Благая часть. Беседы с монашествующими

схи­ар­хи­манд­рит Авраам (Рейд­ман)

Оглав­ле­ние


Том I

О стар­че­стве1

Многие люди, писав­шие о стар­че­стве до рево­лю­ции или пишу­щие о нем сейчас, упус­кают, как мне кажется, две суще­ствен­ные вещи.

Говоря о стар­че­стве, они почему-то не упо­ми­нают об умном дела­нии, не свя­зы­вают одно с другим. Может быть, нераз­рыв­ная связь стар­че­ства и умного дела­ния под­ра­зу­ме­ва­ется ими как нечто само собой разу­ме­ю­ще­еся, но из их тек­стов это понять трудно. Созда­ется впе­чат­ле­ние, что духов­ное руко­вод­ство, откро­ве­ние помыс­лов, послу­ша­ние воз­можны и без Иису­со­вой молитвы. Однако стар­че­ское руко­вод­ство необ­хо­димо чело­веку при вни­ма­нии к посто­янно изме­ня­ю­щейся, слож­ной, мно­го­об­раз­ной внут­рен­ней жизни. А если чело­век не зани­ма­ется Иису­со­вой молит­вой, то его внут­рен­няя жизнь про­яв­ля­ется не в борьбе с собой и не в духов­ной брани, а в мно­го­об­ра­зии помыс­лов и стра­стей, кото­рых люди обычно не видят. Я думаю, что невоз­можно исце­лить чело­века от стра­стей без помощи Иису­со­вой молитвы. Все гово­рят о том, что стар­че­ство необ­хо­димо, потому что без него невоз­можно вести пра­виль­ную духов­ную жизнь. Это дей­стви­тельно так, но без умного дела­ния стар­че­ство ста­но­вится абстрак­цией. Кем и зачем в этом случае руко­во­дить, что сове­то­вать? Просто объ­яс­нять чело­веку, что в нем дей­ствует тьма стра­стей? Я думаю, это понятно и без руко­вод­ства.

Итак, первая серьез­ная ошибка людей, кото­рые пишут и рас­суж­дают о стар­че­стве, состоит в том, что они забы­вают о необ­хо­ди­мо­сти умного дела­ния в духов­ной жизни. Между тем, умное дела­ние воз­можно и без стар­че­ства. Конечно, без руко­вод­ства чело­веку пре­успеть и спа­стись трудно, но все-таки с Божией помо­щью, с помо­щью Иису­со­вой молитвы воз­можно, хотя и с боль­шим трудом и нема­лыми скор­бями. А руко­вод­ство без молитвы ни к чему не при­ве­дет. Пред­ставьте себе, что чело­век по какой-то при­чине не молится Иису­со­вой молит­вой — не хочет или не может. Что в таком случае ему объ­яс­нять и как что-либо рас­тол­ко­вы­вать? Допу­стим, он гово­рит, что его мучают блуд­ные помыслы. Отве­тить ему, что это нехо­рошо? Все и так об этом знают. Как объ­яс­нить ему прин­ципы борьбы со стра­стью, не упо­ми­ная об Иису­со­вой молитве? То же самое можно ска­зать и о при­об­ре­те­нии доб­ро­де­те­лей пока­я­ния, сми­ре­ния, рас­суж­де­ния. Какое может быть рас­суж­де­ние у чело­века, кото­рый не молится? Как в нем начнет дей­ство­вать бла­го­дать, кото­рая откроет ему глаза на то, что в нем про­ис­хо­дит?

Мы должны пони­мать, что стар­че­ство — это след­ствие умного дела­ния или то, что обя­за­тельно ему сопут­ствует. Даже если подвиж­ник не имеет старца, но молится Иису­со­вой молит­вой, то он при­об­ре­тает опыт. Пусть у него нет осо­бен­ного рас­суж­де­ния, но своим опытом он может помочь другим людям, еще только при­сту­па­ю­щим к умному дела­нию. А как при­об­ре­сти опыт тому, кто не молится и не имеет в своей душе света, кото­рый про­све­тил бы его и поз­во­лил уви­деть свои грехи? Свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) гово­рит, что первое при­об­ре­те­ние чело­века, кото­рый начи­нает спа­саться, — это ви́дение своих грехов. Но если мы не молимся, то и не умеем смот­реть внутрь себя.

Вторая ошибка людей, рас­суж­да­ю­щих о стар­че­стве, состоит в том, что они всегда при­во­дят в пример только вели­ких стар­цев: Паисия (Велич­ков­ского), Амвро­сия Оптин­ского и других выда­ю­щихся по своим духов­ным спо­соб­но­стям отцов, хотя, может быть, и не извест­ных широ­кому кругу чита­те­лей. Не надо думать, будто стар­че­ство воз­можно только тогда, когда чело­ве­ком руко­во­дит какой-то выда­ю­щийся старец. К людям, кото­рые нами руко­во­дят и при­но­сят нам пользу, надо отно­ситься разумно, ведь руко­вод­ство более опыт­ных мона­хов — это уже стар­че­ство. Суще­ствует пра­вило, согласно кото­рому постри­гать без вос­при­ем­ника нельзя: ново­по­стри­жен­ному необ­хо­димо настав­ни­че­ство более опыт­ного монаха. Бывают, конечно, и совсем неопыт­ные настав­ники. Но в то же время нам нельзя тре­бо­вать от старца, чтобы он был непре­менно иде­аль­ным, таким как Амвро­сий Оптин­ский, а в про­тив­ном случае вообще отка­зы­ваться от руко­во­ди­теля. Такое вос­хва­ле­ние стар­че­ства фак­ти­че­ски отри­цает его как реаль­ную мона­ше­скую дея­тель­ность, как свой­ство и насущ­ную необ­хо­ди­мость мона­ше­ской жизни. Если мы будем ждать, что из нашей среды выйдет игу­ме­ния Арсе­ния или иерос­хи­мо­нах Амвро­сий, то, пожа­луй, и умрем так и не дождав­шись. Нужно смот­реть на вещи трезво.

Итак, повторю: люди, рас­суж­да­ю­щие о стар­че­стве, обычно делают две очень серьез­ные ошибки. Во-первых, они либо недо­оце­ни­вают важ­ность умного дела­ния — заня­тия Иису­со­вой молит­вой, либо просто не гово­рят о нем, может быть по недо­ра­зу­ме­нию; во-вторых — пре­уве­ли­чи­вают те тре­бо­ва­ния, кото­рые должны быть предъ­яв­лены к стар­цам. Таким обра­зом, стар­че­ство пре­вра­ща­ется в абстрак­цию, кото­рую никак нельзя при­ме­нить к жизни. В совре­мен­ной духов­ной лите­ра­туре вопрос о стар­че­стве, я бы сказал, выво­дится за рамки здра­вого смысла. В резуль­тате многие люди, чита­ю­щие подоб­ную лите­ра­туру, начи­нают смот­реть на вещи непра­вильно: у них созда­ется пред­став­ле­ние, что стар­че­ство воз­можно без уси­лен­ного заня­тия Иису­со­вой молит­вой и что настав­ни­ком может быть только бого­нос­ный старец. Таким обра­зом, чело­век охла­де­вает к своему руко­во­ди­телю, пере­стает дове­рять этому брату (или сестре), пусть такому же страст­ному, как и он, но более опыт­ному в духов­ной жизни. Он соблаз­ня­ется, видя дей­стви­тель­ные или мнимые недо­статки своего настав­ника, а эти недо­статки в мона­стыре, конечно, утаить трудно, поскольку мы живем одной семьей. И когда более опыт­ная мона­хиня дает своей послуш­нице советы (разум­ные настолько, что при здра­вом рас­суж­де­нии чело­век мог бы и сам понять, что посту­пать нужно именно так), то послуш­ница, вместо того чтобы при­слу­шаться к ним, пре­не­бре­гает ими, требуя от настав­ницы осо­бен­ного бес­стра­стия, про­зор­ли­во­сти и едва ли не чудо­тво­ре­ния. Напри­мер, сестре гово­рят: «Когда молишься Иису­со­вой молит­вой, не всту­пай в собе­се­до­ва­ние с помыс­лами, потому что от этого у тебя страсть уси­лится», а она удив­ля­ется, как ста­рица смеет давать ей такие советы, если сама не бес­страстна. Но разве бес­страст­ный чело­век дал бы ей другой совет? От пре­уве­ли­чен­ных тре­бо­ва­ний воз­ни­кает недо­ве­рие к руко­во­ди­телю. Такой «рев­ни­тель пра­во­сла­вия» из-за своего недо­ве­рия, свое­во­лия, само­на­де­ян­но­сти лиша­ется реаль­ной воз­мож­но­сти полу­чать пользу от духов­ного руко­вод­ства. Он очень затруд­няет свою духов­ную жизнь и свое спа­се­ние, отка­зы­ва­ясь от той скром­ной помощи, кото­рую ему предо­ста­вил Про­мысл Божий.

Хорошо было бы, чтобы у каж­дого из нас была такая ста­рица, как амма Син­кли­ти­кия, амма Сарра, амма Фео­дора и другие пре­по­доб­ные подвиж­ницы. Но я думаю, что такие ста­рицы и старцы даже во вре­мена рас­цвета мона­ше­ства были не у всех. Мы читаем в пате­ри­ках о том, что такой-то старец пришел, допу­стим, к Анто­нию Вели­кому и привел с собой своего уче­ника. Можно сде­лать вывод о том, что этот старец искал у вели­кого подвиж­ника нази­да­ния не только для уче­ника, но и для себя.

Веро­ятно, вели­кие старцы не могли еже­дневно сле­дить за всеми своими чадами. Так, Пахо­мий Вели­кий руко­во­дил несколь­кими мона­сты­рями, и в каждом было более тысячи мона­хов. Мог ли Пахо­мий Вели­кий, кото­рого все эти монахи, конечно, счи­тали своим духов­ным настав­ни­ком, руко­во­дить ими непо­сред­ственно? Без­условно, не мог. Но в то же время нельзя пред­ста­вить себе и то, что эти люди могли жить совсем без руко­вод­ства. Значит, каж­дого из них настав­лял какой-то старец или духов­ник. Но, видимо, эти руко­во­ди­тели не были такими выда­ю­щи­мися по своим духов­ным каче­ствам, как Пахо­мий Вели­кий: мы не знаем ни имен этих людей, ни того, какими осо­бен­ными доб­ро­де­те­лями они обла­дали.

Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник гово­рит, что есть люди, кото­рые, нахо­дясь в тине стра­стей, предо­сте­ре­гают про­хо­дя­щих мимо, чтобы они тоже не упали в эту тину, а Гос­подь, видя такое их доброе дела­ние, и их самих избав­ляет от страст­но­сти. Имея опыт борьбы со стра­стями (конечно, если они дей­стви­тельно ведут борьбу), такие люди могут поде­литься этим опытом с бра­тьями или сест­рами. Значит, чело­век может быть настав­ни­ком и тогда, когда в нем дей­ствуют стра­сти. Но одно дело, когда чело­век ведет борьбу со стра­стями, и, отстра­ня­ясь от соб­ствен­ной борьбы, руко­во­дит дру­гими, и совсем иное — когда чело­век руко­во­дит под вли­я­нием стра­сти. Тогда он дей­стви­тельно не имеет права быть стар­цем. Бывает, что чело­век под­вер­жен гор­до­сти до такой сте­пени, что сам ее не видит и руко­вод­ству­ется ею в своих поступ­ках. Если он будет настав­лять других, то, конечно, при­чи­нит им вред. А иной чело­век хотя и имеет гор­дость, но борется с ней, стоит выше ее и руко­во­дит не под вли­я­нием этой стра­сти, а напе­ре­кор ей. Такой чело­век имеет право быть настав­ни­ком и может помочь другим.

Это не только тео­ре­ти­че­ское рас­суж­де­ние, но и жиз­ненно важная уста­новка: от старца нельзя тре­бо­вать, чтобы он был иде­аль­ным, потому что таким обра­зом мы его фак­ти­че­ски низ­вер­гаем. Мы видим, что он не соот­вет­ствует идеалу и теряем в него веру. К стар­че­скому руко­вод­ству надо отно­ситься просто, по-дело­вому.

***

Вопрос. Нужно ли убеж­дать в пользе умного дела­ния людей, кото­рые счи­тают, что от молитвы обя­за­тельно впа­дешь в пре­лесть и что заня­тие молит­вой — это дело святых? Неко­то­рые гово­рят, что сна­чала нужно стя­жать пока­я­ние и сми­ре­ние, а потом дер­зать про­из­но­сить молитву Иису­сову, а не молит­вой дости­гать пока­я­ния.

Ответ. Это то же самое, что ска­зать: сна­чала нужно поесть, а потом обед при­го­то­вить. Можно ли поесть, если у тебя обед еще не готов? Это абсурд. Может быть, суще­ствуют и другие спо­собы достичь пока­я­ния и сми­ре­ния, но в любом случае они свя­заны с молит­вой и в широ­ком смысле слова все они будут умным дела­нием. Допу­стим, я буду читать не Иису­сову молитву, а псалмы: стану упраж­няться во вни­ма­тель­ном, пока­ян­ном чтении псал­мов. Но если нам даже при помощи Иису­со­вой молитвы трудно при­об­ре­сти пока­я­ние и сми­ре­ние, то при чтении псал­мов это сде­лать еще труд­нее. И если мы порой впа­даем в пре­лесть, зани­ма­ясь Иису­со­вой молит­вой, кото­рая по своему содер­жа­нию есть молитва пока­ян­ная, науча­ю­щая нас не наде­яться на себя и таким обра­зом сми­ряться, то тем более мы впадем в пре­лесть, читая длин­ные молит­во­сло­вия. Поэтому, мне дума­ется, достичь пока­я­ния и сми­ре­ния без умного дела­ния, Иису­со­вой молитвы на прак­тике почти нере­ально. Тео­ре­ти­че­ски можно стя­жать эти доб­ро­де­тели, много упраж­ня­ясь в молит­во­сло­виях, но ведь при этом нужно сле­дить за своей внут­рен­ней жизнью. А при чтении длин­ных молит­во­сло­вий, допу­стим пока­ян­ных кано­нов, это делать гораздо труд­нее, чем при заня­тии Иису­со­вой молит­вой.

Ответ на вопрос о том, стоит ли убеж­дать кого-то в пользе умного дела­ния, зави­сит от того, кто будет убеж­дать. Я, напри­мер, имею право гово­рить о пользе умного дела­ния — это даже мой долг. Ста­рицы или насто­я­тель­ница также обя­заны в этом убеж­дать людей, но не всех, а только тех, кото­рые к ним обра­ща­ются и кото­рые им дове­ряют. Но прежде всего надо забо­титься о соб­ствен­ном спа­се­нии.

Вопрос. В мона­стыре есть сестры, име­ю­щие много тео­ре­ти­че­ских знаний как в духов­ном, так и в обще­об­ра­зо­ва­тель­ном плане, кото­рые, тем не менее, не отли­ча­ются осо­бен­ным пре­успе­я­нием. Почему так про­ис­хо­дит, почему коли­че­ство не пере­хо­дит в каче­ство?

Ответ. Духов­ное пре­успе­я­ние зави­сит не от обра­зо­ва­ния, а от разных духов­ных качеств, изна­чально — от рев­но­сти. Конечно, очень важно иметь такие доб­ро­де­тели, как сми­ре­ние, послу­ша­ние. Старец Силуан Афон­ский был мало­гра­мот­ным, но высо­ко­пре­успев­шим. Анто­ний Вели­кий был вообще негра­мот­ным. Обра­зо­ва­ние духов­ному пре­успе­я­нию не пре­пят­ствует, но и не спо­соб­ствует. Обра­зо­ван­ность может при­не­сти чело­веку (а через него и другим людям) как пользу, так и вред; послед­нее — в случае если он вос­поль­зу­ется им непра­вильно. Напри­мер, Ориген был необык­но­венно обра­зо­ван­ным чело­ве­ком, но свои спо­соб­но­сти он упо­тре­бил во вред Церкви, став, если так можно выра­зиться, одним из выда­ю­щихся ере­си­ар­хов. В его книгах содер­жа­лось столько раз­лич­ных лже­уче­ний, что впо­след­ствии их заим­ство­вали многие ере­тики. А ведь он был чело­ве­ком гени­аль­ным.

Что автор записки имел в виду под сло­вами: «много знать в духов­ном отно­ше­нии»? Насто­я­щее духов­ное знание — это опыт­ное знание, вот оно ценно. Если чело­век про­чи­тал много свя­то­оте­че­ских книг на аске­ти­че­ские темы, то это не значит, что он при­об­рел духов­ное знание, — это тео­ре­ти­че­ская под­го­товка. Но он, имея рев­ность и усер­дие, может вос­поль­зо­ваться своими зна­ни­ями. А тот, кто читает книги, но ничего из про­чи­тан­ного не испол­няет, пожа­луй, полу­чит от этого еще и вред: в нем может воз­ник­нуть меч­та­тель­ность. Ты чита­ешь, напри­мер, книгу Исаака Сирина и пред­став­ля­ешь себя Иса­а­ком Сири­ным, чита­ешь Симеона Нового Бого­слова и дума­ешь: «Я Симеон Новый Бого­слов». Таким обра­зом чело­век о своей духов­ной жизни только меч­тает, а на самом деле ее не ведет: смот­рит на кар­тину, на кото­рой изоб­ра­жен источ­ник воды, а воду эту не пьет. Такой чело­век подо­бен спя­щему, кото­рому снится, что он идет. Это про­ис­хо­дит с теми людьми, кото­рые много знают, но не при­ме­няют своих знаний на прак­тике. Бывает наобо­рот: чело­век про­чи­тал мало книг, но имеет соб­ствен­ный опыт. Он читает для того, чтобы при­ме­нить знания на прак­тике и про­ве­рить соб­ствен­ный опыт, и может пре­успеть в гораздо боль­шей сте­пени.

Только про Иису­сову молитву можно, навер­ное, ска­зать, что ее коли­че­ство пере­хо­дит в каче­ство, но и это про­ис­хо­дит не всегда, а лишь тогда, когда чело­век про­яв­ляет к ней усер­дие. Если же он акку­ратно испол­няет пра­вило и даже читает молитву в тече­ние всего дня, но не ста­ра­ется удер­жи­вать вни­ма­ние на словах молитвы, то коли­че­ство в каче­ство не перей­дет нико­гда. Неко­то­рые люди, усердно стре­мясь к духов­ному пре­успе­я­нию и не заме­чая в себе этого усер­дия — так как счи­тают его чем-то само собой разу­ме­ю­щимся, — молятся Иису­со­вой молит­вой непре­станно, и коли­че­ство молитвы у них пере­хо­дит в каче­ство. Но эти люди не осо­знают того, что такое изме­не­ние в молитве про­ис­хо­дит не само собой, а бла­го­даря тому усер­дию, кото­рое они не умели в себе ни оце­нить, ни даже рас­смот­реть.

Вопрос. Рас­ска­жите, как удер­жать бла­го­дать? Как не рас­тра­тить ее, молясь за других людей, а осо­бенно за врагов?

Ответ. Не нужно думать, что когда мы молимся за других людей, то обя­за­тельно рас­тра­чи­ваем бла­го­дать. Конечно, за тех, кто ведет нехри­сти­ан­ский, а может быть, и явно гре­хов­ный образ жизни, а также за мало­ве­ров нам молиться трудно. Молиться за чело­века, веду­щего бла­го­че­сти­вый образ жизни, или за самих себя гораздо проще и легче. Глав­ное не в том, сохра­няем мы бла­го­дать или рас­тра­чи­ваем ее, а скорее в том, больше мы ее при­об­ре­таем или меньше. Иногда молиться настолько трудно, что всякое вни­ма­ние рас­се­и­ва­ется. Я думаю, что на прак­тике нужно делать так: помо­лив­шись за родных — немного и по бла­го­сло­ве­нию, — нужно молиться за себя и пока­я­нием при­об­ре­тать долж­ное душев­ное рас­по­ло­же­ние, вни­ма­ние к молитве, сми­ре­ние.

Вопрос. На службе я часто насла­жда­юсь пением. Пра­вильно ли это? Вни­ма­ние в молитве, конечно, осла­бе­вает, и я укоряю себя в этом.

Ответ. Конечно, когда слы­шишь кра­си­вое пение, осо­бенно если к нему еще не привык, оно впе­чат­ляет и отвле­кает на себя вни­ма­ние. Это есте­ственно. Но отсюда не сле­дует, что с этой кра­со­той нужно бороться. Через неко­то­рое время чело­век при­вы­кает к хоро­шему пению, и тогда оно, наобо­рот, начи­нает спо­соб­ство­вать молитве и вызы­вать именно те чув­ства, кото­рые необ­хо­димы в тот или иной момент бого­слу­же­ния. В осо­бен­но­сти это каса­ется зна­мен­ного рас­пева, кото­рый и рас­счи­тан именно на то, чтобы в опре­де­лен­ные моменты службы вызы­вать у моля­щихся соот­вет­ству­ю­щие чув­ства. Мне кажется очень вдох­нов­ля­ю­щим суп­расль­ский распев. Когда я служу литур­гию, мне очень помо­гает молиться то, что наши певчие поют суп­расль­ским рас­пе­вом. Сейчас я уже привык, а когда наши певчие только-только стали испол­нять этим рас­пе­вом литур­гию, я ощутил боль­шую раз­ницу между тем и другим пением и почув­ство­вал то, как мне трудно было сосре­до­то­читься раньше, когда пение было пар­тес­ным (иногда при­хо­ди­лось даже застав­лять себя не обра­щать на него вни­ма­ния), и то, как легко мне стало молиться теперь. Дей­стви­тельно, пар­тес­ное пение отвле­кает от молитвы, оно вызы­вает тоску, грусть, сен­ти­мен­таль­ность и не спо­соб­ствует насто­я­щей сосре­до­то­чен­но­сти, собран­но­сти при молитве. Оно не воз­вы­шает душу, а, напро­тив, при­зем­ляет ее. Я это испы­тал давно, когда был еще миря­ни­ном. В Успен­ском соборе 2 нашего города пели очень хорошо (про­фес­си­о­нально), но испол­няли автор­ские про­из­ве­де­ния, напри­мер Чай­ков­ского или других, менее извест­ных ком­по­зи­то­ров. Молиться при этом было невоз­можно. Во-первых, не было понятно ни слова, а во-вторых, воз­ни­кало такое ощу­ще­ние, будто нахо­дишься в кон­церт­ном зале.

Если пра­виль­ное пес­но­пе­ние отвле­кает от молитвы своей кра­со­той, то это про­ис­хо­дит по непри­вычке к нему. Прой­дет несколько бого­слу­же­ний, ты при­вык­нешь, и тогда пение, наобо­рот, будет помо­гать тебе молиться. Если мы, зайдя в храм, заме­тим какую-нибудь пре­крас­ную икону, то она тоже своей кра­со­той при­вле­чет наше вни­ма­ние и умень­шит внут­рен­нюю сосре­до­то­чен­ность. Но впо­след­ствии эта икона будет спо­соб­ство­вать нашему молит­вен­ному настро­е­нию.

Вопрос. У меня нет воз­мож­но­сти посе­щать те храмы, где поют зна­мен­ным рас­пе­вом. Это плохо?

Ответ. Почему же? Были подвиж­ники, кото­рые нико­гда не слы­шали зна­мен­ного рас­пева и тем не менее духовно пре­успе­вали. Напри­мер, отец Иоанн Крон­штадт­ский. Едва ли можно пред­по­ло­жить, что во второй поло­вине XIX сто­ле­тия он слышал зна­мен­ные рас­певы или видел кано­ни­че­ские иконы. Однако это не поме­шало ему стать тем, кем он стал. Впро­чем, лучше, чтобы все в храме было пра­вильно, тогда ничто не будет пре­пят­ство­вать духов­ному раз­ви­тию чело­века, а все будет этому только спо­соб­ство­вать.

Вопрос. Я люблю в сво­бод­ное время слу­шать записи цер­ков­ных пес­но­пе­ний. Как отно­ситься к такому увле­че­нию?

Ответ. Жела­ние слу­шать цер­ков­ные пес­но­пе­ния вне бого­слу­же­ния я не очень одоб­ряю. Иногда можно и послу­шать, но если чело­век делает это посто­янно (я не имею в виду певчих, кото­рым такое про­слу­ши­ва­ние необ­хо­димо), то про­во­дит время в празд­но­сти. Он, воз­можно, пред­по­чел бы эст­рад­ную или клас­си­че­скую музыку и таким обра­зом раз­влекся, но поскольку этого делать нельзя, он слу­шает цер­ков­ную. Конечно, лучше слу­шать музыку цер­ков­ную, чем эст­рад­ную, но, навер­ное, еще лучше — молиться или читать святых отцов.

Вопрос. Мне кажется, что запо­веди Божии пред­по­ла­гают заня­тие умным дела­нием не только в мона­стыре, но и в миру. Напри­мер, есть запо­ведь Не суди. Чтобы не осу­дить чело­века на словах, миря­нину также нужно удер­жи­ваться от осуж­де­ния и в мыслях. То же самое можно ска­зать и о других запо­ве­дях. Согласны ли вы с этим?

Ответ. Конечно, я с этим согла­сен. Нельзя утвер­ждать, что умное дела­ние — это един­ствен­ный способ испол­нить запо­веди, но это наи­бо­лее удоб­ный, можно ска­зать, легкий путь. Конечно, вы можете воз­ра­зить: зачем нам идти легким путем? Но так может поду­мать о себе только само­на­де­ян­ный, гордый чело­век, кото­рый почему-то счи­тает, что он спо­со­бен идти и труд­ным путем. А чело­век бла­го­ра­зум­ный всегда выбе­рет наи­бо­лее легкий путь. Умное дела­ние, как я сказал, не един­ствен­ный способ испол­нить запо­веди, хотя и самый, так ска­зать, эффек­тив­ный. Поэтому нельзя осуж­дать людей, кото­рые не зани­ма­ются умным дела­нием.

Вопрос. Какой вред бывает от мно­же­ства пустых слов и как от этого воз­дер­жи­ваться?

Ответ. Конечно, пусто­сло­вие при­но­сит вред, но не всякий раз­го­вор можно назвать пусто­сло­вием. Если это необ­хо­ди­мая беседа по послу­ша­нию, пусть даже иногда и про­стран­ная (напри­мер, в швей­ной мастер­ской обсуж­дают, что и как нужно шить), то она оправ­данна. А если начи­нают гово­рить о том, что к делу не отно­сится, или при­ни­ма­ются бес­ко­нечно обсуж­дать то, что давным-давно известно или вскоре выяс­нится само собой, то это уже пусто­сло­вие. Как от этого изба­виться? Сде­лать это очень тяжело, потому что язык — такой член тела, кото­рым движут все стра­сти. Спа­си­тель сказал: Не то осквер­няет чело­века, что входит в уста, но что выхо­дит из уст, ибо из сердца исхо­дят помыш­ле­ния злая (см. Мф.15, 11 и 19). Все злые помыш­ле­ния, исхо­дя­щие из сердца, при­во­дят в дей­ствие наш язык. А поскольку в нашем сердце злых помыш­ле­ний очень много, то трудно наде­яться на то, что наша речь очи­стится прежде, чем мы изба­вимся от стра­стей.

Нужно ста­раться при­учать себя к мол­ча­нию, вместе с тем пони­мая, что глав­ное в борьбе со стра­стями — это очи­ще­ние сердца. Конечно, нельзя пре­не­бре­гать борь­бой с пусто­сло­вием, не забо­титься об удер­жа­нии языка и нельзя сво­бодно дей­ство­вать по нашим стра­стям. Удер­жи­вая язык, мы таким обра­зом сопро­тив­ля­емся стра­сти пусто­сло­вия и боремся с нею. Ведь если мы хотим очи­стить себя от блуд­ной стра­сти, то мы должны не только молиться против нее, но и про­ти­виться ей на деле. Желая изба­виться от гнева, мы не только молимся против гнева, но и в повсе­днев­ной жизни ему сопро­тив­ля­емся.

Полной победы над стра­стью пусто­сло­вия можно достичь только тогда, когда мы изба­вимся от всех стра­стей. Поэтому при всей своей внеш­ней про­стоте это очень труд­ная задача.

Вопрос. Гово­рят, как сна­чала пове­дешь себя в мона­стыре, так прой­дет и вся буду­щая жизнь. Как вести себя ново­на­чаль­ной послуш­нице, чтобы достичь пострига или хотя бы немного пре­успеть?

Ответ. Что значат слова: «как сна­чала пове­дешь себя в мона­стыре»? С самого начала необ­хо­димо рев­ностно отно­ситься к своему послу­ша­нию, к своей духов­ной жизни. Но на первых порах в мона­стыре невоз­можно вести себя хорошо. Если какая-нибудь сестра, допу­стим, гнев­лива, то каким обра­зом она вдруг станет крот­кой? Конечно, у нее это не полу­чится: она будет спо­ты­каться и падать, гне­ваться вновь и вновь. Ничего не поде­ла­ешь, здесь необ­хо­димо тер­пе­ние, пока­я­ние, понуж­де­ние себя, и эта борьба может рас­тя­нуться — а, скорее всего, так и будет — на многие годы. Невоз­можно всегда вести себя без­упречно. Чело­век, кото­рый пыта­ется надеть на себя такое ярмо, а потом при­хо­дит в отча­я­ние оттого, что вновь и вновь падает, посту­пает нера­зумно. Свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) гово­рит, что свои стра­сти нужно тер­петь так же, как мы терпим недо­статки ближ­них. Конечно, тер­петь стра­сти не озна­чает при­ми­риться с ними — надо потер­петь борьбу со стра­стями.

Доброе начало для послуш­ницы состоит в том, чтобы иметь рев­ность и усер­дие к глав­ным доб­ро­де­те­лям, от кото­рых про­ис­хо­дят все осталь­ные. Глав­ные же доб­ро­де­тели — это непре­стан­ная молитва, внут­рен­нее вни­ма­ние, откро­ве­ние помыс­лов, послу­ша­ние ста­рице, насто­я­тель­нице, сми­ре­ние перед сест­рами. Если будут эти основ­ные доб­ро­де­тели, в осо­бен­но­сти непре­стан­ная молитва и послу­ша­ние (пони­ма­е­мое прежде всего как послу­ша­ние ста­рице, то есть послу­ша­ние в духов­ном смысле), тогда и все осталь­ное посте­пенно придет. Этим нужно поло­жить доброе начало, иначе потом все может пойти вкривь и вкось. Ведь если фун­да­мент поло­жен криво, то и стена будет неров­ная, она может даже трес­нуть или рух­нуть.

Кроме того, ново­на­чаль­ной послуш­нице необ­хо­димо отбро­сить все мысли об уходе из мона­стыря. В про­тив­ном случае чело­век нико­гда не утвер­дится, он будет думать: «Если что, я уйду в другой мона­стырь или вер­нусь к мир­ской жизни». А когда он этот помы­сел отсе­кает, то ему ничего дру­гого не оста­ется, как только слу­шаться. Мы должны пони­мать, что нам совсем необя­за­тельно испол­нять свои жела­ния. В миру люди обычно видят цель жизни в том, чтобы испол­нить все свои жела­ния. А мы должны иметь в виду, что этого делать не нужно, и тогда нам бороться со стра­стями будет уже легче. Мы будем знать, что гре­хов­ных стрем­ле­ний испол­нять нельзя, и станем искать спо­собы для того, чтобы побе­дить грех. А если мы изна­чально счи­таем, что в край­нем случае какое-нибудь наше жела­ние можно и осу­ще­ствить, то мы прежде вступ­ле­ния в битву уже при­ми­ри­лись с пора­же­нием.

Но самое глав­ное, повто­рюсь, это непре­стан­ная молитва и послу­ша­ние. Это две лепты, кото­рые наша душа, подобно бедной вдо­вице, может пожерт­во­вать Богу. И это может ока­заться больше того, что давали Богу от избытка своих спо­соб­но­стей древ­ние подвиж­ники. У нас больше ничего нет — мы люди нищие, убогие, немощ­ные во всех отно­ше­ниях.

Вопрос. Если Гос­подь знает, кто будет спасен, но вместе с тем на сво­боду выбора чело­века не ока­зы­вает ника­кого дав­ле­ния, то может ли наша дея­тель­ность повли­ять на пред­опре­де­ле­ние Божие?

Ответ. Зачем об этом думать? Если бы мне даже стало известно, что суще­ствует пред­опре­де­ле­ние Божие о том, что я должен погиб­нуть, то я бы не при­ми­рился с этим. Нет смысла рас­суж­дать о пред­опре­де­ле­нии Божием, нужно забо­титься о своем спа­се­нии. Хри­сти­ан­ское учение про­ни­зано мыслью о спа­се­нии, стрем­ле­нием к нему, а спа­се­ние, как спра­вед­ливо гово­рит свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов), нужно поги­ба­ю­щему. В этом смысле все мы имеем на себе страш­ное пред­опре­де­ле­ние: мы обре­чены на поги­бель, если не при­ло­жим все усилия к дости­же­нию своего спа­се­ния.

Чело­век, кото­рый пред­по­ла­гает, что по пред­опре­де­ле­нию Божию погиб­нет, не будет забо­титься о своем спа­се­нии. Мне кажется, что пред­опре­де­ле­ние Божие можно изме­нить как в одну, так и в другую сто­рону. Иначе зачем в Апо­ка­лип­сисе было бы ска­зано: Если кто отни­мет что от слов книги про­ро­че­ства сего, у того отни­мет Бог уча­стие в книге жизни (Откр. 22, 19)? Значит, можно ока­заться и вычерк­ну­тым из книги жизни. А если кого-то исклю­чат, тогда место осво­бо­дится и, может быть, впишут кого-нибудь дру­гого.

Вопрос. Что озна­чают слова Спа­си­теля: Всяк бо огнем осо­лится, и всяка жертва солию осо­лится (Мк.9, 49)?

Ответ. Слова всяк бо огнем осо­лится каса­ются каж­дого чело­века. Пища без соли для обыч­ных людей (не нату­ро­па­тов) без­вкусна. Всем известно, что с самой глу­бо­кой древ­но­сти пищу всегда солили. Когда ее солят, она ста­но­вится при­год­ной к упо­треб­ле­нию, без соли же еда отвра­ти­тельна; так же и всякий чело­век: если в нем будет огонь бла­го­дати, огонь рев­но­сти, то он при­об­ре­тает «вкус» и ста­но­вится при­год­ным для вечной жизни. А если в нем этого огня нет, значит, ничего у него не выйдет, что бы он ни делал.

И аще око твое соб­лаж­няет тя, исткни е: добрее ти есть со единем оком внити в Цар­ствие Божие, неже две оце имущу ввер­жену быти в геенну огнен­ную, идеже червь их не уми­рает, и огнь не уга­сает. Всяк бо огнем осо­лится, и всяка жертва солию осо­лится (Мк.9:47–49). Если в нас не будет само­от­ре­че­ния, жесто­кой борьбы с собой, духов­ной рев­но­сти, то наша вера теряет смысл. Мы ста­но­вимся несо­ле­ной пищей.И всяка жертва солию осо­лится. Это срав­не­ние взято из Вет­хого Завета, в кото­ром пред­пи­сы­ва­лось при­но­сить Богу жертвы. Всякая жертва Богу должна быть осо­лена, это значит, что без рев­но­сти все наши добрые дела теряют смысл и наша жертва ста­но­вится «без­вкус­ной».

Добро соль, аще же соль не слана будет, чим осо­лится? (Мк.9, 50). А здесь под солью име­ются в виду уже все хри­сти­ане. Мы явля­емся солью мира. Если мы поте­ряем свою «соле­ность», то нам «осо­литься» будет уже нечем. Имейте соль в себе (Мк.9, 50) — это также озна­чает, что нужно иметь рев­ность: если ее в нас не будет, то извне мы ее полу­чить не сможем. Слово «соль» упо­треб­ля­ется здесь в несколь­ких зна­че­ниях и отно­сится к разным пред­ме­там. Во-первых, мы должны осо­литься огнем; во-вторых, должна осо­литься наша жертва; в‑третьих, мы должны быть солью соле­ной, то есть соот­вет­ство­вать своему назна­че­нию; и, в‑четвертых, нам необ­хо­димо иметь в себе соль, не быть «без­вкус­ными», «прес­ными».

О послу­ша­нии и рас­суж­де­нии3

В своих бесе­дах и про­по­ве­дях я уже не раз гово­рил, что наше послу­ша­ние должно соче­таться с рас­суж­де­нием. Однако одно­вре­менно нам нужно сле­дить за тем, чтобы у нас не воз­никла склон­ность к недо­ве­рию настав­ни­кам, — иначе мы будем во всем сомне­ваться и таким обра­зом раз­ла­гать ту основу, ту сущ­ность мона­ше­ской жизни, кото­рая, соб­ственно, и делает мона­ше­ство мона­ше­ством.

Дей­стви­тельно, рас­суж­де­ние необ­хо­димо всегда. Никто и нико­гда не научит нас так, чтобы рас­суж­дать уже было не нужно. Но надо знать меру своего рас­суж­де­ния. Чело­ве­че­ский ум как океан, и он обя­за­тельно должен быть огра­ни­чен бере­гами. Ум можно упо­до­бить и реке. Когда река выхо­дит из бере­гов, она все раз­ру­шает. Если же она течет в своем русле, то, наобо­рот, при­но­сит пользу всему, что растет на ее бере­гах. Если мы не будем удер­жи­вать свой ум в опре­де­лен­ных рамках, то наше рас­суж­де­ние будет не рас­суж­де­нием, а полным про­из­во­лом.

Чело­веку страст­ному, свое­воль­ному, есте­ственно, слу­шаться трудно, потому что он не хочет бороться со своей страст­но­стью и свое­во­лием. Свое­во­лие — это именно жела­ние испол­нить ту или иную страсть. Когда стра­сти в чело­веке дей­ствуют слабо, то и свое­во­лие в нем осла­бе­вает, а когда они дей­ствуют мощно, то понуж­дают волю напря­гаться и искать воз­мож­ность испол­нить то, что они велят.

Свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) сказал, что стра­сти лукавы. Иногда они при­ни­мают вид доб­ро­де­тели. Не нужно думать, что, напри­мер, блуд­ная страсть всегда про­яв­ля­ется открыто. Когда чело­век пони­мает пагуб­ность этой стра­сти, пыта­ется с ней бороться, то она иногда обле­ка­ется в какие-то заву­а­ли­ро­ван­ные формы. То же самое можно ска­зать и про другие стра­сти, в осо­бен­но­сти тще­сла­вие, кото­рое может при­нять вид даже сми­ре­ния. Это бывает очень часто, осо­бенно в мона­ше­ской жизни. Мы знаем, как должен вести себя сми­рен­ный чело­век, знаем, что сми­ре­ние — доб­ро­де­тель весьма важная и все одоб­ряют ее. И вот чело­век начи­нает ходить со скром­ным видом, с опу­щен­ными гла­зами… Я не говорю, что это всегда плохо. Это хорошо, если служит есте­ствен­ным про­яв­ле­нием сер­деч­ного чув­ства, а не маской.

Не всегда чело­век, кото­рый смот­рит прямо, явля­ется гордым, а тот, кто ходит опу­стив глаза, — сми­рен­ным. По неопыт­но­сти, бывало, и я путался. Хотя и знаешь вер­ность рус­ской посло­вицы, что в тихом омуте черти водятся, но все же иной раз оши­ба­ешься. Чело­века гор­де­ли­вого и чрез­вы­чайно свое­воль­ного иногда при­ни­ма­ешь за сми­рен­ного именно бла­го­даря его пове­де­нию: он гово­рит тихим голо­сом, ходит мелким шагом, с опу­щен­ной голо­вой, глаз не под­ни­мает, — но все делает так, как ему хочется — тихо, спо­койно, но ни в чем никому не усту­пая. И ока­зы­ва­ется, что чело­век этот отнюдь не сми­рен­ный, а чрез­вы­чайно гордый, иногда даже одер­жи­мый сата­нин­ской гор­до­стью.

Итак, мы видим, что наши стра­сти не всегда дей­ствуют открыто и иногда при­ни­мают вид доб­ро­де­те­лей. Тще­сла­вие при­ни­мает вид сми­ре­ния. Блуд­ная страсть иногда при­кры­ва­ется жела­нием про­по­ве­до­вать лицу дру­гого пола. Гнев может скры­ваться под видом духов­ной рев­но­сти. Стра­сти подобны волкам, кото­рые обле­ка­ются в овечью шкуру. Поэтому слова Спа­си­теляБере­ги­тесь лже­про­ро­ков, кото­рые подобны волкам в ове­чьей шкуре (см. Мф.7, 15) надо пони­мать, конечно, в прямом смысле, но их можно отне­сти и к внут­рен­ней жизни.

Но бывает, что стра­сти не только при­ни­мают вид доб­ро­де­те­лей, но и ищут себе оправ­да­ния. Допу­стим, я не слу­ша­юсь, в осо­бен­но­сти в духов­ном отно­ше­нии. Я нера­див к молитве, не хочу отсе­кать своих помыс­лов — значит, нера­див и в отно­ше­нии внут­рен­ней борьбы. Я испы­ты­ваю леность к послу­ша­нию, к выпол­не­нию той или иной мона­стыр­ской работы. А в мона­стыре работа — это не просто работа, это отсе­че­ние своей воли, в кото­ром тоже выра­жа­ется неко­то­рая само­от­вер­жен­ность. Работа, если отно­ситься к ней разумно, также пре­вра­ща­ется в духов­ное дела­ние. Как же чело­век оправ­ды­вает свое нера­де­ние? Про­ис­хо­дит то, что вообще очень часто бывает в чело­ве­че­ской жизни: люди ищут вино­ва­того.

Допу­стим, я говорю две­на­дца­ти­лет­ней сестре Евге­нии: «Молись Иису­со­вой молит­вой — ты будешь полу­чать от нее боль­шую пользу. Нико­гда не остав­ляй Иису­сову молитву. Не про­пус­кай пра­вило и на пра­виле изо всех сил молись. Не будь нера­ди­вой. Не молись с холод­ком, а всегда понуж­дай себя, насколько это для тебя воз­можно, ко вни­ма­нию». Сестра Евге­ния слу­шает, настав­ле­ние ей очень нра­вится. Потом она уходит и не делает ничего из того, что ей ска­зано. Ей трудно себя заста­вить: хочется попры­гать, поска­кать, бабо­чек поло­вить, а тут надо целых пол­тора часа стоять на пра­виле. И вот она пры­гает, пры­гает, потом при­хо­дит ко мне: «Отец Авраам, ничего не полу­ча­ется». — «А почему не полу­ча­ется?» — «Не знаю, видимо, вы что-то не так ска­зали».

Чего желает сестра Евге­ния? Бегать за бабоч­ками, но чтобы при этом у нее чита­лась Иису­сова молитва. Ей хочется, чтобы в настав­ле­нии это учи­ты­ва­лось. И сестра Ека­те­рина тоже хотела бы вдвоем с сест­рой Евге­нией пры­гать за бабоч­ками. Умом они пони­мают, что молиться Иису­со­вой молит­вой — это хорошо и полезно, но понуж­дать себя к этому у них нет ни жела­ния, ни сил. Им хочется сов­ме­стить свои дет­ские и срав­ни­тельно невин­ные стра­сти с духов­ным дела­нием.

Отец Авраам скажет: «Конечно, я тебя пони­маю. Ты хоро­шая девочка, и бабочки тоже кра­си­вые. Но вообще-то это непри­лично. Не надо пры­гать за бабоч­ками. Как же ты можешь пры­гать и молиться одно­вре­менно? Это нелепо. Ты ведь не юро­ди­вая». Сестра Евге­ния гово­рит: «Да, навер­ное, вы гово­рите пра­вильно», но в ее душу уже вкра­лось неко­то­рое сомне­ние. «Что-то не пони­мает меня отец Авраам, — думает она. — То, что он не про­зор­ли­вый, я вижу уже давно. Но он не пони­мает моей души. Для меня бабочки — это все. Вот сестра Ека­те­рина меня пони­мает. Она видит, что бабочки — это пре­красно, это тво­ре­ние Божие. И, прыгая за бабоч­ками, мы таким обра­зом про­слав­ляем Бога. А что пользы, если я сижу в келии, где бабо­чек нет и пры­гать негде! Ужас­ное поло­же­ние в мона­стыре. Жить невоз­можно. И как же я буду про­слав­лять Бога, не прыгая за бабоч­ками? Отец Авраам этого не понял, а сестра Ека­те­рина пони­мает. У нее есть рас­суж­де­ние, хоть она и моло­день­кая. Потому что есть опыт духов­ный. А отец Авраам хоть и больше прожил, но у него, видимо, этого духов­ного опыта нет, потому и рас­суж­де­ния нет».

И вот наши юные сестры начи­нают друг с другом сове­то­ваться. А иногда они ищут кого-нибудь постарше, но с таким же дет­ским умом, дей­стви­тельно нахо­дят такого чело­века, кото­рый бы потвор­ство­вал их стра­стям, и счи­тают, что при­об­рели пре­крас­ного настав­ника. Отец Авраам их удо­вле­тво­рить не может, потому что не дает такого настав­ле­ния, кото­рое поз­во­ляло бы сов­ме­стить их стра­сти со стрем­ле­нием к позна­нию Бога, с любо­вью к Богу, с усер­дием к Иису­со­вой молитве. Но на самом деле такого настав­ле­ния не сможет дать никто! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы ска­зать, что нужно молиться, нужно сми­ряться, нужно побольше мол­чать и так далее. О подоб­ном явле­нии гово­рил еще апо­стол Павел: Ибо будет время, когда… по своим при­хо­тям будут изби­рать себе учи­те­лей, кото­рые льстили бы слуху (2Тим. 4, 3).

Иногда бывает, что даже в свя­то­оте­че­ских книгах начи­нают искать оправ­да­ния своим стра­стям. Допу­стим, берет сестра Евге­ния какую-нибудь книгу. Откры­вает ее: третье, чет­вер­тое, пятое, деся­тое — это все не под­хо­дит. Ага, вот — нашла что-то о бого­мыс­лии и думает: «Вот я как раз за бабоч­ками прыгаю, а это ведь бого­мыс­лие. Я же раз­мыш­ляю о тво­ре­нии Божием, какой Бог пре­муд­рый Творец, какой Он вели­кий Худож­ник! А отец Авраам это отри­цает. Как же так? Неужели он умнее, чем, напри­мер, свя­ти­тель Тихон Задон­ский?» У свя­ти­теля Тихона Задон­ского через пять стра­ниц напи­сано то же самое, о чем гово­рит и отец Авраам, но это ей уже не под­хо­дит. Чело­век выби­рает не то, что его обли­чает, что обна­ру­жи­вает его страст­ность и поз­во­ляет уви­деть себя, как в зер­кале, в настав­ле­нии своего духов­ника, в настав­ле­нии свя­то­оте­че­ском, в Свя­щен­ном Писа­нии. Он пред­по­чи­тает то, что льстит его стра­стям и его оправ­ды­вает.

Про себя скажу, что я тоже грешил таким обра­зом. Правда, своему духов­нику я верил, но в книгах искал себе оправ­да­ния. Мне не хоте­лось просто сми­ренно молиться, еже­дневно тру­диться над собой. Хоте­лось быст­рых, легких резуль­та­тов, воз­вы­шен­ных доб­ро­де­те­лей. И я искал у святых отцов изре­че­ния, льстив­шие моему тще­сла­вию, кото­рые я при­ни­мал за стрем­ле­ние к воз­вы­шен­ной хри­сти­ан­ской любви. Я искал выска­зы­ва­ния, кото­рые бы оправ­ды­вали, как мне каза­лось, какой-то мой осо­бен­ный, быст­рый путь к совер­шен­ству. Даже выписки делал. Потом, правда, понял, что эти выписки были не на пользу, а во вред, хотя все они были сде­ланы из тво­ре­ний святых отцов. Я увидел, что нера­зум­ное отно­ше­ние к свя­то­оте­че­ской лите­ра­туре тоже может ока­заться для чело­века вред­ным, и книги святых отцов из-за неопыт­но­сти чело­века (а совсем не из-за того, что святые отцы писали плохо и непра­вильно) могут послу­жить сред­ством к пре­льще­нию и само­обо­льще­нию.

Мнение о том, что в наше время нет таких стар­цев, какие были в древ­но­сти, конечно, вполне спра­вед­ливо. Спра­вед­ливо и то, что нужно читать святых отцов и ими руко­вод­ство­ваться. Но все должно быть разумно, не сле­дует укло­няться ни в ту, ни в другую сто­рону. Укло­ниться в одну сто­рону — значит, бес­пре­ко­словно слу­шаться кого угодно. Укло­ниться в другую — не слу­шаться вообще никого или искать таких учи­те­лей, кото­рые бы оправ­ды­вали твои стра­сти.

Бывает немощ­ный ученик, но бывает и немощ­ный учи­тель. К немощ­ному учи­телю можно найти ключик — подыг­рать каким-то его сла­бо­стям. Такой учи­тель бывает очень рад, что к нему обра­ти­лись за настав­ле­нием, в нем начи­нает дей­ство­вать страсть тще­сла­вия. Его до неко­то­рой сте­пени обо­жеств­ляют, делают из него идола. И он, польщен­ный вни­ма­нием и дове­рием к нему, начи­нает настав­лять своих уче­ни­ков так, как им нра­вится, — отча­сти потому, что желает пока­зать таким обра­зом свою к ним «любовь» и удер­жать их при себе, а отча­сти потому, что чело­век, обла­да­ю­щий умом или хит­ро­стью, обычно легко скло­няет такого настав­ника к тому, чтобы он гово­рил то, чего от него ждут.

Бывает, что духов­ник дей­стви­тельно ока­зы­ва­ется неправ. Ему могут что-то под­ска­зать или воз­ник­нут какие-то новые обсто­я­тель­ства, и он свое реше­ние изме­нит. Но, конечно, есть поло­же­ния, от кото­рых отсту­пать нельзя: их спра­вед­ли­вость известна по опыту. Напри­мер, разум­ный чело­век не скажет, что Иису­со­вой молит­вой молиться вредно, если только не в виде исклю­че­ния осо­бенно гор­де­ли­вому чело­веку, да и то едва ли. Такому можно просто объ­яс­нить, как молиться пра­вильно, но не запре­щать вообще молиться Иису­со­вой молит­вой.

Немощ­ный учи­тель доро­жит хоро­шим к себе отно­ше­нием. Он не обя­за­тельно явля­ется свя­щен­ни­ком — это может быть чело­век во всем тебе равный, но жела­ю­щий быть в роли учи­теля, допу­стим та же самая послуш­ница. Во многих людях есть очень вред­ная, очень опас­ная страсть любо­учи­тель­ства. Мы почти все болеем ею и пыта­емся навя­зать друг другу свое пони­ма­ние вещей, хотя на самом деле не имеем на это права.

Итак, с одной сто­роны, люди, жела­ю­щие оправ­дать свою страст­ность, свое свое­во­лие, сами ищут такого руко­во­ди­теля. С другой — любо­учи­тель­ный настав­ник бывает рад, когда кто-то спра­ши­вает его совета. Обра­зу­ется пагуб­ный союз: один ищет само­оправ­да­ния, другой — славы. Эти люди нахо­дят общий язык, заклю­чая своего рода неглас­ный дого­вор. Это очень опас­ное состо­я­ние как для того, так и для дру­гого.

Вполне может быть, что чело­век в одном отно­ше­нии явля­ется уче­ни­ком, а в другом — учи­те­лем. Допу­стим, сестра Евге­ния обра­ща­ется к сестре Ека­те­рине и та оправ­ды­вает ее жела­ние пры­гать за бабоч­ками какой-то цита­той из «Закона Божия», кото­рый она про­чи­тала, может, до поло­вины. А сестра Ека­те­рина, в свою оче­редь, обра­ща­ется к какой-нибудь сестре постарше, кото­рая ей гово­рит, что вообще пры­гать — это хорошо. «Не обя­за­тельно за бабоч­ками, — начи­нает фило­соф­ство­вать она, — можно и за куз­не­чи­ками, и за птич­ками». А та думает: «Какая мудрая сестра! Не только за бабоч­ками, но еще и за куз­не­чи­ками. А птич­ками любо­ваться — это вообще бого­сло­вие». Все эти люди с дет­ским умом пита­ются «настав­ле­ни­ями» друг друга, а какая от этого может быть польза? Чело­век закос­не­вает в само­оправ­да­нии. Рев­ност­ные послуш­ницы обычно этого не ищут. Они полу­чают пользу от любого чело­века и пре­успе­вают, не заду­мы­ва­ясь о том, пони­мают их или нет. Они не ищут у настав­ни­ков того, чтобы их «пони­мали» (то есть оправ­ды­вали), а сами хотят понять, чего желают от них духов­ные руко­во­ди­тели, и ста­ра­ются это испол­нить, отсе­кая свои стра­сти и свою волю.

Да и что там пони­мать? Если что-то плохо — значит, плохо. Допу­стим, ста­рица гово­рит сестре: «Знаешь, ты за бабоч­ками не прыгай, это все суетно и ни к чему. Надо молиться». А та думает: «Да она меня не пони­мает! Я ведь не за бабоч­ками прыгаю, я дож­де­вых червей люблю копать, а она мне про своих бабо­чек гово­рит». Как будто есть какая-то раз­ница: копа­ешь ли ты дож­де­вых червей или пры­га­ешь за бабоч­ками — суть-то одна и та же. Зачем в этих глу­по­стях раз­би­раться? Грех и есть грех. Какая раз­ница между тем, что один любит блон­ди­нок, а другой — брю­не­ток? Разве блуд­ная страсть от этого пере­стала быть блуд­ной стра­стью?

Нужно не ждать пота­ка­ния своим стра­стям, а ста­раться понять, что от тебя тре­бу­ется, и искать стро­гого отно­ше­ния к себе. Читать Свя­щен­ное Писа­ние и святых отцов с целью само­об­ли­че­ния, а не само­оправ­да­ния. Черес­чур кри­ти­че­ское отно­ше­ние к полу­чен­ному настав­ле­нию под пред­ло­гом рас­суж­де­ния (а на самом деле из-за свое­во­лия, само­жа­ле­ния и тому подоб­ного) — это и есть при­знак само­оправ­да­ния.

Впадая в мало­ве­рие по отно­ше­нию к послу­ша­нию, мы не сможем достичь успеха в духов­ном дела­нии. Я могу долго настав­лять какую-нибудь сестру, но если она не сде­лает того, что я сказал, а будет про­дол­жать испол­нять свою волю, то она не полу­чит от моего совета ника­кой пользы. Совет помо­гает тогда, когда его испол­няют. Только в этом случае можно понять его пра­виль­ность или непра­виль­ность. А если ты, немного потру­див­шись, остав­ля­ешь свой подвиг, пре­дав­шись нера­де­нию, а то и вовсе не при­ни­ма­ешься за духов­ное дела­ние, в чем бы оно ни состо­яло, то, конечно же, ты не позна­ешь, пра­вильно тебя настав­ляли или нет. Ты не смо­жешь ска­зать своей ста­рице или духов­нику: «Вот, вы мне гово­рили то-то и то-то, а у меня не полу­ча­ется. Я сде­лала, и резуль­тат такой-то».

Нера­ди­вый чело­век будет топ­таться на месте. Он про­жи­вет в мона­стыре и год, и два, и три, и два­дцать лет — и без­успешно, если не начнет понуж­дать себя прежде всего к послу­ша­нию в духов­ном смысле. Однако еще раз повторю, что мона­стыр­ские работы — это часть духов­ного дела­ния. Может быть, не самая глав­ная, но все-таки суще­ствен­ная, потому что здесь про­яв­ля­ется само­от­вер­же­ние чело­века. Мона­стыр­ский опыт пока­зы­вает: тот, кто само­от­вер­женно тру­дится на послу­ша­нии, чаще всего и спо­доб­ля­ется вни­ма­тель­ной, а иногда и бла­го­дат­ной молитвы. Об этом гово­рит и свя­ти­тель Игна­тий, об этом сви­де­тель­ствует и мой опыт как духов­ника.

Думать и рас­суж­дать нужно, но в меру своего воз­раста. Если ты рас­суж­да­ешь о том, как испол­нить то, что тебе гово­рят, — это пре­красно. А если о том, пра­вильно ли тебе гово­рят, значит, надо с собой что-то делать, потому что это состо­я­ние очень тяже­лое. Ты пришла к ста­рице, ничего еще не знаешь, едва начала молиться устной Иису­со­вой молит­вой — и уже сомне­ва­ешься в самых эле­мен­тар­ных сове­тах, о кото­рых ты могла бы, конечно, про­чи­тать сама, если бы знала где. Если ты сомне­ва­ешься даже в этом, то что будет дальше? Что же ты вообще будешь делать в мона­стыре? Найди такого настав­ника, кото­рый поз­во­лял бы тебе, как в сказке Пуш­кина, «цар­ство­вать лежа на боку». Чтобы можно было спать, есть, и при этом пре­успе­вать в умном дела­нии. Чтобы можно было хит­рить — и от этого при­об­ре­тать пока­ян­ный плач. Чтобы можно было беречь свое здо­ро­вье — и одно­вре­менно думать о смерти. Найди такого настав­ника, если он, конечно, суще­ствует.

Книги, кото­рыми, без­условно, необ­хо­димо посто­янно насы­щать свой ум, чтобы про­пи­тать всего себя свя­то­оте­че­ским уче­нием, тоже нужно читать с рас­суж­де­нием. Надо знать, чтó тебе под­хо­дит, а чтό не под­хо­дит; чтó сего­дня явля­ется преж­де­вре­мен­ным, а завтра, может быть, ока­жется необ­хо­ди­мым. Не сле­дует выби­рать у святых отцов только то, что тебя оправ­ды­вает или воз­буж­дает у тебя нера­зум­ную рев­ность, кото­рая, между прочим, часто сов­ме­ща­ется с тяже­лей­шим нера­де­нием. Чело­век не радеет о том, в чем ему нужно под­ви­заться, а там, где ему нужно еще сми­ряться, он выка­зы­вает нера­зум­ную рев­ность. Напри­мер, он ленив в мона­стыр­ских трудах и в то же время про­яв­ляет рев­ность даже не в отно­ше­нии Иису­со­вой молитвы, а в отно­ше­нии неве­ро­ятно воз­вы­шен­ных доб­ро­де­те­лей, напри­мер любви к ближ­нему, кото­рую Иоанн Лествич­ник поме­щает на трид­ца­той, высшей сту­пени нрав­ствен­ной лествицы.

Итак, не нужно укло­няться ни в ту, ни в другую сто­рону. Не сле­дует искать такого совер­шен­ного послу­ша­ния, кото­рое было только в древ­но­сти, как гово­рит об этом свя­ти­тель Игна­тий, но нельзя и укло­няться от послу­ша­ния и откро­ве­ния помыс­лов. Да, свя­ти­тель Игна­тий пишет о том, что сейчас абсо­лют­ное послу­ша­ние невоз­можно, но нужно пра­вильно пони­мать, чтó он имеет в виду. Сам он во всех оби­те­лях, где бывал руко­во­ди­те­лем, насаж­дал стар­че­ство, и его уче­ники испо­ве­до­вали свои помыслы. Иногда он и смирял своих уче­ни­ков — и они этому поко­ря­лись, хотя, каза­лось бы, тоже могли ска­зать: «Отец Игна­тий, вы же не Анто­ний Вели­кий».

Послу­ша­ние в наше время свя­ти­тель Игна­тий назы­вает «житель­ством по совету». Вот как он опи­сы­вает это в книге «При­но­ше­ние совре­мен­ному мона­ше­ству»: «Кру­пи­цами названо в пред­ше­ство­вав­шей главе духов­ное житель­ство, предо­став­лен­ное Про­мыс­лом Божиим нашему вре­мени. Оно осно­вы­ва­ется на руко­вод­стве в деле спа­се­ния Свя­щен­ным Писа­нием и писа­ни­ями святых отцов, при совете и нази­да­нии, заим­ству­е­мых от совре­мен­ных отцов и братий. В соб­ствен­ном смысле это — послу­ша­ние древ­них иноков в ином виде, при­спо­соб­лен­ном к нашей немощи, пре­иму­ще­ственно душев­ной. Древним послуш­ни­кам их духо­нос­ные настав­ники воз­ве­щали немед­ленно и прямо волю Божию: ныне иноки должны сами отыс­ки­вать волю Божию в Писа­нии, и потому под­вер­гаться частым и про­дол­жи­тель­ным недо­уме­ниям и погреш­но­стям. Тогда пре­успе­я­ние было быст­рым по свой­ству дела­ния: ныне оно косно опять по свой­ству дела­ния. Таково бла­го­во­ле­ние о нас Бога нашего: мы обя­заны покор­ство­вать ему и со бла­го­да­ре­нием бла­го­го­веть пред ним. Наше совре­мен­ное ино­че­ское житель­ство по Писа­нию и совету отцов и братий освя­щено при­ме­ром главы мона­ше­ства пре­по­доб­ного Анто­ниия Вели­кого. Он не был в послу­ша­нии у старца, но в ново­на­ча­лии своем жил отдельно и заим­ство­вал настав­ле­ния из Писа­ния и от разных отцов и братий: у одного научался он воз­дер­жа­нию, у дру­гого кро­то­сти, тер­пе­нию, сми­ре­нию, у иного стро­гой бди­тель­но­сти над собою… ста­ра­ясь усво­ить себе доб­ро­де­тель каж­дого доб­ро­де­тель­ного инока, всем ока­зы­вая по воз­мож­но­сти послу­ша­ние, сми­ря­ясь пред всеми и молясь Богу непре­станно. Посту­пай и ты, ново­на­чаль­ный, таким обра­зом! Ока­зы­вай насто­я­телю и про­чему мона­стыр­скому началь­ству нели­це­мер­ное и нече­ло­ве­ко­угод­ли­вое послу­ша­ние, послу­ша­ние, чуждое лести и лас­ка­тель­ства, послу­ша­ние ради Бога. Ока­зы­вай послу­ша­ние всем отцам и бра­тиям в их при­ка­за­ниях, не про­тив­ных закону Божию, уставу и порядку мона­стыря и рас­по­ря­же­нию мона­стыр­ского началь­ства. Но никак не будь послу­шен на зло, если б и слу­чи­лось тебе потер­петь за нече­ло­ве­ко­уго­дие и твер­дость твои неко­то­рую скорбь. Сове­туйся с доб­ро­де­тель­ными и разум­ными отцами и бра­ти­ями; но усва­и­вай себе советы их с край­нею осто­рож­но­стию и осмот­ри­тель­но­стию. Не увле­кайся сове­том по пер­во­на­чаль­ному дей­ствию его на тебя! По страст­но­сти и сле­поте твоей иной страст­ный и зло­вред­ный совет может понра­виться тебе един­ственно по неве­де­нию и неопыт­но­сти твоим или потому, что он уго­ждает какой-либо сокро­вен­ной, неве­до­мой тобою, живу­щей в тебе стра­сти. С плачем и сер­деч­ными воз­ды­ха­ни­ями умоляй Бога, чтоб Он не попу­стил тебе укло­ниться от Его все­свя­той воли к после­до­ва­нию падшей чело­ве­че­ской воле, твоей или ближ­него твоего, твоего совет­ника. Как о своих помыс­лах, так и о помыс­лах ближ­него, о его сове­тах, сове­туйся с Еван­ге­лием. Тще­сла­вие и само­мне­ние любят учить и настав­лять. Они не забо­тятся о досто­ин­стве своего совета! они не помыш­ляют, что могут нане­сти ближ­нему неис­цель­ную язву неле­пым сове­том, кото­рый при­ни­ма­ется неопыт­ным ново­на­чаль­ным с без­от­чет­ли­вою дове­рен­но­стью, с плот­ским и кро­вя­ным раз­го­ря­че­нием! им нужен успех, какого бы ни был каче­ства этот успех, какое бы ни было его начало! им нужно про­из­ве­сти впе­чат­ле­ние на ново­на­чаль­ного и нрав­ственно под­чи­нить его себе! им нужна похвала чело­ве­че­ская! Им нужно про­слыть свя­тыми, разум­ными, про­зор­ли­выми стар­цами, учи­те­лями! им нужно напи­тать свое нена­сыт­ное тще­сла­вие, свою гор­дыню» 4.

В нашей оби­тели мы поощ­ряем чтение святых отцов и счи­таем, что это одно из самых важных заня­тий. Но и при чтении святых отцов нужно поль­зо­ваться нази­да­ни­ями совре­мен­ных отцов и бра­тьев. Это также прак­ти­ку­ется в нашем мона­стыре. На первом месте у нас, конечно же, Свя­щен­ное Писа­ние, многие часто читают Еван­ге­лие и даже носят малень­кое Еван­ге­лие при себе, чтобы читать его посто­янно.

Еще раз обра­тимся к сле­ду­ю­щему настав­ле­нию свя­ти­теля Игна­тия: «В соб­ствен­ном смысле это — послу­ша­ние древ­них иноков в ином виде, при­спо­соб­лен­ном к нашей немощи, пре­иму­ще­ственно душев­ной. Древним послуш­ни­кам их духо­нос­ные настав­ники воз­ве­щали немед­ленно и прямо волю Божию». Мы, конечно, не пре­тен­дуем на то, что при откро­ве­нии помыс­лов и испо­веди откры­ваем своим послуш­ни­цам волю Божию. Никто и не дерз­нет поду­мать такое, потому что это было бы, я считаю, про­яв­ле­нием сата­нин­ской гор­до­сти. Даже отец Нико­лай Гурья­нов, когда его спра­ши­вали: «Как мне спа­саться?» или «В чем воля Божия?» — гово­рил: «Я не знаю». Как можно на такой вопрос отве­тить? Если б спро­сили, как молиться или как сми­ряться, — другое дело.

Очень часто, читая при­ве­ден­ные мной слова свя­ти­теля Игна­тия, заме­чают только одну мысль: нельзя слу­шаться в наше время так, как слу­ша­лись подвиж­ники в древ­но­сти. А вот про то, что нужно «ока­зы­вать насто­я­телю и про­чему мона­стыр­скому началь­ству нели­це­мер­ное и нече­ло­ве­ко­угод­ли­вое послу­ша­ние, послу­ша­ние, чуждое лести и лас­ка­тель­ства, послу­ша­ние ради Бога», — забы­вают. Это как раз пример того, о чем я гово­рил: мы выби­раем из одной и той же книги то, что нас оправ­ды­вает, и совер­шенно не заме­чаем того, что нас обли­чает.

Еще хочу про­честь вам фраг­мент из другой главы той же книги свя­ти­теля Игна­тия: «Для отра­же­ния гре­хов­ных помыс­лов и меч­та­ний отцы пред­ла­гают два орудия: 1) немед­лен­ное испо­ве­да­ние помыс­лов и меч­та­ний старцу, и 2) немед­лен­ное обра­ще­ние к Богу с теп­лей­шею молит­вою о про­гна­нии неви­ди­мых врагов» 5. Неужели свя­ти­тель Игна­тий против откро­ве­ния помыс­лов? Если тебя мучают какие бы то ни было помыслы: гор­до­сти, лени, гнева, уныния — какой угодно стра­сти, то что ты, как ново­на­чаль­ный, должен сде­лать в первую оче­редь? Конечно же, испо­ве­до­вать их старцу или ста­рице. Неужели можно ска­зать, что свя­ти­тель Игна­тий был против послу­ша­ния вообще? Он был против нера­зум­ного послу­ша­ния, против зло­упо­треб­ле­ния послу­ша­нием.

Итак, откро­ве­ние помыс­лов необ­хо­димо, совет необ­хо­дим, и даже при чтении святых отцов нужно сове­то­ваться с более опыт­ной бра­тией. Кроме того, необ­хо­димо откро­ве­ние помыс­лов как борьба. Если мы терпим пора­же­ние в борьбе с помыс­лами, то это потому, что мы их скры­ваем.

«Для отра­же­ния гре­хов­ных помыс­лов и меч­та­ний отцы пред­ла­гают два орудия: 1) немед­лен­ное испо­ве­да­ние помыс­лов и меч­та­ний старцу, 2) немед­лен­ное обра­ще­ние к Богу с теп­лей­шею молит­вою о про­гна­нии неви­ди­мых врагов. Пре­по­доб­ный Кас­сиан гово­рит: „Всегда наблю­дай главу змея, то есть начала помыс­лов, и тотчас ска­зы­вай их старцу: тогда ты научишься попи­рать зло­вред­ные начи­на­ния змея, когда не посты­дишься откры­вать их, все без изъ­я­тия, твоему старцу“»6.

Итак, свя­ти­тель Игна­тий, кото­рый спра­вед­ливо отри­цает послу­ша­ние, подоб­ное послу­ша­нию древ­них мона­хов, в то же самое время гово­рит, что нужно старцу испо­ве­до­вать все помыслы «без изъ­я­тия». Кому же их испо­ве­до­вать, если сего­дняш­ний старец — не Анто­ний Вели­кий? Тому, кто более опыт­ный, чем мы. Иоанн Кас­сиан Рим­ля­нин сове­тует, если у нас нет соб­ствен­ного рас­суж­де­ния, поль­зо­ваться рас­суж­де­нием предуспев­шего брата, то есть того, кото­рый более успел в духов­ной жизни, чем мы. Если же мы начи­наем неко­то­рые помыслы «изы­мать», как гово­рится у свя­ти­теля Игна­тия, не откры­вать все без изъ­я­тия и, есте­ственно, не полу­чаем от этого облег­че­ния, то кто же в этом вино­ват?

Далее свя­ти­тель Игна­тий пишет: «Этот образ борьбы с бесов­скими помыс­лами и меч­та­ни­ями был общий для всех ново­на­чаль­ных иноков в цве­ту­щие вре­мена мона­ше­ства» 7. Итак, в этом отно­ше­нии свя­ти­тель Игна­тий не видит раз­ницы между древними вре­ме­нами и нашими. «Ново­на­чаль­ные, нахо­див­ши­еся посто­янно при своих стар­цах, во всякое время испо­ве­дали свои помыш­ле­ния, как это можно видеть из жития пре­по­доб­ного Доси­фея, а ново­на­чаль­ные, при­хо­див­шие к старцу своему в извест­ное время, испо­ве­до­вали помыш­ле­ния одна­жды в день, вече­ром, как это можно видеть из «Лествицы» и других оте­че­ских книг. Испо­ве­да­ние своих помыс­лов и руко­вод­ство сове­том духо­нос­ного старца древ­ние иноки при­зна­вали необ­хо­ди­мо­стию, без кото­рой невоз­можно спа­стись» 8.

С одной сто­роны, у нас есть стар­че­ство как инсти­тут мона­ше­ства. Нельзя постри­гать в мона­ше­ство, если нет старца, и это не фор­маль­ность, как, к сожа­ле­нию, в наше время счи­та­ется. Старец — это более опыт­ный монах. Когда он при­ни­мает на себя руко­вод­ство ново­по­стри­жен­ным, он должен обла­дать бóль­шим опытом. Руко­вод­ство необ­хо­димо, хотя такое послу­ша­ние, какое ока­зы­вали древ­ние монахи вели­ким угод­ни­кам Божиим, напри­мер Анто­нию Вели­кому или Мака­рию Вели­кому, невоз­можно. В то же время мы знаем, что и в древ­ние вре­мена не все были такими, как Анто­ний, хотя срав­ни­тельно опыт­ных мона­хов было довольно много. У нас такого нет, но, пре­не­бре­гая тем малым, что у нас есть, мы лиша­емся вообще всего.

Вер­немся к свя­ти­телю Игна­тию. Ни в коем случае нельзя делать вывод, что он против послу­ша­ния. Как апо­стол Петр гово­рит, что неко­то­рые люди непра­вильно пони­мают апо­стола Павла и пре­льща­ются его писа­ни­ями, так можно ска­зать и про свя­ти­теля Игна­тия. Чело­век может пре­льститься всем. Диавол, как вы помните, иску­шал Спа­си­теля в пустыне, при­водя Ему слова из девя­но­стого псалма: Анге­лам Своим запо­ве­дает о тебе… на руках поне­сут тебя, да не пре­ткнешься о камень ногою твоею (см. Пс. 90, 11 и 12). Полу­ча­ется, что диавол может иску­шать чем угодно, если он не побо­ялся цити­ро­вать слова из псалма Дави­дова.

Хотя это уже не каса­ется непо­сред­ствен­ной темы нашего раз­го­вора, но все-таки скажу, что те люди, кото­рые нера­дивы в послу­ша­нии, нера­дивы и в молитве. Это уди­ви­тельно, но это так. Каза­лось бы, люди должны усерд­нее молиться, если они не дове­ряют настав­нику, и больше наде­яться на Бога. Однако тот, кто не радеет об откро­ве­нии помыс­лов, как пра­вило, не радеет и о молитве: ни о непре­стан­ной молитве, ни тем более об уси­лен­ной молитве во время иску­ше­ния.

Я привел вам пример того, как можно непра­вильно пони­мать святых отцов из-за соб­ствен­ного ослеп­ле­ния стра­стями. Поэтому и свя­то­оте­че­ские книги нужно читать с сове­том. Пре­по­доб­ные подвиж­ники послед­него вре­мени, напри­мер Паисий (Велич­ков­ский), сове­туют: если нет воз­мож­но­сти иметь духов­ного руко­во­ди­теля, то сле­дует сове­то­ваться с еди­но­душ­ными бра­тьями. Без совета оста­ваться нельзя. Нужно искать не такого чело­века, кото­рый бы тебе льстил, а такого, кото­рый спо­со­бен дать дей­стви­тельно бес­при­страст­ный, искрен­ний совет. Именно при тща­тель­ном изу­че­нии святых отцов и при духов­ном руко­вод­стве и совете, можно духовно раз­ви­ваться, пусть даже и не в такой мере, в какой раз­ви­ва­лись и пре­успе­вали древ­ние иноки.

Надо еще ска­зать, что те люди, кото­рые не радеют о послу­ша­нии и молитве, как пра­вило, нера­дивы и в чтении. А если читают, то читают не то, что нужно, а то, что им забла­го­рас­су­дится, читают просто из любо­пыт­ства. В завер­ше­ние беседы при­веду такой пример: один монах с удо­воль­ствием читал книги Софро­ния (Саха­рова), кото­рые ему никак не под­хо­дили. Конечно, его книги полезны, но этот монах не мог полу­чить от них прак­ти­че­ской пользы, потому что там опи­саны высо­кие сте­пени совер­шен­ства, а этот чело­век был весьма скром­ного пре­успе­я­ния. Он с удо­воль­ствием читал апо­ло­ге­ти­че­ские книги, в осо­бен­но­сти совре­мен­ных писа­те­лей, напри­мер отца Андрея Кура­ева и других, но никак не мог читать святых отцов. Он с трудом читал свя­ти­теля Игна­тия, под боль­шим нажи­мом про­чи­тал, кажется, только один том. И этот чело­век не имел насто­я­щего искрен­него послу­ша­ния, правда, испол­нял неко­то­рое время молит­вен­ное пра­вило, но потом совер­шенно остыл, впал в нера­де­ние и, можно ска­зать, раз­вра­тился.

***

Вопрос. У свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова) ска­зано: будь осто­ро­жен в выборе настав­ника. Как это пони­мать?

Ответ. Нужно пони­мать, что если чело­век не имеет совер­шенно ника­кого опыта духов­ной жизни, то настав­лять других он не может. Многие люди, име­ю­щие духов­ное обра­зо­ва­ние, окон­чив­шие семи­на­рию или ака­де­мию, такого опыта не имеют. Если они и знают святых отцов тео­ре­ти­че­ски (впро­чем, в наше время и такие знания — тоже ред­кость), то часто цити­руют их не к месту, руко­во­дят непра­вильно. Эти люди могут поль­зо­ваться выдерж­ками из других духов­ных книг, не свя­то­оте­че­ских, из учеб­ни­ков, но это все же не насто­я­щее духов­ное руко­вод­ство. В то же время нельзя тре­бо­вать от настав­ника того, чтобы он испол­нял все запо­веди и был в полном смысле слова еван­гель­ским хри­сти­а­ни­ном, — в наше время таких настав­ни­ков найти почти невоз­можно. Поэтому нужно доволь­ство­ваться настав­ни­че­ством того, кто живет, руко­вод­ству­ясь свя­тыми отцами, и стре­мится к испол­не­нию запо­ве­дей, кто имеет опыт еван­гель­ской жизни (пусть не полной, не совер­шен­ной), кто хотя бы отча­сти познал, что такое борьба с грехом. Для нашего вре­мени это тоже немало. Свя­ти­тель Игна­тий гово­рит о себе сло­вами Иоанна Лествич­ника, что он похож на того чело­века, кото­рый сам упал в яму и предо­сте­ре­гает тех, кото­рые про­хо­дят мимо, чтобы они тоже в эту яму не упали. Как пишет Лествич­ник, такие люди за молитвы тех, кого они предо­сте­регли от паде­ния, может быть, и сами изба­вятся от этой ямы стра­стей.

Если мы будем тре­бо­вать, чтобы нами руко­во­дил духо­нос­ный старец, то можем остаться вообще без настав­ника. Мы забы­ваем, что мы, может быть, и не достойны иметь таких вели­ких настав­ни­ков, поэтому Бог и посы­лает нам руко­вод­ство скром­ное, но все-таки спа­си­тель­ное, то есть удоб­ное и доста­точ­ное для спа­се­ния. Когда мы начи­наем искать совер­шен­ных хри­стиан, подоб­ных тем, кото­рые опи­саны в житиях святых, то часто наты­ка­емся на про­хо­дим­цев или пре­льщен­ных. Тем, кто нахо­дится в пре­ле­сти, свой­ственно быть своего рода акте­рами, они изоб­ра­жают из себя святых, и это под­ку­пает неопыт­ных, про­стых людей.

К выбору духов­ного настав­ника надо под­хо­дить дей­стви­тельно с боль­шой осто­рож­но­стью. Как гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Кас­сиан Рим­ля­нин, в настав­нике нужно искать прежде всего рас­суж­де­ние. Духов­ное рас­суж­де­ние, то есть умение руко­во­дить по еван­гель­ским запо­ве­дям, — вот то свой­ство, кото­рое необ­хо­димо для старца или духов­ника. Свя­ти­тель Игна­тий гово­рит о том, что нужно искать людей, кото­рые знают духов­ную жизнь не тео­ре­ти­че­ски, а прак­ти­че­ски.

Руко­во­ди­те­лем мона­ше­ству­ю­щих, конечно, должен быть монах. Среди белого духо­вен­ства есть люди опыт­ные и в мир­ской жизни мудрые. Но мона­ше­ству­ю­щим они дать совета не смогут, потому что мона­ше­ской жизнью не жили, хотя неко­то­рые из них доста­точно рас­су­ди­тель­ные и могут руко­во­дить и миря­нами, и мона­хами. Нужно пом­нить: не все то золото, что бле­стит. Надо откро­венно ска­зать, что среди свя­щен­ни­ков есть и «актеры». При­хо­дит чело­век на работу, наде­вает под­ряс­ник, рясу и пре­вра­ща­ется в свя­щен­ника. Работа окон­чи­лась, маска сни­ма­ется, и домой идет уже не свя­щен­ник, а обык­но­вен­ный чело­век. В самой свя­щен­ни­че­ской среде таких людей назы­вают наем­ни­ками. Такой наем­ник, есте­ственно, на работе ста­ра­ется выгля­деть бла­го­го­вейно, кротко, люб­ве­обильно, а на самом деле все это только маска. Конечно, это не значит, что всякий свя­щен­ник, кото­рый сни­мает рясу и уходит в граж­дан­ском, лице­мер. Но нужно быть очень осто­рож­ным.

Вопрос. Можно ли нам отно­сить к себе слова из «Лествицы»: «Душа, при­вя­зав­ша­яся ради Христа любо­вию и верою к пас­тырю, не отсту­пает от него даже до крови; осо­бенно же если она полу­чила через него исце­ле­ние своих язв, памя­туя ска­зав­шего: Ни Ангели, ни Начала, ниже Силы… ни ина тварь кая воз­мо­жет нас раз­лу­чити от любве Хри­сто­вой (Рим. 8, 38–39). Если же душа не при­вя­за­лась таким обра­зом, не утвер­ди­лась, не при­ле­пи­лась: то удив­ля­юсь, если тако­вой чело­век не тщетно пре­бы­вает на сем месте, будучи соеди­нен с пас­ты­рем при­твор­ным и ложным пови­но­ве­нием»? 9

Ответ. Боюсь, что так ска­зать будет очень дерз­но­венно. Но дей­стви­тельно, кто полу­чает от настав­ника пользу, тот и при­вя­зы­ва­ется к нему и больше ему дове­ряет. А нера­ди­вый пользы не полу­чает и, вместо того чтобы обли­чать себя, начи­нает искать при­чину своего малого пре­успе­я­ния в ком-то другом и делает вывод: ныне, мол, нет такого вели­кого настав­ника, кото­рый был бы меня достоин.

Вопрос. Силуан Афон­ский пишет, что Сера­фим Саров­ский познал бла­го­дать Свя­того Духа, а потом, когда бла­го­дать ушла, стоял на камне три года ради ее воз­вра­ще­ния. А Вар­со­но­фий Оптин­ский гово­рит, что отец Сера­фим стоял на камне из-за иску­ше­ния, кото­рое пришло к нему, потому что он отка­зался от насто­я­тель­ства. Почему такие разные мнения?

Ответ. Я не знаю, не берусь судить. Отец Андрей (Машков) считал так же, как Вар­со­но­фий Оптин­ский. Но я все-таки думаю, что старец Силуан Афон­ский был пре­по­доб­ному Сера­фиму ближе как по сте­пени пре­успе­я­ния, так и по самому духу подвиж­ни­че­ства. Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский был без­молв­ни­ком, отшель­ни­ком. А старец Силуан, хотя и провел много вре­мени в мона­стыре, но при чтении его писа­ний кажется, что по духу своему он без­молв­ник (я думаю, рас­су­ди­тель­ные люди это под­твер­дят). Он сумел как бы уеди­ниться в мона­стыре, ему уда­ва­лось среди людей сохра­нять умное без­мол­вие. Поэтому он пре­красно пони­мал опыт пре­по­доб­ного Сера­фима, знал, что про­ис­хо­дит в душе подвиж­ника.

Я не думаю, что пре­по­доб­ный Вар­со­но­фий испы­тал такие же воз­вы­шен­ные духов­ные состо­я­ния, как пре­по­доб­ный Сера­фим, а вот про Силу­ана Афон­ского такое можно ска­зать. Поэтому мне кажется, что мнение старца Силу­ана более прав­до­по­добно. Если вы помните житие пре­по­доб­ного Сера­фима, то знаете, что он был отно­си­тельно моло­дым, когда во время бого­слу­же­ния в Вели­кий чет­верг ему явился Гос­подь на воз­духе и бла­го­сло­вил его, и Сера­фим, тогда еще иеро­ди­а­кон, испол­нился вели­кой бла­го­дати. Конечно, неопыт­ному чело­веку сохра­нить столь вели­кую бла­го­дать очень трудно. Видимо, старец Силуан дога­ды­вался, что осо­бен­ный подвиг пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского вызван не чем иным, как поте­рей бла­го­дати, жела­нием вер­нуть это бла­жен­ное состо­я­ние, — поскольку старец и сам имел подоб­ный опыт. У Симеона Нового Бого­слова есть рас­сказ о некоем юноше Геор­гии, кото­рый в юности познал необык­но­вен­ную бла­го­дать, а потом поте­рял дове­рие к своему старцу, пре­кра­тил под­ви­заться и поэтому лишился бла­го­дати. Уже впо­след­ствии он стал под­ви­заться для того, чтобы вер­нуть ее, и только в малой сте­пени воз­вра­тил, уже будучи в мона­стыре. Иные при­об­ре­тают бла­го­дать посте­пенно и к ста­ро­сти дохо­дят до высо­кой сте­пени совер­шен­ства, другие сразу познаю́т пол­ноту бла­го­дати, но потом теряют ее и в даль­ней­шем под­ви­за­ются для того, чтобы ее вер­нуть.

Повторю: мне кажется, что мнение Силу­ана Афон­ского более прав­до­по­добно, чем мнение Вар­со­но­фия Оптин­ского, потому что старец Силуан имел соот­вет­ству­ю­щий опыт. Все-таки оптин­ские старцы не имели такого вели­кого пре­успе­я­ния, как, напри­мер, Силуан Афон­ский, может быть за исклю­че­нием подвиж­ника Нико­лая Турки, кото­рый был вос­хи­щен на небеса.

Вопрос. К чему при­во­дит ропот на духов­ника и как его избе­жать?

Ответ. Ропот ведет к недо­ве­рию или, может быть, наобо­рот — ропот бывает от недо­ве­рия. К чему он при­во­дит? К тому, что ты не полу­ча­ешь пользы от послу­ша­ния, потому что не испол­ня­ешь того, что тебе гово­рят. Даже миря­нам нужно иметь духов­ника. Пусть это будет не какой-то мудрый старец, но более или менее здра­во­мыс­ля­щий свя­щен­ник, при кото­ром ты не сты­дишься открыть свою душу и от кото­рого ничего не скро­ешь. Если ты нашел такого духов­ника, кото­рый может дать тебе какой-то совет, под­бод­рить или уко­рить, и ты готов вытер­петь от него укоры, то в наше время это уже много.

Что значит ропот на духов­ника? Если ты начи­на­ешь роп­тать на его душев­ные сла­бо­сти, кото­рые есть у вся­кого чело­века, то это при­ве­дет к тому, что ты от него отшат­нешься, пере­ста­нешь ему дове­рять, пере­ста­нешь все рас­ска­зы­вать. Значит, надо искать дру­гого духов­ника, а это трудно. И тогда ты, как гово­рится, пус­ка­ешься в воль­ное пла­ва­ние. А само­сто­я­тель­ное пла­ва­ние очень опасно: может слу­читься кораб­ле­кру­ше­ние.

Вопрос. Я хотела уточ­нить: у святых отцов напи­сано, что против духов­ника бывает осо­бенно силь­ная брань, когда ты полу­ча­ешь от него особую пользу.

Ответ. Дей­стви­тельно, и в таком случае бывает брань против духов­ника. Даже свя­ти­тель Игна­тий гово­рит, что одна из причин, воз­буж­да­ю­щих брань, — это послу­ша­ние духов­нику или старцу. Он пере­чис­ляет четыре при­чины, по кото­рым начи­на­ется брань и кото­рые потом при­во­дят к пока­я­нию: дела­ние Иису­со­вой молитвы, чтение Еван­ге­лия и испол­не­ние еван­гель­ских запо­ве­дей, тер­пе­ние скор­бей и, нако­нец, послу­ша­ние духов­нику. Это есте­ственно, потому что духов­ник воюет с нашей страст­но­стью, а наш ветхий чело­век этому про­ти­вится.

Брань воз­ни­кает оттого, что наше падшее есте­ство или, если можно так выра­зиться, злая часть нашего есте­ства про­ти­вится добру, кото­рое нам как бы навя­зы­ва­ется (или кото­рое мы сами насильно себе навя­зы­ваем) через молитву, тер­пе­ние скор­бей, послу­ша­ние и испол­не­ние Еван­ге­лия. Все это нас стес­няет, уби­вает нашего вет­хого чело­века. Поэтому, есте­ственно, против духов­ного настав­ника воз­ни­кает брань. Но когда мы это состо­я­ние осо­знаём, то явля­емся союз­ни­ками духов­ника в борьбе со своим падшим есте­ством. А когда мы по наив­но­сти или из-за само­оправ­да­ния, лукав­ства, гор­до­сти не хотим этого видеть, тогда ста­но­вимся союз­ни­ками нашего гре­хов­ного есте­ства и боремся с тем, кто ведет нас к спа­се­нию, — с духов­ни­ком. Мы гово­рим всякие воз­вы­шен­ные слова о том, что сейчас нет таких стар­цев, как в древ­но­сти. А какой от этого резуль­тат? Мы пови­ну­емся диа­волу.

Без­упреч­ных стар­цев нет, это правда. Но мы часто слу­ша­емся людей, кото­рые еще меньше похожи на стар­цев, чем те, кто обла­дает хоть каким-то опытом. Или начи­наем слу­шаться сами себя, точнее ска­зать, при­слу­ши­ваться к бесов­ским вну­ше­ниям. Вот что полу­ча­ется, если мы отка­зы­ва­емся пови­но­ваться тому настав­нику, кото­рый дан нам Про­мыс­лом Божиим. В этом случае мы ведем себя подобно чело­веку, кото­рый плывет на утлой лодке и вдруг, решив, что она для него слиш­ком утлая, бро­са­ется за борт.

Вопрос. О трех обра­зах молитвы ска­зано: «Аще сии три образы упо­треб­ляет во свое время, якоже подо­бает, то предуспе­вает: аще же упо­тре­бит несмыс­ленно и без­вре­менно, низ­вер­га­ется» 10. Что значит «несмыс­ленно и без­вре­менно»?

Ответ. «Несмыс­ленно» — это по-русски озна­чает «нера­зумно», а «без­вре­менно» — «несвое­вре­менно». Упо­треб­лять опи­сан­ные образы молитвы, кото­рые бывают уже от пре­успе­я­ния в умном дела­нии, мы можем, но только в свое время. Если же мы еще не пре­успели, а ищем каких-то сверхъ­есте­ствен­ных состо­я­ний, то от этого, есте­ственно, может быть пре­лесть и все что угодно.

Я всем сове­тую про­честь «О трех обра­зах молитвы» Симеона Нового Бого­слова. Это очень полезно. В рус­ском «Доб­ро­то­лю­бии» опущен очень важный момент, на кото­рый обра­щает вни­ма­ние Симеон Новый Бого­слов: он сове­тует выби­рать тот образ сосре­до­то­че­ния во время молитвы, кото­рый и мы многим реко­мен­дуем в под­хо­дя­щее для них время, а именно — взи­рать гла­зами и умом на верх­нюю часть сердца.

Вопрос. «Если ты бого­слов, то будешь молиться истинно, а если ты истинно молишься — ты бого­слов». Как пони­мать эти слова?

Ответ. Под бого­сло­вом здесь нужно пони­мать не того, кто обла­дает какими-то тео­ре­ти­че­скими позна­ни­ями в обла­сти бого­сло­вия, а того, кто опытно, в молитве, познаёт Бога. Если ты истинно, вни­ма­тельно, чисто молишься, если ты пре­успел в молитве — ты будешь насто­я­щим бого­сло­вом, то есть смо­жешь гово­рить о Боге из соб­ствен­ного опыта, как это делали наши вели­кие учи­тели Церкви. Они все были вели­кими молит­вен­ни­ками. Напри­мер, из сти­хо­тво­ре­ний Гри­го­рия Бого­слова видно, что он пере­жи­вал воз­вы­шен­ней­шие духов­ные состо­я­ния. Он и сам гово­рит, что бого­сло­вом может быть только тот, кто очи­стился (или по край­ней мере очи­ща­ется) ради Бога.

Вопрос. Что нужно пони­мать под само­от­вер­же­нием на послу­ша­нии? Отвер­же­ние своего рас­суж­де­ния? Недо­ве­рие себе до конца? До какой гра­ницы должно про­сти­раться само­от­вер­же­ние ново­на­чаль­ного?

Ответ. Само­от­вер­же­ние, дей­стви­тельно, должно быть прежде всего в отвер­же­нии своего разума. Где отвер­же­ние своего разума, там и отвер­же­ние своей воли: если я считаю, что пони­маю что-либо непра­вильно, значит, буду слу­шаться того, кто пони­мает пра­вильно, то есть того, кто мною руко­во­дит. Отречься нужно именно внут­ренне — тогда это будет духов­ное послу­ша­ние. А если я внешне пови­ну­юсь, но внутри оста­юсь уве­рен­ным в том, что я лучше пони­маю, что мне надо, то послу­ша­ние будет только внеш­ней дис­ци­пли­ной, под­чи­не­нием без внут­рен­него согла­сия и при­не­сет мало пользы. Хотя иногда бывает, что неко­то­рые рев­ност­ные послуш­ники, не испы­ты­вая в том или ином случае пол­ного дове­рия, все же отвер­га­ются себя, ста­ра­ются в точ­но­сти испол­нить то, что им гово­рят, и чув­ствуют пользу. Неод­но­кратно убе­див­шись в полез­но­сти такого послу­ша­ния, они при­вы­кают пови­но­ваться своему старцу.

Как далеко это должно про­сти­раться? Допу­стим, ты нахо­дишься на послу­ша­нии, в кото­ром, может быть, пони­ма­ешь больше, чем твой старец. Напри­мер, сестра лучше раз­би­ра­ется в ико­но­писи, чем ее ста­рица, и понятно, что здесь у нее не может быть точ­ного послу­ша­ния во всем, потому что ста­рица не даст тех­ни­че­ского совета по напи­са­нию икон. Ста­рица может посо­ве­то­вать, какую икону надо писать в первую оче­редь или какое настро­е­ние при­дать иконе, — в этом она дей­стви­тельно раз­би­ра­ется лучше, и тут, конечно, нужно послу­шаться. Однако сестра лучше знает, как именно испол­нить ее ука­за­ние. Так можно ска­зать и о швей­ном послу­ша­нии, и о пев­че­ском.

Конечно, можно в опре­де­лен­ных слу­чаях выска­зать свое мнение, наста­и­вать на своем, попы­таться пере­убе­дить. Но если ста­рица или стар­шая по послу­ша­нию (а тем более насто­я­тель­ница) тре­буют делать что-либо каким-то опре­де­лен­ным обра­зом, то пусть это будет трижды непра­вильно, но это бла­го­сло­ве­ние нужно испол­нить ради своей души. Мы нахо­димся в мона­стыре ради послу­ша­ния, а не ради того, чтобы кра­сиво писать иконы, кра­сиво петь и так далее. Пусть старец сам убе­дится, что он не прав.

Вопрос. Вы ска­зали, что хорошо иметь осо­зна­ние того, что духов­ник ведет брань с твоими стра­стями, и тем самым быть ему в этом союз­ни­ком. Это состо­я­ние бывает от пре­успе­я­ния, от опыта? И если такое осо­зна­ние есть, может ли оно утра­титься?

Ответ. Конечно, оно может утра­титься. Мы можем поте­рять любую доб­ро­де­тель, если не будем рев­но­вать о ее сохра­не­нии и раз­ви­тии. Если чело­век, достиг­ший самого высо­кого пре­успе­я­ния, поте­ряет рев­ность, то начнет терять бла­го­дать и нис­хо­дить в более скром­ное духов­ное состо­я­ние. Тру­диться нужно всегда: Кто не соби­рает со Мною, тот рас­то­чает (Мф.12:30; Лк.11:23).

Это состо­я­ние необя­за­тельно зави­сит от пре­успе­я­ния. Напри­мер, я знаю, что цело­муд­рие — это хорошо, а меня мучает нечи­стая страсть. Значит, я борюсь с этой стра­стью ради цело­муд­рия, кото­рого у меня нет. Знаю, что кро­тость — это хорошо, а меня мучает гнев; я должен бороться с гневом, чтобы достиг­нуть кро­то­сти, и так далее. Вна­чале я умом осо­знаю́, чтó хорошо, и стрем­люсь к этому, а потом уже при­об­ре­таю опыт и пре­успе­я­ние. Для того чтобы стать своему духов­нику или своему старцу союз­ни­ком, нужно дей­стви­тельно, как я уже сказал, иметь само осо­зна­ние того, что он ведет брань с твоими стра­стями.

Вопрос. Батюшка, я верю, что если будет нужно, Бог подаст мне через ста­рицу такой же ответ, какой дал бы Анто­ний Вели­кий, и живу спо­койно. Я пра­вильно рас­суж­даю?

Ответ. Я думаю, что пра­вильно. Рас­скажу про отца Андрея (Маш­кова). Он был очень про­стым чело­ве­ком; настав­ляя, гово­рил неза­тей­ли­вые фразы, похо­жие на афо­ризмы, не при­бе­гал ни к каким дока­за­тель­ствам и рас­суж­де­ниям. Он, видимо, был неспо­со­бен гово­рить кра­сиво: не имел обра­зо­ва­ния и уче­но­сти. Но как-то отец Андрей дал мне совет и очень наста­и­вал на том, чтобы я его испол­нил. Совет был такой: «Читай свя­ти­теля Игна­тия». Для меня свя­ти­тель Игна­тий не был авто­ри­те­том: это же не Иоанн Лествич­ник, не авва Доро­фей — тогда он и к лику святых не был при­чис­лен. Я ничему совре­мен­ному не дове­рял: считал, что все хоро­шее было только в древ­но­сти, а совре­мен­ные писа­тели… Чего от них ожи­дать? Но отец Андрей стоял на своем, и я нако­нец достал неко­то­рые книги свя­ти­теля Игна­тия. (Только во время пере­стройки мне уда­лось про­чи­тать все его труды.)

И когда я после­до­вал его совету, то полу­чил огром­ную пользу, у меня в душе все пере­вер­ну­лось до такой сте­пени, что я даже стал сомне­ваться в неко­то­рых поуче­ниях самого отца Андрея. Подоб­ное впе­чат­ле­ние про­из­вели на меня только неко­то­рые тво­ре­ния святых отцов. Ранее — пре­ди­сло­вия Васи­лия Поля­но­ме­руль­ского, потом сочи­не­ния свя­ти­теля Игна­тия. Еще раньше, в моло­до­сти, меня сильно пора­зила беседа Сера­фима Саров­ского с Мото­ви­ло­вым «О цели хри­сти­ан­ской жизни».

Я думаю, что, может быть, я был и прав в своих сомне­ниях, ведь отец Андрей гово­рил такие вещи, кото­рые мне в тот момент были недо­ступны. Не потому, что он плохо учил, но потому, что для меня это было преж­де­вре­менно. И ответ на свои сомне­ния я также нашел у свя­ти­теля Игна­тия.

Порой бывает, что и через очень скром­ного по духов­ному пре­успе­я­нию настав­ника (я сейчас имею в виду не отца Андрея, а нас), если дове­ря­ешь ему, можно полу­чить пользу. Иногда даже таким неожи­дан­ным и стран­ным обра­зом: просто посо­ве­то­вали что-то почи­тать. Многое зави­сит от дове­рия. Поэтому вы своим ста­ри­цам дове­ряйте, и я бы также посо­ве­то­вал за них молиться, осо­бенно перед откро­ве­нием помыс­лов. Это нужно и для их под­держки, и для того, чтобы вас самих Гос­подь вра­зу­мил отно­ситься к полу­ча­е­мым настав­ле­ниям с боль­шей верой. И за духов­ника, конечно, тоже всегда надо молиться.

Об откро­ве­нии помыс­лов 11

Сего­дня речь пойдет об откро­ве­нии помыс­лов. Я попы­та­юсь рас­ска­зать об этом дела­нии на основе Еван­ге­лия. С пер­вого взгляда кажется, что в Еван­ге­лии об откро­ве­нии помыс­лов ничего не гово­рится, Спа­си­тель нигде этому не учит. О гре­хов­ных помыс­лах в Еван­ге­лии ска­зано: Из сердца исхо­дят помыш­ле­ния злые (см. Мф.15, 19). А в ином месте Спа­си­тель спра­ши­вает уче­ни­ков: Почему вы поз­во­ля­ете помыш­ле­ниям вхо­дить в сердца ваши? (см. Мф.9, 4). Однако в Еван­ге­лии не упо­ми­на­ется о таком спо­собе борьбы с помыс­лами, как их откро­ве­ние, то есть рас­сказ о помыс­лах настав­нику, что, по мнению свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова), для ново­на­чаль­ных явля­ется, можно ска­зать, един­ствен­ным спо­со­бом борьбы с помыс­лами.

Если под­хо­дить поверх­ностно, взирая на мона­ше­ство как на некий инсти­тут, учре­жден­ный, по мнению неко­то­рых исто­ри­ков, в IV сто­ле­тии, то может пока­заться, что «откро­ве­ние помыс­лов» и «послу­ша­ние» в том виде, в каком они суще­ствуют в мона­ше­стве, воз­никли уже в позд­нее время и в Еван­ге­лии осно­ва­ния не имеют. Однако это не так. По словам свя­щен­но­му­че­ника Дио­ни­сия Аре­о­па­гита, кото­рый был уче­ни­ком апо­стола Павла, то есть при­над­ле­жал к пер­вому хри­сти­ан­скому поко­ле­нию, мона­ше­ство суще­ствует с апо­столь­ских времен. Такого же мнения при­дер­жи­вался свя­ти­тель Симеон Солун­ский, живший в XV сто­ле­тии. В отли­чие от нынеш­них кри­ти­че­ски настро­ен­ных ученых, пыта­ю­щихся осмыс­лить исто­рию Хри­сти­ан­ской Церкви с точки зрения совре­мен­ной науки, он в своих рас­суж­де­ниях о мона­ше­стве вос­при­ни­мал исто­рию так, как вос­при­ни­мали ее святые отцы, — с пози­ции чело­века, нахо­дя­ще­гося внутри Церкви. Симеон Солун­ский считал, что мона­ше­ство суще­ство­вало с первых веков хри­сти­ан­ства и что апо­столы были пер­выми мона­хами и даже носили неко­то­рые мона­ше­ские одежды. Да и чин пострига, считал он, суще­ство­вал с апо­столь­ских времен. Впо­след­ствии обря­до­вая сто­рона была допол­нена, изме­ни­лись мона­ше­ские одежды, но суть оста­лась та же. Ведь и обря­до­вая сто­рона цер­ков­ных таинств была несколько изме­нена. Напри­мер, литур­гию мы сейчас служим не так, как слу­жили ее в апо­столь­ские вре­мена. В древ­но­сти литур­гия дли­лась на про­тя­же­нии целого дня. Это был осо­бен­ный подвиг: первые хри­сти­ане весь вос­крес­ный день про­во­дили в молитве. В после­ду­ю­щие вре­мена люди уже не могли выдер­жать столь дли­тель­ного бого­слу­же­ния, и святые отцы были вынуж­дены его сокра­тить. Васи­лий Вели­кий, а потом Иоанн Зла­то­уст в IV сто­ле­тии изме­нили чин литур­гии и при­спо­со­били его к воз­мож­но­стям боль­шин­ства обыч­ных людей. Таким обра­зом, изме­не­ния каса­лись внеш­ней сто­роны таинств, но не их сущ­но­сти. Внеш­няя сто­рона мона­ше­ства также могла изме­няться. Воз­можно, и само поня­тие «мона­ше­ство» появи­лось позд­нее. Однако суть его — отре­че­ние от мира, слу­же­ние еди­ному Богу без всякой при­вя­зан­но­сти к чему-либо зем­ному, — конечно же, оста­ва­лась та же.

Пре­бы­ва­ние апо­сто­лов со своим Учи­те­лем, Гос­по­дом Иису­сом Хри­стом, во время Его трех­лет­ней про­по­веди мы можем вос­при­ни­мать как образ мона­ше­ской жизни, более того, как саму мона­ше­скую жизнь: они нахо­ди­лись всегда при Нем, все Ему рас­ска­зы­вали, выслу­ши­вали Его настав­ле­ния, все у них было общее. Даже из упо­ми­на­ния о том, что Иуда Иска­ри­от­ский носил ящик для пожерт­во­ва­ний, можно заклю­чить, что личных денег у них не было. Все необ­хо­ди­мое они поку­пали на всю их стран­ству­ю­щую общину (стран­ствие было частью апо­столь­ского слу­же­ния), тем не менее их образ жизни имел все при­знаки истин­ного мона­ше­ства: послу­ша­ние, нес­тя­жа­ние, бес­при­стра­стие ко всему зем­ному, не только гре­хов­ному, но и вполне невин­ному, есте­ствен­ному. Неко­то­рые поступки апо­сто­лов мы можем оха­рак­те­ри­зо­вать при помощи тех поня­тий, кото­рые позд­нее в мона­ше­ской жизни закре­пи­лись в виде свое­об­раз­ных тер­ми­нов, отсут­ствие кото­рых в самом Еван­ге­лии не озна­чает, что в нем нет соот­вет­ству­ю­щих поня­тий. Напри­мер, слово «послу­ша­ние» мы обычно упо­треб­ляем в двух зна­че­ниях: послу­ша­ние духов­нику и послу­ша­ние как работа. И если в Еван­ге­лии такой термин не упо­треб­ля­ется, то это не значит, что у апо­сто­лов не было послу­ша­ния как образа жизни. В Еван­ге­лии не упо­ми­на­ется и об откро­ве­нии помыс­лов, но это не значит, что апо­столы были людьми скрыт­ными. Об этой сто­роне апо­столь­ской жизни — откро­ве­нии помыс­лов, вообще о том, к чему при­во­дит откро­ве­ние и к чему скрыт­ность, я и хочу рас­ска­зать на основе Еван­ге­лия.

Наи­бо­лее ярким при­ме­ром пре­дель­ной откры­то­сти явля­ется для нас апо­стол Петр, а чрез­вы­чай­ной, осо­бен­ной скрыт­но­сти — Иуда Иска­ри­от­ский. Гос­подь Сам избрал всех две­на­дцать апо­сто­лов, и Иуда Иска­ри­от­ский не слу­чайно попал в число бли­жай­ших уче­ни­ков: видимо, нрав­ствен­ное состо­я­ние Иуды в то время делало его достой­ным избра­ния. Однако очень скоро он стал отли­чаться скрыт­но­стью, кото­рая посте­пенно раз­ви­ва­лась, пока не при­вела к столь страш­ному концу. Для чего Гос­подь Иисус Хри­стос начал обли­чать Иуду? Конечно, не для того, чтобы просто доса­дить, как, напри­мер, нередко посту­паем мы, оскорб­ляя друг друга. Да и обли­чал Он не прямо: «Ты пре­да­тель» или «Ты Меня пре­дашь», а кос­венно. В раз­го­воре со всеми уче­ни­ками Он лишь наме­кал на внут­рен­нее состо­я­ние одного из них, так что другие не пони­мали, о ком идет речь. Гос­подь посту­пал так для того, чтобы Иуда рас­крылся. Между прочим, это один из основ­ных прин­ци­пов откро­ве­ния помыс­лов: ученик или послуш­ник полу­чает пользу не тогда, когда про­зор­ли­вый старец видит его мысли, а когда он сам доб­ро­вольно о себе рас­ска­зы­вает. У одного из позд­них оптин­ских стар­цев спро­сили: почему он, зная мысли других людей, не гово­рит о них. Он отве­тил: «Потому что люди не полу­чили бы пользы, если бы я им рас­ска­зал их мысли сам». Старец ждал, когда люди рас­кро­ются. Иногда про­зор­ли­вые старцы наме­кают на то, что они что-то знают, и таким обра­зом под­тал­ки­вают запу­тав­шихся уче­ни­ков к тому, чтобы те рас­крыли свое внут­рен­нее состо­я­ние. Именно так посту­пал Гос­подь Иисус Хри­стос, Кото­рый, конечно, был не просто про­зор­ли­вый, а все­ве­ду­щий.

После про­по­веди Гос­пода о таин­стве Его Тела и Крови, когда многие не поняли Его учения и отошли, Он спро­сил две­на­дцать: Не хотите ли и вы отойти? (Ин.6, 67). Почему Он спро­сил об этом? Неужели Он думал, что все они хотят уйти? Нет. Это был намек на то, что один из них хочет так посту­пить. Но Хри­стос не желал обли­чать этого чело­века явно, а давал ему воз­мож­ность выска­заться, пока­яться и исце­литься от своего тай­ного греха, своей стра­сти. На вопрос Спа­си­теля отве­тил Симон Петр. Как чело­век поры­ви­стый, откры­тый, он отве­чал сам за себя, ему и в голову не могло прийти, что кто-то из две­на­дцати мог думать иначе, чем он сам. Симон Петр отве­чал Ему: Гос­поди! к кому нам идти? Ты имеешь гла­голы вечной жизни: и мы уве­ро­вали и познали, что Ты Хри­стос, Сын Бога живаго. Иисус отве­чал им (здесь Гос­подь гово­рит более ясно. — Схи­и­гум. А.): не две­на­дцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол (Ин.6, 68–70). Посмот­рите, какая про­зву­чала, как бы мы сейчас ска­зали, гру­бость, какое оскорб­ле­ние! У нас суще­ствует рас­хо­жее пред­став­ле­ние о любви. Зная, что Бог есть любовь (1Ин.4, 8 и 16), источ­ник любви, что любовь — это одно из имен Божиих, мы путаем истин­ную любовь с некоей веж­ли­во­стью, с лас­ко­вым обра­ще­нием. Конечно, Гос­подь иногда лас­ково обра­щался со Своими уче­ни­ками, говоря им: Чадца! Однако веж­ли­вость не всегда ока­зы­ва­ется про­яв­ле­нием любви.

Мы выби­раем из Еван­ге­лия то, что нам под­хо­дит, льстит нашим стра­стям, как, впро­чем, и из всякой другой книги или учения. Мы хотим любви, но забы­ваем, что любовь — это не обя­за­тельно добрые слова. Иногда любовь про­яв­ляет себя как жест­кое обли­че­ние. Что может быть бόль­шим оскорб­ле­нием, чем назвать чело­века диа­во­лом? Для веру­ю­щего это хуже, чем срав­нить его с каким-нибудь живот­ным. Это гово­рил Он об Иуде Симо­нове Иска­ри­оте, ибо сей хотел пре­дать Его, будучи один из две­на­дцати (Ин.6, 71). Гос­подь не обли­чал его прямо, а только наме­кал, желая, чтобы тот открылся.

Другой пример — об апо­столе Петре. В нем также, как мы видим, дей­ство­вали стра­сти; воз­можно, он чего-то не пони­мал в словах и поступ­ках Спа­си­теля, но по своей откры­то­сти он сразу обна­ру­жи­вал это перед Гос­по­дом. Может быть, иногда он и боялся что-то ска­зать, но все-таки ничего от своего Учи­теля не ута­и­вал. Гос­подь его обли­чал, подчас очень жестко, оскор­би­тельно и уни­зи­тельно. Однако мы видим резуль­тат: один ученик, скрыт­ный, бояв­шийся обли­че­ния, уни­же­ния в глазах прочих, погиб, а другой, кото­рый все откры­вал и кото­рого Спа­си­тель откро­венно уни­чи­жал, полу­чил от этого пользу, пока­ялся и испра­вился. Вспом­ним, что про­изо­шло, когда апо­стол Петр испо­ве­дал Гос­пода Хри­стом и Сыном Божиим. Придя же в страны Кеса­рии Филип­по­вой, Иисус спра­ши­вал уче­ни­ков Своих: за кого люди почи­тают Меня, Сына Чело­ве­че­ского? Они ска­зали: одни за Иоанна Кре­сти­теля, другие за Илию, а иные за Иере­мию, или за одного из про­ро­ков. Он гово­рит им: а вы за кого почи­та­ете Меня? Симон же Петр, отве­чая, сказал: Ты — Хри­стос, Сын Бога Живаго. Тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небе­сах; и Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Цер­ковь Мою, и врата ада не одо­леют ее; и дам тебе ключи Цар­ства Небес­ного: и чтó свя­жешь на земле, тó будет свя­зано на небе­сах, и чтó раз­ре­шишь на земле, тó будет раз­ре­шено на небе­сах. Тогда Иисус запре­тил уче­ни­кам Своим, чтобы никому не ска­зы­вали, что Он есть Иисус Хри­стос. С того вре­мени Иисус начал откры­вать уче­ни­кам Своим, что Ему должно идти в Иеру­са­лим и много постра­дать от ста­рей­шин и пер­во­свя­щен­ни­ков и книж­ни­ков, и быть убиту, и в третий день вос­крес­нуть. И, ото­звав Его, Петр начал пре­ко­сло­вить Ему: будь мило­стив к Себе, Гос­поди! да не будет этого с Тобою! Он же, обра­тив­шись, сказал Петру: отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн! потому что дума­ешь не о том, чтó Божие, но чтó чело­ве­че­ское (Мф.16, 13–23).

Если бы я кому-то сказал: «Отойди от меня, сатана!» — это про­зву­чало бы для того чело­века, навер­ное, хуже, чем какая-нибудь насмешка. Мы тре­буем любви, но не пони­маем, что иногда любовь — это грубое, жест­кое обли­че­ние ради пользы того чело­века, кото­рого обли­чают. Если на пре­да­тель­ство Иуды Иска­ри­от­ского Гос­подь только наме­кает, говоря: «Один из вас диавол», то, обли­чая апо­стола Петра, гово­рит прямо: «Отойди от Меня, сатана!» — что, без сомне­ния, выдер­жать было гораздо тяже­лее, чем намек. Однако апо­стол Петр отнюдь не соби­рался отхо­дить от Гос­пода. Он принял это обли­че­ние, понял, что ошибся, согре­шил. И, есте­ственно, ста­рался бук­вально впи­ты­вать в себя все после­ду­ю­щие слова люби­мого Настав­ника, кото­рые научили бы его, как пра­вильно себя вести. Тогда Иисус сказал уче­ни­кам Своим: если кто хочет идти за Мною (далее Спа­си­тель учит уже не обра­ща­ясь к Петру, поскольку только что его про­гнал. — Схи­и­гум. А.), отверг­нись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною, ибо кто хочет душу свою сбе­речь, тот поте­ряет ее, а кто поте­ряет душу свою ради Меня, тот обре­тет ее; какая польза чело­веку, если он при­об­ре­тет весь мир, а душе своей повре­дит? или какой выкуп даст чело­век за душу свою? ибо при­и­дет Сын Чело­ве­че­ский во славе Отца Своего с Анге­лами Своими и тогда воз­даст каж­дому по делам его (Мф.16, 24–27). Об Иуде Иска­ри­от­ском Гос­подь гово­рит: Один из вас диавол. Обра­ще­нием ко всем две­на­дцати: Не хотите ли и вы отойти? — Он кос­венно обли­чает Иуду, поскольку тот был немощ­ным. В то же время Гос­подь скры­вает доб­ро­де­тель Петра, потому что он был сми­рен­ным и муже­ствен­ным чело­ве­ком, а не гордым, как Иуда Иска­ри­от­ский, и обра­ща­ется ко всем: Если кто хочет идти за Мною… Конечно же, Петр, как один из самых рев­ност­ных уче­ни­ков, с боль­шей жаждой, усер­дием при­ни­мал это поуче­ние Спа­си­теля, думая: «Что же нужно делать, чтобы идти за Гос­по­дом?»

Другие уче­ники Спа­си­теля, как видно из еван­гель­ского повест­во­ва­ния, тоже были под­вер­жены стра­стям, таким как гор­дость, тще­сла­вие. Однако от своего Учи­теля они ничего не скры­вали и со всем, что их вол­но­вало, — добрым или злым, при­хо­дили к Нему. В то время уче­ники при­сту­пили к Иисусу и ска­зали: кто больше в Цар­стве Небес­ном? Иисус, при­звав дитя, поста­вил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обра­ти­тесь и не будете как дети, не вой­дете в Цар­ство Небес­ное (Мф.18, 1–3). Посмот­рите, с какой стро­го­стью Гос­подь опять обли­чает Своих уче­ни­ков. По про­стоте своей они думали, что кто-то из них ока­жется в этом Цар­стве бóль­шим. Слова Спа­си­теля о Цар­стве Небес­ном они пони­мали не в бук­валь­ном смысле, а в пере­нос­ном: они пред­став­ляли его себе как земное цар­ство спра­вед­ли­во­сти, в кото­ром будут дей­ство­вать высшие прин­ципы и Боже­ствен­ные законы. Гос­подь не сни­зо­шел к их дет­скому уму, а очень жестко обли­чил. Уче­ники спра­ши­вают: Кто будет бóль­шим в Цар­стве Небес­ном? — а Он отве­чает: Вы не вой­дете в Цар­ство Небес­ное. Легко ли было услы­шать это людям, кото­рые оста­вили всё: мате­рей, отцов или даже жен, как апо­стол Петр, — и после­до­вали за Гос­по­дом, были пре­даны Ему всей душой и любили Его как только воз­можно любить? Значит, Гос­подь не жалел их, поскольку пони­мал, что уче­ники ищут спа­се­ния и поэтому могут выдер­жать жест­кое обли­че­ние — они всё готовы при­нять. Апо­столу Петру Гос­подь гово­рит: Отойди от Меня, сатана! — а другим уче­ни­кам: Вы не вой­дете в Цар­ство Небес­ное. И что же они? Отча­я­лись ли от подоб­ного обли­че­ния? Нет. Как апо­стол Петр не отошел, так и они не отча­я­лись, но стали вни­мать себе и думать: «Что же необ­хо­димо сде­лать, чтобы войти в Цар­ство Небес­ное?» И после­ду­ю­щие слова Спа­си­теля при­няли как сред­ство для исправ­ле­ния своего непра­виль­ного душев­ного устро­е­ния. Это тоже пример откро­ве­ния помыс­лов.

Мы, конечно же, пони­маем, что Еван­ге­лие гово­рит лишь о самых важных вещах. Напри­мер, еван­ге­ли­сты опи­сы­вают только необык­но­вен­ные случаи исце­ле­ний, а о прочих упо­ми­нают кратко: Многих Он исце­лил (Мк.3, 10). Так и здесь они гово­рят только, я бы сказал, о вопи­ю­щих слу­чаях: когда уче­ни­ков обу­ре­вали те или иные стра­сти, они их откры­вали Гос­поду и потому нуж­да­лись в жест­ком обли­че­нии. Надо думать, они обо всем спра­ши­вали у своего Учи­теля, всё Ему рас­ска­зы­вали, как это обычно бывает с близ­кими людьми, испы­ты­ва­ю­щими друг к другу осо­бен­ное дове­рие.

Далее рас­смот­рим еще один пример обли­че­ния Гос­по­дом Своих уче­ни­ков и вместе с тем пример их откро­вен­но­сти перед Ним. При сем уче­ники Его забыли взять хлебов и кроме одного хлеба не имели с собою в лодке. А Он запо­ве­дал им, говоря: смот­рите, бере­ги­тесь закваски фари­сей­ской и закваски Иро­до­вой. И, рас­суж­дая между собою, гово­рили: это значит, что хлебов нет у нас. Иисус, ура­зу­мев, гово­рит им: что рас­суж­да­ете о том, что нет у вас хлебов? Еще ли не пони­ма­ете и не разу­ме­ете? Еще ли ока­ме­нено у вас сердце? (Мк.8, 14–17). Как жестко, строго Он гово­рит с ними! И никто из уче­ни­ков не оби­жа­ется, потому что все они ищут спа­се­ния. Если бы я кому-то сказал: «У тебя камен­ное сердце!» (хотя это выра­же­ние более мягкое, чем отойди от Меня, сатана!) — то оби­де­лись бы многие. Еще ли ока­ме­нено у вас сердце? Имея очи, не видите? имея уши, не слы­шите? и не помните? Когда Я пять хлебов пре­ло­мил для пяти тысяч чело­век, сколько полных коро­бов набрали вы кусков? Гово­рят Ему: две­на­дцать. А когда семь для четы­рех тысяч, сколько корзин набрали вы остав­шихся кусков? Ска­зали: семь. И сказал им: как же не разу­ме­ете? (Мк.8, 17–21). Спа­си­тель прямо и открыто уко­ряет их. И все они при­ни­мают это — все, кроме одного, кото­рый не хотел ска­зать о своих мыслях, а если сказал бы, то, воз­можно, не совер­шил бы столь страш­ного греха. Мы сейчас не будем рас­суж­дать о Про­мысле Божием и о том, через кого он дей­ствует, но не нужно думать, что если бы Иуда Иска­ри­от­ский не предал Спа­си­теля, то дело нашего спа­се­ния не совер­ши­лось бы. Гос­подь, как все­пре­муд­рый, злую волю людей направ­ляет так, чтобы она слу­жила общей пользе, и Иуда Иска­ри­от­ский со своей злой волей был лишь слепым ору­дием в деле спа­се­ния чело­ве­че­ского рода. Не созна­тель­ным, как гово­рят неко­то­рые ере­тики, а слепым! Если бы он все же откры­вал Гос­поду свои мысли, как делали это апо­стол Петр и другие уче­ники, то, несо­мненно, не упал бы в столь страш­ную про­пасть.

Вспом­ним еще об одном при­ме­ча­тель­ном случае, опи­сан­ном в Еван­ге­лии. Пришел в Капер­наум; и когда был в доме, спро­сил их: о чем доро­гою вы рас­суж­дали между собою? Они мол­чали; потому что доро­гою рас­суж­дали между собою, кто больше (Мк.9, 33–34). Итак, перед нами пример про­яв­ле­ния гор­до­сти. Спа­си­тель намек­нул уче­ни­кам: «О чем вы гово­рили между собою?» Они мол­чали. Им было стыдно, потому что они пони­мали: Гос­поду не понра­вится, что они под­да­лись стра­сти и стали спо­рить о том, кто из них больше. Видимо, между ними в то время было сопер­ни­че­ство. Они мол­чали; потому что доро­гою рас­суж­дали между собою, кто больше. И, сев, при­звал две­на­дцать и сказал им: кто хочет быть первым, будь из всех послед­ним и всем слугою. И, взяв дитя, поста­вил его посреди них и, обняв его, сказал им: кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот при­ни­мает Меня; а кто Меня примет, тот не Меня при­ни­мает, но Послав­шего Меня. При сем Иоанн сказал: Учи­тель! мы видели чело­века, кото­рый именем Твоим изго­няет бесов, а не ходит за нами; и запре­тили ему, потому что не ходит за нами (Мк.9, 34–38). Апо­стол Иоанн при­зна­ётся: мы так сде­лали, но пра­вильно ли мы посту­пили? Вы знаете, что в то время апо­столы уже могли изго­нять бесов. Они были чудо­творцы, пони­ма­ете? Не в пере­нос­ном смысле, не в шутку, а дей­стви­тельно чудо­творцы. Несмотря на это они не стес­ня­лись спра­ши­вать: «Пра­вильно ли мы сде­лали, что запре­тили?» Это еще один пример их откры­то­сти. Иисус сказал: не запре­щайте ему, ибо никто, сотво­рив­ший чудо именем Моим, не может вскоре зло­сло­вить Меня. Ибо кто не против вас, тот за вас(Мк.9, 39–40). Итак, мы можем сде­лать вывод: уче­ники всегда обо всем спра­ши­вали своего Учи­теля, всё Ему гово­рили. Поэтому не нужно думать, что откро­ве­ние помыс­лов — это нечто необя­за­тель­ное, при­ду­ман­ное отно­си­тельно поздно, в IV сто­ле­тии. Нет, оно суще­ство­вало с апо­столь­ских времен. Это учение, кото­рое Спа­си­тель пре­по­дал не сло­вами, а Своей жизнью. Он пока­зал, каким должно быть истинно хри­сти­ан­ское обще­ство, в осо­бен­но­сти мона­ше­ское. Такой, соб­ственно, и была Его община. Уче­ники жили вне брака, ничего лич­ного не имели, все у них было общим, они нахо­ди­лись в бес­пре­ко­слов­ном послу­ша­нии у своего Учи­теля, вместе моли­лись, вку­шали пищу и, таким обра­зом, были насто­я­щими, истин­ными мона­хами. А впо­след­ствии стали образ­цом для мона­ше­ству­ю­щих всех времен.

При­веду другой еван­гель­ский пример. Когда же при­бли­жа­лись дни взятия Его от мира, Он вос­хо­тел идти в Иеру­са­лим; и послал вест­ни­ков пред лицем Своим; и они пошли и вошли в селе­ние Сама­рян­ское, чтобы при­го­то­вить для Него; но там не при­няли Его, потому что Он имел вид путе­ше­ству­ю­щего в Иеру­са­лим. Видя тό, уче­ники Его, Иаков и Иоанн, ска­зали: Гос­поди! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истре­бил их, как и Илия сделал? (Лк.9, 51–54). Они не дер­зают сами молиться и про­сить об этом Бога, хотя уже были чудо­твор­цами. Заметьте, собы­тия про­ис­хо­дили, когда при­бли­жа­лись дни взятия Его, то есть в послед­ний год Его слу­же­ния, перед крест­ными стра­да­ни­ями. К тому вре­мени уче­ники уже имели опыт исце­ле­ния боль­ных, изгна­ния бесов и чув­ство­вали в себе силу, кото­рая давала им дерз­но­ве­ние про­сить Бога истре­бить нече­стив­цев, не поже­лав­ших при­нять Мессию. Но они опять не посмели сде­лать это само­сто­я­тельно. Обра­тите вни­ма­ние: не послуш­ник, еще ничего собой в духов­ном смысле не пред­став­ля­ю­щий, а чудо­творцы спра­ши­вали, можно им сде­лать это или нет. Но Он, обра­тив­шись к ним, запре­тил им и сказал: не знаете, какого вы духа; ибо Сын Чело­ве­че­ский пришел не губить души чело­ве­че­ские, а спа­сать. И пошли в другое селе­ние(Лк.9, 55–56). Спа­си­тель снова очень строго их укорил. Уче­ники думали, что они имеют власть своей молит­вой свести с неба огонь, а Хри­стос гово­рит им: Вы не знаете, какого вы духа. Мы бы сейчас ска­зали: «Вы без­ду­хов­ные» или «У вас нет ника­кого рас­суж­де­ния». Это пример, с одной сто­роны, того, что они были вполне откро­венны перед Учи­те­лем, послушны Ему и при­ни­мали Его обли­че­ния со всей искрен­но­стью, а с другой — того, что Он был строг к Своим уче­ни­кам.

Можно вспом­нить также о том, как некая жен­щина воз­ли­вала миро на Гос­пода Иисуса Христа перед Его стра­да­ни­ями. Когда же Иисус был в Вифа­нии, в доме Симона про­ка­жен­ного, при­сту­пила к Нему жен­щина с ала­васт­ро­вым сосу­дом мира дра­го­цен­ного и воз­ли­вала Ему воз­ле­жа­щему на голову. Увидев это, уче­ники Его воз­не­го­до­вали и гово­рили: к чему такая трата? Ибо можно было бы про­дать это миро за боль­шую цену и дать нищим. Но Иисус, ура­зу­мев сие, сказал им: что сму­ща­ете жен­щину? она доброе дело сде­лала для Меня: ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда имеете; возлив миро сие на тело Мое, она при­го­то­вила Меня к погре­бе­нию; истинно говорю вам: где ни будет про­по­ве­дано Еван­ге­лие сие в целом мире, ска­зано будет в память ее и о том, что она сде­лала. Тогда один из две­на­дцати, назы­ва­е­мый Иуда Иска­риот, пошел к пер­во­свя­щен­ни­кам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они пред­ло­жили ему трид­цать среб­рен­ни­ков; и с того вре­мени он искал удоб­ного случая пре­дать Его (Мф.26, 6–16). Итак, скрыт­ность посте­пенно при­вела Иуду Иска­ри­от­ского к тому, что он в конце концов решился испол­нить пре­ступ­ный замы­сел, кото­рый вына­ши­вал в тече­ние несколь­ких лет. Время от вре­мени Гос­подь наме­кал ему на то, что знает об этом, и таким обра­зом при­зы­вал его к пока­я­нию. Но скрыт­ность, само­уве­рен­ность, может быть, гор­дость — трудно понять душу такого чело­века, пожа­луй даже невоз­можно — при­вели его к столь безум­ному пре­ступ­ле­нию: он предал Спа­си­теля мира, можно ска­зать, продал за ничтож­ную сумму. Одни бого­словы гово­рят, что это была срав­ни­тельно круп­ная сумма, другие, что весьма ничтож­ная, но это не так важно. Важно то, что Гос­пода, Царя царей, Бога богов, он продал за трид­цать среб­ре­ни­ков.

Какой из этого можно сде­лать вывод? Страсть безумна. С точки зрения здра­вого смысла этот посту­пок понять невоз­можно. Но если мы посмот­рим на самих себя, то увидим, как и нами овла­де­вают стра­сти. Какая-нибудь неле­пость, овла­дев нашим созна­нием, влечет нас к греху и имеет почти гип­но­ти­че­скую силу. Даже пони­мая, что то или иное делать нельзя, что это плохо, мы тем не менее удер­жаться не можем. Подоб­ное слу­ча­ется тогда, когда мы поз­во­ляем стра­сти посте­пенно нами овла­де­вать, то есть держим грех внутри себя, то ли наде­ясь сами его побе­дить, то ли думая, что этот грех не такой страш­ный, то ли не желая от стыда его откры­вать. Апо­стол Петр все откры­вал, и Гос­подь его обли­чал, назы­вал сата­ной, про­го­нял от Себя, вся­че­ски укорял, гово­рил ему и прочим уче­ни­кам: Вы в Цар­ство Небес­ное не вой­дете. Вы не знаете, какого вы духа, но они всё тер­пели, при­ни­мали и изме­ня­лись к луч­шему. Иуда же молчал, всем он казался хоро­шим, никто ни в чем его не подо­зре­вал, поскольку Гос­подь нико­гда явно его не укорял. Напомню гру­бо­ва­тую, но очень мудрую и точную посло­вицу: «В тихом омуте черти водятся». Когда чело­век ведет себя скрытно и вдруг обна­ру­жи­ва­ется, что он совер­шил какой-нибудь тяжкий грех, то для всех это ока­зы­ва­ется неожи­дан­но­стью. На самом же деле ничего неожи­дан­ного нет. Страсть в чело­веке посте­пенно раз­ви­ва­ется и, когда уже не может удер­жи­ваться внутри, при­во­дит чело­века к страш­ному концу, что и про­изо­шло с Иудой Иска­ри­от­ским.

Вспом­ним другой случай, когда Мария, сестра Лазаря, излила миро на ноги Спа­си­теля. За шесть дней до Пасхи пришел Иисус в Вифа­нию, где был Лазарь умер­ший, кото­рого Он вос­кре­сил из мерт­вых. Там при­го­то­вили Ему вечерю, и Марфа слу­жила, и Лазарь был одним из воз­ле­жав­ших с Ним. Мария же, взяв фунт нар­до­вого чистого дра­го­цен­ного мира, пома­зала ноги Иисуса и отерла воло­сами своими ноги Его; и дом напол­нился бла­го­уха­нием от мира. Тогда один из уче­ни­ков Его, Иуда Симо­нов Иска­риот, кото­рый хотел пре­дать Его, сказал: Для чего бы не про­дать это миро за триста дина­риев и не раз­дать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы забо­тился о нищих, но потому что был вор. Он имел при себе денеж­ный ящик и носил, что туда опус­кали. Иисус же сказал: оставьте ее; она сбе­регла это на день погре­бе­ния Моего. Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда (Ин.12:1–8). Еван­ге­лист Иоанн прямо назы­вает Иуду вором и ука­зы­вает на то, что он стре­мился к накоп­ле­нию денег. В нем пре­об­ла­дала страсть среб­ро­лю­бия, но он это скры­вал, в данном случае при­кры­ва­ясь забо­той о нищих. Вспом­ним о том, как Иаков и Иоанн про­сили Спа­си­теля поса­дить их по правую и левую сто­рону от Него в Цар­ствии Небес­ном. Уче­ни­кам Спа­си­теля каза­лось, что в этом Цар­стве, кото­рое они пони­мали как цар­ство земное, однако постро­ен­ное по небес­ным зако­нам, они полу­чат пре­иму­ще­ства. Неко­то­рые хотели славы, и гос­под­ству­ю­щей в них стра­стью была гор­дость, а Иуда мечтал обла­дать богат­ствами. Как в Иуде была гре­хов­ная немощь, так и в уче­ни­ках была не мень­шая немощь, ведь гор­дость более страш­ная страсть, чем среб­ро­лю­бие. Однако те откры­ва­лись, были обли­ча­емы, исправ­ля­лись, а Иуда оста­вался скрыт­ным, поэтому страсть в нем раз­ви­ва­лась и нако­нец, сделав его безум­ным, заста­вила совер­шить неле­пое, жуткое пре­ступ­ле­ние, осо­знав кото­рое он уже не мог найти иного выхода, как только лишить себя жизни.

Во время Тайной вечери, неза­долго перед Своими стра­да­ни­ями, Гос­подь Иисус Хри­стос снова обли­чал апо­сто­лов Петра и Иуду. Однако Иуда и тогда не понял намека. Впо­след­ствии Петр совер­шил страш­ное пре­ступ­ле­ние — трижды отрекся от Гос­пода, но в нем была бла­го­дат­ная сила, кото­рая при­вела его к осо­зна­нию своего греха, пока­я­нию, и он, как ска­зано в Еван­ге­лии, и сам обра­тился, и бра­тьев своих вос­ста­вил к пока­я­нию. После того как Христа взяли под стражу, все апо­столы бежали и тем самым в боль­шей или мень­шей сте­пени согре­шили. Но поскольку уче­ники при­выкли бороться с собой, откры­вая помыслы и выслу­ши­вая обли­че­ния, то и здесь они пусть и пали, однако нашли в себе силу и муже­ство вос­стать и испра­виться. Они поте­ряли всякую надежду, даже, может быть, разу­ве­ри­лись в Христе как в Гос­поде и Сыне Божием, но всё же они осо­знали свой грех, по обык­но­ве­нию собра­лись вместе и пусть в страхе, но под­дер­жи­вали друг друга. Бла­го­даря этому они смогли стать сви­де­те­лями вос­кре­се­ния Хри­стова и были вос­ста­нов­лены в своем апо­столь­стве. И во время вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симо­нову Иска­ри­оту пре­дать Его (Иуда, тогда еще апо­стол, уже окон­ча­тельно решился совер­шить пре­да­тель­ство, и, конечно, Гос­подь Иисус Хри­стос, как все­ве­ду­щий Бог, знал об этом. — Схи­и­гум. А.), Иисус, зная, что Отец все отдал в руки Его, и что Он от Бога исшел и к Богу отхо­дит, встал с вечери, снял с Себя верх­нюю одежду и, взяв поло­тенце, пре­по­я­сался. Потом влил воды в умы­валь­ницу и начал умы­вать ноги уче­ни­кам и оти­рать поло­тен­цем, кото­рым был пре­по­я­сан. Под­хо­дит к Симону Петру, и тот гово­рит Ему: Гос­поди! Тебе ли умы­вать мои ноги? Иисус сказал ему в ответ: что Я делаю, теперь ты не знаешь, а ура­зу­ме­ешь после. Петр гово­рит Ему: не умоешь ног моих вовек. Иисус отве­чал ему: если не умою тебя, не имеешь части со Мною (Ин.13, 2–8). Перед крест­ными стра­да­ни­ями Спа­си­теля, когда Он еще нахо­дился в кругу бли­жай­ших уче­ни­ков, апо­стол Петр, каза­лось бы, про­явил сми­ре­ние, но на самом деле это было лишь сми­рен­но­сло­вие, раз­но­вид­ность гор­до­сти, о кото­рой рас­суж­дают святые отцы, в част­но­сти свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов). И Гос­подь не пожа­лел апо­стола Петра, а обли­чил, и тот принял это обли­че­ние. Он не оскор­бился так, как в свое время Иуда Иска­ри­от­ский, когда не было при­нято его пред­ло­же­ние про­дать миро и раз­дать деньги нищим (в таком случае и ему что-нибудь доста­лось бы). Но Петр тут же вос­клик­нул про­ти­во­по­лож­ное: Гос­поди! не только ноги мои, но и руки и голову (Ин.13, 9), только бы иметь часть с Гос­по­дом! Иисус гово­рит ему: омы­тому нужно только ноги умыть, потому что чист весь; и вы чисты, но не все. Ибо знал Он пре­да­теля Своего, потому и сказал: не все вы чисты (Ин.13, 10–11). Снова Спа­си­тель наме­ком побуж­дает Иуду рас­ска­зать о его грехе, при­знаться в нем. Ведь если бы Иуда открылся, то оба­я­ние и сила греха, та власть, кото­рую диавол полу­чил над ним из-за его скрыт­но­сти, была бы уни­что­жена искрен­ним рас­ска­зом, откро­ве­нием.

Когда же умыл им ноги и надел одежду Свою, то, воз­легши опять, сказал им: знаете ли, что Я сделал вам? Вы назы­ва­ете Меня Учи­те­лем и Гос­по­дом, и пра­вильно гово­рите, ибо Я точно то. Итак, если Я, Гос­подь и Учи­тель, умыл ноги вам, то и вы должны умы­вать ноги друг другу. Ибо Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам. Истинно, истинно говорю вам: раб не больше гос­по­дина своего, и послан­ник не больше послав­шего его. Если это знаете, бла­женны вы, когда испол­ня­ете. Не о всех вас говорю; Я знаю, кото­рых избрал. Но да сбу­дется Писа­ние: ядущий со Мною хлеб поднял на Меня пяту свою (Ин.13, 12–18). В послед­ние часы перед крест­ными стра­да­ни­ями Гос­подь неод­но­кратно пока­зы­вает Свое жела­ние при­звать Иуду Иска­ри­от­ского к откро­вен­но­сти, к тому, что мы сейчас назы­ваем испо­ве­дью. Теперь ска­зы­ваю вам, прежде нежели то сбы­лось, дабы, когда сбу­дется, вы пове­рили, что это Я. Истинно, истинно говорю вам: при­ни­ма­ю­щий того, кого Я пошлю, Меня при­ни­мает; а при­ни­ма­ю­щий Меня при­ни­мает Послав­шего Меня. Сказав это, Иисус воз­му­тился духом, и засви­де­тель­ство­вал, и сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас пре­даст Меня. Тогда уче­ники ози­ра­лись друг на друга, недо­уме­вая, о ком Он гово­рит (Ин.13, 19–22). Конечно, Гос­подь Иисус Хри­стос мог прямо ска­зать Иуде: «Ты — пре­да­тель», но это не при­несло бы ему пользы. Один же из уче­ни­ков Его, кото­рого любил Иисус, воз­ле­жал у груди Иисуса. Ему Симон Петр сделал знак, чтобы спро­сил, кто это, о кото­ром гово­рит. Он, припав к груди Иисуса, сказал Ему: Гос­поди! кто это? Иисус отве­чал: тот, кому Я, обмак­нув кусок хлеба, подам. И, обмак­нув кусок, подал Иуде Симо­нову Иска­ри­оту (Ин.13, 23–26). Этот жест также был знаком осо­бен­ной любви. Гос­подь Иисус Хри­стос подал Иуде кусок хлеба, оказав ему вни­ма­ние. Силь­ных, муже­ствен­ных Он обли­чает в лицо: Отойди от Меня, сатана, Вы в Цар­ствие Небес­ное не вой­дете, Вы не знаете, какого вы духа, Вы не будете иметь части со Мной.

И после сего куска вошел в него сатана (Ин.13:27). Это ска­зано не в том смысле, что Иуда стал бес­но­ва­тым, иначе он вел бы себя как безум­ный чело­век, а в том, что диавол совер­шенно овла­дел его умом и волей. Тогда Иисус сказал ему: что дела­ешь, делай скорее (Ин.13, 27). Гос­подь снова гово­рит ему: «Я все знаю». Однако страсть так овла­дела этим чело­ве­ком, что он, все пони­мая, тем не менее уже не может себя удер­жать и испол­няет свой страш­ный замы­сел. Разве мы не узнаём в этом себя в те моменты, когда поз­во­ляем тому или иному помыслу овла­де­вать нами?

Но никто из воз­ле­жав­ших не понял, к чему Он это сказал ему. А как у Иуды был ящик, то неко­то­рые думали, что Иисус гово­рит ему: купи, что нам нужно к празд­нику, или чтобы дал что-нибудь нищим. Он, приняв кусок, тотчас вышел; а была ночь. Когда он вышел, Иисус сказал: ныне про­сла­вился Сын Чело­ве­че­ский, и Бог про­сла­вился в Нем. Если Бог про­сла­вился в Нем, то и Бог про­сла­вит Его в Себе, и вскоре про­сла­вит Его. Дети! недолго уже быть Мне с вами. Будете искать Меня, и, как сказал Я Иудеям, что, куда Я иду, вы не можете придти, так и вам говорю теперь. Запо­ведь новую даю вам, да любите друг друга; как Я воз­лю­бил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои уче­ники, если будете иметь любовь между собою. Симон Петр сказал Ему: Гос­поди! куда Ты идешь? Иисус отве­чал ему: куда Я иду, ты не можешь теперь за Мною идти, а после пой­дешь за Мною. Петр сказал Ему: Гос­поди! почему я не могу идти за Тобою теперь? я душу мою положу за Тебя. Иисус отве­чал ему: душу твою за Меня поло­жишь? истинно, истинно говорю тебе: не про­поет петух, как отре­чешься от Меня трижды (Ин.13, 28–38). Конечно, апо­стол Петр не мог пове­рить послед­ним словам Спа­си­теля, потому что в тот момент он считал пре­да­тель­ство невоз­мож­ным для себя. Вскоре гор­дость и само­на­де­ян­ность его под­вели: он совер­шил трое­крат­ное отре­че­ние, но тем не менее пока­ялся. Теперь же он стер­пел, принял обли­че­ние Спа­си­теля и хотя не пове­рил, но не оби­делся, не сказал: «Как Ты можешь такое гово­рить! Я Тебя так люблю, а Ты меня уни­жа­ешь!» Если он и скор­бел, то эта скорбь была не от гор­до­сти, а от любви. И даже впо­след­ствии, когда апо­стол Петр уже совер­шил страш­ный грех отре­че­ния, он также стер­пел немое обли­че­ние Спа­си­теля. Взяв Его, повели и при­вели в дом пер­во­свя­щен­ника. Петр же сле­до­вал издали. Когда они раз­вели огонь среди двора и сели вместе, сел и Петр между ними. Одна слу­жанка, увидев его сидя­щего у огня и всмот­рев­шись в него, ска­зала: и этот был с Ним. Но он отрекся от Него, сказав жен­щине: я не знаю Его. Вскоре потом другой, увидев его, сказал: и ты из них. Но Петр сказал этому чело­веку: нет! Прошло с час вре­мени, еще некто насто­я­тельно гово­рил: точно и этот был с Ним, ибо он Гали­ле­я­нин. Но Петр сказал тому чело­веку: не знаю, что ты гово­ришь. И тотчас, когда еще гово­рил он, запел петух. Тогда Гос­подь, обра­тив­шись, взгля­нул на Петра, и Петр вспом­нил слово Гос­пода, как Он сказал ему: прежде нежели про­поет петух, отре­чешься от Меня трижды. И, выйдя вон, горько запла­кал (Лк.22, 54–62). Гос­подь только уко­риз­ненно на него посмот­рел. В тот момент нельзя было ничего гово­рить, ибо, сказав ему что-нибудь в укор, Гос­подь под­верг бы его опас­но­сти. Тем не менее этот взгляд был для апо­стола Петра страш­нее, чем любое уко­риз­нен­ное слово. Но отча­ялся ли он? В тот момент он не мог ска­зать Гос­поду: «Прости меня, я согре­шил», но в душе, конечно же, каялся, плакал и просил у Бога про­ще­ния.

Совсем другим было пове­де­ние Иуды после того, как он привел в испол­не­ние свой страш­ный замы­сел. Здесь нужно отме­тить сле­ду­ю­щее. Для того чтобы пока­зать воинам, кто из нахо­див­шихся в Геф­си­ман­ском саду был Хри­стос, Иуда выбрал в каче­стве знака поце­луй. Он и в эту минуту сты­дился перед Гос­по­дом и уче­ни­ками явиться пре­да­те­лем, желая до послед­него момента скрыть свой посту­пок. Даже здесь он хотел изоб­ра­зить из себя уче­ника. Воз­можно, прочие апо­столы и не пони­мали тогда, чтó про­ис­хо­дит. И, когда еще гово­рил Он, вот Иуда, один из две­на­дцати, пришел, и с ним мно­же­ство народа с мечами и кольями, от пер­во­свя­щен­ни­ков и ста­рей­шин народ­ных. Пре­да­ю­щий же Его дал им знак, сказав: Кого я поце­лую, Тот и есть, возь­мите Его. И, тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поце­ло­вал Его. Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришел? (Мф.26, 47–50). Близ­кому, пре­дан­ному уче­нику Он гово­рит: Отойди от Меня, сатана! — а к самому немощ­ному уче­нику, страш­ному пре­ступ­нику, Он обра­ща­ется: Друг… С рев­ност­ными Он ведет себя строго, с немощ­ными — очень мягко. В этих словах Спа­си­теля также был призыв к пока­я­нию: «Для чего ты сюда пришел? Чтобы пре­дать Меня или, может быть, пока­яться? Чего ты ищешь? Найди то, что здесь можно найти, — пока­я­ние. Это послед­няя для тебя воз­мож­ность», но Иуда на Его призыв не отклик­нулся. Чем это закон­чи­лось, вы знаете. Про апо­стола Петра ска­зано, что он плакал горько, а про Иуду гово­рится так: Тогда Иуда, пре­дав­ший Его, увидев, что Он осуж­ден, и, рас­ка­яв­шись, воз­вра­тил трид­цать среб­рен­ни­ков пер­во­свя­щен­ни­кам и ста­рей­ши­нам, говоря: согре­шил я, предав кровь невин­ную. Они же ска­зали ему: чтó нам до того? смотри сам (Мф.27, 3–4). Эти люди не спо­собны были при­нять пока­я­ние. Вместо того чтобы попы­таться помочь пав­шему чело­веку, смяг­чить его мучи­тель­ное душев­ное состо­я­ние, они, будучи сами зло­де­ями, людьми камен­но­сер­деч­ными, исполь­зо­вав этого чело­века и поняв, что он им больше не нужен, отнес­лись к нему без­раз­лично. Они ска­зали: Смотри сам. Иуда не открыл себя Тому, Кто мог при­нять от него пока­я­ние, а те, перед кем он открылся, не были спо­собны при­не­сти ему пользу и окон­ча­тельно его погу­били: И, бросив среб­рен­ники в храме, он вышел, пошел и уда­вился (Мф.27, 5).

Жест­кое обли­че­ние и грубое отно­ше­ние необя­за­тельно явля­ются при­зна­ками жесто­ко­сти. Мы видим, что любовь Спа­си­теля к бли­жай­шим уче­ни­кам про­яв­ля­лась именно в подоб­ной стро­го­сти. И наобо­рот, снис­хож­де­ние более при­лично для немощ­ных. (Самым немощ­ным ока­зался Иуда Иска­ри­от­ский, кото­рый в конце концов и погиб.) В сего­дняш­ней беседе на основе Еван­ге­лия я хотел пока­зать вам, как важно откро­ве­ние помыс­лов: оно избав­ляет чело­века от власти диа­вола и при­во­дит его в истинно еван­гель­ское состо­я­ние, а скрыт­ность, наобо­рот, — к полной поги­бели. Как я уже гово­рил, апо­стол Петр пока­ялся в своем согре­ше­нии. Когда Гос­подь явился на озере Тиве­ри­ад­ском, Он трижды спро­сил Петра (хотя тому было обидно это трое­крат­ное вопро­ше­ние): Любишь ли ты Меня? (см. Ин.21, 15–17). В третий раз Петр со скор­бью отве­чал: Гос­поди! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя (Ин.21, 17). Здесь также про­яви­лась откры­тость уче­ника — Петр сказал то, что было у него на душе. И обна­ру­жив свою любовь, он покрыл ею свое преж­нее согре­ше­ние. Откры­тость его спасла, можно ска­зать, выта­щила из адской бездны (паде­ние Петра и паде­ние Иуды Иска­ри­от­ского были при­бли­зи­тельно оди­на­ко­вой тяже­сти). Однако пока­я­ние спасло Петра, а замкну­тость ничем не помогла Иуде. Он пришел к тем, кото­рые, каза­лось, были его союз­ни­ками, однако помочь ему они не могли. Апо­стол же Петр впо­след­ствии собрал раз­бе­жав­шихся уче­ни­ков, и они под­дер­жи­вали друг друга. Таким обра­зом уче­ники дожда­лись вос­кре­се­ния Спа­си­теля, а апо­стол Петр полу­чил про­ще­ние из уст Самого Гос­пода.

Я провел беседу об откро­ве­нии помыс­лов, осно­вы­ва­ясь именно на Еван­ге­лии, также и для того, чтобы пока­зать необык­но­вен­ную важ­ность этого дела­ния, чтобы никто не думал, будто оно изоб­ре­тен­ное, слу­чай­ное, ненуж­ное. Когда у чело­века нет воз­мож­но­сти откры­вать помыслы, то ему волей-нево­лей при­хо­дится с трудом искать иные спо­собы борьбы со стра­стями. Если же такая воз­мож­ность есть, а чело­век пре­не­бре­гает тем, что даро­вал ему Про­мысл Божий, то он пре­не­бре­гает своим спа­се­нием. После того как апо­столы разо­шлись с про­по­ве­дью по всему миру, они уже не имели воз­мож­но­сти кому-либо рас­ска­зы­вать о своих пере­жи­ва­ниях. Однако в то время, когда Учи­тель был с ними, они это делали, а кто не делал, тот погиб.

***

Вопрос. Как откры­вать помыслы чело­веку, кото­рого не любишь и поэтому не дове­ря­ешь ему?

Ответ. Необ­хо­димо застав­лять себя. Мы откры­ваем помыслы не потому, что любим. Можно кого-то полю­бить и откры­вать ему помыслы, но от этого пользы не полу­чишь. Должно быть дове­рие, осно­ван­ное, однако, не на чув­ствах и сим­па­тии, а на здра­вом смысле. Мне нужно рас­су­дить: по святым отцам чело­век учит или нет. Любовь и рас­по­ло­же­ние при­хо­дят тогда, когда чув­ству­ешь от руко­вод­ства пользу. Кто ищет спа­се­ния, тот не смот­рит, кра­си­вый чело­век или некра­си­вый. Какая была внеш­ность у отца Андрея (Маш­кова)? Редкая бородка, ничего осо­бен­ного, вели­че­ствен­ного. Ходил он одним боком несколько вперед, потому что у него был повре­жден позво­ноч­ник, ничего муд­ре­ного не гово­рил. Я искал настав­ника, кото­рый учил бы меня Иису­со­вой молитве, и Гос­подь привел меня к отцу Андрею. Внеш­ность не имеет ника­кого зна­че­ния. Густая борода, напри­мер, и вели­че­ствен­ный вид — это еще не при­знак духов­но­сти, однако люди невольно испы­ты­вают к такому свя­щен­нику особое рас­по­ло­же­ние. Бывает оно и к тем, кто кра­сиво гово­рит. Конечно, умение гово­рить про­по­веди — это даро­ва­ние, но скорее есте­ствен­ное, чем бла­го­дат­ное. Бывают люди бла­го­дат­ные, но кра­сиво гово­рить не уме­ю­щие. Отец Андрей объ­яс­нялся так неза­тей­ливо, что его едва-едва пони­мали. Это был очень про­стой чело­век, но он имел опыт, а это самое глав­ное. Если чело­век хорошо знаком с тво­ре­ни­ями святых отцов и умеет поль­зо­ваться их уче­нием, к месту цити­ро­вать, то свой опыт он может изла­гать сло­вами святых отцов, а если он читал мало или не умеет поль­зо­ваться тем книж­ным бага­жом, кото­рый у него есть, то он гово­рит просто, своим языком. Однако его опыт сов­па­дает с тем, что гово­рят святые отцы. Таковы при­знаки чело­века, кото­рому можно дове­рять. Это мнение Симеона Нового Бого­слова, свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова). Зачем раз­мыш­лять: любишь — не любишь? Пусть даже нена­ви­дишь, но если настав­ник при­но­сит тебе пользу, то ему надо дове­рять. Когда мы при­хо­дим к врачу, разве для нас глав­ное, кра­си­вый он или некра­си­вый, веж­ли­вый или невеж­ли­вый? Мы смот­рим на то, хоро­ший он спе­ци­а­лист или плохой. Так и в духов­ной жизни: мы не должны ори­ен­ти­ро­ваться на то, понра­вился нам чело­век или нет. Может быть, он понра­вился потому, что нам потвор­ствует, иначе говоря, обо­льщает нас. Умение неко­то­рых свя­щен­ни­ков вести себя обхо­ди­тельно неопыт­ные люди при­ни­мают за любовь, но не нужно путать любовь с лестью. Разу­ме­ется, со всеми надо быть обхо­ди­тель­ным, в осо­бен­но­сти с теми, кто недавно пришел в Цер­ковь, не оттал­ки­вать их своей жест­ко­стью. Но бывает так: чело­век при­хо­дит на испо­ведь, батюшка ему все про­щает, ничего не тре­бует и, как гово­рится, по рукам. Батюшке это под­хо­дит, потому что у него ничего не просят, а каю­щимся греш­ни­кам, потому что от них не тре­буют осо­бен­ного пока­я­ния и исправ­ле­ния. Что это за любовь, если стра­сти в тебе раз­рас­та­ются и нет ника­кого пока­я­ния и изме­не­ния?

Вопрос. Батюшка, как пра­вильно пони­мать настав­ле­ние: «Если зай­дешь к бра­тиям, и кто-нибудь из них скажет: здесь я не нахожу покоя, хочу с тобою жить; ты не поз­во­ляй ему этого, чтоб не быть в пре­ты­ка­ние другим. Если скажет: гибнет здесь душа моя по одной сокро­вен­ной при­чине, — укажи ему место, куда бы он пере­шел; но с тобою жить все же не поз­во­ляй12

Ответ. Здесь речь идет о без­молв­ни­ках, или отшель­ни­ках. Это настав­ле­ние дано им для того, чтобы они не нару­шали своего без­мол­вия. Если чело­век имеет к тебе при­вя­зан­ность и хочет с тобой жить, не нужно тем не менее его брать, чтобы другие не соблаз­ни­лись. А если у него в мона­стыре есть опас­ность впасть в смерт­ный грех, то надо дать ему воз­мож­ность уйти из того места, где он может погиб­нуть, но жить с собой — не поз­во­лять.

Вопрос. Я боюсь нака­за­ния за свои про­ступки. Помыслы испо­ве­дую, но, опа­са­юсь, что этот страх мешает мне пол­но­стью откры­ваться. Как изме­нить отно­ше­ние к обли­че­нию и нака­за­нию?

Ответ. Нужно думать не о том, что тебя сейчас нака­жут, а о нака­за­нии в буду­щей жизни, иметь память смерт­ную. Тогда, конечно, ради очи­ще­ния сове­сти мы будем готовы открыть всё, хотя бы здесь и пред­сто­яло поне­сти нака­за­ние. В мона­ше­ской жизни вообще необ­хо­димо муже­ство — это одна из важ­ней­ших доб­ро­де­те­лей, по учению святых отцов. Без муже­ства всего будешь бояться, от всего будешь тря­стись.

Вопрос. Как нужно пра­вильно рас­ска­зы­вать о помыс­лах, чтобы не навре­дить сестре, вызвав­шей мое сму­ще­ние?

Ответ. Если ты рас­ска­зы­ва­ешь с целью доне­сти на какую-то сестру и ожи­да­ешь, что ее нака­жут, то, конечно, это плохое устро­е­ние. Если же ты все гово­ришь откро­венно, может быть, и о сестре своей рас­ска­зы­ва­ешь, желая лишь того, чтобы ее предо­сте­регли от закос­не­ния в грехе, то это уже не будет доно­сом. Покры­вать никого нельзя. У нас в мона­стыре нет такого, чтобы про чело­века что-то рас­ска­зали и поэтому к нему стали плохо отно­ситься. Если кого-то и нака­зы­вают, то ради его исправ­ле­ния — это един­ствен­ная цель. К сожа­ле­нию, бывают люди, кото­рые не могут испра­виться, пра­виль­нее ска­зать, не хотят. Как пра­вило, они уходят сами, но иногда и при­хо­дится отчис­лять. Это всегда непри­ятно, но бывает и такое.

Надо думать о своей пользе. Когда испо­ве­ду­ешь помыслы, нужно бояться тще­сла­вия (если рас­ска­зы­ва­ешь о себе что-то доброе), бояться зло­рад­ства или жела­ния ото­мстить, но это не значит, что необ­хо­димо что-то скры­вать. Нельзя рас­суж­дать так: не буду рас­ска­зы­вать о себе доброе, чтобы не тще­сла­виться, не буду гово­рить про ту или иную сестру плохое, чтобы ее не нака­зали. Однако жела­ние рас­ска­зать про одного, дру­гого — это нехо­рошо, можно назвать это сплет­нями или доно­си­тель­ством. Одно и то же дело, как гово­рит свя­ти­тель Тихон Задон­ский, в зави­си­мо­сти от сер­деч­ного наме­ре­ния бывает добрым или злым.Если я делаю это ради соб­ствен­ного пока­я­ния или ради того, чтобы обра­тить вни­ма­ние ста­рицы на неис­прав­ное пове­де­ние какой-то сестры, то это хорошо, а если я хочу при­чи­нить ей зло, сде­лать так, чтобы ее нака­зали, то это плохо. Все зави­сит от сер­деч­ного наме­ре­ния, а внешне все выгля­дит как будто оди­на­ково.

Вопрос. Мне кажется, что моя ста­рица недо­ста­точно строга, а мне, навер­ное, была бы полез­нее бóль­шая стро­гость. Можно ли про­сить об этом ста­рицу?

Ответ. Не надо про­сить стро­го­сти, хотя ты и дума­ешь, что это при­не­сет тебе пользу. Терпи ту стро­гость, кото­рую к тебе предъ­яв­ляют, а надо будет — предъ­явят бóль­шую. Зачем ее выпра­ши­вать? Покажи полное послу­ша­ние в том, что от тебя тре­буют сейчас. А когда чело­век просит стро­го­сти или чего-то иного, то это при­знак само­на­де­ян­но­сти.

Вопрос. Иногда бывает горь­кое, тяже­лое состо­я­ние и объ­яс­нить его не можешь. Когда же под­хо­дишь к келии ста­рицы, то появ­ля­ется про­тив­ле­ние. Что делать?

Ответ. В душе чело­века бывает много разных пере­мен. Невоз­можно всегда иметь бла­го­дат­ное, мирное состо­я­ние. Бывают бури и спо­кой­ствие, горечь и сла­дость, потому что чело­век ведет борьбу. Только у того бывает неиз­мен­ное, «твер­дое» состо­я­ние, у кого душа ока­ме­нела, и в ней пусто. Тогда всегда все оди­на­ково. Пусть у чело­века есть даже вели­кая бла­го­дать, но все равно она может оску­де­вать, и от этого он будет испы­ты­вать горечь, как, напри­мер, пишет о себе старец Силуан Афон­ский. Иногда бывает борьба. Иногда чело­век пере­жи­вает за близ­ких ему людей, бра­тьев и сестер во Христе, за Цер­ковь. Иногда он горько плачет за весь мир (я имею в виду пре­успев­ших подвиж­ни­ков бла­го­че­стия), иногда — уте­ша­ется какими-то бла­го­дат­ными явле­ни­ями. Пере­мены обя­за­тельно будут, но к ним нужно отно­ситься спо­койно. Глав­ное, при­учить себя к понуж­де­нию. Это очень важно.

Вопрос. У свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова) напи­сано, что в его время в мона­сты­рях искус ново­на­чаль­ного про­дол­жался до десяти-пят­на­дцати лет. Не значит ли это, что за более корот­кое время невоз­можно рас­по­знать и пре­одо­леть свои стра­сти?

Ответ. Это зави­сит не от того, пят­на­дцать лет прошло или один год, а от того, как чело­век под­ви­за­ется. Один будет ново­на­чаль­ным пять­де­сят лет, а другой — два-три года. Это зави­сит от рев­но­сти. Мы можем оправ­ды­вать себя и быть ново­на­чаль­ными всю жизнь, потому что не под­ви­за­емся. Если страсть воз­му­ща­ется, то мы не должны ее удо­вле­тво­рять, а должны с ней бороться. Можно достиг­нуть какого-то душев­ного спо­кой­ствия от удо­вле­тво­ре­ния стра­сти, а можно достиг­нуть мира, побе­див страсть, то есть при­ми­рив­шись со своей сове­стью. В мона­стыре стра­сти чело­века мно­го­кратно воз­му­ща­ются, при­хо­дят в дви­же­ние от разных обсто­я­тельств: от необ­хо­ди­мо­сти ока­зы­вать послу­ша­ние насто­я­тель­нице, стар­шим сест­рам по работе, от столк­но­ве­ний друг с другом. Чело­век видит свои стра­сти и борется с ними. Прежде всего, конечно, эта борьба ведется при помощи Иису­со­вой молитвы, откро­ве­ния помыс­лов. Святые отцы гово­рят: кто не в боре­нии, тот в пре­ле­сти. Иногда бывает уми­ро­тво­ре­ние, потому что чело­века посе­щает бла­го­дать Божия, а бывает, что стра­сти вновь воз­му­ща­ются.

Конечно, за один день мы изме­ниться не можем, нужно иметь тер­пе­ние. Однако нельзя себя этим оправ­ды­вать. Время само по себе нас не исце­лит. Оно тогда исце­ляет, когда мы тру­димся. Если мы поле не засе­яли или засе­яли, но не обра­ба­ты­ваем, то мы напрасно ждем урожая: его не будет, даже когда придет время, потому что мы не рабо­тали. В духов­ной жизни один раньше при­но­сит плоды, другой позже, в зави­си­мо­сти от рев­но­сти, сми­ре­ния.

Вопрос. Если на испо­веди каешься в каких-либо несмерт­ных грехах, то пра­вильно ли посту­пает свя­щен­ник, говоря: «Дай слово, что больше так делать не будешь»? А если диавол иску­сит?

Ответ. Если речь идет, напри­мер, о воров­стве, то слово дать можно. А если о зави­сти, то едва ли. Что значит иску­сит диавол? Почему вы всё при­пи­сы­ва­ете диа­волу? Есть такой рас­сказ (не знаю, в дей­стви­тель­но­сти ли так было или это притча). Один монах решил в Страст­ную пят­ницу съесть яйцо. Под­ве­сил его над свеч­кой, чтобы испечь, но не успел — в келию захо­дит игумен (он делал обход мона­стыря) и гово­рит: «Брат, что ты дела­ешь, сейчас же Страст­ная пят­ница?!» А он отве­чает: «Отче, лука­вый меня иску­сил». Тут явился бес и воз­ра­зил: «Не верьте ему, я сам див­люсь его лукав­ству». Не нужно все сва­ли­вать на лука­вого. Что же мы тогда делаем в мона­стыре, если нас во всем диавол иску­шает? Мы же на Страш­ном суде не будем гово­рить, что нас иску­сил диавол, а сами мы ни в чем не вино­ваты. Пред­ставьте, если бы Адам, когда Гос­подь дал ему запо­ведь в раю не вку­шать от древа позна­ния добра и зла, отве­тил: «А вдруг меня змей иску­сит?» — вместо того чтобы ска­зать: «Да, я нико­гда этого не буду делать». Конечно, мы должны дать обе­ща­ние не совер­шать по край­ней мере смерт­ных грехов и изо всех сил молиться Богу, чтобы Он нам помог. Диавол, разу­ме­ется, может иску­шать, но и Бог нам помо­гает.

Вопрос. Почему у совре­мен­ных веру­ю­щих людей нет такой рев­но­сти, какая была у первых хри­стиан?

Ответ. Спа­си­тель пред­ска­зы­вает, что по при­чине умно­же­ния без­за­ко­ния, во многих охла­деет любовь (Мф.24, 12). Из-за умно­же­ния без­за­ко­ния, соблаз­нов люди пре­льща­ются, испы­ты­вают при­стра­стие к зем­ному и в них осла­бе­вает рев­ность. Да и мона­ше­ство если не воз­никло, то по край­ней мере рас­про­стра­ни­лось тогда, когда стала осла­бе­вать рев­ность во всем хри­сти­ан­ском обще­стве. А сейчас и само мона­ше­ство стало уже «несо­ле­ной солью». Есть пред­ска­за­ние о том, что в послед­ние вре­мена монахи будут как миряне, а миряне как скоты, но мы не должны себя этим оправ­ды­вать. Почему так про­ис­хо­дит, я не могу объ­яс­нить, и, навер­ное, необя­за­тельно это пони­мать. Мы должны ста­раться стать исклю­че­нием из общего, так ска­зать, непри­ят­ного пра­вила. Глав­ное для нас — при­об­ре­сти ту рев­ность, какая была у древ­них хри­стиан. Мы не можем совер­шать телес­ных подви­гов, какие совер­шали они, но самые глав­ные подвиги — умное дела­ние, послу­ша­ние, сми­ре­ние — это в наших силах. Тут не нужно осо­бого телес­ного здо­ро­вья, особых бла­го­при­ят­ных усло­вий, а нужно одно только про­из­во­ле­ние.

Вопрос. Можно ли спа­стись без откро­ве­ния помыс­лов, только бла­го­даря испол­не­нию послу­ша­ния и молитве Иису­со­вой?

Ответ. Можно, но это будет труд­нее. Причем я имею в виду тот случай, когда испо­ве­до­вать помыслы нет воз­мож­но­сти. Если же такая воз­мож­ность есть, а ты ею пре­не­бре­га­ешь, то ты иску­ша­ешь Бога. Даже люди, достиг­шие вели­чай­шего хри­сти­ан­ского пре­успе­я­ния, счи­тали для себя нужным сове­то­ваться хотя бы со своими уче­ни­ками. Анто­ний Вели­кий одна­жды полу­чил при­гла­ше­ние от импе­ра­тора Кон­стан­ция прийти в Кон­стан­ти­но­поль. Он не знал, согла­шаться ему или нет, и спро­сил об этом своего уче­ника Павла Пре­про­стого. Тот ему отве­тил мудро, со свой­ствен­ной ему про­сто­той и безыс­кус­но­стью: «Если пой­дешь в Кон­стан­ти­но­поль, то будешь Анто­ний, а если оста­нешься — будешь авва Анто­ний», и он не пошел, не изме­нил своему пра­вилу. Если же мы думаем, что можем обой­тись без откро­ве­ния помыс­лов, то про­яв­ляем само­на­де­ян­ность.

Вопрос. Мне кажется, что насто­я­щих стар­цев теперь нет, поэтому мона­ше­ское дела­ние совре­мен­ных подвиж­ни­ков не может стро­иться на тех же прин­ци­пах, что и дела­ние древ­них мона­хов. Как пра­вильно к этому отно­ситься?

Ответ. Мона­ше­ство не может суще­ство­вать без стар­че­ства. Неза­долго до рево­лю­ции, в 1909 году, был съезд мона­ше­ству­ю­щих, на кото­ром, в част­но­сти, под­ни­мался вопрос о стар­че­стве. Воз­рож­де­ние мона­ше­ства пред­став­ля­лось воз­мож­ным именно при усло­вии воз­рож­де­ния стар­че­ства. Людей, спо­соб­ных быть настав­ни­ками, пред­ла­га­лось посы­лать в мона­стыри, где суще­ство­вало стар­че­ство, чтобы они научи­лись руко­во­дить дру­гими и затем сами насаж­дали стар­че­ство в тех мона­сты­рях, где его нет. Стар­че­ство же пони­ма­лось именно в том смысле, что более опыт­ный руко­во­дит менее опыт­ным. Счи­та­лось, что в каждом мона­стыре должен быть старец. В этом виделся залог воз­рож­де­ния мона­ше­ства. А сейчас гово­рят так: или давайте нам Анто­ния Вели­кого, или не надо никого. Когда дело каса­ется пищи, вы же не гово­рите: дайте нам семгу и крас­ную икру или мы вообще ничего не будем есть. Вы пита­е­тесь тем, что Бог посы­лает. А в отно­ше­нии духов­ной жизни все очень раз­бор­чи­вые, просто гур­маны! Как будто вы уже всё испы­тали, всё знаете и вам нужен только старец-пророк.

Вопрос. Неко­то­рые думают, что если слиш­ком себя утруж­дать, под­ви­заться, то можно быстро поте­рять здо­ро­вье. Из-за этого у многих появ­ля­ется чрез­мер­ная забота о своем здо­ро­вье. Что вы в таком случае посо­ве­ту­ете?

Ответ. К своему здо­ро­вью надо отно­ситься разумно, но не нужно делать это пред­ло­гом для нера­де­ния. Необ­хо­димо не то чтобы беречь здо­ро­вье, а пра­вильно его рас­хо­до­вать. Свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) пишет, что есть четыре вещи, кото­рые сами по себе без­грешны, однако явля­ются пово­дом для нару­ше­ния запо­ве­дей: деньги, вино, излиш­нее здо­ро­вье и лица дру­гого пола. От нера­зум­ного отно­ше­ния к этим пред­ме­там про­ис­хо­дят все грехи. Как видите, свя­ти­тель Игна­тий вклю­чает сюда излиш­нее здо­ро­вье. Для чего мы постимся, делаем поклоны и таким обра­зом удру­чаем плоть? Для того, чтобы изба­виться от излиш­них физи­че­ских сил, сде­лать свою плоть немощ­ной, овла­деть ею и поко­рить ее духу. Конечно, не сле­дует укло­няться в нера­зум­ные подвиги, но не нужно впа­дать и в другую край­ность — нера­де­ние. Лучше поте­рять здо­ро­вье, чем иметь его в избытке. Что от этого избытка будет? Как пра­вило, воз­буж­де­ние блуд­ной стра­сти, гнев­ли­вость, уныние и лень. Хотя уныние и лень могут быть и от пере­грузки, но бывают и от пре­сы­ще­ния: когда чело­век объ­естся, ему хочется поспать. Нужно найти золо­тую сере­дину. Разу­ме­ется, мы не спо­собны, еще раз говорю, к тем подви­гам, к каким были спо­собны древ­ние подвиж­ники. Но какое-то огра­ни­че­ние себя, воз­дер­жа­ние, усми­ре­ние своей плоти необ­хо­димо даже самому немощ­ному. В осо­бен­но­сти важен пост, и прежде всего — для юных.

Вопрос. Батюшка, свя­ти­тель Игна­тий в неко­то­рых пись­мах пишет о нерв­ном рас­слаб­ле­нии. Известно также, что у свя­ти­теля Тихона Задон­ского было нерв­ное рас­строй­ство. Объ­яс­ните, что это значит?

Ответ. Дей­стви­тельно, есть такая болезнь, но нерв­ное рас­строй­ство — это не то же самое, что гнев­ли­вость. Его про­яв­ле­нием могут быть боли, бес­сон­ница. Свя­ти­тель Тихон Задон­ский управ­лял огром­ной епар­хией. На Дону было необуз­дан­ное каза­че­ство, невос­пи­тан­ное духо­вен­ство, и, когда он пытался ввести какую-то стро­гость, встре­чал сопро­тив­ле­ние. В конце концов его окле­ве­тали и уво­лили. От пере­утом­ле­ния у него и слу­чи­лось нерв­ное рас­строй­ство, но оно не выра­жа­лось в гнев­ли­во­сти. Будучи архи­ереем, он строго обра­щался со своим келей­ни­ком, однако это нельзя назвать гнев­ли­во­стью, тем более что потом он от этого отка­зался и стал обхо­диться со всеми очень мягко. У свя­ти­теля Игна­тия рас­строй­ство нервов выра­жа­лось в болез­нен­но­сти, изне­мо­же­нии. Часто на нерв­ную болезнь спи­сы­вают, во-первых, гнев­ли­вость, а во-вторых, вооб­ра­жа­е­мую болезнь. Чело­век под­да­ется мни­тель­но­сти, жалу­ется на пере­утом­ле­ние, а поскольку врач объ­яс­нить это и поста­вить диа­гноз не может, но паци­енту дове­ряет, то и гово­рит ему: «Навер­ное, это нервы».

Вопрос. Мне кажется, что если бы нашим настав­ни­ком был Анто­ний Вели­кий, то мы не смогли бы под­ви­заться. Про Иосифа Афон­ского известно, что многие не могли с ним жить. Мне, напри­мер, кроме моей ста­рицы никого не надо.

Ответ. Я рас­скажу про отца Софро­ния (Саха­рова). Бла­го­да­тью Свя­того Духа во время испо­веди ему сооб­ща­лось, чтό необ­хо­димо ска­зать чело­веку. Но он не всегда гово­рил, поскольку знал, что люди этого не испол­нят, и давал общее настав­ле­ние из писа­ний святых отцов. Он предо­став­лял чело­веку сво­боду, чтобы тот не под­вергся осуж­де­нию за то, что явно про­ти­вится воле Божией. Поэтому если бы нашим настав­ни­ком и был осо­бен­ный бла­го­дат­ный чело­век, а мы его не слу­ша­лись бы, то это послу­жило бы нам в еще боль­шее осуж­де­ние. Подвиж­ники, зна­ю­щие волю Божию (многим она открыта, как и буду­щее), не всегда гово­рят о ней прямо, потому что знают, что мало кто спо­со­бен ее испол­нить. Отца Андрея (Маш­кова) надо было уго­ва­ри­вать, чтобы он сказал то, что думает. Обычно он очень снис­хо­ди­тельно что-нибудь гово­рил и все были довольны, спо­койны.

Вопрос. Нужно ли обли­чать сек­тан­тов? Люди, кото­рые это делают, не зани­ма­ются ли тео­ре­ти­зи­ро­ва­нием, пустым бого­слов­ство­ва­нием?

Ответ. Смотря кто этим зани­ма­ется. Если это будем делать мы, мона­ше­ству­ю­щие, то, конечно, отвле­чемся от того, для чего поки­нули мир. Если же кто-нибудь избрал своим делом обли­чать сек­тан­тов ради спа­се­ния ближ­них, как, допу­стим, отец Андрей Кураев, то, конечно, это нужное дело. Невоз­можно, чтобы все имели одно и то же заня­тие. Кто-то должен молиться Иису­со­вой молит­вой, а кто-то — про­по­ве­до­вать среди сек­тан­тов. Напри­мер, пре­по­доб­ный Сергий Радо­неж­ский и свя­ти­тель Стефан Вели­ко­перм­ский были людьми духовно близ­кими, но каждый из них зани­мался своим делом. Стефан Вели­ко­перм­ский про­по­ве­до­вал языч­ни­кам-зыря­нам и обра­щал их ко Христу, а Сергий Радо­неж­ский был без­молв­ни­ком.

Вопрос. В «Отеч­нике», состав­лен­ном свя­ти­те­лем Игна­тием, есть сле­ду­ю­щие слова: «Если кто живет в каком-либо месте и не при­но­сит плода, свой­ствен­ного этому месту, то самое место изго­нит его вон как не при­но­ся­щего плода, тре­бу­е­мого местом13. Отно­сится ли такое поуче­ние к живу­щим в обще­жи­тель­ном мона­стыре?

Ответ. Конечно, отно­сится. Иногда к нам при­хо­дят люди, кото­рые не выдер­жи­вают, не могут здесь жить. Их гонит само место. Это про­ис­хо­дит оттого, что они ведут себя не так, как поло­жено. Люди не при­но­сят плода, свой­ствен­ного этому месту. А какой плод мы должны при­не­сти, нахо­дясь в мона­стыре? Конечно же, прежде всего сми­ре­ние друг перед другом через послу­ша­ние насто­я­тель­нице, стар­шим сест­рам и вообще всем, даже равным себе. Это плод, кото­рый чело­век при­но­сит, живя в обще­жи­тии, плод, отлич­ный от того, кото­рый он может при­не­сти, живя, напри­мер, в без­мол­вии, где боль­шее зна­че­ние имеет уеди­нен­ная молитва. И если чело­век не желает при­но­сить такие плоды, как послу­ша­ние, сми­ре­ние, откро­ве­ние помыс­лов, то само место начи­нает его изго­нять. Чело­веку хочется отсюда уйти, ему плохо, потому что он не хочет надеть на себя ярмо обще­жи­тель­ного мона­стыря и оправ­ды­ва­ется: «Если бы я жил в лесу или затво­рился в квар­тире, тогда я принес бы плоды». А принес бы он в лучшем случае плод лени, в худшем — пре­ле­сти

Вопрос. В том случае, если не хва­тает муже­ства открыться ста­рице, вы сове­ту­ете уси­ленно молиться. Что делать, если бывает наобо­рот? Наго­во­ришь ужас­ных вещей, а потом дума­ешь: «Как это можно выне­сти? Бедная ста­рица!» Ска­жите, как бороться со стра­стью в этом случае?

Ответ. Бывает, что диавол через послуш­ника оскорб­ляет старца. Об этом гово­рит Лев Оптин­ский. Послуш­ник начи­нает ругать старца, вместо того чтобы откры­вать ему помыслы. Он не гово­рит: «Про­стите, но у меня против вас такие-то помыслы», а выска­зы­вает грубые, оскор­би­тель­ные, уни­чи­жи­тель­ные слова: «Я к вам отно­шусь так-то и так-то». Неко­то­рое время, может быть, ста­рица и должна это потер­петь, пока чело­век не отстра­нится от этих помыс­лов и не начнет испо­ве­до­вать их как грехи, не станет отно­ситься к ним с недо­ве­рием. Вообще, это очень опас­ное состо­я­ние, можно так упи­ваться стра­стью, что под пред­ло­гом искрен­но­сти посто­янно доса­ждать своему духов­ному руко­во­ди­телю. Надо пони­мать, что одно дело, когда ты гово­ришь: «Про­стите, но у меня против вас помыслы нена­ви­сти» (ты уже отстра­ни­лась от них, борешься с ними, но пока не можешь побо­роть), другое — когда ты при­няла помы­сел, веришь ему и гово­ришь: «Я вас нена­вижу, пре­зи­раю!» Обру­гала ста­рицу, а потом спра­ши­ва­ешь: «Почему я от испо­веди помыс­лов не полу­чила пользы?» При­чина в том, что соб­ственно испо­веди помыс­лов не было, было лишь при­зна­ние в своих грехах, ведь грехи можно рас­ска­зы­вать по-раз­ному, даже с тще­сла­вием.

Вопрос.Настав­ница гово­рит, что после еды не должно быть тяже­сти в животе, но я все же затруд­ня­юсь опре­де­лить для себя сте­пень воз­дер­жа­ния в пище. Как сде­лать это пра­вильно?

Ответ. Об этом хорошо пишет схи­мо­нах Васи­лий Поля­но­ме­руль­ский. Он гово­рит о трех сте­пе­нях воз­дер­жа­ния: чело­век после еды еще алчет, он наелся, но не пре­сы­тился и, нако­нец, он немного пре­сы­тился. В зави­си­мо­сти от физи­че­ского устро­е­ния чело­века все это допу­стимо. А когда чело­век наелся и про­дол­жает есть только ради удо­воль­ствия, то он согре­шает. Не нужно думать, что если ты наелся, пусть даже плотно поел, то это грех. Есть креп­кие люди, кото­рым сле­дует немного недо­едать, а есть и немощ­ные. Здесь надо смот­реть не на то, худой ты или тол­стый, а на свое физи­че­ское состо­я­ние. Конечно, если чело­век очень тол­стый, то сама пол­нота при­но­сит ему вред. В таком случае можно воз­дер­жи­ваться ради здо­ро­вья. А вообще, надо ори­ен­ти­ро­ваться на свою телес­ную кре­пость, учи­ты­вая при этом и здо­ро­вье. Разу­ме­ется, уста­нав­ли­вать для себя норму нужно, сове­ту­ясь со ста­ри­цей. Я рас­скажу про себя. Когда меня руко­по­ло­жили в иеро­ди­а­кона, я решил не ужи­нать, чтобы лучше гото­виться к службе, больше молиться. Так несколько дней я не ужинал. Одна­жды при­хожу утром на службу, а у меня нет голоса, еле-еле что-то издаю. Физи­че­ское состо­я­ние нор­маль­ное, а голоса нет. Стал ужи­нать, и голос появился.

Вопрос. Батюшка, рас­ска­жите о зна­че­нии и смысле ино­че­ского пострига. Как пра­вильно к нему отно­ситься?

Ответ.Ино­че­ский постриг — это начало пути. Обеты еще не даются, но воз­вра­ще­ния к мир­ской жизни уже нет. Чело­век еще не при­сту­пил (как при­нято счи­тать) к самому подвигу, но уже гото­вится к тому, чтобы при­нять полный постриг и затем все силы души устре­мить на само­со­вер­шен­ство­ва­ние, заботу о своем спа­се­нии. Как сна­чала бывает обру­че­ние, а потом брак, так и здесь. Ино­че­ство явля­ется некоим пред­вку­ше­нием того, чем будет мона­ше­ство.

Конечно, на самом деле чело­век уже в ино­че­стве может под­ви­заться в полную силу. В «Глин­ском пате­рике» при­во­дится жиз­не­опи­са­ние старца Фео­дота, кото­рый принял ман­тий­ный постриг лишь перед самой кон­чи­ной, а все время своего пре­бы­ва­ния в оби­тели (около семи­де­сяти лет) был иноком. Он достиг необык­но­вен­ного духов­ного пре­успе­я­ния: братья мона­стыря не раз видели его во время молитвы при­под­ня­тым на воз­духе или осве­щен­ного незем­ным сия­нием. Старец Феодот был про­зор­ли­вым, он часто при­хо­дил к тому или дру­гому брату, как сам гово­рил, «пить чай» и предо­сте­ре­гал его от какой-либо диа­воль­ской ловушки, в кото­рую тот уже готов был попасть. Он пред­ска­зал день своей смерти, а во время его кон­чины про­изо­шла еще одна уди­ви­тель­ная вещь. Как-то монах Доси­фей, закры­вав­ший цер­ковь после утрени, услы­шал над пасе­кой какое-то незем­ное пение, кото­рое его уди­вило своей кра­со­той. Потом оно стало слышно уже над лесом, а затем исчезло. Потом он узнал, что это было в тот самый час, когда скон­чался старец Феодот. Так что, повторю, хотя ино­че­ство счи­тают как бы под­го­тов­кой к мона­ше­ству, но если у чело­века есть рев­ность, то он под­ви­за­ется в полную силу.

Вопрос. Когда настав­ница ругает, то ста­но­вится трудно откры­вать помыслы, хочется замкнуться в себе. Как это пре­одо­леть?

Ответ. Нужно обла­дать здра­вым смыс­лом. Часто у нас бывает так: мы рас­ска­зы­ваем и ждем при этом, чтобы к нам непре­менно про­явили необык­но­вен­ную любовь. Но какой тогда будет резуль­тат? Мы закос­неем в своих недо­стат­ках. Для того чтобы пре­одо­леть себя, надо прежде всего пони­мать, зачем нужна испо­ведь помыс­лов. Ты должен быть гото­вым не только к тому, что тебя будут ругать, но даже к тому, что тебя будут бить, поно­сить, гнать, уби­вать. Необ­хо­димо иметь муже­ство. Ты при­хо­дишь к судье, откры­ва­ешь свое пре­ступ­ле­ние, и он выно­сит тебе при­го­вор. Однако не для того, чтобы тебя каз­нить, но чтобы исце­лить. Если ты сам о себе не рас­ска­жешь, то кто сможет узнать, что про­ис­хо­дит у тебя внутри? Разве есть среди нас про­зор­ли­вые старцы или ста­рицы? (Да и про­зор­ли­вый чело­век, если ты сам о себе не ска­жешь, по сми­ре­нию тоже будет мол­чать.) Необ­хо­димо иметь бла­го­ра­зу­мие и муже­ство, застав­лять себя тер­петь даже самые непри­ят­ные обли­че­ния и делать выводы из того, что тебе гово­рят, а не всту­пать в про­ти­во­бор­ство со ста­ри­цей.

Вопрос. Вы ска­зали, что не нужно на каждый гре­хов­ный помы­сел отве­чать про­ти­во­по­лож­ной мыслью. Допу­стимо ли само­осуж­де­ние в про­цессе борьбы со стра­стью? Появ­ля­ется гре­хов­ный помы­сел, ты себя осуж­да­ешь и тут же каешься. Воз­можно ли это?

Ответ. Дей­стви­тельно, пре­по­доб­ный Нил Сор­ский пишет, что злые помыслы надо заме­нять доб­рыми, и это спра­вед­ливо. Но если брань силь­ная, то, как гово­рит свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов), сде­лать это бывает очень трудно. Ты при­во­дишь на ум благие мысли, а страсть в тебе дей­ствует так сильно, что все сме­тает на своем пути, и чело­ве­че­ское усилие не помо­гает. То же самое можно ска­зать и отно­си­тельно само­уко­ре­ния. Одно дело уко­рять себя от ума, другое — в напря­жен­ной борьбе при­об­ре­тать сокру­ше­ние сер­деч­ное. Ведь насто­я­щее само­уко­ре­ние, сми­рен­ное о себе мнение появ­ля­ется именно от опыта. Часто мы осо­знаем себя греш­ни­ками и пра­вильно, здраво рас­суж­даем, пони­мая, что многое делаем непра­вильно, погре­шаем раз­дра­жи­тель­но­стью, но если страсть сме­тает все благие мысли, это сви­де­тель­ствует о том, что само­уко­ре­ние наше — от ума. Лучше не уко­рять себя соб­ствен­ными мыс­лями, а сле­до­вать Еван­ге­лию и иметь дух само­уко­ре­ния, видя себя посто­янно отсту­па­ю­щим от еван­гель­ских запо­ве­дей. Это без­опас­нее. Бесе­дуя внутри самих себя, мы, во-первых, отвле­ка­емся от молитвы, во-вторых, поль­зу­емся очень непроч­ным осно­ва­нием, кото­рое быстро ста­но­вится негод­ным. Полу­ча­ется, что Боже­ствен­ную помощь, бла­го­дать мы хотим заме­нить соб­ствен­ным уси­лием.

Вопрос. А можно ли нам отри­ца­тель­ные помыслы заме­нять на поло­жи­тель­ные? Ведь суще­ствует молитва: «Гос­поди, даждь ми мысль благу».

Ответ. Лучше делать это при помощи Еван­ге­лия. Не нужно поль­зо­ваться своими сло­вами, тем паче нам, людям неве­же­ствен­ным, мало­ду­хов­ным. Святые отцы, такие как Васи­лий Вели­кий, Тихон Задон­ский, имели воз­вы­шен­ный ум, поэтому им было просто это испол­нить. Нам же лучше поль­зо­ваться свя­то­оте­че­скими мыс­лями или изре­че­ни­ями из Свя­щен­ного Писа­ния. Мы должны быть начи­тан­ными и посто­янно дер­жать в своей памяти учение святых отцов, Свя­щен­ное Писа­ние, чтобы в случае необ­хо­ди­мо­сти извле­кать из памяти нужное свя­то­оте­че­ское рас­суж­де­ние или еван­гель­ское изре­че­ние.

В борьбе с гре­хов­ными помыс­лами нельзя допус­кать соб­ствен­ных мыслей, это опасно. Ведь мы даже молимся не своими сло­вами (разве что очень кратко, в случае особой необ­хо­ди­мо­сти), а сло­вами, напри­мер, про­рока Давида. В древ­но­сти монахи моли­лись так же, потому что боя­лись про­из­но­сить соб­ствен­ные слова. Они счи­тали, что все необ­хо­ди­мое для выра­же­ния их духов­ных чувств и потреб­но­стей содер­жится в псал­мах.

Вопрос. Пре­по­доб­ный Вар­со­но­фий Вели­кий пишет, что если в уме воз­ни­кает помы­сел, его нужно иссле­до­вать. Этот подвиж­ник под­ви­зался в уеди­не­нии и потому имел воз­мож­ность иссле­до­вать воз­ни­ка­ю­щий помы­сел и решать, при­ни­мать его или не при­ни­мать. Мы живем в обще­жи­тель­ном мона­стыре, испол­няем те или иные послу­ша­ния, иногда при­хо­дится при­ни­мать сразу мно­же­ство реше­ний. Каким обра­зом нам иссле­до­вать помыслы? Очень сложно вни­мать себе, когда увле­ка­ешься рабо­той.

Ответ. Из твоих слов можно сде­лать сле­ду­ю­щий вывод: во время работы нельзя испол­нять запо­веди. Иссле­до­вать помыслы — это не значит вни­ма­тельно за ними сле­дить. Ты должен посто­янно себя кон­тро­ли­ро­вать, нужно при­учиться смот­реть внутрь себя. Появился помы­сел, значит, надо его про­ве­рить, с чем-то срав­нить, а не сразу ему сле­до­вать. Должна быть своего рода шкала, по кото­рой ты опре­де­лял бы, что это, допу­стим, гнев, осуж­де­ние, уныние и прочее. Бывают слож­ные вещи, кото­рые дей­стви­тельно при­хо­дится иссле­до­вать, но не нужно делать это самим, поскольку мы на это не спо­собны. Лучше ста­раться отвер­гать их, потому что диавол может пред­ло­жить что-то запу­тан­ное, непо­нят­ное, и, конечно, необ­хо­димо все отда­вать на суд старца или сове­то­ваться с кем-то более опыт­ным. Если ты само­сто­я­тельно нач­нешь рас­суж­дать, то, скорее всего, запу­та­ешься. Пре­успев­шие должны иссле­до­вать помы­сел дли­тель­ное время, может быть, молиться, чтобы откры­лась его внут­рен­няя подо­плека, чтобы он сам себя раз­об­ла­чил. Но если кто-нибудь из ново­на­чаль­ных начнет об этом молиться, то не думаю, что он рас­кроет внут­рен­нее содер­жа­ние помысла, скорее наобо­рот, у него еще и новый появится.

Советы Вар­со­но­фия Вели­кого отно­сятся к разным по сте­пени пре­успе­я­ния подвиж­ни­кам. Это недо­ста­ток всякой духов­ной лите­ра­туры, пред­став­ля­ю­щей собой собра­ние разных пись­мен­ных отве­тов. Если чело­век пишет цель­ное про­из­ве­де­ние, то он адре­сует его опре­де­лен­ному кругу людей, а если в одной книге собраны советы какого-нибудь вели­кого старца, то отно­сятся они к разным людям. Их нужно читать с осто­рож­но­стью: что под­хо­дит одному, то не под­хо­дит дру­гому. Ново­на­чаль­ным старец дает один ответ, а пре­успев­шим — про­ти­во­по­лож­ный. Однако про­ти­во­ре­чия здесь нет: что для одного вполне воз­можно, то для дру­гого есть про­яв­ле­ние гор­до­сти.

Вопрос. Свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) в пове­сти об Иосифе алле­го­ри­че­ски тол­кует заве­ща­ние этого пат­ри­арха пере­не­сти его кости в землю обе­то­ван­ную: помыслы, рож­да­ю­щи­еся в чело­веке, могут пере­не­сти его после смерти в Цар­ствие Божие. Допу­стимо ли в таком случае пони­мать еван­гель­ские слова о при­зна­ках конца мира воста­нут чада на роди­тели и убиют их (Мф.10, 21) в том смысле, что чело­век может погиб­нуть от соб­ствен­ных помыс­лов?

Ответ. Навер­ное, допу­стимо, но таин­ствен­ное тол­ко­ва­ние Еван­ге­лия и вообще Свя­щен­ного Писа­ния — это очень ответ­ствен­ное заня­тие. При неболь­шом навыке оно дается весьма легко, но при­бе­гать к нему сле­дует с боль­шой осто­рож­но­стью, не слиш­ком углуб­ля­ясь, потому что в тех или иных словах Писа­ния может и не заклю­чаться именно тот смысл, кото­рый мы в него вкла­ды­ваем. Поэтому я и предо­сте­ре­гаю от подоб­ных тол­ко­ва­ний. В Еван­ге­лии доста­точно мест, в кото­рых прямо гово­рится о том, чтό нам пре­пят­ствует войти в Цар­ствие Небес­ное. Я не сове­тую искать само­сто­я­тельно таин­ствен­ный смысл, сна­чала надо разо­браться с бук­валь­ным.

Вопрос. Во мне сильно дей­ствует страсть осуж­де­ния: сна­чала оце­ни­ваю и, если что-то не нра­вится, осуж­даю. Лишь через какое-то время пони­маю, что согре­шила. Как с этим бороться?

Ответ. Нужно посто­янно себя кон­тро­ли­ро­вать, имея в виду эту свою сла­бость, при­учиться не оце­ни­вать людей. Вспом­ните молитву Ефрема Сирина, кото­рую мы читаем в Вели­кий пост: «Ей, Гос­поди, Царю, даруй ми зрети моя пре­гре­ше­ния и не осуж­дати брата моего». Когда вни­ма­ние чело­века устрем­лено на его соб­ствен­ные грехи и он следит за собой, чтобы не согре­шить, тогда у него нет даже физи­че­ской воз­мож­но­сти наблю­дать за дру­гими. Допу­стим, я обща­юсь с сест­рой, кото­рая много гово­рит. Я могу либо осуж­дать ее за это, либо сле­дить, чтобы самому не под­даться осуж­де­нию, раз­дра­же­нию или тому же мно­го­сло­вию. Таким обра­зом, у меня все силы уйдут на вни­ма­ние к себе, внут­рен­нюю борьбу.

Вообще, мне кажется, наше нера­де­ние, мало­ду­шие в духов­ной брани про­ис­хо­дит в конеч­ном счете из-за того, что мы себя жалеем и не хотим бороться до конца. Если бы мы не любили себя черес­чур и непра­вильно и боро­лись бы с собой изо всех сил, тогда у нас не было бы повода, чтобы осуж­дать дру­гого. Тогда бы мы осуж­дали и исправ­ляли лишь себя, а не думали бы о том, что в исправ­ле­нии нуж­да­ется наш ближ­ний.

Вопрос. Если чело­век согре­шил делом или принял гре­хов­ный помы­сел и молится Гос­поду о про­ще­нии, то как узнать, прощен ли он?

Ответ. Навер­ное, такими при­зна­ками могут слу­жить уми­ро­тво­ре­ние души и воз­вра­ще­ние бла­го­дати, хотя в точ­но­сти знать о про­ще­нии мы не можем. Лучше не гадать об этом, мы не должны искать ясного откро­ве­ния о том, про­стил ли нам Гос­подь малые или вели­кие грехи. Это не пра­во­слав­ный, а сек­тант­ский подход: в чем-то согре­шил, потом помо­лился и уже уверен, что Гос­подь тебя про­стил. Мы обя­заны всегда каяться, иметь сер­деч­ное сокру­ше­ние, наде­яться только на милость Божию, а не на свои подвиги или уси­лен­ные молитвы.

Вопрос. Глав­ная запо­ведь Гос­пода — о любви. В Еван­ге­лии также ска­зано: Если же согре­шит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним; если послу­шает тебя, то при­об­рел ты брата твоего; если же не послу­шает, возьми с собою еще одного или двух, дабы устами двух или трех сви­де­те­лей под­твер­ди­лось всякое слово; если же не послу­шает их, скажи церкви; а если и церкви не послу­шает, то да будет он тебе, как языч­ник и мытарь (Мф.18:15–17). Значит ли это, что любить нужно все же с рас­суж­де­нием?

Ответ. Это пра­вильно, чело­века нужно любить с рас­суж­де­нием. Иногда любовь бывает опасна для нас самих: при­вя­зы­ва­ясь к чело­веку, мы сле­дуем его грехам и заблуж­де­ниям. Поэтому необ­хо­димо отде­лять себя от обще­ства людей, кото­рые могут увлечь нас к поги­бели. Святые отцы отлу­чали от Церкви и пре­да­вали ана­феме раз­лич­ных ере­ти­ков, потому что иначе эти люди, волки в ове­чьей шкуре, погу­били бы стадо Хри­стово — Цер­ковь. Нужно обра­тить вни­ма­ние и на сле­ду­ю­щие слова Спа­си­теля: Смот­рите, не пре­зи­райте ни одного из малых сих(Мф.18, 10), далее сле­дует притча о девя­но­ста девяти овцах, остав­лен­ных в горах ради одной заблу­див­шейся, и уже после этого Гос­подь гово­рит: «Если же согре­шит против тебя брат твой…» Значит, обли­че­ние надо пони­мать как про­яв­ле­ние любви: не пре­зи­рай чело­века и не оста­вайся к нему без­раз­лич­ным, но сделай все от тебя зави­ся­щее, чтобы при­ве­сти его к пока­я­нию. Обличи его сна­чала наедине. У нас же обычно бывает так: мы гне­ва­емся на ближ­него, выхо­дим из себя и уже не заме­чаем, нахо­дится ли рядом кто-то еще. А здесь речь идет о береж­ном, любов­ном отно­ше­нии к чело­веку. Гос­подь пове­ле­вает вна­чале обли­чить чело­века наедине, потом в при­сут­ствии одного или двух сви­де­те­лей, кото­рые авто­ри­тетны в глазах этого чело­века и могут помочь вра­зу­мить его. Если и после этого чело­век не послу­ша­ется, тогда нужно объ­явить о его грехе Церкви, то есть всему обще­ству еди­но­душ­ных с вами людей, чтобы обли­че­нием при­ве­сти этого чело­века к пока­я­нию. Даже слова да будет он тебе, как языч­ник и мытарь есть про­яв­ле­ние любви. Не нужно пони­мать их в том смысле, будто Спа­си­тель учит нас нена­ви­сти, ведь отсе­кая боль­ной член от тела Церкви, мы тем самым не только ее спа­саем, но через такую стро­гость даем и чело­веку воз­мож­ность опом­ниться, пока­яться и спа­стись. Апо­стол Павел, напри­мер, также гово­рит, что нерас­ка­ян­ного греш­ника нужно пре­дать сатане во измож­де­ние плоти, чтобы дух был спасен в день Гос­пода нашего Иисуса Христа (см. 1Кор. 5:5).

Вопрос. Как посту­пать, если устра­шает какая-либо брань, ты сомне­ва­ешься, что смо­жешь пре­одо­леть это состо­я­ние, и под­да­ешься мало­ду­шию?

Ответ. Пред­ставь, что тебе нужно пройти из пункта А в пункт Б. Что бы по дороге ни про­ис­хо­дило, какие бы чув­ства к тебе ни под­сту­пали, пугает тебя дорога или нет — тебе нужно идти. Допу­стим, в пути тебе вдруг захо­те­лось попла­кать — ты села и пла­чешь, но никто тебя не под­дер­жи­вает, вста­ешь и идешь дальше. Затем снова тебе взгруст­ну­лось, но никто тебя не успо­ка­и­вает, и тебе ничего не оста­ется, как встать и про­дол­жить путь. В конце концов чело­век пони­мает, что лучше не тра­тить вре­мени напрасно, и остав­ляет мало­ду­шие.

Раньше я имел такое пред­став­ле­ние о воен­ном искус­стве: гени­аль­ные пол­ко­водцы состав­ляли бле­стя­щие воен­ные планы и побеж­дали врагов только бла­го­даря своему уму. Позже, про­чи­тав книгу об Алек­сан­дре Васи­лье­виче Суво­рове «Твой есмь аз», я узнал, что он очень боль­шое зна­че­ние при­да­вал душев­ному состо­я­нию солдат и гово­рил, что побеж­дает не тело, а душа при помощи тела. Он умел вооду­шев­лять не только солдат, но и пол­ко­вод­цев личным при­ме­ром, речью, муже­ством. Баг­ра­тион вспо­ми­нал, как одна­жды с сове­ща­ния, на кото­ром Суво­ров про­из­но­сил речь, он вышел весь дрожа от вооду­шев­ле­ния. В таком состо­я­нии люди, конечно же, были спо­собны к подви­гам. Суво­ров также рас­ска­зы­вал о себе, что как-то раз в гуще боя на него напали сразу десять-две­на­дцать турок и он закри­чал: «На помощь, братцы!» Рядом ока­зался только один солдат, кото­рый всех их и разо­гнал. Какую любовь он чув­ство­вал к своему пол­ко­водцу!

Извест­ные древ­ние пол­ко­водцы огром­ное зна­че­ние при­да­вали внут­рен­нему состо­я­нию солдат, ста­ра­лись воз­буж­дать в них вооду­шев­ле­ние. Ведь когда воины морально подав­лены, враг может сде­лать с ними все что угодно.

Во время Вели­кой Оте­че­ствен­ной войны после ряда пора­же­ний наши войска отсту­пили, так что линия фронта про­хо­дила почти у самой Москвы. Совет­ские войска были демо­ра­ли­зо­ваны. Сол­даты, кото­рые ранее участ­во­вали в боях и, каза­лось бы, должны были иметь опыт, больше вое­вать не могли. Пере­лом насту­пил после того, как туда были бро­шены свежие, нико­гда не участ­во­вав­шие в боях диви­зии из Сибири и Урала. И эти сол­даты, не нюхав­шие пороха, но зато и не демо­ра­ли­зо­ван­ные, совер­шили пере­лом в войне.

Таким обра­зом, душев­ное состо­я­ние имеет гро­мад­ное зна­че­ние в борьбе. Вооду­шев­ле­ние и муже­ство делают чело­века бое­спо­соб­ным во всех отно­ше­ниях, в том числе и в духов­ной брани. Неда­ром святые отцы назы­вают муже­ство одной из четы­рех важ­ней­ших доб­ро­де­те­лей.

Вопрос. Мое усер­дие берет начало от бла­го­дар­но­сти Богу за все, что Он для меня сделал, от памя­то­ва­ния Его стра­да­ний, от соб­ствен­ного рас­ка­я­ния в том, что еще не отпла­тила Гос­поду своим трудом за Его бла­го­де­я­ния, и, конечно, от чув­ства любви к Нему. В беседе вы об этом ничего не ска­зали. Пра­вильно ли я рас­суж­даю?

Ответ. Пра­вильно, однако в беседе я гово­рил не о чув­ствах, кото­рые должны быть во время молитвы, чтения Еван­ге­лия, а о том, что кон­кретно нужно делать, чтобы воз­бу­дить в себе рев­ность. Если мы будем со вни­ма­нием совер­шать такие доб­ро­де­тели, как Иису­сова молитва, откро­ве­ние помыс­лов, память смерт­ная, чтение Свя­щен­ного Писа­ния и святых отцов, то они и воз­бу­дят в нас подоб­ные воз­вы­шен­ные чув­ства и раз­мыш­ле­ния. Ты гово­ришь о поло­жи­тель­ном содер­жа­нии рев­но­сти, а я о кон­крет­ных делах, при помощи кото­рых мы можем ее стя­жать. Однако все должно быть про­ни­зано духом пока­я­ния и сми­ре­ния. Чрез­мерно пре­да­ва­ясь воз­вы­шен­ным раз­мыш­ле­ниям, мы под­вер­гаем себя опас­но­сти впасть в неумест­ную вос­тор­жен­ность.

Вопрос. Отец Анд­ро­ник (Лукаш) гово­рил, что при­ча­щаться нужно раз в месяц, чаще — это уже пре­лесть. Что вы об этом дума­ете и каково было мнение отца Андрея?

Ответ. Отец Андрей считал, что при­ча­щаться нужно часто. Он бла­го­слов­лял нам при­ча­щаться раз в неделю, а ведь среди нас были и семей­ные люди. Отец Анд­ро­ник был духовно опыт­ным чело­ве­ком, но вос­пи­тан­ным в опре­де­лен­ных тра­ди­циях. Кроме того, его взгляды объ­яс­ня­ются еще и тем, что у них в мона­стыре неко­то­рое время насто­я­те­лем был отец Таврион, пола­гав­ший, что можно при­ча­щаться каждый день. Глин­ские монахи счи­тали его едва ли не пре­льщен­ным и в конце концов про­сили снять его с насто­я­тель­ской долж­но­сти. Я допус­каю, что выска­зы­ва­ния отца Анд­ро­ника были вызваны про­тив­ле­нием слиш­ком частому, нера­зум­ному при­ча­ще­нию всех подряд.

Что каса­ется меня, то я считаю, что тем, кто ведет чистую жизнь, не имеет смерт­ных грехов, жела­тельно при­ча­щаться часто. Однако люди по при­чине заня­то­сти не всегда имеют такую воз­мож­ность. Сам я, будучи еще миря­ни­ном, пришел к выводу о том, что нужно при­ча­щаться два раза в неделю. Делая так, я чув­ство­вал, что на душе у меня было гораздо лучше. Кроме того, частому при­ча­ще­нию учат святые отцы Церкви. Пре­красно об этом гово­рится в сбор­нике «Пра­вила Пра­во­слав­ной Церкви», с ком­мен­та­ри­ями епи­скопа Нико­дима, а также в «Доб­ро­то­лю­бии». Насколько часто чело­век может при­ча­щаться, зави­сит от того, какую он ведет жизнь.

Вопрос. Вы гово­рили о том, что иногда при вос­пи­та­нии детей необ­хо­димо при­бе­гать и к телес­ным нака­за­ниям, но свя­ти­тель Игна­тий в одном из своих писем к духов­ной дочери запре­щает ей нака­зы­вать своего ребенка таким обра­зом.

Ответ.Даже в Библии ска­зано, что сына нужно бить жезлом (см. 2Цар.7:14), а дочери не пока­зы­вать весе­лого лица (см. Сир. 7, 26). Конечно, нака­зы­вать детей нужно, но не обя­за­тельно бить их палкой, можно ремнем или розгой. Нака­за­ние может быть разным. Воз­можно, свя­ти­тель Игна­тий дает такой совет потому, что в том случае доста­точно было вра­зум­ле­ния. Кроме того, свя­ти­тель Игна­тий на себе испы­тал чрез­мер­ную стро­гость отца при вос­пи­та­нии и, видимо помня свое труд­ное дет­ство, других жалел. Думаю, что необ­хо­димо рас­смат­ри­вать каждый кон­крет­ный случай. Надо также учи­ты­вать, какие это были люди. Все мы сейчас, грубо говоря, хамы. А свя­ти­тель Игна­тий писал дво­рянке, при­над­ле­жав­шей к куль­тур­ному, утон­чен­ному обще­ству, в кото­ром люди всё могли понять и без грубых нака­за­ний. В то время люди в целом были более послуш­ные, крот­кие, склон­ные к тому, чтобы вни­мать доб­рому учению (осо­бенно в дво­рян­ских семьях), поэтому к ним можно было про­явить мяг­кость.

О «раз­ви­тии лич­но­сти»

Сего­дня многие, обра­ща­ясь к совер­шенно нехри­сти­ан­скому поня­тию «подав­ле­ние лич­но­сти», стали при­кры­вать им свои стра­сти и немощи, в кото­рых надо было бы себе просто при­знаться и пока­яться.

Может быть, я мало читал святых отцов, но нигде в свя­то­оте­че­ской лите­ра­туре я не встре­чал поня­тий: «подав­ле­ние лич­но­сти», «гар­мо­нич­ное раз­ви­тие лич­но­сти», «все­сто­рон­нее раз­ви­тие лич­но­сти» и вообще — «раз­ви­тие лич­но­сти». Святые отцы гово­рят о спа­се­нии, очи­ще­нии души, борьбе со стра­стями, даже о чистоте тела, но о раз­ви­тии лич­но­сти в их сочи­не­ниях ничего нет. Это поня­тие ввели люди, кото­рые пыта­лись про­ти­во­по­ста­вить или хотя бы пред­ста­вить парал­лельно хри­сти­ан­скому идеалу другой — тот, кото­рый ставит целью суще­ство­ва­ния чело­века раз­ви­тие лич­но­сти. Этот идеал возник в эпоху Воз­рож­де­ния в рамках широ­кого соци­ально-поли­ти­че­ского и фило­соф­ского тече­ния, кото­рое назы­ва­ется гума­низ­мом. С пози­ций гума­низма, целью всей чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти явля­ется не спа­се­ние в веч­но­сти, не позна­ние Бога, а сам чело­век. Чело­век стал, по выра­же­нию антич­ного фило­софа Про­та­гора, мерой всех вещей.

Под гар­мо­нич­ным раз­ви­тием лич­но­сти разные люди пони­мают разное. Обычно под этим име­ется в виду нрав­ствен­ное раз­ви­тие, хотя нрав­ствен­ность — поня­тие очень неопре­де­лен­ное: напри­мер, хри­сти­ане под нрав­ствен­но­стью пони­мают одно, а маго­ме­тане — другое. В связи с тем, что гра­ницы фило­соф­ского пони­ма­ния гума­низма были очень раз­мыты, пред­став­ле­ние о нрав­ствен­но­сти у гума­ни­стов было весьма туман­ным. Поэтому когда в рамках этой идео­ло­гии гово­ри­лось о раз­ви­тии лич­но­сти, то одни под этим пони­мали, может быть, хри­сти­ан­скую нрав­ствен­ность, а другие смот­рели на вещи более широко и раз­ре­шали многое из того, что в хри­сти­ан­стве запре­щено. Но для нас сейчас важно не опре­де­ле­ние пред­став­ле­ний гума­ни­стов о раз­ви­тии лич­но­сти, а то, что это учение в целом не соот­вет­ствует и даже про­ти­во­ре­чит учению хри­сти­ан­ства, кото­рое о гар­мо­нич­ном раз­ви­тии чело­века гово­рит весьма четко и ясно.

Для того чтобы понять, насколько эти миро­воз­зре­ния раз­личны, нужно разо­браться в том, что пред­став­ляет собой лич­ность чело­века с точки зрения еван­гель­ского, свя­то­оте­че­ского учения. Хочу еще раз под­черк­нуть, что поня­тия «лич­ность» у святых отцов нет, а есть поня­тия «ипо­стась», то есть лицо, и «вид», то есть при­рода. Термин «лицо» (по-латин­ски «пер­сона») запад­ного про­ис­хож­де­ния, «ипо­стась» — гре­че­ского. Хотя лицо — более образ­ное, а ипо­стась — более точное фило­соф­ское поня­тие, по своему тер­ми­но­ло­ги­че­скому зна­че­нию они иден­тичны. Так же близки поня­тия «при­рода» и «вид». Эти свя­то­оте­че­ские опре­де­ле­ния (о том, что они озна­чают, мы скажем ниже) можно отне­сти ко всему суще­ству­ю­щему. Отча­сти они заим­ство­ваны из древ­ней ари­сто­те­лев­ской фило­со­фии: святые отцы не боя­лись пере­ни­мать многие поня­тия язы­че­ской куль­туры, чтобы исполь­зо­вать их в изло­же­нии еван­гель­ских истин. Но при­ме­няли они эти фило­соф­ские тер­мины в пере­осмыс­лен­ном виде, при­спо­со­бив их к Еван­ге­лию. Святые отцы исполь­зо­вали то доброе и хоро­шее, что было в язы­че­ском образе мыслей от есте­ствен­ного здра­вого смысла, кото­рый вложен Богом во вся­кого чело­века, а не то, что было в этом образе мыслей от язы­че­ской тео­ло­гии и «рели­ги­оз­ных басней», по выра­же­нию Иоанна Дамас­кина.

Под при­ро­дой под­ра­зу­ме­ва­ется то, что явля­ется общим для какого-либо вида: напри­мер, для всех, кто назы­ва­ется чело­ве­ком. При­зна­ками этого вида, отли­ча­ю­щими его от других (скажем, от живот­ных или от анге­лов), будут все свой­ства, кото­рые опи­сы­вают чело­века как чело­века. Эти свой­ства и фор­ми­руют, и опре­де­ляют вид. Нельзя счи­тать видо­вым свой­ством, напри­мер, пол, потому что и жен­щина — чело­век, и муж­чина — чело­век. Конечно, может быть, неко­то­рые счи­тают, что жен­щина не чело­век, но это их личный взгляд, а не фило­соф­ское опре­де­ле­ние. Также нельзя счи­тать видо­выми при­зна­ками обра­зо­ва­ние, воз­раст людей или их внеш­ний вид, потому что они отно­сятся уже к ипо­стас­ным, то есть личным, свой­ствам, опре­де­ля­ю­щим кон­крет­ного чело­века и отли­ча­ю­щим его от других.

Те при­знаки, кото­рые опре­де­ляют при­роду или вид, назы­ва­ются опре­де­ля­ю­щими, а те, кото­рые опре­де­ляют ипо­стась, назы­ва­ются слу­чай­ными. Напри­мер, Евдо­кия Ива­новна рыжая, а Ксения — брю­нетка, но если Ксения не рыжая, это не значит, что она уже не чело­век. Такие при­знаки не отра­жа­ются на видо­вой при­над­леж­но­сти. Если же мы увидим чет­ве­ро­но­гого чело­века, то скажем, что это, навер­ное, все же не чело­век, поскольку люди чет­ве­ро­но­гими не бывают. Это уже видо­вой при­знак: он не может быть общим у чело­века с живот­ными. Таким обра­зом, мы делаем вывод, что есть общая чело­ве­че­ская при­рода и есть та или иная ее ипо­стась, кото­рая отли­ча­ется от других полом, обра­зо­ван­но­стью, харак­те­ром, раз­лич­ными внеш­ними при­зна­ками: скажем, один старый, другой моло­дой, кто-то кра­си­вый, кто-то некра­си­вый и так далее.

Вы видите, что в учении Пра­во­слав­ной Церкви о при­роде и ипо­стаси (или лице) нет ничего, что похо­дило бы на то пред­став­ле­ние о лич­но­сти, кото­рое рас­про­стра­нено сейчас. Под лич­но­стью мы под­ра­зу­ме­ваем нечто осо­бен­ное, непо­вто­ри­мое в чело­веке, его душев­ные свой­ства: ведь нельзя же, напри­мер, счи­тать при­зна­ком лич­но­сти то, что у чело­века плохое зрение и он ходит в очках. Таким обра­зом, из эле­мен­тар­ного фило­соф­ского рас­суж­де­ния о том, чтó пред­став­ляет собой общая для всех нас при­рода, мы пере­хо­дим в другую плос­кость. Но прежде я еще раз вер­нусь к рас­суж­де­нию о нашей при­роде: можно ска­зать, что в этом смысле мы все еди­но­сущны друг другу. Конечно, отсюда не сле­дует, что наше суще­ство пол­но­стью сов­па­дает с суще­ством дру­гого чело­века, подобно тому как Лица Пре­свя­той Троицы имеют одну Боже­ствен­ную сущ­ность, но при­рода наша совер­шенно оди­на­кова, и мы друг от друга прин­ци­пи­ально ничем не отли­ча­емся. Неко­то­рые совре­мен­ные бого­словы, скажем Вла­ди­мир Нико­ла­е­вич Лос­ский, рас­суж­дают о том, что Цер­ковь — это еди­но­сущ­ное и мно­го­и­по­стас­ное чело­ве­че­ство: еди­но­сущ­ное по при­роде и мно­го­и­по­стас­ное по тем лицам, из кото­рых оно состоит. Нужно пони­мать, что после паде­ния при­род­ная воля каж­дого чело­века иска­жена грехом. А если бы мы все были пра­вед­ной жизни, то в суще­стве каж­дого чело­века дей­ство­вала бы единая общая воля. Как все Лица Пре­свя­той Троицы имеют одну волю, так и все люди должны были бы иметь одну волю, под­чи­ня­ясь воле Боже­ствен­ной.

Таким обра­зом, послу­ша­ние, кото­рого многие боятся и кото­рое вос­при­ни­мают как подав­ле­ние лич­но­сти, на самом деле есть воз­вра­ще­ние чело­века к его при­роде. Конечно, име­ется в виду послу­ша­ние в идеале — когда мы слу­ша­емся не кого угодно, лишь бы только слу­шаться, а того чело­века, кото­рый знает волю Божию лучше, чем мы. Мы все стре­мимся к оди­на­ко­вому, то есть пра­виль­ному, пове­де­нию — ведь еван­гель­ские запо­веди даны равно всем: и муж­чи­нам и жен­щи­нам, и умным и глупым, и старым и моло­дым. Нам всем запо­ве­дано: Воз­люби ближ­него твоего, как самого себя (Мф.22, 39), Воз­люби Гос­пода Бога твоего всем серд­цем (Мф.22, 37) — и даны прочие запо­веди. Полу­ча­ется, что, в то время как мы ищем в своем пове­де­нии какого-то раз­но­об­ра­зия, само­сто­я­тель­но­сти и само­быт­но­сти, Еван­ге­лие при­зы­вает нас всех вести себя оди­на­ково, и нам кажется, что Еван­ге­лие уни­что­жает нашу лич­ность, потому что якобы лишает нас воз­мож­но­сти ее про­яв­ле­ния. И ока­зы­ва­ется, что под лич­но­стью мы чаще всего пони­маем сово­куп­ность нару­ше­ний своей при­роды, появив­шихся в связи с откло­не­нием от воли Божией, то есть усу­губ­ле­нием соб­ствен­ной гре­хов­ной жизнью пер­во­род­ного греха, уна­сле­до­ван­ного нами от пра­ро­ди­те­лей. Именно в этих гре­хов­ных отли­чиях друг от друга мы и видим свою лич­ность: напри­мер, сестра Ксения лени­вая, любит спать, а сестра Фоти­ния злая — бегает и на всех кричит. При этом сестры уве­рены, что когда им не дают спать или кри­чать, то подав­ляют их лич­ность. Я утри­рую для того, чтобы стало ясно: мы видим свою инди­ви­ду­аль­ность именно в мно­го­об­раз­ных соче­та­ниях стра­стей, тонко или грубо в нас дей­ству­ю­щих. А когда мы начи­наем их в себе подав­лять, то думаем, что наша лич­ность уни­что­жа­ется, поскольку не пони­маем, что наша истин­ная инди­ви­ду­аль­ность заклю­ча­ется в доб­ро­де­те­лях.

Свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) гово­рит, что молитва и испол­не­ние запо­ве­дей есть смерть для «вет­хого» чело­века, а наш «ветхий» чело­век — это чело­век гре­хов­ный. Отли­чия в гре­хов­но­сти, кото­рые мы при­ни­маем за осо­бен­но­сти лич­но­сти, не всегда про­яв­ля­ются так грубо, как я описал, — они могут про­яв­ляться очень тонко. Кто-то, скажем, имеет эсте­ти­че­ское чув­ство и любит живо­пись, хотя на самом деле в этом эсте­ти­че­ском чув­стве, кроме соб­ственно любви к кра­соте, при­сут­ствуют, допу­стим, блуд­ная страсть, тще­сла­вие или гор­дость, кото­рые, раз­но­об­разно соче­та­ясь, порож­дают то или иное выра­же­ние «любви к искус­ству», а по сути — про­яв­ле­ние гре­хов­ной воли чело­века. Вся чело­ве­че­ская жизнь, можно ска­зать, про­ни­зана стрем­ле­нием к само­вы­ра­же­нию, то есть жела­нием укре­пить «вет­хого» чело­века, раз­вить свою гре­хов­ность. Скажем, блуд­ная страсть может выра­жаться по-раз­ному: одному доста­точно гру­бого блуда, а другой желает любо­ваться изящ­ными изоб­ра­же­ни­ями обна­жен­ной натуры. Он счи­тает, что любит воз­вы­шен­ное искус­ство, хотя на самом деле это про­яв­ле­ние той же самой блуд­ной стра­сти (пусть и соеди­нен­ной с эсте­ти­че­ским чув­ством), кото­рая, может быть, удер­жи­ва­ется от гру­бого про­яв­ле­ния тще­сла­вием или какой-либо другой стра­стью.

Таким обра­зом, под раз­ви­тием лич­но­сти, как его пред­став­ляют гума­ни­сты, пони­ма­ется раз­ви­тие гре­хов­ного начала, кото­рое свя­ти­тель Игна­тий назы­вает добром пад­шего чело­ве­че­ского есте­ства и кото­рое всегда сме­шано со злом и ищет уте­ше­ния для своих стра­стей в той или иной дея­тель­но­сти. Иногда эта дея­тель­ность у людей, кото­рые верят во Христа, даже при­кры­ва­ется хри­сти­ан­скими целями, тогда как те, кто не верит, дей­ствуют непри­крыто. В этом случае все­сто­рон­нее раз­ви­тие лич­но­сти пони­ма­ется как все­сто­рон­нее устрем­ле­ние чело­века ко всему зем­ному и гре­хов­ному. Пусть это земное по види­мо­сти срав­ни­тельно без­грешно и ней­трально, но поскольку оно отвле­кает чело­века от мысли о спа­се­нии, кото­рая должна его посто­янно бес­по­ко­ить и вести к веч­но­сти, то оно ста­но­вится страш­ным и опас­ным явле­нием. Если самая невин­ная, ничтож­ная вещь застав­ляет чело­века забыть о пока­я­нии, о молитве, о борьбе со стра­стями, то она пре­вра­ща­ется в чудо­вищ­ную и могу­ще­ствен­ную. Всякое все­сто­рон­нее раз­ви­тие чело­века, в чем бы оно ни выра­жа­лось: в любви к искус­ству, раз­ви­тии своей инди­ви­ду­аль­но­сти, сохра­не­нии своего харак­тера, умствен­ном раз­ви­тии, — когда совер­ша­ется ради «лич­но­сти», то есть ради самого себя, из жела­ния что-то собой пред­став­лять, чем-то отли­чаться от других людей, ста­но­вится поги­бель­ным и раз­ру­ши­тель­ным для истин­ной лич­но­сти чело­века, для его истин­ного «я» (если все-таки вос­поль­зо­ваться тер­ми­ном нехри­сти­ан­ского про­ис­хож­де­ния).

Что же озна­чает раз­ви­тие лич­но­сти с хри­сти­ан­ской точки зрения? Без­условно, это раз­ви­тие чело­века по еван­гель­ским запо­ве­дям. Под все­сто­рон­ним же раз­ви­тием лич­но­сти нужно пони­мать совер­шен­ство­ва­ние чело­века в испол­не­нии всех запо­ве­дей, при­об­ре­те­ние им всех доб­ро­де­те­лей, а не какой-то одной. Когда чело­век цело­муд­рен, но гнев­лив или, наобо­рот, обла­дает кро­то­стью, но не имеет цело­муд­рия, то это урод­ство. Такой чело­век не спа­сется. По словам апо­стола Иакова, кто нару­шил одну запо­ведь, тот весь закон нару­шил (см. Иак. 2, 10). Таким обра­зом, гар­мо­нич­ное раз­ви­тие лич­но­сти можно пони­мать только как равное испол­не­ние всех еван­гель­ских запо­ве­дей. Лич­ность в чело­веке — это образ и подо­бие Божии. Если вос­поль­зо­ваться идеей и тер­ми­но­ло­гией Лос­ского, кото­рый гово­рит, что инди­ви­ду­аль­ность чело­века состоит в раз­лич­ных соче­та­ниях гре­хов­ных свойств, раз­ру­ша­ю­щих при­роду, отде­ля­ю­щих одного чело­века от дру­гого, то можно ска­зать, что именно раз­лич­ное соче­та­ние доб­ро­де­те­лей (при усло­вии, что чело­век испол­няет волю Божию, кото­рая выра­жена в Еван­ге­лии) и фор­ми­рует его лич­ность. Скажем, один отли­ча­ется сми­ре­нием, другой — кро­то­стью, иной необык­но­венно цело­муд­рен; один более пре­успе­вает в любви к ближ­нему, другой, под­ви­за­ясь в уеди­не­нии, — в любви к Богу, кото­рая никому не видна и никому не известна, кроме него самого.

Теперь вер­немся к вопросу о том, что такое «подав­ле­ние лич­но­сти». Если настав­ник станет сми­рять чело­века или он сам начнет понуж­дать себя к сми­ре­нию, отсе­че­нию своей гре­хов­ной воли, то это будет подав­ле­нием гре­хов­ной лич­но­сти «вет­хого» чело­века и того «инди­ви­ду­аль­ного» греха, кото­рый отли­чает его от дру­гого греш­ника. Грех раз­де­ляет людей, а доб­ро­де­тель соеди­няет. Грех — это то, что про­тивно нашей при­роде, а доб­ро­де­тель — то, что ей свой­ственно. Ложное раз­ви­тие лич­но­сти делает людей чужими друг другу, лишает чело­века любви, делает его в конеч­ном счете врагом дру­гому до такой сте­пени, что древ­ние рим­ляне, напри­мер, даже гово­рили: «Чело­век чело­веку — волк». Эти слова можно отне­сти ко всем людям, живу­щим не по-хри­сти­ан­ски. Каза­лось бы, если про­воз­гла­шен гума­низм, любовь к чело­веку, то люди должны всё больше пре­успе­вать во вза­им­ном доб­ро­де­ла­нии, но мы видим, что нико­гда прежде не было таких страш­ных войн, как в тот период, когда чело­ве­че­ство стало отхо­дить от хри­сти­ан­ства. С тече­нием вре­мени эта нече­ло­ве­че­ская жесто­кость только уси­ли­ва­ется: чем больше мы гово­рим о любви, вза­и­мо­по­ни­ма­нии и ува­же­нии, тем враж­деб­нее отно­ше­ние людей друг к другу. Конечно, войны были и в древ­ние вре­мена, но нико­гда они не дости­гали такого мас­штаба, не при­но­сили столько бед и горя чело­ве­че­ству, как это было в XX веке и даже в XIX-м. Все мы будто бы гума­ни­сты, все мы счи­таем, что чело­век пре­выше всего и что он есть «мера всех вещей», но если раньше, чтобы уни­что­жить чело­века, надо было хорошо «пора­бо­тать» мечом и копьем, то сейчас доста­точно сбро­сить одну бомбу, чтобы убить сотни тысяч людей. Вот плоды такого «гума­низма». Неко­то­рые, может быть, скажут, что это просто резуль­таты после­до­ва­тель­ного раз­ви­тия науки: открыли тер­мо­ядер­ную реак­цию, создали атом­ную бомбу… На самом же деле физи­че­ские законы суще­ство­вали с древ­ней­ших времен. Не откры­вали их потому, что не желали откры­вать: умствен­ные спо­соб­но­сти чело­века были устрем­лены в совер­шенно другую сто­рону. Что людей инте­ре­со­вало, то они и раз­ви­вали, сози­дали.

Раз­ви­тие куль­туры в каком-то опре­де­лен­ном направ­ле­нии гово­рит о том, куда устрем­лен чело­ве­че­ский дух. Стрем­ле­ние утвер­диться, раз­вить свою лич­ность при­вело к непо­ни­ма­нию людьми друг друга, к их совер­шен­ной замкну­то­сти и отчуж­ден­но­сти. Если мы возь­мем даже срав­ни­тельно недав­ние вре­мена, скажем, XIX век или начало XX-го, то увидим, что, по край­ней мере в рус­ских дерев­нях, да и в неболь­ших горо­дах, между людьми были очень про­стые отно­ше­ния: все друг с другом здо­ро­ва­лись, двери в домах не закры­ва­лись, все были радушны и при­вет­ливы. Стран­ника, отправ­ляв­ше­гося в палом­ни­че­ство по святым местам, всякий готов был при­ве­тить и ока­зать ему услугу. Сейчас же мы, пожа­луй, побо­имся при­нять стран­ника: во-первых, потому что нам не захо­чется с ним делиться, а во-вторых, мы побо­имся, и наш страх может быть и спра­вед­лив, поскольку этот чело­век может вдруг ока­заться про­хо­дим­цем. Мы видим, что люди, с кото­рыми мы обща­емся, напри­мер, в обще­ствен­ном транс­порте, совер­шенно нам чужие и как бы для нас не суще­ствуют. Это гово­рит об охла­жде­нии любви в обще­стве, о замкну­то­сти чело­века внутри самого себя, об отчуж­де­нии людей, кото­рое воз­никло в резуль­тате «раз­ви­тия лич­но­сти».

Мы и сами заме­чаем, что, как только начи­наем беречь свою так назы­ва­е­мую «лич­ность», а на самом деле охра­нять свою гре­хов­ную волю и бояться, чтобы она никак не постра­дала, в наше сердце сразу вкра­ды­ва­ется рав­но­ду­шие, без­раз­ли­чие ко всем людям. А если мы отсе­каем свою волю и сми­ря­емся, когда нашу лич­ность, так ска­зать, «подав­ляют», если согла­ша­емся с этой вос­пи­та­тель­ной мерой, а не про­ти­вимся ей, тогда видим, что в нас сохра­ня­ется доброе рас­по­ло­же­ние к людям. Истин­ное, разум­ное послу­ша­ние, то есть созна­тельно при­ни­ма­е­мое и испол­ня­е­мое, делает чело­века люб­ве­обиль­ным. Подав­ле­ние «лич­но­сти», то есть нашего гре­хов­ного начала, нашего «вет­хого» чело­века, послу­ша­нием есть уни­что­же­ние только «маски», или «личины», по выра­же­нию одного бого­слова, утвер­ждав­шего, что есть лицо, лич­ность и личина. Личина — это маска, лич­ность — истин­ное внут­рен­нее состо­я­ние чело­века, образ и подо­бие Божии в нем, а лицо — то исход­ное, с чего он начи­нает. Люди либо наде­вают на себя личину, то есть при­об­ре­тают неко­то­рую гре­хов­ную инди­ви­ду­аль­ность, либо доби­ва­ются, чтобы в них откры­лась лич­ность, про­яви­лись образ и подо­бие Божии, то есть живут по Еван­ге­лию и упо­доб­ля­ются Гос­поду. Угод­ники Божии совер­шенно не стре­ми­лись к само­вы­ра­же­нию, но тем не менее были необык­но­вен­ными, непо­вто­ри­мыми людьми. Это видно не только из свя­то­оте­че­ских писа­ний, отли­ча­ю­щихся особым стилем, изя­ще­ством слога, образ­но­стью, в кото­рых отра­зи­лись яркие лич­но­сти авто­ров, но и из житий святых угод­ни­ков Божиих, не оста­вив­ших ника­ких пись­мен­ных трудов. Про­чи­тав, напри­мер, житие пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского и настав­ле­ния, кото­рые были запи­саны с его слов дру­гими людьми, мы увидим, что он был необык­но­вен­ной лич­но­стью, возле кото­рой людям, стре­мя­щимся к спа­се­нию и истине, всегда было отрадно и уте­ши­тельно: они с готов­но­стью при­ни­мали от него даже обли­че­ния. Те из нас, кто бывал у отца Нико­лая Гурья­нова, могут вспом­нить, как при­ятно было нахо­диться в его при­сут­ствии. Пусть он гово­рил очень кратко и просто, иногда, может быть, туманно и непо­нятно, но любому было видно, что он дей­стви­тельно чело­век осо­бен­ный, что от него исхо­дит какая-то энер­гия и вокруг него созда­ется непо­вто­ри­мая атмо­сфера, хотя он ничего для этого не делает и ведет себя очень скромно, даже несколько юрод­ствует. А с чело­ве­ком, кото­рый пыта­ется вся­че­ски пока­зать свою инди­ви­ду­аль­ность, обра­зо­ван­ность, ум или выска­зать ори­ги­наль­ное мнение по какому-то вопросу, бывает скучно и тяжело; чув­ству­ешь, что обще­ние с ним бес­плодно и даже мучи­тельно.

Таким обра­зом, мы можем выде­лить в чело­ве­че­ской жизни две состав­ля­ю­щие. Первая — это при­рода чело­века, кото­рая может быть раз­ру­шена ложным само­вы­ра­же­нием, потому что само­вы­ра­же­ние есть соче­та­ние и раз­ви­тие гре­хов­ных качеств чело­века и попытка отли­читься от других именно ими. Вторая — это ипо­стась чело­века. Здесь можно гово­рить о раз­ли­чиях внеш­них и внут­рен­них. Внеш­ние раз­ли­чия — это так назы­ва­е­мые слу­чай­ные свой­ства: пол, обра­зо­ва­ние, воз­раст, наци­о­наль­ность, вос­пи­та­ние. Раз­ли­чия внут­рен­ние опи­сать и даже уло­вить труд­нее. Это наши отли­чия в доб­ро­де­те­лях: скажем, иному больше свой­ственна мило­стыня, иному — молитва, иному — сми­ре­ние, иному — пока­я­ние, а иному — кро­тость. Хотя, конечно, в этом отно­ше­нии мы должны стре­миться к все­сто­рон­нему раз­ви­тию и испол­нять все запо­веди, но одному чело­веку дается легче одно, дру­гому — другое. В раз­ви­тии этих ипо­стас­ных душев­ных свойств, соб­ственно, и состоит раз­ви­тие истин­ной лич­но­сти.

Напри­мер, есть жизнь мона­ше­ская и есть семей­ная, есть одни добрые дела и есть другие. Не нужно думать, что если чело­век молится, то он, поскольку не подает мило­стыню, посту­пает плохо. О другом же, кото­рый более спо­со­бен к доб­ро­де­тели питать алчу­щих и оде­вать нагих, не сле­дует думать, что он не спа­са­ется, потому что пре­не­бре­гает молит­вой. Рас­суж­дать о подав­ле­нии и о раз­ви­тии лич­но­сти можно так: подав­лять мы должны в себе гре­хов­ное, а раз­ви­вать — еван­гель­ские доб­ро­де­тели. Если же мы станем раз­ви­вать в себе гре­хов­ные раз­ли­чия, то истинно лич­ност­ные, духов­ные про­яв­ле­ния будут в нас все слабее и слабее, потому что дух чело­века раз­ви­ва­ется и живет сво­бодно только по запо­ве­дям и истин­ную сво­боду мы обре­таем во Христе, в Еван­ге­лии.

Нам нужно пони­мать, что́ такое сво­бода и что́ такое раб­ство. Апо­стол Павел гово­рит: Вы пора­бо­ти­лись Христу и стали сво­бод­ными от греха — и при­бав­ляет: Говорю это из-за немощи вашего ума (см. Рим. 6, 18–22), потому что, дей­стви­тельно, как можно пора­бо­титься Христу? Ведь Хри­стос осво­бож­дает. Но апо­стол выра­жа­ется так для того, чтобы мы поняли, чтó с нами про­ис­хо­дит. И апо­стол Иаков гово­рит, что мы при­званы к закону совер­шен­ному, к закону сво­боды (см. Иак. 1, 25). Если мы пора­бо­ща­емся Еван­ге­лию, значит, осво­бож­да­емся от греха, если же пора­бо­ща­емся греху, ищем так назы­ва­е­мого раз­ви­тия лич­но­сти и боимся ее подав­ле­ния, то мы этот грех в себе раз­ви­ваем и осво­бож­да­емся от Христа. Конечно, пора­бо­щаться Христу тяжело: многое ста­но­вится непоз­во­ли­тель­ным. «Меня подав­ляют, меня уни­что­жают: ни то, ни другое, ни третье — ничего делать нельзя», — так гре­хов­ный чело­век вос­при­ни­мает еван­гель­скую, и в част­но­сти мона­ше­скую жизнь. Но в дей­стви­тель­но­сти подав­ляют не чело­века, а то гре­хов­ное, что в нем есть. Душа чело­века, как гово­рит Анто­ний Вели­кий, по при­роде доб­ро­де­тельна. И поэтому, когда мы, по запо­веди Самого Гос­пода Иисуса Христа, берем на себя Его иго, то есть пора­бо­ща­емся Его запо­ве­дям, тогда эти огра­ни­че­ния дают сво­боду тому доб­рому, что есть в нашей душе; доб­ро­де­тели начи­нают дей­ство­вать всё более и более могу­ще­ственно, раз­ви­ваться, в то время как гре­хов­ная наша инди­ви­ду­аль­ность подав­ля­ется и ниве­ли­ру­ется. В резуль­тате чело­век дей­стви­тельно ста­но­вится лич­но­стью — хри­сти­а­ни­ном.

Нам прежде всего нужно самим понять, с чем мы себя отож­деств­ляем: с нашей гре­хов­ной инди­ви­ду­аль­но­стью или с нашей еван­гель­ской лич­но­стью. В первом случае послу­ша­ние и вообще еван­гель­ские запо­веди (потому что послу­ша­ние есть сред­ство к их испол­не­нию) ста­но­вятся мучи­тель­ными, страш­ными, дей­стви­тельно подав­ле­нием лич­но­сти, ибо мы счи­таем, что раз­ру­ша­ется наше «я». Если же мы отож­деств­ляем себя с тем добрым, что есть в нашей душе, напри­мер с кро­то­стью, сми­ре­нием, любо­вью к ближ­ним, то послу­ша­ние осво­бож­дает нас и делает спо­соб­ными к испол­не­нию Еван­ге­лия. Напри­мер, когда кто-нибудь созна­тельно или неча­янно, по немощи, уни­чи­жает нас и мы при­ни­маем это пра­вильно, то этот чело­век осво­бож­дает нас от гор­до­сти; когда кто-нибудь отни­мает наше иму­ще­ство, наме­ренно или нена­ме­ренно, — он осво­бож­дает нас от коры­сто­лю­бия. Конечно, подоб­ные вещи легче вытер­петь в мона­стыре, потому что там все для осво­бож­де­ния чело­века дела­ется созна­тельно: напри­мер, запре­щают иметь ту вещь, кото­рая тебе нра­вится, или делать то, что тебе хочется. Но поскольку эта дея­тель­ность в отно­ше­нии нас целе­на­прав­ленна, то нам кажется, что нас тре­ти­руют, что к нам отно­сятся тира­ни­че­ски. В миру другое дело: там люди дей­ствуют по отно­ше­нию к нам бес­со­зна­тельно. Отни­мая наше иму­ще­ство или пре­тен­дуя на то, чтобы занять нашу долж­ность, они пре­сле­дуют свои корыст­ные инте­ресы, а не думают о нашей пользе. Пере­не­сти такое испы­та­ние нам было бы гораздо труд­нее. Но мы все равно должны были бы тер­петь — от этого никуда не денешься, потому что законы Еван­ге­лия, как законы физи­че­ского мира, дей­ствуют везде. Сила тяго­те­ния или ско­рость рас­про­стра­не­ния света везде оди­на­ковы — и в мона­стыре, и за его забо­ром. Так и еван­гель­ские запо­веди, и нрав­ствен­ные законы везде оди­на­ковы: чело­век везде один и тот же, и Бог везде один и Тот же. Мы совер­шенно напрасно про­ти­вимся послу­ша­нию, отсе­че­нию воли, уни­чи­же­нию, так как они на самом деле имеют целью помочь нам осво­бо­диться от власти греха, сбро­сить с себя «вет­хого» чело­века, как шелуху, как некую скор­лупу, из кото­рой должен появиться птенец. Если мы не сбро­сим скор­лупу, значит, оста­немся мерт­выми, как яйцо, из кото­рого так и не вылу­пился птенец и кото­рое оста­ется только выбро­сить.

Итак, лич­ность, если вос­поль­зо­ваться опре­де­ле­нием Лос­ского, — это хри­сти­ан­ское начало в чело­веке, раз­ви­тие его хри­сти­ан­ских свойств, то есть доб­ро­де­те­лей, а инди­ви­ду­аль­ность — это раз­ви­тие гре­хов­ных качеств чело­века. Нам нужно раз­ли­чать подав­ле­ние и осво­бож­де­ние лич­но­сти, пони­мая, в чем состоит то и другое. Послу­ша­ние — это осво­бож­де­ние лич­но­сти, а ослу­ша­ние как раз и есть ее подав­ле­ние. Если же мы не желаем быть лич­но­стями в том смысле, в каком учит нас Еван­ге­лие, значит, хотим отли­чаться друг от друга, про­сла­виться чем угодно, даже, подобно Геро­страту, какими-нибудь пре­ступ­ле­ни­ями, лишь бы не быть как все. На это оста­ется отве­тить сло­вами народ­ной муд­ро­сти: дура­кам закон не писан — что хотите, то и делайте. Но ведь нужно пони­мать, чтó такое сво­бода и чтó такое раб­ство.

Я напо­ми­наю вам, что мы поль­зу­емся выра­же­нием «раз­ви­тие лич­но­сти» лишь потому, что его обычно упо­треб­ляют в наше время. Ни такого поня­тия, ни такой цели, как раз­ви­тие лич­но­сти, в хри­сти­ан­стве нет. Цель хри­сти­ан­ства — спа­се­ние чело­века, и неважно, будет он раз­ви­той лич­но­стью или нераз­ви­той. Я при­во­дил пример того, как про­стые, неве­же­ствен­ные кре­стьяне сияли бла­го­да­тью, и, конечно, в хри­сти­ан­ском смысле слова это были лич­но­сти. Мы знаем, что про­стой рус­ский народ в своей массе был весьма доб­ро­де­те­лен, а люди выс­шего, обра­зо­ван­ного класса в духов­ном и нрав­ствен­ном отно­ше­нии были раз­вра­щены. Они отвра­ти­лись от Бога, впали в мало­ве­рие или даже неве­рие и, хотя пред­став­ляли собой инди­ви­ду­аль­но­сти, но с хри­сти­ан­ской точки зрения были людьми пад­шими и негод­ными. Напри­мер, мы читаем Пуш­кина и вос­хи­ща­емся им как гени­аль­ным писа­те­лем. Это спра­вед­ливо, но в то же время мало кто знает, что в обы­ден­ной жизни он был чело­ве­ком настолько тяже­лым, что неко­то­рые люди пере­но­сили его с трудом. Он много раз участ­во­вал в дуэлях и в конце концов сам был убит из-за рев­но­сти, кото­рую застав­лял испы­ты­вать других в тече­ние своей жизни. Мы этими фак­тами как-то пре­не­бре­гаем, а столк­нись с таким чело­ве­ком в жизни, — пожа­луй, избе­гали бы его, несмотря на гени­аль­ность.

Не нужно стре­миться к само­вы­ра­же­нию, кото­рое навя­зы­вает нам мир. Мы должны в этом смысле быть само­сто­я­тель­ными, очи­стить свой ум от неко­его дур­мана, изба­виться от пред­став­ле­ний о сво­боде и раз­ви­тии лич­но­сти, пред­ла­га­е­мых миром, потому что они совер­шенно чужды хри­сти­ан­ским иде­а­лам. Чело­веку необ­хо­димо сми­риться, потому что где сми­ре­ние, там и начало осво­бож­де­ния. Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник назы­вает сми­ре­ние иско­ре­ни­тель­ни­цей всех стра­стей. Поэтому и нам самим всеми спо­со­бами надо ста­раться сми­риться, и старец или ста­рица обя­заны забо­титься о том, чтобы помочь чело­веку прежде всего именно в этом. Если в нас заро­дится даже тень гор­до­сти, то это страш­ная беда — это пре­лесть. А такое слу­ча­ется именно с теми, кто желает сохра­нить свою инди­ви­ду­аль­ность, свой взгляд на вещи, свою волю и счи­тает, что ущем­ле­ние его в этом явля­ется пося­га­тель­ством на самое доро­гое, что у него есть. Пусть такой чело­век даже и разо­вьет свою лич­ность во всех смыс­лах, пусть он даже станет кем-то необык­но­вен­ным, допу­стим напи­шет такую же книгу, как Иоанн Лествич­ник, но что проку от всего этого, если он погиб­нет для веч­но­сти?

Мы должны пони­мать, что мы стре­мимся к совер­шен­ство­ва­нию не ради совер­шен­ство­ва­ния, а только ради спа­се­ния в веч­но­сти. И лучше нам несо­вер­шен­ными или весьма ущерб­ными войти в вечную жизнь, чем, будучи все­сто­ронне раз­ви­тыми, быть ввер­жен­ными в геенну огнен­ную. Само Еван­ге­лие учит нас несо­вер­шен­ству, пони­ма­е­мому именно в таком смысле. Спа­си­тель гово­рит: Если рука твоя или нога твоя соблаз­няет тебя, отсеки их и брось от себя. Лучше тебе хро­мому или одно­ру­кому войти в Цар­ствие Божие, чем с двумя руками и двумя ногами быть ввер­жен­ным в геенну огнен­ную (см. Мф.18, 8). Посмот­рите, по Еван­ге­лию полу­ча­ется, что лучше быть несо­вер­шен­ным и даже уродом — одно­ру­ким, одно­но­гим, одно­гла­зым, лишь бы только войти в Цар­ство Божие, а мы стре­мимся к какому-то все­сто­рон­нему раз­ви­тию.

Повторю: хри­сти­ан­ство ставит своей целью спа­се­ние чело­века в веч­но­сти. Нужда в таком спа­се­нии — это не какая-то услов­ность, а реаль­ность. Когда чело­век думает о спа­се­нии, он готов на все: не только на то, чтобы ему «вырвали глаз» алле­го­ри­че­ски, в духов­ном смысле, но, пожа­луй, чтобы ему сде­лали это на самом деле. Такую готов­ность про­яв­ляли муче­ники Хри­стовы, кото­рые шли на стра­да­ния, а часто и на смерть ради того, чтобы насле­до­вать Цар­ствие Небес­ное. Это не образ­ное срав­не­ние, а дей­стви­тель­ность, мы же этого не пони­маем и потому отно­симся к серьез­ным вещам лег­ко­мыс­ленно, как бы играем с огнем. Обе­ре­гая свой покой, свои мелкие стра­сти, свою ничтож­ную в дей­стви­тель­но­сти лич­ность, мы теряем надежду на свое спа­се­ние в веч­но­сти или по край­ней мере ставим его под сомне­ние. Разве можно шутить с такими вещами?

Надо понять, что послу­ша­ние — это сред­ство, кото­рое осво­бож­дает нас от власти грехов. Это та лест­ница, кото­рая одной сту­пе­нью воз­во­дит чело­века на небо, — так с вос­хи­ще­нием, с вос­тор­гом гово­рит о послу­ша­нии пре­по­доб­ный Гри­го­рий Синаит. Конечно, я согла­сен с тем, что у нас недо­ста­точно опыт­ные старцы и ста­рицы, но если взять тех людей, кото­рые недо­вольны их опыт­но­стью, то уверяю, что у «неопыт­ных» стариц опыта гораздо больше, чем этим недо­воль­ным людям может пона­до­биться в данный момент: вопросы, кото­рые их вол­нуют, и стра­сти, кото­рые их мучают, эле­мен­тарны. Напри­мер, если я скажу какому-нибудь алко­го­лику, что пить нельзя, а иначе у него при­хва­тит сердце и он умрет, то он мне отве­тит: «Что ты в этом пони­ма­ешь! Ты нар­ко­лог? Где ты учился? Какое у тебя обра­зо­ва­ние?» Но если я дам ему такой совет, не будучи врачом-нар­ко­ло­гом, разве я не буду прав? Моих эле­мен­тар­ных знаний доста­точно, чтобы дать настав­ле­ние такому страст­ному чело­веку. А мы хотим невесть чего: чтобы нас учил ариф­ме­тике в первом классе какой-нибудь про­фес­сор, лау­реат Нобе­лев­ской премии. Мол, если ты не лау­реат Нобе­лев­ской премии, чему ты нас можешь научить, как ты нам смо­жешь объ­яс­нить, сколько будет дважды два?

***

Вопрос. Я не вижу в себе ника­ких доб­ро­де­те­лей, отно­ся­щихся к моей инди­ви­ду­аль­ной при­роде, так откуда же они появятся после смерти во мне «вет­хого» чело­века? Неужели я совер­шенно изме­нюсь и ничего из того, что есть во мне сейчас, не оста­нется? Полу­ча­ется, это уже буду словно и не я?

Ответ. Между прочим, другое имя при постриге дается именно в знак того, что постри­же­ник начи­нает новую жизнь, ста­но­вится иным. Если кто-либо пол­но­стью отож­деств­ляет себя с «ветхим» чело­ве­ком — со своими стра­стями, то ему, конечно, кажется, что, изме­ня­ясь, он как бы исче­зает и вместо него появ­ля­ется некто новый. Но на самом деле по мере духов­ного раз­ви­тия чело­век пони­мает, что он пред­став­ляет сам по себе: в нем рас­кры­ва­ется именно хри­сти­ан­ская лич­ность. Ведь страсть не есть нечто поло­жи­тель­ное, как нет ничего поло­жи­тель­ного в болезни. Болезнь — это отсут­ствие здо­ро­вья, страсть — это отсут­ствие доб­ро­де­тели. По мере ума­ле­ния стра­стей появ­ля­ются про­ти­во­по­лож­ные им доб­ро­де­тели, допу­стим по мере ума­ле­ния гнева появ­ля­ется кро­тость и так далее. Так чело­век обнов­ля­ется.

И если он не видит в себе ника­ких доб­ро­де­те­лей, то это не значит, что их в нем нет: он может не видеть их, напри­мер, по сми­ре­нию или по той при­чине, что они дей­ствуют в нем очень слабо. Бывают люди, достиг­шие высо­кого духов­ного пре­успе­я­ния, весьма доб­ро­де­тель­ные, кото­рые в себе не видят вообще ничего доб­рого, счи­тают себя худ­шими из всех. Но это тоже есть доб­ро­де­тель, может быть вели­чай­шая и самая необ­хо­ди­мая для спа­се­ния, — сми­ре­ние. Мы же сейчас гово­рим не о том, что чело­век ощу­щает, а о том, что про­ис­хо­дит на самом деле. Не ощу­щать, что с тобой про­ис­хо­дит, можно по разным при­чи­нам, об этом скорее должен думать тот, кто тобой руко­во­дит. Неко­то­рые люди из сми­ре­ния не нахо­дят в себе ничего осо­бен­ного. Обычно это бывает с про­стыми людьми: им кажется, что они ничего собой не пред­став­ляют, хотя они могут и чудеса тво­рить. А другой чело­век пони­мает, чтó он собой пред­став­ляет, но сми­ря­ется, потому что не видит ни в чем своей заслуги, а все при­пи­сы­вает одной бла­го­сти Божией. Нельзя опи­сать в несколь­ких словах, что с чело­ве­ком про­ис­хо­дит, когда он обнов­ля­ется, и что с ним станет: он это будет или не он. Но невоз­можно, чтобы в чело­веке не было ника­кого добра: в самом страш­ном пре­ступ­нике и то есть некая добрая черта, даже во время совер­ше­ния пре­ступ­ле­ния. Я уже не говорю о том, что самый злой чело­век, бывает, рас­ка­и­ва­ется и совер­шенно меня­ется. Поэтому если мы в себе ничего хоро­шего не видим, то это не значит, что с нами на самом деле ничего не про­ис­хо­дит.

Вопрос. Как изба­виться от жела­ния преж­де­вре­мен­ного уеди­не­ния, жела­ния избе­жать людей любой ценой с целью воз­дер­жаться от празд­но­сло­вия и не терять молитвы?

Ответ. Преж­де­вре­менно ли для чело­века уеди­не­ние, должны раз­би­раться старец или ста­рица. Конечно, если в мона­стыре есть воз­мож­ность избе­жать обще­ния с людьми, то нужно это делать. Когда ты закон­чил свою работу по послу­ша­нию и у тебя есть сво­бод­ное время, то уеди­нись и молись. Это пре­красно. Но если ты хочешь избе­гать людей таким обра­зом, чтобы убе­жать с послу­ша­ния, ни с кем не раз­го­ва­ри­вать, спря­таться и лечь спать, как это у неко­то­рых бывает, тогда это непра­вильно. К тому же молитва про­ис­хо­дит не от уеди­не­ния, а от сми­ре­ния. Бывает, чело­век уеди­нится, а сми­ре­ния нет, и он теряет бла­го­дать, кото­рую, каза­лось бы, искал во время суеты: когда был среди людей, ему очень хоте­лось помо­литься, а ока­зался наедине с самим собой — и молиться уже не хочется, сухо в душе. Там было послу­ша­ние и вместе с ним бла­го­дать, кото­рая и влекла чело­века в уеди­не­ние, когда же он достиг уеди­не­ния по своей воле (а свое­во­лие — это гор­дость), то бла­го­дать его оста­вила. Но вообще, если вы при­дер­жи­ва­е­тесь обыч­ного уклада мона­стыр­ской жизни: выпол­ня­ете послу­ша­ние, ходите на пра­вило и при этом имеете воз­мож­ность еще и уеди­ниться, то, конечно, ее нужно исполь­зо­вать. Если у вас полу­чи­лось в день час или два побыть в уеди­не­нии, конечно с ведома вашей ста­рицы, — это пре­красно.

Вопрос. За все ли грехи нужно постра­дать, чтобы их иску­пить?

Ответ. Смотря какие стра­да­ния име­ются в виду. Допу­стим, у чело­века были блуд­ные грехи и его тер­зает блуд­ная страсть. Он борется с собой, и эта борьба при­но­сит ему ужас­ные муче­ния — вот так он и стра­дает за свои блуд­ные грехи. Или чело­век имел, скажем, при­стра­стие к вещам, был коры­сто­лю­бив и, нако­нец, от всего отрекся, а его по-преж­нему мучает при­вя­зан­ность к своему иму­ще­ству, бес­по­кой­ство о зав­траш­нем дне, и он не может поло­житься на волю Божию. Для него борьба с этой стра­стью коры­сто­лю­бия и есть то стра­да­ние, кото­рым он иску­пает свои про­шлые грехи. Стра­да­нием, иску­па­ю­щим чело­века, явля­ется прежде всего именно борьба с грехом, брань, и это не обя­за­тельно болезни: напри­мер, за такую-то страсть забо­лела правая рука, а за такую-то — левая. Важно не то, что чело­век муча­ется, а то, что он борется с грехом и что своими стра­да­ни­ями, пусть это даже и болезнь, он загла­жи­вает свою про­шлую гре­хов­ную жизнь, — конечно, при усло­вии, что он отно­сится к своей болезни пра­вильно. Можно болеть и роп­тать, не делая ника­ких выво­дов; а когда чело­век сми­ря­ется и обра­щает болезнь в сред­ство пока­я­ния, тогда полу­чает от своей скорби пользу, и только тогда она спа­си­тельна.

Нек­та­рий Оптин­ский, когда ему одна жен­щина ска­зала, что стра­да­ние иску­пает чело­века, отве­тил: «Нет, это не так. Посмот­рите, два раз­бой­ника стра­дали возле Спа­си­теля, но один, бла­го­ра­зум­ный раз­бой­ник, был спасен, а безум­ный, кото­рый хулил Гос­пода, был осуж­ден». Значит, иску­пают чело­века не сами по себе скорби, а то, что он пере­но­сит их со сми­ре­нием и пока­я­нием, созна­вая, что достоин их за свои грехи. Под скор­бями, повто­рюсь, име­ются в виду не только внеш­ние беды, но чаще именно стра­да­ния в борьбе с грехом. В самом деле, такое стра­да­ние — страш­ная мука: мона­хов назы­вают иногда нрав­ствен­ными муче­ни­ками, потому что борьба со стра­стями дости­гает иногда столь силь­ного напря­же­ния и накала, что дей­стви­тельно пре­вра­ща­ется в муче­ни­че­ство. Иной монах даже рад был бы уме­реть, чтобы изба­виться от этого внут­рен­него стра­да­ния, кото­рое может пере­хо­дить и в физи­че­ское.

Вопрос. Чем можно объ­яс­нить жела­ние создать про­из­ве­де­ние искус­ства: оно от Бога, от тще­сла­вия или от чего-то еще? Не знаю, как отно­ситься к этому состо­я­нию души. В миру я была с ним зна­кома.

Ответ. Вдох­но­ве­ние можно пони­мать по-раз­ному: язы­че­ские писа­тели под вдох­но­ве­нием имели в виду посе­ще­ние их музами или Апол­ло­ном. Но, с хри­сти­ан­ской точки зрения, посе­ще­ние чело­века музой — это посе­ще­ние его демо­ном, так об этом пишет свя­ти­тель Гри­го­рий Палама в своих «Три­а­дах». Кри­ти­куя зна­ме­ни­тых язы­че­ских фило­со­фов и мыс­ли­те­лей древ­но­сти, он гово­рит, что они сами при­зна­вали, будто полу­чают вдох­но­ве­ние от демо­нов. Сократ рас­ска­зы­вал, что с юных лет с ним не раз­лу­чался некий дух, кото­рый всегда ему под­ска­зы­вал, чего делать не нужно, но что делать нужно — не гово­рил. Можно вос­при­ни­мать это по-раз­ному, но Гри­го­рий Палама тол­кует это как при­сут­ствие какой-то нечи­стой силы. Вдох­но­ве­ние может пони­маться как уси­лен­ное дей­ствие стра­стей, когда чело­век спо­со­бен сде­лать нечто осо­бен­ное, допу­стим напи­сать сти­хо­тво­ре­ние. Поэтому часто про­из­ве­де­ния искус­ства открыто выра­жают собой те или иные стра­сти, скажем блуд­ную. Иногда же стра­сти отра­жа­ются в про­из­ве­де­ниях искус­ства в скры­той форме: напри­мер, для нас совер­шенно оче­видно, что твор­че­ству часто содей­ствует тще­сла­вие, так как автор в боль­шин­стве слу­чаев хочет создать нечто необык­но­вен­ное, чтобы про­сла­виться и быть не хуже, а может быть, и лучше, чем осталь­ные писа­тели или худож­ники.

Но иногда под вдох­но­ве­нием можно пони­мать неко­то­рое напря­же­ние мысли и чувств: чело­век думает, что-то ищет, стре­мится совер­шить науч­ное откры­тие или создать худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние. У него долго ничего не полу­ча­ется, но, нако­нец, насту­пает момент, когда это напря­же­ние мыслей и чувств дости­гает такой сте­пени, что про­ис­хо­дит некий «прорыв». Такие состо­я­ния были зна­комы не только свет­ским писа­те­лям и худож­ни­кам, но и людям духов­ным, напри­мер свя­ти­телю Игна­тию (Брян­ча­ни­нову). Одна­жды он раз­мыш­лял над тем, что уте­ши­тель­ного можно напи­сать своим духов­ным чадам по случаю смерти их близ­кого род­ствен­ника. Свя­ти­тель Игна­тий опи­сы­вает, как вне­запно ночью на него нашло такое вдох­но­ве­ние, что он вско­чил и начал писать. Может быть, вы и читали это письмо: позд­нéе свя­ти­тель Игна­тий сделал из него про­из­ве­де­ние «Голос из веч­но­сти».

Таким обра­зом, неко­то­рое напря­же­ние мыслей и чувств обра­зует иногда соче­та­ние, кото­рое можно назвать вдох­но­ве­нием. При­веду пример и из мир­ской жизни. Дмит­рий Ива­но­вич Мен­де­леев долго думал о том, как систе­ма­ти­зи­ро­вать хими­че­ские эле­менты. И одна­жды во сне к нему пришло вдох­но­ве­ние. Все душев­ные и мыс­ли­тель­ные силы, устрем­лен­ные к позна­нию этого закона при­роды, в его уме скон­цен­три­ро­ва­лись — и он, вско­чив, начер­тил свою зна­ме­ни­тую пери­о­ди­че­скую таб­лицу. Но это про­изо­шло, конечно, не потому, что его вдох­но­вил Бог: Бог не дает людям знаний, кото­рые не имеют ника­кого отно­ше­ния к спа­се­нию души. Это было вдох­но­ве­ние в смысле чрез­вы­чай­ного напря­же­ния всех чело­ве­че­ских сил, кото­рое, достиг­нув своего край­него пре­дела, поз­во­лило чело­веку объ­яс­нить нечто из земной при­роды.

Вопрос. Мне иногда кажется, осо­бенно на службе, что я люблю Бога. Но ста­рица гово­рит, что это невоз­можно: если бы я любила Его, то соблю­дала бы запо­веди и боро­лась с грехом. Нам в самом деле невоз­можно любить Бога?

Ответ. Вывод сделан стран­ный: ведь ста­рица не ска­зала, что Его любить невоз­можно. Она гово­рит, что если бы ты любила Бога, то боро­лась бы с грехом. У тебя полу­ча­ется так: раз я с грехом не борюсь и бороться не хочу, значит, и Бога любить невоз­можно. Почему бы не сде­лать другой вывод: буду бороться с грехом, чтобы на самом деле воз­лю­бить Бога?! Одно дело — внут­рен­ние порывы, кото­рые от нас не зави­сят и бывают тогда, когда бла­го­дать Божия каса­ется нашего сердца и воз­буж­дает в нем неко­то­рую любовь, и другое дело — любовь, кото­рая пони­ма­ется как посто­ян­ное силь­ное чув­ство, под­твер­жда­е­мое всей нашей жизнью. Порыв может быть даже у чело­века неве­ру­ю­щего, ведь и его иногда может кос­нуться бла­го­дать, но потом порыв про­хо­дит и сердце осты­вает. Как ска­зано в притче Спа­си­теля о сея­теле, иное семя скоро взошло, но скоро и увяло (см. Мф.13, 5–6).

Вопрос. Батюшка, пра­вильно ли я пони­маю: чтобы стя­жать доб­ро­де­тели, в глав­ном надо слу­шаться ста­рицу, а в осталь­ном — слу­шаться окру­жа­ю­щих?

Ответ. Конечно, послу­ша­ние и сми­ре­ние перед всеми, кто нас окру­жает, очень важная доб­ро­де­тель. Во всем основ­ном мы должны руко­вод­ство­ваться тем, что нам гово­рит ста­рица, а в вещах ней­траль­ных, слу­чай­ных, если они не про­ти­во­ре­чат настав­ле­ниям насто­я­тель­ницы или нашей ста­рицы, мы должны сми­ряться перед всеми. Этим мы при­об­ре­тем истин­ное сми­ре­ние, и тогда можно будет пре­успеть и в прочих доб­ро­де­те­лях.

Вопрос. С помо­щью чего можно стать про­стой и побе­дить лукав­ство?

Ответ. Лукав­ство побеж­да­ется как раз через послу­ша­ние. Что такое лукав­ство? Это жела­ние хит­ро­стью испол­нить свою волю. Допу­стим, тебе гово­рят: «Тебе нельзя есть много слад­кого». А ты дума­ешь: «Ладно, варе­нье не буду, а малину я могу поесть». Это тоже лукав­ство. Про­стой чело­век скажет: «Нет, я буду есть», а лука­вый: «Да, я не буду есть слад­кое, — и про себя доба­вит: — сего­дня».

Вопрос. Многие люди, очень обра­зо­ван­ные и ученые, ста­но­ви­лись свя­щен­ни­ками. Значит, про­цесс раз­ви­тия лич­но­сти, кото­рый, конечно, таких людей не обошел, не поме­шал им найти истину?

Ответ. Обра­зо­ван­ность по-раз­ному влияет на чело­века. Один ради истины готов отка­заться от того, к чему он стре­мился, и тогда он может послу­жить Богу, даже не столько зна­ни­ями, сколько раз­ви­тыми умствен­ными спо­соб­но­стями, допу­стим в деле про­по­веди. Другой же так доро­жит своими зна­ни­ями, что нико­гда от них не отка­жется. Я одна­жды бесе­до­вал с одним очень обра­зо­ван­ным и куль­тур­ным чело­ве­ком, для кото­рого одним из важных дово­дов против при­ня­тия хри­сти­ан­ства было то, что ему тогда при­дется отка­заться от любви к поэзии, искус­ству и так далее. Он пони­мал, что без истин­ной веры жить невоз­можно, но отречься от своих при­стра­стий не мог, не хотел; раз­ви­тие лич­но­сти, кото­рым он очень доро­жил, ему поме­шало. А для дру­гого раз­ви­тие лич­но­сти ничего не значит, он может этим пре­не­бречь.

Вопрос. Я с вами во всем согласна, но как только я слышу слово «послу­ша­ние», во мне от нена­ви­сти все пере­во­ра­чи­ва­ется.

Ответ. Конечно, мы всё пони­маем, но когда в нас вос­стают стра­сти, у нас дей­стви­тельно внутри «все пере­во­ра­чи­ва­ется». Одно дело — пони­мать умом, как нужно посту­пать, другое — при­сту­пить к дела­нию. Тогда в нас сразу же воз­му­ща­ется страсть. Напри­мер, многие алко­го­лики пони­мают, что для них пьян­ство — гибель, но спра­виться с этой стра­стью не могут и, пони­мая, что губят себя, бегут в ларек, поку­пают бутылку. При этом гово­рят: «Пропал я, жизнь моя такая-сякая…» — а бутылку выпи­вают. Или нар­ко­ман — еще более яркий и страш­ный пример. Чело­век пони­мает, что нар­ко­тики — это смерть, что он может погиб­нуть в любой момент, однако ничего с собой не может поде­лать. То же можно ска­зать и в отно­ше­нии любой другой стра­сти: мы осо­знаём, что с ней необ­хо­димо бороться, что нужно испол­нять доб­ро­де­тели, но когда страсть воз­му­ща­ется и, подобно алко­голю, опья­няет чело­века, то он не пони­мает, что делает. Это осо­бенно оче­видно при дей­ствии таких силь­ных стра­стей, как гнев или блуд­ная страсть. У чело­века зату­ма­ни­ва­ется рас­су­док, и он спо­со­бен если не на деле, то по край­ней мере в наме­ре­ниях совер­шить все что угодно, хотя, будучи в здра­вом уме, пони­мает, что это мер­зость и глу­пость.

Вопрос. Вы сего­дня ска­зали, что все наши инди­ви­ду­аль­ные каче­ства слу­чайны, но Ефрем Сирин убеж­денно выска­зы­ва­ется о том, что слу­чай­но­стей не бывает, и Вы сами неод­но­кратно гово­рили о чело­ве­че­ском фак­торе в исто­рии. Может быть, они все-таки не такие уж слу­чай­ные?

Ответ. Я гово­рил о слу­чай­ных чело­ве­че­ских свой­ствах с фило­соф­ской точки зрения: слу­чай­ных не в том смысле, что их могло бы не быть, а в том, что они не обя­за­тельны по отно­ше­нию к нашей при­роде. Это каче­ства, кото­рые отли­чают нас не от тварей другой при­роды, а только друг от друга, напри­мер обра­зо­ва­ние, бóль­шие или мéнь­шие умствен­ные спо­соб­но­сти и так далее. По отно­ше­нию к чело­ве­че­ской при­роде есть свой­ства опре­де­ля­ю­щие и слу­чай­ные: если убрать одно из опре­де­ля­ю­щих свойств, то чело­век уже не под­па­дет под опре­де­ле­ние «чело­век». Напри­мер, чело­век без разума уже не чело­век. Конечно, есть люди сума­сшед­шие, но это иска­же­ние, это не свой­ственно чело­ве­че­ской при­роде. Разум — одно из важ­ней­ших, опре­де­ля­ю­щих свойств, а пол — уже слу­чай­ное свой­ство, потому что люди бывают и муж­ского и жен­ского пола. Ста­рость и моло­дость — также слу­чай­ные свой­ства, они не изме­няют нашей при­роды. Опре­де­ля­ю­щие же свой­ства состав­ляют поня­тие о том, что чело­век собой пред­став­ляет. При­веду самое рас­про­стра­нен­ное опре­де­ле­ние, его упо­треб­лял Иоанн Дамас­кин: чело­век — это живот­ное разум­ное и смерт­ное (име­ется в виду живот­ное не в зна­че­нии «зверь», а в зна­че­нии «живое суще­ство»). Если убрать из этого крат­кого, но емкого опре­де­ле­ния какое-либо опре­де­ля­ю­щее свой­ство, напри­мер «смерт­ное», то полу­чится живот­ное разум­ное и бес­смерт­ное, то есть ангел, а если убрать «разум­ное», то будет живот­ное смерт­ное и нера­зум­ное, то есть зверь.

Вопрос. Про­стите, я иногда думаю, что пре­успе­ваю, хотя ничего подоб­ного нет. Не могли бы вы дать мне какой-нибудь совет, чтобы не думать об этом?

Ответ. Апо­стол Павел гово­рит: Забы­вая заднее, про­сти­ра­юсь вперед (см. Флп.3:13). Надо думать не о том, пре­успе­ваем мы или не пре­успе­ваем, совер­шен­ству­емся или нет, а о вечной жизни. Поскольку мы еще не в веч­но­сти, то мы ни в чем не можем быть уве­рены: вдруг мы раз­вра­тимся или под­верг­немся нака­за­нию за какой-нибудь грех, кото­рый не видим, или за страсть, с кото­рой мы совер­шенно не боремся? Если чело­век весь будет устрем­лен в веч­ность, будет думать о смерти и о спа­се­нии, а не о том, совер­шен­ный он или несо­вер­шен­ный, больше он усо­вер­шен­ство­вался или меньше, тогда у него все эти неле­пые тще­слав­ные мысли про­па­дут.

Вопрос. Мне кажется, что я ста­нов­люсь все хуже и хуже. Что мне делать?

Ответ. То, что чело­век счи­тает сам, — это одно, а то, что видно со сто­роны, — это другое. На самом деле, может быть, от неко­то­рой про­стоты чело­век не видит своего исправ­ле­ния, а заме­чает все больше своих грехов и осуж­дает себя. В таком случае ему нужно обра­титься к тому, кто им руко­во­дит, и спро­сить, дей­стви­тельно ли он ста­но­вится хуже или это ему только кажется. Кроме того, такие помыслы могут быть и от уныния: чело­век ими обез­ору­жи­ва­ется и ничего уже не делает, раз у него все равно ничего не полу­ча­ется, — тогда он ста­но­вится не хуже и хуже, а просто плохим. Если же чело­век на самом деле ста­но­вится все хуже и края этому не видно, значит, ему надо как-то при­ве­сти себя в чув­ство: начать молиться, поститься, слу­шаться, сми­ряться, каяться — и так каждый день, тогда он будет ста­но­виться все лучше и лучше.

Бывает, чело­век жалу­ется, что у него ничего не полу­ча­ется, потому что у него ничего полу­читься не может, и нико­гда не полу­ча­лось, и в буду­щем нико­гда не полу­чится. Конечно, этому чело­веку лучше бы заняться делом, чем сидеть и ныть. Он, может быть, просто не хочет ничего делать, ему лень: одному лень рабо­тать, дру­гому лень молиться, тре­тьему лень книги читать, потому что он не привык гла­зами за бук­вами сле­дить, ведь это очень трудно — сна­чала гла­зами пол­зешь по букве вверх, затем вниз, а потом еще и в сто­рону. Ну что такому чело­веку ска­зать? Нужно себя застав­лять. Все очень просто. А все эти рас­суж­де­ния о том, что ты ста­но­вишься хуже и хуже, нужны, на мой взгляд, для оправ­да­ния своего нера­де­ния. Если бы чело­век, напри­мер, на про­тя­же­нии несколь­ких дней стра­дал от голода и чув­ство­вал бы себя все хуже и хуже, тогда бы он в конце концов поел. Когда речь идет о наших есте­ствен­ных потреб­но­стях, то мы, хочешь не хочешь, начи­наем о себе думать: как бы поесть, если мы голодны, или поспать, если мы долго не спали, пере­уто­ми­лись и так далее. А когда дело каса­ется нашей души, мы готовы быть всё хуже и хуже, оправ­ды­ва­ясь тем, что выхода ника­кого нет. Значит, мы не пони­маем, что такое веч­ность, что такое смерть и загроб­ная жизнь, поэтому и поз­во­ляем себе такое дура­че­ство. Иначе не назо­вешь.

Вопрос. На каждой беседе я думаю: «Все понятно, теперь начну новую жизнь, буду слу­шаться и молиться», — но этот помы­сел быстро про­хо­дит. А с чего начать кон­кретно?

Ответ. Самое глав­ное — это Иису­сова молитва и послу­ша­ние. Это две осно­во­по­ла­га­ю­щие вещи, к кото­рым нужно себя понуж­дать, вся­че­ски пре­воз­мо­гая свое бес­си­лие, свое сла­бо­во­лие. А если мы думаем, что сможем сразу испол­нить какую-то доб­ро­де­тель, то заблуж­да­емся. Кроме того, для ново­на­чаль­ного есте­ственно падать и вос­ста­вать, тут уж никуда не денешься, при­дется себя застав­лять: упал — вста­вай, опять упал — опять вста­вай. Вот так посте­пенно, шаг за шагом чело­век будет выправ­ляться. А если он хочет сразу начать новую жизнь и тотчас пере­ме­ниться, то, уверяю, у этого чело­века ничего не полу­чится: во-первых, он пере­оце­ни­вает свои силы, а во-вторых, уже в самом этом наме­ре­нии есть скры­тая гор­дость, побуж­да­ю­щая чело­века думать, что паде­ния уже нико­гда не повто­рятся.

Вопрос. Бывает, что-то внутри тол­кает меня напи­сать стихи о своих грехах, напри­мер о тще­сла­вии, гор­до­сти, я сажусь и пишу. Потом лежу, засы­пая, а в голове строки: «Меня обуяла гор­дость…» Что это значит?

Ответ. Когда тебя обуяла гор­дость или другая страсть, нужно каяться, а не стихи сочи­нять. Это иску­ше­ние. Лите­ра­тур­ная дея­тель­ность, как гово­рит свя­ти­тель Игна­тий, очень мешает молитве, в осо­бен­но­сти сочи­не­ние стихов, так как стихи явля­ются изощ­рен­ной, очень искус­ной лите­ра­тур­ной формой и тре­буют чрез­вы­чай­ного умствен­ного напря­же­ния. Поэтому чело­век, кото­рый начи­нает зани­маться такой умствен­ной рабо­той, без­условно, остав­ляет молитву. Лучше про­чи­тать какое-то коли­че­ство Иису­со­вых молитв, чем напи­сать сти­хо­тво­ре­ние, даже самое хоро­шее.

Вопрос. Мой род­ствен­ник в миру хочет оста­вить Иису­сову молитву по при­чине стра­хо­ва­ний. Что ему посо­ве­то­вать?

Ответ. У меня была зна­ко­мая бабушка, ого­род­ница, не знаю, жива она или нет. Бла­го­даря моему вли­я­нию эта ста­рушка стала молиться Иису­со­вой молит­вой — сна­чала поне­множку, а потом при­выкла. Она не могла долго рабо­тать без пере­рыва, уста­вала: пора­бо­тает часик, ляжет на кро­вать и молится Иису­со­вой молит­вой, потом опять идет рабо­тать на пол­тора-два часа. Она так про­во­дила весь день, еле ходила, за мотыгу дер­жа­лась, как бы на трех ногах рабо­тала. Когда она жила одна, у нее тоже были всякие стра­хо­ва­ния: то будто кто-то про­бе­жит по ком­нате, то с ней рядом лежит что-то холод­ное, то словно кто-то про­шле­пает ластами под окном. Тут нет ничего уди­ви­тель­ного: бес смот­рит не на то, миря­нин ты или монах, а на то, как ты молишься. Если монах будет молиться плохо, то его ника­кой бес иску­шать не станет, а если миря­нин будет молиться усердно, значит, бес на него начнет напа­дать. Пусть твой род­ствен­ник пере­кре­стится и не обра­щает на такие явле­ния ника­кого вни­ма­ния. Если он будет к ним слиш­ком вни­ма­те­лен, они уси­лятся. Если же ими пре­не­бре­гать и вести себя муже­ственно, то все прой­дет. Молитву остав­лять не нужно.

Вопрос. А если жен­щина душев­но­боль­ная и слышит раз­лич­ные голоса, то, может быть, лучше не ей самой молиться, а чтобы за нее моли­лись, отчи­ты­вали ее?

Ответ. Если она дей­стви­тельно душев­но­боль­ная, то, навер­ное, надо ее отчи­ты­вать, но молитву остав­лять ей все равно нельзя. Пока чело­век молится, он в меру сил борется с грехом, с бесом, кото­рый в нем нахо­дится и его иску­шает.

Вопрос. Душев­но­боль­ным молиться можно только устно?

Ответ. Это зави­сит от того, в каком состо­я­нии нахо­дится боль­ной. Конечно, если при такой страш­ной болезни чело­век будет зани­маться умным дела­нием в полном смысле слова, то кто знает, какие будут послед­ствия: душев­ная болезнь может усу­гу­биться еще и пре­ле­стью. Поэтому выда­вать общий рецепт опасно, в каждом кон­крет­ном случае необ­хо­дим особый раз­го­вор. Правда, чело­век может слы­шать голоса совсем не обя­за­тельно от душев­ной болезни. Может быть, он просто привык под­да­ваться бесов­скому вну­ше­нию до такой сте­пени, что ему кажется, будто он слышит чей-то голос.

Вопрос. Раз­ви­тие умствен­ных и других спо­соб­но­стей не мешает рас­кры­тию лич­но­сти в под­лин­ном смысле?

Ответ. Не мешает, когда не явля­ется само­це­лью, но такое раз­ви­тие совер­шенно не обя­за­тельно. Конечно, и бла­го­че­сти­вые люди раз­ви­ва­ются в опре­де­лен­ном направ­ле­нии. Скажем, чело­век, живу­щий аске­ти­че­ской жизнью, раз­ви­вает свои умствен­ные спо­соб­но­сти, чтобы иметь рас­суж­де­ние о том, что с ним самим про­ис­хо­дит. Но если он будет раз­ви­вать свой ум, изучая, напри­мер, высшую мате­ма­тику, или у него воз­ник­нет жела­ние заняться шах­ма­тами и стать выда­ю­щимся шах­ма­ти­стом, то это нелепо и не нужно.

Вопрос. Вы часто гово­рите, что невоз­можно жить среди людей и ни к кому не при­вя­заться, а святые отцы учат быть мерт­вым для вся­кого чело­века. Как к этому стре­миться?

Ответ. Я не знаю, как к этому стре­миться и как быть мерт­вым для вся­кого чело­века. У нас часто полу­ча­ется, что быть мерт­вым для вся­кого чело­века — это значит никого не слу­шаться. Мы еще не достигли такого совер­шен­ства, о кото­ром гово­рят святые отцы, мы и так без­жиз­ненны, как мерт­вецы: на работе как мерт­вецы, на молитве как мерт­вецы, только спим как живые. Сна­чала надо ожить как сле­дует, а потом уже зани­маться умерщ­вле­нием себя. Не может не быть при­вя­зан­но­сти к тем людям, с кото­рыми мы обща­емся, если мы испы­ты­ваем к ним хоть какую-то любовь. А мерт­вость — это осо­бен­ное духов­ное состо­я­ние, когда чело­век не при­вя­зан ни к чему зем­ному, и оно не про­ти­во­ре­чит любви. Для нас это пока неак­ту­ально.

Вопрос. Когда чело­век свои доб­ро­де­тели при­пи­сы­вает бла­го­сти Божией, то это сми­ре­ние?

Ответ. Если это дела­ется искренне и если у него дей­стви­тельно есть доб­ро­де­тели, то это сми­ре­ние. Но надо иметь в виду, что стра­сти лукавы и гор­дость может при­тво­риться сми­ре­нием, так что какая-нибудь совер­шенно ни в чем не пре­успев­шая ново­на­чаль­ная послуш­ница или мона­хиня станет гово­рить, будто у нее есть такая-то и такая-то доб­ро­де­тель и это от Бога. На самом же деле у нее и доб­ро­де­тели ника­кой нет — есте­ственно, что тогда Богу при­пи­сы­вать нечего, и под личи­ной сми­ре­ния в нее вкра­ды­ва­ется гор­дость. Такой вид сми­ре­ния больше под­хо­дит людям весьма пре­успев­шим, а не ново­на­чаль­ным.

Вопрос. Ста­рица гово­рит, что у меня сло­жился такой харак­тер, что меня зано­сит в край­но­сти: то излиш­нее сми­ре­ние, то наобо­рот. Что это значит?

Ответ. Это только так гово­рится: «излиш­нее сми­ре­ние», на самом деле это раз­но­вид­ность гор­до­сти, кото­рая при­кры­ва­ется видом доб­ро­де­тели. Если у чело­века дей­стви­тельно есть сми­ре­ние, то оно не может быть излиш­ним, сколько бы чело­век ни сми­рялся. Поэтому «излиш­нее сми­ре­ние» воз­ни­кает, когда чело­век только думает, что он сми­ря­ется, а на самом деле под­да­ется гор­до­сти или какой-нибудь другой стра­сти. Свя­ти­тель Игна­тий назы­вает это ложным сми­ре­нием. Край­но­сти состоят в том, что чело­век либо не слу­ша­ется, либо при­тво­ря­ется сми­рен­ным, может быть даже сам для себя, а на самом деле он не таков, и поэтому ника­кой пользы от такого его пове­де­ния нет.

Вопрос. Как уло­вить раз­ницу между фана­тич­ной при­вя­зан­но­стью к духов­нику и той любо­вью к нему, кото­рая укреп­ляет истин­ный духов­ный союз?

Ответ. Фана­тич­ная при­вя­зан­ность пред­по­ла­гает своего рода обо­жеств­ле­ние духов­ника, то есть абсо­лют­ную веру без вся­кого рас­суж­де­ния, даже без жела­ния понять, что он имеет в виду. При таком отно­ше­нии к духов­нику его даже и слу­шаться точно нельзя: ты дума­ешь, что по-насто­я­щему слу­ша­ешься, а на самом деле ты дела­ешь это без рас­суж­де­ния. Такое послу­ша­ние сопро­вож­да­ется еще и непо­ни­ма­нием того, как важно чтение свя­то­оте­че­ских писа­ний. А ведь они помо­гают научиться истин­ному послу­ша­нию и разо­браться в самом себе. Гово­рить с чело­ве­ком, кото­рый начи­тан в тво­ре­ниях святых отцов, гораздо легче: ему всегда можно при­ве­сти оттуда пример, напом­нить что-то, да он и сам себя лучше пони­мает, лучше рас­ска­зы­вает о том, что с ним про­ис­хо­дит. А слепая, фана­тич­ная пре­дан­ность часто сопро­вож­да­ется ослу­ша­нием. С одной сто­роны, мы чрез­мерно пре­воз­но­сим духов­ника, с другой — пре­не­бре­гаем тем, чему он нас учит. Он нас инте­ре­сует сам по себе, а не как духов­ный руко­во­ди­тель; мы создаем себе своего рода кумира.

Об этом свя­ти­тель Игна­тий хорошо пишет в «При­но­ше­нии совре­мен­ному мона­ше­ству». При таком отно­ше­нии к настав­нику воз­ни­кает обрат­ное явле­ние: уже не духов­ник управ­ляет своим духов­ным чадом, а чадо пыта­ется управ­лять духов­ни­ком: допу­стим, чрез­вы­чайно забо­тится о его здо­ро­вье, сове­тует, какой образ жизни ему нужно вести, или пыта­ется как-то повли­ять на его жизнь. При разум­ном же отно­ше­нии чело­век обре­тает свою при­вя­зан­ность от дове­рия и бла­го­дар­но­сти, кото­рые у него появ­ля­ются именно из-за послу­ша­ния. Он, воз­можно, и воз­ра­жает, но воз­ра­жает доб­ро­со­вестно: не из упрям­ства, а из жела­ния лучше понять. Иногда, может быть, сле­дует откро­венно гово­рить духов­нику, что такой-то его совет ока­зался неумест­ным, непо­лез­ным, непод­хо­дя­щим. И духов­ник в своем руко­вод­стве сде­лает какую-то поправку. А фана­тично настро­ен­ный чело­век, даже если явно видно, что совет духов­ника не под­хо­дит, потому что духов­ник не разо­брался в ситу­а­ции, не знал всех обсто­я­тельств или появи­лось допол­ни­тель­ное обсто­я­тель­ство, все равно слепо стре­мится этот совет испол­нить. Из-за этого бывают всякие скорби и неудачи, а в конеч­ном счете все закан­чи­ва­ется полным разо­ча­ро­ва­нием, непо­слу­ша­нием, по той при­чине что тобой якобы плохо руко­во­дят. На самом деле не тобой плохо руко­во­дят, а ты плохо, нера­зумно слу­ша­ешься.

Вопрос. Батюшка, как разо­браться в такой ситу­а­ции: кто-либо принял совет духов­ника или старца и начи­нает его испол­нять, но в себе какое-то время чув­ствует борьбу, его тяго­тит помы­сел, что совет непра­виль­ный. Не про­яв­ля­ется ли здесь упрям­ство или само­мне­ние?

Ответ. Нужно рас­ска­зать о своем сму­ще­нии духов­нику, и он рас­су­дит, что это. Ты сам не опре­де­лишь. Одно дело — испол­нять совет с рас­суж­де­нием, а другое — самому рас­суж­дать. Сам настав­ля­е­мый не должен раз­би­раться в своих сомне­ниях и неуда­чах, а должен рас­ска­зать о них духов­нику, если, конечно, настав­ник у него более или менее рас­су­ди­тель­ный. Мы сейчас не гово­рим о таком случае, когда свя­щен­ник просто не имеет права назы­ваться духов­ни­ком и руко­во­дить.

Вопрос. Когда меня уко­ряют, во мне вспы­хи­вает воз­му­ще­ние. Как с этим бороться?

Ответ. Когда отец нака­зы­вает своих детей, конечно, дети сер­дятся, но от этого отец не пре­кра­щает их любить и не меняет любовь на нена­висть: он пони­мает, что ребе­нок есть ребе­нок и что в конеч­ном счете это нака­за­ние пойдет ему на пользу. Нужно бороться с собой, сми­ряться, молиться, но едва ли у немощ­ного чело­века полу­чится, чтобы воз­му­ще­ние при уко­ре­нии ушло раз и навсе­гда. А если он уже окон­ча­тельно сми­рится, тогда всякое уни­чи­же­ние, не только от духов­ника, но и от посто­рон­него чело­века, будет пить как воду во время жажды в жару. Только сми­рен­ный чело­век раду­ется вся­кому уни­чи­же­нию, насы­ща­ется им, а пока мы не стя­жали доб­ро­де­тели сми­ре­ния, нужно бороться, пре­одо­ле­вать себя.

Вопрос. Когда я запи­сы­ваю помыслы, то сама себе даю оценку и добав­ляю, как нужно было бы посту­пить. Надо ли так делать или это от гор­до­сти и само­мне­ния?

Ответ. Это не поме­шает, только при рас­сказе нужно при­ба­вить: «У меня воз­никло такое-то мнение». Я здесь не вижу ничего пло­хого. Но если ты, оце­ни­вая помы­сел, иска­зила его, тогда ты посту­пила непра­вильно. Если же ты рас­ска­зала помы­сел бес­при­страстно и дала бес­при­страст­ную оценку, тогда дело ста­рицы опре­де­лить, спра­вед­лива твоя оценка или нет. Если она спра­вед­лива, тогда настав­ница должна ее поощ­рить, и ты таким обра­зом научишься пра­вильно отно­ситься к этому душев­ному или внеш­нему явле­нию.

Вопрос. Я никак не могу понять, как можно видеть в себе дей­ствие многих стра­стей и быть при этом радост­ной и бес­пе­чаль­ной?

Ответ. Радость и бес­пе­ча­лие про­ис­хо­дят не оттого, что мы видим страсть и сознаем свои грехи, а оттого, что чув­ствуем в себе дей­ствие бла­го­дати, кото­рое про­ис­хо­дит от пока­я­ния. Когда мы плачем о своих грехах или по край­ней мере сокру­ша­емся о них, тогда бла­го­дать Божия нас уте­шает — потому мы и раду­емся. В этом пара­докс духов­ной жизни: трудно объ­яс­нить, почему чем более чело­век удру­чает себя вос­по­ми­на­нием о своих грехах, сокру­ше­нием о них, тем более радост­ным бывает. Если рас­суж­дать логи­че­ски, то это невоз­можно, непо­сле­до­ва­тельно, но в дей­стви­тель­но­сти про­ис­хо­дит именно так. А как у Сисоя Вели­кого, кото­рый вос­кре­шал мерт­вых, полу­ча­лось счи­тать, что Бог его может не про­стить? Такой помы­сел тоже невоз­можно объ­яс­нить с точки зрения здра­вого смысла, но здесь дей­ствует другой — еван­гель­ский — смысл. И чело­веку, кото­рый не испы­тал подоб­ного на себе, это нико­гда не будет понятно.

Вопрос. Вы сего­дня ска­зали, что есть среди нас те, кто хотел бы, оста­вив послу­ша­ние, пойти и забиться в подушку. Я такая. Как вести себя, когда появ­ля­ется подоб­ное жела­ние? Так трудно молиться, делать поклоны и читать в этом состо­я­нии.

Ответ. Если это про­ис­хо­дит от уныния, в таком случае нужно заста­вить себя делать то, что тебе поло­жено в данный момент: молиться — молись, на послу­ша­нии нахо­диться — тру­дись. Но если тебе захо­чется спря­таться в подушку, чтобы вни­ма­тельно, пока­янно помо­литься, то, навер­ное, с бла­го­сло­ве­ния ста­рицы можно найти под­хо­дя­щие моменты и пре­даться такому чув­ству.

Вопрос. Когда я была в миру, то тер­пела обиды и с радо­стью усту­пала, а когда пришла в мона­стырь, чув­ствую, что усту­паю с понуж­де­нием. Почему?

Ответ. Потому что в мона­стыре брань уси­ли­ва­ется: в миру чело­век иногда сми­ря­ется даже из тще­сла­вия, к тому же у него есть воз­мож­ность уеди­ниться, пре­даться самому себе, полу­чить неко­то­рую сво­боду и отдох­нуть, а в мона­стыре чело­век утом­ля­ется и «сры­ва­ется». В миру легче тер­петь непри­ят­ное, потому что там нет посто­ян­ного кон­троля со сто­роны настав­ни­ков, нет созна­тель­ного руко­вод­ства чело­ве­ком, оно осу­ществ­ля­ется от случая к случаю. Здесь же кон­троль созна­тель­ный, посто­ян­ный и целе­на­прав­лен­ный, поэтому и бывает трудно тер­петь: чело­век нахо­дится под своего рода прес­сом, здесь, как неко­то­рые гово­рят, «подав­ля­ется лич­ность». Такой кон­троль, послу­ша­ние, режим и все мона­стыр­ские порядки с лег­ко­стью обна­ру­жи­вают недо­статки чело­века и его стра­сти, тогда как в миру они могут обна­ру­житься лишь неча­янно.

Вопрос. При­нято счи­тать, что болезнь, немощь ума­ляют стра­сти, делают их слабее. А если немощь есть, но стра­сти дей­ствуют сильно, что это значит?

Ответ. Во-первых, не все немощи и болезни ума­ляют стра­сти. Святые отцы гово­рят о том, что при болез­нях бывают осо­бен­ные напа­де­ния демо­нов на чело­века, поскольку ему в это время труд­нее им сопро­тив­ляться. Кроме того, есть болезни есте­ствен­ные и есть болезни от диа­вола, кото­рые он как иску­ше­ние наво­дит на подвиж­ни­ков, в осо­бен­но­сти на уеди­ненно моля­щихся. Бывает, что и к есте­ствен­ной болезни при­ме­ши­ва­ется бесов­ское нава­жде­ние, и чело­веку его болезнь кажется гораздо страш­нее, чем есть на самом деле. Бывает, что страсть мни­тель­но­сти дей­ствует и в отсут­ствие всякой болезни: чело­веку кажется, что он жестоко стра­дает, и он дей­стви­тельно стра­дает, но такую болезнь невоз­можно исце­лить ника­кими лекар­ствами — здесь помо­гут только молитва и другие духов­ные сред­ства.

Поэтому нельзя ска­зать, что болезнь и немощь ума­ляют стра­сти обя­за­тельно и всегда, это про­ис­хо­дит только в том случае, если немощь пода­ется от Бога. Когда же чело­век в самом деле нахо­дится в болезни, то нужно еще рас­су­дить, не от диа­вола ли она, — тогда она, наобо­рот, усилит страсть. Все не так просто, как кажется. К своим болез­ням мы должны отно­ситься разумно, тогда они будут полезны. А если мы думаем, что стра­да­ние при­не­сет нам пользу само по себе, без пра­виль­ного настро­е­ния, без пра­виль­ного душев­ного состо­я­ния, то это оши­боч­ное мнение: болеют ведь и веру­ю­щие и неве­ру­ю­щие, маго­ме­тане и буд­ди­сты, не полу­чая от болезни ника­кой пользы. Чело­век полу­чает пользу от стра­да­ний и немо­щей, когда пере­но­сит их разумно, ради Христа: со сми­ре­нием, с созна­нием, что скорби посы­ла­ются ему за грехи и ради его спа­се­ния, ради сокру­ше­ния его духа.

Вопрос. Вы ска­зали, что если чело­век обла­дает кро­то­стью, но не имеет цело­муд­рия, то это урод­ство. А разве может кро­тость соче­таться с неце­ло­муд­рием?

Ответ. Конечно, та кро­тость, кото­рая дается по дей­ствию бла­го­дати и от подвига, с поро­ком соче­таться не может. А вот при­род­ная кро­тость может сов­ме­щаться с плот­ской раз­вра­щен­но­стью: чело­век может быть очень спо­кой­ным, но раз­врат­ным и, наобо­рот, цело­муд­рен­ным, но очень злым. Если эти доб­ро­де­тели доста­лись нам от при­роды, а не при­об­ре­тены подви­гом, тогда они могут соче­таться со стра­стями.

Вопрос. Объ­яс­ните, пожа­луй­ста, я не пони­маю такие места в Еван­ге­лии: Горе вам, книж­ники и фари­сеи, лице­меры, что стро­ите гроб­ницы про­ро­кам и укра­ша­ете памят­ники пра­вед­ни­ков, и гово­рите: если бы мы были во дни отцов наших, то не были бы сообщ­ни­ками их в про­ли­тии крови про­ро­ков; таким обра­зом вы сами против себя сви­де­тель­ству­ете, что вы сыно­вья тех, кото­рые избили про­ро­ков; допол­няйте же меру отцов ваших (Мф.23, 29–32) и Горе вам, что стро­ите гроб­ницы про­ро­кам, кото­рых избили отцы ваши: сим вы сви­де­тель­ству­ете о делах отцов ваших и согла­ша­е­тесь с ними, ибо они избили про­ро­ков, а вы стро­ите им гроб­ницы… Да взы­щется от рода сего кровь всех про­ро­ков, про­ли­тая от созда­ния мира (Лк.11, 47–48 и 50).

Ответ. Это значит, что иудеи времен Спа­си­теля якобы почи­тали про­ро­ков, но их про­ро­че­ствам не вни­мали. Они про­слав­ляли про­ро­ков только потому, что это про­слав­ле­ние для них ничего не зна­чило и ни к чему не обя­зы­вало. Когда же живые про­роки, напри­мер Иоанн Кре­сти­тель или Сам Гос­подь Иисус Хри­стос, сви­де­тель­ство­вали им об истине, то они ее не при­ни­мали. Смысл же слов Спа­си­теля при­ме­ни­тельно к нашему вре­мени состоит в том, что неко­то­рые лице­мерно про­слав­ляют умер­ших святых, чтобы почи­та­нием чужой свя­то­сти при­крыть свою гре­хов­ность, свое без­раз­ли­чие к хри­сти­ан­ству и даже враж­деб­ность к нему. Иначе говоря, можно быть по види­мо­сти хри­сти­а­ни­ном, почи­тать хри­сти­ан­ских святых, а на самом деле вести себя не по-еван­гель­ски и быть врагом этих умер­ших, уже отшед­ших от мира сего истин­ных хри­стиан.

Вопрос. Про­стите, что значит «испо­ве­до­вать помыслы, испы­ты­вая настав­ника»? К чему это ведет?

Ответ. Испо­ве­до­вать помыслы, испы­ты­вая настав­ника, — значит не дове­рять ему и рас­ска­зы­вать все не пол­но­стью или неис­кренне. Ведет такая испо­ведь к иску­ше­ниям и пута­нице, из-за кото­рой послуш­ник полу­чает вред; при этом сам он делает вывод, будто духов­ник плохо его настав­ляет.

Вопрос. Если пре­успе­я­ние зави­сит от пока­я­ния, как гово­рит свя­ти­тель Игна­тий, то истин­ное пока­я­ние может быть лишь у пре­успев­ших? Что же делать, чтобы достичь пока­я­ния?

Ответ. Нужно понуж­дать себя к Иису­со­вой молитве, к послу­ша­нию, памяти смерт­ной, к испол­не­нию еван­гель­ских запо­ве­дей — и достиг­нешь пока­я­ния. Все дела­ется с понуж­де­нием, нельзя посо­ве­то­вать сде­лать то-то и то-то, чтобы тут же появи­лось пока­я­ние, — такого не бывает. Когда чело­век усердно, с понуж­де­нием себя упраж­ня­ется в духов­ном дела­нии, то этим дости­га­ется вступ­ле­ние во внут­рен­нюю брань, а брань — это борьба с грехом, что, соб­ственно, и есть пока­я­ние. Внут­ренне сопро­тив­ля­ясь греху, по-насто­я­щему борясь с ним, чело­век иногда спо­ты­ка­ется, иногда про­ти­во­стоит ему — вот это и есть пока­я­ние, а не только когда кто-либо плачет о своих грехах.

Вопрос. Как раз­ли­чить рас­ка­я­ние и тще­слав­ный стыд?

Ответ. А зачем отли­чать самому? Надо все искренне рас­ска­зать ста­рице — ста­рица и будет раз­ли­чать. Если вы само­сто­я­тельно будете рас­суж­дать, то в дебри зале­зете. Пусть будет пона­чалу стыд от тще­сла­вия, лишь бы только ничего не скры­ва­лось. А то ста­нешь раз­би­раться в себе: «Это у меня от тще­сла­вия, это от гор­до­сти — это я рас­ска­зы­вать не буду, а это у меня от сми­ре­ния — это я рас­скажу». Такое никуда не годится.

Вопрос. Когда мы все при­ча­ща­емся в вос­кре­се­нье, у нас ста­но­вится одна воля?

Ответ. Во время при­ча­ще­ния, конечно, все люди объ­еди­ня­ются, но ска­зать, что у нас ста­но­вится одна воля, было бы боль­шим пре­уве­ли­че­нием. Это зави­сит не только от нашего уча­стия в таин­стве, но и от нашего рас­по­ло­же­ния: если бы мы все оди­на­ково испол­няли еван­гель­ские запо­веди, тогда у нас была бы одна воля. Нельзя при­знать, что мы все живем по одной воле только из-за уча­стия в таин­стве, вне зави­си­мо­сти от нашего досто­ин­ства, от усво­е­ния бла­го­дати, кото­рую мы полу­чаем.

О молитве Иису­со­вой15

Сего­дняш­нюю беседу я хочу посвя­тить молитве Иису­со­вой. По при­чине нашего нера­де­ния эта тема акту­альна всегда. Есть такие угод­ники Божии, кото­рые не нуж­да­ются ни в каких поуче­ниях и имеют такую горя­чую рев­ность, что совер­шают добрые дела и без посто­ян­ного напо­ми­на­ния об их необ­хо­ди­мо­сти. Таких подвиж­ни­ков подчас нужно даже удер­жи­вать от чрез­мер­ной рев­но­сти. Но чаще, в осо­бен­но­сти среди людей немощ­ных, бывает так: чело­век при­ни­ма­ется за дела­ние Иису­со­вой молитвы и неко­то­рое время молится горячо, но под дей­ствием стра­стей и небла­го­при­ят­ных, как ему кажется, обсто­я­тельств начи­нает посте­пенно осты­вать. А ведь Иису­сова молитва — это одна из основ­ных доб­ро­де­те­лей. Об этой молитве, как заме­чает Васи­лий Поля­но­ме­руль­ский, напи­сано мно­же­ство книг, тогда как о прочих молит­во­сло­виях гово­рится только в бого­слу­жеб­ном Уставе. Уже одно это сви­де­тель­ствует о том, что Иису­сова молитва, хотя и состоит всего из несколь­ких слов, явля­ется чрез­вы­чайно важным дела­нием для всех хри­стиан, а в осо­бен­но­сти для мона­ше­ству­ю­щих.

Васи­лий Поля­но­ме­руль­ский пишет, что есть несколько причин, застав­ля­ю­щих чело­века молиться, подви­га­ю­щих его на молитву: борьба со стра­стями, память смерт­ная и пока­я­ние. Не сле­дует думать, что нужда в молитве Иису­со­вой появ­ля­ется у чело­века лишь тогда, когда его силь­ней­шим обра­зом начи­нают удру­чать стра­сти, а в другое время к молитве можно отно­ситься без­раз­лично. Люди, у кото­рых нет ника­кой осо­бен­ной брани, дей­стви­тельно часто впа­дают в без­раз­ли­чие: они будто бы и молятся, но без огонька, а иногда и вовсе остав­ляют молитву, не пони­мая ее зна­че­ния, ее силы.

Напомню вам один эпизод из Еван­ге­лия. Гос­подь Иисус Хри­стос спра­ши­вал уче­ни­ков Своих: за кого люди почи­тают Меня, Сына Чело­ве­че­ского? Они ска­зали: одни за Иоанна Кре­сти­теля, другие за Илию, а иные за Иере­мию или за одного из про­ро­ков. Он гово­рит им: а вы за кого почи­та­ете Меня? Симон же Петр, отве­чая, сказал: Ты — Хри­стос, Сын Бога Живаго. Тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небе­сах; и Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Цер­ковь Мою, и врата ада не одо­леют ее; и дам тебе ключи Цар­ства Небес­ного: и что́ свя­жешь на земле, то́ будет свя­зано на небе­сах, и что́ раз­ре­шишь на земле, то́ будет раз­ре­шено на небе­сах (Мф.16, 13–19). Зна­че­ние испо­ве­да­ния Пет­рова (Ты — Хри­стос, Сын Бога Живаго) столь велико, что на нем сози­да­ется и дер­жится Цер­ковь. Оно исхо­дит не от чело­ве­че­ского сооб­ра­же­ния, не от чело­ве­че­ской муд­ро­сти. Плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой, иже на небе­сех, как об этом ска­зано в сла­вян­ском пере­воде Еван­ге­лия, то есть это испо­ве­да­ние — истин­ное Божие Откро­ве­ние.

Итак, мы видим, что на вере, выра­жен­ной всего в несколь­ких словах испо­ве­да­ния Петра, Гос­подь обещал создать Цер­ковь, и притом сто­я­щую столь твердо, что даже сами врата ада не смогут ее одо­леть. Заме­ча­тель­ные слова апо­стола Петра, явля­ю­щи­еся осно­вой, стерж­нем, корнем нашей веры, содер­жатся и в Иису­со­вой молитве. Пусть они про­из­но­сятся несколько иначе, но значат то же самое. Можно ска­зать: Ты — Хри­стос, Сын Бога Живого или: «Гос­поди Иисусе Христе, Сыне Божий» — смысл оста­нется тот же. И поэтому молитва Иису­сова явля­ется как раз той самой верой, кото­рую мы воз­гре­ваем в своем сердце. Посто­ян­ным повто­ре­нием молитвы мы уко­ре­няем эту веру в своем внут­рен­нем чело­веке.

Иису­сова молитва — не от плоти и крови, не чело­ве­че­ское измыш­ле­ние, но Боже­ствен­ное откро­ве­ние. Воз­мож­ность повто­рять эти вожде­лен­ные слова — дар Небес­ного Бога Отца. И как Цер­ковь, кото­рую не могут одо­леть врата адовы, так и внут­рен­ний храм вся­кого чело­века сози­да­ются на камне испо­ве­да­ния Пет­рова. Поэтому не надо сму­щаться тем, что нас иску­шают стра­сти и мы чув­ствуем свою немощь и им под­да­емся. Если мы будем стро­ить свою духов­ную жизнь на «камне» Иису­со­вой молитвы, то и нас врата адовы также не одо­леют. Апо­столу Петру даны ключи Цар­ства Небес­ного, и то, что он свя­зы­вает на земле, будет свя­зано на Небе­сах, а то, что раз­ре­шает на земле, будет раз­ре­шено на Небе­сах — так и нам молитва Иису­сова может даро­вать про­ще­ние и очи­ще­ние от вся­кого греха, сколь бы тяжким он ни был, как бы властно нами ни владел. Вот какова сила Иису­со­вой молитвы, вот какое вели­кое зна­че­ние имеет она для нашей духов­ной жизни, для нашего спа­се­ния!

Может пока­заться, что в этом еван­гель­ском повест­во­ва­нии гово­рится только о вере и оно не имеет ника­кого отно­ше­ния к учению о молитве. Давайте обра­тимся к тем словам Спа­си­теля, кото­рые были ска­заны Им на Тайной вечери. Гос­подь Иисус Хри­стос, обра­ща­ясь к Своим уче­ни­кам, гово­рит им уже не в прит­чах, а прямо: Если чего попро­сите у Отца во имя Мое, то сделаю, да про­сла­вится Отец в Сыне. Если чего попро­сите во имя Мое, Я то сделаю (Ин.14:13–14). Гос­подь обе­щает сде­лать для нас все, о чем мы ни попро­сим, если мы обра­тимся с прось­бой к Богу Отцу или к Нему Самому во имя Его, то есть повто­рим именно слова апо­стола Петра «Гос­подь Иисус Хри­стос, Сын Божий». Слова «Гос­подь» и «Сын Божий» отно­сятся к Боже­ствен­ной при­роде Спа­си­теля, «Иисус» — к чело­ве­че­ской, а «Хри­стос» — к обеим при­ро­дам, поскольку Хри­стос есть Бого­че­ло­век. Итак, попро­сить что-либо во имя Его — это и значит про­из­но­сить именно эти слова: «Иисус Хри­стос, Сын Божий» или «Гос­подь Иисус Хри­стос, Сын Божий».

Гос­подь обе­щает, что даст все, о чем мы попро­сим во имя Его, а после этого при­бав­ляет: Если любите Меня, соблю­дите Мои запо­веди (Ин.14:15). Как раз молитва именем Иисуса Христа дает воз­мож­ность и воз­лю­бить Гос­пода, и с помо­щью этой Боже­ствен­ной любви, кото­рая дару­ется свыше, соблю­сти Его запо­веди. И Я умолю Отца, и даст вам дру­гого Уте­ши­теля, да пре­бу­дет с вами вовек, Духа истины, Кото­рого мир не может при­нять, потому что не видит Его и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пре­бы­вает и в вас будет (Ин.14:16–17). Итак, при­об­ре­сти истин­ную любовь, соблю­сти запо­веди Божии и стя­жать иного Уте­ши­теля, то есть бла­го­дать Свя­того Духа, дей­ству­ю­щую в нашей душе, в нашем сердце, мы можем именно через при­зы­ва­ние имени Гос­пода в Иису­со­вой молитве.

Далее Гос­подь гово­рит: Не оставлю вас сиро­тами; приду к вам. Еще немного, и мир уже не увидит Меня; а вы уви­дите Меня, ибо Я живу, и вы будете жить. В тот день узна­ете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас. Кто имеет запо­веди Мои и соблю­дает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот воз­люб­лен будет Отцом Моим; и Я воз­люблю его и явлюсь ему Сам (Ин.14:18–21). Из исто­рии Церкви мы знаем, что после воз­не­се­ния на небо, Гос­подь Иисус Хри­стос являлся во плоти Своим уче­ни­кам весьма редко: апо­столу Павлу, немно­гим другим угод­ни­кам Божиим, кото­рых были еди­ницы. Каза­лось бы, в таком случае можно прийти к выводу, будто это обе­то­ва­ние Спа­си­теля пре­уве­ли­чено. И это Его выска­зы­ва­ние у чело­века духовно неопыт­ного или не зна­ко­мого с уче­нием святых отцов о внут­рен­ней жизни может вызвать недо­уме­ние.

Дей­стви­тельно, у одного из уче­ни­ков Гос­пода, кото­рые в то время еще не были про­све­щены пол­но­той дей­ствия Свя­того Духа, возник точно такой же вопрос, какой может воз­ник­нуть и у нас: Иуда — не Иска­риот — гово­рит Ему: Гос­поди! что это, что Ты хочешь явить Себя нам, а не миру? (Ин.14:22). И тогда Спа­си­тель выска­зы­ва­ется уже более ясно: Иисус сказал ему в ответ: кто любит Меня, тот соблю­дет слово Мое; и Отец Мой воз­лю­бит его, и Мы придем к нему и оби­тель у него сотво­рим (Ин.14:23). Как это пони­мать? Конечно же, эта оби­тель будет не в жилище чело­века, а внутри него самого. Если Гос­подь Иисус Хри­стос явился миру обле­чен­ным в чело­ве­че­ское есте­ство, так что с Ним можно было общаться, как с любым другим чело­ве­ком, то Отец подоб­ным обра­зом нико­гда не являлся и явиться не может. Сам Гос­подь Иисус Хри­стос назы­вает Его Сущим в тайне: Отец Мой, Сущий в тайне… подаст вам явно (см. Мф.6, 18). Таким обра­зом, это явле­ние будет внут­рен­ним. Небес­ный Отец откро­ется нам в нашей душе, в нашем сердце, откро­ется так, что для нас будет оче­видно: Отец и Сын — это одно, Гос­подь Иисус Хри­стос есть истин­ный Сын Божий и Бог, Он еди­но­су­щен Отцу. Тогда нам станут ясны слова о том, что Гос­подь во Отце и мы в Нем, а Он в нас.

Истинно, истинно говорю вам: о чем ни попро­сите Отца во имя Мое, даст вам. Доныне вы ничего не про­сили во имя Мое; про­сите, и полу­чите, чтобы радость ваша была совер­шенна. Доселе Я гово­рил вам прит­чами; но насту­пает время, когда уже не буду гово­рить вам прит­чами, но прямо воз­вещу вам об Отце (Ин.16:23–25). Радость, кото­рую будут испы­ты­вать хри­сти­ане, про­ся­щие во имя Гос­пода Иисуса Христа, прежде всего, про­ще­ния грехов ради спа­се­ния души, будет совер­шен­ной, полной. Эта радость сде­лает чело­века бес­пе­чаль­ным в самых страш­ных скор­бях, вызван­ных какими-либо обсто­я­тель­ствами, нане­сен­ных ему людьми или демо­нами. Доселе Я гово­рил вам прит­чами; но насту­пает время, когда уже не буду гово­рить вам прит­чами, но прямо воз­вещу вам об Отце. Это не озна­чает, что Гос­подь Иисус Хри­стос воз­ве­стит нам об Отце сло­вами. Знание о Боге Отце откро­ется в нашей душе: через соеди­не­ние нашего ума и сердца с Гос­по­дом Иису­сом Хри­стом, через молит­вен­ное обще­ние с Ним мы сможем познать, чтó есть Отец, при­об­щиться к Боже­ствен­ной славе, к Боже­ствен­ным дей­ствиям. В тот день будете про­сить во имя Мое, и не говорю вам, что Я буду про­сить Отца о вас: ибо Сам Отец любит вас, потому что вы воз­лю­били Меня и уве­ро­вали, что Я исшел от Бога (Ин.16, 26–27). Если мы будем про­сить во имя Гос­пода Иисуса Христа, то есть молиться сло­вами Иису­со­вой молитвы, то можем быть уве­рены, что Небес­ный Бог Отец нас услы­шит и все, о чем мы просим ради своего спа­се­ния, будет нам дано.

Иису­сова молитва явля­ется самым бук­валь­ным испол­не­нием запо­веди Гос­пода Иисуса Христа, самым точным сле­до­ва­нием Еван­ге­лию. Я бы даже сказал, что без этого дела­ния Еван­ге­лие невоз­можно понять пра­вильно: без молитвы Иису­со­вой оно оста­ется для чело­века лишь книгой, испол­нен­ной зага­доч­ных обра­зов. Чело­век, не зани­ма­ю­щийся умным дела­нием, нико­гда не позна́ет точ­ного зна­че­ния еван­гель­ских слов, смысл кото­рых можно постиг­нуть только на опыте. В словах, кото­рые я только что при­во­дил (Кто любит Меня, тот соблю­дет слово Мое, и Отец Мой воз­лю­бит его, и Мы придем к нему и оби­тель у него сотво­рим), такой чело­век будет видеть лишь некий образ, некую алле­го­рию. Но все, о чем здесь гово­рит Гос­подь, про­ис­хо­дит в самом бук­валь­ном смысле. Это самое точное опи­са­ние внут­рен­него состо­я­ния чело­века, кото­рый через молитву Иису­сову, через обще­ние с Гос­по­дом Иису­сом Хри­стом при­об­щился к Боже­ству. Сна­чала в душу чело­века при­хо­дит Уте­ши­тель и преду­го­тов­ляет место для Отца и Сына, и такой молит­вен­ник ощу­щает и опытно познаёт, чтó есть Пре­свя­тая Троица. Святые отцы, кото­рые отста­и­вали истин­ное пра­во­сла­вие, не просто защи­щали древ­нее пре­да­ние — они опытно его пере­жи­вали. И свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов, и пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, и свя­ти­тель Кирилл Алек­сан­дрий­ский — все они под­чер­ки­вали, что истин­ное пра­во­сла­вие есть опыт­ное пере­жи­ва­ние Боже­ствен­ных истин.

Из днев­ни­ков свя­того пра­вед­ного Иоанна Крон­штадт­ского мы знаем, что после при­ча­ще­ния Святых Таин он ощущал в себе при­сут­ствие Отца, Сына и Свя­того Духа. Это про­ис­хо­дило не только от дей­ствия самого таин­ства. Об этом мало гово­рят, но Иоанн Крон­штадт­ский был дела­те­лем непре­стан­ной молитвы, а это очень важное обсто­я­тель­ство, объ­яс­ня­ю­щее при­чину его необык­но­вен­ного пре­успе­я­ния. Помимо того что он вычи­ты­вал поло­жен­ные молит­во­сло­вия и каждый день служил литур­гию, он непре­станно при­зы­вал имя Гос­пода Иисуса Христа. И хотя отец Иоанн нахо­дился среди людей, в суете, он сохра­нял внут­рен­нее вни­ма­ние, поз­во­ляв­шее ему трез­венно сле­дить за собой.

Поскольку святой пра­вед­ный Иоанн Крон­штадт­ский был очень рев­ност­ным хри­сти­а­ни­ном, он взял на себя необык­но­вен­ный подвиг слу­же­ния ближ­ним, образно говоря, принял мона­ше­ство среди мира, и, чтобы сохра­нить собран­ность, не под­даться сует­ным и гре­хов­ным помыс­лам, ему было необ­хо­димо чрез­вы­чай­ное напря­же­ние сил. Кроме того, диавол воз­двиг против него чрез­вы­чайно силь­ную хуль­ную брань, на кото­рую Иоанн Крон­штадт­ский иногда наме­кает в своих днев­ни­ках. Поэтому обра­титься к Иису­со­вой молитве его заста­вила нужда. Посто­ян­ное заня­тие Иису­со­вой молит­вой при­вело его в состо­я­ние такой необык­но­вен­ной нрав­ствен­ной чистоты, что по вре­ме­нам он созер­цал в себе при­сут­ствие Пре­свя­той Троицы.

Пусть те люди, кото­рые ради Иису­со­вой молитвы как бы ото­дви­гают прочие молит­во­сло­вия на второй план, не думают, что этим они оскорб­ляют или уни­жают учение святых отцов и состав­лен­ные ими молитвы. Наобо­рот, они при­во­дят себя в такое состо­я­ние, когда сами свя­то­оте­че­ские молитвы ста­но­вятся для них понят­ными, живыми, — так же как ста­но­вится понят­ным и живым Еван­ге­лие, кото­рое людям неопыт­ным кажется лишь соче­та­нием обра­зов и алле­го­рий.

Если мы, будучи людьми немощ­ными, нера­ди­выми, страст­ными, весьма испор­чен­ными (хотя бы по той при­чине, что живем в страш­ное время духов­ного оску­де­ния, пустоты, мало­ве­рия и даже без­бо­жия), пре­не­бре­жем и этим дела­нием, то у нас не оста­нется ника­кой воз­мож­но­сти очи­стить свое сердце. Древ­ние подвиж­ники были вос­пи­таны в нрав­ствен­ной чистоте, при­учены к доб­ро­де­тель­ной жизни едва ли не от мла­ден­че­ства, жили в хри­сти­ан­ском обще­стве. Может быть, они могли пойти и другим путем: им было много дано от при­роды, бла­го­че­сти­вых роди­те­лей, вос­пи­та­ния. Их окру­же­ние бла­го­при­ят­ство­вало хри­сти­ан­ской жизни. В наше же время только и оста­ется вопить, подобно еван­гель­скому сле­пому: Иисусе, Сыне Дави­дов, поми­луй мя (Лк.18, 38). Если мы не будем вопить изо всех сил, то нико­гда не про­рвемся через толпу сму­ща­ю­щих нас помыс­лов и не при­вле­чем к себе вни­ма­ние Гос­пода, а так и пре­бу­дем всю свою жизнь в суете. Я знал одного чело­века, очень страст­ного, немощ­ного, кото­рый совер­шенно не видел своих грехов и стра­стей, был крайне гнев­ли­вым, склон­ным к осуж­де­нию, порой дохо­дил даже до кле­веты и при этом читал по четкам молитву Иису­сову. Он мне гово­рил: «Я уже трид­цать лет молюсь, что ты мне тут ука­зы­ва­ешь?» Но молиться ведь можно по-раз­ному. Если мы будем повто­рять Иису­сову молитву с холод­ком, то хоть бы мы моли­лись и два­дцать, и пять­де­сят, и семь­де­сят лет — резуль­тата не будет ника­кого.

Нужно при­учить себя к непре­стан­ной молитве и ста­раться по воз­мож­но­сти вни­ма­тельно молиться во время послу­ша­ния, но осо­бенно боль­шое зна­че­ние имеет пра­вило. Соб­ственно, во время пра­вила мы и при­об­ре­таем пре­успе­я­ние. Молиться непре­станно необ­хо­димо для того, чтобы сле­дить за собой и не осты­вать, на пра­виле же мы имеем воз­мож­ность в осо­бен­но­сти углу­биться в молитву и умо­лить Бога о про­ще­нии наших грехов. Надо при­ла­гать все усилия к тому, чтобы иметь пре­успе­я­ние в молитве Иису­со­вой, ибо молитва, по словам Гри­го­рия Сина­ита, есть любовь Божия.

Если мы будем иметь рев­ность к тому, чтобы молиться непре­станно и вни­ма­тельно, тогда и мы испы­таем в своей душе то Бого­яв­ле­ние, кото­рое бывает от дела­ния Иису­со­вой молитвы и о кото­ром гово­рит Гос­подь. Может быть, неко­то­рым это кажется неве­ро­ят­ным, потому что они при­выкли к своему душев­ному опу­сто­ше­нию. Но на самом деле любой из нас — и старый, и моло­дой, и отрок, и чело­век сред­него воз­раста — спо­со­бен к этому, если только захо­чет и станет тру­диться изо всех сил.

Однако когда именно Гос­подь нас посе­тит — это выше нашего разу­ме­ния. Иных Он посе­щает, когда они еще в стра­стях, иных — по мере очи­ще­ния от стра­стей, а к иным при­хо­дит, когда они уже достигли бес­стра­стия. При­ше­ствие Гос­пода в душу не в нашей власти и для нас непо­сти­жимо. Наша задача состоит лишь в том, чтобы именем Иисуса Христа «бить супо­ста­тов», как сказал об этом пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник — один из самых опыт­ных подвиж­ни­ков бла­го­че­стия всех времен. Он писал: «Бей супо­ста­тов именем Иису­со­вым; ибо нет силь­ней­шего оружия ни на небе, ни на земле16.

***

Вопрос. Может ли быть поми­ло­ван и спасен чело­век, кото­рый всю жизнь провел в мона­стыре, читал Иису­сову молитву, но от стра­стей не изба­вился и остался духовно слепым? Ведь он терпел скорби…

Ответ. Если чело­век и не достиг того пре­успе­я­ния, о кото­ром мы гово­рили, но был на пути к нему (пусть и в самом начале этого пути), то он все равно полу­чит за свой труд какую-то мзду. Скажем, он под­ви­зался, боролся со стра­стями, но по неко­то­рому своему нера­де­нию пре­успел мало. Тем не менее он также может наде­яться на милость Божию. Пре­по­доб­ный Исихий Иеру­са­лим­ский гово­рит, что даже если чело­век не почув­ство­вал ника­кой пользы от Иису­со­вой молитвы при жизни, то после смерти, когда он будет про­хо­дить мытар­ства, он ее все равно ощутит.

Как-то наш духов­ник, отец Андрей (Машков), гово­рил об Иису­со­вой молитве, о мона­стыре, о мона­ше­ской жизни, а один мой друг спра­ши­вает: «Мы что, будем мерт­вых вос­кре­шать?» А отец Андрей отве­тил: «Нет, бесов уби­вать». Это, может быть, еще серьез­нее, чем мерт­вых вос­кре­шать.

Вопрос. Может ли чело­век, име­ю­щий боль­шое пре­успе­я­ние в молитве, быть спо­коен в отно­ше­нии своей вечной участи?

Ответ. Навер­ное, люди, имев­шие уве­рен­ность в том, что Гос­подь их поми­лует, были. Есть такое поня­тие — Боже­ствен­ное изве­ще­ние, при кото­ром Гос­подь тем или иным обра­зом откры­вает чело­веку его буду­щую участь. Напри­мер, свя­ти­телю Иоанну Зла­то­усту явился святой муче­ник Васи­лиск и сказал: «Завтра ты будешь со мной». Есть и другие при­меры подоб­ных изве­ще­ний, но это удел лишь немно­гих угод­ни­ков Божиих. Ведь если нера­ди­вому чело­веку ска­зать, что он спасен и поми­ло­ван, тогда он, пожа­луй, и под­ви­заться пере­ста­нет — ведь многие молятся именно от страха за свою вечную участь — и станет врагом своего спа­се­ния.

Вопрос. Может ли у ново­на­чаль­ного побу­ди­тель­ной при­чи­ной для Иису­со­вой молитвы быть любовь к Богу? А если и не любовь, то хотя бы бла­го­дар­ность Богу?

Ответ. Любовь — это столь же широ­кое поня­тие, как и пока­я­ние. Конечно, в неко­то­рой сте­пени любовь к Богу есть у вся­кого веру­ю­щего чело­века, при­шед­шего в Цер­ковь, однако ново­на­чаль­ному гово­рить о любви как о при­об­ре­тен­ной им доб­ро­де­тели опасно и преж­де­вре­менно. Для него это скорее мечта. Спа­си­тель сказал: Кто любит Меня, тот запо­веди Мои соблю­дет (см. Ин.14:21). Если мы не испол­няем запо­веди, почему же думаем, что любим Бога? Мы лишь вооб­ра­жаем, что любим Его. Апо­стол гово­рит так: Как ты можешь любить Бога, Кото­рого не видишь, если не любишь ближ­него, кото­рого видишь? (см. 1Ин.4:20). Доб­ро­де­тель любви про­яв­ля­ется прежде всего в отно­ше­нии к ближ­нему.

Вопрос. Можно ли миря­нину, кото­рый только начи­нает воцер­ков­ляться, молиться Иису­со­вой молит­вой и надо ли брать на это бла­го­сло­ве­ние?

Ответ. Конечно, жела­тельно взять бла­го­сло­ве­ние, но только не фор­мально (неко­то­рые почему-то счи­тают, что бла­го­сло­вить на это дела­ние может только иеро­мо­нах). Необ­хо­димо посо­ве­то­ваться с чело­ве­ком опыт­ным в отно­ше­нии молитвы. Кроме того, полезно иметь четки. Они необ­хо­димы как для счета, когда мы испол­няем четоч­ное пра­вило (допу­стим, пяти­сот­ницу17), так и для того, чтобы не забы­вать о молитве. Пере­би­рая четки, осязая их, мы тем самым напо­ми­наем себе о необ­хо­ди­мо­сти непре­станно молиться.

Бла­го­сло­ве­ние нужно брать еще и для того, чтобы тебе рас­ска­зали о тех труд­но­стях, иску­ше­ниях и опас­но­стях, кото­рые могут встре­титься при заня­тии Иису­со­вой молит­вой, а также для того, чтобы тебе объ­яс­нили, как молиться пра­вильно. Я, напри­мер, ново­на­чаль­ному всегда сове­тую про­чи­тать несколько статей об Иису­со­вой молитве свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова), чтобы чело­век имел неко­то­рое тео­ре­ти­че­ское пред­став­ле­ние о молитве, прежде чем пуститься в этот опас­ный путь, чтобы в осо­бен­но­сти знал, что такое пре­лесть.

Вопрос. Когда я пыта­юсь читать молитву с пока­я­нием, меня охва­ты­вает ужас, теря­ется всякая надежда на спа­се­ние. Каким должен быть страх Божий у ново­на­чаль­ных?

Ответ. Если ты при этом вспо­ми­на­ешь свои про­шлые грехи, то так делать не нужно. Во-первых, от этого дей­стви­тельно может появиться отча­я­ние, а во-вторых, от таких вос­по­ми­на­ний можно вновь впасть в иску­ше­ние. Для того чтобы, по совету Нила Сор­ского, вспо­ми­нать неко­то­рые осо­бенно тяжкие грехи и от этого сми­ряться, нужно быть в какой-то мере пре­успев­шим чело­ве­ком, кото­рый бы от этого не осквер­нялся. Я имею в виду не обя­за­тельно блуд­ные грехи: ведь если вспом­нить, напри­мер, какие-либо собы­тия, кото­рые неко­гда при­вели нас в чрез­вы­чай­ный гнев, то можно вновь под­даться и гневу.

Для нас пока­я­ние состоит в том, чтобы видеть свои нынеш­ние грехи и гре­хов­ные помыслы и с ними бороться. Не надо ози­раться назад и вспо­ми­нать о чем-то давно про­шед­шем, напри­мер о том, как ты пять лет назад котят уто­пила, и при этом не заме­чать, что сего­дня оскор­била своего ближ­него.

Вопрос. А если на вечер­нем пра­виле в памяти всплы­вают грехи сего­дняш­него дня? Допу­стимо ли вспо­ми­нать о своих пре­гре­ше­ниях с тем, чтобы вымо­лить себе у Гос­пода про­ще­ние?

Ответ. Думаю, что подоб­ное допу­стимо. Ведь есть же в числе вечер­них молитв такая, где мы пере­чис­ляем вкратце все свои грехи. Значит, в конце дня каяться уместно, но это должно помо­гать нам сосре­до­то­читься. Не сле­дует подробно вспо­ми­нать все грехи, рас­смат­ри­вать их. Может быть, уместно пока­яться в каком-то одном пре­гре­ше­нии, осо­бенно уяз­вив­шем нашу совесть, — но не про­из­нося многих слов, а просто молясь Иису­со­вой молит­вой.

Многое зави­сит и от пре­успе­я­ния чело­века в молитве. Одному вос­по­ми­на­ние о своих пре­гре­ше­ниях помо­гает собраться и вызвать в себе чув­ство пока­я­ния, а дру­гому оно мешает, отвле­кая его от молитвы. Даже на одного и того же чело­века вос­по­ми­на­ние о грехах может дей­ство­вать по-раз­ному: допу­стим, в начале пра­вила оно при­но­сит вместе с пока­я­нием вни­ма­ние в молитве, а когда он сосре­до­то­чился, то эти вос­по­ми­на­ния ему только мешают. Есть много тон­ко­стей, кото­рые нужно учи­ты­вать.

Вопрос. Я читала письма старца Иосифа Афон­ского. Он был истин­ным исих­а­стом, однако сове­то­вал духов­ным чадам для вдох­но­ве­ния молиться и своими сло­вами, а также ради немощи ново­на­чаль­ных раз­ре­шал читать службы и ака­фи­сты.

Ответ. Каждый идет своим путем, и не нужно думать, что один путь дру­гому обя­за­тельно про­ти­во­ре­чит. В самом глав­ном у боль­шин­ства подвиж­ни­ков все оди­на­ково: в основу духов­ной жизни поло­жена Иису­сова молитва. Однако в духов­ном подвиге каж­дого из них есть свои осо­бен­но­сти. Иосиф Афон­ский считал так, а я, напри­мер, думаю, что молиться своими сло­вами опасно. Так можно молиться иногда, кратко, если появи­лась какая-то особая необ­хо­ди­мость, а посто­янно упраж­няться в этом опасно. Свя­ти­тель Игна­тий не сове­тует.

Старец Иосиф, может быть, учит пра­вильно; веро­ятно, у него какая-то своя испы­тан­ная система. Но если ты у одного настав­ника будешь брать одно, у дру­гого — другое, то запу­та­ешься. Да и как будут молиться своими сло­вами, напри­мер, наши ново­на­чаль­ные сестры? Женя будет про­сить: «Гос­поди, пошли мне кон­феты, шоко­лад, орехи, моро­же­ное, пече­нье, вафли!» Потом Катя при­со­еди­нится: «А мне груши, ана­насы, бананы, апель­сины!»

Вопрос. Когда пыта­ешься найти ответ на какой-либо вопрос у святых отцов, то полу­ча­ется, что у одного ты чита­ешь одно настав­ле­ние, у дру­гого — прямо про­ти­во­по­лож­ное, у тре­тьего — нечто про­ме­жу­точ­ное между настав­ле­ни­ями пер­вого и вто­рого, да еще у тебя самого на эту тему также есть какое-то свое пред­став­ле­ние. Как извлечь из свя­то­оте­че­ских книг то, что будет полезно именно для меня?

Ответ. Должна быть неко­то­рая точка отсчета. Если ее нет, а есть лишь соб­ствен­ный про­из­вол, то мы будем выби­рать настав­ле­ния, кото­рые, как гово­рит апо­стол Павел, льстят нашему слуху, и созда­дим соб­ствен­ную «аске­ти­че­скую систему», кото­рая может при­ве­сти нас к пре­ле­сти. Мы станем выби­рать то, что потвор­ствует нашим стра­стям: напри­мер, гор­дость начнем при­ни­мать за воз­вы­шен­ные стрем­ле­ния, а без­раз­ли­чие, отсут­ствие рев­но­сти назы­вать сми­ре­нием. И так можем совсем запу­таться.

Жела­тельно, чтобы у всех был более или менее опыт­ный руко­во­ди­тель. Если же такого нет (впро­чем, даже если и есть), то всем сле­дует читать тво­ре­ния свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова) — писа­теля, лучше других объ­яс­ня­ю­щего основы духов­ной жизни. После про­чте­ния его книг ста­но­вятся понят­ней писа­ния других отцов, как совре­мен­ных, так и древ­них.

Вопрос. Почему иногда так тяжело читать молитву непре­станно?

Ответ. Потому что мешают стра­сти: гор­дость, нера­де­ние, — вообще, все стра­сти молитве про­ти­вятся, поэтому и при­хо­дится себя понуж­дать. Когда мы под­да­емся стра­стям, они вытес­няют молитву, когда же понуж­даем себя молиться вни­ма­тельно, тогда молитва вытес­няет стра­сти. Как сказал некто из пре­по­доб­ных отцов, Иису­сова молитва истреб­ляет, сжи­гает веще­ство стра­стей.

Вопрос. Вы гово­рили, что пре­успе­я­ние чело­века опре­де­ля­ется по сми­ре­нию, а я прочла у свя­ти­теля Игна­тия, что сми­ре­ние и молитва — одно и то же. Можно ли в таком случае счи­тать, что при появ­ле­нии в молитве вни­ма­ния чело­век начи­нает при­об­ре­тать и сми­ре­ние?

Ответ. Да, думаю, это спра­вед­ливо. Святые отцы гово­рят, что молитва рож­дает сми­ре­ние, а сми­ре­ние — молитву. Эти доб­ро­де­тели тесно свя­заны. С одной сто­роны, молитва про­ис­хо­дит от сми­ре­ния: мы молимся, потому что не можем спра­виться с грехом своими силами и пони­маем, что нуж­да­емся в помощи свыше. С другой сто­роны, молитва рож­дает сми­ре­ние — мы утвер­жда­емся в нена­де­я­нии на себя, кото­рое свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) назы­вает высшим видом сми­ре­ния.

Вопрос. Читая книги святых отцов, нахожу в них для себя одно лишь обли­че­ние. На испо­веди помыс­лов — тоже одно уко­ре­ние. От всего этого у меня появи­лось ощу­ще­ние, что я не спа­сусь. Чув­ствую, что далеко зашла в этом помысле, но не знаю, как от него осво­бо­диться. Ста­рица сове­тует этому помыслу не верить, но у меня не полу­ча­ется.

Ответ. Не нужно вообще об этом думать: спа­сусь, не спа­сусь. Как узнать, что ты спа­сешься? Это же не изме­ря­ется какими-то пока­за­те­лями: если я, допу­стим, выпол­нил норму на сто про­цен­тов, то спасся, а если на восемь­де­сят — значит, уже нет.

Для спа­се­ния не тре­бу­ется каких-то обя­за­тель­ных дости­же­ний: напри­мер, стать бес­страст­ным. Спа­стись — значит при­об­ре­сти пока­я­ние. А пока­я­ние бывает и у людей греш­ных, им оно даже более при­лично. Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник гово­рит, что бес­стра­стие дости­жимо не для всех, а пока­я­ние необ­хо­димо всем. Вот к чему мы должны стре­миться. Гос­подь смот­рит на наше пока­я­ние и милует того, кого хочет. Наше дело — каяться изо всех сил, а не думать, что если мы не при­об­рели, допу­стим, совер­шен­ного бес­стра­стия или пла­мен­ной молитвы, то не спа­семся.

Вопрос. Как бороться с рас­се­ян­но­стью ума при помощи молитвы?

Ответ. Ста­раться не всту­пать с помыс­лами в собе­се­до­ва­ние, не рас­смат­ри­вать их. Жела­тельно отвра­щать ум от помысла в самом начале, когда помы­сел только появ­ля­ется, и углуб­ляться в молитву. Если бы у нас была пла­мен­ная, бла­го­дат­ная молитва, то ее огонь немед­ленно пожи­гал бы любой помы­сел. А поскольку мы немощны, стра­сти дей­ствуют в нас силь­нее, чем Боже­ствен­ная бла­го­дать, то, заме­тив помы­сел, мы тут же им увле­ка­емся и устрем­ляем вни­ма­ние от молитвы к помыслу. И один или несколько схожих помыс­лов (напри­мер, гнев­ные) могут так нас отвлечь, что мы либо будем читать молитву фор­мально, либо даже вовсе о ней забу­дем. Поэтому, повторю, для ново­на­чаль­ного самое важное — посто­янно беречь ум от помыс­лов, не всту­пать с ними в собе­се­до­ва­ние, даже не рас­смат­ри­вать их.

Вопрос. Может ли бес­но­ва­тый исце­литься, читая Иису­сову молитву?

Ответ. Навер­ное, это воз­можно. Если чело­век усердно умо­ляет о чем-то Гос­пода, то Он его услы­шит. Ведь и от физи­че­ских болез­ней люди исце­ля­ются не только по молит­вам других, напри­мер по молит­вам свя­щен­ника или какого-нибудь бла­го­дат­ного старца. Чело­век и сам может упро­сить Бога о помощи, усердно помо­лив­шись перед мощами святых угод­ни­ков, перед чудо­твор­ной или даже обык­но­вен­ной иконой. Поэтому допу­стимо пред­по­ло­жить, что, молясь Иису­со­вой молит­вой, можно исце­литься и от бес­но­ва­ния.

Вопрос. Иногда у меня бывает такое душев­ное состо­я­ние, при кото­ром легко и молиться, и пре­одо­ле­вать те стра­сти, кото­рые обычно во мне дей­ствуют сильно. Потом рас­слаб­ля­юсь, начи­наю молиться невни­ма­тельно, с про­хлад­цей, и опять воз­вра­ща­юсь к своему преж­нему состо­я­нию. Как заста­вить себя напря­гаться изо всех сил тогда, когда все идет хорошо?

Ответ. Как раз об этом я и гово­рил в сего­дняш­ней беседе: чело­век, под­дав­шись бес­печ­но­сти, осла­бе­вает в рев­но­сти. Однако побуж­де­нием для молитвы служит не только борьба со стра­стями, но и память смерт­ная. Когда у нас все хорошо, мы должны еще больше понуж­дать себя к памяти смерт­ной, устрем­ляться мыс­лен­ным взором в вечную жизнь — тогда у нас появится допол­ни­тель­ный повод к усерд­ной молитве и мы не будем осла­бе­вать в этом дела­нии.

Вопрос. Тот свет, кото­рый видят пре­льщен­ные бесами, дей­стви­тельно явля­ется светом, или это только его види­мость?

Ответ. Во-первых, такие явле­ния отча­сти бывают вызваны дей­ствием силы, кото­рая при­суща демо­нам от при­роды. Мы видим в этой силе нечто чудес­ное, хотя по сути она не сверхъ­есте­ственна — она явля­ется тако­вой лишь для нас. Во-вторых, пре­лест­ные ощу­ще­ния свя­заны и со свой­ствами чело­ве­че­ской при­роды. Чело­веку, кото­рого сильно уда­рили, кажется, будто у него в глазах сверк­нуло, как гово­рится, искры из глаз посы­па­лись. А в дей­стви­тель­но­сти этот эффект вызван тем, что при ударе задели какой-то нерв­ный центр.

Демоны знают устрой­ство чело­ве­че­ского тела и поль­зу­ются этим для того, чтобы вызвать в нас какие-то сла­дост­ные ощу­ще­ния, кото­рые при­ни­ма­ются нами за уте­ши­тель­ное дей­ствие бла­го­дати, напри­мер ощу­ще­ние неко­его внут­рен­него света, кото­рое на самом деле пред­став­ляет собой пси­хи­че­ское (в меди­цин­ском смысле) явле­ние. Но отча­сти они при­вно­сят сюда и свое соб­ствен­ное дей­ствие, поэтому свет иногда может быть и чув­ствен­ным. Бывало, что пре­льщен­ные подвиж­ники ощу­щали свет внутри себя, а бывало, видели его явно, телес­ными очами.

Вопрос. Когда видишь в другом чело­веке такую же, как у тебя, страсть, только в гораздо более силь­ной сте­пени, то появ­ля­ется отвра­ще­ние и к стра­сти, и к себе, и к этому чело­веку. Хорошо ли это?

Ответ. Это ужасно — «и к себе, и к этому чело­веку»… Я думаю, что с отвра­ще­нием надо отно­ситься только к стра­сти. К себе еще может быть отвра­ще­ние или сожа­ле­ние, а к ближ­нему должно быть одно лишь снис­хож­де­ние. А если ты счи­та­ешь, что в ближ­нем страсть дей­ствует силь­нее, чем в тебе — значит, ты еще и осуж­да­ешь этого чело­века.

Вопрос. Если в молитве я просто напря­гаю ум, то придет ли со вре­ме­нем пока­я­ние?

Ответ. С Божией помо­щью придет. От нас зави­сит понуж­де­ние себя к вни­ма­нию в молитве. Вообще, сам текст Иису­со­вой молитвы — пока­ян­ный. Конечно, мы должны искать, ждать пока­я­ния, но в то же время пони­мать, что истин­ное пока­я­ние при­хо­дит от дей­ствия бла­го­дати, а от нас тре­бу­ется только понуж­де­ние.

Вопрос. Как научиться не слу­шать появ­ля­ю­щи­еся в уме рас­суж­де­ния о духов­ном и вообще — помыслы?

Ответ. Не верить своим рас­суж­де­ниям, а при­слу­ши­ваться к ста­рице. Читая святых отцов, также надо пере­спра­ши­вать ста­рицу, пра­вильно ли ты пони­ма­ешь про­чи­тан­ное. А если начи­на­ешь верить своим рас­суж­де­ниям на духов­ные темы, значит, ты счи­та­ешь себя умнее ста­рицы. О том, что с помыс­лами вообще не сле­дует бесе­до­вать, я уже гово­рил. Нужно понуж­дать себя к вни­ма­нию, вни­кать в молитву, вме­щать ум в ее слова.

Вопрос. В книге «Игу­ме­ния Арсе­ния» я прочла настав­ле­ние о том, что когда под­сту­пают помыслы осуж­де­ния по отно­ше­нию к другой сестре, то этим помыс­лам не надо про­ти­во­ре­чить: мол, эта сестра совсем не такая. Лучше при­бли­зить ее страсть к себе, побо­леть самой вместе с ней, пере­жить ее состо­я­ние, уви­деть ее немощь внутри себя. Я не пони­маю, как это сде­лать на прак­тике. Объ­яс­ните, если можно.

Ответ. Я думаю, этот совет под­хо­дит чело­веку хотя бы до неко­то­рой сте­пени пре­успев­шему, ново­на­чаль­ный с этим не спра­вится. Поэтому лучше и не про­ти­во­ре­чить помыслу осуж­де­ния, и не при­бли­жать его к себе, поскольку можно под­даться стра­сти, а помо­литься и помы­сел отбро­сить.

Подоб­ные советы под­хо­дят для тех людей, кото­рые уже выше иску­ша­ю­щего их соблазна. Когда в чело­веке доб­ро­де­тель силь­нее, тогда она побеж­дает и, так ска­зать, пере­во­дит гре­хов­ный помы­сел на доброе. Еще это воз­можно в таком случае, если тот или иной гре­хов­ный помы­сел слабо дей­ствует в чело­веке. Тогда также полу­ча­ется заме­нить гре­хов­ный помы­сел добрым — об этом гово­рит Нил Сор­ский. Но когда брань силь­ная, это не помо­жет, а только навре­дит.

Вопрос. Один епи­скоп писал своей духов­ной дочери, что помощь Божию надо уметь видеть: в обы­ден­ной жизни мы этой помощи не заме­чаем из-за нашего мало­ве­рия и уныния. Что вы об этом дума­ете?

Ответ. Надо пони­мать, что помощь Божия не обя­за­тельно про­яв­ля­ется в каких-то чуде­сах. Она может про­явиться, напри­мер, в каком-то вра­зум­ле­нии со сто­роны ближ­них, прийти через людей или обыч­ные, как нам кажется, обсто­я­тель­ства. Часто бывает, что для испол­не­ния какого-то нашего жела­ния скла­ды­ва­ются небла­го­при­ят­ные усло­вия, и вдруг при­хо­дят на помощь люди, кото­рые раньше, может быть, были даже нашими вра­гами; или же обсто­я­тель­ства изме­ня­ются так, что наше жела­ние, если оно направ­лено к спа­се­нию, испол­ня­ется. А мы не видим в этом помощи Божией.

Иногда помощь Божия при­хо­дит таким обра­зом, что мы этого вообще не пони­маем. Напри­мер, скорбь, болезнь или какое-нибудь лише­ние мы вос­при­ни­маем как несча­стье, а между тем все это служит для того, чтобы чело­века сми­рить или исце­лить от той или иной стра­сти. Поэтому этот подвиж­ник, испы­тав­ший тяг­чай­шие скорби (что может быть тяже­лее, чем сидеть в лагере?), и гово­рит, что помощь Божию нужно уметь видеть.

Вопрос. Я несколько лет в мона­стыре, но стра­сти во мне не только не ума­ли­лись, а еще воз­росли, причем в силь­ной сте­пени. Мне кажется, что жизнь в оби­тели для меня совер­шенно бес­смыс­ленна. Я пони­маю, что имею все для духов­ного воз­рас­та­ния, для спа­се­ния, но из-за этого еще силь­нее отча­и­ва­юсь: ведь, несмотря на все это, я оста­юсь в таком бед­ствен­ном состо­я­нии.

Ответ. Я думаю, что лучше быть в бед­ствен­ном состо­я­нии в мона­стыре, чем в бла­жен­ном — в миру. Кроме того, воз­можно, что стра­сти не уси­ли­лись, а просто про­яви­лись. Это нужно пони­мать не только в том смысле, что мы уви­дели в себе их дей­ствие. По при­чине борьбы, кото­рую мы ведем со стра­стями, они начи­нают дей­ство­вать силь­нее и от этого ста­но­вятся видимы более ясно.

В миру чело­век жил в стра­стях, был погру­жен в них до такой сте­пени, что даже не заме­чал в себе их дей­ствия, пре­бы­вал, так ска­зать, в бла­жен­ном неве­де­нии. В мона­стыре же он попа­дает в усло­вия жест­ких огра­ни­че­ний: во-первых, со сто­роны устава, во-вторых, со сто­роны ста­рицы; да и сам чело­век себя огра­ни­чи­вает, зани­ма­ясь, напри­мер, молит­вой. И здесь про­яв­ля­ется и начи­нает мучить чело­века все то, что не соот­вет­ствует пра­ви­лам мона­ше­ской жизни. В миру, напри­мер, раз­врат­ник не счи­тает, что под­вер­жен блуд­ной стра­сти — да и как он ее заме­тит, если всегда ее удо­вле­тво­ряет? Как пья­ница или чре­во­угод­ник могут заме­тить свои стра­сти, если каждый день про­во­дят в ресто­ране? Бандит не осо­знаёт, что он гнев­лив, поскольку привык всегда удо­вле­тво­рять свою страсть до такой сте­пени, что может дойти и до убий­ства.

Так же было и с нами: когда мы жили в миру и удо­вле­тво­ряли свои стра­сти, нам каза­лось, что у нас их почти нет. Но как только мы нало­жили на себя огра­ни­че­ния, поста­вили себя, так ска­зать, в экс­тре­маль­ные усло­вия, тут наши стра­сти и обна­ру­жи­лись. Поэтому нет ничего уди­ви­тель­ного в том, что нам кажется, будто стра­сти стали силь­нее. Лучше от своих стра­стей мучиться, но и бороться с ними, чем, живя в миру, погру­зиться в них с голо­вой. Лучше всту­пить со своими стра­стями во вражду, чем с ними «дру­жить».

Вопрос. Батюшка, как вы счи­та­ете, в мона­стыре стра­сти только обна­ру­жи­ва­ются или они могут умно­жаться?

Ответ. Если чело­век живет нера­диво, то в нем не только раз­ви­ва­ются те стра­сти, кото­рые были, но могут даже появиться те, кото­рых не было. Об этом гово­рит свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов). Это бывает от нера­де­ния и не только тогда, когда чело­век, скажем, мало молится или много спит, но и тогда, когда он не имеет доста­точ­ной рев­но­сти, плохо понуж­дает себя к борьбе со стра­стями: вроде бы и всё испол­няет, но делает это без «огонька».

Вопрос. А можно ли назвать «огонь­ком» теплое чув­ство, усер­дие, кото­рое воз­ни­кает, когда молишься не за себя, а за ближ­него?

Ответ. Когда мы с усер­дием молимся за чело­века, кото­рый нам дорог или за кото­рого мы пере­жи­ваем, чув­ствуем какую-то ответ­ствен­ность, то дей­стви­тельно может воз­ник­нуть какое-то теплое чув­ство.

Но я под «огонь­ком» имел в виду рев­ность и серьез­ное отно­ше­ние к молитве Иису­со­вой. Если такого ответ­ствен­ного отно­ше­ния не будет, то не будет и ника­кого пре­успе­я­ния. Когда нет рев­но­сти, должно быть понуж­де­ние, осо­зна­ние того, что нужно себя застав­лять.

Вопрос. Иногда при молитве днем, а чаще в начале четоч­ного пра­вила, воз­ни­кают чув­ства радо­сти и лег­ко­сти, молюсь вни­ма­тельно, но через неко­то­рое время начи­на­ется брань с помыс­лами гор­до­сти, тще­сла­вия или блуда, бывает даже слабое дей­ствие стра­стей, на этом и при­хо­дится закан­чи­вать пра­вило. Что делать?

Ответ. Может быть и такое. Надо тру­диться и не сму­щаться этим, на все воля Божия. В духов­ной жизни слу­ча­ются пере­мены: иногда бла­го­дат­ное уте­ше­ние, потом брань — тут ничего не сде­ла­ешь. Когда диавол чув­ствует, что чело­века посе­тило какое-то бла­го­дат­ное уте­ше­ние, он начи­нает отвле­кать его от молитвы всеми воз­мож­ными спо­со­бами. Напри­мер, чело­веку вспом­нится какой-нибудь совер­шен­ный им добрый посту­пок, у него появится тще­сла­вие от того, что он якобы хорошо молится, или гор­дость, потому что ему кажется, будто он пре­успел.

Почему во время молитвы при­хо­дят блуд­ные помыслы? Телес­ное сла­до­стра­стие отвле­кает чело­века от сла­до­сти духов­ной, а поскольку блуд­ная страсть дей­ствует в нас очень сильно, то ею диавол и пыта­ется отвлечь от услаж­де­ния молит­вой. Не стоит удив­ляться и тому, что иногда на нас напа­дает и гнев­ли­вость, ведь гнев тоже быстро рас­хи­щает при­об­ре­тен­ные за время молитвы духов­ные плоды. Все это хорошо известно.

Вопрос. Иногда слу­ча­ется так, что за день устал, сил мало, а молиться легче, чем в бодром состо­я­нии, когда молитва, наобо­рот, идет с трудом и сопро­вож­да­ется мно­же­ством помыс­лов. Почему так про­ис­хо­дит?

Ответ. Дело в том, что физи­че­ски креп­кому чело­веку неко­то­рая уста­лость помо­гает сми­рить плоть. Если же чело­век немощ­ный, то чрез­мер­ная уста­лость может осла­бить его настолько, что у него уже не будет сил даже для того, чтобы сосре­до­то­читься на молитве. Поэтому нужно ста­раться (если, конечно, это зави­сит от нас) утом­лять себя настолько, чтобы оста­ва­лись силы помо­литься.

Боюсь только, что неко­то­рые лодыри найдут в этих словах повод к тому, чтобы и палец о палец не уда­рить, и будут оправ­ды­вать свою лень тем, что им нужны силы для вни­ма­тель­ного совер­ше­ния вечер­него пра­вила. Ведь если чело­век не скажет сам, то опре­де­лить, насколько он на самом деле устал, не сможет никто. Но помните одну про­стую вещь: чело­века обма­нуть можно, а Бога — нет. Если мы каким-то обра­зом пере­хит­рили насто­я­тель­ницу или ста­рицу, то это не значит, что, поскольку мы такие «умные», теперь с нами будет и бла­го­дать Божия. Бога не обма­нешь, и бла­го­дати у нас не будет. Нужно прежде всего иметь чистую совесть.

Вопрос. Как вы счи­та­ете, влияет ли раз­ви­тие интел­лек­ту­аль­ных спо­соб­но­стей чело­века на его молитву?

Ответ. Я думаю, что интел­лек­ту­аль­ное раз­ви­тие в узком смысле этого слова — как спо­соб­ность чело­века к умствен­ной дея­тель­но­сти — для пре­успе­я­ния в молитве не имеет совер­шенно ника­кого зна­че­ния. Наобо­рот, счи­та­ется, что люди про­стые более спо­собны к умному дела­нию, чем обра­зо­ван­ные. Неко­то­рые подвиж­ники иногда даже искус­ственно стре­ми­лись к этой про­стоте: допу­стим, огра­ни­чи­вали себя в чтении для того, чтобы ум как бы собрался в себе.

Вели­кий подвиж­ник бла­го­че­стия XIX века Васи­лиск Сибир­ский, кото­рый до сих пор не про­слав­лен только по какому-то неле­пому недо­ра­зу­ме­нию18, был очень про­стым, даже мало­гра­мот­ным. Он про­ис­хо­дил из кре­стьян, в моло­до­сти жил нищен­ски, поби­рался. А его друг и ученик пре­по­доб­ный Зосима (Вер­хов­ский) был дво­рян­ского про­ис­хож­де­ния. И хотя мы не знаем о молит­вен­ных состо­я­ниях пре­по­доб­ного Зосимы, но из его соб­ствен­ных слов можно понять, что Васи­лиск Сибир­ский был более пре­успев­шим подвиж­ни­ком.

Вопрос. Иногда гово­рят, что чело­века посе­тила бла­го­дать. Можно ли опи­сать подроб­нее, что это значит? Ведь когда мы молимся Иису­со­вой молит­вой, мы пони­маем, что име­ется в виду.

Ответ. Это осо­бен­ная, серьез­ная тема. Навер­ное, об этом лучше про­чи­тать у святых отцов. Этой теме посвя­щена беседа пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского с Мото­ви­ло­вым о цели хри­сти­ан­ской жизни. Мото­ви­лов тоже недо­уме­вал, как он сможет узнать, что его посе­тила бла­го­дать. Хотя в беседе гово­рится о высо­чай­ших про­яв­ле­ниях бла­го­дати, но основ­ная ее цель — объ­яс­нить, что такое бла­го­дать Свя­того Духа вообще.

О дей­ствиях бла­го­дати можно про­чи­тать в опи­са­ниях молит­вен­ных состо­я­ний неко­то­рых подвиж­ни­ков бла­го­че­стия, допу­стим Васи­лиска Сибир­ского. Об этом пишет и свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) — как в ста­тьях о молитве Иису­со­вой, так и в ста­тьях, посвя­щен­ных именно дей­ствию бла­го­дати, напри­мер в «Стран­нике». О высо­чай­ших про­яв­ле­ниях бла­го­дати можно узнать и из гимнов пре­по­доб­ного Симеона Нового Бого­слова, однако нужно пони­мать, что опи­сан­ные им ощу­ще­ния явля­ются уделом чело­века, достиг­шего вели­чай­шего пре­успе­я­ния. Много о дей­ствии бла­го­дати рас­суж­дают также пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский и архи­манд­рит Софро­ний (Саха­ров). Но все же проще и яснее всего о дей­ствии бла­го­дати гово­рится в беседе Сера­фима Саров­ского с Мото­ви­ло­вым.

Вопрос. Святые отцы гово­рят, что само­на­де­ян­ность — это одна из раз­но­вид­но­стей гор­до­сти, а нена­де­я­ние на себя — это высший вид сми­ре­ния. Полу­ча­ется, что чело­век либо горд, либо чрез­вы­чайно смирен?

Ответ. Золото явля­ется самым дра­го­цен­ным метал­лом на земле, но если я имею одну золо­тую монету, это не озна­чает, что я самый бога­тый чело­век мира. Так и здесь: если я имею эту высшую доб­ро­де­тель, то есть нена­де­я­ние на себя лишь в малой сте­пени, это не значит, что я самый сми­рен­ный. Гор­дость также можно иметь не в полной мере, а в боль­шей или мень­шей сте­пени.

Вопрос. Нужно ли рев­но­вать об умной и сер­деч­ной молитве или сле­дует забо­титься только о вни­ма­нии?

Ответ. При­об­ре­те­ние сер­деч­ной молитвы от нас не зави­сит. Нужно думать только о вни­ма­нии. По мере пре­успе­я­ния во вни­ма­нии ты будешь посте­пенно все больше и больше про­дви­гаться в духов­ной жизни.

Вопрос. Батюшка, умом я пони­маю, что надо бороться со своими стра­стями, а на деле про­дол­жаю гре­шить. Потом рас­ка­и­ва­юсь и мне ста­но­вится очень тяжело оттого, что я не изме­ня­юсь. Чем объ­яс­нить такое состо­я­ние? И можно ли наде­яться, что со вре­ме­нем осо­зна­ние необ­хо­ди­мо­сти бороться со стра­стями перей­дет в реаль­ную борьбу?

Ответ. Такое состо­я­ние объ­яс­ня­ется тем, что в нас сильны стра­сти. Конечно, к борьбе с ними нужно себя понуж­дать. Без труда, без боли невоз­можно достичь не только нрав­ствен­ного совер­шен­ства, но и неко­то­рого пре­успе­я­ния. Твое стра­да­ние, вызван­ное тем, что ты не живешь по запо­ве­дям, посте­пенно заста­вит тебя понуж­дать себя с чрез­вы­чай­ным, мучи­тель­ным уси­лием, тогда и бла­го­дать Божия начнет больше содей­ство­вать твоей молитве, испол­не­нию запо­ве­дей. Наде­яться на успех, конечно, можно.

Вопрос. Иногда на литур­гии чув­ству­ется осо­бен­ное дей­ствие бла­го­дати, а в другой раз бывает сухость, даже брань против какого-нибудь чело­века. Хотя в таком случае сокру­ша­ешься и каешься, но после пре­ло­же­ния Даров дей­ствие стра­сти про­хо­дит не всегда. Бывает, что после службы еще несколько дней на пра­виле и при молитве в тече­ние дня чув­ству­ется какая-то рас­се­ян­ность и сухость. Отчего так про­ис­хо­дит? Может быть, от гор­до­сти и отсут­ствия сми­ре­ния?

Ответ. Этого не объ­яс­нишь. В подоб­ных слу­чаях надо просто застав­лять себя молиться. Хотя после соше­ствия Свя­того Духа на Святые Дары и пре­ло­же­ния хлеба и вина в Тело и Кровь Хри­стовы бла­го­дать, конечно же, должна осе­нить чело­века и облег­чить ему брань, но иногда облег­че­ние не насту­пает. Это про­ис­хо­дит оттого, что мы, по разным при­чи­нам, не всегда молимся истово: недо­ста­точно под­го­то­ви­лись, плохо себя чув­ствуем или под­да­лись каким-то стра­стям, поэтому резуль­тата нет или он меньше ожи­да­е­мого.

Вопрос. Об Иосифе Афон­ском напи­сано, что он так жестко отно­сился к своим послуш­ни­кам, что многие от него ухо­дили. Однако когда чита­ешь его письма, то видишь, что они пре­ис­пол­нены любви.

Ответ. То, что он строго отно­сился к послуш­ни­кам, вовсе не значит, что он их не любил. Стро­гость, кото­рую неко­то­рым было трудно поне­сти, он про­яв­лял для того, чтобы его духов­ные чада пре­успе­вали. Ника­кого про­ти­во­ре­чия тут нет.

Вопрос. А чем можно объ­яс­нить то, что своего близ­кого уче­ника старец Иосиф за две­на­дцать лет почти ни разу не назвал по имени, а исполь­зо­вал бран­ные слова, чтобы его позвать, и в то же время в пись­мах к людям, нахо­див­шимся от него далеко, упо­треб­лял такие обра­ще­ния, как «сол­нышко»?

Ответ. Навер­ное, это были письма к людям, кото­рые нуж­да­лись в его уте­ше­нии. Ведь к старцу, судя по пись­мам, обра­ща­лись самые разные люди, в том числе и падшие. Он ни к кому не отно­сился с пре­не­бре­же­нием. А с другой сто­роны, он вос­пи­ты­вал и подвиж­ни­ков — исих­а­стов, без­молв­ни­ков. Если чело­век к нему пришел, стал вместе с ним жить, то он был к нему строг, не снис­хо­дил, не желал менять устава. Он и сам гово­рит: если, при­ни­мая кого-то, ты из снис­хож­де­ния к нему нач­нешь нару­шать устав, то от этой твоей «любви» не будет ника­кой пользы. Для жела­ю­щих его посе­тить (в том числе и для уче­ни­ков) у него было стро­гое пра­вило: хочешь прийти — при­ходи, только ночью. Если ты в это время не можешь — в другое он тебя не примет, кем бы ты ни был. Лишь ночью у него было немного сво­бод­ного вре­мени.

Вопрос. Святой Симеон Новый Бого­слов в «Слове о трех обра­зах молитвы», пере­вод кото­рого можно найти в книге «Путь к свя­щен­ному без­мол­вию», дает совет сосре­до­то­чи­вать ум в центре чрева — на пупке. Однако в пере­воде этого «Слова», кото­рый поме­щен во втором томе его сочи­не­ний и в рус­ском «Доб­ро­то­лю­бии», этот момент опущен. Пояс­ните, пожа­луй­ста, почему Симеон Новый Бого­слов дает такой совет и для кого этот совет под­хо­дит?

Ответ. Это поуче­ние пре­по­доб­ного Симеона — «притча во языцех», оно яви­лось соблаз­ном и камнем пре­ткно­ве­ния для многих людей, стало даже пред­ме­том бого­слов­ского спора. Совет дер­жать ум при пупке казался настолько немыс­ли­мым, непри­ем­ле­мым, что наши рус­ские духов­ные писа­тели, напри­мер свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов), сочли его выдум­кой запад­ных като­ли­че­ских бого­сло­вов с целью окле­ве­тать пра­во­сла­вие. На самом же деле Симеон Новый Бого­слов дей­стви­тельно пре­по­да­вал такой образ молитвы. По край­ней мере, в XXI веках (в то время, когда жил пре­по­доб­ный Симеон) этот образ молитвы уже прак­ти­ко­вался исих­астами. А в XIV веке отно­си­тельно него раз­го­релся ярост­ный спор между Вар­ла­а­мом (ита­льян­ским греком, нахо­див­шимся под вли­я­нием като­ли­че­ства) и свя­ти­те­лем Гри­го­рием Пала­мой. Вар­ла­аму пока­за­лось неле­пым и безум­ным то, что чело­век смот­рит на пупок и начи­нает видеть нетвар­ный свет.

Обра­тим вни­ма­ние на то, как опи­сы­вает этот метод сам пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов: мы сосре­до­то­чи­ваем ум на пупке, а оттуда воз­во­дим его к сердцу. Таким обра­зом, местом сосре­до­то­че­ния ума так или иначе явля­ется сердце: если более позд­ние исих­а­сты (насколько мы можем судить по их тво­ре­ниям в пере­во­дах наших рус­ских подвиж­ни­ков, напри­мер пре­по­доб­ного Паисия Велич­ков­ского) сове­то­вали сво­дить ум к сердцу с дыха­нием, то ранние исих­а­сты, видимо, имели другой способ.

Мы знаем, что даже тогда, когда мы сводим ум сразу в сердце (при помощи дыха­ния или при­бе­гая к какому-то иному искус­ствен­ному приему), но сосре­до­та­чи­ва­емся непра­вильно, могут воз­ник­нуть непред­ви­ден­ные, неожи­дан­ные откло­не­ния19. Надо пола­гать, что при образе молитвы, пред­ло­жен­ном пре­по­доб­ным Симео­ном, что-то подоб­ное также воз­можно. Может быть, способ све­де­ния ума в сердце при помощи дыха­ния более без­опа­сен, но и способ свя­того Симеона нельзя назвать совер­шенно непра­виль­ным. Этот способ, можно ска­зать, явился для совре­мен­ного рус­ского чита­теля откры­тием: многие годы «с легкой руки» свя­ти­теля Игна­тия упо­ми­на­ние об этом методе счи­тали кле­ве­той на пра­во­сла­вие.

Почему пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов сове­то­вал молиться именно так, ска­зать трудно. Я его метод при­ме­нять не сове­тую, потому что для этого нужна боль­шая опыт­ность и уже неко­то­рая сво­бода от дей­ствия стра­стей, чтобы подоб­ное сосре­до­то­че­ние не при­вело к непред­ви­ден­ным послед­ствиям. В то же время свя­ти­тель Гри­го­рий Палама в своей книге «Триады в защиту свя­щен­но­без­молв­ству­ю­щих» при­во­дит очень убе­ди­тель­ные доводы в защиту именно этого образа молитвы. Он гово­рит, что чело­век, сосре­до­то­чи­вая ум в сере­дине чрева, пре­се­кает дей­ствие телес­ных стра­стей. Воз­можно, это было спе­ци­аль­ное аске­ти­че­ское упраж­не­ние.

С одной сто­роны, мы можем, по при­чине нашей неопыт­но­сти, сосре­до­то­читься непра­вильно, напра­вив ум в чресла, и тем самым неча­янно вызвать в себе физио­ло­ги­че­ское дей­ствие блуд­ной похоти. С другой сто­роны, подоб­ным сосре­до­то­че­нием можно пре­сечь рас­про­стра­не­ние в теле и душе чело­века блуд­ной мер­зо­сти. Поэтому если мы не пони­маем, как надо пра­вильно поль­зо­ваться мето­дом Симеона Нового Бого­слова, то отсюда еще не сле­дует, что он непра­виль­ный. Может быть, когда-нибудь кто-то из вас достиг­нет такого состо­я­ния (не нужно, как гово­рится, ста­вить на себе крест, хотя не надо и слиш­ком торо­питься), что сможет весьма успешно поль­зо­ваться этим мето­дом для луч­шего сосре­до­то­че­ния в молитве или для пре­се­че­ния дей­ствия похоти.

Я думаю, что этот метод возник в связи с пред­став­ле­нием о сосре­до­то­че­нии. Пред­ставьте себе: чело­век сидит на низком стуль­чике, прижав под­бо­ро­док к груди. Куда устрем­ля­ется его взгляд? Чело­век соби­ра­ется внутрь самого себя, можно даже ска­зать, внутрь своего тела. Ведь обычно наш ум ски­та­ется где угодно вовне. И даже у чело­века срав­ни­тельно вни­ма­тель­ного умствен­ный взор часто обра­щен на какие-то внеш­ние пред­меты.

Видимо, по мнению Симеона Нового Бого­слова и других аске­тов того вре­мени, прежде чем собрать ум в душе, подвиж­нику надо было сосре­до­то­чить ум на самом себе, а уже потом напра­вить его в нужное место, то есть в сердце. Обра­тите вни­ма­ние, что конеч­ное место сосре­до­то­че­ния — сердце, весь пред­ше­ству­ю­щий про­цесс — только путь к сердцу. Есть способ сосре­до­то­че­ния при помощи дыха­ния, есть при помощи устрем­лен­ного внутрь себя взгляда. Ни тот, ни другой не явля­ются какими-то осно­во­по­ла­га­ю­щими прин­ци­пами. Суть молит­вен­ного дела­ния состоит не в дыха­нии и не во взгляде, потому что в конеч­ном счете все сво­дится к сосре­до­то­че­нию ума в верх­ней части сердца.

Образ молитвы, о кото­ром гово­рит Симеон Новый Бого­слов, напо­ми­нает образ молитвы вели­кого про­рока Илии Фесви­тя­нина. Он, как известно, во время своей молитвы о дожде накло­нился к земле, а голову держал между колен (даже не совсем понятно, как это выгля­дело), то есть совер­шенно сжался телом. Он не желал под­ни­маться и, чтобы узнать, услы­шана ли его молитва, гово­рил своему слуге: Пойди посмотри, не появи­лось ли облако (см. 3Цар. 18, 42–43). Нечто подоб­ное пред­став­ляет собой чело­век, кото­рый молится, сидя на низком стуль­чике, отвле­кает свой взор от всего внеш­него и устрем­ляет его на соб­ствен­ное тело. И уже оттуда его взор вос­хо­дит к центру душев­ной жизни чело­века — к сердцу. Вот как я себе объ­яс­няю этот образ вни­ма­ния. Но поскольку он для нас сейчас неиз­ве­стен и у нас нет опыт­ного руко­во­ди­теля, кото­рый бы сказал, какие могут быть иску­ше­ния, откло­не­ния при таком образе молитвы, то нам лучше его не при­ме­нять.

И свя­ти­тель Феофан Затвор­ник, и пре­по­доб­ный Паисий Велич­ков­ский делали свои пере­воды «Слова о трех обра­зах молитвы» не с древ­не­гре­че­ского (с кото­рого выпол­нен пере­вод, поме­щен­ный в книге «Путь к свя­щен­ному без­мол­вию»), а с ново­гре­че­ского текста, в кото­ром выпу­щено упо­ми­на­ние об этом образе молитвы. Так это «Слово» и пере­шло в рус­скую тра­ди­цию.

Надо иметь в виду, что тво­ре­ния Гри­го­рия Паламы во вре­мена свя­ти­теля Игна­тия еще не были известны. И потому сло­жи­лось мнение, будто бы такой образ молитвы явля­ется выдум­кой запад­ных кле­вет­ни­ков на пра­во­слав­ную аскезу. Вместо пра­виль­ного его объ­яс­не­ния этот способ просто отри­цали. А Гри­го­рий Палама, напро­тив, этот способ оправ­ды­вает и объ­яс­няет, что в нем нет ничего пло­хого.

Вопрос. Почему нужно сосре­до­то­чи­вать вни­ма­ние именно на верх­ней части сердца? Что вы сами об этом дума­ете?

Ответ. Об этом пре­красно пишут святые отцы: напри­мер, свя­ти­тель Игна­тий, старец Васи­лий Поля­но­ме­руль­ский. В верх­ней части сердца нахо­дится сло­вес­ная сила души, с кото­рой мы и соеди­няем ум. В сред­ней части, по словам старца Васи­лия, нахо­дится сила раз­дра­же­ния, а в нижней — сила вожде­ле­ния.

Сосре­до­то­чи­ваться не там, где нужно, опасно. Даже мни­тель­ность делает какие-то органы чело­века более чув­стви­тель­ными. Если мы станем думать, напри­мер, про палец, так он у нас, пожа­луй, начнет чесаться или болеть. Поэтому слу­ча­ется такое, что чело­век, сосре­до­то­чив ум в нижней части сердца, поне­воле начи­нает испы­ты­вать вожде­ле­ние, при­хо­дит в недо­уме­ние и думает: что такое, ведь я молюсь?

Иное дело, когда бла­го­дать рас­про­стра­ня­ется от верх­ней части сердца: сна­чала она обни­мает все сердце, таким обра­зом его освя­щая, а потом раз­ли­ва­ется по всему телу. Следом за ней шествует чистота. Бла­го­дать, рас­про­стра­ня­ясь в том числе и на дето­род­ные органы чело­века, освя­щает их и делает бес­страст­ными и чистыми.

Я думаю, что вопрос о том, что я сам думаю отно­си­тельно сосре­до­то­че­ния в молитве, неуме­стен. Здесь не может быть ника­ких раз­но­мыс­лий: мы должны делать так, как учат святые отцы, — неза­ви­симо от того, все ли в их учении нам понятно, — иначе у нас будут боль­шие непри­ят­но­сти.

Вопрос. Почему в верх­ней части сердца нахо­дится сила души, ведь сердце — телес­ный орган, не име­ю­щий ника­кого отно­ше­ния к душев­ному состо­я­нию?

Ответ. Я как-то об этом уже гово­рил в наших бесе­дах. Под серд­цем мы под­ра­зу­ме­ваем не соб­ственно телес­ный орган. Конечно, и он может влиять на молитву, если пора­жен какой-то болез­нью — напри­мер, при тахи­кар­дии мешает молиться силь­ное серд­це­би­е­ние. Но мы, говоря о сердце, имеем в виду силу души, место­на­хож­де­ние кото­рой при­бли­зи­тельно сов­па­дает с место­на­хож­де­нием физи­че­ского сердца.

Отец Ана­то­лий Бере­стов, доктор меди­цин­ских наук, кото­рый окорм­ляет меди­цин­ский Центр по транс­план­та­ции чело­ве­че­ских орга­нов, рас­ска­зы­вал, что он окорм­лял двух боль­ных, кото­рые неко­то­рое время жили вообще без сердца: вместо сердца у них был искус­ствен­ный аппа­рат.

Как обычно про­ис­хо­дит транс­план­та­ция? Допу­стим, кто-то поги­бает в авто­ка­та­строфе, а сердце у него здо­ро­вое — это сердце быстро пере­са­жи­вают нуж­да­ю­ще­муся в нем боль­ному. Эти двое, ожидая, когда появится донор­ское сердце для пере­садки, больше месяца жили с искус­ствен­ным аппа­ра­том. И нельзя ска­зать, чтобы они при этом стали, так ска­зать, бес­сер­деч­ными людьми, поте­ряли какие-то душев­ные свой­ства. Наобо­рот, если у них и были изме­не­ния в душе, то в сто­рону боль­шего пока­я­ния, боль­шего бла­го­го­ве­ния и веры. Есте­ственно, в таком кри­ти­че­ском состо­я­нии, когда чело­век не имеет жиз­ненно необ­хо­ди­мого органа, ему оста­ется наде­яться лишь на Бога.

Поэтому нужно пони­мать: то место, где нахо­дится сила души, мы назы­ваем серд­цем условно. А как иначе его можно назвать? Душой? Но ведь душа обни­мает все чело­ве­че­ское тело: она и в мозге, и в руке. Назвать его «частью души, кото­рая нахо­дится у левой груди»? Но тогда какая раз­ница: ска­зать ли «у левой груди» или «в сердце»? Это ведь одно и то же.

Вопрос. Иосиф Афон­ский учил, что перед тем как начать молитву, нужно помо­литься Божией Матери и Гос­поду своими сло­вами. При­ем­лемо ли это для нас?

Ответ. Я на себе испы­тал плохие послед­ствия такой сво­бод­ной молитвы, поэтому при­дер­жи­ва­юсь совета свя­ти­теля Игна­тия: не молиться своими сло­вами. Я не то что не реко­мен­дую молиться своими сло­вами — я просто запре­щаю так делать. Это очень опасно. Иногда можно что-то ска­зать бук­вально в двух-трех словах, очень коротко, без вся­кого витий­ства, напри­мер: «Гос­поди, помоги мне изба­виться от гнева» или «Гос­поди, исцели меня от этой болезни». И, про­из­неся несколько своих слов, нужно опять при­сту­пить к молит­вам, пред­ла­га­е­мым нам Цер­ко­вью: будь то крат­кая молитва, напри­мер Иису­сова, псалмы или какие-то иные молит­во­сло­вия.

А еще он сове­то­вал во время пра­вила делать больше покло­нов…

Поклоны делать можно — конечно, с бла­го­сло­ве­ния ста­рицы. Их коли­че­ство зави­сит от того, какие у кого силы. Свя­ти­тель Игна­тий тоже гово­рит о том, что перед нача­лом четоч­ного пра­вила хорошо сде­лать неко­то­рое коли­че­ство покло­нов. Он сове­то­вал делать по несколько покло­нов и в тече­ние дня, когда для этого есть воз­мож­ность. Разу­ме­ется, этот совет под­хо­дит людям физи­че­ски креп­ким.

Нам может пока­заться, что во время совер­ше­ния покло­нов молитва несколько невни­ма­тельна, но зато при этом созда­ется такое душев­ное состо­я­ние, кото­рое спо­соб­ствует вни­ма­тель­ной, сми­рен­ной, пока­ян­ной молитве. Однако это про­ис­хо­дит только в том случае, если мы совер­шаем поклоны с долж­ным духов­ным рас­по­ло­же­нием, то есть вос­при­ни­маем их как выра­же­ние пока­я­ния.

Вопрос. Когда молишься Иису­со­вой молит­вой, при этом в уме все равно при­сут­ствует какой-нибудь помы­сел: об избав­ле­нии от какой-то стра­сти, о при­об­ре­те­нии той или иной доб­ро­де­тели. Это само­чи­ние, молитва своими сло­вами?

Ответ. Нет, почему же. Ведь мы можем молиться Иису­со­вой молит­вой о чело­веке, помня о какой-то его кон­крет­ной нужде, можем молиться о себе самих в случае, напри­мер, какой-то непри­ят­но­сти. Бывает, что нас борет какая-то страсть, и мы молимся, если так можно выра­зиться, против этой стра­сти. Значит, хотя мы всегда про­из­но­сим одни и те же слова, цель молитвы несколько видо­из­ме­ня­ется, и ника­кого само­чи­ния в этом нет. Другое дело, что это должно быть под кон­тро­лем ста­рицы.

Васи­лий Поля­но­ме­руль­ский в своих «Пре­ди­сло­виях» гово­рит, что, убегая от помыс­лов, необ­хо­димо углуб­ляться в молитву, а если не полу­ча­ется, то нужно молиться против помыс­лов. Име­ется в виду, что при брани гнева или осуж­де­ния я молюсь Гос­поду той же самой Иису­со­вой молит­вой, никак не меняя ее слов, с тем чтобы Он изба­вил меня от этих помыс­лов, потому что я не могу уда­литься от них умом или отбро­сить их своими силами. Вот что значит молиться против тех или иных помыс­лов.

Вопрос. А можно ли вообще молиться с кон­крет­ной целью: скажем, об избав­ле­нии от какой-то стра­сти или о при­об­ре­те­нии опре­де­лен­ной доб­ро­де­тели?

Ответ. Это уже другой вопрос. Здесь нужно вести речь скорее не о само­чи­нии, а о том, насколько это мудро. Неко­то­рые подвиж­ники дей­стви­тельно моли­лись об избав­ле­нии от какой-либо стра­сти. Но более разум­ным счи­та­ется такой подход: ничего у Бога не про­сить, а просто молить Его о поми­ло­ва­нии и спа­се­нии. Хотя я не берусь кате­го­ри­че­ски утвер­ждать, что во всех слу­чаях нужно посту­пать оди­на­ково, но все-таки более мудро и рас­су­ди­тельно всту­пать в борьбу с кон­крет­ными про­яв­ле­ни­ями греха, а не молиться о том, чтобы навсе­гда от него изба­виться. В такой просьбе уже есть неко­то­рое дерз­но­ве­ние, и это небез­опасно.

Вопрос. У апо­стола Павла есть такое изре­че­ние: Мы не знаем, о чем должно молиться, но Сам Дух хода­тай­ствует о нас воз­ды­ха­ни­ями неиз­гла­го­лан­ными (см. Рим. 8, 26). О какой молитве здесь идет речь?

Ответ. Здесь апо­стол гово­рит о неиз­ре­чен­ных дей­ствиях бла­го­дати, то есть о таких дей­ствиях молитвы, когда чело­век при­хо­дит в такое состо­я­ние, что молитву уже и молит­вой назвать нельзя. Это может быть плач о всем чело­ве­че­стве, о спа­се­нии чело­ве­че­ского рода и пока­я­нии людей, это может быть неизъ­яс­ни­мая без­гра­нич­ная бла­го­дар­ность Богу и так далее. Вот что име­ется в виду под «воз­ды­ха­ни­ями неиз­гла­го­лан­ными» — именно «неиз­гла­го­лан­ными».

Вопрос. Дей­стви­тельно ли, помо­лив­шись за чело­века, ты ста­но­вишься ответ­ствен­ным за его грехи и всегда несешь их тяжесть?

Ответ. Почему же всегда? Просто нужно пони­мать, что молиться за кого-то — это тоже труд. Когда мы помо­гаем чело­веку нести какую-нибудь тяжесть, допу­стим мешок с крупой, то знаем, что если вес этого мешка выше нашей меры, то мы можем надо­рваться и полу­чить грыжу. А когда мы берем на себя духов­ную тяжесть, неиз­ме­римо пре­вос­хо­дя­щую наши душев­ные силы, наше духов­ное пре­успе­я­ние, и над­ры­ва­емся, терпим какой-то вред, тогда мы этому почему-то удив­ля­емся. Но это же есте­ственно. Более того, я думаю, что послед­ствия непо­силь­ных физи­че­ских трудов исце­лить иногда проще, чем духов­ных.

Всякий чело­век, при­сту­па­ю­щий к какому-то духов­ному дела­нию, обя­за­тельно должен оце­нить свои воз­мож­но­сти. Напри­мер, про­по­ведь — дело важное и нужное, однако если оно пре­вы­шает силы чело­века, то он, может быть, кого-нибудь и обра­тит к вере, но сам погиб­нет. То же можно ска­зать и о прочих духов­ных подви­гах, в том числе о молитве за других. Здесь нужно осо­зна­вать свою меру и всегда браться за такие вещи не по своей воле, а только из послу­ша­ния и по бла­го­сло­ве­нию. Пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский сказал, что молиться за людей — это кровь про­ли­вать.

Вопрос. Как опре­де­лить для себя ско­рость про­из­не­се­ния Иису­со­вой молитвы? Одни реко­мен­дуют молиться быстро, чтобы помыслы не успе­вали про­ник­нуть в ум, а другие сове­туют про­из­но­сить каждое слово мед­ленно, чтобы лучше углу­биться в молитву. Нужно ли при­дер­жи­ваться посто­янно одного из этих сове­тов или ско­рость молитвы должна зави­сеть от внут­рен­него состо­я­ния?

Ответ. Даже если мы будем про­из­но­сить молитву очень быстро, помыслы всё равно будут про­ни­кать в наш ум. Совет молиться быстро до извест­ной сте­пени пра­ви­лен, но не нужно думать, что быст­рое про­из­не­се­ние молитвы сде­лает ее более вни­ма­тель­ной. Наобо­рот, нужно про­из­но­сить молитву с такой ско­ро­стью, чтобы можно было молиться вни­ма­тельно.

Если у чело­века начи­на­ется само­движ­ная молитва, ему уже нужно при­слу­ши­ваться к тому, что про­ис­хо­дит в сердце, в душе, а не понуж­дать себя к опре­де­лен­ному ритму. Иногда эта молитва — более или менее быст­рая, иногда, — наобо­рот, мед­лен­ная. Это про­ис­хо­дит или из-за дей­ствия бла­го­дати, или просто из-за того, что мы не спо­собны быстро сосре­до­то­читься. Как гово­рит свя­ти­тель Игна­тий, неко­то­рые читают сот­ницу до полу­часа или даже дольше, а неко­то­рые про­чи­ты­вают ее за пят­на­дцать-два­дцать минут.

Спе­ци­ально искать в молитве какой-то мед­лен­но­сти или ско­ро­сти не нужно. Мы должны забо­титься прежде всего о вни­ма­нии. Даже о коли­че­стве не нужно осо­бенно бес­по­ко­иться: иногда молитва про­из­но­сится очень мед­ленно, поэтому при­хо­дится сокра­щать пра­вило. Не уда­ется вычи­тать все сот­ницы, поскольку за два часа ты, напри­мер, едва-едва про­чи­тал только четыре. Кроме того, ско­рость молитвы зави­сит и от физи­че­ского состо­я­ния. Когда чело­век устал, он, есте­ственно, будет молиться мед­лен­нее, от уста­ло­сти умствен­ная дея­тель­ность замед­ля­ется. А при физи­че­ской бод­ро­сти и молитва про­из­но­ситься будет быстро. Имеют зна­че­ние и разные духов­ные чув­ства. Слова свя­ти­теля Игна­тия о мед­лен­ной молитве надо пони­мать не в том смысле, что обя­за­тельно всегда нужно молиться мед­ленно, а в том, что такое явле­ние воз­можно и нужно спо­койно его вос­при­ни­мать.

О пра­виль­ном отно­ше­нии к уеди­не­нию20

Многие люди, инте­ре­су­ю­щи­еся духов­ной, мона­ше­ской жизнью, почему-то пред­по­ла­гают, что самое глав­ное в ней — это уеди­не­ние. Но они имеют о нем самое общее, рас­хо­жее пред­став­ле­ние, отча­сти выне­сен­ное из книг о древ­них подвиж­ни­ках бла­го­че­стия: отшель­ни­ках и без­молв­ни­ках, отча­сти — из тех взгля­дов, кото­рые бытуют среди неопыт­ных и не зна­ко­мых с дей­стви­тель­ной мона­ше­ской жизнью мирян. Поэтому те, кто при­хо­дит в оби­тель, бывают удив­лены и разо­ча­ро­ваны, когда не нахо­дят здесь того уеди­не­ния, кото­рого они желали и кото­рое, как они думали, явля­ется сущ­но­стью мона­ше­ской жизни. Иногда им из-за этого при­хо­дится даже тер­петь скорби.

Таким людям уеди­не­ние пред­став­ля­ется порой каким-то, иро­ни­че­ски говоря, свя­щен­ным без­де­льем: вот, мол, буду сидеть в келии, где-нибудь чуть ли не в лесу, и молиться — и от этой молитвы душа будет очи­щаться и освя­щаться. Есть даже такая рус­ская посло­вица (само ее суще­ство­ва­ние гово­рит о том, что в народе об этом выра­бо­та­лось пра­виль­ное, здра­вое и трез­вое пред­став­ле­ние, он эту муд­рость себе усвоил и пронес ее через века): «Раду­ется бес, что уходит инок в лес». Значит, про­стой рус­ский народ пони­мал, что на самом деле преж­де­вре­мен­ное и непра­виль­ное уеди­не­ние — это именно иску­ше­ние. Но сестры или братия, под­ви­за­ю­щи­еся в мона­сты­рях, не имея такого уеди­не­ния и пре­бы­вая все время как будто бы в суете, уны­вают: они думают, что одно только уеди­не­ние может их спасти, что это самое глав­ное и, может быть, един­ственно важное усло­вие для пре­успе­я­ния в молитве.

На самом деле эти про­стые поня­тия «уеди­не­ние» и «без­мол­вие» под­ра­зу­ме­вают море дея­тель­но­сти, необъ­ят­ное море внут­рен­ней жизни, где есть, образно говоря, своя очень слож­ная гео­гра­фия — и тот, кто эту гео­гра­фию не знает, обя­за­тельно потер­пит кораб­ле­кру­ше­ние. Пред­ставьте себе начи­на­ю­щих моря­ков: им нельзя пус­каться в даль­нее пла­ва­ние, потому что у них нет опыта вожде­ния судов, нет знаний по гео­гра­фии и вообще навы­ков, кото­рые необ­хо­димы море­пла­ва­те­лям, для того чтобы совер­шать дли­тель­ные путе­ше­ствия, иногда про­дол­жа­ю­щи­еся несколько меся­цев. Чтобы обу­чить моря­ков науке судо­ход­ства, их пус­кают сна­чала в неболь­шие пла­ва­ния, а до этого, еще в море­ход­ных учи­ли­щах, их учат пла­вать в шлюп­ках на веслах — всего каких-нибудь несколько кило­мет­ров, да и то под руко­вод­ством более опыт­ных настав­ни­ков. И если жизнь моряка, пла­ва­ю­щего даже на самых совре­мен­ных в тех­ни­че­ском отно­ше­нии судах, испол­нена многих опас­но­стей, то жизнь духов­ная, при всей раз­ра­бо­тан­но­сти аске­ти­че­ской науки, гораздо более опасна: во-первых, гибель здесь грозит вечная, а во-вторых, если моряк борется с нера­зум­ной сти­хией — морем, ветром и дру­гими явле­ни­ями при­роды, то монах борется с врагом, кото­рый дей­ствует против него созна­тельно, — так ска­зать, со злой сти­хией демо­ни­че­ского мира. Потому и борьба здесь куда более страш­ная, серьез­ная, тре­бу­ю­щая боль­шего мастер­ства.

Нахо­дясь в мона­стыре и пре­бы­вая на послу­ша­нии, имея мало вре­мени для молитвы и чтения, мы, с одной сто­роны, при этом будто бы что-то теряем, но, с другой — нечто и нахо­дим, потому что как раз это обще­ние друг с другом и дает нам ту опыт­ность, кото­рую мы можем потом исполь­зо­вать именно во время уеди­не­ния. Я говорю не о каком-то особом уеди­не­нии или отшель­ни­че­стве — к нему, навер­ное, спо­собны весьма немно­гие люди, — а о том без­мол­вии, кото­рое мы все имеем, напри­мер, во время келей­ного пра­вила, пусть это будет два-три часа в день. Вот к такому уеди­не­нию мы спо­собны, будучи ново­на­чаль­ными. Опыт борьбы со стра­стями (выяв­ле­ние их при обще­нии друг с другом и сопро­тив­ле­ние им) как раз и при­го­дится нам в то время, когда мы, нахо­дясь в уеди­не­нии, не будем иметь повода к их обна­ру­же­нию и когда эти стра­сти начнут дей­ство­вать более лукаво и тонко. Каза­лось бы, обще­ние с людьми и уеди­не­ние — вещи про­ти­во­по­лож­ные, а сколь тесно они свя­заны между собой!

Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский, кото­рый и обще­жи­тель­ную жизнь знал, и был без­молв­ни­ком, гово­рил, что в мона­сты­рях монахи борются с демо­нами, как с голу­бями, а в пустыне — как со львами. Он испы­тал это на себе. Пред­ставьте: в мона­стыре демоны напа­дают на чело­века подобно голу­бям, и их можно легко ото­гнать, хотя они и бывают докуч­ли­выми, а когда монах уходит в пустыню, те же самые стра­сти начи­нают дей­ство­вать против него как львы — мощно, сви­репо и страшно. И потому чело­веку, не обу­чив­ше­муся рас­по­зна­вать стра­сти и сопро­тив­ляться им в обще­нии с людьми, тем более трудно про­ти­виться им в уеди­не­нии, будь то келей­ное пра­вило или какая-то иная воз­мож­ность для молитвы.

Часто бывает еще и так: мечтая об уеди­не­нии, о полном без­мол­вии, мы пре­не­бре­гаем той реаль­ной воз­мож­но­стью, кото­рая нам предо­став­ля­ется обсто­я­тель­ствами; хотим всегда быть наедине с собой, всегда молиться, а те два-три часа — и вообще то немно­гое сво­бод­ное время, кото­рое у нас бывает в мона­стыре, про­во­дим в празд­но­сти, иногда в пусто­сло­вии или в какой-то бес­смыс­лен­ной суете, неле­пых забо­тах. Таким обра­зом обна­ру­жи­ва­ется, что на самом-то деле мы ника­кого уеди­не­ния и не желаем, а лишь оправ­ды­ваем этим свое нера­де­ние, свое без­дей­ствие. Многие люди, в осо­бен­но­сти при­вык­шие к совре­мен­ной празд­ной жизни, вообще под­ра­зу­ме­вают под уеди­не­нием как раз не то без­мол­вие, к кото­рому стре­ми­лись и кото­рого дости­гали святые отцы, а именно празд­ность, при кото­рой чело­век пол­но­стью рас­по­ла­гает своим вре­ме­нем и может делать все что угодно.

Если мы вспом­ним свою жизнь в миру, то увидим, что бóль­шую ее часть мы про­во­дили бес­цельно, не дорожа своим вре­ме­нем. Воз­можно, мы могли помо­литься немножко больше, чем сейчас, но спро­сим себя: вни­ма­тельно ли мы моли­лись, умели ли мы молиться и на что тра­тили осталь­ное время? Часика два-три пого­во­рили, про­гу­ля­лись по улице, за час-два пере­смот­рели наряды, а потом хотя и помо­ли­лись тоже часа два, — но как мы про­вели осталь­ное время? Или возь­мем чтение книг. Может быть, мы читали больше свя­то­оте­че­ских книг, чем сейчас, но, во-первых, часто совер­шенно не пони­мали того, о чем читали, а во-вторых, это было скорее раз­вле­че­ние, чем чтение, при­но­ся­щее кон­крет­ную пользу. Мы читали просто из любо­зна­тель­но­сти, а отнюдь не с целью при­ме­нить полу­чен­ные знания к своей внут­рен­ней жизни.

Когда мы были людьми нецер­ков­ными, то с таким же успе­хом читали какую-нибудь худо­же­ствен­ную лите­ра­туру, смот­рели теле­ви­зор, ходили в кино. Потом, когда мы обра­ти­лись к вере, стали чадами Пра­во­слав­ной Церкви, мы начали пони­мать, что такие уве­се­ле­ния недо­пу­стимы, и заме­нили их чте­нием святых отцов, но это для нас было именно раз­вле­че­нием, это не явля­лось для нас тем заня­тием, в кото­ром мы видели жиз­нен­ную необ­хо­ди­мость. Ведь и Свя­щен­ное Писа­ние тоже можно читать по-раз­ному: можно читать из чув­ства долга или из любо­пыт­ства (скажем, Библию в первый раз мы можем про­чи­тать именно из инте­реса), а можно — с той целью, чтобы его испол­нять, то есть отно­ситься и к Свя­щен­ному Писа­нию, и к тво­ре­ниям святых отцов, так ска­зать, по-дело­вому. Но подав­ля­ю­щее боль­шин­ство людей, нахо­дя­щихся в миру и рас­по­ла­га­ю­щих сво­бод­ным вре­ме­нем, именно такого отно­ше­ния к чтению и не имеет. И потому наша тоска по уеди­не­нию — это на самом деле тоска по сво­бод­ному вре­мени, жела­ние праздно его про­во­дить, при­над­ле­жать самим себе и себя уте­шать, а не бороться с собой, и это не имеет ника­кого отно­ше­ния к тому чув­ству, кото­рое влекло в затворы и пустыню истин­ных подвиж­ни­ков бла­го­че­стия.

Святые отцы гово­рят, что для уеди­не­ния подвиж­нику необ­хо­димо обла­дать одним из двух качеств: бес­стра­стием или сми­ре­нием. Чело­век, уже очи­щен­ный от стра­стей, может взять на себя такой подвиг для при­об­ре­те­ния духов­ного совер­шен­ства. Иногда воз­можно уйти в без­мол­вие и страст­ному чело­веку, но для этого он должен при­об­ре­сти сми­ре­ние, самую глав­ную доб­ро­де­тель, кото­рая сде­лает его непо­бе­ди­мым, и уже тогда он ста­но­вится спо­со­бен уеди­ниться и бороться со стра­стями. Если же мы этих качеств не имеем, то наши мечты об уеди­не­нии — это просто диа­воль­ское нава­жде­ние. Это жела­ние, можно ска­зать, само­убий­ственно. Даже если чело­век не делает ника­ких попы­ток, скажем, уйти в пустыню или в лес, потому что это было бы совсем безу­мием, а просто посто­янно меч­тает о без­мол­вии, то уже одно это делает его без­успеш­ным в насто­я­щий момент. Он пре­не­бре­гает тем вре­ме­нем и теми воз­мож­но­стями, кото­рые предо­став­лены ему Про­мыс­лом Божиим именно теперь, счи­тает, что у него нет усло­вий для испол­не­ния свя­то­оте­че­ских сове­тов, — и потому пре­бы­вает в празд­но­сти.

Такой чело­век может даже доб­ро­со­вестно испол­нять свое послу­ша­ние, внешне ничем не пока­зы­вая недо­воль­ства (хотя оно так или иначе все равно обна­ру­жи­ва­ется: в ропоте, унынии или раз­дра­жи­тель­но­сти), но внут­ренне он пре­бы­вает без­де­я­тель­ным. Он лишает себя воз­мож­но­сти совер­шен­ство­ваться, потому что посто­ян­ная мысль об уеди­не­нии, кото­рое, как ему кажется, явля­ется един­ствен­ным усло­вием спа­се­ния, рас­слаб­ляет его настолько, что он все делает нера­диво, спустя рукава. Пре­не­бре­гая тем уеди­не­нием, кото­рое предо­став­ля­ется ему мона­стыр­ской жизнью, он пре­бы­вает в обще­жи­тии без­ре­зуль­татно, посто­янно ропщет, уны­вает и ищет того, чего на самом деле достичь невоз­можно.

Итак, для неопыт­ного ново­на­чаль­ного поги­бельно не только само уеди­не­ние, но и преж­де­вре­мен­ные мечты об уеди­не­нии. Они очень вре­до­носны, поэтому их нужно отсечь и нико­гда об этом не думать. Сле­дует доро­жить тем вре­ме­нем, кото­рое предо­став­ля­ется нам мона­стыр­ским уста­вом для совер­ше­ния уеди­нен­ных подви­гов, будь то келей­ное пра­вило, чтение или какие-то другие духов­ные заня­тия. Кроме того, воз­можно и внут­рен­нее уеди­не­ние, о кото­ром гово­рит свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов). Если мы научимся мол­чать и быть без­участ­ными (в хоро­шем смысле этого слова) ко всему, что нас не каса­ется, то есть научимся не вме­ши­ваться не в свое дело и знать только свое послу­ша­ние, — как гово­рит мона­ше­ская посло­вица: «Знай себя и будет с тебя», — тогда для нас каждый час мона­стыр­ской жизни, даже при самом сует­ном послу­ша­нии, будет без­мол­вием. В таком без­мол­вии пре­бы­вали многие люди, достиг­шие совер­шен­ства, напри­мер пре­по­доб­ный старец Силуан Афон­ский: житель­ство в мона­стыре не поме­шало ему стя­жать бла­го­дать в той мере, в какой это вообще воз­можно для подвиж­ника. Вот что я хотел ска­зать об уеди­не­нии и пра­виль­ном к нему отно­ше­нии. Нужно искать истин­ного уеди­не­ния, внут­рен­него, и не пре­не­бре­гать тем вре­ме­нем, кото­рое у нас есть, ради несбы­точ­ной мечты, — я бы сказал, ради мечты о само­убий­стве.

***

Вопрос. А разве можно, как вы ска­зали, иметь стра­сти и одно­вре­менно сми­ре­ние?

Ответ. Есть разные сте­пени сми­ре­ния. Здесь, навер­ное, име­ется в виду не то совер­шен­ное сми­ре­ние, кото­рое пол­но­стью иско­ре­няет все стра­сти, а какой-то нача­ток сми­ре­ния, дела­ю­щий чело­века спо­соб­ным всту­пать в борьбу со стра­стями, побеж­дать их и посте­пенно очи­щать свое сердце. Иоанн Лествич­ник гово­рит, что нужно раз­ли­чать началь­ное сми­ре­ние, пре­успе­я­ние в сми­ре­нии и совер­шен­ное сми­ре­ние.

Вопрос. Если чело­век поме­няет одно послу­ша­ние на другое, при испол­не­нии кото­рого какие-то стра­сти будут дей­ство­вать меньше, тогда они, может быть, сами собой увянут, раз нет повода для их раз­ви­тия? Ведь вы ска­зали, что они могут истон­чаться…

Ответ. Они истон­ча­ются молит­вой, подви­гом, а не просто сами по себе. Надо же уметь с ними бороться. А если ты их не видишь и с ними не борешься, то они, наобо­рот, будут раз­ви­ваться — и так сильно, что ты их уже и заме­чать не будешь. В осо­бен­но­сти так назы­ва­е­мые духов­ные стра­сти, напри­мер гор­дость. Да и плот­ские стра­сти также могут укре­питься. Чело­век живет спо­койно, пока нет иску­ше­ния, а иску­ше­ние появи­лось — такая буря стра­стей! А он к этому не готов, он не видел в себе эти стра­сти. Поэтому чело­веку, кото­рый не знает своих стра­стей и не имеет навыка борьбы с ними, нельзя жить в без­мол­вии, потому что тогда стра­сти не только не будут увя­дать, но, наобо­рот, могут гораздо силь­ней раз­виться.

Вопрос. Бывает, что если в тебе есть какая-нибудь страсть, то какое-то время она дей­ствует, потом вроде бы успо­ка­и­ва­ется, а затем вос­стает еще силь­нее. Отчего это про­ис­хо­дит?

Ответ. Стра­сти могут уси­ли­ваться или от того, что иску­шают демоны, или от нашего нера­де­ния, или от оску­де­ния бла­го­дати. Умень­ша­ются же, наобо­рот, от дей­ствия бла­го­дати, от того, что мы усердно помо­ли­лись или сми­ри­лись, — на это есть много разных причин.

Вопрос. А как опре­де­лить, уси­ли­ва­ются стра­сти от нера­де­ния или от иску­ше­ния?

Ответ. Если ты побеж­да­ешься, значит, от нера­де­ния. А если от иску­ше­ния, иначе говоря, от зави­сти бесов­ской, тогда хотя брань может быть силь­ной, но и бла­го­дать тоже сильна и очень помо­гает: иску­ше­ние силь­ное, но ты не пре­ты­ка­ешься. Вот как отли­чить. А когда без конца пада­ешь и ничего сде­лать не можешь, вроде и молишься усердно, а все равно пада­ешь, то про­ис­хо­дит это от гор­до­сти.

О несвое­вре­мен­ном жела­нии уеди­не­ния21

Сего­дня мы побе­се­дуем об уеди­не­нии — о том, насколько мы к нему спо­собны и насколько оно нам необ­хо­димо, а также о том, какую пользу мы полу­чаем от жизни в обще­жи­тель­ном мона­стыре. Само слово «монах» в пере­воде с гре­че­ского языка значит «один, уеди­нен­ный», и потому бытует мнение, что суть мона­ше­ства состоит исклю­чи­тельно в уеди­не­нии. Иначе говоря, мона­ше­ство отож­деств­ляют с жизнью отшель­ни­че­ской или без­молв­ной, как будто бес­пре­пят­ственно зани­маться очи­ще­нием своей души и молит­вой воз­можно только в без­мол­вии. При этом забы­вают (а может быть, даже и не знают), что уеди­не­ние тре­бует дли­тель­ной под­го­товки, это целая наука. Ведь оно пред­по­ла­гает не только отсут­ствие обще­ния с людьми, но и опре­де­лен­ный образ жизни. И мы должны точно знать о том, что может про­ис­хо­дить с чело­ве­ком при таких обсто­я­тель­ствах, в таком его состо­я­нии и какую борьбу он при этом должен вести.

Когда неопыт­ный хри­сти­а­нин уеди­ня­ется, он встре­ча­ется с такими труд­но­стями, выдер­жать кото­рые он по боль­шей части не в силах, в резуль­тате чего он под­вер­га­ется все­воз­мож­ным, иногда даже весьма страш­ным опас­но­стям. Самое эле­мен­тар­ное, с чем стал­ки­ва­ется ново­на­чаль­ный, когда у него появ­ля­ется много вре­мени, кото­рым можно рас­по­ря­жаться для слу­же­ния Богу, — это нера­де­ние и лень. Чело­век, нахо­дясь в обще­стве и имея в день, может быть, всего два-три часа сво­бод­ного вре­мени, счи­тает, что этого ему совер­шенно недо­ста­точно для того, чтобы пре­да­ваться молитве. Но ока­зав­шись предо­став­лен­ным самому себе и рас­по­ла­гая неогра­ни­чен­ным коли­че­ством вре­мени, он едва-едва может помо­литься те же два-три часа. Он не знает, как ему молиться, как рас­по­ря­диться своим вре­ме­нем, и не подо­зре­вает, какие опас­но­сти и бесов­ские иску­ше­ния под­сте­ре­гают его в уеди­нен­ном духов­ном подвиге.

Поэтому чело­век, кото­рому вдруг предо­став­ля­ется воз­мож­ность уеди­ниться (допу­стим, у него ока­зы­ва­ются сво­бод­ными два-три дня), по боль­шей части пре­да­ется лено­сти, сну, рас­се­ян­но­сти и, есте­ственно, унынию. Это гово­рит о нашей непри­спо­соб­лен­но­сти к такому вре­мя­пре­про­вож­де­нию. Даже когда у нас есть, допу­стим, шесть-семь сво­бод­ных часов в день, то для пре­бы­ва­ния в этом срав­ни­тельно непро­дол­жи­тель­ном уеди­не­нии мы также должны вла­деть неким искус­ством: уметь рас­по­ря­диться вре­ме­нем так, чтобы зани­маться своим дела­нием с посто­ян­ным инте­ре­сом, с огонь­ком. Ведь если этот «огонек» в нас угас­нет, то вслед за этим сразу придет уныние, а за уны­нием — и многие другие стра­сти, иногда совер­шенно отвра­ти­тель­ные, такие как блуд­ная страсть или, что еще хуже, отча­я­ние. Потому нужно уметь вла­деть собой и быть гото­вым к брани.

Когда чело­век нахо­дится в обще­жи­тии, он волей-нево­лей вынуж­ден вста­вать вовремя. Хочется ему или нет, но он испол­няет пра­вило, пусть даже и невни­ма­тельно. Он посто­янно занят, потому что обязан целый день чем-нибудь зани­маться. Он вынуж­ден сми­ряться перед стар­шими (в нашем случае — прежде всего перед насто­я­тель­ни­цей и стар­шими сест­рами), перед свя­щен­но­на­ча­лием; вынуж­ден сми­ряться и перед бра­тьями или сест­рами. Таким обра­зом, то немно­гое время, кото­рое у него оста­ется для молитвы, явля­ется как бы завер­ше­нием дня. Неважно, в конце, в начале или в сере­дине дня у него есть время для молитвы, — чело­век им доро­жит, и если он пра­вильно про­хо­дит послу­ша­ние, то потом быстро настра­и­ва­ется на молитву и молится вни­ма­тельно.

При уеди­нен­ной жизни, если чело­век еще не научился вести внут­рен­нюю борьбу, его стра­сти как бы засы­пают, они ему не видны. Но в то же время, в тайне от самого чело­века, они раз­ви­ва­ются — и тот, пред­по­ла­гая, что он духовно растет, на самом деле все более и более пре­да­ется стра­стям. В осо­бен­но­сти раз­ви­ва­ется страсть гор­до­сти, тще­сла­вия (чело­век часто стре­мится в уеди­не­ние именно под дей­ствием гор­до­сти). И когда диавол вдруг начи­нает иску­шать чело­века при помощи тех или иных соблаз­ни­тель­ных обсто­я­тельств, он вне­запно впа­дает в страш­ный грех. Возь­мем, допу­стим, плот­ские стра­сти. С одной сто­роны, если плот­ская страсть в чело­веке воз­буж­да­ется от обще­ния с дру­гими людьми, то уеди­не­ние ему полезно; но с другой — может быть, лучше видеть, как эта страсть в тебе дей­ствует, чем усы­пить ее отсут­ствием соблазна. Ведь если соблазн вдруг появится, то она может вспых­нуть с необык­но­вен­ной силой — иногда с такой, что спо­собна низ­верг­нуть чело­века в паде­ние, о чем мы знаем из житий неко­то­рых святых. Даже подвиж­ники, дости­гав­шие столь бла­го­дат­ного состо­я­ния, что тво­рили чудеса, не были в без­опас­но­сти от дей­ствия блуд­ной стра­сти и впа­дали иногда в тяжкие блуд­ные грехи. Поэтому уеди­не­ние опасно.

Святые отцы гово­рят, что оно воз­можно либо для чело­века бес­страст­ного, кото­рый в обще­жи­тии, среди людей, очи­стился от самих наклон­но­стей ко греху и соби­ра­ется перейти в без­мол­вие для того, чтобы усо­вер­шен­ство­ваться и стя­жать боль­шее пре­успе­я­ние в любви к Богу, либо для чело­века уже совер­шенно сми­рив­ше­гося. Для послед­него без­мол­вие также полезно, потому что сми­ре­ние делает чело­века непа́дательным, как бы защи­щает его, и чело­век может весьма успешно вести даже силь­ней­шую брань. Если же у чело­века нет бес­стра­стия или сми­ре­ния, то уеди­не­ние для него поги­бельно, и наше стрем­ле­ние к без­мол­вию — это дет­ская мечта. Мы к нему неспо­собны. Пред­став­ле­ние о том, что только в уеди­не­нии монах может достиг­нуть бес­стра­стия, наивно. Оно подобно пред­став­ле­нию чело­века, не зна­ю­щего гра­моты, кото­рый смот­рит на собра­ние сочи­не­ний одного автора, видит тома в оди­на­ко­вых пере­пле­тах и думает, что это одна и та же книга, а на самом деле это огром­ное коли­че­ство разных книг — пове­стей, рома­нов, писем, вос­по­ми­на­ний. Так и уеди­не­ние кажется на первый взгляд чем-то про­стым, а на самом деле это слож­ней­шая наука, как спра­вед­ливо гово­рили святые отцы, наука из наук, искус­ство из искусств.

В этом смысле для при­сту­пив­шего к мона­ше­скому подвигу обще­жи­тель­ная жизнь гораздо более проста и легка, хотя и она пред­по­ла­гает неко­то­рое уеди­не­ние. Во-первых, мы в какой-то сте­пени обособ­ля­емся от мира и живем замкну­тым обще­ством. Во-вторых, каж­дому послуш­нику или монаху предо­став­ля­ется воз­мож­ность уеди­нен­ного испол­не­ния келей­ного пра­вила. Пусть даже келей­ное пра­вило испол­ня­ется всеми вместе в храме, тем не менее каждый, углуб­ля­ясь в молитву, внут­ренне уеди­ня­ется. В‑третьих, мона­стыр­ский устав пре­пят­ствует ненуж­ному, бес­по­лез­ному и вред­ному обще­нию друг с другом (кроме обще­ния по делу, на послу­ша­нии) — и это также достав­ляет нам неко­то­рое уеди­не­ние. Вот такое уме­рен­ное уеди­не­ние нам необ­хо­димо, и мы должны им поль­зо­ваться. А бывает, что чело­век под раз­ными пред­ло­гами пре­не­бре­гает этим малым уеди­не­нием и в то же самое время меч­тает о полном без­мол­вии. Когда при­хо­дит время келей­ного пра­вила, он отвле­ка­ется на раз­го­воры или внут­ренне пре­да­ется сует­ным меч­та­ниям и не поль­зу­ется тем доступ­ным уеди­не­нием, кото­рое предо­став­ляет ему Про­мысл Божий. Но вместе с тем он ищет уеди­не­ния такого, кото­рое для него невоз­можно, а если бы и было воз­можно, то ока­за­лось бы для него опас­ным и даже губи­тель­ным.

Это значит, что в дей­стви­тель­но­сти мы не желаем ника­кого уеди­не­ния и мечтой о нем оправ­ды­ваем свое нера­де­ние в насто­я­щий момент. Мечтая о том, как бы мы под­ви­за­лись в без­мол­вии, мы нахо­дим в этом изви­не­ние тому, что не под­ви­за­емся сейчас. Когда нам предо­став­ля­ется два-три часа в день для молитвы и мы ими пре­не­бре­гаем, то этим пока­зы­ваем, что тем более не будем молиться в тече­ние целого дня. Если бы в нашем рас­по­ря­же­нии был весь день и мы моли­лись бы только два-три часа, а всё осталь­ное время зани­ма­лись бы какой-то суетой и пустыми делами, как делали это в миру, то пользы бы не было. Поло­жив на одну чашу весов всю ту суету, кото­рой мы пре­да­ва­лись бы, при­над­лежа в уеди­не­нии самим себе, а на другую — то немно­гое время, кото­рое уде­ляли бы молитве и чтению, мы уви­дели бы, что суета пере­ве­ши­вает наше свое­воль­ное без­мол­вие.

Выхо­дит, что желаем мы не без­мол­вия. Вспо­ми­ная нашу про­шлую сво­бод­ную жизнь, мы ищем празд­но­сти, отдыха. Наши мечты о духов­ной жизни, кото­рым мы пре­да­ва­лись в миру, читая книги святых отцов, мы путаем с истин­ной духов­ной жизнью. В миру мы, можно ска­зать, только играли в духов­ную жизнь.

Свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) гово­рил, что уеди­нен­ная жизнь в Николо-Баба­ев­ском мона­стыре дей­стви­тельно дала ему воз­мож­ность испол­нять то, о чем пишется в книгах святых отцов, а в Петер­бурге об этом можно было только меч­тать. Но о самих себе мы можем ска­зать, что, нахо­дясь в суете и в то же время читая свя­то­оте­че­ские книги, мы меч­таем. Бывает, что чело­век три часа в день с увле­че­нием читает какую-нибудь книгу и ему кажется — какая у него пре­крас­ная жизнь: то он Исаак Сирин, то Пимен Вели­кий, а теперь уже муче­ник. Он чуть ли не про­ли­вает слезы сам над собой, будто это он стра­дает, а не какой-нибудь угод­ник Божий. А когда мы ока­зы­ва­емся в мона­стыре и нам предо­став­ля­ется воз­мож­ность потер­петь гораздо мень­шие скорби, чем те, о кото­рых мы читали, то все наши мечты сразу забы­ва­ются, вывет­ри­ва­ются из головы. Нам снова хочется читать эти книги и вооб­ра­жать о себе нечто воз­вы­шен­ное, гре­зить о состо­я­нии, достичь кото­рого чрез­вы­чайно трудно, в то время как реаль­ной воз­мож­но­стью испол­нить гораздо мень­шие тре­бо­ва­ния, предъ­яв­ля­е­мые мона­стыр­ской жизнью, мы пре­не­бре­гаем.

Таким обра­зом, люди по боль­шей части меч­тают не о сво­боде для духа, а о сво­боде для вооб­ра­же­ния. Поэтому многим при­шед­шим в обще­жи­тель­ный мона­стырь (я имею в виду тех людей, кото­рые в миру вели бла­го­че­сти­вый, цер­ков­ный образ жизни) порой кажется, что они мно­гого лиши­лись, оста­вив мир, что они как бы пора­бо­ти­лись мона­стыр­скому уставу и теперь у них нет вре­мени ни читать, ни молиться. Они забы­вают одну про­стую вещь: запо­веди можно и нужно испол­нять везде. И если раньше они только меч­тали об этом или, может быть, даже не знали такого выра­же­ния, как «испол­не­ние запо­ве­дей», а лишь, начи­тав­шись аске­ти­че­ской лите­ра­туры, гре­зили о какой-то абстракт­ной духов­ной жизни, то теперь они, соб­ственно, при­сту­пили к делу. Когда же они при­ня­лись за этот труд, то сразу пришли в ужас и отшат­ну­лись. Им захо­те­лось вер­нуться к преж­ней сво­боде, дать волю своему вооб­ра­же­нию и жить такой духов­ной жизнью, кото­рую можно назвать пре­ле­стью, ибо такая жизнь подобна (пусть и в самой малой сте­пени) той пре­ле­сти, кото­рую свя­ти­тель Игна­тий назы­вает «мне­нием». Чело­век мнит, что ведет духов­ную жизнь, о кото­рой читал в свя­то­оте­че­ских книгах, он вооб­ра­жает, что испы­ты­вает особые состо­я­ния, кото­рые отож­деств­ляет с пере­жи­ва­ни­ями святых отцов, с их духов­ным опытом.

В обще­жи­тии же, помимо того уме­рен­ного уеди­не­ния, кото­рое для нас необ­хо­димо и кото­рое мы можем поне­сти, есть еще и другая важная сто­рона — испол­не­ние запо­ве­дей. Посто­янно обща­ясь друг с другом, мы испы­ты­ваем себя отно­си­тельно того, как в нас дей­ствуют стра­сти, — ведь в обще­нии с людьми стра­сти выхо­дят наружу, и мы, видя их дей­ствие в нас, можем вести с ними борьбу. Соче­та­ние неко­то­рого уеди­не­ния и жизни среди людей — это, так ска­зать, про­ме­жу­точ­ное состо­я­ние, кото­рое более всего и под­хо­дит для нас, немощ­ных. В мона­стыре мы видим, есть ли в нас самая глав­ная хри­сти­ан­ская доб­ро­де­тель — любовь, кото­рая, по выра­же­нию апо­стола Павла, явля­ется сово­куп­но­стью всех совер­шенств (см. Кол. 3, 14). И пусть нам до этой вели­кой доб­ро­де­тели весьма и весьма далеко, зато мы можем себя уко­рять. Кроме того, как сказал некий пре­по­доб­ный отец, испол­не­ние запо­ве­дей учит чело­века позна­нию своей немощи. Это первое, что чело­век пони­мает в начале своего подвига: он убеж­да­ется, что испол­нить запо­веди еще не может, но, понуж­дая себя к этому, по край­ней мере осо­знает свое бес­си­лие, а одно это уже многое.

Здесь нас под­сте­ре­гает новое иску­ше­ние, также свя­зан­ное с нашим вооб­ра­же­нием, меч­та­тель­но­стью, нашей пре­ле­стью — «мне­нием». Мы ищем каких-то вели­ких доб­ро­де­те­лей, любви самой воз­вы­шен­ной, полной и силь­ной. Ждем, когда появится воз­мож­ность совер­шить какие-то подвиги, сде­лать нечто чрез­вы­чай­ное, подоб­ное тому, о чем мы читаем в книгах, но при этом мы пре­не­бре­гаем теми слу­ча­ями, когда можно про­явить свою любовь к ближ­нему и испол­нить запо­веди. Мы думаем: разве может столь воз­вы­шен­ная доб­ро­де­тель, как любовь, про­яв­ляться, допу­стим, во время работы на кухне, или бес­стра­стие — тогда, когда мы моем пол? Нам кажется, что это вещи несов­ме­сти­мые. А ведь именно в таких мело­чах мы и обна­ру­жи­ваем свое душев­ное состо­я­ние, испол­няем или нару­шаем запо­веди. Может быть, никто из нас и не столк­нется с какими-то осо­бен­ными испы­та­ни­ями. А если и столк­нется, то почему он думает, что выдер­жит их, если не спра­вился с испы­та­ни­ями незна­чи­тель­ными?

Прояви свою любовь к ближ­нему, допу­стим, в тот момент, когда сестра в келии мешает тебе спать, не жди, когда тебе при­дется идти ради кого-то на смерть (такого случая, скорее всего, не будет). Но вместо этого мы посто­янно под­да­емся гневу, унынию, любо­на­ча­лию, всем прочим стра­стям, и притом совер­шенно сво­бодно, бес­пре­пят­ственно, не ока­зы­вая им ника­кого сопро­тив­ле­ния, — под пред­ло­гом того, что это все мелочь. Но если вдруг когда-нибудь все же насту­пит тяже­лое иску­ше­ние, будем ли мы в силах его выне­сти? Если мы сейчас не в состо­я­нии выдер­жать непри­ят­ной нам при­вычки того или иного чело­века, то как мы сможем полю­бить насто­я­щего врага?

Когда ты нахо­дишься в уеди­не­нии, трудно понять, любишь ли ты ближ­него, — это удел очень вни­ма­тель­ных людей. Дей­стви­тельно, в без­мол­вии подвиж­ники дости­гают боль­шей любви, но они спо­собны видеть свою душу, а мы этого делать не умеем. В обще­жи­тии нам помо­гают, пусть сами того не осо­зна­вая, наши братья или сестры. Как камушки на берегу моря, сопри­ка­са­ясь друг с другом, ста­чи­вают свои острые края, так и мы, сми­ря­ясь друг перед другом, учимся друг друга любить, если, конечно, имеем такую цель. Если же мы не поль­зу­емся тем, что предо­ста­вил нам Про­мысл Божий, то есть этим уме­рен­ным уеди­не­нием и огра­ни­чен­ным обще­нием между собой, то можем еще больше озло­биться, впасть в нера­де­ние, ропот, воз­му­ще­ние, начать посто­янно оправ­ды­вать себя тем, что у нас что-то не так: или старцы плохие, или нет уеди­не­ния, и так далее. Пре­не­бре­гая тем, что имеем сейчас, мы меч­таем о мгно­вен­ном пре­успе­я­нии — о том, чего никто нико­гда не полу­чал даже во вре­мена рас­цвета мона­ше­ства, потому что и тогда чело­веку нужно было раз­ви­ваться посте­пенно, вос­ходя от мень­шего пре­успе­я­ния к боль­шему, от мень­ших подви­гов к бóль­шим.

Учре­ди­те­лем обще­жи­тель­ных мона­сты­рей счи­та­ется Пахо­мий Вели­кий, живший в IV сто­ле­тии — золо­том веке мона­ше­ства. Видя жизнь пре­по­доб­ных отцов и отшель­ни­ков, таких как Анто­ний Вели­кий и ему подоб­ных, он заме­тил, что столь стро­гое подвиж­ни­че­ское житель­ство воз­можно не для многих. Желая при­об­щить к мона­ше­ству как можно боль­шее число людей, стре­мя­щихся к такому образу жизни, но име­ю­щих неко­то­рую душев­ную немощь, он учре­дил обще­жи­тель­ный мона­стырь. Как отшель­ни­че­ство было осно­вано по откро­ве­нию свыше (его осно­ва­те­лем счи­та­ется Анто­ний Вели­кий), так и обще­жи­тель­ные мона­стыри были учре­ждены Пахо­мием Вели­ким по откро­ве­нию свыше. В насто­я­щий момент, конечно, вряд ли можно найти чело­века, кото­рый был бы спо­со­бен к отшель­ни­че­ской жизни.

Оста­вим свои пустые, дет­ские, несбы­точ­ные мечты и будем зани­маться кон­крет­ным делом, будем исполь­зо­вать ту воз­мож­ность упраж­няться в испол­не­нии запо­ве­дей и то уеди­не­ние, кото­рые про­мыс­ли­тельно предо­став­ля­ются нам жизнью в обще­жи­тель­ном мона­стыре. Не станем стре­миться к такой чрез­мер­ной любви, чтобы, напри­мер, выйти в мир и про­по­ве­до­вать Еван­ге­лие где-нибудь напро­тив город­ской мэрии. Не станем и пре­да­ваться мечтам об осо­бен­ном уеди­не­нии — это уже другая край­ность. Будем дер­жаться той золо­той сере­дины между мир­ским и отшель­ни­че­ским обра­зом жизни, кото­рая нам доступна, и ста­раться сде­лать для нашего духов­ного пре­успе­я­ния все, что от нас зави­сит, а в осталь­ном пре­да­димся воле Божией. Про­мысл Божий сам устроит нашу даль­ней­шую жизнь так, как будет лучше для нашего спа­се­ния.

***

Вопрос. Батюшка, когда вместе живут два или три чело­века, то это ведь уже не отшель­ни­че­ство, но, навер­ное, и не совсем обще­жи­тие?

Ответ. Счи­та­ется, что есть три спа­си­тель­ных образа мона­ше­ской жизни. Первый — это обще­жи­тие. Святые отцы одоб­ряют такое устро­е­ние обще­жи­тия, при кото­ром мона­ше­ству­ю­щие живут вместе и у них все общее. Если люди живут под одной крышей, но каждый пита­ется отдельно и зара­ба­ты­вает деньги на про­пи­та­ние своими тру­дами, то это свя­тыми отцами уже не одоб­ря­ется, хотя такой образ жизни суще­ствует с древ­них времен и ныне еще как-то теп­лится. Обще­жи­тель­ный мона­стырь — это не только сов­мест­ная жизнь, но и общее иму­ще­ство, общее послу­ша­ние, общий стол и так далее.

Второй образ жизни — скит­ский, при кото­ром несколько чело­век живут вместе, обя­за­тельно под руко­вод­ством старца. Очень важно, чтобы было руко­вод­ство, потому что скит — все-таки уже напо­ло­вину без­молв­ни­че­ство. Старец Васи­лий Поля­но­ме­руль­ский гово­рит, что скит­ский образ жизни — это когда группа людей живет по два или три чело­века: скажем, собра­лись десять чело­век и посе­ли­лись в доми­ках по двое. Не по одному, а по двое, потому что если живут по одному и схо­дятся только раз в неделю, то это уже без­мол­вие.

Вопрос. А в скиту у Нила Сор­ского жили тоже по два чело­века?

Ответ. Да. Это сред­ний путь. Неко­то­рые отцы счи­тают его золо­той сере­ди­ной, цар­ским путем — самым лучшим, поз­во­ля­ю­щим и не ухо­дить в полное уеди­не­ние, и не погру­жаться в суету, кото­рая бывает в обще­жи­тии. Но я все-таки думаю, что и такое житель­ство в наше время чрез­вы­чайно трудно. А третий образ жизни — отшель­ни­че­ский. Конечно, надо при­знать, что боль­шин­ство святых отцов достигло высо­чай­шего пре­успе­я­ния именно в отшель­ни­че­стве. Но к этому образу жизни спо­собны очень немно­гие. Вообще, самое глав­ное в мона­ше­ской жизни — это духов­ное руко­вод­ство. Есть такое заме­ча­тель­ное изре­че­ние, очень мудрое: «Лучше жить с духов­ни­ком на тор­го­вой пло­щади, чем одному в пустыне». Между прочим, хотя Нил Сор­ский был сто­рон­ни­ком скит­ского житель­ства, но его ученик воз­глав­лял обще­жи­тель­ный мона­стырь. Значит, пре­по­доб­ный не отвер­гал этого образа жизни, не считал его непра­виль­ным. В мона­стыре его уче­ника были такие же пра­вила, такой же устав и такое же отно­ше­ние к умному дела­нию, что и в скиту Нила Сор­ского.

Вопрос. Батюшка, вы ска­зали, что послу­ша­ние надо про­хо­дить пра­вильно. А что значит про­хо­дить его пра­вильно?

Ответ. Это значит, прежде всего, про­хо­дить его без ропота, со сми­ре­нием. Не просто доб­ро­со­вестно испол­нять свои обя­зан­но­сти, хотя и это важно, но искать повода для сми­ре­ния, отсе­кать свою волю перед стар­шими сест­рами, друг перед другом, — конечно же, с молит­вой. Вели­кая кня­гиня Ана­ста­сия, осно­ва­тель­ница Покров­ского мона­стыря в Киеве, гово­рила, что послу­ша­ние без Иису­со­вой молитвы Богом не при­ем­лется. Все надо делать с Иису­со­вой молит­вой. Тогда послу­ша­ние будет уже не просто рабо­той, а духов­ным дела­нием. Этим мона­стыр­ские труды и отли­ча­ются от трудов в миру, даже если в миру это та же ико­но­пис­ная мастер­ская. Когда мы испол­няем работу со сми­ре­нием, с отсе­че­нием воли, когда мы посто­янно друг другу усту­паем и видим в этом отсе­че­нии свое­во­лия подвиг, тогда пользу при­но­сит любое послу­ша­ние, будь оно в ико­но­пис­ной мастер­ской, просфорне или на кухне.

Вопрос. По мнению про­то­и­е­рея Вален­тина Свен­циц­кого, в первые вре­мена хри­сти­ан­ства мона­сты­рей как тако­вых не суще­ство­вало: первые хри­сти­ане все жили как монахи, у них были бла­го­дат­ные дары и дей­стви­тельно вели­кая рев­ность по Боге. Впо­след­ствии в Церкви нача­лось обмир­ще­ние, и более рев­ност­ные стали ухо­дить в мона­стыри, отсюда и про­изо­шло мона­ше­ство. Про­то­и­е­рей Вален­тин гово­рит, что в послед­ние века, то есть сейчас, мона­ше­ство утра­чи­вает свой смысл, тоже обмир­ща­ется; тем не менее есть и будут такие же рев­ни­тели пра­во­сла­вия, как и в первые века хри­сти­ан­ства. Поэтому перед концом света оста­нется хотя и малое стадо, но оно соста­вит такую же Цер­ковь Хри­стову, как и в I веке, будут такие же бла­го­дат­ные дары и так же будет про­цве­тать молитва Иису­сова. Что вы об этом дума­ете?

Ответ. Я думаю, что это личное мнение отца Вален­тина. Свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) в свое время тоже считал, что мона­ше­ство уга­сает. Во вре­мена отца Вален­тина Свен­циц­кого — он погиб в 1931 году — мона­сты­рей уже почти не было. Царила бес­про­свет­ная тьма, и он пони­мал, что если она и отсту­пит, то не скоро. Есте­ственно, у него мог выра­бо­таться такой взгляд, что мона­ше­ства уже не будет, хотя на самом деле про­зор­ли­вые старцы пред­ска­зы­вали воз­рож­де­ние России. Напри­мер, отец Пор­фи­рий Глин­ский в XIX веке гово­рил о том, что в России люди, ослеп­лен­ные блес­ком мир­ской славы, попрут веру, но потом неиз­вест­ные из народа вос­ста­вят попран­ное. Значит, должно насту­пить воз­рож­де­ние.

Отно­си­тельно того, что собой будет пред­став­лять Цер­ковь в послед­ние вре­мена, ска­зать трудно. Каса­тельно мона­сты­рей: навер­ное, мона­сты­рей в том виде, какой они имеют сейчас, в первое время хри­сти­ан­ства не было. Но суще­ствует мнение Дио­ни­сия Аре­о­па­гита, свя­ти­теля Симеона Солун­ского (а может быть, и других отцов, кото­рых мы по своему неве­же­ству не знаем), что мона­ше­ство воз­никло еще во время земной жизни Гос­пода Иисуса Христа. Эти святые отцы гово­рят, что Гос­по­дом была уста­нов­лена даже сама форма мона­ше­ской одежды и все апо­столы явля­лись мона­хами — не только по образу жизни, но и по внеш­нему виду. Неко­то­рые мона­ше­ские одежды суще­ство­вали с апо­столь­ских времен, а их изме­не­ние, добав­ле­ние неко­то­рых дета­лей, име­ю­щих сим­во­ли­че­ское зна­че­ние, совер­ша­лось по откро­ве­нию. Настав­ле­ние о том, как должны оде­ваться монахи, Пахо­мий Вели­кий полу­чил от ангела. Есть даже мнение о том, что мона­ше­ству­ю­щие в одежде под­ра­жают Божией Матери: оде­ва­ются подобно тому, как оде­ва­лась Она.

Я скло­нен больше верить мнению древ­них отцов, чем мнению совре­мен­ных исто­ри­ков, кото­рые на свя­то­оте­че­ское пред­став­ле­ние о цер­ков­ной жизни и цер­ков­ной исто­рии смот­рят кри­ти­че­ски. Мне кажется, что какие-то мона­стыри были даже в самые первые века хри­сти­ан­ства: во вре­мена Анто­ния Вели­кого неда­леко от селе­ний под­ви­за­лись аскеты, значит, им было у кого учиться. Известно, что во вре­мена апо­стола Марка (он был пред­сто­я­те­лем Алек­сан­дрий­ской Церкви) вокруг Алек­сан­дрии жили так назы­ва­е­мые фера­певты, или тера­певты. Гре­че­ское слово «тера­певт» имеет зна­че­ние «слу­жи­тель». Видимо, там было что-то подоб­ное мона­ше­ским общи­нам. Какие они имели уставы, насколько отли­ча­лись от совре­мен­ных мона­сты­рей, мы не знаем, но эти люди посвя­щали себя без­брач­ному образу жизни и таким обра­зом под­ви­за­лись.

Суще­ство­вал так назы­ва­е­мый инсти­тут дев­ствен­ниц: девицы пуб­лично в церкви давали обет без­бра­чия и посту­пали под опеку пра­вя­щего архи­ерея. Они отде­ля­лись от роди­те­лей, жили в отдель­ных домах, и, видимо, у них име­лись какие-то уставы. Суще­ство­вал также инсти­тут диа­ко­нисс — цер­ков­ных слу­жи­тель­ниц. Они тоже были без­брач­ными — вдо­вами или деви­цами. По сути это было именно мона­ше­ство.

Я думаю, что мнение отца Вален­тина в зна­чи­тель­ной сте­пени почерп­нуто из трудов исто­ри­ков, кри­ти­че­ски отно­ся­щихся к тра­ди­ци­он­ному свя­то­оте­че­скому взгляду на цер­ков­ную древ­ность.

А что каса­ется послед­них времен, то Спа­си­тель сказал: Когда приду, найду ли веру на земле? (см. Лк.18, 8). Он вопро­шает об этом так, будто веру в это время едва-едва можно будет найти. Поэтому утвер­ждать, что в послед­ние вре­мена все станут тво­рить чудеса, я не могу.

Вопрос. В книге монаха Мер­ку­рия «В горах Кав­каза» рас­ска­зы­ва­ется про схи­мо­на­хиню, кото­рой, кажется, было всего два­дцать три года, и она с самого начала своей мона­ше­ской жизни пре­бы­вала в уеди­не­нии. Еще я читала в другой книге о схи­и­гу­ме­нии Марии (Дох­то­ро­вой), кото­рая в моло­до­сти прошла пешком из Фран­ции в Сербию. Чита­ешь про них и начи­на­ешь думать: а вдруг и я так могу?

Ответ. Да, эта схи­мо­на­хиня в свои два­дцать три года жила в уеди­не­нии, но вы имейте в виду, что в то время мона­сты­рей почти не было. Жен­ских мона­сты­рей было немно­гим больше десяти, а муж­ских — шесть. Это на весь Совет­ский Союз, на страну, кото­рая зани­мала огром­ную тер­ри­то­рию! Поэтому те люди, кото­рые тогда ухо­дили в горы, делали это просто по необ­хо­ди­мо­сти, потому что не имели воз­мож­но­сти пойти в мона­стырь. Напри­мер, когда закрыли Глин­скую пустынь, многие из бра­тьев или устро­и­лись на при­хо­дах, или неко­то­рое время под­ви­за­лись в горах — не потому, что счи­тали себя к этому спо­соб­ными, а потому, что дру­гого выхода не было.

Что каса­ется схи­и­гу­ме­нии Марии, кото­рая в моло­до­сти дошла пешком из Фран­ции до Сербии, так она и шла-то в Сербию посту­пать в обще­жи­тель­ный мона­стырь. Я думаю, что тогда во Фран­ции пра­во­слав­ных мона­сты­рей не было или она про них не знала, а может быть, хотела попасть в пра­во­слав­ную страну, какой была Сербия. Так что ни та, ни другая подвиж­ница в отно­ше­нии именно уеди­не­ния при­ме­ром для нас слу­жить не могут.

Вопрос. Где-то читала, что устав Нила Сор­ского после его смерти даже и в его мона­стыре не соблю­дался и что он сам это пред­ве­щал. На фото начала XX века видно, что мона­стырь имеет огром­ные камен­ные храмы и кор­пуса, — навер­ное, там уже не было скит­ской жизни?

Ответ. Нил Сор­ский, как и визан­тий­ские старцы, уче­ни­ком кото­рых он был — ведь он ездил на Афон и в Кон­стан­ти­но­поль, — считал, что для исих­а­стов, без­молв­ни­ков необ­хо­дима неко­то­рая скром­ность, даже убо­же­ство обста­новки, кото­рая не отвле­кала бы их от умного дела­ния. Но нужно понять, чтó визан­тий­ские старцы имели в виду. Если мы себе пред­ста­вим, каким вели­ко­ле­пием отли­ча­лась София Кон­стан­ти­но­поль­ская, другие мона­стыри и храмы сто­лицы с их изыс­кан­ной архи­тек­ту­рой, ико­но­пи­сью, моза­и­кой, дра­го­цен­ной утва­рью, пышным бого­слу­же­нием, то, конечно же, убо­же­ство внеш­него обу­строй­ства скита должно было быть отно­си­тель­ным.

Скорее, име­лась в виду скром­ность, кото­рая тогда явля­лась реак­цией на излиш­нюю рос­кошь храмов, отвле­ка­ю­щую от внут­рен­него сосре­до­то­че­ния. В наше время такой реак­ции быть не может по той при­чине, что мы все уто­паем в убо­же­стве. Кругом все убогое, истин­ного пра­во­слав­ного вели­ко­ле­пия нет, и потому не со всем в уставе Нила Сор­ского можно и нужно согла­шаться. Мне кажется, что обря­до­вое вели­ко­ле­пие Пра­во­слав­ной Церкви нужно воз­рож­дать, оно не мешает умному дела­нию, но, наобо­рот, спо­соб­ствует. У разных отцов по этому вопросу были разные мнения, и не нужно счи­тать, что внеш­нее убо­же­ство — един­ственно пра­виль­ный путь. Это лишь один из путей, и притом при опре­де­лен­ном образе жизни.

Вопрос. Как нужно молиться на послу­ша­нии, чтобы не оби­деть сестер? Бывают ситу­а­ции, что слы­шишь лишнее, заме­ча­ний делать не хочется, а вни­ма­ние теря­ется. Где-то читала, что отцы сове­туют в мно­го­люд­ном месте повто­рять про себя «Гос­поди, поми­луй».

Ответ. Одно дело — мно­го­люд­ное место, а другое — мона­стырь. В мона­стыре все знают, что нужно молиться, а кто не молится, тот грешит, поэтому сты­диться про­из­но­сить молитву вслух совер­шенно неуместно. Все ходят с чет­ками, все читают Иису­сову молитву, везде она напи­сана — и тут мы вдруг сты­димся ее повто­рять. Надо читать ее вслух, тогда, может быть, тот, кто ее услы­шит, оста­вит свое пусто­сло­вие.

Вопрос. Батюшка, ска­жите, пожа­луй­ста, могут ли демоны управ­лять сти­хи­ями?

Ответ. Да. Демоны даже могут устро­ить бурю. Изве­стен случай, когда демоны под­няли бурю, чтобы пото­пить корабль, на кото­ром среди прочих пут­ни­ков плыл свя­ти­тель Нико­лай Чудо­тво­рец. По молит­вам угод­ника Божия буря утихла и кораб­ле­кру­ше­ния не про­изо­шло.

По попу­ще­нию Божию демоны могут воз­дей­ство­вать и на стихии и на живот­ных. Ведь если они могут влиять на людей, на суще­ства разум­ные, име­ю­щие сво­бод­ную волю, то тем более спо­собны управ­лять нера­зум­ными тва­рями. Что легче: пере­ста­вить с места на место какую-нибудь вещь или заста­вить куда-то перейти чело­века, если он этого делать не хочет? Чело­век только выгля­дит таким бес­по­мощ­ным, а на самом деле он суще­ство сво­бод­ное и само­власт­ное, — и что в срав­не­нии с ним вода или ветер? Если даже чело­век может до неко­то­рой сте­пени влиять на стихии, то демоны тем более.

Вопрос. В одной из про­по­ве­дей вы гово­рили, что есть люди, кото­рых нужно оста­нав­ли­вать в их молит­вен­ном понуж­де­нии. Как можно опре­де­лить, пре­вы­сило ли понуж­де­ние необ­хо­ди­мое и не сле­дует ли понуж­дать себя с мень­шей силой?

Ответ. Отно­си­тельно этого надо сове­то­ваться со ста­ри­цей. Думаю, что сразу опре­де­лить это трудно. У чело­века бывает есте­ствен­ное раз­ви­тие в его молит­вен­ном состо­я­нии, когда он от устной молитвы посте­пенно пере­хо­дит к молитве умствен­ной, потом дости­гает какого-то сосре­до­то­че­ния в умствен­ной молитве и ум начи­нает опус­каться в сердце, а потом молитва по вре­ме­нам ста­но­вится непре­стан­ной, и так далее.

У разных людей это про­ис­хо­дит по-раз­ному. У одного — очень быстро, из-за про­стоты, сми­ре­ния, осо­бен­ной рев­но­сти или чистоты, цело­муд­рия; у дру­гого — очень мед­ленно, из-за его страст­но­сти, осо­бенно из-за стра­сти гор­до­сти. У одного это про­ис­хо­дит прежде очи­ще­ния сердца, у дру­гого — по мере очи­ще­ния. У иного вдруг сразу откры­ва­ется дар непре­стан­ной молитвы — а он еще, может быть, и кре­ститься пра­вильно не умеет. А почему Гос­подь так совер­шает, мы можем только дога­ды­ваться.

Поэтому нужно сове­то­ваться со ста­ри­цей и судить не по тому, достоин я такого состо­я­ния или не достоин, а по тому, соот­вет­ствует это мое состо­я­ние учению святых отцов или не соот­вет­ствует, сов­па­дают те ощу­ще­ния, кото­рые я испы­ты­ваю, с тем, чему учат святые отцы, или не сов­па­дают. Все осталь­ное — это тайна чело­ве­че­ской души.

Иго Хри­стово благо, и бремя Его легко

Во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа!

Чин пострига был учре­жден еще свя­тыми апо­сто­лами (так счи­тают древ­ние святые отцы, мнение кото­рых явля­ется для нас непре­ре­ка­е­мым, и в наших глазах ника­кая самая вели­кая уче­ность или земная муд­рость их авто­ри­тет пре­взойти не может). Уче­ники Спа­си­теля сами были мона­ше­ству­ю­щими и даже носили неко­то­рые мона­ше­ские одежды.

Во время этого чино­по­сле­до­ва­ния чита­ется сле­ду­ю­щий отры­вок из Боже­ствен­ного Еван­ге­лия: Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин; и иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин (Мф.10, 37). Умом мы все это пони­маем, при­ни­маем Еван­ге­лие. Веру­ю­щие люди не дер­зают тео­ре­ти­че­ски не согла­шаться с этими сло­вами, на деле же едва-едва най­дутся немно­гие, кото­рые захо­тят эту запо­ведь испол­нить, то есть воз­лю­бить Гос­пода Иисуса Христа более, чем отца, мать, сына или дочь. Гос­подь не гово­рит, что люди, в кото­рых любовь земная силь­нее дей­ствует, чем любовь Боже­ствен­ная, любовь бла­го­дат­ная, не могут спа­стись, но гово­рит, что они Его недо­стойны. Таким обра­зом, те, кто стре­мится испол­нить эту запо­ведь, желают хотя бы в какой-то мере быть достой­ными Гос­пода Иисуса Христа, достой­ными Его любви и крест­ной жертвы, кото­рую Он принес ради спа­се­ния каж­дого из нас.

И иже не при­и­мет креста своего и вслед Мене грядет, несть Мене достоин (Мф.10:38). Многие желают идти вслед Гос­пода Иисуса Христа, многие как будто бы и идут за Ним, потому что едва ли не всякий разум­ный чело­век при­знаёт, что еван­гель­ское учение пре­вос­хо­дит любое учение чело­ве­че­ское, фило­соф­ское ли оно или рели­ги­оз­ное, и что истины, кото­рые открыл нам Спа­си­тель, мудрее, чище и свет­лее, чем поло­же­ния любой чело­ве­че­ской док­трины. Но немно­гие из тех, кото­рые идут за Ним, готовы взять на себя крест. Мы хотим идти за Гос­по­дом, но без креста, без готов­но­сти ради Него, ради Его запо­ве­дей при­нять скорби, уни­же­ния, а может быть, и саму смерть. Мы хотим сов­ме­стить земное и небес­ное: любить и отца, и мать, и жену, и детей, и Гос­пода. Мона­ше­ский же путь при­зы­вает к тому, чтобы, как гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, на всяком месте во всякое время думать только об испол­не­нии еван­гель­ских запо­ве­дей. Глав­ное дело монаха — это испол­не­ние еван­гель­ских запо­ве­дей. Это его работа, его труд. И этот труд святые отцы назы­вают сло­вами, кото­рые сего­дня имеют тер­ми­но­ло­ги­че­ское зна­че­ние и, может быть, кажутся воз­вы­шен­ными, а на самом деле весьма просты — умное дела­ние, или, как бы мы ска­зали совре­мен­ным языком, умная работа. Говорю я так не для того, чтобы при­ни­зить это воз­вы­шен­ное заня­тие, но для того, чтобы сде­лать свежим наше вос­при­я­тие: умная работа, умный труд, — то есть работа ума, потому что запо­веди испол­ня­ются изнутри, от сердца. Прежде нужно очи­стить ум, и тогда очи­стится вся дея­тель­ность чело­века.

При­и­дите ко Мне вси труж­да­ю­щи­ися и обре­ме­нен­нии, и Аз упокою вы (Мф.11:28). Гос­подь при­зы­вает прийти к Нему всех труж­да­ю­щихся и обре­ме­нен­ных. Что значит труж­да­ю­щихся? Чем обре­ме­нен­ных? Труж­да­ю­щихся в сует­ных делах, труж­да­ю­щихся в бес­плод­ной, бес­по­лез­ной, пока нет помощи Божией, борьбе с грехом; труж­да­ю­щихся часто в испол­не­нии своих гре­хов­ных жела­ний, обре­ме­нен­ных осквер­нен­ной сове­стью. Каким же обра­зом Гос­подь наш Иисус Хри­стос нас упо­коит? Он открыл нам, что только Он один может упо­ко­ить вся­кого чело­века, веду­щего бес­плод­ную, тяжкую борьбу с грехом.

И далее Он объ­яс­няет, что нужно сде­лать для того, чтобы обре­сти этот душев­ный покой, чтобы в сердце чело­века пре­кра­ти­лась эта ужас­ная, мучи­тель­ная борьба: Воз­мите иго Мое на себе (Мф.11, 29). Что это за иго? Это иго еван­гель­ских запо­ве­дей. Страшно даже слы­шать об этом. Всякий трез­во­мыс­ля­щий чело­век, пред­ста­вив себе, что он посто­янно должен пом­нить (только пом­нить!) обо всех еван­гель­ских запо­ве­дях, о всем учении Спа­си­теля в подроб­но­стях, пони­мает, что и это уже иго. Дей­стви­тельно, это раб­ство для чело­ве­че­ского ума — не раз­ре­шать себе думать ни о чем, кроме Еван­ге­лия. Но Спа­си­тель тре­бует, чтобы мы не только ум свой пора­бо­тили Еван­ге­лию, но чтобы и все свои дела мы совер­шали в соот­вет­ствии с еван­гель­скими запо­ве­дями. Вот это и есть иго, тяжкое раб­ство для чело­века, при­вык­шего жить сво­бодно, при­вык­шего сле­до­вать всем своим гре­хов­ным жела­ниям: и боль­шим и малым.

Воз­мите иго Мое на себе и научи­теся от Мене (Мф.11:29). Ока­зы­ва­ется, для того чтобы обре­сти сво­боду, нужно учиться у Самого Гос­пода Иисуса Христа. Он один явля­ется для нас при­ме­ром. Он не только Бог, но и совер­шен­ный чело­век, Кото­рый всеми Своими делами, всей Своей жизнью пока­зал нам, как должен вести себя истин­ный чело­век — чело­век, стре­мя­щийся к идеалу.

И научи­теся от Мене, яко кроток есмь и смирен серд­цем (Мф.11:29), — вот чему прежде всего нужно научиться для того, чтобы это иго воз­можно было поне­сти. Можно ска­зать, что и само иго учит нас кро­то­сти, сми­ре­нию, потому что когда мы нала­гаем на себя это еван­гель­ское раб­ство, пыта­емся всеми силами души, ума и тела сле­до­вать запо­ве­дям, то видим свою необык­но­вен­ную немощь, бес­по­мощ­ность — и это уже пред­ва­ри­тель­ное, началь­ное исце­ле­ние.

Если мы раз­ре­шаем себе всё, то мы живем спо­койно, сво­бодно и нам кажется, что мы гос­подá сами себе: делаем то, что желаем. На самом деле нами вла­деют наши стра­сти и влекут нас туда или сюда, мало ска­зать, как рабов — как бес­сло­вес­ных живот­ных. Взва­лив на себя еван­гель­ское иго, под­чи­нив себя этому раб­ству, мы обна­ру­жи­ваем нашу чрез­вы­чай­ную немощь. Мы сми­ря­емся и плачем, и уже от этой немощи, от этого как бы неча­ян­ного сми­ре­ния — сми­ре­ния от скор­бей, брани — при­хо­дим к истин­ному, Хри­стову сми­ре­нию. Мы начи­наем учиться ему от Самого Гос­пода Иисуса Христа, бес­ко­нечно, непре­станно обща­ясь с Ним в молитве Иису­со­вой и в святых таин­ствах. Воз­мите иго Мое на себе и научи­теся от Мене, яко кроток есмь и смирен серд­цем, — не видом, не сло­вами, даже не обра­зом мыслей, а серд­цем, то есть тем, что явля­ется самым сокро­вен­ным в суще­стве чело­века, его серд­це­ви­ной. И обря­щете покой душам вашим (Мф.11, 29) — наши души обре­тут покой только в этом Боже­ствен­ном Хри­сто­вом сми­ре­нии, потому что иго Хри­стово благо, и хотя это раб­ство, но раб­ство благое: Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть (Мф.11, 30). Если мы взва­ли­ваем на себя бремя слу­же­ния Христу, то оно ста­но­вится легким. В начале нашего пути это бремя весьма и весьма нас отя­го­щает, и нам кажется, что оно подав­ляет нас, и мы при­хо­дим в отча­я­ние от своего бес­си­лия. Но если мы понуж­даем себя достойно нести это бремя, дей­стви­тельно быть достой­ными Христа, тогда оно ста­но­вится легким, и душу нашу делает легкой, мягкой, свет­лой, и даже нас самих делает лег­кими. Это бремя уже не явля­ется бре­ме­нем, но скорее теми кры­льями, кото­рые воз­но­сят нас от земли и воз­во­дят к воз­люб­лен­ному Гос­поду нашему Иисусу Христу. Аминь.

О стрем­ле­нии к спа­се­нию и совер­шен­ству22

Мы часто гово­рим о спа­се­нии, но, по словам свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова), не пони­маем, что это такое: слово «спа­се­ние» стало для нас при­выч­ным, оно уже не про­из­во­дит на нас долж­ного впе­чат­ле­ния. Мы забы­ваем о том, что можем и не достиг­нуть спа­се­ния. Соб­ственно, вся жизнь хри­сти­а­нина (даже самого воз­вы­шен­ного, высо­ко­пре­успев­шего подвиж­ника бла­го­че­стия) есть забота о спа­се­нии. И если мы всегда будем об этом пом­нить и забо­титься о своем спа­се­нии, то будем при­бли­жаться к тому, что назы­ва­ется хри­сти­ан­ским совер­шен­ством.

Вспом­ним подвиж­ни­ков, при­об­рет­ших хри­сти­ан­ское совер­шен­ство. Неужели они дости­гали такого состо­я­ния, пре­бы­вая в кото­ром чув­ство­вали себя спо­койно и уве­ренно, и мысль о спа­се­нии как о про­ти­во­по­лож­но­сти поги­бели пере­ста­вала иметь для них зна­че­ние? Возь­мем, к при­меру, вели­кого аске­ти­че­ского писа­теля, учи­теля Церкви, пре­по­доб­ного Иоанна Лествич­ника. Из его жиз­не­опи­са­ния мы знаем, что, живя в уеди­не­нии, он уда­лялся для молит­вен­ного плача в пещеру и во время этого своего подвига пре­да­вался таким рыда­ниям, как будто его жгли рас­ка­лен­ным желе­зом. Разве мы можем ска­зать об этом чело­веке, что он только начал свой хри­сти­ан­ский путь и потому нуж­дался в таком плаче? Нам, конечно, точно неиз­вестно, в какое время своей жизни Иоанн Лествич­ник зани­мался таким дела­нием, но вспом­ним еги­пет­ских подвиж­ни­ков, поуче­ния кото­рых есть в древ­них пате­ри­ках. В самые послед­ние минуты своей жизни они пре­да­ва­лись горь­кому плачу и умо­ляли Бога о поми­ло­ва­нии. Сисой Вели­кий, напри­мер, пла­менно просил, чтобы его жизнь была про­длена для пока­я­ния. А ведь когда он умирал, то видел перед собой апо­сто­лов и анге­лов и его бла­жен­ную душу принял Сам Гос­подь. Эти люди не счи­тали себя достиг­шими такого состо­я­ния, чтобы можно было быть уве­рен­ными в своем спа­се­нии; они пла­кали и рыдали, думая, что недо­стойны спа­се­ния.

Что же такое хри­сти­ан­ское совер­шен­ство? Одно из важ­ней­ших тво­ре­ний свя­ти­теля Игна­тия так и назы­ва­ется — «Слово о спа­се­нии и хри­сти­ан­ском совер­шен­стве». Про­чи­тав его, мы можем поду­мать, что есть спа­се­ние (оно для всех) и есть совер­шен­ство (это мона­ше­ский путь). Для того чтобы пра­вильно понять, что именно под­ра­зу­ме­вает Свя­щен­ное Писа­ние под словом «совер­шен­ство», обра­тимся к поуче­нию Спа­си­теля, ска­зан­ному знат­ному юноше: И вот, некто, подойдя, сказал Ему: Учи­тель благий! что сде­лать мне доб­рого, чтобы иметь жизнь вечную? Он же сказал ему: что ты назы­ва­ешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог. Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюди запо­веди. Гово­рит Ему: какие? Иисус же сказал: не убивай; не пре­лю­бо­дей­ствуй; не кради; не лже­сви­де­тель­ствуй; почи­тай отца и мать; и: люби ближ­него твоего, как самого себя. Юноша гово­рит Ему: все это сохра­нил я от юности моей; чего еще недо­стает мне? (Мф.19:16–20).

Нам может пока­заться, что поуче­ние Спа­си­теля можно раз­де­лить на две части. Сна­чала гово­рится о том, чтó нужно сде­лать для того, чтобы войти в жизнь вечную, а далее — о том, чтó необ­хо­димо для дости­же­ния совер­шен­ства. На самом деле это не так. Такое раз­де­ле­ние воз­ни­кает в нашем уме от неко­то­рой невни­ма­тель­но­сти, и мы пони­маем слова Спа­си­теля сле­ду­ю­щим обра­зом: сна­чала нужно испол­нить запо­веди, а если хочешь быть совер­шен­ным, нужно оста­вить все. Но что про­изо­шло дальше? Иисус сказал ему: если хочешь быть совер­шен­ным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокро­вище на небе­сах; и при­ходи и следуй за Мною (Мф.19: 21). Каза­лось бы, юноша уже доста­точно сделал для того, чтобы войти в жизнь вечную. Он сам это под­твер­дил, сказав, что все то, о чем Спа­си­тель ему напом­нил, он испол­нял с дет­ства. Но ему оста­лось доба­вить к своим доб­ро­де­те­лям еще кое-что. В Еван­ге­лии от Марка об этом при­ве­дены сле­ду­ю­щие слова Спа­си­теля: Одного тебе недо­стает (Мк.10:21). По-сла­вян­ски: Еди­наго еси не докон­чал. Обра­тите вни­ма­ние на это выра­же­ние. Полу­ча­ется, что слова Спа­си­теля, кото­рые содер­жатся в Еван­ге­лии от Матфея, объ­яс­ня­ются Его же изре­че­нием в Еван­ге­лии от Марка. Если мы сов­ме­стим эти два изре­че­ния, полу­чится сле­ду­ю­щее: Рече ему Иисус: еди­наго еси не докон­чал. Аще хочешь совер­шен быти… Таким обра­зом, совер­шен­ство нужно пони­мать не в том смысле, что есть некий необ­хо­ди­мый мини­мум для спа­се­ния и есть нечто сверх­долж­ное (это и будет совер­шен­ством), а в смысле пол­ного совер­ше­ния того, что необ­хо­димо сде­лать для спа­се­ния.

Более подробно это рас­кры­ва­ется в даль­ней­шем повест­во­ва­нии: Если хочешь быть совер­шен­ным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокро­вище на небе­сах; и при­ходи и следуй за Мною. Услы­шав слово сие, юноша отошел с печа­лью, потому что у него было боль­шое имение (Мф.19:21–22). Каза­лось бы, о чем печа­литься? Ведь жизнь вечную ты уже насле­до­вал — испол­нил, так ска­зать, необ­хо­ди­мый мини­мум. На самом деле это очень много — испол­нить запо­веди, о кото­рых сказал Спа­си­тель: не убивай, не пре­лю­бо­дей­ствуй, не кради, не лже­сви­де­тель­ствуй и так далее. Допу­стим, чело­веку, кото­рый вни­ма­те­лен к себе, испол­нить пере­чис­лен­ные мною запо­веди срав­ни­тельно легко. А почи­тать отца и мать и, в осо­бен­но­сти, любить ближ­него как самого себя — это ведь очень много. Полу­ча­ется, что испол­не­ние юношей всех этих запо­ве­дей есть дело, не довер­шен­ное до конца. Поэтому, пони­мая и чув­ствуя это, он и ушел в печали. Иначе, о чем ему было печа­литься? Ведь он мог поду­мать: «Ну не могу я достиг­нуть совер­шен­ства — ничего, спа­сусь через те запо­веди, кото­рые мне уже известны и кото­рые я испол­няю».

Услы­шав слово сие, юноша отошел с печа­лью, потому что у него было боль­шое имение. Иисус же сказал уче­ни­кам Своим: истинно говорю вам, что трудно бога­тому войти в Цар­ство Небес­ное (Мф.19:22–23). Обра­тите вни­ма­ние, только что Спа­си­тель сказал юноше: «Если ты испол­нишь все эти запо­веди, то вой­дешь в жизнь вечную», но когда от юноши потре­бо­ва­лось отречься от всего своего иму­ще­ства и он этого сде­лать не смог, то Спа­си­тель про­из­нес: Трудно бога­тому войти в Цар­ство Небес­ное. Недавно Он гово­рил лишь об испол­не­нии запо­ве­дей и ничего — о богат­стве, а теперь вдруг: «Трудно войти в жизнь вечную». Из этих слов Гос­пода мы начи­наем пони­мать, что совер­шен­ство — это не что-то сверх­долж­ное, не какое-то осо­бен­ное, необя­за­тель­ное для спа­се­ния состо­я­ние, при­но­ся­щее чело­веку лишь то уте­ше­ние, что он достиг чего-то осо­бен­ного. Совер­шен­ство — это совер­ше­ние тех доб­ро­де­те­лей, кото­рые необ­хо­димы для того, чтобы достиг­нуть спа­се­ния, избав­ле­ния от грехов.

Трудно бога­тому войти в Цар­ство Небес­ное; и еще говорю вам: удоб­нее вер­блюду пройти сквозь иголь­ные уши, нежели бога­тому войти в Цар­ство Божие (Мф.19:23–24). Настолько трудно бога­тому чело­веку спа­стись, даже и тому, кото­рый уже все испол­нил, что удоб­нее вер­блюду пройти сквозь иголь­ные уши. Можно по-раз­ному пони­мать это образ­ное выра­же­ние Спа­си­теля. По тол­ко­ва­нию Фео­фи­лакта Бол­гар­ского под вер­блю­дом может под­ра­зу­ме­ваться тол­стый кора­бель­ный канат, кото­рый не про­ле­зет сквозь иголь­ное ухо. Другое тол­ко­ва­ние выра­же­ния Спа­си­теля — бук­валь­ное: речь идет именно о вер­блюде, кото­рый не мог пройти сквозь низкие пеше­ход­ные ворота в город­ских стенах (такие ворота назы­ва­лись «иголь­ными ушами»). Так или иначе, но вывод такой: войти бога­тому чело­веку в Цар­ство Небес­ное чрез­вы­чайно трудно, почти невоз­можно. Услы­шав это, уче­ники Его весьма изу­ми­лись и ска­зали: так кто же может спа­стись? (Мф.19:25).

Смот­рите, только что мы рас­суж­дали о спа­се­нии и совер­шен­стве и для нас как будто бы явным было раз­де­ле­ние на то, что необ­хо­димо сде­лать мини­мально, и на то, что нужно сде­лать для совер­шен­ства. Однако уче­ники, услы­шав заме­ча­ние Спа­си­теля о том, как трудно бога­тому войти в Цар­ство Небес­ное, изу­ми­лись. «Полу­ча­ется, все эти запо­веди недо­ста­точны для спа­се­ния и необ­хо­димо сде­лать нечто чрез­вы­чай­ное? — уди­ви­лись они. — Если этот чело­век, сде­лав­ший все, что тре­бо­вал Мои­сеев закон, ока­зы­ва­ется, еще недо­ста­точно сделал, не совер­шил всего, что необ­хо­димо, то кто же может спа­стись?» Иисус же отве­тил им: Чело­ве­кам это невоз­можно, Богу же все воз­можно (Мф.19:26). Итак, ока­зы­ва­ется, что даже когда мы сде­лаем всё, то спа­се­ние для нас — для чело­века самого по себе — невоз­можно. Спа­си­тель гово­рит это для того, чтобы никто из нас не поду­мал, что мы сможем спа­стись соб­ствен­ными тру­дами, даже испол­нив, каза­лось бы, всё то, чего тре­бует от нас Свя­щен­ное Писа­ние, чего тре­бует от нас Бог, — если Бог Сам нас не спасет, вернее, если Он не совер­шит нашего спа­се­ния вместе с нами. Без Бога, повто­рим, чело­веку спа­стись невоз­можно.

Суть дела состоит даже не столько в том, что всем нужно отречься от имения (хотя этот путь, может быть, наи­бо­лее про­стой и ясный), сколько в том, что мы должны сде­лать всё, что мы осо­знаём необ­хо­ди­мым для нашего спа­се­ния. Если мы пони­маем, что нужно сде­лать, и не делаем этого, значит, мы уже под­вер­гаем свое спа­се­ние опас­но­сти, мы уже ставим его под сомне­ние.

В Еван­ге­лии от Марка не гово­рится о том, что бога­тому трудно войти в Цар­ствие Небес­ное, но дела­ется такое уточ­не­ние: Как трудно наде­ю­щимся на богат­ство войти в Цар­ствие Божие! (Мк.10, 24). Таким обра­зом, богат­ство само по себе не явля­ется пре­пят­ствием, а надежда на богат­ство — явля­ется, потому что чело­век, у кото­рого есть боль­шое состо­я­ние, скло­нен наде­яться, что при помощи богат­ства он сможет решить многие свои про­блемы. Богат­ство само по себе даже предо­став­ляет чело­веку неко­то­рое пре­иму­ще­ство для того, чтобы совер­шать добрые дела: ведь чело­век пусть и добрый, но бедный, не может подать такую мило­стыню, как бога­тый. Однако и наде­ю­ще­муся на богат­ство войти в Цар­ствие Божие чрез­вы­чайно трудно, но не невоз­можно. Поэтому, рас­суж­дая, мы должны сде­лать акцент не на том, пре­пят­ствует или не пре­пят­ствует богат­ство спа­се­нию, а на том, всё ли мы сде­лали для своего спа­се­ния. Юноша как будто бы почти все сделал, но еди­наго не докон­чал, и это уже заста­вило его усо­мниться в своем спа­се­нии, он пони­мал, что дей­стви­тельно еще чего-то не довер­шил. Он сам спро­сил Спа­си­теля: Вся сия сохра­них от юности моея; что есмь еще не докон­чал? (Мф.19:20). Когда юноше ска­зали, что́ ему нужно сде­лать для спа­се­ния (мы сейчас не будем гово­рить об отре­че­нии от богат­ства вообще, обра­тим вни­ма­ние, что это надо было сде­лать именно ему), он опе­ча­лился, потому что почув­ство­вал, что для него это очень трудно.

И каждый из нас должен пони­мать, что он должен все докон­чить, если знает, что нужно сде­лать именно ему. Одному нужно бороться с одной стра­стью, дру­гому — с другой. Одному нужно усерд­ство­вать в молитве, дру­гому не хва­тает послу­ша­ния, тре­тьему — воз­дер­жа­ния в пище. Кому-то нужно усерд­ство­вать и упраж­няться в уеди­не­нии, а кому-то, может быть, наобо­рот — в понуж­де­нии себя любить ближ­него, в слу­же­нии ближ­нему, сми­ре­нии перед ним. Каждый, конечно же, с помо­щью святых отцов и своих настав­ни­ков должен рас­су­дить, чтó он еще не докон­чал, и усердно над этим тру­диться, чтобы не ока­заться в поло­же­нии этого юноши, кото­рый думал, что он почти все уже испол­нил, и вдруг ока­за­лось, что ему нужно сде­лать такую вещь, кото­рая ему почти что не под силу.

Поэтому не будем наив­ными, не будем меч­та­те­лями, не будем думать, что мы пришли в такое место, где зани­ма­емся неким совер­шен­ством, как рас­суж­дают об этом неле­пей­шим обра­зом какие-нибудь восточ­ные мистики (я имею в виду йоги­нов). Ни о каком таком совер­шен­стве не может быть и речи. Мы сейчас гово­рим о совер­шен­стве в деле спа­се­ния, а не о том, что мы должны сде­лать из себя некое совер­шен­ное, абсо­лют­ное суще­ство. И при­ме­ром этого служат для нас те святые отцы, кото­рые на самом деле достигли совер­шен­ства, и совер­шен­ство это состо­яло в страхе, плаче и глу­бо­чай­шем, для нас даже непо­сти­жи­мом, пока­я­нии. Если же мы начи­наем думать, будто самое глав­ное мы уже сде­лали, а теперь испол­няем нечто сверх­долж­ное, пре­успе­вая для самих себя, если мы обра­щаем взор не на буду­щую жизнь, а как бы рас­смат­ри­ваем себя и удо­вле­тво­ря­емся своими дости­же­ни­ями, то мы фак­ти­че­ски впа­даем в пре­лесть. Если мы думаем, что, оста­вив мир, имеем какое-то пре­иму­ще­ство перед миря­нами и пред­став­ляем из себя что-то осо­бен­ное по срав­не­нию с ними, если нам кажется, что раз и они спа­са­ются, то мы тем более уже спас­лись, так как ведем осо­бен­ный образ жизни, то, с одной сто­роны, про­яв­ляем наив­ность, а с другой — гор­дость.

Мы пришли сюда спа­саться, мы должны об этом пом­нить, а спа­се­ние, повторю еще раз, как сказал свя­ти­тель Игна­тий, необ­хо­димо для поги­ба­ю­щих. Наш подвиг тогда будет насто­я­щим, когда мы будем ответ­ственно совер­шать свой жиз­нен­ный путь. Будем молиться по-насто­я­щему, серьезно, будем совер­шать послу­ша­ние — отно­сясь к этому не как к игре, а пони­мая, что от этого дела­ния также зави­сит наше спа­се­ние: через отсе­че­ние воли мы под­го­тав­ли­ваем свою душу к тому, чтобы удоб­нее было испол­нять запо­веди, удоб­нее было отсе­кать свою волю перед волей Божией, ясно изло­жен­ной в еван­гель­ских запо­ве­дях. И все, что нам необ­хо­димо тер­петь или делать в оби­тели, будем вос­при­ни­мать как подвиг, необ­хо­ди­мый для нашего спа­се­ния. Для этого мы и собра­лись в мона­стыре. Иначе зачем мы всё это терпим, зачем мы ведем такой стран­ный образ жизни?

Чем отли­ча­ются мона­ше­ству­ю­щие от мирян? Тем, что это люди в полной мере ответ­ствен­ные, смот­ря­щие на жизнь трезво и бес­страшно, пони­ма­ю­щие, что для дела своего спа­се­ния нужно отдать всю жизнь и что это весьма и весьма непро­сто. Нужно время от вре­мени вспо­ми­нать: «Зачем мы пришли в мона­стырь? Что мы здесь делаем? Для чего мы здесь нахо­димся?» Неко­то­рым, может быть, в мона­стыре во всех отно­ше­ниях легче, чем в миру: бла­го­при­ят­ная атмо­сфера, добрые отно­ше­ния, вокруг еди­но­мыш­лен­ники, нет каких-то осо­бен­ных забот о про­пи­та­нии и крове. В связи с этим воз­ни­кает ощу­ще­ние без­за­бот­но­сти. И если у чело­века нет какой-то осо­бен­ной брани, застав­ля­ю­щей заду­маться, опом­ниться, то он может впасть в лег­ко­мыс­лие и нера­де­ние. И так жить себе поти­хо­нечку. Жизнь, так ска­зать, течет день за днем, и кажется, что все хорошо. Но это не так. Если нет брани, значит, мы сами должны воз­буж­дать в себе брань. В каком смысле? Не в том, конечно, смысле, чтобы ста­раться воз­бу­дить в себе дей­ствие стра­стей, но в том, чтобы вспо­ми­нать о смерти, вспо­ми­нать о том, что мы когда-нибудь уйдем из этой жизни.

Смерть рядом, и она непре­менно придет, а жизнь может про­мчаться очень быстро. Не думайте, что страшна только ско­ро­по­стиж­ная кон­чина, напри­мер от какой-то болезни. Если мы будем так без­за­ботно жить, то и ста­рость придет для нас неожи­данно. Поэтому, воз­буж­дая в себе брань, страх, скорбь о том, что нас ждет, мы должны таким обра­зом весь свой мона­ше­ский подвиг, всю свою мона­стыр­скую жизнь, по еван­гель­скому выра­же­нию, осо­лить, потому что без этого она будет прес­ной, без­вкус­ной, да и бес­по­лез­ной. Если мы будем об этом забы­вать, то смысл нашей жизни в мона­стыре утра­тится. Мы пришли сюда спа­саться. Всех вас собрали в оби­тели для того, чтобы помочь спа­стись. Нужно свой внут­рен­ний взор устрем­лять в веч­ность. И совер­шен­ство пони­мать только в том смысле, что необ­хо­димо сде­лать совер­шенно все для нашего спа­се­ния в веч­но­сти.

***

Вопрос. Батюшка, свя­ти­тель Игна­тий, толкуя в «Слове о спа­се­нии и хри­сти­ан­ском совер­шен­стве» еван­гель­ский эпизод о бога­том юноше, пишет так: «Спа­се­ние воз­можно при сохра­не­нии имения, в жизни посреди мира; для снис­ка­ния же совер­шен­ства тре­бу­ется пред­ва­ри­тель­ное отре­ше­ние от мира. Спа­се­ние необ­хо­димо для всех — снис­ка­ние совер­шен­ства предо­став­лено про­из­во­ля­ю­щим» 23 Полу­ча­ется, свя­ти­тель Игна­тий пони­мает эти слова по-дру­гому, не так, как вы?

Ответ. Одно из двух: либо свя­ти­тель Игна­тий дей­стви­тельно пони­мает эти слова по-дру­гому, либо, может быть, мы не так пони­маем свя­ти­теля Игна­тия. По моему мнению, повторю, совер­шен­ство в данном случае состоит не в том, что чело­век, так ска­зать, при­бли­жа­ется к идеалу, а в том, что он все совер­шает для своего спа­се­ния. Это видно из самого еван­гель­ского повест­во­ва­ния. Когда юноша все же отка­зался идти за Спа­си­те­лем, тогда уче­ники спро­сили: Кто же может быть спасен? Полу­ча­ется, что этот юноша будто бы сделал для своего спа­се­ния все, ему нужно было только нечто сде­лать для своего совер­шен­ства, но когда он отка­зался испол­нить совет Гос­пода, не решился на раз­дачу имения и сле­до­ва­нию за Ним, тогда и сама воз­мож­ность его спа­се­ния ока­за­лась под сомне­нием. Значит, он должен был сде­лать нечто для своего совер­шен­ства не в смысле дости­же­ния идеала, а в смысле совер­ше­ния всего, что от него зави­сит. Он этого не сделал, поэтому и возник вопрос о воз­мож­но­сти его спа­се­ния.

Нужно пони­мать, что многие святые отцы, в том числе и свя­ти­тель Игна­тий, иногда могли не совсем точно тол­ко­вать Свя­щен­ное Писа­ние или, иллю­стри­руя свое учение, могли не совсем удачно при­вле­кать тот или иной текст Свя­щен­ного Писа­ния. Учение от этого не меня­ется, учение пра­вильно, а иллю­стра­ция, повторю, может быть не совсем под­хо­дя­щей. Я, конечно, говорю дерз­но­венно, вы можете со мной не согла­ситься. Но вот у пре­по­доб­ного Иоанна Кас­си­ана Рим­ля­нина, напри­мер, есть много таких истол­ко­ва­ний еван­гель­ских сюже­тов, кото­рые не соот­вет­ствуют обще­при­ня­тым (скажем, тол­ко­ва­нию Иоанна Зла­то­уста). Однако учение Иоанна Кас­си­ана Рим­ля­нина об аске­ти­че­ской жизни от этого не иска­жа­ется, просто он не совсем удачно при­во­дит иллю­стра­ции к своему учению. То же можно ска­зать и о рас­смат­ри­ва­е­мом тол­ко­ва­нии свя­ти­теля Игна­тия.

Я считаю, что никому не полезно думать, будто он стре­мится к совер­шен­ству. Может быть, конечно, и так, что мы не совсем пра­вильно пони­маем свя­ти­теля Игна­тия. Воз­можно, он имеет в виду нечто другое. Иначе зачем бы ему гово­рить о том, что пока­я­ние необ­хо­димо каж­дому чело­веку, в том числе и достиг­шему совер­шен­ства? Соб­ственно, и само это совер­шен­ство, по мысли свя­ти­теля Игна­тия, состоит более всего в сугу­бом пока­я­нии. Он ведь при­во­дит в пример Сисоя Вели­кого и других угод­ни­ков Божиих и гово­рит, что пока­я­ние — это начало, сере­дина и конец духов­ной жизни. Зачем совер­шен­ному чело­веку нужно пока­я­ние? Значит, свя­ти­тель Игна­тий пони­мал совер­шен­ство как пре­успе­я­ние в пока­я­нии, а каю­щийся, без­условно, всегда думает о своем спа­се­нии. Возь­мем, напри­мер, старца Силу­ана Афон­ского. Как он сми­рялся, как он плакал о себе! Он гово­рил: «Когда я умру, ока­ян­ная душа моя сойдет во ад». Значит, его совер­шен­ство состо­яло в том, что он искренне считал себя греш­ни­ком, достой­ным адских муче­ний, и наде­ялся спа­стись только по мило­сти Божией. Значит, подвиж­ники пони­мали совер­шен­ство как глу­бо­чай­шее пока­я­ние. А там, где искрен­нее пока­я­ние, а не игра, там есть страх за свою буду­щую жизнь, отсут­ствие уве­рен­но­сти в своем спа­се­нии.

Вопрос. Бывает, заме­ча­ешь, что сестра что-то делает не так (напри­мер, непра­вильно накры­вает в тра­пез­ной). Нужно ли в этом случае подойти и ска­зать ей об этом?

Ответ. Есть люди, кото­рым все время кажется, что один непра­вильно накры­вает, другой непра­вильно шьет, кто-то непра­вильно идет, кто-то непра­вильно учит, иной молится непра­вильно, сидит непра­вильно и так далее. У нас есть такие, кото­рым кажется, что все всё делают непра­вильно. Откуда они это знают? Может быть, у них откро­ве­ния, или про­зор­ли­вость, или при­род­ное даро­ва­ние такое, что они всё видят: что и где непра­вильно? Таким, конечно, лучше мол­чать.

Если же ты несешь послу­ша­ние в тра­пез­ной и, может быть, раньше, чем эта сестра, пришла в мона­стырь и дей­стви­тельно знаешь, как пра­вильно накры­вать, то можно ска­зать, но доб­ро­душно, не при­ди­ра­ясь. А может быть, сестра просто кастрюлю поста­вила руч­ками не в ту сто­рону? Тогда заме­ча­ния делать не сле­дует. Пред­ставьте, что в швей­ной сестры будут друг другу заме­ча­ния делать: как пра­вильно один стежок поло­жить, как — другой… Они же ничего не успеют сшить.

Вопрос. Батюшка, как рас­по­знать в себе дей­ствие уязв­лен­ной гор­до­сти?

Ответ. Если чело­век гор­де­ли­вого о себе мнения и хочет что-то собой пред­став­лять, а у него это не полу­ча­ется или ему кажется, что не полу­ча­ется, и он пре­бы­вает в печали оттого, что он как-то опо­зо­рился или пред­стал не в том свете, в каком ему хоте­лось бы, — это и есть уязв­лен­ная гор­дость. Допу­стим, кто-то испол­няет послу­ша­ние чтеца и хочет, чтобы его похва­лили, а его, наобо­рот, пору­гали. Он скажет: «Ну, как я читал?» А ему отве­тят: «Отвра­ти­тельно». Какой вывод можно сде­лать? Что надо сми­ряться и надо делать что-либо не ради чело­ве­че­ской похвалы или соб­ствен­ного само­мне­ния, а ради уго­жде­ния Богу.

Вопрос. Как опре­де­лить, какие гре­хов­ные помыслы про­ис­хо­дят от моего пад­шего есте­ства, а какие при­но­сят бесы? Как отли­чить свое от чужого?

Ответ. Какая раз­ница — чужое, бесов­ское или свое? Святые отцы гово­рят, что брань бывает от диа­вола, от пад­шего есте­ства и от мира, но если бы наше есте­ство не было падшим, тогда и бесов­ская брань, и иску­ше­ния, и соблазны мира на нас бы не дей­ство­вали, мы всё видели бы в пра­виль­ном свете. Для нас не были бы соблаз­ном лица про­ти­во­по­лож­ного пола, потому что мы смот­рели бы на них чистым, про­стым оком. То же самое можно ска­зать и о многом другом. Если бы в нас не было среб­ро­лю­бия, то деньги не были бы соблаз­ном. Если бы в нас не было чре­во­уго­дия и пьян­ства, пища и питие не были бы соблаз­ном.

Как демоны смогут нас иску­шать, если в нас не будет тех стра­стей, на кото­рые мы отклик­немся? Диавол иску­шает нас, как учит авва Доро­фей, теми соблаз­нами, кото­рые имеют отклик в нашей душе, то есть воз­буж­дает те стра­сти, кото­рые в нас уже суще­ствуют. И если, как я уже гово­рил, у нас не было бы пад­шего есте­ства, то не было бы соблаз­нов ни от мира, ни от диа­вола.

Что значит «чужое» и что значит «свое»? Свое в нас, так ска­зать, условно. Оно свое — поскольку это наше есте­ство, но оно же и чужое (я имею в виду соблазны, про­ис­хо­дя­щие от нашего есте­ства) — в том смысле, что грех про­ти­во­есте­ствен чело­ве­че­ской при­роде, он проник в чело­ве­че­скую при­роду извне. С биб­лей­ской точки зрения, с точки зрения учения Пра­во­слав­ной Церкви, Пре­да­ния Пра­во­слав­ной Церкви, наши соб­ствен­ные грехи, стра­сти, нахо­дя­щи­еся в душе и плоти, про­тивны нашему есте­ству, они его извра­щают.

Свое то, что содер­жится в Еван­ге­лии, а чужое то, что про­тивно Еван­ге­лию. Вот так мы должны думать. А для людей, для греш­ни­ков (ибо грех стал нашей при­ро­дой) Еван­ге­лие явля­ется чужим, потому что оно при­ви­ва­ется нам сна­ружи. Свя­ти­тель Игна­тий бого­мудро рас­суж­дает, что, поскольку чело­век далеко отошел от Бога и отпал от есте­ствен­ного закона, кото­рый дей­ство­вал в его душе, воз­никла необ­хо­ди­мость, чтобы этот закон ему воз­ве­стили извне. Это и есть еван­гель­ская про­по­ведь. Хотя закон и воз­ве­щен извне, он явля­ется вос­кре­ше­нием того есте­ствен­ного закона, кото­рый был насаж­ден Богом в Адаме и Еве при их созда­нии. Поэтому — смотря чтó мы будем счи­тать чужим или своим. Для греш­ни­ков, повторю, чужим явля­ется Еван­ге­лие. Для пра­вед­ника чужим явля­ется грех, хотя бы он даже и дей­ство­вал в его душе. Чужими для нас должны стать даже наши рука или нога, если они нас соблаз­няют — Спа­си­тель запо­ве­до­вал нам в таком случае отсе­кать их и бро­сать от себя. Не нужно думать о том, что́ — свое, а что́ — чужое. Надо тру­диться, бороться.

Вопрос. Батюшка, мне кажется, что на бесе­дах мы часто обсуж­даем отвле­чен­ные вопросы: напри­мер, рас­суж­даем о том, что такое небеса небес и прочее. Я согласна с тем, что необ­хо­димо знать о борьбе со стра­стями, но зачем нужно знание того, что такое небеса небес? Как это отно­сится к спа­се­нию души?

Ответ. Допу­стим, что нам необя­за­тельно знать, что такое небеса небес. Но вот, напри­мер, о мытар­ствах знать нужно. А что такое мытар­ства? Это вос­хож­де­ние на небеса. А ты не знаешь, что такое небеса. И куда же ты вос­хо­дишь? И что ты там будешь делать? На обла­ках сидеть? Нельзя думать, будто, живя в мона­стыре, можно спа­стись, зная только о борьбе со стра­стями. Конечно, самым важным явля­ется то, что необ­хо­димо для спа­се­ния. Но все вза­и­мо­свя­зано. Не нужно думать, что дог­ма­ти­че­ское учение Церкви и Пре­да­ние Церкви не имеют непо­сред­ствен­ного отно­ше­ния к спа­се­нию, что это знание празд­ное. Оно также необ­хо­димо для нашего спа­се­ния. Аске­ти­че­ское учение Церкви — это, если так можно выра­зиться, вывод из дог­ма­ти­че­ского учения; прак­ти­че­ский вывод о том, что на самом деле нужно делать, чтобы спасти свою душу. А учение о вос­кре­се­нии мерт­вых, о вечной жизни — это ведь дог­маты, и пре­не­бре­гать ими нельзя. Если мы не будем их знать, отри­цая их важ­ность, значит, мы не имеем веры. Наша вера станет бес­со­дер­жа­тель­ной. Под­черкну: есть основы веры, без знания кото­рых спа­се­ние невоз­можно или, по край­ней мере, весьма и весьма сомни­тельно, и есть вто­ро­сте­пен­ные вещи, кото­рые, тем не менее, хри­сти­а­нину также знать нужно.

Без тер­пе­ния нет спа­се­ния24

Сего­дня мы пого­во­рим о тер­пе­нии. В «Доб­ро­то­лю­бии» эта доб­ро­де­тель названа одной из самых важных. Другие — муже­ство, муд­рость и цело­муд­рие — не менее важны, однако именно тер­пе­ния нам не хва­тает более всего.

Все, что мы делаем, тре­бует этой доб­ро­де­тели, потому что даже самый спо­соб­ный, удач­ли­вый чело­век не может испол­нить все наме­чен­ное в одно мгно­ве­ние. Ему необ­хо­димо время и тер­пе­ние. Часто бывает так: пыта­ясь при­об­ре­сти некую доб­ро­де­тель, напри­мер вни­ма­тель­ную молитву, мы ищем быст­рых резуль­та­тов. Про­ведя в оби­тели всего два-три года, начи­наем роп­тать на то, что ника­кого пре­успе­я­ния у нас нет, обви­няем в этом своих руко­во­ди­те­лей, жалу­емся на чрез­мер­ную загру­жен­ность рабо­той, отсут­ствие сво­бод­ного вре­мени. Иногда и себя уко­ряем, но делаем это несвое­вре­менно и нера­зумно, а потом уны­ваем. Как гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, чело­век, желая при­об­ре­сти доб­ро­де­тель прежде вре­мени, не полу­чит ее и в свое время. Ска­зан­ное им отно­сится не только к молитве, но и вообще ко всем доб­ро­де­те­лям.

Нужно иметь в виду, что мы пришли из мира. Конечно, до при­хода в оби­тель мы посе­щали храм и как могли испол­няли свой хри­сти­ан­ский долг, но наши пред­став­ле­ния о духов­ной жизни были не то чтобы рас­плыв­ча­тыми, — можно ска­зать, что их, за ред­чай­шим исклю­че­нием, совсем не было. Поэтому на первых порах нам необ­хо­димо понять, чтó от нас тре­бу­ется, понять, что такое духов­ная жизнь и кáк об этом учат святые отцы. На это также нужно время, причем не один год.

Я читал про одного афон­ского подвиж­ника XIX века, кото­рый два­дцать лет изучал сочи­не­ния святых отцов, нахо­дясь в мона­стыре, и только после этого оста­вил оби­тель и посе­лился в пустыне. Он считал себя него­то­вым всту­пить на это поприще до тех пор, пока детально не изучил свя­то­оте­че­ское учение об аске­ти­че­ской жизни. Конечно, это не озна­чает, что всем нужно дей­ство­вать так, как этот подвиж­ник, но суть оста­ется общей для всех: к каж­дому подвигу необ­хо­димо тща­тельно гото­виться. Даже тео­ре­ти­че­ская под­го­товка тре­бует много вре­мени. Однако голая теория без наших соб­ствен­ных трудов также не при­не­сет нам ника­кой пользы, потому что святых отцов мы поймем непра­вильно. Это будет мечта, а не дей­стви­тель­ное пони­ма­ние пред­мета. Как Свя­щен­ное Писа­ние по-насто­я­щему пони­мают не те, кто про­чи­тал тол­ко­ва­ние, а лишь те, кто понуж­дают себя к испол­не­нию запо­ве­дей, так и святых отцов можно понять, только испы­тав что-либо подоб­ное тому, о чем они пишут, или имея хотя бы блед­ную тень их опыта. Иначе мы будем пони­мать слова святых отцов не в том смысле, какой они в них вло­жили, а по-своему. Мы можем наизусть цити­ро­вать «Доб­ро­то­лю­бие», тво­ре­ния свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова) или какие-нибудь другие аске­ти­че­ские книги, но это отнюдь не будет сви­де­тель­ство­вать о том, что мы постигли свя­то­оте­че­ское учение. Необ­хо­димо потра­тить годы, для того чтобы понять свое душев­ное состо­я­ние, познать себя. Но и это еще не подвиг, а только самое-самое начало, так ска­зать, пре­ди­сло­вие, если срав­ни­вать наш путь с содер­жа­нием какой-нибудь книги. А мы, не про­чи­тав еще и всту­пи­тель­ной части, уже хва­стаем, что оси­лили все про­из­ве­де­ние.

Пред­ставьте, что вы про­чи­тали роман «Пре­ступ­ле­ние и нака­за­ние» и счи­та­ете себя спе­ци­а­ли­стами по твор­че­ству Федора Михай­ло­вича Досто­ев­ского, даже соби­ра­е­тесь бесе­до­вать на эту тему с лите­ра­ту­ро­ве­дами. Вы дума­ете, что если в школе полу­чили пятерку за «Пре­ступ­ле­ние и нака­за­ние», то теперь уже всё знаете. Вы счи­та­ете так потому, что не имеете ника­кого пред­став­ле­ния о той обшир­ной лите­ра­туре, кото­рая суще­ствует по данной теме. Вам кажется, что знать больше, чем вы уже знаете, невоз­можно и о твор­че­стве Досто­ев­ского вы можете пого­во­рить с любым чело­ве­ком. Но одно дело, когда вами довольна учи­тель­ница, а другое — заин­те­ре­су­ются ли вашим мне­нием серьез­ные ученые. Если дело каса­ется каких-то свет­ских заня­тий, допу­стим лите­ра­туры, науки, искус­ства или какого-нибудь ремесла, то для нас вполне оче­видна неле­пость такого под­хода, но, если речь захо­дит о духов­ной жизни, мы этого почему-то не пони­маем. Здесь нам все пред­став­ля­ется про­стым и ясным и кажется, что все можно сде­лать быстро. Дом постро­ить — это в нашем пони­ма­нии сложно: нужен проект, строй­ма­те­ри­алы, время, люди. А что такое духов­ная жизнь? Для того чтобы вести ее, у нас, как нам кажется, все есть. Поэтому мы, при­сту­пая к духов­ной жизни, ожи­даем ско­рого резуль­тата, а сами при этом не имеем ни тер­пе­ния, ни точ­ного пред­став­ле­ния о том, как все должно про­ис­хо­дить.

Подав­ля­ю­щее боль­шин­ство из тех, кто сейчас здесь нахо­дится, за исклю­че­нием, пожа­луй, единиц, даже плохо себе пред­став­ляют, в каком душев­ном состо­я­нии они пре­бы­вают и что тре­буют от них святые отцы. Чело­век до такой сте­пени бывает ослеп­лен само­мне­нием, что, полу­чая кон­крет­ное настав­ле­ние, он по своей страст­но­сти думает, что сам все пре­красно пони­мает. Известно, что все стра­сти ослеп­ляют чело­века (и блуд­ная, и страсть гнева, и прочие), но в наи­боль­шей сте­пени — гор­дость. Когда в чело­веке сильно дей­ствует та или иная страсть, он пере­стает что-либо здраво пони­мать, потому что жела­ние удо­вле­тво­рить свою страсть мешает ему уви­деть спра­вед­ли­вость нази­да­ния, будь то обли­че­ние или доб­ро­же­ла­тель­ное заме­ча­ние. И тогда чело­век начи­нает обви­нять своих руко­во­ди­те­лей в том, что они непра­вильно его учат. Все это про­ис­хо­дит также и оттого, что в нас нет тер­пе­ния. Чело­век вооб­ра­зил, что за год, два, три, пять лет пре­бы­ва­ния в оби­тели он уже все постиг. А на самом деле и пять лет — это совсем неболь­шой срок. Таким обра­зом, тер­пе­ние необ­хо­димо уже в самом начале пути, когда мы полу­чаем еще только тео­ре­ти­че­ское пред­став­ле­ние о мона­ше­ской жизни.

Неко­то­рые, читая быстро и с удо­воль­ствием, осво­или уже чуть ли не всю аске­ти­че­скую лите­ра­туру, пере­ве­ден­ную на рус­ский язык. Однако не думайте, будто вы уже всё знаете. Могут пройти годы и даже десятки лет, но отдель­ные изре­че­ния святых отцов, допу­стим Иоанна Лествич­ника, вы нач­нете пони­мать только тогда, когда опыт при­бли­зит вас к пони­ма­нию того, чтó они имели в виду. Вспом­ним неко­то­рые при­меры из исто­рии циви­ли­за­ции: сна­чала чело­век изоб­рел элек­три­че­ство, потом научился его выра­ба­ты­вать, пере­да­вать на рас­сто­я­ние, хра­нить. Затем стало воз­мож­ным изоб­ре­те­ние тех или иных при­бо­ров, элек­три­че­ство начали исполь­зо­вать в разных целях, и только спустя сто­ле­тия появи­лось такое изоб­ре­те­ние, как ком­пью­тер. Невоз­можно было в самом начале, когда люди только научи­лись выра­ба­ты­вать элек­три­че­ский ток, сразу же изоб­ре­сти ком­пью­тер. Все пони­мают, что для подоб­ного про­рыва нужны были сто­ле­тия. Если же дело каса­ется внут­рен­ней жизни, то боль­шин­ство людей почему-то уве­рены, что на ее раз­ви­тие нужен мак­си­мум год. Чело­век, про­чи­тав, допу­стим, «Доб­ро­то­лю­бие», думает, что он уже знает все самое необ­хо­ди­мое и оста­лась лишь некая малость.

Пред­ставьте архи­тек­тора, создав­шего проект гран­ди­оз­ного здания. Вроде бы надо радо­ваться, но на самом-то деле здание суще­ствует только на бумаге! Его еще нужно постро­ить, а на это уйдет гораздо больше сил, средств и вре­мени, чем на про­ек­ти­ро­ва­ние, будет занято больше людей, и больше труд­но­стей встре­тят все те, кто примет уча­стие в стро­и­тель­стве.

Зна­ком­ство с уче­нием святых отцов о мона­ше­ской жизни — это нечто вроде про­ек­ти­ро­ва­ния. Для того чтобы создать проект, также необ­хо­димо тер­пе­ние, время. Можно ска­зать, что наши пред­ва­ри­тель­ные, общие поня­тия о духов­ной жизни похожи на эскиз­ный проект: худож­ник рисует вид буду­щего здания с разных сторон, учи­ты­вая его раз­меры. Однако нужно сде­лать еще и тех­ни­че­ский проект, что гораздо слож­нее. Здесь учи­ты­ва­ется все: мате­ри­алы, их проч­ность, тип фун­да­мента и так далее. Если в чем-то допу­стить ошибку, напри­мер если фун­да­мент будет зало­жен непра­вильно, то здание может рух­нуть. У нас сейчас пред­став­ле­ние о духов­ной жизни на уровне эскиз­ного про­екта, а не тех­ни­че­ского, при кото­ром уже все рас­счи­тано и можно при­сту­пать к стро­и­тель­ству. Мы, так ска­зать, набро­сали некий рису­нок: обри­со­вали для себя основ­ные доб­ро­де­тели, необ­хо­ди­мые в мона­ше­ской жизни: послу­ша­ние, отсе­че­ние своей воли, Иису­сова молитва, тру­до­лю­бие, — но помимо всего этого уже в самом начале пути нам необ­хо­димо тер­пе­ние.

Вместе с тем нельзя думать, что люди, у кото­рых все идет пра­вильно, не допус­кают ошибок. Это невоз­можно, поскольку чело­век что-то может понять неточно, что-то совсем упу­стить, но в конце концов он все познáет на соб­ствен­ном опыте. Даже если чело­век о какой-то доб­ро­де­тели имеет пред­став­ле­ние, абсо­лютно сов­па­да­ю­щее с тем, что гово­рят святые отцы, он тем не менее должен испол­нить ее на деле.

И мы, при­сту­пая к испол­не­нию того, что поняли в теории, встре­чаем неожи­дан­ные пре­пят­ствия. Это про­ис­хо­дит от нашей само­на­де­ян­но­сти, поскольку мы не учи­ты­ваем того, что явля­емся людьми греш­ными, пад­шими, немощ­ными, лука­выми. Наше соб­ствен­ное есте­ство, то есть мы сами, ока­зы­ва­емся про­тив­ни­ками самим себе. Кроме того, из-за нашей неопыт­но­сти неожи­дан­но­стью для нас явля­ется брань, воз­дви­га­е­мая демо­нами. Таким обра­зом, от пра­виль­ного пред­став­ле­ния о доб­ро­де­тели до испол­не­ния ее на деле — огром­ное рас­сто­я­ние, можно ска­зать, про­пасть, пре­одо­леть кото­рую можно только с Божией помо­щью. Для этого также необ­хо­димо долгое время. Не думайте, будто помощь Божия заклю­ча­ется в том, что Бог, осенив нас Своей бла­го­да­тью, сде­лает все за нас, а нам самим ничего уже делать будет не нужно. Бла­го­дать дается каж­дому по мере его усер­дия. Насколько ты тру­дишься, настолько бла­го­дать Божия и содей­ствует тебе. И наобо­рот, если ты ока­зы­ва­ешься нера­ди­вым — бла­го­дать отсту­пает. Бывают осо­бен­ные случаи, когда Гос­подь покры­вает нас, удер­жи­вая от страш­ных паде­ний. Однако наде­яться на это не нужно, потому что Гос­подь делает это исклю­чи­тельно из снис­хож­де­ния к нашей немощи и нашему ску­до­умию. Как пра­вило, мы должны тща­тельно гото­виться к испол­не­нию той или иной доб­ро­де­тели и осто­рожно, тер­пе­ливо совер­шать свои труды на про­тя­же­нии дол­гого вре­мени.

Часто мы про­яв­ляем поспеш­ность и какую-либо доб­ро­де­тель хотим испол­нить быстро. В книгах мы нахо­дим под­хо­дя­щие изре­че­ния и, как нам кажется, пони­маем, чтó нужно делать, может быть, даже сми­ря­емся и думаем, что так и будем посту­пать. Вслед за этим, как пра­вило, бывает пре­ткно­ве­ние и паде­ние. Это про­ис­хо­дит потому, что мы забы­ваем: одно дело — про­ек­ти­ро­ва­ние, а другое — стройка. Ника­кой разум­ный чело­век, имея проект, не будет думать, что за один день он сможет постро­ить здание и что завтра оно под­ни­мется словно само собой. Однако о духов­ной жизни мы думаем, что это нечто эфе­мер­ное, абстракт­ное, неопре­де­лен­ное, не пони­мая того, что это дела­ние столь же серьез­ное, скру­пу­лез­ное, тру­до­ем­кое, как и любое чело­ве­че­ское заня­тие, и даже более труд­ное. Святые отцы гово­рят, что оно явля­ется наукой из наук и искус­ством из искусств. Нам нужно посте­пенно дви­гаться к при­об­ре­те­нию того, что мы постигли тео­ре­ти­че­ски, тру­диться над этим, пре­одо­ле­вая все­воз­мож­ные, порой очень серьез­ные пре­пят­ствия. И со вре­ме­нем мы при­об­ре­тем жела­е­мое.

Все, о чем я говорю, может пока­заться вам скуч­ным, неин­те­рес­ным. К чему, ска­жете вы, тру­диться много лет над духов­ной жизнью? Не лучше ли подать нищему тарелку супа? Или сде­лать что-нибудь доброе и жить как все люди: не совер­шать каких-либо тяжких грехов, выйти замуж, иметь детей? Они вырас­тут, может быть, станут бога­тыми, купят нам, роди­те­лям, дачу, а мы (про­дол­жаем меч­тать дальше), живя на этой даче и читая Иоанна Зла­то­уста, тоже спа­семся. Такое уныние нахо­дит от осо­зна­ния того, что при­дется долго, много, скру­пу­лезно тру­диться, а достиг­нем ли мы какого-нибудь резуль­тата или нет — неиз­вестно. Все пред­став­ля­ется нам смут­ным, неопре­де­лен­ным, но такое ощу­ще­ние воз­ни­кает из-за того, что мы, соб­ственно, не пони­маем, чтó есть духов­ная жизнь. У мудрых, опыт­ных стар­цев всё как на ладони. Если мы возь­мем книги святых отцов, напри­мер «Лествицу» — этот неста­ре­ю­щий шедевр аске­ти­че­ской лите­ра­туры, то увидим, что для пре­по­доб­ного Иоанна Лествич­ника духов­ная жизнь была ясна во всех подроб­но­стях и тон­ко­стях. Такое же впе­чат­ле­ние, а может быть, и более силь­ное, воз­ник­нет у нас, если мы про­чи­таем сочи­не­ния свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова). Его про­из­ве­де­ниям свой­ственно то каче­ство, кото­рое сам он весьма удачно назы­вает «опре­де­ли­тель­но­стью». В совре­мен­ном рус­ском языке в этом зна­че­нии упо­треб­ля­ется слово «опре­де­лен­ность», однако для того, чтобы под­черк­нуть точ­ность, кото­рая, по мнению свя­ти­теля Игна­тия, харак­те­ри­зует учение святых отцов и, на мой взгляд, в силь­ней­шей сте­пени его соб­ствен­ные про­из­ве­де­ния, в боль­шей мере под­хо­дит именно уста­рев­шее слово «опре­де­ли­тель­ность».

Итак, духов­ная жизнь не явля­ется чем-то аморф­ным и непо­сти­жи­мым только потому, что она духов­ная, а не веще­ствен­ная. Раз­лич­ные духов­ные состо­я­ния можно очень точно опи­сать, что, соб­ственно, уже и сде­лано свя­тыми отцами. Однако мы не можем этого понять, поскольку не имеем опыта, кото­рый был у них.

Поры­ви­стость, нетер­пе­ли­вость, чрез­мер­ная рев­ность при­во­дят нас к тому, что мы впа­даем в нера­де­ние, уныние, отча­я­ние. Мы не осо­знаём того, что наши преж­де­вре­мен­ные пре­тен­зии смешны. При­хо­дят в мона­стырь люди во всех отно­ше­ниях «темные»: и в умствен­ном и в нрав­ствен­ном. По срав­не­нию с теми, кто ведет пра­виль­ный образ внут­рен­ней жизни, опи­сан­ный свя­тыми отцами, они подобны эски­мосу, попав­шему в боль­шой город. Он знает, как ездить на оленях, а здесь их нет; рыбы, тюле­ней тоже нет — охо­титься не на кого. Даже снега нет, чтобы и́глу25 сде­лать. И вместо того чтобы при­знать себя несве­ду­щим и спро­сить у город­ских жите­лей, как себя вести или как про­ехать в зоо­парк (уж там-то есть и белые мед­веди, и олени, и тюлени), он начи­нает ругаться, гово­рить, что ему здесь ничего не понятно, все снуют туда-сюда: где тут леж­бище, где охота, где паст­бище? При­мерно так выгля­дят люди, недавно при­шед­шие из мира. Кроме того, они спорят, про­ти­вятся пре­по­да­ва­е­мому им учению, думают, что могут бороться со стра­стями и зани­маться Иису­со­вой молит­вой не так, как учит, напри­мер, свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов), а как-то иначе. Если и согла­ша­ются с его уче­нием — ведь едва ли у кого-то хватит сме­ло­сти открыто высту­пать против учения свя­ти­теля Игна­тия, Иоанна Лествич­ника или других святых отцов, — то вкла­ды­вают в его изре­че­ния смысл, кото­рый нра­вится им самим, или изби­рают те изре­че­ния, кото­рые льстят им и при­кры­вают их стра­сти. И когда такого чело­века пыта­ются наста­вить, рас­крыть ему истин­ный смысл свя­то­оте­че­ского учения, не согла­ша­ясь с тем, что он сам себе измыс­лил, он начи­нает про­ти­виться и гово­рить, что его не пони­мают. А что значит пони­мать? В пред­став­ле­нии неопыт­ной послуш­ницы это значит, что если ей хочется спать, то ее надо уло­жить спать, если ей хочется есть, нужно ей раз­ре­шить есть когда угодно и что угодно, если ей хочется бол­тать, нужно раз­ре­шить ей бол­тать, если ей хочется гне­ваться, а в обще­стве всегда можно найти для этого мно­же­ство пред­ло­гов, то ее пове­де­ние нужно одоб­рить, сказав, что на ее месте сам бы ты еще не так рас­сер­дился. Полу­ча­ется, что, если пота­кают ее стра­стям, она чув­ствует, что ее пони­мают. И вместо того чтобы тер­пе­ливо выслу­ши­вать поуче­ния ста­рицы или насто­я­тель­ницы о том, что необ­хо­димо бороться с собой, чело­век начи­нает оправ­ды­ваться, дока­зы­вать, что его учат непра­вильно.

Для начала необ­хо­димо познать себя, уви­деть в свете учения святых отцов себя таким, каков ты есть. А это страш­ное зре­лище: уви­деть свою страст­ность, свое духов­ное урод­ство и осо­знать, насколько ты далек от Бога, насколько ты отвра­ти­те­лен! Ужас­нуться тому, что, несмотря на твою мно­го­страст­ность, бла­го­дать Божия еще хоть сколько-то тебя каса­ется! Чело­век не видит при­чины своей неис­прав­но­сти, своего скром­ного пре­успе­я­ния, а она — в нера­де­нии, само­оправ­да­нии, гор­до­сти, само­на­де­ян­но­сти. Он ищет при­чину в чем-то другом: напри­мер, в том, что ему дают читать не те книги, или в том, что для чтения у него нет вре­мени, что ему непра­вильно цити­руют святых отцов.

Все это может про­ис­хо­дить также от нетер­пе­ния. У чело­века нет тер­пе­ния (это весьма обшир­ная доб­ро­де­тель) всту­пить в борьбу с самим собой, заняться истин­ным само­по­зна­нием и уви­деть свою гре­хов­ность. Он не хочет делать все пра­вильно, а желает, чтобы с ним про­изо­шло какое-нибудь чудо: он мгно­венно изме­нился бы, полу­чил обиль­ную бла­го­дать и едва ли не спо­соб­ность к чудо­тво­ре­нию. Он не пони­мает, что очень важная веха в его духов­ной жизни — это позна­ние своей гре­хов­но­сти: какие стра­сти дей­ствуют сильно, а какие слабо, под какими бла­го­вид­ными поступ­ками скры­ва­ется та или иная страсть. Воз­можно, что под видом любви к ближ­нему в чело­веке про­яв­ля­ется чело­ве­ко­уго­дие, тще­сла­вие, под видом тру­до­лю­бия — гнев­ли­вость.

Это не значит, конечно, что мы должны сидеть в келии до тех пор, пока не побе­дим все свои стра­сти. В таком случае многие, пожа­луй, нико­гда бы из своей келии не вышли. Необ­хо­димо делать что поло­жено и одно­вре­менно отде­лять пше­ницу от плевел: то доброе, что есть в наших делах, мы должны отъ­еди­нять от неиз­беж­ной гре­хов­ной при­меси. Мы не хотим борьбы с собой, само­по­зна­ния, не желаем даже при­зна­вать свою гре­хов­ность. Мы хотели бы пере­шаг­нуть через эту сту­пеньку, однако это невоз­можно.

Бывают ред­чай­шие, исклю­чи­тель­ные случаи, когда чело­век по дей­ствию бла­го­дати еще в самом начале своего подвига полу­чает дар непре­стан­ной молитвы. Как, напри­мер, пре­по­доб­ный старец Силуан Афон­ский. Конечно, по силе духа, муже­ству, любви к Богу никто из нас и близко не может срав­ниться с этой выда­ю­щейся лич­но­стью. Однако и он на про­тя­же­нии многих и многих лет, имея уже бла­го­дать непре­стан­ной молитвы, упорно, страшно (мы не выдер­жали бы такого напря­же­ния) боролся со своими стра­стями, и в осо­бен­но­сти с гор­до­стью. А мы идем обык­но­вен­ным путем. Невоз­можно ока­заться на другой сто­роне леса, если ты через него не прой­дешь. Если же ты идешь через лес, значит, тебе нужно про­кла­ды­вать себе дорогу или найти путь, про­ло­жен­ный дру­гими, и осто­рожно по нему шество­вать, чтобы не укло­ниться в дебри и не погиб­нуть. Нужно защи­щать себя от диких зверей, кото­рые могут встре­титься в лесу. А мы, еще только под­сту­пив к лесу, сразу хотим ока­заться на другой сто­роне и бес­пе­чально про­дол­жать свое шествие. Однако и пово­ра­чи­вать вспять тоже не нужно, иначе мы вер­немся в свое преж­нее состо­я­ние. Мы должны пони­мать, что пред­при­ни­маем это труд­ное, полное опас­но­стей и скор­бей шествие не ради дости­же­ния абстракт­ного совер­шен­ства, а ради своего спа­се­ния. Не стоит стра­шиться тех труд­но­стей и опас­но­стей, кото­рые нам пред­стоят, поскольку воз­вра­ще­ние к преж­ней жизни может ока­заться для нас гораздо более страш­ным, чем про­дви­же­ние вперед, позади уже нет ника­кого выбора — только поги­бель.

Если мы не будем тер­пе­ливо тру­диться над испол­не­нием запо­ве­дей, то сами себя сде­лаем без­успеш­ными. Бывает, что чело­век тру­дится и не знает, будет резуль­тат или нет, но если он оста­вит свои труды, то уже точно ника­кого резуль­тата не полу­чит. Если к тем скор­бям и труд­но­стям, кото­рые мы испы­ты­ваем в этой воис­тину мно­го­труд­ной духов­ной жизни, пра­виль­нее ска­зать, спа­си­тель­ной (ибо она направ­лена только на спа­се­ние, и мы ста­ра­емся не отвле­каться ни на что посто­рон­нее, вре­мен­ное), мы будем добав­лять ропот, уныние, то пере­жи­ва­ния, кото­рые тер­зают и мучают нашу душу, мы сде­лаем совер­шенно невы­но­си­мыми. К дей­стви­тель­ной, реаль­ной скорби мы добав­ляем еще и скорбь изоб­ре­тен­ную, при­вне­сен­ную нами самими. Конечно, в таком случае руки у нас опус­ка­ются — мы сами себя обез­ору­жи­ваем. Муже­ствен­ный чело­век ста­ра­ется не думать об опас­но­сти, напри­мер о том, чтó может с ним слу­читься во время боя, иначе он должен был бы убе­жать. Если будешь излишне думать о том, какие тебя ждут труд­но­сти и опас­но­сти, то, пожа­луй, и в борьбу всту­пать не захо­чешь. Муже­ствен­ный чело­век пре­зи­рает подоб­ные мысли. Конечно, бывает и нера­зум­ное муже­ство, но нам нужно найти нечто сред­нее: рас­суж­де­ние, соеди­нен­ное с муже­ством.

Если мы срав­ним духов­ную брань с войной, то увидим раз­ли­чия: на войне бывает много слу­чай­но­стей, того, что от чело­века не зави­сит, — в духов­ной же брани слу­чай­но­стей не бывает. Здесь всегда побеж­дает тот, кто сле­дует учению святых отцов. В жизни бывает много неспра­вед­ли­во­стей: люди достой­ные бывают оби­жены, муже­ствен­ные ока­зы­ва­ются уби­тыми, а трус­ли­вые, наобо­рот, оста­ются в живых. В духов­ной брани таких неспра­вед­ли­во­стей, слу­чай­но­стей, как я уже сказал, не бывает, поэтому мы имеем воз­мож­ность быть муже­ствен­ными. При этом, конечно, нужно иметь и муд­рость, но не свою, а, как гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Кас­сиан Рим­ля­нин, заим­ство­ван­ную из опыта предуспев­ших подвиж­ни­ков, то есть из опыта святых отцов.

В наше время люди чрез­вы­чайно лег­ко­мыс­ленны. Возь­мем, к при­меру, брак — про­ти­во­по­лож­ность мона­ше­скому образу жизни. Как много бывает раз­во­дов по неле­пым при­чи­нам! Одна из них — «не сошлись харак­те­рами». Как будто могут най­тись два чело­века с абсо­лютно под­хо­дя­щими харак­те­рами! Если в ста­рину люди тер­пели все­воз­мож­ные скорби, всё готовы были выне­сти, только бы сохра­нить свя­тость семей­ного союза, то сейчас браки, в том числе и цер­ков­ные, с лег­ко­стью рас­па­да­ются.

Бывает, что чело­век изби­рает себе какую-то дея­тель­ность, а потом остав­ляет ее, начи­нает зани­маться тем, к чему он не спо­со­бен. В наше время многие люди ради обо­га­ще­ния остав­ляют люби­мое дело, кото­рому обу­ча­лись много лет, и начи­нают зани­маться биз­не­сом. Боль­шин­ство, кстати, терпят неудачи. Людям кажется, что быть, допу­стим, архи­тек­то­ром — это тяжело, а раз­бо­га­теть — проще про­стого. Как будто для этого не нужны осо­бен­ные спо­соб­но­сти!

К сожа­ле­нию, подоб­ное про­ис­хо­дит и в мона­ше­стве. Многие посту­пают в мона­стырь с лег­ко­мыс­лием, часто даже не пони­мая, куда они идут. Вчера ты хотел быть архи­тек­то­ром, поза­вчера тебе нра­ви­лось быть кон­ди­те­ром, а сего­дня тебе вдруг пришло в голову стать мона­хом… На мона­ше­ство смот­рят как на одно из чело­ве­че­ских заня­тий. А между тем это — все­объ­ем­лю­щее дела­ние, это — дело нашего спа­се­ния. Нельзя ска­зать, что, отсту­пая назад, ты дела­ешь свое спа­се­ние невоз­мож­ным, это озна­чало бы осу­дить всех мирян на поги­бель. Однако ты отсту­па­ешь от пути, на кото­ром спа­се­ние дости­га­ется легче, чем на пути, по кото­рому идут миряне. А мы с каким-то лег­ко­мыс­лием рас­суж­даем: мне, мол, тяжело, у меня ничего не полу­ча­ется, я уйду из мона­стыря. А что у тебя не полу­ча­ется? Сми­ряться, молиться, бороться со своими стра­стями, иначе говоря, у тебя не полу­ча­ется жить по-еван­гель­ски, поэтому ты и хочешь уйти из мона­стыря. А что ты будешь делать? Как ты будешь жить? Ты пре­не­бре­га­ешь еван­гель­ским обра­зом жизни, для того чтобы вер­нуться к преж­ним грехам, в лучшем случае к полной рас­се­ян­но­сти, забве­нию Еван­ге­лия.

Пред­ста­вим себе хри­сти­анку, кото­рая вела бла­го­че­сти­вый образ жизни: ходила в храм, моли­лась, регу­лярно испо­ве­до­ва­лась, при­ча­ща­лась, рабо­тала на каком-нибудь пред­при­я­тии, сво­бод­ное время уде­ляла духов­ной жизни. Нако­нец она решает всту­пить в мона­стырь. Здесь к ее духов­ной жизни предъ­яв­ля­ются уже более стро­гие тре­бо­ва­ния (про наш мона­стырь я точно могу ска­зать, что это было бы именно так). Ничего прин­ци­пи­ально нового ей не гово­рят: она слышит о тех же еван­гель­ских запо­ве­дях, только здесь они рас­шиф­ро­ваны (если можно так выра­зиться) и пре­по­даны в таком виде, что их удоб­нее не только понять, но и испол­нить. Я говорю «рас­шиф­ро­ваны» не потому, что в запо­ве­дях заклю­чен некий таин­ствен­ный смысл, скры­тый от непо­свя­щен­ных, а потому, что святые отцы своей жизнью пока­зали, кáк нужно испол­нять ту или иную запо­ведь, изло­жили это про­стыми и ясными сло­вами. В их тво­ре­ниях рас­кры­ва­ется смысл Еван­ге­лия, кото­рый при обыч­ном чтении из-за нашей неопыт­но­сти не может быть постиг­нут. Как сказал некто из отцов, Свя­щен­ное Писа­ние пони­ма­ется по мере испол­не­ния еван­гель­ских запо­ве­дей.

В мона­стыре объ­яс­няют, как нам нужно жить, как бороться с той или иной стра­стью. Если в миру под пред­ло­гом непо­ни­ма­ния, заня­то­сти или по каким-то другим при­чи­нам мы могли ото­дви­нуть еван­гель­ские запо­веди на второй план, чем-то изви­нить их неис­пол­не­ние, то в мона­стыре мы этого сде­лать уже не сможем. И еван­гель­ские запо­веди, кото­рые как бы объяли нас со всех сторон и взы­вают к нашей сове­сти, ста­но­вятся для нас мучи­тель­ными в том случае, если мы не хотим бороться с собой. Поэтому и воз­ни­кает жела­ние оста­вить этот, как нам кажется, невы­но­си­мый образ жизни и вер­нуться к преж­нему спо­кой­ствию. Мы начи­наем вспо­ми­нать, как нам было хорошо в миру. Почему же нам было хорошо? Разве мы были пре­ис­пол­нены душев­ного мира? Или в нас дей­ство­вала бла­го­дать непре­стан­ной молитвы? Нам было хорошо, потому что мы имели сво­боду в грехе, и наша непро­све­щен­ная, загру­бе­лая, если так можно выра­зиться, неум­ная совесть нас не обли­чала — она просто не умела этого делать. А в мона­стыре невоз­можно укло­ниться от обли­че­ний сове­сти, уже про­све­щен­ной свя­то­оте­че­ским уче­нием. И мы, не выдер­жи­вая этого, хотим оста­вить мучи­тель­ный для нас образ жизни, для того чтобы вер­нуться к преж­ней «спячке». Мы жили как алко­го­лики, кото­рые каждый день поти­хоньку выпи­вают и все время ходят, как гово­рится, наве­селе. И нам это нра­ви­лось, а теперь насту­пило «похме­лье». Это состо­я­ние дей­стви­тельно можно назвать похме­льем, потому что мы пере­жи­ваем послед­ствия всех грехов, кото­рые совер­шили в миру. Как известно, есть два спо­соба изба­виться от похме­лья: либо снова выпить, и тогда болез­нен­ные ощу­ще­ния прой­дут, но, делая так, чело­век может при­стра­ститься к алко­голю и затем бес­про­будно пить неде­лями и меся­цами, либо пере­тер­петь это болез­нен­ное состо­я­ние и вер­нуться к нор­маль­ному образу жизни. А нам хочется «опо­хме­литься». У нас нет тер­пе­ния выно­сить обли­че­ния сове­сти, кото­рые мы полу­чаем через настав­ле­ния насто­я­тель­ницы, ста­рицы, через чтение святых отцов, да и сам образ жизни, вынуж­да­ю­щий нас моби­ли­зо­вы­ваться, обли­чает нас. Даже мона­стыр­ский режим дает чело­веку многое. А душа нера­дивца про­ти­вится этому, как ему кажется, пора­бо­ще­нию.

Честно скажу, когда мне кто-нибудь гово­рит о том, что ему тяжело в мона­стыре и что он хочет уйти, у меня появ­ля­ется раз­дра­же­ние (я, к сожа­ле­нию, не бес­стра­стен). Хочется ска­зать этому чело­веку: «Иди, посмот­рим, что с тобой будет!» Однако сдер­жи­ва­ешься, начи­на­ешь уго­ва­ри­вать, успо­ка­и­вать. Есть широко извест­ное выра­же­ние: «От себя не уйдешь». Оно очень спра­вед­ли­вое. Куда ты денешься от своих стра­стей, от обли­че­ния своей сове­сти? Ты уже слиш­ком много знаешь, чтобы сде­лать вид, что все хорошо. Если бы можно было про­кру­тить стрелку часов на два-три года назад и вер­нуться в преж­нее состо­я­ние, пойти другим путем, тогда можно было бы спо­койно жить. А сейчас все равно совесть будет тебя мучить: ты знала, чтó нужно делать, но не захо­тела этого испол­нить. А почему не захо­тела? Потому что любишь, допу­стим, поспать. Это кажется неве­ро­ят­ным: чело­век так любит спать, что из-за этого готов уйти из мона­стыря. Бывают, конечно, и другие при­чины, напри­мер, чело­век сер­дится и от этого ему очень трудно в мона­стыре.

В Еван­ге­лии мы читаем о пре­да­тель­стве Иуды Иска­ри­от­ского и удив­ля­емся: чело­век из-за среб­ро­лю­бия, жад­но­сти за трид­цать среб­ре­ни­ков предал своего Учи­теля. Я, конечно, не хочу срав­ни­вать нас с этим несчаст­ней­шим из людей и страш­ней­шим из пре­ступ­ни­ков, однако надо ска­зать, что с нами про­ис­хо­дит нечто подоб­ное. Какая-либо наша глупая страсть, столь же неле­пая, как и среб­ро­лю­бие Иуды, вну­шает нам мысль оста­вить спа­си­тель­ный образ жизни и даже уйти из мона­стыря. Почему вы дума­ете, что среб­ро­лю­бие — это страсть, веду­щая к поги­бели, а такие стра­сти, как лень, гнев или гор­дость, можно удо­вле­тво­рить и ничего страш­ного при этом не про­изой­дет? Наобо­рот, святые отцы гово­рят, что среб­ро­лю­бие — это страсть про­ти­во­есте­ствен­ная, а сла­сто­лю­бие и гор­дость, то есть сла­во­лю­бие, — стра­сти есте­ствен­ные. Среб­ро­лю­бие лишь предо­став­ляет чело­веку воз­мож­ность испол­нить свои жела­ния, поскольку мы живем в обще­стве, где с древ­ней­ших времен суще­ствуют деньги, при помощи кото­рых можно удо­вле­тво­рить любую страсть.

Еще раз повторю: для того чтобы про­ти­виться какой-либо стра­сти, необ­хо­димо тер­пе­ние. Прежде всего чело­век должен познать эту страсть (при помощи чтения, уст­ного настав­ле­ния, соб­ствен­ного опыта), а потом еже­дневно всеми силами тер­пе­ливо с ней бороться. Тер­пе­ние необ­хо­димо также и для при­об­ре­те­ния доб­ро­де­те­лей, напри­мер вожде­лен­ной для всех Иису­со­вой молитвы. Даже само тру­до­лю­бие пред­по­ла­гает тер­пе­ние: если чело­век спо­со­бен рабо­тать быстро, с энту­зи­аз­мом, но недолго, то едва ли он чего-либо достиг­нет. По-насто­я­щему тру­до­лю­би­вый чело­век будет совер­шать опре­де­лен­ную работу в тече­ние дол­гого вре­мени, то есть про­явит тер­пе­ние, без кото­рого никто ничего достиг­нуть не может.

Вспом­ним для при­мера твор­че­ство вели­кого рус­ского поэта Алек­сандра Сер­ге­е­вича Пуш­кина, чьи стихи про­из­во­дят впе­чат­ле­ние необык­но­вен­ной лег­ко­сти. Кажется, что они напи­саны на одном дыха­нии. Однако если мы посмот­рим на чер­но­вики автора, то увидим, что он много раз пере­чер­ки­вал записи, заме­нял одни слова дру­гими, то есть про­де­лы­вал огром­ную чер­но­вую работу, пока из-под пера не выхо­дило несколько сти­хо­твор­ных строк. Поэт доби­вался есте­ствен­но­сти сти­хо­твор­ной речи. Так же и у нас: чем проще и, если можно так выра­зиться, изящ­нее чело­век в духов­ной жизни, тем бóль­шие труды он при­ло­жил к тому, чтобы сде­лать себя таким. А со сто­роны скла­ды­ва­ется впе­чат­ле­ние, будто у чело­века все полу­ча­ется само собой, легко. Однако за этой лег­ко­стью стоит тита­ни­че­ский труд над собой.

Конечно, в обыч­ных заня­тиях, так ска­зать внеш­них, у каж­дого из нас свои спо­соб­но­сти, наклон­но­сти, кото­рые про­яв­ля­ются в разной сте­пени. Но в деле спа­се­ния мы все равны. Нельзя ска­зать, что один из нас больше спо­со­бен к спа­се­нию, а другой — меньше. Как гласит одна мона­ше­ская пого­ворка, без тер­пе­ния нет спа­се­ния. И можно больше ничего не объ­яс­нять, а повто­рить лишь это — самое глав­ное: без тер­пе­ния нет спа­се­ния.

О поиске смысла жизни26

Сего­дня я поста­ра­юсь на осно­ва­нии тво­ре­ний святых отцов изло­жить пра­во­слав­ное учение о том, что неве­ру­ю­щие люди обычно назы­вают поис­ком смысла жизни.

Для чего суще­ствует чело­век? Для чего Бог сотво­рил чело­века? Заду­мы­ва­ясь над этими вопро­сами, мы должны пони­мать: невоз­можно все постичь умом. Нельзя думать, что любые тайны, любые истины познаю́тся одним только рас­суж­де­нием или чте­нием книг. Будучи уве­рены, что мы можем все постичь умом, мы нередко натал­ки­ва­емся на такие тайны, кото­рые недо­ступны либо чело­ве­че­скому уму вообще, либо, как бывает чаще, нашему соб­ствен­ному уму. К тому же мы не такие уж выда­ю­щи­еся мыс­ли­тели и не можем рас­счи­ты­вать на то, что, рас­суж­дая, срав­ни­вая, напря­гая свое вооб­ра­же­ние, само­сто­я­тельно постиг­нем истину. Поэтому даже если мы верим в могу­ще­ство чело­ве­че­ского разума, то всё равно вынуж­дены при­нять мысль о том, что многое нашему рас­судку недо­ступно. Пре­красно рас­суж­дает об этом мит­ро­по­лит Вени­а­мин (Фед­чен­ков) в книге «О вере, неве­рии и сомне­нии». Он гово­рит, что во вре­мена его юности обра­зо­ва­ние в духов­ной семи­на­рии и ака­де­мии настра­и­вало уча­щихся на то, что все можно объ­яс­нить при помощи разума. И он сам был в этом убеж­ден, но по мере того как в нем стала уси­ли­ваться вера, он полю­бил тайны, ему стало нра­виться, что они суще­ствуют.

Истин­ное знание мы полу­чаем через веру. Знание — это не то, что непре­менно можно объ­яс­нить. Многие вещи, кото­рые зна­комы нам на быто­вом, житей­ском уровне, совер­шенно необъ­яс­нимы. И тем не менее мы, зная, как и что нужно делать в прак­ти­че­ском смысле, при­ме­няем все эти свои как будто бы есте­ствен­ные знания, даже не отда­вая себе отчета в том, что то или другое явле­ние непо­нятно. Мы едим ту или иную пищу. Как эта пища пре­вра­ща­ется в орга­низме в наше соб­ствен­ное тело, как она дает нам силу, умствен­ную и физи­че­скую энер­гию? Этого мы не пони­маем. Как мы дышим? Как вообще суще­ствует чело­ве­че­ское тело? Что такое болезнь или здо­ро­вье? Если бы мы начали во всем сомне­ваться и делали бы только то, что мы пони­маем, тогда, пожа­луй, умерли бы с голоду. На таком про­стом при­мере из нашей мате­ри­аль­ной, телес­ной жизни можно сде­лать вывод и о жизни внут­рен­ней: многие вещи в духов­ной жизни для нас также непо­сти­жимы. Однако если они для нас суще­ствуют, если мы духом их ощу­щаем (а именно это дает нам чув­ство веры), тогда мы живем той жизнью, кото­рой должны жить хри­сти­ане, живем спа­си­тель­ной жизнью, хотя бы мы мно­гого и не пони­мали.

От осно­ва­ния хри­сти­ан­ской Церкви до наших дней были мил­ли­оны людей, кото­рые мно­гого не пони­мали, для кото­рых боль­шин­ство пред­ме­тов веро­уче­ния были непо­сти­жимы. Они верили так, как им пере­дали учи­теля, среди кото­рых были не только люди обра­зо­ван­ные, тонко мыс­ля­щие, но и самые про­стые по уму, совер­шенно не спо­соб­ные ни, допу­стим, к изу­че­нию исто­рии, ни даже к каким-нибудь рас­суж­де­ниям.

Сего­дня мы празд­нуем память пре­по­доб­ного Павла Пре­про­стого. В его жиз­не­опи­са­нии есть такой эпизод. Он, как известно, был уче­ни­ком Анто­ния Вели­кого. Одна­жды к Анто­нию пришли неко­то­рые монахи за настав­ле­нием, а Павел при этом при­сут­ство­вал. Пре­по­доб­ный Анто­ний Вели­кий рас­суж­дал, видимо, о зако­нах вет­хо­за­вет­ном и ново­за­вет­ном и в связи с этим упо­мя­нул имя Моисея и имя Христа. Павел был чело­ве­ком совер­шенно необ­ра­зо­ван­ным. Инте­ресно, что из мира он ушел шести­де­сяти лет от роду, будучи про­стым еги­пет­ским кре­стья­ни­ном. А кре­стьяне, как пра­вило, были людьми негра­мот­ными. И Павел спро­сил Анто­ния: «А кто был раньше: Моисей или Хри­стос?» Его неве­же­ство про­сти­ра­лось даже до того, что он задал такой стран­ный вопрос, ответ на кото­рый для вся­кого хри­сти­а­нина оче­ви­ден. Анто­ния это несколько сму­тило, и он сказал: «Молчи». Дей­стви­тельно, что отве­тить на этот вопрос? И Павел замол­чал. Прошло несколько меся­цев, Анто­ний заме­тил, что Павел все время молчит. Он ему гово­рит: «Почему ты мол­чишь?» А тот отве­чает: «Ты же велел мне мол­чать, вот я и молчу». Для чего в «Отеч­нике» при­во­дится этот пример? Чтобы мы поняли, что доб­ро­де­тель выше отвле­чен­ного знания. И послу­ша­ние пре­по­доб­ного Павла, про­сти­рав­ше­еся до такого необык­но­вен­ного мол­ча­ния,— а хра­нить мол­ча­ние, как мы все знаем, очень трудно, — ока­за­лось выше эле­мен­тар­ного знания, кото­рым должен обла­дать всякий хри­сти­а­нин.

Можно еще при­ве­сти в пример трех стар­цев, кото­рые жили на ост­рове. Они не знали ника­кой молитвы, кроме одной, несколько стран­ной: «Трое Вас, трое нас, Гос­поди, поми­луй нас», однако же ходили по воде. Значит, вера выше, чем отвле­чен­ное знание. Веру­ю­щий чело­век, кото­рый, может быть, мно­гого не пони­мает, но умом пре­бы­вает в еди­не­нии с Богом, спо­со­бен тво­рить чудеса. И на самом деле он знает гораздо больше, чем тот, кото­рый может много и кра­сиво гово­рить, но не живет по еван­гель­скому учению. Можно было бы при­ве­сти и много других при­ме­ров. Свя­ти­тель Спи­ри­дон Три­ми­фунт­ский, чудо­тво­рец, будучи, можно ска­зать, неве­же­ствен­ным чело­ве­ком, самыми про­стыми сло­вами обра­тил к вере язы­че­ского фило­софа, кото­рый на I Все­лен­ском соборе защи­щал Ария и его учение.

Если у тебя воз­ни­кает вопрос о смысле жизни, значит, у тебя в душе что-то ненор­мально. В здо­ро­вой душе таких мыслей, как пра­вило, не воз­ни­кает. Когда чело­век ищет истину, хочет познать ее всей душой, так ска­зать, пере­жить ее, то этот болез­нен­ный про­цесс может быть иногда и полез­ным. Не сам по себе, но как неко­то­рая сту­пенька, как неко­то­рый шаг на пути к Богу. Подоб­ные вопросы воз­ни­кают тогда, когда чело­век отпа­дает от Бога. Когда же чело­век с Богом, у него не может воз­ник­нуть вопроса «для чего Бог меня создал?», потому что этот вопрос выра­жает сомне­ние в бла­го­сти Божией, сомне­ние в том, что суще­ство­ва­ние чело­века осмыс­ленно, что он имеет какое-то осо­бен­ное пред­на­зна­че­ние. И можно было бы обой­тись этим моим объ­яс­не­нием и даже больше ничего не гово­рить. Просто ска­зать: «Нужно молиться, каяться, и когда душа ваша будет очи­щаться и соеди­няться с Богом, тогда вы будете чув­ство­вать, что, по словам Спа­си­теля, Гос­подь в вас и вы в Гос­поде». Святые отцы, объ­яс­няв­шие, зачем Бог сотво­рил чело­века, прежде сами соеди­ни­лись с Богом. Они почерп­нули это знание отнюдь не из каких-то отвле­чен­ных рас­суж­де­ний, они не зада­вали сами себе вопросы и не мучи­лись душой. Обща­ясь с Богом, они пони­мали, для чего суще­ствуют они, для чего суще­ствуют все люди. Пони­мали потому, что на своем опыте это пере­жили.

Нужно, как я сказал, раз­ли­чать умствен­ное знание, так ска­зать, догадку, от знания опыт­ного. Насто­я­щее знание — это опыт­ное знание. Если срав­нить какого-нибудь подвиж­ника, скажем свя­ти­теля Гри­го­рия Бого­слова, с кем-то из нас (пусть даже чело­ве­ком очень умным, серьез­ным, но не живу­щим такой жизнью, как Гри­го­рий Бого­слов), то раз­ница будет боль­шая. В чем она? Свя­ти­тель Гри­го­рий напи­сал о том, что пере­жил сам, а мы, даже если при­ни­маем учение, кото­рое он изла­гает, при­ни­маем его из чужих уст. Для нас это знание тео­ре­ти­че­ское, для него — опыт­ное. Это можно ска­зать о любом из святых отцов, в осо­бен­но­сти о тех, кото­рые изла­гали соб­ствен­ный опыт. Допу­стим, если я изучу книгу Иоанна Лествич­ника и буду наизусть ее цити­ро­вать, то для меня это будет теория. А для него это было истин­ное знание.

То же можно ска­зать и о самом Свя­щен­ном Писа­нии. Для апо­сто­лов и, в первую оче­редь, еван­ге­ли­стов все, о чем они напи­сали в Чет­ве­ро­е­ван­ге­лии и других книгах Нового Завета, не было какой-то фило­соф­ской тео­рией — это было их жизнью. Они непо­сред­ственно обща­лись со Спа­си­те­лем. Апо­столы Иаков, Иоанн и Петр пере­жи­вали пре­об­ра­же­ние Гос­пода на Фаворе. Они изла­гали то, что знали опытно, а не одним умом. И может быть, в то время, когда они это пере­жи­вали, они мно­гого не пони­мали. Известно, что святые апо­столы не осо­зна­вали истин­ного зна­че­ния тех или иных собы­тий до тех пор, пока на них в день Пяти­де­сят­ницы не сошел Дух Святой. И только впо­след­ствии им все откры­лось, но опять же не потому, что они уси­ленно об этом раз­мыш­ляли, а потому, что на них сошел Дух Святой и у них нача­лась новая жизнь. Их души пре­об­ра­зи­лись от обиль­ного дей­ствия бла­го­дати. Ум лишь помог им объ­яс­нить и после­до­ва­тельно, логично изло­жить то, что они испы­тали.

Притом они и не всегда могли всё объ­яс­нить. Скажем, невоз­можно объ­яс­нить, почему в день Пяти­де­сят­ницы Дух Святой сошел на апо­сто­лов в виде огнен­ных языков. Святые отцы тол­куют так: по всей види­мо­сти, это потому, что апо­сто­лам нужна была огнен­ная рев­ность. Но это лишь тол­ко­ва­ние, сами апо­столы ничего об этом не гово­рят. Инте­ресно, что на пре­по­доб­ного Симеона Нового Бого­слова бла­го­дать Божия также схо­дила в виде огня, хотя ему, каза­лось бы, такая огнен­ная рев­ность, какая была нужна апо­сто­лам, не тре­бо­ва­лась. Так что можно пред­по­ло­жить, что здесь мы стал­ки­ва­емся с неко­то­рым свой­ством Боже­ствен­ного явле­ния, непо­сти­жи­мым для нас. Почему Бог явля­ется в виде света? Гос­подь Иисус Хри­стос часто гово­рил о свете, и Сам Он на Фаворе про­сиял перед уче­ни­ками. Почему именно такое ощу­ще­ние бывает у чело­века при явле­нии Боже­ствен­ной славы, тоже никто объ­яс­нить не может. Да и что лучше: найти объ­яс­не­ние тому, почему Бог явля­ется в виде света, или, не пони­мая причин, пере­жить это самим? Конечно же, лучше самим познать это Бого­яв­ле­ние, чем про­чи­тать о нем в книге и уметь рас­ска­зать о нем другим, а самому иметь сердце пустым, без Боже­ствен­ной бла­го­дати.

Поэтому вопрос «для чего Бог сотво­рил чело­века?» — это вопрос отвле­чен­ный. Он воз­ни­кает в извест­ной сте­пени от ропота, от какого-то душев­ного неудо­воль­ствия, от неже­ла­ния при­нять то, что Бог пре­по­дает нам в таин­ствах, от неже­ла­ния при­нять нрав­ствен­ное учение Еван­ге­лия и вообще бороться со своими стра­стями. Сам этот вопрос можно было сфор­му­ли­ро­вать иначе: «А вдруг то, о чем гово­рится в Библии, непра­вильно?» Я совсем не считаю себя таким ора­то­ром, кото­рый может любого чело­века убе­дить в том, что смысл жизни чело­века надо пони­мать именно так, как учит тому Библия. Вдруг мне это не удастся, и что тогда чело­веку делать? Искать нового ора­тора? А вдруг тому тоже не удастся? Пока в нас будет про­тив­ле­ние воле Божией, неже­ла­ние пере­ме­нить себя, до тех пор у нас будут воз­ни­кать вопросы, зачем Бог сотво­рил чело­века и пра­вильно ли все то, о чем гово­рится в Библии.

У нас, пра­во­слав­ных хри­стиан, такого вопроса воз­ни­кать уже не должно: основы пра­во­слав­ного учения мы знаем. Но в нас воз­ни­кает сомне­ние: спра­вед­ливо ли это учение? Как можно дока­зать спра­вед­ли­вость биб­лей­ского учения? Логи­че­ски дока­зать это невоз­можно, да, навер­ное, и не нужно. Если мы и при­бе­гаем к логи­че­ским дока­за­тель­ствам (и неко­то­рые мыс­ли­тели делают это весьма удачно), то уже задним числом. На самом же деле чело­век при­ни­мает истину отнюдь не потому, что ему что-то дока­зали, он при­ни­мает ее серд­цем. Об этом много гово­рится в Свя­щен­ном Писа­нии и в тво­ре­ниях святых отцов, кото­рые учат прежде всего очи­щать свое сердце. Для чело­века, сердце кото­рого про­ти­вится, все рас­суж­де­ния о пред­на­зна­че­нии чело­века могут ока­заться совер­шенно ненуж­ными и бес­смыс­лен­ными. Он все равно вновь и вновь будет зада­вать этот вопрос и отвер­гать все доводы — не потому, что они для него недо­ста­точно умны, но просто потому, что он не хочет в них вни­кать. Он и не вду­мы­ва­ется в них, не пыта­ется понять, состо­я­тельны они или несо­сто­я­тельны. Дей­стви­тельно, подчас люди и не спо­собны, и не хотят понять неко­то­рых воз­вы­шен­ных дока­за­тельств, кото­рые при­во­дят святые отцы. Иногда какой-нибудь мало­об­ра­зо­ван­ный чело­век, может быть, даже глупый, начи­нает зада­вать такие вопросы, на кото­рые, по рус­ской посло­вице, семь муд­ре­цов отве­тить не могут. Он гово­рит такую неле­пость, что умный чело­век теря­ется, не зная, что ему отве­чать.

Я говорю это не для того, чтобы посра­мить людей, кото­рые зада­ются вопро­сом о смысле жизни, а для того, чтобы вы поняли, что все дело в сердце чело­века. Один фило­соф выска­зал заме­ча­тель­ную мысль: наши убеж­де­ния имеют осно­ва­ние в тех чув­ствах сердца, о кото­рых мы часто не имеем ника­кого поня­тия. То есть наши убеж­де­ния, рас­суж­де­ния, образ мыслей зави­сят от сердца. Все это — оправ­да­ние наших сер­деч­ных чувств. Это утвер­жде­ние соот­вет­ствует и Еван­ге­лию. Ведь Спа­си­тель сказал, что злые помыш­ле­ния исхо­дят не из ума, а из сердца. В уме они только при­об­ре­тают какую-то логи­че­скую, образ­ную форму, но осно­ва­ния духов­ной жизни и даже умствен­ной дея­тель­но­сти нахо­дятся в сердце.

Душев­ная про­стота иногда соеди­ня­ется с про­сто­той умствен­ной: чело­веку, в интел­лек­ту­аль­ном отно­ше­нии про­стому, проще при­об­ре­сти душев­ную про­стоту. Чело­век душевно про­стой верует гораздо больше, чем тот, кото­рый пыта­ется постиг­нуть истины хри­сти­ан­ства при помощи рас­суж­де­ний. Да и само Еван­ге­лие гово­рит: Если не будете как дети, то в Цар­ство Небес­ное не вой­дете (см. Мф.18, 3) или Будьте просты, как голуби, и мудры, как змии (см. Мф.10, 16).

Анто­ний Вели­кий гово­рил, что бла­го­даря про­стоте святые соеди­ня­ются умом с Богом. А этот чело­век, как известно, был и чудо­тво­рец, и вели­кий учи­тель мона­ше­ству­ю­щих. Отец отцов, как его назы­вали. Вели­кий рус­ский пра­вед­ник, чудо­тво­рец послед­него вре­мени, отец Иоанн Крон­штадт­ский, гово­рил, что в молитве надо быть как дитя лепе­чу­щее. Таким обра­зом, душев­ная про­стота делает чело­века спо­соб­ным не просто понять истину, а при­нять ее внутрь себя. Истина в этом чело­веке живет, и он уже не зада­ется ника­кими вопро­сами: ему все ясно не потому, что ему объ­яс­нили или он сам доду­мался, а потому, что он по своему опыту понял, для чего он живет. Его жизнь полна смысла, и он не нуж­да­ется ни в каких объ­яс­не­ниях. Поэтому прежде всего нужно стре­миться к стя­жа­нию про­стоты, про­стой веры. Люди, имев­шие про­стую веру, тво­рили чудеса. Мы знаем, что в первые вре­мена хри­сти­ан­ства было много чудо­твор­цев, не только среди апо­сто­лов, но и среди ново­об­ра­щен­ных. Мы знаем, что многие муче­ники также тво­рили чудеса. Но по мере того, как про­хо­дили века, эта про­стая вера исся­кала. Появ­ля­лись пре­крас­ные обряды, глу­бо­ко­мыс­лен­ные бого­слов­ские про­из­ве­де­ния, но про­стая вера все исся­кала, исся­кала, исся­кала… Сейчас мы можем всё объ­яс­нить, все мы гра­мот­ные, можем про­чи­тать много книг, но самого глав­ного почти не имеем.

Разу­ме­ется, я не против изу­че­ния тво­ре­ний святых отцов. Чтобы вер­нуться к пер­во­на­чаль­ной апо­столь­ской про­стоте, нам нужно идти именно через изу­че­ние писа­ний святых отцов, а не каким-то соб­ствен­ным, изоб­ре­тен­ным нами спо­со­бом, каким-то корот­ким путем, кото­рого, впро­чем, не суще­ствует. Но тем не менее позна­ние осно­во­по­ла­га­ю­щих истин хри­сти­ан­ства должно быть позна­нием опыт­ным. Оно дости­га­ется не при помощи тео­ре­ти­че­ских рас­суж­де­ний, а при помощи душев­ной про­стоты. Послед­нее гораздо выше и важнее пер­вого. Если бы мы про­чи­тали тво­ре­ния всех святых отцов, но не пере­жили того, что пере­жи­вали они, а сде­лали бы для себя это их опыт­ное знание отвле­чен­ной наукой, то это ничего нам не дало бы. Более того, такой подход рас­тле­вает ум и охла­ждает душу. Неко­то­рые, пред­по­ла­гая, что они уже чрез­вы­чайно много знают, и кичась изу­че­нием писа­ний святых отцов, бывают совер­шенно холодны серд­цем и от гор­до­сти еще более опу­сто­ша­ются. Пред­по­ло­жим, мне легко про­чи­тать бого­слов­скую книгу, скажем самые воз­вы­шен­ные, труд­ные для пони­ма­ния рас­суж­де­ния Гри­го­рия Бого­слова, Иоанна Дамас­кина, Гри­го­рия Паламы или других отцов. Я их про­чи­тал, усвоил умом, но жить так, как жили эти отцы, я не могу и в отно­ше­нии подвиж­ни­че­ства ока­зы­ва­юсь просто мла­ден­цем, глупее ребенка, а кичусь тем, что я про­фес­сор бого­сло­вия.

Конечно, ничего нового я сейчас не рас­ска­зы­ваю, мне кажется, вы всё это и так знаете. Свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) в свое время гово­рил, что хри­сти­ан­ство стали изу­чать не по запо­ве­дям, а по книгам. Но когда читает книги, пыта­ясь постичь смысл жизни, умный чело­век — это одно. А когда в книгах ищет ответа на такие вопросы чело­век про­стой, кото­рый мно­гого понять просто не спо­со­бен, это другое. Я не пори­цаю людей, име­ю­щих скром­ные умствен­ные спо­соб­но­сти, и не вижу в этом осо­бен­ного недо­статка. Но само­уве­рен­ность делает чело­века смеш­ным. Ему гово­ришь: «Нужно молиться, под­ви­заться, очи­щать свое сердце, и ты сам все узна­ешь, тебе не нужно будет ничего объ­яс­нять». А он воз­ра­жает: «Нет, вы мне объ­яс­ните». Гово­ришь: «Про­чи­тай такую-то книгу, там все объ­яс­нено». А он не может ее понять. И что делать с таким чело­ве­ком? Молиться он не хочет, читать он не может. Без­вы­ход­ная ситу­а­ция. Значит, надо объ­яс­нять ему так, чтобы он понял. Надо воз­вы­шен­ней­шие истины каким-то обра­зом при­ме­рять к его скром­ным воз­мож­но­стям, к уровню его вос­при­я­тия. Это очень трудно. Поэтому лучше, конечно, идти первым путем — путем молитвы, он под­хо­дит для всех.

Мы, как пра­во­слав­ные хри­сти­ане, знаем довольно много. Если бы даже из всего пра­во­слав­ного веро­уче­ния мы знали только один Символ веры и притом плохо его пони­мали и не могли его объ­яс­нить, то этого уже было бы для нас доста­точно в деле спа­се­ния. Это мини­маль­ные дог­ма­ти­че­ские позна­ния, необ­хо­ди­мые для вся­кого хри­сти­а­нина. При­веду такой пример. В первые века хри­сти­ан­ства некий муче­ник, чрез­вы­чайно про­стой, мало­об­ра­зо­ван­ный, боялся, что во время допроса его собьют с толку и он запу­та­ется, не сможет пра­вильно отве­тить. В тем­нице, где он нахо­дился, был свя­щен­ник, у кото­рого он и спро­сил: «Как мне себя вести? Я боюсь, что меня запу­тают на допросе». Тот ему отве­тил: «Ты на все вопросы отве­чай только одно: „Я — хри­сти­а­нин“ и больше ничего не говори». И вот начался допрос. Обычно сна­чала чело­века просто рас­спра­ши­вали, все дела­лось фор­мально, по пра­ви­лам. А затем, если он отка­зы­вался покло­ниться рим­ским богам, это вос­при­ни­ма­лось как нело­яль­ность к Рим­скому госу­дар­ству, и тогда при­ме­ня­лись пытки: чело­века застав­ляли отречься от Христа. На все вопросы этот муче­ник отве­чал: «Я — хри­сти­а­нин». Потом, когда нача­лись пытки с тре­бо­ва­ни­ями отречься от веры, он также отве­чал: «Я — хри­сти­а­нин». Так он испол­нил свой хри­сти­ан­ский долг и постра­дал за Христа. И это, конечно, лучше, чем все пони­мать, но не иметь бла­го­дати, не иметь твер­до­сти, чтобы испо­ве­до­вать Христа перед гони­те­лями.

При­веду другой, про­ти­во­по­лож­ный пример. Всем изве­стен выда­ю­щийся, гени­аль­ный мыс­ли­тель древ­но­сти Ориген. Во многом он укло­нился от пра­во­слав­ного веро­уче­ния, но в то же самое время был учи­те­лем многих святых отцов, кото­рые отзы­ва­лись о нем с похва­лой, помня то доброе, что они от него полу­чили. Он руко­во­дил Алек­сан­дрий­ской огла­си­тель­ной школой. Это было самое зна­ме­ни­тое фило­соф­ское учеб­ное заве­де­ние именно хри­сти­ан­ского направ­ле­ния. Язы­че­ское обра­зо­ва­ние в то время было на весьма высо­ком уровне, а хри­сти­ан­ское как нечто само­сто­я­тель­ное стало только появ­ляться. Ориген про­де­лал огром­ную работу по сбору и сопо­став­ле­нию раз­лич­ных пере­во­дов Библии и издал так назы­ва­е­мые «Гекза­плы» — синоп­ти­че­ское изда­ние Вет­хого Завета. Это был необык­но­венно гени­аль­ный чело­век. Но он явился родо­на­чаль­ни­ком многих ересей и впо­след­ствии был осуж­ден сна­чала Помест­ным собо­ром Алек­сан­дрий­ской Церкви (еще при жизни), а потом — V Все­лен­ским собо­ром. Помимо всего этого суще­ствует мнение, что он отрекся от Христа. Инте­ресно, что Ориген с юности мечтал постра­дать за веру, его отец умер как муче­ник. Когда воз­об­но­ви­лись гоне­ния на хри­стиан (Ориген жил в ту эпоху, когда хри­сти­ан­ство еще окон­ча­тельно не вос­тор­же­ство­вало), то его схва­тили и он под пыт­ками отрекся от Христа27. Так что же лучше: быть таким мудрым, как Ориген, но не усто­ять и отпасть от Христа или таким про­стым, как тот муче­ник, кото­рый не умел ничего ска­зать, кроме как «я — хри­сти­а­нин»? Конечно же, все пре­красно пони­мают, что лучше быть про­стым и твер­дым в вере, как этот необ­ра­зо­ван­ный муче­ник.

Я хочу, чтобы вы осо­знали: даже если мы ничего не пони­маем, то это не страшно. Если бы мы хотели всё пони­мать, то не моли­лись бы Иису­со­вой молит­вой и не при­хо­дили бы к своим настав­ни­кам для откро­ве­ния помыс­лов, а устро­или бы здесь вместо мона­стыря бого­слов­ский инсти­тут. Мы хотим сами изме­ниться так, чтобы нам стало ясно, в чем состоит смысл жизни. Одно дело — только про­чи­тать об этом и усво­ить про­чи­тан­ное, и другое — самим пере­жить это. Одно дело — думать о том, для чего Бог создал чело­века, и другое — стать таким чело­ве­ком, кото­рый знает, что Бог создал его не напрасно. Это и есть самое глав­ное, един­ственно важное знание. А если я думаю: «Да, жизнь чело­века имеет смысл, но моя жизнь смысла не имеет», то это отнюдь не поиск смысла жизни, а страш­ней­шее, глу­бо­чай­шее отча­я­ние, с кото­рым нужно бороться.

Вы знаете, что, когда в чело­веке дей­ствует какая-нибудь страсть, она его ослеп­ляет. Если чело­век, допу­стим, пья­ница, ему никак не объ­яс­нишь, что пить — это плохо. Он может отве­тить: «Я чужие деньги не про­пи­ваю, сам их зара­бо­тал, никому не мешаю. Почему это плохо?» Есть люди, кото­рые не пони­мают, почему блуд — это плохо. Мол, супру­же­ская измена — это да, а если я никому вреда не при­чи­няю, даже сча­стье каким-то людям при­ношу? Для таких людей нет объ­яс­не­ния, они ослеп­лены стра­стью и не хотят слы­шать ника­ких дово­дов, желая удо­вле­тво­рять свою страсть и дальше.

Когда та или иная страсть дей­ствует слабо, чело­век может как-то с собой совла­дать, но когда она дей­ствует сильно, чело­век готов все что угодно сде­лать, лишь бы ее удо­вле­тво­рить. То же можно ска­зать и о стра­сти отча­я­ния, кото­рая также ослеп­ляет чело­века, лишает его вся­кого рас­суж­де­ния. Он не спо­со­бен ничего пони­мать и не хочет слы­шать ника­ких объ­яс­не­ний. Он только зада­ется вопро­сом о смысле жизни, на кото­рый, как ему кажется, никто отве­тить не может. А на самом деле все просто: чело­века осле­пила страсть. И если мы ослеп­лены стра­стью, то не будем пере­но­сить свое безу­мие на того чело­века, кото­рый пыта­ется нам что-то объ­яс­нить, или на те книги, в кото­рых мы стре­мимся найти ответ на муча­ю­щий нас вопрос. Бывает, что чело­век, жаж­ду­щий услы­шать необ­хо­ди­мое ему объ­яс­не­ние, даже очень умный, обра­зо­ван­ный, нахо­дит для себя что-то под­хо­дя­щее даже в про­по­веди про­стого сель­ского батюшки, кото­рый хотя и просто, безыс­кусно, но искренне гово­рит о каких-либо обще­из­вест­ных вещах. Поэтому все зави­сит не столько от пред­ла­га­е­мых нам объ­яс­не­ний, сколько от нашего соб­ствен­ного состо­я­ния.

Итак, истины хри­сти­ан­ства мы должны пости­гать прежде всего опытно. Пока мы не постиг­нем их на опыте, у нас всегда будут воз­ни­кать вопросы. Вопросы, кото­рые часто имеют своим осно­ва­нием не дей­стви­тель­ную жажду знания, а жела­ние себя оправ­дать. Когда же мы истины хри­сти­ан­ства пере­жи­ваем, усва­и­ваем всем своим суще­ством, когда мы живем по Еван­ге­лию, а не только смот­рим на него со сто­роны, тогда раз­лич­ные отвле­чен­ные вопросы пере­стают нас вол­но­вать. Заметьте: подвиж­ники бла­го­че­стия, так назы­ва­е­мые исих­а­сты, как гово­рит Гри­го­рий Палама, часто избе­гали даже чтения свя­то­оте­че­ских книг. Читали только то, что отно­сится к внут­рен­ней жизни. Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник рас­суж­дает о том, что без­молв­ству­ю­щему небез­опасно пус­каться в иссле­до­ва­ние дог­ма­тов. Об этом гово­рят и другие святые отцы. Таким обра­зом, для неко­то­рых людей умствен­ные упраж­не­ния, свя­зан­ные с изу­че­нием каких-либо пред­ме­тов и вообще с чте­нием книг, были вредны, так как мешали молитве, и они искали внут­рен­ней про­стоты, искус­ственно созда­вали ее для себя, чтобы больше сосре­до­то­читься. Отре­ка­лись от обра­зо­ва­ния, от знания умствен­ного ради знания истин­ного, опыт­ного. И когда чело­век при­об­ре­тает цель­ность натуры (заметьте, что слова будьте просты, как голуби по-сла­вян­ски звучат так: Будите цели яко голу­бие), тогда он уже дей­стви­тельно живет в бла­го­дати, тогда он, может быть, и чудеса спо­со­бен тво­рить. По край­ней мере, одно чудо с ним обя­за­тельно про­ис­хо­дит — это его соб­ствен­ное нрав­ствен­ное пре­об­ра­же­ние.

Читать свя­то­оте­че­ские книги нужно и полезно — но не ради насы­ще­ния умствен­ного голода, а ради того, чтобы знать, как нам испол­нять волю Божию. Иногда как будто бы очень воз­вы­шен­ные, отре­шен­ные от обы­ден­ной реаль­но­сти вещи на самом деле многое нам объ­яс­няют и помо­гают нам сори­ен­ти­ро­ваться в соб­ствен­ной жизни. Так мы должны читать все свя­то­оте­че­ские книги, даже дог­ма­ти­че­ские, кото­рые как будто бы не имеют отно­ше­ния к нашему образу жизни. Пусть какой-нибудь воз­вы­шен­ный догмат не имеет отно­ше­ния к нашей жизни именно теперь, но он явля­ется общим ори­ен­ти­ром для всех хри­стиан, в том числе и для нас. И может быть, когда-нибудь, в этой жизни или в буду­щей, мы при­бли­зимся к пости­же­нию этого дог­мата, позна́ем, напри­мер, тайну Пре­свя­той Троицы. Если же мы эти воз­вы­шен­ные ори­ен­тиры поте­ряем, то в конеч­ном счете можем заблу­диться и вообще отпасть от Церкви. Потому и теория имеет зна­че­ние, но именно как руко­вод­ство. Пусть даже мы нико­гда и не дойдем до глу­бо­кого позна­ния дог­ма­ти­че­ских истин, но все равно мы должны их знать, для того чтобы пре­бы­вать в гра­ни­цах Церкви.

На сле­ду­ю­щей беседе я про­должу тему нашего раз­го­вора и попы­та­юсь рас­ска­зать о том, как святые отцы рас­суж­дают о сотво­ре­нии чело­века, о его пред­на­зна­че­нии.

***

Вопрос. Про­стота душев­ная и про­стота умствен­ная — это разные вещи?

Ответ. Умствен­ная про­стота — это та, о кото­рой гово­рится: про­стота хуже воров­ства. А про душев­ную про­стоту ска­зано: «Где просто, там анге­лов со сто, а где муд­рено, там ни одного». Умствен­ная про­стота — это, проще говоря, глу­пость или, скажем так, огра­ни­чен­ные умствен­ные спо­соб­но­сти.

Вопрос. Сопут­ствует ли про­стоте ума про­стота душев­ная?

Ответ. Не всегда. Чело­век может быть очень умным, обра­зо­ван­ным, иметь необык­но­венно раз­ви­тый интел­лект и при этом обла­дать душев­ной про­сто­той. А чело­век про­стой по уму, глупый, может быть очень само­уве­рен­ным, вооб­ра­жая, что он вели­кий фило­соф.

Возь­мем для при­мера наших боль­ше­ви­ков. В основ­ном это были люди мало­гра­мот­ные, хотя среди них были и обра­зо­ван­ные, допу­стим Ленин. Среди вождей встре­ча­лись люди умные (хотя Иосифа Вис­са­ри­о­но­вича умным не назо­вешь), а вот те, кто к ним при­мкнули, так назы­ва­е­мые рабоче-кре­стьян­ские массы, были люди совер­шенно про­стые, но настолько уве­рен­ные в своей правоте, фана­тично уве­рен­ные, что готовы были мать родную рас­стре­лять, — так они и делали. Так что глу­пость при необык­но­вен­ной само­уве­рен­но­сти — это страшно. Неиз­вестно, что страш­нее: чело­век умный и лука­вый или глупый и само­уве­рен­ный. Ведь эти про­стые и само­уве­рен­ные люди сколько дров нало­мали! Соб­ственно, все дела­лось их руками, кровь про­ли­ва­лась их руками. Если бы эти фана­тики не послу­ша­лись кучки него­дяев, интел­ли­гент­ных или полу­ин­тел­ли­гент­ных, тогда бы ничего этого у нас в стране не про­изо­шло.

Про­стота душев­ная должна быть в чело­веке обя­за­тельно, вне зави­си­мо­сти от того, умный он или глупый. Если нет душев­ной про­стоты, про­стота умствен­ная, иначе говоря, необ­ра­зо­ван­ность не делает тебя авто­ма­ти­че­ски добрым чело­ве­ком. Поэтому рус­ская посло­вица (а посло­вица — это веко­вая народ­ная муд­рость) и гово­рит, что про­стота хуже воров­ства, то есть от глу­пого чело­века больше вреда, чем от вора.

Вопрос. Вы ска­зали, что Спи­ри­дон Три­ми­фунт­ский был неве­же­ствен­ным, но ведь он был свя­ти­те­лем? Разве он не знал даже гра­моты?

Ответ. Я не знаю, был ли он гра­мот­ным, но он был мало­об­ра­зо­ван­ным. Когда на I Все­лен­ском соборе он пытался высту­пить, про­из­не­сти речь против одного фило­софа, то прочие свя­ти­тели его удер­жи­вали: ты, мол, необ­ра­зо­ван­ный, не говори. А он все-таки настоял и сказал очень про­стую речь, но она дышала такой верой, такая бла­го­дать была в его словах, что этот фило­соф обра­тился в хри­сти­ан­ство. Известно чудо, кото­рое свя­ти­тель Спи­ри­дон сотво­рил на этом же Соборе в дока­за­тель­ство того, что Бог Един в Трех Лицах, в Трех Ипо­ста­сях. Он взял кирпич, сдавил его, и вверх пошел огонь, вниз потекла вода, а в руке оста­лась глина. Это озна­чало, что если в кир­пиче сов­ме­ща­ются огонь, вода и глина, то нет ничего невоз­мож­ного и в том, чтобы Бог был Единым в Трех Лицах.

В этом же Соборе участ­во­вали и обра­зо­ван­ные люди, такие как Афа­на­сий Вели­кий, насто­яв­шие на вве­де­нии в Символ веры слова «еди­но­сущ­ный», как точ­ного тер­мина, пра­вильно изоб­ра­жа­ю­щего учение о Пре­свя­той Троице, о еди­но­су­щии Бога Сына Богу Отцу. Так что, полу­ча­ется, все нужны: и про­стые, и обра­зо­ван­ные.

Самое глав­ное — это духов­ная жизнь. Если она есть, значит, будет польза и от ума, а если нет, тогда что толку от нашей обра­зо­ван­но­сти? Нужно пони­мать, что мы посту­пили не в бого­слов­ский инсти­тут, а в мона­стырь. Мы пришли не изу­чать бого­сло­вие, а спа­сать свою душу от вечных мук. Конечно, изу­чать бого­сло­вие не запре­ща­ется, неко­то­рым это, может быть, нужно и полезно, но все же для нас самое глав­ное — это забота о своей душе. Как гово­рили неко­то­рые отцы, бого­слов тот, кто чисто молится.

Вопрос. Можно ли видеть смысл жизни в стя­жа­нии Иису­со­вой молитвы? Или нужно думать о спа­се­нии вообще?

Ответ. Важнее думать о спа­се­нии вообще. Если мы сосре­до­то­чимся на мысли о стя­жа­нии Иису­со­вой молитвы, то мы сред­ство пре­вра­тим в цель. Поэтому не нужно думать о стя­жа­нии Иису­со­вой молитвы, о дости­же­нии высо­ких молит­вен­ных состо­я­ний. Иису­сова молитва — это сред­ство. Наше дело — напря­гаться в молитве, искать в ней вни­ма­ния и, может быть, даже неко­то­рого раз­ви­тия, но все это дела­ется ради спа­се­ния. Соб­ственно, необ­хо­димо искать одного только вни­ма­ния, и сосре­до­то­че­ние ума в сердце нужно для того, чтобы пре­успеть во вни­ма­нии. Чем вни­ма­тель­нее ты молишься, тем бо́льшим будет твое пока­я­ние, и ты смо­жешь умо­лить Бога о про­ще­нии своих грехов и о том, чтобы Он помог тебе очи­ститься от стра­стей. Вот для чего мы зани­ма­емся Иису­со­вой молит­вой. Поэтому делать целью саму Иису­сову молитву — это непра­вильно, это очень серьез­ная ошибка, кото­рая может при­ве­сти к пре­ле­сти или по край­ней мере к иска­же­нию системы цен­но­стей. Полу­ча­ется, что мы ищем не спа­се­ния, а совер­шен­ства. А мы должны пони­мать совер­шен­ство в том смысле, что мы всё совер­шили для своего спа­се­ния, а не в том, что достигли какого-то абсо­лют­ного состо­я­ния. Всякий чело­век, даже вели­кий пра­вед­ник и чудо­тво­рец, нуж­да­ется в спа­се­нии. Сын Божий, при­шед­ший на землю, принял на Себя имя Иисус, кото­рое озна­чает, по разным пере­во­дам, либо «спа­си­тель», либо «спа­се­ние Божие».

Вопрос. Как понять слова игу­мена Никона (Воро­бьева) о том, что можно испол­нить все запо­веди и оста­ваться при этом гордым чело­ве­ком? Значит, можно иметь и сер­деч­ную молитву и быть гордым?

Ответ. Навер­ное, игумен Никон имел в виду внеш­нее испол­не­ние запо­ве­дей: чело­век вроде бы ведет нрав­ствен­ный образ жизни, а внут­рен­него вни­ма­ния к себе у него нет, тогда в нем бывает гор­дость, фари­сей­ство. Об этом же рас­суж­дает схи­мо­нах Васи­лий Поля­но­ме­руль­ский. Он гово­рит, что мы, внешне всё делая пра­вильно, таким обра­зом можем питать внут­рен­него фари­сея. В чем состо­яло соб­ственно фари­сей­ство? Фари­сеи (в пере­воде с древ­не­ев­рей­ского «отде­лен­ные») отде­ляли себя от прочих, нера­ди­вых иудеев и счи­та­лись людьми осо­бенно пра­вед­ными. Может быть, неко­то­рые из пред­ста­ви­те­лей этой секты и были лице­ме­рами, но в основ­ном это были люди, ста­рав­ши­еся испол­нять все пред­пи­са­ния Мои­се­ева закона. Однако вместе с тем они при­об­ре­тали гор­дость — самый страш­ный из поро­ков. И мы также можем начать гор­диться, испол­няя запо­веди, кото­рые отно­сятся к внеш­ней дея­тель­но­сти. Гор­дость воз­ни­кает в нас и тогда, когда мы испол­няем запо­веди, не пони­мая их до конца: мы не умеем строго при­ме­нить к себе ту или иную запо­ведь и нам кажется, будто мы ее уже испол­нили.

Чело­век, вни­ма­тель­ный к себе (а такими бывают, за редким исклю­че­нием, только те, кто зани­ма­ется непре­стан­ной Иису­со­вой молит­вой), видит, что, испол­няя всякую запо­ведь, он остав­ляет неко­то­рую при­месь нечи­стоты. Допу­стим, при­ме­ши­ва­ется гор­дость, тще­сла­вие, какие-то другие стра­сти. Он видит, что он испол­няет запо­ведь не до конца, что можно соблю­сти ее еще более строго, пре­успеть в испол­не­нии этой запо­веди еще больше. Такой чело­век нико­гда не бывает собою дово­лен, он все больше и больше сми­ря­ется, почи­тает себя ничего не сде­лав­шим и только начи­на­ю­щим. А чело­век, не зани­ма­ю­щийся умным дела­нием, из-за своего, если так можно выра­зиться, поверх­ност­ного взгляда на вещи пред­по­ла­гает, что он уже все или хотя бы самое глав­ное испол­нил, и потому гор­дится.

Что каса­ется того, можно ли иметь сер­деч­ную молитву и быть гордым, то это воз­можно. Бывает, что чело­веку дару­ется сер­деч­ная молитва за какие-то душев­ные каче­ства, или ради ожи­да­ю­щих его иску­ше­ний, испы­та­ний, или вообще по каким-то необъ­яс­ни­мым при­чи­нам, но это не значит, что он достиг бес­стра­стия. В нем могут очень мощно дей­ство­вать все стра­сти, порой самые гадкие и для мона­ше­ству­ю­щих совер­шенно непо­до­ба­ю­щие, такие как блуд­ная страсть или среб­ро­лю­бие. Может дей­ство­вать также и гор­дость. Поэтому чело­век, имея сер­деч­ную молитву, должен обра­щаться с ней как с ору­жием, кото­рое ему дано для борьбы со стра­стями, а не счи­тать ее даро­ва­нием или награ­дой. И пусть он не думает, что, имея такую молитву, он уже спасен. Он может поте­рять все, в том числе и молитву, если будет про­яв­лять нера­де­ние в борьбе со стра­стями, в осо­бен­но­сти, если под­дастся гор­до­сти.

Вопрос. Мне гораздо труд­нее ото­гнать гре­хов­ное чув­ство, чем кон­крет­ные помыслы. И помы­сел, и чув­ство исхо­дят из сердца, но как при­хо­дит помы­сел, я вижу, а как воз­ни­кает чув­ство, не пони­маю. Насколько надо быть вни­ма­тель­ной, чтобы уметь раз­ли­чать и чув­ства?

Ответ. Когда чело­век пре­успе­вает во вни­ма­нии, он начи­нает видеть в себе малей­шие изме­не­ния. Чем помы­сел отли­ча­ется от чув­ства? Бывают помыслы явные, грубые, их мы раз­ли­чаем, а бывают очень тонкие. Мы при­няли такой тонкий помы­сел, согла­си­лись с ним, он вызвал чув­ство, а мы недо­уме­ваем: «Почему мы не раз­ли­чаем чув­ства?» Все начи­на­ется с помысла. Если ум чистый, то в нем не может быть и ника­кого гре­хов­ного чув­ства. Я думаю, что чув­ство — это либо неза­ме­чен­ный и при­ня­тый помы­сел, либо помы­сел столь посто­ян­ный и при­выч­ный, что это, можно ска­зать, уже страсть, поэтому и ото­гнать его трудно. Пред­ставьте: при­хо­дит чело­веку какая-то явно неле­пая, дикая мысль. Он думает: «Экая глу­пость!» — и помы­сел отбра­сы­вает. А если, допу­стим, у болт­ли­вого чело­века воз­ни­кает жела­ние с кем-то пого­во­рить, то он, пожа­луй, этого гре­хов­ного помысла и не заме­тит: он для него при­вы­чен и есте­стве­нен. Вот, у него в душе тоже «чув­ство» — жела­ние пого­во­рить.

Вопрос. Батюшка, а разве не бывает так, что без всякой при­чины воз­ни­кает, напри­мер, чув­ство уныния или какой-то без­от­чет­ный страх? Могут ли подоб­ные ощу­ще­ния быть вызваны демо­нами?

Ответ. Как это может быть — страх без помыс­лов? Ты же все равно что-то дума­ешь, напри­мер: «А вдруг у меня за спиной кто-то стоит!» Бывало, конечно, что у неко­то­рых подвиж­ни­ков воз­ни­кал бес­при­чин­ный страх, ощу­ще­ние при­сут­ствия нечи­стого духа, но они ведь тоже, чув­ствуя страх, начи­нали думать, почему он появился.

Навер­ное, демоны могут вызвать у чело­века неко­то­рые ощу­ще­ния. Если же мы с помо­щью молитвы отре­шаем ум от воз­ник­шего чув­ства, пусть это даже будет блуд­ное ощу­ще­ние, страх или какое-то болез­нен­ное состо­я­ние, — оно оста­ется для нас посто­рон­ним. Все равно на это должно быть наше согла­сие или несо­гла­сие.

Вопрос. Батюшка, а как быть, если с помыс­лом ты вроде не согласна, отвер­га­ешь его, а чув­ство все равно есть?

Ответ. Если чув­ство есть, значит, и помы­сел тоже есть. Значит, тебе только кажется, что ты отвергла помы­сел. Под помыс­лом име­ется в виду не только кон­крет­ная мысль, но и неко­то­рое смут­ное ощу­ще­ние — хочешь, назы­вай это чув­ством. У тебя есть помы­сел страха — ты боишься. Если есть чув­ство, значит, ты уже под­да­лась помыслу, при­няла его, согла­си­лась с ним.

Вопрос. Но бывает такое, что чув­ству­ешь страх без помыс­лов. Вроде ничего тебе в данный момент не угро­жает, а чув­ство при­сут­ствует.

Ответ. Если ты видишь в себе страх, а помысла не видишь, значит, ты кон­крет­ные образы отбра­сы­ва­ешь, а общие — не можешь, при­ни­ма­ешь их. Страсть не обя­за­тельно дей­ствует так, что сразу воз­ни­кает явный помы­сел. Сна­чала может воз­ник­нуть общий помы­сел, как бы напо­ми­на­ние о стра­сти, и когда ты его при­ни­ма­ешь, он ста­но­вится более кон­крет­ным. Напри­мер, у тебя помы­сел, что тебя ударят. Ты заме­ча­ешь, как при­ни­ма­ешь его: сна­чала прилог, потом соче­та­ние и так далее. Но может прийти помы­сел общий, что кто-то может при­чи­нить тебе боль. Ты согла­си­лась, что может быть такая ситу­а­ция: допу­стим, идешь ты по улице и кто-нибудь к тебе под­ско­чит, ударит. Потом ты начи­на­ешь думать: а кто может уда­рить? Ты уже начи­на­ешь собе­се­до­вать с помыс­лом, и он раз­ви­ва­ется, хотя и не так, как бывает при сочув­ствии ему, а в смысле боль­шей ясно­сти и чет­ко­сти.

Нужно молиться и не гля­деть умом на то чув­ство, кото­рое у тебя воз­ни­кает. Ты отврати от него свой ум и уви­дишь, что это не чув­ство, а тот же самый помы­сел, только смут­ный. Какая раз­ница, как его назвать? Важно, что при­ни­мать его не нужно. Ты назвала его чув­ством, и сама запу­та­лась. Дело ведь не в тер­мине, а в том, какое явле­ние за ним скры­ва­ется.

Вопрос. Полу­ча­ется, чув­ство — это вторая стадия помысла?

Ответ. Можно ска­зать, что это нераз­вив­шийся, неяс­ный помы­сел. Есть помыслы, име­ю­щие кон­крет­ное выра­же­ние, напри­мер, в зри­тель­ном образе или в сло­вес­ной фор­му­ли­ровке. А может этой кон­крет­ной формы, сло­вес­ной или образ­ной, не быть. Но помы­сел есть.

Вопрос. Рас­ска­зы­вая о ереси антро­по­мор­физма, вы гово­рили о том, что нельзя во время молитвы пред­став­лять себе Бога в виде чело­века. А я в одной книге про­чи­тала такую исто­рию. Одного про­стого сапож­ника уко­рили в том, что он молится Богу как чело­веку. Он гово­рил, что хотел бы раз­вя­зы­вать ремни у сан­да­лий Спа­си­теля. Сапож­ник от укора сильно огор­чился. Однако Бог упрек­нул обли­чи­теля, сказав: «Зачем ты ото­гнал от Меня Моего раба?» Полу­ча­ется, Ему была угодна такая молитва?

Ответ. Этот сапож­ник не вооб­ра­жал себе Бога в виде чело­века и не при­пи­сы­вал Ему чело­ве­че­ских черт, просто он в молитве бесе­до­вал с Ним, как с чело­ве­ком. В этом ничего пло­хого нет, наобо­рот, к этому нужно стре­миться. Я не имею в виду, что надо про­яв­лять некую дер­зость и молиться без бла­го­го­ве­ния, но говорю о стрем­ле­нии общаться с Богом так, как будто ты обща­ешься с чело­ве­ком, кото­рый стоит с тобой рядом. Видимо, этот сапож­ник пре­успел в молитве бла­го­даря своей дет­ской про­стоте, о кото­рой гово­рили и пре­по­доб­ный Анто­ний Вели­кий, и святой пра­вед­ный Иоанн Крон­штадт­ский, и другие подвиж­ники бла­го­че­стия. Поэтому ника­кого про­ти­во­ре­чия здесь нет.

Что каса­ется ереси антро­по­мор­физма, то ее суть состо­яла в том, что Богу при­пи­сы­вали чело­ве­че­ские свой­ства. Когда мы пыта­емся понять неко­то­рые свой­ства Бога, мы при­пи­сы­ваем Ему чело­ве­че­ские каче­ства, но при этом осо­знаём, что на самом деле Бог ими не обла­дает. Допу­стим, в одном из псал­мов гово­рится: Востани, вскую спиши, Гос­поди (Пс. 43, 24). Конечно, Бог не спит, но мы изоб­ра­жаем Его спящим, поскольку нам кажется, что Он забыл о нас. Можно при­ве­сти много других подоб­ных при­ме­ров. В сего­дняш­ней про­по­веди я гово­рил, что Гос­подь Иисус Хри­стос в притче изоб­ра­зил Бога Отца как мило­серд­ного роди­теля, для того чтобы мы поняли, какую любовь Он к нам испы­ты­вает. Он как лас­ко­вый отец, кото­рый и добрым и злым детям делает добро, потому что он их любит, потому что это его родные дети. И когда Свя­щен­ное Писа­ние или святые отцы при­пи­сы­вают Богу неко­то­рые чело­ве­че­ские свой­ства, то дела­ется это лишь для того, чтобы объ­яс­нить неко­то­рые истины Боже­ствен­ного бытия. В то же время они всегда делают ого­ворку, что на самом деле то или иное срав­не­ние — это только образ. Бог есть Дух, и опи­сать Его невоз­можно. Антро­по­мор­фи­сты же счи­тали, что Бог имеет чело­ве­че­ский облик.

Вопрос. Вы нам гово­рили, что нельзя молиться так, как молятся дети, обра­ща­ясь к Гос­поду «Боженька». Но ведь дети искрен­нее взрос­лых, и их искрен­ность, мне кажется, лучше нашей без­вид­ной молитвы.

Ответ. Не думаю, чтобы дети моли­лись лучше, чем взрос­лые, за редким исклю­че­нием. Может быть, какой-нибудь избран­ник Божий уже в дет­стве молился так, как молятся взрос­лые. Пусть дети и обра­ща­ются к Богу искренне — «Боженька», но мы редко слышим, чтобы дети тво­рили чудеса, ходили по воде, про­ро­че­ство­вали или во время молитвы под­ни­ма­лись на воздух. Для того чтобы стя­жать милость Божию, одной про­стоты мало, нужен подвиг. Дет­ская про­стота — это по боль­шей части про­стота ума, а не души. Она сопро­вож­да­ется про­сто­той души лишь потому, что дети — суще­ства еще нераз­ви­тые. И одно дело — быть про­стым ребен­ком, и другое — быть про­стым, как ребе­нок.

Так что это пред­став­ле­ние о том, будто наша без­вид­ная молитва менее угодна Богу, чем молитва дет­ская, — наивно. Если ребе­но­чек четы­рех лет будет гово­рить: «Боженька, прости мою мамочку, папочку и бабушку», неужели это будет Богу угод­нее, чем молитва какого-нибудь подвиж­ника бла­го­че­стия, созер­ца­ю­щего Боже­ствен­ный свет?

Вопрос. Как понять изре­че­ние «догмат выше запо­веди»?

Ответ. Это значит, что веро­уче­ние выше нрав­ствен­но­сти. Не в том смысле, что мы можем знать дог­маты и пре­не­бре­гать запо­ве­дями, а в том, что нрав­ствен­ность без пра­виль­ной веры не будет спа­си­тель­ной. Впро­чем, спра­вед­ливо и обрат­ное: если будет пра­виль­ная вера, но не будет нрав­ствен­но­сти, то одна вера нас тоже не спасет.

Вопрос. Я знаю людей про­стых, искрен­них, но неве­ру­ю­щих. Когда начи­на­ешь гово­рить с ними о Боге, то они ста­но­вятся даже злоб­ными. Какие душев­ные каче­ства необ­хо­димы чело­веку для того, чтобы он был веру­ю­щим?

Ответ. Под про­сто­той мы имеем в виду не только искрен­ность чело­века, но и то, что он не гордый, не тще­слав­ный. Мне кажется, что и цело­муд­рие тоже есть неко­то­рое свой­ство про­стоты. Искрен­ность — это не един­ствен­ное каче­ство, нужное для того, чтобы быть веру­ю­щим. Бывает иногда, что к вере обра­ща­ется чело­век гордый и лука­вый и потом кается, под­ви­за­ется, ста­ра­ется очи­стить себя от этих отвра­ти­тель­ных стра­стей. И бывает, что про­стой чело­век оста­ется холод­ным к вере. Так что про­стота — это не един­ствен­ное свой­ство, необ­хо­ди­мое для спа­се­ния, хотя одно из самых важных.

Кроме того, нужно отли­чать врож­ден­ную про­стоту от той про­стоты, кото­рая при­об­ре­та­ется подви­гом. Конечно, чело­веку про­стому от при­роды, если он тру­дится над собой, легче при­об­ре­сти бла­го­дат­ную, еван­гель­скую про­стоту, но это не значит, что чело­век от при­роды хитрый или гор­де­ли­вый не может с помо­щью бла­го­дати Божией изме­нить свою натуру. И наобо­рот: чело­век, име­ю­щий от при­роды душев­ную про­стоту, может увлечься соблаз­нами и поте­рять ее, сде­латься лука­вым или же, остав­шись про­стым и искрен­ним, стать, скажем, раз­врат­ни­ком, пья­ни­цей или вором.

Чело­век сво­бо­ден. Нет такого душев­ного свой­ства, кото­рое пред­опре­де­ляло бы пове­де­ние чело­века, пора­бо­щало бы его. Он может пре­не­бречь как внеш­ними фак­то­рами: вос­пи­та­нием, обра­зом жизни, накоп­лен­ным опытом, гре­хами, так и душев­ными свой­ствами, кото­рые стес­няют его и мешают прийти к Богу. Но он может, как я уже сказал, пре­не­бречь и доб­рыми свой­ствами, кото­рые помогли бы ему прийти к вере, и тогда, наобо­рот, отда­литься от Гос­пода.

Вопрос. Когда чита­ешь о том, какие стра­да­ния пре­тер­пе­вали хри­сти­ане в пери­оды гоне­ний, ста­но­вится страшно: если бы мне при­шлось испы­тать нечто подоб­ное, то пере­нес бы я это? Можно ли к таким стра­да­ниям как-то под­го­то­виться?

Ответ. К стра­да­ниям нужно гото­виться в борьбе со своими стра­стями. Замечу, что одно из зна­че­ний цер­ков­но­сла­вян­ского слова «страсть» — «стра­да­ние». Нужно пони­мать, что гре­хов­ные навыки, име­ю­щи­еся у нас, в аске­тике рас­це­ни­ва­ются как стра­да­ния, от кото­рых мы должны изба­виться. Дей­стви­тельно, для чело­века, стре­мя­ще­гося к цело­муд­рию, блуд­ная страсть — это стра­да­ние. Для того, кто хочет быть крот­ким, гнев — это стра­да­ние, для чело­века, жаж­ду­щего сми­ре­ния, гор­дость — это стра­да­ние. Борьба со стра­стями при­но­сит чело­веку душев­ное, а в неко­то­рых слу­чаях (напри­мер, при блуд­ной стра­сти, гневе, чре­во­уго­дии) и телес­ное муче­ние.

Гото­виться к стра­да­нию — это значит, повторю, бороться с теми стра­стями, кото­рые в нас есть, и стя­же­вать бла­го­дать Божию. С помо­щью бла­го­дати Божией мы сможем под­го­то­виться к этому настолько, насколько для нас воз­можно. Все зави­сит от про­из­во­ле­ния чело­века. Если придут такие тяже­лые испы­та­ния (не дай Бог, конечно), то чело­век сможет усто­ять только в том случае, если будет усердно молиться, при­леп­ля­ясь всей душой к Богу, и если он будет под­го­тов­лен преды­ду­щей борь­бой со стра­стями. Ведь физи­че­ское муче­ние — это та же самая борьба, что и духов­ная, только про­хо­дит она бурно и стре­ми­тельно. То, что мона­ше­ству­ю­щие пере­жи­вают на про­тя­же­нии многих лет, муче­ники испы­ты­вали, может быть, в тече­ние несколь­ких часов, но суть их подвига та же. Если же чело­век не имеет твер­дого про­из­во­ле­ния и навыка сопро­тив­ле­ния стра­стям, то он в этой борьбе теряет бла­го­дать, а силами своего есте­ства усто­ять не может и падает.

Под­го­то­виться к стра­да­ниям можно усерд­ным подви­гом, и если бы кто-то стяжал обиль­ную бла­го­дать Божию, какая была у первых хри­стиан, то он, навер­ное, был бы готов к муче­ни­че­ству. Хотя мы знаем, что и во вре­мена, близ­кие к нашим, в 20–30‑е годы XX века, ново­му­че­ники Рос­сий­ские — обык­но­вен­ные люди, жившие в обще­стве, похо­жем на нынеш­нее, — тер­пели за Христа ужас­ные стра­да­ния и про­яв­ляли твер­дость. Мы не знаем, что именно они испы­ты­вали, но известно, что неко­то­рые из них даже и в лаге­рях при­об­ре­тали бла­го­дать Божию, совер­шен­ство­ва­лись. Они не боя­лись смерти. Правда, они так стра­дали, что смерть для них была при­об­ре­те­нием, хотя бы в смысле избав­ле­ния от стра­да­ний.

Вопрос. Заме­чаю, что при умствен­ной молитве вни­ма­ния больше, чем при сер­деч­ной. Из-за этого я не молюсь сер­деч­ной молит­вой. Почему так про­ис­хо­дит?

Ответ. Может быть, еще не полу­ча­ется молиться в сердце. Иногда бывает, что чело­век уже обла­дает навы­ком молиться умственно, но еще не имеет навыка молиться в сердце. Он выби­рает ветхое, усто­яв­ше­еся вино, а нового вку­шать не хочет. В Свя­щен­ном Писа­нии ска­зано: кто пьет ветхое, тот не хочет пить новое. Но если чело­век будет упраж­няться в сер­деч­ной молитве (конечно, с совета ста­рицы) и несколько пре­успеет, тогда уже не захо­чет отвле­каться от нее, потому что почув­ствует бόль­шую пользу, бόль­шее уте­ше­ние.

Вопрос. Можно ли выра­бо­тать в себе душев­ную про­стоту и как это сде­лать?

Ответ. От лукав­ства чело­века избав­ляет прежде всего испо­ведь, откро­ве­ние помыс­лов, послу­ша­ние. Молитва Иису­сова и вообще умное дела­ние также посте­пенно изме­няет чело­века: во внут­рен­ней борьбе со стра­стями он вынуж­ден посто­янно позна­вать свою немощь и сми­ряться, а от этого душа его упро­ща­ется. Потому что на самом деле гор­дость и лукав­ство — это почти одно и то же. Сми­ре­ние и про­стота также почти одно и то же. Если чело­век сми­ря­ется, то начи­нает смот­реть на себя проще, ничего из себя не строит, избе­гает всего, что может лишить его бла­го­дати, и таким обра­зом его душа посте­пенно изме­ня­ется.

Вопрос. Пре­по­доб­ный Амвро­сий Оптин­ский пишет о том, что чело­веку, моля­ще­муся устной Иису­со­вой молит­вой, невоз­можно впасть в пре­лесть. По этой ли при­чине святые отцы сове­туют ново­на­чаль­ным начи­нать именно с устной молитвы?

Ответ. Я не согла­сен с тем, что чело­веку, моля­ще­муся устной Иису­со­вой молит­вой, невоз­можно впасть в пре­лесть. В пре­лесть можно впасть даже и не молясь Иису­со­вой молит­вой, а читая, допу­стим, псалмы. Это про­ис­хо­дит не от того, что мы читаем ту или иную молитву, а от гор­до­сти и, пожа­луй, от неопыт­но­сти. Пред­по­ло­жим, при устной молитве впасть в пре­лесть труд­нее, потому что в этом дела­нии нет каких-то опас­ных момен­тов. Но неужели при устной молитве не может раз­виться, напри­мер, непра­виль­ное вооб­ра­же­ние? Конечно, может. Чело­век, молясь устно, может пред­став­лять себе, допу­стим, рай­ские оби­тели или что-то еще — таким обра­зом, он уже на пути к пре­ле­сти.

Вопрос. Иногда в житиях чита­ешь о том, чтό святые поду­мали в той или иной жиз­нен­ной ситу­а­ции. Откуда соста­ви­тели житий узна­вали о внут­рен­ней жизни святых, разве они откры­вали это кому-либо?

Ответ. Во-первых, они могли и откры­вать. Во-вторых, если мы знаем об образе жизни свя­того, о том подвиге, кото­рый он нес, то мы можем дога­даться и о его мыслях. В‑третьих, может быть, сами соста­ви­тели жития при­пи­сы­вали им те или иные мысли или слова, чтобы сде­лать житие более инте­рес­ным и поучи­тель­ным, — так ска­зать, вла­гали в их уста свои рас­суж­де­ния.

Вопрос. Может ли духов­ная жизнь раз­вить в чело­веке эсте­ти­че­ское чув­ство?

Ответ. Это необя­за­тельно. Но бывает, что у чело­века воз­ни­кает любовь к кра­соте. Можно при­ве­сти в пример раз­мыш­ле­ния о при­роде, кото­рым часто пре­да­ва­лись многие подвиж­ники бла­го­че­стия, их бого­мыс­лие при созер­ца­нии кра­соты при­роды. Эти люди видели в совер­шен­стве при­роды любовь и пре­муд­рость Божию. Значит, здесь было и эсте­ти­че­ское чув­ство. Неко­то­рые подвиж­ники (не только монахи, но и просто люди святой жизни) стро­или мона­стыри, храмы.

Как появи­лась наша вели­ко­леп­ная цер­ков­ная куль­тура? У людей, про­во­див­ших истинно хри­сти­ан­скую жизнь, изме­ня­лось душев­ное состо­я­ние, и это отра­жа­лось на том, что они делали. Ведь не было так, что подвиж­ники жили духов­ной жизнью, ничего не делали, нани­мали каких-то людей — без­ду­хов­ных, чуть ли не неве­ру­ю­щих — и те им стро­или храмы, писали иконы и так далее. Понятно, что подвиж­ники сами зани­ма­лись и тем и другим. Так что, я думаю, духов­ная жизнь может повли­ять на эсте­ти­че­ское чув­ство. Но это, повторю, необя­за­тельно. Может быть такое, что чело­век весьма высо­кой духов­ной жизни имеет воз­вы­шен­ные духов­ные даро­ва­ния, а эсте­ти­че­ское чув­ство у него не раз­вито.

Вопрос. Можно ли зани­маться зем­ными нау­ками ради про­слав­ле­ния Бога?

Ответ. Я не думаю, чтобы в этом про­слав­лялся Бог, разве только тогда, когда чело­век бла­го­да­рит Гос­пода за даро­ван­ные ему спо­соб­но­сти. Вообще, это заня­тие направ­лено отнюдь не к тому, чтобы про­слав­лять Бога, а скорее к тому, чтобы удобно и уютно устро­ить свою земную жизнь и найти такой способ суще­ство­ва­ния, при кото­ром не воз­ни­кало бы нужды искать помощи Божией. Хотя в неко­то­рых людях, усердно зани­ма­ю­щихся зем­ными нау­ками, про­яв­ля­ется чрез­вы­чай­ное бла­го­че­стие и бла­го­го­ве­ние.

Вопрос. Можно ли извлечь какую-то пользу в духов­ной жизни от такого чув­ства, как злость?

Ответ. Если у тебя много злости, лучше ее все-таки никак не исполь­зо­вать, а иско­ре­нять в себе. Святые отцы гово­рят, что гнев можно и нужно направ­лять против греха и против ересей, то есть заблуж­де­ний, но злость и гнев — это все-таки, мне кажется, разные вещи. Гнев — это, можно ска­зать, ней­траль­ное свой­ство: все зави­сит от того, на что он будет направ­лен. А злость пред­по­ла­гает, что чело­век уже под­дался стра­сти. Само слово про­ис­хо­дит от слова «зло», как же из этого может выйти добро?

Вопрос. Нужно ли начи­нать при­об­ре­те­ние доб­ро­де­те­лей с меха­ни­че­ского испол­не­ния запо­ве­дей, ничего не ана­ли­зи­руя? Напри­мер, на каждый помы­сел осуж­де­ния отве­чать себе: «Молчи, ты хуже всех» — и так напря­же­нием воли подав­лять в себе по мере сил любую страсть?

Ответ. Я не знаю, уместно ли именно так воз­ра­жать помыслу — об этом надо посо­ве­то­ваться со ста­ри­цей. Но бороться со стра­стью дей­стви­тельно нужно «меха­ни­че­ски», ничего не ана­ли­зи­руя. Если мы будем ана­ли­зи­ро­вать, то всегда найдем оправ­да­ние своей стра­сти: как же не осу­дить сестру, когда она такая-то и такая-то? Мол, все же это видят, а вы мне гово­рите не осуж­дать. Пока мы поймем, что этот помы­сел гре­хов­ный, то уже согре­шим тысячу раз. Помы­сел нужно отсе­кать, а не ана­ли­зи­ро­вать его. Анализ — это собе­се­до­ва­ние с помыс­лом.

О смысле жизни28

На про­шлой беседе мы с вами гово­рили о том, что необ­хо­димо быть сми­рен­ными, покор­ными воле Божией. Даже если чело­век не пони­мает, для чего он создан, но слу­ша­ется Бога и, если можно так выра­зиться, верит Ему, то чув­ствует осмыс­лен­ность своего суще­ство­ва­ния. Да и сама вера в Бога уже при­дает жизни чело­века смысл: он служит Гос­поду всей душой, всем своим суще­ством и не зада­ется вопро­сом «для чего живет чело­век?» Поэтому прежде всего нужно стре­миться к тому, чтобы твоя соб­ствен­ная жизнь была напол­нена смыс­лом, чтобы она имела зна­че­ние. А уже из своего опыта ты смо­жешь судить и о других людях и понять, для чего вообще создан чело­век.

Отчего у чело­века воз­ни­кает вопрос о смысле жизни? От внут­рен­ней пустоты, от того, что чело­век лишился бла­го­дати. Этим вопро­сом может зада­ваться как чело­век неве­ру­ю­щий, то есть совер­шенно лишен­ный дей­ствия бла­го­дати, так и веру­ю­щий, но по какой-то при­чине — из-за грехов, из-за сует­но­сти — опу­сто­шив­шийся. Тогда в нем вос­кре­сает сомне­ние; словно из небы­тия воз­ни­кает то, что будто бы уже окон­ча­тельно ушло из его души, то, что в минуты бла­жен­ства каза­лось ему забы­тым. Так было с апо­сто­лом Петром: во время пре­об­ра­же­ния Спа­си­теля на Фаворе он ни о чем земном не помыш­лял, но прошло какое-то время, нача­лись иску­ше­ния, в осо­бен­но­сти во время Геф­си­ман­ской ночи, и он даже трижды отрекся от Гос­пода.

Полу­ча­ется, что, в зави­си­мо­сти от того, при­сут­ствует ли бла­го­дать в душе чело­века или по каким-то при­чи­нам уходит, чело­век пони­мает смысл жизни или пере­стает его пони­мать. Когда бла­го­дать дей­ствует в душе чело­века, в его уме, то ему кажется, что он все понял и может это объ­яс­нить, все для него ста­но­вится ясным, четким, опре­де­лен­ным. Но бла­го­дать чело­века остав­ляет — и у него опять недо­уме­ние, все пута­ется, преж­ние убе­ди­тель­ные доводы кажутся теперь совер­шенно неубе­ди­тель­ными, какими-то лег­ко­мыс­лен­ными. Чело­век пыта­ется найти новые аргу­менты, но он их не найдет, пока в его душе снова не начнет дей­ство­вать бла­го­дать: тогда, может быть, пер­во­на­чаль­ные доводы вновь пока­жутся вес­кими или же в его уме появятся новые рас­суж­де­ния, новые дока­за­тель­ства. Не от соб­ствен­ных усилий, под­чер­ки­ваю, а от дей­ствия бла­го­дати. Мы знаем, что святые отцы, писав­шие на дог­ма­ти­че­ские и нрав­ствен­ные темы или всту­пав­шие в поле­мику с языч­ни­ками и без­бож­ни­ками, при­во­дили мно­же­ство все­воз­мож­ных дово­дов, с помо­щью кото­рых убеж­дали людей в истин­но­сти пра­во­слав­ного веро­уче­ния, необ­хо­ди­мо­сти нрав­ствен­ной жизни. Нахо­дить эти аргу­менты им уда­ва­лось не только потому, что они были чрез­вы­чайно умными людьми, но и потому, что бла­го­дать Божия их вра­зум­ляла, при­да­вала им осо­бен­ное вдох­но­ве­ние, как бы окры­ляла их ум.

Я уже гово­рил на про­шлой беседе: когда чело­век соеди­нен с Богом, у него нет ника­кой необ­хо­ди­мо­сти рас­суж­дать о чем-либо, тем более о смысле жизни. А при полном еди­не­нии с Богом чело­век вообще теряет спо­соб­ность рас­суж­дать о земных пред­ме­тах так, как о них рас­суж­дают обычно, пыта­ясь соб­ствен­ным разу­мом понять их смысл и соот­но­ше­ние между ними. Он смот­рит на пред­меты так, как вну­шает ему Дух Святой, пони­мает их так, как ему открыто свыше.

Пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, говоря о позна­нии Бога, пред­ла­гает пре­крас­ный образ: чело­век стоит на берегу и взи­рает на огром­ный, без­гра­нич­ный океан, столь вели­кий, что он не может оки­нуть его взором. Но все-таки он что-то видит: видит поверх­ность воды, сли­ва­ю­щу­юся с гори­зон­том бес­ко­неч­ность. Таково позна­ние чело­ве­ком Бога, когда он еще не соеди­нился с Ним. Чело­век стоит и в бла­го­го­вей­ном ужасе созер­цает вели­чие Бога, Его все­бес­ко­неч­ное совер­шен­ство. Когда же чело­век погру­жа­ется в океан, то есть соеди­ня­ется с Боже­ством, тогда уже не видит всей этой без­гра­нич­но­сти: он уже в океане, он в каком-то смысле (конечно, не теряя при этом своего само­со­зна­ния) сли­ва­ется с этим оке­а­ном. И тогда он испы­ты­вает полное бла­жен­ство бого­об­ще­ния, неопи­су­е­мое для не испы­тав­ших этого. То же самое можно ска­зать и о позна­нии смысла жизни. Когда чело­век рас­суж­дает о том, в чем состоит смысл жизни, он смот­рит на пред­мет своих рас­суж­де­ний как бы со сто­роны, но когда он на самом деле это понял, тогда он уже, может быть, даже и не спо­со­бен раз­мыш­лять на эту тему, да и не нуж­да­ется в этом.

Навер­ное, никто из апо­сто­лов или про­ро­ков о смысле жизни не думал. Если они и гово­рили на эту тему, то не потому, что сами нуж­да­лись в таких рас­суж­де­ниях, а потому, что желали объ­яс­нить это другим из любви к ближ­ним. А те подвиж­ники, жизнь кото­рых про­хо­дила в подвиге уеди­не­ния и слу­же­ние кото­рых не заклю­ча­лось в обра­ще­нии людей к истине, даже и не пыта­лись раз­мыш­лять о смысле чело­ве­че­ской жизни и вообще избе­гали обще­ния с людьми. Таким был, напри­мер, пре­по­доб­ный Арсе­ний Вели­кий. Многие люди, пыта­ясь всту­пить с ним в беседу, испы­ты­вали огор­че­ние, потому что он чуж­дался всяких, даже самых крат­ких, раз­го­во­ров. Монахи при­хо­дили к нему за настав­ле­нием, пре­одо­лев много кило­мет­ров пути. Пре­по­доб­ный Арсе­ний их при­вет­ство­вал, они сади­лись у него в келии, а он зани­мался руко­де­лием и ни слова им не гово­рил. Поси­дев несколько часов, братья ухо­дили, так и не полу­чив настав­ле­ния. Почему он так посту­пал? Потому что он искал прежде всего еди­не­ния с Богом и сле­до­вал полу­чен­ному им от Бога откро­ве­нию: «Арсе­ний, бегай людей, без­молв­ствуй и спа­сешься».

А ведь до того, как уйти в пустыню, Арсе­ний Вели­кий был учи­те­лем цар­ских детей, был при­бли­жен­ным импе­ра­тора, вла­дыки всего циви­ли­зо­ван­ного мира того вре­мени. Будучи одним из самых обра­зо­ван­ных людей Рим­ской импе­рии, он хорошо знал фило­соф­ские учения, суще­ство­вав­шие в то время. А фило­софы всегда пыта­лись дать ответ на вопрос о смысле чело­ве­че­ского бытия. Однако всем этим он пре­не­брег, ради того чтобы на опыте познать то, о чем всего лишь рас­суж­дали люди, не знав­шие ответа на этот важный, достой­ный раз­мыш­ле­ния вопрос: в чем смысл чело­ве­че­ской жизни?

Одна­жды Арсе­ний Вели­кий бесе­до­вал с еги­пет­скими подвиж­ни­ками. Почти все они про­ис­хо­дили из про­стых кре­стьян, были людьми без­гра­мот­ными, неве­же­ствен­ными, порой не знали и гре­че­ского языка, кото­рый в то время был языком всех куль­тур­ных людей мира и счи­тался меж­ду­на­род­ным, может быть, даже в боль­шей сте­пени, чем сейчас англий­ский. И некто, при­сут­ство­вав­ший на беседе, спро­сил Арсе­ния: «Как ты, чело­век обра­зо­ван­ный, можешь бесе­до­вать с этими егип­тя­нами, людьми неве­же­ствен­ными?» Пре­по­доб­ный отве­тил ему: «Да, я чело­век обра­зо­ван­ный, но азбуку этих егип­тян я еще не выучил». Под азбу­кой он имел в виду те духов­ные позна­ния, кото­рые еги­пет­ские монахи уже при­об­рели своим подви­гом и кото­рые пре­по­доб­ный Арсе­ний пытался у них поза­им­ство­вать. Этот чело­век по-насто­я­щему искал смысл жизни. Он оста­вил сто­лицу мира, Кон­стан­ти­но­поль, назы­ва­е­мый гре­ками мега­ло­по­ли­сом, то есть «вели­ким горо­дом», а рус­скими впо­след­ствии — Царь­гра­дом, и ушел к самым неве­же­ствен­ным, некуль­тур­ным людям того вре­мени, без­гра­мот­ным егип­тя­нам, коптам — учиться у них духов­ной гра­моте. Не для того, чтобы читать аске­ти­че­ские книги, запо­ми­нать отдель­ные изре­че­ния и потом искусно рас­суж­дать на ту или иную тему, как это часто делаем мы, а для того, чтобы учиться самому́ этому духов­ному дела­нию.

Пример Арсе­ния Вели­кого пока­зы­вает нам, каким обра­зом нужно искать смысл жизни. Искать его нужно не в книгах, а в самой жизни. Ты можешь про­чи­тать гору книг, но остаться полным невеж­дой, совер­шенно без­гра­мот­ным, ни к чему не спо­соб­ным. Пред­ставьте себе чело­века, кото­рый, сидя дома, читает книги о путе­ше­ствиях. Но сам он не имеет ника­ких навы­ков для того, чтобы совер­шать путе­ше­ствие: не знает, как ори­ен­ти­ро­ваться на мест­но­сти, как поста­вить палатку, как раз­жечь огонь. Если такой чело­век и отпра­вится в путь, то в первый же день увидит полную несо­сто­я­тель­ность своих меч­та­ний, кото­рые он лелеял, читая книги в своей уютной ком­нате. Итак, мы должны, выра­жа­ясь просто, смысл жизни не понять, а пере­жить.

А теперь перей­дем к тео­ре­ти­че­скому объ­яс­не­нию смысла чело­ве­че­ской жизни, осно­ван­ному на Свя­щен­ном Писа­нии. Святые отцы, истол­ко­вы­вая Писа­ние, рас­ска­зы­вают нам о том, для чего был сотво­рен чело­век, что с ним про­изо­шло потом и как было вос­ста­нов­лено и воз­вра­щено чело­веку то, что он поте­рял в резуль­тате гре­хо­па­де­ния. Может быть, это слиш­ком воз­вы­шен­ные пред­меты, о кото­рых мы недо­стойны гово­рить, и лучше было бы на этом оста­но­виться: не мудр­ство­вать высоко, а попы­таться при­об­ре­сти позна­ния на опыте — но поскольку такой вопрос возник, то я поста­ра­юсь на него отве­тить.

Бог есть Суще­ство совер­шен­ное и все­б­ла­жен­ное, все­до­воль­ное, ни в ком и ни в чем не нуж­да­ю­ще­еся. Пре­бы­вая в Самом Себе, Он мог бы и не тво­рить види­мого и неви­ди­мого мира. Тво­ре­ние мира про­изо­шло не потому, что в этом была какая-то необ­хо­ди­мость или это было некой потреб­но­стью Боже­ства. Еще прежде созда­ния мира Бог насла­ждался бла­го­стью Своего суще­ство­ва­ния, кото­рая для нас непо­сти­жима. Сколько вре­мени это дли­лось, мы не можем ска­зать, поскольку поня­тие вре­мени к бытию Божию непри­ло­жимо. Мы допус­каем неко­то­рую услов­ность, когда гово­рим, что Бог суще­ство­вал вечно, то есть упо­треб­ляем глагол в про­шед­шем вре­мени. Итак, пре­бы­вая во все­б­ла­жен­ном состо­я­нии, насла­жда­ясь Соб­ствен­ными совер­шен­ствами, Соб­ствен­ной бла­го­стью и желая излить ее на кого-то, Бог помыс­лил создать мир види­мый и неви­ди­мый. Все эти слова надо пони­мать, как выра­жа­ются святые отцы, бого­при­лично — настолько, насколько они при­ло­жимы к Боже­ству. Слово «помыс­лил» также нужно пони­мать условно, поскольку в Боге нет ника­кого дви­же­ния, то есть Он не изме­ня­ется. Если чело­век сна­чала чего-то не хотел, а потом захо­тел, то это значит, что в нем про­изо­шла пере­мена. В Боге же, конечно, ника­кой пере­мены быть не может, поэтому все знания, кото­рые в Нем есть, пре­бы­вали от века, в том числе и пред­став­ле­ние о сотво­ре­нии мира. Почему Бог решил сотво­рить мир в какой-то опре­де­лен­ный момент, а не сделал этого раньше или позже, оста­нется для нас непо­сти­жи­мым.

Сна­чала Бог создал суще­ства, близ­кие к Нему по при­роде, «вторые светы», как назы­вает их свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов, то есть анге­лов, и излил на них Свою бла­гость. Потом сотво­рил суще­ства, про­ти­во­по­лож­ные Ему по при­роде, — види­мый, или, как мы его сейчас назы­ваем, мате­ри­аль­ный мир. И нако­нец создал чело­века, име­ю­щего сме­шан­ную при­роду, в чем-то подоб­ного анге­лам, а в чем-то — мате­ри­аль­ному миру. Каждое суще­ство по мере воз­мож­но­сти при­ни­мает в себя бла­гость Божию. Да и само суще­ство­ва­ние каждой твари уже есть про­яв­ле­ние бла­го­сти Божией. Даже демоны — ангелы, вос­став­шие против Бога и отпав­шие от Него, — волей-нево­лей про­слав­ляют Его самим фактом своего суще­ство­ва­ния. Они благие, поскольку суще­ствуют, и злые, поскольку про­ти­вятся воле Божией, идут против соб­ствен­ного есте­ства.

О людях, даже самых страш­ных греш­ни­ках, можно ска­зать то же самое: поскольку они суще­ствуют, то они благие. Зло само по себе, как нечто само­сто­я­тель­ное, не суще­ствует, это иска­же­ние при­роды, укло­не­ние разум­ного суще­ства от своего пред­на­зна­че­ния. Добро есть сле­до­ва­ние своей при­роде, но не такой, какой мы ее сейчас себе пред­став­ляем. Все мы явля­емся людьми пад­шими, гре­хов­ность стала нашим есте­ствен­ным состо­я­нием, а поскольку все мы в этом смысле оди­на­ковы, то имеем поня­тие о при­роде чело­века как о падшей. Мы же должны сле­до­вать при­роде чело­века в том ее состо­я­нии, в каком она нахо­ди­лась до гре­хо­па­де­ния и в каком она изоб­ра­жена в Библии. Сейчас же в нас суще­ствует и доброе, то, что сотво­рено Богом, и злое, то, что при­вне­сено извне, что раз­ру­шает нашу при­роду, наше есте­ство.

Чело­век должен был бес­ко­нечно насла­ждаться без­гра­нич­ной, все­объ­ем­лю­щей, глу­бо­чай­шей бла­го­стью Божией. Может быть, кому-то кажется это скуч­ным, одно­об­раз­ным, однако такое впе­чат­ле­ние воз­ни­кает оттого, что чело­век не пони­мает, в чем эта бла­гость состоит. Когда чело­век в чем-то не раз­би­ра­ется, то ему это кажется непо­нят­ным и ненуж­ным. Напри­мер, людям, у кото­рых музы­каль­ный вкус не развит, музыка кажется бес­смыс­лен­ным набо­ром звуков. Грубую, при­ми­тив­ную музыку они еще вос­при­ни­мают, а если нужно напрячь слух, то для них это почти невоз­можно. А люди с раз­ви­тым музы­каль­ным вкусом раз­ли­чают не только каче­ство про­из­ве­де­ний, но и более или менее удач­ное их испол­не­ние, уро­вень мастер­ства того или иного музы­канта. Чело­веку, не зна­ю­щему мате­ма­тики, уди­ви­тельно, как люди меся­цами, годами сидят над реше­нием задач, делают откры­тия. Ему это кажется неле­пым и ненуж­ным. Но люди, раз­би­ра­ю­щи­еся в мате­ма­тике, не только видят в ней пользу, но и зани­ма­ются этой наукой с насла­жде­нием.

Тем более это утвер­жде­ние верно в отно­ше­нии бого­по­зна­ния: впе­чат­ле­ние одно­об­ра­зия бывает у того, кто далек от Бога и не пони­мает, что пере­жи­ва­ния от обще­ния с Ним столь мно­го­об­разны, уте­ши­тельны для чело­века, что могут заме­нить для него все. Эти пере­жи­ва­ния не только по своей силе, но и, под­чер­ки­ваю, по раз­но­об­ра­зию намного пре­вос­хо­дят все земное и ока­зы­ва­ются могу­ще­ствен­нее, чем любые земные впе­чат­ле­ния. Читая опи­са­ния бла­го­дат­ных состо­я­ний, в кото­рых пре­бы­вали подвиж­ники в земной жизни, еще только пред­вку­шая бла­жен­ство Цар­ства Небес­ного, мы видим, что ощу­ще­ния их были весьма и весьма раз­но­об­разны. Вспом­ните опи­са­ние того, как бла­го­дать Духа Свя­того осе­нила Сера­фима Саров­ского и его собе­сед­ника, поме­щика Мото­ви­лова. Вспом­ните опи­са­ния высо­ких духов­ных пере­жи­ва­ний пре­по­доб­ного старца Силу­ана Афон­ского и схи­ар­хи­манд­рита Софро­ния (Саха­рова), гимны пре­по­доб­ного Симеона Нового Бого­слова, поуче­ния Исаака Сирина, Мака­рия Вели­кого — людей, живших в разные вре­мена. Эти подвиж­ники не могли насы­титься обще­нием с Богом, оно влекло их все больше и больше. Воз­вра­ща­ясь к обыч­ной земной жизни с ее как будто инте­рес­ным мно­го­об­ра­зием, они часто испы­ты­вали глу­бо­чай­шую тоску. Об этом пре­красно пишет пре­по­доб­ный старец Силуан Афон­ский.

Нам, ничего подоб­ного не испы­тав­шим, все духов­ное кажется скуч­ным, одно­об­раз­ным, мы с трудом понуж­даем себя к молитве. Наши ощу­ще­ния чрез­вы­чайно при­ми­тивны — не потому, что в молитве мы сопри­ка­са­емся своими духов­ными чув­ствами с чем-то при­ми­тив­ным, а потому, что мы еще слиш­ком мало познали. Мы как под­сле­по­ва­тые: ничего раз­гля­деть не можем и нам все кажется сли­ва­ю­щимся в некую серую массу. Так еван­гель­ский слепец, когда Гос­подь его исце­лял, сна­чала видел людей смутно, словно дере­вья. Не раз­ли­чал ни черт лица, ни чего-либо дру­гого, видел только фигуры, похо­жие на стволы дере­вьев. Вот так и мы смот­рим на духов­ные пред­меты. Только потом, когда Гос­подь вновь при­кос­нется к нам, — если это, конечно, про­изой­дет, — мы начнем видеть все ясно.

Итак, чело­век изна­чально был пред­на­зна­чен для бла­жен­ства. Ему не было ска­зано: Не убий, не пре­лю­бо­дей­ствуй. Он не нуж­дался в этих запо­ве­дях, потому что все доб­ро­де­тели пре­бы­вали в нем есте­ственно. Мы и сейчас на при­мере неко­то­рых пре­успев­ших подвиж­ни­ков видим, что их напол­няет любовь к Богу и ближ­нему, что они без вся­кого напо­ми­на­ния, сво­бодно, есте­ственно испол­няют запо­веди Божии, делают то, что велит им их сердце, испол­нен­ное бла­го­дати. Тем более так было у наших пра­ро­ди­те­лей, Адама и Евы: они не нуж­да­лись в настав­ле­ниях, кроме одной про­стей­шей запо­веди — не вку­шать от древа позна­ния добра и зла. Запо­ведь была дана им для того, чтобы они знали: они — суще­ства измен­чи­вые, спо­соб­ные пере­ме­ниться как в лучшую, так и в худшую сто­рону, и чтобы, испол­нив эту запо­ведь, они пре­успели еще больше, достигли боль­шего бого­по­зна­ния и еди­не­ния с Гос­по­дом.

В книге Бытия опи­сы­ва­ется, как диавол через змея, вос­поль­зо­вав­шись им как своим ору­дием, соблаз­нил Адама и Еву, отчего про­изо­шла страш­ная ката­строфа, кос­нув­ша­яся всего миро­зда­ния. Для види­мого мира Адам и Ева были некими богами, через кото­рых бла­го­дать изли­ва­лась на неоду­шев­лен­ную мате­рию, на рас­те­ния и живот­ных. Через наших пра­ро­ди­те­лей все должно было быть обла­го­дат­ство­вано, весь мир должен был пре­вра­титься в рай­ский сад. Что каса­ется раз­мно­же­ния чело­ве­че­ского рода, то и оно должно было про­ис­хо­дить, но не так, как сейчас, а иначе — воз­можно, подобно тому, как Ева была взята из Адама. Как и ангелы, первые два чело­века были сотво­рены Богом: Адам взят из земли, Ева взята из Адама. Гос­подь мог бы раз­мно­жить чело­ве­че­ский род каким угодно спо­со­бом. Бог дал Адаму запо­ведь: Делай и храни (см. Быт.2:15), что озна­чало: «Воз­де­лы­вай, пре­вра­щай всю землю в рай­ский сад и сохра­няй то, что ты сделал». Если бы он испол­нил эту запо­ведь, вся земля пре­вра­ти­лась бы в Эдем. Веро­ятно (мы можем об этом только дога­ды­ваться, поскольку этого не про­изо­шло), по мере пре­вра­ще­ния земли в рай­ский сад, она напол­ня­лась бы вновь сотво­рен­ными людьми.

Однако Адам и Ева пре­слу­ша­лись Бога и, как было пред­ска­зано, тотчас умерли. Хотя они про­жили в теле еще более девя­ти­сот лет, но душой они умерли в тот же день. По объ­яс­не­нию пре­по­доб­ного Симеона Нового Бого­слова и других подвиж­ни­ков бла­го­че­стия, как для тела смер­тью явля­ется раз­лу­че­ние его с душой, так для души смер­тью явля­ется раз­лу­че­ние ее с Духом Святым. В Свя­щен­ном Писа­нии ска­зано, что Гос­подь, сотво­рив чело­века, вдунул в лице его дыха­ние жизни (Быт. 2, 7). Неко­то­рые пони­мают это пре­вратно, вне кон­тек­ста Свя­щен­ного Пре­да­ния Пра­во­слав­ной Церкви: душу чело­века счи­тают частью Боже­ства. Это не так. Очень пра­вильно и точно гово­рит об этом пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский: слова вдунул в лице его дыха­ние жизни озна­чают, что душа чело­века была изна­чально соеди­нена с Божией бла­го­да­тью. В этом и заклю­ча­лась его есте­ствен­ная жизнь. Как глаза созданы для того, чтобы созер­цать свет, — если нет света, то и глаза не нужны, — так и душа всегда должна пре­бы­вать в обще­нии, в бла­го­дат­ном еди­не­нии с Богом.

В Свя­щен­ном Писа­нии гово­рится, что чело­век был нагим, но это не озна­чает, что он в бук­валь­ном смысле слова был наг. Ска­зано так потому, что первые слу­ша­тели Боже­ствен­ного откро­ве­ния, древ­ние евреи, не могли вме­стить всей пол­ноты истины. На самом деле наши пра­ро­ди­тели не были нагими. Да, Адам и Ева не имели одежды в том смысле, что не покры­вали своих тел ника­кими тка­нями, но бла­го­дать изли­ва­лась на них так обильно, что они всегда были обле­чены в оде­я­ние Боже­ствен­ного света и в самом точном смысле слова не видели своей наготы. Причем они были в этом оде­я­нии света всегда, а не время от вре­мени, как было, напри­мер, у пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского: в один момент его лик про­сиял, потом бла­го­дать ума­ли­лась и пре­по­доб­ный принял свой обыч­ный облик.

Адам и Ева не углуб­ля­лись в рас­смат­ри­ва­ние своей телес­ной при­роды, поскольку ум их был устрем­лен горé, то есть к Богу. Это есте­ствен­ное еди­не­ние ума с Богом было неким окном, через кото­рое мощным пото­ком вли­вался свет Боже­ствен­ной бла­го­дати, озаряя их душу и тело и даже, я думаю, все, что их окру­жало. Адам и Ева были двумя совер­шен­ными, бла­жен­ными суще­ствами, и понять это бла­жен­ство сейчас уже никто не может. Может быть, познали его подвиж­ники, достиг­шие совер­шен­ства, — и то лишь в неко­то­рой сте­пени. Пре­по­доб­ный Мака­рий Вели­кий гово­рит, что есть две­на­дцать сту­пе­ней совер­шен­ства, и чело­век, вос­шед­ший на высшую, две­на­дца­тую сту­пень, не в состо­я­нии всегда на ней пре­бы­вать, потому что не смог бы тогда ни есть, ни пить, ни общаться с кем-либо. Гос­подь низ­во­дит таких людей на низшие сту­пени, лишая пол­ноты бла­го­дати ради того, чтобы они слу­жили братии. Именно такие подвиж­ники — я думаю, к ним при­над­ле­жали и Мака­рий Вели­кий, и старец Силуан Афон­ский, и Симеон Новый Бого­слов — смогли опи­сать состо­я­ние Адама. Все пости­га­ется не иначе, как опытом, и они на своем опыте смогли хотя бы в какой-то сте­пени про­ник­нуть в то состо­я­ние, в кото­ром пре­бы­вал первый чело­век, и познали те чув­ства, кото­рые он испы­тал после того, как бла­го­дать Божия его оста­вила.

В еди­не­нии с Богом, в этом бес­ко­неч­ном бла­жен­стве и состоит смысл жизни, для этого и был создан чело­век. И Гос­подь не пере­ме­нил Своего наме­ре­ния. Бывает, что мы, начав дело, не учи­ты­ваем какого-то важ­ного момента, отчего все наше пред­при­я­тие рас­стра­и­ва­ется, и мы пони­маем, что потер­пели неудачу. Но Бог оши­биться не мог. Он знал, что про­изой­дет паде­ние и анге­лов и людей. Неко­то­рые наив­ные люди спра­ши­вают: «Почему же Он этого не предот­вра­тил?» Гос­подь знал о том, что будет, и Он учел это. Это был, как выра­жа­ются неко­то­рые бого­словы, Боже­ствен­ный риск. Любовь дей­ствует неогра­ни­ченно, она не может одному пре­по­дать свое благо, а дру­гому — нет. Любовь Божия выра­жа­ется в том, что Он дал бытие не только тем суще­ствам — людям и анге­лам, — кото­рые оста­лись Ему пре­даны и верны, но и тем, кото­рые впо­след­ствии от Него отпали. Он ни в чем их не обде­лил, не лишил их суще­ство­ва­ния, и в этом заклю­ча­ется непо­сти­жи­мая для чело­века Боже­ствен­ная бла­гость.

Бог сделал при­част­ни­ками непо­сти­жи­мого для нас бла­жен­ства и Боже­ствен­ной славы всех сотво­рен­ных существ в той мере, в какой каждый мог их вос­при­нять, — будь то ангелы, люди, живот­ные или неоду­шев­лен­ная мате­рия, ибо все они при­об­щи­лись к бла­го­сти Божией через бытие. Он учел и то, что про­изой­дет после их паде­ния, и устроил все таким обра­зом, чтобы впо­след­ствии вер­нуть чело­веку уте­рян­ное им бла­жен­ство, уте­рян­ную бла­го­дать. Это было совер­шено через при­ше­ствие в мир, стра­да­ния и вос­кре­се­ние Спа­си­теля. Бла­го­дать вновь нам воз­вра­щена, вернее, воз­мож­ность обре­сти ее. Каждый из нас, если будет усердно тру­диться (для этого ему совсем необя­за­тельно нести такие же подвиги, какие нес Анто­ний Вели­кий, но обя­за­тельно тру­диться над тем, что предо­став­ляет ему Про­мысл Божий, над тем, что для него полезно), сможет вер­нуть себе уте­рян­ное бла­жен­ство, конечно, не пол­ноту его, но залог.

Так про­ис­хо­дило со мно­гими подвиж­ни­ками бла­го­че­стия, извест­ными и неиз­вест­ными. Неко­то­рые из них напи­сали об этом книги, а неко­то­рые, пере­жи­вая это в себе, не умели опи­сать свои ощу­ще­ния, а может быть, даже избе­гали рас­ска­зы­вать о своем внут­рен­нем состо­я­нии. Напри­мер, Арсе­ний Вели­кий при всей своей исклю­чи­тель­ной обра­зо­ван­но­сти ничего не напи­сал, оста­вил только неко­то­рые изре­че­ния. Из «Отеч­ника» мы знаем, что он испы­ты­вал обиль­ное дей­ствие Боже­ствен­ной бла­го­дати: неко­то­рые монахи видели, что он весь был словно огнен­ным, тело его ста­но­ви­лось све­то­нос­ным, напо­до­бие того как све­ти­лись тела наших пра­ро­ди­те­лей в раю до гре­хо­па­де­ния.

Вот в этом, повторю, и состоит смысл жизни — мы должны прийти к еди­не­нию с Богом. Осталь­ное вто­ро­сте­пенно. Допу­стим, кто-то видит смысл своей жизни в том, чтобы самому постро­ить храм, кто-то — в том, чтобы изу­чать бого­слов­ские науки и пре­по­да­вать их другим, кто-то — в том, чтобы писать иконы, кто-то — в отшель­ни­че­стве, кто-то — в пода­я­нии мило­стыни. Но все это лишь сред­ство прийти к бого­об­ще­нию, для кото­рого чело­век и создан. Именно так нужно пони­мать беседу пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского с Мото­ви­ло­вым о стя­жа­нии бла­го­дати: не только в том узком смысле, что мы должны все делать для того, чтобы стя­жать бла­го­дать, но и в том смысле, что цель нашей жизни — еди­не­ние с Гос­по­дом. В этом наше пред­на­зна­че­ние. До тех пор пока мы этого еди­не­ния не найдем, мы не успо­ко­имся, никто не сможет нам ничего объ­яс­нить, как бы мудро он ни рас­суж­дал. Только в еди­не­нии с Богом как обра­зо­ван­ный, утон­ченно мыс­ля­щий чело­век, так и самый про­стой, может быть мало­гра­мот­ный, оди­на­ково найдут покой для ума и души.

Когда каждый видит смысл жизни в чем-то своем, то выхо­дит неле­пость: один живет для того, чтобы, допу­стим, про­ек­ти­ро­вать дома, другой — шту­ка­ту­рить… А для чего вообще суще­ствует чело­век, непо­нятно. Полу­ча­ется, что каждый суще­ствует для своей про­фес­сии. Гер­берт Уэллс (хотя он был, к сожа­ле­нию, без­бож­ни­ком), пыта­ясь кри­ти­че­ски осмыс­лить совре­мен­ное ему обще­ство, напи­сал роман «Первые люди на Луне». В нем он опи­сы­вает расу насе­ляв­ших Луну селе­ни­тов (от гре­че­ского «Селена» — Луна), похо­жих на гигант­ских мура­вьев. У них суще­ство­вал свой обще­ствен­ный строй. Каждый селе­нит был при­спо­соб­лен к какому-либо делу: селе­ниты с боль­шими голо­вами были инже­не­рами, тех­ни­че­скими работ­ни­ками, у других были раз­виты руки для какой-то опре­де­лен­ной работы. Если в какой-то отрасли воз­ни­кала без­ра­бо­тица, то ненуж­ных селе­ни­тов усып­ляли. Потом, когда они вновь тре­бо­ва­лись для про­из­вод­ства, их при­во­дили в состо­я­ние бодр­ство­ва­ния. Нечто подоб­ное полу­ча­ется и у нас: каждый видит соб­ствен­ное пред­на­зна­че­ние в чем-то своем, забы­вая о том, что все мы явля­емся носи­те­лями одной чело­ве­че­ской при­роды.

Но смысл жизни у всех людей один — это еди­не­ние с Богом. Раз­ница только в том, что каждый из нас пыта­ется при­об­ре­сти это еди­не­ние своим спо­со­бом. Суще­ствует нечто общее, важное и необ­хо­ди­мое для всех, — прежде всего молитва. Есть и отли­чия: у всех людей разные спо­соб­но­сти, один спо­соб­нее к одному послу­ша­нию (в смысле труда), другой — к дру­гому. Есть вещи, кото­рые, можно ска­зать, не имеют ника­кого отно­ше­ния к этому глав­ному, вели­кому делу. Допу­стим, кто-то зани­ма­ется свет­ским искус­ством, скажем музи­ци­рует, играет на фор­те­пи­ано, — в лучшем случае, это ней­трально, за счет этого чело­век ничего не при­об­ре­тет и к Богу не при­бли­зится. Есть вещи, кото­рые отда­ляют чело­века от Бога. Обычно это то, что про­ти­во­ре­чит запо­ве­дям. Заня­тие чем-либо ней­траль­ным может как при­бли­зить чело­века к Богу, так и уда­лить от Него. Напри­мер, если чело­век зани­ма­ется накоп­ле­нием богат­ства, то само по себе это едва ли при­бли­зит его к Богу, может быть даже и удалит, в осо­бен­но­сти, если это вынуж­дает чело­века кри­вить душой. Но если он от своего богат­ства начнет пода­вать мило­стыню, это может послу­жить его при­об­ще­нию к Богу — именно мило­стыня, а не само богат­ство.

Таким обра­зом, все, чем мы зани­ма­емся, — это лишь сред­ство для того, чтобы при­об­щиться к Богу и почув­ство­вать дей­ствие бла­го­дати, кото­рая нас успо­ка­и­вает и не только дает нам ответ на вопрос, для чего мы суще­ствуем, но и сам вопрос изго­няет из нашего сердца, поскольку все для нас ста­но­вится ясно и опре­де­ленно. Когда чело­век укло­ня­ется от своего пред­на­зна­че­ния, от своего есте­ства (именно в биб­лей­ском пони­ма­нии), тогда у него воз­ни­кает вопрос «в чем состоит смысл жизни?». Если под­хо­дить к этому вопросу с бого­слов­ской точки зрения, то можно сфор­му­ли­ро­вать его иначе: «Что пред­став­ляет собой наше есте­ствен­ное состо­я­ние?» Многие, навер­ное, скажут, что жить надо так, как живут все: состо­ять в браке, вос­пи­ты­вать детей, ста­раться обес­пе­чить им хоро­шее буду­щее. Самим быть счаст­ли­выми и дать воз­мож­ность испы­тать это сча­стье своим детям. И вообще, к людям отно­ситься по прин­ципу «живи сам и давай жить другим». Это и есть, по мнению многих, наше есте­ствен­ное состо­я­ние. Но если любого чело­века, живу­щего в таком «есте­ствен­ном состо­я­нии», из этой суеты на минутку уда­лить и спро­сить, для чего он живет, то он начнет ссы­латься на дру­гого. А другой тоже ничего ска­зать не сможет и будет ссы­латься еще на кого-то. И полу­ча­ется, что жить как все — значит вообще не знать, для чего мы живем.

Смысл жизни — в стрем­ле­нии к Цар­ствию Небес­ному или, если хотите, к воз­вра­ще­нию в Эдем, в рай­ский сад. Иоанн Кре­сти­тель и Гос­подь наш Иисус Хри­стос начали свою про­по­ведь одними и теми же сло­вами: Покай­тесь, ибо при­бли­зи­лось Цар­ство Небес­ное (Мф.3, 2; 4, 17). Наша борьба с собой, пока­ян­ные слезы или уми­лен­ная молитва — все это в широ­ком смысле слова пока­я­ние, то есть изме­не­ние, при­во­дя­щее нас к Цар­ствию Небес­ному. Гос­подь раз­ными прит­чами пытался объ­яс­нить, чтó есть Цар­ствие Небес­ное, а иногда гово­рил откро­венно. Но понят­нее всего это ста­но­вится из опи­са­ния собы­тия, кото­рое Сам Спа­си­тель назвал Цар­ствием Божиим, при­шед­шим в силе. Вскоре после того, как апо­стол Петр испо­ве­дал Христа Сыном Бога Живого, Гос­подь сказал: Есть неко­то­рые из сто­я­щих здесь, кото­рые не вкусят смерти, как уже увидят Цар­ствие Божие, при­шед­шее в силе (Мк.9, 1), а потом возвел троих Своих уче­ни­ков на гору Фавор. Мне кажется, Он возвел их на гору не только потому, что хотел, чтобы никто более не видел Его пре­об­ра­зив­шимся (да и самих апо­сто­лов во время этого созер­ца­ния), но и потому, что это вос­хож­де­ние было как бы воз­вра­ще­нием в рай. Как из рая чело­век был низ­вер­жен на землю, так, вос­ходя на гору, он воз­вра­щался в Эдем. На Фаворе, среди пер­во­здан­ной при­роды, где не было людей, апо­столы Петр, Иаков и Иоанн созер­цали, подобно нашим пра­ро­ди­те­лям Адаму и Еве, славу Божию, там они познали Цар­ствие Божие, при­шед­шее в силе. Пере­жи­ва­ние апо­сто­лами этого собы­тия было настолько глу­бо­ким, что в тот момент они забыли обо всем земном, а потом на про­тя­же­нии многих лет посто­янно вспо­ми­нали о слу­чив­шемся. Апо­стол Петр в своем посла­нии сви­де­тель­ство­вал о пре­об­ра­же­нии Гос­под­нем в дока­за­тель­ство познан­ной им истины, говоря: Мы видели славу Его на горé (см. 2Пет. 1, 17–18). Хотя уче­ники видели и вос­кре­се­ние Хри­стово, тем не менее именно в пре­об­ра­же­нии Его они познали, чтό есть Бог, чтό есть слава Божия, чтό есть Цар­ствие Божие. Познали, по край­ней мере, впер­вые. Может быть, впо­след­ствии они и пере­жи­вали нечто подоб­ное, но ви́дение славы Спа­си­теля на Фаворе было для них первым впе­чат­ле­нием такого рода, а потому самым силь­ным и неза­бы­ва­е­мым.

Воз­можно, неко­то­рые думают, что я изла­гаю какие-то слож­ные вещи, но я лишь пере­ска­зы­ваю то, что про­чи­тал у святых отцов. Не все могут постичь умом, в чем состоит смысл жизни, но каждый чело­век, даже нераз­ви­той, глу­по­ва­тый, лени­вый и греш­ный, может пере­жить это в своем сердце. А пере­жить — это и значит постичь по-насто­я­щему.

Я рас­скажу о себе. Когда я только обра­тился к вере (мне было тогда два­дцать один-два­дцать два года), мне в руки попала книга «Отеч­ник». И когда я читал в ней изре­че­ния святых отцов, то все это было мне неин­те­ресно, я не видел в этом ника­кого смысла. Един­ствен­ное, что у меня вызы­вало любо­пыт­ство, — это опи­са­ние раз­лич­ных слу­чаев из жизни подвиж­ни­ков бла­го­че­стия. А вот изре­че­ния этих самых подвиж­ни­ков, собран­ные свя­ти­те­лем Игна­тием (Брян­ча­ни­но­вым), — слова, кото­рые на самом деле чрез­вы­чайно важны, имеют боль­шой смысл и должны при­но­сить чита­ю­щим боль­шýю пользу, — были для меня непо­нятны, поскольку я не имел ника­кого пред­став­ле­ния о духов­ной жизни. Таким обра­зом, можно сде­лать вывод: кто хочет понять воз­вы­шен­ные истины, каза­лось бы, отвле­чен­ные, не име­ю­щие к нам отно­ше­ния, тот должен стре­миться жить по-еван­гель­ски, сле­до­вать аске­ти­че­скому учению святых отцов. Тогда он рано или поздно начнет пони­мать (хотя бы как-то смутно ощу­щать) смысл и зна­че­ние этих истин. Рас­кры­тые в воз­вы­шен­ных поуче­ниях святых отцов, напри­мер Гри­го­рия Бого­слова, дог­маты о Пре­свя­той Троице, пред­веч­ном бытии Божием, сотво­ре­нии мира и прочие пости­га­ются как нечто реаль­ное, а не как фило­соф­ское рас­суж­де­ние только тогда, когда чело­век начи­нает само­сто­я­тельно вхо­дить в духов­ную жизнь, то есть при­ка­са­ется к дог­ма­там своим опытом. Сам Спа­си­тель сказал: Кто любит Меня, тот соблю­дет слово Мое; и Отец Мой воз­лю­бит его, и Мы придем к нему и оби­тель у него сотво­рим (Ин.14:23).

***

Вопрос. Бла­го­дать бук­вально озна­чает «благой дар», но пода­ется чело­веку в зави­си­мо­сти от рев­но­сти. Нет ли здесь про­ти­во­ре­чия?

Ответ. Одно дело — точное зна­че­ние слова с учетом его про­ис­хож­де­ния, другое — то зна­че­ние, кото­рое мы ему при­даем как тер­мину. Говоря о бла­го­дати, мы не просто имеем в виду, что она дается как дар, но под­ра­зу­ме­ваем под этим и Боже­ствен­ное дей­ствие, а именно воз­дей­ствие на нашу душу (иногда даже и на тело) Боже­ства. Что каса­ется необ­хо­ди­мо­сти тру­диться, то ведь и в самих трудах мы тоже полу­чаем помощь Божию.

Допу­стим, ты хочешь помо­литься, чтобы при­об­ре­сти бла­го­дать, взяла четки, а молитва не идет. Бывает же такое? Дела, совер­ша­е­мые нами для уго­жде­ния Богу, мы испол­няем только с Его помо­щью (за это еще и награду полу­чаем). Само жела­ние, стрем­ле­ние к тому или иному доб­рому делу есть дар Божий, сама вера и даже наше суще­ство­ва­ние также есть дар Божий. Правда, суще­ство­ва­ние — это при­род­ный дар, а бла­го­дать дается сверх того, что мы имеем от рож­де­ния. И даже мысль о бытии Божием уже есть дей­ствие в нас Боже­ствен­ной бла­го­дати.

Вопрос. Есть такое мнение, что чело­век уми­рает тогда, когда уже под­го­тов­лен к смерти. Что вы дума­ете по этому поводу?

Ответ. Так про­ис­хо­дит отнюдь не со всеми людьми. Разве Иуда Иска­ри­от­ский был под­го­тов­лен к смерти и поэтому пове­сился? Ирод был заживо изъ­еден чер­вями. Разве это значит, что он был под­го­тов­лен к смерти? Гос­подь дает время под­го­то­виться к смерти только тем людям, кото­рые тру­дятся над этим и созна­тельно гото­вятся к пере­ходу в веч­ность. Им Про­мысл Божий предо­став­ляет такую воз­мож­ность. Да и то не всегда это про­ис­хо­дит так, как они себе пред­став­ляют. Чело­веку кажется, что он может еще многое сде­лать, а Гос­подь его заби­рает.

В Одессе был архи­епи­скоп Никон (Петин), выда­ю­щийся архи­пас­тырь — молит­вен­ник, мило­стын­ник, про­по­вед­ник. Он за одну службу гово­рил три-четыре про­по­веди: после Еван­ге­лия, после Херу­вим­ской и в конце литур­гии. Люди его очень любили. Одной жен­щине как-то при­снился сон, будто на стене Николь­ского храма (а это был нижний храм, можно ска­зать, под­валь­ное поме­ще­ние Успен­ского храма) висит вино­град­ная лоза. И она слышит во сне слова: «Вино­град уже созрел». Жен­щина в недо­уме­нии: что за вино­град созрел? Через неко­то­рое время вла­дыка Никон попал в аварию. Эту аварию, веро­ят­нее всего, под­стро­или ком­му­ни­сты, для кото­рых вла­дыка был очень неудоб­ным чело­ве­ком: он был очень актив­ный, ни в чем не усту­пал, всегда отста­и­вал инте­ресы Церкви. После аварии он неко­то­рое время про­бо­лел, но не опра­вился и умер. Похо­ро­нили его, по бла­го­сло­ве­нию пат­ри­арха Алек­сия I, в нижнем храме — именно на том месте, где жен­щине при­ви­де­лась вино­град­ная лоза. И тогда она поняла, что значат слова «вино­град уже созрел», и рас­ска­зала о своем сне другим.

Вла­дыке тогда было всего пять­де­сят три года, он был полон энер­гии, сил. Умный, дея­тель­ный чело­век, он доби­вался всего, чего хотел, и имел реаль­ные шансы стать сле­ду­ю­щим пат­ри­ар­хом. Его очень любил пат­ри­арх Алек­сий I, а в то время пат­ри­ар­ше­ство прак­ти­че­ски насле­до­ва­лось. Пат­ри­арх Сергий как бы заве­щал пре­стол пат­ри­арху Алек­сию I, а тот мог заве­щать кому-нибудь дру­гому — тогда совет­ская власть не раз­ре­шала изби­рать пат­ри­арха путем сво­бод­ных выбо­ров. Но Гос­подь вла­дыку Никона забрал. Почему так про­изо­шло, мы можем только дога­ды­ваться; навер­ное, этот чело­век дей­стви­тельно «уже созрел» — хотя он и сам этого не пони­мал. Но ска­зать «уже созрел» можно только о чело­веке, кото­рый всю жизнь посвя­тил Богу, а не вообще обо всех людях. Как сказал апо­стол Павел, те, кото­рые согре­шают вне закона, вне закона и погиб­нут. А согре­ша­ю­щие против закона, зако­ном осу­дятся. Поэтому и веру­ю­щие, и неве­ру­ю­щие, если они живут нече­стиво, уми­рают отнюдь не в тот момент, когда они наи­бо­лее уго­дили Богу, а скорее тогда, когда видно, что им уже ничто не помо­жет.

Вопрос. Меня мучает посто­ян­ный страх, что я не спа­сусь. Это про­ис­хо­дит от мало­ду­шия или от неве­рия?

Ответ. Страх страху рознь. Если мы дей­стви­тельно верим в вечную жизнь и желаем спасти свою душу, то страх для нас есте­стве­нен. Его не может не быть, пока мы не уве­рены в том, что спа­сены, — а в этом, навер­ное, никто не может быть пол­но­стью и окон­ча­тельно уверен. Поэтому нам, конечно, нужно стра­шиться, и этот страх должен нас вооду­шев­лять на мона­ше­ские подвиги. Но бывает, что страх при­во­дит нас в уныние, рас­слаб­ляет. Тогда чело­веку, по его немощи, лучше не испы­ты­вать ника­кого страха, чем такой, кото­рый ввер­гает его в отча­я­ние и делает бес­по­мощ­ным, не спо­соб­ным ни к какому доб­рому делу. Поэтому нужно всегда сове­то­ваться со ста­ри­цей, чтобы рас­по­знать: или это страх искрен­ний, от бла­го­го­ве­ния, от веры, или же его наво­дят демоны для того, чтобы при­ве­сти нас в уныние.

Вопрос. Можно ли во всех собы­тиях своей жизни: встре­чах, удачах, неуда­чах — видеть дей­ствие Про­мысла Божия? Или это пре­лесть и мни­тель­ность?

Ответ. Мни­тель­ность в этом, конечно, есть. Если я про­спал, не успел на авто­бус и опоз­дал на работу, началь­ник меня отру­гал и лишил премии, а я говорю, что это Про­мысл Божий, то это глупо. У меня был один зна­ко­мый, кото­рый делал все, что ему взду­ма­ется. Мог опоз­дать, не прийти на работу, поле­ниться что-то сде­лать, и, когда у него бывали какие-то непри­ят­но­сти, — а мелкие непри­ят­но­сти слу­ча­ются каждый день — он гово­рил: «На все воля Божия». И бывал абсо­лютно спо­коен. Всех под­во­дил и при этом сохра­нял незыб­ле­мое спо­кой­ствие. Правда, кончил он плохо, в конце концов лишился рас­судка, потому что все это про­ис­хо­дило у него от пре­ле­сти.

Конечно, все в нашей жизни про­ис­хо­дит по Про­мыслу или попу­ще­нию Божию, но пытаться уга­дать, уви­деть во всем какой-то смысл не нужно. Если ты счи­та­еш