Судьбы и стихи юных поэтов, не вернувшихся с войны: «Я не хотел участвовать в параде»

Судьбы и стихи юных поэтов, не вернувшихся с войны: «Я не хотел участвовать в параде»

(7 голосов5.0 из 5)

Мы рас­ска­зы­вали о новой книге Дмит­рия Шева­рова «Ушли на рас­свете. Судьбы и стихи». Пока книга о моло­дых поэтах труднодоступна, но неко­то­рые мате­ри­алы могут быть пода­рены чита­телю. Это отрывки из писем и стихи маль­чи­ков, кото­рые ушли на войну без возврата.

«…Вечер­ние сумерки слиш­ком быстро пере­хо­дят в утрен­ние. Не зво­ните, будиль­ники. Не греми, руко­мой­ник. Помол­чите, репро­дук­торы. Дайте допи­сать стихи».

Дмит­рий Шева­ров, автор-соста­ви­тель сборника.

scale 1200 - Судьбы и стихи юных поэтов, не вернувшихся с войны: «Я не хотел участвовать в параде»

«…Я не хотел участвовать в параде»

Леонид Крапивников

Геньке

Навсе­гда мы в сердце сохранили
Сол­неч­ные пятна  на стене.
Мы ладо­нью зай­чи­ков ловили,
Не пой­мали. Нет.

Нынче наше дет­ство миновало.
Отз­ве­нело, как ручьи весной.
Мы с тобой шагали от вокзала
Незна­ко­мой ули­цей прямой.

Только глаз одних не позабыли,
У кото­рых смех на самом дне.
Сча­стье мы ладо­нями ловили.
Не пой­мали. Нет.

1938–1940

Борис Смоленский

***

Сего­дня наш послед­ний вечер,
Темно, и за окном январь.
Ни слова, ни огня, ни крика.
Пусть тишина как на пари.
Открой рояль. Сыг­рай мне Грига
И ничего не говори.
Молчи. Пусть будут только тени
На кла­ви­шах и на висках.
Я спрячу голову в колени,
Чтоб тишину не расплескать.

1939

***

Я сего­дня весь вечер буду,
Зады­ха­ясь в табач­ном дыме,
Мучиться мыс­лями о каких-то людях,
Умер­ших очень молодыми,
Кото­рые на заре или ночью
Неожи­данно и неумело
Умирали,
не допи­сав неров­ных строчек,

Не долю­бив,
не досказав,
не доделав…

1939

Николай Майоров

В Михай­лов­ском

Смот­реть в камин. Сле­дить, как уголь
Стал неза­метно потухать.
И слу­шать, как сви­репо вьюга
Сту­чится в ставни.
И опять

Пере­би­рать слова, как память,
И ста­вить слово на ребро,
И негри­тян­скими губами
Тре­пать гуси­ное перо.
Закрыть глаза, чтоб злей и резче
Вста­вали в памяти твоей
Стихи, пирушки, мир и вещи,
Порт­реты жен­щин и друзей,
Цвет­ных обоев рез­кий скос,
Опу­сто­шён­ные бутылки,
И прядь лас­ка­е­мых волос
Забы­той жен­щины, и ссылки,
И всё, чем жизнь ещё пестра,
Как жизнь восточ­ного гарема.
…И доси­деться до утра
Над недо­пи­сан­ной поэмой.

Лето 1937

***

Я с поезда. Непро­спан­ный, глухой.
В кашне измя­том, заткну­том за пояс.
По голове погладь меня рукой,
При­мись ругать. Обратно шли на поезд.
Гро­зись бедой, невы­го­дой, концом.
Где б ни была – в толпе или в вагоне, –
Я всё равно найду,
Уткнусь лицом
В твои, как небо, светлые
Ладони.

1940

***

О нашем вре­мени расскажут,
Когда прой­дём, на нас укажут
И ска­жут сыну: – Будь прямей!

Возьми шинель –
покро­ешь плечи,
Когда мороз невмоготу.
А тем – про­сти: им было нечем
При­крыть бес­смертья наготу.

1940

Василий Кубанёв

Из писем  Таи­сии Шати­ло­вой  и Вере Клишиной
10 ноября 1937
…Когда мне было лет шесть, Тасенька, бабушка читала мне вслух Еван­ге­лие, пела духов­ные стихи и рас­ска­зы­вала страш­ные исто­рии о жизни вели­ких греш­ни­ков и вели­ких муче­ни­ков. Два года тому назад бабушка при­е­хала к нам и при­везла мне в пода­рок Еван­ге­лие и молитву.

Молитва эта будто бы спа­сает от смерти. Бабушка заста­вила меня поло­жить её в кар­ман, но я вынул её оттуда и не знаю, куда поло­жил. А Еван­ге­лие читаю и поныне. 

Мне во что бы то ни стало необ­хо­димо сбли­зиться с каким-нибудь свя­щен­ни­ком. А ты зна­ешь, как это опасно: если об этом узнают в школе, то мне не мино­вать исключения.

13 июня 1938
Пусть даже я нико­гда не научусь писать хоро­шие книги – не беда! У меня оста­ётся жизнь, кото­рая – как бы ни была она мала и как бы ни каза­лась бедна – все­гда силь­нее книг, потому что она – вечна и свер­ка­юща, а книги – только сла­бые и крат­кие отблески её.

21 ноября 1938
Для меня совер­шенно без­раз­лично сей­час – добе­русь ли я до высот славы. На черта она мне? Чтобы мучиться? Но мне отнюдь не без­раз­лично, добе­русь ли я до высот мастер­ства. Это – цель моей жизни.

2 фев­раля 1939
Кажется, что весь ты – сердце, одно лишь тёп­лое сердце…

28 фев­раля 1939
Мне страшно ино­гда ста­но­вится даже от того, как я к тебе при­вя­зался, при­вык, при­бли­зился. Очень страшно. Страшно потому, что какой-то нут­ря­ной голос, сокро­вен­ней­ший голос, кото­рый нико­гда меня не обма­ны­вал, гово­рит мне – даже не гово­рит, а смутно вну­шает, что всё это кон­чится, обо­рвётся, рухнет.

30 апреля 1939
Я так тебя люблю, ангел мой, душа моя, сестра моя…

***

По полю прямому
В атаку идут войска,
Штыки холодеют,
Коло­тится кровь у виска.

Из даль­него леса,
Из тём­ного леса – дымок.
Один покачнулся,
К земле при­хиль­нулся и лёг.

– Това­рищ, про­сти нас,
Чуток полежи, погоди,
При­дут санитары,
Они там идут позади.

– Я знаю. Спасибо.
Ребята, вот эту шинель
Потом отошлите
В деревню на память жене.

А кон­чится битва –
Сол­дат не судите чужих.
Прошу, передайте:
Я с ними боролся за них.

1940

Павел Коган

 

pic - Судьбы и стихи юных поэтов, не вернувшихся с войны: «Я не хотел участвовать в параде»

Из письма Павла Когана другу. Июль 1942 года
«…3‑го был бой, а 4‑го – день моего рож­де­ния. Я шёл и думал, что остаться живым в таком бою все равно, как ещё раз родиться.

Сего­дня у меня вырвали несколько седых волос. Я посмот­рел и поду­мал, что этот, наверно, за ту опе­ра­цию, а этот вот за ту…

Род­ной, если со мной что-нибудь слу­чится, – напиши обо мне, о парне, кото­рый много хотел, поря­дочно мог и мало сделал».

***

Тебе опять совсем не надо
Ни слов, ни дружбы.
Ты одна.
Шесть сотен верст до Ленинграда
Засне­жены, как тишина.
А я пишу стихи, которым
Уви­деть свет не суждено.
И бьют косым кры­лом просторы
В моё обыч­ное окно.
И, чуть при­щу­рив­шись, я слышу,
Как кап­лет с крыш,
Я слышу, как,
Шурша, как шёлк,
Спе­шат по крышам
Ста­рин­ной выковки века,
Как на рас­пах­ну­том рассвете
Ты слезы вытерла с лица.
Так мир устроен –
дым и ветер,
Раз­мах и ясность до конца.

1937

Владислав Занадворнов

***

Моих дру­зей не надо искать
На клад­би­щах городских,
В два метра дли­ной кровать
Кажется тес­ной для них.

По-брат­ски обняв­шись, они лежат,
Воин­ский выпол­нив долг.
Словно выспаться спешат,
Пока тре­во­гой не под­нят полк.

Но, заглу­шая метели плач,
Без отдыха, день за днём,
Над ними камен­ный трубач
Тру­бит, зады­ха­ясь, подъём…

(Из дово­ен­ных стихотворений)

22 июля 1942
…Часто вспо­ми­наю то, что было: какой-нибудь занят­ный слу­чай, чью-нибудь улыбку, невзна­чай ска­зан­ные слова, чей-нибудь голос, – тысячи мело­чей, кото­рые вдруг делают живым давно умершее.

21 авгу­ста 1942
…Но ино­гда, моя люби­мая, нужно быть ко всему гото­вым. Я не верю в это, но если я не вер­нусь, – помни, что я тебя любил всеми силами души моей, – как только умел, и с каж­дым меся­цем, с каж­дым годом при­вя­зы­вался все больше и больше к тебе. И сего­дня, девочка, я не буду тру­сом, я могу наде­лать каких-нибудь глу­по­стей, но только не по трусости…

15 сен­тября 1942
Хоро­шая моя! Сего­дня – 15 сен­тября, – Юрашке 2 года, а мне 28. Крепко, крепко потор­моши за меня сынку, поду­рачься с ним, рас­це­луй его – до слез. Парень-то ста­нет совсем боль­шим, а наше время уходит…

…Пишу это письмо, сидя в блин­даже, у само­дель­ного очага – углуб­ле­ния, выры­того в пес­ча­ной земле. Погода стоит холод­ная, вет­ре­ная, а у огня не только греем руки, но и душой как-то отогреваемся.

Зна­ешь, я часто ловлю себя на мысли: очень хорошо, что где-то далеко отсюда, за сотни дней и верст от нашей фрон­то­вой жизни, у меня оста­лась ты, моя девочка, наш сынка… Поду­ма­ешь, и как-то дела­ется не так оди­ноко. Это вели­кая вещь, когда зна­ешь, что есть куда, есть к чему возвращаться.

И я дол­жен вер­нуться несмотря ни на что, несмотря на то, что мало кто отсюда вер­нётся живым. Мне порой кажется; сей­час я сумею ска­зать такую правду о чело­веке, что  у всех, кто узнает ее, дух захва­тит, что я и сам стану удив­ляться, как я сумел её найти.

Холм

Холм пахали из орудий
Два томи­тель­ных часа.
Он гля­дел раз­би­той грудью
На сожжён­ные леса.

Мча в пике, как на ученье,
Само­лёты всех сортов
Раз­бом­били холм в теченье
Двух томи­тель­ных часов.

Все навы­во­рот, казалось,
Что земля сошла с ума,
Лишь назва­ние осталось,
Будто не было холма.

Пусть уби­тые почили,
Все же вдоль и поперёк
Пуле­мёты прострочили
Каж­дый камень и пенёк.

Лишь тогда, на вся­кий случай
Малость лиш­него хватив,
Дви­ну­лись эс-эсы тучей
На реши­тель­ный прорыв.

Но лишь кости на петлицах
Стали видимы для глаз –
Холм раз­би­тый задымился,
При­под­нялся мёрт­вый враз.

Злые, чер­ные, как черти,
В пят­нах крови и пыли,
В пол­ный рост виде­ньем смерти
Наши встали из земли.

Встали, выросли без страха,
Словно тени мертвецов;
Иль сама земля из праха
Вос­кре­сила тех бойцов?

1942

Николай Копыльцов

Из письма Ген­на­дию Шева­рову, отцу Дмит­рия Шева­рова,  от Нико­лая Бан­ни­кова, друга Нико­лая Копыль­цова  (23 ноября 1964 года)
«…Он был годом младше меня, но как много я узнал от него, как много услы­шал впер­вые! Было в нем что-то очень лёг­кое, кра­си­вое и неж­ное; чудес­ный тембр голоса, синие глаза и неза­бы­ва­е­мая золо­тая бело­ку­рость сразу выде­ляли его среди сверст­ни­ков и товарищей.

…Он жил сти­хами, поэ­зией, посто­янно раз­мыш­лял о ней, посто­янно сочи­нял. Дома у него был шкаф, наби­тый кни­гами: там я уви­дел такие сбор­ники сти­хов и такие фоли­анты по исто­рии лите­ра­туры, каких, по тем вре­ме­нам, мне, навер­ное, долго бы ещё не при­ве­лось увидеть.

Имена поэтов, в школь­ных про­грам­мах не упо­ми­на­е­мые, были ему как бы родными;…он звуч­ным своим пре­крас­ным голо­сом читал наизусть целые стра­ницы Бара­тын­ского и Тют­чева, Блока и Брю­сова, Белого и Хлеб­ни­кова, Ахма­то­вой и Зен­ке­вича. От него я услы­шал впер­вые имя поэта, скоро при­нёс­шего нам осо­бую радость, – имя Эду­арда Багрицкого…

***

Почему не вижу света?
Разве све­том не согреты,
Разве све­том не пропеты
Сердца луч­шие мечты?

Иль на свете места нету
Непо­кор­ному поэту?
Иль, не вспых­нув, угасает
Отда­лён­ная звезда?

Рэм Маркон

Янина Лев­ко­вич, сотруд­ник Инсти­тута рус­ской лите­ра­туры (Пуш­кин­ский дом) РАН: «Он любил книги и пись­мен­ный стол, а стал солдатом…Стихи он начал писать ещё в 7‑м классе, Мая­ков­ский и Пастер­нак были его люби­мыми поэтами… Его био­гра­фия ока­за­лась очень корот­кой. Он не успел напе­ча­тать ни одного из своих стихотворений…»

Осень 1942
Я весь во вла­сти вос­по­ми­на­ний и надежд на буду­щую встречу. Мы ведь не только частицы в огром­ной машине войны, но и сама война лишь частица наших био­гра­фий. Такой она, во вся­ком слу­чае, явля­ется для меня, и я с нетер­пе­нием жду, когда же она кон­чится, как ждешь конца непри­ят­ного объяснения.

***

Пред­ставьте, она выхо­дит замуж,
И зна­чит выхо­дит – её нету.
И нет резона стре­ляться за даму,
К тому же нет пистолета.

Начи­нают зна­ко­мые охать и ахать,
«Как же!», «Неужели?..», «Такая молодая».
Я им отве­чаю: прошу не лапать,
Потому, что она святая.

И тут заплачу, и ста­нут люди
Гла­зеть на небо: «Откуда слякоть?»
А я буду сидеть на воде и хлебе
И буду пла­кать, пла­кать, плакать.

***

Отбросьте прочь вос­по­ми­на­ний груз,
Вни­майте рас­сказу о буду­щих днях,
Когда время с подъ­ёма пой­дёт на спуск,
В быст­ро­ход­но­сти споря с полё­том яхт.

Будет ночи про­щаль­ной крут перелом,
Новый день откроет новый счёт,
Как будто между ночью и днём
Неза­метно встал кто-то ещё.

Ласки милой шеп­нут мне – «меня возьми!»
Зав­тра новый счёт, это ста­рый вздор.
И отве­тят навстречу глаза мои:
Кто возь­мёт и уйдёт, тот и трус, и вор.

Будет дружба тес­ней, будет злоба острей,
Будут вина пья­ней, чем когда-нибудь,
Потому, что назав­тра новый день,
Потому, что назав­тра новый путь.

1937–1939

Михаил Кульчицкий

b9dcd5ef2f86ed91848f5d1f6b0e588e - Судьбы и стихи юных поэтов, не вернувшихся с войны: «Я не хотел участвовать в параде»

25 апреля 1940
В Москве сей­час оче­реди, в ком­нате утром темно от ног оче­реди. Думаю: так и моя мама где-то стоит.

22 июля 1941
…Письма мне пишите на арбат­ский адрес, так как во время отпуска я захожу ино­гда туда, чтобы сме­нить белье. Этой ночью немцы опять не дали спать, несколько само­лё­тов про­рва­лись, но их ото­гнали, и в Москве опять все в порядке. Крепко вас целую. Любя­щий вас сын.

…Ни о каком таком поэ­ти­че­ском твор­че­стве не может быть пока речи, ибо мы звер­ски устаём от ноч­ных наря­дов. Но я теперь втя­нулся и уже не устаю, и настро­е­ние бодрое.

Пилотку надо носить набе­крень, звёз­дочка над носом, и мне это нра­вится, так как при­даёт бра­вый вид. Ну, пока. Миша.

* * *

Меч­та­тель, фан­та­зёр, лентяй-завистник!
Что? Пули в каску без­опас­ней капель?
И всад­ники про­но­сятся со свистом
Вер­тя­щихся про­пел­ле­рами сабель.

Я раньше думал: «лей­те­нант»
Зву­чит: «Налейте нам!»
И, зная топографию,
Он топает по гравию.

Война – совсем не фейерверк,
А про­сто труд­ная работа,
Когда,
черна от пота,
вверх
сколь­зит по пахоте пехота.

Марш!
И глина в чав­ка­ю­щем топоте
До мозга костей про­мёрз­ших ног
Наво­ра­чи­ва­ется на чёботы
Весом хлеба в месяч­ный паек.

На бой­цах и пуго­вицы вроде
Чешуи тяжё­лых орденов.
Не до ордена.
Была бы Родина
С еже­днев­ными Бородино.

26 декабря 1942, Хлеб­ни­ково – Москва

Моисей Рыбаков

15 апреля 1943
Здесь тоже весна и почки набухли, и птицы рез­вятся про­меж «мес­се­ров». Все при­знаки уже налицо. По вам ску­чаю сей­час, вес­ною, осо­бенно остро. Вый­дешь вече­ром: в нашей сто­роне Поляр­ная звезда све­тит, и так тебя в лирику и ударяет.

Июль 1943
Здрав­ствуйте, мои доро­гие! Пишу опять с нового места. Вчера пере­бра­лись в село неда­леко от Михай­ловки, всего 12 кило­мет­ров. Дере­вушка малень­кая, на голой степи, с зако­ло­чен­ными окнами. Снова обос­но­ва­лись: раз­ме­стили людей, раз­ме­сти­лись сами и с утра уже начали работу. Завер­те­лась машина. О сти­хах не может быть и речи…

***

Чест­ное слово, что горевать!
Жить – через все бои.
Губы солё­ные целовать,
Жар­кие губы твои.
Даже не знал, как счаст­ливо мы
Жили тогда, до войны.
Горе­сти – мимо. Потоку тьмы
Нас не согнуть. Мы сильны.
У каж­дого что-то своё позади:
Горы, река, тайга,
Русые косы на креп­кой груди,
Свет и тепло очага…
Чест­ное слово – что горевать!
Жить – через все бои.
Ярост­ней, злее с вра­гом воевать,
Чтобы вер­нуться и целовать
Неж­ные губы твои.

1942

Владимир Калачёв

***

Я кор­мил коня из рук травою,
Воро­ного быст­рого коня…
Он кивал кра­си­вой головою,
Ржа­ньем звуч­ным нежно звал меня.
Бил он в землю тон­кою ногою,
И в гла­зах горел лихой огонь.
Удила кусал и под дугою
Рвал аркан мой быст­ро­ход­ный конь.

Я кормлю коня, пою и холю,
Крепь и прыть, и силы берегу.
На коне помчусь я зав­тра в поле.
На заре. Цве­тами на лугу.
Буду видеть я и буду слышать –
Ноздри тон­кие коня дрожат,
Конь мой тре­петно и ровно дышит,
В уди­лах упрямо рот зажат.

Не пади, не выдай, конь мой милый!
Доскачи до цели, быст­рый конь.
У меня в крови бушуют силы,
У меня в крови горит огонь.

1937

***

Собери котомку, мама,
Положи мне в узелок
Две рубашки полотняных,
Поло­тенце да платок.

Да ещё вот захвачу я
Томик Блока, чтоб в пути,
Вспом­нив девушку родную,
Строчки неж­ные найти.

Где-нибудь в горя­чем бое
Кровь польётся ручейком,
Рану жёст­кую закрою
Твоим белень­ким платком.

Собери бельишко, мама.
Утром раньше разбуди.
Не печаль меня глазами –
Путь далё­кий впереди.

1938

Кукушка

Я на лодке, никем не замечен,
По реке задре­мав­шей плыву.
Хорошо в этот мед­лен­ный вечер
На при­бреж­ную гля­нуть траву.

При­бли­жа­ется грань горизонта,
И на грани заката – пожар,
И глаза отве­сти неохота,
И чего-то ста­но­вится жаль.

Тишина. Неокон­чен­ность линий.
И не тро­гаю даже весло.
По зер­каль­но­сти заводи синей
Без дви­же­нья меня понесло.

Покач­ну­лась звезда золотая
Над водой, но не тонет до дна.
Закри­чала кукушка, – считаю,
Сколько раз про­ку­кует она.

1943

Иосиф Ливертовский 

Иосиф – сестре 27 фев­раля 1936
Здрав­ствуй, Бэл­лочка. Ты про­сишь уже напе­ча­тан­ных сти­хов, но, к сожа­ле­нию, лите­ра­тур­ная стра­ница ещё не вышла и вый­дет неиз­вестно когда… Ничего с неба не падает.

Мне не нужно ни от кого титула, мне не нужно ника­кого зва­ния, мне нужно овла­деть язы­ком – пони­ма­ешь? – рус­ским язы­ком. И я добьюсь этого. Это вошло в мою страсть, во всё моё существо.

Сти­хо­тво­ре­ние может заста­вить меня сме­яться, пла­кать, стра­дать, блаженствовать…

В поезде

Окно и зелено, и мутно,
В нем гори­зонта полоса;
Её скры­вают поминутно
Мимо летя­щие леса.

Стре­ляет темень фонарями,
А звезды с ними заодно
Стре­мятся низко над полями
И режут наис­кось окно.

Их быст­рота неимоверна,
Они подобны беглецу;
Они сбе­га­ются, наверно,
Обратно к ста­рому крыльцу.

И хочется бежать полями,
Бежать, подобно беглецу,
За звёз­дами и фонарями
Обратно к ста­рому крыльцу.

Запу­тан­ной лес­ной тропою
Достиг бы я того звонка,
Когда б не знал, что не откроет
Две­рей мне милая рука,

Когда б не знал, что по откосам
Дру­гой состав стре­мится вдаль,
Что у тебя в гла­зах печаль,
А думы мчатся вслед колёсам.

1940

Ананий Размыслов

Из письма другу Федору Щер­ба­кову, 1943
…Какая-то горечь на сердце, что мы в мир­ное время недо­ста­точно дру­жили и любили…Мы должны без­за­ветно сра­жаться, чтобы в буду­щем мы или наши бра­тья и сестры могли про­воз­гла­сить ещё более креп­кую дружбу и любовь. Я буду ещё силь­нее бороться за право на жизнь неж­ных сти­хов и песен.

Ариан Тихачек

14.12.1942
Уже неделю лежу в гос­пи­тале в Сара­тове. Теперь я пишу стихи (на фронте совсем не писал). Но писать о фрон­то­вой жизни прямо орга­ни­че­ски не могу, тяжело вспо­ми­нать. И я уда­рился в эпи­граммы, сати­ри­че­ские стишки и отвле­чён­ную лирику.

Посы­лаю сти­шок, кото­рый я напи­сал в аль­бом одной девушке. Она учится в 10‑м классе, кото­рый шеф­ствует над нашим гос­пи­та­лем. Сти­хов у меня уйма, всех не перепишешь.

В преды­ду­щем письме я обе­щал вам опи­сать, как меня ранило. Но лучше не буду. Так и быть, рас­скажу обо всем подробно, когда домой вер­нусь. Елене спе­ци­ально перед сном буду рас­ска­зы­вать. Она ведь любит слу­шать перед сном страш­ные вещи…

Напи­шите, что зна­ете о ребя­тах… Если уви­дите кого из дев­чо­нок, дайте мой адрес.

tihachek - Судьбы и стихи юных поэтов, не вернувшихся с войны: «Я не хотел участвовать в параде»
Ариан Тиха­чек с сест­рой Леной и отцом

31.12.1942

Здрав­ствуйте, доро­гие мои! Не выпол­нил я все же обе­ща­ния напи­сать всем к Новому году сти­хо­тво­ре­ния. А пока пред­ла­гаю вашему вни­ма­нию одно сти­хо­тво­ре­ние, напи­сан­ное ночью. Ночью я сочи­нил и запом­нил, а утром по сво­ему обык­но­ве­нию запи­сал. Песня ли это, романс ли или про­сто сти­хо­твор­ная эле­гия – это уж вы сами решайте.

Часто ночью мне не спится,
Вспо­ми­наю о былом,
Вспо­ми­наю ваши лица,
И мечта летит как птица
В наш соста­рив­шийся дом.
Даже горе и печали,
Пере­жи­тые тогда,
Сча­стьем мне казаться стали.
Нам все то, что потеряли,
Луч­шим кажется всегда.
Сердце ждёт желан­ной встречи,
Все мечты мои у вас.
Я меч­таю, как под вечер,
У горя­щей сидя печи
Я начну вам свой рассказ.
Про войну рас­ска­зов много
При­везу я вам с собой.
Нелегка была дорога
Смерть в глаза смот­рела строго,
Не один был жар­кий бой.
Понял жизнь я по-иному.
Юность! Ты уж за спиной.
Не вер­нуться вновь былому.
Скучно! Сердце рвётся к дому.
И тоска везде со мной.

Прошу про­ще­ния за такую пани­хид­ную вещь, но ведь ино­гда бывает и грустно. Тут папа может и музыку при­со­чи­нить. Живу по-ста­рому. Поха­жи­ваю на косты­лях. Вчера пол­зал на 4‑й этаж на концерт.

Достали мы пате­фон и много хоро­ших пла­сти­нок. Сей­час как раз завели «Брызги шам­пан­ского». Как напо­ми­нает эта музыка наши школь­ные вечера! Прямо хоть на одной ноге с косты­лями тан­цуй. Ха-ха.

Про­чи­тал только что Лес­кова «Обре­чён­ные». Я его ещё ничего не читал. Хорошо пишет. Ну, доро­гие мои, с буду­щим счастьем!

Сирень

В саду, пол­ном вдум­чи­вой лени,
На фоне густой синевы
Рас­ки­ну­лись ветви сирени
В кайме потем­нев­шей листвы.

А рядом в таин­ствен­ной сени,
Пуг­ливо при­встав на забор,
Сры­вает букеты сирени
Какой-то неопыт­ный вор.

Я крался, изра­нив колени,
От злобы сту­чало в висках…
Уви­дел же – ветки сирени
У девушки строй­ной в руках.

И гнева уж не было тени,
Я понял: не зря говорят,
Что в чуд­ной лило­вой сирени
Таится любви аромат.

18 июня 1941

Ночь в санбате 

Глу­хая ночь. Горит в углу коптилка.
У печки дрем­лет девушка-сестра.
Соломы на полу набро­сана подстилка.
Я, лёжа на спине, бес­цельно жду утра.

Тре­щат дрова, желез­ная печурка
Сквозь дверцу на стену бро­сает сла­бый свет.
Я заку­рил. Дым вьётся от окурка.
А рана все болит. Всю ночь покоя нет.

Нач­нёшь сто­нать – не легче: боль все та же.
Нач­нёшь меч­тать – боль гонит и мечты,
Как будто бы всю ночь стоит на страже,
Чтоб мучить и томить под кро­вом темноты.

Ноябрь 1942

«Фрон­то­вая душа» 

С одним про­тив­ным типом
Зна­ком я с дав­них пор.
Он вечно болен гриппом,
Но пер­вый паникёр.
«Меня, – кри­чит, – не троньте –
Я слаб и болен весь.
Душа моя на фронте
И только тело здесь».
На службе он беседу
Одну ведёт всегда:
«Ска­жите, что к обеду?
Всё тот же суп-вода?»
Когда ему знакомый
Тихонько намекнёт,
Что, дескать, хва­тит дома,
На фронт, мол, твой черед,
Кри­чит он: «Вы не троньте,
Я тоже знаю честь:
Душа моя на фронте
И только тело здесь».
Когда, что город взяли
В послед­ний слышно час,
Он ска­жет: «Фу! Как мало!
Вот десять бы зараз.
Нас только мучить знают,
Тру­дись, не ешь, не спи.
Они там наступают,
А тут за них терпи.
Но вы меня не троньте,
Без нас вояки есть.
Душа моя на фронте
И только тело здесь».

1943

Георгий Суворов

Пер­вый снег

Веет, веет и кружится,
Словно пух лебедей,
Вяжет белое кружево
Над ворон­кой моей.

Уле­тает и молнией
Осве­щает, слепит…
Может, милая вспомнила,
Может, тоже не спит.

Может, смот­рит сквозь кружево
На рав­нину полей,
Где летает и кружится
Белый пух лебедей.

1943

* * *

Мы тос­куем и скорбим,
Слезы льём от боли…
Чёр­ный ворон, чёр­ный дым,
Выжжен­ное поле.
А за гарью, словно снег,
Лан­дыши без края.
Рух­нул наземь человек –
При­няла родная.
Бес­по­кой­ная мечта –
Не сдер­жать живую…
Землю милую уста
Мёрт­вые целуют.
И ухо­дит тишина…
Ветер бьёт крылатый.
Белых лан­ды­шей волна
Пле­щет над солдатом.

1944

Дмитрий Удинцев 

05.10.1943
Доро­гие дядя Боря и тетя Катя! Живу хорошо!.. Сей­час сол­неч­ный осен­ний октябрь­ский день. Лежу на тор­фя­ной кочке у палатки с радио­стан­цией. Поль­зу­юсь вынуж­ден­ным без­де­льем, чтобы напи­сать вам.

Вчера при­шёл новый коман­дир вме­сто ране­ного несколько дней назад. Хоро­ший парень, как, впро­чем, и боль­шин­ство людей здесь на фронте. У нас ведь все проще, чем в тылу. Про­стота нра­вов и пер­во­быт­ная кра­сота на тор­фя­ных коч­ках нехо­же­ной земли.

И назва­ние у дере­веньки самое мир­ное – Овечки. Только эти овечки про­кля­тый Ганс пре­вра­тил в одно назва­ние. Но и жить ему там оста­лось недолго.

Тишина. Пол­зёт мура­вей по моей поле­вой сумке, да раз­го­ва­ри­вает наша артил­ле­рия. Заду­шев­ный раз­го­вор, запах от мха и ело­вого молод­няка пья­ный, пьяный. 

Солнце празд­нич­ное, и настро­е­ние у меня чудес­ное. Потому и сел вам писать. Наде­юсь, что скоро вы будете в Москве. Ну, будьте бодры и здо­ровы. Целую. Дима

Из дет­ского аль­бома и отро­че­ских стихов

* * *

Как зага­дочно все на земле,
Все покрыто пеле­ной туманов.
И плу­тают, как во сне,
Люди в тём­ном сумраке обманов.

Как страшно на этой земле,
И как много всего злого.
И лишь ясно тому во тьме,
Кто пове­рил в истин­ного Бога.

Рож­де­ствен­ский сочель­ник, 1931
(автору 11 лет)

Из поэмы «Три года» (глава о 1942‑м)

Январь, фев­раль. На Волге пустыри.
Визг­ли­вые запевы до зари.
В навис­шем небе – «рамы», «костыли»,
Про­кля­тые немец­кие затеи.

И даже в марте не было весны,
И нашу кровь не вол­но­вали сны,
Окоп­ною водой унесены
В далё­кий угол фрон­то­вой траншеи.

И мы в меч­тах гни­лой кар­то­фель ели.
Следы при­ли­чий стёр­лись и слетели,
Когда завист­ливо на коте­лок глядели
Голод­ные сол­даты у костра.

Мы смот­рим прямо в зав­тра и в вчера.
Немно­гие в чум­ные вечера
Дер­жа­лись твёрдо. Чёр­ная пора
Согнула осталь­ных и в грязь свалила.

Я был сол­дат и сам тогда упал,
И не жил я, а лишь существовал.
Боль­ной и вялый нехотя жевал,
И о меч­тах былых не вспоминал,
А выбраться на свет не стало силы.

И все-таки я дол­жен был брести.
Все мины и сна­ряды на пути
Я звал на голову свою. Нести
Мне надо­ело коте­лок дырявый.

О подви­гах воен­ной гром­кой славы
Не вспо­ми­нал я. Про­сто до поры
Хотел убраться из пло­хой игры,
Устав караб­каться на склон горы,
И на иду­щих рав­но­душно глядя.

Я не хотел участ­во­вать в параде,
И сам не знаю, как тогда я встал –
Должно быть, руку мне мой друг подал…
Я про­бу­дился и уже не спал.

Декабрь 1943

Мирза Геловани

2 апреля 1942
Видите, мама, как затя­ну­лась наша раз­лука. Годы идут. И буду­щее очень неясно, хотя я верю, что вер­нусь вме­сте с побе­див­шей армией и вновь почув­ствую себя около вас малень­ким маль­чи­ком. Все же кто знает, когда все это произойдет!

Лето 1944
Почему не напе­ча­тали моих сти­хов, неужели они недо­ста­точно искренни?.. Сего­дня дожд­ли­вый день. Обыч­ный бело­рус­ский дожд­ли­вый день. Дождь моро­сит бес­пре­рывно, и мне кажется, что он идёт нарочно, чтобы разо­злить людей. Так про­ис­хо­дит ино­гда и в душах люд­ских, нач­нётся непре­рыв­ный дождь, моро­сит, моро­сит, моросит…

19 июня 1944
Устану, осла­беют силь­ные руки, пере­тру­дится сердце, но доста­точно заду­маться – перейти черту обы­ден­ного, встре­титься с поэ­зией и кра­со­той, как исче­зает усталость.

Жди меня

К тебе вер­нусь я поздно или рано,
Раз­вею и туманы, и дожди,
Своей улыб­кой залечу все раны,
Ты только жди меня, род­ная, жди.
Я соберу дру­зей легко и скоро,
Их выстрелы с вет­вей стрях­нут росу.
Сниму я небо, рас­ка­чаю горы
И в дар тебе, род­ная, принесу.
И ты услы­шишь мед­лен­ные песни
Своих подру­жек, назван­ных сестер,
О юно­сти, что скры­лась в поднебесье,
О витязе, к тебе при­шед­шем с гор.
Зурна нач­нёт твою улыбку славить,
Ей басом отзо­вётся барабан,
И каж­дый, кто при­дёт тебя поздравить,
От зной­ного мад­жари будет пьян.
…На ска­терти небес я справлю свадьбу.
Но чтоб её не омра­чила ложь,
Мне лишь одно вдали хоте­лось знать бы,
Что ты меня, не уста­вая, ждёшь.

1942
Пере­вод Ю. Полухина

Владимир Булаенко

* * *

Мама! Осень в дыму. Поско­рее коня!
Вытри слезы – война повсюду.
Ветер шапку снял, он зовёт меня
Вдаль, навстречу сталь­ному гуду.

Слы­шишь, трубы зовут? Не гру­сти, не тужи.
Не молись, не упра­ши­вай Бога.
А уж если убьют – так конь прибежит
И заржёт в тоске у порога.

1941
Пере­вод Л. Смирнова

Виктор Рачков

Из очерка Д. Шева­рова о В. Рачкове:
В 1941 году Вик­тор, только посту­пив в МАИ, уехал на фронт к отцу, комис­сару сапёр­ной бри­гады. Там ему при­сво­или зва­ние млад­шего сер­жанта. Он водил полу­торку. После этого у него был выбор – вер­нуться в МАИ или посту­пить в пехот­ное учи­лище. Вик­тор выбрал училище.

Перед этим он был на корот­кой побывке дома. Про­ходя мимо зер­кала, не узна­вал себя.
…Бог знает, что про­изо­шло тогда с ним. В каком-то бес­па­мят­стве он сжёг все свои бумаги.
…Летом 2016 года млад­ший брат Вик­тора Анри Васи­лье­вич Рач­ков нашёл три пожел­тев­ших листочка и узнал почерк Виктора…

Анри Васи­лье­вич Рач­ков родился в 1926 году в Козь­мо­де­мьян­ске. В 1951 году окон­чил Воен­ный инсти­тут ино­стран­ных язы­ков,  с 1951 по 1954 год – воен­ный пере­вод­чик в Группе совет­ских войск в Гер­ма­нии. 30 лет рабо­тал в ТАСС, в Цен­траль­ном аппа­рате и в стра­нах Африки: Сомали, Зам­бии и Бот­сване. Вот что он вспо­ми­нал о брате Викторе.

***
Он был боль­шой фан­та­зёр. Ещё в ран­нем дет­стве соору­жал из стола, сту­льев, полок и дру­гой мебели какую-то неви­дан­ную машину, сажал в неё и меня, и мы вме­сте путе­ше­ство­вали по раз­ным афри­кам и аме­ри­кам, по всему миру. Я тогда и слов-то таких не знал и о стра­нах не ведал, а он знал и меч­тал о них.

Мне, любив­шему мате­ма­тику и физику и не меч­тав­шему о путе­ше­ствиях, дове­лось поез­дить по раз­ным стра­нам, в том числе стра­нам Восточ­ной Африки. Полу­ча­ется, что я осу­ще­ствил его завет­ную мечту. В школе он любил гео­гра­фию, лите­ра­туру. И быть бы ему писа­те­лем, путе­ше­ствен­ни­ком, а мне, может быть, физи­ком. Если бы не война, кото­рая все пере­ме­шала, перепутала.

***
В своём классе Вик­тор выпус­кал зна­ме­ни­тую на всю школу стен­ную газету. А еще он вел днев­ник. Уже после войны и его гибели в одной из остав­лен­ных им тетрадей

я про­чи­тал уди­ви­тель­ную запись, в кото­рой он пред­ска­зал Вели­кую Оте­че­ствен­ную. «Окан­чи­ваю школу, – писал он ещё в 1939 году, в 8‑м классе, – начи­на­ется война. На войне нас окру­жают, попа­даю в плен. Бегу к пар­ти­за­нам. После победы ока­зы­ва­юсь за гра­ни­цей, путе­ше­ствую по всему миру…»

Послед­няя запись в днев­нике Вик­тора Рач­кова, 1942
Мой май девят­на­дца­тый в гроз­ном году сра­же­ний сорок вто­рого года встре­тил… дома. Но скоро еду. Куда? Уви­дим. На фронт. В Африку… Ух, интересно!

А тебе моё заве­ща­ние… Слу­шай, мой спут­ник веч­ный. Ты со мной все­гда, везде. Давно не гово­рили с тобой. Уеду… Когда при­еду? И как не хочется (ужасно!) – мои соб­ствен­ные, не раз­де­лён­ные, зата­ён­ные, выно­шен­ные только во мне мысли и роб­кие мечты кому-нибудь доста­нутся! Нет! Не хочу… не могу! Самое дра­го­цен­ное сожгу. Иду свер­шать. Теперь легче стало…

Пока вер­ста­лась ста­тья, при­шло изве­стие, что 11 июля 2020 года брат Вик­тора Рач­кова жур­на­лист Анри Рач­ков, помо­гав­ший  автору книги в поис­ках све­де­ний о поэте, поки­нул этот мир. 

Анри Васи­лье­вич ушёл на 95‑м году жизни, успев полу­чить в пода­рок книгу, в кото­рой одна из глав посвя­щена жизни и твор­че­ству его стар­шего брата. Успев уви­деть на стра­ни­цах сбор­ника фото из юно­сти, где Анри и Вик­тор запе­чат­ле­лись с отцом. 

Меньше чем за месяц до сво­его ухода, 19 июня, Анри Васи­лье­вич напи­сал Дмит­рию Шева­рову: “Полу­чил Вашу книгу. Читаю. Пора­до­вался, что и мои слова обрели вто­рую жизнь. Поли­стал дальше и… комок в горле. Какие же ребята погибли. Как раз на взлете”.
3 b0bdb396 - Судьбы и стихи юных поэтов, не вернувшихся с войны: «Я не хотел участвовать в параде»
Вик­тор (слева) и Анри Рач­ковы с отцом

При взгляде на ста­рый сни­мок дума­ется: теперь семья воссоединилась.

Записка из помянника 

Из мар­ти­ро­лога моло­дых поэтов, погиб­ших или умер­ших от ран, болез­ней и кон­ту­зий во Время Вели­кой Оте­че­ствен­ной войны

Всеволод Багрицкий (19.04.1922–26.02.1942)

vs bagrickij - Судьбы и стихи юных поэтов, не вернувшихся с войны: «Я не хотел участвовать в параде»Тех­ник-интен­дант 1 ранга, слу­жил в редак­ции газеты «Отвага» 2‑й удар­ной армии Вол­хов­ского фронта. Сын поэта Эду­арда Багрицкого.

Стихи писал с дет­ства. Зани­мался в теат­раль­ной сту­дии, кото­рой руко­во­дили Алек­сей Арбу­зов и Вален­тин Плучек.

Напи­сал песни к спек­таклю «Город на заре», кото­рый с фев­раля по май 1941 года про­шёл с успе­хом сорок два раза. Участ­во­вал в напи­са­нии пьесы «Дуэль».

В июле 1941 года начал рабо­тать в «Лите­ра­тур­ной газете». Одно­вре­менно посту­пил на пер­вый курс Лит­ин­сти­тута, но не про­учился и до пер­вой экза­ме­на­ци­он­ной сес­сии – обра­тился в Полит­управ­ле­ние РККА с прось­бой напра­вить его во фрон­то­вую печать.

До войны был снят с воин­ского учёта из-за силь­ной бли­зо­ру­ко­сти. На фронте писал стихи, очерки, вёл днев­ник. Подру­жился с поэтом Пав­лом Шуби­ным, кор­ре­спон­ден­том «Фрон­то­вой правды».

Погиб в деревне Новая Кересть в рай­оне Мяс­ного Бора. Все­во­лод бесе­до­вал с героем буду­щего очерка, офи­це­ром-зенит­чи­ком, когда нача­лась бом­бёжка. После налёта бойцы рас­пах­нули дверь в избу и уви­дели, что поэт и его герой лежат друг про­тив друга.

Баг­риц­кого похо­ро­нили на опушке леса у высо­кой сосны, на кото­рой худож­ник редак­ции газеты «Отвага» выре­зал: «Поэт-воин Все­во­лод Баг­риц­кий. Убит 26 фев­раля 1942 года». И тут же – строки Марины Цве­та­е­вой, кото­рые Все­во­лод часто вспоминал:

Я веч­но­сти не приемлю,
Зачем меня погребли?
Мне так не хоте­лось в землю
С люби­мой моей земли.

На смену Все­во­лоду в газету «Отвага» напра­вили Мусу Джалиля.

В марте 1942 года в при­казе по инсти­туту про­тив фами­лии Баг­риц­кого зна­чится: «Отчис­лить как погиб­шего на фронте Вели­кой Оте­че­ствен­ной войны…»

Останки поэта были най­дены в 1968 году поис­ко­вым отря­дом «Сокол» в Нов­го­род­ской обла­сти и пере­не­сены в кено­таф на Ново­де­ви­чьем клад­бище рядом с моги­лами отца и матери.

Под­го­то­вила Вален­тина Киденко по мате­ри­а­лам книги «Ушли на рассвете»
изда­тель­ства Рос­сий­ской газеты, 2020 г.

Про­дол­же­ние темы:

Подроб­нее о книге – в нашей ста­тье «Дмит­рий Шева­ров: Ушли на рас­свете. Судьбы и стихи»

Интер­вью с Дмит­рием Шеваровым:
«Поэты – не только те, кто дожил до славы, юби­леев и наград. Вовсе не те…»

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки