Церковь — способ существования, сильный победить смерть

Хри­стос Янна­рас

Оглав­ле­ние


В наши дни в слове «пра­во­сла­вие» часто в боль­шей или мень­шей сте­пени слы­шатся нега­тив­ные смыс­ло­вые оттенки. Не без осно­ва­ния оно свя­зы­ва­ется с абсо­лют­ной при­вер­жен­но­стью букве учения и, в конеч­ном счете, с идео­ло­ги­че­ским фана­тиз­мом, не допус­ка­ю­щим ника­ких изме­не­ний, ника­кого совер­шен­ство­ва­ния, и тем самым ника­кого про­дви­же­ния по отно­ше­нию к исход­ной мысли и учению.

В моих глазах такое пони­ма­ние пра­во­сла­вия пред­став­ляет собой один из видов идо­ло­по­клон­ства: кумиры созда­ются из поло­же­ний учения, исходно бес­спорно ценных; но идолов можно сде­лать из всего, даже из вещей поло­жи­тель­ных… Более того, подоб­ное пони­ма­ние пра­во­сла­вия (в духов­ной жизни, но не только в ней) пред­став­ляет собой не просто идео­ло­ги­за­цию, одно­вре­менно это – способ пси­хо­ло­ги­че­ской защиты для тех, кто нуж­да­ется в авто­ри­тете. Зачем нам нужен авто­ри­тет? – Он при­зван под­дер­жи­вать нас, когда мы не желаем брать на себя риск дости­же­ния личной зре­ло­сти. И очень часто атри­буты пра­во­сла­вия служат при­кры­тием, они поз­во­ляют избе­жать опас­но­сти, отка­заться от риска, не брать ответ­ствен­но­сти за сво­боду выбора, т.е. не стре­миться к истин­ной зре­ло­сти, к зре­ло­сти лич­но­сти.

На языке эккле­зио­ло­гии мы гово­рим о пра­во­сла­вии, как пра­вило, по отно­ше­нию к ереси. Но если при­да­вать пра­во­сла­вию смысл хорошо оформ­лен­ной, хорошо опре­де­лен­ной идео­ло­гии, в кото­рой уже больше нечего созда­вать и кото­рую оста­лось только сохра­нять, не делая ни шагу за ее рамки и не рождая новых, по отно­ше­нию к исход­ной букве, опре­де­ле­ний, то ведь и ересь также пред­став­ляет собой какую-то идео­ло­гию, но другую, кото­рая нару­шает свод поло­же­ний гос­под­ству­ю­щего учения. Таким обра­зом, дилемма «пра­во­сла­вие-ересь» не ста­но­вится ли чисто идео­ло­ги­че­ской? Плодом же идео­ло­гии всегда ста­но­вится фана­тизм!

Что есть фана­тизм? Фана­тизм – это пози­ция, обу­слов­лен­ная нашей есте­ствен­ной потреб­но­стью укре­пить соб­ствен­ный эгоизм: мы ста­но­вимся фана­ти­ками, когда ока­зы­ва­емся замкну­тыми в рамки наших соб­ствен­ных убеж­де­ний, наших соб­ствен­ных незыб­ле­мых истин и отвер­гаем риск отно­ше­ний, риск опыта при­сут­ствия дру­гого, истины дру­гого. И тогда очень трудно, не под­ни­ма­ясь над уров­нем идео­ло­гии, опре­де­лить, что есть пра­во­сла­вие. На глу­бине эта чисто идео­ло­ги­че­ская пер­спек­тива сов­па­дает с отка­зом от самой сущ­но­сти веры.

Верить – значит дове­рять1

Я хотел бы начать опре­де­ле­ние веры именно с этого ее зна­че­ния, так как это – обя­за­тель­ная пред­по­сылка пра­виль­ного пони­ма­ния истин­ного содер­жа­ния пра­во­сла­вия. В насто­я­щее время у меня скла­ды­ва­ется впе­чат­ле­ние, что слово «вера» мы пони­маем как убеж­де­ние или убеж­де­ния: быть веру­ю­щим – значит почти то же самое, что быть, как я уже сказал, при­вер­жен­ным идео­ло­гии, быть при­вер­жен­ным учению, иметь опре­де­лен­ные убеж­де­ния, более или менее интел­лек­ту­аль­ные. Однако в своем первом зна­че­нии слово «вера» (по-гре­че­ски – пистис) озна­чает дове­рие. Это первое зна­че­ние, к сча­стью, не исчезло: слово «вера» еще хранит свой смысл, в част­но­сти, в ком­мер­че­ской обла­сти, где оно озна­чает кредит.

В опыте Церкви вера всегда осмыс­ля­ется как дове­рие, а дове­рие всегда пред­по­ла­гает лич­ност­ное отно­ше­ние. Мы не можем дове­рять кому-то, кого мы мало знаем: надо узнать этого кого-то, идти вперед, стро­ить отно­ше­ния с ним; чтобы дове­рять кому-то, необ­хо­димо его любить. Если есть дове­рие, то воз­можно не только вме­стить при­сут­ствие дру­гого, его харак­тер, его идеи; глав­ное – это воз­мож­ность дове­рия тому, о чем он сви­де­тель­ствует, т.е. дове­рия его опыту.

В Церкви мы при­хо­дим к вере через наше дове­рие Богу. Речь идет не о пси­хо­ло­ги­че­ском фено­мене, не об интел­лек­ту­аль­ном опыте, но о дове­рии чему-то кон­крет­ному, исто­ри­че­скому, потому что все в Церкви, все сто­роны нашей цер­ков­ной жизни носят харак­тер очень кон­крет­ного исто­ри­че­ского реа­лизма. Все начи­на­ется с опыта первой цер­ков­ной общины, жившей со Хри­стом. Пролог Пер­вого посла­ния Иоанна в этом отно­ше­нии очень пока­за­те­лен. В нем Иоанн под­чер­ки­вает, что пере­дает то, что он и другие апо­столы «видели, слы­шали, ося­зали, о Слове жизни», т.е. сооб­щает нам о кон­крет­ном и реаль­ном опыте.

Живя в Церкви, мы при­званы при­нять уча­стие в этом опыте. Наше знание Бога идет не от книж­ного знания, не от знания, про­ис­хо­дя­щего от раз­мыш­ле­ний. Чтобы достичь позна­ния Бога, надо под­дер­жи­вать и раз­ви­вать отно­ше­ния с Ним. Мы познаем Бога не как поня­тие и не через логи­че­ские постро­е­ния. Речь о другом: надо познать Бога в непо­сред­ствен­ных вза­и­мо­от­но­ше­ниях, и именно этого нам сле­дует искать.

Цер­ковь пред­ла­гает нам свой опыт и свою прак­тику именно для того, чтобы мы под­дер­жи­вали и раз­ви­вали наши личные вза­и­мо­от­но­ше­ния с Богом. Часто эти опыт и прак­тика пона­чалу кажутся нам недо­ста­точно дей­ствен­ными. Напри­мер, нам пред­ла­га­ется соблю­дать пост, исполь­зо­вать цер­ков­ные молитвы, избе­гая так назы­ва­е­мых «спон­тан­ных» молитв, т.е. вся­кого инди­ви­ду­а­лизма, или участ­во­вать в бого­слу­же­нии и т.п… Все это пред­став­ляет собой прак­тику, дающую нам воз­мож­ность под­дер­жи­вать и раз­ви­вать личные вза­и­мо­от­но­ше­ния.

Почему же Цер­ковь при­зы­вает нас к этой вере, кото­рая есть дове­рие, и к этому дове­рию, кото­рое есть отно­ше­ние? Потому что Цер­ковь бла­го­вест­вует, воз­ве­щает новую жизнь. Т.е. иную жизнь, нежели та, кото­рая нам известна по нашему суще­ство­ва­нию, жизнь, кото­рая пре­одо­ле­вает гра­ницы вре­мени, про­стран­ства, тления и смерти. И я наста­и­ваю на этом, потому что иногда скла­ды­ва­ется впе­чат­ле­ние, что люди, при­хо­дя­щие в Цер­ковь, делают это в поис­ках удо­вле­тво­ре­ния соб­ствен­ного инди­ви­ду­а­лизма.

В своей обы­ден­ной жизни мы при­выкли к извест­ному ком­форту, мы заняты про­фес­си­о­нально, мы под­дер­жи­ваем дру­же­ские связи, но мы испы­ты­ваем потреб­ность в чем-то еще, что удо­вле­тво­рило бы наш мета­фи­зи­че­ский инте­рес. Ради удо­вле­тво­ре­ния этой потреб­но­сти мы можем выбрать себе Цер­ковь, рели­гию, духов­ную тра­ди­цию, но при этом по-преж­нему остаться в инди­ви­ду­а­ли­сти­че­ской само­до­ста­точ­но­сти, в конеч­ном счете в эго­цен­тризме. Это выбор смерти; это способ суще­ство­ва­ния (образ жизни), неиз­беж­ный конец кото­рого – смерть. Еван­ге­лие зовет нас не в какую-то иную рели­гию, в лучшую рели­гию, в лучшую духов­ность, но к спо­собу суще­ство­ва­ния (образу жизни), даю­щему силу побе­дить смерть, к сози­да­нию истин­ной жизни.

Хож­де­ние Петра по водам

Как это воз­можно? В Еван­ге­лии мы нахо­дим мно­же­ство при­ме­ров, но я хотел бы в каче­стве образца пред­ло­жить вам только один – тот, кото­рый опре­де­ляет эту реаль­ность жизни как отно­ше­ния.

Уче­ники Христа ночью ока­зы­ва­ются в лодке на Тиве­ри­ад­ском озере во время бури. Лодка в опас­но­сти, но в этот момент уче­ники неожи­данно заме­чают Христа, иду­щего по водам. После минуты встре­во­жен­но­сти уче­ники узнают Христа, и Петр гово­рит Иисусу: «Гос­поди, если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде». Хри­стос гово­рит ему: «Иди…» Этот призыв, это «иди» есть зов Бога, обра­щен­ный ко всем людям. Этот зов при­зы­вает нас из небы­тия в бытие, по слову апо­стола Павла.

Что значит этот призыв? Он значит: ты можешь идти ко Мне не силами твоей твар­ной чело­ве­че­ской при­роды, но следуя иному спо­собу суще­ство­ва­ния – суще­ство­ва­нию в отно­ше­нии (обще­нии). Петр услы­шал призыв, вышел из лодки и дви­нулся по морю. Петр, есте­ствен­ная твар­ная чело­ве­че­ская инди­ви­ду­аль­ность, в этот момент начи­нает жить не по своей твар­ной при­роде. Он живет в отно­ше­нии, и это значит, что именно в эту самую минуту Петр чер­пает свое суще­ство­ва­ние не из своей при­роды, но из своих отно­ше­ний с Богом, со Хри­стом. Однако увидев вокруг себя это бурное море, он воз­вра­ща­ется к есте­ствен­ному спо­собу суще­ство­ва­ния, и дове­рие начи­нает ему изме­нять. В этот момент Хри­стос про­тя­ги­вает ему руку и вытас­ки­вает его к Себе.

Мне кажется, что это очень нагляд­ный образ, кото­рый нам точно ука­зы­вает, к какой именно жизни при­зы­вает нас Цер­ковь. Она не имеет ника­кого отно­ше­ния к идео­ло­гии, к «духов­но­сти», т.е. к неко­то­рому «бла­го­че­стию», кото­рое в конеч­ном счете питает наше само­утвер­жде­ние в духов­ном инди­ви­ду­а­лизме. Эта жизнь имеет иной пафос, иную пози­цию: она озна­чает полную само­от­дачу, жизнь, суще­ство­ва­ние из-за дру­гого, ради дру­гого, при­ня­тие жизни как след­ствия (функ­ции) отно­ше­ния (обще­ния).

Я мог бы при­ве­сти еще один хорошо извест­ный пример, чтобы пока­зать, как Цер­ковь и Еван­ге­лие при­зы­вают нас к тому спо­собу суще­ство­ва­ния, кото­рый пре­одо­ле­вает инди­ви­ду­а­лизм. Нам, суще­ствам твар­ным, очень трудно по-насто­я­щему вме­стить эту воз­мож­ность жить, пре­одо­ле­вая инди­ви­ду­а­лизм. Вот почему иску­ше­ние мора­лизма, иску­ше­ние оправ­да­ния нашего эго заяв­ляет о себе в исто­рии Церкви на каждом шагу. С этим иску­ше­нием встре­ча­ешься и в серд­це­вине нашей повсе­днев­ной жизни; оно лежит в основе нашего мен­та­ли­тета (нашей пси­хо­ло­гии). Очень трудно прийти к сво­боде, прийти к тому, чтобы просто не дей­ство­вать ради «cоmmе il faut»2, чтобы быть при­вер­жен­ным только вере, нормам, пред­на­зна­че­ние кото­рых – ука­зы­вать путь к жизни.

Фари­сей и мытарь

Второй пример, кото­рый я хочу здесь при­ве­сти, – это притча о мытаре и фари­сее. Я не знаю, всегда ли мы улав­ли­ваем ее смысл. У нас скла­ды­ва­ется впе­чат­ле­ние, что фари­сей – это греш­ник. Но это совсем не так. Он — чело­век доб­ро­де­тель­ный, чело­век неор­ди­нар­ных нрав­ствен­ных качеств, абсо­лютно верный Закону, очень после­до­ва­тель­ный во всем, что каса­ется его рели­ги­оз­ных обя­зан­но­стей, посе­ща­ю­щий Храм, дающий деньги нищим… И однако ему не войти в Цар­ство.

Почему? Как раз потому, что фари­сей не имеет нужды в Боге, он напол­нен самим собой, вполне удо­вле­тво­рен своими доб­ро­де­те­лями, своими нрав­ствен­ными каче­ствами… У него нет потреб­но­сти в обще­нии, он «обла­дает» самим Богом: да, он именно обла­дает Богом в силу своей соб­ствен­ной вер­но­сти. Напро­тив, мытарю нечего отдать, нечего пред­ло­жить Богу: он — насто­я­щий греш­ник, чело­век падший. У него нет воз­мож­но­сти хоть как-то обос­но­вать свою уве­рен­ность, и его послед­няя надежда – Бог! Мытарь в молитве весь обра­щен к Богу, испра­ши­вая Его мило­сти.

Один из отцов церкви, прп. Исаак Сирин, гово­рит нам довольно пара­док­саль­ную вещь, кото­рую стоит знать: «Нет ничего более силь­ного, чем отча­я­ние». Надо по-насто­я­щему пройти через отча­я­ние, чтобы достичь обще­ния с Богом. Что это значит? Это значит, что нужно отча­яться во всем: в наших нрав­ствен­ных каче­ствах, в наших доб­ро­де­те­лях, в нашей цер­ков­ной орга­ни­за­ции, даже если она вполне крепка и сильна, в нашем учении, в нашей дей­стви­тельно убе­ди­тель­ной идео­ло­гии; во всем этом надо разо­ча­ро­ваться! Надо по-насто­я­щему пройти через смерть… и в этой ситу­а­ции смерти, пол­ного отча­я­ния у нас оста­ется только одна Лич­ность: Хри­стос. И если обра­титься к Нему, встре­тишь либо Его, либо ничего. С этого момента начи­на­ется иной способ суще­ство­ва­ния: воз­мож­ность ходить по водам…

Реаль­ность, а не учение

Как достичь такого пони­ма­ния? Мы «испор­чены» интел­лек­ту­а­лиз­мом, и нам очень трудно уви­деть, что Цер­ковь стре­мится пред­ло­жить нам все это как реаль­ность, а не просто как учение. Эта реаль­ность есть жизнь как лич­ност­ное отно­ше­ние, а не как есте­ствен­ный инди­ви­ду­а­лизм.

Цер­ковь являет нам эту реаль­ность как факт, факт исто­ри­че­ского при­сут­ствия Христа. Мы гово­рим, что Хри­стос есть Вопло­ще­ние Бога в исто­рии и на земле. Первые апо­столы имели опыт видения Его, опыт, пре­вос­хо­дя­щий рамки твар­ной и смерт­ной при­роды. Они при­кос­ну­лись к этому При­сут­ствию, кото­рое не было явле­нием все­мо­гу­ще­ства, но выра­жа­лось в пре­дель­ной сла­бо­сти и сми­ре­нии. Хри­стос был Тем, Кто сви­де­тель­ство­вал об Отце, дру­гими сло­вами, Он жил не для Себя Самого, но был Сыном Божьим. У Него не было инди­ви­ду­аль­ного суще­ство­ва­ния, если риск­нуть упо­тре­бить подоб­ное выра­же­ние, но Его при­сут­ствие в исто­рии как инди­вида ука­зы­вало на при­сут­ствие Отца, было сви­де­тель­ством о суще­ство­ва­нии и о при­сут­ствии Отца.

И Сам Отец тоже пред­став­ляет для Церкви исто­ри­че­ский опыт, ибо Он входит в исто­рию через Свой голос и через Свое при­сут­ствие в свете Фавора. И Отец тоже неко­то­рым обра­зом скры­вает Себя, чтобы явить, чтобы пока­зать при­сут­ствие Своего Сына: «Сей есть Сын мой Воз­люб­лен­ный». И Святой Дух тоже скры­вает Себя, чтобы сви­де­тель­ство­вать об Отце через Слово вопло­щен­ное. Само Вопло­ще­ние есть осу­ществ­ле­ние (повто­ре­ние, река­пи­ту­ля­ция) и в то же время явле­ние спо­соба суще­ство­ва­ния Бога, тро­и­че­ского спо­соба суще­ство­ва­ния, озна­ча­ю­щего отно­ше­ние (обще­ние) любви.

Во всех рели­гиях и во всех мета­фи­зи­че­ских систе­мах есть логи­че­ски необ­хо­ди­мая идея выс­шего суще­ства как пер­во­при­чины бытия и т.д. Но в цер­ков­ном опыте нет выс­шего суще­ства, но есть обще­ние Лиц, при­сут­ствие трех Лиц, кото­рые сооб­щают <друг другу> (раз­де­ляют единую) жизнь, кото­рая суще­ствует в обще­нии. Вот почему мы встре­чаем в Библии только одно опре­де­ле­ние Бога: Бог есть Любовь. Библия не гово­рит нам, что Любовь есть одно из нрав­ствен­ных качеств Бога, некая доб­ро­де­тель, некое свой­ство Бога. Она нас учит, что Любовь есть способ суще­ство­ва­ния Бога: Бог суще­ствует, потому что Он есть Любовь, и Его суще­ство­ва­ние есть само дей­ствие Любви.

Посред­ством этих фор­му­ли­ро­вок Цер­ковь отве­тила на про­бле­ма­тику древ­не­гре­че­ской фило­со­фии, искав­шей источ­ник, пер­во­при­чину бытия и вме­няв­шей себе в обя­зан­ность уяс­нить логи­че­скую, интел­лек­ту­аль­ную необ­хо­ди­мость, кото­рая пред­ше­ствует самому суще­ство­ва­нию Бога <…>. Бог «обязан» по своей при­роде быть тем, кто Он есть; до Бога есть необ­хо­ди­мость, обя­зы­ва­ю­щая Бога быть тем, кто Он есть.

При­об­ще­ние к спо­собу суще­ство­ва­ния Христа

Эта про­блема была вполне ясна для отцов церкви, осо­бенно для кап­па­до­кий­цев в IV в. Пыта­ясь дать на нее ответ, они гово­рили о «монархии» Отца, т.е. лицо Отца они рас­смат­ри­вали как источ­ник тро­и­че­ской жизни. Они гово­рят нам, что Отец – это лицо, личная ипо­стась, сво­бод­ная от всякой обу­слов­лен­но­сти: это лицо озна­чает суще­ство­ва­ние, не зна­ю­щее ника­ких границ, ника­ких усло­вий. Бог опре­де­ляет Свое суще­ство­ва­ние из своей соб­ствен­ной сво­боды, из своей соб­ствен­ной воли.

Так мы при­бли­жа­емся к опре­де­ле­нию реаль­но­сти лица: Библия сооб­щает нам сле­ду­ю­щий опыт: Отец назы­ва­ется «Отцом», реа­ли­зуя и «ипо­ста­зи­руя» Свое суще­ство­ва­ние – как мы выра­жаем это на бого­слов­ском языке – через рож­де­ние Сына и исхож­де­ние Свя­того Духа.

Эти фор­му­ли­ровки не есть некие абстракт­ные тео­ре­ти­че­ские поло­же­ния: они суть способ разъ­яс­нить, как и почему в начале вся­кого суще­ство­ва­ния лежит личная сво­бода Бога. Через эту абсо­лют­ную сво­боду Бог реа­ли­зует Свое суще­ство­ва­ние, и Он реа­ли­зует ее как любовь. Как гово­рит прп. Максим Испо­вед­ник: «По любви и вне вре­мени Отец рож­дает Сына и низ­во­дит Свя­того Духа».

Таким обра­зом, наш Бог есть жизнь, реа­ли­зу­е­мая как отно­ше­ние любви. Без этого бого­слов­ского осно­ва­ния, как мне пред­став­ля­ется, мы не в состо­я­нии понять Цер­ковь. Цер­ковь – это не рели­гия, не школа духов­но­сти, но место, куда мы при­званы, чтобы пре­об­ра­зо­вать наше суще­ство­ва­ние в суще­ство­ва­ние как отно­ше­ние. Мы званы на тра­пезу, и эта тра­пеза есть способ осу­ществ­лять жизнь как обще­ние.

Даже наша био­ло­ги­че­ская жизнь пред­по­ла­гает (при)общение. Мы не можем жить без того, чтобы при­ни­мать пищу, т.е. без обще­ния с мате­ри­аль­ной реаль­но­стью мира, без при­об­ще­ния другим. Однако есть некое иска­же­ние, пре­вра­ща­ю­щее это обще­ние в жела­ние всем обла­дать для самих себя: пища, другие – всё должно быть под­чи­нено нашему жела­нию. Цер­ковь пред­ла­гает нам изме­нить способ нашего суще­ство­ва­ния: надо отда­вать жизнь, и это станет при­об­щен­но­стью к спо­собу суще­ство­ва­ния Христа, при­ча­стием Его Телу и Крови.

Конечно, все это только фор­мула, и эта фор­мула может быть удобна. Но чтобы достичь при­част­но­сти, достичь самой реаль­но­сти, надо на деле после­до­вать той прак­тике, кото­рую нам пред­ла­гает Цер­ковь и кото­рая посте­пенно при­ве­дет нас к тому опыту, кото­рый есть святое обще­ние (при­ча­стие). Это не авто­ном­ный и авто­но­ми­зи­ру­е­мый факт нашей жизни, но испол­не­ние всей нашей жизни, ста­но­вя­щейся цели­ком, истинно цер­ков­ной.

Если мы теперь, дви­га­ясь по этому пути, подой­дем к реаль­но­сти Пра­во­сла­вия, т.е. к самой истине Еван­ге­лия и Церкви, то у нас будет ответ на осно­во­по­ла­га­ю­щий вопрос, вста­ю­щий перед каждым чело­ве­ком. Это вопрос о смерти. И даст нам этот ответ само слово «Еван­ге­лие» – “Благая Весть”. Оно воз­ве­щает нам воз­мож­ность пре­одо­леть смерть, это уни­что­же­ние нашей жизни, этот угро­жа­ю­щий нам мрак небы­тия… Отнюдь не слу­чайно всё, в чем выра­жает себя Пра­во­сла­вие – литур­ги­че­ские пес­но­пе­ния, молитвы и столь же часто тексты отцов, – напо­ми­нает об этом ответе Церкви на факт смерти. Если попы­таться сфор­му­ли­ро­вать этот ответ Церкви, я сказал бы, что смерть пред­став­ляет собой реаль­ность при­роды. У св. Ана­ста­сия Сина­ита есть одно очень харак­тер­ное выска­зы­ва­ние. Он гово­рит: «Со смер­тию все уми­рает», т.е. уми­рает все наше есте­ство: наша мысль, все наши пси­хи­че­ские и телес­ные энер­гии… Пре­кра­ща­ется все! Нет ни памяти, – гово­рит св. Ана­ста­сий, – ни мысли, ни чув­ства – ничего; все это при­над­ле­жит нашей при­роде. Оста­ется только то, что мы назы­ваем «ипо­ста­сью».

Пред­вку­ше­ние истин­ной жизни

Но что такое эта ипо­стась? Мы не можем дать ей опре­де­ле­ния, мы можем только ска­зать, что речь идет о нашей экзи­стен­ци­аль­ной реаль­но­сти (реаль­но­сти нашего суще­ство­ва­ния), про­ис­хо­дя­щей от при­зыва Божия. Не слу­чайно даже в языке совре­мен­ного пси­хо­ана­лиза смысл поня­тия «субъ­ект» оста­ется неопре­де­лен­ным. Мы суть ипо­стаси, т.е. мы пред­став­ляем собой суще­ство­ва­ние, экзи­стен­ци­аль­ную реаль­ность, потому что Бог при­звал нас к суще­ство­ва­нию. Но мы суть ипо­стаси в той мере, в какой мы спо­собны «ипо­ста­зи­ро­вать» экзи­стен­ци­аль­ные воз­мож­но­сти твар­ной при­роды. Когда эта при­рода уми­рает, то что оста­ется? Что в этом случае ипо­ста­зи­рует наша ипо­стась?

Св. Гри­го­рий Палама гово­рит нам, что после смерти наша ипо­стась будет ипо­ста­зи­ро­вать наше суще­ство­ва­ние через энер­гии боже­ствен­ной при­роды, через энер­гии Свя­того Духа. Вот почему на языке пра­во­сла­вия мы гово­рим об обо­же­нии чело­века. <…> И поэтому мы назы­ваем Свя­того Духа, Уте­ши­теля, «Царем Небес­ным» и «Жизни Пода­те­лем», и обра­ща­емся к Нему: «Приди в нас!»

Что это значит? Что это? Сен­ти­мен­та­лизм? Совсем нет. Это пред­вку­ше­ние того, чем мы будем жить после смерти, когда Уте­ши­тель станет нашей «при­ро­дой», и, если можно так ска­зать, когда Святой Дух станет нашим спо­со­бом суще­ство­ва­ния. И так со всеми, с каждым, навер­няка.

Вы, без­условно, слы­шали что-то по поводу того тол­ко­ва­ния, кото­рое нам пред­ла­гает прп. Максим Испо­вед­ник. Он гово­рит: «Все в мире после смерти соеди­нится с Богом и с боже­ствен­ными энер­ги­ями. Но для тех, кто воз­гре­вал в себе при­об­щен­ность к Богу, т.е. для тех, кто готов при­об­щиться к суще­ство­ва­нию и к жизни Самого Бога, это соеди­не­ние с энер­ги­ями Свя­того Духа будет раем. Для тех же, кто не умеет любить, это един­ство с Богом будет пыткой; это, дей­стви­тельно, будет ад».

Это корен­ным обра­зом меняет пред­став­ле­ние о вечной жизни и пред­став­ле­ние о Боге! Это озна­чает, что рай и ад не зави­сят от некоей боже­ствен­ной спра­вед­ли­во­сти, и не Бог нака­зы­вает греш­ни­ков. В дей­стви­тель­но­сти все зави­сит от спо­соб­но­сти или неспо­соб­но­сти чело­века реально при­об­щиться к суще­ство­ва­нию и жизни Бога. Бог отдает Себя всем, каж­дому. Он будет со всеми, но это един­ство будет реа­ли­зо­вы­вать разные модусы суще­ство­ва­ния: рай и ад. Досто­ев­ский гово­рил, что «ад — это муче­ние от неспо­соб­но­сти любить». То же самое гово­рил св. Исаак Сирин.

Я думаю, что через все эти раз­мыш­ле­ния мы можем, отнюдь не на интел­лек­ту­аль­ном уровне, опре­де­лить точку отсчета, кото­рая, воз­можно, одна­жды поз­во­лит нам прийти к пони­ма­нию того, что есть Пра­во­сла­вие. Пра­во­сла­вие, повто­ряю, – это не идео­ло­гия, не некая «объ­ек­тив­ная реаль­ность», но нечто, что надо открыть. И мы при­званы к тому, чтобы открыть это Пра­во­сла­вие, т.е. жизнь, истин­ную жизнь, жизнь, не зна­ю­щую границ вре­мени, про­стран­ства, тления и смерти.

Тогда, и только тогда мы будем достой­ными чле­нами Церкви. Не тогда, когда Цер­ковь пред­став­ляет для нас форму бла­го­че­стия, укреп­ля­ю­щую наш инди­ви­ду­а­лизм, наш эгоизм или когда она ста­но­вится для нас воз­мож­но­стью утвер­дить наши идео­ло­ги­че­ские поло­же­ния или убеж­де­ния; это было бы изме­ной <Церкви>. Все это можно найти где-нибудь в другом месте. То, что Цер­ковь пред­ла­гает нам в своем бла­го­ве­стии, Еван­ге­лие, кото­рое пред­ла­гает нам Цер­ковь, есть вкус, опыт истин­ной жизни, жизни как любви, жизни, кото­рая не знает смерти.

Пере­вод с фр. канд. филол. наук Алек­сея Костро­мина


При­ме­ча­ния:

1 Под­за­го­ловки в тексте сде­ланы редак­цией SОР.

2 «Как должно» (фр.)

Christos Yannaras. L‘Eglise, un mode d‘existance qui peut vaincre la mort // SOP. № 169. Juin 1992.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки