Образ матери в современной культуре

Образ матери в современной культуре

(4 голоса4.5 из 5)

Образ матери – пер­вый чело­ве­че­ский образ, воз­ни­ка­ю­щий у малень­кого ребенка. Ее лицо он начи­нает узна­вать прежде всех осталь­ных лиц. При­кос­но­ве­ние рук отли­чает даже во сне. Пре­бы­вая в утробе, мла­де­нец чув­ствует мамино настро­е­ние, слы­шит и запо­ми­нает ее голос. Заме­ча­тель­ный рос­сий­ский врач Борис Зино­вье­вич Драп­кин даже изоб­рел ори­ги­наль­ный метод лече­ния детей, потому что голос матери воз­дей­ствует на ребенка с такой силой, с какой не воз­дей­ствует больше ни один голос в мире!

Всю жизнь про­ра­бо­тав в дет­ской пси­хи­ат­рии, Борис Зино­вье­вич на склоне лет при­шел к выводу, что луч­шего пси­хо­те­ра­певта, чем мать, для ребенка найти нельзя. Поэтому он обу­чал жен­щин все­лять в малыша спо­кой­ствие и уве­рен­ность, давать ему поло­жи­тель­ный настрой и тем самым акти­ви­зи­ро­вать защит­ные силы орга­низма для борьбы с болез­нью. Как именно? Мама должна была каж­дый вечер гово­рить засы­па­ю­щему ребенку о своей любви, и посте­пенно у детей безо вся­ких лекарств про­хо­дили заи­ка­ние, тики и эну­рез, нор­ма­ли­зо­вы­ва­лось раз­ви­тие речи, умень­ша­лись воз­бу­ди­мость и рас­тор­мо­жен­ность. Конечно, в мето­дике име­лись свои тон­ко­сти, иначе ей не нужно было бы спе­ци­ально обу­чаться. Но речь сей­час не о них, а о том, что только голос род­ной матери, и ничей дру­гой, так уди­ви­тельно воз­дей­ство­вал на ребенка. Ни отцам, ни при­ем­ным мате­рям (даже если ребе­нок был взят в груд­ном воз­расте и не знал, что его усы­но­вили!) такого эффекта достичь не уда­ва­лось. Неко­то­рых поло­жи­тель­ных сдви­гов Драп­кин доби­вался, вклю­чая в работу бабу­шек по мате­рин­ской линии – он объ­яс­нял это похо­же­стью голо­сов. Однако та неви­ди­мая пупо­вин­ная связь, кото­рая уста­нав­ли­ва­ется у мамы с ребен­ком еще до его рож­де­ния, у бабушки с вну­ком отсут­ство­вала, потому и резуль­таты были не столь впечатляющими.

Ребе­нок рас­тет, и образ мамы тоже обрас­тает подроб­но­стями. Еще тол­ком не умея гово­рить и тем более связно выра­жать мысли, малыш знает о маме пора­зи­тельно много. О ее харак­тере, нраве, вку­сах, при­выч­ках. Он впи­ты­вает это зна­ние всеми орга­нами чувств, бес­со­зна­тельно запе­чат­ле­вает его и так же бес­со­зна­тельно (а потом все более осо­знанно) начи­нает под­ра­жать. Иссле­до­ва­ния совре­мен­ных уче­ных пока­зы­вают, что мла­де­нец, лежа на руках у матери, невольно копи­рует ее мимику. Пона­чалу это даже неза­метно, настолько мимо­летны его гри­маски. Но доста­точно скоро в мимике и пла­стике ребенка, во взгляде или в пово­роте головы, в неко­то­рых жестах и инто­на­циях, в выра­же­нии лица начи­нают про­скаль­зы­вать «мамины мотивы». Даже когда малыш – выли­тый папа, все равно, вни­ма­тельно пона­блю­дав за ним, как бы фоном уви­дишь мать. Ста­но­вясь старше, маль­чики в норме под­ра­жают отцу, пере­ни­мая муж­ской тип пове­де­ния. Однако глу­боко запе­чат­лен­ный, будто «впа­ян­ный» в пси­хику, образ матери все равно про­дол­жает вли­ять на сына. В част­но­сти, во мно­гом опре­де­ляя его отно­ше­ния с про­ти­во­по­лож­ным полом, выбор спут­ницы жизни, постро­е­ние семей­ных отно­ше­ний и под­ходы к вос­пи­та­нию соб­ствен­ных детей.

Но вер­немся к ран­нему воз­расту. Посте­пенно к чув­ствам и ощу­ще­ниям, к неволь­ным, инту­и­тив­ным реак­циям добав­ля­ется осо­зна­ние. В какой-то момент ничего не озна­чав­шие слоги лепет­ной речи начи­нают напол­няться смыс­лом и скла­ды­ваться в слова. Мало-помалу раз­ви­ва­ется и образ­ное мыш­ле­ние, фор­ми­ру­ются пред­став­ле­ния об окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­сти. И вот тут начи­нают про­ис­хо­дить инте­рес­ные вещи.

Как воз­ни­кает образ

Мыс­лит малыш кон­кретно, абстракт­ных поня­тий пока не пони­мает. Но ведь и для того, чтобы про­из­ве­сти любое самое эле­мен­тар­ное обоб­ще­ние, надо в какой-то сте­пени абстра­ги­ро­ваться от дета­лей и вычле­нить суть. Если этого не сде­лать, то как понять, что мама в халате и мама в пальто, мама с рас­пу­щен­ными воло­сами и мама, убрав­шая волосы под пла­ток, – это не раз­ные люди, а один чело­век? Круп­ней­ший иссле­до­ва­тель дет­ской пси­хо­ло­гии Жан Пиаже назы­вал эту спо­соб­ность интел­лекта «сим­во­ли­че­ской функ­цией». Без нее мы бы вос­при­ни­мали реаль­ность как набор не свя­зан­ных друг с дру­гом ста­ти­че­ских кад­ров. Вме­сте они состав­ляют мед­ленно раз­вер­ты­ва­ю­щийся фильм, но без спо­соб­но­сти к сим­во­ли­за­ции, лежа­щей в основе образ­ного мыш­ле­ния, чело­век не мог бы уви­деть ни связи между кар­тин­ками, ни познать суть вещей, изоб­ра­жен­ных на них. То есть в основе образ­ного мыш­ле­ния – спо­соб­ность ощу­щать пред­меты, объ­екты и явле­ния окру­жа­ю­щего мира на уровне символов.

И ребе­нок на вто­ром году жизни, даже не умея гово­рить, про­из­во­дит такую сим­во­ли­за­цию, пока­зы­вая маму не только в реаль­но­сти или на семей­ной фото­гра­фии, но и на кар­тинке в книжке, где изоб­ра­жена вовсе не его мать, а мама ска­зоч­ного героя. Зна­чит, в его пред­став­ле­нии уже суще­ствует не только образ соб­ствен­ной матери, но и мамы «вообще», некий обоб­щен­ный образ мате­рин­ства. И, что очень важно для темы нашей ста­тьи, эти два образа мирно сосу­ще­ствуют, не всту­пая в про­ти­во­ре­чие, а нередко и накла­ды­ва­ясь друг на друга. Ребе­нок постарше, уже неплохо осо­зна­ю­щий и раз­ницу между людьми и живот­ными, и гра­ницу между поня­ти­ями «мое» и «чужое», будучи захва­чен дей­ствием мульт­фильма, в кото­ром мамон­те­нок ищет маму, внут­ренне отож­деств­ляет себя с героем (на чем и осно­ван эффект сопе­ре­жи­ва­ния), а его мать – со своей соб­ствен­ной. Это еще более яркий при­мер сим­во­ли­за­ции, поскольку его мама, конечно, на мамонта не похожа, но он «зрит в корень», абстра­ги­ру­ясь от внеш­него и сосре­до­та­чи­ва­ясь на смыс­ло­вом напол­не­нии мате­рин­ского образа. Пока что малыш пони­мает этот образ не столько умом, сколько «умным серд­цем», про кото­рое неко­гда гово­рила Аглая, геро­иня романа Ф.М. Досто­ев­ского «Идиот». Малыш еще не может связно выра­зить свои пред­став­ле­ния в речи, но душа его каким-то таин­ствен­ным обра­зом знает больше, чем ум. Она знает, какой должна быть мама. Знает, даже если ребе­нок-сирота рас­тет в дет­ском доме или если пове­де­ние его мамаши абсо­лютно не соот­вет­ствует эта­лону мате­рин­ства! И именно это непо­сти­жи­мым спо­со­бом полу­чен­ное, Богом вло­жен­ное в душу зна­ние дает воз­мож­ность делать обоб­ще­ния, про­из­во­дить ана­ло­гии, ухва­ты­вать суть. Оно слу­жит для ребенка ори­ен­ти­ром, опре­де­ляя его реак­ции (напри­мер реак­цию сопе­ре­жи­ва­ния), а также камер­то­ном, на кото­рый настра­и­ва­ется его вос­при­я­тие дей­стви­тель­но­сти и, соот­вет­ственно, пове­де­ние. Разу­ме­ется, все, о чем я сей­час говорю, про­ис­хо­дит у малыша на бес­со­зна­тель­ном уровне.

Иллю­стра­цией к ска­зан­ному может в какой-то мере слу­жить исто­рия вос­пи­та­ния аутич­ного ребенка, опи­сан­ная в книге его вос­пи­та­теля Сер­гея Алек­сан­дро­вича Сошин­ского «Зажечь свечу» (М., 2005). Маль­чик Андрюша, попав­ший в дом к Сошин­ским, когда ему было 4 года, стра­дал очень тяже­лой фор­мой аутизма, был прак­ти­че­ски некон­так­тен. Речи у него тоже, счи­тай, не было. Даже те немно­гие слова, кото­рые он знал, Андрюша далеко не все­гда при­ме­нял к месту. Ино­гда он на каком-нибудь слове «застре­вал» и бес­смыс­ленно повто­рял его раз два­дцать, а то и пять­де­сят. В 5 лет он не узна­вал изоб­ра­жен­ных на кар­тин­ках живот­ных или людей. «Оче­видно, – пишет Сошин­ский, – слова никак не сопря­га­лись с обра­зами, осо­бенно одушевленными».

На пер­вом этапе его при­учали про­сто повто­рять слова, даже без их пони­ма­ния. Это было неве­ро­ятно тяжело, но про­биться на уро­вень пони­ма­ния ока­за­лось еще труд­нее: мешал недо­ста­ток целост­но­сти вос­при­я­тия. Фраг­менты не скла­ды­ва­лись в еди­ную кар­тинку, образа не полу­ча­лось. Путем мно­го­крат­ных повто­ре­ний, бук­вально «натас­ки­ва­ния» Сошин­ским уда­лось все-таки научить Андрюшу гово­рить и до опре­де­лен­ной сте­пени вос­ста­но­вить целост­ность его мыш­ле­ния. Когда нако­нец броня аутизма была частично про­бита и про­изо­шел сдвиг в луч­шую сто­рону, маль­чик стал довольно быстро раз­ви­ваться, не только повто­рять заучен­ное по шаб­лону, но и пони­мать. А потом… Потом вос­пи­та­тели заме­тили, что «Андрюша стал выда­вать отдель­ные зна­ния, кото­рые он у нас еще не при­об­ре­тал. Напри­мер, вес­ной 1999 года Наташа (супруга С.А. Сошин­ского. – Т.Ш.) начала с ним изу­чать цвета и вдруг выяс­ни­лось, что неко­то­рые назва­ния он знает, хотя прежде ни у нас, ни у роди­те­лей он этих зна­ний не про­яв­лял. Зна­ния лежали в нем скрытно, воз­можно даже не вер­те­лись в уме и все же при­сут­ство­вали. Знал Андрюша и неко­то­рые буквы. Видно, роди­тели пока­зы­вали ему их. Но пока мыш­ле­ние Андрюши было бло­ки­ро­вано аутиз­мом, эти зна­ния лежали непо­движно, и, воз­можно, сам Андрюша о них не дога­ды­вался. Это каса­ется не только кон­крет­ных зна­ний, но и уровня мыш­ле­ния. В какой-то непро­яв­лен­ной форме, по-види­мому, у него мыш­ле­ние было более слож­ное, чем можно было подо­зре­вать… С нераз­ви­тым рече­вым мыш­ле­нием Андрюша, конечно, не мог “пони­мать все”, но пони­мал больше, чем могло пока­заться по его пове­де­нию. Через четыре с поло­ви­ной года после его появ­ле­ния у нас выяс­ни­лось (к моему вели­кому изум­ле­нию!), что Андрюша пом­нит мно­гое о своей жизни в отчем доме и о пер­вом появ­ле­нии у нас. Это под­твер­ждает пред­по­ло­же­ния о боль­шей глу­бине его внут­рен­него мира и боль­шей слож­но­сти мыш­ле­ния в то время».

А ведь впер­вые очу­тив­шись в доме Сошин­ских, Андрюша, каза­лось, никак не отре­а­ги­ро­вал на то, что род­ные при­вели его и ушли. Он нико­гда не вспо­ми­нал о роди­те­лях и не узна­вал мать на фото­гра­фиях. Но ока­зы­ва­ется – и знал, и пом­нил, и пере­жи­вал. Образы близ­ких людей и, в част­но­сти, матери, хра­ни­лись в глу­би­нах Андрю­ши­ной памяти, но выра­зить это зна­ние и свои пере­жи­ва­ния он не мог, поскольку болезнь бло­ки­ро­вала его связь с внеш­ним миром.

«С момента появ­ле­ния Андрюши у нас, – про­дол­жает автор книги “Зажечь свечу”, – меня все­гда пора­жала в нем двой­ствен­ность. Неспо­соб­ность ска­зать и понять про­стей­шие мысли, пол­ная интел­лек­ту­аль­ная бес­по­мощ­ность его пове­де­ния. И в то же время было посто­ян­ное чув­ство нали­чия у него “внут­рен­него ума”… У него есть мол­ча­ли­вое, глу­бо­кое, непо­вре­жден­ное я и непо­вре­жден­ный мол­ча­щий интел­лект кото­рый мог бы вос­при­ни­мать, мыс­лить, пони­мать целостно, глу­боко, раз­вер­нуто, если бы к тому были сред­ства, если бы рядом с ним и вро­вень ему дей­ство­вала вто­рая ком­по­нента интел­лекта, логос­ная, сло­вес­ная (пси­хо­ло­гам более свой­ственно слово “вер­баль­ная”). Я говорю о “непо­вре­жден­ном мол­ча­щем я”, конечно, не в абсо­лют­ном (бого­слов­ском) смысле, а в чело­ве­че­ском – пси­хо­ло­ги­че­ском, пси­хи­ат­ри­че­ском. Мне пред­став­ля­ется также это «мол­ча­ли­вое я» нераз­вер­ну­тым и нераз­во­ра­чи­ва­е­мым даже внутри самой лич­но­сти, живу­щим за поро­гом ее про­из­воль­ного созна­ния, как бы “сокры­тым я”. Это неко­то­рое глу­бо­кое “бытие в себе” человека».

В здо­ро­вом, гар­мо­нично раз­ви­ва­ю­щемся ребенке нет такого раз­рыва между внут­рен­ним и внеш­ним. Содер­жа­ние пси­хи­че­ской жизни и ее форма адек­ватны друг другу. Но «внут­ренне мол­ча­ли­вое я» все равно суще­ствует, и, видимо, именно в его глу­би­нах хра­нятся некие базо­вые, клю­че­вые сим­во­ли­че­ские образы, общие для всего чело­ве­че­ства. Образы, кото­рые акти­ви­ру­ются, когда ребе­нок полу­чает соот­вет­ству­ю­щие внеш­ние впе­чат­ле­ния, и, всплы­вая на поверх­ность, облег­чают «скла­ды­ва­ние фраг­мен­тов в целост­ную кар­тинку», фор­ми­ро­ва­ние пред­став­ле­ний ребенка об окру­жа­ю­щем его мире и о жизни вообще. В совре­мен­ной запад­ной (а теперь и оте­че­ствен­ной, пошед­шей по запад­ным сто­пам) пси­хо­ло­гии, рас­суж­дая об этом, обычно опе­ри­руют поня­ти­ями «архе­ти­пов», «архе­ти­пи­че­ских обра­зов», «кол­лек­тив­ного бес­со­зна­тель­ного». В послед­ние деся­ти­ле­тия часто можно услы­шать и о гене­ти­че­ской памяти, «гене­ти­че­ской про­грамме», как бы «зало­жен­ной» в мла­денца и во мно­гом опре­де­ля­ю­щей его реакции.

Но по сути эти объ­яс­не­ния мало что дают. Тут ско­рее про­сто кон­ста­та­ция факта: дескать, есть нечто «эда­кое», не поз­во­ля­ю­щее гово­рить о мла­денце как о «чистой доске». Но откуда оно взя­лось и что собой кон­кретно пред­став­ляет – непо­нятно. Зато хри­сти­ан­ский взгляд на про­блему поз­во­ляет мно­гое про­яс­нить. (Хотя, конечно, все равно сотво­ре­ние чело­века и наде­ле­ние его разу­мом, кото­рым не обла­дает больше ни одно живое суще­ство на Земле, – вели­кая тайна Божия).

Пора поду­мать о душе

Исклю­чая из рас­суж­де­ний поня­тие о душе, мы обре­каем себя либо на меха­ни­стич­ность, когда чело­век упо­доб­ля­ется сложно устро­ен­ному ком­пью­теру, либо на какую-то мут­ную, запу­тан­ную мистику. Сам созда­тель уче­ния об архе­ти­пах Карл Густав Юнг «опре­де­лял “архе­тип” раз­лич­ным спо­со­бом в раз­ное время, – пишет его после­до­ва­тель Мишель Вэн­ной Адаме. – Ино­гда он гово­рил об архе­ти­пах, как если бы они были обра­зами. Ино­гда он более строго раз­ли­чал архе­типы как бес­со­зна­тель­ные формы, лишен­ные какого-либо спе­ци­фи­че­ского содер­жа­ния, и архе­ти­пи­че­ские образы как созна­тель­ное содер­жа­ние этих форм». Юнг и Бога, как известно, при­чис­лял к «архе­ти­пам».

А вот говоря о душе ребенка, кото­рой он, по уче­нию свя­тых отцов, обла­дает с момента зача­тия, и помня, что, по запо­ве­дям бла­жен­ства, только чистые серд­цем Бога узрят (см.: Мф. 5: 8), мы можем подойти к пони­ма­нию сути вопроса. Мла­ден­че­ская чистота при­бли­жает ребенка к духов­ному миру, дает воз­мож­ность видеть и чув­ство­вать то, что от взрос­лых уже закрыто. Отец Алек­сандр Ель­ча­ни­нов срав­ни­вает душу ребенка с той, кото­рая была у Адама до гре­хо­па­де­ния. (Осо­бенно, веро­ятно, это выска­зы­ва­ние спра­вед­ливо по отно­ше­нию к дет­ской душе, про­све­щен­ной свя­тым крещением.)

Как мы знаем из Свя­щен­ного Писа­ния, Адам в раю наре­кал имена живот­ным. При­чем имена эти дава­лись не абы как, а со смыс­лом, отра­жая сущ­ность каж­дой птицы, зверя и про­чих тва­рей. «Поду­май о том, какая нужна была муд­рость, чтобы дать имена столь­ким поро­дам птиц, гадов, зве­рей и про­чих бес­сло­вес­ных… всем им дать имена и при­том имена соб­ствен­ные и соот­вет­ству­ю­щие каж­дой породе», – пишет свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст в «Бесе­дах на книгу Бытия» (XIV, 5). А для этого необ­хо­димо было постичь некий внут­рен­ний образ каж­дого живого существа.

Но живот­ными дело не огра­ни­чи­лось. «Звери поле­вые и птицы небес­ные, при­ве­ден­ные ко Адаму, суть наши нера­зум­ные чув­ства, потому что звери и живот­ные пред­став­ляют раз­лич­ные стра­сти тела, равно и более силь­ного, и более уме­рен­ного харак­тера, – учит свя­ти­тель Амвро­сий Медио­лан­ский. – Бог даро­вал тебе власть быть спо­соб­ным отли­чать при посо­бии трез­вого рас­суж­де­ния вид всех без исклю­че­ния пред­ме­тов, чтобы побу­дить тебя соста­вить суж­де­ние о всех них».

Конечно, пол­ного тож­де­ства души ребенка с душой Адама быть не может, поскольку гре­хо­па­де­ние повре­дило чело­ве­че­скую при­роду, сде­лало ее удо­бо­пре­клон­ной ко греху. Но в ран­нем дет­стве грех еще не успе­вает при­ле­питься, при­ра­зиться к душе. Это потом стра­сти начи­нают обу­ре­вать душу и, как чер­ные тучи, закры­вают ее внут­рен­нее око. «У души, – писал мит­ро­по­лит Вени­а­мин (Фед­чен­ков), – есть свой, более глу­бо­кий разум, истин­ный разум, инту­и­ция, внут­рен­нее вос­при­я­тие истины». И пока ребе­нок чист и неви­нен, он, не обла­дая жиз­нен­ным опы­том и логи­кой, мно­гое пости­гает именно этим «истин­ным разу­мом». Осо­бенно то, что тесно свя­зано с духов­ным миром. «Ты утаил от муд­рых и разум­ных и открыл мла­ден­цам», – гово­рится в Еван­ге­лии (см.: Мф. 11: 25). Сколько взрос­лых годами (а то и до конца жизни!) бывает не в состо­я­нии ура­зу­меть то, что ребе­нок пони­мает без дол­гих объ­яс­не­ний, чуть ли не с полу­слова. Пони­мает, конечно, по-сво­ему, по-дет­ски, но пони­мает – и это главное!

Года в два с поло­ви­ной – три моя дочь боя­лась транс­фор­ма­тор­ной будки, изда­вав­шей гроз­ное, на ее взгляд, гуде­ние. Уви­дев будку в пер­вый раз, она спро­сила, кто там живет. Я что-то ска­зала про ток, про элек­три­че­ство, пока­зала на про­вода. А когда мы на дру­гой день опять про­хо­дили мимо, я узнала, что в будке, ока­зы­ва­ется, оби­тает «злой дух». О чем мне было сооб­щено таин­ствен­ным шепо­том, с мас­сой уморительно-«страшных» гри­ма­сок. Не Бар­ма­лей, про кото­рого Кри­стинка все знала наизусть, или Кара­бас-Бара­бас, хорошо зна­ко­мый по кар­тин­кам, – а именно «злой дух». Хотя ни в одной сказке, кото­рые мы с ней читали, ника­ких злых духов не было. Мульт­филь­мов или ком­пью­тер­ных игр с соот­вет­ству­ю­щей тема­ти­кой – тоже. До Карлсона, изоб­ра­жав­шего, уку­тав­шись про­сты­ней, «малень­кое при­ви­де­ние из Ваза­стана», Кри­стинка тогда еще не доросла. Раз­го­воры о духов­но­сти в мас­со­вом мас­штабе в пер­вой поло­вине 1980‑х, когда про­ис­хо­дили опи­сы­ва­е­мые собы­тия, еще не начи­на­лись. Подав­ля­ю­щее боль­шин­ство взрос­лых про духов не думало и не гово­рило, и уви­дев, к при­меру, назва­ние фильма Ф. Фел­лини «Джу­льетта и духи» (кото­рый могла в те годы посмот­реть разве что узкая про­слойка твор­че­ской интел­ли­ген­ции), решило бы, что речь идет о духах. Мак­си­мум, что могла слы­шать малышка, это иди­о­ма­ти­че­ское выра­же­ние типа «в тебя все­лился злой дух». Но ника­кого объ­яс­не­ния ей на эту тему не дава­лось, да она и не спра­ши­вала. Однако образ, сто­яв­ший за сло­вами, был пра­виль­ным, при­чем ухва­чена была суть: дух, как и ток, неви­дим. Но, в отли­чие от тока, для ребенка это не абстрак­ция. Ну, а поскольку он пугает, то, есте­ственно, «злой».

А закры­тую, полу­раз­ру­шен­ную цер­ковь в Тро­па­рево, мимо кото­рой мы часто тогда про­ез­жали, Кри­стинка назы­вала «Богин дом». И опять-таки, я не вела с ней тогда каких-то спе­ци­аль­ных «про­све­ти­тель­ских» раз­го­во­ров о Боге. Дет­ская Биб­лия с кар­тин­ками, вос­крес­ная школа – все это появи­лось в ее жизни позже (хотя бы потому, что в 1985 году вос­крес­ных школ в Москве про­сто не было). В храме она была только в годик, когда ее кре­стили, так что это не отло­жи­лось в ее созна­тель­ной памяти. Конечно, про то, что цер­ковь – дом Божий, она услы­шала от меня. И, может быть (точно не помню), я когда-нибудь ска­зала, что Бог живет на небе. Но я точно помню, что не рас­ска­зы­вала трех­лет­нему ребенку ни про то, что Гос­подь все­мо­гу­щий, ни про то, что Он все сотво­рил, ни даже про Его доб­роту. Но ребе­нок откуда-то знал, что Бог доб­рый и самый глав­ный. И так радо­вался, пока­зы­вая на цер­ковь, рвался к Нему «в гости», гово­рил как о люби­мом, близ­ком, род­ном чело­веке… Хотя о воче­ло­ве­че­нии Хри­ста нико­гда не слы­шал, икон у нас дома на тот момент не име­лось. Изоб­ра­же­ния Бога-Отца, кото­рое можно уви­деть в хра­мах, Кри­стина тоже не видела. Почему, спра­ши­ва­ется, она вообще пред­став­ляла Его в чело­ве­че­ском обли­чье, а не, ска­жем, в образе солнца, кото­рое как раз и «жило» на небе, осве­щая и согре­вая все вокруг? Каким-то непо­сти­жи­мым обра­зом, душой малень­кий ребе­нок уло­вил суть. Фак­ти­че­ски без объ­яс­не­ний и даже без мол­ча­ли­вых под­ска­зок «видео­ряда» он пра­вильно понял новое для него слово «Бог».

Немало подоб­ных при­ме­ров можно при­ве­сти и из наблю­де­ний за дру­гими детьми. Конечно, среда, близ­кое и даль­нее окру­же­ние ребенка, наци­о­наль­ный уклад, в кото­ром он живет, куль­турно-исто­ри­че­ский «воз­дух», кото­рым он дышит, интен­сивно фор­ми­руют его пред­став­ле­ния о мире. Но душа по отно­ше­нию ко всему этому пер­вична. Стало быть, пер­ви­чен и «внут­рен­ний разум, внут­рен­нее вос­при­я­тие истины», и он охотно откли­ка­ется на внеш­ние «позыв­ные», легко вос­при­ни­мает и усва­и­вает их, не тре­буя про­стран­ных «лек­ций на тему» и верно улав­ли­вая суть мно­гих вещей на уровне образа.

Образ и прообраз

Каков же он, иде­аль­ный образ матери? Исто­рики, лите­ра­ту­ро­веды, куль­ту­ро­логи, социо­логи, иссле­ду­ю­щие этот вопрос, отме­чают его уди­ви­тель­ную устой­чи­вость. «Основ­ные харак­те­ри­стики и эта­лон­ные черты соци­о­куль­тур­ного образа жен­щины-матери со вре­мен антич­но­сти фак­ти­че­ски не изме­ни­лись, – пишет, со ссыл­кой на мно­го­чис­лен­ные иссле­до­ва­ния дру­гих авто­ров, в своей моно­гра­фии “Жен­ский образ в соци­о­куль­тур­ной рефлек­сии” Т.Г. Кисе­лева. – Это жен­щина, обла­да­ю­щая неор­ди­нар­ным жиз­нен­ным опы­том и даром инту­и­тив­ного пред­ви­де­ния наи­бо­лее веро­ят­ных путей раз­ви­тия собы­тий (осо­бенно свя­зан­ных с ее детьми); отли­ча­ю­ща­яся ред­кой доб­ро­той, чув­ством состра­да­ния и уме­нием понять своих детей и их реше­ния; жен­щина, ода­рен­ная от при­роды неор­ди­нар­ными спо­соб­но­стями к вос­пи­та­нию и убеж­де­нию; чело­век по при­роде необык­но­венно стой­кий, вер­ный инте­ре­сам своих детей и без­ого­во­рочно при­ни­ма­ю­щий во имя их (или вме­сто них) любые испы­та­ния судьбы и т.п. Разу­ме­ется, в соот­вет­ствии с куль­тур­ными тра­ди­ци­ями раз­ных наро­дов, этот набор харак­те­ри­стик мог в боль­шей или мень­шей сте­пени варьи­ро­ваться, но в целом он оста­ется отно­си­тельно типо­вым в куль­ту­рах боль­шин­ства циви­ли­зо­ван­ных (пост­пер­во­быт­ных) сообществ».

Ну, а что каса­ется про­об­раза иде­аль­ной матери, то для хри­сти­ан­ского мира, как нетрудно дога­даться, его являет Собой Бого­ро­дица. Жерт­вен­ная любовь, чистота и неж­ность, кро­тость и в то же время нрав­ствен­ная стой­кость – эти ассо­ци­а­ции воз­ни­кают при упо­ми­на­нии о Пре­свя­той Деве даже у людей, дале­ких от Церкви. И в недав­ние вре­мена позд­не­со­вет­ского гос­а­те­изма именно с Ней, а не с какой-нибудь язы­че­ской боги­ней пло­до­ро­дия срав­ни­вали мате­рей, если хотели выра­зиться воз­вы­шенно-поэ­ти­че­ски (правда, назы­вали обычно на като­ли­че­ский лад – Мадон­ной, видимо, вспо­ми­ная кар­тины масте­ров Воз­рож­де­ния, кото­рых тогда было при­нято знать и любить, или хре­сто­ма­тий­ное сти­хо­тво­ре­ние Пуш­кина, посвя­щен­ное Ната­лье Гон­ча­ро­вой, кото­рое тогда тоже мно­гие знали наизусть). Хотя, конечно, совет­ская власть, сде­лав­шая огром­ный рывок на пути жен­ской эман­си­па­ции, уси­ленно про­слав­ляла жен­щин – бор­цов за народ­ное сча­стье: рево­лю­ци­о­не­рок, участ­ниц войны и тру­же­ниц, под­ра­зу­ме­вая под этим сло­вом про­фес­си­о­на­лок в самых раз­ных отрас­лях, а вовсе не домо­хо­зяек. Как будто они не тру­ди­лись! (Впро­чем, и тут все было неод­но­значно: суще­ство­вало зва­ние «матери-геро­ини», но его полу­чали немно­гие – жен­щины, родив­шие и вос­пи­тав­шие мини­мум десять детей.) И все же образ «про­сто матери» остался важ­ней­шим обра­зом куль­туры, не пре­тер­пев кар­ди­наль­ных изме­не­ний. Доми­нанты были тра­ди­ци­он­ными: само­от­вер­жен­ность и нрав­ствен­ная высота. В этом смысле пре­ем­ствен­ность не прерывалась.

Софья Нико­ла­евна из «Семей­ной хро­ники» С.Т. Акса­кова, потом­ствен­ная дво­рянка, жив­шая в конце XVIII – начале XIX веков, не смы­кала глаз у постели тяжко боль­ного сынишки, и лири­че­ская геро­иня зна­ме­ни­той песни вре­мен Вели­кой Оте­че­ствен­ной войны «Тем­ная ночь», вряд ли дво­рян­ского про­ис­хож­де­ния, – посту­пала так же. Мать, не спя­щая над ребен­ком, – это веч­ный образ на все вре­мена. И очень может быть, что жена бойца из «Тем­ной ночи», как и акса­ков­ская Софья Нико­ла­евна, «горячо моли­лась, под­няв руки к небу», хотя в совет­ской песне по вполне понят­ным при­чи­нам про молитву не упо­мя­нуто. Но мы-то теперь знаем, как в войну напол­ни­лись храмы. И можно не сомне­ваться: среди них было немало жен­щин, к кото­рым обра­щена «Тем­ная ночь». Во вся­ком слу­чае, «белые пла­точки», кото­рые в годы «застоя» (когда всему про­грес­сив­ному чело­ве­че­ству каза­лось, что рели­гия отми­рает) поти­хоньку от сына-началь­ника кре­стили вну­ков и упрямо празд­но­вали Пасху, по воз­расту – те самые лири­че­ские геро­ини, кото­рые «у дет­ской кро­ватки тай­ком слезу утирали».

Но и не молив­ши­еся, а про­сто пла­кав­шие, жалев­шие, любив­шие и тру­див­ши­еся не покла­дая рук на самом деле своей само­от­вер­жен­ной жиз­нью выма­ли­вали и детей, и мужей, и страну. «Рос­сия удер­жа­лась бла­го­даря мате­рям, – гово­рил ста­рец Паи­сий Свя­то­го­рец. – Отцов­ское объ­я­тие, если в нем нет Бла­го­дати Божией, сухо. А объ­я­тие мате­рин­ское – даже без Бога имеет в себе молоко».

«Мама, милая мама! Как тебя я люблю…»

Не сосчи­тать свет­лых обра­зов мате­рей, кото­рые донесли до нас сказки и легенды, стихи и песни, рас­сказы и пове­сти, романы и мему­ары, спек­такли и кино­фильмы. Они обсту­пали ребенка с ран­него дет­ства и сопро­вож­дали всю жизнь. Это был как бы при­выч­ный фон – в том смысле, что такая трак­товка счи­та­лась сама собой разу­ме­ю­щейся. (Хотя, конечно, в худо­же­ствен­ном плане ника­кого еди­но­об­ра­зия не наблю­да­лось. Было много нахо­док, порой насто­я­щих шедев­ров. Не обхо­ди­лось, есте­ственно, и без хал­туры, но речь сей­час не о том.) Не буду пере­гру­жать текст пере­чис­ле­нием имен авто­ров и назва­ний про­из­ве­де­ний. При­веду всего один при­мер, сви­де­тель­ству­ю­щий о мас­штаб­но­сти опи­сы­ва­е­мого явле­ния: любовь Соко­лова сыг­рала в своей жизни около 300 ролей (в том числе в филь­мах «Тихий Дон», «Я шагаю по Москве», «Иро­ния судьбы, или С лег­ким паром», «Дожи­вем до поне­дель­ника») и была вне­сена в книгу рекор­дов Гин­неса именно как актриса, испол­нив­шая больше всего ролей матери. При­чем она все­гда отка­зы­ва­лась от отри­ца­тель­ных пер­со­на­жей, говоря, что нельзя раз­ру­шать сло­жив­шийся образ вер­ной жены, доб­рой матери и бабушки.

Сам тон раз­го­вора о матери уже настра­и­вал на любовь, неж­ность, ува­же­ние и благодарность.

«Посто­ян­ное при­сут­ствие матери сли­ва­ется с каж­дым моим вос­по­ми­на­нием, – писал в авто­био­гра­фи­че­ском романе “Дет­ские годы Баг­рова-внука” С.Т. Акса­ков. – Ее образ нераз­рывно соеди­ня­ется с моим суще­ство­ва­нием, и потому он мало выда­ется в отры­воч­ных кар­ти­нах пер­вого вре­мени моего дет­ства, хотя посто­янно участ­вует в них».

«Так много воз­ни­кает вос­по­ми­на­ний про­шед­шего, когда ста­ра­ешься вос­кре­сить в вооб­ра­же­нии черты люби­мого суще­ства, что сквозь эти вос­по­ми­на­ния, как сквозь слезы, смутно видишь их. Это слезы вооб­ра­же­ния. Когда я ста­ра­юсь вспом­нить матушку такою, какою она была в это время, мне пред­став­ля­ются только ее карие глаза, выра­жа­ю­щие все­гда оди­на­ко­вую доб­роту и любовь, родинка на шее, немного ниже того места, где вьются малень­кие воло­сики, шитый белый ворот­ни­чок, неж­ная сухая рука, кото­рая так часто меня лас­кала и кото­рую я так часто цело­вал; но общее выра­же­ние усколь­зает от меня» (Л.Н. Тол­стой. «Дет­ство»).

«Бед­ная мать! Вот тебе и награда за твою любовь! Того ли ожи­дала ты? В том-то и дело, что матери не ожи­дают наград. Мать любит без толку и без раз­бору. Велики вы, славны, кра­сивы, горды, пере­хо­дит ваше имя из уст в уста, гре­мят ваши дела по свету – голова ста­рушки тря­сется от радо­сти, она пла­чет, сме­ется и молится долго и жарко. А сынок, боль­шей частью, и не думает поде­литься сла­вой с роди­тель­ни­цею. Нищие ли вы духом и умом, отме­тила ли вас при­рода клей­мом без­об­ра­зия, точит ли жало недуга ваше сердце или тело, нако­нец, оттал­ки­вают вас от себя люди и нет вам места между ними – тем более места в сердце матери. Она силь­нее при­жи­мает к груди урод­ли­вое, неудав­ше­еся чадо и молится еще долее и жарче» (И.А. Гон­ча­ров. «Обык­но­вен­ная история»).

«Вели­кое чув­ство, его до конца / Мы живо в душе сохра­няем. / Мы любим сестру и жену, и отца, / Но в муках мы мать вспо­ми­наем»» (Н.А. Некра­сов).

«Я помню спальню и лам­падку, / Игрушки, теп­лую кро­ватку / И милый, крот­кий голос твой: / «Ангел-хра­ни­тель над тобой!» (И.А. Бунин. «Матери»).

«О, мате­рин­ская любовь, любовь, кото­рая никого не забы­вает! Манна небес­ная, кото­рую Гос­подь раз­де­ляет и умно­жает, стол, все­гда накры­тый у роди­тель­ского очага, за кото­рым у каж­дого есть свое место и за кото­рым все соби­ра­ются вме­сте!» (В. Гюго).

«Если ты с дет­ства не научился смот­реть в глаза матери и видеть в них тре­вогу или покой – ты на всю жизнь оста­нешься нрав­ствен­ным невеж­дой» ( В. Сухомлинский).

Конечно, осо­бенно – что неуди­ви­тельно – образ матери встре­ча­ется в про­из­ве­де­ниях для детей. Где-то она (как, ска­жем, в «Крас­ной шапочке») – эпи­зо­ди­че­ский пер­со­наж. Где-то (напри­мер в пьесе «Два клена») ока­зы­ва­ется в цен­тре сюжета. А где-то речь вообще идет о зим­нем вечере, но как бы невзна­чай мельк­нет срав­не­ние месяца с мами­ными сереж­ками, и мама незримо появится на стра­нице, и сразу ста­нет теп­лей и уют­ней. Свет мами­ных глаз, тепло мами­ных рук, лас­ко­вый голос, неж­ная улыбка – эти выра­же­ния не при­еда­ются, не кажутся изби­тыми, потому что они под­линны, орга­ничны, в них нет жеман­ства. Душа – с радо­стью или с тос­кой – но все­гда откли­ка­ется на них.

Серьезно или шут­ливо, прямо, в лоб или про­зрач­ным наме­ком ребенку на при­мере лите­ра­тур­ного героя пока­зы­вают, как нужно отно­ситься к матери. Вспом­ним хотя бы строки Е. Бла­ги­ни­ной: «Мама спит, она устала… / Ну, а я играть не стала! / Я волчка не завожу, / А усе­лась и сижу» – или «Мамы вся­кие нужны, мамы вся­кие важны!» С. Михалкова.

А вот из под­рост­ко­вой лите­ра­туры. Зна­ме­ни­тая повесть Рувима Фра­ер­мана «Дикая собака Динго»: «Близко за пле­чами Тани сто­яла мать. В дож­де­вом плаще, в белом док­тор­ском халате, она пока­за­лась Тане совсем дру­гой, чем была месяц назад. Так пред­мет, под­не­сен­ный близко к гла­зам, теряет вдруг свою зна­ко­мую форму. И Таня, еще не опом­нив­шись, секунду-две непо­движно смот­рела на мать. Она уви­дела две еле замет­ные мор­щинки, рас­хо­див­ши­еся от угол­ков ее носа, и худые ноги в туф­лях, слиш­ком про­стор­ных для нее – мать нико­гда не умела забо­титься о себе, – и худые, сла­бые руки, столь искусно вра­че­вав­шие боль­ных. Только взгляд ее остался неиз­мен­ным. Таким все­гда носила его в памяти Таня. Мать смот­рела на нее сво­ими серыми гла­зами. И в них, как щепотка соли, бро­шен­ная в море, рас­тво­ри­лись мгно­венно все обиды Тани. Она поце­ло­вала мать осто­рожно, избе­гая при­тро­нуться к гла­зам, словно боя­лась своим дви­же­нием пога­сить их взгляд».

Вспом­ним и зло­клю­че­ния Звезд­ного маль­чика из одно­имен­ной сказки О. Уайльда, постиг­шие его за то, что он отверг свою маму-нищенку. А также его ответ вель­мо­жам в финаль­ной пате­ти­че­ской сцене, когда они пред­ла­гают ему власть: «Я недо­стоин этого, ибо я отрекся от матери, кото­рая носила меня под серд­цем, и теперь я ищу ее, чтобы вымо­лить у нее про­ще­ние, и не будет мне покоя, пока я не найду ее. Так отпу­стите же меня, ибо я дол­жен вновь отпра­виться стран­ство­вать по свету, и нельзя мне мед­лить». Вроде бы ника­ких нра­во­уче­ний, герой гово­рит исклю­чи­тельно про себя, но вос­пи­та­тель­ный эффект этих чет­ких, чекан­ных фор­му­ли­ро­вок огро­мен, потому что слова вло­жены в уста ребенка, кото­рому сопе­ре­жи­вают и с кото­рым, есте­ственно, отож­деств­ляют себя юные читатели.

Часть 2

Исклю­че­ния лишь под­твер­ждают правило

Нельзя ска­зать, что в сказ­ках совсем нет «пло­хих» мам. Пом­нится, я именно по этой при­чине не любила зна­ме­ни­тую сказку бра­тьев Гримм про пря­нич­ный домик: никак не могло мое дет­ское сердце сми­риться с тем, что роди­тели завели Ганса и Гре­тель в лес и оста­вили там на погибель.

Да и в про­из­ве­де­ниях, кото­рые мы читали позже, в школь­ные годы (в том числе, в рам­ках про­граммы по лите­ра­туре), попа­да­лись раз­ные харак­теры. Мамаша фон­ви­зин­ского Недо­росля, Каба­ниха в «Грозе» или мать-пля­су­нья из горь­ков­ских «Ска­зок об Ита­лии», видев­шая в под­рос­шей дочери сопер­ницу, без­условно, выпа­дали из иде­аль­ного образа. Но ведь это и вос­при­ни­ма­лось как выпа­де­ние! Идеал про­дол­жал суще­ство­вать. И то, что миро­вая исто­рия и куль­тура сохра­нили и донесли до нас фигуры не про­сто посред­ствен­ных, а пре­ступ­ных мате­рей, таких как Иро­ди­ада и Медея, нисколько не раз­ру­шало иде­аль­ного образа матери. Наобо­рот, он, по кон­трасту, высве­чи­вался еще ярче. И пье­де­стал, на кото­ром он стоял, воз­но­сился еще выше. Иными сло­вами, исклю­че­ния лишь под­твер­ждали пра­вило. Ано­ма­лии поз­во­ляли четче уви­деть кри­те­рии нормы.

Что же каса­ется жанра автор­ской дет­ской сказки или рас­сказа, то есть про­из­ве­де­ний, пред­на­зна­чен­ных именно для детей (ведь и Горь­кий, и Ост­ров­ский, и Фон­ви­зин писали для взрос­лых, да и фольк­лор­ные сказки не отно­сятся к спе­ци­фи­че­ски дет­ским про­из­ве­де­ниям), то я подоб­ных ано­ма­лий вообще не при­помню. Злой, отри­ца­тель­ной бывала мачеха, а никак не род­ная мать. Знаки не меня­лись местами. Какими бы ори­ги­на­лами и выдум­щи­ками ни были дет­ские писа­тели и режис­серы, такое рево­лю­ци­он­ное нова­тор­ство им в голову не при­хо­дило. При­чем им не тре­бо­ва­лись зна­ния воз­раст­ной пси­хо­ло­гии или диплом куль­ту­ро­лога, все как-то без осо­бых объ­яс­не­ний пони­мали, что оттал­ки­ва­ю­щий образ матери в про­из­ве­де­нии для ребенка – это дикость, под­рыв основ.

Мак­си­мум, что могли поз­во­лить себе дет­ские писа­тели (и то, повто­ряю, в порядке исклю­че­ния), – это покри­ти­ко­вать сле­пую мате­рин­скую любовь, то бишь чрез­мер­ную снис­хо­ди­тель­ность, балов­ство ребенка, какие-то педа­го­ги­че­ские ошибки. Таков образ Мед­ве­дицы в стишке А. Барто «Мед­ве­жо­нок-невежа»:

Мед­ве­дица бурая
Три дня ходила хмурая,
Три дня горевала:
– Ах, какая дура я:
Сынка избаловала.

Или вот в пове­сти Ефима Чепо­вец­кого «Непо­седа, Мякиш и Нетак» род­ные (не одна мама, а вся семья, то есть это, как гово­рят в юрис­пру­ден­ции, «раз­де­лен­ная ответ­ствен­ность») уси­ленно пич­кают, кутают и опе­кают маль­чика Петю, не давая ему нор­мально расти и мужать. Но в конце кон­цов он выры­ва­ется из плена сверх­опеки, убе­гает в пио­нер­ла­герь и начи­нает раз­ви­ваться, как все нор­маль­ные дети.

Согла­си­тесь, неуме­лая вос­пи­та­тель­ница, балу­ю­щая ребенка, и мать-зло­дейка или раз­врат­ница – это прин­ци­пи­ально раз­ные образы.

Да и сама кри­тика «отдель­ных недо­стат­ков» была очень акку­рат­ной. Из серии «если кто-то кое-где у нас порой». Ника­кого, как тогда гово­рили, очер­ни­тель­ства, ника­кого сар­казма, мак­си­мум – доб­ро­душ­ный юмор. Даже когда в про­из­ве­де­ниях для под­рост­ков опи­сы­ва­лось вполне есте­ствен­ное для этого воз­раста смя­те­ние чувств (в том числе и чув­ство, что близ­кие тебя не пони­мают, что ты им не нужен), писа­тели и режис­серы делали это так­тично. Пси­хо­ло­ги­че­ски верно пере­да­вая пере­жи­ва­ния юных героев, они не пере­хо­дили запрет­ную черту, за кото­рой начи­на­ется про­во­ка­ция непо­чи­та­ния роди­те­лей и под­рост­ко­вого цинизма. О каких-то вещах про­сто не писали, хотя и в той, «ста­рой», жизни можно было при жела­нии выис­кать много вся­кого. А затра­ги­вая «взрос­лые», нередко весьма болез­нен­ные для под­рост­ков темы (напри­мер, тему раз­вода роди­те­лей), все равно ста­ра­лись не дис­кре­ди­ти­ро­вать взрослых.

Возь­мем для иллю­стра­ции уже упо­мя­ну­тую повесть Рувима Фра­ер­мана и не менее зна­ме­ни­тую книгу Вла­ди­мира Кисе­лева «Девочка и пти­це­лет». И там, и там – раз­ве­ден­ная мать. Но если мама «дикой собаки Динго» – сто­рона стра­да­тель­ная (отец бро­сил ее с кро­хот­ной доч­кой на руках), то мать Оли из книги Вла­ди­мира Кисе­лева сама стала ини­ци­а­то­ром раз­вода. Уйдя от мужа, кото­рый ее любил, к дру­гому чело­веку, она вдо­ба­вок ко всему на про­тя­же­нии мно­гих лет лгала дочери, что папа умер. Дочь, правда, дога­ды­ва­лась, что это не так, но не подо­зре­вала, что в рас­паде семьи вино­вата мать. Когда истина выхо­дит наружу, для Оли это, есте­ственно, потря­се­ние. Отно­ше­ния с мамой у нее и раньше были не без­об­лач­ными. Мать счи­тала ее труд­ным ребен­ком, а Оля пере­жи­вала, что у них нет душев­ной бли­зо­сти. Как ни уди­ви­тельно, но с отчи­мом ей было гораздо проще найти общий язык. Каза­лось бы, авто­ри­тет матери дол­жен рух­нуть. Сколько могло бы в такой ситу­а­ции всплыть заста­ре­лых обид! Тем более что мать, повто­ряю, объ­ек­тивно вино­вата: она оста­вила девочку без род­ного отца. И девочка это пони­мает. Но Оля, при всех своих пере­жи­ва­ниях, сохра­няет любовь и ува­же­ние к маме. У нее даже в мыс­лях нет предъ­яв­лять ей пре­тен­зии и тем более устра­и­вать сцены. И хотя в пове­сти рели­ги­оз­ные темы не затра­ги­ва­ются, дан­ный эпи­зод можно при­во­дить в каче­стве нагляд­ного при­мера соблю­де­ния пятой запо­веди. В обста­новке нынеш­него раз­гула гру­бо­сти и эго­изма, когда дети «качают права» по любому поводу и без оного, это при­мер весьма поучительный.

Сбрось маму с поезда!

Трудно назвать кон­крет­ную дату или даже год, когда ситу­а­ция начала меняться. Клас­сик социо­ло­гии Пити­рим Соро­кин в книге «Аме­ри­кан­ская сек­су­аль­ная рево­лю­ция», впер­вые уви­дев­шей свет в 1956 году, гово­рил о том, что уже в XIX веке в евро­пей­ской лите­ра­туре «все больше вни­ма­ния уде­ля­лось “сточ­ным кана­вам” – таким местам, как раз­ру­шен­ный дом веро­лом­ных роди­те­лей и нелю­би­мых детей, спальня про­сти­тутки, бор­дель “Canary Row”, при­тон пре­ступ­ни­ков, пси­хи­ат­ри­че­ское отде­ле­ние боль­ницы, клуб бес­чест­ных поли­ти­ков, улич­ная банда мало­лет­них пре­ступ­ни­ков, кон­тора барыш­ника, пре­тен­ци­оз­ный особ­няк цинич­ного финан­со­вого маг­ната, пере­пол­нен­ная нена­ви­стью тюрьма, “трам­вай “Жела­ние””, кри­ми­наль­ный пор­то­вый район, зал засе­да­ний про­даж­ного судьи, дебри ско­то­боен и мясо­кон­серв­ных цехов. Эти и сотни подоб­ных кар­тин харак­терны для боль­шой части совре­мен­ной запад­ной лите­ра­туры, кото­рая все больше пре­вра­ща­ется в насто­я­щий музей чело­ве­че­ской пато­ло­гии» (М, 2006. С. 31).

Но все же до недав­него вре­мени о систе­ма­ти­че­ской дис­кре­ди­та­ции образа матери в лите­ра­туре, кино и дру­гих видах искус­ства речи не шло. Даже герои таких «про­рыв­ных» по своей гру­бо­сти и цинизму про­из­ве­де­ний, как «Над про­па­стью во ржи» Дж. Сэлин­джера (1957) и «Завод­ной апель­син» Э. Бер­джеса (1962) не поз­во­ляли себе ругать своих мате­рей. «У моих пред­ков, навер­ное, слу­чи­лось бы по два инфаркта на брата, если б я стал бол­тать про их лич­ные дела, – гово­рит Сэлин­дже­ров­ский Кол­филд. – Вообще-то они люди слав­ные, я ничего не говорю, но обид­чи­вые до чер­ти­ков». А закон­чен­ный подо­нок, бан­дит и убийца Алекс, герой «Завод­ного апель­сина», конечно, отно­сился к роди­те­лям напле­ва­тель­ски (напри­мер, «вру­бал» музыку на пол­ную гром­кость, похва­ля­ясь тем, что «при­учен­ные предки не осме­ли­ва­лись сту­чать в стену моей рум»), но при этом кон­кретно ничего пло­хого о матери не гово­рил. Даже когда она вме­сте с отцом отка­зала ему от дома, поскольку, не рас­счи­ты­вая на его ско­рое воз­вра­ще­ние из тюрьмы, они посе­лили у себя квартиранта!

В конце же 1980‑х – начале 1990‑х годов что-то слу­чи­лось. Про­цессы, о кото­рых писал Пити­рим Соро­кин, резко обост­ри­лись. Куль­тура на гла­зах ста­но­ви­лась все более деструк­тив­ной, табу отме­ня­лись одно за дру­гим, свя­того оста­ва­лось все меньше и меньше. Не поща­дили и образ матери. Сей­час можно, что назы­ва­ется, навскидку, совер­шенно не напря­га­ясь, назвать доста­точно боль­шое коли­че­ство про­из­ве­де­ний, в кото­рых мать изоб­ра­жена суще­ством, мягко говоря, мало­сим­па­тич­ным. В луч­шем слу­чае кари­ка­турно-неле­пым, а то и про­сто гад­ким, оттал­ки­ва­ю­щим. Поскольку нынеш­нее моло­дое поко­ле­ние явно пред­по­чи­тает фильмы кни­гам, обра­тимся к кино- и видео­про­дук­ции. Тем более что фильмы нередко бывают экра­ни­за­ци­ями нашу­мев­ших бестселлеров.

Исте­ричка – это, с поз­во­ле­ния ска­зать, совре­мен­ный клас­си­че­ский образ матери. Тут при­ме­ров не счесть. Фильмы «Нация про­зака» (США-Гер­ма­ния, 2001), «Дикие серд­цем» (США, 1990), «Гля­нец» (Рос­сия, 2007), «Воз­вра­ще­ние домой» (Филип­пины, 2003), «Испан­ский англий­ский» (США, 2004), «Амели» (Фран­ция, 2001)… Спи­сок можно про­дол­жать очень долго. В бель­гий­ской кар­тине «Мой сын для меня» (Фран­ция-Бель­гия, 2006) мать посто­янно тре­ти­рует сына, за что он в конце кон­цов и пыр­нул ее ножом.

Из даю­щей жизнь мать все чаще пре­вра­ща­ется в жизнь отби­ра­ю­щую. Внешне милая домо­хо­зяйка из «чер­ной коме­дии» Джона Уотерса «Мамочка – маньячка-убийца» (США, 1994) может убить чело­века из-за любого пустяка. В фильме Жанны Лабрюнь «Без еди­ного вскрика» (Фран­ция, 1992) матери уда­ется так настро­ить сына про­тив отца, что в конце кон­цов он в угоду ей натрав­ли­вает на род­ного папу собаку, и тот поги­бает. В «Мерт­вых доче­рях» (Рос­сия, 2007) сума­сшед­шая мать за одну ночь уто­пила трех своих малень­ких доче­рей. В фильме «Жена, мать, убийца» (США, 1991) геро­иня про­би­ва­ется наверх из низов, не гну­ша­ясь ничем. Ее жерт­вами ста­но­вятся муж и дочь. Она отра­вила их, так как решила, что они мешают ей достичь успеха. В фильме «Крас­ная сирена» (Фран­ция, 2002) дочь выдает мать-убийцу полиции.

Еще один образ – мать-дура (нередко в соче­та­нии с исте­рич­кой). Све­жий при­мер – рос­сий­ский сериал «Счаст­ливы вме­сте». Из отзы­вов зри­те­лей: «Светка (мать семей­ства. – Т.Ш.) – дурочка. Гена (отец. – Т.Ш.) – реаль­ный идиот! Семейка при­дур­ков». Кстати, аме­ри­кан­ские «Семейка при­дур­ков» (Канада-США, 1995), а также «Семейка Адамс» (США, 1991), все герои кото­рой зани­ма­ются чер­ной магией (пусть и пре­по­дано это с юмо­ром, в жанре «чер­ной коме­дии»), тоже не спо­соб­ствуют под­ня­тию пре­стижа семьи и обла­го­ра­жи­ва­нию образа матери.

Образу совре­мен­ной матери может быть свой­ственна и поло­вая рас­пу­щен­ность. В «Ост­рых каб­лу­ках» П. Аль­мо­до­вара (1991) мать согла­ша­ется пере­спать с зятем, своим быв­шим любов­ни­ком. В «Новом парне моей мамы» (Гер­ма­ния-США, 2008) начи­на­ю­щий агент Феде­раль­ной службы без­опас­но­сти полу­чает пер­вое зада­ние: сле­дить за своей соб­ствен­ной мате­рью и ее любов­ни­ком, кото­рых подо­зре­вают в краже пред­ме­тов искус­ства из наци­о­наль­ных музеев. В фильме «Моя мать, я и моя мать» (Фран­ция, 1999) роди­тель­ница не только меняет муж­чин, но и может раз­бу­дить свою дочь в пять утра, чтобы поде­литься с ней впе­чат­ле­ни­ями о про­ве­ден­ной ночи любви. Мать Розетты из одно­имен­ного фильма (Фран­ция-Бель­гия, 2000) зани­ма­ется про­сти­ту­цией за бутылку пива. А в фильме «Моя мать», фран­цуз­ской драме Кри­стофа Оноре, пока­зан­ной в 2004 году на XXVI Меж­ду­на­род­ном кино­фе­сти­вале в Москве, мать раз­вратна настолько, что ока­зы­ва­ется спо­собна даже на инцест.

К таким мате­рям и отно­ше­ние соответствующее.

«Ты опять сосешь пиво! – обру­ши­ва­ется на пья­ную мамашу Розетта. – Под­бери свои лохмы! Ты только дума­ешь о том, чтобы пить и…» (далее сле­дует непри­стой­ное выра­же­ние, на моло­деж­ном сленге обо­зна­ча­ю­щее физи­че­скую близость).

В фильме Майкла Ли «Тайны и ложь» (США, 1996) мать с доче­рью обме­ни­ва­ются гру­бо­стями, как базар­ные торговки.

А вот рос­сий­ский «экви­ва­лент» – фильм Дениса Евстиг­не­ева «Мама» (1999). В основу сюжета поло­жена реаль­ная исто­рия мно­го­дет­ной семьи Овеч­ки­ных, соста­вив­шей в свое время само­де­я­тель­ный джаз-бенд и попы­тав­шейся (неудачно) угнать самолет.

«Зачем ты столько детей наро­жала, мама? – вос­кли­цает Лен­чик-инва­лид. – Почему я пове­рил тебе, что меня выле­чат? Я в классе лучше всех учился ради тебя. Я гор­дился тобой! Сей­час опять новую счаст­ли­вую жизнь зате­яла? Опять ни у кого не спро­сив? Ничего мне от тебя не надо, мама! Ни-че-го!»

Осуж­де­ние роди­те­лей ста­но­вится не только допу­сти­мым, оно воз­во­дится в ранг худо­же­ствен­ного при­ема. Фильм «Моя мать, я и моя мать» (1999) построен как рас­сказ от лица 14-лет­ней девочки-под­ростка. Мать состоит из одних только бес­чис­лен­ных недо­стат­ков, кото­рые посто­янно раз­дра­жают дочь. Сериал «Абсо­лютно неправ­до­по­добно» (2000) высме­и­вает мать – жертву моды, за кото­рой наблю­дает «чудо­вищно пра­виль­ная дочь». В мульт­фильме «Агрип­пина» дочь поучает мать, а не наобо­рот. В фильме «Рек­вием по мечте» (США, 2000) сын не обра­щает на мать вни­ма­ния, счи­тая ее выжив­шей из ума. Впро­чем, Сара Гол­дфарб тоже не особо пере­жи­вает из-за сво­его Гарри, а ведь он, между про­чим, «под­сел» на нар­ко­тики. Но у матери есть дела поваж­нее: ее собра­лись при­гла­сить на люби­мую теле­пе­ре­дачу, а она не вле­зает в кра­си­вое крас­ное пла­тье, кото­рое носила много лет назад, когда еще был жив муж. Стре­мясь поху­деть, Сара начи­нает при­ни­мать амфе­та­мины, у нее раз­ви­ва­ется при­вы­ка­ние к ним, и посте­пенно она дей­стви­тельно схо­дит с ума.

Впро­чем, и мате­рин­ская любовь – поня­тие, каза­лось бы, одно­значно высо­кое, поло­жи­тель­ное – в совре­мен­ном искус­стве нередко дис­кре­ди­ти­ру­ется, пода­ется с обрат­ным зна­ком. Дела­ется акцент на «соб­ствен­ни­че­стве» матери, ее «нар­цис­си­че­ских зло­упо­треб­ле­ниях». А с подачи пси­хо­ана­ли­тика Фран­с­у­азы Кушар, в послед­ние два деся­ти­ле­тия на Западе стало модно гово­рить о «мате­рин­ском захват­ни­че­стве». Или, что, в сущ­но­сти, то же самое, об «уду­ша­ю­щей» мате­рин­ской любви. О таком «захват­ни­че­стве» – фильмы «Малень­кий чело­век Тейт» (США, 1991), «Пиа­нистка» (Фран­ция, 2001; дочь в этом фильме – ходя­чий ката­лог извра­ще­ний, воз­ник­ших из-за мате­рин­ского дик­тата), «Почти зна­ме­нит» (США, 2000; пра­виль­ная мать все запре­щает детям, дочь сбе­гает из дому), «Замкну­тый круг Кароль». Послед­няя кар­тина осо­бенно инте­ресна тем, что мать глав­ной геро­ини Мари, в общем-то, не в чем упрек­нуть. «Хотя и крайне редко, но в худо­же­ствен­ных про­из­ве­де­ниях авторы все же обра­ща­ются к весьма акту­аль­ной на сего­дняш­ний день ситу­а­ции, когда дочь должна про­ти­во­сто­ять “совер­шен­ной” матери, – пишут, раз­би­рая этот фильм, извест­ные фран­цуз­ские пси­хо­ана­ли­тики К. Элья­чефф и Н. Эйниш. – “Совер­шен­ной” в нашем слу­чае озна­чает вни­ма­тельно слу­ша­ю­щей и пони­ма­ю­щей, раз­ре­ша­ю­щей само­сто­я­тель­ность, не стре­мя­щейся уста­но­вить опре­де­лен­ные пра­вила и огра­ни­че­ния для любой мелочи… Именно такое непро­яв­лен­ное про­ти­во­сто­я­ние пыта­ется пока­зать в своем фильме “Замкну­тый круг Кароль” (1990) Эмма­ню­эль Кюо. Мать (Бюль Ожье) и ее дочь Мари (Лоранс Кот) живут вдвоем, без отца, кото­рый не упо­ми­на­ется даже наме­ком – в доме нет ни одной его фото­гра­фии. Груз нераз­ре­шен­ных роди­тель­ских про­блем явным обра­зом пере­кла­ды­ва­ется на дочь, тем более что ей не в чем все­рьез упрек­нуть свою все­гда спо­кой­ную, урав­но­ве­шен­ную, “иде­аль­ную” мать. Она тер­пе­ливо слу­шает, как Мари про­бует свои силы в пении, забо­тится о ее про­пи­та­нии, ста­ра­ется найти спо­собы лиш­ний раз пора­до­вать дочь. Мать, не счи­тая мел­ких быто­вых упре­ков, не спо­собна всту­пить в малей­ший кон­фликт с доче­рью, кото­рая, с целью выве­сти мать из рав­но­ве­сия и услы­шать ее под­лин­ный голос, посто­янно про­во­ци­рует мел­кие и круп­ные непри­ят­но­сти, то при­во­ро­вы­вая по мело­чам в мага­зине, то теряя почту и т.п.» (Дочки-матери: тре­тий лиш­ний? М., 2006. С. 42).

«Зна­ешь, чему бы я была по-насто­я­щему рада? – спра­ши­вает в какой-то момент свою маму Мари. И без­жа­лостно заяв­ляет: – Чтобы ты меньше меня любила!»

Короче, «сбрось маму с поезда», как сове­тует назва­ние попу­ляр­ной аме­ри­кан­ской кинокомедии.

Мама в про­из­ве­де­ниях для детей

Но, может, хотя бы дети пока избав­лены от новой трак­товки мате­рин­ского образа? Увы… Непри­кос­но­вен­ность дет­ства, охрана его чистоты ухо­дит в про­шлое, поня­тие «это не пред­на­зна­чено для дет­ских глаз и ушей» все актив­нее вытес­ня­ется из поля куль­туры. Несколько лет назад по мос­ков­скому теле­ви­де­нию был пока­зан сюжет режис­сера Сер­гея Игна­това о том, какой образ жен­щины и матери фор­ми­руют совре­мен­ные (пре­иму­ще­ственно запад­ные) мульт­фильмы. Зри­тель­ный ряд про­из­во­дил и до сих пор про­из­во­дит огром­ное впе­чат­ле­ние. Вот уж поис­тине доста­точно один раз уви­деть, чем сто раз услы­шать! Бла­го­даря воз­мож­но­стям совре­мен­ной тех­ники эту пере­дачу смогло посмот­реть много людей, поэтому пере­ска­зы­вать ее содер­жа­ние я не буду. Напомню лишь кое-что, особо, на мой взгляд, интересное.

Про­смот­рев, по выра­же­нию автора, «кило­метры пленки», съе­моч­ная бри­гада обна­ру­жила любо­пыт­ную зако­но­мер­ность: тра­ди­ци­он­ный, при­вле­ка­тель­ный образ мате­рин­ства пред­став­лен, в основ­ном, в филь­мах про живот­ных. В чело­ве­че­ском же обли­чье мате­рин­ство, как пра­вило, изоб­ра­жено нетра­ди­ци­онно: мамы либо слиш­ком стары (такими в наших муль­ти­ках изоб­ра­жают бабу­шек), либо непри­вле­ка­тельны. Они могут (как в сери­але «Гуфи и его команда») быть изоб­ра­жены кари­ка­турно и вести себя нелепо, тупо, затор­мо­женно и т.п. Могут напо­ми­нать ведьм (или в дей­стви­тель­но­сти ими являться), оттал­ки­вать непри­ят­ным выра­же­нием лица, власт­но­стью, зло­бой. Ну, а в мини-эпи­зоде, мель­ка­ю­щем на какие-то доли секунды в мульт­фильме «Кра­са­вица и чудо­вище», сов­ме­щены чуть ли не все эти харак­те­ри­стики. Созна­ние не в состо­я­нии уло­вить и отре­флек­си­ро­вать изоб­ра­же­ние, а под­со­зна­ние улав­ли­вает. С. Игна­тов дает зри­те­лям воз­мож­ность подроб­нее рас­смот­реть рас­кад­ровку. Почему-то ни к селу ни к городу рядом с пре­крас­ной глав­ной геро­и­ней воз­ни­кает ста­рая, некра­си­вая, бедно оде­тая жен­щина с пере­ко­шен­ным от злобы лицом; на руках она дер­жит несколько ору­щих мла­ден­цев. Более непри­гляд­ный образ мате­рин­ства трудно себе пред­ста­вить. Зато легко понять, какую уста­новку полу­чают дети при виде такой кар­тинки: хочешь быть ста­рой, бед­ной и некра­си­вой – будь мно­го­дет­ной мате­рью. Хочешь быть похо­жей на Кра­са­вицу (а кто ж из дев­чо­нок не захо­чет?) – тогда не рожай. В послед­ние годы много напи­сано о мани­пу­ля­ции созна­нием. Пола­гаю, не надо долго объ­яс­нять, как опасно воз­дей­ствие таких «скры­тых» кад­ров на пси­хику юных зрителей.

Да, чуть не забыла! В совре­мен­ных мульт­филь­мах еще порой экс­плу­а­ти­ру­ется образ матери – секс-бомбы, а ино­гда, по сов­ме­сти­тель­ству, и супер­мена («Супер­се­мейка»).

А во мно­гих мод­ных мульт­филь­мах (напри­мер, в «Кор­по­ра­ции мон­стров») мать про­сто не при­сут­ствует. В мульт­фильме «В поис­ках Немо» маму съе­дают в пер­вых же кад­рах. В «Исто­рии игру­шек» от матери – одни только ноги. Но и когда мама есть, вовсе не факт, что ее суще­ство­ва­ние будет вос­при­нято малень­ким героем поло­жи­тельно. Малыш Стьюи из мульт­се­ри­ала «Гриф­фины» (цити­рую экс­пер­тизу, про­во­див­шу­юся по опре­де­ле­нию суда) «не нуж­да­ется в матери и пыта­ется изба­виться от “мат­ри­ар­халь­ного гнета”… По отно­ше­нию к ней Стьюи испы­ты­вает слож­ный ком­плекс нега­тив­ных чувств: отвра­ще­ние, злобу, пре­зре­ние, гад­ли­вость, в то же время мать – “вто­рая натура”. Мате­рин­ское молоко он назы­вает отвра­ти­тель­ным, его тря­сет и он вопит от злобы, когда Лоис (мать) целует его. В моно­логе любви-нена­ви­сти к матери Стьюи поет: “Ее могло бы и не быть, но я при­вык к ее чер­там”. Фото­гра­фии в аль­боме малыша пока­зы­вают, что это не только слова. Вот зата­ив­шийся Стьюи целится в мать со шкафа; он же пыта­ется ее отра­вить, заду­шить подуш­кой. Тень Стьюи с зане­сен­ным для удара ножом явственно обо­зна­чи­лась в ван­ной, где Лоис при­ни­мает душ… Бран­ные выра­же­ния – харак­тер­ная черта образа малыша Стьюи. Их набор, посвя­щен­ный матери в серии “Гриф­фин – пре­зи­дент школь­ного совета”: “Какого черта ты здесь сто­ишь?”, “ста­рая карга”, “про­кля­тая ведьма”, “ведьма”, “нена­вижу тут и там”, “не ску­чаю по этой выдре”, “пусть она хоть в аду сгорит”».

Но, пожа­луй, пора хоть немного пере­клю­читься с кино на лите­ра­туру. В пове­сти Жаклин Уил­сон «Раз­ри­со­ван­ная мама», пред­на­зна­чен­ной для дево­чек от 9 до 14 лет и в 2000 году при­знан­ной луч­шей дет­ской кни­гой Англии, в образе матери при­сут­ствуют едва ли не все столь «цени­мые» совре­мен­ным искус­ством каче­ства. Мэри­голд и алко­го­личка, и туне­ядка, и ворует чужие кре­дит­ные кар­точки, и водит к себе муж­чин. Основ­ной спо­соб само­вы­ра­же­ния Мэри­голд – через моду (эта­кая ожив­шая кукла Братц, «дев­чонка со стра­стью к моде»). При­чем про­яв­ля­ется мод­ни­ча­нье нелепо-экс­тра­ва­гантно: Мэри­голд с ног до головы покрыта тату­и­ров­ками, сде­лан­ным по ее соб­ствен­ным эски­зам. Как она при­зна­ется доче­рям, тату­и­ровки «застав­ляют ее чув­ство­вать себя необык­но­вен­ной». К доче­рям она отно­сится напле­ва­тель­ски. Полу­чив посо­бие, един­ствен­ный источ­ник суще­ство­ва­ния для семьи, Мэри­голд может потра­тить деньги на какую-нибудь свою при­хоть, нисколько не заду­мы­ва­ясь, будет ли детям зав­тра что поесть. Эго­и­стич­ная, взбал­мош­ная, упря­мая, инфан­тиль­ная, она нисколько не похожа на нор­маль­ную маму. Ее 13-лет­няя дочь Стар вынуж­дена по-мате­рин­ски опе­кать не только свою млад­шую сест­ренку Дол, но и саму Мэри­голд. «Почему бы тебе не вести себя нор­мально?.. Ты-то когда повзрос­ле­ешь?» – читает Стар нота­ции маме.

Да и Дол, кото­рая еще не закон­чила началь­ную школу (стало быть, ей лет 8–9), во мно­гих ситу­а­циях ведет себя по отно­ше­нию к матери покровительственно.

«Тебе пора под­кра­сить корни , Мэри­голд», – коман­дует она (ни Дол, ни Стар не назы­вают Мэри­голд мамой).

«Крыша у нее на одном гвозде», – так харак­те­ри­зует свою мамашу Стар. В конце же пове­сти и без того шат­кая «крыша» сле­тает совсем, в резуль­тате чего Мэри­голд ока­зы­ва­ется в сума­сшед­шем доме.

Отно­ше­ние дево­чек к матери слож­ное. Дол, от лица кото­рой ведется повест­во­ва­ние, несмотря ни на что, по-дет­ски любит мать, хотя и сты­дится ее. «Честно говоря, я до сих пор со стра­хом вспо­ми­нала о тех слу­чаях, – при­зна­ется Дол, – когда она увя­зы­ва­лась за мной, потому что тогда она захо­дила в школу, да еще и пус­ка­лась в раз­го­воры с учи­те­лями». И все же она пока склонна оправ­ды­вать Мэри­голд: дескать, она «смеш­ная», «умеет заме­ча­тельно играть в раз­ные игры».

Стар же устала от такой «весе­лой» жизни, ее часто охва­ты­вают раз­дра­же­ние и даже нена­висть. «Иди­от­ская, мерз­кая, бес­по­лез­ная… не мать, а черт знает что», «чок­ну­тая» – вот эпи­теты, кото­рыми она награж­дает маму.

«Да не любит она нас, не вооб­ра­жай, пожа­луй­ста. Если бы любила, поста­ра­лась бы испра­виться. Если хочешь знать, ей вообще на нас напле­вать!» – гово­рит Стар сестренке.

Дру­гие мамы в пове­сти тоже не пода­рок. Мать самой Мэри­голд отка­за­лась от нее. А свою при­ем­ную мать Мэри­голд назы­вает в раз­го­воре со сво­ими доч­ками «стер­вой» и в крас­ках опи­сы­вает, как та над ней изде­ва­лась. Мать маль­чика, с кото­рым уда­ется подру­житься Дол, – тяже­лая исте­ричка с выра­жен­ным ком­плек­сом «захват­ни­че­ства», и маль­чик ждет не дождется, когда смо­жет вырваться на сво­боду. «Уж тогда отведу душу, – делится он сво­ими пла­нами, – раз­ри­су­юсь по пол­ной про­грамме!» От матери девочки Таши, с кото­рой неук­люже пыта­ется подру­жить дочку Мэри­голд, за вер­сту пах­нет сно­биз­мом. Един­ствен­ный поло­жи­тель­ный пер­со­наж – тетушка Джейн, кото­рой соци­аль­ная служба пере­дает на вре­мен­ное содер­жа­ние Дол, когда Мэри­голд попа­дает в пси­хи­ат­ри­че­скую боль­ницу. Но это пожи­лая жен­щина, по воз­расту годя­ща­яся Дол в бабушки, а то и в пра­ба­бушки. (Помните, говоря о запад­ных мульт­филь­мах, я уже упо­ми­нала эту харак­тер­ную осо­бен­ность поло­жи­тель­ного мате­рин­ского образа? Поскольку «Раз­ри­со­ван­ная мама» – про­из­ве­де­ние весьма конъ­юнк­тур­ное, я бы даже ска­зала, рецеп­тур­ное, такое сле­до­ва­ние «гене­раль­ной линии» неудивительно.)

В дру­гой широко раз­ре­кла­ми­ро­ван­ной книге, три­ло­гии Ф. Пул­мана «Тем­ные начала» («Север­ное сия­ние», «Чудес­ный нож» и «Янтар­ный теле­скоп»), удо­сто­ив­шейся мно­же­ства пре­стиж­ных пре­мий, мать Тони Мака­риоса «думает, что ему лет девять, но какой с нее спрос. Память у бедо­лаги нику­дыш­няя, да и пьет она сильно… Фами­лию он носит гре­че­скую, но очень может быть, что это все мама­шины фан­та­зии… В ее одур­ма­нен­ной вином голове мысли о мате­рин­ской любви не воз­ни­кают, но уж если лас­ка­ется сынок, так она его не отпи­хи­вает. Если узнает, конечно. Пус­кай себе лас­ка­ется. Не чужой ведь».

Мать дру­гого маль­чика, Уилла, душев­но­боль­ная. А мать глав­ной геро­ини Лиры Бела­ква – сущее исча­дие ада. Внешне пре­крас­ная, обво­ро­жи­тель­ная мис­сис Кол­тер хлад­но­кровно зама­ни­вает в ловушку детей, кото­рых затем исполь­зуют в чудо­вищ­ных экс­пе­ри­мен­тах. Больше того, их стра­да­ния достав­ляют ей садист­ское удо­воль­ствие. «Она упи­ва­лась, когда детей раз­ди­рали на части», – рас­ска­зы­вают уце­лев­шие малень­кие плен­ники Лире. Во вто­рой книге она соб­ствен­но­ручно ломает пальцы пле­нен­ной ведьме, застав­ляя ее выдать тайну. Все в жизни мис­сис Кол­тер под­чи­нено задаче дости­же­ния мак­си­маль­ной вла­сти над людьми. Ника­ких чело­ве­че­ских чувств для нее не суще­ствует, ребе­нок ей был не нужен. Зачата Лира в пре­лю­бо­де­я­нии. Когда же лорд Ариэл, отец Лиры, убил мужа мис­сис Кол­тер и суд в нака­за­ние кон­фис­ко­вал его иму­ще­ство, любов­ница поспе­шила откре­ститься от него и от дочери, поскольку связь с таким чело­ве­ком угро­жала ее карьере и репу­та­ции. С самого дет­ства мис­сис Кол­тер «не про­яв­ляла ни капли состра­да­ния, жало­сти или доб­роты, не рас­счи­тав зара­нее выгоды, кото­рой это должно было ото­зваться». Она «мучила и уби­вала всех без про­мед­ле­ния и рас­ка­я­ния… пре­да­вала, плела интриги и насла­жда­лась своим пре­да­тель­ством». У Лиры мать вполне есте­ственно вызы­вает ужас и отвращение.

Правда, в конце кон­цов мис­сис Кол­тер вдруг, неожи­данно для себя, про­ни­ка­ется к дочери любо­вью. Более того, она жерт­вует собой, спа­сая Лиру, но образ этой «мамы» не ста­но­вится менее зло­дей­ским. Она нисколько не сожа­леет о своих пре­ступ­ле­ниях, про­дол­жает бороться с Цер­ко­вью и с Богом (вер­нее ска­зать, с Его «реген­том» Мета­тро­ном, поскольку Бог изоб­ра­жен в этом кощун­ствен­ном про­из­ве­де­нии жал­ким, немощ­ным ста­ри­ком). Так что в «шедевре» Пул­мана мать – пер­со­наж уже откро­венно демонический.

Что же каса­ется матери все­мирно извест­ного Гарри Пот­тера, то она изоб­ра­жена без­условно поло­жи­тельно, с одной лишь «малень­кой» поправ­кой: Лили (так зовут покой­ную маму Гарри) была ведьмой.

Новые эта­лоны

Но нельзя иска­жать образ, не пося­гая одно­вре­менно и на про­об­раз. Смена коор­ди­нат, иска­же­ние цен­но­стей рано или поздно затра­ги­вают не только внеш­ние обо­лочки, но и глу­бин­ные смыслы. И что бы ни гово­рили авторы (сей­час обычно гово­рят не об обли­че­нии недо­стат­ков – это про­шлый век, а о том, что «жизнь такова», «посмот­рите вокруг» и про­чее), все более оче­видно, что совре­мен­ная масс-куль­тура настой­чиво ста­ра­ется не про­сто дис­кре­ди­ти­ро­вать образ матери, но и пося­гает на его про­об­раз. Вме­сто Бого­ма­тери дья­во­лица – таков век­тор совре­мен­ной куль­туры (в том числе и пред­на­зна­чен­ной для детей!). Это дела­ется еще не вполне открыто, послед­ние слова не про­из­не­сены, но выше­упо­мя­ну­тые (и неупо­мя­ну­тые, поскольку им несть числа) книги, фильмы, мульт­фильмы, а также мно­гие реклам­ные изоб­ра­же­ния и пер­со­нажи ком­пью­тер­ных игр недву­смыс­ленно харак­те­ри­зуют тенденцию.

Да, бывают и про­блески на тем­ном небе, но, к сожа­ле­нию, не они нынче опре­де­ляют погоду. Я, конечно, пола­гала, что дела обстоят неважно, но, право, не дога­ды­ва­лась, насколько они плохи, пока не заня­лась изу­че­нием дан­ной темы вплот­ную. А между тем, «любая жиз­не­спо­соб­ная куль­тура опи­ра­ется на систему поло­жи­тель­ных цен­но­стей. Кто бы с кем ни вое­вал, кто бы кому ни про­ти­во­стоял, но рост этноса ста­но­вился воз­мож­ным только на яркой пас­си­о­нар­ной (по емкому опре­де­ле­нию Л.Н. Гуми­лева) пози­тив­ной идее. Любая устой­чи­вая куль­тур­ная модель бази­ру­ется на пози­тив­ном образе чело­века и его устой­чи­вых свя­зях с миром. Основа такой модели – пред­став­ле­ние о достой­ном чело­веке, чья цен­ность посто­янно демон­стри­ру­ется и дока­зы­ва­ется». И «обя­за­тель­ный образ, на кото­ром дер­жится любая куль­тура, – это поло­жи­тель­ная жен­щина-мать».

Раз­ру­ше­ние таких обя­за­тель­ных, фун­да­мен­таль­ных обра­зов вле­чет за собой слом куль­туры. Пока окон­ча­тель­ного обвала не про­изо­шло, поскольку нелегко за несколько деся­ти­ле­тий погу­бить то, что созда­ва­лось веками. Но «сопро­тив­ле­ние мате­ри­ала» не бес­пре­дельно. Недавно про­ве­ден­ный среди бри­тан­ских под­рост­ков опрос пока­зал, что для них луч­ший образ совре­мен­ной матери – Мардж Симп­сон из попу­ляр­ного мульт­се­ри­ала. Для тех, кто не смот­рел, кратко поясню: это паро­дия на про­вин­ци­аль­ную аме­ри­кан­скую домо­хо­зяйку 1950‑х годов, пер­со­наж не про­тив­ный, но довольно неле­пый. Ее легко выде­лить в толпе по огром­ной при­ческе ярко-синего цвета, в кото­рой она нередко хра­нит раз­лич­ные пред­меты. Из-за при­чески рост Мардж больше 2,5 мет­ров. Одна­жды она пере­жгла свои волосы утю­гом, и ей при­шлось какое-то время побыть брю­нет­кой. В школь­ные годы Мардж активно зани­ма­лась обще­ствен­ной рабо­той (в част­но­сти, раз­об­ла­чила работ­ника сто­ло­вой, пле­вав­шего школь­ни­кам в суп), но по окон­ча­нии школы вскоре забе­ре­ме­нела и вышла замуж. Энер­гии Мардж хва­тает не только на семью. После того как ей по ошибке уве­ли­чили грудь, она какое-то время рабо­тала моде­лью. Еще была учи­тель­ни­цей началь­ных клас­сов (к вящему огор­че­нию сво­его невос­пи­ту­е­мого сына Барта), актри­сой, писа­те­лем, плот­ни­ком и даже поли­цей­ским. Как гла­сит реклам­ный текст, Мардж «пыта­ется научить людей нрав­ствен­но­сти, но ее попытки зача­стую тщетны»; она «хочет, чтобы люди жили пра­ведно и не гре­шили, однако в неко­то­рых сериях нару­шает свой образ жизни», потому что «даже ей ста­но­вится скучно».

Среди про­чих в списке кан­ди­да­ток на титул «иде­аль­ной матери» фигу­ри­ро­вали и вполне реаль­ные геро­ини совре­мен­ного шоу-биз­неса: Вик­то­рия Бэк­хем, Шэрон Осборн и Лиз Харли. Какие они, эти «иде­аль­ные матери», жела­ю­щие могут выяс­нить сами, благо инфор­ма­ция о «звез­дах» сей­час обще­до­ступна. Про­ци­ти­рую только кое-что про Шэрон Осборн с сайта Beatles.ru: «Жена Оззи (Оззи Осборн – извест­ный рок-музы­кант. – Т.Ш.) и извест­ная матер­щин­ница ведет пере­го­воры об уча­стии в спек­такле “Моно­логи вагины”. Коме­дия, напи­сан­ная аме­ри­кан­кой Ив Энслер, пред­став­ляет собой рас­сказы жен­щин о своих при­чин­ных местах… Шэрон про­сла­ви­лась бла­го­даря реа­лити-шоу “Семейка Осбор­нов”, сня­том на MTV». Еще «Шэрон сыг­рала малень­кую роль бар­менши-лес­би­янки в хито­вой аме­ри­кан­ской коме­дии “Воля и бла­го­склон­ность”, после того как она про­из­вела впе­чат­ле­ние на созда­те­лей шоу своей эпи­зо­ди­че­ской ролью лес­би­янки в аме­ри­кан­ской мыль­ной опере “Дни нашей жизни”… Однако ее реше­ние при­мерно год назад стать коро­ле­вой ток-шоу потер­пело фиа­ско по при­чине ее чрез­мер­ного сквернословия».

Так что, похоже, пол­ного пере­вер­тыша ждать оста­лось недолго. Инте­ресно, что ска­зала бы о резуль­та­тах опроса, про­ве­ден­ного, кстати, по заказу бла­го­тво­ри­тель­ной орга­ни­за­ции «Союз мате­рей» (Mothers’ Union), писа­тель­ница Вир­джи­ния Вулф? В 30‑е годы про­шлого века, борясь вме­сте с дру­гими феми­нист­ками за права жен­щин, она рато­вала за раз­вен­ча­ние образа жен­щины-матери, а твор­че­ских дам вообще при­зы­вала «убить в себе домаш­него ангела». Оста­лась бы она довольна резуль­та­тами, или ее, как это часто бывает, разо­ча­ро­вало бы столь бук­валь­ное вопло­ще­ние мечты? Увы, ответа полу­чить не удастся, поскольку, желая изба­вить мужа от стра­да­ний, свя­зан­ных с ее поме­ша­тель­ством, Вир­джи­ния Вулф в 1941 году уто­пи­лась в реке Оуз.

Что же тво­рится с душой ребенка, когда так иска­жа­ется свя­той образ матери, и чем это чре­вато для семьи (и не только для нее)? Ответ на этот отнюдь не рито­ри­че­ский вопрос, пожа­луй, и так очевиден.

Автор: Татьяна Шишова

Худож­ник: Марина Колоериди

Пра­во­слав­ное информ. агент­ство “Рус­ская линия”

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки