Молодой неглупый поросенок


«Молодой неглупый поросенок согласен на любую работу: переводы с французского, репетиторство, экскурсии по городу, фитнес. Могу и курьером». Эта надпись на листочке в клеточку с номерами телефона, трепещущими на петербургском ветерке, остановила мое внимание. Я наклонился завязать шнурок на ботинке и увидел этот крик души (простите за банальность), приклеенный на столбе набережной Васильевского острова. Меня растрогало это: именно не «умный», не «образованный», а «неглупый». Это и скромно, и вместе с тем – с достоинством.

Воображение стремительно нарисовало образ этого поросенка – интеллигентного, эрудированного, но оказавшегося в крайне затруднительном положении. Судя по высоте наклейки объявления, он был гораздо меньше обычных поросят, которых мне доводилось видеть. Я даже подумал, что, может быть, это какая-нибудь новая миниатюрная порода поросят, невиданная мною доселе.

Мне был не нужен курьер, не требовался и перевод с французского. Но я чувствовал, что если не приютить, то хотя бы поговорить и порасспросить парня я должен. Тем более, что я знал: вечером прилетит моя дочка Маша и спросит: «Как прошел день?» И что я ей отвечу? Бросил поросенка в беде?

Я сразу набрал номер, и мне ответил слегка простуженный, с легким подвизгом голос:

– Алло? Пуфик у телефона!

Так началась наша дружба с поросенком Пуфиком. Я пригласил его к себе в мастерскую. По его реакции и комментариям к моей живописи я понял, что он немного поверхностно, но довольно много знает об истории искусства. Он поминутно вставлял французские фразы, часто неуместно… Явно был доволен, что знает язык лучше меня (видел, что я не все понимаю). Впрочем, был по-своему симпатяга, хорошо кушал, но немного жадничал. Ясно было, что бедняга натерпелся разного, намерзся и оголодал. И главное, чувствовалась какая-то внутренняя неустроенность. Что-то изнутри его явно волновало.

Он сбивчиво и очень взволнованно начал рассказывать свою историю. Раннее детство он практически не помнил: бегал, задравши хвост, по грядкам, за что его гоняли тряпкой. Кормился с огорода. Это из самых его ранних детских воспоминаний. Потом вспоминает себя уже гуляющим по набережной Невы и заискивающе улыбающимся прохожим. Иногда кто-нибудь погладит по загривку, даст печенюшку, он похрюкает благодарно. Но это редко. Жилось в основном впроголодь. Ночевал под открытым небом. И однажды очень сильно простудился, после страшного осеннего ливня. Потом вспоминает себя уже лежащим в кукольной кроватке, накрытым одеялом. Над ним – заботливо склоненное лицо. Девушка с прямым пробором. Увидела, что он открыл глаза, – сразу засияла. И начала сразу говорить: фразу по-русски, потом повторяет по-французски. И так весь день. Он оказался очень способным. Через неделю уже на бытовом уровне сносно изъяснялся с ней на двух языках.

Ее звали Ариной. Работала в Русском музее. Очень интересовалась историей искусства. Дома - шкафы, набитые книгами. И еще постоянно таскала целыми рюкзаками. То подарят ей, то купит недорого. Вот и ему все стала пересказывать: и про Русский музей, и про Лувр, и про музей Прадо, про Пинакотеку, про Британский музей, – и все на двух языках. Он поправился за неделю. Кормили его хорошо. Спал он вволю. Утром завтрак, потом в постель. Арина подоткнет одеяльце, побежит на работу. В обед – соседка приходит, накормит его. Вечером – опять Арина. В выходные так – красота! Завтрак, обед, полдник и ужин – все Арина приносит. Накормит его завтраком и бежит на службу в свой храм, Пуфик подремлет часа три, она уже придет и сразу обед готовит.

Ну а потом, когда он поправился, стали по городу гулять, и в речном трамвайчике, и на ручках у Арины, и за ручку. Идут, а она все рассказывает и рассказывает. Не мудрено, что он многое запомнил, даже и наизусть. Потом как начнет гостям арининым рассказывать, – все просто диву даются. «Надо же, – говорят, – какой эрудированный поросенок!» Арина хотела его и в бассейн с собой устроить, но ему врач не выдал справку. У него паспорта не было. Но дома гимнастикой они занимались (а я и заметил, что поросенок был довольно подтянутый, не зря он и фитнес преподавать вызывался).

Ну вот, а когда он подрос немного, – стал с Ариной экскурсии проводить, и даже с франкоговорящими туристами. Арина поручала ему, например, о скульптуре подготовить материал и предоставляла слово ему. А туристы слушали его просто с открытыми ртами. Мало того, что рассказывал толково и даже очень артистично, с удивительными подробностями. Так ведь еще и по-французски! А самое главное – ведь поросенок же! И махонький такой, – просто загляденье! Одет в шортики на лямочке, гольфы на ногах, клетчатая рубашечка с короткими рукавчиками. На голове обычно фуражечка с длинным козырьком. Когда ему солнце светило в глаза, то он морщился очень некрасиво (как он считал), вот он и упросил Арину сшить ему такую фуражечку. Да и хотелось выглядеть стильно и оригинально, не похожим ни на кого.

Обычную магазинную кепочку он и не надел бы ни за что. Он упрашивал Арину шить ему все новые и новые костюмы. То костюм испанского гранда, то мушкетерскую одежду, то костюм китайского мандарина. Один раз он даже упросил ее нанять пони и восседал на нем во время экскурсии в лосинах и ярком красном кафтане времен Наполеона Бонапарта. А экскурсия была о стиле ампир в Петербурге.

Слух о таком необыкновенном поросенке разнесся далеко за пределами и города, и России вообще. Из Франции, Канады, Бельгии, Люксембурга сначала, а потом и из множества других стран народ просто валом повалил на диковинного франкоговорящего петербургского поросенка. Записывались на экскурсии за полгода, даже за год. Ну и само собой, экскурсии платные, поросенок с Ариной стали зарабатывать хорошо. Арина относила деньги и в приют, и в детскую больницу, и в свой храм для многодетных семей. А Пуфик просил свою долю складывать в отдельную копилку. Арина ничего не отвечала на это, а только грустно смотреть стала как-то.

Пуфик же старался не замечать этого. Все заинтересованно расспрашивал у Арины: и о великих архитекторах, строивших Петербург, и о деталях убранств дворцов и храмов, и о литературе этой эпохи. Но почему- то Арина становилась все грустнее, хотя он знал даже сколько весит мозаика Исаакиевского собора. Копилки меняли много раз, покупали все больше и больше. Деньги едва вмещались в них. И все было так до того дня.

В тот день (Пуфик зарыдал на этом месте) он проснулся, почистил зубы, позавтракал с Ариной, поблагодарил ее, а потом, встав в третью позицию, произнес по-французски, глядя в глаза Арине, ту самую речь, которую он до сих пор не может себе простить. Суть ее была в том, что он, Пуфик, считает себя уже вполне взрослым и зрелым ученым и просит Арину отдать ему его деньги.

– Он, – говорит Пуфик, – давно мечтал поехать в турне со своими лекциями, и предложений ему навалом. А прозябать в этом городе, при таких обширных познаниях он не намерен. Да и нечестно это перед трудящимися всех стран (алчущими знаний).

Арина не сказала ему ни слова против, вручила ему его копилку, явно сдерживая слезы. Но он был сух, деловит, хотя и деликатен. Взял свою копилку, давно собранный чемодан, вызвал такси и уехал в аэропорт.

На этом месте рассказ Пуфика был прерван влетом небольшого вертолетика в мое крохотное окошко. Поросенок изумился, да так, что даже подавился кренделем и закашлялся. Я аккуратно и очень деликатно постучал ему его по спине.

– Ну, ладно, ладно… все, все… – забормотал он. И потом, через некоторое время только:

– Спасибо, спасибо!

Я подставил ладошку к кабинке вертолетика – и на нее сошла, аккуратно ступая, моя дочка Маша. Я перенес ее на стул рядом с Пуфиком. Он круглыми глазами смотрел на происходящее. А все очень просто Маша летала навестить пипу суринамскую. Вообще-то она обычных размеров для 10- летней девочки. Но ей необходимо было навестить в Бразилии пипу (ее приятельницу). В таких случаях она откусывает кусочек уменьшительной ватрушки (чтобы быть на равных с пипой в данном случае). А потом, когда нужно опять увеличиться, съедает кусочек увеличительной (ватрушки же). Размер вертолетика она регулировала с помощью пультика, – это несложная задача. А тем более, что она могла таким образом влетать ко мне в мастерскую. Это очень удобно.

Ну вот, Маня достала из рюкзачка увеличительную ватрушку и откусила кусочек. В ту же минуту она стала обычного своего размера: среднего роста и средней упитанности 10 летней девочкой. Пуфик, наверное, опять подавился бы, если к этому времени не перестал бы жевать от изумления.

– Меня зовут Маша, – сказала дочка и протянула свою ладошку поросенку.

– Пуфик! – сказал Пуфик и протянул ей свою лапку.

Маня очень дружелюбно улыбнулась, и поросенок тоже просиял. Сразу было видно, что моя дочка ему очень понравилась. Пока она пила чай с дороги, я коротко рассказал Маше историю нашего гостя. Сам поросенок (я видел) внимательно наблюдал за реакцией Мани, не осуждает ли она его, не смеется ли? Не возмущена ли его поведением? Но, видя в ее лице только сострадание и любовь к нему, окончательно расположился к моей дочке.

– Скажите, я не могла ли я Вас видеть на Эквадоре месяц назад? – вдруг неожиданно для меня (а тем более для Пуфика) говорит Маня.

Поросенок чуть не упал со стула. Маша вытирала губы салфеткой и внимательно смотрела на него. А дело в том, что незадолго до этого мы с Маней написали икону Андрея Рублева для наших друзей в Эквадоре. Это была мерная икона, написанная для новорожденного Андрюши – первенца наших друзей. Вот она и отвозила ее на вертолетике.

– Да. Могли, могли, – опять зарыдал поросенок, – и в аэропорту, и возле ресторанов города, и на пляже. Это самые позорные страницы моей жизни… Я пел и плясал там, и люди кидали деньги в эту самую кепочку, сшитую Ариной. А как я там оказался на Эквадоре? Все деньги заработанные с Ариной, я расточил, пиршествуя блистательно. И где я только не был: и в Италии, и в Греции, и в США. Один контракт за другим. Мне аплодировали, восхищались, платили деньги… точнее, не мне, а этим ловким ребятам, – организаторам моих турне. А я раздувался от спеси все больше и больше. Но что-то стало происходить со мной: память моя стала слабеть, я стал забывать самые простые слова. Надо мной начали посмеиваться, даже просто освистывать. Если я выступал раньше перед интеллигентной аудиторией, то теперь меня больше приглашали в рестораны и даже просто в цирк. На афише – не «Легендарный Пуфик. Лекция по истории барокко в Петербурге», а просто «Говорящий поросенок». Никого уже из зрителей не интересовало, чем Растрелли отличается от Штакеншнейдера и чем барокко отличается от рококо. Кормили меня все хуже и хуже.

Отношение ко мне стало все более и более пренебрежительным, а часто просто грубым и даже издевательским. Я понял одну простую вещь: меня очень любила Арина, я жил этой ее любовью. Ее любовью я и превратился чуть ли не в Пиотровского. А теперь вместе с ее любовью стали иссякать и память, и сообразительность. И особенно – радость. Спесь и радость – две вещи несовместные. Самодовольство и любовь – тем более. Я стал угрюмым, раздражительным, недружелюбным. Цены на меня падали и падали. Меня сдали выступать в пиццерию «Веселый подсвинок» – как раз эквадорского общества любителей-свиноводов. Отсюда же я и сбежал.

А почему сбежал? Мне приснилось, что я лежу в комнате у Арины в кукольной кроватке, еще почти ничего не знаю по-французски, но весь объят ее любовью. Я просто выпрыгнул из окошка гостиницы и побежал в горы – хотел забыть это все. Я стал думать, что буду питаться корнями диких растений и стану огромным и грозным, как кроминьонская свинья или как калидонский кабан, и буду наводить ужас на местных жителей. Но корни добыть оказалось не так просто. А есть их было просто противно. Ведь я уже набаловался есть в ресторанах, в крайнем случае - в кафешках. Хотел я пристать к одному свиному стаду в горах. Но свинопас погнал меня вон с криками и улюлюканьем. А в горах вечерело. Волки завыли. Жутко стало мне – поросенку. Побежал я в город. Опять попал под дождь. Вымок, как собака. Опять вспомнился мне Петербург, эта моя простуда после того памятного дождя, как выхаживала меня Арина…

Вот мне представилось, что приезжаю я на пони верхом к дому Арины, а сзади за собой на веревочке веду, как дракона, эквадорскую игуану. А надо сказать, что я часто видел на улицах города, как бабушки мандаринными дольками кормят игуан. Буквально, как в Петербурге бабушки кормят крошками голубей. Игуаны большие и по виду – совершенные динозавры. И мальчишки гоняют их. Я пытался несколько раз с ними тоже отведать мандаринных долек. Но мне не доставалось (меня гнали в шею и смеялись). Вот мне и представилось, что я уговорил одну из игуан приехать в Питер и подыграть мне. Так вот, еду я на белом пони, а на веревочке веду игуану. Тут мы встречаем Арину, идущую на работу в Русский музей. Она изумляется и говорит: «Пуфик, ты ли это? Да ты просто как Георгий Победоносец! А где же твоя царевна?» Я опускаю глаза вниз и говорю тихим голосом: «А царевна – это ты!»

Пуфик опять внимательно посмотрел на нас, – не смеемся ли мы с Машей. Мы не смеялись.

– Ну вот, – продолжал он, отпив глоточек чая. Игуаны смеялись надо мной и не соглашались никуда со мной ехать. И тогда я, совершенно отчаявшись, вечером опять пошел в горы. Раз так, говорил я сам в себе, пусть будет одно из двух: либо меня съедят волки, либо я выучусь все-таки есть корни, вырасту огромным, как калидонская свинья или как кроманьонский кабан (а может, и наоборот: память моя подослабла) – и буду наводить ужас на окрестных жителей. А потом, когда меня схватят, и поведут на допрос, я перед всеми репортерами и журналистами открою всю правду. И расскажу, как меня воспитывали и как безответственно поступила Арина, предоставив мне, хоть и франкоговорящему, но все же только поросенку, такую свободу. И пусть ей будет стыдно, – думал я.

Тем временем я увидел перед собой какой-то силуэт. «Все, поросенок, – подумал я, – это волк, можешь не фантазировать дальше. Никаким кабаном ты не вырастешь и никого ты не изобличишь». Поджилки затряслись у меня, во рту моментально пересохло. Сразу пришла мысль: «Не ври хоть сейчас, поросенок, только ты сам виноват, что сейчас тебя проглотит эта скотина, этот динозавр». И даже не себя мне стало жалко: «Бедная Арина, бедная Арина», – думал я. – «Как она будет плакать по мне, поросенку! Господи, помилуй!»

Но это был не волк. Это была альпака. Вы знаете, кто такая альпака? – спросил Пуфик нас с Машей.

Я пожал плечами, я не знал. Маша знала.

– Альпака, – сказал поросенок, глядя на меня, – это зверюшка такая, среднее между ламой и овцой. Но она была непростая, сияла каким-то необыкновенным светом! И она заговорила со мною.

– Здравствуй, поросенок Пуфик, – сказала она, - я тебе помогу! Ты сейчас пойдешь в аэропорт и просто подойдешь в билетную кассу. Скажешь: «Здравствуйте, девушка! Я – Пуфик!» И тебе выдадут билет на самолет до Петербурга. Через Мадрид тебя устроит? – И смотрит на меня так весело.

– Еще бы не устроило! – я хлопнул себя ладошкой по лбу.- Конечно! – завизжал я во все горло. – Еще как устроит!

– Мало того, – продолжала она, – перед полетом зайдешь в ресторан аэропорта и сядешь за свободный столик. Подойдет девушка-официантка. Ей скажешь то же самое: «Здравствуйте девушка! Я – Пуфик!» Она принесет тебе обед из трех блюд и сладости. Покушаешь и полетишь. В Питере повесишь объявление на столбе. Вопросы есть у тебя? – спрашивает она меня.

Я говорю:

– Есть. Как Вас зовут?

Она говорит:

– Пока я могу тебе сказать только, что я царевна Ариадна. По любви к своему царевичу я согласилась стать альпакой, чтобы встретить тебя здесь и спасти. Ведь у него ни один поросенок не забыт.

– Такая поросятина, как я!? Такая свинина, как я, не забыта, хотели Вы сказать!? – воскликнул я и зарыдал, уткнувшись в ее мягкую и душистую шерсть, пахнущую луговыми травами Эквадора.

– Ну, ну, Пуфик, не плачь, дружище! – сказала она, дав мне порыдать немного. – У тебя все будет хорошо! О как хорошо! – сказала она.

– И ты видишь это? – почти закричал я, неожиданно для себя перейдя на «ты». А я видел по ее глазам, что она смотрит куда-то и видит меня, у которого уже все хорошо!

– Ну, конечно, уже вижу! – легко и радостно сказала она.

Мы обнялись дружески, и я помчался в аэропорт. Ну, а дальше вы все знаете. Приехал в Питер, сразу дал объявление, и вот я уже у вас. Теперь я понимаю, почему я должен был дать это объявление. Самому вернуться к Арине мне все-таки не хватило бы духу.

Мы с Маней переглянулись.

– Послушай, Пуфик, – говорит моя дочка. – Ведь я очень хорошо знаю эту компанию. И Арина, и Ариадна – наши ближайшие друзья! Отщипни от этой ватрушки, чтобы уменьшиться, забирайся ко мне в вертолет - и летим немедленно к Арине! Она ждет тебя и любит безумно!

О дальнейшем подробно мы не можем рассказать – слишком бурно развивались события. Слишком много потрясений для такого маленького поросенка. Можем только сказать, что теперь довольно часто Маня прилетает к нам в мастерскую с миниатюрной Ариной и Пуфиком. Они отъедают немного от увеличительной ватрушки, мы пьем чай и беседуем. С ними очень интересно, они очень неплохо разбираются в живописи. Ну и по-французски меня подтягивают. Все-таки у меня и словарный запас действительно скудный, и произношение очень слабое.

Комментарии

  • Вставить все:

Информация о записи

Автор
Виктор Бендеров
Просмотры
675
Комментарии
1
Последнее обновление

Другие записи в Example category

Другие записи от Виктор Бендеров

Сверху