Муравьева О.С. Как воспитывали русского дворянина. Опыт знаменитых семей России – современным родителям

Муравьева О.С. Как воспитывали русского дворянина. Опыт знаменитых семей России – современным родителям

(13 голосов4.3 из 5)

Книга потомка зна­ме­ни­того дво­рян­ского рода, уче­ного-фило­лога Ольги Сер­ге­евны Мура­вье­вой предо­став­ляет воз­мож­ность совер­шить увле­ка­тель­ное путе­ше­ствие в Рос­сию ХIХ века, позна­ко­миться с жиз­нью луч­ших дво­рян­ских семей, почерп­нуть много инте­рес­ного и полез­ного из их опыта вос­пи­та­ния детей. Известно, какие неза­у­ряд­ные лич­но­сти вырас­тали порой в дво­рян­ских семьях: высо­кий интел­лект и душев­ная тон­кость ужи­ва­лись в них с бес­стра­шием и твер­до­стью духа, бле­стя­щие успехи на воен­ном или слу­жеб­ном поприще соче­та­лись с кри­сталь­ной чест­но­стью и бла­го­род­ством. Как муж­чины, так и жен­щины про­яв­ляли ред­кую спо­соб­ность ладить с окру­жа­ю­щими, сохра­нять досто­ин­ство в любой ситу­а­ции, быть муже­ствен­ными и стой­кими перед лицом испы­та­ний. О.С. Мура­вьева подробно опи­сы­вает тот идеал, на дости­же­ние кото­рого ори­ен­ти­ро­вали дво­рян­ских детей, демон­стри­рует при­емы и методы, с помо­щью кото­рых раз­ви­ва­лись в них необ­хо­ди­мые каче­ства. В книге много увле­ка­тель­ных выдер­жек из мему­а­ров, писем, днев­ни­ков дво­рян поза­про­шлого сто­ле­тия, кото­рые помо­гают лучше понять, как при­ви­тые им в дет­стве прин­ципы реа­ли­зо­вы­ва­лись в реаль­ной жизни, несмотря на любые разо­ча­ро­ва­ния и невзгоды. Книга рас­счи­тана на широ­кий круг чита­те­лей и будет инте­ресна как роди­те­лям, так и вос­пи­та­те­лям и учителям.

  Предисловие

Несколько лет назад в клубе кри­ти­ков ленин­град­ского Дома кино обсуж­дали фильм Е. Мотыля «Звезда пле­ни­тель­ного сча­стья». По ходу раз­го­вора встал вопрос и о сте­пени досто­вер­но­сти, с кото­рой вос­со­зда­ются на экране люди и собы­тия 1820‑х годов. Мно­гие гово­рили с раз­дра­же­нием, что опять наши актеры как ряже­ные в этих мун­ди­рах и баль­ных пла­тьях, что у «кава­лер­гар­дов» манеры вос­пи­тан­ни­ков ПТУ, а «свет­ские дамы» кокет­ни­чают как про­дав­щицы моро­же­ного и т. д., пока один исто­рик не поин­те­ре­со­вался, кто из при­сут­ству­ю­щих риск­нул бы появиться в ари­сто­кра­ти­че­ском салоне XIX века? При­сут­ству­ю­щие при­молкли… Исто­рик напом­нил, что К. С. Ста­ни­слав­ский, кото­рый, как гово­рится, не на конюшне вос­пи­ты­вался, гото­вясь к роли Арбе­нина в лер­мон­тов­ском «Мас­ка­раде», ходил к А. А. Ста­хо­вичу, сла­вив­ше­муся сво­ими без­уко­риз­нен­ными мане­рами ари­сто­крату, обу­чаться тон­ко­стям «хоро­шего тона». Сего­дня же нашим арти­стам с этой целью ходить не к кому, и потому спра­ши­вать с них нечего.
Мой науч­ный руко­во­ди­тель, извест­ный пуш­ки­нист Н. В. Измай­лов, пре­красно пом­нил доре­во­лю­ци­он­ное рус­ское обще­ство. Когда по теле­ви­де­нию демон­стри­ро­вался мно­го­се­рий­ный фильм – экра­ни­за­ция романа А. Н. Тол­стого «Хож­де­ние по мукам», я спро­сила у него, насколько похожи герои фильма на офи­це­ров цар­ской армии? «Нисколько не похожи, – твердо ска­зал Нико­лай Васи­лье­вич. – То были интел­ли­гент­ней­шие люди, а эти… Лица, манеры…» Я при­ми­ри­тельно заме­тила, что все-таки актрисы, игра­ю­щие Дашу и Катю, очень кра­сивы. Ста­рик рав­но­душно пожал пле­чами: «Хоро­шень­кие гризетки…»
Конечно, актеры не вино­ваты: они не могут сыг­рать людей, кото­рых нико­гда не видели.
Рус­ский ари­сто­крат XIX века – это совер­шенно осо­бый тип лич­но­сти. Весь стиль его жизни, манера пове­де­ния, даже внеш­ний облик – несли на себе отпе­ча­ток опре­де­лен­ной куль­тур­ной тра­ди­ции. Именно поэтому совре­мен­ному чело­веку так трудно его «изоб­ра­зить»: под­ра­жа­ние лишь внеш­ним осо­бен­но­стям пове­де­ния выгля­дит нестер­пимо фаль­шиво. (Навер­ное, при­мерно так выгля­дели те купцы, кото­рые под­ра­жали исклю­чи­тельно кра­си­вому анту­ражу дво­рян­ской жизни, оста­ва­ясь рав­но­душ­ными к духов­ным цен­но­стям дво­рян­ской культуры.)
С дру­гой сто­роны, сосре­до­то­чив­шись только на духов­ных цен­но­стях, можно упу­стить из виду, как реа­ли­зо­вы­ва­лись они в прак­тике повсе­днев­ной жизни. Так назы­ва­е­мый bon ton [Хоро­ший тон (франц.)] состоял в орга­нич­ном един­стве эти­че­ских и эти­кет­ных норм. Поэтому для того, чтобы пред­ста­вить себе рус­ского дво­ря­нина в его живом облике, необ­хо­димо видеть связь между пра­ви­лами пове­де­ния и эти­че­скими уста­нов­ками, при­ня­тыми в его кругу.
Дво­рян­ство выде­ля­лось среди дру­гих сосло­вий рус­ского обще­ства своей отчет­ли­вой, выра­жен­ной ори­ен­та­цией на некий умо­зри­тель­ный идеал. Во вто­рой поло­вине XVIII века дво­рян­ская элита, меч­тая о лидер­стве сво­его сосло­вия в поли­ти­че­ской, обще­ствен­ной и куль­тур­ной жизни Рос­сии, спра­вед­ливо усмат­ри­вала основ­ную пре­граду к дости­же­нию этой цели в удру­ча­юще низ­ком куль­тур­ном уровне подав­ля­ю­щего боль­шин­ства рус­ских поме­щи­ков. (Исчер­пы­ва­ю­щее пред­став­ле­ние о нем дает зна­ме­ни­тая коме­дия Д. И. Фон­ви­зина «Недо­росль».) Но, не сму­ща­ясь непо­мер­ной труд­но­стью задачи, идео­логи и духов­ные вожди дво­рян­ства бра­лись вос­пи­тать из детей Про­ста­ко­вых и Ско­ти­ни­ных про­све­щен­ных и доб­ро­де­тель­ных граж­дан, бла­го­род­ных рыца­рей и учти­вых кава­ле­ров. Эта цель в той или иной сте­пени про­яв­ля­ется в раз­лич­ных сфе­рах дво­рян­ской куль­туры от лите­ра­туры до быта. Осо­бое зна­че­ние в этой связи, есте­ственно, при­об­ре­тало вос­пи­та­ние детей.
К дво­рян­ским детям при­ме­ня­лось так назы­ва­е­мое «нор­ма­тив­ное вос­пи­та­ние», т. е. вос­пи­та­ние, направ­лен­ное не столько на то, чтобы рас­крыть инди­ви­ду­аль­ность ребенка, сколько на то, чтобы отшли­фо­вать его лич­ность соот­вет­ственно опре­де­лен­ному образцу.
С пози­ций совре­мен­ной педа­го­гики недо­статки такого вос­пи­та­ния оче­видны. Вме­сте с тем, нельзя не заме­тить, что порой оно при­но­сило уди­ви­тель­ные плоды. В про­шлом веке в Рос­сии встре­ча­лись люди, пора­жа­ю­щие нас сего­дня своей почти неправ­до­по­доб­ной чест­но­стью, бла­го­род­ством и тон­ко­стью чувств. Лите­ра­тур­ные опи­са­ния, порт­реты живо­пис­цев пере­дают их осо­бен­ное, забы­тое оба­я­ние, кото­рому мы уже не в силах под­ра­жать. Они выросли такими не только бла­го­даря неза­у­ряд­ным лич­ным каче­ствам, но и бла­го­даря осо­бому вос­пи­та­нию. Мы попы­та­емся здесь опи­сать тот идеал, на дости­же­ние кото­рого ори­ен­ти­ро­вали дво­рян­ского ребенка, и про­де­мон­стри­ро­вать те методы и при­емы, с помо­щью кото­рых вос­пи­та­тели стре­ми­лись раз­вить в под­опеч­ном нуж­ные качества.
При этом необ­хо­димо иметь в виду, что «дво­рян­ское вос­пи­та­ние» – это не педа­го­ги­че­ская система, не осо­бая мето­дика, даже не свод пра­вил. Это, прежде всего, образ жизни, стиль пове­де­ния, усва­и­ва­е­мый отча­сти созна­тельно, отча­сти бес­со­зна­тельно: путем при­вычки и под­ра­жа­ния; это тра­ди­ция, кото­рую не обсуж­дают, а соблю­дают. Поэтому важны не столько тео­ре­ти­че­ские пред­пи­са­ния, сколько те прин­ципы, кото­рые реально про­яв­ля­лись в быте, пове­де­нии, живом обще­нии. Сле­до­ва­тельно, полез­нее обра­щаться не к учеб­ни­кам хоро­шего тона, а к мему­а­рам, пись­мам, днев­ни­кам, худо­же­ствен­ной лите­ра­туре. Мно­го­чис­лен­ные при­меры из жизни англий­ского и фран­цуз­ского выс­шего обще­ства оправ­данны и даже необ­хо­димы, ибо рус­ское дво­рян­ство пет­ров­ской и после­пет­ров­ской эпохи созна­тельно ори­ен­ти­ро­ва­лось на запад­ную модель пове­де­ния и стре­ми­лось усво­ить евро­пей­ские нормы быта и этикета.
Поня­тие «дво­рян­ский тип пове­де­ния», конечно, крайне условно; как и любой обоб­щен­ный образ, образ «рус­ского дво­ря­нина» не может вме­стить в себя все мно­го­об­ра­зие чело­ве­че­ских инди­ви­ду­аль­но­стей. Однако можно отобрать из всего этого мно­го­об­ра­зия черты наи­бо­лее харак­тер­ные и исто­ри­че­ски значимые.
Говоря сло­вами Пуш­кина, у каж­дого сосло­вия были свои «пороки и сла­бо­сти», были они, конечно, и у рус­ского дво­рян­ства, иде­а­ли­зи­ро­вать его не нужно. Но о «поро­ках» в преды­ду­щие деся­ти­ле­тия ска­зано более чем доста­точно, сего­дня стоит вспом­нить и о том хоро­шем, что было в рус­ском дво­рян­стве. В дво­рян­ских обы­чаях и дво­рян­ском вос­пи­та­нии мно­гое нераз­рывно свя­зано с бытом ушед­шей эпохи; опре­де­лен­ные утраты в любом слу­чае были бы есте­ственны и неиз­бежны. Но есть утраты, кото­рых могло бы и не быть. Сей­час это дела­ется все более оче­вид­ным, и потому начи­нают робко воз­рож­даться неко­то­рые забы­тые тра­ди­ции. Для того, чтобы, по мере воз­мож­но­сти, помочь их воз­рож­де­нию, и напи­сана эта книга.

      «СЕМЕЙСТВЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ
дво­рян­ства должны быть исто­ри­че­скими вос­по­ми­на­ни­ями народа…»
А. С. Пуш­кин. Роман в письмах. 

      Вступление

Замет­ный инте­рес совре­мен­ного обще­ства к дво­рян­ской жизни про­шлого века порой вызы­вает иро­ни­че­ские реплики, смысл кото­рых сво­дится к тому, что подав­ля­ю­щее боль­шин­ство сего­дняш­них рев­ни­те­лей дво­рян­ских обы­чаев состав­ляют потомки вовсе не кня­зей и гра­фов, а кре­пост­ных кре­стьян. Пози­ция не только бес­такт­ная, но и неум­ная: стихи Пуш­кина и романы Тур­ге­нева читал очень узкий круг людей, исчер­пы­вав­ший тогда обра­зо­ван­ную Рос­сию, но вели­кие рус­ские писа­тели знали, что пишут не только для них, но и для вну­ков тех, кто «ныне дик». То же можно ска­зать и о выра­бо­тан­ных при­ви­ле­ги­ро­ван­ным сосло­вием нрав­ствен­ных нор­мах. Пуш­кин рас­суж­дал: «Чему учится дво­рян­ство? Неза­ви­си­мо­сти, храб­ро­сти, бла­го­род­ству (чести вообще). Не суть ли сии каче­ства при­род­ные? Так; но образ жизни может их раз­вить, уси­лить – или заду­шить. Нужны ли они в народе, так же как, напри­мер, тру­до­лю­бие? Нужны, ибо они sauve garde [Охрана (франц.)] тру­до­лю­би­вого класса, кото­рому неко­гда раз­ви­вать сии каче­ства». Извест­ный юрист, исто­рик и обще­ствен­ный дея­тель К. Д. Каве­лин счи­тал, что поко­ле­ние людей алек­сан­дров­ской эпохи «все­гда будет слу­жить ярким образ­цом того, какие люди могут выра­ба­ты­ваться в Рос­сии при бла­го­при­ят­ных обсто­я­тель­ствах». Можно ска­зать, что в дво­рян­ской среде раз­ви­ва­лись и совер­шен­ство­ва­лись те каче­ства рус­ского чело­века, кото­рые в иде­але должны были со вре­ме­нем про­ник­нуть и в ту среду, где пока «неко­гда было их развивать».
Опыт евро­пей­ских стран, надежда на успехи про­све­ще­ния и циви­ли­за­ции в Рос­сии, нако­нец, про­стое сочув­ствие к обез­до­лен­ным сооте­че­ствен­ни­кам – все питало веру в то, что в буду­щем посте­пенно сгла­дится нера­вен­ство слоев рус­ского обще­ства, и дво­рян­ская во всем ее объ­еме (от про­из­ве­де­ний до хоро­ших манер) ста­нет досто­я­нием всех сосло­вий, будет общим закон­ным наслед­ством сво­бод­ных и про­све­щен­ных граж­дан Рос­сии XX века… К несча­стью, рус­ская исто­рия пошла совсем дру­гим, тра­ги­че­ским и кро­ва­вым путем; есте­ствен­ная куль­тур­ная эво­лю­ция была пре­рвана, и теперь можно только гадать, каковы были бы ее резуль­таты. Быт, стиль отно­ше­ний, непи­сан­ные пра­вила пове­де­ния – ока­за­лись едва ли не самым хруп­ким мате­ри­а­лом; его нельзя было укрыть в музеях и биб­лио­те­ках, а сохра­нить в прак­тике реаль­ной жизни ока­за­лось невоз­мож­ным. Попытки вер­нуть утра­чен­ное путем обу­че­ния «хоро­шим мане­рам» не могут при­не­сти жела­е­мого резуль­тата. В «Пове­сти о Сонечке» Цве­та­е­вой моло­дой актер раз­мыш­ляет об уро­ках «хоро­шего тона», кото­рые давал уче­там теат­раль­ной сту­дии А. А. Ста­хо­вич: «Для меня его поклон и бон­тон – не ответ, а вопрос, вопрос совре­мен­но­сти – про­шлому, мой вопрос – тем, и я сам пыта­юсь на него отве­тить. (…) Ста­хо­вичу эти поклоны даны были отро­дясь, это был дар его пред­ков – ему в колы­бель. Я при­шел в мир – голый, но хоть и голый, я не дол­жен бес­смыс­ленно оде­ваться в чужое, хотя бы пре­крас­ное платье.»
Чтобы это «пре­крас­ное пла­тье» – при­вле­ка­тель­ные внеш­ние черты быта и облика дво­рян­ства – стало пусть не своим, но, по край­ней мере, понят­ным и зна­ко­мым, необ­хо­димо пред­став­лять себе и эти­че­ский смысл эти­кет­ных норм, и исто­ри­че­ский кон­текст, в кото­ром эти нормы формировались.
Попы­та­емся же если не вос­ста­но­вить, то вспом­нить неко­то­рые черты исчез­нув­шего общества.

      «IL N’Y A QU’UNE SEULE BONNE
societe c’est la bonne».
«Нет иного хоро­шего обще­ства, кроме
хорошего».
А. С. Пуш­кин. Из разговора

Как-то раз, желая коль­нуть собе­сед­ника, гор­дя­ще­гося своей бли­зо­стью к высо­ко­по­став­лен­ным осо­бам, Пуш­кин рас­ска­зал выра­зи­тель­ный эпи­зод. Он был у Н. М. Карам­зина, но не мог тол­ком с ним пого­во­рить, так как к исто­рио­графу, один за дру­гим, при­ез­жали гости. Как нарочно, все эти визи­теры были сена­то­рами. Про­во­див послед­него, Карам­зин ска­зал Пуш­кину: «Avez-vous remarque, mon cher ami, que parmi tous ces messieurs li n’y avait pas un seul qui soit un homme de bonne companie? [Вы заме­тили, мой доро­гой друг, что из всех этих гос­под ни один не при­над­ле­жит к хоро­шему обще­ству? (франц.)]
Это уточ­не­ние для нас чрез­вы­чайно важно, ибо те лич­ные каче­ства и нормы пове­де­ния, о кото­рых у нас пой­дет речь, были харак­терны именно для «хоро­шего», а не вообще дво­рян­ского или так назы­ва­е­мого свет­ского обще­ства. Дру­гое дело, что в тех исто­ри­че­ских обсто­я­тель­ствах «хоро­шее обще­ство» состав­ляли почти исклю­чи­тельно дво­ряне. Сле­дует при­знать, истинно вос­пи­тан­ных (в пони­ма­нии Пуш­кина и Карам­зина) людей и тогда было не так уж много. Неда­ром, делая запись в своем днев­нике о смерти князя Кочу­бея, Пуш­кин заме­чает: «… он был чело­век хорошо вос­пи­тан­ный – и это у нас редко, и за это спа­сибо.» Когда мему­а­рист М. И. Жиха­рев упо­треб­ляет выра­же­ние «смер­дя­щее боль­шин­ство», он имеет в виду отнюдь не смер­дов, не кре­пост­ных кре­стьян, кото­рые по понят­ным при­чи­нам вообще ника­кого уча­стия в обще­ствен­ной жизни не при­ни­мали, а боль­шин­ство людей сво­его круга, в том числе и «вели­ко­леп­ных барынь и людей в голу­бых и дру­гих раз­ных цве­тов лен­тах при круп­ных чинах и с гром­кими име­нами». В то же время, как вспо­ми­нал К. Д. Каве­лин, «Таланты, выхо­див­шие из народа, хотя бы из кре­пост­ных, даже люди, пода­вав­шие только надежду сде­латься впо­след­ствии лите­ра­то­рами, уче­ными, худож­ни­ками, кто бы они ни были, при­ни­ма­лись радушно и дру­же­ски, вво­ди­лись в кружки и семьи на рав­ных пра­вах со всеми. Это не была коме­дия, разыг­ран­ная перед посто­рон­ними, а сущая, искрен­няя правда – резуль­тат глу­бо­кого убеж­де­ния, пере­шед­шего в при­вычки и нравы, что обра­зо­ва­ние, талант, уче­ные и лите­ра­тур­ные заслуги выше сослов­ных при­ви­ле­гий, богат­ства и знат­но­сти.» Если эти слова кому-то пока­жутся пре­уве­ли­че­нием, то вот сви­де­тель­ство графа В. А. Сол­ло­губа, ари­сто­крата и царе­дворца, про­вед­шего всю жизнь в боль­шом свете. «Нет ничего неле­пее и лжи­вее, как убеж­де­ние о родо­вом чван­стве рус­ской ари­сто­кра­тии, – утвер­ждал он и при­во­дил в при­мер князя В. Ф. Одо­ев­ского, пред­ста­ви­теля древ­ней­шего в Рос­сии дво­рян­ского рода, кото­рый был чело­ве­ком на ред­кость скром­ным, упо­ми­нав­шим о своем ари­сто­кра­ти­че­ском про­ис­хож­де­нии не иначе как в шутку. «Тем не менее, – пишет Сол­ло­губ – он был истин­ный ари­сто­крат, потому что жил только для науки, для искус­ства, для пользы и для дру­зей, т. е. для всех поря­доч­ных и интел­ли­гент­ных людей, с кото­рыми встречался.»
Пере­фра­зи­руя выска­зы­ва­ние Рос­сини, что есть только два рода музыки – хоро­шая и дур­ная, Сол­ло­губ гово­рил, что в Рос­сии «суще­ствуют тоже только два рода людей – обра­зо­ван­ные и необ­ра­зо­ван­ные». Не забы­вая, что в поня­тие «обра­зо­ва­ние» вкла­ды­вали тогда очень широ­кий смысл, отме­тим, что цен­но­сти, кото­рые куль­ти­ви­ро­ва­лись «про­све­щен­ным мень­шин­ством», могут ока­заться небес­по­лез­ными и сего­дня. Как утвер­ждал Пуш­кин (имев­ший воз­мож­ность наблю­дать и срав­ни­вать): «Хоро­шее обще­ство может суще­ство­вать и не в выс­шем кругу, а везде, где есть люди чест­ные, умные и образованные».

      «СЛУЖИ ВЕРНО, КОМУ ПРИСЯГНЕШЬ»
А. С. Пуш­кин. Капи­тан­ская дочка

Миро­ощу­ще­ние дво­ря­нина во мно­гом опре­де­ля­лось поло­же­нием и ролью в госу­дар­стве дво­рян­ского сосло­вия в целом. В Рос­сии XVIII – пер­вой поло­вины XIX в.в. дво­рян­ство явля­лось сосло­вием при­ви­ле­ги­ро­ван­ным и слу­жи­вым одно­вре­менно, и это рож­дало в душе дво­ря­нина свое­об­раз­ное соче­та­ние чув­ства избран­но­сти и чув­ства ответ­ствен­но­сти. Отно­ше­ние к воен­ной и госу­дар­ствен­ной службе свя­зы­ва­лось в пони­ма­нии дво­ря­нина со слу­же­нием обще­ству, Рос­сии. Когда Чац­кий из коме­дии А. С. Гри­бо­едова «Горе от ума» с вызо­вом заяв­ляет: «Слу­жить бы рад, при­слу­жи­ваться тошно» – он имеет в виду, что в реаль­но­сти служба Оте­че­ству часто под­ме­ня­лась служ­бой «лицам», вель­мо­жам и высо­ко­по­став­лен­ным чинов­ни­кам. Но заме­тим, что даже неза­ви­си­мый и свое­воль­ный Чац­кий в прин­ципе про­тив службы не высту­пает, а лишь воз­му­ща­ется тем, что это бла­го­род­ное дело дис­кре­ди­ти­ру­ется корыст­ными и неда­ле­кими людьми.
Несмотря на то, что госу­дар­ствен­ной службе часто про­ти­во­по­став­ля­лась при­ват­ная дея­тель­ность неза­ви­си­мых людей (подоб­ную пози­цию в той или иной форме отста­и­вали Нови­ков, Дер­жа­вин, Карам­зин), глу­бо­кого про­ти­во­ре­чия здесь не было. Во-пер­вых, раз­но­гла­сия каса­лись, в сущ­но­сти, того, на каком поприще можно при­не­сти больше пользы Оте­че­ству; самое же стрем­ле­ние при­но­сить ему пользу под сомне­ние не ста­ви­лось. Во-вто­рых, даже не состо­я­щий на госу­дар­ствен­ной службе дво­ря­нин не был в пол­ном смысле этого слова част­ным лицом: он был вынуж­ден зани­маться делами сво­его име­ния и своих кре­стьян. Один из пуш­кин­ских героев по этому поводу заме­тил: «Зва­ние поме­щика есть та же служба. Зани­маться управ­ле­нием трех тысяч душ, коих бла­го­со­сто­я­ние зави­сит совер­шенно отваж­нее, чем коман­до­вать взво­дом или впи­сы­вать дипло­ма­ти­че­ские депеши.» Разу­ме­ется, далеко не каж­дый поме­щик столь ясно осо­зна­вал свой граж­дан­ский долг, но соот­вет­ствие этим иде­а­лам вос­при­ни­ма­лось пове­де­ние недо­стой­ное, заслу­жи­ва­ю­щее обще­ствен­ного пори­ца­ния, что и вну­ша­лось сыз­маль­ства дво­рян­ским детям. Пра­вило «слу­жить верно» вхо­дило в кодекс дво­рян­ской чести и, таким обра­зом, имело ста­тус эти­че­ской цен­но­сти, нрав­ствен­ного закона. Этот закон при­зна­вался на про­тя­же­нии мно­гих деся­ти­ле­тий людьми, при­над­ле­жав­шими к раз­ным кру­гам дво­рян­ского обще­ства. Обра­тим вни­ма­ние на то, что такие раз­ные люди, как небо­га­тый поме­щик Андрей Пет­ро­вич Гри­нев, не чита­ю­щий ничего, кроме При­двор­ного кален­даря, и евро­пей­ски обра­зо­ван­ный ари­сто­крат князь Нико­лай Андре­евич Бол­кон­ский, про­во­жая своих сыно­вей в армию, дают им, в общем, похо­жие напутствия.
«Батюшка ска­зал мне: Про­щай, Петр. Служи верно, кому при­сяг­нешь; слу­шайся началь­ни­ков; за их лас­кой не гоняйся; на службу не напра­ши­вайся; от службы не отго­ва­ри­вайся; и помни посло­вицу: береги пла­тье снову, а честь смо­лоду.» (А. С. Пуш­кин. Капи­тан­ская дочка.)
«Целуй сюда, – он (ста­рый князь – О. М.) пока­зал щеку, – спа­сибо, спасибо!
– За что вы меня благодарите?
– За то, что не про­сро­чи­ва­ешь, за бабью юбку не дер­жишься. Служба прежде всего. Спа­сибо, спасибо! (…)
– Теперь слу­шай: письмо Миха­илу Ила­ри­о­но­вичу отдай. Я пишу, чтоб он тебя в хоро­шие места упо­треб­лял и долго адъ­ютан­том не дер­жал: сквер­ная долж­ность! (…) Да напиши, как он тебя при­мет. Коли хорош будет, служи. Нико­лая Андре­ича Бол­кон­ского сын из мило­сти слу­жить ни у кого не будет.» (Л. Н. Тол­стой. Война и мир.)
Дво­рян­ское чув­ство долга было заме­шено на чув­стве соб­ствен­ного досто­ин­ства, и служба Оте­че­ству явля­лась не только обя­зан­но­стью, но и пра­вом. В этом отно­ше­нии очень пока­за­тельна одна сцена из романа «Война и мир», где Андрей при­хо­дит в бешен­ство от раз­ных шуток Жер­кова по адресу гене­рала – коман­ду­ю­щего армией союз­ни­ков, только что потер­пев­шей сокру­ши­тель­ное поражение.
– «Да ты пойми, что мы – или офи­церы, кото­рые слу­жим сво­ему царю и оте­че­ству и раду­емся общему успеху и печа­лимся об общей неудаче, или мы лакеи, кото­рым дела нет до гос­под­ского дела.»
Раз­ница между служ­бой дво­рян­ской и служ­бой лакей­ской усмат­ри­ва­ется в том, что пер­вая пред­по­ла­гает лич­ную и живую заин­те­ре­со­ван­ность в делах госу­дар­ствен­ной важ­но­сти. Дво­ря­нин слу­жит царю, как вас­сал сюзе­рену, но делает общее с ним дело, неся свою долю ответ­ствен­но­сти за все, про­ис­хо­дя­щее в государстве.
Когда на шалов­ли­вый вопрос малень­кого маль­чика «А я когда буду царем?», мать серьезно отве­чает: «Ты царем не будешь, но если захо­чешь, ты можешь помо­гать Царю», – она неза­метно вну­шает сыну один из основ­ных прин­ци­пов дво­рян­ской этики. (Н. Г. Гарин-Михай­лов­ский. Дет­ство Темы.) Дво­рян­ская фронда, в основ­ном, и была отста­и­ва­нием сво­его права «помо­гать царю», отста­и­ва­нием сво­его закон­ного, при­род­ного права на уча­стие в управ­ле­нии государством.
Извест­ная фраза Гри­бо­едова из письма к С. Беги­чеву: «…а ты, наде­юсь, как нынче вся­кий чест­ный чело­век, слу­жишь из чинов, а не из чести» – носит, конечно, демон­стра­тивно вызы­ва­ю­щий, эпа­ти­ру­ю­щий харак­тер. Эта пози­ция была попу­лярна среди моло­дежи 1810‑х годов, у кото­рой рез­кое недо­воль­ство госу­дар­ствен­ным устрой­ством Рос­сии рож­дало убеж­де­ние, что долг чести – не слу­жить такому госу­дар­ству, а стре­миться его пере­де­лать. Именно такие настро­е­ния во мно­гом пред­опре­де­лили дви­же­ние декаб­ри­стов. Однако они не стали харак­тер­ной чер­той дво­рян­ского миро­воз­зре­ния вообще. Заме­тим, что и сам Гри­бо­едов, как известно, не отка­зался в свое время от важ­ного госу­дар­ствен­ного поста и погиб, испол­няя свой долг.
Нужно под­черк­нуть, что рев­ност­ное отно­ше­ние к службе не имело ничего общего с вер­но­под­да­ни­че­ством или карье­риз­мом. Выра­зи­тель­ный при­мер в этом отно­ше­нии являл собой адми­рал Нико­лай Семе­но­вич Морд­ви­нов. Адми­рал сла­вился сме­ло­стью и неза­ви­си­мо­стью суж­де­ний и поступ­ков; он был един­ствен­ным из чле­нов след­ствен­ной комис­сии по делу декаб­ри­стов, высту­пив­шим про­тив смерт­ного при­го­вора. Пуш­кин писал, что Морд­ви­нов «заклю­чает в себе одном рус­скую оппо­зи­цию», а К. Рылеев посвя­тил ему оду «Граж­дан­ское муже­ство». Морд­ви­нов не раз попа­дал в опалу, но когда не отка­зы­вался от пред­ло­же­ния занять тот или иной госу­дар­ствен­ный пост, гово­рил, что «каж­дый чест­ный чело­век не дол­жен укло­няться от обя­зан­но­сти, кото­рую на него воз­ла­гает Вер­хов­ная власть или выбор граждан.»
Вплоть до послед­них лет суще­ство­ва­ния Цар­ской Рос­сии, когда, говоря сло­вами Алек­сандра Блока, уже «запи­са­лись в либе­ралы чест­ней­шие из цар­ских слуг», дво­рян­ству было реши­тельно не свой­ственно то под­черк­нуто нега­тив­ное, брезг­ли­вое отно­ше­ние к госу­дар­ствен­ной службе, кото­рым в той или иной сте­пени бра­ви­ро­вали все поко­ле­ния оппо­зи­ци­он­ной рус­ской интеллигенции.

«Я ВСЯКУЮ СЕБЕ МОГУ ОБИДУ
снесть,
Но оной не стерплю, котору терпит
честь…»
А. П. Сума­ро­ков. О люб­ле­нии добродетели

«… во всем блеске сво­его безумия…»
А. С. Пуш­кин. Из публицистики

Одним из прин­ци­пов дво­рян­ской идео­ло­гии было убеж­де­ние, что высо­кое поло­же­ние дво­ря­нина в обще­стве обя­зы­вает его быть образ­цом высо­ких нрав­ствен­ных качеств. Раци­о­наль­ная схема иерар­хии соци­аль­ных и мораль­ных цен­но­стей, обос­но­вы­вав­шая такое убеж­де­ние, сохра­няла акту­аль­ность в XVIII веке, затем на смену ей при­шли более слож­ные кон­цеп­ции обще­ствен­ного устрой­ства, и посту­лат о нрав­ствен­ной высоте дво­ря­нина посте­пенно пре­об­ра­зо­вался в чисто эти­че­ское тре­бо­ва­ние: «Кому много дано, с того много и спро­сится.» (Эти слова не уста­вал повто­рять своим сыно­вьям вели­кий князь Кон­стан­тин (поэт К. Р.) уже в начале XX века.)
Оче­видно, в этом духе вос­пи­ты­вали детей во мно­гих дво­рян­ских семьях. Вспом­ним эпи­зод из пове­сти Гарина-Михай­лов­ского «Дет­ство Темы»: Тема запу­стил кам­нем в мяс­ника, кото­рый спас маль­чика от разъ­ярен­ного быка, а потом надрал ему уши, чтобы не лез, куда не надо. Мать Темы очень рас­сер­ди­лась: «Зачем ты волю рукам даешь, негод­ный ты маль­чик? Мяс­ник гру­бый, но доб­рый чело­век, а ты гру­бый и злой!.. Иди, я не хочу такого сына!
Тема при­хо­дил и снова ухо­дил, пока нако­нец само-собой как-то не осве­ти­лось ему все: и его роль в этом деле, и его вина, и несо­зна­ва­е­мая гру­бость мяс­ника, и ответ­ствен­ность Темы за создан­ное поло­же­ние дела.
– Ты, все­гда ты будешь вино­ват, потому что им ничего не дано, а тебе дано; с тебя и спросится.»
Под­черк­нем, что реша­ю­щая уста­новка в вос­пи­та­нии дво­рян­ского ребенка состо­яла в том, что его ори­ен­ти­ро­вали не на успех, а на идеал. Быть храб­рым, чест­ным, обра­зо­ван­ным ему сле­до­вало не для того, чтобы чего бы то ни было (славы, богат­ства, чина), а потому что он дво­ря­нин, что ему много дано, потому что он быть именно таким. (Рез­кая кри­тика дво­рян­ства дво­рян­скими же писа­те­лями – «иным, Пуш­ки­ным и др. – обычно направ­лена на тех дво­рян, кото­рые не соот­вет­ствуют этому иде­алу, не выпол­няют сво­его предназначения.)
Едва ли не глав­ной сослов­ной доб­ро­де­те­лью счи­та­лась дво­рян­ская честь, point d’honneur. Согласно дво­рян­ской этике, «честь» не дает чело­веку ника­ких при­ви­ле­гий, а напро­тив, делает его более уяз­ви­мым, чем дру­гие. В иде­але честь явля­лась основ­ным зако­ном пове­де­ния дво­ря­нина, без­условно и без­ого­во­рочно пре­об­ла­да­ю­щим над любыми дру­гими сооб­ра­же­ни­ями, будь это выгода, успех, без­опас­ность и про­сто рас­су­ди­тель­ность. Гра­ница между честью и бес­че­стием порой была чисто уст­ной, Пуш­кин даже опре­де­лял честь как «готов­ность жерт­во­вать всем для под­дер­жа­ния «какого-нибудь услов­ного пра­вила.» В дру­гом месте он писал: «Люди свет­ские имеют свой образ мыс­лей, свои пред­рас­судки, непо­нят­ные для дру­гой касты. Каким обра­зом рас­тол­ку­ете вы мир­ному але­уту поеди­нок двух фран­цуз­ских офи­це­ров? Щекот­ли­вость их пока­жется ему чрез­вы­чайно стран­ною, и он чуть ли не будет прав.»
Не только с точки зре­ния «мир­ного але­ута», но и с пози­ции здра­вого смысла дуэль была чистым безу­мием, ибо цена, кото­рую при­хо­ди­лось пла­тить обид­чику, была слиш­ком высока. Тем более, что часто дво­ря­нина тол­кали на дуэль сооб­ра­же­ния доста­точно сует­ные: боязнь осуж­де­ния, оглядка на «обще­ствен­ное мне­ние», кото­рое Пуш­кин назы­вал «пру­жи­ной чести».
Если на таком поединке чело­веку слу­ча­лось убить сво­его сопер­ника, к кото­рому он не испы­ты­вал, в сущ­но­сти, ника­ких злых чувств, неволь­ный убийца пере­жи­вал тяже­лое потря­се­ние. Хре­сто­ма­тий­ный при­мер подоб­ной ситу­а­ции – дуэль Вла­ди­мира Лен­ского и Евге­ния Онегина.
Тем не менее, в этом «безу­мии», без­условно, был свой «блеск»: готов­ность рис­ко­вать жиз­нью для того, чтобы не стать обес­че­щен­ным, тре­бо­вала нема­лой храб­ро­сти, а также чест­но­сти и перед дру­гими, и перед самим собой. Чело­век дол­жен был при­вы­кать отве­чать за свои слова; «оскорб­лять и. не драться» (по выра­же­нию Пуш­кина) – счи­та­лось пре­де­лом низо­сти. Это дик­то­вало и опре­де­лен­ный стиль пове­де­ния: необ­хо­димо было избе­гать как излиш­ней мни­тель­но­сти, так и недо­ста­точ­ной тре­бо­ва­тель­но­сти. Честер­филд в своих «Пись­мах к сыну» дает юноше чет­кие реко­мен­да­ции на этот счет: «Помни, что для джентль­мена и чело­века талант­ли­вого есть только два procedes [Образа дей­ствия (франц.)]: либо быть со своим вра­гом под­черк­нуто веж­ли­вым, либо сби­вать его с ног. Если чело­век наро­чито и пред­на­ме­ренно оскорб­ляет и грубо тебя уни­жает, ударь его, но если он только заде­вает тебя, луч­ший спо­соб ото­мстить – это быть изыс­канно веж­ли­вым с ним внешне и в то же время про­ти­во­дей­ство­вать ему и воз­вра­щать его кол­ко­сти, может быть, даже с про­цен­тами.» Честер­филд пояс­няет сыну, почему необ­хо­димо вла­деть собой настолько, чтобы быть при­вет­ли­вым и учти­вым даже с тем, кто точно не любит тебя и ста­ра­ется тебе навре­дить: если своим пове­де­нием ты дашь почув­ство­вать окру­жа­ю­щим, что задет и оскорб­лен, ты обя­зан будешь над­ле­жа­щим обра­зом отпла­тить за обиду. Но тре­бо­вать сатис­фак­ции из-за каж­дого косого взгляда – ста­вить себя в смеш­ное положение.
Итак, демон­стри­ро­вать обиду и не пред­при­ни­мать ничего, чтобы одер­нуть обид­чика или про­сто выяс­нить с ним отно­ше­ния – счи­та­лось при­зна­ком дур­ного вос­пи­та­ния и сомни­тель­ных нрав­ствен­ных прин­ци­пов. «Люди поря­доч­ные, – утвер­ждал Честер­филд, – нико­гда не дуются друг на друга.»
Искус­ство обще­ния для чело­века, щепе­тиль­ного в вопро­сах чести, состо­яло, в част­но­сти, в том, чтобы избе­гать ситу­а­ций, чре­ва­тых воз­мож­но­стью попасть в уяз­ви­мое поло­же­ние. Иро­ни­че­ская фраза Карамзина:
«Il ne faut pas qu’un honnete homme merite d’etre pendu.» [«Чест­ному чело­веку не должно под­вер­гать себя висе­лице» (франц.)] имеет не только поли­ти­че­ский, но и нрав­ствен­ный аспект. Когда в пове­сти Гарина-Михай­лов­ского мать отчи­ты­вает сына, бро­сив­шего камень в мяс­ника, маль­чик оправ­ды­вает себя тем, что мяс­ник мог бы выве­сти его за руку, а не за ухо! Но мать пари­рует: «Зачем ста­вишь себя в такое поло­же­ние, что тебя могут взять за ухо?» Парал­лель между тон­кой сен­тен­цией Карам­зина и нра­во­уче­нием для Темы выгля­дит; несе­рьезно, но в основе этих столь дале­ких друг от друга рас­суж­де­ний лежит близ­кое по типу мироощущение.
Посто­янно при­сут­ству­ю­щая угроза смер­тель­ного поединка очень повы­шала цену слов и, в осо­бен­но­сти, «чест­ного слова». Пуб­лич­ное оскорб­ле­ние неиз­бежно влекло за собой дуэль, но пуб­лич­ное же изви­не­ние делало кон­фликт исчер­пан­ным. Нару­шить дан­ное слово – зна­чило раз и навсе­гда погу­бить свою репу­та­цию, потому пору­чи­тель­ство под чест­ное слово было абсо­лютно надеж­ным. Известны слу­чаи, когда чело­век, при­зна­вая свою непо­пра­ви­мую вину, давал чест­ное слово застре­литься – и выпол­нял обе­ща­ние. В этой обста­новке повы­шен­ной тре­бо­ва­тель­но­сти и – одно­вре­менно – под­черк­ну­того дове­рия вос­пи­ты­ва­лись и дво­рян­ские дети.
П. К. Мартья­нов в своей книге «Дела и люди века» рас­ска­зы­вает, что адми­рал И. Ф. Кру­зен­штерн, дирек­тор мор­ского кор­пуса в начале 1840‑х годов, про­щал вос­пи­тан­нику любое пре­гре­ше­ние, если тот являлся с повин­ной. Одна­жды кадет при­знался в дей­стви­тельно серьез­ном про­ступке, и его бата­льон­ный коман­дир наста­и­вал на нака­за­нии. Но Кру­зен­штерн был неумо­лим: «Я дал слово, что нака­за­ния не будет, и слово мое сдержу! Я доложу моему госу­дарю, что я слово дал! Пусть взыс­ки­вает с меня! А вы уж оставьте, я вас прошу!»
Харак­тер­ный слу­чай рас­ска­зы­вает в своих вос­по­ми­на­ниях Ека­те­рина Мещер­ская. (Напом­ним, что она опи­сы­вает быт ари­сто­кра­тов 10‑х годов XX века.) Малень­кая Катя, отчего-то невзлю­бив князя Нико­лая Барк­лая де Толли, кра­савца и дам­ского кумира, сочи­нила весьма обид­ный для него сти­шок и неза­метно под­су­нула листок со своим про­из­ве­де­нием в сал­фетку сто­ло­вого при­бора князя. Подо­зре­ние пало на князя Гор­ча­кова, и в воз­духе запахло дуэ­лью. К сча­стью, стар­ший брат Кати узнал почерк сестры и при­вел ее в офи­цер­скую ком­нату объ­яс­няться. Когда девочка все рас­ска­зала, офи­церы рас­хо­хо­та­лись, и только Гор­ча­ков мол­чал и оста­вался серьез­ным. «Дитя, – ска­зал он, строго на меня глядя, – вы даже не подо­зре­ва­ете, насколько для меня важны ваши слова. Вопрос идет о чести мун­дира… Пони­ма­ете?! Прошу вас дать сей­час, здесь, при всех чест­ное слово, что никто из взрос­лых, пони­ма­ете, никто, а, глав­ное, из при­сут­ству­ю­щих здесь офи­це­ров не помо­гал вам писать эти стихи.» Катя тор­же­ственно дала чест­ное слово, и кон­фликт завер­шился общим весе­льем. Чест­ного слова ребенка ока­за­лось доста­точно, чтобы взрос­лые муж­чины, уже гото­вые к дуэли, совер­шенно успокоились.
Дуэль как спо­соб защиты чести несла еще и осо­бую функ­цию: утвер­ждала некое дво­рян­ское равен­ство, не зави­ся­щее от чинов­ни­чьей и при­двор­ной иерар­хии. Клас­си­че­ский при­мер такого рода: пред­ло­же­ние вели­кого князя Миха­ила Пав­ло­вича при­не­сти удо­вле­тво­ре­ние любому из семе­нов­ских офи­це­ров, коль скоро они счи­тают, что он задел честь их полка. Буду­щий декаб­рист Михаил Лунин выра­зил тогда готов­ность стре­ляться с бра­том импе­ра­тора. Менее извест­ный, но ана­ло­гич­ный, в сущ­но­сти, слу­чай, о кото­ром сооб­щает в своих вос­по­ми­на­ниях П. К. Мартья­нов, про­изо­шел уже в 1840‑х годах.
Один из бата­льон­ных коман­ди­ров мор­ского кор­пуса, барон А. А. де Ридель, услы­шал, как один из стар­ших гар­де­ма­ри­нов выру­гался по адресу началь­ства, не раз­ре­ша­ю­щего зани­маться в классе ранее опре­де­лен­ного часа. Поскольку это рас­по­ря­же­ние исхо­дило именно от Риделя, барон счел себя оскорб­лен­ным и заявил вос­пи­тан­нику, что нака­зы­вать его не ста­нет и жало­ваться началь­ству, не пой­дет, но за оскорб­ле­ние своей чести тре­бует сатис­фак­ции. Вос­пи­тан­ник реши­тельно отри­цал, что имел в виду оскор­бить лично Риделя, но при этом не пре­ми­нул побла­го­да­рить коман­дира за честь, кото­рую он ока­зал ему своим вызовом.
И в том, и в дру­гом слу­чае дуэли не состо­я­лись; поступки и Лунина, и Риделя уже совре­мен­ни­ками вос­при­ни­ма­лись как экс­тра­ва­гант­ные; но тем не менее, самая воз­мож­ность подоб­ных ситу­а­ций сви­де­тель­ствует о суще­ство­ва­нии опре­де­лен­ной нормы пове­де­ния, с кото­рой люди так или иначе соот­но­сят свои поступки.
Напом­ним, что дуэль была офи­ци­ально запре­щена и уго­ловно нака­зу­ема; согласно извест­ному пара­доксу, офи­цер мог быть изгнан­ным из полка «за дуэль или за отказ». В пер­вом слу­чае он попа­дал под суд и нес нака­за­ние, во вто­ром – офи­церы полка пред­ла­гали ему подать в отставку. Таким обра­зом соблю­де­ние норм дво­рян­ской этики при­хо­дило в про­ти­во­ре­чие с госу­дар­ствен­ными уста­нов­ле­ни­ями и влекло за собой вся­кого рода непри­ят­но­сти. Эта зако­но­мер­ность давала о себе знать далеко не только в слу­чае дуэли.
Дво­рян­ский ребе­нок, кото­рому в семье вну­ша­лись тра­ди­ци­он­ные эти­че­ские нормы, испы­ты­вал потря­се­ние, стал­ки­ва­ясь с невоз­мож­но­стью сле­до­вать им в усло­виях госу­дар­ствен­ного учеб­ного заве­де­ния, где он обычно полу­чал пер­вый опыт само­сто­я­тель­ной жизни.
В пове­сти Гарина-Михай­лов­ского отец Темы, про­во­жая сына в пер­вый класс гим­на­зии, в оче­ред­ной раз рас­ска­зы­вает ему про то, как стыдно ябед­ни­чать, про свя­тые узы това­ри­ще­ства и вер­ность дружбе. «Тема слу­шал зна­ко­мые рас­сказы и чув­ство­вал, что он будет надеж­ным хра­ни­те­лем това­ри­ще­ской чести.» Испы­та­ние ожи­дало его в пер­вый же день: один из одно­класс­ни­ков нарочно «под­ста­вил» Тему и навлек на него гнев началь­ства. «Он понял, что сде­лался жерт­вой Вах­нова, понял, что необ­хо­димо объ­яс­ниться, но на свое несча­стье, он вспом­нил и настав­ле­ние отца о това­ри­ще­стве. Ему пока­за­лось осо­бенно удоб­ным именно теперь, перед всем клас­сом, заявить, так ска­зать, себя сразу, и он заго­во­рил взвол­но­ван­ным, но уве­рен­ным и убеж­ден­ным голосом:
– Я, конечно, нико­гда не выдам това­ри­щей, но я все-таки могу ска­зать, что я ни в чем не вино­ват, потому что меня очень нехо­рошо обма­нули и сна…
– Мол­чать! – заре­вел бла­гим матом гос­по­дин в фор­мен­ном фраке.
– Негод­ный маль­чишка!» В резуль­тате этого слу­чая маль­чика едва не выгнали из гим­на­зии. Ни доводы его отца, гене­рала Кар­та­шева, о пользе «това­ри­ще­ства», ни горя­чие мольбы его матери счи­таться с само­лю­бием ребенка не про­из­вели впе­чат­ле­ния на дирек­тора гимназии.
Он без­аппе­ля­ци­онно заявил огор­чен­ным и взвол­но­ван­ным роди­те­лям Темы, что их сын дол­жен под­чи­няться не семей­ным пра­ви­лам, а «общим», если хочет «бла­го­по­лучно сде­лать карьеру».
Нужно ска­зать, в этом он был совер­шенно прав. Вер­ность кодексу дво­рян­ской чести никак не бла­го­при­ят­ство­вала успеш­ной карьере ни во вре­мена апо­фе­оза само­дер­жав­ного бюро­кра­ти­че­ского госу­дар­ства 1830 – 40‑х годов, ни I во вре­мена демо­кра­ти­че­ских реформ 1860 – 70‑х годов. П. К. Мартья­нов вспо­ми­нает, как один ста­рый гене­рал объ­яс­нял, что мешает ему при­ни­мать уча­стие в дея­тель­но­сти выбор­ных орга­нов вла­сти или ком­мер­че­ских учре­жде­ний: «… мы вос­пи­таны в кадет­ских пра­ви­лах – «честь прежде всего». Разве это доступно кулаку? Разве он пой­мет, что честь есть сти­мул всей жизни? Ему нужны только деньги, а как их достать – без­раз­лично – только бы достать. Где же тут может быть точка сопри­кос­но­ве­ния между нами?»
Если «сти­му­лом всей жизни» явля­ется честь, совер­шенно оче­видно, что ори­ен­ти­ром в пове­де­нии чело­века ста­но­вятся не резуль­таты, а прин­ципы. Сын Льва Тол­стого Сер­гей утвер­ждал, что деви­зом его отца была фран­цуз­ская пого­ворка: «Fais се que dois, advienne que роurrа.»[«Делай что должно, и будь что будет»] «Он все­гда счи­тал, что долг выше всего и что в своих поступ­ках не сле­дует руко­вод­ство­ваться пред­по­ла­га­е­мыми послед­стви­ями их.» Как известно, Лев Тол­стой вкла­ды­вал в поня­тие долга свой, под­час неожи­дан­ный для обще­ства смысл. Но самая уста­новка: думать об эти­че­ском зна­че­нии поступка, а не о его прак­ти­че­ских послед­ствиях – тра­ди­ци­онна для дво­рян­ского кодекса чести. Вос­пи­та­ние, постро­ен­ное на таких прин­ци­пах, кажется совер­шенно без­рас­суд­ным: оно не только не воору­жает чело­века каче­ствами, необ­хо­ди­мыми для пре­успе­ва­ния, но объ­яв­ляет эти каче­ства постыд­ными. Однако мно­гое зави­сит от того, как пони­мать жиз­нен­ный успех. Если в это поня­тие вхо­дит не только внеш­нее бла­го­по­лу­чие, но и внут­рен­нее состо­я­ние чело­века – чистая совесть, высо­кая само­оценка и про­чее, то дво­рян­ское вос­пи­та­ние пред­стает не таким непрак­тич­ным, как кажется. Еще совсем недавно мы имели воз­мож­ность видеть ста­ри­ков из дво­рян­ских фами­лий, чья к жизнь по всем житей­ским мер­кам сло­жи­лась при совет­ской вла­сти ката­стро­фи­че­ски неудачно. Между тем, в их пове­де­нии не было ника­ких при­зна­ков ни исте­рики, ни озлоб­ле­ния. Может быть, ари­сто­кра­ти­че­ская гор­дость не поз­во­ляла им про­яв­лять подоб­ные чув­ства, а может быть, их и в самом деле под­дер­жи­вало убеж­де­ние, что жили они так, как должно?
Защита своей чести, чело­ве­че­ского досто­ин­ства все­гда была нелег­ким делом в Рос­сий­ском госу­дар­стве, тра­ди­ци­онно рав­но­душ­ном к лич­ным пра­вам своих под­дан­ных, пусть даже из «бла­го­род­ного» сосло­вия. Дво­рян­ская этика, пара­док­саль­ным обра­зом, несла в себе демо­кра­ти­че­ский заряд: она тре­бо­вала, пусть только внутри одного сосло­вия, ува­же­ния прав лич­но­сти неза­ви­симо от слу­жеб­ной иерар­хии. Правда, сле­до­вать этому тре­бо­ва­нию для ниже­сто­я­щих было рискованно.
Н. А. Туч­кова-Ога­рева при­во­дит в своих вос­по­ми­на­ниях слу­чай, быв­ший с ее отцом, тогда еще совсем моло­дым офи­це­ром, Алек­сеем Туч­ко­вым. Он «стоял на крыльце стан­ци­он­ного дома, когда подъ­е­хала кибитка, в кото­рой сидел гене­рал (впо­след­ствии узнали, что это был гене­рал Нейдгарт.) Он стал звать паль­цем отца моего.
– Эй, ты, поди сюда! – кри­чал генерал.
– Сам подойди, коли тебе надо, – отве­чал отец, не дви­га­ясь с места.
– Однако, кто ты? – спра­ши­вает сер­дито генерал.
– Офи­цер, послан­ный по казен­ной надоб­но­сти, – отве­чал ему отец.
– А ты не видишь, кто я? – вскри­чал генерал.
– Вижу, – отве­чал отец, – чело­век дур­ного воспитания.
– Как вы сме­ете так дерзко гово­рить? Ваше имя? – кипя­тился генерал.
– Гене­раль­ного штаба пору­чик Туч­ков, чтобы ты не думал, что я скры­ваю, – отве­чал отец.
Эта непри­ят­ная исто­рия могла бы кон­читься очень нехо­рошо, но к сча­стию, Нейдгардт был хорошо зна­ком со ста­ри­ками Туч­ко­выми, потому и про­мол­чал, – едва ли не потому, что сам был виноват.»
В романе «Война и мир» опи­сана близ­кая по духу сцена.
« – Ка-а-ак сто­ишь? Где нога? Нога где? – закри­чал пол­ко­вой коман­дир с выра­же­нием стра­да­ния в голосе, еще чело­век за пять не доходя до Доло­хова, оде­того в сине­ва­тую шинель.
Доло­хов мед­ленно выпря­мил согну­тую ногу и прямо, своим свет­лым и наг­лым взгля­дом, посмот­рел в лицо генерала.
– Зачем синяя шинель? Долой!.. Фельд­фе­бель! Пере­одеть его… дря…
Он не успел договорить.
– Гене­рал, я обя­зан испол­нить при­ка­за­ния, но не обя­зан пере­но­сить… – Поспешно ска­зал Долохов.
– Во фронте не раз­го­ва­ри­вать!.. Не раз­го­ва­ри­вать, не разговаривать!..
– Не обя­зан пере­но­сить оскорб­ле­ния, – громко, звучно дого­во­рил Долохов.
Глаза гене­рала и сол­дата встре­ти­лись. Гене­рал замол­чал, сер­дито оття­ги­вая книзу тугой шарф.
– Извольте пере­одеться, прошу вас, – ска­зал он отходя.»
Эти прин­ципы пове­де­ния усва­и­ва­лись дво­ря­ни­ном с дет­ства, хотя ребенку отста­и­вать их было еще труд­нее. Упо­ми­нав­ша­яся уже сцена из пове­сти Гарина-Михай­лов­ского, где Тема объ­яс­ня­ется с разъ­ярен­ным дирек­то­ром гим­на­зии, закон­чи­лась сле­ду­ю­щим образом:
«Теме, не при­вык­шему к гим­на­зи­че­ской дис­ци­плине, при­шла дру­гая несчаст­ная мысль в голову.
– Поз­вольте… – заго­во­рил он дро­жа­щим, рас­те­рян­ным голо­сом. – Вы разве сме­ете на меня так кри­чать и ругать меня?
– Вон!! – заре­вел гос­по­дин во фраке и, схва­тив за руку Тему, пота­щил за собой по коридору.»
Обра­тим вни­ма­ние, что и бес­ша­баш­ный дуэ­лянт Доло­хов, и малень­кий гим­на­зист Тема гово­рят об одном и том же: не сме­ете оскорб­лять! Это с малых лет вос­пи­тан­ное убеж­де­ние посто­янно при­сут­ство­вало в созна­нии дво­ря­нина, опре­де­ляя его реак­ции и поступки. Щепе­тильно обе­ре­гая свою честь, дво­ря­нин, конечно, учи­ты­вал чисто услов­ные, эти­кет­ные нормы пове­де­ния. Но глав­ное все-таки в том, что он защи­щал свое чело­ве­че­ское достоинство.
Обострен­ное чув­ство соб­ствен­ного досто­ин­ства вос­пи­ты­ва­лось и выра­ба­ты­ва­лось в ребенке целой систе­мой раз­ных, внешне порой никак между собой не свя­зан­ных требований.

      «… И Я УВЕРЕН, ЧТО УЛИЧИ ОН
меня в физи­че­ской трусости,
то меня бы он проклял…»
В.Набоков. Дар

Харак­тер отно­ше­ний отца и сына, зна­че­ние, кото­рое при­да­ется ими физи­че­ской храб­ро­сти, столь выра­зи­тельно пере­дан­ные одной фра­зой набо­ков­ского героя, – очень пока­за­тельны для дво­рян­ской Среды.
Пуш­кин отме­тил в своих запи­сях («Таblе-Talk») одно из настав­ле­ний князя Потем­кина сво­ему пле­мян­нику Н. Н. Раев­скому (буду­щему гене­ралу, герою войны 1812 года): «Во-пер­вых, Марайся испы­тать, не трус ли ты; если нет, то укреп­ляй врож­ден­ную сме­лость частым обхож­де­нием с непри­я­те­лем.» Алек­сандр Гри­бо­едов вряд ли знал об этих реко­мен­да­циях Потем­кина, но сам дей­ство­вал ана­ло­гич­ным обра­зом, что сви­де­тель­ствует об устой­чи­во­сти подоб­ных пове­ден­че­ских сте­рео­ти­пов. Кс. Поле­вой вспо­ми­нал: «Разу­ме­ется, – заме­тил между про­чим Гри­бо­едов, – если бы я захо­тел, чтобы у меня был нос короче или длин­нее, это было бы глупо потому, что невоз­можно. Но в нрав­ствен­ном отно­ше­нии, кото­рое бывает ино­гда обман­чиво физи­че­ским для чувств, можно делать из себя все. Говорю так потому, что мно­гое испы­тал над самим собою. Напри­мер, в послед­нюю Пер­сид­скую кам­па­нию, во время одного сра­же­ния, мне слу­чи­лось быть вме­сте с кня­зем Суво­ро­вым. Ядро с непри­я­тель­ской бата­реи уда­ри­лось подле князя, осы­пало его зем­лей, и в пер­вый миг я поду­мал, что он убит. Это раз­лило во мне такое содро­га­ние, что я задро­жал. Князя только окон­ту­зило, но я чув­ство­вал неволь­ный тре­пет и не мог про­гнать гад­кого чув­ства робо­сти. Это ужасно оскор­било меня самого. Стало быть, я трус в душе? Мысль нестер­пи­мая для поря­доч­ного чело­века, и я решился, чего бы то ни сто­ило, выле­чить себя от робо­сти, кото­рую, пожа­луй, при­пи­шите физи­че­скому составу, орга­низму, врож­ден­ному чув­ству. Но я хотел не дро­жать перед ядрами, в виду смерти, и при слу­чае стал в таком месте, куда доста­вали выстрелы с непри­я­тель­ской бата­реи. Там сосчи­тал я назна­чен­ное мною самим число выстре­лов и потом, тихо пово­ро­тив лошадь, спо­койно отъ­е­хал прочь. Зна­ете ли, что это про­гнало мою робость? После я не робел ни от какой воен­ной опас­но­сти. Но под­дайся чув­ству страха, оно уси­лится и утвердится.»
Заслу­жи­вает вни­ма­ния и то зна­че­ние, кото­рое при­да­ется храб­ро­сти, и уве­рен­ность, что ее можно вос­пи­тать, выра­бо­тать путем воле­вых уси­лий и тре­ни­ро­вок. При­ме­ча­тельно, что этот раз­го­вор про­ис­хо­дит не на биву­аке, а в салоне князя В. Ф. Одо­ев­ского, в обще­стве лите­ра­то­ров. Неза­ви­симо от рода дея­тель­но­сти храб­рость счи­та­лась без­услов­ным досто­ин­ством дво­ря­нина, и это учи­ты­ва­лось при вос­пи­та­нии ребенка.
Сопо­став­ляя «Дет­ство» Л. Н. Тол­стого и «Дет­ство Никиты» А. Н. Тол­стого, мы видим, что неко­то­рые обы­чаи сохра­ня­лись в дво­рян­ских Семьях неиз­мен­ными на про­тя­же­нии деся­ти­ле­тий. Напри­мер, маль­чик 10 – 12-ти лет дол­жен был ездить вер­хом наравне со взрос­лыми. Хотя в упо­мя­ну­тых про­из­ве­де­ниях матери пла­чут и про­сят отцов побе­речь сына, их про­те­сты выгля­дят как ритуал, сопро­вож­да­ю­щий это обя­за­тель­ное для маль­чика испы­та­ние. Опре­де­лен­ная опас­ность для ребенка здесь дей­стви­тельно была; стар­ший сын Нико­лая I Алек­сандр при­мерно в таком воз­расте упал с лошади и раз­бился так сильно, что несколько дней про­ле­жал в постели. Ника­ких послед­ствий в смысле стрем­ле­ния избе­гать впредь подоб­ного риска этот слу­чай не имел; выздо­ро­вев, наслед­ник пре­стола про­дол­жил тренировки.
Буду­щего извест­ного худож­ника М. В. Добу­жин­ского, как и дру­гих, отец поса­дил на коня, когда ему было 10 лет. Ради пер­вого раза, вспо­ми­нал Добу­жин­ский, «для меня он выбрал высо­кую белую лошадь, на вид крот­кую и почтен­ного воз­раста, но все-таки взял ее из предо­сто­рож­но­сти на чум­бур [Чум­бур – длин­ный ремень, при­вя­зан­ный к узде.]. Мы про­ехали весь длин­ней­ший буль­вар и только повер­нули назад, лак мой ста­рый конь вдруг помчался со всех ног марш-мар­шем, и от неожи­дан­но­сти отец упу­стил свой чум­бур. Как ни хле­стал он сво­его каза­чьего ино­ходца, мой конь летел, как вихрь, и отец догнать меня не мог, только кри­чал мне вдо­гонку: «Дер­жись крепче». Мы мча­лись вдоль всего буль­вара, пол­ного пуб­лики, дамы ахали и вскри­ки­вали – мой же конь прямо завер­нул в коню­шен­ный двор и устре­мился в дверь своей конюшни. Тут я вне­запно, мол­нией, вспом­нил один смеш­ной рису­нок из жур­нала «Uber Land und Меег», где был изоб­ра­жен гос­по­дин в таком же поло­же­нии, как он хло­па­ется голо­вой о косяк двери и с него летит цилиндр, и я при­гнулся к седлу как можно ниже и спас себя – косяк сре­зал мою папаху, кото­рая упала на круп лошади. Через несколько секунд при­ска­кал во двор отец и уви­дел меня как ни в чем не бывало сидя­щим на лошади в стойле. Он крепко поце­ло­вал меня, сво­его «молодца», кото­рый выдер­жал дей­стви­тельно страш­ный экза­мен. Двор же напол­нился сер­до­боль­ными Дамами и, к общему их вос­хи­ще­нию и страху, мы снова поехали на про­гулку, на этот раз чум­бур был крепко при­вя­зан, и про­гулка про­шла гладко и успешно.»
Отме­тим, между про­чим, упо­ми­на­ние о «дамах»: выгля­деть достойно в их гла­зах было, без­условно, важно для деся­ти­лет­него мальчика.
В вос­по­ми­на­ниях Миха­ила Бес­ту­жева до нас дошли харак­тер­ные эпи­зоды из его детства.
Одна­жды несколько маль­чи­ков отпра­ви­лись кататься на лодке вокруг Кре­стов­ского ост­рова, неожи­данно лодка уда­ри­лась о под­вод­ную сваю, про­ло­ми­лась и стала тонуть. Все страшно пере­пу­га­лись и «думали искать спа­се­ния в отча­ян­ных кри­ках, кото­рые совер­шенно заглу­ша­лись прон­зи­тель­ным кри­ком малень­кого брата Пет­руши. Не поте­рялся только наш ата­ман Ринальдо. (Алек­сандр Бес­ту­жев, буду­щий писа­тель Бес­ту­жев-Мар­лин­ский – О, М.) Он снял с себя куртку и заткнул наскоро дыру; потом схва­тил брата Петра и, при­под­няв над водою, закри­чал: «Тру­сишка! ежели ты не пере­ста­нешь кри­чать, я тебя брошу в воду!» Хотя мне тоже было страшно, но я кри­чать не смел. Един­ствен­ный взрос­лый чело­век в лодке, гос­по­дин Шмидт, совер­шенно рас­те­рялся и бес­по­ря­дочно махал вес­лами по воз­духу. Брат Алек­сандр вырвал у него весло, сел сам и велел мне взять дру­гое. Мы скоро при­ткну­лись к берегу.»
Обра­щают на себя вни­ма­ние не только ред­кое само­об­ла­да­ние и реши­тель­ность, про­яв­лен­ные маль­чи­ком, но и весьма суро­вые вос­пи­та­тель­ные меры по отно­ше­нию к млад­шим бра­тьям. В дру­гой раз, во время игры ‚в раз­бой­ни­ков Михаил не услы­шал сиг­нала отступ­ле­ния, «а когда он был повто­рен, плот уже отча­лил, так что при­бе­жав к берегу, я оста­но­вился в нерешительности.
– Скачи, если не хочешь быть в плену, – закри­чал Ринальдо Ринальдини.
С необы­чай­ным уси­лием я совер­шил salto mortale… Падая на плот, я поскольз­нулся на мок­рых дос­ках, крепко уда­рился затыл­ком – я лишился чувств. Что было потом, я не gомню. Очнув­шись, я уви­дел себя на пле­чах изне­мо­гав­шего от уста­ло­сти брата; у него еще хва­тило настолько сил, чтоб под­не­сти меня к реке, осве­жить и обмыть от крови мою голову.
– Ну, Мишель, – гово­рил он, лас­ка­ясь ко мне, – рад я, что ты очнулся, а то мы бы пере­пу­гали матушку и сестер. Ты крепко ушибся, в этом я вино­ват, зато ты не попался в руки сби­ров, ведь это было бы стыдно, а теперь, напро­тив, ты себя вел пре­красно. Братцы! я гор­жусь им и делаю его своим помощ­ни­ком, – заклю­чил он, обра­ща­ясь к раз­бой­ни­кам, окру­жав­шим нас.»
Алек­сандр Бес­ту­жев, хотя и обла­дал заметно власт­ным харак­те­ром, вовсе не был тира­ном для своих бра­тьев. Такие же тре­бо­ва­ния предъ­яв­ля­лись и к нему самому. Как-то раз стар­ший из бра­тьев Бес­ту­же­вых, Нико­лай, слу­жив­ший уже мор­ским офи­це­ром, взял Алек­сандра к себе на фре­гат на время лет­них кани­кул. Пона­чалу Нико­лай запре­щал брату-под­ростку «лазать по мач­там и участ­во­вать в мат­рос­ских рабо­тах, обык­но­венно испол­ня­е­мых гар­де­ма­ри­нами», но одна­жды, вспо­ми­нал он, «Алек­сандр вошел в мою каюту и насто­я­тельно про­сил меня отпу­стить его домой. На вопрос мой о при­чине – он ска­зал: «Брат, твои запре­ще­ния сде­лали меня посме­ши­щем всего фре­гата: меня назы­вают под­зе­мель­ным кро­том, гор­ною кры­сою [Нико­лая драз­нили так потому, что он учился в гор­ном кор­пусе.] и Бог знает чем, чуть ли не тру­сом. Или ты поз­воль мне жить наравне со всеми, или отпу­сти домой.» Он был прав, и я, скрепя сердце, снял запре­ще­ние. На утро он уже явился в мат­рос­ской рубашке, широ­ких пару­син­ных брю­ках, с фураж­кою набе­крень (…) и чтоб дока­зать на деле, что он не ворона в пав­ли­ньих перьях, бро­сился в мат­рос­ский омут, очертя голову. Ино­гда у меня зами­рало сердце, когда из моло­де­че­ства он бежал, не дер­жась, по рее, чтоб кре­пить штык-болт, или спус­кался вниз голо­вой по одной веревке с самого верха мачты, или, ката­ясь на шлюпке в креп­кий ветер, нес такие паруса, что бор­том чер­пало воду. (…) Он достиг сво­его: заслу­жил при­язнь и уважение…»
В том же духе выдер­жан эпи­зод из вос­по­ми­на­ний Е. Мещер­ской, хотя между опи­сы­ва­е­мыми собы­ти­ями про­легло почти сто лет.
Стар­ший брат девочки Вяче­слав счи­тал своей обя­зан­но­стью зани­маться ее вос­пи­та­нием. Зная, что сестра боится грозы, он вта­щил ее силой на под­окон­ник рас­кры­того окна и под­ста­вил под ливень. От страха Катя поте­ряла созна­ние, а когда при­шла в себя, брат выти­рал своим носо­вым плат­ком ее мокрое лицо и при­го­ва­ри­вал: «Ну, отве­чай: будешь еще тру­сить и бояться грозы?» Потом, неся девочку на руках вниз по лест­нице, он ска­зал: «А ты, если хочешь, чтобы я тебя любил и счи­тал своей сест­рой, будь сме­лой. Запомни: постыд­нее тру­со­сти порока нет.»
Рис­ко­ван­ность подоб­ных вос­пи­та­тель­ных про­це­дур во мно­гом объ­яс­ня­лась искрен­ней верой в их бла­го­твор­ность. Такие при­емы годи­лись, надо думать, не для каж­дого ребенка, но эта вера, воз­можно, про­из­во­дила соот­вет­ству­ю­щее впе­чат­ле­ние и на детей: они вос­при­ни­мали такие опыты над собой не как про­из­вол и жесто­кость стар­ших, но как необ­хо­ди­мую закалку харак­тера. Так Е. Мещер­ская, будучи уже ста­рой жен­щи­ной, вспо­ми­нает этот слу­чай из сво­его дет­ства без обиды и воз­му­ще­ния; напро­тив, она с удо­вле­тво­ре­нием заклю­чает: «И я нико­гда больше не боя­лась грозы.»

      «… УПАЛ НА ЛЬДУ НЕ С ЛОШАДИ,
а с лоша­дью: боль­шая раз­ница для
моего наезд­ни­че­ского самолюбия…»
А. С. Пуш­кин. Из письма к П. А. Вяземскому 

Храб­рость и вынос­ли­вость, кото­рые без­условно тре­бо­ва­лись от дво­ря­нина, были почти невоз­можны без соот­вет­ству­ю­щей физи­че­ской силы и лов­ко­сти. Не уди­ви­тельно, что эти каче­ства высоко цени­лись и ста­ра­тельно при­ви­ва­лись детям. В Цар­ско­сель­ском лицее, где учился Пуш­кин, каж­дый день выде­ля­лось время для «гим­на­сти­че­ских упраж­не­ний»; лице­и­сты обу­ча­лись вер­хо­вой езде, фех­то­ва­нию, пла­ва­нью и гребле. При­ба­вим к этому еже­днев­ный подъем в 7 утра, про­гулки в любую погоду и обычно про­стую пищу. При этом нужно учи­ты­вать, что лицей был при­ви­ле­ги­ро­ван­ным учеб­ным заве­де­нием, гото­вив­шим, по замыслу, госу­дар­ствен­ных дея­те­лей. В воен­ных учи­ли­щах тре­бо­ва­ния к вос­пи­тан­ни­кам в отно­ше­нии физи­че­ской закалки были несрав­ненно более стро­гими, и обра­ща­лись с каде­тами куда суровей.
(Правда, очень мно­гое зави­село от лич­ных качеств началь­ства. Доб­рей­ший ста­рик адми­рал И. Ф. Кру­зен­штерн, в быт­ность свою дирек­то­ром мор­ского кор­пуса, тро­га­тельно опе­кал вос­пи­тан­ни­ков и упре­кал офи­це­ров, что «дети слиш­ком устают», чем при­во­дил в заме­ша­тель­ство бата­льон­ных коман­ди­ров. Но это было, конечно, исклю­че­ние из пра­вил. Порядки в кадет­ском кор­пусе и даже в Смоль­ном инсти­туте для «бла­го­род­ных девиц», опи­сан­ные, в част­но­сти, в мему­а­рах П. М. Жем­чуж­ни­кова и Е. Н. Водо­во­зо­вой, пора­жают своей жесто­ко­стью; нака­за­ния детей гра­ни­чили про­сто с истя­за­нием. Конечно, нужно иметь в виду, что све­де­ния о меди­цине, гиги­ене и дет­ской пси­хо­ло­гии нахо­ди­лись в сред­нем еще на очень невы­со­ком уровне, осо­бенно в пер­вой поло­вине XIX века. Но сле­дует при­знать и то, что казен­ные учеб­ные заве­де­ния были ори­ен­ти­ро­ваны именно на этот невы­со­кий сред­ний уро­вень, а не на пред­став­ле­ния наи­бо­лее гуман­ной и про­све­щен­ной части обще­ства. Таким обра­зом стиль и методы вос­пи­та­ния в госу­дар­ствен­ных учеб­ных заве­де­ниях отра­жают не столько обы­чаи дво­рян­ства, сколько прак­тику рос­сий­ских чинов­ни­ков от про­све­ще­ния.) Уси­лен­ная физи­че­ская закалка детей отча­сти дик­то­ва­лась усло­ви­ями жизни; мно­гих маль­чи­ков в буду­щем ожи­дала воен­ная служба, любой муж­чина рис­ко­вал быть вызван­ным на дуэль. (Выра­зи­тель­ный при­мер: Пуш­кин во время своих про­дол­жи­тель­ных пеших про­гу­лок «носил трость, полость кото­рой была залита свин­цом, и при этом пери­о­ди­че­ски под­ки­ды­вал и ловил ее в воз­духе. Так он тре­ни­ро­вал пра­вую руку, чтобы она не дро­жала, наводя писто­лет.) Тре­бо­вали физи­че­ской под­го­товки такие обще­при­ня­тые раз­вле­че­ния как охота, вер­хо­вая езда. Вме­сте с тем, в демон­стра­ции физи­че­ской вынос­ли­во­сти был и осо­бый шик. А. М. Мерин­ский, одно­каш­ник Лер­мон­това по юнкер­ской школе, вспо­ми­нал: «Лер­мон­тов был довольно силен, в осо­бен­но­сти имел боль­шую силу в руках, и любил состя­заться в том с юнке­ром Кара­чин­ским, кото­рый изве­стен был по всей школе как заме­ча­тель­ный силач – он гнул шом­полы и делал узлы, как из вере­вок. Много при­шлось за испор­чен­ные шом­полы гусар­ских кара­би­нов пере­пла­тить ему денег унтер-офи­це­рам, кото­рым пору­чено было сбе­ре­же­ние казен­ного ору­жия. Одна­жды оба они в зале забав­ля­лись подоб­ными tours de force [Про­яв­ле­ни­ями силы (франц.)], вдруг вошел туда дирек­тор школы, гене­рал Шлип­пен­бах. Каково было его удив­ле­ние, когда он уви­дал подоб­ные заня­тия юнке­ров. Раз­го­ря­чась, он начал делать им заме­ча­ния: «Ну, не стыдно ли вам так ребя­читься! Дети, что ли, вы, чтобы так шалить!.. Сту­пайте под арест». Их аре­сто­вали на одни сутки. После того Лер­мон­тов пре­за­бавно рас­ска­зы­вал нам про выго­вор, полу­чен­ный им и Кара­чин­ским. «Хороши дети, – повто­рял он, – кото­рые могут из желез­ных шом­по­лов вязать узлы», – и при этом от души зали­вался гром­ким смехом.»
С. Н. Глинка, обу­чав­шийся в кадет­ском кор­пусе в 80‑х годах XVIII в., вспо­ми­нал: «В мало­лет­нем воз­расте нас при­учали ко всем воз­душ­ным пере­ме­нам и, для укреп­ле­ния телес­ных наших сил, застав­ляли пере­пры­ги­вать через рвы, вле­зать и караб­каться на высо­кие столбы, пры­гать через дере­вян­ную лошадь, под­ни­маться на высоты.» Полу­чив такую закалку, моло­дые люди любили ею бра­ви­ро­вать. По выходе из кор­пуса Глинка и его това­рищ посту­пили в адъ­ютанты к князю Ю. В. Дол­го­ру­кову. Одна­жды в январ­ский мороз, когда все кута­лись в шубы, они отпра­ви­лись сопро­вож­дать князя в щеголь­ских обтя­ну­тых мун­ди­рах. Дол­го­ру­ков с одоб­ре­нием заме­тил: «Это могут вытер­петь только кадеты да черти!»
Впро­чем, подоб­ным «моло­де­че­ством» сла­ви­лись не только кадеты. Сам импе­ра­тор Алек­сандр I на свою зна­ме­ни­тую еже­днев­ную про­гулку, le tour imperial, в любую погоду (а в Петер­бурге она редко бывает теп­лой) отправ­лялся в одном сюр­туке с сереб­ря­ными эпо­ле­тами и в тре­уголь­ной шляпе с сул­та­ном. Соот­вет­ственно вос­пи­ты­вали и цар­ских детей. Наслед­ник пре­стола, буду­щий импе­ра­тор Алек­сандр II, так же, как и его ровес­ники, каж­дый день, не исклю­чая празд­ники, не менее часа зани­мался гим­на­сти­кой, обу­чался вер­хо­вой езде, пла­ва­нью, гребле и вла­де­нью ору­жием. Царе­вич участ­во­вал в лагер­ных сбо­рах кадет­ского кор­пуса, и для него почти не дела­лось побла­жек, хотя уче­ния были весьма изну­ри­тельны: дли­тель­ные пешие марши в любую погоду с пол­ной выклад­кой, гру­бая сол­дат­ская пища. Наслед­ник, оче­видно, гор­дился своей вынос­ли­во­стью и даже зимой посто­янно гулял без пер­ча­ток, в лег­кой одежде.
К девоч­кам в этом смысле было куда меньше тре­бо­ва­ний, но и у них физи­че­ская изне­жен­ность отнюдь не куль­ти­ви­ро­ва­лась. А. П. Керн вос­пи­ты­ва­лась вме­сте со своей дво­ю­род­ной сест­рой А. Н. Вульф. В своих вос­по­ми­на­ниях о дет­стве Керн отме­чает, что каж­дый день после зав­трака их вели гулять в парк «несмотря ни на какую погоду», гувер­нантка застав­ляла их лежать на полу, чтобы «спины были ров­ные», а одежда была так «легка и бедна», что Анна Пет­ровна навсе­гда запом­нила, как мерзла в карете во время поездки к дяде из Вла­ди­мира в Тамбов.
Моло­дые жен­щины гор­ди­лись своим уме­нием хорошо ездить вер­хом; сестры Ната­льи Нико­ла­евны Пуш­ки­ной, вели­ко­лепно вла­дев­шие этим искус­ством, со всем осно­ва­нием рас­счи­ты­вали про­из­ве­сти тем самым впе­чат­ле­ние на сто­лич­ных кава­ле­ров. В сцене охоты в «Войне и мире» Наташа Ростова, кото­рая «ловко и уве­ренно» сидит на своем воро­ном Арап­чике, своей неуто­ми­мо­стью вызы­вает без­услов­ное одоб­ре­ние окру­жа­ю­щих. «Вот так гра­финя моло­дая, – с вос­хи­ще­нием заме­чает дядюшка, – день отъ­ез­дила, хоть муж­чине впору, и как ни в чем не бывало!»
(В судьбе декаб­ри­сток совре­мен­ного чело­века едва ли не в первую оче­редь пора­жает то обсто­я­тель­ство, что при­вык­шие к рос­коши барыни доб­ро­вольно обрекли себя на мате­ри­аль­ные и быто­вые лише­ния. Между тем в 20‑е годы XIX века их посту­пок оце­ни­вался прежде всего как акт поли­ти­че­ский. Ю. М. Лот­ман, отме­чал, что самый [факт сле­до­ва­ния жены за мужем в ссылку не был в вос­при­я­тии рус­ского дво­рян­ства чем-то из ряда вон выхо­дя­щим. Еще в допет­ров­скую эпоху семья ссыль­ного боярина, как пра­вило, сле­до­вала за ним в доб­ро­воль­ное изгна­ние, где ее ждали отнюдь не ком­форт­ные усло­вия жизни. В рус­ской армии XVIII – начала XIX веков был рас­про­стра­нен обы­чай, по кото­рому стар­шие офи­церы, высту­пая в поход, везли в армей­ском обозе свои семьи. При этом жен­щины и дети под­вер­га­лись извест­ной опас­но­сти и несо­мненно испы­ты­вали нема­лые тяготы биву­ач­ной жизни. В общем, рус­ские дво­рянки были и пси­хо­ло­ги­че­ски, и физи­че­ски под­го­тов­лены к труд­но­стям жизни куда лучше, чем это может показаться.)
Пуш­кин, рев­ниво под­чер­ки­вая, что упал он с лоша­дью, про­яв­ляет харак­тер­ную для свет­ского чело­века заботу о своей репу­та­ции: хоро­шая физи­че­ская форма была, с этой точки зре­ния, нема­ло­важ­ным моментом.

      «ХОТЯ УЖАСНОЮ СУДЬБИНОЙ Я
сражен,
Не мало­ду­шие я чув­ство­вать рожден…»
А. П. Сума­ро­ков. Семира

Может воз­ник­нуть вопрос: чем, соб­ственно, отли­ча­ются тре­ни­ровка и зака­ли­ва­ние дво­рян­ских детей от совре­мен­ных заня­тий физ­куль­ту­рой? Отли­чие в том, что физи­че­ские упраж­не­ния и нагрузки при­званы были не про­сто укреп­лять здо­ро­вье, но спо­соб­ство­вать фор­ми­ро­ва­нию лич­но­сти. В общем кон­тек­сте эти­че­ских и миро­воз­зрен­че­ских прин­ци­пов физи­че­ские испы­та­ния как бы урав­ни­ва­лись с нрав­ствен­ными. Урав­ни­ва­лись в том смысле, что любые труд­но­сти и Удары судьбы должно было пере­но­сить муже­ственно, не падая духом и не теряя соб­ствен­ного достоинства.
Пуш­кин любил стихи Вяземского:
«Под бурей рока – твер­дый камень,
В вол­не­ньях стра­сти – лег­кий лист.»

Здесь пре­красно пере­дан пси­хо­ло­ги­че­ский облик чело­века той эпохи, в кото­ром эмо­ци­о­наль­ность и впе­чат­ли­тель­ность ужи­ва­лись с твер­до­стью и силой духа. Во вся­ком слу­чае, должны были ужи­ваться. «Неудача, пере­но­си­мая с муже­ством», для Пуш­кина являла собой «вели­кое и бла­го­род­ное зре­лище», а мало­ду­шие было для него, кажется, одним из самых пре­зи­ра­е­мых чело­ве­че­ских качеств. Ему самому оно уж никак не было свой­ственно: и нрав­ствен­ные, и физи­че­ские муки он пере­но­сил с ред­кой стой­ко­стью. Узнав о смерти сво­его люби­мого друга Дель­вига, потря­сен­ный неожи­дан­ным горем, он все же заме­чает: «Бара­тын­ский болен от огор­че­ния. Меня не так-то про­сто с ног сва­лить.» Через несколько лет уми­ра­ю­щий Пуш­кин ста­рался молча тер­петь страш­ную боль, отры­ви­сто выго­ва­ри­вая: «Смешно же… что б этот… вздор… меня… пере­си­лил… не хочу.»
Разу­ме­ется, подоб­ная сила духа и муже­ство опре­де­ля­ются каче­ствами лич­но­сти прежде всего. Но нельзя не заме­тить и совер­шенно опре­де­лен­ной эти­че­ской уста­новки, кото­рая про­яв­ля­лась в пове­де­нии людей одного круга. Там, где честь явля­лась основ­ным сти­му­лом жизни, само­об­ла­да­ние было про­сто необ­хо­димо. Напри­мер, сле­до­вало уметь подав­лять в себе эго­и­сти­че­ские инте­ресы (даже вполне понят­ные и оправ­дан­ные), если они при­хо­дили в про­ти­во­ре­чие с тре­бо­ва­ни­ями долга.
Отец Пет­руши Гри­нева, про­ща­ясь со своим обли­ва­ю­щимся сле­зами недо­рос­лем, навер­ное, бес­по­ко­ится за него, но не счи­тает воз­мож­ным это пока­зать. Подоб­ная сла­бость допус­ка­ется лишь для жен­щины: «Матушка в сле­зах нака­зы­вала мне беречь мое здоровье.»
Ста­рик Бол­кон­ский, про­во­жая сына на войну, поз­во­ляет себе только такие слова: «Помни одно, князь Андрей: коли тебя убьют, мне ста­рику больно будет… Он неожи­данно замол­чал и вдруг крик­ли­вым голо­сом про­дол­жал: – а коли узнаю, что ты повел себя не как сын Нико­лая Бол­кон­ского, мне будет… стыдно!»
Эти­че­ские нормы здесь тесно сопри­ка­са­ются с эти­кет­ными: демон­стри­ро­вать чув­ства, не впи­сы­ва­ю­щи­еся в при­ня­тую норму пове­де­ния, было не только недо­стойно, но и непри­лично. Вос­пи­та­тель наслед­ника В. А. Жуков­ский в своем днев­нике оза­бо­ченно запи­сы­вает: «Ска­зать в. к. (вели­кому князю – О. М.) о непри­лич­но­сти того, что при малей­шем при­знаке болезни он пуга­ется и жалу­ется.» Обра­тим вни­ма­ние, что Жуков­ский не соби­ра­ется как-то успо­ко­ить мни­тель­ного маль­чика, объ­яс­нить, что его здо­ро­вье не вызы­вает опа­се­ний. Он убеж­ден, что подоб­ное пове­де­ние «непри­лично», стыдно, и ника­кого снис­хож­де­ния здесь быть не может.
В вос­по­ми­на­ниях Е. Мещер­ской опи­сы­ва­ется, как после рево­лю­ции 1917 года они с мате­рью посе­ли­лись в рабо­чем поселке, где кня­гиня устро­и­лась на работу пова­ри­хой. В первую ночь им при­шлось спать на голом полу, под­ло­жив под голову доски. Девочка почти не спала и к тому же зано­зила себе ухо. Когда утром мать вытас­ки­вала ей занозу, Катя громко рас­пла­ка­лась, даже не от боли, а «от нашей нищеты, при­чины и смысл кото­рой были мне непо­нятны, пла­кала потому, что наше буду­щее пред­став­ля­лось мне без­на­деж­ным. «Я не знала, что у меня дочь такая плакса, – почти рав­но­душно ска­зала мать. – (…) Откуда такое мало­ду­шие?.. Чтобы я больше нико­гда не видела ни одной твоей слезы…» Потом, когда Катя часто не спала и знала, что мать сей­час тоже «муча­ется вос­по­ми­на­ни­ями», девочка до боли кусала себе язык, «чтобы не заго­во­рить и не рас­пла­каться в жалобах».
Может пока­заться, что эти при­меры слиш­ком мало свя­заны друг с дру­гом. Между тем, связь есть, хотя ее и трудно четко обо­зна­чить. Все эти столь раз­ные ситу­а­ции сфор­ми­ро­ваны общим «сило­вым полем» эти­че­ских тре­бо­ва­ний, кото­рые выво­дили любые про­яв­ле­ния тру­со­сти, мало­ду­шия, сла­бо­сти за рамки достой­ного пове­де­ния. Резуль­таты такого вос­пи­та­ния ска­зы­ва­лись под­час в поступ­ках, кото­рые в дру­гой куль­тур­ной среде выгля­дели бы позерством.
В. Н. Кар­пов, вспо­ми­ная о жизни харь­ков­ского сту­ден­че­ства в 1830 – 40‑е годы, отме­чает: «так как дво­рян­ство того вре­мени дер­жало знамя сво­его досто­ин­ства на доста­точ­ной высоте, то общий тон, дава­е­мый им, не мог не вли­ять и на моло­дежь из бед­ного сосло­вия, выра­ба­ты­вая в ней созна­ние соб­ствен­ного досто­ин­ства.» В каче­стве дока­за­тель­ства он при­во­дит сле­ду­ю­щий эпи­зод. Бога­тый поме­щик, пред­во­ди­тель дво­рян­ства Бах­ме­тьев, при­слал на имя рек­тора уни­вер­си­тета 500 руб­лей (по тем вре­ме­нам сумма зна­чи­тель­ная) с прось­бой раз­де­лить их в каче­стве еди­но­вре­мен­ного посо­бия между тремя бед­ней­шими сту­ден­тами. Было выве­шено соот­вет­ству­ю­щее объ­яв­ле­ние, но никто на него не отклик­нулся. Тогда сама адми­ни­стра­ция выбрала трех бед­ней­ших сту­ден­тов; их при­гла­сили к рек­тору, кото­рый долго уго­ва­ри­вал их при­нять деньги, но полу­чил реши­тель­ный отказ. « – Бед­ный тот, кто лишен вся­ких спо­соб­но­стей, кто хро­ни­че­ски болен и потому бес­си­лен про­ти­во­сто­ять напо­рам жизни! – заявили сту­денты. – А мы, гос­по­дин рек­тор, не бедны, если при­знаны целым уни­вер­си­те­том достой­ными быть сту­ден­тами. При этом мы здо­ровы и сильны.» При­слан­ные деньги были пере­даны в бла­го­тво­ри­тель­ное общество…
Ек. Мещер­ская сви­де­тель­ствует: «Рож­ден­ная в рос­коши, слыша с дет­ства со всех сто­рон раз­го­воры о нашем богат­стве, при­вык­шая к боль­шому штату слуг, веж­ли­вых и пре­ду­пре­ди­тель­ных, не знаю почему, я не впи­тала в себя идей, при­пи­сы­ва­е­мых нашему при­ви­ле­ги­ро­ван­ному сосло­вию, и ни у меня, ни у брата, ни у кого из моих сверст­ни­ков не было в крови той ижди­вен­че­ской пси­хо­ло­гии, кото­рую я впо­след­ствии встре­чала и сей­час иной раз встре­чаю у нашей моло­дежи.» Как видим, нрав­ствен­ный облик чело­века фор­ми­рует не уро­вень мате­ри­аль­ного бла­го­со­сто­я­ния, а уро­вень эти­че­ских тре­бо­ва­ний. Пусть нам не пока­жутся пре­уве­ли­че­нием при­зна­ния Кати Мещер­ской: «И когда в пер­вый же вечер, придя с работы, моя мать при­несла мне свой ужин, мне пока­за­лось, что я полу­чила звон­кую поще­чину.» Вскоре, нару­шив запрет матери, Катя устро­и­лась в школу пре­по­да­вать музыку своим сверст­ни­кам. Рас­сер­жен­ной матери она твердо заявила: «Не сер­ди­тесь на меня, прошу вас! Вы все еще счи­та­ете меня ребен­ком, а я ведь все, все вижу! И ваши стра­да­нья. Ну пой­мите вы меня: я сама должна зара­ба­ты­вать себе на хлеб!»
Мы не должны пред­став­лять себе этих людей некими супер­ме­нами. Про­сто они были при­учены пре­воз­мо­гать по мере сил страх, отча­я­нье и боль и ста­раться не пока­зы­вать, как это трудно. Для этого тре­бо­ва­лось не только муже­ство, но и без­уко­риз­нен­ное уме­ние вла­деть собой, кото­рое дости­га­лось путем дли­тель­ного и тща­тель­ного воспитания.

      «ПРЕВЫШЕ ВСЕГО ЧЕЛОВЕКУ НУЖНО
иметь volto sciolto е pensieri stretti
(откры­тое лицо и скры­тые мысли. – итал.)»
Честер­филд. Письма к сыну

Герой романа Буль­вера-Лит­тона «Пелэм или при­клю­че­ния джен­тель­мена» охотно делится с чита­те­лями сво­ими наблю­де­ни­ями над жиз­нью свет­ского общества.
«Я неод­но­кратно наблю­дал, – пишет он в част­но­сти, – что отли­чи­тель­ной чер­той людей, вра­ща­ю­щихся в свете, явля­ется ледя­ное, невоз­му­ти­мое спо­кой­ствие, кото­рым про­ник­нуты все их дей­ствия и при­вычки, от самых суще­ствен­ных до самых ничтож­ных: они спо­койно едят, спо­койно дви­га­ются, спо­койно живут, спо­койно пере­но­сят утрату своих жен и даже своих денег, тогда как люди низ­шего круга не могут доне­сти до рта ложку или сне­сти оскорб­ле­ние не под­ни­мая при этом неисто­вого шума.» Пелэм все­гда немного утри­рует и насмеш­ни­чает, однако здесь он не далек от истины. Совер­шенно в том же духе поучает сво­его сына граф Честер­филд: «Чело­век, у кото­рого нет du monde [Свет­ско­сти (фр.).], при каж­дом непри­ят­ном про­ис­ше­ствии то при­хо­дит в ярость, то бывает совер­шенно уни­что­жен сты­дом, в пер­вом слу­чае он гово­рит и ведет себя как сума­сшед­ший, а во вто­ром выгля­дит как дурак. Чело­век же, у кото­рого есть du monde, как бы не вос­при­ни­мает того, что не может или не должно его раз­дра­жать. Если он совер­шает какую-то нелов­кость, он легко загла­жи­вает ее своим хлад­но­кро­вием, вме­сто того, чтобы сму­тив­шись, еще больше ее усу­гу­бить и упо­до­биться спо­ткнув­шейся лошади.»
Эти рас­суж­де­ния хорошо иллю­стри­рует эпи­зод из романа Стен­даля «Крас­ное и чер­ное». Жюльен Сорель, кото­рый совсем не умел ездить вер­хом, отпра­вился кататься с моло­дым мар­ки­зом Нор­бе­ром де ля Моль и тут же сва­лился с лошади прямо в грязь.
Когда за обе­дом мар­киз спро­сил, как они про­гу­ля­лись, Нор­бер поспе­шил отве­тить какой-то общей фра­зой, но Жюльен всту­пил в раз­го­вор и с юмо­ром рас­ска­зал о своей нелов­ко­сти и паде­нии посреди улицы. Его пове­де­ние вызвало одоб­ре­ние зна­то­ков свет­ского эти­кета. «А из этого абба­тика будет прок, – ска­зал мар­киз ака­де­мику. – Про­вин­циал, кото­рый дер­жится так про­сто при подоб­ных обсто­я­тель­ствах, да это что-то неви­дан­ное, и нигде этого и нельзя уви­деть! Да мало того, он еще рас­ска­зы­вает об этом своем про­ис­ше­ствии в при­сут­ствии дам!»
«В свет­ской жизни, – объ­яс­нял Честер­филд, – чело­веку часто при­хо­дится очень непри­ят­ные вещи встре­чать с непри­нуж­ден­ным и весе­лым лицом; он дол­жен казаться доволь­ным, когда на самом деле очень далек К. от этого; дол­жен уметь с улыб­кой под­хо­дить к тем, к кому охот­нее подо­шел бы со шпагой.»
Лев Тол­стой в «Дет­стве», харак­те­ри­зуя отца Нико­леньки, отме­чает: «Ничто на свете не могло воз­бу­дить в нем чув­ства удив­ле­ния: в каком бы он ни был бле­стя­щем поло­же­нии, каза­лось, он для него был рож­ден. Он так хорошо умел скры­вать от дру­гих и уда­лять от себя извест­ную всем тем­ную, напол­нен­ную мел­кими доса­дами и огор­че­ни­ями сто­рону жизни, что нельзя было не зави­до­вать ему.»
Уме­ние скры­вать от посто­рон­них глаз «мел­кие досады и огор­че­ния» счи­та­лось обя­за­тель­ной чер­той вос­пи­тан­ного чело­века. К. Голо­вин, вспо­ми­ная о князе Иване Михай­ло­виче Голи­цыне, счи­тав­шемся «одним из луч­ших укра­ше­ний петер­бург­ских гости­ных», пишет: «Его неуто­ми­мая любез­ность нико­гда не ста­но­ви­лась баналь­ной и нико­гда не усту­пала место раз­дра­же­нию.» Между тем, все знали, что князю «было от чего раз­ра­жаться», – жизнь его вовсе не была глад­кой и без­за­бот­ной. Харак­терно заме­ча­ние, кото­рое делает мар­киза своей дочери в романе Стен­даля: «Вы чем-то недо­вольны, (…) должна вам заме­тить, что пока­зы­вать это на бале нелю­безно.» В духе этих тре­бо­ва­ний дво­рян­ского ребенка вос­пи­ты­вали с ран­него дет­ства, настой­чиво и порой жестко.
Подоб­ный эпи­зод отме­чен в запис­ках Поро­шина, настав­ника буду­щего импе­ра­тора Павла I. Деся­ти­лет­ний Павел так хотел пораньше лечь спать перед зав­траш­ним мас­ка­ра­дом, что почти пла­кал от нетер­пе­ния. Его вос­пи­та­тель Никита Панин про­во­дил маль­чика в спальню, но строго отчи­тал его за несдер­жан­ность и реко­мен­до­вал сде­лать то же дру­гим настав­ни­кам. Поро­шин наутро поста­рался пока­зать вели­кому князю всю «непри­стой­ность его поступка» с чем маль­чик вино­вато согласился.

 

Оставить комментарий

Добавить комментарий для Антон Отменить ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

1 Комментарий

  • Антон, 24.08.2020

    Опуб­ли­ко­вана только треть книги. Допол­ните, пожалуйста!

    Ответить »
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки