сидит на низком стульчике, прижав подбородок к груди. Куда устремляется его взгляд? Человек собирается внутрь самого себя, можно даже сказать, внутрь своего тела. Ведь обычно наш ум скитается где угодно вовне. И даже у человека сравнительно внимательного умственный взор часто обращен на какие-то внешние предметы.

Видимо, по мнению Симеона Нового Богослова и других аскетов того времени, прежде чем собрать ум в душе, подвижнику надо было сосредоточить ум на самом себе, а уже потом направить его в нужное место, то есть в сердце. Обратите внимание, что конечное место сосредоточения — сердце, весь предшествующий процесс — только путь к сердцу. Есть способ сосредоточения при помощи дыхания, есть при помощи устремленного внутрь себя взгляда. Ни тот, ни другой не являются какими-то основополагающими принципами. Суть молитвенного делания состоит не в дыхании и не во взгляде, потому что в конечном счете все сводится к сосредоточению ума в верхней части сердца.

Образ молитвы, о котором говорит Симеон Новый Богослов, напоминает образ молитвы великого пророка Илии Фесвитянина. Он, как известно, во время своей молитвы о дожде наклонился к земле, а голову держал между колен (даже не совсем понятно, как это выглядело), то есть совершенно сжался телом. Он не желал подниматься и, чтобы узнать, услышана ли его молитва, говорил своему слуге: Пойди посмотри, не появилось ли облако (см. 3Цар. 18, 42–43). Нечто подобное представляет собой человек, который молится, сидя на низком стульчике, отвлекает свой взор от всего внешнего и устремляет его на собственное тело. И уже оттуда его взор восходит к центру душевной жизни человека — к сердцу. Вот как я себе объясняю этот образ внимания. Но поскольку он для нас сейчас неизвестен и у нас нет опытного руководителя, который бы сказал, какие могут быть искушения, отклонения при таком образе молитвы, то нам лучше его не применять.

И святитель Феофан Затворник, и преподобный Паисий Величковский делали свои переводы «Слова о трех образах молитвы» не с древнегреческого (с которого выполнен перевод, помещенный в книге «Путь к священному безмолвию»), а с новогреческого текста, в котором выпущено упоминание об этом образе молитвы. Так это «Слово» и перешло в русскую традицию.

Надо иметь в виду, что творения Григория Паламы во времена святителя Игнатия еще не были известны. И потому сложилось мнение, будто бы такой образ молитвы является выдумкой западных клеветников на православную аскезу. Вместо правильного его объяснения этот способ просто отрицали. А Григорий Палама, напротив, этот способ оправдывает и объясняет, что в нем нет ничего плохого.

Вопрос. Почему нужно сосредоточивать внимание именно на верхней части сердца? Что вы сами об этом думаете?

Ответ. Об этом прекрасно пишут святые отцы: например, святитель Игнатий, старец Василий Поляномерульский. В верхней части сердца находится словесная сила души, с которой мы и соединяем ум. В средней части, по словам старца Василия, находится сила раздражения, а в нижней — сила вожделения.

Сосредоточиваться не там, где нужно, опасно. Даже мнительность делает какие-то органы человека более чувствительными. Если мы станем думать, например, про палец, так он у нас, пожалуй, начнет чесаться или болеть. Поэтому случается такое, что человек, сосредоточив ум в нижней части сердца, поневоле начинает испытывать вожделение, приходит в недоумение и думает: что такое, ведь я молюсь?

Иное дело, когда благодать распространяется от верхней части сердца: сначала она обнимает все сердце, таким образом его освящая, а потом разливается по всему телу. Следом за ней шествует чистота. Благодать, распространяясь в том числе и на детородные органы человека, освящает их и делает бесстрастными и чистыми.

Я думаю, что вопрос о том, что я сам думаю относительно сосредоточения в молитве, неуместен. Здесь не может быть никаких разномыслий: мы должны делать так, как учат святые отцы, — независимо от того, все ли в их учении нам понятно, — иначе у нас будут большие неприятности.

Вопрос. Почему в верхней части сердца находится сила души, ведь сердце — телесный орган, не имеющий никакого отношения к душевному состоянию?

Ответ. Я как-то об этом уже говорил в наших беседах. Под сердцем мы подразумеваем не собственно телесный орган. Конечно, и он может влиять на молитву, если поражен какой-то болезнью — например, при тахикардии мешает молиться сильное сердцебиение. Но мы, говоря о сердце, имеем в виду силу души, местонахождение которой приблизительно совпадает с местонахождением физического сердца.

Отец Анатолий Берестов, доктор медицинских наук, который окормляет медицинский Центр по трансплантации человеческих органов, рассказывал, что он окормлял двух больных, которые некоторое время жили вообще без сердца: вместо сердца у них был искусственный аппарат.

Как обычно происходит трансплантация? Допустим, кто-то погибает в автокатастрофе, а сердце у него здоровое — это сердце быстро пересаживают нуждающемуся в нем больному. Эти двое, ожидая, когда появится донорское сердце для пересадки, больше месяца жили с искусственным аппаратом. И нельзя сказать, чтобы они при этом стали, так сказать, бессердечными людьми, потеряли какие-то душевные свойства. Наоборот, если у них и были изменения в душе, то в сторону большего покаяния, большего благоговения и веры. Естественно, в таком критическом состоянии, когда человек не имеет жизненно необходимого органа, ему остается надеяться лишь на Бога.

Поэтому нужно понимать: то место, где находится сила души, мы называем сердцем условно. А как иначе его можно назвать? Душой? Но ведь душа обнимает все человеческое тело: она и в мозге, и в руке. Назвать его «частью души, которая находится у левой груди»? Но тогда какая разница: сказать ли «у левой груди» или «в сердце»? Это ведь одно и то же.

Вопрос. Иосиф Афонский учил, что перед тем как начать молитву, нужно помолиться Божией Матери и Господу своими словами. Приемлемо ли это для нас?

Ответ. Я на себе испытал плохие последствия такой свободной молитвы, поэтому придерживаюсь совета святителя Игнатия: не молиться своими словами. Я не то что не рекомендую молиться своими словами — я просто запрещаю так делать. Это очень опасно. Иногда можно что-то сказать буквально в двух-трех словах, очень коротко, без всякого витийства, например: «Господи, помоги мне избавиться от гнева» или «Господи, исцели меня от этой болезни». И, произнеся несколько своих слов, нужно опять приступить к молитвам, предлагаемым нам Церковью: будь то краткая молитва, например Иисусова, псалмы или какие-то иные молитвословия.

А еще он советовал во время правила делать больше поклонов…

Поклоны делать можно — конечно, с благословения старицы. Их количество зависит от того, какие у кого силы. Святитель Игнатий тоже говорит о том, что перед началом четочного правила хорошо сделать некоторое количество поклонов. Он советовал делать по несколько поклонов и в течение дня, когда для этого есть возможность. Разумеется, этот совет подходит людям физически крепким.

Нам может показаться, что во время совершения поклонов молитва несколько невнимательна, но зато при этом создается такое душевное состояние, которое способствует внимательной, смиренной, покаянной молитве. Однако это происходит только в том случае, если мы совершаем поклоны с должным духовным расположением, то есть воспринимаем их как выражение покаяния.

Вопрос. Когда молишься Иисусовой молитвой, при этом в уме все равно присутствует какой-нибудь помысел: об избавлении от какой-то страсти, о приобретении той или иной добродетели. Это самочиние, молитва своими словами?

Ответ. Нет, почему же. Ведь мы можем молиться Иисусовой молитвой о человеке, помня о какой-то его конкретной нужде, можем молиться о себе самих в случае, например, какой-то неприятности. Бывает, что нас борет какая-то страсть, и мы молимся, если так можно выразиться, против этой страсти. Значит, хотя мы всегда произносим одни и те же слова, цель молитвы несколько видоизменяется, и никакого самочиния в этом нет. Другое дело, что это должно быть под контролем старицы.

Василий Поляномерульский в своих «Предисловиях» говорит, что, убегая от помыслов, необходимо углубляться в молитву, а если не получается, то нужно молиться против помыслов. Имеется в виду, что при брани гнева или осуждения я молюсь Господу той же самой Иисусовой молитвой, никак не меняя ее слов, с тем чтобы Он избавил меня от этих помыслов, потому что я не могу удалиться от них умом или отбросить их своими силами. Вот что значит молиться против тех или иных помыслов.

Вопрос. А можно ли вообще молиться с конкретной целью: скажем, об избавлении от какой-то страсти или о приобретении определенной добродетели?

Ответ. Это уже другой вопрос. Здесь нужно вести речь скорее не о самочинии, а о том, насколько это мудро. Некоторые подвижники действительно молились об избавлении от какой-либо страсти. Но более разумным считается такой подход: ничего у Бога не просить, а просто молить Его о помиловании и спасении. Хотя я не берусь категорически утверждать, что во всех случаях нужно поступать одинаково, но все-таки более мудро и рассудительно вступать в борьбу с конкретными проявлениями греха, а не молиться о том, чтобы навсегда от него избавиться. В такой просьбе уже есть некоторое дерзновение, и это небезопасно.

Вопрос. У апостола Павла есть такое изречение: Мы не знаем, о чем должно молиться, но Сам Дух ходатайствует о нас воздыханиями неизглаголанными (см. Рим. 8, 26). О какой молитве здесь идет речь?

Ответ. Здесь апостол говорит о неизреченных действиях благодати, то есть о таких действиях молитвы, когда человек приходит в такое состояние, что молитву уже и молитвой назвать нельзя. Это может быть плач о всем человечестве, о спасении человеческого рода и покаянии людей, это может быть неизъяснимая безграничная благодарность Богу и так далее. Вот что имеется в виду под «воздыханиями неизглаголанными» — именно «неизглаголанными».

Вопрос. Действительно ли, помолившись за человека, ты становишься ответственным за его грехи и всегда несешь их тяжесть?

Ответ. Почему же всегда? Просто нужно понимать, что молиться за кого-то — это тоже труд. Когда мы помогаем человеку нести какую-нибудь тяжесть, допустим мешок с крупой, то знаем, что если вес этого мешка выше нашей меры, то мы можем надорваться и получить грыжу. А когда мы берем на себя духовную тяжесть, неизмеримо превосходящую наши душевные силы, наше духовное преуспеяние, и надрываемся, терпим какой-то вред, тогда мы этому почему-то удивляемся. Но это же естественно. Более того, я думаю, что последствия непосильных физических трудов исцелить иногда проще, чем духовных.

Всякий человек, приступающий к какому-то духовному деланию, обязательно должен оценить свои возможности. Например, проповедь — дело важное и нужное, однако если оно превышает силы человека, то он, может быть, кого-нибудь и обратит к вере, но сам погибнет. То же можно сказать и о прочих духовных подвигах, в том числе о молитве за других. Здесь нужно осознавать свою меру и всегда браться за такие вещи не по своей воле, а только из послушания и по благословению. Преподобный Силуан Афонский сказал, что молиться за людей — это кровь проливать.

Вопрос. Как определить для себя скорость произнесения Иисусовой молитвы? Одни рекомендуют молиться быстро, чтобы помыслы не успевали проникнуть в ум, а другие советуют произносить каждое слово медленно, чтобы лучше углубиться в молитву. Нужно ли придерживаться постоянно одного из этих советов или скорость молитвы должна зависеть от внутреннего состояния?

Ответ. Даже если мы будем произносить молитву очень быстро, помыслы всё равно будут проникать в наш ум. Совет молиться быстро до известной степени правилен, но не нужно думать, что быстрое произнесение молитвы сделает ее более внимательной. Наоборот, нужно произносить молитву с такой скоростью, чтобы можно было молиться внимательно.

Если у человека начинается самодвижная молитва, ему уже нужно прислушиваться к тому, что происходит в сердце, в душе, а не понуждать себя к определенному ритму. Иногда эта молитва — более или менее быстрая, иногда, — наоборот, медленная. Это происходит или из-за действия благодати, или просто из-за того, что мы не способны быстро сосредоточиться. Как говорит святитель Игнатий, некоторые читают сотницу до получаса или даже дольше, а некоторые прочитывают ее за пятнадцать-двадцать минут.

Специально искать в молитве какой-то медленности или скорости не нужно. Мы должны заботиться прежде всего о внимании. Даже о количестве не нужно особенно беспокоиться: иногда молитва произносится очень медленно, поэтому приходится сокращать правило. Не удается вычитать все сотницы, поскольку за два часа ты, например, едва-едва прочитал только четыре. Кроме того, скорость молитвы зависит и от физического состояния. Когда человек устал, он, естественно, будет молиться медленнее, от усталости умственная деятельность замедляется. А при физической бодрости и молитва произноситься будет быстро. Имеют значение и разные духовные чувства. Слова святителя Игнатия о медленной молитве надо понимать не в том смысле, что обязательно всегда нужно молиться медленно, а в том, что такое явление возможно и нужно спокойно его воспринимать.

О правильном отношении к уединению[20]^

Многие люди, интересующиеся духовной, монашеской жизнью, почему-то предполагают, что самое главное в ней — это уединение. Но они имеют о нем самое общее, расхожее представление, отчасти вынесенное из книг о древних подвижниках благочестия: отшельниках и безмолвниках, отчасти — из тех взглядов, которые бытуют среди неопытных и не знакомых с действительной монашеской жизнью мирян. Поэтому те, кто приходит в обитель, бывают удивлены и разочарованы, когда не находят здесь того уединения, которого они желали и которое, как они думали, является сущностью монашеской жизни. Иногда им из-за этого приходится даже терпеть скорби.

Таким людям уединение представляется порой каким-то, иронически говоря, священным бездельем: вот, мол, буду сидеть в келии, где-нибудь чуть ли не в лесу, и молиться — и от этой молитвы душа будет очищаться и освящаться. Есть даже такая русская пословица (само ее существование говорит о том, что в народе об этом выработалось правильное, здравое и трезвое представление, он эту мудрость себе усвоил и пронес ее через века): «Радуется бес, что уходит инок в лес». Значит, простой русский народ понимал, что на самом деле преждевременное и неправильное уединение — это именно искушение. Но сестры или братия, подвизающиеся в монастырях, не имея такого уединения и пребывая все время как будто бы в суете, унывают: они думают, что одно только уединение может их спасти, что это самое главное и, может быть, единственно важное условие для преуспеяния в молитве.

На самом деле эти простые понятия «уединение» и «безмолвие» подразумевают море деятельности, необъятное море внутренней жизни, где есть, образно говоря, своя очень сложная география — и тот, кто эту географию не знает, обязательно потерпит кораблекрушение. Представьте себе начинающих моряков: им нельзя пускаться в дальнее плавание, потому что у них нет опыта вождения судов, нет знаний по географии и вообще навыков, которые необходимы мореплавателям, для того чтобы совершать длительные путешествия, иногда продолжающиеся несколько месяцев. Чтобы обучить моряков науке судоходства, их пускают сначала в небольшие плавания, а до этого, еще в мореходных училищах, их учат плавать в шлюпках на веслах — всего каких-нибудь несколько километров, да и то под руководством более опытных наставников. И если жизнь моряка, плавающего даже на самых современных в техническом отношении судах, исполнена многих опасностей, то жизнь духовная, при всей разработанности аскетической науки, гораздо более опасна: во-первых, гибель здесь грозит вечная, а во-вторых, если моряк борется с неразумной стихией — морем, ветром и другими явлениями природы, то монах борется с врагом, который действует против него сознательно, — так сказать, со злой стихией демонического мира. Потому и борьба здесь куда более страшная, серьезная, требующая большего мастерства.

Находясь в монастыре и пребывая на послушании, имея мало времени для молитвы и чтения, мы, с одной стороны, при этом будто бы что-то теряем, но, с другой — нечто и находим, потому что как раз это общение друг с другом и дает нам ту опытность, которую мы можем потом использовать именно во время уединения. Я говорю не о каком-то особом уединении или отшельничестве — к нему, наверное, способны весьма немногие люди, — а о том безмолвии, которое мы все имеем, например, во время келейного правила, пусть это будет два-три часа в день. Вот к такому уединению мы способны, будучи новоначальными. Опыт борьбы со страстями (выявление их при общении друг с другом и сопротивление им) как раз и пригодится нам в то время, когда мы, находясь в уединении, не будем иметь повода к их обнаружению и когда эти страсти начнут действовать более лукаво и тонко. Казалось бы, общение с людьми и уединение — вещи противоположные, а сколь тесно они связаны между собой!

Преподобный Серафим Саровский, который и общежительную жизнь знал, и был безмолвником, говорил, что в монастырях монахи борются с демонами, как с голубями, а в пустыне — как со львами. Он испытал это на себе. Представьте: в монастыре демоны нападают на человека подобно голубям, и их можно легко отогнать, хотя они и бывают докучливыми, а когда монах уходит в пустыню, те же самые страсти начинают действовать против него как львы — мощно, свирепо и страшно. И потому человеку, не обучившемуся распознавать страсти и сопротивляться им в общении с людьми, тем более трудно противиться им в уединении, будь то келейное правило или какая-то иная возможность для молитвы.

Часто бывает еще и так: мечтая об уединении, о полном безмолвии, мы пренебрегаем той реальной возможностью, которая нам предоставляется обстоятельствами; хотим всегда быть наедине с собой, всегда молиться, а те два-три часа — и вообще то немногое свободное время, которое у нас бывает в монастыре, проводим в праздности, иногда в пустословии или в какой-то бессмысленной суете, нелепых заботах. Таким образом обнаруживается, что на самом-то деле мы никакого уединения и не желаем, а лишь оправдываем этим свое нерадение, свое бездействие. Многие люди, в особенности привыкшие к современной праздной жизни, вообще подразумевают под уединением как раз не то безмолвие, к которому стремились и которого достигали святые отцы, а именно праздность, при которой человек полностью располагает своим временем и может делать все что угодно.

Если мы вспомним свою жизнь в миру, то увидим, что бóльшую ее часть мы проводили бесцельно, не дорожа своим временем. Возможно, мы могли помолиться немножко больше, чем сейчас, но спросим себя: внимательно ли мы молились, умели ли мы молиться и на что тратили остальное время? Часика два-три поговорили, прогулялись по улице, за час-два пересмотрели наряды, а потом хотя и помолились тоже часа два, — но как мы провели остальное время? Или возьмем чтение книг. Может быть, мы читали больше святоотеческих книг, чем сейчас, но, во-первых, часто совершенно не понимали того, о чем читали, а во-вторых, это было скорее развлечение, чем чтение, приносящее конкретную пользу. Мы читали просто из любознательности, а отнюдь не с целью применить полученные знания к своей внутренней жизни.

Когда мы были людьми нецерковными, то с таким же успехом читали какую-нибудь художественную литературу, смотрели телевизор, ходили в кино. Потом, когда мы обратились к вере, стали чадами Православной Церкви, мы начали понимать, что такие увеселения недопустимы, и заменили их чтением святых отцов, но это для нас было именно развлечением, это не являлось для нас тем занятием, в котором мы видели жизненную необходимость. Ведь и Священное Писание тоже можно читать по-разному: можно читать из чувства долга или из любопытства (скажем, Библию в первый раз мы можем прочитать именно из интереса), а можно — с той целью, чтобы его исполнять, то есть относиться и к Священному Писанию, и к творениям святых отцов, так сказать, по-деловому. Но подавляющее большинство людей, находящихся в миру и располагающих свободным временем, именно такого отношения к чтению и не имеет. И потому наша тоска по уединению — это на самом деле тоска по свободному времени, желание праздно его проводить, принадлежать самим себе и себя утешать, а не бороться с собой, и это не имеет никакого отношения к тому чувству, которое влекло в затворы и пустыню истинных подвижников благочестия.

Святые отцы говорят, что для уединения подвижнику необходимо обладать одним из двух качеств: бесстрастием или смирением. Человек, уже очищенный от страстей, может взять на себя такой подвиг для приобретения духовного совершенства. Иногда возможно уйти в безмолвие и страстному человеку, но для этого он должен приобрести смирение, самую главную добродетель, которая сделает его непобедимым, и уже тогда он становится способен уединиться и бороться со страстями. Если же мы этих качеств не имеем, то наши мечты об уединении — это просто диавольское наваждение. Это желание, можно сказать, самоубийственно. Даже если человек не делает никаких попыток, скажем, уйти в пустыню или в лес, потому что это было бы совсем безумием, а просто постоянно мечтает о безмолвии, то уже одно это делает его безуспешным в настоящий момент. Он пренебрегает тем временем и теми возможностями, которые предоставлены ему Промыслом Божиим именно теперь, считает, что у него нет условий для исполнения святоотеческих советов, — и потому пребывает в праздности.

Такой человек может даже добросовестно исполнять свое послушание, внешне ничем не показывая недовольства (хотя оно так или иначе все равно обнаруживается: в ропоте, унынии или раздражительности), но внутренне он пребывает бездеятельным. Он лишает себя возможности совершенствоваться, потому что постоянная мысль об уединении, которое, как ему кажется, является единственным условием спасения, расслабляет его настолько, что он все делает нерадиво, спустя рукава. Пренебрегая тем уединением, которое предоставляется ему монастырской жизнью, он пребывает в общежитии безрезультатно, постоянно ропщет, унывает и ищет того, чего на самом деле достичь невозможно.

Итак, для неопытного новоначального погибельно не только само уединение, но и преждевременные мечты об уединении. Они очень вредоносны, поэтому их нужно отсечь и никогда об этом не думать. Следует дорожить тем временем, которое предоставляется нам монастырским уставом для совершения уединенных подвигов, будь то келейное правило, чтение или какие-то другие духовные занятия. Кроме того, возможно и внутреннее уединение, о котором говорит святитель Игнатий (Брянчанинов). Если мы научимся молчать и быть безучастными (в хорошем смысле этого слова) ко всему, что нас не касается, то есть научимся не вмешиваться не в свое дело и знать только свое послушание, — как говорит монашеская пословица: «Знай себя и будет с тебя», — тогда для нас каждый час монастырской жизни, даже при самом суетном послушании, будет безмолвием. В таком безмолвии пребывали многие люди, достигшие совершенства, например преподобный старец Силуан Афонский: жительство в монастыре не помешало ему стяжать благодать в той мере, в какой это вообще возможно для подвижника. Вот что я хотел сказать об уединении и правильном к нему отношении. Нужно искать истинного уединения, внутреннего, и не пренебрегать тем временем, которое у нас есть, ради несбыточной мечты, — я бы сказал, ради мечты о самоубийстве.

 

***

Вопрос. А разве можно, как вы сказали, иметь страсти и одновременно смирение?

Ответ. Есть разные степени смирения. Здесь, наверное, имеется в виду не то совершенное смирение, которое полностью искореняет все страсти, а какой-то начаток смирения, делающий человека способным вступать в борьбу со страстями, побеждать их и постепенно очищать свое сердце. Иоанн Лествичник говорит, что нужно различать начальное смирение, преуспеяние в смирении и совершенное смирение.

Вопрос. Если человек поменяет одно послушание на другое, при исполнении которого какие-то страсти будут действовать меньше, тогда они, может быть, сами собой увянут, раз нет повода для их развития? Ведь вы сказали, что они могут истончаться…

Ответ. Они истончаются молитвой, подвигом, а не просто сами по себе. Надо же уметь с ними бороться. А если ты их не видишь и с ними не борешься, то они, наоборот, будут развиваться — и так сильно, что ты их уже и замечать не будешь. В особенности так называемые духовные страсти, например гордость. Да и плотские страсти также могут укрепиться. Человек живет спокойно, пока нет искушения, а искушение появилось — такая буря страстей! А он к этому не готов, он не видел в себе эти страсти. Поэтому человеку, который не знает своих страстей и не имеет навыка борьбы с ними, нельзя жить в безмолвии, потому что тогда страсти не только не будут увядать, но, наоборот, могут гораздо сильней развиться.

Вопрос. Бывает, что если в тебе есть какая-нибудь страсть, то какое-то время она действует, потом вроде бы успокаивается, а затем восстает еще сильнее. Отчего это происходит?

Ответ. Страсти могут усиливаться или от того, что искушают демоны, или от нашего нерадения, или от оскудения благодати. Уменьшаются же, наоборот, от действия благодати, от того, что мы усердно помолились или смирились, — на это есть много разных причин.

Вопрос. А как определить, усиливаются страсти от нерадения или от искушения?

Ответ. Если ты побеждаешься, значит, от нерадения. А если от искушения, иначе говоря, от зависти бесовской, тогда хотя брань может быть сильной, но и благодать тоже сильна и очень помогает: искушение сильное, но ты не претыкаешься. Вот как отличить. А когда без конца падаешь и ничего сделать не можешь, вроде и молишься усердно, а все равно падаешь, то происходит это от гордости.

О несвоевременном желании уединения[21]^

Сегодня мы побеседуем об уединении — о том, насколько мы к нему способны и насколько оно нам необходимо, а также о том, какую пользу мы получаем от жизни в общежительном монастыре. Само слово «монах» в переводе с греческого языка значит «один, уединенный», и потому бытует мнение, что суть монашества состоит исключительно в уединении. Иначе говоря, монашество отождествляют с жизнью отшельнической или безмолвной, как будто беспрепятственно заниматься очищением своей души и молитвой возможно только в безмолвии. При этом забывают (а может быть, даже и не знают), что уединение требует длительной подготовки, это целая наука. Ведь оно предполагает не только отсутствие общения с людьми, но и определенный образ жизни. И мы должны точно знать о том, что может происходить с человеком при таких обстоятельствах, в таком его состоянии и какую борьбу он при этом должен вести.

Когда неопытный христианин уединяется, он встречается с такими трудностями, выдержать которые он по большей части не в силах, в результате чего он подвергается всевозможным, иногда даже весьма страшным опасностям. Самое элементарное, с чем сталкивается новоначальный, когда у него появляется много времени, которым можно распоряжаться для служения Богу, — это нерадение и лень. Человек, находясь в обществе и имея в день, может быть, всего два-три часа свободного времени, считает, что этого ему совершенно недостаточно для того, чтобы предаваться молитве. Но оказавшись предоставленным самому себе и располагая неограниченным количеством времени, он едва-едва может помолиться те же два-три часа. Он не знает, как ему молиться, как распорядиться своим временем, и не подозревает, какие опасности и бесовские искушения подстерегают его в уединенном духовном подвиге.

Поэтому человек, которому вдруг предоставляется возможность уединиться (допустим, у него оказываются свободными два-три дня), по большей части предается лености, сну, рассеянности и, естественно, унынию. Это говорит о нашей неприспособленности к такому времяпрепровождению. Даже когда у нас есть, допустим, шесть-семь свободных часов в день, то для пребывания в этом сравнительно непродолжительном уединении мы также должны владеть неким искусством: уметь распорядиться временем так, чтобы заниматься своим деланием с постоянным интересом, с огоньком. Ведь если этот «огонек» в нас угаснет, то вслед за этим сразу придет уныние, а за унынием — и многие другие страсти, иногда совершенно отвратительные, такие как блудная страсть или, что еще хуже, отчаяние. Потому нужно уметь владеть собой и быть готовым к брани.

Когда человек находится в общежитии, он волей-неволей вынужден вставать вовремя. Хочется ему или нет, но он исполняет правило, пусть даже и невнимательно. Он постоянно занят, потому что обязан целый день чем-нибудь заниматься. Он вынужден смиряться перед старшими (в нашем случае — прежде всего перед настоятельницей и старшими сестрами), перед священноначалием; вынужден смиряться и перед братьями или сестрами. Таким образом, то немногое время, которое у него остается для молитвы, является как бы завершением дня. Неважно, в конце, в начале или в середине дня у него есть время для молитвы, — человек им дорожит, и если он правильно проходит послушание, то потом быстро настраивается на молитву и молится внимательно.

При уединенной жизни, если человек еще не научился вести внутреннюю борьбу, его страсти как бы засыпают, они ему не видны. Но в то же время, в тайне от самого человека, они развиваются — и тот, предполагая, что он духовно растет, на самом деле все более и более предается страстям. В особенности развивается страсть гордости, тщеславия (человек часто стремится в уединение именно под действием гордости). И когда диавол вдруг начинает искушать человека при помощи тех или иных соблазнительных обстоятельств, он внезапно впадает в страшный грех. Возьмем, допустим, плотские страсти. С одной стороны, если плотская страсть в человеке возбуждается от общения с другими людьми, то уединение ему полезно; но с другой — может быть, лучше видеть, как эта страсть в тебе действует, чем усыпить ее отсутствием соблазна. Ведь если соблазн вдруг появится, то она может вспыхнуть с необыкновенной силой — иногда с такой, что способна низвергнуть человека в падение, о чем мы знаем из житий некоторых святых. Даже подвижники, достигавшие столь благодатного состояния, что творили чудеса, не были в безопасности от действия блудной страсти и впадали иногда в тяжкие блудные грехи. Поэтому уединение опасно.

Святые отцы говорят, что оно возможно либо для человека бесстрастного, который в общежитии, среди людей, очистился от самих наклонностей ко греху и собирается перейти в безмолвие для того, чтобы усовершенствоваться и стяжать большее преуспеяние в любви к Богу, либо для человека уже совершенно смирившегося. Для последнего безмолвие также полезно, потому что смирение делает человека непадательным, как бы защищает его, и человек может весьма успешно вести даже сильнейшую брань. Если же у человека нет бесстрастия или смирения, то уединение для него погибельно, и наше стремление к безмолвию — это детская мечта. Мы к нему неспособны. Представление о том, что только в уединении монах может достигнуть бесстрастия, наивно. Оно подобно представлению человека, не знающего грамоты, который смотрит на собрание сочинений одного автора, видит тома в одинаковых переплетах и думает, что это одна и та же книга, а на самом деле это огромное количество разных книг — повестей, романов, писем, воспоминаний. Так и уединение кажется на первый взгляд чем-то простым, а на самом деле это сложнейшая наука, как справедливо говорили святые отцы, наука из наук, искусство из искусств.

В этом смысле для приступившего к монашескому подвигу общежительная жизнь гораздо более проста и легка, хотя и она предполагает некоторое уединение. Во-первых, мы в какой-то степени обособляемся от мира и живем замкнутым обществом. Во-вторых, каждому послушнику или монаху предоставляется возможность уединенного исполнения келейного правила. Пусть даже келейное правило исполняется всеми вместе в храме, тем не менее каждый, углубляясь в молитву, внутренне уединяется. В-третьих, монастырский устав препятствует ненужному, бесполезному и вредному общению друг с другом (кроме общения по делу, на послушании) — и это также доставляет нам некоторое уединение. Вот такое умеренное уединение нам необходимо, и мы должны им пользоваться. А бывает, что человек под разными предлогами пренебрегает этим малым уединением и в то же самое время мечтает о полном безмолвии. Когда приходит время келейного правила, он отвлекается на разговоры или внутренне предается суетным мечтаниям и не пользуется тем доступным уединением, которое предоставляет ему Промысл Божий. Но вместе с тем он ищет уединения такого, которое для него невозможно, а если бы и было возможно, то оказалось бы для него опасным и даже губительным.

Это значит, что в действительности мы не желаем никакого уединения и мечтой о нем оправдываем свое нерадение в настоящий момент. Мечтая о том, как бы мы подвизались в безмолвии, мы находим в этом извинение тому, что не подвизаемся сейчас. Когда нам предоставляется два-три часа в день для молитвы и мы ими пренебрегаем, то этим показываем, что тем более не будем молиться в течение целого дня. Если бы в нашем распоряжении был весь день и мы молились бы только два-три часа, а всё остальное время занимались бы какой-то суетой и пустыми делами, как делали это в миру, то пользы бы не было. Положив на одну чашу весов всю ту суету, которой мы предавались бы, принадлежа в уединении самим себе, а на другую — то немногое время, которое уделяли бы молитве и чтению, мы увидели бы, что суета перевешивает наше своевольное безмолвие.

Выходит, что желаем мы не безмолвия. Вспоминая нашу прошлую свободную жизнь, мы ищем праздности, отдыха. Наши мечты о духовной жизни, которым мы предавались в миру, читая книги святых отцов, мы путаем с истинной духовной жизнью. В миру мы, можно сказать, только играли в духовную жизнь.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорил, что уединенная жизнь в Николо-Бабаевском монастыре действительно дала ему возможность исполнять то, о чем пишется в книгах святых отцов, а в Петербурге об этом можно было только мечтать. Но о самих себе мы можем сказать, что, находясь в суете и в то же время читая святоотеческие книги, мы мечтаем. Бывает, что человек три часа в день с увлечением читает какую-нибудь книгу и ему кажется — какая у него прекрасная жизнь: то он Исаак Сирин, то Пимен Великий, а теперь уже мученик. Он чуть ли не проливает слезы сам над собой, будто это он страдает, а не какой-нибудь угодник Божий. А когда мы оказываемся в монастыре и нам предоставляется возможность потерпеть гораздо меньшие скорби, чем те, о которых мы читали, то все наши мечты сразу забываются, выветриваются из головы. Нам снова хочется читать эти книги и воображать о себе нечто возвышенное, грезить о состоянии, достичь которого чрезвычайно трудно, в то время как реальной возможностью исполнить гораздо меньшие требования, предъявляемые монастырской жизнью, мы пренебрегаем.

Таким образом, люди по большей части мечтают не о свободе для духа, а о свободе для воображения. Поэтому многим пришедшим в общежительный монастырь (я имею в виду тех людей, которые в миру вели благочестивый, церковный образ жизни) порой кажется, что они многого лишились, оставив мир, что они как бы поработились монастырскому уставу и теперь у них нет времени ни читать, ни молиться. Они забывают одну простую вещь: заповеди можно и нужно исполнять везде. И если раньше они только мечтали об этом или, может быть, даже не знали такого выражения, как «исполнение заповедей», а лишь, начитавшись аскетической литературы, грезили о какой-то абстрактной духовной жизни, то теперь они, собственно, приступили к делу. Когда же они принялись за этот труд, то сразу пришли в ужас и отшатнулись. Им захотелось вернуться к прежней свободе, дать волю своему воображению и жить такой духовной жизнью, которую можно назвать прелестью, ибо такая жизнь подобна (пусть и в самой малой степени) той прелести, которую святитель Игнатий называет «мнением». Человек мнит, что ведет духовную жизнь, о которой читал в святоотеческих книгах, он воображает, что испытывает особые состояния, которые отождествляет с переживаниями святых отцов, с их духовным опытом.

В общежитии же, помимо того умеренного уединения, которое для нас необходимо и которое мы можем понести, есть еще и другая важная сторона — исполнение заповедей. Постоянно общаясь друг с другом, мы испытываем себя относительно того, как в нас действуют страсти, — ведь в общении с людьми страсти выходят наружу, и мы, видя их действие в нас, можем вести с ними борьбу. Сочетание некоторого уединения и жизни среди людей — это, так сказать, промежуточное состояние, которое более всего и подходит для нас, немощных. В монастыре мы видим, есть ли в нас самая главная христианская добродетель — любовь, которая, по выражению апостола Павла, является совокупностью всех совершенств (см. Кол. 3, 14). И пусть нам до этой великой добродетели весьма и весьма далеко, зато мы можем себя укорять. Кроме того, как сказал некий преподобный отец, исполнение заповедей учит человека познанию своей немощи. Это первое, что человек понимает в начале своего подвига: он убеждается, что исполнить заповеди еще не может, но, понуждая себя к этому, по крайней мере осознает свое бессилие, а одно это уже многое.

Здесь нас подстерегает новое искушение, также связанное с нашим воображением, мечтательностью, нашей прелестью — «мнением». Мы ищем каких-то великих добродетелей, любви самой возвышенной, полной и сильной. Ждем, когда появится возможность совершить какие-то подвиги, сделать нечто чрезвычайное, подобное тому, о чем мы читаем в книгах, но при этом мы пренебрегаем теми случаями, когда можно проявить свою любовь к ближнему и исполнить заповеди. Мы думаем: разве может столь возвышенная добродетель, как любовь, проявляться, допустим, во время работы на кухне, или бесстрастие — тогда, когда мы моем пол? Нам кажется, что это вещи несовместимые. А ведь именно в таких мелочах мы и обнаруживаем свое душевное состояние, исполняем или нарушаем заповеди. Может быть, никто из нас и не столкнется с какими-то особенными испытаниями. А если и столкнется, то почему он думает, что выдержит их, если не справился с испытаниями незначительными?

Прояви свою любовь к ближнему, допустим, в тот момент, когда сестра в келии мешает тебе спать, не жди, когда тебе придется идти ради кого-то на смерть (такого случая, скорее всего, не будет). Но вместо этого мы постоянно поддаемся гневу, унынию, любоначалию, всем прочим страстям, и притом совершенно свободно, беспрепятственно, не оказывая им никакого сопротивления, — под предлогом того, что это все мелочь. Но если вдруг когда-нибудь все же наступит тяжелое искушение, будем ли мы в силах его вынести? Если мы сейчас не в состоянии выдержать неприятной нам привычки того или иного человека, то как мы сможем полюбить настоящего врага?

Когда ты находишься в уединении, трудно понять, любишь ли ты ближнего, — это удел очень внимательных людей. Действительно, в безмолвии подвижники достигают большей любви, но они способны видеть свою душу, а мы этого делать не умеем. В общежитии нам помогают, пусть сами того не осознавая, наши братья или сестры. Как камушки на берегу моря, соприкасаясь друг с другом, стачивают свои острые края, так и мы, смиряясь друг перед другом, учимся друг друга любить, если, конечно, имеем такую цель. Если же мы не пользуемся тем, что предоставил нам Промысл Божий, то есть этим умеренным уединением и ограниченным общением между собой, то можем еще больше озлобиться, впасть в нерадение, ропот, возмущение, начать постоянно оправдывать себя тем, что у нас что-то не так: или старцы плохие, или нет уединения, и так далее. Пренебрегая тем, что имеем сейчас, мы мечтаем о мгновенном преуспеянии — о том, чего никто никогда не получал даже во времена расцвета монашества, потому что и тогда человеку нужно было развиваться постепенно, восходя от меньшего преуспеяния к большему, от меньших подвигов к бóльшим.

Учредителем общежительных монастырей считается Пахомий Великий, живший в IV столетии — золотом веке монашества. Видя жизнь преподобных отцов и отшельников, таких как Антоний Великий и ему подобных, он заметил, что столь строгое подвижническое жительство возможно не для многих. Желая приобщить к монашеству как можно большее число людей, стремящихся к такому образу жизни, но имеющих некоторую душевную немощь, он учредил общежительный монастырь. Как отшельничество было основано по откровению свыше (его основателем считается Антоний Великий), так и общежительные монастыри были учреждены Пахомием Великим по откровению свыше. В настоящий момент, конечно, вряд ли можно найти человека, который был бы способен к отшельнической жизни.

Оставим свои пустые, детские, несбыточные мечты и будем заниматься конкретным делом, будем использовать ту возможность упражняться в исполнении заповедей и то уединение, которые промыслительно предоставляются нам жизнью в общежительном монастыре. Не станем стремиться к такой чрезмерной любви, чтобы, например, выйти в мир и проповедовать Евангелие где-нибудь напротив городской мэрии. Не станем и предаваться мечтам об особенном уединении — это уже другая крайность. Будем держаться той золотой середины между мирским и отшельническим образом жизни, которая нам доступна, и стараться сделать для нашего духовного преуспеяния все, что от нас зависит, а в остальном предадимся воле Божией. Промысл Божий сам устроит нашу дальнейшую жизнь так, как будет лучше для нашего спасения.

 

***

Вопрос. Батюшка, когда вместе живут два или три человека, то это ведь уже не отшельничество, но, наверное, и не совсем общежитие?

Ответ. Считается, что есть три спасительных образа монашеской жизни. Первый — это общежитие. Святые отцы одобряют такое устроение общежития, при котором монашествующие живут вместе и у них все общее. Если люди живут под одной крышей, но каждый питается отдельно и зарабатывает деньги на пропитание своими трудами, то это святыми отцами уже не одобряется, хотя такой образ жизни существует с древних времен и ныне еще как-то теплится. Общежительный монастырь — это не только совместная жизнь, но и общее имущество, общее послушание, общий стол и так далее.

Второй образ жизни — скитский, при котором несколько человек живут вместе, обязательно под руководством старца. Очень важно, чтобы было руководство, потому что скит — все-таки уже наполовину безмолвничество. Старец Василий Поляномерульский говорит, что скитский образ жизни — это когда группа людей живет по два или три человека: скажем, собрались десять человек и поселились в домиках по двое. Не по одному, а по двое, потому что если живут по одному и сходятся только раз в неделю, то это уже безмолвие.

Вопрос. А в скиту у Нила Сорского жили тоже по два человека?

Ответ. Да. Это средний путь. Некоторые отцы считают его золотой серединой, царским путем — самым лучшим, позволяющим и не уходить в полное уединение, и не погружаться в суету, которая бывает в общежитии. Но я все-таки думаю, что и такое жительство в наше время чрезвычайно трудно. А третий образ жизни — отшельнический. Конечно, надо признать, что большинство святых отцов достигло высочайшего преуспеяния именно в отшельничестве. Но к этому образу жизни способны очень немногие. Вообще, самое главное в монашеской жизни — это духовное руководство. Есть такое замечательное изречение, очень мудрое: «Лучше жить с духовником на торговой площади, чем одному в пустыне». Между прочим, хотя Нил Сорский был сторонником скитского жительства, но его ученик возглавлял общежительный монастырь. Значит, преподобный не отвергал этого образа жизни, не считал его неправильным. В монастыре его ученика были такие же правила, такой же устав и такое же отношение к умному деланию, что и в скиту Нила Сорского.

Вопрос. Батюшка, вы сказали, что послушание надо проходить правильно. А что значит проходить его правильно?

Ответ. Это значит, прежде всего, проходить его без ропота, со смирением. Не просто добросовестно исполнять свои обязанности, хотя и это важно, но искать повода для смирения, отсекать свою волю перед старшими сестрами, друг перед другом, — конечно же, с молитвой. Великая княгиня Анастасия, основательница Покровского монастыря в Киеве, говорила, что послушание без Иисусовой молитвы Богом не приемлется. Все надо делать с Иисусовой молитвой. Тогда послушание будет уже не просто работой, а духовным деланием. Этим монастырские труды и отличаются от трудов в миру, даже если в миру это та же иконописная мастерская. Когда мы исполняем работу со смирением, с отсечением воли, когда мы постоянно друг другу уступаем и видим в этом отсечении своеволия подвиг, тогда пользу приносит любое послушание, будь оно в иконописной мастерской, просфорне или на кухне.

Вопрос. По мнению протоиерея Валентина Свенцицкого, в первые времена христианства монастырей как таковых не существовало: первые христиане все жили как монахи, у них были благодатные дары и действительно великая ревность по Боге. Впоследствии в Церкви началось обмирщение, и более ревностные стали уходить в монастыри, отсюда и произошло монашество. Протоиерей Валентин говорит, что в последние века, то есть сейчас, монашество утрачивает свой смысл, тоже обмирщается; тем не менее есть и будут такие же ревнители православия, как и в первые века христианства. Поэтому перед концом света останется хотя и малое стадо, но оно составит такую же Церковь Христову, как и в I веке, будут такие же благодатные дары и так же будет процветать молитва Иисусова. Что вы об этом думаете?

Ответ. Я думаю, что это личное мнение отца Валентина. Святитель Игнатий (Брянчанинов) в свое время тоже считал, что монашество угасает. Во времена отца Валентина Свенцицкого — он погиб в 1931 году — монастырей уже почти не было. Царила беспросветная тьма, и он понимал, что если она и отступит, то не скоро. Естественно, у него мог выработаться такой взгляд, что монашества уже не будет, хотя на самом деле прозорливые старцы предсказывали возрождение России. Например, отец Порфирий Глинский в XIX веке говорил о том, что в России люди, ослепленные блеском мирской славы, попрут веру, но потом неизвестные из народа восставят попранное. Значит, должно наступить возрождение.

Относительно того, что собой будет представлять Церковь в последние времена, сказать трудно. Касательно монастырей: наверное, монастырей в том виде, какой они имеют сейчас, в первое время христианства не было. Но существует мнение Дионисия Ареопагита, святителя Симеона Солунского (а может быть, и других отцов, которых мы по своему невежеству не знаем), что монашество возникло еще во время земной жизни Господа Иисуса Христа. Эти святые отцы говорят, что Господом была установлена даже сама форма монашеской одежды и все апостолы являлись монахами — не только по образу жизни, но и по внешнему виду. Некоторые монашеские одежды существовали с апостольских времен, а их изменение, добавление некоторых деталей, имеющих символическое значение, совершалось по откровению. Наставление о том, как должны одеваться монахи, Пахомий Великий получил от ангела. Есть даже мнение о том, что монашествующие в одежде подражают Божией Матери: одеваются подобно тому, как одевалась Она.

Я склонен больше верить мнению древних отцов, чем мнению современных историков, которые на святоотеческое представление о церковной жизни и церковной истории смотрят критически. Мне кажется, что какие-то монастыри были даже в самые первые века христианства: во времена Антония Великого недалеко от селений подвизались аскеты, значит, им было у кого учиться. Известно, что во времена апостола Марка (он был предстоятелем Александрийской Церкви) вокруг Александрии жили так называемые ферапевты, или терапевты. Греческое слово «терапевт» имеет значение «служитель». Видимо, там было что-то подобное монашеским общинам. Какие они имели уставы, насколько отличались от современных монастырей, мы не знаем, но эти люди посвящали себя безбрачному образу жизни и таким образом подвизались.

Существовал так называемый институт девственниц: девицы публично в церкви давали обет безбрачия и поступали под опеку правящего архиерея. Они отделялись от родителей, жили в отдельных домах, и, видимо, у них имелись какие-то уставы. Существовал также институт диаконисс — церковных служительниц. Они тоже были безбрачными — вдовами или девицами. По сути это было именно монашество.

Я думаю, что мнение отца Валентина в значительной степени почерпнуто из трудов историков, критически относящихся к традиционному святоотеческому взгляду на церковную древность.

А что касается последних времен, то Спаситель сказал: Когда приду, найду ли веру на земле? (см. Лк. 18, 8). Он вопрошает об этом так, будто веру в это время едва-едва можно будет найти. Поэтому утверждать, что в последние времена все станут творить чудеса, я не могу.

Вопрос. В книге монаха Меркурия «В горах Кавказа» рассказывается про схимонахиню, которой, кажется, было всего двадцать три года, и она с самого начала своей монашеской жизни пребывала в уединении. Еще я читала в другой книге о схиигумении Марии (Дохторовой), которая в молодости прошла пешком из Франции в Сербию. Читаешь про них и начинаешь думать: а вдруг и я так могу?

Ответ. Да, эта схимонахиня в свои двадцать три года жила в уединении, но вы имейте в виду, что в то время монастырей почти не было. Женских монастырей было немногим больше десяти, а мужских — шесть. Это на весь Советский Союз, на страну, которая занимала огромную территорию! Поэтому те люди, которые тогда уходили в горы, делали это просто по необходимости, потому что не имели возможности пойти в монастырь. Например, когда закрыли Глинскую пустынь, многие из братьев или устроились на приходах, или некоторое время подвизались в горах — не потому, что считали себя к этому способными, а потому, что другого выхода не было.

Что касается схиигумении Марии, которая в молодости дошла пешком из Франции до Сербии, так она и шла-то в Сербию поступать в общежительный монастырь. Я думаю, что тогда во Франции православных монастырей не было или она про них не знала, а может быть, хотела попасть в православную страну, какой была Сербия. Так что ни та, ни другая подвижница в отношении именно уединения примером для нас служить не могут.

Вопрос. Где-то читала, что устав Нила Сорского после его смерти даже и в его монастыре не соблюдался и что он сам это предвещал. На фото начала XX века видно, что монастырь имеет огромные каменные храмы и корпуса, — наверное, там уже не было скитской жизни?

Ответ. Нил Сорский, как и византийские старцы, учеником которых он был — ведь он ездил на Афон и в Константинополь, — считал, что для исихастов, безмолвников необходима некоторая скромность, даже убожество обстановки, которая не отвлекала бы их от умного делания. Но нужно понять, чтó византийские старцы имели в виду. Если мы себе представим, каким великолепием отличалась София Константинопольская, другие монастыри и храмы столицы с их изысканной архитектурой, иконописью, мозаикой, драгоценной утварью, пышным богослужением, то, конечно же, убожество внешнего обустройства скита должно было быть относительным.

Скорее, имелась в виду скромность, которая тогда являлась реакцией на излишнюю роскошь храмов, отвлекающую от внутреннего сосредоточения. В наше время такой реакции быть не может по той причине, что мы все утопаем в убожестве. Кругом все убогое, истинного православного великолепия нет, и потому не со всем в уставе Нила Сорского можно и нужно соглашаться. Мне кажется, что обрядовое великолепие Православной Церкви нужно возрождать, оно не мешает умному деланию, но, наоборот, способствует. У разных отцов по этому вопросу были разные мнения, и не нужно считать, что внешнее убожество — единственно правильный путь. Это лишь один из путей, и притом при определенном образе жизни.

Вопрос. Как нужно молиться на послушании, чтобы не обидеть сестер? Бывают ситуации, что слышишь лишнее, замечаний делать не хочется, а внимание теряется. Где-то читала, что отцы советуют в многолюдном месте повторять про себя «Господи, помилуй».

Ответ. Одно дело — многолюдное место, а другое — монастырь. В монастыре все знают, что нужно молиться, а кто не молится, тот грешит, поэтому стыдиться произносить молитву вслух совершенно неуместно. Все ходят с четками, все читают Иисусову молитву, везде она написана — и тут мы вдруг стыдимся ее повторять. Надо читать ее вслух, тогда, может быть, тот, кто ее услышит, оставит свое пустословие.

Вопрос. Батюшка, скажите, пожалуйста, могут ли демоны управлять стихиями?

Ответ. Да. Демоны даже могут устроить бурю. Известен случай, когда демоны подняли бурю, чтобы потопить корабль, на котором среди прочих путников плыл святитель Николай Чудотворец. По молитвам угодника Божия буря утихла и кораблекрушения не произошло.

По попущению Божию демоны могут воздействовать и на стихии и на животных. Ведь если они могут влиять на людей, на существа разумные, имеющие свободную волю, то тем более способны управлять неразумными тварями. Что легче: переставить с места на место какую-нибудь вещь или заставить куда-то перейти человека, если он этого делать не хочет? Человек только выглядит таким беспомощным, а на самом деле он существо свободное и самовластное, — и что в сравнении с ним вода или ветер? Если даже человек может до некоторой степени влиять на стихии, то демоны тем более.

Вопрос. В одной из проповедей вы говорили, что есть люди, которых нужно останавливать в их молитвенном понуждении. Как можно определить, превысило ли понуждение необходимое и не следует ли понуждать себя с меньшей силой?

Ответ. Относительно этого надо советоваться со старицей. Думаю, что сразу определить это трудно. У человека бывает естественное развитие в его молитвенном состоянии, когда он от устной молитвы постепенно переходит к молитве умственной, потом достигает какого-то сосредоточения в умственной молитве и ум начинает опускаться в сердце, а потом молитва по временам становится непрестанной, и так далее.

У разных людей это происходит по-разному. У одного — очень быстро, из-за простоты, смирения, особенной ревности или чистоты, целомудрия; у другого — очень медленно, из-за его страстности, особенно из-за страсти гордости. У одного это происходит прежде очищения сердца, у другого — по мере очищения. У иного вдруг сразу открывается дар непрестанной молитвы — а он еще, может быть, и креститься правильно не умеет. А почему Господь так совершает, мы можем только догадываться.

Поэтому нужно советоваться со старицей и судить не по тому, достоин я такого состояния или не достоин, а по тому, соответствует это мое состояние учению святых отцов или не соответствует, совпадают те ощущения, которые я испытываю, с тем, чему учат святые отцы, или не совпадают. Все остальное — это тайна человеческой души.

Иго Христово благо, и бремя Его легко^

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Чин пострига был учрежден еще святыми апостолами (так считают древние святые отцы, мнение которых является для нас непререкаемым, и в наших глазах никакая самая великая ученость или земная мудрость их авторитет превзойти не может). Ученики Спасителя сами были монашествующими и даже носили некоторые монашеские одежды.

Во время этого чинопоследования читается следующий отрывок из Божественного Евангелия: Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин; и иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин (Мф. 10, 37). Умом мы все это понимаем, принимаем Евангелие. Верующие люди не дерзают теоретически не соглашаться с этими словами, на деле же едва-едва найдутся немногие, которые захотят эту заповедь исполнить, то есть возлюбить Господа Иисуса Христа более, чем отца, мать, сына или дочь. Господь не говорит, что люди, в которых любовь земная сильнее действует, чем любовь Божественная, любовь благодатная, не могут спастись, но говорит, что они Его недостойны. Таким образом, те, кто стремится исполнить эту заповедь, желают хотя бы в какой-то мере быть достойными Господа Иисуса Христа, достойными Его любви и крестной жертвы, которую Он принес ради спасения каждого из нас.

И иже не приимет креста своего и вслед Мене грядет, несть Мене достоин (Мф. 10, 38). Многие желают идти вслед Господа Иисуса Христа, многие как будто бы и идут за Ним, потому что едва ли не всякий разумный человек признаёт, что евангельское учение превосходит любое учение человеческое, философское ли оно или религиозное, и что истины, которые открыл нам Спаситель, мудрее, чище и светлее, чем положения любой человеческой доктрины. Но немногие из тех, которые идут за Ним, готовы взять на себя крест. Мы хотим идти за Господом, но без креста, без готовности ради Него, ради Его заповедей принять скорби, унижения, а может быть, и саму смерть. Мы хотим совместить земное и небесное: любить и отца, и мать, и жену, и детей, и Господа. Монашеский же путь призывает к тому, чтобы, как говорит преподобный Иоанн Лествичник, на всяком месте во всякое время думать только об исполнении евангельских заповедей. Главное дело монаха — это исполнение евангельских заповедей. Это его работа, его труд. И этот труд святые отцы называют словами, которые сегодня имеют терминологическое значение и, может быть, кажутся возвышенными, а на самом деле весьма просты — умное делание, или, как бы мы сказали современным языком, умная работа. Говорю я так не для того, чтобы принизить это возвышенное занятие, но для того, чтобы сделать свежим наше восприятие: умная работа, умный труд, — то есть работа ума, потому что заповеди исполняются изнутри, от сердца. Прежде нужно очистить ум, и тогда очистится вся деятельность человека.

Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы (Мф. 11, 28). Господь призывает прийти к Нему всех труждающихся и обремененных. Что значит труждающихся? Чем обремененных? Труждающихся в суетных делах, труждающихся в бесплодной, бесполезной, пока нет помощи Божией, борьбе с грехом; труждающихся часто в исполнении своих греховных желаний, обремененных оскверненной совестью. Каким же образом Господь наш Иисус Христос нас упокоит? Он открыл нам, что только Он один может упокоить всякого человека, ведущего бесплодную, тяжкую борьбу с грехом.

И далее Он объясняет, что нужно сделать для того, чтобы обрести этот душевный покой, чтобы в сердце человека прекратилась эта ужасная, мучительная борьба: Возмите иго Мое на себе (Мф. 11, 29). Что это за иго? Это иго евангельских заповедей. Страшно даже слышать об этом. Всякий трезвомыслящий человек, представив себе, что он постоянно должен помнить (только помнить!) обо всех евангельских заповедях, о всем учении Спасителя в подробностях, понимает, что и это уже иго. Действительно, это рабство для человеческого ума — не разрешать себе думать ни о чем, кроме Евангелия. Но Спаситель требует, чтобы мы не только ум свой поработили Евангелию, но чтобы и все свои дела мы совершали в соответствии с евангельскими заповедями. Вот это и есть иго, тяжкое рабство для человека, привыкшего жить свободно, привыкшего следовать всем своим греховным желаниям: и большим и малым.

Возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене (Мф. 11, 29). Оказывается, для того чтобы обрести свободу, нужно учиться у Самого Господа Иисуса Христа. Он один является для нас примером. Он не только Бог, но и совершенный человек, Который всеми Своими делами, всей Своей жизнью показал нам, как должен вести себя истинный человек — человек, стремящийся к идеалу.

И научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем (Мф. 11, 29), — вот чему прежде всего нужно научиться для того, чтобы это иго возможно было понести. Можно сказать, что и само иго учит нас кротости, смирению, потому что когда мы налагаем на себя это евангельское рабство, пытаемся всеми силами души, ума и тела следовать заповедям, то видим свою необыкновенную немощь, беспомощность — и это уже предварительное, начальное исцеление.

Если мы разрешаем себе всё, то мы живем спокойно, свободно и нам кажется, что мы господá сами себе: делаем то, что желаем. На самом деле нами владеют наши страсти и влекут нас туда или сюда, мало сказать, как рабов — как бессловесных животных. Взвалив на себя евангельское иго, подчинив себя этому рабству, мы обнаруживаем нашу чрезвычайную немощь. Мы смиряемся и плачем, и уже от этой немощи, от этого как бы нечаянного смирения — смирения от скорбей, брани — приходим к истинному, Христову смирению. Мы начинаем учиться ему от Самого Господа Иисуса Христа, бесконечно, непрестанно общаясь с Ним в молитве Иисусовой и в святых таинствах. Возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, — не видом, не словами, даже не образом мыслей, а сердцем, то есть тем, что является самым сокровенным в существе человека, его сердцевиной. И обрящете покой душам вашим (Мф. 11, 29) — наши души обретут покой только в этом Божественном Христовом смирении, потому что иго Христово благо, и хотя это рабство, но рабство благое: Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть (Мф. 11, 30). Если мы взваливаем на себя бремя служения Христу, то оно становится легким. В начале нашего пути это бремя весьма и весьма нас отягощает, и нам кажется, что оно подавляет нас, и мы приходим в отчаяние от своего бессилия. Но если мы понуждаем себя достойно нести это бремя, действительно быть достойными Христа, тогда оно становится легким, и душу нашу делает легкой, мягкой, светлой, и даже нас самих делает легкими. Это бремя уже не является бременем, но скорее теми крыльями, которые возносят нас от земли и возводят к возлюбленному Господу нашему Иисусу Христу. Аминь.

О стремлении к спасению и совершенству [22]^

Мы часто говорим о спасении, но, по словам святителя Игнатия (Брянчанинова), не понимаем, что это такое: слово «спасение» стало для нас привычным, оно уже не производит на нас должного впечатления. Мы забываем о том, что можем и не достигнуть спасения. Собственно, вся жизнь христианина (даже самого возвышенного, высокопреуспевшего подвижника благочестия) есть забота о спасении. И если мы всегда будем об этом помнить и заботиться о своем спасении, то будем приближаться к тому, что называется христианским совершенством.

Вспомним подвижников, приобретших христианское совершенство. Неужели они достигали такого состояния, пребывая в котором чувствовали себя спокойно и уверенно, и мысль о спасении как о противоположности погибели переставала иметь для них значение? Возьмем, к примеру, великого аскетического писателя, учителя Церкви, преподобного Иоанна Лествичника. Из его жизнеописания мы знаем, что, живя в уединении, он удалялся для молитвенного плача в пещеру и во время этого своего подвига предавался таким рыданиям, как будто его жгли раскаленным железом. Разве мы можем сказать об этом человеке, что он только начал свой христианский путь и потому нуждался в таком плаче? Нам, конечно, точно неизвестно, в какое время своей жизни Иоанн Лествичник занимался таким деланием, но вспомним египетских подвижников, поучения которых есть в древних патериках. В самые последние минуты своей жизни они предавались горькому плачу и умоляли Бога о помиловании. Сисой Великий, например, пламенно просил, чтобы его жизнь была продлена для покаяния. А ведь когда он умирал, то видел перед собой апостолов и ангелов и его блаженную душу принял Сам Господь. Эти люди не считали себя достигшими такого состояния, чтобы можно было быть уверенными в своем спасении; они плакали и рыдали, думая, что недостойны спасения.

Что же такое христианское совершенство? Одно из важнейших творений святителя Игнатия так и называется — «Слово о спасении и христианском совершенстве». Прочитав его, мы можем подумать, что есть спасение (оно для всех) и есть совершенство (это монашеский путь). Для того чтобы правильно понять, что именно подразумевает Священное Писание под словом «совершенство», обратимся к поучению Спасителя, сказанному знатному юноше: И вот, некто, подойдя, сказал Ему: Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную? Он же сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог. Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди. Говорит Ему: какие? Иисус же сказал: не убивай; не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй; почитай отца и мать; и: люби ближнего твоего, как самого себя. Юноша говорит Ему: все это сохранил я от юности моей; чего еще недостает мне? (Мф. 19:16–20).

Нам может показаться, что поучение Спасителя можно разделить на две части. Сначала говорится о том, чтó нужно сделать для того, чтобы войти в жизнь вечную, а далее — о том, чтó необходимо для достижения совершенства. На самом деле это не так. Такое разделение возникает в нашем уме от некоторой невнимательности, и мы понимаем слова Спасителя следующим образом: сначала нужно исполнить заповеди, а если хочешь быть совершенным, нужно оставить все. Но что произошло дальше? Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною (Мф. 19: 21). Казалось бы, юноша уже достаточно сделал для того, чтобы войти в жизнь вечную. Он сам это подтвердил, сказав, что все то, о чем Спаситель ему напомнил, он исполнял с детства. Но ему осталось добавить к своим добродетелям еще кое-что. В Евангелии от Марка об этом приведены следующие слова Спасителя: Одного тебе недостает (Мк. 10:21). По-славянски: Единаго еси не докончал. Обратите внимание на это выражение. Получается, что слова Спасителя, которые содержатся в Евангелии от Матфея, объясняются Его же изречением в Евангелии от Марка. Если мы совместим эти два изречения, получится следующее: Рече ему Иисус: единаго еси не докончал. Аще хочешь совершен быти… Таким образом, совершенство нужно понимать не в том смысле, что есть некий необходимый минимум для спасения и есть нечто сверхдолжное (это и будет совершенством), а в смысле полного совершения того, что необходимо сделать для спасения.

Более подробно это раскрывается в дальнейшем повествовании: Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною. Услышав слово сие, юноша отошел с печалью, потому что у него было большое имение (Мф. 19:21–22). Казалось бы, о чем печалиться? Ведь жизнь вечную ты уже наследовал — исполнил, так сказать, необходимый минимум. На самом деле это очень много — исполнить заповеди, о которых сказал Спаситель: не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не лжесвидетельствуй и так далее. Допустим, человеку, который внимателен к себе, исполнить перечисленные мною заповеди сравнительно легко. А почитать отца и мать и, в особенности, любить ближнего как самого себя — это ведь очень много. Получается, что исполнение юношей всех этих заповедей есть дело, не довершенное до конца. Поэтому, понимая и чувствуя это, он и ушел в печали. Иначе, о чем ему было печалиться? Ведь он мог подумать: «Ну не могу я достигнуть совершенства — ничего, спасусь через те заповеди, которые мне уже известны и которые я исполняю».

Услышав слово сие, юноша отошел с печалью, потому что у него было большое имение. Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное (Мф. 19:22–23). Обратите внимание, только что Спаситель сказал юноше: «Если ты исполнишь все эти заповеди, то войдешь в жизнь вечную», но когда от юноши потребовалось отречься от всего своего имущества и он этого сделать не смог, то Спаситель произнес: Трудно богатому войти в Царство Небесное. Недавно Он говорил лишь об исполнении заповедей и ничего — о богатстве, а теперь вдруг: «Трудно войти в жизнь вечную». Из этих слов Господа мы начинаем понимать, что совершенство — это не что-то сверхдолжное, не какое-то особенное, необязательное для спасения состояние, приносящее человеку лишь то утешение, что он достиг чего-то особенного. Совершенство — это совершение тех добродетелей, которые необходимы для того, чтобы достигнуть спасения, избавления от грехов.

Трудно богатому войти в Царство Небесное; и еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие (Мф. 19:23–24). Настолько трудно богатому человеку спастись, даже и тому, который уже все исполнил, что удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши. Можно по-разному понимать это образное выражение Спасителя. По толкованию Феофилакта Болгарского под верблюдом может подразумеваться толстый корабельный канат, который не пролезет сквозь игольное ухо. Другое толкование выражения Спасителя — буквальное: речь идет именно о верблюде, который не мог пройти сквозь низкие пешеходные ворота в городских стенах (такие ворота назывались «игольными ушами»). Так или иначе, но вывод такой: войти богатому человеку в Царство Небесное чрезвычайно трудно, почти невозможно. Услышав это, ученики Его весьма изумились и сказали: так кто же может спастись? (Мф. 19:25).

Смотрите, только что мы рассуждали о спасении и совершенстве и для нас как будто бы явным было разделение на то, что необходимо сделать минимально, и на то, что нужно сделать для совершенства. Однако ученики, услышав замечание Спасителя о том, как трудно богатому войти в Царство Небесное, изумились. «Получается, все эти заповеди недостаточны для спасения и необходимо сделать нечто чрезвычайное? — удивились они. — Если этот человек, сделавший все, что требовал Моисеев закон, оказывается, еще недостаточно сделал, не совершил всего, что необходимо, то кто же может спастись?» Иисус же ответил им: Человекам это невозможно, Богу же все возможно (Мф. 19:26). Итак, оказывается, что даже когда мы сделаем всё, то спасение для нас — для человека самого по себе — невозможно. Спаситель говорит это для того, чтобы никто из нас не подумал, что мы сможем спастись собственными трудами, даже исполнив, казалось бы, всё то, чего требует от нас Священное Писание, чего требует от нас Бог, — если Бог Сам нас не спасет, вернее, если Он не совершит нашего спасения вместе с нами. Без Бога, повторим, человеку спастись невозможно.

Суть дела состоит даже не столько в том, что всем нужно отречься от имения (хотя этот путь, может быть, наиболее простой и ясный), сколько в том, что мы должны сделать всё, что мы осознаём необходимым для нашего спасения. Если мы понимаем, что нужно сделать, и не делаем этого, значит, мы уже подвергаем свое спасение опасности, мы уже ставим его под сомнение.

В Евангелии от Марка не говорится о том, что богатому трудно войти в Царствие Небесное, но делается такое уточнение: Как трудно надеющимся на богатство войти в Царствие Божие! (Мк. 10, 24). Таким образом, богатство само по себе не является препятствием, а надежда на богатство — является, потому что человек, у которого есть большое состояние, склонен надеяться, что при помощи богатства он сможет решить многие свои проблемы. Богатство само по себе даже предоставляет человеку некоторое преимущество для того, чтобы совершать добрые дела: ведь человек пусть и добрый, но бедный, не может подать такую милостыню, как богатый. Однако и надеющемуся на богатство войти в Царствие Божие чрезвычайно трудно, но не невозможно. Поэтому, рассуждая, мы должны сделать акцент не на том, препятствует или не препятствует богатство спасению, а на том, всё ли мы сделали для своего спасения. Юноша как будто бы почти все сделал, но единаго не докончал, и это уже заставило его усомниться в своем спасении, он понимал, что действительно еще чего-то не довершил. Он сам спросил Спасителя: Вся сия сохраних от юности моея; что есмь еще не докончал? (Мф. 19:20). Когда юноше сказали, что ему нужно сделать для спасения (мы сейчас не будем говорить об отречении от богатства вообще, обратим внимание, что это надо было сделать именно ему), он опечалился, потому что почувствовал, что для него это очень трудно.

И каждый из нас должен понимать, что он должен все докончить, если знает, что нужно сделать именно ему. Одному нужно бороться с одной страстью, другому — с другой. Одному нужно усердствовать в молитве, другому не хватает послушания, третьему — воздержания в пище. Кому-то нужно усердствовать и упражняться в уединении, а кому-то, может быть, наоборот — в понуждении себя любить ближнего, в служении ближнему, смирении перед ним. Каждый, конечно же, с помощью святых отцов и своих наставников должен рассудить, чтó он еще не докончал, и усердно над этим трудиться, чтобы не оказаться в положении этого юноши, который думал, что он почти все уже исполнил, и вдруг оказалось, что ему нужно сделать такую вещь, которая ему почти что не под силу.

Поэтому не будем наивными, не будем мечтателями, не будем думать, что мы пришли в такое место, где занимаемся неким совершенством, как рассуждают об этом нелепейшим образом какие-нибудь восточные мистики (я имею в виду йогинов). Ни о каком таком совершенстве не может быть и речи. Мы сейчас говорим о совершенстве в деле спасения, а не о том, что мы должны сделать из себя некое совершенное, абсолютное существо. И примером этого служат для нас те святые отцы, которые на самом деле достигли совершенства, и совершенство это состояло в страхе, плаче и глубочайшем, для нас даже непостижимом, покаянии. Если же мы начинаем думать, будто самое главное мы уже сделали, а теперь исполняем нечто сверхдолжное, преуспевая для самих себя, если мы обращаем взор не на будущую жизнь, а как бы рассматриваем себя и удовлетворяемся своими достижениями, то мы фактически впадаем в прелесть. Если мы думаем, что, оставив мир, имеем какое-то преимущество перед мирянами и представляем из себя что-то особенное по сравнению с ними, если нам кажется, что раз и они спасаются, то мы тем более уже спаслись, так как ведем особенный образ жизни, то, с одной стороны, проявляем наивность, а с другой — гордость.

Мы пришли сюда спасаться, мы должны об этом помнить, а спасение, повторю еще раз, как сказал святитель Игнатий, необходимо для погибающих. Наш подвиг тогда будет настоящим, когда мы будем ответственно совершать свой жизненный путь. Будем молиться по-настоящему, серьезно, будем совершать послушание — относясь к этому не как к игре, а понимая, что от этого делания также зависит наше спасение: через отсечение воли мы подготавливаем свою душу к тому, чтобы удобнее было исполнять заповеди, удобнее было отсекать свою волю перед волей Божией, ясно изложенной в евангельских заповедях. И все, что нам необходимо терпеть или делать в обители, будем воспринимать как подвиг, необходимый для нашего спасения. Для этого мы и собрались в монастыре. Иначе зачем мы всё это терпим, зачем мы ведем такой странный образ жизни?

Чем отличаются монашествующие от мирян? Тем, что это люди в полной мере ответственные, смотрящие на жизнь трезво и бесстрашно, понимающие, что для дела своего спасения нужно отдать всю жизнь и что это весьма и весьма непросто. Нужно время от времени вспоминать: «Зачем мы пришли в монастырь? Что мы здесь делаем? Для чего мы здесь находимся?» Некоторым, может быть, в монастыре во всех отношениях легче, чем в миру: благоприятная атмосфера, добрые отношения, вокруг единомышленники, нет каких-то особенных забот о пропитании и крове. В связи с этим возникает ощущение беззаботности. И если у человека нет какой-то особенной брани, заставляющей задуматься, опомниться, то он может впасть в легкомыслие и нерадение. И так жить себе потихонечку. Жизнь, так сказать, течет день за днем, и кажется, что все хорошо. Но это не так. Если нет брани, значит, мы сами должны возбуждать в себе брань. В каком смысле? Не в том, конечно, смысле, чтобы стараться возбудить в себе действие страстей, но в том, чтобы вспоминать о смерти, вспоминать о том, что мы когда-нибудь уйдем из этой жизни.

Смерть рядом, и она непременно придет, а жизнь может промчаться очень быстро. Не думайте, что страшна только скоропостижная кончина, например от какой-то болезни. Если мы будем так беззаботно жить, то и старость придет для нас неожиданно. Поэтому, возбуждая в себе брань, страх, скорбь о том, что нас ждет, мы должны таким образом весь свой монашеский подвиг, всю свою монастырскую жизнь, по евангельскому выражению, осолить, потому что без этого она будет пресной, безвкусной, да и бесполезной. Если мы будем об этом забывать, то смысл нашей жизни в монастыре утратится. Мы пришли сюда спасаться. Всех вас собрали в обители для того, чтобы помочь спастись. Нужно свой внутренний взор устремлять в вечность. И совершенство понимать только в том смысле, что необходимо сделать совершенно все для нашего спасения в вечности.

***

Вопрос. Батюшка, святитель Игнатий, толкуя в «Слове о спасении и христианском совершенстве» евангельский эпизод о богатом юноше, пишет так: «Спасение возможно при сохранении имения, в жизни посреди мира; для снискания же совершенства требуется предварительное отрешение от мира. Спасение необходимо для всех — снискание совершенства предоставлено произволяющим» [23] Получается, святитель Игнатий понимает эти слова по-другому, не так, как вы?

Ответ. Одно из двух: либо святитель Игнатий действительно понимает эти слова по-другому, либо, может быть, мы не так понимаем святителя Игнатия. По моему мнению, повторю, совершенство в данном случае состоит не в том, что человек, так сказать, приближается к идеалу, а в том, что он все совершает для своего спасения. Это видно из самого евангельского повествования. Когда юноша все же отказался идти за Спасителем, тогда ученики спросили: Кто же может быть спасен? Получается, что этот юноша будто бы сделал для своего спасения все, ему нужно было только нечто сделать для своего совершенства, но когда он отказался исполнить совет Господа, не решился на раздачу имения и следованию за Ним, тогда и сама возможность его спасения оказалась под сомнением. Значит, он должен был сделать нечто для своего совершенства не в смысле достижения идеала, а в смысле совершения всего, что от него зависит. Он этого не сделал, поэтому и возник вопрос о возможности его спасения.

Нужно понимать, что многие святые отцы, в том числе и святитель Игнатий, иногда могли не совсем точно толковать Священное Писание или, иллюстрируя свое учение, могли не совсем удачно привлекать тот или иной текст Священного Писания. Учение от этого не меняется, учение правильно, а иллюстрация, повторю, может быть не совсем подходящей. Я, конечно, говорю дерзновенно, вы можете со мной не согласиться. Но вот у преподобного Иоанна Кассиана Римлянина, например, есть много таких истолкований евангельских сюжетов, которые не соответствуют общепринятым (скажем, толкованию Иоанна Златоуста). Однако учение Иоанна Кассиана Римлянина об аскетической жизни от этого не искажается, просто он не совсем удачно приводит иллюстрации к своему учению. То же можно сказать и о рассматриваемом толковании святителя Игнатия.

Я считаю, что никому не полезно думать, будто он стремится к совершенству. Может быть, конечно, и так, что мы не совсем правильно понимаем святителя Игнатия. Возможно, он имеет в виду нечто другое. Иначе зачем бы ему говорить о том, что покаяние необходимо каждому человеку, в том числе и достигшему совершенства? Собственно, и само это совершенство, по мысли святителя Игнатия, состоит более всего в сугубом покаянии. Он ведь приводит в пример Сисоя Великого и других угодников Божиих и говорит, что покаяние — это начало, середина и конец духовной жизни. Зачем совершенному человеку нужно покаяние? Значит, святитель Игнатий понимал совершенство как преуспеяние в покаянии, а кающийся, безусловно, всегда думает о своем спасении. Возьмем, например, старца Силуана Афонского. Как он смирялся, как он плакал о себе! Он говорил: «Когда я умру, окаянная душа моя сойдет во ад». Значит, его совершенство состояло в том, что он искренне считал себя грешником, достойным адских мучений, и надеялся спастись только по милости Божией. Значит, подвижники понимали совершенство как глубочайшее покаяние. А там, где искреннее покаяние, а не игра, там есть страх за свою будущую жизнь, отсутствие уверенности в своем спасении.

Вопрос. Бывает, замечаешь, что сестра что-то делает не так (например, неправильно накрывает в трапезной). Нужно ли в этом случае подойти и сказать ей об этом?

Ответ. Есть люди, которым все время кажется, что один неправильно накрывает, другой неправильно шьет, кто-то неправильно идет, кто-то неправильно учит, иной молится неправильно, сидит неправильно и так далее. У нас есть такие, которым кажется, что все всё делают неправильно. Откуда они это знают? Может быть, у них откровения, или прозорливость, или природное дарование такое, что они всё видят: что и где неправильно? Таким, конечно, лучше молчать.

Если же ты несешь послушание в трапезной и, может быть, раньше, чем эта сестра, пришла в монастырь и действительно знаешь, как правильно накрывать, то можно сказать, но добродушно, не придираясь. А может быть, сестра просто кастрюлю поставила ручками не в ту сторону? Тогда замечания делать не следует. Представьте, что в швейной сестры будут друг другу замечания делать: как правильно один стежок положить, как — другой… Они же ничего не успеют сшить.

Вопрос. Батюшка, как распознать в себе действие уязвленной гордости?

Ответ. Если человек горделивого о себе мнения и хочет что-то собой представлять, а у него это не получается или ему кажется, что не получается, и он пребывает в печали оттого, что он как-то опозорился или предстал не в том свете, в каком ему хотелось бы, — это и есть уязвленная гордость. Допустим, кто-то исполняет послушание чтеца и хочет, чтобы его похвалили, а его, наоборот, поругали. Он скажет: «Ну, как я читал?» А ему ответят: «Отвратительно». Какой вывод можно сделать? Что надо смиряться и надо делать что-либо не ради человеческой похвалы или собственного самомнения, а ради угождения Богу.

Вопрос. Как определить, какие греховные помыслы происходят от моего падшего естества, а какие приносят бесы? Как отличить свое от чужого?

Ответ. Какая разница — чужое, бесовское или свое? Святые отцы говорят, что брань бывает от диавола, от падшего естества и от мира, но если бы наше естество не было падшим, тогда и бесовская брань, и искушения, и соблазны мира на нас бы не действовали, мы всё видели бы в правильном свете. Для нас не были бы соблазном лица противоположного пола, потому что мы смотрели бы на них чистым, простым оком. То же самое можно сказать и о многом другом. Если бы в нас не было сребролюбия, то деньги не были бы соблазном. Если бы в нас не было чревоугодия и пьянства, пища и питие не были бы соблазном.

Как демоны смогут нас искушать, если в нас не будет тех страстей, на которые мы откликнемся? Диавол искушает нас, как учит авва Дорофей, теми соблазнами, которые имеют отклик в нашей душе, то есть возбуждает те страсти, которые в нас уже существуют. И если, как я уже говорил, у нас не было бы падшего естества, то не было бы соблазнов ни от мира, ни от диавола.

Что значит «чужое» и что значит «свое»? Свое в нас, так сказать, условно. Оно свое — поскольку это наше естество, но оно же и чужое (я имею в виду соблазны, происходящие от нашего естества) — в том смысле, что грех противоестествен человеческой природе, он проник в человеческую природу извне. С библейской точки зрения, с точки зрения учения Православной Церкви, Предания Православной Церкви, наши собственные грехи, страсти, находящиеся в душе и плоти, противны нашему естеству, они его извращают.

Свое то, что содержится в Евангелии, а чужое то, что противно Евангелию. Вот так мы должны думать. А для людей, для грешников (ибо грех стал нашей природой) Евангелие является чужим, потому что оно прививается нам снаружи. Святитель Игнатий богомудро рассуждает, что, поскольку человек далеко отошел от Бога и отпал от естественного закона, который действовал в его душе, возникла необходимость, чтобы этот закон ему возвестили извне. Это и есть евангельская проповедь. Хотя закон и возвещен извне, он является воскрешением того естественного закона, который был насажден Богом в Адаме и Еве при их создании. Поэтому — смотря чтó мы будем считать чужим или своим. Для грешников, повторю, чужим является Евангелие. Для праведника чужим является грех, хотя бы он даже и действовал в его душе. Чужими для нас должны стать даже наши рука или нога, если они нас соблазняют — Спаситель заповедовал нам в таком случае отсекать их и бросать от себя. Не нужно думать о том, что — свое, а что — чужое. Надо трудиться, бороться.

Вопрос. Батюшка, мне кажется, что на беседах мы часто обсуждаем отвлеченные вопросы: например, рассуждаем о том, что такое небеса небес и прочее. Я согласна с тем, что необходимо знать о борьбе со страстями, но зачем нужно знание того, что такое небеса небес? Как это относится к спасению души?

Ответ. Допустим, что нам необязательно знать, что такое небеса небес. Но вот, например, о мытарствах знать нужно. А что такое мытарства? Это восхождение на небеса. А ты не знаешь, что такое небеса. И куда же ты восходишь? И что ты там будешь делать? На облаках сидеть? Нельзя думать, будто, живя в монастыре, можно спастись, зная только о борьбе со страстями. Конечно, самым важным является то, что необходимо для спасения. Но все взаимосвязано. Не нужно думать, что догматическое учение Церкви и Предание Церкви не имеют непосредственного отношения к спасению, что это знание праздное. Оно также необходимо для нашего спасения. Аскетическое учение Церкви — это, если так можно выразиться, вывод из догматического учения; практический вывод о том, что на самом деле нужно делать, чтобы спасти свою душу. А учение о воскресении мертвых, о вечной жизни — это ведь догматы, и пренебрегать ими нельзя. Если мы не будем их знать, отрицая их важность, значит, мы не имеем веры. Наша вера станет бессодержательной. Подчеркну: есть основы веры, без знания которых спасение невозможно или, по крайней мере, весьма и весьма сомнительно, и есть второстепенные вещи, которые, тем не менее, христианину также знать нужно.

Без терпения нет спасения[24]^

Сегодня мы поговорим о терпении. В «Добротолюбии» эта добродетель названа одной из самых важных. Другие — мужество, мудрость и целомудрие — не менее важны, однако именно терпения нам не хватает более всего.

Все, что мы делаем, требует этой добродетели, потому что даже самый способный, удачливый человек не может исполнить все намеченное в одно мгновение. Ему необходимо время и терпение. Часто бывает так: пытаясь приобрести некую добродетель, например внимательную молитву, мы ищем быстрых результатов. Проведя в обители всего два-три года, начинаем роптать на то, что никакого преуспеяния у нас нет, обвиняем в этом своих руководителей, жалуемся на чрезмерную загруженность работой, отсутствие свободного времени. Иногда и себя укоряем, но делаем это несвоевременно и неразумно, а потом унываем. Как говорит преподобный Иоанн Лествичник, человек, желая приобрести добродетель прежде времени, не получит ее и в свое время. Сказанное им относится не только к молитве, но и вообще ко всем добродетелям.

Нужно иметь в виду, что мы пришли из мира. Конечно, до прихода в обитель мы посещали храм и как могли исполняли свой христианский долг, но наши представления о духовной жизни были не то чтобы расплывчатыми, — можно сказать, что их, за редчайшим исключением, совсем не было. Поэтому на первых порах нам необходимо понять, чтó от нас требуется, понять, что такое духовная жизнь и кáк об этом учат святые отцы. На это также нужно время, причем не один год.

Я читал про одного афонского подвижника XIX века, который двадцать лет изучал сочинения святых отцов, находясь в монастыре, и только после этого оставил обитель и поселился в пустыне. Он считал себя неготовым вступить на это поприще до тех пор, пока детально не изучил святоотеческое учение об аскетической жизни. Конечно, это не означает, что всем нужно действовать так, как этот подвижник, но суть остается общей для всех: к каждому подвигу необходимо тщательно готовиться. Даже теоретическая подготовка требует много времени. Однако голая теория без наших собственных трудов также не принесет нам никакой пользы, потому что святых отцов мы поймем неправильно. Это будет мечта, а не действительное понимание предмета. Как Священное Писание по-настоящему понимают не те, кто прочитал толкование, а лишь те, кто понуждают себя к исполнению заповедей, так и святых отцов можно понять, только испытав что-либо подобное тому, о чем они пишут, или имея хотя бы бледную тень их опыта. Иначе мы будем понимать слова святых отцов не в том смысле, какой они в них вложили, а по-своему. Мы можем наизусть цитировать «Добротолюбие», творения святителя Игнатия (Брянчанинова) или какие-нибудь другие аскетические книги, но это отнюдь не будет свидетельствовать о том, что мы постигли святоотеческое учение. Необходимо потратить годы, для того чтобы понять свое душевное состояние, познать себя. Но и это еще не подвиг, а только самое-самое начало, так сказать, предисловие, если сравнивать наш путь с содержанием какой-нибудь книги. А мы, не прочитав еще и вступительной части, уже хвастаем, что осилили все произведение.

Представьте, что вы прочитали роман «Преступление и наказание» и считаете себя специалистами по творчеству Федора Михайловича Достоевского, даже собираетесь беседовать на эту тему с литературоведами. Вы думаете, что если в школе получили пятерку за «Преступление и наказание», то теперь уже всё знаете. Вы считаете так потому, что не имеете никакого представления о той обширной литературе, которая существует по данной теме. Вам кажется, что знать больше, чем вы уже знаете, невозможно и о творчестве Достоевского вы можете поговорить с любым человеком. Но одно дело, когда вами довольна учительница, а другое — заинтересуются ли вашим мнением серьезные ученые. Если дело касается каких-то светских занятий, допустим литературы, науки, искусства или какого-нибудь ремесла, то для нас вполне очевидна нелепость такого подхода, но, если речь заходит о духовной жизни, мы этого почему-то не понимаем. Здесь нам все представляется простым и ясным и кажется, что все можно сделать быстро. Дом построить — это в нашем понимании сложно: нужен проект, стройматериалы, время, люди. А что такое духовная жизнь? Для того чтобы вести ее, у нас, как нам кажется, все есть. Поэтому мы, приступая к духовной жизни, ожидаем скорого результата, а сами при этом не имеем ни терпения, ни точного представления о том, как все должно происходить.

Подавляющее большинство из тех, кто сейчас здесь находится, за исключением, пожалуй, единиц, даже плохо себе представляют, в каком душевном состоянии они пребывают и что требуют от них святые отцы. Человек до такой степени бывает ослеплен самомнением, что, получая конкретное наставление, он по своей страстности думает, что сам все прекрасно понимает. Известно, что все страсти ослепляют человека (и блудная, и страсть гнева, и прочие), но в наибольшей степени — гордость. Когда в человеке сильно действует та или иная страсть, он перестает что-либо здраво понимать, потому что желание удовлетворить свою страсть мешает ему увидеть справедливость назидания, будь то обличение или доброжелательное замечание. И тогда человек начинает обвинять своих руководителей в том, что они неправильно его учат. Все это происходит также и оттого, что в нас нет терпения. Человек вообразил, что за год, два, три, пять лет пребывания в обители он уже все постиг. А на самом деле и пять лет — это совсем небольшой срок. Таким образом, терпение необходимо уже в самом начале пути, когда мы получаем еще только теоретическое представление о монашеской жизни.

Некоторые, читая быстро и с удовольствием, освоили уже чуть ли не всю аскетическую литературу, переведенную на русский язык. Однако не думайте, будто вы уже всё знаете. Могут пройти годы и даже десятки лет, но отдельные изречения святых отцов, допустим Иоанна Лествичника, вы начнете понимать только тогда, когда опыт приблизит вас к пониманию того, чтó они имели в виду. Вспомним некоторые примеры из истории цивилизации: сначала человек изобрел электричество, потом научился его вырабатывать, передавать на расстояние, хранить. Затем стало возможным изобретение тех или иных приборов, электричество начали использовать в разных целях, и только спустя столетия появилось такое изобретение, как компьютер. Невозможно было в самом начале, когда люди только научились вырабатывать электрический ток, сразу же изобрести компьютер. Все понимают, что для подобного прорыва нужны были столетия. Если же дело касается внутренней жизни, то большинство людей почему-то уверены, что на ее развитие нужен максимум год. Человек, прочитав, допустим, «Добротолюбие», думает, что он уже знает все самое необходимое и осталась лишь некая малость.

Представьте архитектора, создавшего проект грандиозного здания. Вроде бы надо радоваться, но на самом-то деле здание существует только на бумаге! Его еще нужно построить, а на это уйдет гораздо больше сил, средств и времени, чем на проектирование, будет занято больше людей, и больше трудностей встретят все те, кто примет участие в строительстве.

Знакомство с учением святых отцов о монашеской жизни — это нечто вроде проектирования. Для того чтобы создать проект, также необходимо терпение, время. Можно сказать, что наши предварительные, общие понятия о духовной жизни похожи на эскизный проект: художник рисует вид будущего здания с разных сторон, учитывая его размеры. Однако нужно сделать еще и технический проект, что гораздо сложнее. Здесь учитывается все: материалы, их прочность, тип фундамента и так далее. Если в чем-то допустить ошибку, например если фундамент будет заложен неправильно, то здание может рухнуть. У нас сейчас представление о духовной жизни на уровне эскизного проекта, а не технического, при котором уже все рассчитано и можно приступать к строительству. Мы, так сказать, набросали некий рисунок: обрисовали для себя основные добродетели, необходимые в монашеской жизни: послушание, отсечение своей воли, Иисусова молитва, трудолюбие, — но помимо всего этого уже в самом начале пути нам необходимо терпение.

Вместе с тем нельзя думать, что люди, у которых все идет правильно, не допускают ошибок. Это невозможно, поскольку человек что-то может понять неточно, что-то совсем упустить, но в конце концов он все познáет на собственном опыте. Даже если человек о какой-то добродетели имеет представление, абсолютно совпадающее с тем, что говорят святые отцы, он тем не менее должен исполнить ее на деле.

И мы, приступая к исполнению того, что поняли в теории, встречаем неожиданные препятствия. Это происходит от нашей самонадеянности, поскольку мы не учитываем того, что являемся людьми грешными, падшими, немощными, лукавыми. Наше собственное естество, то есть мы сами, оказываемся противниками самим себе. Кроме того, из-за нашей неопытности неожиданностью для нас является брань, воздвигаемая демонами. Таким образом, от правильного представления о добродетели до исполнения ее на деле — огромное расстояние, можно сказать, пропасть, преодолеть которую можно только с Божией помощью. Для этого также необходимо долгое время. Не думайте, будто помощь Божия заключается в том, что Бог, осенив нас Своей благодатью, сделает все за нас, а нам самим ничего уже делать будет не нужно. Благодать дается каждому по мере его усердия. Насколько ты трудишься, настолько благодать Божия и содействует тебе. И наоборот, если ты оказываешься нерадивым — благодать отступает. Бывают особенные случаи, когда Господь покрывает нас, удерживая от страшных падений. Однако надеяться на это не нужно, потому что Господь делает это исключительно из снисхождения к нашей немощи и нашему скудоумию. Как правило, мы должны тщательно готовиться к исполнению той или иной добродетели и осторожно, терпеливо совершать свои труды на протяжении долгого времени.

Часто мы проявляем поспешность и какую-либо добродетель хотим исполнить быстро. В книгах мы находим подходящие изречения и, как нам кажется, понимаем, чтó нужно делать, может быть, даже смиряемся и думаем, что так и будем поступать. Вслед за этим, как правило, бывает преткновение и падение. Это происходит потому, что мы забываем: одно дело — проектирование, а другое — стройка. Никакой разумный человек, имея проект, не будет думать, что за один день он сможет построить здание и что завтра оно поднимется словно само собой. Однако о духовной жизни мы думаем, что это нечто эфемерное, абстрактное, неопределенное, не понимая того, что это делание столь же серьезное, скрупулезное, трудоемкое, как и любое человеческое занятие, и даже более трудное. Святые отцы говорят, что оно является наукой из наук и искусством из искусств. Нам нужно постепенно двигаться к приобретению того, что мы постигли теоретически, трудиться над этим, преодолевая всевозможные, порой очень серьезные препятствия. И со временем мы приобретем желаемое.

Все, о чем я говорю, может показаться вам скучным, неинтересным. К чему, скажете вы, трудиться много лет над духовной жизнью? Не лучше ли подать нищему тарелку супа? Или сделать что-нибудь доброе и жить как все люди: не совершать каких-либо тяжких грехов, выйти замуж, иметь детей? Они вырастут, может быть, станут богатыми, купят нам, родителям, дачу, а мы (продолжаем мечтать дальше), живя на этой даче и читая Иоанна Златоуста, тоже спасемся. Такое уныние находит от осознания того, что придется долго, много, скрупулезно трудиться, а достигнем ли мы какого-нибудь результата или нет — неизвестно. Все представляется нам смутным, неопределенным, но такое ощущение возникает из-за того, что мы, собственно, не понимаем, чтó есть духовная жизнь. У мудрых, опытных старцев всё как на ладони. Если мы возьмем книги святых отцов, например «Лествицу» — этот нестареющий шедевр аскетической литературы, то увидим, что для преподобного Иоанна Лествичника духовная жизнь была ясна во всех подробностях и тонкостях. Такое же впечатление, а может быть, и более сильное, возникнет у нас, если мы прочитаем сочинения святителя Игнатия (Брянчанинова). Его произведениям свойственно то качество, которое сам он весьма удачно называет «определительностью». В современном русском языке в этом значении употребляется слово «определенность», однако для того, чтобы подчеркнуть точность, которая, по мнению святителя Игнатия, характеризует учение святых отцов и, на мой взгляд, в сильнейшей степени его собственные произведения, в большей мере подходит именно устаревшее слово «определительность».

Итак, духовная жизнь не является чем-то аморфным и непостижимым только потому, что она духовная, а не вещественная. Различные духовные состояния можно очень точно описать, что, собственно, уже и сделано святыми отцами. Однако мы не можем этого понять, поскольку не имеем опыта, который был у них.

Порывистость, нетерпеливость, чрезмерная ревность приводят нас к тому, что мы впадаем в нерадение, уныние, отчаяние. Мы не осознаём того, что наши преждевременные претензии смешны. Приходят в монастырь люди во всех отношениях «темные»: и в умственном и в нравственном. По сравнению с теми, кто ведет правильный образ внутренней жизни, описанный святыми отцами, они подобны эскимосу, попавшему в большой город. Он знает, как ездить на оленях, а здесь их нет; рыбы, тюленей тоже нет — охотиться не на кого. Даже снега нет, чтобы иглу[25] сделать. И вместо того чтобы признать себя несведущим и спросить у городских жителей, как себя вести или как проехать в зоопарк (уж там-то есть и белые медведи, и олени, и тюлени), он начинает ругаться, говорить, что ему здесь ничего не понятно, все снуют туда-сюда: где тут лежбище, где охота, где пастбище? Примерно так выглядят люди, недавно пришедшие из мира. Кроме того, они спорят, противятся преподаваемому им учению, думают, что могут бороться со страстями и заниматься Иисусовой молитвой не так, как учит, например, святитель Игнатий (Брянчанинов), а как-то иначе. Если и соглашаются с его учением — ведь едва ли у кого-то хватит смелости открыто выступать против учения святителя Игнатия, Иоанна Лествичника или других святых отцов, — то вкладывают в его изречения смысл, который нравится им самим, или избирают те изречения, которые льстят им и прикрывают их страсти. И когда такого человека пытаются наставить, раскрыть ему истинный смысл святоотеческого учения, не соглашаясь с тем, что он сам себе измыслил, он начинает противиться и говорить, что его не понимают. А что значит понимать? В представлении неопытной послушницы это значит, что если ей хочется спать, то ее надо уложить спать, если ей хочется есть, нужно ей разрешить есть когда угодно и что угодно, если ей хочется болтать, нужно разрешить ей болтать, если ей хочется гневаться, а в обществе всегда можно найти для этого множество предлогов, то ее поведение нужно одобрить, сказав, что на ее месте сам бы ты еще не так рассердился. Получается, что, если потакают ее страстям, она чувствует, что ее понимают. И вместо того чтобы терпеливо выслушивать поучения старицы или настоятельницы о том, что необходимо бороться с собой, человек начинает оправдываться, доказывать, что его учат неправильно.

Для начала необходимо познать себя, увидеть в свете учения святых отцов себя таким, каков ты есть. А это страшное зрелище: увидеть свою страстность, свое духовное уродство и осознать, насколько ты далек от Бога, насколько ты отвратителен! Ужаснуться тому, что, несмотря на твою многострастность, благодать Божия еще хоть сколько-то тебя касается! Человек не видит причины своей неисправности, своего скромного преуспеяния, а она — в нерадении, самооправдании, гордости, самонадеянности. Он ищет причину в чем-то другом: например, в том, что ему дают читать не те книги, или в том, что для чтения у него нет времени, что ему неправильно цитируют святых отцов.

Все это может происходить также от нетерпения. У человека нет терпения (это весьма обширная добродетель) вступить в борьбу с самим собой, заняться истинным самопознанием и увидеть свою греховность. Он не хочет делать все правильно, а желает, чтобы с ним произошло какое-нибудь чудо: он мгновенно изменился бы, получил обильную благодать и едва ли не способность к чудотворению. Он не понимает, что очень важная веха в его духовной жизни — это познание своей греховности: какие страсти действуют сильно, а какие слабо, под какими благовидными поступками скрывается та или иная страсть. Возможно, что под видом любви к ближнему в человеке проявляется человекоугодие, тщеславие, под видом трудолюбия — гневливость.

Это не значит, конечно, что мы должны сидеть в келии до тех пор, пока не победим все свои страсти. В таком случае многие, пожалуй, никогда бы из своей келии не вышли. Необходимо делать что положено и одновременно отделять пшеницу от плевел: то доброе, что есть в наших делах, мы должны отъединять от неизбежной греховной примеси. Мы не хотим борьбы с собой, самопознания, не желаем даже признавать свою греховность. Мы хотели бы перешагнуть через эту ступеньку, однако это невозможно.

Бывают редчайшие, исключительные случаи, когда человек по действию благодати еще в самом начале своего подвига получает дар непрестанной молитвы. Как, например, преподобный старец Силуан Афонский. Конечно, по силе духа, мужеству, любви к Богу никто из нас и близко не может сравниться с этой выдающейся личностью. Однако и он на протяжении многих и многих лет, имея уже благодать непрестанной молитвы, упорно, страшно (мы не выдержали бы такого напряжения) боролся со своими страстями, и в особенности с гордостью. А мы идем обыкновенным путем. Невозможно оказаться на другой стороне леса, если ты через него не пройдешь. Если же ты идешь через лес, значит, тебе нужно прокладывать себе дорогу или найти путь, проложенный другими, и осторожно по нему шествовать, чтобы не уклониться в дебри и не погибнуть. Нужно защищать себя от диких зверей, которые могут встретиться в лесу. А мы, еще только подступив к лесу, сразу хотим оказаться на другой стороне и беспечально продолжать свое шествие. Однако и поворачивать вспять тоже не нужно, иначе мы вернемся в свое прежнее состояние. Мы должны понимать, что предпринимаем это трудное, полное опасностей и скорбей шествие не ради достижения абстрактного совершенства, а ради своего спасения. Не стоит страшиться тех трудностей и опасностей, которые нам предстоят, поскольку возвращение к прежней жизни может оказаться для нас гораздо более страшным, чем продвижение вперед, позади уже нет никакого выбора — только погибель.

Если мы не будем терпеливо трудиться над исполнением заповедей, то сами себя сделаем безуспешными. Бывает, что человек трудится и не знает, будет результат или нет, но если он оставит свои труды, то уже точно никакого результата не получит. Если к тем скорбям и трудностям, которые мы испытываем в этой воистину многотрудной духовной жизни, правильнее сказать, спасительной (ибо она направлена только на спасение, и мы стараемся не отвлекаться ни на что постороннее, временное), мы будем добавлять ропот, уныние, то переживания, которые терзают и мучают нашу душу, мы сделаем совершенно невыносимыми. К действительной, реальной скорби мы добавляем еще и скорбь изобретенную, привнесенную нами самими. Конечно, в таком случае руки у нас опускаются — мы сами себя обезоруживаем. Мужественный человек старается не думать об опасности, например о том, чтó может с ним случиться во время боя, иначе он должен был бы убежать. Если будешь излишне думать о том, какие тебя ждут трудности и опасности, то, пожалуй, и в борьбу вступать не захочешь. Мужественный человек презирает подобные мысли. Конечно, бывает и неразумное мужество, но нам нужно найти нечто среднее: рассуждение, соединенное с мужеством.

Если мы сравним духовную брань с войной, то увидим различия: на войне бывает много случайностей, того, что от человека не зависит, — в духовной же брани случайностей не бывает. Здесь всегда побеждает тот, кто следует учению святых отцов. В жизни бывает много несправедливостей: люди достойные бывают обижены, мужественные оказываются убитыми, а трусливые, наоборот, остаются в живых. В духовной брани таких несправедливостей, случайностей, как я уже сказал, не бывает, поэтому мы имеем возможность быть мужественными. При этом, конечно, нужно иметь и мудрость, но не свою, а, как говорит преподобный Иоанн Кассиан Римлянин, заимствованную из опыта предуспевших подвижников, то есть из опыта святых отцов.

В наше время люди чрезвычайно легкомысленны. Возьмем, к примеру, брак — противоположность монашескому образу жизни. Как много бывает разводов по нелепым причинам! Одна из них — «не сошлись характерами». Как будто могут найтись два человека с абсолютно подходящими характерами! Если в старину люди терпели всевозможные скорби, всё готовы были вынести, только бы сохранить святость семейного союза, то сейчас браки, в том числе и церковные, с легкостью распадаются.

Бывает, что человек избирает себе какую-то деятельность, а потом оставляет ее, начинает заниматься тем, к чему он не способен. В наше время многие люди ради обогащения оставляют любимое дело, которому обучались много лет, и начинают заниматься бизнесом. Большинство, кстати, терпят неудачи. Людям кажется, что быть, допустим, архитектором — это тяжело, а разбогатеть — проще простого. Как будто для этого не нужны особенные способности!

К сожалению, подобное происходит и в монашестве. Многие поступают в монастырь с легкомыслием, часто даже не понимая, куда они идут. Вчера ты хотел быть архитектором, позавчера тебе нравилось быть кондитером, а сегодня тебе вдруг пришло в голову стать монахом… На монашество смотрят как на одно из человеческих занятий. А между тем это — всеобъемлющее делание, это — дело нашего спасения. Нельзя сказать, что, отступая назад, ты делаешь свое спасение невозможным, это означало бы осудить всех мирян на погибель. Однако ты отступаешь от пути, на котором спасение достигается легче, чем на пути, по которому идут миряне. А мы с каким-то легкомыслием рассуждаем: мне, мол, тяжело, у меня ничего не получается, я уйду из монастыря. А что у тебя не получается? Смиряться, молиться, бороться со своими страстями, иначе говоря, у тебя не получается жить по-евангельски, поэтому ты и хочешь уйти из монастыря. А что ты будешь делать? Как ты будешь жить? Ты пренебрегаешь евангельским образом жизни, для того чтобы вернуться к прежним грехам, в лучшем случае к полной рассеянности, забвению Евангелия.

Представим себе христианку, которая вела благочестивый образ жизни: ходила в храм, молилась, регулярно исповедовалась, причащалась, работала на каком-нибудь предприятии, свободное время уделяла духовной жизни. Наконец она решает вступить в монастырь. Здесь к ее духовной жизни предъявляются уже более строгие требования (про наш монастырь я точно могу сказать, что это было бы именно так). Ничего принципиально нового ей не говорят: она слышит о тех же евангельских заповедях, только здесь они расшифрованы (если можно так выразиться) и преподаны в таком виде, что их удобнее не только понять, но и исполнить. Я говорю «расшифрованы» не потому, что в заповедях заключен некий таинственный смысл, скрытый от непосвященных, а потому, что святые отцы своей жизнью показали, кáк нужно исполнять ту или иную заповедь, изложили это простыми и ясными словами. В их творениях раскрывается смысл Евангелия, который при обычном чтении из-за нашей неопытности не может быть постигнут. Как сказал некто из отцов, Священное Писание понимается по мере исполнения евангельских заповедей.

В монастыре объясняют, как нам нужно жить, как бороться с той или иной страстью. Если в миру под предлогом непонимания, занятости или по каким-то другим причинам мы могли отодвинуть евангельские заповеди на второй план, чем-то извинить их неисполнение, то в монастыре мы этого сделать уже не сможем. И евангельские заповеди, которые как бы объяли нас со всех сторон и взывают к нашей совести, становятся для нас мучительными в том случае, если мы не хотим бороться с собой. Поэтому и возникает желание оставить этот, как нам кажется, невыносимый образ жизни и вернуться к прежнему спокойствию. Мы начинаем вспоминать, как нам было хорошо в миру. Почему же нам было хорошо? Разве мы были преисполнены душевного мира? Или в нас действовала благодать непрестанной молитвы? Нам было хорошо, потому что мы имели свободу в грехе, и наша непросвещенная, загрубелая, если так можно выразиться, неумная совесть нас не обличала — она просто не умела этого делать. А в монастыре невозможно уклониться от обличений совести, уже просвещенной святоотеческим учением. И мы, не выдерживая этого, хотим оставить мучительный для нас образ жизни, для того чтобы вернуться к прежней «спячке». Мы жили как алкоголики, которые каждый день потихоньку выпивают и все время ходят, как говорится, навеселе. И нам это нравилось, а теперь наступило «похмелье». Это состояние действительно можно назвать похмельем, потому что мы переживаем последствия всех грехов, которые совершили в миру. Как известно, есть два способа избавиться от похмелья: либо снова выпить, и тогда болезненные ощущения пройдут, но, делая так, человек может пристраститься к алкоголю и затем беспробудно пить неделями и месяцами, либо перетерпеть это болезненное состояние и вернуться к нормальному образу жизни. А нам хочется «опохмелиться». У нас нет терпения выносить обличения совести, которые мы получаем через наставления настоятельницы, старицы, через чтение святых отцов, да и сам образ жизни, вынуждающий нас мобилизовываться, обличает нас. Даже монастырский режим дает человеку многое. А душа нерадивца противится этому, как ему кажется, порабощению.

Честно скажу, когда мне кто-нибудь говорит о том, что ему тяжело в монастыре и что он хочет уйти, у меня появляется раздражение (я, к сожалению, не бесстрастен). Хочется сказать этому человеку: «Иди, посмотрим, что с тобой будет!» Однако сдерживаешься, начинаешь уговаривать, успокаивать. Есть широко известное выражение: «От себя не уйдешь». Оно очень справедливое. Куда ты денешься от своих страстей, от обличения своей совести? Ты уже слишком много знаешь, чтобы сделать вид, что все хорошо. Если бы можно было прокрутить стрелку часов на два-три года назад и вернуться в прежнее состояние, пойти другим путем, тогда можно было бы спокойно жить. А сейчас все равно совесть будет тебя мучить: ты знала, чтó нужно делать, но не захотела этого исполнить. А почему не захотела? Потому что любишь, допустим, поспать. Это кажется невероятным: человек так любит спать, что из-за этого готов уйти из монастыря. Бывают, конечно, и другие причины, например, человек сердится и от этого ему очень трудно в монастыре.

В Евангелии мы читаем о предательстве Иуды Искариотского и удивляемся: человек из-за сребролюбия, жадности за тридцать сребреников предал своего Учителя. Я, конечно, не хочу сравнивать нас с этим несчастнейшим из людей и страшнейшим из преступников, однако надо сказать, что с нами происходит нечто подобное. Какая-либо наша глупая страсть, столь же нелепая, как и сребролюбие Иуды, внушает нам мысль оставить спасительный образ жизни и даже уйти из монастыря. Почему вы думаете, что сребролюбие — это страсть, ведущая к погибели, а такие страсти, как лень, гнев или гордость, можно удовлетворить и ничего страшного при этом не произойдет? Наоборот, святые отцы говорят, что сребролюбие — это страсть противоестественная, а сластолюбие и гордость, то есть славолюбие, — страсти естественные. Сребролюбие лишь предоставляет человеку возможность исполнить свои желания, поскольку мы живем в обществе, где с древнейших времен существуют деньги, при помощи которых можно удовлетворить любую страсть.

Еще раз повторю: для того чтобы противиться какой-либо страсти, необходимо терпение. Прежде всего человек должен познать эту страсть (при помощи чтения, устного наставления, собственного опыта), а потом ежедневно всеми силами терпеливо с ней бороться. Терпение необходимо также и для приобретения добродетелей, например вожделенной для всех Иисусовой молитвы. Даже само трудолюбие предполагает терпение: если человек способен работать быстро, с энтузиазмом, но недолго, то едва ли он чего-либо достигнет. По-настоящему трудолюбивый человек будет совершать определенную работу в течение долгого времени, то есть проявит терпение, без которого никто ничего достигнуть не может.

Вспомним для примера творчество великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, чьи стихи производят впечатление необыкновенной легкости. Кажется, что они написаны на одном дыхании. Однако если мы посмотрим на черновики автора, то увидим, что он много раз перечеркивал записи, заменял одни слова другими, то есть проделывал огромную черновую работу, пока из-под пера не выходило несколько стихотворных строк. Поэт добивался естественности стихотворной речи. Так же и у нас: чем проще и, если можно так выразиться, изящнее человек в духовной жизни, тем бóльшие труды он приложил к тому, чтобы сделать себя таким. А со стороны складывается впечатление, будто у человека все получается само собой, легко. Однако за этой легкостью стоит титанический труд над собой.

Конечно, в обычных занятиях, так сказать внешних, у каждого из нас свои способности, наклонности, которые проявляются в разной степени. Но в деле спасения мы все равны. Нельзя сказать, что один из нас больше способен к спасению, а другой — меньше. Как гласит одна монашеская поговорка, без терпения нет спасения. И можно больше ничего не объяснять, а повторить лишь это — самое главное: без терпения нет спасения.

О поиске смысла жизни[26]^

Сегодня я постараюсь на основании творений святых отцов изложить православное учение о том, что неверующие люди обычно называют поиском смысла жизни.

Для чего существует человек? Для чего Бог сотворил человека? Задумываясь над этими вопросами, мы должны понимать: невозможно все постичь умом. Нельзя думать, что любые тайны, любые истины познаются одним только рассуждением или чтением книг. Будучи уверены, что мы можем все постичь умом, мы нередко наталкиваемся на такие тайны, которые недоступны либо человеческому уму вообще, либо, как бывает чаще, нашему собственному уму. К тому же мы не такие уж выдающиеся мыслители и не можем рассчитывать на то, что, рассуждая, сравнивая, напрягая свое воображение, самостоятельно постигнем истину. Поэтому даже если мы верим в могущество человеческого разума, то всё равно вынуждены принять мысль о том, что многое нашему рассудку недоступно. Прекрасно рассуждает об этом митрополит Вениамин (Федченков) в книге «О вере, неверии и сомнении». Он говорит, что во времена его юности образование в духовной семинарии и академии настраивало учащихся на то, что все можно объяснить при помощи разума. И он сам был в этом убежден, но по мере того как в нем стала усиливаться вера, он полюбил тайны, ему стало нравиться, что они существуют.

Истинное знание мы получаем через веру. Знание — это не то, что непременно можно объяснить. Многие вещи, которые знакомы нам на бытовом, житейском уровне, совершенно необъяснимы. И тем не менее мы, зная, как и что нужно делать в практическом смысле, применяем все эти свои как будто бы естественные знания, даже не отдавая себе отчета в том, что то или другое явление непонятно. Мы едим ту или иную пищу. Как эта пища превращается в организме в наше собственное тело, как она дает нам силу, умственную и физическую энергию? Этого мы не понимаем. Как мы дышим? Как вообще существует человеческое тело? Что такое болезнь или здоровье? Если бы мы начали во всем сомневаться и делали бы только то, что мы понимаем, тогда, пожалуй, умерли бы с голоду. На таком простом примере из нашей материальной, телесной жизни можно сделать вывод и о жизни внутренней: многие вещи в духовной жизни для нас также непостижимы. Однако если они для нас существуют, если мы духом их ощущаем (а именно это дает нам чувство веры), тогда мы живем той жизнью, которой должны жить христиане, живем спасительной жизнью, хотя бы мы многого и не понимали.

От основания христианской Церкви до наших дней были миллионы людей, которые многого не понимали, для которых большинство предметов вероучения были непостижимы. Они верили так, как им передали учителя, среди которых были не только люди образованные, тонко мыслящие, но и самые простые по уму, совершенно не способные ни, допустим, к изучению истории, ни даже к каким-нибудь рассуждениям.

Сегодня мы празднуем память преподобного Павла Препростого. В его жизнеописании есть такой эпизод. Он, как известно, был учеником Антония Великого. Однажды к Антонию пришли некоторые монахи за наставлением, а Павел при этом присутствовал. Преподобный Антоний Великий рассуждал, видимо, о законах ветхозаветном и новозаветном и в связи с этим упомянул имя Моисея и имя Христа. Павел был человеком совершенно необразованным. Интересно, что из мира он ушел шестидесяти лет от роду, будучи простым египетским крестьянином. А крестьяне, как правило, были людьми неграмотными. И Павел спросил Антония: «А кто был раньше: Моисей или Христос?» Его невежество простиралось даже до того, что он задал такой странный вопрос, ответ на который для всякого христианина очевиден. Антония это несколько смутило, и он сказал: «Молчи». Действительно, что ответить на этот вопрос? И Павел замолчал. Прошло несколько месяцев, Антоний заметил, что Павел все время молчит. Он ему говорит: «Почему ты молчишь?» А тот отвечает: «Ты же велел мне молчать, вот я и молчу». Для чего в «Отечнике» приводится этот пример? Чтобы мы поняли, что добродетель выше отвлеченного знания. И послушание преподобного Павла, простиравшееся до такого необыкновенного молчания,— а хранить молчание, как мы все знаем, очень трудно, — оказалось выше элементарного знания, которым должен обладать всякий христианин.

Можно еще привести в пример трех старцев, которые жили на острове. Они не знали никакой молитвы, кроме одной, несколько странной: «Трое Вас, трое нас, Господи, помилуй нас», однако же ходили по воде. Значит, вера выше, чем отвлеченное знание. Верующий человек, который, может быть, многого не понимает, но умом пребывает в единении с Богом, способен творить чудеса. И на самом деле он знает гораздо больше, чем тот, который может много и красиво говорить, но не живет по евангельскому учению. Можно было бы привести и много других примеров. Святитель Спиридон Тримифунтский, чудотворец, будучи, можно сказать, невежественным человеком, самыми простыми словами обратил к вере языческого философа, который на I Вселенском соборе защищал Ария и его учение.

Если у тебя возникает вопрос о смысле жизни, значит, у тебя в душе что-то ненормально. В здоровой душе таких мыслей, как правило, не возникает. Когда человек ищет истину, хочет познать ее всей душой, так сказать, пережить ее, то этот болезненный процесс может быть иногда и полезным. Не сам по себе, но как некоторая ступенька, как некоторый шаг на пути к Богу. Подобные вопросы возникают тогда, когда человек отпадает от Бога. Когда же человек с Богом, у него не может возникнуть вопроса «для чего Бог меня создал?», потому что этот вопрос выражает сомнение в благости Божией, сомнение в том, что существование человека осмысленно, что он имеет какое-то особенное предназначение. И можно было бы обойтись этим моим объяснением и даже больше ничего не говорить. Просто сказать: «Нужно молиться, каяться, и когда душа ваша будет очищаться и соединяться с Богом, тогда вы будете чувствовать, что, по словам Спасителя, Господь в вас и вы в Господе». Святые отцы, объяснявшие, зачем Бог сотворил человека, прежде сами соединились с Богом. Они почерпнули это знание отнюдь не из каких-то отвлеченных рассуждений, они не задавали сами себе вопросы и не мучились душой. Общаясь с Богом, они понимали, для чего существуют они, для чего существуют все люди. Понимали потому, что на своем опыте это пережили.

Нужно, как я сказал, различать умственное знание, так сказать, догадку, от знания опытного. Настоящее знание — это опытное знание. Если сравнить какого-нибудь подвижника, скажем святителя Григория Богослова, с кем-то из нас (пусть даже человеком очень умным, серьезным, но не живущим такой жизнью, как Григорий Богослов), то разница будет большая. В чем она? Святитель Григорий написал о том, что пережил сам, а мы, даже если принимаем учение, которое он излагает, принимаем его из чужих уст. Для нас это знание теоретическое, для него — опытное. Это можно сказать о любом из святых отцов, в особенности о тех, которые излагали собственный опыт. Допустим, если я изучу книгу Иоанна Лествичника и буду наизусть ее цитировать, то для меня это будет теория. А для него это было истинное знание.

То же можно сказать и о самом Священном Писании. Для апостолов и, в первую очередь, евангелистов все, о чем они написали в Четвероевангелии и других книгах Нового Завета, не было какой-то философской теорией — это было их жизнью. Они непосредственно общались со Спасителем. Апостолы Иаков, Иоанн и Петр переживали преображение Господа на Фаворе. Они излагали то, что знали опытно, а не одним умом. И может быть, в то время, когда они это переживали, они многого не понимали. Известно, что святые апостолы не осознавали истинного значения тех или иных событий до тех пор, пока на них в день Пятидесятницы не сошел Дух Святой. И только впоследствии им все открылось, но опять же не потому, что они усиленно об этом размышляли, а потому, что на них сошел Дух Святой и у них началась новая жизнь. Их души преобразились от обильного действия благодати. Ум лишь помог им объяснить и последовательно, логично изложить то, что они испытали.

Притом они и не всегда могли всё объяснить. Скажем, невозможно объяснить, почему в день Пятидесятницы Дух Святой сошел на апостолов в виде огненных языков. Святые отцы толкуют так: по всей видимости, это потому, что апостолам нужна была огненная ревность. Но это лишь толкование, сами апостолы ничего об этом не говорят. Интересно, что на преподобного Симеона Нового Богослова благодать Божия также сходила в виде огня, хотя ему, казалось бы, такая огненная ревность, какая была нужна апостолам, не требовалась. Так что можно предположить, что здесь мы сталкиваемся с некоторым свойством Божественного явления, непостижимым для нас. Почему Бог является в виде света? Господь Иисус Христос часто говорил о свете, и Сам Он на Фаворе просиял перед учениками. Почему именно такое ощущение бывает у человека при явлении Божественной славы, тоже никто объяснить не может. Да и что лучше: найти объяснение тому, почему Бог является в виде света, или, не понимая причин, пережить это самим? Конечно же, лучше самим познать это Богоявление, чем прочитать о нем в книге и уметь рассказать о нем другим, а самому иметь сердце пустым, без Божественной благодати.

Поэтому вопрос «для чего Бог сотворил человека?» — это вопрос отвлеченный. Он возникает в известной степени от ропота, от какого-то душевного неудовольствия, от нежелания принять то, что Бог преподает нам в таинствах, от нежелания принять нравственное учение Евангелия и вообще бороться со своими страстями. Сам этот вопрос можно было сформулировать иначе: «А вдруг то, о чем говорится в Библии, неправильно?» Я совсем не считаю себя таким оратором, который может любого человека убедить в том, что смысл жизни человека надо понимать именно так, как учит тому Библия. Вдруг мне это не удастся, и что тогда человеку делать? Искать нового оратора? А вдруг тому тоже не удастся? Пока в нас будет противление воле Божией, нежелание переменить себя, до тех пор у нас будут возникать вопросы, зачем Бог сотворил человека и правильно ли все то, о чем говорится в Библии.

У нас, православных христиан, такого вопроса возникать уже не должно: основы православного учения мы знаем. Но в нас возникает сомнение: справедливо ли это учение? Как можно доказать справедливость библейского учения? Логически доказать это невозможно, да, наверное, и не нужно. Если мы и прибегаем к логическим доказательствам (и некоторые мыслители делают это весьма удачно), то уже задним числом. На самом же деле человек принимает истину отнюдь не потому, что ему что-то доказали, он принимает ее сердцем. Об этом много говорится в Священном Писании и в творениях святых отцов, которые учат прежде всего очищать свое сердце. Для человека, сердце которого противится, все рассуждения о предназначении человека могут оказаться совершенно ненужными и бессмысленными. Он все равно вновь и вновь будет задавать этот вопрос и отвергать все доводы — не потому, что они для него недостаточно умны, но просто потому, что он не хочет в них вникать. Он и не вдумывается в них, не пытается понять, состоятельны они или несостоятельны. Действительно, подчас люди и не способны, и не хотят понять некоторых возвышенных доказательств, которые приводят святые отцы. Иногда какой-нибудь малообразованный человек, может быть, даже глупый, начинает задавать такие вопросы, на которые, по русской пословице, семь мудрецов ответить не могут. Он говорит такую нелепость, что умный человек теряется, не зная, что ему отвечать.

Я говорю это не для того, чтобы посрамить людей, которые задаются вопросом о смысле жизни, а для того, чтобы вы поняли, что все дело в сердце человека. Один философ высказал замечательную мысль: наши убеждения имеют основание в тех чувствах сердца, о которых мы часто не имеем никакого понятия. То есть наши убеждения, рассуждения, образ мыслей зависят от сердца. Все это — оправдание наших сердечных чувств. Это утверждение соответствует и Евангелию. Ведь Спаситель сказал, что злые помышления исходят не из ума, а из сердца. В уме они только приобретают какую-то логическую, образную форму, но основания духовной жизни и даже умственной деятельности находятся в сердце.

Душевная простота иногда соединяется с простотой умственной: человеку, в интеллектуальном отношении простому, проще приобрести душевную простоту. Человек душевно простой верует гораздо больше, чем тот, который пытается постигнуть истины христианства при помощи рассуждений. Да и само Евангелие говорит: Если не будете как дети, то в Царство Небесное не войдете (см. Мф. 18, 3) или Будьте просты, как голуби, и мудры, как змии (см. Мф. 10, 16).

Антоний Великий говорил, что благодаря простоте святые соединяются умом с Богом. А этот человек, как известно, был и чудотворец, и великий учитель монашествующих. Отец отцов, как его называли. Великий русский праведник, чудотворец последнего времени, отец Иоанн Кронштадтский, говорил, что в молитве надо быть как дитя лепечущее. Таким образом, душевная простота делает человека способным не просто понять истину, а принять ее внутрь себя. Истина в этом человеке живет, и он уже не задается никакими вопросами: ему все ясно не потому, что ему объяснили или он сам додумался, а потому, что он по своему опыту понял, для чего он живет. Его жизнь полна смысла, и он не нуждается ни в каких объяснениях. Поэтому прежде всего нужно стремиться к стяжанию простоты, простой веры. Люди, имевшие простую веру, творили чудеса. Мы знаем, что в первые времена христианства было много чудотворцев, не только среди апостолов, но и среди новообращенных. Мы знаем, что многие мученики также творили чудеса. Но по мере того, как проходили века, эта простая вера иссякала. Появлялись прекрасные обряды, глубокомысленные богословские произведения, но простая вера все иссякала, иссякала, иссякала… Сейчас мы можем всё объяснить, все мы грамотные, можем прочитать много книг, но самого главного почти не имеем.

Разумеется, я не против изучения творений святых отцов. Чтобы вернуться к первоначальной апостольской простоте, нам нужно идти именно через изучение писаний святых отцов, а не каким-то собственным, изобретенным нами способом, каким-то коротким путем, которого, впрочем, не существует. Но тем не менее познание основополагающих истин христианства должно быть познанием опытным. Оно достигается не при помощи теоретических рассуждений, а при помощи душевной простоты. Последнее гораздо выше и важнее первого. Если бы мы прочитали творения всех святых отцов, но не пережили того, что переживали они, а сделали бы для себя это их опытное знание отвлеченной наукой, то это ничего нам не дало бы. Более того, такой подход растлевает ум и охлаждает душу. Некоторые, предполагая, что они уже чрезвычайно много знают, и кичась изучением писаний святых отцов, бывают совершенно холодны сердцем и от гордости еще более опустошаются. Предположим, мне легко прочитать богословскую книгу, скажем самые возвышенные, трудные для понимания рассуждения Григория Богослова, Иоанна Дамаскина, Григория Паламы или других отцов. Я их прочитал, усвоил умом, но жить так, как жили эти отцы, я не могу и в отношении подвижничества оказываюсь просто младенцем, глупее ребенка, а кичусь тем, что я профессор богословия.

Конечно, ничего нового я сейчас не рассказываю, мне кажется, вы всё это и так знаете. Святитель Игнатий (Брянчанинов) в свое время говорил, что христианство стали изучать не по заповедям, а по книгам. Но когда читает книги, пытаясь постичь смысл жизни, умный человек — это одно. А когда в книгах ищет ответа на такие вопросы человек простой, который многого понять просто не способен, это другое. Я не порицаю людей, имеющих скромные умственные способности, и не вижу в этом особенного недостатка. Но самоуверенность делает человека смешным. Ему говоришь: «Нужно молиться, подвизаться, очищать свое сердце, и ты сам все узнаешь, тебе не нужно будет ничего объяснять». А он возражает: «Нет, вы мне объясните». Говоришь: «Прочитай такую-то книгу, там все объяснено». А он не может ее понять. И что делать с таким человеком? Молиться он не хочет, читать он не может. Безвыходная ситуация. Значит, надо объяснять ему так, чтобы он понял. Надо возвышеннейшие истины каким-то образом примерять к его скромным возможностям, к уровню его восприятия. Это очень трудно. Поэтому лучше, конечно, идти первым путем — путем молитвы, он подходит для всех.

Мы, как православные христиане, знаем довольно много. Если бы даже из всего православного вероучения мы знали только один Символ веры и притом плохо его понимали и не могли его объяснить, то этого уже было бы для нас достаточно в деле спасения. Это минимальные догматические познания, необходимые для всякого христианина. Приведу такой пример. В первые века христианства некий мученик, чрезвычайно простой, малообразованный, боялся, что во время допроса его собьют с толку и он запутается, не сможет правильно ответить. В темнице, где он находился, был священник, у которого он и спросил: «Как мне себя вести? Я боюсь, что меня запутают на допросе». Тот ему ответил: «Ты на все вопросы отвечай только одно: „Я — христианин“ и больше ничего не говори». И вот начался допрос. Обычно сначала человека просто расспрашивали, все делалось формально, по правилам. А затем, если он отказывался поклониться римским богам, это воспринималось как нелояльность к Римскому государству, и тогда применялись пытки: человека заставляли отречься от Христа. На все вопросы этот мученик отвечал: «Я — христианин». Потом, когда начались пытки с требованиями отречься от веры, он также отвечал: «Я — христианин». Так он исполнил свой христианский долг и пострадал за Христа. И это, конечно, лучше, чем все понимать, но не иметь благодати, не иметь твердости, чтобы исповедовать Христа перед гонителями.

Приведу другой, противоположный пример. Всем известен выдающийся, гениальный мыслитель древности Ориген. Во многом он уклонился от православного вероучения, но в то же самое время был учителем многих святых отцов, которые отзывались о нем с похвалой, помня то доброе, что они от него получили. Он руководил Александрийской огласительной школой. Это было самое знаменитое философское учебное заведение именно христианского направления. Языческое образование в то время было на весьма высоком уровне, а христианское как нечто самостоятельное стало только появляться. Ориген проделал огромную работу по сбору и сопоставлению различных переводов Библии и издал так называемые «Гекзаплы» — синоптическое издание Ветхого Завета. Это был необыкновенно гениальный человек. Но он явился родоначальником многих ересей и впоследствии был осужден сначала Поместным собором Александрийской Церкви (еще при жизни), а потом — V Вселенским собором. Помимо всего этого существует мнение, что он отрекся от Христа. Интересно, что Ориген с юности мечтал пострадать за веру, его отец умер как мученик. Когда возобновились гонения на христиан (Ориген жил в ту эпоху, когда христианство еще окончательно не восторжествовало), то его схватили и он под пытками отрекся от Христа[27]. Так что же лучше: быть таким мудрым, как Ориген, но не устоять и отпасть от Христа или таким простым, как тот мученик, который не умел ничего сказать, кроме как «я — христианин»? Конечно же, все прекрасно понимают, что лучше быть простым и твердым в вере, как этот необразованный мученик.

Я хочу, чтобы вы осознали: даже если мы ничего не понимаем, то это не страшно. Если бы мы хотели всё понимать, то не молились бы Иисусовой молитвой и не приходили бы к своим наставникам для откровения помыслов, а устроили бы здесь вместо монастыря богословский институт. Мы хотим сами измениться так, чтобы нам стало ясно, в чем состоит смысл жизни. Одно дело — только прочитать об этом и усвоить прочитанное, и другое — самим пережить это. Одно дело — думать о том, для чего Бог создал человека, и другое — стать таким человеком, который знает, что Бог создал его не напрасно. Это и есть самое главное, единственно важное знание. А если я думаю: «Да, жизнь человека имеет смысл, но моя жизнь смысла не имеет», то это отнюдь не поиск смысла жизни, а страшнейшее, глубочайшее отчаяние, с которым нужно бороться.

Вы знаете, что, когда в человеке действует какая-нибудь страсть, она его ослепляет. Если человек, допустим, пьяница, ему никак не объяснишь, что пить — это плохо. Он может ответить: «Я чужие деньги не пропиваю, сам их заработал, никому не мешаю. Почему это плохо?» Есть люди, которые не понимают, почему блуд — это плохо. Мол, супружеская измена — это да, а если я никому вреда не причиняю, даже счастье каким-то людям приношу? Для таких людей нет объяснения, они ослеплены страстью и не хотят слышать никаких доводов, желая удовлетворять свою страсть и дальше.

Когда та или иная страсть действует слабо, человек может как-то с собой совладать, но когда она действует сильно, человек готов все что угодно сделать, лишь бы ее удовлетворить. То же можно сказать и о страсти отчаяния, которая также ослепляет человека, лишает его всякого рассуждения. Он не способен ничего понимать и не хочет слышать никаких объяснений. Он только задается вопросом о смысле жизни, на который, как ему кажется, никто ответить не может. А на самом деле все просто: человека ослепила страсть. И если мы ослеплены страстью, то не будем переносить свое безумие на того человека, который пытается нам что-то объяснить, или на те книги, в которых мы стремимся найти ответ на мучающий нас вопрос. Бывает, что человек, жаждущий услышать необходимое ему объяснение, даже очень умный, образованный, находит для себя что-то подходящее даже в проповеди простого сельского батюшки, который хотя и просто, безыскусно, но искренне говорит о каких-либо общеизвестных вещах. Поэтому все зависит не столько от предлагаемых нам объяснений, сколько от нашего собственного состояния.

Итак, истины христианства мы должны постигать прежде всего опытно. Пока мы не постигнем их на опыте, у нас всегда будут возникать вопросы. Вопросы, которые часто имеют своим основанием не действительную жажду знания, а желание себя оправдать. Когда же мы истины христианства переживаем, усваиваем всем своим существом, когда мы живем по Евангелию, а не только смотрим на него со стороны, тогда различные отвлеченные вопросы перестают нас волновать. Заметьте: подвижники благочестия, так называемые исихасты, как говорит Григорий Палама, часто избегали даже чтения святоотеческих книг. Читали только то, что относится к внутренней жизни. Преподобный Иоанн Лествичник рассуждает о том, что безмолвствующему небезопасно пускаться в исследование догматов. Об этом говорят и другие святые отцы. Таким образом, для некоторых людей умственные упражнения, связанные с изучением каких-либо предметов и вообще с чтением книг, были вредны, так как мешали молитве, и они искали внутренней простоты, искусственно создавали ее для себя, чтобы больше сосредоточиться. Отрекались от образования, от знания умственного ради знания истинного, опытного. И когда человек приобретает цельность натуры (заметьте, что слова будьте просты, как голуби по-славянски звучат так: Будите цели яко голубие), тогда он уже действительно живет в благодати, тогда он, может быть, и чудеса способен творить. По крайней мере, одно чудо с ним обязательно происходит — это его собственное нравственное преображение.

Читать святоотеческие книги нужно и полезно — но не ради насыщения умственного голода, а ради того, чтобы знать, как нам исполнять волю Божию. Иногда как будто бы очень возвышенные, отрешенные от обыденной реальности вещи на самом деле многое нам объясняют и помогают нам сориентироваться в собственной жизни. Так мы должны читать все святоотеческие книги, даже догматические, которые как будто бы не имеют отношения к нашему образу жизни. Пусть какой-нибудь возвышенный догмат не имеет отношения к нашей жизни именно теперь, но он является общим ориентиром для всех христиан, в том числе и для нас. И может быть, когда-нибудь, в этой жизни или в будущей, мы приблизимся к постижению этого догмата, познаем, например, тайну Пресвятой Троицы. Если же мы эти возвышенные ориентиры потеряем, то в конечном счете можем заблудиться и вообще отпасть от Церкви. Потому и теория имеет значение, но именно как руководство. Пусть даже мы никогда и не дойдем до глубокого познания догматических истин, но все равно мы должны их знать, для того чтобы пребывать в границах Церкви.

На следующей беседе я продолжу тему нашего разговора и попытаюсь рассказать о том, как святые отцы рассуждают о сотворении человека, о его предназначении.

 

***

Вопрос. Простота душевная и простота умственная — это разные вещи?

Ответ. Умственная простота — это та, о которой говорится: простота хуже воровства. А про душевную простоту сказано: «Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного». Умственная простота — это, проще говоря, глупость или, скажем так, ограниченные умственные способности.

Вопрос. Сопутствует ли простоте ума простота душевная?

Ответ. Не всегда. Человек может быть очень умным, образованным, иметь необыкновенно развитый интеллект и при этом обладать душевной простотой. А человек простой по уму, глупый, может быть очень самоуверенным, воображая, что он великий философ.

Возьмем для примера наших большевиков. В основном это были люди малограмотные, хотя среди них были и образованные, допустим Ленин. Среди вождей встречались люди умные (хотя Иосифа Виссарионовича умным не назовешь), а вот те, кто к ним примкнули, так называемые рабоче-крестьянские массы, были люди совершенно простые, но настолько уверенные в своей правоте, фанатично уверенные, что готовы были мать родную расстрелять, — так они и делали. Так что глупость при необыкновенной самоуверенности — это страшно. Неизвестно, что страшнее: человек умный и лукавый или глупый и самоуверенный. Ведь эти простые и самоуверенные люди сколько дров наломали! Собственно, все делалось их руками, кровь проливалась их руками. Если бы эти фанатики не послушались кучки негодяев, интеллигентных или полуинтеллигентных, тогда бы ничего этого у нас в стране не произошло.

Простота душевная должна быть в человеке обязательно, вне зависимости от того, умный он или глупый. Если нет душевной простоты, простота умственная, иначе говоря, необразованность не делает тебя автоматически добрым человеком. Поэтому русская пословица (а пословица — это вековая народная мудрость) и говорит, что простота хуже воровства, то есть от глупого человека больше вреда, чем от вора.

Вопрос. Вы сказали, что Спиридон Тримифунтский был невежественным, но ведь он был святителем? Разве он не знал даже грамоты?

Ответ. Я не знаю, был ли он грамотным, но он был малообразованным. Когда на I Вселенском соборе он пытался выступить, произнести речь против одного философа, то прочие святители его удерживали: ты, мол, необразованный, не говори. А он все-таки настоял и сказал очень простую речь, но она дышала такой верой, такая благодать была в его словах, что этот философ обратился в христианство. Известно чудо, которое святитель Спиридон сотворил на этом же Соборе в доказательство того, что Бог Един в Трех Лицах, в Трех Ипостасях. Он взял кирпич, сдавил его, и вверх пошел огонь, вниз потекла вода, а в руке осталась глина. Это означало, что если в кирпиче совмещаются огонь, вода и глина, то нет ничего невозможного и в том, чтобы Бог был Единым в Трех Лицах.

В этом же Соборе участвовали и образованные люди, такие как Афанасий Великий, настоявшие на введении в Символ веры слова «единосущный», как точного термина, правильно изображающего учение о Пресвятой Троице, о единосущии Бога Сына Богу Отцу. Так что, получается, все нужны: и простые, и образованные.

Самое главное — это духовная жизнь. Если она есть, значит, будет польза и от ума, а если нет, тогда что толку от нашей образованности? Нужно понимать, что мы поступили не в богословский институт, а в монастырь. Мы пришли не изучать богословие, а спасать свою душу от вечных мук. Конечно, изучать богословие не запрещается, некоторым это, может быть, нужно и полезно, но все же для нас самое главное — это забота о своей душе. Как говорили некоторые отцы, богослов тот, кто чисто молится.

Вопрос. Можно ли видеть смысл жизни в стяжании Иисусовой молитвы? Или нужно думать о спасении вообще?

Ответ. Важнее думать о спасении вообще. Если мы сосредоточимся на мысли о стяжании Иисусовой молитвы, то мы средство превратим в цель. Поэтому не нужно думать о стяжании Иисусовой молитвы, о достижении высоких молитвенных состояний. Иисусова молитва — это средство. Наше дело — напрягаться в молитве, искать в ней внимания и, может быть, даже некоторого развития, но все это делается ради спасения. Собственно, необходимо искать одного только внимания, и сосредоточение ума в сердце нужно для того, чтобы преуспеть во внимании. Чем внимательнее ты молишься, тем большим будет твое покаяние, и ты сможешь умолить Бога о прощении своих грехов и о том, чтобы Он помог тебе очиститься от страстей. Вот для чего мы занимаемся Иисусовой молитвой. Поэтому делать целью саму Иисусову молитву — это неправильно, это очень серьезная ошибка, которая может привести к прелести или по крайней мере к искажению системы ценностей. Получается, что мы ищем не спасения, а совершенства. А мы должны понимать совершенство в том смысле, что мы всё совершили для своего спасения, а не в том, что достигли какого-то абсолютного состояния. Всякий человек, даже великий праведник и чудотворец, нуждается в спасении. Сын Божий, пришедший на землю, принял на Себя имя Иисус, которое означает, по разным переводам, либо «спаситель», либо «спасение Божие».

Вопрос. Как понять слова игумена Никона (Воробьева) о том, что можно исполнить все заповеди и оставаться при этом гордым человеком? Значит, можно иметь и сердечную молитву и быть гордым?

Ответ. Наверное, игумен Никон имел в виду внешнее исполнение заповедей: человек вроде бы ведет нравственный образ жизни, а внутреннего внимания к себе у него нет, тогда в нем бывает гордость, фарисейство. Об этом же рассуждает схимонах Василий Поляномерульский. Он говорит, что мы, внешне всё делая правильно, таким образом можем питать внутреннего фарисея. В чем состояло собственно фарисейство? Фарисеи (в переводе с древнееврейского «отделенные») отделяли себя от прочих, нерадивых иудеев и считались людьми особенно праведными. Может быть, некоторые из представителей этой секты и были лицемерами, но в основном это были люди, старавшиеся исполнять все предписания Моисеева закона. Однако вместе с тем они приобретали гордость — самый страшный из пороков. И мы также можем начать гордиться, исполняя заповеди, которые относятся к внешней деятельности. Гордость возникает в нас и тогда, когда мы исполняем заповеди, не понимая их до конца: мы не умеем строго применить к себе ту или иную заповедь и нам кажется, будто мы ее уже исполнили.

Человек, внимательный к себе (а такими бывают, за редким исключением, только те, кто занимается непрестанной Иисусовой молитвой), видит, что, исполняя всякую заповедь, он оставляет некоторую примесь нечистоты. Допустим, примешивается гордость, тщеславие, какие-то другие страсти. Он видит, что он исполняет заповедь не до конца, что можно соблюсти ее еще более строго, преуспеть в исполнении этой заповеди еще больше. Такой человек никогда не бывает собою доволен, он все больше и больше смиряется, почитает себя ничего не сделавшим и только начинающим. А человек, не занимающийся умным деланием, из-за своего, если так можно выразиться, поверхностного взгляда на вещи предполагает, что он уже все или хотя бы самое главное исполнил, и потому гордится.

Что касается того, можно ли иметь сердечную молитву и быть гордым, то это возможно. Бывает, что человеку даруется сердечная молитва за какие-то душевные качества, или ради ожидающих его искушений, испытаний, или вообще по каким-то необъяснимым причинам, но это не значит, что он достиг бесстрастия. В нем могут очень мощно действовать все страсти, порой самые гадкие и для монашествующих совершенно неподобающие, такие как блудная страсть или сребролюбие. Может действовать также и гордость. Поэтому человек, имея сердечную молитву, должен обращаться с ней как с оружием, которое ему дано для борьбы со страстями, а не считать ее дарованием или наградой. И пусть он не думает, что, имея такую молитву, он уже спасен. Он может потерять все, в том числе и молитву, если будет проявлять нерадение в борьбе со страстями, в особенности, если поддастся гордости.

Вопрос. Мне гораздо труднее отогнать греховное чувство, чем конкретные помыслы. И помысел, и чувство исходят из сердца, но как приходит помысел, я вижу, а как возникает чувство, не понимаю. Насколько надо быть внимательной, чтобы уметь различать и чувства?

Ответ. Когда человек преуспевает во внимании, он начинает видеть в себе малейшие изменения. Чем помысел отличается от чувства? Бывают помыслы явные, грубые, их мы различаем, а бывают очень тонкие. Мы приняли такой тонкий помысел, согласились с ним, он вызвал чувство, а мы недоумеваем: «Почему мы не различаем чувства?» Все начинается с помысла. Если ум чистый, то в нем не может быть и никакого греховного чувства. Я думаю, что чувство — это либо незамеченный и принятый помысел, либо помысел столь постоянный и привычный, что это, можно сказать, уже страсть, поэтому и отогнать его трудно. Представьте: приходит человеку какая-то явно нелепая, дикая мысль. Он думает: «Экая глупость!» — и помысел отбрасывает. А если, допустим, у болтливого человека возникает желание с кем-то поговорить, то он, пожалуй, этого греховного помысла и не заметит: он для него привычен и естественен. Вот, у него в душе тоже «чувство» — желание поговорить.

Вопрос. Батюшка, а разве не бывает так, что без всякой причины возникает, например, чувство уныния или какой-то безотчетный страх? Могут ли подобные ощущения быть вызваны демонами?

Ответ. Как это может быть — страх без помыслов? Ты же все равно что-то думаешь, например: «А вдруг у меня за спиной кто-то стоит!» Бывало, конечно, что у некоторых подвижников возникал беспричинный страх, ощущение присутствия нечистого духа, но они ведь тоже, чувствуя страх, начинали думать, почему он появился.

Наверное, демоны могут вызвать у человека некоторые ощущения. Если же мы с помощью молитвы отрешаем ум от возникшего чувства, пусть это даже будет блудное ощущение, страх или какое-то болезненное состояние, — оно остается для нас посторонним. Все равно на это должно быть наше согласие или несогласие.

Вопрос. Батюшка, а как быть, если с помыслом ты вроде не согласна, отвергаешь его, а чувство все равно есть?

Ответ. Если чувство есть, значит, и помысел тоже есть. Значит, тебе только кажется, что ты отвергла помысел. Под помыслом имеется в виду не только конкретная мысль, но и некоторое смутное ощущение — хочешь, называй это чувством. У тебя есть помысел страха — ты боишься. Если есть чувство, значит, ты уже поддалась помыслу, приняла его, согласилась с ним.

Вопрос. Но бывает такое, что чувствуешь страх без помыслов. Вроде ничего тебе в данный момент не угрожает, а чувство присутствует.

Ответ. Если ты видишь в себе страх, а помысла не видишь, значит, ты конкретные образы отбрасываешь, а общие — не можешь, принимаешь их. Страсть не обязательно действует так, что сразу возникает явный помысел. Сначала может возникнуть общий помысел, как бы напоминание о страсти, и когда ты его принимаешь, он становится более конкретным. Например, у тебя помысел, что тебя ударят. Ты замечаешь, как принимаешь его: сначала прилог, потом сочетание и так далее. Но может прийти помысел общий, что кто-то может причинить тебе боль. Ты согласилась, что может быть такая ситуация: допустим, идешь ты по улице и кто-нибудь к тебе подскочит, ударит. Потом ты начинаешь думать: а кто может ударить? Ты уже начинаешь собеседовать с помыслом, и он развивается, хотя и не так, как бывает при сочувствии ему, а в смысле большей ясности и четкости.

Нужно молиться и не глядеть умом на то чувство, которое у тебя возникает. Ты отврати от него свой ум и увидишь, что это не чувство, а тот же самый помысел, только смутный. Какая разница, как его назвать? Важно, что принимать его не нужно. Ты назвала его чувством, и сама запуталась. Дело ведь не в термине, а в том, какое явление за ним скрывается.

Вопрос. Получается, чувство — это вторая стадия помысла?

Ответ. Можно сказать, что это неразвившийся, неясный помысел. Есть помыслы, имеющие конкретное выражение, например, в зрительном образе или в словесной формулировке. А может этой конкретной формы, словесной или образной, не быть. Но помысел есть.

Вопрос. Рассказывая о ереси антропоморфизма, вы говорили о том, что нельзя во время молитвы представлять себе Бога в виде человека. А я в одной книге прочитала такую историю. Одного простого сапожника укорили в том, что он молится Богу как человеку. Он говорил, что хотел бы развязывать ремни у сандалий Спасителя. Сапожник от укора сильно огорчился. Однако Бог упрекнул обличителя, сказав: «Зачем ты отогнал от Меня Моего раба?» Получается, Ему была угодна такая молитва?

Ответ. Этот сапожник не воображал себе Бога в виде человека и не приписывал Ему человеческих черт, просто он в молитве беседовал с Ним, как с человеком. В этом ничего плохого нет, наоборот, к этому нужно стремиться. Я не имею в виду, что надо проявлять некую дерзость и молиться без благоговения, но говорю о стремлении общаться с Богом так, как будто ты общаешься с человеком, который стоит с тобой рядом. Видимо, этот сапожник преуспел в молитве благодаря своей детской простоте, о которой говорили и преподобный Антоний Великий, и святой праведный Иоанн Кронштадтский, и другие подвижники благочестия. Поэтому никакого противоречия здесь нет.

Что касается ереси антропоморфизма, то ее суть состояла в том, что Богу приписывали человеческие свойства. Когда мы пытаемся понять некоторые свойства Бога, мы приписываем Ему человеческие качества, но при этом осознаём, что на самом деле Бог ими не обладает. Допустим, в одном из псалмов говорится: Востани, вскую спиши, Господи (Пс. 43, 24). Конечно, Бог не спит, но мы изображаем Его спящим, поскольку нам кажется, что Он забыл о нас. Можно привести много других подобных примеров. В сегодняшней проповеди я говорил, что Господь Иисус Христос в притче изобразил Бога Отца как милосердного родителя, для того чтобы мы поняли, какую любовь Он к нам испытывает. Он как ласковый отец, который и добрым и злым детям делает добро, потому что он их любит, потому что это его родные дети. И когда Священное Писание или святые отцы приписывают Богу некоторые человеческие свойства, то делается это лишь для того, чтобы объяснить некоторые истины Божественного бытия. В то же время они всегда делают оговорку, что на самом деле то или иное сравнение — это только образ. Бог есть Дух, и описать Его невозможно. Антропоморфисты же считали, что Бог имеет человеческий облик.

Вопрос. Вы нам говорили, что нельзя молиться так, как молятся дети, обращаясь к Господу «Боженька». Но ведь дети искреннее взрослых, и их искренность, мне кажется, лучше нашей безвидной молитвы.

Ответ. Не думаю, чтобы дети молились лучше, чем взрослые, за редким исключением. Может быть, какой-нибудь избранник Божий уже в детстве молился так, как молятся взрослые. Пусть дети и обращаются к Богу искренне — «Боженька», но мы редко слышим, чтобы дети творили чудеса, ходили по воде, пророчествовали или во время молитвы поднимались на воздух. Для того чтобы стяжать милость Божию, одной простоты мало, нужен подвиг. Детская простота — это по большей части простота ума, а не души. Она сопровождается простотой души лишь потому, что дети — существа еще неразвитые. И одно дело — быть простым ребенком, и другое — быть простым, как ребенок.

Так что это представление о том, будто наша безвидная молитва менее угодна Богу, чем молитва детская, — наивно. Если ребеночек четырех лет будет говорить: «Боженька, прости мою мамочку, папочку и бабушку», неужели это будет Богу угоднее, чем молитва какого-нибудь подвижника благочестия, созерцающего Божественный свет?

Вопрос. Как понять изречение «догмат выше заповеди»?

Ответ. Это значит, что вероучение выше нравственности. Не в том смысле, что мы можем знать догматы и пренебрегать заповедями, а в том, что нравственность без правильной веры не будет спасительной. Впрочем, справедливо и обратное: если будет правильная вера, но не будет нравственности, то одна вера нас тоже не спасет.

Вопрос. Я знаю людей простых, искренних, но неверующих. Когда начинаешь говорить с ними о Боге, то они становятся даже злобными. Какие душевные качества необходимы человеку для того, чтобы он был верующим?

Ответ. Под простотой мы имеем в виду не только искренность человека, но и то, что он не гордый, не тщеславный. Мне кажется, что и целомудрие тоже есть некоторое свойство простоты. Искренность — это не единственное качество, нужное для того, чтобы быть верующим. Бывает иногда, что к вере обращается человек гордый и лукавый и потом кается, подвизается, старается очистить себя от этих отвратительных страстей. И бывает, что простой человек остается холодным к вере. Так что простота — это не единственное свойство, необходимое для спасения, хотя одно из самых важных.

Кроме того, нужно отличать врожденную простоту от той простоты, которая приобретается подвигом. Конечно, человеку простому от природы, если он трудится над собой, легче приобрести благодатную, евангельскую простоту, но это не значит, что человек от природы хитрый или горделивый не может с помощью благодати Божией изменить свою натуру. И наоборот: человек, имеющий от природы душевную простоту, может увлечься соблазнами и потерять ее, сделаться лукавым или же, оставшись простым и искренним, стать, скажем, развратником, пьяницей или вором.

Человек свободен. Нет такого душевного свойства, которое предопределяло бы поведение человека, порабощало бы его. Он может пренебречь как внешними факторами: воспитанием, образом жизни, накопленным опытом, грехами, так и душевными свойствами, которые стесняют его и мешают прийти к Богу. Но он может, как я уже сказал, пренебречь и добрыми свойствами, которые помогли бы ему прийти к вере, и тогда, наоборот, отдалиться от Господа.

Вопрос. Когда читаешь о том, какие страдания претерпевали христиане в периоды гонений, становится страшно: если бы мне пришлось испытать нечто подобное, то перенес бы я это? Можно ли к таким страданиям как-то подготовиться?

Ответ. К страданиям нужно готовиться в борьбе со своими страстями. Замечу, что одно из значений церковнославянского слова «страсть» — «страдание». Нужно понимать, что греховные навыки, имеющиеся у нас, в аскетике расцениваются как страдания, от которых мы должны избавиться. Действительно, для человека, стремящегося к целомудрию, блудная страсть — это страдание. Для того, кто хочет быть кротким, гнев — это страдание, для человека, жаждущего смирения, гордость — это страдание. Борьба со страстями приносит человеку душевное, а в некоторых случаях (например, при блудной страсти, гневе, чревоугодии) и телесное мучение.

Готовиться к страданию — это значит, повторю, бороться с теми страстями, которые в нас есть, и стяжевать благодать Божию. С помощью благодати Божией мы сможем подготовиться к этому настолько, насколько для нас возможно. Все зависит от произволения человека. Если придут такие тяжелые испытания (не дай Бог, конечно), то человек сможет устоять только в том случае, если будет усердно молиться, прилепляясь всей душой к Богу, и если он будет подготовлен предыдущей борьбой со страстями. Ведь физическое мучение — это та же самая борьба, что и духовная, только проходит она бурно и стремительно. То, что монашествующие переживают на протяжении многих лет, мученики испытывали, может быть, в течение нескольких часов, но суть их подвига та же. Если же человек не имеет твердого произволения и навыка сопротивления страстям, то он в этой борьбе теряет благодать, а силами своего естества устоять не может и падает.

Подготовиться к страданиям можно усердным подвигом, и если бы кто-то стяжал обильную благодать Божию, какая была у первых христиан, то он, наверное, был бы готов к мученичеству. Хотя мы знаем, что и во времена, близкие к нашим, в 20–30-е годы XX века, новомученики Российские — обыкновенные люди, жившие в обществе, похожем на нынешнее, — терпели за Христа ужасные страдания и проявляли твердость. Мы не знаем, что именно они испытывали, но известно, что некоторые из них даже и в лагерях приобретали благодать Божию, совершенствовались. Они не боялись смерти. Правда, они так страдали, что смерть для них была приобретением, хотя бы в смысле избавления от страданий.

Вопрос. Замечаю, что при умственной молитве внимания больше, чем при сердечной. Из-за этого я не молюсь сердечной молитвой. Почему так происходит?

Ответ. Может быть, еще не получается молиться в сердце. Иногда бывает, что человек уже обладает навыком молиться умственно, но еще не имеет навыка молиться в сердце. Он выбирает ветхое, устоявшееся вино, а нового вкушать не хочет. В Священном Писании сказано: кто пьет ветхое, тот не хочет пить новое. Но если человек будет упражняться в сердечной молитве (конечно, с совета старицы) и несколько преуспеет, тогда уже не захочет отвлекаться от нее, потому что почувствует бόльшую пользу, бόльшее утешение.

Вопрос. Можно ли выработать в себе душевную простоту и как это сделать?

Ответ. От лукавства человека избавляет прежде всего исповедь, откровение помыслов, послушание. Молитва Иисусова и вообще умное делание также постепенно изменяет человека: во внутренней борьбе со страстями он вынужден постоянно познавать свою немощь и смиряться, а от этого душа его упрощается. Потому что на самом деле гордость и лукавство — это почти одно и то же. Смирение и простота также почти одно и то же. Если человек смиряется, то начинает смотреть на себя проще, ничего из себя не строит, избегает всего, что может лишить его благодати, и таким образом его душа постепенно изменяется.

Вопрос. Преподобный Амвросий Оптинский пишет о том, что человеку, молящемуся устной Иисусовой молитвой, невозможно впасть в прелесть. По этой ли причине святые отцы советуют новоначальным начинать именно с устной молитвы?

Ответ. Я не согласен с тем, что человеку, молящемуся устной Иисусовой молитвой, невозможно впасть в прелесть. В прелесть можно впасть даже и не молясь Иисусовой молитвой, а читая, допустим, псалмы. Это происходит не от того, что мы читаем ту или иную молитву, а от гордости и, пожалуй, от неопытности. Предположим, при устной молитве впасть в прелесть труднее, потому что в этом делании нет каких-то опасных моментов. Но неужели при устной молитве не может развиться, например, неправильное воображение? Конечно, может. Человек, молясь устно, может представлять себе, допустим, райские обители или что-то еще — таким образом, он уже на пути к прелести.

Вопрос. Иногда в житиях читаешь о том, чтό святые подумали в той или иной жизненной ситуации. Откуда составители житий узнавали о внутренней жизни святых, разве они открывали это кому-либо?

Ответ. Во-первых, они могли и открывать. Во-вторых, если мы знаем об образе жизни святого, о том подвиге, который он нес, то мы можем догадаться и о его мыслях. В-третьих, может быть, сами составители жития приписывали им те или иные мысли или слова, чтобы сделать житие более интересным и поучительным, — так сказать, влагали в их уста свои рассуждения.

Вопрос. Может ли духовная жизнь развить в человеке эстетическое чувство?

Ответ. Это необязательно. Но бывает, что у человека возникает любовь к красоте. Можно привести в пример размышления о природе, которым часто предавались многие подвижники благочестия, их богомыслие при созерцании красоты природы. Эти люди видели в совершенстве природы любовь и премудрость Божию. Значит, здесь было и эстетическое чувство. Некоторые подвижники (не только монахи, но и просто люди святой жизни) строили монастыри, храмы.

Как появилась наша великолепная церковная культура? У людей, проводивших истинно христианскую жизнь, изменялось душевное состояние, и это отражалось на том, что они делали. Ведь не было так, что подвижники жили духовной жизнью, ничего не делали, нанимали каких-то людей — бездуховных, чуть ли не неверующих — и те им строили храмы, писали иконы и так далее. Понятно, что подвижники сами занимались и тем и другим. Так что, я думаю, духовная жизнь может повлиять на эстетическое чувство. Но это, повторю, необязательно. Может быть такое, что человек весьма высокой духовной жизни имеет возвышенные духовные дарования, а эстетическое чувство у него не развито.

Вопрос. Можно ли заниматься земными науками ради прославления Бога?

Ответ. Я не думаю, чтобы в этом прославлялся Бог, разве только тогда, когда человек благодарит Господа за дарованные ему способности. Вообще, это занятие направлено отнюдь не к тому, чтобы прославлять Бога, а скорее к тому, чтобы удобно и уютно устроить свою земную жизнь и найти такой способ существования, при котором не возникало бы нужды искать помощи Божией. Хотя в некоторых людях, усердно занимающихся земными науками, проявляется чрезвычайное благочестие и благоговение.

Вопрос. Можно ли извлечь какую-то пользу в духовной жизни от такого чувства, как злость?

Ответ. Если у тебя много злости, лучше ее все-таки никак не использовать, а искоренять в себе. Святые отцы говорят, что гнев можно и нужно направлять против греха и против ересей, то есть заблуждений, но злость и гнев — это все-таки, мне кажется, разные вещи. Гнев — это, можно сказать, нейтральное свойство: все зависит от того, на что он будет направлен. А злость предполагает, что человек уже поддался страсти. Само слово происходит от слова «зло», как же из этого может выйти добро?

Вопрос. Нужно ли начинать приобретение добродетелей с механического исполнения заповедей, ничего не анализируя? Например, на каждый помысел осуждения отвечать себе: «Молчи, ты хуже всех» — и так напряжением воли подавлять в себе по мере сил любую страсть?

Ответ. Я не знаю, уместно ли именно так возражать помыслу — об этом надо посоветоваться со старицей. Но бороться со страстью действительно нужно «механически», ничего не анализируя. Если мы будем анализировать, то всегда найдем оправдание своей страсти: как же не осудить сестру, когда она такая-то и такая-то? Мол, все же это видят, а вы мне говорите не осуждать. Пока мы поймем, что этот помысел греховный, то уже согрешим тысячу раз. Помысел нужно отсекать, а не анализировать его. Анализ — это собеседование с помыслом.

О смысле жизни[28]^

На прошлой беседе мы с вами говорили о том, что необходимо быть смиренными, покорными воле Божией. Даже если человек не понимает, для чего он создан, но слушается Бога и, если можно так выразиться, верит Ему, то чувствует осмысленность своего существования. Да и сама вера в Бога уже придает жизни человека смысл: он служит Господу всей душой, всем своим существом и не задается вопросом «для чего живет человек?» Поэтому прежде всего нужно стремиться к тому, чтобы твоя собственная жизнь была наполнена смыслом, чтобы она имела значение. А уже из своего опыта ты сможешь судить и о других людях и понять, для чего вообще создан человек.

Отчего у человека возникает вопрос о смысле жизни? От внутренней пустоты, от того, что человек лишился благодати. Этим вопросом может задаваться как человек неверующий, то есть совершенно лишенный действия благодати, так и верующий, но по какой-то причине — из-за грехов, из-за суетности — опустошившийся. Тогда в нем воскресает сомнение; словно из небытия возникает то, что будто бы уже окончательно ушло из его души, то, что в минуты блаженства казалось ему забытым. Так было с апостолом Петром: во время преображения Спасителя на Фаворе он ни о чем земном не помышлял, но прошло какое-то время, начались искушения, в особенности во время Гефсиманской ночи, и он даже трижды отрекся от Господа.

Получается, что, в зависимости от того, присутствует ли благодать в душе человека или по каким-то причинам уходит, человек понимает смысл жизни или перестает его понимать. Когда благодать действует в душе человека, в его уме, то ему кажется, что он все понял и может это объяснить, все для него становится ясным, четким, определенным. Но благодать человека оставляет — и у него опять недоумение, все путается, прежние убедительные доводы кажутся теперь совершенно неубедительными, какими-то легкомысленными. Человек пытается найти новые аргументы, но он их не найдет, пока в его душе снова не начнет действовать благодать: тогда, может быть, первоначальные доводы вновь покажутся вескими или же в его уме появятся новые рассуждения, новые доказательства. Не от собственных усилий, подчеркиваю, а от действия благодати. Мы знаем, что святые отцы, писавшие на догматические и нравственные темы или вступавшие в полемику с язычниками и безбожниками, приводили множество всевозможных доводов, с помощью которых убеждали людей в истинности православного вероучения, необходимости нравственной жизни. Находить эти аргументы им удавалось не только потому, что они были чрезвычайно умными людьми, но и потому, что благодать Божия их вразумляла, придавала им особенное вдохновение, как бы окрыляла их ум.

Я уже говорил на прошлой беседе: когда человек соединен с Богом, у него нет никакой необходимости рассуждать о чем-либо, тем более о смысле жизни. А при полном единении с Богом человек вообще теряет способность рассуждать о земных предметах так, как о них рассуждают обычно, пытаясь собственным разумом понять их смысл и соотношение между ними. Он смотрит на предметы так, как внушает ему Дух Святой, понимает их так, как ему открыто свыше.

Преподобный Симеон Новый Богослов, говоря о познании Бога, предлагает прекрасный образ: человек стоит на берегу и взирает на огромный, безграничный океан, столь великий, что он не может окинуть его взором. Но все-таки он что-то видит: видит поверхность воды, сливающуюся с горизонтом бесконечность. Таково познание человеком Бога, когда он еще не соединился с Ним. Человек стоит и в благоговейном ужасе созерцает величие Бога, Его всебесконечное совершенство. Когда же человек погружается в океан, то есть соединяется с Божеством, тогда уже не видит всей этой безграничности: он уже в океане, он в каком-то смысле (конечно, не теряя при этом своего самосознания) сливается с этим океаном. И тогда он испытывает полное блаженство богообщения, неописуемое для не испытавших этого. То же самое можно сказать и о познании смысла жизни. Когда человек рассуждает о том, в чем состоит смысл жизни, он смотрит на предмет своих рассуждений как бы со стороны, но когда он на самом деле это понял, тогда он уже, может быть, даже и не способен размышлять на эту тему, да и не нуждается в этом.

Наверное, никто из апостолов или пророков о смысле жизни не думал. Если они и говорили на эту тему, то не потому, что сами нуждались в таких рассуждениях, а потому, что желали объяснить это другим из любви к ближним. А те подвижники, жизнь которых проходила в подвиге уединения и служение которых не заключалось в обращении людей к истине, даже и не пытались размышлять о смысле человеческой жизни и вообще избегали общения с людьми. Таким был, например, преподобный Арсений Великий. Многие люди, пытаясь вступить с ним в беседу, испытывали огорчение, потому что он чуждался всяких, даже самых кратких, разговоров. Монахи приходили к нему за наставлением, преодолев много километров пути. Преподобный Арсений их приветствовал, они садились у него в келии, а он занимался рукоделием и ни слова им не говорил. Посидев несколько часов, братья уходили, так и не получив наставления. Почему он так поступал? Потому что он искал прежде всего единения с Богом и следовал полученному им от Бога откровению: «Арсений, бегай людей, безмолвствуй и спасешься».

А ведь до того, как уйти в пустыню, Арсений Великий был учителем царских детей, был приближенным императора, владыки всего цивилизованного мира того времени. Будучи одним из самых образованных людей Римской империи, он хорошо знал философские учения, существовавшие в то время. А философы всегда пытались дать ответ на вопрос о смысле человеческого бытия. Однако всем этим он пренебрег, ради того чтобы на опыте познать то, о чем всего лишь рассуждали люди, не знавшие ответа на этот важный, достойный размышления вопрос: в чем смысл человеческой жизни?

Однажды Арсений Великий беседовал с египетскими подвижниками. Почти все они происходили из простых крестьян, были людьми безграмотными, невежественными, порой не знали и греческого языка, который в то время был языком всех культурных людей мира и считался международным, может быть, даже в большей степени, чем сейчас английский. И некто, присутствовавший на беседе, спросил Арсения: «Как ты, человек образованный, можешь беседовать с этими египтянами, людьми невежественными?» Преподобный ответил ему: «Да, я человек образованный, но азбуку этих египтян я еще не выучил». Под азбукой он имел в виду те духовные познания, которые египетские монахи уже приобрели своим подвигом и которые преподобный Арсений пытался у них позаимствовать. Этот человек по-настоящему искал смысл жизни. Он оставил столицу мира, Константинополь, называемый греками мегалополисом, то есть «великим городом», а русскими впоследствии — Царьградом, и ушел к самым невежественным, некультурным людям того времени, безграмотным египтянам, коптам — учиться у них духовной грамоте. Не для того, чтобы читать аскетические книги, запоминать отдельные изречения и потом искусно рассуждать на ту или иную тему, как это часто делаем мы, а для того, чтобы учиться самому этому духовному деланию.

Пример Арсения Великого показывает нам, каким образом нужно искать смысл жизни. Искать его нужно не в книгах, а в самой жизни. Ты можешь прочитать гору книг, но остаться полным невеждой, совершенно безграмотным, ни к чему не способным. Представьте себе человека, который, сидя дома, читает книги о путешествиях. Но сам он не имеет никаких навыков для того, чтобы совершать путешествие: не знает, как ориентироваться на местности, как поставить палатку, как разжечь огонь. Если такой человек и отправится в путь, то в первый же день увидит полную несостоятельность своих мечтаний, которые он лелеял, читая книги в своей уютной комнате. Итак, мы должны, выражаясь просто, смысл жизни не понять, а пережить.

А теперь перейдем к теоретическому объяснению смысла человеческой жизни, основанному на Священном Писании. Святые отцы, истолковывая Писание, рассказывают нам о том, для чего был сотворен человек, что с ним произошло потом и как было восстановлено и возвращено человеку то, что он потерял в результате грехопадения. Может быть, это слишком возвышенные предметы, о которых мы недостойны говорить, и лучше было бы на этом остановиться: не мудрствовать высоко, а попытаться приобрести познания на опыте — но поскольку такой вопрос возник, то я постараюсь на него ответить.

Бог есть Существо совершенное и всеблаженное, вседовольное, ни в ком и ни в чем не нуждающееся. Пребывая в Самом Себе, Он мог бы и не творить видимого и невидимого мира. Творение мира произошло не потому, что в этом была какая-то необходимость или это было некой потребностью Божества. Еще прежде создания мира Бог наслаждался благостью Своего существования, которая для нас непостижима. Сколько времени это длилось, мы не можем сказать, поскольку понятие времени к бытию Божию неприложимо. Мы допускаем некоторую условность, когда говорим, что Бог существовал вечно, то есть употребляем глагол в прошедшем времени. Итак, пребывая во всеблаженном состоянии, наслаждаясь Собственными совершенствами, Собственной благостью и желая излить ее на кого-то, Бог помыслил создать мир видимый и невидимый. Все эти слова надо понимать, как выражаются святые отцы, богоприлично — настолько, насколько они приложимы к Божеству. Слово «помыслил» также нужно понимать условно, поскольку в Боге нет никакого движения, то есть Он не изменяется. Если человек сначала чего-то не хотел, а потом захотел, то это значит, что в нем произошла перемена. В Боге же, конечно, никакой перемены быть не может, поэтому все знания, которые в Нем есть, пребывали от века, в том числе и представление о сотворении мира. Почему Бог решил сотворить мир в какой-то определенный момент, а не сделал этого раньше или позже, останется для нас непостижимым.

Сначала Бог создал существа, близкие к Нему по природе, «вторые светы», как называет их святитель Григорий Богослов, то есть ангелов, и излил на них Свою благость. Потом сотворил существа, противоположные Ему по природе, — видимый, или, как мы его сейчас называем, материальный мир. И наконец создал человека, имеющего смешанную природу, в чем-то подобного ангелам, а в чем-то — материальному миру. Каждое существо по мере возможности принимает в себя благость Божию. Да и само существование каждой твари уже есть проявление благости Божией. Даже демоны — ангелы, восставшие против Бога и отпавшие от Него, — волей-неволей прославляют Его самим фактом своего существования. Они благие, поскольку существуют, и злые, поскольку противятся воле Божией, идут против собственного естества.

О людях, даже самых страшных грешниках, можно сказать то же самое: поскольку они существуют, то они благие. Зло само по себе, как нечто самостоятельное, не существует, это искажение природы, уклонение разумного существа от своего предназначения. Добро есть следование своей природе, но не такой, какой мы ее сейчас себе представляем. Все мы являемся людьми падшими, греховность стала нашим естественным состоянием, а поскольку все мы в этом смысле одинаковы, то имеем понятие о природе человека как о падшей. Мы же должны следовать природе человека в том ее состоянии, в каком она находилась до грехопадения и в каком она изображена в Библии. Сейчас же в нас существует и доброе, то, что сотворено Богом, и злое, то, что привнесено извне, что разрушает нашу природу, наше естество.

Человек должен был бесконечно наслаждаться безграничной, всеобъемлющей, глубочайшей благостью Божией. Может быть, кому-то кажется это скучным, однообразным, однако такое впечатление возникает оттого, что человек не понимает, в чем эта благость состоит. Когда человек в чем-то не разбирается, то ему это кажется непонятным и ненужным. Например, людям, у которых музыкальный вкус не развит, музыка кажется бессмысленным набором звуков. Грубую, примитивную музыку они еще воспринимают, а если нужно напрячь слух, то для них это почти невозможно. А люди с развитым музыкальным вкусом различают не только качество произведений, но и более или менее удачное их исполнение, уровень мастерства того или иного музыканта. Человеку, не знающему математики, удивительно, как люди месяцами, годами сидят над решением задач, делают открытия. Ему это кажется нелепым и ненужным. Но люди, разбирающиеся в математике, не только видят в ней пользу, но и занимаются этой наукой с наслаждением.

Тем более это утверждение верно в отношении богопознания: впечатление однообразия бывает у того, кто далек от Бога и не понимает, что переживания от общения с Ним столь многообразны, утешительны для человека, что могут заменить для него все. Эти переживания не только по своей силе, но и, подчеркиваю, по разнообразию намного превосходят все земное и оказываются могущественнее, чем любые земные впечатления. Читая описания благодатных состояний, в которых пребывали подвижники в земной жизни, еще только предвкушая блаженство Царства Небесного, мы видим, что ощущения их были весьма и весьма разнообразны. Вспомните описание того, как благодать Духа Святого осенила Серафима Саровского и его собеседника, помещика Мотовилова. Вспомните описания высоких духовных переживаний преподобного старца Силуана Афонского и схиархимандрита Софрония (Сахарова), гимны преподобного Симеона Нового Богослова, поучения Исаака Сирина, Макария Великого — людей, живших в разные времена. Эти подвижники не могли насытиться общением с Богом, оно влекло их все больше и больше. Возвращаясь к обычной земной жизни с ее как будто интересным многообразием, они часто испытывали глубочайшую тоску. Об этом прекрасно пишет преподобный старец Силуан Афонский.

Нам, ничего подобного не испытавшим, все духовное кажется скучным, однообразным, мы с трудом понуждаем себя к молитве. Наши ощущения чрезвычайно примитивны — не потому, что в молитве мы соприкасаемся своими духовными чувствами с чем-то примитивным, а потому, что мы еще слишком мало познали. Мы как подслеповатые: ничего разглядеть не можем и нам все кажется сливающимся в некую серую массу. Так евангельский слепец, когда Господь его исцелял, сначала видел людей смутно, словно деревья. Не различал ни черт лица, ни чего-либо другого, видел только фигуры, похожие на стволы деревьев. Вот так и мы смотрим на духовные предметы. Только потом, когда Господь вновь прикоснется к нам, — если это, конечно, произойдет, — мы начнем видеть все ясно.

Итак, человек изначально был предназначен для блаженства. Ему не было сказано: Не убий, не прелюбодействуй. Он не нуждался в этих заповедях, потому что все добродетели пребывали в нем естественно. Мы и сейчас на примере некоторых преуспевших подвижников видим, что их наполняет любовь к Богу и ближнему, что они без всякого напоминания, свободно, естественно исполняют заповеди Божии, делают то, что велит им их сердце, исполненное благодати. Тем более так было у наших прародителей, Адама и Евы: они не нуждались в наставлениях, кроме одной простейшей заповеди — не вкушать от древа познания добра и зла. Заповедь была дана им для того, чтобы они знали: они — существа изменчивые, способные перемениться как в лучшую, так и в худшую сторону, и чтобы, исполнив эту заповедь, они преуспели еще больше, достигли большего богопознания и единения с Господом.

В книге Бытия описывается, как диавол через змея, воспользовавшись им как своим орудием, соблазнил Адама и Еву, отчего произошла страшная катастрофа, коснувшаяся всего мироздания. Для видимого мира Адам и Ева были некими богами, через которых благодать изливалась на неодушевленную материю, на растения и животных. Через наших прародителей все должно было быть облагодатствовано, весь мир должен был превратиться в райский сад. Что касается размножения человеческого рода, то и оно должно было происходить, но не так, как сейчас, а иначе — возможно, подобно тому, как Ева была взята из Адама. Как и ангелы, первые два человека были сотворены Богом: Адам взят из земли, Ева взята из Адама. Господь мог бы размножить человеческий род каким угодно способом. Бог дал Адаму заповедь: Делай и храни (см. Быт. 2, 15), что означало: «Возделывай, превращай всю землю в райский сад и сохраняй то, что ты сделал». Если бы он исполнил эту заповедь, вся земля превратилась бы в Эдем. Вероятно (мы можем об этом только догадываться, поскольку этого не произошло), по мере превращения земли в райский сад, она наполнялась бы вновь сотворенными людьми.

Однако Адам и Ева преслушались Бога и, как было предсказано, тотчас умерли. Хотя они прожили в теле еще более девятисот лет, но душой они умерли в тот же день. По объяснению преподобного Симеона Нового Богослова и других подвижников благочестия, как для тела смертью является разлучение его с душой, так для души смертью является разлучение ее с Духом Святым. В Священном Писании сказано, что Господь, сотворив человека, вдунул в лице его дыхание жизни (Быт. 2, 7). Некоторые понимают это превратно, вне контекста Священного Предания Православной Церкви: душу человека считают частью Божества. Это не так. Очень правильно и точно говорит об этом преподобный Серафим Саровский: слова вдунул в лице его дыхание жизни означают, что душа человека была изначально соединена с Божией благодатью. В этом и заключалась его естественная жизнь. Как глаза созданы для того, чтобы созерцать свет, — если нет света, то и глаза не нужны, — так и душа всегда должна пребывать в общении, в благодатном единении с Богом.

В Священном Писании говорится, что человек был нагим, но это не означает, что он в буквальном смысле слова был наг. Сказано так потому, что первые слушатели Божественного откровения, древние евреи, не могли вместить всей полноты истины. На самом деле наши прародители не были нагими. Да, Адам и Ева не имели одежды в том смысле, что не покрывали своих тел никакими тканями, но благодать изливалась на них так обильно, что они всегда были облечены в одеяние Божественного света и в самом точном смысле слова не видели своей наготы. Причем они были в этом одеянии света всегда, а не время от времени, как было, например, у преподобного Серафима Саровского: в один момент его лик просиял, потом благодать умалилась и преподобный принял свой обычный облик.

Адам и Ева не углублялись в рассматривание своей телесной природы, поскольку ум их был устремлен горé, то есть к Богу. Это естественное единение ума с Богом было неким окном, через которое мощным потоком вливался свет Божественной благодати, озаряя их душу и тело и даже, я думаю, все, что их окружало. Адам и Ева были двумя совершенными, блаженными существами, и понять это блаженство сейчас уже никто не может. Может быть, познали его подвижники, достигшие совершенства, — и то лишь в некоторой степени. Преподобный Макарий Великий говорит, что есть двенадцать ступеней совершенства, и человек, восшедший на высшую, двенадцатую ступень, не в состоянии всегда на ней пребывать, потому что не смог бы тогда ни есть, ни пить, ни общаться с кем-либо. Господь низводит таких людей на низшие ступени, лишая полноты благодати ради того, чтобы они служили братии. Именно такие подвижники — я думаю, к ним принадлежали и Макарий Великий, и старец Силуан Афонский, и Симеон Новый Богослов — смогли описать состояние Адама. Все постигается не иначе, как опытом, и они на своем опыте смогли хотя бы в какой-то степени проникнуть в то состояние, в котором пребывал первый человек, и познали те чувства, которые он испытал после того, как благодать Божия его оставила.

В единении с Богом, в этом бесконечном блаженстве и состоит смысл жизни, для этого и был создан человек. И Господь не переменил Своего намерения. Бывает, что мы, начав дело, не учитываем какого-то важного момента, отчего все наше предприятие расстраивается, и мы понимаем, что потерпели неудачу. Но Бог ошибиться не мог. Он знал, что произойдет падение и ангелов и людей. Некоторые наивные люди спрашивают: «Почему же Он этого не предотвратил?» Господь знал о том, что будет, и Он учел это. Это был, как выражаются некоторые богословы, Божественный риск. Любовь действует неограниченно, она не может одному преподать свое благо, а другому — нет. Любовь Божия выражается в том, что Он дал бытие не только тем существам — людям и ангелам, — которые остались Ему преданы и верны, но и тем, которые впоследствии от Него отпали. Он ни в чем их не обделил, не лишил их существования, и в этом заключается непостижимая для человека Божественная благость.

Бог сделал причастниками непостижимого для нас блаженства и Божественной славы всех сотворенных существ в той мере, в какой каждый мог их воспринять, — будь то ангелы, люди, животные или неодушевленная материя, ибо все они приобщились к благости Божией через бытие. Он учел и то, что произойдет после их падения, и устроил все таким образом, чтобы впоследствии вернуть человеку утерянное им блаженство, утерянную благодать. Это было совершено через пришествие в мир, страдания и воскресение Спасителя. Благодать вновь нам возвращена, вернее, возможность обрести ее. Каждый из нас, если будет усердно трудиться (для этого ему совсем необязательно нести такие же подвиги, какие нес Антоний Великий, но обязательно трудиться над тем, что предоставляет ему Промысл Божий, над тем, что для него полезно), сможет вернуть себе утерянное блаженство, конечно, не полноту его, но залог.

Так происходило со многими подвижниками благочестия, известными и неизвестными. Некоторые из них написали об этом книги, а некоторые, переживая это в себе, не умели описать свои ощущения, а может быть, даже избегали рассказывать о своем внутреннем состоянии. Например, Арсений Великий при всей своей исключительной образованности ничего не написал, оставил только некоторые изречения. Из «Отечника» мы знаем, что он испытывал обильное действие Божественной благодати: некоторые монахи видели, что он весь был словно огненным, тело его становилось светоносным, наподобие того как светились тела наших прародителей в раю до грехопадения.

Вот в этом, повторю, и состоит смысл жизни — мы должны прийти к единению с Богом. Остальное второстепенно. Допустим, кто-то видит смысл своей жизни в том, чтобы самому построить храм, кто-то — в том, чтобы изучать богословские науки и преподавать их другим, кто-то — в том, чтобы писать иконы, кто-то — в отшельничестве, кто-то — в подаянии милостыни. Но все это лишь средство прийти к богообщению, для которого человек и создан. Именно так нужно понимать беседу преподобного Серафима Саровского с Мотовиловым о стяжании благодати: не только в том узком смысле, что мы должны все делать для того, чтобы стяжать благодать, но и в том смысле, что цель нашей жизни — единение с Господом. В этом наше предназначение. До тех пор пока мы этого единения не найдем, мы не успокоимся, никто не сможет нам ничего объяснить, как бы мудро он ни рассуждал. Только в единении с Богом как образованный, утонченно мыслящий человек, так и самый простой, может быть малограмотный, одинаково найдут покой для ума и души.

Когда каждый видит смысл жизни в чем-то своем, то выходит нелепость: один живет для того, чтобы, допустим, проектировать дома, другой — штукатурить… А для чего вообще существует человек, непонятно. Получается, что каждый существует для своей профессии. Герберт Уэллс (хотя он был, к сожалению, безбожником), пытаясь критически осмыслить современное ему общество, написал роман «Первые люди на Луне». В нем он описывает расу населявших Луну селенитов (от греческого «Селена» — Луна), похожих на гигантских муравьев. У них существовал свой общественный строй. Каждый селенит был приспособлен к какому-либо делу: селениты с большими головами были инженерами, техническими работниками, у других были развиты руки для какой-то определенной работы. Если в какой-то отрасли возникала безработица, то ненужных селенитов усыпляли. Потом, когда они вновь требовались для производства, их приводили в состояние бодрствования. Нечто подобное получается и у нас: каждый видит собственное предназначение в чем-то своем, забывая о том, что все мы являемся носителями одной человеческой природы.

Но смысл жизни у всех людей один — это единение с Богом. Разница только в том, что каждый из нас пытается приобрести это единение своим способом. Существует нечто общее, важное и необходимое для всех, — прежде всего молитва. Есть и отличия: у всех людей разные способности, один способнее к одному послушанию (в смысле труда), другой — к другому. Есть вещи, которые, можно сказать, не имеют никакого отношения к этому главному, великому делу. Допустим, кто-то занимается светским искусством, скажем музицирует, играет на фортепиано, — в лучшем случае, это нейтрально, за счет этого человек ничего не приобретет и к Богу не приблизится. Есть вещи, которые отдаляют человека от Бога. Обычно это то, что противоречит заповедям. Занятие чем-либо нейтральным может как приблизить человека к Богу, так и удалить от Него. Например, если человек занимается накоплением богатства, то само по себе это едва ли приблизит его к Богу, может быть даже и удалит, в особенности, если это вынуждает человека кривить душой. Но если он от своего богатства начнет подавать милостыню, это может послужить его приобщению к Богу — именно милостыня, а не само богатство.

Таким образом, все, чем мы занимаемся, — это лишь средство для того, чтобы приобщиться к Богу и почувствовать действие благодати, которая нас успокаивает и не только дает нам ответ на вопрос, для чего мы существуем, но и сам вопрос изгоняет из нашего сердца, поскольку все для нас становится ясно и определенно. Когда человек уклоняется от своего предназначения, от своего естества (именно в библейском понимании), тогда у него возникает вопрос «в чем состоит смысл жизни?». Если подходить к этому вопросу с богословской точки зрения, то можно сформулировать его иначе: «Что представляет собой наше естественное состояние?» Многие, наверное, скажут, что жить надо так, как живут все: состоять в браке, воспитывать детей, стараться обеспечить им хорошее будущее. Самим быть счастливыми и дать возможность испытать это счастье своим детям. И вообще, к людям относиться по принципу «живи сам и давай жить другим». Это и есть, по мнению многих, наше естественное состояние. Но если любого человека, живущего в таком «естественном состоянии», из этой суеты на минутку удалить и спросить, для чего он живет, то он начнет ссылаться на другого. А другой тоже ничего сказать не сможет и будет ссылаться еще на кого-то. И получается, что жить как все — значит вообще не знать, для чего мы живем.

Смысл жизни — в стремлении к Царствию Небесному или, если хотите, к возвращению в Эдем, в райский сад. Иоанн Креститель и Господь наш Иисус Христос начали свою проповедь одними и теми же словами: Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное (Мф. 3, 2; 4, 17). Наша борьба с собой, покаянные слезы или умиленная молитва — все это в широком смысле слова покаяние, то есть изменение, приводящее нас к Царствию Небесному. Господь разными притчами пытался объяснить, чтó есть Царствие Небесное, а иногда говорил откровенно. Но понятнее всего это становится из описания события, которое Сам Спаситель назвал Царствием Божиим, пришедшим в силе. Вскоре после того, как апостол Петр исповедал Христа Сыном Бога Живого, Господь сказал: Есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе (Мк. 9, 1), а потом возвел троих Своих учеников на гору Фавор. Мне кажется, Он возвел их на гору не только потому, что хотел, чтобы никто более не видел Его преобразившимся (да и самих апостолов во время этого созерцания), но и потому, что это восхождение было как бы возвращением в рай. Как из рая человек был низвержен на землю, так, восходя на гору, он возвращался в Эдем. На Фаворе, среди первозданной природы, где не было людей, апостолы Петр, Иаков и Иоанн созерцали, подобно нашим прародителям Адаму и Еве, славу Божию, там они познали Царствие Божие, пришедшее в силе. Переживание апостолами этого события было настолько глубоким, что в тот момент они забыли обо всем земном, а потом на протяжении многих лет постоянно вспоминали о случившемся. Апостол Петр в своем послании свидетельствовал о преображении Господнем в доказательство познанной им истины, говоря: Мы видели славу Его на горé (см. 2Пет. 1, 17–18). Хотя ученики видели и воскресение Христово, тем не менее именно в преображении Его они познали, чтό есть Бог, чтό есть слава Божия, чтό есть Царствие Божие. Познали, по крайней мере, впервые. Может быть, впоследствии они и переживали нечто подобное, но видение славы Спасителя на Фаворе было для них первым впечатлением такого рода, а потому самым сильным и незабываемым.

Возможно, некоторые думают, что я излагаю какие-то сложные вещи, но я лишь пересказываю то, что прочитал у святых отцов. Не все могут постичь умом, в чем состоит смысл жизни, но каждый человек, даже неразвитой, глуповатый, ленивый и грешный, может пережить это в своем сердце. А пережить — это и значит постичь по-настоящему.

Я расскажу о себе. Когда я только обратился к вере (мне было тогда двадцать один-двадцать два года), мне в руки попала книга «Отечник». И когда я читал в ней изречения святых отцов, то все это было мне неинтересно, я не видел в этом никакого смысла. Единственное, что у меня вызывало любопытство, — это описание различных случаев из жизни подвижников благочестия. А вот изречения этих самых подвижников, собранные святителем Игнатием (Брянчаниновым), — слова, которые на самом деле чрезвычайно важны, имеют большой смысл и должны приносить читающим большýю пользу, — были для меня непонятны, поскольку я не имел никакого представления о духовной жизни. Таким образом, можно сделать вывод: кто хочет понять возвышенные истины, казалось бы, отвлеченные, не имеющие к нам отношения, тот должен стремиться жить по-евангельски, следовать аскетическому учению святых отцов. Тогда он рано или поздно начнет понимать (хотя бы как-то смутно ощущать) смысл и значение этих истин. Раскрытые в возвышенных поучениях святых отцов, например Григория Богослова, догматы о Пресвятой Троице, предвечном бытии Божием, сотворении мира и прочие постигаются как нечто реальное, а не как философское рассуждение только тогда, когда человек начинает самостоятельно входить в духовную жизнь, то есть прикасается к догматам своим опытом. Сам Спаситель сказал: Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14, 23).

 

***

Вопрос. Благодать буквально означает «благой дар», но подается человеку в зависимости от ревности. Нет ли здесь противоречия?

Ответ. Одно дело — точное значение слова с учетом его происхождения, другое — то значение, которое мы ему придаем как термину. Говоря о благодати, мы не просто имеем в виду, что она дается как дар, но подразумеваем под этим и Божественное действие, а именно воздействие на нашу душу (иногда даже и на тело) Божества. Что касается необходимости трудиться, то ведь и в самих трудах мы тоже получаем помощь Божию.

Допустим, ты хочешь помолиться, чтобы приобрести благодать, взяла четки, а молитва не идет. Бывает же такое? Дела, совершаемые нами для угождения Богу, мы исполняем только с Его помощью (за это еще и награду получаем). Само желание, стремление к тому или иному доброму делу есть дар Божий, сама вера и даже наше существование также есть дар Божий. Правда, существование — это природный дар, а благодать дается сверх того, что мы имеем от рождения. И даже мысль о бытии Божием уже есть действие в нас Божественной благодати.

Вопрос. Есть такое мнение, что человек умирает тогда, когда уже подготовлен к смерти. Что вы думаете по этому поводу?

Ответ. Так происходит отнюдь не со всеми людьми. Разве Иуда Искариотский был подготовлен к смерти и поэтому повесился? Ирод был заживо изъеден червями. Разве это значит, что он был подготовлен к смерти? Господь дает время подготовиться к смерти только тем людям, которые трудятся над этим и сознательно готовятся к переходу в вечность. Им Промысл Божий предоставляет такую возможность. Да и то не всегда это происходит так, как они себе представляют. Человеку кажется, что он может еще многое сделать, а Господь его забирает.

В Одессе был архиепископ Никон (Петин), выдающийся архипастырь — молитвенник, милостынник, проповедник. Он за одну службу говорил три-четыре проповеди: после Евангелия, после Херувимской и в конце литургии. Люди его очень любили. Одной женщине как-то приснился сон, будто на стене Никольского храма (а это был нижний храм, можно сказать, подвальное помещение Успенского храма) висит виноградная лоза. И она слышит во сне слова: «Виноград уже созрел». Женщина в недоумении: что за виноград созрел? Через некоторое время владыка Никон попал в аварию. Эту аварию, вероятнее всего, подстроили коммунисты, для которых владыка был очень неудобным человеком: он был очень активный, ни в чем не уступал, всегда отстаивал интересы Церкви. После аварии он некоторое время проболел, но не оправился и умер. Похоронили его, по благословению патриарха Алексия I, в нижнем храме — именно на том месте, где женщине привиделась виноградная лоза. И тогда она поняла, что значат слова «виноград уже созрел», и рассказала о своем сне другим.

Владыке тогда было всего пятьдесят три года, он был полон энергии, сил. Умный, деятельный человек, он добивался всего, чего хотел, и имел реальные шансы стать следующим патриархом. Его очень любил патриарх Алексий I, а в то время патриаршество практически наследовалось. Патриарх Сергий как бы завещал престол патриарху Алексию I, а тот мог завещать кому-нибудь другому — тогда советская власть не разрешала избирать патриарха путем свободных выборов. Но Господь владыку Никона забрал. Почему так произошло, мы можем только догадываться; наверное, этот человек действительно «уже созрел» — хотя он и сам этого не понимал. Но сказать «уже созрел» можно только о человеке, который всю жизнь посвятил Богу, а не вообще обо всех людях. Как сказал апостол Павел, те, которые согрешают вне закона, вне закона и погибнут. А согрешающие против закона, законом осудятся. Поэтому и верующие, и неверующие, если они живут нечестиво, умирают отнюдь не в тот момент, когда они наиболее угодили Богу, а скорее тогда, когда видно, что им уже ничто не поможет.

Вопрос. Меня мучает постоянный страх, что я не спасусь. Это происходит от малодушия или от неверия?

Ответ. Страх страху рознь. Если мы действительно верим в вечную жизнь и желаем спасти свою душу, то страх для нас естественен. Его не может не быть, пока мы не уверены в том, что спасены, — а в этом, наверное, никто не может быть полностью и окончательно уверен. Поэтому нам, конечно, нужно страшиться, и этот страх должен нас воодушевлять на монашеские подвиги. Но бывает, что страх приводит нас в уныние, расслабляет. Тогда человеку, по его немощи, лучше не испытывать никакого страха, чем такой, который ввергает его в отчаяние и делает беспомощным, не способным ни к какому доброму делу. Поэтому нужно всегда советоваться со старицей, чтобы распознать: или это страх искренний, от благоговения, от веры, или же его наводят демоны для того, чтобы привести нас в уныние.

Вопрос. Можно ли во всех событиях своей жизни: встречах, удачах, неудачах — видеть действие Промысла Божия? Или это прелесть и мнительность?

Ответ. Мнительность в этом, конечно, есть. Если я проспал, не успел на автобус и опоздал на работу, начальник меня отругал и лишил премии, а я говорю, что это Промысл Божий, то это глупо. У меня был один знакомый, который делал все, что ему вздумается. Мог опоздать, не прийти на работу, полениться что-то сделать, и, когда у него бывали какие-то неприятности, — а мелкие неприятности случаются каждый день — он говорил: «На все воля Божия». И бывал абсолютно спокоен. Всех подводил и при этом сохранял незыблемое спокойствие. Правда, кончил он плохо, в конце концов лишился рассудка, потому что все это происходило у него от прелести.

Конечно, все в нашей жизни происходит по Промыслу или попущению Божию, но пытаться угадать, увидеть во всем какой-то смысл не нужно. Если ты считаешь, что на все воля Божия и не прилагаешь никаких усилий к тому, чтобы исправить свою жизнь или даже просто аккуратно исполнять возложенные на тебя обязанности, то это весьма легкомысленно и глупо. Мне кажется, даже фаталисты и то прикладывают какие-то усилия для достижения той или иной цели. А тут прямо какой-то «фатализм лодыря»: человек ничего не делает, а потом говорит, что у него нет денег, потому что на то воля Божия.

Вопрос. Батюшка, меня уже шесть лет мучает боязливость, я боюсь всего: помыслов, людей. Постоянно проявляю маловерие и малодушие. Как с этим бороться?

Ответ. Надо молиться. Что значит «мучает боязливость»? Если мы не станем бороться со своими страстями, — не только с этой страстью, но и с любой другой, — то будем мучиться не шесть, а шестьдесят шесть лет. Поэтому нужно, повторю, усиленно молиться, стараться не собеседовать с помыслами боязни. Конечно же, во всем необходим совет духовника. А если мы словно продираемся сквозь темный лес в безлунную ночь, без всякого руководства, без осознания того, что, как и в какой последовательности нужно делать, то ничего никогда не достигнем.

Вопрос. Когда я молюсь, чтобы избавиться от раздражения на сестру, то раздражение проходит, но я все равно продолжаю с осуждением относиться к ее поступкам. Почему так происходит?

Ответ. Потому что, так сказать, острие страсти притупляется, а сама страсть остается. От осуждения избавиться труднее, чем от гнева. В данном случае действует одна и та же страсть, но гнев — ее крайнее, сильнейшее проявление. Это не значит, что ты никогда не избавишься от страсти, просто нужно приложить к этому больше трудов. Да и не все сразу получается, а постепенно…

Вопрос. До какой степени должно простираться самоотвержение послушницы?

Ответ. Все должно быть с благословения старицы, все! И самоотвержение в том числе. При произвольном самоотвержении мы можем предъявлять к себе такие требования, каких, может быть, не в силах вынести, и это причинит нам вред. Прелесть может проявиться и в неразумном послушании, поэтому все должно быть с благословения. С одной стороны, ты имеешь благословение на ту или иную работу, с другой — на то, как себя вести вообще, в духовном отношении. Все-все: и работа, и молитва, и смирение, и покаяние — должно совершаться по совету.

Вопрос. Почему комплекс неполноценности и смирение не одно и то же?

Ответ. Когда нужно исполнить какое-то сложное дело, то человек с комплексом неполноценности теряет уверенность в себе (по крайней мере, иногда так бывает), а человек смиренный, не думая о том, получится ли или не получится, полагается на волю Божию и делает все, что необходимо. Смиренный не боится опозориться, а тот, у кого так называемый комплекс неполноценности, все время страшится показать себя перед другими людьми в дурном свете. Можно сказать, что это скрытая гордость. Вообще, «комплекс неполноценности» — термин нехристианский, и потому мы можем забыть об этом понятии.

Вопрос. Как далеко отстоит природная доброта от евангельской любви к ближнему?

Ответ. Наверное, природную доброту можно претворить в евангельскую. А как далеко она отстоит?.. Иногда «природная доброта» — это просто человекоугодие: жалость к человеку в тех случаях, когда нужно проявить твердость. Евангельская доброта чиста от примеси человекоугодия, она всегда ищет спасения человека.

Кроме того, природная доброта имеет некоторые границы: человек до какой-то степени может быть добрым к посторонним, а потом начинает думать о себе или, скажем, о своей семье, о близких ему людях. Эта доброта ограничивается определенным кругом людей и дальше не простирается, она ставит человека перед выбором — сделать добро близкому человеку или постороннему, другу или врагу. Евангельская доброта не имеет границ.

Вопрос. Когда я молюсь, то забываю о своей греховности. Как научиться помнить об этом всегда?

Ответ. Помнить о своей греховности можно по-разному. Если память о своих грехах поверхностная, умственная, то при внимательной молитве человек забывает об этом. А по мере усиления внимания благодать Божия научает его ощущать себя грешником, и тогда, конечно, забыть ему об этом невозможно.

Вопрос. Как память смертную соединить с молитвой Иисусовой?

Ответ. Нужно стараться помнить о самом факте смерти. Не надо представлять смерть как какое-то конкретное событие или даже воображать, что будет за гробом. А вообще, при внимательной молитве память смертная приходит сама собой, как об этом пишет святитель Игнатий. Настоящая память смертная — это дар Божий, хотя некоторое умеренное усилие к ее приобретению с нашей стороны все же должно быть. Если такого дара у человека нет, то ты его хоть среди гробов помести, это не изменит его. А вот когда благодать Божия коснется сердца человека, тогда он и среди веселья будет вспоминать о скором переходе в вечную жизнь.

Вопрос. Что значат ваши слова о том, что в будущем веке Бог будет открываться людям?

Ответ. Это значит, что люди будут приближаться к Богу и познавать Его. В этой жизни многие исполняют свой христианский долг как бы нехотя. Они ходят в церковь, исповедуются, причащаются и уже рады этому малому, о богообщении они едва-едва думают. (Хотя на самом деле это неправильно, и преподобный Серафим Саровский в беседе с Мотовиловым как раз об этом говорит: люди забыли, что истинное предназначение христианина — в приобретении благодати.) А в вечной жизни люди, помилованные Богом, будут все больше и больше приобщаться к славе Божией, — конечно, соразмерно тому, кто как подвизался в этой жизни. Кто подвизался более усердно, тот в будущей жизни будет познавать Бога и приближаться к Нему в большей степени, чем тот, кто был нерадивым.

Вопрос. Батюшка, я больше боюсь не прогневать Бога, а попасть на том свете к демонам. Получается, что у меня не страх Божий, а страх демонов. Или это не так?

Ответ. Авва Дорофей пишет, что есть два страха: один первоначальный — страх вечных мук, а другой совершенный — боязнь отпасть от сладости общения с Богом. То, о чем сказано в записке, — это страх вечных мук. Хотя это не самое высшее состояние христианина, но если такой страх по-настоящему живет в душе человека и мобилизует его на дела покаяния, то это уже хорошо.

Вопрос. За несколько дней до смерти одного моего родственника (он крещеный, но неверующий, в церковь не ходил) над его кроватью потемнела Казанская икона Божией Матери: через всю икону, наискось, прошла темная полоса шириной в два сантиметра. Он скончался внезапно: пришел из гостей, лег и умер. Родители у меня спрашивают: нужно расценить это как знамение, предупреждение или просто не обращать на это внимания?

Ответ. Я думаю, что это действительно знамение, и даже, скорее, не для него самого, а для его родственников. Он-то этого предупреждения не понял, не воспользовался им и умер внезапной смертью, без покаяния. А родственники должны понять, что произошло, и сделать выводы. Это им вразумление для того, чтобы с ними не случилось подобного.

Вопрос. Батюшка, мне жаль своих неверующих родственников, которые умерли без покаяния. Можно ли вымолить для таких людей помилование?

Ответ. Молиться даже за живых людей трудно, потому что они часто живут по своей воле, отнюдь не думают о том, чтобы исполнить волю Божию, — а за умерших еще труднее, потому что они уже не способны ни к каким переменам.

Ты знаешь, сколько у тебя умерших родственников? Миллионы людей, чьих имен ты даже не ведаешь. Твои прародители — Адам и Ева, так? Значит, все люди — это твои братья и сестры. Ты знаешь по именам своих ближайших родственников и их жалеешь, а почему ты не жалеешь всех остальных? Чем они хуже?

Вымолить своих родственников, которые, может быть, умерли без покаяния, — это очень тяжелая задача. Одно дело, если родственник — человек верующий, воцерковленный, за такого родственника помолиться можно. А если он даже и в Бога не верил?

Вопрос. Вы говорили о том, что свобода выбора дана человеку после падения. Как это может быть, ведь человек изначально создан свободным?

Ответ. Одно дело свобода, а другое — свобода выбора. Свобода выбора появляется тогда, когда человек погружается в неведение, не знает, что хорошо, а что плохо. Свобода вообще — это совсем другое. Представим себе, что человек постоянно следует воле Божией, его воля словно соединилась с волей Божией — получается, этот человек не свободен, он Божий раб: ничего своего не делает. Но это не так. Это человек истинно свободный, потому что живет согласно своей природе и его природа, как сотворенная Богом, постоянно обогащается, просвещается, совершенствуется, то есть, по терминологии святых отцов, обоживается (по-русски можно сказать «обожествляется»). А если человек имеет свободу выбора, то он не знает, что выбрать: то или другое. Иногда и тот и другой поступок противоречат воле Божией, а бывает, что какое-то намерение человека согласно с волей Божией, а другое противно ей, и человек колеблется, как же ему поступить. Свобода выбора, повторю, появилась тогда, когда появился грех, когда человек перестал точно и ясно понимать волю Божию.

О молитве Иисусовой как о главной добродетели[29]^

Сегодня я хотел бы побеседовать с вами об Иисусовой молитве. Может быть, вы и сами знаете о ней достаточно много — тогда я просто еще раз напомню вам о каких-то важных моментах этого делания. В сегодняшней беседе о молитве можно затронуть вопрос о ненадеянии на себя, потому что эта добродетель и молитва очень тесно связаны между собой. Святитель Игнатий (Брянчанинов) сказал замечательные слова о том, что при помощи Иисусовой молитвы можно стяжать высший вид смирения — ненадеяние на себя.

Много лет назад я спросил у своего духовника, игумена Андрея (Машкова), что такое смирение. Я в то время был молодым и неопытным, мне казалось, что если я получу точный ответ, то тут же приобрету эту добродетель, и тогда у меня все пойдет на лад. К тому же, прочитав у Иоанна Лествичника о том, что смирение — это искоренитель всех страстей, я думал: «Вот и хорошо, приобрету одно смирение, и все страсти искоренятся». Отец Андрей на мой вопрос о смирении ответил: «Смирение — это ненадеяние на себя». Я этим его словам очень удивился и даже подумал, что он сказал совсем не о том. Он же на эту тему больше говорить не стал, видимо, почувствовал, что я с ним не согласился, не принял его ответ сердцем. Кроме того, он вообще всегда объяснялся очень кратко, без особых комментариев, и поэтому казалось, что он говорит чрезвычайно простые, примитивные вещи и высказывает их как бы между прочим, хотя на самом деле его незатейливые слова основывались на очень глубоком, серьезном опыте.

Когда я докучал ему вопросами о разных добродетелях, о которых прочитал у Иоанна Лествичника или других отцов, он мне говорил: «Молись и все». Я изобретал всякие средства для того, чтобы приобрести, например, память смертную, или страх Божий, или смирение, а он мне отвечал именно так: «Молись и все». Мне казалось, что никакого ответа в его словах нет. Но на самом деле лишь спустя многие годы, можно сказать, только сейчас, я начал понимать, что действительно все добродетели приходят в сердце человека от Иисусовой молитвы, — конечно, если он противится греховным помыслам. От молитвы, а правильнее сказать, от благодати, которая в основном приобретается внимательной молитвой Иисусовой, в душе человека сами собой являются и страх Божий, и память смертная, и смирение, причем именно такое, каким описывал его отец Андрей, то есть ненадеяние на себя.

И хотя я читал об этом у святителя Игнатия, я удивлялся тому, что мне говорил отец Андрей. Пока сам не испытаешь, не прочувствуешь чего-либо на опыте, не соглашаешься с этим, не веришь этому по-настоящему, всем сердцем. Без молитвы или, можно сказать, вне молитвы добродетели приобрести невозможно. Это не значит, что если мы будем молиться, то можем позволить себе делать все что угодно, думая, что добродетели всё равно появятся в нас сами собой. Нет, мы должны понуждать себя к исполнению заповедей. Но необходимо помнить, что главное и даже почти единственное средство к приобретению добродетелей — настолько важное, что все остальные средства являются только вспомогательными, дополнительными, — это молитва Иисусова. В ней и борьба с самонадеянностью, и само покаяние.

Когда мы пытаемся приобрести покаяние — эту всеобъемлющую, очень важную добродетель, через которую приобретается все доброе и без которой, наверное, спастись никто не может, то думаем, что размышление о своих грехах, своих немощах поможет нам прийти в сокрушение сердечное и в нас появится покаяние. Но это не так. Покаяние, как и все прочие добродетели, приходит в душу от действия благодати Божией, а благодать Божия удобнее всего приобретается молитвой. Поэтому от внимательной молитвы Иисусовой рождается все: без нее невозможно ни исполнить заповеди, ни стяжать добродетели, ни победить страсти. Без нее невозможно даже понять, чтó на самом деле необходимо делать.

Если воспользоваться библейским образом, молитву Иисусову можно сравнить с океаном, который в первобытные времена, до потопа, омывал всю землю и орошал ее. Без живительного действия молитвы — этого духовного океана — в человеке ничто не может произрастать и тем более плодоносить. Бывает, что мы на какое-то время уклоняемся от занятия молитвой, увлекаясь посторонними делами (пусть даже и самыми благовидными), и духовная жизнь в нас замирает. Это происходит и тогда, когда мы впадаем в нерадение, остываем или под предлогом смирения (именно под предлогом, а не под действием истинного смирения) начинаем успокаиваться и молиться с прохладцей, как бы только исполняя свой долг. Мы будто бы ожидаем, когда Господь посетит нас, и не проявляем дерзновения в молитве.

Но если мы совершаем свой духовный путь без болезни сердечной, то не можем принести плода, как об этом говорят многие святые отцы. В этом делании — молитве Иисусовой — очень важно иметь такую добродетель, как болезнь сердечную. Это не значит, что у человека должно болеть сердце в буквальном смысле или он должен испытывать постоянное душевное страдание. Болезнь сердечная — это переживание о своем спасении, о своем преуспеянии, это ревность к тому, чтобы изменяться, двигаться вперед, приближаться к Богу.

Если кто-то боится, что он, будучи чрезмерно усерден к Иисусовой молитве, таким образом проявляет пред Богом дерзость и что для Бога это может быть оскорбительным, то пусть он вспомнит, что сама эта молитва по своему смыслу является молитвой покаяния. А на дерзновение человека в покаянии Бог, конечно, прогневаться не может. Иисусова молитва учила бы нас смирению, даже если бы в ней не было слова «грешного», которое усугубляет покаянное настроение. Само выражение «Господи, помилуй» передает основной смысл этой молитвы. Оно уже говорит о том, что мы считаем себя чего-то лишенными, недостойными милости Божией, поэтому и должны просить у Бога этой милости. Ни о чем не думая, ни о чем не помышляя, просто внимательно молясь, мы находим в этой молитве все необходимое для того, чтобы смириться. И чем с бóльшим дерзновением мы понуждаем себя к вниманию (конечно, все должно быть разумно и умеренно, каждый должен действовать сообразно мере своего преуспеяния), тем большее покаяние и смирение приобретаем.

Поэтому не нужно бояться такого дерзновения и думать, что Богу наше усердие неугодно. Наоборот, все святые отцы шли именно таким путем. Для усугубления внимания и преуспеяния в молитве они прибегали даже к различным искусственным приемам: например, с дыханием вводили ум в сердце, взирали умственным взором на верхушку сердца или вместо всякого слова, произносимого внутренне, говорили слова Иисусовой молитвы и таким образом сосредоточивались и собирались. И никто из святых отцов не считал, что применять эти приемы в молитве слишком дерзновенно. Правда, святитель Игнатий делает оговорку, что подобные приемы необязательны и можно обойтись без них, но это не значит, что они вообще не нужны. Иному, действительно, лучше молиться, просто вмещая ум в слова молитвы, а иному можно прибегнуть и к искусственным средствам усиления внимания. Святитель Игнатий, понимая, что люди всё равно будут вынуждены к этим средствам прибегать, описывает их и объясняет, как применять их правильно.

Я, например, советую тем, кто уже перешел от молитвы устной к молитве умной, пользоваться тем способом, который рекомендует преподобный Симеон Новый Богослов в своем сочинении «О трех образах внимания и молитвы». Феофан Затворник, переводя это творение на русский язык, пропустил самый важный момент в описании третьего, правильного, образа молитвы. Суть предлагаемого Симеоном Новым Богословом метода состоит в том, чтобы взирать умом на вершину сердца. Этот метод очень действенный, он, может быть, даже более уместный и легкий, чем соединение молитвы с дыханием.

Итак, наше преуспеяние будет зависеть по большей части от усердия к умному деланию, Иисусовой молитве. Откровение помыслов, частая исповедь, старательное исполнение послушания, конечно, необходимы, однако нужно понимать, что все эти делания подобны планетам, вращающимся вокруг Солнца, а Солнце — это молитва. Если мы не будем прибегать к помощи Божией, то не сможем приобрести и основополагающих добродетелей монашеской жизни — того же послушания, отсечения своей воли, откровения помыслов. А не приобретя этих добродетелей, мы не преуспеем и в остальном.

Какое бы огромное значение ни имело, например, откровение помыслов, но само по себе, без усердия к молитве оно ничего не даст — это только вспомогательное, а не главное средство борьбы со страстями. Никто не может очистить человека, если его не очистит Сам Господь. А если мы не будем Его об этом просить, не будем прибегать к Его помощи и прилепляться к Нему, как сказано в Евангелии, всем сердцем, всей душой, всем разумом, всей крепостью (см. Мк. 12, 33), тогда нам не поможет и Антоний Великий. Никакой, даже самый мудрый старец не принесет человеку пользы, если тот не будет прилепляться к Господу Иисусу Христу, потому что Он один является для нас Отцом, Наставником и Учителем, как Он Сам об этом сказал.

Бывает, что человек как будто бы не получает помощи от духовного наставления. Он исповедуется, выслушивает какие-то советы, но потом оказывается, что эти советы бессильны: он не меняется, вновь претыкается и падает. Подчас этот человек думает, что дело в «неопытном» наставнике, а на самом деле виноват он сам. Конечно, никто из нынешних духовных наставников не претендует на то, что имеет всю полноту добродетели рассуждения (наверное, найти это в наше время почти невозможно), но мы в таком случае сами должны усердствовать и прибегать к единственному нашему Учителю — Господу. Он может без всяких слов, без всяких чудесных откровений самим действием благодати научить нас, как нужно себя вести, просветить наш разум так, чтобы мы знали, куда нам двигаться и что с собой делать, и укрепить нашу волю в том, чтобы исполнить заповеди Божии.

Просвещение разума не означает, что человек поймет нечто особенно новое. Он поймет то, что всем давным-давно известно, что уже открыто нам в Евангелии, о чем мы как будто бы давно знали и многократно читали у святых отцов, но так, что сумеет отнести это к себе. Он осознает, кáк это исполнить и какое это имеет значение. Это затронет его сердце, станет как бы его собственным откровением.

Читая Евангелие, мы часто многое просто пробегаем глазами, а ведь все, что там сказано, — это Божественное Откровение. Но иногда то или иное слово неожиданно касается нашего сердца, и это тоже Божественное просвещение. Поэтому не нужно искать познания каких-то особенных духовных истин — надо постичь те истины, которые называются прописными, но которые пока до нашего сердца не дошли и поэтому остаются для нас лишь отвлеченным учением. А постигаются они тогда, когда мы усердно молимся. Повторю, Господь Иисус Христос может учить нас без всяких слов — все те слова, которые были нужны для нашего спасения, Им уже сказаны в Божественном Евангелии. Нам только нужно сделать так, чтобы эти слова стали для нас дорогими, живыми.

Вот так Господь невидимо научает человека, который молится внимательно. Поэтому ищущему спасения можно дать такой краткий совет: «Молись!» Это самое главное, и если человек будет это делать, то все прочее постепенно приложится, как сказано Самим Спасителем: Ищите прежде Царства Небесного, и остальное приложится (см. Мф. 6, 33). То же самое в значительной степени можно сказать и о духовных добродетелях: стяжав главную добродетель, мы с ее помощью приобретем и другие. Это не значит, что мы должны ими пренебрегать, если благодать Божия понуждает нас, допустим, помнить о смерти. Но в то же самое время, если мы будем искать памяти смертной без молитвы Иисусовой, это будет в лучшем случае зыбко и непостоянно. Когда же мы молимся Иисусовой молитвой, то благодаря ей в нашу душу постепенно вселяются и все остальные добродетели — сначала основные, а потом и второстепенные, и мы становимся настоящими христианами.

Иисусова молитва и есть то самое Царствие Небесное, которое нам нужно искать. Святые отцы даже называют ее тем единственным драгоценным бисером, ради которого купец, то есть всякий христианин, оставляет все свои богатства: чтобы купить эту драгоценность, он продает все, что у него есть. Эта жемчужина, молитва Иисусова, хотя и мала, но по ценности своей равна стоимости огромного богатства. И это, конечно, справедливо. В краткой молитве Иисусовой мы действительно обретаем всю полноту действия благодати. Святитель Игнатий говорит, что, по Преданию Православной Церкви, благодать Духа Святого удобнее всего стяжать молитвой Иисусовой. Поэтому для лучшего запоминания можно дать такое чрезвычайно краткое наставление: нужно стяжать непрестанную внимательную молитву Иисусову. Об этих двух свойствах молитвы — непрестанности и внимательности — мы должны заботиться больше всего, а вместе с этим придет и все остальное. Если же мы будем этим пренебрегать и думать, что мы можем и сами какой-то хитростью исполнить отдельную заповедь Евангелия или совет святых отцов, то у нас ничего не выйдет. Это лишь мечты.

Если мы не пойдем таким всем известным путем, то не сможем приобрести собственного опыта и ничего не достигнем. В наше время люди стали чрезвычайно склонны к гордости. Может быть, поэтому многие обстоятельства, в том числе слабое здоровье, телесные немощи, промыслительно не позволяют нам совершать какие-то особенные подвиги. Нам остается только единственный путь, при котором впасть в гордость очень трудно, — умное делание, соединенное со смирением.

В самом деле, гордиться нам нечем. Чем будет гордиться, например, брат Сергей — тем, что он больной, пьет разные лекарства и вынужден по болезни много спать и есть? Можно, конечно, впасть в гордость и от того, что ты много молишься и много каешься, но это не так страшно, потому что борьбу с гордостью и тщеславием облегчает сама покаянная молитва. Некоторые считают, что кроме покаянных молитв Богу надо приносить молитвы благодарственные и хвалебные. Святитель Иоанн Златоуст замечательно говорит о том, что покаяние есть лучшее благодарение, поскольку кающийся человек считает себя не сделавшим ничего доброго и поэтому все доброе приписывает Богу. Поэтому слова Иисусовой молитвы «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного» Богу наиболее приятны. Они являются гораздо лучшим благодарением Господу, чем восхваление Его какими-то возвышенными песнопениями. Кроме того, все православные молитвословия, в том числе и благодарственные, наполнены духом покаяния и смирения, — так сказать, проистекают из покаяния и смирения. И если мы не проникнемся этим духом через упражнение в покаянной молитве, то и благодарственные молитвы, будь то молитвы после причащения или какие-нибудь иные благодарения Богу во время литургии, не сможем искренне вознести из своего сердца: поскольку наша душа их не прочувствовала, то мы будем произносить благодарственные слова формально.

Вывод таков: необходимо стараться в течение дня сохранять Иисусову молитву и по возможности творить ее внимательно. Когда же у нас бывают какие-либо помыслы, душа возмущается той или иной страстью, то в это время читать Иисусову молитву нужно с особенным усердием. Необходимо уделять большое внимание правилу, понимая, что молитвенное правило — это одно из самых главных занятий монашествующих. Важно стараться внимательно произносить молитву Иисусову и во время богослужения, даже если мы присутствуем на нем совсем недолго, и при этом, конечно же, надо вникать и в само богослужение, в особенности когда совершается Божественная литургия. То немногое время, которое у нас остается свободным, мы не должны проводить в праздности: лежать глядя в потолок, «расслабляться» и так далее. Ум всегда должен быть занят. Когда есть силы, при занятии молитвой можно делать поклоны (конечно, по благословению), когда сил нет, можно молиться сидя или даже лежа, но нельзя оставлять ум праздным. Если же ты устал от молитвы или, может быть, впал в некоторое уныние и расслабление — читай какую-нибудь святоотеческую книгу или Священное Писание.

Очень важно избегать праздных бесед и лишних разговоров даже по делу, потому что от этого душа очень быстро охладевает: то, что приобретено несколькими часами молитвы, можно потерять за одно мгновение. Допустим, ты молился на правиле или богослужении, читал святых отцов, приобрел радостное расположение духа. От радости начал с кем-нибудь болтать, — глядишь, через полчаса у тебя в душе уже пусто. Нам нужно стараться не только стяжать благодать Божию, но и сохранить ее. Как наши прародители должны были возделывать и хранить рай, так и мы должны заниматься умным деланием и хранить то, что приобрели по благодати, по милости Божией. Поэтому многие отцы, и в частности святитель Игнатий, совершенно справедливо говорят о том, что необходимо заботиться в особенности о молчании. Впасть в празднословие можно даже на исповеди или на откровении помыслов. Бывает, что человек чрезвычайно много и подробно рассказывает о вещах второстепенных, забывая при этом некоторые свои серьезные прегрешения. Он пустословит — и уходит с исповеди, не только не получив облегчения, но даже чувствуя некоторое опустошение. Это происходит потому, что он много говорил и даже во время самой исповеди увлекся той или иной страстью, допустим гневом, осуждением или тщеславием.

Необходимо помнить, что главное в молитве — это внимание, все остальное придет само. Но если у тебя при молитве появляется, например, страх Божий, умиление, любовь к Богу или ближнему, то не нужно эти ощущения отвергать, думая, что ты их якобы не достоин. Если мы привыкнем все время отвергать благодать Божию, то она перестанет нас посещать. Если же мы при возникновении некоторого духовного или телесного ощущения (например, некоторого тепла в сердце) сомневаемся, действительно ли оно от Бога, то у нас есть способ это проверить: мы должны еще более внимательно помолиться. А само это ощущение, если мы боимся ошибиться, нам лучше не принимать с полным доверием, но ни в коем случае и не отвергать.

Конечно, есть некоторые явные признаки прелести, и в этом отношении надо соблюдать осторожность. Для того чтобы уметь их распознавать, мы читаем святых отцов и всегда должны быть готовы к тому, что и мы можем встретиться с подобным искушением. Но есть вещи такие тонкие и для неопытного человека непонятные, расспросить о которых он или не имеет возможности, или просто не умеет: он не может понять, что с ним происходит, и описать это духовнику. Поэтому универсальный метод — это внимательная молитва, по возможности с сокрушением сердечным. Через нее человек распознаёт, что с ним произошло. При усердии к внимательной молитве он приобретает духовный вкус: как с помощью органов вкуса человек отличает одно блюдо от другого и чувствует, сколько в пище пряностей, соли и сахара, так и своей «духовной гортанью» он постепенно начинает различать вкус духовных брашен. Потому при появлении в молитве непонятных ощущений пугаться не стоит, а нужно уповать на Бога. Если Господь не попустит, то никакой беды с нами не случится. Мы должны Богу доверять. Нам следует, конечно, проявлять осторожность, руководствуясь теми знаниями, которые мы почерпнули из творений святых отцов, а в том, чего мы понять не умеем, мы должны полагаться на Бога. Господь нас не оставит и вразумит. Безусловно, очень важно в таких случаях советоваться с духовником.

Я провел эту беседу не для того, чтобы вы, прослушав ее, теперь только молились, ни с кем не советовались и пренебрегали откровением помыслов. Хочу, чтобы вы поняли, что внимательная молитва — это основная добродетель. Ради нее существует и послушание, и откровение помыслов. Если бы даже были возможны откровение помыслов и послушание без молитвы, то я уверен, что они не приносили бы почти никакой пользы, потому что все это делается только вместе с молитвой и ради молитвы.

Молитва настолько близка к действию благодати, что, можно сказать, это почти одно и то же. Благодать Божия в основном действует в человеке таким образом, что у него прежде всего изменяется молитвенное состояние. Непрестанная молитва, внимательная молитва — что это, как не действие благодати?

Я говорю об этом потому, что во время прошлой беседы, может быть, некоторые неверно подумали, будто я укорял вас в чрезмерной ревности. Я говорил о ревности неправильной. Ревность, конечно, должна быть и в молитве, но здесь она, если так можно выразиться, скорее созерцательная, а деятельная ревность обнаруживается в послушании, в трудах по монастырю и так далее. У человека, который совершенствуется в молитве, естественным образом от действия благодати появляется усердие и к угождению братии, и к послушанию, и даже к самой обыкновенной, как будто бы совершенно бессмысленной работе, поскольку он чувствует потребность в чем-то выразить свое душевное состояние.

В своей прошлой беседе я пытался умерить пыл тех людей, которые ищут какого-то особенного подвига: допустим, особого уединения, пустынножительства и так далее, тогда как настоящая ревность у современных монахов проявляется именно в правильном поведении в общежительном монастыре.

 

***

Вопрос. Я сейчас являюсь старшим по послушанию и часто вынужден настаивать на выполнении каких-то работ, при этом трудно сохранять молитву. Как правильно вести себя в таких случаях?

Ответ. На каждом послушании есть свои трудности, которые нужно преодолевать, сохраняя при этом ту благодать, которая у тебя есть. Авва Дорофей дает хорошее наставление о том, что выполнить какое-то дело — это одна восьмая искомого, а сохранить свое устроение, даже если при этом и не получится исполнить послушание, — это три восьмых с половиной. Нужно понимать, что наша конечная цель — это чистота души. Стараться исполнить послушание нужно изо всех сил, но не ценой греха. Конечно, новоначальным трудно удержаться и совсем не поддаваться осуждению или гневу, но нужно стремиться к тому, чтобы по крайней мере не быть поглощенным этими страстями. Если чувствуешь, что в чем-нибудь погрешил, тут же молись.

Работать все равно надо: если мы будем только сидеть на стуле и молиться, чтобы не впасть в искушение, то как тогда наш монастырь будет существовать?

Вопрос. Хульные помыслы возникают не от человеческого естества?

Ответ. Обращаясь к библейским сюжетам, мы приходим к выводу, что зло человеку противоестественно, оно пришло в него извне и чужеродно его природе. Но от нашей падшей природы греховные помыслы происходить могут. Если мы примем нашу падшую природу за норму потому, что в падшем состоянии находятся все без исключения, то получится, что, допустим, неверие в Бога или ропот на Бога (а это все можно отнести к хуле) тоже могут происходить от человеческого естества.

Можно вспомнить такую историю. Одного монаха мучила блудная брань, и он попросил, чтобы старец за него помолился. Старец наложил на себя пост, молился целую неделю. Встречает монаха и спрашивает: «Ну что?» — «Да нет, — отвечает, — не прошло, все то же самое». Старец наложил на себя еще более строгий пост и неделю усердно молился. По прошествии и этой недели монах сказал, что легче ему не стало. Тогда старец обратился к Богу с молитвой: «Господи, почему Ты меня не слышишь? Видимо, я грешник, у меня немощные молитвы». Вдруг ему явился бес, который искушал того брата, и сказал: «Отче, у этого монаха есть свой бес — чрево. И пока он не перестанет ему угождать, твои молитвы ему не помогут».

В конечном счете нет никакой разницы в том, происходят греховные помыслы от нашего естества или от бесов, — главное, чтобы у нас этих помыслов не было.

Вопрос. Что такое телесное исполнение заповедей Христовых?

Ответ. Телесное исполнение заповедей — это внешнее аккуратное исполнение своего христианского долга без очищения сердца. Но исполнить заповеди без умного делания невозможно, — об этом говорит и старец Василий Поляномерульский. Когда человек исполняет заповеди только внешне, то он многого не видит и погрешает. Поскольку он не внимает себе, то не замечает тех уклонений от Евангелия, которые происходят в его душе, и мнит, что все делает правильно.

Вопрос. Как буквально перевести на русский язык эти слова из чина пострига: «Приими, брате, меч духовный, иже есть глагол Божий ко всегдашней молитве Иисусове»? Имеется в виду заповедь о непрестанной молитве?

Ответ. Всегдашняя молитва — это непрестанная молитва. Глагол Божий — это и есть собственно Иисусова молитва, меч духовный — это, конечно, не четки, а также Иисусова молитва. «Меч духовный есть глагол Божий» — и дальше объясняется, что это всегдашняя Иисусова молитва. Не надо искать в этих словах таинственный смысл. На постриге не будут говорить какие-то запутанные вещи, — наоборот, постригаемому все должно быть понятно.

«Приими, брате, меч духовный, иже есть глагол Божий ко всегдашней молитве Иисусове» — прими эти четки в знак того, что ты всегда должен творить Иисусову молитву, которая является глаголом Божиим.

Вопрос. Бывает, вечером, после суетного послушания почитаешь какую-нибудь духовную литературу и хорошо сосредоточишься, а потом примешь один помысел, будто бы по послушанию, затем другой, третий и увлечешься ими. Иногда так ими пленяешься, что даже не замечаешь, как проходит час. Извиняешь себя тем, что помыслы по делу. Это наваждение, бесовское искушение?

Ответ. Почему же? Тут много от естественного состояния. Если тебе удалось уединиться и ты взялся читать Священное Писание или какую-то святоотеческую книгу, понуждай себя к внимательному чтению: старайся вмещать ум в слова и таким образом преодолевать ту косность ума, из-за которой человек стремится перебрать в памяти все, что происходило в течение дня. Взяться за молитву тоже тяжело. При чтении сосредоточиться легче, но понуждать себя необходимо и в этом случае.

Вопрос. Существует мнение, что занятие Иисусовой молитвой являет собой крестоношение, прискорбный путь. А сейчас есть тенденция относиться к духовной жизни с прохладцей: люди стремятся к спасению, но в то же время хотят спасаться поудобнее. Может быть, поэтому многие и не молятся?

Ответ. Дело в том, что при занятии Иисусовой молитвой сразу обнаруживается немощь человека. Если он читает какую-нибудь длинную молитву, канон или кафизму, то смысл читаемого отвлекает его от молитвенной сосредоточенности. Интерес, который он при чтении таких молитвословий испытывает, создает у него иллюзию, будто он внимательно молится, хотя, собственно, самой молитвы тут очень мало. Все внимание направлено на то, чтобы понимать смысл читаемого. Это, конечно, неплохо — во всяком случае, лучше, чем совсем не молиться или заниматься каким-нибудь греховным делом. Однако когда этот человек берется за Иисусову молитву, то обнаруживает, что молиться он, оказывается, совсем не умеет: мысли его рассеянны, он совершенно не владеет своим умом, не может справиться с обилием греховных помыслов, молиться ему вообще скучно и неинтересно.

Эта опустошенность, мятежность ума, конечно же, вызывает в человеке малодушие. Он желает избавиться от такого состояния, но часто не путем борьбы, а путем возвращения в прежнее иллюзорное состояние. Какой-нибудь акафист или канон производил на него некоторое впечатление, вызывал некие чувства, и человек воображал, что испытывает действие благодати, а на самом деле его состояние объясняется элементарно, иногда даже оно вызвано действием каких-либо страстей.

Итак, человек вдруг обнаруживает, что молиться он не умеет. Мало того, благодаря Иисусовой молитве он начинает видеть множество своих грехов и приходит в удрученное, подавленное состояние. Потом в связи с тем, что он постоянно молится, демон начинает возбуждать в нем страсти — и начинается борьба, иногда чрезвычайно тяжелая, мучительная. К тому же, когда человек по-настоящему занимается молитвой Иисусовой, он понимает, что спасаться на самом деле очень тяжело, нужно преодолеть огромную пропасть, которая находится между ним и Богом. Человек осознаёт свою отчужденность от Бога, видит свою немощь, греховность, лукавство и впадает чуть ли не в безнадежие.

Поэтому люди боятся идти этим действительно крестным путем. Они не желают посмотреть на вещи трезво, предаются иллюзиям и избирают путь легкий: спокойно живут, как-то молятся и даже не осознают, что борьба-то на самом деле идет за вечность, хотя осуждать, я думаю, никого не нужно.

Вопрос. Когда стараешься молиться без помыслов, то сначала молишься нормально, спокойно, а потом становится скучно. В таких случаях пытаешься себя несколько взбадривать, вспоминать какие-то святоотеческие книги. Можно ли так поступать?

Ответ. Конечно, иногда допустимо привести на ум какую-то мысль, но святоотеческие книги вспоминать не надо. Можно позволить себе лишь то, что не надмевает, а это прежде всего память смертная. Все остальное опасно, поскольку нередко дает повод к гордости. Я советовал бы не подбадривать себя мыслями, а понуждать себя внимательно молиться, потому что эти мысли всё равно будут отвлекать. Они принесут какой-то временный результат, а потом ум снова рассеется. Так ты и будешь все время о чем-то размышлять, каждый раз принимаясь искать для усиления внимания какое-то искусственное средство.

Святоотеческая литература, конечно, подбадривает — в том случае, когда мы читаем ее до молитвы. В должное время она не только назидает, но еще и возбуждает ревность. А при молитве, повторюсь, святоотеческие книги вспоминать не нужно, потому что есть опасность впасть в многомыслие.

Вопрос. Батюшка, у меня возник вопрос насчет богослужения. Святитель Игнатий (Брянчанинов) пишет, что высшее молитвенное состояние на богослужении — то, при котором человек чувствует себя с поющими единым целым: и он и хор как бы вместе вопиют ко Господу. Я пытаюсь этого достичь, но у меня не получается. Почему?

Ответ. Не получается сейчас — получится после. Иногда это может не получаться потому, что при молитве нет еще должного внимания, молитва еще недостаточно благодатная. А когда ты станешь молиться усердно, внимательно, то Иисусова молитва будет соединяться с богослужением и ты будешь чувствовать, что оно тебя как бы окрыляет, помогает тебе. Сейчас у тебя не получается от некоторой неопытности, а не потому, что ты делаешь что-то неправильно. Правда, тут еще может иметь значение и плохое пение. Когда пение красивое, вдохновенное, тогда собраться легче.

Вопрос. Изложено ли где-то учение о молитве как некая система?

Ответ. Святитель Игнатий как раз всю эту систему излагает. У нее существуют и некоторые вариации: есть основное — то, что обязательно должно присутствовать при молитве, и есть второстепенное, например искусственные приемы, которые необязательны.

Вопрос. Может ли во время молитвы напрягаться тело?

Ответ. Когда человек сосредоточивается, то непроизвольно возникает напряжение тела. Нужно следить за тем, чтобы это напряжение не было чрезмерным, и обращать внимание на то, какие части тела напрягаются. Бывает, что человек старается опустить ум в сердце и у него напрягаются нижние части тела, — этого допускать нельзя. А напряжение в мышцах шеи или плеч вполне естественно, об этом пишут и святые отцы.

При сосредоточении не должно быть большого напряжения в сердце, тут надо действовать осторожно. Если человек начинает как бы давить умом на сердечное место, то в сердце может возникнуть боль, однако некоторое малое напряжение возможно.

Святые отцы для более внимательного упражнения в умном делании советовали еще пользоваться низким седалищем, чтобы сидеть в несколько скрюченном положении, будто сжавшись в комок. Такое напряженное положение способствует сосредоточению и вызывает в человеке смиренное чувство, мысль о своей ничтожности. Но так делать необязательно — это искусственный прием.

Вопрос. Как относиться к словам святителя Феофана, который говорит, что тепло, возникающее в сердце от искусственного приема, является ступенью к более благодатной молитве, хотя само это сердечное чувство не благодатное, а просто кровяное. Он описывает это ощущение как болячку.

Ответ. При молитве может возникать естественное тепло. Если оно появляется в верхней части сердца, то в этом нет ничего страшного. Болячка — это образное выражение: имеется в виду не настоящая боль, а некоторое постоянное ощущение.

Вопрос. Святитель Игнатий (Брянчанинов) пишет о кровяном тепле, при появлении которого даже прикладывают к телу мокрое полотенце. Это то же самое тепло, о котором говорит святитель Феофан?

Ответ. Нет, это совсем другое явление. Святитель Игнатий пишет о том кровяном тепле, которое появляется в нижней части сердца и нисходит в чресла и от которого может возникнуть блудная похоть. А святитель Феофан говорит о тепле в верхней части сердца. Оно не является благодатным, это просто следствие нашего умственного напряжения, сосредоточения именно на сердце. Но это явление впоследствии может способствовать внимательной молитве, и не исключено, что со временем она перейдет и в благодатную.

Вопрос. Бывает, что я чувствую на ребрах как бы давление изнутри. Чем это объяснить?

Ответ. Это естественное побочное следствие желания собраться воедино. Не напрягайся так сильно, нужно действовать с большей осторожностью. В первую очередь должно быть напряжение умственное, телесное же надо свести до минимума. А может быть, если давление не очень сильное, можно и не обращать внимания, пренебречь этим, потерпеть.

Вопрос. Можно ли взирать на верхнюю часть сердца, когда читаешь простые молитвословия?

Ответ. Это, наверное, трудно и неудобно, если ты читаешь глазами, но в принципе можно. Святитель Игнатий говорит, что соединять ум с сердцем уместно при любой молитве.

О борьбе с помыслами и о добродетелях, необходимых для стяжания Царства Небесного [30]^

Сегодня, основываясь на примерах из Евангелия, я хочу провести с вами беседу о борьбе с помыслами и о тех добродетелях, которые необходимы человеку для того, чтобы войти в Царство Небесное. В одной беседе невозможно изложить евангельское учение исчерпывающе, поэтому за основу рассуждений мы возьмем только восемнадцатую главу Евангелия от Матфея.

Глава начинается со слов: В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? (Мф. 18, 1). В то время они еще не представляли всей глубины учения Спасителя, не понимали, что такое смирение, хотя Он уже сказал им: Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем (Мф. 11, 29). Апостолы не могли вместить эти Его слова: благодать Святого Духа на них еще не сошла и потому они обо всем мыслили как обычные люди. Их искреннее стремление служить Господу искажалось человеческими страстями, и при всей чистоте их намерений ими порой овладевала гордость. Иногда между апостолами возникала и взаимная неприязнь.

В данном случае произошло нечто подобное: апостолы думали, что от всей души служат Богу, и желали быть ближе к Нему. Однако понимали ли они до конца, что такое Царство Небесное? Осознавали ли, что оно называется Небесным не только по своей высоте и значимости, но и в противоположность царству земному?

Апостолы стремились быть ближе к Господу Иисусу Христу, и хотя это желание само по себе весьма похвальное, серьезное, доброе, однако в нем присутствовала гордость. И у нас часто бывает так же: мы стремимся быть в Царстве Небесном бóльшими. Да, мы желаем не земного, а небесного, потому что будто бы уже понимаем, чтó оно собой представляет, однако и в этом нашем стремлении присутствует гордость. Поэтому очень важно объяснить упомянутое евангельское событие, чтобы суметь применить слова Евангелия к самим себе и исправиться.

Итак, ученики спросили: Кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное (Мф. 18, 2–3). Что это значит? Конечно, мы не должны быть подобны детям разумом. Апостол Павел говорит: На злое будьте дети, на доброе будьте разумны (см. 1Кор. 14, 20). Если бы детство было некоим идеальным возрастом для достижения духовного совершенства, то, наверное, люди обращались бы к Богу, творили добрые дела и совершали все подвиги именно в детстве. Однако мы видим, что человек сознательно избирает тот или иной путь богоугождения или, наоборот, отвращается от Бога именно в зрелом возрасте. Основные дела, в которых проявляется его доброе произволение, он совершает, будучи взрослым или даже пожилым. Поэтому в Евангелии говорится только об одном качестве детского возраста — о неподдельном смирении, ибо дети мыслят о себе просто, без всякого лукавства. При неподдельном смирении человек смиряется совершенно без всякой задней мысли, а не ради того, чтобы чего-то достигнуть.

Слова Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное означают, что если мы не смиримся, то не только нельзя будет говорить о том, кто из нас окажется бóльшим или меньшим в Царстве Небесном, но мы и совсем в него не войдем. На пути гордого человека, который стремится к Богу, возникает неожиданное для него препятствие: при всем своем искреннем стремлении, при всей своей энергии, и может быть, при сильном понуждении себя, он вдруг оказывается неспособным что-либо приобрести в духовной жизни — и мы часто видим это на себе. Это происходит как раз по той причине, что человек мнит чего-то достигнуть и в Царстве Небесном стать бóльшим.

Далее Спаситель говорит: Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном (Мф. 18, 4). По-славянски: Иже убо смирится, яко отроча сие, той есть болий во Царствии Небеснем. По преданию, Господь наш Иисус Христос с этими словами взял на руки ребенка, который теперь известен как священномученик Игнатий Богоносец. Спаситель поставил его апостолам в пример, — видимо, потому, что тот, будучи в то время отроком, имел о себе самое скромное мнение. Так обычно бывает у детей, находящихся среди взрослых: ребенок чувствует себя по сравнению со взрослыми ничтожным. Это сознание своей ничтожности, отсутствие каких-либо мыслей о своей значимости и является искренним, неподдельным смирением. Как уже говорилось, Спаситель призывает: Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем. Он ставит в пример Самого Себя и указывает на то, что смирение должно быть сердечное, то есть искреннее. И здесь Он говорит в сущности то же самое, только другими словами: Иже убо смирится, яко отроча сие, той есть болий во Царствии Небеснем. Как дети делают всё искренне, просто, так и мы должны смириться от души, без всякой мысли о том, что смирение может послужить нам к достижению чего-либо, к приобретению какого-то преимущества.

Заметьте: в двух местах Евангелия разными словами говорится именно об искренности. Прежде чем говорить о смирении, великом или малом, полном или частичном, нужно сказать о самом главном его качестве — оно должно быть искренним: Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашим, Иже убо смирится, яко отроча сие, той есть болий в Царствии Небеснем. Без искреннего смирения войти в Царство Небесное невозможно. Бóльшим же в Царстве Небесном станет тот, кто приобретет эту добродетель в большей степени, то есть искреннейшим образом не будет придавать себе значения; тот, кто будет считать себя ничтожеством и станет не только показывать это перед людьми, но и почитать себя ничтожным внутренне, не думая о тех преимуществах, которые такое смирение может ему принести.

Далее Господь Иисус Христос говорит и о других добродетелях, которые необходимы для того, чтобы войти в Царство Небесное, в частности о любви к ближнему. Говорит просто, одной фразой, а потом вновь возвращается к этой теме, но уже в другом аспекте, рассматривая эту добродетель с другой стороны: И кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает (Мф. 18, 5). Таким образом, необходимо иметь любовь и к самому ничтожному, с нашей точки зрения, человеку. Нельзя презирать никого, даже самых незначительных людей: все они овцы стада Христова, поскольку носят на себе имя Христа. Все должны быть для нас одинаково велики, одинаково значительны. Это тоже имеет отношение к смирению, потому что смирение проявляется как в помыслах человека, так и в его отношении к другим людям. То же можно сказать и о гордости: человек может гордиться внутренне, никак этого не показывая, но потом эта гордость обнаружится в его обращении с людьми.

Тот, кто хочет быть в Царстве Небесном бóльшим, естественно, относится к другим людям с некоторым презрением, почитая их хуже себя. А человек, считающий себя ничтожным, всякого христианина, даже того, который в глазах других людей является презренным, почитает равным себе или даже выше себя. Только один Бог знает, велик человек или ничтожен.Истинный христианин смиряется настолько, что в каждом человеке видит образ Божий и служит этому человеку, как Самому Богу. Вот свойство смирения. Мы видим, что смирение перед нашими ближними обращается в любовь к ним. Гордый человек стремится к преимуществу, он презирает тех, кто ниже его, — смиренный всем уступает и служит ближнему, как Самому Христу, таким образом принимая Его.

Читаем дальше: А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской (Мф. 18, 6). Спаситель называет здесь малыми либо тех, которые смирились, либо, может быть, тех, которые на самом деле не занимают никакого положения в обществе и кажутся нам людьми, ничего не значащими. И такого «малого», презираемого всеми человека мы должны принимать. Если же мы его соблазним — чем угодно: гордостью, высокомерием, каким-нибудь смущающим поступком или неправильным отношением, — то мы не должны думать, будто это ничего не значит, потому что он якобы ничтожен. Служа этому человеку, мы сподобляемся величайшей награды — принимаем Самого Христа, а соблазняя его, мы подвергнемся страшнейшему наказанию, настолько ужасному, что лучше было бы утопить нас в море с камнем на шее.

Далее Господь наш Иисус Христос говорит о том, как нужно бороться с соблазнами. Сначала Он предостерег всех нас, чтобы мы не соблазняли друг друга, иначе можем навлечь на себя страшное наказание. Теперь Спаситель предупреждает нас о том, что все же соблазнов будет много, мы должны быть к этому готовы и знать, как себя в этих случаях вести. Людей, не принимающих учение Христово, на самом деле гораздо больше, чем истинных христиан, потому что есть и христиане мнимые, например христиане различных неправославных вероисповеданий. Да и среди самих православных немало людей, которые носят имя Христово только по видимости, поскольку не желают понуждать себя к жизни по Евангелию, а лишь едва-едва исполняют внешние обряды. Кроме того, много людей, совсем не принявших евангельскую проповедь. Все это приводит к тому, что соблазнов будет чрезвычайно много, причем столь сильных, губительных, отвлекающих людей от служения Богу, что Господь наш Иисус Христос, сочувствуя миру, говорит: Горе миру от соблазнов, потому что человек, поддавшийся им, погибает.

Вдумайтесь в слова Спасителя: Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит (Мф. 18, 7). Мы часто не осознаём, что соблазнов избежать невозможно, или забываем об этом. Некоторые думают, что если будут усердно молиться, то их никто, ничто и никогда не соблазнит. В этом они и видят суть своего подвига: жить так, чтобы вокруг нас не было соблазнов. Конечно, по возможности мы должны избегать соблазнов, удаляться от тех мест, где они есть, но совершенно уберечься от них нельзя. Соблазны приходят к нам через людей, мир, разные обстоятельства, помыслы, внушенные демонами. Бывают соблазны от диавола и даже от нашей собственной плоти.Источников соблазна множество, но святые отцы выделяют три основных: диавол, мир и плоть — наше собственное падшее естество. Поэтому даже если мы совершенно удалимся от мира (что в наше время сделать почти невозможно), то уж от собственного естества и от диавола мы не спрячемся.

Иной наивный человек думает, что если запрется в комнате, то диавол его там уже не искусит. Однако такому человеку, наверное, будет еще страшнее. Демоны посмеются над ним еще больше, чем над тем, который борется, находясь среди искушений, и понимает, что бежать-то, собственно, некуда. Как говорится, от себя не убежишь. Некоторые, пребывая в монастыре и терпя какую-то брань, полагают, что стоит перейти в другой монастырь, как соблазнов не будет. Но они настигают человека везде. Даже если у нас в памяти мало впечатлений, — допустим, мы как-то оберегали себя от них или ушли в монастырь в детском возрасте, — то и через эти немногие впечатления диавол может возмущать нашу душу: он станет необыкновенно усиливать действие этих впечатлений, так что они будут нас потрясать, и какое-нибудь ничтожное воспоминание воздвигнет в нашей душе страшную бурю. И наоборот, самые страшные соблазны и искушения под действием благодати Божией могут ослабеть и превратиться в почти несуществующие, впечатления о них как бы изгладятся из нашей памяти.

Для того чтобы бороться с грехом, нужно не избегать соблазнов (хотя, как я сказал, по возможности следует все же их остерегаться), а быть готовым правильно действовать против соблазнительных помыслов, когда они изображаются в нашем уме. Причиной всех соблазнов является в конечном счете наше падшее естество. Если бы оно было чистым, бесстрастным, тогда любые впечатления, даже те, которые обычно являются соблазнительными для всех, не оказали бы на нас никакого действия. Мы знаем, что некоторые отцы достигали такого бесстрастия, что для них не были соблазнами даже человеческая нагота или дурное общество. Можно привести в пример самих апостолов, которые проповедовали слово Божие по всему миру, общались с самыми разными людьми и никогда не соблазнялись, но, наоборот, обращали к Богу тысячи и тысячи людей. Бесстрастие в апостолах было настолько укоренено, что они не могли соблазниться ничем. Таким образом, все дело в нас самих, в нашем внутреннем состоянии. В Евангелии нигде не сказано, что надо удаляться от мира, потому что это не всегда возможно. Евангельское учение универсально, оно действительно и в пустыне, и в многолюдных городах, и на торговой площади. Иной, уходя в пустыню, приносит туда с собой всю суету и даже бурю греховных помыслов, а другой умудряется сохранить внутреннюю тишину и безмолвие среди самого соблазнительного и суетного многолюдства.

Спаситель говорит: Горе тому человеку, через которого соблазн приходит. Однако, как мы знаем, есть много людей, для которых Евангелие ничего не значит, словно бы его вообще не существует. Для них это одна из многих книг, на которую можно не обращать внимания. Есть люди настолько безразличные к истине, что они никогда и не открывали Евангелия, поскольку оно кажется им скучным и ненужным. На таких людей устрашение Спасителя, конечно же, не действует. Поэтому Господь учит нас, кáк противостоять соблазнам, которые разнообразно воздействуют на нашу душу через чувства и ум. Он делает это при помощи очень емких, ярких образов. Но мы по своему каменносердечию относимся к его наставлению спокойно: лишь пробегаем глазами те жестокие примеры, которые приводит Спаситель. Они не доходят до нашего сердца: мы не принимаем всей душой этого учения, пусть кратко выраженного, но очень важного для внутренней борьбы с соблазнами. А ведь если мы поддадимся соблазнам, то нас действительно постигнет горе. Надо понять: если борьбу с соблазнами нужно было представить в таких образах, значит, эта борьба имеет чрезвычайное значение и, чтобы победить соблазны, следует приложить огромные усилия. Поэтому обратим особое внимание на следующие слова Спасителя.

Если же рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше тебе войти в жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя руками и с двумя ногами быть ввержену в огонь вечный. Или по-славянски: Аще ли рука твоя или нога твоя соблажняет тя, отсецы ю и верзи от себе: добрейше ти есть внити в живот хрому или бедну, неже две руце и две нозе имущу ввержену быти во огнь вечный (Мф. 18, 8). Наша жестокость по отношению к себе в борьбе с соблазнительными помыслами должна быть столь сильной, чтобы мы могли уподобиться людям, отсекающим собственную руку или ногу. Нам страшно даже вообразить такую картину: человек отсекает себе свои собственные члены