Скрежет твоей любви. О тяжком чувстве долга — Ирина Лукьянова

Скрежет твоей любви. О тяжком чувстве долга — Ирина Лукьянова

(8 голосов5.0 из 5)

Голос раз­дра­жен­ной мамы был слы­шен еще в лифте, кото­рый катился сверху. «Ты хоть выйти из лифта нор­мально можешь?» — гря­нуло из кабины, когда дверцы откры­лись. Я про­шла впе­ред, к выходу из подъ­езда, а за спи­ной еще гро­мы­хали при­выч­ные рас­каты — не то «кто так спус­ка­ется», не то «ты что, не можешь не шар­кать?», не то «уже все стены рука­вами обтерла, на тебя не настираешься».

По этому харак­тер­ному лязгу и скре­жету оте­че­ствен­ные мамы без­оши­бочно опо­зна­ются в любой стране мира, — как звук рус­ского шан­сона или памят­ная аксе­нов­ская «широ­кая косо­вица трав» — слу­чайно пой­ман­ная в Гер­ма­нии совет­ская радио­пе­ре­дача. Такое же род­ное, при­выч­ное и нена­вист­ное до дрожи.

И ведь не ска­жешь, что не любят. Вот так и любят — без­на­дежно, отпи­хи­вая, одер­ги­вая — ведь ради тебя ста­ра­юсь, чтобы ты был со всех сто­рон совершенный!

В тот же день непре­менно вре­жешься в слу­чай­ный взрос­лый разговор:

— Она за всю мою жизнь не ска­зала мне ни одного доб­рого слова. Ей все не нра­ви­лось, что я делаю, все было плохо, все не так. Когда я кру­ти­лась перед зер­ка­лом в пят­на­дцать лет, она мне все­гда гово­рила — отойди от зер­кала, краше не станешь.

— …А вот я думаю — ну ладно доб­рое слово. Но ты хоть как-то вообще покажи, что я тебе зачем-то нужна. Они что — не видели, что учи­теля с нами делают? Почему они за меня нико­гда не засту­па­лись? Почему все­гда верили дру­гим взрослым?

— Мне кажется, в нашем дет­стве детям вообще было не при­нято верить. Мне, по-моему, мама до сих пор не верит, что я не брала ее выход­ные туфли и не знаю, куда они делись.

— А меня мама все­гда защищала…

Все замол­кают. Это как будто кто-то похва­стался в при­ем­ной у сто­ма­то­лога: а у меня ни одной пломбы и вообще нико­гда зубы не болели.

У этих взрос­лых, само­до­ста­точ­ных, состо­я­тель­ных людей моего поко­ле­ния на этом месте — ною­щий голый нерв. Они до сих пор такие — пер­фек­ци­о­ни­сты, убеж­ден­ные, что любить их не за что, что они до тех пор чего-то стоят, пока изо всех сил ста­ра­ются быть самыми луч­шими, самыми неза­ме­ни­мыми, самыми тру­до­лю­би­выми и самыми аль­тру­и­стич­ными. Это очень совест­ли­вые, вни­ма­тель­ные к работе, разум­ные люди. Разум­ные, правда, до тех пор, пока не начи­нают дрю­чить своих детей: четыре? Почему не пять? Сколько можно гулять? Кто так пишет? Пере­пиши еще раз! Кто так под­ме­тает? Руки из зад­ницы рас­тут! Что из тебя вырас­тет вообще, я не знаю? И клас­си­че­ское, вне­вре­мен­ное: двор­ни­ком будешь! Двор­ни­ком! Из тебя — такого — ничего — нико­гда— не выйдет!

Так и вырас­тает поко­ле­ние за поко­ле­нием — руки из зад­ницы, голову дома забыл, кому ты такой нужен, тебя спро­сить забыли, пого­вори мне еще, ты долго надо мной изде­ваться будешь?

Роди­тель­ский долг, кажется, — закон­чить эту мучи­тель­ную работу по при­ве­де­нию дитяти в при­лич­ный вид, по при­да­нию ему товар­ных качеств — чтобы стоял смирно, вел себя тихо, учился много, побеж­дал на олим­пи­а­дах… Дотя­нуть до вуза, добиться, чтобы посту­пил на бюд­жет — тогда гос­при­емка прой­дена, дитя полу­чает знак каче­ства на лоб, а мать — сер­ти­фи­кат соот­вет­ствия: она хоро­шая мать. А если не посту­пил — жизнь не уда­лась, пойду убью себя об стену. Пока подруги и кол­леги обсуж­дают, пер­вый курс в МГУ, Бау­манке и Вышке, окс­форд­ские ста­жи­ровки и прин­стон­ские про­граммы, — про­ва­лив­шая гос­при­емку мать гло­тает пер­сен и выхо­дит из офиса подальше от таких раз­го­во­ров, потому что она лузер.

Тре­вож­ной матери все кажется, что надо обстро­гать этого ребенка, при­дать ему, дере­вян­ному и коря­вому, чело­ве­че­скую форму. А, больно? — а ты чего хотел? Терпи, чело­ве­ком ста­нешь! Апо­феоз стро­га­ю­щей и скре­же­щу­щей любви — китай­ская мать-тиг­рица: ника­кой сво­боды, ника­кого сво­его мне­ния, гру­зить по пол­ной про­грамме и доби­ваться от ребенка геро­и­че­ских побед над собой, иначе так и вырас­тет хлю­пи­ком. Оте­че­ствен­ный вари­ант проще и абсурд­нее: мать и сама тол­ком не знает, как и что она пыта­ется сфор­ми­ро­вать, а потому хао­тично тер­зает свое дитятко всеми сво­ими ножов­ками и ста­мес­ками в раз­ных направ­ле­ниях, авось что-нибудь да полу­чится: сядь ровно! Убери челку с глаз! Опять в этой кофте, я же ска­зала — пере­одень! Где днев­ник? Зачем этот Вова опять зво­нит? Как зачем учить мате­ма­тику — чтобы не быть неучем! Чтобы посту­пить! Чтобы найти хоро­шую работу! То есть как это — зачем?

Меня никто здесь не любит, думает ребе­нок. Я никому здесь не нужен. Не будет меня — только всем легче. Это все вообще бессмысленно.

Роди­тели водят ребенка на тен­нис и каратэ, учат поль­зо­ваться носо­вым плат­ком и соб­ствен­но­ручно чистить ботинки, обу­чают физике на сто бал­лов ЕГЭ и англий­скому на кем­бридж­ский сер­ти­фи­кат — и остав­ляют в пол­ном неве­де­нии о самом глав­ном: о любви. Той самой, кото­рую древ­ние греки звали агапе, а совре­мен­ные пси­хо­логи зовут без­услов­ной. Той самой, кото­рая мило­серд­ствует, дол­го­тер­пит, не бес­чин­ствует, не ищет сво­его и не мыс­лит зла. Той самой, кото­рая Бог. Любви, кото­рая живет в чело­веке золо­тым внут­рен­ним сол­ныш­ком. Кото­рая дает ему ощу­ще­ние своей умест­но­сти и нуж­но­сти в этом мире — и пони­ма­ние, что этот мир хорош, сколько бы в нем ни было зла, а жизнь стоит того, чтобы жить. Что ты не пасы­нок здесь, ненуж­ный и незва­ный, а сын.

Нет, нельзя ска­зать, что не любят. Но с такой болью любят, с такой нена­ви­стью, с таким исступ­ле­нием и над­ры­вом, что страшно от такой тре­бо­ва­тель­ной, злой, испе­пе­ля­ю­щей любви. Как у Некра­сова — про сол­дата, несу­щего дет­ский гро­бик в слезах:

А как было живо дитятко,
То и дело говорилося:
«Чтоб ты лоп­нуло, проклятое!
Да зачем ты и родилося?»

Гово­рят, во вре­мена ста­лин­ских репрес­сий, когда лома­лись желез­ные боль­ше­вики, уди­ви­тельно стой­кими ока­зы­ва­лись интел­ли­гент­ские золо­тые дети, очка­рики, бало­ван­ные хлю­пики. Может быть, потому что им было за что дер­жаться, зачем жить, куда воз­вра­щаться, было ува­же­ние к себе и чело­ве­че­ское досто­ин­ство, был внут­рен­ний стер­жень, кото­рый фор­ми­ру­ется вовсе не жест­кой дрессурой.

Дер­жит в жизни только любовь. Тер­петь несо­вер­шен­ства мужа или жены, уха­жи­вать за теря­ю­щими рас­су­док ста­ри­ками, не терять само­об­ла­да­ния, когда дети выво­дят из себя, — это все только по любви. Тер­петь нече­ло­ве­че­ские обсто­я­тель­ства и не ухо­дить в небы­тие — только по любви. Видеть небо за колю­чей про­во­ло­кой — только по любви. Быть вос­тре­бо­ван­ным на работе, не выго­рать на ней, не пле­ваться от отвра­ще­ния, стать профи номер один — это все она, любовь к сво­ему делу. Уни­вер­саль­ный дви­га­тель, глав­ный мотор. И море, и Гомер — все дви­жется любо­вью. И солнце, и светила.

И только роди­тели, кото­рым, кажется, сам Бог велел, — дви­жимы чув­ством долга и стрем­ле­нием к успеху.

Источ­ник: Фома.ру

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

4 комментария

  • Сер­гей, 08.12.2016

    “Гово­рят, во вре­мена ста­лин­ских репрес­сий, когда лома­лись желез­ные боль­ше­вики, уди­ви­тельно стой­кими ока­зы­ва­лись интел­ли­гент­ские золо­тые дети, очка­рики, бало­ван­ные хлю­пики. Может быть, потому что им было за что дер­жаться, зачем жить, куда воз­вра­щаться, было ува­же­ние к себе и чело­ве­че­ское досто­ин­ство, был внут­рен­ний стер­жень, кото­рый фор­ми­ру­ется вовсе не жест­кой дрессурой”.

    Не то, что нынеш­няя “золо­тая молодежь”.Кстати, мне­ние автора насчет суще­ство­ва­ния “золо­той молодежи”?

    Ответить »
  • Яна, 09.09.2016

    Пое­крас­ная ста­тья! Спа­сибо автору!

    Ответить »
  • Нора, 02.04.2016

    Разумно, очень полез­ная ста­тья. Спосибо.

    Ответить »
  • Ольга, 28.04.2015

    Класс­ная ста­тья! Как раз мне вовремя!

    Ответить »
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки