Главная » Церковь – практика веры » Монашество
Распечатать

Благая часть. Беседы с монашествующими

(16 голосов4.9 из 5)

Том III

Спасительная корысть[120]^

Сегодня я хочу коснуться очень возвышенной темы, поговорить о степенях духовного преуспеяния. Мы привыкли слишком просто понимать степени духовного преуспеяния и судим о них примитивно: едва-едва достигая первой степени, мечтаем о высшей и считаем первые шаги чем-то едва ли не презренным.

Итак, какие же степени духовного преуспеяния имеет в виду святоотеческая традиция и какими мотивами руководствуется человек на каждой из них? Первая степень, находясь на которой человек служит Богу из страха, — это степень раба. Вторая — наемника, исполняющего волю Господа ради награды, ради будущего Царствия. И наконец, третья — степень сына, бескорыстно служащего Отцу. Однако согласно Священному Писанию эти три стадии не следуют друг за другом в жесткой последовательности, по крайней мере, вторая и третья из них не противоречат друг другу и степень наемника не стоит ниже степени сына. Желание получить награду, или, по-славянски, мзду, никак не противопоставляется нашему усыновлению Богу. Многие стыдятся такого мотива, считая, что Богу нужно служить совершенно бескорыстно (порой это бескорыстие оказывается преждевременным, порой — неразумным), но Священное Писание, или, можно прямо сказать, Господь наш Иисус Христос, учит об этом предмете иначе: обещает нам эту мзду и призывает нас к тому, чтобы мы стремились получить ее. Так что нельзя считать это стремление чем-то презренным, ведь в словах Спасителя обещанная награда соединяется с высшей степенью духовного преуспеяния. Тот, кто желает достичь второго, отнюдь не должен забывать о первом.

Евангелист Матфей передает нам данные Господом так называемые заповеди блаженства, и в последней, высшей из них, говорится: Блажени есте, егда поносят вам, и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы лжуще, Мене ради. Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех: тако бо изгнаша пророки, иже беша прежде вас (Мф. 5, 11–12). От человека требуется необыкновенное смирение и терпение, когда он терпит поношения, клевету, гонения, — не ради собственных недостатков, а ради имени Христа. Избави мя от клеветы человеческия, и сохраню заповеди Твоя, — говорит пророк Давид (Пс. 118, 134). А здесь Господь наш Иисус Христос призывает радоваться и веселиться, когда нас поносят, гонят, клевещут на нас… Конечно, тот, кто в такой ситуации способен на это, имеет необыкновенное обилие Божественной благодати, и основанием подобного душевного состояния, этой необыкновенной радости может быть ожидание многой мзды на Небесах: человек торжествует, потому что уже сейчас отчасти вкушает то, что в будущей жизни получит в полной мере. Можно ли про него сказать, что он находится всего лишь на второй степени духовного преуспеяния и что он не сын, а только наемник? Никак нельзя.

Несколько позже в той же самой Нагорной проповеди Господь прямо говорит о получении будущей награды человеком, который тайно, нетщеславно совершает добродетели поста, милостыни, молитвы, и о его усыновлении Небесному Богу Отцу: Внемлите милостыни вашея не творити пред человеки, да видими будете ими: аще ли же ни, мзды не имате от Отца вашего, Иже есть на небесех (Мф. 6, 1). Это предложение не допускает никакой двусмысленности: если Бог — наш Отец, то мы, естественно, Его чада, дети, но уже никак не наемники. И нам вновь и вновь обещается мзда, — конечно же, не в этой жизни, а в будущей. Слово «мзда» встречается и далее, когда речь идет о молитве: И егда молишися, не буди якоже лицемери, яко любят в сонмищих и в стогнах путий стояще молитися, яко да явятся человеком. Аминь глаголю вам, яко восприемлют мзду свою (Мф. 6, 5).

Таким образом, нет ничего греховного в мыслях о предстоящем вознаграждении на Небесах. Более того, это ожидание должно вдохновлять нас на ревностные подвиги, помогать терпеть поношения, клевету, гонения, побуждать к совершению великих добродетелей не ради похвалы и человеческого одобрения, а ради Царствия Небесного. И потому мы не имеем никакого права унижать желание человека получить в будущем веке духовную мзду.

Несколько позже мы еще скажем, в чем она состоит, сейчас же отмечу, что это определенно не предмет воображения, но вполне ощутимое для человека воздаяние. Однако получат его те, кто не ждет награды сейчас, например в виде похвалы, и совершает добродетели втайне: Егда убо твориши милостыню, не воструби пред собою, якоже лицемери творят в сонмищих и в стогнах, яко да прославятся от человек. Аминь глаголю вам, восприемлют мзду свою. Тебе же творящу милостыню, да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя, яко да будет милостыня твоя в тайне, и Отец твой, видяй в тайне, Той воздаст тебе яве (Мф. 6, 2–4). Конечно же, здесь сказано о духовном, небесном воздаянии. Не может быть такого, что мы, отказавшись от человеческой похвалы, получим другую, но также земную награду. Обрести же небесное на земле — все равно что получить сокровище на небесах. Лицемери, яко любят в сонмищих и в стогнах путий стояще молитися, восприемлют мзду свою (см. Мф. 6, 5). Если они получают свою мзду, получим ее и мы, но мзду иную — от Бога: Ты же, егда молишися, вниди в клеть твою, и затворив двери твоя, помолися Отцу твоему, Иже в тайне: и Отец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве (Мф. 6, 6). Опять здесь сказано о воздаянии, и нигде не говорится о желании получить его как о чем-то постыдном. Напротив, стремление к духовной награде за свои труды укрепляет человека, вдохновляет его и делает способным переносить многие скорби, о чем и говорится в последней заповеди блаженства.

Нечто подобное сказано и о посте: Егда же поститеся, не будите якоже лицемери сетующе: помрачают бо лица своя, яко да явятся человеком постящеся. Аминь глаголю вам, яко восприемлют мзду свою. Ты же постяся помажи главу твою, и лице твое умый, яко да не явишися человеком постяся, но Отцу твоему, Иже в тайне: и Отец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве (Мф. 6, 16–18). Что значит воздаст? Разве «воздаяние» — это не синоним мзды? Не применительно ли к нашему тщеславию говорится: Не скрывайте себе сокровищ на земли, идеже червь и тля тлит, и идеже татие подкопывают и крадут, скрывайте же себе сокровище на небеси, идеже ни червь, ни тля тлит, и идеже татие не подкопывают, ни крадут: идеже бо есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше (Мф. 6, 19–21)? Да, нам разрешается стремиться к тому, чтобы собрать некое сокровище, стремиться к стяжанию, но к стяжанию благ духовных — их демоны тщеславия украсть или растлить не могут. Не нужно искать похвалы, славы, вообще какой бы то ни было награды от людей. Мы должны ожидать награды и благодарности только от Бога, а это и есть действие Божественной благодати.

Слова Господа Иисуса Христа об этом передает евангелист Иоанн. Спаситель сказал их Своим ученикам, когда те подошли к Нему после Его беседы с самарянкой. Чтобы смысл этого высказывания стал понятен, я приведу этот фрагмент полностью: Между же сим моляху Его ученицы Его, глаголюще: Равви, яждь. Он же рече им: Аз брашно имам ясти, егоже вы не весте. Глаголаху убо ученицы к себе: еда кто принесе Ему ясти? Глагола им Иисус: Мое брашно есть, да сотворю волю Пославшаго Мя и совершу дело Его. Не вы ли глаголете, яко еще четыри месяцы суть, и жатва приидет? Се, глаголю вам: возведите очи ваши и видите нивы, яко плавы суть к жатве уже; и жняй мзду приемлет и собирает плод в живот вечный, да и сеяй вкупе радуется и жняй: о сем бо слово есть истинное, яко ин есть сеяй, и ин есть жняй. Аз послах вы жати, идеже вы не трудистеся: инии трудишася, и вы в труд их внидосте (Ин. 4, 31–38). Здесь опять обещается мзда — плата, вознаграждение, и получат ее за свои апостольские, проповеднические труды те, кто будут трудиться на ниве Божией.

Углубляться в толкование этого евангельского текста мы не будем, для нас сейчас важно то, что в разных случаях Спаситель вполне определенно, откровенно, ясно говорит о мзде и ничего постыдного, как вы видите, в этом понятии нет. Мзда обещается тем, кто совершает самый возвышенный и трудный подвиг в Церкви — подвиг апостольский, подвиг проповеди. Редко кто на него способен, не многим дается на это благословение свыше. За такой труд на ниве Божией истинным служителям Господа: апостолам и их духовным потомкам, епископам и пресвитерам, обещается воздаяние. А уж апостолы, конечно, никак не могут считаться наемниками. Поэтому мы не должны считать, что нам не нужно иметь никакой корысти. Чрезмерная бескорыстность, идущая порой от нелепого, нежизненного, непрактичного советского воспитания, делает человека бездеятельным. И так происходит как в житейских, так и в духовных вопросах. Когда мы бескорыстно трудимся и от Бога ничего не ждем: никакой награды, никакой благодати, — то ничего и не получаем, потому что, как это чаще всего происходит, теряем всякую ревность и усердие.

Говоря о воздаянии, Господь привлекает нас, дает понять, что Он нас не обманет. Мы должны верить этому, но мы или никак не отзываемся на Его слова, или, может быть, утешаем себя, успокаиваем, а правильнее сказать, оправдываем: «Мол, это сказано для людей, которые совершили великий подвиг. Они и получат великую награду, а я не могу ничего великого совершить, я едва-едва удерживаюсь от тяжких грехов, мне-то уж никакой мзды не получить. Я человек немощный, ничтожный, грешный, ни к чему особенному не способный, и поэтому слова Господа ко мне не относятся. Конечно, не буду спорить — Евангелие призывает нас к тому, чтобы получить великую мзду, но это не про меня». Но это не так, это самооправдание.

Господь говорит, что и те люди, которые сделали малое доброе дело, получат свою мзду, пусть и малую. Даже если мы сделаем что-то нетрудное, немногое, потому что наша немощь не позволяет совершать большие дела, то и мы не лишимся своей награды. Приемляй пророка во имя пророчо, мзду пророчу приимет; и приемляй праведника во имя праведничо, мзду праведничу приимет. И иже аще напоит единаго от малых сих чашею студены воды токмо, во имя ученика, аминь глаголю вам, не погубит мзды своея (Мф. 10, 41–42). Даже если мы не совершим сами дел пророка или какого-либо праведника, а только примем этих людей — всё равно получим мзду. Сделаем совсем ничтожное дело, дадим чашу холодной воды — и тогда не лишимся своей награды. Нужно помнить, что за всякое доброе дело, за всякий подвиг, совершенный ради Евангелия, ради спасения своей собственной души, мы получаем мзду.

А теперь рассмотрим еще один евангельский эпизод с этой неожиданной точки зрения: подумаем, что нужно делать, чтобы получить от Господа воздаяние, и в чем это воздаяние состоит. И се, един некий приступль рече Ему [Господу Иисусу Христу]: Учителю благий, что благо сотворю, да имам живот вечный? Он же рече ему: что Мя глаголеши блага? Никтоже благ, токмо един Бог. Аще ли хощеши внити в живот, соблюди заповеди(Мф. 19, 16–17). Наследовать жизнь вечную и получить многую мзду на небесах — это в общем-то одно и то же. Можно даже сказать, что мзда, о которой говорит Спаситель, — это не просто обещание вечной жизни и спасения, но некая особенная духовная награда, так что евангельское повествование о богатом юноше, безусловно, имеет отношение к рассматриваемой нами теме. Что же необходимо сделать, чтобы обрести эту награду — вечную жизнь? Соблюсти заповеди. Глагола ему: кия? Иисус же рече: еже, не убиеши, не прелюбы сотвориши, не украдеши, не лжесвидетельствуеши, чти отца и матерь, и возлюбиши искренняго твоего яко сам себе (Мф. 19, 18–19). Это те заповеди, которые указывают нам на отречение от всего земного, от явного греховного наслаждения, от услаждения тем, что противоестественно человеческой природе.

Всякая страсть, как бы это ни казалось странным на первый взгляд, приносит человеку наслаждение — такова, например, и страсть гнева, в крайнем своем проявлении приводящая к убийству. Не доставляй она нам удовольствия, мы никогда не стали бы приводить себя в такое ужасное состояние — настоящее душевное расстройство. Мы увлекаемся гневом потому, что он нам приятен. Если мы возьмем нашу печальную человеческую историю, то увидим, что многие великие полководцы и завоеватели упивались этой страстью и видели в ней смысл своей жизни. Конечно, и слава для этих военачальников имела значение, но, безусловно, без любви к столь противоестественному состоянию, как наслаждение от убийства, невозможно было бы совершить многие и многие, с человеческой точки зрения, великие дела — такие, какие совершали, например, Чингисхан или Александр Македонский. И совсем не важно, осуждаем мы их или одобряем, считаем их страшными людьми или преклоняемся перед ними. Чингисхан, например, уже в старости спрашивал своих приближенных: «В чем состоит счастье?» Они говорили о всевозможных вещах, а он утверждал: «Счастье в том, чтобы убивать своих врагов и насиловать их дочерей и жен». Представляете, человек прожил всю жизнь и дошел до такой мысли! Страсть гнева была движущей силой его великих завоеваний, в убийстве было его счастье.

Не нужно думать, что к нам это не относится, поскольку мы не стремимся к убийству в буквальном смысле слова. Многие люди не совершают этого страшного греха просто потому, что боятся возмездия со стороны закона, то есть уголовного преследования. И отречение от страсти гнева — это отречение от наслаждения, доставляемого одной из самых губительных и самых мощных страстей. Она заставляла многих людей и даже многие народы совершать великие дела, вершила судьбы человечества. Так что не нужно думать, что это некий пустяк.

Следующая заповедь: Не прелюбы сотвориши. В наше время весь мир погружен в эту страшную, отвратительную страсть, которую никто не почитает грехом, напротив, все уверены, что смысл жизни человека состоит в том, чтобы наслаждаться действием этой страсти, хотя для человека, живущего по естеству, все это излишне. Для наших современников брачная жизнь из-за присущих ей многих забот и трудов отступает на второй план, теряет почти всякое значение, и человек дает себе свободу в прелюбодеянии — в преступлении против супружества, против естественного порядка. Блуд разливается как некая река, вышедшая из берегов, как смертоносная зараза, чума, бесконечно распространяющаяся и заражающая одного, другого, третьего. Блуд становится губительным и для того, кто ему предается, и для всех тех, с кем этот блудник соприкасается. Мы видим, как весь мир утопает в грехе, люди совершают множество отвратительных злодеяний, почитая их даже не просто чем-то невинным, а вообще смыслом жизни. Всем известно, что многие страшные преступления нередко совершаются ради прелюбодеяния. Так что запрещен человеку не брак — запрещено нарушение его устоев, нарушение естественных границ.

Третья заповедь гласит: Не украдеши. Понятно, что избыток имущества создает для человека многие удобства, позволяет ему наслаждаться жизнью. Сребролюбие, как вы знаете по учению святых отцов, вмещает в себя остальные грехи, потому что оно служит средством для удовлетворения всех человеческих страстей. А воровство — это желание приобрести богатство, и приобрести незаконным образом, через нарушение прав собственности, через обиду другого человека. Значит, исполнением данной заповеди вновь пресекается незаконное наслаждение, неправильное стремление к тому, чтобы получить средство для удовлетворения своих греховных желаний.

Не лжесвидетельствуеши. Лжесвидетельство, или ложь, употребляется для прикрытия преступлений. Мы лжем, чтобы не потерпеть скорби из-за своих прегрешений против других людей, лжем, чтобы жить безмятежно, беспечально, сохранять свою независимость и свободу для совершения греха.

Чти отца и матерь. Эти слова не столь очевидно говорят о необходимости пресечь нашу страсть к наслаждению. Однако мы видим, что если люди с уважением относятся к своим родителям, которые учат их закону Божию, жизни по преподанным Господом заповедям, то они, как правило, послушны велениям собственной совести. Да, эти заповеди были даны людям, жившим в верующей среде, но и сейчас те, кто почитают и уважают своих отца и мать, обычно выделяются в обществе своим благонравием. Те же, кто полностью предаются греху, иногда доходят до того, что забывают о родителях, презирают их, оставляют без всякого попечения и заботятся только об удовлетворении своих страстей. Эта жестокость по отношению к тем, кто тебя родил и воспитал, есть крайнее проявление греховности. И в наше время это, к сожалению, встречается довольно-таки часто.

И, наконец, последняя заповедь: Возлюбиши искренняго твоего яко сам себе. Опять ограничивается наше самолюбие — корень всех зол, — и ограничивается любовью к ближнему. Мы готовы любить себя безраздельно и уверены в том, что достойны этой любви, какой бы тяжкий грех, преступление ни совершили, какому бы пороку ни предались. Только иногда на краткое время у человека появляется некоторое отвращение к себе, к собственным изъянам и прегрешениям, но потом сильнейшее самолюбие вновь побеждает его, овладевает им, и он опять служит себе как некоему идолу. Однако тот, кто понимает, что должен любить других людей, это самолюбие ограничивает премудрой богооткровенной мерой, которую Спаситель указал в Своих заповедях. Как мы должны любить ближних? Мы не знаем, не умеем этого понять, но нам сказано: Как самого себя. Себя любишь, — значит, люби и ближнего, себя жалеешь — жалей и его, к себе снисходишь — снизойди и к другому человеку.

Так ограничивается в нас тяга к наслаждению, пресекается сладострастие в широком смысле слова, понимаемое не только как склонность к блудной страсти, но и вообще как любое греховное наслаждение. Мы должны отречься от этого влечения, оградить себя от грубого, явно греховного сладострастия, чтобы получить живот вечный. Святые отцы часто говорят, что необходимо беречь все чувства, в особенности осязание — самую низшую человеческую способность к восприятию окружающего мира. Именно ее изощренному удовлетворению служит блудная страсть. Человек предается ей, как некое животное, как кошка, которая любит, когда ее гладят. Воспаляющаяся жажда удовлетворения чувственных желаний заставляет забыть, по крайней мере на некоторое время, о вечности, о будущем блаженстве, общении с Господом. Человек даже готов отречься от вечной жизни — и ради чего! Глупо, стыдно, но так оно и есть.

То же можно сказать и о других чувствах — зрении, слухе. С их помощью мы можем наслаждаться чем-то возвышенным и прекрасным, а можем — низменным и отвратительным. Через них приходят в наше сердце все упомянутые выше страсти и грехи: не только блуд, но и гнев, и зависть, из-за которых человек совершает воровство и убийство, а также прочие грехи, пусть и мелкие, но более многочисленные, пусть не изображенные в заповедях, но происходящие от нарушения их. Предаваясь, подобно животным, грубейшим утехам, мы забываем о вечности. Как зверь, влекомый своими инстинктами, не способен мыслить, так и мы, превращаясь на какое-то время в животных, утрачиваем способность думать о чем-то возвышенном, на время перестаем быть людьми.

Вернемся к евангельскому повествованию. Глагола Ему юноша: вся сия сохраних от юности моея; что есмь еще не докончал? (Мф. 19, 20). Этот молодой человек, совесть которого была изощрена благодаря исполнению заповедей, чувствовал, что не выполнил самого важного и главного. Он понимал, что мало отречься от противоестественных наслаждений, нужно сделать нечто сверх этого. Святой апостол и евангелист Марк, описывая то же событие, которое мы с вами сейчас рассматриваем, после этих слов юноши говорит: Иисус же воззрев нань, возлюби его (Мк. 10, 21). Смирение, осознание того, что для спасения еще недостаточно пресечь свои страсти в их грубых проявлениях, желание больше потрудиться ради жизни вечной сделало этого юношу достойным Божественной любви. И вот этому искреннему человеку Господь открывает, чтó еще необходимо ему исполнить: Рече ему Иисус: аще хощеши совершен быти, иди, продаждь имение твое и даждь нищим; и имети имаши сокровище на небеси; и гряди вслед Мене (Мф. 19, 21). Итак, вновь Спаситель верным Ему обещает дать сокровище на Небесах. Ясно, что речь идет не о материальных, а о духовных благах. Обретет же их тот, кто не только отречется от греховных наслаждений, но и пресечет даже невинную привязанность к земному, откажется не только от прелюбодеяния, но даже и от брака; не только от убийства, но и от самого гнева, как заповедал Господь Иисус Христос в Нагорной проповеди. Отрекающийся от богатства лишается возможности жить для себя, в свое удовольствие, совершать многие, пусть и совершенно невинные, поступки, приносящие человеку утешение в земной жизни. Нищий думает о том, как бы насытить себя и не умереть от голода, а не о том, как насладиться пищей. Но человек, лишивший себя земного, может надеяться на то, что получит небесное.

Опять мы видим, что желание совершенства не препятствует тому, чтобы искать и ждать награды от Бога. Господь и привлекает нас обещанием награды. Послушайте, как Он говорит: Аще хощеши совершен быти, иди, продаждь имение твое и даждь нищим; и имети имаши сокровище на небеси. Значит, если мы хотим быть совершенными и при этом нам обещается сокровище на Небесах, то ясно, что никакого противоречия между этими духовными явлениями нет и ничего постыдного в духовной корысти также нет. Наоборот, желанием небесной награды Господь привлекает нас к тому, чтобы мы отказались и от самого невинного и даже, казалось бы, доброго. Исполнение заповедей о любви к ближнему, как представляется на первый взгляд, легче совершить при помощи богатства. Как может бедный человек оказать любовь к ближнему, если он не может не только подать милостыню, но и помочь человеку каким-либо иным образом? Значит, отречение от имущества есть нечто более высокое, чем буквальное исполнение заповеди о любви к ближнему, нечто более возвышенное, чем любовь к отцу и матери. Отрекаясь от имущества и становясь нищими, мы теряем в том числе и возможность чем-то материальным послужить отцу и матери. Таким образом, мы отрекаемся не только от наслаждения, но даже и от исполнения меньших заповедей ради исполнения заповеди большей — о любви к Богу.

Когда юноша отошел со скорбью, бе бо имея стяжания многа (Мф. 19, 22), Господь приоткрыл ученикам, исполнившим заповедь об отречении, в чем состоит эта награда и что приобретает человек, если он совершает подвиг полного отречения — «подвиг совершенства», как говорит святитель Игнатий (Брянчанинов). Иисус же рече учеником Своим: аминь глаголю вам, яко неудобь богатый внидет в Царствие Небесное; паки же глаголю вам: удобее есть велбуду сквозе иглине уши проити, неже богату в Царствие Божие внити. Слышавше же ученицы Его, дивляхуся зело, глаголюще: кто убо может спасен быти? Воззрев же Иисус рече им: у человек сие невозможно есть, у Бога же вся возможна. Тогда отвещав Петр рече Ему: се, мы оставихом вся и вслед Тебе идохом; что убо будет нам? Иисус же рече им: аминь глаголю вам, яко вы шедшии по Мне, в пакибытие, егда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своея, сядете и вы на двоюнадесяте престолу, судяще обеманадесяте коленома Израилевома (Мф. 19, 23–28). Видите, Петр спрашивает: «Какая нам будет награда?» Он был человеком простым, откровенным и порывистым, часто совершал необдуманные поступки, произносил необдуманные слова. (Необдуманные не значит глупые, но идущие из сердца, не проверенные рассудком.) Иногда Господь порицал Петра из-за этого, но он своей натуры изменить не мог: ему хотелось спросить о чем-то — и он спрашивал. Так и здесь: он просто и открыто задает вопрос и не боится выглядеть корыстолюбивым, как боимся мы.

Мы оставили всё и последовали за Тобою, — говорит Петр. Может быть, сам он оставил немного: только лодку с рыбой. Да, он покинул жену, но она потом, как говорит предание, всегда следовала за ним и служила ему. Как бы то ни было, этот человек отказался от того, что было ему дорого, ради Бога. Он прямо спрашивает Спасителя: «Скажи, какую мы награду получим, раз уж о ней зашла речь?» И здесь Господь не высказывает Петру никакого порицания, как сделал это, когда тот проявил по отношению к Нему неразумную жалость. Тогда Спаситель сказал ему: Отойди от Меня, сатана! (Мф. 16, 23). А сейчас Господь отвечает прямо, определенно и даже, можно сказать, подробно: Аминь глаголю вам, яко вы шедшии по Мне, в пакибытие, егда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своея, сядете и вы на двоюнадесяте престолу, судяще обеманадесяте коленома Израилевома. Это обещание необыкновенной духовной высоты дано именно апостолам (конечно, его нельзя понимать в том смысле, что они буквально будут сидеть на двенадцати престолах), но дальнейшие слова могут быть отнесены ко всякому из нас, если, конечно, мы совершим это отречение на деле, а не будем его только декларировать: И всяк, иже оставит дом, или братию, или сестры, или отца, или матерь, или жену, или чада, или села, имене Моего ради, сторицею приимет и живот вечный наследит (Мф. 19, 29).

Представьте себе такую ситуацию: человек нанимается на работу и ему обещают очень большую плату, лишь бы только он в эту организацию пришел. Говорят: «Ты получишь в сто раз больше, чем получал раньше. Получал три тысячи рублей, а у нас будешь получать триста тысяч». Представляете? Он бы сразу сказал: «Всё, иду немедленно. Когда? Что мне нужно делать? Куда идти?» В обыденной жизни все это понятно, но почему-то мы не понимаем этого, когда речь идет о жизни духовной.

Обещание сторицею приимет, конечно же, не означает, что у нас будет всего во сто раз больше: больше жен (мы же не магометане), больше людей, которые нас любят или нам служат (впрочем, некоторые святые отцы, например Иоанн Кассиан Римлянин, понимают эти слова и в таком смысле). И все же, я думаю, речь идет о том, что мы уже здесь, на земле, будем многих любить так же крепко, как обычно человек любит своих самых близких родных. Необыкновенная награда! Сначала человек отсекает противоестественные страсти, потом отказывается от привычных наслаждений и тем самым не только впоследствии наследует вечную жизнь, но и сейчас получает во сто крат большее — любовь, неизмеримо большую, чем любовь даже к друзьям и родственникам. Это прежде всего действие Божественной любви, единение нашей души с той любовью, которая является действием Божества. Мы, присоединяясь к этой любви, сами становимся как бы малыми источниками Божественного света. Как луна отражает солнечный свет, так и мы, воспринимая в себя Божественную любовь, распространяем ее и освещаем ею других людей. Вот в чем преимущественно состоит обещанная награда, но в любом случае она, безусловно, духовна.

Завершить нашу беседу я хочу словами Спасителя, чтобы еще раз доказать, во-первых, что именно любовь как величайшую награду обещает Господь Иисус Христос тем, кто исполняет Его заповеди, а во-вторых, что стремление к совершенству не противоречит желанию получить мзду от Бога и прийти в состояние богосыновства: Обаче любите враги ваша, и благотворите, и взаим дайте, ничесоже чающе; и будет мзда ваша многа, и будете сынове Вышняго; яко Той благ есть на безблагодатныя и злыя. Будите убо милосерди, якоже и Отец ваш милосерд есть (Лк. 6, 35–36). Итак, мздой нашей как раз и будет то, что мы станем сыновьями Господа и сможем проявлять нашу любовь даже по отношению к людям неблагодарным и злым, потому что приобретем такое милосердие, которое имеет всесовершенный Бог ко всему Своему творению и всему человеческому роду.

Эта мзда ожидает тех, кто всей душой стремится исполнить заповеди, всей душой отказывается от наслаждений — и противоестественных, греховных, и даже естественных — ради следования за Господом Иисусом Христом. Поэтому не будем считать чем-то унизительным для себя духовную корысть, наоборот, пусть она возгревает нашу ревность. Будем пламенно стремиться получить от Бога великую награду, потому что она состоит не в некоем преимуществе перед людьми, а в безграничной, беспредельной любви к Богу и ко всякому человеку.

 

* * *

Вопрос. Батюшка, вы сказали о трех степенях духовной жизни: рабство, наемничество и сыновство, а в предисловии к творениям Варсонофия Великого сказано, что он достиг такого духовного состояния, что мог называться уже не сыном Божиим по благодати, а братом Иисуса. Нет ли здесь противоречия?

Ответ. Господь называет тех, кто будет исполнять волю Небесного Бога Отца Своими братьями и сестрами, так ведь? Кроме того, Спаситель в Евангелии называет людей, которые стремятся жить по заповедям, сыновьями Бога Вышнего. А раз они сыновья Вышнего Бога, то есть сыновья Бога Отца, то, естественно, они по благодати братья Иисусу. Речь идет не о том, называться ли братом или сыном, а о том, чтобы не бояться мыслей о небесной награде, чтобы иметь ревность.

Вопрос. Что нужно понимать под духовной мздой — только любовь к ближнему? Разве нельзя некоторое утешение, которое человек получает от внимательного молитвенного обращения к Господу, считать сокровищем, обретаемым на Небесах? Но святитель Игнатий пишет, что не следует искать наслаждения в молитве, и Феофан Затворник говорит, что при сухости в молитве, унынии нужно думать, что это твое естественное состояние, и не считать себя достойным утешения. Что же тогда подразумевать под мздой?

Ответ. Многие новоначальные утешение в молитве понимают как некую сладость, кровяное разгорячение. Естественно, таких людей нужно предостерегать от этого, призывать стремиться не к наслаждениям, а к действительно духовным плодам, которые перечисляет святитель Игнатий, — к вниманию и покаянию. Но ведь когда человек проливает покаянные слезы, он испытывает душевное облегчение. Даже когда он просто сокрушается о своих грехах, испускает хоть один вздох сожаления о них, это тоже приносит утешение, а значит, и наслаждение. И наоборот, без покаяния трудно молиться, а ведь святитель Игнатий призывает стремиться к покаянию. Значит, речь идет не о том, чтобы мы боялись благодати, — напротив, мы все стремимся к ней, все хотим быть с Богом и ее стяжание как раз и есть близость к Господу.

Благодать — не какая-то субстанция или стихия, подобная воде или воздуху, невозможно наполнить ею сосуд так, как мы наполняем его водой. Если мы считаем, что приобрести этот дар можно просто «зачерпнув» его, это не что иное, как духовное сладострастие. Благодать — это Божественное действие, слава Божия, Божественный свет, который тем больше освещает нас, чем ближе мы становимся к его источнику. И когда мы стремимся к Богу (а делать это нужно терпеливо, в течение длительного времени, смиряясь, если у нас что-то не получается или происходит медленно), такая любовь не может порицаться.

Важно не то, чтобы мы вообще не думали о будущей великой награде, а то, чтобы мы не стремились к быстрым результатам, к наслаждению ради наслаждения. Да, оно сопутствует богообщению, но не является его главной целью. В этом смысле предостережение святителя Игнатия очень важно, особенно для новоначальных. В то же время преподобный Серафим Саровский (а он, конечно, для нас не меньший духовный авторитет, чем святитель Игнатий) говорит, что цель христианской жизни — это стяжание благодати. Неужели их мнения противоположны? Святитель Игнатий говорит, что не нужно искать наслаждения благодатью, а преподобный Серафим Саровский говорит, что благодать необходимо обрести. Но противоречия здесь нет: нужно искать благодати, но не ради наслаждения.

Духовная же мзда есть богообщение. Господь Иисус Христос сказал Своим ученикам, что некоторые из стоящих рядом с Ним не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе (Мк. 9, 1). И состояло оно не в том, что горний Иерусалим спустился с неба к апостолам, а в том, что Господь Иисус Христос преобразился и показал апостолам Свою Божественную славу. Показал настолько, насколько они, как говорится в тропаре, могли ее вместить.

Вопрос. Преподобный Варсонофий Великий говорил, что нельзя вменять себе в заслугу ничего: никаких подвигов, никаких трудов. Нет ли противоречия в том, что мы должны думать о мзде и в то же время не задумываться о своих трудах?

Ответ. Конечно, человек не должен думать, что за конкретный труд, допустим за столько-то поклонов, он получит конкретную награду. Он должен трудиться, ожидая великой награды от Бога, и он ее получит. Хотя в своей беседе я уделил немного внимания тому, как нужно вести себя, чтобы получить награду: быть нетщеславным, втайне совершать добродетели и так далее, но в целом говорил скорее о том, что не нужно стыдиться и бояться самого ожидания мзды, ведь оно возбуждает нашу ревность. Награду мы не должны понимать как католики: за столько-то поклонов нам прощается столько-то грехов — это абсурд. Но мы должны осознавать, что мы делаем все, что в наших силах, и получим награду, которая неизмеримо больше наших трудов.

Вопрос. Старец Паисий Афонский пишет, что ради духовного преуспеяния монах должен оставить рассудочность, смириться и поработать сердцем, а монахиня — отмести зависть, духовно возмужать и руководствоваться рассудком, сердце же, наоборот, по его выражению, «притормаживать». Почему такая разница между монахом и монахиней, почему им даются противоречащие друг другу советы?

Ответ. Видимо, старец Паисий считал, что мужчины больше руководствуются рассудком, а женщины — сердцем. Первые слишком холодны в своих суждениях, вторые, напротив, слишком поддаются чувствам. Я не знаю, так ли это, а потому делать подобные обобщения не берусь, могу только объяснить смысл слов этого подвижника. На самом деле, думаю, мужчины тоже следуют своим чувствам, просто у женщин это проявляется иногда более откровенно. Психологи изучали реакцию мужчин и женщин на различные скорбные происшествия и заметили, что, когда мужчина находится на людях, он не позволяет себе слез, но без свидетелей большинство будут плакать так же, как и женщины. Многое в нашем поведении связано с расхожими представлениями о том, как каждый из нас должен себя вести: мужчина должен быть мужественным, а женщина — женственной (сейчас, правда, появились люди, которые поступают наоборот, но мы про них говорить не будем).

Нельзя однозначно говорить о том, что женщинам больше свойственна чувственное восприятие, а мужчинам — рассудочное. Да, женщины плачут при каждом удобном случае — это факт очевидный, однако мало о чем говорящий. Быстро появляющиеся слезы могут быть физиологической реакцией, ведь телесное строение женщины отличается от мужского не только наличием половых признаков. Женское тело устроено более тонко, и это естественно: организм женщины должен быть приспособлен к тому, чтобы носить нежного и уязвимого младенца. Точно так же мы имеем и разное строение нервной системы, что, впрочем, вряд ли позволяет называть мужчин более рассудочными, а женщин — более чувствительными. Последние порой обладают очень холодным рассудком. Разве женщины не выходят замуж по расчету? Не кокетничают и не делают многое другое весьма расчетливо, руководствуясь отнюдь не чувствами? С приведенным рассуждением старца Паисия я не могу полностью согласиться, но и не хочу его отрицать. Может быть, я в этом не разбираюсь.

Что касается того, что женщины не способны ни на какую работу мысли, то в наше время мы видим, что это не так. Женщины эмансипировались, они могут работать и инженерами, и водителями автобусов, и экономистами. Мужчины и женщины показывают в общем-то равные способности. Все дело в образе жизни. Почему женщина раньше не могла заниматься тем же, чем и мужчина? Потому что она была занята семьей. Не было такого, чтобы она и в браке состояла, и в то же время никаких результатов брачной жизни у нее не было или чтобы она блудила — и тоже без всяких последствий. У женщины были дети, много детей, она вообще ничем не могла заниматься, кроме их воспитания. Таким все видели предназначение женщины.

Есть единственный путь безгрешной безбрачной жизни — монашество. Здесь человек может проявить свои способности, но и в Церкви женщине не дается первенствующее место, она не может ни быть возведенной в священный сан, ни получить каких-то особенных должностей. Максимум, что может женщина в Церкви, это занять должность игумении в женском монастыре. И то в древности были женские обители, настоятелями которых были священники, но потом эта практика изменилась.

Вполне естественно, что женский ум (постепенно это сочетание даже стало устойчивым выражением) формируется образом жизни. Если женщина отказывается от монашеского пути, она получает свободу, но опять же в известных пределах. По крайней мере, там, где женщин брак не стеснял, они показывали не меньшие успехи, чем мужчины, например в политике. История знает немало выдающихся государственных деятельниц.

Вопрос. Неужели христианин совершенно свободен в выборе зла и добра? Почему апостол говорит: Не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю (Рим. 7, 15)?

Ответ. Во-первых, можно предположить, что апостол Павел произносит эти слова от лица всех нас (хотя преподобный Иоанн Кассиан Римлянин считает, что так думать неправильно). Апостол говорит это искренне, но ведь можно по-разному делать то, чего не хочешь. Один совершает грех, порой и самый тяжкий, на деле, другой борется с ним, третий лишь в мыслях допускает его на малое время и затем отвергает. А четвертый и самые прилоги отсекает. Степени борьбы со страстями различны: апостол Павел мог испытывать борение с грехом на таком уровне, о существовании которого мы даже и не подозреваем, — на уровне тончайших движений души и ума. На этом мысленном уровне он испытал то, что мы часто познаём на деле, совершая определенные поступки, поэтому нельзя слова апостола Павла понимать буквально — будто он действительно делал не то, что хотел.

Что касается выбора между добром и злом, то мы реально выбираем между тем, чтобы совершить или не совершить греховное действие, а те, кто достигли высокого духовного преуспеяния, всё это наблюдают в виде душевных изменений, притом тончайших и незаметных для нас, хотя и у нас, конечно, существует этот уровень душевной жизни. Такие люди достигли свободы от греха в том смысле, что они не могут совершить его на деле, в них, как говорит преподобный Исаак Сирин, страсти остаются как бы праздными. Эти подвижники по сравнению с нами свободны от греховных деяний, но полной, абсолютной свободы никто на земле достичь не может. На одном из Соборов даже было принято постановление: тот, кто считает, будто святые, говоря о себе как о великих грешниках, делают это только из смирения, а на самом деле у них нет никакого греха, впадает в ересь. Во всяком, даже самом великом, человеке, будь то Иоанн Креститель или Серафим Саровский, происходит борьба с грехом. Мы знаем только одного человека, который достиг полного, абсолютного, совершенного бесстрастия, — это Пресвятая Дева Богородица, других таких людей не существует. Поэтому апостол Павел и говорит, что мы, с одной стороны, свободны (для одного эта свобода сохраняется на уровне поступков, для другого — на уровне слов, для третьего — на уровне мыслей; может быть, есть и еще более высокий, непостижимый для нас уровень), а с другой стороны, каждый из нас в той степени, в какой подвержен власти греха, делает не то, что хочет. Всякий борется с собой: один удерживает себя, чтобы не ударить собеседника, другой — чтобы не накричать на него, третий — чтобы на лице не показать своих чувств, четвертый — чтобы и мысли о гневе выбросить из головы… Но сама борьба идет во всех людях.

Вопрос. В учебнике по догматическому богословию говорится о том, что Бог предузнал, что те, кто раньше не знали о Христе, а теперь стали христианами, хорошо воспользуются своей свободной волей, и потому дал им благодатный дар восприимчивости к благовествованию о Нем, тем самым как бы предопределив их вступление в спасительную христианскую жизнь. Получается, что одних Господь предузнал, а других — нет, одни более способны к спасению, а другие — нет. Значит, есть избранники Божии, которым изначально дано больше благодати?

Ответ. Почитайте о предопределении у преподобного Иоанна Дамаскина. Предвидение не есть предопределение: если я что-то предвижу, вовсе не значит, что я это сам предопределяю. Если я изучил какого-то человека и знаю, что он очень надежен, то, естественно, поручу ответственное дело ему. Это не означает, что я поступлю несправедливо, не возложив это дело на того, который наверняка все провалит.

В высказывании, на которое вы ссылаетесь, ничего неправильного не сказано, сама мысль совершенно здравая, но она неправильно вами истолкована. Думаю, в книге должно быть и объяснение этих слов. Предопределение существует в том смысле, что Господь, предвидя наше произволение, позволяет ему действовать в определенных пределах. Мы делаем не то, что хотим, а то, что Бог нам предопределил, потому что знал, к чему мы будем наклонны. Есть такая пословица: «Бодливой корове Бог рогов не дает». Наполеон, например, собирался завоевать Россию и открыть путь в Индию, а кончил жизнь на острове Святой Елены. Что-то из задуманного он выполнил, а что-то у него не получилось. Так бывает и в добрых делах: человек предпринимает усилия, а Господь Своими неведомыми судьбами не дает этому совершиться. Сколько в России было прекрасных богословов, подвижников благочестия, которые многие-многие годы могли бы приносить пользу тысячам и даже десяткам тысяч людей! Но произошла революция — и большинство из них погибли, очень часто злой, несправедливой смертью. Они погибли в лагерях и ничего не успели сделать. Почему так? Мы не знаем, но в этом есть Промысл Божий.

Бывает, Господь пресекает злое, а бывает — не дает совершиться чему-то доброму, возможно, для того, чтобы наказать людей, недостойных благодеяний. Это нужно принимать с верой: мы просто должны верить в Промысл Божий, а не пытаться понять, почему происходит так, а не иначе. Антоний Великий, смущаясь царящей в мире несправедливостью, однажды в молитве попросил у Бога, чтобы Он открыл ему причины этого. И услышал голос: «Антоний! Внимай себе и не подвергай твоему исследованию судеб Божиих, потому что это душевредно».

Вопрос. Если Господь Сам всех нас создает, как же получается, что люди ведут греховную жизнь? И откуда у неверующих родителей верующие дети?

Ответ. Что значит «Господь нас создает»? Разве вас Бог непосредственно создал, у вас нет папы и мамы? Разве вы вместе с Адамом и Евой пребывали в раю? Конечно же, Господь не Сам всех нас создает, Он даровал первым людям бытие и способность производить себе подобных так же, как даровал ее и животным и растениям. А поскольку человек — существо разумное и имеющее бессмертную душу, то его воспроизведение происходит не только на телесном, но и на духовном уровне. Господь поддерживает наше бытие, но если мы будем думать, что каждый из нас в отдельности создан Господом, то действительно получится, что на Боге и лежит ответственность за то, что мы грешим. Не виноват, например, человек, что он такой сердитый, — почему Бог его кротким не сделал?

Если же говорить о вере родителей и детей, то что значит «верующие»? Вера — это действие не природы, а свободной воли человека, которое не передается по наследству. Каждый из нас сам совершает конкретный выбор.

Вопрос. Святитель Игнатий пишет: «Воздавай почтение ближнему как образу Божию, — почтение в душе твоей, невидимое для других»[121]. Как воздавать почтение ближнему невидимо — в своей душе?

Ответ. Я думаю, это значит уважать его, благоговеть перед ним как перед образом Божиим, не презирать другого человека, а, наоборот, ставить его выше себя. С таким же благоговением, с каким мы относимся к иконе, потому что на ней изображены святые лики, следует относиться и ко всякому человеку, потому что он есть изображение Божества — икона Божия. Насколько возможно в ограниченном существе воссоздать Бога, настолько Он там воссоздан, и, конечно, кто научился так смотреть на ближнего, тот по-настоящему и любит его. Иначе любовь наша соединяется с некоторым презрением, напоминает жалость к какому-то низшему страдающему существу: мы жалеем людей, как жалеем покалеченных животных, но это никак нельзя назвать истинной христианской любовью.

Естественно, если человек почитает ближнего внутренне, это и внешне будет проявляться — не в том смысле, что он будет креститься на собеседника и целовать его, как икону, а в соответствующем поведении. Если же кто-то говорит, что внутренне ближнего почитает, а внешне это никак не проявляется, напротив, он ругает, уничижает, осуждает, притесняет других людей, то, конечно же, никакого благоговения перед ближним на самом деле у такого человека нет.

Вопрос. Как нужно правильно расценивать желание наслаждаться красотами природы, живописью или музыкой?

Ответ. К природе можно относиться по-разному. Всякий нормальный человек любит ее красоту, это естественно. Но это чувство может быть утрировано, как, допустим, у японцев. Они каждый год любуются цветением вишни и превращают это в ритуал, основой которого служит языческое отношение к природе — ее обожествление. В этой религиозности есть элемент пантеизма, то есть всебожия: пантеисты не считают Бога отдельным абсолютным существом, а полагают, что все существующее и Бог — одно и то же. Естественно, они с восхищением относятся ко всякому проявлению божества — обоготворяют природу, животных… Так что даже любование природой может быть чрезмерным.

Что же касается произведений живописи и музыки, то это уже не естественные явления, не творения Божии, а плоды человеческого творчества. Соответственно здесь имеет место не одна чистая любовь к прекрасному — к ней примешиваются страсти. Не могут не примешиваться! (Надеюсь, что люди, разбирающиеся в музыке и живописи, не будут со мной спорить.) Произведение искусства должно обладать силой чувства, и чем она больше, тем более выдающимися являются картина, скульптура, музыкальная пьеса (конечно, при условии, что они отвечают эстетическим критериям). В противном случае эти произведения не будут интересны. Ну а какие чувства могут быть у грешного человека?

Святитель Игнатий говорит, что добро падшего человеческого естества всегда смешано со злом. Наши чувства неизменно имеют примесь страсти, потому что сейчас нет таких людей, какими Бог создал Адама и Еву. Для нас естественное состояние — то, в которое человек пришел после падения прародителей. Как очень тонко подмечает святитель Игнатий, первый человек создан по образу Божию, а уже потомки его произошли по образу Адамову, то есть по образу первого человека, но уже падшего. Естественно, что в любое произведение искусства человек (пишет ли он пейзаж или делает фотографический снимок) пытается вложить определенное чувство. Даже в самом выборе объекта фотографирования, предпочтении того или иного ракурса уже выражается личность фотографа, а значит, к этому примешиваются и человеческие страсти.

При помощи внешнего человек, как правило, пытается изобразить свое внутреннее состояние, найти отклик собственным душевным движениям. Я нарочно привел в пример фотографию: фотоаппарат, казалось бы, бесстрастный предмет, — но на самом деле никакой бесстрастности, а точнее, беспристрастности в искусстве быть не может. К любой человеческой деятельности непременно примешиваются наши чувства, грехи и страсти. Таким образом, совершенно очевидно, что наслаждение человека искусством — это не просто любовь к прекрасному, но и удовлетворение страстей.

Поэтому при восприятии произведений светского искусства нужно быть очень осторожным. Оно учит прекрасному, в чем-то воспитывает человека, но может и увлечь его в области недопустимые. Искусство, повторю, не может быть нейтральным, беспристрастным и всегда передает нам человеческие чувства, а стало быть, и греховные ощущения. Они тем сильнее, чем сильнее произведение. Этот закон касается и церковного искусства, только чувства там чистые. Церковь создала свою культуру, воспитывающую, возвышающую дух и душу человека. Пение в храме не сопровождается игрой на музыкальных инструментах, но это тоже музыка, тоже искусство, как и иконопись, церковная архитектура, литература.

Вопрос. Все исполнить нам почти невозможно, но ведь это не значит, что мы не получим блаженства, Царствия Божия? Рассказывается же в книгах об одном нерадивом монахе, которому после смерти явились два ангела и показали все его грехи. Однако, когда он сказал, что никого никогда за всю свою жизнь не осудил, они разорвали список его грехов. Неужели Господь и нас не может так помиловать? Или думать так — это гордость?

Ответ. А вот попробуйте никого не осудите! Человек, который приобрел добродетель никого не осуждать, уже достиг очень высокого преуспеяния. Кроме того, зачем нужно равняться на нерадивого монаха? Лучше, пока есть время, пока еще молоды, старайтесь изо всех сил, а не успокаивайте себя тем, что, мол, нам это невозможно, поэтому мы ничего делать не будем. А кто мешает вам быть ревностными монахами? Если человек не хочет исполнять заповеди, допустим не хочет бороться с гневом, думает: «Разорву всех на части, умру, а смиряться не буду», кто в этом виноват? Пришли как-то к Антонию Великому монахи, он стал им давать наставления, они отвечают: «Нет, этого мы не можем сделать». Он стал помягче: «Вот это сделайте». Они говорят: «И этого мы не можем исполнить». Преподобный тогда обратился к ученику: «Свари им похлебку, они немощные». Действительно, что еще таким людям можно сказать? Вы сами знаете, что у египетских монахов вареная пища считалась верхом невоздержания, чем-то невозможным.

И потом, нужно еще понять, что имелось в виду под нерадивым монахом. Может быть, этот человек много ел или сравнительно много спал — в древности такого монаха сочли бы нерадивым. Но если сравнивать с древними подвижниками нас, так мы все нерадивы: не можем ни подвизаться так, как подвизались они, ни поститься, ни уединяться, ни иметь такого послушания. Зачем нам брать с них пример нерадивости, если любой может взять его с нас? Самый ревностный из нас был бы нерадивым в то время, поэтому нужно не оправдывать себя историями про нерадивых монахов, а стараться изо всех сил. Возможно, тогда мы хоть что-нибудь исполним, хотя бы научимся не осуждать. Но если будем успокаивать себя вот такими неудачными примерами, тогда не исполним совсем ничего.

Вопрос. Я пришла в монастырь, ища спасения, а теперь вы мне открыли, что еще нужно искать награды — любви. Что же мне теперь делать, чтобы получить ее? Я запуталась.

Ответ. Думаю, что искать нужно, конечно, спасения, но спасение как раз и состоит в любви. Не может человек, который спасается или уже достиг спасения, ее не испытывать. Как же Господь его помилует без этого, если Бог Сам есть любовь? И как можно спастись, если мы не исполняем заповедь о любви к Богу и ближнему? Пусть даже мы ее часто нарушаем, но само стремление к столь возвышенной добродетели уже, собственно, и есть покаяние. Ведь покаяние — это не просто сожаление о своих грехах, а изменение в сторону совершенства. Пусть мы совершенства пока не достигли, но мы идем к нему. Пусть мы еще не достигли полноты любви, но мы стремимся к ней, и это уже спасительно для нас. Поэтому никакого противоречия нет. А если сразу поставить себе весьма скромные задачи, состоящие в том, чтобы не убить и не украсть, и этим ограничиться, то можно потерять ревность в самом начале. Что же вы будете делать потом, с годами, если у вас в самом начале движение к совершенству прекратилось и даже инерции уже никакой нет? Равняться на нерадивых монахов?

Мы должны стремиться к этой награде — Господней мзде. Знать, что даже за самые маленькие наши труды — примем ли мы одного из малых сих, дадим ли ему чашу холодной воды — маленькую мзду получим. Наш образ жизни, наше старание, понуждение не останутся без воздаяния. Конечно, хорошо получить великую награду — мзду многую на Небесах, но если мы не будем к ней стремиться, то не обретем вообще никакой. Вот для чего я говорил о поиске любви к Богу и ближнему, а не для того, чтобы вы подумали, что вам предъявляются слишком высокие требования, а значит, можно, как нерадивые монахи, ничего не делать.

Я могу привести вам другой, противоположный рассказ о нерадивом монахе. Один человек, будучи еще мирянином, уговаривал свою мать, чтобы она его отпустила подвизаться в обитель. Еле-еле та дала свое согласие: это был у нее единственный сын. Тот ушел и стал жить нерадиво, очень спокойно. Потом прошло какое-то время, он заболел, был в исступлении, ему показалось, что он умер. И вот он стоит среди тех, кому назначено отправиться в ад, и видит свою мать, которая говорит ему: «Сын мой, ты ведь ушел в монастырь, как же ты оказался здесь?» Тут на него напал страшный стыд, он пришел в себя и стал каяться. Поэтому берегитесь, чтобы с вами не произошло так, что вы, оставив мир, по смерти окажетесь в худшем положении, чем миряне.

Вопрос. Афанасий Великий перечисляет пять душевных страстей: гнев, страх, зависть, печаль, попечительность. Почему здесь не упоминается гордость? Она есть уже следствие перечисленного или наоборот?

Ответ. Мы привыкли к аскетическому делению на восемь главных страстей, хотя на самом деле это условность. Некоторые святые отцы говорили, что страстей три: славолюбие, сребролюбие и сластолюбие. Другие говорили, что две: славолюбие и сластолюбие. Есть и те, кто возводят все к самолюбию, поскольку от него происходят все остальные грехи. В иных книгах говорится о тьмочисленных, то есть бесчисленных, страстях. Тем не менее подобные систематизации составлены святыми отцами для того, чтобы удобнее совершать подвиг. Поэтому такое деление более или менее условно.

Например, Иоанн Лествичник, рассуждая о гордости, ссылается на мнение некоторых святых отцов о том, что есть гордость и есть тщеславие. Сам он больше согласен с мнением Григория Богослова, который считает их одной страстью, но, тем не менее, Лествичник предлагает говорить о них в отдельности, чтобы безумно (так смиренно преподобный о себе заявляет!) не нарушить порядка премудрых. Как видите, даже Иоанн Лествичник, которого можно назвать классиком аскетической литературы, считает деление страстей довольно-таки условным.

Вопрос. Что делать, если не могу избавиться от страсти празднословия? Не могу бороться со своим слабоволием, все время увлекаюсь, говорю много, а часто просто болтаю.

Ответ. Значит, нужно чем-то заняться: читать, молиться, избегать лишнего общения. Через внешнее ограничение эта страсть постепенно будет ослабевать. Понятно, что следует молиться об избавлении от нее, но в особенности необходимо избегать общения. Просто стараться безмолвствовать побольше. Прежде чем сказать — подумать: а обязательно ли говорить об этом? Может быть, промолчать?

Конечно, необходимо набраться терпения, потому что это пройдет не сразу. Если человек почувствует, что благодать его оставляет, когда он болтает и шутит, то, конечно, он будет вести себя иначе. Если же у человека пусто в душе, то он никакой разницы в своем состоянии не заметит, молчит он или болтает.

Вопрос. Старец Паисий Афонский говорит, что нужно всегда и на все иметь хороший помысел. Как на деле это можно исполнить? Ведь приходится искусственно искать хороший помысел в той или иной ситуации. Мы с одной сестрой даже ходили друг к другу с просьбой его придумать.

Ответ. Ну да, и в особенности трудно сделать это какому-нибудь злому человеку, который думает: «Где бы взять хорошую мысль? Меня она уже давно не посещала». А если серьезно, придумывать помыслы друг другу — совсем лишнее, ненужное дело. Хорошие помыслы — это евангельские заповеди, вот о чем нужно всегда помнить и чему следовать. Необходимо противопоставлять евангельские заповеди или святоотеческие изречения греховным помыслам. Об этом старец Паисий говорит в согласии с отцами древней Церкви — с тем же Исааком Сириным. Из наших русских подвижников рассуждает об этом Нил Сорский. Да и святитель Игнатий тоже указывает на такое противопоставление хорошего помысла греховному как на один из способов борьбы со страстями. Но этот способ подходит лишь в том случае, если у нас не слишком тяжкая борьба.

Вопрос. А нам не подходят слова святых отцов о том, что новоначальному полезнее в уме опускаться в преисподнюю, чем подниматься на Небеса?

Ответ. На Небеса нам не нужно подниматься в том смысле, что не нужно мечтать, искать каких-то высоких дарований прямо сейчас. Но это не значит, что не надо вообще думать о награде. Потом, опускаться умом в преисподнюю — это тоже дар Божий. Такое смирение, покаяние, память о вечных муках, страх перед ними тоже даруется от Бога.

Вопрос. Батюшка, в одних книгах говорится, что иночество последних времен будет слабым, в других — что за скорби оно окажется выше иночества первых веков. Где же истина?

Ответ. Как мы станем себя вести, таким оно и окажется. Если начнем оправдываться историями про нерадивых монахов, еще что-нибудь выдумаем, упорно не желая бороться со своими страстями, тогда и иночество будет слабым. Хотя если мы все-таки претерпим в иночестве до конца, то не лишимся своей награды. Но я от вас хочу и желаю вам — вне зависимости от того, сколько вы прожили, — монашеской ревности о Господе. Если мы будем ее иметь, то несмотря ни на что сможем оказаться в виде исключения не среди слабых, а среди ревностных. Пусть даже вокруг нас все будут слабыми, но зачем нам на таких монахов равняться? Давайте станем исключением из общего правила, ведь помешать этому никто не может, каждый человек свободен в своих духовных стремлениях.

Вопрос. Верно ли мнение о том, что нельзя не исполнять советы своего духовника, а если нет сил следовать словам наставника, то нечего и спрашивать, нужно поступать самостоятельно?

Ответ. Все зависит от того, к какому духовнику обратились. Если к такому, как отец Николай Гурьянов, то противление его словам может стать противлением Богу. Обыкновенный священник может и ошибаться, однако тому, кто обращается к нему с верой и упованием, Господь через этого наставника открывает Свою волю. И тогда пренебрежение полученным ответом уже будет греховным непослушанием.

Суть же моих рассуждений не в том, будто лучше не спрашивать, а в том, что лучше исполнять. Одна раба Божия подошла ко мне с вопросом: что ей делать? Я ответил: «Не знаю, может быть, стоит поступить так или вот так». А она: «Да нет, вы скажите, чтó мне делать». Я и сказал: «Идти в монастырь». Так эта женщина отпрянула от меня: «Зачем вы такое говорите?» — и после боялась ко мне даже подходить. Главное, сама из меня вытянула эти слова, я не хотел их произносить, а потом сама же и перепугалась.

О духовном практицизме, или трезвом взгляде на себя[122]^

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Дорогие новопостриженные сестры! Для всех христиан, а в особенности для иночествующих, то есть живущих иначе, чем миряне, руководством в жизни является святое Евангелие. Творения святых отцов лишь поясняют Божественное Евангелие, но ничего к нему не добавляют. Через Евангелие Сам Господь Иисус Христос обращался не только к Своим современникам, но обращается и к нам, и ко всем грядущим поколениям, ибо Он как всеведущий Бог знал, что Его слова будут записаны для миллионов людей и не перестанут звучать до скончания века.

Господь наш Иисус Христос сказал: Внемлите милостыни вашея не творити пред человеки (Мф. 6, 1). Обратите внимание на слово внемлите. В данном случае речь идет о том, чтобы мы внимали себе в отношении тщеславия, но в Священном Писании есть еще несколько изречений Спасителя о внимании к себе. Пророчествуя о кончине мира, Господь говорит: Внемлите же себе, да не когда отягчают сердца ваша объядением и пиянством и печальми житейскими, и найдет на вы внезапу день той (Лк. 21, 34). Чтобы не отяготиться этими страстями, мы должны внимать своему сердцу. В ином месте Спаситель сказал ученикам: Внемлите себе. Аще согрешит к тебе брат твой, запрети ему: и аще покается, остави ему (Лк. 17, 3). Чтобы не поддаться страсти памятозлобия, мы также должны внимать себе. Заповедь о внимании к себе мы должны соблюдать в отношении любых пороков, страстей и дурных наклонностей — всего злого, чему мы подвержены.

Пророк Моисей сказал: Внемли себе, да не будет слово тайно в сердцы твоем беззакония (Втор. 15, 9). К сожалению, мало кто рассматривает эту данную еще в Ветхом Завете заповедь как руководство к действию, обычно ее пропускают мимо ушей, не вдумываясь в смысл. Между тем, в том, чтобы внимать себе, заключается наше спасение. Прежде всего мы должны научиться видеть себя такими, какие мы есть. Обольстившись неправильным взглядом на себя, мы можем подойти неподготовленными ко дню нашей кончины — к тому моменту, когда совершится суд над нашей душой и из временной жизни мы перейдем в вечную. А ведь мы для того и отрекаемся от мира, чтобы подготовиться к вечности. Уже сейчас, на земле, мы живем по большей части интересами, связанными с будущей, загробной жизнью. Для нас она является реальностью более важной и серьезной, чем та временная и суетная жизнь, которую мы познаём через телесные ощущения. Поэтому нам необходимо оценивать себя трезво. Мы можем представить себя добродетельными перед людьми, но если окажемся нечистыми перед собственной совестью, значит, окажемся такими и перед Богом. Апостол Иоанн сказал: Аще зазирает нам сердце наше, яко болий есть Бог сердца нашего и весть вся (1Ин. 3, 20).

Фарисеи сводили исполнение Божественного закона к соблюдению внешних предписаний и считали, что достаточно сохранить праведность во внешних поступках, чтобы стать достойными милости Божией и называться чадами своего родоначальника и великого праведника Авраама. Господь, обращаясь к ним, сказал: Егда узрите облак восходящь от запада, абие глаголете: туча грядет, и бывает тако; и егда юг веющь, глаголете: зной будет, и бывает. Лицемери, лице небу и земли весте искушати, времене же сего како не искушаете? (Лк. 12, 54–56). Если мы не причисляем себя легкомысленно к ученикам Христовым и не относим к себе только похвалы, то мы поймем, что Господь этими словами обличает и нас. Мы хорошо разбираемся в житейских вопросах и трезво судим обо всем, что касается наших телесных потребностей, поскольку придаем этому большое значение. Мы внимательны, как сказал Спаситель, к лицу неба и земли, но не распознаём времени. Речь идет не только о времени первого пришествия Христа, но и о времени окончания нашей земной жизни. Как говорит апостол Павел, дни лукавы (Еф. 5, 16): мы и не заметим, как наша жизнь окончится, поэтому мы должны здраво оценивать данное нам время. Если мы не будем судить о состоянии своей внутренней жизни и не будем делать соответствующие выводы о своей будущей участи, то окажемся даже легкомысленнее, чем люди, способные к простым умозаключениям относительно погоды. Мы должны научиться оценивать себя беспристрастно, без лукавства и лицемерия. В этом состоит истинная мудрость, высший духовный практицизм. Человек, пренебрегающий этим, отнюдь не ведет себя благоразумно — он просто мечтатель.

Что же и о себе не судите праведное? (Лк. 12, 57). Почему мы не хотим судить о себе справедливо? Для чего мы все время ищем оправдания и хвалимся перед самими собой? Зачем успокаиваем себя? Егда бо грядеши с соперником твоим ко князю, на пути даждь делание избыти от него: да не како привлечет тебе к судии, и судия тя предаст слузе, и слуга всадит тя в темницу (Лк. 12, 58). Кто этот соперник? По одному толкованию, это наша собственная совесть, которая нас постоянно упрекает и с которой мы должны примириться. А можно сказать, что этот соперник — диавол, постоянно нас порабощающий. Пока мы не отдадим ему все, что в нас есть принадлежащего ему, то есть не избавимся от страстей и всей скверны, привнесенной диаволом в нашу душу, — до тех пор он будет иметь над нами власть: в будущей жизни он сможет предъявить нам требования, перед которыми мы останемся безответными и в результате будем посажены в темницу, то есть лишимся Божественного света. Глаголю тебе: не изыдеши оттуду, дондеже и последнюю медницу воздаси (Лк. 12, 59). Эти слова не означают, что мы сможем выйти из темницы, когда все отдадим. Здесь имеется в виду, что долг наш не будет прощен — мы ответим даже за последнюю медницу, то есть за самый малый грех. Но если мы станем отвечать за все наши грехи, то никогда не освободимся от наказания: будем вечно пребывать в кромешной тьме вне Божественного общения, Божественной благодати и славы Божией. А это и есть величайшая и страшнейшая мука для человека, в природе которого заложена жажда богообщения. Вот о чем говорит нам Спаситель в заповеди: Внемлите себе. Дорогие сестры, новоначальные инокини, научитесь этой монашеской добродетели. Непрестанно внимайте себе, непрестанно устремляйте взор внутрь себя и беспристрастно, жестоко оценивайте то, что происходит в ваших душах. Без внутреннего внимания невозможно спасение, а тем паче совершенствование, духовное возрастание. Внемлите себе! Аминь.

О прелести [123]^

Сегодняшняя беседа будет о прелести — ложном духовном состоянии. Я хотел бы провести ее на основе Евангелия. На первый взгляд кажется, что в Евангелии об этом ничего не сказано, но это не так. Если мы вникнем в евангельский текст и немного порассуждаем, то найдем несколько мест, в которых хотя и не употребляется слово «прелесть», но все же говорится о ложном духовном состоянии. И это естественно: ведь Евангелие является источником истины и в нем должно быть упомянуто о таком важном предмете.

Прежде всего, о прелести говорится в повествовании об искушении Спасителя в пустыне. Этот эпизод рассказывает о попытке диавола прельстить Самого Господа Иисуса Христа. Святые отцы, утешая и подбадривая нас в нашей духовной брани, много говорят о том, что брань от диавола испытывал даже Сам Господь Иисус Христос. Но если к нам диавол приступает по большей части через помыслы, поскольку мы существа падшие и наш ум, поврежденный грехопадением, доступен для сатанинских внушений, то Спаситель, как безгрешный Человек, не мог быть искушаем подобным образом. Диавол, искуситель (евангелист Матфей так его и называет — искуситель), не имея возможности приразиться к уму Господа, приступил к Нему воочию и пытался возбудить в Нем желание суетной славы, желание видимым образом показать Свою духовность, Свое Божественное происхождение. Конечно, искушения Спасителя в пустыне можно рассматривать с разных точек зрения. Можно говорить о том, что диавол внушал Ему мысли о чревоугодии, славе, власти, но мы должны обратить внимание на следующий момент. Когда искуситель приступал к Господу, он говорил Ему: Если Ты Сын Божий… Таким образом, Он убеждал Спасителя в том, что Ему необходимо прославить Самого Себя чудом: сначала превращением камней в хлебы, а после этого — тем, чтобы на глазах у всех броситься с крыла храма и остаться невредимым. Напоследок диавол стал искушать Спасителя уже самым откровенным образом: требовал поклонения себе, обещая Ему за это все царства мира, показанные во мгновение ока — в часе временне, как сказано в славянском тексте Евангелия (Лк. 4, 5).

Для тех, кто читал аскетические писания святых отцов и повествования об их жизни и подвигах, во всем вышеописанном нет ничего удивительного. Мы знаем, что иногда диавол по попущению Божию имеет особенное дерзновение в искушении некоторых подвижников: показывает им необыкновенные, обольстительные видения, устрашает ужасными призраками, являясь им сам или посылая полчища демонов. Людей, достигших высокого преуспеяния и способных отражать помыслы, диавол пытается прельстить уже не через мысленные приражения, а через обольстительные картины, которые он изображает перед их телесным взором. И если мы рассмотрим то, что испытывал Спаситель, с аскетической точки зрения, то увидим, что диавол хотел Его обольстить. Нам это кажется безумным, но Евангелие не может искажать истину. И если диавол приступал к Самому Господу Иисусу Христу с целью Его обольстить, то тем более он может приступить к нам — и приступает. Он внушает нам, прежде всего, горделивые мысли, притом имеющие под собой основание. Как Спаситель действительно являлся Сыном Божиим, так и мы часто видим в себе нечто действительно доброе, истинно духовное и поэтому искушаемся помыслами гордости.

Тогда Иисус возведен бысть Духом в пустыню искуситися от диавола (Мф. 4, 1). Искушение человека угодно Богу, оно обязательно должно быть, и миновать его, избавиться от него невозможно. Как Господь был искушаем, и Дух Святой для этого вел Его в пустыню, так и искушения, которые бывают с нами, законны и неминуемы. Мы не должны прельщать себя той мыслью, что при каких-то обстоятельствах можно обойтись без искушений. Не должны думать, что, если мы станем вести себя благоразумно, диавол перестанет нас соблазнять и не будет пытаться прельстить нас гордостью, возбуждаемой в нас какими-либо внушениями, а иногда даже видениями.

И постився дний четыредесять и нощий четыредесять, последи взалка. И приступль к Нему искуситель, рече: аще Сын еси Божий, рцы, да камение сие хлебы будут (Мф. 4, 2–3). Конечно, нельзя полностью отождествить то, что испытывают при искушении обычные грешные люди, с тем, что испытывал Господь Иисус Христос. Если нам диавол внушает совершить нечто, чего мы на самом деле совершить не в силах, то Спасителя он хотел заставить сотворить чудо, которое было для Него возможным, — и впоследствии Он умножал хлебы, чтобы накормить людей. Но когда Господь насыщал хлебами алчущий народ, то делал это из милосердия, а диавол желал, чтобы Господь сотворил это чудо из тщеславия, ради доказательства Своей Божественности.

Он же отвещав рече: писано есть: не о хлебе единем жив будет человек, но о всяцем глаголе, исходящем изо уст Божиих. Тогда поят Его диавол во святый град, и постави Его на криле церковнем, и глагола Ему: аще Сын еси Божий, верзися низу: писано бо есть, яко Ангелом Своим заповесть о Тебе сохранити Тя, и на руках возмут Тя, да не когда преткнеши о камень ногу Твою (Мф. 4, 4–6). Здесь искушение состояло в том, чтобы Господь сотворил чудо при множестве народа, всегда наполнявшем и окружавшем Иерусалимский храм. Но Спаситель вновь ответил диаволу изречением из Писания, вновь отверг суетную славу. Рече же ему Иисус: паки писано есть: не искусиши Господа Бога твоего (Мф. 4, 7).

Паки поят Его диавол на гору высоку зело, и показа Ему вся царствия мира и славу их, и глагола Ему: сия вся Тебе дам, аще пад поклонишимися (Мф. 4, 8–9). Обратите внимание на то, что диавол, искушая Спасителя, имел необыкновенное дерзновение. Некоторые толкователи говорят об этом эпизоде с большой осторожностью: им кажется неудобопонятным, как диавол мог взять Господа и перенести Его на храмовую гору. Но если мы посмотрим на это повествование с аскетической точки зрения, вспомним жизнеописания подвижников благочестия, то увидим, что подобное вполне возможно — иногда диавол получает некоторую власть даже над телом человека. В данном случае, поскольку борьба происходила между Самим Сыном Божиим и непосредственно диаволом, то последнему и попущено было больше. В этот раз диавол искушает Спасителя видением, что тоже очень часто бывает у тех подвижников благочестия, которые сумели очиститься от греховных помыслов и к которым диавол не может приразиться через ум. Вспомним, например, житие Киево-Печерского подвижника Исаакия, которого демоны обманом заставили поклониться диаволу. Как существо чрезвычайно гордое, изобретатель гордости и, можно сказать, само ее воплощение, диавол желает, чтобы ему поклонялись, хотя бы и будучи обманутыми. Господь отвергает это искушение так же, как и прочие, словами из Священного Писания. Тогда глагола ему Иисус: иди за Мною, сатано, писано бо есть: Господу Богу твоему поклонишися и Тому единому послужиши. Тогда остави Его диавол, и се, Ангели приступиша и служаху Ему (Мф. 4, 10–11).

Мы видим, что диавол хотел и в Самом Господе Иисусе Христе найти некое основание для своих искушений. Имея порочный опыт, веря в зло и человеческую немощь, он думал, что и в Спасителе найдет какой-то отклик на соблазны, ожидал, что и в Нем должно проявиться обычное свойство человеческого естества — гордость, но ушел посрамленным. А если диавол искушал Спасителя, то тем более искушает нас, и мы, повторю, должны быть осторожными и бодрыми, должны чрезвычайно бояться любых помыслов тщеславия и гордости, хотя бы они были основаны на наших истинных добродетелях и присутствии в нас благодати Божией.

Спаситель предупреждает Своих учеников о том, что такое явление, как прелесть, будет весьма распространено в их среде, а вернее, в среде тех, кто мнит называться Его учениками. Он говорит: Не всяк глаголяй Ми: Господи, Господи, внидет в Царствие Небесное; но творяй волю Отца Моего, Иже есть на небесех. Мнози рекут Мне во он день: Господи, Господи, не в Твое ли имя пророчествовахом, и Твоим именем бесы изгонихом, и Твоим именем силы многи сотворихом? И тогда исповем им, яко николиже знах вас: отыдите от Мене, делающии беззаконие (Мф. 7, 21–23). Некоторые толкователи, изъясняя это место, говорят, что на самом деле такого не должно быть, но если бы и были люди, пророчествующие или творящие чудеса и при этом не исполняющие Божественный закон, то это ничего бы не значило, поскольку они не из числа учеников Христовых. На самом же деле мы видим множество (не только сотни, но и тысячи) людей, которые мнят себя ближайшими учениками Спасителя и исполнителями Его воли, а на самом деле противятся Ему. Это и так называемые инославные святые (которые, как доказывает в своих творениях святитель Игнатий (Брянчанинов), находились в прелести), и всякие ложные старцы и прозорливцы, встречающиеся в православной среде. К сожалению, иногда таких ложных старцев даже причисляют к лику святых, хотя в их поведении есть явные признаки прелести. Тот же святитель Игнатий считал прельщенным одного человека, некоего Ивана Яковлевича, которого в его время почитали за Христа ради юродивого, прозорливого и угодника Божия. Святитель упоминает о нем в «Приношении современному монашеству».

В наше время жажда найти какого-нибудь прозорливца заставляет людей ездить по всей России. Часто за прозорливцев почитаются люди убогонькие, больные и психически нездоровые: само желание непременно увидеть старца лишает человека здравого смысла. Он видит святость там, где человек здравомыслящий может увидеть одну глупость и юродство не Христа ради, а юродство в буквальном смысле, то есть безумие. Среди «прозорливцев» встречаются, конечно, и шарлатаны, но бывают и люди, искренне верящие в свою святость и пророчествующие. Что-то из их пророчеств сбывается, а что-то нет. К счастью, в наше время прельщенные не обладают какими-то особенно убедительными свойствами своей «святости»: ни даром чудотворения, ни настоящей прозорливостью — и поэтому их легче разоблачить. В древности, когда люди были более ревностные, прелесть также была гораздо более сильная и потому соблазнительная.

В упомянутом нами месте Евангелия как раз говорится о прельщенных людях. Такие могут быть как в православной среде, так и в среде тех, кто почитает себя христианами, — католиков или протестантов. Между последними в XVIIXVIII веках были такие знаменитые духовидцы, как Эмануэль Сведенборг и Яков Бёме. Расскажу об одном интересном случае, связанном с именем мистика Якова Бёме, которым увлекался наш русский религиозный философ Бердяев. Один христианин, протестант[124], очень интересовался мистикой каббалы и общался с каббалистами. Желая усвоить их практику и думая, что ее могут применять и христиане, он пытался узнать о ней у одного иудея-каббалиста. А тот ему говорит: «Зачем вам это нужно? У вас же есть свой мистик, Яков Бёме. У него все то же самое, что у нас»[125]. И оказывается, что, хотя Яков Бёме как будто бы христианин, а каббалисты — иудеи, духовная практика у них, по сути, одна и та же. Ясно, что если христианин достигает такого же экстатического состояния, как иудеи, то он находится в прелести, потому что вне Христа истинного богопознания быть не может, как сказал об этом Сам Спаситель: Отвергающийся Меня отвергается Пославшего Меня (Лк. 10, 16).

Вернемся к словам Евангелия: Не всяк глаголяй Ми: Господи, Господи, внидет в Царствие Небесное; но творяй волю Отца Моего, Иже есть на небесех. Мнози рекут Мне во он день: Господи, Господи, не в Твое ли имя пророчествовахом, и Твоим именем бесы изгонихом, и Твоим именем силы многи сотворихом? И тогда исповем им, яко николиже знах вас: отыдите от Мене, делающии беззаконие. Итак, здесь идет речь о всевозможных лжепророках, будь они инославные или православные, из среды монашествующих или из среды мирян (сейчас очень много прельщенных просто из-за того, что люди невежественны). Получается, что если человек даже пророчествует, творит чудеса и изгоняет бесов, как он мнит, Христовым именем, то все это может совершаться не силой Христа, Который этого человека никогда не знал, а силой сатаны. Поэтому чудотворения и пророчества не являются признаком святости, как справедливо рассуждают об этом святые отцы, и с наибольшей ясностью — преподобный Иоанн Кассиан Римлянин. Признаком святости является любовь и, в особенности, смирение, конечно, при правой вере.

Но нас прежде всего должны волновать не лжепророки, а наше собственное душевное состояние. Нам необходимо понимать, что внешние признаки святости, даже такие как пророчество, которое апостол Павел называет высочайшим дарованием, не должны быть для нас привлекательны сами по себе. Нам нужно быть чрезвычайно осторожными даже тогда, когда мы видим в себе некоторые духовные изменения. Конечно, дара пророчества мы вряд ли достигнем, но и гораздо меньшие духовные достижения также могут приниматься нами за признак высокого преуспеяния. Бывает так, что человек приобретает какую-то истинную добродетель и она же служит поводом для возбуждения в нем чрезвычайной гордости. Сделав как будто бы справедливый вывод о своем духовном росте, человек и приобретенную добродетель теряет, и, самое главное, падает в страшный ров гордыни. Он думает, что именем Христовым изгоняет бесов, пусть не из других, а из себя, что он исцеляет себя от страстей, а на самом деле Господь его никогда не знал. Поэтому мы, повторю еще раз, должны быть очень осторожны. Если люди, достигшие высоких дарований, оказывались совершенно чуждыми Христа, то гораздо большая осторожность и даже страх должны быть у нас, людей с весьма заурядными способностями и малой ревностью.

О ложной духовности много говорится в пророчестве Спасителя о кончине мира. Обратимся к Евангелию от Матфея: И изшед Иисус идяше от церкве. И приступиша к Нему ученицы Его показати Ему здания церковная. Иисус же рече им: не видите ли вся сия? Аминь глаголю вам, не имать остати зде камень на камени, иже не разорится. Седящу же Ему на горе Елеонстей, приступиша к Нему ученицы на едине, глаголюще: рцы нам, когда сия будут? и что есть знамение Твоего пришествия и кончина века? И отвещав Иисус рече им: блюдите, да никтоже вас прельстит (Мф. 24, 1–4). Обратите внимание на слова никтоже вас прельстит. Понятно, что мы должны остерегаться лжепророков и лжехристов, но нужно бояться и самим впасть в прелесть. Сами лжепророки тоже ведь откуда-то появились, может быть, и у них когда-то было доброе духовное устроение, изменившееся в ложное. Мнози бо приидут во имя Мое, глаголюще: аз есмь Христос, и многи прельстят (Мф. 24, 5). Следующие несколько стихов мы опустим, поскольку они не относятся к предмету нашей беседы, а вот далее Спаситель говорит: И мнози лжепророцы востанут и прельстят многия (Мф. 24, 11), — и потом опять: Тогда аще кто речет вам: се, зде Христос, или онде, не имите веры: востанут бо лжехристи и лжепророцы и дадят знамения велия и чудеса, якоже прельстити, аще возможно, и избранныя (Мф. 24, 23–24). Обратим внимание на слова: Тогда аще кто речет вам: се, зде Христос, или онде, не имите веры. Мы часто ищем Христа не там, где нужно. И если мы будем иметь неразумную жажду достижения высших духовных состояний, будем стремиться к ним без смирения, то можем подвергнуться прелести, потому что сказано, что диавол захочет прельстить, если возможно, и избранных — людей, истинно угождающих Богу.

Человек прельстившийся или находящийся в опасности прельщения часто имеет правильные понятия о тех или иных весьма важных для спасения духовных предметах, и это дает ему повод для гордости, делает его в своих глазах особенным, значительным. А когда доходит до дела, то оказывается, что он не понимает элементарных вещей, о которых только что с уверенностью говорил. Поэтому мы не должны успокаивать себя тем, что имеем правильный взгляд на Иисусову молитву, смирение, покаяние, послушание, откровение помыслов и прочее. Правильное понимание не есть еще исполнение, не есть еще деятельность. И более того: верное, как нам кажется, но теоретическое понимание каких-либо истин на деле часто оказывается несостоятельным. По сути, мы в данном случае и не имеем верного представления об этих истинах, а только кажемся мудрыми в глазах человеческих, и, прежде всего, кажемся такими самим себе.

Пример этого мы видим в Евангелии: И се, законник некий воста, искушая Его и глаголя: учителю, что сотворив живот вечный наследую? Он же рече к нему: в законе что писано есть? како чтеши? Он же отвещав рече: возлюбиши Господа Бога твоего от всего сердца твоего и от всея души твоея, и всею крепостию твоею, и всем помышлением твоим, и ближняго своего, яко сам себе. Рече же ему: право отвещал еси, сие сотвори, и жив будеши (Лк. 10, 25–28). Ответ этого законника был совершенно правилен. Но обратите внимание на его следующие слова, приведенные им в свое оправдание и обнаруживающие непонимание им той истины, которую он только что провозгласил. Он же хотя оправдитися сам, рече ко Иисусу: и кто есть ближний мой? (Лк. 10, 29). Только что он правильно рассуждал, что нужно любить Бога и ближнего, а когда Спаситель сказал: Сделай это, и будешь жив, он вдруг показал, что не знает, кто есть его ближний, то есть показал, что на самом деле не имеет никакой любви. Понятие о любви имеет, но даже и не думает о том, что эту заповедь нужно осуществить. Ведь человек, который любит ближнего, не будет спрашивать: «Кто есть ближний мой?» Он переживает это на опыте. Таким вопросом законник обнаружил свою, как бы мы сейчас сказали, духовную пустоту.

И наконец, примером человека, который, по классификации святителя Игнатия, находится в прелести под названием «мнение», является фарисей из притчи Господа Иисуса Христа о мытаре и фарисее. Вспомним эту притчу: Человека два внидоста в церковь помолитися: един фарисей, а другий мытарь. Фарисей же став, сице в себе моляшеся: Боже, хвалу Тебе воздаю, яко несмь, якоже прочии человецы, хищницы, неправедницы, прелюбодее, или якоже сей мытарь: пощуся двакраты в субботу, десятину даю всего, елико притяжу. Мытарь же издалеча стоя, не хотяше ни очию возвести на небо, но бияше перси своя, глаголя: Боже, милостив буди мне грешнику. Глаголю вам, яко сниде сей оправдан в дом свой паче онаго: яко всяк возносяйся смирится, смиряяй же себе вознесется (Лк. 18, 10–14). Мы видим прельстившегося фарисея, который презирал всех окружавших его людей: и тех, кого он в тот момент не видел, и тех, кто находился у него перед глазами, как мытарь, — и считал себя праведником только потому, что совершал некоторые добродетели, самые элементарные. И мы также часто приобретаем ложное представление о своей мнимой праведности в связи с тем, что совершаем какие-то добрые дела, например аккуратно исполняем правило, слушаемся и прочее. Ведя себя исправно, мы исполняемся гордости, а от нее недалеко и до прелести в самом ужасном смысле слова, прелести, при которой человек имеет ложные духовные переживания. Ведь те, кто пророчествовали именем Иисуса Христа, а на самом деле оказались чуждыми Ему, наверное, имели какие-то откровения и видения, а не просто измышляли свои пророчества, то есть они в своем прельщении, можно сказать, зашли очень далеко.

Хотя Господь Иисус Христос отделял Своих учеников от заблуждающихся фарисеев и саддукеев, а также прочего народа, который под влиянием этого правящего класса пребывал в невежестве, но в то же самое время Он предостерегал их: Берегитесь закваски фарисейской и саддукейской (Мф. 16, 6). Значит, можно быть учеником Спасителя и иметь в себе закваску гордости, мнимой праведности, тщеславия и хвастовства. В крайних случаях это приводит к откровенно ложному духовному состоянию, когда человек мнит себя пророком и чудотворцем и, будучи совершенно чужд Господа, считает, что он настолько близок к Нему, что Его именем совершает чудеса.

В заключение приведу слова Спасителя о том, как должно открываться Царствие Божие. Прежде всего, из самой притчи о мытаре и фарисее понятно, что дух настоящего христианина — это дух покаянный. Где есть покаяние, там есть сосредоточенность, собранность, внимание, там возможно и истинное оправдание. Если фарисей мнил себя праведником и уничижал прочих, то мытарь, по словам Спасителя, ушел из храма на самом деле праведным, ушел более оправданным, чем этот, так сказать, самопровозглашенный праведник — фарисей. Прочтем слова Евангелия о том, как нам должно открываться Царство Божие: Вопрошен же быв от фарисей, когда приидет Царствие Божие, отвещав им рече: не приидет Царствие Божие с соблюдением, ниже рекут: се, зде, или: онде. Се бо, Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17, 20–21). В этом случае Спасителя опять вопрошали люди, которые не имели никакого понятия о духовной жизни и мнили, что одни их внешние поступки, часто соединенные с тщеславием и гордостью, спасают их и делают избранниками Божиими. Объясняя слова не приидет Царствие Божие с соблюдением, преподобный Исаак Сирин говорит, что, когда мы ждем Царствия Божия и ищем его, оно не приходит, но когда мы смиряемся и почитаем себя совершенно недостойными его, тогда оно открывается внутри нас самым убедительным образом, так что мы живо ощущаем его и не нуждаемся уже ни в каком доказательстве, ни в каком внешнем подтверждении нашего духовного опыта.

Я говорю это не для того, чтобы мы доверяли себе, а для того, чтобы мы знали: когда человек испытывает ложное духовное переживание (если даже он при этом творит чудеса), он всегда колеблется. Примером этого может служить основатель одной из мировых религий, пророк Магомет, или, как его называют сами мусульмане, Мухаммед. Когда ему, как он сам себе представлял, являлся ангел Джабраил, то при этом периоды восторга сменялись у него периодами чрезвычайного отчаяния, так что он даже делал попытки самоубийства, но Джабраил его спасал. Понятно, что спасал он его потому, что человек, который готов убить себя, уже фактически принадлежит диаволу и, если останется в живых, будет его верным слугой и рабом, а правильнее сказать, слепым орудием в его руках, что и произошло с Мухаммедом. Мы видим, что у него были и духовные переживания, и откровения, но в то же самое время величайшие сомнения в их справедливости. Он даже обращался к своей жене, Хадидже, чтобы она узнала, действительно ли являющийся ему — ангел Джабраил, и она выяснила это чрезвычайно нелепым и кощунственным образом.

А когда мы имеем истинное духовное переживание, тогда Царство Божие открывается именно внутри нас. Если некоторые подвижники и сподобляются каких-то видений, то при этом они, прежде всего, ощущают веяние благодати в своем сердце, в душе. Говорить о том, каковы признаки истинной благодати, сейчас, наверное, неуместно, потому что нужно было бы сказать слишком много, но я скажу кратко, только самое главное. Когда Господь наш Иисус Христос явился по воскресении Своим ученикам, Он сказал им: Мир вам (Лк. 24, 36). Мир является самым главным, первым и обязательным признаком действия благодати. И тогда, когда ты плачешь и каешься, и тогда, когда ты радуешься и благодаришь Бога, душевный мир все равно присутствует, и это отличает истинное духовное переживание от ложного. Нужно, конечно, сделать оговорку, что этот совет не для всех. Новоначальные вообще не могут различать своих переживаний и настроений и точно их определять. Они могут перепутать мир Христов с телесным спокойствием, вызванным не присутствием благодати, а совсем другими причинами. Допустим, у человека все хорошо, никто его не трогает — у него на душе мир, а поставили его на какое-то неприятное послушание — мир сразу испарился. Понятно, что это был не мир Христов. Спокойствие может происходить и от того, что человек удовлетворил свои страсти. Приведем простой пример. Человек вкусно поел на праздник, и у него в душе такое спокойствие, что кажется: вот он, мир. Но это, конечно, не имеет ничего общего с истинным миром. Бывают и более грубые проявления страстей, не такие невинные. Скажем, кто-то тебя рассердил, ты поддался страсти гнева, весь кипишь и никак не можешь найти себе покоя, пока, наконец, не выскажешь этому человеку все, что ты про него думаешь. После этого у тебя в душе как будто бы покой, но он опять же не оттого, что внутри тебя воцарился мир Христов, а оттого, что ты удовлетворил свою страсть, насытил ее. Новоначальному бывает очень трудно отличить эти состояния. Я сейчас сказал о мире Христовом в значительной степени теоретически, чтобы вы имели какое-то общее представление об истинном духовном состоянии в отличие от прелести.

Есть, конечно, и внешние признаки прелести, о которых говорят святые отцы в «Добротолюбии», святитель Игнатий (Брянчанинов) и другие. Например, человек при молитве может чувствовать благоухание или видеть некие красные огоньки в дымоватой среде, как говорит один из отцов. Между прочим, о таких же явлениях говорит Вивекананда, знаменитый йогин, прославившийся в конце XIX века в Европе и Америке, указывая на них как на признаки истинной духовности. Описание этих явлений святыми отцами и Вивеканандой совершенно совпадают, только оцениваются по-разному. Отцы говорят, что это бесовская прелесть, а он — быстрое духовное продвижение. Будучи в прелести, человек может слышать при молитве какие-то звуки или испытывать, как выражается кто-то из отцов, «сладость мокротную». Очень часто демоны используют такую сильную страсть, как блудная, для того чтобы обмануть неопытного подвижника. Поскольку он никогда не испытывал настоящего духовного наслаждения, то бесы предлагают ему действующую в скрытой форме блудную страсть, и он принимает это тонкое сладострастие, так как оно не выражается в грубой похоти, за ощущение благодати.

Тщеславие и гордость также очень утешают человека, приносят ему мнимый покой. Иногда человек желает одобрения со стороны, а иногда поддается гордости до такой степени, что презирает мнение других людей, столь упивается своей гордостью, что легко переносит оскорбления и унижения. Неопытный христианин может счесть такого человека за смиренного и терпеливого. Преподобный авва Дорофей приводит такой пример. Однажды он увидел молодого монаха, переносившего оскорбления и унижения с большой легкостью, совершенно невозмутимо. Он удивился, что в столь юном возрасте человек достиг такого смирения, подошел к нему и спросил: «Скажи мне, брат, как у тебя получается так спокойно реагировать на оскорбления, которые тебе наносят?» Он же ответил: «А что мне до них? Пусть эти псы лают на меня». Тогда авва Дорофей, не желая его осудить, отошел от него со словами: «Этот брат нашел свой путь», — но путь, конечно, ложный. Этот брат всех презирал, и потому оскорбления от людей для него как бы не существовали. Итак, еще один признак прелести — гордость, которая делает человека как бы неуязвимым.

Иногда признаком ложного духовного состояния становится мнимое бесстрастие. Как говорит Иоанн Лествичник, бывает, что одна страсть — он имел в виду прежде всего гордость — заменяет в человеке все прочие. Действительно, случается, что демоны отступают от гордого человека, для того чтобы он не забеспокоился, не начал борьбу. А когда человек вдруг осознаёт, что он был в прелести, то после этого у него, наоборот, нередко начинается сильнейшая брань. Очень часто это бывает блудная брань, потому что она очень унижает человека и он поневоле смиряется. Святые отцы говорят, что лучше бороться с нечистотами, чем поддаться гордости. Под нечистотами они как раз имеют в виду отвратительную блудную страсть.

Какие внешние признаки прелести существуют еще? Иногда человек мнит о себе, что он имеет непрестанную молитву. Будучи неопытным и не зная по-настоящему, что такое непрестанная молитва, не имея о ней даже теоретического правильного представления, он начинает нечто мнить о себе и рассказывать о своей «непрестанной молитве» другим. Бывает, что такой неопытный христианин встречается с опытным духовным человеком, по крайней мере знающим что-то теоретически, и рассказывает ему о своем духовном состоянии, а тот отождествляет его слова с тем, что написано у святых отцов. А надо такого человека тщательно расспросить, потому что какая-то на первый взгляд несущественная деталь в его словах может показать, что на самом деле он не испытывает никаких высоких духовных переживаний. Он, сам этого не понимая, фантазирует о себе. Один человек отождествляет свое состояние с духовным от невежества, а другой — благодаря богатому воображению. Начитавшись творений святых отцов и не представляя, что на самом деле имеют в виду отцы, такой человек соотносит их описания молитвенных действий со своим неправильным состоянием и рассказывает словами святых отцов не то, что он на самом деле переживает, а то, что прочел в книге и запомнил. Он и сам прельщается, и людей, даже духовных, вводит в заблуждение. Поэтому при общении с теми, кто рассказывает о своих духовных переживаниях, нужно иметь особенное внимание и тщательно расспрашивать их даже обо всех мелочах. Один не умеет описывать и, бывает, правильное духовное состояние объясняет неправильно, а другой, наоборот, усвоив святоотеческую терминологию, изображает свое прелестное состояние как истинно духовное или преподносит плод своего воображения как нечто значимое. Нужно быть чрезвычайно осторожным, чтобы не запутаться в этих тонких и одновременно жизненно важных предметах.

Я не буду подробно повторять учение святителя Игнатия о том, что самым лучшим и безопасным состоянием для новоначального является покаяние. Достаточно того, что в притче о мытаре и фарисее мы имеем пример как мнимой, так и истинной духовности и праведности. Истинная праведность, как мы видим из этой притчи, бывает основана исключительно на покаянии и, можно сказать, молитвенном покаянии. Будем держаться этого пути, будем изучать писания святых отцов, относясь к своим духовным переживаниям чрезвычайно осторожно и сдержанно, со здравым смыслом, всегда тщательно себя проверяя и памятуя о том, что православная аскеза отличается от аскетической практики инославных христиан и тем более от аскетического учения других религий. И тогда мы будем безопасно, или, правильнее сказать, мудро совершать свой путь спасения. Назвать его безопасным было бы, конечно, легкомысленно — он чрезвычайно опасен, поэтому здесь необходима мудрость, осторожность, здравый смысл и одновременно ревность, дерзновение, пламенная любовь к Богу.

 

* * *

 

Вопрос. Что значат слова «смиренно стремиться к высшему духовному дарованию»?

Ответ. Это значит действовать согласно своему устроению, знать его и стремиться к совершенствованию, трезво себя оценивая. Понуждать себя, но в то же самое время знать, что в твоих силах. Нужно понимать, что мы не можем понудить себя к непрестанной молитве или бесстрастию, я уже не говорю о чудотворении. В то же время бывают такие люди, которые под предлогом смирения теряют ревность. Это тоже неправильно.

Иногда Господь посещает человека сверх его меры, но к этому состоянию нужно относиться правильно и понимать, что благодать даруется не по заслугам. Если мы считаем, что недостойны благодати, значит, предполагаем, что еще не заслужили ее, а когда сделаем нечто особенное, то заслужим. Иногда благодать дается человеку сверх всяких заслуг и как бы наперед, и потому нужно оценивать духовные состояния не по своему достоинству, а по описаниям святых отцов: совпадает ли то, что мы испытываем, с изъяснениями святых отцов о том или ином духовном переживании или не совпадает. Не нужно думать, достойны мы духовных дарований или нет, потому что мы, если говорить искренне, недостойны не только того, чтобы быть в монастыре, но и того, чтобы вообще жить. Поэтому мысли о том, что мы пока не заслужили благодати, — это скрытое проявление гордости.

Вопрос. Святитель Игнатий говорит, что если кто-то считает себя свободным от прелести, тот прельщен. Как это понимать?

Ответ. Мы все в какой-то степени подвержены духу прелести: в нас есть гордость, тщеславие. Кроме того, мы прельщены различными делами, вообще миром. Мы забываем о том, что есть вечность, — она как бы уходит от нас на второй план, и мы погружаемся в суету. Все это можно назвать состоянием прелести. Когда мы это осознаём, то, по крайней мере, смотрим на себя критически, а когда думаем, что у нас все нормально, тогда с нами могут быть всякие превратности.

Значит, прелесть — пусть не в прямом смысле, а некое прелестное состояние — может быть у любого человека. Поэтому мы должны внимательно следить за собой и постоянно освобождаться от этого «налета». Тот же святитель Игнатий сказал, что лучшее предостережение от прелести — это сознание того, что мы в ней находимся. Мы должны отдавать себе отчет в том, что прелесть в нас в какой-то степени действует, но в то же самое время стремиться к духовному росту, прежде всего через покаяние, в наибольшей степени предохраняющее нас от ложных состояний. И притом нужно помнить, что и в покаянии тоже возможно прельститься. Были даже секты, проповедавшие покаяние, например наша русская секта покаянников (может, смешная, но, тем не менее, имевшая своих последователей). У них был такой девиз: «Не согрешишь — так не покаешься». Они шли кого-нибудь грабили, потом сдавались в полицию, и их посылали на каторгу.

Вопрос. Может ли Господь скрывать от человека его духовное состояние, чтобы он не возгордился?

Ответ. Святые отцы говорят, что бывают очень простые люди, от которых утаивается их духовное состояние, и приводят этому примеры. Так, один старец имел послушника. Однажды он дал послушнику какое-то задание, а тот что-то напутал и рассердил старца. Старец, не подумав, сказал ему: «Умри» — и тот упал и умер. Старец ужаснулся: он даже не думал, что в его словах есть такая сила, и стал просить Бога, чтобы Он воскресил его послушника; обещал, что больше никогда не будет неосторожно произносить таких слов. По его молитвам послушник воскрес. Отсюда можно видеть, что этот простой человек имел такую благодать, которую сам в себе не видел и не осознавал. Но у нас, я думаю, наблюдается прямо противоположная картина: и простые и непростые думают, что они имеют благодать, а у них ее на самом деле нет. Это более опасная ситуация. Я боюсь, чтобы вы не стали думать, будто Господь и от вас утаивает ваше высокое духовное состояние по вашей простоте.

Вопрос. Может ли человеку попускаться какая-то брань, например лени или блуда, чтобы он не гордился?

Ответ. Конечно, может. Но если брань попускается, то это не значит, что ей надо поддаваться. Надо бороться. В этой борьбе как раз и приобретается смирение. Не нужно считать, что раз у меня лень, значит, это Господь попустил — буду сладко спать и смиряться. От этого не смиришься. Бывает, конечно, что человек поневоле смиряется, претыкаясь, но в таком смысле можно назвать смиренным и пьяницу, который лежит под забором. На него все плюют, а он не может встать и даже ответить не в силах. Понятно, что он в каком-то смысле смиренный, но я не думаю, что нужно стремиться к такому состоянию.

Вопрос. Вы сказали, что нельзя искать духовных дарований, но недавно в другой беседе вы говорили, что нам нужно помнить о духовной мзде и стремиться ее получить. Так ждать ли этой самой награды, о которой говорится в Евангелии, или не ждать, так как это прелесть?

Ответ. Я вас запутал. В одной беседе говорю, что нужно стремиться к награде, в другой — что это может быть признаком прелести. Но на самом деле надо иметь и ревность и осторожность. Все нужно делать правильно, а не безумно. Имея ревность, но не имея рассуждения, осторожности и трезвения, мы можем запутаться, можем споткнуться, упасть и разбиться насмерть. Представьте себе, что мы, например, спелеологи и нам нужно залезть в пещеру. Если мы с самого начала станем бояться, нас просто парализует от страха, и все. С другой стороны, когда мы лезем в пещеру, мы должны соблюдать какие-то правила. Если мы будем их нарушать, то застрянем, и тогда все кончится очень плохо.

Или, скажем, альпинист взбирается на гору. Я сейчас не говорю о том, нужная это деятельность или ненужная, разумная или нет, я просто привожу пример. Апостол Павел тоже приводит примеры из спорта. Он говорит: Бегущие на ристалище бегут все, но только первый получает венец (см. 1Кор. 9, 24). Это не значит, что апостол одобряет спортивные состязания, — он просто говорит о том, что знакомо его читателям. Я также не одобряю спелеологию или альпинизм, я считаю это безумным времяпрепровождением — человек напрасно рискует своей жизнью, — но говорю об этом просто для примера. Итак, если альпинист ставит перед собой цель достигнуть вершины горы, он должен иметь смелость, ревность, можно даже сказать, дерзость, но в то же время он должен соблюдать правила, иначе он не только не взойдет на гору, но и сорвется в пропасть с первого же обрыва. Так и мы должны, с одной стороны, иметь дерзновение, а с другой — осторожность. Осторожность не такую, чтобы, образно говоря, только сидеть внизу горы, и дерзновение не такое, чтобы совсем не продумывать свои действия. Если альпинист не будет иметь осторожности, то он, повторю, никогда не достигнет вершины. И спелеолог, не имея осторожности, может застрять в пещере, куда-нибудь провалиться или даже утонуть. Таких трагических примеров очень много.

Вопрос. Как прелесть может проявляться на первых порах?

Ответ. Если иметь в виду проявления прелести в нравственности, то это гордость, тщеславие, презрение ближних, самоуверенность, или, как называют ее святые отцы, самость. Все это проявляется в поведении. Но иногда прелесть может скрываться под личиной смирения, и в глазах неопытных людей очень гордый человек может выглядеть смиренным. А признаки уже развившегося прелестного состояния — это неправильные ощущения в молитве, видения, может быть, какие-то сны. Что это за неправильные ощущения в молитве, объяснить не так просто. Прелесть потому и прелесть, что она обманывает человека. Ложные духовные состояния чем-то напоминают истинные, и как раз поэтому неопытный человек запутывается. А точно сказать, что то или иное состояние прелестное, а другое — истинное, трудно. Если вдруг новоначальная послушница придет в такое состояние, которое ей не должно быть свойственно, то это уже, по крайней мере, подозрительно (не говорю, что неправильно), и тут нужна тщательная проверка.

Вопрос. Батюшка, если нам известно, какие состояния при молитве правильны, допустим смирение, любовь к Богу, можно ли попытаться при помощи воображения и каких-то образов представлять их себе? Кажется, что таким образом мало-помалу начнешь чувствовать все это и на самом деле. Или это тоже прелесть?

Ответ. Не нужно образов и ничего другого. Надо молиться внимательно, и все. Должно быть внимание. Если оно будет, то от него произойдут и такие правильные духовные ощущения, как смирение, любовь к Богу и так далее, хотя, как правило, это бывает не сразу, а после долгих трудов. Впрочем, это может произойти и быстро, если человек к этому предрасположен, подготовлен своей прежней жизнью. Признаки правильной молитвы должны быть для нас не целью, а, скорее, ориентирами. По ним ты сравниваешь свои молитвенные переживания с тем, о чем пишут святые отцы: допустим, у меня в душе тишина, и святые отцы говорят о тишине, значит, все правильно; у меня в душе мир — да, правильно; я чувствую, что я хуже всех, — да, правильно, и святые отцы об этом говорят. А стремиться к таким состояниям не нужно, их появление от нас не зависит. От нас зависит только понуждение себя к молитве и к вниманию в ней. А будешь воображать, кто знает, что ты там навоображаешь?

Вопрос. Можно ли понуждать себя иметь в молитве покаянное чувство? Так бывает легче удержать внимание.

Ответ. Конечно, это делать нужно, только умеренно: если благодати нет, то насильно покаянного чувства мы, естественно, не получим. Поэтому самый лучший подход — это искать внимания и по силе понуждать себя к покаянию и к памяти смертной. Но, подчеркну еще раз, понуждение должно быть разумное. Без благодати Божией эти добродетели всё равно не проявятся в нас по-настоящему.

Вопрос. Если во время каких-то критических ситуаций у новоначального в душе появляется мир, то это прелесть или все же благодать?

Ответ. Такое может быть. Если человек преодолел какое-то искушение, допустим не поддался гневу, то, естественно, у него после этого в душе мир. И так происходит после победы над любой страстью. Отверг помысел осуждения — в душе мир, вытерпел обиду — мир. Но я сейчас говорю в целом, а вообще о таких состояниях нужно рассказывать старице и советоваться с ней.

Вопрос. Если новоначальному не нужно стремиться к непрестанной молитве, то к чему же ему стремиться?

Ответ. Нужно стремиться к тому, чтобы ум всегда был занят или молитвой или чтением и при этом сохранял внимание. Остальное — дар Божий. Каким образом мы можем стремиться к непрестанной молитве? Напряжением воли? Но от этого ничего не зависит. Единственное, что мы можем делать, — это посвящать молитве все свое свободное время. Если наше тело может быть праздным, когда мы отдыхаем, то ум праздным не должен быть никогда. Мечтать о непрестанной молитве бессмысленно, это ничего не даст. Ее стяжание зависит от многих причин, связанных с нашим душевным состоянием, в особенности с наличием или отсутствием смирения.

Вопрос. Некоторые святые отцы советуют молиться о том, чтобы научиться молитве. Как к этому относиться? Преподобный Максим Кавсокаливит, как известно, молился о том, чтобы Господь сподобил его дара непрестанной молитвы.

Ответ. Есть такое изречение: Бог даяй молитву молящемуся (см. 1Цар. 2, 9). Если мы молимся, говорим Богу: «Помилуй мя грешного», то в этой краткой просьбе заключено все, а Бог Сам знает, как нас помиловать. Если же мы будем просить непрестанной молитвы, то может выйти так, что мы ее получим, но это послужит поводом для гордости и принесет вред, а не пользу.

Вопрос. Если человек в ответ на замечание обижается и уходит, это признак прелести?

Ответ. Это признак гордости. Конечно, гордость является почвой для прелести, но нельзя эти состояния полностью отождествить.

Вопрос. Если человек отходит от православия, то можно ли сказать, что причина этого — прелесть? Например, Тертуллиан отпал от православия и перешел в секту. Значит, вначале он каким-то образом прельстился? Можно ли ересь назвать прелестью?

Ответ. Думаю, да. Любое отступление от православия, любое заблуждение — это прелесть, потому что основой заблуждения обязательно является неправильное духовное состояние души человека, ложная духовность. В канонах, в богослужебных текстах язычество часто называется прелестью. Что касается Тертуллиана, то он перешел в ересь монтанистов, а руководителями этой секты были откровенно прельщенные лжепророки Монтан, Прискилла и Максимилла. Тертуллиан, видя, как ему казалось, охлаждение христианской ревности в церковном обществе, движимый ложной ревностью, перешел в их секту. Правда, есть мнение, что под конец жизни он покаялся.

Вопрос. Действуют ли молитвы монахов на вражескую силу в целом? Умаляется ли эта сила? Если нет, то тогда в чем смысл монашества?

Ответ. Что значит «вражеская сила в целом»? Ты хочешь спросить, действуют ли молитвы монахов на мировое зло? А почему мы обязательно должны бороться с мировым злом? Я сам хочу спастись — и все. Или если мировое зло от моих молитв не умаляется, то мне тогда и молиться нечего? Вот смотри: люди погибают в неведении, в грехах, так? Сейчас осталось очень мало просто людей православного вероисповедания, а по-настоящему ревностных, наверное, даже и среди них не так много. И вот в каком-то монастыре, допустим в нашем, собрались грешницы, и каждая из этих грешниц спасается. Раньше они погибали, а сейчас спасаются. Пусть мировое зло при этом осталось на прежнем уровне или уменьшилось микроскопически, почти незаметно, но зато люди идут к спасению. Для чего уходят в монастырь? Чтобы самим спасаться, а не других спасать.

От монахов всегда чего-то хотят. Монахи должны спасать людей, должны бороться с мировым злом, должны, должны, всё должны. Но монах должен спасаться сам, и все. Он монах, он один[126]. Он больше ни о ком и ни о чем не думает, живет только для спасения, для вечности. Он, как говорится, выбыл из игры.

Вопрос. Но ведь может быть такое, что какой-нибудь высокопреуспевший монах своей молитвой разгоняет бесов?

Ответ. Никого он не разгоняет. Он их из себя изгоняет, и больше его ничего не волнует. Это все не так просто. Получается, если человек в монастыре, то он уже спасен и теперь должен разгонять мировое зло, как будто какие-то клубы дыма! Каждый должен думать о своем собственном спасении. Конечно, матушка, как настоятельница, волей-неволей вынуждена заботиться о спасении тех, кто вверен ей Промыслом Божиим; также и я, как духовник, также и старица, которой при постриге вручается инокиня или монахиня. Но если мы волей судьбы вынуждены отвечать за вас, своих духовных чад, то вы ни за кого не отвечаете — дай Бог, чтобы вы за себя ответили. А думать о борьбе с мировым злом — это слишком большие претензии. Конечно, есть подвижники, которые достигают высоких духовных состояний и молятся за весь мир, но это удел немногих. Если в одном поколении найдется несколько таких человек, то это уже нужно считать за милость Божию.

Вопрос. Батюшка, но почему мы тогда называемся воинством Христовым? Воинство ведь должно одерживать победу над врагом.

Ответ. Это просто мечта. «Должно одерживать победу над врагом»… Мы одержим победу, когда какая-нибудь сестра, имеющая страсть гордости, гнева или любую другую, победит ее. Вот она и будет воин Христов.

Как мы боремся с мировым злом? Допустим, кто-то уходит из мира в монастырь. Здесь он получает большую надежду на спасение, большие возможности для того, чтобы готовиться к переходу в вечность. Если этот человек совершенствуется, становится истинным христианином и с покаянием, с извещением о том, что он будет помилован Богом в будущей жизни, переходит в вечность — это значит, что мы в лице одного данного человека победили мировое зло. И не нужно думать, что это какой-то пустяк, если один человек спасся, — это не так легко. У нас такое представление: раз мы пришли в Церковь, перекрестились, поклонились, икону поцеловали, то уже спаслись. А вы почитайте, как святые отцы устрашают монахов и говорят, что тот, кто не достиг бесстрастия, не может надеяться на вечную жизнь. Почитаешь, как они мыслили о том, кто спасается, — уныние нападает.

Если, допустим, какая-то девушка ушла из мира в монастырь, то зло немножко умалилось в том смысле, что она перешла из одного лагеря в другой. Стала она бороться со своими страстями, совершенствоваться — зло еще уменьшилось, в ней самой, потому что она является носительницей зла, как всякий грешный человек. Вот здесь сидят сто человек, и если все эти сто человек спасутся, то это очень много. Как сказал Сам Господь Иисус Христос, на небесах даже об одном кающемся грешнике радуются несказанной радостью. Как вы не понимаете, что речь идет о вечности и что если погибающий человек вдруг спасся, то на небесах бывает великое торжество? Спастись очень трудно, на это нужно всю жизнь положить, пролить пот, кровь и слезы. А мы тут своей молитвой якобы умаляем мировое зло. Если это мировое зло уменьшится на одного человека, на десять человек, на сто человек, так это уже много. А зачем мы будем миллиарды считать? Это не наше дело.

Вопрос. Батюшка, но ведь вы говорили, что ваш духовник, отец Андрей, молился за весь мир. Значит, кто-то может это делать?

Ответ. Да, отец Андрей молился за весь мир. Я, впрочем, не буду сейчас говорить об отце Андрее: он не рассказывал о своих духовных состояниях, поэтому мне трудно судить об этом. Но конечно, есть монахи, достигшие высокого духовного преуспеяния, которые молятся за весь мир, и молитва их чрезвычайно действенна. Допустим, старец Силуан Афонский, архимандрит Софроний (Сахаров), другие подвижники молились за весь мир, но это люди особенные, и их опыт выше нашего понимания. Нельзя те мерки, которые прилагаются к людям орлиного полета, прилагать к обыкновенным монахам и монахиням, думающим только о своем спасении и не имеющим права дерзать ни на что большее.

Вопрос. Батюшка, некоторые люди говорят, что мы должны служить миру, например помогать больным. Часто приводят в пример католических монахинь, говорят об апостольском служении, призывают возрождать Россию. Что вы об этом думаете?

Ответ. Это как в анекдоте: один человек посадил утром картошку, а вечером уже выкапывает ее. Ему говорят: «Что ты ее выкапываешь, у тебя земля так быстро родит?» А он отвечает: «Да нет, просто кушать очень хочется». Так и с монахами получается: не успел человек отречься от мира, как от него уже требуют духовных дарований, молитвы за весь мир, помощи страждущим. Он еще не успел отвыкнуть от мира, а его уже опять посылают в мир. И все вокруг недоумевают, почему монахи ничего не делают. Они должны идти проповедовать в школы, в больницы, должны возрождать Россию и при этом еще молиться за весь мир. Когда же все это делать?

Вопрос. Вы сказали, что мы должны спасать только самих себя и не проповедовать другим. Как же тогда быть с людьми, которые приходят к нам в храм и ищут какого-то совета или ответа на свой вопрос? Разве мы не должны делиться с ними теми знаниями, которые получаем в монастыре?

Ответ. Я не говорил, что не нужно делиться. Ты просто сделала далеко идущие выводы. Если люди обращаются к нам за советом, то мы в меру сил должны им помогать, хотя давать советы может не всякий. Кому-то мы это благословляем, а кому-то нет, — мы сами рассуждаем, кто и до какой степени на это способен. Но одно дело, когда мы даем совет человеку, который сам к нам обратился, и совсем другое — когда нас посылают навязываться людям, которые часто не желают нас слушать. У Эзопа есть одна хорошая басня. Некий пастух имел небольшое стадо коз. Как-то раз он нашел в пещере на зимовке диких коз и решил за время зимы приручить их, чтобы увеличить свое стадо и разбогатеть. Он начал подкармливать этих коз и ухаживать за ними, но так получилось, что у него не хватало времени и корма и на своих коз и на диких. Он начал пренебрегать своими козами, пинать их, если они чего-то просили, а диких коз подкармливал. Когда же наступила весна, дикие козы ускакали в горы, а его стадо подохло. Вот так и у нас может быть. Людьми, которые к нам приходят, мы будем пренебрегать, а пойдем к тем, которые нас и слушать не хотят, — и останемся без тех и без других.

Поэтому заботиться нужно прежде всего о тех, кто к нам приходит. Вообще, когда человек берет на себя миссию, намного превосходящую его силы, — идти кого-то спасать, то это тоже своего рода прелесть. Об этом ясно говорит Иоанн Лествичник: диавол внушает монахам, чтобы они шли проповедовать в мир. Но если к нам в храм приходят люди и мы даем им, что можем, то это разумно и здраво. Я и не имел в виду, что мы сейчас все должны уйти в пустыню, я говорил о монашестве вообще, о том, как должно быть в идеале.

Вопрос. Я слышала такое высказывание, что христианин должен себя истощать или расточать, то есть отдавать себя людям до конца. Относится ли это к монахам? Ведь, например, апостолы жили именно так…

Ответ. Тот, кто это говорит, не понимает, что он говорит. Что значит отдавать? Если у человека ничего нет, кроме, может быть, каких-то знаний, то ему что дать, что не дать — все одно, он не почувствует никакого ущерба. А если у человека есть благодать в душе и он начнет себя истощать, то ему потом будет плохо, он побежит от этого «истощания». Нам надо каяться. Мы никому ничего не можем дать — мы сперва должны сами получить. И дай Бог, чтобы к концу жизни мы что-то получили, чтобы могли с надеждой перейти в вечность. Мы не понимаем, что нам нечего расточать. Обыкновенный христианин, даже очень верующий, ведущий праведную и безупречную жизнь, — это одно, а апостолы или подобные им люди, имевшие такую же благодать, — это совсем другое. Им действительно было что давать.

У Спасителя есть такое изречение: Горе вам, книжницы и фарисее, лицемери, яко преходите море и сушу, сотворити единаго пришельца, и егда будет, творите его сына геенны сугубейша вас (Мф. 23, 15). Даже проповедь и обращение других людей к истинной вере не всегда являются добрым делом, потому что потом можно и развратить человека. Или человек молится, молится за всех, а потом сходит с ума. И такие случаи мне известны. Поэтому нельзя слишком много на себя брать. Нужно быть трезвыми и действительно смиренными. Надо понимать, что спасение нашей собственной души — это тяжкий труд, подвиг, и неизвестно еще, чем он окончится. Нужно, как говорится, мобилизовать все свои силы и даже сделать то, что сверх наших сил, чтобы едва-едва спастись, как бы из огня, как говорит апостол Павел (1Кор. 3, 15). А мы рассуждаем так, будто у нас уже все в порядке, как баптисты, которые думают, что они уже спасены и теперь им осталось только других спасать.

Вопрос. Батюшка, но ведь мы должны исполнять заповеди, должны любить людей. Как же совместить это с вашими словами?

Ответ. Вот они, люди, — сидят здесь. Их и люби. Это правильно. И больше тебе не о чем думать. Ты полюби эти сто человек, а про весь мир мы потом будем говорить. Ты любишь их всех?

— Нет.

— Нет? Ну и всё. Ты обижаешься, унываешь, так?

— Но я же должна стремиться к евангельской любви?

— Ты должна стремиться исполнять заповеди на деле, а не сидеть мечтать о победе добра во всем мире: пить чай и воображать, как мировое зло побеждается. Ты победи мировое зло в себе. Тебе скажут грубость, а ты говори: «Простите». Тебя обличат, а ты не унывай, — наоборот, радуйся, что тебе подсказали.

Вопрос. Преподобный Симеон Новый Богослов говорит, что если человек не чувствует в себе залога, извещения о своем спасении еще при жизни, то пусть он себя не обольщает: он не войдет в жизнь вечную. Этот же отец говорит, что если человек избавился от всех страстей, а одна в нем осталась, то он не войдет в Царство Небесное. Как нужно относиться к таким высказываниям?

Ответ. Вот что говорят святые отцы! Вот как мы должны подвизаться! Если мы не чувствуем в себе залога спасения, то должны пребывать в страхе. Люди, которые достигли состояния, описанного Симеоном Новым Богословом, действительно достойны войти в Царствие Небесное, а остальные войдут в него (может быть!) через многое покаяние, надеясь на милость Божию. И поэтому монахам рассуждать о социальном служении совсем не подходит. Мы потому и монахи, что ищем уединения. А что касается помощи ближним, то это больше служение мирян. Конечно, и мы посильно его несем, но так, чтобы не выхолостить собственного подвига, чтобы не перестать быть монахами.

На съезде монашествующих в 1909 году настоятели лучших монастырей и духовные старцы пришли к выводу о том, что богатые монастыри могут содержать благотворительные учреждения, но монахи и монахини не должны в них работать, потому что они таким образом отвлекаются от своего служения. Жизнь современных монахов и так далеко отстоит от монашеского идеала: обстоятельства мешают этой жизни принять правильную внешнюю форму, при которой монашество расцветает внутренне. А при социальном служении монахи устремляются в еще большую суету. Если говорить о добрых делах, то наше доброе дело — это покаяние.

О стяжании внутреннего целомудрия[127]^

Сегодня мы проведем беседу о блудной страсти на основании Евангелия. Мы увидим, что из самого евангельского текста, из самого поучения Господа Иисуса Христа можно сделать выводы о том, как следует вести себя по отношению к этой страсти и как нужно с ней бороться. Если мы внимательно прочитаем соответствующие заповеди Спасителя и вникнем в них, то увидим, что Он не только запрещает нам следовать блудной страсти, но и указывает средства для того, чтобы мы могли уничтожить ее и сделать свое сердце чистым. Блудная страсть, действующая в большей или меньшей степени, есть практически у всех людей. Одни как-то терпят ее, другие ужасно страдают. Не знать, что с собой делать во время нашествия или усиления брани, конечно, небезопасно.

Не нужно думать, что аскетическое учение святых отцов является неким дополнением к Евангелию. Святые отцы, рассуждая на самые разнообразные темы и преподавая нравственные уроки, черпали вдохновение в Евангелии — этом неиссякаемом источнике мудрости для всякого истинного христианина, а в особенности для учителей Церкви. Святые отцы не привнесли в евангельское учение ничего нового. Терминологию, правда, они заимствовали у различных философских школ, переработав ее в соответствии с богооткровенным учением, но суть христианского учения — это Евангелие, Божественное Откровение, учение Господа Иисуса Христа. В разные времена и в разных народностях его воспринимали по-разному: христиане первых веков — одним образом; учители Церкви IIIIV веков — другим; сирийцы, египтяне, греки, русские — в соответствии со своим национальным характером. Но суть всегда была одна и та же, незыблемая, неизменная, — Евангелие. Сегодня мы не будем рассматривать аскетические творения святых отцов, а обратимся к Евангелию, чтобы непосредственно в нем увидеть учение о борьбе с блудной страстью.

Нужно сказать, что выражение «блудная страсть» не употребляется в Евангелии. Само слово «страсть» заимствовано из учения стоической философской школы. В Евангелии содержится лишь конкретное запрещение блудного греха, и в нем нет тех обобщений, которые делают святые отцы. Например, они выделяют восемь главных страстей и четыре главные добродетели. Поскольку такая систематизация страстей помогает нам в нашей борьбе с грехом, мы и пользуемся традиционным учением отцов и их терминологией.

Вот как Сам Господь Иисус Христос говорит о грехе блуда: Слышасте, яко речено бысть древним: не прелюбы сотвориши (Мф. 5, 27). Вполне очевидно, что под словами прелюбы сотвориши подразумевается всякий грех, связанный с блудом, в каком бы виде он ни совершался. Даже теперь, в новозаветные времена, когда обильно действует Божия благодать, людям бывает трудно соблюсти во всей полноте эту заповедь — не грешить на деле. Но Господь Иисус Христос требует от нас большего. Как Он говорит до этого, наша праведность должна превзойти праведность книжников и фарисеев:Глаголю бо вам, яко аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидете в Царствие Небесное (Мф. 5, 20). Это не значит, что праведность книжников и фарисеев была мнимой, а у нас должна быть подлинная. Но их праведность была ветхозаветной, то есть ограничивалась запретом совершать грех на деле. Здесь недаром употреблено наименование «книжники»: Аще не избудет правда ваша паче книжник — то есть паче тех, кто знает о праведности из книг. Спаситель требует, чтобы мы усугубили требования к себе в отношении сладострастия. Мы должны не только не прелюбодействовать на деле, но и изгнать вожделение из самого сердца. Аз же глаголю вам, яко всяк, иже воззрит на жену ко еже вожделети ея, уже любодействова с нею в сердцы своем (Мф. 5, 28). Несмотря на свою лаконичность, это очень емкое, глубокое по смыслу изречение. Мы боремся со страстью, чтобы не совершить грех на деле. Но, оказывается, мы любодействуем уже в том случае, когда, поддавшись вожделению, бросаем неосторожный взгляд на лицо другого пола. Мы думаем, что если мы на деле не нарушили запрещение прелюбодействовать, то мы невинны, а в действительности грех уже совершен: в намерении, в душе, в мыслях, в чувствах. Возможно, мы не привели его в исполнение по причинам, от нас не зависящим или неуважительным: из страха наказания, страха перед неприятными последствиями. Спаситель обращается к нам очень строго и требует от нас совершенной безупречности. Истинно целомудренный человек стремится к тому, чтобы прелюбодеяния не было даже в его сердце. Заметьте, что смотреть на женщину с вожделением можно не только глазами, но и умом. Видим ли мы ее прямо перед собой, или только воображаем, или извлекаем из памяти какой-либо образ — суть остается неизменной.

Показав нам наше нравственное состояние, обличив нас во внутреннем прелюбодеянии, Господь Иисус Христос предлагает и средства к тому, чтобы избавиться от этого греха. Речь идет о борьбе не только с грехом любодеяния на деле, но и с грехом мысленным, который проникает в нас прежде всего через зрение. Проводниками соблазна могут быть и другие телесные чувства: осязание, слух, обоняние. Но Спаситель говорит о наиболее сильном, господствующем чувстве. Аще же око твое десное соблажняет тя, изми е и верзи от себе (Мф. 5, 29). Это отнюдь не означает, будто Спаситель предлагает заниматься членовредительством, которое к тому же ничего бы нам не дало. Даже если бы мы вырвали у себя глаз, то страсти остались бы в душе и продолжали бы беспокоить и мучить нас через другие органы чувств. Речь идет, во-первых, о том, чтобы мы избавились от того, что нам столь же дорого и близко, как собственные члены тела. Если человек или какое-нибудь занятие соблазняют нас и ведут к мысленному, духовному прелюбодеянию, мы должны отвергнуть их, как бы это ни было больно. Во-вторых, под оком или рукой подразумевается наше отношение к чему-либо. Око — образ мысленного воззрения, а рука — символ делания: когда мы желаем получить какую-либо вещь, то овладеваем ею при помощи рук, через них проявляется наша разумная воля. Уне бо ти есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будет в геенну огненную (Мф. 5, 29). Помимо жестокого отсечения помыслов и желаний, которое изображено столь необыкновенным образом, как извержение ока или отсечение руки, Господь Иисус Христос дает нам еще одно средство борьбы с грехом: воспоминание о будущем наказании. Лучше нам лишиться чего-то дорогого (а самое дорогое для нас — это следование своим желаниям, в том числе греховным), чем быть вверженными в геенну огненную. Когда мы боремся со страстью и делаем над собой усилие, чтобы отсечь помысел, вспомнить об этом — самое действенное.

И аще десная твоя рука соблажняет тя, усецы ю и верзи от себе: уне бо ти есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будет в геенну (Мф. 5, 30). Если мы не приобретем такого строгого, жестокого отношения к себе, то никогда не избавимся вообще ни от какой страсти, тем более блудной. Эта страсть наиболее мучительная, наиболее сильная, наиболее сродная человеку, поскольку союзником в блудном грехе и проводником мучения является наше собственное тело, от которого мы избавиться не можем. Дух наш борется и с самой страстью, и с телом. Спаситель указал нам основные средства для борьбы. Во-первых, ненависть к своей душе, то есть к тому, что в ней есть греховного, и решительное, жестокое отсечение греховных помыслов и желаний. Во-вторых, воспоминание о муках, которые ждут нераскаянного грешника после смерти. Мы должны понимать, что хотя бы перед своими телесными очами мы и не имели никакого соблазнительного предмета, но в нашем воображении и памяти достаточно пищи для того, чтобы нарушить заповедь Спасителя. Мы способны смотреть на женщину с вожделением, не видя ее в буквальном смысле. И наоборот, если мы избавимся от этой страсти внутри себя, если научимся при помощи напряженной внутренней борьбы очищать себя от помыслов и желаний, увлекающих нас к греху, — то, даже если предмет соблазна будет находиться прямо перед нами, мы сможем смотреть на него чисто. (Забегая вперед, нужно сказать, что главным нашим орудием — духовным мечом, который помогает нам «извергнуть око и отсечь руку», — является Иисусова молитва.) Господь Иисус Христос показывает нам, что необходима прежде всего внутренняя борьба с грехом. Поскольку праведность наша должна превзойти праведность книжников и фарисеев, мы должны не только отказаться от прелюбодеяния, но и уничтожить грех внутри нас. Иначе может случиться, что мы будем избегатьвнешнего соблазна, но будем содержать соблазн в собственном воображении или извлекать его из памяти, а может быть, и диавол станет искушать нас, внося соблазны в нашу душу. Вспомним жития святых: диавол иногда пытался соблазнить подвижников, воочию являясь им в образе женщины. Так было с Иларионом Великим: демоны в виде обнаженных, глумящихся женщин появлялись у него на циновке и сладострастными движениями пытались вызвать в нем блудную страсть. Мы должны понимать, что никак не избежим борьбы. Более того, мы непременно поддадимся страсти, если не победим себя внутренне, если в сердце своем не избавимся от мысленного прелюбодеяния тем способом, который изобразил Господь Иисус Христос в Своем Божественном учении, воистину Божественном по мудрости своей.

В другом поучении Господь говорит о блудной страсти с особенной прямотой, можно даже сказать, с вызывающей откровенностью. Фарисеи, искушая Его, спросили, можно ли человеку по всякой вине разводиться, и Господь дал им справедливый ответ, а потом продолжил разговор с ближайшими учениками. Но если фарисеям Спаситель сказал, что разводиться нельзя, и тем пресек грех на деле, то ученикам Он преподал возвышенное учение о внутренней борьбе с грехом. Иже аще пустит жену свою, разве словесе прелюбодейна, и оженится иною, прелюбы творит; и женяйся пущеницею прелюбы деет. Глаголаша Ему ученицы Его: аще тако есть вина человеку с женою, лучше есть не женитися. Он же рече им: не вси вмещают словесе сего, но имже дано есть (Мф. 19, 9–11). Ученики сделали здравый вывод: если нельзя разводиться с женой, лучше не жениться. Сколько разных изменений может произойти за много лет совместной жизни! Зачем же терпеть такую тяжесть? Но Господь поправляет их, сказав, что не все могут вместить это. Сама тяжесть брака не является достаточной причиной для безбрачной, целомудренной жизни. Многие осознают, что брак — это тяжелый крест, но не могут удержаться от того, чтобы вступить в него.

Он же рече им: не вси вмещают словесе сего, но имже дано есть, суть бо скопцы, иже из чрева матерня родишася тако; и суть скопцы, иже скопишася от человек; и суть скопцы, иже исказиша сами себе Царствия ради Небеснаго. Могий вместити да вместит (Мф. 19, 11–12). В словахсуть бо скопцы, иже из чрева матерня родишася тако речь идет о тех, кто от рождения не способен к браку, деторождению и, соответственно, не имеет блудной страсти. Выражение и суть скопцы, иже скопишася от человек надо понимать так: в древности было очень много людей, оскопленных по разным причинам. Поскольку скопцы были безопасны в определенном отношении, их использовали для служения в женских покоях у знатных людей. Некоторые из них делали необыкновенную карьеру, становились первыми людьми в государстве, министрами, приближенными высокопоставленных особ, как правило, женского пола. Хотя, конечно, постоянства в их положении не было, так как они зависели от своих покровителей. При некоторых болезнях оскопление применялось ради выздоровления. Древняя медицина была довольно примитивной и использовала даже такой грубый способ.

Наконец, третьи слова — суть скопцы, иже исказиша сами себе Царствия ради Небеснаго — означают такое оскопление, которое необходимо всем нам. Конечно, речь идет не о буквальном оскоплении. Это запрещено церковным правилом. Те, кто добровольно оскопил себя, кроме случаев болезни, признаются тяжкими преступниками, покусившимися на свою жизнь. Бороться со страстью нужно иначе: оскопляясь мысленно, то есть духом делая себя не способным к сладострастию, к блудному греху. Когда мы убеждены, что блуда для нас не существует, и при помощи молитвы ведем себя как люди бесполые, не знающие разделения полов, — это и есть мысленное оскопление, искажение своей природы. Царствия ради Небеснаго — вот тот мотив, который может заставить человека вести целомудренную жизнь наперекор природе. Такой человек не только ожидает Царствия Небесного как будущей награды, но и чувствует его присутствие в своей душе. Можно сказать, блаженны скопцы, отрекшиеся от тела ради духа. Не всякий может это вместить. Но Спаситель говорит об этом не для того, чтобы разделить людей на способных и не способных, а для того, чтобы поощрить тех, кто может:Могий вместити да вместит. То есть если ты можешь вместить, но не хочешь этого, то ты уже погрешил против истины, против заповедей Спасителя.

Одновременно Спаситель дает нам другой способ борьбы, поскольку указывается другой источник брани. Ранее говорилось о том, что соблазнительные образы проникают в нас через чувства и вызывают в душе страсть. Здесь же речь идет о непосредственных ощущениях, о том, что само наше тело является источником и носителем мучительного сладострастия. Поэтому если мы не откажемся от своего тела, точнее, от наслаждения как невозможного и потому не существующего для нас, то мы не исцелимся. Итак, диавол действует тремя способами (все три изображены в Евангелии): во-первых, внося соблазн через органы чувств, во-вторых, возбуждая страсть непосредственно в нашем теле, в-третьих — через помыслы. Во втором случае, когда в нас беспричинно, точнее, по диавольскому действию (или по действию нашей падшей природы, на деле это не столь важно) возникает вожделение, то есть всевозможные сладострастные телесные ощущения, то мы должны поступить с собой наподобие оскопляющих себя, как чрезвычайно точно изобразил это Сам Господь. Мы должны мысленно сделать себя бесполыми существами, забыть об ощущениях, испытываемых в данный момент. Тогда эти ощущения либо вовсе пройдут (конечно, при помощи Иисусовой молитвы), либо превратятся из сладострастных в болезненные — такие же, как в любом другом члене тела, от природы не способном к сладострастию, например в руке.

Куда направлено наше внимание, там вскоре появляется и сочувствие. Если мы посмотрели, как сказано в первом поучении Спасителя, на женщину с вожделением или даже просто нечаянно засмотрелись на женщину, то чаще всего в нас начинает возбуждаться сочувствие и страсть, и мы уже прелюбодействуем в сердце своем. Нечто подобное происходит, когда мы взираем на собственные телесные ощущения. По отношению к душе и духу наше тело также есть нечто постороннее, внешнее. Телесное ощущение привлекает внимание, вызывает сочувствие, а благодаря сочувствию страсть усиливается все более и более. Начав с нечаянного удивления: «Почему со мной вдруг это происходит?» — а часто это бывает по действию сатанинскому, — мы увлекаемся так, что совершенно теряем самообладание и впадаем в панику. Это приводит к различным мучительным состояниям и даже может довести до греха. Если же мы искажаем сами себя Царствия ради Небесного, то есть отвлекаем свое внимание от половых ощущений так, как будто они не существуют и не действуют в нас, и погружаемся в молитву, то через некоторое время преодолеваем их. Оставляя эти ощущения без внимания, как бы питающего их, дающего им силу и возможность распространяться и овладевать нами, мы иссушаем их, как растения, которые, будучи вырваны из почвы, не могут питаться живительными соками. Одновременно мы пожигаем их огнем молитвы. Вот как происходит духовное оскопление — оскопление Царствия ради Небесного, — которое так премудро и кратко изобразил Господь Иисус Христос.

Наконец, скажем о борьбе с помыслами, о том, как они появляются в нас без всякой внешней причины и оскверняют нашу душу, а иногда и тело. Господь Иисус Христос говорит: Послушайте Мене вси и разумейте: ничтоже есть внеуду человека входимо в онь, еже может осквернити его; но исходящая от него, та суть сквернящая человека. Аще кто имать уши слышати, да слышит. И егда вниде в дом от народа, вопрошаху Его ученицы Его о притчи. И глагола им: тако ли и вы неразумливи есте? Не разумеете ли, яко все, еже извне входимое в человека, не может осквернити его? Яко не входит ему в сердце, но во чрево, и афедроном исходит, истребляя вся брашна (Мк. 7, 14–19). Господь говорит: Яко не входит ему в сердце, но во чрево, — значит, то, что входит в сердце, а не во чрево, может осквернить душу человека. Если мы смотрим с вожделением на женщину и мысленно прелюбодействуем с ней, значит, греховные образы вошли в наше сердце. Иначе они не вызвали бы в нас страсти и не произошло бы внутреннего прелюбодеяния, и общение с особами другого пола было бы для нас безгрешным и безвредным. Глаголаше же, яко исходящее от человека, то сквернит человека. Извнутрь бо от сердца человеческа помышления злая исходят, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, татьбы, лихоимства, обиды, лукавствия, лесть, студодеяния, око лукаво, хула, гордыня, безумство. Вся сия злая извнутрь исходят и сквернят человека(Мк. 7, 20–23). Нас оскверняет не только то, что мы смотрим на кого-либо с вожделением, не только буйство плоти, но и помыслы, исходящие из сердца. Нам не удастся избавиться от блудной страсти, даже если мы перестанем общаться со всеми, кто вызывает, как нам кажется, соблазны в нашей душе, но будем сохранять действие греха внутри себя: прелюбодеяние, любодеяние, студодеяние (то есть то, что стыдно даже именовать, некий чрезвычайный разврат). Когда мы даем возможность этим помыслам исходить из нашего сердца в виде каких-либо мечтаний, или воспоминаний, или мыслей, облеченных в словесную форму, то они оскверняют нашу душу, а вслед за тем — и тело. Всякая страсть оскверняет, но в особенности блудная. Как говорит апостол Павел, всякий грех вне тела, блуд же оскверняет и душу, и тело. Принимая эти помыслы, не пресекая их возникновение в своем сердце, мы без всякой внешней причины изнутри оскверняемся и душой, и телом и приходим в ужасное состояние. Когда мы испачкаем в чем-то гадком одежду, а тем паче руки, нам бывает противно и хочется поскорее отмыться. А если это что-то несмывающееся или издающее смрад, то мы испытываем еще большую брезгливость. С таким же чувством нам надо относиться и к своему внутреннему состоянию. Мы должны понимать, что нас оскверняет не столько телесная нечистота, сколько внутренняя, душевная, в особенности отвратительный грех блуда: прелюбодеяние, любодеяние, студодеяние.

Все три поучения Господа Иисуса Христа с очевидностью показывают, что нам необходимо очищать свое сердце. Конечно, по немощи своей мы должны, насколько возможно, избегать внешних соблазнов, а также воздерживаться в пище и вести такой образ жизни, чтобы несколько изнурить свою плоть. Но самое главное — мы должны очистить свое сердце. Если бы не было прелюбодеяния в сердце, мы не могли бы даже посмотреть на женщину с вожделением и никакие ощущения в детородных членах не вызывали бы в нас ни малейшего сочувствия: либо они вообще не имели бы места, либо воспринимались бы как боль в любой другой части тела. Господь Иисус Христос показал нам, что необходимо сделать для достижения сердечной чистоты. Вообще, Он уделяет довольно много внимания блудной страсти: специально говорит о ней в Нагорной проповеди, касается этого вопроса в беседе с учениками о браке и безбрачии, упоминает о трех видах действия этой отвратительной страсти: прелюбодеянии, любодеянии, студодеянии (то есть говорит о ней больше, чем о других злых помыслах, исходящих из сердца). Вся сия злая извнутрь исходят и сквернят человека. Прежде всего мы должны очищать свое сердце, чтобы оно не осквернило нас изнутри, — тогда и все внешнее будет для нас безопасно. Повторюсь, это не значит, что мы не должны ограничивать себя, то есть не должны избегать соблазнительных впечатлений или как-либо удручать свою плоть.

Каким образом очищается наше сердце? Борьбой с помыслами, Иисусовой молитвой. Господь Иисус Христос сказал: Аще чесо просите во имя Мое, Аз сотворю (Ин. 14, 14). В первую очередь мы должны просить Его о помиловании. Это не значит, что сейчас мы можем свободно грешить, а потом в будущей жизни Он нас простит, и мы, несмотря на свои грехи, войдем в Царство Небесное. Наше спасение состоит в том, что мы очищаемся уже в этой жизни, во время нашего подвига. В особенности это касается тех, кто посвятил себя исключительно угождению Богу. Тот, кто избрал, по крайней мере формально, оскопление ради Царства Небесного, должен сугубо прилежать борьбе, подвигу. Помилование заключается в том, что уже сейчас мы чувствуем умаление страстей. Господь начинает нас прощать, очищать и спасать во время земной жизни. А если изменений в нас нет, значит, мы что-то делаем неправильно: либо пренебрегаем воздержанием в пище, либо отказываемся от других телесных подвигов, даже скромных, доступных нам, либо не избегаем греховных или, скажем так, опасных впечатлений, — то есть ничего не делаем для очищения своего сердца.

Один подвижник, блаженный Нонн, был совершенно бесстрастен и чист. Однажды знаменитая в городе блудница из любопытства вошла в храм. Она была одета весьма соблазнительно, так что несколько присутствовавших там по какому-то делу епископов опустили глаза. А епископ Нонн, наоборот, стал смотреть на нее, не отрывая глаз, а потом заплакал. Когда блудница удалилась, другие епископы спросили у него, почему он так нескромно смотрел на нее. Блаженный Нонн ответил, что, во-первых, он удивлялся, насколько прекрасно это Божие создание (видите, ее красота была для него не соблазном, а поводом для прославления Бога). Во-вторых, говорил епископ, я сравнивал ее с нами: она так украшает себя для прельщения людей, а мы ничего не хотим делать для того, чтобы украсить свою душу и послужить Богу. Наконец, он оплакал ее падение. Впоследствии блаженный Нонн стал молиться за нее, и молитва его была услышана. Блудница разыскала его и просила крестить ее. Всю оставшуюся жизнь она провела в глубоком покаянии и сподобилась святости. Вот пример чистого человека. То, что для других было поводом для возникновения страсти, для него стало причиной усиления любви к ближнему и прославления Бога за человеческую красоту. Конечно, в настоящем нашем состоянии было бы безумием брать пример с этого подвижника. Это говорило бы о нашей гордости и самонадеянности. Но нам необходимо взирать на этот, если можно так выразиться, неподражаемый пример как на доказательство того, что достигнуть полной чистоты возможно.

Известны и другие примеры. Один человек, живший в городе, занимался поденной работой и на весь заработок нанимал блудницу и проводил с ней ночь. Все думали, что это совершенно развращенный, погибший, бесконечно упивающийся блудом человек. Но когда он умер, на погребение неожиданно явилась огромная толпа блудниц, с которыми, как думали, он предавался блуду. Они стали оплакивать этого человека, и тогда выяснилось, что всех этих женщин он привел к покаянию. Каждую ночь он приходил к блуднице, как будто нанимая ее, но в это время молился об ее спасении. Таким образом он привел к чистой жизни множество падших женщин. Вот еще один пример совершенного бесстрастия. То, что другим служит погибелью, для этого человека стало средством не только его собственного спасения, но и спасения ближних.

Все зависит от нашего внутреннего состояния, а не от того, есть ли соблазн снаружи или нет. Поэтому мы должны понимать, что прежде всего нам нужно обратить внимание на свою душу. Достигнем внутренней чистоты — и все нам будет чисто. Как сказал апостол, для чистых все чисто (Тит. 1, 15). В наше время монашествующим, к сожалению, почти невозможно избежать общения с особами женского пола, как это делали древние монахи. Но и в древности даже те, кто совершал невероятные, нечеловеческие подвиги, не всегда могли избежать соблазна. В «Луге духовном» описан следующий эпизод из жизни одного воска[128]. К нему по какой-то нужде пришла монахиня, такая же пустынница. Он оказал ей необходимую помощь, а когда монахиня ушла, у него вдруг началась сильнейшая блудная брань по отношению к ней. Не думаю, что эта подвижница была так уж привлекательна. Но на воска напал диавол. Некоторое время подвижник боролся, но все-таки не выдержал и поддался страсти. Когда он уже, не владея собой, пошел искать эту монахиню, Господь ради его прежних молитв и подвигов спас его. Вдруг земля под его ногами стала как будто прозрачной, и подвижник увидел на глубине нескольких метров гниющие, разлагающиеся трупы людей. Это зрелище так потрясло его, что он опомнился и вернулся к своим прежним подвигам. Значит, и в древности диавол находил способ прельщать людей. Поэтому мы не должны говорить, что наше время очень неудобно для подвига, потому что мы не можем находиться в подобающей для монашествующих изоляции. Все зависит от нас самих. Вся сия злая извнутрь исходят и сквернят человека. Если мы будем очищать свое сердце теми способами, которые изображены в Евангелии, то ничто внешнее: будь то телесное ощущение, воспоминание или образы, проникающие через телесные чувства, в особенности через зрение, — ничто не сможет принести нам вреда, ибо мы закроем наше сердце для соблазнов и будем иметь внутри себя Царство Небесное, Царство Божие.

 

* * *

Вопрос. Можно ли предположить, что древним подвижникам, удалявшимся в пустыни или в общежительные монастыри, но все-таки жившим вдалеке от мира, было легче бороться с блудной страстью по сравнению с монахами нашего времени, которые живут посреди мира и вынуждены общаться с женщинами, тем более что соблазны сейчас умножились? Современный человек немощен, ему труднее бороться с впечатлениями, которые он получает в миру.

Ответ. Судя по искушениям, описанным в житиях святых, брань этих подвижников была гораздо более сильной, чем у современных монахов. Вообще, сила брани зависит не столько от внешних впечатлений, сколько от нападений сатанинских. Например, у аввы Памво была такая сильная брань, что он искал себе смерти. Желая умереть, он брал в руки ядовитую змею и хотел, чтобы она его укусила, но змея отворачивала голову в сторону. В другой раз он разделся донага и залез в берлогу к медведю, а тот стал его облизывать. Тогда авва Памво понял, что Господь милует его. Словом, он желал лучше умереть, чем грешить. Я сомневаюсь, есть ли еще такие подвижники в наше время. Поэтому нельзя говорить, что монахам того времени было легче. Если бы мы молились так же, как они, то и нам было бы тяжело. К тому же, брань — это одно, а страсть — другое. Не надо их путать. Страсть, если мы подчинились ей, может действовать в нас сильно, а брань — это борьба со страстями, и ее сила зависит от нашего желания им сопротивляться. Когда мы в значительной степени подчиняемся страсти (хотя и не совершаем греха на деле), то, естественно, очень слабо боремся с ней. Значит, если мы не восстаем против греха так, как следовало бы, то диаволу мы подвластны больше и благодати в нас меньше.

Вопрос. Батюшка, если мы будем подвизаться с такой же силой, что и древние подвижники, то могут ли быть и в наше время демонские нападения, подобные тем, которые были в древности?

Ответ. Когда мы вступаем в спасительную вражду с грехом, брани против нас усиливаются. В этой борьбе человек совершенствуется, очищается от греха, приобретает духовную крепость и может противостоять греху. Причем это относится к любой страсти, а не только к блудной. Во время брани и благодать нам содействует сильнее. Поэтому не нужно бояться того, что диавол начнет нападать усиленно. Конечно, могут быть искушения такие же, как и в древности. Диавол же не смотрит, кто ты: монах или мирянин, в древности ты подвизался или подвизаешься сейчас. Ему нет никакой разницы. Он смотрит на твое душевное состояние, и мало искушает тех, кто слабо подвизается. Зачем ему это делать, если с ним не борются?

Вопрос. Преподобный Иоанн Кассиан Римлянин, толкуя слова апостола Павла: Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф. 6, 12), пишет, что, если человек победил в себе, то есть во внутреннем человеке, действие страстей, то он выходит на брань с падшими духами. Как это понимать?

Ответ. Наверное, он имеет в виду то, что пока мы не победили страсти, или демонов, действующих в нас скрытно, мы не можем выйти с ними на открытую брань, как подвижники, которых демоны устрашали видениями. Однако в любом случае против нас воюют демоны. Падшее естество восстает на нас, но это тоже не без содействия нечистой силы.

Вопрос. Как известно, нельзя просить, чтобы Господь избавил от брани, плотской или любой другой. В чем состоит разница между сопротивлением страсти до крови и тем, когда просишь, чтобы Господь избавил от брани?

Ответ. От брани тебя никто не избавит. От блудной брани можно избавиться только женившись, и то неизвестно, поможет это или же страсть еще больше разгорится. Святые отцы говорят, что лучше молиться не о том, чтобы избавиться от брани, а о том, чтобы мужественно себя вести во время ее действия. В этой борьбе мы и от страсти избавляемся, и от греха очищаемся. Когда же мы молимся о том, чтобы страсть от нас совсем ушла, то мне кажется, это даже бесполезно. Возможно, в древности и были подвижники, которые могли умолить Бога о том, чтобы Он освободил их от какой-либо страсти. Хотя в исключительных случаях, когда страсть сильно одолевает и есть опасность согрешить на деле, то, может быть, лучше помолиться, и Господь облегчит брань.

Вопрос. Правильно ли говорят, что блудная брань чаще возникает от уныния?

Ответ. Уныние можно назвать одним словом — лень. Существует лень к телесным подвигам, то есть ко всему, что удручает нашу плоть. Сюда относятся поклоны, присутствие на богослужении, бдение и так далее. Есть лень к работе, которая тоже удручает плоть. Унынием же можно назвать лень к духовным занятиям: молитве, чтению Священного Писания, борьбе с помыслами, трезвению, вниманию к своим словам и поступкам.

Когда мы поддаемся лени, то, естественно, вслед за нею начинает действовать блудная страсть. Если человек лежит, тело его покоится, не избавляется при помощи трудов от лишней энергии, и если он вдобавок еще и умом ленится, не хочет отсекать помыслы, то, конечно, блудная страсть будет действовать в нем свободно.

Вопрос. Вы привели в беседе евангельское изречение о том, что из сердца исходят злые мысли. Но ведь когда мы молимся, то также углубляемся в сердце. Получается, сердечное место — это, с одной стороны, престол, на котором возносится молитва, а с другой — источник страстей. Как это совместить, объяснить?

Ответ. Сердце человека должно быть престолом Божиим, но оно не является таким от рождения. Если бы человек, родившись, был таким же, как Адам до грехопадения, тогда ему и не нужно было бы сводить ум в сердце, поскольку ум и сердце у него и так были соединены естественным образом. Мы должны очистить свое сердце, чтобы оно стало не источником страстей, а источником благих помыслов, молитвы, славословия и так далее. Сердце — это средоточие мыслительной, разумной, духовной жизни человека. Поэтому оно источник и страстей, и добродетелей, и молитвы, и вообще всего.

Вопрос. Можно ли сказать, что, влагая в сердце молитву, мы делаем его источником добродетелей?

Ответ. Конечно, в известной степени многое зависит от нас, но не все так легко дается: мыслить о греховном легко, а о добром — трудно. Поэтому сердце человека очищается с понуждением. Царствие Небeсное нудится, и нуждницы восхищают е (Мф. 11, 12). Мы должны убрать скверну из сердца и сделать его чистым, и тогда, как сказано в Евангелии, узрим Бога. С одной стороны, от сердца исходят помышления злая (см. Мф. 15, 19), с другой — блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят (см. Мф. 5, 8). Когда мы очищаем сердце от злых помыслов, исходящих из него, тогда оно становится способным видеть Бога, и человек видит Его внутри себя.

Вопрос. Иногда во время молитвы стараешься закрыть сердце от какого-то страстного помысла, не пускать его туда, не соглашаешься сердцем с ним, то есть возникает такое ощущение, что помысел появляется не изнутри, а снаружи. Как это объяснить?

Ответ. Страстные помыслы могут и входить в сердце, вызывая соответствующую реакцию, и исходить из него — в том смысле, что наше сердце, наше падшее естество уже склонно ко греху. С одной стороны, мы должны препятствовать помыслам войти в сердце, когда они приходят как бы извне: через чувства, память, воображение, через что-то внешнее по отношению к сердцу. С другой стороны, из самого сердца исходит стремление ко злу, которое свойственно падшему естеству человека, соединено с его умственно-сердечной деятельностью.

Мы не знаем, что точно означает выражение от сердца исходят помышления злая: конкретные ли это мысли или смутные стремления к какому-либо греху, не оформившиеся в определенный образ; сразу же они появляются или ищут пищу для страстей в наших чувствах, воображении, памяти. Это и неважно: в душе человека все очень тесно связано. С одной стороны, мы молимся так, чтобы воображение, внешние впечатления, воспоминания не вызвали в нас страсти, с другой — подавляем страсти, действующие в сердце, вне зависимости от внешних источников.

Вопрос. Святые отцы советуют во время молитвы сосредоточивать внимание ума на верхней части сердца и следить, чтобы внимание не опускалось вниз, потому что могут возникнуть нежелательные явления: например, начнет действовать вожделение. Можно ли думать, что страсти покоятся в нижней части сердца?

Ответ. Когда говорят о сведении ума в сердце при молитве, то рассуждение о верхней части сердца уместно. Схимонах Василий Поляномерульский говорит, что в верхней части сердца находится мыслительная сила души, в средней — раздражительная, в нижней — вожделевательная. Однако это не значит, что гнев, например, сосредоточивается в средней части, а блудная страсть — в нижней, и если мы не коснулись умом средней части, то никогда не рассердимся. Такое деление имеет значение для правильной молитвы. Во время же действия страсти размышления об этом делении вряд ли принесут нам какую-либо пользу. Всё равно мы не можем реально ощутить, откуда страсть выходит. Если мы неправильно молимся, то бывают явно видимые, ощутимые последствия. Когда же страсти выходят наружу, то мы не можем с уверенностью сказать, что блудный помысел вышел у нас из нижней части сердца, раздражение — из средней, а гордость — из верхней. С практической точки зрения нам это ничего не дает. Возможно, блудный помысел и выходит как-то из нижней части сердца, но все равно он осознаётся нами, только когда облекается в какой-то вид, пусть даже в самый смутный. Мы же не ощущаем, откуда он выходит, а должны его осязать, так сказать, мысленно.

Вопрос. Когда действует блудная страсть, то человек так или иначе оскверняется греховными помыслами, даже если и борется против них. Можно ли определить, в какой момент мы согрешаем и в какой момент борьба с помыслами вменяется нам в очищение?

Ответ. Конечно, никто не может так безупречно бороться, чтобы совсем не увлекаться помыслами или ощущениями, разве только какие-то необыкновенные, ревностные и пламенные подвижники. При сильной брани, когда очень смущают помыслы, в душе чувствуется опустошение, ощущается как будто какая-то скверна. Это состояние души можно назвать очень подходящим по смыслу словом — «нечистота». Однако если мы противимся помыслам, с большим или меньшим успехом, сразу или со временем опомнившись и отбросив их, прекращаем действие страсти, то мы также получаем за это награду и совершенствуемся. Нами эти помыслы воспринимаются как скверна, но в то же самое время мы приобретаем венцы и, главное, учимся молиться. Истинный монах в борьбе с грехом, в том числе и с блудной страстью, приобретает две добродетели: преуспеяние в молитве и смирение. И то и другое является плодом борьбы. Молитва — наинеобходимейшая вещь в борьбе со страстью, потому что без помощи Божией мы ничего сделать не можем. А опытное переживание своей немощи приносит человеку истинное смирение. Без этого опыта человек судит о себе отвлеченно, пытаясь уничижить себя «смиренными» мыслями.

Конечно, в осквернении души греховными помыслами есть и наша вина. Если мы хотя бы в малейшей степени приняли греховный помысел, усладились им, то уже виноваты. В большей степени приняли, значит, больше виноваты. Замедлили, долгое время предавались помыслу, следовательно, усилилась степень вины. Конечно, мы оскверняемся, но тут же можем и очиститься. Ведь когда мы молимся Иисусовой молитвой, то не только просим Бога о помощи, но и каемся, вымаливаем прощение за прегрешения. При искреннем покаянии Господь очищает нас от этой страсти и прощает наше увлечение. Однако я говорю это не к тому, чтобы вы думали, что в конечном счете ничего страшного в увлечении помыслами нет, что мы, мол, потом помолимся, и все простится. Можно зайти так далеко, что потом молись не молись, а уже не сможешь с собой справиться. Страсти в нас действуют мощно, а молитва — слабо. Поэтому нужно быть чрезвычайно осторожными, не давать страсти свободу, не позволять ей завладеть нами.

Вопрос. В «Добротолюбии» в словах преподобного аввы Исаии к его ученикам есть такое поучение: «Авва Серапион, когда спросил его один старец, кому подобным он себя видит, отвечал: я кажусь себе подобным человеку, на башне находящемуся, который мановением руки дает знать подходящим, чтоб не приближались к нему. Старец же, вопросивший его о том, сказал ему: а я кажусь себе похожим на человека, который устроил себе большую ограду, как крепость, и двери ее заложил железными засовами; так чтоб, если кто станет стучать, не слыхать и совсем не думать о том, кто там, откуда пришел и чего хочет, чтоб тот и уходил, не дождавшись, когда этот сойдет к нему»[129]. Какой вариант молитвы и борьбы с помыслами предпочтительнее?

Ответ. Второй вариант лучше. Зачем тебе видеть эти помыслы и как ты будешь их гнать, когда тебя самого гонят со всех сторон? Другое дело, когда мы не можем пребывать в такой как бы «ограде», тогда мы молимся против приходящих греховных помыслов, просим Бога, чтобы Он избавил нас от них и таким образом как бы прогоняем их. Однако было бы лучше, если бы мы углублялись в молитву так, чтобы переставали вообще ощущать, есть помысел или нет его. Нам это знать незачем. Иоанн Лествичник говорит, что лучшее состояние — это такое, при котором какой-то помысел пришел, а мы и не знаем: приходил он или не приходил и зачем приходил.

Вопрос. Батюшка, а может человек молиться, не прогоняя помысел, а как бы держа его на дистанции, не принимая его, не услаждаясь им?

Ответ. Держать помысел на дистанции невозможно. Если я его вижу, значит, я его на дистанции уже не держу. Когда кто-то залез ко мне в квартиру, он уже вор, а если он находится снаружи, то откуда я знаю, кто прошел мимо окна: вор или честный человек? Некоторые делают именно такую ошибку. Они вроде бы и молятся, и помысел у них находится «на дистанции». Однако человек не может смотреть одинаково внимательно сразу на две вещи, у него глаза так устроены, что он смотрит ими в одну сторону. Поэтому, если я, образно говоря, смотрю полностью на молитву, то я, конечно, кроме нее ничего не вижу. Я просто не знаю, что и на какой дистанции находится. Если же я вижу помысел на дистанции, значит, я отвратил свой мысленный взор от молитвы и обратил его на помысел. Я начинаю всматриваться в этот помысел, дистанция все сокращается и сокращается, и наконец оказывается, что помысел близко, а вот молитва уже на дистанции.

Вопрос. Батюшка, но, может быть, это поучение надо понимать так, что человек ощущает греховный помысел и одновременно молится? Ведь можно молиться усиленно, чтобы вообще его прогнать, а можно прикладывать более или менее усилий и держать помысел на расстоянии, ведь есть в Священном Писании такое выражение: У дверей грех лежит (Быт. 4, 7).

Ответ. Этими словами Бог обличил Каина, когда тот намеревался совершить грех. Господь вразумлял его, чтобы он покаялся, но Каин пренебрег этим вразумлением и к одному греху прибавил еще больший. Однако подобное бывает не с каждым человеком: должно быть какое-то откровение или внушение свыше о том, что тебе грозит некая опасность, допустим, совершить тяжкий грех. Если говорить в широком смысле, то для нас таким предупреждением, откровением, является Евангелие, в котором сказано, какие грехи «лежат у дверей».

А держать помысел на расстоянии, как я уже сказал, невозможно. Конечно, прилоги могут появляться, но мы как раз не должны обращать на них внимания, и тогда они исчезают, потому что именно наше внимание питает помыслы, дает им жизнь. Именно благодаря ему помыслы развиваются и усиливаются. Когда же мы отнимаем от них внимание, то они сразу же задыхаются.

Вопрос. Батюшка, это нормально, естественно, когда человек во время молитвы не видит помыслов?

Ответ. Для святого человека это естественно, а для нас такое состояние — идеал. Во время брани нужно иметь в виду, что нельзя одновременно и видеть помыслы, и внимательно молиться. Это только какой-нибудь благодатный подвижник может принять прилог, греховный помысел и удержать его в уме. Однако благодать в таком подвижнике столь могущественно действует и молитва столь сильна, что они уничтожают помысел, он пожигается их действием, а человек еще более укрепляется в бесстрастии. Он как бы нарочно себя искушает: допускает врага внутрь сердца и там его побеждает. Мы к этому совершенно не способны. Более того, такие великие подвижники, как в древности Исаак Сирин или в наше время старец Силуан, говорят, что лучше так не делать. Иначе, по слову Исаака Сирина, наш мысленный воздух оскверняется греховным помыслом, тем более если этот помысел блудный.

О том, что делает веру спасительной[130]^

Сегодняшнюю беседу я хочу посвятить теме, которая нам, монашествующим, может показаться неактуальной, но на самом деле она чрезвычайно важна: мы поговорим о вере. Обычно мы делим людей на верующих и неверующих. Может быть, такое противопоставление возникло само собой из-за того, что мы жили в атеистической стране. Поэтому нам часто кажется, что человек искренне верующий уже спасен. Но из Священного Писания мы видим, что вера не всегда приносит плоды. Бывает, что человек принимает вероучительные истины искренне, всей душой, но в то же время это не приносит ему никакой пользы. Более того, такой человек может причинять людям великие скорби, быть просто злодеем. Сейчас мы сравним такую веру с верой настоящей — не только искренней, но и плодоносной. И объясним, какая вера необходима нам для того, чтобы мы получали от нее пользу, спасались, а не просто утешали себя той мыслью, что мы не безбожники.

Ярким примером искренней, но бесплодной и даже губительной для других веры является вера Ирода Великого. Обратимся к Евангелию от Матфея, в котором говорится о рождестве Христовом. Иисусу же рождшуся в Вифлееме Иудейстем во дни Ирода царя, се, волсви от восток приидоша во Иерусалим, глаголюще: где есть рождейся Царь Иудейский? Видехом бо звезду Его на востоце и приидохом поклонитися Ему. Слышав же Ирод царь смутися, и весь Иерусалим с ним. И собрав вся первосвященники и книжники людския, вопрошаше от них: где Христос раждается? Они же рекоша ему: в Вифлееме Иудейстем, тако бо писано есть пророком: и ты, Вифлееме, земле Иудова, ни чимже менши еси во владыках Иудовых: из тебе бо изыдет Вождь, Иже упасет люди Моя Израиля. Тогда Ирод тай призва волхвы, и испытоваше от них время явльшияся звезды, и послав их в Вифлеем, рече: шедше испытайте известно о отрочати: егда же обрящете, возвестите ми, яко да и аз шед поклонюся Ему (Мф. 2, 1–8). Ирод, как мы видим, поверил волхвам. Правда, он не обрадовался, как радуемся мы в праздник Рождества, как радовались сами волхвы и пастухи, узнавшие от ангелов о рождестве Спасителя, а смутился. И не только он сам, но и весь Иерусалим с ним. Приход волхвов, людей знатных, в сопровождении свиты, может быть воинского отряда, охраны, как это было принято в то время при путешествиях, не мог остаться незамеченным. Слух о нем распространился по всему Иерусалиму.

Реакция Ирода на этот слух была странной. Он призвал первосвященников и книжников, потому что надеялся услышать от них о том, где рождается Христос, но не ради того, чтобы поклониться Ему, а ради того, чтобы Его убить. Второй раз мы видим проявление веры этого человека, когда книжники и фарисеи открыли ему пророчество, и он им поверил. Кто усомнится в том, что Ирод был верующим человеком? Мы можем честно признаться себе в том, что не всегда столь открыто и последовательно принимаем как Священное Писание в целом, так и пророческие книги в частности. В этом смысле вера его была сильнее, чем наша, потому что он сделал из Священного Писания практический, хотя и страшный вывод о том, что необходимо устранить Христа как претендента на царский трон.

Его сын, Ирод Антипа, показал веру не меньшую, чем его великий в злодействах отец. Он показал, что верит ни много ни мало в воскресение мертвых, притом верит искренне. Вот как повествует об этом Евангелие: И услыша царь Ирод, — яве бо бысть имя Его, — и глаголаше, яко Иоанн Креститель от мертвых воста, и сего ради силы деются о нем. Инии глаголаху, яко Илия есть; инии же глаголаху, яко пророк есть, или яко един от пророк. Слышав же Ирод рече, яко, егоже аз усекнух Иоанна, той есть: той воста от мертвых (Мк. 6, 14–16). Ему пытались возражать и говорили о том, что это, может быть, кто-либо из пророков, но он утверждал, что это воскресший из мертвых Иоанн. Хотя Ирод и ошибался, но из этого эпизода мы видим, что для него воскресение из мертвых являлось совершенно реальным событием, которое вполне может произойти и оказаться частью нашей обыденной жизни. Тем самым он показал, что вера его была сильнее нашей. Для нас воскресение из мертвых — это нечто далекое и непостижимое настолько, что практически мы воспринимаем его как некий миф, сказку.

Далее читаем: Той бо Ирод, послав, ят Иоанна и связа его в темнице, Иродиады ради, жены Филиппа, брата своего, яко оженися ею. Глаголаше бо Иоанн Иродови: не достоит тебе имети жену Филиппа, брата твоего. Иродия же гневашеся на него и хотяше его убити, и не можаше. Ирод бо бояшеся Иоанна, ведый его мужа праведна и свята, и соблюдаше его (то есть берег его. — Схиигум. А.): и послушав его, многа творяше, и в сладость его послушаше (Мк. 6, 17–20). Какая странная и противоречивая натура этот Ирод! Считал Иоанна праведным, святым, относился к нему с благоговением, во многом поступал по его совету, слушал его даже с наслаждением и тем не менее казнил.

Перед тем как осудить на крест Спасителя, Пилат послал Его к Ироду для того, чтобы избавиться от ответственности за Его осуждение, переложить ее на Ирода. Вот как говорит об этом евангелист Лука: И разумев, яко от области Иродовы есть, посла его ко Ироду, сущу и тому во Иерусалиме в тыя дни. Ирод же видев Иисуса рад бысть зело: бе бо желая от многа времене видети Его (Лк. 23, 7–8). Смотрите, этот человек желал видеть Господа Иисуса Христа. И зачем? Зане слышаше многа о Нем: и надеяшеся знамение некое видети от Него бываемо (Лк. 23, 8). Ирод хотел увидеть знамение и этим показал, что он верит и в чудеса. Он верил пророку, верил в чудеса, воскресение мертвых и тем не менее совершил страшное преступление, убив Иоанна Крестителя. Вера у Ирода была искренняя, но для него не спасительная, более того, не препятствующая ему совершать бесчеловечные, богопротивные дела.

Мы говорили сейчас только о вере, но нужно еще сказать и о глубоком знании Священного Писания, о знании, которое, безусловно, сопровождается верой. Вернемся к повествованию о Рождестве Спасителя. Те книжники, которые открыли Ироду Великому, где должен был родиться Мессия, понимали смысл пророчеств и рассказали царю о них так, как бы в наше время политолог рассказал о реальных событиях политической жизни. Для них было совершенно очевидно, что Христос должен родиться в Вифлееме: Тако бо писано есть пророком: и ты, Вифлееме, земле Иудова, ни чимже менши еси во владыках Иудовых: из тебе бо изыдет Вождь, Иже упасет люди Моя Израиля (Мф. 2, 5–6). Книжники, услышав от волхвов весть о рождестве Христа и вспомнив пророчество, должны были бы устремиться в Вифлеем для поклонения Спасителю, но этого не произошло. Они остались к этой вести совершенно безразличными, более того, их слова подтолкнули Ирода к тому, чтобы попытаться убить Богомладенца Христа. Может быть, кто-то желает оправдать этих книжников: мол, они не знали о том, что родился Мессия, и сказали об этом пророчестве безотносительно данного события. Но несправедливость такого мнения можно увидеть из слов Евангелия: Ирод царь смутися, и весь Иерусалим с ним, то есть смутились все жители Иерусалима. Никто не мог остаться в неведении, тем паче люди, принадлежавшие к высшему классу: первосвященники и книжники. Безусловно, они знали о том, для чего пришли волхвы, но пренебрегли этим, потому что хотя и верили, но не имели того, что делает веру спасительной.

Приведу еще один пример из Евангелия: Законник некий воста, искушая Его и глаголя: Учителю, что сотворив живот вечный наследую? Он же рече к нему: в законе что писано есть? како чтеши? Он же отвещав рече: возлюбиши Господа Бога твоего от всего сердца твоего и от всея души твоея, и всею крепостию твоею и всем помышлением твоим, и ближняго своего яко сам себе. Рече же ему: право отвещал еси; сие сотвори и жив будеши. Он же хотя оправдитися сам, рече ко Иисусу: и кто есть ближний мой? (Лк. 10, 25–29). Этим вопросом он обнаружил, что знание, которое Господь назвал истинным и спасительным, не принесло ему никакого плода. Если человек действительно любит ближнего, то он не будет спрашивать: «Кто мой ближний?» Из этого вопроса книжника видно, что ему неизвестно и то, Кто его Бог. Если он не знает, кому делать добро и кого любить, значит, он не имеет любви к Богу. А кто не имеет любви к Богу, не общается с Богом, тот, естественно, не знает Его. Знает учение о Нем, но не знает Его. Вот пример того, что и вера, и даже глубокое знание Священного Писания не приносят никакой пользы человеку, не имеющему самого главного, — того, что делает веру спасительной. Из слов книжника можно сделать вывод о том, что для настоящей веры необходим некий опыт. Какой? Это нам раскроют другие изречения из Евангелия.

Вспомним беседу Спасителя с другим книжником. Он также вопрошал Спасителя, искушая Его, однако испытывал Его с некоторой доброжелательностью: он, как говорит Евангелие, увидел, что Спаситель хорошо ответил тем, кто не верил в воскресение мертвых, — саддукеям. И приступль един от книжник, слышав их стязающихся и видев, яко добре отвеща им, вопроси Его: кая есть первая всех заповедий? Иисус же отвеща ему: яко первейши всех заповедий: слыши, Израилю, Господь Бог ваш Господь един есть, и возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем умом твоим, и всею крепостию твоею. Сия есть первая заповедь. И вторая подобна ей: возлюбиши ближняго своего яко сам себе. Большая сею ина заповедь несть. И рече ему книжник: добре, Учителю, воистинну рекл еси, яко един есть Бог, и несть ин разве Его; и еже любити Его всем сердцем, и всем разумом, и всею душею, и всею крепостию, и еже любити ближняго яко себе, боле есть всех всесожжений и жертв (Мк. 12, 28–33). Этот человек одобряет слова Господа Иисуса Христа, хотя в этом, как мне кажется, сквозит некоторая надменность. Он говорит Спасителю: Добре, Учителю, воистинну рекл еси, то есть считает себя имеющим право, как некий эксперт, судить о том, сказано хорошо или плохо, правильно или неправильно. В то же время в этом книжнике есть и здравый смысл: он понимает, что исполнение всех обрядов и даже богослужение — ничто по сравнению с исполнением заповедей. Однако он не постигает того, что заповеди эти приносят пользу тогда, когда мы вступаем в богообщение не мнимое, — когда мы просто верим в Бога, благоговеем перед Ним в своем уме, — а в богообщение истинное, непосредственное. Это видно из дальнейшего повествования.

Спаситель хотя и одобрил этого книжника, но показал, что тому еще чего-то недостает для того, чтобы его вера, правильный взгляд на вещи, глубокое проникновение в смысл Священного Писания принесли ему пользу. Иисус же видев, яко смысленно отвеща, рече ему: не далече еси от Царствия Божия (Мк. 12, 34). Не далече, но все же не в Царствии Божием. Далее Спаситель поясняет, чего недоставало этому книжнику. Он говорит об этом намеком, потому что ни книжник, ни присутствующие при этом слушатели не могли еще вместить всей полноты истины, но все же приоткрывает им тайну настоящего, необходимого для спасения духовного опыта. И отвещав Иисус глаголаше, уча в церкви: како глаголют книжницы, яко Христос Сын есть Давидов? Той бо Давид рече Духом Святым: глагола Господь Господеви моему: седи одесную Мене, дондеже положу враги Твоя подножие ногама Твоима. Сам убо Давид глаголет Его Господа: и откуду Сын ему есть? И мног народ послушаше Его в сладость (Мк. 12, 35–37). В этих словах приоткрывается тайна Божественного происхождения Самого Господа Иисуса Христа и даже, можно сказать, тайна Пресвятой Троицы.

Господь, отвечая книжнику, сначала напомнил Своим слушателям ветхозаветную заповедь: Слыши, Израилю, Господь Бог ваш Господь един есть, а, проповедуя в храме, привел слова пророка Давида: Глагола Господь Господеви моему. Если бы мы не знали учения о Пресвятой Троице, то усмотрели бы в словах Спасителя противоречие: получается, что есть два Господа, но в то же время утверждается, что Господь един есть. Для иудеев это было, конечно, камнем преткновения: они настаивали на единобожии, понимаемом примитивно, как бы на одиночестве Бога. Спаситель уже приоткрывает тайну единосущия Отца и Сына и даже дает некоторый намек на Третье Лицо Пресвятой Троицы, Духа Святого: Той бо Давид рече Духом Святым: глагола Господь Господеви моему. Ведь в Символе веры про Духа Святого сказано: «Глаголавшаго пророки», то есть Он говорил через пророков. Можно сказать, что не Давид говорил Духом Святым, а Дух Святой говорил через Давида. И поэтому выражения рече Духом Святым и глагола Господь намекают на равенство Бога Отца и Бога Духа Святого.

Этому книжнику, как и многим прочим людям, имеющим веру, но не спасительную, не хватало живого познания, живого переживания того, что Иисус Христос есть Господь, Сын Божий. Если бы мы имели такое живое познание, тогда все враги Господа стали бы и нашими врагами, а это не столько люди, сколько демоны, вооружающие людей против служителей Бога. И эти враги были бы повержены под ноги и нам.

Слова Спасителя: Слыши, Израилю, Господь Бог ваш Господь един есть, — также имеют таинственный смысл. Слыши, Израилю, — это обращение относится не только к израильскому народу, к евреям, но и к новозаветному Израилю, то есть ко всякому христианину, который, подобно древнему патриарху Иакову, видел Бога и потому получил наименование «Израиль», то есть «зрящий Бога». Если бы этот книжник был «зрящим Бога», на что Господь Иисус Христос и намекает, тогда, конечно, вера его была бы спасительна, тогда бы он познал, что Господь Иисус Христос равен Богу Отцу и происходит от Него. Книжник познал бы, что перед ним стоит не просто человек, не просто пророк и великий учитель, но Сам сошедший на землю Бог.

Откровенно и ясно выразил эту истину святой апостол Петр, исповедав Спасителя Христом, Сыном Божиим. Вспомним этот эпизод: Пришед же Иисус во страны Кесарии Филипповы, вопрошаше ученики Своя, глаголя: кого Мя глаголют человецы быти, Сына Человеческаго? Они же реша: ови убо Иоанна Крестителя, инии же Илию, друзии же Иеремию или единаго от пророк. Глагола им Иисус: вы же кого Мя глаголете быти? Отвещав же Симон Петр рече: Ты еси Христос, Сын Бога Живаго (Мф. 16, 13–16). Посмотрите, какие замечательные слова! С первого взгляда они как будто бы понятны. Но Священное Писание похоже на медовые соты. И мы из этих сотов извлекаем сладчайшее Божественное учение, по словам пророка Давида, превосходящее мед своей сладостью. Притом медовые соты содержат в себе ограниченное количество меда, а Священное Писание бесконечно источает сверхъестественную сладость. И если мы вдумаемся, вникнем в эти несколько слов, сказанных апостолом Петром, то увидим, что они открывают не только истину о Божестве Господа Иисуса Христа, но и то, как мы должны это переживать.

Прежде всего нужно обратить внимание на то, что Христос назван Сыном Бога Живого. Для нас Бог не живой, а далекий и неизвестный, хотя и великий. Живым может назвать Бога от всей души, от всего сердца тот человек, который Его жизнь ощущает в себе, который живет в Боге и Богом. Мы должны почувствовать, что Христос — Сын Бога Живого. А если Он Сын Бога Живого, то, конечно, Он также должен ощущаться нами как сверхъестественная жизнь, как и Сам Он сказал о Себе необыкновенно глубоко и в то же время кратко: Аз есмь путь, истина и живот (см. Ин. 14, 6). Вот что необходимо для того, чтобы вера наша была спасительна. Если мы просто осознаём и даже как будто бы искренне говорим, что Христос — Сын Божий, то мы ничем не отличаемся от тех бесноватых, которые говорили Ему: Ты Сын Божий. Овладевшие ими бесы в тот момент знали это, может быть, лучше, чем сами апостолы. Но в них не было стремления к богообщению, наоборот, они страшились этого и кричали: Иисус, Сын Божий, зачем Ты пришел мучить нас прежде времени? (см. Мф. 8, 29). Вынужденное богообщение было для них страданием, невыносимой мукой, которую они желали прекратить.

В словах апостола Петра: Ты еси Христос, Сын Бога Живаго, — есть еще один момент, на который мы тоже не обращаем почти никакого внимания, — это личное обращение ко Христу. В этом также приоткрывается сущность нашей веры: она есть живое, непосредственное общение с Богом, мы обращаемся к Нему на «ты». Конечно, это не значит, что в молитве нам нужно произносить именно эти слова апостола Петра, но мы должны переживать веру как общение с живым Христом, а не с идеей, пусть даже великой и потрясающей. Для одних Он — жизнь, а для других — идея, но не потому, что Он на самом деле таков, а потому, что эти люди от Него удалились, и Бог, став для них далеким, превращается в их сознании в некую отвлеченную мысль.

Теперь мы рассмотрим условие, необходимое для того, чтобы сохранить живую, спасительную веру. Обратимся к дальнейшему повествованию евангелиста Матфея: И отвещав Иисус рече ему [апостолу Петру]: блажен еси, Симоне, вар Иона, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой, Иже на небесех: и Аз же тебе глаголю, яко ты еси Петр, и на сем камени созижду Церковь Мою, и врата адова не одолеют ей (Мф. 16, 17–18). Наша Церковь зиждется на камне этого исповедания, а правильнее сказать, реального богообщения со Христом, потому что, по словам Спасителя, никто не может прийти к Отцу, как только через Него, только Им. И поскольку мы пребываем в Церкви, то мы вместе с нею непобедимы, и даже если бы все адские силы восстали на нас, то ничего не смогли бы с нами сделать. Теряя живое, непосредственное богообщение, теряя связь со Христом, мы отпадаем от Церкви, и тогда слова о том, что врата ада не одолеют Церковь, к нам не относятся. Церковь они не одолеют, но мы, оказавшись вне ее, претыкаемся и падаем. Бывают даже случаи отпадения от веры православных христиан, в особенности из-за скорбей, внешних или душевных, да и соблазны многих губят. Слова Спасителя непреложны, но от нас зависит, распространится ли на нас это Его необыкновенное ободрение или нет.

Из дальнейшего повествования видно, что Петр не только жалел Спасителя, но и беспокоился о себе и своей участи: Оттоле начат Иисус сказовати учеником Своим, яко подобает Ему ити во Иерусалим и много пострадати от старец и архиерей и книжник, и убиену быти, и в третий день востати. И поемь Его Петр, начат пререцати Ему глаголя: милосерд Ты, Господи, не имать быти Тебе сие. Он же обращься рече Петрови: иди за Мною, сатано, соблазн Ми еси: яко не мыслиши яже суть Божия, но человеческая (Мф. 16, 21–23). Сначала об апостоле Петре было сказано, что он камень, на котором созиждется Церковь, а потом совершенно обратное — что он сатана. Такая перемена может произойти и с нами и происходит многократно в день. Когда мы начинаем думать о чем-либо по-человечески, то к этому, несомненно, примешивается сатанинское действие и наше общение с Богом прерывается.

Спаситель открывает, что мы должны делать, чтобы сохранить живую, действенную веру. Тогда Иисус рече учеником Своим: аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе и возмет крест свой и по Мне грядет (Мф. 16, 24). Вот что необходимо: отвергнуться себя, даже взять на себя крест, то есть быть готовым к страданиям, и идти за Господом. Не думать о своем будущем, как думали апостолы, когда, многого еще не понимая, мечтали воцариться вместе со Христом как с Иудейским Царем и как Его соратники наслаждаться властью. Для нас последование Господу состоит в том, чтобы подражать Его поступкам, не Божественным, что для нас, конечно же, невозможно, а человеческим: ходить, по словам апостола Иоанна Богослова, якоже Он ходил (1Ин. 2, 6).

Итак, необходимо живое, реальное общение с Господом Иисусом Христом. Это, собственно, и есть та вера, на которой стоит Церковь, но стоит до тех пор, пока существуют такие верующие. Не станет в том или ином народе подобных людей — и Церковь из этого народа уйдет. Да, врата ада не одолеют ее до кончины мира, но нас, если мы отпали от Церкви, они могут победить. Даже если целый народ отпадет от Церкви, как случилось со многими народами, впавшими в ересь или безбожие, то и он погибнет в вечности.

Простое исповедание, даже очень искреннее, сопровождаемое не только верой, не только глубоким знанием Священного Писания, но и чудесами, не принесет нам никакой пользы. Не всяк глаголяй Ми: Господи, Господи, внидет в Царствие Небесное, но творяй волю Отца Моего, Иже есть на Небесех. Мнози рекут Мне во он день: Господи, Господи, не в Твое ли имя пророчествовахом, и Твоим именем бесы изгонихом, и Твоим именем силы многи сотворихом? И тогда исповем им, яко николиже знах вас: отидите от Мене, делающие беззаконие (Мф. 7, 21–23). Здесь тоже открывается истина богообщения: не только мы должны знать Бога, но и Он должен знать нас, а Он может знать нас тогда, когда мы приблизимся к Нему, будем общаться с Ним. Бывает, что мы слышим о человеке что-то доброе, но никогда с ним не общались, — мы про него знаем, а он нас не знает. Так какой-нибудь знаменитый, богатый человек не знает обыкновенных людей, если те сами не познакомятся с ним.

Итак, мы видим, что даже творящие чудеса не спасутся, если не будут иметь живого богообщения и исполнять волю Божию. А воля Божия состоит в том, чтобы мы соединились со Христом, вместили Его в себя. Не всяк глаголяй Ми: Господи, Господи, внидет в Царствие Небесное, то есть даже если мы будем творить чудеса (а ведь бывает и такое: прельщенные мнят о себе, что они служат Богу, пророчествуют, но Господь никогда не знал их), но не познаем Его, вера наша останется бесплодной. А куда уж больше той веры, которая пророчествует, изгоняет демонов, исцеляет больных и совершает прочие великие дела!

Обратимся еще раз к словам Спасителя Аз есмь путь и истина и живот: никтоже приидет ко Отцу, токмо Мною. Далее в Евангелии говорится: Аще Мя бысте знали, и Отца Моего знали бысте убо, и отселе познасте Его и видесте Его. Глагола Ему Филипп: Господи, покажи нам Отца, и довлеет нам. Глагола ему Иисус: толико время с вами есмь, и не познал еси Мене, Филиппе? Видевый Мене виде Отца: и како ты глаголеши: покажи нам Отца? Не веруеши ли, яко Аз во Отце, и Отец во Мне есть? (Ин. 14, 6–10). В этих словах нам открыта истина о единстве Сына Божия и Бога Отца и о том, что через общение со Христом мы восходим к познанию Божества.

Спаситель продолжает: И еже аще что просите от Отца во имя Мое, то сотворю, да прославится Отец в Сыне: и аще чесо просите во имя Мое, Аз сотворю (Ин. 14, 13–14). Иисусову молитву иногда называют исповеданием Петровым. Действительно, в словах «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий» и в словах Ты еси Христос, Сын Бога Живаго по сути один и тот же смысл. Можно даже сказать, что Иисусова молитва раскрывает богословское значение исповедания Петрова. Впрочем, это не так важно, главное то, что мы обращаемся к Господу. Некоторые древние подвижники молились краткой Иисусовой молитвой: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», так и сейчас молятся в Греции. В акафисте Иисусу Сладчайшему приведена другая форма Иисусовой молитвы: «Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя». Поэтому не суть важно, какова внешняя форма этой молитвы, — важно то, что мы, обращаясь к Богу именем Иисуса Христа, можем надеяться, что всё от Него получим.

Но чего мы можем просить? Чего должен желать истинный христианин? Конечно же, не земных благ, потому что они ничего не значат, разве что дают возможность жить свободно и беспечально. Истинный христианин должен просить исключительно о благах духовных. Высочайшим, необходимейшим для нас духовным благом является, конечно же, богообщение. Аще любите Мя, заповеди Моя соблюдите, и Аз умолю Отца, и иного Утешителя даст вам, да будет с вами в век, Дух истины, Егоже мир не может прияти, яко не видит Его, ниже знает Его: вы же знаете Его, яко в вас пребывает и в вас будет (Ин. 14, 15–17). Итак, мы видим, что за призывание имени Иисуса Христа к нам приходит Дух Святой и приносит Божественную благодать.

Не оставлю вас сиры: прииду к вам; еще мало, и мир ктому не увидит Мене, вы же увидите Мя, яко Аз живу, и вы живы будете. В той день уразумеете вы, яко Аз во Отце Моем, и вы во Мне, и Аз в вас (Ин. 14, 18–20). И апостол Павел говорит: Уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2, 20), также открывая тайну богообщения. Многие воспринимают евангельские слова как некую притчу, образ. Но для человека, хотя бы теоретически знакомого со святоотеческой литературой, в которой описаны духовные состояния подвижников благочестия, ясно, что здесь идет речь о буквальном, точном переживании того, что всякий истинный христианин, достигший высокой степени преуспеяния, должен испытывать.

Как мы узнаем, что Господь Иисус Христос во Отце? Общаясь с Господом Иисусом Христом, соединяясь с Ним умом, мы видим и понимаем, что Он един с Богом Отцом и со Святым Духом. Праведный Иоанн Кронштадтский говорил о себе, что когда он причащался, то чувствовал внутри себя бытие Пресвятой Троицы. Он действительно непосредственно это переживал. И вы во Мне, и Аз в вас, — говорит Спаситель. Мы в Господе, когда пребываем в Нем своим умом, когда чувствуем, что мы как бы погрузились в Господа Иисуса Христа или, по крайней мере, соприкоснулись с Ним. А Он в нас, потому что Он в нашем сердце и в нашей душе.

Вера — это не умственное рассуждение, не просто некая идея, как кажется многим. Истинная вера, как говорят святые отцы, есть действие благодати Божией. Некоторые богословы отвлеченно рассуждают, что вера бывает естественная и сверхъестественная. Это умствования, не имеющие отношения к действительности. Нет благодати — нет веры, действует благодать — в человеке появляется вера. И эта вера есть богообщение (более или менее глубокое — это зависит от нашей ревности, от нашего преуспеяния), что ясно из слов Спасителя: Не плоть и кровь открыли тебе, но Отец Мой, Который на небесах. Отступает благодать — умаляется вера, появляется сомнение. Усиливается благодать — мы всё более и более приближаемся к Богу. И настолько вера эта становится действенной, живой и всеохватывающей, что мы даже склонны употребить вместо слова «вера» слово «знание».

По сути, вера и является знанием. Если у человека вера только умственная, то можно сказать, что в нем нет никакой веры. В лучшем случае, он только приближается к ней. И все мы, православные христиане, призванные Господом в Церковь, должны понимать, что наша вера — это не просто какие-то правильные рассуждения и не то, до чего мы сами додумались, но действие благодати, просвещающее прежде всего сердце, а вслед за тем и разум. Будем грешить — благодать отступит от нас, и мы лишимся этого богообщения. Если мы, не дай Бог, лишимся его окончательно, тогда можем впасть в тяжкие смертные грехи, даже прийти в полное окаменение сердечное, бесчувствие и стать практически неверующими людьми.

Ирод Великий, Ирод Антипа, книжники, фарисеи имели веру и знали то, чего в то время еще не знали, например, апостолы. Но апостолы общались с Господом и пребывали с Ним в духовном единении, а эти люди были чужды Его. И если мы не отринем от себя закваску фарисейскую и саддукейскую, то можем, формально оставаясь православными христианами, уподобиться этим верующим людям, которые совершили столь страшные преступления, что их имена стали печально нарицательными.

Поэтому давайте будем трудиться над собой, будем исполнять заповеди, понуждать себя к молитве, к отречению от всего ненужного для спасения, не только греховного, но и просто человеческого. Тогда наше общение с Богом будет усугубляться, усиливаться, и в конце концов, как сказал Господь Иисус Христос, мы увидим, что Он во Отце, и мы в Нем, и Он в нас.

 

* * *

 

Вопрос. Если человек подвизается, пытается бороться со своими страстями, но все-таки пленяется, допустим, пристрастием к миру, воспоминаниями, привязанностью к вещам, не говорит ли это о том, что у него слабая вера?

Ответ. Ты сам дал ответ на свой вопрос. Конечно, если человек любит мир, это признак того, что в нем слабая вера. Если апостолу Петру запрещено было даже помыслить что-либо человеческое, проявить человеческую жалость, то понятно, что если мы не просто проявим такую жалость, а еще и согрешим, тогда Господь скажет нам: Отойди от меня, сатана! Таким образом мы удаляемся от Бога, теряем благодать, внимание, и, если не будем исправляться, это может закончиться печально.

Вопрос. А если человек услаждается греховными помыслами, это также говорит о его маловерии?

Ответ. Если мы любим Бога и правильно любим ближнего, который есть образ Божий, то ничего мирского мы любить уже не можем. Заповедь говорит: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, то есть в существе человека не остается места для любви к чему-то иному. И по образу жизни подвижников благочестия мы видим, что они именно это и ощущали. Если человека привлекает что-то земное, значит, у него нет любви к Богу. А любовь к Богу, как мы говорили в беседе, — это соединение с Ним. Тот, кто соединился с Господом, действительно, как истинный Израиль, зрит Бога в себе и себя в Нем. И все, что отвлекает его от этой любви, кажется ему отвратительным. В миру ничего соблазнительного, то есть привлекательного, нет. Если что-то и кажется нам соблазнительным, то это от нашей немощи, от нашего лукавства. А на самом деле все, что принято считать соблазном, глубоко отвратительно и мерзко, и от него нужно бежать, а не стремиться к нему.

— Таким образом, батюшка, всякое падение человека даже не только на внешнем уровне, но и на мысленном — это проявление маловерия?

— Если понимать веру как благодатное действие, привлекающее человека к общению с Богом, то да. Ты отвлекаешься от созерцания Бога и предпочитаешь тленный предмет, — значит, ты проявляешь маловерие.

Вопрос. Вы сказали, что Ирод Великий имел веру. Можно ли допустить, что это была не вера, а суеверие? Ведь многие народы верили в явление умерших.

Ответ. Ирод Великий и Ирод Антипа верили так, как учила ветхозаветная Церковь. Скажем, саддукеи не верили в воскресение мертвых, а Ирод Антипа верил. Если говорить о суеверии как о предрассудке, то я не согласен: Ирод все же верил правильно. А если понимать суеверие как суетную веру, то есть веру, не приносящую никакой пользы, то можно сказать, что у него была суетная вера.

— Вы ставите нам в пример веру Ирода Антипы, но мне кажется, что мы сейчас верим гораздо сильнее, чем он. Наша вера имеет твердое основание: Христос уже пострадал за нас, мы находимся в Его Церкви, Он незримо поддерживает в нас веру…

— Вот представь: тебе сказали, что кто-то из твоих умерших знакомых воскрес. Что бы ты ответил? — «Да это же абсурд!» Ведь ты не веришь в воскресение так, как Ирод Антипа? Нет, не веришь. И я тоже так не верю. Значит, у него была более сильная вера, чем у нас. Реальная вера. Он верил искренне, от всей души. Ему возражали, а он говорил: «Нет, это Иоанн Креститель». Вот о чем идет речь — об искренности веры. У нас такой веры нет, мы живем спокойно. Спаситель сказал: Если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное (Мф. 5, 20). А наша праведность превосходит праведность книжников и фарисеев? Поэтому мы должны каяться, сердечно сокрушаться о своем печальном состоянии.

Можно было бы сказать и обо всем израильском народе, который имел искреннюю веру и в конечном счете не получил от нее пользы, отпал от Христа. Вот что должно нас ужасать! Правда, многие из фарисеев обратились в христианство: во время проповеди апостолов фарисеи оказались наиболее благоприятной средой для распространения веры во Христа, потому что верили в воскресение мертвых. Даже апостол Павел к ним взывал: Я фарисей, сын фарисея; за чаяние воскресения мертвых меня судят (Деян. 23, 6). И это нашло у них отклик, они стали его защищать. Но все-таки большинство этой части израильского народа так и осталось при своем заблуждении.

Спаситель явился, если выражаться современным языком, среди православных. Вот мы — православные, мы гордимся тем, что исповедуем правую веру, а для того времени православными были иудеи, то есть они право славили Бога. Спаситель явился среди них, и эти православные Его не приняли. Как сказал пророк Исаия, устами они исповедовали Бога, сердце же их далече отстояло от Него (см. Ис. 29, 13). А каким глубоким у них было познание нравственного закона! Они знали, что самая главная заповедь — любить Бога и ближнего. У евангелиста Луки Спаситель спрашивает законника, который искушал Его вопросом о наибольшей заповеди: В законе что написано? как читаешь? (Лк. 10, 26). Тот, движимый тщеславием, был вынужден ответить, и ответил правильно. Это же поразительно!

В Талмуде есть такие изречения, в которых говорится о любви к ближнему, и есть мысли вполне созвучные с христианским учением. И мы удивляемся: как же так, почему евреи до этого додумались? А почему нас не удивляет то, что об этом говорится в Евангелии? Да, евреи до этого додумались, но это не принесло им пользы. Так и нам может не принести пользы, если останется только в нашем уме.

Вопрос. Вы сказали, что вера появляется в душе от действия Божественной благодати. Но как же Ирод имел такую искреннюю веру, если на него не действовала благодать?

Ответ. Мы сегодня говорили о том, что истинная вера — это богообщение. У Ирода такой веры не было. Он верил искренне, но только, так сказать, в догматы. Искренне верить можно во что угодно. Современные люди верят в то, что человек произошел от обезьяны, — это считается нормальным. Верят, что вселенная безгранична, что животный мир развивался миллионы лет, хотя проверить это практически невозможно. Это все считается само собой разумеющимся.

В католических странах верят в то, что глава Церкви — папа Римский. Буддисты верят в то, что жизнь — это призрак, а наше сознание — это сочетание частиц. Для индуса перевоплощение — само собой разумеющаяся вещь. Я однажды смотрел телепередачу о путешествиях, и там один артист рассказывал о своей поездке в Индию. Однажды ему пришлось ехать по краю пропасти, водитель вел машину очень быстро. А внизу лежали разбитые автобусы, машины. Этот человек испугался, попросил сбавить скорость, а водитель ответил: «А чего бояться? Умрем, душа перевоплотится, ничего страшного».

Говорят, что у афганских военных есть пословица: «Аллах знает, когда послать пулю». В самый разгар перестрелки они ходят и не боятся, потому что «Аллах знает, когда послать пулю». Мусульмане верят в предопределение: не будет Аллаху угодно, значит, не умрешь, а если будет угодно, то ничего не сделаешь.

Начни с кем-нибудь спорить о теории эволюции — он будет возмущаться, говорить, что ты не признаешь науки, не веришь, что человек произошел от обезьяны. А откуда он сам это знает? Всего лишь прочитал в школьном учебнике. Но он привык так думать, он верит в это. Сколько-то лет назад все верили в светлое будущее всего человечества, строили коммунизм…

Все эти люди верят в те или иные догматы, неправильно, но искренне. А Ирод верил и правильно, и искренне, но не имел общения с Богом, и вера его не была живой, спасительной.

Вопрос. Батюшка, вы однажды приводили слова кого-то из подвижников благочестия: «Хотел бы я иметь такую веру, как Фома в неверии». Как это понимать? Фома ведь действительно не верил в то, что Христос воскрес, а мы сейчас верим.

Ответ. Да у нас такая вера, что она нас никак не беспокоит! Судя по тому, как мы живем, мы никак не реагируем на то, что явился воскресший Христос. Мы не делаем выводов о том, что надо, скажем, до крови сражаться с грехом. Если бы нам сказали: «Вот, мы видели Иисуса», то мы ответили бы: «Ну и хорошо, ну и ладно». А для апостола Фомы это был вопрос жизненно важный, поэтому он говорил: «Пока не осяжу, не поверю». Его искренность, его переживание привели его к такой вере, что он сказал: Господь мой и Бог мой! И это его высказывание не допускает никакого двусмысленного понимания. Если слова «Сын Божий» можно было истолковывать по-разному, как это делали впоследствии еретики, то Фома сказал ясно и определенно: Господь мой и Бог мой(Ин. 20, 28). Перед ним стоял Человек, а он назвал Его Богом.

Вопрос. Человеческая душа по природе своей стремится к истине, к добродетели. Почему тогда человек часто верит откровенной и неприкрытой лжи, увлекается богопротивными учениями? Получается, демоны подсовывают человеку то, что им выгодно, а он думает, будто верит во что-то светлое?

Ответ. Конечно, демоны человека прельщают. Апостол Павел говорит, что в последние времена будут духи обольстители и учения бесовские. И мы это уже видим. Люди станут избирать учителей, которые будут льстить их слуху. Если говорить о вере буддистов, магометан или сектантов, то понятно, что их прельщают демоны. Бывает и так, что человек стремится к истине, уже приближается к ней — и тут появляются, например, баптисты, и увлекают его с того пути, который привел бы его в Православную Церковь. Если сравнить Православную Церковь и другие вероисповедания, даже не брать во внимание различия в догматах, а посмотреть только лишь на мистическую сторону, то получится, что мы богообщение имеем, а они нет. Отец Андрей (Машков), например, говорил, что православные Бога знают, а католики в Бога только верят (конечно, верят умственно).

Вопрос. Во многих православных молитвословиях встречается прошение о том, чтобы Господь укрепил нашу веру. Я эти слова многократно слушаю и читаю, но все равно не чувствую явных изменений в душе, вера остается слабой, шаткой. Почему так?

Ответ. Любые слова можно говорить и искренне и формально. Даже слова апостола Петра можно произнести с настроением Иуды Искариотского, который предал Спасителя дружеским лобзанием. Все дело в искренности. Если правильные, нужные слова мы говорим формально, внешне, не переживая их, тогда это ничего не даст. А если мы понуждаем себя, хотя наше произволение и колеблется, то постепенно душа наша просвещается благодатью.

Вопрос. Почему для бесов богообщение является мучением? Ведь Бог Сам по Себе является благом.

Ответ. Бесы — злые существа, которые совершенно отпали от Бога и сознательно устремились против Него, сознательно Ему противятся. Божия благость является для них мукой, потому что она их порабощает и действует против их злой воли, как бы принуждает их к поклонению Богу.

Почему для нас послушание — мучение? Потому что нам необходимо отказаться от своей воли, отречься от себя. Почему молиться — это мучение? Потому что нужно заставлять ум устремляться к Богу, вместо того чтобы наслаждаться пристрастием к греховным вещам, потому что нужно отказаться от всего греховного, к чему мы привязаны. Почему мы невнимательно молимся? Кто-то подумает: потому что мы рассеянны. Не будь у нас пристрастия к земному — ум мгновенно собирался бы, и даже не рассеивался.

Мы хотим богообщения, но порой не можем с собой справиться, наша воля колеблется. Демоны же не хотят этого никогда. Поэтому понятно, что для них общение с Богом — это мука.

— А для человека благодать в любом случае является благом?

— В человеке, как я уже сказал, происходит борьба. Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что молитва — это добродетель, которая редко в ком достигает такой степени, что уже не требует понуждения. Если есть борьба, принуждение себя к чему-то, значит, есть и мучение. Так происходит даже у совершенных христиан. Почему святые отцы каялись? Потому что они видели отклонения своей воли от воли Божественной, и это вызывало в них душевное страдание. И чем больше они преуспевали, тем больше каялись.

Благодать не обязательно приносит только приятные чувства. Например, благодатные переживания старца Василиска Сибирского иногда сопровождались мучительными телесными ощущениями.

Вопрос. Некоторые святые отцы говорят о молитве как о предстоянии на судилище Христовом прежде Страшного суда. Это один из признаков совершенной молитвы?

Ответ. Если бы это была совершенная молитва, тогда не было бы страха и ощущения предстояния на Страшном суде. Тем не менее описанное ощущение — очень высокая степень молитвенного преуспеяния. Человек, находясь в таком возвышенном состоянии, конечно, ощущает Бога, но еще переживает за то, что с ним будет после смерти и поэтому кается. А вот Антоний Великий говорил: «Я уже не боюсь Бога, потому что я люблю Его». Если человек достигнет такого состояния, тогда, конечно, страха у него не будет.

Если говорить про наш весьма скромный, я бы даже сказал убогий, духовный уровень, то дай нам Бог достигнуть этого возвышеннейшего состояния — приобрести настоящий страх Божий! Тогда мы действительно на молитве начнем чувствовать, что стоим пред Богом, судимся, и будем искренне каяться во всех своих прегрешениях.

Вопрос. Почему Тертуллиана почитают учителем Церкви? Ведь он под конец жизни уклонился в ересь.

Ответ. Дело в том, что и Тертуллиан, и Ориген, и любой другой человек могут высказывать правильные мысли. К авторитету Тертуллиана или Оригена прибегать нельзя, но что-то полезное из их сочинений извлекать можно. Только кто это будет делать? Для этого нужно быть не только мудрым, но и благодатным, уметь отличить пшеницу от плевел. Я не против того, чтобы цитировать высказывания этих мыслителей в научных трудах, но делать это нужно с большой осторожностью, щепетильно. Если мы свободно цитируем Василия Великого или Григория Богослова, авторитет которых для нас едва ли не приближается к авторитету Священного Писания, то в отношении Тертуллиана и Оригена подход должен быть иным: если их мысль достойна внимания, разумна, а главное, не противоречит учению Церкви, тогда мы можем на нее сослаться.

Вопрос. Батюшка, вы сегодня приводили слова Спасителя: Мнози рекут Мне во он день: Господи, Господи, не в Твое ли имя пророчествовахом, и Твоим именем бесы изгонихом, и Твоим именем силы многи сотворихом? И тогда исповем им, яко николиже знах вас: отыдите от Мене, делающие беззаконие. Правильно ли я понял, что этим людям только казалось, что они пророчествовали и изгоняли бесов, а на самом деле они были в состоянии прелести?

Ответ. Эти слова можно понимать по-разному. Можно понимать так: если бы человек имел даже высочайшие дарования, но при этом был беззаконником, то это не принесло бы ему никакой пользы. А можно видеть в этих словах тот смысл, о котором говоришь ты: люди прельщенные будут представлять, что они совершают чудеса именем Божиим (а в действительности силой сатанинской), и окажется, что на самом деле Господь этих людей никогда не знал.

Вопрос. В «Лествице» рассказывается о благодатном подвижнике Стефане, который даже кормил леопарда из рук. Однако перед смертью, за день до кончины, ему явились демоны и стали истязать его, напоминая ему о его грехах. Он препирался с ними, говорил: «Нет, я не делал этого, вы лжете», но были моменты, когда он ничего не мог им ответить. Значит, он подвергся опасности погибнуть, несмотря на все свои духовные дарования. Кажется, этот случай подходит к упомянутым евангельским словам?

Ответ. Нет, не подходит. Демоны его истязали, но для него это было испытание. И это не значит, что он был безблагодатный подвижник и что не получил никакой пользы от того, что творил чудеса. Этот случай приведен в «Лествице» для того, чтобы показать, что умирать страшно, что даже благодатные люди умирают в страхе.

Вопрос. Как проявляется в человеке настоящая, истинная вера? Иногда ощущаешь присутствие Господа в молитве, но через какое-то время грешишь, в том числе и по отношению к ближнему. Не значит ли это, что истинной веры у меня нет?

Ответ. Нельзя рассуждать столь категорично. Вера может действовать могущественно, захватывать всего человека, а может действовать слабо. Думаю, что даже у тех, кого мы почитаем великими святыми, тоже бывали некоторые преткновения. Но в отличие от нас они осознавали отклонение своей воли от воли Божией даже в том, чего мы обычно не замечаем: в тончайших движениях души, в помыслах, и очень глубоко это переживали, искренне называя себя великими грешниками. Истинная вера — это живое богообщение. Именно такая вера спасает человека, а не та, при которой мы довольствуемся умственным исповеданием и в то же самое время свободно живем по своей воле. А если человек борется со страстями и пытается свою волю покорить воле Божией, хотя получается у него это не всегда и не сразу, так как в нем еще действует грех, то нельзя говорить о том, что этот человек не имеет истинной веры.

Вопрос. Вы сказали, что при общении с Богом человек не теряет своей индивидуальности. Может ли при молитве появляться страх как бы раствориться в Боге, потерять свое «я»? О таком чувстве говорит святитель Игнатий.

Ответ. Человек в живом богообщении не теряет индивидуальности. Однако, как говорит апостол Павел, он может не помнить, в теле он или вне тела, то есть потерять ощущение реальности. Известно, что некоторые подвижники пребывали в созерцании даже по нескольку суток. Когда человек находится в таком возвышенном состоянии, он боится как бы раствориться в Боге, но этого никогда не случится, это невозможно. От обилия Божественного света человек ужасается и одновременно услаждается. С одной стороны, он как будто и хочет исчезнуть, а с другой — переживает невольный страх оттого, что он словно истаивает. Представьте, что сахар бросили в стакан с водой, где он все тает, тает и тает… Так и человеку кажется, что он как бы растаял и ничего своего не ощущает, только сознает себя. Видимо, об этом и говорит святитель Игнатий.

Для нас эта мера пока нереальная, но, возможно, кто-нибудь из нас и достигнет такого состояния. Нельзя сразу же на себе ставить крест и думать, что когда-то подобное было возможно, а в наше время такого быть не может. У того, кто так думает, точно ничего не получится. В то же время не нужно безумно стремиться к этому состоянию и, например, задаться целью трое суток пребывать в забытьи. Необходимо делать реальный шаг вперед. Разумеется, нужна предусмотрительность, то есть мы должны видеть весь духовный путь, понимать, к чему мы стремимся, но прежде всего мы должны думать о следующем шаге. А что будет дальше, нам неизвестно. Может быть, Господь по какой-то причине не допустит нашего преуспеяния. Однако мы должны делать все, что от нас зависит. И тогда, возможно, кто-нибудь и дойдет до такого высокого состояния — почему бы и нет? Нам ничто не мешает: Христос вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13, 8). Препятствовать нам может только наше внутреннее состояние: грехолюбие, нерадение, лукавство и прочее. От любви Христовой нас ничто не может отлучить, если мы сами себя с нею не разлучим, не оставим эту любовь добровольно, не пренебрежем ею. Конечно, если мы будем отстаивать в монастыре свои интересы, искать себе «места под солнцем», то никакого духовного продвижения не будет.

Какие возвышенные слова содержатся в чине монашеского погребения — о богообщении, просвещении Божественным светом! Даже мне, священнику, страшно бывает их читать. А ведь они произносятся над каждым монахом, значит, мы все должны быть такими. Если человек сознательно не желает бороться со своими страстями (гневом, нерадением, чревоугодием и прочими), то он ничего не достигнет. Говорю послушнице: «Надо смиряться!» — а она мне отвечает: «Почему я должна смиряться, а другая не должна?» Конечно, с таким человеком говорить о Божественном свете как-то неуместно. Нужно помнить простую вещь: заповеди исполнять трудно, на это нужно время, терпение, но не исполняем мы их только по той простой причине, что не хотим их исполнять. Мы не ставим перед собой такой цели, потому и настроение у нас соответствующее. Мы, скорее, хотим иметь дар пророчества, чудотворения, но только не исполнять заповеди.

Вопрос. В жизнеописании одной подвижницы рассказывается о том, что она молилась с кровавыми слезами. Она наставляла, что так и нужно молиться. Возможно ли такое? Это вызвало у меня смущение.

Ответ. Настоящие покаянные молитвенные слезы даются с большим трудом. Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что людям, которые склонны к сентиментальности, чувствительности, покаянные слезы даются труднее, чем людям от природы спокойным, и даже черствым. Слезы покаяния противоположны слезам от чувствительности, — а женщинам она свойственна в большей степени, чем мужчинам.

Покаянные духовные слезы требуют телесной крепости. Если немощный человек долго плачет, он теряет силы. А для того чтобы понуждать себя к покаянию, да еще к тому, чтобы плакать кровавыми слезами, тем паче нужна телесная крепость.

В Ветхом Завете сказано: В поте лица твоего снеси хлеб твой (Быт. 3, 19). В Новом Завете подвигом молитвы в Гефсиманском саду Спаситель научил нас, что пόтом молитвы нужно приобретать себе хлеб духовный. Но у каждого своя мера, и все необходимо делать под руководством наставника. Нужно быть очень мужественным, чтобы молиться и плакать кровавыми слезами. Я читал про одного подвижника, который совершал подвиг странничества, всегда нося вериги и железную шапку. Этим он повредил глазные оболочки и ослеп, но у него открылось духовное зрение: он стал прозорливым. Может показаться, что это неразумный подвиг, похожий на членовредительство, тем не менее, судя по тому, что он получил духовное дарование, мы видим, что Богу это было угодно. Но чтобы дойти до высочайшего духовного состояния, при котором такие подвиги являются оправданными, монаху понадобится немало времени.

Вопрос. Почему заповедь о любви к ближнему считается новозаветной, ведь она была дана иудеям еще до пришествия в мир Христа?

Ответ. Нужно учитывать, что ветхий закон не имел полноты истины. Господь сказал: Не думайте, что Я пришел нарушить закон, но исполнить (см. Мф. 5, 17), то есть восполнить. Только тогда заповедь о любви к ближнему и была дана во всей полноте. Более того, Спаситель сказал: Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, якоже возлюбих вы (Ин, 13, 34). Мы должны любить ближнего даже больше, чем самих себя, потому что Господь жизнь Свою принес в жертву и ближнего любил больше, чем Себя.

Вопрос. Почему книжники не пошли поклониться рожденному Спасителю, хотя знали пророчества? Не захотели или не придали рождению Христа значения?

Ответ. Трудно отвечать на подобные вопросы. А почему Ирод поступил так жестоко? Почему Иуда Искариотский предал Христа? Почему Понтий Пилат проявил малодушие? Иногда Спаситель дает нам ответы, например говорит про начальников фарисейских: Они более возлюбили славу человеческую, нежели славу Божию (см. Ин. 12, 43).

Почему смутился Иерусалим? Люди понимали, что их спокойная, «столичная» жизнь должна будет прерваться. Они знали, что живут не так, как дόлжно, и смутились. Думаю, поэтому и книжники проявляли безразличие и даже враждебность. Евангелист Марк так описывает поведение людей в то время, когда Спаситель был распят: И мимоходящии хуляху Его, покивающе главами своими и глаголюще: уа, разоряяй церковь и треми денми созидаяй, спасися Сам и сниди со креста. Такожде и архиерее ругающеся, друг ко другу с книжники глаголаху: ины спасе, Себе ли не может спасти, Христос, Царь Израилев, да снидет ныне со креста, да видим и веру имем Ему (Мк. 15, 29–32). Мы видим, что и книжники участвовали в этом осмеянии. И когда был суд над Спасителем, и когда Его предавали Пилату, книжники (иудейская интеллигенция того времени) тоже участвовали в этом. Трудно сказать, почему они не захотели поклониться Христу. В рамках нашей беседы можно дать такой ответ: в них не было истинной веры, а была только вера умственная.

Вопрос. Как нужно правильно понимать слова апостола Павла: Уже не я живу, но живет во мне Христос? Можно ли это отнести к истинной вере, к богообщению?

Ответ. Если толковать слова Священного Писания в духе аскетических творений святых отцов, то именно так и нужно понимать. Святые отцы, ученики апостолов, жившие спустя столетия, испытывали это благодатное состояние, чувствовали, что в них жил и действовал Христос. Он их утешал, укреплял и заставлял совершать дела по человеческим меркам, может быть, даже опасные для жизни. Однако они не могли поступать иначе, ибо жили уже не для себя. Тем паче такую благодать должен был иметь апостол Павел. Христос пребывал в нем всегда, а значит, общался с ним и вдохновлял на апостольские подвиги.

Вопрос. Смерть — это ангел или особое существо? Ведь ангел, если он служит Господу, является ангелом света, а смерть часто изображается в виде скелета с косой.

Ответ. Скелет с косой — это только символ смерти, который означает, что мы подобны траве и смерть косит нас. В псалмах сказано: Человек, яко трава дние его, яко цвет сельный, тако отцветет (Пс. 102, 15). Нельзя думать, что смерть — это особое существо. Не думаю, чтобы ангел Божий являлся в виде скелета с косой, явиться в таком образе может, скорее, демон.

Один монах пожелал увидеть смерть праведника и смерть грешника; ему было сказано, чтобы он шел в некоторый город, где умирал известный затворник. Когда настал час его смерти, монах услышал голос: «Ни одного дня он в себе Господа не упокоил» — и увидел, как диавол вонзил умирающему в сердце трезубец и мучил его несколько часов. Так в страданиях и умер этот затворник. После этого брат случайно увидел больного нищего, оставшегося без присмотра, пожалел его и решил за ним ухаживать. У монаха открылись душевные очи, и он увидел, что в час смерти нищего явились архангелы Гавриил и Михаил, желая забрать его душу. Они стали звать душу умирающего, но она не хотела оставить тело. Один из ангелов говорит: «Давай заберем ее», другой отвечает: «Нет, мы не можем забрать душу насильно, потому что нам велено сделать это только с его согласия». Тогда они призвали пророка Давида, который стал петь псалмы, и это так усладительно подействовало на нищего, что он с радостью предал свою душу в руки ангелов и они вознесли ее на небо. Это был неведомый праведник. А затворник, хотя и был славен, оказался недостойным того уважения, которым пользовался среди горожан. Мы видим, что у грешника диавол исторг душу, а к праведнику пришли ангелы. И никакой смерти с косой тут не было.

Вопрос. Апостол Павел сказал: Никтоже может рещи Господа Иисуса, точию Духом Святым (1Кор. 12, 3). Если вера возникает в человеке от действия Божественной благодати, значит, и усиление веры зависит от стяжания благодати, от подвига. Каким образом проявляется свободное произволение человека, если сама вера подается Господом?

Ответ. Человек делает что-нибудь для Бога непременно с понуждением себя. Под действиями нужно понимать не только внешние поступки, но и понуждение себя к определенному внутреннему состоянию. Человек — существо телесное и духовное, поэтому поступки могут быть как внешними, так и внутренними. Например, читая книгу, мы не просто перелистываем страницы, но изменяем свое умственное состояние, которое в свою очередь влияет на душевное. Так и свою душу мы можем расположить к принятию истины или отвратить от нее; жить по совести, прислушиваться к ее упрекам и становиться восприимчивыми к Божественному откровению или попирать свою совесть и таким образом удаляться от Бога.

Как люди приходят к вере? Благодаря определенному душевному расположению. Благодать действует на всех, Господь просвещает всякаго человека, грядущаго в мир (Ин. 1, 9). От природы всем нам дано врожденное стремление к Богу и к богопознанию, но несмотря на это, как говорит евангелист Иоанн, мир Его не позна (Ин. 1, 10). Лишь немногие принимают богооткровенное учение Спасителя. В конечном счете все зависит от нашего произволения, и не умственного только, но и проявляющегося на деле.

Вопрос. Можно ли считать, что памяти смертной нет от слабости веры? Знаю, что если понуждать себя к внимательной молитве, то будет и вера, и память вечности, и прочие добродетели. А чем еще укрепляется вера?

Ответ. Память смертная — это память, прежде всего, о будущей вечной жизни. Если у человека нет веры, то как он может помнить о смерти? Напротив, он будет бояться умереть, будет дорожить своей жизнью, лечиться и так далее. Под памятью смертной понимается определенная добродетель, а не просто памятование о смерти в буквальном смысле.

Вера усиливается прежде всего благодаря молитве, кроме того, большое значение имеет чтение Священного Писания, святоотеческих книг, житий святых или книг, излагающих их духовный опыт. Иногда веру укрепляет чтение апологетических книг. Причем я имею в виду не только писания святых отцов-апологетов, но и научные труды, в которых подтверждаются истины Откровения. Например, исследования Туринской плащаницы или данные библейской археологии и историографии. Есть много средств, но главным, повторюсь, является молитва.

Благодаря какой проповеди веровали ближайшие ученики апостолов и их современники? Четвероевангелие — это и есть проповедь апостолов. Именно так они и проповедовали. Апостол Матфей записал то, что говорил иудеям. Апостол Марк записал то, что проповедовал апостол Петр; апостол Лука — то, чему учил апостол Павел. Иоанн Богослов написал свое Евангелие позднее всех, восполняя то, что было недосказано другими евангелистами. Он подробно описал некоторые чудеса, совершенные Спасителем, Его поступки. А в особенности ясно и отчетливо он изложил учение о Божественной природе Господа Иисуса Христа. Читая Евангелие, мы, можно сказать, слышим проповедь апостолов, от которой, разумеется, вера укрепляется. Ведь после такой проповеди люди и обращались к вере.

Когда вера становится более твердой, то соответственно усиливается и ощущение вечности. Вечность предстает перед нами как близкая, неизбежная реальность, и в человеке усиливается страх того, что мы можем перейти туда неготовыми, не успевшими покаяться.

Вопрос. В книге Иосифа Афонского я прочитала о том, какая великая польза бывает от бдения, ночной уединенной молитвы. При этом он пишет и о трудности этого подвига для тела. В борьбе с невидимым врагом он падал на землю от переутомления и изнеможения, от боли во всем теле становился подобным трупу. Иосиф Афонский пишет, что если человек встает ночью для молитвы, то его любит Бог. От подобного чтения желаешь стать хотя бы отчасти подражателем ему. Сокращаю сон всего лишь на один час, сплю пять часов в сутки, но на третий день сдаюсь (болит голова, в конце дня ни читать, ни думать не способна). Однако совесть напоминает мне о том, что афонскому подвижнику тоже было мучительно тяжело. Однажды он упал на землю оттого, что долго не спал, и до крови расшиб голову о камень. Постом, бдением и другими подвигами он причинял явный вред своему здоровью, но не обращал на это внимания и достиг совершенства. Иосиф Афонский пишет о себе, что вся его жизнь — сплошное мученичество. В какой мере необходимо подражать деланию святых отцов?

Ответ. Вы все читали святителя Игнатия (Брянчанинова), который пишет о соотношении телесных и духовных добродетелей, о том, что они должны быть соразмерны. Человек может восходить к более строгим телесным подвигам в том случае, если он преуспел в духовных добродетелях. Сказано очень точно и мудро. Это совет на все времена, он универсален.

В книге архиепископа Антония (Голынского-Михайловского) «Путь умного делания» я недавно прочитал о том, что новоначальный может спать семь часов в сутки. Об этом, между прочим, говорит и преподобный Паисий Величковский, который был строгим подвижником. Почему? Архиепископ Антоний объясняет это тем, что для занятия умным деланием нужна бодрость ума. Когда же начнет действовать благодатная, сердечная молитва, человек будет спать столько, сколько позволит ему сама молитва. Иногда благодать действует так сильно, что человек не может уснуть, даже если и хочет. Разумный человек не будет искоренять из своего сердца молитву. Для того чтобы совершать телесные подвиги, нужно до них духовно дорасти. А мы сразу стремимся к телесным подвигам, а самыми главными духовными добродетелями пренебрегаем.

Вопрос. Чем отличается мужество обычных людей от мужества, которое проявляли христианские мученики?

Ответ. Потенциал человеческой личности огромен. Действительно, иногда и неверующие люди ведут себя необыкновенно мужественно. Но удивительно не то, что мужественный человек в определенной ситуации ведет себя достойно, а то, что некоторые малодушные и немощные люди проявляют несвойственное им по природе мужество, например мученицы Вера, Надежда и Любовь. Свойственно ли девочкам их возраста проявлять столь необыкновенное терпение? Младшей из них, Любови, было всего девять лет.

Святитель Игнатий рассказывает о мученице Филицитате, которая была беременна, когда ее арестовали, и родила в тюрьме. Удивительно уже то, что, находясь в таком положении, она не боялась исповедовать христианство. Роды были мучительными, она очень страдала, кричала. «Как же ты будешь терпеть мучения, когда ты и этого не можешь вынести?» — говорили ей темничные стражи. «Сейчас страдаю я, а завтра за меня будет страдать Христос», — отвечала Филицитата. И действительно, все последующие страдания она достойно перенесла и мужественно исповедовала Христа.

Нет ничего удивительного в том, что смелый человек ведет себя мужественно. Но мужество мужеству рознь. Вспомним поведение апостола Петра в Гефсиманском саду. Когда пришли арестовывать Спасителя, Петр выхватил нож, бросился на стражников, на толпу вооруженного народа и, как вы помните, одному из рабов отсек ухо. А ведь у учеников Христа, которые никогда не носили с собой оружия, в этот раз, по словам евангелиста Луки, было только два ножа, которые они использовали для приготовления пасхального агнца. Нужно быть по-человечески мужественным, чтобы одному броситься против всех. Когда же потребовалось мужество христианское, духовное, апостол Петр проявил малодушие и трижды отрекся от Спасителя.

Агриппина, мать римского императора Нерона, жестокого и бесчеловечного не только по отношению к христианам, но и вообще ко всем людям, также проявила мужество. Нерон подозревал мать в том, что она составляет против него заговор, и, опасаясь государственного переворота, послал к ней убийц. Увидев солдат, Агриппина поняла, что они посланы сыном, и, раскаиваясь в том, что родила такое чудовище, сказала им, указывая на свое чрево: «Разите сюда», то есть разите чрево, родившее такого изверга.

Юлий Цезарь был убит заговорщиками-республиканцами из числа своих же сторонников. Они коварно напали с кинжалами на безоружного Цезаря во время заседания сената. Увидев среди заговорщиков Брута, которого он считал своим другом, Цезарь произнес известные слова: «И ты, Брут!» Поняв, что сопротивление бесполезно, он закрыл лицо тогой и дал себя убить. Разве это не мужество? Но что общего оно имеет с христианским мученичеством, с тем терпением, которое проявляли мученики во время страданий? Ничего. По большей части этим людям и не приходилось терпеть тех мучений, которые выпадали на долю христиан. Когда человек имеет твердые убеждения, одержим какой-либо идеей, то это помогает ему переносить страдания. Так, из любви к Родине человек может пожертвовать своей жизнью. Но христианство — это совсем другое. Претерпевая мучения, не имеющий истинной веры человек проявляет свои страсти, а мученики Христовы исполнялись Божественной благодати, нередко становясь проповедниками истины, проявляли бесстрашие, кротость; часто люди по природе немощные оказывались очень мужественными, великодушными, терпеливыми.

Вопрос. Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) пишет о том, что человек имеет веру, если способы достижения поставленной им цели согласуются с евангельскими заповедями. Если же цель достижима лишь неправедными путями, то человек отказывается от веры. Может быть, такое мнение подходит к ответу на вопрос, почему книжники не поверили Христу?

Ответ. Я не вижу здесь аналогии. У книжников была цель сохранить власть и влияние. В Евангелии мы хотим найти какое-то утонченное объяснение поступкам этих предателей и богоубийц, а обычных человеческих мотивов не замечаем. Евангелист ясно говорит о том, что Понтий Пилат хотел отпустить Иисуса, поскольку знал, что предали Его из зависти (Мф. 27, 18). Людьми руководило сребролюбие, зависть, тщеславие, жажда человеческой славы. Все это кажется ничтожным, если смотреть со стороны. Но если мы обратим взгляд на самих себя, то увидим, что даже в монастыре нами руководят эти страсти. Мы забываем о том, ради чего отреклись от мира. Мы, например, желаем, чтобы к нам хорошо относились, то есть ищем человеческой славы. Пусть в нас нет сребролюбия, но есть чревоугодие, есть зависть и так далее. Читая Евангелие, мы недоумеваем: неужели люди могли совершить такое страшное преступление, руководствуясь, как нам кажется, столь слабыми, ничтожными мотивами? Но ведь мы сами почему-то не отрекаемся от этих страстей. Значит, эти «ничтожные» мотивы могущественно действуют и в каждом из нас. Нужно смотреть на Евангелие как на жизнь, а не так, как мы смотрим на художественное произведение. Ошибки автора здесь быть не может. Все изображено точно так, как было в действительности.

Мы не имеем права сомневаться в той мотивировке, которую предлагает Евангелие, напротив, должны вдуматься в происшедшее и тогда увидим настоящее положение вещей: современное общество, как правило, руководствуется теми же побуждениями. Нередко мотивом поступка того или иного политика является не стремление принести пользу народу, а желание сохранить свой руководящий пост. Ради этого он готов сделать все что угодно, даже во вред своим избирателям. Человек не задумывается о том, что будут страдать люди, может быть тысячи, сотни тысяч людей. Он думает только о своей выгоде. Всё это мы наблюдаем и в нашем обществе. Почему мы не хотим то же самое увидеть в Евангелии?

Вопрос. Когда думаешь, что нужно будет внимательно молиться всю службу, то руки опускаются и трудно себя понуждать. Может быть, есть какие-то вспомогательные приемы для того, чтобы внимательно молиться?

Ответ. Не нужно думать о том, что служба будет длинная и тебе предстоит долго молиться. Эти мысли нужно гнать, как искусительные, ведь по сути это уныние, лень, нерадение. Наоборот, надо радоваться тому, что ты находишься на богослужении, что у тебя есть возможность подольше помолиться и что тебя никто не будет отвлекать.

Существует немало вспомогательных приемов для того, чтобы внимательно молиться. Во-первых, нам помогают четки. Перебирая их, мы постоянно напоминаем себе о молитве. Во-вторых, важно напрягать ум так, чтобы и молиться внутренней молитвой, и в то же время слушать службу. Ведь само богослужение при внятном чтении и благоговейном пении вызывает желание молиться. В-третьих, есть совсем простые приемы — не смотреть по сторонам, закрыть глаза, а если чувствуешь дремоту, смотреть на иконы, лампады, свечи. Словом, необходимо ограничить внешние впечатления, быть собранным. Внутреннее убранство храма также располагает к молитве. У нас, конечно, скромная домашняя церковь, росписей нет, только иконостас и иконы в киотах, но ее внутреннее убранство все же отличается от обстановки в келии или на послушании. Вообще, в монастыре мы всюду видим иконы, слышим молитвы, здесь все должно располагать к молитве больше, чем в миру.

Вопрос. Архиепископ Антоний (Голынски й-Михайловский) однозначно говорит о постриге: если человек приобрел умную молитву, то его можно постригать в мантию, а если умно-сердечную — в схиму. Что вы об этом думаете?

Ответ. Существуют разные подходы. Архиепископ Антоний придерживался такой тактики и шел своим путем. Между прочим, он считал, что нужно вычитывать богослужебный суточный круг, а Василий Поляномерульский полагал, что если человек преуспевает в молитве, то ему можно оставить келейное чтение псалмов и канонов.

Вопрос. Сознавая свою никчемность и непотребность, я надеюсь только на то, что Господь будет судить меня в том, в чем застанет. Поэтому стараюсь постоянно произносить молитву с покаянием, чтобы в случае внезапной смерти Господь застал меня в покаянии. Молитва удерживает от уныния. Но нет ли здесь лукавства?

Ответ. Это неплохо, но если тебя застанут в нерадении, рассеянности, в том, что ты ничего не достиг? Рассуждая таким образом, можно прикрывать свою лень, закапывать данный Богом талант в землю и говорить: Господи, я знал, что Ты жестокий господин, собираешь, где не расточил, и потому возьми Свой талант (см. Мф. 25, 24–25). Нас должны застать действительно в духовном труде. Однако трудиться нужно ради результата. У Крылова есть басня «Обезьяна». Однажды мартышка увидела, как трудится один крестьянин. У него все получалось очень ладно, все его хвалили: вот, мол, какой трудолюбивый! Мартышка позавидовала и решила тоже начать трудиться. Схватила какую-то колоду, давай ее туда-сюда таскать, переворачивать, валять. Вся вспотела, а ее никто не хвалит. Она удивляется: «Что ж такое, почему этого мужика хвалят, а меня нет?» Мораль этой басни такова: хвалят не тогда, когда ты только трудишься, а тогда, когда есть результат, польза.

Мы все никчемные, что тут удивительного? Настоящее смирение, осознание своего ничтожества бывает именно от молитвы. А если человек до такой степени «осознаёт» свою ничтожность, что даже молиться не желает, то это неправильно. Мы должны каяться, а не просто произносить: «Господи, помилуй» — и этим ограничивать свое покаяние. Покаяние заключается в изменении, перерождении. Вспомним слова Иоанна Крестителя: Порождения ехиднины! кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойные плоды покаяния (Лк. 3, 7–8). Мы каемся, а плодов нет; трудимся, как эта мартышка из басни, и хотим, чтобы нас хвалили.

Вопрос. Есть мнение о трех способах призвания к вере. Первое призвание от Бога, второе — через человека, а третье — от нужды. Конечно, результат от способа призвания не зависит, но все же первый способ дает больше шансов на спасение, поскольку вера, полученная от Божественного призвания, такова, что человек, получивший ее, уже не имеет сомнений: столь велико извещение об истине. Но ведь в отношении спасения не может быть допущена какая-то несправедливость? Объясните, пожалуйста.

Ответ. Я думаю, что вера, полученная от Божественного призвания, по своему действию больше, но главное все же — результат. Многие люди получили воспитание в благочестивых семьях. Такие святые Русской Православной Церкви, как преподобный Сергий Радонежский, преподобный Серафим Саровский, не были призваны к вере через откровение, но это не значит, что их вера была меньше, чем, например, у оптинского подвижника Николая Турки. Он отрекся от магометанской веры, претерпел за это мучения, едва не был убит, но бежал в Россию и в конце концов оказался в Оптиной пустыни.

Людей достойных, имеющих подобающее душевное расположение, Господь призывает Сам, но не потому, что такое призвание выше, а потому, что нет другой возможности для их обращения. Например, рядом с человеком нет людей, через которых можно было бы совершить призвание, либо ясно, что тот, кого Господь призывает, по какой-то причине не откликнется на человеческое усилие. Поэтому между разными способами призвания к вере по сути нет никакого различия.

Жертва богоугодная[131]^

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Дорогой брат! Ты принял начаток ангельского образа и вступил в монашескую среду. Где бы ты ни подвизался: пребудешь ли в этой обители до конца своих дней, или, может быть, Промысл Божий как-то иначе устроит твою судьбу, — ты уже не можешь выйти из этого избранного стада Христова.

Господь всех призывает к покаянию и ревностной жизни. Многие должны были бы войти в Царствие Небесное, однако, как сказано в Евангелии, много званых, но мало избранных (Лк. 14, 24). Когда званые, как будто бы достойные люди, не откликаются на зов Божий, тогда Господь посылает Свою благодать и каким-либо образом призывает людей, которые подобны изображенным в евангельской притче слепым, хромым, нищим и увечным, — тем, кто не имеет крова или просит милостыню на перекрестках дорог и у изгородей. Господь призвал нас, убогих и негодных, только за один наш добрый ответ, за одно наше согласие прийти на этот Божественный зов. И мы, будучи недостойными, причисляемся к ликам избранных. Прекрасно и спасительно, если далее мы будем жить в покаянии, но если успокоимся, станем нерадивы, тогда уподобимся тому рабу, который осмелился прийти на брачный пир не в праздничной и не в брачной одежде. Тем самым он оскорбил Господа и был отринут, изгнан во тьму кромешную. Поэтому не нужно думать, что если мы вошли в это избранное стадо, то все уже сделали. Нет, мы положили только начало.

Ты принял имя в честь древнейшего из святых — праведного Авеля, который стал первым человеком, вкусившим смерть, потому что был кроток и незлобив и вызывал зависть у брата своего. Тем самым смерть Авеля прообразовала крестную смерть Господа Иисуса Христа. Почему этот праведник вызывал такую ненависть? Какое зло и кому он причинил? Мы не находим, чтобы об этом что-то говорилось в Священном Писании. Но жертва Авеля, угодная Богу, вызвала зависть у его страстного брата, Каина, имя которого с тех пор стало символом жестокости, зависти и необузданного гнева. И ты, вступив на иноческий путь, должен понимать, что жертва, которую мы приносим Богу, как и вся наша жизнь, и в особенности душевные силы, собираемые воедино нашим усилием при помощи благодати Божией и возносимые Богу в молитве Иисусовой, также могут, когда они богоугодны, вызвать зависть у демонов, а иногда и у людей, наущаемых демонами. Мы должны быть готовы к этой брани: способны отразить ненависть диавола, возбуждаемую именно тем, что мы не делаем никакого зла, что мы, подобно Авелю, хотим служить исключительно единому Господу. Как он принес Господу в жертву первородных из своего стада, так и мы от всех наших чувств и мыслей приносим Ему первородное — благоуханную жертву непрестанной молитвы Иисусовой. Подражая таким образом своему святому, подражай и той нравственной высоте, безупречности, которые он приобрел вместе с богоугодной жертвой, богоугодной молитвой, потому что жертва должна быть молитвенной, в какую бы форму она ни облекалась: будь то приношение животных, как это было в древности, или умная жертва, которую мы приносим Богу сейчас. Подражай праведному Авелю и в безупречной кротости и незлобии. Он даже перед лицом смерти не захотел ослушаться своей совести, того голоса Божия, который действовал в его душе. Трудно себе представить, чтобы Авель, когда Каин поднял на него руку, не имел никакой возможности защитить себя. Он предпочел умереть, но не причинить зла своему брату. И в этом он стал для нас всех неподражаемым, возвышенным образцом кротости и незлобия. Желаю тебе приобрести по молитвам этого великого праведника, твоего заступника, чье имя ты отныне носишь, эти две величайшие, нужнейшие добродетели — молитву и безраздельную преданность воле Божией. Аминь.

Христианин и мир[132]^

Сегодня мы поговорим о том, что волнует всех христиан, а в особенности тех, кто отрекается от мира, — о значении слова «мир». Об этом рассуждают многие святые отцы: Исаак Сирин, авва Дорофей и другие. Моя беседа будет по сути пересказом учения святых отцов или, по крайней мере, будет вестись в святоотеческом духе.

Что означает слово «мир»? В русском языке оно имеет разные значения: мир как благодатный покой, душевная тишина и мир, в котором мы живем. О втором значении слова мы и будем сегодня говорить.

Когда человек созерцает какое-либо явление, размышляет о нем, то в зависимости от своего душевного состояния он видит ту или иную сторону этого явления, можно сказать, познаёт какую-то его часть. Иногда человек до такой степени доверяет своему восприятию, что ему представляется, будто он познал вещь такой, какая она есть. Однако он забывает, что определенная внутренняя предрасположенность делает его не способным увидеть то, что для другого очевидно. Бывает, что люди, глядя на одну и ту же вещь, говорят о разных сторонах ее существования. Когда мы размышляем о мире, происходит нечто подобное.

В Священном Писании слово «мир» также употребляется в разных значениях. В Ветхом Завете говорится о мире как бытии, как творении Божием. Самым впечатляющим повествованием об этом для нас являются первые главы книги Бытия, где описывается сотворение мира. Моисей созерцал тот же мир, который видим каждый день и мы. Даже если кто-то живет в закрытом пространстве, затворе, то и тогда этот человек не может совсем не видеть мира: ведь даже он сам есть творение, часть мира. Однако подавляющее большинство людей, глядя на мир, совершенно не задумывается при этом о его сотворении, бытии. Конечно, вы можете сказать, что Моисей — это человек, которому было откровение, и потому его нельзя сравнивать с обыкновенными людьми. Но это не совсем так: к тому состоянию, в котором он был способен получить откровение, он пришел не сразу, а постепенно. Судя по тому, как люди духовные обычно размышляют о видимом мире, называемом природой, мы можем предположить, что Моисей испытывал то же, что и всякий христианин, правильно относящийся к этой природе, пусть и в разной степени. Вспомним житие великомученицы Варвары: рассматривая природу, она пришла к мысли о том, что у видимого мира должен быть единый Творец. Есть предание о том, что святой праведный Авраам, созерцая природу, размышлял, как и многие язычники, не могут ли солнце, луна, звезды и так далее быть богом, пока наконец не сделал такой вывод: Бог не есть нечто из видимой природы, Он выше ее и вне ее. Мы видим, что опыт людей, приходящих через размышление о природе к познанию Бога, и опыт Моисея тождественны, хотя, конечно, Моисей испытал нечто гораздо более значительное, чем обыкновенный человек. Апостол Павел говорит, что язычники должны были бы через рассматривание природы прийти к познанию невидимого Бога, но осуетились и вообразили Бога подобным твари. Мы знаем, что язычники изображали своих богов не только в образе человека, но и в виде животных, то есть обожествляли природу, не понимая, что природа есть лишь Божие творение, а не Сам Бог.

Мы имеем правильный взгляд на мир, если, глядя на него, мы познаем Творца. Многие апологеты, доказывая истинность христианского вероучения о Боге-Творце, апеллировали к видимой природе. Ее совершенство они считали наиболее весомым доказательством существования Бога, доказательством, которым человек не может пренебречь. Некоторые из нас тоже, наверное, размышляли о порядке, красоте и гармонии в природе, о ее необыкновенном многообразии, и это заставляло нас задумываться о чем-то сверхъестественном, вечном. Действительно, как произведение художника показывает его мастерство, так и природа несет на себе, и даже в гораздо большей степени, след Творца и отображает всесовершенство Божие. Но в то же самое время многие люди видят во всем окружающем, во всех этих, можно сказать, естественных чудесах лишь предмет наслаждения. К миру они относятся утилитарно: любуются его красотами, услаждаются теми или иными чувствами, например таким возвышенным чувством, как эстетическое переживание. Иногда потакают своим самым низменным инстинктам. При этом они не задаются вопросом, для чего этот мир существует, какое место в нем занимает человек (тогда как человек является самым сложным и возвышенным существом, составляющим часть этого мира), — таких людей чрезвычайно много, гораздо больше, чем верующих. Да и многие верующие люди, к сожалению, забывают о том, что все окружающее нас и мы сами есть творение Божие, и видят в природе лишь нечто полезное и приятное. Это очень распространенный взгляд на мир.

Есть и другой подход, который ценится в особенности в наше время, — научный, претендующий на то, чтобы дать человеку истинное знание о мире. Люди видят в явлениях природы какую-то загадку и, исследуя эти явления, пытаются, как им кажется, раскрыть тайну природы. Но это не более чем самообман, потому что в своих размышлениях они не восходят от видимого к невидимому, а, наоборот, от невидимого всё более и более погружаются в материальное. Таким образом, вместо ответа на вопрос: «Откуда все это произошло и какой в этом смысл?» — они отвечают только на вопрос: «Как это существует?». Подобные исследования создают иллюзию всеобъемлющего, объективного знания, но по сути человек ничего не узнаёт, даже если какое-то явление природы объясняется формально правильно. Многие люди, иногда даже верующие, относятся к мнению ученых с необыкновенным уважением, считая данные наукой объяснения окончательными, неоспоримыми и непререкаемыми. Между тем человек — существо ограниченное, и выводы, которые он делает, могут быть ошибочными. Иногда люди ошибаются в духовном отношении, принимая ложные духовные явления за истинные. Впадая в прелесть, они иногда заблуждаются до такой степени, что становятся основателями сект или религиозных движений. Так и при исследовании видимого мира может возникнуть множество ошибок, и то, что сегодня кажется нам совершенно очевидным, следующему поколению ученых будет казаться смешным, как это не раз бывало в истории человечества. Итак, мы назвали три подхода к познанию мира: духовный, утилитарный и научный. Мы все говорим об одном и том же мире, видим одну и ту же вещь, но по-разному к ней относимся и по-разному истолковываем.

Под словом «мир» можно понимать не только все существующее в целом: людей, животных, растения и так называемую неодушевленную природу, но и отдельно совокупность людей, движимых какими-то настроениями, чувствами и убеждениями. Эту совокупность людей тоже называют миром. Когда в Священном Писании говорится о том, что Господь пришел спасти мир, то имеется в виду прежде всего человечество. Животные и растения хоть и прекрасны, однако не имеют в себе индивидуальности. В свое время они, как сказано в Писании, сгорят: Земля и все дела на ней сгорят (2Пет. 3, 10), и Господь сотворит новое небо и новую землю (см. Ис. 65, 17). Каждый человек — неповторимое существо, и заново сотворить его невозможно, он является, так сказать, оригинальным образом Божиим, или, выражаясь более понятным языком, изображением Божества. И Господь пришел спасти именно этих неповторимых существ. Это еще одно значение слова «мир». Все люди, независимо от их отношения к миру (ко всему сотворенному): и верующие, которые рассматривают мир как творение Божие, и те, кто видят в нем предмет наслаждения, и ученые, усматривающие в нем средство получения единственно надежного знания, — в совокупности и составляют мир как человечество. Мы также являемся частицами этого мира. Надеюсь, все мы относимся к тем, кто познаёт и ощущает мир духовно, то есть через видимое восходит к мысли о невидимом.

Кроме того, Священное Писание понимает под «миром» тех людей, которые противятся Богу, пришедшему их спасти, людей, враждебных Богу и проповедникам истины: апостолам, святым отцам, вообще Церкви Христовой. Итак, мы видим, во-первых, самое различное отношение людей к миру, во-вторых, целую совокупность разных представлений о том, что такое мир. Господь пришел спасти мир, и мир Его не познал (Ин. 1, 10). Люди, которые не познали Господа, настолько по количеству превосходят тех, которые Его познали, что мы отождествляем их с миром, потому что их подавляющее большинство.

Мы должны задуматься, правильно ли мы относимся к миру? Что значит любить мир? Как можно его любить и как нельзя? В Писании говорится, что Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную (см. Ин. 3, 16). В то же время апостол Иоанн говорит: Не любите мира, ни того, что в мире… Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская… И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек (1Ин. 2, 15–17). Можно сказать, что речь идет об одном и том же мире, ведь в конечном счете человек входит в единство природы. С духовной стороны человек выше мира, но телом он однороден ему. Что же мы должны в этом мире любить, а что ненавидеть? Этому нас учит Священное Писание. Если бы мы любили мир так, как Бог или апостолы, стяжавшие любовь Христову, то желали бы миру спасения. Мир подчинился суете не добровольно. Господь сделал ни в чем не повинный совершенный мир подчиненным человеку, чтобы человек не чувствовал себя слишком ущербным и мог действовать согласно законам своего падшего естества, а не уподобился нищему во дворце или беззащитному человеку посреди царского войска.

Известно, что некоторые святые отцы относились к природе с глубоким благоговением и, созерцая ее, занимались богомыслием. В этом смысле можно сказать, что они ее любили. Если же мы смотрим на природу бездуховно и не желаем восходить умом от видимого к невидимому, от творения к Творцу, от явления к сущности (это не совсем точно в догматическом смысле, но для ясности можно сказать и так), то мы любим мир неправильно. Роща, лес, плывущие по небу облака у человека благоговейного, который относится к природе по-христиански и способен к богомыслию, вызывают одни мысли и сердечные ощущения, а у неблагоговейного — другие. Христианин, созерцая эту воистину божественную красоту, видя на творениях отпечаток Божия совершенства и вместе с тем сознавая свое внутреннее несовершенство, приходит в страх Божий, сердечное сокрушение и покаяние. Он желает бежать от всего, уединиться, умом соединиться с Богом, потому что через явления природы, как бы по неким ступеням, он восходит к Тому, Кто сотворил эту природу. Человек же недуховный, наоборот, забывает о невидимом и увлекается красотами природы, утешается ими. Одно и то же природное явление вызывает в разных людях противоположные душевные состояния. Одному хочется отречься от мира, чтобы быть с Богом, а другому хочется забыть о Боге, чтобы наслаждаться миром. И в монастыре человек может испытать нечто подобное. Сидишь за монастырской оградой, видишь, как проплыло облако, улетело куда-то вдаль, и думаешь: «Как там хорошо, люди гуляют, любуются природой». А следовало бы, увидев то, что тебя окружает, углубиться внутрь себя. Нужно, чтобы природа — эта неописуемая красота, сотворенная Богом, — напоминала нам о том, что она представляет собой лишь слабый отпечаток красоты Божественной. И мы должны постичь ее в общении с Богом, а не через посредство того или иного творения.

Получается, что природа, будучи сама по себе невинна и чиста, может привести человека к Богу, а может, наоборот, соблазнить и увести от Него. Это происходит по той причине, что страсти заставляют нас смотреть на все превратно. То же самое можно сказать и о мире людей. Апостол Иаков говорит: Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? (Иак. 4, 4). Что подразумевается под этими словами? Конечно, общение с людьми. Нельзя дружить с растительным царством или фауной, ибо именовать это дружбой — абсурд. Здесь речь идет о неправильном отношении к людям.

Апостолы шли в мир и терпели от людей разные скорби, но никогда не поддавались влиянию мира, не соблазнялись его идеологией, которая была основана на стремлении к наслаждениям — естественным, невинным, или даже противоестественным, греховным. Мы, общаясь с миром, то есть с людьми, чуждыми Церкви, находящимися вне ее, подвергаем себя опасности соблазниться теми или иными их пороками, потому что в нас нет той любви к Богу и той правильной, чистой любви к ближнему, имея которую мы при общении с людьми приносили бы им пользу, а сами не осквернялись и не заражались бы от них. Мы отделяемся от мира, уходим из него физически для того, чтобы нам легче было соблюсти себя в правильной любви к Богу и, как это ни странно, в истинной любви к ближнему. В этом смысле дружба с миром невозможна. Иное состояние было у святых апостолов, устремившихся во все концы мира проповедовать Божественную любовь, и иное состояние у нас, немощных, не имеющих той же благодати и того же действия веры, что и у апостолов. Свою слабую веру, ту малую благодать, которая в нас есть, — малую не потому, что Господь дал нам меньше, чем апостолам, а потому, что мы не умеем ее беречь и развивать, — мы должны охранять, отделяясь от тех людей, которые могут нас соблазнить. Господь сказал: Горе миру от соблазнов, ибо надлежит прийти соблазнам (см. Мф. 18, 7). Эти соблазны, приходя в мир, делают ту часть мира, которая принимает их и поддается им, враждебной Богу и Церкви. С этими людьми мы не можем общаться, однако не потому, что мы ненавидим их, а потому, что теряем к ним правильную любовь и приобретаем любовь не духовную, не христианскую. Напротив, мы приобретаем любовь к греху, такую любовь, которая нас оскверняет и лишает самого главного — любви к Богу.

Входя в соприкосновение с одним и тем же предметом, люди реагируют на него по-разному. Святые, бесстрастные люди к падшим и заблуждающимся испытывают жалость и сострадание, совсем иначе реагируем мы, когда поддаемся тем или иным страстям и порокам, которыми заражаемся от людей при общении с ними. Находясь в миру, среди мирских людей, мы соблазняемся и даже к природе начинаем относиться неправильно.

Приведу пример, может быть, несколько смешной. Мой покойный духовник, отец Андрей, рассказывал мне об одном случае. Какое-то время он подвизался в горах, и у него там была келия, что-то вроде избушки. Однажды подходят к нему турист с туристкой, и женщина дарит отцу Андрею букет. А он говорил мне: «Зачем мне ее букет?» Вот пример того, что люди, чуждые христианского восприятия природы, и монахи по-разному относятся к Божественному творению: одни ходят по горам и наслаждаются красотой природы, а другие спасаются и прославляют величие Божие. Часто люди едут на курорт, обычно туда, где природа более разнообразная, пышная, но едва ли они там будут заниматься богомыслием, разве что среди них найдется Христа ради юродивый, который и среди мира умудрится сохранить правильное душевное состояние.

У апостола Матфея сказано: Возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф. 22, 39), а у апостола Иоанна читаем: Не любите мира, ни того, что в мире. Апостол Павел говорит: Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми (Рим. 12, 18), а апостол Иаков предостерегает, что дружба с миром есть вражда против Бога (Иак. 4, 4). Как разрешить противоречие между дозволенной дружбой с миром и недозволенной? Я думаю, это ясно из предыдущих моих слов. Не любите мира, но любите ближнего, причем не то в нем, что является соблазнительным, противным Богу. Мы должны быть в мире со всеми людьми, но не поддаваться порокам, любви ко всему земному, временному, которая господствует в мире. Если же мы ведем себя иначе, то мы не только не являемся монашествующими, но и христианами нас назвать трудно. Мы должны относиться к вещам правильно, смотреть на них чистым оком. Есть евангельское выражение: Из сердца исходят помышления злая, среди которых далее названо око лукаво (см. Мк. 7, 21–22). Я думаю, что под этим можно понимать не только завистливое око, как переведено это выражение на русский язык, но шире: когда сердце у человека осквернено страстями, тогда он смотрит на вещи превратно, видит их не такими, какими они являются в действительности, а искаженными, как изображает их в его глазах страсть. У людей все органы чувств одинаковы, но внутреннее отношение к миру заставляет каждого человека направлять свое внимание к тем явлениям, которые ему интересны. Если же сердце человека чисто, тогда он и на вещи смотрит правильно, и к людям относится бесстрастно.

Будучи особами женского пола, вы должны понимать, что ничего порочного в своей природе не имеете, так же, как и лица мужского пола. В том, что люди иногда относятся друг к другу с нечистым чувством, виновата не наша природа, а ее извращение — страсть. Человек — прекраснейшее Божественное творение. Господь творил мир и каждый день говорил о сотворенном: Это хорошо. А когда сотворил человека, сказал: Хорошо весьма(Быт. 1, 31). Действительно, человек является частью мира и в то же самое время превосходит мир, ибо соединяет в себе вещественное с духовным: имеет тело и бессмертную душу — частицу Божественного дуновения. Тело человека создано таким, чтобы быть достойным сосудом души. Многие люди, занимавшиеся искусством, в частности художники, восхищались человеком, хотя, конечно, не без примеси той или иной страсти.

Если в нас еще нет такой чистоты, чтобы на все смотреть по-евангельски, тогда мы должны уклоняться от общения с миром. Не потому, что творение плохо, а потому, что мы немощны и должны избегать тех сторон бытия, которые могут нас осквернить, увлечь к греху. Избегать того, на что мы смотрим неправильно, потому что в мире все прекрасно и нет ничего злого. Зло заключено в нас. Зло — это извращение нашего естества, оно заставляет нас те или иные предметы неправильно понимать и неправильно к ним относиться. Есть хорошая монашеская пословица, которая, может быть, мирянам не совсем подходит, однако и они могут применять ее к себе, — конечно, с благоразумием, с той оговоркой, что они все же часто общаются с людьми по нужде (да и мы, к сожалению, тоже не можем жить совсем замкнуто). Пословица эта следующая, вы, наверное, слышали ее: «Всех люби и от всех беги». Все выражено кратко и просто.

Почему, казалось бы, любя ближних, мы при общении с ними вдруг чувствуем раздражение, поддаемся осуждению и прочее? Причина может заключаться не только в том, что в нас на самом деле нет любви, но и в том, что, удаляясь от человека, мы растим в себе любовь, а сближаясь, — теряем ее, потому что страсти действуют в нас сильнее, чем благодать. Конечно, это неправильное состояние, признак нашего глубочайшего несовершенства и немощи, но, тем не менее, мы должны трезво на это смотреть, учитывать это для того, чтобы изменяться к лучшему, совершенствоваться.

Мы говорили о слове «мир» и рассматривали его с разных сторон: как люди воспринимают мир, что вкладывают в это понятие и как мы должны к нему относиться, согласно учению Священного Писания. Здесь нужно сказать и о слове «любовь», которое в русском языке также имеет разные значения. Есть любовь христианская, любовь к Богу, ближнему. Однако под этим же словом подразумевают любовь к какому-либо занятию, дружбу, иногда и нечистую любовь, то есть похоть. Мы должны различать эти понятия и стяжать любовь истинную. Апостол Иоанн Богослов сказал: Бог есть любовь (1Ин. 4, 8 и 16). Любовь является одним из имен, называющих Божественное совершенство. Из этого следует, что истинная любовь происходит от Бога, а не от вожделения чего-либо мирского, будь то лицо другого пола, красота природы, пища и тому подобное. Только стяжав истинную любовь, мы сможем правильно относиться к ближнему, любить его.

Не любите мира, ни того, что в мире (1Ин. 2, 15). Другими словами можно было бы сказать так: не имейте неправильной любви к миру, к людям, изгоняйте ее из своего сердца и имейте любовь правильную. Когда в душе человека водворяется такое состояние, хотя бы в начальной своей стадии, тогда он уже не может соблазниться ничем мирским. Он не видит в этом ничего интересного, приятного и вожделенного, наоборот, видит нечто отвратительное, ужасное и страшное, потому что все это с точки зрения Евангелия разлучает его с Богом и ближним. Может ли такой человек стремиться к приобретению чего-либо мирского, если понимает, что это губительно для его души?

Меня очень удивляет, когда кто-то говорит, что его привлекает мир. Мне кажется, что мир может вызывать только ужас, отвращение и желание из него удалиться. Одновременно с тем немногим приятным, что дает мир, он опустошает человека, лишает всего духовного, так что потом, когда подумаешь о последствиях, которые приносят удовольствия, уже сами они становятся отвратительными. В миру ничего вожделенного нет, это иллюзия, обман. Что-то представляется нам необыкновенно ценным, но когда мы это получаем, в то же мгновение видим, что ничего не приобрели, более того — потеряли некое душевное сокровище, опустошились и стали подобны людям, которые гоняются за призраком или миражом. (В пустыне, благодаря атмосферным явлениям, то, что далеко, представляется человеку близким. Ему кажется, что он пройдет несколько сот метров и там найдет источник воды, оазис, а в действительности там только песок.) Вся жизнь человека — это погоня за иллюзиями. Время проходит, и оказывается, что человек ничего не имеет, все, чего он достиг, ничего не значит, более того, по разным причинам он этого лишается и в конечном счете вместе со смертью теряет все. Когда у тебя уже есть богатство, семейное счастье, слава, ты понимаешь, что на самом деле ничего не имеешь. Пока стремишься к цели, все это как будто бы интересно, когда же достигаешь цели, оказывается, что ты ничего не приобрел. Трезвый человек иногда думает, что напрасно потратил силы и энергию на то, что в сущности ему не нужно.

Даже некоторые античные философы уходили от мира и в уединении предавались размышлениям. Таких людей ставит нам в пример преподобный Исаак Сирин. А преподобный Иоанн Лествичник удивляется тому, что некоторые из них видели смысл философии в размышлении о смерти. Естественная человеческая мудрость, даже без действия благодати Божией, приводит людей к правильным выводам о суетности всего земного. Таким образом, когда человек не увлекается преходящими явлениями и только в том смысле созерцает мир, что испытывает сострадание к людям, а глядя на природу, приходит в благоговение, прославляет величие Божие, тогда он получает пользу оттого, что правильно размышляет о мире. Увидев суету всего земного, человек как бы за пеленою вещества начинает созерцать вечность. Он понимает, что все свои силы, всё, что даровано ему Богом вместе с бытием, он должен употребить на то, чтобы стяжать блаженную вечность еще в этой жизни, чтобы она стала действовать в его душе, проявилась еще до того, как он перейдет из временной жизни в будущую, вечную жизнь. Священное Писание открывает нам тайну загробного мира, поэтому человеку необходимо заботиться о будущей жизни. Однако делать это надо не только потому, что мы должны бояться Бога или, наоборот, желать от Него награды, но и потому, что в этом и состоит счастье и блаженство человека. Вспомним, с чего начинается Нагорная проповедь: Блажени нищии духом, яко тех есть Царствие Небесное(Мф. 5, 3). Не сказано, что они будут блаженны только в будущей жизни, но сказано, что блаженны уже сейчас, потому что ощущают в своей душе, пусть не в полной мере, явление Царства Божия, которое, как учил Спаситель, есть внутри нас.

Отрекшись от мира, полного соблазнов, мы приобретаем в своей душе мир вечный, божественный, духовный, приобщаемся к сверхъестественному, несотворенному бытию. Когда происходит (пусть не в полной мере) соединение души с Богом, тогда неожиданно для самого себя человек вновь приобретает мир. Как сказал Спаситель, те, кто отказались от отца и матери, получат во сто крат в этой жизни, а в будущем — жизнь вечную. Отрекшись от неправильного отношения к миру, мы приобретаем правильное; отрекшись от неправильной любви, обретаем любовь истинную. Мы ничего не теряем, наоборот, неизмеримо обогащаемся, в отличие от тех людей, которые наслаждаются всеми земными благами. Некоторые подвижники говорят, что настоящему монаху служит весь мир. Люди, достигшие совершенства, именно так относились к тому, что их окружало. Конечно, это не значит, что человек становился богатым в буквальном смысле слова, приобретал какое-то земное благополучие. Часто эти люди были гонимы, преследуемы, истязаемы, терпели насильственную смерть. Однако они считали себя неизмеримо богаче тех несчастных людей, которые, погружаясь в вещество, думали, что они что-то имеют, и, устремляя ум к земному и отвращая свое внимание от небесного, лишались самого главного, того, что может сделать человека счастливым, блаженным. Материальные блага, может быть, и не плохи, но поскольку ради их приобретения человеку приходится многим жертвовать, то он лишается возможности устремляться к духовному. Мы предпочитаем нищету, бедность, убожество ради того, чтобы приобрести Царство, не земное, конечно, не человеческое, а Царство Божие.

Обратите внимание на то, в каких значениях слово «царство» употребляется в Евангелии. Как диавол искушал Господа нашего Иисуса Христа, когда Он постился сорок дней в пустыне? Показал Ему во мгновение времени все царства мира и сказал: «Поклонись мне, и все они будут Твои». Господь, конечно, отверг это искусительное предложение и сказал сатане, чтобы он отошел от Него прочь. Выше мы приводили слова Спасителя: Блажени нищии духом, яко тех есть Царствие Небесное. Вспомним и другие Его слова: Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17, 21). Значит, для того чтобы приобрести Царство Божие и стяжать его внутри себя, необходимо отречься от царства земного. Не нужно, конечно, понимать эти слова в буквальном смысле. Наверное, никому из вас царства никто не предложит, даже если бы вы захотели. Речь идет об отношении к царству чувственности. Мы должны предпочесть ему царство духа. Можно сказать, что нам тоже предлагаются все царства мира, то есть вся чувственность мира, погружаясь в которую, человек, как ему кажется, что-то приобретает, в действительности же он теряет самого себя. Ибо что пользы человеку, если он весь мир приобретет, а душу свою погубит? Вот как правильно нужно относиться к соблазнам мира, которые мне даже не хочется так называть, потому что я не нахожу в них ничего соблазнительного (в смысле «привлекательного»).

Первая и наибольшая заповедь — это возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею (Мк. 12, 30). Под этими словами нужно понимать не только то, что мы должны любить Бога, но и то, что вместе с этой любовью мы приобретаем всё духовное, благодатное: друзей в лике святых и ангелов, новые, благодатные ощущения, которые у людей преуспевших весьма многообразны, богаты и которые полностью вытесняют из человека желание получать чувственные впечатления. И мы, возлюбив Господа Бога всем своим существом, приобретаем Царство Божие — в нашей душе воцаряется Бог. Царство — это образ величайшего многообразия. Как в обычном земном царстве есть много сокровищ, красот, радостей, так и в Царстве Божием их должно быть великое множество. Нам кажется странным: как может один Бог заменить нам многообразие мира? Однако Бог и является источником этого бесконечного многообразия. Люди, познавшие это, забывают всё земное и не желают наслаждаться даже невинными вещами.

Некий подвижник должен был на некоторое время отлучиться из келии. Он попросил своего старца, чтобы тот поливал дерево, которое находилось у входа в нее. Для того чтобы исполнить послушание, старец, выходя из келии, так надвигал куколь на глаза, что видел только землю. Когда его спрашивали, зачем он это делает, старец говорил: «Зачем мне видеть этот свет, в котором нет для меня никакой пользы?» Можно вспомнить также о Киево-Печерских подвижниках, проводивших десятки лет в подземных пещерах и не видевших на протяжении почти всей своей жизни даже дневного света. Почему они шли на такой подвиг? Конечно же, не потому, что они просто хотели истязать себя, а потому, что вместо всего мира (понимаемого в данном случае не только как совокупность соблазна и греха, но и как все видимое вообще) они хотели приобрести Бога и через общение с Ним войти в новый мир, превосходящий земной, — в мир небесный, названный в Евангелии Царством Небесным.

Таким должно быть правильное отношение к миру, и прежде всего у нас, монашествующих. Мы должны помнить, для чего ушли из мира: чтобы стяжать Царство Божие внутри себя. А сожалеть о ничтожных мирских радостях, даже невинных, и тем более греховных, мы не имеем никакого права, это было бы с нашей стороны безумием. Мы должны, по словам Господа Иисуса Христа, вспоминать жену Лотову. Когда Лот, руководимый ангелами, со своим семейством бежал из Содома, его жена оглянулась, пожалев, что они уходят из такого удобного, прекрасного города и теряют земные радости. Как известно, она превратилась в соляной столп. Конечно, не оттого, что оглянулась, а оттого, что посочувствовала греху, земному наслаждению. Этот соляной столп, как говорят историки, еще в IV веке был известен, но до нашего времени он не сохранился (поскольку Палестина пережила много страшных потрясений).

Сама черная однообразная монашеская одежда должна напоминать нам о том, что мы от всего отказались. Одеяние, которое вручается при постриге, также напоминает об этом, да и обряд пострига совершается для того, чтобы возбудить в нас ревность к отречению от мира, чтобы мы, отрекшись от него внешне, не имели его и в своей душе. Нужно не только уйти из мира телом, но также извергнуть мир и из своей души, поскольку от одного только внешнего отречения мы не получим никакой пользы.

 

* * *

 

Вопрос. В одном из ответов преподобных Варсонофия и Иоанна говорится, что, согласно апостольским правилам и правилам Лаодикийского собора, нельзя принимать подарки от евреев и язычников. Как относиться к тому, что иногда эти люди жертвуют что-нибудь на монастырь?

Ответ. Дело в том, что иудеи также имели постановление, запрещавшее им общаться с христианами, принимать от них даже продукты. И в то время отношения были такие, что для людей религиозные убеждения имели первостепенное значение, каждый желал уверить другую сторону в своей правоте. Конечно, евреи старались использовать любую возможность, чтобы переубедить тех христиан, с которыми они общались. Потому и были запрещены любые контакты. Но если помощь оказывается вполне бескорыстно, в том смысле, что человек не ждет с нашей стороны никакого компромисса в отношении веры, то греха не будет, если мы это пожертвование возьмем. Более того, жертвователю вменится это в доброе дело, хотя бы по вероисповеданию он был даже язычником или иудеем. Как сказал Спаситель, кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей (Мф. 10, 42).

Вопрос. Какой вред наносит душе неправильное понимание того или иного догматического вопроса? Отражается ли это на духовном состоянии монаха, на его подвиге?

Ответ. Человек может в чем-то заблуждаться по своей простоте. Нужно иметь в виду, что одно дело — сознательное сопротивление истине, а другое — ошибка по незнанию. Мы должны знать основы нашей христианской веры. Невозможно, чтобы человек совсем не понимал, во чтό он верит. Но есть настолько тонкие оттенки мысли, что трудно удержать равновесие. Людям необразованным или малообразованным в догматическом отношении лучше не вникать в них, чтобы не споткнуться. Если же человек пренебрегает вероучением и совсем не хочет его знать, то, конечно, он погрешает. Но иногда нечаянные догматические ошибки не мешают духовной жизни. Святитель Игнатий (Брянчанинов) рассказывает следующий случай. Некий священник всегда служил литургию в сослужении ангела. Однажды во время литургии находившийся там тогда диакон обличил священника в ереси, в том, что он неправильно что-то говорит. Тот сразу же обратился к ангелу, который ответил: «Да, он правильно сказал». — «Почему же ты мне никогда не говорил?» — «Потому что Богу угодно, чтобы люди вразумлялись людьми». Тем не менее ангел не оставлял священника, значит, ради высоты его духовной жизни эта погрешность ему прощалась. Надо полагать, что он после этого исправил свою ошибку. Но все-таки, повторюсь, основы православной веры в доступной каждому человеку мере желательно знать.

Вопрос. Описывают ли святые отцы случаи, когда человеку, впавшему в прелесть, удавалось из этого состояния выйти и как?

Ответ. Конечно, были такие случаи. Во-первых, сам человек мог осознать, чтό с ним происходит. Во-вторых, подвижникам помогали наставники или сочувствовавшие им люди. Известен случай про одного впавшего в прелесть монаха. Сначала он был ревностным, а потом по неопытности впал в прелесть. Хотя он присутствовал на всех службах, молился, но одновременно с этим был раздражителен, как обычно бывает с прельщенными. Его наставник, увидев, что монах погибает, уговорил одного опытного игумена взять его к себе в монастырь, объяснив, что тот в прелести. Настоятель до такой степени загрузил его физической работой, что тот вообще не мог молиться. Он утром вставал, принимался за работу, работал до вечера и засыпал. Таким образом прелесть у него прошла. Его не то чтобы замучили, а он действительно смирился, понял свою ошибку, и все прошло. Даже таким простым способом человеку удалось выйти из прелести.

Вопрос. В кондаке акафиста ко причащению сказано: «Побеждающему обещал еси дати ясти от древа животнаго, еже есть посреде рая Божия, и от манны сокровенныя. К сему вкушению на Небеси да будет ми приуготовлением на земли причащение Тела и Крове Твоея». Неужели древо животное и манна сокровенная выше и святее Тела и Крови Господа Иисуса Христа?

Ответ. Здесь подразумевается таинственное общение с Богом, а древо жизни и манна — это образы. Действительно, вкушая Тело и Кровь Христовы, мы в доступной для нас мере, частично вступаем в общение с Богом, а в будущей жизни мы придем к полному единению с Ним. Это и названо древом животным.

Вопрос. Господь Сам желает соединиться с человеком по Своей любви к нему. Поэтому редкое причащение не есть ли оскорбление Бога, Его человеколюбия?

Ответ. В Евангелии от Иоанна говорится: Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие (Ин. 6, 55). Это есть истинная пища, потому что укрепляет и душу и тело. Человек ест каждый день, потому в идеале всякий христианин должен причащаться каждый день, но по разным причинам мы, к сожалению, не можем этого исполнить. В молитве Господней сказано: Хлеб наш насущный даждь нам днесь (Мф. 6, 11). Конечно, имеется в виду прежде всего истинный хлеб, который есть Тело и Кровь Христовы. Неслучайно на литургии мы почти перед самым причащением читаем эту молитву. Как говорит святитель Игнатий (Брянчанинов), обыкновенная пища есть только образ истинной пищи. А отец Иоанн Кронштадтский чувствовал, что когда он служит и причащается, то получает от этого большую пользу, и он стал служить каждый день. К этому его привел духовный инстинкт. Он делал так, как подсказывала ему душа, что бы вокруг ни говорили.

Вопрос. Получается, что редкое причащение — это грех?

Ответ. Если мы редко причащаемся по причинам, которые зависят от нас, то это признак нерадения, безразличия, холодности. Можно сказать, это охлаждение любви к Богу. Конечно, нам и физически бывает трудно. Отец Иоанн Кронштадтский находил в себе силы служить ежедневно. Святитель Игнатий (Брянчанинов) в «Отечнике» приводит рассказ о монастыре аввы Аполлоса Великого, где монахи причащались каждый день. Для этого нужны не только возможности, но и соответствующее душевное состояние. Часто внешние обстоятельства мешают это исполнить. А вообще, нужно стремиться к частому причащению: как минимум раз в неделю, можно и чаще.

Вопрос. Кажется, что чем дольше находишься в монастыре, тем хуже становишься. Больше видишь в себе страстей, от этого уныние.

Ответ. Действительно, страстей может становиться все больше. А может быть, что постепенно человек сам начинает видеть свои страсти, на самом же деле больше их не становится. Это две разные вещи.

Когда страстей становится больше (к сожалению, и такое бывает), это признак того, что в нас нет покаяния. Если мы проводим свою жизнь в монастыре неправильно, то приобретаем еще и такие страсти, каких у нас в миру не было, — так об этом говорит святитель Игнатий (Брянчанинов). Это, конечно, ужасно. Получается, что мы не боремся с собой и, в особенности, небрежем о покаянии.

Но может быть, как я уже сказал, мы обнаруживаем свои страсти. Представьте себе такую ситуацию: на работе человек ведет себя прилично, сдерживается, а дома показывает себя таким, какой он есть, не скрывает настроения, срывает зло на родных. Здесь мы все как одна семья. Спустя некоторое время человек привыкает к монастырской жизни. Через год, а может и меньше, страсти обнаруживаются со всей очевидностью. Оттого что мы понуждаем себя к строгому образу жизни, страсти приходят в действие, и потому кажется, что их очень много. Режим заставляет проявиться, допустим, лени. А предписания монастырского устава, необходимость послушания настоятельнице, старице обнаруживают наше греховное своеволие. Те или иные страсти выходят наружу, и мы выходим за рамки, в которые ставит нас монастырский образ жизни. Без этого мы спокойно жили бы по своей воле. К тому же от действия молитвы мы начинаем видеть в себе то, чего раньше не замечали, и зрелище это печальное.

Но если страсти обнаруживаются не потому, что мы не каемся, не боремся с собой, а по причине внешних обстоятельств и нашего внутреннего состояния (под которым я имею в виду молитву, внимание к себе), то в этом ничего плохого нет, поскольку мы познаём себя. Ведь истинное смирение — это не что-то искусственное, это познание себя таким, какой ты есть, то есть видение своих грехов. Как может человек исправиться, если прежде не увидит их? Это нормально, и унывать от этого не следует. Нужно только усугубить покаяние, молиться с бόльшим вниманием, сокрушением, ревностью, и тогда будут происходить изменения. Конечно, надо еще и противиться страстям, потому что покаяние — это не только сокрушение сердечное, но и борьба с грехом.

Вопрос. Читала у Ефрема Сирина, что сколько бы ты ни посекал похоть, она вдвое больше прозябнет, а надо из себя извергнуть корень похоти. Как это понять?

Ответ. Нужно отсечь те страсти, которые дают похоти свободу, в первую очередь это чревоугодие, лень, затем — гордость, тщеславие. Для молодых особенно важно сначала уничтожить плотские страсти и внимательно относиться к их проявлениям. С блудной страстью связана и страсть гнева: когда мы гневаемся, то приводим в движение свою плоть и, поскольку эти страсти родственные, может и похоть разгореться. Нельзя истребить похоть, не борясь с другими страстями.

Вопрос. Скажите, как мужественно отречься от себя? Только теперь, прожив несколько лет в монастыре, я пришла к выводу, что топчусь на месте, поскольку жалею себя, живу нерадиво, снисхожу к себе, оправдываю себя во всем. Смущает лукавый помысел: «Для чего я буду кровь проливать, что мне с того?»

Ответ. Я сам человек немужественный, поэтому не могу сказать, что нужно сделать, чтобы стать мужественным. Но давайте для начала будем иметь страх, а не мужество. Мужество — это преодоление страха. Мы же постараемся приобрести страх Божий, хотя бы страх наказания. Это может заставить нас думать о смерти, о своей будущей участи, преодолеть нерадение. Имея страх Божий, поневоле будешь мужественным, потому что если проявишь малодушие, то сам себе нанесешь страшный вред, просто навеки погибнешь.

Вопрос. Имя «Иисус» значит «спаситель», то есть Господь — это Спаситель мира, человечества. Но ведь невозможно даже представить себе, насколько больше тех людей, которые не познали Бога, чем тех, кто спасается. Допустим, многомиллионный город обречен на погибель и из него спасается только один человек. Можно ли из этого сделать вывод, что население города спасено? Значит, спасение — понятие относительное.

Ответ. Отнюдь не относительное. Приведу такой пример. Допустим, несколько человек тонут. Приплывает спасательная лодка, нормальный человек подает руку, его вытягивают, а кто-то так захлебывается, что уже ничего не понимает, начинает отбиваться или тянуть на дно того, кто его спасает (обычно хватают спасателя за горло и душат). Помощь человека, который приплыл на спасательной лодке, — это спасение или нет? Спасение. Оно объективно присутствует? Объективно. Если от него отказываются, оно от этого не исчезает. Я закрыл глаза, но это не значит, что свет погас. Получается, что если мы явление воспринимаем, значит, оно есть; не воспринимаем, значит, его нет. В философии это называется субъективным идеализмом, или солипсизмом, согласно которому реальным признается только субъективное восприятие, а окружающая действительность таковой не признается. Человек думает, что существует лишь постольку, поскольку он воспринимает действительность, то есть реально существует только наше восприятие.

Вспомним, например, гибель Содома и Гоморры. Ангелы пришли к Лоту и сказали, чтобы он позвал своих зятьев, потому что город погибнет. Он позвал, но они ему не поверили. Спасение для них было возможным? Было. Или поскольку они его не захотели, то спасения как бы и не было? От этого ведь ангелы не исчезли. Получается, что если человек не верит, значит, и предмет веры исчезает? Если я верю в Бога — значит, Он есть, а если не верю — значит, Его нет? Имя «Иисус» означает не просто «спаситель», а «Бог спасает». Спасать может только Бог и больше никто. Если большинство людей отказалось от своего спасения, это не значит, что оно для них не произошло, просто они его отвергли, тем самым еще более усугубив свой грех. От этого спасение не перестало быть реальным.

Вопрос. В толковании Евфимия Зигабена на Евангелие написано, что когда Иисус учил народ в доме, то Богородица по действию тщеславия хотела, чтобы Он вышел к Ней. Возможно ли это? Ведь, по учению Церкви, как я думала, Богородица не принимала греховных помыслов, тем более не могла действовать по страсти.

Ответ. Впервые так истолковал этот эпизод Иоанн Златоуст. Потом его толкование повторили Феофилакт Болгарский, Евфимий Зигабен, поскольку они были не самостоятельные толкователи, а компиляторы. Кто-то из святых отцов рассуждал об этом эпизоде иначе. Недавно я читал, что Божия Матерь, находясь вместе с сыновьями праведного Иосифа, просто не имела возможности как-то их остановить и присутствовала молча, и потому посчитали, будто и в Ней действовало тщеславие. Если же мы вспомним другие евангельские эпизоды, в которых говорится, что Божия Матерь молчала, но соблюдаше вся глаголы сия, слагающи в сердцы Своем (Лк. 2, 19), то увидим, что Она не находила возможным все откровенно высказывать, поскольку многие люди не способны понять Божественных тайн. Поэтому Она молчала, но выводы для Себя делала. Иногда евангелисты отмечают это, иногда — нет. Невозможно, чтобы Божия Матерь поддалась действию страсти тщеславия. Если внимательно читать Евангелие, то видно, что Она была человеком очень смиренным и такое поведение было невозможно. Не нужно удивляться тому, что в данном случае Иоанн Златоуст ошибся. А вслед за ним эту ошибку повторили и другие толкователи.

Вопрос. Вы говорили, что духовное устроение иконописца очень влияет на то, как он пишет, поэтому он должен непрестанно молиться, смиряться. Наверное, это касается и певчих? Мне один священник сказал, что голос есть, когда в душе — порядок.

Ответ. Сомневаюсь в справедливости этого изречения. Мне кажется, что есть люди, у которых в душе порядок, но голоса нет. И наоборот, бывает, что у человека голос есть, но порядка в душе нет. Взаимной неразрывной связи я здесь не вижу. Конечно, музыкальное искусство, в частности вокальное, предполагает гармонию. Но эстетический порядок не всегда сочетается с этическим. Есть такая пословица: «У кого голосок, у того и бесок». Действительно, человек может начать тщеславиться. Иконописание и пение тесно связаны с молитвой, поскольку направлены на то, чтобы вызывать у человека молитвенное настроение. Певчий на богослужении сам непосредственно молится и, может быть, в еще бόльшей степени, чем иконописец, должен иметь молитвенное состояние. Икону можно исправить, а певчий, если спел неправильно, уже ничего не переменит. Это искусство, действующее во времени. Если у тебя нет молитвы, как ты сможешь петь молитвенно? Некоторые считают молитвенным заунывное, грустное, тоскливое пение. Но это не так. Чтобы петь молитвенно, нужно иметь опыт молитвы. Не всякий молитвенник может петь, но желательно, чтобы всякий певчий был молитвенником, потому что певчие молятся Богу от лица народа. Если священник является посредником между Богом и молящимися, то певчие олицетворяют народ. В древности в храме на богослужении пел весь народ, но позднее, когда богослужение стало усложняться, то ради бόльшего порядка, красоты петь стали профессионально подготовленные люди — певчие. Поэтому если вы будете петь холодно, бездушно, бесчувственно (то есть без духовных чувств), то и молиться людям будет труднее. Певчие — это непосредственные участники богослужения. Вы должны понимать, что на вас лежит большая ответственность. Известно, что священник на богослужении должен внимательно молиться, не рассеиваться, служить со страхом, благоговением, быть собранным. Так же и певчим необходимо выполнять свое послушание. Мастерство в пении должно быть, но надо и душу вкладывать.

Вопрос. Почему монашеский постриг — это обряд, а венчание — таинство?

Ответ.Это не принципиально, не обязательно, чтобы над нами были совершены все таинства. (Постриг, между прочим, называют восьмым таинством. Конечно, это образное выражение.) Симеон Солунский изъяснение пострига поместил в раздел «О покаянии» — там же, где говорится о таинстве исповеди. Монашество включает в себя понятие покаяния, потому что постриг — это возвращение к той чистоте, которая была нам дарована в таинстве крещения, но впоследствии потеряна. Это возобновление крещенских обетов, второе крещение. И ради того что мы имеем ревность и обещаем вернуться к потерянной чистоте, нам прощаются грехи и дается благодать для совершения монашеского подвига. По учению Симеона Солунского, существует семь таинств (конечно, это учение он заимствовал у предшествовавших ему святых отцов). Он считает, что все таинства освящены Господом Иисусом Христом во время Его земной жизни. Таинство венчания освящено тем, что Господь посетил брак в Кане Галилейской, то есть оно существовало с первых времен христианства. Может быть, не было такого термина, но важно то, что было само таинство, а не то, как оно называлось. Дело в том, что, состоя в браке, трудно удержаться в чистоте, в русле христианства, жить по-евангельски, тут необходимо особое содействие благодати Божией. Как видим, часто и это не помогает. Хочу подчеркнуть, что я сейчас высказываю свои собственные соображения, и если кто-то прочитает у святых отцов иные суждения, то святоотеческое мнение нужно предпочесть. А монашество — это второе крещение, ничего нового мы уже не получаем, просто отныне сознательно начинаем жить по-христиански, и для того, чтобы мы лучше это прочувствовали, оно имеет обрядовую сторону. Однако если монашеский постриг называется обрядом, то это не значит, что существует только внешняя сторона, а благодать здесь не подается. С прежней силой вновь начинает действовать та благодать, которая была дарована в таинстве крещения. Разве этого мало?

Святоотеческое учение об Иисусовой молитве[133]^

Сегодняшнюю беседу мы посвятим святоотеческому учению об Иисусовой молитве. Я приведу несколько цитат из творений святых отцов. Начнем с «Наставления для безмолвствующих» иноков Каллиста и Игнатия. В главе под названием «Начало всякого Богу угодного действования есть с верою призывание имени Господа нашего Иисуса Христа, и с ним воссиявающие из Него мир и любовь», в частности, говорится: «Начало всякого боголюбезного действования есть с верою призывание спасительного имени Господа нашего Иисуса Христа, так как Он Сам заявил: Без Мене не можете творити ничесоже (Ин. 15, 5), и с сим призыванием мир и любовь: мир, ибо молитися подобает, как говорит Апостол, без гнева и размышления (1Тим. 2, 8); любовь, ибо Бог любы есть, и пребываяй в любви в Бозе пребывает, и Бог в нем (1Ин. 4, 16). Сии же — мир и любовь — не только благоприятной делают молитву, но и сами опять из сей молитвы рождаются и воссиявают, как неразлучные Божественные лучи, и возрастают, и в совершенство приходят»[134].

Действительно, как пишет святитель Игнатий об умном делании, Иисусовой молитве, один из наиважнейших признаков того, что мы правильно проходим молитву (и даже имеем некоторое преуспеяние в ней) — это присутствие в душе благодатного мира. Мир — это свидетельство того, что человек испытывает действие благодати на самом деле, а не поддался бесовской прелести. Есть и другие признаки правильной молитвы: покаяние, смирение. Смирение и благодатный мир имеют в себе нечто родственное. Речь идет, конечно же, не о том мире, который бывает от насыщения плоти, удовлетворения наших естественных потребностей, например, оттого, что мы сыты, отдохнули, хорошо себя чувствуем. Благодатный мир в чем-то перекликается со смирением: смиренная тишина, смиренный покой воцаряются в душе человека. Любовь к Богу и ближнему — это также признак благодати. Может быть, у новоначального мир и любовь проявляются не в полной мере: он, например, может иметь снисхождение к людям, расположение к ним, добродушное отношение, однако это также признаки благодати, о которых говорится в «Наставлении…».

По учению преподобных Каллиста и Игнатия, человеку необходимы три вещи: Иисусова молитва и проистекающие от нее мир и любовь. Вот как они пишут об этом в следующей главе: «Каждым из сих трех и всеми тремя вместе подается нам и множится в нас обилие всех благ. Ибо с верою призыванием имени Господа нашего Иисуса Христа твердо надеемся мы получить милость и жизнь истинную, в Нем сокровенную, кои при частом возглашении внутри сердца имени Господа нашего Иисуса Христа источаются из него, как из некоего божественного источника приснотекущего. Превосходящим всякий ум и никакого предела не имеющим миром сподобляемся примирения с Богом и друг с другом. Любовию, коей хвала несравненна, так как она есть конец и глава закона и пророков, так как и Бог именуется любовию, всецело сочетаваемся с Богом, при упразднении греха нашего правдой Божиею и предивно чрез любовь действующем в нас благодатном сыноположении. Зане любовь покрывает множество грехов (1Пет. 4, 8); любы вся покрывает, всему веру емлет, вся уповает, вся терпит, любы николиже отпадает (см. 1Кор. 13, 7–8)» [135].

Третья из цитируемых нами глав называется: «И Господь наш Иисус Христос в дни спасительной страсти оставил их ученикам Своим, как окончательные заповеди и наследие Божественное, так же и по воскресении». В ней мы читаем: «Почему и Сам всеблагий и сладчайший Господь наш Иисус Христос, и когда приблизился к вольному за нас страданию Своему, и когда явился апостолам по воскресении, и еще когда имел взыти ко Отцу Своему по естеству и нашему по благодати, яко истинный и чадолюбивый Отец, оставил их всем своим, как последние некие заповеди и сладостные утешения, как дорогие и верные, так сказать, залоги, лучше же, как Богом подаемое наследие. Когда настало спасительное Его страдание, Он явил сие в следующих сказанных ученикам словах: Аще чесо просите во имя Мое, Аз сотворю (Ин. 14, 14); и: Аминь, аминь глаголю вам, яко елика аще чесо просите от Отца во имя Мое, даст вам. Доселе не просисте ничесоже во имя Мое: просите, и приимите, да радость ваша исполнена будет (Ин. 16, 23–24). Опять по воскресении говорил Он им: Знамения верующим сия последуют: именем Моим бесы ижденут, языки возглаголют новы и проч. (см. Мк. 16, 17 и д.). Согласно с сим возвещает и наперсник, Иоанн евангелист (наперсником называется апостол Иоанн Богослов, потому что он возлежал на персях Спасителя. — Схиигум. А.): Многа же и ина знамения сотвори Иисус пред ученики Своими, яже не суть писана в книзе сей. Сия же писана быша, да веруете, яко Иисус есть Христос Сын Божий, и да верующе живот имате во имя Его (Ин. 20, 30–31). И святой Павел апостол: О имени Иисусове всяко колено поклонится и проч. (см. Флп. 2, 10). И в Апостольских деяниях написано: Тогда Петр исполнився Духа Свята, рече: разумно буди всем вам, и всем людем Израилевым, яко во имя Иисуса Христа Назорея, Егоже вы распясте, Егоже Бог воскреси от мертвых, о Сем сей стоит пред вами здрав. И немного спустя: И несть ни о едином же ином спасения: несть бо иного имене под небесем, даннаго в человецех, о немже подобает спастися нам (Деян. 4, 8–12). И опять Спаситель: Дадеся Ми всяка власть на небеси и на земли (Мф. 28, 18). Это же явно и из того, что Богочеловек Господь сказал апостолам прежде креста: Мир оставляю вам, мир Мой даю вам (Ин. 14, 27); и: сия глаголю, да во Мне мир имате (см. Ин. 16, 33); и: Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга (Ин. 15, 12); и: О сем разумеют вси, яко Мои ученицы есте, аще любовь имате между собою (Ин. 13, 35); и: Якоже возлюби Мя Отец, и Аз возлюбих вас: будите в любви Моей. Аще заповеди Моя соблюдете, пребудете в любви Моей: якоже Аз заповеди Отца Моего соблюдох и пребываю в Его любви (Ин. 15, 9–10). И опять по воскресении в разные времена часто видится Он дающим мир, являяся своим и говоря: Мир вам (Ин. 20, 21). Петру же апостолу, которому вверил и первенство над учениками, до трех раз говорил Он: Если любишь Меня, Петре, паче других, паси овцы Моя (см. Ин. 21, 15), показывая тем, что вверение попечения о пастве есть некое воздаяние за горячайшую любовь к Самому Господу Иисусу Христу. Недалеко будет от нашей цели или предмета нашего и то, если кто скажет, что от только что показанных трех добродетелей рождаются нам другие три дивные плода, именно: очищение души, просвещение и зрелость духовная» [136].

Преподобные Каллист и Игнатий дают чрезвычайно интересное толкование евангельскому эпизоду, в котором Спаситель трижды вопрошает Петра на море Тивериадском: Любиши ли Мя?— а тот отвечает: Ей, Господи, Ты веси, яко люблю Тя. По мнению Каллиста и Игнатия, истинное пастырство даруется за любовь к Господу Иисусу Христу. Только тот может быть истинным пастырем, кто любит Его и исповедует это, подобно апостолу Петру. Он все открывал Самому Всеведущему Господу, а мы должны, в сердце имея любовь к Господу, показывать ее своими делами. В особенности это касается священников. Только тот, кто любит Господа Иисуса Христа, может пасти словесных овец и — сделаем более широкий вывод, — только такой человек может иметь истинную, неподдельную любовь к ближнему, потому что невозможно всей душой заботиться о ближнем, если он тебе безразличен. На первый взгляд, это кажется странным, но духовный опыт подтверждает, что любовь к ближнему появляется в нас от любви к Господу. Простой и конкретный пример: когда в молитве Иисусовой мы чувствуем любовь к Господу Иисусу Христу, тогда в душе естественно рождается и любовь к человеку. А когда внимание в молитве ослабевает, тогда и любовь к ближнему умаляется или совсем исчезает. Поэтому и сказал апостол: Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? (1Ин. 4, 20). Действительно, любя Бога, мы не можем не любить ближнего. А если мы не имеем любви к ближнему, то этим явно показываем, что в нас нет и любви к Богу, иначе говоря, нет настоящей молитвы. Настоящая молитва, по выражению некоторых отцов, есть любовь Божия.

В следующей главе, которая называется «В сих трех совмещены все добродетели», сказано: «Если кто захочет со всем вниманием до точности исследовать, то найдет, что на этой треплетной и нерасторжимой верви висит из всех добродетелей Богом сотканная порфира. Ибо жизнь по Богу есть некая драгоценная златоиспещренная цепь, в коей одна добродетель тесно сочетавается с другою и все сгармонировываются воедино: так как все они одно дело устрояют, — именно то, что обоживают человека, искренне в них живущего, обогащая его как бы соединительными кольцами, — этим сладчайшего имени Господа нашего Иисуса Христа, с верою, если же хочешь, и с надеждою и смирением, спасительным призыванием, а также обогащая миром и любовию, кои суть воистину богонасажденное трехстебельное древо, жизнеподательное, которого благовременно касающийся и как подобает причащающийся, не смерть, как первозданный, а жизнь непрестающую и вечную собирает» [137]. Из этих слов видно, какое огромное значение придавали Иисусовой молитве подвижники Каллист и Игнатий, ученики великого старца Григория Синаита. По их словам, именно от нее происходят все добродетели. По мере преуспеяния в умном делании человек восходит от низших состояний к высшим, поэтому Иисусова молитва — это начальная, и в этом смысле наиболее важная заповедь: с нее начинается исполнение прочих. Одновременно эта заповедь является совершенной, поскольку она есть любовь Божия. Я думаю, вы знали это и раньше, но я хотел побудить вас к ревности и напомнить, что без усердного занятия Иисусовой молитвой ни одной заповеди исполнить невозможно.

Теперь рассмотрим два изречения из книги Иоанна Лествичника. Эту книгу нужно читать и перечитывать, она никогда не устаревает и всегда полезна любому человеку: по мере духовного преуспеяния он будет открывать в ней все новые и новые для себя поучения. Как только у нас возникает вопрос в связи с изменениями в нашем душевном состоянии, мы тут же находим ответ в этой книге — поистине энциклопедии внутренней жизни. Совет, который мы сейчас прочитаем, относится преимущественно к новоначальным, но святитель Игнатий (Брянчанинов) считает, что он универсален, то есть подходит даже совершенным. Во всяком случае, новоначальным преподанный здесь образ молитвы, несомненно, подходит. Совет же такой: «Старайся всегда возвращать к себе уклоняющуюся твою мысль, или, лучше сказать, заключай ее в словах молитвы. Если она, по младенчественности твоей, утомится и впадет в развлечение, то опять введи ее в слова молитвы; ибо непостоянство свойственно нашему уму. Но Тот, Кто силен все утвердить, может и уму нашему дать постоянство. Если ты неослабно в сем делании подвизаешься, то и к тебе приидет Полагаяй пределы морю ума твоего и скажет ему в молитве твоей: До сего дойдеши и не прейдеши (см. Иов. 38, 10–11). Духа связывать невозможно; а где Создатель духа сего, там все Ему покорно» [138]. Эта мысль вам знакома, но я хочу еще раз подчеркнуть: мы должны трудиться над возвращением нашего ума в молитву. В этом цель молитвы новоначального: ум убегает, мы его возвращаем, он вновь убегает, мы его вновь возвращаем, и так происходит в течение всего времени, пока мы молимся (имеется в виду преимущественно исполнение молитвенного правила). Если в начале правила мы молимся рассеянно, а ближе к концу при помощи нудного, скучного, как нам кажется, делания наше внимание усиливается, значит, изменения происходят правильно. Конечно, нам хочется, чтобы сразу приходил духовный подъем, чтобы мы чувствовали некое утешение. На самом деле, утешение придет, если мы будем молиться, а если мы преждевременно захотим слишком многого, то не получим ничего. Вполне возможно, что если мы будем следовать этому принципу: заключать ум в слова молитвы, то есть вновь и вновь возвращать уклоняющиеся мысли в нужное русло, то достигнем высокого преуспеяния.

Я хотел бы обратить ваше внимание еще на один момент в прочитанном тексте: «Если ты неослабно в сем делании подвизаешься, то и к тебе приидет Полагаяй пределы морю ума твоего». Мы должны понимать, что от нас зависит только усердие в исполнении правила. Если мы хоть несколько владеем своим умом и умеем возвращать его в молитву — это уже есть действие благодати. А полное сосредоточение, когда ум собран так, как море ограничено своими берегами (Иоанн Лествичник толкует здесь аллегорию из Священного Писания), — такое сосредоточение не в нашей власти. Оно может быть достигнуто лишь тогда, когда Господь захочет удержать наш ум в пределах молитвы. Если у нас еще нет благодатного навыка, нет Божественного действия даже в малой степени, то ничего у нас не получится, как бы мы ни напрягались. Более того, неумеренная ревность в этом случае будет признаком некоторой гордости, самонадеянности. Наше дело — терпеливо трудиться. Это очень важный совет. Мне кажется, он один стоит целой книги.

Рассмотрим еще одно краткое изречение Лествичника, может быть не столь известное, но весьма полезное. Руководствуясь им, можно придать молитве некую «остроту», чтобы она перестала быть безвкусной, пресной, чтобы из нудного занятия она превратилась в насущную, жизненную необходимость. «Некоторые говорят, что молитва лучше, нежели память о смерти; я же воспеваю два существа в одном лице» [139]. Иоанн Лествичник сравнивает молитвенное делание с соединением двух природ Господа Иисуса Христа в одной Ипостаси, в одном Лице. Как в Господе есть и Божественная природа, и человеческая, так и в молитве есть нечто Божественное (то есть собственно молитва) и нечто человеческое (то есть память смертная). Сравнение весьма тонкое и точное. Если бы нам удалось приобрести навык при Иисусовой молитве ощущать память смертную, то наша молитва стала бы настоящей, серьезной, а не поверхностной. Память смертная заставила бы нас почувствовать насущную, глубокую нужду в молитве. Мы молились бы от всей души, понимая, что речь идет не только о каком-то преуспеянии, а о вечном блаженстве или вечной погибели. Тогда нам было бы уже не до отговорок, и многое из того, что казалось нам важным, отошло бы на второй план. Если бы мы соединяли молитву с памятью смертной, то перестали бы придавать значение тщеславию, уязвленной гордости и прочему. У нас была бы иная постоянная, страшная забота: как мы будем отвечать перед Господом за свою нерадиво прожитую жизнь? Неразумно откладывать свое исправление, говоря: «Сейчас мы сделаем то-то и то-то, а потом начнем заботиться о своей душе». Во-первых, ни один человек не знает, сколько он проживет. Во-вторых, даже если бы мы жили сто, или двести, или триста лет, при нерадении и долгая жизнь оказалась бы бесполезной, а смерть пришла бы неожиданно.

Обратимся вновь к тому изречению преподобного Иоанна Лествичника, в котором говорится, что мы должны возвращать свою мысль в молитву. Святые отцы опытно установили, что мысль отвлекается от молитвы и устремляется к иным предметам по определенным законам. Эти законы, выражаясь научным языком, были открыты в результате многочисленных опытов. Конечно, это не значит, что святые отцы намеренно экспериментировали, подобно ученым-психологам. Занимаясь своей душой, сталкиваясь с множеством разнообразных трудностей, отцы делали определенные выводы, после чего систематизировали их и излагали письменно для пользы своих духовных чад и вообще всех христиан. Книга Иоанна Лествичника приносит пользу людям в течение почти полутора тысяч лет. Вот что говорит преподобный Иоанн о том, как развиваются помыслы в душе человека: «По определению рассудительных отцов, иное есть прилог, иное — сочетание, иное —сосложение, иное — пленение, иное — борьба и иное — так называемая страсть в душе. Блаженные сии определяют, что прилог есть простое слово или образ какого-нибудь предмета, вновь являющийся уму и вносимый в сердце; а сочетание есть собеседование с явившимся образом, по страсти или бесстрастно» [140]. Действительно, бывает, что человек собеседует с помыслом бесстрастно. Это происходит либо тогда, когда в человеке нет данной страсти, либо тогда, когда он преуспел в умном делании и смотрит бесстрастно вообще на все, что изображается в его уме. Последнее к нам, конечно, не относится. Мы не имеем никакого права вступать в собеседование с помыслами, потому что, как правило, сразу погрешаем уже тем, что оскверняем свой ум.

«Сосложение же есть согласие души с представившимся помыслом, соединенное с услаждением» [141]. То есть мы соглашаемся с тем, что какой-нибудь греховный образ или предмет нам приятны. Это касается не только блудных помыслов, но и, например, помыслов гнева. Допустим, я вспомнил, что какой-то послушник сделал что-то не так, и принимаюсь об этом размышлять. В какой-то момент я начинаю думать, что нужно было накричать на него, наказать и так далее, значит, я уже услаждаюсь гневом. Тот же самый послушник в другой раз возбудит во мне страсть уныния, и я буду думать: «Толку с него никакого, учим его, учим… Видимо, плохо я его наставляю». Предметом страсти, конечно, выступает не сам этот человек, а ситуация, в которой я поддаюсь гневу. Это и называется сосложением.

Вы можете возразить: какое же наслаждение может быть от гнева? Но все страсти, даже такие как уныние, отчаяние или ропот, приносят своего рода наслаждение. Гневливый человек раздражается по всякому поводу, потому что ему это приятно. По той же причине унылый от всего унывает. Бывает даже, что одна и та же вещь одного человека радует, а другого приводит в удрученное состояние. Дело не в самой вещи, а в том, как мы воспринимаем действительность. Допустим, скажешь ревностному подвижнику, который любит читать святоотеческую литературу: «Брат, мы купили „Добротолюбие“, возьми и читай!» — он обрадуется: «Как хорошо! Я так давно мечтал прочитать его! Наверное, пользу большую получу». А другой ответит: «Ой, какая толстая книга. И зачем ее читать? Все равно ведь ничего не выйдет. Что нового я оттуда извлеку? Я ведь, в принципе, и так уже все знаю, а толку…» Страсти приносят наслаждение, хотя, казалось бы, в них нет ничего приятного. Конечно, с духовной точки зрения, любые страсти все равно оканчиваются мучением, потому что они опустошают душу. Это касается не только уныния и гнева, но и блудной страсти и чревоугодия. Допустим, человек предался услаждению блудными помыслами — и благодать оставила его. Или он, скажем, объелся — и не может молиться, потому что сонливость напала. Но мы не думаем о конечном результате (или стараемся не думать) — в момент искушения нам кажется, что результатом будет удовлетворение страсти.

«Пленение есть насильственное и невольное увлечение сердца или продолжительное мысленное совокупление с предметом, разоряющее наше доброе устроение» [142]. Чем более мы поддаемся греховному помыслу, чем более позволяем ему развиваться, тем большую власть он приобретает над нами. В результате мы почти не имеем сил отторгнуть его от себя. Если мы дойдем до такого состояния, то помысел станет мучить нас в течение целого дня или многих дней, и нам будет очень трудно освободиться от его тирании. «Борьбою называют равенство сил борющего и боримого в брани, где последний произвольно или побеждает, или бывает побеждаем» [143]. Я понимаю это изречение так: при всех перечисленных состояниях человек имеет возможность бороться. От нашего произволения зависит, победим мы (хотя, может быть, и с некоторым вредом для себя) или поддадимся помыслам окончательно. «Страстию называют уже самый порок, от долгого времени вгнездившийся в душе и чрез навык сделавшийся как бы природным ее свойством, так что душа уже произвольно и сама собою к нему стремится» [144]. Если человек привык, например, к унынию, он в любой ситуации ищет повод для уныния. Если гнев стал для него второй природой, то он ни на что не может реагировать спокойно. И это относится к любой страсти.

«Из всех сих первое [то есть прилог] безгрешно; второе же [сочетание] не совсем без греха; а третье [сосложение] судится по устроению подвизающегося» [145]. Слова «по устроению подвизающегося» означают, что человек судится в зависимости от того, насколько он преуспел в умном делании. Если он имеет в себе некоторые начатки бесстрастия (или, по крайней мере, беспристрастия), если в нем действует благодать и он может отвергнуть помысел, но все-таки, предавшись нерадению, принимает его, он судится более строго. Если же человек поддался услаждению, будучи новоначальным и немощным, к нему проявляется некоторое снисхождение. «Борьба бывает причиною венцов или мучений» [146]. Думаю, не нужно объяснять, что если человек выйдет в борьбе победителем, то получит венцы, то есть приобретет благодать, например дар внимательной молитвы. Под мучениями же здесь подразумеваются мучения совести или вечные муки, которым мы будем подвергнуты, если не покаемся.

«Пленение же иначе судится во время молитвы, иначе в другое время» [147]. При исполнении молитвенного правила мы бываем судимы более строго по той причине, что в это время мы свободны от сторонних впечатлений. Нас ничто не отвлекает так, как отвлекает в течение дня, когда мы занимаемся различными делами. Допустим, выполняя послушание, мы порой пленяемся гневом, думая, будто другой человек сделал что-то не так. Но если мы поддаемся гневу и во время молитвы, значит, мы совершенно с собой не боремся — и за это подлежим строгому суду. «Иначе в отношении предметов безразличных, то есть ни худых, ни добрых, и иначе в худых помышлениях» [148]. К тем, кого пленил предмет безразличный, есть некоторое снисхождение: например, человек во время молитвы задумался о своем послушании, тогда как не должен помышлять ни о чем. Скажем, Анатолий думает: «Как бы мне завтра на стол накрыть, чтобы успеть к причастию?» Это еще не так страшно. А если он думает: «Этот Миша мне так надоел! Все время меня выводит из себя, придирается без конца. Чего он от меня хочет?» — то это уже предмет не безразличный.

«Страсть же, без сомнения, подлежит во всех или соразмерному покаянию, или будущей муке» [149]. Тот, кто поддался страсти, должен принести покаяние и избавиться от нее. Мы же часто оправдываем себя: «Слава Богу, что я на деле этого не исполняю. В наше время и это уже много». Можно еще понять, когда мы говорим так о блудной страсти: мол, слава Богу, что у меня только помыслы. Или о чревоугодии: слава Богу, что я посты не нарушаю, а всего лишь ем с удовольствием. А как вы про уныние скажете? Слава Богу, что я не вешаюсь, не топлюсь, а просто унываю?

«Но кто первое (то есть прилог в мысли) помышляет бесстрастно (то есть не допускает до страстного впечатления, но отвергает оный), тот одним разом отсекает все последнее» [150]. Отвергать помыслы, не допускать ум до страстного впечатления — это самый лучший, самый мудрый способ борьбы. Впускать в себя помыслы, а затем при помощи молитвы или усилия воли побеждать их — удел не просто бесстрастных, а бесстрастнейших мужей, которых в наше время нет (да и в древности их было немного). Нам же, немощным, нужно следовать одному принципу — отсекать прилог в самом начале, отвращать ум от предмета, который может вызвать в нас страстный помысел. И никакого рассуждения здесь быть не должно: если применишь логику, то, скорее всего, запутаешься. Например, некто начнет рассуждать: «Как я могу не отреагировать на его поступок? Если я буду вести себя смиренно, то он сядет мне на голову, а потом всегда будет угнетать меня, и все будут меня презирать, и я всегда буду самым последним». Или: «Как я могу на него не прикрикнуть, если иначе он ничего не понимает?» — размышляют некоторые «подвижники благочестия». Вообще, здравых доводов к тому, чтобы поддаться страсти, можно привести много. И получится, что нет другого выхода, как только согрешить. Конечно, примеры, которые я привел, не совсем в духе толкования Иоанна Лествичника: они не аскетические, а скорее сатирические. Таким способом я хотел изобразить нелепость любых оправданий.

Вот что говорит преподобный Исихий Иерусалимский о том, как должно бороться с помыслами: «Тому, кто подвизается внутри, в каждое мгновение надобно иметь следующие четыре делания: смирение, крайнее внимание, противоречие помыслам и молитву. Смирение, — чтобы, как брань у него идет с соперниками — гордыми демонами, всегда иметь в руке сердца помощь Христову: ибо Господь ненавидит гордых. Внимание, — чтобы всегда держать сердце свое не имеющим никакого помысла, хотя бы он казался добрым. Противоречие, — дабы, как только уразумеет, кто пришел, тотчас с гневом воспротиворечить лукавому, как говорится: И отвещаю поношающим ми слово (Пс. 118, 42), — не Богу ли повинется душа моя? (Пс. 61, 2). Молитву, — дабы после противоречия тотчас из глубин сердца возопить ко Христу с воздыханием неизглаголанным. И тогда сам подвизающийся увидит, как враг его поклоняемым именем Иисуса, как прах, ветром развевается и гонится прочь, или, как дым, исчезает с своим мечтанием» [151]. Новоначальному или тому, кто мало читал творения святых отцов, кажется, что все названное невозможно иметь в уме одновременно. Но речь здесь идет не о том, чтобы просто помнить о четырех предметах (само по себе такое памятование ничего нам не даст), а о том, чтобы приобрести и хранить четыре состояния, которые, усвоившись нам, как бы сливаются воедино.

Что такое смирение? Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что высший вид смирения — это ненадеяние на себя. Когда мы боремся с диаволом, грехом, мы должны испытывать чувство глубочайшей немощи, причем не только осознавать свою уязвимость, но и чувствовать ее всем сердцем, всем существом. Иначе мы не сможем искренне молиться, не сможем призывать Бога изо всех сил. Осознание глубочайшей беспомощности, происходящее от ненадеяния на себя, — признак духовного опыта (пусть даже отрицательного). Человек должен понимать, что по человеческой ограниченности он не может самостоятельно справиться с грехом. Если же он надеется на себя, тогда молитва ему не нужна: зачем ему внимать себе, следить за своими помыслами? Если даже они и придут, он легко отвергнет их, да он и не может согрешить в том или ином отношении — так представляется самонадеянному человеку.

Итак, смирение тесно переплетается с вниманием и молитвой. «Всегда держать сердце свое не имеющим никакого помысла, хотя бы он казался добрым», — так говорит о необходимости внимания Исихий Иерусалимский. Мы должны не просто помнить о внимании, но усиленно стремиться к нему. Когда мы боимся и чувствуем свою беззащитность, наше внимание напряжено. Человек, сознающий свое достоинство, допустим физическую силу или иное превосходство над врагом, ведет себя небрежно и беспечно. А человек, чувствующий свою немощь и уязвимость, всегда бдителен. Поэтому из одного вытекает другое: из смирения — внимание.

Нельзя сказать, что обязательна именно такая строгая последовательность. Но эти добродетели, необходимые для того, чтобы сохранить ум и душу в чистоте, действительно связаны между собой и, так сказать, вытекают одна из другой. Мы должны внимательно следить за тем, чтобы никакой помысел не изобразился в нашей душе. Эту стадию, повторю, Иоанн Лествичник называет прилогом и говорит, что самое мудрое было бы заметить прилог при самом его возникновении и тут же ему воспротиворечить. Это не означает, что необходимо словесное возражение, хотя иногда и оно бывает полезно. Святые отцы, например Нил Сорский, говорят, что на помысел нужно ответить доброй мыслью. Изречение из Священного Писания или святоотеческое наставление действительно могут вытеснить злую мысль. Но самое главное — это наше внутреннее сопротивление, нежелание принять греховный помысел. Вот в чем сущность «противоречия», о котором говорит Исихий Иерусалимский.

Наконец, как пишет Исихий Иерусалимский, подвизающемуся необходимо иметь «молитву, — дабы после противоречия тотчас из глубин сердца возопить к Господу Иисусу Христу». Может показаться, что указанные Исихием Иерусалимским состояния отделены одно от другого некоторыми промежутками времени. Но нужно понимать, что преподобный Исихий описал все так подробно лишь для нашего удобства, а на самом деле все происходит мгновенно. Это очень важная сторона дела. Если мы будем выполнять четыре делания в строгой последовательности, рассуждая так: сначала я смирюсь, потом посмотрю, есть ли помыслы, потом я им воспротивлюсь, а потом помолюсь, — тогда, боюсь, до последней стадии дело не дойдет. А если и дойдет, то не будет никакого результата. Смирение, внимание, противоречие, молитва слагаются в одно напряженное, собранное внутреннее состояние. Даже если мы попытаемся представить себе, как все это в нашей душе происходит, то увидим, собственно, только молитву. Остальное ей сопутствует, будучи своего рода настроением при ней. Исихий Иерусалимский кратко говорит о том же, о чем чрезвычайно пространно рассуждали другие святые отцы: Иоанн Лествичник, Иоанн Кассиан Римлянин, русский подвижник Нил Сорский.

Конечно, было бы хорошо, если бы мы всегда во всех подробностях, во всех тонкостях держали в уме Евангелие и даже весь Новый Завет. Но это очень трудно. К тому же в иных жизненных ситуациях греховные помыслы лукаво принимают вид добрых. Поэтому нам будет легче распознавать их, если мы будем помнить святоотеческое учение о восьми главных помыслах, или страстях, изложенное также Исихием Иерусалимским: «Восемь главных помыслов греховных, коими объемлется вся область таких помыслов и от коих все они имеют свое рождение… Все они подходят к дверям сердца и, нашедши его не охраняемым умом, один за другим входят в него, каждый в свое время. Когда какой из этих восьми помыслов, поднявшись к сердцу, войдет в него, то вводит с собою целый рой нечистых помыслов и, омрачив таким образом ум и сердце, раздражает тело и влечет его к совершению срамных дел» [152]. Каковы именно эти восемь главных страстей, вам, конечно, известно, особенно из описания Иоанна Лествичника. Это гордость, тщеславие, уныние, печаль, сребролюбие, блуд, гнев, чревоугодие. Если мы стремимся к тому, чтобы постоянно помнить о евангельских заповедях, если мы жаждем добродетельной жизни, то должны помнить эту азбуку аскетического учения святых отцов и по ней различать приходящие помыслы. Узнав горделивый, или тщеславный, или гневный помысел, мы не должны себя оправдывать, будто не можем не согрешить. Наоборот, нам следует с самоукорением, осознанием того, что только мы виноваты в собственных грехах, воспротивиться этому помыслу с помощью тех святоотеческих советов, о которых мы только что прочитали. Они кратки и легко запоминаются. Если мы будем стараться им следовать, то можем весьма преуспеть и в молитве, и во внимании, и даже в чистоте душевной и сердечной.

 

***

 

Вопрос. Батюшка, почему даже среди верующих людей одни принимают молитву Иисусову, понимают ее важность, а другие с чистой совестью ее отвергают, искренне борются против нее? Неужели это одно только лукавство, а не какое-то заблуждение?

Ответ. У человека могут быть убеждения, которые не соответствуют совести. Допустим, какой-нибудь фанатичный магометанин считает, что он должен убивать неверных и что ему можно иметь четырех жен. Что в данном случае можно сказать? Ему совесть позволяет иметь даже четырех жен, а нам, монахам, вообще ни одной нельзя. Получается, что каждый из нас живет по совести — и он и мы. Следовательно, надо допустить, что совесть есть нечто производное от убеждений человека, и тогда мы не найдем никакой общей основы для нравственности людей. Конечно, в известной степени совесть действительно зависит от убеждений, однако нравственное чувство у всех людей общее. Иначе можно сделать такой вывод: если я искренний христианин, то прекрасно — буду жить целомудренно, а если я магометанин, тоже прекрасно — буду иметь четырех жен. Убеждения человека влияют на совесть: заглушают или пробуждают ее. Но нельзя сказать: «В зависимости от того, во что я верю, такую я имею и совесть». Ведь, как заметил Тертуллиан, душа всякого человека по природе своей — христианка.

Вопрос. Батюшка, ведь Тертуллиан был признан еретиком, насколько он был неправ в своих взглядах?

Ответ. Я не берусь судить. Он придерживался ереси монтанистов, и там, где проявляются его монтанистские взгляды, он неправ. Когда же он этих взглядов не высказывает, мы имеем право обратиться к его рассуждениям так же, как и к рассуждениям любого другого человека. Конечно, совсем другое дело — учение Афанасия Великого или Григория Богослова, которые являются для нас авторитетами. То, что они сказали, даже без доказательств достойно внимания и чрезвычайного уважения и, можно сказать, является непреложной истиной, их труды стоят на втором месте после Священного Писания. Мнение же Тертуллиана или любого другого не православного мыслителя не является для нас безусловно авторитетным, и в этом случае каждую такую мысль нужно рассматривать в зависимости от того, соответствует ли она православному учению, не противоречит ли ему.

Вопрос. Во время молитвенного правила приходят помыслы о послушании. Я опасаюсь, что, если не подумаю о каком-то деле сразу, то потом забуду, и рассуждаю, что лучше подумать сейчас. Это неверное рассуждение?

Ответ. Дело в том, что когда ты закончишь молитву, то все равно забудешь все, о чем думал, потому что помыслы теряют свою актуальность, как только перестаешь молиться. Прекратил молитву — и оказывается, что больше ничего не нужно: делом, о котором ты думал, можно заняться и завтра. А когда молился, беспокоили, казалось бы, очень важные вопросы.

Вопрос. Сонливость на молитве — тоже следствие нерадения о внимании и принятия помыслов (за исключением случаев, когда человек действительно устал или не спал)?

Ответ. Во-первых, сонливость может быть природным свойством человека. Поэтому вначале надо исключить эту причину, а также причины физические: усталость, недосыпание, болезнь, немощь. Если мы всё это исключим, то надо будет искать духовую причину. Хотя, конечно, одно может накладываться на другое. Например, если у человека слабого здоровья или сонливого от природы к перечисленным качествам присоединится еще и уныние, то понятно, что его сонливость усугубится. Очень часто так и бывает: природные, естественные немощи как бы подталкивают человека к тому, чтобы он поддался каким-то страстям, в частности унынию. Однако мы должны помнить, что человек — существо совершенно свободное, он не зависит от своих недугов. Иной тяжко страдает — и переносит болезни с благодарением, а другой порезал палец — и уже оплакивает свою горькую судьбу.

Вопрос. Как конкретно бороться с сонливостью во время молитвы?

Ответ. В известном смысле здесь присутствует некая физическая сторона: поскольку мы сосредоточиваемся, наш ум обращен к самому себе — ничего развлекающего нет и человек начинает засыпать. У меня тоже такое бывает по вечерам: начинаю молиться по четкам — спать хочу, а как перестаю — так и сон проходит. В этом случае нужно себя как-то подбадривать. Способ борьбы здесь только один — усугублять внимание во время молитвы. Понятно, что на правиле, когда братия собирается вместе, молиться легче, а когда ты один — тяжелее. Кому-то, может быть, можно во время молитвы прогуливаться на свежем воздухе. Внимание уже будет не такое сосредоточенное, но все же это лучше, чем спать.

К тому же у каждого организма свои особенности. Одному утром молиться тяжелее, а вечером легче, другому — наоборот. Здесь нельзя дать определенного совета. Я уже сказал, что одна из причин, по которой человек поддается сонливости, — это уныние. Если устранить эту страсть, бороться с ней, тогда и сонливость пройдет. Однако, повторю, есть много различных естественных причин сонливости. Кроме того, причиной сонливости может быть отсутствие у человека привычки бодрствовать в молитве, ее мы и стараемся в себе постепенно воспитывать.

Когда в человеке начинает действовать благодать, тогда он нуждается в гораздо меньшем сне. Отец Рафаил (Карелин) рассказывал про одну русскую подвижницу, которая подвизалась в Грузии и немного юродствовала. Мария — так ее звали — преодолевала много километров, чтобы прийти в храм на службу, и ничего не боялась: ни зверей, ни разбойников. Один раз на нее бросилась здоровенная овчарка. Все оцепенели, а Мария спокойно протянула к ней руку, и та стала вилять хвостом. Видимо, у этой девушки была такая чистая душа. Так вот, она рассказывала отцу Рафаилу, что когда в ней действовала непрестанная молитва, то она вообще не спала. Один раз она ночевала на паперти и не могла спать целую ночь от действия молитвы. Это пример того, что человек, в котором действует благодать, нуждается в отдыхе гораздо меньше, чем тот, кто только понуждает себя к бодрствованию. Можно даже сказать так: чем больше в человеке благодати, тем бодрее он себя чувствует. Тому, кто достигает определенного преуспеяния, благодать особенным образом дает силы: он не только нуждается в меньшем отдыхе, но и в меньшем количестве пищи, может больше подвизаться. Об этом пишут святые отцы.

Вопрос. Вы говорили, что на молитве для усиления внимания не следует допускать каких-то взбадривающих помыслов. Если принять во внимание учение Исихия Иерусалимского о четырех деланиях, то в какой степени именно на правиле допустимо как бы тонкое рассуждение по поводу того, чего не хватает для достижения внимания? Например, ты понуждаешь себя к вниманию, но чувствуешь, что не хватает силы противостоять помыслам, не хватает душевной бодрости, чтобы бороться за молитву.

Ответ. Разумеется, за собой нужно следить. Контроль перестает быть необходимым тогда, когда мы совершенно погружаемся в молитву, как бы влекомые благодатью Святого Духа. В других случаях мы все равно смотрим на себя немного со стороны. Конечно, бывает, что углубляешься в молитву и чувствуешь, что контроль над собой несколько мешает. Тогда надо быть смелей: не то чтобы отбросить эти помыслы, но пренебречь ими, если к ним влечется внимание. Если же все происходит обычным порядком, — тогда, конечно, нужно себя контролировать.

О двух главнейших заповедях Господних[153]^

И приступль един от книжник, слышав их [Господа с саддукеями] стязающихся и видев, яко добре отвеща им, вопроси Его: кая есть первая всех заповедий? (Мк. 12, 28). В одной из своих бесед я говорил о том, что книжники иногда подходили к пониманию важнейших истин ветхозаветного закона сугубо теоретически. Книжник, о котором здесь говорится, имел правильный взгляд на догматические и нравственные положения Моисеева закона, при этом он, может быть, еще не прозревал скрывающихся за буквой закона истин Нового Завета. Услышав справедливые слова Спасителя о бессмертии души, о вечной жизни и воскресении мертвых, этот книжник решил задать Ему вопрос, желая выяснить, сможет ли Господь Иисус Христос, правильно ответивший на вопрос догматический, так же мудро ответить на вопрос нравственного характера, — и видев, яко добре отвеща им, вопроси Его: кая есть первая всех заповедий?

Заповеди, о которых далее говорит Спаситель, содержатся в разных частях пятикнижия Моисеева. Но сами исследователи закона проводили между ними связь и понимали, что эти заповеди следуют одна из другой. Мы знаем об этом из рассказа евангелиста Луки о законнике, искушавшем Господа. Кроме того, наш собственный опыт свидетельствует, что из исполнения одной заповеди проистекает исполнение другой.

Иисус же отвеща ему: яко первейши всех заповедий: слыши, Израилю, Господь Бог ваш Господь един есть (Мк. 12, 29). Это — первейшая заповедь среди прочих, в особенности формальных, внешних, на исполнение которых иудеи обращали особое внимание. Именно в противовес такому формальному пониманию закона — соблюдению внешних предписаний и ритуалов (принесению жертв, соблюдению постов и так далее) — Господь указывает на самую сущность закона. И в наше время люди, пришедшие в Церковь (в особенности новоначальные), основное внимание обращают именно на внешнюю сторону благочестия: на то, когда нужно креститься, когда кланяться, какие читать молитвы, даже на то, как одеваться. Женщины, например, придают особое значение тому, как надо одеваться в Великий пост. Существует обычай в Великий пост носить черные платки и одеваться более строго, и даже не просто строго, а так, как обычно одеваться не принято. Не знаю, откуда этот обычай происходит, Евангелие учит нас иному. И это совсем не пустяк. Мы слишком часто заботимся о внешнем и пренебрегаем внутренним, потому что нам кажется, будто исполнение внешних предписаний приносит пользу и спасительно само по себе. Об этом Господь сказал: Вы оцеживаете комара, а верблюда поглощаете (см. Мф. 23, 24). Это значит: «Вы обращаете внимание на ничтожные вещи, мелочи и бываете в отношении них щепетильны, а великими заповедями пренебрегаете». Поэтому вопрос книжника был не праздным, а чрезвычайно важным: сам исторический опыт привел иудеев к необходимости выяснить, какая заповедь является наиглавнейшей. И мы также не должны считать, будто нам давно все ясно. Если мы трезво посмотрим на самих себя, то увидим, что как раз главной заповедью мы часто и пренебрегаем, потому что все наше внимание и все силы уходят на соблюдение разнообразных внешних предписаний.

Слыши, Израилю, Господь Бог ваш Господь един есть — слова эти можно и нужно понимать буквально, но в них есть и таинственный смысл. Под Израилем понимается народ Божий. Во времена Спасителя это обращение относилось преимущественно к членам ветхозаветной Церкви, а в наше время — к новому Израилю, то есть к членам Святой Православной Церкви, какой бы национальности они ни были и в какой бы стране ни жили. Господь Бог ваш Господь един есть — это проповедь единобожия. Есть всесвятое, всесовершенное Существо, Которым сотворен мир и дарованы заповеди, и Его мы должны почитать единым. Все те предметы и явления, которые у других народов именуются богами или святынями, для истинно верующих не имеет никакого значения.

Эту же заповедь, точнее ее вводную часть: Слыши, Израилю, можно понимать и в глубоком духовно-нравственном смысле. Под Израилем мы можем и должны подразумевать не только народ Божий, не только Церковь, но и каждого конкретного человека, который желает видеть Бога, быть созерцателем славы Божией, потому что слово «Израиль» означает «зрящий Бога». Это имя было дано праведному Иакову после того, как он боролся с Богом, явившимся ему в человеческом образе. Называться Израилем имеет право каждый, кто силится достичь духовного общения с Богом, подобно нашему духовному предку Иакову-Израилю. Именно к такому человеку — к тому, кто в своей молитве стремится вступить в созерцание Божественной славы, — и относится обращение: Слыши, Израилю, Господь Бог ваш Господь един есть.

Слово «Господь» можно понимать не только как одно из Божиих имен. Господь Бог — Господин в буквальном смысле слова, поэтому мы должны служить Ему единому. Это не значит, что мы не должны добросовестно исполнять свои обязанности перед людьми, будь то в миру или в обители, или что мы можем ими пренебречь, — это было бы странное понимание заповеди, хотя на первый взгляд и кажется вытекающим из нее. Свои обязанности перед людьми мы должны исполнять так, как будто мы служим Богу. Насколько добросовестно мы к этим обязанностям относимся, настолько и исполняем заповедь: Господь Бог ваш Господь един есть. Такое духовно-нравственное понимание заповеди должно служить для всех руководством к действию, и в первую очередь для монашествующих, которые даже во внешней жизни стремятся к тому, чтобы никто и ничто ими не руководило, кроме единого Бога. Те, кто стремится к преуспеянию в молитве и для кого молитва — главнейшее и важнейшее занятие (чем бы они кроме нее по необходимости ни занимались), должны последовательно и неуклонно исполнять эту заповедь: всегда и во всем повиноваться единому Богу. И никакие посторонние воздействия, будь то мнение людей или общепринятые жизненные принципы, не должны на них влиять, уводя от этого служения.

Слыши, Израилю, Господь Бог ваш Господь един есть: и возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем умом твоим, и всею крепостию твоею: сия есть первая заповедь (Мк. 12, 29–30). Человек обязан стремиться именно к такому исполнению заповеди. Ни в коем случае мы не должны толковать ее только аллегорически и лишь поверхностно воспринимать слова о том, что Бог един, — потому что между догматическим и нравственным содержанием этих слов не может быть никакого противоречия. Тогда, исполняя эту заповедь, в особенности в молитве, мы сможем возлюбить Господа Бога всем сердцем, и всей душею, и всем умом и всей крепостью.

Возлюбиши Господа Бога всем сердцем, — думаю, вы и без меня хорошо знаете, что Священное Писание называет сердцем не телесный орган. В Священном Писании говорится: От сердца бо исходят помышления злая (Мф. 15, 19), от сердца как от органа, который приводит в действие кровообращение, конечно, никакие помышления не исходят. Более того, место, в котором находится сердце, являющееся центром духовной жизни человека, не совпадает с местом, в котором расположено анатомическое сердце. Медицинские данные, свидетельствующие о том, что сердце находится совсем в ином месте, нежели описывают святые отцы, неоспоримы. Но и святоотеческий опыт также совершенно неоспорим — мы знаем это по результатам: тем ощущениям, которые мы испытываем, когда следуем учению святых отцов о местонахождении сердца. Иначе говоря, одним и тем же словом мы называем два разных сердца: одно — анатомическое, а другое — духовное. Если мы их отождествим, у нас возникнет много вопросов. А человек, который хорошо знает анатомию, может начать неправильно молиться, и результаты будут весьма плачевные. Конечно же, мы любим Бога именно тем сердцем, которое является центром нашей духовной сущности.

Любить Бога нужно не какой-то частью или половиной сердца, а всем сердцем. Исполнение этой заповеди возможно при усиленном духовном подвиге, в особенности молитвенном. Человек, преуспевший в этом отношении, уже не может любить никого — ни великого, ни малого, — кроме Бога. Ничто земное и временное, каким бы возвышенным и необыкновенным оно ни было для людей, уже не может вызвать в нем сердечную привязанность или хотя бы привлечь его внимание.

Часто нам кажется, будто мы любим Бога всем сердцем, — ведь мы понимаем, что это необходимо. Однако на деле оказывается, что иногда самые пустяковые вещи вызывают в нас такое пристрастие, что мы приходим в негодование, если они теряются или повреждаются. Получается, что эти вещи занимают часть нашего сердца и отнимают нашу любовь. Умом мы понимаем, что этого быть не должно, и оттого нам кажется, что этого нет. Но я приведу очень простой, всем известный и понятный пример. Часто бывает, что близкие люди, или домашние животные, или имущество, или какие-то занятия волнуют нас до такой степени, что ради них мы либо оставляем молитву, либо пытаемся молиться, но все равно испытываем сильнейшее беспокойство. Но если мы теряем внимание, устремляясь мыслями к тому или иному предмету, и оставляем молитву, то обнаруживается, как это ни ужасно звучит, что этот предмет мы любим больше, чем Бога. При трезвом и беспристрастном взгляде на себя мы увидим, что совсем не исполняем заповедь, которая, как сказал Спаситель, есть первая (в ином месте о ней говорится: первая и наибольшая). Самое страшное, что мы даже и не хотим ее исполнять и считаем такое состояние вполне нормальным. Мысль о том, что по сравнению с любовью к Богу все является ничтожным и что Бога ничто не достойно, мы отождествляем со своими сердечными ощущениями. Однако если ум лукавит и пытается сам себя в чем-то убедить, то сердце остается искренним: оно не скрывает, что в нем нет того, в чем мы убеждены умом. Сердце говорит страшные слова: «Я Бога не люблю, Он мне безразличен». Мы даже не можем сказать, что любим Бога какой-то частью сердца и что в нас происходит борьба между любовью к Нему и иными привязанностями, например: к родственникам, друзьям, занятиям, к каким-нибудь вещам. Скорее, в нашем сердце вообще нет никакой любви к Богу.

Не раздумывая, сердце полностью устремляется к тому, что для него дорого, во что оно верит. Поэтому то, в чем мы убеждены сердцем, и есть наше настоящее убеждение. Все остальное — это в лучшем случае понуждение себя к исполнению заповеди, а в худшем — лишь некое благочестивое, возвышенное размышление, так сказать, верхний слой нашей душевной жизни. Так на поверхности моря может быть легкая рябь или тишина, а в глубине в это время может происходить что-то непостижимое. Другой пример: бывает, что снаружи дом выглядит красиво, а внутри творятся непотребства или он разорен. Тайное мнение сердца, по словам Иоанна Лествичника, обнаруживается через искушения. Происходит какое-то событие — и вдруг оказывается, что мы только думали, что любим Бога. Внимательный человек замечает это в себе очень часто. Такое видение нужно нам не для того, чтобы грустить и печалиться, ибо это совершенно бесполезно. Необходимо осознать свое неправильное состояние и понудить себя к тому, чтобы внедрить любовь Божию внутрь себя, в свое существо, в свою сущность, каковой является сердце.

Вслед за сердцем говорится о душе: И всею душею твоею. Понятно, что если человек любит Бога важнейшим, центральным органом, который служит источником человеческого духа, то чувство любви распространится на всю его душу (а душа — синоним жизни). Все жизненные проявления в нем будут проникнуты любовью к Богу, все будет делаться ради Бога и для Бога, все станет служением Ему. Именно тогда человек исполнит заповедь, которая требует, чтобы мы во всем, в великом и ничтожном, повиновались Господу Богу, Который есть единый наш Господин. Некоторым представляется, что в важных вещах мы должны покоряться Богу, а в ничтожных можем делать исключения: удовлетворять свои пожелания, потворствовать своим слабостям, отступать от принципа любви, например, ради снисхождения к дорогим для нас людям или ради какого-то занятия или увлечения. Но, пренебрегая этой заповедью в мелочах (даже если нам кажется, что в главном мы ее исполняем), мы совершаем великое нравственное преступление. Мы должны любить Бога всем сердцем, а всего сердца у нас для Него нет: оно уже чем-то занято. Иногда оно занято множеством мелочей, которые мы считаем ничего не значащими, но которые отнимают всю нашу любовь и завладевают всей нашей душой.

Нам заповедуется любить Бога всем умом: ум предполагает наличие нескольких способностей, в том числе созерцания и рассуждения. Некоторые святые отцы слова возлюбиши Бога всем умом толкуют как необходимость внимания при молитве и таким образом относят их к созерцательной способности человеческого ума. Но есть еще одно справедливое толкование. Под всем умом можно понимать все способности ума, в том числе и рассуждение. Мы должны попытаться понять, как правильно любить Бога, как вести себя, чтобы не погрешить против главной заповеди. Некоторым представляется, что заповедь является неким однозначным принципом, поэтому можно слепо следовать ему и ни о чем не думать. Но Бог создал человека разумным, и это, по словам Иоанна Дамаскина, свидетельствует о том, что человек — свободное существо. Рассуждая о том, как мы должны поступать, мы следуем воле Божией и исполняем Его заповеди. Если бы все было раз и навсегда известно, то разум бы человеку был не нужен.

Мы, православные христиане, не придерживаемся мнения, будто человеком руководит рок или судьба. В каждой конкретной ситуации всякий из нас должен самостоятельно разобраться, как ему лучше поступить, чтобы исполнить волю Божию: главную и первейшую заповедь о любви к Богу, а также ее отражение — заповедь о любви к ближнему. Рассуждать человек должен всегда.

Послушание, откровение помыслов, отсечение своей воли есть то же рассуждение, но выраженное в особой форме. Старец, старица или духовник обладают бóльшим здравым смыслом и рассуждением, чем мы. Учитывая свою неопытность, мы должны отсечь свои стремления и повиноваться тому, кто больше нас, по выражению Иоанна Кассиана Римлянина, предуспел в монашеской жизни. Здесь нет ничего особенного, мы просто подчиняемся более опытному человеку. На этом держится настоящее монашество. В истории Церкви были периоды, когда послушание, если можно так выразиться, отступало на второй план, потому что не было опытных наставников. Но рано или поздно Господь воздвигал людей, которые возобновляли это делание, и монашество вновь входило в свое традиционное русло. Например, Паисий Величковский не имел постоянного старца, но благодаря собственному опыту достиг такого состояния, что сам стал старцем. А его учениками было насаждено старчество во многих обителях Российской империи.

Итак, возлюбить Бога всем умом — значит внимательно молиться и иметь духовное рассуждение. Под рассуждением же нужно понимать не обычный здравый смысл (хотя его иметь тоже неплохо), а именно следование воле Божией. Иной человек обладает многими навыками, умеет общаться с людьми и действовать дипломатично, может добиваться своих практических целей, но все это проявление того разума, о котором в Евангелии сказано:Сыны века сего догадливее сынов света в своем роде (Лк. 16, 8). Действительно, предприниматели или политические деятели в своем роде — в практическом отношении — умнее нас, мы по сравнению с ними простаки.

Под рассуждением подразумевается не просто теоретическое знание православного вероучения, а именно деятельный опыт исполнения воли Божией — заповедей. Он настолько ценен, что мудрые люди предпочитали опытных в этом отношении подвижников тем, кто имел лишь теоретические познания. В конце XIX – начале XX века в знаменитую Оптину пустынь приезжало множество паломников самого разного звания, чтобы получить совет опытных наставников. В то же самое время в Санкт-Петербургскую духовную академию, дававшую блестящее образование, никакие паломники не приходили. Это и неудивительно: в повседневной внутренней жизни, в деле спасения нам важны не столько книжные истины, сколько умение следовать воле Божией, научить которому нас может только тот, кто сам имеет хоть некоторый опыт в этом отношении.

Возлюбить Бога всем умом — значит познавать волю Божию и, в частности, иметь послушание более опытному в этом отношении человеку. Если мы испытываем отвращение к тому, чтобы отсекать свою волю и разум, если для нас это трудно и мучительно, то этим мы обнаруживаем, что не любим Бога всем умом. Вспомним святителя Игнатия (Брянчанинова): часто бывало так, что он повиновался даже не наставникам, а старшим по послушанию, которые были гораздо менее опытны, чем он. Однажды из послушания он поздней осенью во время рыбной ловли бросился в холодную воду, чтобы распутать невод. Это подорвало его здоровье на всю жизнь, но такое безоговорочное послушание принесло плод в духовном отношении даже не сторичный, а, наверное, тысячекратный — святитель Игнатий приобрел необыкновенную, великую мудрость, по сей день питающую и наставляющую монахов. Как сказал преподобный Варсонофий Оптинский (в те времена, когда еще существовало старчество и духовное руководство), без творений святителя Игнатия (Брянчанинова) мы сейчас не могли бы даже понять, что такое монашество. Вот что значит любить Бога всем умом! Мы должны думать не о своей пользе, не об удовлетворении своих желаний (может быть, и невинных, но не соответствующих главной заповеди), а только о том, как любовь к Богу сделать руководящим принципом своей внутренней жизни.

Далее говорится: И всею крепостию твоею. Слово «крепость» также можно понимать двояко. Во-первых, под этим словом подразумевается телесная крепость, и это уже немало: человек — существо двусоставное, поэтому мы обязаны служить Богу не только душой, но и телом. Под телесным служением Богу подразумеваются пост, коленопреклонения и другие ограничения и стеснения плоти. Они в сильнейшей степени способствуют тому, чтобы мы возлюбили Бога духовно, поэтому пренебрегать ими нельзя. К телесным подвигам относится и ограничение себя в общении, уединение: ведь уходя из мира, мы как бы обособляемся от него телом, изменяя, кроме всего прочего, и внешнюю сторону нашей жизни. Но этим не исчерпывается содержание заповеди. Возлюбить Бога всею крепостию — значит возлюбить Его, напрягая все наши силы. В противном случае мы эту заповедь не исполним. Любить Бога мы должны не частью наших сил, не настолько, насколько получается, а всей нашей крепостью, телесной и, самое главное, душевной. Когда мы достигнем крайнего, последнего напряжения и когда нам покажется, что это уже выше наших сил, — тогда мы сможем победить грех. Но если такого напряжения не будет, то мы обязательно преткнемся. Если мы не выработаем в себе привычку понуждать себя ради Бога, то останемся безуспешными, или, как еще говорят, будем топтаться на месте. Многие люди даже не осознают, что необходимо любить Бога именно всей крепостью, и удивляются, почему у них не получается исполнить заповеди, почему они продолжают грешить; они чуть ли не обвиняют Бога в том, что Он их несправедливо оставил. Но Бог никогда не оставляет человека. Мы сами не напрягаем всех своих сил, как должно, и потому не имеем успеха, не имеем результата.

Обратите внимание на повторение слова «всем»: Всем сердцем, и всею душею, и всем умом, и всею крепостию. Нужно напрячься не просто сильно, а изо всех сил. Когда же мы понудим себя на крайнее усилие: такое, которое превосходит наше обычное напряжение и потому кажется нам превышающим наши возможности, тогда придет и помощь Божия. Как говорит Пимен Великий, если мы боремся, то и Господь поборает за нас, а если не понуждаем себя, то и Господь нам не помогает. Конечно, бывают ситуации, когда соблазн не так уж силен и страсть действует не столь откровенно и могущественно, как какая-нибудь из наших главных страстей. Тогда нам хватает малого напряжения, чтобы преодолеть соблазн и побороть искушение. Но если в нас действует господствующая страсть, которая уже стала нашим естественным состоянием и повеления которой мы привыкли выполнять, то победить ее мы можем только тогда, когда в точности, буквально исполним заповедь Спасителя: Возлюбиши Господа Бога твоего всею крепостию твоею. В этой заповеди есть и некоторое утешение: каждый любит Бога настолько, насколько у него хватает сил. Даже немощнейшему из всех людей Господь поможет победить грех, если этот человек приведет в движение все свои силы. И наоборот, человеку с огромной силой воли, если у него не будет этого крайнего внутреннего напряжения, не поможет ничто. Диавол окажется сильнее его, грех и соблазн победят, и человек, хотя и могучий душевно, преткнется и упадет. Как говорит пословица, может быть, не совсем точно подходящая к данной ситуации, на всякого мудреца довольно простоты.

Сия есть первая заповедь — она действительно первая во всех отношениях, потому что имеет наибольшее значение и потому что из нее проистекают все прочие заповеди, в том числе и вторая, подобная ей: Возлюбиши ближняго своего яко сам себе (Мк. 12, 31). Если в нас не будет любви к Богу, действующей так, как преподано в первой заповеди (а не так, как нам хочется), то мы никогда не сможем возлюбить ближнего, потому что истинная любовь к ближнему естественно проистекает из любви к Богу. И, как сказал один подвижник, такую любовь водворяет в сердце молитва Иисусова. Это, безусловно, правильное суждение, исходящее исключительно из опыта, а не из отвлеченных размышлений. Действительно, когда мы внимательно, покаянно молимся, думая будто бы только о борьбе с собственными грехами и о прощении своих прегрешений, в нас неожиданно возникают чувства сострадания, жалости, любви к ближнему. Причем они не рождаются произвольно, от ума, а приходят как некое естественное состояние нашей души, нашего сердца. Может быть, это бывает лишь на минуту, на мгновение из-за нашей неопытности и несовершенства, но все же бывает.

Я думаю, все вы также испытывали то состояние, которое бывает после благодатной службы, например, в Великий пост или в большой праздник. Постояв на богослужении, исповедавшись и причастившись, мы испытываем доброе расположение ко всем людям, с кем бы ни столкнулись: например, если к какому-то несправедливому замечанию мы в другое время отнеслись бы с раздражением, то тут бываем снисходительны, благородны и добры. Вот еще одно свидетельство того, что вторая заповедь (о любви к ближнему) подобна первой, наибольшей. Как Бог есть Первообраз, а человек — образ Божий, так и заповедь о любви к Богу — первообраз, а заповедь о любви к человеку — образ первой заповеди. То, как человек любит Бога, нельзя ни увидеть, ни почувствовать, ни изобразить: это его внутреннее достояние, его тайна. Но это непроизвольно обнаруживается во время общения с другими людьми. Конечно, бывают люди добрые от природы, и они часто проявляют снисходительность и участие. Но когда бывает затронута какая-то страсть этого человека (а страсти, конечно, есть у всех), то у него всякая снисходительность сразу же пропадает и появляется жестокость и грубость. Обнаруживается естественное состояние человека. В то же время сверхъестественное, благодатное состояние любви незаметно приводит человека к тому, что он с любовью, состраданием, участием относится ко всем людям, независимо от того, досаждают они ему или нет.

Заповедь о любви к ближнему можно сравнить с телом, а заповедь о любви к Богу — с душой. И как в поступках и даже в мимике, то есть в телесных движениях, человека проявляется свойственное ему душевное расположение, так и в поведении его по отношению к ближнему обнаруживается внутреннее состояние этого человека и то, в какой мере он исполняет заповедь о любви к Богу. Вспомним повествование евангелиста Матфея, в котором приведены слова Господа нашего Иисуса Христа о том, что, служа ближним, мы служим Ему Самому: Речет Царь сущим одесную Его: приидите, благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие от сложения мира: взалкахся бо, и дасте Ми ясти; возжадахся, и напоисте Мя; странен бех, и введосте Мене; наг, и одеясте Мя; болен, и посетисте Мене; в темнице бех, и приидосте ко Мне. Тогда отвещают Ему праведницы, глаголюще: Господи, когда Тя видехом алчуща, и напитахом? или жаждуща, и напоихом? когда же Тя видехом странна, и введохом? или нага, и одеяхом? когда же Тя видехом боляща, или в темнице, и приидохом к Тебе? И отвещав Царь речет им: аминь глаголю вам, понеже сотвористе единому сих братий Моих меньших, Мне сотвористе (Мф. 25, 34–40). Спаситель указывает, как нужно относиться к ближним: мы должны видеть в них меньших братьев Господа Иисуса Христа, более того — видеть Самого Христа. Творя добро людям, мы творим его Самому Христу.

Если о Боге мы не обладаем ясным представлением, поскольку еще не имели опыта богообщения, и Бог кажется нам непонятным, недоступным, непостижимым Существом, то Христос, Сын Божий, воплотившийся и живший в человеческом облике, представляется нам более конкретным. Поэтому нам проще видеть в каждом человеке не просто образ Божий, но Самого Христа. Икона, изображающая Господа Иисуса Христа, сделана руками человеческими, а человек, образ Божий, — это икона, сделанная руками Божиими, поэтому она неизмеримо более ценна и ей нужно оказывать гораздо большее поклонение. И поклоняясь человеку, мы не совершаем ничего унизительного для себя, если поклоняемся ему не как чему-то чуждому Христа, а как образу Христову, брату Христову или даже Самому Христу, присутствующему в этом человеке.

Конечно, при помощи одного рассуждения достигнуть такого состояния вряд ли можно. Мы должны долго, упорно трудиться (может быть, в течение многих лет), в особенности в молитве Иисусовой, чтобы действительно возлюбить Бога всем сердцем, всей душой, всем умом, всей крепостью. Исполнив первую, наибольшую заповедь, мы сможем исполнить и вторую, подобную ей. Конечно, не следует делать примитивный вывод, будто нужно понуждать себя только к первой заповеди, а ко второй до времени можно проявлять полное безразличие. По мере приобретения любви к Богу появляется и любовь к ближнему. Для того, кто испытал любовь к Богу, непонятно, как можно не любить человека. Апостол Иоанн говорит: Не любящий брата своего(изображение Божества, образ Божий, образ Христов! — Схиигум. А.), которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? (1Ин. 4, 20). Это не просто нравоучение, а изложение апостолом Иоанном собственного опыта. Он с изумлением спрашивает человека, как тот может совершать такую абсурдную вещь: выказывать безразличие к ближнему и при этом нелепейшим образом утверждать, что любит Бога.

Возлюбиши ближняго своего яко сам себе. Каждый человек любит себя. Иные считают это чувство неправильным, другие — естественным, но так или иначе оно в нас присутствует. Поскольку люди давно утратили мерило того, как нужно относиться к ближним, то этот критерий, заключенный в каждом из нас и преподанный еще в Моисеевом законе, Господь Иисус Христос нам называет вновь. Конечно, понятие «ближний» имеет уже более широкий смысл: под ближним подразумевается всякий человек, с которым мы вступаем в общение и который в нас нуждается. Он такой же, как и мы, наши различия непринципиальны. Нельзя сказать, что один человек по какой-то причине более подобен Богу и является более точным Его образом, чем другой. Это не зависит ни от пола, ни от образования, ни от национальности, ни от положения в обществе, ни даже от способностей человека, — и поэтому никакой человек не может иметь преимущества перед другим. Но мы, к сожалению, судим обо всем превратно. Мы часто думаем: почему этот человек имеет преимущество предо мной, почему он выше меня? А должны бы думать: почему я отдаю предпочтение себе, любя больше себя, чем его? Мы действительно любим себя больше, нежели ближнего, хотя Спаситель впоследствии заповедал нам любить ближнего даже больше, чем себя. Господь сказал: Да любите друг друга, как Я возлюбил вас (Ин. 15, 12), а Он отдал за нас Свою жизнь. Но для нас, немощных, будет чрезвычайно много и того, если мы будем любить ближнего столько же, сколько любим себя, — то есть исполним заповедь хотя бы отчасти.

Если мы посмотрим на себя внимательно, то увидим, что и этой меры любви в нас нет. Если в какой-то степени мы любим и ближнего, то отнюдь не больше, чем себя. Это проявляется часто в самых пустяковых бытовых мелочах, особенно когда люди живут вместе, например в общежитии. Примеры этого ничтожны и смешны, но зато всем знакомы: мне холодно, значит, я комнату проветривать не буду и пусть другим будет душно. В нашей жизни тьма мелких случаев, которые показывают наше внутреннее состояние. Когда нужно выбрать между собой и ближним, мы почти всегда предпочитаем себя, причем без всякого стыда. Мы не только не хотим исполнять заповедь о любви к ближнему, не только нарушаем ее ежеминутно, но и нисколько не стыдимся этого, хотя нам следовало бы желать сквозь землю провалиться, потому что так нагло попирать заповедь — это позор!

На самом деле можно сказать, что мой ближний есть то же, что и я. Конечно, каждый из нас обладает индивидуальностью и неповторимостью, но это не делает нас лучше другого, — ведь и другой имеет свою неповторимость. Во всем же остальном у нас одна и та же человеческая природа.

Но это несколько отвлеченное рассуждение, а на самом деле любовь к ближнему приходит оттого, что в нас благодатно действует любовь к Богу. В какой степени она действует, в той мы и видим в ближнем образ Божий или Самого Бога, Которому мы должны служить. Это не значит, что мы, как пантеисты, думаем, что Бог — это все окружающее. Мы считаем, что каждый человек не часть Бога, а Его изображение. Если же мы не любим это изображение, то тем самым показываем, что не любим и Первообраз, с Которого это изображение «скопировано».

Возлюбиши ближняго своего яко сам себе — очень простая и короткая формула, но в ней заключена бездна мудрости и содержится руководство к бесконечному действию. Всю жизнь можно потратить на то, чтобы исполнить эти несколько слов. Преподобный Максим Исповедник в «Слове о подвижнической жизни» говорит, что тем, кому по немощи не удается удерживать в памяти все Евангелие (хотя следовало бы это делать), достаточно помнить о двух главных заповедях: о любви к Богу и о любви к ближнему. Следовать им и трезвиться ради того, чтобы не отступить от них, — это внутренний маяк, помогающий правильно проводить духовную жизнь. Большая сею ина заповедь несть (Мк. 12, 31). Больших заповедей, чем сии две, нет, — в них все заключено. Как говорит апостол Павел, любовь есть совокупность всех совершенств (см. Кол. 3, 14).

И рече Ему книжник: добре, Учителю, воистинну рекл еси, яко един есть Бог, и несть ин разве Его; и еже любити Его всем сердцем, и всем разумом, и всею душею, и всею крепостию, и еже любити ближняго яко себе, боле есть всех всесожжений и жертв (Мк. 12, 32–33). Больше всех всесожжений и жертв — это очень важные слова. Конечно, нам не нужно пренебрегать ни богослужением — а именно его можно подразумевать под словами «всесожжения и жертвы», — ни благочестием. Но мы должны понимать, что исполнение первых заповедей гораздо важнее всего остального. Аккуратное выполнение своего долга, допустим вычитывание правила, посещение богослужений, соблюдение постов и прочее, даже подвиги, даже внешнее отречение от чего-либо ради Бога (что тоже можно считать жертвой), — значит несравнимо меньше, чем любовь к Богу и ближнему. Целью служит не сам подвиг, каким бы он ни был, пусть даже это будет умное делание, а любовь к Богу и Его образу.

Краткой беседой Господа Иисуса Христа с книжником мы можем руководствоваться в течение всей жизни. Здесь заключена бездна мудрости и содержатся все требования, предъявляемые к человеку. Можно сказать, что это Евангелие в Евангелии. О двух главнейших заповедях можно бесконечно размышлять, постоянно стремиться к их исполнению и укорять себя за нерадение. В них открыто все, что необходимо нам не только для спасения, но и для совершенства.

Иисус же видев, яко смысленно отвеща, рече ему: не далече еси от Царствия Божия (Мк. 12, 34). Человек, понимающий, подобно этому книжнику, что любовь выше всех всесожжений и жертв, не далек от Царствия Божия. Это не значит, что нам не нужны никакие обряды, не нужны богослужения и правила благочестия, как считают сектанты. Но все внешние стороны веры — это лишь многообразные средства к достижению цели, а цель — это любовь. И если мы не имеем любви, которая нам необходима и которая является нашим христианским, и в особенности монашеским долгом, то будем укорять себя и смиряться, и стремиться к ней, а не оправдываться нелепейшим образом, рассуждая, например, так: я не люблю ближнего своего, как самого себя, потому что он хлопает дверью.

В евангельском тексте: Иисус же видев, яко смысленно отвеща, — слово «смысленно» означает «разумно», «правильно». Но мы видим, что книжник отвечал не только разумно, но и с восторгом, с радостью, из глубины души: Добре, Учителю, воистинну рекл еси. Эта искренность очень важна (Спаситель не похвалил бы его, если бы он говорил лицемерно). Если мы вновь посмотрим на себя трезво, то с горечью заметим, что мы не можем утверждать, будто искренне в сердце своем принимаем эту заповедь как принцип, который ни при каких обстоятельствах нельзя отвергнуть или умалить и которому должно следовать без всякого оправдания, без всякого отступления и извинения. В своей душе мы не убеждены в его правильности, и потому, к сожалению, о нас нельзя сказать то, что сказал Господь об этом книжнике: Не далече еси от Царствия Божия. Человек, который всем сердцем принимает две главнейшие заповеди, очень близок к Царствию Божию: и к спасению в вечности, и к обретению Царствия внутри себя. И никтоже смеяше ктому его вопросити (Мк. 12, 34). Действительно, о чем еще нужно спрашивать? Ничто больше не должно интересовать человека, получившего глубочайшее, всеобъемлющее откровение о принципах жизни.

И отвещав Иисус глаголаше, уча в церкви: како глаголют книжницы, яко Христос Сын есть Давидов? Той бо Давид рече Духом Святым: глагола Господь Господеви моему: седи одесную Мене, дондеже положу враги Твоя подножие ногама Твоима. Сам убо Давид глаголет Его Господа: и откуду Сын ему есть? И мног народ послушаше Его в сладость (Мк. 12, 35–37). Ранее Господь приводил заповеди из Ветхого Завета, а теперь придает им новозаветный смысл. Мы не знаем в точности, сколько длился этот разговор, не опущены ли какие-то второстепенные подробности. Вероятно, прошло всего несколько минут с тех пор, как Спаситель сказал: Господь Бог ваш Господь един есть. И вдруг Он говорит: Глагола Господь Господеви моему. Значит, есть два Господа? Казалось бы, здесь явное противоречие с только что приведенным изречением из Священного Писания. Но это противоречие существует только для иудеев или магометан, понимающих единобожие примитивно, верующих, как выражаются некоторые современные богословы, в одинокого Бога. А для нас, православных, никакого противоречия в этом нет, ибо здесь открывается тайна единосущия Божия. Глагола Господь Господеви моему означает: «Бог Отец говорит Богу Сыну». Сопоставив это с первейшей из всех заповедей: Слыши, Израилю, Господь Бог ваш Господь един есть, мы обнаружим, что Господа два, но Господь един. Спаситель преподал здесь учение о единосущии Лиц Пресвятой Троицы, правда, пока еще в прикровенной форме, не так ясно, как впоследствии ученикам на Тайной вечери. Уча в церкви, Он упоминает и о Духе Святом, но лишь намеком, для желающих познать учение о Пресвятой Троице: Той бо Давид рече Духом Святым.

Помимо догмата о Пресвятой Троице здесь содержится наставление и о том, как мы должны на деле осуществить любовь к Богу: о молитве Иисусовой. Глагола Господь Господеви моему: седи одесную Мене, дондеже положу враги Твоя подножие ногама Твоима — Иисус Христос есть Сын Божий, такой же Господь, как Бог Отец и как Дух Святой. Любовь к Богу легче всего проявляется, когда мы призываем Сына Божия. Всех врагов Его Бог Отец положит к ногам Его, как делали это цари с покоренными и побежденными противниками. Отсюда следует, что если мы хотим победить всех врагов Божиих, — которые являются и нашими врагами, поскольку мы стремимся любить Бога, — то нам удобнее и легче всего призывать в молитве именно Господа Иисуса Христа. Тогда действительно все враги Божии, мешающие нам исполнить заповедь о любви к ближнему (в первую очередь, наши страсти и грехи), будут положены к ногам Его и ногам нашим.

Даже люди, понимавшие все это очень смутно, но принимавшие слова Господа к сердцу, испытывали наслаждение, слушая Его: И мног народ послушаше Его в сладость. Действительно, как было не услаждаться таким возвышенным учением всем, кто имел хоть какое-то нравственное чувство и хоть некоторые возвышенные стремления, а тем более тем, кто понимал всю глубину или хотя бы основной смысл этого учения? Мы должны радоваться, что нам это открыто, и стремиться всё исполнить, а не выдумывать нелепые оправдания, обнаруживая пренебрежение к двум наибольшим заповедям Священного Писания, — к тем заповедям, которые святые отцы призывали всегда содержать в памяти как главнейшее руководство в жизни, и особенно в монашеской. Если мы будем понуждать себя к тому, чтобы любить Бога через непрестанное делание Иисусовой молитвы, отсечение помыслов, уводящих нас от нее (будь они явно греховными или по видимости нейтральными, но отвлекающими наше внимание и потому такими же вредными), то постепенно в нашей душе проявится действие этой любви: мы привьем ее к своему сердцу, подобно тому как ветку с культурного дерева прививают к дереву дикому, чтобы оно плодоносило.

В следующей беседе мы продолжим эту тему, однако поговорим о ней в другом ключе: сегодня мы говорили о том, как обрести любовь к Богу, а в следующий раз, если будет Божие благословение, поговорим о том, что этой любви мешает.

 

* * *

Вопрос. Трудно разобрать, подмечаю ли я мелочи, которые действительно мешают мне любить Бога всем сердцем, или впадаю в мелочность фарисейскую. Мне кажется, что на исповеди помыслов я каюсь в сущих пустяках, которые явно не заслуживают внимания.

Ответ. Каяться нужно и в пустяках и в серьезном, а различать, что серьезное и что несерьезное, должна старица. Иной человек обращает внимание на мелочи, а серьезных вещей не замечает. Другой, наоборот, размышляет о возвышенных предметах и думает, что ему нужно сделать что-нибудь особенное, например строго поститься, а от него требуют не раздражаться на соседей по келии. На все нужно смотреть глазами старицы, для того мы и открываем ей свои помыслы.

Вопрос. Батюшка, отчего появляется мнительность и как с ней бороться?

Ответ. Мнительность — это свойство, которое выражается в том, что человек обращает особое внимание на второстепенные или ничего не значащие вещи. А это иногда вредит трезвению больше, чем полная невнимательность, так как мнительность есть перенос внимания с важного на неважное. Человеку кажется, что он видит существенные вещи, а в действительности это пустяки. Человек предается фантазиям, требуя от себя чего-то особенного, но повседневной борьбой с грехом совершенно пренебрегает. Бывает, люди подмечают какие-то мелочи, а заповеди Божии оставляют без внимания. Это своего рода фарисейство. Как с этим бороться? С помощью старицы необходимо расставить должные акценты.

Вопрос. Вы сказали, что после богослужения усиливается любовь к ближнему, а у меня — правда, не после богослужения, а после правила — все бывает иначе: я начинаю на все раздражаться. Может быть, я неправильно молюсь?

Ответ. Нужно заботиться о своем внимании, о том, чтобы сосредоточиться, собраться внутрь себя. Если ты молишься формально, то, конечно, тебе все надоедает. В этом отношении очень полезен совет Иоанна Лествичника вмещать ум в слова молитвы. Этот совет универсален и всем полезен. Если следовать этому принципу, то есть вновь и вновь возвращать ум к словам молитвы, то к концу правила должна быть бόльшая сосредоточенность, чем в начале, хотя она может сопровождаться и некоторым утомлением. В результате после службы или правила у тебя не появится раздражительности, а, напротив, будет доброе расположение духа. Кроме того, причиной раздражительности может быть брань. Иоанн Лествичник говорит, что после того как человек хорошо помолится, диавол прежде всего старается ввести его в гнев, чтобы быстро расхитить то, что он уже накопил. Это мы должны учитывать и трезвиться.

Вопрос. Святой Аммон учит, что каждый наш вздох, каждое движение мысли должны быть совершаемы как бы в присутствии Божием. Он говорит, что нам надо быть всегда зрящими Бога. Когда я нахожусь на богослужении или правиле, то есть возможность понуждать себя держать себя словно в присутствии Божием, как советует авва Амон. Однако в течение дня ум постоянно занят работой по послушанию. Как на деле можно, по словам святого Аммона, быть присно зрящим Бога?

Ответ. Потребуется много времени и усилий для того, чтобы привести себя в такое состояние. Как уже было сказано, послушание мы должны исполнять добросовестно. Если нет возможности молиться, значит, будем стараться все делать как бы в присутствии Божием и помнить о том, что Господь всегда нас видит. Кроме того, понуждая себя к внимательной Иисусовой молитве, в особенности на правиле, мы можем стяжать и дар благодатной непрестанной молитвы, о которой святые отцы говорят как о высшей степени молитвы. Тогда, чем бы мы ни занимались, она всегда будет с нами. Это возможно, и надо себя к этому понуждать. Однако не нужно думать, что если нет быстрого результата, то ничего и не получится. На приобретение благодатной молитвы могут уйти многие годы.

Вопрос. Как утвердиться в мысли, что, оказывая послушание сестре, я оказываю послушание Богу? Вспоминаю прочтенный вами отрывок из Евангелия от Матфея, но как-то не верит сердце, что, повинуясь сестре, я исполняю волю Божию.

Ответ. Напоминание, конечно, поможет, но такую любовь и живое ощущение того, что все именно так, мы приобретаем лишь тогда, когда в нас действует Божия благодать. Если же благодати Божией нет, то какие бы изречения мы ни вспоминали, подбадривая себя, они не дойдут до сердца и будут холодно пребывать в нашем уме, как некие сведения ни к чему нас не обязывающие.

Вопрос. Можно ли давать себе бόльший отдых в том случае, если, выполняя трудное послушание, сильно устаешь и начинаешь болеть? Старица разрешает мне выспаться, но возникает смущение, что я поступаю неправильно, поддаюсь саможалению.

Ответ. Если старица благословляет, значит, есть для этого причина. Я считаю, что выспаться можно, но лучше постараться сделать это за счет вечернего времени, а не утреннего. Допустим, ты переутомилась и тебе хочется выспаться — ложись спать раньше, а утром встань в обычное время. Конечно, бывают исключительные случаи. Если была очень тяжелая работа, можно полежать, отдохнуть, но не в праздности лежать, не спать, а читать или молиться.

Дело в том, что у молодых людей, несмотря на болезнь или усталость, блудная страсть все же продолжает действовать. Об этом нужно помнить и не давать себе полной свободы ни в пище, ни в отдыхе. Наша плоть, если мы ее пожалеем, отплатит нам черной неблагодарностью. Даже во время болезни необходимо трезвиться, то есть не слишком много спать, не слишком много есть под предлогом того, что нужно подкрепить свои силы, и, конечно же, не оставлять молитву, не терять бодрость ума. Бывает такое тяжелое состояние, например высокая температура, при котором человек себя почти не контролирует, но когда ты приходишь в себя и начинаешь владеть своим умом, сразу начинай бояться. Вообще, плоти своей верить нельзя. Как говорит Лествичник, не верь своему телу, пока не предстанешь Христу.

Вопрос. Часто, что-нибудь сделав или сказав, через некоторое время понимаю, что поступила по страсти. Это от нерадения или от новоначалия? И надо ли все внимательно исследовать, так как иногда приближаюсь к отчаянию: кажется, что все, что ни предпринимаю, делаю по страсти.

Ответ. Нужно следить за собой. Сначала по неопытности мы не замечаем своих страстей и бесконечно претыкаемся. Потом человек осознаёт свою греховность: его преуспеяние на первых порах состоит только в том, что он начинает видеть свое грехолюбие, множество своих страстей и немощей. Необходимо противиться страстям, а не оправдывать себя тем, что ты недавно поступила в монастырь. Иначе останешься на всю жизнь новоначальной. Нужно стремиться видеть помыслы и сопротивляться им прежде, чем они овладеют тобой и приведут к греховным поступкам, а если все-таки согрешишь, нужно каяться. Понуждай себя к этому, и постепенно, при помощи советов старицы, при помощи молитвы будет продвижение, Господь поможет. Невозможно сразу почувствовать благотворное изменение. Для этого, как правило, необходимо долгое время.

Вопрос. Вы говорили, что уныние и лень — это одно и то же. Всегда ли это так? Если человек ленится, значит ли это, что он унывает?

Ответ. Лень и уныние одно и то же в духовном смысле. Если же человек ленив в работе, то унынием это не назовешь. Люди, подверженные унынию, могут быть веселыми, много говорить, смеяться. Часто внешняя веселость человека служит признаком того, что он старается погасить уныние. А тот, кто пребывает в благодати, напротив, совсем не нуждается в обычных человеческих радостях. Более того, они ему мешают. Уныние равнозначно лени, когда речь идет о духовных добродетелях, но если говорится об отношении к работе, о трудолюбии, то уныние здесь ни при чем, лень в таком случае является исключительно телесной страстью. Это, конечно, не значит, что ленивый человек может быть ревностным в молитве. Эта леность, как правило, переносится и в духовную жизнь.

Вопрос. Как понимать слова Иоанна Лествичника: «Конец же нечистых страстей — тщеславие и гордость всякому не внимающему себе. Истребитель же их — мысленный сей олень, то есть смиренномудрие, хранит сожителя своего невредимым от всякого смертоносного яда» [154].

Ответ. Знания древних о фауне были весьма скромными. Считалось, что олень находит нору со змеями, поедает их, затем его начинает палить жар, и он стремится быстрее напиться воды. Так пытались истолковать слова из псалма: Имже образом желает елень на источники водныя, сице желает душа моя к Тебе, Боже (Пс. 41, 2). В действительности, как вы понимаете, с оленями ничего подобного не происходит, тем не менее смысл этого образа навсегда останется справедливым. Если человек имеет смиренномудрие, то он, подобно оленю, истребляет в себе все греховные помыслы, в особенности тщеславие и гордость. Поэтому святые отцы советуют в первую очередь приобретать именно смиренномудрие, то есть смиренное о себе мудрование, смиренный на себя взгляд.

Вопрос. Объясните изречение из «Отечника» о том, что находящийся в искушении греховными помыслами подобен «человеку, имеющему огонь по левую сторону себя и сосуд с водой по правую: когда он возгорится огнем, то берет воды из сосуда и погашает огонь. Огонь — семя врага, а вода — повергает себя пред Богом» [155]. Почему святитель Игнатий (Брянчанинов) пишет, что подобный способ борьбы можно употребить тогда, когда находишься один в келии?

Ответ. Это изречение нужно понимать так: в случае искушения необходимо предаться плачу и погасить им огонь страстей. Не следует делать это в присутствии людей, для того чтобы не поддаться тщеславию. Человек склонен тщеславиться даже такими добродетелями, как смирение и покаяние. Сначала ты будешь плакать, чтобы погасить свои страсти, а потом — чтобы тебя хвалили. Поэтому по возможности нужно уединяться.

Вопрос. Мне непонятно еще одно наставление из «Отечника»: «Когда братия выходили на жатву, авва Исаак говорил им: „Уже не даю вам никакой заповеди, потому что вы не сохраняете заповеданного“» [156]. Значит ли это, что они не должны были выходить на жатву? Может быть, они излишне заботились о пище?

Ответ. У египетских монахов был обычай, сохранявшийся на протяжении многих десятков лет, может быть даже столетий. Известно, что Египет был очень хлебной страной; когда наступало время жатвы, рабочих рук не хватало, поэтому для уборки урожая нанимались, как мы сказали бы сейчас, поденные рабочие. Монахи, используя такую возможность, выходили на жатву, поскольку большинство из них происходило из крестьян, и за свою работу получали запас зерна, которого при их скромных потребностях хватало им на целый год. Другого способа найти себе пропитание, пожалуй, у них и не было. Им давались заповеди о том, как себя вести: не общаться с женщинами, не вступать в споры, не предаваться многословию и так далее. Но поскольку их ревность охладела, авва Исаак говорил: «Уже не даю вам никакой заповеди». Это изречение приведено святителем Игнатием не для того, чтобы дать нам повод осудить египетских монахов, а для того, чтобы мы понимали, что если мы не сохраняем уже заповеданного, то обращаться к нам с новой заповедью нет никакого смысла.

Вопрос. Что такое духовное рассуждение? Я была уверена, что оно заключается в том, что человек видит свои грехи и грехи ближнего. Так ли это?

Ответ. Прежде всего это понимание того, что происходит с тобой. Имея духовное рассуждение, человек знает, как поступать в той или иной ситуации, чтό во внутренней жизни достойно внимания, а чем можно пренебречь, чтό есть проявление прелести, а чтό действие благодати и так далее. Такое духовное рассуждение приобретается вместе с опытом, в борьбе с грехом, и оно дает возможность помогать ближнему. Невозможно понимать других, не разбираясь в себе. Хотя бывает и так, что человек в себе разбирается, а другим помочь не может, не умеет свой духовный опыт применить к другим. Некоторые приобретают благодать особым образом, например благодаря своему смирению, незыблемой чистоте или необыкновенно пламенной ревности. Однако такой человек не в силах помочь другим, поскольку меряет других по себе. Случается, что высокодуховные люди, не имея рассуждения, дают неуместные советы. В «Отечнике» святителя Игнатия (Брянчанинова) есть повествование о том, как авва Пимен отменил совет одного, также знаменитого подвижника, сказав ему: «Ты на небе, а я на земле», поскольку тот судил других по себе и дал неподходящий совет иноку.

Иоанн Лествичник говорит, что страстные люди впоследствии могут стать для всех духовными врачами. Испытав на себе все многообразие душевной брани, они приобретают опыт, которым можно поделиться. В отличие от обыкновенного врача, который может хорошо лечить людей, но себя исцелить не может, духовный врач прежде всего должен помочь себе. Рассуждение состоит не в том, что мы видим свои грехи или грехи ближнего, а в том, что мы понимаем, кáк помочь человеку измениться к лучшему, усовершенствоваться.

Я, например, не вижу грехов человека, пока он мне сам о них не расскажет. Можно, конечно, замечать поступки, в которых проявляется раздражительность и вообще страстность. А иногда человек ведет себя прилично, но внутри у него гади, ихже несть числа, животная малая с великими(Пс. 103, 25). Нельзя утверждать, что тот, кто видит чужие грехи, имеет рассуждение, скорее он имеет осуждение. А рассуждение — это желание помочь ближнему, соединенное если не с любовью, то хотя бы с сочувствием к нему. Испытав на себе тяжесть брани, человек сочувствует другому страдающему от нее и помогает ему каким-либо советом. Чаще всего совет дается в том случае, если тот, кто пребывает в брани, сам этого хочет. Однако иногда духовные люди делают попытку помочь человеку, даже если он и не обращается к ним за помощью. Здесь нужно быть очень осторожным.

Вопрос. Если любишь своего наставника как посредника между Богом и человеком, то не значит ли это, что Бога любишь не так, как Он заповедал любить Его?

Ответ. Напротив, когда начинаешь испытывать недоверие, неприязнь к духовнику, настоятельнице, старице, то благодать Божия оставляет. Такое отношение к наставнику очень мешает в духовной жизни, бывают до того сильные переживания, что человек едва не теряет рассудок. Промыслом Божиим наши наставники являются — не скажу посредниками между Богом и людьми — орудиями в деле нашего спасения. Без исключительно важных, чрезвычайно серьезных причин — таких, которые являлись бы препятствием к нашему спасению, — нельзя оставлять своих наставников. Удаляясь от них, формально мы уходим от человека, а в действительности — от Промысла Божия, устраивающего наше спасение.

Вопрос. Несколько раз я читала жизнеописание схиигумении Марии (Дохторовой), которая пешком обошла пол-Европы, и пыталась определить причину ее самоотвержения, источник ее пламенной любви к Богу. Создается впечатление, что ей все было просто: и одежду только одну иметь, и спать под открытым небом, и ночи простаивать на молитве. Непонятно, откуда у нее такое горение духа?

Ответ. Есть люди, в которых Господь вложил ревность с детских лет. Другие, подобно Марии Египетской, совсем не имеют ревности к благочестию, напротив, проводят бурную, исполненную греховных наслаждений жизнь. Допустим, человек осознаёт, что монашеский образ жизни лучше мирского, но в сердце у него нет той ревности, которая, как он сам понимает, должна быть. Что делать этому человеку? Паисий Величковский говорит, что при помощи умного делания человек может разжечься пламенной, серафимской любовью к Богу и совершенно изменить свою жизнь.

Что такое ревность? Это благодать Божия. Если даже нерадивый и ленивый человек будет все правильно и аккуратно делать в отношении молитвы Иисусовой, борьбы со страстями, иначе говоря умного делания, то со временем благодать начнет действовать в нем сильнее и человек почувствует, что больше не может вести обычный образ жизни и пожелает как-то особенно угодить Богу. Схимонахиня Мария носила подрясник по нагому телу и летом и зимой, всегда ходила босиком, ночи проводила в молитве и так далее. Она говорила, что хотела чем-то угодить Богу. Значит, это было в ее силах.

Мы должны молиться, а когда Божия благодать начнет действовать в нашем сердце, появится и ревность. Однако проявляться она должна прежде всего в исполнении заповедей, а не в стремлении к подвигам, хотя и последнее может появиться. Если бы мы с особенной ревностью стремились приобрести кротость, послушание, смирение, любовь к ближнему, то это было бы прекрасно. Некоторые готовы, например, строго поститься, но в то же время не могут справиться со своим безудержным раздражением.

Вопрос. Не могли бы вы сказать несколько слов о том, как справиться с суетностью, которая отвлекает от любви к Богу? После богослужения чувствуешь просветление, помнишь о смерти. Но в дневной суете постепенно отягощаешься и в конце концов ощущаешь подавленность, на правиле суетные помыслы часто не дают покоя.

Ответ. Необходимо как можно больше трезвиться, то есть при помощи Иисусовой молитвы отсекать все ненужные помыслы. Кроме того, во время правила молиться нужно чрезвычайно усердно. Некоторые считают, что смирение заключается в том, чтобы молиться, как получится, а если Бог пожелает, то подаст нам благодать. Но Господь даяй молитву молящемуся (1Цар. 2, 9). Я сегодня уже приводил слова Пимена Великого о том, что если мы будем молиться, то и Господь будет поборать за нас, если же мы не понуждаем себя, то и Он не помогает нам. Конечно, каждому необходимо знать меру своих сил и ту степень преуспеяния, которой он достиг, и переходить, не перескакивая через ступеньки, а восходя к следующей степени. Однако такое восхождение не будет безболезненным и легким.

Если человек, достигший преуспеяния в молитве, перестанет с чрезвычайным усилием себя понуждать, то начнет терять то, что уже приобрел и что казалось ему усвоившимся, постоянным и незыблемым. Суета преодолевается прежде всего усиленной Иисусовой молитвой в течение дня, и в особенности на правиле. Днем мы читаем Иисусову молитву для того, чтобы трезвиться и охранять свой ум от ненужных помыслов, чтобы стараться пребывать в общении с Богом.

Надо сказать, что человек не может совсем не иметь помыслов (даже отшельники заботились о своих нуждах, а в общежительном монастыре это просто неизбежно). Есть помыслы необходимые, связанные с работой, с послушанием, но есть и суетные, праздные и, конечно же, греховные. Суетные и греховные мы должны отвергать, необходимые для дела допустимы в определенное время. Вообще, суетные помыслы — это, как правило, мелкие грехи, которых мы не замечаем, а нам кажется, что эти помыслы невинны. Однако выглядят они невинными только потому, что не имеют явной греховной окраски. Если мне любопытно то, что меня не касается, — это грех. Если я испытываю хотя бы и мелкое тщеславие — это тоже грех. А нам кажется, что все это суетно и ничего особенного здесь нет. Кто трезвится, тот и суете не поддается. Но если в течение дня мы рассеивались, чем-то бывали развлечены, то на правиле у нас есть возможность сжечь все это в огне молитвы. Для этого необходимо чрезвычайное понуждение себя к вниманию, а не просто формальное присутствие на правиле.

Вопрос. У меня нет влечения к дружбе, мне кажется, она только обременяет душу. Правильно ли это?

Ответ. Это хорошо. Однако если кто-либо ведет себя замкнуто, но не потому, что он молится, а потому, что он человек своевольный, скрытный, не испытывающий ни к кому доверия, а в результате всегда раздражительный и мрачный, то лучше бы ему с кем-нибудь дружить. А если иной имеет такую пламенную ревность, что ни в ком не нуждается: получил от наставника необходимый духовный совет — и его больше ничто не интересует, кроме молитвы, чтения, борьбы со страстями и угождения Богу, то это прекрасно, можно его поведение только одобрить.

О любви к ближнему и о том, что мешает исполнению этой заповеди[157]^

В прошлой беседе мы рассуждали о любви к Богу и ближнему, основываясь на разговоре Спасителя с книжником, спросившим Его о первейшей заповеди. Постоянно помнить о заповедях Господних, о которых говорится в Евангелии, руководствоваться ими на всяком месте обязан каждый христианин. В особенности это касается монашествующих, которые, по словам Иоанна Лествичника, должны всегда думать об одном только Евангелии. Исполнение заповедей иногда дается с большим трудом, понуждением себя, тяжелой борьбой: страсти восстают, и сердце противится любви к Богу и ближнему. Но мы должны победить себя в этом — такова цель христианской жизни. Апостол Павел называет любовь совокупностью всех совершенств. В прошлой беседе я говорил о том, что Бога необходимо любить всем сердцем. Но, к сожалению, от любви к Богу и ближнему нас отвлекают всякие мелочи. Даже самые ничтожные предметы занимают иногда в нашем сердце больше места и влекут нас к себе сильнее, чем Всесовершенное Существо, Каким является Господь Бог. Сегодня мы поговорим о том, что препятствует любви к ближнему и, в особенности, о том, что препятствует любви к Богу, — то есть рассмотрим, что мешает нам быть истинными монахами. А монах — это тот, кто стремится исполнять Евангелие бескомпромиссно, невзирая ни на какие препятствия — не только реальные, но и потенциальные.

Всяк убо иже исповесть Мя пред человеки, исповем его и Аз пред Отцем Моим, Иже на небесех: а иже отвержется Мене пред человеки, отвергуся его и Аз пред Отцем Моим, Иже на небесех. Не мните, яко приидох воврещи мир на землю: не приидох воврещи мир, но меч (Мф. 10, 32–34). Эти слова важны для нас особенно. Стремясь исполнить заповедь о любви, мы предполагаем, что отовсюду встретим благодарность и даже похвалу, а на самом деле часто сталкиваемся с противоположным. Если любовь к ближнему (по крайней мере, во внешних ее проявлениях) иногда находит одобрение, то любовь к Богу, как правило, остается непонятой: она «отвлекает» нас от ненужных, суетных вещей и человекоугодия, и это вызывает раздражение у людей, которые рассчитывали на общение с нами и нашу помощь (а в действительности, может быть, на соучастие в греховном времяпрепровождении). Не мните, яко приидох воврещи мир на землю: не приидох воврещи мир, но меч.Проповедь Евангелия водворяет между людьми не мир, но разделение — это не значит, что Господь проповедовал насилие; он не призывал обращать к вере при помощи насилия подобно тому, как это впоследствии делали Магомет и его последователи. Просто сама любовь человека к Богу и отречение ради нее от всего суетного и тем паче греховного часто вызывает у окружающих раздражение и ненависть — вот что подразумевается под словом «меч».

Как странно: Господь Иисус Христос говорит о том, что мы должны любить врагов, и в то же время утверждает, что враги человеку — домашние его (Мф. 10, 36). То есть мы должны любить тех, кто настроен к нам враждебно, и почитать врагами тех, кто нас вроде бы любит, но своей человеческой, земной привязанностью удерживает от истинной евангельской любви. Кто из нас хочет исполнить это? Кто может вместить эту истину? Да, любовь и уважение к родным — это добродетель, но только до тех пор, пока привязанность к родственникам не начинает препятствовать человеку любить Бога.

Мы должны быть готовы отречься не только от любви к родственникам, если она в каких-то своих проявлениях препятствует исполнять Евангелие, но и от разнообразных земных удовольствий и вообще от желания жить спокойно. Иже не приимет креста своего, — говорит Господь, — и вслед Мене грядет, несть Мене достоин (Мф. 10, 38). Нам нужно отказаться от всяких мечтаний и предположений о том, что благодаря своей праведности и жизни по Евангелию мы удостоимся какого-то почета, похвалы, награды и тому подобного. Мы должны понимать, что нас ждет крест, должны быть готовы к страданиям ради Господа. Обретый душу свою погубит ю: а иже погубит душу свою Мене ради, обрящет ю (Мф. 10, 39). Если мы стремимся оградить душу свою, то есть жизнь, от всех скорбей и неприятностей и обрести ее для земного покоя и счастья, то мы губим ее для вечности. Но если мы исторгнем из нашей жизни все, что мешает нам любить Господа, если откажемся от этого и внешне, и в душе своей (так как слова Спасителя относятся более к внутреннему состоянию человека как источнику его внешней деятельности), если мы ради Христа погубим свою индивидуальность, все желания, расходящиеся с волей Божией, — то мы обрящем душу свою. Мы приобретем ее для вечности, а здесь, на земле, — для бесстрастной, святой, богоугодной жизни.

Мы должны помнить замечательное изречение Спасителя: Врази человеку домашнии его. Осознавать это особенно важно для монашествующих. На всякий случай замечу, что мы враждуем с домашними и тогда, когда они желают нам добра, наставляют к добродетельной жизни, а мы, наоборот, стремимся к греховной свободе. Но здесь, понятно, речь идет не об этом. Домашние становятся нам врагами, когда препятствуют бескомпромиссно исполнять волю Божию и любить Господа Бога всем сердцем, всей душой, всем умом, всей крепостью (см. Мк. 12, 30). Когда они не позволяют нам видеть в Боге единого истинного Господина нашего, Которому мы должны служить. Наконец, когда они противятся тому, чтобы мы любили ближнего не менее, чем самих себя. Мы должны понимать, что иногда вражда приносит больше пользы, чем неуместная привязанность. Как любовь порой превращается во вражду, так и вражда может обернуться добром, если помогает человеку спасать свою душу. Люди, настроенные по отношению к нам неприязненно, лишающие нас земных преимуществ и удовольствий, делают нам добро. А те, кто из искренней любви (не разумной, не христианской) привлекают нас к чему-то земному, к тому, чтобы мы жили так называемой обычной жизнью, — становятся нашими врагами. Стремящиеся к монашеской жизни поступают мудро, заранее отрекаясь от всего, что может воспрепятствовать (и что в подавляющем большинстве случаев действительно препятствует) исполнению основополагающих заповедей о любви к Богу и ближнему, на которых, как сказал Спаситель, висят весь закон и пророцы (см. Мф. 22, 40). Мы расторгаем связи с нашими близкими, которые мешают нам любить Бога и ближнего, и отвергаем то, что в будущем может еще в большей степени связать нас (об этом говорит и само слово «связи»). Мы отказываемся от брака, семьи, привязанности к детям (которая особенно сильно действует в женщинах: мало кто из них может переступить через этот порог). Как правило, все это подобно оковам, мешающим человеку свободно служить Богу, а потому отказаться от них благоразумно именно в свете евангельского изречения: Врази человеку домашнии его.

В ином месте Господь говорит еще более резко. И если люди более или менее понимают евангельскую заповедь о любви (вообще, Евангелие отождествляют с учением о любви; можно сказать, христианство и любовь — это синонимы), то о том, что Господь учил также и ненависти, они забывают. Между тем ненависть — оборотная сторона любви. В жизни всегда бывает только так: если я кого-то люблю, значит, я должен от чего-то отказаться. Скажем, человек, вступающий в брак, отвергает всех людей, кроме одного. А если он этого не делает, то можно предположить, что настоящей любви у него нет. Это необъяснимо, но такова природа человека.

Всем знакомо чувство ревности, если не из личного опыта, то, по крайней мере, из наблюдений за другими людьми: оно есть признак любви, ее проявление. Если я кого-то люблю, то мне неприятно, когда он обращает внимание на другого. Человеческая ревность — это своего рода зависть: почему любовь этого человека не направлена только на меня? Однако еще в Ветхом Завете сказано: Аз бо есмь Господь Бог твой, Бог ревнитель (Исх. 20, 5). Ревнитель в том смысле, что Он требует любви только к Себе, — конечно, не потому, что Господь на самом деле ревнует. Как говорят святые отцы, мы приписываем Богу человеческие чувства и переживания и говорим о Нем с точки зрения человеческих отношений, чтобы хоть как-то представить себе неизъяснимое Божественное действие. Тайны бытия Божия сокрыты от нас по причине их необыкновенной высоты и непостижимости, а также по причине нашего весьма скромного духовного опыта: о том, чего мы не пережили непосредственно, мы можем судить, руководствуясь только книжными примерами и земными, обыденными образами. Поэтому Священное Писание изображает Бога ревнующим из-за того, что люди любят не только Его. На самом деле любовь к Богу необходима не Ему, а нам. Если мы откажемся от всего постороннего, отвлекающего нас и станем на этот спасительный путь, то душа наша начнет преображаться по образу Божию. Устремляясь к Нему единому (ведь любящий думает только о том, кого любит) и вступая с Ним в общение, мы заимствуем от Господа Его свойства. Что такое добродетели, как не подобия Божественных свойств? В особенности таким подобием является добродетель любви. Поэтому Господь учит нас, чтобы мы никого не любили больше, чем Бога, и ненавидели тех, кто препятствует нашей любви к Нему. Мы должны любить врагов наших и вообще всех людей, так как они не мешают нам любить Бога. Но к людям, возбуждающим в нас пристрастие, мы должны относиться с чрезвычайной осторожностью и контролировать себя, чтобы не полюбить их больше, чем своего Творца. Мы должны даже ненавидеть этих людей, если они препятствуют нам стяжать величайшую добродетель — любовь к Господу.

Идяху же с Ним народи мнози: и обращься рече к ним: аще кто грядет ко Мне, и не возненавидит отца своего и матерь, и жену и чад, и братию и сестр, еще же и душу свою, не может Мой быти ученик (Лк. 14, 25–26). Многие как будто идут за Господом, многие считают себя искренне верующими людьми. Но немногие понимают, что нельзя быть учениками Спасителя только теоретически, нельзя научиться жить по-евангельски, ни от чего не отрекшись и не воспитав в себе чувства ненависти к родным. Это не значит, что мы должны желать зла своим родственникам. Но мы должны возненавидеть в них всё то, что может привлечь нас к обычному человеческому, земному, суетному образу жизни. А поскольку в большинстве случаев родственники желают друг другу добра именно в земном смысле, то Спаситель говорит, что нужно возненавидеть отца своего и матерь, и жену и чад, как бы обобщая отношение к ним, пренебрегая тем, что существуют такие родители и такие родственники, которые, наоборот, вдохновляют нас на спасительные дела. Обратите внимание: и жену и чад. Человеку, имеющему семью, очень трудно возненавидеть своих жену (или мужа) и детей так, чтобы отречься от них и свободно устремиться к единому Богу. Привязанность к семье препятствует нам любить не только Бога, но и ближних. Когда есть выбор, кому сделать добро, мы, конечно, в первую очередь думаем о своих родных, а другими людьми пренебрегаем — их для нас будто не существует. Семейному человеку гораздо труднее жить по Евангелию, поэтому, если мы в настоящий момент свободны, почему бы нам заранее не отказаться от того, что впоследствии мы вряд ли сможем покинуть? Да, мы знаем, что были мученики, которые отвергли свою семью и пренебрегли своими родственниками ради исполнения христианского долга: они отдали жизнь, несмотря на то что их родные остались, скажем, без кормильца, без защиты и помощи (известно, что некоторые женщины, идя на муки, оставляли сиротами своих грудных младенцев), — но таких людей было совсем немного. Большей частью мы видим, что суета отвлекает человека от мысли о Боге. Апостол Павел говорит, что тот, кто женится или выходит замуж, думает о том, как угодить жене или мужу, а одинокий человек думает о том, как угодить Богу. Поэтому монашеский образ жизни можно считать наиболее предусмотрительным, мудрым, здравым и не то чтобы единственно спасительным, но гораздо более легким, хоть это и кажется странным. Конечно, человеку, избравшему одиночество, живется труднее в том смысле, что у него больше искушений, скорбей, внутренней брани. Но зато исполнять евангельские заповеди монашествующим намного легче: им ничто не препятствует, они свободны, не связаны ни мирскими заботами, ни семейными узами. Иоанн Лествичник говорит, что тот, кто занят мирскими делами, похож на человека со связанными руками, а тот, кто еще и в браке состоит, связан по рукам и ногам.

Аще кто грядет ко Мне, и не возненавидит отца своего и матерь, и жену и чад, и братию и сестр, еще же и душу свою, не может Мой быти ученик. Обратите внимание на слова: Еще же и душу свою. Вот что препятствует нам любить Бога — наша душа. Мы должны не только быть готовы погубить душу свою ради Христа, но и постоянно ненавидеть в ней всё так называемое индивидуальное, всё устремляющееся к исполнению своей воли наперекор Евангелию. Если мы не стяжаем ненависти к своей душе, постоянного осторожного и строгого отношения к себе, то многократно будем нарушать заповедь об отречении от мира. Мы любим различные удовольствия, как грубые, чувственные, греховные, так и сравнительно невинные, как будто дозволенные Церковью (скажем, мечты о семейном счастье). Кто-то стремится к удовольствиям, связанным со своим любимым ремеслом, кого-то влечет искусство. Все это говорит о том, что мы любим свою душу. Мы желаем ей счастья, утешения (конечно, человек не может жить вообще без всякого утешения, но одно дело — утешаться общением с Богом, наслаждаться созерцанием славы Божией в своей душе и предвкушать блага будущей жизни, и совсем другое — устремляться к земным удовольствиям). Даже любя своих родственников, мы любим в них самих себя. Наша любовь ограничивается всего несколькими людьми. Любить же бесчисленное множество тех, кто нас окружает и кто ничем не хуже наших родственников, у нас не хватает духу. Мы не испытываем к ним такого же влечения, такого же расположения, как к своим родным, и этим обнаруживаем, что наша любовь к родственникам — это на самом деле себялюбие. И когда мы думаем о создании семьи — это тоже никакая не любовь: как можно любить того, кто еще не существует? Многие девушки говорят: «Ой, я так люблю детей!» А каких детей ты любишь, если их еще нет? А вдруг твои дети будут извергами? Получается, что эти девушки любят не детей, а самих себя. Конечно, стремление стать матерью заложено в природе женщины, но христианин должен быть выше природы.

И иже не носит креста своего и вслед Мене грядет, не может Мой быти ученик (Лк. 14, 27). Когда мы говорим о крестоношении, то обычно подразумеваем страдание за веру Христову. Но под этим нужно понимать и готовность следовать за Христом, претерпеть скорби ради Него, пострадать ради исполнения Его заповедей. Именно такой подход лежит в основе нашего монашеского образа жизни (конечно, если мы проходим его как должно). Мы отказались в принципе от всех земных радостей, кроме тех, которые связаны со скромным поддержанием жизни, например с принятием пищи. Мы отреклись от земного счастья ради того, чтобы соблюсти заповедь Господню, чтобы взять этот крест, потому что иначе мы не смогли бы стать учениками Христовыми, то есть не научились бы исполнять в жизни всё то, чему Он учил. Конечно, мы можем выучить наизусть Евангелие, прочитать все святоотеческие толкования и аскетические писания, стать профессорами богословия и так далее, но это не сделает нас учениками Спасителя, не научит жить по-евангельски. Мы, может быть, в какой-то степени поймем теорию, но для нас останется непостижимым то, что единственно необходимо. Поэтому мы должны быть готовы идти за Господом, неся свой крест, должны быть готовы пострадать за ту или иную заповедь, если нас к этому вынудят обстоятельства.

Кто бо от вас, хотяй столп создати, не прежде ли сед разчтет имение, аще имать, еже есть на совершение; да не, когда положит основание и не возможет совершити, вси видящии начнут ругатися ему, глаголюще, яко сей человек начат здати и не може совершити? (Лк. 14, 28–30). Многие понимают эту притчу Спасителя превратно: мол, если ты не можешь создать столп, то не иди за Господом. Если боишься, что в монашестве тебе будет тяжело, то не становись на этот путь — так будет лучше. Но эта притча не всеобъемлюща — она имеет узкое значение: при помощи всем известных земных образов изображает одну из сторон духовной жизни, одну из тайн Царствия Небесного. Притча, которую мы только что прочитали, говорит не о том, что мы должны избегать подвига, если не имеем для него сил, а о том, что нужно все рассчитать перед тем, как устремляться к подвигу, — и это мы можем сделать. Эта притча учит нас мужеству и благоразумию, а не малодушию, как пытаются представить это некоторые люди, вероятно желающие оправдать себя. Человек, который берется за сложное дело, не обдумав его и не просчитав свои возможности, конечно, поступает неразумно. Но это не значит, что лучше вообще ничего не предпринимать. Мы должны сделать все необходимое, чтобы достигнуть успеха. Если мы хотим построить столп — крепость, в которой укроемся от вражеских сил, от демонов и искушений, или башню, при помощи которой возвысимся умом к Богу, — то мы должны отречься от всего. Вот в чем состоит благоразумие. Но мы желаем хотя бы частично сохранить привязанность к родственникам: родителям, братьям, сестрам… И даже к несуществующим, но якобы весьма милым и прекрасным детям, которые радовали бы нас и приносили бы пользу людям, потому что они были бы хорошими, воспитанными и культурными, стали бы полезны обществу и государству, были бы нам утешением, кормили бы нас в старости, порадовали бы нас внуками и так далее, и так далее. Все это на самом деле бывает чрезвычайно редко: сами мы своих родителей не всегда радовали. Если же мы будем такими пристрастиями размягчать свое сердце, то никогда не сможем полностью отречься от мира. А если не будет полного отречения, то у нас и не хватит средств на создание столпа — в этом и будет состоять наше безумие. Мы должны правильно рассчитать наши духовные силы. Когда человек устремляется к какой-либо труднодостижимой цели (возьмите любое человеческое дело, например стяжание богатства или окончание «трудного» вуза), то необходимо некое отчаяние, готовность от всего отказаться: человек посвящает главному делу все время и ни на что не отвлекается. Тем паче в духовной жизни — чтобы выполнить самое необходимое, нужно отречься от всего остального. Требование рассчитать и продумать все наперед не означает, что мы можем отказаться от христианской жизни, от исполнения заповеди о любви к Богу и о ненависти к родным. Нет, мы должны все исполнить, но для этого необходимо отречься от всего, что нас удерживает: не только от пристрастия к людям, но в первую очередь от своей собственной души. Иначе мы окажемся людьми, которые взялись за сложное предприятие, но не подумали о том, что нужно для его завершения.

Или кий царь идый ко иному царю снитися с ним на брань, не сед ли прежде совещавает, аще силен есть срести с десятию тысящ грядущаго со двемадесятма тысящама нань? (Лк. 14, 31). Казалось бы, всем ясно, что мудрый человек не пойдет с десятью тысячами воинов сражаться против двадцати тысяч. Но мы знаем из истории, что очень часто мудрые полководцы даже с небольшим войском побеждали гораздо более превосходящие силы противника. Великий русский полководец Суворов сказал: «Побеждай не числом, а умением». Суворову удалось взять штурмом неприступную крепость Измаил, при том что осаждающих было гораздо меньше, чем осажденных (а ведь именно у осаждающих всегда бывает больше потерь, так как они находятся в более уязвимом положении). Подобные примеры известны и из Библии. Иуда Маккавей с тремя тысячами воинов победил гораздо более многочисленное войско язычников. Причем воины Иуды ради того, чтобы прославить Бога, сражались без оружия, без мечей и щитов и победили язычников голыми руками. Итак, мы должны правильно понимать евангельскую притчу. Благоразумие заключается не в том, чтобы не идти с десятью тысячами войска против двадцати тысяч — в древности бывали и более удивительные победы, — а в том, чтобы хорошо все рассчитать перед битвой, в которой противник превосходит тебя в силе: продумать, как расположить войска, когда начинать атаку, какие совершить маневры, как воодушевить своих воинов.

В Библии описывается, как дочь одного греческого царя вдохновляла воинов перед сражением с сирийцами: она ходила перед войском, распустив волосы, убеждала солдат, чтобы они храбрее сражались за себя, за детей и жен, и обещала в случае победы вознаградить каждого. Воодушевление греков сыграло решающую роль в исходе этого сражения. Вообще, для победы очень важен высокий боевой дух войска. Один наш политический деятель в публичном выступлении рассказал случай, происшедший во время чеченской войны: чеченцы взяли в плен русских воинов и повели их к себе, даже не отобрав у них автоматы и не потребовав разрядить их. Они видели, что наши бойцы совершенно деморализованы и что их можно не бояться. Вот как много значит наличие или отсутствие боевого духа!

Евангельские слова нельзя понимать, так сказать, арифметически. Если мы знаем, что нам предстоит серьезный бой и противник вдвое превосходит нас числом, мы должны как следует подготовиться к сражению, и здесь — эта мысль отчетливо видна в Евангелии — чрезвычайно важно наше отречение от всего остального. Представьте себе: во время боя солдат думает о том, что у него дома жена и дети, что они осиротеют и тому подобное. А он должен быть готов пожертвовать собой и думать только о победе — лишь тогда, собственно, она и может быть одержана. Боевой дух — это один из важнейших, наряду с верными расчетами полководца, факторов успеха. Точно так же в битве с диаволом, превосходящим нас по силам, нам необходимо самоотречение — истинная мудрость настоящего полководца. А если не будет самоотречения, то еще до того, как мы вступим в сражение, нам придется молить о смирении (см. Лк. 14, 32). В данном случае речь идет не о том смирении, которое мы обычно подразумеваем, говоря о христианской жизни, а о смирении перед врагом. А враг наш — диавол, и смиряться перед ним, подчиняться ему, покоряться, унижаться ни в коем случае нельзя. Наоборот, мы должны проявить, хотя это и звучит странно, гордость и непреклонность перед диаволом, перед злом. Смиряться же нужно перед Богом и перед ближним.

Далее Спаситель поясняет обе Свои притчи: Тако убо всяк от вас, иже не отречется всего своего имения, не может быти Мой ученик (Лк. 14, 33). Обратите внимание: от всего своего имения. Под имением нужно понимать не имущество (здесь, собственно, об имуществе как таковом, о доме или о земле, речи не было). Наше имение — это все, что мы имеем: родственники, жизнь, стремление к благополучию и покою. Если мы не отречемся от всего этого, то не сможем быть учениками Спасителя, как бы ни старались. Каждый из нас должен пересмотреть в этом отношении свою совесть и проявить мудрость. Не мужество, а именно мудрость. Впрочем, мужество в принятии правильного решения тоже необходимо. Человек иногда ведет себя очень мужественно, потому что понимает, что это единственно правильный выход. Он видит, что опасность грозит ему со всех сторон, но в одном случае есть какие-то шансы на спасение, а в другом — никаких. Тогда он мужественно избирает опасный, но дающий некую надежду путь. И мы именно так должны вести себя. Спаситель открывает нам тайну: если мы не отречемся от всего, то окажемся посмешищем. Да не, когда положит основание и не возможет совершити, вси видящии начнут ругатися ему. Кто будет ругаться над нами? Ангелы? Нет. Люди? Но благонамеренные, благочестивые люди будут только сожалеть о нас. Для кого же мы станем посмешищем? Для демонов. Мы положили основание, заявив, что мы христиане, но больше ничего сделать не смогли, потому что не показали отречения, — и демоны над нами смеются. Мы еще не вступили в сражение с диаволом, а уже смирились перед ним.

Мысли, вызванные пристрастием к родственникам, действительным или воображаемым, к земной славе и прочему, расслабляют и обезоруживают человека. Но если бы мы знали, что отступать некуда, путь выбран, мы должны сражаться до конца и никакие привязанности ничего не значат, то мы не позволили бы этим нелепым мечтаниям отбирать у нас душевную силу, необходимую для борьбы с диаволом.

Тогда отвещав Петр рече Ему: се, мы оставихом вся и вслед Тебе идохом: что убо будет нам? (Мф. 19, 27). Мы должны помнить о том, что немалая награда ожидает тех, кто отрекся от всего ради Бога. Отрекся не только внешне, но и внутренне. Внешнее отречение совершить легче, внутреннее совершается иногда на протяжении многих лет. Иисус же рече им: аминь глаголю вам, яко вы шедшии по Мне, в пакибытие, егда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своея, сядете и вы на двоюнадесяте престолу, судяще обеманадесяте коленома Израилевома (это, конечно, относится к апостолам, но далее Спаситель говорит о том, что касается всех нас. — Схиигум. А.): и всяк, иже оставит дом, или братию, или сестры, или отца, или матерь, или жену, или чада, или села, имене Моего ради, сторицею приимет и живот вечный наследит: мнози же будут перви последнии, и последни первии (Мф. 19, 28–30). Обратите внимание: здесь говорится об отречении от имущества в буквальном смысле слова — отсела, то есть земли. Нужно иметь в виду, что в Иудее земля была единственной собственностью, имевшей реальную ценность. Какая еще недвижимость могла быть у простых людей? Каждый иудей по закону Моисееву владел определенным земельным участком, который переходил по наследству из поколения в поколение, начиная с того времени, когда иудеи вошли в землю обетованную. Продажа такого участка в некотором смысле означала отречение от священного долга по отношению к своей родине, потому что этот удел был не просто собственностью, но частью земли обетованной. Если участок продавался, то через некоторое время его должны были вернуть исконному владельцу (правда, неизвестно, соблюдался ли этот закон во времена земной жизни Спасителя).

Интересно, что когда сионисты в конце XIX – начале XX века стали заселять так называемую «Эрец Исраэль», то есть землю Израиля, у них была похожая идея: евреи должны возделывать землю, а когда земля, возделываемая ими, станет их собственностью, тогда Израиль вновь будет родиной евреев. К тому времени евреи по всему миру совершенно оставили земледелие и занимались чем придется: бедные — мелкими ремеслами, кто побогаче — торговлей. Но первые сионисты, будучи энтузиастами, выкупали участки земли, осушали болота, старались их возделывать. Многие из них не имели никакого представления о земледелии, но считали, что освоение земли чрезвычайно важно для возрождения еврейского государства. Их учили земледелию специалисты из Европы, в частности из Франции. Евреи перенимали опыт даже у местных арабов (хотя у последних земледелие было на низком уровне). Как ни странно, такая практика оказалась действенной. И это при том, что сионисты старались никого не нанимать для возделывания земли, считая, что сами должны на ней трудиться (хотя они могли привлечь к труду, например, арабов — это обошлось бы им дешевле). Их идеологическая установка сформировалась, конечно, под влиянием социалистических идей, но это пример того, чтó значила для евреев земля. Требование Спасителя оставить ее было равносильно требованию отречься от привязанности к родине. Нам сейчас это трудно понять: в России земли много, и мы ею не дорожим. А в Израиле, как я уже сказал, каждый клочок земли передавался из поколения в поколение на протяжении сотен лет, и отказ от него означал, что человек готов остаться вообще без всего, без привязанности не только к ближайшим родственникам, но и к своему народу. Такого же отречения Господь Иисус Христос требует и от нас.

Если мы проявим это отречение, то исполним заповедь о любви к Богу, а если не проявим, то домашние наши будут врагами нам. Не только те, которые на самом деле есть, но и те, о которых мы мечтаем. По сути, наша собственная душа будет нашим врагом: ведь мы любим не родственников, а себя самих в родственниках. Нас обличают в этом мечты о несуществующей семье. Казалось бы, всем понятна эта простая мысль, но приходится постоянно напоминать о ней. Нужно иметь в виду, что отречение от пристрастий и ненависть к своим родным не должны быть только внешними. Нам кажется, что если мы ушли из мира, сменили место жительства, то вопрос решен. Но отречение должно быть и внутренним. Если во время молитвы, когда нужно сосредоточиться и думать только о Господе, мы начинаем вспоминать своих родственников и беспокоиться о них или мечтать о том, что другой — семейный — образ жизни был бы для нас лучшим, то тем самым мы, вместо того чтобы освободить свой ум, прочными нитями привязываем его к земному. На этом простом примере ясно видно, что пристрастие к людям, которые по какой-то причине нам дороги, — родственникам, друзьям, — мешает нам любить Бога. А где нет истинной любви к Богу, там нет и любви к ближнему. Невозможно правильно любить ближнего, если в твоей душе прежде не появилась любовь к Богу.

Как говорилось во вчерашнем евангельском чтении, в ближнем мы любим Христа, и делая добро нуждающемуся человеку, мы делаем его Христу. В этом случае нас привлекает в человеке не греховное, не суетное, не земное, не так называемое человеческое. Мы любим в нем образ Божий — все, что чисто от греха и что можно спасти. Мы любим ближнего, чтобы спасать его, — вот что значит любить в человеке Христа. А обычная человеческая привязанность мешает нам обрести такую любовь. Более того, пристрастие человека к действительной или мнимой семье несовместимо с любовью к Богу, и, чтобы возлюбить Бога, необходимо устранить это препятствие.

Конечно, было бы клеветой утверждать, что люди, живущие в миру и имеющие семью, совсем неспособны исполнить главную заповедь Господню. Мы знаем много случаев из истории Церкви, когда любовь к Богу оказывалась сильнее, чем любовь к своим близким. Приведу пример из жизни одного священномученика. Когда его арестовали, то пытались сломить его волю следующим доводом: «Как вы можете оставить свою семью?» На свободе оставались его жена и трое детей. Те годы были очень тяжелые, дети священников, а тем более репрессированных, подвергались дискриминации. Но этот священник ответил: «Господь не оставит детей мученика». Вместе с тем судьба у родственников мученика была несладкая. Матушку арестовали, и она тоже погибла. Сын отпал от веры, старшая дочь погибла во время войны, а младшая дожила до наших дней, но жизнь ей досталась нелегкая. Этот человек остался преданным Христу, он не пошел на компромисс со своей совестью. Подобных примеров, наверное, можно привести много, даже из нашего ближайшего исторического прошлого. Но все-таки совершать такие подвиги отречения гораздо труднее, чем заранее отказаться от всего и благоразумно облегчить свой путь. Поэтому, сделав один шаг, то есть внешне отрекшись от мира, мы должны сделать и второй — отречься от него внутренне. Мир для нас — это не облака и деревья, а прежде всего люди, которые удерживают нас в суетном времяпрепровождении и мешают нам беззаветно, свободно любить Бога и ближнего.

 

* * *

Вопрос. Батюшка, а разве себя не нужно любить? Если не любишь себя, то не будешь и о спасении своей души заботиться. Или я неправильно рассуждаю?

Ответ. Конечно, все мы любим себя. Однако можно любить себя, то есть стремиться раскрыть в себе образ Божий, бессмертную душу, а можно — стремиться доставить себе удовольствие. Когда Спаситель говорил: Возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф. 22, 39), то имел в виду естественное мерило, которое есть в каждом человеке. Поскольку мы потеряли чувство любви к ближнему, то Господь и обращает нас к самим себе, чтобы мы поняли, на что ориентироваться, потому что себя мы любим. Однако совесть должна говорить нам, что наш ближний не хуже, чем мы, и ничем от нас не отличается, поэтому мы должны любить его не меньше, чем себя. Впоследствии, уже на Тайной вечери, Господь преподал более возвышенную заповедь, сказав ученикам: Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, якоже возлюбих вы (Ин. 13, 34), то есть возлюби ближнего больше, чем самого себя, до самопожертвования. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих, — сказал Он (Ин. 15, 13).

Да, сказано, что нужно любить ближнего, как самого себя, но это сказано для того, чтобы немощные, у которых нет любви, имели ориентир. А кто приобрел любовь, тот должен стремиться развить в себе эту добродетель в такой мере, чтобы исполнить уже новозаветную заповедь. Возлюбить ближнего, как самого себя, кажется нам возвышенным, неисполнимым, но это всего лишь ветхозаветная заповедь, а новозаветная — возлюбить ближнего более, чем самого себя. Поэтому тем, кто не умеет любить, дан критерий, а тем, кто любит, критерия не надо: они любят ближнего больше, чем себя; по крайней мере, должны так любить.

Вопрос. Когда видишь, что родные находятся в духовной нужде или скорби, то хочется помочь им, поддержать их. Правильно ли это?

Ответ. Если есть возможность их поддержать, то, посоветовавшись со старицей, можно это сделать, например выслать какую-нибудь книгу. Если родители к вам прислушиваются, можно, чтобы вы сами что-нибудь им написали. Однако так поступать надо в исключительных случаях и обязательно брать на это благословение.

Вопрос. Как воодушевлять себя на борьбу, если часто ослабеваешь? Иногда кажется, что можно немного отдохнуть, а получается, что впадаешь в нерадение и потом еще труднее вернуться к борьбе с собой.

Ответ. Мне непонятно, что значит «отдохнуть от борьбы»? Отдыхать можно, если ты утомился, перетрудился. Каждую ночь мы спим, чтобы восстановить свои силы, потому что без этого нельзя. Конечно, есть и другие случаи, когда можно дополнительно отдохнуть, если у тебя есть благословение. Однако отдыхать от духовной борьбы — это абсурд. Это невозможно: нельзя отдыхать от любви к Богу или от любви к ближнему, от смирения или от целомудрия. Что я должен делать, чтобы отдохнуть от целомудрия? Предаваться нечистым помыслам? Как я буду отдыхать от смирения? Поддаваться гордости? Представьте себе такое рассуждение: сначала я буду смиряться, говорить, что я ничтожная, ничего не значу и хуже всех, а затем скажу: да нет, я лучше всех, я то-то и то-то умею. Немного отдохну от смирения, а потом начну все заново. Или: какое-то время буду кроткой, затем решу отдохнуть, накричу на кого-нибудь — и снова стану кроткой…

Тот, кто отдыхает от духовной борьбы, отдыхает от добродетели.

Вопрос. Может ли существовать дружба у монахов? Как ее понимать, ведь в Евангелии говорится только о любви, значит, дружба — это мирское понятие? Если хочется с кем-либо дружить, чувствуется близость по духу с каким-либо человеком, взаимопонимание, то является ли это страстью, которую следует искоренять?

Ответ. В греческом языке есть несколько слов для обозначения разных оттенков любви: любви к Богу, любви к человеку, которая отождествляется с дружбой, любви к родителям, родственникам и любви как страстного влечения, но в русском и славянском переводе Евангелия употребляется только слово «любовь». Иногда, правда, слова используются не в прямом значении, немного меняется в них смысловой акцент: например, святые отцы говорят о Божественном вожделении. У греков очень богатый язык, поэтому неслучайно то, что у них возникла такая удивительная философия.

Вспомните слова Спасителя: Вы друзи Мои есте, аще творите, елика Аз заповeдаю вам (Ин. 15, 14), ведь Он и Лазаря называл Своим другом. Поэтому дружба тоже возможна. Однако Антоний Великий говорит, что можно иметь одного, самое большее двух друзей, а лучше всего иметь другом одного Бога. В жизни, конечно, человек всегда нуждается в какой-нибудь поддержке. Неслучайно Господь сказал, когда сотворил Адама: Не хорошо человеку быть одному, сотворим помощника, подобного ему (см. Быт. 2, 18). Разумеется, нам бывает необходимо с кем-то пообщаться, чтобы нас поддержали. Однако дружба может быть полезной, а может быть и вредной. Если подруги собираются для того, чтобы заниматься пересудами, обсуждать монастырские порядки, роптать и так далее, то это, конечно, недопустимо, а если для того, чтобы поддерживать и приободрять друг друга, то это неплохо. Однако лучше всего иметь одного друга — старицу. В этом заключается самое прекрасное и мудрое душевное расположение.

Вопрос. Батюшка, вы рассказали, как нужно любить родных, но мне непонятно, относится ли сказанное к старице? Не могли бы вы объяснить, как нужно любить старицу?

Ответ. Во-первых, если общение с человеком приносит тебе душевную пользу, ты не можешь не испытывать к нему чувства благодарности. Я даже не буду говорить о старице в отдельности. Здесь, хотя нас сравнительно немного, мы учимся любить ближнего по-настоящему. Мы и есть те ближние, которые должны друг друга любить. Это не значит, что люди, которые находятся за монастырской оградой, для нас уже не существуют. Сама жизнь соединила нас так, что мы, будучи чужими друг другу по плоти, стали родными по духу. По крайней мере, должны стать родными. Мы братья и сестры во Христе. Если это чувствуется даже в приходском храме, то в особенности должно чувствоваться в монашеской общине. Именно здесь возникает настоящая любовь. И плохо, если ее нет. Допустим, человек очень любит своих родных, а в монастыре ведет себя раздраженно, относится к сестрам пренебрежительно. Этим он обнаруживает свое внутреннее состояние, делает явным то, что настоящей любви у него нет.

Если сравнить нашу монашескую общину с семьей, то старица — это родитель (не будем уточнять, кто она: отец или мать), а вы — дети, сестры. У нас, как мне кажется, есть очень хороший обычай называть матушкой только настоятельницу. Она мать, а вы все дети. Есть родители: настоятельница, старицы, духовник; есть старшие сестры и младшие. Вот и получается семья, хотя не всё, конечно, в монастыре можно отождествить с семьей в обычном понимании этого слова. У нас семья духовная, в которой должны действовать евангельские законы. В действительности мы должны были бы любить друг друга больше, чем своих родственников по плоти, потому что нас соединяет Христос и мы все произошли от Него. Наши же сродники часто далеки от веры. Но если духовная близость и полное понимание между нами и сродниками есть, тогда они не могут быть нам чужими и являются такими же духовно родными, как и прочие братья и сестры во Христе. Я уже говорил, что бывают случаи, когда родственники укрепляют нас в вере, монашеском подвиге, даже подбадривают. Однако, к сожалению, чаще случается обратное.

Любовь покрывает множество грехов[158]^

В одной из прошлых бесед мы говорили о цели христианской жизни, рассматривая заповеди о любви к Богу и ближнему. Затем была беседа о том, что мешает осуществить эти заповеди и как нужно относиться к встречающимся препятствиям. Сегодня я хотел рассказать о наиболее могущественных средствах избавления от искушений и соблазнов. Но мы немного отступим от плана. Среди присутствующих есть люди, которые слегка поддались унынию, и им уже не до теории. Поэтому мне показалось уместным провести беседу без особенного нравоучения — просто показать примеры любви, изображенные в Евангелии. Конечно, эти примеры являются для нас неподражаемыми, но они же одновременно служат как бы образцом поведения для всех истинных христиан во все времена. Даже исследуя жития святых, мы можем испытывать сомнение, видя там нечто человеческое, историческое, какие-то стороны не безусловно богоугодные. В Евангелии же тот или иной поступок, если он не осужден, а, напротив, одобрен, является действительно непререкаемым, неоспоримым, безукоризненным примером для подражания. Несколько таких примеров любви к Богу я и хочу привести. Мы не будем подробно разбирать поучения Спасителя, а просто посмотрим, как проявлялась любовь к Нему в реальной жизни.

Моляше же Его некий от фарисей, дабы ял с Ним; и вшед в дом фарисеов, возлеже. И се, жена во граде, яже бе грешница, и уведевши, яко возлежит во храмине фарисеове, принесши алавастр мира, и ставши при ногу Его созади, плачущися, начат умывати нозе Его слезами, и власы главы своея отираше, и облобызаше нозе Его, и мазаше миром (Лк. 7, 36–38). Обратите внимание, это не притча, а действительное происшествие. Грешница оказалась противопоставлена тому, кто почитал себя праведником и, наверное, в действительности был таковым. Спаситель нигде не упрекает его в лицемерии, хотя мы имеем расхожее представление о том, что фарисеи — непременно лицемеры. Такое значение приобрело это слово. Однако в данном случае наименование «фарисей» — просто признак принадлежности к определенному течению в иудаизме, представители которого отличались щепетильным исполнением закона и многих других дополнительных требований — так называемого предания старцев. Если Спаситель вошел в дом фарисея, то, надо полагать, это был праведный человек. И вот, когда Господь Иисус Христос находился в доме у этого всеми почитаемого гражданина, туда пришла грешница. Евангелист не объясняет, что он подразумевает под этим словом, но понятно, что речь идет о блуднице. Причем имеется в виду не просто единичное падение (хотя в то время для иудеев это тоже было чем-то немыслимым) — она была известна всему городу как живущая блудом. В наше время это стало нормой жизни, а некоторые вообще в безумии своем утверждают, будто в этом состоит смысл жизни. Но тогда это было необыкновенно позорным, особенно для женщин.

И се, жена во граде, яже бе грешница, и уведевши, яко возлежит во храмине фарисеове, принесши алавастр мира, и ставши при ногу Его созади, плачущися, начат умывати нозе Его слезами. Чтобы представить себе, как все это происходило, нужно знать обычаи того времени. Сказано, что Спаситель возлежал в доме фарисея. Как вы, наверное, знаете, в древности ели лежа. Люди возлежали на специальных ложах, левой рукой они опирались на подушку, а правой — вкушали пищу. И вот грешница, известная всему городу, вошла в дом праведника, видимо не менее известного (здесь даже имя его называется — Симон), и, став на колени позади Иисуса, принялась омывать слезами Его ноги. Какой странный поступок! Уже то, что она вошла в дом этого человека, было необыкновенной дерзостью. Фарисей не посмел ее выгнать только по одной причине: здесь присутствовал Господь Иисус Христос. При постороннем человеке, тем более таком уважаемом, Симон не мог вести себя как в обычной ситуации. Да и эта женщина не посмела бы войти в дом фарисея, если бы там не было Господа Иисуса Христа. Она, несомненно, понимала, как к ней могут там отнестись и как к ней вообще относятся все приличные люди. Еще удивительней то, что блудница не просила Спасителя о прощении грехов. Она вообще ни о чем не просила Его и не говорила ни о каких своих телесных или душевных скорбях. Возможно, она чувствовала, что Он и так все знает, или по-человечески предполагала, что кто-нибудь расскажет Ему о том, что она собой представляет. Как бы то ни было, эта женщина не произнесла никаких слов, уместных в данном случае. И вот на протяжении почти двух тысяч лет люди читают евангельское повествование о ней, неизменно удивляясь и умиляясь ее поступку и, конечно же, благости нашего Спасителя.

Ставши при ногу Его созади, плачущися, начат умывати нозе Его слезами. Конечно, женщины более склонны к слезам, чем мужчины, — видимо, по душевной нежности, да и более нежному телесному строению. Но как же все-таки эта грешница должна была плакать, если ее слезами можно было омыть ноги! Это был не просто плач, но потоки слез. И власы главы своея отираше. Слез было столько, что можно было вытирать влагу с ног Спасителя, а чтобы все это сделать, наверняка нужно было опуститься на колени, ведь ложе было довольно-таки низким. И все то, что совершила эта женщина, было необыкновенным дерзновением! Как же объяснить ее поступок? Мы знаем из Евангелия еще один такой случай. Как повествует евангелист Лука, Мария, сестра Лазаря Четверодневного, испытывала необычайную привязанность к Спасителю. Она сидела у ног Господа и не хотела ничего иного делать, как только непрестанно слушать Его. А евангелист Иоанн рассказывает, что вскоре после воскрешения Господом ее брата Мария поступила подобно тому, как поступила эта безымянная женщина. Итак, мы видим, что обе они имели необыкновенно сильную любовь к Господу Иисусу Христу. Разница только в том, что Мария, может быть, совершая такой поступок, испытывала чувство благодарности, а та женщина, имени которой мы не знаем, желала, но не смела попросить о прощении грехов. (Возможно, евангелист Лука не назвал ее имени, потому что не хотел открывать тайну прошлого той, которая была известна в первохристианской общине своей праведностью.) Омывая слезами ноги Спасителя, эта женщина показала глубокое осознание своей греховности. Ее поступок не требовал никаких объяснений, потому что всем было ясно, что она кается. Притом покаяние ее было настолько сильным, что она уже не думала о приличиях, не думала о том, одобрят ее или осудят. Она поступала так, как велели ей чувства. Миро она приготовила заранее, но «приготовить» столь великий плач невозможно: человек не может до такой степени управлять собой. Скорее всего, она собиралась только помазать Господа миром, но, увидев Его, вдруг разрыдалась. Все происходило стихийно и непредвиденно, — конечно, только для нее, а не для всеведущего Бога.

И власы главы своея отираше, и облобызаше нозе Его. Лобзание — это тоже признак любви. Таким действием люди выражают и благородную, братскую любовь, и любовь нечистую. Почему это так, я не могу объяснить. Эта женщина, лобызая ноги Спасителя, тоже выразила любовь. Но в том, что она омывала, вытирала волосами и целовала именно ноги, было, несомненно, некоторое унижение для нее. Чтобы понять это, спросите себя: смогли бы вы сами это сделать? Когда мы читаем об этом в Евангелии, нам кажется, что все обыкновенно, потому что этот эпизод нам давно известен и мы уже привыкли к нему. А если представить, что мы участвуем в нем? Окажется, что для нас такой поступок невозможен. Нам помешали бы так называемые приличия или предрассудки, а на самом деле — гордость и человекоугодие. Но у той женщины ничего этого не было. Только любовь и крайнее смирение. Надо полагать, так происходит не только тогда, когда любовь выражается внешне. Во внутренней жизни истинная любовь к Богу также всегда соединяется с глубочайшим смирением и осознанием своего полного ничтожества.

Грешница лобызала ноги Спасителя — в этом поступке было одновременно и дерзновение и смирение. Смирение делает дерзновение богоугодным, а дерзновение без смирения неуместно и даже может вызвать гнев Божий. Благочестивые люди, прикладываясь к святым иконам, всегда целуют их нижний край. Может быть, мы и не испытываем таких уж глубоких чувств, но все равно у нас считается дерзким целовать лик Господа, Божией Матери или святого. Однако если нельзя целовать лик, изображенный на иконе, то тем более дерзко было бы проявлять такую необыкновенную любовь без смирения. Вспомните: кто дерзнул лобызать Спасителя? Иуда Искариотский! В Гефсиманском саду он подошел ко Господу, облобызал Его и лицемерно сказал:Равви! Равви! (Мк. 14, 45). Спаситель упрекнул его: Лобзанием ли Сына Человеческаго предаеши? (Лк. 22, 48) — то есть обличил его особенную дерзость. Иуда использовал знак любви для предательства. А эта грешница, наоборот, лобызая ноги Господа, показала истинную любовь, потому что истинная любовь неразрывно соединена со смирением. Можно даже сказать, что это одно и то же. Мой духовник, покойный приснопамятный отец Андрей, говорил, что любовь, смирение и простота — это одно и то же. Его спрашиваешь, чем же отличается одно от другого, а он: «Да это одно и то же!» Правда, он не мог этого объяснить, но было видно, что отец Андрей говорит так, исходя из собственного опыта. Он осознавал: эти добродетели соединены настолько неразрывно, что превращаются в одну. Можно сказать, что это разные проявления одного и того же душевного свойства.

И облобызаше нозе Его, и мазаше миром. Только теперь она вспоминает о сосуде с миром, который принесла с собой. Но в этот момент возникает конфликт. Видев же фарисей воззвавый Его, рече в себе (он не посмел сказать это Спасителю, так же как раньше не посмел прогнать эту женщину, потому что чувствовал, что при Господе не может вести себя свободно. — Схиигум. А.), глаголя: Сей аще бы был пророк, ведел бы, кто и какова жена прикасается Ему, яко грешница есть (Лк. 7, 39). По мнению фарисея Симона, Иисус Христос должен был знать, что эта женщина известна во всем городе как развратница, и отнестись к ней соответствующим образом. Чтобы понять Симона, представим себя в этой ситуации. Подошла бы к нам женщина, о которой все знают, что она блудница, а рядом с нами приличные люди, мнением которых мы дорожим. Пожалуй, мы и не заговорили бы с ней. Видимо, фарисей ожидал и от Спасителя подобной реакции, поскольку рассуждал так: если бы Он знал, что она развратница, то не позволил бы ей столь дерзко вести себя — прикасаться к Его ногам, омывать их слезами и так далее, тем более что все это длилось не одно мгновение. Наверное, пока эта женщина плакала и омывала ноги Спасителя, прошло несколько минут, еще столько же, пока вытирала, и столько же, пока лобызала и мазала миром. За это время человек мог понять, что происходит. Пятнадцати-двадцати минут достаточно для того, чтобы отреагировать как нужно — запретить этой женщине так себя вести, а может быть, и выгнать ее вон, так как ей, строго говоря, нельзя было даже присутствовать там. Вообще к женщинам на Востоке было гораздо более строгое отношение, чем к мужчинам. Женщины не осмеливались находиться в обществе мужчин, а тем паче есть с ними за одним столом. У женщин была своя половина в доме, у мужчин — своя. И когда к хозяину дома приходили гости, то женщины могли, в лучшем случае, только прислуживать. А эта грешница повела себя столь дерзко, да еще при постороннем человеке, и Спаситель никак не отреагировал! Значит, Он не угадал, кто она такая, значит, Он не пророк? Симон даже и подумать не мог, что Спаситель может все знать об этой женщине и в то же время относиться к ней не так, как все. И вот Господь открывает ему тайну любви.

И отвещав Иисус рече к нему: Симоне! Имам ти нечто рещи. Он же рече: Учителю, рцы (Лк. 7, 40). Симон повел себя, как бы мы сейчас сказали, культурно. Он не предполагал, что Господь может знать о той мысли, которая только что у него промелькнула. Симон, вероятно, думал, что Спаситель хочет сказать какое-нибудь поучение, например истолковать что-либо из Священного Писания, что особенно ценили иудеи того времени. Спаситель начинает с притчи. Поскольку евреи — народ очень здравомыслящий, практичный (я думаю, не только в наше время, но и тогда они были такими), Спаситель всегда апеллирует именно к их здравому смыслу. Они просто не могли идти против собственного разума и вынуждены были, пусть и нехотя, соглашаться с поучениями Господа. Впрочем, здравомыслие присуще не одним евреям. Человеку вообще свойственно во всех вопросах обращаться к своему житейскому опыту (так как духовного опыта люди в большинстве случаев не имеют). Все мы волей-неволей соглашаемся со словами Спасителя, признавая их разумность. Другое дело, что Его притчи, может быть, были более понятны Его современникам, потому что основывались на реалиях того времени. Некоторые вещи, впрочем, незначительные, второстепенные, с тех пор изменились.

Иисус же рече: два должника беста заимодавцу некоему: един бе должен пятиюсот динарий, другий же пятиюдесят: не имущема же има воздати, обема отда. Который убо ею, рцы, паче возлюбит его? (Лк. 7, 41–42). Ситуация, понятная всем: нормальный человек испытывает бóльшую благодарность, когда ему прощают бóльший долг. Симон признал эту самоочевидную вещь, но ответил осторожно. Отвещав же Симон рече: мню, яко емуже вящше отда (Лк. 7, 43). Вроде бы все ясно, но на всякий случай нужно сказать сдержанно, как будто смиренно: «Наверное, тот, которому более простил». А вдруг Спаситель скажет что-нибудь неожиданное? В таком случае можно будет отступить. Мне кажется, Симон проявил здесь то самое еврейское благоразумие, о котором мы говорили, своего рода житейскую мудрость или даже хитрость. Что же сказал на это Спаситель? Он же рече ему: право судил еси (Лк. 7, 43). Господь подтвердил его решение и, уже обезоружив Симона его собственным ответом, объяснил ему духовный смысл «странного» поступка этой женщины, а также показал истинную цену поведения и самого Симона, и мироносицы, омывшей слезами ноги Спасителя.

И обращься к жене, Симонови рече: видиши ли сию жену? (Лк. 7, 44). Эта женщина все еще стояла сзади Него. Может быть, до этого Спаситель на нее не смотрел, поскольку был обращен лицом к возлежащим за столом, а теперь Он оглянулся и таким образом привлек к ней внимание Симона. Если мы на кого-то или на что-то смотрим, то наш собеседник обращает взгляд в ту же сторону, тем более если разговор переходит на этот предмет. И обращься к жене, Симонови рече: видиши ли сию жену? Внидох в дом твой, воды на нозе Мои не дал еси, сия же слезами облия Ми нозе и власы главы своея отре (Лк. 7, 44). Симон проявил невнимательность. Видимо, он счел, что Спаситель не настолько знатен, чтобы обязательно омыть Ему ноги. Надо сказать, что это был общепринятый обычай на Востоке — омывать ноги уважаемым гостям, тем более что в этом была насущная необходимость. В то время, как правило, носили сандалии. Ноги странников постоянно были в пыли. В Иудее почти всегда жарко и пыльно: это каменистая местность, дожди там бывают редко, и после них земля высыхает мгновенно. Зелень бывает только весной, в течение всего нескольких недель, а потом она иссушается зноем. Поэтому неважно, было это зимой или летом, ноги Спасителя даже после самого краткого пути должны были быть в пыли. Но Симон не счел нужным дать Ему воды на ноги, а эта грешница омыла их собственными слезами. Это не просто красивые слова — «омыла слезами». Она плакала так обильно, что действительно смыла грязь с ног Спасителя, и затем отерла их своими волосами. Лобзания Ми не дал еси, сия же, отнелиже внидох, не преста облобызающи Ми нозе (Лк. 7, 45). Симон не посчитал необходимым показать свою любовь к Господу. Он мог хотя бы ради приличия облобызаться с ним. У христиан, магометан, иудеев принято лобызать друг друга при встрече; русские целуются троекратно; монашеский обычай — целовать в рамена, то есть в плечи. Словом, это обычное приветствие, демонстрирующее любовь. Иногда, к сожалению, мы делаем это без особенного чувства, но Симон не сделал этого вовсе. А женщина лобызала ноги Спасителя не переставая.

Маслом главы Моея не помазал еси, сия же миром помаза Ми нозе. Егоже ради, глаголю ти, отпущаются греси ея мнози, яко возлюби много(Лк. 7, 46–47). Некоторые из нас унывают из-за того, что у них много грехов и страстей, что они недостойны приблизиться к Господу (в частности, и сейчас, во время земной жизни, духовно), что всякое общение с Господом, попытка приблизиться к Нему, скорее, послужат им к осуждению, — молятся ли они Иисусовой молитвой, или причащаются Святых Таин, или понуждают себя к исполнению заповедей. Нам кажется, что Господь не помогает нам, что Он оставил, забыл нас. Мы рассуждаем так же, как рассуждал Симон-фарисей о поведении Спасителя по отношению к блуднице: мол, если бы Господь знал, кто она такая, Он отверг бы ее. Мы думаем, что Господь отвергает нас, потому что знает точно, кто мы такие, знает о нас неизмеримо больше, чем те, кто нас окружает. От этого мы впадаем в уныние и отчаяние. Но вот у нас перед глазами не просто притча, не просто поучение, а нечто, как мне кажется, более убедительное — реальный жизненный случай, имевший место во время пребывания Спасителя на земле. Женщина, которая совершила множество грехов и была известна во всем городе как развратница, получила прощение благодаря своей любви к Спасителю — искренней любви, пренебрегающей человеческим мнением. Она проявила эту любовь так, как ей представлялось нужным, соединив ее с глубоким смирением и покаянием. Конечно, это не значит, что и мы можем поступать произвольно, — так, как нам кажется необходимым. Но если бы мы приобрели именно такую любовь — покаянную, смиренную, то могли бы дерзновенно приступать к Господу и, взирая на пример этой женщины, помня о том, как Спаситель объяснил это событие, нисколько не унывать и надеяться на милость Божию.

Егоже ради, глаголю ти, отпущаются греси ея мнози, яко возлюби много, а емуже мало оставляется, меньше любит (Лк. 7, 47). Видимо, Симон считал себя человеком праведным и думал, что грехов у него немного. Возможно, он замечал за собой лишь некоторые нарушения принципов нравственности, небольшие отступления от Моисеева закона и предания старцев. Поэтому Господь сказал, что ему мало оставляется — ведь он меньше любит, меньше кается. В действительности, между грехами, осуществленными на деле, и грехами, совершенными в мыслях, нет большой разницы. Я не имею в виду, что можно грешить на деле. Я только хотел сказать, что тот, кто грешит внутренне, должен каяться не меньше, чем тот, кто претворяет в жизнь все влечения своих страстей. Возможно, мы не грешим на деле только потому, что боимся наказания, притом вовсе не в вечности, а здесь, на земле, — или от людей в виде осуждения (по закону), или от Бога в виде болезней и иных скорбей. Как говорится в великом каноне Андрея Критского, в уме мы согрешили всеми грехами, в нас живут все страсти. Если бы фарисей Симон относился к себе трезво, то понимал бы, что ему необходимо каяться так же искренне и глубоко, как каялась эта женщина, всем известная развратница. Разница только в том, что его грехов не знал никто, а ее — знали все. Нередко тому, кто согрешил на деле, легче покаяться, потому что он ясно видит свое падение. А когда человек грешит внутренне, то грех для него как бы неосязаем, он не понимает своего греха. Часто бывает, что, покаявшись и отстав от явных, телесных грехов, он перестает видеть грехи, которые совершаются его душой, — и теряет покаяние.

Рече же ей: отпущаются тебе греси. И начаша возлежащии с Ним глаголати в себе: кто Сей есть, Иже и грехи отпущает? Рече же к жене: вера твоя спасе тя, иди в мире (Лк. 7, 48–50). Присутствующие стали мысленно упрекать Спасителя, но Он на сей раз даже не пожелал им ответить, а обращался только к этой женщине. Он понимал, точнее сказать знал как Всеведущий, что она только что почувствовала мгновенное очищение от всего, что угнетало ее и заставляло столь обильно плакать. Поэтому Он просто успокаивал ее, чтобы она не обращала внимания на неприязнь к ней присутствующих.Рече же к жене: вера твоя спасе тя, иди в мире — «Ты чувствуешь, что с тобой произошло. Ты знаешь, что тебя спасла вера, проявившаяся в твоем необыкновенном поступке. Иди в мире, будь спокойна, не смущайся от того, как к тебе относятся невежественные, бездуховные люди».

Евангелие ничего не говорит о том, что было с этой женщиной дальше. Но конечно, она погрузилась в глубочайший благодатный мир и покой и совершенно исцелилась от своей страстности — не только от греха блуда, но, думается, и от уныния. Некоторые спрашивают: как избавиться от уныния, как избавиться от отчаяния? Вот как: любовью! Конечно, мы не можем буквально проявить свою любовь так, как проявила ее эта женщина, потому что Господь сейчас далек от нас. Как говорит апостол Павел, мы уже не знаем Его по плоти (см. 2Кор. 5, 16), плотью Своей Пречистой Он находится на Небесах одесную Бога Отца. Но духовно мы можем поступить точно так же. Мы можем приблизиться к Богу умом, можем смиренно плакать. Можемсобственными волосами отереть Его ноги, то есть признать себя едва-едва достойными прикоснуться к Нему. Мы можем лобызать ноги Господа, то есть проявить смиренную любовь к Нему. Мы можем помазать их миром, отдать Ему самое лучшее, самое благоухающее, что есть в человеческой душе, — добродетель. А главнейшая добродетель, или, как говорит Иоанн Лествичник, мать всех добродетелей, — это молитва.

Я хочу привести еще один пример любви к Богу. Он сильно отличается от предыдущего. Только что мы видели кающуюся грешницу, а теперь поговорим о великом праведнике (который сам почитал себя грешником) — об апостоле Петре. Интересно, что и тот и другой случай описывает евангелист Лука. Вот как он рассказывает об окончательном призвании апостола Петра и о том, какое тот имел покаянное, смиренное мнение о себе: Бысть же належащу Ему народу, да быша слышали слово Божие, и той бе стоя при езере Геннисаретсте; и виде два корабля стояща при езере; рыбарие же отшедше от нею, измываху мрежи. Влез же в един от кораблю, иже бе Симонов, моли его от земли отступити мало, и сед учаше из корабля народы. Якоже преста глаголя, рече к Симону: поступи во глубину, и вверзите мрежи ваша в ловитву. И отвещав Симон рече Ему: Наставниче, об нощь всю труждшеся, ничесоже яхом; по глаголу же Твоему ввергу мрежу (Лк. 5, 1–5). Если мы внимательно читаем евангелистов, то знаем из Евангелия от Иоанна, что к этому моменту Петр уже был призван Господом. Но он не считал для себя обязательным постоянно следовать за Ним. Он признавал себя учеником Иисуса Христа, но при этом, видимо, занимался своими обычными делами и лишь время от времени посещал собрания, где учил Господь (как известно, Он начал свою проповедь с Галилеи — родины апостола Петра). Как опытный рыбак, Петр знал, что если ночью не удалось поймать рыбу, то утром это тем более невозможно. Но все же сказал: По слову Твоему закину сеть. В описанном эпизоде он проявил послушание исключительно из уважения к Спасителю. А мы часто кажемся себе очень умными и всегда стараемся доказать, что наша точка зрения единственно правильная и иначе поступить никак нельзя. И се сотворше, яша множество рыб много: протерзашеся же мрежа их. И помануша причастником, иже беху во друзем корабли, да пришедше помогут им: и приидоша, и исполниша оба корабля, яко погружатися има (Лк. 5, 6–7). Вот результат послушания, которое, конечно, было основано на любви. Апостол Петр смиренно послушался Спасителя вопреки здравому смыслу, потому что испытывал к Нему глубокое уважение и сердечное влечение.

Видев же Симон Петр, припаде к коленома Иисусовома, глаголя: изыди от мене, яко муж грешен есмь, Господи (Лк. 5, 8). Обратите внимание: здесь приблизительно так же, как в предыдущем примере (хотя, может быть, не столь ярко и впечатляюще) обнаружилась любовь, соединенная со смирением. Петр припал к коленям Господа и, наверное, обнял их, но в то же время сказал: Выйди от меня, ибо я человек грешный. С точки зрения здравого смысла, это должно было выглядеть странно. Но в этом поступке, несомненно, есть глубокая, истинно духовная логика. Петр обнимает ноги Господа и говорит: Выйди от меня, потому что осознает свое недостоинство и одновременно не хочет расставаться с таким великим чудотворцем. Понимал ли он в тот момент, что перед ним Сын Божий, или думал, что это пророк, посланник Бога? Несомненно одно: он испытал к Нему глубочайшую любовь. Притом, в отличие от Симона фарисея, Симон Петр почитал себя грешником. Именно за эту смиренную покаянную любовь Петр сподобился призвания к апостольству.

Ужас бо одержаше его и вся сущия с ним о ловитве рыб, яже яша: такожде же Иакова и Иоанна, сына Зеведеова, яже беста обещника Симонови. И рече к Симону Иисус: не бойся, отселе будеши человеки ловя (Лк. 5, 9–10). Господь умиротворил Симона так же, как и ту женщину. И тогда, бросив свои сети и лодку и нисколько не заботясь о том, что будет с богатым уловом, апостол Петр проявил необыкновенную решимость и последовал за Спасителем. Вспомним для сравнения призвание Елисея пророком Илией. Елисей тоже проявил самоотречение, но перед тем как уйти, он порубил свои плуги, изжарил волов и накормил людей, которые с ним работали. А ученики Спасителя оставили рыбу в сетях. Следует учитывать такую психологическую деталь: человеку, привыкшему добросовестно исполнять свою работу, невозможно оставить ее недоделанной. А Петр, судя по некоторым его выражениям, был опытный рыбак. Об этом говорят и евангелист Лука, и евангелист Иоанн. Помните, с чего начинается повествование о том, как Господь после воскресения явился ученикам на озере Тивериадском? Апостол Петр говорит своим друзьям: Иду рыбу ловить (см. Ин. 21, 3), то есть для него это был самый простой способ добыть пищу. В Евангелии от Луки Петр тоже выказывает свой опыт: «Мы целую ночь ловили, значит, утром ничего не поймаем». И вдруг этот опытный рыбак бросает только что пойманную рыбу и уходит! Это признак того, что человек не хочет даже на мгновение задерживаться среди мира и спешит последовать за вожделенным, любимым или, как говорится в акафисте, прелюбезным Господом.

В Евангелии есть еще одно повествование о ловле рыбы. В этом примере уже откровенно говорится о любви к Богу. И вновь мы видим, что любовь очищает от самых тяжких грехопадений, в том числе от греха отречения от Господа. Апостол Петр предстает перед нами как образец покаяния. Он был апостолом, пал и вновь стал апостолом благодаря покаянной любви. Поэтому у нас нет никакой причины для уныния: любовь может сделать нас благодатными и духовными даже после самых страшных падений. У нас есть пример не только апостола Петра, но и других людей, сначала впавших в грехи, а затем ставших праведниками: и Марии Египетской, и Марии, племянницы преподобного Авраамия Затворника, и многих других. Сейчас мы прочитаем отрывок из Евангелия о том, как Спаситель по воскресении явился ученикам на озере Тивериадском. Это повествование кажется мне не просто любопытным, но даже захватывающим. В Евангелии несколько раз повествуется о призвании и уверении апостола Петра и его друзей через ловлю рыбы. Людям, не разбиравшимся в рыболовстве, эти чудеса казались чем-то обычным. Ну не поймали рыбы ночью, а утром поймали много, что же тут такого? Но рыбаки-то понимали, что произошло чудо! Мне это всегда представлялось умилительным, в особенности в том эпизоде, о котором мы сейчас прочитаем.

Посем явися паки Иисус учеником Своим, востав от мертвых на мори Тивериадстем. Явися же сице: бяху вкупе Симон Петр, и Фома нарицаемый Близнец, и Нафанаил, иже бе от Каны Галилейския, и сына Зеведеова, и ина от ученик Его два. Глагола им Симон Петр: иду рыбы ловити (Ин. 21, 1–3). Католики считают Петра князем апостолов, но здесь мы видим, что он был человек простой и не ставил себя выше других. Петр никому не приказывал, а просто сказал: «Иду ловить рыбу». Другие апостолы выразили желание пойти с ним. Глаголаша ему: идем и мы с тобою. Изыдоша же и вседоша абие в корабль, и в ту нощь не яша ничесоже (Ин. 21, 3). За целую ночь они ничего не смогли поймать, — конечно, это было промыслительно, чтобы произошло чудо уверения их в воскресении Спасителя. Утру же бывшу, ста Иисус при брезе; не познаша же ученицы, яко Иисус есть. Глагола же им Иисус: дети! еда что снедно имате? Отвещаше Ему: ни (Ин. 21, 4–5). Они были простыми добрыми людьми и, увидев незнакомца, подумали, что он просит у них есть. Подать же они ему ничего не могли, поэтому так и сказали: «Ничего нет». Вероятно, апостолы и сами были очень голодны, а потому и отправились на рыбную ловлю: другого способа зарабатывать на жизнь они не знали. Возможно, они собирались потом продать рыбу и купить другие продукты. Он же рече им: вверзите мрежу о десную страну корабля и обрящете (Ин. 21, 6). Как люди простые и потому склонные к послушанию, апостолы сделали так, как им сказал «незнакомец».

Ввергоша же и ктому не можаху привлещи ея от множества рыб. Глагола же ученик той, егоже любляше Иисус, Петрови: Господь есть (Ин. 21, 6–7). Апостол Иоанн Богослов, о котором здесь идет речь, был очень чутким, догадливым и сразу понял, что это Господь. Видимо, он вспомнил ту первую рыбную ловлю, благодаря которой их уловили на апостольское служение (как мы только что читали, он был одним из обещников, то есть товарищей, Симона, трудившихся вместе с ним). Глагола же ученик той, егоже любляше Иисус, Петрови: Господь есть. Как мы знаем из Евангелий от Луки и от Иоанна, апостолы Петр и Иоанн были друзьями. Именно их Спаситель послал приготовить пасхальную вечерю. Затем на Тайной вечери, когда Господь сказал, что один из учеников предаст Его, апостол Петр жестом показал апостолу Иоанну, чтобы тот спросил у Спасителя, кто предатель. И Спаситель, омочив кусок хлеба, протянул его Иуде и тем самым дал знак, который, конечно, в тот момент поняли только эти двое друзей — Петр и Иоанн. Дочитав повествование, которое мы с вами сейчас разбираем, мы увидим, что апостол Петр заботился об Иоанне. Когда Спаситель сказал апостолу Петру: Иди вслед за Мною, тот оглянулся на апостола Иоанна и спросил: А он что? (см. Ин. 21, 19–21). Некоторые думают, видимо судя по себе, что здесь проявилась некая ревность (честно говоря, и я раньше так думал): мол, зачем он за нами идет, не позволяй ему. В действительности апостол Петр заботился о друге и будто спрашивал: «Почему Ты меня позвал, а его — нет? Пусть он идет с нами».

И вот во время чудесного лова рыбы на море Тивериадском апостол Иоанн говорит своему близкому другу: Это Господь. И апостол Петр тут же со свойственной ему горячностью, из-за которой он нередко совершал необдуманные и неуместные поступки, проявляет свою любовь к Господу. Симон же Петр слышав, яко Господь есть, епендитом препоясася, бе бо наг, и ввержеся в море (Ин. 21, 7). Он не смог утерпеть, ожидая, пока лодка дотащит рыбу, а потому, едва прикрыв свою наготу, бросился в море и поплыл к Господу. (Между прочим, из этого можно сделать интересный вывод относительно другого евангельского эпизода. Мы видим, что апостол Петр умел плавать, но когда он однажды пошел к Спасителю по воде, то, как рассказывает нам евангелист Матфей, испугался и стал тонуть. Стало быть, случившаяся тогда буря была настолько сильной, что удержаться на поверхности не мог даже человек, который умел плавать).

А друзии ученицы кораблецем приидоша, не беша бо далече от земли, но яко две сте лактей, влекуще мрежу рыб (Ин. 21, 8). Они поступили более благоразумно и приплыли на лодке, тем более что нужно было доставить улов на берег: кто-то сидел на веслах, кто-то тянул сеть. Но когда они вытащили лодку, то увидели необыкновенную картину. Егда убо излезоша на землю, видеша огнь лежащь и рыбу на нем лежащу и хлеб (Ин. 21, 9). Кто разжег огонь? Откуда взялись эти рыба и хлеб? Ведь только что было сказано, что никто не имел ничего съестного. Апостол ли Петр приготовил трапезу или Сам Спаситель чудесным образом, неизвестно. Апостол Иоанн рассказывает только о том, что он видел: они тащили рыбу, а когда вышли на берег, оказалось, что рыба уже есть и костер разведен. Значит, эта чудесная ловля была нужна не для того, чтобы их накормить, а опять-таки для того, чтобы их уверить. Уверить в том, что Господь не оставил их и печется о них. Как раньше Он призвал апостолов, несмотря на их грехи, так и сейчас призывает, причем тем же способом, Он показал, что любовь Его не изменилась, несмотря на отречение Петра и малодушие прочих учеников. Господь внушил им надежду на то, что через покаяние, выражающееся в любви, они получат прощение своих преткновений.

И глагола им Иисус: принесите от рыб, яже ясте ныне (Ин. 21, 10). Для чего это было нужно, ведь рыба уже была на костре? Теперь уже апостол Иоанн Богослов проявляет свой, как сказали бы мы сегодня, профессионализм и сообщает подробность, для нас непонятную, но для рыбаков бывшую дополнительным доказательством необыкновенности чуда. Влез же Симон Петр, извлече мрежу на землю, полну великих рыб сто и пятьдесят и три: и толико сущим не проторжеся мрежа (Ин. 21, 11). Сеть должна была порваться от такого огромного количества крупной рыбы, но этого не произошло: рыба сама устремлялась к берегу. Глагола им Иисус: приидите, обедуйте. Ни един же смеяше от ученик истязати Его: Ты кто еси? ведяще, яко Господь есть. Прииде же Иисус, и прият хлеб и даде им, и рыбу такожде (Ин. 21, 12–13). Такой была необыкновенная трапеза на берегу Тивериадского озера: огромные рыбы бились в сетях, чудесным образом на костре появились рыба и хлеб. И рядом с апостолами был их возлюбленный Учитель, восставший из мертвых, вернувшийся после страданий, смерти, погребения, после, казалось, непоправимой катастрофы, глубочайшего мрака и полной безысходности. Повествование об этом исключительном событии содержит описание бытовых подробностей, в которых проявилась необыкновенная доброта Спасителя. Как Он обратился к ним, спрашивая о том, есть ли у них еда? — Дети! Никакого упрека, никакого намека на их недостойное поведение во время Его страданий и того страшного искушения, которое Он пережил. Только доброта и ласковость. Этим Он показал, что их любовь к Нему может восставить их в прежнем апостольском достоинстве и вновь сделать ревностнейшими Его учениками.

Cе уже третие явися Иисус учеником Своим, востав от мертвых. Егда же обедоваше, глагола Симону Петру Иисус: Симоне Ионин, любиши ли Мя паче сих? (Ин. 21, 14–15). Здесь можно увидеть некий намек на упрек. Но в церковной традиции существует иное мнение, принадлежащее святым отцам, которые, безусловно, лучше нас понимали Священное Писание: апостол Петр действительно больше всех любил Спасителя. Иоанн Богослов был больше всех любим Им, а апостол Иаков был самым ревностным Его учеником. Поэтому именно их троих Спаситель сделал свидетелями Своего преображения на Фаворе и Своего Божественного истощания — Гефсиманской молитвы. Только им троим Он позволил следовать за Собою, когда вошел в дом Иаира и воскресил его дочь.

И вот Спаситель спрашивает апостола Петра: Любишь ли ты Меня больше, нежели они? Апостол Петр отвечает со свойственной ему простотой, не думая о том, что, может быть, другим это будет досадно. Впрочем, я думаю, все ученики после своего падения очень смирились и никто уже не завидовал друг другу и не обижался друг на друга, как это было раньше, когда они спорили, кто из них лучше и ближе к Спасителю. Во всяком случае, никакого возражения со стороны других учеников не последовало. Может быть, Спаситель обратился к апостолу Петру, потому что знал, что он один, как наиболее мужественный, сможет выдержать это троекратное вопрошение. Остальные же, внимая их разговору, внутренне соглашались с ответом апостола Петра и так же, внутренне, каялись. Так опытный наставник обращается не к тому, кто в действительности виноват, но к тому, кто способен выслушать упрек, а рядом стоящий понимает, что на самом деле это относится к нему. В данном случае Петр был виноват, наверное, больше других, но слова: Любиши ли Мя?— относились и ко всем прочим. Все ученики, кроме апостола Иоанна Богослова, проявили малодушие: они не смогли даже бодрствовать со Спасителем во время Гефсиманский молитвы и оставили Его одного после ареста, хотя до этого обещали пойти с Ним и в темницу, и на смерть.

Глагола Ему: ей, Господи, Ты веси, яко люблю Тя (Ин. 21, 15). Апостол Петр не говорит: «Да, Господи, я люблю Тебя больше, чем они». Он только подтверждает: Ты знаешь, что я Тебя люблю. Он не приводит никаких доводов и доказательств. Да ему и нечем доказать свою любовь, после того как он трижды отрекся. Он испытывает сильное искреннее чувство и знает, что Господу известно все, поэтому просто отвечает: «Да». Глагола ему: паси агнцы Моя (Ин. 21, 15). Господь призывает его к прежнему пастырскому служению. Глагола ему паки второе: Симоне Ионин! Любиши ли Мя? Глагола Ему: ей, Господи! Ты веси, яко люблю Тя. Глагола ему: паси овцы Моя (Ин. 21, 16). Я не берусь толковать, в чем здесь состоит разница между словами «агнцы» и «овцы», да это и не относится к теме нашей беседы. Важно то, что Спаситель вновь обратился к апостолу Петру, а тот и после второго вопрошения еще не почувствовал, что это был не просто вопрос. Но когда Господь спросил о том же в третий раз, Петр понял, что это намек на его троекратное отречение, и стал скорбеть. Глагола ему третие: Симоне Ионин! любиши ли Мя? оскорбе же Петр, яко рече Ему третие: любиши ли Мя? — и глагола Ему: Господи, Ты вся веси; Ты веси, яко люблю Тя (Ин. 21, 17). Апостол Петр опечалился, потому что почувствовал, как ему показалось, недоверие Господа. В то же время, заглянув внутрь себя, он увидел, что любовь в нем живет, несмотря на то что он пал. Поэтому, хотя и со скорбью, апостол Петр сказал:Господи, Ты вся веси. Вот его единственный довод: «Ты знаешь все, и поэтому Ты должен знать, что я люблю Тебя». Глагола ему Иисус: паси овцы моя; аминь, аминь глаголю тебе: егда был еси юн, поясался еси сам и ходил еси, аможе хотел еси. Егда же состареешися, воздежеши руце твои, и ин тя пояшет и ведет, аможе не хощеши. Сие же рече, назнаменуя, коею смертию прославит Бога. И сия рек, глагола ему: иди по Мне (Ин. 21, 17–19). Господь вновь призывает апостола Петра следовать за Собой и вновь, как во время первого призвания, привлекает его к Себе через покаяние. В чем выразилось покаяние на этот раз? В троекратном подтверждении апостола Петра, что он любит Спасителя. Любовь восставила его, трижды отрекшегося.

Тот, кто имеет любовь к Господу или стремится стяжать ее, покрывает этим свои самые тяжкие грехи. Что может быть страшнее таких грехов, как разврат той женщины, которая омыла слезами ноги Спасителя, и троекратное клятвенное отречение, совершенное апостолом Петром? Апостол Петр, кстати, тоже плакал о своем грехе и каялся, хотя это было раньше, чем он трижды подтвердил, что любит Спасителя. Но, тем не менее, он каялся. Покаянная любовь (не просто покаяние и не просто любовь, а покаянная, смиренная любовь) возвращает людям богоподобное достоинство, восставляет в них образ Божий. Поэтому никто не имеет права унывать. В Евангелии даже нет слова «уныние», зато есть примеры, которые показывают, что от самого повода для этой страсти избавляет любовь к Господу. Блудница прощена, в ее душе водворился мир. Отрекшийся ученик восстановлен в апостольском достоинстве. Это не притчи и не поучения, это жизнь. Кто после этого посмеет унывать? Кто дерзнет идти против Евангелия и богохульно утверждать, что он один есть исключение и что благость Божия не может его объять и очистить, умиротворить и спасти? Пусть никто не дерзает так не только говорить, но и думать.

А что такое любовь? Вы знаете святоотеческое изречение о том, что молитва есть любовь Божия. Когда мы понуждаем себя к непрестанной Иисусовой молитве, то самым прямым и последовательным образом стремимся приобрести любовь к Господу Иисусу Христу — такую, какую испытывали эта женщина, известная всему городу как блудница, и отрекшийся Петр, день и ночь чувствовавший свой позор. Они любили Бога именно такой любовью, сконцентрировавшейся на личности Господа Иисуса Христа. Поэтому Иисусова молитва в духовном отношении — тот же самый поступок, что и плач блудницы, что и исповедание любви апостола Петра. У грешницы любовь проявилась безмолвно, — когда она лобызала ноги Спасителя, омывала их слезами, отирала волосами и мазала миром. Апостол Петр сказал простую фразу, почти равную по бесхитростности безмолвию этой женщины: Да, Господи, Ты знаешь, что я люблю Тебя. Но больше ничего и не было нужно. Ни слов, убеждающих в силе и правдивости любви, никаких витиеватых рассуждений. Пусть тот, кто поддается унынию — серьезный ли у него для этого повод или ничтожный, — всегда вспоминает, как Господь Иисус Христос любит всякого человека, даже самого падшего, и с каким благородством Он принимает кающихся, ни в чем их не упрекая и даже не намекая на их падение. Будем же с надеждой стремиться приобрести ту добродетель, через которую спаслись апостол Петр и эта безымянная женщина!

О монашестве и живом слове Евангелия[159]^

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня, брат, ты принял обручение ангельского образа. Ты дал обеты служить единому Богу и жить только ради Него. В душе ты давно уже старался в меру своих сил и разума их исполнять. Теперь ты принес их принародно, а самое главное — в присутствии Самого Господа Иисуса Христа, Которого символизирует находящееся здесь Евангелие. Все обещания, которые ты даешь мне, недостойному, приемлет Сам Спаситель.

Что такое монашество? Ради чего мы избираем этот странный, непонятный для большинства людей образ жизни? Преподобный Иоанн Лествичник сказал, что монах — это тот, кто на всякое время и на всяком месте думает только об исполнении евангельских заповедей. Казалось бы, просто. Все мы, православные христиане, ежедневно читаем Евангелие. Но иногда нам кажется, что ничего нового мы там уже не найдем. Иным даже представляется (конечно, несправедливо), что вообще незачем вновь и вновь перечитывать Евангелие. Лучше почитать какую-нибудь душеполезную книгу и из нее почерпнуть для себя нечто новое и важное. Однако никакая душеполезная книга не может сравниться со святым Евангелием. Любая из них имеет цену и значение только потому, что наполнена евангельским духом и так или иначе происходит из Евангелия, объясняя его, приспосабливая к нашему разуму. Ничего принципиально нового в этих книгах нет, а иначе это было бы противно нашей православной вере.

Читая святое Евангелие, мы вновь и вновь находим в нем изречения, мысли, вдруг озаряющие наш разум и указывающие нам путь к спасению в данных конкретных условиях. Через неизменное, давным-давно написанное и сохраняемое в точности с древнейших времен Евангелие, через его живой текст с нами говорит Господь Иисус Христос, призывая Своих избранников к безоговорочному следованию за Ним, к пламенной ревности.

Как был призван к монашеству отец отцов, преподобный Антоний Великий? Придя в храм на богослужение, он молился, и вдруг его потрясли евангельские слова о том, что Бога необходимо любить больше, чем отца и мать. Он, несомненно, знал эти слова и раньше: читал или слышал их во время богослужений. Но именно теперь Господь коснулся его сердца. Через слух и разум Господь проник в его душу и призвал жить только ради одного Евангелия, не входя в компромиссы с миром, со всеми теми обстоятельствами, которые под благовидными предлогами отвлекают нас от истинно христианского, то есть евангельского, образа жизни.

Мы не можем придумать ничего нового, ничего дополнительного к христианскому вероучению. И монашество не есть нечто вновь изобретенное, как будто прибавленное к тому, что было проповедано Спасителем. Монашество — это истинно евангельский образ жизни. Как говорит преподобный Иоанн Кассиан, в древности христиане имели пламенную ревность и жили только ради Бога, а в последующие столетия, в особенности после прекращения или ослабления гонений на последователей христианства, ревность стала ослабевать. Тогда ревнители стали удаляться от нерадивых христиан и селиться отдельно. Как правило, они избирали безбрачный образ жизни. Так появилось и начало распространяться монашество. Другой, не менее авторитетный писатель, ученик святого апостола Павла, священномученик Дионисий Ареопагит говорит, что все апостолы и ближайшие ученики Господа были монашествующими и все монашеские обеты существовали с древнейших, самых первых апостольских времен.

Монашество переживало периоды подъема и упадка, расцвета и оскудения монашеской ревности. Но это не значит, что мы должны поддаваться общему духу. Пусть вокруг нас будет охлаждение и безразличие, мы должны жить по заветам наших духовных учителей, святых отцов, и подражать им невзирая ни на какие внешние обстоятельства. В этом смысле справедливо изречение апостола Павла: Подражайте мне, как я Христу (1Кор. 4, 16). Мы должны подражать преподобным отцам, как они подражали Господу. Можно сказать даже более дерзновенно, словами апостола Иоанна Богослова: если мы хотим пребывать с Господом Иисусом Христом, то должны поступать так, как Он поступал (1Ин. 2, 6), то есть подражать Самому Господу. Ибо Он не только заповедал нам, как нужно жить, но и показал пример правильной, идеальной, исключительно богоугодной жизни.

Славянский текст еще более емко передает это изречение апостола Иоанна: Якоже Он ходил есть, и сей такожде да ходит. Мы должны ходить, как Господь Иисус Христос. В этом состоит все монашество. Мы должны всей душой, всем существом своим прилепляться к Господу Иисусу Христу, подражать Ему, как бы сливаться с Ним. Для того мы и понуждаем себя к непрестанной Иисусовой молитве, для того и стремимся содержать в уме заповеди Господа Иисуса Христа и помнить о Его жизни, и прежде всего о Его страданиях ради нас. Мы должны любить богослужение (в особенности, Божественную литургию) и частое воссоединение с Господом, восстановление теснейшего союза и общения с Ним в таинстве причащения. Мы должны возлюбить Господа Бога всеми силами своей души, всем напряжением своего существа — всею крепостию, как заповедал нам Спаситель (Мк. 12, 30).

Любовь к Богу проще, яснее, откровеннее всего проявляется в нашем подражании Господу Иисусу Христу и в стремлении к соединению с Ним. Евангельская жизнь состоит не только в том, чтобы помнить о заповедях, но и в том, чтобы стремиться к соединению с Тем, Кто дал нам эти заповеди. Тогда уже не мы сами, а Господь будет таинственным образом совершать в нас дивные дела. Он покажет нам Свое всемогущество, соединенное с милосердием, победив наши грехи и немощи и сделав нас истинными христианами.

Молись, трудись, понуждай себя. Неудивительно, что в нас есть немощи и недостатки. Господь снисходит к нам, но Он не снизойдет, если мы не будем понуждать себя к борьбе, к брани, к труду для соединения с Ним. Прощаются грехи, но не прощаются нерадение, лень и уныние. Господь снисходит к нам в наших немощах, но не в нашей теплохладности. Поэтому будем понуждать себя изо всех сил при благоприятных и неблагоприятных обстоятельствах, как внешних, так и внутренних, — и Господь покажет нам Свою милость, соединившись с нами. И мы с надеждой, радостью и душевным миром перейдем, когда придет время, в жизнь вечную. Аминь.

О внешнем и внутреннем отречении от мира[160]^

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Дорогие новопостриженные братья! Вы вступили сегодня на путь монашеской жизни. Вы еще не дали обетов, но приняли начаток ангельского образа, и обратного пути для вас уже не существует. Можно сказать, что вы готовитесь к битве, хотя еще не вступили в нее. Вы встали на путь подготовки к монашеству со всеми его обетами, всей его страшной ответственностью перед Богом, Божией Матерью и святыми ангелами. До вашего вступления в монашество должно пройти еще какое-то время, однако уже сейчас нельзя поворачивать вспять. Как сказал Господь наш Иисус Христос,поминайте жену Лотову (Лк. 17, 32).

Мы отрекаемся от мира в силу разных причин и обстоятельств: может быть, гонения вынуждают нас бежать от людей, которые желают разлучить нас со Христом, или же, не принуждаемые никакими внешними обстоятельствами, мы вступаем на этот путь сознательно, следуя только внутреннему влечению души. В миру очень трудно исполнять Божии заповеди последовательно и бескомпромиссно: всевозможные обстоятельства, кажущиеся извинительными, отвлекают человека от созерцания своей греховности, от следования по евангельскому пути, который открыл нам и проложил для нас Господь Иисус Христос. Этот путь — в нашей совести и в нашем сердце, потому что, по словам одного древнего мыслителя, душа любого человека по природе христианка.

Вы отреклись от мира. Спаситель сказал: Кто на кровле, тот не сходи в дом и не входи взять что-нибудь из дома своего; и кто на поле, не обращайся назад (Мк. 13, 15–16). Бегите к Господу, когда Он вас призывает, не думая о том, чтобы взять с собой что-либо из мира. Ничто мирское не понадобится вам в будущей монашеской жизни, в жизни сугубо евангельской. Речь идет не только о каком-либо имуществе, которое хотелось бы частично перенести из прежней жизни в новую, но и, скорее, о наших привязанностях, пристрастиях. Можно сказать точнее — о наших страстях.

Что такое страсти? По словам преподобного Исаака Сирина, когда мы говорим о всех страстях вместе, мы называем их словом «мир»; когда же говорим о каждом пороке в отдельности, то называем его именем той или иной страсти. Отречение от мира — это отречение от жизни по страстям. Мы не можем совершенно уйти из земной жизни, пока находимся в теле. Мы связаны многими узами с миром (миром как творением Божиим и как человеческим сообществом). Мы зависим от мирян, и они иногда тоже нуждаются в нашей помощи. Мы отрекаемся не от этого, а от той страстной жизни, которой наполнен мир. Мы отрекаемся от мира пороков и страстей, от той сферы человеческой жизни, которая противоестественна и которая привнесена в жизнь после грехопадения наших прародителей.

Как сказал преподобный авва Дорофей, отречение должно быть не только внешним, но и внутренним. Уходя в монастырь, мы отрекаемся от мира телесно — как бы обособляемся от него телом, — а потом должны отречься и душой. Это второе отречение гораздо более трудное, тяжелое, можно сказать кровавое. Оно достигается многими и многими трудами и при крайнем напряжении сил. Само собой разумеется, не без помощи Божией. Без Господа Иисуса Христа, по Его же собственным словам, мы не можем творить ничего.

В чем наиболее очевидно проявляется это отречение? Конечно же, в молитве. Молитва требует внимания. Молитва требует забвения помыслов, не только явно греховных, но и тех мнимо добрых, которые мешают нам сосредоточиться (может быть, и на самом деле добрых, но в данный момент неуместных). Молитва требует глубокого, жизненного, сердечного отречения от всего. Без отречения невозможно сосредоточиться в молитве. Молясь, отрекаясь от всевозможных помыслов, мы как раз и совершаем внутреннее, духовное отречение от мира, без которого внешнее не приносит никакой пользы.

При помощи Иисусовой молитвы, прибегая и к другим способам борьбы со страстями, среди которых, как говорит святитель Игнатий, для новоначальных наиболее важным является откровение помыслов; часто приобщаясь Святых Христовых Таин, участвуя с любовью в богослужении, смиряясь друг перед другом и перед всеми братьями, слушаясь всех разумно, по чину: прежде всего священноначалия, старцев и духовника, потом равных, если это не противоречит благословению, и даже младших, если это не душевредно и не противно монастырскому чину, — вы подготовитесь к тому, чтобы дать страшные обеты перед Самим Господом Иисусом Христом.

А ныне, как выражается Нил Мироточивый, вы выступили в поход, но еще не вступили в битву. Человек, находящийся в таком положении, безусловно, должен внутренне всячески готовиться и вооружаться, чтобы эта битва не оказалась для него неожиданной и не принесла погибель вместо венцов. Началось время вашей подготовки к вступлению в монашество. Но эта подготовка уже борьба, с напряжением, понуждением себя. Потому с радостью и одновременно с осторожностью вступайте на этот спасительный путь, повинуясь своим старцам, со смирением отвергаясь своего разума, надеясь не на себя, а только на Господа Иисуса Христа, с усердием призывая Его в Иисусовой молитве. Аминь.

«Бог любы есть»[161]^

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Возлюбленные во Христе сестры! Вы приняли начаток ангельского образа и вступили на стезю, уклонение от которой грозит человеку неминуемой гибелью. С точки зрения здравого смысла вы совершили шаг странный, необъяснимый, отчаянный. Мирянам, даже православным христианам, образ монашеской жизни по большей части непонятен. Одни относятся к нему с благоговением и уважением, другие — их большинство — с презрением, но тайна монашеской жизни для тех и других остается сокрытой. И нам самим, может быть, страшно оттого, что у нас нет возможности передумать и обратиться вспять, а вместе с тем нет и совершенной, полной надежды на то, что Господь нас помилует. Мы рискуем, не имея возможности избежать этого риска: отрекаемся от пути более скромного, но и более твердого, каким является путь брачной жизни, вступаем на путь, где много стремнин и опасностей, и не знаем, что нас ждет. Поэтому для того, чтобы уверить вас в том, что милость Господня беспредельна и Господь Иисус Христос спасает и милует всякого человека, притекающего к Нему (приходящего иногда, может быть, и поневоле, но с искренним душевным покаянием), я хочу прочесть вам евангельское зачало из повествования апостола Иоанна Богослова.

Иисус же иде в гору Елеонску: заутра же паки прииде в церковь, и вси людие идяху к Нему: и сeд учаше их. Приведоша же книжницы и фарисее к Нему жену в прелюбодeянии яту, и поставивше ю посредe, глаголаша Ему: Учителю, сия жена ята есть нынe в прелюбодeянии: в законe же нам Моисей повелe таковыя камением побивати: Ты же что глаголеши? (Ин. 8, 1–5). Мы тоже по своим грехам и, в особенности, по своей душевной развращенности достойны побиения камнями, так как постоянно прелюбодействуем внутри себя со всевозможными греховными помыслами. И мы сами чувствуем свое крайнее недостоинство, когда приближаемся в молитве ко Господу.

Сие же рeша искушающе Его, да быша имeли что глаголати Нань. Иисус же долу преклонься, перстом писаше на земли, не слагая им (Ин. 8, 6). Разные толкователи всегда обращали внимание на странное поведение Спасителя. Например, Евфимий Зигабен говорит, что Спаситель вел себя как человек задумавшийся и как бы не желающий вникать в то, что Ему говорится, поэтому Он и чертил что-то на земле. Такое психологическое объяснение возможно. Один из современных толкователей утверждает, что Спаситель писал на земле грехи людей, которые пришли обличить взятую в прелюбодеянии женщину, и они, увидев написанными свои грехи, устыдились и ушли. Можно предположить, что Господь Иисус Христос чертил перстом на земле, давая понять, что Он есть Тот Самый, Кто дал Моисею скрижали, на которых перстом Божиим были написаны Божественные заповеди. Возможно, Он и писал на земле эти самые заповеди. Но, если там и не было написано ничего определенного, в таком поведении Господа Иисуса Христа люди проницательные могли увидеть указание на то, что Он и есть Тот, Кто дал заповеди Моисею. Тот же, Кто дал эти заповеди, выше их и может превзойти их Своим милосердием.

Якоже прилежаху вопрошающе Его, восклонься рече к ним: иже есть без греха в вас, прежде верзи камень на ню. И паки долу преклонься, писаше на земли. Они же слышавше и совeстию обличаеми, исхождаху един по единому, наченше от старец до послeдних: и оста един Иисус, и жена посредe сущи (Ин. 8, 7–9). Совесть — это голос Божий в человеке. Это не есть нечто приобретенное человеком вследствие того, что он является приверженцем той или иной идеологии, имеет те или иные убеждения. Совесть присутствует во всяком человеке, и Евангелие только пробуждает и просвещает ее. Есть, конечно, религии и человеческие учения, которые могут совесть заглушить, но никто и ничто не может убить ее. Совесть этих людей как бы говорила то же, что внушал этим людям Спаситель, как Бог всеведущий, вездесущий и всемогущий, проникающий в глубины человеческого сердца, а может быть, Он даже и изображал это при помощи письма на земле.

Восклонься же Иисус и ни единаго видев, точию жену, рече ей: жено, где суть, иже важдаху на тя? Ни кийже ли тебе осуди? Она же рече: никтоже, Господи (Ин. 8, 10–11). Если мы пришли к Господу, никто не смеет нас осудить, никто не смеет нас порицать, какими бы мы ни были. Хотя бы мы и не были готовы к соединению и общению с Ним, но Господь Своею милостью и безграничной любовью покрывает все наши грехи, даже самые тяжкие. Поэтому тот, кто сможет, несмотря на все препятствия, приблизиться к Нему, за одно это может иметь благую надежду, что милость Божия не оставит его, что Господь помилует его и в сей жизни, и в будущей.

Рече же ей Иисус: ни Аз тебе осуждаю: иди и отселe ктому не согрeшай (Ин. 8, 11). Итак, избрав монашеский образ жизни, мы, когда приближаемся к Господу, в особенности в молитве Иисусовой, каждый раз испытываем нечто подобное: нас обвиняют наши помыслы, но Господь милостив, и мы уходим оправданными, лишь бы только в нас была решимость не согрешать. Но даже если мы вновь согрешим, то, не поддаваясь унынию и отчаянию, превозмогая всевозможные препятствия, мы должны снова возвратиться к Господу Иисусу Христу. И тогда опять услышим от Него эти бесконечно милостивые слова: Ни Аз тебе осуждаю: иди и отселe ктому не согрeшай.

Итак, имейте благую надежду, сестры! Помните, что Господь Иисус Христос, возвестивший учение о любви, есть Сама любовь, как сказал апостол Иоанн Богослов. Он возлюбил нас до такой степени, что жизнь Свою отдал, распявшись за нас, каждого человека в то время созерцая в Своем всеведущем уме. Господь прежде нашего рождения знает все наши грехи, всю нашу жизнь. Он, конечно, помилует нас — только бы мы от Него не отступили и вопреки страху, который внушают нам наши падения, грехи и страсти, имели бы мужество прийти к Господу и вступить с Ним в духовное, сверхъестественное общение. Аминь.

«Господи! если бы Ты был здесь…»[162]^

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Промыслом Божиим, дорогая сестра, твое вступление в лик иночествующих, то есть тех, кто живет иначе, живет особенной, только евангельской жизнью, совершилось в канун воспоминания воскрешения из мертвых Четверодневного Лазаря. Это трогательное, хорошо известное всем православным христианам событие с умилением вспоминает всякий искренне верующий человек. Нет нужды вновь читать или пересказывать подробное, интересное, таинственное и одновременно простое евангельское повествование об этом. Святой апостол Иоанн Богослов рассказывает о самом, наверное, великом чуде, которое совершил Господь Иисус Христос перед Своими страданиями, перед окончанием Своего земного подвига.

Однако при чтении Евангелия мы — из-за простоты текста или из-за нашей сердечной черствости — не придаем значения очевидным вещам: они кажутся нам сами собой разумеющимися. Когда в окружающей нас жизни мы видим скорби и страдания людей, чувства, которые они проявляют, наблюдаем за собственными душевными переживаниями, — все они нам понятны и очевидны. На евангельское же повествование смотрим почему-то слишком отстраненно. Наверное, имеет смысл взглянуть на героев этого повествования как на обыкновенных людей, чтобы понять и сверхъестественную, чудесную, таинственную сторону евангельского рассказа.

Когда праведный Лазарь тяжело заболел, надежды на врачей, по-видимому, не было. Надо понимать, что успехи медицины в то время были гораздо скромнее, чем сегодня. Сестры Марфа и Мария и сам Лазарь, конечно же, ожидали помощи от своего Учителя и Друга, потому что сказано в Писании, что Господь Иисус Христос любил Лазаря и его сестер. Хозяйственная, практичная, как это видно из рассказов других евангелистов, Марфа и более самоуглубленная и мистически настроенная Мария надеялись на единого Господа. Да и Лазарь, зная любовь Спасителя к ним, на кого должен был надеяться, как не на Него? И он надеялся, что Господь придет и обязательно поможет им. Они знали, что если бы их Учитель был с ними, то обязательно исцелил бы Лазаря. Господь исцелял многих людей, болевших неизлечимыми недугами, о чем Евангелие часто упоминает мельком, потому что подобных чудес было неисчислимое множество. Однако Спаситель медлил.

Ждал, не теряя надежды, Лазарь, ждали Марфа и Мария — и недоумевали, почему Спаситель не пришел вовремя, чтобы успеть помочь. И как казалось сестрам, надежда их была тщетной, потому что Лазарь умер. Конечно, можно предположить, что расстояние было слишком большое и Спаситель все равно бы не успел. Услышав о болезни Лазаря, два дня Он пробыл на месте. Затем отправился в Вифанию, — и когда пришел туда, Лазарь уже четыре дня находился во гробе. Однако из того же повествования евангелиста Иоанна мы узнаём, что Господь мог чудесным образом преодолевать большие расстояния. Было это, когда Спаситель шел по водам; ученики хотели принять Его в лодку — и внезапно оказались возле берега. И Он Сам, и ученики, бывшие с Ним, перенеслись неизъяснимым и непонятным образом через пространство, на преодоление которого обычным способом нужно было потратить много времени. Значит, если бы Господь захотел, Он и в этом случае мог бы перенестись через пространство, как Он сделал это тогда, увлечь за собой учеников, которые даже не смогли бы в точности осознать, как это произошло, и совершить чудо — исцелить Лазаря. Но Господь медлил не только для того, чтобы явить Свою славу и показать, что Он всемогущий Бог, Который в определенное время воскресит из мертвых всех людей (хотя бы они и были преданы тлению сотни или тысячи лет назад), но и для того, чтобы испытать веру, упование и надежду Своих друзей: Марфы, Марии и, в особенности, самого Лазаря.

Евангелие ничего не говорит нам о чувствах Лазаря, но надо полагать, что он переживал то же, что и Марфа с Марией. Это видно из их слов:Господи, если бы Ты был здесь, не умер бы брат наш (см. Ин. 11, 21 и 32). Ясно, что и Лазарь также с нетерпением ожидал прихода Спасителя. Ждал, молился Богу, но как будто бы не дождался… Однако Спаситель пришел и совершил то, чего уже не мог ожидать никто, даже те, кто любил Его и верил в Него. Он восставил из мертвых Четверодневного Лазаря, тело которого уже поддалось тлению. И попустил Он это не только ради того, как было сказано выше, чтобы показать всемогущество Своего Божества, но и для того, чтобы смирить Своих друзей, близких Ему по духу; испытать их веру и упование и дать им через это чудо надежду, которую уже никто и никогда не сможет у них отнять; показать им, что Он может помочь любому человеку даже тогда, когда человеческому разуму это представляется совершенно невозможным, несбыточным, неосуществимым. Даже помыслить никто не мог о таком чуде, и сейчас не может, как не смогли это сделать в свое время Марфа и Мария.

Промыслительно, как мне кажется, постриг твой совпал с кануном воспоминания воскрешения из мертвых праведного Лазаря. Подобно ему нам нужно призывать в молитве Господа Иисуса Христа, надеяться, что Он придет и исцелит наши душевные болезни и страсти, неисцелимые человеческими способами и средствами. Нужно молиться и просить даже тогда, когда, казалось бы, все безнадежно, все кончено, душа наша погибла. Мы чувствуем в себе смрад духовной смерти. Но нам преподан урок: не терять надежду даже и в этом случае. Если мы будем иметь упование и веру в Спасителя, как имел ее до самого последнего мгновения своей жизни Лазарь, как имели ее Марфа и Мария (что мы видим из евангельского повествования), то Господь придет и восставит нашу омертвевшую душу, воскресит наше страстное, погибающее или, как нам кажется, уже погибшее сердце. Мы будем разрешены от уз страстей, как Лазарь был разрешен от смертных пелен. И Господь скажет: Развяжите его, пусть идет (Ин. 11, 44). Таким образом мы начнем духовную жизнь: начнем действовать и жить духовно, как бы умерев и восстав.

Описание подобного состояния не является образом, случайно взятым мною в преддверии праздника. Монах в своей жизни часто переживает такую борьбу, такую душевную муку, безысходность и страдание, что он воспринимает это как полную безнадежность и смерть, и тем не менее, он не должен терять надежды. Если мы не пройдем через умерщвление, которое наносят нам страсти и демоны, не переживем его и не смиримся, то и воскресения не произойдет. Нужно быть твердым в своей надежде, мужественным, иметь веру и любовь к Спасителю, несмотря на то что Он вовремя не пришел и не помог нам. Если мы не потеряем этого упования, то Господь не только исцелит (что кажется трудным или даже почти невозможным), но и воскресит нашу душу — воскресит ее нравственно еще в этой жизни и подготовит таким образом к воскресению в жизни вечной, в Царствии Небесном. Аминь.

«Мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне»[163]^

Во имя отца и Сына и Святаго Духа!

Дорогие сестры! Поздравляю вас с принятием ангельского образа. Сейчас в миру даже среди верующих людей, а тем более среди маловерующих или вовсе не церковных бытует странное мнение, будто в монастырь идут люди, у которых по какой-либо причине не сложилась жизнь, — неудачники. И мы вынуждены оправдываться перед этими мирянами, чтобы не соблазнить их, чтобы они не мыслили превратно о таком великом деле, как спасительный монашеский путь, совершаемый по Божию избранничеству. На самом деле ни в каком оправдании мы не нуждаемся и прибегаем к нему нехотя (если, конечно, осознаём, что такое монашество) и исключительно из снисхождения к этим людям, а не наоборот, пытаясь заслужить у них ненужное нам снисхождение. Если они считают нас неудачниками или негодными людьми, то пусть думают так. Пусть мы будем в их глазах самыми последними и никчемными людьми. В этом унижении, которое мы принимаем от людей, чуждых настоящего понимания христианства, сокрыта для нас великая честь, потому что оно уподобляет нас святым апостолам. Если мы не можем уподобиться им в благодати и дарованиях духовных, подвигах и добродетелях, то по крайней мере уподобимся им в смирении. И это — самое главное и великое. Святой праведный Авраам говорит: Я, прах и пепел (Быт. 18, 27). Пророк Давид: Аз же есмь червь, а не человек, поношение человеков и уничижение людий (Пс. 21, 7). Апостол Павел: «Доселе мы считаемся отребьем миру» (см. 1Кор. 4, 13). Лучше пусть мы окажемся самыми последними и негодными, но будем вместе с такими великими праведниками, уподобившись им хотя бы в этом уничижении, чем станем пригодными на нечто чуждое Христу.

Для нас святые апостолы — это великие, славные люди. Взирая на их подвиг сквозь призму истории, мы видим, что они повернули течение исторических событий в другое русло. Благодаря этим людям переменилась история. Но кем они были в глазах своих современников? Бездомными странниками, ничтожными, презренными еврейскими проповедниками. Цивилизованные народы — римляне, греки — вообще презирали евреев, как людей, которые придерживаются странных, непонятных обычаев. Но эти странные, в большинстве своем неграмотные люди с какой-то необыкновенной настойчивостью обходили весь мир и не стыдились проповедовать самым великим мира сего и прочим образованным людям, почитавшимся мудрыми. Движимые любовью к Господу Иисусу Христу, эти изгнанники, лишившись родины и родства, распространяли евангельскую истину по всему миру.

Мы не можем подражать апостолам в их подвигах. Едва ли мы сподобимся таких духовных дарований, какие имели они, но в отречении и смирении уподобляться им мы должны, и в этом нет никакой гордости или самонадеянности. Сегодняшнее евангельское чтение состоит из двух изречений Спасителя. В одном говорится об отречении, а в другом — о смирении. Рече Господь: Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин: и иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин: и иже не приимет креста своего и вслед Мене грядет, несть Мене достоин (Мф. 10, 37–38). Здесь проповедуется пламенная ревность в сочетании с ненавистью и презрением даже к тому, что является самым чистым и добрым в человеческих отношениях, — любви к родственникам. Но кроме ревности говорится и о смирении, потому что ревность, в которой нет смирения, опасна и гибельна.Приидите ко Мнe вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы: возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашим: иго бо Мое благо, и бремя Мое легко есть (Мф. 11, 28–30). Итак, мы обязаны совмещать пламенную ревность, заставляющую нас отречься от всего, даже от родственников, и глубокое, непостижимое, бесконечное смирение, потому что Господь Иисус Христос сошел на землю с безграничной Божественной высоты. Его самоуничижение, Его обнищание, или, как говорят древние богословы, кеносис, было столь глубоко, что если бы мы стяжали Христово смирение, то, без преувеличения, погрузились бы в Божественный покой; неразлучно пребывали бы с Самим Господом Иисусом Христом всегда и везде, при любых обстоятельствах, скорбях и бранях; нашли бы истинный, сверхъестественный, действительный покой.

Поэтому, испытывая презрение со стороны людей, не понимающих сущности христианства, не понимающих, что такое Святая Христова Церковь и в чем состоит суть церковной жизни, будучи, по их мнению, неудачниками, ничтожными людьми, будем радоваться, а не оправдываться, потому что оправдываться должны они, не совершившие того отречения от мира, которого требует Евангелие. По сравнению с людьми, живущими в мире, нас ничтожно мало, но оправдываться должны те, кто отвергает Евангелие, а не те, кто его исполняет. Пусть думают и говорят о нас всё что угодно: называют нас глупыми, неспособными, необразованными и так далее. Пусть они пренебрегают нами, но только не разлучают нас с Господом Иисусом Христом, не мешают нам соединиться с Ним через отречение от всего мирского, внешнего, через уподобление Ему в смирении, через любовь Божию, которую Он дарует нам, в особенности в непрестанной молитве.

Тогда любое человеческое мнение — будь то презрение или похвала — станут нам совершенно безразличны, потому что слава Божия, слава, которую Господь Иисус Христос дарует любящим Его в сердце их, неизмеримо превосходит все, что есть в мире человеческом, всю славу мирскую, все многообразие как греховных, так и невинных мирских удовольствий. Человек, познавший на опыте действие славы Божией, не только не пытается оправдаться, но, наоборот, старается не осудить, пожалеть тех, кто не пошел по этому спасительному пути, и посочувствовать им. Он стремится оправдать этих людей в своих глазах.

В сегодняшнем евангельском чтении на память апостола Фомы есть такие слова: Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его (Ин. 20, 31). Если эти слова дословно перевести с греческого, то получится: «Сие все написано для того, чтобы мы пребывали в имени Его», то есть в имени Господа Иисуса Христа.

Я и желаю вам, сестры, того, чтобы вы непрестанно, день и ночь, пребывали в имени Иисус Христовом. Не только оно пребывало бы в вас, но и вы в нем пребывали и не выходили из имени Иисуса Христа ни своими поступками, ни мыслями, ни движениями души, даже малыми и как будто бы незначительными. Кто пребывает в имени Иисус Христовом, тот вкушает всегда соприсущую Божественному естеству энергию, или Божественное действие, неизреченно соединяется с Богом, все вменяет в сор и все презирает ради Господа Иисуса Христа. Аминь.

«Сила Моя совершается в немощи»[164]^

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Дорогие новопостриженные сестры во Христе! Вы восприняли начаток ангельского образа в радостные пасхальные дни. Покаяние является преимущественно уделом монашествующих. Более того, монашество считается образом сугубого покаяния, поэтому всякий человек достоин монашества, как всякий достоин покаяния. Однако покаяние и радость пасхальная — это две стороны одного и того же чувства. Через покаяние мы приходим к радости сердечного понимания и ощущения воскресения Христова.

Как известно, преподобный Серафим Саровский посредством покаянных монашеских подвигов достиг такого возвышенного духовного состояния, что всякого человека в течение всего года, а не только в Пасху или Святую Пятидесятницу он с необыкновенной любовью встречал пасхальным приветствием: «Христос воскресе, радость моя!» Преподобный Григорий Синаит говорит, что покаянный плач монаха является плачем радостотворным, то есть творящим радость. Действительно, через покаяние мы достигаем такой глубокой неотъемлемой духовной радости, что все земные удовольствия и утешения кажутся ничтожными, жалкими, достойными всякого презрения. Они как бы не существуют для человека, постигшего истинную духовную радость о воскресшем Господе Иисусе Христе.

Сегодня канун праздника святых жен-мироносиц. Эти верные ученицы Спасителя, несмотря на то что, казалось бы, со смертью Господа все было кончено (как в те дни полагали все Его ученики), пришли ко гробу Спасителя, чтобы отдать Ему последний долг — помазать миром Его тело. Несмотря на свою женскую немощь, они в отличие от апостолов, которые боялись преследования иудеев, не поддались малодушию, но пришли на гроб рано утром, когда беззащитным женщинам вообще опасно выходить из дому. Однако миро оказалось уже не нужным, потому что Господь Иисус Христос воскрес из мертвых и не нуждался в погребальных обрядах. Жены-мироносицы являются для нас примером мужества, примером исполнения слов Спасителя, открытых апостолу Павлу: Сила Моя совершается в немощи (2Кор. 12, 9). И с того времени, на протяжении уже почти двух тысяч лет, многие девицы и женщины служат Богу различными подвигами, и в особенности угодным Богу полным отречением от мира, безраздельной преданностью Спасителю.

Мы знаем, что жены-мироносицы были проповедницами и совершали апостольское служение. Они были одними из первых, если не первыми, как Мария Магдалина, свидетельницами воскресения Христова. Поэтому пусть немощи женского естества, какими бы они ни были, не послужат вам препятствием к совершению иноческого подвига, не станут оправданием в том, в чем вы видите трудность, а может быть, и некую скорбь иноческой жизни. Во Христе Иисусе нет ни мужского пола, ни женского, но новое творение, как сказал апостол Павел. Принимая начаток ангельского образа, мы как бы проповедуем всему миру, что в будущей жизни люди не будут ни жениться, ни выходить замуж, но будут подобны ангелам на Небесах. Не будет ни мужского пола, ни женского.

Поэтому восприняв в эти пасхальные, радостные дни начаток ангельского образа, превозмогайте немощи и недостатки женского естества, в чем бы они ни состояли: будь то физическая слабость, или дурные наклонности женской природы, или что-то иное, кажущееся непреодолимым природным свойством. Пренебрегая всем этим, служите Богу так же мужественно и ревностно, как совершали свое служение в ту Пасхальную радостную ночь святые жены-мироносицы. Поздравляю вас, сестры, и желаю вам быть ревностными служительницами, ревностными чадами возлюбленного Господа нашего Иисуса Христа, воскресшего из мертвых. Аминь.

Ответы на вопросы[165]^

Вопрос. Святые отцы пишут, что чем ближе человек ко Христу и спасению, тем сильнее у него духовная брань. Мне казалось, что брань, наоборот, удаляет человека от Бога. Правильно ли я понимаю? Объясните, пожалуйста.

Ответ. Брань может быть разной. Иоанн Лествичник пишет, что брань бывает по трем причинам: первая — это нерадение, вторая — гордость, третья — зависть бесовская. Когда человек приближается к Богу, у него, как говорят святые отцы, усиливается брань. Это происходит от зависти бесовской. Демоны нападают на человека больше, но при этом усиливается и действие благодати; человек терпит невероятные искушения, однако получает от Бога благодатную помощь, вразумляющую и укрепляющую его в этой борьбе. Такая борьба бывает ему на пользу.

А когда у человека брань от нерадения (много ест, спит, молится рассеянно или пренебрегает молитвой), тогда никакой пользы быть не может, потому что брань является следствием его неправильного поведения, другими словами — лени. Это очень частое явление. Наверное, нет такого человека, который совсем не поддавался бы нерадению. К сожалению, часто нерадение становится нормой, и человеку кажется, что если он не блудит, не ворует (в наше-то время!), значит, как-нибудь спасается. Что еще с него требовать? Даже если и произойдет что-нибудь страшное, то человек думает, что покается, а Господь простит, Он — милостив. Таким образом человек оправдывает свое нерадение. Брань, связанная с нерадением, преодолевается сравнительно легко. Достаточно устранить причину, и, может быть, не мгновенно, но довольно быстро все становится на свои места. Например, чревоугодие за несколько месяцев или полгода исправляется постом.

Однако, если человек поддался гордости, это гораздо страшнее. Во-первых, гордость преодолевается с бόльшим трудом. Во-вторых, гордость лишает человека благодати, он становится безоружным. Ничтожное искушение оказывается для него невыносимо тяжелым. Когда случается брань от зависти бесовской, наоборот, могут быть немыслимые искушения, которые в уме не укладываются, однако же Господь укрепляет человека. Конечно, нельзя механически разделить причины браней на три вида: нерадение, гордость и зависть бесовская. Если демоны нападают, значит, они находят к тому какой-то повод в нас самих, может быть гордость или нерадение. В противном случае они не смогли бы к нам приблизиться. Возможно, тогда они стали бы нападать на нас через людей, как, например, они возбуждали ненависть гонителей к мученикам Христовым, отчего те их преследовали. Если демон не может воздействовать на ум человека, он начинает воздвигать брань через людей.

Силуан Афонский говорит, что брань у нас будет до тех пор, пока мы не приобретем смирение. Здесь речь идет необязательно о брани от гордости. Гордость гордости рознь. Во всех нас она есть, и мы это осознаём. Иногда мы незаметно для себя поддаемся этой страсти, потом снова беремся за ум, следим за собой. Совсем иное, когда человек руководствуется гордостью, когда она является главным мотивом его поступков. То же самое можно сказать и о нерадении. В иной день человек поддался нерадению в молитве, например, по причине занятости, посчитал, что для него будет извинительным не слишком усердствовать, — это одно. Другое, когда человек пренебрегает своими монашескими обязанностями под таким распространенным предлогом, что сейчас не те времена и подвизаться уже невозможно. Странное объяснение. Неужели часы стали ходить иначе? Не те времена — это значит не те люди, то есть мы сами.

Вопрос. Читая жития древних мучеников, я сравниваю их с житиями новомучеников, и у меня возникает вопрос: почему в древности при страдании мучеников происходили разнообразные чудеса, о которых нам известно, например, из житий великомученика Георгия, великомучениц Екатерины, Варвары и многих других, а при страданиях новомучеников таких явных чудес не происходило?

Ответ. В древности, наверное, тоже не всегда происходили явные чудеса. Самое великое чудо, если человек выдержал страдания. Я председатель епархиальной комиссии по канонизации, и мне подготовили житие священника, отца Федора Распопова, который был родом из Тюменской области, но пострадал у нас, в Туринске (до революции этот город входил в состав Тюменской епархии). Его оклеветали, затем арестовали. Шел 1918 год. С ним было еще несколько человек. Всех вывели во двор тюрьмы и расстреливали по одному. Когда стреляли в этого священника, он крестился и говорил: «Да будем живы». Шесть раз стреляли, и он оставался жив. Все пули попадали в крест. Разве это не чудо? Большевики пришли в бешенство, а он только крестился и повторял: «Да будем живы». Потом с него крест сорвали и в конце концов убили. Несколько человек шесть раз стреляли залпом, и все попадали в крест. После него еще одного расстреляли, остальные согласились дать выкуп, и их отпустили. Священник был убит, но Господь показал чудо ради его благочестия.

Нам хорошо известны жития великих угодников Божиих, однако есть мученики, про которых мы знаем лишь то, что они пострадали. Допустим, несколько тысяч мучеников, сожженных в Никомидии, их закрыли в храме и сожгли. Никаких чудес как будто не было.

В лагерях также происходило много чудес, поэтому нельзя сказать, что в древности они были, а в наше время чудес нет. Например, когда умер священномученик Анатолий, митрополит Одесский, то схиархимандрит Пимен (Тишкевич), который также сидел в лагере (между прочим, он прожил долгую жизнь, умер, когда ему было больше ста лет) увидел, как над лагерным бараком поднялся огненный столп. Схиархимандрит Пимен подумал, что, наверное, умер праведный человек, и потом узнал, что скончался митрополит Анатолий. Чудо это или не чудо? Мне рассказывали об этом, когда еще он не был причислен к лику святых. Ведь и те мученики, про которых вы говорите, что с ними были чудеса, также погибли. Значит, чудо состоит не в том, что человек спасается от смерти, а в том, что его мученическая кончина сопровождается знамениями, свидетельствующими о его праведности.

Преподобный Кукша Одесский, будучи в ссылке, в какой-то момент стал роптать: мол, как же так, сказано, что не забывает Бог и о птицах, а мы здесь умираем от голода. В это время солдатам из охраны привезли пирожки, и, когда их разгружали, вдруг появился ворон, схватил два пирожка то ли в клюв, то ли в когти, и, когда пролетал над преподобным Кукшей, уронил ему под ноги. Тот взял их, к нему тут же подбежал охранник, а он говорит: «Я сам ничего не брал». Ему оставили эти пирожки. Чудо это или не чудо? Конечно, чудо.

Я думаю, что если бы мы были более внимательны, то нашли бы много подобных случаев. Нужно иметь в виду, что римские чиновники всё очень точно фиксировали (как вы знаете, юриспруденция, вообще тип законодательства, которым мы сейчас пользуемся, произошли из Рима). Многие жития, по крайней мере, мученические, составлены на основе протоколов, которые велись при допросах и в которых фиксировались в том числе и необыкновенные случаи. Что касается большевиков, то они совсем иначе относились к фактам. Они старались обо всем необыкновенном, чудесном умолчать и все исказить, иногда и протоколы были поддельными. Чекисты, например, вменяли священникам в вину не только то, что те верят в Бога, но и предъявляли им нелепые, абсурдные обвинения: говорили, что они японские или немецкие шпионы и участвуют в контрреволюционном заговоре. Римские власти, как правило, такого не делали, и все исторические факты дошли до нас в неискаженном виде. В советское время информация искажалась, поэтому мы не знаем многого из того, что было в лагерях, на допросах, во время казни. Я думаю, что придет время, когда многие неизвестные сейчас факты станут общеизвестными.

Вопрос. Можно ли перед началом молитвенного правила на мгновение представить адские муки и рай для того, чтобы тронуть сердце, помочь себе внимательно молиться? Или это так же опасно, как и во время самой молитвы?

Ответ. Это называется богомыслием. Конечно, оно приводит человека в определенное духовное состояние, располагает душу к молитве. Однако святитель Игнатий (Брянчанинов) предостерегает нас от богомыслия и разрешает думать только о смерти, потому что это безопасно и даже полезно. Если же мы начнем размышлять о райских блаженствах или адских мучениях, прибегая при этом к воображению, то дадим свободу своей фантазии. Сначала, возможно, в молитве будет улучшение, но потом воображение начнет развиваться и в лучшем случае мы почувствуем бόльшую приятность от наших размышлений, чем от молитвы, будем ими увлекаться, а молитвой пренебрегать, в худшем — еще и в прелесть впадем. Поэтому надо относиться с большой осторожностью к подобным размышлениям. У человека память смертная должна быть, но без образов. Как советует Иоанн Лествичник, Иисусова молитва и память смертная должны соединиться в одно делание. Я опасаюсь давать совет размышлять о чем-либо перед молитвой. Может быть, в виде исключения кому-то он будет полезен, но в подавляющем большинстве случаев, дав такой совет, мы подвергнем человека опасности. Нужно думать не только о пользе, которую получает человек в данный момент, но и о том, как все это будет развиваться.

Я думаю, самое лучшее богомыслие, в частности размышление о рае или аде, состоит в чтении святых отцов. Если мы читаем об этом что-то душеполезное и у нас создается определенное настроение, складывается православный взгляд на загробную участь человека — это прекрасно. Необязательно делать это именно перед тем, как заниматься Иисусовой молитвой. Чтение может быть нашим постоянным занятием, оно настраивает нас на то богомыслие, которое нам разрешено. Другой вид богомыслия, также весьма полезный, — внимательное слушание богослужения, в котором мы тоже можем найти для себя много нужного и полезного. Я отношусь с очень большой осторожностью к тому, чтобы самостоятельно заниматься богомыслием, чтобы дать себе в этом некоторую свободу.

Вопрос. Как бороться со страстями, если не хочешь? Как себя переломить?

Ответ. Если человек поддался страсти гнева, то он, разумеется, в тот момент не хочет с ней бороться. Но мы имеем установку противиться страстям. В данном случае уместно вспомнить, для чего мы находимся в монастыре, почему верим во Христа, ведем определенный образ жизни, к чему это нас обязывает, и, наконец, начать противостоять действующей страсти. Есть люди, которые вообще не хотят бороться со страстями, оправдывают себя и считают, что можно не бороться. Василий Поляномерульский в своих «Предисловиях» говорит, что некоторые рассуждают так: сейчас Евангелие никто не исполняет, поэтому и нам не нужно его исполнять. Это все равно что сказать, что не нужно бороться со страстями. Мы оправдываем себя тем, что в наше время трудно найти бесстрастного человека, поэтому и с нас спрос небольшой.

Евангелие говорит нам: В нюже меру мерите, возмерится вам, и приложится вам слышащим (Мк. 4, 24). Как мы сами к себе будем применять эти заповеди, какие требования будем предъявлять к самим себе, такую благодать и помощь Божию получим. Мы не должны горделиво надеяться на победу и пребывать в бездействии, мы обязаны понуждать себя и стремиться к исполнению заповедей, это наш долг.

Мы не хотим бороться со страстями от гордости, нерадения. Нерадение может проявляться по-разному: примитивно, когда человек объедается, много спит, ленив в монастырских трудах; более тонко, когда человек не понуждает себя к внимательной молитве, не радеет о правиле; и еще более тонко, когда человек молится, но не противится своим страстям, не следит за собой. Все это нерадение. Как с этим бороться? Для того чтобы бороться со своими страстями, нужно то же, что и для того, чтобы избавиться от нерадения. Надо возбуждать в себе ревность, здесь была бы уместна прежде всего память смертная, страх, заставляющий нас мобилизовать все свои силы. Более преуспевшие подвижники руководствуются не столько страхом, сколько любовью к Богу; уже не страхом наказания, а страхом оскорбить благость Божию. Это сказано о том, как избавиться от нерадения. Если же мы не желаем бороться в конкретной ситуации, например с гневом, значит, мы настолько увлечены страстью, что она ослепила нас и мы считаем, что гнев, исказивший наше восприятие действительности, представляет нам ее такой, какая она есть на самом деле. Мы думаем, что при данных обстоятельствах не гневаться невозможно, и так любая страсть сама себя оправдывает: в человеке действует страсть и внушает ему, что бороться с ней нельзя.

Для примера возьмем сестру N. Есть сестра N, и есть страсть гнева. Если сестра N будет отделять ее от себя, понимать, что одно дело она, а другое — гнев, это правильно. А если сестра N будет думать о том, что я гневливая сестра N и если я не гневливая, значит, это уже не я, потому что я не могу быть другой, то как она сможет бороться со страстью?

Мы знаем, что гнев, тщеславие и другие страсти — это плохо, но на практике мы отождествляем себя со страстями. Мы оправдываем действие страсти, как будто есть причина, позволяющая в данной ситуации грешить. Например, мы считаем, что наше поведение, которое трезвомыслящий человек оценивает как выражение тщеславия, грехом не является. Если мы бессознательно отождествляем себя со страстью, оправдываемся и говорим, что такое поведение единственно возможное в данной ситуации, значит, мы не хотим с ней бороться. Это и называется самооправданием. Оно состоит не в том, что человек сам себе устраивает суд и сначала говорит: «Я виноват», а затем: «Нет, я в этом не виноват, потому что…» Самооправдание — это постоянное душевное состояние, при котором человек не только находит себе извинение, но считает, что его поведение — нормальное. Естественно, такой человек не может с собой бороться, потому что у него даже нет такой установки. Как правило, человек оправдывает те страсти, которые действуют в нем постоянно, один больше склонен к гневу, другой к тщеславию, но в каждом человеке живут все страсти. Одни действуют слабо, другие — очень мощно. Человек, привыкший к какой-либо страсти, не замечает ее и живет уже не по закону Евангелия, а по закону страсти. Это становится его естественным состоянием, и потому заметить в себе страсть ему очень трудно.

Есть очень важная добродетель — самоукорение, и есть страшная страсть — самооправдание, одна помогает, а другая мешает в духовной жизни. Укоряющий себя человек старается во всем видеть свою вину. Оправдывающий себя, напротив, всегда перекладывает вину на другого человека или на обстоятельства. Еще раз напоминаю, что самоукорение состоит не в том, чтобы ругать себя, это лишь одно из его проявлений, а в том, чтобы видеть свою вину, в этом суть самоукорения. И самооправдание заключается не только в том, что человек всегда придумывает себе формальное оправдание, но и в том, что его страстное поведение является единственной реакцией на какие-либо обстоятельства.

Вопрос. Страстная и Светлая седмица прошли спокойно, без особенных молитвенных переживаний. Как правильно возбуждать в себе подобные переживания и нужно ли это делать?

Ответ. Не следует выжимать из себя то, чего нет. Во-первых, надо внимательно молиться, во-вторых, на службе необходимо вникать в то, что слышишь. Если мы не будем этого делать, откуда возьмутся молитвенные переживания? Конечно, они могут быть следствием нашего личного настроя, но это бывает редко и у преуспевших подвижников.

Святые отцы оставили православным христианам богослужебные тексты, в них изложены те мысли, чувствования, которые должны быть и в нас. Если мы всё это внимательно воспринимаем, значит, не можем не переживать так же, как они, хотя бы и в малой степени. Бывают очень сильные переживания, а бывают не столь ярко выраженные. Главное: внимание к богослужению и усиленная Иисусова молитва, которая очищает ум, обостряет восприятие поучений святых отцов, преподаваемых нам через богослужебные тексты.

Вопрос. В одной из проповедей вы говорили, что апостолы не до конца понимали, Кто был Господь Иисус Христос и печалились от этого, хотя и видели Его великие чудеса. Однако апостол Петр исповедовал Его Христом, Сыном Бога Живого, значит, апостолы отнюдь не пребывали в неведении.

Ответ. Они и понимали, и колебались, да и само понимание не сразу у них появилось. Апостол Петр сказал: Ты — Христос, Сын Бога Живаго (Мф. 16, 16), на что Господь ответил ему, что на сем камне Он созиждет Церковь. Через несколько минут Спаситель начал говорить ученикам о Своих страданиях, но апостол Петр стал ему возражать: Милосерд Ты, Господи: не имать быти Тебе сие (Мф. 16, 22). Что ему сказал Спаситель? Отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн! потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое (Мф. 16, 23). Так понимал апостол Петр, Кто перед ним, или не понимал? Во время одного и того же разговора он высказался противоположным образом. А во время и после страданий Спасителя, в Великую субботу, все, наверное, потеряли веру, кроме Божией Матери. Как можно говорить, что они всё знали?

Для того чтобы понять поведение людей, описанных в Евангелии, хорошо сравнивать его с тем, что обычно происходит с нами. Только делать это надо разумно. В некоторые моменты мы искренне молимся, испытываем благоговейный ужас, возможно, бывают слезы умиления. А в какой-то момент приходят помыслы неверия, или же мы увлекаемся нечистыми помыслами. Верим мы или не верим? Нельзя все разделять на белое и черное. Человек — это очень сложное и переменчивое существо, и эта переменчивость является главной трудностью, которую нам необходимо преодолеть. Обладая свободой, мы должны эту переменчивость направлять так, чтобы мы менялись (а человек не может не меняться) в сторону большего совершенства, а не уклонялись то к добру, то ко злу и постоянно пребывали в колебании.

Так и апостолы: иногда они понимали, Ктό их Учитель, а иногда вели себя так, будто не понимают. Увидев идущего по воде Спасителя, апостол Петр сказал:Господи! если это Ты, повели мне придти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И, выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу (Мф. 14, 28–29). Не так просто шагнуть за борт лодки и ступить на воду. Кто на это решится? Тем более это сложно для человека, который с детства был рыбаком и прекрасно понимал, что такое водная стихия. Однако он перешагнул через борт лодки и пошел по воде, может быть, сделал несколько шагов, пока не испугался больших волн. Когда здравый смысл победил в нем веру, он тут же стал утопать и сказал: Господи, спаси меня (Мф. 14, 30). Так что же можно сказать про апостола Петра: верил он или не верил? Если не верил, то почему пошел по воде, а если верил, то почему стал утопать? Я привел два примера про апостола Петра. О нем говорить легче, поскольку это был простой человек, горячий, и его внутреннее состояние сразу выражалось в словах и поступках. Нельзя сказать, что апостолы всё знали. Как тогда объяснить, что они бежали, что апостол Петр трижды отрекся? Один даже нагим бежал. Представьте себе: человека схватили, а он оставил одежду и убежал голым. Какой же у него был страх! Верил этот человек или не верил? А ведь он тоже, видимо, был одним из близких учеников Спасителя, поскольку присутствовал при Его аресте.

Да, апостолы не пребывали в неведении, но нельзя сказать, что у них было полное ведение, которого они сподобились, когда на них сошел Святой Дух в день Пятидесятницы. Нельзя уклоняться к слишком упрощенному пониманию вопроса.

Вопрос. Я искренне верующий человек, но меня все сильнее смущают и мучают помыслы неверия, сомнения. Не понимаю, в чем причина и что со мной происходит?

Ответ. Не нужно полагать, что помыслы сомнения — это уже погибель. Митрополит Вениамин (Федченков) правильно говорит, что сомнение еще не есть неверие. Неверующий человек не испытывает никаких сомнений, он совершенно уверен в том, что верить нельзя (это тоже своего рода вера). У верующего человека сомнения появляются оттого, что в нем действуют страсти, требующие себе оправдания, прежде всего блудная страсть, любовь к миру — словом, все то, что мы можем свободно удовлетворять, живя в миру.

Можно ли грешить и при этом иметь веру в Бога? Для того чтобы оправдать грех, приходится думать, что Бога нет, душа — это выдумка, человек — существо смертное, загробного наказания нет; человек бывает счастлив или несчастлив благодаря случайным стечениям обстоятельств, возможно, своим способностям, но не благодаря Промыслу Божию. Соответственно, человек получает свободу. Все это нелепо, но поскольку эти мысли вполне оправдывают нашу любовь к миру, то нам это подходит. Ведь люди выбирают убеждения исходя не из того, правильные они или неправильные, а из того, подходят они им или не подходят. Убеждения принимают так, будто костюм примеряют: один примерил — этот к лицу, другой примерил — не к лицу. Конечно, православное христианство так не примеришь, потому что оно заставляет человека очень сильно меняться. Люди выбирают то, что помогает легче устроиться в жизни. Отсюда и неверие.

Кроме того, это может быть просто хульная брань, подобная той, какую испытывал отец Иоанн Кронштадтский. У него была необыкновенная, пламенная вера и ревность, и диавол нападал на него жестоким образом именно в этом отношении. Из этой брани отец Иоанн вышел победителем, что мы видим по его необыкновенным делам. Когда отца Николая (Гурьянова) спрашивали об искушениях, он говорил: «Сила противодействия равна силе действия». Если у человека проявляется вера, значит, будет и неверие, если он в молитве чувствует благоговейный ужас, следом придут помыслы не только против Бога, но и прямо заявляющие, что Бога нет. Только что ты Его ощущал, видел, осязал, и тут же: «Его нет». Но если ты напряжешься, то снова ощутишь Его, с еще большей силой.

Так же могут прийти и блудные помыслы. Человек молится, ощущает благодатное утешение, сладость от общения с Богом, и тут же приходит омерзительный, нечистый помысел, пытаясь похотливой сладостью вытеснить сладость духовную. Преподобный Иоанн Лествичник говорит о том, что после внимательной молитвы диавол искушает гневом, чтобы человек сразу потерял плоды молитвы. Человек испытывает мир, тишину, как это часто бывает после внимательной молитвы, и вдруг совершенно противоположное — раздражение. Диавол нападает, вызывая подобные ощущения для того, чтобы разграбить человека, лишить той пользы, которую он получает от молитвы, вообще от христианской, духовной жизни.

Когда усиливается вера, нападает неверие; человек постепенно очищается, становится целомудренным, но тут же одолевают нечистые помыслы. Вот что имел в виду отец Николай, когда говорил, что сила противодействия равна силе действия. Мы действуем, а диавол противодействует, его и называют иногда противником.

Вопрос. Преподобный Серафим Саровский говорит, что одно дело — скука, а другое — уныние. Как их разделить и как бороться с тем и другим? Послушание выполнять не хочется, кажется, что надоело, не получается, неинтересно, не нравится (послушание творческое).

Ответ. Это неважно, творческое послушание или нетворческое. Например, иконописное послушание не является творческим в том смысле, в каком обычно понимают творчество. Если сравнить иконопись и живопись, то живопись — это творчество. Каждый художник стремится сделать что-то особенное, проявить свою творческую индивидуальность. В иконописи такой цели нет, поэтому творчеством это назвать нельзя, хотя для того, чтобы писать иконы, человек, конечно, должен иметь эстетический вкус и художественные способности.

А вообще, в монастыре все послушания творческие. И работа в трапезной, и торговля, потому что все нужно делать добросовестно, напрягать все свои силы. Не нужно считать иконописное послушание творческим, а послушание в трапезной нетворческим. Это неправильный подход. Какие у человека есть способности, теми он и служит сестринству. Главная способность — это способность к молитве; я думаю, ею обладают все в равной степени, только от личного усердия или нерадения одни преуспевают больше, а другие — меньше. Наше «творчество» состоит в том, чтобы бороться со своими страстями. Если человек ревностный, значит, преуспевает, если нерадивый, значит, остается бесплодным. Человек привык заниматься тем, чем ему хочется, а здесь нужно отсекать свою волю, потому и не нравится. При исполнении послушания бывают разные периоды: иногда получается, иногда не получается, но мы должны всегда кропотливо трудиться.

Нужно понимать, что мы еще учимся и требовать высокого уровня иконописи преждевременно. Если человек будет постоянно над собой работать, то достигнет такой простоты письма, что будет возникать впечатление, будто икона написана одним взмахом кисти. Мастерство увеличивается, и человек с легкостью и изяществом делает то, что раньше стоило ему больших усилий, но это не плод легкого отношения к самому труду. Певчим, например, тоже нужно много трудиться, пока они овладеют своим голосом. Потом появляется легкость в пении, и все слушают, как они красиво, изящно поют. А достигается это многими трудами.

Скука может появиться оттого, что послушание дается с трудом, человек утомляется и уже не хочет чем-либо заниматься, теряет вкус к делу. Но никто не освободит человека от работы по той причине, что у него пропало вдохновение. Он должен трудиться и независимо от своего настроения делать все хорошо. А если поддаваться настроению, тогда, действительно, надо заниматься только живописью, но не иконописью, хотя, я думаю, настоящие художники тоже много трудились. Конечно, бывают люди особенно способные, которым все дается легко, но мастерство достигается трудом, — если есть возможность, в процессе обучения у более опытных мастеров, а иногда и через подражание им.

Не нужно обращать внимание на то, что иногда бывает скучно, иногда весело, иногда нравится работа, а иногда нет. Нужно трудиться. Если мы будем думать о том, чем отличается скука от уныния, более того, если мы будем предаваться этой скуке, она еще больше будет в нас развиваться. А если со спокойствием и твердостью продолжим заниматься послушанием, не уменьшая своих трудов, не оказывая себе снисхождения, то мы привыкнем к постоянству в усердии, и у нас постепенно выработается правильное отношение к своему делу.

Вопрос. В книге «Беседы о молитве Иисусовой», составленной на основании наставлений святых отцов: святителя Феофана, святителя Игнатия и других, — говорится, что и новоначальным, и страстным возможно и дόлжно молиться в сердце, опускать ум в сердце. Причем наставление святителя Игнатия о молитве при сочувствии сердца приравнивается к наставлению святителя Феофана о молитве в сердце, как будто это одно и то же в разных словах. Разъясните, пожалуйста.

Ответ. Я согласен с советом, что и страстный, и новоначальный, если приступил к умной молитве, то есть молитве творимой умом, может понуждать себя к тому, чтобы сводить ум в сердце, если только у него это делание получается. Иной пытается это делать, но не чувствует сердечного места, потому что сердце на молитву не отзывается. В таком случае опускать ум в сердце преждевременно. Бывает, что в какой-то день это получается, а на следующий день не получается, — по причине, может быть, наших грехов, в особенности гордости.

Действительно, не всегда получается сводить ум в сердце, здесь нужно подходить дифференцированно: у каждого это происходит по-разному, в зависимости от обстоятельств. У одного человека, только начавшего молиться умом, может и не получаться опускать ум в сердце, а другому сразу это удастся. Под руководством старицы нужно пробовать опускать ум в сердце, но в то же время быть готовым к тому, что преуспеяние придет не так быстро. Человек может испытывать очень большие изменения в молитве, развиваться на протяжении многих лет. Умственная молитва — удел большинства людей, упражняющихся в молитве. Сердечной, самодвижной молитвы редко кто достигает, она есть дар Божий, а не собственная заслуга.

Вообще говоря, тому, кто молится устной молитвой, сводить ум в сердце преждевременно, ничего у него не получится, однако человеку, который уже приступил к умной молитве, допустимо и даже желательно пытаться это делать. Это очень помогает сосредоточиться.

Вопрос. Иногда бывает так тяжело, что хочется убежать с послушания, хлопнув дверью. Настолько невыносимо, что ни слова, ни замечания не можешь потерпеть. Что делать, чтобы не хлопать дверью?

Ответ. Невыносимо на послушании бывает оттого, что человек не хочет терпеть и смиряться, когда ему делают замечания. Я думаю, что если человек будет делать себе такие послабления: хлопать дверью или бить посуду, то, конечно, лучше он не станет, а будет все больше и больше развращаться, поддаваться страсти, в нем будет развиваться нервозность, раздражительность. Представьте себе дикого зверя, который только крепнет оттого, что мы его насыщаем. Но если зверя можно все-таки накормить, чтобы он на какое-то время затих, то страсть никогда не успокаивается: чем больше ее насыщаешь, тем больше она требует пищи. Человеку на мгновение кажется, что он удовлетворил страсть, но в следующий раз уже мало будет хлопнуть дверью, захочется разбить стекло. Так можно дойти до того, о чем говорит святитель Игнатий (Брянчанинов): человек, придя в монастырь, не избавляется от страстей, а, напротив, развивает их и приобретает новые, потому что не имеет покаяния. Тот, кто имеет покаяние, дверью хлопать не будет. Ясно, что он находится не в таком душевном состоянии. Кто хлопает дверью, тот считает, что каяться должны те люди, которые довели его до этого состояния. Это как бы сигнал для их покаяния.

Вопрос. Когда меня ругают и наказывают, поддаюсь помыслам ропота, говорю себе, что я никому не нужна, только одному Господу, и тем успокаиваю себя. Объясните, в чем моя ошибка?

Ответ. Человек находится в монастыре, где его кормят, одевают, заботятся о его душевном состоянии, и он никому не нужен? Подобные мысли не успокоение, не победа над страстью, а, напротив, ее удовлетворение. Если тебя ругают, значит, ты кому-то нужна, а если бы не обращали на тебя внимания, то вырос бы из тебя распущенный, не владеющий собой человек.

В Евангелии сказано, что если брат твой согрешит против тебя, иди обличи его между тобою и им одним, потом с двумя или тремя свидетелями, затем скажи Церкви. Почему нужно обличать? Эти слова Спасителя воспринимают отдельно от Его предыдущих слов: Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих (Мф. 18, 10). Презрение может состоять и в том, что мы остаемся безразличными к человеку, когда он грешит. Дело не в том, что нужно обличать человека до трех раз, а в том, что мы обличаем его с целью исправления, поскольку не презираем его, а сочувствуем ему. Если же человек не хочет исправляться, тогда мы предоставляем его самому себе. Если человека обличают, делают ему замечания, в особенности старица, старшая по послушанию, настоятельница или духовник, то это не значит, что его презирают и он никому не нужен, напротив, о нем заботятся. Мне кажется, это очевидно.

Какое самое страшное наказание в Церкви? Отлучение. Сначала мы не допускаем согрешившего к причащению, накладываем на него епитимью, отлучаем от Церкви на некоторое время и, в конце концов, если видим, что он не исправляется, отлучаем окончательно. Выходит, самое страшное наказание заключается в том, что о человеке перестают заботиться. На все нужно смотреть правильно. Допустим, на послушании тебе делают несправедливые замечания. Это повод для того, чтобы смириться. Смирившись же, ты получишь душевную пользу.

Вопрос. В Евангелии от Луки написано: Иисус, исполненный Духа Святаго, возвратился от Иордана (Лк. 4, 1). Как Господь мог исполниться Духа Святого? Объясните, что подразумевается под этими словами?

Ответ. Господь Иисус Христос исполнился Духа Святого не в том смысле, что сначала в Нем Его было меньше, а потом стало больше, но в том, что благодать, которая исходила от Спасителя, стала очевидной для всех. До этого Он вел, как сейчас сказали бы, частный образ жизни. До тридцати лет Его никто не знал. После крещения Иисус, исполненный Духа Святаго, то есть при очевидном действии в Нем благодати, явился перед всеми, кто желал Его принять.

Вопрос. Батюшка, поясните изречение: «Человек едва сохраняет то, что ему естественно; Христос же крестом дарует усыновление» [166].

Ответ. Здесь все очень просто. Человек едва хранит естественные добродетели, то есть едва удерживается от совершения противоестественного греха. Господь дарует человеку усыновление, возможность совершать сверхъестественные добродетели, например любить врагов. Часто мы и своих близких не любим, а Господь учит нас любить врагов. Учит не только через наш рассудок, но и непосредственным действием благодати. Можно привести другой пример. Человек едва хранит супружескую верность, а Господь дарует ему возможность вести целомудренный образ жизни.

Вопрос. Когда прославляют святых, бывают явные чудеса. Можно ли полагать, что ради прославления святого Господь являет всем благодать?

Ответ. Я думаю, усиливается народное почитание святого, люди обращаются к нему с молитвой и потому происходят чудеса. До прославления к святому обращались немногие, лишь те, кто проявлял самостоятельность, независимость от общественного мнения.

Схиархимандрит Иоанн (Маслов) пишет про одного человека, мирянина, который очень радел о том, чтобы Тихона Задонского причислили к лику святых, много писал для этого, у него были даже неприятности. А потом благодаря его работе Тихона Задонского прославили, то есть этот человек подготовил материалы для канонизации. Некоторые люди самостоятельно почитают какого-либо святого вне зависимости от официальной точки зрения, но большинство прислушивается к общественному мнению, им нужно подтверждение того, что это действительно святой. Поэтому чудеса связаны не с канонизацией, а с тем, что происходит всплеск народного почитания. Чудеса — это плод молитвы.

Вопрос. Поясните совет Евагрия: «Когда помыслы начнут передвигать свои предметы, прежде чем выйдем из своего обычного состояния, нужно успевать сказать что-нибудь против них и подметить того, кто присущ в них» [167]. Что означает «присущ» и как это надо подмечать?

Ответ. Это сказано не в том смысле, что помыслы передвигают предметы, как я рукой передвигаю записки. Помыслы передвигают свои предметы, то есть предметы ума. Видимо, если помысел начинает выдавать один предмет за другой (иными словами, в помыслах появляется лукавство), тогда нужно найти «того, кто присущ в них», кто эту путаницу вводит. Об этом яснее говорит Нил Сорский, а позднее святитель Игнатий (Брянчанинов) повторяет его мысль. Бороться с помыслами можно возражая им, то есть противопоставляя злому помыслу добрый. Здесь, скорее всего, имеется в виду рассуждение. Сначала мы распознаем, что кроется за этой подменой мысленных понятий, видим того, «кто присущ в них», то есть диавола, и противимся ему. Я так это понимаю.

Вообще говоря, древних святых отцов читать необходимо, и «Добротолюбие» тоже, там можно найти очень много полезного, в особенности во втором, третьем и пятом томах. Но поучения древних отцов нужно воспринимать через призму творений святителя Игнатия (Брянчанинова) и некоторых других русских подвижников, таких как Василий Поляномерульский, Паисий (Величковский), Нил Сорский. Для нас важно не теоретическое понимание, а то, каким образом мы можем применить это учение к себе. Всегда нужно помнить учение святителя Игнатия, для того чтобы разбираться в учении древних отцов. Это принципиальный подход, иначе можно запутаться. Если понимать изречение Евагрия именно так, как я сказал, то можно получить огромную пользу, почему и необходимо хорошо ознакомиться с аскетическими творениями древних подвижников, в особенности тех, которые писали о борьбе со страстями, об умном делании. Нельзя этим пренебрегать.

Вопрос. Мне запретили думать о любви к Богу и ближнему, так как по гордости впадаю в возношение от этих помыслов. Однако они помогали мне в период брани, победила благодаря им страсть уныния, появилось чувство ревности, радость о Господе в молитве. Я хочу жить ради этой заповеди Спасителя. Скажите, как избежать возношения и в чем моя ошибка?

Ответ. Конечно, заповедь о любви к Богу и ближнему исполнять надо, но размышлять и исполнять — разные вещи. Зачем об этом особенно думать? Действительно, можно впасть в мечтательность и получить вред от подобных размышлений. Если мы не думаем о любви, а приобретаем покаяние, сокрушение сердечное, то у нас даже без всякой мысли появляется, в особенности от внимательной молитвы, любовь к Богу и ближнему. Один современный греческий подвижник сказал: «Если хочешь найти любовь, ищи ее в Иисусе». Безусловно, это сказано человеком, имеющим опыт умного делания. Все мы творим Иисусову молитву, это и есть деятельная любовь к Богу. Зачем еще об этом думать? Если мы каемся и благодать Божия проникает в наше сердце, значит, появляется естественная любовь к ближнему, которая выражается в сочувствии, сострадании, снисхождении, соучастии и так далее. Затем это чувство может усилиться, и человек начнет испытывать всё более возвышенные чувства по отношению к ближнему. Если же мы будем только думать об этом, то ничего не придумаем. Хочешь любить — читай Иисусову молитву. Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что средство приобретения любви к ближнему — это смирение перед ним. Если мы молимся с покаянием, постоянно искренно говорим: «Помилуй мя грешного» — и у нас при этом появляется сокрушение сердечное, смирение, то мы, разумеется, ставим другого человека выше себя и, значит, любим его. Для того чтобы была любовь к Богу и, как ее естественное проявление, любовь к ближнему, нужно внимательно молиться Иисусовой молитвой. Можно сказать так: хочешь приобрести любовь — внимательно молись Иисусовой молитвой, и от этого все придет. А если о ней просто размышлять… Возможно, будет и радость, и ревность, но потом все пропадет. Запомните простую вещь: если у человека нет благодати, то любая возвышенная мысль, любое поучение, рассуждение, мудрое ли, полезное ли, — все приедается, выхолащивается, все становится ему совершенно безразличным, даже Евангелие (конечно, виною тому не Евангелие, но мы сами). Поэтому не нужно думать, что если в нас возбуждает ревность какое-то изречение, то оно поможет нам само по себе, пусть даже такое возвышенное, как евангельское изречение о любви к Богу. Святоотеческое учение, Священное Писание перестает быть для нас отвлеченной теорией, оживает и становится действенным только в том случае, если мы внимательно, с сердечным сокрушением молимся Иисусовой молитвой. Тогда и слова о любви, и другие слова могут возбуждать в нас должную ревность и иные духовные чувства.

Вопрос. У меня не получается соединять службу с молитвой. Начинаю внимательно молиться и возникает ощущение, что меня на службе нет, а если погружаюсь в богослужение, то молитва дробит внимание и только мешает. Как быть?

Ответ. Я думаю, что нужно вникать в службу, прислушиваться и молиться, удерживать ум от рассеянности. Если мы не будем этого делать, значит, мы напрасно пришли на службу. Возможно, кто-то имеет особенное преуспеяние и так углубляется в молитву, что забывает все внешнее, но я думаю, что скорее происходит все наоборот: человек не умеет справиться с вниманием. Ум рассеивается, отходит от молитвословий (к тому же и чтение может быть невнятным), поэтому вслушиваться в службу необходимо.

Человек редко полностью сосредоточивается на одном предмете и ни о чем больше не думает, все равно присутствуют еще какие-то мысли. Как минимум человек думает о двух вещах: о чем-то сосредоточенно, о другом, так сказать, второстепенно. Иначе мы и жить не смогли бы. Допустим, человек идет по коридору и думает, что ему нужно зайти в трапезную. Если он не вспомнит о том, что еще нужно спуститься по ступенькам, он собьется с пути. Он вынужден помнить о трапезной и реагировать на все, что встречается ему по дороге. Если же он будет думать только о том, что ему встречается, но забудет о трапезной, то наконец он подумает: «Куда же я иду? И зачем я сюда пришел?» Мы должны держать в уме два предмета: цель и средство, при помощи которого мы идем к этой цели. Допустим, человек говорит речь, желая что-то доказать, но если он чересчур сосредоточится на доказательстве, тогда он забудет, что хотел сказать. Он должен помнить конец речи, к чему он ведет слушателя. Я привел очень простые примеры из жизни в доказательство того, что человек содержит в уме одновременно две мысли. Он может молиться, и в то же время в голове течет поток мыслей.

У нас бывает либо молитва и поток мыслей, либо поток мыслей и богослужение, а надо сделать так, чтобы была молитва и богослужение, а поток мыслей пресечь. Вместо потока мыслей должно быть восприятие богослужения.

Однако во время богослужения молитва Иисусова не может быть такой сосредоточенной, как на четочном правиле, поскольку мы должны вникать в смысл богослужения. Впрочем, можно предположить, что человек так сосредоточился, напрягся, что для него существуют только служба и молитва, что он даже себя самого не осознаёт. Ведь были такие подвижники. Допустим, авва Филимон, о котором из «Добротолюбия» известно, что он любил молиться и слушать богослужение, но служить он не любил, хотя был пресвитер. Схимонах Архипп, глинский подвижник, также очень любил богослужения и сильно страдал, когда из-за болезни ног не мог ходить в церковь. Для него богослужение было неотъемлемой частью духовной жизни, хотя он не был священнослужителем.

О служении Марфы и Марии[168]^

Сегодняшняя беседа будет посвящена не какому-либо отвлеченному духовному предмету, а конкретным людям. Мы прочтем несколько эпизодов из Евангелия, в которых описаны два человека, ставшие символами двух начал христианской жизни. Однако символы символами, но речь идет о реальных людях, которые жили два тысячелетия назад. Нужно отметить, что евангелисты Лука и Иоанн описывают их очень похоже. Казалось бы, разные эпизоды, разные, выражаясь светским языком, авторы (конечно, евангелистов нельзя назвать авторами в полном смысле слова), но характеры описаны одни и те же. Удивительное соответствие! Отсюда ясно, что те, о ком мы поведем речь, не были «вымышленными персонажами», как нагло заявляли некоторые атеистические критики Священного Писания.

Мы с вами будем говорить о Марфе и Марии. Сначала обратимся к тому эпизоду, который описывает евангелист Лука. Бысть же ходящим им, и Сам вниде в весь некую; жена же некая именем Марфа прият Его в дом свой; и сестра ей бе нарицаемая Мария, яже и седши при ногу Иисусову, слышаше слово Его. Марфа же молвяше о мнозе службе (Лк. 10, 38–40). Под многим служением здесь подразумевается забота о том, чтобы приготовить для возлюбленного Учителя достойное, как Марфе казалось, угощение и таким образом показать свое благоговейное уважение к Нему.Марфа же молвяше о мнозе службе, ставши же рече: Господи, не брежеши ли, яко сестра моя едину мя остави служити? рцы убо ей, да ми поможет. Отвещав же Иисус рече ей: Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе, едино же есть на потребу. Мария же благую часть избра, яже не отымется от нея (Лк. 10, 40–42). Приседение Марии у ног Иисуса — символ духовного служения. Считается, что Мария избрала благую часть, к которой должен стремиться всякий христианин. В особенности же служение Мариино наиболее последовательно и явно избирают монашествующие: они предпочитают внешним трудам, внешнему угождению Богу — через добрые дела, милостыни и тому подобное — внутреннее угождение, то есть приседение у ног Спасителя, которое, казалось бы, бездеятельно и бесполезно, но в действительности более угодно Господу.

Понятно, что здесь нужно сделать оговорку: речь идет не о том, что Мария в принципе была бездеятельной, а Марфа всегда трудилась. Конечно, Мария осознавала необходимость служить Спасителю и таким образом, как это делала ее сестра. Но любовь к Господу, желание не упустить ни одного слова, исходящего из Его уст, заставляли Марию без размышления, без колебания пренебрегать всем остальным. Влечение сердца было в ней сильнее, чем голос здравого смысла. Она не находила в себе сил отлучиться от Спасителя хотя бы на мгновение. Нужно еще оговорить следующее: Мария слушала Спасителя не потому только, что наслаждалась Его словами, а потому, что желала узнать, в чем состоит воля Божия, в чем заключается угождение Богу, как должен вести себя человек, любящий Бога. Иначе говоря, она желала получить руководство к действию. Поэтому нельзя сказать, что Мария была бездейственной. Она только хотела воспользоваться редким моментом беспрепятственного слышания слова Божия, чтобы впоследствии руководствоваться им в своей деятельности. В этом смысле она была более благоразумной и смиренномудрой, чем Марфа, так как осознавала свою несостоятельность и невозможность усилиями собственного разума постичь волю Божию. А Марфа в тот момент считала, будто ей известно, что она должна делать. И вот Спаситель, пренебрегая Своей человеческой потребностью в пище, похвалил Марию за ее богоугодную ревность.

В Евангелии от Иоанна есть похожий эпизод: там Спаситель тоже пренебрег пищей ради слова Божия. Правильнее сказать, слово Божие — проповедь — насытило Его. Он сказал об этом ученикам после Своей беседы с самарянкой у колодца, когда они принесли ему пищу. Между же сим моляху Его ученицы Его, глаголюще: Равви, яждь. Он же рече им: Аз брашно имам ясти, егоже вы не весте. Глаголаху убо ученицы к себе: еда кто принесе Ему ясти? Глагола им Иисус: Мое брашно есть, да сотворю волю пославшаго Мя и совершу дело Его (Ин. 4, 31–34). Мы видим, что Спаситель получал не только духовное, но и телесное удовлетворение от того, что творил волю пославшего Его, то есть волю Божию. Поэтому Он именно в такие моменты не нуждался в телесной пище. Нечто подобное бывает и с людьми. Например, человек, услаждаемый действием непрестанной молитвы, вынужден сокращать свой сон: молитва не дает ему спать, однако молитва же приносит ему отдохновение и укрепление, и он не чувствует усталости от того, что провел бессонную ночь. Но если бы ночь без сна случилась по другой причине, например из-за нервного перевозбуждения или болезни, — то организм реагировал бы на это совсем иначе: человек чувствовал бы изнеможение и неспособность к обычным дневным трудам. Значит, в малой степени нам известно это явление, когда благодать Божия насыщает и укрепляет вместо телесной пищи и телесного отдыха. Благодаря эпизоду с самарянкой мы можем предположить, что Спаситель пренебрегал пищей, когда чувствовал особенное душевное утешение от того, что принес кому-то пользу.

Марфе Господь говорит нечто похожее на то, что сказал ученикам после беседы с самарянкой. Отвещав же Иисус рече ей: Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе, едино же есть на потребу. Но мы не должны осуждать Марфу, превращая живого человека в ограниченный символ: нельзя сказать, что Мария заботилась только о духовном, а Марфа — только о земном. Из Евангелия от Иоанна мы знаем, что Марфа, Мария и брат их Лазарь были любимыми учениками Спасителя. Спаситель не считал бы Марфу Своей любимой ученицей, если бы она была таким человеком, каким изобразило ее аллегорическое толкование, отбрасывающее неизъяснимую, не поддающуюся рациональному объяснению жизненную сторону повествования. Служение Марфы также прекрасно и возвышенно. Как рассуждают некоторые отцы, если бы Марфа не служила Господу, Мария не могла бы приседеть у Его ног. И Марфа услышала упрек не за то, что она служит иначе, нежели Мария, а за то, что посмела укорить сестру.

Мне очень нравятся эти два персонажа Евангелия. А как приятно читать это трогательное повествование о двух сестрах! Нужно думать, что вся их семья была прекрасна, если Господь любил и их самих, и их брата. Откроем Евангелие от Иоанна: Бе же некто боля Лазарь от Вифании, от веси Мариины и Марфы сестры ея. Бе же Мария помазавшая Господа миром и отершая нозе Его власы своими (Ин. 11, 1–2). Видимо, среди христиан первого поколения Мария была известна именно этим поступком, о котором мы подробно поговорим впоследствии. Бе же Мария помазавшая Господа миром и отершая нозе Его власы своими, еяже брат Лазарь боляше. Посласте убо сестре к Нему, глаголюще: Господи, се, егоже любиши, болит (Ин. 11, 2–3). Они просят об исцелении Лазаря несколько наивным, но вполне понятным образом: желая тронуть сердце Спасителя, сестры напоминают Ему о том, как Он любит Своего ученика. Вспомнив об этой любви, надеются они, Господь быстрее поспешит на помощь, быстрее проявит сострадание. Слышав же Иисус рече: сия болезнь несть к смерти, но о славе Божии, да прославится Сын Божий ея ради (Ин. 11, 4). И здесь евангелист делает примечание: Любляше же Иисус Марфу и сестру ея и Лазаря (Ин. 11, 5). Не только Лазаря и не только Марию, которая проявила такую необыкновенную приверженность к учению Спасителя, что даже не могла отойти от Него и сидела у Его ног, слушая Божественную речь. Иисус любил также и Марфу, которую мы несправедливо считаем олицетворением суеты.

Я думаю, Марфа просто была человеком практичным, может быть, оттого, что она была старшей в семье и чувствовала особую ответственность. Это ее свойство проявляется в разных евангельских эпизодах. В Евангелии от Луки она заботится об угощении Спасителя. В Евангелии от Иоанна высказывает практическое замечание Господу, когда Он просит, чтобы отвалили камень от гроба Лазаря: Уже смердит: четверодневен бо есть (Ин. 11, 39). Конечно, говорить так о недавно умершем родном брате неприятно. Но в этих словах Марфы проявилась ее житейская опытность. Надо заметить, Марфа имела здравый смысл не только в отношении быта, но и в отношении возвышенных богословских истин. Известно, что в то время женщины почти не получали религиозного образования. Считалось, что этого достойны только мужчины. Тем не менее Марфа выказывает знание учения о воскресении мертвых, говоря об этом правильно и, насколько мы можем судить, довольно подробно, хотя Евангелие очень кратко передает те или иные речи современников Спасителя. Мы продолжим чтение повествования о воскрешении Лазаря и скоро дойдем до этого момента.

Егда же услыша, яко болит, тогда пребысть на немже бе месте два дни. Потом же глагола учеником: идем во Иудею паки. Глаголаша Ему ученицы: Равви, ныне искаху Тебе камением побити Иудее, и паки ли идеши тамо? Отвеща Иисус: не два ли надесяте часа есте во дни? аще кто ходит во дни, не поткнется, яко свет мира сего видит: аще же кто ходит в нощи, поткнется, яко несть света в нем. Сия рече и посем глагола им: Лазарь друг наш успе: но иду, да возбужу его. Реша убо ученицы Его: Господи, аще успе, спасен будет. Рече же Иисус о смерти его: они же мнеша, яко о успении сна глаголет. Тогда рече им Иисус не обинуяся: Лазарь умре: и радуюся вас ради, да веруете, яко не бех тамо: но идем к нему. Рече же Фома, глаголемый Близнец, учеником: идем и мы, да умрем с Ним. Пришед же Иисус, обрете его четыри дни уже имуща во гробе. Бе же Вифания близ Иерусалима, яко стадий пятьнадесять, и мнози от Иудей бяху пришли к Марфе и Марии, да утешат их о брате ею. Марфа убо егда услыша, яко Иисус грядет, срете Его (Ин. 11, 6–20). Здесь вновь проявляется житейская опытность Марфы. Она раньше всех узнала о том, что идет Иисус, и умудрилась тайно выйти из дома, так что иудеи ничего не услышали. Как мы увидим далее, Мария была не столь практична и так же сделать не сумела.

Марфа убо егда услыша, яко Иисус грядет, срете Его: Мария же дома седяше. Рече же Марфа ко Иисусу: Господи, аще бы еси зде был, не бы брат мой умерл (Ин. 11, 20–21). Впоследствии эти слова повторила Мария, но в отличие от своей сестры она просто высказала свои сердечные чувства. А Марфа начинает рассуждать и проявляет некоторые познания в предметах веры: Но и ныне вем, яко елика аще просиши от Бога, даст Тебе Бог (Ин. 11, 22). Итак, несмотря на то, что Спаситель не исцелил ее брата, она не стала сомневаться в Нем и не потеряла веру в Него как в Божественного Учителя. Глагола ей Иисус: воскреснет брат твой (Ин. 11, 23). Марфа не понимает Его предсказания, которое должно исполниться в кратчайшее время, она воспринимает его слова как учение о воскресении из мертвых. Глагола Ему Марфа: вем, яко воскреснет в воскрешение, в последний день (Ин. 11, 24). Она исповедует веру в Спасителя, хотя, может быть, недостаточно полную и откровенную, а затем — веру в воскрешение из мертвых.

Рече же ей Иисус: Аз есмь воскрешение и живот: веруяй в Мя, аще и умрет, оживет: и всяк живый и веруяй в Мя не умрет во веки. Емлеши ли веру сему? (Ин. 11, 25–26). И Марфа вновь подтверждает свою веру, показывая уже бóльшую ее полноту: она называет Его Мессией, Христом, Сыном Божиим. Хотя, возможно, она не до конца понимает, о чем идет речь, и думает, что имеется в виду некое усыновление Божие. А может быть, в данный момент в ней действительно была вера в то, что Господь Иисус Христос — Сын Божий, воспринявший человеческое естество, Единородный и единосущный Богу Отцу. Глагола Ему: ей, Господи: аз веровах, яко Ты еси Христос Сын Божий, иже в мир грядый (Ин. 11, 27). Мы видим, что здравый смысл Марфы простирался и на предметы духовные.

И сия рекши, иде и пригласи Марию сестру свою тай, рекши: Учитель пришел есть и глашает тя. Она же яко услыша, воста скоро и иде к Нему. Не уже бо бе пришел Иисус в весь, но бе на месте, идеже срете Его Марфа (Ин. 11, 28–30). Марфа пригласила сестру свою тайно, а Мария не смогла проявить выдержку и рассудительность. Может быть, это вообще было не в ее характере — она более руководствовалась сердцем, особенно теперь, когда ей овладела скорбь о брате. Иудее же убо сущии с нею в дому и утешающе ю, видевше Марию, яко скоро воста и изыде, по ней идоша, глаголюще, яко идет на гроб, да плачет тамо (Ин. 11, 31). Мария желала поскорее увидеть Спасителя и не заботилась о том, как на это отреагируют окружающие. Хотя Марфе и Марии, как и прочим ученикам Спасителя, было известно, что иудеи стремятся убить Господа и что большинство из них настроены к Нему враждебно.

Мария же яко прииде, идеже бе Иисус, видевши Его, паде Ему на ногу, глаголющи Ему: Господи, аще бы еси был зде, не бы умерл мой брат (Ин. 11, 32). Здесь вновь проявляется порывистость Марии. Раньше она не могла отойти от Спасителя, несмотря на то что сестра ее Марфа по-человечески справедливо упрекала ее. Теперь Мария не смогла удержаться и быстро вышла Ему навстречу, не заботясь ни о каких предосторожностях. Более того, увидев Спасителя, она упала к Его ногам в отличие от сестры своей Марфы, которая довольно-таки долго спокойно с Ним разговаривала. (Обратите внимание, что Мария и тогда сидела у ног своего возлюбленного Учителя, и теперь припадает к ногам Его: ее любовь к Нему была растворена глубочайшим смирением.) Мария произнесла всего лишь одну фразу, повторив то, что ранее сказала Марфа (слова человеческого горя вообще просты, в такой момент человек не заботится о красивых выражениях), но, видимо, произнесла это так, что тронула Спасителя. Он едва-едва мог сдержать рыдание. Иисус убо, яко виде ю плачущуся и пришедшия с нею иудеи плачуща, запрети духу и возмутися Сам (Ин. 11, 33). Дословно в переводе с греческого оригинала здесь говорится, что Иисус начал удерживать дыхание в груди. Вспомните: когда человек старается не заплакать, он подавляет рвущиеся наружу звуки, но они, хотя и не такие громкие, как при откровенном рыдании, всё же слышны.

И рече: где положисте его? Глаголаша Ему: Господи, прииди и виждь. Прослезися Иисус (Ин. 11, 34–35). Видя чувства Своей любимой ученицы и иудеев, Господь уже не удержал человеческой скорби и прослезился. Глаголаху убо жидове: виждь, како любляше его. Нецыи же от них реша: не можаше ли Сей, отверзый очи слепому, сотворити, да и сей не умрет? Иисус же паки претя в Себе, прииде ко гробу. Бе же пещера, и камень лежаше на ней. Глагола Иисус: возмите камень. Глагола ему сестра умершаго Марфа: Господи, уже смердит: четверодневен бо есть (Ин. 11, 36–39). Вот они, те неприятные слова, о которых я говорил прежде. Неприятные прежде всего, конечно, для самой Марфы. И все же, как человек здравомыслящий, она не могла удержаться от того, чтобы не предупредить Учителя. Может быть, она недоумевала: почему Он поступает так непрактично? Прощаться с любимым учеником уже поздно — тот умер уже четыре дня назад. Как в первом эпизоде она не удержалась и сказала Господу: Не брежеши ли, яко сестра моя едину мя остави служити? — так и теперь она не смогла смолчать. Хотя очевидно, что Спаситель понимал и то и другое: и что Мария оставила Марфу служить одну, и что тело Лазаря за четыре дня должно было подвергнуться тлению.

Глагола ей Иисус: не рех ли ти, яко аще веруеши, узриши славу Божию? Взяша убо камень, идеже бе умерый лежа (Ин. 11, 40–41). Здесь не говорится, исполнила ли Марфа просьбу Спасителя. В том эпизоде, где она готовила угощение для Господа, повествование тоже как бы обрывается, но поскольку после Его укора она смирилась и больше не упрекала Марию, значит, если можно так выразиться, вопрос был решен. Подразумевается, что в обоих случаях Марфа все же проявила послушание, несмотря на свои предыдущие упреки и возражения, которые были связаны с практическим складом ее характера. Евангелие часто оставляет недосказанным какое-либо повествование, подразумевая, что все было решено так, как требовал того Спаситель. Например, в повествовании о том, как Господь сказал апостолу Петру, чтобы он поймал рыбу и в устах ее нашел монету, не говорится, что Петр сделал это. Но, несомненно, он исполнил благословение Спасителя и совершил все по Его словам. Из повествования евангелиста Иоанна также очевидно, что Марфа послушалась Господа. Взяша убо камень, идеже бе умерый лежа. Конечно, отвалившие камень подчинились приказанию родственницы, родной сестры умершего, старшей в семье, а не Иисуса, постороннего по отношению к Лазарю человека. Значит, несмотря на практичность и некоторую склонность к навязыванию своего мнения, Марфа, тем не менее, умела отрекаться от него, когда этого требовал Господь. Это еще раз говорит о том, что не нужно делать из Марфы символ практичности, которая якобы противоречит духовности.

Взяша убо камень, идеже бе умерый лежа. Иисус же возведе очи горе и рече: Отче, хвалу Тебе воздаю, яко услышал еси Мя: Аз же ведех, яко всегда Мя послушаеши: но народа ради стоящаго окрест рех, да веру имут, яко Ты Мя послал еси. И сия рек, гласом великим воззва: Лазаре, гряди вон. И изыде умерый, обязан рукама и ногама укроем, и лице его убрусом обязано. Глагола им Иисус: разрешите его и оставите ити. Мнози убо от Иудей пришедшии к Марии и видевше, яже сотвори Иисус, вероваша в Него (Ин. 11, 41–45). Видимо, Мария все-таки была более известна, чем Марфа, потому что сказано: Пришедшии к Марии. Может быть, благодаря своему благочестию или другим, неизвестным нам качествам, она была, если можно так выразиться, человеком более популярным и имела больше друзей.

Мнози убо от Иудей пришедшии к Марии и видевше, яже сотвори Иисус, вероваша в Него: нецыи же от них идоша к фарисеом и рекоша им, яже сотвори Иисус (Ин. 11, 45–46). Здесь мы уже затрагиваем тему, не касающуюся Марфы и Марии, и видим, насколько по-разному отреагировали люди на великое чудо воскрешения Лазаря. Некоторые уверовали в Господа Иисуса Христа, а некоторые пошли к фарисеям и сообщили им о том, что совершил Иисус. Надо полагать, они сделали это со злым или, по крайней мере, с нечистым умыслом. Но если даже эти люди пришли к фарисеям, думая, что и те теперь уверуют в Спасителя, сами фарисеи и архиереи отреагировали совершенно неадекватным образом. Вместо того чтобы испытать благоговейный ужас и веру, они воспылали ко Христу враждой и, окончательно решившись Его убить, составили против Него заговор. Собраша убо архиерее и фарисее сонм и глаголаху: что сотворим? яко Человек Сей многа знамения творит; аще оставим Его тако, вси уверуют в Него, и приидут римляне и возмут место и язык наш. Един же некто от них Каиафа, архиерей сый лету тому, рече им: вы не весте ничесоже, ни помышляете, яко уне есть нам, да един человек умрет за люди, а не весь язык погибнет. Сего же о себе не рече, но архиерей сый лету тому, прорече, яко хотяше Иисус умрети за люди, и не токмо за люди, но да и чада Божия расточеная соберет во едино. От того убо дне совещаша, да убиют Его (Ин. 11, 47–53). Надо заметить, опасения иудеев по поводу того, что римляне захватят их народ, если они поверят в Иисуса, оказались прямо противоположными тому, что произошло в действительности. Именно потому, что они не приняли Иисуса и постоянно возмущались против римской власти, Иерусалим в конце концов был разгромлен, а иудеи, уцелевшие после расправы римских воинов с населением, были рассеяны по всему миру. О том же, как отреагировала на великое чудо Мария, повествует далее апостол Иоанн Богослов.

Иисус же прежде шести дний Пасхи прииде в Вифанию, идеже бе Лазарь умерый, егоже воскреси от мертвых. Сотвориша же Ему вечерю ту, и Марфа служаше: Лазарь же един бе от возлежащих с Ним (Ин. 12, 1–2). Какое великое чудо! Представьте себе трапезу, за которой сидит человек, несколько дней назад лежавший в гробу и уже почти полностью из-за жаркого южного климата подвергнувшийся разложению. Обратите внимание, происходит нечто подобное тому, что описывает евангелист Лука. Вновь Марфа проявляет свою практичность и желает угодить Господу Иисусу Христу, заботясь об угощении. Но теперь она понимает, что перед ней Мессия, Христос. Может быть, после чуда воскрешения Лазаря, она осознает, что Христос называется Сыном Божиим не по образному выражению — как великий человек, усыновленный Богом, — но что Он есть истинный Единородный Сын Божий. В этот раз Марфа вновь служит Господу так, как это ей свойственно, но уже, заметьте, отнюдь не упрекая Марию. А Мария делает нечто подобное тому, что она совершала раньше, но теперь ее служение выразилось в необыкновенном поступке.

Мария же приемши литру мира нарда пистика многоценна, помаза нозе Иисусове и отре власы своими нозе Его (Ин. 12, 3). Далее евангелист Иоанн сообщает живую подробность: Храмина же исполнися от вони масти благовонныя (Ин. 12, 3). То есть помещение наполнилось благоуханием от благовония, которым были помазаны ноги Спасителя. Вновь мы видим смиренную любовь Марии. Сначала она сидела у ног Спасителя и слушала Его возвышенную речь, не отрываясь, стремясь не пропустить ни единого слова. Потом, когда Он пришел воскрешать ее умершего брата, она припала с плачем к Его ногам. И ныне она опять, на сей раз уже необычным образом, припадает к ногам Господа, совершенно не заботясь о том, что подумают об этом окружающие. В первом случае она не беспокоила