Дни памяти:

4 февраля - переходящая - Собор новомучеников и исповедников Церкви Русской

1 июня

1 августа - Собор Курских святых

23 сентября - Собор Липецких святых

17 июня - переходящая - Собор Санкт-Петербургских святых

Жития

Священномученики Онуфрий (Гагалюк), архиепископ Курский, Антоний (Панкеев), епископ Белгородский, Виктор Каракулин, Ипполит Красновский, Митрофан Вильгельмский, Александр Ерошов, Михаил Дейнека, Матфий Вознесенский, Николай Садовский, Василий Иванов, Николай Кулаков, Максим Богданов, Александр Саульский, Павел Попов, Павел Брянцев, Георгий Богоявленский и мученик Михаил Вознесенский

Свя­щен­но­му­че­ник Онуф­рий ро­дил­ся 2 ап­ре­ля 1889 го­да в се­ле По­сад-Опо­ле Но­во-Алек­сан­дрий­ско­го уез­да Люб­лин­ской гу­бер­нии и в кре­ще­нии на­ре­чен был Ан­то­ни­ем. Его отец, Мак­сим Га­га­люк, по про­ис­хож­де­нию был ма­ло­рос­сом, из кре­стьян По­доль­ской гу­бер­нии. Мно­го лет он про­слу­жил еф­рей­то­ром кре­пост­ной ар­тил­ле­рии в гар­ни­зо­нах, рас­по­ло­жен­ных в раз­лич­ных го­ро­дах Поль­ши. По окон­ча­нии служ­бы он устро­ил­ся лес­ни­ком в ка­зен­ное лес­ни­че­ство Люб­лин­ской гу­бер­нии и те­перь, обу­стра­и­вая свою жизнь, же­нил­ся на де­вуш­ке из бед­ной се­мьи по­ля­ков-ка­то­ли­ков Ека­те­рине. У них ро­ди­лось ше­сте­ро де­тей: три маль­чи­ка и три де­воч­ки. Дом лес­ни­ка сто­ял в се­ми вер­стах от бли­жай­шей де­рев­ни и в трид­ца­ти се­ми вер­стах от бли­жай­ше­го го­ро­да Но­во-Алек­сан­дрии. Ме­сто­по­ло­же­ние до­ма обу­сло­ви­ло и об­раз жиз­ни се­мьи: об­щать­ся де­ти мог­ли толь­ко друг с дру­гом.
Ко­гда Ан­то­нию бы­ло пять лет, с его от­цом слу­чи­лось несча­стье. Со­вер­шая зи­мой об­ход ле­са, он за­стал че­ты­рех му­жи­ков, без раз­ре­ше­ния ру­бив­ших ка­зен­ный лес. За­стиг­ну­тые на ме­сте пре­ступ­ле­ния, они ста­ли про­сить Мак­си­ма не за­пи­сы­вать их имен для по­сле­ду­ю­ще­го на­ло­же­ния штра­фа, но он от­кло­нил их прось­бу, и то­гда му­жи­ки на­бро­си­лись на лес­ни­ка и ста­ли его из­би­вать. Об­ла­дая боль­шой физи­че­ской си­лой, Мак­сим сколь­ко мог от­би­вал­ся от них и в кон­це кон­цов об­ра­тил их в бег­ство, прав­да, сам был ра­нен в ру­ку и в го­ло­ву – как-ни­как по­руб­щи­ки име­ли при се­бе то­по­ры. С боль­шим тру­дом Мак­сим до­брал­ся до до­ма, где же­на, омыв ра­ны, уло­жи­ла его в по­стель. В ту же ночь му­жи­ки-по­руб­щи­ки по­до­жгли их дом. Мак­сим ле­жал в это вре­мя в ком­на­те, осве­щен­ной яр­ко го­рев­шей лам­пой, от­че­го по­жар был за­ме­чен не сра­зу, а уже то­гда, ко­гда огонь стал про­би­вать­ся в ком­на­ту. Ека­те­ри­на бро­си­лась спа­сать де­тей, но так как на­руж­ная дверь уже бы­ла объ­ята пла­ме­нем, она, вы­бив окон­ную ра­му, ста­ла бро­сать их на снег, пред­ва­ри­тель­но за­ку­ты­вая в оде­я­ла. Отец с ма­те­рью, вы­брав­шись из го­ря­ще­го до­ма через ок­но, са­ми оста­лись жи­вы, но ни­ка­ких ве­щей спа­сти не уда­лось. Вско­ре из со­сед­ней де­рев­ни при­бы­ли на под­во­дах кре­стьяне: Мак­си­ма от­вез­ли в го­род в боль­ни­цу, а Ека­те­ри­ну с детьми при­юти­ли в де­ревне.
Здесь про­изо­шло со­бы­тие, ко­то­рое весь­ма по­ра­зи­ло Ека­те­ри­ну. «По­сле то­го как ме­ня с детьми при­вез­ли с по­жа­ри­ща в де­рев­ню и устро­и­ли в ха­те, я, гля­дя на мо­их ма­лых де­тей, – рас­ска­зы­ва­ла она впо­след­ствии, – опла­ки­ва­ла их и мою горь­кую судь­бу. Де­ти окру­жи­ли ме­ня и ста­ли уте­шать. И вот, сын мой Ан­тон, пя­ти лет, взо­брав­шись ко мне на ко­ле­ни и об­няв за шею, ска­зал мне: “Ма­ма! Ты не плачь, ко­гда я бу­ду епи­ско­пом – то возь­му те­бя к се­бе!” Я бы­ла так по­ра­же­на эти­ми сло­ва­ми, ибо не по­ня­ла их зна­че­ния, и да­же ис­пу­га­лась, что пе­ре­спро­си­ла Ан­то­шу: “Что ты ска­зал? Кто та­кой епи­скоп? Где ты слы­шал та­кое сло­во?” Но он мне толь­ко по­вто­рил уве­рен­но и се­рьез­но: “Ма­ма, я бу­ду епи­ско­пом, я сам это знаю”»[1].
Отец Ан­то­ния, Мак­сим, скон­чал­ся в боль­ни­це, и оси­ро­тев­ший маль­чик был при­нят по прось­бе ма­те­ри в при­ют в го­ро­де Люб­лине. В при­юте маль­чик хо­ро­шо учил­ся и, окон­чив цер­ков­но­при­ход­скую шко­лу, был от­прав­лен на сред­ства при­ю­та в го­род Холм в ду­хов­ное учи­ли­ще, ко­то­рое окон­чил с от­ли­чи­ем, и был при­нят в Холм­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию.
Он учил­ся в се­ми­на­рии в то вре­мя, ко­гда Холм­ский край стал кра­ем смут и раз­до­ров – ре­во­лю­ци­он­ных, про­ка­тив­ших­ся то­гда по стране, на­цио­наль­ных, так как в этом крае жи­ли рус­ские, по­ля­ки и евреи, и ре­ли­ги­оз­ных, и по­это­му пра­во­слав­ные ока­за­лись вы­нуж­де­ны за­щи­щать свою ве­ру.
Здесь, на гра­ни­це столк­но­ве­ния пра­во­сла­вия, ино­ве­рия и ино­сла­вия, бу­ду­щий епи­скоп уви­дел во­очию, ка­кая же­сто­кая, по­ис­ти­не бес­по­щад­ная ве­дет­ся борь­ба про­тив ис­тин­ной ве­ры, при­чем «церк­ва­ми», ко­то­рые на­зы­ва­ют се­бя хри­сти­ан­ски­ми. Здесь юный Ан­то­ний на прак­ти­ке столк­нул­ся с ка­то­ли­циз­мом, с его стрем­ле­ни­ем под­чи­нить все и вся сво­е­му вли­я­нию и вла­сти. Это был не по­бе­див­ший ка­то­ли­цизм, успо­ко­ив­ший­ся и пра­вя­щий, бла­го­ден­ству­ю­щий в сво­их гра­ни­цах, а ка­то­ли­цизм во­ин­ству­ю­щий. Тут, на по­ле ду­хов­ной бра­ни, на гра­ни­це со­при­кос­но­ве­ния ка­то­ли­циз­ма и пра­во­сла­вия, бы­ло вид­но от­чет­ли­во, с ка­кой оже­сто­чен­но­стью, хит­ро­стью и лу­кав­ством ка­то­ли­цизм во­ю­ет про­тив Пра­во­слав­ной Церк­ви. Прак­ти­че­ское столк­но­ве­ние с ка­то­ли­че­ской идео­ло­ги­ей да­ло Ан­то­нию на­гляд­ное пред­став­ле­ние о про­ис­хож­де­нии и ме­то­дах дей­ствия сект и по­мог­ло впо­след­ствии уви­деть опас­ность в рас­ко­лах ХХ ве­ка.
Учась в се­ми­на­рии, Ан­то­ний сна­ча­ла меч­тал стать вра­чом, за­тем учи­те­лем. Но в по­след­нем клас­се се­ми­на­рии, пе­ред са­мым ее окон­ча­ни­ем, с ним слу­чи­лось со­бы­тие, ука­зав­шее ему путь слу­же­ния Бо­гу и Его Свя­той Церк­ви. За ме­сяц до вы­пуск­ных эк­за­ме­нов Ан­то­ний за­бо­лел вос­па­ле­ни­ем лег­ких и был по­ме­щен в се­ми­нар­скую боль­ни­цу. Со­сто­я­ние здо­ро­вья его бы­ло тя­же­лым, так что бо­я­лись за его жизнь, и в се­ми­нар­ской церк­ви по­сто­ян­но слу­жи­лись мо­леб­ны о его ис­це­ле­нии. Впо­след­ствии Ан­то­ний рас­ска­зы­вал сво­ей ма­те­ри: «Я на­хо­дил­ся в за­бы­тьи; или на­яву, или во сне (хо­ро­шо не пом­ню) пе­ре­до мной по­явил­ся чу­дес­ный ста­рец, об­рос­ший боль­шой бо­ро­дой до ступ­ней ног и се­ды­ми длин­ны­ми во­ло­са­ми, за­кры­вав­ши­ми го­лое те­ло его до пят. Ста­рик этот лас­ко­во на ме­ня по­смот­рел и ска­зал: “Обе­щай по­слу­жить Церк­ви Хри­сто­вой и Гос­по­ду Бо­гу и бу­дешь здо­ров”. Сло­ва эти по­се­я­ли во мне страх, и я вос­клик­нул: “Обе­щаю!” Ста­рец уда­лил­ся. Я за­снул и с то­го вре­ме­ни на­чал по­прав­лять­ся. Ко­гда по­том я стал осмат­ри­вать ико­ны с изо­бра­же­ни­я­ми ве­ли­ких пра­во­слав­ных свя­тых, в изо­бра­же­нии свя­то­го Онуф­рия Ве­ли­ко­го за­ме­тил я чер­ты явив­ше­го­ся мне стар­ца»[2].
Еще не вполне опра­вив­шись от бо­лез­ни, Ан­то­ний при­сту­пил к сда­че эк­за­ме­нов и вы­дер­жал их, окон­чив се­ми­на­рию по вто­ро­му раз­ря­ду. Это об­сто­я­тель­ство силь­но его опе­ча­ли­ло, так как при по­ступ­ле­нии в Ду­хов­ную ака­де­мию те­перь необ­хо­ди­мо бы­ло дер­жать кон­курс­ный эк­за­мен, к ко­то­ро­му, сле­до­ва­тель­но, нуж­но бы­ло го­то­вить­ся, что при его сла­бо­сти от пе­ре­не­сен­ной бо­лез­ни пред­став­ля­лось ему за­труд­ни­тель­ным, и по­яви­лись мыс­ли по­сту­пать не в ака­де­мию, а в уни­вер­си­тет. Ан­то­ний по­шел по­со­ве­то­вать­ся об этом с то­гдаш­ним рек­то­ром се­ми­на­рии епи­ско­пом Ди­о­ни­си­ем (Ва­ле­дин­ским), но тот бла­го­сло­вил его по­сту­пать в Санкт-Пе­тер­бург­скую Ду­хов­ную ака­де­мию. В том же го­ду, успеш­но вы­дер­жав эк­за­ме­ны, Ан­то­ний по­сту­пил в ака­де­мию.
По окон­ча­нии II кур­са Ан­то­ний был по­слан рек­то­ром ака­де­мии в Яб­ло­чин­ский Онуф­ри­ев­ский мо­на­стырь чи­тать лек­ции по бо­го­сло­вию на кур­сах, ор­га­ни­зо­ван­ных для груп­пы учи­те­лей, при­быв­ших из Га­ли­ции. Про­чи­тав курс лек­ций, уже пе­ред са­мым отъ­ез­дом Ан­то­ний сно­ва за­бо­лел вос­па­ле­ни­ем лег­ких. По­ло­же­ние его вы­зван­ны­ми в мо­на­стырь вра­ча­ми бы­ло при­зна­но по­чти без­на­деж­ным. Об ис­це­ле­нии его сно­ва ста­ли слу­жить­ся мо­леб­ны.
Он ле­жал в ке­лье в за­бы­тьи, слы­шал пе­ние свя­тых мо­литв, и вдруг пе­ред его гла­за­ми пред­стал тот же ста­рец, ко­то­рый по­се­тил его в се­ми­нар­ской боль­ни­це в Хол­ме три го­да на­зад и взял с него сло­во, что он по­свя­тит свою жизнь слу­же­нию Бо­гу. Это был пре­по­доб­ный Онуф­рий Ве­ли­кий, небес­ный по­кро­ви­тель Яб­ло­чин­ско­го Онуф­ри­ев­ско­го мо­на­сты­ря. Су­ро­во по­смот­рел на него свя­той Онуф­рий и с уко­риз­ной ска­зал: «Ты не вы­пол­нил сво­е­го обе­ща­ния, сде­лай это те­перь, Гос­подь бла­го­сло­вит».
«Ко­гда я от­крыл по­том гла­за, – рас­ска­зы­вал Ан­то­ний, – то уви­дел, что в ке­лье слу­жат мо­ле­бен о мо­ем вы­здо­ров­ле­нии пе­ред чу­до­твор­ным об­ра­зом свя­то­го Онуф­рия, ко­то­рый был по­став­лен воз­ле мо­ей кро­ва­ти. Я про­сле­зил­ся от уми­ле­ния и за­явил при­сут­ство­вав­ше­му тут ар­хи­манд­ри­ту Се­ра­фи­му[a], что по при­ез­де в ака­де­мию при­му ино­че­ский по­стриг»[3].
5 ок­тяб­ря 1913 го­да в кон­це все­нощ­но­го бде­ния в ака­де­ми­че­ском хра­ме Санкт-Пе­тер­бург­ской Ду­хов­ной ака­де­мии рек­тор ака­де­мии епи­скоп Ана­ста­сий (Алек­сан­дров) со­вер­шил по­стри­же­ние Ан­то­ния в мо­на­ше­ство с на­ре­че­ни­ем ему име­ни в честь пре­по­доб­но­го Онуф­рия Ве­ли­ко­го. Необык­но­вен­ный по­стриг, не бы­вав­ший ра­нее в ака­де­ми­че­ском хра­ме, со­вер­шав­ший­ся по древ­не­му чи­ну, при­влек мно­же­ство лю­дей. В чис­ле мо­ля­щих­ся бы­ли ар­хи­епи­скоп Фин­лянд­ский Сер­гий (Стра­го­род­ский), обер-про­ку­рор Свя­тей­ше­го Си­но­да В.К. Саб­лер, ге­не­ра­лы и офи­це­ры.
По­сле от­пу­ста через цар­ские вра­та в ман­тии вы­шел на ам­вон епи­скоп Ана­ста­сий и, за­клю­чая чин по­стри­га осо­бым по­сле­до­ва­ни­ем вру­че­ния но­во­по­стри­жен­но­го ино­ка стар­цу, ар­хи­манд­ри­ту Фе­о­фа­ну, ска­зал: «Се пе­ре­даю ти, от­че Фе­о­фане, бра­та се­го Онуф­рия от свя­та­го Еван­ге­лия, еже есть от Хри­сто­вы ру­ки, чи­ста и непо­роч­на. Ты же при­и­ми его Бо­га ра­ди се­бе в сы­на ду­хов­на­го и на­пра­ви его на путь спа­се­ния, и на­учи, яже сам тво­ри­ши к поль­зе ду­шев­ней: преж­де все­го стра­ху Бо­жию, еже лю­би­ти Бо­га всем серд­цем и всею ду­шею, и всею кре­по­стию и по­ви­но­ве­ние име­ти бес­пре­ко­слов­ное к на­сто­я­те­лю... и лю­бовь нели­це­мер­ну ко всей бра­тии, и сми­ре­ние, и мол­ча­ние, и тер­пе­ние во всем. И ка­ко­ва его при­ни­ма­е­ши от свя­та­го Еван­ге­лия, да пот­щи­ся та­ко­ва же пред­ста­ви­ти Хри­сто­ви в страш­ный день пра­вед­на­го Су­да».
«Пре­вы­ше на­шей ме­ры де­ло сие, вла­ды­ка свя­тый, – от­ве­чал ар­хи­манд­рит Фе­о­фан, – но по­ве­ле­но ны есть от Спа­си­те­ля на­ше­го Иису­са Хри­ста наи­па­че все­го по­слу­ша­ние име­ти к на­сто­я­те­лю, и, ели­ка си­ла в Бо­зе, не от­ри­ца­ю­ся. Дол­жен есмь наи­па­че все­го по­пе­че­ние име­ти о нем, яко же Бог на­ста­ви нас, убо­гих, за ва­ших ра­ди оте­че­ских чест­ных мо­литв»[4].
За­тем епи­скоп Ана­ста­сий об­ра­тил­ся с ре­чью к но­во­по­стри­жен­но­му ино­ку. Рас­ска­зав о пу­ти, ка­ким тот шел к по­стри­гу, об обе­тах, ко­то­рые да­вал юно­ша еще на школь­ной ска­мье, о бо­лез­нях, ко­то­рые при­шлось ему пе­ре­не­сти, о чу­до­дей­ствен­ном вме­ша­тель­стве и ис­це­ле­нии по мо­лит­вам пре­по­доб­но­го Онуф­рия Ве­ли­ко­го, прео­свя­щен­ный рек­тор ска­зал: «Пре­по­доб­ный Онуф­рий Ве­ли­кий стал для те­бя те­перь осо­бен­но до­ро­гим. Ты ре­ши­тель­но мыс­лил се­бя глу­бо­ко счаст­ли­вым – быть ино­ком, имея сво­им небес­ным по­кро­ви­те­лем пре­по­доб­но­го Онуф­рия. Се ико­на его пред то­бою. По ми­ло­сти Бо­жи­ей ты те­перь инок Онуф­рий. При­ми, бра­те, свя­той об­раз пре­по­доб­но­го во бла­го­сло­ве­ние от ме­ня, греш­но­го. Да укре­пит те­бя Гос­подь в тво­ем но­вом по­слу­ша­нии, а угод­ник Бо­жий пре­по­доб­ный Онуф­рий Ве­ли­кий да бу­дет тво­им за­ступ­ни­ком и пред­ста­те­лем пред Гос­по­дом и во­ди­те­лем в пред­сто­я­щих те­бе тру­дах! Иди, бра­те Онуф­рие, по­доб­но апо­сто­лу Пет­ру, “утвер­ди бра­тию твою” (Лк.22:32) Холм­ской Ру­си в пра­во­слав­ной ве­ре, дабы кра­со­тою свя­той ве­ры при­влечь к пра­вой ве­ре и окрест жи­ву­щих, род­ных, но ино­вер­ных бра­тьев!»[5]
11 ок­тяб­ря 1913 го­да епи­скоп Ана­ста­сий ру­ко­по­ло­жил ино­ка Онуф­рия во иеро­ди­а­ко­на, а вско­ре и во иеро­мо­на­ха.
Иеро­мо­нах Онуф­рий, учась в ака­де­мии, участ­во­вал вме­сте с дру­ги­ми сту­ден­та­ми-свя­щен­ни­ка­ми в мис­си­о­нер­ских по­се­ще­ни­ях ноч­леж­ных до­мов, рас­по­ло­жен­ных непо­да­ле­ку от ака­де­мии на Об­вод­ном ка­на­ле. В те­че­ние несколь­ких ве­че­ров сту­ден­ты-иеро­мо­на­хи на­зи­да­ли ноч­леж­ни­ков ду­хов­ной бе­се­дой и пе­ли с ни­ми пас­халь­ные и дру­гие цер­ков­ные пес­но­пе­ния. Через несколь­ко дней в Алек­сан­дро-Нев­ской Лав­ре спе­ци­аль­но для оби­та­те­лей ноч­ле­жек бы­ли от­слу­же­ны утре­ня и ли­тур­гия. Утре­ню слу­жи­ли сту­ден­ты-иеро­мо­на­хи; во вре­мя утре­ни про­ис­хо­ди­ла ис­по­ведь, в ко­то­рой при­ни­мал уча­стие и иеро­мо­нах Онуф­рий. За ли­тур­ги­ей бы­ло пред­ло­же­но всем ноч­леж­ни­кам по­дать за­пис­ки о здра­вии и упо­ко­е­нии и раз­да­ва­лись просфо­ры.
По бла­го­сло­ве­нию рек­то­ра ака­де­мии епи­ско­па Ана­ста­сия иеро­мо­нах Онуф­рий стал слу­жить в хра­ме се­ла Ми­хай­лов­ки непо­да­ле­ку от стан­ции Пар­го­ло­во Фин­лянд­ской же­лез­ной до­ро­ги.
Под­хо­ди­ло к кон­цу вре­мя внеш­не­го ми­ра и по­коя Рос­сии, на по­ро­ге сто­я­ло вре­мя ис­пы­та­ний – и преж­де все­го ве­ры, кто к че­му успел при­го­то­вить­ся. Ввер­гая Рус­скую Пра­во­слав­ную Цер­ковь в ог­нен­ную пещь ис­пы­та­ний, Гос­подь власт­ной ру­кой от­во­дил вни­ма­ние че­ло­ве­ка от внеш­не­го – к внут­рен­не­му, окру­жая внеш­ней тес­но­той жиз­ни, пред­ла­гал об­ра­тить внут­рен­ний взор к бес­край­но­сти Цар­ства Небес­но­го. От око­сте­не­ния ду­шев­но­го и омерт­ве­ния, про­яв­ляв­ше­го­ся преж­де все­го в без­раз­ли­чии к Церк­ви, Гос­подь отрезв­лял тя­же­лы­ми стра­да­ни­я­ми, чтобы хо­тя бы неко­то­рые ис­це­ли­лись.
Дав­но не ви­де­лись бра­тья – Ан­дрей и иеро­мо­нах Онуф­рий, от­де­лен­ные друг от дру­га ты­ся­чью верст: отец Онуф­рий – в Санкт-Пе­тер­бур­ге, брат Ан­дрей – на ро­дине, в Люб­лине. Ле­том 1914 го­да Ан­дрей при­е­хал в Санкт-Пе­тер­бург на­ве­стить бра­та. В это вре­мя бы­ло по­лу­че­но из­ве­стие о на­ча­ле вой­ны меж­ду Гер­ма­ни­ей и Рос­си­ей, и к ве­че­ру Ан­дрей уже по­лу­чил те­ле­грам­му, что он дол­жен воз­вра­тить­ся к ме­сту сво­ей служ­бы в Люб­лин, где в это вре­мя на­ча­лись во­ен­ные дей­ствия. Про­ща­ясь с бра­том, иеро­мо­нах Онуф­рий узнал, что тот не но­сит кре­ста. Его это по­ра­зи­ло, ведь крест – ви­ди­мый знак про­яв­ле­ния на­шей ве­ры, ее ис­по­ве­да­ния. Гроз­но пре­ду­пре­жде­ние Спа­си­те­ля о тех, кто по­сты­дит­ся Его в ро­де сем, пре­лю­бо­дей­ном и греш­ном. Отец Онуф­рий снял с се­бя крест и на­дел на бра­та.
По­мо­лив­шись об из­бав­ле­нии бра­та от смер­ти, он на­пом­нил ему, что, на­хо­дясь в дей­ству­ю­щей ар­мии, он еже­ми­нут­но под­вер­га­ет­ся опас­но­сти быть уби­тым или ра­не­ным, а по­се­му нуж­но все­гда мо­лить­ся Бо­гу. «Крест, ко­то­рым я бла­го­сло­вил те­бя, – ска­зал отец Онуф­рий, – но­си все­гда на се­бе и верь, что он спа­сет те­бя от смер­ти». Окон­чи­лась для Рос­сии Пер­вая ми­ро­вая вой­на, – Ан­дрей остал­ся жив.
Во вре­мя граж­дан­ской вой­ны на Укра­ине в 1919 го­ду он ра­бо­тал на за­во­де в окрест­но­стях го­ро­да Чер­кас­сы. Од­на­жды на за­вод при­ска­кал разъ­езд ку­бан­ских ка­за­ков. Пой­мав при­каз­чи­ка за­во­да – ев­рея, ка­за­ки ста­ли же­сто­ко его из­би­вать. В это вре­мя вбе­жал Ан­дрей Га­га­люк и, бро­сив­шись на ка­за­ков, по­тре­бо­вал пре­кра­тить из­би­е­ние, при этом он на­звал ев­рея сво­им то­ва­ри­щем. Услы­шав сло­во «то­ва­рищ», на­чаль­ник разъ­ез­да – офи­цер при­нял­ся из­би­вать Ан­дрея на­гай­кой и ку­ла­ка­ми, а за­тем, за­стре­лив ев­рея-при­каз­чи­ка, вы­стре­лил в Ан­дрея, но про­мах­нул­ся. Ис­тра­тив все свои па­тро­ны, он при­ка­зал ка­за­кам рас­стре­лять его.
При из­би­е­нии ру­баш­ка на гру­ди Ан­дрея разо­дра­лась, и стал ви­ден крест, ко­то­рым бла­го­сло­вил его брат-иеро­мо­нах в день объ­яв­ле­ния вой­ны. Ка­за­ки, сняв с плеч вин­тов­ки и на­пра­вив их на Ан­дрея, уви­да­ли у него на гру­ди крест, на ко­то­рый в этот мо­мент упал сол­неч­ный луч, от че­го крест за­си­ял. Ка­за­ки сде­ла­ли залп из че­ты­рех ру­жей, не при­чи­нив­ший Ан­дрею ни ма­лей­ше­го вре­да, и опу­сти­ли ру­жья. Офи­цер при­крик­нул на них и при­ка­зал стре­лять еще раз. Ка­за­ки от­ка­за­лись, за­явив, что не бу­дут стре­лять в пра­во­слав­но­го, но­ся­ще­го на гру­ди крест. Офи­цер усту­пил. Так крест, дан­ный бра­том, спас Ан­дрея от смер­ти.
В 1915 го­ду иеро­мо­нах Онуф­рий окон­чил Пет­ро­град­скую Ду­хов­ную ака­де­мию со сте­пе­нью кан­ди­да­та бо­го­сло­вия и 15 июля то­го же го­да был опре­де­лен на долж­ность пре­по­да­ва­те­ля рус­ской цер­ков­ной ис­то­рии и об­ли­че­ния рас­ко­ла, про­по­вед­ни­че­ства и ис­то­рии мис­сии в пас­тыр­ско-мис­си­о­нер­скую се­ми­на­рию при Гри­го­рие-Би­зю­ко­вом мо­на­сты­ре Хер­сон­ской епар­хии, став­шем цен­тром про­све­ще­ния все­го за­пад­но-рус­ско­го края.
«Хер­сон­ские епар­хи­аль­ные ве­до­мо­сти» так пи­са­ли об ос­но­ва­нии здесь се­ми­на­рии: «Мысль об от­кры­тии при Би­зю­ко­вом мо­на­сты­ре цер­ков­но-бо­го­слов­ско­го учи­ли­ща, по­лу­чив­ше­го ныне офи­ци­аль­ное на­зва­ние “Пас­тыр­ско-мис­си­о­нер­ской се­ми­на­рии”, при­над­ле­жит быв­ше­му на­сто­я­те­лю Би­зю­ко­ва мо­на­сты­ря ар­хи­епи­ско­пу Хер­сон­ско­му Ди­мит­рию (Ко­валь­ниц­ко­му).
Несо­мнен­но, впер­вые за­ро­ди­лась эта мысль в ду­ше по­чив­ше­го ар­хи­пас­ты­ря и со­зре­ла на ве­ли­ких при­ме­рах слав­но­го про­шло­го хри­сти­ан­ской Церк­ви, ко­гда мо­на­сты­ри хри­сти­ан­ские бы­ли не толь­ко ме­ста­ми мо­литв, по­дви­га и по­ка­я­ния, но слу­жи­ли и цен­тра­ми хри­сти­ан­ско­го об­ра­зо­ва­ния и куль­ту­ры.
Но энер­гич­ное и ши­ро­кое осу­ществ­ле­ние этой мыс­ли имен­но те­перь вы­зва­но бы­ло, с од­ной сто­ро­ны, совре­мен­ным тя­же­лым и крайне опас­ным по­ло­же­ни­ем Пра­во­слав­ной Рус­ской Церк­ви, нуж­да­ю­щей­ся бо­лее чем ко­гда-ли­бо в ис­крен­них, стой­ких, про­све­щен­ных и са­мо­от­вер­жен­ных тру­же­ни­ках и за­щит­ни­ках Церк­ви, а с дру­гой – неопре­де­лен­ным, теп­лохлад­ным, а ино­гда и пря­мо враж­деб­ным от­но­ше­ни­ем к ин­те­ре­сам Церк­ви, ка­ко­вое недав­но пе­ре­жи­ва­ли на­ши ду­хов­но-цер­ков­ные за­ве­де­ния (ака­де­мии и се­ми­на­рии).
Кто при­вык вду­мы­вать­ся в окру­жа­ю­щие яв­ле­ния жиз­ни, тот не мог не ви­деть, что “раз­ру­ха” жиз­нен­ных усто­ев еще так недав­но шла уча­щен­ным тем­пом по всем ли­ни­ям, при­том наи­бо­лее ощу­ти­тель­но она ска­за­лась в цер­ков­но-ре­ли­ги­оз­ном строе. Са­мым злост­ным на­пад­кам, глум­ле­ни­ям и уни­же­ни­ям под­вер­га­лись свя­щен­но­слу­жи­те­ли Церк­ви, с без­за­стен­чи­вою наг­ло­стью вы­сме­и­ва­лись от­кры­то ее уста­вы и учре­жде­ния, с ди­кой озлоб­лен­но­стью под­вер­га­лись из­вра­ще­нию ее дог­ма­ты и ис­ти­ны нрав­ствен­ные. А меж­ду тем те, кто и про­ис­хож­де­ни­ем, и вос­пи­та­ни­ем, и сред­ства­ми сво­е­го об­ра­зо­ва­ния, ка­за­лось бы, преж­де все­го и бо­лее все­го долж­ны бы­ли стать в ря­ды пла­мен­ных за­щит­ни­ков и бор­цов обу­ре­ва­е­мой вра­же­ски­ми си­ла­ми Церк­ви, – те обо­ра­чи­ва­ют­ся спи­ной к вскор­мив­шей их и вос­пи­тав­шей их Церк­ви и ма­ло­душ­но бе­гут на чуж­дые па­жи­ти, ища там, вне цер­ков­ной огра­ды, сы­то­го и без­мя­теж­но­го про­зя­ба­ния...
Пред­ле­жит на­сущ­ная и са­мая неот­лож­ная нуж­да в об­нов­ле­нии и осве­же­нии на­ше­го ду­хов­но­го со­сло­вия; необ­хо­ди­мо влить в него све­жую струю, но­вые креп­кие це­леб­ные жиз­нен­ные со­ки. И та­кой жи­вой при­ток све­жих твор­че­ских сил мо­жет дать наш про­стой на­род...
Вот по­че­му и по­чив­ший ини­ци­а­тор мо­на­стыр­ской шко­лы ар­хи­епи­скоп Ди­мит­рий и ор­га­ни­за­тор ее в бо­лее ши­ро­ком мас­шта­бе... ар­хи­епи­скоп На­за­рий оди­на­ко­во оста­но­ви­лись на мыс­ли ком­плек­то­вать шко­лу при Би­зю­ко­вом мо­на­сты­ре по пре­иму­ще­ству из мо­ло­дой це­ли­ны про­сто­го рус­ско­го на­ро­да.
В со­от­вет­ствие это­му вы­ра­бо­та­ны бы­ли пра­ви­ла для от­се­ва из этой мо­ло­де­жи чи­стых зе­рен от пле­вел, во­шед­шие в... устав о Би­зю­ков­ской се­ми­на­рии.
По этим пра­ви­лам... в Би­зю­ков­скую се­ми­на­рию при­ни­ма­ют­ся “без эк­за­ме­на ли­ца пра­во­слав­но­го ис­по­ве­да­ния, за­явив­шие се­бя доб­рой нрав­ствен­но­стью и цер­ков­ным на­прав­ле­ни­ем, успеш­но окон­чив­шие курс цер­ков­но-учи­тель­ских школ, до­пол­ни­тель­ных двух­го­дич­ных кур­сов при вто­ро­класс­ных шко­лах и учи­тель­ских се­ми­на­ри­ях”, – ина­че го­во­ря, в се­ми­на­рию ши­ро­ко от­кры­ты две­ри для луч­шей кре­стьян­ской мо­ло­де­жи, так как она од­на на­пол­ня­ет это­го ро­да шко­лы.
Для со­зи­да­ния ду­ха и на­прав­ле­ния вновь от­кры­той шко­лы это об­сто­я­тель­ство чрез­вы­чай­но важ­но. Все здесь но­во, це­ло и чи­сто. Ни­ка­кой ру­ти­ны, ни­ка­кой дур­ной тра­ди­ции. Поч­ва – дев­ствен­ная. Чи­стые, осмот­ри­тель­но от­се­ян­ные зер­на на­род­но­го ор­га­низ­ма, лю­бов­но по­са­жен­ные на эту поч­ву, несо­мнен­но, воз­рас­тут в зре­лые пло­ды для бла­га Церк­ви Хри­сто­вой.
Это­му бла­го­при­ят­ству­ют и внеш­ние об­сто­я­тель­ства. От­да­лен­ность Би­зю­ко­ва мо­на­сты­ря от боль­ших го­ро­дов и ме­сте­чек, мо­гу­щих при­вне­сти раз­вра­ща­ю­щее вли­я­ние, непре­стан­ная тру­до­вая жизнь под се­нью мо­на­стыр­ских свя­тынь, пре­крас­ное свет­лое трех­этаж­ное зда­ние се­ми­на­рии... на­ко­нец, чуд­ный степ­ной воз­дух, сни­зу осве­жа­е­мый “се­дым” Дне­пром, шум­но и плав­но, тут же у мо­на­стыр­ских стен ка­тя­щим свои вол­ны, – все это уже са­мо по се­бе спо­соб­ству­ет пра­виль­но­му здо­ро­во­му раз­ви­тию и про­цве­та­нию ос­но­ван­ной здесь се­ми­на­рии.
Ес­ли, за­тем, при­нять во вни­ма­ние са­мое глав­ное, а имен­но, что в про­грам­ме пред­ме­тов, пре­по­да­ва­е­мых в Би­зю­ков­ской се­ми­на­рии, не толь­ко вклю­чен бо­го­слов­ский курс ду­хов­ных се­ми­на­рий, но в неко­то­рых ча­стях этот курс да­же зна­чи­тель­но рас­ши­рен, осо­бен­но на­счет эле­мен­тов мис­си­о­нер­ско­го и апо­ло­ге­ти­че­ско­го, то мож­но с пол­ной уве­рен­но­стью ска­зать, что в недав­но от­кры­той пас­тыр­ско-мис­си­о­нер­ской се­ми­на­рии Хер­сон­ская епар­хия при­об­ре­ла рас­сад­ник ду­хов­но­го про­све­ще­ния, дол­жен­ству­ю­щий в неда­ле­ком бу­ду­щем да­вать не толь­ко епар­хии, но и всей Рос­сии вос­пи­тан­ных, ис­крен­них и стой­ких за­щит­ни­ков Пра­во­слав­ной Церк­ви и са­мо­от­вер­жен­ных ее слу­жи­те­лей»[6].
Каж­дый год, на­чи­ная с 1911 го­да, в дни Свя­той Тро­и­цы в мо­на­сты­ре устра­и­ва­лась «мис­си­о­нер­ская неде­ля», ко­гда в оби­тель съез­жа­лись все мис­си­о­не­ры Хер­сон­ской епар­хии. В это вре­мя мо­на­стырь на­пол­нял­ся бо­го­моль­ца­ми, так что ими бы­ла за­пол­не­на вся мо­на­стыр­ская огра­да. В 1916 го­ду в эти дни вы­да­лась пре­крас­ная по­го­да, что уве­ли­чи­ло «еще бо­лее празд­нич­но-мо­лит­вен­ное на­стро­е­ние при­шед­ших по­мо­лить­ся в свя­тую оби­тель. А тор­же­ствен­ное бо­го­слу­же­ние мно­го­чис­лен­но­го ду­хо­вен­ства, строй­ное, во­оду­шев­лен­ное пе­ние мо­на­стыр­ско­го, хо­тя и неболь­шо­го хо­ра и осо­бен­но об­ще­на­род­ное ис­пол­не­ние неко­то­рых пес­но­пе­ний за бо­го­слу­же­ни­ем, а на вто­рой и на тре­тий день празд­ни­ка и всей ли­тур­гии, про­по­ве­ди и по­уче­ния на­мест­ни­ка мо­на­сты­ря... и при­быв­ших мис­си­о­не­ров – все это вме­сте взя­тое да­ло та­кие чуд­ные ду­хов­ные пе­ре­жи­ва­ния, ко­то­рые на­дол­го успо­ко­и­ли и усла­ди­ли го­ре и пе­чаль при­шед­ших во свя­тую оби­тель»[7].
Иеро­мо­нах Онуф­рий го­во­рил по­уче­ние в са­мый день Тро­и­цы; он го­во­рил о важ­но­сти Та­ин­ства Свя­то­го При­ча­ще­ния, через ко­то­рое «пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин вхо­дит в тес­ней­шее еди­не­ние с Гос­по­дом. Бли­зость же Гос­по­да все­гда че­ло­ве­ку необ­хо­ди­ма. Да­ле­кий от Гос­по­да – несчаст­ный че­ло­век. Он ду­хов­но глух и слеп, он не зна­ет и не чув­ству­ет бла­го­дат­ной, бла­жен­ной жиз­ни. На­обо­рот, бли­зость ко Гос­по­ду яв­ля­ет­ся ис­точ­ни­ком вся­ко­го бла­жен­ства. Тес­ней­шее еди­не­ние с Гос­по­дом и да­ет нам Свя­тое Та­ин­ство При­ча­ще­ния. В этом Та­ин­стве мы ста­но­вим­ся еди­но с Гос­по­дом, Гос­подь вхо­дит в серд­ца на­ши и ве­че­ря­ет с на­ми, Гос­подь во­дво­ря­ет­ся в нас, мы ста­но­вим­ся Его те­лом. И до­стой­но при­ча­стив­ши­е­ся по­ис­ти­не чув­ству­ют это бла­жен­ство. На их ли­цах си­я­ет ра­дость, ду­ша пол­на ми­ра и ти­хо­го сча­стья, все неду­ги, ду­шев­ные и те­лес­ные, осла­бе­ва­ют, стра­сти умол­ка­ют, ду­хов­ное про­зре­ние ста­но­вит­ся яс­нее, серд­це люб­ве­обиль­нее, во­ля силь­нее в де­ла­нии добра. И все это от ощу­ще­ния при­сут­ствия в се­бе Гос­по­да…»[8]. Он за­кон­чил «свое по­уче­ние при­зы­вом со стра­хом, ве­рою и лю­бо­вию при­сту­пать ко свя­той Ча­ше, и при­сту­пать воз­мож­но ча­ще»[9].
О сво­их впе­чат­ле­ни­ях о мо­на­сты­ре, осо­бен­но от мо­на­стыр­ских служб, отец Онуф­рий пи­сал в од­ной из ста­тей, по­свя­щен­ной устав­но­му все­нощ­но­му бде­нию на па­мять пре­по­доб­но­го Сав­вы Освя­щен­но­го: «Ко­гда слы­ша­лось уми­ли­тель­ное пе­ние сти­хир “Сав­во бо­го­муд­ре” – ве­ли­че­ствен­ные гим­ны хва­ли­тель­ных псал­мов... неволь­но ду­ма­лось о всех тех, кто не вку­шал это­го “пи­ра ве­ры”. От юно­шей, вос­пи­тан­ни­ков пас­тыр­ско-мис­си­о­нер­ской се­ми­на­рии, мысль пе­ре­хо­ди­ла к тем юно­шам (и ду­хов­ным и свет­ским), ко­то­рые не ви­де­ли еще устав­но­го все­нощ­но­го бде­ния. Ду­ма­лось: ка­кие глу­бо­кие чув­ства вы­зва­ло бы это бде­ние в жи­вой юно­ше­ской ду­ше!.. При­сут­ство­вав­шие бо­го­моль­цы на­по­ми­на­ли о тех, кто не суть от дво­ра се­го (Ин.10:16), о тех, кто по без­раз­ли­чию про­хо­дит ми­мо хра­ма пра­во­слав­но­го, – о тех, кто со­зна­тель­но по гор­до­сти от­ре­ка­ет­ся от Церк­ви. Ду­ма­лось: как ча­сто в ре­ли­ги­оз­ных ис­ка­ни­ях эти без­раз­лич­ные и упор­ные ста­ра­ют­ся уто­лить свой ду­хов­ный го­лод “рож­ка­ми” (Лк.15:16) и не по­до­зре­ва­ют, что в огра­де Хри­сто­вой Церк­ви для них же уго­то­ван те­лец пи­то­мый... Бо­же! дай всем лю­дям воз­мож­ность вос­кли­цать в ре­ли­ги­оз­ном вос­тор­ге вме­сте с псал­мо­пев­цем: “Гос­по­ди, воз­лю­бих бла­го­ле­пие до­му Тво­е­го и ме­сто се­ле­ния сла­вы Тво­ея!” (Пс.25:8[10].
Мать иеро­мо­на­ха Онуф­рия жи­ла до 1915 го­да в Поль­ше у стар­ше­го сы­на Вла­ди­ми­ра. Ко­гда на­ча­лась вой­на и при­бли­зи­лись немец­кие вой­ска, Вла­ди­мир от­пра­вил мать вме­сте с сест­рой и ее детьми на под­во­де в Брест, от­ку­да они долж­ны бы­ли с дру­ги­ми бе­жен­ца­ми вы­ехать в глубь Рос­сии. При­е­хав в Брест, где ско­пи­лась мас­са бе­жен­цев, Ека­те­ри­на Оси­пов­на, ко­то­рой шел то­гда шесть­де­сят вто­рой год, по­те­ря­ла в тол­пе дочь и вну­ков. По­ла­гая, что они уже уеха­ли, она се­ла в по­езд, на­ив­но на­де­ясь, что дочь смо­жет ее разыс­кать. По­езд все даль­ше ухо­дил от гра­ни­цы. На стан­ци­ях учре­жден­ные вла­стя­ми лю­ди кор­ми­ли всех бе­жен­цев – бы­ла сы­та и Ека­те­ри­на Оси­пов­на. Но вот на­ко­нец по­езд при­был в Хер­сон, и по­сле­до­вал при­каз всем бе­жен­цам вы­са­дить­ся с тем, чтобы уже каж­дый устра­и­вал­ся как смо­жет.
Ека­те­ри­на Оси­пов­на ока­за­лась на ули­це в незна­ко­мом го­ро­де, без де­нег, без за­па­са одеж­ды. Про­бро­див це­лый день по го­ро­ду, она при­шла к на­бе­реж­ной ре­ки – го­лод­ная, про­дрог­шая, бес­по­мощ­ная. Серд­цем овла­де­ло от­ча­я­ние и, гля­дя на ре­ку, она ре­ши­ла уто­пить­ся. По­мо­лив­шись Бо­гу, она со­би­ра­лась бы­ло уже при­ве­сти на­ме­ре­ние в ис­пол­не­ние, но в этот мо­мент кто-то каш­ля­нул непо­да­ле­ку. Она огля­ну­лась и уви­де­ла, что на бе­ре­гу сто­ит кто-то в чер­ном, по­хо­жий на мо­на­ха. «Это мо­нах, – мельк­ну­ла у нее мысль, – и сын у ме­ня мо­нах. Мо­жет быть, он зна­ет его и зна­ет, где он». Она ста­ла звать его. Мо­нах спу­стил­ся к ре­ке и спро­сил, что ей нуж­но. Ека­те­ри­на Оси­пов­на ска­за­ла, что ищет сы­на, ко­то­рый учил­ся в ака­де­мии в Пе­тер­бур­ге. «Та­ко­го я не знаю», – от­ве­тил мо­нах и хо­тел уй­ти. «Ну, те­перь я утоп­люсь, – ска­за­ла ста­руш­ка. – У ме­ня ше­сте­ро де­тей, но я не знаю те­перь, где они, и я долж­на по­гиб­нуть».
Мо­нах сжа­лил­ся над несчаст­ной жен­щи­ной и по­вел ее в ар­хи­ерей­ский дом в на­деж­де, что епи­скоп мо­жет знать сы­на ста­руш­ки, как уче­но­го мо­на­ха. На зво­нок вы­шел ке­лей­ник, и мо­нах на­сто­ял, чтобы он до­ло­жил епи­ско­пу, что ста­руш­ка-бе­жен­ка ищет сво­е­го сы­на. Ке­лей­ник впу­стил ее в дом и по­шел до­ло­жить о про­си­тель­ни­це епи­ско­пу Про­ко­пию (Ти­то­ву)[b]. Вско­ре от­кры­лась бо­ко­вая дверь и вы­шел епи­скоп. Ста­руш­ка упа­ла пе­ред ним на ко­ле­ни.
«Он по­до­шел ко мне, – вспо­ми­на­ла она, – бла­го­сло­вил ме­ня и спро­сил: “Что вы хо­ти­те, ма­туш­ка?” Я от­ве­ти­ла: “Ищу сы­на”. – “А кто он та­кой?” – “Иеро­мо­нах Онуф­рий из Пе­тер­бур­га”. И слы­шу, он ра­дост­но спра­ши­ва­ет: “Га­га­люк?” Я, как услы­ша­ла фа­ми­лию сы­на, то от ра­до­сти по­те­ря­ла со­зна­ние. Епи­скоп при­вел ме­ня в чув­ство, уса­дил в крес­ло и ска­зал: “Он у ме­ня”. Я опять по­те­ря­ла со­зна­ние. Ко­гда я при­шла в се­бя, он ска­зал: “Вы успо­кой­тесь, он не здесь у ме­ня, а в де­вя­но­ста вер­стах от­сю­да, в Гри­го­рие-Би­зю­ко­вом мо­на­сты­ре. Вы от­дох­ни­те немно­го, вы­пей­те чаю, за­ку­си­те. За­ло­жат эки­паж, ко­то­рый и от­ве­зет вас к сы­ну”. Он вы­шел, и то­гда я по­ня­ла, что это епи­скоп. Я пер­вый раз в жиз­ни ви­де­ла епи­ско­па и по­ду­ма­ла: “Неуже­ли и сын мой бу­дет та­ким и ис­пол­нит­ся про­ро­че­ство мо­е­го ма­лень­ко­го Ан­то­ши, ко­то­рый ко­гда-то ска­зал мне, что бу­дет епи­ско­пом?” Через неко­то­рое вре­мя епи­скоп уса­дил ме­ня в ка­ре­ту, ту­да же сел ке­лей­ник, и ло­ша­ди по­мча­ли ме­ня к сы­ну. На сле­ду­ю­щий день в мо­на­стырь при­е­хал епи­скоп Про­ко­пий, со­вер­шил служ­бу и по окон­ча­нии ска­зал про­по­ведь о том, “как мать чу­дес­ным об­ра­зом на­шла сво­е­го сы­на”. Все быв­шие в церк­ви пла­ка­ли, и мне ка­за­лось, что бо­лее счаст­ли­во­го че­ло­ве­ка, чем я, нет ни­ко­го на све­те!»[11]
В пись­мах это­го пе­ри­о­да к бра­ту Ан­дрею иеро­мо­нах Онуф­рий пи­сал: «Хо­тя я стал и дур­ным мо­на­хом (не в гру­бом смыс­ле, а в ду­хов­ном: пло­хо мо­люсь, серд­це нечи­сто, гне­ва­юсь, ле­нюсь и про­чее то­му по­доб­ное), но как-то хо­чет­ся быть луч­шим... Де­ла мои ино­че­ские идут сред­ним пу­тем. Гос­подь ми­ло­вал, осо­бых по­тря­се­ний не чув­ствую. На­стро­е­ние спо­кой­ное. Ино­гда го­рюю, но ча­сто бы­ва­ют и ра­дост­ные ми­ну­ты. Жи­ву в ми­ре со сво­и­ми то­ва­ри­ща­ми – пре­по­да­ва­те­ля­ми-мо­на­ха­ми… Я со­стою пре­по­да­ва­те­лем и вос­пи­та­те­лем од­но­го клас­са. Уро­ки идут хо­ро­шо. Уче­ни­ки в об­щем хо­ро­шо от­но­сят­ся ко мне, а я – к ним»[12].
В 1917 го­ду про­изо­шла без­бож­ная ре­во­лю­ция, и вско­ре на­ча­лась граж­дан­ская вой­на. На Гри­го­рие-Би­зю­ков мо­на­стырь на­па­ла бан­да мах­нов­цев. Мо­на­стырь был раз­граб­лен, мно­гие мо­на­хи уби­ты. Та­кая же участь ожи­да­ла и остав­ших­ся в жи­вых, ес­ли бы не за­щи­та кре­стьян. Узнав о на­па­де­нии на мо­на­стырь мах­нов­цев, на вы­руч­ку мо­на­хам по­спе­ши­ли кре­стьяне со­сед­них де­ре­вень. От­бив у мах­нов­цев мо­на­хов, кре­стьяне увез­ли их в свои де­рев­ни. Иеро­мо­на­ха Онуф­рия от­вез­ли в го­род Бе­ри­слав, где, по прось­бе пра­во­слав­ных, епи­скоп Про­ко­пий на­зна­чил его на­сто­я­те­лем Успен­ской церк­ви.
Вес­ной 1921 го­да иеро­мо­нах Онуф­рий пи­сал бра­ту: «Мно­го бы­ло ра­бо­ты на пер­вой неде­ле Ве­ли­ко­го по­ста, при­том в церк­ви бы­ло хо­лод­но: я обес­си­лел и за­мерз. В ре­зуль­та­те ли­хо­рад­ка. Бо­ял­ся, что сып­ной тиф. Гос­подь по­ми­ло­вал ме­ня по чьим-то свя­тым мо­лит­вам. У ме­ня есть по­мощ­ник, то­же иеро­мо­нах. Он уже пе­ре­бо­лел сып­ным ти­фом, окреп и слу­жит, а я по­ка си­жу в до­ме: от­ды­хаю. Не прав­да ли, как Гос­подь хра­нит нас, ока­ян­ных... Уже вто­рой год тру­жусь, ра­бо­та эта мне по ду­ху. Луч­шей де­я­тель­но­сти, как пра­во­слав­но­го свя­щен­ни­ка и ар­хи­ерея, не знаю. Дал бы толь­ко Гос­подь сил... от­дать­ся все­це­ло на слу­же­ние Бо­гу и лю­дям… Каж­дый день непре­мен­но есть по­се­ти­те­ли, так что я ни на один день не мо­гу от­лу­чить­ся ку­да-ли­бо, хо­тя бы в свою род­ную оби­тель, ко­то­рая в во­сем­на­дца­ти вер­стах от Бе­ри­сла­ва. Бла­го­да­рю Бо­га, что дал мне воз­мож­ность слу­жить Ему и лю­дям. Жи­ву, не зная, ко­неч­но, что ждет ме­ня впе­ре­ди. Твер­до по­ло­жил­ся на во­лю Бо­жию. Толь­ко чув­ствую, что осла­бе­ва­ют мои физи­че­ские си­лы...
Как же по­жи­ва­ешь ты, ми­лый брат мой? Силь­ный ду­хом, доб­рый, от­зыв­чи­вый, тру­же­ник и, ко­неч­но, ве­ру­ю­щий в Бо­га, но, как боль­шин­ство ин­тел­ли­ген­ции, – мир­ско­го ду­ха! За­гля­ды­вай, го­луб­чик, ча­ще в цер­ковь. Обя­за­тель­но по­го­вей, ес­ли есть же­на при те­бе, то с ней, в Страст­ную сед­ми­цу. Об этом убе­ди­тель­но про­сит те­бя твой брат, свя­щен­ник, убеж­ден­ный хри­сти­а­нин. Жизнь моя пас­тыр­ская бо­лее ра­дост­на… чем уны­ла. С тех пор как я при­нял ино­че­ство и свя­щен­ство, с мо­их глаз спа­ла как бы ка­кая-то пе­ле­на и я стал в об­щем ра­до­стен, спо­ко­ен, всех люб­лю, кто бы они ни бы­ли. Это, ко­неч­но, не мои за­слу­ги, а ми­лость Гос­по­да, Ко­то­рый при­з­рел на ме­ня, низ­ко­род­но­го, за­стен­чи­во­го до бо­лез­нен­но­сти, омыл ме­ня ду­хов­но и об­ве­се­лил. Дай, Гос­по­ди, чтобы до кон­ца дней мо­их со­хра­нил ме­ня в ра­до­сти и по­кое...»[13]
В 1922 го­ду иеро­мо­нах Онуф­рий был на­зна­чен на­сто­я­те­лем Ни­коль­ской церк­ви в го­ро­де Кри­вой Рог Ека­те­ри­но­слав­ской гу­бер­нии[c] и воз­ве­ден в сан ар­хи­манд­ри­та.
За раз­ру­хой граж­дан­ской по­сле­до­ва­ла вско­ре раз­ру­ха цер­ков­ная. Ле­том 1922 го­да об­ра­зо­ва­лось дви­же­ние об­нов­лен­цев, ру­ко­во­ди­те­ли ко­то­ро­го пред­ла­га­ли ра­ди­каль­но ре­фор­ми­ро­вать Цер­ковь. В ав­гу­сте 1922 го­да со­сто­яв­ший­ся в Ки­е­ве Со­бор пра­во­слав­ных ар­хи­ере­ев из­брал ар­хи­манд­ри­та Онуф­рия кан­ди­да­том во епи­ско­па Хер­со­но-Одес­ской епар­хии.
Гла­ва об­нов­лен­че­ско­го рас­ко­ла мит­ро­по­лит Ев­до­ким (Ме­щер­ский) пред­при­нял все воз­мож­ные ме­ры, чтобы не до­пу­стить хи­ро­то­нии во епи­ско­па ар­хи­манд­ри­та Онуф­рия. В де­каб­ре 1922 го­да Ан­дрей Га­га­люк, разыс­ки­вая сво­е­го бра­та ар­хи­манд­ри­та, об­ра­тил­ся к «мит­ро­по­ли­ту» Ев­до­ки­му с прось­бой со­об­щить что-ни­будь об ар­хи­манд­ри­те Онуф­рии. Ев­до­ким был хо­ро­шо осве­дом­лен о про­ис­хо­дя­щем в пра­во­слав­ных при­хо­дах и неза­мед­ли­тель­но от­ве­тил, что ар­хи­манд­рит Онуф­рий на­хо­дит­ся в Кри­вом Ро­ге и ве­дет ак­тив­ную про­по­ведь про­тив об­нов­лен­че­ско­го дви­же­ния в Церк­ви. При этом Ев­до­ким до­ба­вил: «Ес­ли вы его брат, я вам со­ве­тую по­слать ему сей­час же, немед­лен­но, те­ле­грам­му с вы­зо­вом его в Моск­ву ко мне. Ес­ли он сми­рит­ся пе­ред на­ми и при­мкнет к на­ше­му дви­же­нию, мы воз­ве­дем его в сан епи­ско­па и да­дим ему лю­бую епар­хию. Вы долж­ны пре­ду­пре­дить его, что, ес­ли он не по­ко­рит­ся нам, его ждет тюрь­ма и ссыл­ка. По­спе­ши­те. Вре­мя не тер­пит».
Те­ле­грам­ма бы­ла по­сла­на, и по­сле­до­вал от­вет: «Ни­че­го об­ще­го с Ев­до­ки­мом иметь не же­лаю».
Спу­стя два го­да, ко­гда брат по­се­тил вла­ды­ку Онуф­рия в Харь­ко­ве и речь за­шла о по­се­ще­нии Ан­дре­ем «мит­ро­по­ли­та» Ев­до­ки­ма, вла­ды­ка, слег­ка по­жу­рив бра­та, ска­зал: «Ев­до­ким ме­ня звал по­то­му, что знал – ско­ро долж­на со­сто­ять­ся моя хи­ро­то­ния. Как ни ста­ра­лись об­нов­лен­цы по­ме­шать это­му, я усы­пил их бди­тель­ность и успел тай­но вы­ехать в Ки­ев, где и был воз­ве­ден в сан пра­во­слав­но­го епи­ско­па. Они страш­но обо­зли­лись и ре­ши­ли во что бы то ни ста­ло по­гу­бить ме­ня. Со­дер­жа­ние ме­ня в тюрь­мах и ссыл­ка – это де­ло их рук».
4 фев­ра­ля 1923 го­да эк­зарх Укра­и­ны мит­ро­по­лит Ми­ха­ил (Ер­ма­ков) и епи­скоп Уман­ский Ди­мит­рий (Вер­биц­кий) хи­ро­то­ни­са­ли при­быв­ше­го в Ки­ев ар­хи­манд­ри­та Онуф­рия во епи­ско­па Ели­са­вет­град­ско­го, ви­ка­рия Одес­ской епар­хии.
Мит­ро­по­лит Ми­ха­ил уве­до­мил но­во­хи­ро­то­ни­сан­но­го ар­хи­ерея, что ка­но­ни­че­ски он под­чи­ня­ет­ся ему и епи­ско­пу Ни­ко­ла­ев­ско­му Про­ко­пию (Ти­то­ву), на­зна­чен­но­му управ­ля­ю­щим Хер­со­но-Одес­ской епар­хи­ей. По­сле хи­ро­то­нии епи­скоп Онуф­рий сра­зу же уехал в Ели­са­вет­град, а на сле­ду­ю­щий день мит­ро­по­лит Ми­ха­ил был аре­сто­ван и со­слан.
6 фев­ра­ля 1923 го­да епи­скоп Онуф­рий при­был в Ели­са­вет­град и при гро­мад­ном сте­че­нии мо­ля­щих­ся со­вер­шил в Успен­ском со­бо­ре свою первую ар­хи­ерей­скую служ­бу. Через несколь­ко дней по­сле это­го к вла­ды­ке при­шел упол­но­мо­чен­ный об­нов­лен­че­ско­го ВЦУ Тро­фим Ми­хай­лов и спро­сил его, ка­кой он при­дер­жи­ва­ет­ся цер­ков­ной ори­ен­та­ции. Епи­скоп Онуф­рий от­ве­тил ре­ши­тель­но и пря­мо: «Я не при­знаю́ и ни­ко­гда не приз­на́ю ВЦУ и его “ар­хи­ере­ев” и “иере­ев” и под­чи­ня­юсь лишь непо­сред­ствен­ным ка­но­ни­че­ским на­чаль­ни­кам: мит­ро­по­ли­ту Ми­ха­и­лу и епи­ско­пу Про­ко­пию».
На сле­ду­ю­щий день по­сле ви­зи­та упол­но­мо­чен­но­го об­нов­лен­цев епи­скоп Онуф­рий был аре­сто­ван и за­клю­чен в тюрь­му – сна­ча­ла Ели­са­вет­гра­да, а по­том Одес­сы. Его об­ви­ни­ли в том, что он, при­е­хав, не за­ре­ги­стри­ро­вал­ся у вла­стей как епи­скоп и воз­гла­вил неза­ре­ги­стри­ро­ван­ное мест­ное цер­ков­ное управ­ле­ние, от­но­ся­ще­е­ся к пат­ри­ар­шей Церк­ви, а так­же в том, что он не под­дер­жал об­нов­лен­цев, ко­то­рые бы­ли за­ре­ги­стри­ро­ва­ны как един­ствен­ные при­знан­ные граж­дан­ски­ми вла­стя­ми пред­ста­ви­те­ли Церк­ви. Кро­ме то­го, вла­сти по­пы­та­лись об­ви­нить епи­ско­па Онуф­рия в шпи­о­на­же на том ос­но­ва­нии, что епи­скоп при­шед­ше­го его аре­сто­вать со­труд­ни­ка ОГПУ с ин­те­ре­сом рас­спра­ши­вал об ор­га­ни­за­ции, в ко­то­рой тот слу­жит.
Вспо­ми­ная впо­след­ствии свои ски­та­ния по тюрь­мам, вла­ды­ка пи­сал: «Немно­го про­жи­то, но мно­го пе­ре­жи­то. Все­го лишь два го­да я епи­скоп, но... из этих двух лет я про­вел шесть ме­ся­цев в узах... в тем­ни­цах... Ели­са­вет­гра­да, Одес­сы, Кри­во­го Ро­га, Ека­те­ри­но­сла­ва и, на­ко­нец, Харь­ко­ва. Ме­ня во­ди­ли под кон­во­ем пеш­ком по ули­цам мно­го раз, ез­дил я и в этап­ном ва­гоне по­ез­да за ре­шет­ка­ми. Си­дел я сре­ди во­ров и убийц... Я вспо­ми­нал свои гре­хи воль­ные и неволь­ные и ра­до­вал­ся, что Гос­подь дал мне пить ча­шу стра­да­ний за мои со­гре­ше­ния...
В Ве­ли­кий пост со­уз­ни­ки по­же­ла­ли ис­по­ве­дать­ся и при­ча­стить­ся Хри­сто­вых Та­ин. Тю­рем­ное на­чаль­ство раз­ре­ши­ло, и по­еха­ли к епи­ско­пу, про­жи­вав­ше­му в го­ро­де Одес­се, за свя­щен­ни­ком. Но ока­за­лось, что и епи­скоп и свя­щен­ник бы­ли непра­во­слав­ные... За­клю­чен­ные не за­хо­те­ли ис­по­ве­до­вать­ся у об­нов­лен­цев-рас­коль­ни­ков. А сре­ди за­клю­чен­ных был пра­во­слав­ный свя­щен­ник – отец Петр. Его мы и упро­си­ли, и он ис­по­ве­до­вал аре­стан­тов, а за­тем слу­жил ли­тур­гию и при­ча­щал.
Свы­ше пя­ти­сот аре­стан­тов нас бы­ло, ко­то­рые мо­ли­лись, ис­по­ве­до­ва­лись и при­ча­ща­лись Хри­сто­вых Та­ин. Со­ста­вил­ся неболь­шой хор из за­клю­чен­ных. А Сим­вол Ве­ры и мо­лит­ву Гос­под­ню пе­ли все мо­ля­щи­е­ся... Мно­гие из аре­стан­тов не го­ве­ли по несколь­ку лет, а те­перь по­го­ве­ли. И за­ме­ча­тель­ное де­ло – во всем об­шир­ном го­ро­де Одес­се бы­ла ли то­гда пра­во­слав­ная цер­ковь, а у нас в тюрь­ме со­вер­ша­лось пра­во­слав­ное бо­го­слу­же­ние.
В дру­гой тюрь­ме (Кри­вой Рог) со мной си­дел мо­ло­дой еще че­ло­век с бо­го­слов­ским об­ра­зо­ва­ни­ем, мно­го мы с ним бе­се­до­ва­ли. Ко­гда его осво­бо­ди­ли, он пи­сал мне, что пре­бы­ва­ние его со мной в узах бы­ло од­ним из луч­ших мо­мен­тов в его жиз­ни. И я то­же с лю­бо­вью вспо­ми­наю тя­же­сти тем­нич­ной жиз­ни. Ко­неч­но, это по­то­му, что Гос­подь, уте­ша­ю­щий серд­ца Сво­их ра­бов, был со мною, мно­го­греш­ным.
Меж­ду про­чим, ко­гда я си­дел в узах, один до­воль­но об­ра­зо­ван­ный че­ло­век го­во­рил мне:
– Вот вы здесь си­ди­те, при труд­но­стях тем­нич­ной жиз­ни вы по­кой­ны; вам при­сы­ла­ют по­мощь доб­рые лю­ди, при этом со­зна­ние го­во­рит вам, что вы сде­ла­ли всё, что нуж­но. А мне ка­жет­ся, – про­дол­жал он, – что вы по­сту­пи­ли непра­виль­но. На ко­го вы оста­ви­ли или бро­си­ли да­же свою паст­ву, не луч­ше ли бы­ло бы вам как-ни­будь пой­ти на ком­про­мисс, при­знать ВЦУ, а то ведь ва­шу паст­ву бу­дут рас­хи­щать вол­ки хищ­ные!
Я по­ду­мал и от­ве­тил ему:
– Ви­ди­те ли, ес­ли бы я от­рек­ся от Свя­тей­ше­го Пат­ри­ар­ха и сво­ей цер­ков­ной за­кон­ной вла­сти, а при­знал бы рас­коль­ни­чье са­мо­чин­ное и без­бла­го­дат­ное ВЦУ, я пе­ре­стал бы быть епи­ско­пом пра­во­слав­ным. И свою паст­ву, ко­то­рая до­ве­ри­лась мне, я об­ма­ны­вал бы то­гда, пе­ре­став быть свя­ти­те­лем. А те­перь, с Бо­жьей по­мо­щью, я со­хра­нил чи­сто­ту пра­во­сла­вия, остав­шись пра­во­слав­ным епи­ско­пом»[14].
15 мая 1923 го­да епи­скоп Онуф­рий был осво­бож­ден из тюрь­мы в Одес­се, но с него бы­ла взя­та под­пис­ка, что он вы­едет за пре­де­лы Одес­ской об­ла­сти. В до­кла­де Пат­ри­ар­ху Ти­хо­ну епи­скоп Онуф­рий пи­сал об этом пе­ри­о­де сво­е­го цер­ков­но­го слу­же­ния: «Я из­брал ме­стом жи­тель­ства го­род Кри­вой Рог, где был на­сто­я­те­лем глав­ной церк­ви – Ни­ко­ла­ев­ской – в сане ар­хи­манд­ри­та до на­зна­че­ния ме­ня епи­ско­пом Ели­са­вет­град­ским. По­ло­же­ние го­ро­да Кри­во­го Ро­га – осо­бое. Он – в граж­дан­ском от­но­ше­нии при­над­ле­жит к Ека­те­ри­но­слав­ской гу­бер­нии, но в цер­ков­ном – к Хер­со­но-Одес­ской епар­хии, имен­но Ни­ко­ла­ев­ско­му ви­ка­ри­ат­ству. В го­ро­де Кри­вом Ро­ге я, по­сле за­клю­че­ния одес­ско­го, несколь­ко вре­ме­ни от­ды­хал, но вско­ре же на­чал борь­бу с ВЦУ. В на­ча­ле июня я по­слал воз­зва­ние к пра­во­слав­но­му ду­хо­вен­ству и ми­ря­нам сво­ей Ели­са­вет­град­ской епар­хии, ко­ей я счи­тал се­бя по пра­ву епи­ско­пом; в воз­зва­нии я при­зы­вал их ни в ко­ем слу­чае не при­зна­вать так на­зы­ва­е­мое ВЦУ и его “ар­хи­ере­ев” и “иере­ев”, ибо все они со сво­им ВЦУ ушли из Церк­ви и яв­ля­ют­ся непра­во­слав­ным об­ще­ством. Убо­гое мое по­сла­ние по­лу­че­но бы­ло и вне мо­ей епи­ско­пии и, по слу­хам, име­ло зна­че­ние. Но несрав­нен­но бод­рее по­чув­ство­ва­ли се­бя пра­во­слав­ные всей епар­хии по­сле осво­бож­де­ния Ва­ше­го Свя­тей­ше­ства. Во мно­гих ме­стах Ели­са­вет­град­ско­го ви­ка­ри­ат­ства (в ко­ем и все вре­мя бы­ли пра­во­слав­ные пас­ты­ри и при­хо­ды) на­ча­лись об­ра­ще­ния к Церк­ви. Хер­сон­ское Ни­ко­ла­ев­ское ви­ка­ри­ат­ство по­чти все оста­лось пра­во­слав­ное. На­про­тив, Одес­са и окру­жа­ю­щие ее уез­ды – бы­ли сплошь непра­во­слав­ны­ми. Но в по­след­нее вре­мя в Одес­се на­чи­на­ет­ся энер­гич­ная ду­хов­ная борь­ба с ВЦУ. Во гла­ве сто­ит из­вест­ный пас­тырь-мо­лит­вен­ник про­то­и­е­рей Иона Ата­ман­ский; по све­де­ни­ям (пись­мо мне от от­ца Ио­ны), уже 22 свя­щен­ни­ка в Одес­се сбро­си­ли иго ВЦУ и при­ня­ли иго Хри­сто­во. Бу­дут хло­по­тать о том, чтобы Свя­тей­ший Пат­ри­арх на­зна­чил им для ду­хов­но­го окорм­ле­ния пра­во­слав­но­го епи­ско­па. Я по­слал ду­хо­вен­ству го­ро­да Одес­сы, со­глас­но прось­бе неко­то­рых ве­ру­ю­щих, свое об­ра­ще­ние, где при­зы­ваю по­сле­до­вать при­ме­ру от­ца Ио­ны и 22 его со­участ­ни­ков – и все­му ду­хо­вен­ству го­ро­да Одес­сы.
Прео­свя­щен­ный епи­скоп Про­ко­пий по­ка еще не на сво­бо­де. Поз­во­ляю се­бе ду­мать, что ес­ли бы вла­ды­ку Про­ко­пия осво­бо­ди­ли и он по пра­ву стал бы управ­ля­ю­щим всей Хер­со­но-Одес­ской епар­хии, то пра­во­слав­ное де­ло весь­ма вы­иг­ра­ло бы. Ес­ли бы да­же мне, убо­го­му, раз­ре­ши­ли жить в го­ро­де Ели­са­вет­гра­де, то де­ло Церк­ви то­же несколь­ко бы­ло бы луч­ше. Оче­вид­но, это учи­ты­ва­ют и пред­ста­ви­те­ли ВЦУ. Но на­деж­да на осво­бож­де­ние вла­ды­ки Про­ко­пия и мое воз­вра­ще­ние в Ели­са­вет­град все же есть, и о сем усерд­но хло­по­чут пра­во­слав­ные. В на­сто­я­щее вре­мя, жи­вя в го­ро­де Кри­вом Ро­ге, я тру­жусь над объ­еди­не­ни­ем все­го Кри­во­рож­ско­го окру­га в од­но пра­во­слав­ное ви­ка­ри­ат­ство...»[15]
Слу­же­ние епи­ско­па Онуф­рия в Кри­вом Ро­ге ста­ло тор­же­ством пра­во­сла­вия. Его бо­го­слу­же­ния со­би­ра­ли мо­ля­щих­ся всех воз­рас­тов – от глу­бо­ких ста­ри­ков до под­рост­ков. Храм все­гда был по­лон мо­ля­щи­ми­ся. Мно­гие при­ез­жа­ли из со­сед­них де­ре­вень и про­ста­и­ва­ли дол­гие мо­на­стыр­ские служ­бы. Мо­ло­дежь во вре­мя слу­же­ния епи­ско­па в го­ро­де за­бы­ва­ла все раз­вле­че­ния, и мно­гих эта при­вер­жен­ность к церк­ви огра­ди­ла впо­след­ствии от раз­вра­ща­ю­щей про­по­ве­ди без­бо­жия.
16 ок­тяб­ря 1923 го­да епи­скоп был аре­сто­ван. По­во­дом для аре­ста по­слу­жи­ло по­сла­ние епи­ско­па Онуф­рия к пастве, в ко­то­ром он предо­сте­ре­гал ве­ру­ю­щих от об­ра­ще­ния к жи­во­цер­ков­ни­кам. Это по­сла­ние бы­ло рас­це­не­но как ан­ти­со­вет­ское, и епи­скоп был от­прав­лен сна­ча­ла в кри­во­рож­скую, а за­тем в ели­са­вет­град­скую тюрь­му.
Ко­гда весть об от­прав­ке епи­ско­па из кри­во­рож­ской тюрь­мы в ели­са­вет­град­скую до­шла до ве­ру­ю­щих, на­род бро­сил­ся на стан­цию. Од­на­ко на пер­рон ни­ко­го не пу­сти­ли. Лю­ди об­сту­пи­ли же­лез­но­до­рож­ную на­сыпь и вста­ли вдоль пу­тей, по ко­то­рым дол­жен был прой­ти по­езд. Со­став мед­лен­но ото­шел от пер­ро­на, вла­ды­ка сто­ял у ок­на с ре­шет­кой и бла­го­слов­лял свою паст­ву. Гром­кий плач про­во­жав­ших слил­ся в еди­ный вопль, ко­то­рый зву­чал до тех пор, по­ка по­езд не скрыл­ся с глаз.
Из Ели­са­вет­гра­да епи­скоп был пе­ре­ве­зен в харь­ков­скую тюрь­му, где он про­был три ме­ся­ца. 16 ян­ва­ря 1924 го­да вла­сти осво­бо­ди­ли епи­ско­па из тюрь­мы, взяв с него под­пис­ку о невы­ез­де из го­ро­да Харь­ко­ва.
Вый­дя из за­клю­че­ния, епи­скоп Онуф­рий сра­зу же об­ра­тил­ся с по­сла­ни­ем к хер­со­но-одес­ской пастве; он про­из­нес во вре­мя сво­их ча­стых бо­го­слу­же­ний мно­же­ство про­по­ве­дей, разо­слал пись­ма, объ­яс­ня­ю­щие суть совре­мен­но­го цер­ков­но­го по­ло­же­ния в свя­зи с об­нов­лен­че­ским и дру­ги­ми рас­ко­ла­ми. В Харь­ко­ве жи­ли в то вре­мя на по­ло­же­нии ссыль­ных семь ар­хи­ере­ев, и хо­тя ни по воз­рас­ту, ни по хи­ро­то­нии епи­скоп Онуф­рий не был стар­шим, од­на­ко он был при­знан за та­ко­во­го все­ми епи­ско­па­ми.
Вре­мя бы­ло тя­же­лое; кро­ме от­кры­тых го­не­ний бы­ло еще и мно­же­ство со­блаз­нов. Од­но­му из сво­их дру­зей епи­скоп пи­сал: «Раз­ве толь­ко в хра­ме мы долж­ны го­во­рить о Бо­ге, о Бо­же­ствен­ном уче­нии? Не толь­ко в хра­ме, а и на вся­ком ме­сте, где при­дет­ся, где есть ду­ши неве­ру­ю­щих, не зна­ю­щих Бо­га или со­мне­ва­ю­щих­ся. Да­же ес­ли не мо­жет ве­ру­ю­щий до­ка­зать сво­ей ис­тин­но­сти и опро­верг­нуть ре­чи неве­ру­ю­щих, пусть он ска­жет яс­но и опре­де­лен­но хри­сти­ан­ское уче­ние. И это уже бу­дет по­бе­да... Вся­кое необ­ли­чен­ное сло­во лжи при­но­сит свой плод, а раз­об­ла­чен­ное, оно те­ря­ет свою си­лу... Ты, до­ро­гой друг, с тре­во­гой спра­ши­ва­ешь ме­ня: что бу­дет с на­шей Цер­ко­вью Пра­во­слав­ной лет через трид­цать, ко­гда те ве­ру­ю­щие, ко­их те­перь нема­ло, умрут, а их сме­нит ны­неш­нее по­ко­ле­ние злых и злоб­ных вра­гов Церк­ви Бо­жи­ей? Ведь то­гда они пой­дут от­кры­тым по­хо­дом на Цер­ковь Бо­жию. А что же мы им про­ти­во­по­ста­вим? – Нуж­но ска­зать те­бе, до­ро­гой друг, что на­ря­ду с вра­га­ми Церк­ви Бо­жи­ей рас­тут, несо­мнен­но, и дру­зья ее; пусть бу­дет их немно­го, но они силь­ны сво­ей ис­ти­ной. Под гра­дом на­сме­шек и при­тес­не­ний они за­ка­ля­ют свою ве­ру в Бо­га и пре­дан­ность Церк­ви Бо­жи­ей, они вста­нут на за­щи­ту ве­ры и Церк­ви Пра­во­слав­ной…
Мо­жет про­лить­ся кровь ве­ру­ю­щих. Пусть она бу­дет се­ме­нем, как в пер­вые ве­ка хри­сти­ан­ства, – се­ме­нем, из ко­то­ро­го вы­рас­тет еще креп­кая дру­жи­на хри­сти­ан­ская. Для Церк­ви Хри­сто­вой не но­вость го­не­ния и кровь. Все это бы­ло. И все это ве­ло не к уни­что­же­нию Церк­ви Пра­во­слав­ной, а к ее про­слав­ле­нию и рас­про­стра­не­нию. При­том не за­бы­вай, до­ро­гой друг, что свя­тые при­ме­ры все­гда зо­вут к под­ра­жа­нию. Ко­гда неве­ру­ю­щие го­ни­те­ли уви­дят непо­ко­ле­би­мую стой­кость пра­во­слав­ных хри­сти­ан, за­пе­чат­лен­ную кро­вию, то­гда неко­то­рые из них, спо­соб­ные к вос­при­я­тию ис­ти­ны Бо­жи­ей, несо­мнен­но, ста­нут в ря­ды ис­по­вед­ни­ков Хри­сто­вых, как то бы­ло с древни­ми языч­ни­ка­ми, ко­то­рые, ви­дя ве­ру хри­сти­ан, са­ми ста­но­ви­лись из му­чи­те­лей по­сле­до­ва­те­ля­ми Хри­сто­вы­ми. И мно­го, мно­го мо­жет стать но­вых дру­зей Хри­сто­вых из раз­ных стран и на­ро­дов, ко­то­рые за­ме­нят из­мен­ни­ков ве­ры, по сло­ву Са­мо­го Спа­си­те­ля: “Го­во­рю же вам, что мно­гие при­дут с во­сто­ка и за­па­да и воз­ля­гут с Ав­ра­амом, Иса­а­ком и Иа­ко­вом в Цар­стве Небес­ном, а сы­ны цар­ства из­вер­же­ны бу­дут во тьму внеш­нюю: там бу­дет плач и скре­жет зу­бов” (Мф.8:11-12).
Не уны­вай же, до­ро­гой друг, а будь преж­де все­го сам ве­рен, да­же до смер­ти, Церк­ви Бо­жи­ей Пра­во­слав­ной и усерд­но мо­лись Гос­по­ду, да из­ве­дет де­ла­те­лей на жат­ву Свою, по­то­му что жат­вы мно­го, а де­ла­те­лей ма­ло (Мф.9:37[16].
Де­я­тель­ная за­щи­та епи­ско­пом пра­во­сла­вия, об­ли­че­ние об­нов­лен­че­ства и дру­гих рас­ко­лов, в част­но­сти за­пад­ных ере­сей, по­ро­ди­ли сре­ди харь­ков­ской ин­тел­ли­ген­ции сму­ще­ние и недо­уме­ние. Столь энер­гич­ная за­щи­та ка­за­лась ей про­ти­во­ре­ча­щей прин­ци­пам ли­бе­ра­лиз­ма и сво­бо­до­мыс­лия, ко­то­рые мно­гим бы­ли до­ро­же и са­мой ис­ти­ны. Ин­тел­ли­ген­ция все­гда же­ла­ла быть су­дьей и ора­ку­лом мыс­ли, хо­те­ла сто­ять над про­ти­во­ре­чи­я­ми и спо­ра­ми, что про­ис­хо­ди­ло от от­сут­ствия у нее са­мой опре­де­лен­ных взгля­дов и убеж­де­ний и пре­не­бре­же­ния к жиз­нен­но­му опы­ту. Пред­ста­ви­те­ли ин­тел­ли­ген­ции пи­са­ли вла­ды­ке, что не мо­гут по­нять, от­че­го он так энер­гич­но за­щи­ща­ет толь­ко ти­хо­нов­скую Цер­ковь, то­гда как они меж­ду об­нов­лен­ца­ми, ти­хо­нов­ца­ми и дру­ги­ми не ви­дят ни­ка­кой раз­ни­цы.
Епи­скоп Онуф­рий, от­ве­чая на их недо­уме­ния, пи­сал: «...ни­ка­кой ти­хо­нов­ской или об­нов­лен­че­ской Церк­ви нет. Пат­ри­арх Ти­хон ни­ка­кой Церк­ви не ос­но­вы­вал и от Церк­ви Бо­жи­ей не от­де­лял­ся. Ти­хо­нов­ская Цер­ковь это и есть ис­тин­ная Цер­ковь Бо­жия, это Рус­ская По­мест­ная Пра­во­слав­ная Цер­ковь Хри­сто­ва, на­хо­дя­ща­я­ся в непре­рыв­ном мо­лит­вен­но-ка­но­ни­че­ском един­стве со всею Все­лен­скою Пра­во­слав­ною Цер­ко­вью. Рус­ская По­мест­ная Цер­ковь Пра­во­слав­ная свое те­пе­реш­нее на­зва­ние “ти­хо­нов­ская” по­лу­чи­ла от вра­гов Церк­ви Бо­жи­ей, об­нов­лен­че­ских рас­коль­ни­ков, ко­то­рые бро­си­ли эту “клич­ку” на Свя­тую Цер­ковь для то­го, чтобы пред­ста­вить ее про­сто­душ­ным как ка­кую-то сек­ту: это, мол, ти­хо­нов­щи­на. Я во­все не на­ста­и­вал на том, чтобы ме­ня, епи­ско­па Пра­во­слав­ной Церк­ви Бо­жи­ей, на­зва­ли ти­хо­нов­цем, но в то же вре­мя, я и не от­ре­ка­юсь от се­го на­зва­ния, при­ни­маю его как услов­ное.
Ес­ли ко мне по­дой­дет ве­ру­ю­щий и спро­сит: “Вы ти­хо­нов­ский епи­скоп?” – я не бу­ду воз­ра­жать, ибо по­ни­маю, что для это­го ве­ру­ю­ще­го “ти­хо­но­вец” и “пра­во­слав­ный” – по­ня­тия си­но­ни­ми­че­ские, что со­вер­шен­но вер­но. Ти­хо­но­вец – это услов­ное на­име­но­ва­ние пра­во­слав­но­го хри­сти­а­ни­на: это не клич­ка, как хо­тят се­го об­нов­лен­цы и их дру­зья, а внеш­ний при­знак пра­во­сла­вия в на­ши смут­ные дни цер­ков­ные... Вот по­че­му я и го­во­рю вам: ес­ли вы не ти­хо­нов­цы, то и не пра­во­слав­ные, вы вне Церк­ви Бо­жи­ей, ибо в пре­де­лах СССР Пра­во­слав­ная По­мест­ная Рус­ская Цер­ковь имен­но та, ко­то­рую услов­но име­ну­ют “ти­хо­нов­ской”, и толь­ко она.
Мы сви­де­тель­ству­ем, что не по­ры­ва­ем с Цер­ко­вью Бо­жи­ею и не при­зна­ем ни­ка­кой ере­си. Не на се­бя упо­ва­ем, но, бу­дучи греш­ны­ми, на­де­ем­ся на мо­лит­вы о нас всей Церк­ви Бо­жи­ей и несем скор­би и тру­ды зем­ные, ве­ря, что Ми­ло­серд­ный Гос­подь, ко­гда явит­ся во вто­рой раз в неиз­ре­чен­ной сла­ве Сво­ей, то воз­даст неувя­да­е­мый ве­нец сла­вы нам и всем, воз­лю­бив­шим яв­ле­ние Его. Это­го вен­ца сла­вы в жиз­ни за­гроб­ной от всей ду­ши и со всей ис­крен­но­стью мо­лю от Гос­по­да и всем вам, до­ро­гие дру­зья мои, по­чтив­шие ме­ня, убо­го­го, сво­им пись­мом. Но епи­скоп­ский долг по­буж­да­ет опять го­во­рить вам, что ес­ли не бу­де­те при­над­ле­жать к той Церк­ви, ка­ко­вая име­ну­ет­ся ти­хо­нов­ской и ко­то­рая един­ствен­но есть ис­тин­ная Цер­ковь Бо­жия как По­мест­ная Рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь, то вы ока­же­тесь вне Бо­же­ствен­но­го чер­то­га»[17].
Го­не­ния от вла­стей, злоб­ные на­пад­ки лу­ка­вых об­нов­лен­цев, ма­ло­ду­шие со­бра­тий – злое об­сто­я­ние бы­ло ото­всю­ду. Вра­ги и в са­мих хра­мах утес­ня­ли пра­во­слав­ных. Епи­скоп вспо­ми­нал об этом пе­ри­о­де сво­е­го слу­же­ния в Харь­ко­ве: «В неболь­шом хра­ме слу­жи­ло нас семь епи­ско­пов и око­ло два­дца­ти пя­ти кли­ри­ков; храм был один. Са­мое глав­ное не в том бы­ло, что храм ма­лень­кий, а пра­во­слав­ные стек­лись со все­го боль­шо­го го­ро­да и неред­ко па­да­ли в об­мо­рок от ду­хо­ты, а в том бы­ло го­ре всех пра­во­слав­ных, что воз­му­ти­тель­но наг­ло вел се­бя са­мо­зван­ный, не из­бран­ный ве­ру­ю­щи­ми и епи­ско­пом гра­да цер­ков­ный ста­ро­ста это­го хра­ма. Сна­ча­ла он был уни­зи­тель­но льстив, преж­де чем стал ста­ро­стою, а по­том стал ве­сти се­бя вы­зы­ва­ю­ще: гру­бил епи­ско­пам, не под­хо­дил де­мон­стра­тив­но под бла­го­сло­ве­ние к ним... А что де­лал он с бед­ным ду­хо­вен­ством – свя­щен­ни­ка­ми и диа­ко­на­ми! – он ед­ва да­вал им ру­ку, гру­бил и по­кри­ки­вал на них, хо­тя свя­щен­ни­ки иные бы­ли по­жи­лые стар­цы и с выс­шим об­ра­зо­ва­ни­ем, а он – по­лу­гра­мот­ный. Мы всё тер­пе­ли, да­же уни­же­ния, лишь бы не остать­ся без хра­ма. Ко­неч­но, со­ве­стью сво­ею не кри­ви­ли и не шли ни на ка­кие ком­про­мис­сы, хо­тя бы и ра­ди хра­ма, пом­ня твер­до, что ес­ли мы из­ме­ним чи­сто­те пра­во­сла­вия, то и са­мый храм пе­ре­станет быть пра­во­слав­ным»[18].
9 де­каб­ря 1925 го­да был аре­сто­ван пат­ри­ар­ший Ме­сто­блю­сти­тель мит­ро­по­лит Петр (По­лян­ский)[d]. В де­каб­ре то­го же го­да вла­стям уда­лось ор­га­ни­зо­вать в до­пол­не­ние к об­нов­лен­че­ско­му но­вый цер­ков­ный рас­кол, по­лу­чив­ший на­зва­ние гри­го­ри­ан­ско­го.
Вес­ной 1926 го­да мит­ро­по­лит Ага­фан­гел (Пре­об­ра­жен­ский)[e] сде­лал за­яв­ле­ние о за­ня­тии им по­ста пат­ри­ар­ше­го Ме­сто­блю­сти­те­ля, и тем са­мым со­зда­лась угро­за но­во­го цер­ков­но­го рас­ко­ла.
Для епи­ско­па Онуф­рия бы­ла оче­вид­на раз­ру­ши­тель­ность это­го пред­при­я­тия, и он вы­сту­пил с про­те­стом про­тив за­ня­тия мит­ро­по­ли­том Ага­фан­ге­лом по­ста Ме­сто­блю­сти­те­ля.
Вла­сти тут же от­ре­а­ги­ро­ва­ли на цер­ков­ную по­зи­цию епи­ско­па и, по ини­ци­а­ти­ве 6-го от­де­ле­ния СО ОГПУ во гла­ве с Туч­ко­вым, 12 ок­тяб­ря 1926 го­да Харь­ков­ское ОГПУ аре­сто­ва­ло вла­ды­ку.
От­ве­чая на во­про­сы сле­до­ва­те­ля, епи­скоп Онуф­рий ска­зал:
– До мо­е­го аре­ста в Харь­ко­ве про­жи­ва­ли: епи­скоп Харь­ков­ский Кон­стан­тин Дья­ков, ар­хи­епи­скоп Бо­рис Ши­пу­лин, епи­скоп Ма­ка­рий Кар­ма­зин[f], епи­скоп Сте­фан Адри­а­шен­ко, епи­скоп Па­вел Кра­ти­ров, епи­скоп Ан­то­ний Пан­ке­ев, епи­скоп Фе­о­до­сий Ва­щин­ский; все епи­ско­пы, кро­ме епи­ско­пов Кон­стан­ти­на и Пав­ла, очу­ти­лись в го­ро­де Харь­ко­ве вслед­ствие их вы­зо­ва в го­род Харь­ков вла­стя­ми; в част­но­сти, я был вы­зван в го­род Харь­ков в на­ча­ле 1924 го­да, где и был обя­зан под­пис­кой о невы­ез­де.
Сле­до­ва­тель спро­сил:
– Граж­да­нин Га­га­люк, ска­жи­те, кто был ини­ци­а­то­ром со­став­ле­ния пись­ма к мит­ро­по­ли­ту Ага­фан­ге­лу, со­дер­жа­ние это­го пись­ма, ка­кие це­ли вы пре­сле­до­ва­ли этим пись­мом? Не был ли ва­ми так­же под­нят во­прос о фор­ме управ­ле­ния Рус­ской Цер­ко­вью – пат­ри­ар­ше­стве или кол­ле­ги­аль­ной фор­ме? В част­но­сти, вы, ка­кую фор­му счи­та­е­те бо­лее при­ем­ле­мой в Рос­сии – пат­ри­ар­ше­ство или кол­ле­ги­аль­ную фор­му?
Вла­ды­ка от­ве­тил:
– Из го­ро­да Пер­ми поч­тою бы­ло при­сла­но от мит­ро­по­ли­та Ага­фан­ге­ла об­ра­ще­ние на имя неко­то­рых Харь­ков­ских епи­ско­пов – ар­хи­епи­ско­па Бо­ри­са, епи­ско­па Кон­стан­ти­на и на мое имя. Мит­ро­по­лит Ага­фан­гел при­зы­вал нас и всех пра­во­слав­ных епи­ско­пов, и ду­хо­вен­ство, и ве­ру­ю­щих при­знать его, мит­ро­по­ли­та Ага­фан­ге­ла, пат­ри­ар­шим Ме­сто­блю­сти­те­лем. Из вза­им­ной бе­се­ды друг с дру­гом мы, епи­ско­пы Харь­ков­ские, твер­до ре­ши­ли при­зна­вать пат­ри­ар­шим Ме­сто­блю­сти­те­лем лишь мит­ро­по­ли­та Пет­ра; вы­ступ­ле­ние мит­ро­по­ли­та Ага­фан­ге­ла мы при­зна­ли весь­ма вред­ным для Церк­ви Пра­во­слав­ной – рас­ко­лом, о чем и на­пи­са­ли ему в фор­ме брат­ско­го, дру­же­ско­го пись­ма, про­ся его не устра­и­вать цер­ков­ной сму­ты. Мы так­же на­пи­са­ли мит­ро­по­ли­ту Ага­фан­ге­лу, что ка­но­ни­че­ской фор­мой управ­ле­ния в на­шей Пра­во­слав­ной Рус­ской Церк­ви яв­ля­ет­ся пат­ри­ар­ше­ство или во­об­ще еди­но­лич­ное управ­ле­ние, со­глас­но 34‑му апо­столь­ско­му пра­ви­лу, а кол­ле­ги­аль­ная фор­ма прав­ле­ния в Церк­ви не мо­жет быть при­зна­на на­ми, как нека­но­ни­че­ская.
Епи­скоп Онуф­рий был до­став­лен из Харь­ко­ва в Моск­ву в Бу­тыр­скую тюрь­му. В кон­це ок­тяб­ря 1926 го­да сек­ре­тарь 6-го от­де­ле­ния СО ОГПУ Яки­мо­ва, рас­смот­рев «де­ло» епи­ско­па, со­ста­ви­ла за­клю­че­ние: «...Епи­скоп Онуф­рий и... сре­ди цер­ков­ни­ков и ве­ру­ю­щих го­ро­да Харь­ко­ва рас­про­стра­ня­ли воз­зва­ние под на­зва­ни­ем “От­кры­тое пись­мо” контр­ре­во­лю­ци­он­но­го со­дер­жа­ния, в ко­то­ром при­зы­ва­ли ве­ру­ю­щих бе­речь пат­ри­ар­шую фор­му прав­ле­ния Цер­ко­вью и не до­пус­кать кол­ле­ги­аль­но­го управ­ле­ния. Свои за­ве­ты мо­ти­ви­ро­ва­ли тем, что пат­ри­ар­шая фор­ма в боль­шей сте­пе­ни, чем кол­ле­ги­аль­ная, за­щи­ща­ет Цер­ковь от да­вя­ще­го и на­стой­чи­во­го вме­ша­тель­ства в цер­ков­ные де­ла со сто­ро­ны со­вет­ской вла­сти и то­гда, ко­гда со­вет­ская власть не объ­яв­ля­ет се­бя от­кры­тым вра­гом Церк­ви, и то­гда, ко­гда со­вет­ская власть от­кры­то объ­яв­ля­ет се­бя вра­гом Церк­ви. Кол­ле­ги­аль­ное управ­ле­ние при­но­сит толь­ко вред Церк­ви, ли­шая ее устой­чи­во­сти, так как со­вет­ская власть по­ста­ра­ет­ся по­до­брать в кол­ле­гию лиц, про­да­ю­щих Цер­ковь и прав­ду Хри­сто­ву и оптом и в роз­ни­цу»[19].
На ос­но­ва­нии это­го за­клю­че­ния 5 но­яб­ря 1926 го­да Осо­бое Со­ве­ща­ние при Кол­ле­гии ОГПУ при­го­во­ри­ло епи­ско­па Онуф­рия к трем го­дам ссыл­ки на Урал.
«Из шум­но­го го­ро­да Харь­ко­ва пе­ре­се­лил­ся я в глу­хое се­ло, – пи­сал вла­ды­ка. – Да бу­дет во­ля Бо­жия! Хо­тя и скорб­но на ду­ше, но нуж­но оста­вить ду­мы о харь­ков­ских дру­зьях. При­дет­ся ли уви­деть­ся с ни­ми? – сие от Гос­по­да. Во вся­ком слу­чае, уви­дим­ся непре­мен­но в жиз­ни за­гроб­ной... А те­перь нуж­но ра­бо­тать Бо­гу и лю­дям в тех усло­ви­ях, в ка­ких Гос­подь опре­де­лил мне жить...
Ка­кой смысл мо­е­го пре­бы­ва­ния в се­ле Ку­дым­кар? Здесь я как бы в рас­ши­рен­ной тюрь­ме. Слу­жить я не мо­гу, про­по­ве­до­вать в хра­ме нель­зя; при­ез­жать ко мне не раз­ре­ша­ют, стес­ня­ют при­ни­мать ве­ру­ю­щих... По­че­му же Гос­подь это по­пус­ка­ет? Не луч­ше ли бы­ло оста­вить ме­ня в Харь­ко­ве, где я мог ши­ро­ко срав­ни­тель­но де­лать свя­тое Бо­жие де­ло, где я слу­жил, бла­го­вест­во­вал и в хра­ме, и по до­мам, от­ту­да управ­лял ши­ро­кой епар­хи­ей Одес­ской? За­чем и дру­гие епи­ско­пы в узах?..
А меж­ду тем неве­рие уси­лен­но ра­бо­та­ет, а вме­сте с ним ру­ка об ру­ку ста­ра­ют­ся раз­ру­шить Цер­ковь Бо­жию, оче­вид­но не ве­ря в ее неодо­ли­мость, мно­го­чис­лен­ные ере­ти­ки и рас­коль­ни­ки: об­нов­лен­цы, са­мо­свя­ты, лу­бен­цы, по­сле­до­ва­те­ли ВВЦС, и ста­рые сек­тан­ты: бап­ти­сты, хлы­сты, и еще бо­лее их – древ­ние ка­то­ли­ки, про­те­стан­ты... Так нуж­ны те­перь ра­бот­ни­ки на ни­ве Хри­сто­вой, а их уси­лен­но, ис­кус­ствен­но умень­ша­ют!.. Та­ко­ва во­ля Бо­жия или, вер­нее, по­пуще­ние Бо­жие. Ведь еще во вре­ме­на апо­столь­ские Гос­подь по­пус­кал быть в узах в Ке­са­рии два го­да, в Ри­ме то­же два го­да ве­ли­ко­му бла­го­вест­ни­ку апо­сто­лу Пав­лу, а как до­ро­го бы­ло про­по­вед­ни­че­ство и мис­си­о­нер­ские пу­те­ше­ствия по Церк­ви ве­ли­ко­го апо­сто­ла!.. Так, зна­чит, угод­но бы­ло Бо­гу!.. Не по­ка­зы­ва­ет ли Гос­подь совре­мен­ным языч­ни­кам-бо­го­бор­цам, что при мак­си­му­ме их уси­лий и при свя­зан­но­сти про­по­вед­ни­ков ве­ры все же ни­кто не одо­ле­ет Церк­ви Бо­жи­ей и чтобы по­ня­ли все про­тив­ни­ки Бо­жии, что ве­ра на­ша утвер­жда­ет­ся не на муд­ро­сти че­ло­ве­че­ской, но на си­ле Бо­жи­ей (1Кор.2:5). Не огля­ды­вать­ся мне нуж­но на­зад, что бы­ло со мною, – оно во мне оста­лось, а ра­бо­тать нуж­но Бо­гу и лю­дям здесь, в глу­хом се­ле, по­чти в тюрь­ме: слу­жи­тель Хри­стов дол­жен нести свет Хри­стов и в тем­ни­цы, как это де­ла­ли апо­сто­лы. Ска­зать сло­во ве­ры сво­е­му слу­чай­но­му со­бе­сед­ни­ку, при­го­лу­бить ре­бен­ка, от­кры­то ис­по­ве­до­вать и за­щи­щать свою ве­ру, несмот­ря на на­смеш­ки и го­не­ния неве­ру­ю­щих, – все это зна­чит нести свет Хри­стов в окру­жа­ю­щую жизнь. Есть и дру­гие де­ла у ме­ня здесь: в се­ле Ку­дым­ка­ре – храм Бо­жий пра­во­слав­ный, и я имею воз­мож­ность хо­дить и мо­лить­ся в нем. Ка­кое это ве­ли­кое уте­ше­ние! Мо­гу при­ча­щать­ся Свя­тых Хри­сто­вых Та­ин – а что вы­ше и от­рад­нее се­го!
Здесь, в уеди­не­нии, вда­ли от шу­ма, мож­но боль­ше по­ду­мать о ду­ше, о Бо­ге. Я недав­но пи­сал од­но­му слав­но­му юно­ше, хри­сти­а­ни­ну, что се­ло Ку­дым­кар – это пу­стынь­ка для ме­ня, где нуж­но мне по­раз­мыс­лить усерд­нее о сво­их гре­хах и при­бли­зить­ся к Гос­по­ду Бо­гу. В об­ще­нии с Бо­гом – ис­крен­ней, го­ря­чей мо­лит­ве – ка­кое это уте­ше­ние для хри­сти­а­ни­на!.. О, ес­ли бы Ми­ло­серд­ный Гос­подь при­з­рел на ме­ня, мно­го­греш­но­го, уны­ло­го, гор­до­го, блуд­но­го, гнев­ли­во­го, ле­ни­во­го, пол­но­го вся­ких без­за­ко­ний, дал мне ис­кренне чув­ство­вать рас­ка­я­ние и стрем­ле­ние к Нему, Гос­по­ду Бо­гу, от все­го серд­ца и от все­го усер­дия!.. Как ни от­да­ле­но се­ло Ку­дым­кар от круп­ных цен­тров (бли­жай­ший го­род боль­шой – Пермь – око­ло двух­сот верст), есть еще несрав­нен­но бо­лее глу­хие ме­ста. Хо­дят слу­хи, что мо­гут ме­ня... со­слать в дру­гое да­ле­кое, пу­стын­ное ме­сто. Что же! Да бу­дет и на сие во­ля Гос­под­ня, ес­ли так угод­но Бо­гу!..
Ве­рю непо­ко­ле­би­мо, что Гос­подь пе­чет­ся о всех нас, ибо нелож­но сло­во Спа­си­те­ля: “и во­лос с го­ло­вы ва­шей не про­па­дет” (Лк.21:18), – и дру­гое уте­ши­тель­ное ре­че­ние Гос­подне: “Помни­те сло­во, ко­то­рое Я ска­зал вам: раб не боль­ше гос­по­ди­на сво­е­го. Ес­ли Ме­ня гна­ли, бу­дут гнать и вас; ес­ли Мое сло­во со­блю­да­ли, бу­дут со­блю­дать и ва­ше” (Ин.15:20[20].
В окрест­но­стях, где по­се­лил­ся епи­скоп, бы­ло ма­ло ве­ру­ю­щих лю­дей, и по­сле огром­ной харь­ков­ской паст­вы он ока­зал­ся мис­си­о­не­ром в об­ста­нов­ке тор­же­ства во­ин­ству­ю­ще­го без­бо­жия. «Уже вто­рой ме­сяц жи­ву в се­ле Ку­дым­кар, – пи­сал вла­ды­ка. – Несколь­ко раз за­хо­ди­ли ко мне в ке­лью для ду­хов­ной бе­се­ды лю­ди. Меж­ду ни­ми бы­ли кре­стьян­ки со­сед­ней де­ре­вуш­ки... – Ма­рия и Ека­те­ри­на, обе весь­ма ре­ли­ги­оз­ные, еще не по­жи­лые. Рас­ска­зы­ва­ли они нам... о ве­ре в Бо­га в де­ревне их. Твер­дых в ве­ре бор­цов ре­ли­ги­оз­ных про­тив неве­рия в де­ревне их толь­ко двое. Ко­гда три го­да то­му на­зад учи­тель­ни­ца со­бра­ла жен­щин-ма­те­рей этой де­ре­вуш­ки... и пред­ло­жи­ла, чтобы де­ти их по­сни­ма­ли с шеи свои кре­сти­ки... все, до два­дца­ти жен­щин, при­ня­ли это пред­ло­же­ние; лишь они двое – Ма­рия и Ека­те­ри­на – энер­гич­но про­те­сто­ва­ли, и ста­ло по их же­ла­нию: де­тей по­ка оста­ви­ли в по­кое. Ко­неч­но, ате­ист­ка-учи­тель­ни­ца неохот­но по­шла тут на уступ­ки, так как сде­лать без­бож­ным на­род наш – край всех стрем­ле­ний неве­ру­ю­щих. Это Гос­подь здесь не по­пус­ка­ет вред­но­му ве­ле­нию, ви­дя ог­нен­ную рев­ность, скорбь и сле­зы у хри­сти­а­нок-ма­те­рей (у обе­их де­ти учат­ся в шко­ле).
Мои со­бе­сед­ни­цы-хри­сти­ан­ки из де­ре­вуш­ки этой го­во­ри­ли: ни­кто из де­рев­ни в цер­ковь не хо­дит (цер­ковь пра­во­слав­ная в вер­сте). Сме­ют­ся над на­ми! Да­же ста­ри­ки уго­ва­ри­ва­ют де­ти­шек не слу­шать нас, ма­те­рей, ко­гда мы зо­вем ре­бят сво­их в храм Бо­жий. Но мы не об­ра­ща­ем вни­ма­ния на эти безум­ные ре­чи ста­ри­ков и свое свя­тое де­ло де­ла­ем... Я им то­же со­ве­то­вал: са­ми твер­до стой­те в ве­ре пра­во­слав­ной и де­ти­шек сво­их учи­те мо­лит­вам, ча­ще в храм во­ди­те, за­став­ляй­те чи­тать сло­во Бо­жие. А неве­ру­ю­щих со­се­дей сво­их не бой­тесь, но еще при­зы­вай­те их к ве­ре. Знай­те, что ва­ше де­ло име­ет ве­ли­кое зна­че­ние не толь­ко для вас лич­но – для спа­се­ния ду­ши ва­шей, но и для ми­ра и по­коя и бла­го­по­лу­чия внеш­не­го: этой ве­рою сво­ею при­вле­ка­е­те вы бла­го­во­ле­ние Бо­жие и на всех лю­дей. Ес­ли ве­ра ис­сякнет в нас, то и Спа­си­тель наш и Бог от­вер­нет­ся от нас.
Од­на­ко, несо­мнен­но, эти две про­стые, ма­ло­гра­мот­ные кре­стьян­ки, сто­я­щие на стра­же ве­ры сре­ди окру­жа­ю­ще­го их неве­рия, де­ла­ют ве­ли­кое де­ло. При­по­ми­наю и дру­гие се­ла, де­рев­ни и го­ро­да, где мне при­шлось жить или бы­вать. Всю­ду при мно­же­стве лю­дей неве­ру­ю­щих или рав­но­душ­ных есть несколь­ко вер­ных ра­бов Бо­жи­их, твер­дых, непод­куп­ных ни на лесть, ни на об­ман, ни на за­пу­ги­ва­ния. Они от­кры­то ис­по­ве­ду­ют Бо­га, за­бо­тят­ся о хра­мах Бо­жи­их, бо­рют­ся с неве­ри­ем и раз­ны­ми ере­ся­ми и рас­ко­ла­ми. И та­ких доб­рых Бо­жи­их ра­бов нема­ло в стране на­шей: во вся­ком глу­хом се­ле или де­ре­вуш­ке есть свои Ма­рии и Ека­те­ри­ны. Они пред­став­ля­ют со­бою яд­ро хри­сти­ан­ское сре­ди окру­жа­ю­щих ма­ло­вер­ных или во­все неве­ру­ю­щих...
Об эту ве­ру та­ких усерд­ных и вер­ных хри­сти­ан, как Ма­рия и Ека­те­ри­на, раз­би­ва­ют­ся все мут­ные во­ды без­бо­жия. Как ни ярост­ны мут­ные вол­ны мо­ря, им не опро­ки­нуть го­ря­щих ма­я­ков...»[21]
Во вре­мя ар­хи­ерей­ско­го слу­же­ния в Кри­вом Ро­ге и в Харь­ко­ве и в осо­бен­но­сти в за­клю­че­нии и ссыл­ке для епи­ско­па все яс­ней ста­но­ви­лось, сколь ве­ли­ко зна­че­ние пас­тыр­ско­го слу­же­ния, ко­то­рое, ко­неч­но же, не долж­но огра­ни­чи­вать­ся сте­на­ми хра­ма. На­хо­дясь в ссыл­ке в се­ле Ку­дым­кар, в мае 1927 го­да епи­скоп Онуф­рий пи­сал: «И про­по­ведь у нас сла­бая! Го­во­рю о здеш­них ме­стах. А ведь ни­че­го осо­бен­но­го не тре­бу­ет­ся. Пе­ре­ска­зал сво­и­ми сло­ва­ми чу­жую про­по­ведь – и это уже хо­ро­шо... Ко­неч­но, ес­ли не хо­дят в хра­мы Бо­жии здеш­ние пра­во­слав­ные, они как бы за­кры­ты для них. В та­ком слу­чае нуж­но го­во­рить о Бо­ге, о празд­ни­ках, о Та­ин­ствах, о хри­сти­ан­ской жиз­ни, при­зы­вая к по­се­ще­нию свя­тых хра­мов, к свя­то­му го­ве­нию и по­учая о про­чем, хо­дя по до­мам сво­их при­хо­жан, – тер­пе­ли­во, на­стой­чи­во, с лю­бо­вью. Пусть бу­дут на­смеш­ки, да­же ро­пот и угро­зы – не об­ра­щать пас­ты­рю на это все вни­ма­ния...
В той или иной ме­ре эту лю­бовь и са­мо­от­ре­че­ние про­яв­ля­ют и совре­мен­ные пас­ты­ри пра­во­слав­ные и через то улов­ля­ют в се­ти Хри­сто­вы рав­но­душ­ных и да­же враж­деб­ных к ве­ре... Про­тив та­кой пас­тыр­ской на­стой­чи­во­сти ино­гда воз­ра­жа­ют да­же вер­ные и чест­ные слу­жи­те­ли Церк­ви. Так, од­но по­чтен­ное ду­хов­ное ли­цо мне воз­ра­жа­ло: “Я с ва­ми со­вер­шен­но не со­гла­сен. По-ва­ше­му сле­ду­ет, что свя­щен­ник и да­же епи­скоп дол­жен сам ид­ти к этим гру­бым лю­дям. Это зна­чит на­вя­зы­вать­ся, ко­гда те­бя во­все не про­сят и да­же не же­ла­ют! Нет, я пой­ду к тем, кто ме­ня сам при­гла­сит!.. Ста­ну я на­пра­ши­вать­ся к этим на­смеш­ли­вым! Еще из­де­вать­ся бу­дут, а то и вы­го­нят! Не же­лаю. Не я в них нуж­да­юсь, а они во мне. Вот пусть при­едут за мною, по­про­сят – я по­еду к ним!.. А са­мо­му ид­ти уни­жать­ся, чуть ли не про­сить их, чтобы они ме­ня при­ня­ли, не хо­чу! С ка­кой ста­ти я бу­ду ро­нять свой ду­хов­ный ав­то­ри­тет! Я вам со­ве­тую: не ро­нять сво­е­го са­на, а то вы го­то­вы бе­жать за де­сят­ки верст и ид­ти в ха­ты, ко­гда вас о том во­все не про­сят и, мо­жет быть, со­всем не же­ла­ют!..”
Не знаю, как вли­я­ют на те­бя, до­ро­гой друг, та­кие ре­чи, но в мо­ей ду­ше они вы­зы­ва­ют тя­же­лое чув­ство... И так мо­жет го­во­рить пра­во­слав­ный слу­жи­тель Церк­ви Бо­жи­ей, апо­стол свя­той ве­ры... Это – бес­сер­деч­ный че­ло­век, ко­то­ро­му во­все нет де­ла до ду­ши ве­ру­ю­щих! Для него как бы не су­ще­ству­ют ов­цы его ста­да!.. Как они жи­вут, как спа­са­ют свою ду­шу, ему не ин­те­рес­но. Ес­ли сре­ди них на­хо­дят­ся хо­ро­шие, по­слуш­ные, он охот­но к ним пой­дет, а к бед­ным, несчаст­ным, за­блуд­шим он не идет и по­чти... пре­зи­ра­ет их. И слы­шат­ся сло­ва Спа­си­те­ля: “не здо­ро­вые име­ют нуж­ду во вра­че, но боль­ные, пой­ди­те, на­учи­тесь, что зна­чит: ми­ло­сти хо­чу, а не жерт­вы. Ибо Я при­шел при­звать не пра­вед­ни­ков, но греш­ни­ков к по­ка­я­нию” (Мф.9:12-13). Нет у по­доб­ных пас­ты­рей имен­но со­стра­да­ния, снис­хож­де­ния, люб­ви к лю­дям... Та­ким пу­тем не уве­ли­чишь чис­ла ве­ру­ю­щих в сво­ем при­хо­де. Дай Гос­по­ди, чтобы удер­жать тех, кто есть. Меж­ду тем на­зна­че­ние пас­ты­рей – апо­столь­ское. Не толь­ко утвер­дить ве­ру­ю­щих, но и под­дер­жать сла­бых, при­ве­сти к Бо­гу и невер­ных. А без соб­ствен­но­го вхож­де­ния к неве­ру­ю­щим или ко­леб­лю­щим­ся, без жа­ло­сти к ним ни­че­го не успе­ешь... Ждать же, чтобы они са­ми при­шли к нам, пра­во­слав­ным пас­ты­рям, – нера­зум­но. В осо­бен­но­сти те­перь, ко­гда спе­ци­аль­но ста­ра­ют­ся от­влечь от Церк­ви Бо­жи­ей и удер­жать в без­бо­жии. Воз­му­ща­ют ду­шу мою и ре­чи о том, что рев­ност­ный пас­тырь, сам иду­щий к неже­ла­ю­щим его, под­ры­ва­ет свой ав­то­ри­тет. Это со­вер­шен­но язы­че­ское по­ни­ма­ние...
В отыс­ки­ва­нии за­блуд­ших, во втор­же­нии к греш­ни­кам со сто­ро­ны пас­ты­ря Хри­сто­ва не уни­же­ние, а ве­ли­чие ду­ши тру­же­ни­ка, ста­ра­ю­ще­го­ся ид­ти по сто­пам Са­мо­го Пас­ты­ре­на­чаль­ни­ка и Бо­га... Нет, по­ка на зем­ле Цер­ковь Бо­жия, а она все­гда бу­дет, по­ка Гос­по­ду угод­но, чтобы су­ще­ство­вал сей мир, пас­ты­ри Хри­сто­вы, как про­дол­жа­те­ли апо­столь­ско­го де­ла на зем­ле, не мо­гут и не долж­ны от­хо­дить от сво­е­го ве­ли­чай­ше­го и от­вет­ствен­ней­ше­го слу­же­ния при­во­дить всех лю­дей к Церк­ви Бо­жи­ей, к Бо­гу, вся­че­ски снис­хо­дя к немо­щам люд­ским, бу­дучи, по апо­сто­лу, для всех всем (1Кор.9:22), чтобы спа­сти по край­ней ме­ре несколь­ких, ес­ли не всех. А те­перь, ко­гда так наг­ло под­ня­ли свою го­ло­ву без­бо­жие и вся­кие рас­ко­лы и ере­си и объ­яв­ля­ют свои пра­ва на каж­дую че­ло­ве­че­скую ду­шу, осо­бен­но необ­хо­ди­мо тру­дить­ся всем нам, пас­ты­рям, по­слан­ни­кам Хри­ста Спа­си­те­ля, пом­ня сло­ва, ска­зан­ные Им по­сле Его пре­слав­но­го вос­кре­се­ния из мерт­вых свя­тым апо­сто­лам, а в ли­це их всем пра­во­слав­ным свя­ти­те­лям и пас­ты­рям: “Да­на Мне вся­кая власть на небе и на зем­ле. Итак, иди­те, на­учи­те все на­ро­ды, кре­стя их во имя От­ца и Сы­на и Свя­то­го Ду­ха, уча их со­блю­дать всё, что Я по­ве­лел вам; и се, Я с ва­ми во все дни до скон­ча­ния ве­ка. Аминь” (Мф.28:18-20[22].
Эта рев­ность о пастве, спа­се­нии че­ло­ве­че­ских душ ско­ро бы­ла за­ме­че­на без­бож­ны­ми вла­стя­ми, на­блю­дав­ши­ми через сво­их аген­тов за жиз­нью вла­ды­ки в ссыл­ке, и 25 июня 1927 го­да, в день те­зо­име­нит­ства епи­ско­па Онуф­рия, вла­сти устро­и­ли у него обыск.
Вла­ды­ка об этом пи­сал: «Ко дню мо­е­го Ан­ге­ла при­е­ха­ли ко мне из да­ле­ко­го Харь­ко­ва две го­стьи, мои ду­хов­ные до­че­ри и вме­сте мои бла­го­де­тель­ни­цы: од­на – мо­на­хи­ня пя­ти­де­ся­ти с лиш­ком лет, дру­гая – бу­ду­щая по­слуш­ни­ца, око­ло со­ро­ка лет. Они по­ме­сти­лись в сто­рож­ке при церк­ви, где жи­вут сто­ро­жи­хи-мо­на­хи­ни. Но го­стьи мои, по мо­ей оплош­но­сти, не за­ре­ги­стри­ро­ва­лись, а это сле­до­ва­ло сде­лать, так как я счи­та­юсь ссыль­ным, а они не скры­ва­ли, что при­е­ха­ли по­здра­вить ме­ня ко дню Ан­ге­ла. Но­чью на­ка­нуне мо­е­го празд­ни­ка их аре­сто­ва­ли и про­дер­жа­ли в тюрь­ме око­ло ме­ся­ца, хо­тя при обыс­ке ни­че­го не на­шли ни у ме­ня, ни у них…
В день мо­е­го Ан­ге­ла в до­ме свя­щен­ни­ка, где обе­дал я с дру­ги­ми ве­ру­ю­щи­ми, мо­и­ми го­стя­ми, сде­ла­ли обыск как раз во вре­мя обе­да... По­том, по­сле до­про­са, за­пре­ти­ли мне чи­тать и петь в церк­ви. В кон­це же го­то­во бы­ло под­нять­ся но­вое тяж­кое ис­пы­та­ние для ме­ня... Хо­те­лось ска­зать сло­во ро­по­та, но при­ми­рил­ся я, греш­ный, с во­лею Бо­жи­ей. И вот Гос­подь сра­зу же все от­нял: де­ло трав­ли кон­чи­лось, уз­ни­ки по­лу­чи­ли сво­бо­ду, я про­свет­лел ду­шою и те­лом… Ви­нов­ни­ком аре­ста мо­их го­стей об­щий го­лос при­зна­ет мест­но­го свя­щен­ни­ка. А он счи­та­ет­ся пра­во­слав­ным; со мной он веж­лив и ве­сел, в его до­ме я сто­лу­юсь, и в те­че­ние по­лу­го­да мо­е­го зна­ком­ства с ним он вос­при­нял от ме­ня, греш­но­го, нема­ло добра ма­те­ри­аль­но­го и ду­хов­ной под­держ­ки. Ме­ня чрез­вы­чай­но по­ра­зи­ло это яв­ле­ние, ко­то­ро­му нель­зя не ве­рить. Од­на­ко, до­ро­гой друг, я был ду­шев­но по­тря­сен дру­гим пре­да­тель­ством со сто­ро­ны это­го же ли­ца, имен­но – обыс­ком в том до­ме, где я обе­дал со сво­и­ми го­стя­ми, а он – хо­зя­ин это­го до­ма... Ко­гда неожи­дан­но окру­жи­ли ком­на­ту, где мы мир­но и вме­сте как-то пе­чаль­но (в свя­зи с аре­стом мо­их го­стей) си­де­ли, и на­ча­ли обыск, я, при­вык­ший к обыс­кам и ни в чем не по­вин­ный по­ли­ти­че­ски, был страш­но взвол­но­ван от это­го гад­ли­во­го и наг­ло­го по­пра­ния че­ло­ве­че­ско­го (мо­е­го) до­сто­ин­ства, не со сто­ро­ны де­лав­ших обыск, а со сто­ро­ны пре­да­те­ля. По­ду­май, до­ро­гой друг, до че­го мы до­жи­ли: хо­зя­ин пре­да­ет сво­е­го го­стя, свя­щен­ник – сво­е­го епи­ско­па, в день его Ан­ге­ла, в ссыл­ке, ко­гда он так нуж­да­ет­ся хо­тя бы в ма­лень­кой под­держ­ке со сто­ро­ны тех, ко­му он ве­рит и счи­та­ет сво­и­ми по ду­ху!..
Ко­неч­но, пре­да­тель­ство в от­но­ше­нии ме­ня ни­чем не кон­чи­лось, как и все обыс­ки, ибо у ме­ня ни­ко­гда ни­че­го не бы­ло про­тив пре­дер­жа­щей вла­сти. Но гнус­ное и низ­кое иуди­но ока­ян­ство бы­ло на де­ле. Гос­по­ди, да что же это та­кое?! Что ста­лось с хри­сти­а­на­ми и да­же свя­щен­ни­ка­ми! При всем же­ла­нии быть снис­хо­ди­тель­ным к лю­дям, я уже не мог с то­го дня пе­ре­сту­пить по­рог это­го до­ма, где так наг­ло и ци­нич­но пре­дан был че­ло­век – хри­сти­а­нин – епи­скоп! Я не бу­ду су­дить пре­да­те­ля, не пи­таю к нему ни­ка­кой враж­ды, счи­таю по-преж­не­му пра­во­слав­ным, от­дал все на суд Бо­жий, толь­ко уже дру­же­ских от­но­ше­ний у ме­ня нет, а лишь обыч­ные, офи­ци­аль­ные, но не злоб­ные...»[23]
В то вре­мя как го­стьи епи­ско­па си­де­ли в тюрь­ме, в мест­ной га­зе­те по­яви­лась ста­тья без под­пи­си, в ко­то­рой бы­ло на­пи­са­но, что к ссыль­но­му пра­во­слав­но­му епи­ско­пу Онуф­рию при­е­ха­ли его лю­бов­ни­цы, и це­лую ночь он раз­вле­кал­ся с ни­ми, пре­вра­тив цер­ков­ный дом в га­рем. Как ни был кро­ток и сми­рен епи­скоп, но в дан­ном слу­чае он ре­шил не остав­лять злоб­ной кле­ве­ты без от­ве­та. На­пи­сав опро­вер­же­ние, он от­пра­вил­ся к мест­но­му про­ку­ро­ру с тре­бо­ва­ни­ем ука­зать имя ав­то­ра кле­вет­ни­че­ской ста­тьи и обя­зать ре­дак­то­ра га­зе­ты опуб­ли­ко­вать опро­вер­же­ние. Про­ку­рор при­нял епи­ско­па под­черк­ну­то на­смеш­ли­во и не стал чи­тать опро­вер­же­ние, за­явив, что он вполне до­ве­ря­ет ав­то­рам со­вет­ских га­зет.
Из­ве­стие о но­вой цер­ков­ной сму­те, о том, что часть ар­хи­ере­ев вы­шла из под­чи­не­ния мит­ро­по­ли­ту Сер­гию, за­ста­ло епи­ско­па в ссыл­ке в глу­хой де­ревне Ро­ма­но­во. Вла­ды­ка тя­же­ло пе­ре­жи­вал это цер­ков­ное смя­те­ние, ему труд­но бы­ло из ссыл­ки вник­нуть в те со­об­ра­же­ния, раз­мыш­ле­ния и пе­ре­жи­ва­ния, ко­то­рые вол­но­ва­ли то­гда мно­гих свя­ти­те­лей, для ко­то­рых дей­ствия мит­ро­по­ли­та Сер­гия ви­де­лись да­ле­ко не бес­спор­ны­ми.
В ок­тяб­ре 1928 го­да епи­скоп Онуф­рий был аре­сто­ван и от­прав­лен в То­больск. На пу­ти его жда­ло тяж­кое ис­ку­ше­ние. «Я на­хо­дил­ся на при­ста­ни в Тю­ме­ни, под­жи­дая па­ро­ход, – рас­ска­зы­вал он впо­след­ствии. – Ко мне по­до­шел че­ло­век и спро­сил: “Вы епи­скоп пра­во­слав­ный?” Я от­ве­тил. Он про­тя­нул ру­ку за ми­ло­сты­ней. Я хо­тел дать ему де­нег, но вдруг по­чув­ство­вал силь­ный удар в ле­вую ру­ку и жгу­чую боль. Огля­нув­шись, я уви­дел, что тот че­ло­век убе­га­ет. За­ме­тив на ру­ке кровь, я по­шел на па­ро­ход, где про­мы­ли и за­бин­то­ва­ли ра­ну мою на ру­ке. Успо­ко­ив­шись, я по­ду­мал: смерть моя нуж­на вра­гам мо­им, и толь­ко они мог­ли под­стро­ить это по­ку­ше­ние, но Гос­подь спас ме­ня»[24].
В То­боль­ске епи­скоп про­был три ме­ся­ца. Об этом вре­ме­ни и о по­сле­ду­ю­щем сво­ем пу­те­ше­ствии в ка­че­стве уз­ни­ка вла­ды­ка пи­сал: «Пи­шу из глу­бо­ко­го се­вер­но­го Сур­гу­та, ку­да при­был я в но­вое ме­сто сво­ей ссыл­ки 11 фев­ра­ля 1929 го­да, но­чью.
Пред­чув­ствия мои оправ­да­лись: в го­ро­де То­боль­ске, при срав­ни­тель­но внеш­нем бла­го­по­лу­чии, вся­кий день ожи­дал я, что ме­ня возь­мут и со­шлют даль­ше. Это слу­чи­лось 30 ян­ва­ря ве­че­ром. Про­из­ве­ли у ме­ня на квар­ти­ре обыск и, ни­че­го не най­дя, по­ве­ли в то­боль­скую тюрь­му. Из куль­тур­ной об­ста­нов­ки – опять в ат­мо­сфе­ру тю­рем­ной жиз­ни с ее тя­же­лым ре­жи­мом, хо­ло­дом, го­ло­дом, гря­зью, а для ме­ня еще и неудоб­ства­ми в пи­ще, ко­то­рая по­да­ва­лась мяс­ной. Но Гос­подь уте­шил ме­ня, и я бла­го­душ­но пе­ре­нес все эти невзго­ды. В чис­ле со­уз­ни­ков мо­их ока­за­лось несколь­ко кре­стьян и сре­ди них их свя­щен­ник пра­во­слав­ный, ста­рец лет ше­сти­де­ся­ти... В бе­се­де с кре­стья­на­ми я ска­зал им при свя­щен­ни­ке: вот ба­тюш­ка с ва­ми всю­ду – и в церк­ви, и на по­лях, и по до­мам, и... в тюрь­ме...
Да, на­ши пра­во­слав­ные пас­ты­ри в боль­шин­стве де­лят го­ре со сво­и­ми ча­да­ми. По­чти все­гда, ко­гда при­хо­ди­лось мне быть или ехать в тюрь­мы, по­доб­но тем, где я был в чис­ле аре­стан­тов, ви­дел я фигу­ру свя­щен­ни­ка, или ино­ка, или епи­ско­па...
В день сво­ей ар­хи­ерей­ской хи­ро­то­нии, 4 фев­ра­ля, я вы­ехал под кон­во­ем в Сур­гут: семь­сот верст от То­боль­ска. Ехать бы­ло хо­лод­но, тес­но, но я тер­пел име­ни Его ра­ди... Всю­ду на оста­нов­ках ка­зен­ных, где мы гре­лись от мо­ро­за, от­ды­ха­ли и ели, – всю­ду бы­ли в до­мах свя­тые ико­ны. В од­ном ме­сте уте­шил ме­ня маль­чик лет трех, Са­ша, с кре­стом на гру­ди. И толь­ко в се­ле Са­ма­ро­ве я не на­шел в ха­те, где мы оста­нав­ли­ва­лись, свя­той ико­ны. Се­мья оче­вид­но не ре­ли­ги­оз­ная. Я на­блю­дал за ни­ми. Отец и стар­ший сын (ак­тив­ный без­бож­ник) про­из­во­ди­ли неопре­де­лен­ное впе­чат­ле­ние. Маль­чик лет три­на­дца­ти, Ан­дрю­ша, ока­зал­ся с ду­шой ис­пор­чен­ной, под­лой: он про­сле­дил ссыль­но­го ев­рея из той же пар­тии, где был и я, ко­гда тот неза­мет­но вы­шел за во­ро­та, где его под­жи­да­ли дру­зья, про­жи­вав­шие в этом се­ле – Са­ма­ро­ве, под­слу­шал его раз­го­вор, дал знать кон­вой­но­му и все ему рас­ска­зал. У ре­бен­ка не на­шлось со­стра­да­ния к несчаст­но­му ссыль­но­му. Мать – необык­но­вен­но гру­бая и да­же саль­ная. Она не пре­ми­ну­ла из­ру­гать ме­ня, хо­тя я был ее го­стем и в скорб­ном на­стро­е­нии аре­стан­та. За ма­лую крош­ку хле­ба, ста­кан чая и мо­ло­ка она по­тре­бо­ва­ла два руб­ля, то­гда как это сто­и­ло не бо­лее трид­ца­ти ко­пе­ек.
Во­ис­ти­ну, по­те­ря­ет че­ло­век Бо­га – по­те­ря­ет и лю­бовь, со­стра­да­ние, скром­ность, станет же­сто­ким, гру­бым, жад­ным зве­рем... Гос­подь да вра­зу­мит этих несчаст­ных!
Я при­был в Сур­гут. Гос­подь по­мог мне здесь устро­ить­ся. Ви­жу ми­лость Бо­жию к се­бе. По­се­тил убо­гий храм сур­гут­ский, го­вел, при­ча­щал­ся Свя­тых Хри­сто­вых Та­ин»[25].
Ли­шен­ный граж­дан­ски­ми вла­стя­ми воз­мож­но­сти про­по­ве­до­вать в хра­мах, во вре­мя жиз­ни в ссыл­ке епи­скоп при­нял­ся за со­став­ле­ние пись­мен­ных ра­бот. В Ку­дым­ка­ре он на­пи­сал две­сти во­семь­де­сят две ста­тьи на ду­хов­ные те­мы, во вре­мя ссыл­ки в То­больск и Сур­гут – шесть­де­сят од­ну ста­тью. Сам епи­скоп о цер­ков­ном пи­са­тель­стве го­во­рил: «На епи­ско­пах пре­иму­ще­ствен­но ле­жит долг про­по­ве­до­вать сло­во Бо­жие. По­чти все мы ис­пол­ня­ем это и усерд­но воз­ве­ща­ем Цар­ство Хри­сто­во на зем­ле – но уст­но. По­двиг ду­хов­но­го пи­са­тель­ства несут из нас лишь немно­гие. Ко­неч­но, уст­ная про­по­ведь име­ет глав­ное зна­че­ние: про­из­но­си­мая с во­оду­шев­ле­ни­ем и убеж­де­ни­ем пе­ред боль­шой ауди­то­ри­ей до ты­ся­чи мо­ля­щих­ся, ино­гда она ока­зы­ва­ет боль­шое вли­я­ние на слу­ша­те­лей, на­прав­ляя их к Бо­гу и доб­рой хри­сти­ан­ской жиз­ни. Но и са­мое крас­но­ре­чи­вое сло­во ско­ро за­бы­ва­ет­ся. При­том ча­сто яв­ля­ет­ся силь­ное же­ла­ние у ве­ру­ю­ще­го по­чи­тать у се­бя на до­му что-ли­бо из об­ла­сти ве­ры. В этом от­но­ше­нии необ­хо­ди­мо пись­мен­ное на­став­ле­ние.
Ес­ли уст­ное сло­во воз­буж­да­ет ве­ру у мо­ля­щих­ся, то пись­мен­ное усу­губ­ля­ет ее, утвер­жда­ет. О важ­но­сти пись­мен­ной про­по­ве­ди апо­стол сла­вян­ских хри­сти­ан Ки­рилл го­во­рил: “Про­по­ве­до­вать толь­ко уст­но – все рав­но что пи­сать на пес­ке”.
Мне мо­гут воз­ра­зить, что нель­зя от­ри­цать гро­мад­ное зна­че­ние цер­ков­но­го пи­са­тель­ства, но это мог­ло иметь ме­сто преж­де, ко­гда к услу­гам Пра­во­слав­ной Церк­ви бы­ло кни­го­пе­ча­та­ние, а те­перь, ко­гда нель­зя на­пе­ча­тать ни­че­го, ка­са­ю­ще­го­ся пра­во­слав­ной ве­ры, мож­но ли го­во­рить о пись­мен­но­сти ду­хов­ной?
На это я от­ве­чаю: и в на­сто­я­щее вре­мя пись­мен­ность цер­ков­ная очень важ­на и необ­хо­ди­ма не ме­нее, чем преж­де. Епи­скоп мо­жет пи­сать про­по­ве­ди свои, трак­та­ты по во­про­сам ве­ры, бо­го­слов­ские со­чи­не­ния, ко­неч­но лишь в ко­ли­че­стве пя­ти или де­ся­ти эк­зем­пля­ров на пи­шу­щей ма­шин­ке, в край­нем слу­чае, в ви­де од­ной сво­ей ру­ко­пи­си...
И да­же та­кой огра­ни­чен­ный до по­след­не­го ми­ни­му­ма труд епи­ско­па весь­ма по­ле­зен. Преж­де все­го са­мо­му ав­то­ру он да­ет ру­ко­вод­ство для даль­ней­ше­го учи­тель­ства: про­чи­ты­вая на до­су­ге свой труд, он вспо­ми­на­ет про­шлое и, при слу­чае, о нем го­во­рит и сво­ей пастве. Жизнь те­перь очень слож­на и те­ку­ча, и в те­че­ние го­да мож­но за­быть очень важ­ные мо­мен­ты цер­ков­ные…
Ру­ко­пись свою мож­но дать для про­чте­ния вер­ным хри­сти­а­нам, ко­то­рые бы­ли бы спо­соб­ны и дру­гих на­учить, и та­ким пу­тем на­ше по­уче­ние станет из­вест­но мно­гим.
На­ко­нец, пре­ем­ни­ки на­ши в пись­мен­ном учи­тель­стве на­шем най­дут для се­бя по­вод к соб­ствен­ным тру­дам: что нуж­но до­ба­вить и разъ­яс­нить, о чем по немо­щи мы за­бы­ли ска­зать, вой­дут в труд наш, как мы са­ми во­шли в труд на­ших пред­ше­ствен­ни­ков.
Цер­ков­ное пи­са­тель­ство для епи­ско­па те­перь го­раз­до нуж­нее, чем преж­де, при воз­мож­но­сти пе­ча­тать бо­го­слов­ские тру­ды. То­гда мы мог­ли поль­зо­вать­ся про­из­ве­де­ни­я­ми на­ших вы­да­ю­щих­ся цер­ков­ных пи­са­те­лей, вы­пи­сы­вать их, рас­про­стра­нять их. Те­перь, ко­гда воз­ни­ка­ют во­про­сы те­ку­щей жиз­ни, мы обя­за­ны са­ми от­ве­чать на них, ру­ко­вод­ству­ясь свя­той Биб­ли­ей, пра­ви­ла­ми ка­но­ни­че­ски­ми и тво­ре­ни­я­ми свя­тых от­цов, на­сколь­ко их име­ем, об­ра­ща­ясь наи­па­че с го­ря­чей мо­лит­вой к Все­выш­не­му Ду­ху Уте­ши­те­лю, про­све­тив­ше­му бес­книж­ных апо­сто­лов...»[26]
Осе­нью 1929 го­да епи­скоп по­лу­чил раз­ре­ше­ние по­ки­нуть ме­сто ссыл­ки и бес­кон­вой­но сле­до­вать в То­больск. На пу­ти в То­больск в се­ле Уват он был аре­сто­ван, но вско­ре осво­бож­ден и в но­яб­ре 1929 го­да при­был в То­больск. Меж­ду тем 12 ок­тяб­ря за­кон­чи­лась его трех­лет­няя ссыл­ка, и 14 ок­тяб­ря Осо­бое Со­ве­ща­ние при Кол­ле­гии ОГПУ вы­нес­ло по­ста­нов­ле­ние: «По от­бы­тии сро­ка на­ка­за­ния Га­га­лю­ка... ли­шить пра­ва про­жи­ва­ния в Москве, Ле­нин­гра­де, Ро­сто­ве-на-До­ну, озна­чен­ных окру­гах и УССР с при­креп­ле­ни­ем к опре­де­лен­но­му ме­сту жи­тель­ства сро­ком на три го­да»[27].
Епи­скоп был вы­зван в ОГПУ, где ему пред­ло­жи­ли вы­брать ме­сто для жи­тель­ства. Вла­ды­ка вы­брал го­род Ста­рый Оскол в Кур­ской об­ла­сти. В со­от­вет­ствии с этим вы­бо­ром в но­яб­ре 1929 го­да мит­ро­по­лит Сер­гий на­зна­чил его епи­ско­пом Ста­ро­ос­коль­ским, об­ра­зо­вав ра­ди него по тес­ным об­сто­я­тель­ствам вре­ме­ни но­вую ка­фед­ру. В де­каб­ре 1929 го­да епи­скоп Онуф­рий при­был в Ста­рый Оскол и всту­пил в управ­ле­ние епар­хи­ей.
В Ста­ром Оско­ле к то­му вре­ме­ни у пра­во­слав­ных оста­ва­лось шесть го­род­ских и семь сло­бод­ских церк­вей вбли­зи го­ро­да, но вла­сти раз­ре­ши­ли слу­жить епи­ско­пу толь­ко в од­ном хра­ме. Об­нов­лен­цы к это­му вре­ме­ни за­хва­ти­ли боль­шин­ство хра­мов, и при­езд в го­род пра­во­слав­но­го епи­ско­па ока­зал­ся тя­же­лым для них уда­ром. Все пра­во­слав­ные устре­ми­лись к вла­ды­ке, пер­вая же его служ­ба в хра­ме при­влек­ла серд­ца мно­гих.
Хо­тя вы­езд из го­ро­да епи­ско­пу был за­пре­щен, это не по­ме­ша­ло ему успеш­но управ­лять епар­хи­ей. Епар­хи­аль­ной кан­це­ля­рии у него не бы­ло, и всех по­се­ти­те­лей – свя­щен­но­слу­жи­те­лей и ми­рян – он при­ни­мал в неболь­шой ком­нат­ке, где жил. У него все­гда бы­ли по­се­ти­те­ли, же­лав­шие по­го­во­рить с ним лич­но, при­ез­жа­ли лю­ди и из дру­гих об­ла­стей – он всех при­ни­мал с охо­тою и лю­бо­вью, в ме­ру сво­их сил ста­ра­ясь раз­ре­шить их во­про­сы и удо­вле­тво­рить прось­бы. Ре­зуль­та­том его де­я­тель­но­сти яви­лось по­чти пол­ное ис­чез­но­ве­ние об­нов­лен­че­ства в пре­де­лах епар­хии и уве­ли­че­ние чис­ла дей­ству­ю­щих пра­во­слав­ных хра­мов. Толь­ко за три пер­вых ме­ся­ца пре­бы­ва­ния его на ка­фед­ре – с де­каб­ря 1929-го по март 1930 го­да – ко­ли­че­ство пра­во­слав­ных хра­мов в епар­хии воз­рос­ло с два­дца­ти до ста ше­сти­де­ся­ти од­но­го. Од­на­ко го­не­ния и при­тес­не­ния в это вре­мя не пре­кра­ща­лись.
В 1932 го­ду один из его дру­зей-свя­щен­но­слу­жи­те­лей на­пи­сал епи­ско­пу, что ре­шил пре­кра­тить де­ло про­по­ве­ди и огра­ни­чить­ся од­ним бо­го­слу­же­ни­ем, а то «иной недоб­рый че­ло­век из­вра­тит мои сло­ва, и я мо­гу по­стра­дать! Ко­гда уви­жу хоть неко­то­рое успо­ко­е­ние, то­гда про­дол­жу де­ло бла­го­вест­во­ва­ния».
Епи­скоп Онуф­рий от­ве­тил ему: «Ни­как не мо­гу со­гла­сить­ся с тво­и­ми до­во­да­ми. Долг свя­ти­те­ля и пас­ты­ря Церк­ви – бла­го­вест­во­вать день от дня спа­се­ние Бо­га на­ше­го: и в дни ми­ра, и в дни бурь цер­ков­ных, в хра­ме, в до­ме, в тем­ни­це. По­слу­шай, как объ­яс­ня­ет свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст сло­во свя­то­го апо­сто­ла Пав­ла: “про­по­ве­дуй сло­во, на­стой во вре­мя и не во вре­мя, об­ли­чай, за­пре­щай, уве­ще­вай со вся­ким дол­го­тер­пе­ни­ем и на­зи­да­ни­ем” (2Тим.4:2). Что зна­чит “на­стой во вре­мя и не во вре­мя”? То есть не на­зна­чай опре­де­лен­но­го вре­ме­ни, пусть бу­дет у те­бя все­гда вре­мя для это­го, а не толь­ко во вре­мя ми­ра, спо­кой­ствия или си­де­ния в церк­ви; хо­тя бы ты был в опас­но­сти, хо­тя бы в тем­ни­це, хо­тя бы в узах, хо­тя бы го­то­вил­ся ид­ти на смерть – и в это вре­мя не пе­ре­ста­вай об­ли­чать, вра­зум­лять. То­гда и бла­говре­мен­но де­лать об­ли­че­ние, ко­гда оно мо­жет иметь успех.
То­гда на­ша про­по­ведь да­ет плод, ко­гда лю­ди ее жаж­дут. В дни скор­би, сму­ще­ний са­мое про­стое ис­крен­нее сло­во пас­ты­ря при­но­сит сто­рич­ный плод.
На днях ис­пол­ни­лось три го­да мо­е­го свя­ти­тель­ско­го слу­же­ния в Ста­ро­ос­коль­ской епар­хии. С пер­во­го всту­пи­тель­но­го сло­ва... и по­ныне вся­кий вос­крес­ный празд­нич­ный день за Бо­же­ствен­ной ли­тур­ги­ей и в вос­крес­ные ве­чер­ни я го­во­рил по­уче­ния сво­ей пастве. Де­лал это я не без сму­ще­ния, вол­не­ний и стра­хов. Но Гос­подь Ми­ло­серд­ный хра­нил ме­ня, и ве­рю: со­хра­нит и впредь.
А ес­ли угод­но бу­дет Гос­по­ду – при­му и скор­би за сло­во ис­ти­ны.
Ес­ли мы умолк­нем, то кто бу­дет го­во­рить? На про­по­ведь Цар­ства Бо­жия по­слал нас Сам Гос­подь. И го­ре нам, ес­ли мы не бла­го­вест­ву­ем! Мы ста­но­вим­ся в та­ком слу­чае в ря­ды про­тив­ни­ков Бо­жи­их. Вот по­че­му и свя­той апо­стол Па­вел, убеж­дая сво­е­го уче­ни­ка епи­ско­па Ти­мо­фея неустан­но про­по­ве­до­вать сло­во Бо­жие, за­кли­на­ет его Хри­стом Бо­гом со­вер­шать де­ло бла­го­вест­ни­ка.
В тво­их сло­вах, до­ро­гой друг, ви­жу од­ну лишь спра­вед­ли­вую мысль – нуж­но осте­ре­гать­ся про­по­вед­ни­ку Хри­сто­ву злых лю­дей, ис­ка­жа­ю­щих на­ши сло­ва. Сам Хри­стос Спа­си­тель по­уча­ет нас быть осто­рож­ны­ми: “Вот, Я по­сы­лаю вас, как овец сре­ди вол­ков: итак будь­те муд­ры, как змии, и про­сты, как го­лу­би. Осте­ре­гай­тесь же лю­дей: ибо они бу­дут от­да­вать вас в су­ди­ли­ща и в си­на­го­гах сво­их бу­дут бить вас...” (Мф.10:16-17). По­это­му нам го­во­рить нуж­но лишь о Хри­сте Спа­си­те­ле и Его уче­нии, не ка­са­ясь ни­че­го по­сто­рон­не­го. Укло­нять­ся же от хри­сти­ан­ской про­по­ве­ди мы не мо­жем. А от лу­ка­вых лю­дей огра­дить нас си­лен лишь Гос­подь, в во­лю Ко­то­ро­го от­да­дим мы свой труд и всю свою жизнь.
По­про­сим со сми­ре­ни­ем и усер­ди­ем Пас­ты­ре­на­чаль­ни­ка, чтобы Он дал нам си­лы мно­гие па­сти овец Его и тем вы­ра­зить Ему свою лю­бовь и свое по­пе­че­ние о ма­лых сих...
“Не вы Ме­ня из­бра­ли, а Я вас из­брал и по­ста­вил вас, чтобы вы шли и при­но­си­ли плод, и чтобы плод ваш пре­бы­вал” (Ин.15:16[28].
В 1933 го­ду ис­пол­ни­лось де­сять лет ар­хи­ерей­ско­го слу­же­ния епи­ско­па Онуф­рия, по­чти по­ло­ви­ну ко­то­ро­го он про­вел в тюрь­мах и ссыл­ках. Под­во­дя итог это­му слу­же­нию, он пи­сал: «Де­сять лет ар­хи­ерей­ско­го слу­же­ния! В этот свя­щен­ный для ме­ня день ду­ша моя преж­де все­го устрем­ля­ет­ся к Бла­го­де­ю­ще­му Бо­гу, Ко­то­рый со­хра­нил ме­ня в сон­ме свя­ти­те­лей Церк­ви, бли­жай­ших дру­зей Сво­их. О, как вы­со­ка эта честь – быть дру­гом Хри­сто­вым, про­дол­жа­те­лем де­ла Спа­си­те­ля на зем­ле и Его свя­тых апо­сто­лов, ибо епи­скоп и при­зы­ва­ет­ся к это­му при хи­ро­то­нии сво­ей ар­хи­ерей­ской.
Мно­го со­блаз­нов, стра­хов, вол­не­ний, опас­но­стей пе­ре­жил я за эти го­ды. Но от всех их из­ба­вил ме­ня Гос­подь. Ска­жу ли с ве­ли­ким апо­сто­лом: “И из­ба­вит ме­ня Гос­подь от вся­ко­го зло­го де­ла и со­хра­нит для Сво­е­го Небес­но­го Цар­ства” (2Тим.4:18)?
Что дал мне де­ся­ти­лет­ний стаж ар­хи­ерей­ский?
Ду­маю, что я по­лу­чил неко­то­рый ду­хов­ный опыт в от­но­ше­нии лю­дей: за эти го­ды ты­ся­чи лю­дей про­шли пе­ре­до мной – в Ки­е­ве, Ели­са­вет­гра­де, Одес­се, Кри­вом Ро­ге, Харь­ко­ве, Пер­ми, Ку­дым­ка­ре, То­боль­ске, Ста­ром Оско­ле. Мно­го раз­ных ха­рак­те­ров ви­дел я. И зло­бу, и оже­сто­че­ние, и пре­да­тель­ство – и сми­ре­ние, по­ка­я­ние, уми­ле­ние, креп­кую ве­ру в Бо­га, ми­ло­сер­дие к несчаст­ным я на­блю­дал...
Опыт жиз­ни на­учил ме­ня узна­вать, кто враг Церк­ви и кто ее вер­ный сын... Го­ды мо­е­го ар­хи­ерей­ства про­шли в чрез­вы­чай­но слож­ной цер­ков­ной об­ста­нов­ке. Пер­вые дни мо­е­го свя­ти­тель­ства сов­па­ли с наи­бо­лее наг­лы­ми, ци­нич­ны­ми на­си­ли­я­ми об­нов­лен­цев над Цер­ко­вью Бо­жи­ей.
Иоан­ни­ки­ев­щи­на, лу­бен­щи­на, гри­го­ри­ан­ский рас­кол, невер­ные ша­ги мит­ро­по­ли­та Ага­фан­ге­ла, иоси­ф­лян­ский рас­кол, в сре­де ко­то­ро­го есть нема­ло идей­ных нестро­е­ний. Все это вол­но­ва­ло, всем этим бо­лел я как епи­скоп, бо­ял­ся за ве­ру­ю­щих, бо­рол­ся, как мог, с раз­ди­ра­те­ля­ми Хри­сто­ва хи­то­на.
Скор­би тю­рем и ссы­лок – незна­чи­тель­ны в срав­не­нии со скор­бя­ми цер­ков­ны­ми... Как я удер­жал­ся от этих рас­ко­лов при сво­ей бо­яз­ли­во­сти и неопыт­но­сти? Толь­ко по ми­ло­сти Бо­жи­ей! Оче­вид­но, бы­ли и доб­рые лю­ди, за мо­лит­вы ко­то­рых Гос­подь сжа­лил­ся на­до мною и оста­вил в огра­де Сво­ей Церк­ви…
Внеш­нее по­ло­же­ние Церк­ви от нас не за­ви­сит, и мы не да­дим за сие от­че­та пе­ред Бо­гом – а да­дим от­чет Су­дии в том, что мог­ли сде­лать и не сде­ла­ли.
От­да­вая все на во­лю Бо­жию, мы, свя­ти­те­ли Церк­ви Пра­во­слав­ной, долж­ны со всем усер­ди­ем слу­жить Бо­гу и лю­дям каж­дый “тем да­ром, ка­кой по­лу­чил, как доб­рые до­мо­стро­и­те­ли мно­го­раз­лич­ной бла­го­да­ти Бо­жи­ей” (1Пет.4:10[29].
Скром­ный вид епи­ско­па, его ас­ке­тич­ная внеш­ность, лас­ко­вые гла­за, в ко­то­рых от­ра­жа­лись глу­бо­кая ве­ра и лю­бовь к Бо­гу и ближ­ним, его вдох­но­вен­ные про­по­ве­ди, при­зы­ва­ю­щие лю­дей к по­ка­я­нию, к про­ще­нию обид, к вер­но­сти Свя­той Пра­во­слав­ной Церк­ви, вы­зы­ва­ли в серд­цах ве­ру­ю­щих глу­бо­кую лю­бовь к свя­ти­те­лю, по­чи­та­ние и бла­го­дар­ность.
Ста­ро­осколь­цы вско­ре при­вык­ли, что вла­ды­ка с пер­во­го дня при­ез­да в их го­род слу­жит в хра­ме еже­днев­но, и утром и ве­че­ром, и вся­кий раз про­по­ве­ду­ет, и они спе­ши­ли на служ­бу, чтобы по­ча­ще быть в хра­ме с епи­ско­пом.
В мар­те 1933 го­да ОГПУ аре­сто­ва­ло епи­ско­па. Две неде­ли он си­дел в ста­ро­ос­коль­ской тюрь­ме, а за­тем был от­прав­лен в тюрь­му в Во­ро­неж. В июне упол­но­мо­чен­ный ОГПУ по Цен­траль­ной Чер­но­зем­ной об­ла­сти со­ста­вил по «де­лу» епи­ско­па Онуф­рия за­клю­че­ние: «За вре­мя пре­бы­ва­ния в го­ро­де Ста­ром Оско­ле епи­скоп Онуф­рий вел се­бя, как сто­рон­ник “ИПЦ”, он все­гда окру­жал се­бя ан­ти­со­вет­ским мо­на­ше­ству­ю­щим эле­мен­том и стре­мил­ся в гла­зах наи­бо­лее фа­на­тич­ных кре­стьян из чис­ла ве­ру­ю­щих по­ка­зать се­бя как му­че­ни­ка за пра­во­слав­ную ве­ру и го­ни­мо­го за это со­вет­ской вла­стью. При­ни­мая во вни­ма­ние, что епи­ско­пу Онуф­рию срок огра­ни­че­ния окон­чил­ся... по­ла­гал бы воз­бу­дить хо­да­тай­ство пе­ред СПО ОГПУ о пе­ре­смот­ре де­ла епи­ско­па Онуф­рия с пред­ло­же­ни­ем: ли­шить его пра­ва про­жи­ва­ния в цен­траль­ных го­ро­дах с при­креп­ле­ни­ем к опре­де­лен­но­му ме­сто­жи­тель­ству»[30].
От на­чаль­ства на это пред­ло­же­ние по­сле­до­вал от­вет: «Ес­ли есть дан­ные о его ак­тив­ной контр­ре­во­лю­ци­он­ной ра­бо­те – пусть при­вле­ка­ют по но­во­му де­лу. По этим дан­ным про­длить срок мы не мо­жем»[31].
Дан­ных, од­на­ко, не на­шлось, и епи­скоп в июне 1933 го­да был осво­бож­ден. Вый­дя из за­клю­че­ния, он был на­зна­чен на Кур­скую ка­фед­ру и воз­ве­ден в сан ар­хи­епи­ско­па.
С огром­ной ра­до­стью и лю­бо­вью встре­ти­ли его пра­во­слав­ные в Кур­ске. Вла­сти сра­зу же ста­ли пре­сле­до­вать ар­хи­епи­ско­па, чи­ня ему вся­кие стес­не­ния и неудоб­ства, – из всех хра­мов ему бы­ло раз­ре­ше­но слу­жить толь­ко в од­ном, при­чем, ви­дя, что ар­хи­ерей ни­сколь­ко не сму­щен этим об­сто­я­тель­ством и да­же как бы и не за­ме­ча­ет его, его пе­ре­ве­ли в мень­ший, а за­тем и в еще мень­ший. Без­бож­ни­ки не мог­ли за­пре­тить свя­ти­те­лю го­во­рить про­по­ве­ди и окорм­лять ду­хов­но паст­ву, но они де­ла­ли все, чтобы его слы­ша­ло как мож­но мень­ше лю­дей. Как и в Ста­ром Оско­ле, ему бы­ли за­пре­ще­ны по­езд­ки по епар­хии для по­се­ще­ния сель­ских при­хо­дов. Ему так же, как и в Ста­ром Оско­ле, при­шлось огра­ни­чить свою ар­хи­пас­тыр­скую де­я­тель­ность пре­де­ла­ми го­ро­да, про­по­ве­до­вать в од­ном хра­ме, при­ни­мать всех по­се­ти­те­лей у се­бя до­ма, но так же, как и рань­ше, он мно­го пи­сал: в Кур­ске им бы­ла на­пи­са­на трид­цать од­на ста­тья на ре­ли­ги­оз­но-бо­го­слов­ские те­мы.
В Кур­ске мать ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия, ко­то­рая жи­ла с ним в од­ном до­ме, по­же­ла­ла при­нять мо­на­ше­ский по­стриг и бы­ла по­стри­же­на в мо­на­ше­ство с име­нем На­та­лия.
Жил вла­ды­ка очень скром­но, ас­ке­том, ни­ко­гда не за­бо­тил­ся о хле­бе на­сущ­ном, бу­дучи вполне до­во­лен тем, что по­сы­лал Гос­подь. Не бы­ло у него ни удобств в квар­ти­ре, ни из­лиш­ка в одеж­де, а толь­ко са­мое необ­хо­ди­мое. Ви­дя его пол­ную нес­тя­жа­тель­ность, ве­ру­ю­щие са­ми ста­ра­лись снаб­дить его всем нуж­ным для жиз­ни. Зная о его бла­го­тво­ри­тель­но­сти, они да­ва­ли ему день­ги, ко­то­рые он раз­да­вал нуж­да­ю­щим­ся, ни­че­го не остав­ляя для се­бя. У его до­ма по­сто­ян­но тол­пи­лись ни­щие и обез­до­лен­ные, нуж­да­ю­щи­е­ся в по­мо­щи и под­держ­ке.
Од­на­жды зи­мой уже под ве­чер к ар­хи­епи­ско­пу при­шел боль­ной, из­ну­рен­ный го­ло­дом пре­клон­ных лет свя­щен­ник, толь­ко что осво­бо­див­ший­ся из тюрь­мы. Он был одет в лет­ний, весь в ды­рах и за­пла­тах под­ряс­ник и дро­жал от хо­ло­да.
Ар­хи­епи­скоп тот­час ве­лел при­го­то­вить для свя­щен­ни­ка ба­ню и дать ему чи­стое бе­лье. За­тем он при­гла­сил его к се­бе, на­кор­мил и уло­жил спать на сво­ей кро­ва­ти, сам устро­ив­шись на ку­шет­ке. Утром, от­прав­ля­ясь в се­ло, свя­щен­ник на­дел свой вет­хий, вы­сти­ран­ный и вы­су­шен­ный за ночь под­ряс­ник и стал про­щать­ся с вла­ды­кой. Ар­хи­епи­скоп, уви­дев его в та­кой одеж­де, ска­зал, что он ни­как не мо­жет от­пу­стить его на мо­роз в та­ком ви­де, и ве­лел сво­им до­маш­ним при­не­сти ка­кое-ни­будь теп­лое паль­то или шу­бу, но та­ко­вых не ока­за­лось. Опе­ча­лен­ный этим об­сто­я­тель­ством, ища, чем по­мочь свя­щен­ни­ку, он вспом­нил, что ве­ру­ю­щие недав­но по­да­ри­ли ему но­вую теп­лую, на бе­ли­чьем ме­ху ря­су. Он по­про­сил ее при­не­сти, и сам на­дел ря­су на ста­ри­ка-свя­щен­ни­ка и бла­го­сло­вил его в путь. Весь в сле­зах, об­ра­до­ван­ный, ухо­дил свя­щен­ник.
По­сле его ухо­да мать ар­хи­ерея, мо­на­хи­ня На­та­лия, за­ме­ти­ла вла­ды­ке, что он ли­шил­ся един­ствен­ной теп­лой ря­сы, так необ­хо­ди­мой ему са­мо­му. В от­вет ар­хи­епи­скоп, улыб­нув­шись, ска­зал: «Гос­подь по ми­ло­сти Сво­ей по­шлет мне дру­гую».
Бы­ва­ли ино­гда и ку­рьез­ные слу­чаи. К нему од­на­жды при­шел уво­лен­ный за пьян­ство быв­ший со­труд­ник ОГПУ. Он при­шел но­чью и, пред­ста­вив­шись упол­но­мо­чен­ным от­де­ла го­судар­ствен­ной без­опас­но­сти, не предъ­яв­ляя ни­ка­ких до­ку­мен­тов, ска­зал, что при­шел де­лать обыск, и по­тре­бо­вал, чтобы ему ука­за­ли, где ле­жат день­ги. Ар­хи­епи­скоп мол­ча по­ка­зал ему на ящик пись­мен­но­го сто­ла. Взяв на­хо­див­ши­е­ся в сто­ле день­ги – несколь­ко сот руб­лей, он по­тре­бо­вал под угро­зой смер­ти, чтобы ни ар­хи­епи­скоп, ни его до­маш­ние ни­ко­му не го­во­ри­ли о его по­се­ще­нии и ушел, ни­че­го бо­лее не взяв.
По­сле ухо­да гра­би­те­ля при­сут­ство­вав­шая при этом мать ар­хи­епи­ско­па ста­ла на­ста­и­вать, чтобы он немед­лен­но за­явил о гра­бе­же в ми­ли­цию, так как по­доб­ный слу­чай мог по­вто­рить­ся, на что ар­хи­епи­скоп от­ве­тил: «Я знаю, что этот че­ло­век уже не со­сто­ит в чис­ле со­труд­ни­ков на­зван­но­го им учре­жде­ния, он са­мо­зва­нец и гра­би­тель. Но ес­ли я за­яв­лю о его про­дел­ке, он бу­дет аре­сто­ван и су­дим и, мо­жет быть, рас­стре­лян. А я не хо­чу его ги­бе­ли. Мо­жет быть, он еще усты­дит­ся со­де­ян­но­го и по­ка­ет­ся в сво­их гре­хах».
В фев­ра­ле 1935 го­да ис­пол­ни­лось две­на­дцать лет свя­ти­тель­ско­го слу­же­ния ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия. В од­ном из сво­их пи­сем вла­ды­ка пи­сал: «Две­на­дцать лет свя­ти­тель­ства... Я слу­жил ныне, хо­тя чув­ство­вал се­бя боль­ным. Же­лал быть в об­ще­нии со Спа­си­те­лем и Бо­гом. За Бо­же­ствен­ной ли­тур­ги­ей чи­та­лись на­став­ле­ния Гос­по­да Иису­са Хри­ста се­ми­де­ся­ти апо­сто­лам при от­прав­ле­нии их на про­по­ведь. Я об­ра­тил вни­ма­ние на сло­ва Спа­си­те­ля: “В ка­кой дом вой­де­те, спер­ва го­во­ри­те: мир до­му се­му; и ес­ли бу­дет там сын ми­ра, то по­чи­ет на нем мир ваш, а ес­ли нет, то к вам воз­вра­тит­ся” (Лк.10:5).
Мы долж­ны нести свет Хри­стов всем лю­дям. Как от­не­сут­ся к нам – с лю­бо­вью или враж­деб­но, нас это не ка­са­ет­ся. Мы ис­пол­ня­ем слу­же­ние про­по­вед­ни­ков Хри­сто­вых.
Я ра­ду­юсь, что Гос­подь дал мне си­лы про­по­ве­до­вать лю­дям о Хри­сте, при­во­дить их ко Хри­сту Бо­го­че­ло­ве­ку, в Ко­то­ром толь­ко мо­гут най­ти лю­ди ис­тин­ное сча­стье и цель жиз­ни – об­ре­сти на­деж­ный по­кой и веч­ную ра­дость...»[32]
23 июля 1935 го­да вла­сти аре­сто­ва­ли ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия и слу­жив­ших с ним в Спас­ской церк­ви игу­ме­на Мар­ти­ни­а­на (Фео­к­ти­сто­ва), про­то­и­е­рея Ип­по­ли­та Крас­нов­ско­го, свя­щен­ни­ка Вик­то­ра Ка­ра­ку­ли­на, диа­ко­на Ва­си­лия Гнез­ди­ло­ва и пса­лом­щи­ка Алек­сандра Вязь­ми­на. Вла­сти об­ви­ни­ли ар­хи­епи­ско­па в том, что он слиш­ком ча­сто об­ра­щал­ся к ве­ру­ю­щим со сло­вом про­по­ве­ди, что бла­го­сло­вил со­вер­шить несколь­ко по­стри­гов в мо­на­ше­ство, сре­ди ко­то­рых был со­вер­шен по­стриг в ман­тию и его ма­те­ри, а так­же в том, что он ока­зы­вал ма­те­ри­аль­ную по­мощь нуж­да­ю­щим­ся, и в част­но­сти осво­бо­див­шим­ся из за­клю­че­ния свя­щен­но­слу­жи­те­лям. Во вре­мя обыс­ка у вла­ды­ки бы­ли изъ­яты сде­лан­ные им вы­пис­ки из книг свя­тых от­цов и ду­хов­ных пи­са­те­лей, со­дер­жа­ние ко­то­рых бы­ло со­чте­но сле­до­ва­те­ля­ми контр­ре­во­лю­ци­он­ным.
– Рас­ска­жи­те, – спро­сил сле­до­ва­тель, – отоб­ра­жа­ют ли эти за­пи­си ва­ши лич­ные взгля­ды?
– Об­на­ру­жен­ные у ме­ня при обыс­ке мои лич­ные за­пи­си – это вы­держ­ки из раз­ных про­из­ве­де­ний. На­при­мер: «...Про­гресс, от­ри­ца­ю­щий Бо­га и Хри­ста, в кон­це кон­цов ста­но­вит­ся ре­грес­сом, ци­ви­ли­за­ция за­вер­ша­ет­ся оди­ча­ни­ем, сво­бо­да – дес­по­тиз­мом и раб­ством. Со­влек­ши с се­бя об­раз Бо­жий, че­ло­век неми­ну­е­мо со­вле­чет – уже со­вле­ка­ет с се­бя, и об­раз че­ло­ве­че­ский и возрев­ну­ет об об­ра­зе зве­ри­ном». – «Ес­ли вра­ги хо­тят от нас че­сти и сла­вы – да­дим им; ес­ли хо­тят зла­та и се­реб­ра – да­дим и это; но за имя Хри­сто­во, за ве­ру пра­во­слав­ную нам по­до­ба­ет ду­шу свою по­ло­жить и кровь про­лить». – «...Диа­вол все­гда ра­то­бор­ству­ет про­тив Церк­ви, на­но­сит ей ино­гда тяж­кие уда­ры, ска­зы­ва­ю­щи­е­ся в бо­го­от­ступ­ни­че­стве, ере­сях и рас­ко­лах, но ни­ко­гда не по­беж­да­ет ее и не по­бе­дит. Есть ис­кон­ная брань про­тив Церк­ви, есть тяж­кие скор­би для пас­ты­рей и для всех ве­ру­ю­щих, но нет по­бе­ды над Цер­ко­вью». В ос­нов­ном эти вы­пис­ки, – ска­зал вла­ды­ка, – от­ра­жа­ют мои лич­ные взгля­ды. При­чем они, по мо­е­му мне­нию, ни­че­го, кро­ме ре­ли­ги­оз­ных взгля­дов, из се­бя не пред­став­ля­ют.
Осо­бен­но дол­го сле­до­ва­тель рас­спра­ши­вал о про­по­ве­дях, со­дер­жа­ние ко­то­рых лже­сви­де­те­ли по обык­но­ве­нию пе­ре­да­ва­ли пре­врат­но.
– След­ствию из­вест­но, что вы, за­ни­мая по­ло­же­ние об­ласт­но­го ар­хи­ерея, про­во­ди­ли контр­ре­во­лю­ци­он­ную де­я­тель­ность и ис­поль­зо­ва­ли в этом на­прав­ле­нии, в част­но­сти, цер­ков­ные про­по­ве­ди. При­зна­е­те ли се­бя в этом ви­нов­ным?
– Нет, я это­го не де­лал, и ви­нов­ным се­бя в ве­де­нии контр­ре­во­лю­ци­он­ной де­я­тель­но­сти и, в част­но­сти, в ис­поль­зо­ва­нии в контр­ре­во­лю­ци­он­ных це­лях цер­ков­ных про­по­ве­дей я се­бя не при­знаю.
– Вы го­во­ри­ли в од­ной из сво­их про­по­ве­дей, в част­но­сти в но­яб­ре 1934 го­да, сле­ду­ю­щее: «Ве­ли­ко­му­че­ник Ди­мит­рий не устра­шил­ся ца­ря и ска­зал ему в свое вре­мя прав­ду в гла­за. Мы так же, как бы нам ни при­шлось стра­дать, долж­ны быть твер­ды»?
– Да. Го­во­рил.
– При­зна­е­те ли се­бя ви­нов­ным в том, что вы в сво­их про­по­ве­дях по су­ще­ству при­зы­ва­ли ве­ру­ю­щих к борь­бе с со­вет­ской вла­стью?
– Нет. В сво­их про­по­ве­дях при­зы­ва ве­ру­ю­щих к борь­бе с со­вет­ской вла­стью я не вы­ска­зы­вал и ви­нов­ным се­бя в этом не при­знаю.
– След­ствию из­вест­но, что вы в сво­их про­по­ве­дях, ка­са­ясь до­сти­же­ний со­вет­ской вла­сти в об­ла­сти тех­ни­ки, вы­ска­зы­ва­ли враж­деб­ное от­но­ше­ние к тех­ни­че­ско­му про­грес­су в стране и, в част­но­сти, в ок­тяб­ре 1934 го­да го­во­ри­ли: «Что из то­го, что до­сти­же­ния на­ши ве­ли­ки – ле­та­ем вы­со­ко, пла­ва­ем в глу­би­нах и слы­шим на боль­ших про­стран­ствах, но ду­шу за­бы­ва­ем и серд­це на­ше – в се­тях без­бо­жия». Го­во­ри­ли вы это?
– Я не от­ри­цаю, что нечто по­доб­ное я го­во­рил, но сло­во «без­бо­жие» я в сво­их про­по­ве­дях не упо­треб­лял и враж­деб­но­го от­но­ше­ния к тех­ни­че­ско­му про­грес­су не вы­ска­зы­вал.
– При­зна­е­те ли се­бя ви­нов­ным в том, что вы в сво­их про­по­ве­дях вы­ска­зы­ва­ли ан­ти­об­ще­ствен­ное на­прав­ле­ние и, в част­но­сти, в ок­тяб­ре 1934 го­да го­во­ри­ли: «Жизнь в без­бож­ном об­ще­стве за­став­ля­ет со­вер­шен­но от­ка­зать­ся от ве­ры в Бо­га. Жизнь с кор­нем вы­ры­ва­ет все доб­рое. Совре­мен­ность за­став­ля­ет ид­ти на дру­гой путь – ан­ти­ре­ли­ги­оз­ный, дья­воль­ский, на путь веч­ной ги­бе­ли». Или: «Бед у нас те­перь мно­го. Осо­бен­ное тер­пе­нье нуж­но те­перь лю­дям де­ре­вен­ским».
– Ви­нов­ным се­бя в про­из­не­се­нии про­по­ве­дей в ан­ти­об­ще­ствен­ном на­прав­ле­нии я не при­знаю. Имея в ви­ду, что сло­во «без­бо­жие» в умах граж­дан мо­жет пре­ло­мить­ся в про­ти­во­об­ще­ствен­ном на­прав­ле­нии, я это сло­во в сво­их про­по­ве­дях не упо­треб­лял, а го­во­рил в бо­лее мяг­ких вы­ра­же­ни­ях, за­ме­няя, в част­но­сти, сло­вом «неве­рие». Слов, при­ве­ден­ных в во­про­се, я не го­во­рил. Но о ве­ре и неве­рии в на­сто­я­щее вре­мя я го­во­рил, что неве­рие те­перь рас­про­стра­не­но в силь­ной сте­пе­ни. Слов о де­ревне я с ка­фед­ры так­же не го­во­рил. Что же ка­са­ет­ся во­про­са о бе­дах в на­сто­я­щее вре­мя, то этот во­прос я ни­ко­гда не вы­пя­чи­вал. Я го­во­рил о стра­да­ни­ях, что они яв­ля­ют­ся по­сто­ян­ным уде­лом хри­сти­а­ни­на на зем­ле.
– Упо­треб­ля­ли ли вы в од­ной из сво­их про­по­ве­дей в ок­тяб­ре 1934 го­да вы­ра­же­ние: «Здесь – свет, а там – тьма». И в ка­ком смыс­ле это бы­ло ска­за­но?
– По­доб­ной фра­зы я не пом­ню, но до­пус­каю, что я ее мог ска­зать в том смыс­ле, что хри­сти­ан­ство несет ми­ру ду­хов­ный свет и что вне хри­сти­ан­ской ве­ры – ду­хов­ная тьма, то есть незна­ние ис­тин­ной хри­сти­ан­ской ве­ры.
– След­ствию из­вест­но о том, что вы в сво­их про­по­ве­дях вну­ша­ли граж­да­нам недо­ве­рие к на­уч­ным дан­ным по во­про­су про­ис­хож­де­ния че­ло­ве­ка. Что вы мо­же­те об этом ска­зать?
– В про­по­ве­дях я при­во­дил срав­не­ние – па­рал­лель меж­ду хри­сти­ан­ским уче­ни­ем о про­ис­хож­де­нии че­ло­ве­ка и уче­ни­ем дар­ви­низ­ма, и го­во­рил, что для хри­сти­а­ни­на уче­ние Дар­ви­на о про­ис­хож­де­нии че­ло­ве­ка непри­ем­ле­мо.
– При­зна­е­те ли вы се­бя ви­нов­ным в том, что в сво­их про­по­ве­дях на­уч­ные дан­ные о про­ис­хож­де­нии че­ло­ве­ка стре­ми­лись дис­кре­ди­ти­ро­вать?
– Нет. Ви­нов­ным се­бя в этом я не при­знаю. Я ка­сал­ся толь­ко уче­ния Дар­ви­на, а во­об­ще на­уч­ные дан­ные о про­ис­хож­де­нии че­ло­ве­ка я не от­ри­цал.
– След­ствию из­вест­но, что вы в це­лях раз­ви­тия контр­ре­во­лю­ци­он­ной де­я­тель­но­сти кон­цен­три­ро­ва­ли, поль­зу­ясь по­ло­же­ни­ем об­ласт­но­го ар­хи­ерея, во­круг се­бя и на тер­ри­то­рии об­ла­сти ре­ак­ци­он­ные эле­мен­ты из мо­на­ше­ству­ю­щих и ре­прес­си­ро­ван­но­го ду­хо­вен­ства. При­зна­е­те ли се­бя в этом ви­нов­ным?
– Ви­нов­ным се­бя в этом не при­знаю, так как я кон­цен­тра­ции во­круг се­бя и на тер­ри­то­рии об­ла­сти мо­на­ше­ству­ю­щих и ре­прес­си­ро­ван­но­го ду­хо­вен­ства не про­во­дил. Но ду­хо­вен­ству из ре­прес­си­ро­ван­ных за контр­ре­во­лю­ци­он­ную де­я­тель­ность на­равне с дру­ги­ми, то есть нере­прес­си­ро­ван­ны­ми, по ме­ре их ко мне об­ра­ще­ний, я по­мо­гал как вы­да­чей де­неж­ных средств, так и предо­став­ле­ни­ем по ме­ре воз­мож­но­сти мест при церк­вях.
В ок­тяб­ре 1935 го­да ар­хи­епи­ско­пу устро­и­ли оч­ные став­ки со лже­сви­де­те­ля­ми, при­чем про­во­ди­ли их за две-три ми­ну­ты, дабы нрав­ствен­ный ав­то­ри­тет ис­по­вед­ни­ка не успел ока­зать вли­я­ния на лже­сви­де­те­ля.
Все вы­став­лен­ные про­тив него лже­сви­де­тель­ства ар­хи­епи­скоп ка­те­го­ри­че­ски от­верг. По­сле окон­ча­ния след­ствия, пе­ре­би­рая в па­мя­ти за­да­вав­ши­е­ся ему сле­до­ва­те­лем во­про­сы и свои от­ве­ты, свя­ти­тель счел нуж­ным сде­лать к ним до­бав­ле­ния. Он на­пи­сал: «По во­про­су о по­стри­же­нии в мо­на­ше­ство. Здесь мне за­дан во­прос: “Вы со­вер­ша­ли на тер­ри­то­рии Кур­ской об­ла­сти тай­ные по­стри­ги в мо­на­ше­ство?” И сто­ит мой от­вет: “Да”. Этот мой от­вет не вполне точ­ный. Я ни­ко­гда не со­вер­шал и не бла­го­слов­лял тай­ных по­стри­гов. Тай­ные по­стри­ги – это та­кие, ко­то­рые со­вер­ша­ют­ся са­мо­чин­но, без раз­ре­ше­ния ар­хи­ерея; по­стри­жен­ные скры­ва­ют, что они – мо­на­хи или мо­на­хи­ни, но­сят обыч­ную мир­скую одеж­ду. А от­кры­тые по­стри­ги – это те, ко­то­рые со­вер­ша­ют­ся с раз­ре­ше­ния ар­хи­ерея, по­стри­жен­ные не скры­ва­ют то­го, что они при­ня­ли мо­на­ше­ство. С мо­е­го раз­ре­ше­ния бы­ли со­вер­ше­ны по­стри­ги в мо­на­ше­ство несколь­ких ста­рых жен­щин... Эти по­стри­ги имен­но ква­ли­фи­ци­ру­ют­ся как от­кры­тые, так как все по­стри­жен­ные не скры­ва­ли то­го, что они при­ня­ли мо­на­ше­ство, и хо­ди­ли в мо­на­ше­ской фор­ме. Так, моя мать Ека­те­ри­на бы­ла по­стри­же­на вес­ной 1935 го­да в мо­ей ке­лье с име­нем На­та­лии, и все ве­ру­ю­щие го­ро­да Кур­ска зна­ют, что она те­перь – мо­на­хи­ня На­та­лия.
По во­про­су о про­по­ве­дях мо­их в хра­мах. Про­тив ме­ня вы­став­ля­ют­ся неко­то­рые вы­держ­ки из мо­их про­по­ве­дей – буд­то их я го­во­рил. Я воз­ра­жаю; те ли­ца, ко­то­рые слы­ша­ли эти сло­ва, яко­бы мною ска­зан­ные, – не мо­гут при­ве­сти точ­но мо­их про­по­ве­дей, так как эти мои про­по­ве­ди они не за­пи­сы­ва­ли, а пом­нят лишь их по слу­ху»[33].
20 ок­тяб­ря след­ствие бы­ло за­кон­че­но; 4 де­каб­ря де­ло бы­ло пе­ре­да­но в Спе­ци­аль­ную Кол­ле­гию Кур­ско­го об­ласт­но­го су­да, и на сле­ду­ю­щий день в 8 ча­сов утра ар­хи­епи­ско­пу вру­чи­ли об­ви­ни­тель­ное за­клю­че­ние.
С 8 де­каб­ря 1935 го­да на­ча­лись за­кры­тые за­се­да­ния су­да, ко­то­рые про­дол­жа­лись два дня. Все об­ви­ня­е­мые, как на пред­ва­ри­тель­ном след­ствии, так и в су­деб­ном за­се­да­нии, от­ка­за­лись при­знать се­бя ви­нов­ны­ми.
Ар­хи­епи­скоп Онуф­рий пред­стал на су­де как Бо­жий свя­ти­тель, го­то­вый по­стра­дать за Хри­ста. Ему пре­ти­ли лу­кав­ство и ложь, на ко­то­рые его тол­ка­ли про­тив­ни­ки ве­ры. «В предъ­яв­лен­ном мне об­ви­не­нии ви­нов­ным се­бя не при­знаю, – на­чал свое сло­во свя­ти­тель, – ни­ка­ких сбо­рищ у нас не бы­ло и груп­пы у нас ни­ка­кой не бы­ло, все свя­щен­ни­ки у нас за­ре­ги­стри­ро­ва­ны, и они мог­ли и име­ли пра­во при­хо­дить ко мне.
Мы при­над­ле­жим к ори­ен­та­ции мит­ро­по­ли­та Сер­гия. Про­по­ве­ди я го­во­рил в тех хра­мах, ко­то­рые бы­ли за­ре­ги­стри­ро­ва­ны, – в Спас­ском, Бла­го­ве­щен­ском и Тро­иц­ком. На оч­ной став­ке сви­де­тель пу­тал­ся в из­ло­же­нии мо­их вы­ра­же­ний на про­по­ве­дях – я ка­те­го­ри­че­ски от­ри­цаю, что в сво­их про­по­ве­дях до­пус­кал контр­ре­во­лю­ци­он­ные фра­зы, – я в про­по­ве­дях го­во­рил толь­ко по­уче­ния, на­став­ле­ния о Еван­ге­лии, мо­лит­вах, что до­пу­ще­но граж­дан­ским пра­вом.
За­пис­ки, ото­бран­ные у ме­ня, вы­пи­са­ны мо­ей ру­кой из до­ре­во­лю­ци­он­ных книг ре­ли­ги­оз­но­го ха­рак­те­ра для про­по­ве­дей, я их вос­при­ни­маю с чи­сто цер­ков­ной точ­ки зре­ния. Часть из этих за­пи­сок я за­им­ство­вал для сво­их про­по­ве­дей ре­ли­ги­оз­но-нрав­ствен­но­го ха­рак­те­ра...
Доб­ро­воль­ные по­жерт­во­ва­ния, на ко­то­рые мы су­ще­ство­ва­ли, со­би­ра­лись пу­тем об­хо­да ве­ру­ю­щих с круж­кой и ис­поль­зо­ва­лись для упла­ты на­ло­гов и вы­плат в Пат­ри­ар­хию... ни­ка­ко­го уче­та по этим по­ступ­ле­ни­ям я не вел; я ока­зы­вал де­неж­ную по­мощь осо­бен­но нуж­да­ю­щим­ся, об­ра­щав­шим­ся за по­мо­щью.
За мою быт­ность в Кур­ске бы­ло про­из­ве­де­но че­ты­ре по­стри­га в мо­на­ше­ство: то бы­ли ста­руш­ки, из них од­на – моя мать; эти по­стри­ги бы­ли на слу­чай смер­ти, а не для со­зда­ния кад­ров, две из них уже умер­ли. По­стриг про­из­ве­ден по прось­бе са­мих по­стри­гав­ших­ся, это со­вер­ша­лось скром­но, в мо­ей ке­лье, то­гда как я имею пра­во со­вер­шать это в церк­ви.
В сво­их про­по­ве­дях я го­во­рил о стра­да­ни­ях: я го­во­рил в ре­дак­ции той, что стра­да­ния – удел вся­ко­го хри­сти­а­ни­на. Сло­во “без­бо­жие” я не упо­треб­лял в сво­их про­по­ве­дях, а го­во­рил “неве­рие”; при­во­дя при­ме­ры из жиз­ни ве­ру­ю­щих во вре­мя цар­ство­ва­ния Неро­на, я го­во­рил: нуж­но ве­ро­вать, мо­лить­ся; я го­во­рил: хри­сти­ан­ство есть свет, ре­ли­гия непо­бе­ди­ма, имея в ви­ду те ме­ро­при­я­тия, ко­то­рые бы­ли в пер­вые ве­ка го­не­ния на хри­сти­ан­ство; в от­но­ше­нии ве­ли­ко­му­че­ни­ка Ди­мит­рия я го­во­рил, что как он го­во­рил прав­ду не бо­ясь ца­рю Мак­си­ми­а­ну, так и нам сле­ду­ет го­во­рить прав­ду все­гда и всем.
Во­прос о про­ис­хож­де­нии ми­ра я из­ла­гал с точ­ки зре­ния ре­ли­гии, и при этом ска­зал, что точ­ка зре­ния Дар­ви­на непри­ем­ле­ма ре­ли­ги­ей, как от­вер­га­ю­щая бы­тие Бо­жие»[34].
9 де­каб­ря суд за­чи­тал при­го­вор: ар­хи­епи­скоп Онуф­рий, игу­мен Мар­ти­ни­ан (Фео­к­ти­стов), про­то­и­е­рей Ип­по­лит Крас­нов­ский, свя­щен­ник Вик­тор Ка­ра­ку­лин – бы­ли при­го­во­ре­ны к де­ся­ти го­дам за­клю­че­ния в ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вой ла­герь, диа­кон Ва­си­лий Гнез­ди­лов – к се­ми го­дам, пса­лом­щик Алек­сандр Вязь­мин – к пя­ти го­дам за­клю­че­ния.
Ар­хи­епи­скоп не роп­тал на неспра­вед­ли­вый при­го­вор. «Гос­подь спра­вед­лив все­гда!.. – пи­сал он. – За что та­кая скорбь ду­ше на­шей? – За неве­рие, бо­го­хуль­ства и ко­щун­ства выс­ших, за бо­го­от­ступ­ни­че­ство мно­гих из быв­ших епи­ско­пов и иере­ев – ныне об­нов­лен­че­ских и иных рас­коль­ни­ков, за рав­но­ду­шие к свя­ты­ням и ма­ло­ве­рие мно­гих, счи­та­ю­щих се­бя пра­во­слав­ны­ми!..»[35]

Свя­щен­но­му­че­ник Вик­тор ро­дил­ся 29 июля 1887 го­да в се­ле Во­ло­кон­ское Суд­жан­ско­го уез­да Кур­ской гу­бер­нии в се­мье пса­лом­щи­ка Кон­стан­ти­на Ни­ка­но­ро­ви­ча и его су­пру­ги На­та­льи Гри­горь­ев­ны Ка­ра­ку­ли­ных. В 1909 го­ду Вик­тор окон­чил Кур­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию и был на­зна­чен сек­ре­та­рем ре­дак­ции «Кур­ских епар­хи­аль­ных ве­до­мо­стей». В 1910-1911 го­дах он был за­ко­но­учи­те­лем Кур­ской Стре­лец­кой вто­рой жен­ской шко­лы. В 1910 го­ду Вик­тор Кон­стан­ти­но­вич был ру­ко­по­ло­жен во диа­ко­на к Смо­лен­ской церк­ви в го­ро­де Кур­ске[36] и впо­след­ствии во свя­щен­ни­ка и слу­жил в Тро­иц­кой церк­ви в го­ро­де.
23 июля 1935 го­да вла­сти аре­сто­ва­ли его вме­сте с ар­хи­епи­ско­пом Кур­ским Онуф­ри­ем и дру­ги­ми свя­щен­ни­ка­ми. На след­ствии отец Вик­тор не при­знал се­бя ви­нов­ным и от­ка­зал­ся под­пи­сы­вать лже­сви­де­тель­ства про­тив се­бя и дру­гих. Сле­до­ва­те­ли устро­и­ли оч­ные став­ки со лже­сви­де­те­ля­ми, но свя­щен­ник от­ка­зал­ся под­твер­дить их ого­во­ры. 8 де­каб­ря 1935 го­да со­сто­я­лось за­кры­тое за­се­да­ние Спе­ци­аль­ной Кол­ле­гии Кур­ско­го об­ласт­но­го су­да, вы­сту­пив на ко­то­ром, отец Вик­тор ка­те­го­рич­но за­явил, что не при­зна­ет се­бя ви­нов­ным: от­но­ше­ния с ар­хи­епи­ско­пом Онуф­ри­ем у него бы­ли не как с гла­вой контр­ре­во­лю­ци­он­ной ор­га­ни­за­ции, а как с пра­вя­щим ар­хи­ере­ем, и все вза­и­мо­от­но­ше­ния име­ли ис­клю­чи­тель­но цер­ков­ный ха­рак­тер, и во­про­сы ре­ша­лись толь­ко цер­ков­ные.
9 де­каб­ря 1935 го­да Спе­ци­аль­ная Кол­ле­гия Кур­ско­го об­ласт­но­го су­да при­го­во­ри­ла свя­щен­ни­ка к де­ся­ти го­дам за­клю­че­ния, и он был от­прав­лен в Даль­не­во­сточ­ный ла­герь в Ха­ба­ров­ский край, где ока­зал­ся вме­сте с ар­хи­епи­ско­пом Онуф­ри­ем и епи­ско­пом Ан­то­ни­ем. Отец Вик­тор был сла­бо­го здо­ро­вья, и тя­же­лая ра­бо­та в ла­ге­ре ока­за­лась для него непо­силь­ной. Тя­же­ло за­болев, он скон­чал­ся – 7 мая 1937 го­да, в пят­ни­цу Свет­лой сед­ми­цы.

Свя­щен­но­му­че­ник Ип­по­лит ро­дил­ся 3 ав­гу­ста 1883 го­да в Москве в се­мье свя­щен­ни­ка, слу­жив­ше­го в церк­ви Вос­кре­се­ния Сло­ву­ще­го на Та­ган­ке, Ни­ко­лая Ани­ки­то­ви­ча Крас­нов­ско­го и его су­пру­ги Ве­ры Ефи­мов­ны. В 1897 го­ду Ип­по­лит окон­чил За­и­ко­но­спас­ское ду­хов­ное учи­ли­ще, в 1904-м – Мос­ков­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию[37], в 1909-м – Мос­ков­скую Ду­хов­ную ака­де­мию со сте­пе­нью кан­ди­да­та бо­го­сло­вия.
В 1910 го­ду Ип­по­лит Ни­ко­ла­е­вич был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка к Вос­кре­сен­ской церк­ви на Та­ган­ке и на­зна­чен за­ве­ду­ю­щим и за­ко­но­учи­те­лем Вос­кре­сен­ско-Та­ган­ской од­но­класс­ной и вос­крес­ной школ; в 1911 го­ду скон­чал­ся его отец и отец Ип­по­лит был на­зна­чен на­сто­я­те­лем хра­ма. В 1914 го­ду он был опре­де­лен за­ко­но­учи­те­лем ком­мер­че­ско­го учи­ли­ща, учре­жден­но­го Н.Ф. Гор­ба­че­вым, и из­бран чле­ном Бла­го­чин­ни­че­ско­го со­ве­та, в 1921 го­ду – на­граж­ден на­перс­ным кре­стом, в 1924-м – воз­ве­ден в сан про­то­и­е­рея и на­зна­чен вре­мен­но ис­пол­ня­ю­щим обя­зан­но­сти бла­го­чин­но­го 2-го от­де­ле­ния Ива­нов­ско­го со­ро­ка. В 1927 го­ду про­то­и­е­рей Ип­по­лит был на­граж­ден зо­ло­тым на­перс­ным кре­стом с укра­ше­ни­я­ми; в 1928 го­ду осво­бож­ден от ис­прав­ле­ния обя­зан­но­стей бла­го­чин­но­го[38].
19 сен­тяб­ря 1930 го­да вла­сти аре­сто­ва­ли его и за­клю­чи­ли в Бу­тыр­скую тюрь­му. От­ца Ип­по­ли­та об­ви­ня­ли в том, что он под­дер­жи­вал от­но­ше­ния с ши­ро­ким кру­гом ду­хо­вен­ства, чи­тал сам и хра­нил ру­ко­пис­ную цер­ков­ную ли­те­ра­ту­ру, трак­ту­ю­щую во­про­сы совре­мен­ной цер­ков­ной жиз­ни. Трой­ка ОГПУ при­го­во­ри­ла свя­щен­ни­ка к де­ся­ти го­дам ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вых ла­ге­рей, и отец Ип­по­лит был от­прав­лен на стро­и­тель­ство Бе­ло­мор­ско-Бал­тий­ско­го ка­на­ла. В 1933 го­ду за­клю­че­ние в ла­герь за­ме­ни­ли ссыл­кой с при­креп­ле­ни­ем к опре­де­лен­но­му ме­сту жи­тель­ства. Он вы­брал Курск, ку­да при­е­хал неза­дол­го пе­ред тем, как ту­да пра­вя­щим ар­хи­ере­ем был на­зна­чен ар­хи­епи­скоп Онуф­рий (Га­га­люк), ко­то­рый его знал и сра­зу же предо­ста­вил ему ме­сто свя­щен­ни­ка, и они ча­сто по­том слу­жи­ли вме­сте. Отец Ип­по­лит за­хо­дил в дом к ар­хи­епи­ско­пу, со­вер­шал по прось­бе вла­ды­ки мо­леб­ны и окорм­лял ду­хов­но его мать, мо­на­хи­ню На­та­лию. Ар­хи­епи­скоп и свя­щен­ник бы­ли близ­ки по взгля­дам, и во вре­мя отъ­ез­дов ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия в Моск­ву на за­се­да­ния Свя­щен­но­го Си­но­да отец Ип­по­лит вел де­ло­про­из­вод­ство епар­хии и ста­рал­ся по ме­ре воз­мож­но­сти раз­ре­шать во­про­сы, воз­ни­кав­шие у ду­хо­вен­ства. 23 июля 1935 го­да со­труд­ни­ки НКВД аре­сто­ва­ли ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия и от­ца Ип­по­ли­та, ко­то­ро­го об­ви­ни­ли в том, что он про­из­но­сил с ам­во­на ан­ти­со­вет­ские про­по­ве­ди.
– Рас­ска­жи­те, ка­кое со­дер­жа­ние но­си­ли ва­ши про­по­ве­ди, – спро­сил сле­до­ва­тель свя­щен­ни­ка.
– Мои про­по­ве­ди сво­ди­лись к объ­яс­не­нию сущ­но­сти хри­сти­ан­ской ве­ры, – от­ве­тил отец Ип­по­лит.
– В сво­их про­по­ве­дях вы при­зы­ва­ли ве­ру­ю­щих к тер­пе­нию и не те­рять на­деж­ды на то, что ско­ро на­станет свет­лое бу­ду­щее. При­зна­е­те ли вы, что в ва­шем при­зы­ве есть контр­ре­во­лю­ци­он­ный смысл?
– Да, я дей­стви­тель­но в сво­их про­по­ве­дях го­во­рил о тер­пе­нии, но это от­но­си­лось толь­ко к лич­ным скор­бям ве­ру­ю­щих, к их лич­ным по­те­рям, борь­бе с внут­рен­ним гре­хом... контр­ре­во­лю­ци­он­но­го смыс­ла в мо­их про­по­ве­дях не бы­ло.
– По сво­ей соб­ствен­ной ини­ци­а­ти­ве вы го­во­ри­ли про­по­ве­ди или по ука­за­нию ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия?
– Да, по сво­ей соб­ствен­ной ини­ци­а­ти­ве, так как пра­во про­из­но­сить про­по­ве­ди на ре­ли­ги­оз­ную те­му предо­став­ле­но по за­ко­нам цер­ков­ным каж­до­му свя­щен­ни­ку.
– Ска­жи­те, граж­да­нин Крас­нов­ский, ка­кое тол­ко­ва­ние ва­ми да­ва­лось ду­хо­вен­ству в свя­зи с опуб­ли­ко­ва­ни­ем в пе­ча­ти со­об­ще­ний о вы­се­ле­нии контр­ре­во­лю­ци­он­но­го эле­мен­та из Ле­нин­гра­да, Моск­вы и дру­гих го­ро­дов СССР по­сле убий­ства то­ва­ри­ща Ки­ро­ва?
– Узнав о вы­се­ле­нии лю­дей из Ле­нин­гра­да и дру­гих го­ро­дов по­сле убий­ства Ки­ро­ва, я дей­стви­тель­но го­во­рил ду­хо­вен­ству, что на­ста­ло вре­мя, ко­гда и нам нуж­но под­го­то­вить­ся к ссыл­ке, так как та­кое ме­ро­при­я­тие со­вет­ской вла­сти кос­нет­ся и нас, ду­хо­вен­ства, при­чем о се­бе я лич­но ска­зал, что я да­же рад бу­ду это­му, так как это от­ве­ча­ет мо­е­му же­ла­нию.
– След­ствию из­вест­но, что вы с при­бы­ти­ем Онуф­рия Га­га­лю­ка в го­род Курск уста­но­ви­ли с ним в це­лях раз­ви­тия контр­ре­во­лю­ци­он­ной де­я­тель­но­сти связь, ка­ко­вую под­дер­жи­ва­ли до мо­мен­та аре­ста. При­зна­е­те ли вы се­бя в этом ви­нов­ным?
– В сво­ем об­ще­нии с Га­га­лю­ком я раз­ви­тия контр­ре­во­лю­ци­он­ной де­я­тель­но­сти не пре­сле­до­вал и ви­нов­ным се­бя в этом не при­знаю.
– Что вы еще мо­же­те по­ка­зать по во­про­су про­по­ве­ди, про­из­не­сен­ной ва­ми 27 сен­тяб­ря 1934 го­да, то есть, в част­но­сти, го­во­ри­ли ли вы в этой про­по­ве­ди сле­ду­ю­щее: «Ка­кие бы ни встре­ча­ли вас скор­би, на­па­сти, а их в жиз­ни очень мно­го, – тер­пи­те и тер­пи­те: все это нам да­ет­ся за гре­хи на­ши»?
– Да, я это го­во­рил и ра­зу­мел под эти­ми сло­ва­ми лич­ные скор­би лю­дей в их жиз­ни.
– Что вы име­ли в ви­ду, го­во­ря в неко­то­рых слу­ча­ях, в част­но­сти вес­ной 1935 го­да, сле­ду­ю­щие сло­ва: «Где же на­ши ве­ру­ю­щие? При та­ком от­но­ше­нии, со­вер­шен­но без­участ­ном, без­раз­лич­ном, вполне мож­но ожи­дать за­кры­тия всех церк­вей»?
– Го­во­ря эти сло­ва, я имел в ви­ду сла­бое по­се­ще­ние церк­вей со сто­ро­ны ве­ру­ю­щих.
Бы­ли про­ве­де­ны оч­ные став­ки свя­щен­ни­ка с неко­то­ры­ми лже­сви­де­те­ля­ми, но отец Ип­по­лит от­верг все их по­ка­за­ния.
По­сле окон­ча­ния до­про­сов свя­щен­ник по­дал за­яв­ле­ние сле­до­ва­те­лю. «Во всех про­по­ве­дях, – пи­сал он, – я из­ла­гал, как по­ка­зы­вал, толь­ко внут­рен­нюю сто­ро­ну хри­сти­ан­ской ре­ли­гии и ни вла­сти, ни строя, ни во­об­ще внеш­ней жиз­ни не ка­сал­ся. К вла­сти со­вет­ской от­но­сил­ся все­гда ло­яль­но. По­это­му ре­ши­тель­но за­яв­ляю: ни к че­му ан­ти­со­вет­ско­му... не при­зы­вал и не при­знаю се­бя ви­нов­ным»[39].
8-9 де­каб­ря 1935 го­да в Кур­ске со­сто­я­лись за­се­да­ния Спе­ци­аль­ной Кол­ле­гии Кур­ско­го об­ласт­но­го су­да. Они бы­ли за­кры­ты­ми для пуб­ли­ки, в за­ле су­да при­сут­ство­ва­ли лишь об­ви­ня­е­мые и сви­де­те­ли. Вы­сту­пая на су­де, отец Ип­по­лит ска­зал: «В предъ­яв­лен­ном мне об­ви­не­нии ви­нов­ным се­бя не при­знаю. Ни­ка­кой груп­пы я не знал, Га­га­лю­ка я знаю как при­е­хав­ше­го к нам ар­хи­епи­ско­па... при­ем про­си­те­лей про­ис­хо­дил на квар­ти­ре у Га­га­лю­ка, как обык­но­вен­но у всех ар­хи­ере­ев. По во­про­су мо­их про­по­ве­дей мне го­во­ри­ли, чтоб я не за­дер­жи­вал на­род, диа­кон го­во­рил мне: “те­перь го­во­рить опас­но”; я в сво­их про­по­ве­дях не ка­сал­ся внеш­ней жиз­ни, я го­во­рил о хри­сти­ан­ской люб­ви, о стра­да­ни­ях... 27 сен­тяб­ря у нас был празд­ник Воз­дви­же­ния, и я го­во­рил про­по­ведь... о стра­да­ни­ях Хри­ста, о том, что стра­да­ния не озлоб­ля­ют, а обла­го­ра­жи­ва­ют ду­шу.
В про­по­ве­ди о люб­ви я го­во­рил, что лю­бовь – это дар за на­шу твер­дую ре­ши­мость не по­те­рять ве­ру»[40].
9 де­каб­ря 1935 го­да Спе­ци­аль­ная Кол­ле­гия Кур­ско­го об­ласт­но­го су­да при­го­во­ри­ла от­ца Ип­по­ли­та к де­ся­ти го­дам за­клю­че­ния, и он был от­прав­лен в ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вые ла­ге­ря в Ха­ба­ров­ский край.
В мар­те 1936 го­да ар­хи­епи­скоп Онуф­рий был от­прав­лен эта­пом на Даль­ний Во­сток. Пер­вое вре­мя он на­хо­дил­ся в сов­хо­зе НКВД на стан­ции Средне-Бе­лая Амур­ской об­ла­сти.
4 де­каб­ря 1936 го­да он пи­сал ма­те­ри в Курск: «До­ро­гая ма­ма­ша! По­лу­чил на днях два пись­ма от Вас. Вы пи­ше­те, что при­шле­те мне теп­лую одеж­ду, вро­де свит­ки, – не нуж­но ее при­сы­лать мне. Я, сла­ва Бо­гу, в одеж­де не нуж­да­юсь. По­ка я от­ды­хаю, не ра­бо­таю, как и дру­гие ста­рич­ки-ин­ва­ли­ды. Ва­реж­ки и мас­ли­ны я в свое вре­мя по­лу­чил. По­лу­чил и все книж­ки, очень жаль, что нет сло­ва­ря… По ми­ло­сти Бо­жи­ей я здо­ров, хо­тя серд­це немно­го бо­лит...
Я недав­но по­слал Вам от­крыт­ку, где со­об­щал, что по­лу­чил от Вас три по­сыл­ки... и пись­ма... Всех бла­го­да­рю и пом­ню обо всех... Толь­ко я со­всем из­ме­нил­ся во внеш­но­сти: на­сто­я­щий дед, се­дой и без­во­ло­сый, с ма­лень­кой ко­сич­кой. Отец Ип­по­лит[g] бес­по­ко­ит­ся и скор­бит, что ни­кто из род­ных и зна­ко­мых ему не пи­шет. Пе­ре­дай­те Ан­дрю­ше[h] от ме­ня при­вет, а через него – Де­душ­ке[i]...»[41]
Через неко­то­рое вре­мя вла­ды­ка пи­сал: «До­ро­гая ма­ма­ша! На днях я по­лу­чил пись­мо Ва­ше от 2 но­яб­ря, а так­же пись­ма... при­но­шу глу­бо­кую бла­го­дар­ность всем доб­рым мо­им бла­го­де­те­лям... Я пи­сал Вам, что те­перь я на но­вом ме­сте, в том же сов­хо­зе. Здесь мне труд­нее, ра­бо­та­ем на от­кры­том по­ле – мо­ло­тим хлеб весь день, там же и обе­да­ем. Но Гос­подь да­ет си­лы и тер­пе­ние. Уже во­семь ме­ся­цев, как я ра­бо­таю на от­кры­том по­ле непре­рыв­но, кро­ме дней де­ся­ти, ко­гда хво­рал или бы­ла ненаст­ная по­го­да. Но здо­ро­вье мое не осла­бе­ло, я да­же пе­ре­стал каш­лять, лишь по утрам каш­ляю. Отец Ип­по­лит, отец Вик­тор[j] и еще двое свя­щен­ни­ков ра­бо­та­ют со мною вме­сте. Ва­лен­ки я по­лу­чил, но­шу их, очень они кста­ти, хо­тя здесь да­ют ва­лен­ки. Чув­ствую се­бя бла­го­душ­но. За все бла­го­да­рю Гос­по­да. Мо­люсь, греш­ник, чтобы ско­рее с ва­ми по­ви­дать­ся и с ва­ми по­мо­лить­ся. Но это за­ви­сит боль­ше от вас – ва­ших мо­литв ко Гос­по­ду, Ко­то­ро­му все воз­мож­но...»[42]
20 мая 1937 го­да вла­ды­ка пи­сал: «До­ро­гая ма­ма­ша! Хри­стос вос­кре­се! По­лу­чил вче­ра Ва­ше пись­мо. Се­го­дня от­крыл Ва­ши две по­сыл­ки: от 1 фев­ра­ля и от 12 ап­ре­ля… Спа­си, Гос­по­ди, всех мо­их бла­го­де­те­лей... Я, сла­ва Бо­гу, здо­ров и бла­го­ду­шен, ра­бо­та у ме­ня те­перь го­раз­до лег­че. Отец Ип­по­лит то­же здо­ров, ра­бо­та­ет он немно­го как ин­ва­лид. А об от­це Вик­то­ре со­об­щаю Вам пе­чаль­ную весть: он умер 7 мая, то есть в пас­халь­ную пят­ни­цу, от ту­бер­ку­ле­за и бо­лез­ни же­луд­ка – в боль­ни­це, его уже по­хо­ро­ни­ли. Пе­ре­да­ли, что род­ствен­ни­ки мо­гут взять его ве­щи… Мы не ду­ма­ли, что он так ско­ро уй­дет от нас, до­ро­гой со­брат наш. Но да бу­дет во­ля Бо­жия. Отец Вик­тор еще в фев­ра­ле был до­воль­но бод­рым, меч­тал ско­ро по­бы­вать в сво­их кра­ях. По­мо­ли­тесь о нем усерд­но!.. Вла­ды­ка Ан­то­ний[k] жи­вет те­перь неда­ле­ко от нас – в Средне-Бель­ском сов­хо­зе, на 2‑м участ­ке, а мой – 5-й. Он устро­ил­ся при­лич­но, хо­тя здо­ро­вьем немно­го осла­бел...»[43]
24 ав­гу­ста 1937 го­да ар­хи­епи­скоп пи­сал: «...Ра­бо­та­ем на об­щих по­лях, вме­сте с вла­ды­кой Ан­то­ни­ем. Недав­но был у док­то­ра на осмот­ре; при­знал, что серд­це у ме­ня сла­бое, ра­бо­тать дол­го нель­зя. В сы­рую по­го­ду по­каш­ли­ваю, хо­тя мень­ше, чем у Вас. Уже тре­тий год не ви­жу Вас. Ко­гда же Гос­подь даст мне уте­ше­ние ви­деть Вас и мо­лить­ся с Ва­ми? Про­шу у всех свя­тых мо­литв обо мне, греш­ном...»[44]
9 де­каб­ря 1937 го­да вла­ды­ка пи­сал: «...Я очень бла­го­да­рен всем за па­мять и за­бо­ты обо мне, греш­ном. Здо­ро­вье мое, по ми­ло­сти Бо­жи­ей, снос­ное... Но в об­щем при­хо­дит­ся нести ли­ше­ний нема­ло. Ду­шою я спо­ко­ен, за все бла­го­да­рю Со­зда­те­ля, Ко­то­рый все­гда за­бо­тит­ся о нас. Пи­шу Вам на­ка­нуне празд­но­ва­ния ико­ны Бо­жи­ей Ма­те­ри “Зна­ме­ние”, ве­ли­ко­го празд­ни­ка. Как-то у Вас прой­дет этот празд­ник?.. При­вет­ствую всех мо­их дру­зей и зна­ко­мых, ко­то­рых я, греш­ный, вспо­ми­наю все­гда в мо­их мо­лит­вах, и про­шу их мо­литв обо мне, греш­ном. Вла­ды­ка Ан­то­ний в дру­гом ме­сте. Отец Ип­по­лит со мною, хо­тя он ин­ва­лид...»[45]
30 июля 1937 го­да НКВД был от­дан опе­ра­тив­ный при­каз № 00447 о рас­стре­ле на­хо­див­ших­ся в тюрь­мах и ла­ге­рях за­клю­чен­ных, и в фев­ра­ле 1938 го­да про­тив ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия, епи­ско­па Ан­то­ния, свя­щен­ни­ков Ип­по­ли­та Крас­нов­ско­го, Ни­ко­лая Са­дов­ско­го, Мит­ро­фа­на Виль­гельм­ско­го, Ва­си­лия Ива­но­ва, Ни­ко­лая Ку­ла­ко­ва, Мак­си­ма Бог­да­но­ва, Ми­ха­и­ла Дей­не­ки, Алек­сандра Еро­шо­ва, Алек­сандра Са­уль­ско­го, Пав­ла По­по­ва, Пав­ла Брян­це­ва, Ге­ор­гия Бо­го­яв­лен­ско­го и пса­лом­щи­ка Ми­ха­и­ла Воз­не­сен­ско­го и дру­гих, на­хо­дя­щих­ся в ла­ге­ре свя­щен­но- и цер­ков­но­слу­жи­те­лей, бы­ло на­ча­то но­вое «де­ло».
Опер­упол­но­мо­чен­ный 3-го от­де­ла Даль­не­во­сточ­ных ла­ге­рей до­про­сил неко­то­рых за­клю­чен­ных, го­то­вых под­пи­сать лже­сви­де­тель­ства про­тив ар­хи­ере­ев и ду­хо­вен­ства. Был до­про­шен ко­мен­дант ла­гер­ной зо­ны, ко­то­рый по­ка­зал: «От­бы­вая ме­ру уго­лов­но­го на­ка­за­ния при Средне-Бель­ском лаг­пунк­те Даль­ла­га НКВД и вы­пол­няя обя­зан­ность ко­мен­дан­та зо­ны осуж­ден­ных по ста­тье 58, 59 УК РСФСР с мо­мен­та со­зда­ния по­след­ней, то есть с июня 1937 го­да, мне при­хо­дит­ся на­блю­дать за ла­гер­ным на­се­ле­ни­ем и ви­деть, что про­ис­хо­дит в сре­де за­клю­чен­ных. Ис­хо­дя из это­го, я при­шел к та­ко­му вы­во­ду, что все за­клю­чен­ные ука­зан­ной вы­ше зо­ны, смы­ка­ясь меж­ду со­бой на поч­ве един­ства воз­зре­ний, спло­ти­лись в опре­де­лен­ные контр­ре­во­лю­ци­он­ные груп­пи­ров­ки раз­ных на­прав­ле­ний... пер­со­наль­но в контр­ре­во­лю­ци­он­ную груп­пу вхо­дят сле­ду­ю­щие ли­ца: Га­га­люк... Пан­ке­ев... – быв­шие ар­хи­ереи; Бо­го­яв­лен­ский... Виль­гельм­ский... Крас­нов­ский... и т. д. Ру­ко­во­дя­щую на­прав­ля­ю­щую роль в этой контр­ре­во­лю­ци­он­ной груп­пи­ров­ке иг­ра­ют Га­га­люк... и Пан­ке­ев... Контр­ре­во­лю­ци­он­ная де­я­тель­ность ука­зан­ной груп­пи­ров­ки вы­ра­жа­ет­ся в том, что они, бу­дучи по­чти все от­не­се­ны к груп­пе ин­ва­ли­дов... дез­ор­га­ни­зу­ют про­из­вод­ство. Кро­ме это­го... от­кры­то со­би­ра­ют­ся груп­па­ми в па­лат­ке и со­вер­ша­ют ре­ли­ги­оз­ные об­ря­ды, по­ют мо­лит­вы... Та­кие за­клю­чен­ные из быв­ших пред­ста­ви­те­лей Пра­во­слав­ной Церк­ви, как Га­га­люк... и Пан­ке­ев... име­ют боль­шую пе­ре­пис­ку с внеш­ним ми­ром и очень ча­сто по­лу­ча­ют из раз­ных го­ро­дов Со­вет­ско­го Со­ю­за круп­ные по­сыл­ки, ко­то­ры­ми де­лят­ся с осталь­ны­ми свя­щен­но­слу­жи­те­ля­ми...»[46]
Дру­гой за­клю­чен­ный-сви­де­тель по­ка­зал в под­твер­жде­ние пре­ступ­ной де­я­тель­но­сти свя­щен­ни­ков: «По­пы по вос­кре­се­ньям на­де­ва­ют под­ряс­ни­ки и про­из­во­дят чте­ние мо­литв...»[47]
27 фев­ра­ля 1938 го­да ар­хи­епи­скоп Онуф­рий был вы­зван на до­прос и сле­до­ва­тель по­тре­бо­вал от него:
– Рас­ска­жи­те о контр­ре­во­лю­ци­он­ной груп­пи­ров­ке, воз­глав­ля­е­мой ва­ми и ва­шим кол­ле­гой Пан­ке­е­вым, и об ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции, ко­то­рую про­во­дят быв­шие слу­жи­те­ли ре­ли­ги­оз­но­го куль­та.
Ар­хи­епи­скоп от­ве­тил:
– О су­ще­ство­ва­нии контр­ре­во­лю­ци­он­ной груп­пи­ров­ки я ни­че­го не знаю и по­это­му по­ка­зать ни­че­го не мо­гу, тем бо­лее что неко­то­рых лиц... я со­вер­шен­но не знаю. Осталь­ных я знаю по ла­ге­рю и имею с ни­ми об­ще­ние как ла­гер­ник.
За де­сять лет до при­ня­тия му­че­ни­че­ской кон­чи­ны, на­хо­дясь в ссыл­ке, вла­ды­ка Онуф­рий пи­сал: «“Не бой­ся ни­че­го, что те­бе на­доб­но бу­дет пре­тер­петь. Вот, диа­вол бу­дет ввер­гать из сре­ды вас в тем­ни­цу, чтобы ис­ку­сить вас, и бу­де­те иметь скорбь дней де­сять. Будь ве­рен до смер­ти, и дам те­бе ве­нец жиз­ни” (Откр.2:10). Ка­кой смысл го­не­ний на слу­жи­те­лей Хри­сто­вых – ссы­лок, тю­рем? Все это со­вер­ша­ет­ся не без во­ли Бо­жи­ей. Зна­чит, в лю­бое вре­мя они мо­гут и окон­чить­ся, ес­ли сие бу­дет угод­но Бо­гу. По­сы­ла­ют­ся эти го­не­ния для ис­пы­та­ния на­шей вер­но­сти Бо­гу. И за твер­дость ожи­да­ет нас ве­нец жиз­ни... Это сло­ва Бо­жии. Сле­до­ва­тель­но, они непре­лож­ны. Та­ким об­ра­зом, го­не­ния за вер­ность Бо­гу име­ют для ис­по­вед­ни­ков свои ре­зуль­та­ты: веч­ную ра­дость, небес­ное бла­жен­ство... От­че­го же скор­беть нам, слу­жи­те­лям Хри­сто­вым, рас­се­ян­ным по тюрь­мам и глу­хим без­люд­ным се­ле­ни­ям?.. Не нуж­но и ду­мать о ка­ком-ли­бо са­мо­воль­ном из­ме­не­нии на­шей уча­сти в го­не­ни­ях пу­тем ка­ких-ли­бо ком­про­мис­сов, сде­лок со сво­ей со­ве­стью. Го­не­ния – крест, воз­ло­жен­ный на нас Са­мим Бо­гом. И нуж­но нести его, быть вер­ным дол­гу сво­е­му да­же до смер­ти. Не огля­ды­вать­ся на­зад или по сто­ро­нам с уны­лым ви­дом, а сме­ло впе­ред ид­ти, от­дав­шись на ми­лость Бо­жию, как го­во­рит Спа­си­тель: “Ни­кто, воз­ло­жив­ший ру­ку свою на плуг и ози­ра­ю­щий­ся на­зад, не бла­го­на­де­жен для Цар­ствия Бо­жия” (Лк.9:62)...»[48]

Свя­щен­но­му­че­ник Ан­то­ний ро­дил­ся 1 ян­ва­ря 1892 го­да в се­ле Са­до­вом Хер­сон­ско­го уез­да Хер­сон­ской гу­бер­нии в се­мье свя­щен­ни­ка Алек­сандра Пан­ке­е­ва и в кре­ще­нии на­ре­чен был Ва­си­ли­ем. В 1912 го­ду Ва­си­лий окон­чил по пер­во­му раз­ря­ду Одес­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию и по­сту­пил в Ки­ев­скую Ду­хов­ную ака­де­мию[49].
В 1915 го­ду меж­ду Ки­ев­ской и Пет­ро­град­ской ака­де­ми­я­ми со­сто­ял­ся об­мен сту­ден­та­ми, и Ва­си­лий Пан­ке­ев был опре­де­лен на III курс Пет­ро­град­ской Ду­хов­ной ака­де­мии[50].
10 ян­ва­ря 1915 го­да сту­ден­ты III кур­са ака­де­мии Ва­си­лий Пан­ке­ев и Вла­ди­мир Бе­ло­баб­чен­ко бы­ли по­стри­же­ны в ино­че­ство с на­ре­че­ни­ем им имен Ан­то­ния и Фе­о­до­сия[51]. По­сле по­стри­га рек­тор ака­де­мии епи­скоп Ана­ста­сий (Алек­сан­дров) об­ра­тил­ся к ним с та­ким сло­вом: «Уз­кий и скорб­ный путь пред­сто­ит для но­вой жиз­ни. Жизнь ино­ка есть непре­стан­ный по­двиг, по­сто­ян­ная борь­ба, крест и са­мо­по­жерт­во­ва­ние, ста­ра­ние по­бе­дить вся­кие ис­ку­ше­ния, яже от пло­ти и от ми­ра во умерщ­вле­ние те­ла и об­нов­ле­ние ду­ха... Са­ми ро­дом южане, взи­рая на жи­тие и по­дви­ги юж­но­рус­ских по­движ­ни­ков, но­вых ва­ших за­ступ­ни­ков пред пре­сто­лом Гос­под­ним, свя­тых Ан­то­ния и Фе­о­до­сия, угод­ни­ков Пе­чер­ских, сле­дуй­те им: они слу­жи­ли Церк­ви Бо­жи­ей; со­зда­те­ли рус­ско­го ино­че­ства, они вос­пи­та­ли у нас ту кре­пость хри­сти­ан­ско­го ду­ха, без ко­то­рой на­руж­ное ино­че­ство лег­ко яв­ля­ет­ся и лег­ко ис­че­за­ет... Вы, прой­дя выс­шую шко­лу бо­го­слов­ской на­у­ки, с ве­рою и упо­ва­ни­ем взи­рая на гря­ду­щее, иди­те всю­ду и слу­жи­те лю­дям, уча и про­све­щая их и ве­дя ко спа­се­нию, – всех об­ни­мая сво­ей хри­сти­ан­ской лю­бо­вью, ста­рай­тесь быть всем вся, чтобы спа­сти хо­тя бы неко­то­рых, жаж­ду­щих ми­ло­сти Бо­жи­ей...»[52]
Через неде­лю инок Ан­то­ний был ру­ко­по­ло­жен во иеро­ди­а­ко­на. В фев­ра­ле то­го же го­да по хо­да­тай­ству чле­на Го­судар­ствен­ной Ду­мы свя­щен­ни­ка Алек­сандра Аль­биц­ко­го, с бла­го­сло­ве­ния мит­ро­по­ли­та Пет­ро­град­ско­го и Ла­дож­ско­го Вла­ди­ми­ра (Бо­го­яв­лен­ско­го), иеро­ди­а­кон Ан­то­ний от­пра­вил­ся на фронт для со­вер­ше­ния бо­го­слу­же­ний и удо­вле­тво­ре­ния ду­хов­ных нужд ра­не­ных и боль­ных во­и­нов. Он слу­жил вме­сте со свя­щен­ни­ком Алек­сан­дром Аль­биц­ким в по­ход­ной церк­ви при од­ном из че­ты­рех обо­ру­до­ван­ных Все­рос­сий­ским на­цио­наль­ным со­ю­зом пе­ре­до­вых са­ни­тар­но-пи­та­тель­ных от­ря­дов, на­хо­див­ших­ся под по­кро­ви­тель­ством Го­су­да­ря[53].
В мае 1915 го­да иеро­ди­а­кон Ан­то­ний при­е­хал в Пет­ро­град. 24 мая в хра­ме Рож­де­ства Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы при Ва­си­ле­ост­ров­ском го­род­ском на­чаль­ном учи­ли­ще епи­скоп Ана­ста­сий ру­ко­по­ло­жил его во иеро­мо­на­ха. По­сле ру­ко­по­ло­же­ния иеро­мо­нах Ан­то­ний уехал на фронт в ка­че­стве на­сто­я­те­ля од­ной из по­ход­ных церк­вей Все­рос­сий­ско­го на­цио­наль­но­го со­ю­за[54].
Из-за служ­бы в дей­ству­ю­щей ар­мии учеб­ные за­ня­тия при­шлось от­ло­жить, и учеб­ный год ока­зал­ся про­пу­щен­ным[55]. В 1917 го­ду иеро­мо­нах Ан­то­ний все же окон­чил Пет­ро­град­скую Ду­хов­ную ака­де­мию. 26 ян­ва­ря 1917 го­да за без­упреч­ное ис­пол­не­ние пас­тыр­ских обя­зан­но­стей на фрон­те он был удо­сто­ен ор­де­на свя­той Ан­ны 3-й сте­пе­ни[56]. По окон­ча­нии ака­де­мии иеро­мо­нах Ан­то­ний был на­прав­лен слу­жить в го­род Одес­су и здесь вско­ре был воз­ве­ден в сан игу­ме­на. В Одес­се он стал пре­по­да­вать в Ду­хов­ной се­ми­на­рии до ее за­кры­тия без­бож­ны­ми вла­стя­ми в 1920 го­ду.
В 1922 го­ду воз­ник об­нов­лен­че­ский рас­кол, и в июне 1923 го­да об­нов­лен­че­ский мит­ро­по­лит Ев­до­ким (Ме­щер­ский) вы­звал игу­ме­на Ан­то­ния к се­бе и ска­зал: «На сле­ду­ю­щий день бу­дет твоя хи­ро­то­ния». Игу­мен Ан­то­ний рас­те­рял­ся, усту­пил на­тис­ку Ев­до­ки­ма и был хи­ро­то­ни­сан об­нов­лен­че­ски­ми ар­хи­ере­я­ми во епи­ско­па Хер­сон­ско­го, ви­ка­рия Одес­ской епар­хии, где дру­гим ви­ка­ри­ем пра­во­слав­ной епар­хии в это вре­мя был один из его бли­жай­ших дру­зей, епи­скоп Онуф­рий (Га­га­люк).
В 1924 го­ду игу­мен Ан­то­ний при­нес по­ка­я­ние, и 27 ав­гу­ста 1924 го­да Пат­ри­арх Ти­хон с сон­мом пра­во­слав­ных свя­ти­те­лей хи­ро­то­ни­са­ли его во епи­ско­па Ма­ри­у­поль­ско­го, ви­ка­рия Ека­те­ри­но­слав­ской епар­хии. Ви­ка­ри­ат­ством он управ­лял все­го несколь­ко ме­ся­цев, а за­тем был аре­сто­ван и со­слан вла­стя­ми в го­род Харь­ков, от­ку­да про­дол­жал управ­лять Ма­ри­у­поль­ским ви­ка­ри­ат­ством.
В 1926 го­ду епи­скоп Ан­то­ний вновь был аре­сто­ван и при­го­во­рен к трем го­дам за­клю­че­ния в Со­ло­вец­кий конц­ла­герь, а в 1929 го­ду – к трем го­дам ссыл­ки в Ени­сейск.
Вер­нув­шись из ссыл­ки в 1933 го­ду, епи­скоп Ан­то­ний об­ра­тил­ся с прось­бой о по­лу­че­нии ка­фед­ры к эк­зар­ху Укра­и­ны мит­ро­по­ли­ту Кон­стан­ти­ну (Дья­ко­ву), ко­то­рый бла­го­сло­вил его об­ра­тить­ся от­но­си­тель­но ме­ста слу­же­ния к за­ме­сти­те­лю пат­ри­ар­ше­го Ме­сто­блю­сти­те­ля мит­ро­по­ли­ту Сер­гию (Стра­го­род­ско­му). По­сле встре­чи с мит­ро­по­ли­том Сер­ги­ем в Москве епи­скоп Ан­то­ний был на­зна­чен им на Бел­го­род­скую ка­фед­ру.
Это бы­ло вре­мя, ко­гда без­бож­ные вла­сти за­кры­ва­ли один за дру­гим пра­во­слав­ные хра­мы, при этом свя­ты­ни под­вер­га­лись ко­щун­ствам, а хра­мы раз­граб­ля­лись. По­чув­ство­вав вы­со­кий хри­сти­ан­ский на­строй но­во­го епи­ско­па, ве­ру­ю­щие Бел­го­ро­да ста­ли оспа­ри­вать пе­ред вла­стя­ми за­кон­ность их дей­ствий и тре­бо­вать воз­вра­ще­ния хра­мов.
Цер­ков­ный со­вет Трех­свя­ти­тель­ско­го хра­ма пи­сал во ВЦИК 25 но­яб­ря 1934 го­да: «Цер­ков­ный со­вет Трех­свя­ти­тель­ской об­щи­ны го­ро­да Бел­го­ро­да 30 сен­тяб­ря 1933 го­да по пред­ло­же­нию Бел­го­род­ско­го РИКа, идя на­встре­чу го­судар­ствен­ной необ­хо­ди­мо­сти, сдал свой храм За­гот­зер­ну услов­но на два ме­ся­ца. Храм об­рат­но до сих пор не воз­вра­щен, зда­ние раз­ру­ша­ет­ся, а иму­ще­ство рас­хи­ща­ет­ся. Бы­ло вре­мя, он был со­вер­шен­но сво­бо­ден, да и те­перь не за­нят хле­бом. Цер­ков­ный со­вет неод­но­крат­но об­ра­щал­ся в РИК, в Обл­ис­пол­ком, к про­ку­ро­ру рес­пуб­ли­ки и куль­то­вую ко­мис­сию ВЦИКа и... про­сит куль­то­вую ко­мис­сию по­ло­жить ко­нец во­ло­ки­те, по­бу­дить Бел­го­род­ский РИК и За­гот­зер­но ува­жать свои обя­за­тель­ства и вы­пол­нять за­ко­ны со­вет­ской вла­сти о сво­бо­де со­ве­сти»[57].
От­ста­и­ва­ли свои за­кон­ные пра­ва и об­щи­ны дру­гих хра­мов Бел­го­ро­да и Бел­го­род­ско­го рай­о­на. 16 ок­тяб­ря 1934 го­да сек­ре­тарь ко­мис­сии по куль­там, ку­да жа­ло­ва­лись ве­ру­ю­щие, от­пи­сал при­хо­жа­нам Успен­ско­го хра­ма в Бел­го­ро­де: «Сек­ре­та­ри­ат об­ласт­ной ко­мис­сии по во­про­сам куль­тов со­об­ща­ет, что де­ло Успен­ской церк­ви го­ро­да Бел­го­ро­да по­ру­че­но НКВД (быв­шее ОГПУ)... для рас­сле­до­ва­ния и при­ня­тия со­от­вет­ству­ю­щих мер»[58].
25 фев­ра­ля 1935 го­да епи­скоп Ан­то­ний был аре­сто­ван. Лже­сви­де­те­ля­ми про­тив него вы­сту­пи­ли об­нов­лен­цы и гри­го­ри­ан­цы. На до­про­сах, на­чав­ших­ся сра­зу же по­сле аре­ста, вла­ды­ка дер­жал­ся му­же­ствен­но и на во­про­сы сле­до­ва­те­ля о сво­ей цер­ков­ной по­зи­ции от­ве­чал яс­но и недву­смыс­лен­но.
Сле­до­ва­тель по­ин­те­ре­со­вал­ся, с кем из пра­во­слав­ных епи­ско­пов вла­ды­ка встре­чал­ся, ко­гда жил в Харь­ко­ве. Прео­свя­щен­ный Ан­то­ний от­ве­тил, что встре­чал­ся с епи­ско­па­ми Кон­стан­ти­ном (Дья­ко­вым), Бо­ри­сом (Ши­пу­ли­ным), Онуф­ри­ем (Га­га­лю­ком), Сте­фа­ном (Ан­дри­а­шен­ко), Ма­ка­ри­ем (Кар­ма­зи­ным), Пав­лом (Кра­ти­ро­вым) и Да­мас­ки­ным (Цед­ри­ком). Все они слу­жи­ли в од­ной церк­ви и ча­сто в дни цер­ков­ных празд­ни­ков со­би­ра­лись вме­сте у ко­го-ни­будь в до­ме. Во­про­сы, ими об­суж­дав­ши­е­ся, бы­ли во­про­са­ми цер­ков­ны­ми, и в част­но­сти о рас­ко­лах – гри­го­ри­ан­ском и лу­бен­ском. Ко всем этим яв­ле­ни­ям цер­ков­ной жиз­ни у них бы­ло еди­но­душ­но от­ри­ца­тель­ное от­но­ше­ние, как к на­прав­лен­ным во вред цер­ков­но­му един­ству.
На до­про­сах вла­ды­ка от­ка­зал­ся при­знать се­бя ви­нов­ным и под­пи­сать лже­сви­де­тель­ства. Один из лже­сви­де­те­лей, некий Смир­нов, за­пре­щен­ный ко­гда-то епи­ско­пом Ан­то­ни­ем в свя­щен­но­слу­же­нии, пы­тал­ся ого­во­рить ар­хи­ерея: «Уста­нов­ки мне... со сто­ро­ны Пан­ке­е­ва, как пра­вя­ще­го епи­ско­па, бы­ли да­ны сле­ду­ю­щие: ве­сти аги­та­цию сре­ди на­се­ле­ния, при­хо­жан за от­тор­же­ние Укра­и­ны от СССР к Гер­ма­нии, ве­сти ан­ти­кол­хоз­ную аги­та­цию и ор­га­ни­зо­вать кас­су вза­и­мо­по­мо­щи и сбор средств для ссыль­но­го ду­хо­вен­ства»[59].
– Что вы мо­же­те по­ка­зать по су­ще­ству по­ка­за­ний Смир­но­ва? – спро­сил епи­ско­па сле­до­ва­тель.
– По­ка­за­ния Смир­но­ва от­ри­цаю. Ни­ка­ких ука­за­ний и уста­но­вок ве­сти контр­ре­во­лю­ци­он­ную аги­та­цию я не да­вал. Бе­се­да моя со Смир­но­вым но­си­ла ис­клю­чи­тель­но ре­ли­ги­оз­ный ха­рак­тер.
1 ав­гу­ста 1935 го­да со­труд­ник НКВД объ­явил епи­ско­пу, что след­ствие по его де­лу за­кон­че­но. Вла­ды­ка от­ве­тил, что по­ка­за­ния про­тив него лож­ные и он не счи­та­ет се­бя ни в ко­ей ме­ре ви­нов­ным.
20 ав­гу­ста прео­свя­щен­ный Ан­то­ний на­пра­вил за­яв­ле­ние про­ку­ро­ру, по­тре­бо­вав, чтобы ему предо­ста­ви­ли воз­мож­ность озна­ко­мить­ся со след­ствен­ным де­лом, так как у него есть обос­но­ван­ные по­до­зре­ния, что сле­до­ва­тель вно­сил зна­чи­тель­ные ис­ка­же­ния в за­пи­си про­то­ко­лов до­про­сов. В кон­це кон­цов епи­ско­пу уда­лось озна­ко­мить­ся с ма­те­ри­а­ла­ми де­ла, и 10 сен­тяб­ря он на­пра­вил за­яв­ле­ние в Спе­ци­аль­ную Кол­ле­гию Кур­ско­го об­ласт­но­го су­да, опро­вер­гая все вы­дви­ну­тые про­тив него об­ви­не­ния и ука­зы­вая на на­ру­ше­ния за­ко­нов, до­пу­щен­ные сле­до­ва­те­ля­ми, и в тот же день от­пра­вил вто­рое пись­мо, в ко­то­ром пи­сал: «В до­пол­не­ние к мо­е­му за­яв­ле­нию на имя Спе­ци­аль­ной Кол­ле­гии, в ко­ем я от­ме­тил фор­маль­ные на­ру­ше­ния в от­но­ше­нии след­ствия... и об­ви­ни­тель­но­го за­клю­че­ния... счи­таю необ­хо­ди­мым сде­лать су­ду Спе­ци­аль­ной Кол­ле­гии, ко­то­рый со­сто­ит­ся се­го­дня, 10 сен­тяб­ря, хо­тя крат­кие за­яв­ле­ния... по су­ще­ству и по со­дер­жа­нию об­ви­ни­тель­но­го за­клю­че­ния...
В даль­ней­шем бу­ду при­во­дить вы­держ­ки из об­ви­ни­тель­но­го за­клю­че­ния и де­лать на них свои воз­ра­же­ния и по­яс­не­ния, а так­же фак­ти­че­ские по­прав­ки.
“В де­каб­ре 1933 г. в г. Бел­го­род из ссыл­ки воз­вра­тил­ся Пан­ке­ев, где по­лу­чил сан епи­ско­па Бел­го­род­ской епар­хии, – ци­ти­ро­вал вла­ды­ка об­ви­ни­тель­ное за­клю­че­ние. – При­быв­ши в г. Бел­го­род, Пан­ке­ев, бу­дучи сам контр­ре­во­лю­ци­о­нер, на­стро­ен­ный про­тив су­ще­ству­ю­ще­го строя, как ак­тив­ный по­сле­до­ва­тель “ис­тин­но-пра­во­слав­ной церк­ви”, в це­лях про­ве­де­ния контр­ре­во­лю­ци­он­ной ра­бо­ты на­чал под­би­рать се­бе еди­но­мыш­лен­ни­ков из чис­ла контр­ре­во­лю­ци­он­но­го ду­хо­вен­ства с раз­ных го­ро­дов Со­вет­ско­го Со­ю­за”.
Я по­лу­чил сан епи­ско­па не в Бел­го­ро­де, – пи­сал вла­ды­ка, воз­ра­жая на предъ­яв­лен­ное ему об­ви­не­ние, – а в Москве (в 1924 г.). Там же по­лу­чил от мит­ро­по­ли­та Сер­гия на­зна­че­ние (в 1933 г.) в г. Бел­го­род с пра­ва­ми епар­хи­аль­но­го ар­хи­ерея в пре­де­лах пят­на­дца­ти рай­о­нов, при­ле­га­ю­щих к г. Бел­го­ро­ду. В де­каб­ре 1933 г. я, по предъ­яв­ле­нии сво­их цер­ков­ных и граж­дан­ских до­ку­мен­тов в Во­ро­неж­ской об­ласт­ной куль­то­вой ко­мис­сии, был сею по­след­нею за­ре­ги­стри­ро­ван в за­кон­ном по­ряд­ке как епи­скоп Бел­го­род­ской епар­хии. Ос­но­ва­ни­ем счи­тать ме­ня контр­ре­во­лю­ци­он­но на­стро­ен­ным, со­глас­но об­ви­ни­тель­но­му за­клю­че­нию, яв­ля­ет­ся утвер­жде­ние, что я ак­тив­ный по­сле­до­ва­тель “ис­тин­но-пра­во­слав­ной церк­ви” (сто­рон­ни­ки ко­ей, по­явив­шись в 1927 го­ду, не под­чи­ня­ют­ся мит­ро­по­ли­ту Сер­гию). Это утвер­жде­ние об­ви­ни­тель­но­го за­клю­че­ния го­ло­слов­но и ни на чем не ос­но­ва­но. С 1926 г. и по 1933 г. я на­хо­дил­ся в ла­ге­ре и ссыл­ке, т. е. в изо­ля­ции, и, та­ким об­ра­зом, ли­шен был воз­мож­но­сти при­ни­мать уча­стие в цер­ков­ных де­лах, а тем бо­лее ак­тив­ное. По­лу­чив в 1933 г. пол­ное осво­бож­де­ние, я сра­зу же об­ра­тил­ся за на­зна­че­ни­ем к мит­ро­по­ли­ту Сер­гию, ко­е­му я ка­но­ни­че­ски под­чи­нял­ся все вре­мя, на­чи­ная с 1925 г., т. е. еще до ла­ге­ря и ссыл­ки. Ни­ка­ких еди­но­мыш­лен­ни­ков из контр­ре­во­лю­ци­он­но­го ду­хо­вен­ства я не под­би­рал и не при­гла­шал. Об­ви­ни­тель­ное за­клю­че­ние не ука­зы­ва­ет ни од­но­го ли­ца и не мо­жет ука­зать, так как ни­ко­го не бы­ло из пра­во­слав­но­го ду­хо­вен­ства в Бел­го­род­ской епар­хии, кто бы не при­зна­вал мит­ро­по­ли­та Сер­гия, ко­то­рый, как гла­ва Пра­во­слав­ной Церк­ви, ле­га­ли­зо­ван цен­траль­ной граж­дан­ской вла­стью. Все при­вле­чен­ные к су­ду Спе­ци­аль­ной Кол­ле­гии свя­щен­ни­ки, по сло­вам са­мо­го об­ви­ни­тель­но­го за­клю­че­ния, ни ра­зу не бы­ли су­ди­мы за все вре­мя су­ще­ство­ва­ния со­вет­ской вла­сти... Что ка­са­ет­ся ме­ня, то я пе­ред ла­ге­рем не был ни ра­зу до­про­шен и о мо­ти­вах мо­ей ссыл­ки мне да­же не бы­ло объ­яв­ле­но, по­че­му я до сих пор не знаю за­кон­ной при­чи­ны за­клю­че­ния ме­ня в ла­герь (Со­лов­ки) и по­сле­до­вав­шей за ним непо­сред­ствен­но ссыл­ки в Си­бирь, по окон­ча­нии ко­ей в 1933 г. я по­лу­чил пол­ное осво­бож­де­ние с пра­вом жи­тель­ства по все­му СССР.
“В ре­зуль­та­те в ко­рот­кий пе­ри­од по при­гла­ше­нию Пан­ке­е­ва в Бел­го­род­скую епар­хию при­бы­ло 15 че­ло­век свя­щен­ни­ков”, – пи­са­лось в об­ви­ни­тель­ном за­клю­че­нии.
15 свя­щен­ни­ков бы­ло при­ня­то мною не в “ко­рот­кий пе­ри­од”, а за все вре­мя мо­е­го пре­бы­ва­ния в г. Бел­го­ро­де, на­чи­ная с де­каб­ря 1933 г. – воз­ра­жал вла­ды­ка. – Те­ку­честь кад­ров ду­хо­вен­ства бы­ла обыч­ным яв­ле­ни­ем в цер­ков­ной жиз­ни, так как при­ход не яв­ля­ет­ся соб­ствен­но­стью свя­щен­ни­ка, к ко­то­рой он был бы при­креп­лен на­все­гда. 15 свя­щен­ни­ков за вре­мя с 1933-го по 1935 г., и при­том для 15 рай­о­нов, из ко­их со­сто­ит Бел­го­род­ская епар­хия, – это ни­чтож­ное ко­ли­че­ство. Я не при­гла­сил ни од­но­го свя­щен­ни­ка (а так­же ни­ко­го из них не знал рань­ше, кро­ме од­но­го). Все они при­ез­жа­ли са­ми ко мне, что вид­но из след­ствен­но­го де­ла. Оста­ет­ся удив­лять­ся за­ве­до­мо лож­но­му утвер­жде­нию об­ви­ни­тель­но­го за­клю­че­ния. Ес­ли эти 15 свя­щен­ни­ков при­ня­ты мною как мои, по вы­ра­же­нию об­ви­ни­тель­но­го за­клю­че­ния, “еди­но­мыш­лен­ни­ки”, то по­че­му то­гда из них при­вле­че­но к су­ду толь­ко чет­ве­ро?!
“Со­здав та­ким об­ра­зом спло­чен­ную груп­пу ду­хо­вен­ства, Пан­ке­ев по­вел сре­ди них ра­бо­ту, на­прав­лен­ную к про­ве­де­нию сбо­ров де­неж­ных средств для ока­за­ния по­мо­щи ре­прес­си­ро­ван­но­му ду­хо­вен­ству... и их се­мьям”, – пи­са­лось в об­ви­ни­тель­ном за­клю­че­нии, на что вла­ды­ка воз­ра­зил: “Я не со­зда­вал ни­ка­кой груп­пы из ду­хо­вен­ства. На про­тя­же­нии все­го вре­ме­ни (с 1933-го по 1935 г.) од­ни из ду­хо­вен­ства при­бы­ва­ли в епар­хию, а дру­гие вы­бы­ва­ли, что яв­ля­ет­ся обыч­ным в усло­ви­ях цер­ков­но-епар­хи­аль­ной жиз­ни. Так за озна­чен­ное вре­мя (с 1933-го по 1935 г.) вы­бы­ло из Бел­го­род­ской епар­хии бо­лее 20 свя­щен­ни­ков, а при­бы­ло толь­ко 15. Но об­ви­ни­тель­ное за­клю­че­ние по­че­му-то за­кры­ва­ет гла­за на это об­сто­я­тель­ство, чем до­ка­зы­ва­ет­ся не толь­ко пол­ная несо­сто­я­тель­ность утвер­жде­ния, но од­но­сто­рон­ность и край­няя пред­взя­тость. Обыч­ным так­же яв­ля­ет­ся по­ступ­ле­ние от при­хо­жан и ду­хо­вен­ства доб­ро­воль­ных по­жерт­во­ва­ний на нуж­ды епар­хи­аль­но­го епи­ско­па и Пат­ри­ар­хии, ибо день­ги необ­хо­ди­мы и для су­ще­ство­ва­ния цер­ков­но­го на­чаль­ства, и для упла­ты ими... на­ло­гов. По­это­му граж­дан­ским за­ко­ном и раз­ре­ша­ет­ся слу­жи­те­лям куль­та по­лу­че­ние от ве­ру­ю­щих по­жерт­во­ва­ний на свои нуж­ды. Сбо­ров же на ссыль­ное ду­хо­вен­ство и их се­мьи не бы­ло, и рас­по­ря­же­ний по это­му по­во­ду я ни­ка­ких ни­ко­му и ни­ко­гда не да­вал. В след­ствен­ном ма­те­ри­а­ле нет ни­ка­ких дан­ных, кро­ме лож­ных по­ка­за­ний, под­пи­сан­ных под дав­ле­ни­ем и угро­за­ми, что уста­нов­ле­но пе­ре­след­стви­ем”.
“В це­лях под­ры­ва эко­но­ми­че­ско­го ро­ста кол­хо­зов Пан­ке­ев да­вал ука­за­ния свя­щен­ни­кам сво­ей епар­хии под ви­дом уси­ле­ния пас­тыр­ской де­я­тель­но­сти сре­ди ве­ру­ю­щих кол­хоз­ни­ков про­во­дить контр­ре­во­лю­ци­он­ную ра­бо­ту, на­прав­лен­ную на от­рыв кол­хоз­ни­ков от кол­хоз­ных ра­бот”, – гла­си­ло объ­яв­ле­ние.
Ес­ли я да­вал, как го­во­рит­ся в об­ви­ни­тель­ном за­клю­че­нии, – воз­ра­жал на это вла­ды­ка, – ука­за­ния про­во­дить контр­ре­во­лю­ци­он­ную ра­бо­ту свя­щен­ни­кам сво­ей епар­хии (со­сто­я­щей из 15 рай­о­нов), то по­че­му при­вле­че­но (и то ча­стич­но, а не всё) ду­хо­вен­ство толь­ко Ко­ро­чан­ско­го рай­о­на (Виль­гельм­ский, Еро­шов и Дей­не­ка) и Бел­го­род­ско­го рай­о­на?.. Об­ви­ни­тель­ное за­клю­че­ние... опи­ра­ет­ся лишь на лже­по­ка­за­ния бла­го­чин­но­го Ко­ро­чан­ско­го рай­о­на Виль­гельм­ско­го, как и вид­но из един­ствен­ной вы­держ­ки: “Об­ви­ня­е­мый Виль­гельм­ский по это­му во­про­су по­ка­зы­ва­ет: “Епи­скоп Ан­то­ний Пан­ке­ев пред­ла­гал уси­лить для этой це­ли про­по­ве­ди пу­тем слу­же­ния мо­леб­нов и ака­фи­стов по вос­крес­ным и празд­нич­ным дням, ве­сти про­по­ве­ди о свя­то­сти и зна­че­нии празд­нич­ных дней, при этом име­лись в ви­ду глав­ным об­ра­зом кол­хоз­ни­ки, ко­то­рые из-за сво­их ра­бот пло­хо по­се­ща­ют цер­ковь”. Уже од­но бес­смыс­лен­ное и негра­мот­ное вы­ра­же­ние – “уси­лить... про­по­ве­ди пу­тем слу­же­ния мо­леб­нов и ака­фи­стов...” са­мо за се­бя го­во­рит, т. е. что оно не при­над­ле­жит свя­щен­ни­ку. И дей­стви­тель­но, об­ви­ня­е­мый Виль­гельм­ский та­ко­го по­ка­за­ния не де­лал и не мог де­лать, так как ни­ка­ких пред­ло­же­ний об уси­ле­нии про­по­ве­ди я ни­ко­му не да­вал. В сво­ем за­яв­ле­нии на имя Спе­ци­аль­ной Кол­ле­гии от 10 сен­тяб­ря я уже по­яс­нил, что об­ви­ня­е­мый Виль­гельм­ский по­да­вал про­ку­ро­ру жа­ло­бы с прось­бой ан­ну­ли­ро­вать его под­пись под про­то­ко­ла­ми пер­со­наль­но­го след­ствия, как дан­ную вви­ду об­ма­на и на­си­лия, а так­же с разъ­яс­не­ни­ем, что по­ка­за­ния его в пер­во­на­чаль­ных про­то­ко­лах ис­ка­же­ны сле­до­ва­те­лем до неузна­ва­е­мо­сти и, по су­ще­ству, яв­ля­ют­ся не его, Виль­гельм­ско­го, по­ка­за­ни­я­ми, а по­ка­за­ни­я­ми са­мо­го сле­до­ва­те­ля. Вот по­че­му по рас­по­ря­же­нию про­ку­ро­ра был пе­ре­смотр де­ла в июне, при­чем Виль­гельм­ский да­вал по­ка­за­ния в том смыс­ле, что я не де­лал ему ни­ка­ких пред­ло­же­ний об уси­ле­нии по бла­го­чи­нию пас­тыр­ской де­я­тель­но­сти во­об­ще, и тем бо­лее с це­лью от­вле­че­ния кол­хоз­ни­ков от ра­бот...
“За­да­ния ука­зан­но­го ха­рак­те­ра Пан­ке­е­вым да­ва­лись Смир­но­ву, Еро­шо­ву, Виль­гельм­ско­му и дру­гим”.
Ко­му это дру­гим – в след­ствен­ном де­ле и об­ви­ни­тель­ном за­клю­че­нии не ска­за­но, – пи­сал вла­ды­ка. – Еро­шов, пер­во­на­чаль­ный про­то­кол ко­е­го, на­пи­сан­ный его ру­кой, уни­что­жен сле­до­ва­те­лем и за­ме­нен про­то­ко­лом с лож­ны­ми по­ка­за­ни­я­ми, на­пи­сан­ны­ми ру­кою сле­до­ва­те­ля, так­же сде­лал... в по­ряд­ке пе­ре­смот­ра, по­ка­за­ния, в ко­их за­явил, что ни­ка­ких рас­по­ря­же­ний об уси­ле­нии пас­тыр­ской де­я­тель­но­сти от ме­ня, как епи­ско­па, он не по­лу­чал. Да­же Смир­нов, по­ка­зав­ший по зло­бе на ме­ня (за ли­ше­ние его са­на свя­щен­ни­ка) и как рас­коль­ник, враж­деб­но на­стро­ен­ный про­тив ме­ня как пра­во­слав­но­го епи­ско­па, – да­же Смир­нов в сво­их пу­та­ных, про­ти­во­ре­чи­вых и за­ве­до­мо лож­ных по­ка­за­ни­ях за­явил, что он от­ка­зал­ся при­нять яко­бы мое пред­ло­же­ние на­счет кол­хо­зов, так как он бо­ял­ся от­вет­ствен­но­сти за это пе­ред вла­стью. Да­же это по­ло­вин­ча­тое по­ка­за­ние Смир­нов ни­чем до­ка­зать не мо­жет. В де­лах Бел­го­род­ской епар­хии, кои изъ­яты у ме­ня при обыс­ке, име­ют­ся до­ку­мен­ты, пи­сан­ные ру­кою Смир­но­ва, из ко­их вид­но, что он был у ме­ня один раз (еще в на­ча­ле 1934 г.) и что моя бе­се­да с ним но­си­ла ис­клю­чи­тель­но ре­ли­ги­оз­но-цер­ков­ный ха­рак­тер. По­ка­за­ний на этот счет дру­гих об­ви­ня­е­мых в след­ствен­ном де­ле нет. Нет так­же ни од­но­го сви­де­тель­ско­го по­ка­за­ния про­тив ме­ня. Нет ни од­но­го фак­та, а лишь го­ло­слов­ные утвер­жде­ния... Что ка­са­ет­ся мо­ей ра­бо­ты “про­тив ме­ро­при­я­тий, про­во­ди­мых пар­ти­ей и пра­ви­тель­ством”, то ни в об­ви­ни­тель­ном за­клю­че­нии, ни в след­ствен­ном де­ле нет ни­ка­ких ука­за­ний, о ка­ких ме­ро­при­я­ти­ях идет речь. По это­му по­во­ду я не был до­про­шен во вре­мя след­ствия. Го­ло­слов­ным и ни­чем не обос­но­ван­ным яв­ля­ет­ся и утвер­жде­ние об­ви­ни­тель­но­го за­клю­че­ния, что я “ча­стич­но при­знал се­бя ви­нов­ным”. На­про­тив, в след­ствен­ном де­ле име­ют­ся мои пись­мен­ные неод­но­крат­ные и на­стой­чи­вые за­яв­ле­ния, что я се­бя не при­знаю ви­нов­ным ни в ка­кой ме­ре.
Ес­ли в об­ви­ни­тель­ном за­клю­че­нии под вы­ра­же­ни­ем “Пан­ке­ев об­ви­ня­ет­ся в том, что сов­мест­но со свя­щен­ни­ка­ми сво­е­го бла­го­чи­ния про­во­дил сре­ди на­се­ле­ния ор­га­ни­зо­ван­ную контр­ре­во­лю­ци­он­ную ра­бо­ту, на­прав­лен­ную на раз­вал кол­хо­зов, про­тив ме­ро­при­я­тий, про­во­ди­мых пар­ти­ей и пра­ви­тель­ством”, – ес­ли здесь ра­зу­меть, что я про­во­дил контр­ре­во­лю­ци­он­ную ра­бо­ту во всей Бел­го­род­ской епар­хии, то по­че­му в та­ком слу­чае не при­вле­че­ны в ка­че­стве об­ви­ня­е­мых (или хо­тя бы в ка­че­стве сви­де­те­лей) все бла­го­чин­ные Бел­го­род­ской епар­хии?! Ес­ли же ра­зу­меть то, как и на­пе­ча­та­но в об­ви­ни­тель­ном за­клю­че­нии, т. е. од­но толь­ко бла­го­чи­ние из всей епар­хии (т. е. Ко­ро­чан­ское бла­го­чи­ние), – то неесте­ствен­ным... бы­ло бы про­ве­де­ние мною контр­ре­во­лю­ци­он­ной ра­бо­ты в од­ном толь­ко Ко­ро­чан­ском бла­го­чи­нии, в то вре­мя как я яв­лял­ся епи­ско­пом над все­ми бла­го­чи­ни­я­ми Бел­го­род­ской епар­хии. Яв­ная неувяз­ка, пу­та­ни­ца и бес­смыс­ли­ца! Все это лишь го­во­рит о мо­ей неви­нов­но­сти и неосно­ва­тель­ной по­пыт­ке об­ви­не­ния до­ка­зать об­рат­ное.
В за­клю­че­ние еще раз за­яв­ляю, что предъ­яв­лен­ное мне об­ви­не­ние от­ри­цаю пол­но­стью.
Остав­ляя за со­бою пра­во де­лать на су­де бо­лее по­дроб­ные сло­вес­ные по­яс­не­ния, про­шу Спе­ци­аль­ную Кол­ле­гию это мое за­яв­ле­ние с крат­ки­ми пись­мен­ны­ми по­яс­не­ни­я­ми при­об­щить к мо­е­му де­лу и про­то­ко­лу су­деб­но­го раз­би­ра­тель­ства»[60].
10 сен­тяб­ря 1935 го­да в по­ло­вине две­на­дца­то­го утра от­кры­лось за­се­да­ние Спе­ци­аль­ной Кол­ле­гии Кур­ско­го об­ласт­но­го су­да. Суд не дал воз­мож­но­сти об­ви­ня­е­мым го­во­рить про­стран­но, и по­дроб­но на­пи­сан­ные объ­яс­не­ния вла­ды­ки до неко­то­рой сте­пе­ни за­ме­ни­ли объ­яс­не­ния в су­де. Во вре­мя су­деб­но­го за­се­да­ния прео­свя­щен­ный Ан­то­ний ска­зал: «В предъ­яв­лен­ном мне об­ви­не­нии ви­нов­ным се­бя не при­знаю... Я при­над­ле­жу к цер­ков­но­му те­че­нию, воз­глав­ля­е­мо­му мит­ро­по­ли­том Сер­ги­ем... В Бел­го­род­ской епар­хии нет ни од­но­го свя­щен­ни­ка, при­над­ле­жа­ще­го к груп­пе иоси­фов­цев...»[61]
Вме­сте с епи­ско­пом Ан­то­ни­ем бы­ли аре­сто­ва­ны свя­щен­ни­ки Мит­ро­фан Виль­гельм­ский, Алек­сандр Еро­шов, Ми­ха­ил Дей­не­ка и пса­лом­щик Ми­ха­ил Воз­не­сен­ский.

Свя­щен­но­му­че­ник Мит­ро­фан ро­дил­ся 4 июня 1883 го­да в го­ро­де Но­во­мир­го­ро­де Хер­сон­ской гу­бер­нии. Отец его, Гри­го­рий Виль­гельм­ский, за­ни­мал­ся ре­мес­лен­ным про­мыс­лом. Мит­ро­фан окон­чил цер­ков­но­при­ход­скую шко­лу и с 1911 го­да слу­жил в хра­ме пса­лом­щи­ком. В 1922 го­ду он был ру­ко­по­ло­жен во диа­ко­на, а через год – во свя­щен­ни­ка и слу­жил в хра­мах Одес­ской епар­хии. В 1924 го­ду отец Мит­ро­фан был аре­сто­ван и при­го­во­рен к трем ме­ся­цам за­клю­че­ния по об­ви­не­нию в кре­ще­нии ре­бен­ка без справ­ки из ЗАГСа. С 1928 го­да он стал слу­жить в Пол­тав­ской епар­хии. В фев­ра­ле 1934 го­да вла­сти за­кры­ли храм, в ко­то­ром слу­жил свя­щен­ник, и отец Мит­ро­фан на­пи­сал ар­хи­епи­ско­пу Онуф­рию (Га­га­лю­ку), ко­то­ро­го хо­ро­шо знал как ра­нее управ­ляв­ше­го Одес­ским ви­ка­ри­ат­ством, и по­лу­чил от него бла­го­сло­ве­ние ехать к епи­ско­пу Ан­то­нию в Бел­го­род­скую епар­хию. При­е­хав к вла­ды­ке, отец Мит­ро­фан по­лу­чил ме­сто и вско­ре был на­зна­чен бла­го­чин­ным.
22 фев­ра­ля 1935 го­да со­труд­ни­ки НКВД аре­сто­ва­ли его. На до­про­се свя­щен­ник сна­ча­ла бы­ло под­пи­сал по­ка­за­ния, на­пи­сан­ные сле­до­ва­те­лем, но 22 июня дал иные по­ка­за­ния, ко­то­рые сле­до­ва­тель вы­нуж­ден был за­пи­сать: «От­но­си­тель­но мо­их по­ка­за­ний, дан­ных мной ра­нее, имею вне­сти сле­ду­ю­щие по­прав­ки, ко­то­рые мной об­на­ру­же­ны в ре­зуль­та­те озна­ком­ле­ния с ма­те­ри­а­лом след­ствия при окон­ча­нии след­ствия, а имен­но:
В ра­нее дан­ных мной по­ка­за­ни­ях при за­пи­сях невер­но сфор­му­ли­ро­ва­но, что яко­бы я по­лу­чал от епи­ско­па Пан­ке­е­ва за­да­ние про­из­во­дить сбор де­нег под ви­дом по­жерт­во­ва­ний на епар­хию и Пат­ри­ар­хию для ока­за­ния по­мо­щи ссыль­но­му ду­хо­вен­ству. По­яс­няю, что этот во­прос при за­пи­си мо­е­го по­ка­за­ния сфор­му­ли­ро­ван немно­го не так. Я по­ка­зы­вал, что я дей­стви­тель­но по­лу­чал рас­по­ря­же­ния от епи­ско­па Пан­ке­е­ва про­из­во­дить сбо­ры на Пат­ри­ар­хию и епар­хию, но о том, что ука­зан­ные день­ги по­сы­ла­ют­ся на ока­за­ние по­мо­щи ссыль­но­му ду­хо­вен­ству, Пан­ке­ев мне об этом не го­во­рил и я это­го не знал. О том, что эти день­ги идут на ока­за­ние по­мо­щи ссыль­но­му ду­хо­вен­ству, это бы­ло мое лич­ное пред­по­ло­же­ние. Об этом я ино­гда ве­ру­ю­щим, то есть свое пред­по­ло­же­ние, вы­ска­зы­вал, но точ­но я не знал. Непра­виль­но так­же сфор­му­ли­ро­ва­но при за­пи­си, что яко­бы я по­лу­чал от епи­ско­па Пан­ке­е­ва за­да­ние об уси­ле­нии пас­тыр­ской де­я­тель­но­сти сре­ди ве­ру­ю­щих в празд­нич­ные и вос­крес­ные дни с це­лью от­ры­ва кол­хоз­ни­ков от ра­бот и что я та­кие рас­по­ря­же­ния да­вал свя­щен­ни­кам сво­е­го бла­го­чи­ния. Я дей­стви­тель­но от Пан­ке­е­ва по­лу­чал рас­по­ря­же­ния, чтобы уси­лить пас­тыр­скую де­я­тель­ность, но толь­ко в сво­ем при­хо­де, ко­то­рый я лич­но об­слу­жи­вал, в го­ро­де Ко­ро­че. В этом рас­по­ря­же­нии ни­че­го не го­во­ри­лось о том, чтобы от­ры­вать кол­хоз­ни­ков от кол­хоз­ных ра­бот. Та­кое рас­по­ря­же­ние вы­зва­но бы­ло тем, что на ме­ня име­лась жа­ло­ба от при­хо­жан, что я пло­хо про­во­жу ре­ли­ги­оз­ную де­я­тель­ность и что я пло­хой про­по­вед­ник. На­счет это­го Пан­ке­ев дей­стви­тель­но мне пи­сал о же­ла­тель­но­сти то­го, чтобы я чи­тал ака­фи­сты свя­ти­те­лю Иоаса­фу...»[62]
Но и эти­ми от­ве­та­ми отец Мит­ро­фан остал­ся недо­во­лен и 7 ав­гу­ста на­пра­вил про­ку­ро­ру но­вое за­яв­ле­ние, в ко­то­ром, в част­но­сти, пи­сал: «При до­про­се сле­до­ва­те­ля... мне был за­дан во­прос, при­знаю ли я свои по­ка­за­ния, дан­ные мною в мар­те ме­ся­це се­го го­да? Я за­явил, что не при­знаю, так как та­ко­вые бы­ли непра­виль­ны и из­вра­ще­ны сле­до­ва­те­лем и за­пи­са­ны непра­виль­но, а бы­ла лишь моя под­пись, ко­то­рая бы­ла под­пи­са­на мной под на­жи­мом и угро­зой сле­до­ва­те­ля. Но сле­до­ва­тель в про­то­кол от 25 июня по­че­му-то это­го не за­пи­сал. Вто­рой во­прос мне был за­дан тем же сле­до­ва­те­лем: по­че­му я не при­знаю свое по­ка­за­ние, за­пи­сан­ное сле­до­ва­те­лем 9 мая се­го го­да? Я ему от­ве­тил, что я их так­же не при­знаю, так как эти по­ка­за­ния так­же яв­ля­ют­ся непра­виль­ны­ми, о чем я за­яв­лял сле­до­ва­те­лю в мо­мент за­пи­сы­ва­ния этих по­ка­за­ний сле­до­ва­те­лем в про­то­кол. Я го­во­рил сле­до­ва­те­лю, не пи­ши­те, по­то­му что это непра­виль­но. Сле­до­ва­тель мне от­ве­тил, что здесь ни­че­го пре­ступ­но­го для вас нет и вы мо­же­те на су­де от­верг­нуть это. Под­пи­сал я, по­то­му что не же­лал раз­дра­жать сле­до­ва­те­ля, дабы не воз­ник та­кой же кон­фликт, как был со сле­до­ва­те­лем, ко­то­рый на­нес мне ряд угроз и оскорб­ле­ний в го­ро­де Бел­го­ро­де, ко­гда я ему за­яв­лял, что мое след­ствие ве­дет­ся непра­виль­но и мои по­ка­за­ния за­пи­сы­ва­ют­ся в ис­ка­жен­ном ви­де... Сле­до­ва­тель в про­то­ко­ле от 25 июня се­го го­да за­пи­сал, что яко­бы я же­лал ис­пра­вить свои ошиб­ки. Это так­же невер­но – не свои ошиб­ки, а ошиб­ки сле­до­ва­те­ля. И так как все де­ло по­сту­пи­ло в Ва­ше рас­по­ря­же­ние, то я по­яс­няю, что свои по­ка­за­ния, дан­ные мною в мар­те ме­ся­це, я счи­таю непра­виль­ны­ми, так как все по­ка­за­ния бы­ли из­вра­ще­ны сле­до­ва­те­лем... В ак­те об окон­ча­нии след­ствия и озна­ком­ле­нии со след­ствен­ным ма­те­ри­а­лом я не за­пи­сал сво­их воз­ра­же­ний, по­то­му что сле­до­ва­тель мне ска­зал, что бу­дет суд, где вы бу­де­те опро­вер­гать все непра­виль­но­сти...
Еще раз за­яв­ляю, что я не по­ка­зы­вал при до­про­се о том, что Пан­ке­ев де­лал мне рас­по­ря­же­ния о сбо­ре по­жерт­во­ва­ний на ссыль­ных и за­клю­чен­ных и об уси­ле­нии про­по­ве­дей с це­лью от­вле­че­ния кол­хоз­ни­ков от ра­бо­ты, а так­же не по­ка­зы­вал, что я про­во­дил контр­ре­во­лю­ци­он­ную аги­та­цию или вел ка­кие бы то ни бы­ло контр­ре­во­лю­ци­он­ные раз­го­во­ры. Ни­че­го по­доб­но­го я не по­ка­зы­вал на до­про­сах, а по­то­му ви­нов­ным се­бя не при­знаю ни в чем»[63].
Во вре­мя су­деб­но­го за­се­да­ния отец Мит­ро­фан от­верг воз­во­ди­мые на него об­ви­не­ния и ска­зал: «В предъ­яв­лен­ном мне об­ви­не­нии ви­нов­ным се­бя не при­знаю. По­ка­за­ние на пред­ва­ри­тель­ном след­ствии непра­виль­но за­пи­са­но. Сле­до­ва­тель за­пи­сы­вал с мо­их от­ве­тов на чер­но­вик, а по­том за­чи­тал мне; я был со­гла­сен с за­пи­сан­ным, а под­пи­сал по­ка­за­ние, пе­ре­пи­сан­ное на­чи­сто, ко­то­рое не чи­тал... Об уси­ле­нии пас­тыр­ской де­я­тель­но­сти мне ни­кто ука­за­ний не да­вал, и я так­же ни­ко­му не да­вал та­ких ука­за­ний, по­то­му что каж­дый свя­щен­ник сам зна­ет свои обя­зан­но­сти...»[64]

Свя­щен­но­му­че­ник Алек­сандр ро­дил­ся 22 но­яб­ря 1884 го­да в се­ле Чер­нян­ка Но­во­ос­коль­ско­го уез­да Кур­ской гу­бер­нии[l] в се­мье кре­стья­ни­на Луп­па Еро­шо­ва. С дет­ства Алек­сандр меч­тал стать слу­жи­те­лем Хри­сто­вой Церк­ви. В 1896 го­ду он окон­чил сель­скую шко­лу и уехал в Ки­ев, где дол­гое вре­мя пел в мо­на­стыр­ском хо­ре, и здесь ос­но­ва­тель­но изу­чил цер­ков­ный устав и бо­го­слу­же­ние. В 1911 го­ду он был ру­ко­по­ло­жен во диа­ко­на. В 1918 го­ду диа­кон Алек­сандр окон­чил пас­тыр­ские кур­сы в Харь­ко­ве и был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка. Слу­жил он в Свя­то-Тро­иц­ком хра­ме в се­ле Оль­шан­ка Но­во­ос­коль­ско­го уез­да[m]. В 1934 го­ду епи­скоп Ан­то­ний пе­ре­вел его в Успен­ский храм се­ла Боль­шая Ха­лань Ко­ро­чан­ско­го рай­о­на Кур­ской об­ла­сти[n].
Вла­сти, на­ме­ре­ва­ясь за­крыть этот храм, по­тре­бо­ва­ли от при­хо­да под ви­дом упла­ты на­ло­гов сда­чи го­су­дар­ству до­пол­ни­тель­ных де­неж­ных средств. День­ги бы­ли вы­пла­че­ны, но цер­ков­ный со­вет Успен­ско­го хра­ма, ука­зав на неза­кон­ность этих дей­ствий, по­про­сил учесть эти сред­ства в ка­че­стве упла­ты на­ло­гов за сле­ду­ю­щий год[65].
Но вла­сти по­сту­пи­ли ина­че – 22 фев­ра­ля 1935 го­да со­труд­ни­ки НКВД аре­сто­ва­ли от­ца Алек­сандра.
– Ска­жи­те, – спро­сил его сле­до­ва­тель, – бы­ли ли вам ука­за­ния от сво­е­го бла­го­чин­но­го Виль­гельм­ско­го об уси­ле­нии пас­тыр­ской де­я­тель­но­сти, и в ка­ком на­прав­ле­нии?
– Да, бы­ли. Ука­за­ния бла­го­чин­но­го Виль­гельм­ско­го за­клю­ча­лись в том, чтобы я уси­лил свою пас­тыр­скую де­я­тель­ность пу­тем про­по­ве­ди с ам­во­на по при­вле­че­нию ве­ру­ю­щих при­хо­жан к по­се­ще­нию церк­ви, осо­бен­но в вос­крес­ные и празд­нич­ные дни. На­при­мер: вво­дить об­щее пе­ние, слу­жить ве­ли­кие ве­чер­ни, по­сле ко­то­рых чи­тать ака­фи­сты, и дру­гие ме­ры воз­дей­ствия. Речь здесь шла, ра­зу­ме­ет­ся, о кол­хоз­ни­ках, ко­то­рые в си­лу сво­их кол­хоз­ных ра­бот пло­хо по­се­ща­ют цер­ковь, – за­пи­сал сле­до­ва­тель его от­вет в про­то­кол, как счи­тал нуж­ным.
– Вы­пол­ня­ли ли вы эти ука­за­ния и ка­ким пу­тем?
– Да, вы­пол­нял. Как пас­тырь, я воз­дей­ство­вал на ве­ру­ю­щих кол­хоз­ни­ков, для то­го чтобы они усерд­но по­се­ща­ли цер­ковь, пу­тем уси­ле­ния служ­бы и про­по­ве­ди с ам­во­на, то есть так, как мне бы­ло пред­ло­же­но епи­ско­пом Ан­то­ни­ем через бла­го­чин­но­го Виль­гельм­ско­го, – на­пи­сал сле­до­ва­тель.
Отец Алек­сандр под­пи­сы­вал про­то­ко­лы до­про­сов, не чи­тая их, но, за­по­до­зрив нелад­ное, по­тре­бо­вал от сле­до­ва­те­ля, чтобы тот раз­ре­шил ему на­пи­сать от­ве­ты соб­ствен­но­руч­но. Тот раз­ре­шил. Зна­ко­мясь со след­ствен­ным де­лом, свя­щен­ник не об­на­ру­жил это­го про­то­ко­ла в де­ле и про­сил сле­до­ва­те­ля его по­ка­зать, на что сле­до­ва­тель от­ве­тил, что про­то­кол им был уни­что­жен.
Во вре­мя су­деб­но­го за­се­да­ния отец Алек­сандр ска­зал: «В предъ­яв­лен­ном мне об­ви­не­нии ви­нов­ным се­бя не при­знаю... Я свои по­ка­за­ния на пред­ва­ри­тель­ном след­ствии под­пи­сал, но не чи­тал... Ука­за­ний об уси­ле­нии про­по­ве­дей и мо­леб­нов Виль­гельм­ский мне не да­вал, он толь­ко спра­ши­вал, ка­кая у ме­ня идет служ­ба в церк­ви, – я ему рас­ска­зал, что слу­жу ве­чер­ни по вос­крес­ным и дру­гим празд­нич­ным дням. Спра­ши­вал, ве­дет­ся ли у ме­ня цер­ков­ное пе­ние, я ска­зал, что по­ют лю­би­те­ли...»[66]

Свя­щен­но­му­че­ник Ми­ха­ил ро­дил­ся 7 но­яб­ря 1894 го­да в го­ро­де Борз­на Чер­ни­гов­ской гу­бер­нии в се­мье са­пож­ни­ка Фо­мы Дей­не­ки. Окон­чив цер­ков­но­при­ход­скую шко­лу, он по­сту­пил на кур­сы пса­лом­щи­ков при мо­на­сты­ре. С 1917-го по 1921 год Ми­ха­ил слу­жил пса­лом­щи­ком в хра­мах Харь­ков­ской гу­бер­нии; в 1921 го­ду он был ру­ко­по­ло­жен во диа­ко­на, а в 1924 го­ду – во свя­щен­ни­ка. Слу­жил отец Ми­ха­ил сна­ча­ла в Харь­ков­ской епар­хии, а за­тем по ре­ко­мен­да­ции ар­хи­епи­ско­па Кур­ско­го Онуф­рия был при­нят епи­ско­пом Ан­то­ни­ем в Бел­го­род­скую епар­хию. 22 фев­ра­ля 1935 го­да он был аре­сто­ван.
– Ска­жи­те, вы про­из­во­ди­ли сбор де­нег под ви­дом по­жерт­во­ва­ний? – спро­сил его сле­до­ва­тель.
– Да, про­из­во­дил. Сбор про­из­во­дил­ся осо­бой та­рел­кой во вре­мя служ­бы, – от­ве­тил отец Ми­ха­ил.
– Вы зна­ли, для ка­кой це­ли про­из­во­дят­ся эти сбо­ры?
– Со слов епи­ско­па Ан­то­ния и бла­го­чин­но­го Виль­гельм­ско­го я знал, что эти по­жерт­во­ва­ния идут на Пат­ри­ар­хию.
По­сле объ­яв­ле­ния об окон­ча­нии след­ствия, в то вре­мя ко­гда все «де­ло», вви­ду от­сут­ствия до­ка­за­тельств ви­ны аре­сто­ван­ных, бы­ло от­прав­ле­но на до­сле­до­ва­ние, сле­до­ва­тель спро­сил от­ца Ми­ха­и­ла:
– Ска­жи­те, под­твер­жда­е­те ли вы свои ра­нее дан­ные по­ка­за­ния?
– Все свои по­ка­за­ния, дан­ные ра­нее, под­твер­ждаю пол­но­стью. Од­новре­мен­но до­бав­ляю, что по­ка­за­ния сви­де­те­ля... о том, что яко­бы я в сво­их про­по­ве­дях при­зы­вал ве­ру­ю­щих по­се­щать хра­мы и не хо­дить на ра­бо­ту, счи­таю... из­мыш­ле­ни­ем. На эту те­му… я ни­ко­гда не го­во­рил, и об этом мо­гут под­твер­дить все ве­ру­ю­щие...
В су­деб­ном за­се­да­нии отец Ми­ха­ил ска­зал, что в предъ­яв­лен­ном ему об­ви­не­нии ви­нов­ным се­бя не при­зна­ет.

Му­че­ник Ми­ха­ил ро­дил­ся 14 ап­ре­ля 1900 го­да в сло­бо­де Фо­ще­ва­тая Ко­ро­чан­ско­го уез­да Кур­ской гу­бер­нии[o] в се­мье свя­щен­ни­ка Мат­фея Воз­не­сен­ско­го, уби­то­го без­бож­ни­ка­ми в 1919 го­ду. Ми­ха­ил учил­ся в Ду­хов­ной се­ми­на­рии в Бел­го­ро­де, ко­то­рую не успел окон­чить из-за про­ис­шед­шей в 1917 го­ду ре­во­лю­ции. За­тем слу­жил пса­лом­щи­ком в хра­мах Бел­го­род­ской епар­хии; он был аре­сто­ван в 1935 го­ду. Ми­ха­ил Мат­ве­е­вич был пле­мян­ни­ком мит­ро­по­ли­та Ли­тов­ско­го Елев­фе­рия (Бо­го­яв­лен­ско­го). На до­про­се сле­до­ва­тель спро­сил его:
– С кем вы из род­ствен­ни­ков пе­ре­пи­сы­ва­лись?
– Пе­ре­пис­ку я вел с бра­том, с сест­рой... и с дя­дей – мит­ро­по­ли­том Ли­тов­ским Елев­фе­ри­ем. По­след­ний в сво­их пись­мах вы­ра­жал же­ла­ние, чтобы я был с ним, но я счи­тал, что это осу­ще­ствить невоз­мож­но, по­это­му не пы­тал­ся хо­да­тай­ство­вать о вы­ез­де за гра­ни­цу.
– О чем вы пи­са­ли мит­ро­по­ли­ту Елев­фе­рию?
– Мит­ро­по­ли­ту Елев­фе­рию я пи­сал о сво­ей тя­же­лой жиз­ни, где и как жи­вут род­ствен­ни­ки, о его ду­хов­ных зна­ко­мых и о цер­ков­ном рас­ко­ле в Рос­сии.
– А о чем он вам пи­сал?
– Мит­ро­по­лит Елев­фе­рий ин­те­ре­со­вал­ся, как жи­вет ду­хо­вен­ство, ин­те­ре­со­вал­ся мо­ей жиз­нью, спра­ши­вал, как жи­вут род­ствен­ни­ки и опи­сы­вал, как он сам жи­вет. На все ин­те­ре­су­ю­щие его во­про­сы я ему от­ве­чал.
2 июля 1935 го­да Ми­ха­ил Мат­ве­е­вич на­пи­сал за­яв­ле­ние про­ку­ро­ру Кур­ской об­ла­сти по над­зо­ру за ор­га­на­ми НКВД. «22 мая се­го го­да, – пи­сал он, – мне бы­ло объ­яв­ле­но об окон­ча­нии след­ствия по мо­е­му де­лу, и я ко­рот­ко и бег­ло был озна­ком­лен сле­до­ва­те­лем с об­ви­ни­тель­ным про­тив ме­ня ма­те­ри­а­лом. В то вре­мя я уже за­бо­лел тя­же­лой бо­лез­нью, про­дол­жав­шей­ся пол­то­ра ме­ся­ца. Ос­но­ва­тель­но же озна­ко­мить­ся с этим ма­те­ри­а­лом я мог толь­ко по вы­здо­ров­ле­нии и те­перь де­лаю необ­хо­ди­мое Вам за­яв­ле­ние. Уже не раз бы­ло мне предъ­яв­ле­но об­ви­не­ние. Его я не мо­гу на­звать ина­че, как го­ло­слов­ным, не ос­но­ван­ным ни на ка­ких фак­ти­че­ских дан­ных след­ствия. По су­ще­ству во­про­са я дол­жен кос­нуть­ся двух ос­нов­ных пунк­тов об­ви­не­ния: 1) в аги­та­ции во­об­ще и груп­по­вой в част­но­сти и 2) сви­де­тель­ских про­тив ме­ня по­ка­за­ний. Преж­де все­го: где неопро­вер­жи­мые (фак­ти­че­ские) дан­ные, пря­мо, до­ку­мен­таль­но изоб­ли­ча­ю­щие ме­ня в аги­та­ции? При всем сво­ем ухищ­ре­нии и трех­ме­сяч­ных уси­ли­ях сле­до­ва­тель не мог най­ти ни од­но­го (в дей­стви­тель­но­сти не су­ще­ству­ю­щих, а толь­ко в бо­лез­нен­ном во­об­ра­же­нии – по­до­зре­нии об­ви­не­ния). Пол­ное от­сут­ствие сви­де­тель­ских по­ка­за­ний в этом от­но­ше­нии крас­но­ре­чи­во го­во­рит са­мо за се­бя в мою поль­зу. На­обо­рот, не хва­лясь, мо­гу уве­рен­но ска­зать в свою за­щи­ту то, что сле­до­ва­те­лю во вре­мя ве­де­ния след­ствия не раз при­хо­ди­лось слы­шать по­ло­жи­тель­ные и лест­ные обо мне от­зы­вы лю­дей раз­но­го ро­да. Ко­неч­но, не в ин­те­ре­сах об­ви­не­ния бы­ло по­ме­щать их в мое де­ло – во имя прав­ды с точ­ки зре­ния спра­вед­ли­во­сти и добра. По хо­ду след­ствия (до­про­сов) это бы­ло яс­но. Ес­ли дей­стви­тель­но в ру­ках сле­до­ва­те­ля нет ни­ка­ких дан­ных, ули­ча­ю­щих ме­ня в аги­та­ции, то за что же я на­хо­жусь под стра­жею по­чти пять ме­ся­цев? Еще раз ка­те­го­ри­че­ски, а в то же вре­мя ис­кренне за­яв­ляю Вам, что со­весть моя чи­ста в этом от­но­ше­нии – я ни в чем не ви­но­вен. А меж­ду тем во вто­ром предъ­яв­лен­ном мне об­ви­не­нии, по ко­то­ро­му я – под­чер­ки­ваю это – ни ра­зу не был до­про­шен, не в пер­вый раз бы­ло по­вто­ре­но, так ска­зать, от­вле­чен­ное, не име­ю­щее под со­бою, по-ви­ди­мо­му, ни­ка­кой поч­вы об­ви­не­ние: “Вел си­сте­ма­ти­че­скую ра­бо­ту про­па­ган­ды...” Че­го, где, ко­гда, при ка­ких об­сто­я­тель­ствах? – неиз­вест­но. При чте­нии сви­де­тель­ских про­тив ме­ня по­ка­за­ний сра­зу же и неволь­но бро­са­ет­ся в гла­за под­лож­ность при­над­леж­но­сти их озна­чен­ным ав­то­рам... Ряд на­вя­зан­ных друг на дру­га об­ви­не­ний – фраз чу­до­вищ­ных и неле­пых по сво­е­му со­дер­жа­нию и сущ­но­сти – об­ли­ча­ет в ав­то­ре их невме­ня­е­мо­го че­ло­ве­ка, на­хо­дя­ще­го­ся сво­им без­воль­ным ин­ди­ви­ду­у­мом в пол­ном и без­раз­дель­ном рас­по­ря­же­нии ко­го-то дру­го­го. В мыс­лях его не вид­но ни ло­ги­ки, ни те­ни ка­ко­го-ни­будь твор­че­ства, ни да­же соб­ствен­но­го ра­зу­ма, а един­ствен­но чу­жая во­ля и опре­де­лен­ная цель ли­ца, сто­я­ще­го за спи­ною ав­то­ра. По­лу­ча­ет­ся впе­чат­ле­ние (в ко­то­ром я не со­мне­ва­юсь как в дей­стви­тель­но­сти), что сви­де­тель по­вто­ря­ет чу­жие сло­ва. При­над­леж­но­стью... к цер­ков­ной ори­ен­та­ции, к ко­то­рой я не при­над­ле­жал, толь­ко и мож­но объ­яс­нить их наг­лую ложь и неле­пую кле­ве­ту про­тив ме­ня. Вви­ду это­го я впра­ве про­сить у Вас оч­ную став­ку с обо­и­ми сви­де­те­ля­ми»[67].
Вско­ре по­сле это­го сле­до­ва­тель вы­звал Ми­ха­и­ла Мат­ве­е­ви­ча на до­прос, о чем он по­дроб­но за­тем на­пи­сал в сво­ем но­вом за­яв­ле­нии про­ку­ро­ру: «2 ав­гу­ста се­го го­да я был вы­зван сле­до­ва­те­лем на до­прос для вто­рич­но­го мне объ­яв­ле­ния об окон­ча­нии след­ствия, а глав­ное, для озна­ком­ле­ния ме­ня с мо­им де­лом и не имею ли я же­ла­ния при­ба­вить ка­кие-ни­будь свои за­ме­ча­ния к уже име­ю­щим­ся. За­яв­ле­ний, весь­ма для ме­ня важ­ных, бы­ло не од­но, но сле­до­ва­тель не толь­ко не дал воз­мож­но­сти за­не­сти их в про­то­кол, но с кри­ка­ми и нецен­зур­ною ру­га­нью по­ста­рал­ся как мож­но ско­рее уда­лить ме­ня от се­бя. Об­ра­ща­ясь к Вам, граж­да­нин про­ку­рор, с жа­ло­бою на та­кое неза­кон­ное дей­ствие сле­до­ва­те­ля, дол­жен за­явить и под­черк­нуть, что по­доб­ное, да­ле­ко не кор­рект­ное ко мне от­но­ше­ние сле­до­ва­те­ля бы­ло в про­дол­же­ние все­го след­ствия на­до мною. Ве­лось оно с при­стра­сти­ем, а глав­ное, под угро­зою. “Па­ра­зит!” – “От­ще­пе­нец!” – “Те­бя на­до бы­ло дав­но уже рас­стре­лять!” – вот обыч­ные эпи­те­ты и при­е­мы до­про­са ме­ня, со­про­вож­дав­ши­е­ся ру­га­нью, кри­ка­ми, то­па­ньем но­га­ми и т. п. Бу­дучи пер­вый раз в жиз­ни на след­ствии, я был бук­валь­но тер­ро­ри­зи­ро­ван и, есте­ствен­но, да­вал невер­ные, мо­жет быть, по­ка­за­ния. Ес­ли рань­ше не жа­ло­вал­ся на та­кое яв­ное без­за­ко­ние сле­до­ва­те­ля, то по­то­му, что, не зная пра­вил су­деб­но­го след­ствия, счи­тал этот спо­соб – по­ряд­ком ве­щей. Те­перь я не мо­гу боль­ше мол­чать и за­яв­ляю свой энер­гич­ный про­тест про­тив та­ко­го на­си­лия и из­де­ва­тель­ства, про­ся Вас дать свое за­клю­че­ние и вы­вод из мо­е­го за­яв­ле­ния»[68].
Во вре­мя су­деб­но­го за­се­да­ния Ми­ха­ил Мат­ве­е­вич от­верг все об­ви­не­ния.
11 сен­тяб­ря 1935 го­да под­су­ди­мым был огла­шен при­го­вор: епи­скоп Ан­то­ний и бла­го­чин­ный Мит­ро­фан Виль­гельм­ский бы­ли при­го­во­ре­ны к де­ся­ти го­дам ли­ше­ния сво­бо­ды; свя­щен­ник Алек­сандр Еро­шов и пса­лом­щик Ми­ха­ил Воз­не­сен­ский – к пя­ти го­дам; свя­щен­ник Ми­ха­ил Дей­не­ка – к трем го­дам ли­ше­ния сво­бо­ды. Все они бы­ли от­прав­ле­ны на Даль­ний Во­сток и бы­ли за­клю­че­ны в тот же ла­герь, где на­хо­ди­лись ар­хи­епи­скоп Кур­ский Онуф­рий (Га­га­люк) и осуж­ден­ные вме­сте с ним свя­щен­ни­ки Вик­тор Ка­ра­ку­лин и Ип­по­лит Крас­нов­ский.

Свя­щен­но­му­че­ник Ни­ко­лай ро­дил­ся 30 ок­тяб­ря 1894 го­да в се­ле Во­до­пья­но­во Во­ро­неж­ской гу­бер­нии в се­мье свя­щен­ни­ка Алек­сандра Са­дов­ско­го. Окон­чив Во­ро­неж­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию, Ни­ко­лай в 1917 го­ду был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка и слу­жил в хра­ме в се­ле Во­до­пья­но­во.
На­ча­лась эпо­ха го­не­ний на Рус­скую Пра­во­слав­ную Цер­ковь. Ле­том 1935 го­да пред­се­да­тель РИКа пред­ло­жил пра­во­слав­ной об­щине сде­лать ре­монт хра­ма, и отец Ни­ко­лай при­гла­сил ра­бо­чих, ко­то­рые и при­сту­пи­ли к ре­мон­ту. Через три дня по­сле на­ча­ла ра­бот в цер­ковь во­рвал­ся разъ­ярен­ный на­чаль­ник мест­но­го НКВД и про­гнал ра­бо­чих. Отец Ни­ко­лай вы­нуж­ден был ид­ти к на­чаль­ни­ку РИКа и про­сить, чтобы он по­слал ко­мис­сию для со­став­ле­ния офи­ци­аль­но­го до­ку­мен­та о необ­хо­ди­мо­сти про­ве­де­ния ре­монт­ных ра­бот и чтобы в этой ко­мис­сии был и пред­ста­ви­тель от РИКа. 16 июня в храм яви­лись чле­ны ко­мис­сии из трех че­ло­век, но сре­ди них не бы­ло пред­ста­ви­те­ля РИКа, и свя­щен­ник им за­явил, что не при­зна­ет этой ко­мис­сии, и в серд­цах об­ру­гал пред­се­да­те­ля РИКа.
25 июля 1935 го­да отец Ни­ко­лай был аре­сто­ван и за­клю­чен в ли­пец­кую тюрь­му. Кро­ме эпи­зо­да с ко­мис­си­ей, ему при­пом­ни­ли во вре­мя след­ствия и то, что 8 ап­ре­ля 1935 го­да он за­шел к жи­те­лю се­ла, у ко­то­ро­го в это вре­мя на­хо­дил­ся ко­ман­дир Крас­ной ар­мии, спро­сив­ший свя­щен­ни­ка, есть ли Бог. Отец Ни­ко­лай от­ве­тил, что Бог есть; тот стал спо­рить, и раз­го­вор пе­ре­шел на совре­мен­ное по­ло­же­ние Церк­ви, и свя­щен­ник стал пе­ре­чис­лять неспра­вед­ли­во­сти, чи­ни­мые со­вет­ской вла­стью, о чем ко­ман­дир впо­след­ствии до­нес в НКВД.
Ма­те­ри­а­лы де­ла бы­ли пе­ре­да­ны на рас­смот­ре­ние Спе­ци­аль­ной Кол­ле­гии Во­ро­неж­ско­го об­ласт­но­го су­да, и отец Ни­ко­лай был пе­ре­ве­ден из ли­пец­кой тюрь­мы в во­ро­неж­скую; 23 ок­тяб­ря 1935 го­да со­сто­я­лось за­кры­тое за­се­да­ние су­да. Суд при­го­во­рил свя­щен­ни­ка к вось­ми го­дам тю­рем­но­го за­клю­че­ния. Пер­вое вре­мя он со­дер­жал­ся в во­ро­неж­ской тюрь­ме, а за­тем был со­слан в ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вой ла­герь в Ха­ба­ров­ский край[69].

Свя­щен­но­му­че­ник Ва­си­лий ро­дил­ся 25 фев­ра­ля 1875 го­да в го­ро­де Ста­рый Оскол Кур­ской гу­бер­нии в се­мье порт­но­го Ан­дрея Ива­но­ва. Окон­чив го­род­ское учи­ли­ще и че­ты­ре кур­са Кур­ской Ду­хов­ной се­ми­на­рии, он в 1910 го­ду был на­зна­чен пса­лом­щи­ком в цер­ковь в се­ле Усть-Сту­жень Ста­ро­осколь­ко­го уез­да; 28 мая 1910 го­да он был ру­ко­по­ло­жен во диа­ко­на ко хра­му в се­ле Яры­ги­но Обо­ян­ско­го уез­да и на­зна­чен за­ко­но­учи­те­лем цер­ков­но­при­ход­ской шко­лы. В 1913 го­ду диа­кон Ва­си­лий был пе­ре­ве­ден в Ар­хан­гель­скую цер­ковь в се­ле Лю­бо­стань Суд­жан­ско­го уез­да[70], а за­тем в се­ло На­у­мов­ку Бел­го­род­ско­го уез­да. 15 фев­ра­ля 1919 го­да на празд­ник Сре­те­ния Гос­под­ня он был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка ко хра­му в се­ле Дол­би­но Бел­го­род­ско­го уез­да, в 1922 го­ду – пе­ре­ве­ден в храм в се­ле Ро­вень­ки Остро­гож­ско­го уез­да.
13 ян­ва­ря 1930 го­да отец Ва­си­лий был на­зна­чен слу­жить в храм в се­ле Ниж­ний Ико­рец Лис­кин­ско­го рай­о­на. В это вре­мя ду­хо­вен­ство Во­ро­неж­ской епар­хии, как и мно­гих дру­гих, бы­ло охва­че­но смя­те­ни­ем, вы­зван­ным опуб­ли­ко­ва­ни­ем де­кла­ра­ции мит­ро­по­ли­та Сер­гия. В хра­ме до при­ез­да ту­да от­ца Ва­си­лия слу­жил свя­щен­ник Сер­гий Бу­ту­зов, а уже вме­сте с от­цом Ва­си­ли­ем – свя­щен­ник Петр Ко­ры­стин; оба они под­чи­ня­лись ар­хи­епи­ско­пу Гдов­ско­му Ди­мит­рию (Лю­би­мо­ву).
Отец Ва­си­лий был че­ло­ве­ком про­стым и со­вер­шен­но не раз­би­рал­ся в тон­ко­стях цер­ков­но­го раз­но­мыс­лия тех лет; про­слу­жил он здесь все­го две неде­ли; в кон­це ян­ва­ря 1930 го­да он был аре­сто­ван и за­клю­чен в во­ро­неж­скую тюрь­му. То­гда же бы­ли аре­сто­ва­ны мно­гие свя­щен­ни­ки это­го бла­го­чи­ния и неко­то­рых дру­гих, с ко­то­ры­ми отец Ва­си­лий и ока­зал­ся в од­ной ка­ме­ре в во­ро­неж­ской тюрь­ме.
16 мар­та сле­до­ва­тель до­про­сил свя­щен­ни­ка; отец Ва­си­лий от­ве­тил, с кем и ко­гда слу­жил и что дей­стви­тель­но слы­шал об от­це Сер­гии Бу­ту­зо­ве как о вы­да­ю­щем­ся про­по­вед­ни­ке, а «про Ко­ры­сти­на я ни­че­го не знаю и не слы­шал, а толь­ко од­но, что он ме­ня об­ман­ным об­ра­зом оста­вил... а сам уехал, яко­бы по­ле­чить­ся на три дня в Во­ро­неж, а по­том и не при­е­хал, а на ме­ня бро­сил при­ход, как на но­во­го и незна­ко­мо­го че­ло­ве­ка»[71].
От­ца Ва­си­лия сно­ва вы­зва­ли на до­прос, же­лая узнать, о чем го­во­ри­ли на­хо­дя­щи­е­ся вме­сте с ним в ка­ме­ре свя­щен­ни­ки Фе­о­дор Яко­влев[p] и Петр Ко­ры­стин. Но отец Ва­си­лий ска­зал, что они го­во­ри­ли так ти­хо, что труд­но бы­ло рас­слы­шать[72].
В 1930 го­ду свя­щен­ник Ва­си­лий Ива­нов был при­го­во­рен к де­ся­ти го­дам за­клю­че­ния в конц­ла­герь и от­прав­лен в Ха­ба­ров­ский край.

Свя­щен­но­му­че­ник Ни­ко­лай ро­дил­ся в 1876 го­ду в го­ро­де Вель­ске Во­ло­год­ской гу­бер­нии в се­мье кре­стья­ни­на Кон­стан­ти­на Ку­ла­ко­ва. Окон­чив вель­ское двух­класс­ное го­род­ское учи­ли­ще, он до 1912 го­да слу­жил по­мощ­ни­ком бух­гал­те­ра в во­ло­год­ском гу­берн­ском зем­стве, а за­тем пи­са­рем. Его хо­ро­шо знал ви­ка­рий Во­ло­год­ской епар­хии, епи­скоп Вель­ский Ан­то­ний (Быст­ров)[q], ко­то­рый в 1912 го­ду ру­ко­по­ло­жил его во свя­щен­ни­ка к од­но­му из во­ло­год­ских хра­мов.
В 1913 го­ду отец Ни­ко­лай был на­зна­чен слу­жить в храм Мит­ро­фа­ньев­ско­го по­дво­рья в Санкт-Пе­тер­бур­ге, од­новре­мен­но ис­пол­няя обя­зан­но­сти сек­ре­та­ря ар­хи­епи­ско­па Во­ло­год­ско­го Ни­ко­на (Рож­де­ствен­ско­го), чле­на Го­судар­ствен­но­го со­ве­та и Свя­тей­ше­го Си­но­да, жив­ше­го по­сто­ян­но в Санкт-Пе­тер­бур­ге. На по­дво­рье отец Ни­ко­лай слу­жил до его за­кры­тия во вре­мя го­не­ний от без­бож­ных вла­стей; за­тем пе­ре­шел во Вла­ди­мир­ский со­бор, а по­сле его за­кры­тия, с 1932 го­да стал слу­жить в По­кров­ской церк­ви на Бо­ро­вой ули­це.
Во вре­мя служ­бы на Мит­ро­фа­ньев­ском по­дво­рье, а за­тем во Вла­ди­мир­ском со­бо­ре и в По­кров­ской церк­ви, ку­да ста­ли хо­дить и его ду­хов­ные де­ти, отец Ни­ко­лай вел ак­тив­ную цер­ков­ную де­я­тель­ность, со­вер­шал ис­то­во бо­го­слу­же­ния и вос­пи­ты­вал при­хо­жан в ду­хе Еван­ге­лия и тру­дов свя­тых от­цов, ко­то­рые глу­бо­ко изу­чал. Он усерд­но по­учал ду­хов­ных де­тей в про­по­ве­дях, ко­то­рые, преж­де чем го­во­рить, со­став­лял в пись­мен­ном ви­де, чтобы ду­хов­ные де­ти в слу­чае его аре­ста мог­ли вни­кать в уче­ние Гос­подне, как по­ни­мал его их ду­хов­ный отец.
Отец Ни­ко­лай был аре­сто­ван 22 де­каб­ря 1933 го­да и за­клю­чен в од­ну из ле­нин­град­ских тю­рем. То­гда же в го­ро­де бы­ли аре­сто­ва­ны мно­гие свя­щен­но­слу­жи­те­ли и ми­ряне. В фор­му­ли­ров­ке об­ви­ни­тель­но­го за­клю­че­ния со­труд­ни­ки ОГПУ на­пи­са­ли: «В де­каб­ре 1933 го­да сек­рет­но-по­ли­ти­че­ским от­де­лом... ОГПУ... опе­ра­тив­но лик­ви­ди­ро­ва­на ле­нин­град­ская цер­ков­но-мо­нар­хи­че­ская ор­га­ни­за­ция... непо­сред­ствен­но ру­ко­во­ди­мая за­кор­дон­ным бе­ло­эми­грант­ским цер­ков­но-по­ли­ти­че­ским цен­тром...
Ста­вя сво­ей ко­неч­ной це­лью ак­тив­ное со­дей­ствие ино­стран­ной ин­тер­вен­ции для свер­же­ния со­вет­ской вла­сти, ор­га­ни­за­ция ве­ла ин­тен­сив­ную контр­ре­во­лю­ци­он­ную де­я­тель­ность, за­клю­чав­шу­ю­ся:
...В ре­гу­ляр­ной свя­зи с бе­ло­эми­грант­ским цер­ков­но-по­ли­ти­че­ским цен­тром, воз­глав­ля­е­мым мит­ро­по­ли­том Ев­ло­ги­ем, в по­лу­че­нии от него об­ще­го на­прав­ле­ния, кон­крет­ных ру­ко­во­дя­щих ука­за­ний, ли­те­ра­ту­ры и де­неж­ных суб­си­дий...
В под­го­тов­ке тер­ро­ри­сти­че­ско­го ак­та про­тив тов. Ста­ли­на...
В си­сте­ма­ти­че­ской ан­ти­со­вет­ской про­па­ган­де и аги­та­ции, про­во­ди­мой как с цер­ков­но­го ам­во­на, так и пу­тем мас­со­во­го рас­про­стра­не­ния контр­ре­во­лю­ци­он­ной ли­те­ра­ту­ры, ав­то­ра­ми ко­то­рой бы­ли от­дель­ные ру­ко­во­дя­щие чле­ны ор­га­ни­за­ции...
В со­зда­нии под­поль­ных “ка­та­комб­ных” церк­вей, яв­ляв­ших­ся ме­стом кон­цен­тра­ции наи­бо­лее озлоб­лен­но­го ан­ти­со­вет­ско­го эле­мен­та и слу­жив­ших свое­об­раз­ной де­мон­стра­ци­ей про­те­ста про­тив по­ли­ти­ки со­вет­ской вла­сти.
В ру­ко­во­дя­щий со­став ор­га­ни­за­ции вхо­ди­ли клас­со­во, по­ли­ти­че­ски и идео­ло­ги­че­ски враж­деб­ные про­ле­тар­ской дик­та­ту­ре эле­мен­ты – быв­шие про­фес­со­ра ду­хов­ных ака­де­мий, слу­жи­те­ли куль­та, быв­шие офи­це­ры, быв­шая ари­сто­кра­тия и бур­жу­а­зия.
Контр­ре­во­лю­ци­он­ная де­я­тель­ность ор­га­ни­за­ции шла в ос­нов­ном под при­кры­ти­ем Церк­ви, ис­поль­зуя ее ле­галь­ные воз­мож­но­сти для спло­че­ния и объ­еди­не­ния под ви­дом ре­ли­ги­оз­ных фор­ми­ро­ва­ний лю­дей для контр­ре­во­лю­ци­он­ных це­лей.
По де­лу в ка­че­стве об­ви­ня­е­мых при­вле­ка­ет­ся сто семь­де­сят пять че­ло­век»[73].
Бу­дучи до­про­шен, отец Ни­ко­лай от­кры­то из­ло­жил суть сво­их ре­ли­ги­оз­ных убеж­де­ний. «По сво­им по­ли­ти­че­ским убеж­де­ни­ям, я счи­таю се­бя мо­нар­хи­стом, – ска­зал он. – В во­про­сах ре­ли­ги­оз­ных я счи­таю се­бя идей­ным хри­сти­а­ни­ном, от­да­ю­щим се­бя все­це­ло де­лу еди­ной Пра­во­слав­ной Церк­ви, вплоть до му­че­ни­че­ства, ко­гда это бу­дет от ме­ня тре­бо­вать­ся. Мой долг – вос­пи­тать окру­жа­ю­щих ме­ня в ве­ре, бла­го­че­стии и нрав­ствен­но­сти в со­от­вет­ствии со свя­щен­ны­ми ка­но­на­ми Рос­сий­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви. В от­но­ше­нии мо­ем к ду­хов­ни­че­ству я мо­гу ска­зать, что этот мо­мент я счи­таю для се­бя од­ним из се­рьез­ных...
Вся­кая власть яв­ля­ет­ся за­кон­ной, по­сколь­ку на ее сто­роне си­ла; в слу­чае при­хо­да бе­лых и свер­же­ния со­вет­ской вла­сти си­ла очу­тит­ся на сто­роне бе­лых, и власть их, как бо­лее силь­ная, бу­дет за­кон­ной»[74].
Сна­ча­ла сле­до­ва­тель за­пи­сы­вал до­воль­но близ­ко к то­му, что го­во­рил свя­щен­ник, но за­тем все даль­ше и даль­ше от­хо­дил от это­го, а за­тем убе­дил и его под­пи­сать со­став­лен­ный им про­то­кол, по­то­му, мол, что это не име­ет ни­ка­ко­го зна­че­ния.
25 фев­ра­ля 1934 го­да трой­ка ОГПУ при­го­во­ри­ла от­ца Ни­ко­лая к пя­ти го­дам за­клю­че­ния в ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вой ла­герь, и он был от­прав­лен в Севво­сто­клаг. Не раз, ве­ро­ят­но, по­жа­лел свя­щен­ник, что под­дал­ся об­ма­ну и обо­льще­нию сле­до­ва­те­ля, и впо­след­ствии, ко­гда ему вновь в ла­гер­ной тюрь­ме при­шлось про­ти­во­сто­ять на­тис­ку сле­до­ва­те­ля, на­стой­чи­во за­да­вав­ше­му один и тот же во­прос: су­ще­ству­ет ли в ла­ге­ре контр­ре­во­лю­ци­он­ная груп­пи­ров­ка, воз­глав­ля­е­мая ар­хи­епи­ско­пом Онуф­ри­ем и епи­ско­пом Ан­то­ни­ем, в ко­то­рую вхо­дит за­клю­чен­ное в ла­ге­ре ду­хо­вен­ство, он, на­учен­ный тя­же­лым опы­том, ка­те­го­рич­но от­ка­зал­ся под­твер­дить лже­сви­де­тель­ство и за­явил: «О су­ще­ство­ва­нии контр­ре­во­лю­ци­он­ной груп­пи­ров­ки я не знаю. Ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции ни­кто не ве­дет. Я лич­но то­же ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции не вел»[75].

Свя­щен­но­му­че­ник Мак­сим ро­дил­ся 13 ав­гу­ста 1885 го­да в де­ревне Бор­ки Тю­мен­ско­го уез­да То­боль­ской гу­бер­нии в се­мье кре­стья­ни­на Пет­ра Бог­да­но­ва. Окон­чив три клас­са сель­ской шко­лы, Мак­сим ра­бо­тал в сво­ем хо­зяй­стве; в 1924 го­ду он стал слу­жить в хра­ме пса­лом­щи­ком; в 1928 го­ду – был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка и слу­жил в хра­ме в се­ле Бу­гур­так Ку­ра­гин­ско­го рай­о­на Крас­но­яр­ско­го края.
По­сле ор­га­ни­за­ции в на­ча­ле 1930-х го­дов кол­хо­зов вла­сти от не во­шед­ших в кол­хоз еди­но­лич­ни­ков ста­ли тре­бо­вать, чтобы они пол­но­стью за­се­и­ва­ли от­ве­ден­ную им зем­лю, но толь­ко ре­ко­мен­до­ван­ны­ми са­ми­ми же вла­стя­ми зер­но­вы­ми куль­ту­ра­ми. При­чем се­ме­на кре­стьяне-еди­но­лич­ни­ки долж­ны бы­ли по­ку­пать за свой счет. По опы­ту про­шед­ших лет кре­стьяне зна­ли, что, сколь­ко ни сей, осе­нью вла­сти за­бе­рут по­чти весь уро­жай, ма­ло что оста­нет­ся для про­пи­та­ния се­мьи и ни­че­го не оста­нет­ся для по­се­ва на сле­ду­ю­щий год – и им сно­ва при­дет­ся по­ку­пать се­ме­на за свой счет и по­чти все­гда в долг. Из-за от­сут­ствия се­мян часть кре­стьян в се­ле Бу­гур­так от­ка­за­лась за­се­вать свои по­ля вес­ной 1933 го­да, и со­труд­ни­ки рай­он­но­го от­де­ла ОГПУ, рас­це­нив это как ан­ти­го­судар­ствен­ный за­го­вор, при­ня­ли ре­ше­ние аре­сто­вать их и свя­щен­ни­ка.
16 ап­ре­ля 1933 го­да отец Мак­сим и пя­те­ро кре­стьян бы­ли аре­сто­ва­ны и за­клю­че­ны в рай­он­ную тюрь­му. Кре­стьяне под­твер­ди­ли, что они от­ка­за­лись от по­се­ва, на­зна­чен­но­го еди­но­лич­ни­кам, и под­пи­са­лись под про­то­ко­ла­ми по­ка­за­ний, в ко­то­рых го­во­ри­лось, что их дей­стви­я­ми ру­ко­во­дил при­ход­ской свя­щен­ник и что буд­то бы отец Мак­сим им го­во­рил: «Дол­го бу­дешь вспо­ми­нать ста­рое вре­мя: хо­ро­шо жил на­род, все­го бы­ло в до­стат­ке, каж­дый по­ря­доч­ный му­жик имел ста­до ско­та, пол­ные за­кро­ма хле­ба. А сей­час по­смот­ришь на жизнь – пе­чаль­ная кар­ти­на по­лу­ча­ет­ся: му­жи­ков всех обо­бра­ли, на­кла­ды­ва­ют непо­силь­ные на­ло­ги, все “дай” и без кон­ца “дай”. Сей­час ос­но­ва­тель­но на­жи­ма­ют на по­сев­ную, но ведь на­до по­ду­мать, что мать-зем­ля хлеб ро­дит один раз в год, а хле­бо­за­го­тов­ки тре­бу­ют несколь­ко раз»[76].
Все аре­сто­ван­ные кре­стьяне при­зна­ли се­бя ви­нов­ны­ми, и толь­ко свя­щен­ник на во­прос, при­зна­ет ли он се­бя ви­нов­ным, ка­те­го­рич­но от­ве­тил, что ви­нов­ным се­бя не при­зна­ет. Бы­ла устро­е­на оч­ная став­ка свя­щен­ни­ка с од­ним из сви­де­те­лей, но и то­гда отец Мак­сим твер­до ска­зал, что в предъ­яв­лен­ном об­ви­не­нии ви­нов­ным се­бя не при­зна­ет, «так как та­ки­ми де­ла­ми не за­ни­мал­ся»[77].
13 мая 1933 го­да осо­бая трой­ка ПП ОГПУ За­псиб­к­рая при­го­во­ри­ла кре­стьян к пя­ти го­дам за­клю­че­ния в ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вом ла­ге­ре, а свя­щен­ни­ка – к де­ся­ти го­дам. Их от­пра­ви­ли эта­пом в Ми­ну­синск и здесь, вы­стро­ив пе­ред во­ро­та­ми ла­ге­ря, за­чи­та­ли при­го­вор[78].

Свя­щен­но­му­че­ник Алек­сандр ро­дил­ся 8 ав­гу­ста 1876 го­да в се­ле Оче­со-Руд­ня Го­мель­ско­го уез­да Мо­гилев­ской гу­бер­нии в се­мье свя­щен­ни­ка Иеро­фея Са­уль­ско­го. В 1899 го­ду Алек­сандр окон­чил Мо­гилев­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию и в 1903-м был ру­ко­по­ло­жен во диа­ко­на и свя­щен­ни­ка и слу­жил в Тро­иц­ком хра­ме в се­ле Мхи­ни­чи Че­ри­ков­ско­го уез­да Мо­гилев­ской гу­бер­нии; 11 фев­ра­ля 1906 го­да он был на­зна­чен на­сто­я­те­лем это­го хра­ма[79]. С 1912-го по 1917 год отец Алек­сандр слу­жил пол­ко­вым свя­щен­ни­ком, и ему не раз при­хо­ди­лось ис­пол­нять свя­щен­ни­че­ские обя­зан­но­сти с риском для жиз­ни во вре­мя бо­е­вых дей­ствий.
За бес­по­роч­ную служ­бу отец Алек­сандр был воз­ве­ден в сан про­то­и­е­рея и с 1926 го­да слу­жил в Зна­мен­ской церк­ви в го­ро­де Тих­вине Санкт-Пе­тер­бург­ской епар­хии; он был бла­го­чин­ным 1-го Тих­вин­ско­го бла­го­чи­ния, в ко­то­рое вхо­ди­ло в то вре­мя один­на­дцать при­хо­дов.
В на­ча­ле 1930-х го­дов свя­щен­ни­ка несколь­ко раз вы­зы­ва­ли сви­де­те­лем по де­лам аре­сто­ван­но­го в Тих­вине ду­хо­вен­ства. В 1932 го­ду его вы­зва­ли по де­лу свя­щен­ни­ка Иоан­на Сар­ва[r], об­ви­нен­но­го в том, что он яко­бы со­вер­шил от­пе­ва­ние сто­рон­ни­цы мит­ро­по­ли­та Иоси­фа (Пет­ро­вых), ко­то­рая за­ве­ща­ла, чтобы ее от­пел свя­щен­ник, оди­на­ко­вых с ней идей­ных воз­зре­ний. Ее род­ствен­ни­ки об­ра­ти­лись к от­цу Алек­сан­дру; бу­дучи осве­дом­лен о во­ле по­чив­шей, про­то­и­е­рей Алек­сандр от­ка­зал им в прось­бе, и они от­пра­ви­лись к свя­щен­ни­ку Иоан­ну Сарву, ко­то­рый так­же от­ка­зал­ся со­вер­шить от­пе­ва­ние. Ее от­пел ар­хи­манд­рит Тих­вин­ско­го мо­на­сты­ря, ко­то­рый юри­ди­че­ски был за­ре­ги­стри­ро­ван как об­нов­ле­нец, но счи­та­лось, что он яв­ля­ет­ся еди­но­мыш­лен­ни­ком сто­рон­ни­ков мит­ро­по­ли­та Иоси­фа. «Что же ка­са­ет­ся Иоан­на Сар­ва, – сви­де­тель­ство­вал на до­про­се отец Алек­сандр, – то мо­гу под­твер­дить, что он яв­ля­ет­ся сер­ги­ев­цем. В ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции и контр­ре­во­лю­ци­он­ных вы­ступ­ле­ни­ях Сарв мною не за­ме­чал­ся»[80]. Отец Иоанн то­гда был осво­бож­ден.
1 ян­ва­ря 1934 го­да со­труд­ни­ки ОГПУ аре­сто­ва­ли от­ца Алек­сандра и он был за­клю­чен в од­ну из тю­рем Ле­нин­гра­да. Бу­дучи сра­зу же до­про­шен, он от­ри­цал ка­кую бы то ни бы­ло ви­ну, за­явив, что его окле­ве­та­ли, и на­звал име­на кле­вет­ни­ков и при­чи­ны, по ко­то­рым он был ого­во­рен. Сле­до­ва­те­ли не удо­вле­тво­ри­лись от­ве­та­ми свя­щен­ни­ка и про­дол­жа­ли до­пра­ши­вать его, тре­буя, чтобы он вы­ска­зал свое от­но­ше­ние к со­вет­ской вла­сти и дал по­ка­за­ния о раз­го­во­рах, ко­то­рые ве­лись сре­ди ду­хо­вен­ства. 5 ян­ва­ря свя­щен­ник под­пи­сал по­ка­за­ния, в ко­то­рых го­во­ри­лось, что сре­ди ду­хо­вен­ства об­суж­да­лись по­ли­ти­че­ские во­про­сы, ка­сав­ши­е­ся вза­и­мо­от­но­ше­ний Со­вет­ско­го Со­ю­за с Аме­ри­кой, от ко­то­рых ду­хо­вен­ство ожи­да­ло пе­ре­ме­ны по­ли­ти­ки со­вет­ской вла­сти по от­но­ше­нию к ре­ли­гии.
По­сле это­го до­про­са бы­ли про­из­ве­де­ны до­пол­ни­тель­ные аре­сты ду­хо­вен­ства и ми­рян. На до­про­се 12 ян­ва­ря отец Алек­сандр еще бо­лее рас­ши­рил свои по­ка­за­ния и на во­прос, ка­ко­вы его по­ли­ти­че­ские убеж­де­ния, от­ве­тил: «Я на­стро­ен по от­но­ше­нию к со­вет­ской вла­сти непри­ми­ри­мо враж­деб­но и счи­таю, что наи­бо­лее при­ем­ле­мой фор­мой го­судар­ствен­ной вла­сти в Рос­сии бы­ла бы мо­нар­хия, огра­ни­чен­ная пар­ла­мен­том. Свое убеж­де­ние я вы­ска­зы­вал сре­ди мест­ных тих­вин­ских свя­щен­ни­ков, ко­то­рые его раз­де­ля­ли. Для об­суж­де­ния по­ли­ти­че­ских во­про­сов мы со­би­ра­лись глав­ным об­ра­зом у ме­ня»[81].
За­тем он под­пи­сал про­то­кол до­про­са с по­ка­за­ни­я­ми, что со­би­рав­ши­е­ся вме­сте свя­щен­ни­ки об­ме­ни­ва­лись мне­ни­я­ми о неиз­беж­но­сти вой­ны и со­об­ра­же­ни­я­ми о ги­бе­ли, в свя­зи с вой­ной, со­вет­ской вла­сти. Под­чи­нив­шись дав­ле­нию сле­до­ва­те­лей, свя­щен­ник по­ка­зал:
– Эти раз­го­во­ры впо­след­ствии раз­но­си­лись сре­ди ве­ру­ю­щих, со­зда­вая недо­ве­рие к со­вет­ской вла­сти и враж­деб­ное к ней от­но­ше­ние. В об­ла­сти ре­ли­ги­оз­ной де­я­тель­но­сти груп­па по ука­за­ни­ям Ру­ди­ча[s] ста­ви­ла сво­ей це­лью укреп­ле­ние ре­ли­ги­оз­ных ве­ро­ва­ний в на­ро­де про­по­ве­дью, ко­то­рая спла­чи­ва­ла бы во­круг Церк­ви глу­бо­ко ве­ру­ю­щих, го­то­вых при­нять во имя спа­се­ния ве­ры и Церк­ви му­че­ни­че­ский ве­нец... Я ча­сто го­во­рил ве­ру­ю­щим о го­не­ни­ях на на­шу Цер­ковь вы­мыш­лен­ные ве­щи с це­лью воз­дей­ствия на их ре­ли­ги­оз­ные чув­ства, в част­но­сти о том, что мне за­пре­ща­ют хо­дить по при­хо­ду, хо­тя в дей­стви­тель­но­сти та­ко­го за­пре­ще­ния не бы­ло.
– Че­го до­би­ва­лась ва­ша груп­па сво­ей контр­ре­во­лю­ци­он­ной де­я­тель­но­стью? – спро­сил его сле­до­ва­тель.
– Кон­крет­но о це­лях мы не го­во­ри­ли, од­на­ко счи­та­ли, что успех ин­тер­вен­ции, на ко­то­рую мы рас­счи­ты­ва­ли, за­ви­сит в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни от той по­мо­щи, ко­то­рая ей бу­дет ока­за­на внут­ри СССР ан­ти­со­вет­ски­ми эле­мен­та­ми, ко­то­рых мы счи­та­ли дол­гом со­брать и объ­еди­нить во­круг Церк­ви, как од­ной из ле­галь­ных воз­мож­но­стей в усло­ви­ях дик­та­ту­ры про­ле­та­ри­а­та.
26 фев­ра­ля 1934 го­да трой­ка ОГПУ при­го­во­ри­ла про­то­и­е­рея Алек­сандра к пя­ти го­дам за­клю­че­ния в конц­ла­герь, и 7 мар­та то­го же го­да он был от­прав­лен в Севво­сто­клаг в го­род Вла­ди­во­сток.
Аре­сто­ван­ный в на­ча­ле 1938 го­да в ла­ге­ре вме­сте с епи­ско­па­ми и ду­хо­вен­ством, он, учи­ты­вая опыт преды­ду­ще­го аре­ста и вполне осо­зна­вая глу­би­ну про­яв­лен­но­го им то­гда ма­ло­ду­шия, на этот раз на тре­бо­ва­ние сле­до­ва­те­ля рас­ска­зать о контр­ре­во­лю­ци­он­ной груп­пе и ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции пе­ре­чис­лен­ных ему сле­до­ва­те­лем свя­щен­ни­ков, от­ве­тил: «О су­ще­ство­ва­нии контр­ре­во­лю­ци­он­ной груп­пи­ров­ки я ни­че­го не знаю. Ан­ти­со­вет­ских вы­ска­зы­ва­ний сре­ди свя­щен­но­слу­жи­те­лей я не слы­хал. Сам я ни­ко­гда ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции не вел»[82].

Свя­щен­но­му­че­ник Па­вел ро­дил­ся 13 ян­ва­ря 1890 го­да в се­ле Сы­сой Са­ра­ев­ско­го уез­да Ря­зан­ской гу­бер­нии в се­мье кре­стья­ни­на Ильи По­по­ва. Об­ра­зо­ва­ние Па­вел по­лу­чил в учи­тель­ской се­ми­на­рии, неко­то­рое вре­мя он пел в цер­ков­ном хо­ре и в 1918 го­ду был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка.
С 1934 го­да отец Па­вел стал слу­жить в хра­ме в се­ле Пан­ское Ми­чу­рин­ско­го рай­о­на Во­ро­неж­ской об­ла­сти[t]. 14 сен­тяб­ря 1935 го­да отец Па­вел был аре­сто­ван и за­клю­чен в ми­чу­рин­скую тюрь­му. Ему предъ­яви­ли стан­дарт­ное по тем вре­ме­нам об­ви­не­ние в ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции. Лже­сви­де­те­ля­ми про­тив свя­щен­ни­ка вы­сту­пи­ли жи­те­ли се­ла, ма­ло его знав­шие, а так­же де­жур­ные сви­де­те­ли, во­все его не знав­шие. Од­ни об­ви­не­ния отец Па­вел ка­те­го­ри­че­ски от­верг, а о дру­гих ска­зал, что с людь­ми, дав­ши­ми эти по­ка­за­ния, со­всем незна­ком. Как од­но из до­ка­за­тельств пре­ступ­ле­ний свя­щен­ни­ка со­труд­ни­ки НКВД при­ве­ли слу­чай, ко­гда он со­вер­шил в хра­ме Та­ин­ство Со­бо­ро­ва­ния мно­же­ства при­хо­жан, и за­яви­ли, что, со­вер­шая со­бо­ро­ва­ние, свя­щен­ник тем са­мым дал по­нять, что все хра­мы вско­ре за­кро­ют и негде бу­дет со­бо­ро­вать­ся, а по­сколь­ку хра­мы, как о том за­яв­ля­ли вла­сти пуб­лич­но, они за­кры­вать не со­би­ра­ют­ся, то, сле­до­ва­тель­но, свя­щен­ник кле­ве­тал на со­вет­скую власть. Бы­ли про­ве­де­ны оч­ные став­ки, но отец Па­вел от­верг по­ка­за­ния всех лже­сви­де­те­лей.
18 де­каб­ря 1935 го­да в Ми­чу­рин­ске со­сто­я­лось за­кры­тое за­се­да­ние Вы­езд­ной сес­сии спец­кол­ле­гии во­ро­неж­ско­го об­ласт­но­го су­да, ку­да был до­став­лен свя­щен­ник и вы­зва­ны сви­де­те­ли. Они под­твер­ди­ли все дан­ные ими ра­нее по­ка­за­ния, ко­то­рые отец Па­вел еще раз ка­те­го­ри­че­ски от­верг. В тот же день суд был за­кон­чен. Свя­щен­ник Па­вел По­пов был при­го­во­рен к пя­ти го­дам тю­рем­но­го за­клю­че­ния[83] и от­прав­лен в Ха­ба­ров­ский край.

Свя­щен­но­му­че­ник Па­вел ро­дил­ся 23 ок­тяб­ря 1889 го­да в се­ле По­мя­ло­во Но­во­ла­дож­ско­го уез­да Санкт-Пе­тер­бург­ской гу­бер­нии в се­мье пса­лом­щи­ка Тро­иц­кой церк­ви Алек­сея Пав­ло­ви­ча Брян­це­ва и его су­пру­ги Ма­рии Ни­ко­ла­ев­ны[84]. Алек­сей Пав­ло­вич скон­чал­ся в 1902 го­ду; с это­го вре­ме­ни Ма­рия Ни­ко­ла­ев­на ста­ла по­лу­чать по­со­бие от епар­хи­аль­но­го по­пе­чи­тель­ства, а де­ти бы­ли при­ня­ты обу­чать­ся на ка­зен­ный счет. Па­вел окон­чил Алек­сан­дро-Нев­ское ду­хов­ное учи­ли­ще и в 1908 го­ду по­сту­пил в Санкт-Пе­тер­бург­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию. Окон­чив в 1911 го­ду се­ми­на­рию, он стал учи­те­лем Ла­ри­о­нов­ско­го зем­ско­го учи­ли­ща в Но­во­ла­дож­ском уез­де Санкт-Пе­тер­бург­ской гу­бер­нии. 18 июля 1914 го­да он был при­зван в дей­ству­ю­щую ар­мию и 11 но­яб­ря то­го же го­да был ра­нен в бою под Ло­ви­чем. За му­же­ствен­ное по­ве­де­ние на фрон­те Па­вел Алек­се­е­вич был на­граж­ден се­реб­ря­ной ме­да­лью на Ге­ор­ги­ев­ской лен­те. 6 июня 1916 го­да он был из-за ра­не­ния при­знан негод­ным к во­ен­ной служ­бе[85]. В гос­пи­та­ле он по­зна­ко­мил­ся со сво­ей бу­ду­щей же­ной, сест­рой ми­ло­сер­дия Ев­до­ки­ей Алек­се­ев­ной Сви­ри­до­вой, ко­то­рая бы­ла зна­ко­ма с ве­ли­кой кня­ги­ней Ели­за­ве­той Фе­до­ров­ной[u] и про­си­ла ее по­мочь Пав­лу Алек­се­е­ви­чу.
10 но­яб­ря 1916 го­да ве­ли­кая кня­ги­ня на­пра­ви­ла хо­да­тай­ство рек­то­ру Пет­ро­град­ско­го уни­вер­си­те­та, про­ся его «ока­зать со­дей­ствие к за­чис­ле­нию в чис­ло сту­ден­тов Пет­ро­град­ско­го уни­вер­си­те­та быв­ше­го сель­ско­го учи­те­ля Пав­ла Алек­се­е­ви­ча Брян­це­ва. На­хо­дясь в 217-м Ков­ров­ском пол­ку ря­до­вым, Брян­цев был ра­нен в но­гу, и у него од­на но­га ко­ро­че дру­гой. Вслед­ствие это­го уве­чья, он не мо­жет учи­тель­ство­вать в на­чаль­ном учи­ли­ще, так как ему труд­но мно­го хо­дить, а школь­но­му учи­те­лю при­хо­дит­ся во вре­мя за­ня­тий быть все вре­мя в дви­же­нии, чтобы сле­дить за ра­бо­той всех уче­ни­ков. Для про­дол­же­ния пе­да­го­ги­че­ской де­я­тель­но­сти Брян­це­ву необ­хо­ди­мо по­лу­чить выс­шее об­ра­зо­ва­ние. Это даст ему воз­мож­ность быть пре­по­да­ва­те­лем в сред­нем учеб­ном за­ве­де­нии»[86].
В 1916 го­ду Па­вел Алек­се­е­вич был при­нят на ис­то­ри­ко-фило­ло­ги­че­ский фа­куль­тет Пет­ро­град­ско­го уни­вер­си­те­та. В 1918 го­ду он был на­прав­лен учи­те­лем в Вын­ди­но-Ост­ров­скую еди­ную тру­до­вую шко­лу. 3 мая 1919 го­да мит­ро­по­лит Пет­ро­град­ский Ве­ни­а­мин (Ка­зан­ский)[v] ру­ко­по­ло­жил его во диа­ко­на ко хра­му Пре­свя­той Тро­и­цы в се­ле По­мя­ло­ве[87], а в 1921 го­ду он был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка и слу­жил в се­ле Ме­ми­но Пет­ро­град­ской епар­хии.
9 де­каб­ря 1933 го­да отец Па­вел был аре­сто­ван с груп­пой ду­хо­вен­ства и ми­рян Вол­хов­ско­го и Ки­риш­ско­го рай­о­нов. В об­ви­ни­тель­ном за­клю­че­нии со­труд­ни­ки ОГПУ, пы­та­ясь оправ­дать ре­прес­сии, пи­са­ли: «В кон­це де­каб­ря 1930 го­да Вол­хов­ским опер­сек­то­ром бы­ло от­ме­че­но ожив­ле­ние сре­ди наи­бо­лее ре­ак­ци­он­ной ча­сти ду­хо­вен­ства.
Внешне это вы­ра­жа­лось в ор­га­ни­за­ции тор­же­ствен­ных со­бор­ных бо­го­слу­же­ний, тща­тель­но под­го­тав­ли­ва­е­мых и об­став­ля­е­мых с мак­си­маль­ной пом­пез­но­стью, с рас­че­том на при­вле­че­ние вни­ма­ния куль­тур­но­от­ста­лых масс кре­стьян­ства на под­ня­тие и укреп­ле­ние сре­ди них ве­ры и уве­ли­че­ния чис­ла мо­ля­щих­ся.
Есте­ствен­но, что это же влек­ло за со­бой объ­еди­не­ние и спло­че­ние ду­хо­вен­ства и да­ва­ло воз­мож­ность ис­поль­зо­ва­ния неле­галь­ных сбо­рищ в контр­ре­во­лю­ци­он­ных це­лях.
Внут­рен­ний про­цесс шел по ли­нии про­щу­пы­ва­ния, вы­яв­ле­ния и кон­со­ли­да­ции ак­тив­ных дей­ствен­ных эле­мен­тов для борь­бы с дик­та­ту­рой про­ле­та­ри­а­та как сре­ди ду­хо­вен­ства, так и сре­ди ак­тив­ных цер­ков­ни­ков-ми­рян.
В этот же пе­ри­од бы­ло от­ме­че­но рас­про­стра­не­ние сре­ди ду­хо­вен­ства контр­ре­во­лю­ци­он­ной ли­те­ра­ту­ры, ко­то­рая под фла­гом борь­бы с без­бо­жи­ем при­зы­ва­ла ду­хо­вен­ство и ве­ру­ю­щих к спло­че­нию для борь­бы с со­вет­ской вла­стью»[88].
Во вре­мя обыс­ков при аре­сте ду­хо­вен­ства бы­ли изъ­яты ру­ко­пи­си сти­хов, на­пи­сан­ных свя­щен­ни­ком Пав­лом Брян­це­вым: «На Но­вый За­вет без изъ­я­на еван­ге­ли­ста Де­мья­на», «Еме­лья­ну Яро­слав­ско­му», «Сво­бо­да и раб­ство», «К сво­бо­де», «Аль­фа и Оме­га» и дру­гих. Сти­хи с удо­воль­стви­ем чи­та­лись ду­хо­вен­ством во вре­мя встреч и пе­ре­пи­сы­ва­лись.
Бу­дучи аре­сто­ван и убеж­ден сле­до­ва­те­лем вы­ска­зать свое от­но­ше­ние к со­вет­ской вла­сти, свя­щен­ник, зная, что ру­ко­пи­си на­пи­сан­ных им сти­хов уже на­хо­дят­ся в ОГПУ, за­явил, что он яв­ля­ет­ся дав­ним вра­гом боль­ше­ви­ков и счи­та­ет их вра­га­ми тру­дя­щих­ся. Од­ним из мо­ти­вов его при­хо­да на слу­же­ние в Цер­ковь, по его сло­вам, бы­ла нена­висть к боль­ше­ви­кам, а Цер­ковь оста­ва­лась на тот мо­мент един­ствен­ной ле­галь­ной ор­га­ни­за­ци­ей, от­ри­ца­тель­но оце­ни­ва­ю­щей боль­ше­вист­скую ре­во­лю­цию. Он из­ло­жил свои взгля­ды в фор­ме, пред­ло­жен­ной сле­до­ва­те­ля­ми, и, про­явив яв­ное ма­ло­ду­шие, при­знал се­бя ви­нов­ным, а так­же и еди­но­мыс­лен­ных с ним свя­щен­ни­ков. Отец Па­вел за­явил, что они аги­ти­ро­ва­ли кре­стьян про­тив ор­га­ни­за­ции кол­хо­зов и сти­хо­тво­ре­ние о Де­мьяне Бед­ном он на­пи­сал по прось­бе бла­го­чин­но­го. Он при­знал, что его про­из­ве­де­ния яв­ля­ют­ся контр­ре­во­лю­ци­он­ны­ми, и рас­ска­зал, что он пе­ре­пи­сал их в ше­сти эк­зем­пля­рах и рас­про­стра­нил. Под дав­ле­ни­ем сле­до­ва­те­ля он под­пи­сал­ся под по­ка­за­ни­я­ми, что при­зна­ет «се­бя ви­нов­ным в том, что при­нял уча­стие в контр­ре­во­лю­ци­он­ной де­я­тель­но­сти груп­пы свя­щен­ни­ков, имев­шей сво­ей це­лью пу­тем рас­про­стра­не­ния про­во­ка­ци­он­ных слу­хов о войне и ги­бе­ли со­вет­ской вла­сти, а так­же пу­тем ис­поль­зо­ва­ния ре­ли­ги­оз­ных пред­рас­суд­ков кре­стьян­ских масс со­рвать ме­ро­при­я­тия со­вет­ской вла­сти в об­ла­сти кол­хоз­но­го стро­и­тель­ства... в том, что на­пи­сал контр­ре­во­лю­ци­он­ные сти­хо­тво­ре­ния, при­зы­ва­ю­щие к объ­еди­не­нию ду­хо­вен­ства и ве­ру­ю­щих для борь­бы с со­вет­ской вла­стью»[89].
26 фев­ра­ля 1934 го­да трой­ка ОГПУ при­го­во­ри­ла от­ца Пав­ла к пя­ти го­дам за­клю­че­ния в конц­ла­герь, и он был от­прав­лен в Севво­сто­клаг. Из ла­ге­ря он 15 июня 1934 го­да пи­сал род­ным: «Шлю вам сер­деч­ный при­вет и же­лаю все­го наи­луч­ше­го, а наи­бо­лее – ти­хо­го и без­мя­теж­но­го жи­тия в до­маш­ней об­ста­нов­ке, что все­го до­ро­же. Я вот не су­мел удер­жать­ся и уго­дил за один­на­дцать ты­сяч ки­ло­мет­ров. Но это всё ни­че­го. Уго­дить мне и на­до бы­ло – сам из­брал этот путь, а вот пло­хо, что пол­го­да я не имею из­ве­стий... и явил­ся я сю­да с силь­но ис­то­щен­ным ор­га­низ­мом, по­это­му, как сла­бо­силь­ный, несу обя­зан­но­сти сто­ро­жа. Де­жу­рю на по­сту две­на­дцать ча­сов в сут­ки. За­бо­лел цин­гой, а из­ле­чить­ся здесь нечем...»[90]
Опи­сы­вая свое по­ло­же­ние в за­клю­че­нии, отец Па­вел пи­сал в ян­ва­ре 1936 го­да род­ным: «Сем­на­дца­тый ме­сяц жи­ву по-до­рож­но­му, как на вок­за­ле, и все вре­мя ду­маю, что ско­ро по­еду по­быст­рей; то­гда в три ме­ся­ца до­бе­русь до до­му. В ав­гу­сте и сен­тяб­ре... хле­ба ел до­сы­та и несколь­ко по­окреп, а сей­час по­ка на­чи­наю сда­вать, до­воль­ству­ясь 500 грам­ма­ми хле­ба в сут­ки... Ле­жим... семь­де­сят пять че­ло­век в од­ном ме­сте, ду­ма­ем од­но и ждем од­но­го: от­прав­ки. И нас не огор­ча­ют – все го­во­рят, что от­пра­вим. Бы­ло нас сто пять­де­сят, но к ок­тябрь­ским дням 50 % от­пра­ви­ли, но я не по­пал в их чис­ло. Здо­ро­вье снос­ное: ес­ли бы грудь не бо­ле­ла, то был бы со­всем здо­ров. По фор­му­ля­ру в гру­ди име­ет­ся: скле­роз, мио­кар­дит, ту­бер­ку­лез, эм­фи­зе­ма и плев­рит, так что серд­це и лег­кие не то­го... Хо­ро­шо бы са­хар­ку, да уж лад­но...»[91]
1 ян­ва­ря 1937 го­да отец Па­вел пи­сал до­че­ри: «Не ду­май, что го­ды дет­ства и юно­сти – луч­шие го­ды жиз­ни; нет, эти го­ды – лишь го­ды под­го­тов­ки к жиз­ни, и хо­ро­шо по­жи­вет лишь тот, кто су­ме­ет за эти го­ды хо­ро­шо под­го­то­вить­ся. Не уны­вай при ми­мо­лет­ных непри­ят­но­стях: их уже нет – они уже ушли в невоз­врат­ное про­шлое, ста­рай­ся со­зда­вать хо­ро­шее на­сто­я­щее и ве­рить в луч­шее бу­ду­щее – вот те неслож­ные пра­ви­ла жиз­ни, ка­кие вы­нес из нее я... Я те­бя уже го­да че­ты­ре не ви­дал, и ты за эти го­ды, без со­мне­ния, из­ме­ни­лась... Ско­ро те­бе стукнет сем­на­дцать, а я пом­ню те­бя три­на­дца­ти­лет­ней. Что ка­са­ет­ся ме­ня, то я по срав­не­нию с про­шлым зна­чи­тель­но по­ху­дел, ве­шу пять­де­сят шесть ки­ло­грамм... те­перь стри­гусь и бре­юсь, и всем бы был мо­ло­дой, да зу­бов на верх­ней че­лю­сти нет – цин­га съе­ла – и мор­щи­но­ват ма­лень­ко... Вы­пав­шие на мою до­лю ис­пы­та­ния пе­ре­но­шу до­воль­но бод­ро... И хо­тя ино­гда при­хо­дит­ся ту­го, но ведь я ви­дал на ве­ку и худ­шее... Уже чет­вер­тый год я в усло­ви­ях за­клю­че­ния, но ска­жу, что в гер­ман­скую бы­ло по­ху­же. Ес­ли бы я не был ин­ва­лид, то жил бы хо­ро­шо, так как за­ра­ба­ты­вал бы, а те­перь неволь­но при­хо­дит­ся все вре­мя от­ды­хать от непе­ре­не­сен­ных тру­дов. Оста­лось мне еще два­дцать три ме­ся­ца, так как чув­ствую, что рань­ше не от­пу­стят – ина­че дав­но бы от­пу­сти­ли – из-за на­кле­ен­ной мне ста­тьи 58 пункт 11. Хо­тя она и на­прас­но при­ста­ла ко мне, но ведь по­сле дра­ки ку­ла­ка­ми не ма­шут. Я рань­ше не знал за­ко­нов, а то до­би­вал­ся бы при­ме­не­ния ко мне ста­тьи 59 пункт 7[w]... В сущ­но­сти, ведь ви­но­ват я кой в чем, – ну и по­си­жу. Я по­дал в Моск­ву во ВЦИК хо­да­тай­ство, да не на­де­юсь на бла­го­при­ят­ный ре­зуль­тат, опять-та­ки из-за ста­тьи. Ну, будь что бу­дет!..»[92]
В тот же день он на­пи­сал:

«Су­ро­вый край, пре­крас­ный, но не ми­лый,
Где дни мои то­ми­тель­но тек­ли,
Ты мне гро­зишь безвре­мен­ной мо­ги­лой
Вда­ли от Ро­ди­ны и от дру­зей вда­ли».

В фев­ра­ле 1938 го­да про­тив свя­щен­ни­ка бы­ло на­ча­то но­вое «де­ло», ко­то­рое ла­гер­ные сле­до­ва­те­ли объ­еди­ни­ли с де­лом свя­ти­те­лей Онуф­рия и Ан­то­ния и за­клю­чен­но­го в ла­герь ду­хо­вен­ства. 27 фев­ра­ля отец Па­вел был вы­зван на до­прос к сле­до­ва­те­лю, ко­то­рый за­явил, что ему из­вест­но, что на их под­кон­вой­ном участ­ке су­ще­ству­ет контр­ре­во­лю­ци­он­ная ор­га­ни­за­ция, в ко­то­рую вхо­дит под­след­ствен­ный, и по­тре­бо­вал, чтобы он ука­зал ее чле­нов. Пе­ре­чис­лив несколь­ко имен, сле­до­ва­тель по­тре­бо­вал на­звать, кто воз­глав­ля­ет контр­ре­во­лю­ци­он­ную ор­га­ни­за­цию и через ко­го осу­ществ­ля­ет­ся связь с во­лей. На­учен­ный горь­ким опы­том пер­во­го след­ствия и ла­гер­ны­ми стра­да­ни­я­ми, отец Па­вел за­явил, что ему ни­че­го неиз­вест­но о су­ще­ство­ва­нии контр­ре­во­лю­ци­он­ной ор­га­ни­за­ции, а так­же и о ее де­я­тель­но­сти. Ес­ли неко­то­рые за­клю­чен­ные и вы­ра­жа­ли свое недо­воль­ство со­вет­ской вла­стью, то в чем оно вы­ра­жа­лось, он не пом­нит.
17 мар­та 1938 го­да свя­щен­ник Па­вел Брян­цев был при­го­во­рен вме­сте с дру­ги­ми к рас­стре­лу, но умер еще до ис­пол­не­ния при­го­во­ра – 13 мая 1938 го­да и был по­гре­бен в без­вест­ной мо­ги­ле.

Свя­щен­но­му­че­ник Ге­ор­гий ро­дил­ся 1 ян­ва­ря 1883 го­да в се­ле Мат­рен­ка Ниж­няя Усман­ско­го уез­да Там­бов­ской гу­бер­нии[x] в се­мье пса­лом­щи­ка Алек­сандра Бо­го­яв­лен­ско­го. Во вре­мя Пер­вой ми­ро­вой вой­ны он слу­жил пол­ко­вым пи­са­рем, по­сле ре­во­лю­ции – пса­лом­щи­ком в хра­ме. В 1930 го­ду он был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка к По­кров­ско­му хра­му в се­ле Верх­ний Те­ле­люй Ли­пец­кой об­ла­сти.
Вес­ной 1935 го­да вла­сти при­ня­ли ре­ше­ние за­крыть храм, а для это­го аре­сто­вать свя­щен­ни­ка. Несколь­ко мест­ных кол­хоз­ни­ков, пред­се­да­тель кол­хо­за и сек­ре­тарь сель­со­ве­та ого­во­ри­ли от­ца Ге­ор­гия, за­явив, что свя­щен­ник Ге­ор­гий Бо­го­яв­лен­ский ру­гал со­вет­скую власть, вел ан­ти­кол­хоз­ную аги­та­цию, го­во­рил, что кол­хо­зы рас­па­дут­ся, а в до­ме кол­хоз­ни­ка Стол­по­в­ско­го, пе­ред со­вер­ше­ни­ем по при­гла­ше­нию хо­зя­и­на все­нощ­но­го бде­ния, аги­ти­ро­вал про­тив со­вет­ской вла­сти и спа­и­вал кол­хоз­ни­ков. Вы­зван­ный в ка­че­стве сви­де­те­ля Стол­пов­ский ре­ши­тель­но опро­верг лже­сви­де­тель­ства.
8 мая 1935 го­да отец Ге­ор­гий был аре­сто­ван, за­клю­чен в тюрь­му в го­ро­де Усма­ни и на сле­ду­ю­щий день до­про­шен.
На до­про­се он за­явил: «По по­во­ду кол­хо­зов раз­го­во­ров ни­ка­ких... не вел, а рав­но и не ру­гал со­вет­скую власть... В де­каб­ре 1934 го­да был я в пунк­те За­гот­зер­но, по­ме­ща­ю­щем­ся в церк­ви, и при вхо­де в цер­ковь за­ме­тил рас­хи­ще­ние: сня­та цер­ков­ная шел­ко­вая за­на­весь… и не ока­за­лось сте­кол в ико­нах. По­сле че­го я по­лез на ко­ло­коль­ню в кла­дов­ку, где хра­ни­лось две­на­дцать ли­стов же­ле­за для ре­мон­та кры­ши церк­ви, – то­же та­ко­во­го не ока­за­лось. Рав­но сня­ты со­всем с ли­це­вой сто­ро­ны церк­ви во­до­сточ­ные тру­бы»[93]. При хра­ме был сто­рож, «я спро­сил его – ку­да де­ва­лись эти ве­щи? Тот за­ру­гал­ся непри­лич­ны­ми сло­ва­ми... го­во­ря: “здесь все на­род­ное”. В от­вет я ему ска­зал, что здесь не на­род­ное, а го­судар­ствен­ное иму­ще­ство, за него це­ли­ком от­ве­ча­ет цер­ковь и груп­па ве­ру­ю­щих...
Что же ка­са­ет­ся по­ка­за­ний пред­се­да­те­ля сель­со­ве­та, буд­то я 6 ян­ва­ря се­го го­да по вы­зо­ву его явил­ся пья­ный в сель­со­вет и по тре­бо­ва­нию с ме­ня на­ло­га я как буд­то от­ве­тил, что он не име­ет пра­ва с ме­ня тре­бо­вать и на­зы­вал со­вет­скую власть “ап­рель­ским сне­гом”, – это пол­ней­шая и лжи­вая ложь со сто­ро­ны пред­се­да­те­ля сель­со­ве­та… Пред­се­да­тель сель­со­ве­та ни­ко­гда не вру­чал мне до­ку­мен­тов, по ко­им упла­чи­ва­ют­ся на­ло­ги, и не зна­ет сро­ки их пла­те­жей… Пер­вый срок пла­те­жа 1 мар­та, а не в ян­ва­ре, и пья­ным я ни­ко­гда в со­ве­те не был…»[94]
В за­клю­че­ние отец Ге­ор­гий по­тре­бо­вал от сле­до­ва­те­ля вы­зо­ва до­пол­ни­тель­ных сви­де­те­лей, «ко­то­рые дей­стви­тель­но по­ка­жут, что та­ких слов и раз­го­во­ров про со­вет­скую власть не ве­лось»[95]. Это бы­ло сле­до­ва­те­ля­ми от­верг­ну­то по­то­му, мол, что «об­сто­я­тель­ство, о ко­то­ром хо­да­тай­ству­ет об­ви­ня­е­мый, в до­ста­точ­ной сте­пе­ни уста­нов­ле­но»[96], и ма­те­ри­а­лы «де­ла» бы­ли на­прав­ле­ны в суд.
23 июля 1935 го­да в 10 ча­сов утра на­ча­лось за­кры­тое за­се­да­ние Вы­езд­ной сес­сии Во­ро­неж­ско­го об­ласт­но­го су­да. Вы­сту­пая в су­де, отец Ге­ор­гий ска­зал: «В предъ­яв­лен­ном об­ви­не­нии ви­нов­ным се­бя не при­знаю и по­яс­няю, что 15 де­каб­ря 1934 го­да я был в церк­ви, за­ме­тил, что ото­рва­на за­на­весь цер­ков­ная из ал­та­ря, вы­ну­ты стек­ла из икон и взя­ты ли­сты же­ле­за, пред­на­зна­чен­ные для ре­мон­та кры­ши. По адре­су со­вет­ской вла­сти я ни­че­го не вы­ра­жал. У се­бя на квар­ти­ре и у Стол­по­в­ско­го я по адре­су по­ряд­ка управ­ле­ния так­же ни­че­го не го­во­рил; про­тив кол­хо­зов аги­та­цию не вел. В сель­ском со­ве­те 6 ян­ва­ря 1935 го­да я был, но опять-та­ки про­тив со­вет­ской вла­сти не вы­ра­жал­ся, и о пар­тии так­же не вы­ра­жал­ся»[97].
Неко­то­рые из вы­зван­ных в суд сви­де­те­лей под­твер­ди­ли лже­сви­де­тель­ства, хо­тя и в зна­чи­тель­но мень­шем чис­ле эпи­зо­дов, неже­ли на пред­ва­ри­тель­ном след­ствии, а ос­нов­ные сви­де­те­ли и во­все не бы­ли вы­зва­ны. В по­след­нем сло­ве отец Ге­ор­гий за­явил, что «об­ви­не­ние ему бы­ло предъ­яв­ле­но на поч­ве лич­ных сче­тов с пред­се­да­те­лем сель­со­ве­та и все это кле­ве­та»[98]. В тот же день суд за­чи­тал при­го­вор. Свя­щен­ник Ге­ор­гий Бо­го­яв­лен­ский был при­го­во­рен к пя­ти го­дам за­клю­че­ния в ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вом ла­ге­ре и от­прав­лен на Даль­ний Во­сток.
В мар­те 1938 го­да аре­сто­ван­ные свя­ти­те­ли и ду­хо­вен­ство бы­ли пе­ре­ве­зе­ны из ла­ге­ря в бла­го­ве­щен­скую тюрь­му. 17 мар­та 1938 го­да трой­ка НКВД при­го­во­ри­ла их к рас­стре­лу.
1 июня 1938 го­да ар­хи­епи­скоп Онуф­рий (Га­га­люк), епи­скоп Ан­то­ний (Пан­ке­ев), свя­щен­ни­ки Ип­по­лит Крас­нов­ский, Мит­ро­фан Виль­гельм­ский, Алек­сандр Еро­шов, Ми­ха­ил Дей­не­ка, Ни­ко­лай Са­дов­ский, Ва­си­лий Ива­нов, Ни­ко­лай Ку­ла­ков, Мак­сим Бог­да­нов, Алек­сандр Са­уль­ский, Па­вел По­пов, Ге­ор­гий Бо­го­яв­лен­ский и пса­лом­щик Ми­ха­ил Воз­не­сен­ский бы­ли рас­стре­ля­ны и по­гре­бе­ны в без­вест­ной об­щей мо­ги­ле.


Игу­мен Да­мас­кин (Ор­лов­ский)

«Жи­тия но­во­му­че­ни­ков и ис­по­вед­ни­ков Рос­сий­ских ХХ ве­ка. Май».
Тверь. 2007. С. 137-228


При­ме­ча­ния

[a] Впо­след­ствии ар­хи­епи­скоп Смо­лен­ский Се­ра­фим (в ми­ру Ми­ха­ил Мит­ро­фа­но­вич Ост­ро­умов), свя­щен­но­му­че­ник; па­мять 25 но­яб­ря/8 де­каб­ря.
[b] Свя­щен­но­му­че­ник Про­ко­пий (в ми­ру Петр Се­ме­но­вич Ти­тов); па­мять 10/23 но­яб­ря.
[c] Ныне Дне­про­пет­ров­ская об­ласть, Укра­и­на.
[d] Свя­щен­но­му­че­ник Петр (в ми­ру Петр Фе­до­ро­вич По­лян­ский), мит­ро­по­лит Кру­тиц­кий; па­мять 27 сен­тяб­ря/10 ок­тяб­ря.
[e] Свя­щен­но­ис­по­вед­ник Ага­фан­гел (в ми­ру Алек­сандр Лав­рен­тье­вич Пре­об­ра­жен­ский); па­мять 3/16 ок­тяб­ря.
[f] Свя­щен­но­му­че­ник Ма­ка­рий (в ми­ру Гри­го­рий Яко­вле­вич Кар­ма­зин), епи­скоп Дне­про­пет­ров­ский; па­мять 20 но­яб­ря/3 де­каб­ря.
[g] Крас­нов­ский.
[h] Бра­ту.
[i] Мит­ро­по­ли­ту Сер­гию (Стра­го­род­ско­му).
[j] Ка­ра­ку­лин.
[k] Пан­ке­ев.
[l] Ныне по­се­лок Чер­нян­ка Бел­го­род­ской об­ла­сти.
[m] Ныне Чер­нян­ский рай­он Бел­го­род­ской об­ла­сти.
[n] Ныне Бел­го­род­ской об­ла­сти.
[o] Ныне се­ло Фо­ще­ва­тое Ко­ро­чан­ско­го рай­о­на Бел­го­род­ской об­ла­сти.
[p] Свя­щен­но­му­че­ник Фе­о­дор (Яко­влев); па­мять 20 июля/2 ав­гу­ста.
[q] Свя­щен­но­му­че­ник Ан­то­ний (в ми­ру Ни­ко­лай Ми­хай­ло­вич Быст­ров); па­мять 3/16 июля.
[r] Свя­щен­но­му­че­ник Иоанн (Сарв); па­мять 20 но­яб­ря/3 де­каб­ря.
[s] Епи­ско­па Тих­вин­ско­го Ва­ле­ри­а­на.
[t] Ныне Там­бов­ская об­ласть.
[u] Пре­по­доб­но­му­че­ни­ца Ели­са­ве­та; па­мять 5/18 июля.
[v] Свя­щен­но­му­че­ник Ве­ни­а­мин (в ми­ру Ва­си­лий Пав­ло­вич Ка­зан­ский); па­мять 31 июля/30 ав­гу­ста.
[w] «Про­па­ган­да или аги­та­ция, на­прав­лен­ные к воз­буж­де­нию на­цио­наль­ной или ре­ли­ги­оз­ной враж­ды или роз­ни, а рав­но рас­про­стра­не­ние или из­го­тов­ле­ние и хра­не­ние ли­те­ра­ту­ры то­го же ха­рак­те­ра, вле­кут за со­бою – ли­ше­ние сво­бо­ды на срок до двух лет» // Уго­лов­ный Ко­декс РСФСР. М., 1948. С. 38.
[x] Ныне се­ло Ниж­няя Мат­рен­ка До­брин­ско­го рай­о­на Ли­пец­кой об­ла­сти.

[1] Га­га­люк Ан­дрей. «Жизнь и тру­ды пра­во­слав­но­го ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия». Часть I. 1952. Ма­ши­но­пись.
[2] Там же.
[3] Там же.
[4] Цер­ков­ный вест­ник. СПб., 1913. № 42. С. 1313-1314.
[5] Цер­ков­ный вест­ник. СПб., 1913. № 41. С. 1267.
[6] Хер­сон­ские епар­хи­аль­ные ве­до­мо­сти. 1914. № 19. С. 589-592.
[7] Хер­сон­ские епар­хи­аль­ные ве­до­мо­сти. 1916. № 14-15. С. 477-478.
[8] Там же. С. 479-480.
[9] Там же. С. 480.
[10] Хер­сон­ские епар­хи­аль­ные ве­до­мо­сти. 1916. № 2. С. 55-59.
[11] Га­га­люк Ан­дрей. «Жизнь и тру­ды пра­во­слав­но­го ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия». Часть I. 1952. Ма­ши­но­пись.
[12] Свя­щен­но­му­че­ник Онуф­рий (Га­га­люк), ар­хи­епи­скоп Кур­ский. Тво­ре­ния. Том 2. Тверь, 2005. С. 442.
[13] Там же. С. 443-445.
[14] Га­га­люк Ан­дрей. «Жизнь и тру­ды пра­во­слав­но­го ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия». Часть I. 1952. Ма­ши­но­пись.
[15] РГИА. Ф. 831, д. 223, л. 4.
[16] Свя­щен­но­му­че­ник Онуф­рий (Га­га­люк), ар­хи­епи­скоп Кур­ский. Тво­ре­ния. Том 1. Тверь, 2005. С. 384-385.
[17] Га­га­люк Ан­дрей. «Жизнь и тру­ды пра­во­слав­но­го ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия». Часть I. 1952. Ма­ши­но­пись.
[18] Свя­щен­но­му­че­ник Онуф­рий (Га­га­люк), ар­хи­епи­скоп Кур­ский. Тво­ре­ния. Том 1. Тверь, 2005. С. 88.
[19] УСБУ в Харь­ков­ской обл. Д. 032858, л. 17.
[20] Свя­щен­но­му­че­ник Онуф­рий (Га­га­люк), ар­хи­епи­скоп Кур­ский. Тво­ре­ния. Том 1. Тверь, 2005. С. 81-82.
[21] Га­га­люк Ан­дрей. «Жизнь и тру­ды пра­во­слав­но­го ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия». Часть I. 1952. Ма­ши­но­пись.
[22] Там же.
[23] Свя­щен­но­му­че­ник Онуф­рий (Га­га­люк), ар­хи­епи­скоп Кур­ский. Тво­ре­ния. Том 1. Тверь, 2005. С. 96-97.
[24] Га­га­люк Ан­дрей. «Жизнь и тру­ды пра­во­слав­но­го ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия». Часть I. 1952. Ма­ши­но­пись.
[25] Там же.
[26] Свя­щен­но­му­че­ник Онуф­рий (Га­га­люк), ар­хи­епи­скоп Кур­ский. Тво­ре­ния. Том 1. Тверь, 2005. С. 100-101.
[27] УСБУ в Харь­ков­ской обл. Д. 032858, л. 23.
[28] Свя­щен­но­му­че­ник Онуф­рий (Га­га­люк), ар­хи­епи­скоп Кур­ский. Тво­ре­ния. Том 1. Тверь, 2005. С. 136-137.
[29] Там же. С. 130-131.
[30] УСБУ в Харь­ков­ской обл. Д. 032858, л. 33.
[31] Там же. Л. 29.
[32] Га­га­люк Ан­дрей. «Жизнь и тру­ды пра­во­слав­но­го ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия». Часть I. 1952. Ма­ши­но­пись.
[33] УФСБ Рос­сии по Кур­ской обл. Д. П-16593, л. 160-161.
[34] Там же. Л. 270-271.
[35] Га­га­люк Ан­дрей. «Жизнь и тру­ды пра­во­слав­но­го ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия». Часть I. 1952. Ма­ши­но­пись.
[36] ГАКО. Ф. 20, оп. 3, д. 150, л. 107; Ф. 483, оп. 1, д. 7, л. 132 об-133.
[37] ЦИАМ. Ф. 229, оп. 4, д. 1844, л. 1-7.
Ду­бин­ский А.Ю. Мос­ков­ская ду­хов­ная се­ми­на­рия. Ал­фа­вит­ный спи­сок вы­пуск­ни­ков 1901-1917 го­дов (крат­кий ге­не­а­ло­ги­че­ский спра­воч­ник). М., 1998. С. 39.
[38] ЦИАМ. Ф. 2122, оп. 1, д. 484, л. 3.
[39] УФСБ Рос­сии по Кур­ской обл. Д. П-16593, л. 253.
[40] Там же. Л. 273 об.
[41] Свя­щен­но­му­че­ник Онуф­рий (Га­га­люк), ар­хи­епи­скоп Кур­ский. Тво­ре­ния. Том 2. Тверь, 2005. С. 447.
[42] Там же. С. 446.
[43] Там же. С. 450.
[44] Там же. С. 451.
[45] Там же. С. 452.
[46] ИЦ МВД Рос­сии по Ха­ба­ров­ско­му краю. Д. 20674, л. 31 об-32.
[47] Там же. Л. 50.
[48] Га­га­люк Ан­дрей. «Жизнь и тру­ды пра­во­слав­но­го ар­хи­епи­ско­па Онуф­рия». Часть II. 1952. Ма­ши­но­пись.
[49] Хер­сон­ские епар­хи­аль­ные ве­до­мо­сти. 1912. № 13. С. 191.
Тру­ды Ки­ев­ской Ду­хов­ной ака­де­мии. 1913. Кн. VII-VIII. С. 18.
[50] Тру­ды Ки­ев­ской Ду­хов­ной ака­де­мии. 1915. Кн. I. С. 330.
Па­мят­ная книж­ка Им­пе­ра­тор­ской Санкт-Пе­тер­бург­ской Ду­хов­ной ака­де­мии на 1915-1916 уч. год. Пет­ро­град, 1915. С. 39.
[51] Цер­ков­ный вест­ник. 1915. № 2. С. 52.
[52] Хер­сон­ские епар­хи­аль­ные ве­до­мо­сти. 1915. № 3-4. С. 88-90.
[53] Цер­ков­ный вест­ник. 1915. № 6. С. 177.
[54] Цер­ков­ный вест­ник. 1915. № 21. С. 643.
[55] Цер­ков­ный вест­ник. 1915. № 19. С. 578.
[56] Цер­ков­ные ве­до­мо­сти. 1917. № 6. С. 34.
[57] ГАРФ. Ф. 5263, оп. 1, д. 929, л. 22.
[58] Там же. Л. 8.
[59] УФСБ Рос­сии по Бел­го­род­ской обл. Д. С-7182, л. 141.
[60] Там же. Л. 342-347.
[61] Там же. Л. 348.
[62] Там же. Л. 211-212.
[63] Там же. Л. 283-284.
[64] Там же. Л. 348 об, 349 об.
[65] ГАРФ. Ф. 5263, оп. 1, д. 929, л. 137.
[66] УФСБ Рос­сии по Бел­го­род­ской обл. Д. С-7182, л. 350 об-351.
[67] Там же. Л. 251-252.
[68] Там же. Л. 261.
[69] УФСБ Рос­сии по Ли­пец­кой обл. Д. 25281.
[70] ГАКО. Ф. 20, оп. 3, д. 149, л. 2.
[71] УФСБ Рос­сии по Во­ро­неж­ской обл. Д. П-24705, т. 3, л. 329.
[72] Там же. Л. 328-331.
[73] УФСБ Рос­сии по Санкт-Пе­тер­бур­гу и Ле­нин­град­ской обл. Д. П-66773, т. 10, л. 318-319.
[74] Там же. Т. 6, л. 69 об.
[75] ИЦ МВД Рос­сии по Ха­ба­ров­ско­му краю. Д. 20674, л. 71 об.
[76] УФСБ Рос­сии по Крас­но­яр­ско­му краю. Д. П-11450, л. 54.
[77] Там же. Л. 18.
[78] Там же. Л. 115.
[79] Ма­ра­коў Ле­анiд. Рэпр­э­с­а­ва­ныя пра­вас­лаўныя свяш­ч­эн­на- i цар­коўна­слу­жы­целi Бе­ла­русi. 1917-1967. Том 1. Минск, 2007. С. 41.
[80] УФСБ Рос­сии по Санкт-Пе­тер­бур­гу и Ле­нин­град­ской обл. Д. П-33015, л. 45 об.
[81] Там же. Д. П-74585, л. 28 об-29.
[82] ИЦ МВД Рос­сии по Ха­ба­ров­ско­му краю. Д. 20674, л. 19 об.
[83] УФСБ Рос­сии по Там­бов­ской обл. Д. Р-12882.
[84] ЦГИА СПб. Ф. 14, оп. 3, д. 69680, л. 9.
[85] Там же. Л. 13.
[86] Там же. Л. 11.
[87] Там же. Ф. 19, оп. 113, д. 3979, л. 104 об-105; д. 4364, л. 72 об-73.
[88] УФСБ Рос­сии по Санкт-Пе­тер­бур­гу и Ле­нин­град­ской обл. Д. П-75722, л. 248.
[89] Там же. Л. 58 об-59.
[90] Ар­хив се­мьи Брян­це­вых.
[91] Там же.
[92] Там же.
[93] УФСБ Рос­сии по Ли­пец­кой обл. Д. 17008, л. 22.
[94] Там же.
[95] Там же. Л. 23.
[96] Там же. Л. 26.
[97] Там же. Л. 37.
[98] Там же. Л. 39.

Ис­точ­ник: http://www.fond.ru/

Молитвы

Тропарь священномученику Онуфрию (Гагалюку), архиепископу Курскому

глас 2

Я́ко сосу́д свяще́нный Ду́ха Боже́ственнаго/ сто́л и свети́льник Це́ркве Правосла́вныя во и́стину яви́лся еси́, священному́чениче Ону́фрие,/ егда́ вся́ спи́ра богобо́рцев земли́ на́шея,/ зло́бою а́да ды́шуща,/ разори́ти Це́рковь Бо́жию устреми́шася./ Ты́ же со мно́жеством испове́дников Христо́вых/ зе́млю сиби́рскую костьми́ свои́ми устилаху, де́монскую де́рзость гони́телей беззако́нных посрами́л еси́./ Ны́не, о Всеблаже́нне, со все́ми страстоте́рпцы Свято́й Руси́,/ в Це́ркве Небе́сней торжеству́юще, Моли́ Взе́млющаго грехи́ ми́ра// спасти́ся душа́м на́шим.

Перевод: Как сосуд священный Духа Святого, столпом и светилом Церкви Православной воистину явился ты, священномученик Онуфрий, когда все полки богоборцев земли нашей, дыша злобой ада, устремились разорить Церковь Божию. Ты же со множеством исповедников Христовых землю сибирскую костями своими устелил и демонскую дерзость беззаконных гонителей посрамил. Сейчас, о всеблаженный, со всеми страстотерпцами Святой Руси в Церкви Небесной торжествуя, моли Взявшего грехи мира (Ин.1:29) о спасении наших душ.

Кондак священномученику Онуфрию (Гагалюку), архиепископу Курскому

глас 8

Святи́тельскою благода́тию све́тло облече́н,/ я́ко Исаа́к целому́дренный,/ священноде́йствовати свое́ю кро́вию Пастыренача́льнику Христу́ сла́вно предте́кл еси́,/ Ону́фрие богому́дре,/ Це́рковь Святу́ю, зло́бою ересе́й и раско́лов злочести́вых снеда́емую,/ и богобо́рцами разоря́ему, я́ко Неве́сту Христо́ву, страда́ньми до́блестне защища́я,/ пу́ть ве́рным к Боже́ственному богому́дрию уче́ньми твои́ми облиста́л еси́,// я́ко стра́ж недремлющий и ве́рный дру́г Христо́в.

Перевод: Светло облеченный святительской благодатью, как целомудренный Исаак, ты славно совершил священное служение своей (мученической) кровью Пастыреначальнику Христу, Онуфрий Богомудрый, Церковь Святую, терзаемую злобой ересей и злочестивых расколов и разоряемую богоборцами, защищая доблестно страданиями, как Невесту Христову, ты осиял своим учением путь для верующих к Божественному богомудрию, как недремлющий страж и верный друг Христов.

Случайный тест

(6 голосов: 5 из 5)