Неутомимый исследователь. — Корней Чуковский

Неутомимый исследователь. — Корней Чуковский

(4 голоса5.0 из 5)

Вокруг меня, ни на миг не смол­кая, слы­ша­лась звон­кая дет­ская речь. На пер­вых порах она про­сто забав­ляла меня, но мало-помалу я при­шел к   убеж­де­нию, что, пре­крас­ная сама по себе, она имеет высо­кую науч­ную   цен­ность, так как, иссле­дуя ее, мы тем самым вскры­ваем при­чуд­ли­вые   зако­но­мер­но­сти дет­ского мыш­ле­ния, дет­ской психики.
Послед­ние изда­ния этой книги я посвя­щал своей един­ствен­ной пра­внучке Маше. Но Маша уже давно не един­ствен­ная. Доб­рая моя судьба то и дело обо­га­щает меня все новыми и новыми пра­вну­ками. Теперь у меня кроме Маши есть и Юра, и Боба, и Коля, и Андрюша, и Марина, и Митя. Каж­дому из них и всем вме­сте я посвя­щаю эту прав­ди­вую книгу, а также их вну­кам и пра­вну­кам, кото­рые будут жить и рабо­тать в зав­траш­нем два­дцать пер­вом столетии.

НОВИЧОК В ОКРУЖАЮЩЕМ МИРЕ

ПОИСКИ ЗАКОНОМЕРНОСТЕЙ

ПОЛУВЕРИЕ

“СТО ТЫСЯЧ ПОЧЕМУ”

ДЕТИ О РОЖДЕНИИ

НЕНАВИСТЬ К ПЕЧАЛИ

ДЕТИ О СМЕРТИ

НОВАЯ ЭПОХА И ДЕТИ

СЛЕЗЫ И ХИТРОСТИ

ПРОДОЛЖАЮ ПРИСЛУШИВАТЬСЯ

НОВИЧОК В ОКРУЖАЮЩЕМ МИРЕ

Разум ребенка у нас не в чести.

Вся­кому, кто выска­зы­вает какую-нибудь вздор­ную мысль, мы нередко гово­рим с раздражением:

- У тебя дет­ская логика!

Или:

- Ты рас­суж­да­ешь, как малый ребенок.

Или еще обиднее:

- Глуп, как дитя!

Мно­гим это кажется вполне спра­вед­ли­вым: ведь и вправду очень часто при­хо­дится слы­шать от малых ребят самые неле­пые суж­де­ния и домыслы.

Но стоит только вду­маться в эти “неле­по­сти”, и мы будем вынуж­дены раз навсе­гда отка­заться от такого ско­ро­спе­лого мне­ния: мы пой­мем, что в этих “неле­по­стях” про­яв­ля­ется жгу­чая потреб­ность мало­лет­него разума во что бы то ни стало осмыс­лить окру­жа­ю­щий мир и уста­но­вить между отдель­ными явле­ни­ями жизни те проч­ные при­чин­ные связи, кото­рые ребе­нок стре­мится под­ме­тить с самого ран­него возраста.

Правда, это не все­гда уда­ется ему.

Одна­жды в дач­ной мест­но­сти под Ленин­гра­дом слу­чи­лось такое собы­тие: когда небо на закате было крас­ное, под­стре­лили беше­ного пса. С тех пор Майя, двух с поло­ви­ною лет, вся­кий раз, когда видела алое вечер­нее небо, гово­рила с пол­ным убеждением:

- Опять там беше­ную собаку убили!

Легко глу­миться над юной мыс­ли­тель­ни­цей, вооб­ра­жа­ю­щей, будто из-за какого-то дох­лого пса небо запы­лало огнем! Но разве здесь не ска­зы­ва­ется та дра­го­цен­ная тяга к уста­нов­ле­нию связи между отдель­ными фак­тами, кото­рая явля­ется дви­жу­щей силой всех создан­ных чело­ве­ком наук?

Эта тяга зача­стую при­во­дит ребенка к самым фан­та­сти­че­ским выво­дам. Вот, напри­мер, каким обра­зом четы­рех­лет­няя Тася усво­ила слово “уче­ный”. Впер­вые с этим сло­вом она встре­ти­лась в цирке, где пока­зы­вали уче­ных собак. Поэтому, когда пол­года спу­стя она услы­хала, что отец ее подруги — уче­ный, она спро­сила радостно и звонко:

- Зна­чит, Кироч­кин папа — собака?

Ошибка опять-таки чрез­вы­чайно почтен­ная: в ней ска­зы­ва­ется вели­ко­леп­ная спо­соб­ность чело­ве­че­скою разума при­ме­нять ко вся­кому новому ком­плексу незна­ко­мых явле­ний резуль­таты жиз­нен­ного опыта, добы­тые в дру­гих областях.

Но опыт ребенка мик­ро­ско­пи­че­ски мал, и оттого ребе­нок поль­зу­ется им ино­гда невпопад.

Поезд нале­тел на сви­нью и раз­ре­зал ее попо­лам. Ката­строфу уви­дела пяти­лет­няя дач­ница Зоря Котин­ская и про­лила много слез. Через несколько дней ей попа­лась навстречу живая свинья.

- Сви­нья-то скле­и­лась! — закри­чала в вос­торге Зоря.

Вот до чего ребенку неве­домы про­стей­шие вещи, с кото­рыми ему при­хо­дится стал­ки­ваться! Нови­чок в окру­жа­ю­щем мире, он на каж­дом шагу попа­дает впро­сак, гро­моздя ошибку на ошибку.

Каж­дый малыш совер­шает мно­же­ство подоб­ных оши­бок, осно­ван­ных на глу­бо­чай­шем незна­нии самых эле­мен­тар­ных вещей и явлений.

Мой трех­лет­ний сын впер­вые позна­ко­мился с сос­но­выми шиш­ками, когда они валя­лись на земле под дере­вьями. И лишь через месяца два уви­дел их на вет­ках сосны с верх­него этажа нашей дачи:

- Шишки на дерево полезли как-то.

До чего скудны све­де­ния малых ребят о про­стей­ших зако­но­мер­но­стях жизни, лучше всего можно видеть из тех потря­са­юще наив­ных вопро­сов и домыс­лов, с кото­рыми они обра­ща­ются к старшим:

- Мама, кто раньше родился: ты или я?

- Папа, а когда ты был малень­кий, ты был маль­чик или девочка?

- Я люблю снег больше сол­нышка. Из снега можно кре­пость постро­ить, а из сол­нышка что?

- Я люблю чес­нок: он пах­нет колбасой!

- Мама, кра­пива кусается?

- Да.

- А как она лает?

- Море — это с одним бере­гом, а река с двумя.

- Под кро­ва­тью живут мыш­кины птенчики.

- А если ото­рвать голову и я ее в руки возьму, будет она разговаривать?

- Страус — это жираф. Только птица она.

- Индюк — это утка с бантиком.

Кро­шит курам капуст­ные листья, кото­рые они не едят.

- Это я им в запас, на потом, когда они ста­нут кроликами.

- Мама, что это радио гово­рит: война, война! Что это такое — война?

- Это когда враги напа­дают на мир­ную страну, уби­вают людей, под­жи­гают города, села, деревни.

Анка сни­мает радио.

- Куда ты понесла радио? Поставь на место!

- Несу на помойку.

- Зачем?

- Чтобы не было войны!

- Что ли, ножик — вил­кин муж?

- Ой, луна вме­сте с нами летит и в трам­вае и в поезде! Тоже на Кав­каз захотела!

- Папа, да сруби ты, пожа­луй­ста, эту сосну… Она делает ветер; а если ты сру­бишь ее, ста­нет тихо в я пойду гулять.

Солнце опус­ка­ется в море.

- Почему ж оно не зашипело?

Впер­вые уви­дал полумесяц:

- Ой, ракета луну поломала

- Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

- Если я вырасту тетей, буду вра­чом. А вырасту дядей — инженером.

Вале­рик четы­рех лет:

- Мама, ты была девочкой?

- Да, была.

- В школу ходила?

- Ходила.

- А с кем я дома оставался?

Леша взял кость от говя­дины, зарыл ее у себя под окном, чтобы выросла корова. По вече­рам он поли­вал эту кость, а по утрам бегал про­ве­рять, не пока­за­лись ли из-под земли коро­вьи рога.

Моя Мура, трех с поло­ви­ною лет, совер­шила такой же безум­ный (и в то же время вполне зако­но­мер­ный) посту­пок, кото­рый я тогда же попы­тался про­сла­вить в стихах:

Мура туфельку снимала,
В ого­роде закопала:
“Расти, туфелька моя,
Расти, маленькая!
Уж как туфельку мою
Я водич­кою полью,
И вырас­тет дерево,
Чудес­ное дерево!
Будут, будут босоножки
К чудо-дереву скакать
И румя­ные сапожки
С чудо-дерева срывать,
Приговаривать:
“Ай да Мурочка,
Ай да умница!”

- Собаки нужны охот­нику, чтобы на него зайцы не напали?

У Славы в папи­рос­ной коробке пчела.

- Зачем ты муча­ешь пчелу? Выпу­сти ее.

- Как же! “Выпу­сти”! Я ее доить буду! Она мне будет мед давать!

Эва­ку­и­ро­ван­ная семья устро­и­лась спать под откры­тым небом у вокзала.

- Мама, почему мы не взяли с собой нашу крышу?

И солнце, и звезды в одно мгно­ве­ние созда­ются ребен­ком из малень­кого пла­мени в печке:

- Топи, топи, папа, пусть огонь летит на небо, там из него сде­ла­ются и солнце и звезды.

И вот при­чина появ­ле­ния весны:

- Зиме стало холодно, она и убе­жала куда-то.

Такая же эру­ди­ция в обла­сти политэкономии:

- Мама, сходи на базар, купи, пожа­луй­ста, побольше денег.

Засы­пая в непри­выч­ном Крыму:

- Мамочка, потуши солнце.

Уви­дела поезд:

- Вот откуда облака! Их паро­возы делают.

- Ложись на мою подушку, будем вме­сте мой сон смотреть!

Когда оби­дят двух­лет­него Элю, он гово­рит угрожающе:

- Сей­час темно сделаю!

И закры­вает глаза, убеж­ден­ный, что бла­го­даря этому весь мир погру­зился во тьму.

- Как ты спал? Что видел во сне?

- Ну да! Разве в такой тем­ноте что-нибудь увидишь!

Трех­лет­ней Ири­нушке пода­рили кро­хот­ные куколь­ные качели.

Писа­тель Пан­те­леев спросил:

- Можно мне на них покачаться?

- Нет, они пока еще маленькие.

- Мама, зна­ешь, небо сде­лано из пластмассы!

- Мама, из чего делают корку на хлебе?

- Из муки.

- А как же потом ее на хлеб натягивают?

Миф о про­ис­хож­де­нии дву­гор­бых верблюдов.

Мать гово­рит сво­ему трех­лет­нему Лёсе:

- Слезь с окна, упа­дешь, будешь горбатый.

- А вер­блюд, наверно, два раза падал.

Леночка Люля­ева попро­сила у бабушки китай­ский сервиз.

- Когда будешь выхо­дить замуж — подарю.

Леночка сей­час же к отцу:

- Папочка, доро­гой, давай с тобой поже­нимся, и тогда у нас будет китай­ский сервиз.

Здесь в каж­дом слове, в каж­дом поступке ребенка ска­зы­ва­ется пол­ное незна­ние про­стей­ших вещей и явлений.

Но, конечно, я при­вожу эти факты не затем, чтобы глу­миться над дет­ским невежеством.

Напро­тив, они-то и вну­шают мне ува­же­ние к ребенку, так как сви­де­тель­ствуют, сколько гигант­ской работы при­хо­дится про­де­лы­вать дет­скому мозгу, чтобы уже к семи­лет­нему воз­расту пре­одо­леть этот умствен­ный хаос.

Нельзя не удив­ляться тому, за какой малень­кий срок ребе­нок овла­де­вает таким несмет­ным богат­ством раз­но­об­раз­ных познаний.

Уже ко вре­мени поступ­ле­ния в школу он начи­сто осво­бож­да­ется от тех заблуж­де­ний, кото­рые были при­сущи ему в воз­расте от двух до пяти.

К этому вре­мени его эру­ди­ция ста­но­вится так велика, он так чудесно ори­ен­ти­ру­ется в мире вещей и явле­ний, что уже не ска­жет ни одной из тех фраз, какие при­во­дятся в насто­я­щей главе: ему уже твердо известно, что шишки не взле­зают на дерево, что куры не ста­но­вятся кро­ли­ками и вилка не бывает женою ножа. Уже та неиз­ме­римо огром­ная раз­ница, какую мы заме­чаем в объ­еме позна­ний млад­шего дошколь­ника и млад­шего школь­ника, гово­рит о чудо­дей­ствен­ной актив­но­сти дет­ского разума в этот ран­ний период его бытия.

Вот, напри­мер, как велика неосве­дом­лен­ность малых детей в обла­сти ана­то­мии, физио­ло­гии людей и животных.

- У меня эти глаза навсе­гда или они, как зубы, выпадут?

Голый маль­чик стоит перед зер­ка­лом и гово­рит, размышляя:

- Глаза, чтобы смот­реть… Уши, чтобы слы­шать… Рот, чтобы гово­рить… А пуп зачем? Должно быть, для красоты…

- У Юры в носу понос!

- Ой, мама, меня под колен­кой тошнит!

Сережа, двух с поло­ви­ною лет, с боль­шим любо­пыт­ством гля­дел, как жен­щина, придя к его матери, кор­мит свою девочку грудью.

- Мама, — спро­сил он, — а когда я был малень­кий, я тоже так пил молоко?

- Да.

- А как ты его туда наливала?

Дру­гой столь же глу­бо­кий вопрос, задан­ный при тех же обстоятельствах.

Мать кор­мит гру­дью ново­рож­ден­ную Катю. Стар­ший Мак­сим лет пяти, пра­внук А.М.Горького, спра­ши­вает с вели­чай­шей серьезностью:

- А кофе там тоже бывает?

- У Аленки на руках одни мизинчики!

- Я буду док­тор, а ты пусть боль­ная. Что у вас болит?

- Глаза.

- С вашими гла­зами слу­чи­лось вос­па­ле­ние легких.

- Мама, мама, у меня болит блюдечко!

И ука­зала на колен­ную чашку.

- У коровы из титеньки мор­ковки торчат.

Бабушка вынула искус­ствен­ные зубы. Юра расхохотался:

- А теперь глазки выньми!

- Вот чудо — я пью и кофе, и воду, и чай, и какао, а из меня выхо­дит один только чай.

- Мама, сними с меня баш­мак. У меня на пра­вой ноге ладо­шка чешется.

- Ах, мамочка, у тебя только две груди?

- А ты что думал?

- А я думал — как у нашей Дамки: в два ряда по всему животу.

ПОИСКИ ЗАКОНОМЕРНОСТЕЙ

Но сколько бы мы ни при­во­дили подоб­ных оши­бок, нельзя не вос­хи­щаться про­явив­шимся в них упор­ным стрем­ле­нием дет­ского разума вне­сти хотя бы иллю­зор­ный поря­док в раз­роз­нен­ные, дроб­ные зна­ния о мире.

Пусть ребе­нок на пер­вых порах уста­нав­ли­вает ассо­ци­а­ции по слу­чай­ному при­знаку, пусть иные при­ме­ня­е­мые им ана­ло­гии ложны, все же самое жела­ние ребенка отве­тить на вопросы: зачем? почему? каким обра­зом? — есть важ­ней­шее каче­ство его мла­ден­че­ской психики.

В этом иска­нии зако­но­мер­но­стей — основа куль­туры, залог про­гресса чело­ве­че­ской мысли; и как бы ни спо­ты­кался ребе­нок на пер­вых порах (а спо­ты­ка­ется он бук­вально на каж­дом шагу!), он идет по вер­ному пути.

Каж­дое из тех дет­ских суж­де­ний, кото­рые мы сей­час при­во­дили, осно­вано либо на ассо­ци­а­ции по смеж­но­сти, либо на ассо­ци­а­ции по сходству.

Ассо­ци­а­цию по смеж­но­сти при­ме­нила, напри­мер, двух­лет­няя Майя — та, о кото­рой ска­зано в самом начале главы. Ее сильно пора­зили два факта, сов­пав­шие слу­чайно во вре­мени: закат­ное небо, пла­ме­нев­шее неви­дан­ными алыми крас­ками, и выстрел мили­ци­о­нера в собаку.

Именно потому, что эти два факта были для нее так неожи­данны, новы и ярки, она выде­лила их из ряда дру­гих — и тот­час же уста­но­вила между ними при­чин­ную связь, решив, будто собак уби­вают все­гда, когда небо ста­но­вится красным.

Пусть на этот раз она ошиб­лась, но все же, повто­ряю, она про­явила важ­ней­шую склон­ность ума чело­ве­че­ского к отыс­ка­нию вза­им­ной обу­слов­лен­но­сти наблю­да­е­мых фактов.

Здесь, так ска­зать, эмбрион при­чинно-след­ствен­ного мыш­ле­ния, свой­ствен­ного всему человечеству.

Конечно, оши­боч­ные суж­де­ния детей мы, взрос­лые, должны иско­ре­нять самым настой­чи­вым обра­зом; но нельзя же оста­ваться сле­пыми к тем заме­ча­тель­ным при­е­мам мыш­ле­ния, кото­рыми опе­ри­рует ребе­нок даже тогда, когда совер­шает ошибки.

Ошибки очень скоро пре­одо­ле­ются жиз­нен­ной прак­ти­кой, навыки же к при­чинно-след­ствен­ному истол­ко­ва­нию фак­тов оста­нутся у ребенка навсегда.

Чудесно ска­зано об этом у Сече­нова: “Ребе­нок начи­нает созна­вать пред­меты внеш­него мира не только в их обособ­лен­но­сти, но и со сто­роны вза­им­ных отно­ше­ний, как цель­ных пред­ме­тов друг к другу, так и частей каж­дого отдель­ного пред­мета к сво­ему целому. Пони­ма­нию ребенка откры­ва­ются через это те пру­жины мате­ри­аль­ного бытия, кото­рыми свя­зы­ва­ются объ­екты внеш­него мира и кото­рые состав­ляют основу как обы­ден­ного, так и науч­ного миросозерцания.

Из эле­мен­тар­ных раз­мыш­ле­ний ребенка вырас­тает мало-помалу та гран­ди­оз­ная цепь зна­ний, кото­рая, начи­на­ясь самым поверх­ност­ным рас­чле­не­нием кон­крет­ных фак­тов мате­ри­аль­ного мира, увен­чи­ва­ется точ­ным, непо­гре­ши­мым мате­ма­ти­че­ским зна­нием“1.

От “поверх­ност­ного рас­чле­не­ния фак­тов” Майя, как мы видели, уже пере­шла к отыс­ка­нию их вза­им­ных отно­ше­ний. Правда, она даже попытки не делает опре­де­лить каче­ства наблю­да­е­мых ею вещей, а про­сто свя­зы­вает их про­из­воль­ной кау­заль­ной (при­чин­ной) связью.

Сле­ду­ю­щий шаг на этом пути — ассо­ци­а­ции по сход­ству (и раз­ли­чию) пред­ме­тов. Наи­бо­лее нагляд­ным при­ме­ром такой ассо­ци­а­ции явля­ется сде­лан­ное трех­лет­ним ребен­ком опре­де­ле­ние индюка: “Индюк — это утка с бантиком”.

Одно част­ное поня­тие ребе­нок опре­де­ляет дру­гим, и в этом его ошибка; но самое его тяго­те­ние к клас­си­фи­ка­ции объ­ек­тов мате­ри­аль­ного мира по видо­вым и родо­вым при­зна­кам, к сопо­став­ле­нию их с дру­гими объ­ек­тами явля­ется надеж­ной осно­вой всей его буду­щей умствен­ной деятельности.

II. ПОЛУВЕРИЕ

Но, конечно, ребе­нок есть ребе­нок, а не уче­ный педант.

При всей огром­но­сти своей интел­лек­ту­аль­ной работы он нико­гда не чув­ствует себя умствен­ным тру­же­ни­ком, неуто­ми­мым иска­те­лем истины.

Он то играет, то пры­гает, то поет, то дерется, то помо­гает бабушке или маме хозяй­ни­чать, то каприз­ни­чает, то рисует, то слу­шает сказку, и ура­зу­ме­ние окру­жа­ю­щей жизни нико­гда не вос­при­ни­ма­ется им как спе­ци­аль­ная задача его бытия.

Нико­гда не выде­ляет он мыш­ле­ния из всей своей жиз­нен­ной прак­тики, да и самое мыш­ле­ние у него в эту пору очень неустой­чиво, пре­ры­ви­сто и легко отвле­ка­ется в сторону.

Дли­тель­ная сосре­до­то­чен­ность мысли не свой­ственна ран­нему дошколь­ному возрасту.

Часто слу­ча­ется, что, создав ту или иную гипо­тезу для объ­яс­не­ния непо­нят­ных явле­ний, ребе­нок через минуту уже забы­вает о ней и тут же импро­ви­зи­рует новую.

В конце кон­цов он дора­бо­та­ется мало-помалу до более вер­ного пони­ма­ния дей­стви­тель­но­сти, но, конечно, нельзя ожи­дать, что за непра­виль­ной гипо­те­зой сразу же после­дует более пра­виль­ная. Он идет к истине боль­шими зигзагами.

Ино­гда в его уме очень мирно сожи­тель­ствуют два прямо про­ти­во­по­лож­ные пред­став­ле­ния. Это видно хотя бы из такой изу­ми­тель­ной фразы одной четы­рех­лет­ней москвички:

- Бог есть, но я в него, конечно, не верю.

Бабушка вну­шала ей дог­маты пра­во­слав­ной рели­гии, отец, напро­тив, вовле­кал ее в без­бо­жие, и она, желая уго­дить и той и дру­гой сто­роне, выра­зила одно­вре­менно в одной кро­шеч­ной фразе и веру и неве­рие в бога, обна­ру­жив боль­шую покла­ди­стость и (в дан­ном слу­чае!) очень малую заботу об истине:

- Бог есть, но я в него, конечно, не верю.

Выска­зы­вая два поло­же­ния, вза­имно исклю­ча­ю­щие друг друга, ребе­нок даже не заме­тил, что у него полу­чился абсурд.

- А бог знает, что мы ему не верим?

Ни в соци­аль­ном, ни в био­ло­ги­че­ском плане тюте истины еще не нужны ему, и оттого он так охотно играет поня­ти­ями, легко созда­вая для себя раз­но­об­раз­ные фик­ции, и рас­по­ря­жа­ется ими то так, то иначе, как вздумается.

Четы­рех­лет­няя девочка играет дере­вян­ной лошад­кой, как кук­лой, и шепчет:
— Лошадка надела хво­стик и пошла гулять.

Мать пре­ры­вает ее: лоша­ди­ные хво­сты не при­вяз­ные, их нельзя наде­вать и снимать.

- Какая ты, мама, глу­пая! Ведь я же играю!

Из даль­ней­шего выяс­ня­ется, что истина о неот­де­ли­мо­сти лоша­ди­ных хво­стов издавна известна девочке, но именно поэтому она может опе­ри­ро­вать про­ти­во­по­лож­ным поня­тием, созда­вая вооб­ра­жа­е­мую ситу­а­цию, дабы играть со своей бес­хво­стой лошад­кой, как с кук­лой, — то есть оде­вать, раз­де­вать ее.

Чем больше вгля­ды­ва­юсь, тем яснее вижу, что наши “взрос­лые” отно­ше­ния к истине нередко бывают чужды ребенку — осо­бенно во время игры.

Какие только игры не увле­кают ребенка! Среди них очень замет­ное место при­над­ле­жит смыс­ло­вым играм, целе­со­об­раз­ность кото­рых вполне оче­видна: ребе­нок как бы тре­ни­ру­ется для буду­щей умствен­ной деятельности.

Одна из этих игр заклю­ча­ется именно в том, что ребе­нок, услы­шав два раз­ных истол­ко­ва­ния одного и того же факта, согла­ша­ется одно­вре­менно “верить” обоим.

Оче­видно, в такие минуты истина кажется ему мно­го­об­раз­ной, пла­стич­ной, допус­ка­ю­щей неогра­ни­чен­ное число вариантов.

Здесь вполне при­ме­нимо мет­кое англий­ское слово halfbelief — полу­ве­рие, вера наполовину.

Это полу­ве­рие имеет раз­ные сте­пени, и порою мне кажется, что ребе­нок управ­ляет им по соб­ствен­ной воле.

Пяти­лет­няя Люся спро­сила одна­жды у киев­ского кино­ре­жис­сера Гри­го­рия Про­ко­фье­вича Григорьева:

- Почему трам­вай бегает туда и сюда?

Он отве­тил:

- Потому что трам­вай живой.

- А отчего искры?

- Сер­дится, хочет спать, а его застав­ляют бегать — вот он и фыр­кает искрами.

- И неправда! — закри­чала Люся. — Он не живой и не сердится.

- Если бы не живой, не стал бы бегать.

- Нет, там такая машина, мне сам папа ска­зал, я знаю!

Гри­го­рьев был обес­ку­ра­жен ее реа­лиз­мом и смолк. Но через неко­то­рое время услы­шал, к вели­кому сво­ему изум­ле­нию, как Люся поучает подругу:

- А ты и не зна­ешь? Если бы не живой, разве бегал бы взад и впе­ред? Видишь — искры: трам­вай сер­дится, хочет спать, набе­гался за день.

Подруга слу­шает ее и верит ей ровно настолько, насколько это нужно для дан­ного случая.

Люся про­дол­жает насла­ждаться гипо­те­зой о живом и очень сер­ди­том трам­вае. И хотя ей отлично известно, что такое трам­вай, она не без успеха вычер­ки­вает из сво­его созна­ния истину, меша­ю­щую ее смыс­ло­вой игре.

Ибо вре­ме­нами ребе­нок не столько при­спо­соб­ля­ется к истине, сколько истину при­спо­соб­ляет к себе ради вооб­ра­жа­е­мой игро­вой ситуации.

Моя пра­внучка Машенька, начи­ная с двух­лет­него воз­раста, выра­жала свое тяго­те­ние к сказке, к фан­та­сти­че­ским пред­став­ле­ниям о мире при помощи сло­вечка “как будто”.

Вот отры­вок из днев­ника ее матери:

“Она уже пре­красно знает, что ни живот­ные, ни пред­меты не могут гово­рить. Однако при­стает ко мне с вопросами:

- Мама, а что ска­зала лошадь дедушке как будто?

Или:

- Мама, а что стул ска­зал как будто столу, когда его ото­дви­нули? Он ска­зал: “Мне без сто­лика скучно” как будто, а сто­лик как будто заплакал.

И если я не все­гда могу сооб­ра­зить, что ска­зал “как будто”, допу­стим, дом гру­зо­вику, она мне под­ска­зы­вает и велит повторять.

- Когда мы идем за гри­бами, то они как будто гово­рят: “Давайте выле­зать из земли, за нами идут”.

Из даль­ней­ших запи­сей того же днев­ника выяс­ня­ется, что девочка чув­ство­вала себя пол­ной хозяй­кой всех созда­ва­е­мых ею иллю­зий и по сво­ему жела­нию могла отка­заться от них, если они нару­шали ее интересы.

Как-то за чаем она зака­приз­ни­чала и заявила, что ей не хочется булки. Мать попы­та­лась воз­дей­ство­вать на нее при помощи того же “как будто”.

- Видишь, булочка как будто про­сит, чтобы ты ее скушала.

И услы­шала резон­ный ответ:

- Булка гово­рить не умеет. У булки нет ротика.

И такое повто­ря­лось не раз: девочка, в слу­чае надоб­но­сти, тот­час же отре­ка­лась от вся­ких “как будто” и ста­но­ви­лась трез­вой реа­лист­кой. Ибо у нее, как у всех малы­шей, было чисто игро­вое отно­ше­ние к фан­та­стике, и она верила в свои иллю­зии в той мере, в какой они были нужны ей для ее позна­ва­тель­ных игр.

Точно так же отно­сится ребе­нок и к ска­зоч­ный вымыс­лам. Некий веле­муд­рый отец, обе­ре­гая свою дочь от фан­та­стики, сочи­нил для нее, так ска­зать, антис­казку, где про­во­ди­лась мысль, что бабы-яги вообще не суще­ствует в природе.

- Я и без тебя знала, — отве­тила девочка, — что бабы-яги не бывает, а ты мне рас­скажи такую сказку, чтоб она была.

По суще­ству это двой­ствен­ное, игро­вое отно­ше­ние к реаль­но­сти ничем не отли­ча­ется от того, какое выра­зи­лось в неза­бы­ва­е­мой фразе:

- Бог есть, но я в него, конечно, не верю.

Про­цесс добы­ва­ния истины нисколько не затруд­няет ребенка. Мно­гие про­блемы он решает мгно­венно, экс­пром­том, на осно­ва­нии слу­чай­ных ана­ло­гий, ино­гда пора­жа­ю­щих своей фантастичностью.

Мать гото­вится печь пироги. Ее пяти­лет­няя дочь сидит на под­окон­нике и спрашивает:

- Откуда берутся звезды?

Мать не успе­вает отве­тить: она занята своим тестом. Девочка сле­дит за ее дей­стви­ями и через несколько минут сообщает:

- Я знаю, как делают звезды! Их делают из лиш­ней луны.

Эта вне­зап­ная мысль под­ска­зана ей пирож­ками. Она уви­дела, как мать, изго­тов­ляя боль­шой пирог, отре­зает от рас­ка­тан­ного теста все “лиш­нее”, дабы выле­пить из этого “лиш­него” деся­ток-дру­гой пирож­ков2.

Отсюда создан­ная дет­ским умом парал­лель между пирож­ками и звез­дами, кото­рая в ту же минуту при­вела его к новой тео­рии о про­ис­хож­де­нии планет.

III. “СТО ТЫСЯЧ ПОЧЕМУ”

Все это так… Но этим не должно засло­няться от нас основ­ное стрем­ле­ние дет­ского разума овла­деть наи­боль­шим коли­че­ством зна­ний, необ­хо­ди­мых для пра­виль­ной ори­ен­та­ции в мире.

Какой бы неустой­чи­вой и шат­кой ни каза­лась нам (осо­бенно в пер­вые годы) умствен­ная жизнь ребенка, мы все же не должны забы­вать, что ребе­нок от двух до пяти — самое пыт­ли­вое суще­ство на земле и что боль­шин­ство вопро­сов, с кото­рыми он обра­ща­ется к нам, вызвано насущ­ной потреб­но­стью его неуто­ми­мого мозга воз­можно ско­рее постичь окружающее.

Глав­ное отли­чие чело­века от всех, даже выс­ших, живот­ных заклю­ча­ется в том, что живот­ные, встре­ча­ясь с каким-нибудь жиз­нен­ным фак­том, нико­гда не спро­сят себя, почему этот факт существует.

Вопросы “почему?”, “отчего?” воз­ни­кают лишь в уме у человека.

“Жела­ние узнать при­чины, как что дела­ется возле нас, совер­шенно есте­ственно чело­веку в каж­дый воз­раст, — утвер­ждает А.И.Герцен в своих “Раз­го­во­рах с детьми”. — Это вся­кий испы­тал на себе. Кому не при­хо­дило в голову в ребя­че­стве, отчего дождь идет, отчего трава рас­тет, отчего ино­гда месяц бывает пол­ный, а ино­гда видна одна закра­инка его, отчего рыба в воде может жить, а кошка не может?.. Людям так свой­ственно доби­раться до при­чины всего, что дела­ется около них, что они лучше любят выду­мы­вать вздор­ную при­чину, когда насто­я­щей не знают, чем оста­вить ее в покое и не зани­маться ею.

Такого любо­пыт­ства — знать, что и как дела­ется, — звери не имеют. Зверь бегает по полю, ест, коли что попа­дется по вкусу, но нико­гда не поду­мает, почему он бегает и отчего он может бегать, откуда взялся съест­ной при­пас, кото­рый он ест. А люди всем этим забо­тятся“3.

Больше всего люди “забо­тятся” этим в ребя­че­стве. С воз­рас­том пыт­ли­вость уга­сает, осо­бенно у тех, кто при­вык думать и жить по инерции…

Не то ребе­нок — в воз­расте от двух до пяти.

Вот сте­но­гра­фи­че­ская запись вопро­сов, задан­ных с пуле­мет­ною ско­ро­стью одним четы­рех­лет­ним маль­чу­га­ном отцу в тече­ние двух с поло­ви­ной минут.

- А куда летит дым?

- А мед­веди носят брошки?

- А кто качает деревья?

- А можно достать такую боль­шую газету, чтобы завер­нуть живого верблюда?

- А ось­ми­ног из икры вылуп­ля­ется или он молокососный?

- А куры хожут без калош?

И вот вопросы дру­гого ребенка:

- Как небо получилось?

- Как солнце получилось?

- Отчего луна такая ламповая?

- Кто делает кло­пов?4

Ино­гда эти вопросы сле­дуют один за дру­гим более замед­лен­ным тем­пом. В неиз­дан­ном днев­нике Ф.Вигдоровой при­во­дятся такие вопросы ее пяти­лет­ней дочери:

“Кто такой гигант? — А гигант может поме­ститься в нашей ком­нате? — А если вста­нет на чет­ве­реньки? — А гиганты ходят в одежде или голые? — А что гиганты кушают? — Они доб­рые или нет? — А может один гигант убить всех фашистов?

Все это не сразу, а порознь. Зна­чит, голова про­дол­жает рабо­тать, раздумывать”.

Машенька о радио:

- А как же туда дяди и тети с музы­кой влезли?

И о телефоне:

- Папа, когда я с тобой гово­рила по теле­фону, как же ты туда, в тру­бочку, забрался?

Мне сооб­щают о трех­лет­нем маль­чу­гане, кото­рый задал такой же вопрос.

Его тетка, физик по обра­зо­ва­нию, тот­час же при­ня­лась объ­яс­нять ему устрой­ство теле­фон­ного аппарата.

Он вни­ма­тельно слу­шал ее, но после всех объ­яс­не­ний спросил:

- А как же папа оттуда вылез?

- Кто сде­лал дырки в носу?

- И почему у одних только мамов есть молоко для малень­ких, а у папов нет?

Гораздо реже, чем “отчего?” и “почему?”, ребе­нок задает вопрос: “зачем?” И все же задает его с горя­чим упорством.

К трем годам — порою даже раньше — он про­ни­ка­ется твер­дой уве­рен­но­стью, что все окру­жа­ю­щее суще­ствует не “про­сто так”, а для какой-нибудь точно обо­зна­чен­ной цели, — глав­ным обра­зом для удо­вле­тво­ре­ния его соб­ствен­ных нужд и потреб­но­стей. Корова — чтобы давать ему молоко, яблоня, чтобы снаб­жать его ябло­ками, тетя Зина, чтобы по празд­ни­кам уго­щать его тор­том. Когда же целе­со­об­раз­ность окру­жа­ю­щих его людей и пред­ме­тов оста­ется непо­нят­ной ему, он видит здесь нару­ше­ние строго уста­нов­лен­ных зако­нов при­роды и заяв­ляет протест:

- Мама, зачем это в каж­дую черешню кла­дут косточку? Ведь косточки все равно надо выбрасывать.

- Почему кры­жов­ник наты­кался булавками?

- Зачем снег на крыше? Ведь по крыше не ката­ются ни на лыжах, ни в санках!

- Ну хорошо: в Зоо­парке звери нужны. А зачем в лесу звери? Только лиш­няя трата людей и лиш­ний испуг.

Ино­гда вопросы “для чего?” и “зачем?” воз­ни­кают у малых детей в самых неожи­дан­ных случаях.

Трех­лет­няя Верочка от кого-то услы­шала, что не сле­дует вста­вать с левой ноги, и решила все­гда вста­вать с пра­вой. Но запом­нить, где левая нога, а где пра­вая, было не так-то легко, и Вера не раз оши­ба­лась. Эти ошибки очень огор­чали ее. В конце кон­цов она чуть не со сле­зами воскликнула:

- И зачем это при­де­лали левую ногу?

У Чехова есть кро­хот­ный рас­сказ “Гриша”, где собрано столько наблю­де­ний над малым ребен­ком, сколько иной про­фес­си­о­наль­ный пси­хо­лог не сде­лает за всю свою жизнь. Гриша (двух лет восьми меся­цев), как и вся­кий чело­век его воз­раста, задает себе вопросы “почему?” и “зачем?” по поводу мно­гих пред­ме­тов и лиц, при­чем счи­тает их суще­ство­ва­ние оправ­дан­ным лишь в той мере, в какой они слу­жат ему. Так, по его убеж­де­нию, часы в сто­ло­вой нужны исклю­чи­тельно для того, чтобы махать маят­ни­ком и зво­нить. Еще больше оправ­дано суще­ство­ва­ние няни и мамы:

“Они оде­вают Гришу, кор­мят и укла­ды­вают его спать, но для чего суще­ствует папа — неиз­вестно”*5.

С воз­рас­том позна­ва­тель­ные инте­ресы ребенка все более утра­чи­вают свою неустой­чи­вость, и уже к пяти-шести годам он начи­нает серьез­ней­шим обра­зом отно­ситься к мате­ри­алу своей интел­лек­ту­аль­ной работы.

Очень убе­ди­тельно гово­рится об этом в письме, кото­рое напи­сала мне из города Пуш­кина юная мать, Нина Васи­льева, о своем четы­рех­лет­нем Николке:

“…Он настой­чиво рас­спра­ши­вает меня, что такое война, что такое гра­ница, какие народы живут за гра­ни­цей, кто с кем вое­вал и с кем дружно жил, с кем соби­ра­ется вое­вать и что побуж­дает к войне тех или дру­гих и т.п. Отбою нет: так настой­чиво, точно хочет заучить.

Я часто отка­зы­ва­юсь отве­чать ему, потому что не знаю, как при­ме­ниться к четы­рех­лет­нему уму; он раз­дра­жа­ется и даже начи­нает пре­зи­рать меня за незнание.

- Как устроен водо­про­вод, паро­вой котел, трак­тор, авто­мо­биль, элек­три­че­ское осве­ще­ние, что такое гроза, откуда берутся реки, как охо­тятся на диких зве­рей, на каж­дый вид в отдель­но­сти, отчего заво­дятся в утробе матери дете­ныши — “от пищи, что ли?” — подробно о пти­цах, о жите­лях пру­дов, где мы копа­емся сач­ком, — вот его вопросы, они исхо­дят исклю­чи­тельно от него самого без вся­кого толчка с моей сто­роны, и все они трак­то­ва­лись еще в про­шлом году, когда ему было три года.

Часто я отве­чаю ему в духе: “Вырас­тешь, Саша, узна­ешь”, — как у Некра­сова. Он серьез­ней­шим обра­зом, очень про­ду­манно говорит:

- Не будешь мне отве­чать, я буду глу­пый; а если ты не будешь отка­зы­ваться мне объ­яс­нять, тогда, мама, я буду все умнее и умнее…”

Не вся­кий ребе­нок спо­со­бен так отчет­ливо и внятно моти­ви­ро­вать тре­бо­ва­ния, кото­рые он предъ­яв­ляет ко взрос­лым, но вся­кий предъ­яв­ляет их с такой же настойчивостью.

Эти тре­бо­ва­ния четы­рех­лет­ний Сережа лако­ни­че­ски выра­зил в таком обра­ще­нии к маме:

- Я поче­мучка, а ты потомучка!

И те взрос­лые, кото­рые брезг­ливо отма­хи­ва­ются от “докуч­ных” вопро­сов ребенка, совер­шают непо­пра­вимо жесто­кое дело: они насильно задер­жи­вают его умствен­ный рост, тор­мо­зят его духов­ное раз­ви­тие. Правда, в жизни ребенка бывают пери­оды, когда он бук­вально заму­чи­вает своих бабок, отцов, мате­рей бес­ко­неч­ными “почему” и “зачем”, но чего бы сто­ило наше ува­же­ние к ребенку, если бы мы ради лич­ных удобств лишили его необ­хо­ди­мей­шей умствен­ной пищи?

“Есть дет­ский воз­раст, — пишет Борис Жит­ков, — это между 4‑мя и 6‑ю годами, когда дети неот­ступно, про­сто авто­ма­ти­че­ски, кажется, на каж­дое слово взрос­лых отве­чают, как маньяки, как одер­жи­мые: почему?

- Птичка летает, птичка пор­хает! — про­бует отвлечь их взрослый.

Но ребе­нок неукос­ни­тельно спрашивает:

- Почему порхает?

Даже “серень­кий коз­лик” не уте­шает, сей­час же вопрос:

- Почему серенький?

Но не только “почему серень­кий?” — вопросы ста­вят роди­те­лям прямо дело­вые, кон­крет­ные вопросы. Тут у роди­те­лей часто не хва­тает све­де­ний, а тогда чаще не хва­тает сме­ло­сти отве­тить: “Не знаю. Погоди, справ­люсь, скажу”.

Роди­тели в таких слу­чаях зача­стую врут.

Врут из двух сооб­ра­же­ний: во-пер­вых, чтобы отстать от надо­ед­ли­вого “поче­мучки”, и, во-вто­рых, чтобы не поте­рять авто­ри­тета все­знай­ства. Вопросы ребят самые уни­вер­саль­ные; нужно, конечно, быть энцик­ло­пе­ди­стом, чтобы на все эти вопросы дать ответы, а зача­стую и быть фило­со­фом. Какая уж там энцик­ло­пе­дия и фило­со­фия, когда трое на все голоса при­стают и за юбку дер­гают! И роди­тели волей-нево­лей бря­кают, что в ум взбре­дет. Но слово роди­те­лей — авто­ри­тет. И вот над авто­ри­тет­ной санк­цией раз­мыш­ляют жад­ные умы.

Взрос­лый давно забро­сил эти “почему”: то ли устав спра­ши­вать, то ли отча­яв­шись полу­чить исчер­пы­ва­ю­щий ответ. Но ребе­нок, раз пове­рив в ум и зна­ния взрос­лых, не отстает и спрашивает:

- А почему глиняный?

А взрос­лый отве­чает что попало, в надежде: вырас­тет — сам пой­мет, в чем дело, когда поум­неет. А этот малень­кий, от кото­рого он отма­хи­ва­ется авто­ри­тет­ной глу­по­стью, не глу­пей его. Его ум еще не засо­рен и жад­ней к зна­нию“6.

Но, разу­ме­ется, далеко не все роди­тели отве­чают что попало.

Чув­ство своей соци­аль­ной ответ­ствен­но­сти за пра­виль­ное вос­пи­та­ние ребенка застав­ляет мно­гих мате­рей и отцов уси­ленно зани­маться само­об­ра­зо­ва­нием — спе­ци­ально для того, чтобы испод­воль под­го­то­виться к неиз­беж­ным вопро­сам четы­рех­лет­них мыслителей.

“Надо при­знаться, что у меня часто не хва­тает зна­ний, чтобы отве­тить на ряд вопро­сов детей, — пишет одна мать в стен­га­зете дет­ского сада. — Те эле­мен­тар­ные све­де­ния, кото­рые я полу­чила в школе в обла­сти есте­ство­зна­ния, био­ло­гии, не все­гда доста­точны, напо­ло­вину забыты, а ведь вопросы ребят бывают очень раз­но­об­разны… Отве­чать на эти вопросы надо, и надо отве­тить так, чтобы ребе­нок понял… И вот при­хо­дится ходить в пла­не­та­рий, брать книжку “Правда о небе”, браться за бота­нику, зоо­ло­гию…“7

Наш вос­пи­та­тель­ский долг — не только отве­чать малы­шам на их бес­ко­неч­ные вопросы, но и активно про­буж­дать их пыт­ли­вость, чтобы число этих вопро­сов росло. Нужно ли гово­рить, что из года в год, а порою из месяца в месяц эти вопросы ста­но­вятся все содержательнее?

Отсюда, конечно, не сле­дует, что мы должны сразу пере­гру­жать дет­ский мозг всей своей тяже­ло­вес­ной эру­ди­цией. “Тол­ково отве­тить на вопрос ребенка, — писал Горь­кий, — боль­шое искус­ство, оно тре­бует осто­рож­но­сти”. Наши ответы на вопросы детей должны быть строго дози­ро­ваны. Ведь дети совсем не тре­буют от нас, чтобы мы рас­кры­вали перед ними всю истину — всю до конца, во всей ее слож­но­сти и глу­бине. Вот один из мно­гих при­ме­ров, кото­рые еже­дневно убеж­дают нас в этом.

- Мама, как едет трамвай?

- По про­во­дам идет ток. Мотор начи­нает рабо­тать, вер­тит коле­сики, трам­вай едет.

- Нет, не так.

- А как же?

- А вот как: динь, динь, динь, ж‑ж-ж‑ж!

По наблю­де­ниям совет­ских педа­го­гов, “даже дети дошколь­ного воз­раста не все­гда сво­ими вопро­сами ста­ра­ются добиться насто­я­щей, допод­лин­ной при­чины того или дру­гого явле­ния, объ­яс­не­ние кото­рого можно дать только в науч­ной форме, недо­ступ­ной ребенку”.

Детям понятны глав­ным обра­зом поверх­ност­ные, внеш­ние связи между явле­ни­ями при­роды. Поэтому ребе­нок удо­вле­тво­ря­ется ино­гда про­стой ана­ло­гией, ссыл­кой на при­мер“8.

IV. ДЕТИ О РОЖДЕНИИ

 

Этой осо­бен­но­стью дет­ского разума мы и обя­заны поль­зо­ваться вся­кий раз, когда ребе­нок задает нам вопросы, на кото­рые невоз­можно отве­тить со всей прямотой.

К числу таких вопро­сов при­над­ле­жит раньше всего вопрос о рождении.

Наи­бо­лее пыт­ли­вые дети в боль­шин­стве слу­чаев уже на чет­вер­том году начи­нают страстно раз­мыш­лять о при­чи­нах сво­его появ­ле­ния на свет. Тогда же у них воз­ни­кают вопросы о том, откуда вообще появ­ля­ется на земле все живое, и не было, кажется, ребенка, кото­рый не создал бы своей соб­ствен­ной гипо­тезы по этому поводу.

Конечно, все такие гипо­тезы все­гда, без еди­ного исклю­че­ния, оши­бочны, но каж­дая из них громко сви­де­тель­ствует о неустан­ном труде его мысли.

Раз­ду­мья о начале всего суще­ству­ю­щего — зако­но­мер­ность умствен­ного раз­ви­тия ребенка. И когда ребе­нок спра­ши­вает: “Кто выро­дил первую маму?” — здесь ска­зы­ва­ется одна из самых ран­них попы­ток его юного мозга доис­каться до пер­во­при­чин мате­ри­аль­ного мира.

По сло­вам совре­мен­ных иссле­до­ва­те­лей такие вопросы совер­шенно есте­ственны. “Ребе­нок, — гово­рит один из англий­ских уче­ных, — видит, что на свете суще­ствуют муж­чины и жен­щины, ста­рики и юнцы, малень­кие дети и боль­шие, он видит, что в его род­ной семье то и дело появ­ля­ются новые мла­денцы, он слы­шит, что то же про­ис­хо­дит и в дру­гих семьях, и конечно, он был бы сле­пым и глу­хим и при­том сла­бо­ум­ным, если бы у него не воз­никло вопроса о про­ис­хож­де­нии детей“9.

Уме­лые педа­гоги при­ме­няют осо­бую так­тику, при помощи кото­рой воз­можно, не слиш­ком откло­ня­ясь от истины, на пер­вых порах удо­вле­тво­рить любо­пыт­ство ребенка, жаж­ду­щего про­ник­нуть в тайны рож­де­ния чело­века. “А почему папа не бере­мен­ный?” — спро­сил один малыш у вос­пи­та­тель­ницы дет­ского сада. Она отве­тила ему с той осто­рож­но­стью, кото­рую реко­мен­до­вал педа­го­гам М.Горький: “Родятся дети только у мам, а папы тоже любят своих детей, забо­тятся о них. Вы видели, как голуби кор­мили своих птен­чи­ков: и мама и папа давали птен­чи­кам корм. Яички в гнез­дышко кла­дет только мама, а когда мама-голубка уле­тает, то голубь садится на гнездо и греет яички…” “Вот в таком хоро­шем, вра­зу­ми­тель­ном тоне дается ответ детям. И дети удо­вле­тво­ря­ются”, — сооб­щает автор ста­тьи10.

Верна ли эта так­тика, не знаю. Не очень-то мне нра­вятся эти мар­ме­лад­ные “яички” и “птен­чики в гнез­дыш­ках”. К тому же дети бывают раз­ные, и ника­ких уни­вер­саль­ных рецеп­тов, конечно, у нас не име­ется. Здесь нужен инди­ви­ду­аль­ный под­ход, при­чем все зави­сит от чутья педа­го­гов, от их таланта и такта. Общих норм, равно при­ме­ни­мых ко вся­кому ребенку при всех обсто­я­тель­ствах, здесь нет и не может быть. Поэтому на даль­ней­ших стра­ни­цах нам над­ле­жит огра­ни­читься про­стым вос­про­из­ве­де­нием наи­бо­лее харак­тер­ных фак­тов, пока­зы­ва­ю­щих, как мно­го­сто­ро­нен и жгуч инте­рес мало­лет­них умов к этой — для них непо­силь­ной — проблеме.

Вот, напри­мер, любо­пыт­ная запись о моей пра­внучке Машеньке:

“До четы­рех лет ей вну­шали, что детей поку­пают в мага­зине. Но в четыре года посы­па­лись вопросы: в каком мага­зине? где? как? и т.д.

При­шлось объ­яс­нить, что детей не поку­пают, а рожают. Напри­мер, мама родила Машеньку, а баба Марина — маму и т.д. “А дедушка Коля кого родил? Тети родят дево­чек, а дяди маль­чи­ков?” — и была воз­му­щена, узнав, что дяди не родят. Далее посы­па­лось: “Почему Сережа родился у тети Гали, а не у тебя? Не захо­тел быть в твоем живо­тике? Почему? А почему Людочка роди­лась позже меня и теперь она меньше меня? Почему она не захо­тела родиться вме­сте со мной?”

- И маль­чи­ков мамы родят? А для чего тогда папы?

- Как я роди­лась, я знаю. А вот отку­дова вы с папой выродились?

- Мама, кто меня выро­дил? Ты? Я так и знала. Если бы папа, я была бы с усами.

- А петух может совсем-совсем-совсем забыть, что он петух, и сне­сти яичко?

- Как это — где я взя­лась? Ты же сама родила меня сво­ими соб­ствен­ными руками.

- Дядя, дядя, из боль­шого кро­лика высы­па­лись вот такие малю­сень­кие. Иди ско­рее, а то они вле­зут обратно, и ты их нико­гда не увидишь!

Через много лет мне сооб­щили о девочке, кото­рая, при­сут­ствуя при рож­де­нии котят, ска­зала пони­ма­ю­щим голосом:

- Это мышки из кошки сыплются.

- Как сде­лался пер­вый чело­век? Ведь его родить-то было некому!

Вере три года. Коле пять. Они поссо­ри­лись. Вера кричит:

- Мама! Не роди этого гад­кого Колю!

Коля (зло­радно):

- А я уже выроженный!

- Эта девочка роди­лась с руч­ками и нож­ками или ей их потом приделали?

- Эх, мама, мама, и зачем ты родила этого гад­кого Гуку! Сидел бы он лучше у тебя в животе и ску­чал бы там всю свою жизнь.

В пове­сти Веры Пано­вой “Сережа” пяти­лет­ний герой рассуждает:

“Откуда берутся дети — известно: их поку­пают в боль­нице. Боль­ница тор­гует детьми, одна жен­щина купила сразу двух. Зачем-то она взяла совер­шенно оди­на­ко­вых — гово­рят, она их раз­ли­чает по родинке: у одного родинка на шее, у дру­гого нет. Непо­нятно, зачем ей оди­на­ко­вые. Купила бы лучше разных”.

Вообще легенда о том, что роди­тели поку­пают детей, — одна из самых рас­про­стра­нен­ных среди млад­ших дошкольников.

Какой-то назой­ливо шут­ли­вый ста­рик ска­зал пяти­лет­ней Наташе об ее млад­шей сестре:

- Подари-ка мне эту девочку!

- Как же можно! — солидно воз­ра­зила Наташа. — Мы за нее деньги платили.

Т.К.Горышина пишет:

“С извеч­ным вопро­сом мало­лет­них иссле­до­ва­те­лей — откуда берутся дети, я столк­ну­лась, когда Кате было четыре года. Отно­си­тельно себя она без­ого­во­рочно при­няла вер­сию о покупке в мага­зине (насколько я знаю, этот совре­мен­ный вари­ант пол­но­стью вытес­нил пра­де­дов­ского аиста). Но уже в пять лет Катя обра­ти­лась ко мне с недоумением:

- А откуда звери берут детей? Ведь у них же нет магазинов”.

- Ну вот, Сла­вик, теперь тебе будет весело: мы купили малень­кую Наташу.

- У, чего! Лучше бы купили телевизор!

- Сколько вы запла­тили, когда поку­пали меня в родиль­ном доме?

- Ты весил три кило­грамма, кажется, по семь­де­сят пять копеек за килограмм.

- Разве детей про­дают по весу? Что они, сыр или колбаса?

Пяти­лет­него Вову ино­гда застав­ляли нян­чить малень­кую Лену, сестру. Соседка в шутку про­сила его, чтобы он про­дал ей Лену. Он не согла­шался. Но когда ему надо­ело быть нянь­кой, он сам при­нес ей Лену дня продажи.

- У меня нет денег, — ска­зала соседка.

- А вы возь­мите в долг, под зарплату.

Мать пяти­лет­него маль­чика, вер­нув­шись из родиль­ного дома, громко сокру­ша­лась о том, что у нее вме­сто девочки — мальчик.

Слу­шая ее жалобы, сын посоветовал:

- А если копия чека оста­лась, можно и обменять!

Роди­тели Тани (двух с поло­ви­ной лет) обе­щали купить ей бра­тишку, но не сей­час, а потом, так как денег у них было мало­вато. Танечка стала копить медяки и, бро­сая их в гли­ня­ную кошку-копилку, вся­кий раз нетер­пе­ливо допы­ты­ва­лась, сколько еще не хва­тает, чтобы купить хотя бы самого деше­вого Ваню.

Так про­шло меся­цев пять. Как-то вече­ром роди­тели побы­вали в кино. Узнав об этом, Таня расплакалась:

- Не тра­тили бы денег на биле­тики, а ско­рее купили бы Ваню!

Ира Гмы­зина (в г.Петропавловске) попро­сила у матери, чтобы та купила ей девочку Таню.

- Они очень дорого стоят, — отве­тила мать. — Хочешь, я куплю тебе куклу?

Ира отка­за­лась. Через несколько дней радио объ­явило о сни­же­нии цен.

- Ну, теперь, — закри­чала Ира, — ты можешь купить мне Таню!

Испы­ты­вая жгу­чую рев­ность к ново­рож­ден­ной сестре, трех­лет­ний Игорь пред­ло­жил отцу:

- Давай про­да­дим Нинку обратно в род­дом! Давай!

Подружка ска­зала Люде, что ей купят сестру или брата. Люда с негодованием:

- Не купят, а выро­дят. Детей поку­пали, когда было раб­ство, а теперь всех выраживают.

Дочь ленин­град­ского про­фес­сора М.Басова (пяти с поло­ви­ною лет) сооб­щила ему как-то в раз­го­воре, что котята, кото­рые родятся у кошки, про­ис­хо­дят, по ее убеж­де­нию, от съе­ден­ных кош­кой мышат.

- А малень­кие дети как родятся? — спро­сил отец, испы­туя ребенка.

- Тоже у мамы в животе! Вот мама съест теля­тину, у нее и родится малень­кий ребеночек.

- А если я съем теля­тину, у меня родится или нет?

- У тебя тоже родится. У мамы дочка, у тебя сынок.

“Так, — гово­рит про­фес­сор Басов, — ребен­ком, крайне неожи­данно для его собе­сед­ника, а может быть, и для него самого, были раз­ре­шены сразу две про­блемы — про­ис­хож­де­ние видов и про­блема пола”.

Лет сорок назад, когда в Ленин­граде еще суще­ство­вали про­летки, шести­лет­ний Антон, узнав, что лошади роди­лись “из живо­тика”, без вся­кого удив­ле­ния спросил:

- Разве у извоз­чи­ков такой боль­шой живот?

- Слу­шай, мама: когда я родился, откуда ты узнала, что я — Юрочка?

Пяти­лет­ний Эдик хва­стает в ком­му­наль­ной кухне:

- Папа маме часы обе­щал, чтобы родила ему девочку. Дал бы часы мне, я бы ему десять штук родил бы.

- В кото­ром часу я родилась?

- В поло­вине седьмого.

- Ой, ты и чаю-то попить не успела!

- Если бы я знала, что ты такая про­тив­ная, я бы у тебя не родилася.

- Мама, давай родим себе жеребенка!

Каким бы огра­ни­чен­ным ни был жиз­нен­ный опыт детей, они все­гда готовы про­ти­во­по­ста­вить его неправ­до­по­доб­ным измыш­ле­ниям взрослых.

- Я нашла тебя в лесу под кустом, — ска­зала мать четы­рех­лет­ней Ирине.

Та воз­ра­зила с вели­ко­леп­ной иронией:

- Когда мы гуляли в лесу, что-то я не видела, чтобы там дети валялись!

- Мама, мне очень хочется сест­ренку… Ты, слу­чайно, не хочешь родить мне сест­ренку? Попро­буй, пожалуйста!

- Я бы с удо­воль­ствием — папа не позволяет!

- Ну что ж! Вот папа уедет, а мы тогда без него попробуем!

Нередко встре­ча­ются дети, кото­рые счи­тают равно акту­аль­ными оба метода воз­ник­но­ве­ния людей на земле:

- Мама, ты меня купила или народила?

- Наро­дила.

- Э! А Лёньку мама купила.

- Папа, откуда я взялся?

- Тебя купили на рынке.

- Да, но прежде чем про­да­вать, меня дол­жен же был кто-то сделать!

- Что это ты шеп­чешь собаке?

- Я ей говорю: народи мне щеноч­ков. А она мне отве­чает: родю, родю с удовольствием.

Четы­рех­лет­ней Ири­нушке хочется иметь сестру или брата.

- Анна Арка­дьевна, — гово­рит она соседке, — вы не можете дать мне адрес, где вы поку­пали вашу Катеньку?

- Царица обо­жала свою дочь, а потом у нее роди­лася падчерица…

Угроза:

- Вот уеду в Ростов, рожу ребе­ночка и не напишу, как зовут.

- И зачем ты нам такого злого папу народила?

- Мама, мама, выроди маленького.

- Отстань от меня, мне некогда.

- У тебя же бывает выход­ной день!

- Мама, когда твой зон­тик у тебя раз­ро­дится, дан мне самый малень­кий зонтичек.

- Лена:

- Как делают девочек?

Наход­чи­вый дедушка:

- Совсем так же, как мальчиков.

Лена удо­вле­тво­ри­лась.

Роди­тели колеб­лются, брать ли для Наташи собаку, так как отец этой собаки — дворняга.

- Мама, даю тебе чест­ное слово, навер­няка знаю, что там ника­кого отца и не было.

- Из чего чело­век сделан?

- Из мяса и костей.

- А кто кожей все это обтягивал?

- Деток мамы родят, а взрос­лых людей кто?

Ната­шеньке восемь меся­цев. Пяти­лет­няя Лена гово­рит ей сердито:

- Зачем ты в рот берешь пеленку? Вот забо­ле­ешь, умрешь, — тебя мамка вто­рой раз рожать не будет.

- Когда я роди­лась, папа и мама были в театре. При­шли, а я уже тут.

Саша (трех с поло­ви­ною лет) рас­тет без отца. Это нисколько не огор­чает его.

Его спра­ши­вают:

- Где твоя мама?

- На работе.

- А папа?

- Мы его еще не сделали.

- Ладно, если ты не хочешь, чтобы я был твой сын, так роди меня обратно! (А потом ревет целый день, удру­чен­ный своей кощун­ствен­ной дерзостью.)

О таком же слу­чае я через много лет про­чи­тал в днев­нике Ф.Вигдоровой:

- Мама, почему у меня такая скан­даль­ная сестра? Роди ее обратно.

Там же такая запись:

- Мама, ну, пожа­луй­ста, роди ребе­ночка или собачку, ну, прошу тебя! Зна­ешь, как я буду их любить.

Мать. Ох, как ты мне надоел!

Пяти­лет­ний Сережа. Не надо было родить!

- У кого самая пер­вая мама сисю сосала?

- Нако­нец-то у девочки наро­ди­лися папа и мама, и она им очень обрадовалась.

Уже с дав­него вре­мени в Шве­ции, во Фран­ции, в Англии, в США идет аги­та­ция за “откро­вен­ность” роди­те­лей: счи­тают, что пси­хике трех­лет­них-четы­рех­лет­них детей будет нане­сен очень тяже­лый ущерб, если роди­тели не рас­ска­жут им пол­ную правду о тай­нах их зача­тия и рождения.

Англий­ский педа­гог Бен­джа­мин С.Грюнберг так и назвал свою книгу: “Роди­тели и поло­вое вос­пи­та­ние” (“Parents and the Sex Education”), где гро­мит “отста­лых” мате­рей и отцов, кото­рые счи­тают эту преж­де­вре­мен­ную откро­вен­ность ненужной.

Шест­на­дца­тым изда­нием вышла в Лон­доне книжка К. де Швей­ниц “Как рож­да­ется ребе­нок”, спе­ци­ально пред­на­зна­чен­ная для дет­ского чте­ния11. Книжка напе­ча­тана с под­за­го­лов­ком “Что каж­дому ребенку нужно знать”, — очень завле­ка­тель­ная, наряд­ная книжка, с отлич­ными кар­тин­ками, на вели­ко­леп­ной бумаге. В ней с боль­шим лите­ра­тур­ным искус­ством рас­ска­зы­ва­ется, как про­дол­жают свой род птицы, рас­те­ния, рыбы, домаш­ние и дикие живот­ные, а с ними заодно и чело­век, кото­рый таким обра­зом ста­вится в один био­ло­ги­че­ский ряд со всеми живыми существами.

Каза­лось бы, чего лучше! Но можно ли назвать эту книжку прав­ди­вой? В том-то и горе, что нет. Под лозун­гом “гово­рите ребенку правду” она гово­рит ему ложь.

Пусть неоспо­рима та истина, что поло­вой инстинкт дан живым суще­ствам исклю­чи­тельно для про­дол­же­ния рода, но какой же влюб­лен­ный согла­сится счи­тать брач­ные отно­ше­ния с люби­мой только сред­ством для про­из­вод­ства детей! Для влюб­лен­ных их сек­су­аль­ная жизнь вполне само­цельна и не пре­сле­дует ника­ких ути­ли­тар­ных задач. Задача про­дол­же­ния рода совер­шенно вытес­ня­ется в их пред­став­ле­нии такими бур­ными и слож­ными эмо­ци­ями, какие доступны только душе чело­ве­че­ской. Если вы ничего не ска­жете ребенку об этих эмо­циях, а сооб­щите ему лишь о тех­нике зача­тия (при­рав­няв эту тех­нику к той, какая наблю­да­ется в мире живот­ных), вы, сами того не желая, обма­нете его, сол­жете ему, ибо в вашей схеме никак не вме­стятся не только Наль и Дама­янти, не только Ромео и Джу­льетта, не только Леандр и Геро, не только Беат­риче и мадам Бовари, но даже чехов­ская “Попры­гу­нья” и “Душечка”, не говоря уже о “Даме с собачкой”.

Вся миро­вая лите­ра­тура с древ­ней­ших вре­мен гро­мо­гласно сви­де­тель­ствует, что вза­им­ное при­тя­же­ние полов отнюдь не обу­слов­лено созна­тель­ным наме­ре­нием про­дол­жить свой род. Неужели Пет­рарка, вос­пла­ме­нив­шись вне­зап­ной любо­вью к Лауре, доби­вался сбли­же­ния с нею, чтобы стать отцом ее детей? И было ли мате­рин­ство созна­тель­ной целью княжны Мери, когда она полю­била Печорина?

Если отре­шить сек­су­аль­ные отно­ше­ния от тех эмо­ций, кото­рые порож­да­ются ими в каж­дом чело­ве­че­ском сердце, и вос­при­нять их как тех­ни­че­ский про­цесс, направ­лен­ный исклю­чи­тельно к изго­тов­ле­нию детей, это будет понято каж­дым влюб­лен­ным как цини­че­ская кле­вета на любовь, — кле­вета, опро­вер­же­нием кото­рой слу­жат те мири­ады лири­че­ских песен и любов­ных сти­хов, кото­рые сла­га­ются снова и снова каж­дым новым поко­ле­нием моло­дежи. В этих сти­хо­тво­ре­ниях и пес­нях нашел вопло­ще­ние тот ком­плекс воз­вы­шен­ных чувств, без кото­рых любовь — не любовь.

Ска­жут, что я про­ти­во­по­став­ляю точ­ной науке — поэ­зию, кото­рая, как и подо­бает поэ­зии, пита­ется одними иллю­зи­ями, не вни­кая в под­лин­ную сущ­ность вещей. Но ведь такие иллю­зии вла­сти­тельны не только над поэтами. Они при­сущи каж­дому влюб­лен­ному: каж­дый самый зауряд­ный, самый обык­но­вен­ный муж­чина субъ­ек­тивно вос­при­ни­мает свое вле­че­ние к жен­щине как нечто такое, что дорого ему само по себе. Имя этого вле­че­ния — страсть.

Бьется сердце беспокойное,
Зату­ма­ни­лись глаза,
Дуно­ве­нье стра­сти знойное
Нале­тело как гроза.

“Дуно­ве­нье стра­сти” — какой же вос­пи­та­тель возь­мется рас­ска­зы­вать о нем малень­ким детям, кото­рым оно чуждо, недо­ступно, непо­нятно, несвойственно.

Вот почему даже в аисте меньше обмана, чем в той уре­зан­ной, иска­ле­чен­ной “правде”, кото­рую спе­шат сооб­щить своим детям иные слиш­ком тороп­ли­вые взрослые.

Мне много раз слу­ча­лось убеж­даться, как хорошо забро­ни­ро­ван ребе­нок от ненуж­ных ему мыс­лей и све­де­ний, кото­рые его вос­пи­та­тели навя­зы­вают ему преждевременно.

Если же мать или отец, не счи­та­ясь с воз­раст­ными потреб­но­стями, все же попы­та­ются сооб­щить ему пол­ную и непри­кры­тую “истину” о зача­тии, ребе­нок по зако­нам сво­его дет­ского мыш­ле­ния непре­менно пре­вра­тит эту “истину” в мате­риал для без­огляд­ной фантастики.

Так посту­пил, напри­мер, пяти­лет­ний Волик Шмидт, сын ака­де­мика Отто Юлье­вича Шмидта, когда его мать откро­венно сооб­щила ему под­лин­ные и подроб­ные све­де­ния о про­ис­хож­де­нии детей.

Он тот­час же стал импро­ви­зи­ро­вать длин­ную повесть о своей жизни в мате­рин­ской утробе:

“- Там есть пере­го­родка… между спин­кой и животиком.

- Какая перегородка?

- Такая пере­го­родка — с двер­кой. А дверка вот такая малень­кая. (Сме­ется.) Да-да. Я сам видел, когда у тебя в живо­тике был. И ком­натка там есть малю­сень­кая, в ней живет дяденька.

- Какой дяденька?

- Я был у него в гостях, пил у него чай. Потом я играл еще в садике. Там и садик есть малень­кий, и песо­чек в нем… И коля­сочка малень­кая… Я там с дет­ками играл и катался.

- А откуда же детки?

- Это у дяденьки поро­ди­лись… Много-много деток. И всё маль­чики — дево­чек там нет. И мос­сель­про­мовцы сидят… Трое их… Вот такие малюсенькие.

- И ты там жил у них?

- Я при­хо­дил к дяденьке в гости, а когда при­шла пора родиться, я с ним попро­щался за ручку и вышел у тебя из животика”.
Рас­сказ об этом малень­ком Волике, насе­лив­шем мате­рин­скую утробу тремя мос­сель­про­мов­цами, я заим­ствую из неопуб­ли­ко­ван­ного днев­ника Веры Федо­ровны Шмидт.

В том же днев­нике есть дру­гая любо­пыт­ная запись:

“После каж­дого глотка Волик оста­нав­ли­ва­ется и как бы при­слу­ши­ва­ется, что дела­ется у него внутри. Потом весело улы­ба­ется и гово­рит мне:

- Уже побе­жало по лест­ничке в животик.

- Как — по лестничке?

- У меня там лест­ничка (пока­зы­вает путь от горла до желудка); все, что я кушаю, бежит потом по лест­ничке в живо­тик… А потом есть еще лест­ничка в руч­ках, в нож­ках… Везде идет то, что я кушаю…

- Это тебе кто-нибудь рас­ска­зал так?

- Нет, это я сам видел.

- Где же ты это видел?

- А когда я был у тебя в живо­тике, я видел, какие у тебя лест­ницы… зна­чит, и у меня такие…”

Вот что сде­лал пяти­лет­ний ребе­нок из эмбрио­ло­ги­че­ских истин, кото­рые пото­ро­пи­лась сооб­щить ему мать.

Это было давно. Но вот через два­дцать лет, в октябре 1962 года, сверд­лов­ский врач Г.И.Дубровская пишет мне о своем четы­рех­лет­нем Илюше, что он, после того как ему сооб­щили “всю правду” о зача­тии и рож­де­нии детей, тот­час же стал фан­та­зи­ро­вать так:

- Я ходил и искал себе маму. Загля­нул в сердце к одной тете, к дру­гой тете. Все тети злые. Нашел доб­рую тетю и пошел жить у нее в животе.

Науч­ная истина, к кото­рой взрос­лые поспе­шили его при­об­щить, отпала от него, словно мяч от стены, потому что до поры до вре­мени он так же не спо­со­бен усво­ить ее, как, ска­жем, Нью­то­новы законы механики.

Как мы видели, ребе­нок и сам отвер­гает те све­де­ния, кото­рые преж­де­вре­менно даны ему взрос­лыми. Он начи­сто вычер­ки­вает их из созна­ния как бы для того, чтобы взрос­лые могли убе­диться, что умствен­ная пища, кото­рую они пред­ла­гают ему, в дан­ном слу­чае ему не нужна.

Мать Толи Божин­ского сооб­щает мне:

“Я объ­яс­нила Толе, что такое бере­мен­ность. Когда роди­лась у меня Тиночка, я долго тол­ко­вала ему, что она “вышла у меня из живо­тика”. Но одна­жды я рас­ска­зала ему сказку об аисте. И потом, когда спро­сили, откуда у нас Тиночка, он убеж­денно сказал:

- Аист принес.

О Тиночке я нико­гда не гово­рила ему, что ее при­нес аист”.

При­шли гости, и кто-то спро­сил про трех­лет­нюю Валю:

- Чьи у Вали глаза?

Ему отве­тили:

- Папины.

“А папа, бед­ный, зна­чит, без глаз остался”, — поду­мала Валя и тут же сочи­нила такую гипотезу:

- Когда я еще не роди­лась, у папы было много глаз, и боль­шие и малень­кие; а когда мама купила меня, папа отдал мне боль­шие глаза, а себе оста­вил маленькие.

Заме­ча­тельна лег­кость, с кото­рой ребе­нок раз­ре­шает такие про­блемы. Все это — чистей­шая импро­ви­за­ция, сродни тем вдох­но­вен­ным экс­пром­там, кото­рые он про­из­но­сит во время игры. Экс­промты для него такая же неожи­дан­ность, как и для его собе­сед­ника. Он за минуту не знает, что ска­жет, но гово­рит уве­ренно и твердо, не сомне­ва­ясь в пра­виль­но­сти своих измышлений.

Эти измыш­ле­ния — вре­мянки, нечто вроде рабо­чих гипо­тез. Через минуту он готов выска­зы­вать прямо про­ти­во­по­лож­ные мысли, ибо здесь для него зача­стую сво­его рода смыс­ло­вая игра. Даже если ему при­ве­дется слу­чайно при­сут­ство­вать при рож­де­нии каких-нибудь тва­рей, он и тогда готов истол­ко­вать про­ис­хо­дя­щее самым фан­та­сти­че­ским образом.

В.И.Качалов рас­ска­зы­вал мне, что когда его сын и Митя Сулер­жиц­кий узнали, что у кошки должны родиться котята, они никак не могли дога­даться, откуда эти котята появятся.

Митя гля­нул кошке в ухо и крикнул:

- Теперь уже скоро! Уже лапка видна.

- Мама, правда, что люди от обе­зьяны произошли?

- Правда.

- То-то я смотрю: обе­зьян так мало стало.

- Разве ты не зна­ешь, что все люди про­изо­шли от обе­зьяны: и я, и твоя мама.

- Вы — как хотите. А моя мама — нет.

Еще один “науч­ный” раз­го­вор о про­ис­хож­де­нии чело­века по Дарвину.

Нина Щука­рева спра­ши­вает бабку:

- Бабушка, ты была раньше обезьяной?

- Нет, нико­гда не была.

- А твоя мама?

- Тоже нет.

- Кто же был обе­зья­ной? Дедушка?

- Бог с тобой. И дедушка не был.

- Ну так, зна­чит, моя мос­ков­ская бабушка.

Во вся­кой подоб­ной пута­нице вино­ваты, конечно, взрос­лые, кото­рым не тер­пится обо­га­тить ребенка слож­ными и мно­го­об­раз­ными све­де­ни­ями, еще недо­ступ­ными несо­зрев­шему разуму.

Ведь ребе­нок не может пред­ста­вить себе те мил­ли­оны лет, кото­рые потре­бо­ва­лись для эво­лю­ци­он­ных про­цес­сов. Его пред­став­ле­ния о вре­мени огра­ни­чены рам­ками его кро­шеч­ного дет­ского опыта.

Поэтому, сколько бы взрос­лые ни ста­ра­лись при­об­щить его в пол­ной мере к подоб­ным науч­ным позна­ниям, это все­гда при­ве­дет их к неиз­беж­ному краху. Когда, напри­мер, шести­лет­нему Коле отец стал рас­ска­зы­вать об эво­лю­ции живот­ного мира, маль­чик понял его рас­сказ на свой лад и сооб­щил това­ри­щам по дет­скому саду:

- Я знаю: мой дедушка был обе­зья­ной, начал рабо­тать и стал чело­ве­ком. Потом он наро­дил папу, а папа меня.

Для каж­дого ребенка от двух до пяти жизнь всего чело­ве­че­ства начи­на­ется в луч­шем слу­чае с дедушки.

V. НЕНАВИСТЬ К ПЕЧАЛИ

Прежде чем вос­про­из­ве­сти мои записи о том, как малень­кие дети отно­сятся к смерти, я хотел бы в виде крат­кого пре­ди­сло­вия напом­нить об одном заме­ча­тель­ном каче­стве дет­ской души — оптимизме.

Все дети в воз­расте от двух до пяти верят (и жаж­дут верить), что жизнь создана только для радо­сти, для бес­пре­дель­ного сча­стья, и эта вера — одно из важ­ней­ших усло­вий их нор­маль­ного пси­хи­че­ского роста.

Чудесно ска­зал об этом само­об­слу­жи­ва­нии ребенка весе­льем поэт Алек­сандр Кушнер:

В дет­стве что? Кру­жись и падай,
На одной скачи ноге.
Сам себя смеши и радуй
В голу­бом дождевике…

Достав­ляй себе веселье
Из всего. Из руг и ног,
Из болезни, из бездолья,
Из бумаги, из чулок…

Гигант­ская работа ребенка по овла­де­нию духов­ным насле­дием взрос­лых осу­ществ­ля­ется только тогда, если он непо­ко­ле­бимо дово­лен всем окру­жа­ю­щим миром.

Отсюда — борьба за сча­стье, кото­рую ребе­нок ведет даже в самые тяже­лые пери­оды сво­его бытия.

Пой­дите хотя бы в кост­но­ту­бер­ку­лез­ный сана­то­рий, где малые дети, при­вя­зан­ные целыми годами к кро­ва­тям, выра­ба­ты­вают в себе, напе­ре­кор своей томи­тель­ной жизни, столько бла­го­дат­ной весе­ло­сти, что даже мно­го­лет­ние боли не при­чи­няют им травмы, какую при­чи­нили бы взрослым.

Пой­дите в какой-нибудь из дет­ских теат­ров. Когда на героя напа­дают раз­бой­ники, когда баба-яга пре­вра­щает его в мышь или яще­рицу, юные зри­тели испы­ты­вают душев­ную боль и тре­буют, настой­чиво тре­буют, чтобы непри­ят­но­сти, выпав­шие на долю героя, пре­кра­ти­лись воз­можно ско­рее и снова воца­ри­лось без­бреж­ное сча­стье, кото­рое для пси­хики ребенка явля­ется нормой.

В мос­ков­ском театре для детей шла чудес­ная пьеса талант­ли­вого совет­ского дра­ма­турга Т.Габбе “Город масте­ров”. Пьеса пред­на­зна­чена для стар­ших ребят, но на один из спек­так­лей слу­чайно попал мой пяти­лет­ний внук. С горя­чим увле­че­нием гля­дел он на сцену и вдруг крепко-крепко закрыл себе ладо­нями глаза:

- Больше не стану смот­реть. Ты ска­жешь, когда нач­нется хорошее.

Глаза у него оста­ва­лись закры­тыми, покуда на сцене про­ис­хо­дило печаль­ное дей­ство: бла­го­род­ный гор­бун Кара­коль, глав­ный герой этой пьесы, попал в западню к вра­гам и ковар­ный зло­дей-намест­ник неспра­вед­ливо обви­нил его в краже кольца, кото­рое сам же и дал ему. Тор­же­ство лице­ме­рия и злобы над сме­лым, бла­го­род­ным героем было так невы­но­симо для пяти­лет­него сердца, что внук поспе­шил зачерк­нуть, уни­что­жить весь этот мучи­тель­ный для него эпизод.

Лишь тогда отнял он руки от глаз и с преж­нею жад­но­стью начал смот­реть на сцену, когда убе­дился, что все бед­ствия Кара­коля про­шли, и тот счаст­лив опять.

Почему вообще дети млад­шего воз­раста — вовсе не такие уж доб­рые — при­ни­мают так близко к сердцу судьбу своих люби­мых пер­со­на­жей, будет ли то гор­бун Кара­коль, или Бура­тино, или Алад­дин, или Золушка, или Васи­лиса Пре­крас­ная? Почему они горюют и пла­чут, если этим пер­со­на­жам при­хо­дится плохо, и чув­ствуют такую горя­чую радость, когда те ста­но­вятся побе­до­носны и счастливы?

Глав­ная при­чина, как мне кажется, заклю­ча­ется в том, что у детей есть спо­соб­ность отож­деств­лять себя с каж­дым таким персонажем.

Когда мой вну­чо­нок закрыл глаза, чтобы не видеть стра­да­ний, кото­рые пред­сто­яло пре­тер­петь Кара­колю, это, веро­ятно, про­изо­шло оттого, что он уви­дел в Кара­коле себя и ему стало жалко себя. И так как в вол­шеб­ных сказ­ках герои неиз­менно бывают бес­страшны, само­от­вер­женны, бла­го­родны, активны и все­гда, ради победы добра, борются со злыми и тем­ными силами жизни, ребе­нок ощу­щает себя таким же участ­ни­ком этой борьбы за добро. Поэтому ему так мучи­тельно видеть, как злые и тем­ные силы хоть на мгно­ве­ние вытес­няют из мира добро. В такие минуты он закры­вает глаза, дабы этим неза­мыс­ло­ва­тым при­е­мом обес­пе­чить себе душев­ный покой.

“В нашей семье, — пишет мне А.Н.Робинсон, — сохра­ни­лась ста­рая хоро­шая книжка “Сказки бабушки Татьяны”. Все три поко­ле­ния детей на про­тя­же­нии полу­века (мой дядя, я и мои дети), зная зара­нее содер­жа­ние этих ска­зок, вся­кий раз, когда кто-либо из взрос­лых читал им сказки или они сами смот­рели кар­тинки, упорно про­пус­кали (или пере­во­ра­чи­вали) те стра­ницы, где гово­рится о смерти петушка и о гибели серого козлика”.

В зна­ме­ни­той сказке Льва Тол­стого “Три мед­ведя” девочка заблу­ди­лась в лесу, попала к мед­ве­дям в дом, сло­мала у них малень­кий стул, съела их суп: они сер­ди­лись на нее и бра­нили ее.

Вова невзлю­бил эту сказку и выбро­сил из нее все непри­ят­ное. По его сло­вам, исто­рия слу­чи­лась не с девоч­кой, а с ним: это он, Вова, заблу­дился в лесу и попал к трем мед­ве­дям. Ничего он у них не ломал, а суп хоть и съел, но сей­час же пошел на кухню и при­го­то­вил им новую пор­цию — вкус­нее и больше. Мед­веди ока­за­лись пре­доб­рые: уго­стили его медом и ябло­ками, пода­рили ему елку с игруш­ками, научили стре­лять из ружья.

Сло­вом, если Лев Тол­стой изоб­ра­зит в своей сказке наряду с весе­лыми эпи­зо­дами груст­ные, четы­рех­лет­ний ребе­нок попра­вит Тол­стого, вытра­вит из его сказки печаль­ное, устра­нит те места, где гово­рится о неуда­чах героев, и оста­вит одни только удачи и радости.

Но реши­тель­нее и актив­нее всех выра­зил свою жажду опти­ми­сти­че­ского отно­ше­ния к миру Алик Бабенышев.

“Он очень любит книги, — сооб­щает в письме его мать. — Осо­бенно ему нра­ви­лась сказка о Бура­тино. Он вся­кий раз про­сил меня, когда я при­хо­дила с работы:

- Про­чти “Золо­той ключик”.

Одна­жды я уви­дела, что из книги очень неуме­лой рукой вырвана стра­ница, все зазуб­ринки торчат.

- Кто это сде­лал? — спро­сила я.

- Я.

- Зачем?

- Чтобы он ее не обижал.

Не помню сей­час, кто из героев оби­жает там Маль­вину, но вырвана была дей­стви­тельно та стра­ница, где Маль­вину обижали”.

Алек­сандр Жаров сооб­щил мне такой эпизод:

Внучка Оленька попро­сила у бабушки:

- Рас­скажи сказку!

Бабушка начала:

- Дело было в лесу. Шли малень­кие коз­лята. А навстречу им серый волк…

Оля крик­нула:
— Не надо рассказывать!

- Почему?

- Коз­лят жалко.

Впро­чем, и к волку ребе­нок отне­сется с таким же горя­чим сочув­ствием, если только из какой-нибудь сказки узнает, что волк — невинно постра­дав­шая жертва ковар­ных врагов.

Четы­рех­лет­ний Алик Чер­няв­ский спо­койно слу­шал сказку про злую лису и про­сто­душ­ного волка. Но когда он узнал, что хвост у волка при­мерз и что волк, убе­гая от врага, был вынуж­ден оста­вить ото­рван­ный хвост в про­руби, он очень огор­чился его неуда­чен и дро­жа­щим голо­сом спросил:

- Но ведь хвост потом вырос? Правда?

- Нет! — отве­чали ему. — Этого нико­гда не бывает.

- Нет, вырос! вырос! вырос! — упрямо наста­и­вал мальчик.

- Да нет же, у одних только яще­риц хво­сты отрас­тают опять, а у вол­ков никогда.

Горе Алика не имело пре­де­лов. Он так раз­бу­ше­вался, что его долго не могли успо­ко­ить. Он рыдал навзрыд и сквозь слезы выкрикивал:

- Вырос! вырос! вырос!

Глу­пый мышо­нок в мар­ша­ков­ской “Песне о глу­пом мышонке” позвал к себе в няньки кошку, и та рас­тер­зала его. Четы­рех­лет­няя Галя Гри­го­рьева вна­чале и слу­шать не хотела об этой ката­стро­фи­че­ской смерти, но после дол­гого раз­ду­мья сказала:

- Навер­ное, мышка-мать рада, что кошка съела ее мышонка.

- Почему же?

- Да он все пищал, пла­кал, не давал ей спать… А теперь ей никто не мешает: спи сколько хочешь. Не надо вста­вать и баю­кать его. Правда? Ведь ей стало лучше? Да?

Так сво­ими соб­ствен­ными сред­ствами, без посто­рон­ней помощи, дети на каж­дом шагу создают для себя иллю­зию сча­стья и зорко сле­дят, чтобы она не тер­пела ущерба.

В послед­нее время я полу­чил вели­кое мно­же­ство писем, под­твер­жда­ю­щих эти мои наблю­де­ния целыми десят­ками при­ме­ров. Нина Соков­нина (Москва) пишет мне о маль­чике Саше (2 года 8 месяцев):

“Не любит пло­хих кон­цо­вок в сказ­ках и исправ­ляет их. Дед укла­ды­вает его спать и поет:

Ай-дуду! ай-дуду!
Поте­рял мужик дугу.
Поис­кал и не нашел.
Он запла­кал и пошел.

- Нет, не так! — воз­ра­жает Саша.

- А как же?

- Запряг лошадь и пошел”.

Дру­гой малыш, Коля Чер­ноус, трех с поло­ви­ною лет, совсем изба­вил эту песню от горест­ных строк и создал такой вариант:

Ай-дуду! ай-дуду!
Поте­рял мужик дугу.
Поис­кал и нашел,
Засме­ялся и пошел.

Тот же Саша слу­шал по радио “Коло­бок” и очень радо­вался его спа­се­нию от волка и мед­ведя. Но потом он услы­шал слова: “Вот лиса “ам” — и про­гло­тила”. Саша никак не согла­сился с этим.

- Нет, он убе­жал! Вот он бежит, бежит, бежит — слы­шишь, бабушка?

Тут по радио зазву­чала весе­лая музыка.

- Ну вот, я гово­рил, что убе­жал! Вот он при­бе­жал домой: дед и баба и Коло­бок схва­ти­лись за руки — пляшут!

И сам при­пля­сы­вает и в ладоши хло­пает, так что бабушке при­шлось согла­ситься, что Коло­бок при­бе­жал домой.

- Да, и дома его поло­жили на таре­лочку! — гово­рит бабушка.

- Что ты, бабушка! Кто же на таре­лочке пляшет?

И снова о Колобке.

“Лет двух от роду, — сооб­щает Елена Тагер, — я, по сло­вам моей матери, очень любила сказку о Колобке. Но слу­шала спо­койно только до тех пор, покуда Колобку уда­ва­лось усколь­зать от опас­ных зве­рей. Когда же дохо­дило дело до лисы, кото­рая его “ам — и съела…”, я под­ни­мала страш­ный крик: “Не надо, не надо!” — и пус­ка­лась в слезы. Одно спа­се­ние от рева было — про­дол­жать сказку, застав­ляя лов­кого героя после­до­ва­тельно встре­чаться со львом, сло­ном, вер­блю­дом и т.д., при­чем все эти встречи должны были непре­менно кон­чаться тор­же­ством Колобка.

- Весь зоо­ло­ги­че­ский сад, бывало, пере­беру, пока ты уснешь! — жало­ва­лась впо­след­ствии мать”.

И вот что сооб­щает мне из города Кро­пот­кина Л.А.Потапова о своей внучке Леночке:

“Ей было три года, я спела ей песенку про кукушку, кото­рая поте­ряла детей. При словах:

Поте­ряла детей,
Скучно, бед­нень­кой, ей, -

раз­да­лись гром­кие рыда­ния Леночки, и когда я через несколько дней попы­та­лась ей спеть ту же песенку, она с ужа­сом зажала мне рот:

- Не надо! Не надо!

То же самое слу­чи­лось, когда я рас­ска­зы­вала ей сказку “Тере­мок”, кото­рая кон­ча­ется тем, что мед­ведь раз­да­вил всех зверей.

В даль­ней­шем я уже все сказки закан­чи­вала хоро­шим исходом”.

О таком же слу­чае сооб­щает и писа­тель Л.Пантелеев. Когда его дочери Машеньке было без малого пол­тора года, он попы­тался про­чи­тать ей извест­ный сти­шок (пере­ве­ден­ный с английского):

Дженни туфлю потеряла,
Долго плакала-искала,
Мель­ник туфельку нашел
И на мель­нице смолол.

Машенька так сильно “пере­жи­вала” пер­вые три строки этого сти­хо­тво­ре­ния (“Бед­ная девочка, ножка босая, голень­кая”), что отец не решился про­чи­тать послед­нюю строку — о жесто­ко­сти мельника.

“И вот, — пишет он в своем дне
внике, — вме­сто “мель­ницы” я бор­мочу нечто бла­го­по­луч­ное — что-то вроде:

Мель­ник туфельку нашел,
Поло­жил ее на стол”.

Эта жажда радост­ного исхода всех чело­ве­че­ских дел и поступ­ков про­яв­ля­ется у ребенка с осо­бен­ной силон именно во время слу­ша­ния сказок.
Если ребенку читают ту сказку, где высту­пает доб­рый, неустра­ши­мый, бла­го­род­ный герой, кото­рый сра­жа­ется со злыми вра­гами, ребе­нок непре­менно отож­деств­ляет с этим героем себя.

Всей душой сопе­ре­жи­вая с ним каж­дую ситу­а­цию сказки, он чув­ствует себя бор­цом за правду и страстно жаж­дет, чтобы борьба, кото­рую ведет бла­го­род­ный герой, завер­ши­лась побе­дой над ковар­ством и зло­бой. Здесь вели­кое гума­ни­зи­ру­ю­щее зна­че­ние сказки: вся­кую, даже вре­мен­ную неудачу героя ребе­нок все­гда пере­жи­вает как свою, и таким обра­зом сказка при­учает его при­ни­мать к сердцу чужие печали и радости.

VI. ДЕТИ О СМЕРТИ

Года четыре
Был я бессмертен.
Года четыре
Был я беспечен.
Ибо не знал я о буду­щей смерти,
Ибо не знал я, что век мой не вечен.
Маршак

Вось­ми­лет­ний октяб­ре­нок сказал:

- Аня, я десять раз смот­рел “Чапа­ева”, и все он уто­пает. Может быть, пойти с папой?

Ему хочется думать, что гибель Чапа­ева — кино­ошибка и что эту груст­ную кино­ошибку он может испра­вить, добив­шись, чтобы Чапаев остался в живых. В пони­ма­нии ребенка сча­стье — это норма бытия, и оттого тра­ги­че­ский конец фильма о люби­мом герое пока­зался ему противоестественным.

Тем пер­со­на­жам, кото­рые милы ребенку, все на свете должно уда­ваться, и никоим обра­зом нельзя допус­кать, чтобы они уми­рали, так как, повто­ряю, с ними он чаще всего отож­деств­ляет себя.

Заме­ча­тельны в этом отно­ше­нии поправки, кото­рые в раз­ное время внесли два трех­лет­них маль­чу­гуна в рас­ска­зан­ную им “Крас­ную Шапочку”.

Один из них, Андрейка, тот­час же нари­со­вал иллю­стра­цию к сказке в виде какой-то бес­фор­мен­ной глыбы и объ­яс­нил окружающим:

- Это камень, за ним спря­та­лась бабушка. Волк не нашел ее и не съел.

Вто­рой маль­чу­ган, Никита (по-домаш­нему — Китя), обес­пе­чил себе такую же уве­рен­ность в пол­ном бла­го­по­лу­чии мира, выбро­сив из сказки все то, что каза­лось ему груст­ным и пуга­ю­щим. Правда, сказка вышла черес­чур уж корот­кая, но зато вполне уте­ши­тель­ная. Китя рас­ска­зал ее так:

- Жила-была девочка-шапочка и пошла и открыла дверь. Все. Я больше не знаю!

- А волк?

- А волка не надо. Я его боюсь.

“Волка не надо!” Спра­ши­ва­ется: может ли такой опти­мист, не при­ем­лю­щий ни малей­ших упо­ми­на­ний о стра­хах и горе­стях жизни, вве­сти в свое созна­ние тра­ги­че­скую мысль о смерти — чьей бы то ни было, но говоря уже о собственной?

Если вы взду­ма­ете рас­ска­зать ребенку всю правду о смерти, он, из веч­ного дет­ского стрем­ле­ния к сча­стью, немед­ленно при­мет все меры, чтобы заме­нить эту правду соот­вет­ствен­ным мифом.

Вася Ката­нян, четы­рех лет, недо­вер­чиво спро­сил свою мать:

- Мама, все люди умирают?

- Да.

- А мы?

- Мы тоже умрем.

- Это неправда. Скажи, что ты шутишь.

Он пла­кал так энер­гично и жалостно, что мать, испу­гав­шись, стала уве­рять его, что она пошутила.

Он успо­ко­ился сразу:

- Конечно, пошу­тила. Я же знал. Сна­чала мы будем ста­рень­кие, а потом опять ста­нем молоденькими.

Таким обра­зом, он почти насильно вер­нул себе необ­хо­ди­мый ему оптимизм.

А.Шаров при­во­дит сле­ду­ю­щий рас­сказ педа­гога о трех­лет­нем Коле:

- Когда мы пер­вый раз выез­жали на дачу и вос­пи­та­тель­ница повела малы­шо­вую группу на про­гулку, Коля шел позади. Потом вдруг оста­но­вился и скло­нился к траве. Вос­пи­та­тель­ница подо­шла и пото­ро­пила: “Идем, идем!” Он пока­зал на мерт­вую синичку и спросил.

- Почему она не летит?

- Птица дох­лая, — ска­зала вос­пи­та­тель­ница и при­крик­нула: — Да иди же ты!

Всю про­гулку маль­чик был мол­ча­лив, задум­чив. Утром проснулся раньше всех. Боси­ком побе­жал к опушке леса. Синички там не ока­за­лось. Он бегом вер­нулся и, дождав­шись вос­пи­та­тель­ницы, зады­ха­ю­щимся, немыс­лимо счаст­ли­вым голо­сом воскликнул:

- Тетя Маша! Все-таки она улетела!..

Маль­чик так и не при­нял смерти. Так и утвер­дил веч­ность жизни12.

Вспо­ми­на­ется Егорушка из чехов­ской “Степи”:

“Вооб­ра­зил он мерт­выми мамашу, о.Христофора, гра­финю Дра­ниц­кую, Соло­мона. Но, как он ни ста­рался вооб­ра­зить себя самого в тем­ной могиле, вдали от дома, бро­шен­ным, бес­по­мощ­ным и мерт­вым, это не уда­ва­лось ему: лично для себя он не допус­кал воз­мож­но­сти уме­реть и чув­ство­вал, что нико­гда не умрет…” (гл. VI).

Опти­мизм нужен ребенку, как воз­дух. Каза­лось бы, мысли о смерти должны нане­сти этому опти­мизму силь­ней­ший удар. Но, как мы только что видели, ребе­нок чудесно забро­ни­ро­ван от подоб­ных скор­бей. В его душев­ном арсе­нале есть доста­точно средств для защиты необ­хо­ди­мого ему опти­мизма. Едва только, на исходе чет­вер­того года, ребе­нок убеж­да­ется в неот­вра­ти­мо­сти смерти для всего суще­ству­ю­щего, он торо­пится тот­час же уве­рить себя, что сам он вовеки пре­бу­дет бессмертен.

В авто­бусе круг­ло­гла­зый маль­чишка лет четы­рех с поло­ви­ною гля­дит на похо­рон­ную про­цес­сию и гово­рит с удовольствием:

- Все умрут, а я останусь.

Вели­ко­лепно выра­жена эта дет­ская жажда бес­смер­тия в той же пове­сти Веры Пано­вой “Сережа”:

“- Мы, что ли, все умрем? [- спро­сил у взрос­лых шести­лет­ний малыш.] Они сму­ти­лись так, будто он спро­сил что-то непри­лич­ное. А он смот­рел и жда

л ответа.

Коро­сте­лев ответил:

- Нет. Мы не умрем. Тетя Тося как себе хочет, а мы не умрем, и, в част­но­сти, ты, я тебе гарантирую.

- Нико­гда не умру? — спро­сил Сережа.

- Нико­гда! — твердо и тор­же­ственно пообе­щал Коростелев.

И Сереже сразу стало легко и пре­красна. От сча­стья он покрас­нел — покрас­нел пун­цово — и стал сме­яться. Он вдруг ощу­тил нестер­пи­мую жажду: ведь ему еще когда хоте­лось пить, а он забыл. И он выпил много воды, пил и сто­нал, насла­жда­ясь. Ни малей­шего сомне­ния не было у него в том, что Коро­сте­лев ска­зал правду: как бы он жил, зная, что умрет? И мог ли не пове­рить тому, кто ска­зал: ты не умрешь!”

- Мама, — гово­рит четы­рех­лет­няя Анка, — все люди умрут. Так дол­жен же будет кто-нибудь вазочку (урну) послед­него чело­века на место поста­вить. Пусть это буду я, ладно?

Заме­ча­тельны те мно­го­об­раз­ные и хит­ро­ум­ные спо­собы, при помощи кото­рых ребе­нок отго­няет от себя мысль о смерти.

Само­об­слу­жи­ва­ние опти­миз­мом — могу­чий закон дет­ской жизни.

Таточка Хари­тон услы­хала от няни песню:

И никто не узнает,
Где могилка моя.

И стала петь ее так:

И никто не узнает,
Где могилка твоя.

Няня гово­рит:

- Ты неверно поешь. Нужно петь: “Где могилка моя”.

- Я так и пою: “Где могилка твоя”.

Бабушка умерла. Ее сей­час зако­пают. Но трех­лет­няя Нина не слиш­ком-то пре­да­ется печали:

- Ничего! Она из этой ямки пере­ля­жет в дру­гую, поле­жит-поле­жит и выздоровеет!

Мерт­вые для малень­ких бессмертны.

Л.М.Николаенко повела трех­лет­нюю Марину на клад­бище и поса­дила на могиле ее бабушки клен. Вер­нув­шись, девочка ска­зала с удовольствием:

- Нако­нец-то я уви­дела бабушку Лиду!

- Что ты, Мароша! Ты видела только ее могилку.

- Нет, я видела, как она сама выгля­ды­вала в ту ямку, в кото­рую вы сажали деревце.

Девочка пяти лет при­шла с мамой на клад­бище и вдруг уви­дела пья­ного, кото­рый шел, шата­ясь, за кустами.

- А этот дядя уже выко­пался из могилки?

У Вере­са­ева запи­сан такой разговор:

“- Зна­ешь, мама, я думаю, люди все­гда одни и те же: живут, живут, потом умрут. Их зако­пают в землю. А потом они опять родятся.

- Какие ты, Гле­бочка, гово­ришь глу­по­сти. Поду­май, как это может быть? Зако­пают чело­века боль­шого, а родится маленький.

- Ну что ж! Все равно как горох! Вот такой боль­шой. Даже выше меня. А потом поса­дят в землю — начи­нает расти и опять ста­нет большой”.

Про­шло много лет, и мне сооб­щили о такой же гипо­тезе, снова выдви­ну­той трех­лет­ним ребенком.

- Хоро­нят ста­рых людей, — это их в землю сеют, а из них малень­кие вырас­тают, как цветы.

Смерть пред­став­ля­ется детям сплош­ным удовольствием.
Волик спра­ши­вал о каком-то покойнике:

- А на чем он ехал хорониться?

- Ты ведь видел, как хоронят.

- Это когда в ящике катают на лошадке? Да?

Жалеть уми­ра­ю­щих — не дет­ское дело.

- Я умру, — гово­рит мать. — Меня сожгут.

- А как же твои туфли? — ужа­са­ется дочь (двух с поло­ви­ною лет).

Фелик вбе­гает в комнату:
— Мама, я хочу быть кур­сан­том: их хоро­нят с музы­кой, — и шапка на гробу!

Похо­роны без музыки вообще никуда не годятся.

- Почему умер не играет? Я хочу, чтобы умер играл!

Зато, когда “умер играет”, можно встать у окна и хвастать:

- Скоро и моего папу так повезут!

- Наташа, кого хоронят?

- Не пой­мешь: их много, и все шевелятся.

Скон­чался дядя Шура. Сего­дня хоронят.

- А пой­дет за ним музыка?

- Нет, он не военный.

- А ты военный?

- Нет.

- А дядя Гога военный?

- Нет. А что?

- Музыку охота послушать.

- Из нашего дома вынесли лодку, а потом еще лодку, в ней умер­тый дядя, поло­жили его на гру­зо­вик, закрыли дру­гой лод­кой и увезли.

- Моя бабушка нико­гда не умрет. Дедушка умер — и хватит.

В сосед­нем дворе умерла старуха.

- Нет, ста­рик! Я сам видел, что ста­рик! Впе­реди несут гроб, а ста­рика ведут под руки, а он пла­чет, не хочет хорониться.

Хоро­нят жен­щину. Над нею пла­чет оси­ро­те­лая дочь. Сироту уго­ва­ри­вают, чтобы она пере­стала, но она про­дол­жает рыдать.

- Какая непо­слуш­ная! — воз­му­ща­ется Юрик и, желая, чтобы его похва­лили, спе­шит заявить своей матери:

- Вот когда ты умрешь, я ни за что пла­кать не буду.

- Мама! Поехал покой­ник, а за ним идет боль­шая очередь.

Мать моей пра­внучки Машеньки Костю­ко­вой пишет:

“Вот при­мер­ная эво­лю­ция ее пред­став­ле­ний о смерти. Сперва девочка, потом — тетя, потом — бабушка, а потом — снова девочка (в два с поло­ви­ною года). Тут при­шлось объ­яс­нить, что очень ста­рень­кие бабушки и дедушки уми­рают, их зака­пы­вают в землю.

После чего она спро­сила у бабеньки:

- А почему вас еще в земельку не закопали?

Одно­вре­менно с этим воз­никла боязнь смерти (в три с поло­ви­ною года):

- Я не умру! Не хочу лежать в гробике!

- Мама, ты не будешь уми­рать, мне без тебя скучно будет! (И слезы.)

Однако к четы­рем годам при­ми­ри­лась и с этим”.

Когда дети ста­но­вятся старше, эго­и­сти­че­ская забота о лич­ном бес­смер­тии и о бес­смер­тии бли­жай­ших род­ных начи­нает сме­няться у них бес­ко­рыст­ной меч­той о бес­смер­тии всего чело­ве­че­ства. Укра­ин­ский уче­ный Н.Н.Гришко сооб­щил мне о таком разговоре:

- Мама, я тоже умру? — спро­сила девя­ти­лет­няя Галка.

- Непре­менно.

- А скоро?

- Лет через сто.

Галка запла­кала.

- Не хочу, мамочка, уми­рать, хочу жить тысячу лет.

Пауза.

- Я, зна­ешь, мама, буду учиться на “отлично”, потом буду док­тор­шей и выду­маю такое лекар­ство, чтобы люди нико­гда не умирали.

- Это тебе не удастся.

- Ну тогда, чтобы люди жили не меньше ста лет. Я буду обя­за­тельно такое лекар­ство выдумывать.

Этот раз­го­вор заме­ча­те­лен тем, что в нем дет­ский эго­цен­тризм сме­ня­ется (бук­вально у нас на гла­зах) горя­чей забо­той обо всем человечестве.

Ляля пяти лет говорит:

- Вот ведь боль­шие дяди и тети, а чем зани­ма­ются — хоро­не­нием! Я, конечно, не боюсь, нет, но ведь жалко — хоро­няют и хоро­няют, ведь людей хоро­няют. Пой­дем и заявим в мили­цию — ведь жалко людей-то!

Бук­вально такое же не лич­ное чув­ство про­рва­лось у пяти­лет­ней Сашеньки:

- Зачем люди уми­рают?.. Мне жалко. Мне всех людей жалко, и чужих жалко: зачем они уми­рают? (Днев­ник Ф.Вигдоровой.)

Е.Калашникова пишет мне про пяти­лет­него Мишу, кото­рый, услы­шав о смерти зна­ко­мого, сооб­щил одному из гостей:

- Дядя, а ведь, зна­ете, уме­реть — это очень плохо. Ведь это на всю жизнь!

Двое ребят:

- Не ешь зеле­ных вишен, умрешь.

- Нет, не умру.

- Видел: вчера хоро­нили дедушку? Когда был малень­кий, он ел зеле­ные вишни — вот и умер.

Худож­ник В.М.Конашевич о своей внучке Аленушке:

“Уго­ва­ри­вает нас с бабуш­кой не уми­рать, пока она не вырас­тет: она изоб­ре­тет лекар­ство от ста­ро­сти и от смерти. Потому что смерти не должно быть”.

Пяти­лет­няя Лена обе­щает отцу:

- Я все­гда буду тебя пом­нить — даже когда ты умрешь.

И тот­час пере­би­вает себя:

- Нет, лучше мы вме­сте умрем. А то мне будет очень жаль, если ты умрешь ско­рей меня.

Трех­лет­няя Наташа не играет, не пры­гает. На лице у нее труд­ная дума.

- Наташа, о чем ты задумалась?

- Кто будет хоро­нить послед­него человека?

Вопрос дело­вой, прак­ти­че­ский: кто похо­ро­нит покой­ника, когда и похо­рон­щики будут в могиле?

У Ели­за­веты Шабад, в ее книжке “Живое дет­ское слово”, при­во­дится такой раз­го­вор малень­кого здра­во­мысла с отцом:

- Папа, если в про­шлом году будет война, тебя застреляют?

- Может быть.

- И от тебя ничего не останется?

- Нет.

- Даже точки?

- Да. А ты меня будешь жалеть?

- Чего же жалеть, если ничего не оста­нется!13
_

Пяти­лет­нему Юре читают сти­хо­тво­ре­ние Некрасова:

- “Смерть кре­стья­нина. Часть первая…”

Юра:

- А разве он уми­рал по частям?

VII. НОВАЯ ЭПОХА И ДЕТИ

 

Подоб­ных дет­ских выска­зы­ва­ний запи­сано у меня очень много, но и при­ве­ден­ных доста­точно, чтобы уста­но­вить основ­ные их типы. Заме­ча­тельно, что неко­то­рые из них сооб­ща­лись мне два­жды и три­жды в раз­ное время из раз­ных источ­ни­ков, и я не мог не прийти к убеж­де­нию, что они в зна­чи­тель­ном своем боль­шин­стве харак­терны для очень мно­гих нор­маль­ных детей.

Как уже ска­зано выше, я при­сту­пил к соби­ра­нию дет­ских выра­же­ний и слов пол­века назад, даже раньше, и это дало мне воз­мож­ность под­ме­тить одно очень важ­ное каче­ство соби­ра­е­мых мною мате­ри­а­лов — их частую повто­ря­е­мость, их, так ска­зать, одно­тип­ность: моя пра­внучка в своем сло­во­твор­че­стве идет точно тем же путем, каким шли мои дети и внуки, и не только в сло­во­твор­че­стве, но и в мето­дах всей своей умствен­ной деятельности.

Эти три поко­ле­ния детей, кото­рые я мог наблю­дать на про­тя­же­нии столь дол­гого вре­мени, давали в соот­вет­ству­ю­щем воз­расте одно и то же при­чинно-след­ствен­ное истол­ко­ва­ние одним и тем же явле­ниям окру­жа­ю­щей жизни.

В огром­ном боль­шин­стве чита­тель­ских писем, полу­ча­е­мых мною, я нахожу уже зна­ко­мые мне наблю­де­ния и факты или очень близ­кие их варианты.

Напри­мер, с раз­ных кон­цов Совет­ского Союза мне сооб­щали и сооб­щают о детях, кото­рые, услы­шав от взрос­лых, что чело­век — пото­мок обе­зьяны, сде­лали из этого вывод, будто той обе­зья­ной, от кото­рой идет чело­ве­че­ский род, был в недав­нее время их дедушка.

Точно так же повто­ря­ются опять и опять гипо­тезы трех­лет­них-четы­рех­лет­них детей, будто девочки про­из­ве­дены на свет исклю­чи­тельно мамами, а маль­чики — исклю­чи­тельно папами. Подобно тому как раз­ные дети из поко­ле­ния в поко­ле­ние вся­кий раз сыз­нова изоб­ре­тают слова все­хный, куса­рик, мазе­лин, ктой­тина, рога­ется, пив­нул, методы их умствен­ной работы и в дру­гих обла­стях совер­шенно тож­де­ственны и при­во­дят к одно­род­ным резуль­та­там (зача­стую к оди­на­ко­вым ошибкам).

Такие же дест­кие суж­де­ния и помыслы, кото­рые отра­жают в себе новую эпоху в исто­рии нашей страны, эпоху новых соци­аль­ных отношений.

Инду­стри­а­ли­за­ция нашей страны, напри­мер, вызвала тысячи дет­ских рече­ний, немыс­ли­мых в преж­нее время. Вот неко­то­рые из них, раз­но­сто­ронне отра­жа­ю­щие внед­ре­ние тех­ники в жизнь совет­ских детей.

Четы­рех­лет­ний Миша Юров выпи­сы­ва­ется из боль­ницы. Про­ща­ясь с ним, нянечка спрашивает:

- Миша, ты москвич?

- Нет, я — “победа”! — отве­чает маль­чишка, потому что для него, как и для боль­шин­ства малы­шей, “моск­вич” — это раньше всего марка автомобиля.

По радио пере­да­вали ста­тью о вол­го­град­ском сра­же­нии. Ста­тья была оза­глав­лена: “Победа на Волге”.

Услы­шав это загла­вие, Сла­вик взвол­но­ванно крикнул:

- Дедушка! Ава­рия! “Победа” нале­тела на “Волгу”!

Трех­лет­ний маль­чик, гуляя по городу, уви­дел оста­но­вив­шу­юся на улице лошадь.

- Верно, току у ней нет! — ска­зал он и обна­ру­жил одной этой коро­тень­кой фра­зой, что уже появи­лось такое поко­ле­ние детей, для кото­рого элек­тро­по­езда, трол­лей­бусы, трам­ваи при­выч­нее (а зна­чит, и понят­нее), чем лошадь.

Еще не так давно дети все­гда наде­ляли машину свой­ствами людей и животных:

- Мама, смотри, какой крас­но­ще­кий автобус!

Но теперь, как мы видим, их так тесно обсту­пила элек­тро­ме­ха­ника, что они объ­яс­няют ею даже пове­де­ние улич­ной клячи.

Двух­лет­ний граж­да­нин, у кото­рого во время беготни ото­рвался шну­рок от туфли, садится на траву и вздыхает:

- Пее­бой мотое… — что, несо­мненно, должно озна­чать: “Пере­бой в моторе”. Даже ска­зать эти слова не умеет как сле­дует, а уже при­ме­няет к своей кро­хот­ной обуви тех­ни­че­ский термин.

Девочка впер­вые уви­дела в Зоо­парке слона. Гля­нула на хобот и сказала:

- Это не слон, а противогаз.

Кике ста­вили клизму. Он командовал:

- Ну, включай!

А потом:

- Выключи, выключи!

- Ах, мамочка, какая ты кра­си­вая! Как мотоциклетка!

У меня в сказке “Тара­ка­нище” есть такие стихи:

Зай­чики
В трамвайчике,
Жаба на метле.

Т.Л.Мотылева сооб­щает мне, что ее четы­рех­лет­ний сын Миша читал эту сказку по-своему:

Зай­чики
В трамвайчике,
Жаба на метро, -

то есть модер­ни­зи­ро­вал ска­зоч­ный транс­порт, создан­ный древ­ней фан­та­зией пат­ри­ар­халь­ной деревни.

Одно­вре­менно с этим дра­ма­тург И.В.Шток напи­сал мне о такой же поправке, вне­сен­ной его доче­рью Икой:

- Ты непра­вильно гово­ришь. Нужно “на метре”, а ты гово­ришь “на метле”. Зай­чики в трам­вай­чике, жаба на метре.

- Правда, мама, трол­лей­бус — это помесь трам­вая с автобусом?

- “…Вол­чишко с годами пре­вра­тился в матё­рого волка…”

Что такое “матё­рый”, Володя не знал и потому пере­ска­зы­вал эту исто­рию так:

- Вол­чишко посту­пил в монтеры…

При­вычка мало­лет­них детей к авто­ма­тике стала так велика в СССР, что я не очень уди­вился, когда услы­хал, как один маль­чик, желая выпить томат­ного соку, громко ска­зал в магазине:

- Мама, купи мне авто­мат­ного соку!

- Давай посмот­рим коров — стадо идет.

- А что в них инте­рес­ного? Если бы в них мотор был!

Город­ская девочка впер­вые в деревне. Уви­дела теленка:

- А он заводной?

Вася воро­тился из колхоза.

- Что ты там видел?

- Лоша­ди­ный прицеп.

То есть попро­сту — воз.

Мама:

- У одного маль­чика два глаза, у вто­рого тоже два глаза. Сколько у них всего глаз?

Костя (с плачем):

- Я гла­зов счи­тать не умею.

- А что ты уме­ешь считать?

- Реак­тив­ные самолеты.

Даже в ста­рин­ные сказки умуд­ря­ются совет­ские дети внед­рить совре­мен­ную тех­нику. Пяти­лет­ний худож­ник, выслу­шав сказку о бабе-яге, рисует ее избушку на курьих нож­ках с длин­ней­шей антен­ной на крыше.

- Ведь она же радио слушает!

- Слу­шай, Сере­женька, сказку. Созвала как-то бабушка семе­рых козлят…

- По телефону?

Илюша Роза­нов (1 г. 10 м.) впер­вые уви­дел грозу.

- Бабушка, смотри, какой салют!

Четы­рех­лет­ний сын инже­нера Витя Вар­шав­ский нари­со­вал чело­вечка, а сбоку отдельно — нос, уши, глаза, пальцы и ска­зал деловито:

- Зап­ча­сти.

Ему пока­зали кар­тинку: лошадь, впря­жен­ная в плуг.

- Что это такое?

Объ­яс­няют: лошадка пашет землю.

- Разве лошадка — трактор?

Вер­нулся из Зоопарка.

- Ну, Але­шенька, что ты там видел?

Ждали, что он нач­нет гово­рить о тиг­рах, сло­нах, беге­мо­тах. Но Алеша отве­тил коротко:

- Машину!

(Гру­зо­вик, поли­вав­ший дорожки.)

Вопрос моего мало­лет­него внука:

- Дед, а в лошадь бен­зин наливают?

Лошадь попя­ти­лась от выры­той канавы.

- Смотри, Нико­лушка, лошадка испугалась!

- И совсем не испу­га­лась, про­сто забуксовала.

Детей постарше инте­ре­суют про­блемы того же порядка, но зна­чи­тельно более слож­ные. Семи­лет­ний Сережа Сосинский:

- Чтоб доле­теть до какой-нибудь там пла­неты, надо сто шесть­де­сят девять лет. Зна­чит, чтобы чело­век дей­стви­тельно доле­тел до нее, ему надо по дороге жениться и иметь детей, кото­рые и доле­тят. Но могут ли рожаться дети в атмосфере?

Он хотел ска­зать “в без­воз­душ­ном пространстве”.

Наташа, дочь поэта Д., сочи­нила такое сти­хо­тво­ре­ние о Лайке:

Отпра­вили собаку
Летать вокруг Земли.
Ей раз­ных бутербродов
На месяц запасли.
Собака громко лает
В каби­ночке своей,
А спут­ник всё летает
Вокруг Земли моей.

Поэту захо­те­лось при­пи­сать к этой Ната­ши­ной песенке несколько строк сво­его сочинения.

- Пожа­луй­ста, не надо, — ска­зала Наташа. — Ты ведь, я знаю, испортишь.

Девочка ехала в поезде с раз­го­вор­чи­вой мате­рью, кото­рую долго рев­но­вала к ее собе­сед­ни­кам; нако­нец зажала ей рот:

- Мама, закрой свое радио!

Тут опять-таки “мета­стаз” тех­ники в область быто­вых отно­ше­ний, про­цесс, про­ти­во­по­лож­ный тому, кото­рый при­хо­ди­лось наблю­дать в дет­ской речи лет трид­цать назад.

Е.Ковальчук (Ленин­град) сооб­щает мне заме­ча­тель­ный слу­чай одного такого “мета­стаза”, кото­рый опре­де­ля­ется суф­фик­сом “ист”.

“С сыном Эди­ком мы при­е­хали в Виль­нюс. Это было в 1947 году. Тогда у вок­зала сто­яло много извоз­чи­ков. В Ленин­граде их уже давно не было, и Эдик нико­гда их не видел. Он знал, что на свете суще­ствуют вело­си­пе­ди­сты, так­си­сты, тан­ки­сты, но назва­ния “извоз­чик” не знал.

Ука­зав на дрожки, он с вос­тор­гом воскликнул:

- Смотри, папа, лоша­дист поехал!”

Иные ста­рые слова известны совет­ским детям глав­ным обра­зом в связи с совре­мен­но­стью. Напри­мер, слово “карета”. Когда в сказке Андер­сена “Огниво” детям читают о том, что сол­дата повезли в карете, они спра­ши­вают: “Разве он забо­лел?”, так как един­ствен­ная карета, извест­ная им в наше авто­мо­биль­ное время, есть “карета ско­рой помощи”, кото­рая, кстати ска­зать, давно уже пере­стала быть каре­той. Впро­чем, в послед­нее время дети чаще всего гово­рят: “Победа” ско­рой помощи”.

Недавно я читал по радио отрывки из своей книги о Чехове. Рас­ска­зы­вая о его саха­лин­ской поездке, я упо­мя­нул, между про­чим, что в дороге его обо­крали слу­чай­ные спутники.

Вскоре после этого из Сева­сто­поля мною было полу­чено такое письмо:

“Мой 4‑летний сын Вова соби­рался гулять и, каза­лось, совсем не слу­шал вашего чте­ния. Вдруг на лице его появи­лось выра­же­ние ужаса:

- Мама, ты слы­шишь? Спут­ника обокрали!”

Соору­жает нечто из двух табуреток.

- Что это ты дела­ешь, Гриша?

- Для твоих сапог гараж строю.

Про­чтя эту стра­ницу моей книги, А.Мясникова (Куй­бы­шев) спро­сила сво­его пле­мян­ника Алика:

- Как назы­ва­ется дом, где живут лошади?

Он немед­ленно ответил:

- Гараж.

- Ну, что ты! Совсем не гараж.

- Ангар.

- Нет, нет, не ангар.

Он замол­чал и заду­мался. Когда же ему сооб­щили, что жилье лоша­дей — конюшня, он недо­вер­чиво замо­тал головой.

- Такого слова нету! Выдумываешь!

Этот же Алик, по сло­вам А.Мясниковой, вос­клик­нул, увидя купа­ю­ще­гося в Волге коня:

- Папа, лошадь по самый кузов в воду залезла!

Бабушка стоит у окна, пока­зы­вает двух­лет­нему внуку авто­мо­биль и сюсюкает:

- Бибика! Сере­женька, это бибика!

Внук с пре­не­бре­же­нием гля­дит на нее:

- Это не бибика, а “победа”
.

Неин­те­рес­ным и убий­ственно скуч­ным пред­став­ля­ется пяти­лет­нему Антону Ива­нову все, что не свя­зано с тех­ни­кой. О чем бы вы ни гово­рили ему, он слу­шает насу­пив­шись, с боль­шой неохо­той, а чаще всего и вовсе не слу­шает. Но чуть только дело каса­ется радио­ло­ка­то­ров, динамо-машин, или блю­мин­гов, или самой обык­но­вен­ной элек­три­че­ской лам­почки, его круг­лые щеки крас­неют, в гла­зах появ­ля­ется выра­же­ние бла­жен­ства, он вска­ки­вает с места и, бегая в вос­торге по ком­нате, засы­пает гово­ря­щего сот­ней вопро­сов и не отста­нет, пока не полу­чит отве­тов на свои “как?”, “почему?”, “для чего?”.

Его речь пере­на­сы­щена мно­же­ством тех­ни­че­ских тер­ми­нов. Он ска­зал, напри­мер (цити­рую со сте­но­гра­фи­че­ской точностью):

- Я так устал, как лам­почка на сто два­дцать вольт, кото­рую вклю­чили в сеть на две­сти два­дцать вольт без трансформатора.

И это пока­за­лось мне тем более чудес­ным, что рас­тет он в семье, чрез­вы­чайно дале­кой от тех­ники: его дед — писа­тель (Все­во­лод Ива­нов), бабка — пере­вод­чица пове­стей и рома­нов, мать — линг­вистка, отец — худож­ник (Д.Дубинский), один дядя — фило­лог, дру­гой — пейзажист.

В трол­лей­бусе.

- Тетя, подвиньтесь!

Мол­ча­ние.

- Тетя, подвинь­тесь, пожалуйста.

Мол­ча­ние.

- Мама, эта тетя неозвученная?

У бабушки в углу перед ико­ной нико­гда не гас­нет лампадка.

Леня с удивлением:

- А почему у тебя все время горит стоп-сигнал?

- Вот почи­тай стихи на кубиках.

- Меня это теперь не интересует.

- А что же тебя интересует?

- Кос­мос.

- Эта цер­ковь закрыта.

- На переучет?

- Бабушка, что с тобой?

- Ох, милый, болею.

- За кого? За “Спар­так”? За “Динамо”?

Выше гово­ри­лось о ребенке, назвав­шем полу­ме­сяц “сло­ма­той луной”.

Сей­час мне сооб­щают про маль­чика (трех с поло­ви­ною лет), кото­рый во время войны закри­чал о том же полумесяце:

- Мама, мама, луну разбомбили!

Маль­чик лет пяти иллю­стри­ро­вал Пуш­кина “У луко­мо­рья дуб зеле­ный” и сбоку нари­со­вал патефон.

- При чем же здесь патефон?

- Ведь у Пуш­кина ска­зано: “Идет направо песнь заво­дит”. Раз “заво­дит”, зна­чит патефон.

- Звезды на небе не насто­я­щие, не крас­ные, не такие, как в праздник.

- Звезды — это салю­тинки, кото­рые за небо зацепились.

- Когда у нас день, в Аме­рике ночь.

- Так им и надо, буржуям!

Харак­терно, что слово “белый” совет­скими малы­шами часто вос­при­ни­ма­ется не в пря­мом, а в пере­нос­ном смысле. Услы­шав о белых мед­ве­дях, Вова гово­рит с удивлением:

- Разве у зве­рей тоже есть буржуи?

“Одна­жды мы взяли пяти­лет­него Сашу в кино, и он уви­дел кар­тину “Ленин в 1918 году”, — сооб­щает мне Мария Сла­стё­нина. — Там эсерка Кап­лан стре­ляет в Ленина. Это страшно взвол­но­вало Сашу. Потом ту же кар­тину пока­зы­вали по теле­ви­зору. Саша сел у самого экрана и, когда Кап­лан стала целиться в Ленина из револь­вера, с силой уда­рил гли­ня­ным петуш­ком по экрану. Стекло раз­би­лось, экран потух. Что про­изо­шло? Мы не поняли. Но потом услы­шали: Саша сме­ется и кри­чит с торжеством:

- Не успела! Не успела!

Он был уве­рен, что ему уда­лось спа­сти Ленина от пре­да­тель­ской пули”.

Харак­терно, что слово “белый” совет­скими малы­шами часто вос­при­ни­ма­ется не в пря­мом, а в пере­нос­ном смысле. Услы­шав о белых мед­ве­дях, Вова гово­рит с удивлением:

- Разве у зве­рей тоже буржуи?

Внучка инва­лида-гар­де­роб­щика, узнав, что ее дед забо­лел и не пой­дет сего­дня вече­ром на службу, спро­сила встре­во­жен­ным голосом:

- А что же будет с пятилеткой?

Шести­лет­ний Игорь — маме:

- Ты у меня самая кра­си­вая, хоро­шая, миролюбивенькая.

- Пуш­кина на дуэли убили…

- А где же был милиционер?

Об Илье Муромце:

- Илья Тимуровец.

- …тут баба-яга приземлилась.

- И ска­зал кол­дун Олегу: “Ты умрешь от сво­его коня”. И тогда повел Олег коня в колхоз…

- Это кто нарисован?

- Гном.

- А он фашист или наш?

О какой бы стране ни зашел раз­го­вор, Ирочка тот­час же спросит:

- А они за нас?

Какой-то маль­чишка с боль­шим увле­че­нием слу­шал пуш­кин­скую сказку о царе Сал­тане. Но все время его тре­во­жил вопрос: что же такое этот самый Сал­тан? С одной сто­роны, он как будто чело­век сим­па­тич­ный, а с дру­гой сто­роны, слиш­ком уж под­да­ется вли­я­нию злой Баба­рихи и ее ковар­ных подруг. Поэтому ребе­нок все время пере­би­вал рас­сказ­чика такими вопро­сами об этом непо­сти­жи­мом царе:

- А что он — пра­виль­ный? А он хоро­ший? А он наш, советский?

Об этом маль­чике я про­чи­тал в одной из ста­тей про­фес­сора А.В.Запорожца14.

Подоб­ный же слу­чай опи­сан в неиз­дан­ном днев­нике Ф.Вигдоровой. Она решала со своей доче­рью Галей кросс­ворд, и им встре­ти­лась такая строка:
“Извест­ный совет­ский поэт”.

Галя ска­зала:

- Некра­сов.

- Какой же он совет­ский! — воз­ра­зила писательница.

- А разве он не совет­ский? Ведь он же хороший.

Как и для мил­ли­о­нов дру­гих наших граж­дан, “совет­ский” и “хоро­ший” для Гали синонимы.

Правда, Гале в ту пору было уже десять лет, но нужно ли гово­рить, что в отно­ше­нии к слову “совет­ский” млад­шие дети вполне соли­дарны со стар­шими? В одной из пуб­ли­ка­ций Дома дет­ской книги при­во­дится такое вос­кли­ца­ние пяти­лет­него маль­чика о ска­зоч­ном Иване-царевиче:

- Он хоро­ший, Иван-царе­вич, как наши бойцы. Да?15

Если бы Иван-царе­вич, в пред­став­ле­нии нынеш­него ребенка, не был наде­лен каче­ствами совет­ских бой­цов, ребе­нок нико­гда не полю­бил бы его.

Мили­ци­о­нер задер­жал машину, нару­шив­шую пра­вила улич­ного движения.
Малень­кий сын нару­ши­теля, с ужа­сом наблю­дая, как совет­ский мили­ци­о­нер бра­нит его папу и состав­ляет на него какой-то акт, высу­нулся в око­шечко и просит:

- Дяденька, отпу­стите нас! Мы — за мир!

- Правда ли, что в Аме­рике все сту­лья — электрические?

На какую-то просьбу Миши бабушка ска­зала ему:

- Это тебе по штату не полагается!

- Так ведь штаты — это в Аме­рике, а у нас шта­тов нет!

- Что это за собака?

- Немец­кая овчарка.

- Она сда­лась в плен, да?

Пяти­лет­ний Саша:

- Мама, а летом холод­ной войны не бывает?

Играя с ребя­тами, Саша усвоил себе их выра­же­ния: “мирово погу­лял”, “мирово пока­тался” и проч. На их жар­гоне “миро­вое моро­же­ное” — самое луч­шее. Поэтому Саша с недо­уме­нием спрашивает:

- Почему миро­вая война? Как же это: война и вдруг мировая?

Отец Све­тика Гусева в шутку ска­зал жене:

- Я тебе при­ка­зы­ваю, и ты должна подчиниться.

Све­тик яст­ре­бом нале­тел на отца:

- Теперь таких мужей не бывает! Теперь такие мужья не нужны. Ты… рань­шен­ный муж!

Он хотел ска­зать: старорежимный.

С четы­рех­лет­ним Волей мы гуляли по ста­рин­ному клад­бищу. Среди памят­ни­ков — мра­мор­ный ангел с под­ня­той кверху рукой. Воля смот­рит на памят­ник и объ­яс­няет себе самому:

- Это он “будь готов” делает.

Вообще у огром­ного боль­шин­ства малы­шей выра­бо­тался сво­его рода имму­ни­тет ко всему кле­ри­каль­ному. Вере­саев рас­ска­зы­вает, как набож­ная нянька взяла с собой малень­кого Юрика в цер­ковь. Юрик, вер­нув­шись домой, сооб­щил со сме­хом своим близким:

- Мы гуляли в боль­шом, боль­шом доме… Там Пет­ровна голень­кого дядю нюхала.

- Что ты, Юра, врешь? — воз­му­ти­лась Пет­ровна. — Какого дядю нюхала?

- А на стенке дядя голень­кий был нари­со­ван. Пет­ровна подо­шла к нему близко, машет рукой и нюхает. А ста­рушки все бало­ва­лись: сту­кали в землю лбом… А я не бало­вался, нет!..

В церкви с бабуш­кой, увидя икону:

- Чей это портрет?

- Это боженька.

- А где он живет?

- На небе.

- Высоко?

- Высоко.

- А реак­тивка его достанет?

Писа­тель Рудольф Бер­шад­ский сообщает:

“В при­сут­ствии пяти­лет­ней дочери я одна­жды рас­ска­зы­вал, как няня посто­янно водила меня в цер­ковь.

Дочь недо­вер­чиво пере­била меня:

- Папа, разве ты еще при боге родился?”

Тот же Све­тик Гусев уви­дел в Зоо­парке слона. Он долго рас­смат­ри­вал огром­ного зверя и нако­нец спро­сил у своей матери:

- Чей это слон?

- Госу­дар­ствен­ный.

- Зна­чит, и мой немно­жечко, — про­из­нес он с боль­шим удовольствием.

Нередко при­хо­дится наблю­дать, как отра­жа­ется в дет­ских раз­го­во­рах семья. Спе­ци­аль­ные тех­ни­че­ские тер­мины, свой­ствен­ные отцов­ской или мате­рин­ской работе, пере­ко­че­вы­вают в речь мало­лет­них детей и начи­нают свое­об­разно слу­жить их инте­ре­сам и надобностям.

Е.В.Гусева сооб­щает мне о своем малень­ком Све­тике, отец кото­рого слу­жит бухгалтером:

“Когда я ему ска­зала, что он поло­вину игру­шек за лето рас­те­рял, он высы­пал все игрушки из кор­зины на пол и гово­рит: “Надо сде­лать переучет”.

А сын одного писа­теля, глядя на вер­тя­щу­юся кару­сель, про­го­во­рил с нетерпением:

- Папа, скажи редак­тору этой кару­сели — нельзя ли мне нако­нец покататься!

Трех­лет­няя дочь сапож­ника, гуляя в садике дет­ской боль­ницы, уви­дела, что какая-то жен­щина несет ребенка в при­ем­ный покой, и ска­зала пони­ма­ю­щим голосом:

- Почи­нять понесли деточку.

Здесь, конечно, очень боль­шое зна­че­ние имеет склон­ность детей к под­ра­жа­нию. Девочка выросла в мире сапож­ных почи­нок, и не муд­рено, что лече­ние ребенка пред­ста­ви­лось ей чем-то вроде при­би­ва­ния каб­лу­ков и подметок.

Я рас­ска­зы­вал детям извест­ную сказку о закол­до­ван­ном цар­стве, где заснув­шие жители не про­сы­па­лись сто лет. И вдруг дочь убор­щицы, пяти­лет­няя Клава, воскликнула:

- Ну и пылища же там была, гос­поди! Сто лет не выти­рали и не чистили!

Дима, сын про­давца гото­вого пла­тья, исполь­зо­вал тер­ми­но­ло­гию отцов­ской про­фес­сии для изли­я­ния род­ствен­ных чувств:

- Я всех люблю оди­на­ково, а мамочку на один номер больше.

- Тебя нашли в капу­сте! — гово­рят город­скому ребенку, думая, что он тот­час же пред­ста­вит себе тра­ди­ци­он­ную капуст­ную грядку.

- Разве я был в супе? — слегка удив­ля­ется он и тем обна­ру­жи­вает, что в каче­стве горо­жа­нина нико­гда не видел ого­рода. Капу­ста явля­лась ему только в тарелке.

Мне весело писать эту книгу о детях, потому что дет­ство луче­зарно, и вся­кое сопри­кос­но­ве­ние с ним — сча­стье. Но — при­хо­дится — ничего не поде­ла­ешь! — омра­чить эту книгу печаль­ными фак­тами, сви­де­тель­ству­ю­щими, как тря­сина мещан­ского семей­ного быта втя­ги­вает порой и детей. Отчет­ливо отра­жа­ется в их раз­го­во­рах урод­ли­вая семей­ная пошлость.

- У меня папа — я не знаю кто.

- А у меня папа — шофер.

- А у тебя, Витенька?

- А у меня папа — подлец.

- Кто тебе это сказал?

- Мама.

- У нашего Захара две жены: одна род­ная, дру­гая двоюродная.

- Тетя Оля, отдайте вашу Олечку за меня замуж.

- Зачем?

- Она мне будет гото­вить, а я буду лежать на диване и читать газету, как папа.

- Нико­гда не женюсь! Охота каж­дый день ссориться!

- Мама, а к Ване-то новый отец при­е­хал и Вани­ного отца прогнал.

- Твой папка коммунист?

- Не! Какой он ком­му­нист! Он с мам­кой каж­дый день ругается!

Двух­лет­ней Оле мать купила на день рож­де­ния бутылку квасу. Когда стали ее отку­по­ри­вать, пробка выле­тела, и квас, запе­нив­шись, полился на стол. Оля побе­жала к отцу.

- Папа, папа! Бутылку стош­нило! — крик­нула Оля, неод­но­кратно наблю­дав­шая такую же “тош­ноту” у отца.

Не менее отвра­ти­тель­ным кажутся мне и такие, напри­мер, эпизоды.

Убор­щица. Девочка, ты уходи отсюда, ты мне меша­ешь пол мыть.

Девочка. Не уйду. Мне мама велела: “Как бы, гово­рит, она чего не взяла”.

- Я выйду замуж за Вову, — гово­рит четы­рех­лет­няя Таня, — у него кра­си­вый костюм­чик, и за Петю тоже: он пода­рил мне копеечку.

- А как же Леша? Ведь у него столько игрушек!

- Что ж! При­дется мне и за него выходить.

У Люды и Саши отец пьян­ствует, тира­нит семью.

Люда:

- Мама, и зачем только ты на папе жени­лась! Нам бы, зна­ешь, как втроем было хорошо!

Хочется наде­яться, что пош­лые нравы, отра­зив­ши­еся в этих один­на­дцати эпи­зо­дах, отой­дут мало-помалу в дале­кое про­шлое! Ибо с каж­дым годом у меня все больше накап­ли­ва­ется фак­тов, сви­де­тель­ству­ю­щих о тре­петно-чут­ком вни­ма­нии вели­кого мно­же­ства совет­ских роди­те­лей к душев­ному раз­ви­тию их ребят.

“Ува­жа­е­мый това­рищ Чуков­ский, — пишет мне один моло­дой инже­нер, — мы обра­ща­емся к Вам, как к дет­скому писа­телю, за сове­том несколько необыч­ного харак­тера. В связи с ожи­да­нием рож­де­ния ребенка мы оба хотели вести “лето­пись” его жизни от 0 до 3–4 лет так, чтобы созда­лась фото­гра­фия фор­ми­ро­ва­ния ребенка, его чувств, речи, физи­че­ского развития…”

Ребе­нок еще не родился, но у буду­щих роди­те­лей так огромно ува­же­ние к нему, к его буду­щим чув­ствам, речам и поступ­кам, они так верят в зна­чи­тель­ность его пси­хи­че­ской жизни, что зара­нее, еще до его появ­ле­ния на свет, гото­вятся стать лето­пис­цами самых пер­вых его кри­ков и лепе­тов и, при­да­вая этому делу вели­кую важ­ность, обра­ща­ются за сове­том к про­фес­си­о­наль­ным писателям.

Еще харак­тер­нее письмо, полу­чен­ное Агнией Львов­ной Барто от некиих юных супругов:

“…С какого воз­раста давать детям Пуш­кина? И когда давать им читать Маяковского?”

Можно было поду­мать, что речь идет о под­ростке или, по край­ней мере, о школь­нике пятого класса, и лишь в самых послед­них стро­ках обна­ру­жи­лось, что роди­тели сильно поспе­шили со сво­ими вопро­сами, так как в ту пору их сыну было всего лишь… четыре месяца!

Подоб­ных писем ста­но­вится все больше. И каж­дое из них про­дик­то­вано таким ува­же­нием к ребенку, какого не было и быть не могло в преж­ней, вет­хо­за­вет­ной России.

Как пре­не­бре­жи­тельно отно­си­лись в былое время к пери­оду ран­него дет­ства, можно видеть из сле­ду­ю­щей типи­че­ской фразы в “Запис­ках актера Щепкина”:

“Тут про­мельк­нуло мое дет­ство, весьма неин­те­рес­ное (?!), как и дет­ство вся­кого (?!) ребенка“16.

Чтобы про­де­мон­стри­ро­вать воз­можно нагляд­нее всю огром­ную раз­ницу между ста­рым и новым отно­ше­нием к ребенку, при­веду два письма, полу­чен­ные мною в раз­ное время.

Пер­вое напи­сано больше полу­века назад (в 1909 году) какой-то раз­гне­ван­ной бары­ней, про­чи­тав­шей в одной из тогдаш­них газет мои ран­ние заметки о языке малышей.

“Что каса­ется дет­ского языка, — писала она, — то сове­тую вам почи­тать Биб­лию; там вы узна­ете, как три тысячи лет тому назад пре­муд­рый Соло­мон дока­зал, что дет­ского языка нет. А я, как мать мно­гих детей, могу вам дока­зать, что дети, по недо­статку раз­ви­тия своих внеш­них чувств и сво­его ума, умеют только кар­та­вить, то есть ковер­кать недо­слы­шан­ные слова взрос­лых, напри­мер, “шикана” — кар­тошка, “обдядя” — губка, “пан­фуй” — футляр и т.д.”.

Сбоку при­писка:

“Вы забыли, что яйца курицу не учат”.
В одной этой строке — древ­нее, тыся­че­лет­нее, рабье неува­же­ние к ребенку.

К письму при­ла­га­лось такое обра­ще­ние в редакцию:

“Ваши чита­тели, конечно, не иначе могут смот­реть на ста­тью неко­его Чуков­ского “О дет­ском языке”, как на рож­де­ствен­скую шутку. Но вся­ким шут­кам есть пре­дел… Конец вашей газеты неда­лек, если она не пере­ста­нет брать сотруд­ни­ков с один­на­дца­той вер­сты (то есть из сума­сшед­шего дома. — К.Ч.)”.

Иссле­до­вать дет­скую речь мно­гие счи­тали в то время безу­мием. Заявить о своем ува­же­нии к ребенку зна­чило навлечь на себя неува­же­ние “пуб­лики”.

Но вот письмо, полу­чен­ное мною в 30‑х годах от одного дере­вен­ского школьника:

“Това­рищ Чуков­ский! Я решил заве­сти днев­ник и запи­сы­вать речь малень­ких людей, буду­щих стро­и­те­лей соци­а­лизма. Прошу сооб­щить мне, как лучше уре­гу­ли­ро­вать это дело. Жду с нетер­пе­нием вашего совета. Привет.

Сте­пан Родионов”.

Письмо сухо­ва­тое. Дело­вое письмо. Насчет того, что дет­ская речь пред­став­ляет собою боль­шую соци­аль­ную цен­ность, у Сте­пана Роди­о­нова нет ни малей­ших сомне­ний. Для него это дело решен­ное. Ува­же­ние к пси­хи­че­ской жизни ребенка вошло в его плоть и кровь.

Он спра­ши­вает лишь о мето­дике этой труд­ной работы, кото­рую берет на себя доб­ро­вольно, без вся­ких сен­ти­мен­таль­ных ужи­мок, про­сто как обще­ствен­ную нагрузку. А нагру­зок у него не так уж мало. Во вто­ром письме он сообщает:

“Сель­со­вет назна­чил меня куль­тар­мей­цем. Сей­час я обя­зан к пере­вы­бо­рам в Советы лик­ви­ди­ро­вать негра­мот­ность и мало­гра­мот­ность [взрос­лых людей]”.

Он по самому сво­ему суще­ству — про­све­ти­тель. Тре­вога о детях, забота об их при­об­ще­нии к куль­туре — для него есте­ствен­ное чувство.

В преж­нее время нам, лите­ра­то­рам, писали о детях глав­ным обра­зом лишь матери да бабки, а теперь зауряд­ными ста­но­вятся письма на эту же тему от деву­шек, холо­стя­ков и под­рост­ков, то есть от таких кате­го­рий людей, кото­рые прежде счи­та­лись наи­бо­лее рав­но­душ­ными к дет­скому быту. Теперь любовь к детям из узко мате­рин­ского чув­ства стала мас­со­вой, все­на­род­ной, раз­ли­лась по мил­ли­о­нам сердец.

Вот еще письмо — одно из тех, кото­рые я теперь полу­чаю десятками:

“Я сту­дент ленин­град­ского втуза, не педа­гог, не отец семей­ства, и, сле­до­ва­тельно, прин­ци­пи­ально я далек от мира детей, но…”

Дальше сле­дует обыч­ное при­зна­ние (очень сдер­жан­ное и зача­стую застен­чи­вое) в неис­ко­ре­ни­мом при­стра­стии именно к “миру детей”.

“Я через пол­тора месяца кон­чаю деся­тый класс сара­тов­ской школы, — пишет школь­ница Наташа Нико­лю­кина. — Бра­тьев и сестер у меня не было и нет, но…”

Сле­дует такое же признание.

И вот письмо мос­ков­ской студентки:

“Я страшно люблю детей — и умных, и глу­пых, и кра­си­вых, и некра­си­вых, — и во мне вызы­вают уми­ле­ние и вос­торг все их слова и поступки. Хотела бы я знать детей, пони­мать их, а любить их мне учиться не надо. Я бы очень хотела стать хоро­шим дет­ским вра­чом, кото­рый сумел бы мягко, чутко и вни­ма­тельно отно­ситься к своим малень­ким пациентам”.

Это новое чув­ство с боль­шой глу­би­ной и силой выра­зи­лось в совет­ской худо­же­ствен­ной лите­ра­туре. Малень­кий ребе­нок стал излюб­лен­ным героем таких писа­те­лей, как Арка­дий Гай­дар, Борис Жит­ков, Вера Панова, Л.Пантелеев, Васи­лий Смир­нов и другие.

Осо­бенно пока­за­тельна для насту­пив­шей эпохи ребенка книга Веры Пано­вой “Сережа”, вышед­шая в 1956 году. Кто из преж­них писа­те­лей, и вели­ких и малых, решился бы посвя­тить целую повесть — не рас­сказ, не очерк, а именно повесть изоб­ра­же­нию чувств и мыс­лей самого обык­но­вен­ного мало­лет­него маль­чика, и при­том сде­лать его цен­траль­ной фигу­рой? Этого в нашей лите­ра­туре еще нико­гда не бывало. Это стало воз­мож­ным лишь нынче, при том страст­ном инте­ресе к ребенку, кото­рым в послед­нее время охва­чены в нашей стране широ­чай­шие слои населения.

Так как я не меньше полу­века при­стально наблю­даю детей, я счи­таю себя вправе засви­де­тель­ство­вать на осно­ва­нии очень дол­гого опыта, что дет­ская пси­хо­ло­гия изоб­ра­жа­ется в этой пове­сти прав­диво и верно, с непре­взой­ден­ною точ­но­стью. Пяти­лет­ние, шести­лет­ние совет­ские дети думают, чув­ствуют, играют, нена­ви­дят и любят именно так, как это изоб­ра­жает Панова. Наблю­де­ния над сот­нями наших дошколь­ни­ков, при­ве­ден­ные мною на преды­ду­щих стра­ни­цах, пол­но­стью под­твер­ждают все то, что сооб­ща­ется в “исто­риях из жизни” Сережи.

Осо­бенно зорко под­ме­чены талант­ли­вым авто­ром этих “исто­рий” неустан­ные уси­лия дет­ского мозга, направ­лен­ные к овла­де­нию зна­ни­ями, необ­хо­ди­мыми для ори­ен­та­ции в окру­жа­ю­щем мире. Автор чрез­вы­чайно наглядно пока­зы­вает, как велика та страст­ная пыт­ли­вость, с кото­рой каж­дый нор­маль­ный ребе­нок стре­мится к немед­лен­ному реше­нию все­воз­мож­ных вопро­сов, еже­часно вста­ю­щих перед его неуго­мон­ным умом, — в том числе вопро­сов о рож­де­нии, жизни и смерти.

Доста­точно хоть бегло озна­ко­миться с при­ве­ден­ными мною мате­ри­а­лами, чтобы прийти к убеж­де­нию, что именно эти вопросы неиз­бежно встают перед каж­дым ребен­ком уже с трех­лет­него, четы­рех­лет­него возраста.

Но полу­чи­лась очень стран­ная вещь: вме­сто того чтобы обра­до­ваться заме­ча­тель­ной книге Пано­вой, нашлись кри­тики, кото­рые по непо­нят­ной при­чине встре­тили ее вопи­юще неспра­вед­ли­выми, мелоч­ными при­дир­ками, словно зада­лись спе­ци­аль­ною целью во что бы то ни стало отнять у новей­шей совет­ской лите­ра­туры одно из луч­ших ее достижений.

VIII. СЛЕЗЫ И ХИТРОСТИ

 

На одной из преды­ду­щих стра­ниц я при­во­дил заяв­ле­ние Нюры:

- Я плачу не тебе, а тете Симе!

Нюра точно выра­зила отно­ше­ние мно­гих здо­ро­вых трех­лет­них детей к соци­аль­ной цен­но­сти слез.

Ребе­нок от двух до пяти нередко пла­чет “кому-нибудь” — с зара­нее постав­лен­ной целью. И отлично управ­ляет своим плачем.

Мать не поз­во­лила трех­лет­нему Коте кидать мячи­ком в люстру. Он начал бурно и громко реветь, сидя на полу среди ком­наты. Мать спря­та­лась за ширму. Он поду­мал, что она ушла, вытер лицо кула­ками, огля­нулся и сказал:

- Чего же я реву-то? Никого нет.

И пошел разыс­ки­вать мать и, пока разыс­ки­вал, не пла­кал. Матери не нашел, при­вя­зался к работ­нице и тот­час заре­вел еще пуще.

Про­фес­сор К.Кудряшов сооб­щает в письме, что трех­лет­ний Сережа в раз­го­воре с ним, между про­чим, сказал:

- Когда папа и мама при­хо­дят домой, я реву.

- А без них?

- При бабуле не реву.

- Почему же?

Сережа раз­вел руками:

- Бес­по­лезно.

Писа­тель Н.Г.Кон пере­дал мне свой раз­го­вор с трех­лет­ней Сар­роч­кой Брахман:

- Я сего­дня упала и сильно ушиблась.

- Пла­кала?

- Нет.

- Почему?

- А никто не видал.

Пла­кать в оди­ночку, без слу­ша­те­лей, здо­ро­вые дети зача­стую счи­тают излишним.

У двух близ­не­цов глу­хой отец. Поэтому они ревут лишь при матери. Когда же оста­ются с отцом, охота пла­кать у них пропадает.
Тот же Сережа (из пове­сти Веры Пано­вой) умело управ­ляет сво­ими сле­зами: когда стар­шие маль­чики про­гнали его, “у него дрог­нула губа, но он кре­пился: под­хо­дила Лида, при ней пла­кать не стоит, а то задраз­нит: “Плакса! Плакса!”

Часто слу­ча­ется видеть, как ребе­нок несет свой плач какому-нибудь опре­де­лен­ному адресату.

Его, ска­жем, оби­дели в дале­ком конце парка, и он бежит к отцу или матери по длин­ной тро­пинке и при этом нисколько не пла­чет, а разве чуть-чуть под­вы­вает. Он бере­жет всю энер­гию плача до той минуты, когда добе­жит до сочув­ствен­ных слу­ша­те­лей. А покуда тра­тит эту энер­гию скупо, мини­маль­ными пор­ци­ями, хорошо пони­мая, что рас­хо­до­вать ее зря не годится.

Вообще эта “энер­гия плача” исчер­пы­ва­ется у детей очень быстро.

Вова Воро­нов пла­кал на улице.

- Подо­жди, не плачь, — ска­зала мать, — сей­час будем дорогу пере­хо­дить. Здесь реветь неко­гда, надо смот­реть, чтобы на нас машина не нае­хала. Вот дорогу перей­дем, тогда можешь снова плакать.

Вова замол­чал. Когда пере­шли дорогу, он попро­бо­вал опять заре­веть, но ничего не вышло, и он заявил:

- Уже весь рёв кончился.

Поводы для дет­ского плача нередко бывают ничтож­ными. Мать рас­сер­ди­лась на Лену и назвала ее Лен­кой, а потом, когда накрыли на стол, с улыб­кой ска­зала бабушке:

- Ах, ты и селе­дочку приготовила!

Этого было доста­точно, чтобы Лена заре­вела безутешно.

- Ты даже селедку назы­ва­ешь селе­доч­кой, а меня — Ленкой!

Дети в воз­расте от двух до пяти вообще очень склонны к про­ли­ва­нию слез. Неда­ром гово­рится: “Он пла­чет, как ребенок”.

- Бабуся, ты куда собираешься?

- К доктору.

Девочка — в слезы. И спра­ши­вает, не пере­ста­вая рыдать:

- Когда ты уйдешь?

- Да вот сию минуту.

- Зачем же ты мне раньше не ска­зала — я бы раньше начала плакать!

Еще более выра­зи­тель­ный слу­чай про­изо­шел недавно в одной мос­ков­ской ком­му­наль­ной квар­тире. Жен­щина с тру­дом уба­ю­кала груд­ного ребенка, но на душе у нее неспо­койно: за тон­кой сте­ной у сосе­дей про­жи­вает трех­лет­ний Ваня, страш­ный кри­кун и плакса. Стоит ему закри­чать, и он раз­бу­дит груд­ного. Желая задоб­рить этого зло­вред­ного Ваню, жен­щина дает ему боль­шую кон­фету и про­сит, чтобы он помол­чал хоть часок. Ваня ухо­дит к себе в ком­нату, послушно мол­чит, но вскоре воз­вра­ща­ется и про­тя­ги­вает кон­фету соседке:

- На, возьми, не могу — буду реветь.

И с гром­ким ревом выбе­гает из комнаты.

Дико было думать, что так посту­пают все дети — все­гда, во всех слу­чаях. Чаще всего они пла­чут бес­хит­ростно, — от боли, от тоски или от обиды. Вспом­ним, как пла­кал Сережа (в той же пове­сти Веры Пано­вой), когда ока­за­лось, что взрос­лые решили поки­нуть его. “Он рыдал, обли­ва­ясь сле­зами. Его не берут! Уедут сами, без него!.. Все вме­сте было — ужас­ная обида и страдание”.

Это плач, выра­жа­ю­щий непри­твор­ное дет­ское горе, под­лин­ную душев­ную муку.

Но здесь я говорю не об этих искрен­них дет­ских сле­зах, про­ли­ва­е­мых без вся­кой оглядки на взрос­лых. Сережа рыдал все­рьез, ибо не мог не рыдать. Я говорю о тех, к сожа­ле­нию, мно­го­чис­лен­ных слу­чаях, когда дети пыта­ются при помощи слез достиг­нуть каких-нибудь благ. Как бы ни были забавны эти слезы, сколько бы улы­бок ни вызы­вали они у взрос­лых, поощ­рять их, конечно, нельзя. Опро­мет­чиво посту­пают те взрос­лые, кото­рые с неле­пой угод­ли­во­стью торо­пятся испол­нить любые жела­ния ребенка, выра­жен­ные наро­чи­тым нытьем, и тем самым при­учают его с пер­вых же меся­цев его бытия к уме­лому исполь­зо­ва­нию слез.

Вообще в этой непри­гляд­ной при­вычке детей вино­ваты исклю­чи­тельно взрослые.

Спра­вед­ливо гово­рит чита­тель­ница М.Ф.Соснина (Казань) в одном из своих писем ко мне.

“Если, — утвер­ждает она, — слезы и рев нико­гда не ведут ни к какой выгод­ной для ребенка реак­ции со сто­роны взрос­лых, ребе­нок и не будет пла­кать из коры­сти. Ему такая воз­мож­ность прямо-таки не при­дет в голову. Зна­чит ли это, что он вообще не будет пла­кать? Нет, будет, но тогда слезы его будут вызваны чисто физио­ло­ги­че­ской потреб­но­стью раз­рядки нако­пив­шихся переживаний…

“Хит­ро­умие” свой­ственно детям гораздо чаще, чем при­нято думать. Сен­ти­мен­таль­ная легенда о ребенке, как о некоем бес­хит­рост­ном пра­вед­нике, чрез­вы­чайно далека от действительности.

Ибо на самом-то деле ребе­нок совсем не такой анге­ло­чек, каким он пред­став­ля­ется мно­гим слепо влюб­лен­ным роди­те­лям. Боль­шой дипло­мат, он нередко вну­шает себе и дру­гим, будто его свое­ко­рыст­ные жела­ния и тре­бо­ва­ния под­ска­заны ему чистей­шим альтруизмом.

Четы­рех­лет­няя Вера гово­рит, напри­мер, своей матери:

- Ты можешь пойти за моро­же­ным… Я не для того говорю, что за моро­же­ным, а для того, чтобы ты вышла немного на воздух.

Наташа уго­щает бабушку конфетами:

- Ты, бабушка, кушай эти кра­си­вень­кие (мар­ме­лад), а уж я буду есть эти грязные.

И, делая гри­масу отвра­ще­ния, со вздо­хом берет шоколадку.

И кого не обез­ору­жит своим про­сто­душ­ным лукав­ством такая, напри­мер, уловка ребенка, где голый эго­изм при­кры­ва­ется гуман­ней­шей забо­той о ближних.

- Мама, возьми меня на ручки! Я тебя буду дер­жать, чтобы ты не упала!

Мать несет тяже­лую кошелку.

- Мама, ты возьми меня на ручки, я возьму кошелку, и тебе не будет тяжело.

Пяти­лет­няя Ирина во время обеда ест неохотно и вяло. Чтобы она дей­ство­вала лож­кой быст­рее, мать пред­ла­гает ей есть суп напе­ре­гонки. Ирина отка­зы­ва­ется, но при этом чрез­вы­чайно хитро моти­ви­рует свой отказ неж­ными чув­ствами к матери:

- Не хочу пере­го­нять такую хоро­шую маму!

У бабушки боль­шие очки. Андрюша гуляет с нею по мно­го­люд­ному парку и очень боится вол­ков. При этом в душе у него тлеет надежда, что, если уж волки совер­шат напа­де­ние, то ско­рее всего на бабушку. Эту свою тай­ную надежду он выра­жает такими словами:

- Если какого чело­века съест волк, что он сде­лает с его очками? На себя наде­нет, что ли?

Трех­лет­ний Игорь уви­дел незна­ко­мую кошку и в страхе спря­тался за мате­рин­скую спину.

- Я кошки не боюсь, я только даю ей дорогу, потому что она такая хорошенькая.

Моя пра­внучка Марина двух с поло­ви­ною лет весело пры­гает в лужу и вдруг заме­чает, что я из-за зана­вески смотрю на нее. Поки­нуть лужу ей очень не хочется. Поэтому она кри­чит оза­бо­чен­ным голосом:

- Отойди от окна, ты простудишься!

Четы­рех­лет­нему Вале­рику в дет­ском саду пред­ло­жили нари­со­вать голубей.

Он ничего, кроме доми­ков, рисо­вать не умел. Он и нари­со­вал домик.

- Где же голуби?

- Они в домике.

Андрюша Румян­цев (2 г. 10 мес.) заин­те­ре­со­вался пла­ва­ю­щим в речке брев­ном. Ему очень хочется под­бе­жать к нему ближе, но его не пус­кают туда.

Непо­да­леку от бревна на берегу соба­чонка, кото­рая нисколько не инте­ре­сует Андрюшу.

- Марина, правда, хоро­шая собачка?

- Да. Очень!

- Чудес­ная собачка! Нет, ты только поду­май, какая собачка! Я побегу к ней — такая хорошая!

О бревне ни еди­ного слова.

Мать собра­лась уехать на неделю из города и взять с собой Таню. Но Таня не знает об этом. Думает, что она будет остав­лена вме­сте с Юри­ком дома. Поэтому, ни слова не говоря о себе, Таня начи­нает лице­мерно сокру­шаться о брате.

- И ты уедешь? — гово­рит она матери. — Ты можешь уехать от бед­ного, боль­ного малень­кого мальчика?

Когда же она узнает, что мать наме­рена взять и ее, она мгно­венно сбра­сы­вает маску:

- Не такой уж он малень­кий и не такой уж боль­ной! И вообще он боль­шой. И при­том здоровый.

К чести Тани, необ­хо­димо ска­зать, что, в отли­чие от взрос­лых, она сама не заме­чает сво­его лицемерия.

- Мама, хлеба!

- Подо­жди, скоро обед.

- Ну дай моей кукле Маше.

Полу­чив для куклы кусо­чек хлеба, четы­рех­лет­няя Галя сразу кла­дет его в свой соб­ствен­ный рот.

- Что же ты делаешь?

- Про­бую, не горя­чий ли хлеб: чтобы Маша не обо­жгла себе ротика.

Я думаю, такому лукав­ству мог бы поза­ви­до­вать любой иезуит.

Двух­лет­няя Зоя не хочет, чтобы дети, при­шед­шие в гости, играли ее игруш­ками. Ради этого она при­бе­гает к таким измышлениям:

- Куклу нельзя тро­гать: кукла больна. Мишку тоже нельзя: он кусается.

Откуда в ней это лукав­ство? Рас­тет она в очень прав­ди­вой семье, не выно­ся­щей ника­кого криводушия.

А совсем недавно та же Зоя, уже достиг­шая четы­рех­лет­него воз­раста, громко за сто­лом про­из­несла непо­нят­ную фразу, услы­шан­ную ею по радио:

- Анти­фа­шист­ская демон­стра­ция в Греции.

- Что это, по-тво­ему, зна­чит? — спро­сила у нее удив­лен­ная тетка.

Вме­сто того чтобы откро­венно при­знаться, что вся фраза недо­ступна ее пони­ма­нию, Зоя ули­чает в непо­ни­ма­нии тетку:

- Ты не зна­ешь, что это зна­чит? Папа, да объ­ясни ты ей, пожа­луй­ста, а то мне стыдно, что она не знает.

IX. ПРОДОЛЖАЮ ПРИСЛУШИВАТЬСЯ

 

В виде допол­не­ния к насто­я­щей главе при­вожу без вся­ких ком­мен­та­риев пест­рые записи о речах и поступ­ках детей, сде­лан­ные мною и моими дру­зьями — глав­ным обра­зом в послед­нее время.

Наде­юсь, что вни­ма­тель­ный чита­тель и сам про­ком­мен­ти­рует их — на основе преды­ду­щего текста.

Сен­са­ци­он­ные открытия:

- Папа, ты зна­ешь, ока­зы­ва­ется: у лоша­дей нет рогов!

- Мама, ведь правда, домо­вых нет, а есть только домоуправы?

- Володя, зна­ешь: у петуха нос — это рот!v

- Зна­ешь, папа, у всех зве­рей спина наверху, а живот внизу!

- А плохо быть птич­кой: захо­чешь поце­ло­вать маму — и уклю­нешь ее.

- Когда кон­фету дер­жишь во рту, она вкус­ная. А когда в руке — невкусная.

- А из замужа обратно выйти можно?

- Вовка меня по-дере­вян­ному сего­дня обозвал.

- Как это?

- Он ска­зал: сучка.

Люда Пле­ха­нова трех лет:

- А мы по радио слу­шали песню кувшини!

Люда спу­тала кув­шин и гра­фин, — то была ария гра­фини из “Пико­вой дамы”.

- А как же гли­сты живут в животе без осве­ще­ния? Им же там совсем темно.

- Я спала, а баба ушла, а тут такой крик стоял…

- Кто же кричал?

- Да я.

- Лена, куда ты! Постой! Не надо пока­зы­вать собачке, что ты ее боишься.

Лена, убе­гая:

- А зачем я ей буду врать, если я ее и вправду боюсь?

- Юбка — это когда две ноги в одну штанину.

О порт­рете Гончарова:

- Он уже умер, да? А кто же теперь его заместитель?

Жена фило­лога лас­кает четы­рех­лет­него сына:

- Ах ты, мусенька, дусенька, пусенька.

Сын:

- Мама, не крив­ляй рус­ский язык!

- Это не настоль­ная игра, а настуль­ная. Ведь я же играю не на столе, а на стуле.

Отси­дела ногу.

- У меня в ножке боржом!

- Как же ты упал с кровати?

- А я ночью спал-спал и на себя не смот­рел, а потом посмот­рел на кро­вать и вижу: меня там нет.

Неис­тре­би­мая страсть к похвальбе.

- А мой папа хра­петь умеет!

- А у нас на даче столько пыли!

Сосед­ский Саша так гор­дился живу­щими в его постели кло­пами, что пяти­лет­ний Антоша Ива­нов (с кото­рым мы уже позна­ко­ми­лись на преды­ду­щих стра­ни­цах) запла­кал от зависти:

- Хочу, чтобы у меня были клопы!

- Вот ты гово­ришь — чудес не бывает. А разве это не чудесо, что вишни в одну ночь зацвели?

- Звезды очень далеко. Так откуда же люди знают, как их зовут?

- Рыба мрыть (уми­рать) не умеет; у нее головы нету. Только глаза на животе и хвост.

- Как рубану человека!

- Как же это можно руба­нуть человека?

- Не чело­века — буржуя!

- Тетенька, вы очень красивая.

- Да что же во мне красивого?

- Очки и тюбетейка.

- …Жили-были царь и царица, а у них был малень­кий царёныш.

- Кто кра­си­вее — папа или мама?

- Не буду вам отве­чать, потому что не хочу оби­жать маму.

- Достань мне луну, хоть надкушенную!

- У нас бабушка в деревне всех петуш­ков пере­ре­зала. Пусть теперь сама яйца несет.

- Папа, какие мили­ци­о­неры смеш­ные! Он мне гово­рил вы, как будто меня несколько!

Впро­чем, дети очень скоро науча­ются пони­мать, что слово “вы”, обра­щен­ное к одному лицу, зна­ме­нует собою учтивость.

- Нинка выдра, выдра, выдра! — кри­чит пяти­лет­няя Маша.

Ее сверст­нице Клаве такое руга­тель­ство кажется слиш­ком уж вежливым.

- Надо не выдра, а тыдра, — поучает она.

- Тыдра, тыдра, тыдра! — дружно кри­чат они обе.

Нина не выдер­жи­вает и в сле­зах убегает.

Вырвали зуб.

- Пусть он теперь у врача в банке болит!

Нормы пове­де­ния, вну­ша­е­мые взрос­лыми детям, вос­при­ни­ма­ются детьми как уни­вер­саль­ные пра­вила, равно обя­за­тель­ные для детей и животных.

- Бабушка, смотри, какие утки глу­пые — сырую воду пьют из лужи!

Девочка, живу­щая на юге, уго­щает вино­гра­дом козу и все время кри­чит ей:

- Плюнь косточку!

Мы уже видели, что малый ребе­нок далеко не все­гда отли­чает вещь от того слова, кото­рым эта вещь обозначена.

То же про­ис­хо­дит и с рисун­ками: изоб­ра­жен­ные на них суще­ства вос­при­ни­ма­ются ребен­ком как живые.

Вла­дику было пол­тора года. Ему про­чи­тали басню “Ворона и Лисица” и пока­зали иллю­стра­цию к ней. Он пожа­лел несчаст­ную ворону, кото­рая оста­лась без сыра. Когда через две-три недели к зав­траку был подан гол­ланд­ский сыр — люби­мое лаком­ство Вла­дика, — он побе­жал за книж­кой, отыс­кал тот рису­нок, где изоб­ра­жена ворона с откры­тым клю­вом, и, тыча вороне сыр, стал приговаривать:

- На, ворона, кушай сыр, кушай!

В дет­ском саду вос­пи­та­тель пока­зы­вает детям кар­тинку. На кар­тинке изоб­ра­жен маль­чу­ган, кото­рый убе­гает от разъ­ярен­ного гуся; вдали домик, окру­жен­ный деревьями.

Пяти­лет­няя девочка берет указку и сильно сту­чит по домику.

- Я стучу, — пояс­няет она, — чтобы маль­чику ско­рее открыли, а то его гусь укусит.

В дру­гой раз вос­пи­та­тель пока­зал тем же детям кар­тинку, на кото­рой нари­со­вана спя­щая жен­щина, а рядом ее дочь, вся в сле­зах: играя, она поца­ра­пала руку.

Девочка, всмот­рев­шись в кар­тинку, начи­нает тыкать указ­кой в спящую:

- Мама, про­сы­пайся: жалко девочку.

Двух­лет­ней Кате очень понра­ви­лась кар­тинка, изоб­ра­жав­шая коз­ли­ков на зеле­ной лужайке. Она стала тянуть маму за руку:

- Пой­дем туда в кар­тинку, к козликам!

Наташа при­несла в дет­ский сад корей­скую сказку “Ласточка”.

В книге есть кар­тинка: к пти­чьему гнезду под­би­ра­ется злая змея.

Уви­дев кар­тинку, при­я­тель Наташи, пяти­лет­ний Валерка, набро­сился на змею с кулаками.

- Не бей! — закри­чала Наташа. — Я уже побила ее дома.

На кар­тинке нари­со­ван беге­мот, бегу­щий за миш­кой. Трех­лет­няя Саша при­крыла мед­ведя ладо­нью, чтобы беге­мот его не догнал.

Глядя на лысого:

- Почему у тебя так много лица?

Уви­дел в Зоо­парке поло­са­тую зебру:

- Лошадь в тельняшке.

Сережа Сосин­ский с фило­соф­ским укло­ном ума:

- Когда я сплю, мне кажется, что меня нигде нет: ни в одной постели, ни даже в ком­нате. Где я тогда, мама?

- Мама, а можно спать назад?

- Как — назад?

- Утром уснуть и проснуться вчера вечером?

Дру­гой пяти­лет­ний философ:

- Когда будет завтра?

- Через ночь.

Утром:

- Сего­дня завтра?

- Нет, сегодня.

- И чего это я никак зав­тра не поймаю.

Сын учи­теля, пяти­лет­ний Валерий:

- Пуш­кин сей­час живет?

- Нет.

- А Толстой?

- Нет.

- А живые писа­тели бывают?

- Бывают.

- А их кто-нибудь видел?

Это напом­нило мне один эпи­зод, при­клю­чив­шийся лет трид­цать назад. Меня зна­ко­мят с пяти­лет­ней Ириной.

- Это, Ирочка, писа­тель Чуковский.

Та спря­тала руки за спину и засме­я­лась, как чело­век, хорошо пони­ма­ю­щий шутку.

- Чуков­ский давно умер.

Когда же меня при­гла­сили к столу, она окон­ча­тельно ули­чила меня в самозванстве:

- Ага! Разве писа­тели кушают?

В авто­бусе маль­чик четы­рех лет сидит на руках у отца. Вхо­дит жен­щина. Маль­чик, желая быть веж­ли­вым, вска­ки­вает с отцов­ских колен:

- Сади­тесь, пожалуйста!

В заклю­че­ние — несколько при­ме­ров того, как свое­об­разно отра­жа­ются в дет­ских умах коли­че­ствен­ные отно­ше­ния вещей.

Мате­ма­ти­че­ский спор двух четы­рех­лет­них соперников:

- Я на чет­ве­рень­ках умею.

- А я на пятереньках.

- А я на шестереньках.

- А я на семереньках.

- А я…

К сча­стью, дальше семи они не умели счи­тать. Дошли бы до тысячеренек.

Кот стоит на четвереньках,

А Наташа на двуеньках.

Трех­лет­няя Анка.

- А я дву­мями ногами могу прыгать!

У Эрны и Таты три чашки. Раз­де­лить их поровну никак невоз­можно. Та, кому во время игры доста­ется одна чашка, стра­дает от зави­сти, пла­чет, а та, у кого их две, важ­ни­чает и драз­нит страдалицу.

Вдруг Эрну перед игрой осеняет:

- Давай разо­бьем одну чашку!

Тата обра­до­вана:

- Давай разобьем!

Это пер­вая мате­ма­ти­че­ская задача, кото­рую дове­лось им решать, и они бли­ста­тельно решили ее, так как после уни­что­же­ния чашки полу­чили воз­мож­ность играть по-това­ри­ще­ски, не при­чи­няя друг другу обид.

Леве было пять лет, и он ужасно боялся вер­нуться в четыре (чем ему одна­жды пригрозили).

- Одна рука холод­ная, а тре­тья горячая.

Мать Лео­нида Андре­ева рас­ска­зы­вала мне, что, когда ему было три года, он одна­жды, воро­ча­ясь в постели, пожаловался:

- Я — на один бок, я — на дру­гой бок, я — на тре­тий бок, я — на чет­вер­тый бок, я — на пятый бок — все никак не могу заснуть.

- Сколько тебе лет?

- Скоро восемь, а пока три.

Извест­ным пси­хо­ло­гом А.В.Запорожцем были опуб­ли­ко­ваны наблю­де­ния О.М.Концевой над отно­ше­нием дошколь­ни­ков к ариф­ме­ти­че­ским задачам.

“Ока­зы­ва­ется, — пишет уче­ный, — малы­шей чрез­вы­чайно зани­мает жиз­нен­ное содер­жа­ние задачи, в то время как соб­ственно мате­ма­ти­че­ские моменты ото­дви­га­ются на зад­ний план.

Ребенку гово­рят: “Мама съела 4 кон­феты, а сво­ему сыну дала 2, — сколько они съели вме­сте?” Малыш не решает этой задачи, так как его вол­нует опи­сан­ная в ней неспра­вед­ли­вость. Он говорит:

- А почему она Мише так мало дала?

Вос­при­ни­мая текст задачи, ребе­нок прежде всего видит в нем опи­са­ние неко­то­рых реаль­ных собы­тий, в кото­ром соб­ственно чис­ло­вые дан­ные имеют вспо­мо­га­тель­ное зна­че­ние“17.

О подоб­ном же слу­чае сооб­щает мне из поселка Хол­бон Читин­ской обла­сти т.Иванов:

“Я пред­ло­жил сво­ему трех­лет­нему пле­мян­нику такую задачу:

- Папа купил одну кон­фетку, и мама — одну конфетку…

Но я не успел закон­чить, потому что маль­чишка спросил:

- А где они?”

Пяти­лет­ний Алик только что научился счи­тать до десятка. Под­ни­ма­ясь по лест­нице на седь­мой этаж, он с уве­рен­но­стью счи­тает сту­пени, и ему чудится, что в про­из­но­си­мых им чис­лах есть некая магия, так как, по его мне­нию, коли­че­ство сту­пе­ней зави­сит от цифры, кото­рую он назовет.

- Вот, — гово­рит он, — если бы счи­тали не 1, 2, 3, 4, 5, а 1, 3, 5, 10, было бы легче дойти. Было бы меньше ступенек.

Число кажется ему такой же реаль­но­стью, как и вещь, отме­ча­е­мая чис­лом. Этот фети­шизм цифр сродни дет­скому фети­шизму рисун­ков и слов.

Таков же фети­шизм детей в отно­ше­нии к кален­дарю и к часам.

Таня взяла кален­дарь и ста­ра­тельно отры­вает листок за листком:

- Хочу сде­лать Пер­вое мая… Тогда мы пой­дем на демонстрацию.

Мама ска­зала пяти­лет­нему Леве, что вер­нется домой, когда вот эта стрелка будет здесь (и пока­зала на стен­ных часах). Лева остался один. Ждал, ждал — не выдер­жал, взо­брался на стул и пере­вел стрелку, — в твер­дой уве­рен­но­сти, что тем самым уско­ряет воз­вра­ще­ние мамы.

Вообще после­до­ва­тель­ность чисел пред­став­ля­ется ребенку чем-то таким, что вполне зави­сит от его — чело­ве­че­ской — воли.

- Я хочу жениться на Володе, — гово­рит маме четы­рех­лет­няя Лена.

- Но ведь ты на целый год его старше.

- Ну так что! Мы про­пу­стим один день моего рож­де­ния и сравняемся.

Ссылки:

  1. И.М.Сеченов, Кому и как раз­ра­ба­ты­вать пси­хо­ло­гию? Избран­ные фило­соф­ские и пси­хо­ло­ги­че­ские про­из­ве­де­ния, М. 1947, стр. 268.
  2. Этот при­мер я заим­ствую из ста­тьи А.В.Запорожца “Раз­ви­тие логи­че­ского мыш­ле­ния у детей в дошколь­ном воз­расте”. Сбор­ник “Вопросы пси­хо­ло­гии ребенка”, М.-Л. 1943, стр. 82.
  3. А.И.Герцен, Раз­го­воры с детьми, Собр. соч. в 30-ти томах, т. XIV, М. 1958, стр. 206.
  4. К.Рождественская, Осо­бен­но­сти дет­ского вос­при­я­тия. Жур­нал “Дет­ская

лите­ра­тура”, 1940, # 5, стр. 10.
5. А.П.Чехов, Собр. соч. в 12-ти томах, т. 4, М. 1955, стр. 108.

  1. Жизнь и твор­че­ство Б.С.Житкова, М. 1955, стр. 385–386.
  2. Э.И.Залкинд, Как отве­чать на вопросы детей. Сбор­ник “Вос­пи­та­ние ребенка в семье”, М. 1950, стр. 230.
  3. Э.И.Залкинд, Как отве­чать на вопросы детей. Сбор­ник “Вос­пи­та­ние ребенка в семье”, М. 1950, стр. 225–226.
  4. “The Nursery Years”, by Susan Isaaks, London (Routledge and Kegan Paul), 1956, p. 93.
  5. Э.И.Залкинд, Как отве­чать на вопросы детей. Сбор­ник “Вос­пи­та­ние ребенка в семье”, М. 1950, стр. 227.
  6. “How a Baby is Born”, by K. de Schweinitz, London (Routledge and Kegan Paul).
  7. А.Шаров. “Языки окру­жа­ю­щего мира”, “Новый мир”, 1964, № 4, стр. 143.
  8. Е.Ю.Шабад, “Живое дет­ское слово. Из работ пер­вой опыт­ной стан­ции Нар­ком­проса”, М. 1925, стр. 51–52.
  9. А.В.Запорожец, “Пси­хо­ло­гия вос­при­я­тия сказки ребен­ком-дошколь­ни­ком”, “Дошколь­ное вос­пи­та­ние”, 1948, № 9, стр. 40.
  10. М.М.Скудина, “Роль совет­ской народ­ной сказки в вос­пи­та­нии мораль­ных качеств у детей дошколь­ного воз­раста”. Сбор­ник “Лите­ра­турно-кри­ти­че­ские чте­ния”, М. 1951, стр. 108.
  11. Записки актера Щеп­кина, М. — Л. 1933, стр. 33.
  12. “Вопросы пси­хо­ло­гии ребенка дошколь­ного воз­раста”, М.-Л. 1948, стр. 85.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки