<span class=bg_bpub_book_author>протоиерей Игорь Гагарин</span> <br>Говорить о смысле жизни, не говоря о том, что будет, когда наша земная жизнь закончится, невозможно

протоиерей Игорь Гагарин
Говорить о смысле жизни, не говоря о том, что будет, когда наша земная жизнь закончится, невозможно

Говорить о смысле жизни, не говоря о том, что будет, когда наша земная жизнь закончится, невозможно

Главное – уйти туда чистым

Человек, ощутивший любовь Божью, любит Бога и ближнего, и ему уже не надо объяснять, что есть вечная жизнь

Главное – то, что проявляется перед лицом смерти

Протоиерей Игорь Гагарин родился в 1959 году в Харькове. В 1981 году окончил факультет русского языка и литературы Орехово-Зуевского педагогического института, в 1986 заочно окончил факультет английского языка МОПИ им. Крупской. В 1981-1991 гг. работал учителем русского языка и литературы. В 1991 году принял священный сан и был назначен настоятелем храма святого Иоанна Предтечи села Ивановское Ногинского района Московской области. В 2003 году заочно окончил Коломенскую духовную семинарию. Преподает Закон Божий и историю Церкви в православной гимназии им. свщмч. Константина Богородского, ведет занятия на курсах «Основ православной культуры» для преподавателей. Преподает в Кломенской духовной семинарии. Женат. У отца Игоря с матушкой две дочери и два внука.

– Отец Игорь, мне кажется, что главное отличие религиозного мировоззрения от атеистического именно в представлении о том, что такое смерть. Вы согласны с этим?  

– Я не готов ответить на вопрос, главное ли это отличие, но, безусловно, одно из важнейших. Любая религия пытается ответить на вопрос, в чем смысл жизни человека, для чего он живет, для чего пришел в этот мир, и что будет дальше, за пределами земной жизни. Но попытка попытке рознь. Есть и совсем неудачные, а вот в православном вероучении мы находим подлинный ответ на вопрос о смысле жизни, и, конечно, говорить о смысле жизни, не говоря о том, что будет, когда наша земная жизнь закончится, невозможно. Святые отцы говорят, что наша земная жизнь есть подготовка к вхождению в вечность, преддверие вечной жизни. И слова Спасителя об этом же. «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его» (Мф.6:33). Нет христианства без веры в вечную жизнь, как нет его без веры в Воскресение Христа. Скоро начнется Великий пост – время приготовления к Пасхе, а Пасха – праздник победы над смертью. «Христос Воскресе!» – «Воистину Воскресе!» Не только в храмах на Пасху вплоть до отдания праздника звучат эти слова – священник возглашает «Христос Воскресе!», а прихожане отвечают «Воистину Воскресе!», – но и вне храма все люди, считающие себя христианами, приветствуют так друг друга. Важно, чтобы человек не просто произносил эти слова, потому что так принято, а чтобы он в это верил, чувствовал это.

У Омара Хайяма есть строки:

В этом мире ты мудрым слывешь? Ну и что?
Всем пример и совет подаешь? Ну и что?
До ста лет ты намерен прожить? Допускаю,
Может быть, до двухсот проживешь. Ну и что?

Действительно: ну и что? Конечно, все мы желаем друг другу долголетия, поем «Многая лета!», но как бы много их не было, если за ними обрыв и прекращение бытия, всё очень трагично.

– Но именно так думают многие. Например, один популярный ведущий-интервьюер почти каждого гостя своей программы спрашивает: что будет после смерти? Не все, но многие его гости отвечают, что не будет ничего. Люди умные, талантливые, немолодые, некоторые даже преклонного возраста, но пока они думают так. И сам ведущий, как мне кажется, еще не определился с мировоззрением, а ищет ответ на этот вопрос. Можно ли людям сомневающимся, ищущим, даже неверующим, но не являющимся воинствующими атеистами, объяснить, что после земной жизни будет жизнь вечная? Я не уверен, что словами можно кого-то переубедить, но что думаете Вы как священник?

– Я думаю, что неправильно, говоря о вере, отделять этот вопрос от всех остальных. Моя задача – привести человека в Церковь, ко Христу, и уже в процессе воцерковления, участия в церковных Таинствах, изучения веры ему откроются ее основы, в том числе и то, что смерть – переход из временной земной жизни в вечную. Бог есть Любовь. Важно не только то, что Он есть, но и то, что Он любит меня, вас, каждого человека, причем любит так, как никто меня не любил и любить не будет. Мне кажется, в отношении к этому люди делятся на три категории. Одни вообще не знают, что Бог нас любит и даже что Он есть. Вторые знают, что Он есть и что Он нас любит, но не чувствуют это или чувствуют слабо. А третьи – это люди, которые действительно ощутили любовь Божью и, ощутив, живут этой любовью. И я думаю, что главная задача – размягчить человеческое сердце, чтобы оно стало способно ощутить любовь Божью. Такова задача и священника, и миссионера, и Церкви – и Таинства, и молитвы, и посты направлены на это. В той мере, в какой смягчение сердца происходит, человек уже не просто верит, а ощущает эту любовь. А ощущая, не может не ответить. Человек, ощутивший любовь Божью, любит Бога и ближнего, и ему уже не надо объяснять, что есть вечная жизнь, Царство Божие. Не надо, потому что для него это очевидно.

От нас, христиан (не только от священников), конечно, зависит много. Митрополит Сурожский Антоний говорил, что никто не уверует, если не увидит на лице хотя бы одного человека сияние вечной жизни. Мое лицо должно стать лицом, на котором сияет вечная жизнь. Это одна из важнейших задач моей духовной жизни, потому что в той мере, в какой это будет на моем лице отражаться, в той мере это кого-то, может быть, убедит, что вечная жизнь есть.

Недавно мы праздновали Сретение Господне, и я в проповеди говорил, что когда праведный Симеон говорит: «Ныне отпущаеши…», он с радостью идет умирать. Почему с радостью? Потому что он встретил Христа! Я убежден, что по-настоящему принять смерть и даже благословить ее человек может в той мере, в какой он познает Христа, в какой встретится со Христом. А эта встреча – цель нашей проповеди, богослужения, церковных Таинств.

Но надо помнить, что даже Сам Христос не убедил всех – далеко не все видевшие и слышавшие Его уверовали и пошли за Ним.

И веру невозможно измерить. Хождение в храм, соблюдение постов, участие в Таинствах важны, но насколько глубока вера человека, мы не знаем – только Господь видит его сердце. Нам, священникам, часто приходится посещать людей на смертном одре, и ведут себя там верующие по-разному. Всё непросто.

– Ведут по-разному, но просят близких позвать священника или, по крайней мере, не возражают, когда близкие им это предлагают. А я знаю случай, когда человек тяжело болел, ему друзья сказали, что можно пригласить священника домой, чтобы он его исповедовал и причастил, а человек сказал, что к этому не готов. Он, как и многие, считал себя православным, самого его в детстве крестили и он своих детей крестил, один раз во время болезни друзья по его просьбе возили его в монастырь – он хотел там приложиться к святыням, – но так и не исповедовался. Думаю, это не единичный случай. Люди считают себя верующими, но, даже тяжело болея, не готовы исповедоваться.

– Да, к сожалению, таких случаев много. Думаю, причина в том, что люди не знают Евангелия, не знают нашей веры. Моя задача – проповедовать Евангелие, говорить о Христе и дать людям возможность встретиться с Ним.

Когда люди хотят позвать к больному родственнику священника, а сам он не хочет, я им говорю: «Скажите папе (или дедушке), что священник не будет исповедовать и причащать, а просто придет и помолится о его здоровье». Если человек соглашается, я прихожу и служу молебен о здравии. На всякий случай беру с собой Дары – вдруг во время молебна ему что-то откроется, и он уже захочет поговорить и даже исповедоваться. Действительно, были случаи, когда после молебна человек соглашался исповедоваться, но трудно сказать, насколько он этим проникся – не могу я заглянуть в его сердце. А бывало, что и после молебна человек говорил, что не верит, никакого Бога нет, и я так и уходил с Дарами. Один раз я ушел, а через месяц другой батюшка, мой знакомый, его всё-таки причастил. Я спросил: «Как это у тебя получилось?» Он рассказал, что та же женщина его позвала к своему отцу, тот ему тоже сначала сказал, что Бога нет, и тогда он сказал: «А Вы подумайте: если всё-таки Он есть, и Вы там с Ним встретитесь, как Вам будет обидно, что у Вас была возможность подготовиться к этой встрече, а Вы отказались». Он подумал и как-то исповедовался. Я понимаю, что человек это сделал как бы на всякий случай, но кто знает.

– А можете, не нарушая тайну исповеди, привести пример глубокого покаяния умирающего человека?

– Слава Богу, многие люди уходили по-христиански, но как рассказать? Вспоминаю одну девушку. Мне сказали знакомые, что у нее саркома, она умирает, хочет исповедоваться и причаститься. Ей было двадцать с чем-то лет. Я шел к ней с очень тяжелым чувством – понимал, что мне будет больно разговаривать с юной девушкой, которая обречена. А дверь открыла миловидная девушка, улыбнулась мне, пригласила пройти в квартиру. Я подумал, что она, наверное, не знает, как серьезно больна. Бывает же, что больному не говорят всю правду, скрывают от него диагноз, утешают, что его вылечат или будет хорошая ремиссия. Я решил, что это как раз такой случай. Начала она исповедоваться и вдруг в какой-то момент сказала: «Наверное, поэтому я сейчас и умираю». И заплакала. Тут же взяла себя в руки, сказала: «Батюшка, извините», улыбнулась, но я понял, что она всё знает. Причастил ее, а примерно через месяц она ушла. Подруга ее матери рассказывала мне, что в последние минуты мать сидела с ней и держала за руку, а она просила: «Читай Евангелие». Я всегда молюсь о упокоении ее души.

Еще одну женщину помню и тоже всегда поминаю. Она не была воцерковлена, но когда заболела раком, родители предложили ей пособороваться, она согласилась, и они позвали меня. Пособоровал ее. Лечили ее хорошо, вскоре у нее началась ремиссия, она обрадовалась, но в храм так и не пришла. Ее и подруги уговаривали, она не возражала, но всё время было не до того. Она, как очень многие, относилась к Церкви доброжелательно, но больше думала о земном, поэтому всё время находились дела «поважнее». А года через три или четыре болезнь опять обострилась, причем даже в более тяжелой форме, чем до ремиссии, и когда эта женщина окончательно слегла, меня опять пригласили к ней причастить ее. Запомнилось мне ее просветленное лицо. Я свечку зажег, Дары разложил, молитву прочел, подошел к ней и говорю: «Давайте исповедуемся». Она исповедовалась и сказала: «Батюшка, Вы сейчас свечку зажгли, запели, и мне стало ясно, что если есть в жизни подлинный смысл, он именно в том, что Вы сейчас делаете. Если я на этот раз выздоровею, уже никуда из Церкви не уйду».

Она умерла на следующий день, но думаю, что Господь ее принял, потому что это были не просто слова, а она действительно почувствовала любовь Божью. Мы, пытаясь донести что-то до людей, надеемся на свои слова, на какие-то рассудочные доводы, а на самом деле только благодать может размягчить человеческое сердце: «Дух Твой Благий наставит мя на землю праву» (Пс. 142, 10). Ответы на эти вопросы не в уме, а в сердце.

Еще был случай, когда одна прихожанка вдруг перестала ходить в церковь. Я иногда встречал ее на улице, спрашивал, что случилось, она отвечала, что теперь ее представления о Боге совсем не такие, как у Православной Церкви. А через несколько лет она позвонила, сказала, что многое пересмотрела, боялась мне звонить, но теперь болеет, ей предстоит сложная операция, и попросила меня прийти к ней. Исповедовалась, причастилась, я ее благословил на операцию, а после операции она умерла. Не по вине врачей – болела она тяжело, и мы понимали, что такой исход возможен. Но перед своим уходом в жизнь вечную она вернулась ко Христу!

Ну а если говорить не только о своем опыте, то вспоминаю рассказ митрополита Антония. Когда он был еще не архиереем, а священником, у него в приходе был староста, тоже Антоний, очень активный и деятельный человек. Он заболел раком, и вскоре стало ясно, что дело идет к концу. Владыка вспоминает, что пришел к нему в больницу, а он говорит: «Отец Антоний, так обидно: столько было планов, столько дел, а я чувствую, что теперь уже ничего не успею». И владыка, тогда еще отец Антоний, ответил ему: «Ты всегда жил активной, деятельной жизнью, мало занимался собой, а теперь поживи другой, духовной жизнью. Прежде всего, давай мы с тобой примиримся со всеми людьми, с которыми у тебя в жизни как-то испортились отношения». А когда человек активный и деятельный, у него в жизни много бывает конфликтных ситуаций. Антоний назвал владыке людей, которые жили в Лондоне, владыка им звонил, привозил их к нему, они примирялись. Потом тем, которые жили далеко, писали письма. А по тем, которые к тому времени умерли, владыка служил панихиду в его палате. По каждому отдельно! А болезнь делала свое дело, и через пару месяцев он совсем усох, но, вспоминает владыка Антоний, сиял и однажды сказал: «Отец Антоний, вот телом я уже почти мертвый, а душой никогда не ощущал себя настолько живым! И теперь мне совершенно ясно, что смерти нет, что жизнь вечна!»

И, конечно, я как бывший учитель литературы и человек, пришедший к Богу во многом благодаря русской литературе, не могу не вспомнить Александра Сергеевича Пушкина. Жизнь его не была праведной. В последние годы жизни, конечно, верующий, что видно по его поздним произведениям, но в юности и «Гаврилиаду» написал, и похулиганил. В разных грехах был искушен. Но мы знаем, как пусть физически мучительна, но духовно прекрасна была его смерть. Известны слова священника, принимавшего его предсмертную исповедь, что он, священник, и себе желал бы такой мирной кончины. А Василий Андреевич Жуковский, бывший при нем, вспоминал, что когда жизнь Пушкина уже покинула тело, он, глядя на его просветленное лицо, почувствовал, что смерть не страшна. Не умом почувствовал, а сердцем.

Все мы люди грешные, поэтому в каждом человеке в одни моменты жизни проявляется всё лучшее, что в нем есть, а в какие-то моменты и худшее. Но всё же главное – то, что проявляется перед лицом смерти. Тогда, наверное, раскрывается самая суть человека. В Пушкине проявились и прощение, и любовь к врагам. Данзас хочет вызвать Дантеса на дуэль, а Пушкин категорически запрещает за него мстить и просит Данзаса передать Дантесу, что прощает его. Что может быть выше такого окончания земной жизни?!

Мы все понимаем, что рано или поздно уйдем из этой жизни, каждый, конечно, хочет, чтобы это случилось попозже, но всё же главное не раньше или позже. Главное – уйти туда чистым. Думаю, что всем людям, о которых я сейчас рассказал, это удалось.

– Наверняка вам, как и всем священникам, часто приходится отпевать незнакомых людей, которые хоть и были крещены, так за всю жизнь и не собрались исповедоваться. Понятно, что это во многом снисхождение к скорбящим родственникам, но такова сегодня общепринятая практика.

– Я знаю двух священников, которые в таких случаях категорически отказывались отпевать. Заносят гроб в храм, и священник спрашивает людей, пришедших на отпевание: «Когда он последний раз исповедовался и причащался?» – «Никогда, но был крещен». – «Я отпевать не могу и не буду».

Я говорю «отказывались», потому что оба эти священника сейчас под запретом. Не за то, что отказывались отпевать, просто такие люди обычно ригористичны во всем. По букве эти священники были правы, а по духу нет. Мы не знаем, что творилось в душе человека в последние минуты его жизни. Может, он пережил встречу с Богом, о которой уже не смог рассказать.

Опять хочу вспомнить рассказ митрополита Антония. Он еще был молодым врачом и как-то вместе с опытным врачом совершал обход больных. Один лежал уже без сознания, и опытный врач сказал: этому уже не помочь. И пошел дальше. А тот человек не умер, пришел в сознание и сказал будущему митрополиту: «Ты, юноша, никогда не делай так, как сделал тот врач. Я слышал, что он тогда сказал. Знаешь, как мне было больно?» А казалось, что человек без сознания. Тем более мы не знаем, что происходит в душе человека. За некрещеного, если человек был нам близок и дорог, можно и нужно молиться келейно, а если человек был крещен, мы его отпеваем, и, я думаю, правильно делаем. Единственное, с чем я, может быть, соглашусь, что имело бы смысл немножко изменить чин. Даже не изменить, а сократить. «Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшагося раба Твоего». Понимаю, что не обо всех мы можем сказать, что они были верные. Наверное, можно было бы убрать те молитвы и тропари, которые прямо говорят о том, что усопший был верным чадом Церкви. Но пока такого чина нет.

– Часто и пришедшие на отпевание нецерковного человека далеки от Церкви. И я пару раз бывал неприятно удивлен, когда священник после отпевания ничего не говорил. Понимаю, что так, как о давнем прихожанине или о друге, о незнакомом человеке ни один священник не сможет сказать, но как-то утешить скорбящих людей и объяснить им, что человек не ушел в небытие, а перешел в жизнь вечную, что связь с ним сохраняется, можно. Если из тысячи людей, приходящих в храм только по такому печальному поводу, один услышит слова священника,  это уже будет семя, упавшее на добрую землю и принесшее плод.

– Для этого нужно дар иметь. Труднее всего обращаться к людям в такой ситуации. Очень важно, чтобы слова были не фальшивые, а шли из сердца. У меня было два печальных опыта. Когда только начинал служить, хоронили молодого человека, трагически погибшего. Я начал говорить слово, и мать этого парня упала в обморок. Ее вынесли, там врачи стали оказывать ей помощь, а мне говорят: батюшка, продолжайте. Я продолжил, а через три минуты его дочка упала в обморок. Не из-за того, что я говорил, они упали в обморок, просто так тяжело переживали они горе.

В другой раз я начал говорить, а меня один мужчина перебил: «Заканчивай! И так тяжело, а ты нам еще душу рвешь».

Но я с вами согласен. Да, людей привело в церковь горе, но они пришли. Есть и такие, которые не заходят, а курят за оградой. А те, кто пришел на отпевание… Я краем глаза вижу, что большинство во время отпевания крестится. Всё-таки людей, категорично неверующих, сегодня не большинство. Невоцерковленных да, большинство, но сегодня они пришли в церковь, слушают молитвы и песнопения, осеняют себя крестным знамением. И даже если кто-то из них неверующий, мой долг священника объяснить им, как понимаем происходящее мы, верующие. Сначала я, конечно, выражаю им соболезнование, говорю, что самые трудные и горькие минуты – это те, которые они переживают сейчас, когда мы расстаемся с родными и близкими. Но и объясняю, что с точки зрения неверующего человека смерть – это тупик, обрыв, а мы, христиане, верим, что это дверь, за которой начинается нечто другое. Что конкретно там начинается, и для нас во многом загадочно, и мы, наверное, не должны на эту тему много говорить, потому что до конца это нам откроется, когда мы уже придем туда. Но и открыто нам немало. Открыто, что то, что будет за этой дверью, зависит от того, где было сокровище человека в его земной жизни, научился ли он любить ближнего, прощать обиды. И сейчас ушедшему человеку очень нужны ваши молитвы о нем и добрые дела в память о нем. Это будет проявлением вашей любви к нему. Желаю усопшему Царства Небесного в вечной жизни, а вам, дорогие братья и сестры, желаю сил пережить эту утрату и веру в бесконечную милость Божью, любовь Божью, и в то, что жизнь вашего родного человека не закончилась, а начинается новый этап, и он нуждается в вашей молитвенной помощи.

Мне рассказывали, что один батюшка на отпевании говорил: «Чего плачете? Радоваться надо. Видите, я в белом облачении. Потому что праздник – человек к Богу пришел». Конечно, так нельзя, и дело не только в том, что после таких наставлений вряд ли кто-то из неверующих и даже сомневающихся станет верующим, но и в том, что это по сути неправильно. Что значит радоваться? У нас есть Священное Писание. Оно учит нас нормальному отношению к происходящему, в том числе и к смерти. Первый человек, погибший за Христа, – архидиакон Стефан. И что написано в Деяниях Святых Апостолов? «Стефана же погребли мужи благоговейные, и сделали великий плач по нем».(Деян., 8, 1). Не написано, что радовались.

Христос прослезился, когда шел Лазаря воскрешать. Ладно, другие плачут, но Он знает, что через несколько минут воскресит его, и всё равно прослезился. Потому что смерть – это всегда больно, это всегда тяжело, это всегда расставание. И одновременно это вхождение в вечную жизнь. Такое диалектическое противоречие: это и радость, и скорбь.

Мы верим, что смерть не только расставание, но и встреча. Смерть – рождение в вечную жизнь, а рождение человека всегда мучительно. Христос говорит: «Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришёл час её; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир» (Ин.16:21). А что мы видим? Когда женщина узнаёт, что она беременна, радуется, делится своей радостью: батюшка, ребеночек будет! Знает, что будет больно, а если это не первый ребенок, знает, как больно будет, но всё равно радуется, потому что то, что произойдет, такая радость, что ради нее стоит потерпеть боль. Врачи видят муки женщины в родах, но видят и радость, которая потом бывает. Предсмертные муки человека мы видим, а радость, которая вслед за этим, – встреча со Христом… Мы верим, что эта встреча состоялась, но обычным зрением ее не видим, потому что это происходит уже не в нашем мире.

– Верим, когда провожаем праведника. Я помню Ваши слова на отпевании отца Вячеслава Перевезенцева: «Ты прожил прекрасную жизнь на земле, и теперь пусть она продолжается на небесах!» Но ведь далеко не про каждого человека можно так сказать. А человек, про которого так не скажешь, был кому-то близок и дорог. Как быть?

– Перефразируя преподобного Серафима Саровского, можно сказать: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся те, кого ты любишь». Вы понимаете, что близкий вам человек жил и умер не по-христиански, за некоторых (некрещеных, самоубийц) Церковь не молится, но никто не запрещает вам поминать его в своих молитвах. Более того, это необходимо, потому что единственное, что, например, безутешная мать может сделать для своего покончившего с собой сына, это войти в Царство Божие. Сама должна войти! Думаю, человек, спасаясь, делает большое дело не только для себя, но и для других – он тащит их за собой, но только при условии, что он их действительно любит, любит не формально, а они в его сердце. Да, мы не можем не помнить слова царя Давида: «Смерть грешника люта, и ненавидящии праведнаго прегрешат» (Пс. 33, 23). По-русски в синодальном переводе это звучит так: «Убьет грешника зло, и ненавидящие праведного погибнут». Но это не мы решаем, а Бог, и мы уповаем на Его милосердие. Ведь если нам жалко человека, то насколько более жалко его Богу, Который в тысячу раз лучше и добрее всех нас! Ваша задача стяжать благодать Божью, конечно, для спасения своей души, но и в память о близких людях. И добрые дела надо делать в память о них.

Почему мы в Православной Церкви такое значение придаем молитве об усопших и добрым делам в память о них? Человек прожил жизнь, и очень важно, как он ее прожил, что доброго сделал. Когда его земная жизнь закончилась, сам он уже ничего не может сделать, но если я из любви к нему и в память о нем делаю что-то доброе и посвящаю это ему, то это и он делает, только через меня.  Ведь это память о нем вдохновляет меня делать добрые дела. Человек, находясь там, где деятельная любовь уже невозможна, продолжает действовать через тех людей, которые его помнят, поминают, молятся о упокоении его души и в память о нем делают что-то доброе.

– Вы рассказали несколько случаев, когда люди глубоко исповедовались перед смертью, а до болезни несколько лет в церковь не ходили. Но ведь очевидно, что не у всех будет такая возможность. Многие погибают и умирают внезапно.

– Мою совесть до сих пор обременяет один такой случай. Лет двадцать назад это было. Ко мне в воскресную школу ходил очень хороший человек, пожилой, пришедший к вере недавно. Как-то он подошел ко мне и сказал: «Батюшка, я уже готов к генеральной исповеди за всю жизнь». До этого он исповедовался, но в повседневных грехах. Сразу всю свою жизнь не проанализируешь, требуется время. И вот он подготовился и хотел подробно исповедоваться за всю жизнь. А дело было за несколько дней до Рождества, на исповедь шло множество людей, и я ему сказал: «Давайте после Рождества, когда уже не будет столько народу, спокойно с вами встретимся и поговорим». А через три дня пришла его дочь и сказала, что он умер, инсульт. Я верю, что Господь принял его исповедь – она уже прозвучала в его сердце, а Таинство не совершилось по моей вине. С меня и спрос, а не с него. Для меня это урок: ничего не надо откладывать.

А был и такой случай. Я освящал квартиру, и люди мне сказали, что их сосед, дедушка, узнал, что к ним придет священник, и просил меня зайти к нему – хочет креститься. Дедушка тот уже из дома не выходил. Я зашел к нему побеседовать и сказал, что перед крещением принято исповедоваться. «В чем исповедоваться?» – «В грехах». – «А у меня никогда никаких грехов не было». – «Давайте я приду к Вам через неделю». У меня с собой не было даже крестильного ящика. Он жил в Москве, а я в дальнем Подмосковье, но через неделю мне всё равно надо было съездить в Москву. Надеялся, что за это время он и к исповеди подготовится. Но зря надеялся.

Через неделю прихожу к нему: «Вспомнили грехи?» – «Нет, никаких грехов не было». Я начал ему перечислять: «Может, обманули кого-то или обидели?» – «Нет, никогда». И я понял, что человек меня не обманывает, а просто у него уже всё стерлось из памяти. Он живет настоящим. Тогда я сказал: «Есть такой грех, когда человек не видит своих грехов. Вы же не видите?» – «Нет». – «Давайте хоть в этом покаемся». – «В этом покаемся».

Конечно, я его покрестил. А уж как Господь отнесется, когда он перед Ним предстанет, тайна. Я верю в безграничное милосердие Божье, но, конечно, гораздо радостнее бывает, когда человек признается Богу в своих грехах и оплакивает их. Важно, чтобы это было. А если этого нет, уповаю на милость Божью, но, конечно, душе неспокойно за такие случаи.

– Наверное, бывает и так, что Вы по просьбе близких приходите причастить больного, а он уже в таком состоянии, что не может исповедоваться: и сил нет, и сознание угасает.

– Увы, это бывает не так уж редко. Если я понимаю, что человек уже не способен дать оценку своим поступкам, просто спрашиваю: «Всех прощаете? Нет обиды?» Если человек говорит, что прощает, надеюсь, что это искренне, поэтому и Господь его простит. Понимаю, что это даже не полумера, но, думаю, лучше хоть так, чем никак. Но, конечно, еще лучше не дотягивать до такого состояния, а думать о смысле жизни, о том, для чего ты пришел в этот мир, не дожидаясь, пока заболеешь.

Думаю, и вам, и каждому верующему не раз приходилось слышать от убежденных атеистов, что вечная жизнь – сказка, которую мы, верующие, придумали себе в утешение. На самом деле в таких рассуждениях была бы какая-то логика, если бы мы говорили, что всех там, в вечной жизни, ждет что-то очень хорошее. Но мы-то говорим о том, что человек, представ пред Богом, должен будет ответить за свою жизнь, и это очень непростой ответ. Поэтому как раз немало людей, которые заинтересованы в том, чтобы там, за порогом земной жизни, ничего не было. Человек понимает, что если действительно правда то, о чем мы говорим, его там вряд ли ждет что-то хорошее. В интернете есть много цитат, и недавно мне попалась такая цитата из маркиза де Сада: после смерти абсолютно ничего нет, и это меня не пугает, а успокаивает. А я подумал: конечно, его это должно было успокаивать. Мы же все знаем, кто такой маркиз де Сад.

И на свете немало людей безнравственных, морально поврежденных, пусть не в такой мере, как он, но достаточно сильно. Они как раз заинтересованы в том, чтобы после смерти ничего не было. Здорово же: живешь в свое удовольствие, хулиганишь, развратничаешь, а потом уснул и не проснулся. А тут… Мы, конечно, надеемся на милость Божью, но всё-таки должны помнить, что «есть грозный суд: он ждет: он не доступен звону злата, и мысли, и дела он знает наперед». Посерьезней надо подходить к своей жизни земной и исключать из нее всё, с чем потом будет тяжело предстать перед лицом Истины.

Один ныне покойный прихожанин рассказывал мне, как пришел к Богу. Он тяжело заболел, и врачи сказали, что проживет он с такой болезнью недолго, несколько лет. Так и случилось, но за эти несколько лет он серьезно и глубоко воцерковился. Узнав, что ему осталось жить недолго, он подумал: «Умру, а что дальше? Если там ничего нет, то и ничего страшного: нет и нет. А вдруг есть? И как я предстану там?» Начал разбираться и воцерковляться. Нет, атеисты глубоко заблуждаются, считая веру в вечную жизнь самоутешением. На самом деле вера мобилизует человека задуматься о смысле жизни и отнестись к ней ответственней. Если бы смерть действительно была просто исчезновением, многие умирали бы с легкостью, потому что жизнь человека, к сожалению, может принять такую форму, что ему легче не жить, чем жить. Но Шекспир в известном монологе Гамлета «Быть или не быть?» убедительно показывает, что «не быть» не способ убежать от проблемы, а скорее наоборот.

Беседовал Леонид Виноградов

Комментировать

«Память смертная»
в Telegram.
t.me/azmemory