Воспитание по-новому. — М. Светлова

Воспитание по-новому. — М. Светлова

(4 голоса3.8 из 5)

Каж­дый из нас, роди­те­лей, про­хо­дит опыт пер­во­от­кры­ва­теля в сфере вос­пи­та­ния ребенка. Нас никто не учил, как вос­пи­ты­вать детей. Как пра­вильно реа­ги­ро­вать на их пове­де­ние? Какими спо­со­бами, мето­дами с ними взаимодействовать?
Но каж­дый может стать хоро­шим, насто­я­щим роди­те­лем. Мы можем тво­рить отно­ше­ния пол­ные любви, при­ня­тия, пони­ма­ния, насто­я­щей бли­зо­сти и дове­рия, отно­ше­ния защи­щен­но­сти и под­держки, насто­я­щей и глу­бо­кой любви. Помни: мы – хоро­шие роди­тели! Про­сто – давай ста­нем еще лучше!

Глава 1. Что мне с ним делать?

Веч­ный вопрос

Шесть лет назад моя дочь ждала рож­де­ния сво­его пер­вого ребенка, моего внука.

Она ответ­ственно подо­шла к под­го­товке к родам – посе­щала школу мам, чтобы знать, как фор­ми­ру­ется ребе­нок и какой он на раз­ных ста­диях бере­мен­но­сти. Она делала спе­ци­аль­ную зарядку и слу­шала на ночь спо­кой­ную и кра­си­вую музыку. Она пра­вильно пита­лась и учи­лась пра­вильно дышать и рас­пре­де­лять нагрузку при родах. Она выбрала очень хоро­ший род­дом, кото­рый так и назы­вался – «Род­дом береж­ного отно­ше­ния к ребенку». Пони­мая, как важны пер­вые минуты и часы жизни ребенка для его миро­ощу­ще­ния, они с мужем выбрали плат­ную палату, в кото­рой ребе­нок все время нахо­дился с мамой и кото­рую могли посе­щать родные.

И когда я спу­стя несколько часов после родов при­шла к ней, я уви­дела их вме­сте – малень­кого Никитку и счаст­ли­вую дочь. Все про­шло хорошо и легко, так, как она, под­го­тов­лен­ная к родам, и ожи­дала. И дочь, сме­ясь, рас­ска­зала мне, как столк­ну­лась с пер­вой трудностью:

«Пред­став­ля­ешь, мам, я его родила, его забрали, чтобы помыть, обсле­до­вать, меня в палату при­везли. Я все жду, что его при­не­сут, а его все нет и нет. И я говорю медсестре:

– Где же мой ребе­нок? Мне же нужно, чтобы он со мной был, чтобы не оста­вался в одиночестве…

А она смеется:

– Сей­час при­несу вашего ребенка… Успе­ете еще с ним натетешкаться…

И правда, через несколько минут при­но­сит, вер­нее, при­во­зит, его в про­зрач­ной такой ката­лочке и остав­ляет меня с ним.

Она ухо­дит, а я смотрю на него: он спит – такой малень­кий, такой хоро­шень­кий. И тут я с ужа­сом думаю: „И что мне теперь с ним делать?“

То, что нужно было делать до родов, чтобы родить его здо­ро­вым, чтобы роды про­шли хорошо, чтобы грудь была готова к корм­ле­нию, – все это я сде­лала. И вот он родился. И я сижу наедине с ним и не знаю, а дальше‑то что? Что теперь‑то мне с ним делать?

Я, мам, выхожу в кори­дор и кричу вдо­гонку медсестре:

– Вер­ни­тесь, пожалуйста.

Она при­хо­дит такая оза­да­чен­ная – говорит:

– Что‑то случилось?

– Нет, – говорю, – ничего не слу­чи­лось, только вы мне ска­жите: теперь‑то что мне с ним делать?

Она не сразу поняла, спрашивает:

– Как – что? Запла­чет – к груди при­ло­жите. Или пеленки посмот­рите, может, сме­нить нужно. Или пока­чайте, или живо­тик погладьте…

Мне, мам, конечно, легче стало, потому что хоть что‑то стало понятно. Но вообще – какой ужас! Родить‑то я его родила, но вот что дальше с ним делать, как его вос­пи­ты­вать – ничего же не знаю…»

Мы посме­я­лись тогда над этим стра­хом. Но мне кажется, именно это чаще всего и чув­ствуют роди­тели, оста­ва­ясь один на один со своим ребенком.

Осо­бенно в пер­вые дни, когда он такой малень­кий. Когда нет еще ника­кого опыта. Когда, даже беря его на руки, испы­ты­ва­ешь опа­се­ние – как бы ему не навредить.

Но со вре­ме­нем все нала­жи­ва­ется, ста­но­вится понят­ным, вхо­дит в какую‑то систему, как ряд пузырь­ков и бано­чек, сто­я­щих на комоде. Вот буты­лочка с водой. Вот при­сы­почка. Вот ват­ные там­пон­чики. А тут – стопка под­гуз­ни­ков. Тут – чистые пеленки. И появ­ля­ется какой‑то навык ухода за младенцем.

И мы, гуляя с коляс­ками, обща­емся с такими же роди­те­лями, делясь сво­ими впе­чат­ле­ни­ями или опа­се­ни­ями, делясь пер­вым опы­том родительства.

Этот период, если можно так ска­зать, «началь­ного» обще­ния с ребен­ком, очень инте­ре­сен роди­те­лям. Появ­ля­ется много новых атри­бу­тов – буты­лочки, сосочки, погре­мушки, при­сы­почки, сал­фе­точки… Появ­ля­ется много новых заня­тий – купа­ние и пеле­на­ние, корм­ле­ние, ука­чи­ва­ние. Это так инте­ресно и вол­ну­юще сна­чала – уход за ребен­ком. Это уже известно жен­щи­нам – из их дет­ского опыта игры в куклы. Только вот кукла стала живой.

И пер­вые год‑два жизни ребенка про­хо­дят в этом инте­рес­ном вол­ну­ю­щем вза­и­мо­дей­ствии. Ребе­нок рас­тет, вот он уже сидит. Вот он пол­зает. Он начи­нает ходить, он про­из­но­сит пер­вые слова. Он сам, его дей­ствия вызы­вают столько эмо­ций! И опять моло­дые роди­тели обсуж­дают это с дру­гими роди­те­лями, вышед­шими на про­гулку со сво­ими малышами.

И, как пра­вило, в пер­вые несколько лет жизни с ребен­ком роди­тели уже наиг­ры­ва­ются этой ролью – быть роди­те­лем. И даже немного устают от этой роли. Она ста­но­вится при­выч­ной. И сама роль – быть роди­те­лями – ста­но­вится понят­ной. И появ­ля­ется ощу­ще­ние, даже уве­рен­ность, что роди­тели теперь знают, что нужно делать с ребен­ком. И тес­ное обще­ние с дру­гими роди­те­лями пре­кра­ща­ется: зачем, когда и так все понятно? И на фоне этой иллю­зор­ной уве­рен­но­сти и воз­ни­кают все новые и новые вопросы.

Потому что если бы все и закан­чи­ва­лось тем, что – к груди при­ложи, пеленки смени, про­три яблочко, покорми из ложечки, сложи вме­сте с ним пирамидку…

Но ребе­нок рас­тет и иссле­дует мир вокруг себя – начи­нает брать в руки какие‑то пред­меты или тянет паль­чики к розетке. Или под­ни­мает с земли какую‑то гадость и тащит ее в рот, чтобы попро­бо­вать на вкус. И надо как‑то его вос­пи­ты­вать, надо что‑то с ним делать.

Ребе­нок рас­тет, и в про­цессе его роста посто­янно воз­ни­кают ситу­а­ции, тре­бу­ю­щие нашего реа­ги­ро­ва­ния, ино­гда – мгно­вен­ного. Воз­ни­кают про­блемы, тре­бу­ю­щие раз­ре­ше­ния. И на смену одной про­блеме – плохо ест или не уби­рает игрушки – при­хо­дит дру­гая, послож­нее: не хочет идти в сад, не слу­ша­ется, вред­ни­чает. И опять воз­ни­кает вопрос – что с ним делать?

И с ростом ребенка про­блем ста­но­вится больше. Пишет как курица лапой. Не усид­чив. Плохо учится. Что с ним делать?

А дальше – дерется с детьми, а дальше – дер­зит учи­тель­нице, а дальше – дру­жит с пло­хим маль­чи­ком… А дальше – на дис­ко­теку хочет, а ему еще рано. А дальше – тре­бует купить доро­гую вещь. А дальше – домой не дозо­вешься. А дальше – учебу забро­сил… И что с ним делать? Что со всем этим делать?

Этот вопрос крас­ной нитью про­хо­дит во всех наших отно­ше­ниях с детьми. И это совер­шенно нор­маль­ный вопрос, потому что нас дей­стви­тельно не научили, что делать с детьми, когда они рож­да­ются. Что делать с ними, с их пове­де­нием, с их неже­ла­нием что‑то делать, или жела­нием делать то, что делать не нужно.

И при этом мы не только должны как‑то реа­ги­ро­вать на поступки и пове­де­ние детей, мы сами должны для них что‑то делать. Мы должны научить их поль­зо­ваться лож­кой, скла­ды­вать одежду, чистить зубы, быть веж­ли­вым и опрят­ным. Мы должны их вос­пи­ты­вать. Но как? Какими спо­со­бами, методами?

И я опять обра­щаю твое вни­ма­ние, что именно тогда, когда ребе­нок, вырас­тая, начи­нает совер­шать поступки, вза­и­мо­дей­ство­вать с дру­гими детьми и полу­чать свой опыт жизни, когда и начи­на­ется серьез­ный этап вос­пи­та­ния – мы, роди­тели, уже успо­ко­ен­ные тем, что знаем, что такое быть роди­те­лем, и стал­ки­ва­емся с мно­же­ством ситу­а­ций и про­блем, тре­бу­ю­щих дей­стви­тельно нашего осо­знан­ного и гра­мот­ного реа­ги­ро­ва­ния. И мы оста­емся наедине с ребен­ком в окру­же­нии всех про­блем, свя­зан­ных с его ростом и меня­ю­щимся пове­де­нием. И начи­наем при­об­ре­тать свой новый опыт.

И этот пер­вый опыт нас, «вос­пи­та­те­лей», как пра­вило, содер­жит огром­ное коли­че­ство оши­бок. Потому что нас, дей­стви­тельно, никто не учил, как вос­пи­ты­вать ребенка. Мы это делаем так, как полу­ча­ется. Мы делаем это так, как нам под­ска­зы­вают наш соци­аль­ный опыт, соци­аль­ные пра­вила и нормы.

Начи­нают рабо­тать вло­жен­ные в нас (и чаще всего совер­шенно не осо­зна­ва­е­мые нами!) убеж­де­ния и пред­став­ле­ния о том, что такое вос­пи­ты­вать ребенка, что такое быть родителем.

Эти убеж­де­ния и пред­став­ле­ния и создают целый ряд дей­ствий, кото­рые мы пред­при­ни­маем в ответ на все наши «что с ним делать?».

Жизнь есть то, во что ты веришь. Эту фразу ты най­дешь в каж­дой книге этой серии, потому что, дей­стви­тельно, жизнь есть то, во что ты веришь.

Наша система убеж­де­ний и веро­ва­ний застав­ляет нас совер­шать опре­де­лен­ные дей­ствия и поступки, при­во­дит нас к резуль­та­там, зара­нее опре­де­лен­ным нашими убеж­де­ни­ями и верованиями.

Наши убеж­де­ния о самих себе – своей цен­но­сти, зна­чи­мо­сти – застав­ляют нас что‑то делать, а что‑то не делать, с чем‑то согла­шаться, что‑то тер­петь, на что‑то пре­тен­до­вать согласно этой сто­и­мо­сти и ценности.

Наша вера или неве­рие в себя, в соб­ствен­ные силы опре­де­ляет все наши «могу – не могу», «полу­чится – не получится».

Наша кар­тина мира, пред­став­ле­ния о мире и его воз­мож­но­стях пол­но­стью опре­де­ляют наше место в этом мире, отно­ше­ния с миром, исполь­зо­ва­ние или не исполь­зо­ва­ние его воз­мож­но­стей. (Обо всем этом подробно и глу­боко мы пого­во­рим в книге этой серии «Мысль тво­рит реальность».)

Наши мысли о дру­гих, наши пред­став­ле­ния о том, кто нахо­дится рядом с нами, вызы­вают целый ряд кон­крет­ных дей­ствий по отно­ше­нию к людям, опре­де­ляют наши поступки.

И если рас­смот­реть любые чело­ве­че­ские отно­ше­ния, то система убеж­де­ний, кото­рая в них рабо­тает и опре­де­ляет их содер­жа­ние, их каче­ство, зави­сит от несколь­ких составляющих.

Это пред­став­ле­ния обо мне самом, как о части отно­ше­ний. Кто я? Чего я стою? Что я дол­жен? Что я могу и не могу?

Это пред­став­ле­ние о дру­гом чело­веке, с кото­рым я всту­паю в отно­ше­ния. Кто такой дру­гой чело­век? Какое место в отно­ше­ниях я ему отвожу? Какую роль? Что он может делать? Что он дол­жен делать?

Это пред­став­ле­ния о самих отно­ше­ниях. Зачем они нам? Какова их цель? Что я хочу от них полу­чить? И если мы гово­рим сей­час об отно­ше­ниях с ребен­ком, то в моих отно­ше­ниях с ребен­ком важны убеж­де­ния обо мне самом как о роди­теле, убеж­де­ния о ребенке и убеж­де­ния о цели воспитания.

В систему моих убеж­де­ний о себе как о роди­теле, вхо­дят пред­став­ле­ния – что такое вообще – быть роди­те­лем? Какие каче­ства я дол­жен про­яв­лять? Что я дол­жен делать? Что я могу или не могу делать с ребен­ком? Ответы на эти вопросы и опре­де­лят мои дей­ствия в вос­пи­та­нии ребенка.

В систему моих убеж­де­ний о ребенке вхо­дят пред­став­ле­ния – кто такой ребе­нок? Это отдель­ное от меня суще­ство или часть меня, моя соб­ствен­ность, кото­рой я дол­жен управ­лять? Какой он – малень­кий или боль­шой? Само­сто­я­тель­ный или бес­по­мощ­ный? Сла­бый или силь­ный? Зачем мне ребе­нок? Какую роль он играет в моей жизни? Ответы на эти вопросы и опре­де­лят мою пози­цию по отно­ше­нию к нему.

И очень важны пред­став­ле­ния о самом вос­пи­та­нии. Что мы пони­маем под этим сло­вом? Что это такое – вос­пи­ты­вать  ребенка? Что должно про­ис­хо­дить в про­цессе вза­и­мо­дей­ствия между роди­те­лем и ребен­ком? Какова цель вос­пи­та­ния? Что я как роди­тель дол­жен полу­чить в резуль­тате? Какого ребенка я хочу полу­чить после моего воз­дей­ствия на него?

Все эти пред­став­ле­ния и опре­де­лят все мои «что с ним делать?», при­ве­дут к кон­крет­ным резуль­та­там воспитания.

Две группы пред­став­ле­ний – что такое быть роди­те­лем и что такое для меня ребе­нок – это гло­бально важ­ные пред­став­ле­ния, от кото­рых будет зави­сеть стиль вос­пи­та­ния и кото­рые при­ве­дут к таким же гло­бально важ­ным послед­ствиям для нас и наших детей. Ана­лизу этих убеж­де­ний будет посвя­щена книга «Искус­ство быть роди­те­лем». В ней мы подробно рас­смот­рим все осо­бен­но­сти работы этих убеж­де­ний и все их последствия.

В этой книге мы скон­цен­три­ру­емся на тех наших убеж­де­ниях и пред­став­ле­ниях, кото­рые напря­мую отно­сятся к самому про­цессу вос­пи­та­ния, к цели воспитания.

Что такое воспитание?

Что такое вос­пи­та­ние? Что мы пони­маем под этим сло­вом? Что мы вкла­ды­ваем в само поня­тие «вос­пи­та­ние»? С этих вопро­сов я начи­наю тре­нинг для роди­те­лей. Потому что именно эти – базо­вые – пред­став­ле­ния о вос­пи­та­нии и опре­де­лят все наши «что с ним теперь делать?».

– Вос­пи­та­ние – это пере­дача зна­ний и опыта, – гово­рит кто‑то.

– Точно, – согла­ша­юсь я. – Только при чем здесь роди­тели? Зна­ние и опыт дети полу­чат в любом слу­чае, неза­ви­симо от того, пере­дашь ли ты их. Попа­дая в социум, они впи­тают суще­ству­ю­щие в нем зна­ния, полу­чат пред­став­ле­ния, что можно и что нельзя. Ты дума­ешь, если ты не объ­яс­нишь ему, что нельзя брать чужое, то ему никто это не расскажет?

Я умыш­ленно ино­гда спорю с роди­те­лями, завожу их, чтобы под­ве­сти их к более осо­знан­ному, осмыс­лен­ному пред­став­ле­нию о воспитании.

– Вос­пи­та­ние – это иско­ре­не­ние недо­стат­ков, – гово­рит кто‑то.

И я улы­ба­юсь, потому что знаю, что кто‑то это обя­за­тельно ска­жет. Потому что вос­пи­та­ние для боль­шин­ства роди­те­лей и есть поиск недо­стат­ков в ребенке и иско­ре­не­ние их. Именно так вос­при­ни­ма­ется боль­шин­ством роди­те­лей ребе­нок – как что‑то несо­вер­шен­ное, «недо­де­лан­ное» или уже испорченное.

Поэтому и вос­пи­та­ние зача­стую пони­ма­ется как «пере­де­лы­ва­ние» ребенка, «иско­ре­не­ние» того пло­хого, что в нем есть. (Инте­ресно только – откуда оно в нем появ­ля­ется, ведь в ново­рож­ден­ном ребенке еще нет ничего плохого?!)

Это, к сожа­ле­нию, рас­про­стра­нен­ные и вло­жен­ные в нас соци­у­мом убеж­де­ния о вос­пи­та­нии. Так вос­пи­ты­вали нас – ука­зы­вая нам на наши недо­статки и тре­буя «исправ­ле­ния». Таков стиль «вос­пи­та­ния» в обще­стве. Так было и, к сожа­ле­нию, так есть и сей­час в школе, инсти­туте, на про­из­вод­стве. Нас сна­чала отру­гают, пока­зав, что мы сде­лали непра­вильно, нам сна­чала ука­жут на все наши недо­четы и недо­статки, и только потом (что очень мало­ве­ро­ятно!) похвалят.

– Вос­пи­та­ние – это воз­дей­ствие взрос­лого, умного, умуд­рен­ного опы­том чело­века на моло­дое, неопыт­ное, незна­ю­щее суще­ство… – такую фор­му­ли­ровку серьезно, даже пом­пезно про­из­нес на тре­нинге один папа, и я опять улыб­ну­лась, услы­шав ее.

Папа явно был в жизни началь­ни­ком – и фор­му­ли­ровка эта зву­чала как дело­вая инструк­ция. Но как далеки дети от дело­вых инструк­ций, так и само вос­пи­та­ние часто не впи­сы­ва­ется ни в какие инструк­ции, даже про­ти­во­ре­чит неко­то­рым правилам.

– Взрос­лый, умуд­рен­ный опы­том и умный – это роди­тель? – уточ­няю я. – А малень­кий, бес­по­мощ­ный и незна­ю­щий – ребенок?

Меня раз­ве­се­лила эта фор­му­ли­ровка, потому что и отда­ленно она не отве­чала тому, что такое воспитание.

Сколько огра­ни­чен­ных, злых, неум­ных роди­те­лей встре­чала я на своем веку психолога‑практика! И сколько муд­рых, умных, доб­рых в своем пони­ма­нии, при­ня­тии и все­про­ще­нии детей я узнала!

Ах, если бы все это было дей­стви­тельно так – взрос­лый, муд­рый, умный и доб­рый чело­век воз­дей­ствует на малень­кого чело­века, и в итоге полу­ча­ется еще один взрос­лый, муд­рый, умный и доб­рый чело­век. Одна совер­шен­ная лич­ность воз­дей­ствует на дру­гую, менее совер­шен­ную, и в резуль­тате полу­ча­ется еще одна совер­шен­ная личность.

Но вот только воз­ни­кает вопрос: совер­шенны ли мы, взрос­лые? И так ли мы все­гда умны (не говоря уже о муд­ро­сти!)? И что полу­ча­ется в резуль­тате нашего «воз­дей­ствия», если у нас откуда‑то появ­ля­ются (и как они только такими ста­но­вятся?!) вред­ные, про­тив­ные, каприз­ные, труд­ные, ино­гда – отвра­ти­тель­ные дети?

Но это отно­ше­ние к вос­пи­та­нию как к воз­дей­ствию боль­шой, зна­ю­щей, важ­ной и зна­чи­мой лич­но­сти на малень­кое, незна­ю­щее, бес­тол­ко­вое и бес­по­мощ­ное суще­ство – типично для боль­шин­ства роди­те­лей. Именно так рас­пре­де­лены роли.

Есть я – взрос­лый, умный (?), зна­ю­щий (?), глав­ный (!) – кото­рый и воздействует.

И есть он – малень­кий и бес­тол­ко­вый, и он дол­жен под­чи­няться моему воз­дей­ствию, слу­шаться меня, главного.

И такое рас­пре­де­ле­ние ролей потре­бует опре­де­лен­ных мето­дов вос­пи­та­ния, в кото­рых мое гла­вен­ство будет воз­можно и смыс­лом кото­рых будет – под­чи­нить ребенка, добиться его послу­ша­ния. Мне про­сто необ­хо­димы будут именно такие методы воспитания.

С таким отно­ше­нием к вос­пи­та­нию я про­сто не могу (мне неза­чем это делать!) поль­зо­ваться мето­дами, в кото­рых ребе­нок – рав­ная мне лич­ность. Лич­ность, кото­рую я ува­жаю, и сам, в про­цессе нашего вза­и­мо­дей­ствия, расту вме­сте с ней. Зачем мне это надо, когда я и так уже умный и знающий?

Но как часто этот ум, муд­рость, «глав­ность» мы при­пи­сы­ваем себе авто­ма­ти­че­ски, только потому, что мы – старше! И как часто мы оши­ба­емся! Но это одно из неосо­знан­ных соци­аль­ных пред­став­ле­ний, впи­тан­ных нами с дет­ства – убеж­де­ние о вос­пи­та­нии как о гла­вен­стве взрос­лого над малень­ким, о подав­ле­нии малень­кого авто­ри­те­том взрос­лого (хотя часто кроме воз­раста у вос­пи­та­теля нет ника­кого авторитета!).

Я знаю, что, когда мы начи­наем обсуж­дать эту тему, мно­гие взрос­лые, «муд­рые» и «глав­ные» роди­тели воз­му­ща­ются тем, что я ставлю под сомне­ние их авто­ри­тет. Но разве авто­ри­тет опре­де­ля­ется воз­рас­том? И мно­гим роди­те­лям при­хо­дится с тру­дом при­зна­вать, что роль – быть глав­ным и муд­рым – нужно зара­бо­тать так же, как авто­ри­тет и ува­же­ние ребенка.

– Вос­пи­та­ние – это воз­дей­ствие на ребенка с целью сде­лать его каким‑то, – зву­чит новая версия.

– Пре­красно! – говорю я. – Вос­пи­ты­вая ребенка, мы, дей­стви­тельно, каким‑то его фор­ми­руем. Тогда каким мы должны его сфор­ми­ро­вать? Что мы должны полу­чить как резуль­тат? Какова цель вос­пи­та­ния? – спра­ши­ваю я.

И в ответ – тишина.

Как вос­пи­ты­вать детей знает каж­дый, за исклю­че­нием тех, у кого они есть.

Пат­рик О’Рурк

Кого ты хочешь получить?

Эти вопросы все­гда вызы­вают у роди­те­лей сту­пор. Еще ни разу в жизни, про­ведя десятки тре­нин­гов для роди­те­лей, я не услы­шала ни одного нор­маль­ного ответа на эти вопросы.

Потому что часто об этом вообще не заду­мы­ва­ются. Мы рожаем детей, не успев осо­знать, для чего мы это делаем, какими их хотим вырас­тить. Ребе­нок про­сто появ­ля­ется, заво­дится  (как моль в шкафу – именно такие ассо­ци­а­ции вызы­вает у меня это слово!). А потом – надо же что‑то с ним делать?!

Это уди­ви­тельно, но, когда я поку­паю мебель, я имею чет­кую кар­тинку – какую мебель хочу видеть в своей квар­тире. Когда при­об­ре­таю машину, у меня есть чет­кая кар­тинка – какой марки машину хочу видеть в своем гараже. Но когда меня спра­ши­вают: «Какого ребенка ты хочешь видеть рядом с собой?», в ответ – тишина… Потому что об этом чаще всего вообще не думают.

Но если ты не дума­ешь о цели, ты нико­гда не полу­чишь то, что ты хочешь. Потому что ты не зна­ешь, чего ты хочешь! И мы вос­пи­ты­ваем, даже не заду­мы­ва­ясь – что должны полу­чить как результат.

– Какого ребенка ты хочешь вос­пи­тать? Каким он дол­жен стать? – упро­щаю я вопрос. И все­гда полу­чаю рас­те­рян­ные ответы:

– Ну, чтобы хорошо себя вел…

– Чтобы был акку­рат­ным, вежливым…

– Чтобы стал хоро­шим чело­ве­ком… – после такого ответа всем ста­но­вится легче, как будто эта фор­му­ли­ровка вби­рает все основ­ное. Дей­стви­тельно, этим все ска­зано: надо вос­пи­тать хоро­шего человека…

– Мой папа был хоро­шим чело­ве­ком. Очень хоро­шим чело­ве­ком, – говорю я. – Он был дей­стви­тельно хоро­шим чело­ве­ком – доб­рым, душев­ным, умным. И он про­жил тяже­лую жизнь, пол­ную оши­бок и оди­но­че­ства. Он много стра­дал от этого, много пил. Он много болел, пере­нес несколько опе­ра­ций и умер от рака в страш­ных муче­ниях… Никому из ваших детей я не поже­лаю про­жить такую жизнь. Но чело­ве­ком он был хоро­шим, – говорю я. – И я знаю много таких хоро­ших , даже очень хоро­ших людей, доб­рых, милых, отзыв­чи­вых, но абсо­лют­ных неудач­ни­ков в жизни, не спо­соб­ных за себя посто­ять, про­жи­ва­ю­щих тяже­лые про­блем­ные жизни… Разве таких детей мы хотим воспитать?…

И в ответ – пока­чи­ва­ние голов – конечно же, конечно же, нет!

Тогда – каких? И как трудно все­гда фор­му­ли­ру­ется ответ на этот вопрос!

Эта наша неосо­знан­ность в такой важ­ной сфере, как вос­пи­та­ние ребенка, можно ска­зать, норма нашего вре­мени и нашего мен­та­ли­тета, нужно это при­знать. Крайне редко в моей прак­тике встре­ча­лись роди­тели, отно­ся­щи­еся к этим вопро­сам дей­стви­тельно серьезно. Крайне редко (но, к сча­стью, такие слу­чаи все же были!) на тре­нинги при­хо­дили роди­тели, кото­рые только еще ждали детей, при­хо­дили именно для того, чтобы ответ­ственно и осо­знанно под­го­то­виться к тому, как вос­пи­ты­вать ребенка, когда он появится на свет.

На самом деле, это, дей­стви­тельно, очень важ­ные, гло­баль­ные по зна­чи­мо­сти вопросы – мне дана жизнь дру­гого, отдель­ного от меня чело­века – что я с ней сде­лаю? Что я сде­лаю с ним? Каким его сде­лаю? Как это отра­зится на всей его жизни?

Нам нужно отве­тить на эти вопросы, чтобы перейти к осо­знан­ному осмыс­лен­ному воз­дей­ствию на наших детей.

Чтобы начать осо­зна­вать, что же такое вос­пи­та­ние, что явля­ется целью вос­пи­та­ния, давай про­ана­ли­зи­руем наши роди­тель­ские жела­ния, наши ожи­да­ния от детей. Осо­зна­вая, что нам нра­вится или не нра­вится в наших детях, их пове­де­нии, нам легче будет понять, какими мы хотим их видеть, что мы хотим полу­чить в резуль­тате нашего на них воз­дей­ствия. И, в конеч­ном счете, помо­жет понять – какие же цели вос­пи­та­ния мы ста­вим перед собой.

Мне не нра­вится в ребенке…

Каж­дый раз, начи­ная тре­нинг, я даю роди­те­лям про­стое зада­ние. Я прошу раз­де­лить лист бумаги на две поло­винки и на одной из них напи­сать, пере­чис­лить все, что нра­вится в ребенке, на дру­гой – что не нра­вится, что хоте­лось бы испра­вить, чем они, как роди­тели, недовольны.

И зна­ешь, что все­гда про­ис­хо­дило? Спи­сок того, что не нра­вится в ребенке, все­гда был больше, объ­ем­нее, подроб­нее, чем спи­сок того, что в нем нравится.

Что же нам не нра­вится в наших детях?

Нам не нра­вится, что они нас не слу­шают, что они шумят, мусо­рят, не хотят есть, пач­кают одежду, клян­чат деньги, тра­тят их на глу­по­сти, дру­жат не с теми детьми, плохо учатся, не хотят учиться, не хотят ходить в дет­ский сад и в школу, их не добу­дишься по утрам и не уло­жишь по вече­рам, они бегают, топают, суют нос не в свое дело, дерутся – или не дерутся, когда надо дать сдачи, мям­лят, орут бла­гим матом в самом непод­хо­дя­щем месте, предъ­яв­ляют пре­тен­зии, обви­няют нас, что мы им что‑то не купили, все время чего‑то хотят, хотят глу­по­сти, не дают нам спо­койно отдох­нуть, не дают спать, чего‑то боятся, ску­лят, ноют, бегают за нами, как при­вя­зан­ные на вере­вочке, норо­вят уйти из дома, их не заго­нишь домой с улицы или наобо­рот, не выго­нишь на улицу, они создают столько про­блем, они посто­янно болеют, тре­буют вни­ма­ния, не остав­ляют нас в покое и т. д. и т. п.

Пер­вые две­на­дцать меся­цев мы учим наших детей ходить и гово­рить, а сле­ду­ю­щие две­на­дцать лет – сидеть и помалкивать.

Фил­лис Дилер

Меня все­гда пора­жал этот спи­сок наших пре­тен­зий к детям. Слу­шая все эти «не нра­вится», я все­гда думала: «Инте­ресно, в детях вообще хоть что‑то хоро­шее есть?!»

Давай еще раз подроб­нее, как под мик­ро­ско­пом, рас­смот­рим эти наши «не нра­вится». Что нам не нра­вится? Почему не нра­вится? Кому не нравится?

Мне не нра­вится, когда мой ребе­нок шумит, топает ногами или кри­чит, громко поет песни или слу­шает гром­кую музыку. Почему мне это не нравится?

Потому что я хочу  тишины. А он хочет – топать, бегать, петь или слу­шать гром­кую музыку. И мне не нра­вится, что он не делает того, что хочу Я.

Мне не нра­вится, что он не ест кашу, кото­рую я ему при­го­то­вила. Почему мне это не нравится?

Потому что я хочу , чтобы он ел эту кашу. А он не хочет. Он не хочет делать то, что хочу Я.

Мне не нра­вится, что он не хочет уби­рать за собой игрушки, или наво­дить поря­док в ком­нате, или делать гене­раль­ную уборку. Почему мне это не нравится?

Потому что я хочу , чтобы он это сде­лал. А он не хочет. Он хочет играть, или читать, или слу­шать музыку. Он не хочет делать то, что хочу Я .

Мне не нра­вится, когда он клян­чит деньги на моро­же­ное, или на игрушку, или на диск. Почему мне это не нра­вится? Потому что я не хочу  на это тра­тить деньги. Я не хочу , чтобы он поку­пал то, что он хочет.

Хотим мы этого или нет, но наши дети не нра­вятся нам по двум причинам.

Нам не нра­вится, когда они делают то, что мы не хотим, чтобы они делали.

Нам не нра­вится, когда они не делают того, чего мы хотим, чтобы они делали.

И поэтому – нет конца этим «не нравится».

Даже когда наши дети нам нра­вятся, они нра­вятся нам при опре­де­лен­ных усло­виях, в опре­де­лен­ных рам­ках. И эти рамки и усло­вия опять опре­де­ляем мы, взрос­лые. Это наши соб­ствен­ные жела­ния или нежелания.

Мне нра­вится в ребенке…

Нам нра­вятся искрен­ность и откры­тость ребенка. Нам нра­вится его есте­ствен­ность, спо­соб­ность по‑детски чисто и наивно что‑то рас­ска­зы­вать, выда­вать какие‑то свои сек­реты. Мы уми­ля­емся, слу­шая наших детей, их забав­ные выска­зы­ва­ния, наив­ные рассуждения.

Уми­ля­емся… Но до поры до вре­мени. Пока их рас­суж­де­ния и рас­сказы не пере­хо­дят гра­ницы, кото­рые мы устанавливаем.

Я помню, как в дет­стве открыто и искренне, по‑детски наивно сооб­щила всем гостям, собрав­шимся у нас по поводу какого‑то праздника:

– Дядя Петя при­шел, он теперь все съест! Он один может целое ведро супа съесть!

Гости мило посме­я­лись, дядя Петя тоже изоб­ра­зил какое‑то подо­бие улыбки, а я после ухода гостей полу­чила трепку от роди­те­лей за то, что говорю глу­по­сти. А я со своей искрен­но­стью и откры­то­стью про­сто пере­дала смысл раз­го­во­ров, кото­рые вели взрос­лые перед при­хо­дом гостей. Дядя Петя, дей­стви­тельно, сла­вился хоро­шим аппе­ти­том, вот бабушка и мама и шутили – нужно ведро супа при­го­то­вить, раз Петр придет.

Нам нра­вится откры­тость, есте­ствен­ность и искрен­ность детей, но – в опре­де­лен­ных рам­ках . И рамки эти уста­нав­ли­ваем мы сами.

Нам нра­вятся искрен­ность и откры­тость детей, выра­жен­ная только нам . Нам не нра­вится, когда они так же открыты с другими.

Нам нра­вится искрен­ность и откры­тость наших детей, когда они гово­рят при­ят­ные нам  вещи. А когда они искренне и есте­ственно выра­жают свои чув­ства, говоря о при­го­тов­лен­ной тобой каше: «Фу, какая каша невкус­ная!..» Или: «Ты меня опять обма­нула… Ты – пло­хая мама…» Такая искрен­ность и откры­тость нам совсем не нра­вится. За такую «искрен­ность» хочется дать по губам!

Нам нра­вится, когда наши дети весе­лятся, хохо­чут, зали­ва­ются сме­хом, раду­ются. Они такие милые, когда открыто выра­жают свои эмо­ции. Нам нра­вится это есте­ствен­ное выра­же­ние эмо­ций. Но опять в опре­де­лен­ных рамках!

Нам нра­вятся их хоро­шие  эмо­ции, при­ят­ны­е­нам  эмо­ции. А когда он орет в мага­зине, выра­жая свое воз­му­ще­ние тем, что ему что‑то не поку­пают? А когда он ноет или каприз­ни­чает, выра­жая свое недо­воль­ство чем‑то? Такие эмо­ции нам не нра­вятся. Такой ребе­нок – вред­ный и противный!

Нам нра­вится, когда они есте­ственно выра­жают свои чув­ства. Но только те чув­ства, кото­рые нам  нравятся!

Нам нра­вится доб­рота наших детей, спо­соб­ность делиться с дру­гими. Но опять же – до опре­де­лен­ной сте­пени. Кто уста­но­вил этот пре­дел? Мы, взрослые.

Мне как‑то в дет­стве бабушка при­несла кулек кон­фет и ска­зала: «Не забудь уго­стить ребят». Я и уго­стила ребят. Вышла на улицу и уго­стила всех ребят. Кон­фет в кульке не оста­лось. А я полу­чила оче­ред­ной наго­няй – надо же быть такой бес­тол­ко­вой, весь кулек кон­фет раздать!

И я тогда искренне недо­уме­вала: кулек конфет‑то был мой, я думала, что могу им рас­по­ря­жаться, как хочу, ока­зы­ва­ется – нет! Нужно делать так, как ска­жут взрослые!

Нам нра­вятся наши дети, когда они нас пони­мают, согла­ша­ются с нашими тре­бо­ва­ни­ями, вхо­дят в наши обсто­я­тель­ства, напри­мер, что сей­час нет денег и мы не можем им что‑то купить. Сколько раз мы гово­рили нашим детям:

– Ты уже боль­шой мальчик/девочка! Ты дол­жен понять…

И они нра­вятся нам, когда они нас пони­мают. А когда не пони­мают? Когда не хотят согла­шаться с нашими объ­яс­не­ни­ями? Когда не хотят жить по нашим правилам?

Такие дети нам не нра­вятся. Таких детей мы отвер­гаем, ругаем, критикуем.

Нам нра­вится, когда они стоят за себя, дают сдачи в драке, защи­щают себя в споре, отста­и­вают свою пози­цию в раз­го­воре со сверст­ни­ками. А когда они спо­рят с нами ? Когда отста­и­вают свою  пози­цию, а не под­дер­жи­вают нашу? Когда они защи­щают себя от нашего  само­управ­ства? Такие дети нас бесят и раз­дра­жают! Такие дети нам не нравятся!

Нам нра­вится их любо­зна­тель­ность, их вопросы, их инте­рес к миру. Но только до тех пре­де­лов, кото­рые мы сами для них уста­нав­ли­ваем. Нам не нра­вится, когда они начи­нают инте­ре­со­ваться тем, чем, по нашему мне­нию, им не нужно инте­ре­со­ваться, когда суют нос не в свои дела, спра­ши­вая, напри­мер, почему мама с папой поссорились.

Нам нра­вится, когда они согла­ша­ются с тем, что мы  для них выби­раем. И мы запи­хи­ваем наших детей (именно это слово ино­гда пол­но­стью отра­жает наше отно­ше­ние к ним!) в группу изу­че­ния англий­ского языка, спор­тив­ную сек­цию или в музы­каль­ную школу, не инте­ре­су­ясь, хотят ли они этим зани­маться. Мы счи­таем, что лучше них знаем, что им нужно. И нам совсем не нра­вится, когда дети не согла­ша­ются с нашими выбо­рами, про­те­стуют, бун­туют, когда они сами  хотят выби­рать себе занятие.

Нам нра­вятся наши дети, когда мы им нра­вимся. Мы про­сто обо­жаем таких детей, кото­рые гово­рят: «Моя мама – самая кра­си­вая! Мой папка – самый сильный!»

Нам нра­вится, когда они оце­ни­вают нас хорошо . Мы любим таких детей.

А когда они оце­ни­вают нас плохо ? А когда они нами недо­вольны? Когда они выра­жают нам свои пре­тен­зии? Когда обви­няют нас? «Так нечестно… Ты обе­щала… Ты обман­щица…» Таким отно­ше­нием к нам мы воз­му­ща­емся до глу­бины души. Такие дети нам не нравятся.

Нам нра­вятся дети, кото­рые нас про­слав­ляют. Нам нра­вится хоро­шее пове­де­ние наших детей, когда нам зави­дуют зна­ко­мые, говоря: «Какой у вас заме­ча­тель­ный ребе­нок!» Нам нра­вится, когда их хва­лят, когда они где‑нибудь высту­пают, теша наше само­лю­бие. Когда при­мерно себя ведут, хорошо учатся и нас хва­лят на роди­тель­ском собра­нии. Нам нра­вится, когда они хорошо выгля­дят – чистые, акку­рат­ные, кра­си­вые. Нам нра­вятся наряд­ные и чин­ные дети, похо­жие на кукол.

А когда они нас позо­рят? Когда плохо себя ведут или плохо учатся? Когда при­хо­дят домой чума­зые, при­тас­ки­вая в дом песок или грязь с улицы? Нра­вятся нам такие дети? Нет, не нравятся.

Нам не нра­вятся такие дети. Нам не нра­вятся сво­бод­ные дети. Не нра­вятся неуспеш­ные дети. Нам не нра­вятся дети со сво­ими  взгля­дами, со сво­ими  желаниями.

Нам не нра­вятся неудоб­ные дети. Нам не нра­вятся непо­слуш­ные дети. Но что такое неудоб­ный и непо­слуш­ный ребенок?

Это ребе­нок, кото­рый делает то, что хочет делать. Кото­рый есте­ственно выра­жает свои мысли и чув­ства. Кото­рый активно иссле­дует мир, поэтому при­хо­дит домой гряз­ный, в испач­кан­ной одежде. Кото­рый не живет по нашим пра­ви­лам и ограничениям.

Это ребе­нок, кото­рый далеко не все­гда слу­шает наши советы, а делает так, как сам  счи­тает нужным.

Кото­рый не делает того, что мы ему гово­рим, а делает то, что сам  хочет делать.

Кото­рый не согла­ша­ется с нами, а сам  решает.

Как неудобны такие дети для роди­те­лей! И как удобны послуш­ные и исполнительные!

Поэтому нам так нра­вятся удоб­ные для нас дети. Нам нра­вятся послуш­ные дети.

Но что такое удоб­ный и послуш­ный ребенок?

Это ребе­нок, бес­пре­ко­словно выпол­ня­ю­щий наши тре­бо­ва­ния, пони­ма­ю­щий наши огра­ни­че­ния, согла­ша­ю­щийся с нашими выбо­рами. Дела­ю­щий то, что мы  хотим, чтобы он делал. Не дела­ю­щий того, что мы не хотим, чтобы он делал.

Это ребе­нок, кото­рый слу­шает то, что Я ему говорю, делает так, как Я ему говорю, согла­ша­ется с тем, что Я ему говорю.

И отсюда выте­кает неосо­знан­ная, но мощ­ная по силе цель вос­пи­та­ния – фор­ми­ро­ва­ние такого вот – удоб­ного для роди­те­лей послуш­ного ребенка.

Как одна­жды сфор­му­ли­ро­вала это одна мама, говоря о своей трех­лет­ней дочери:

– Гос­поди, ско­рее бы она доросла до того, чтобы села у теле­ви­зора, сло­жила руки, закрыла рот, молча смот­рела бы и не мешала жить!

И это дей­стви­тельно – самая рас­про­стра­нен­ная цель вос­пи­та­ния – вос­пи­тать послуш­ного, удоб­ного ребенка.

И эта, чаще всего неосо­знан­ная, цель вос­пи­та­ния и опре­де­ляет в даль­ней­шем боль­шин­ство наших «что с ним делать?».

Это – одна из неосо­знан­ных целей вос­пи­та­ния. Есть и другие.

Ребе­нок должен…

– Что дол­жен уметь твой ребе­нок? Каким дол­жен быть твой ребе­нок после тво­его педа­го­ги­че­ского воз­дей­ствия на него? – спра­ши­ваю я роди­те­лей, чтобы помочь им осо­знать, каким они хотят вос­пи­тать сво­его ребенка.

Я прошу пред­ста­вить тот конеч­ный резуль­тат вос­пи­та­ния, к кото­рому они когда‑то при­дут: гото­вый ребе­нок, вос­пи­тан­ный ими, – каким он дол­жен быть? Я прошу это сде­лать опять‑таки для того, чтобы осо­знать – какова же наша цель и что нам, роди­те­лям, исходя из этой цели, нужно делать с ребенком?

И начи­на­ется инте­рес­ный и все­гда оди­на­ко­вый поток ответов:

– Он дол­жен быть аккуратным…

– Дол­жен хорошо себя вести…

– Дол­жен ува­жать других…

– Дол­жен быть вежливым…

– Дол­жен быть хорошо воспитанным…

Пере­чень этих «дол­жен» длин­ный, раз­но­об­раз­ный – и все­гда одинаковый.

Он дол­жен что‑то делать или чего‑то не делать.

Он дол­жен как‑то дей­ство­вать или не действовать.

Этот пере­чень – все­гда про поступки, пове­де­ние  ребенка, и нико­гда – о нем самом.

Этот пере­чень все­гда о том, как он дол­жен себя вести , а не о том, каким он дол­жен быть .

Хотим мы этого или нет, но наши неосо­знан­ные пред­став­ле­ния и убеж­де­ния о цели вос­пи­та­ния чаще всего направ­лены на дости­же­ние хоро­шего внеш­него пове­де­ния  детей. Мы хотим научить их хорошо себя вести , пра­вильно себя вести, вести себя  так, как при­нято. И этот пере­кос цели нашего вос­пи­та­ния на дости­же­ние хоро­шего пове­де­ния , а не на фор­ми­ро­ва­ние каких‑то качеств лич­но­сти, поз­во­ля­ю­щих ребенку быть  каким‑то – и опре­де­ляет потом мно­гие наши «что с ним делать?», наши методы воспитания.

Но пер­вое и самое важ­ное, что мы должны сде­лать для наших детей, – это не научить быть акку­рат­ными или веж­ли­выми (этому их научит сама жизнь, социум). Надо научить их быть силь­ными и уве­рен­ными в себе. Надо научить их сто­ять за себя, зани­мать свое место в жизни, иметь свою  пози­цию. Быть таким – чтобы в его жизни все полу­ча­лось. Но эта важ­ная цель – научить ребенка быть силь­ным, уве­рен­ным, ценя­щим себя, сто­я­щим за себя – прак­ти­че­ски не ста­вится боль­шин­ством родителей.

И эта глав­ная цель вос­пи­та­ния, выс­шая цель вос­пи­та­ния: фор­ми­ро­ва­ние ЛИЧНОСТИ – силь­ной, неза­ви­си­мой, актив­ной, яркой – заме­ня­ется десят­ками мел­ких, важ­ных, но вто­ро­сте­пен­ных: научить быть акку­рат­ным, веж­ли­вым, вос­пи­тан­ным, ува­жа­ю­щим старших.

В сле­ду­ю­щей главе, посвя­щен­ной кон­крет­ным мето­дам вос­пи­та­ния, ты уви­дишь, как эти мел­кие цели, ста­но­вясь глав­ными целями вос­пи­та­ния для мно­гих роди­те­лей, раз­би­вают, уни­что­жают, делают невоз­мож­ной дости­же­ние глав­ной, выс­шей цели вос­пи­та­ния – фор­ми­ро­ва­ние ЛИЧНОСТИ.

Цель опре­де­ляет средства

«Цель опре­де­ляет сред­ства» – это знают все. Цели вос­пи­та­ния, кото­рые стоят передо мной как перед роди­те­лем, и опре­де­ляют эти средства.

Для фор­ми­ро­ва­ния пра­виль­ного, послуш­ного и удоб­ного мне ребенка я буду исполь­зо­вать те методы вос­пи­та­ния, кото­рые будут соот­вет­ство­вать моим целям.

Пони­мая вос­пи­та­ние, как воз­дей­ствие на ребенка с целью его «доде­лать», «пере­де­лать», «улуч­шить», я буду выби­рать те методы и спо­собы вос­пи­та­ния, кото­рые помо­гут мне в этом «улуч­ше­нии» непра­виль­ного ребенка.

Для фор­ми­ро­ва­ния хоро­шего внеш­него пове­де­ния ребенка я буду неосо­знанно исполь­зо­вать те методы, кото­рые поз­во­лят мне фор­ми­ро­вать это хоро­шее внеш­нее  пове­де­ние. Эти методы меньше всего направ­лены в глу­бину лич­но­сти ребенка, на его чув­ства, мотивы его поступ­ков. Ведь глав­ное – чтобы он хорошо себя вел!

Мы, дей­стви­тельно, совер­шенно неосо­знанно, но при этом абсо­лютно точно выби­раем под­хо­дя­щие под наши цели методы воз­дей­ствия на ребенка. И методы эти, самые рас­про­стра­нен­ные и чаще всего исполь­зу­е­мые – поуче­ние, кри­тика, нака­за­ние, – и нужны именно для вос­пи­та­ния удоб­ного, послуш­ного ребенка, для его «пере­де­лы­ва­ния» и дости­же­ния хоро­шего поведения.

Давай рас­смот­рим эти методы, чтобы уви­деть, к каким реаль­ным  резуль­та­там при­во­дит их исполь­зо­ва­ние. Чтобы мы могли сфор­му­ли­ро­вать осо­знанно и ответ­ственно новые цели вос­пи­та­ния, направ­лен­ные на фор­ми­ро­ва­ние яркой, силь­ной лич­но­сти ребенка. Чтобы мы могли изме­нить стиль отно­ше­ний с нашими детьми и перейти от кри­тики и отвер­же­ния к любви и принятию.

Глава 2. Методы «воспитания»

Нас, дей­стви­тельно, никто не учил, как вос­пи­ты­вать ребенка. И уж тем более – пра­виль­ному при­ме­не­нию каких‑то мето­дов вос­пи­та­ния. Мало того, боль­шин­ство роди­те­лей знать не знают, что то, что они ино­гда делают с ребен­ком, – это метод вос­пи­та­ния. Поэтому в силу нашей неопыт­но­сти, в силу ряда еще несколь­ких при­чин, о кото­рых речь пой­дет ниже, мы при­ме­няем методы вос­пи­та­ния, как умеем, как при­дется, как получается.

В этой главе я хочу обра­тить твое вни­ма­ние на неко­то­рые осо­бен­но­сти самих мето­дов, кото­рые мы неосо­знанно выби­раем для дости­же­ния нуж­ных нам целей вос­пи­та­ния, и на наше типич­ное при­ме­не­ние этих мето­дов, при­во­дя­щее к мно­же­ству оши­бок и пло­хих послед­ствий для ребенка, да и для нас самих.

Поучения

Мы, дей­стви­тельно, должны мно­гому научить наших детей, мно­гое объ­яс­нить. Мы должны позна­ко­мить их с окру­жа­ю­щим миром. Помочь им разо­браться в поступ­ках, кото­рые они совер­шают. Для всего этого и суще­ствует метод поучения.

Это очень рас­про­стра­нен­ный метод – мы посто­янно что‑то объ­яс­няем нашим детям, на что‑то обра­щаем их вни­ма­ние, что‑то вме­сте с ними обсуж­даем. Мы ино­гда читаем им целые лек­ции, ино­гда – нуд­ные про­по­веди, ино­гда – длин­ные нотации.

Мы рас­ска­зы­ваем детям, почему по утрам вос­хо­дит солнце, почему нужно обя­за­тельно чистить зубы. Мы пока­зы­ваем, как устроен какой‑то меха­низм, и объ­яс­няем, что не нужно дер­гать за хвост котенка – ему больно. Мы рас­ска­зы­ваем много инте­рес­ного об окру­жа­ю­щем мире, и лица у нас в такие минуты очень доб­рые и хоро­шие. И инто­на­ции – самые мир­ные и дружелюбные:

– Посмотри, какой малень­кий цве­то­чек, – гово­рит мама малышу. – Видишь, он только еще рас­пус­ка­ется, видишь, какие малень­кие у него листики? Скоро он ста­нет боль­шим, кра­си­вым… Мы не будем его рвать, пусть рас­тет, он живой…

– Ты видишь, какая кра­си­вая бабочка сидит на листике? Посмотри, какие у нее кры­лышки. Какой у нее мох­на­тый живо­тик, видишь – она испач­кала живо­тик пыль­цой и сей­час поле­тит к дру­гому цве­точку и опы­лит его…

Нам есть что рас­ска­зать, чему научить наших детей. Мы делаем это посто­янно, объ­яс­няя ребенку что‑то, стре­мясь научить его чему‑то.

И пара­докс заклю­ча­ется в том, что когда мы гово­рим с ребен­ком об окру­жа­ю­щем его мире – о котя­тах или бабоч­ках, о листи­ках или туч­ках, наша инто­на­ция полна ува­же­ния и любви. Но когда мы начи­наем гово­рить с ребен­ком о нем самом, о его поступ­ках – что‑то слу­ча­ется с нашей инто­на­цией, что‑то про­ис­хо­дит с нашими лицами. И мы уже не так доб­ро­же­ла­тельно и открыто, не так мирно гово­рим ему:

– Ты зачем это сде­лал? Ты что, не пони­ма­ешь, что так не делают!

– Ну‑ка сей­час же брось эту гадость! Я кому сказала!

К сожа­ле­нию, очень часто про­ис­хо­дит это пре­вра­ще­ние из только что мир­ной мамы, рас­ска­зы­ва­ю­щей о кома­рике или стре­козе, в гнев­ную, стро­гую мать, гово­ря­щую с ребен­ком о самом ребенке  и его поступке. И тон ее ста­но­вится жест­ким, сол­да­фон­ским. И лицо ста­но­вится стро­гим, осуждающим.

– Моя мама плохо себя ведет! – заявил одна­жды мой внук, придя на кухню, где я гото­вила ужин.

– Плохо себя ведет? И что же она делает? – поин­те­ре­со­ва­лась я.

– Она кор­чит рожи! – заявил ребе­нок, и я после его слов поте­ряла дар речи от изумления.

– Кор­чит рожи? Как это – кор­чит рожи? Где? Зачем? – спро­сила я, опра­вив­шись после такого неожи­дан­ного заявления.

– При­шла ко мне в ком­нату, – начал объ­яс­нять ребе­нок, – стала гово­рить мне, чтобы я все убрал, и начала кор­чить рожи! – ска­зал он воз­му­щенно и сде­лал такое лицо, кото­рое, по‑видимому, и пока­зы­вало, какие «рожи» кор­чит мама. Его физио­но­мия при­няла сер­ди­тое выра­же­ние, он насу­пил брови и при­стально посмот­рел на меня. Я едва сдер­жа­лась от хохота и отвер­ну­лась, чтобы он не уви­дел улыбку на моем лице.

– Маруся, ты пого­вори с мамой, скажи, чтобы она рожи не кор­чила! – Он ска­зал это строго, тре­бо­ва­тельно и вышел из кухни, а я тихо рас­сме­я­лась. И поду­мала – и правда, зачем роди­тели «кор­чат рожи», когда гово­рят с детьми? Почему бы им не гово­рить с нор­маль­ными, спо­кой­ными, откры­тыми, доб­ро­же­ла­тель­ными лицами?

Позже, когда я рас­ска­зала дочери о нашем раз­го­воре и попро­сила ее не «кор­чить рожи», мы вдо­воль насме­я­лись. И дочь, изум­лен­ная этим рас­ска­зом, тем, как ее вос­при­нял ребе­нок, гово­рила с удивлением:

– Нет, мам, ну ты пред­став­ля­ешь, я к нему раз зашла, говорю: «Уби­рай игрушки». Вто­рой раз захожу – он про­дол­жает играть. Захожу еще раз и уже говорю ему строго: «Так, что это такое? Ты почему ничего не уби­ра­ешь?» – И дочь сде­лала при этом такое лицо, какое недавно изоб­ра­зил малыш. Я рас­хо­хо­та­лась – она опять «кор­чила рожи», – и дочь, поняв, почему я сме­юсь, тоже рас­сме­я­лась и ска­зала удивленно:

– Надо же, я даже не заме­чала, что я такое лицо делаю…

Но именно с «такими лицами» обща­ется с детьми боль­шин­ство роди­те­лей. Мы ста­но­вимся стро­гими мамами и папами, кото­рые уже не поучают , а ско­рее, отчи­ты­вают  ребенка.

Мало того, как только мы под­хо­дим к оценке поступ­ков ребенка, объ­яс­не­нию ему, что так делать нельзя, про­яв­ля­ется еще одна осо­бен­ность нашего исполь­зо­ва­ния этого метода. Мы вхо­дим в роль «учи­те­лей», «лек­то­ров», «педа­го­гов». Тут, я думаю, и вклю­ча­ются наши неосо­зна­ва­е­мые, но очень хорошо рабо­та­ю­щие убеж­де­ния, что ребе­нок – суще­ство бес­тол­ко­вое, кото­рое учить и учить надо, а роди­тель – тот муд­рый и зна­ю­щий, кото­рый его сей­час и научит. И мы с высоты нашего поло­же­ния высо­ко­мерно и непри­ни­ма­юще говорим:

– Что это за ново­сти! Это что такое, я тебя спрашиваю?!

И мы посто­янно именно так и «поучаем» наших детей.

Но сам стиль нашего обще­ния с детьми, наше высо­ко­мер­ное  обра­ще­ние – уни­что­жает весь педа­го­ги­че­ский эффект поуче­ния. И мы поучаем, поучаем детей, а они почему‑то про­дол­жают совер­шать пло­хие поступки. Мы учим их хоро­шему, но они почему‑то вырас­тают ино­гда «пло­хими» детьми.

Наше поуче­ние не рабо­тает. Потому что ребе­нок при таком стиле обще­ния с ним посто­янно чув­ствует себя ущерб­ным, непра­виль­ным. Ино­гда – про­сто уни­жен­ным. И это не сти­му­ли­рует боль­шин­ство детей быть пра­виль­ными. А ино­гда – вызы­вает пря­мой про­тест, при­во­дит к обрат­ному результату.

И я обра­щаю твое вни­ма­ние на то, что мы, дей­стви­тельно, в поуче­нии очень часто пере­хо­дим на уни­жа­ю­щую ребенка инто­на­цию. И не про­сто уни­жаем его в про­цессе поуче­ния, но еще и нагру­жаем нашими поуче­ни­ями, пере­гру­жаем его ими. Мы читаем им целые лек­ции о том, какими надо быть, а какими – не быть. Мы читаем им нота­ции, в кото­рых ука­зы­ваем на их ошибки. Мы их отчи­ты­ваем. Мы про­из­но­сим целые проповеди.

И это еще одна осо­бен­ность того, как роди­тели исполь­зуют этот метод.

Мы «пере­жи­маем» наше воз­дей­ствие. Мы как бы «доби­ваем» ребенка нашими поуче­ни­ями. Этим гре­шат мно­гие родители.

– Ты зачем испач­кал одежду?… – спра­ши­вает ребенка мама. – Нет, ты мне ответь, ты почему испач­кал?… (Сама поста­новка вопроса уже непра­виль­ная – ребе­нок испач­кал одежду не «зачем», не «почему» – он ее про­сто испач­кал. Уже испач­кал – и раз­би­раться в этой ситу­а­ции можно только с тем, как так полу­чи­лось , чтобы в сле­ду­ю­щий раз он был аккуратнее!)

– Нет, ты на меня смотри, когда я с тобой раз­го­ва­ри­ваю! – про­дол­жает мама. – Ты мне объ­ясни, почему ты такой гряз­ный пришел!..

Ребе­нок мол­чит, потому что дей­стви­тельно не может отве­тить на все эти «почему».

– Я не слышу твоих отве­тов! – непри­ми­римо про­из­но­сит мама.

Ей все еще мало. Она хочет, чтобы ребенка «про­няло». Но его давно уже «про­няло». «Про­няло» еще в ту минуту, когда он уви­дел, что испач­кался. Когда услы­шал первую гроз­ную фразу. Но маме все еще мало «педа­го­ги­че­ского» эффекта.

– Ты что, дума­ешь, ты будешь пач­кать, а я буду сти­рать? Как ты хорошо устро­ился! У тебя совесть есть?…

На ее инто­на­цию, даже нена­висть в голосе – уже опу­щена голова, ребе­нок уже почти не дышит, он уже давно все понял, он уже сто раз внутри рас­ка­ялся, он уже готов, что назы­ва­ется, под землю про­ва­литься от стыда. Но мама не унимается.

– И сколько это будет про­дол­жаться? Ты соби­ра­ешься и дальше ходить гряз­ным? Ты так и будешь пач­кать одежду? Не слышу ответа! – опять грозно гово­рит мама. Гово­рит все это, как врагу, забы­вая, что перед ней – ее ребе­нок, кото­рый всего‑навсего в игре на улице испач­кал одежду.

Мы уни­жаем детей, это нужно при­знать, и не про­сто уни­жаем, ино­гда – про­сто «раз­ма­зы­ваем» за какие‑то их про­вин­но­сти, кото­рые, как пра­вило, не стоят такого бур­ного и «тща­тель­ного» реа­ги­ро­ва­ния. И именно поэтому поуче­ние так часто дает обрат­ный эффект. Мы учим, учим ребенка, вос­пи­ты­ваем его, вос­пи­ты­ваем, а он – не улуч­ша­ется, а даже ухудшается.

Этот метод – наше вза­и­мо­дей­ствие с ребен­ком, наша под­держка его в позна­нии окру­жа­ю­щего мира, самого себя, своих поступ­ков – мог бы быть пре­крас­ным мето­дом вос­пи­та­ния, если бы нас не «зано­сило» в зна­чи­мость, если бы мы видели перед собой рав­ного себе, хоро­шего и ува­жа­е­мого нами чело­века. Тогда нам не нужно было бы менять инто­на­цию раз­го­вора о луже, кото­рая появи­лась потому, что про­шел дож­дик, на недо­воль­ную и гнев­ную в раз­го­воре с ребен­ком, кото­рый сту­пил в эту лужу. Тогда бы мы могли ровно и спо­койно объ­яс­нить ребенку, что ходить по лужам можно только в сапож­ках, что вода в луже гряз­ная, поэтому она пач­кает боти­ночки. А не пере­хо­дить на крик: «Куда тебя понесло! Да что это за ребе­нок такой!» И дей­стви­тельно, чего орать, когда он уже стоит в луже?!

Когда мы рас­ска­зы­ваем и объ­яс­няем что‑то ребенку, в кото­ром видим ува­жа­е­мую нами лич­ность, наша инто­на­ция все­гда ров­ная, мир­ная, дру­же­люб­ная. Дей­стви­тельно, чего нам «рожи кор­чить», чего нам высо­ко­мерно отчи­ты­вать, когда мы гово­рим на рав­ных с хоро­шим человеком?

Но если мы видим в ребенке мел­кого хули­гана, непо­слуш­ного, вред­ного ребенка – вот тогда наша инто­на­ция и наши лица во всей красе и пере­дают наше истин­ное отно­ше­ние к нему.

Есть еще одна осо­бен­ность того, как мы зача­стую исполь­зуем этот метод.

Мы гово­рим детям, что нельзя брать чужое, что нехо­рошо драться, что надо мыть руки перед едой, надо засти­лать постель… Мы гово­рим, гово­рим, но это не работает.

Почему? Да потому, что мы сами не соот­вет­ствуем этому. Мы учим тому, что сами не выполняем.

Роди­тели меньше всего про­щают своим детям те пороки, кото­рые они сами им привили.

Фри­дрих Шиллер

«Нехо­рошо брать чужое», – говорю я ребенку и запре­щаю брать мои вещи. Но сама я хожу в рубашке мужа или наде­ваю мамин халат – и отчи­ты­ваю дочь, кото­рая надела мои туфли или нама­зала губы моей помадой.

Мы читаем детям лек­ции о необ­хо­ди­мо­сти соблю­дать чистоту, уби­рать игрушки, наво­дить поря­док в ком­нате. А что тво­рится в наших ком­на­тах? На наших пись­мен­ных или кухон­ных сто­лах? В наших шка­фах? Все­гда ли мы сами соот­вет­ствуем тому, чему поучаем?

Мы читаем целые лек­ции нашим детям о мик­ро­бах, об инфек­циях, о мухах, кото­рые их пере­но­сят, о необ­хо­ди­мо­сти мыть руки перед едой. Но сами мы – моем их? Всегда?

Если бы мы сами все­гда мыли руки перед едой, то нам не при­хо­ди­лось бы гово­рить об этом. Если мы каж­дый раз перед едой вме­сте с ребен­ком моем руки – это для него ста­но­вится нор­мой, пра­ви­лом жизни. Он даже не заду­мы­ва­ется, нужно ли это делать, – он про­сто это делает. Еже­дневно, по край­ней мере три раза в день. Но вот если мы сами не моем руки систе­ма­ти­че­ски и так же систе­ма­ти­че­ски не сле­дим за тем, чтобы он их мыл, – этот навык у ребенка не фор­ми­ру­ется. Но у нас появ­ля­ется повод для поучения:

– Тебе сколько раз ска­зали – надо мыть руки!

– Опять руки не помыл? Ты когда научишься руки мыть?

Детям нужны не поуче­ния, а примеры.

Жозеф Жубер

И мы снова вынуж­дены читать проповеди:

– Ты что, не понимаешь…

Есть еще одна спе­ци­фика именно этого метода вос­пи­та­ния. Мы счи­таем, что нам нужно гово­рить детям важ­ные и пра­виль­ные вещи. И именно в этом – в посто­ян­ном гово­ре­нии, посто­ян­ном поуче­нии мно­гие роди­тели и видят свой роди­тель­ский долг.

И мы гово­рим. Гово­рим долго, про­ник­но­венно, воз­му­щенно, недо­вольно. И то, как мы гово­рим с нашими детьми, ино­гда похоже на радиопередачу.

Ребе­нок что‑то натво­рил – ты начи­на­ешь вести радио­пе­ре­дачу на тему: «Как нужно было себя вести». И, про­ведя радио­пе­ре­дачу, с чув­ством глу­бо­кого удо­вле­тво­ре­ния от самого себя, с чув­ством пол­но­стью выпол­нен­ного роди­тель­ского долга – поки­да­ешь ребенка. До сле­ду­ю­щей радио­пе­ре­дачи под назва­нием «Надо соблю­дать поря­док» или «Надо ответ­ственно отно­ситься к учебе». Радио­пе­ре­дачи эти ребе­нок уже много раз слу­шал. И он на самом деле давно уже пере­стал их слу­шать, потому что знает все, что он в них услышит.

Радио­пе­ре­дачи эти, по боль­шому счету, не имеют ника­кого смысла. Но я же должна гово­рить… Я же должна ребенку сказать…

Самое забав­ное, что наши «радио­пе­ре­дачи» на тему вос­пи­та­ния дети, дей­стви­тельно, в боль­шин­стве слу­чаев вообще не слы­шат. Хотя делают вид, что слу­шают. Сами воз­раст­ные осо­бен­но­сти детей спо­соб­ствуют этому. Устой­чи­вость их вни­ма­ния очень мала, они не могут быть долго сосре­до­то­чен­ными на одной дея­тель­но­сти, осо­бенно если она так зна­кома и неин­те­ресна. И их вни­ма­ние пере­клю­ча­ется на что‑то дру­гое, на то, что их больше зани­мает в эту минуту.

Я помню себя такой мамой: моя дочь сто­яла в углу, а я ходила по ком­нате и воз­му­щенно гово­рила: «Ты что, не пони­ма­ешь?! Постой и поду­май… Пока не пой­мешь – будешь сто­ять в углу!» Я читала ей целые про­по­веди, пока она сто­яла в углу. Все­гда, когда я вспо­ми­наю об этом, я чув­ствую себя насто­я­щей иди­от­кой. Ребе­нок там, в углу, небось, уже давно рас­смат­ри­вал, какие цве­точки нари­со­ваны на обоях, или думал о чем‑то своем, важ­ном, дет­ском. А я все ходила по ком­нате, упи­ва­ясь зву­ками соб­ствен­ного голоса, с абсо­лют­ной уве­рен­но­стью, что я сей­час вос­пи­ты­ваю ребенка. Я чув­ство­вала себя в такие минуты насто­я­щей мамой, выпол­ня­ю­щей свой роди­тель­ский долг. И пора­жа­лась – какой непо­ни­ма­ю­щий ребе­нок мне достался!

Именно так чаще всего и ведут себя роди­тели. Про­дол­жают свою про­по­ведь с чув­ством своей абсо­лют­ной правоты. И, заме­тив отсут­ствие вни­ма­ния у ребенка, гово­рят возмущенно:

– Ты меня слу­ша­ешь? Повтори, что я сказала!..

Мы воз­му­ща­емся, когда пони­маем, что ребе­нок нас толком‑то и не слу­шал. Ведь мы так ста­ра­лись его вос­пи­тать! Но сама наша поучи­тель­ная инто­на­ция, наша «заез­жен­ность», когда мы, как пла­стинки, про­иг­ры­ваем одно и то же – отвра­щают детей он наших поучи­тель­ных речей. И итог такого «вза­и­мо­дей­ствия» с ребен­ком один: роди­тели в оче­ред­ной раз почув­ствуют, какой бес­тол­ко­вый, «невос­пи­ты­ва­е­мый» у них ребе­нок, а ребе­нок в оче­ред­ной раз почув­ствует, какие зануды у него мама или папа. И каж­дый оста­нется при своем.

Если бы только роди­тели могли себе пред­ста­вить, как они надо­ели своим детям.

Джордж Бер­нард Шоу

Но мы про­дол­жаем гово­рить, потому что, дей­стви­тельно, ино­гда совер­шенно искренне счи­таем, что наша роди­тель­ская задача – это ска­зать ребенку.

И сколько раз я слы­шала это на кон­суль­та­циях или в каби­нете дирек­тора школы, где рабо­тала психологом:

– Я ему гово­рила… Сколько раз я ему гово­рила… И папа ему гово­рил… Мы все ему говорили…

Но ведь наша цель – не про­из­не­сти , а сде­лать так, чтобы дети нас услы­шали . И если ребе­нок тебя не услы­шал, зна­чит, ты не так  гово­рил или не то  гово­рил. Может быть, ты гово­рил очень пра­виль­ные вещи, но если твой ребе­нок тебя не услы­шал – это ты  не сумел найти слова, кото­рые были нужны, или пра­виль­ную интонацию.

Наши дети не слы­шат нас не потому, что они глу­хие, или тупые, или плохие.

Про­сто мы так  говорим.

Но если бы наша инто­на­ция была дру­гой! Если бы мы гово­рили с ребен­ком не на языке поуче­ний, а на языке при­ня­тия, заин­те­ре­со­ван­но­сти им, жела­ния его понять – как слу­шали и как слы­шали бы нас наши дети! И как мало бы нам самим нужно было говорить!

Дети всего вни­ма­тель­нее слу­шают тогда, когда гово­рят не с ними.

Эле­о­нора Рузвельт

– Мой малень­кий сын одна­жды выру­гался матом, – рас­ска­зы­вала одна моло­дая мама. – Про­сто про­из­нес эти слова, когда мы шли по улице.

Я оста­но­ви­лась и спросила:

– Детка, ты зна­ешь, кто гово­рит такие пло­хие слова?

– Пья­ные дядьки у помойки – отве­тил он мне.

Я даже не ожи­дала такого ответа. Но его ответ пока­зал, что он сам пони­мал, что эти слова пло­хие и гово­рят их пло­хие люди. И я про­сто сказала:

– Моло­дец, сын. Ты все пра­вильно понял!

И я не стала читать ему нота­ции и что‑то еще гово­рить на эту тему. Потому что о чем тут еще можно гово­рить, если он сам все понимает!

Дру­гая мама рас­ска­зы­вала о том, как ее малень­кий сын захо­тел помочь ей – но, доста­вая из холо­диль­ника кон­тей­нер со льдом, уро­нил его, и все кубики льда рас­сы­па­лись по полу.

– Кубики льда рас­сы­па­лись, и он тут же вски­нул голову и взгляд его – вино­ва­тый и одно­вре­менно ожи­да­ю­щий – меня пора­зил. Он дей­стви­тельно ждал, что я сей­час что‑то скажу, отчи­таю. И я поняла – он ведь сам пони­мает, что натво­рил. И он ведь точно – не хотел этого делать. И что тут можно ему гово­рить, когда он все сам пони­мает? И я про­сто ска­зала: «Давай ты собе­решь все, что уро­нил, а я налью воду в кон­тей­нер. Дого­во­ри­лись?» И он только кив­нул голо­вой и начал соби­рать лед…

Но чаще всего мы вот так, кратко, не можем гово­рить с ребен­ком. И мы гово­рим много, долго. Гово­рим тер­пе­ливо, снова и снова одно и то же, чтобы ребе­нок уже понял то, что дол­жен понять.

Мы счи­таем, что одна из целей нашего роди­тель­ского вос­пи­та­ния – это научить ребенка пони­мать, что он сде­лал плохо . И это тоже наша роди­тель­ская ошибка, оче­ред­ная иллюзия.

Потому что ребе­нок и так все пони­мает . Но его пони­ма­ние и его поступки – это раз­ные вещи.

Он может все пони­мать, но делать по‑другому, плохо. Потому что пони­ма­ние чего‑либо не мешает людям совер­шать пло­хие поступки. Мы можем пони­мать, что курить вредно, но про­дол­жаем курить. Можем пони­мать, что нужно огра­ни­чить себя в пита­нии, но опять пере­едаем, нанося вред сво­ему здо­ро­вью. Мы, как роди­тели, можем пони­мать, что нельзя уни­жать ребенка, что не надо гово­рить с ним на языке ругани, но это не мешает нам снова и снова уни­жать ребенка, кри­чать на него. Хотя мы пони­маем , что это нехорошо.

Но сами мы долго и нудно объ­яс­няем детям, что они должны понять , как плохо они посту­пили, и запре­щаем им так впредь посту­пать. И в этом мно­гие роди­тели и видят смысл поучения.

Там нет жела­ния понять – почему  он это сде­лал, как полу­чи­лось , что ребе­нок сде­лал. Глав­ное – чтобы он больше так не делал!

Но если мы вме­сте с ребен­ком тихо и мирно, по‑доброму не про­ана­ли­зи­руем (я обра­щаю на это вни­ма­ние – именно тихо, мирно и по‑доброму, – потому что иначе ничего не полу­чится!) – почему  он это сде­лал, как у него это полу­чи­лось,  – он это обя­за­тельно сде­лает еще раз. Еще раз поде­рется, если ему нужно будет за себя сто­ять. Еще раз про­гу­ляет уроки, если ему неком­фортно в школе или школь­ных отно­ше­ниях. Еще раз пой­дет гулять с пло­хими ребя­тами, если он там полу­чает само­утвер­жде­ние и при­ня­тие, кото­рого ему не дают дома.

И смысл поуче­ния – не осу­дить, не запре­тить, а объ­яс­нить ребенку его посту­пок, чтобы он смог его больше не делать. А для этого, опять же сна­чала роди­телю нужно понять этот посту­пок, понять сво­его ребенка. А не гово­рить ему: «Ты что, не пони­ма­ешь!..» Но мы гово­рим ребенку: «Ты что, не пони­ма­ешь!», хотя сами ино­гда ничего не пони­маем в ребенке!

Чтобы под­ве­сти итог тому, как рабо­тает этот метод вос­пи­та­ния и что он по‑настоящему делает, давай поду­маем: что полу­чает в этой ситу­а­ции «педа­го­ги­че­ского» воз­дей­ствия каж­дый участ­ву­ю­щий в ней?

Роди­тель в этой ситу­а­ции чув­ствует себя умным, зна­ю­щим, муд­рым, пра­виль­ным. Он чув­ствует себя РОДИТЕЛЕМ – важ­ным, зна­чи­мым, вос­пи­ты­ва­ю­щим ребенка. Он чув­ствует себя пра­вым в ситу­а­ции поуче­ния. Он уве­рен в своей правоте.

Ребе­нок в этой ситу­а­ции чув­ствует себя малень­ким, глу­пым, бес­тол­ко­вым. Вино­ва­тым. Непра­вым. Без­от­вет­ствен­ным или небла­го­дар­ным. Он чув­ствует себя оди­но­ким и непо­ня­тым – когда его поучают в том, что он давно понял, и не пони­мают, что он на самом деле переживает.

Не луч­шие чув­ства испы­ты­вают наши дети от нашего «педа­го­ги­че­ского воз­дей­ствия» на них, правда?

А теперь, чтобы дей­стви­тельно ощу­тить этот метод изнутри, пред­ставь себя на месте ребенка. Каково было бы тебе, если бы тебя так поучали?

Такой опыт мы все имеем, потому что нас тоже вос­пи­ты­вали в поуче­ниях, нота­циях. Но этот дет­ский опыт может быть тобой забыт. Чтобы силь­нее ощу­тить коло­рит метода, пред­ставь себе, что тебя, взрос­лого чело­века, кто‑то важ­ный и зна­чи­мый для тебя начи­нает поучать. Начи­нает читать тебе про­по­ведь на тему: «Ты что, не понимаешь?»

Если бы тебе, взрос­лому чело­веку, сде­лав­шему какой‑то глу­пый или поспеш­ный посту­пок, кто‑то из твоих близ­ких гово­рил: «А я тебя пре­ду­пре­ждал… А я гово­рил тебе, что этим все и кон­чится!» – как бы ты себя чув­ство­вал? Понра­ви­лось бы тебе такое «педа­го­ги­че­ское воз­дей­ствие» на тебя?

Нужны ли нам самим поуче­ния и нота­ции, когда что‑то у нас не полу­чи­лось, когда мы в чем‑то ошиб­лись или совер­шили не тот посту­пок? Думаю, в такие минуты совсем не это нам нужно. Нам нужно, чтобы нам посо­чув­ство­вали. Чтобы нас под­дер­жали. Чтобы нам помогли в чем‑то разобраться.

Но ты дума­ешь, твой ребе­нок чем‑то от тебя отли­ча­ется? Ведь он такой же чело­век, как и ты, даже еще инту­и­тив­нее и чище. Дума­ешь, тво­ему ребенку нужны поуче­ния, когда он полу­чил двойку или подрался с кем‑то? Дума­ешь, именно твоих поуче­ний ему сей­час очень не хватает?

Никто не может понять ребенка так непра­вильно, как его мать.

Нор­манн Дуглас

Но мы про­дол­жаем поучать детей там, где нужно про­сто обнять ребенка и посо­чув­ство­вать ему. Или про­сто выслу­шать его, дать ему выго­во­риться, поде­литься сво­ими чув­ствами. Или про­явить ему свои насто­я­щие чув­ства – бур­ные, страст­ные, чтобы про­бить его броню закры­то­сти, создан­ную нами самими.

Но у нас нет осо­знан­ной цели – любить и под­дер­жи­вать сво­его ребенка. У нас есть цель – вос­пи­ты­вать  его, чтобы он хорошо себя вел . И это мы научи­лись делать!

Пред­ставь себе еще, если бы тебе, взрос­лому чело­веку, жена гово­рила недо­воль­ным тоном (и «кор­чила» при этом «рожи»!): «Ты почему рубашку испач­кал? Я тебе только вчера чистую рубашку дала, и ты ее сего­дня уже всю уде­лал!.. Нет, ты на меня посмотри!.. Нет, ты мне в глаза посмотри! Не слышу ответа!..»

Или: «Чтобы вел себя хорошо на новой работе! Не веди себя с началь­ни­ком как дурак, как на ста­рой работе… Пом­нишь, как ты там за себя посто­ять не мог?… И денег не зара­ба­ты­вал?… Учишь тебя, учишь, а толку ника­кого!..» – Каково бы тебе было? Понра­ви­лось бы тебе такое педа­го­ги­че­ское воз­дей­ствие? При­да­вало бы оно тебе уве­рен­но­сти? Фор­ми­ро­вало бы оно в тебе чув­ство соб­ствен­ной ценности?

Тогда что же мы делаем с нашими детьми при таких вот «педа­го­ги­че­ских» воздействиях?

Есть еще один кри­те­рий, по кото­рому можно оце­нить пра­виль­ность того, что мы делаем с нашими детьми. Его одна­жды очень про­сто сфор­му­ли­ро­вала одна моло­дая мама:

– Я не могу уда­рить ребенка, не могу его ругать – он же не может мне отве­тить. Он ведь такой же чело­век, как и я. Но если он не может так со мной обра­щаться, как же я могу так с ним обращаться?!

И в этом – кри­те­рий пра­виль­но­сти наших педа­го­ги­че­ских воздействий.

Если ты обща­ешься с ребен­ком так, как он сам может тебе отве­тить, – твое обра­ще­ние с ним пра­виль­ное. Если ты обра­ща­ешься с ним так, как он не может, не имеет права тебе отве­тить, – твое воз­дей­ствие неправильное.

Давай при­знаем тот факт, что наши дети не имеют права раз­го­ва­ри­вать с нами так, как мы с ними раз­го­ва­ри­ваем. И в этом – вся неспра­вед­ли­вость наших отно­ше­ний с детьми.

Может ли твой ребе­нок ска­зать тебе: «А я гово­рил тебе, что ты не смо­жешь на этой работе ничего достичь!..» Или: «Ты что, не пони­ма­ешь, что так детей не воспитывают!..»

О! Даже когда они поз­во­ляют ска­зать что‑то подоб­ное, когда из них про­ры­ва­ются какие‑то отго­лоски таких речей – как они нас возмущают!

– Ты как с роди­те­лями раз­го­ва­ри­ва­ешь! – гневно гово­рим мы такому вот «зарвав­ше­муся» ребенку. – Мал еще!..

То есть так, высо­ко­мерно или уни­жа­юще, могут гово­рить только взрослые!

Пусть нам будет немного стыдно.

Но – именно немного. У меня нет цели, нет жела­ния сде­лать тебя вино­ва­тым за такие ошибки в исполь­зо­ва­нии этого метода вос­пи­та­ния. Потому что ника­кой твоей вины в этом нет. Мы, дей­стви­тельно, вос­пи­ты­ваем детей так, как полу­ча­ется, потому что никто не научил нас, как надо, как пра­вильно. И мы все­гда ста­ра­емся сде­лать наших детей лучше (исходя из наших неосо­знан­ных убеж­де­ний, что они, такие, какие есть, не очень‑то хороши!). Мы искренне убеж­дены, что таким обра­зом мы улуч­шаем ребенка и выпол­няем свой роди­тель­ский долг. И так делает боль­шин­ство роди­те­лей. Это все­об­щие  ошибки.

И я для того и про­вожу в этой главе ана­лиз нашего исполь­зо­ва­ния мето­дов вос­пи­та­ния, чтобы мы уви­дели эти ошибки и осо­знали их. Чтобы это осо­зна­ние помогло нам больше их не делать. Чтобы мы могли изме­нить отно­ше­ния с детьми. Сде­лать их дове­ри­тель­ными, ува­жи­тель­ными. Чтобы мы могли создать отно­ше­ния, пол­ные при­ня­тия и вза­и­мо­по­ни­ма­ния. Чтобы мы могли создать насто­я­щую бли­зость с ребен­ком, когда, пони­мая его, нам не при­дется его долго и нудно поучать. И ему не при­дется нас не слы­шать. Тогда можно гово­рить мало – но это будет что‑то важ­ное и цен­ное для нас двоих.

Так воз­можно. И эти новые отно­ше­ния мы будем учиться создавать.

Требования

Тре­бо­ва­ние – это форма вза­и­мо­дей­ствия с ребен­ком, когда мы сооб­щаем ему, что ему нужно  сде­лать, что он дол­жен  сделать.

Тре­бо­ва­ние – это когда мы даже не объ­яс­няем, не рас­ска­зы­ваем. Про­сто при­хо­дим и коман­дуем – это сде­лать, это убрать, это засте­лить, это помыть. Мы доно­сим до ребенка наши ожи­да­ния, мы сооб­щаем ему о поступ­ках, кото­рые он дол­жен сделать.

И это, я бы ска­зала, более жест­кий и более гром­кий метод воспитания.

Во время поуче­ний ребе­нок может выска­заться, может спо­рить, он участ­вует в про­цессе поуче­ния. В тре­бо­ва­нии уже не поспо­ришь, твоим мне­нием никто не инте­ре­су­ется. И это не диа­лог. Это моно­лог роди­теля: «Убери в ком­нате! Делай уроки! Сходи в мага­зин. Помой посуду! Ложись спать!» И на самом деле – что тут обсуж­дать вме­сте с ребенком?

Здесь не важна пози­ция ребенка. Важно – что хочет от него добиться роди­тель. И само слово «добиться» пред­по­ла­гает жест­кость, крат­кость, настой­чи­вость. И гром­кость. Это не тихие душев­ные раз­го­воры с ребен­ком. Это команды. И как каж­дая команда, кото­рая должна быть услы­шана, – она про­из­но­сится громко.

Именно эта спе­ци­фика метода и объ­яс­няет, почему он ино­гда так неэффективен.

Потому что, чем авто­ри­тар­нее мы тре­буем, тем меньше ребе­нок хочет это выпол­нять. (И это даже раз­го­вор не о ребенке – так вообще рабо­тают авто­ри­тар­ные методы: они вызы­вают неосо­знан­ный протест.)

Много раз, про­водя тре­нинги для роди­те­лей, я про­сила кого‑нибудь из них сыг­рать роль роди­теля, кото­рый тре­бует от детей послу­ша­ния или выпол­не­ния каких‑то дей­ствий. И каж­дый раз роди­тели, нахо­див­ши­еся в этой игре в роли «детей», удив­ленно гово­рили: «Нет, ну надо же – мгно­венно почув­ство­вал про­тест. Он гово­рит: „Сде­лай!“, а я думаю: „Не буду!“»

Я сама одна­жды пере­жила подоб­ное состо­я­ние. Я писала книгу и была в таком потоке, что никак не могла найти время разо­браться на своем столе, наве­сти поря­док в ком­нате. И я пожа­ло­ва­лась на саму себя мужу.

– Хоть ты мне помоги, – ска­зала я ему, – напомни мне, про­кон­тро­ли­руй, чтобы я сего­дня убрала в комнате.

– Хорошо, – ска­зал он мне. – Я про­кон­тро­ли­рую. – И при­каз­ным тоном доба­вил: – Как хочешь, а чтобы к трем часам дня у тебя в ком­нате был поря­док. Приду – проверю!..

И пер­вая моя мысль была такой: «Щас прям! Разбежалась!..»

И я сама себе пора­зи­лась – как быстро вспых­нуло во мне сопро­тив­ле­ние, неже­ла­ние под­чи­няться этому при­казу (при том, что я сама попро­сила о такой под­держке!). И я поду­мала – бед­ные дети, как же им‑то несладко при­хо­дится, когда от них посто­янно чего‑то тре­буют! И тре­буют так же – боль­шей частью – пря­мо­ли­нейно и жестко. И вызы­вают у них жела­ние это не делать. И потом же их за это еще и ругают!

Дей­стви­тельно, созда­ется уди­ви­тель­ная ситу­а­ция в вос­пи­та­нии детей. Мы играем с детьми в какую‑то извра­щен­ную игру: сна­чала мы что‑то тре­буем от ребенка, делая это так, что у ребенка воз­ни­кает есте­ствен­ный про­тест. Потом, когда он не выпол­няет это тре­бо­ва­ние, мы начи­наем читать ему нота­ции. Или про­дол­жаем тем же тоном, в той же кате­го­рич­ной манере тре­бо­вать. И удив­ля­емся – какие упря­мые и непо­ни­ма­ю­щие у нас дети!

Мало того, тре­бо­ва­ние, как более авто­ри­тар­ный метод, при­во­дит к вполне зако­но­мер­ным послед­ствиям. Ребе­нок про­сто дол­жен под­чи­ниться тре­бо­ва­ниям, кото­рые предъ­яв­ляет взрос­лый, авто­ри­тет­ный чело­век. Но под­чи­не­ние тре­бо­ва­нию совсем не зна­чит согла­сие с ним. Поэтому, даже поко­ря­ясь нашим тре­бо­ва­ниям, ребе­нок чаще всего не делает их сво­ими, и как только ты – боль­шой, зна­чи­мый, руко­во­дя­щий их жиз­нью, отвле­ка­ешься – он нару­шает все твои тре­бо­ва­ния, сводя на нет твои педа­го­ги­че­ские усилия.

Много раз, про­водя тре­нинги, обсуж­дая эту тему, я говорила:

– Мы, дей­стви­тельно, должны доне­сти до детей наши тре­бо­ва­ния – что‑то должно быть сде­лано, чего‑то не надо делать. Но почему мы должны это делать так кате­го­рично? Кто ска­зал, что нужно коман­до­вать? Почему бы нам не попро­сить  ребенка сде­лать что‑то или не делать чего‑то? Просьба – гораздо более мяг­кая форма, но в ней ты точно так же доне­сешь всю инфор­ма­цию о том, что ребе­нок дол­жен или не дол­жен делать…

И каж­дый раз я даю роди­те­лям зада­ние: попро­сить о чем‑то друг у друга, а потом – того же потре­бо­вать. И срав­нить свои чув­ства, ощу­ще­ния. Что назы­ва­ется, почув­ство­вать разницу.

И резуль­тат упраж­не­ния все­гда оди­на­ков. Боль­шин­ство роди­те­лей вдруг осо­знают, что они вообще не могут про­сить . А могут только требовать.

Это уди­ви­тельно, но факт – для боль­шин­ства роди­те­лей сложно даже сфор­му­ли­ро­вать, постро­ить фразу, в кото­рой тре­бо­ва­ние не было бы коман­дой, кате­го­рич­ным при­ка­зом, а зву­чало спо­койно, с уважением.

И я говорю ино­гда, чтобы облег­чить «стра­да­ния» роди­те­лей, тщетно пыта­ю­щихся сфор­му­ли­ро­вать тре­бо­ва­ние в виде просьбы:

– Как твое тре­бо­ва­ние убрать за собой посуду может зву­чать, если ты сей­час не стро­гая, недо­воль­ная, вос­пи­ты­ва­ю­щая мама, а любя­щая и понимающая?

– Сынок, я вижу – чашка опять стоит не на своем месте, а я про­сила ее отне­сти. Ты забыл? Или тебе неко­гда? Пожа­луй­ста, отнеси чашку на место… – с тру­дом фор­му­ли­рует кто‑то из роди­те­лей и взды­хает, как после тяже­лой работы.

Потому что, дей­стви­тельно, это так непри­вычно, так сложно – фор­му­ли­ро­вать свое тре­бо­ва­ние в форме просьбы. Гораздо проще и при­выч­нее скомандовать:

– Эта чашка почему здесь стоит? А где должна сто­ять?! Я что тебе гово­рила? Сей­час же поставь ее на место!

Так мы чаще всего и обща­емся с нашими детьми!

Есть еще одна наша роди­тель­ская ошибка при предъ­яв­ле­нии тре­бо­ва­ния. Мы тре­буем бес­пре­ко­слов­ного, сле­пого пови­но­ве­ния, как если бы наши дети были робо­тами, бес­чув­ствен­ными суще­ствами, не име­ю­щими ни своих жела­ний, ни мыс­лей, ни чувств.

Я часто слышу такие команд­ные крики из сосед­ней квар­тиры, где мама вос­пи­ты­вает сынишку:

– Уби­рай игрушки, я тебе ска­зала!.. И не попозже, а сей­час! Мало ли, что ты тут настроил!.. Чтобы через пять минут был поря­док! Все кубики на место! Я пять раз повто­рять не буду!..

А он тво­рил, он созда­вал. Он был увле­чен. А мама при­шла и сказала:

– Напле­вать мне на тебя, на твое увле­че­ние, мне надо, чтобы чистота была!.. Ать‑два, левой!..

Как бес­чув­ствен­ному сол­да­тику. Как нежи­вому, бес­чув­ствен­ному роботу.

Мы ино­гда отно­симся к нашим детям как к нежи­вым пред­ме­там. Нам в голову не при­хо­дит, что ребе­нок имеет право хотеть или не хотеть, что у него есть свой вкус и при­вя­зан­но­сти, у него есть своя жизнь. Мы забы­ваем, что они живые, они дру­гие, непо­хо­жие на нас, со сво­ими цен­но­стями, увле­че­ни­ями, пристрастиями.

– Да как она вообще может со мной спо­рить! Чего она еще рас­суж­дает! Ска­зала умы­ваться – зна­чит иди и умы­вайся! Ска­зала спать – пусть идет спать! Какие могут быть рас­суж­де­ния и несо­гла­сия с мамой! И если она в шесть лет имеет право делать то, что хочет, что она мне в три­на­дцать лет будет делать?! – воз­му­щенно гово­рила мне одна мама.

Как часто я слы­шала эти пре­тен­зии к детям, к тому, что они не выпол­няют бес­пре­ко­словно все ука­за­ния, не ведут себя по схеме «ска­зал – сде­лал!». Это так при­вычно для роди­те­лей – ожи­дать сле­пого пови­но­ве­ния! Те неосо­знан­ные убеж­де­ния, о кото­рых мы с тобой гово­рили в пер­вой главе – о роди­теле, как о глав­ном, и о ребенке, как о под­чи­нен­ном, – застав­ляют нас ждать такого послуш­ного поведения.

Но дети так про­сто и так легко не под­чи­ня­ются тре­бо­ва­ниям, в кото­рых не учи­ты­ва­ются ни они сами, ни их инте­ресы и жела­ния. Потому что сво­бодны от при­роды и живы настолько, насколько могут быть живы дети, еще не «заби­тые», не «улуч­шен­ные» родителями.

И если мы не научимся счи­тать детей рав­но­прав­ными и рав­но­цен­ными участ­ни­ками вза­и­мо­дей­ствия – наше обще­ние с ними будет посто­ян­ной чере­дой оши­бок, труд­но­стей и тяже­лых послед­ствий, с кото­рыми нам, роди­те­лям, при­дется в свое время столкнуться.

Есть еще одна осо­бен­ность того, как мы при­ме­няем этот метод.

Мы тре­буем сле­пого пови­но­ве­ния в том, что сами нико­гда не выпол­няем. Мы предъ­яв­ляем детям тре­бо­ва­ния, кото­рым мы, роди­тели, сами не соот­вет­ствуем. И это тоже наша роди­тель­ская ошибка.

Для нынеш­них детей нет труд­нее задачи, чем научиться хоро­шим мане­рам, не видя вокруг и следа хоро­ших манер.

Фред Астер

Нас по сто раз зовут ужи­нать, а мы в сотый раз отве­чаем: «Сей­час!», не в силах ото­рваться от теле­ви­зора – нам можно, мы взрос­лые. Но когда ребенка зовут есть, а он не может в одну секунду ото­рваться от теле­ви­зора – роди­те­лей это бесит. Нам хочется, чтобы он, когда ска­зали: «Выклю­чай!», – как робот встал, нажал на кнопку, пошел на кухню. Но он живой, ему инте­ресно, он не может уйти, не досмот­рев, чем кон­чится сюжет.

Мы, взрос­лые, не все едим, мы отка­зы­ва­емся от еды, кото­рая нам не нра­вится или кото­рую не хочется есть сей­час, в эту минуту. Но от детей мы тре­буем  бес­пре­ко­слов­ного послушания.

«Засти­лай постель!» – тре­буем мы от ребенка. А у нас самих – постель все­гда сло­жена? «Убери игрушки!» – коман­дуем мы ребенку. А в нашей ком­нате все­гда порядок?

Опять же, если мы сами акку­рат­ные и систе­ма­тично дела­ю­щие что‑то люди – эти навыки у детей фор­ми­ру­ются в пер­вые годы жизни и нам не при­хо­дится ничего тре­бо­вать. Но если у нас самих посто­янно раз­руха, бес­по­ря­док, что назы­ва­ется «семь пят­ниц на неделе», нам при­хо­дится тре­бо­вать  от ребенка, чтобы он – уби­рал, мыл, скла­ды­вал… И эти тре­бо­ва­ния дети вос­при­ни­мают плохо, и эффект от них очень низ­кий. Но – при чем здесь дети, если мы тре­буем от них того, что сами в них не сфор­ми­ро­вали? Того, что сами не выполняем?

Будь пер­вым испол­ни­те­лем своих приказаний.

Клав­диан

Есть еще одна наша ошибка. Часто мы тре­буем от детей невозможного.

– Не отвле­кайся! – строго гово­рит мама сидя­щему в холле пла­ва­тель­ного бас­сейна в ожи­да­нии начала тре­ни­ровки ребенку, кото­рому она, чтобы он исполь­зо­вал сво­бод­ное время, дала в руки учеб­ник и велела читать.

Но он отвле­ка­ется. И она опять раз­дра­женно требует:

– Не отвле­кайся! Читай! Смотри в учебник!

Но как тут можно смот­реть в учеб­ник и не отвле­каться, когда вокруг – шум: выхо­дят из раз­де­валки одни группы плов­цов, захо­дят дру­гие, в холле громко рабо­тает теле­ви­зор, напро­тив дивана, на кото­ром он сидит, – кафе, откуда доно­сятся такие вкус­ные запахи, там же – огром­ный аква­риум с рыб­ками – столько вокруг соблаз­нов для отвлечения!

Нужно иметь поис­тине воле­вой харак­тер, чтобы при всем этом шуме, гаме, музыке и сло­га­нах рекламы сидеть, уткнув­шись в учеб­ник. И это не по силам, не по воз­расту ребенку семи‑восьми лет. При его воз­раст­ных объ­е­мах вни­ма­ния и спо­соб­но­сти кон­цен­три­ро­вать вни­ма­ние это про­сто невоз­можно! Любой нор­маль­ный ребе­нок будет отвле­каться! (Думаю, что сама мама тоже отвле­ка­лась бы, какую бы инте­рес­ную книгу она ни читала, а тут – учеб­ник, кото­рый не сам ребе­нок выбрал, чтобы сей­час читать, а его заставили!)

И наши тре­бо­ва­ния: «Не кричи! Не стучи! Не пры­гай!» – пра­виль­ные тре­бо­ва­ния с пози­ции нашего воз­раста, потому что мы сами уже не кри­чим, не сту­чим и не пры­гаем. Но как можно запре­тить это ребенку, чья энер­гия и миро­ощу­ще­ние и выра­жа­ются в кри­ках, прыж­ках, скач­ках, игре, кото­рая не может быть тихой?

Но мы тре­буем чаще всего, именно исходя их наших воз­раст­ных осо­бен­но­стей, нашего вос­при­я­тия мира. А ребе­нок – сво­бод­ное созда­ние, живу­щее по своим пра­ви­лам. И то, что нам кажется непра­виль­ным, бес­по­ряд­ком или раз­ру­ше­нием, для него – нор­маль­ное, есте­ствен­ное дет­ское созидание.

Я сама одна­жды, зайдя в ком­нату внука, не удер­жа­лась от недо­воль­ного тона: «Ну ты и натво­рил! Какой беспорядок!»

А он дей­стви­тельно натво­рил. Дет­скую кро­ватку выдви­нул на сере­дину ком­наты, благо она на коле­си­ках и дви­га­лась легко. Сло­жил гор­кой свою одежду, пере­вер­нул стуль­чики, снял с полок все игрушки и раз­ло­жил какими‑то одному ему понят­ными кучками.

– Я играю – гордо ска­зал он. – Это у меня дет­сад, как в моей группе…

Я улыб­ну­лась, потому что в его группе, конечно, такого «порядка» не было. Это было его соб­ствен­ное виде­ние дет­сада. И сама себе напом­нила – у ребенка его воз­раста нет раз­ру­ше­ния, есть лишь сози­да­ние. Даже раз­ва­ли­вая пира­мидку, он не раз­ру­шает, он зани­ма­ется инте­рес­ной дея­тель­но­стью – бро­сает кубики на пол. Пере­во­ра­чи­вая сту­лья, он создает какой‑то свой «дизайн», вопло­щает какую‑то свою идею. Это – его, ино­гда ему одному понят­ный поря­док. (Поэтому одна­жды, когда мама навела в его ком­нате поря­док, мой внук пожа­ло­вался мне. «Ты зна­ешь, что натво­рила моя мама? – воз­му­щенно ска­зал он. – Она навела у меня в ком­нате беспорядок!»)

У детей, дей­стви­тельно, свое виде­ние жизни, свои пред­став­ле­ния о пра­виль­ном и непра­виль­ном. И нам, взрос­лым, опять же, нужно учи­ты­вать, что ребе­нок – это дру­гое суще­ство, со сво­ими инте­ре­сами и цен­но­стями. И его нельзя сни­мать со сче­тов, как что‑то незна­чи­мое, мел­кое, кем не нужно интересоваться.

Я сей­час не при­зы­ваю роди­те­лей к попу­сти­тель­ству или к все­доз­во­лен­но­сти, как это может быть кем‑то понято. Есть тре­бо­ва­ния, кото­рые мы, взрос­лые, должны доно­сить до наших детей. Есть гра­ницы, кото­рые мы должны уста­но­вить. Никто с этим не спо­рит. Важно только, в какой форме мы это делаем. Насколько кор­ректно мы это делаем. Но невоз­можно это делать кор­ректно , если глав­ный участ­ник нашего воз­дей­ствия – сам ребе­нок – не учи­ты­ва­ется в этом воз­дей­ствии. (Мы пого­во­рим отдельно, как это делать, как «учи­ты­вать» и ува­жать ребенка и при этом – доно­сить до него наши тре­бо­ва­ния, в послед­ней главе этой книги.)

Под­водя итог тому, как рабо­тает этот метод вос­пи­та­ния, давай опять же посмот­рим, что полу­чают от его исполь­зо­ва­ния участ­ники процесса.

Роди­тель чув­ствует себя глав­ным. Он – коман­дир! Он чув­ствует свою власть над ребен­ком. Свою правоту – он же тре­бует испол­не­ния пра­виль­ных вещей!

Ребе­нок чув­ствует себя незна­чи­мым, под­чи­нен­ным, бесправным.

Ребе­нок испы­ты­вает агрес­сию к «коман­диру». Потому что он тоже хочет коман­до­вать и быть глав­ным. Он не все­гда хочет под­чи­няться при­ка­зам, в кото­рых не учи­ты­ва­ются его жела­ния и потреб­но­сти. И эта агрес­сия накап­ли­ва­ется – потому что выпус­кать ее нельзя. Потому что на несо­гла­сие он полу­чит нота­цию на тему: «Как ты раз­го­ва­ри­ва­ешь с роди­те­лями!» Поэтому он вынуж­ден под­чи­ниться. Но агрес­сия накап­ли­ва­ется внутри.

Чтобы лучше ощу­тить, как дей­ствует этот метод, поду­май – как бы ты себя чув­ство­вал, если бы от тебя тре­бо­вали послу­ша­ния? Если бы тебя сей­час заста­вили есть кашу, кото­рую ты не хочешь? Пред­ставь себе, как эту ложку с кашей суют тебе в рот, и ты ее выплю­нуть не можешь, потому что мама смот­рит на тебя строго, и про­гло­тить ее не можешь, так она тебе отвра­ти­тельна. И в ответ на новую ложку каши – рвот­ный рефлекс. А в тебя ее про­дол­жают всо­вы­вать… (Это уди­ви­тельно – но от раз­ных взрос­лых людей я слы­шала именно такое оди­на­ко­вое опи­са­ние, когда они вспо­ми­нали свой дет­ский опыт, свою реак­цию на тре­бо­ва­ние: «Ешь, я сказала!»)

А пред­ставь себе, каково было бы тебе, если бы над тобой, взрос­лым чело­ве­ком, нашелся сей­час какой‑то коман­дир, кото­рый коман­до­вал бы тебе:

– Хва­тит смот­реть теле­ви­зор, иди в мага­зин! Мало ли, что ты не хочешь! Какой фут­боль­ный матч? Ника­кого фут­боль­ного матча!

Или:

– Какой сериал? Ника­ких сери­а­лов! Посуду мыть надо!

У каж­дого из нас есть такие «коман­диры» – началь­ники на работе, наши близ­кие. О, как нам не нра­вятся, когда они коман­дуют нами, не учи­ты­вая наших инте­ре­сов! Как мы ино­гда него­дуем от узо­сти или тупо­сти их команд! Как нас бесит, что мы не можем им отве­тить! Мы отве­чаем им, остав­шись наедине с собой, или обсуж­даем их с такими же «задол­бан­ными» этими коман­ди­рами сослу­жив­цами или близ­кими. Согла­сись, нам совсем не нра­вится такое обра­ще­ние с нами! Такое бес­чув­ствен­ное и жесткое.

Тогда каково нашим детям?

Поду­май еще: может ли твой ребе­нок так обра­щаться с тобой? Ведь мы сами – далеко не образцы, не иде­алы. Может ли ребе­нок тре­бо­вать от нас каких‑то поступ­ков или дей­ствий, чтобы нас «улуч­шить»?

В твоей ком­нате может быть бес­по­ря­док, белье может лежать негла­же­ное, на кухне может сто­ять немы­тая посуда. Может ли ребе­нок прийти к тебе и ска­зать: «Чтобы сей­час же все пере­гла­дила! Сколько раз можно гово­рить!.. И почему посуда до сих пор не помыта!..»

А может ли он тебе ска­зать: «Сходи в мага­зин и купи мне жвачки! Ника­ких „я занята!“ Встала и пошла!..» Или: «Так, отец, чтобы к зав­траш­нему дню почи­нил мне машинку. И ника­ких раз­го­во­ров!..» Или: «Роди­тели, пора спать! Быстро в постель! Я пять раз повто­рять не собираюсь!..»

– Да как он может так коман­до­вать! – воз­му­тишься ты. – Кто он такой, чтобы тре­бо­вать от меня подчинения!

Ну конечно же, коман­до­вать и тре­бо­вать под­чи­не­ния могут только взрослые!

Но опять, вспомни – если ты гово­ришь с ребен­ком в инто­на­ции, или в выра­же­ниях, кото­рыми он тебе не имеет права отве­тить, – это непра­виль­ное обра­ще­ние с ребенком.

Ребе­нок – это отдель­ный от тебя, тре­бу­ю­щий такого же ува­же­ния, как и ты, чело­век. Давай пом­нить, что они такие же, как мы, только малень­кие по размеру!

Давай при­знаем, что тре­бо­ва­ние – это пре­крас­ный метод, отве­ча­ю­щий кон­цеп­ции «ребе­нок дол­жен слу­шаться роди­те­лей!» И он дает роди­те­лям мгно­вен­ный резуль­тат – нуж­ное внеш­нее пове­де­ние. Под­чи­не­ние ребенка. Его послушание.

Но если я хочу вос­пи­тать лич­ность? Если я хочу вос­пи­тать само­сто­я­тель­ность и ответ­ствен­ность – дает ли этот метод ребенку право самому решать, с чем‑то не согла­шаться? Чему‑то не под­чи­няться? Иметь свое мне­ние и свои желания?

Ведь самое важ­ное, чего мы должны достичь, – чтобы ребе­нок при­нял тре­бо­ва­ния, уви­дел в них смысл, понял цен­ность для себя. Чтобы сам пони­мал их необ­хо­ди­мость. Чтобы он не послушно делал уроки, потому что я от него этого тре­бую, а чтобы сам захо­тел учиться. Не послушно засти­лал постель, потому что я этого тре­бую, а сам выбрал чистоту и порядок.

Но чтобы он сам что‑то делал, сам что‑то выбрал – у него должно быть это право выбора, сво­бода выбора. И именно ее этот метод не дает. Не дает ребенку ощу­ще­ния ува­же­ния к его лич­но­сти. Потому что если его даже не спра­ши­вают, а лишь коман­дуют им, когда можно попро­сить его, как рав­но­прав­ную и ува­жа­е­мую лич­ность, – разве в нем видят личность?

Никто ничего не делает хорошо, если это про­тив воли, даже если чело­век делает что‑то хорошее.

Авгу­стин

Нам нужно учиться видеть в ребенке лич­ность. Ува­жать его как участ­ника наших вза­и­мо­дей­ствий. Ведь само слово «вза­и­мо­дей­ствие» пред­по­ла­гает нали­чие двух рав­ных партнеров.

Критика

– Вещи раз­бра­сы­вает, игрушки соби­рать не хочет…

– Стихи не запо­ми­нает, рисо­вать не любит…

– Ведь может по чистой дорожке пройти, но нет, обя­за­тельно по луже пройдет…

– Ему лишь бы бало­ваться, уроки делать не хочет…

Я все­гда пора­жа­юсь этому перечню жалоб роди­те­лей, кото­рые начи­нают жало­ваться на кон­суль­та­ции или на тре­нин­гах, что их ребе­нок – «не такой». И пере­чень этих жалоб все­гда длин­ный: то не делает, как надо, это делает, как не надо. Такое чув­ство, что взгляды роди­те­лей наце­лены, наве­дены именно на поиск недо­стат­ков. И этой задаче – уви­деть в ребенке недо­статки и ука­зать ему на них – и слу­жит метод критики.

Это «пре­крас­ный» метод, заме­ча­тельно отве­ча­ю­щий пред­став­ле­нию о вос­пи­та­нии как об ука­за­нии ребенку на его недо­статки и тре­бо­ва­нии их исправить.

Это самый рас­про­стра­нен­ный стиль обще­ния в семье, на работе, в мире.

Это уни­вер­саль­ный метод, кото­рый можно исполь­зо­вать в любой ситу­а­ции, когда ребе­нок что‑то сде­лал не так, как хотел бы взрос­лый. А если учесть, что наши живые, есте­ствен­ные дети именно так чаще всего и делают, то это самый рас­про­стра­нен­ный метод в вос­пи­та­нии детей. Потому что все­гда най­дется, что оце­нить как «не такой», «пло­хой» посту­пок ребенка. Все­гда най­дется место критике!

Само поня­тие «кри­тика» озна­чает оценку, за кото­рой стоит непри­ня­тие. Мне не нра­вится то, что  ты дела­ешь. Мне не нра­вится, как  ты это дела­ешь. Мне не нра­вишься ты,  кото­рый так делает. Не при­ни­мая поступки ребенка или самого ребенка, мы сооб­щаем ему об этом. И наше непри­ня­тие пока­зы­вает ему, что он сам или его поступки пло­хие. Мы счи­таем, что наше непри­ня­тие ребенка таким, какой он есть, должно сти­му­ли­ро­вать его стать лучше.

И это одна из самых боль­ших иллю­зий, кото­рые имеют роди­тели в вос­пи­та­нии. Одно из самых боль­ших их заблуж­де­ний, при­во­дя­щих к тяже­лым послед­ствиям как для ребенка, так и для них самих.

– Но ведь дол­жен же быть кто‑то, кто ука­жет ребенку на недо­статки, на его пло­хое пове­де­ние! Кто, как не роди­тели, дол­жен давать ребенку такую вот чест­ную обрат­ную связь, без вся­ких при­крас, как есть? Сде­лал плохо, зна­чит, сде­лал плохо! Про­явил лень, зна­чит, про­явил лень! Чтобы ребе­нок знал о себе правду и мог кор­рек­ти­ро­вать свое пове­де­ние! – заявил один папа.

– Дол­жен, – согла­си­лась я. – Роди­тель, дей­стви­тельно, дол­жен пока­зы­вать ребенку свое отно­ше­ние к его поступ­кам и пове­де­нию, чтобы ребе­нок мог их кор­рек­ти­ро­вать. Дол­жен давать, как ты гово­ришь, «чест­ную обрат­ную связь». Сде­лал плохо – пока­зать, где сде­лал плохо. Но если ребе­нок сде­лал хорошо – даешь ли ты ему «чест­ную обрат­ную связь»? Заме­ча­ешь ли ты, когда ребе­нок сде­лал пра­вильно? Даешь ли ты ему воз­мож­ность узнать о том, что он хоро­ший, ответ­ствен­ный? В том‑то и беда этого метода, что он направ­лен именно на отсле­жи­ва­ние пло­хого в ребенке и сооб­ще­ние ребенку о том, что он делает плохо. Если бы мы, роди­тели, хотя бы урав­ни­вали свои «чест­ные обрат­ные связи»! И гово­рили бы ребенку, не убрав­шему свои вещи на место не только: «Опять рубашку на место не поло­жил, неряха!» Но гово­рили бы и дру­гое: «Какой моло­дец! Какой акку­рат­ный маль­чик!», когда он, раз­де­ва­ясь, кла­дет вещи на место. Но из наших «чест­ных» роди­тель­ских уст ребе­нок чаще всего узнает лишь, что он пло­хой и делает «не так»!..

Кри­тика посто­янно при­сут­ствует в наших отно­ше­ниях с детьми. Чего не ска­жешь об одоб­ре­нии, поощ­ре­нии. Где уж тут гово­рить о равен­стве этих воз­дей­ствий на детей!

Мало того, кри­ти­куя детей, роди­тели в боль­шин­стве своем даже не осо­знают, что они это делают. Вот почему у нас в вос­пи­та­нии такой «пере­бор» критики.

Хочешь ува­же­ния – не начи­най с оскорбления.

Баль­та­сар Грасиан

– Вам нужно осво­бо­диться от кри­тики ребенка и перейти к его при­ня­тию, к под­держке его, – гово­рила я одна­жды маме, при­вед­шей на кон­суль­та­цию ребенка. Ребе­нок был «зажа­тый», неуве­рен­ный в себе.

– Я его вообще не кри­ти­кую! – с готов­но­стью отве­тила мама. – Что я, не пони­маю, что ли, что когда кри­ти­ку­ешь, то они ста­но­вятся в себе неуве­рен­ные! Что я, кни­жек не читала? – гордо ска­зала мама. – Я с ним нор­мально разговариваю!

И я улыб­ну­лась, потому что так не соот­вет­ство­вали мамины слова ее обра­ще­нию с ребен­ком. И она, «чита­ю­щая книги», даже не заме­чала, что кри­ти­кует ребенка, как не заме­чают этой кри­тики в своем отно­ше­нии к детям мно­гие родители.

– Тебе что, сложно посто­ять две минуты! – гово­рила она ребенку, сидя у моего каби­нета. И ее недо­воль­ный голос слы­шался даже в каби­нете. И в этой фразе зву­чало: «Что за ребе­нок такой!»

– Ведь боль­шой маль­чик, дол­жен уже пони­мать! (А ни черта не пони­ма­ешь! – вот истин­ный кон­текст фразы) – гово­рила она ему тут же, вслед.

– Ну почему дру­гие дети стоят спо­койно, а ты весь извер­телся! – закон­чила она. (Она – не кри­ти­ко­вала сво­его ребенка!)

И мно­гие роди­тели часто кри­ти­куют детей, даже не заме­чая, что они это делают!

– Слу­шай, ты нор­мально можешь нести?! Что ты его тря­сешь! Не можешь, так дай я понесу… – гово­рит мама четы­рех­лет­нему малышу, несу­щему пакет с игрушками.

– Ты или играй, или не играй… Что у тебя этот волан летает из сто­роны в сто­рону… Что, попасть нор­мально не можешь!.. – гово­рит мама вось­ми­лет­ней дочери, игра­ю­щей с ней в бадминтон.

Кри­тика – мно­го­гранна. Она про­ни­кает везде – в каж­дую фразу, во взгляд, даже во вздох. И только роди­тели могут питать иллю­зии, что они не кри­ти­куют своих детей, а очень даже нор­мально с ними раз­го­ва­ри­вают, говоря:

– Ведь можешь же…

– Ну конечно, этого и сто­ило ожидать!..

– Нет, ну вы на него посмотрите!..

– Гос­поди, ну почему дру­гие дети…

– Неужели так сложно?…

– Чего от тебя еще ждать…

– Я так и знала, что доб­ром это не кончится…

– Ты что, не мог…

– Откуда у тебя руки растут…

– Так и знала, что все испортишь…

– Ну, ты и постарался…

– И за что мне это?…

Дети же пре­красно чув­ствуют в этих фра­зах именно кри­тику и недо­воль­ство. Чув­ствуют ее и в инто­на­циях, и во взгля­дах, во вздо­хах, кото­рыми мы выра­жаем свое отно­ше­ние к «не такому» ребенку с его «не такими» поступками.

Дети пре­красно рас­по­знают кри­тику даже в похвале, когда она на самом деле не явля­ется похва­лой, хотя зача­стую именно так роди­тели «хва­лят» своих детей.

– Ну, ведь сде­лал же, сде­лал, а сколько нытья было! – «хва­лит» мама ребенка.

– Ты боль­шой маль­чик и все сам смо­жешь сде­лать! – гово­рит мама ребенку хоро­шую фразу. Но холод­ная, убий­ствен­ная инто­на­ция пере­дает истин­ный кон­текст: «Когда ты, нако­нец, научишься!»

– Когда ты ста­ра­ешься, у тебя все полу­ча­ется! – мен­тор­ским тоном про­из­но­сит папа, с под­тек­стом: «Ведь ни черта же не стараешься!»

Есть еще одна осо­бен­ность этого метода, раз­ру­ши­тель­ная для ребенка. Осо­бен­ность, кото­рая при­во­дит к тяже­лым последствиям.

Мы не про­сто «честно» рас­ска­зы­ваем ребенку о его про­вин­но­стях, о несо­от­вет­ствии тому иде­аль­ному ребенку, кото­рым он дол­жен быть. Мы не про­сто сооб­щаем ему, что и где он сде­лал неправильно.

Мы мар­ки­руем его пове­де­ние. Мы даем назва­ние каким‑то его про­яв­ле­ниям. Мы ста­вим штампы на лич­ность ребенка.

– Ты опять забыл дома тет­радь, рас­тяпа!  – гово­рит мама ребенку, «обзы­вая» ребенка, «назы­вая» всего его  этим сло­вом. И сколько таких «назва­ний» мы даем нашим детям!

– Ты когда научишься класть на место вещи, неряха !

– Что ты шля­ешься по квар­тире, без­дель­ник !

– Ты будешь мне помо­гать, лен­тяйка ?

– Опять при­мер не решил, я же тебе объ­яс­нил, что же ты такой тупой !

– Как ты дер­жишь нож, откуда у тебя руки рас­тут, неумеха!

– Что ты все роня­ешь, какой ты неук­лю­жий !

Мы делаем это с бла­гими наме­ре­ни­ями – сде­лать детей ответ­ствен­ными, тру­до­лю­би­выми, акку­рат­ными и уме­лыми. Но как сложно быть ответ­ствен­ным, тру­до­лю­би­вым, акку­рат­ным и уме­лым, если посто­янно слы­шишь о себе, что ты без­от­вет­ствен­ный, лен­тяй, неряха и неумеха! И в этом пара­докс этого метода.

Накла­ды­вая штампы – мы пере­во­дим детей в дру­гую кате­го­рию, с отри­ца­тель­ной окрас­кой. И дети, узнав от нас – какие они, при­ни­мают это за дан­ность, за реаль­ность. И потом нам же отвечают:

– Да, я раз­бра­сы­ваю вещи, но я же неряха , что с меня возьмешь…

– Да, я неумеха, у меня не полу­ча­ется и не полу­чится, я же неумеха

– Да, я не хочу это делать, я же лен­тяйка

И это уже не спо­соб­ствует их улуч­ше­нию. Не подви­гает их к совер­шен­ство­ва­нию. Дей­стви­тельно – чего ста­раться, когда он уже … Мы сами своей мар­ки­ров­кой лич­но­сти ребенка затруд­няем про­цесс его улучшения.

В этой нашей «мар­ки­ровке» детей, я бы ска­зала, все урод­ство этого метода, его раз­ру­ши­тель­ная для лич­но­сти ребенка сила. Мы как бы накла­ды­ваем на ребенка штамп, ста­вим на него клеймо. Но, мар­ки­руя детей как пло­хих, неор­га­ни­зо­ван­ных, неряш­ли­вых или вред­ных – мы вос­пи­ты­ваем именно таких  детей. И на смену чистому, уве­рен­ному в себе ребенку при­хо­дит суще­ство с посто­ян­ным чув­ством вины, неуве­рен­но­стью в себе, ощу­ще­нием своей «пло­хо­сти». Вме­сто совер­шен­ного созда­ния появ­ля­ется неряха, бес­то­лочь, лентяй.

Я еще раз обра­щаю твое вни­ма­ние, что сама кри­тика – это оценка, в кото­рой есть непри­ня­тие. И ребе­нок дей­стви­тельно пре­красно чув­ствует это непри­ня­тие и во взгляде, и во вздохе, и в инто­на­ции, и, конечно же, в сло­вах, кото­рыми его, мягко говоря, «назы­вают». В каж­дом таком слове – «бес­то­лочь» или «лен­тяй» – ребе­нок в первую оче­редь слы­шит непри­ня­тие и недо­воль­ство им. И ребе­нок посто­янно чув­ствует себя «непра­виль­ным», «не таким» (если учесть тот поток кри­тики, в каком живут дети, роди­тели кото­рых даже не пони­мают, что они посто­янно только и делают, что кри­ти­куют своих детей!). И, живя в этих пото­ках кри­тики, ребе­нок чув­ствует себя отвер­жен­ным. Потому что им, таким, как он есть – посто­янно недо­вольны! И как раз­ру­ши­тельны эти чувства!

Много лет под­ряд про­водя тре­нинг для роди­те­лей, я рас­ска­зы­вала одну и ту же исто­рию. Одна­жды мой зна­ко­мый рас­ска­зал мне о своем очень труд­ном, тра­гич­ном дет­стве. Он, остав­шийся без роди­те­лей совсем малень­ким, вос­пи­ты­вался в семье род­ствен­ни­ков. И жен­щина, кото­рая выпол­няла для него роль матери – не хотела его видеть в своем доме, про­сто нена­ви­дела его. И – даже не назы­вала его по имени, про­сто назы­вала его «блядь». И гово­рила: «Ну что, блядь, жрать хочешь?» или: «Блядь, иди во двор…»

И он, малень­кий, еще не пони­ма­ю­щий смысла этого слова, – знал, чув­ство­вал, что она нена­ви­дит его. Он дей­стви­тельно не знал, что зна­чит это слово. Но смысл его был для него поня­тен – он ей не нра­вится. Она на него сер­дится. Он в чем‑то вино­ват. Он какой‑то «не такой».

Каж­дый раз рас­сказ об этом ребенке и о том, как с ним обра­щался взрос­лый чело­век, вызы­вал искрен­нее воз­му­ще­ние – какая дикость! Какая край­ность! Как можно так жестоко обра­щаться с ребенком!

– Но ты дума­ешь, твой соб­ствен­ный ребе­нок, когда ты назы­ва­ешь его «бес­то­ло­чью» или «лен­тяем», испы­ты­вает дру­гие чув­ства? – спра­ши­вала я.

И в ответ все­гда слышала:

– Нет! Конечно, нет! Наши дети этого не чув­ствуют! Мы же их так ужасно не назы­ваем! – это был смысл всего, что гово­рили в ответ родители.

Но ведь слово «неряха» или «бес­то­лочь» для ребенка – такие же непо­нят­ные сна­чала слова. Он может не пони­мать их смысла, он пой­мет его позже, но то, что стоит за сло­вом, каким содер­жа­нием оно напол­нено – ребе­нок не может не чув­ство­вать! И чув­ствует то же, что и этот бед­ный маль­чик, – отвер­жен­ность, «пло­хость», чув­ство вины.

Но разве в этих чув­ствах должны жить наши дети – доро­гие наши, люби­мые наши, дра­го­цен­ные наши дети! Разве это те состо­я­ния, в кото­рых им надо жить?!

Конечно же, надо при­знать, что кри­тика – очень эффек­тив­ный метод. Потому что уни­жен­ный и отвер­жен­ный, «не такой» ребе­нок – дол­жен реа­би­ли­ти­ро­ваться, дока­зать, что он «такой». Пока­зать, что он хоро­ший, пра­виль­ный. Что может посту­пать пра­вильно. Поэтому кри­тика чаще всего дает резуль­таты – хоро­шее пове­де­ние ребенка. Жела­е­мое пове­де­ние ребенка. То, чего ждут от него родители.

И вме­сте с тем давай при­знаем тот факт, что кри­тика – раз­ру­ши­тель­ный метод. Потому что наряду с хоро­шим, жела­е­мым внеш­ним пове­де­нием  ребенка, она раз­ру­шает его лич­ность. И остав­ляет его наедине с пере­жи­ва­нием отверженности.

И полу­ча­ется, что роди­тель, при­ме­няя этот метод, нахо­дится в состо­я­нии боль­шого, пра­виль­ного, важ­ного человека.

Ребе­нок же живет в состо­я­нии «пло­хо­сти», чув­стве вины, отверженности.

Думаю, что каж­дый из нас, взрос­лых людей – пере­жил, побы­вал в этих состо­я­ниях. Ведь нас тоже вос­пи­ты­вали в кри­тике, и дома, и в школе. Тебе это нравилось?

Нра­вится ли тебе сей­час, когда тебя кри­ти­куют? Думаю, что и сей­час у нас доста­точно воз­мож­но­стей на себе оце­нить «пре­ле­сти» этого метода. Нас и сей­час ино­гда кри­ти­куют роди­тели, нас кри­ти­куют мужья или жены, началь­ники. И я уве­рена – нам это совсем не нра­вится! Мы не хотим быть «не такими», непра­виль­ными. Мы не согла­ша­емся с кри­ти­кой, пыта­емся в ответ что‑то ска­зать, оправ­даться. Нам не нра­вится, когда выра­жают недо­воль­ство нами. Это не под­дер­жи­вает нас. Не при­дает нам уве­рен­но­сти. А нашим детям?

Опять же – может ли твой ребе­нок так обра­щаться с тобой? Может ли он ска­зать тебе:

– Опять пообе­щал со мной погу­лять и не выпол­нил, какой ты врун !

– Опять кот­леты пере­жа­рила, неумеха !

– Сколько раз тебе напо­ми­нать, чтобы ты мне рубашку погла­дила, какая ты без­от­вет­ствен­ная !

– Чего вещи раз­бро­сал, неряха !

«Не хва­тало, чтобы меня мой ребе­нок кри­ти­ко­вал!» – я думаю, именно такой ответ я бы услышала.

Конечно – это мы можем и имеем право  кри­ти­ко­вать наших детей.

И это тоже огром­ное нера­вен­ство в наших отно­ше­ниях, кото­рое пока­зы­вает – до какой сте­пени они непра­вильны! И я опять же ничуть не хочу обле­кать тебя чув­ством вины, потому что ты не вино­ват в том, что исполь­зо­вал этот метод вос­пи­та­ния. Его исполь­зуют все. Все отно­ше­ния людей про­ник­нуты кри­ти­кой. Мы сами вос­пи­ты­ва­лись в таком кри­тич­ном отно­ше­нии со сто­роны взрос­лых – роди­те­лей, учи­те­лей, пре­по­да­ва­те­лей. Это, дей­стви­тельно, один из самых рас­про­стра­нен­ных мето­дов воспитания.

Но каж­дый из нас, роди­те­лей, все равно сам дол­жен осо­знанно выбрать – как ему вза­и­мо­дей­ство­вать со своим ребен­ком. Может быть, уви­дев все раз­ру­ши­тель­ные послед­ствия этого метода, ты решишь отка­заться от него. Может быть, ты захо­чешь изме­нить стиль своих отно­ше­ний с ребенком.

Мы пого­во­рим с тобой на стра­ни­цах этой книги о воз­мож­но­сти созда­ния дру­гих – рав­но­прав­ных, глу­бо­ких и близ­ких отно­ше­ний с ребен­ком. Отно­ше­ний, в кото­рых кри­тика как метод вос­пи­та­ния про­сто не пона­до­бится. В кото­рых ана­лиз поступ­ков ребенка, под­держка его в про­хож­де­нии его жиз­нен­ного опыта будет вза­им­ным инте­рес­ным про­цес­сом как для роди­теля, так и для ребенка.

Потому что ребенку, конечно же, нужна помощь в ана­лизе его поступ­ков. Нужна чест­ная обрат­ная связь. Но, это не зна­чит – ука­зы­вать все время, что он делает не так. Разве нам нужно сфор­ми­ро­вать в нем зна­ние, что он ведет себя плохо?

Нам нужно помочь ему понять, как вести себя хорошо . Нам нужно дать ему инфор­ма­цию о его воз­мож­ном хоро­шем  пове­де­нии. Нам нужно под­дер­жать его в уве­рен­но­сти, что он может  посту­пать хорошо. Нам нужно помочь ему в осо­зна­нии его дей­ствий и поступ­ков, и это, опять же, воз­можно только при вза­им­ном, глу­бо­ком, дове­ри­тель­ном обще­нии с ребен­ком, в кото­ром ты не видишь лен­тяя или неряху – а видишь рас­ту­щую лич­ность, кото­рой ты, взрос­лый, помо­га­ешь расти.

Наказание

Не застав­ляй детей ронять слезы слиш­ком часто, иначе им будет нечего уро­нить над твоей могилой.

Пифа­гор

Нака­за­ние – это реак­ция роди­те­лей на пове­де­ние ребенка, кото­рое им не нра­вится. Это реак­ция на уже совер­шен­ный посту­пок, кото­рым недо­вольны родители.

Цель нака­за­ния – пока­зать ребенку, что за его пло­хими поступ­ками сле­дуют пло­хие послед­ствия – невоз­мож­ность пойти гулять или посмот­реть теле­ви­зор, «угол» или порка.

Цель нака­за­ния – помочь ребенку осо­знать, что его посту­пок пло­хой. И осо­зна­вая это, отка­заться от таких поступ­ков, изме­нить стиль поведения.

Нака­за­ние – это послед­нее воз­дей­ствие в цепи вос­пи­та­тель­ных мето­дик. Оно завер­шает неудач­ные попытки по‑иному воз­дей­ство­вать на ребенка.

Ино­гда нака­за­ние – симп­том без­гра­мот­но­сти роди­те­лей, когда ребенка нака­зы­вают ни за что, когда роди­тели даже не ищут дру­гих спо­со­бов воз­дей­ствия. Чуть что – в угол. Чуть что – шлепок.

Но чаще всего роди­тели при­бе­гают к нака­за­нию, если методы вос­пи­та­ния, кото­рые они при­ме­няли – поуче­ния, кри­тика, мани­пу­ля­ции, – не сра­бо­тали, и ребе­нок все же посту­пил по‑своему или про­дол­жает сле­до­вать выбран­ному стилю поведения.

И в этом вся пара­док­саль­ность ситу­а­ции. Наша «гра­мот­ность» в при­ме­не­нии мето­дов чаще всего и при­во­дит к тому, что мы не дости­гаем резуль­тата. И тогда, как гово­рят роди­тели, они вынуж­дены  при­ме­нять нака­за­ние. (Вот почему детей нака­зы­вали, нака­зы­вают и будут нака­зы­вать – потому что роди­тели в боль­шин­стве своем оста­ются без­гра­мот­ными и про­дол­жают «вос­пи­ты­вать» своих детей, не полу­чая нуж­ного резуль­тата, и, при­ходя в состо­я­ние бес­си­лия, исполь­зуют наказание!)

Вся­кая злость про­ис­хо­дит от бессилия.

Жан‑Жак Руссо

Дей­стви­тельно, если я, как роди­тель, нашел с ребен­ком пра­виль­ную инто­на­цию, нашел спо­соб вза­и­мо­дей­ствия – то ребе­нок услы­шал меня, мои тре­бо­ва­ния и выпол­нил то, что дол­жен был выпол­нить. Или не сде­лал того, чего не дол­жен был делать. Тогда зачем мне его нака­зы­вать? За что мне его наказывать?

Но когда дру­гие методы вос­пи­та­ния не подей­ство­вали (а если быть чест­ным – когда то, как я их «гра­мотно» при­ме­нил, не подей­ство­вало!) – я при­ме­няю нака­за­ние. Это – край­няя мера. Это тяже­лая артил­ле­рия. И каж­дый раз у роди­те­лей, при­ме­ня­ю­щих нака­за­ние, есть оправ­да­ние: «А если он по‑другому не пони­мает?! А если он по‑другому не слышит!»

Но если твой ребе­нок тебя не слы­шит – это при­знак того, что ты не смог  про­стро­ить с ним близ­кие, ува­жи­тель­ные, откры­тые отно­ше­ния. Или это ты его не слы­шишь, иначе бы уже нашел нуж­ную инто­на­цию, нуж­ные слова, чтобы тебя услы­шали. Или ты его не пони­ма­ешь, иначе бы нашел воз­мож­ность ему объ­яс­нить все тихо и мирно.

Но раз ребе­нок «по‑другому не пони­мает и не слы­шит» – его нужно наказать!

И ты только вду­майся: за нашу соб­ствен­ную педа­го­ги­че­скую без­гра­мот­ность мы нака­зы­ваем своих детей.

Мы нака­зы­ваем детей, счи­тая, что вправе это делать, что про­сто должны это делать, что иначе они не пони­мают. Мы нака­зы­ваем детей, счи­тая это пра­виль­ным, нор­маль­ным мето­дом вос­пи­та­ния. Мы нака­зы­ваем детей, как все­гда, из самых луч­ших побуж­де­ний, желая сде­лать их лучше, пра­виль­нее, вос­пи­тан­нее. (Может, нам уже пора сде­лать себя  лучше, гра­мот­нее, доб­рее, чтобы дети не рас­пла­чи­ва­лись за наши ошибки?)

Есть раз­ные спо­собы нака­за­ния. Каж­дый имеет свою спе­ци­фику. Давай рас­смот­рим эти виды, чтобы осо­знать – что мы делаем с нашими детьми и с нами самими, когда исполь­зуем этот метод «вос­пи­та­ния».

Физическое воздействие

– Я уже про­сто не знаю, что делать. И гово­рил я ему, и ругал, и сове­стил. А толку ника­кого. Как носил двойки по алгебре, так и носит. Мне уже в школу надо­ело ходить, мне мате­ма­тичка нота­ции читает, а я что сде­лать могу?… – гово­рил папа, при­шед­ший на кон­суль­та­цию по поводу сво­его сына‑подростка. – Я его уже бью. Про­сто порю. Ставлю его, что назы­ва­ется, кверху задом, штаны ему спус­каю и рем­нем – по заднице…

– И что – помо­гает? – спро­сила я. – Зна­ния по алгебре от этого появляются?

– Да нет, – сму­щенно отве­тил папа. – Но, зна­ете, уже про­сто не зна­ешь, что делать. Дума­ешь, выпорю – сядет за уроки, выучит… Я уже и стоял над ним, пока он уроки делал, и тет­ради про­ве­рял, и застав­лял мне объ­яс­нять, чего он дол­жен сде­лать, а он ни бе ни ме… И моду взял – уроки про­гу­ли­вать. Вот и порю его, чтобы в школу ходил и учился нормально…

– Но если ваш ребе­нок уже  что‑то там не пони­мает, если он уже  отстал – как же может он выучить что‑то непо­нят­ное ему, как китай­ская гра­мота, без помощи, без под­держки? И оттого, что вы сто­ите за его спи­ной, он не начи­нает лучше пони­мать то, что не пони­мает! И зачем же его бить, если ему про­сто нужна помощь?

– Да, я не знаю… – сму­щенно ска­зал папа. – Я уже об этом думал, но репе­ти­тор­ство денег тре­бует, а у нас лиш­них денег нет…

– И поэтому нужно бить сво­его ребенка? Оттого, что у вас нет денег, чтобы помочь ему, под­дер­жать его, нужно его бить? Вы же не бьете себя за то, что не име­ете денег, чтобы помочь ребенку? Вы же не бьете себя, или жену, или учи­теля за то, что про­гля­дели, про­смот­рели тот момент, когда ребе­нок запу­тался, отстал в пони­ма­нии каких‑то формул?…

– Да, зна­ете, как, – сокру­шенно отве­тил папа. – Ведь не зна­ешь, что делать, ну и дела­ешь то, что с тобой делали. Ну а что делать‑то?

– Что делать роди­те­лям и учи­те­лям, кото­рые сами про­во­ро­нили тот момент, когда ребе­нок отстал, чего‑то не понял? Конечно же, помочь ребенку, только это и нужно делать!

Ситу­а­ция раз­ре­ши­лась быстро. Папа с мамой решили пойти к учи­тель­нице мате­ма­тики и пого­во­рить с ней. Попро­сить ее о том, чтобы она хотя бы в бли­жай­шее время не вызы­вала ребенка, не под­чер­ки­вала его незна­ние и непо­ни­ма­ние, чтобы стала вести себя тер­пи­мей. Потому что, кроме того, что ребе­нок эле­мен­тарно чего‑то не пони­мал, он уже стал судо­рожно бояться стро­гую и кате­го­рич­ную учи­тель­ницу, кото­рая видела в нем «тупицу».

И вопрос о помощи ребенку решился эле­мен­тарно про­сто. Я попро­сила свою дочь, кото­рая учи­лась тогда в деся­том классе, поза­ни­маться с маль­чи­ком, чтобы понять, в чем его труд­но­сти. Ребенку хва­тило четы­рех заня­тий, на кото­рых ему спо­койно и доб­ро­же­ла­тельно объ­яс­нили то, что он когда‑то не понял и что было при­чи­ной его неуспеваемости.

И – нужно ли было его бить?

Я наблю­дал только одно дей­ствие розги – она или при­туп­ляет, или озлобляет.

Мишель Мон­тень

Есть еще одно пло­хое про­яв­ле­ние этого метода. Мы ино­гда «пере­жи­маем». Так же, как в поуче­ниях, когда гово­рим больше, чем надо. Как в кри­тике, когда кри­ти­куем больше, чем того заслу­жи­вает посту­пок ребенка.

– Я отшле­пала одна­жды сво­его ребенка так, что рука потом болела. И я даже пла­кала оттого, что рука болит. А сей­час я думаю – а каково было ему? – рас­ска­зы­вала одна­жды на тре­нинге одна мама.

– Ему легче было, – незло­биво ска­зал кто‑то из роди­те­лей. – Его по мяг­кому месту шлепали.

– Да, – согла­си­лась я, – это место, навер­ное, спе­ци­ально сде­лали мяг­ким, а то бы «гуман­ные» роди­тели уже руки бы себе отбили или вообще забили своих детей в их «педа­го­ги­че­ском» рвении.

Мы нака­зы­ваем детей ино­гда жестко и не в меру. Край­няя сте­пень – слу­чай, о кото­ром я одна­жды про­чи­тала в газете, когда мать отшле­пала по рукам двух­лет­него ребенка за то, что он поца­ра­пал игруш­ками поверх­ность нового поли­ро­ван­ного шкафа. Отшле­пала так жестоко, сильно, что в пря­мом смысле отбила ребенку ручки. Их при­шлось ампу­ти­ро­вать. Избави Бог нас и наших детей от такой жестокости!

Физи­че­ское нака­за­ние – это уже конеч­ное звено цепочки насиль­ствен­ных мето­дов вос­пи­та­ния, когда мы «недо­жали», «недо­пекли» и при­хо­дится уже бить ребенка. Но что дальше? Дальше может идти только уси­ле­ние агрес­сии. Но разве это нам надо?

Един­ствен­ный спо­соб пре­рвать эту цепочку послед­ствий – в корне изме­нить стиль вос­пи­та­ния, стиль обра­ще­ния с ребен­ком. Начать по‑другому, с дру­гой сто­роны. Иного пути нет.

Гораздо легче стать отцом, чем остаться им.

Васи­лий Ключевский

Этот метод дает без­мер­ное чув­ство вла­сти роди­те­лям. Чув­ство пол­ной вла­сти над ребен­ком. Это не про­сто упрек: «Я тебе гово­рила…» Это не тре­бо­ва­ние: «Я тебе ска­зал, как надо делать!» Это не кри­тика: «Что ты такой бес­тол­ко­вый!» Это – удар. Это наси­лие. В этой ситу­а­ции власть при­над­ле­жит силь­ному взрос­лому, кото­рый бьет маленького.

А что чув­ствует ребенок?

Ребе­нок испы­ты­вает страх перед тем, кто его бьет. Ребе­нок испы­ты­вает страх перед самим нака­за­нием. Ребе­нок испы­ты­вает нега­тив­ные эмо­ции ко всем, кто при­сут­ствует при нака­за­нии, за то, что они видят его уни­же­ние. За то, что поз­во­ляют его унижать.

Именно поэтому нет ника­ких поло­жи­тель­ных вос­пи­та­тель­ных эффек­тов в физи­че­ском воз­дей­ствии на детей. Потому что ника­ких пози­тив­ных чувств в таком воз­дей­ствии не испы­ты­вает ребе­нок. И если ты счи­та­ешь, что когда ты бьешь, шле­па­ешь, порешь сво­его ребенка, он испы­ты­вает жела­ние испра­виться – ты глу­боко ошибаешься.

Можно заста­вить  ребенка изоб­ра­жать ста­ра­ние после нака­за­ния. Чув­ство вины смо­жет заста­вить  ребенка делать попытки пере­ме­ниться к луч­шему. Но все осталь­ные чув­ства будут при­чи­ной сопро­тив­ле­ния  пере­ме­нам. Потому что для обид­чика не хочется делать ничего хоро­шего. И если ребе­нок все же что‑то делает – только из страха. Вот и все, что про­ис­хо­дит в наказании.

– Да пусть хоть боится кого‑то, – ска­зал мне как‑то на тре­нинге для роди­те­лей один такой «бью­щий» отец.

И я изу­ми­лась его словам:

– Ты хочешь дер­жать сво­его ребенка в страхе? Тогда кто для тебя твой ребе­нок – враг? Он что – про­тив­ник? С ним нужно вое­вать? С ним нужно вести посто­ян­ные битвы? Или его нужно про­сто забить, чтобы он стал бес­сло­вес­ным и покор­ным? Разве нельзя жить в дружбе со своим ребен­ком? Разве нельзя жить в пони­ма­нии и при­ня­тии, в бли­зо­сти, в дове­рии? Нельзя? Если ты счи­та­ешь, что так нельзя – то это твои про­блемы, твои, не ребенка. Ребе­нок – изна­чально открыт и рас­пах­нут, довер­чив и дру­же­лю­бен. Закры­тыми и недо­вер­чи­выми, злыми и вред­ными делаем их только мы, роди­тели. Но почему нака­зы­вать за это нужно детей?…

Стро­гость рож­дает страх, но гру­бость рож­дает ненависть.

Фрэн­сис Бэкон

Может быть, для того чтобы отка­заться от нака­за­ния как от метода вос­пи­та­ния и понять его нега­тив­ные послед­ствия – нам, роди­те­лям, помо­гут соб­ствен­ные воспоминания?

Как тебе было, когда тебя нака­зы­вали? Что ты чув­ство­вал? Как ты отно­сился к таким «педа­го­ги­че­ским» воздействиям?

Я часто задаю этот вопрос роди­те­лям и знаю ответы – все­гда одни и те же. Нам это не нра­ви­лось! Не нра­вился сам про­цесс! Не нра­ви­лись соб­ствен­ные чув­ства и пере­жи­ва­ния! Даже те роди­тели, кото­рые оправ­ды­вали исполь­зо­ва­ние этого метода тем, что их самих нака­зы­вали – (и вот, мол, ничего, выросли нор­маль­ными детьми и даже бла­го­дарны роди­те­лям за такое «вос­пи­та­ние»!) – вспо­ми­ная свои чув­ства при нака­за­нии – испы­ты­вали только нега­тив­ные пере­жи­ва­ния. И лица их, когда они вспо­ми­нали о том, что пере­жи­вали, что чув­ство­вали в момент нака­за­ния, – ста­но­ви­лись жест­кими, и инто­на­ции меня­лись. И дей­стви­тельно, уже ника­кой бла­го­дар­но­сти не ощу­ща­лось в этих воспоминаниях!

Потому что люди вспо­ми­нали целую смесь пере­жи­ва­ний: и чув­ство вины, что ты такой пло­хой, и обида на роди­те­лей, и чув­ство нена­ви­сти к тому, кто делал тебе больно, и оди­но­че­ство, и отвер­жен­ность. Но именно эти чув­ства пере­жи­вают и наши дети в момент наказания!

И опять – обрати вни­ма­ние, до какой сте­пени это нерав­но­прав­ный метод! Может ли твой ребе­нок нака­зы­вать тебя? Может ли твой ребе­нок отве­тить тебе уда­ром? Ответ оче­ви­ден – нет. Он не имеет права уда­рить тебя.

Тогда – какое право мы имеем бить наших детей?!

Можно найти сто объ­яс­не­ний тому, почему мы их нака­зы­ваем, вме­сто того чтобы вести с ними спо­кой­ный и рав­но­прав­ный диа­лог. Но может быть, уже не нужно искать объ­яс­не­ния, а про­сто пере­стать делать то, что недо­стойно боль­ших, взрос­лых и умных людей.

Недо­стойно уни­жать тех, кто меньше тебя.

Тех, кто не может тебе отве­тить тем же способом.

Недо­стойно порож­дать страх, вме­сто того чтобы рож­дать любовь и понимание.

Лишение возможностей

Можно нака­зать ребенка, про­сто лишив его каких‑то возможностей.

Можно поста­вить ребенка в угол и лишить его воз­мож­но­сти пере­дви­гаться. Можно лишить его воз­мож­но­сти смот­реть теле­ви­зор. Можно не купить ему то, что он про­сит. Можно не раз­го­ва­ри­вать с ним, лишив его воз­мож­но­сти пол­но­цен­ного обще­ния. Можно не пустить его гулять или не отпу­стить в гости.

И мы часто гово­рим детям: «За то, что ты это сде­лал (не сделал):

– Я запре­щаю тебе брать…

– Я не раз­ре­шаю тебе…

– Я не куплю тебе…

– Мы не возь­мем тебя…

– Ты не пойдешь…

– Ты не будешь смотреть…

– Ты не будешь играть…»

Все, что достиг­нуто дрес­си­ров­кой, нажи­мом, наси­лием, – непрочно, неверно и ненадежно.

Януш Кор­чак

Мы обла­даем вла­стью раз­ре­шать или запре­щать. И мы мани­пу­ли­руем этой вла­стью, доби­ва­ясь от ребенка того, что мы хотим.

Этот метод напря­мую рабо­тает на под­чи­не­ние ребенка, на ука­за­ние – кто в доме хозяин. И в этом его сла­бая сто­рона. Потому что, опять же, он не остав­ляет ребенку чув­ства соб­ствен­ной цен­но­сти, осо­зна­ние его воз­мож­но­стей и прав. Вот почему, даже под­чи­ня­ясь нам, при­зна­вая нашу власть, ребе­нок зата­и­вает обиду и несо­гла­сие с таким обращением.

Мы часто исполь­зуем этот метод не по пра­ви­лам, я бы ска­зала – нечестно. Именно наше чув­ство вла­сти над ребен­ком, ощу­ще­ние соб­ствен­ной вла­сти в кон­крет­ной ситу­а­ции застав­ляет нас «пере­ги­бать», давать несо­раз­мер­ное поступку нака­за­ние. И речь идет в первую оче­редь о том, чего мы лишаем ребенка в ответ на его пло­хой, с нашей точки зре­ния, поступок.

Я наблю­дала одна­жды такую ситу­а­цию, смеш­ную и тра­гич­ную одно­вре­менно. Дочь моих зна­ко­мых, две­на­дца­ти­лет­няя девочка, совер­шила пло­хой посту­пок, за кото­рый и была нака­зана: ей не раз­ре­шили пойти на день рож­де­ния к одно­класс­нице. Она гото­вила пода­рок. Соби­ра­лась на празд­ник, как на важ­ное меро­при­я­тие. На дне рож­де­ния должны были быть зна­чи­мые для нее сверст­ники, с кем ей хоте­лось пооб­щаться в такой вот «нефор­маль­ной обста­новке». Но роди­тели ска­зали: «За то, что ты так посту­пила, ты не пой­дешь на день рож­де­ния!» И это было очень жесто­кое нака­за­ние, несо­раз­мер­ное тому, что сде­лала девочка.

А что же она сде­лала? Она не захо­тела есть ман­ную кашу, кото­рую ей при­го­то­вили. (Я обра­щаю твое вни­ма­ние – две­на­дца­ти­лет­ней девочке роди­тели гото­вят ман­ную кашу, кото­рую она тер­петь не может! И она должна ее съесть! Уже одно это вызы­вает боль­шое сомне­ние в муд­ро­сти роди­те­лей, в их ува­же­нии к ребенку и при­зна­нии его прав на эле­мен­тар­ное жела­ние – самому решить, что ему есть в этом возрасте!)

Нена­вист­ную кашу девочка есть не хотела. Но знала, что ни ее нытье, ни жалобы, ни уго­воры не убе­дят роди­те­лей, она пони­мала, что кашу все‑таки при­дется есть. На ее сча­стье при­шла я, роди­тели отвлек­лись на раз­го­воры со мной, и она, улу­чив момент, про­кра­лась на бал­кон и выбро­сила кашу.

Хочу обра­тить твое вни­ма­ние на то, что ребе­нок был в самом пря­мом смысле постав­лен в ситу­а­цию, когда он не мог посту­пить по‑другому. Съесть нена­вист­ную кашу – невоз­можно. Тихо‑мирно выбро­сить ее в туа­лет – нельзя: мы сидим на кухне, мимо нас с тарел­кой в туа­лет не про­бе­решься. Но из ком­наты, куда ее отпра­вили есть эту нена­вист­ную кашу, можно неза­метно пройти в боль­шую ком­нату, а там – о сча­стье! – бал­кон, с него‑то и можно выбро­сить кашу. Что она и сделала.

На беду, вся ее затея откры­лась. Откры­лась неча­янно и смешно. Когда взрос­лые вышли на бал­кон поку­рить, их взгля­дам пред­стала уди­ви­тель­ная кар­тина: ель, рас­ту­щая напро­тив бал­кона, была при­по­ро­шена чем‑то белым, что при более тща­тель­ном рас­смот­ре­нии ока­за­лось ман­ной кашей.

Пре­ступ­ница была выве­дена на чистую воду. Нака­за­ние роди­лось само – лишить ее того, чего она больше всего хотела. И это было так жестоко. И так несправедливо.

Я пыта­лась дока­зать, что этого делать нельзя. Что про­вин­ность ребенка не стоит этого нака­за­ния. Мало того, эта про­вин­ность была создана самими роди­те­лями – их «стран­ным» сти­лем вос­пи­та­ния, когда боль­шую девочку кор­мят ман­ной кашей, не остав­ляя ей сво­боды выбора. Когда она должна отста­и­вать эту сво­боду выбора вот такими вот извра­щен­ными поступ­ками – обли­вать рос­кош­ную ель ман­ной кашей! Но роди­тели были неумолимы.

«Она должна знать… Она должна осо­зна­вать… Она должна про­чув­ство­вать…» Это были их аргу­менты. И я уве­рена – она «про­чув­ство­вала».

Она про­чув­ство­вала всю глу­бину несо­гла­сия и неспра­вед­ли­во­сти такого нака­за­ния. Про­чув­ство­вала боль раз­ру­шен­ных ожи­да­ний. Я уве­рена – почув­ство­вала даже нена­висть к роди­те­лям, с такой вот жест­ко­стью лишив­ших ее того, что ей было важно. И за что? За что, спрашивается?

Одна­жды я неча­янно воочию уви­дела чув­ства, кото­рые испы­ты­вает ребе­нок, вла­стью роди­те­лей лишен­ный воз­мож­но­стей. Я стала их сви­де­те­лем неча­янно, невольно – зашла в гости к соседке, у кото­рой в этот момент ребе­нок стоял в углу, лишен­ный воз­мож­но­сти играть, дви­гаться. Я в мяг­ких домаш­них тапоч­ках про­шла за чем‑то на кухню, где и стоял нака­зан­ный, он про­сто не услы­шал, что я вошла, поэтому стоя в углу, про­дол­жал делать то, что делал, пока был в оди­но­че­стве. Он бил ногой по стене, бил рит­мично и гово­рил при этом так же рит­мично, зло:

– Нена­вижу мамку… Нена­вижу мамку… Нена­вижу мамку…

Я так же тихо, как вошла, ушла обратно, потря­сен­ная этой непри­кры­той, такой страш­ной в устах ребенка нена­ви­стью. И только и смогла ска­зать его маме:

– Выпу­сти его, пожа­луй­ста! Выпу­сти! Ему нельзя там стоять…

И сколько роди­те­лей, ставя детей в угол, нахо­дятся в иллю­зиях, что ребе­нок сей­час чув­ствует рас­ка­я­ние, сожа­ле­ние, что он стоит и «исправ­ля­ется»…

Ребе­нок, в боль­шин­стве слу­чаев, испы­ты­вает совсем дру­гие чув­ства! Думаю, они тебе зна­комы – из дет­ства. И чтобы ярче вспом­нить их, пред­ставь, что чув­ство­вал бы ты сей­час, если бы тебе, взрос­лому чело­веку, кто‑то боль­шой и важ­ный сказал:

– Ты забыл купить хлеб? За это оста­нешься без сво­его фут­боль­ного матча по телевизору!

– Я пойду в кино, а ты оста­нешься дома, потому что не помыла посуду!

– За то, что ты опоз­дал, ника­кого тебе пива!

– Раз ты так мало зара­ба­ты­ва­ешь – ника­кого тебе секса!

Как тебе – понра­вится такое обра­ще­ние с тобой? Какие чув­ства ты испы­та­ешь к этому боль­шому и власт­ному чело­веку? При­ятно тебе быть в этой роли?

А может ли твой ребе­нок так с тобой обра­щаться? Может ли твой ребе­нок за твои про­вин­но­сти лишить тебя чего‑то? Ведь мы, роди­тели, ведем себя ино­гда очень плохо, глупо, ино­гда про­сто отвра­ти­тельно. Нас есть за что нака­зы­вать лише­нием возможностей.

«Мал еще роди­те­лей судить!» – ска­жешь ты. Но почему мал? Чем мал? Мал телом? Да, мал. Но в нем живет та же веч­ная бес­смерт­ная душа, что и в тебе. Он может быть так же недо­во­лен твоим пове­де­нием, твоим отно­ше­нием к нему. Вот только отве­тить тебе таким же обра­ще­нием он не может. Ино­гда я думаю: а жаль, что дети лишены такой возможности.

И опять – дети лишены возможностей…

Отвержение

Это мощ­ный спо­соб воз­дей­ствия на детей, направ­лен­ный на полу­че­ние от них жела­е­мого поступка или пове­де­ния. Воз­дей­ствие, не остав­ля­ю­щее ребенку выбора. Или я дол­жен сде­лать так, как хочет мама, или я не при­ни­ма­е­мый, отвер­жен­ный, плохой.

Как это зву­чит в жизни:

– Уйди!

– Тер­петь не могу такого грязного!

– Знать тебя не хочу. Гово­рить с тобой не хочу.

– Пока в ком­нате не убе­решь, не под­ходи ко мне!

И это не обя­за­тельно даже про­из­но­сить. Отвер­же­ние – в инто­на­ции, во взгляде, в жесте. Можно про­сто посмот­реть или оттолк­нуть его, и ребе­нок уже чув­ствует себя отверг­ну­тым. В этом и суть метода – отверг­нуть ребенка, оста­вить его в оди­но­че­стве, отчуж­де­нии, чтобы он, испу­гав­шись, пому­чив­шись, осо­знав всю свою «пло­хость», изме­нил свое поведение.

Отвер­же­ние, по сути, – это тоже лише­ние воз­мож­но­стей, лише­ние мощ­ное, рабо­та­ю­щее без­от­казно. Потому что я лишаю ребенка не воз­мож­но­сти пойти в кино, не воз­мож­но­сти посмот­реть муль­тик. Я лишаю его своей любви, сво­его при­ня­тия. И это рабо­тает силь­нее, чем любое лише­ние, чем физи­че­ское нака­за­ние, кото­рое можно стер­петь. А за отвер­же­нием стоит: «Я не люблю тебя больше». И это очень страшно – остаться без любви и при­ня­тия мамы или папы. Поэтому дети очень болез­ненно пере­жи­вают отвер­же­ние. Поэтому метод и «рабо­тает». За счет своей жестокости.

Я наблю­дала такую ситу­а­цию в пла­ва­тель­ном бас­сейне, где ждала внука с тренировки.

– Мне трудно, мама… У меня не полу­ча­ется… Я не хочу сюда ходить…

Я обра­тила вни­ма­ние на эти слова, потому что сама не так давно слы­шала их от сво­его внука. И ска­заны они были тоже по поводу заня­тий в этом бас­сейне: «Мне так трудно… У меня не полу­ча­ется… Я не хочу ходить в бас­сейн…» И мы с доче­рью обсуж­дали сло­жив­шу­юся ситуацию.

Раз­ре­шить ему не ходить в бас­сейн – непра­вильно. Он дол­жен пони­мать – чтобы научиться чему‑то, нужно при­ло­жить ста­ра­ние, тер­пе­ние. Но оста­вить ситу­а­цию такой тоже нельзя, раз он так пере­жи­вает, раз это для него сложно.

Про­ана­ли­зи­ро­вав ситу­а­цию, мы поняли, что сами ее создали. Дочь вер­ну­лась с ним из отпуска, когда группы были уже набраны и дети начали заня­тия. И ребе­нок попал в группу, где ока­зался самым сла­бым, непод­го­тов­лен­ным. Есте­ственно, он не чув­ство­вал себя там ком­фортно, осо­зна­вая свою неуспеш­ность на фоне дру­гих. Мы решили ему помочь, под­дер­жать его, тем более что сами невольно «помогли» сло­житься такой ситуации.

Мы решили пого­во­рить с тре­не­ром, объ­яс­нить ему, что ребе­нок пере­жи­вает, что ему нужна под­держка. Мы под­дер­жали ребенка, заве­рив, что у него обя­за­тельно все полу­чится, что это нестрашно, если что‑то пока не полу­ча­ется – так бывает у всех людей. Но если чело­век ста­ра­ется и про­дол­жает учиться – у него потом обя­за­тельно все полу­ча­ется. Мы хва­лили его после каж­дого заня­тия: «У тебя есть сила воли, ты моло­дец, что про­дол­жа­ешь зани­маться. У тебя уже полу­ча­ется лучше. Тре­нер тебя хва­лит, гово­рит, что ты ста­ра­ешься». Спу­стя какое‑то время все изме­ни­лось, и он стал ходить в бас­сейн с удовольствием.

Поэтому я и обра­тила вни­ма­ние на слова: «Мне так трудно…» И поду­мала: не одному нашему тяжело зани­маться. Я повер­ну­лась и уви­дела гово­рив­шего – маль­чика лет семи. Мама, сидя­щая на диване рядом с сыном, кото­рый только что вышел после тре­ни­ровки, с мок­рыми еще воло­сами, и пере­обу­вался, – про­мол­чала в ответ. И я поду­мала удив­ленно – что же она мол­чит, он же про­сит о помощи!

– Мне трудно, мама, – опять ска­зал маль­чик, ска­зал очень тро­га­тельно, и слезы высту­пили на его гла­зах, – у меня ничего не полу­ча­ется, я не хочу…

Он не успел закон­чить фазу, как мама неожи­данно ото­дви­ну­лась от него в дру­гой угол дивана и ска­зала холод­ным, жест­ким тоном, от кото­рого у меня, что назы­ва­ется, мурашки пошли по телу (а каково было ребенку!):

– Я даже сидеть с тобой рядом не хочу после этого. – И отвер­нув­шись от него, доба­вила пре­зри­тельно: – Я даже смот­реть на тебя не хочу после этого…

Она демон­стра­тивно повер­нула голову в сто­рону, как бы пока­зы­вая, что ей дей­стви­тельно смот­реть не хочется на такого  ребенка!

И ребе­нок застыл, про­сто ока­ме­нел. Потом вино­вато и тихо, не глядя на нее – боясь, навер­ное, снова уви­деть ее непри­ступ­ность и холод­ность, быстро оделся и ска­зал тихо, вино­вато: «Я готов, мама…»

Жен­щина встала и пошла – так же не глядя на ребенка, как будто его не суще­ство­вало. Потому что, дей­стви­тельно, зачем ей такой ребе­нок? Ей нужен рекорд­смен, кем она может гор­диться! А зачем ей сла­бый, сомне­ва­ю­щийся в себе ребе­нок? А ребе­нок поплелся за ней, еле пере­став­ляя ноги, поник­ший, про­сто при­шиб­лен­ный своей виной, тем, что он – «не такой».

И я поду­мала, глядя им вслед: теперь маль­чик будет изо всех сил ста­раться. Чтобы полу­чить одоб­ре­ние. Чтобы полу­чить при­ня­тие. Чтобы мама захо­тела на него смот­реть. И он будет справ­ляться с этой ситу­а­цией в оди­ночку, пре­одо­ле­вая неудачи, будет напря­гаться и тре­во­житься – и не нахо­дить под­держки. Будет пере­жи­вать, стра­дать в своей отвер­жен­но­сти. Так появ­ля­ются тре­вож­ные, нев­ро­тич­ные, неуве­рен­ные в себе дети.

Или, что воз­мож­нее всего, будет забо­ле­вать после тре­ни­ро­вок или перед тре­ни­ров­ками. Будет забо­ле­вать неосо­знанно – чтобы избе­жать трав­ми­ру­ю­щей ситу­а­ции. И потом взрос­лые ска­жут: не пошло у нас пла­ва­ние, здо­ро­вье не позволило.

Или он закроет свои чув­ства, оже­сто­чится и дока­жет маме (чего она и хочет!), что он может. Дока­жет, сце­пив зубы, оже­сто­чив­шись. Но только никого в жизни это оже­сто­че­ние и закры­тость еще не делало счаст­ли­вым. Успеш­ным – да, резуль­та­тив­ным – да. Но счаст­ли­вым – нет. Потому что сча­стье при­хо­дит к откры­тым людям с рас­пах­ну­тыми сердцами.

И я поду­мала с гру­стью: мы отво­ра­чи­ва­емся от ребенка именно тогда, когда ему больше всего нужна под­держка. Именно тогда, когда он нуж­да­ется в нашей помощи, в под­держке его, в осо­зна­нии соб­ствен­ных поступ­ков, в одоб­ре­нии, в успо­ко­е­нии, что он научится делать пра­вильно – мы чаще всего и отвер­гаем ребенка. И даже сде­лали это отдель­ным мето­дом вос­пи­та­ния, эффек­тив­ным и таким жестоким.

И даже в таком жесто­ком воз­дей­ствии мы, роди­тели, опять‑таки, умуд­ря­емся пере­жать, пере­да­вить свое воз­дей­ствие, как делали это в при­ме­не­нии дру­гих методов.

Я видела одна­жды дей­стви­тельно душе­раз­ди­ра­ю­щую сцену. Среди бела дня между рядов веще­вого рынка шла жен­щина, за руку кото­рой цеп­ля­лась, плача во весь голос, девочка лет две­на­дцати. И мама с отвра­ще­нием оттал­ки­вала руку ребенка, с нена­ви­стью говоря:

– Отстань, я ска­зала, не тро­гай меня…

– Но мама! – отча­янно, раз­ма­зы­вая по лицу слезы, кри­чала девочка. – Мамочка! – и опять хва­тала быстро иду­щую мать за руку. А та – опять оттал­ки­вала ее руку, как что‑то мерз­кое, и шла дальше. И девочка опять кри­чала, плача отча­янно и громко:

– Мамочка!.. Ну мама!..

И это было такое жесто­кое зре­лище! И там, где они про­хо­дили, люди оста­нав­ли­ва­лись и про­во­жали взгля­дами эту пару, и у всех на лицах чита­лось только одно – недо­уме­ние. За что мать так жестоко, на гла­зах у сотен людей отвер­гает ребенка!

Ни один ребе­нок не может опо­зо­рить роди­те­лей так, как роди­тель – ребенка.

Ян Кур­чаб

Я тоже, потря­сен­ная этой сце­ной, дол­гое время была под ее впе­чат­ле­нием и все думала – ну дей­стви­тельно, что такого страш­ного в прин­ципе может натво­рить ребе­нок? За что его можно так жестоко отвергать?

Я пере­би­рала раз­ные вари­анты: может, девочка попро­сила что‑то купить и не поняла отказа? Может, обма­нула? Украла деньги? При­зна­лась, что плохо закон­чила чет­верть? Я дошла даже до почти невоз­мож­ного в ее воз­расте – забеременела?

Но какую бы при­чину я ни при­ду­мы­вала, каж­дая из них, я уве­рена – каж­дая тре­бо­вала не отвер­же­ния, а наобо­рот, при­бли­же­ния к ребенку, чтобы понять вме­сте с ним, как это про­изо­шло и что теперь с этим делать.

Именно этого тре­буют все непри­ят­ные и слож­ные ситу­а­ции с детьми – именно под­держки ребенка в осо­зна­нии про­изо­шед­шего, поиск путей выхода. Потому что раз ребе­нок натво­рил то, что не надо было, ино­гда сам не пони­мая, как у него это полу­чи­лось, то он тем более не знает, как из этой ситу­а­ции выйти!

Вот тут и нужны роди­тели, кото­рые с пози­ции сво­его опыта, зна­ний и под­ска­жут ему, помо­гут ему понять и при­чины свер­шив­ше­гося, и воз­мож­ные вари­анты выхода из ситу­а­ции. Но меньше всего в таких ситу­а­циях ребенка надо отвер­гать. Да еще так жестоко. И я уве­рена – нет такой дет­ской про­вин­но­сти, кото­рая сто­ила бы такого отвержения!

Но сколько исто­рий о таком вот «неадек­ват­ном» отвер­же­нии слы­шала я на тре­нин­гах для роди­те­лей от самих родителей!

– Я закон­чила чет­верть с одной трой­кой, кото­рую так и не смогла испра­вить. И, как ска­зала мама, стала «позо­ром» для всей семьи. И роди­тели со мной демон­стра­тивно не раз­го­ва­ри­вали несколько дней, пока я не уехала к бабушке. Это были самые тяже­лые дни в моей жизни…

– Когда мне было пят­на­дцать лет, я купила путевку на море. Роди­тели меня не отпус­кали. Была отго­ворка – без моей помощи они не смо­гут сде­лать ремонт. Я пони­мала, что это была про­сто отго­ворка, чтобы меня не пустить. И все равно уехала отды­хать. И целый год папа со мной не разговаривал.

– Меня роди­тели чуть что отправ­ляли в мою ком­нату: «Сиди там и на глаза не пока­зы­вайся, пока…» Это была ссылка. За любую про­вин­ность: «Иди и посиди, и пока не пой­мешь – не выходи». Они не хотели меня видеть. И я сидел в этой ком­нате такой оди­но­кий, и чув­ство это было такое ужас­ное – меня даже видеть  не хотят…

Надо при­знать, что отвер­же­ние – это очень рас­про­стра­нен­ный метод. Мы часто отвер­гаем детей, ино­гда даже не пони­мая, что мы при этом делаем. Не осо­зна­вая, что полу­чают в этой ситу­а­ции роди­тель и ребенок.

Роди­тель в таком «педа­го­ги­че­ском про­цессе» чув­ствует свою правоту. Правоту и еще раз правоту. Ведь он вос­пи­ты­вает ребенка!

Я знаю это на опыте сво­его роди­тель­ства. Много раз (опять же, не осо­зна­вая, что я делаю), я отвер­гала сво­его ребенка. Не жестко: «Уйди, не хочу тебя видеть!», про­сто отстра­нен­ным своим мол­ча­нием, в кото­ром было недо­воль­ство ее пове­де­нием. И все­гда я испы­ты­вала при этом чув­ство соб­ствен­ной правоты и обиду, что мой ребе­нок так со мной посту­пает! И искрен­нее жела­ние – чтобы она осо­знала и поняла! (Чтобы она осо­знала и поняла – обра­щаю я твое вни­ма­ние! Как мы, взрос­лые, хотим, чтобы дети осо­знали и поняли, когда сами мы ни черта не осо­знаем и не пони­маем, что тво­рим!) Но я помню это ощу­ще­ние соб­ствен­ной правоты, уве­рен­но­сти, что я пра­вильно посту­паю, что я так воспитываю!

Что чув­ствует ребе­нок в про­цессе такого «вос­пи­та­ния», думаю, теперь тоже понятно. Отча­я­ние: «Мне и так плохо, а меня не поняли, меня отвергли!» Оди­но­че­ство. Чув­ство вины. Чув­ство бес­по­мощ­но­сти, потому что не зна­ешь, что теперь делать, и нет никого, кто бы тебе помог! Страст­ное жела­ние, чтобы тебя при­няли обратно.

Не так давно я уви­дела все эти дет­ские переживания.

Мы с вну­ком поссо­ри­лись. Это был ред­кий для нас слу­чай – обычно мы нахо­дим общий язык. А тут утром по пути в дет­ский сад он, недо­воль­ный тем, что его не оста­вили дома, как обе­щали, на мне сорвал свое пло­хое настро­е­ние, обви­нив меня, как гово­рится, во всех смерт­ных гре­хах. (И опять, обрати вни­ма­ние, как часто мы, взрос­лые, сами рас­стра­и­ваем детей сво­ими обе­ща­ни­ями, кото­рые не выпол­няем. Но потом, когда они выра­жают свой про­тест или воз­му­ще­ние этим, их же счи­таем вино­ва­тыми в пло­хом поведении!)

Я пони­мала, в чем при­чина его такого вот «срыва» на мне, и несколько раз пыта­лась оста­но­вить его, объ­яс­няя это. Но его, что назы­ва­ется «понесло». И когда он в дет­ском саду, пере­одев­шись, собрался уйти в группу, я сказала:

– Ты очень плохо со мной обра­щался по пути в сад. Я пони­маю, почему ты так себя вел. Но я счи­таю, что ты дол­жен хотя бы изви­ниться передо мной за такое неспра­вед­ли­вое отно­ше­ние ко мне.

Но внук ушел в группу, так и не изви­нив­шись, хотя я точно знала, видела – он пони­мает, что был неправ.

Дома я обсу­дила эту ситу­а­цию с доче­рью, ска­зав, что при всем том, что я пони­маю, почему он так себя вел (он был очень рас­строен тем, что ему при­шлось идти в сад вме­сто того, чтобы остаться дома и пойти с мамой в спор­тив­ный клуб), я счи­таю, что он, боль­шой, уже шести­лет­ний маль­чик, дол­жен также пони­мать, что, если он невольно оби­дел чело­века, надо перед ним извиниться.

Поэтому, когда я забрала внука вече­ром из сада, и он попы­тался со мной общаться как ни в чем не бывало, я ска­зала, что не счи­таю это пра­виль­ным – делать вид, что между нами ничего не про­изо­шло. И мне бы хоте­лось, чтобы он про­сто при­знал свою неправоту и изви­нился за пло­хое обра­ще­ние со мной. Он ушел в свою ком­нату и спу­стя какое‑то время вышел с рисун­ком, чтобы обсу­дить его со мной. Я пони­мала – это была попытка при­ми­ре­ния. Но я также пони­мала, ребе­нок дей­стви­тельно дол­жен уметь при­зна­вать свои ошибки и при­но­сить изви­не­ния людям, кото­рых он, пусть и невольно, но оби­дел. Поэтому не стала с ним ничего обсуж­дать, ска­зав, что прежде нам нужно про­яс­нить наши отно­ше­ния. К сча­стью, скоро при­шла его мама, и я, объ­яс­нив дочери ситу­а­цию, попро­сила ее помочь ему поми­риться. Помочь, потому что вдруг сама поняла – у него даже опыта нет такого – мириться. Никто его не отвер­гал, никто с ним не ссо­рился, поэтому ему не при­хо­ди­лось мириться. Ему нужно было помочь научиться это делать.

Дочь ушла к ребенку, и я, готовя ужин, слы­шала, как она рас­спра­ши­вает о том, что про­изо­шло, как он пока­ян­ным голо­сом гово­рит о том, что оби­дел Марусю, но что не хотел обидеть…

Спу­стя какое‑то время они при­шли ко мне вдвоем и позвали меня в ком­нату. Когда я зашла, на столе лежал рису­нок, на кото­ром была изоб­ра­жена я – во всей красе, какой видел меня ребенок.

– Это тебе, Маруся – ска­зал внук и замолчал.

Тут дочь помогла ему:

– Ты хотел Марусе еще что‑то ска­зать. Маруся, Никита хочет тебе кое‑что ска­зать, – ска­зала она мне, как бы соеди­нив нас.

И ребе­нок произнес:

– Маруся, я был неправ утром… Про­сти, что я тебя обидел…

– Конечно, я про­щаю тебя, доро­гой, – ска­зала я. – И не успела я это про­из­не­сти, как он при­жался ко мне и про­из­нес горячо и так искренне: – Какая радость, Маруся!

Я при­села и обняла его крепко, и он опять повторил:

– Какая радость!

И такое облег­че­ние про­зву­чало в его сло­вах! Такая искрен­няя радость, что его, пусть и крат­ко­вре­мен­ное, отвер­же­ние пре­кра­ти­лось! Что он про­щен! И так тро­га­тельно это про­зву­чало, что у меня и у дочери слезы высту­пили на глазах.

Дочь, рас­тро­ган­ная этой сце­ной, ушла, а мы, обняв­шись, спо­койно обсу­дили все произошедшее.

– Ты плохо посту­пил со мной, потому что был недо­во­лен тем, что тебя вели в сад, – ска­зала я. – И на мне сорвал свое недо­воль­ство. Я думаю, ты понял, что так делать не нужно: я ведь была не вино­вата в том, что тебе при­шлось идти в сад. Учись быть чест­ным и не обви­нять дру­гих людей в том, в чем они не вино­ваты, иначе ты будешь с ними ссориться.

– Но я про­сто был рас­строен, что ты меня ведешь в сад. Я тебя неча­янно обидел.

– Да, доро­гой, я пони­маю, что ты был рас­строен. И ты не хотел меня оби­деть, и оби­дел неча­янно. Но если ты уви­дел, что ты оби­дел чело­века, даже неча­янно, – про­сто попроси у него про­ще­ния, изви­нись перед ним. И вся обида прой­дет. Именно этого я и хотела от тебя – чтобы ты про­сто при­знался, что вел себя утром по отно­ше­нию ко мне неспра­вед­ливо. И вот сей­час ты изви­нился – и я сразу тебе все про­стила, потому что пони­маю, что ты сде­лал это неча­янно, и знаю, что ты хоро­ший человек…

Ребе­нок ушел. А я под впе­чат­ле­нием всего нашего раз­го­вора и его такого неожи­дан­ного: «Какая радость, Маруся!» думала: сколько тер­за­ний и пере­жи­ва­ний испы­ты­вает душа малень­кого ребенка, когда чув­ствует себя вино­ва­той и отверг­ну­той! Внук побыл в этом состо­я­нии не больше часа, пока не при­шла мама, кото­рая помогла  ему поми­риться. А если ребе­нок живет в посто­ян­ном  чув­стве вины? И никто ему не помо­гает сде­лать этот шаг к при­ми­ре­нию? А если его посто­янно ругают или кри­ти­куют, отвер­гая его такого, какой он есть? Какие душев­ные тер­за­ния! Какие пере­жи­ва­ния! И какое оди­но­че­ство дол­жен испы­ты­вать он, чув­ствуя себя пло­хим и не при­ня­тым взрос­лыми! И не про­сто взрос­лыми – самыми близ­кими, самыми зна­чи­мыми для него в жизни людьми, чье мне­ние и отно­ше­ние, чьи чув­ства – самые важ­ные для него!

Не слиш­ком ли боль­шой ценой полу­чаем мы от детей жела­е­мые результаты?

Манипуляции

«Пре­крас­ный» спо­соб добиться от ребенка послу­ша­ния, вызвав у него чув­ство вины и поста­вив его в ситу­а­цию, когда един­ствен­ная воз­мож­ность снять с себя это чув­ство вины и пере­стать чув­ство­вать себя пло­хим – это сде­лать то, что хотят от тебя родители.

Мани­пу­ли­ро­ва­ние соб­ствен­ным ребен­ком все­гда имеет под собой самый пре­крас­ный, хоро­ший мотив. Мы искренно уве­рены, что дости­гая мани­пу­ля­ци­ями жела­е­мого, мы делаем это только ради детей и во имя детей. Мало того, мы даже не осо­знаем, что то, что мы совер­шаем с ребен­ком, есть наша мани­пу­ля­ция им. Боль­шин­ство роди­те­лей даже слова такого не знают, но только и делают, что мани­пу­ли­руют соб­ствен­ными детьми.

– Если бы ты меня любила, ты бы меня не рас­стра­и­вала и съела кашу, – гово­рит мама пяти­лет­ней девочке.

И за всем ска­зан­ным есть скры­тый смысл:

– Хоро­шие девочки не рас­стра­и­вают маму. Если ты меня рас­стра­и­ва­ешь – зна­чит, ты пло­хая девочка.

– Хоро­шие девочки едят кашу, кото­рую им дает мама. Если ты не ешь эту кашу, – ты пло­хая девочка.

– Един­ствен­ный спо­соб остаться для меня хоро­шей девоч­кой – съесть кашу…

И у ребенка есть выбор: либо съесть эту нена­вист­ную кашу и стать хоро­шей девоч­кой для мамы, либо не съесть, но остаться с силь­ней­шим чув­ством вины, что он – пло­хой ребе­нок, что он не любит маму.

Но ни один пси­хи­че­ски здо­ро­вый чело­век не хочет жить с чув­ством вины, не хочет чув­ство­вать себя пло­хим и вино­ва­тым. Поэтому у ребенка, по боль­шому счету, и выбора нет – надо съесть эту нена­вист­ную кашу.

И в этом суть мани­пу­ля­ции – добиться от ребенка того, чего я хочу, через его чув­ство вины, боязнь стать пло­хим, отверженным.

Ребе­нок, напри­мер, играет за ком­пью­те­ром или занят каким‑то своим важ­ным делом. При­хо­дит мама, кото­рая гово­рит, что нужно схо­дить в мага­зин. Ребе­нок начи­нает отка­зы­ваться, потому что увле­чен своим делом.

– Нет, – гово­рит мама, – если ты хоро­ший маль­чик, ты пой­дешь в мага­зин. Но, конечно, если ты меня не ува­жа­ешь, не ценишь, не забо­тишься обо мне, то тогда про­дол­жай играть…

И это, как гово­рится, удар ниже пояса. Потому что какой тут может быть выбор?

Или ребе­нок бро­сит играть – чего он на самом деле не хочет, или ста­нет пло­хим – чего он тоже совсем не хочет. Из двух «не хочет» он дол­жен сде­лать выбор. Из двух выбо­ров, ни один из кото­рых не явля­ется его соб­ствен­ным, жела­е­мым выбо­ром, он дол­жен что‑то выбрать. И он «выби­рает» мень­шее – бро­сить игру. У него по боль­шому счету и выбора‑то не остается.

В этом и есть суть мани­пу­ля­ции – создать види­мость  выбора для ребенка, заста­вить его выбрать из того, из чего он на самом деле ничего не выбрал бы. Он выбрал бы тре­тий вари­ант – сидеть и играть. Но такого выбора ему не остав­ляют. Он в любом слу­чае выбе­рет из того, что пред­ло­жит родитель.

Поэтому мани­пу­ля­ция – один из самых нечест­ных спо­со­бов воз­дей­ствия на ребенка. Это спо­соб, бес­про­иг­рыш­ный для роди­те­лей. При любом выборе ребенка побеж­дает родитель.

Сде­лал ребе­нок так, как того хотел роди­тель, – роди­тель побе­дил, он добился от ребенка того, чего хотел.

Не сде­лал ребе­нок так, как хотел роди­тель – тоже роди­тель побе­дил, потому что роди­тель остался в ощу­ще­нии себя хоро­шим, пра­виль­ным роди­те­лем, а ребе­нок – остался пло­хим, отвер­жен­ным, с чув­ством вины.

Есть еще одно пони­ма­ние, что такое мани­пу­ля­ция. Это сме­ше­ние, соеди­не­ние в одно никак друг с дру­гом не свя­зан­ных явлений.

Я говорю ребенку: «Если бы ты любил маму – ты бы съел эту кашу!»

Но любовь ребенка к маме и его отно­ше­ние к каше – это совер­шенно раз­ные вещи. Ребе­нок любит маму, но может не любить мамину кашу. Это никак не свя­зан­ные вещи. Но «муд­рые» роди­тели жон­гли­руют этими поня­ти­ями, спу­ты­вают их, чтобы полу­чить от ребенка жела­е­мый поступок.

А ребе­нок слиш­ком мал, чтобы осо­знать, понять – где здесь неправда, в чем – под­мена поня­тий. Ведь на мани­пу­ля­ции ловятся и взрос­лые, и умные, и обра­зо­ван­ные люди. В этом и осо­бен­ность мани­пу­ля­ции – она так быстро вызы­вает в нас чув­ство вины, что мы даже не пони­маем, что нас, по боль­шому счету, обма­нули, сме­шав несов­ме­сти­мые поня­тия. Но нам гово­рят: «Если бы ты меня любил, ты бы вовремя при­хо­дил с работы…» или «Если бы ты меня любила, ты не бол­тала бы два часа с подру­гой…» – и мы ловимся, испы­ты­ваем чув­ство вины, испы­ты­ваем рас­ка­я­ние и обе­щаем так больше не поступать…

Так, когда я уже взрос­лым чело­ве­ком при­ез­жала в отпуск к маме, она все время пыта­лась накор­мить меня сво­ими бес­ко­неч­ными сыт­ными и вкус­ными блю­дами, мани­пу­ли­руя моим чув­ством вины: «Конечно, при­ез­жа­ешь раз в год – и не ешь борщ, кото­рый я при­го­то­вила, так ты мамочку любишь…» Или: «Я старалась‑старалась, фар­ши­ро­вала этот перец, а ты попро­бо­вать не хочешь, так ты ценишь мое ста­ра­ние!» И я лови­лась на эти слова, чув­ствуя вину, что дей­стви­тельно редко при­ез­жаю, дей­стви­тельно, она так старалась…

Сей­час, когда мама делает то же самое, пыта­ясь меня накор­мить – обкор­мить, я про­сто смеюсь:

– Мамочка, ты и борщ для меня – раз­ные вещи. Тебя я люблю все­гда. Борщ – ино­гда, когда хочу. Поэтому я не должна его есть. И это не имеет ника­кого отно­ше­ния к моей любви к тебе. Ешь его сама. Съешь пор­цию за меня, – говорю я, и этим закан­чи­ва­ются мамины попытки мани­пу­ля­ции (и я уве­рена, мама и знать не знает, что она пыта­лась мной мани­пу­ли­ро­вать, как не осо­знает это боль­шин­ство родителей!).

Дей­стви­тельно, в боль­шин­стве слу­чаев роди­тели не осо­знают, что они мани­пу­ли­руют ребен­ком. Вот почему их даже нельзя винить за это. Они это про­сто делают, делают так кра­сиво, так артистично.

– Тебе не стыдно! Я тебя про­сила убрать, а ты сидишь и книжку чита­ешь… – гневно гово­рит мама.

И эта такая про­стая и зна­ко­мая всем роди­те­лям фраза – тоже мани­пу­ля­ция! Потому что она имеет скры­тый смысл:

– Ты не дол­жен делать то, что хочешь ты . Ты дол­жен делать то, что хочу я.  Иначе ты – пло­хой ребе­нок. И если ты будешь делать то, что хочешь ты, а не то, что хочу я, тебе должно быть стыдно.

Но почему маме не стыдно за свое жела­ние, а ребе­нок дол­жен испы­ты­вать стыд за свое жела­ние? В этом и есть мани­пу­ля­ция – обви­нить ребенка в том, в чем он не вино­ват, но через чув­ство вины добиться выпол­не­ния желаемого.

Еще один спо­соб мани­пу­ля­ции – самому что‑то сде­лать, сде­лать то, о чем тебя не про­сили, что было твоим соб­ствен­ным выбо­ром, а потом уко­рять этим, упре­кать окружающих.

«Я три часа это блюдо гото­вила, а ты, небла­го­дар­ный, не хочешь его есть!» – оби­женно заяв­ляет мама. Но сын не про­сил тебя его гото­вить. Ты сама «замо­ро­чи­лась» с этим блю­дом и ждешь благодарности!

«Я все мага­зины обе­гала, чтобы тебе это купить, а ты носить не хочешь…» Но если ты, «обе­гав все мага­зины», купила то, что не нра­вится ребенку, почему он дол­жен это носить? Если ты не учла его вкус, его жела­ния, а купила то, что сама  посчи­тала нуж­ным, почему он дол­жен это носить? (А дети так часто и отве­чают: «Ну и носи это сама!»)

«Я ради тебя работу бро­сила, а ты…» Но мил­ли­оны роди­те­лей не бро­сают работу, а сов­ме­щают работу с вос­пи­та­нием ребенка, ино­гда не одного, а несколь­ких детей. И при этом умуд­ря­ются делать карьеру и дости­гать успеха. Твой выбор рас­тво­риться в ребенке, жить для ребенка – это твой соб­ствен­ный выбор. Почему ребе­нок дол­жен из‑за этого чув­ство­вать себя виноватым?

«Я тебе всю жизнь отдала…» Но родить или не родить ребенка – это выбор самого роди­теля. «Отда­вать ему жизнь» – тоже выбор самого роди­теля. Ребе­нок уж точно не про­сил: «Мама, отдай мне всю свою жизнь…» Мы сами ино­гда решаем поста­вить крест на всей своей жизни и жить ради ребенка – им и его жиз­нью. (К каким тяже­лым послед­ствиям для ребенка при­во­дит наше искрен­нее жела­ние «жить его жиз­нью, жить ради него», мы пого­во­рим в книге «Искус­ство быть роди­те­лем».) Мы сами делаем то, о чем нас не про­сили (чего лучше бы мы не делали!) – а потом ждем бла­го­дар­но­сти или ответ­ных «жертв».

Обви­нить дру­гого в том, что ты сам сотво­рил, – одна из рас­про­стра­нен­ных манипуляций.

Несколько раз в своей прак­тике я стал­ки­ва­лась с обвинением:

– Он у меня столько здо­ро­вья отнял… Он мне все нервы измо­тал… Он бабушку до могилы довел своим поведением…

И это тоже мани­пу­ля­ция. Нечест­ная и жесто­кая, как боль­шин­ство мани­пу­ля­ций. Это мы сами, в силу мно­гих оправ­ды­ва­ю­щих нас при­чин, не смогли постро­ить нор­маль­ные отно­ше­ния с ребен­ком и теперь «болез­ненно» реа­ги­руем на него самого и его поступки. И гово­рим – сколько он  у меня здо­ро­вья отнял… Сколько он  мне нер­вов попор­тил… А мы тут – ни при чем!

Мани­пу­ля­ция – один из самых нечест­ных спо­со­бов вза­и­мо­дей­ствия с ребен­ком. В дру­гих мето­дах вос­пи­та­ния все открыто. Открыты пре­тен­зии к ребенку. Открыты спо­собы нака­за­ния. Открыты чув­ства наказывающего.

В мани­пу­ля­ции все скрыто. Все спря­тано за заботу и вни­ма­ние. Все зву­чит очень бла­го­родно и кра­сиво. Но по сути – нечестно. И под­час – жестоко.

Одна­жды ко мне на кон­суль­та­цию при­шли мама и бабушка, кото­рые пока­за­лись мне очень забот­ли­выми, пере­жи­ва­ю­щими за сво­его сына и внука. При­шли на кон­суль­та­цию к пси­хо­логу вдвоем, нашли время. Но их пре­тен­зии, их запрос сна­чала вообще мне были непонятны.

Они, пере­би­вая друг друга, ста­ра­лись подробно опи­сать, сколько у них про­блем с вось­ми­лет­ним маль­чи­ком. И пре­тен­зий этих было, что назы­ва­ется, вагон и малень­кая тележка.

И читать он не хочет, нужно его застав­лять, и к столу не дозо­вешься – сей­час, сей­час, а сам в сол­да­тики играет. И спать не уло­жишь, все про­сит: «Я еще чуть‑чуть поиг­раю… Еще чуть‑чуть…» И в ком­нате нико­гда порядка нет, то он что‑то выре­зает, то он что‑то соби­рает, то все игрушки из коробки выва­лит, а соби­рать их не хочет…

Я искренне не могла понять – что страш­ного они видят в пове­де­нии ребенка? Все, что они опи­сали, было нор­маль­ным пове­де­нием нор­маль­ного вось­ми­лет­него маль­чишки, кото­рый любит играть, выре­зать, имеет свои при­стра­стия или свои неже­ла­ния. Обыч­ный живой ребе­нок, кото­рым он и дол­жен быть.

Но их ребе­нок дол­жен был полу­чать только пятерки, по пер­вому тре­бо­ва­нию, как сол­да­тик, ложиться в постель, любить читать, как любила читать бабушка, и еще мно­гое он был должен…

И я уже было собра­лась гово­рить с этими сверх­тре­бо­ва­тель­ными роди­те­лями об их завы­шен­ных пре­тен­зиях к ребенку, как раз­го­вор при­нял совсем дру­гой оборот.

Ока­за­лось, что для того, чтобы заста­вить его быть «нор­маль­ным» ребен­ком, чтобы он понял, как плохо себя ведет, и испра­вился, они раз­ра­бо­тали целый план, кото­рый и при­вели в дей­ствие. Только план этот не сра­бо­тал, не при­вел к жела­е­мому резуль­тату, вот они и при­шли на кон­суль­та­цию, чтобы выяс­нить, как же им теперь поступить.

А план был жесто­кий и бес­че­ло­веч­ный, как будто они хотели не вось­ми­лет­него маль­чика «испра­вить», а какое‑то чудовище.

Мама уехала к подруге на несколько дней. А бабушка ска­зала мальчику:

– У мамы забо­лело сердце из‑за того, что ты не слу­ша­ешься. Ее поло­жили в боль­ницу, и она может уме­реть… Вот до чего ты довел маму… Если бы ты любил маму, ты бы не дово­дил ее до такого состо­я­ния, ты бы слу­шался… Тебе надо срочно испра­виться, чтобы мама выздоровела…

Бабушка ожи­дала, что ребе­нок после такой ее речи сразу «испра­вится», побе­жит делать уроки, наве­дет поря­док в ком­нате, чтобы мамочка сразу из боль­ницы вышла. А он, бес­со­вест­ный, ушел к себе в ком­нату, улегся на кро­вать и про­ле­жал там молч­ком весь вечер, даже вне­класс­ное чте­ние не хотел делать, при­шлось его застав­лять, напо­ми­нать ему, к чему при­вела его пло­хая успеваемость…

– Это было поза­вчера, – воз­му­щен­ная таким ужас­ным пове­де­нием внука, рас­ска­зы­вала бабушка. – Вчера он как при­шел из школы, сразу спра­ши­вает – а мама не вышла из боль­ницы? Я ему ска­зала – как же она вый­дет, когда он ее рас­стра­и­вает, про­дол­жает не слу­шаться? А ведь если бы он любил маму, он бы уже испра­вился… Но он не исправ­ля­ется, и маме стало еще хуже…

А он улегся на кро­вать. Ничего делать не хочет. Ска­зал только: если мама умрет, я тоже умру… Чуть не силой его при­шлось застав­лять уроки делать… Сего­дня при­шел, сразу к себе в ком­нату пошел, лег и лежит, отвер­нув­шись к стенке. И раз­го­ва­ри­вать не хочет… Бес­сер­деч­ный какой‑то… – заклю­чила бабушка.

А я, к сво­ему ужасу вдруг почув­ство­вала такую нена­висть, жгу­чую нена­висть к милой и «сер­деч­ной» бабушке, что, каза­лось, будь у меня в руках ору­жие, я могла бы ее при­стре­лить, чтобы она не истя­зала ребенка.

Я вышла из каби­нета, чтобы при­ве­сти себя в нор­маль­ное состо­я­ние, потому что при такой нена­ви­сти невоз­можно было дальше общаться с этими людьми. Я несколько минут посто­яла, поды­шала, выпус­кая из себя эту нена­висть. Дей­стви­тельно, за что их нена­ви­деть? Они (как и все роди­тели!) хотят добра сво­ему ребенку! Только вот спо­соб для этого выбрали чудовищный!

– Ребе­нок сей­час дома один? – спро­сила я, вернувшись.

– Да, я его так и оста­вила. Лежит, отвер­нув­шись к стенке, и раз­го­ва­ри­вать не хочет! – все также воз­му­щенно отве­тила бабушка.

– Сей­час же зво­ните ему и гово­рите, что маму выпи­сали из боль­ницы, – ска­зала я ей. – И молите Бога, чтобы с вашим вну­ком все было в порядке, чтобы он был жив. Чтобы он не выбро­сился из окна, напри­мер… На каком этаже вы живете?

– На две­на­дца­том, – про­ле­пе­тала мама.

И рас­пла­ка­лась.

Только бабушка была удив­лена таким непо­нят­ным пово­ро­том. Тем, что при­хо­ди­лось отме­нять весь план. Так хорошо про­стро­ен­ный план не сра­бо­тал. И почему?

– Не пони­маю, – гово­рила она горячо. – Когда мои дети, погодки, дочь, – она пока­зала на дочь, – и сын плохо себя вели, я тоже так сде­лала – уехала к подруге, а муж ска­зал, что я забо­лела, что я уме­реть могу оттого, что они так плохо себя вели… И они сразу как шел­ко­вые стали. Им одного дня хва­тило, чтобы тут же и в ком­нате убрать, и уроки сде­лать, лишь бы мамочка ско­рее выздо­ро­вела. А тут… Ничего не пони­маю… Хочешь как лучше…

– И каково вам было, когда вам, малень­кой девочке, ска­зали, что ваша мама в боль­нице и может уме­реть? – спро­сила я маму ребенка, кото­рая так, молч­ком, и сидела во время всех бабуш­ки­ных воз­му­щен­ных рассказов.

– Это было ужасно! – отве­тила она тихо после неболь­шой паузы. – Это было так страшно, – ска­зала она уже как‑то горячо, и я почув­ство­вала, она вспом­нила, как это было. – Это было так страшно… Мы с бра­том всю ночь не спали. Я залезла к нему в постель, мы лежали с ним вдвоем, обняв­шись, и пла­кали. Это было так страшно, что мама – умрет…

– Вы с бра­том всю ночь вме­сте  пла­кали, обняв­шись… А как же вы смогли оста­вить вашего маль­чика одного  пере­жи­вать этот ужас? – искренне недо­уме­вая от такой жесто­ко­сти, бес­чув­ствен­но­сти, спро­сила я. – Ведь он один в этом ужасе, ему не с кем даже попла­кать, не к кому при­жаться. Его еще и попре­кают в бес­сер­деч­но­сти… Но разве его надо упре­кать в бессердечности?

Люди обычно мучают своих ближ­них под пред­ло­гом, что желают им добра.

Люк де Вовенарг

Боль­шин­ство роди­те­лей мани­пу­ли­руют детьми, делая это из самых бла­гих побуж­де­ний. Но наши бла­гие побуж­де­ния совсем не гаран­ти­руют нам пра­виль­ные, хоро­шие результаты.

Нам нужно при­знать нечест­ность мани­пу­ля­ции. И нам нужно при­знать опас­ность мани­пу­ля­ции. Потому что, начав мани­пу­ли­ро­вать ребен­ком с мело­чей, мы «зара­жа­емся» этой воз­мож­но­стью скры­того управ­ле­ния ребен­ком. И начи­ная с «без­обид­ных» мани­пу­ля­ций «если бы ты любила маму, ты бы съела кашу…», мы можем неза­метно для себя дойти до «вот до чего ты довел мать…»

Начи­ная с мел­ких, про­стень­ких мани­пу­ля­ций, мы дей­стви­тельно рис­куем дойти до круп­ных, жесто­ких. И тогда – мы уже вме­ши­ва­емся в жизнь детей, дик­туем им свои условия.

– Мое сердце не пере­не­сет этого брака… Ты – бес­сер­деч­ная дочь!.. – и дочь должна выби­рать между мате­рью и люби­мым чело­ве­ком. И какой это жесто­кий выбор!

– Я тебе всю жизнь отдала, а теперь ты хочешь уехать… Небла­го­дар­ный!.. – и чело­век отка­зы­ва­ется от своих пла­нов, от своей жизни в угоду маминой.

Мы начи­наем исполь­зо­вать своих детей в своих целях, нагру­жая их чув­ством вины. Мы создаем ад в жизни наших детей.

И ты дума­ешь – они когда‑нибудь ска­жут нам за это «спа­сибо»?

И я потому и поста­вила этот метод послед­ним в списке мето­дов, потому что он – самый нечест­ный, а потому – не достой­ный нас, взрос­лых, умных людей, како­выми мы себя считаем.

Один только урок нрав­ствен­но­сти годен для дет­ства и в выс­шей сте­пени важен для вся­кого воз­раста – это не делать никому зла.

Жан‑Жак Руссо

Итог

Когда мы обсуж­даем на тре­нин­гах методы вос­пи­та­ния – роди­тели, в боль­шин­стве своем, при­знают, что пони­мают нечест­ность или непра­виль­ность, авто­ри­тар­ность этих мето­дов и того, как мы их исполь­зуем. Каж­дый роди­тель пере­жи­вал состо­я­ние, когда пони­мал, что то, что он делает с ребен­ком, непра­вильно, что так нельзя. Но как посту­пать по‑другому – мы ино­гда про­сто не знали.

Но каж­дый раз, обсуж­дая на тре­нинге эти методы вос­пи­та­ния, я слышу от роди­те­лей и оправ­да­ния, аргу­менты в их защиту.

– Но ведь дол­жен же он понять! – Кто‑то из роди­те­лей все­гда при­бе­гает к этому рас­про­стра­нен­ному аргу­менту. – Может, методы и правда жест­ко­ваты, но они застав­ляют ребенка заду­маться о своем пове­де­нии. Он дол­жен понять, что ведет себя непра­вильно, что так посту­пать нельзя!

– Да он и так все пони­мает  – отве­чаю я.

Ребе­нок, дей­стви­тельно, в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве слу­чаев пони­мает , что посту­пок непра­виль­ный. Даже если он этого не пони­мал в про­цессе его совер­ше­ния, он не может этого не понять, когда видит реак­цию роди­те­лей. Наш недо­воль­ный взгляд, даже вздох уже гово­рят ребенку, что он посту­пил плохо. И он все пони­мает .

И если мы хотим, чтобы ребе­нок понял  – не надо его «вос­пи­ты­вать». Доста­точно на него посмот­реть. И уж тем более не надо его отчи­ты­вать или обзы­вать, нака­зы­вать или отвергать.

Но мы делаем это. Мы исполь­зуем «сило­вые» методы, ввер­гая ребенка в чув­ство вины, отверг­ну­то­сти, осо­зна­ние соб­ствен­ной «пло­хо­сти».

– Но если ребе­нок совер­шил пло­хой посту­пок, пусть и испы­ты­вает пло­хие чув­ства! – нахо­дятся и такие вот «доб­рые» роди­тели, кото­рые при­во­дят этот аргумент.

– То есть – «око за око, глаз за глаз»? – спра­ши­ваю я. – То есть – он нам, а мы ему, чтобы ему еще хуже было! «Высо­кие» отно­ше­ния! Отно­ше­ния, в кото­рых я хочу сде­лать плохо соб­ствен­ному ребенку, уже и так поняв­шему, что он совер­шил что‑то пло­хое. Уже пере­жи­ва­ю­щему пло­хие эмо­ции. Ему плохо – пусть ему будет хуже! Уди­ви­тельно, сколько в нас доб­роты по отно­ше­нию к нашим детям!

Методы, о кото­рых мы гово­рили, и то, каким обра­зом мы их при­ме­няли, можно назвать авторитарно‑диктаторско‑подавляющим воз­дей­ствием на ребенка. И мы направ­ляли это воз­дей­ствие на «исправ­ле­ние», на «недо­пу­ще­ние», на «иско­ре­не­ние».

И сами эти слова гово­рят о нашем стран­ном отно­ше­нии к детям. Как будто мы нахо­димся в исправительно‑трудовой коло­нии, обща­емся с пре­ступ­ни­ками, и наша цель их пере­вос­пи­тать! Тебе не кажется стран­ным такое отно­ше­ние к детям? К нашим доб­рым, тер­пи­мым, откры­тым, сер­деч­ным детям? К нашим смыш­ле­ным, хоро­шим по своей при­роде, любо­зна­тель­ным, нуж­да­ю­щимся в нашей любви и под­держке детям?

Давай при­зна­емся, что такое отно­ше­ние и такое «вос­пи­та­ние» – это наши ошибки.

Все пере­чис­лен­ные методы вос­пи­та­ния осно­ваны на непри­ня­тии и отвер­же­нии, на пере­де­лы­ва­нии, на недо­воль­стве тем ребен­ком, кото­рый есть. Именно поэтому они так неэф­фек­тивны для нор­маль­ного, гар­мо­нич­ного, свет­лого вос­пи­та­ния хоро­шего чело­века, достой­ной личности.

– Вот вы гово­рите, методы не эффек­тивны, – тоном, в кото­ром уже слы­шится несо­гла­сие, гово­рит одна из мам (все­гда нахо­дится кто‑то, кто это ска­жет!). – А вот меня роди­тели в дет­стве именно так и вос­пи­ты­вали, и на меня это дей­ство­вало. И я после кри­тики ста­ра­лась испра­виться, и поря­док наво­дила, и учиться хорошо ста­ра­лась. Методы эти при­но­сили свои плоды…

Я часто слы­шала такие оправ­да­ния. Я слы­шала это от зажа­тых, неуве­рен­ных в себе женщин:

– Меня так вос­пи­ты­вали, но я же давала резуль­таты: школу хорошо окон­чила, была под кон­тро­лем роди­те­лей, глу­по­стей ника­ких не наделала…

И я гово­рила в ответ:

– Да, это дей­стви­тельно резуль­тат. Но этот резуль­тат обо­шелся тебе ценой твоей низ­кой само­оценки, твоей неуве­рен­но­сти в себе. Не боль­шая ли это плата?…

Я слы­шала это от жест­ких, бес­чув­ствен­ных муж­чин, говоривших:

– Меня тоже так вос­пи­ты­вали, меня самого кри­ти­ко­вали, даже пороли, и я роди­те­лям даже бла­го­да­рен теперь…

– И за вашу бес­чув­ствен­ность – вы тоже бла­го­дарны? – инте­ре­со­ва­лась я. – Но не тогда ли она воз­никла, когда вас кри­ти­ко­вали, и вы делали вид, что вас это совсем не тро­гает?… Или когда вас пороли – и вы пря­тали свои насто­я­щие чув­ства ко взрос­лому чело­веку, кото­рый вас уни­жает? За это вы тоже благодарны?

Да, эти методы при­но­сили свои плоды. В сово­куп­но­сти с чув­ством вины, в сово­куп­но­сти с воз­ник­но­ве­нием ком­плек­сов, неуве­рен­но­сти в себе.

Но почему мы счи­таем, что резуль­таты должны быть полу­чены только такой ценой? Почему мы счи­таем, что ребе­нок сумеет и захо­чет хорошо учиться или хорошо себя вести только после «угла» или порки? Почему мы не ищем дру­гих спо­со­бов? Мы про­сто не умеем по‑другому и успо­ка­и­ваем себя – ведь резуль­таты же есть!

Да, есть резуль­таты плюс нена­висть к тебе, есть резуль­таты плюс обида на тебя. Есть резуль­таты и ощу­ще­ние себя пло­хим и вино­ва­тым. Какой страш­ной ценой даются эти результаты!

И эти побоч­ные резуль­таты, эти довески к резуль­та­там – это не нор­мально! Так не должно быть. Можно по‑другому. Спо­койно и мирно, в любви и пони­ма­нии – дости­гать тех же резуль­та­тов. Без соб­ствен­ной нер­во­трепки и уни­же­ния ребенка.

Чтобы создать дру­гую реаль­ность, когда мы смо­жем стро­ить с ребен­ком хоро­шие, откры­тые отно­ше­ния, когда про­сто исчез­нут ситу­а­ции, в кото­рых потре­бу­ются «сило­вые» методы, нам необ­хо­димо осо­знать: что же на самом деле мы полу­чаем как резуль­тат? Если мы осо­знаем все послед­ствия, все «довески» такого «вос­пи­та­ния», нам легко будет при­знаться в своих ошиб­ках. При­знаться и пока­яться. И начать стро­ить новые отно­ше­ния с нашими детьми.

Начать вос­пи­та­ние по‑новому!

Глава 3. Последствия наших воздействий

Послушание

Послуш­ный ребе­нок – именно этот жела­е­мый резуль­тат мы полу­чаем, если цель – вос­пи­тать ребенка, удоб­ного роди­те­лям, слу­ша­ю­ще­гося роди­те­лей, – достиг­нута. (К сча­стью, эта цель не все­гда дости­га­ется роди­те­лями. Мно­гие дети не под­да­ются педа­го­ги­че­ским воз­дей­ствиям своих роди­те­лей и не хотят вырас­тать послушными!)

Но что же такое послуш­ный ребе­нок? Что такое этот жела­е­мый нами результат?

Я точно знаю, что это такое, потому в дет­стве была послуш­ным ребен­ком. Все­гда, сколько себя помню. Я была при­мер­ной девоч­кой. Я была отлич­ни­цей в школе. Моим роди­те­лям зави­до­вали соседи – какая хоро­шая, послуш­ная девочка рас­тет! Меня ста­вили в при­мер дру­гим детям.

Я была удоб­ным ребен­ком – я слу­шала маму, папу и бабушку. Я не спо­рила с роди­те­лями. Я все­гда все пони­мала. Я со всем согла­ша­лась. Я была вос­пи­тан­ной, пра­виль­ной, веж­ли­вой, скром­ной – про­сто иде­аль­ный ребенок!

Я рас­скажу тебе одну исто­рию из сво­его «послуш­ного» детства.

Мне было лет пять, маме нужно было куда‑то уйти, она поса­дила меня на кры­лечке нашего дома и сказала:

– Деточка, посиди на кры­лечке, никуда не ходи, я скоро приду!

И я села в ожи­да­нии мамы. День был сол­неч­ный, я это хорошо помню. Я сидела на кры­лечке и ждала маму. Мама все не шла, и мне надо­ело сидеть, про­сто неин­те­ресно было сидеть на кры­лечке. Но мама ска­зала – сиди, и я сидела.

Я сидела и рас­смат­ри­вала все, что могла рас­смот­реть: свои сан­да­лии с пугов­кой, куст пио­нов на сосед­ском дворе, дверь сосед­ского дома, кото­рая была прямо напро­тив нашего крыльца. Мы жили в поселке из так назы­ва­е­мых фин­ских доми­ков, сто­я­щих в ряд. Двери домов выхо­дили друг на друга. Каж­дый дом был раз­де­лен на две поло­вины, в нем жили две семьи.

Я сидела долго, мне хоте­лось встать и про­сто похо­дить, попры­гать. Но мама ска­зала: «Сиди», и я про­дол­жала сидеть.

Я уви­дела цвет­ное стек­лышко, кото­рое выгля­ды­вало из песка. Я помню, что долго смот­рела на него. Оно было зеле­ное, глад­кое и бле­стело на солнце, и мне очень захо­те­лось взять его в руки, посмот­реть через него на солнце. Оно было бук­вально в метре от моих ног. Можно было сде­лать несколько шагов и взять его. Но мама ска­зала – сиди, и я про­дол­жала сидеть.

В какой‑то момент я уви­дела тор­ча­щий из‑под сосед­ской решетки, о кото­рую выти­рали ноги, кон­фет­ный фан­тик. Фан­тики в пору моего дет­ства соби­рала каж­дая девочка и доро­жила сво­ими фан­ти­ками, как необык­но­вен­ной ценностью.

Это был пре­крас­ный, вели­ко­леп­ный фан­тик. Это был необык­но­вен­ный фан­тик из плот­ной, какой‑то глян­це­вой бумаги, его, навер­ное, поте­ряла или уро­нила моя соседка – четы­рех­лет­няя Валька. И как же мне хоте­лось взять этот фан­тик! Но чтобы взять его, нужно было встать и сде­лать несколько шагов к сосед­скому крыльцу. Я могла сде­лать это и вер­нуться на место. Но – мама ска­зала сидеть. И я оста­лась сидеть.

Мама при­шла спу­стя час, и все это время я так и сидела послушно на том месте, куда меня поса­дили. Мама меня похва­лила. Какая хоро­шая девочка! Ее оста­вили сидеть – она и сидела!

Да, я была послуш­ной девоч­кой, вот уж точно. Я была удоб­ной девоч­кой. Удоб­ной для роди­те­лей. Но удоб­ной ли для себя?

Я росла такой послуш­ной, такой без­ро­пот­ной, такой скром­ной, что потом, взрос­лея, мучи­тельно трудно вхо­дила в жизнь. Я пере­жила все ком­плексы, кото­рые только можно пере­жить. Я была безумно застен­чи­вой, роб­кой, неуве­рен­ной. Моя отлич­ная учеба поз­во­лила мне посту­пить в МГУ, но как трудно дава­лась мне само­сто­я­тель­ная жизнь, кото­рая тре­бует сме­ло­сти и сво­боды, уме­ния за себя сто­ять, не давать себя в обиду. Я была бес­по­мощ­ной и оди­но­кой. Я полу­чила столько шишек от жизни, мучи­тельно учась тому, чему не научи­лась в дет­стве, – слу­шать не только дру­гих, а слу­шать в первую оче­редь себя, самой за все отве­чать, защи­щать себя, дей­ство­вать, не ожи­дая чьих‑то ука­за­ний или разрешений.

Как все это было сложно для меня, для девочки, кото­рой мама ска­зала: «Сиди» – и она сидела…

И потом, став взрос­лой, рабо­тая пси­хо­ло­гом, я посто­янно стал­ки­ва­лась с быв­шими послуш­ными детьми, из кото­рых выросли послуш­ные взрос­лые. С послед­стви­ями дет­ского послушания.

Давай рас­смот­рим подроб­нее, что вхо­дит в само пони­ма­ние «послуш­ный ребе­нок», и все послед­ствия такого вот желан­ного для роди­те­лей результата.

Послуш­ный ребе­нок – это ребе­нок, кото­рый слу­шает , что ему гово­рят роди­тели, и выпол­няет  это! Правда, он не умеет сам  при­ни­мать реше­ния, сам  выби­рать, сам  про­яв­лять ини­ци­а­тиву. Он ждет ука­за­ний, потому что при­вык слу­шаться.  При­вык, что кто‑то им командует.

Потом из таких вот пре­крас­ных послуш­ных детей вырас­тают пре­крас­ные испол­ни­тель­ные взрос­лые. Они именно испол­ни­тель­ные  – то есть хорошо могут делать то, что им ска­жут  дру­гие (они в дет­стве к этому при­выкли!). И кото­рые, как пра­вило, не дости­гают в жизни боль­шого успеха, оста­ются на вто­рых ролях, а ино­гда и совер­шенно незаметными.

Потому что для яркого, боль­шого, гром­кого успеха нужно самому быть ярким, гром­ким, «боль­шим». Нужно быть уве­рен­ным и целе­устрем­лен­ным, нужно быть актив­ным и сме­лым, нужна само­сто­я­тель­ность в дей­ствиях, настой­чи­вость в отста­и­ва­нии своей пози­ции. Но со всем этим послуш­ный ребе­нок рас­стался еще в детстве.

Сей­час эти вырос­шие послуш­ные дети при­хо­дят на тре­нинги или на кон­суль­та­ции пси­хо­ло­гов с таким похо­жим, про­сто мас­со­вым  запро­сом: «Мне не хва­тает уве­рен­но­сти… Мне не хва­тает сме­ло­сти… Я не чув­ствую в себе сил…» Как сложно таким людям жить именно сей­час – во вре­мена, когда воз­можна любая ини­ци­а­тива, когда столько воз­мож­но­стей про­явиться, пока­зать себя, осво­ить что‑то новое, инте­рес­ное. Но для боль­шин­ства быв­ших послуш­ных детей это про­сто невоз­можно. Потому что сво­боду про­яв­ле­ний, ини­ци­а­тиву, сме­лость в дей­ствиях, уве­рен­ность в себе они поте­ряли еще в дет­стве, при­вык­нув слу­шаться и под­чи­няться авто­ри­тет­ному взрослому.

У таких людей – это еще одна из их осо­бен­но­стей – мало жела­ний. Согла­сив­шись еще в дет­стве, что хотеть надо то, с чем согласны взрос­лые, они в боль­шин­стве своем отучи­лись хотеть  – много, ярко, раз­но­об­разно. Поэтому уро­вень при­тя­за­ний таких людей, как пра­вило, невысок.

Такой чело­век при­вык доволь­ство­ваться малым: тем коли­че­ством денег, кото­рое есть, той рабо­той, кото­рая есть, тем парт­не­ром, кото­рый есть (хорошо, хоть такой есть!). Не чув­ствуя соб­ствен­ную высо­кую цен­ность, вос­пи­тан­ный в боль­шин­стве своем с невы­со­кой само­оцен­кой (в кри­тике и пори­ца­нии не вос­пи­ты­ва­ется высо­кая само­оценка!), такой чело­век не чув­ствует осно­ва­ний иметь в жизни что‑то луч­шее, более инте­рес­ное, доро­гое. (И опять – сей­час, в наше время, когда суще­ствует столько воз­мож­но­стей полу­чить от жизни все, что хочешь, такие люди мол­чат, не пре­тен­дуя на что‑то большее.)

Есть еще одна осо­бен­ность жизни быв­ших послуш­ных детей.

При­вык­ший слу­шаться в дет­стве, при­вык­ший к тому, что рядом все­гда есть более умные, зна­чи­мые, важ­ные люди, кото­рые коман­дуют им и рас­по­ря­жа­ются его жиз­нью, ста­но­вясь взрос­лым, чело­век все так же при­вычно ищет – кого бы слу­шаться? Кому под­чи­ниться? Рядом с такими уже взрос­лыми людьми все­гда в жизни будет кто‑то более зна­чи­мый, важ­ный, кого теперь будет слу­шаться послуш­ный взрослый.

Послуш­ные взрос­лые, вырос­шие из послуш­ных детей, все­гда очень ори­ен­ти­ро­ваны на дру­гих людей. Сфор­ми­ро­ван­ное в них, хоть часто и неосо­зна­ва­е­мое, пред­став­ле­ние, что все­гда есть кто‑то зна­чи­мее их, чье мне­ние должно быть важ­нее, эти люди всю жизнь живут с огляд­кой: а что ска­жут, как отне­сутся, что поду­мают, как оце­нят их дру­гие (ино­гда совер­шенно чужие и на самом деле не зна­чи­мые люди!).

Из послуш­ных детей вырас­тают послуш­ные (ино­гда про­сто при­мер­ные и образ­цо­вые) мужья и жены. Они слу­шают то, что ска­жет им парт­нер. Они под­чи­ня­ются его реше­ниям и мне­ниям (как в дет­стве!). Они удобны парт­неру, как в дет­стве были удобны роди­те­лям. Правда, у них и теперь никто не спра­ши­вает – чего они хотят, и никто не поз­во­ляет им самим при­ни­мать реше­ния и жить своей жиз­нью. Но это уже так при­вычно! А поскольку среди послуш­ных детей боль­шин­ство все же состав­ляют девочки (маль­чики, к их сча­стью, не так про­сто под­чи­ня­ются роди­те­лям!), то из них вырас­тают удоб­ные и послуш­ные бес­прав­ные жен­щины, живу­щие ино­гда в ситу­а­ции насто­я­щего дик­тата, гото­вые жерт­во­вать собой в угоду дру­гим людям.

Послуш­ные взрос­лые, вырос­шие из послуш­ных детей, – это самые удоб­ные люди для соци­ума. Ими легко мани­пу­ли­ро­вать, легко управ­лять, им легко вешать «лапшу на уши» – у них же нет своей пози­ции, они слу­шают, что им ска­жут! Они послушно под­ни­мают руки при голо­со­ва­нии. Они гневно обви­няют кого‑то пло­хого – «стар­шие» им ска­зали, что его надо обви­нять. Они послушно согла­ша­ются с труд­но­стями и лише­ни­ями, веря «стар­шим», у кото­рых все­гда най­дутся для этого объ­яс­не­ния, ува­жи­тель­ные при­чины. Они не стоят за себя, не бун­туют, не тре­буют. Они отучены делать это еще в детстве.

Послуш­ные люди – это на самом деле соци­аль­ный заказ. Именно поэтому боль­шин­ство из нас, взрос­лых людей, роди­те­лей, – были вос­пи­таны именно так. Мы сами, в боль­шин­стве своем, быв­шие послуш­ные дети. И думаю, каж­дый на себе испы­тал послед­ствия такого детства.

Именно потому, что в боль­шин­стве своем мы сами были так вос­пи­таны, мы послушно про­дол­жаем исполь­зо­вать те же самые методы вос­пи­та­ния, кото­рые нам так хорошо зна­комы. И про­дол­жаем вос­пи­ты­вать послуш­ных детей, из кото­рых вырас­тут послуш­ные взрослые.

И это только одно из послед­ствий наших воз­дей­ствий на детей.

Несовершенство

Малень­кий ребе­нок – совер­шен­ное и гар­мо­нич­ное созда­ние. В нем, как в семечке, зало­жены все необ­хо­ди­мые ему в жизни ресурсы, каче­ства лич­но­сти, спо­соб­но­сти и осо­бен­но­сти. И все они – непро­яв­лен­ные, нерас­кры­тые, не выве­ден­ные наружу.

Мы, взрос­лые, рас­кры­ваем их, про­яв­ляем их. Про­яв­ляем тем, что начи­наем «тро­гать» их, доста­вать на поверх­ность, ука­зы­вая на них ребенку.

Это про­ис­хо­дит не сразу. Лет до двух‑трех, пока мы еще не наиг­ра­лись роди­тель­ской ролью, не «нате­теш­ка­лись» с этой милой, оча­ро­ва­тель­ной живой кук­лой – ребен­ком, мы вос­тор­га­емся им и уми­ля­емся его поступ­ками. Мы любу­емся им и вели­ко­душно про­щаем ему невин­ные дет­ские шало­сти. И мы видим ребенка милым, слав­ным, доб­рым, замечательным…

Но с ростом ребенка, когда он стре­мится к осво­е­нию мира, к само­сто­я­тель­но­сти, когда он начи­нает совер­шать более серьез­ные поступки, боль­шин­ство из кото­рых нам, роди­те­лям, не нра­вятся, – и начи­на­ется серьез­ное вос­пи­та­ние. Вот тут и начи­на­ются оценки их поступ­ков, их лич­но­стей, непри­ня­тие и кри­тика. И именно нашими посто­ян­ными ука­за­ни­ями на части лич­но­сти и про­яв­ле­ния ребенка, кото­рые нам не нра­вятся, – мы и обра­ща­емся к этим частям, «тро­гаем» их, что рано или поздно при­ве­дет к акту­а­ли­за­ции, про­яв­ле­нию в нем именно этих частей или качеств личности.

Этому меха­низму – как фор­ми­ру­ется образ лич­но­сти ребенка под воз­дей­ствием взрос­лых – мы уде­лим много вни­ма­ния в книге «Искус­ство быть роди­те­лем». Сей­час нам надо понять, что наши методы, осно­ван­ные на непри­ня­тии и кри­тике, выяв­ляли в детях далеко не луч­шие их каче­ства. И это не спо­соб­ство­вало их гар­мо­нич­но­сти и совер­шен­ству. Это уни­что­жало их.

Мы полу­чаем после наших воз­дей­ствий дей­стви­тельно лени­вых или вред­ных, без­от­вет­ствен­ных или упря­мых детей. Мы полу­чаем детей с кучей ком­плек­сов – неуве­рен­но­сти в себе, в том, что они хоро­шие, умные или способные.

С помо­щью таких мето­дов вос­пи­та­ния мы вос­пи­ты­ваем «непра­виль­ных» детей, с чув­ством непол­но­цен­но­сти, с низ­кой само­оцен­кой. Мы рас­тим не уве­рен­ных в своей «хоро­ше­сти», не уве­рен­ных в своих спо­соб­но­стях детей. (Невоз­можно стать уве­рен­ным, если только и слы­шишь: «Ты опять сде­лал не так… Откуда у тебя руки рас­тут… Сколько раз повторять…»)

Это надо при­знать как факт. Мы их такими сде­лали. Иначе бы не были окру­жены детьми, в кото­рых на поверх­но­сти столько пло­хого, чего не было в них про­яв­лено при рождении.

И мы не вино­ваты в этом. Мы дей­стви­тельно не вино­ваты в этом.

Потому что не осо­зна­ва­е­мые нами убеж­де­ния и пред­став­ле­ния о том, что такое вос­пи­та­ние ребенка, что такое цель вос­пи­та­ния, как «нор­мально» вос­пи­ты­вать ребенка, вло­жен­ные в нас соци­у­мом, взя­тые нами из наших роди­тель­ских семей, тре­бо­вали исполь­зо­ва­ния именно этих мето­дов – подав­ле­ния, кри­тики, нота­ций. И эти методы не могли не ука­зы­вать детям на их несо­вер­шен­ство, «зна­ко­мить» детей с тем, что не такие уж они и хоро­шие, а лени­вые или неорганизованные.

Эти послед­ствия – как зве­нья одной цепочки. Как логи­че­ское след­ствие всей нашей несо­вер­шен­ной системы вос­пи­та­ния, в кото­рой совер­шен­ный по своей при­роде ребе­нок ста­но­вится хуже, чем был до «педа­го­ги­че­ского» воздействия.

И может быть, уже пора разо­рвать эту цепочку?

Ненаполненность любовью

Мы любим наших детей. Любим. Именно поэтому мы ругаем их и нака­зы­ваем, и ста­вим в угол, даже бьем ино­гда – потому что любим их и хотим, чтобы стали они хоро­шими детьми, хоро­шими людьми. Из самых хоро­ших побуж­де­ний, из любви к ним, желая их «улуч­шить», мы читаем им нота­ции и мани­пу­ли­руем их чув­ством вины, мы отвер­гаем их и наказываем.

Это дей­стви­тельно так, я думаю, ты согла­сишься со мной. Никто из нас не желает зла сво­ему ребенку. Каж­дый желает ему только добра. Но наши, я бы ска­зала, «извра­щен­ные» пред­став­ле­ния о самом ребенке, как о каком‑то непол­но­цен­ном суще­стве, кото­рое все время надо улуч­шать, наши пред­став­ле­ния о вос­пи­та­нии, как о дости­же­нии хоро­шего пове­де­ния и пере­де­лы­ва­нии несо­вер­шен­ного созда­ния, – при­во­дили нас именно к таким про­яв­ле­ниям нашей любви.

И стран­ная же это любовь, согласись!

Давай при­знаем, что это дей­стви­тельно стран­ная любовь – любить ребенка и из‑за этого мучить его своим отвер­же­нием или непри­ня­тием. Любить ребенка – и при­чи­нять ему боль.

Мне бы очень хоте­лось, чтобы ты, чита­ю­щий эту книгу, и многие‑многие роди­тели уви­дели, при­знали стран­ность и извра­щен­ность такой любви к детям.

Любовь не должна при­но­сить боль. Любовь не должна уни­жать. Любовь не должна раз­ру­шать. Любовь не должна вызы­вать в ответ агрес­сию или ненависть.

И все, что мы делали с такой вот «любо­вью» к детям, – детьми вос­при­ни­ма­лось как нелюбовь.

Я помню одну девушку, при­шед­шую ко мне на кон­суль­та­цию, – зажа­тую и заком­плек­со­ван­ную, болез­ненно неуве­рен­ную в себе, очень оди­но­кую со всеми сво­ими пере­жи­ва­ни­ями и нахо­дя­щу­юся под тяже­лым гне­том посто­ян­ного роди­тель­ского кон­троля, кри­тики и неодоб­ре­ния. Они ее, что назы­ва­ется, уже «затю­кали», «забили» посто­ян­ным своим: «Гос­поди, и в кого ты такая!.. Да как ты это дела­ешь?!» И столько боли было в ее сло­вах, когда она гово­рила о роди­те­лях, что они не пони­мают и не под­дер­жи­вают ее, а только посто­янно кри­ти­куют, делают замечания.

– Они так любят тебя! – ска­зала я ей.

Она про­сто задох­ну­лась от воз­му­ще­ния. Задох­ну­лась, вспых­нула, покрас­нела и стала гово­рить быстро, гневно:

– Они – любят? Да они не могут любить! Да разве так любят! Любят они, как же, они только нена­ви­деть могут!..

Наши дети не видят любви в нашей кри­тике или отвер­же­нии. Так же как мы, будучи детьми, не видели в этом любви. Вспомни себя: когда тебя ругали или ты стоял в углу, или тебя пороли, осо­зна­вал ли, что это – выра­же­ние роди­тель­ской любви к тебе?

До сих пор, про­водя тре­нинги для роди­те­лей, я вижу, сколько боли и непро­ще­ния, непри­ня­тия роди­те­лей и их мето­дов вос­пи­та­ния во взрос­лых людях, уже самих став­ших роди­те­лями, даже бабуш­ками и дедуш­ками. И никто, никто сразу не согла­ша­ется, когда я говорю: «Они так тебя любили… В их отно­ше­нии к тебе была любовь…»

Надо при­знать как факт, что дети, вос­пи­тан­ные такими авто­ри­тар­ными мето­дами, – недо­по­лу­чают любви, чув­ства любви. И это очень серьез­ная и важ­ная при­чина низ­кого уровня цен­но­сти и зна­чи­мо­сти ребенка.

Чув­ство цен­но­сти, зна­чи­мо­сти, нуж­но­сти фор­ми­ру­ется в ребенке именно в любви, в при­ня­тии, в одоб­ре­нии его поступ­ков и его лич­но­сти. Чув­ство цен­но­сти и зна­чи­мо­сти – одна из важ­ных лич­ност­ных харак­те­ри­стик, опре­де­ля­ю­щих потом в жизни ребенка очень важ­ные вещи: и чув­ство соб­ствен­ной сто­и­мо­сти, и уро­вень при­тя­за­ния, от чего напря­мую зави­сят его место в жизни, его успех, его отно­ше­ния с дру­гими людьми. И эту одну из самых важ­ных лич­ност­ных харак­те­ри­стик мы не фор­ми­руем в доста­точ­ной сте­пени. Потому что недо­ста­точно по‑настоящему любим детей.

Я могу себе сей­час пред­ста­вить недо­воль­ство, несо­гла­сие кого‑то из чита­те­лей: «Как это я не люблю его?! Да он у меня залюб­лен­ный, залас­кан­ный. Ну, конечно, ругаю его ино­гда. Ино­гда ему доста­ется – за дело. Но – не все же время, а иногда…»

И я с тобой согласна. Мы любим наших детей. И лас­каем их. И поку­паем им сла­до­сти и игрушки. И играем с ними. Мы бываем хоро­шими любя­щими роди­те­лями, какими и должны быть все­гда. Все­гда. Все­гда. Все­гда – раз уж решили родить ребенка.

Но твое «ино­гда» – когда ты – ряв­ка­ешь, или орешь, или уни­что­жа­ешь взгля­дом, или бьешь под горя­чую руку, или ста­вишь в угол – уби­вает все, что было до этого.

Это все равно, как если бы цве­ток, кото­рый ты холила и леле­яла, поли­вала, рых­лила ему почву – «ино­гда» на несколько часов выры­вала из почвы, а потом – опять сажала. Или – била бы его «ино­гда», или ино­гда – ста­вила на несколько часов в холо­диль­ник. И ты дума­ешь – это не отра­зи­лось бы на внеш­нем виде цветка? На его состо­я­нии? Ты уве­рена, что у тебя вырос бы пол­но­цен­ный цветок?

Наши дети изму­чены нашей неста­биль­но­стью. Наша любовь впе­ре­межку с нена­ви­стью, спо­кой­ствие – с ряв­ка­ньем, неж­ность и поце­луи, сме­ня­ю­щи­еся одер­ги­ва­нием и шлеп­ками, – сде­лают тре­вож­ным и неуве­рен­ным любого ребенка. Может, про­сто перей­дем к любви? Может, хва­тит уже шлеп­ков и криков?

Мало того, мы боимся раз­ба­ло­вать детей, боимся их испор­тить (это тоже одно из неосо­зна­ва­е­мых нами убеж­де­ний, что когда ребенка любят – и он об этом знает – это может его испор­тить!). Поэтому мы редко выра­жаем детям наши чув­ства в пол­ном объ­еме. Мы редко гово­рим им о нашей любви, редко выра­жаем любовь в телес­ных при­кос­но­ве­ниях, объ­я­тиях, в похвале, даже вос­хи­ще­нии ребен­ком. Мы думаем, что стро­гость – это луч­ший стиль вос­пи­та­ния. Но поду­май сам: с ним все – стро­гие и тре­бо­ва­тель­ные! В школе, в транс­порте, в дет­ском саду, на улице – с ним все стро­гие и тре­бо­ва­тель­ные. Но мы, их роди­тели, должны же для них отли­чаться от дру­гих людей? Или еще и мы должны быть такими же стро­гими и требовательными!

Нам нужно осо­знать этот недо­ста­ток любви, нена­пол­нен­ность любо­вью наших детей. Нам нужно ком­пен­си­ро­вать этот недо­ста­ток, создан­ный нами, невольно, неча­янно, про­сто как логи­че­ское след­ствие всего нашего стиля воспитания.

Нам нужно будет научиться любить – выра­жать любовь, про­яв­лять любовь к нашим детям во всем мно­го­об­ра­зии этого поня­тия. Мы пого­во­рим в послед­ней главе этой книги о любви к ребенку. О том, как любить ребенка. Как любить его по‑настоящему, чтобы у него не было сомне­ния в нашей любви. Как любить его про­сто, но глу­боко, не исполь­зуя такие «стран­ные» про­яв­ле­ния любви, о кото­рых гово­ри­лось выше.

Потребность в самоутверждении

Все методы вос­пи­та­ния, о кото­рых мы гово­рили, осно­ваны на чув­стве цен­но­сти и зна­чи­мо­сти взрос­лого, и в них нет места фор­ми­ро­ва­нию зна­чи­мо­сти и цен­но­сти ребенка.

Взрос­лые – коман­дуют и тре­буют, нака­зы­вают и ука­зы­вают на недо­статки. Взрос­лые – глав­ные и силь­ные. Ребе­нок же дол­жен слу­шаться и под­чи­няться, осо­зна­вая свою вто­рич­ность, нецен­ность, ино­гда – откро­вен­ную «пло­хость».

Но – когда и в чем он может само­утвер­диться? Когда и в чем почув­ствует себя, именно себя важ­ным и глав­ным, зна­чи­мым и ценным?

Потреб­ность в само­утвер­жде­нии – одна из самых силь­ных потреб­но­стей у ребенка. Она и дик­тует ино­гда его пове­де­ние. Ему про­сто необ­хо­димо почув­ство­вать себя глав­ным, важ­ным, пер­вым – как взрос­лый. Он хочет хотя бы в игре, но коман­до­вать. Хотя бы в пло­хой ком­па­нии, но быть пер­вым. Ему нужен кто‑то, на фоне кого он тоже чув­ство­вал бы себя значимым.

Сколько жалоб от роди­те­лей на пло­хое пове­де­ние ребенка в отно­ше­нии его млад­ших бра­тьев или сестер слы­шала я на тре­нин­гах! Дерется, отби­рает, не дает, спе­ци­ально делает больно, бес­ко­нечно коман­дует, не дает покоя, «под­став­ляет». И каж­дый раз я говорю:

– Но дол­жен же ребе­нок хоть на ком‑то «ото­рваться», хоть с кем‑то чув­ство­вать свою власть, рядом с кем‑то чув­ство­вать себя умным, зна­ю­щим, глав­ным, если взрос­лые люди не дают ему воз­мож­но­сти чув­ство­вать это в их отно­ше­ниях с ребен­ком! Ребенку про­сто необ­хо­димо так делать! Его защит­ные пси­хо­ло­ги­че­ские меха­низмы застав­ляют так посту­пать, чтобы ком­пен­си­ро­вать те чув­ства при­ни­жен­но­сти, незна­чи­мо­сти, кото­рые вызы­вают в нем роди­тели своим отно­ше­нием. Вот дети и нахо­дят того, на ком можно про­явить, пока­зать себя. Рядом с кото­рым можно почув­ство­вать соб­ствен­ную цен­ность и значимость.

Я на себе несколько раз пере­жила такие вот попытки само­утвер­жде­ния ребенка, когда ему это было необ­хо­димо. Именно меня выбрал внук для таких вот поуче­ний, руко­вод­ства, само­утвер­жде­ния. Потому что роди­тели – вос­пи­ты­вают, вос­пи­та­тели – вос­пи­ты­вают, все взрос­лые вокруг его вос­пи­ты­вают. А ему кого вос­пи­ты­вать? Млад­ших бра­тьев и сестер нет. Собачки или кошки в доме нет. Вот он и выбрал меня – как чело­века при­ни­ма­ю­щего и пони­ма­ю­щего его.

– Ты куда это соби­ра­ешься? – спро­сил он одна­жды, когда я соби­ра­лась с ним и доче­рью пойти в тор­го­вый центр.

– Соби­ра­юсь пойти с вами…

– Даже не думай! – заявил он мне. – Никуда ты не пой­дешь! Сиди дома и пиши – тебе писать надо!

– Ну ладно, Никита, чего ты, возьми меня с собой, я тоже хочу, – подыг­рала я ему, удив­ля­ясь – откуда в нем это жела­ние поко­ман­до­вать, поуправ­лять? Кто и где его сего­дня «при­жал», если он при­шел на мне «ото­рваться»?

– Мало ли чего ты хочешь! – заявил он. – Мы тебя с собой не возь­мем! Нечего тебе там делать. Сиди дома и пиши! – ско­ман­до­вал он и ушел доволь­ный собой.

Это все­гда выгля­дит смешно – вот такое его коман­дир­ство, но я пони­маю, что стоит за ним. Поэтому поз­во­ляю ему поко­ман­до­вать, побыть пер­вым и глав­ным. Но все­гда потом обсуж­даю такое пове­де­ние ребенка с доче­рью: раз у него появи­лось это жела­ние само­утвер­диться, зна­чит, где‑то его «пере­жали», что‑то про­изо­шло у него со сверст­ни­ками в дет­ском саду или с кем‑то из взрос­лых. Поэтому я и при­ни­маю такое его пове­де­ние – для меня оно сиг­нал о том, что ребенку надо дать больше вни­ма­ния, воз­мож­но­стей, похвалы, чтобы эта потреб­ность была компенсирована.

Но, роди­те­лям, как пра­вило, не нра­вится такое пове­де­ние ребенка. Он начи­нает коман­до­вать, при­вле­кать к себе вни­ма­ние – не все­гда самыми луч­шими поступ­ками, – вести себя откро­венно эпа­тажно, шумно. Ребе­нок все никак не может успо­ко­иться, ему посто­янно надо что‑то натво­рить, где‑то «выде­литься», пусть даже не в самом луч­шем своем про­яв­ле­нии, ему надо над кем‑то вер­хо­во­дить, ино­гда – кого‑то тре­ти­ро­вать, даже мучить – так велика в неко­то­рых детях эта потреб­ность. И все это, опять же в боль­шин­стве слу­чаев, – и есть «пло­хое пове­де­ние ребенка». К кото­рому мы, взрос­лые, сами же его и под­тал­ки­ваем. За кото­рое потом сами же и наказываем!

Но само­утвер­жде­ние, осо­зна­ние соб­ствен­ной зна­чи­мо­сти и цен­но­сти – такое нор­маль­ное явле­ние! Ребе­нок рас­тет и ему нужно утвер­диться в жизни, под­твер­дить свою силу, свою нор­маль­ность. Это есте­ствен­ный про­цесс. И полу­ча­ется, что мы не только не помо­гаем этому про­цессу ста­нов­ле­ния ребенка, фор­ми­ро­ва­нию его уве­рен­но­сти, мы раз­ру­шаем и то, что есть, поэтому порож­даем мощ­ное жела­ние само­утвер­диться любым спо­со­бом – в драке или в побе­дах над девоч­ками, в отста­и­ва­нии своих прав по пустя­кам, в спо­рах, во вражде со сверст­ни­ками или учителями.

И если бы мы хотя бы пони­мали – в чем при­чина такого пове­де­ния ребенка. Но в боль­шин­стве своем, направ­лен­ные на отсле­жи­ва­ние «внеш­него» пове­де­ния ребенка, роди­тели оце­ни­вают такое пове­де­ние как недо­пу­сти­мое. И ребе­нок полу­чает пор­цию кри­тики, отвер­же­ния или нака­за­ния, что еще силь­нее опу­сто­шает чув­ство цен­но­сти и зна­чи­мо­сти ребенка. И в ответ – жди новых поступ­ков, в кото­рых потреб­ность в само­утвер­жде­нии будет руко­во­дить его поведением.

И это одна из при­чин, почему мы вос­пи­ты­ваем, вос­пи­ты­ваем, а ребе­нок после нашего вос­пи­та­ния не улуч­ша­ется, и пове­де­ние его ухуд­ша­ется. Мы сво­ими авто­ри­тар­ными мето­дами, не остав­ля­ю­щими ребенку места для само­утвер­жде­ния, сами порож­даем его пло­хое поведение.

Чувство вины

– Мой пяти­лет­ний сын вер­нулся от бабушки, у кото­рой ему при­шлось гостить неделю – мы с мужем уез­жали в отпуск, – начала свой рас­сказ одна из участ­ниц тре­нинга. – Вер­нулся при­тих­ший какой‑то, груст­ный, что ли. Я даже встре­во­жи­лась – не забо­лел ли. Мы сели ужи­нать, и он, садясь за стол, уро­нил вилку. Он под­нял ее, поло­жил на стол – посмот­рел на меня, на мужа каким‑то стран­ным взгля­дом, в кото­ром был и страх, и вол­не­ние – не могу найти под­хо­дя­щего слова, но такой чуд­ной у него был взгляд, и сказал:

– Я виноват…

Я даже опе­шила от этого, про­сто по голове погла­дила, дала дру­гую вилку, и мы стали ужи­нать. Чуть позже, когда я зани­ма­лась какими‑то делами на кухне, сын подо­шел ко мне и ска­зал, опять с той же инто­на­цией (при­шиб­лен­но­сти какой‑то?):

– Мама, я вино­ват, я хотел книжку взять, а коробка с каран­да­шами упала, и все каран­даши рас­сы­па­лись под стел­лаж… – Он гово­рил это, не под­ни­мая глаз, со сле­зами в голосе, еще чуть‑чуть и заплачет.

– Ну, уро­нил ты коробку и уро­нил, велика печаль! – ска­зала я. – Чего ты так рас­стра­и­ва­ешься? Пой­дем, под­ни­мем твои каран­даши, поста­вим на место коробку – и все дела!

Чуть позже я зашла в его ком­нату – он сидел на полу, на ковре и выре­зал что‑то из бумаги. Рядом с ним была горка обрез­ков. При моем появ­ле­нии он вско­чил и ска­зал опять как‑то обреченно:

– Мам, я знаю, я вино­ват, что наре­зал, но я уберу.

Тут уже я не стерпела.

– Ну почему же ты вино­ват? – спро­сила я удив­ленно. – Ты про­сто наре­зал бумагу, кото­рую сам и убе­решь. В чем твоя вина?

– Не знаю, – отве­тил сын. – Но если я это сде­лал – я вино­ват. Я вино­ват, – ска­зал он, как бы убеж­дая меня. – Бабушка мне все время гово­рила, что я виноват…

Мне все стало понят­ным. Бабушка славно «потру­ди­лась» над вну­ком, за неделю вну­шив ему чув­ство вины за все, что он делал. Всего неделя – и ребе­нок сам на себя не похож. Ходит поник­ший, меня именно это в нем больше всего и пора­зило, как будто его нагру­зили чем‑то, и он под тяже­стью этого даже голову под­нять не может. А его и нагру­зили – он все время был пло­хим и виноватым…

Дей­стви­тельно, чув­ство вины – это очень тяже­лое чув­ство, тяже­лое в самом пря­мом смысле слова, с этим согла­сятся все, потому что все его пере­жи­вали. Это груз, кото­рый давит. Это ощу­ще­ние такой тяже­сти на сердце. Это тяже­лая от мыс­лей голова, кото­рая не может думать конструктивно.

В этом состо­я­нии тяжело жить, потому что оно давит на тебя. И зачем же жить в таком состо­я­нии? И каково в этом состо­я­нии малень­кому ребенку? Каково в этом состо­я­нии под­ростку, кото­рый в силу своих воз­раст­ных осо­бен­но­стей и так имеет кучу тер­за­ний или сомне­ний по поводу своей личности?

Но наши дети так часто живут в этом тяже­лом, гне­ту­щем чув­стве вины. Неко­то­рые дети, чьи роди­тели тща­тельно, посто­янно их «вос­пи­ты­вают», живут в этом состо­я­нии посто­янно. В посто­ян­ной тяже­сти осо­зна­ния, что ты – пло­хой, что ты вино­ват, что ты не так сде­лал, не так посту­пил. Согла­сись – это тяже­лое и жесто­кое испытание!

Мало того, чув­ство вины при­во­дит к еще одному очень тяже­лому послед­ствию для лич­но­сти чело­века, испы­ты­ва­ю­щего эти чув­ства. Оно вызы­вает неосо­знан­ное жела­ние быть нака­зан­ным, полу­чить нака­за­ние. Оно запус­кает неосо­знан­ные про­граммы, при­во­дя­щие к поступ­кам и дей­ствиям, тре­бу­ю­щим наказания.

Испы­ты­вая чув­ство вины за что‑то, чело­век как бы сам хочет себя за это нака­зать. И неосо­знанно совер­шает посту­пок, вызы­ва­ю­щий нака­за­ние, или боль, или болезнь.

И полу­ча­ется замкну­тый круг, или спи­раль, когда ребе­нок, живу­щий с чув­ством вины, неосо­знанно совер­шает поступки, вызы­ва­ю­щие нака­за­ние, а за ним – новый виток чув­ства вины. А за ним – новое неосо­знан­ное жела­ние быть нака­зан­ным. И опять пло­хой посту­пок. И он не ста­но­вится лучше в этом посто­янно «ухуд­ша­ю­щемся» пове­де­нии. И сколько за свою жизнь жалоб от роди­те­лей я слы­шала: «Мы его вос­пи­ты­ваем, вос­пи­ты­ваем, но его пове­де­ние ста­но­вится все хуже и хуже!»

Чув­ство вины – деструк­тив­ное чув­ство, потому что не дает сил к пере­ме­нам, а воз­вра­щает к ощу­ще­нию «пло­хо­сти», спо­соб­ствует паде­нию само­оценки, веры в себя. И это тот побоч­ный «резуль­тат», кото­рый мы имеем как след­ствие нашего воспитания.

Думаю, поняв вред уже одного этого побоч­ного эффекта, этого «довеска» к нашим резуль­та­там – мы должны оста­но­виться и пере­смот­реть свои отно­ше­ния с ребен­ком, спо­собы и методы нашего воз­дей­ствия на него. Потому что в дей­стви­тель­но­сти никто из нас не желает таких пере­жи­ва­ний и состо­я­ний сво­ему ребенку. Мы же любим его! И – я уве­рена в этом! – можем обхо­диться в вос­пи­та­нии без таких послед­ствий и «довес­ков»!

Закрытость

Одна­жды, когда я вер­ну­лась домой после дол­гого отсут­ствия, я пошла вече­ром в дет­ский сад, чтобы забрать внука. Я знала от дочери, что он нахо­дился в дру­гой группе: было лето, и детей, остав­шихся в саду, соеди­нили в несколько раз­но­воз­раст­ных групп. И дочь в теле­фон­ных раз­го­во­рах со мной сето­вала, что ребе­нок, кото­рый все­гда ходил в сад с удо­воль­ствием, теперь каж­дое утро каприз­ни­чает, не хочет идти в сад, говоря, что ему там не нравится.

Я нашла детей на участке, с радо­стью уви­дела внука, кото­рого так давно не видела. Позвала его. Он, уви­дев меня, к моему удив­ле­нию не побе­жал ко мне, как делал все­гда при встрече, не бро­сился обни­мать меня, а так и остался сто­ять на месте, как чужой.

– Иди ско­рее ко мне, мой доро­гой! – опять позвала я.

И он пошел, пошел, как сол­да­тик. «Как замо­ро­жен­ный», – поду­мала я. На его лице не было радо­сти. Он был каким‑то «ока­ме­нев­шим» – и странно это было наблю­дать у все­гда такого актив­ного, живого и есте­ствен­ного мальчика.

– Да что с тобой? – спро­сила я, накло­нив­шись к нему.

– Ничего, – чинно и холодно отве­тил он, и я, взяв его за руку, повела, так и не придя в себя от изум­ле­ния. Мы про­шли несколько мет­ров – он так и шел рядом, как замо­ро­жен­ный. «Как Кай, в сердце кото­рого попала льдинка», – мельк­нуло у меня в голове. Я была дальше про­сто не в состо­я­нии остав­лять все, как есть.

Я оста­но­ви­лась, при­села, обняла ребенка и ска­зала горячо:

– Ну что с тобой, доро­гой? Это же я, Маруся! Я при­е­хала к тебе! Я так по тебе соску­чи­лась! – и я при­жала его к себе, крепко обняла его, начала цело­вать. И он как будто оттаял в моих руках. Я почув­ство­вала его отклик, глу­бо­кий вздох.

– Маруся! – ска­зал он, и я почув­ство­вала чув­ство радо­сти в том, как он про­из­нес мое имя.

И уже он обнял меня, при­жался ко мне. Стал тем живым маль­чи­ком, кото­рого я знала.

Я взяла его за руку и пошла по дорожке сада. Потом оста­но­ви­лась и посмот­рела на игра­ю­щих детей, от кото­рых я только что увела внука.

Несколько «взрос­лых» пяти‑шестилетних детей, стоя отдель­ной стай­кой – сме­я­лись над малы­шом трех‑четырех лет. Они делали это так жестоко, как могут делать дети, нуж­да­ю­щи­еся в само­утвер­жде­нии. И делали это вме­сте, пооче­редно пре­ры­вая друг друга, что созда­вало еще боль­шую жестокость:

– Да он малень­кий… А одет‑то посмот­рите – шорты, как у малыша… Ха‑ха‑ха, посмот­рите, на кого он похож… Он еще, небось, и писается…

– И кака­ется – доба­вил кто‑то.

Послед­няя фраза вызвала друж­ный хохот у «боль­ших». А «малыш» весь ску­ко­жился, сжался.

И я поняла, почему забрала внука в таком состо­я­нии. Он в этой группе тоже был «малы­шом». И ему тоже доста­лось от доб­рых «взрос­лых» детей, избрав­ших малы­шей для сво­его само­утвер­жде­ния. И те есте­ствен­ные защит­ные меха­низмы, кото­рые рабо­тают в пси­хике ребенка, про­сто выклю­чили его чув­ства, закрыли его от нега­тив­ных внеш­них воз­дей­ствий. Он дей­стви­тельно ока­ме­нел, оже­сто­чился, чтобы не быть в этой ситу­а­ции насме­шек, не пере­жи­вать боль и унижение.

Но именно так устро­ены все дети. Живя в состо­я­нии непри­ня­тия, кри­тики, нота­ций – ребе­нок начи­нает неосо­знанно закры­ваться, чтобы не пере­жи­вать эти чув­ства. Ста­но­вится неслы­ша­щим, закры­тым, холод­ным, отстраненным.

Я видела такого закры­того ребенка в дет­ском саду. Мама, замо­тан­ная и тороп­ли­вая, про­сто втолк­нула девочку в группу и умча­лась на работу. И ребе­нок, уже опоз­дав­ший и не уме­ю­щий пере­оде­ваться быстро, полу­чил на себя град упре­ков вос­пи­та­те­лей. И доста­лось ей и за себя, и за без­от­вет­ствен­ную маму, кото­рая нико­гда вовремя ребенка в сад не при­ве­дет, и за то, что девочка ни к чему не при­учена. И все это гово­ри­лось при девочке, кото­рая с совер­шенно невоз­му­ти­мым видом, как глу­хая, все так же мед­ленно про­дол­жала пере­оде­ваться, чтобы войти в группу.

– Нет, вы посмот­рите на нее – как об стенку горох! Ведь ей все равно, что стар­шие люди о ней гово­рят! – пате­ти­че­ски вос­клик­нула воспитательница.

А девочке, дей­стви­тельно, было «как об стенку горох». И это было заме­ча­тельно, иначе бы пси­хика ребенка давно бы дала сбой, болезнь, нев­ро­тизм под нажи­мом такого вот «любя­щего» отношения.

Только закры­тость и бес­чув­ствен­ность и спа­сает детей он нас – умных и зна­ю­щих, глав­ных и вос­пи­ты­ва­ю­щих! Именно поэтому боль­шин­ство наших нота­ций, кри­тики, поуче­ний не слы­шится детьми. Защит­ные меха­низмы пси­хики спа­сают их от наших уни­жа­ю­щих проповедей.

– Меня мама в дет­стве водила в поли­кли­нику, чтобы мой слух про­ве­рили, потому что я ничего не слы­шала! – На тре­нинге все­гда нахо­дится кто‑то из роди­те­лей, кото­рый делится таким вот дет­ским опы­том. И все­гда нахо­дится кто‑то, кто гово­рит почти радостно:

– И меня тоже водили, думали, может, у меня с ушами что‑то не так, если я не слышу, когда меня отчитывают!

И реплики эти вызы­вают улыбки, потому что это дей­стви­тельно смешно! Бед­ные роди­тели так «довос­пи­ты­вали» своих детей, что те пере­стали их слы­шать, и теперь водят детей к вра­чам, чтобы те нашли при­чину глухоты!

Но дети дей­стви­тельно устают слы­шать кри­тику и пори­ца­ния. Они как бы знают, что ничего нового от нас не услы­шат. И – пере­стают нас слышать.

И этот резуль­тат соб­ствен­ного «вос­пи­та­ния» потом ста­но­вится для роди­те­лей оправ­да­нием – почему у них труд­ный, про­блем­ный ребе­нок: «До него не досту­чишься! Я ему гово­рила, говорила…»

Но закры­тый ребе­нок – это резуль­тат нашего воз­дей­ствия на него. Когда ребе­нок живет в любви, при­ня­тии и пони­ма­нии, он открыт, он слы­шит, он при­ни­мает. Он отве­чает любо­вью и при­ня­тием. Когда с ребен­ком гово­рят на языке любви – он услы­шит даже шепот!

Есть еще она при­чина закры­то­сти детей.

Если ребе­нок вос­пи­ты­вался в авто­ри­тар­ной семье, если по отно­ше­нию к нему исполь­зо­ва­лись «стро­гие» методы вос­пи­та­ния, о кото­рых мы гово­рили выше, – у него не было поз­во­ле­ния выра­жать свои чув­ства по поводу такого отно­ше­ния к себе.

Ребе­нок, кото­рого нака­зы­вают, рад уже тому, что нака­за­ние закан­чи­ва­ется. И предъ­яв­лять пре­тен­зии роди­те­лям за то, что они его так без­гра­мотно вос­пи­ты­вают, – это зна­чит полу­чить еще допол­ни­тель­ную пор­цию нака­за­ния. Поэтому дети – мол­чат и остав­ляют свои чув­ства невы­ска­зан­ными.  И копят обиду, воз­му­ще­ние, горечь. Чув­ства эти рано или поздно про­рвутся из него, когда коли­че­ство их ста­нет запре­дель­ным. Но пока – ребе­нок дол­жен их пря­тать. И – закры­ваться от тебя. И изоб­ра­жать хоро­шего маль­чика или девочку.

Все методы вос­пи­та­ния, осно­ван­ные на подав­ле­нии, тре­буют внеш­него послу­ша­ния и игно­ри­руют внут­рен­ний мир ребенка, его чув­ства. И это еще одна при­чина, почему дети закры­ва­ются от своих роди­те­лей. Они пони­мают, что их чув­ства на самом деле никого не инте­ре­суют. Тогда – зачем их показывать?

Как гово­рил один мальчик:

– Бабушке важно – чтобы я кушал, маме – чтобы я учился. А до меня им дела нет…

И дей­стви­тельно, бабушка занята телом  ребенка, чтобы он был сыт. Мама занята умом , обра­зо­ва­нием, чтобы он хорошо учился. А до ребенка, его сути, души, его чувств и пере­жи­ва­ний – дела нет. И дети, испы­ты­вая на себе это рав­но­ду­шие к их пере­жи­ва­ниям, пере­стают нам их пока­зы­вать. И начи­нают с нами общаться на уровне про­стых отве­тов: «Есть не хочу. Уроки сделал».

Одна мама рас­ска­зала о своем удив­ле­нии, когда она, осо­знав, что мало обща­ется с ребен­ком, пред­ло­жила ему: «Давай пого­во­рим». На что ребе­нок ответил:

– В школе все в порядке. С оцен­ками все в порядке. – И ушел. Назы­ва­ется – пого­во­рили. Но ведь именно этим, ино­гда только этим чаще всего и инте­ре­су­ются роди­тели, игно­ри­руя весь мир чувств и пере­жи­ва­ний ребенка.

Потом мы можем гово­рить ребенку: «Ты все­гда можешь ко мне прийти… Я все­гда тебя пойму…» – но если ребе­нок уже имеет опыт такого поверх­ност­ного отно­ше­ния к нему роди­те­лей, он пере­стает дове­рять нам. Или если он имеет опыт кри­тики, отвер­же­ния со сто­роны роди­те­лей за сде­лан­ные поступки, то трудно пред­по­ло­жить, что он захо­чет дове­рить им свои сек­реты или обра­тится к ним за помощью.

Неза­метно для нас самих, полу­чая от нас нега­тив­ные оценки, боль непо­ни­ма­ния или отвер­же­ния, наши дети отда­ля­ются от нас. Мы отда­ляем от себя наших детей.

Я уви­дела одна­жды в метро, как жен­щина, сидев­шая рядом с маль­чи­ком лет пяти, при­ник­шим к ее боку довер­чиво и рас­слаб­ленно, как это делают только малень­кие дети, кото­рые так любят маму, вдруг уда­рила его, шлеп­нула по ноге, по боку. По‑видимому, он неча­янно при­жал ее ногу или доста­вил ей какой‑то дис­ком­форт. И ребе­нок отшат­нулся от мамы после таких неожи­дан­ных уда­ров, с лицом, на кото­ром чита­лись и удив­ле­ние, и обида, и страх. Но спу­стя несколько секунд он так же довер­чиво, любяще при­жался к жен­щине. И я поду­мала – он все еще любит маму!

И поду­мала – сколько в наших детях любви и про­ще­ния! Если в ответ на наше обра­ще­ние с ними они все равно любят нас, несмотря на боль, на кри­тику и отвер­же­ние и нака­за­ние! И как же надо «поста­раться», чтобы уни­что­жить эту любовь, дове­рие пол­но­стью. Чтобы они закрыли свои сердца от нас.

И как нам нужно беречь это дове­рие детей и их любовь к нам, их жела­ние при­жаться к нам, что‑то рас­ска­зать, поде­литься чем‑то сек­рет­ным. Как уяз­вимы эти состо­я­ния! Как много мы теряем – когда теряем это!

Я думала об этом, когда одна­жды сен­тябрь­ским утром вела внука‑первоклассника в школу. Мы с ним давно не виде­лись и очень давно никуда не ходили вме­сте. Поэтому, когда мы вышли из дома, и он при­выч­ным, но уже забы­тым для меня дви­же­нием сунул мне ладо­шку в руку и шел рядом со мной, делясь со мной сво­ими впе­чат­ле­ни­ями от своей новой школь­ной жизни, – я испы­тала такое вол­ну­ю­щее, тре­пет­ное чувство!

Дет­ская ладо­шка в твоей руке! Что может быть буль­шим выра­же­нием дове­рия, чем жела­ние ребенка про­тя­нуть тебе руку и идти с тобой рука в руке! И как пре­хо­дяще это состо­я­ние – дети вырас­тают и пере­стают ходить за руку с роди­те­лями. Даже стес­ня­ются этого. Как нужно доро­жить нам этим вре­ме­нем и этими воз­мож­но­стями – быть вме­сте, быть близ­кими и открытыми!

И пока еще не поздно – пусть их ладо­шки тянутся к нашим рукам, их лица – к нашим лицам, чтобы что‑то рас­ска­зать нам. Их души – к нашим душам, чтобы мы их поняли…

Одиночество

Одна­жды, когда я была далеко от дома, я позво­нила домой и от дочери узнала, что они с ребен­ком поссо­ри­лись. Это была насто­я­щая ссора, и это была ред­кая для них ситу­а­ция, поэтому дочь обсу­дила ее со мной.

Ребе­нок про­явил непо­слу­ша­ние там, где дол­жен был слу­шаться. Воз­му­щен­ный тем, что мама не захо­тела с ним после дет­ского сада идти на игро­вую пло­щадку, он, четы­рех­лет­ний, повер­нулся и сам пошел на пло­щадку, про­игно­ри­ро­вав мамины тре­бо­ва­ния вер­нуться и идти с ней домой. За что и был нака­зан – сидел в своей ком­нате, лишен­ный мами­ной любви и принятия.

– И что мне с ним теперь делать? – задала дочь уже извест­ный мне вопрос, и мы в теле­фон­ном раз­го­воре про­ана­ли­зи­ро­вали эту ситу­а­цию. Почему он так посту­пил и как она с ним раз­го­ва­ри­вала, если вызвала такой про­тест. Мы пого­во­рили о том, как ей вме­сте с ним обсу­дить эту ситу­а­цию и поми­риться с ним.

Пони­мая, что ребе­нок сей­час тоже пере­жи­вает, я попро­сила дочь позвать его к теле­фону, чтобы пого­во­рить с ним. И пер­вая же его фраза – так тро­нула мое сердце.

– Ах, Маруся, ну почему ты уехала? – ска­зал малыш. И это его: «Ах, Маруся» было ска­зано с таким тра­гиз­мом, что мне стало не по себе. А он про­дол­жал: – И Сережу с собой забрала, могла бы хоть Сережу дома оста­вить, а не заби­рать с собой!

И мое сердце после этих слов напол­ни­лось состра­да­нием к нему! Как на самом деле было ему оди­ноко, если он так про­ник­но­венно гово­рит! Дей­стви­тельно, как оди­ноко ему там, навер­ное, – с мамой поссо­рился, бабушки нет, она уехала, да еще и дедушку с собой забрала, хоть его‑то могла дома оставить!

– И папа еще не скоро при­е­дет! – доба­вил он совсем печально, даже обре­ченно как‑то. И я поду­мала, что, дей­стви­тельно, он чув­ствует себя сей­час таким обре­чен­ным на оди­но­че­ство. Потому что вокруг никого, кто бы его сей­час понял, под­дер­жал, когда мама на него сердится.

И я, почув­ство­вав все, что он чув­ство­вал, как могла, под­дер­жала его в раз­го­воре, успо­ко­ила, что они обя­за­тельно скоро поми­рятся с мамой, что мама его, конечно же, про­стит, потому что он хоро­ший маль­чик и посту­пил так не со зла. И что он дол­жен тоже понять маму, кото­рая его очень любит и пере­жи­вает за него, и боится его поте­рять. Поэтому она и осу­дила его посту­пок, когда он один хотел уйти гулять.

Потом, когда дочь опять взяла трубку, я ска­зала ей:

– Детка, поми­рись с ним ско­рее! Не нужно его застав­лять так стра­дать. Поми­рись пер­вая, ты же муд­рее, ты же зна­ешь, как это делается…

А я после этого раз­го­вора, кото­рый взвол­но­вал меня, думала потря­сенно – этот ребе­нок любим всеми нами. Мы ува­жаем и ценим его лич­ность, мы ста­ра­емся не ущем­лять его прав, мы обща­емся с ним на рав­ных. Мы гово­рим с ним на языке любви. Он лишен типич­ных мето­дов вос­пи­та­ния, лишен пото­ков кри­тики, нота­ций, нака­за­ний. Ситу­а­ция, когда мама с ним поссо­ри­лась, – ред­кость. Ред­кость – его отвер­же­ние, ред­кость – его чув­ство вины. Но как сложно ему пере­жить эти состо­я­ния! Как ему оди­ноко! Как нужна ему под­держка в такие минуты. «Ах, Маруся, зачем ты уехала…»

А как же живут дети, у кото­рых это чув­ство – посто­ян­ное? Какими оди­но­кими, гло­бально оди­но­кими они должны себя чув­ство­вать в такие минуты, остав­лен­ные взрос­лыми, непо­ня­тые ими, обви­нен­ные ими.

И я поду­мала: «Избави нас Бог от такого греха – достав­лять стра­да­ния нашим детям!»

Думаю, никто из нас не хочет быть источ­ни­ками такого оди­но­че­ства и таких послед­ствий для жизни наших детей. Ведь наша, роди­тель­ская функ­ция, совсем дру­гая. Быть рядом. Под­дер­жи­вать. Помо­гать. Делиться силами и опы­том. Согла­сись – быть таким роди­те­лем – гораздо приятнее!

Нам нужно учиться быть вни­ма­тель­ными и видя­щими, чув­ству­ю­щими роди­те­лями, чтобы наши дети не стра­дали от оди­но­че­ства. Мы пого­во­рим об этом на стра­ни­цах книги.

Что нормально…

Появ­ля­ясь на свет, дети не знают пра­вил. Они не знают, что такое хорошо и что такое плохо. Все это объ­яс­няем им мы, взрос­лые. Мы фор­ми­руем их пред­став­ле­ния о жизни. О том, что нор­мально и ненор­мально. Как надо и не надо поступать.

Мы фор­ми­руем их стиль отно­ше­ния к самим себе. Потому что, не видя дру­гого, ребе­нок пере­ни­мает, как нор­маль­ный, стиль нашего отно­ше­ния к нему.

Кри­тику и непри­ня­тие ребе­нок начи­нает при­ни­мать как нор­маль­ный  стиль отно­ше­ния к себе. И именно так начи­нает сам к себе отно­ситься. Сам начи­нает себя кри­ти­ко­вать за любой про­мах или неудачу. И потом именно так отно­сится к себе всю свою взрос­лую жизнь – выис­ки­вая, что в нем не так, иско­ре­няя свои недостатки.

Мы не учим детей любить себя и под­дер­жи­вать себя. Мы не учим их верить в себя и свои силы. Мы учим их не любить  себя.

И всю остав­шу­юся жизнь они про­дол­жают себя не любить, пре­вра­щая свою жизнь в пытку, – нет ничего тяже­лее жизни чело­века, посто­янно неудо­вле­тво­рен­ного самим собой! И он не может стать чело­ве­ком, удо­вле­тво­рен­ным собой, потому что для этого нужно уметь видеть хоро­шее в себе и своих поступ­ках, нужно верить в хоро­шего себя и в свой потен­циал и даже в слу­чае неудачи про­дол­жать верить, что все будет хорошо, что в тебе есть силы к переменам.

Научен­ный не при­ни­мать и не любить самого себя, ребе­нок этот «непри­ни­ма­ю­щий» стиль отно­ше­ния пере­но­сит на дру­гих людей. Откуда ему полу­чить опыт, пере­нять стиль при­ня­тия, любви, пони­ма­ния дру­гих людей – если он видит обрат­ное? И теперь уже он начи­нает не при­ни­мать и кри­ти­ко­вать дру­гих. В дру­гих видеть и искать недо­статки. Он начи­нает мани­пу­ли­ро­вать дру­гими, научен­ный нами так делать. Рано или поздно он нач­нет мани­пу­ли­ро­вать нами. Обя­за­тельно нач­нет, потому что мы сами научили его такому стилю отно­ше­ний. И тогда мы услышим:

– Если бы ты меня любила – ты бы купила мне велосипед…

– Нор­маль­ные роди­тели своим детям дают кар­ман­ные деньги…

Потом, вырас­тая, будет так общаться с людьми. Со сво­ими близ­кими. И когда‑нибудь – со сво­ими детьми.

Из наших детей вырас­тут кри­ти­ку­ю­щие и «непри­ни­ма­ю­щие», оце­ни­ва­ю­щие и ищу­щие недо­статки роди­тели. И бед­ные их дети на себе почув­ствуют все пре­ле­сти такого обра­ще­ния с ними! Мы, бабушки и дедушки этих еще не родив­шихся детей, уже сего­дня учим их буду­щих роди­те­лей этому «доб­рому» стилю отношений.

Как видишь, послед­ствия нашего вос­пи­та­ния рас­про­стра­ня­ются не только на одно поколение.

И конечно, мы сами не можем не полу­чить послед­ствия всего того, что на самом деле делали с нашими детьми!

Мы не нравимся нашим детям

Мы не нра­вимся нашим детям. Мы очень часто не нра­вимся нашим детям. И это есте­ствен­ное след­ствие наших отношений.

Если нам так часто не нра­вятся наши дети – как можем мы им нра­виться? Ты дума­ешь, мы, роди­тели, нра­вимся нашим детям, когда посто­янно делаем им заме­ча­ния, посто­янно их одер­ги­ваем, посто­янно сооб­щаем им, что они и тут «не такие», и тут – «не такие»?

Если они для нас посто­янно «не такие», ты дума­ешь, они счи­тают нас «такими»? И у них воз­ни­кает жела­ние дать нам любовь и вни­ма­ние, кото­рые мы хотим от них получить?

– Маруся, ты сего­дня с моей мамой не дружи, – ска­зал мне одна­жды вече­ром внук. – Она меня сего­дня днем застав­ляла спать…

В его голосе зву­чало осуж­де­ние. Дей­стви­тельно, зачем дру­жить с мамой, кото­рая так плохо себя ведет?

А одна­жды он уди­вил меня, сказав:

– Маруся, я хочу тебе пожа­ло­ваться на мою маму…

– На что, Никита, ты хочешь пожа­ло­ваться? – спро­сила я.

Меня очень заин­те­ре­со­вала сама фор­му­ли­ровка – «хочу пожаловаться»…

– На то, что она меня не слу­ша­ется! – воз­му­щенно ска­зал он. – У меня мама непо­слуш­ная! – заявил он с инто­на­цией, в кото­рой не было и тени сомне­ния в пра­виль­но­сти такого «диа­гноза» отно­си­тельно мамы.

– В чем же она непо­слуш­ная? – заин­те­ре­со­ванно, ста­ра­ясь сдер­жать смех, спро­сила я.

– Она мне руки под оде­яло пря­чет, когда я спать ложусь. А я руки достаю, потому что мне жарко. А она опять их под оде­яло засо­вы­вает. Она меня не слу­шает. Она непо­слуш­ная, – сокру­шенно заклю­чил ребенок.

И я пора­зи­лась истин­но­сти его слов.

Истин­но­сти этого зер­каль­ного отра­же­ния двух людей. Если один счи­тает дру­гого непо­слуш­ным – дру­гой с таким же пра­вом счи­тает его непо­слуш­ным. Если один счи­тает дру­гого «не таким», дру­гой с таким же пра­вом счи­тает его «не таким», «непра­виль­ным».

Если одному не нра­вится пове­де­ние дру­гого, кто ска­зал, что тому, дру­гому – нра­вится пове­де­ние первого?

Мы про­яв­ля­емся по отно­ше­нию к нашим детям ино­гда совсем не луч­шим обра­зом. Все пере­чис­лен­ные выше методы вос­пи­та­ния не делают нас доб­рыми или милыми, когда мы их исполь­зуем. Мы со стро­гими и «непри­ни­ма­ю­щими» лицами читаем им нота­ции. Мы с напря­жен­ными, злыми лицами кри­ти­куем их. Мы бываем даже жесто­кими, когда нака­зы­ваем и отвер­гаем их. И все это, конечно же, мы делаем из самых луч­ших побуж­де­ний – мы вос­пи­ты­ваем ребенка. Но нра­вимся ли мы ему с такими нашими лицами и в таких наших про­яв­ле­ниях? В такой стран­ной любви?

Не нра­вимся.

– Как я уже устал от своей мамы! – ска­зал одна­жды один маль­чик, полу­чив оче­ред­ную пор­цию педа­го­ги­че­ского воз­дей­ствия мамы, заклю­чав­ше­гося в крике, упре­ках, обви­не­ниях, и доба­вил: – У меня от нее уже голова болит!

– Но, навер­ное, у твоей мамы тоже от тебя голова болит, и она тоже от тебя устала, – пред­по­ло­жила я.

– Нет! – кате­го­рично ска­зал ребе­нок. – У детей от роди­те­лей голова больше болит! И они больше от роди­те­лей устают!

– Почему? – поин­те­ре­со­ва­лась я.

– Потому что роди­тели посто­янно кри­чат и командуют!

И меня опять пора­зила эта зер­каль­ность вос­при­я­тия детей и роди­те­лей. Мама недо­вольна своим ребен­ком. Ребе­нок в ответ – недо­во­лен своей мамой.

Одна­жды мой внук, после двух­ме­сяч­ного посе­ще­ния школы, полу­чив­ший за это время массу «педа­го­ги­че­ского» воз­дей­ствия от клас­си­че­ской стро­гой и кри­ти­ку­ю­щей учи­тель­ницы и полу­чив­ший дома при­сталь­ное вни­ма­ние мамы, кото­рая тре­бо­вала, чтобы уроки были сде­ланы, чтобы одежда была сло­жена, ком­ната была убрана, порт­фель собран, ска­зал ей:

– Зна­ешь, мама, вообще у меня в жизни все нор­мально. Я живу хорошо. Только у меня есть в жизни две проблемы.

– Какие? – заин­те­ре­со­ванно спро­сила дочь, удив­лен­ная тем, что у ребенка в его «нор­маль­ной» жизни, ока­зы­ва­ется, есть про­блемы. – Какие две про­блемы у тебя есть?

– Это ты и моя учи­тель­ница! – отве­тил ребенок.

Да, наши дети часто – про­блема для нас. Но тогда и мы, их роди­тели – про­блема для них. Но неужели мы хотим быть «про­бле­мами» для наших детей?

Но в реаль­ной жизни мы часто не нра­вимся нашим детям. И они нами тоже недо­вольны. Но если мы им тоже не нра­вимся и они нами недо­вольны – то хотят ли они нас понять, пойти нам навстречу, отклик­нуться на нашу просьбу? Хотят ли они быть хоро­шими для нас, чув­ствуя нас – плохими?

Мы не вызы­ваем в них жела­ния этого хоро­шего, доб­рого отклика, потому что своим роди­тель­ским «пло­хим» пове­де­нием не рас­по­ла­гаем к этому отклику.

Поэтому и имеем реально – сопро­тив­ле­ние и непо­слу­ша­ние, «вред­ные» поступки. Или – рав­но­ду­шие. Или – жестокость.

Как аукнется, так и откликнется…

Я много раз в своей жизни слы­шала от роди­те­лей, при­хо­дя­щих на кон­суль­та­цию, жалобы на своих ино­гда уже вполне взрос­лых детей:

– Такой рав­но­душ­ный! Такой бес­чув­ствен­ный! Сколько я для него… А он…

И полу­ча­лась, если верить этим роди­те­лям, очень стран­ная кар­тина – они, роди­тели, всю жизнь давали детям любовь и вни­ма­ние, а теперь эти дети не хотят им вер­нуть то, что они им отдали! Не хотят делать то, что от них тре­буют, не хотят отдать свое вни­ма­ние, свою любовь.

Роди­тели в этой ситу­а­ции выгля­дели про­сто анге­лами небес­ными, а дети их – без­жа­лост­ными эго­и­стич­ными чудовищами.

Но, слу­шая таких роди­те­лей, я все­гда знала – полу­ча­ется несты­ковка. Несты­ковка. Потому что так не бывает! Не бывает так.

Если роди­тель дей­стви­тельно был любя­щим и доб­рым по отно­ше­нию к ребенку – он может полу­чить в ответ только любовь и доб­роту. Но если его ребе­нок, став взрос­лым, не хочет отда­вать любовь и доб­роту, а про­яв­ляет рав­но­ду­шие или даже жесто­кость – то, может быть – именно это он и полу­чал от роди­те­лей в своей дет­ской жизни?

«Как аук­нется – так и отклик­нется», – это все­лен­ский закон, и выпол­ня­ется он неукос­ни­тельно, вне зави­си­мо­сти от нашего жела­ния, настро­е­ния или обстоятельств.

И если наши дети выросли неот­да­ю­щими, нещед­рыми, недоб­рыми – не надо искать нигде при­чин, кроме как в нашем отно­ше­нии к ним. Дети – наши зер­кала. Они отра­жают нам наше отно­ше­ние к ним. И рас­хо­жая фраза о том, что нужно отно­ситься к людям так, как ты хочешь, чтобы они отно­си­лись к себе, – истинна. И более чем истинна в наших отно­ше­ниях с нашими детьми.

Если ты шипы посе­ешь, вино­град не соберешь.

Ас Самар­канди

И если наши дети сей­час ведут себя по отно­ше­нию к нам бес­чув­ственно, зна­чит, они не полу­чали от нас тепло и любовь. Если бы они полу­чали это – они бы именно это нам и вернули.

Все воз­вра­ща­ется.

Мы пожи­наем то, что сами посеяли.

Наша бес­чув­ствен­ность вер­нется их бес­чув­ствен­но­стью к нам. Наше рав­но­ду­шие – их рав­но­ду­шием. Наша жест­кость, даже жесто­кость – их жестокостью.

Я помню одного папу, жест­кого, кате­го­рич­ного, кото­рый нака­зы­вал сво­его сына рем­нем, папу, кото­рого, по его сло­вам, самого в дет­стве жестоко порол отец. Бил, при­го­ва­ри­вая: «Потом бла­го­да­рен мне будешь!»

– Ну и как, – спро­сила я – вы чув­ству­ете бла­го­дар­ность к отцу?

Он как‑то криво усмех­нулся и ска­зал жестко, сухо:

– А что – все нор­мально! Ну, бил… – Было заметно, что гово­рить ему об этом неприятно.

– А в каких отно­ше­ниях вы с отцом сей­час? – спро­сила я.

– В нор­маль­ных, – кратко отве­тил мужчина.

– Вы часто видитесь?

– А чего с ним видеться? Он живет своей жиз­нью, я – своей…

– Но у вас откры­тые, близ­кие отно­ше­ния? Вы зво­ните друг другу? Вы дели­тесь друг с дру­гом чем‑то? Вы инте­ре­су­е­тесь его жизнью?

Муж­чина молчал.

– Вы дума­ете о нем? Забо­ти­тесь? Раду­ете его чем‑то?

Муж­чина рас­те­рянно отве­тил, помолчав:

– Да нет, как‑то у нас не так все. – И доба­вил оправ­ды­ва­ю­щее: – Живет, и ладно, – и пле­чами пере­дер­нул, как будто сбро­сил что‑то. И доба­вил: – Ну, а о чем нам с ним гово­рить? И чего мне к нему ходить? – И помол­чав, ска­зал как‑то удив­ленно: – Мой‑то сын тоже, небось, ко мне ходить не будет… От боль­шой бла­го­дар­но­сти, – ска­зал он иро­нично, и я пора­до­ва­лась, что он это понял. Что почув­ство­вал про­стое это пра­вило – как аук­нется, так и откликнется.

Дети легко и щедро отдают вни­ма­ние и пони­ма­ние, помощь и под­держку тем, кто был с ними доб­рым и щед­рым, пони­ма­ю­щим и любя­щим. Они отдают это сами, щедро, их не надо даже про­сить об этом.

Согла­сись – как хочется иметь таких детей! Но для этого надо быть таким  родителем!

Бывают стран­ные отцы, до самой смерти заня­тые лишь одним: дать детям осно­ва­ния не слиш­ком скор­беть о них.

Жан де Лабрюйер

Но как часто мы совсем дру­гие  родители!

В орга­ни­за­ции, в кото­рой я рабо­тала, я обща­лась с двумя жен­щи­нами – моло­дой и зре­лой. И лишь пора­бо­тав с ними несколько меся­цев, я к сво­ему удив­ле­нию узнала, что они – мать и дочь.

Ничто не выда­вало их род­ствен­ные отно­ше­ния. Взрос­лая жен­щина все­гда была холод­ной по отно­ше­нию к моло­дой, я ощу­щала ее непри­язнь, какую‑то отстра­нен­ность. Ока­за­лось, дочь вышла замуж за парня, кото­рого мать не хотела видеть своим зятем. И за то, что она ослу­ша­лась, мать заявила: «Ну вот и живи с ним. Если ты такая само­сто­я­тель­ная, то и живи одна, без моей помощи. Посмот­рим, как ты спра­вишься! При­бе­жишь еще, когда пой­мешь, что мать была права!»

И, отверг­нув сво­его ребенка (девят­на­дца­ти­лет­нюю девушку) за «непо­слу­ша­ние», мать дер­жа­лась своих «прин­ци­пов» – ничем не выда­вать инте­реса к ребенку. Ничем не выда­вать род­ствен­ных чувств. Дочь жила своей жиз­нью. Родила ребенка, вос­пи­ты­вать кото­рого бабушка не помо­гала – «из прин­ципа». Пере­жила много слож­но­стей, потому что дей­стви­тельно трудно моло­дой девушке быть моло­дой мамой, когда даже в мага­зин нельзя выйти без ребенка, – оста­вить его не на кого, бабушка ведь «из прин­ципа» не хочет сидеть с вну­ком! Бабушка могла зайти в гости, оста­вить игрушку, но на роб­кую просьбу дочери поси­деть с ребен­ком, пока она сде­лает какие‑то дела, отвечала:

– Ты меня не спра­ши­вала, когда замуж выхо­дила и когда ребенка наду­мала родить. Вот сама и справляйся!

Спу­стя несколько лет я встре­тила «прин­ци­пи­аль­ную» бабушку.

– Как дочь? – спро­сила я.

– Дочь? – пере­спро­сила она и отве­тила холодно: – Дочь была эго­ист­кой и оста­лась эго­ист­кой. Уехала жить за гра­ницу, только я ее и видела. И внука уже два года не вижу… Знаю только от ее подруги, что она там очень хорошо устро­и­лась… Дом у них свой, муж ее карьеру хоро­шую сде­лал. Она не рабо­тает, дома сидит… Всем она обес­пе­чена, как сыр в масле ката­ется… Но чтобы мать позвать в гости или пода­рок какой‑нибудь пере­дать… – и столько обиды было в ее словах.

И я только сочув­ственно пока­чала голо­вой, потому что дей­стви­тельно сочув­ство­вала ей – она сама своим «прин­ци­пи­аль­ным» отно­ше­нием уста­но­вила дистан­цию между собой и доче­рью, и это обер­ну­лось про­тив нее же. И как это часто бывает – мы сами создаем дистан­ции между собой и нашими детьми, а потом удив­ля­емся, что мы так одиноки!

Наши дети воз­вра­щают нам наше отно­ше­ние к ним.

Я слы­шала одна­жды, как мама, вышед­шая во двор, звала сына: «Сашка, я тебя долго буду ждать?!»

Маль­чик подо­шел к маме и недо­вольно ска­зал: «Ну, чего ты кри­чишь, мамка?»

– Ты чего это маму мам­кой назы­ва­ешь? – вме­ша­лась в раз­го­вор ста­рушка, сидя­щая на лавочке.

– А как мне ее назы­вать – мамоч­кой, что ли? – ска­зал ребе­нок, и столько взрос­лого сар­казма слы­ша­лось в этой фразе, столько какого‑то холод­ного цинизма. И я невольно поду­мала, дей­стви­тельно, как ее назы­вать – мамоч­кой  что ли, если она его Саш­кой  зовет?

И я вспом­нила внука, кото­рый ино­гда мог подойти к своей маме, обнять ее и ска­зать нежно: «Мамочка милая мама моя…» Он про­из­но­сил это слитно, вме­сте, как одно «назва­ние» для мамы – «мамоч­ка­ми­ла­я­ма­ма­моя». И он для нее был – Ники­тоша. И поду­мала: пока он для мамы «Ники­тоша», мама для него – «мамочка милая мама моя». Но если на него орать, если его уни­жать или отвер­гать – захо­чет ли он назы­вать маму «мамочка милая мама моя»?

Но как часто наше кри­тич­ное отно­ше­ние к ребенку, наши раз­го­воры, инто­на­ции, позы, мимика – не доб­рые и не милые.

Как часто роди­тели воюют  с детьми. Борются  с ними. Давят  на них.

И тем самым вызы­вают ответ­ное отно­ше­ние к ним – войну.

Война

Давай честно при­зна­емся – не дети начи­нают войну с роди­те­лями, не они ее объявляют.

Их поступки – всего‑навсего поступки, кото­рые тре­буют роди­тель­ского ана­лиза, помощи ребенку в осо­зна­нии при­чин их поступ­ков. Но роди­тели – гру­бо­стью, кри­ти­кой и осуж­де­нием запус­кают агрес­сию, раз­вя­зы­вают войну, кото­рая рано или поздно обо­ра­чи­ва­ется про­тив них.

Мы воюем с детьми, это надо при­знать. Воюем и воз­му­ща­емся ребен­ком, кото­рый с нами воюет. Но давай также при­знаем, что сна­чала мы сами (из луч­ших побуж­де­ний!) опол­ча­емся про­тив ребенка. Но чего мы ждем от него, если в наших отно­ше­ниях нет любви, а есть ополчение?

Одна из при­чин того, почему наши отно­ше­ния с детьми при­ни­мают ино­гда харак­тер войны – их подав­лен­ные и тре­бу­ю­щие сво­его выхода нега­тив­ные чув­ства, кото­рыми они напол­ни­лись за годы обще­ния с нами.

Говоря о каж­дом из мето­дов, я обра­щала твое вни­ма­ние на то, что чув­ствует  ребе­нок при таком педа­го­ги­че­ском воз­дей­ствии. И ты сам видел, сколько нега­тив­ных чувств и эмо­ций испы­ты­вает ребе­нок, зача­стую не имея воз­мож­но­сти их про­явить, пока­зать. А сколько их накап­ли­ва­ется за годы его дет­ской жизни?

Часто эти нега­тив­ные чув­ства, поток нега­тив­ных чувств про­ры­ва­ется в под­рост­ко­вом воз­расте. Ребе­нок начи­нает хамить, дер­зить. Как гово­рят сами роди­тели: ты ему слово, а он тебе пять слов. Но откуда в нем взя­лись «пять слов»? Они давно ждали сво­его часа, они уже давно вер­те­лись на языке, он про­сто не мог, боялся их произнести.

Но ста­но­вясь взрос­лым, он пере­стает скры­вать свои насто­я­щие чув­ства и начи­нает выра­жать их. В ответ на твою нота­цию он демон­стра­тивно ухо­дит из ком­наты. На твой удар кула­ком по столу он хло­пает две­рью. На твое тре­бо­ва­ние быть вовремя он при­хо­дит за пол­ночь. И начи­на­ется период под назва­нием «труд­ный ребенок».

И сколько раз, стал­ки­ва­ясь на тре­нин­гах с жало­бами роди­те­лей: «про­сто взбе­сился», «не слу­шает, что ему гово­рят», «хамит на каж­дое слово», «спе­ци­ально, назло делает то, что непри­ятно», – я удив­ля­лась их искрен­нему недо­уме­нию – откуда это в нем? Откуда? Ведь был такой милый, послуш­ный ребе­нок! Ведь был такой вос­пи­тан­ный, с хоро­шими мане­рами, а тут валя­ется на постели в ботин­ках, ест и чав­кает, спе­ци­ально, зная, что я тер­петь этого не могу, постель не засти­лает, чуть что: «Мать, ты достала…» Он нико­гда не поз­во­лял себе такое! Что с ребенком?!

И как сложно мне бывает мягко и сочув­ственно объ­яс­нить, что, может быть, мать дей­стви­тельно «достала», и про­сто ребе­нок больше не пря­чет своих чувств и не хочет изоб­ра­жать из себя вос­пи­тан­ного мальчика?

Есть еще одна важ­ная при­чина наших «воен­ных» отно­ше­ний с детьми. Кото­рая объ­яс­няет боль­шин­ство слу­чаев дет­ских бун­тов, войны, труд­ных отно­ше­ний с детьми.

Методы вос­пи­та­ния, о кото­рых мы гово­рили, осно­ваны на подав­ле­нии лич­но­сти. И та огром­ная потреб­ность в само­утвер­жде­нии, о кото­рой мы гово­рили в этой главе, и явля­ется при­чи­ной их «воен­ных» дей­ствий по отно­ше­нию к нам.

Мы не при­зна­вали в них лич­но­сти. Не заме­чали в них лич­но­сти. Ино­гда – про­сто подав­ляли их лич­но­сти своим авто­ри­та­риз­мом. Поэтому дети про­сто вынуж­дены нам дока­зы­вать, что они личности.

Им нужно, чтобы мы их при­знали. Чтобы под­твер­дили их право хотеть или не хотеть чего‑то, согла­шаться или нет, право выби­рать самим. И они начи­нают нам дока­зы­вать это право – непо­слу­ша­нием, отста­и­ва­нием своей пози­ции, упрям­ством, даже пло­хими поступ­ками – куре­нием, бес­по­ряд­ком в ком­нате, «ужас­ной» одеж­дой или ужас­ными манерами.

Они тре­буют, они отста­и­вают свое право на само­сто­я­тель­ность, свою «глав­ность» в их жизни, чего мы не давали им ощутить.

Но самое уди­ви­тель­ное, что такое пове­де­ние ребенка, кото­рое, по сути, явля­ется след­ствием наших «воен­ных» мето­дов вос­пи­та­ния, рас­це­ни­ва­ется нами как отвра­ти­тель­ное пове­де­ние. И это – выс­шая роди­тель­ская мани­пу­ля­ция – самому (пусть и неосо­знанно!) дове­сти ребенка до состо­я­ния войны, а потом воз­му­щаться этим чудо­ви­щем, кото­рое так без­об­разно себя ведет.

Одна из жен­щин рас­ска­зала мне о дочери подруги, на кото­рую напали бесы.

– Как напали? – уди­ви­лась я.

– Вот так. Дочь – сем­на­дца­ти­лет­няя девушка, про­сто взбе­си­лась. Подру­жи­лась с каким‑то пар­нем, кото­рый весь покрыт тату­и­ров­кой. Сде­лала себе тату­и­ровку. Вста­вила себе в ухо три серьги. Остриг­лась чуд­ным спо­со­бом. Начала слу­шать какую‑то беше­ную музыку. Мама ищет какого‑нибудь экс­тра­сенса или цели­теля, чтобы бесов изгнал.

– Как мило! – только и ска­зала я на это опи­са­ние «взбе­сив­шейся» девочки.

Как легко сва­лить все на «бесов», кото­рые взяли вот и напали на ребенка! Мама – про­сто ангел небес­ный, – она ни при чем! Все про­кля­тые бесы! Только почему эти бесы заста­вили девочку делать все то, что так не нра­вится именно маме? То, что бесит маму?!

Если ребе­нок знает, что маме это не нра­вится, и делает именно это – может быть, надо в первую оче­редь заду­маться – откуда в ребенке такое силь­ное жела­ние бесить маму? Не потому ли, что мама всю жизнь бесила  дочь своим обра­ще­нием – и вот при­шла пора, когда эти чув­ства вырва­лись наружу и теперь напра­ви­лись про­тив самой мамы! Тогда – чьи это бесы? Не мамины ли? Не она ли при­чина такого бешен­ства? И сколько она должна была «бесить» свою дочь, если полу­чает теперь такой поток «бешен­ства!» И, конечно же, давайте позо­вем цели­теля, кото­рый бесов изго­нит! Только вот из кого их надо изго­нять? Не из нас ли, взрослых?

Давай при­зна­емся честно – когда мы любим своих детей, выра­жаем им свою любовь – ими тоже руко­во­дит любовь. Когда мы их не при­ни­маем, не пони­маем, отвер­гаем их – ими руко­во­дит обида, злость, жела­ние ото­мстить. И это не дья­вол их раз­ди­рает. Это не бесы в них все­ля­ются. Это мы сами все­ляем в детей злость, застав­ляя их мстить, быть вред­ными, раз­ру­шать все вокруг. Может быть, нам все же пора изме­нить наше отно­ше­ние к детям – чтобы не полу­чать потом в ответ то, что мы не хотим от них получать?

Дети дей­стви­тельно воз­вра­щают нам полу­чен­ное от нас. Они отве­чают на наши воз­дей­ствия сво­ими воздействиями.

И воз­мож­но­стей, раз­но­вид­но­стей, вари­ан­тов их отве­тов нам – мно­же­ство. Мы сами ино­гда под­ска­зы­ваем детям наши сла­бые места. Ребе­нок уже знает, на что нажать, чтобы вер­нуть тебе агрес­сию. И делает именно это. А ино­гда из чув­ства про­те­ста, из неосо­знан­ного жела­ния мстить делает все наперекор.

Как гово­рила мне одна мама о своей дочери: «Я ей всю жизнь гово­рила – при­дешь брю­ха­тая – на порог не пущу!» Ее дочь сде­лала именно это, доста­вив матери столько стыда за свою «гуля­щую» дочь.

И как часто дети «отве­чают» нам такими вот неже­лан­ными для нас дей­стви­ями! Мой окрик – не раз­бей – вызы­вает в ребенке неосо­знан­ное жела­ние раз­бить. Мой запрет – не бери это, не тро­гай мои вещи – вызы­вает в нем жела­ние взять их и «неча­янно» испор­тить. Мое тре­бо­ва­ние хоро­шего пове­де­ния – при­во­дит к пло­хому поведению.

А потом мы воз­му­ща­емся детьми, кото­рые достав­ляют нам столько непри­ят­но­стей, столько боли! Но – сколько непри­ят­но­стей от нас они испы­тали? Сколько боли мы им доста­вили, если сей­час это воз­вра­ща­ется к нам? И кто тот пер­вый, кто это запустил?

Я повто­ряю – не дети начи­нают с нами вое­вать. Это мы, видя в них лишь мате­риал для пере­вос­пи­та­ния, начи­наем их пере­де­лы­вать, пере­кра­и­вать, давить на них, заде­вая их лич­ность. Что ж, при­шла пора полу­чать все это обратно…

Наши воз­дей­ствия друг на друга все­гда оди­на­ковы – хочешь ты или не хочешь – но это все­лен­ский закон. С какой силой и зна­ком ты дей­ству­ешь на ребенка – с такой силой ты полу­ча­ешь ответ, отпор.

Наши агрес­сив­ные методы вызы­вали их агрес­сию, кото­рую они годами не могли выпус­кать. И они начи­нают выпус­кать ее на нас. И не только на нас. На дру­гих людей – учи­те­лей и сверст­ни­ков, про­сто на чужих людей в транс­порте или на улице.

Сколько таких «ужас­ных» детей видел каж­дый из нас на ули­цах города! И каж­дый раз нахо­дится кто‑то, кто воз­му­ща­ется, – откуда только такие уроды берутся? Этих «уро­дов» делаем мы сами, иначе откуда бы они взя­лись – они такими уж точно не рождаются!

И эти «уроды» потом гро­мят теле­фон­ные будки или режут обивку в сало­нах авто­бу­сов, они испи­сы­вают гряз­ными сло­вами стены подъ­ез­дов. «Бед­ные дети, сколько в них агрес­сии!» – каж­дый раз думаю я, видя такие вот следы про­яв­ле­ний этих «отвра­ти­тель­ных» детей. И когда в ребенке – чистом по своей при­роде, дру­же­люб­ном и откры­том – начала появ­ляться эта агрес­сия? Не тогда ли, когда мама его в серд­цах шлеп­нула, или оста­вила, непо­ня­того и оди­но­кого, сто­ять в углу или грубо оттолк­нула – уйди с глаз, не хочу такого чума­зого видеть…

А закан­чи­ва­ется это ино­гда так страшно – «уроды» ходят по ули­цам и угро­жают нам, мир­ным граж­да­нам, кото­рые, конечно же, тут ни при чем…

Но при всей нашей ответ­ствен­но­сти за то, что ино­гда именно так и про­ис­хо­дит, я опять хочу повто­рить – мы не вино­ваты в этом!

Мы, дей­стви­тельно, именно это часто и создаем. Но мы, даже созда­вая это – не вино­ваты в этом.

Никто из нас не хотел этого для сво­его ребенка. Никто не хотел вос­пи­ты­вать непри­ми­ри­мых, вред­ных, агрес­сив­ных или мстя­щих нам детей. И мы не хотели таких послед­ствий для себя.

Мы этого не хотели, но, не научен­ные никем, – оши­ба­лись в выборе и исполь­зо­ва­нии мето­дов воспитания.

И теперь у нас есть пре­крас­ная воз­мож­ность больше так не делать. И изме­нить стиль вос­пи­та­ния. И осо­знать дру­гие спо­собы педа­го­ги­че­ского воз­дей­ствия, осно­ван­ные на любви и под­держке. Об этом – в сле­ду­ю­щей главе книги и в дру­гих кни­гах этой серии.

Мы получаем результат

Оправ­да­ния роди­те­лей, исполь­зу­ю­щих жест­кие, агрес­сив­ные методы вос­пи­та­ния: «Но ведь все же рабо­тают эти методы! Все же дают резуль­таты!» – кажутся очень сомни­тель­ными, не правда ли?

Да, мы ино­гда «доби­вали», «плешь про­едали» сво­ими нота­ци­ями, «доста­вали» сво­ими настав­ле­ни­ями – и все‑таки полу­чали резуль­тат. Но результат‑то этот – со всеми выше­пе­ре­чис­лен­ными последствиями!

Да, он стал учиться – с нена­ви­стью ко мне или с чув­ством вины и «пло­хо­сти». Да, он стал наво­дить поря­док – с чув­ством оди­но­че­ства и непо­ни­ма­ния. Да, он пере­стал делать то, что мне не нра­вится – с зата­ен­ной агрес­сией про­тив меня, кото­рая обя­за­тельно (прой­дет время, и ты в этом убе­дишься!) про­рвется по отно­ше­нию к тебе.

Но кто ска­зал, что именно такой ценой надо полу­чить резуль­таты? С таким вот довес­ком? С таким, я бы ска­зала, страш­ным довес­ком как оди­но­че­ство, чув­ство отвер­жен­но­сти, как бес­чув­ствен­ность и холод­ность к его буду­щим детям, кото­рое мы сей­час в нем закладываем!

Из всех наси­лий, тво­ри­мых чело­ве­ком над людьми, убий­ство – наи­мень­шее, тяг­чай­шее же – воспитание.

Мак­си­ми­лиан Волошин

Мы полу­чаем очень стран­ные, сомни­тель­ные результаты.

Мы создаем детей лени­выми, без­от­вет­ствен­ными, неря­хами … И они, пове­рив­шие нам, что они именно такие, именно так и начи­нают про­яв­ляться. И мы полу­чаем как резуль­тат поступки и пове­де­ние лени­вых, без­от­вет­ствен­ных, неряш­ли­вых детей. И это не луч­шие поступки ребенка.

Своим дав­ле­нием на них, подав­ле­нием их лич­но­сти мы вызы­ваем потреб­ность дока­зать, что они тоже лич­но­сти, – и полу­чаем как резуль­тат непо­слу­ша­ние, ссоры, хам­ство, бунт, поступки, кото­рые бесят или оби­жают нас, взрослых.

Закры­тость детей и потеря дове­рия к нам, взрос­лым, создан­ные нами самими, – при­во­дят их к вра­нью, скрыт­но­сти. И мы не можем до них досту­чаться – они пере­стают нас слышать.

Их оди­но­че­ство, «непод­дер­жан­ность» при­во­дят к нера­зум­ным, поспеш­ным, глу­пым поступ­кам. Потому что, оста­ва­ясь со сво­ими дет­скими (а ино­гда совер­шенно недет­скими!) про­бле­мами в оди­но­че­стве, они решают их сами – как могут, как полу­чится, далеко не все­гда луч­шим обра­зом. И нам, взрос­лым, потом при­хо­дится рас­хле­бы­вать послед­ствия их поступков.

В пря­мом смысле слова: что посе­ешь – то и пожнешь!

Мы полу­чаем в самом пря­мом смысле слова труд­ных детей. Насту­пает период труд­ных отно­ше­ний, труд­ного обще­ния, труд­ного воспитания.

Но разве – такой резуль­тат мы хотели иметь? Разве такова наша цель вос­пи­та­ния – создать труд­ного ребенка? Разве хотели мы сде­лать свою жизнь посто­ян­ным пото­ком труд­но­стей и напря­же­ний, свя­зан­ных с ребенком?

Сколько пере­жи­ва­ний и стра­да­ний роди­те­лей, живу­щих в таких вот труд­ных отно­ше­ниях с ребен­ком, мне при­шлось уви­деть! Сколько в них обиды и рас­те­рян­но­сти – что теперь с ним делать? Что вообще с ним делать?

И это все­гда – вопросы и жела­ние разо­браться именно с ребен­ком, кото­рый врет или дер­зит, ворует, плохо учится, свя­зался с пло­хой ком­па­нией, дерется, хамит. Что делать с этим исча­дием ада под назва­нием «мой ребенок»?

И каж­дый раз, искренне сожа­лея и сочув­ствуя таким роди­те­лям, потому что я видела их искрен­ние стра­да­ния, пере­жи­ва­ния, уста­лость, мне при­хо­ди­лось мягко, но настой­чиво доно­сить до них, что ребе­нок – откры­тое, довер­чи­вое и радост­ное по при­роде своей созда­ние, насто­я­щая чистая Божья душа, именно таким попал в наши руки. Он не был исча­дием ада, когда появился на этот свет и при­шел в нашу семью.

И если он спу­стя семь, десять, пят­на­дцать лет стал исча­дием ада, на кото­рого нет ника­кой управы, то пер­вый вопрос, кото­рый нужно задать – что я с ним сде­лал? Как я это сде­лал? И, при­знав послед­ствия сво­его твор­че­ства, не спра­ши­вать, что делать с этим отвра­ти­тель­ным ребен­ком, чтобы он изме­нился, а спро­сить в первую оче­редь себя – что мне нужно в себе изме­нить, чтобы изме­ни­лись отно­ше­ния с ребен­ком? Что нужно изме­нить в стиле наших отно­ше­ний? В моих пред­став­ле­ниях о самом себе и о ребенке?

Согла­сись, если мы вос­пи­ты­вали, вос­пи­ты­вали ребенка, а он не стал лучше, а еще и «ухуд­шился», – то, ско­рее всего – мы делали что‑то непра­вильно! Если все ребенка вос­пи­ты­вают – и бабушки, и дедушки, и роди­тели, и вос­пи­та­тели, и школа – и полу­чают потом такой вот «резуль­тат» – зна­чит, что‑то не так в самом про­цессе воспитания!

Согла­сись, мно­гим из нас есть о чем поду­мать – если мы имеем такой резуль­тат – слож­ного, непо­слуш­ного, про­блем­ного, труд­ного ребенка.

Нам нужно спро­сить себя не только о том, что мы делали, если полу­чили такой резуль­тат. Но нам нужно понять очень важ­ную вещь – чего мы не делали  по отно­ше­нию к нашим детям, если полу­чаем такой резуль­тат? Чего мы не дали ? Чего мы их, воз­можно, лишили? Что нам нужно дать  им, чтобы они изме­ни­лись, стали цен­ными, откры­тыми и довер­чи­выми? Какими мето­дами вос­пи­та­ния поль­зо­ваться? Ведь есть же доб­рые, чело­веч­ные методы воз­дей­ствия на ребенка, в кото­рых дети ста­но­вятся силь­ными, пол­но­цен­ными лич­но­стями. Может быть, нам нужно научиться исполь­зо­вать их?

Нам есть куда расти. Есть чем заняться. Есть что рас­хле­бы­вать. Нас ждет инте­рес­ная жизнь!

Помни, что изме­нить свое мне­ние и сле­до­вать тому, что исправ­ляет твою ошибку, более соот­вет­ствует сво­боде, чем настой­чи­вость в своей ошибке.

Марк Авре­лий

Что я делаю с ребенком?

Я помню одну моло­дую маму, живу­щую в сосед­нем доме, вос­пи­ты­ва­ю­щую малень­кого сына, чье вос­пи­та­ние пред­став­ляло клас­си­че­скую кар­тину такого вот авто­ри­тар­ного, кри­ти­ку­ю­щего, я бы ска­зала, «заби­ва­ю­щего» стиля.

– Куда ты пошел?!. Что это за ребе­нок!.. Да стой ты!.. Рот закрой!.. Слу­шай, отвали, не мешай!.. Я тебе сколько раз ска­зала?! Так, пока не убе­решь… Иди с глаз моих! Что ты такой тупой?…

Это был ее стиль раз­го­вора с сыном, по‑иному она не могла. И славно потру­див­шись над его вос­пи­та­нием, она полу­чила в семь лет совер­шенно затю­кан­ного, заби­того, затор­мо­жен­ного, боя­ще­гося слово ска­зать, шаг сде­лать ребенка. При­шла пора идти в школу. И мама, зная, что я пси­хо­лог, подо­шла ко мне одна­жды и попро­сила совета:

– Слу­шай, скажи мне как пси­хо­лог: может, мне его в школу для дура­ков отдать, он же нор­маль­ную все равно не потянет?

И я даже не знала, что ска­зать ей в ответ. А потом, к ужасу сво­ему, поду­мала: и вправду, в школе «для дура­ков» этому ребенку будет, навер­ное, лучше! В нор­маль­ной его забьют до конца, только уже не одна мама в этом уча­стие при­мет, но и учи­теля, и дети. Он, такой вот про­дукт, резуль­тат мами­ного вос­пи­та­ния, будет вызы­вать только непри­ня­тие и недо­воль­ство. А куда ему еще больше? И в оче­ред­ной раз с горе­чью поду­мала – что же мы делаем ино­гда со сво­ими детьми! Как у нас полу­ча­ются такие дети?

Я много раз воз­вра­ща­лась к этому вопросу, когда пошла рабо­тать пси­хо­ло­гом в школу и воочию уви­дела все эти послед­ствия вос­пи­та­ния, о кото­рых мы гово­рили в этой главе. Уви­дела ярко, «вжи­вую» – и в мас­со­вом масштабе.

Это вызвало у меня сна­чала насто­я­щий шок, когда, обща­ясь с детьми от нуле­вого до один­на­дца­того класса, я встре­чала одно и то же – заком­плек­со­ван­ность, неуве­рен­ность в себе, жела­ние само­утвер­диться, напол­ниться за счет окру­жа­ю­щих, массу пере­жи­ва­ний, сомне­ний, душев­ных тер­за­ний, кото­рые испы­ты­вают дети, когда в оди­но­че­стве решают свои проблемы.

Их внеш­нее пове­де­ние могло быть раз­ным – от внешне совер­шенно без­за­бот­ного до эпа­таж­ного, даже агрес­сив­ного. Но их внут­рен­нее состо­я­ние при бли­жай­шем зна­ком­стве, когда дети дове­ря­лись мне, откры­ва­лись мне, – было так похоже! Каж­дому нужна была под­держка. Каж­дому нужно было при­ня­тие. Каж­дому нужно было пони­ма­ние. Каж­дому не хва­тало любви.

Я много раз в тот период обсуж­дала с учи­те­лями вопрос – почему у нас такие дети? И слы­шала, чув­ство­вала в их рас­суж­де­ниях немало нега­тив­ного по отно­ше­нию к детям.

Учи­теля, кото­рым при­хо­ди­лось общаться с такими уже почти гото­выми «про­дук­тами», да еще общаться с ними в массе, не с одним ребен­ком, когда и с ним‑то не зна­ешь, что делать, – испы­ты­вали чаще всего бес­по­мощ­ность. Тот же самый вопрос: «Что с ними делать?» – зву­чал в их среде постоянно.

Что делать с «7‑Б», кото­рый пол­ным соста­вом не при­шел на урок? Что делать с Петей Ива­но­вым (фами­лии могли меняться каж­дый день – вопрос оста­вался один и тот же), кото­рый выхо­дит за все рамки?… Что делать с этим отста­ю­щим ребен­ком из «6‑А» – пере­ве­сти его на класс ниже, пусть там с ним мучаются?

Таких ситу­а­ций было мно­же­ство, они воз­ни­кали каж­дый день – и что со всем этим было делать, когда методы воз­дей­ствия на детей не меня­лись , были такими же, как и роди­тель­ские! Поэтому эти ситу­а­ции не исче­зали, на смену одной при­хо­дила дру­гая, создан­ная ино­гда самим учи­те­лем, кото­рый точно так же не пони­мал, «пере­жи­мал», отвер­гал – и созда­вал труд­ные отно­ше­ния с детьми. А ино­гда не с одним ребен­ком – с целым классом.

В тот период, когда я так всмат­ри­ва­лась в детей, пыта­ясь понять – откуда же такие дети, почему они такие, – я уви­дела много агрес­сии и непри­ня­тия учи­те­лей в отно­ше­нии детей. Я почув­ство­вала их враж­деб­ное отно­ше­ние к детям. Для мно­гих из них дети были некими вред­ными суще­ствами, неуправ­ля­е­мыми в своей массе, не жела­ю­щими учиться или под­чи­няться тре­бо­ва­ниям учителей.

И я, даже видя это, не могла обви­нить учи­те­лей в том, что они так про­яв­ля­ются. Не научен­ные вос­пи­ты­вать детей и стро­ить с ними отно­ше­ния на основе ува­же­ния лич­но­сти ребенка, обу­чен­ные в инсти­ту­тах тем же авто­ри­тар­ным мето­дам вос­пи­та­ния,  что могли они делать с детьми, уже испор­чен­ными таким вос­пи­та­нием? Да еще, опять же, не с одним ребен­ком, а с клас­сом в трид­цать чело­век? Они могли про­дол­жать созда­вать напря­же­ние, пытаться дер­жать власть, вызы­вать про­тест у детей, полу­чать их агрес­сию, отве­чать на нее агрес­сией. При­ме­нять свои, учи­тель­ские спо­собы нака­за­ния: роди­те­лей вызвать в школу, ребенка – на пед­со­вет. Но что это прин­ци­пи­ально могло изменить?

Эта война, враж­деб­ность, чув­ство­ва­лась в отно­ше­ниях «учителя‑дети». Дети были ино­гда неуправ­ля­емы, ино­гда – вредны. Они отвра­ти­тельно вели себя на уро­ках и не под­чи­ня­лись тре­бо­ва­ниям учителей.

Конечно, среди них было много и «образ­цо­вых», послуш­ных, при­мер­ных детей, кото­рых роди­тели вос­пи­тали под деви­зом: «Слу­шай, что гово­рят взрос­лые!» или: «Веди себя хорошо». Но такие дети нико­гда в массе своей не пере­си­ли­вали детей, кото­рые пыта­лись быть сво­бод­ными, кото­рые беси­лись на пере­ме­нах или сры­вали накоп­лен­ную агрес­сию на учи­те­лях. И эти послуш­ные, «образ­цо­вые» дети нико­гда в откры­тую не под­дер­жи­вали учи­те­лей, они не могли посто­ять даже за себя: ведь для этого нужна сме­лость и само­сто­я­тель­ность, кото­рая в них не была воспитана.

Одна­жды, обсуж­дая в узком кругу учи­те­лей эти набо­лев­шие вопросы – откуда такие дети и что с ними делать, – я услы­шала мне­ние одного учителя.

– Все дело в том, что они испор­чены сво­ими роди­те­лями! – горячо ска­зал он. – Их так уже изба­ло­вали, залю­били дома, что на них управы нет! – Учи­тель был воз­му­щен этими вред­ными, неуправ­ля­е­мыми, хамя­щими, ино­гда откро­венно не ува­жа­ю­щими взрос­лых детьми. – Они уже с тор­мо­зов съе­хали от своей все­доз­во­лен­но­сти! При­выкли, что с ними все носятся! И мы тут с ними носимся, нянчимся…

Я про­сто не могла тогда не вме­шаться в раз­го­вор, чтобы выра­зить несо­гла­сие с этим:

– Да в том‑то и дело, что дети нигде не любимы по‑настоящему  – ни дома, ни в школе! Ими вечно все недо­вольны, все от них посто­янно чего‑то ждут, все их кри­ти­куют. Их все «вос­пи­ты­вают», доби­ва­ясь послу­ша­ния, хоро­шей учебы, но никому на самом деле не важно, что тво­рится у ребенка в душе! И никто на самом деле с ними не нян­чится. Их ско­рее отвер­гают, таких, какие они есть. Поэтому они и вред­ни­чают. Мстят нам за наше непри­ня­тие и непо­ни­ма­ние, за наше рав­но­ду­шие. За нашу пра­виль­ность, кото­рая гра­ни­чит с бесчувственностью!..

Я много думала в тот период. Много обща­лась с детьми, с их роди­те­лями. Передо мной открылся целый мир ребенка – мир гло­баль­ный, глу­бо­кий, очень тон­кий по миро­вос­при­я­тию. Мир, пол­ный пере­жи­ва­ний, чувств, эмо­ций. Мир, зача­стую незна­ко­мый их родителям.

И передо мной были роди­тели – пра­виль­ные и недо­воль­ные, любя­щие, конечно же, но стран­ной любо­вью – через непри­язнь и стро­гий взгляд. И я много думала тогда об отно­ше­ниях со своим ребен­ком. Я уви­дела их с дру­гой сто­роны. Мне про­сто откры­лось в какой‑то момент, что  я на самом деле делаю со своим ребен­ком. Потому что я была таким же типич­ным роди­те­лем – любя­щим сво­его ребенка и вос­пи­ты­ва­ю­щим его из самых луч­ших побуж­де­ний кри­ти­кой, отвер­же­нием и непринятием.

Я много учи­лась в тот период, росла про­фес­си­о­нально. И одна­жды, идя с оче­ред­ного семи­нара, на кото­ром явно уви­дела все свое несо­вер­шен­ство – свои послед­ствия такого же вос­пи­та­ния (хотя мои роди­тели на фоне мно­гих – были про­сто анге­лами небес­ными!), я вдруг дей­стви­тельно явно и четко уви­дела все, что я на самом деле делаю с ребен­ком. Я осо­знала, что все мои тре­бо­ва­ния и нота­ции, направ­лен­ные на хоро­шее внеш­нее пове­де­ние (чтобы в ком­нате был поря­док, чтобы тарелка была помыта, чтобы уроки были сде­ланы) доно­сятся через уни­же­ние, через дав­ле­ние. Что я через поуче­ния и кри­тику, направ­лен­ные на дости­же­ние хоро­шего пове­де­ния, доби­ва­лась  хоро­шего пове­де­ния – но раз­ру­шала лич­ность дочери.

Много лет позже одна мама ска­зала фразу, кото­рая пере­да­вала все, о чем я хотела сказать…

– Я много раз доби­ва­лась от ребенка хоро­шего пове­де­ния. Я именно доби­ва­лась. Чтобы кро­вать была засте­лена. И не потом, а сей­час. Чтобы чашку за собой убрал – и не потом, а сей­час. Чтобы по пер­вому тре­бо­ва­нию делал то, что я ска­зала. Чтобы слу­шал, что стар­шие гово­рят. И я поняла одна­жды: оттого, что мой ребе­нок засте­лет постель не сей­час, а через пол­часа, когда посмот­рит свои утрен­ние муль­тики, или оттого, что мой ребе­нок не при­бе­жит по моему пер­вому тре­бо­ва­нию за стол, ничего в его жизни прин­ци­пи­ально не изме­нится. И ничего в его жизни от этого не зави­сит. Но вот оттого, что я его за неуб­ран­ную постель отру­гаю, или за его опоз­да­ние за стол я его рас­кри­ти­кую, зави­сит очень мно­гое. Может быть, жизнь его от этого зави­сит. Его ощу­ще­ние себя в этой жизни. Его само­оценка. Я вдруг поняла – чем он пла­тит за послу­ша­ние, кото­рого я от него добиваюсь…

В то время, когда я поняла все это, я испы­тала одно­вре­менно очень про­ти­во­ре­чи­вые чув­ства. Невы­но­си­мое чув­ство стыда. И в то же время – пони­ма­ние, что я совсем этого не хотела. Что мною руко­во­дили искрен­ние жела­ния вырас­тить хоро­шую(!) девочку!

Я испы­тала тогда страст­ное жела­ние все изме­нить! Изме­нить в корне наши отно­ше­ния. Я еще не знала – как это сде­лать, но пони­мала, что так, как было – больше не будет!

В тот день, осо­знав все это, я при­шла домой и ска­зала своей один­на­дца­ти­лет­ней дочери, вышед­шей встре­тить меня:

– Мне нужно с тобой очень серьезно поговорить.

И я уви­дела, как лицо ее померкло, я про­сто про­чла на нем: «Гос­поди, опять начи­на­ется!..» Я зашла в ком­нату, села на диван и попро­сила дочь сесть рядом. Она была напря­жена – дей­стви­тельно, навер­ное, ждала, что я скажу что‑то вроде: «Я же про­сила тебя… Ты что, не понимаешь…»

Но я ска­зала дру­гое. Я ска­зала то, что рва­лось из моего сердца.

– Детка, – ска­зала я, – я хочу тебе ска­зать, что очень‑очень тебя люблю. Что у меня в жизни нет никого дороже тебя. Ты мой самый близ­кий и род­ной чело­век. И я хочу ска­зать тебе, что сей­час пони­маю – навер­ное, я совсем непра­вильно с тобой обра­ща­лась. Я была с тобой ино­гда очень жест­кой или очень стро­гой. Я часто тебя ругала, даже нака­зы­вала ино­гда. Я часто была тобой недо­вольна и отчи­ты­вала тебя. Я ино­гда бывала неспра­вед­лива к тебе. Но я это делала не потому, что не любила тебя, я про­сто не знала, как по‑другому… Я делала это только потому, что очень люблю тебя, и думала, что так надо делать, чтобы ты была лучше. Я пони­маю, что это было непра­вильно, и хочу попро­сить у тебя про­ще­ния за все, что я делала не так…

И мой ребе­нок после этих слов запла­кал. И я запла­кала, и дальше пла­кала и говорила:

– Я хочу, чтобы ты знала: я очень люблю тебя, любую, неза­ви­симо от твоих поступ­ков и оце­нок в школе, чистоты в твоей ком­нате или невы­пол­нен­ных обе­ща­ний. Я счаст­лива, что ты есть у меня, ты для меня боль­шая цен­ность, ты мой самый люби­мый ребе­нок! Я очень хочу, чтобы мы с тобой начали стро­ить новые отно­ше­ния, в кото­рых все будет по‑другому, в кото­рых не будет кри­ков и обид. Я еще не знаю, как это надо делать. Я еще, навер­ное, не умею по‑другому. Но я буду очень ста­раться стать дру­гой мамой, пони­ма­ю­щей и при­ни­ма­ю­щей. И я очень прошу, чтобы ты мне помогла… Я, может быть, еще не раз оши­бусь и поведу себя непра­вильно, но я буду учиться… Глав­ное, я хочу, чтобы ты знала – я очень люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива…

Мы сидели и пла­кали вме­сте. Мне стало легче после этих слез и моего пока­я­ния. И моего реше­ния – быть дру­гой мамой.

Я впер­вые тогда начала думать, серьезно и глу­боко – какой я хочу вос­пи­тать свою дочь.

То послуш­ное пра­виль­ное созда­ние, кото­рое я вос­пи­ты­вала, ту образ­цо­вую, акку­рат­ную и вос­пи­тан­ную девочку я больше не хотела тво­рить. Я поняла, что хочу, чтобы она выросла само­сто­я­тель­ной и силь­ной. Чтобы она верила в себя и в свои силы. Чтобы она была спо­собна выби­рать, брать на себя ответ­ствен­ность, при­ни­мать реше­ния. Чтобы она знала себе цену. Мне захо­те­лось вос­пи­тать уве­рен­ного в себе и жиз­не­стой­кого человека.

Я начала учиться быть мамой, кото­рая может вос­пи­тать такого ребенка. И эта моя учеба шла долго. Даже сей­час, когда моя дочь стала взрос­лым чело­ве­ком, стала само­сто­я­тель­ной, силь­ной, уме­ю­щей брать на себя ответ­ствен­ность и при­ни­мать важ­ные для ее жизни реше­ния, я про­дол­жаю учиться быть такой мамой.

И когда родился мой внук – начался новый виток моего роста. Потому что все­гда есть чему поучиться рядом с ребенком!

Мамы – не обижают…

Часто, наблю­дая на улице или в какой‑то ситу­а­ции моло­дую маму с мла­ден­цем на руках или кор­мя­щую его гру­дью, я пора­жа­лась уди­ви­тель­ной кра­соте, оду­хо­тво­рен­но­сти жен­щины в такие минуты, когда в ней про­сту­пает, про­яв­ля­ется женщина‑мать. Что‑то свя­тое и молит­вен­ное появ­ля­ется на ее лице, когда она смот­рит на сво­его ребенка. И каж­дый раз я пора­жа­лась, как начи­нает она похо­дить на Мадонну с мла­ден­цем на руках.

Я много раз с удив­ле­нием наблю­дала, как меня­ются лица муж­чин, когда они берут на руки малень­кого ребенка. Как что‑то дет­ское про­сту­пает в них самих. Как меня­ются, свет­леют их только что стро­гие и невоз­му­ти­мые лица.

И столько раз, любу­ясь лицами людей, обща­ю­щихся с мла­ден­цами, с малы­шами, я думала: «Куда же исче­зает эта оду­хо­тво­рен­ность и свет в их лицах, когда ребе­нок под­рас­тает? Куда исче­зает эта Мадонна или этот ребе­нок во взрос­лом муж­чине? Когда и почему на смену им появ­ля­ются кри­ти­ку­ю­щие, жест­кие, отвер­га­ю­щие родители?

Одна­жды я была потря­сена уви­ден­ным на улице.

Девочка лет четы­рех шла рядом с моло­дой жен­щи­ной и громко и горько плакала.

– Мама, – кри­чала она, раз­ма­зы­вая слезы ладо­шкой, и хва­тала за руку женщину.

Мама шла, никак не реа­ги­руя на плач дочери, с камен­ным лицом, на кото­ром было напи­сано: «Я тебя совер­шенно не слышу!.. Ты для меня – не существуешь!»

– Ты меня оби­дела, мама! – отча­янно и громко кри­чала девочка. – Ты меня обидела!

Мама шла молча, как будто не заме­чая ребенка.

– Мама, – опять кри­чала девочка и хва­тала маму за руку, чтобы та обра­тила на нее внимание.

Мама шла молча, не обра­щая вни­ма­ния на ребенка.

Тогда девочка ска­зала фразу, от кото­рой у меня, посто­рон­него чело­века, как гово­рится, мурашки побе­жали по коже:

– Ты не моя мама! Ты – не мама!.. Потому что мамы – не обижают!

И я долго потом вспо­ми­нала чистую эту девочку с истин­ными ее сло­вами: мамы – не обижают.

И как прав­дивы были эти слова, их смысл!

Мамы и папы – любят и понимают.

Мамы и папы – защищают.

Мамы и папы – поддерживают.

Мамы и папы – помогают.

Но мамы и папы, насто­я­щие, истин­ные, – не обижают.

Не для того Бог награ­дил их ребен­ком, чтобы они оби­жали его…

Мамы и папы – не обижают.

Как же мы стали такими роди­те­лями? Как нам изме­ниться? Как стать теми насто­я­щими мамами и папами, кото­рые не обижают?

Давай раз­бе­ремся с этим в сле­ду­ю­щей главе…

Глава 4. Как мы стали такими родителями

Нас самих так воспитывали

Нас самих вос­пи­ты­вали именно так.

Нам читали нота­ции. Нас кри­ти­ко­вали. Нас нака­зы­вали. Нас отвергали.

Мы сами, вос­пи­ты­ва­ясь в системе авто­ри­тар­ного вос­пи­та­ния, позна­ко­ми­лись с этими мето­дами, узнали их.

Мы дей­стви­тельно узнали, осво­или эти методы на себе, мы уви­дели, как их исполь­зуют. Уви­дели их реаль­ность и мас­со­вость, их «нор­маль­ность». (Как сей­час наши дети начи­нают при­ни­мать «нор­маль­ность» такого обра­ще­ния с ними.)

Если меня кри­ти­ко­вали в дет­стве, посто­янно ука­зы­вая мне на мои недо­статки, и я видел, что так делали дру­гие роди­тели со сво­ими детьми, так делали учи­теля, – это неосо­знанно при­зна­ется мной как нор­маль­ный , рас­про­стра­нен­ный метод вос­пи­та­ния. И будучи взрос­лым, я вспомню его, как некое зна­ние о том – как надо обра­щаться с ребенком.

Если в моей семье от меня ждали послу­ша­ния, и я видел, что вокруг все роди­тели тре­буют послу­ша­ния от детей, – во мне фор­ми­ру­ется пред­став­ле­ние, что нужно тре­бо­вать послу­ша­ния от ребенка. И именно так я буду потом вос­пи­ты­вать сво­его ребенка.

Если в моей семье счи­та­лось «нор­маль­ным» бить ребенка, и в семьях, кото­рые меня окру­жали, тоже били детей в «педа­го­ги­че­ских» целях, то во мне фор­ми­ру­ется пред­став­ле­ние, что бить ребенка – это нормально.

Вот так мы и напол­ня­емся чужими пред­став­ле­ни­ями и убеж­де­ни­ями о том, как нужно, как можно вос­пи­ты­вать ребенка. Этими убеж­де­ни­ями мы потом и руко­вод­ству­емся в своей жизни, вос­пи­ты­вая детей. Потому что не научен­ные никем вос­пи­ты­вать ребенка, мы неосо­знанно исполь­зуем то, что уже знаем, что живет в нас на уровне про­шлого опыта.

– Ах, нет, это не так, я совсем не счи­таю нака­за­ние или кри­тику нор­маль­ными мето­дами вос­пи­та­ния! И когда я была ребен­ком, кото­рого посто­янно ругали и кри­ти­ко­вали, я пре­красно пони­мала, что это непра­вильно, что так не должно быть… Как же я могла взять на воору­же­ние эти методы, когда была с ними не согласна! – Так или при­мерно так реа­ги­рует кто‑то из роди­те­лей, когда мы гово­рим о «пре­ем­ствен­но­сти» в сти­лях вос­пи­та­ния, пере­ня­тых у наших роди­те­лей авто­ри­тар­ных мето­дах воспитания.

И каж­дый роди­тель, при­сут­ству­ю­щий при этом раз­го­воре, согласно кивает. Потому что каж­дый, пере­жив на себе все эти «педа­го­ги­че­ские» воз­дей­ствия, испы­ты­вал чув­ство несо­гла­сия с ними, пони­мал, чув­ство­вал их непра­виль­ность. Но при этом, став взрос­лым, начал исполь­зо­вать именно их.

Сколько раз в жизни слы­шала я подоб­ные при­зна­ния от родителей.

– Ведь самого же пороли, ведь помню же, как это ужасно, когда тебя бьют, и ведь думал – ни за что не буду своих детей нака­зы­вать, буду по‑другому. А бью. Бью, как меня били… – сокру­шенно гово­рил мне один папа.

– Мать на меня орала как беше­ная… Столько зло­сти было в ней, когда она со мной раз­го­ва­ри­вала, как будто я ей не дочь, а враг какой‑то, – рас­ска­зы­вала одна мама. – Я тогда думала – ни за что, нико­гда не буду орать на сво­его ребенка… А ору на сына – не хуже матери. И ино­гда сама себя ловлю на том, что ору на него, как будто он мне враг…

Сколько раз я это слы­шала: «Я думал, что нико­гда… Я думал, что буду по‑другому»…

Я сама помню себя малень­ким ребен­ком, сто­я­щим в углу, нака­зан­ным за непо­слу­ша­ние. Я помню себя в этом состо­я­нии непо­ня­то­сти и оби­жен­но­сти, в состо­я­нии оди­но­че­ства, когда ты сто­ишь, как бы отго­ро­жен­ная от всего мира, запер­тая в про­стран­стве этого угла, и голоса взрос­лых зву­чат так, как будто о тебе вообще забыли, как будто тебя – про­сто нет. И перед тобой только налич­ник и полотно двери, выкра­шен­ные белой мас­ля­ной крас­кой, и ты можешь только рас­смат­ри­вать полоски, остав­лен­ные кистью, рас­смат­ри­вать тре­щинки в побелке стены. И никому ты не нужна. И никто о тебе не пом­нит. И так плохо там сто­ять. И так неспра­вед­ливо, что тебя тут заперли. И ты дума­ешь, горячо и искренне, как только могут думать малень­кие и чистые в своих мыс­лях дети: «Вот когда я вырасту – нико­гда, ни за что не буду нака­зы­вать своих детей…»

Я вспом­нила одна­жды это ощу­ще­ние, вспом­нила остро, сильно, когда отчи­ты­вала свою дочь, сто­я­щую в углу. Постав­лен­ную мной в угол. Мной, кото­рая когда‑то так горячо и искренне верила, что нико­гда не будет так посту­пать со своим ребен­ком. Я вспом­нила это ощу­ще­ние, и мне стало даже страшно на мгно­ве­ние – что же я делаю! И стыдно – так нельзя! Но тут же на место этим чув­ствам при­шло холод­ное: «А если она по‑другому не понимает!»

Я думаю, в этом и содер­жится один из отве­тов на вопрос – почему мы, пере­жив­шие на себе всю неспра­вед­ли­вость, жест­кость этих мето­дов вос­пи­та­ния, при­зна­вая их непра­виль­ность, ненор­маль­ность, все же исполь­зуем их.

Потому что не умеем по‑другому. Потому что, не справ­ля­ясь с ребен­ком в каких‑то ситу­а­циях в силу своей неопыт­но­сти, мы от бес­си­лия исполь­зуем то, что при­не­сет хоть какой‑то резуль­тат. Исполь­зуем то, что знаем. Исполь­зуем то, что исполь­зуют все. Исполь­зуем то, что есть в нас на уровне опыта. Даже негативного.

И я снова и снова хочу обра­тить твое вни­ма­ние на один важ­ный момент. Мы потому и не справ­ля­лись ино­гда с ребен­ком, что в основе нашего отно­ше­ния к ребенку лежали лож­ные, чужие пред­став­ле­ния о нем, как о каком‑то «непра­виль­ном» суще­стве, кото­рого надо посто­янно кон­тро­ли­ро­вать и пере­де­лы­вать. О цели вос­пи­та­ния как дости­же­нии послу­ша­ния ребенка.

Мы изна­чально стро­или отно­ше­ния с ребен­ком не на тех прин­ци­пах, вот почему так сложно ино­гда было дого­во­риться с ребен­ком, понять его, почув­ство­вать, найти пра­виль­ный спо­соб обра­ще­ния с ним. И, не справ­ля­ясь с ним в какой‑то ситу­а­ции, мы неосо­знанно при­зы­вали на помощь авто­ри­тар­ные, подав­ля­ю­щие методы, зна­ко­мые нам с детства.

Эти «ста­рые» методы вос­пи­та­ния, кото­рые осно­ваны на «ста­рых» прин­ци­пах и убеж­де­ниях, и созда­вали нам всю палитру слож­но­стей, про­блем, труд­но­стей во вза­и­мо­от­но­ше­ниях с детьми.

Если мы, осо­зна­вая лож­ность наших пред­став­ле­ний о ребенке, о цели вос­пи­та­ния, изме­ним эти пред­став­ле­ния, пере­строим всю систему наших убеж­де­ний, – мы смо­жем овла­деть совер­шенно дру­гими мето­дами и спо­со­бами обще­ния с ребен­ком. И этот дру­гой стиль обще­ния с ребен­ком поз­во­лит нам стро­ить с ним близ­кие, откры­тые, любя­щие отно­ше­ния, в кото­рых мы смо­жем пони­мать друг друга, слы­шать друг друга, дого­ва­ри­ваться друг с дру­гом. И нам про­сто не при­дется доста­вать из «запас­ни­ков» нашего соб­ствен­ного про­шлого опыта авто­ри­тар­ные методы воспитания.

Мы несовершенны

Мы, вос­пи­тан­ные в системе авто­ри­тар­ного вос­пи­та­ния, сами явля­емся про­дук­том такого вос­пи­та­ния. И все, что напи­сано в преды­ду­щей главе о том, чем обо­ра­чи­ва­ется такое вос­пи­та­ние для детей, – про боль­шин­ство из нас.

В этом содер­жится очень груст­ная реаль­ность, но это так. Мы, будучи взрос­лыми людьми, пере­жив на себе все послед­ствия авто­ри­тар­ного вос­пи­та­ния, – уже далеко не совер­шенны. Мы, в боль­шин­стве своем, не уве­рены в себе пол­но­стью (потому что ни роди­тели, ни обще­ство не делали нас такими, такой задачи – вос­пи­тать уве­рен­ного, цен­ного чело­века, яркую лич­ность, никто перед собой не ста­вил!). И рядом с нами такими – неуве­рен­ными, закры­тыми или заком­плек­со­ван­ными – появ­ля­ется ребе­нок – суще­ство откры­тое, сво­бод­ное от любых ком­плек­сов (он про­сто еще не знает, что это такое!), абсо­лютно уве­рен­ное в себе (ему еще не рас­ска­зали, что он все делает не так и сам он неправильный!).

Но может ли несво­бод­ный, неуве­рен­ный в себе роди­тель поз­во­лить ребенку оста­ваться рядом с ним в таком совер­шен­ном, чистом состо­я­нии? Мы про­сто не можем не поде­литься с ребен­ком своей неуве­рен­но­стью, сво­ими ком­плек­сами. Мы не поз­во­лим ему оста­ваться столь совер­шен­ным, каким он при­хо­дит в этот мир. (Этой теме – как мы, роди­тели, будучи уже несо­вер­шен­ными, фор­ми­руем из совер­шен­ного по при­роде ребенка такое же несо­вер­шен­ное созда­ние, с нега­тив­ными кар­ти­нами мира, – будет посвя­щена книга «Искус­ство быть родителем»).

Мы, вос­пи­тан­ные в кри­тике, поиске недо­стат­ков, научены видеть в себе эти недо­статки, недо­ра­ботки, несо­от­вет­ствие иде­алу, кото­рым должны быть. Мы ори­ен­ти­ро­ваны на то, чтобы видеть пло­хое. Мы разу­чи­лись (или вообще еще не научи­лись!) любить себя, ценить себя, хва­лить себя.

Но можем ли мы, при­учен­ные заме­чать в себе одни недо­статки, видеть досто­ин­ства  в наших детях? Нет, у нас нюх, как у овча­рок, раз­вит именно на поиск того, что в ребенке «не так», что он сде­лал непра­вильно, или что он еще не сде­лал. Наше жела­ние видеть в ребенке пло­хое услуж­ливо помо­гает нам уви­деть в нем именно это. И мы посто­янно сооб­щаем ребенку, в чем и где он не такой, непра­виль­ный, несовершенный.

И ты только вду­майся в то, что про­ис­хо­дит: мы сами, уже поте­ряв­шие свое ощу­ще­ние совер­шен­ства, теперь сооб­щаем нашим детям, что они несовершенны!

Мы, взрос­лые люди, дей­стви­тельно, уже во мно­гом лиши­лись сво­его ощу­ще­ния пра­виль­но­сти, «хоро­ше­сти». Мы пере­стали про­яв­ляться так ярко, как делали это в дет­стве. Мы разу­чи­лись сво­бодно выра­жать чув­ства, мысли и желания.

И рядом с нами – сво­бод­ный, еще не огра­ни­чен­ный ребе­нок. С его сво­бод­ным выра­же­нием чувств, любых – сме­хом ли до коли­ков, ревом ли, кото­рый тебя про­сто бесит! Со сво­бод­ным без­гра­нич­ным: «Хочу!.. Хочу!.. Хочу!..» С его непре­одо­ли­мым жела­нием позна­вать мир, совать свой нос, куда его не про­сят, с его бегом и пры­га­ньем, кри­ками, шумом, кото­рый все­гда при­сут­ствует рядом с нор­маль­ным, живым ребен­ком. И нам, таким, какие мы есть, дале­ким от совер­шен­ства, посто­янно хочется одер­нуть наших детей, огра­ни­чить их, сде­лать их такими же несвободными.

Я помню себя такой вот моло­дой мамой, очень зажа­той, пра­виль­ной, боя­щейся кому‑то слово ска­зать, боя­щейся кому‑то поме­шать, оза­бо­чен­ной тем, как я выгляжу и что ска­жут обо мне дру­гие. И я помню, как бесила меня и выво­дила из себя моя малень­кая дочь, кото­рая громко пела песни, когда ей того хоте­лось, тан­це­вала, пры­гала, созда­вала вокруг себя посто­ян­ный шум. Я помню, как я бес­по­ко­и­лась, что она мешает сосе­дям, как все время пыта­лась ее оста­но­вить, при­стру­нить, уса­дить, чтобы она не бегала, не пры­гала, не топала.

Меня бесила тогда эта ее сво­бода, эта без­гра­нич­ность – это я пони­маю сей­час. Меня это тогда бесило, потому что я уже не могла ни так сво­бодно хохо­тать, не думая, как я при этом выгляжу и что обо мне поду­мают. Не могла так сво­бодно и рас­ко­ванно тан­це­вать, вообще про­яв­ляться и жить самой собой, такой, какая я есть. Тогда я, конечно же, не пони­мала, почему меня так выво­дит из себя такое «непра­виль­ное» на мой взгляд, пове­де­ние дочери. А я про­сто зави­до­вала ее сво­боде быть самой собой.

Мы дей­стви­тельно зави­дуем их сво­боде быть собой, и, не имея уже этой сво­боды, нахо­дясь в рам­ках и пра­ви­лах при­ли­чия, ста­ра­емся унять, огра­ни­чить и их сво­боду. И опять – кри­тика и пори­ца­ние, нота­ции и поуче­ния – луч­шие методы для этого. Чтобы огра­ни­чить, зажать сво­его ребенка – лучше мето­дов не придумаешь.

В нас живет еще зависть к их сво­боде не только делать то, что они хотят, и жить так, как они хотят. Нас бесит и раз­дра­жает их сво­бода не делать  того, что они не хотят. Каж­дый ребе­нок отста­и­вает свое право не делать того, что он не хочет делать, но чего хотим от него мы. И это бесит не менее, чем его сво­бода делать то, что он хочет.

– Нет, вы только поду­майте, он, видите ли, не хочет есть то, что я ему при­го­то­вила! Он не хочет уби­рать игрушки! Он не хочет ложиться спать! Да как он может не хотеть! – сколько раз слы­шала я это от родителей.

Мы – уже «вос­пи­тан­ные», уже послуш­ные, – даже не думаем о том, чего мы хотим, а чего – не хотим! Мы послушно выпол­няем наши долги и обя­зан­но­сти, не заду­мы­ва­ясь, а почему мы должны это делать и должны ли вообще это делать? А ребе­нок хочет выяс­нить – почему он дол­жен идти в мага­зин за хле­бом, когда он занят игрой? Или почему он дол­жен наво­дить поря­док, то есть раз­ло­жить по местам игрушки, кото­рые он так долго и ста­ра­тельно рас­кла­ды­вал по всей ком­нате? Почему он дол­жен ложиться спать, когда он не хочет еще спать? И нас бесят эти вопросы. Потому что мы сами давно пере­стали их зада­вать, над нами уже потру­ди­лись, сде­лав нас ответ­ствен­ными и послушными.

Мало того, мы за годы нашей взрос­лой жизни, уже вошли в целую систему рамок, пра­вил при­ли­чия, в кото­рую ребе­нок еще не вошел. И нам, рамоч­ным и пра­виль­ным, очень важно, чтобы он начал соот­вет­ство­вать этим правилам.

Я помню, как один папа рас­ска­зал, что услы­шал еще на лест­нич­ной пло­щадке, как жена ругала и стра­щала ребенка, кото­рого вела из дет­сада: «Вот при­дешь сей­час – отец тебе еще всып­лет, чтобы знал, как себя вести…» И ребе­нок шел и пла­кал, а она только при­го­ва­ри­вала: «Полу­чишь сей­час от отца…»

И из‑за чего такие «стра­ща­ния», из‑за чего столько отвер­же­ния ребенка?

Оттого, что он назвал вос­пи­та­тель­ницу дурой.

А почему он ее так назвал?

Потому что во время обеда попро­сился в туа­лет, и услы­шал ответ:

– Пока не доешь, ни в какой туа­лет не пой­дешь… Сиди – и терпи…

Услы­шав такой ответ, ребе­нок и спро­сил удивленно:

– Вы что, дура?

Но – маму воз­му­тил сам факт: ребе­нок назвал взрос­лого чело­века пло­хим сло­вом. И за это – соб­ствен­ное отвер­же­ние и еще пытка стра­хом перед раз­го­во­ром с отцом…

Он нару­шил пра­вила – быть вос­пи­тан­ным, ува­жать стар­ших. А нам так важно, чтобы ребе­нок выпол­нял пра­вила! (Даже если он по суще­ству был прав – ведь дей­ствие вос­пи­та­теля было абсо­лютно безграмотным!)

Нам нужно, чтобы наши дети были пра­виль­ными, то есть выпол­няли пра­вила, чтобы они были вос­пи­тан­ными, а это для мно­гих роди­те­лей зна­чит – не выра­жать своих чувств, не гово­рить то, что дума­ешь. Вести себя при­лично, чтобы дру­гие были тобой довольны. Пря­тать себя насто­я­щего и изоб­ра­жать хоро­шего ребенка. Мы учим детей тому, чему сами уже хорошо научи­лись, – не быть собой.

И именно для этого суще­ствуют «пре­крас­ные» методы вос­пи­та­ния. Ука­зать, при­ка­зать, не раз­ре­шить, лишить, про­ма­ни­пу­ли­ро­вать, сде­лать вино­ва­тым. Все эти методы помо­гут нам, уже несо­вер­шен­ным, уже несво­бод­ным, лишить сво­боды и ребенка.

Но надо отдать долж­ное нашим детям – не так‑то про­сто они под­чи­ня­ются! Не так легко хотят рас­статься со сво­бо­дой быть собой, выра­жать свои чув­ства, свои мысли, свои жела­ния. Делать то, что они хотят, и не делать того, чего они не хотят делать.

Есть еще одно послед­ствие нашего соб­ствен­ного несовершенства.

Мы, какие мы есть, про­жи­ваем наши жизни далеко не луч­шим обра­зом, именно потому, что живем не в состо­я­нии гар­мо­нии или мак­си­маль­ных ресур­сов. Наши реаль­ные жизни дей­стви­тельно полны про­блем, слож­но­стей. И очень часто мы заво­дим детей именно тогда, когда решаем какие‑то свои про­блемы и запу­та­лись в своих ошиб­ках. И мы берем в свои руки жизнь дру­гого, отдель­ного от нас чело­века и начи­наем рас­по­ря­жаться его жиз­нью, хотя сами ино­гда не знаем, что делать со своей соб­ствен­ной жизнью.

Поэтому мы и ста­но­вимся такими роди­те­лями – сует­ли­выми, напря­жен­ными, поверх­ност­ными, крик­ли­выми. Поэтому и методы такие исполь­зуем – они про­сты в при­ме­не­нии, быстры в испол­не­нии. Наорал или отшле­пал, не вда­ва­ясь в подроб­но­сти, покри­ти­ко­вал, не вни­кая в суть, потому что – не до ребенка, тут с собой бы разобраться!

И я сей­час пишу это именно для того, чтобы помочь нам снять с себя чув­ство вины за наши роди­тель­ские ошибки. Потому что мы ни в чем не виноваты.

Мы такие, какие мы были, только так и могли вос­пи­ты­вать наших детей. Все наши дей­ствия по отно­ше­нию к нашим детям – логи­че­ское след­ствие того, какими мы сами явля­лись. Это – реальность.

И если мы хотим изме­нить эту реаль­ность, нам нужно самим меняться  в луч­шую сто­рону, чтобы мы могли по‑другому про­яв­ляться по отно­ше­нию к нашим детям.

Давай про­сто при­знаем свое насто­я­щее несо­вер­шен­ство. При­знаем необ­хо­ди­мость нам, роди­те­лям, самим расти и меняться, совершенствоваться.

И давай, при­зна­вая свое сего­дняш­нее несо­вер­шен­ство, осо­знаем соб­ствен­ную ответ­ствен­ность за то, что наши дети такие, какие есть. Они – такие, потому что мы, такие, какими мы были до сего­дняш­него дня, делали их. И уже только поэтому нам стоит изме­нить свой взгляд на них с недовольно‑критического на сочувственно‑принимающий. И это помо­жет нам изме­нить сам стиль вза­и­мо­от­но­ше­ний с нашими детьми.

Нам не хва­тает чув­ства соб­ствен­ной ценности

Мы сами были вос­пи­таны в системе кри­тики и пори­ца­ния, в мето­дах, кото­рые не делали людей уве­рен­ными, зна­чи­мыми, зна­ю­щими себе цену.

Мы сами не напол­нены этим чув­ством соб­ствен­ной цен­но­сти, зна­чи­мо­сти. Не напол­нены хро­ни­че­ски, потому что оно фор­ми­ру­ется только в любви, при­ня­тии, гор­до­сти за ребенка, радо­сти за его успехи. Но ни один из пере­чис­лен­ных мето­дов вос­пи­та­ния не вызы­вает ни в ребенке, ни в роди­теле ни гор­до­сти, ни радо­сти, только упреки и недовольство.

И мы, в боль­шин­стве своем, люди с нена­пол­нен­ным чув­ством цен­но­сти, так необ­хо­ди­мым нам в жизни. И нам обя­за­тельно нужно ком­пен­си­ро­вать эту нена­пол­нен­ность. Почув­ство­вать хоть где‑то свою цен­ность и свою зна­чи­мость. По‑простому говоря – самоутвердиться.

И нет проще и эффек­тив­нее спо­соба, чем само­утвер­диться на соб­ствен­ном ребенке.

Потому что самый про­стой спо­соб почув­ство­вать себя «боль­шим», – это «сде­лать» рядом с собой кого‑то малень­ким. И взрос­лому чело­веку, роди­телю, не надо при­кла­ды­вать ника­ких уси­лий, чтобы сде­лать «малень­ким» ребенка, кото­рый на самом деле явля­ется малень­ким. Вот почему рядом с ребен­ком любой взрос­лый, каким бы он ничтож­ным, или огра­ни­чен­ным, или неуспеш­ным ни был – ощу­щает себя боль­шим, зна­чи­мым и важным.

Есть еще один спо­соб такого само­утвер­жде­ния. Чтобы почув­ство­вать себя зна­чи­мым, важ­ным – нужно сде­лать кого‑то рядом с собой глу­пым, вино­ва­тым. И так, как это можно делать с детьми – нельзя сде­лать ни с одним взрос­лым! Ни один взрос­лый не поз­во­лит себя так уни­жать, так умни­чать в его при­сут­ствии. А за счет ребенка, не име­ю­щего права отве­тить взрос­лому, можно про­сто напол­ниться чув­ством соб­ствен­ной цен­но­сти и значимости.

И это одна из важ­ных при­чин того, почему мы, роди­тели, так часто исполь­зуем именно эти методы вос­пи­та­ния. Потому что эти «ста­рые» методы вос­пи­та­ния дают воз­мож­ность напол­нить соб­ствен­ную зна­чи­мость, ощу­тить чув­ство соб­ствен­ной цен­но­сти. Потому что, когда ты поуча­ешь ребенка, ты ощу­ща­ешь себя насто­я­щим и важ­ным учи­те­лем. Когда ты кри­ти­ку­ешь ребенка, ты чув­ству­ешь себя муд­рым и знающим.

– Я часто вижу удив­ле­ние, даже изум­ле­ние в гла­зах ребенка, когда я его отчи­ты­ваю. «Что я такого сде­лала? – чита­ется в них. – Что за миро­вая про­блема?» И я пони­маю, что девочка права, и сама испы­ты­ваю чув­ство вины, что при­це­пи­лась к ней. Но что‑то во мне застав­ляет про­дол­жать ее отчи­ты­вать. Сей­час я пони­маю, мне про­сто надо ощу­тить власть, чув­ство пре­вос­ход­ства. Мне нужно напи­таться за ее счет… – гово­рила одна мама.

Да, «вос­пи­та­ние» детей дает ощу­ще­ние вла­сти, силы, зна­чи­мо­сти, соб­ствен­ной важ­но­сти. Именно поэтому мы так увле­ка­емся «вос­пи­та­нием», так упи­ва­емся зву­ком соб­ствен­ного голоса. Поэтому мы так любим не только читать нота­ции по поводу только что совер­шен­ных поступ­ков, но и любим напо­ми­нать детям их быв­шие ошибки.

И мы тра­гич­ным голо­сом говорим:

– Тебе новые ботинки купили? А что ты с теми ботин­ками сде­лал, пом­нишь? Как ты их разодрал…

– Тебе новую машинку пода­рили, да ты ее, небось, как и ста­рую раскурочишь…

Часто слыша такие поуче­ния, напо­ми­на­ю­щие ребенку о его былых про­вин­но­стях, я думала – откуда в роди­те­лях это жела­ние напом­нить ребенку его былые про­махи и пло­хие поступки? Зачем это делать? Он уже тогда за все полу­чил – зачем опять к этому возвращаться?

Потому что нам самим нужно полу­чить чув­ство зна­чи­мо­сти, вот мы и выис­ки­ваем – где бы еще само­утвер­диться? Где еще поум­ни­чать? Жела­ние напол­нить свою зна­чи­мость, почув­ство­вать себя умным и важ­ным так велико, что нам мало насто­я­щих про­ступ­ков детей, – мы воз­вра­ща­емся к их про­шлым провинностям.

Именно поэтому мы в боль­шин­стве слу­чаев при­ди­ра­емся к детям по пустя­кам, начи­наем «вос­пи­ты­вать» их долго и нудно там, где нужно ска­зать несколько слов. Мы видим страш­ное и важ­ное в их дет­ских про­вин­но­стях, потому что это «страш­ное» помо­гает нам про­честь более длин­ную лек­цию и в боль­шей сте­пени почув­ство­вать свою зна­чи­мость и важ­ность. Поэтому мы ино­гда и нака­зы­ваем детей – потому что именно нака­за­ние ребенка дает мак­си­маль­ное чув­ство вла­сти взрос­лому. Потому что одним уда­ром, шлеп­ком ты, образно говоря, полу­ча­ешь весь суточ­ный запас соб­ствен­ной цен­но­сти и значимости.

Вот почему мы ино­гда так твердо стоим на своих мни­мых «прин­ци­пах». Нам нужно, чтобы ребе­нок при­полз и пока­ялся, и ска­зал: «Мамочка, ты была права!» Вот что нам надо! Именно поэтому мы посто­янно «пере­жи­маем» наши педа­го­ги­че­ские воз­дей­ствия. «Чтобы он – лучше почув­ство­вал!» – гово­рим мы при этом. Но, может, это нам  надо лучше почув­ство­вать свою зна­чи­мость и важность?

Я наблю­дала, как одна бабушка, соби­ра­ясь с вну­ком на про­гулку, уви­дев у него новый зонт, спросила:

– У тебя что, новый зонт?

– Да, мне мама купила.

– А ста­рый где?

– Он сломался.

– Сло­мался… Если бы ты свои руки туда не при­ло­жил, он бы не сло­мался… Ну и как он у тебя сломался?

– Я его откры­вал, а он не откры­вался, я его хотел закрыть, а он не закрывался…

– Не закры­вался… Небось, дер­нул со всей силы. А я тебе гово­рила – акку­рат­нее надо с вещами обра­щаться. Я тебя пре­ду­пре­ждала, что ты его сло­ма­ешь. Я бы на месте роди­те­лей тебе вообще бы зонт не поку­пала, раз ты обра­щаться с ним не можешь…

Бабушка все никак не могла оста­но­виться. Никак не могла напи­таться своей «муд­ро­стью».

– И этот, небось, сло­ма­ешь, как тот…

– Не сломаю…

– Не сло­маю. Тот‑то сломал…

И я, став слу­чай­ным сви­де­те­лем в этой ситу­а­ции, поду­мала – бед­ный ребе­нок, как его уни­жают в этом раз­го­воре. И какой «при­под­ня­той» и умной чув­ствует себя бабушка!

Все вос­пи­та­ние про­ник­нуто этой пре­крас­ной воз­мож­но­стью напи­ты­ваться, «под­ни­маться» за счет детей!

Я помню себя такой мамой, кото­рая сто­яла за спи­ной дочери‑первоклашки и высо­ко­мерно гово­рила мен­тор­ским тоном:

– Как ты можешь так коряво писать! Твоя мама закон­чила МГУ, твой папа закон­чил МГУ, а ты пишешь как курица лапой!..

Сей­час мне и смешно, и горько – это же надо было так мани­пу­ли­ро­вать ребен­ком! Как будто от того, какой вуз окон­чили роди­тели, зави­сит кра­сота почерка ребенка! Но тогда я ощу­щала искрен­нее воз­му­ще­ние – как у таких роди­те­лей, как мы, – ребе­нок может так коряво писать! Это воз­му­ще­ние и давало мне ощу­ще­ние своей важ­но­сти, кото­рое было мне необходимо.

И я опять обра­щаю твое вни­ма­ние на тот факт, что эта неосо­зна­ва­е­мая  нами цель – напол­ниться самим, само­утвер­диться за счет наших детей так же неосо­знанно при­вле­кала под­хо­дя­щие методы вос­пи­та­ния. Все эти методы вос­пи­та­ния осно­ваны на уни­же­нии, на при­ни­же­нии, на кон­троле, подав­ле­нии. Именно они и поз­во­ляли нам, роди­те­лям, ярче, силь­нее чув­ство­вать свою зна­чи­мость и цен­ность рядом с «не таким», вино­ва­тым, пло­хим ребен­ком. Поз­во­ляли нам мак­си­мально под­пи­ты­ваться за счет наших детей.

И как часто я, слыша жалобы роди­те­лей: «Я ему всю жизнь отдала, а он теперь не хочет мне вни­ма­ния уде­лять…», не согла­ша­юсь с ними.

Мы все уже все полу­чили от своих детей.

Мы уже полу­чили – в своих поучениях:

– Ну, кто так дер­жит нож!..

– Ты что, не пони­ма­ешь, тебе десять раз надо повторять…

– У дру­гих дети как дети, а ты…

И после каж­дой такой фразы – мы напол­ня­лись ощу­ще­нием соб­ствен­ной цен­но­сти, чув­ство­вали себя необык­но­вен­ным вос­пи­та­те­лем. Мы «под­пи­ты­ва­лись» детьми посто­янно и еже­часно, пока они были малы. Мы имели рядом с собой посто­ян­ный источ­ник попол­не­ния нашей цен­но­сти и зна­чи­мо­сти. И сей­час, когда я пишу это – я не обви­няю никого из нас в том, что мы так делали.

Мы про­сто должны  были так делать. Нена­пол­нен­ное в нас чув­ство цен­но­сти и зна­чи­мо­сти тре­бо­вало  именно этого. Тре­бо­вало под­питки. Эти про­цессы про­ис­хо­дят в нас неосо­знанно, нет смысла себя в этом уко­рять. Дру­гое дело, когда ты начи­на­ешь осо­зна­вать, что ино­гда исполь­зу­ешь сво­его ребенка, чтобы попол­ниться, напи­таться за его счет. И, осо­зна­вая это, у тебя появ­ля­ется выбор – про­дол­жать ли эту прак­тику или найти иные спо­собы самоутверждения.

Есть выбор – про­дол­жать ли исполь­зо­вать авто­ри­тар­ные методы, само исполь­зо­ва­ние кото­рых уже при­во­дит к «умень­ше­нию», опу­сто­ше­нию ребенка и попол­не­нию цен­но­сти взрос­лого. Или перейти к более демо­кра­тич­ным, рав­но­прав­ным сти­лям обще­ния, о кото­рых мы пого­во­рим в сле­ду­ю­щей главе этой книги. В кото­рых каж­дый участ­ник вза­и­мо­дей­ствия – и роди­тель, и ребе­нок – чув­ствуют себя важ­ными и зна­чи­мыми личностями.

Но что точно нам, роди­те­лям, нужно сде­лать сей­час – так это пере­смот­реть какие‑то важ­ные, прин­ци­пи­аль­ные поло­же­ния наших пред­став­ле­ний и убеж­де­ний. В первую оче­редь – убеж­де­ния о самих себе.

Такие ли мы важ­ные, такие ли мы глав­ные на самом деле, какими себя счи­тали рядом с ребен­ком – если нам нужно было напол­няться за счет детей?

Что явля­лось для нас насто­я­щей целью вос­пи­та­ния – если все, что мы делали, – при­во­дило к нашему соб­ствен­ному напол­не­нию за счет ребенка? Что должно быть резуль­та­том моих воз­дей­ствий на ребенка – соб­ствен­ное само­утвер­жде­ние? Или все‑таки я дол­жен сфор­ми­ро­вать ребенка лич­но­стью, дать ребенку почув­ство­вать себя в жизни силь­ным, боль­шим, зна­чи­мым, цен­ным? Но – теми «ста­рыми» мето­дами и вос­пи­та­нием «по‑старому» лич­ность и чув­ство зна­чи­мо­сти и цен­но­сти не формируются!

И я опять обра­щаю твое вни­ма­ние на то, что мы все делали это неосо­знанно, не спе­ци­ально. Не нужно обви­нять себя за это. И если я и пишу эту книгу, то именно для того, чтобы разо­рвать этот пороч­ный круг, эту страш­ную прак­тику авто­ри­тар­ного, подав­ля­ю­щего отно­ше­ния к ребенку, в кото­рой раз­ру­ша­ется его лич­ность, но напи­ты­ва­ется лич­ность родителя.

Так посту­пали с нами. Так посту­паем мы. И так будут посту­пать со сво­ими детьми наши дети, если мы не изме­ним сво­его отно­ше­ния к детям. Не осо­знаем наших оши­бок и не нач­нем стро­ить новые пре­крас­ные и лег­кие отно­ше­ния с детьми, осно­ван­ные на любви и уважении.

В нас много негативных чувств

Несколько дней под­ряд, нахо­дясь в неболь­шом городке на отдыхе, я слы­шала за сте­ной у сосе­дей одну и ту же «сцену». Утрен­нюю ссору между мужем и женой, ссору жест­кую, гру­бую и, судя по всему, при­выч­ную. Чув­ство­ва­лось, что два этих чело­века давно и крепко запу­та­лись в отно­ше­ниях и общаться друг с дру­гом могут только через упреки и оскорб­ле­ния. Спу­стя несколько часов, когда муж­чина уже ухо­дил на работу, про­сы­пался ребе­нок, и я ста­но­ви­лась сви­де­тель­ни­цей дру­гой, изо дня в день повто­ря­ю­щейся сцены.

– Оде­вайся! – зву­чал гру­бый голос матери.

Зву­чал он грубо и так громко, что я, нахо­дясь в дру­гой квар­тире, за сте­ной их квар­тиры, слы­шала его. Жен­щина не гово­рила. Она орала.

– Иди есть!.. Ешь, я ска­зала!.. – с нена­ви­стью орала она. На какое‑то время насту­пала тишина.

– Наде­вай ботинки! – опять орала она.

Орала с нена­ви­стью, кото­рая чув­ство­ва­лась даже через стену.

– Чтобы был во дворе! – с нена­ви­стью кри­чала она, дверь хло­пала – и насту­пала тишина.

Меня про­сто пора­жал этот ор, эта нена­висть, кото­рая зву­чала в голосе жен­щины. Каково же там ребенку? Его не было слышно, не было слышно его слов, только ино­гда, когда раз­да­ва­лось: «Закрой рот, я ска­зала!», – я пони­мала, что он что‑то гово­рит в ответ на слова матери.

– Бед­ный ребе­нок, – думала я. – Испы­ты­вать на себе столько агрес­сии, жить в такой ненависти!

Одна­жды утром, когда нена­висть эта раз­бу­дила меня, я поду­мала даже – пойти к этой жен­щине и при­гро­зить, что если она будет про­дол­жать так жестоко обра­щаться с ребен­ком, я обра­щусь в органы опеки, чтобы уста­но­вили кон­троль над ней…

Мысль при­шла и ушла, потому что я пони­мала – ника­кие органы опеки не заста­вят ее быть нор­маль­ной мате­рью. Если в ней содер­жится столько нена­ви­сти, столько неудо­вле­тво­рен­но­сти, она все равно будет изли­вать все на ребенка. Она будет делиться ими, потому что каж­дая мать, каж­дый роди­тель делится со своим ребен­ком именно тем, чем он напол­нен. Запрети ей орать на ребенка – она все равно будет изли­вать эту нена­висть, шлеп­ками или щип­ками, злым взгля­дом, уни­что­жа­ю­щим молчанием.

И это, к сожа­ле­нию, «нор­маль­ное» явле­ние – делиться с ребен­ком, выли­вать на ребенка свои чувств, свои нега­тив­ные эмоции.

Мы дей­стви­тельно испы­ты­ваем много нега­тив­ных эмо­ций – недо­воль­ство собой, сво­ими отно­ше­ни­ями или рабо­той, день­гами – их отсут­ствием. Мы про­сто устаем. И все эти нега­тив­ные состо­я­ния тре­буют раз­рядки, тре­буют выхода.

Вот почему, придя домой, мы неосо­знанно ищем – на ком сорваться, на что бы это вылить. И ребе­нок – луч­ший объ­ект для этого.

Этого не сде­ла­ешь ни с одним взрос­лым, кото­рый, так же как и я, напол­нен раз­дра­же­нием или недо­воль­ством. И если я попы­та­юсь на него вылить свое раз­дра­же­ние, начав вор­чать или кри­ти­ко­вать его, или про­сто при­ди­раться к какой‑то мелочи – мне дадут самый насто­я­щий отпор, отве­тив мне не менее агрес­сивно. И на мое:

– И чего ты сидишь перед теле­ви­зо­ром, тебе что, заняться нечем… – ска­зан­ное мужу, я получу ответ:

– А ты чего рас­ко­ман­до­ва­лась?… Тебе надо – ты и делай!

И эти «высо­кие» раз­го­воры будут бес­ко­нечны. Потому что у мужа у самого есть потреб­ность вылить свое раз­дра­же­ние, есть неосо­знан­ное жела­ние к чему‑то при­драться, выплес­нуть свои нега­тив­ные эмоции.

Ребе­нок, осо­бенно малень­кий, – пре­крас­ный без­от­каз­ный сосуд для слива нега­тива, кото­рым мы, взрос­лые, напол­нены. Потому что он не может нам отве­тить. Не смеет. Потому что даже если он посмеет оправ­ды­ваться на наши кри­ти­че­ские заме­ча­ния или сто­ять за себя, мы тут же заткнем ему рот:

– Мал еще – так с роди­те­лями разговаривать!..

Мы все равно оста­немся побе­ди­те­лями, заткнув ребенка, не поз­во­лив ему на себя сли­вать раз­дра­же­ние или обиду. Но на нем мы отыг­ра­емся хорошо:

– Я тебе сколько раз гово­рила, бес­то­лочь!.. – доста­точно одной этой фразы, чтобы на душе стало спо­кой­нее, чтобы непри­ят­ный оса­док от раз­го­вора с началь­ни­ком, в кото­ром он тебя не оце­нил или покри­ти­ко­вал, уменьшился.

А после того, как ты гроз­ным тоном скажешь:

– Чтобы сей­час же в ком­нате убрался!..

Или:

– Почему опять ботинки стоят не на месте?!

Или:

– Ты почему до сих пор уроки делать не начал!.. – ста­но­вится уже спокойнее.

Ни одному роди­телю в мире не нужно было бы орать на своих детей или уни­жать их, если бы сами роди­тели были спо­койны и гар­мо­ничны, радостны и счаст­ливы. И в этом, опять же, одна из неосо­знан­ных при­чин – почему мы выби­рали именно такие методы вос­пи­та­ния. Потому что они давали воз­мож­ность выплес­нуть эмо­ции – в крике, в шлепке, в нотациях.

И именно потому, что мы сами часто не радостны и не счаст­ливы, а неспо­койны и раз­дра­жены, – даже самые про­стые тре­бо­ва­ния, кото­рые мы предъ­яв­ляем детям, мы делаем в раз­дра­же­нии, агрессивно.

– Что ты такой тупой, как ты не можешь понять… – раз­дра­женно гово­рит мама малышу. А он дей­стви­тельно не может понять, потому что ему «объ­яс­няет» раз­дра­жен­ная мама. Если бы ему объ­яс­нили все спо­койно и доб­ро­же­ла­тельно, он бы все давно понял. Но мама объ­яс­няет непо­сле­до­ва­тельно, или быстро, или бес­тол­ково, потому что сама нахо­дится не в луч­шем своем состо­я­нии. Потому что, на самом деле, не объ­яс­няет она сей­час, а сли­вает свое раз­дра­же­ние. И ребе­нок ста­но­вится «тупым».

Именно поэтому мы ино­гда так бурно реа­ги­руем на поступки детей. Наши соб­ствен­ные эмо­ции тре­буют выхода, поэтому на про­стой посту­пок ребенка сле­дует дол­гое уни­зи­тель­ное отчи­ты­ва­ние, или неадек­ват­ное по силе наказание.

Мы про­сто сли­ваем свою агрес­сию или недо­воль­ство, обиды или разо­ча­ро­ва­ния. Нена­висть на мужа, кото­рый бро­сил – выли­ва­ется на ребенка. Недо­воль­ство собой – на ребенка. Раз­дра­же­ние на работу – на ребенка.

Я ехала одна­жды в купе с бабуш­кой, кото­рая везла к себе на лето шести­лет­нюю внучку. Как только поезд тро­нулся – бабушка посте­лила постель, велела ребенку сесть у стенки, сама легла, как бы заго­ро­див ее ногами. И девочка в этом «плену» сидела тихонько как мышка и играла с кук­лой. И если она делала попытку сме­нить позу, повер­нуться, бабушка зло, с нена­ви­стью одер­ги­вала: «Сиди! Сиди ровно! Не вер­тись! Не егози!»

Про­шло несколько часов. Девочка так и сидела, под­жав ножки в этом своем плену, боясь лиш­ний раз пошевелиться.

– Отпу­стите ее, – ска­зала я бабушке, удив­лен­ная таким обра­ще­нием с ребен­ком. – Пусть рядом со мной поси­дит. Пусть хоть похо­дит. Пусть погу­ляет – она же устала так сидеть!

– Нагу­ля­ется еще! – со зло­стью ска­зала она. – Навя­зали ее на мою голову! Все лето на моей шее будет сидеть! – с такой непри­кры­той нена­ви­стью ска­зала жен­щина, что я только охнула про себя.

И поду­мала – бед­ная девочка! Если она все лето про­ве­дет в таких жесто­ких рам­ках и в такой нелюбви – пре­крас­ный у нее будет отдых! Сколько зло­сти выльется на нее. Сколько чув­ства вины в ней сфор­ми­руют за время «отдыха». Но разве вино­вата она в бабуш­ки­ной про­блем­но­сти, в бабуш­ки­ном недо­воль­стве жиз­нью или в том, что бабушке «навя­зали» ребенка? Она не вино­вата. Но уже начала при­ни­мать на себя бабуш­кину агрессию…

Наши чистые и совер­шен­ные дети уже через несколько лет после обще­ния с нами, ино­гда такими нега­тив­ными, недо­воль­ными – тоже ста­но­вятся раз­дра­жен­ными, тре­вож­ными и агрес­сив­ными. Но разве наши дети – малень­кие и чистые – должны при­ни­мать на себя столько нега­тива, создан­ного нами?

И я сей­час не хочу задеть никого из нас, никого не обви­няю в том, что мы так делаем. Наши нега­тив­ные чув­ства дей­стви­тельно тре­буют выхода. И выпу­стить, напра­вить их на ребенка, дей­стви­тельно, самый есте­ствен­ный и лег­кий спо­соб осво­бо­диться от них. И это может про­дол­жаться, пока есть источ­ники этих чувств в нашей жизни.

Поэтому, опять же, нам нужно зани­маться собой , своим лич­ност­ным ростом. Может быть, кому‑то из нас нужна пси­хо­ло­ги­че­ская помощь, чтобы решить какие‑то свои про­блемы и не исполь­зо­вать ребенка как сосуд для слива нега­тив­ных эмо­ций. Мы нужны нашим детям чистыми, чтобы их не пачкать.

И нужно рабо­тать со своим недо­воль­ством. Все книги этой серии направ­лены именно на такую вот пси­хо­ло­ги­че­скую под­держку, помощь в осо­зна­нии каких‑то важ­ных жиз­нен­ных цен­но­стей. Книга «Сотвори себе под­держку» – пол­но­стью посвя­щена тому, как под­дер­жать себя в каких‑то слож­ных жиз­нен­ных ситуациях.

Я знаю, когда чело­век хочет разо­браться в каких‑то своих про­блем­ных ситу­а­циях – он все­гда нахо­дит воз­мож­ность, под­держку, спо­собы. И это луч­шее реше­ние – разо­браться с ситу­а­ци­ями соб­ствен­ного недо­воль­ства, осво­бо­диться от них, чтобы стать теми чистыми и свет­лыми роди­те­лями для наших детей, кото­рые смо­гут делиться с ними любо­вью и доб­ро­той, а не зло­стью и раздражением.

Мы перестали тонко чувствовать

Я услы­шала этот раз­го­вор в авто­бусе. Пожи­лая жен­щина с суро­вым лицом громко и кате­го­рично гово­рила моло­дой девушке, чей округ­лый живот уже выпи­рал под тон­кой блузкой:

– Ты как родишь, долго его дома не держи! В пол­года уже можно отдать в ясли. Чего с ним дома‑то сидеть! Я своих отдала в ясли, одну в два года, дру­гого вообще в год, и жила при­пе­ва­ючи. – Жен­щина помол­чала и доба­вила так же кате­го­рично: – А чего, скажи мне, ребенка дома дер­жать и на руках его тас­кать? Все равно он вырас­тет таким, каким ему суж­дено быть, – тас­кай ты его, не тас­кай… И снохе я ска­зала, чтобы не тряс­лась над своим: под­рос – и в сад, там его вос­пи­тают! А то взяли моду – дома с ребен­ком сидеть, над ребен­ком тря­стись да на руках его таскать!..

«Какая жесто­кая! Какая бес­чув­ствен­ная!» – про­мельк­нула у меня мысль. И как часто стал­ки­ва­лась я с этой бес­чув­ствен­но­стью роди­те­лей на кон­суль­та­циях, на тре­нин­гах, про­сто – в реаль­ной жизни. И столько зна­ко­мого мне было в этом монологе.

– Мне све­кровь, когда я родила, сразу ска­зала: «Не при­учай к рукам. Поорет пару ночей и пере­ста­нет!» – все­гда кто‑то из мам на тре­нинге гово­рит о таких вот напут­ствиях стар­ших, «опыт­ных» женщин.

И в ответ все­гда согласно кивают боль­шин­ство мам. Потому что они тоже слы­шали такие вот напут­ствия. И мно­гие сле­до­вали им. И правда: пару ночей надо пере­тер­петь, пока ребе­нок, изо­рав­шись, не пой­мет, что к нему никто не подой­дет – и спи дальше спокойно!

Я столько раз слы­шала эти рас­сказы! И каж­дый раз пора­жа­лась «гуман­ному» отно­ше­нию к соб­ствен­ному ребенку! Ведь плач ребенка в пер­вые месяцы его жизни – это един­ствен­ный спо­соб ска­зать маме, что с ним что‑то не так. При­чин может быть много: он хочет кушать, он мок­рый, он неудобно лежит, у него что‑то болит, ему оди­ноко. Но спо­соб ска­зать обо всем этом один. И он пла­чет, чтобы при­влечь мамино вни­ма­ние. А мы – не при­учай к рукам. Поорет и перестанет!

И много раз я думала – не оттуда ли берет начало наша роди­тель­ская бес­чув­ствен­ность? Хотя, конечно же, корни ее – гораздо глубже!

Мно­гие из нас закрыли свои чув­ства, спо­соб­ность тонко чув­ство­вать и реа­ги­ро­вать еще в дет­стве, на себе пере­жив послед­ствия авто­ри­тар­ного вос­пи­та­ния. Наши роди­тели, сами очень часто закры­тые и бес­чув­ствен­ные (их закры­тые и бес­чув­ствен­ные роди­тели сде­лали их такими!), сде­лали нас такими же. И можем ли мы, такие, какие мы есть, – чув­ство­вать  ребенка?

Такой чело­век может только нуд­ным голо­сом читать нота­ции или устало говорить:

– А я тебе гово­рил… Я пре­ду­пре­ждал… Прекрати…

Совсем недавно, входя в метро, я услы­шала диалог.

– Заста­вить драться невоз­можно! – услы­шала я рез­кий кате­го­рич­ный жен­ский голос, и голос маль­чика, кото­рый жалостно как‑то, даже не по‑мальчишески нежно ответил:

– Ну, бабушка, ну как ты не пони­ма­ешь, я не могу с ними не драться – они со мной начи­нают драться, они меня застав­ляют с ними драться!..

Я про­пу­стила эту пару впе­ред, заин­те­ре­со­ван­ная всем этим диа­ло­гом. Бабушка, как заве­ден­ная, так же резко и кате­го­рично, как будто не слы­шала, что гово­рит ей семи‑восьмилетний внук, с ран­цем за пле­чами, продолжила:

– Заста­вить драться невоз­можно! Ты можешь не драться!

– Но бабушка, – с отча­я­нием в голосе, со сле­зами в голосе ска­зал маль­чик, – их много, они под­хо­дят и начи­нают меня бить, я же не могу с ними не драться!.. Меня застав­ляют драться…

– Заста­вить драться невоз­можно! – как робот про­из­несла бабушка. – Меня – никто не заста­вит драться! – ска­зала она гордо, и я вдруг поду­мала сло­вами дав­ней свой зна­ко­мой, про­стой жен­щины, кото­рая по про­стоте своей всех, кого она не пони­мала или кто вызы­вал удив­ле­ние, назы­вала «боль­ной».

– Боль­ная, что ли? – поду­мала я, улыб­нув­шись этому слову. Но дей­стви­тельно, здо­рова ли эта бабушка, когда ребе­нок гово­рит ей о своих чув­ствах, опи­сы­вает ситу­а­цию, в кото­рой он вынуж­ден всту­пать в драку, а она про­дол­жает свое, как глу­хая. Здо­ро­вой ее не назовешь!

Я оста­но­вила сама себя, не желая впа­дать в осуж­де­ние, но поду­мала: «Ее бы, бабушку, поста­вить в ту же самую ситу­а­цию, когда к ней под­хо­дят несколько – не детей, ровес­ни­ков ее внука, кото­рые точно не заста­вят ее драться, – а таких же вот креп­ких еще, актив­ных бабу­шек, и начи­нают ее бить. Куда денется ее мен­тор­ский голос, куда исчез­нет ее глухота?

Я на несколько секунд пред­ста­вила себе такой «бой бабу­шек» и поду­мала без­злобно, про­сто кон­ста­ти­руя факт: вот бы каж­дого роди­теля, кото­рый не слы­шит сво­его ребенка, не пони­мает сво­его ребенка – ста­вить в ситу­а­цию ребенка! Как бы сразу все стали пра­вильно слы­шать, как сразу все стали бы пони­мать! И пере­стали бы поучать без­жиз­нен­ными голосами!

Но как часто в реаль­ной жизни мы про­яв­ля­емся, как эта бабушка – бес­чув­ствен­ными и холодными.

Я помню себя такой мамой, уже очень пра­виль­ной и бес­чув­ствен­ной, когда резко обры­вала весе­лье дочери, пры­га­ю­щей на одной ножке, вос­тор­женно что‑то напевающей.

– Так, оста­но­вись и объ­ясни мне, – строго гово­рила я ей – чего ты прыгаешь?

Дочь замол­кала, пере­ста­вала пры­гать и недо­уменно мотала голо­вой. Она не могла объ­яс­нить, почему ей хоте­лось прыгать.

Но я не отсту­пала. Мне нужно было понять – зачем она пры­гает! Мне надо было понять то, что понять про­сто невоз­можно – настро­е­ние, радость, про­сто – дет­скую энер­гию, кото­рая тре­бо­вала выхода. Это можно было только почув­ство­вать, как чув­ство­вал ребе­нок и про­сто выра­жал эти чув­ства в прыж­ках, в пении. Но я хотела именно понять, и опять твердила:

– Нет, ты мне объ­ясни, зачем ты прыгаешь…

(Не лучше той бабушки!)

Мы сами ино­гда про­яв­ля­емся как бес­чув­ствен­ные роботы. Можем ли мы понять, почув­ство­вать мир ребенка, его пере­жи­ва­ния или сомне­ния? Можем ли мы посо­чув­ство­вать, пожа­леть, выра­зить любовь, если бываем такими бесчувственными?

Мало того, про­жив часть жизни, мы рас­те­ряли яркость наших чувств, поз­во­ле­ние себе чув­ство­вать в жизни – пере­жив какие‑то боли, стра­сти, после кото­рых мы оже­сто­ча­лись и закры­ва­лись. Мы набра­лись нега­тив­ного жиз­нен­ного опыта, рас­те­ряв опти­мизм и наив­ность, веру в чистоту чувств и доб­роту людей. И через призму всех этих убеж­де­ний мы смот­рим на детей и оце­ни­ваем их пове­де­ние, их поступки. И если мы сами – огру­бев­шие и очерст­вев­шие – как можем мы видеть чистое и хоро­шее в том, что явля­ется чистым для детей? И мы, бес­чув­ствен­ные и цинич­ные, забыв­шие о «теля­чьих неж­но­стях» – раним сердца наших чистых детей.

Я помню, как в под­рост­ко­вом воз­расте, влюб­лен­ная в мальчика‑одноклассника, болез­ненно, с огром­ной оби­дой вос­при­ни­мала папины реплики и поучения:

– Ну, как там твой кава­лер? Ишь, сопли еще не обсохли – и туда же…

И я пора­жа­лась – ну почему он так? За что?

Я помню свои чув­ства в этой пер­вой любви, когда я даже боя­лась смот­реть в сто­рону этого маль­чика, так я сму­ща­лась, так вол­но­ва­лась. Когда сердце бешено билось, если его рука чуть каса­лась моей руки. В нас были такая чистота, и ожи­да­ния, и вол­не­ния. И на все это слышала:

– Ну, что там твой лове­лас, опять тебя про­во­жал? Не рано вам любовь крутить?

Наши чув­ства закрыты, и именно поэтому мы ино­гда не чув­ствуем , что про­ис­хо­дит с ребен­ком. Мы теряем связь с ним. Мы не заме­чаем каких‑то сиг­на­лов, фак­тов, кото­рые гово­рят о небла­го­по­лу­чии. Мы начи­наем видеть их, когда небла­го­по­лу­чие про­сту­пает ярко, сильно.

И чаще всего роди­тели испы­ты­вают изум­ле­ние – все было так хорошо – и вдруг! Сколько бла­го­по­луч­ных семей вдруг  обна­ру­жи­вают, что у них небла­го­по­луч­ный ребе­нок! Но не бывает так, чтобы небла­го­по­луч­ный ребе­нок рос в бла­го­по­луч­ной семье! Если ребенка не чув­ствуют, не видят, что с ним про­ис­хо­дит, не пони­мают его пере­жи­ва­ний и состо­я­ний – это уже небла­го­по­лу­чие. И создает его наша толстокожесть.

И мы, умные, зна­ю­щие, но ино­гда нечув­ству­ю­щие – неосо­знанно выби­рали именно такие вот «бес­чув­ствен­ные» методы. Эти методы как будто спе­ци­ально при­ду­маны для бес­чув­ствен­ных людей. Каж­дый из них не тре­бует чувств. Мы читаем нота­ции, как бес­чув­ствен­ное радио, мы нака­зы­ваем и отвер­гаем, как роботы без сердца.

И ты же пони­ма­ешь – менять надо не методы. Менять надо – себя.

Живые, чув­ству­ю­щие, уме­ю­щие сопе­ре­жи­вать, сочув­ство­вать роди­тели нико­гда не будут исполь­зо­вать такие жест­кие, холод­ные методы.

Нам нужно вспом­нить о том, что каж­дый из нас – живой чело­век, пол­ный чувств и любви, доб­роты и пони­ма­ния. Нам нужно вспом­нить, достать из себя эти наши состо­я­ния, эти наши про­яв­ле­ния – тогда насту­пит время совсем дру­гого обще­ния с ребен­ком, когда живая, чув­ству­ю­щая мама смо­жет его понять, почув­ство­вать, услы­шать, и дру­гие инто­на­ции и слова родятся в ней, вме­сто: «Я тебе говорила…»

Когда живой, чув­ству­ю­щий, любя­щий папа смо­жет понять, при­нять, почув­ство­вать ребенка с его поступ­ком, его пове­де­нием – и совсем дру­гие слова родятся в нем, вме­сто холод­ного: «Я тебя предупреждал…»

Мы не наполнены любовью

Есть еще одна важ­ная при­чина, объ­яс­ня­ю­щая – как мы стали такими роди­те­лями. Мы сами, вос­пи­тан­ные этими бес­чув­ствен­ными мето­дами, недо­по­лу­чили любви. Нам так мало выра­жали любви, что мы не напол­ни­лись любо­вью. Мы не при­учены к любви, мы не научены выра­жать свои чувства.

И мы, вырос­шие с дефи­ци­том любви в сердце, – начи­наем вос­пи­ты­вать детей, для кото­рых любовь так же необ­хо­дима, как солнце и вода – растению.

Так же, как нас никто не учил вос­пи­ты­вать ребенка – нас никто и не учил любить его. И мы ино­гда про­сто не знаем, как это – любить ребенка? Это что делать?

Дети, кото­рых не любят, ста­но­вятся взрос­лыми, кото­рые не могут любить.

Перл Бак

И они рас­тут без любви – как цветы без солнца или воды. И мы посто­янно удив­ля­емся – чего это такой хилый, ника­ку­щий ребе­нок рас­тет? Кри­вой какой‑то. Сухой. Жест­кий. Колю­чий. И мы ему еще заме­ча­ния делаем и нота­ции читаем на тему – каким ему нужно быть.

Но пока мы не «дольем» ему нуж­ное коли­че­ство любви – ребе­нок не ста­нет пол­но­цен­ным, ярким, рас­кры­тым, как цве­ток. Не ста­нет силь­ным, жизнестойким.

Нам нужно научиться любить их. Об этом – послед­няя глава этой книги. Но, чтобы научиться любить их – нам надо самим стать любя­щими. Нам надо напол­ниться любо­вью к самим себе в первую оче­редь. Потому что мы дей­стви­тельно делимся с детьми тем, чем сами напол­нены. И если мы были пусты – могли ли мы делиться любовью?

Одна из книг этой серии будет назы­ваться «Воз­люби себя, как ближ­него» и будет пол­но­стью посвя­щена тому, как стать любя­щим, напол­нен­ным любо­вью чело­ве­ком. Чтобы мы могли ком­пен­си­ро­вать недо­ста­ток любви из дет­ства, напол­нить себя соб­ствен­ной любо­вью. Чтобы нам было чем делиться с нашими детьми.

В нас живут непро­щен­ные родители

Каж­дый из нас может предъ­явить пре­тен­зии своим родителям.

Нас тоже кри­ти­ко­вали. Нас не пони­мали. Наши роди­тели могли быть с нами излишне жест­кими. Или опе­ка­ю­щими. Или назой­ли­выми. Или рав­но­душ­ными. Они были ино­гда невни­ма­тель­ными к нам, ино­гда – черес­чур тре­бо­ва­тель­ными. Нас могли уни­жать. Кого‑то – бить. Кем‑то манипулировать.

Я знаю, то ров­ное, доб­ро­же­ла­тель­ное, любя­щее отно­ше­ние к ребенку, осно­ван­ное на ува­же­нии его лич­но­сти, на его без­услов­ном при­ня­тии и без­услов­ной любви – исклю­че­ние из пра­вил, ред­кость. И тебе очень повезло, если ты вос­пи­ты­вался в такой семье, в таких отношениях.

Но если все же тебя кри­ти­ко­вали и отвер­гали, и ино­гда не пони­мали – в тебе оста­лись обиды и пре­тен­зии к роди­те­лям. Я говорю это с уве­рен­но­стью, потому что обла­даю огром­ным опы­том обще­ния с роди­те­лями и детьми.

В нас, взрос­лых людях, хра­нятся целые залежи не выска­зан­ных роди­те­лям чувств, когда нас оби­жали, или отвер­гали, или не пони­мали. Потому что мы (как и наши дети сей­час!) далеко не все­гда выра­жали (могли выра­зить!) свое чув­ство несо­гла­сия с родителями.

И пока в нас живут эти невы­ска­зан­ные упреки, пре­тен­зии, обиды – наши отно­ше­ния с роди­те­лями нельзя назвать хоро­шими, «рас­чи­щен­ными». Между нами – залежи невы­ска­зан­ных чувств и эмо­ций, неска­зан­ных слов.

И пока мы не осво­бо­дим себя от этих пре­тен­зий, не осво­бо­дим себя от этих обид – наши роди­тели не будут про­щены нами. Но каж­дому, чтобы стать хоро­шим роди­те­лем – нужно сна­чала про­стить своих роди­те­лей за все ошибки, кото­рые они невольно сде­лали по отно­ше­нию к нему.

Потому что пока твои роди­тели не про­щены тобой – ты неми­ну­емо, посто­янно будешь обре­чен повто­рять те же их ошибки. И ты, кото­рый клят­венно гово­рил в дет­стве: «Когда я вырасту – я нико­гда не буду так отно­ситься к своим детям» – будешь делать это именно таким образом.

Твой непро­щен­ный отец в тебе будет под­ни­мать твою руку, чтобы уда­рить тво­его ребенка. Твоя непро­щен­ная мать будет застав­лять тебя откры­вать рот и орать на тво­его ребенка, так, как это делала она.

Хочешь ты этого или нет – но не про­щен­ные нами роди­тели дей­стви­тельно оста­ются в нас, в нас оста­ется их агрес­сия или закры­тость, их рав­но­ду­шие или их навяз­чи­вость. И они начи­нают выле­зать, про­яв­ляться в нас.

Нена­висть к отцу ложится и на сына.

Жан Расин

И в этом нет ничего мисти­че­ского. Я как бы не выпус­каю из себя агрес­сию, накоп­лен­ную по отно­ше­нию к отцу – и она выле­зает, выли­ва­ется на моего соб­ствен­ного ребенка.

Наши дети ста­но­вятся жерт­вами наших былых отно­ше­ний с родителями.

Чтобы вос­пи­ты­вать ребенка «по‑новому», чисто, светло – нужно самому стать чистым и свет­лым чело­ве­ком, не обре­ме­нен­ным оби­дами и пре­тен­зи­ями, агрес­сией и непрощением.

И осво­бо­диться от этого – про­сто. Как бы странно для тебя это ни зву­чало, но дей­стви­тельно – осво­бо­диться от обид и про­стить роди­те­лей гораздо проще, чем жить с посто­ян­ной болью в сердце, с нена­ви­стью или с непринятием.

Потому что осво­бо­диться – зна­чит про­стить. А про­стить – зна­чит понять. Понять, почему они это делали. Зачем они это делали.

А они про­сто были такими, какими были. И вос­пи­ты­вали нас так, как умели. Как могли, будучи такими, какими они были. (Как делаем сей­час и мы.) И не научен­ные никем, не под­го­тов­лен­ные никем к вос­пи­та­нию ребенка – они неми­ну­емо (как и мы сей­час) делали ошибки, чаще всего даже не заме­чая, что делают их.

Мало того, наши роди­тели еще меньше нас были научены вос­пи­ты­вать детей. Если ты дела­ешь ошибки в вос­пи­та­нии сей­час, во время, когда появи­лось огром­ное коли­че­ство лите­ра­туры о вос­пи­та­нии детей, когда есть про­граммы на радио и на теле­ви­де­нии, посвя­щен­ные вос­пи­та­нию детей, есть тре­нинги, помо­га­ю­щие овла­деть гра­мот­ным обра­ще­нием с ребен­ком – то что могли знать наши роди­тели, жив­шие во вре­мена огра­ни­чен­но­сти и дефицита?

Они были еще менее под­го­тов­лены, менее раз­виты. Поэтому и делали это так, как могли делать.

И все, что они делали по отно­ше­нию к тебе, они делали (как и ты сей­час!) – из самых луч­ших побуж­де­ний. Они делали это потому, что желали тебе добра, хотели сде­лать тебя хоро­шим чело­ве­ком. И они свято верили – что именно этими мето­дами и дела­ются по‑настоящему хоро­шие люди!

Мало того, само время, в кото­рое жили наши роди­тели, их роди­тели – наши бабушки и дедушки, во мно­гом опре­де­лило их неуме­лость, поспеш­ность, негра­мот­ность воспитания.

Поко­ле­ния наших роди­те­лей, наших деду­шек и бабу­шек выросли в стране, в кото­рой все­гда был нужен малень­кий, испол­ни­тель­ный чело­век, послуш­ный, «как все». Никто не ста­вил задачи фор­ми­ро­ва­ния яркой, силь­ной лич­но­сти, отста­и­ва­ю­щей свои взгляды и убеж­де­ния. Такой – какими нужно быть сей­час, в насто­я­щее время.

Поко­ле­ния людей в нашей стране вос­пи­ты­вали послуш­ных, удоб­ных детей. Сама страна фор­ми­ро­вала послуш­ных, удоб­ных людей, испол­ни­те­лей, «вин­ти­ков», послушно под­ни­ма­ю­щих руки на голо­со­ва­нии и согла­ша­ю­щихся с поли­ти­кой пар­тии и пра­ви­тель­ства. На это рабо­тала целая система вос­пи­та­ния, начи­ная от дет­ских и моло­деж­ных орга­ни­за­ций, закан­чи­вая семьей.

Наши дедушки и бабушки, наши папы и мамы не знали, что мы, их дети и внуки, будем жить в дру­гом строе, где нельзя быть малень­ким и послуш­ным, где нужно быть уве­рен­ным, силь­ным, актив­ным, где нужно уметь сто­ять за себя, отста­и­вать свои пози­ции, дости­гать свои цели.

Наши роди­тели выпол­няли, хоть и неосо­знанно, соци­аль­ный заказ соци­ума, страны, в кото­рой они жили. И мы, совре­мен­ные роди­тели, до сих пор «зара­жены» этой целью, хотя не осо­зна­вали ее.

Кроме того, поко­ле­ния наших роди­те­лей и бабу­шек выросли во вре­мена труд­но­стей, лише­ний, огра­ни­че­ний, когда нужно было про­сто выжи­вать, про­карм­ли­вать семью и детей. Даже рамки жизни на одну зар­плату с невоз­мож­но­стью допол­ни­тель­ного зара­ботка – уже уже­сто­чали их жизнь и оже­сто­чали сердца.

Наши роди­тели, жив­шие в ситу­а­ции недо­ста­точ­но­сти, мате­ри­аль­ных огра­ни­че­ний, вынуж­ден­ные, как гово­рится, в поте лица добы­вать хлеб свой – не успе­вали, не имели сил и воз­мож­но­стей зани­маться нами, выра­жать нам любовь и под­держку в той сте­пени, в кото­рой мы нуж­да­лись в них.

Мне хорошо запом­нился один из участ­ни­ков тре­нинга, муж­чина, с горе­чью рас­ска­зы­вав­ший о рав­но­ду­шии, бес­чув­ствен­но­сти роди­те­лей. Они рабо­тали на заводе и, как все завод­ские, имели неболь­шой земель­ный надел. На нем сажали кар­тошку, овощи – вре­мена были труд­ные, дач­ные участки и такие вот наделы были необ­хо­ди­мо­стью того вре­мени. И с весны по осень каж­дый день после работы семья – роди­тели и мальчик‑школьник – встре­ча­лись у про­ход­ной, чтобы вме­сте идти рабо­тать на этом участке. Все­гда – в пять часов вечера.

– Я ушел в армию, меня не было дома два года. Нако­нец, я вер­нулся, при­шел домой, из дома позво­нил маме на завод.

– Мама, – радостно ска­зал я – я вернулся!

– Хорошо, – ска­зала она. – Тогда в пять часов у проходной…

Рас­ска­зы­вая об этом слу­чае, муж­чина не мог сдер­жать горечи: так встре­тить его после двух­лет­ней разлуки!

Да, наши роди­тели, дей­стви­тельно, были ино­гда сухими, бес­чув­ствен­ными. Но какими они могли еще быть, оза­бо­чен­ные выжи­ва­нием? Не дай Бог нам жить в такие труд­ные вре­мена, когда «не до жиру – быть бы живу!» Можем ли мы осуж­дать их за это?

И даже после вре­мен бед­но­сти и лише­ний мно­гие наши роди­тели вынуж­дены были гнаться за мате­ри­аль­ным достат­ком (чтобы и нам создать более обес­пе­чен­ную жизнь!) – и все­гда ценой огра­ни­че­ния вре­мени на обще­ние, бли­зость, пони­ма­ние, так необ­хо­ди­мые нам.

И мы сами сей­час про­дол­жаем гнаться за мате­ри­аль­ным достат­ком, нахо­димся в посто­ян­ной гонке по жизни. И нам неко­гда – и нечего отдать, выра­зить нашим детям. Потому что сердца наши напол­нены не любо­вью, а посто­ян­ной суе­той, тре­во­гами, сомне­ни­ями о зав­траш­нем дне, жела­нии больше зара­бо­тать. Мы не далеко ушли от наших роди­те­лей. Так имеем ли мы право осуж­дать их?

К роди­те­лям отно­сись так, как ты желал бы, чтобы твои соб­ствен­ные дети отно­си­лись к тебе.

Исо­крат

Наши роди­тели были такими, какими были. Они были такими, как их вос­пи­тали. Наших роди­те­лей такими вос­пи­тали их роди­тели, кото­рых вос­пи­тали их роди­тели, кото­рых вос­пи­тали такими их роди­тели. Можно дойти, как гово­рится, до пятого колена, хоть до предков‑неандертальцев. Можно всех обви­нять. Но зачем?

Нет смысла кого‑то обви­нять. Есть смысл нам самим делать по‑другому, «по‑новому».

Они не вино­ваты в том, что про­яв­ля­лись так, как про­яв­ля­лись. В этом, ско­рее, их беда. Как можно их за это осуж­дать? Можно только пожа­леть, что они были такими, какими были. Что они про­жили такие жизни, какие про­жили. Что они и сей­час полу­чают послед­ствия сво­его вос­пи­та­ния. Можно только сочув­ство­вать людям, кото­рые про­жили свои жизни не напол­нен­ными любовью.

Обви­нять роди­те­лей за то, что они так отно­си­лись к тебе – все равно, что обви­нять их, что они гово­рили с тобой на том языке, на кото­ром они с тобой гово­рили – на рус­ском, укра­ин­ском или казахском.

Они гово­рили на нем, потому что сами роди­лись в семье, где гово­рили на этом языке. И ты, родив­шись у этих роди­те­лей, – тоже начал гово­рить на нем и сей­час гово­ришь. И никто не вино­ват в этом. Про­сто ты попал в место, где гово­рили на таком языке.

Но сей­час ты вырос и узнал, что есть еще дру­гие языки. И ты можешь научиться гово­рить на этих язы­ках, если нач­нешь учиться.

И в вос­пи­та­нии то же самое. Язык кри­тики, язык непри­ня­тия, на кото­ром с тобой гово­рили твои роди­тели, кото­рому научили их роди­тели, уже уста­рел. И ты можешь научиться дру­гому языку. Языку любви.

Но прежде надо взять на себя ответ­ствен­ность за те отно­ше­ния, кото­рые ты хочешь создать с твоим ребен­ком. И не оправ­ды­ваться тем, что тебя этому не научили, что твои роди­тели тебе что‑то не дали. Они дали то, что могли. Но ты сей­час, осо­знав все их и свои ошибки, можешь дать своим детям гораздо больше.

Нико­гда не поздно устро­ить себе счаст­ли­вое детство.

Гло­рия Стайнен

Есть еще один спо­соб про­стить наших роди­те­лей. Этот спо­соб – почув­ство­вать к ним благодарность.

Наши роди­тели совер­шили самый глав­ный и заме­ча­тель­ный по отно­ше­нию к нам посту­пок – они дали нам жизнь.

 

ОНИ ДАЛИ НАМ ЖИЗНЬ.

 

ОНИ ВПУСТИЛИ НАС НА ЭТОТ СВЕТ.

 

Только бла­го­даря им мы живем сей­час и можем любить и радо­ваться, и рожать детей, и узна­вать новое.

Они открыли нам целый мир под назва­нием ЖИЗНЬ.

И этот их посту­пок – оправ­ды­вает, про­щает им все после­ду­ю­щие ошибки и прегрешения.

Тем более что за всеми их поступ­ками и пре­гре­ше­ни­ями не было злых умыс­лов. Они любили нас, как могли. И вос­пи­ты­вали, как умели.

И очень ста­ра­лись вос­пи­тать нас хорошими.

И у них это – получилось.

Мы неосознанны

Надо при­знать как факт, что буль­шая часть наших роди­тель­ских поступ­ков необ­ду­манны, поспешны и поэтому ино­гда откро­венно глупы. Мы дей­стви­тельно ино­гда очень мало думаем  о том, что делаем. Мы сна­чала делаем, а потом полу­чаем резуль­тат, кото­рый нам не нра­вится. И как чаще всего и бывает – обви­няем в этом ребенка.

– Ты чего хули­га­нишь? – услы­шала я вчера вече­ром, заби­рая внука из дет­ского сада. – Ты зачем хули­га­нишь? – недо­вольно гово­рила мама малышу лет трех, дер­жа­щему в руках бутылку с йогур­том. На асфальте перед ним белела неболь­шая лужица про­ли­того йогурта.

Я пора­зи­лась ее сло­вам, потому что – какое тут хули­ган­ство? Почему – «хули­га­нишь?» Ребе­нок про­сто про­лил немного йогурта, и было бы странно, если бы он этого не сде­лал! В этом воз­расте дети и из чашки про­ли­вают чай или молоко, не сораз­ме­ряя дви­же­ния своих рук и тяже­сти чашки. А пить из бутылки, в кото­рой не видно уровня нали­той жид­ко­сти, – гораздо труднее.

Но инто­на­ция мамы, лицо ее гово­рили о недо­воль­стве. Она забрала из рук малыша бутылку, закрыла ее крыш­кой, кото­рую дер­жала в руках, и резко потя­нула за собой ребенка. Тот запла­кал, запла­кал горько, как могут пла­кать только дети, осо­зна­ю­щие свою «пло­хость» и недо­воль­ство мамы.

Но ведь в этой ситу­а­ции сама мама посту­пила непра­вильно, без­думно! Она дала ему пить йогурт на улице, выходя из дет­ского сада, как будто ее ребе­нок голо­ден настолько, что не может дойти до дома и там выпить йогурт нор­мально, из чашечки! Она дала в руки ребенку тяже­лую бутылку. Она не помогла ему выпить из этой неудоб­ной бутылки. Именно неосо­знан­ность самой мамы при­вела к такому результату.

Вот так, часто необ­ду­манно, неосо­знанно мы и посту­пали с нашими детьми. И не только в каких‑то рядо­вых, буд­нич­ных ситу­а­циях. Мы были неосо­знанны в кон­цеп­ту­аль­ных позициях.

Мы потому так вос­пи­ты­вали, что не осо­зна­вали важ­ных, кон­цеп­ту­аль­ных, глав­ных вещей – кто такой ребе­нок, в чем цель тво­его воз­дей­ствия на него, для чего ты, роди­тель, в его жизни.

И мы, мало осо­зна­вая, что же на самом деле такое про­цесс вос­пи­та­ния – часто вос­пи­ты­вали детей, не имея опре­де­лен­ной, осо­знан­ной цели, не осо­зна­вая, что мы делаем, совер­шая в отно­ше­нии ребенка какие‑то «вос­пи­та­тель­ные» действия.

Я помню себя моло­дой мамой, у кото­рой была трех­лет­няя дочь. Я ее как‑то вос­пи­ты­вала, не имея ника­ких осмыс­лен­ных пред­став­ле­ний ни о том, что такое вос­пи­та­ние, ни о том, какова моя цель в нем. Так вос­пи­ты­вала, как полу­чится. Где‑то одер­ги­вала, часто сюсю­кала с ней, ино­гда ругала. Боль­шей частью – тре­во­жи­лась за нее и тряс­лась над каж­дым ее шагом.

В этот момент мне попался в руки учеб­ник педа­го­гики для буду­щих учи­те­лей, и я с боль­шим инте­ре­сом и с еще боль­шим изум­ле­нием узнала, что есть раз­ные виды вос­пи­та­ния – нрав­ствен­ное и физи­че­ское, эсте­ти­че­ское и умствен­ное… Мне и в голову не при­хо­дило, что вос­пи­та­ние – это некий объ­ем­ный, целост­ный про­цесс, затра­ги­ва­ю­щий раз­ные сферы жизни ребенка, его про­яв­ле­ний. Мне каза­лось: я научила дочь дер­жать в руках ложку и есть кашу само­сто­я­тельно, объ­яс­нила ей, что кошке больно, когда ее за хвост дер­гают – вот я ее и вос­пи­ты­ваю, и я счи­тала себя хоро­шей мате­рью. Я даже не пред­по­ла­гала, сколько глу­бины и пла­стов, сколько тон­ко­стей и прин­ци­пи­аль­ных пози­ций содер­жит про­цесс вос­пи­та­ния. Я даже не зада­ва­лась этим вопросом.

И этим вопро­сом, как пра­вило, не зада­ется боль­шин­ство людей. Это реаль­ность. И именно поэтому мы и были такими роди­те­лями – доста­точно поверх­ност­ными, неси­сте­ма­тич­ными, потому что, дей­стви­тельно, «тро­гали» своим воз­дей­ствием какие‑то отдель­ные сферы жизни ребенка, как я, будучи моло­дой мамой. Воз­дей­ство­вали неси­сте­ма­тично, потому что ника­ких систем­ных пред­став­ле­ний о вос­пи­та­нии как про­цессе у нас не было.

Ино­гда я думаю: сколько детей не появи­лось бы на свет, если бы роди­тели осо­зна­вали всю слож­ность вос­пи­та­ния, всю ответ­ствен­ность руко­вод­ства чужой жиз­нью (это при том, что с соб­ствен­ной жиз­нью ино­гда не зна­ешь что делать!). Всю его мно­го­пла­но­вость, глу­бину. Но мы мало что осознавали.

И это – нор­маль­ное явле­ние, смею я тебя успо­ко­ить. Отно­ше­ние к такому важ­ному делу нашей жизни, как вос­пи­та­ние дру­гого чело­века, – чаще всего про­ис­хо­дит неосознанно.

Но если ты про­чи­тал книгу этой серии «Мысль тво­рит реаль­ность», ты уже зна­ешь, неза­ви­симо от того, осо­зна­ешь ты или не осо­зна­ешь свои скры­тые убеж­де­ния, – они все равно рабо­тают. И если у тебя нет твоих, осо­знанно и осмыс­ленно при­ня­тых убеж­де­ний по какому‑то вопросу, начи­нают рабо­тать вло­жен­ные в тебя, не осо­зна­ва­е­мые тобой соци­аль­ные про­граммы и сце­на­рии, «чужие» уста­новки и взгляды.

Мы в этой книге сде­лали реви­зию наших скры­тых, чаще всего нега­тив­ных «ста­рых» про­грамм в сфере вос­пи­та­ния ребенка. Мне хоте­лось, чтобы ты уви­дел эти скры­тые убеж­де­ния, кото­рые и застав­ляли нас посту­пать по отно­ше­нию к ребенку опре­де­лен­ным образом.

Осо­знав их, уви­дев их «полез­ность», ты смо­жешь изме­нить свою систему убеж­де­ний о вос­пи­та­нии, о ребенке, о себе как о роди­теле и начать осо­знанно, гра­мотно, легко вос­пи­ты­вать ребенка, делать с ним то, что нужно с ним делать, исходя из осо­зна­ва­е­мой тобой цели вос­пи­та­ния ребенка.

Мы торопимся жить

Одна­жды в поезде моими сосе­дями по купе стала семья с двумя детьми, маль­чи­ками лет трех и две­на­дцати. Сразу после посадки начался дол­гий про­цесс вытас­ки­ва­ния из сумок вся­ких важ­ных и нуж­ных в дороге вещей.

Им пред­сто­яло быть в пути около сорока часов, поэтому таких «важ­ных» и необ­хо­ди­мых вещей было много. Дорож­ная одежда и обувь, пакеты с едой, пачки с чип­сами, бутылки с водой, пивом, гази­ров­кой. Кросс­ворды и детек­тивы для папы, жен­ский роман для мамы, комиксы для стар­шего сына. И малень­кая пла­сти­ко­вая коро­бочка, в кото­рой лежали три пласт­мас­со­вые зве­рюшки для малыша.

Семья попа­лась актив­ная. Они все время что‑то жевали, запи­вали, посто­янно доста­вали из бес­чис­лен­ных паке­тов еду – несколько сор­тов сыра, раз­ные виды кол­бас­ных наре­зок. Они зава­ри­вали пакет­ные супы и вер­ми­шель быст­рого приготовления.

Только малыш не при­ни­мал в этом уча­стия. Полу­чив свою пор­цию йогурта, он насы­тился и начал всем мешать. Потому что играть ему было нечем. Игрушки ему взять как‑то забыли. И роди­тели обви­няли друг друга:

– Я по мага­зи­нам бегала, я гото­вила, я в дорогу вещи соби­рала… Я закру­ти­лась, но ты‑то мог напом­нить? – гово­рила мама.

– Когда бы я тебе напом­нил, я с работы при­шел поздно, еще машину в гараж ста­вил, еще Петру зво­нил… – оправ­ды­вался папа.

А ребе­нок весь вечер полу­чал кри­тику и одер­ги­ва­ния: «Сядь… Не тро­гай… Зачем взял… Положи на место… Что ты такой…» И все потому, что в отсут­ствие игру­шек пытался играть всем – зана­вес­кой, паке­том для мусора, ботин­ком брата, папи­ными сига­ре­тами, мами­ной кос­ме­тич­кой. Ведь когда ребенку нечем заняться, его заня­тием ста­но­вится мешать взрослым.

И я поду­мала – как пока­за­тельна эта ситу­а­ция, как часто она суще­ствует в отно­ше­ниях между роди­те­лями и ребен­ком! Как часто роди­тели в суете и гонке жизни «забы­вают» о нали­чии, цен­но­сти, важ­но­сти детей в их жизни. Как часто мы упус­каем их из виду, не нахо­дим на них вре­мени, не уде­ляем им доста­точно вни­ма­ния. И они, лишен­ные пол­но­цен­ного вни­ма­ния и любви, начи­нают мешать нам сво­ими пло­хими поступ­ками, порож­ден­ными нами же.

Дей­стви­тельно, очень мно­гие вещи в жизни кажутся нам по‑настоящему важ­ными. Нам важно сде­лать карьеру. Важно – зара­ба­ты­вать побольше денег. Нам важно общаться с дру­зьями и пол­но­ценно отды­хать. Важно хорошо выгля­деть и быть здо­ро­выми. Важны – про­фес­си­о­наль­ный рост, обще­ние с при­ро­дой или покупка дома.

У каж­дого из нас есть своя, соб­ствен­ная иерар­хия цен­но­стей – некая оче­ред­ность этих жиз­нен­ных «важ­но­стей». И мы, опять‑таки, редко заду­мы­ва­емся, что на пер­вом месте, а что – на втором.

Но эта не осо­зна­ва­е­мая нами иерар­хия цен­но­стей и застав­ляет нас именно так рас­пре­де­лять свои силы, время, вни­ма­ние – как того тре­буют наши «важ­но­сти».

И мы рас­пре­де­ляем наши силы, время и вни­ма­ние – все­гда с пере­ко­сом в работу, в зара­ба­ты­ва­ние денег, в дости­же­ние мате­ри­аль­ных целей, в покупку нуж­ных или соци­ально важ­ных вещей.

И мы нахо­дим время на какие‑то важ­ные дела. На выдра­и­ва­ние до блеска посуды (это же очень важно!), на бол­товню часами с при­я­тель­ни­цей по теле­фону, на пик­ни­чок с дру­зьями. Нам важно при­нять гостей, к их при­ходу выли­зать всю квар­тиру (это же важно, что поду­мают о тебе люди!), накор­мить их самой вкус­ной едой – это же гости! А ребе­нок – только меша­ется под ногами в таком важ­ном деле.

И конца этим важ­ным делам нет. То мы торо­пимся в гости. То нужно заняться стир­кой. То начи­на­ется сериал. И то, что про­ис­хо­дит в сери­але с Дон­ной Луи­зой или Хосе Игна­сио – ино­гда важ­нее того, что про­ис­хо­дит с моим ребен­ком. Ино­гда счет фут­боль­ного матча, чте­ние фут­боль­ного обо­зре­ния, чтобы выяс­нить, почему люби­мая фут­боль­ная команда выпала из выс­шей лиги – важ­нее того, что про­ис­хо­дит с ребен­ком и почему ребе­нок, напри­мер, выпал из ком­па­нии ребят, с кото­рыми общался.

Мало того, мы живем в таком быст­ром темпе, что нам ино­гда неко­гда сме­нить роли. И домой при­хо­дит не мама – а дело­вая жен­щина, кото­рая сухо инте­ре­су­ется: «Уроки сде­лал?», как инте­ре­со­ва­лась бы на работе выпол­не­нием плана. Домой при­хо­дит не папа, а началь­ник, кото­рый коман­дует: «Марш спать!» На этом ино­гда и завер­ша­ется все вос­пи­та­ние. Потому что некогда!

И мы, в погоне за всеми этими «важ­но­стями» час‑ то не нахо­дим время, вни­ма­ние, силы на ребенка. На обще­ние с ним. На то, чтобы выра­зить ему любовь, побыть с ним, пора­до­ваться ему, послу­шать его. На то, чтобы оста­но­виться и понять, что про­ис­хо­дит с ребен­ком, что он чув­ствует. На то, чтобы выра­зить ему свои чув­ства, при­лас­кать его.

И в этой спешке, когда нам неко­гда – мы и исполь­зо­вали методы вос­пи­та­ния, кото­рые не тре­буют вре­мени. Потому что наорать, шлеп­нуть и засу­нуть в угол – тре­бует совсем немного вре­мени. Гораздо меньше – чем выслу­шать, разо­браться, понять, пого­во­рить, под­дер­жать. Так вос­пи­ты­вать быст­рее и проще  – что в нашей слож­ной , пере­на­сы­щен­ной делами и хло­по­тами жизни немаловажно.

Проще потре­бо­вать, чем попро­сить. Проще наорать, чем объ­яс­нить. Проще запре­тить, чем научить дей­ство­вать пра­вильно. Проще нака­зать, чем понять, в чем при­чины пло­хого поступка ребенка.

Вели­чай­шая ошибка при вос­пи­та­нии – это чрез­мер­ная торопливость.

Жан‑Жак Руссо

И мы мчимся по жизни, мы торо­пимся жить, все охва­тить. И в этой гонке нам неко­гда оста­но­виться, чтобы заду­маться и понять – что же дей­стви­тельно важно в жизни? Что в ней по‑настоящему важно?

Мне кажется, мно­гие роди­тели до сих пор не осо­знали важ­но­сти нашей роди­тель­ской роли и мас­шта­бов всей нашей ответ­ствен­но­сти. Важ­но­сти нашей гло­баль­ной роли в жизни наших детей.

Ведь ребе­нок – это самый важ­ный  гость в твоей жизни. Это отдель­ный чело­век, кото­рого Бог дал тебе на время, чтобы ты помог ему вырасти и при­житься в этом мире. Чтобы ты помог ему стать таким, чтобы он смог выжить в этом мире. Достичь успеха. Стать счаст­ли­вым человеком.

Ребе­нок – это награда, кото­рой тебя награ­дили. Ребе­нок – выра­же­ние наи­выс­шего дове­рия Бога, кото­рый дал тебе в руки жизнь дру­гого, малень­кого чело­века, чтобы ты помог ему стать боль­шим. По‑настоящему БОЛЬШИМ чело­ве­ком, а не малень­ким и послуш­ным испол­ни­те­лем твоих рас­по­ря­же­ний. И что может быть важ­нее этого в жизни?! Как это может быть вто­рич­ным – после сери­а­лов или бол­товни по теле­фону? Как на это можно не найти времени?

Мало того, мы в этой спешке и гонке по жизни не успе­ваем осо­знать (или забы­ваем!), что то, как мы отно­симся к ребенку, как про­яв­ля­емся по отно­ше­нию к нему – сто­ри­цей вер­нется к нам в ста­ро­сти. Мы по боль­шому счету уже сей­час, каж­дый день создаем себе или радост­ную, ста­биль­ную, счаст­ли­вую ста­рость – или оди­но­че­ство, забро­шен­ность, неподдержанность.

Мы не осо­знаем, что насту­пит время, когда мы с детьми поме­ня­емся ролями – мы ста­нем сла­быми и немощ­ными, и при­дет их пора забо­титься о нас, кор­мить нас, уде­лять нам вни­ма­ние, время, помо­гать нам, под­дер­жи­вать нас. Захо­тят ли они это сде­лать? Или отве­тят тебе твоим же: «Мне неко­гда, не до тебя». Или отмах­нутся: «Я у тебя неделю назад был, чего к тебе ездить каж­дую неделю?» Мы сей­час фор­ми­руем у них эту важ­ность вни­ма­ния, заботы о близ­ких людях. Но если мы сами не нахо­дим на них вре­мени и сил, почему они должны будут их найти на нас?!

Может, нам нужно немного оста­но­виться? Сба­вить ход, чтобы вер­нуться к осо­зна­нию своей жизни, отно­ше­ний с ребен­ком, вообще – жиз­нен­ных при­о­ри­те­тов и ценностей.

Для этого и напи­саны книги этой серии – для осо­зна­ния себя в своей жизни. Для осо­знан­ного тво­ре­ния своей жизни, отно­ше­ний, своих успе­хов и дости­же­ний. Для осо­знан­ного роди­тель­ства. Для осо­знан­ного твор­че­ства отно­ше­ний с ребен­ком, осно­ван­ных на любви и под­держке, кото­рая вер­нется к тебе когда‑нибудь от тво­его ребенка сторицей.

Мы – хорошие родители!

Мы все – заме­ча­тель­ные родители.

Даже при всем том, что мы мало осо­зна­вали соб­ствен­ную ответ­ствен­ность, заводя себе ребенка, при всем том, что мы мало осо­зна­вали – зачем нам ребе­нок и какова цель нашего воспитания.

Мы – пре­крас­ные роди­тели. Ты – очень хоро­шая мама. Ты – очень хоро­ший папа. Потому что, мало во всем этом раз­би­ра­ясь, мы все равно свято верили, что все, что мы делаем с нашими детьми, мы делаем для их пользы. Никто из нас не хотел зла сво­ему ребенку. Каж­дый, исполь­зуя те методы вос­пи­та­ния, кото­рые мог исполь­зо­вать, – делал это с луч­шими побуж­де­ни­ями, счи­тая, что это помо­жет сде­лать ребенка хоро­шим, вос­пи­тан­ным, послушным.

Мы хоро­шие роди­тели. Пре­крас­ные. Забот­ли­вые. Любящие.

Но мы пер­во­про­ходцы. Каж­дый из нас со своим ребен­ком впер­вые про­хо­дит этот опыт – быть роди­те­лем и вос­пи­ты­вать ребенка. И не все­гда это сразу хорошо полу­ча­ется. Никем не научен­ные пра­вильно вос­пи­ты­вать ребенка, не имея соб­ствен­ного опыта вос­пи­та­ния, мы неми­ну­емо делали ошибки.

Если ты нико­гда не шил одежды, и никто тебя не учил шить – в твоем изде­лии неми­ну­емо будут сборки или неров­ные края, или где‑то будет жать, или что‑то будет «тянуть». А если ты еще и не зна­ешь фасон буду­щего изде­лия и не решил, для каких целей оно тебе, то твое про­из­ве­де­ние дей­стви­тельно будет коря­вым. Полу­чится у тебя что‑то непо­нят­ное, про­ти­во­ре­чи­вое, местами даже кра­си­вое и хоро­шее, в целом – неудобоваримое.

И это – нор­маль­ное след­ствие твоей неопытности.

Мало осо­зна­вая, что явля­ется истин­ной целью вос­пи­та­ния, мы про­сто оши­ба­лись. Оши­ба­лись в выборе «кроя», «фасона», «мате­ри­ала», спо­со­бов его обра­ботки, мето­дов шитья. И ошибки эти совер­шенно есте­ственны. Закономерны.

И сей­час, осо­зна­вая какие‑то наши зако­но­мер­ные ошибки и про­махи – нет ника­кого смысла себя винить. Есть един­ствен­ный смысл – начать делать по‑другому!

Я помню, как одна­жды мне позво­нила одна зна­ко­мая моло­дая женщина.

– Мне нужна под­держка. Я поняла сей­час, что я ужас­ная мать! – слова ее были про­из­не­сены очень искренне, чув­ство­ва­лось, что она дей­стви­тельно остро пере­жи­вает свое «пони­ма­ние».

– Я про­сто ужас­ная мать, – про­дол­жила она. – Я совсем не вижу сво­его ребенка, я все время чем‑то занята, и мне не до него. Я уже забыла, когда я ему читала, когда я с ним играла. Я от него про­сто отма­хи­ва­юсь, потому что все время занята чем‑то более важ­ным! Он раньше все время звал меня – мама, поиг­рай со мной, побудь со мной… А теперь, – она замол­чала, и я почув­ство­вала, что она на грани слез, – теперь он даже меня не зовет! Он понял, что я все равно не найду на него вре­мени! Я сей­час загля­нула к нему в ком­нату, а он сидит в ком­нате один и играет. И он такой оди­но­кий… Я – ужас­ная мать… Мне так тяжело осо­зна­вать свою вину, что я такая ужас­ная мать… Что мне теперь делать?…

– Доро­гая, – ска­зала я. – Я уже пять минут слу­шаю о том, какая ты ужас­ная мать. Ты сидишь у теле­фона и обви­ня­ешь себя, пока забро­шен­ный тобой ребе­нок оста­ется оди­но­ким. Но какой смысл в твоих обви­не­ниях? Нет ника­кого смысла в этом! Един­ствен­ное, что ты можешь и должна сде­лать – это про­сто пойти к сво­ему ребенку и начать с ним играть.  И твой ребе­нок сразу пере­ста­нет быть оди­но­ким. И ты тут же пере­ста­нешь быть ужас­ной мате­рью! Все так про­сто. Иди и играй!..

Да, мы ино­гда бывали не луч­шими образ­цами роди­те­лей. И мы тво­рили ссоры и непо­ни­ма­ние, оди­но­че­ство и закры­тость, обиды и злость.

Но каж­дый из нас может стать хоро­шим, насто­я­щим роди­те­лем. Мы можем тво­рить отно­ше­ния, пол­ные любви, при­ня­тия, пони­ма­ния, насто­я­щей бли­зо­сти и дове­рия, отно­ше­ния защи­щен­но­сти и под­держки, насто­я­щей и глу­бо­кой любви.

Так про­ис­хо­дит, когда мы пере­хо­дим к осо­знан­ному роди­тель­ству. Когда мы начи­наем пони­мать, что и почему мы делали. Что мы по‑настоящему хотим сде­лать? Какими (осо­знанно и гра­мотно!) мы хотим сфор­ми­ро­вать наших детей? Какие отно­ше­ния хотим создать?

Перед каж­дым из нас столько воз­мож­но­стей! Как инте­ресна будет наша жизнь, когда мы нач­нем стро­ить с нашими детьми новые отношения!

И помни: мы – хоро­шие родители!

Про­сто – давай ста­нем еще лучше!

Глава 5. Воспитание по‑новому

Новые убеждения

Эта книга, пока я ее писала, имела рабо­чее назва­ние «Как не вос­пи­ты­вать ребенка». И до сих пор мы вели речь именно о «ста­рых» – уста­рев­ших, взя­тых из ста­рого опыта наших роди­те­лей, их роди­те­лей, роди­те­лей их роди­те­лей – мето­дах вос­пи­та­ния. Мето­дах раз­ру­ши­тель­ных, я бы даже ска­зала, враж­деб­ных по отно­ше­нию к детям.

И это – вос­пи­та­ние «по‑старому», вос­пи­та­ние по‑быстрому, не углуб­ля­ясь во внут­рен­ний мир ребенка, вос­пи­та­ние сго­ряча, осно­ван­ное на кри­тике и уни­же­нии, – нужно пре­рвать. Нужно пре­рвать этот все повто­ря­ю­щийся и повто­ря­ю­щийся круг. Иначе и наши дети, вос­пи­тан­ные нами в этих ста­рых пред­став­ле­ниях, точно так же будут вос­пи­ты­вать своих детей, а те своих, а те своих. И нико­гда не окон­чится поток выпус­ка­е­мых «про­дук­тов» такого вос­пи­та­ния – зажа­тых, заком­плек­со­ван­ных, послуш­ных – или агрес­сив­ных, закры­тых людей.

Я еще раз хочу обра­тить твое вни­ма­ние на эти «ста­рые» пред­став­ле­ния, кото­рыми руко­вод­ство­ва­лись поко­ле­ния людей в вос­пи­та­нии своих детей.

Роди­тель – это важ­ный и зна­чи­мый чело­век, кото­рый руко­во­дит ребенком.

Ребе­нок – это малень­кий и под­чи­нен­ный роди­телю чело­век, кото­рый дол­жен его слушаться.

Цель вос­пи­та­ния – добиться этого послу­ша­ния и хоро­шего внеш­него пове­де­ния ребенка.

Вос­пи­та­ние – это про­цесс «доде­лы­ва­ния», совер­шен­ство­ва­ния, исправ­ле­ния и пере­де­лы­ва­ния несо­вер­шен­ного ребенка и его такого же несо­вер­шен­ного поведения.

И я хотела бы, чтобы ты, про­чи­тав эту книгу, уви­дел, как вза­и­мо­свя­заны все эти пред­став­ле­ния. Как логично выте­кает одно из другого.

Как из пред­став­ле­ний о руко­во­дя­щей роли роди­теля и под­чи­нен­ной роли ребенка – сле­дует (пусть и неосо­знан­ная!) цель вос­пи­та­ния – фор­ми­ро­ва­ние послуш­ного ребенка.

Как из этой цели логично сле­дует фокус роди­те­лей на пове­де­нии, поступ­ках ребенка, на фор­ми­ро­ва­нии его хоро­шего внеш­него поведения.

Как за этим сле­дуют «под­хо­дя­щие» методы вос­пи­та­ния, направ­лен­ные на то, чтобы ребе­нок хорошо себя вел, не учи­ты­ва­ю­щие ни самого ребенка, ни его внут­рен­него мира.

Как при­ме­не­ние этих мето­дов дает послед­ствия: появ­ле­ние на свет закры­тых, бес­чув­ствен­ных людей, с ком­плек­сами, с про­бле­мами, с агрес­сией про­тив родителей.

Нам нужно перейти к новым отно­ше­ниям. К новым сти­лям и мето­дам вос­пи­та­ния. И каж­дый раз, осо­зна­вая вред или непра­виль­ность вос­пи­та­ния по‑старому, роди­тели спра­ши­вали: «Ну а как же вос­пи­ты­вать ребенка по‑новому?»

И каж­дый раз я отве­чала, что вопрос, как вос­пи­ты­вать ребенка по‑другому, «по‑новому», вто­ри­чен. Глав­ный вопрос – каких убеж­де­ний ты будешь при­дер­жи­ваться. Они и опре­де­лят все вос­пи­та­ние «по‑новому».

Наши новые убеж­де­ния – это самое важ­ное! Нам нужно изме­нить основ­ные убеж­де­ния о вос­пи­та­нии, его цели, о роли роди­теля и о самом ребенке как глав­ном дей­ству­ю­щем лице этого про­цесса (кото­рый, к сожа­ле­нию, нико­гда не играл в этом вос­пи­та­нии «по‑старому» глав­ной роли!).

И ты уви­дишь, как изме­нится вся эта система пред­став­ле­ний, если мы изме­ним хотя бы одно звено этих представлений.

Если мы изме­ним хотя бы наши пред­став­ле­ния о том, что такое быть роди­те­лем, и пере­ста­нем счи­тать себя глав­ными, умными, муд­рыми, все реша­ю­щими руко­во­ди­те­лями, то в наших отно­ше­ниях с детьми уже про­изой­дут пере­мены. Потому что мы пере­ста­нем посто­янно коман­до­вать, нач­нем хотя бы заду­мы­ваться – так ли хорошо мы знаем, как пра­вильно, так ли пра­вильно мы сами поступаем?

Если мы допу­стим, что роди­тель в первую оче­редь – чело­век, кото­рому Бог дове­рил жизнь ребенка – малень­кого, уяз­ви­мого, сла­бого и не при­спо­соб­лен­ного к жизни – для того, чтобы он научил его жить на этой пла­нете, чтобы он научил его не про­сто выжить, но и помог вырасти таким, чтобы быть счаст­ли­вым, жить в любви, успехе, радо­сти и достатке, – как изме­нится наше отно­ше­ние к ребенку!

Но ведь это так и есть! Каж­дому из нас дове­рили фор­ми­ро­ва­ние чело­века, его лич­но­сти. Нам дали право иметь ребенка. Нам дове­рили эти малень­кие жизни. Мы осчаст­лив­лены при­ни­мать уча­стие в этом пре­крас­ном про­цессе – рас­тить ребенка.

Но тогда каж­дый из нас дан ребенку в первую оче­редь как друг, как помощ­ник на пути его роста, как его под­держка в жизни. Как чело­век, кото­рый помо­гает ребенку ста­но­виться силь­ным и жиз­не­стой­ким. И это – совсем дру­гая роль, а не «вос­пи­та­тель» послуш­ного человека!

Мало того, если нам дове­рили фор­ми­ро­ва­ние лич­но­сти ребенка, зна­чит, в нас есть силы, зна­ния, спо­соб­но­сти вос­пи­тать этого ребенка силь­ным, жиз­не­стой­ким, иначе бы нам это не дове­рили. Может быть, мы еще не научи­лись откры­вать в себе эти ресурсы осо­знан­ного, гра­мот­ного роди­тель­ства. Но ведь именно это ты и дела­ешь, читая эту книгу.

В каж­дом из нас есть этот потен­циал пре­крас­ного роди­теля. Про­сто нам нужно забыть о нашей гор­дыне, о наших «ста­рых» убеж­де­ниях, о своей гла­вен­ству­ю­щей роли. И все после этого изме­нится. Потому что, дей­стви­тельно, пере­мена одного только убеж­де­ния в системе убеж­де­ний о вос­пи­та­нии – сдви­нет, изме­нит всю систему воспитания.

С пози­ции роди­теля – друга и помощ­ника, роди­теля, кото­рый дол­жен вос­пи­тать силь­ную лич­ность, – изме­нится и твое отно­ше­ние к ребенку, и выбор мето­дов вза­и­мо­дей­ствия с ним. Потому что, будучи новым – ты уже не смо­жешь дей­ство­вать «по‑старому».

Но если мы изме­ним наше пред­став­ле­ние не только о себе как о роди­теле, но и о ребенке, пере­мены пой­дут быст­рее, эффективнее.

Если ты уви­дишь в ребенке отдель­ного от тебя чело­века, не при­над­ле­жа­щее тебе созда­ние (кото­рое должно тебе под­чи­няться только потому, что ты его родил!) – тебе проще будет ува­жать его, при­зна­вать его право на соб­ствен­ное мнение.

Если ты уви­дишь в ребенке не объ­ект вос­пи­та­ния, а рав­но­прав­ного парт­нера про­цесса вос­пи­та­ния, кото­рый при­ни­мает в нем самое актив­ное уча­стие – как изме­нятся ваши отношения!

А если ты уви­дишь в нем еще и малень­кого, но муд­рого учи­теля, чистого, откры­того, рядом с кото­рым тебе все­гда есть чему поучиться, – сколько ува­же­ния ты можешь почув­ство­вать к нему! А ведь из этого ува­же­ния к ребенку и начи­на­ется его осо­зна­ние себя личностью!

Если ты пой­мешь про­стую, но очень важ­ную вещь: твой ребе­нок уже, изна­чально, лич­ность, она уже есть, нужно про­сто ее не зада­вить, не убить, нужно помочь ей рас­крыться во всей силе ее ресур­сов, – как в корне изме­нится твое пред­став­ле­ние о спо­со­бах вза­и­мо­дей­ствия с ребен­ком! Ты пой­мешь, что его не надо «вос­пи­ты­вать», огра­ни­чи­вать, ему нужно дать сво­боду быть собой, сво­боду про­яв­ляться, сво­боду выбора. И веру в него – хоро­шего и силь­ного человека!

И если мы при­зна­емся в том, что ребе­нок создан не для того, чтобы мы за его счет решали свои про­блемы, само­утвер­жда­лись, выли­вали на него свое раз­дра­же­ние, а для того, чтобы мы дали воз­мож­ность чело­веку жить в этом мире лучше нас, легче нас, успеш­нее нас, – как изме­нятся наши отношения!

И если мы хотим, чтобы эти отно­ше­ния меня­лись легко, есте­ственно – нам нужно пере­смот­реть и само поня­тие «вос­пи­та­ние». Если мы уви­дим в вос­пи­та­нии про­цесс, в кото­ром ребе­нок рас­тет, рас­кры­вает то, что в нем зало­жено, учится жить, при­ни­мать само­сто­я­тель­ные реше­ния, брать на себя ответ­ствен­ность, дей­ство­вать, – то само это пред­став­ле­ние помо­жет нам найти стиль обра­ще­ния с ребен­ком и такие методы вза­и­мо­дей­ствия с ним – чтобы это дей­стви­тельно про­изо­шло. Чтобы его лич­ность сфор­ми­ро­ва­лась пол­но­цен­ной и яркой, в осо­зна­нии своих сил и возможностей.

Если мы уви­дим вос­пи­та­ние не про­сто про­цес­сом, в кото­ром фор­ми­ру­ется лич­ность ребенка, но вза­им­ным про­цес­сом – есте­ствен­ным обра­зом изме­нятся и наши отно­ше­ния с детьми.

Потому что, дей­стви­тельно, вос­пи­та­ние – вза­им­ный про­цесс. Не только я, роди­тель, воз­дей­ствую на ребенка, но и он воз­дей­ствует на меня. И ино­гда, если быть чест­ным, непо­нятно – кто кого больше вос­пи­ты­вает и кто больше нуж­да­ется в кор­рек­ции и совер­шен­ство­ва­нии. Вос­пи­та­ние – это про­цесс вза­и­мо­дей­ствия двух людей, это их обмен зна­ни­ями, пред­став­ле­ни­ями, энер­ги­ями, опы­том, в кото­ром вырас­тает, меня­ется каж­дая сторона.

Наши дети застав­ляют нас расти, меняться, совер­шен­ство­ваться. Мы учимся тер­пе­нию и при­ня­тию рядом с ними. Мы вос­пи­ты­ваем в себе силу воли и чув­ство долга – ребе­нок застав­ляет нас это сде­лать. Наши дети – источ­ники муд­ро­сти и истин­но­сти, потому что еще сво­бодны от соци­аль­ных пра­вил и огра­ни­че­ний. Они смелы и открыты, они доб­рее нас, у них есть чему поучиться.

Есть еще один новый смысл в пони­ма­нии вос­пи­та­ния как процесса.

Я хочу обра­тить твое вни­ма­ние на само слово «вос­пи­та­ние».

Точно так же, как слово «вос­хи­ще­ние» гово­рит не про­сто о любо­ва­нии и при­ня­тии, а о выс­шей сте­пени этого. Как слово «вос­пе­ва­ние» озна­чает не про­сто пение, не про­сто похвалу, а выс­шую сте­пень этого. Так слово «вос­пи­та­ние» – озна­чает не про­сто пита­ние, а мак­си­маль­ное напи­ты­ва­ние, в выс­шей степени.

Но тогда вос­пи­та­ние ребенка должно помо­гать ему ста­но­виться боль­шим, силь­ным, жиз­не­стой­ким. Иначе что же это за «пита­ние» такое, когда ребе­нок ста­но­вится малень­ким, сла­бым, пло­хим и виноватым?

Тогда цель вос­пи­та­ния – напи­тать ребенка своей верой в него, напол­нить его любо­вью, чтобы он вырос в яркую, силь­ную личность.

И каж­дый раз, когда я говорю об этой новой цели вос­пи­та­ния, мне при­хо­дит в голову одно и то же сравнение.

Ребе­нок – это пре­крас­ный цве­ток, кото­рый нам дове­рили рас­тить. В нем уже зало­жены все силы и ресурсы, все спо­соб­но­сти, яркость, кра­сота. В нем уже есть «порода», стиль, цвет, запах. Нам нужно только помочь ему вырасти и рас­крыться во всей его красе.

А для этого его надо поли­вать, взрых­лять его почву, давать ему свет и нуж­ную под­кормку. Нужно забо­титься о нем, поз­во­ляя ему при этом расти свободным.

Ребе­нок – это пре­крас­ный цве­ток, кото­рый дове­рили в наши руки.

Нам нужно вырас­тить его. Ему нужен наш свет. Наша доб­рота. Наша вера в него. Наша поддержка.

Ему нужна наша любовь, – самое важ­ное и необ­хо­ди­мое пита­тель­ное сред­ство, без кото­рого ребе­нок не может вырасти сильным.

Это самое глав­ное, что ему нужно. И ты – тот чело­век, кото­рый может дать ребенку то, что ему больше всего нужно. Ты можешь любить его. Именно для этого ты ему и нужен! Все так просто!

Хотя, как ни странно – именно это для мно­гих роди­те­лей и ста­но­вится слож­ным. Ведь речь по боль­шому счету идет о выра­же­нии любви, о мно­го­чис­лен­ных про­яв­ле­ниях любви к ребенку, так необ­хо­ди­мых ему на пути его роста.

Но именно это – любить ребенка – мы в боль­шин­стве своем не умеем делать. Нас этому тоже не учили, как не учили его вос­пи­ты­вать. Но если в вос­пи­та­нии мы могли пере­нять ста­рые, чужие стили вос­пи­та­ния, то в любви к ребенку нам трудно пере­нять этот опыт, потому что в боль­шин­стве своем мы не имели такого пол­но­цен­ного, насто­я­щего опыта любви к нам, про­яв­ле­ний любви во всем ее многообразии.

Поэтому – давай в этой главе после­до­ва­тельно и спо­койно раз­бе­ремся в том, что же такое – любить ребенка. Что вхо­дит в это мно­го­сто­рон­нее, глу­бин­ное поня­тие. Как раз­ные сто­роны и про­яв­ле­ния этой любви могут стать сти­лем отно­ше­ний с нашими детьми.

Любить ребенка: отделить ребенка от его поступков

В жизни каж­дого роди­теля и его ребенка было бла­го­сло­вен­ное время, когда в отно­ше­ниях их была любовь, без­услов­ная и глу­бо­кая, была бли­зость и соеди­нен­ность в одно целое, было ощу­ще­ние мира, и покоя, и сча­стья, оттого что у тебя есть твой малыш – самый род­ной и любимый…

Время нашей без­услов­ной любви к ребенку длится до тех пор, пока ребе­нок не под­рас­тает и не начи­нает совер­шать поступки. И вот тут‑то и начи­на­ется дол­гий и ино­гда такой мучи­тель­ный период вос­пи­та­ния. Потому что теперь, с момента, когда ребе­нок начи­нает совер­шать поступки – есть «за что», есть «что» воспитывать!

Дей­стви­тельно – чего ему было читать нота­ции, когда он лежал себе и без­мя­тежно сопел в коляске? За что его кри­ти­ко­вать и отвер­гать – когда он еще ничего не делал про­сто потому, что еще ничего не умел делать?

Но вот он под­рос до такой сте­пени, что может что‑то делать: что‑то взять, что‑то раз­бить, что‑то раз­лить. Мало того, он под­рас­тает до такой сте­пени, что уже не хочет  чего‑то делать: не хочет есть кашу, кото­рую ему при­го­то­вили, не хочет спать, когда роди­тели хотят, чтобы он спал!

Начи­на­ется период дей­ствий и поступ­ков ребенка – и начи­на­ется период воспитания.

Я обра­щаю твое вни­ма­ние на этот про­стой факт: объ­ек­том нашего вос­пи­та­ния, по сути, явля­ются поступки, пове­де­ние ребенка. Но пара­докс заклю­ча­ется в том, что, вос­пи­ты­вая, мы кри­ти­ко­вали, ругали, отвер­гали – ребенка! Мы на ребенка направ­ляли весь свой педа­го­ги­че­ский пыл, обви­няя его, обзы­вая его, нака­зы­вая его.

И именно потому, что суще­ство­вал этот пара­докс, так «отри­ца­тельно» рабо­тали методы вос­пи­та­ния. Мы делали пло­хим и вино­ва­тым ребенка , вме­сто того чтобы про­сто раз­би­раться с его поступ­ком . Мы наве­ши­вали ярлыки на ребенка, на всю его лич­ность, хотя нам нужно было раз­би­раться с тем дей­ствием, кото­рое он совершил.

Ребе­нок не пове­сил на место рубашку – и мы назы­вали его неря­хой. Его, всего его, его лич­ность мы мар­ки­ро­вали этим пло­хим сло­вом – за то, что он всего‑навсего не поло­жил вещь на место.

Ребе­нок не убрал за собой тарелку или не помыл чашку, и мы назы­вали его без­дель­ни­ком, но он всего‑навсего не совер­шил какие‑то дей­ствия, какие дол­жен был совер­шить. И за это – непри­ня­тие всей лич­но­сти ребенка!

Не кажется ли тебе это пере­ко­сом? Почему мы оце­ни­вали лич­ность ребенка,  отвер­гали ребенка , нака­зы­вали ребенка  там, где про­сто должны были раз­би­раться с его поступ­ком ?

Если мы хотим научиться стро­ить новые, рав­но­прав­ные, ува­жи­тель­ные отно­ше­ния с детьми и фор­ми­ро­вать яркую и силь­ную лич­ность, а не вос­пи­ты­вать малень­кого послуш­ного замо­рыша, нам нужно сде­лать еще один шаг в пере­мене наших убеж­де­ний. Нам нужно отде­лить ребенка от его поступка, убрать тот знак равен­ства, кото­рый суще­ство­вал раньше в нашем отно­ше­нии к ребенку, совер­ша­ю­щему пло­хие поступки.

Даже не осо­зна­вая это, мы счи­тали, что раз посту­пок пло­хой – то, зна­чит, и ребе­нок  пло­хой! И это одно из самых боль­ших и тра­гич­ных по своим послед­ствиям убеждений!

Но любить ребенка и зна­чит – убрать этот знак равен­ства. Отме­нить при­рав­ни­ва­ние ребенка к его пло­хому поступку.

Любить ребенка и зна­чит – отде­лить ребенка – чистого и хоро­шего чело­века, люби­мого тобой, – от его поступ­ков (ино­гда самых нехо­ро­ших и некрасивых).

Любить ребенка – это озна­чает осо­знать тот про­стой факт, что, совер­шая пло­хой посту­пок, ребе­нок при этом не ста­но­вится пло­хим. Он оста­ется преж­ним, каким и был.

Дей­стви­тельно, оттого, что твой ребе­нок не стал есть ту кашу, кото­рую ты сва­рила, или поло­жил не так руба­шечку, или не хочет по пер­вому тре­бо­ва­нию выклю­чать теле­ви­зор, или встре­ча­ется не с тем маль­чи­ком, в нем ничего не изме­ни­лось. Он не стал ни больше ростом, ни меньше весом, ни более глу­пым. Он каким был до поступка – таким остался. И он не стал плохим!

Разве ребе­нок, только что быв­ший хоро­шим, милым, люби­мым, самым доро­гим, после того как про­лил ком­пот из чашки, или раз­бил эту чашку, или испач­кал одежду – ста­но­вится после этого «ужас­ного» поступка плохим?

Разве пере­стает он в это мгно­ве­ние быть твоим же ребен­ком, милым, род­ным, люби­мым, хоро­шим? Он всего‑навсего что‑то сде­лал, что тебе не нравится.

Пло­хой – его посту­пок, его дей­ствие. О его поступке, его непра­виль­ном дей­ствии нам и нужно пого­во­рить. Нужно обсу­дить посту­пок, дей­ствие. Нужно понять, как про­изо­шел этот посту­пок. Но сам ребенок‑то как был хоро­шим, так и остался хорошим!

Любить ребенка – это зна­чит пере­стать обви­нять и кри­ти­ко­вать ребенка , а начать раз­би­раться с его поступ­ками .

И если ты нач­нешь так, таким обра­зом любить ребенка, ты уви­дишь уди­ви­тель­ную вещь: начав ана­ли­зи­ро­вать поступки – нам некого и не за что будет кри­ти­ко­вать! Мы будем про­сто ана­ли­зи­ро­вать поступки . Нам нужно будет понять смысл поступка  – что заста­вило ребенка так посту­пить, какой опыт он про­шел, что он может взять цен­ного для своей жизни, чтобы у него были воз­мож­но­сти в даль­ней­шем посту­пать правильно.

Говоря об этом с роди­те­лями, я каж­дый раз стал­ки­ва­юсь с одним и тем же опа­се­нием, сопро­тив­ле­нием со сто­роны роди­те­лей. Зву­чит это при­мерно так:

– Полу­ча­ется, как вы гово­рите, что ребе­нок хоро­ший, неза­ви­симо от того, что он натво­рил! Но тогда как он научится отве­чать за свои поступки? Как пой­мет свою ответ­ствен­ность? Раньше все было понятно: сде­лал плохо – зна­чит, ты пло­хой, исправ­ляйся! А теперь полу­ча­ется: сде­лал плохо, но все равно ты хоро­ший! Как же ему тогда понять, что он не прав, что ему надо испра­виться? Полу­ча­ется, что мы про­сто будем фор­ми­ро­вать без­от­вет­ствен­ного ребенка!

И каж­дый раз, слыша эти опа­се­ния, мне при­хо­дится успо­ка­и­вать роди­те­лей, говоря:

– Никто не отри­цает, что пло­хой посту­пок совер­шил ребе­нок! Но наша задача – не обви­нить ребенка в том, что он сде­лал пло­хой посту­пок, не сде­лать его самого пло­хим, а понять, разо­браться, вме­сте с ним про­ана­ли­зи­ро­вать посту­пок, чтобы выяс­нить – почему ребе­нок совер­шил его? Почему именно он его сде­лал? Почему именно такой посту­пок у него полу­чился? Но весь этот ана­лиз поступка ребенка и дает ему такое глу­бо­кое осо­зна­ние того, как он сам тво­рит поступки. Как он сам тво­рит сво­ими поступ­ками отно­ше­ние к нему взрос­лых или сверст­ни­ков. При этом мы не только помо­гаем ребенку в осо­зна­нии его соб­ствен­ной ответ­ствен­но­сти за совер­ша­е­мые им поступки, мы помо­гаем ему в осо­зна­нии воз­мож­но­стей быть хоро­шим. Мало того, вме­сте с ребен­ком ана­ли­зи­руя его поступки, – мы помо­гаем ему осо­знать один из самых важ­ных фак­тов в жизни: он сам тво­рит свою жизнь. Он сам тво­рит свои отно­ше­ния. Он – тво­рец своей жизни. И, как гово­рится, почув­ствуй раз­ницу – раньше, в вос­пи­та­нии «по‑старому», мы, кри­ти­куя ребенка за сде­лан­ные поступки, делали его пло­хим и вино­ва­тым. А в вос­пи­та­нии «по‑новому», ана­ли­зи­руя с ребен­ком его поступки, мы не только не раз­ру­шаем его лич­ность чув­ством вины и «пло­хо­сти», но и создаем его твор­цом соб­ствен­ной жизни! Есть раз­ница? И скажи честно: в каком состо­я­нии ребе­нок больше осо­знает, ощу­щает свою ответственность?

Давай сде­лаем этот шаг – оста­вим в покое лич­ность ребенка, пере­ста­нем на нее направ­лять наш педа­го­ги­че­ский пыл. Как пока­зы­вает прак­тика, ничего хоро­шего из этого не полу­ча­лось! Давай пере­не­сем все наше вни­ма­ние на поступки ребенка. И вот тут мы смо­жем столько важ­ного и цен­ного для себя осознать!

Поэтому нам важно сей­час понять – откуда берутся пло­хие поступки ребенка? Почему дети совер­шают пло­хие поступки? Так ли на самом деле они плохи, как мы ино­гда считаем?

Любить ребенка: становиться на позицию ребенка

Наша оценка поступ­ков ребенка весьма условна. И совер­шенно необъ­ек­тивна, смею я ска­зать. Потому что мы судим его, оце­ни­ваем со своей позиции.

Ребе­нок дер­зит, то есть не согла­ша­ется с тем, что ты гово­ришь, пыта­ется отста­и­вать свою пози­цию. Какой «ужас­ный» для мно­гих роди­те­лей посту­пок! Посту­пок, кото­рый ино­гда заслу­жи­вает наказания!

То, что у роди­те­лей есть своя пози­ция, – это нор­мально. А вот то, что ребе­нок смеет иметь свою пози­цию, да еще отста­и­вать ее, да еще ино­гда доста­точно агрес­сивно, – это ужасно. А слы­шишь ли ты его, когда он отста­и­вает ее мягко? Может, он вынуж­ден отста­и­вать ее так – хамо­вато, даже нагло? Но это, конечно же, пло­хой посту­пок ребенка !

Мало того, мы оце­ни­ваем поступки ребенка с пози­ции взрос­лых  людей, для кото­рых мно­гие дет­ские поступки, совер­шенно нор­маль­ные для пси­хи­че­ски здо­ро­вого ребенка его воз­раста, – кажутся ненор­маль­ными. Потому что мы сами сей­час, в своем воз­расте, уже такого не делаем.

Ребе­нок не хочет делиться сво­ими игруш­ками или сла­до­стями с дру­гим ребен­ком, при­шед­шим в гости. Как нам стыдно за такого «жад­ного» ребенка! И мы отчи­ты­ваем его за этот пло­хой посту­пок. Но это нор­маль­ный ребе­нок, отста­и­ва­ю­щий свою тер­ри­то­рию, доро­жа­щий сво­ими вещами, кото­рыми не хочет делиться с каж­дым. Он еще не такой «при­лич­ный» и вос­пи­тан­ный, как мы в нашем воз­расте, когда фаль­шиво улы­ба­емся людям, кото­рые нам не нра­вятся, или госте­при­имно при­ни­маем дома людей, кото­рые нам неприятны.

Для нас, взрос­лых, при­лич­ных и пра­виль­ных, кри­чать в мага­зине, тре­буя что‑то купить, при­вле­кая вни­ма­ние окру­жа­ю­щих людей, – про­сто невоз­можно. А для ребенка, живого, есте­ствен­ного, ценя­щего себя, еще не «вос­пи­тан­ного» до состо­я­ния скром­ного, послуш­ного, ничего не тре­бу­ю­щего, – это нор­маль­ный посту­пок нор­маль­ного само­цен­ного ребенка, каким он рож­да­ется. Только мы, роди­тели, – не дадим ему таким остаться. Потому что это – ужас­ный  посту­пок, кото­рый тре­бует нашего педа­го­ги­че­ского воздействия.

Мы, взрос­лые, с высоты нашего поло­же­ния и воз­раста очень часто видим пло­хое там, где его нет. И у нас поэтому все­гда есть «за что» вос­пи­ты­вать ребенка.

Недавно я наблю­дала, как мама, выло­вив сво­его бегу­щего ребенка и его друга – такого же запы­хав­ше­гося, стро­гим голо­сом сказала:

– Пре­кра­тите баловаться!

– Но мы не балу­емся! – попы­тался оправ­даться ребенок.

– Пре­кра­тите бало­ваться, я вам ска­зала! – еще строже ска­зала мама.

– Но, мама, мы не балу­емся,  – ска­зал ребе­нок с инто­на­цией, в кото­рой зву­чало удив­ле­ние – ну как ты можешь этого не пони­мать! – Мы про­сто гоня­емся  друг за другом!..

Я улыб­ну­лась и поду­мала: правда, как часто дети «про­сто гоня­ются друг за дру­гом». А мы, взрос­лые с готов­но­стью при­ни­маем их пове­де­ние за пло­хие поступки. И пошло‑поехало воспитание!

Я сама недавно отсле­дила в себе такое отно­ше­ние к поступку внука. Он подо­шел ко мне и сказал:

– Маруся, а я спря­тал твою заколку и тебе ее не отдам!

– Положи, пожа­луй­ста, мою заколку на место и больше без моего раз­ре­ше­ния не бери мои вещи, – ска­зала я внуку.

– Ха‑ха‑ха, я пошу­тил! – радостно ска­зал ребе­нок. – Я твою заколку не брал!

– Ну что ж, – ска­зала я. – В сле­ду­ю­щий раз я про­сто не буду тебе верить, если ты будешь меня обманывать.

– Но я тебя не обма­ны­вал, – ска­зал внук, – я пошутил!

– Я тебя пре­ду­пре­дила, мой доро­гой, – непри­ми­римо ска­зала я. – Если ты будешь меня обма­ны­вать, ты лишишься моего доверия.

Ребе­нок помол­чал, потом ска­зал неожиданное:

– Эх, Маруся, Маруся! Тебе надо брать при­мер со своей дочери! Я не лишился ее дове­рия, когда пошу­тил, что спря­тал ее духи! Она поняла, что это не обман, а шутка! Тебе есть чему у нее поучиться…

Все эти ситу­а­ции и слу­чаи нашей необъ­ек­тив­ной, одно­бо­кой оценки поступ­ков детей потому и суще­ствуют, что мы, глядя на их пове­де­ние с высоты  сво­его воз­раста, своих пози­ций, не можем быть объективными.

Любить ребенка – озна­чает отка­заться от своей роли оцен­щика и вер­ши­теля и честно при­знаться, что ты – необъ­ек­ти­вен. Потому что судишь – со своей сто­роны. И судишь именно с высоты!

Любить ребенка – это посмот­реть на ситу­а­цию и на посту­пок с его пози­ции, с его сто­роны, с его уровня. Ино­гда – про­сто посмот­реть на все с пози­ции малень­кого (по росту) человека.

Есть один про­стой прием, кото­рый я часто сове­тую при­ме­нять роди­те­лям для нор­маль­ного обще­ния с ребен­ком. Я пред­ла­гаю, обща­ясь с ребен­ком, урав­нять рост. При­сесть на стул или на кор­точки, чтобы стать одного роста с ребен­ком. Или его поса­дить на стул или поста­вить на табу­рет, обща­ясь с ним.

Уди­ви­тельно, но даже такое про­стое «урав­ни­ва­ние» меняет саму инто­на­цию раз­го­вора, поз­во­ляет легче понять пози­цию ребенка, почув­ство­вать ребенка. И – лишает тебя ощу­ще­ния боль­шого, все­зна­ю­щего, оце­ни­ва­ю­щего наблю­да­теля сверху.

Любить ребенка – это еще и изме­нить сам взгляд на все его пове­де­ние и его поступки. Мы гово­рили об этом на про­тя­же­нии всей книги. Наша направ­лен­ность на выис­ки­ва­ние недо­стат­ков – застав­ляет нас нахо­дить их. Наш недоб­рый  взгляд, я бы так ска­зала, начи­нает видеть пло­хое там, где его нет.

Любить ребенка – это быть доб­рым. Перед тобой хоро­ший чело­век – твой ребе­нок! Посмотри на него доб­рым  взгля­дом, тогда ты дей­стви­тельно уви­дишь, что он не балу­ется, а про­сто гоня­ется. Что он не обма­ны­вает, а шутит. Что он не врет, а боится ска­зать тебе правду. Что он не дер­зит, а отста­и­вает свое право иметь свое мнение.

Наш доб­рый взгляд на ребенка помо­жет нам понять его пове­де­ние. А поняв – найти доб­рые спо­собы  помочь ему про­яв­ляться по‑другому.

Любить ребенка: видеть в его поступках приобретение жизненного опыта

Ребе­нок появ­ля­ется на этот свет без какого‑либо жиз­нен­ного опыта. И весь про­цесс его жизни и есть полу­че­ние жиз­нен­ного опыта. И, как и любой жиз­нен­ный опыт, он состоит из проб, неудач, ошибок.

Он учится ходить – и столько раз упа­дет, прежде чем научится удер­жи­вать рав­но­ве­сие, сораз­ме­рять дви­же­ния с накло­ном, поло­же­нием тела.

Он учится опе­ри­ро­вать пред­ме­тами – и у него сразу ничего не полу­ча­ется. Он начи­нает скла­ды­вать кубики – и рас­сы­пает их. Берет в руки чашку – и про­ли­вает воду.

Ребе­нок наби­ра­ется жиз­нен­ного опыта. И я еще раз обра­щаю твое вни­ма­ние на то, что, как и любой жиз­нен­ный опыт, он состоит из мно­гих и мно­гих оши­бок, неудач­ных попыток.

И как уми­ляет нас, роди­те­лей, этот пер­вый, неудач­ный, но такой неле­пый, смеш­ной и милый жиз­нен­ный опыт! Они смешно падают на попку. Смешно, задом напе­ред напя­ли­вают на голову панамку. Они такие милые и забав­ные, когда, пыта­ясь само­сто­я­тельно есть, пач­кают себе всю рожицу!

И мы не видим в этом опыте ничего неудач­ного! Нас дей­стви­тельно уми­ляет этот дет­ский опыт про­жи­ва­ния жизни.

Но почему нас это не уми­ляет, когда став старше, ребе­нок при­хо­дит с улицы гряз­ный как поро­се­нок, потому что строил с дру­гом запруду в луже? Ведь он про­дол­жает наби­раться опыта! Он про­дол­жает опе­ри­ро­вать пред­ме­тами, только пред­меты эти – не чашка или кубики, а камни, ветки, вода в луже. И попро­буй, опе­ри­руя этими пред­ме­тами, остаться чистым!

Но этот опыт нам уже кажется неудач­ным. И за этот «опыт» мы по пол­ной про­грамме всып­лем ребенку – кто чем «богат»: кто нота­ци­ями, кто кри­ти­кой, кто наказанием!

Когда твой ребе­нок в два года наде­вает на себя твои туфли, или мажет себя твоей пома­дой, или вешает на плечо твою сумку, кото­рая воло­чится по полу – чтобы быть «как мама», – это так смешно, тро­га­тельно! Их попытки быть «как взрос­лые», их жела­ние дей­ство­вать «как боль­шие» – такие неле­пые, такие неук­лю­жие, но такие милые!

Но когда ребе­нок в пять лет не хочет ложиться спать, как взрос­лый папа, кото­рый нико­гда в это время не ложится спать, или раз­ре­зает нож­ни­цами ска­терть, как взрос­лая бабушка, кото­рая кро­ила сего­дня ткань, почему нас не уми­ляют эти попытки стать «как взрос­лые»? Почему мы пере­стаем видеть в их поступ­ках попытки (может быть, дей­стви­тельно неудач­ные!) пере­ни­мать взрос­лый опыт?

Когда твой ребе­нок в под­рост­ко­вом воз­расте, желая быть «как взрос­лый», начи­нает все­рьез кра­ситься или курить – почему мы видим в этом пре­ступ­ле­ние, пло­хой посту­пок, почему не видим в этом про­стой факт – ребе­нок учится взрос­лой жизни! Он, как и раньше, пере­ни­мает то, что видит вокруг, про­бует это. В чем его пре­ступ­ле­ние? Но мы кри­ти­куем и отвер­гаем ребенка вме­сто того, чтобы помочь ему отсе­и­вать ненуж­ный опыт, но пере­ни­мать пра­виль­ный и хороший.

Когда ребе­нок в два‑три года напя­ли­вает на себя вещи, очень ста­ра­ясь само­сто­я­тельно одеться, при­укра­сить себя – как мы вос­тор­га­емся и сме­емся! У каж­дого роди­теля были такие ситу­а­ции, когда перед его взо­ром пред­ста­вал оде­тый малыш, на кото­ром поверх пла­тьица надеты шор­тики или руки вдеты в шта­нины. Он так ста­рался! Он оде­вался! Он еще про­сто не знает, что и как надо надеть пра­вильно, поэтому у него и полу­ча­лось это так смешно, так нелепо, но так мило! И никто не кри­ти­ко­вал в эти минуты ребенка, не отвер­гал его за то, что он выгля­дит так нелепо. Все пони­мали – он по‑другому еще не умеет.

Но почему, когда ребе­нок, под­рас­тая, начи­нает сам  оде­ваться так, как нам не нра­вится – мы пере­стаем пони­мать, что он делает это, как умеет, с тем чув­ством вкуса или при­о­ри­те­тов, кото­рые у него есть. И мы направ­ляем на него поток кри­тики, вме­сто того, чтобы при­нять его право самому оде­ваться или помочь ему сфор­ми­ро­вать вкус.

Боль­шин­ство поступ­ков наших детей по сути своей и есть полу­че­ние опыта жизни. И, дей­стви­тельно, все­гда этот про­цесс про­хо­дит путем оши­бок, неудач­ных попыток.

Я помню рас­сказ одной милой жен­щины о том, как она, будучи малень­кой девоч­кой, хотела к мами­ному при­ходу зато­пить печь в доме. И помня, как это делала мама, сло­жила дрова в печь, подо­жгла их. Но она не знала, что надо открыть заслонку. Поэтому, когда дрова раз­го­ре­лись, дом начал напол­няться дымом. И она, опять же, не зная, что нужно делать, рас­пах­нула окна, думая, что дым уйдет. Но дом про­дол­жал запол­няться дымом.

Тогда она решила, что что‑то непра­вильно рас­то­пи­лось. И решила это поту­шить. Но она не знала, как поту­шить дрова в печи. Поэтому она выгребла из печи все горя­щие дрова на пол. Но дрова про­дол­жали гореть и чадить. Поэтому она залила их водой, чтобы они не горели. А потом при­шла мама. И уви­дела дома насто­я­щий ад. И выпо­рола ее за то, что она натворила.

А она так хотела встре­тить маму теп­лом! И ста­ра­лась «как боль­шая», как хозяйка рас­то­пить печь. И у нее это полу­чи­лось так, как только и могло полу­читься у неопыт­ного ребенка. И если бы мама – будучи муд­рой мамой! – уви­дела в этом поступке дочери ста­ра­ние, заботу о ней, маме, и попытки быть «как боль­шая», то она бы похва­лила дочь за само­сто­я­тель­ность, объ­яс­нила ей – в чем была ее ошибка, помогла бы ей убрать «послед­ствия» этого опыта, вме­сте с ней разо­жгла бы эту печь заново – с хоро­шим резуль­та­том. Тогда вся эта ситу­а­ция обер­ну­лась бы мгно­вен­ным науче­нием ребенка, при­об­ре­те­нием доче­рью жиз­нен­ного опыта. И не стала бы пор­кой со всеми печаль­ными послед­стви­ями – чув­ством вины, отвер­жен­но­стью, оди­но­че­ством, ощу­ще­нием неспра­вед­ли­во­сти – ведь она так старалась…

И именно потому, что дети учатся жить и про­сто не могут все сразу делать пра­вильно – хоро­шие по своей при­роде дети совер­шают ино­гда «нехо­ро­шие» поступки. Но согла­сись – неспра­вед­ливо назы­вать такие поступки «пло­хими».

Любить ребенка – это и зна­чит уви­деть в его поступ­ках попытки полу­че­ния, наби­ра­ния жиз­нен­ного опыта и помочь ему в этом.

И если мы уви­дим в поступ­ках ребенка полу­че­ние опыта, то пой­мем, что ребенка не за что кри­ти­ко­вать. Дей­стви­тельно, за что его кри­ти­ко­вать? За то, что он еще не умеет, не знает, как пра­вильно? За то, что про­бует? За то, что у него не полу­ча­ется? Но у кого – сразу все получается?

Но если мы, роди­тели, осо­знаем, что ребе­нок всего‑навсего полу­чает тот опыт, кото­рого у него еще нет, тогда у нас дру­гая задача – не оце­нить его неуме­лость, а помочь ему набрать, пройти этот опыт с мень­шим коли­че­ством оши­бок и неудач.

И нам, взрос­лым, пони­мая, что у ребенка отсут­ствует жиз­нен­ный опыт и вся его жизнь и есть набор, полу­че­ние этого опыта, нужно при­знать как факт, что ребе­нок еще много чего натво­рит в своей (и нашей!) жизни.

Он обя­за­тельно раз­ло­мает игрушки или что‑то из пред­ме­тов домаш­него оби­хода, – чтобы понять, как это сде­лано. Он что‑то разо­бьет, порвет, испач­кает – осва­и­ва­ясь в этом мире, учась что‑то делать.

Он «испор­тит» (с нашей, роди­тель­ской пози­ции!) много вещей своим вме­ша­тель­ством, изу­че­нием, вле­ко­мый осво­е­нием окру­жа­ю­щего мира.

Он наде­лает еще кучу оши­бок, совер­шит массу глу­по­стей – потому что еще не умеет посту­пать правильно.

Нас ожи­дает такая инте­рес­ная жизнь! Ску­чать нам не при­дется! Про­сто давай отно­ситься к этим вещам более мудро и спокойно.

Ребе­нок учится жить – это прекрасно!

Любить ребенка: уви­деть мотивы

– Но ведь он не только наби­ра­ется опыта, как вы гово­рите, он еще дер­зит, не слу­ша­ется, дерется, берет чужое. Он много чего тво­рит, что не впи­сы­ва­ется в «наби­ра­ние» опыта. А как же с этими поступ­ками быть? – именно так часто зву­чит вопрос родителей.

И ответ на этот вопрос прост – сна­чала нам нужно понять, что стоит за этими поступ­ками? Почему ребе­нок их делает? И это осо­зна­ние помо­жет нам решить – что делать с такими поступками.

Ведь у каж­дого поступка есть некие при­чины, есть мотивы, кото­рые и застав­ляют ребенка делать это. И если мы не раз­бе­ремся – почему ребе­нок так посту­пает, мы не смо­жем пра­вильно отреагировать.

И я обра­щаю твое вни­ма­ние на то, что раньше, в вос­пи­та­нии «по‑старому», в ответ на пло­хое пове­де­ние ребенка мы осуж­дали, читали нота­ции, ругали, нака­зы­вали. Мы что‑то делали . Мы совер­шали какие‑то дей­ствия  по отно­ше­нию к ребенку.

И в нашем новом отно­ше­нии к ребенку – нам надо сразу не делать,  а понять  – почему он это сде­лал? В этом прин­ци­пи­аль­ная раз­ница в отно­ше­нии к поступ­кам детей.

Глупо и непра­вильно сразу выда­вать какую‑то реак­цию на посту­пок ребенка, если ты не понял – почему это про­изо­шло? Что на самом деле про­изо­шло? Про­изо­шло ли что‑то дей­стви­тельно пло­хое – или это оценка с высоты тво­его роди­тель­ского поло­же­ния? Может, посту­пок – это тот жиз­нен­ный опыт, кото­рый про­хо­дит ребенок?

Нам не нужна поспеш­ность, если мы сами не хотим выгля­деть глу­пыми и огра­ни­чен­ными (какими нас видят ино­гда мно­гие дети!) после наших «муд­рых» и «педа­го­гич­ных» дей­ствий.

Нам нужно понять, что стоит за поступ­ком ребенка. Нам нужно понять мотивы его пове­де­ния. Только тогда мы можем пра­вильно и гра­мотно отре­а­ги­ро­вать на посту­пок ребенка.

И пер­вое, что нам нужно понять – это на кого направ­лено пло­хое пове­де­ние ребенка. Кому он вре­дит, на кого наце­лена его агрес­сия? Кому ста­но­вится плохо от его поведения?

Мы гово­рили с тобой об этом много раз – мы своим отно­ше­нием к детям очень часто сами создаем их ответ­ные реак­ции, поступки, кото­рые потом сами же и счи­таем пло­хими. Поэтому, прежде чем дей­ство­вать , при­ме­няя какие‑то воз­дей­ствия на ребенка, нужно понять – не сами ли мы создали такое поведение.

Если поступки, пло­хое пове­де­ние ребенка направ­лено на тебя, то, может быть, ребенка не устра­и­вают ваши отно­ше­ния? Может быть, он доби­ва­ется, чтобы ты обра­тил на него вни­ма­ние? Может быть, он мстит за что‑то? Тогда чем ты вызвал эту агрес­сию ребенка? Какие ты дей­ствия совер­шал в отно­ше­нии его? Где ты его заде­вал, если он сей­час стре­мится задеть тебя? Где ты его игно­ри­ро­вал, если он сей­час игно­ри­рует твои просьбы? Чем ты вызвал такое отно­ше­ние к себе?

Может быть, его пове­де­ние направ­лено на бабушку? Почему именно на нее? Может, бабушка сама довела до этого ребенка своим «вос­пи­та­нием» и полу­чает в ответ отклик?

Может быть, поступки направ­лены на млад­шего ребенка? Может быть, он само­утвер­жда­ется за счет брата? Тогда – хва­тает ли ему любви и при­ня­тия от роди­те­лей – если он ста­ра­ется уни­зить брата, чтобы ощу­тить свою цен­ность и зна­чи­мость? Может быть, он рев­нует брата? Может, зави­дует – тогда чему? Чего ему не хва­тает в отно­ше­ниях, если он сры­ва­ется на другом?

Очень часто агрес­сия ребенка направ­лена на самого себя. Мы уже знаем, что дети, недо­воль­ные собой, пере­гру­жен­ные чув­ством вины, счи­тая себя очень пло­хими, сами себя как бы нака­зы­вают новыми и новыми пло­хими поступ­ками. Но если это так, их не ругать надо, а помочь вер­нуть веру в себя – хороших.

Каж­дый посту­пок ребенка дей­стви­тельно имеет некую при­чину, побу­ди­тель­ный мотив.

Ребе­нок раз­бил в школе окно – почему? Почему он ока­зался в группе детей, кото­рые сто­яли и бро­сали камни? Что он нахо­дит там? Почему именно он отли­чился? Ему так важно отли­чаться? Ему так нужно одоб­ре­ние сверст­ни­ков? Почему? Может быть, потому что он не полу­чает дома этого одобрения?

Ребе­нок подрался – почему? Может быть, он защи­щал себя? Может быть, что‑то отста­и­вал? Может, это было выра­же­ние его агрес­сии? Тогда откуда в нем агрес­сия? Чем он недо­во­лен? На что или на кого он злится?

Ребе­нок про­гу­ли­вает уроки. Почему? Если он ходил в школу несколько лет, а потом пере­стал хотеть туда ходить, о чем‑то это гово­рит? Может, у него кон­фликт­ная ситу­а­ция с учи­те­лями или сверст­ни­ками? Может, он не хочет чув­ство­вать себя глу­пым и неуспеш­ным на каких‑то уро­ках, в кото­рых он отстал?

Он украл – почему? Почему не попро­сил? Боялся, что не дадут? На что такое важ­ное нужны ему деньги, что он идет на воров­ство? Чтобы купить что‑то, очень нуж­ное ему? Чтобы выде­литься или быть своим среди сверстников?

Ребе­нок врет. Может, не хочет при­зна­ваться, что посту­пил плохо, боясь стать пло­хим в твоих гла­зах? Может, про­сто не верит, что его пой­мут? Может, вра­нье дает ему воз­мож­ность создать о себе более выгод­ное пред­став­ле­ние? Может, он про­сто видит мир и жизнь по‑другому, и то, что ты счи­та­ешь вра­ньем, – его виде­ние или его фантазии?

Лжет только тот, кто боится.

Сен­ке­вич

Какие бы поступки детей мы ни ана­ли­зи­ро­вали – мы все­гда най­дем много воз­мож­ных при­чин такого пове­де­ния. И нам нужно найти ту един­ствен­ную, кото­рая и отве­тит на вопрос – почему это про­изо­шло. Она и опре­де­лит – как нам реа­ги­ро­вать на произошедшее.

Но если мы вни­ма­тельно поду­маем обо всех этих воз­мож­ных при­чи­нах – мы не уви­дим пло­хих причин.

Дей­стви­тельно, ребенку нужно само­утвер­жде­ние, и он про­сто вынуж­ден  полу­чать его где‑то, если не полу­чает дома. Что пло­хого в этом мотиве? Ничего!

Но, как ни странно, этот хоро­ший мотив ино­гда при­во­дит к пло­хим поступ­кам. Ребе­нок ста­ра­ется в чем‑то «отли­читься», делать то, за что его заува­жают сверст­ники, даже если это «что‑то» – плохое.

Отста­и­ва­ние своей пози­ции, защита каких‑то своих убеж­де­ний или мне­ний – хоро­ший мотив. Но при­во­дить он может и к дра­кам, и к вранью.

Отста­и­ва­ние чув­ства соб­ствен­ной зна­чи­мо­сти, цен­но­сти, жела­ние остаться в гла­зах дру­гих хоро­шим и люби­мым – тоже может при­во­дить и к вра­нью, и к прогулам.

Сколько бы поступ­ков наших детей мы ни ана­ли­зи­ро­вали, мы уви­дим, что все­гда есть какие‑то при­чины, застав­ля­ю­щие ребенка посту­пать «пло­хим» обра­зом. И при­чины эти, мотивы поступ­ков детей все­гда хорошие.

И если ты сам, про­ана­ли­зи­ро­вав поступки сво­его ребенка, доко­па­ешься до этих моти­вов, ты сам в этом убе­дишься: мотивы поступ­ков – все­гда хоро­шие, но они могут при­во­дить к пло­хим поступкам.

Точно так же, как мы, роди­тели, имея такие заме­ча­тель­ные мотивы – вос­пи­ты­вать наших детей, делать их лучше, – совер­шали ино­гда пло­хие поступки по отно­ше­нию к ним: уни­жали их, отвер­гали, раз­ру­шали их совер­шен­ство и целост­ность. Наши самые луч­шие побуж­де­ния не мешали нам посту­пать плохо. Чем наши дети отли­ча­ются от нас?

И если ты при­зна­ешь сам факт, что мотивы поступ­ков наших детей хоро­шие, – ты пой­мешь, что детей не за что ругать. Им нужно помочь, исходя из их самых луч­ших побуж­де­ний, нахо­дить пра­виль­ные сред­ства, уста­но­вить некие рамки, осо­знать некие правила.

Я помню как в дет­стве моей подружке, пяти­лет­ней Вальке, доста­лась от мамы порка – за то, что она, остав­лен­ная дома одна, к при­ходу мамы, чтобы ее «пора­до­вать», – выре­зала из штор цве­точки, куда ее рука доста­вала. Мама – не пора­до­ва­лась, уви­дев в поступке дочери край­нюю сте­пень балов­ства. Ох и орала Валька, когда ее пороли! А сколько обиды было в ней, когда она рас­ска­зы­вала мне, как ста­ра­лась к мами­ному при­ходу выре­зать побольше цве­точ­ков! Сей­час, смотря на эту ситу­а­цию со сто­роны, я пони­маю: никто из взрос­лых не уви­дел ничего хоро­шего в ее жела­нии пора­до­вать маму, никто не понял этих хоро­ших моти­вов, и глав­ное, ее непо­ни­ма­ния рамок и гра­ниц доз­во­лен­ного. Иначе бы ее не били, а спо­койно объ­яс­нили, что выре­зать цве­точки можно только из бумаги.

Любить ребенка – это и зна­чит понять, что им дви­жут все­гда самые хоро­шие побуж­де­ния, причины.

Любить ребенка – это найти, уви­деть, понять эти при­чины, при­во­дя­щие ребенка к кон­крет­ным (ино­гда пло­хим!) поступ­кам и поведению.

Любить ребенка – это, поняв эти при­чины, помочь ему в буду­щем дей­ство­вать правильно.

Совсем недавно мой дра­го­цен­ный внук совер­шил посту­пок – само­сто­я­тельно и тайно отре­зал себе челку.

– Мне нужны боль­шие нож­ницы, – ска­зал он мне, рабо­та­ю­щей за компьютером.

– Нет, доро­гой, боль­шие нож­ницы тебе брать нельзя, у тебя есть малень­кие, режь ими.

– Но мне нужно кое‑что отрезать…

– Подо­жди, я осво­бо­жусь, помогу тебе отре­зать, – отве­тила я и углу­би­лась в работу. Потом покор­мила его ужи­ном и уло­жила спать.

Утром, зайдя в ком­нату дочери, кото­рая повела ребенка в сад, я застала кар­тину «парик­ма­хер­ской». На полу лежали остри­жен­ные волосы, на стуле – машинка для стрижки волос. Вер­нув­ша­яся из дет­ского сада дочь сообщила:

– Мне при­шлось с утра стричь ребенка.

И в ответ на мое удив­ле­ние спросила:

– А ты не видела, он вчера отре­зал себе челку?

– Как отре­зал? – не поняла я, удив­ля­ясь, когда он мог это сде­лать и как я могла этого не заме­тить? Потом поняла – он сде­лал это перед сном. Потом, при­го­то­вив­шись ко сну, выклю­чил свет, лег в кро­вать и позвал меня – как все­гда поце­ло­вать его перед сном. Вот я в полу­мраке ком­наты и не заме­тила изме­не­ний в его внешности.

– Ты не пред­став­ля­ешь – он обкор­нал себе всю челку, про­сто отре­зал ее цели­ком. (Спу­стя неко­то­рое время, раз­би­ра­ясь в его ком­нате перед при­во­зом новой мебели, мы нашли эту челку лежа­щей за шка­фом. Это дей­стви­тельно была целая челка, отре­зан­ная, по‑видимому, одним дви­же­нием руки и спря­тан­ная за шкаф, чтобы никто не нашел!)

Ока­за­лось, у этого поступка – смеш­ного и одно­вре­менно непра­виль­ного – было (как все­гда во всех поступ­ках детей!) про­стое объ­яс­не­ние. В дет­ском саду дол­жен быть утрен­ник. Вос­пи­та­тель ска­зал ребенку, игра­ю­щему глав­ную роль в утрен­нике: «Тебе нужно постричься!».

Просьбу вос­пи­та­теля, кото­рого ребе­нок любил и ува­жал, конечно же, надо было выпол­нить! Но мамы, кото­рая стригла ребенка спе­ци­аль­ной машин­кой, дома нет, и она все никак не при­хо­дит. Маруся занята, и он знает, что ей нельзя мешать, когда она пишет. Но постричься надо – потому что об этом про­сила воспитательница.

Зна­чит, надо постричься самому! Что он и сде­лал! И утром, когда пора­жен­ная мама уви­дела, как он над собой «пора­бо­тал», – он и объ­яс­нил ей, что у него про­сто не было дру­гого выхода!

– Ну и как ты к этому отнес­лась? – спро­сила я у дочери.

– Как отнес­лась? Похва­лила его за само­сто­я­тель­ность. Ска­зала, что он моло­дец, потому что сам при­нял реше­ние и сам его осу­ще­ствил. Но объ­яс­нила ему, что стрижка – это слож­ный про­цесс и самому себе ее делать очень сложно. Попро­сила, чтобы в сле­ду­ю­щий раз, когда ему нужно будет постричься, он дождался моего при­хода, или позво­нил мне, или сооб­щил об этом тебе, в общем, чтобы он сам себя больше не стриг.

Мы посме­я­лись надо всей этой исто­рией. Еще больше посме­я­лись, когда нашли эту отре­зан­ную цели­ком и спря­тан­ную за шка­фом челку. Этим все и закон­чи­лось: ребе­нок дей­стви­тельно дей­ство­вал исходя из луч­ших мотивов!

Любить ребенка: понять его чувства

Одна хоро­шая «ответ­ствен­ная» мама, вос­пи­ты­ва­ю­щая сына, жало­ва­лась мне на кон­суль­та­ции, что ребенка не заста­вишь сесть за уроки, что он невни­ма­тель­ный и без­от­вет­ствен­ный. Она видела, что у ребенка нет инте­реса к учебе, что он пред­по­чи­тает смот­реть муль­тик или играть, а не делать домаш­нее зада­ние, что его не добу­дишься в школу. Она видела поступки ребенка, и поступки эти ей не нравились.

И она боро­лась с поступ­ками – тре­бо­вала бро­сить инте­рес­ную игру и садиться за уроки. Дотошно про­ве­ряла напи­сан­ное и застав­ляла по пять раз пере­пи­сы­вать. Запи­рала ребенка в ком­нате, пока не сде­лает уроки. Не пус­кала гулять во двор. Отка­зы­вала в слад­ком, потому что не заслу­жил своим без­от­вет­ствен­ным отно­ше­нием к учебе.

Но почему ребенку уже в пер­вом классе не хоте­лось идти в школу? Его чув­ство неуве­рен­но­сти, страх перед учи­тель­ни­цей, ссора с мальчишками‑одноклассниками, отчего он чув­ство­вал себя оди­но­ким и отверг­ну­тым в классе, – все это оста­ва­лось неви­ди­мым для нее. И ее ребе­нок оста­вался со всем этим – оди­но­кий и отверг­ну­тый еще и ею.

И когда она, придя на кон­суль­та­цию, выва­лила на меня все свои чув­ства по этому поводу – свое воз­му­ще­ние, него­до­ва­ние, свое разо­ча­ро­ва­ние в ребенке, свое отча­я­ние от соб­ствен­ного бес­си­лия, про­сто свою уста­лость и рас­строй­ство – я не могла удер­жаться, чтобы не ска­зать ей:

– Сколько чувств вы испы­ты­ва­ете! И как вам нра­вятся  ваши чув­ства! Как вы видите  свои чув­ства! Как ваш фокус вни­ма­ния направ­лен на ваши соб­ствен­ные чув­ства! А где чув­ства ребенка? А что вы зна­ете о них? Что чув­ствует ваш ребе­нок, если он не хочет идти в школу?

И мама – не могла отве­тить. Потому что, дей­стви­тельно, видела одни только внеш­ние про­яв­ле­ния ребенка и обра­щала вни­ма­ние только на свои соб­ствен­ные чувства!

И как часто это бывает с нами, роди­те­лями! Мы обра­щаем вни­ма­ние на свои чув­ства. В нас много своих чувств. В нас бывает много недо­воль­ства ребен­ком, воз­му­ще­ния им, его бес­сер­деч­но­стью или бес­чув­ствен­но­стью. В нас есть горя­чее него­до­ва­ние тем, что ребе­нок что‑то не делает, или что‑то делает не так. Мы испы­ты­ваем бес­си­лие, пере­жи­ваем разо­ча­ро­ва­ние или стра­даем от «эго­изма» детей.

Но так ли хорошо мы пони­маем и знаем чув­ства наших детей? Мы ино­гда даже забы­ваем, что дети – живые, чув­ству­ю­щие суще­ства. Что им может быть больно, что они могут огор­чаться или оби­жаться, что они могут стра­дать, пере­жи­вать, бояться, сты­диться, воз­му­щаться и ненавидеть!

Но если мы не пони­маем, не видим их чувств – как можем мы понять своих детей?!

Понять – зна­чит почувствовать.

Кон­стан­тин Станиславский

Но именно чув­ства ребенка явля­ются одним из глав­ных моти­вов, опре­де­ля­ю­щих все его пове­де­ние. Чув­ство оди­но­че­ства застав­ляет его совер­шать какие‑то поступки, чтобы при­влечь к себе вни­ма­ние (и как много среди таких поступ­ков – пло­хих, глу­пых, поспеш­ных!). Чув­ство нена­пол­нен­ной цен­но­сти и зна­чи­мо­сти – застав­ляет совер­шать какие‑то выходки, за кото­рые мы потом его кри­ти­куем. Жела­ние быть люби­мым, при­ня­тым – вле­чет его в отно­ше­ния (ино­гда далеко не луч­шие!), к людям (ино­гда далеко не луч­шим!). Уста­лость или про­сто пло­хое настро­е­ние, недо­воль­ство собой – при­во­дит его к «пло­хому пове­де­нию», к тому, что мы, взрос­лые, назы­ваем капри­зами, «мота­нием нервов».

Но мы, взрос­лые, сами ино­гда так же «плохо» себя ведем, сры­ваем свое раз­дра­же­ние на дру­гих, каприз­ни­чаем, совер­шаем глу­пые поступки, даже осо­зна­вая, что посту­паем непра­вильно. Мы делаем это тогда – когда нам плохо внутри ! Именно тогда, когда нам плохо внутри, когда мы полны нега­тив­ных чувств, – мы и ведем себя плохо «сна­ружи»! И наши дети, опять же, ничем не отли­ча­ются от нас, взрос­лых. Дети плохо себя ведут только тогда, когда им плохо внутри!  Вот почему нам, взрос­лым, и надо чув­ство­вать не только свои соб­ствен­ные чув­ства – но и обра­щать вни­ма­ние, пытаться понять – что чув­ствует ребенок!

И если мы видим пло­хое пове­де­ние ребенка – пер­вое, что мы должны сде­лать – это спро­сить себя – что он сей­час чув­ствует, если он так себя ведет!

Любить ребенка – это и зна­чит пони­мать его чувства.

Любить ребенка – это зна­чит, увидя пло­хое пове­де­ние ребенка, понять, что ему самому сей­час плохо – поэтому он так себя и ведет.

Любить ребенка – это зна­чит, поняв, что ему сей­час и так плохо – не делать ему еще хуже своей кри­ти­кой и непринятием.

Любить ребенка – это понять его чув­ства и помочь им изме­ниться. И, когда изме­нятся его чув­ства – изме­нится и его поведение.

Ребе­нок больше всего нуж­да­ется в вашей любви как раз тогда, когда он меньше всего этого заслуживает.

Эрма Бом­бек

Когда мы сами совер­шали какие‑то «пло­хие» поступки, про­дик­то­ван­ные нашей неуве­рен­но­стью или оди­но­че­ством, нашей потреб­но­стью в любви или жела­нием отсто­ять соб­ствен­ное досто­ин­ство – мы меньше всего нуж­да­лись в кри­тике, отвер­же­нии, нака­за­нии. Нам в такие минуты нужно было, чтобы нас кто‑то понял, помог нам понять, что с нами про­ис­хо­дит. Нам нужен был кто‑то, кто пове­рил бы в нас, под­ска­зал нам выход из ситу­а­ции. Нужен был кто‑то, кто бы нам посо­чув­ство­вал – в луч­шем смысле этого слова, почув­ство­вал бы то, что чув­ствуем мы, и, пони­мая нас, под­дер­жал нас в этой ситуации.

Ребенку в такие минуты тоже нужна под­держка – наше сочув­ствие, наше пони­ма­ние его чувств. И пони­ма­ние его чувств помо­жет нам найти ту пра­виль­ную инто­на­цию в раз­го­воре с ребен­ком, кото­рая помо­жет вме­сте с ним про­ана­ли­зи­ро­вать его поступки, не раз­ру­шая при этом его лич­но­сти кри­ти­кой и отвержением.

Если ты пони­ма­ешь, что за дра­кой, в кото­рой «отли­чился» твой ребе­нок, стоит обида, заде­тое само­лю­бие, жела­ние посто­ять за себя или потреб­ность пока­зать свое пре­вос­ход­ство, само­утвер­диться, то тогда вме­сто кри­тики: «Ты почему подрался, пло­хой маль­чишка! Разве можно так себя вести!» ты ска­жешь: «Я пони­маю, почему это про­изо­шло. Ты оби­делся на этого маль­чика и хотел посто­ять за себя. (Тебе важно было отсто­ять свое мне­ние… Ты хотел пока­зать, что ты силь­ный…) Я пони­маю, что есть при­чины, кото­рые заста­вили тебя так посту­пить. Но чтобы сто­ять за себя (отста­и­вать свое мне­ние, пока­зы­вать свою силу) – не обя­за­тельно драться. Драка – это пло­хой посту­пок. Поста­райся так больше не делать!»

Пони­ма­ние чувств ребенка помо­жет найти слова или дей­ствия, наи­бо­лее под­хо­дя­щие в этой ситу­а­ции для воз­дей­ствия на ребенка. Огра­дит тебя самого от поспеш­ных, непра­виль­ных дей­ствий по отно­ше­нию к ребенку, как когда ты дей­ство­вал, не учи­ты­вая его чувств и состояния.

«Что с ним про­ис­хо­дит?», «Что он сей­час чув­ствует?» – это вопросы, кото­рые на все дол­гие годы нашего сов­мест­ного пре­бы­ва­ния с ребен­ком должны зву­чать в нас. Именно так. Не «Что с ним делать?»,  а «Что с ним про­ис­хо­дит?».  Делать что‑то ты будешь потом – поняв, что с ним происходит.

Зорко одно лишь сердце, самого глав­ного гла­зами не увидишь.

Антуан де Сент‑Экзюпери

Много лет назад моя трех­лет­няя дочь, придя из дет­ского сада, заявила мне:

– Мама, я в дет­ский сад больше нико­гда в жизни не пойду!

Я уже не одна­жды слы­шала ее недо­воль­ство тем, что надо идти в сад, видела ее неже­ла­ние туда ходить, но каж­дый раз дежурно отве­чала ей: «Ты что, не пони­ма­ешь, нужно идти в сад… С тобой некому дома сидеть… Ты что, не пони­ма­ешь, маме нужно денежки зарабатывать…»

Сей­час же дочь гово­рила с такой кате­го­рич­но­стью, так «яростно», что я, удив­лен­ная этой инто­на­цией, этими чув­ствами, не отве­тила ей дежур­ной фра­зой, а спро­сила, что про­изо­шло, если она не хочет больше идти в сад.

– Я больше нико­гда в жизни не пойду в дет­ский сад, – ска­зала она опять кате­го­рично, – потому что меня в саду вос­пи­та­тель­ница назвала свиньей!

И начала рас­ска­зы­вать, рас­пла­кав­шись, как она кушала во время обеда и пила ком­пот, и как она поста­вила чашку с ком­по­том на стол, но чашка упала, и ком­пот про­лился на стол и на пол, и вос­пи­та­тель­ница ска­зала, что если она такая сви­нья, то будет есть из миски и жить в туалете…

– Я в дет­ский сад нико­гда в жизни не пойду! – закон­чила дочь так же кате­го­рично, и я, пожа­луй, впер­вые вдруг почув­ство­вала то, что чув­ствует мой ребе­нок: дей­стви­тельно – как можно после этого пойти в сад!

Но – «маме надо денежки зара­ба­ты­вать», и «с ней некому сидеть». Вече­ром я решила, что дочь я в сад, конечно, отведу, про­сто пого­ворю с вос­пи­та­тель­ни­цей, что так нельзя раз­го­ва­ри­вать с ребенком.

На дру­гое утро я раз­бу­дила дочь в сад. Она просну­лась, села в кро­ватке и сказала:

– Я не пойду в сад!

И запла­кала.

И я, глядя на нее, поняла, что я не могу туда ее отве­сти. Про­сто нельзя такого оби­жен­ного, оскорб­лен­ного, боя­ще­гося вос­пи­та­теля ребенка отве­сти в сад. Я про­сто чув­ство­вала то, что чув­ство­вала она, – и так пони­мала ее в ее чув­ствах! Я позво­нила на работу, объ­яс­нила, что у меня очень важ­ные обсто­я­тель­ства, и я сего­дня не могу прийти. Отпро­сив­шись с работы, я под­няла дочь и сказала:

– В сад ты сего­дня не пой­дешь, будем с тобой гулять, дома зани­маться делами. – И как она обра­до­ва­лась моим словам!

Мы про­вели дома вме­сте два дня. Два дня я не ходила на работу, пони­мая, что ребе­нок еще не ото­шел от страха и обиды. Что она не готова вер­нуться в ситу­а­цию, где почув­ство­вала себя уни­жен­ной. На тре­тий день я уго­во­рила ее пойти в дет­сад, заве­рив, что я пого­ворю с вос­пи­та­тель­ни­цей, и та больше нико­гда ее не обидит.

Я дей­стви­тельно пого­во­рила с вос­пи­та­тель­ни­цей, мягко и гибко, ска­зав ей, что я пони­маю ее уста­лость и пере­гру­жен­ность, что у нее очень слож­ная работа – сразу зани­маться столь­кими детьми, а я‑то с одним ино­гда не знаю, что делать. Поэтому я пони­маю, что она ино­гда может сго­ряча при­крик­нуть на ребенка или ска­зать что‑то рез­кое. Но у меня неж­ная и чув­стви­тель­ная девочка, кото­рая все очень близко при­ни­мает к сердцу. И на слово «сви­нья» она отре­а­ги­ро­вала так болез­ненно… Вос­пи­та­тель­ница, покрас­нев как маков цвет, мям­лила что‑то про то, что девочка ее не так поняла. Но поскольку я ее не кри­ти­ко­вала, а мягко про­сила обра­тить вни­ма­ние на тон­кость и чув­стви­тель­ность ребенка, то она заве­рила меня, что все будет хорошо, что она поста­ра­ется общаться с ребен­ком мягче, чтобы та ее не боялась.

А я, вер­нув­шись на работу, испы­тала силь­ней­шее затруд­не­ние, когда сотруд­ники стали рас­спра­ши­вать меня – из‑за чего я два дня не выхо­дила на работу? И когда я объ­яс­нила при­чину сво­его отсут­ствия, одна из сотруд­ниц – кате­го­рич­ная, застыв­шая жен­щина – бро­сила пре­зри­тельно: «Поду­ма­ешь, теля­чьи неж­но­сти…» Я не стала с ней спорить.

Но сей­час, когда вспом­нила об этом слу­чае, поду­мала, что слова ее были очень пра­виль­ными. Дей­стви­тельно, это были теля­чьи неж­но­сти. Потому что дети – как малень­кие телята – неж­ные, довер­чи­вые. Они живые и чув­ству­ю­щие. И нам, умным, пра­виль­ным и ино­гда бес­чув­ствен­ным взрос­лым, полезно чаще нахо­диться в их теля­чьих нежностях…

Любить ребенка: помнить себя маленькими

Много лет назад, когда я была малень­кой девоч­кой, я ходила в школу мимо боль­шой ака­ции, рас­ту­щей на углу сосед­ней улицы.

Эта была ака­ция с мощ­ным ство­лом, с вет­ками, рас­ту­щими высоко – не достать рукой. Она росла на пово­роте, и для меня, малень­кого ребенка, иду­щего в школу, до кото­рой нужно было пройти пеш­ком не одну улицу, она была одним из пунк­тов отсчета. Сна­чала будет ака­ция, потом – пово­рот на боль­шую улицу, потом – неболь­шое болото с ква­ка­ньем лягу­шек и бере­гом, порос­шим камы­шами, потом – авто­бус­ная оста­новка, на кото­рой лучше было не ждать авто­буса – в нашем рабо­чем поселке авто­бусы ходили редко и нере­гу­лярно, Потом, как на финиш­ной пря­мой, длин­ная улица вдоль шоссе, на кото­рое мама запре­тила выхо­дить, чтобы, не дай бог, машина не сбила. Потом, на пово­роте, – дом вред­ного маль­чишки, хули­гана и дво­еч­ника, кото­рый не раз драз­нил нас, дев­чо­нок, и одна­жды даже бро­сал в нас камни. Его дом я все­гда ста­ра­лась пройти быстро – на вся­кий слу­чай. Потом – несколько двух­эта­жек с дво­ром, пере­тя­ну­тым верев­ками, на кото­рых в любое время года суши­лось белье. И за ним, нако­нец, школа. А на обрат­ном пути – эти пункты отсчета шли в обрат­ном порядке. И ака­ция была послед­ним и самым желан­ным – за ней начи­нался пово­рот на мою улицу.

Много лет я, про­ходя мимо ака­ции, зади­рала голову вверх, чтобы полю­бо­ваться ее вет­ками, оста­нав­ли­ва­лась под ней в пору цве­те­ния, чтобы оку­нуться в густой слад­кий аро­мат. Ино­гда потро­гать ее, при­кос­нуться к ее мощ­ной коре. И все это дерево с силь­ным ство­лом, рас­ту­щее с накло­ном под неболь­шим углом, как бы еще более под­чер­ки­вало, отме­чало этот пово­рот, угол между двумя улицами.

Я ходила этой доро­гой несколько лет под­ряд, пока не пере­шла в дру­гую школу и марш­рут мой изменился.

Про­шло около трид­цати лет, и неожи­данно я попала в это место. Я шла своим дет­ским марш­ру­том, испы­ты­вая вол­не­ние. Я дошла до пово­рота, еще издали уви­дев зна­ко­мый наклон ака­ции. И оста­но­ви­лась в растерянности.

Потому что это была не она. И это не могла быть не она – какая еще ака­ция могла расти на этом месте? Но это была не она. И я поду­мала сна­чала, как поду­мала бы о чело­веке – поста­рела, усохла, уменьшилась.

На углу росло обыч­ное, совсем неболь­шое дерево, я бы даже ска­зала – малень­кое дерево для такой породы, как ака­ция. С неболь­шой кро­ной, до веток кото­рой я, встав на цыпочки, дотя­ну­лась рукой. С креп­ким ство­лом, кото­рый никак не назо­вешь мощ­ным. Я сто­яла у дерева, тро­гала его, пыта­ясь понять: куда все исчезло? Хотя что тут было пони­мать? Это я выросла и стала боль­шой. А дерево каким было, таким и оста­лось. И мне так понятно стало выра­же­ние «Когда дере­вья были боль­шими». Да, мое дет­ство – это было время, когда дере­вья были боль­шими, потому что я была малень­кой. Поэтому малень­кая ака­ция каза­лась такой боль­шой, креп­кой, а ее ветки – недосягаемыми.

И именно тут, стоя под этой обыч­ной ака­цией, вспом­нив о дет­ском ощу­ще­нии ее недо­ся­га­е­мо­сти, я и вспом­нила ситу­а­цию, свя­зан­ную с этой акацией.

Моя мама должна была вер­нуться после дли­тель­ного отъ­езда на учебу. Как я ждала ее воз­вра­ще­ния! И как я хотела к ее воз­вра­ще­нию сде­лать что‑то такое, что‑то при­ду­мать, как‑то ее встретить.

Мне хоте­лось встре­тить ее цве­тами, но где взять цветы пер­во­класс­нице, живу­щей в рабо­чем поселке, в кото­ром никто эти цветы не про­да­вал и на кото­рые у нее про­сто не было денег? И ответ мне под­ска­зала цве­ту­щая ака­ция – эти цветы были прямо над моей голо­вой. И эти цветы, казав­ши­еся мне такими недо­ся­га­е­мыми, с таким уди­ви­тель­ным аро­ма­том, кото­рый можно было вды­хать непре­рывно, пока­за­лись мне необык­но­вен­ным подар­ком для мамы. Мысль пора­до­вать маму цве­тами ака­ции была так вос­хи­ти­тельно кра­сива, что я заго­ре­лась этой идеей. (О, бед­ные дети! Как часто то, что они счи­тают важ­ным и таким необ­хо­ди­мым, чему, как они думают, должны обра­до­ваться их роди­тели, взрос­лым людям не кажется ни важ­ным, ни необ­хо­ди­мым, а ино­гда явля­ется про­сто неприемлемым!)

Пода­рок для мамы был най­ден. Оста­лось только его достать.

Я даже не делала попы­ток дотя­нуться до веток – они росли слиш­ком высоко. Нужно было лезть на дерево. Но это было для меня невоз­мож­ным. Не потому, что это было опасно, думаю, что я вполне могла бы долезть до ниж­них веток, усы­пан­ных гроз­дьями цве­тов. Но я была очень вос­пи­тан­ной, очень при­лич­ной девоч­кой. Я была при­мер­ной уче­ни­цей в классе – как могла я полезть на дерево, как маль­чишка! Поэтому ответ при­шел сам – нужно было попро­сить какого‑нибудь маль­чишку, чтобы он влез на дерево и нарвал мне цве­тов ака­ции. Маль­чишка тоже нашелся, он жил во дворе за забо­ром, у кото­рого росла ака­ция. Я даже знала, как его зовут, и одна­жды, идя из школы, уви­дев его во дворе, я, пре­одо­ле­вая стес­ни­тель­ность и робость, от кото­рой стра­дала, как очень послуш­ная и пра­виль­ная девочка, подо­звала его и сбив­чиво, но ста­ра­ясь быть очень убе­ди­тель­ной, попро­сила его залезть на дерево и нарвать мне цветов.

Маль­чишка был прак­тич­ным и совсем не таким «пра­виль­ным», как я. Он помол­чал, выслу­шав мою просьбу, потом сказал:

– Хорошо, я тебе нарву цве­тов, а ты мне запла­тишь рубль.

Рубль! Это слово про­зву­чало для меня как при­го­вор – ника­кого рубля у меня не было и быть не могло. Мне, семи­лет­ней девочке, давали пять копеек в день на пиро­жок в школь­ной сто­ло­вой, помимо уже опла­чен­ных школь­ных зав­тра­ков. А тут рубль!

Маль­чишка был несговорчив.

– Бес­платно сама лезь на дерево! – ска­зал он, почув­ство­вав себя хозя­и­ном поло­же­ния. Мы начали тор­го­ваться, если так можно ска­зать о раз­го­воре семи­лет­ней девочки и маль­чишки, кото­рому было лет девять‑десять.

– Хорошо, сколько денег ты можешь мне дать? – спро­сил он меня. И я быстро под­счи­тала – до при­езда мамы было четыре дня – зна­чит, я могла дать ему два­дцать копеек, отка­зав­шись от четы­рех вос­хи­ти­тель­ных горя­чих пирож­ков с повид­лом, кото­рые выпе­кала в школь­ной сто­ло­вой пова­риха тетя Маша, сама похо­жая на пыш­ный пирожок.

– Этого мало, – ска­зал он мне. – Давай еще чем‑то плати.

Но чем я могла запла­тить маль­чишке? И тогда он предложил:

– При­неси мне еще мелок из школы, тогда договоримся…

Мелок из школы! Это про­зву­чало для меня как еще один при­го­вор. Школь­ный мелок – это было богат­ство. Это была мечта каж­дого млад­шего школь­ника (не про­да­ва­лись тогда в мага­зи­нах наборы мел­ков!). Иметь мелок, кото­рым можно рисо­вать на асфальте клас­сики, про­сто рисо­вать – могли не все.

– Где же я могу взять тебе мелок? – ото­ро­пело спро­сила я.

– Как где? – уди­вился этот «непра­виль­ный» маль­чик. – В школе, где же еще.

– Ты хочешь, чтобы я украла мелок? – спро­сила я, не веря своим ушам.

– Ну да. А чего тут такого? Подо­шла на пере­мене и взяла неза­метно. У вас же мелки все­гда под дос­кой лежат. Это наша учи­тель­ница их на столе дер­жит – у нее не стащишь!

Я была настолько раз­дав­лена этим пред­ло­же­нием, что только голо­вой пока­чала, я не могла воро­вать. Я была для этого слиш­ком хорошо воспитана.

– Как зна­ешь, – фырк­нул маль­чишка, – я тебе свои усло­вия ска­зал – два­дцать копеек и мелок. Думай…

И я начала думать. Я думала по пути домой, я думала дома, пыта­ясь делать уроки. Я не хотела об этом думать, пони­мая, что этот маль­чик пред­ла­гает мне сде­лать такое, что об этом даже думать не стоит! Но – мама при­ез­жает через четыре дня, а подарка еще нет! А цветы ака­ции – что может быть лучше для подарка маме?

Утром сле­ду­ю­щего дня я при­няла реше­ние – я сде­лаю это. Я сде­лаю это ради мамы, чтобы ее пора­до­вать. Я сооб­щила этому пло­хому маль­чику, что выполню его усло­вия. Но как сложно мне было их выполнить!

Не съесть пиро­жок и отло­жить пять копеек – это было сущим пустя­ком по срав­не­нию с теми мораль­ными муче­ни­ями, кото­рые я испы­ты­вала, глядя на мелки, лежа­щие под школь­ной доской.

Эти новень­кие гра­не­ные белые мелки стали для меня нава­жде­нием! Я думала только о них, я отвле­ка­лась на уро­ках, я засты­вала, когда ока­зы­ва­лась рядом с дос­кой, глядя на такие желан­ные и такие недо­ся­га­е­мые мелки.

Пер­вые два дня я мучи­лась тем, что  мне надо сде­лать. Мне нужно украсть  – и эта мысль не давала мне покоя. Потом два дня я мучи­лась мыс­лью, как  это сде­лать. В классе посто­янно кто‑то был. Я боя­лась, что меня пой­мают на месте пре­ступ­ле­ния или кто‑то наябед­ни­чает. Я боя­лась, что учи­тель, заме­тив про­пажу мелка, спро­сит, кто его взял. И мне при­дется при­знаться – я ведь была хоро­шая и чест­ная девочка! Но разве можно было в этом при­зна­ваться! Но, если я не при­зна­юсь, я, кроме того, что стану воров­кой, стану еще и обманщицей!

Я вся в школе и дома истер­за­лась от этих мыс­лей. Я вся истер­за­лась, потому что время текло неумо­лимо, мама уже вот‑вот при­е­дет, а я еще никак не могла осу­ще­ствить свой план. Уже пят­на­дцать накоп­лен­ных копеек лежали, завер­ну­тые в клет­ча­тый лист бумаги на дне порт­феля. А я никак не могла украсть мелок!

И, нако­нец, свер­ши­лось! Я улу­чила момент и с бью­щимся серд­цем успела схва­тить мелок, выходя послед­ней из класса, когда шла домой. И всю длин­ную дорогу до дома я шла с этим бью­щимся серд­цем, с пыла­ю­щими щеками, жар кото­рых я про­сто ощу­щала. Я это сде­лала – я украла  мелок!

Маль­чишка полу­чил обе­щан­ное воз­на­граж­де­ние. С лов­ко­стью обе­зьяны он залез на дерево и нарвал мне цве­тов. Я, придя домой, поста­вила этот «букет» в банку с водой, спря­тав ее на под­окон­нике за штор­кой, чтобы мама не сразу их уви­дела. Пусть это будет для нее сюрпризом.

На сле­ду­ю­щий день я мча­лась домой из школы, отме­чая эти при­выч­ные пункты отсчета. Дом маль­чишки хули­гана… Авто­бус­ная оста­новка… Ака­ция на углу… Вот моя улица, вон виден мой дом, в кото­ром уже должна быть при­е­хав­шая мама, и я подарю ей сей­час необык­но­вен­ный букет, и как она будет рада!

Мама так обра­до­ва­лась, уви­дев меня! Она обни­мала меня и спра­ши­вала, как я себя вела, как я учи­лась, а я вырва­лась из ее рук, и при­мча­лась к ней со своим (таким «доро­гим» для меня!) буке­том. Я про­тя­нула маме цветы, она взяла их, поню­хала и, отло­жив в сто­рону, про­дол­жила спра­ши­вать меня и папу о чем‑то, рас­ска­зы­вать о своей поездке. Цветы лежали на столе, такие ненуж­ные, потом их убрали в кори­дор – мама что‑то выкла­ды­вала из сумок на стол. Вече­ром их, под­вяв­шие, бабушка выбро­сила в помой­ное ведро.

Я вспом­нила эту исто­рию, стоя под ака­цией. Вспом­нила свои дет­ские тер­за­ния – дей­стви­тельно тер­за­ния и муче­ния малень­кой души – что делать? Как сде­лать? Эти дет­ские чистые иллю­зии – как все пора­ду­ются тому, чему раду­ется он! Ведь реак­ция моей мамы (я не осуж­даю ее за это!) была совер­шенно нор­маль­ной реак­цией взрос­лого чело­века на несколько веток обыч­ной ака­ции. И на фоне радо­сти встречи, кучи инфор­ма­ции, кото­рой была полна она и все, кто ее ждал, эта ака­ция ровно ничего не зна­чила. Но только не для меня.

И именно ощу­ще­ние мира ребенка, пере­жи­ва­ний ребенка, ожи­да­ний ребенка – про­сто обру­ши­лись на меня, сто­я­щую под ака­цией, кото­рая во вре­мена моего дет­ства каза­лась такой большой.

Этот мир пере­жи­ва­ний, чувств, ожи­да­ний – был в каж­дом из нас, когда мы были детьми. И теперь уже наши милые дети живут в этом своем дет­ском – и совер­шенно не дет­ском по силе пере­жи­ва­ний, эмо­ций, ожи­да­ний, стра­стей, кото­рые они пере­жи­вают – мире! И понять этот мир и эти пере­жи­ва­ния можно, только если ты пом­нишь это время – когда дере­вья были боль­шими, а ты сам – был маленький.

Каж­дый раз, когда мы с тобой на стра­ни­цах этой книги гово­рили о мето­дах вос­пи­та­ния, о наших пере­ги­бах, или негра­мот­ном их при­ме­не­нии, я спра­ши­вала у тебя: «А как тебе было, когда с тобой обра­ща­лись? А что ты чув­ство­вал, когда по отно­ше­нию к тебе так вели себя твои роди­тели?» Я зада­вала эти вопросы только с одной целью – чтобы мы, вспом­нив себя малень­кими, могли лучше понять и почув­ство­вать наших детей.

Тот, кто не пом­нит совер­шенно ясно соб­ствен­ного дет­ства, – пло­хой воспитатель.

Мария Эбнер‑Эшенбах

Чтобы ни тво­рили наши дети сей­час – весь этот опыт дет­ских пере­жи­ва­ний у нас есть. Мы сами что‑то раз­би­вали или ломали, поэтому мы точно знаем – что чув­ству­ешь, когда что‑то лома­ешь или раз­би­ва­ешь. Мы полу­чали ино­гда пло­хие оценки, поэтому мы знаем, что чув­ству­ешь, когда идешь домой с ожи­да­нием реак­ции роди­те­лей! Мы знаем, какой стыд, рас­ка­я­ние и нелов­кость чув­ствует ребе­нок, когда пони­мает, что опять не оправ­дал надежд роди­те­лей, – потому что сами были такими детьми.

И если бы мы только пом­нили  – свое дет­ство и себя в своем дет­стве! Как легко нам было бы понять наших детей и какие дру­гие воз­дей­ствия мы бы на них оказывали!

Ино­гда на тре­нинге для роди­те­лей я пред­ла­гаю роди­те­лям вер­нуться в свое дет­ство, про­ве­сти там вир­ту­ально день своей дет­ской жизни – от момента про­сы­па­ния в своей кро­ватке до игр во дворе, или уро­ков в школе до ужина всей семьей – с ощу­ще­нием атмо­сферы семьи и всех своих дет­ских чувств, мыс­лей, переживаний.

И каж­дый раз роди­тели, воз­вра­ща­ясь в свое дет­ство – погру­жа­ются в целый мир ощу­ще­ний, кра­сок, запа­хов, нешу­точ­ных пере­жи­ва­ний, ожи­да­ний, разо­ча­ро­ва­ний. В целый мир чувств!

И каж­дый раз, обсуж­дая это, они пора­жа­ются этой глу­бине, мно­го­пла­но­во­сти дет­ских чувств, гло­баль­но­сти мира ребенка. И пора­жа­ются тому, что соб­ствен­ный ребе­нок часто кажется им каким‑то про­стей­шим суще­ством – какие, мол, у него могут быть пере­жи­ва­ния, какие проблемы?

Но дети – такие же люди как и мы, только с малень­кими телами.

Любить ребенка и зна­чит – пом­нить о глу­бине мира его пере­жи­ва­ний, о серьез­но­сти и важ­но­сти собы­тий, про­ис­хо­дя­щих в его жизни – соот­вет­ственно его мас­штабу. А для этого – пом­нить самого себя ребен­ком – со своим внут­рен­ним миром, глу­би­ной своих чувств, ожи­да­ний, разо­ча­ро­ва­ний. Именно это даст нам воз­мож­ность искрен­него сочув­ствия  ребенку.

Дет­ству сле­дует ока­зы­вать вели­чай­шее уважение.

Юве­нал

Я видела одна­жды, как пере­жи­вал внук отсут­ствие мамы. Она уехала в коман­ди­ровку, и он так ждал ее при­езда. И гру­стил, что мамы нет. И одна­жды, придя ко мне с этой своей гру­стью, он обра­тился с просьбой:

– Маруся, в мага­зине у метро такая игрушка, ее нужно купить…

– Нет, доро­гой, я не пойду в мага­зин, у меня много дел, я не могу тра­тить время, – отве­тила я ему.

– Ну, Мару­сенька, ну пожа­луй­ста, пой­дем, там такая игрушка… – про­дол­жал про­сить он.

– Детка, я пони­маю, что ты хочешь эту игрушку, – ска­зала я, – но я туда сего­дня не пойду… Это далеко, и у меня нет на это вре­мени. Попроси папу. Вы с ним сей­час поедете к бабушке, может, он согла­сится заехать в магазин.

– Нет, – грустно ска­зал ребе­нок, – папу не убе­дить… Я попрошу, но он, навер­ное, не согласится…

И когда при­шел папа, ребе­нок, с лицом, на кото­ром чита­лось искрен­нее, про­ник­но­вен­ное жела­ние, сказал:

– Пап, давай заедем в мага­зин – там такая игрушка…

– Нет, ника­кой игрушки, – ска­зал папа. – Мы опаз­ды­ваем, нам неко­гда заез­жать в магазин…

Ребе­нок опу­стил голову, вздох­нул обре­ченно. И я, наблю­да­ю­щая за всей этой сце­ной со сто­роны, уми­ли­лась этой гру­сти, даже печали – как все не складывается.

Он стал соби­раться. Начал обу­вать кроссовки.

– Наде­вай ботинки, – ска­зал папа.

– Но я хочу крос­совки. Я не люблю эти ботинки.

– Никита, на улице холодно, наде­вай ботинки… – ска­зал папа.

Ребе­нок начал наде­вать ботинки. И на его лице я уви­дела выра­же­ние искрен­него горя. Насто­я­щего горя, кото­рое испы­ты­вает ино­гда взрос­лый чело­век, когда все не полу­ча­ется, не скла­ды­ва­ется, когда день, как гово­рится, не задался. Одно к одному. Мама уехала. Игрушку не поку­пают. Крос­совки надеть не разрешают.

Это были дет­ские про­блемы, малень­кие про­блемы, малень­кие обиды. Но я знала – в мас­шта­бах ребенка – они были боль­шими, насто­я­щими. И он пере­жи­вал их серьезно, глу­боко, как взрос­лый чело­век пере­жи­вает свои боль­шие, взрос­лые про­блемы и горести.

Мое сердце про­сто пере­пол­ни­лось сочув­ствием к нему. Я же пом­нила свои дет­ские пере­жи­ва­ния и их мас­штабы – когда дере­вья были большими.

Я ото­звала зятя в сто­рону и попросила:

– Пожа­луй­ста, зай­дите с ним в мага­зин. Ты можешь не купить ему эту игрушку, если она того не стоит, но хотя бы зай­дите в мага­зин, чтобы вме­сте посмот­реть игрушки. Найди несколько минут, ему важно сей­час туда сходить…

Зять посмот­рел на меня удив­ленно, а я попы­та­лась объяснить:

– Он гру­стит, он очень пере­жи­вает, что мама не при­ез­жает, а тут еще одна беда – никто не пони­мает, как важно ему купить эту игрушку.

И когда они ушли, я поду­мала – как уяз­вим мир ребенка! Как тонко они чув­ствуют и пере­жи­вают! Гораздо тоньше, чем мы, взрос­лые, потому что мы уже стали тол­сто­ко­жими. И – как осто­рожно и бережно надо отно­ситься к этому тон­кому миру дет­ских переживаний!

Любить ребенка: разделить с ним ответственность

Рабо­тая в школе, я много раз наблю­дала ситу­а­ции, кото­рые меня про­сто ранили, тро­гали меня на уровне физи­че­ской боли. Эти ситу­а­ции повто­ря­лись часто, потому что были обыч­ной школь­ной прак­ти­кой – вызвать роди­те­лей «про­ви­нив­ше­гося» уче­ника и выска­зать им все, что дума­ешь об этом без­от­вет­ствен­ном уче­нике или о его без­об­раз­ном поведении.

Это была дей­стви­тельно рас­про­стра­нен­ная прак­тика (исполь­зу­е­мая, опять же, про­сто от бес­си­лия учи­те­лей: спра­виться с детьми теми мето­дами, кото­рые они знают, они не могут, поэтому вызы­вают роди­те­лей, чтобы на них «пере­ва­лить» про­блемы с ребен­ком!). Поэтому, про­ходя по школе, я часто видела эти «тройки» людей, похо­жих друг на друга.

Ситу­а­ция дей­стви­тельно выгля­дела все­гда оди­на­ково. Стоит учи­тель, стоит роди­тель, между ними – ребе­нок, кото­рого ругают. Роди­тель стоит со скорб­ным лицом. Ребе­нок стоит, опу­стив голову, потому что – пере­мена, все бегают, все видят, как его «чехво­стят». Один учи­тель – «на высоте», он чув­ствует себя про­сто про­ку­ро­ром, вер­ши­те­лем судеб. И несчаст­ной жерт­вой одновременно.

И я, про­ходя мимо, слышала:

– Я не знаю, что с ним делать, ведет себя без­об­разно… Тре­бо­ва­ниям моим не под­чи­ня­ется… Мешает рабо­тать с классом…

И в ответ – слова мамы:

– А я что, ему не говорю? Я ему сколько раз уже гово­рила… И папа ему гово­рил… Мы уже его и наказывали…

И между ними – мол­ча­щий ребе­нок, вино­вато опу­стив­ший голову.

Эта ситу­а­ция дей­стви­тельно выгля­дела все­гда оди­на­ково – два взрос­лых чело­века напе­ре­бой обви­няли ребенка. Учи­тель – чтобы пока­зать свое воз­му­ще­ние и весь мас­штаб про­вин­но­стей уче­ника. Роди­тель – чтобы оправ­даться и ска­зать – я здесь ни при чем!

Эта отстра­нен­ность от ребенка, оттор­же­ние его, когда на самом деле ему так нужна была под­держка, – и ранили меня. И каж­дый раз, видя это, я думала: «Ну мог бы роди­тель хоть руку на плечо ему поло­жить, чтобы ребе­нок почув­ство­вал, что он сей­час не один. Ну, дома выска­жешь ему все, ну зачем тут‑то под­пе­вать учи­телю, делая ребенку еще боль­нее…» Но роди­тели, в боль­шин­стве своем, только ста­ра­лись оправдаться:

– Да мы уже сами не знаем… Ника­кие методы не помо­гают… Оста­лось, навер­ное, только пороть его…

И меня так каж­дый раз пора­жали эти вза­им­ные обви­не­ния. И я думала: «Но ведь это же ваша сов­мест­ная ситу­а­ция – если он плохо учится или чему‑то не научился! Это ситу­а­ции и учи­тель­ской ответ­ствен­но­сти – если ребе­нок плохо учится или плохо себя ведет. Это ситу­а­ция и роди­тель­ской ответ­ствен­но­сти. Если ребенку плохо в школе, где он чув­ствует себя глу­пым, неуспеш­ным, это ваша общая  ситу­а­ция». Но каж­дый сни­мает вину с себя и пере­кла­ды­вает ее на ребенка. Каж­дый чув­ствует себя «чистым» и пра­вым – ведь они «вос­пи­ты­вают» ребенка. Но если это «вос­пи­та­ние» будет про­дол­жаться, то ребе­нок вообще в школу не захо­чет идти! (А если он нор­маль­ный ребе­нок – скоро он и домой не захо­чет идти!)

В языке нянек не должно быть погрешностей.

Квин­ти­лиан

Мы, роди­тели, часто недо­вольны ребен­ком и обви­няем его в том, что он такой, какой есть. Но недо­воль­ство своим ребен­ком в боль­шин­стве слу­чаев осно­вано на наших соб­ствен­ных про­ма­хах и недоработках.

Мы дей­стви­тельно что‑то недо­де­лы­ваем или делаем непра­вильно, если наши дети про­яв­ля­ются так, как про­яв­ля­ются. Неза­ви­симо от про­вин­но­стей ребенка – пло­хая учеба или бес­по­ря­док в ком­нате – в них про­сле­жи­ва­ются наши, роди­тель­ские «следы». Хотя обви­няем в этих про­вин­но­стях мы все­гда одних лишь детей.

Но кто своей кри­ти­кой отбил у ребенка вся­кую охоту учиться? Кто вырас­тил «лен­тяя»? Кто не при­учил ребенка к дис­ци­плине? Кто не был систе­ма­ти­чен в при­ви­тии ребенку навы­ков акку­рат­но­сти? Эх, найти бы этих людей! Это, конечно же, не мы! Нам себя обви­нять не в чем. Нужно обви­нять ребенка!

– Вечно у тебя бес­по­ря­док! – гневно гово­рит папа ребенку. Но был ли он для ребенка при­ме­ром порядка? Он сам посто­янно раз­бра­сы­вает вещи, он сам не может найти нуж­ную ему вещь на столе под кипой бумаг. На его полке в шкафу, в его гараже такой же бес­по­ря­док. Но себя он не ругает. За что?

Долог путь поуче­ний, коро­ток и успе­шен путь примеров.

Луций Сенека

– Ах, у меня‑то посто­ян­ный поря­док, меня в этом упрек­нуть нельзя, – воз­му­щенно гово­рила мне как‑то одна мама. – А вот у него в ком­нате посто­ян­ный бес­по­ря­док. Его ком­ната похожа на помойку. Я, что ли, его этому учила?!

Нет, мама этому  не учила. Вопрос опять‑таки в том – как,  каким спо­со­бом, в какой инто­на­ции она «учила» ребенка наво­дить поря­док, если он этому не научился, если напе­ре­кор маме его ком­ната похожа ино­гда на помойку!

Хотим мы этого или нет, но наши дети – это про­дукт нашего воз­дей­ствия на них! Нашего . Поэтому нам нужно честно раз­де­лить с ребен­ком ответ­ствен­ность за его про­ступки, при­знать свою роль, свое уча­стие в про­изо­шед­шем. И пре­кра­тить обви­нять в этом одних только детей, а заду­маться – что нам нужно изме­нить в отно­ше­ниях с ребен­ком, чтобы он начал про­яв­ляться по‑другому.

Как ска­зала одна мама:

– Я недавно в запале спро­сила дочь: «И кто тебя учил таким мане­рам?» – и сама тут же себе мыс­ленно и отве­тила: «Да я же и учила! Кто, кроме меня?» Конечно, я не учу ее созда­вать бес­по­ря­док или ходить в гряз­ной обуви, но сама именно это и создаю. А потом сама и нота­ции по этому поводу читаю. Надо понять – как же я так делаю – что полу­чаю именно такой результат!..

И в этом – еще одно важ­ное пони­ма­ние – что такое раз­де­лить ответ­ствен­ность  с ребен­ком за совер­шен­ные им поступки.

Мы все время хотим вос­пи­ты­вать своих детей  – но все, что делают наши дети, все их пло­хие поступки – это важ­ный повод для нас, роди­те­лей, разо­браться с самими собой,  – что мы  делаем непра­вильно, если ребе­нок так поступает.

Твой ребе­нок сего­дня со зло­стью толк­нул пер­во­класс­ника, разо­злил на уроке учи­тель­ницу. Не потому ли, что ты с утра по пути в школу наорал на него?

Твой ребе­нок с груп­пой «пло­хих» детей раз­бил в школе окно, чтобы зара­бо­тать при­ня­тие и авто­ри­тет среди сверст­ни­ков. Не потому ли, что вчера ты отвергла его за какую‑то про­вин­ность, лишив его вся­кого авто­ри­тета в твоих глазах?

Твой ребе­нок каприз­ни­чал и плохо себя вел по пути в дет­ский сад. Не потому ли, что ты с утра забыла ска­зать ребенку, как любишь его, не успела обнять его, при­лас­кать, потому что что‑то более важ­ное – бигуди, зво­нок по теле­фону, глажка юбки – поме­шали сде­лать это?

Думаю, у каж­дого роди­теля най­дется много подоб­ных ситу­а­ций для ана­лиза – как я создал эту ситу­а­цию, когда ребе­нок про­явился таким обра­зом? Это очень инте­рес­ное заня­тие – найти себя, уви­деть себя в таких «дет­ских» ситу­а­циях. И если ты зай­мешься таким ана­ли­зом, ты уви­дишь: мы, роди­тели, – везде!

Любить ребенка – это озна­чает при­знать свою ответ­ствен­ность за все, что про­ис­хо­дит с ним. И учиться отве­чать за все про­ис­хо­дя­щее вместе.

Любить ребенка: дать воз­мож­ность перспективы

Соро­ка­лет­няя жен­щина рас­ска­зы­вала мне, как одна­жды в дет­стве стро­гая мама наря­дила ее в новое пла­тье и, отправ­ляя гулять на улицу, стро­гим голо­сом ска­зала: «При­дешь гряз­ная – убью!»

Она пошла во двор и сна­чала очень боя­лась сде­лать хоть одно нелов­кое дви­же­ние, с ужа­сом пред­став­ляя, что с пла­тьем может что‑то про­изойти. Но потом во двор вышли дети, нача­лась игра. Посте­пенно страх отпу­стил ее, и она начала играть, как все дети. Но в про­цессе игры кто‑то толк­нул ее в неле­пой дет­ской схватке. Она спо­ткну­лась, упала, под­ни­ма­ясь, насту­пила на край пла­тья. Послы­шался треск ткани, и к ужасу она уви­дела свое пла­тье – изма­зан­ное, с ото­рван­ной оборкой.

Ощу­ще­ние ужаса она запом­нила на всю жизнь – она ведь была абсо­лютно уве­рена, что теперь мама ее убьет. Она начала пла­кать, и пла­кала так отча­янно, что дру­гие мамы, нахо­див­ши­еся во дворе, собра­лись вокруг нее и напе­ре­бой начали успо­ка­и­вать. Но ничего не помо­гало – потому что ребе­нок знал, что мама ее убьет.

Пред­ставь себе, какое потря­се­ние испы­тала девочка, какой ужас она испы­тала по‑настоящему, если взрос­лые люди, поняв, отчего она так пла­чет, даже не стали ее уго­ва­ри­вать, чтобы она успо­ко­и­лась, а стали искать выход из ситуации.

Ее при­вели домой к одной из жен­щин, где пла­тье сняли, пости­рали, про­гла­дили, чтобы высу­шить. Затем ее повели на сосед­нюю улицу, где нахо­ди­лось ате­лье мод. Там жен­щины объ­яс­нили ситу­а­цию работ­ни­кам ате­лье – и ото­рван­ную оборку при­шили так, что и следа не оста­лось. И только после того, как девочка убе­ди­лась, что ничего не заметно, она успокоилась.

Я опи­сала эту ситу­а­цию, чтобы пока­зать тебе – дети при­ни­мают все все­рьез, они нам верят. Мы для них – зна­чи­мые люди. Поэтому наше мне­ние, оценка, кото­рым они верят, как без­услов­ной правде о них, зву­чит для них ино­гда как при­го­вор. Осо­бенно, если мы гово­рим им это часто, ука­зы­вая им на какие‑то их каче­ства, уме­ние или неуме­ние. Они нам дей­стви­тельно верят. И счи­тают наше мне­ние о них – конеч­ным, как диа­гноз, кото­рый мы им ставим.

Мама на кон­суль­та­ции гово­рила мне печаль­ным голо­сом, обреченно:

– Стихи запо­ми­нает плохо. Памяти совсем нет!

И я в оче­ред­ной раз уди­ви­лась – как легко и без­думно роди­тели ста­вят свои диа­гнозы, обре­кая ребенка именно на под­твер­жде­ние этого диагноза.

– Но оттого, что вы гово­рите это сво­ему ребенку, он не ста­нет лучше запо­ми­нать, – каж­дый раз при­хо­ди­лось мне гово­рить. – Наобо­рот, бла­го­даря вам он уже знает , что он плохо запо­ми­нает, что памяти у него нет … Он при­ни­мает это как конеч­ный вывод о нем…

Мы сами лишаем наших детей воз­мож­но­стей роста, рас­кры­тия каких‑то спо­соб­но­стей, ставя такие «диа­гнозы».

Я помню, как удив­ля­лась каж­дый раз, видя рисунки внука, – дол­гое время он рисо­вал насто­я­щие «каляки‑маляки», какие рисуют малыши, а не дети его воз­раста. Его ровес­ники в дет­ском саду рисо­вали уже раз­вер­ну­тые кар­тины, пока­зы­вая даже пер­спек­тиву, мас­штаб, отра­жая мимику лиц, – он же рисо­вал чело­веч­ков по прин­ципу – точка, точка, два кру­жочка, ротик, носик, огу­ре­чик… Я пони­мала – какие‑то моз­го­вые струк­туры еще не сфор­ми­ро­ваны, поэтому он так при­ми­тивно и «непра­вильно» для его воз­раста рисует. И никто из нас, взрос­лых, не гово­рил – не уме­ешь ты рисо­вать… Про­шло время, и как‑то неза­метно для всех нас – ребе­нок вдруг стал рисо­вать, стал пере­да­вать и пер­спек­тиву, и мас­штаб, и выра­же­ния лиц. Про­сто – никто не поста­вил ему «окон­ча­тель­ный» диа­гноз, лишив его пер­спек­тивы уметь рисовать.

(Сколько раз на тре­нин­гах, пред­ла­гая взрос­лым людям нари­со­вать что‑то, нуж­ное в про­цессе каких‑то упраж­не­ний, я слы­шала: «Я не умею рисо­вать!» – «Откуда ты это зна­ешь? – спра­ши­вала я. – Кто тебе это ска­зал? Ты про­сто начни – и ты не смо­жешь не уметь! Не умеют только те, кто знает , что не умеет и уже не про­бует…» И дей­стви­тельно, ино­гда в тече­ние несколь­ких дней тре­нинга люди начи­нают уметь  рисо­вать! Потому что про­сто отме­няют «диа­гноз», постав­лен­ный им в детстве.)

Часто именно наши роди­тель­ские «диа­гнозы» при­во­дят к более тяже­лым послед­ствиям, чем уме­ние или неуме­ние что‑то делать. Наши мне­ния и оценки ино­гда при­во­дят детей к тре­вож­но­сти, к неве­рию в себя, к опус­ка­нию рук, к обреченности.

Даже наше, каза­лось бы невин­ное: «Ну и что ты натво­рил? Что ты сде­лал, я тебя спра­ши­ваю!», ска­зан­ное тра­гич­ным голо­сом по поводу не такого уж зна­чи­мого поступка ребенка, вызы­вает у него ощу­ще­ние, что про­изо­шло что‑то страш­ное. Ино­гда, опять же, даже не желая этого, мы вызы­ваем в ребенке ощу­ще­ние непо­пра­ви­мо­сти слу­чив­ше­гося, обре­чен­но­сти оттого, что он натво­рил то, что нельзя изме­нить! И это может при­ве­сти к насто­я­щей тра­ге­дии (и такие слу­чаи бывают!) – к само­убий­ству ребенка, когда он не может жить под гру­зом соб­ствен­ной вины и «пло­хо­сти», вну­шен­ной ему, пусть и неосо­знанно, не спе­ци­ально, такими вот кара­ю­щими родителями.

Мы как бы при­го­ва­ри­ваем  ребенка к какому‑то опре­де­лен­ному пове­де­нию, сооб­щая ему о конеч­но­сти своих выво­дов о нем и его поступках.

Я слы­шала рас­сказы мно­гих взрос­лых людей о том, как «пре­сле­дуют» их и во взрос­лой жизни такие вот «при­го­воры» родителей.

Как мамино заме­ча­ние, повто­рен­ное много раз в дет­стве: «Гос­поди! Ну что это за нака­за­ние такое!» – дол­гие годы вызы­вало в чело­веке чув­ство вины, неуве­рен­но­сти в себе, даже боязнь стро­ить серьез­ные отно­ше­ния с парт­не­ром. Дей­стви­тельно – кому надо такое нака­за­ние! Зачем собой – таким – пор­тить людям жизнь?

Как мамино «про­ро­че­ство»: «Ничего пут­ного из тебя не полу­чится!», ска­зан­ное из‑за дет­ских шало­стей и непо­слу­ша­ния – пре­сле­до­вало чело­века всю жизнь. И в ситу­а­ции любой неудачи, такой есте­ствен­ной для любого чело­века, про­жи­ва­ю­щего свою жизнь, эти слова всплы­вали в голове как при­го­вор – гово­рила же мама, ничего пут­ного из меня не получится…

Как «про­ро­че­ство»: «По такому хули­гану, как ты, тюрьма пла­чет!» – сбы­ва­лось в самом реаль­ном смысле – рано или поздно чело­век попа­дал в тюрьму. (И сколько их, попав­ших в тюрьмы, в дет­стве были запро­грам­ми­ро­ваны роди­те­лями, поста­вив­шими своим детям такой страш­ный «диа­гноз»!)

Мы подробно и глу­боко рас­смот­рим, как фор­ми­ру­ются пред­став­ле­ния ребенка о самом себе под воз­дей­ствием оце­нок и мне­ний роди­те­лей, как фор­ми­ру­ется их образ соб­ствен­ного «Я», в книге «Искус­ство быть родителем».

Но уже сей­час, осо­зна­вая наши про­ро­че­ские,  «твор­че­ские» спо­соб­но­сти, мы должны понять – ребе­нок не дол­жен узна­вать от нас о таких вот бес­пер­спек­тив­ных сце­на­риях его жизни!

Любить ребенка и зна­чит – научить его в любой ситу­а­ции, при любом неуспехе или неудаче видеть пер­спек­тиву, верить в себя, искать и нахо­дить выход из любой ситу­а­ции. Согла­сись, ты, как взрос­лый чело­век, живу­щий взрос­лой жиз­нью, зна­ешь, как это важно. Как важно не опус­кать руки в любой ситу­а­ции. Как важно верить в то, что все обя­за­тельно будет хорошо…

Но для этого – нам нужно дать воз­мож­ность ребенку уви­деть выход, «неко­неч­ность» любого факта, поступка. Помочь ему осо­знать, что все может изме­ниться , что у него есть силы испра­вить ошибку, стать лучше, силь­нее. Ведь мы, взрос­лые, знаем, что все меня­ется, что все «не конечно». Именно этим зна­нием  нам и нужно поде­литься. Об этом нам им нужно рассказать.

И никто, кроме нас, не рас­ска­жет нашим детям, что у них есть воз­мож­ность остаться хоро­шими даже после пло­хих поступ­ков.  Может быть, это одно из самых важ­ных пред­став­ле­ний, кото­рые мы должны сфор­ми­ро­вать у наших детей. Эти пред­став­ле­ния дей­стви­тельно под­дер­жат их в жизни. За них дети будут нам по‑настоящему благодарны.

А для этого – нужно, опять же, помочь ребенку осо­знать при­чину своих поступ­ков – так легче будет понять, как изме­нить ситу­а­цию, где найти выход.

А для этого, опять же, нам нужно иметь свой доб­рый взгляд  на ребенка. Как на хоро­шего ребенка, а не как на пре­ступ­ника, по кото­рому уже тюрьма пла­чет! Вот в этих объ­яс­не­ниях и вере в хоро­шего ребенка, у кото­рого, даже если он совер­шит пло­хой посту­пок, оста­ется пер­спек­тива испра­виться и остаться хоро­шим чело­ве­ком – и есть насто­я­щее выра­же­ние любви!

Ребе­нок куса­ется – надо ска­зать ему, что он скоро вырас­тет и пере­ста­нет кусаться. Что все малень­кие дети куса­ются, но потом все перестают.

Ребе­нок взял чужую вещь – потому что еще мал и не может про­ти­виться своим жела­ниям. Но он обя­за­тельно вырас­тет и узнает, что у каж­дого чело­века есть свои вещи и их брать можно, только спро­сив, раз­ре­шит ли этот чело­век взять при­над­ле­жа­щую ему вещь. И он обя­за­тельно научится этому и вырас­тет чест­ным  человеком.

Ребе­нок подрался, так как отста­и­вал себя. Но со вре­ме­нем он пой­мет, что отста­и­вать себя можно не только дра­кой. Он научится дого­ва­ри­ваться, он научится выби­рать себе дру­зей, с кото­рыми не при­дется драться.

Ребе­нок нагру­бил взрос­лым, но он обя­за­тельно научится вести себя так, чтобы не оби­жать дру­гих людей, чтобы не сры­вать на них свое настро­е­ние. Все это при­хо­дит с возрастом.

Ребе­нок дол­жен узнать, что он – нор­маль­ный. Что он – «такой». Про­сто он чему‑то еще не научился, что‑то совер­шил необ­ду­манно. Но у него есть воз­мож­ность испра­вить все свои ошибки. У него есть воз­мож­ность перемен.

Мы должны помочь детям осо­знать, что все меня­ется. Что его застен­чи­вость со вре­ме­нем прой­дет, что дру­зья у него обя­за­тельно появятся, что двойку он обя­за­тельно испра­вит, что после «безот‑ вет­ной» любви – обя­за­тельно при­дет дру­гая, что жизнь нико­гда не кон­ча­ется, пока ты жив…

Вот почему, опять же, нам, взрос­лым, – так важно пом­нить себя малень­кими. Нам нужно ска­зать нашим детям, что мы пони­маем их, потому что сами в дет­стве – ино­гда брали чужое или обма­ны­вали, дра­лись или полу­чали двойки. Но из нас выросли хоро­шие, нор­маль­ные люди.

Мы для наших детей должны быть образ­цами пер­спек­тивы в жизни. Вот почему нам нужно пом­нить свое дет­ство и гово­рить с нашими детьми о своем дет­стве. О любви, кото­рая кон­чи­лась у тебя так печально, о твоих пере­жи­ва­ниях, кото­рые про­шли  со вре­ме­нем. О твоей робо­сти, кото­рая про­шла  со вре­ме­нем. О твоих ссо­рах со сверст­ни­ками, с кото­рыми ты потом поми­рился .

Все­гда есть место пере­ме­нам к лучшему!

Любить ребенка: признать его уникальность и неповторимость

Каж­дый раз, про­водя тре­нинг для роди­те­лей, я прошу их нари­со­вать, изоб­ра­зить сво­его ребенка в виде цветка. И потом рисунки эти – как яркая лужайка – лежат в цен­тре зала, и мы рас­смат­ри­ваем их – какие они все раз­ные, непо­хо­жие друг на друга.

И так видна эта уни­каль­ность в рисун­ках! Вот – яркая роза с креп­кими листьями, с колюч­ками. Вот неж­ная лилия. Вот ромашка на тон­ком сте­бельке. Вот оду­ван­чик – яркий, жел­тый. Какие раз­ные наши дети!

Наши дети в реаль­ной жизни и есть раз­ные, уни­каль­ные и непо­вто­ри­мые, как эти нари­со­ван­ные цветы. Они и про­яв­ля­ются по‑разному, как роза или как лилия, как ромашка или оду­ван­чик. И как бы мне, маме, ни хоте­лось, чтобы мой ребе­нок был розой, но мой ребе­нок ею не ста­нет, если он, напри­мер, уже лилия. Он такой, какой есть, каким его создал Бог. Но мы все время хотим, чтобы наши дети были какими‑то дру­гими, не при­ни­мая их такими, какие они уже есть!

Мало того, мы хотим видеть детей такими, как мы сами. Чтобы они ели то, что мы для них при­го­то­вим по соб­ствен­ному вкусу. Читали то, что мы любим читать, и зани­ма­лись тем, что нам самим интересно.

Обра­ща­юсь опять к при­меру с цве­тами. Если я, напри­мер, – оду­ван­чик, то я хочу, чтобы у меня вырос клон оду­ван­чика. Но у нас не рож­да­ются, не полу­ча­ются клоны оду­ван­чи­ков – полу­ча­ются маки или ромашки, розы или неза­будки – совсем дру­гие дети. Со сво­ими вку­сами, при­стра­сти­ями, склон­но­стью читать дру­гие книги (или с нелю­бо­вью к чте­нию!), зани­ма­ю­щи­мися совсем дру­гими делами. И я как мать не пони­маю, как можно часами сидеть за ком­пью­те­ром вме­сто того, чтобы читать книги! (Я же в дет­стве не сидела за ком­пью­те­ром, а читала книги – где уж мне понять!) И я хочу, чтобы он быстро встал из‑за ком­пью­тера и взял книгу!

Но ребе­нок не дол­жен меня во всем повто­рять. Он – не я.

Я помню, как раз­ве­се­лил меня одна­жды внук, ука­зав мне на эту непо­хо­жесть. Про­ез­жая через деревню в живо­пис­ном лесу, мы купили несколько кулеч­ков аро­мат­ной зем­ля­ники. Сна­чала мы съели мой куле­чек зем­ля­ники. Спу­стя какое‑то время внук достал свой кулечек.

– Ты меня уго­стишь зем­ля­ни­кой? – спро­сила я.

Он заду­мался, глядя на неболь­шой куле­чек. Мне стало весело наблю­дать его «задум­чи­вость».

– Да ладно тебе, неужели ты будешь жад­ни­чать? – спро­сила я. – Я ведь тебя уго­щала зем­ля­ни­кой! – при­вела я основ­ной аргумент.

На что внук совер­шенно серьезно ответил:

– Маруся, но я же – не ты!

И я про­сто рас­хо­хо­та­лась от этого ответа. Вот уж, дей­стви­тельно, – я же не он, и он – не я! То, что я решила чем‑то поде­литься, не озна­чает, что дру­гой чело­век дол­жен этим делиться. Он может делиться, если захо­чет! И каж­дый чело­век сам выби­рает – что ему делать и как про­яв­ляться, потому что он – дру­гой! Внук уго­стил меня зем­ля­ни­кой, выбрав такое реше­ние сам, а не повто­рив мое. Но я часто в ситу­а­циях, когда ждала от него какого‑то удоб­ного для меня пове­де­ния, или не полу­чала жела­е­мого мной поступка, вспо­ми­нала его: «Маруся, но я же – не ты!»

И если бы мы только пом­нили, что наши дети – не мы. Они – другие.

Каж­дый ребе­нок – дру­гой. И он не дол­жен любить то, что любишь ты, хотеть то, что хочешь ты. Ему нужны его  усло­вия для его  жизни. У него свой  цвет, свой  запах. Ему нужна своя  почва.

Любить ребенка – это и зна­чит при­знать его отдель­ность  от тебя и при­знать его право быть собой , а не тобой.

Дети – это дей­стви­тельно отдель­ные от нас души и отдель­ные от нас тела. Как бы нам ни хоте­лось его вырас­тить под себя – мы не имеем права этого делать. Мы не имеем права пере­де­лы­вать его в оду­ван­чик или лилию, как нам хоте­лось бы. Нельзя идти про­тив Божьей воли.

Но пока все методы, какими мы поль­зо­ва­лись, «гово­рили» ребенку – ты ненор­ма­лен, ты непра­виль­ный. Ты не такой. И мы реально ино­гда уро­до­вали детей, потому что пыта­лись при­жи­вить к ним чужие цветы, нару­шая тем самым их при­род­ную направ­лен­ность. Или обла­мы­вали колючки, ведь нам нра­ви­лись «глад­кие», послуш­ные дети! Или обры­вали яркие листья – скром­нее надо быть!

Но любить ребенка – это поз­во­лить ему оста­ваться собой, тем цвет­ком, каким его создал Бог. И вырас­тить этот цве­ток кра­си­вым, силь­ным, ярким, – во всей его красе.

Любить ребенка – это помочь ему рас­крыть все его ресурсы, спо­соб­но­сти, талант, вло­жен­ные в него.

Но при этом нам, взрос­лым, нужно пони­мать, что каких бы дости­же­ний и свер­ше­ний мы ни хотели бы от наших детей, какими бы силь­ными и яркими их ни рас­тили, есть уни­каль­ность ребенка, его пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ские осо­бен­но­сти, кото­рые уста­но­вят некие границы.

Совер­шенно нера­зу­мен тот, кто счи­тает необ­хо­ди­мым учить детей не в той мере, в какой они могут усва­и­вать, а в какой только сам он желает.

Ян Камен­ский

Может быть, тебе хочется, чтобы твой ребе­нок все делал быст­рее, но он флег­ма­тик, он мед­лен­ный, он такой по при­роде. Может быть, тебе хочется, чтобы он быст­рее или легче запо­ми­нал стихи, но таковы свой­ства его памяти. Может быть, ты бы хотел, чтобы он хорошо пел, но ему «мед­ведь на ухо насту­пил». Может быть, тебе бы хоте­лось, чтобы он стал успеш­ным фигу­ри­стом или тан­цо­ром, но он не спо­со­бен по своим физи­че­ским дан­ным стать ими.

И любить ребенка – это в первую оче­редь при­нять его таким, какой он есть. И цель моих воз­дей­ствий на него – помочь ему вырасти собой , но в луч­шей своей, самой силь­ной и яркой версии.

В этом и есть вся раз­ница в целях вос­пи­та­ния «по‑старому» и вос­пи­та­ния «по‑новому». Либо я его «обо­рву» всего под себя, с помо­щью кри­тики, поуче­ний, отвер­же­ния и сде­лаю таким, каким хочу видеть, не забо­тясь о нем и его мне­нии. Либо я приму его таким, какой он есть, и помогу ему быть собой, но силь­ным и жиз­не­стой­ким, чтобы он про­рос в любой точке мира, чтобы он выстоял в любую непо­году, в любую бурю, чтобы у него были колос­саль­ные силы жить.

И нам, роди­те­лям, хорошо было бы пом­нить еще одну вещь. Нет хоро­ших детей или пло­хих детей. Как нет хоро­ших цве­тов или пло­хих. Они раз­ные. И каж­дый – другой.

Твой ребе­нок – уни­каль­ное созда­ние. Есть дру­гие – умнее или кра­си­вее, актив­нее или спо­кой­нее, но они дру­гие. И твой ребе­нок, воз­можно, нико­гда не будет запо­ми­нать стихи, как дочь подруги, но он при­ду­мает свои. Он не будет так акку­ратно засти­лать постель, как стар­ший ребе­нок, но нари­сует как­тус, как никто другой.

Никто так не сме­ется, как твой ребе­нок, и никто так вредно не ноет. Никто так не пора­дует тебя, как твой ребе­нок, и никто так не огор­чит. Никто так тепло и тесно не обхва­тит твою шею сво­ими ладо­шками, никто так кра­сиво не спит, раз­бро­сав во сне руки и ноги, с лицом ангела, как твой ребе­нок. И ник‑ то так не оби­дит тебя, никто так больно не ранит твое сердце своим невни­ма­нием, как твой ребенок.

Он – твой ребе­нок. Твой и такой, какой есть.

И надо с этим ребен­ком быть и жить, и помо­гать ему расти и стать боль­шим. А для этого при­нять его таким, каков он есть, во всей красе его уникальности.

Любить ребенка – это и зна­чит, в первую оче­редь, при­нять ребенка и ценить его таким, какой он есть.

Любовь – это награда, полу­чен­ная без заслуг.

Рикарда Хух

Наши дети должны осо­зна­вать свою цен­ность для нас. Цен­ность таких, какие они есть. Цен­ность без­услов­ную, вне зави­си­мо­сти от их внеш­но­сти, оце­нок, пове­де­ния, успе­хов. Про­сто это мой ребе­нок, и он для меня ценен.

Каж­дый ребе­нок про­сто дол­жен знать, что его, такого, какой он есть, любят и ценят. Что есть люди (а мы – самые цен­ные и зна­чи­мые люди для него!), кото­рые ценят и любят его. И это – луч­ший сти­мул для детей быть хоро­шими для нас!

Любить ребенка: видеть его хорошим

Если я как роди­тель хочу вырас­тить лич­ность – боль­шого, уве­рен­ного, силь­ного, умного, само­сто­я­тель­ного чело­века, – то он дол­жен знать об этом. Дол­жен знать, что он – такой! Тогда у него есть воз­мож­ность стать именно таким (как раньше – когда мы назы­вали ребенка лен­тяем или неря­хой, созда­вая для него «воз­мож­ность» стать именно таким!).

Поэтому нам нужно видеть их силь­ными и само­сто­я­тель­ными, доб­рыми и умными и сооб­щать им об этом.

«Но как я могу видеть его хоро­шим, если он уже так себя заре­ко­мен­до­вал? Если совер­шает пло­хие поступки?» – такой вопрос часто задают родители.

Но вер­нись к тому, что посту­пок не есть ребе­нок. И даже когда он совер­шает пло­хой посту­пок, он оста­ется хоро­шим, со всем необ­хо­ди­мым набо­ром ресур­сов, нуж­ных для пере­мен к луч­шему. И наша роди­тель­ская задача – помочь ему рас­крыть эти ресурсы, помочь ему уви­деть в себе силы и спо­соб­но­сти к переменам.

Конечно, если отно­ситься к ребенку только исходя из того, что он сде­лал, – то на неко­то­рых детях вообще надо «поста­вить крест» и выне­сти вер­дикт – «кон­че­ный чело­век». Но если идти в глубь поступка, то все­гда можно (при самом пло­хом поступке ребенка!) обра­титься к его хоро­шим сто­ро­нам: «Ведь ты же доб­рый , а оби­дел бабушку…» «Ведь ты же силь­ный , ты смо­жешь!», «Ты же спо­соб­ный  – ты смо­жешь испра­вить эти оценки!»

Ребе­нок может оши­баться, он может совер­шать пло­хие поступки – как и мы. Каж­дый из нас когда‑то оши­бался и совер­шал поступки, кото­рые не нра­ви­лись учи­те­лям или роди­те­лям. Но важна не ошибка ребенка, не сам посту­пок, а то, что мы выбе­рем уви­деть в поступке, в самой ситу­а­ции, в ребенке. Важно – какого ребенка мы хотим видеть перед собой – пло­хого или хоро­шего. Что мы в нем «отме­тим», что мы в нем «тро­нем». Будем ли мы «отме­чать» пло­хое в нем:

– Бес­со­вест­ный! Вечно ты что‑то натворишь!

Или ска­жем:

– Конечно, учи­тель­ница права, это пло­хой посту­пок. Но я знаю – ты хоро­ший  маль­чик. Ты умный , поэтому сам пони­ма­ешь, что посту­пил плохо. Я уве­рен, что ты доб­рый  и не делал это со зла. Я верю, ты можешь  вести себя по‑другому.

И вера в «хоро­шего» ребенка – это луч­ший сти­мул к пере­ме­нам. Ему хочется под­твер­дить твое хоро­шее мне­ние о нем. Ему хочется сво­ими хоро­шими поступ­ками пока­зать, что он именно такой, каким ты его увидел.

Я при­сут­ство­вала одна­жды при сцене, когда мой пяти­лет­ний пле­мян­ник, что назы­ва­ется, «мотал маме нервы». Он демон­стра­тивно не хотел ее слу­шать, не откли­кался, когда его звали, а на просьбы убрать игрушки – раз­ва­лил сло­жен­ную из куби­ков башню.

Я подо­шла к нему, при­села около него, посмот­рела в его глаза и сказала:

– Детка, что с тобой? Ты же такой хоро­ший маль­чик! Ты такой актив­ный, такой умный! Ты уже уме­ешь читать, ты даже научился играть в шах­маты! Ты само­сто­я­тельно ходишь в сад. Ты такой инте­рес­ный чело­век, у тебя на все есть свое мне­ние, и вдруг – так себя плохо сей­час вел, как будто это не ты! Ты же доб­рый, отзыв­чи­вый, пони­ма­ю­щий маль­чик, но мама сего­дня пять раз позвала тебя, а ты делал вид, что не слы­шишь… Ты что, мой доро­гой? Что с тобой случилось?

Это все, что я ему ска­зала. Но он дей­стви­тельно тут же, что назы­ва­ется, на гла­зах изме­нил свое пове­де­ние. Собрал игрушки и пошел к маме поин­те­ре­со­ваться – чего это она его звала. И так забавно и тро­га­тельно было наблю­дать, как он дей­стви­тельно ста­ра­ется быть тем хоро­шим чело­ве­ком, кото­рого я в нем уви­дела и о кото­ром ему рассказала.

Дети все­гда откли­ка­ются на наш доб­рый взгляд, направ­лен­ный на них, на наше хоро­шее, доб­рое обра­ще­ние с ними.

Есть еще одна важ­ная при­чина, почему нам нужно видеть хоро­шее в наших детях и сооб­щать им об этом.

Осва­и­вать любой навык, делать любое дело, испра­вить любой непра­виль­ный посту­пок ребенку легче в осо­зна­нии соб­ствен­ных ресур­сов, сил, спо­соб­но­стей. Если я ребенка обес­силю, ска­зав, что он глу­пый, тупой, бес­тол­ко­вый, – то с чем ему, напри­мер, уроки делать? И как с этим осо­зна­нием себя глу­пым, тупым и бес­тол­ко­вым – хотеть их делать? Но если обра­ща­юсь к силь­ным сто­ро­нам ребенка и говорю ему: «Ты у меня спо­соб­ный. Ты ста­ра­тель­ный. Ты усид­чи­вый. Если ты поста­ра­ешься, у тебя все полу­чится! Я верю в тебя!» – то ему хочется что‑то делать, и он чув­ствует в себе силы это делать.

Вот почему мы и должны исполь­зо­вать в вос­пи­та­нии наших детей методы, кото­рые поз­во­ляют ребенку чув­ство­вать себя силь­ным, боль­шим, уве­рен­ным в себе.

Когда я поощ­ряю ребенка убрать игрушки своей верой в него хоро­шего , акку­рат­ного, когда я хвалю его за убран­ные игрушки и удив­ля­юсь, искренне и радостно чистоте в его ком­нате – это луч­ший спо­соб, чтобы он захо­тел наво­дить поря­док, чем сто моих тре­бо­ва­ний: «Когда же ты, наконец…»

Когда я вос­хи­ща­юсь чисто­той  ребенка, его ясными глаз­ками, чистым, све­жим, вкус­ным запа­хом его рта – это луч­шее, что я могу сде­лать для того, чтобы он любил умы­ваться и чистить зубы.

Потому что все, послан­ное с любо­вью, при­ни­ма­ется. Все, послан­ное с нелю­бо­вью, отвергается.

Именно поэтому детей надо хва­лить. Про­сто необ­хо­димо хва­лить, чтобы они узнали о себе – какие они хорошие.

Я сразу слышу встре­во­жен­ные голоса – как это хва­лить? Ведь его же можно испор­тить? Можно перехвалить?

Каж­дый раз, слыша это, я гово­рила, смеясь:

– Не вол­нуйся, в мире столько «доб­рых» людей, кото­рые сооб­щат тво­ему ребенку, что он балов­ник или бес­то­лочь, что твоя задача – хотя бы сгла­дить, ком­пен­си­ро­вать раз­ру­ши­тель­ное вли­я­ние чужих нега­тив­ных оценок.

Но поду­май, – опять же, обра­ща­юсь я к роди­те­лям, кото­рые боятся испор­тить ребенка похва­лой. Почему мы так не боя­лись испор­тить ребенка кри­ти­кой? При­том, что реально пор­тили их, ино­гда про­сто раз­ру­шали (а мой опыт психолога‑практика поз­во­ляет мне ска­зать – ино­гда откро­венно уро­до­вали своих детей!).

Про­сто уди­ви­тель­ная ситу­а­ция полу­ча­ется: кри­ти­кой мы не боя­лись  испор­тить ребенка, а про­сто пор­тили . А когда тебе пред­ла­гают хва­лить его, ты гово­ришь: «Ах, я могу его испор­тить!» Да ты хотя бы ком­пен­си­руй то, что ты сам уже раз­ру­шил, не говоря о нега­тив­ном вли­я­нии социума!

Но, чтобы ты не боялся испор­тить ребенка, нужно про­сто при­дер­жи­ваться пра­вила – хва­лить ребенка нужно за сде­лан­ное, но не хва­лить ни за что. Похвала ни за что – дей­стви­тельно, чре­вата неадек­ватно завы­шен­ной само­оцен­кой. Но когда мы про­сто заме­чаем дости­же­ния ребенка, его ста­ра­ния, его, пусть малень­кие, но все же резуль­таты – мы должны сооб­щать ему о них, тем самым сти­му­ли­руя его к буль­шим резуль­та­там, к боль­шему старанию.

Я знаю по опыту обще­ния с роди­те­лями, что боль­шин­ство роди­те­лей, при­вык­ших заме­чать недо­статки и ука­зы­вать на них, почти не умеют хва­лить. И говоря ребенку: «Нико­гда бы не поду­мал, что ты можешь это сде­лать!» или: «Видишь, ты не только бало­ваться уме­ешь!», они искренне счи­тают, что таким обра­зом хва­лят ребенка. Но это не похвала, а кри­тика, замас­ки­ро­ван­ная под похвалу. Мно­гие роди­тели ино­гда про­сто не знают, что такое хвалить.

Поэтому я при­вожу спи­сок таких слов, обра­ще­ний, фраз, кото­рые помо­гут нам про­яв­лять к ребенку любовь, помо­гут фор­ми­ро­вать их веру в себя.

Моло­дец!

У тебя хорошо получается!

Я вижу – ты старался!

Здо­рово!

У тебя это полу­чи­лось, поздравляю!

Я была уве­рена, что ты сможешь!

Отлич­ная работа!

Я тобой горжусь!

Это гораздо лучше, чем раньше!

Мои поздрав­ле­ния!

Смотри, как хорошо у тебя получилось!

Ты рас­тешь на глазах!

Как ты быстро все сделал!

Как акку­ратно!

Классно!

Так дер­жать!

Ты очень понятливый!

Как при­ятно, когда ребе­нок так все понимает!

Бес­по­добно!

Боль­шое тебе спасибо!

Ты мой помощник!

Что бы я без тебя делал?

Спа­сибо, что отло­жил свои дела и помог мне!

У тебя золо­тые руки!

Ты пре­взо­шел себя!

Отлично!

Ты меня порадовал!

Как ты много сделал!

Как кра­сиво!

Ты сам это придумал?

Неужели ты это сде­лал сам?

Я бы так не смог, как ты!

Пре­красно!

Вели­ко­лепно!

Ты – умница!

Ты ответ­ствен­ный!

Ты уже боль­шой и самостоятельный!

Я за тебя спокойна!

Я рад за тебя!

Я верю в тебя!

Пред­ставь себе, что ты нач­нешь одоб­рять ребенка, заме­чать его хоро­шие про­яв­ле­ния, отме­чать его дости­же­ния, ука­зы­вать на силь­ные и хоро­шие сто­роны его лич­но­сти. Сколько радо­сти ты вызо­вешь в ребенке таким отно­ше­нием к нему. И сколько жела­ния – про­дол­жить быть таким же хоро­шим – для тебя!

Луч­ший спо­соб сде­лать детей хоро­шими – это сде­лать их счастливыми.

Оскар Уайльд

Ведь если бы тебя так хва­лили твои близ­кие, сослу­живцы, началь­ники – за все сде­лан­ное тобой – за погла­жен­ную рубашку, за при­го­тов­лен­ный ужин, за хорошо про­ве­ден­ные пере­го­воры, – в каком пре­крас­ном настро­е­нии ты бы пре­бы­вал, сколько бы в тебе появи­лось сил, энер­гии и жела­ния действовать!

И все то, о чем мы гово­рим с тобой, можно све­сти к одному про­стому выводу – ребенка нужно поощ­рять, побуж­дать к хоро­шему пове­де­нию, хоро­шим поступ­кам. И я уве­рена – поощ­ре­ние рабо­тает гораздо эффек­тив­нее пори­ца­ния и нака­за­ния. Думаю, ты и сам это уже пони­ма­ешь. Нам только нужно научиться поощ­рять, потому что пори­цать и «сти­му­ли­ро­вать» нака­за­нием или угро­зами мы уже умеем. Как ска­зала одна девочка:

– Ну почему роди­тели мне все время гово­рят: «Не будешь хорошо учиться, мы не купим тебе мобиль­ный теле­фон!» Ну почему бы им не ска­зать: «Будешь хорошо учиться, мы купим тебе мобиль­ный теле­фон!» Мне так больше нра­вится и так больше хочется учиться!

Любить ребенка: давать реальную оценку ситуации

Хва­лить ребенка, видеть его хоро­шим, отме­чать его дости­же­ния – совсем не озна­чает, что ребе­нок дол­жен нахо­диться в ситу­а­ции без кон­троля. Без оценки поступ­ков. В попу­сти­тель­стве и вседозволенности.

Я не при­зы­ваю только вос­пе­вать и вос­хи­щаться ребен­ком. Ребенку нужна наша оценка, кор­рек­ция, помощь в осо­зна­нии «не тех» поступ­ков. И оценка поступ­ков ребенка должна быть прав­ди­вой и реаль­ной. Если он совер­шил пло­хой посту­пок – он дол­жен знать, что он совер­шил пло­хой посту­пок. Но оценка его реаль­ного поступка не должна быть кри­ти­кой.  Она должна быть ана­ли­зом .

И при этом ана­лизе поступка ребе­нок дол­жен остаться хоро­шим , но дол­жен осо­знать, что он сде­лал что‑то непра­вильно и почему он это сделал.

– Ты полу­чил двойку, потому что пото­ро­пился сде­лать домаш­нее зада­ние. А пото­ро­пился потому, что не было вре­мени – ты потра­тил его на игру, на про­смотр муль­ти­ков. Если бы ты уде­лил домаш­нему зада­нию доста­точно вре­мени, у тебя бы все полу­чи­лось хорошо. Ведь ты можешь хорошо учиться, можешь полу­чать хоро­шие оценки. И когда ты отно­сишься к уро­кам ответ­ственно – так и полу­ча­ется! – так может зву­чать реаль­ная оценка и ана­лиз ситуации.

А вот так – не должна:

– Гово­рила я тебе – делай уроки! Как об стенку горох! Что за ребе­нок такой бестолковый!

И ука­зы­вать на недо­статки, и ана­ли­зи­ро­вать непра­виль­ное пове­де­ние ребенка можно очень кор­ректно и миро­лю­биво, не раз­ру­шая его веру в себя.

Можно про­сто пошу­тить и уже этим дать оценку его поступку, но без кри­тики и унижения.

– Ну ты, конечно, классно бьешь чашки! Это уже вто­рая чашка на этой неделе! Если такими тем­пами пой­дет, нам скоро не из чего будет пить чай! Давай ты будешь отно­ситься к чаш­кам с боль­шим ува­же­нием, они же не вино­ваты, что ты торо­пишься! – И оценка ситу­а­ции дана, и тре­бо­ва­ние роди­те­лей про­зву­чали, и при этом самого ребенка не «уби­вают» из‑за этой чашки.

Или.

– Да, вот это раз­мах – вот это бес­по­ря­док! Ты зна­ешь, создать такой бес­по­ря­док может только боль­шой чело­век! У меня, навер­ное, так бы не полу­чи­лось! Ну у тебя и мас­штабы! Ну, раз у тебя были спо­соб­но­сти наве­сти такой колос­саль­ный бес­по­ря­док – зна­чит, в тебе таятся такие же мощ­ные силы, чтобы из него сде­лать поря­док! Давай! Дер­зай! – И реаль­ная оценка дана. И ожи­да­ния роди­те­лей прозвучали.

Ребенку дей­стви­тельно нужна откры­тая, чест­ная и доб­рая  – я это осо­бенно под­чер­ки­ваю – обрат­ная связь. Он дол­жен полу­чать чест­ную и прав­ди­вую оценку его поступ­ков, но с верой в хоро­шего  ребенка, кото­рый, конечно же, испра­вит ошибку, в кото­ром есть силы быть хоро­шим, доб­рым – дру­гим, не таким, каким он был в этой ситуации.

Любить ребенка: слушать и слышать его

Ребе­нок нуж­да­ется в нашем при­ня­тии, в под­держке и пони­ма­нии. Ему важно делиться с нами сво­ими пере­жи­ва­ни­ями, чув­ствами. Он открыт к обще­нию, стре­мится к нему (до тех пор, пока мы, взрос­лые, не «закры­ваем» его довер­чи­вость и откры­тость чувств).

Но чтобы общаться с ребен­ком, нам нужно научиться слу­шать его. И, что еще важ­нее, слы­шать его. И если мы нахо­дим время выслу­шать его и ста­ра­емся услы­шать, то тем самым уста­нав­ли­ваем дове­ри­тель­ный кон­такт с ребен­ком, фор­ми­руем чув­ство бли­зо­сти. Тогда нам, роди­те­лям, будет гораздо легче вза­и­мо­дей­ство­вать с ним. Потому что нам будет понятно, что с ним про­ис­хо­дит. Потому что, вни­ма­тельно выслу­ши­вая его запросы, обсуж­дая с ним какие‑то важ­ные для него темы, мы помо­гаем ему осо­знанно отно­ситься и к самому себе, и к своим поступ­кам, и к дру­гим людям. И все это без кри­тики и поуче­ний. Про­сто – в дове­ри­тель­ном разговоре.

Но чтобы этот дове­ри­тель­ный раз­го­вор про­изо­шел – нужно выпол­нить несколько условий.

Слы­шать ребенка – это, в первую оче­редь, смот­реть ему в глаза. Без этого нет насто­я­щего слу­ша­ния. Есть види­мость , что мы слу­шаем. Но если нет кон­такта наших глаз, зна­чит, нет кон­такта наших душ. Тогда какой же это близ­кий разговор?

Но, увы, чаще всего мы слу­шаем своих детей между делом.

Мы жарим кот­леты, глядя на кот­леты, и слу­шаем ребенка. (Тогда – с кем ты сей­час раз­го­ва­ри­ва­ешь, если фокус тво­его вни­ма­ния – на кот­ле­тах?) Мы смот­рим теле­ви­зор, следя за сюже­том, и раз­го­ва­ри­ваем с ребен­ком. И как часто мы, слу­шая вот так, не заме­чаем, упус­каем важ­ность каких‑то вопро­сов, каких‑то инто­на­ций, кото­рые зву­чат в речи детей. Ведь они часто посы­лают нам шиф­ро­ван­ные сооб­ще­ния. Рас­по­знать их можно только будучи вни­ма­тель­ным к сказанному.

Наши дети, в отли­чие от нас, живут чув­ствами, поэтому наши ответы нев­по­пад, когда мы их не особо слу­шали, наши дежур­ные фразы, изоб­ра­жа­ю­щие забот­ли­вость и вни­ма­ние: «Ты поел? Как дела в школе?» – не обма­ны­вают их. Они пре­красно чув­ствуют, что мы в это мгно­ве­ние заняты не ими, что нам не до них.

Поэтому одно из усло­вий для созда­ния насто­я­щей бли­зо­сти с ребен­ком – это нахож­де­ние вре­мени для слу­ша­ния его. Только его. Пусть это будут десять минут в день, но это дол­жен быть ваш сов­мест­ный, тес­ный, близ­кий, глаза в глаза – раз­го­вор. В таком кон­такте все­гда есть воз­мож­ность и услы­шать инто­на­ции, и почув­ство­вать ребенка, и найти пра­виль­ную инто­на­цию ответа, и пра­вильно сфор­му­ли­ро­вать сам ответ.

Нам также очень важно понять – что на самом деле гово­рит ребе­нок. Что скры­ва­ется за его фра­зами, репликами.

Поэтому слы­шать ребенка – это и зна­чит смот­реть за слова, вни­кать в глу­бину смысла сказанного.

– У меня сего­дня опять живот болит… – гово­рит ребенок.

И за этой жало­бой скры­ва­ется: «Пожа­лей меня. Побудь со мной. Обрати на меня внимание».

– А когда ты, нако­нец, при­дешь? – спра­ши­вает ребенок.

И на самом деле ему не важен твой ответ – в пять часов вечера ты при­дешь или в шесть. В вопросе зву­чит: «Когда ты будешь со мной? Когда ты най­дешь на меня время? Мне тебя не хватает!»

– Мам, а я кра­си­вая? – спра­ши­вает девочка, глядя на себя в зеркало.

И в этой фразе – запрос, просьба о под­держке: «Под­тверди, что я кра­си­вая, потому что я в этом сомневаюсь».

Я слы­шала от взрос­лых людей рас­сказы о раз­ных реак­циях роди­те­лей на этот вопрос, кото­рый задает прак­ти­че­ски каж­дый ребе­нок. Рано или поздно внеш­ность начи­нает его вол­но­вать. Каж­дый ребе­нок пере­жи­вает этот период сомне­ния – так ли я выгляжу, хорошо ли я выгляжу, какой я на фоне дру­гих людей?

– Кра­си­вая, как кобыла сивая! – один из вари­ан­тов отве­тов ребенку на этот вопрос, ска­зан­ный «доб­рой» мамой.

Есть раз­ные вари­анты отве­тов родителей:

– Оттого, что ты вер­тишься у зер­кала, краше не станешь!

– Хва­тит пялиться на себя в зер­кало. Лучше бы уроки делала!

– Нет, вы слы­шите, что она спра­ши­вает! И в кого ты только такой вер­ти­хвост­кой растешь!

– С такой рожей, как у тебя, в зер­кало не смот­рят! – Это ответ «доб­рого» папы. Ответ, кото­рый зву­чал потом в жен­щине на про­тя­же­нии мно­гих лет ее жизни, когда она под­хо­дила к зер­калу. (Не дай Бог нам так любить и слы­шать наших детей!)

Любить ребенка – это услы­шать внут­рен­ний смысл его посла­ния и отве­тить на это внут­рен­нее посла­ние. Это понять, услы­шать не только смысл его слов, но и поступ­ков , потому что дети гово­рят с нами ино­гда сво­ими поступ­ками – при­вле­кая к себе наше вни­ма­ние, взы­вая о помощи, ино­гда – про­сто выра­жая какой‑то запрос.

Я помню уди­ви­тель­ную ситу­а­цию, кото­рую я пере­жила с моим совсем еще малень­ким вну­ком. Я укла­ды­вала его, шести­ме­сяч­ного, спать. Я запе­ле­нала его и поло­жила в кро­ватку, но он начал пла­кать. Я взяла его на руки и начала качать. Плач только уси­ли­вался. Он ревел и изви­вался в моих руках. Я пони­мала – ребе­нок что‑то гово­рит мне, чего‑то он хочет. Но – чего? Я осла­била его пеленки, думая, что ему неудобно быть спе­ле­ну­тым, – он про­дол­жал пла­кать и изви­ваться. Я начала качать его рит­мич­нее – он про­дол­жал пла­кать. Я начала качать его плавно, боль­шими зама­хами рук – он пла­кал. Я поста­вила его вер­ти­кально и так начала качать – он пла­кал. Я тихо начала петь колы­бель­ную песню. Он про­дол­жал пла­кать. Я начала петь громко – он пла­кал и изви­вался в моих руках.

Мне уже стало про­сто инте­ресно – чего же он хочет? Ведь о чем‑то же гово­рит его плач и эти его тело­дви­же­ния! Я про­бо­вала все воз­мож­ные вари­анты ука­чи­ва­ния – ни один ему не понра­вился. Я про­сто поло­жила его на спину в кро­ватку. Он пла­кал и изви­вался. Я, не зная, что с ним делать, повер­нула его на бочок. Он замол­чал, как будто его выклю­чили. Закрыл глаза, вздох­нул, как бы говоря: «Ну наконец‑то!» и уже спу­стя мгно­ве­ние крепко спал.

А я тихо рас­сме­я­лась. И вспом­нила анек­дот: бабушка укла­ды­вает внука спать и поет ему колы­бель­ные песни. Час поет, два поет. Устала, замол­чала на мгно­ве­ние. Внук откры­вает глаза и спра­ши­вает: «Бабушка, а можно я теперь посплю?»

Если мы научимся слы­шать наших детей, их слова, их поступки, если осо­знаем цен­ность (вза­им­ную!) нашего обще­ния с ними – мы все­гда най­дем время и воз­мож­но­сти побыть в этой бли­зо­сти. И она помо­жет нашему вза­и­мо­по­ни­ма­нию на дол­гие годы.

Одна­жды дочь позво­нила мне, нахо­дя­щейся в дли­тель­ном отсут­ствии, чтобы пого­во­рить со мной. Я выслу­шала ее, дала ей ту под­держку, о кото­рой она про­сила. И она ска­зала фразу, кото­рая меня развеселила:

– Ты, навер­ное, уже устала меня слу­шать! Сколько лет ты меня слу­ша­ешь – тебе уже, навер­ное, надо­ело выслу­ши­вать все мои исто­рии, все мои пере­жи­ва­ния! Ты меня слу­ша­ешь уже два­дцать пять лет! У тебя уже навер­ное уши устали меня слушать!

– Нет, детка, ты оши­ба­ешься, слу­шаю я тебя два­дцать четыре года. В пер­вый год жизни ты ничего чле­но­раз­дель­ного не гово­рила. Ты не вол­нуйся, я тебя слу­шала, слу­шаю и все­гда буду слу­шать, пока жива.

– При­кольно! – ска­зала дочь. – Пред­став­ля­ешь, мне будет семь­де­сят лет, тебе девя­но­сто, я буду тебе зво­нить, обсуж­дать с тобой сво­его дедка или какие‑то покупки с пен­сии, а ты будешь слу­шать меня со слу­хо­вым аппаратом…

– Так и будет, детка, – только и ска­зала я.

И да будет так – пусть наши дети ста­нут нашими близ­кими дру­зьями на долгие‑долгие годы…

Любить ребенка: интересоваться им и его жизнью

Насто­я­щая жизнь ребенка скрыта от нас. Она – внутри. Это внут­рен­ний мир ребенка. И если мы хотим созда­вать близ­кие, откры­тые отно­ше­ния с ребен­ком, если мы хотим дру­жить с ним, мы должны знать его мир.

Знаем ли мы мир наших детей? Знаем ли мы их мысли, чув­ства, пристрастия?

Что ты зна­ешь о внут­рен­нем мире тво­его ребенка?

О чем думает твой ребе­нок, когда про­сы­па­ется? В каком настро­е­нии он про­сы­па­ется? Нра­вится ли ему быть, жить рядом с тобой?

Какая у него люби­мая еда? Люби­мый фильм? Мультфильм?

С кем он дру­жит? Как зовут его дру­зей? С кем он враж­дует и почему? Какое место зани­мает в классе или группе дет­ского сада? Поль­зу­ется ли авто­ри­те­том среди ребят во дворе?

Какие уроки любит? Какие нена­ви­дит? Каких учи­те­лей любит? Кто ему не нра­вится? Почему?

Чем инте­ре­су­ется твой ребе­нок? О чем он меч­тает? Делится ли он сво­ими мечтами?

В кого он влюб­лен? В кого он был влюб­лен? Как звали этого чело­века? Почему любовь закончилась?

Какие огор­че­ния были у тво­его ребенка? Из‑за чего он гру­стил? Чего боится твой ребе­нок? В чем он не уверен?

Чего ему не хва­тает в жизни? Что ему нужно от тебя? Какая под­держка нужна тво­ему ребенку?

Если мы все это будем знать, нам легче будет стать близ­ким чело­ве­ком сво­ему ребенку. Легче будет ока­зать ему под­держку. При­чем ту под­держку, кото­рая ему дей­стви­тельно нужна.

Чтобы познать чело­века, нужно его полюбить.

Людвиг Фей­ер­бах

– Но каким обра­зом я могу знать, что у него внутри? Что надо сде­лать, чтобы знать, что у него внутри? – часто спра­ши­вают родители.

И ответ на этот вопрос прост. Чтобы узнать это – надо подойти близко  к ребенку.

А для этого надо убрать дистан­цию между нами. Смешно пред­ста­вить ситу­а­цию, когда ты из сосед­ней ком­наты кри­чишь ребенку: «Что там у тебя внутри про­ис­хо­дит? Что ты чув­ству­ешь? О чем ты дума­ешь? Поде­лись со мной!» Пока между нами дистан­ция, никто не будет тебе откры­вать душу, впус­кать тебя в свой внут­рен­ний мир.

Но между нами и нашими детьми уже суще­ствует ино­гда дистан­ция, создан­ная нашей кри­ти­кой, непо­ни­ма­нием, отвер­же­нием. Поэтому (я не говорю тебе сей­час ничего нового!) пре­крати исполь­зо­вать методы вос­пи­та­ния, кото­рые уста­нав­ли­вают дистан­цию! Иначе нам нико­гда не понять наших детей.

Нам надо при­бли­зиться к нашим детям. При­бли­зиться чисто физи­че­ски – быть рядом, смот­реть в глаза, слу­шать. Нам нужно при­бли­зиться пси­хо­ло­ги­че­ски – при­со­еди­няться к ним, к их внут­рен­нему миру. Об этом мы пого­во­рим дальше.

Любить ребенка: уважать его право на желания

«Мало ли чего ты хочешь!» – кто из нас не слы­шал эту фразу. «Хотеть не вредно!» – гово­рили нам в дет­стве, и теперь мы гово­рим это своим детям…

В вос­пи­та­нии «по‑старому» и такие вот реплики, и само отно­ше­ние к жела­ниям детей, как к чему‑то глу­пому, незна­чи­мому, – было нор­мой. И роль роди­теля в таких ситу­а­циях была ролью вер­ши­теля: хочу – исполню жела­ние, не хочу – не исполню.

Как часто гово­рили роди­тели: «Я еще посмотрю, заслу­жил ты это или нет!» Как будто дети – собаки, кото­рые должны выслу­житься перед хозя­и­ном, чтобы им дали желан­ную кость.

И, как пра­вило, роди­тели в таком неува­же­нии к детям и их жела­ниям даже не утруж­дали себя объ­яс­не­ни­ями, почему они отка­зы­вают ребенку. «Потому!» – один из самых рас­про­стра­нен­ных отве­тов. – «Потому что я так решил!»

В нашем новом отно­ше­нии к ребенку, как к рав­но­прав­ной и ува­жа­е­мой лич­но­сти, конечно же, должно быть зало­жено и ува­же­ние к дет­ским желаниям.

Я думаю, что вообще нали­чие жела­ний, сво­бода выра­же­ния их: «Хочу! Хочу!» – и гово­рят о сво­боде лич­но­сти ребенка. И ребе­нок как лич­ность – имеет пол­ное право хотеть чего‑то (как и не хотеть!), о чем‑то меч­тать, о чем‑то заяв­лять. Одной из основ­ных харак­те­ри­стик «завя­зан­ного», послуш­ного ребенка явля­ется пол­ное отсут­ствие само­вы­ра­же­ния, пол­ное согла­сие с тем, что за него решат, что для него хотят  родители.

Поэтому какое сча­стье, что наши дети – живы и сво­бодны настолько, чтобы хотеть, желать и тере­бить нас сво­ими посто­ян­ными «хочу!». Важно только наше гра­мот­ное роди­тель­ское отно­ше­ние к их жела­ниям! Потому что наше отно­ше­ние к их жела­ниям есть пока­за­тель того, насколько мы ува­жаем ребенка. То есть счи­таем важ­ным  его самого, его инте­ресы, жела­ния, просьбы.

Нам нужно научиться ува­жать эти жела­ния (это не обя­зы­вает нас их выпол­нять!). Нам нужно при­знать право наших детей на сво­боду иметь свои, ино­гда отлич­ные от наших жела­ния. В этом и будет заклю­чаться ува­же­ние к лич­но­сти ребенка, кото­рое он дол­жен чув­ство­вать, чтобы осо­зна­вать себя личностью.

Но как часто мы при­выкли про­сто отка­зы­вать, даже не зада­ва­ясь вопро­сом: нужно ли отка­зы­вать? Дей­стви­тельно, нам проще отка­зать, чем поз­во­лить что‑то ребенку. Нам так спо­кой­нее. Нам так удоб­нее. И в этом, если быть чест­ным, и есть основ­ная при­чина наших отка­зов. Но разве мы должны вос­пи­ты­вать наших детей, исходя из сооб­ра­же­ний нашего удоб­ства и спокойствия?

Если мы хотим вырас­тить сво­бод­ных, уве­рен­ных людей – мы должны поз­во­лить детям исхо­дить из их инте­ре­сов и жела­ний. (Хотя бы ино­гда!) Если мы хотим вос­пи­тать цен­ного и зна­чи­мого чело­века, мы должны дать ему почув­ство­вать эту его цен­ность и зна­чи­мость. И именно для этого – ува­жать и удо­вле­тво­рять зна­чи­мые для него жела­ния и запросы.

Но мы часто не при­знаем важ­но­сти жела­ний детей. И одна из самых важ­ных при­чин этого – то, что мы оце­ни­ваем их сами .

Жела­ния детей кажутся нам ино­гда глу­пыми, поверх­ност­ными, лег­ко­мыс­лен­ными. Но, опять же – с пози­ции кого сде­лана эта оценка? С пози­ции роди­те­лей? Тогда, конечно же, зачем ребенку еще одна кукла или машинка? Но с пози­ции ребенка – это такая  кукла! Это такая  машинка!

И опять же – исходя из чьих инте­ре­сов мы оце­ни­ваем жела­ния ребенка? Если учесть, что мно­гие жела­ния детей свя­заны с покуп­кой чего‑либо, то мои­ро­ди­тель­ские  инте­ресы – это не тра­тить  деньги. А жела­ние ребенка в этом и заклю­ча­ется – потра­тить  деньги на то, что он хочет. И мы выби­раем свои инте­ресы, свою пози­цию. И очень часто отка­зы­ваем детям в удо­вле­тво­ре­нии их желаний.

Мы должны очень акку­ратно отка­зы­вать, отка­зы­вать тогда, когда отказ необ­хо­дим, когда это свя­зано с каким‑то риском, небез­опас­но­стью для здо­ро­вья. Но если мы можем испол­нить его жела­ние, то почему мы отказываем?

Я помню, как на тре­нинге для роди­те­лей одна мама рас­ска­зала, что ее сын вто­ро­класс­ник уже давно и настой­чиво про­сит купить ему мобиль­ный теле­фон. Но роди­тели не поку­пают ему теле­фон. И на мой вопрос, почему они не хотят выпол­нить просьбу сына, мама так и не могла найти ни одного аргу­мента. Деньги на это в семье есть. Удоб­ство от покупки теле­фона они с мужем осо­знают – дей­стви­тельно, это ведь хорошо, когда можно свя­заться с ребен­ком, про­кон­тро­ли­ро­вать его. И почему бы его не купить?

И как уди­ви­лась и раз­ве­се­ли­лась мама, осо­знав, что основ­ной при­чи­ной их отказа было: мал еще, за что ему? (Роди­тели так часто в дет­стве «зара­ба­ты­вали» какие‑то вещи своим пове­де­нием или хоро­шей уче­бой, что трудно при­вык­нуть к мысли, что можно про­сто радо­вать ребенка, дав ему то, чего он хочет!)

Если мы можем удо­вле­тво­рять жела­ния наших детей – давай удо­вле­тво­рять их! Но при этом мы не должны  удо­вле­тво­рять их все­гда, в обя­за­тель­ном порядке. Мы должны дей­стви­тельно учи­ты­вать обе пози­ции – пози­цию ребенка и свою тоже. И исхо­дить из инте­ре­сов и ребенка, и своих. Поэтому какие‑то жела­ния ребенка мы можем выпол­нить, а каким‑то его жела­ниям (кото­рые мы должны при­знать и ува­жать!) мы можем отказать.

Нужно про­сто научиться очень гра­мотно и достойно отка­зы­вать. Тогда, даже отка­зы­вая в чем‑то ребенку – мы оста­емся с ним в хоро­ших отно­ше­ниях, и он не чув­ствует себя непо­ня­тым или незначимым.

Чтобы научиться пра­вильно отка­зы­вать нашим детям в каких‑то невы­пол­ни­мых их жела­ниях, необ­хо­димо пом­нить про­стое пра­вило: нужно отка­зы­вать жела­нию, пред­ло­же­нию, не тро­гая и не оце­ни­вая при этом лич­ность ребенка.

Самая рас­про­стра­нен­ная ошибка роди­те­лей при отка­зах детям в удо­вле­тво­ре­нии их жела­ний – это отвер­же­ние самого ребенка вме­сте с его желанием!

– Мама, дай 20 руб­лей, я хочу купить колечко, – гово­рит девочка.

И в ответ получает:

– У тебя совесть есть? Какое колечко? У тебя этих коле­чек пруд пруди! Тут денег не хва­тает на жизнь, а тебе лишь бы на глу­по­сти какие‑то деньги тратить!

И в под­тек­сте этой фразы зву­чит – какая ты эго­и­стич­ная, без­от­вет­ствен­ная и бес­со­вест­ная! Мама в этом слу­чае отвергла всего ребенка, вме­сто того чтобы отка­зать его кон­крет­ному желанию:

– Нет, я не могу сей­час дать тебе деньги на это колечко, потому что деньги сей­час нужны на более важ­ные вещи. – Безо вся­кой оценки лич­но­сти ребенка.

Нам нужно, как и в слу­чае с поступ­ками наших детей, раз­де­лить, отде­лить ребенка от его жела­ний. Наши хоро­шие, милые дети могут иметь «непод­хо­дя­щие» жела­ния. Но и отка­зы­вай тогда их жела­ниям, не тро­гая ребенка! Откажи не ребенку, а воз­мож­но­сти  испол­нить его желание.

Гра­мот­ный, если можно так ска­зать, «ува­жи­тель­ный» отказ детям дол­жен иметь несколько составляющих.

Нам нужно ска­зать «да» самому факту жела­ния ребенка: «Да, я знаю, что тебе очень хочется… Да, я пони­маю, это то, что тебе сей­час очень нужно… Да, я пони­маю, что ты об этом мечтаешь…»

Нам нужно ска­зать «нет» воз­мож­но­сти испол­нить жела­ние: «Я не могу сей­час выпол­нить это жела­ние. У меня сей­час нет воз­мож­но­сти выпол­нить твое желание».

И обя­за­тель­ный момент – нам нужно объ­яс­нить, почему  мы отка­зы­ваем в испол­не­нии жела­ния. И это очень важ­ный момент. Потому что если мы пере­хо­дим на отно­ше­ния с ребен­ком, в кото­рых видим в ребенке лич­ность, а не незна­чи­мое суще­ство, кото­рому ничего не надо объ­яс­нять, – то мы должны  объ­яс­нить свой отказ: «Сей­час слож­ная ситу­а­ция с день­гами, и я не могу выде­лить даже такую сумму на неза­пла­ни­ро­ван­ные рас­ходы. Я смогу это сде­лать позже, когда получу зар­плату…» или: «Я не куплю тебе этого нико­гда… (объ­ясни – почему!)»

Я уве­рена, что при таком демо­кра­тич­ном и рав­но­прав­ном стиле обще­ния с ребен­ком – резко умень­ша­ется коли­че­ство отка­зов. Потому что дей­стви­тельно боль­шин­ство наших отка­зов было про­сто, что назы­ва­ется – как левая нога захочет!

При таком новом ува­жи­тель­ном отно­ше­нии к жела­ниям ребенка – воз­ни­кает ответ­ный отклик ребенка на твои жела­ния. Это ответ­ное жела­ние понять тебя и дого­во­риться с тобой, если ты пони­ма­ешь его и дого­ва­ри­ва­ешься с ним.

Я помню рас­сказ одной жен­щины о том, как уди­ви­лась она, при­е­хав на дачу к бабушке, кото­рой она и еще несколько вну­ков отпра­вили на лето правнуков.

– Я была пора­жена! Я со своим одним ребен­ком не знаю ино­гда, как спра­виться, а на нее наве­сили пяте­рых, раз­ного воз­раста. И я, при­е­хав к ней на выход­ные, сказала:

– Как ты с ними тут управ­ля­ешься? Ты, навер­ное, с ума от них сходишь!

На что бабушка спо­койно ответила:

– Да нет, все нор­мально. Они мне не мешают.

– Да как же они не мешают? – уди­ви­лась я.

– А я им все раз­ре­шаю! – про­сто ска­зала бабушка. – Они ко мне с утра при­бе­гают: а можно мы запруду сде­лаем? Я говорю – можно! И они целый день во дворе, на гла­зах, заняты делом. А на дру­гой день: а можно мы из тер­расы сде­лаем мага­зин? Я говорю – можно, но только вече­ром из мага­зина опять сде­лайте тер­расу. И они целый день что‑то там пере­став­ляют, «товары» укла­ды­вают. А вече­ром все назад воз­вра­щают. Мне их не при­хо­дится зани­мать – они сами себя зани­мают. Так и живем… Я их пони­маю, они меня понимают…

Любить ребенка: общаться с ребенком на уровне чувств

Мы – взрос­лые люди – очень умные, зна­ю­щие, логич­ные. И этими сво­ими ресур­сами – умом, логи­кой, – мы и обща­емся с детьми. Мы обща­емся с детьми как с сотруд­ни­ками или кли­ен­тами – объ­яс­няем, логи­че­ски обос­но­вы­ваем, рас­ска­зы­ваем, аргументируем.

Но дети – в первую оче­редь – живые и чув­ству­ю­щие суще­ства. Они вос­при­ни­мают мир, и нас, взрос­лых, и собы­тия и поступки – через чув­ства, ощущения.

Поэтому мы и живем с ними в раз­ных кате­го­риях, в раз­ных виб­ра­циях. Мы с ними обща­емся виб­ра­ци­ями ума, а они с нами – виб­ра­ци­ями души. Поэтому так часто мы их не пони­маем, а они не пони­мают нас. Но нам нужно научиться пони­мать друг друга.

И мы, взрос­лые, в этом жела­нии научиться пони­мать друг друга хотим, чтобы дети пере­хо­дили на наш уро­вень. Чтобы они стали умнее, стали рас­суж­дать логично. Но я думаю – это нам надо перейти на их уро­вень. Я бы ска­зала – под­няться  на их уро­вень! Потому что уро­вень чувств чище и прав­ди­вее уровня ума и логики.

И если мы начи­наем их чув­ство­вать, не пони­мать умом, а именно чув­ство­вать, начи­на­ются совсем дру­гие отно­ше­ния. Сво­ими чув­ствами мы как бы «при­со­еди­ня­емся» к чув­ствам ребенка. Тогда у нас созда­ются общие чув­ства, и это то, что мы назы­ваем близостью.

Как созда­ется эта бли­зость? Из соеди­не­ния наших чувств. Какая бы ситу­а­ция ни про­изо­шла, если я хочу создать бли­зость с ребен­ком (согла­сись, с пози­ции бли­зо­сти гораздо легче рас­смот­реть все при­чины поступ­ков ребенка, понять друг друга, понять – как нужно пра­вильно отре­а­ги­ро­вать!) – нужно собрать воедино свое пони­ма­ние чувств ребенка и свои чув­ства по поводу про­изо­шед­шего. В реаль­ной жизни это будет выгля­деть при­бли­зи­тельно так.

Скажи ребенку о том, что ты пони­ма­ешь его чув­ства: «Я вижу, ты рас­строен. Ты пере­жи­ва­ешь, ты огор­чен. Ты, навер­ное, боялся идти домой». Или: «Ты дела­ешь вид, что тебя это не тро­гает. Ты пря­чешь от меня свои чув­ства. Ты хочешь казаться невозмутимым…»

Рас­скажи ребенку о своих  чув­ствах по поводу ситу­а­ции: «Я тоже рас­стро­ена. Мне очень жаль, что это про­изо­шло. Я пони­маю, что ты сей­час пере­жи­ва­ешь». Или: «Мне очень жаль, что ты пря­чешь от меня свои чув­ства. Я рас­стро­ена, что ты не хочешь мне открыться…»

Каж­дый раз, говоря ребенку о своих чув­ствах, нужно про­сто быть искрен­ними, дей­стви­тельно про­го­ва­ри­вая то, что мы чув­ствуем к ребенку. Наша искрен­ность чувств и гово­рит ребенку, что его пони­мают, что к нему нерав­но­душны, что он зна­чим, что он нужен, что он любим, что он не оди­нок в этой ситу­а­ции. (А ты же пом­нишь – нам нужно по‑честному раз­де­лить ответ­ствен­ность за все, что с ним происходит!)

Это соеди­не­ние чувств дает воз­мож­ность создать некую тер­ри­то­рию бли­зо­сти, дове­рия, откры­то­сти, кото­рая помо­жет вам вме­сте  разо­браться во всем.

А ино­гда, создав эту бли­зость, уже не надо ни в чем раз­би­раться умом. Уже не нужно исполь­зо­вать какие‑то методы или при­емы воз­дей­ствия на ребенка. Потому что мы пони­маем друг друга и даем друг другу то, в чем каж­дый нуждается.

Одна­жды вече­ром внук, уже нахо­дясь в постели, начал каш­лять. Я услы­шала его кашель, при­шла к нему в ком­нату и застала его в сле­зах. Он так горько пла­кал, пере­ме­жая плач с кашлем!

– Ты почему пла­чешь? – спро­сила я.

И он ска­зал в ответ неожиданное:

– Ты что, не видишь, Маруся, – я страдаю!

– Но отчего ты стра­да­ешь, доро­гой? – удив­ленно спро­сила я.

– От каш­ля­ния! – отве­тил ребенок.

И как можно после этих слов читать нота­ции о том, что ему не сле­до­вало пить сок, кото­рый стоял в холо­диль­нике? Я могла только посочув­ство­вать  ему: обняла его, погла­дила, уло­жила удобно в постель и уку­тала оде­я­лом. Я при­со­еди­ни­лась к его чув­ствам, рас­ска­зав, что тоже часто про­сту­жа­лась в дет­стве, потому что, как и он, любила пить холод­ную воду или ком­пот. Я обна­де­жила его, что скоро все прой­дет, он обя­за­тельно выздо­ро­веет и его «стра­да­ния» закончатся…

И когда он уснул, я с улыб­кой поду­мала – как учат дети своих умных роди­те­лей быть доб­рее и состра­да­тель­нее, пока­зы­вая свои чув­ства и «стра­да­ния».

И как легко можно общаться с детьми на уровне сочувствия!

Дей­стви­тельно, обще­ние с ребен­ком через чув­ства – лег­кое обще­ние. Потому что дети сами откры­ва­ются и дове­ряют, потому что чув­ствуют – мы вме­сте. При­хо­дят и рас­ска­зы­вают: «Я чув­ствую… Я поссо­рился… Мне обидно…» Они сами начи­нают гово­рить о том, что для них важно, что их волнует.

И обще­ние через чув­ства все­гда спо­койно. Тут не надо ника­кого крика, чтобы быть услы­шан­ным. Тут я не трачу нервы, тут не надо пить вали­дол, тут не надо воз­му­щаться: «Сколько раз тебе надо было гово­рить! Ведь я пре­ду­пре­ждал!» Здесь ничего этого не надо! Это все­гда спо­кой­ный и есте­ствен­ный раз­го­вор двух людей, гово­ря­щих на одном языке.

Есть еще одно пре­крас­ное след­ствие такого обще­ния с ребен­ком. Если мы научимся общаться через чув­ства, то наше  настро­е­ние, наши  чув­ства будут луч­шим спо­со­бом воз­дей­ствия на ребенка. Если отно­ше­ния осно­ваны на любви, дове­рии, то огор­чен­ная  мама – это уже нака­за­ние для ребенка. Видя ее чув­ства,  ребе­нок пони­мает все гораздо лучше. И испы­ты­вает искрен­нее жела­ние сде­лать так, чтобы она пере­стала огорчаться.

Любить ребенка: помнить о его душе

Мы мно­гое делаем для своих детей. Мы нахо­дим время, чтобы при­го­то­вить им еду, пости­рать им одежду. Мы много рабо­таем, много сил отдаем зара­ба­ты­ва­нию денег, чтобы купить детям новые крос­совки или ком­пью­тер. Для созда­ния их ста­биль­ного мате­ри­аль­ного будущего.

Но что бы мы им ни поку­пали, как бы мы их ни оде­вали, их души оста­ются оди­но­кими, если мы не нахо­дим вре­мени на обще­ние, на бли­зость, на сов­мест­ные игры, или обсуж­де­ния, или прогулки.

Я хочу обра­тить твое вни­ма­ние на это. Мы посто­янно забо­тимся о мате­ри­аль­ном  бла­го­по­лу­чии ребенка и забы­ваем о духов­ном.

Мы посто­янно забо­тимся о телах наших детей. Потому что все наши «купить», «при­го­то­вить», «покор­мить», «пости­рать» – это забота о теле. О том, чтобы тело было накорм­лено, чтобы тело было одето, чтобы тело было чистым. Но разве ребе­нок – это одно лишь тело? (Хотя ино­гда мы так и отно­симся к ним, как к телам: покор­мила тело ужи­ном, уло­жила тело спать, чтобы не мешало, – выпол­нила свой роди­тель­ский долг!)

Но если допу­стим, что ребе­нок – это не только тело, но еще и душа, то тогда надо с ним быть , надо его услы­шать , надо найти инто­на­цию, на кото­рую душа откликнется.

На самом деле во мно­гих из нас цен­ность душев­ных отно­ше­ний вообще не была сфор­ми­ро­вана. Если учесть, что мы в боль­шин­стве своем выходцы из ате­и­сти­че­ской страны, в кото­рой поня­тия Бога и души напрочь отсут­ство­вали, а люди были вынуж­дены нахо­диться в посто­ян­ной погоне за мате­ри­аль­ным, то такая наша мате­ри­а­ли­сти­че­ская направ­лен­ность понятна.

Но как бы мы ни стре­ми­лись создать ребенку мате­ри­аль­ную обес­пе­чен­ность, чтобы в буду­щем купить ему квар­тиру или опла­тить его учебу, как бы мы ни забо­ти­лись о телах наших детей, если мы забы­ваем об их душах, они рас­тут закры­тыми, бес­чув­ствен­ными и одинокими.

И ты дума­ешь – закры­тый, бес­чув­ствен­ный, оди­но­кий ребе­нок в новой квар­тире, куп­лен­ной тобой, – спо­со­бен будет оце­нить твой подвиг? Ты дума­ешь, ребе­нок, про­жив­ший в душев­ном рав­но­ду­шии, не под­дер­жан­ный в труд­ную минуту (кото­рую роди­тели часто даже не заме­чают, именно потому что заняты созда­нием мате­ри­аль­ного бла­го­по­лу­чия!), будет испы­ты­вать к тебе искрен­нюю бла­го­дар­ность или чув­ство­вать душев­ное тепло?

Нет, не будет. Закры­тые в оди­но­че­стве души – не бла­го­да­рят за мате­ри­аль­ное бла­го­по­лу­чие. Потому что бла­го­дар­ность – это чув­ство . А бес­чув­ствен­ная душа – что она может чувствовать?

Ребенку нужна любовь. Бли­зость. Пони­ма­ние. Ему нужны наши чув­ства. Наше при­сут­ствие в его инте­ре­сах, в его пере­жи­ва­ниях. Наше душев­ное обще­ние. Ему нужны минуты насто­я­щей бли­зо­сти и насто­я­щего пони­ма­ния, насто­я­щего инте­реса друг к другу. (Я обра­щаю твое вни­ма­ние: ребенку нужны даже не часы или годы – минуты! – нашей духов­ной, душев­ной бли­зо­сти, что ни разу не мешает созда­нию «мате­ри­аль­ного бла­го­по­лу­чия»!) Нам нужно про­сто пом­нить о важ­но­сти таких душев­ных, духов­ных  отно­ше­ний с детьми.

И вот тогда – твой ребе­нок дей­стви­тельно смо­жет быть и бла­го­дар­ным, и пони­ма­ю­щим, и отда­ю­щим. Таким, каким был по отно­ше­нию к нему ты.

Смо­жет быть чест­ным и чистым – душев­ным  человеком.

Недавно я пере­жила опыт такой душев­ной бли­зо­сти с вну­ком и в оче­ред­ной раз убе­ди­лась, как открыты и отзыв­чивы дети к душев­ным раз­го­во­рам, как вос­при­им­чивы и чисты, когда мы сами открыты и любящи.

Всего несколько минут длился наш раз­го­вор, когда я отво­дила внука в дет­ский сад. Он про­из­нес пло­хое слово, и я, услы­шав его из этих чистых дет­ских уст, сказала:

– Зна­ешь, детка, есть слова, кото­рые лучше не про­из­но­сить – такие они пло­хие и гряз­ные. Когда ты про­из­но­сишь такое слово – ты пач­ка­ешься, пач­ка­ешь свою чистую душу. А она тебе нужна чистая и свет­лая – иначе как ты пой­дешь по жизни, если она не будет тебе све­тить на твоем Пути?

– А у меня тоже есть душа? – спро­сил он.

И я ответила:

– Конечно, есть, и очень чистая, очень свет­лая, потому что ты хоро­ший чело­век и ничем ее еще не испачкал.

– А чем можно испач­кать душу? – с инте­ре­сом спро­сил он.

– Ну, вот такими пло­хими, гряз­ными сло­вами. Пло­хими поступ­ками – злыми, нечест­ными. Вра­ньем. Завистью.

– А если я уже сде­лал пло­хой посту­пок – моя душа уже гряз­ная? – спро­сил ребе­нок, спро­сил насто­ро­женно, потому что, конечно же, за свою почти шести­лет­нюю жизнь успел совер­шить не один «пло­хой» поступок.

– Если ты пой­мешь, что был неправ, что ошибся, и при­зна­ешься в этом хотя бы самому себе, то есть пока­ешься в этом поступке, – то ты опять очи­стишься. Или если ты кому‑то рас­ска­жешь, при­зна­ешься, что пони­ма­ешь, что совер­шил пло­хой посту­пок, твоя душа опять ста­но­вится чистой, – отве­тила я. – Так что не так страшно оши­баться, доро­гой, важно во время при­знать свою ошибку и поста­раться в даль­ней­шем посту­пать по‑другому. Глав­ное – не бояться при­знаться, что ты в чем‑то был неправ. И твоя душа все­гда будет чистой. А о ее чистоте дей­стви­тельно нужно забо­титься – она нужна тебе, чтобы вести тебя по жизни…

Вече­ром, придя домой из сада, ребе­нок ушел в свою ком­нату, потом при­шел ко мне в майке и ска­зал тоном, кото­рым гово­рят какие‑то очень важ­ные вещи:

– Ты зна­ешь, Маруся, я хочу тебе при­знаться кое в чем.

– При­знайся, – ска­зала я.

– Ты зна­ешь, я сего­дня неча­янно, не спе­ци­ально, поре­зал нож­ни­цами свою майку.

И ребе­нок пока­зал на разрез.

– Как же это у тебя полу­чи­лось? – поин­те­ре­со­ва­лась я, рас­смат­ри­вая раз­рез на майке прямо в обла­сти живота.

– Я нож­ницы не той сто­ро­ной взял и нажал неча­янно, они майку и разрезали…

– Ну что же, я наде­юсь, этот посту­пок научил тебя быть вни­ма­тель­нее, потому что ты испор­тил вещь. И мог бы и пора­нить свой живот. Видишь – твой посту­пок учит тебя быть осмот­ри­тель­нее, не торо­питься. Я думаю, ты все понял. Сними эту майку, возьми в комоде другую…

Ребе­нок ушел. Я улыб­ну­лась нашему раз­го­вору, его при­зна­нию. И тут только я поду­мала – как же он поре­зал майку, кото­рая была под свитером?

Но в это мгно­ве­ние внук вер­нулся. И ска­зал немного смущенно:

– Зна­ешь, Маруся, я хочу тебе еще кое в чем признаться.

– При­знайся, – ска­зала я.

– Я поре­зал еще и сви­тер! Я все вме­сте поре­зал – и сви­тер, и майку, когда на нож­ницы неча­янно надавил…

Он про­го­во­рил это пока­янно , именно это слово при­шло ко мне в голову.

– Ну, здо­рово! – ска­зала я. – А я после тво­его ухода уди­ви­лась – как же ты умуд­рился поре­зать одну только майку, если она была под сви­те­ром? Теперь я все пони­маю. Ну что ж, что сде­лал, то сде­лал! Наде­юсь, этот посту­пок тем более научит тебя быть вни­ма­тель­нее при обра­ще­нии с ножницами…

Ребе­нок вздох­нул с облег­че­нием и вышел. Он вздох­нул дей­стви­тельно с облег­че­нием, как бы осво­бо­див­шись от чего‑то. А его при­зна­ние на самом деле осво­бо­дило его от ощу­ще­ния чув­ства вины, соб­ствен­ной «пло­хо­сти».

Он ушел, а я поду­мала – какая же чистая и свет­лая у него душа! Свет­лая и чистая – как у любого ребенка, – я убеж­дена в этом. И как хорошо и пра­вильно все пони­мает ребе­нок, когда ты обра­ща­ешься к его чистой душе!

Наши дети – так мало ушед­шие от своей есте­ствен­ной при­роды, пока еще не погру­зив­ши­еся во взрос­лый, жест­кий и гряз­ный мир, – оста­ются еще чистыми и свет­лыми душами, откры­тыми, спо­соб­ными вос­при­ни­мать и тонко чув­ство­вать окру­жа­ю­щий мир. Уме­ю­щими тонко виб­ри­ро­вать в ответ на воз­дей­ствие на них.

И любить ребенка – это видеть в нем не озор­ника, шалуна, лен­тяя или труд­ного ребенка, а видеть в нем в первую оче­редь эту чистую Божью душу , откры­тую, свет­лую, с чистыми помыс­лами. Сво­бод­ную от жела­ния сде­лать плохо.

Любить ребенка: помнить о высокой цели воспитания

Один из уров­ней, кото­рый при­сут­ствует в вос­пи­та­нии ребенка, – это уро­вень навы­ков, кото­рым я, как роди­тель, дол­жен научить ребенка: скла­ды­вать одежду, уби­рать игрушки, мыть за собой посуду…

Это то, на что, как пра­вило, и был направ­лен фокус нашего роди­тель­ского вни­ма­ния в вос­пи­та­нии «по‑старому». Потому что из этих навы­ков – уметь поль­зо­ваться ножом и вил­кой, хорошо вести себя за сто­лом, не шуметь в обще­ствен­ном месте, усту­пать место стар­шим – и состо­яло то хоро­шее внеш­нее пове­де­ние, вос­пи­та­ние кото­рого было глав­ной целью боль­шин­ства родителей.

Но есть более высо­кий уро­вень в вос­пи­та­нии ребенка – это фор­ми­ро­ва­ние качеств лич­но­сти, черт харак­тера, лич­но­сти в целом.

И эта выс­шая цель вос­пи­та­ния – фор­ми­ро­ва­ние сво­бод­ной уве­рен­ной лич­но­сти – вклю­чает в себя и уро­вень навыков.

По‑другому говоря, кроме дости­же­ния боль­шой цели – сфор­ми­ро­вать его лич­но­стью, – мы должны достичь много малень­ких – чистить по утрам и вече­рам зубы, самому уби­раться в ком­нате и брать на себя ответ­ствен­ность за какие‑то домаш­ние обязанности.

И одна из самых боль­ших оши­бок, кото­рые мы делали, – когда мы ста­вили акцент на дости­же­ние малень­ких целей, когда мы в погоне за дости­же­нием малень­кой цели забы­вали о высо­кой цели.

Мы уты­ка­лись в малень­кую цель, напри­мер научить скла­ды­вать свои вещи, и, ста­ра­ясь достичь ее, тре­бо­вали и кри­ти­ко­вали, нака­зы­вали и отвер­гали, уни­жали. Мы часто про­сто «раз­ма­зы­вали» ребенка как лич­ность – для того, чтобы ребе­нок научился скла­ды­вать свои вещи на место!

Доби­ва­ясь (!) одной малень­кой цели, мы пере­хо­дили к сле­ду­ю­щей малень­кой цели – заста­вить уби­рать за собой постель или заста­вить делать уроки.

Мы учили их навы­кам , но не учили быть лич­но­стью . И ребе­нок ста­но­вился послуш­ным ребен­ком с хоро­шим внеш­ним пове­де­нием, вос­пи­тан­ный, даже обра­зо­ван­ный. Но не ста­но­вился ни сво­бод­ным, ни уве­рен­ным, ни самостоятельным.

Нам нужно посто­янно пом­нить о высо­кой  цели вос­пи­та­ния. Иначе мы посто­янно будем нахо­диться в погоне за оче­ред­ной малень­кой  целью. Но тогда мы нико­гда не дой­дем до высо­кой цели.

Самое уди­ви­тель­ное заклю­ча­ется в том, что когда ты пом­нишь о высо­кой цели вос­пи­та­ния, когда наце­ли­ва­ешься на выс­шую цель и идешь к ней, видя в ребенке лич­ность, – любой навык фор­ми­ру­ется сам, неза­метно, без усилий.

Вос­пи­ты­вая уве­рен­ного, само­сто­я­тель­ного, ува­жа­е­мого мной чело­века, я помо­гаю фор­ми­ро­ва­нию этих навы­ков уже одной верой в то, что он может это сде­лать, что у него это полу­чится. Я даю ему сво­боду выбора, кото­рая сама при­тя­нет жела­ние попро­бо­вать себя в этом навыке.

Я много раз на кон­суль­та­циях роди­те­лей слы­шала о том, как трудно фор­ми­ро­вать такой про­стой навык – чистить по утрам и вече­рам зубы.

Уди­ви­тельно, но это про­сто камень пре­ткно­ве­ния между роди­те­лями и ребен­ком! Мы тре­буем, чтобы они чистили зубы. Они – не хотят. Мы тре­буем жестче – они еще больше сопро­тив­ля­ются. Сколько ссор и непо­ни­ма­ния из‑за этого!

И каж­дый раз, когда я гово­рила родителям:

– Да оставьте вы в покое его зубы! Пере­станьте на него давить! – я слы­шала одно и то же:

– Как это оста­вить? Он же испор­тит себе зубы, если не будет их чистить!

– А то, что вы пор­тите всю его лич­ность в этих ссо­рах и уни­же­ниях – это не счи­та­ется? А то, что вы пор­тите друг другу настро­е­ние – это как, пустяки? А то, что вы из‑за этих зубов стали вра­гами, это нормально?

Я помню одну такую маму, дове­ден­ную, как она гово­рила, ребен­ком (!) из‑за этого неже­ла­ния чистить зубы «до белого каления».

– Вы не пред­став­ля­ете, что она тво­рит! – гово­рила она мне. – Изво­ра­чи­ва­ется, как хочет. То у нее голова болит, и она не может чистить зубы. То у нее щетка колю­чая. То паста невкус­ная. То делает вид, что пошла чистить, но я же не дура, я под­слу­ши­ваю – у нее про­сто вода течет! То при­дет, ска­жет, я почи­стила, а от самой – пас­той не пах­нет, я проверяла…

И когда я тер­пе­ливо, под­би­рая слова, объ­яс­нила ей, что у них с ребен­ком идет война, и война эта нико­гда не кон­чится, потому что ребе­нок отста­и­вает свое право быть лич­но­стью, кото­рую при таких мето­дах обра­ще­ния с ней про­сто уни­что­жают, что един­ствен­ный спо­соб пре­кра­тить войну – это при­знать в девочке лич­ность, ска­зать ей, что мама любит ее любую , дать ей право самой выби­рать – будет ли она чистить зубы. И если даже она отка­жется, ска­зать ей о том, что это – ее зубы, и за сохран­ность их она отве­чает сама, и ска­зать ей об этом не тра­гич­ным голо­сом – мол, про­пади ты про­па­дом со сво­ими зубами, а с любо­вью и к девочке, и к ее зубкам…

Мама при­шла ко мне на дру­гой день. На лице ее была напи­сана рас­те­рян­ность. Зайдя в каби­нет, ска­зала неожи­дан­ное для меня и смешное:

– Вы волшебница!

И рас­ска­зала, как по дороге домой много думала о моих сло­вах и, придя, ска­зала дочери все, что я посо­ве­то­вала: что она любит ее любую, что дочь у нее умница, что она боль­шая и хоро­шая девочка, что она уже выросла и сама может решать – чистить ли ей зубы. Что, конечно же, маме нра­вится, когда она чистая, и зубки чистые, и от нее так вкусно пах­нет. Но она больше не будет ее застав­лять. Дей­стви­тельно, она уже сама может решить, что ей делать со сво­ими зуб­ками – забо­титься о них или нет.

– Я ей все ска­зала и пошла на кухню гото­вить ужин. И она, пред­став­ля­ете, вдруг при­хо­дит ко мне и гово­рит: «Мама, а ты поню­хай, как от меня пах­нет!» И рот откры­вает, чтобы я почув­ство­вала запах зуб­ной пасты. И я так обра­до­ва­лась, так ее похва­лила, какая она умница, как вкусно пах­нет и как зубки свер­кают от чистоты!

Жен­щина помол­чала, потом сказала:

– Она сама, без моего напо­ми­на­ния почи­стила их перед сном. И сама почи­стила их утром, и ко мне опять при­бе­жала похва­статься – как вкусно от нее пах­нет… Вы – вол­шеб­ница, – опять ска­зала она, качая голо­вой. – Я с ней два года билась, а тут – такой эффект!

Я только рас­сме­я­лась в ответ и ска­зала, что я тут совер­шенно ни при чем. Вол­шеб­ни­цей стала она. Раньше она была вою­ю­щей мамой, потому и полу­чала такой воин­ствен­ный «эффект». А когда стала пони­ма­ю­щей и доб­рой, ува­жа­ю­щей лич­ность ребенка, то и в ответ полу­чила пони­ма­ние и доб­роту дочери.

Это дей­стви­тельно уди­ви­тель­ный факт: когда мы направ­лены на высо­кую, боль­шую цель вос­пи­та­ния – малень­кие цели как бы начи­нают сами реа­ли­зо­вы­ваться. Потому что ребе­нок сам начи­нает хотеть достичь эти малень­кие цели. Он сам выби­рает их дости­гать. И наша вера в его лич­ность помо­гает ему делать пра­виль­ные выборы.

Любить ребенка: выражать свою любовь

Если бы я спро­сила тебя – любишь ли ты сво­его ребенка, ты бы уди­вился – какой стран­ный вопрос! Для каж­дого роди­теля совер­шенно есте­ственно, что он любит сво­его ребенка.

Но почему наши дети так часто не уве­рены в том, что их любят, что они нужны, что они инте­ресны? (Как часто я слы­шала это от детей: я им не нужен, им – не до меня!)

Потому что саму любовь, любовь в чистом виде, мы про­яв­ляем крайне редко. Потому что мы забы­ваем о том, что любовь – это чув­ства,  и чтобы их ощу­тить – их надо выра­жать !

Пока наши дети были малы­шами – мы выра­жали им много чувств. Мы обни­мали их и цело­вали, брали на руки, гла­дили, лас­кали. Потом, с ростом ребенка, этот телес­ный канал выра­же­ния наших чувств исче­зает. Теперь они знают о любви только из наших вопро­сов – сдер­жан­ных и тороп­ли­вых: «Ты поел? Ты не заболел?»

– Ты же зна­ешь, что я тебя люблю больше всех! – гово­рит мама ребенку. Ребе­нок гово­рит – знаю! Но он не чув­ствует этой любви! И наши дети должны чув­ство­вать нашу любовь, а не знать о ней!

Как ты дума­ешь, чув­ствует ли твой ребе­нок твою любовь? Уве­рен ли он в твоей любви – или твоя любовь пере­менна – то она есть, то ее нет? Выра­жа­ешь ли ты свои чув­ства ребенку? Как ты это делаешь?

Ребе­нок видит любовь, чув­ства роди­те­лей – в первую оче­редь в их взгля­дах. Но для этого нужно хотя бы ино­гда смот­реть  на наших детей!

Одна­жды я попала в уди­ви­тель­ную ситу­а­цию. Моими сосе­дями в плац­карт­ном вагоне была семья – мама, папа и трое детей – четы­рех­лет­няя девочка, шести­лет­ний маль­чик и годо­ва­лый малыш.

– Людям не нра­вится, когда столько детей! – отве­тили они мне на мои слова – как редко встре­ча­ешь семью с тремя детьми. – Когда нам при­хо­дится ехать на поезде – вечно все недо­вольны! Столько в людях зло­сти про­сы­па­ется, все нас с нашими детьми прямо нена­ви­дят! – ска­зали они мне, и я уди­ви­лась этим сло­вам. Конечно – трое малень­ких детей в вагоне – это хло­потно и шумно, но нена­ви­деть? Злиться? За что?

Я очень быстро поняла, за что. И поняла, почему их не любят. И не будь я уже доста­точно при­ни­ма­ю­щим и тер­пи­мым чело­ве­ком, я, навер­ное, тоже бы пере­шла к непри­ня­тию, даже к нена­ви­сти. Потому что это был насто­я­щий сума­сшед­ший дом! Нико­гда прежде я не видела ничего подоб­ного, хотя много обща­лась, рабо­тала с детьми и их родителями.

Это были сума­сшед­шие дети, посто­янно ною­щие и ору­щие, посто­янно дер­га­ю­щие роди­те­лей, и если учесть, что их было трое, рев, ор, нытье, крики, вопли не пре­кра­ща­лись ни на минуту.

Один орет на руках у мамы, дру­гой орет с верх­ней полки, тре­буя, чтобы его сняли, тре­тья пла­чет, потому что упала… Один клян­чит, чтобы ему дали сок, дру­гая тянет за руку в туа­лет, тре­тий про­сто орет… И все это одно­вре­менно или попе­ре­менно, но постоянно…

Я сна­чала даже не могла понять тол­ком, почему, отчего трое малень­ких детей, в чьей Боже­ствен­ной сути, чистоте, «хоро­ше­сти» я не сомне­ва­лась, – пре­вра­ти­лись в троих злоб­ных чудо­вищ, кото­рые довели не только роди­те­лей, но и весь вагон. Потому что люди в вагоне – это было видно по их лицам, по их репли­кам – осуж­дали этих роди­те­лей и их неснос­ных детей, были недо­вольны. И та злость, даже нена­висть, о кото­рой гово­рили эти моло­дые роди­тели – была видна, про­сто чув­ство­ва­лась (осо­бенно к вечеру, часов через шесть такого вот «сума­сшед­шего» пути!).

Я начала про­сто наблю­дать за тем, что про­ис­хо­дит, почему дети так плохо себя ведут. (Я убеж­дена – ребе­нок нико­гда не ведет себя плохо без каких‑то при­чин.) И при­чины эти, были, что назы­ва­ется, налицо.

Эти роди­тели – про­сто не смот­рели на своих детей. Они их, что назы­ва­ется, «в упор не заме­чали». Я впер­вые в жизни уви­дела таких роди­те­лей, нико­гда за все годы своей прак­тики я не встре­чала ничего подоб­ного. Они про­сто не видели детей, как будто бы их не суще­ство­вало. Они смот­рели друг на друга и гово­рили друг с дру­гом. И каж­дый ребе­нок просто‑напросто пытался при­влечь к себе их вни­ма­ние. Каж­дый дер­гал, каж­дый что‑то тво­рил, чтобы его уви­дели, заме­тили, чтобы ему отве­тили. Но даже когда роди­тели гово­рили с детьми, они гово­рили, не глядя на них, как будто обра­ща­лись в пустоту. Или гово­рили, глядя друг на друга.

Это было уди­ви­тельно! Мама ука­чи­вала ору­щего малыша, про­дол­жая раз­го­ва­ри­вать с папой о том, встре­тят ли их и не забыл ли он закрыть бал­кон­ную дверь. Ребе­нок про­сто над­ры­вался, но она даже не накло­ня­лась к нему, не смот­рела на него, не раз­го­ва­ри­вала с ним, как сде­лала бы любая, обыч­ная, даже самая неопыт­ная мама. Она не пере­но­сила фокус вни­ма­ния на ребенка, и ребе­нок, посто­янно чув­ствуя себя ненуж­ным, неза­ме­ча­е­мым, делал все, чтобы при­влечь вни­ма­ние. Трое детей вопили: «Я – есть! Посмот­рите на меня! Обра­тите вни­ма­ние – я существую!»

Сами роди­тели, устав­шие, вымо­тан­ные этим бес­ко­неч­ным пла­чем, ноем, какими‑то про­вин­но­стями – этот упал, этот про­лил, этот испач­кался – раз­ры­ва­ясь между этими тремя голод­ными на вни­ма­ние детьми, раз­дра­жен­ные заме­ча­ни­ями или прось­бами сосе­дей по вагону, чтобы они, в конце кон­цов, успо­ко­или своих детей, про­дол­жали, не видя детей, раз­го­ва­ри­вать друг с другом:

– Они думают – легко вос­пи­тать троих детей, – гово­рила мама папе, тряся ору­щего мла­денца, не глядя на него, как будто бы качала деревяшку.

– Конечно, разве они пони­мают, как это трудно – вос­пи­ты­вать троих! – гово­рил папа, не глядя на сына, кото­рый каню­чил, как заве­ден­ный: «Ну пап… Ну пап… Ну пап…»

Я, потря­сен­ная про­ис­хо­дя­щим и этими их репли­ками, думала: «Конечно, это нелегко – вос­пи­ты­вать троих детей. Но это – не трудно , если любишь, если заме­ча­ешь их. Если отве­ча­ешь им. Если чув­ству­ешь, что с ними про­ис­хо­дит, и даешь им то, в чем они нуж­да­ются. Если слы­шишь ребенка, если видишь его!»

Но мно­гие роди­тели любят своих детей вот так же – отстра­ненно, сдер­жанно, ино­гда про­сто не заме­чая их, как эти – уди­ви­тель­ные! – родители.

Есть еще одно важ­ное пони­ма­ние того, что зна­чит выра­жать ребенку любовь. Наши чув­ства напи­саны на наших лицах. Лицо мамы или папы – и есть глав­ное выра­же­ние, отра­же­ние их любви к ребенку. Именно на наших лицах ищут дети под­твер­жде­ние, выра­же­ние нашей любви. Но – выра­жают ли наши лица любовь?

Одна­жды ко мне как к школь­ному пси­хо­логу при­шла на кон­суль­та­цию мама. Очень хоро­шая, любя­щая и забот­ли­вая мама, как я сразу для себя опре­де­лила. Она вос­пи­ты­вала шести­лет­него сына, кото­рый учился в нуле­вом классе школы. И у нее была шести­ме­сяч­ная дочь. Мама была оза­бо­чена тем, что сын при­хо­дит из школы рас­стро­ен­ный, печальный.

– Я не могу понять, что с ним про­ис­хо­дит. Он вообще стал каким‑то поник­шим. Я раз­ры­ва­юсь между двумя детьми, дочь зани­мает много вни­ма­ния, я боюсь, что я что‑то упус­каю, что с ним что‑то про­ис­хо­дит, мне нужна помощь спе­ци­а­ли­ста, чтобы понять, что делать с ребенком…

Мама дей­стви­тельно была любя­щей и очень забот­ли­вой. Я пообе­щала ей пооб­щаться с ребен­ком, чтобы понять, какая помощь ему нужна.

Я запом­нила этого малыша на всю жизнь. Он был слав­ным, милым кре­пы­шом, с хоро­шим откры­тым лицом. И на мои вопросы, как ему нра­вится в школе, как вообще ему живется, – отве­тил искренне:

– Мне все не нра­вится. Меня никто не любит…

И я, уве­рен­ная, убеж­ден­ная в мами­ной любви, кото­рую я сама уви­дела, ска­зала ему:

– Не может такого быть! Я точно знаю, что тебя любят! Я даже знаю, кто тебя любит!

Он – смот­рел на меня недоверчиво.

– Поду­май сам! – ска­зала я ему. – Про­сто вспомни, кто тебя дей­стви­тельно очень любит!

И он – начал вспо­ми­нать. Он на самом деле вспо­ми­нал – все его дет­ское довер­чи­вое лицо отра­жало эти попытки вспом­нить: кто его любит? Он, что назы­ва­ется, сидел, пых­тел и «вспо­ми­нал»! И наконец‑то – вспомнил:

– Да, меня любит Леська! – ска­зал он, сам обрадовавшись.

– Леська? – спро­сила я удив­ленно. – Это твоя сестра?

– Нет, – отве­тил он, – это моя собака!

Я совсем не ожи­дала такого ответа, поэтому спро­сила удивленно:

– Тебя любит собака? А откуда ты зна­ешь, что она тебя любит?

– Но она, когда я при­хожу из школы (и малыш стал заги­бать паль­чики, пере­чис­ляя все эти про­яв­ле­ния любви) – Раз! – бежит мне навстречу! Два! – ста­вит лапы мне на грудь! Три! – лает! Четыре! – лижет мне лицо!

И он посмот­рел на меня с видом побе­ди­теля – мол, убе­дил я тебя, что Леська меня любит на самом деле? Я не могла поспо­рить с такими аргу­мен­тами. Это была насто­я­щая любовь!

– Детка, это хорошо, что тебя любит собака, – ска­зала я, – но я уве­рена, что тебя любит еще и чело­век. Поста­райся, вспомни – кто это!

Ребе­нок опять начал доб­ро­со­вестно вспо­ми­нать. И спу­стя мгно­ве­ние, радостно сказал:

– Да, меня еще любит Анька!

Я уже насто­ро­женно, боясь в ответ услы­шать, что это хомя­чок или крыска, спро­сила, кто это.

– Это моя сестра! – ска­зал ребе­нок гордо. – Она меня очень любит!

– Но как ты об этом узнал? – спро­сила я изум­ленно, ведь сестре было всего шесть меся­цев отроду, как она могла его «очень любить»?

И ребе­нок, опять пере­чис­лил про­яв­ле­ния любви к нему:

– Раз! – когда я накло­ня­юсь к ней в кро­ватку, она мне улы­ба­ется! Два! – она гулит, гово­рит «Агу…»! Три! – она начи­нает махать руч­ками! Четыре! – она начи­нает тан­це­вать ножками!

Конечно, это была любовь – выра­жен­ная, види­мая! Но как я ни пыта­лась со всем своим про­фес­си­о­наль­ным опы­том пси­хо­лога под­ве­сти ребенка к осо­зна­нию, что его мама тоже любит его, – так и не смогла это сде­лать. Потому что – разве бежала мама ему навстречу, как собака? Разве начи­нала она радостно при­пля­сы­вать руч­ками или нож­ками? Но самое глав­ное, я поняла это, ребе­нок про­сто не видел выра­жен­ной любви мамы на ее лице. Потому что лицо мамы выра­жало все что угодно, только не любовь! Там были оза­бо­чен­ность, тре­вож­ное всмат­ри­ва­ние в ребенка. Там была отстра­нен­ность, потому что она не выпус­кала из вни­ма­ния шести­ме­сяч­ную малышку. Но там не было только ярко выра­жен­ной любви – радо­сти на лице!

И как часто наши лица бывают такими – напря­жен­ными, оза­да­чен­ными, тре­вож­ными, уста­лыми – но не выра­жа­ю­щими любовь. Но тогда как нашим детям узнать о том, что их любят? Как – уви­деть эту любовь?

Есть еще одна воз­мож­ность пока­зы­вать, выра­жать, про­яв­лять ребенку любовь. Это про­сто открыто гово­рить ему об этом. Но как часто мы не выпус­каем из себя, не пока­зы­ваем, не про­го­ва­ри­ваем то, что на самом деле (я уве­рена!) чувствуем.

Часто ли мы гово­рим ребенку (и гово­рим ли вообще?):

– Я тебя люблю. Ты мой хоро­ший. Ты мое сча­стье! Ты мой самый доро­гой чело­век! Какой ты у меня слав­ный! (Умный, доб­рый, заме­ча­тель­ный…) Ты мой един­ствен­ный! Я люблю тебя таким, какой ты есть! Я так рада, что ты у меня есть!

Что мешает нам гово­рить это нашим детям, неза­ви­симо от их воз­раста, гово­рить, как можно чаще? Что мешает нам сей­час, как в их ран­нем дет­стве – обнять и поце­ло­вать их?

Наши дети нуж­да­ются в этих про­яв­ле­ниях любви, как цветы нуж­да­ются в сол­неч­ном свете. Что мешает нам отда­вать, выра­жать им эту любовь?

И я хочу обра­тить твое вни­ма­ние на то, что каж­дому ребенку нужно какое‑то свое коли­че­ство любви, какое нужно именно ему, как такому ребенку – уни­каль­ному и непо­вто­ри­мому. Как и любому рас­те­нию, в зави­си­мо­сти от его при­роды, нужно свое коли­че­ство света, воды и подкормки.

Часто роди­тели гово­рят о своих детях:

– Сколько его можно любить? Ему все мало!

Я часто слы­шала такие вопросы. Мно­гим роди­те­лям кажется, что они любят доста­точно, что доста­точно любви выра­жают ребенку. Куда больше‑то?!

Но – мы заме­чаем, сколько любви мы отдаем детям, но заме­чаем ли – сколько нелюбви  мы выра­жаем, когда, даже не заметно для себя, кри­ти­куем или отвер­гаем наших детей?

Детям нужно столько любви – сколько нужно! Давай не будем жадными!

Нам нужно не забы­вать, что наши дети рас­тут и выхо­дят в мир, пол­ный оценки и кри­тики. И ребе­нок дол­жен знать, что есть люди, кото­рые любят его, с его поступ­ками и, воз­можно, с неудач­ным опы­том жизни.

Ребе­нок дол­жен знать, что есть дом, где его при­ни­мают и любят таким, какой он есть.

Есть место – где его без­условно любят. И это место – твое сердце.

Наши сердца пере­пол­нены любо­вью к нашим детям. Давай про­сто раз­ре­шим себе делиться ею. Пусть наши дети, осве­щен­ные этой любо­вью – рас­тут и ста­но­вятся лучше!

Наполни сво­его ребенка любо­вью – и ты выпол­нишь ту высо­кую мис­сию, воз­ло­жен­ную на тебя Богом: дать жизнь дру­гому чело­веку. Дать ему именно жизнь, во всей пол­ноте этого слова – любви, радо­сти, воз­мож­но­стей, успеха, бла­го­по­лу­чия и гармонии.

Наполни сво­его ребенка любо­вью – и да помо­жет тебе в этом Бог!

 

 

Заключение

 

 

Эту исто­рию, услы­шан­ную мною от одной жен­щины, я в тече­ние мно­гих лет рас­ска­зы­вала участ­ни­кам тре­нин­гов, как одну из самых доб­рых, хоро­ших исто­рий о наших вза­и­мо­от­но­ше­ниях с детьми.

«Я шла домой после тре­нинга, потря­сен­ная поня­тым и уви­ден­ным – что я делаю со своим ребен­ком! Я шла домой, пере­пол­нен­ная чув­ствами, с жела­нием все изме­нить, все начать заново. Я шла и думала – надо, как все­гда после тре­нинга, начать с реше­ния. Нужно создать новые убеж­де­ния. И я не стала тра­тить время, я про­сто шла и пере­би­рала вари­анты моих реше­ний по поводу постро­е­ния новых отно­ше­ний с моим вось­ми­лет­ним сыном. И реше­ние: „Я ста­нов­люсь хоро­шей – пони­ма­ю­щей и при­ни­ма­ю­щей мамой!“ зазву­чало во мне и было таким пра­виль­ным для меня! Потому что такой мамой я нико­гда не была. Я была кри­ти­ку­ю­щей, „вос­пи­ты­ва­ю­щей“, кон­тро­ли­ру­ю­щей, чита­ю­щей нуд­ные нота­ции. И такой я больше быть не могла, потому что поняла, как я раз­ру­шаю лич­ность моего ребенка, как я делаю его малень­ким, вечно вино­ва­тым, неуве­рен­ным в себе, но – послушным!

Я шла и гово­рила себе: „Я ста­нов­люсь хоро­шей – пони­ма­ю­щей и при­ни­ма­ю­щей мамой! Я ста­нов­люсь хоро­шей и при­ни­ма­ю­щей мамой!“ И вол­но­ва­лась перед встре­чей с сыном, кото­рый ждал меня дома один (муж уехал в коман­ди­ровку), про­сту­жен­ный, без раз­ре­ше­ния выхо­дить из дома.

Я подо­шла к двери нашей квар­тиры, нажала на зво­нок, повто­ряя про себя: „Я ста­нов­люсь хоро­шей – пони­ма­ю­щей и при­ни­ма­ю­щей мамой!“ Сын открыл дверь – и я сразу же по его лицу поняла, что он что‑то натворил.

Я вошла в квар­тиру и во мне под­ня­лась уже такая зна­ко­мая волна недо­воль­ства: „Я так и знала, что его одного дома оста­вить нельзя…“ И я тут же оста­но­вила себя, вздох­нула глу­боко и снова ска­зала себе: „Я ста­нов­люсь хоро­шей – пони­ма­ю­щей и при­ни­ма­ю­щей мамой!“ И ска­зала спокойно:

– Сынок, что‑то произошло?

И он, рас­те­рян­ный от моего вопроса, не глядя мне в глаза, вздох­нув, сказал:

– Я выхо­дил из дома…

Его слова вызвали во мне сразу воз­му­ще­ние: ведь про­сила же не выхо­дить, ведь запре­тила же! И я уже рот открыла, чтобы выска­зать ему свое воз­му­ще­ние, как во мне опять всплыло: „Я становлюсь…“

– Но мы же дого­во­ри­лись, что ты оста­нешься дома и не будешь выхо­дить на улицу, – ска­зала я спо­койно, и сама уди­ви­лась тому, как исчезла моя воз­му­щен­ная интонация.

И сын, навер­ное, тоже удив­лен­ный моим спо­кой­ствием, начал тороп­ливо объяснять:

– Пони­ма­ешь, мама, меня позвали гулять маль­чики из стар­шего класса. Они нико­гда за мной не захо­дили, а тут при­шли и гово­рят – выходи на улицу…

Я, еще не дослу­шав сына, опять было воз­му­ти­лась: не хва­тало нам еще маль­чи­ков „из стар­шего класса“. Чему хоро­шему они могут его научить! И опять уже рот открыла, чтобы выска­зать воз­му­ще­ние, но оста­но­вила себя, потому что – я „ста­нов­люсь хоро­шей – пони­ма­ю­щей и при­ни­ма­ю­щей мамой“. И я поста­вила себя на мгно­ве­ние на место сына: ты сидишь дома, а за тобой при­хо­дят ребята, кото­рые для тебя зна­чи­мые, потому что они стар­шие, и они раньше нико­гда тебя не звали гулять…

– Тебе было важно, что они позвали гулять, и ты не мог им отка­зать? – спро­сила я сына. И он, удив­лен­ный моим пони­ма­нием и еще больше тем, что я его не ругаю, ска­зал обрадованно:

– Ну да, я же не мог им отка­зать! А вдруг они больше не захо­тят со мной гулять, если я не пойду…

– Ну ладно, – ска­зала я при­ми­ри­тельно, – пошел на улицу так пошел. Но, пожа­луй­ста, в сле­ду­ю­щий раз – помни о своем здоровье…

– Ну, мам, все нор­мально, – радостно ска­зал сын. – Я хорошо себя чувствую.

Я пошла на кухню, чтобы при­го­то­вить ужин, и сын пошел за мной. И ска­зал мне то, что мог уж точно не гово­рить, потому что я об этом его не спра­ши­вала. Он мог про­сто про­мол­чать, но почему‑то сказал:

– Зна­ешь, мама, мы на берегу реки такой костер развели!..

Тут уж я не сдер­жа­лась и ска­зала возмущенно:

– Какой костер! – Ему запре­щено было брать в руки спички, раз­жи­гать огонь, под­хо­дить близко к огню. А он, ока­зы­ва­ется, на берегу реки костер разжигал!

Сын тут же отре­а­ги­ро­вал на мое возмущение:

– Мам, я спички не брал и не раз­жи­гал. Ребята разо­жгли, я помо­гал ветки соби­рать. Мама, это было так кра­сиво, ты не пред­став­ля­ешь, на берегу реки, так вода бле­стела, так кра­сиво все отражалось!..

Сын вос­тор­женно рас­ска­зы­вал об этом, а я, успев, что назы­ва­ется, глу­боко вздох­нуть, спро­сила себя: что такого страш­ного про­изо­шло? Ну пошел он с ребя­тами, ну разо­жгли они костер. Но все же хорошо закон­чи­лось! И кра­сиво было. И ребенку уже восемь лет – нельзя его от всего прятать.

И успо­ко­ен­ная сво­ими мыс­лями, пони­мая его состо­я­ние, сказала:

– Я рада, что ты с ребя­тами пооб­щался, что ты столько эмо­ций там полу­чил. Я пони­маю, это, навер­ное, дей­стви­тельно было кра­сиво – костер на берегу реки! Но ты только помни, пожа­луй­ста, об осто­рож­но­сти, о своей безопасности.

И сын опять ответил:

– Мам, да все нор­мально! Ты не переживай.

Я начала гото­вить ужин, а он не ухо­дил с кухни. И это уди­вило меня. Обычно, встре­тив меня, он ухо­дил к себе, а тут не отхо­дил от меня. И я поду­мала: соску­чился, навер­ное, по нор­маль­ной маме, кото­рая его пони­мает, а не ругает. А ему дей­стви­тельно хоте­лось со мной общаться. Он сказал:

– Ты же еще не видела моего изло­же­ния, за кото­рое я полу­чил пятерку. Хочешь, я дам тебе тет­радку посмотреть?

И я, раньше, будучи той пра­виль­ной мамой, ска­зала бы: „Моло­дец, не зря я тебе посто­янно твержу – читай книги, читай книги!“

Теперь же – мне дей­стви­тельно вдруг стало инте­ресно – чего же он там напи­сал, за что полу­чил пятерку? Сын при­нес тет­радь, я начала читать его изло­же­ние и сама для себя вдруг отме­тила – какой хоро­ший у него язык, как пра­вильно и гладко сфор­му­ли­ро­ваны фразы. И я ска­зала ему об этом:

– Смотри, как ты хорошо уме­ешь писать! Вот этот обо­рот – как хорошо напи­сан! Каким хоро­шим лите­ра­тур­ным язы­ком ты пересказываешь!

Сын стоял и слу­шал меня с пыла­ю­щими щеками. А я, закон­чив чте­ние, про­тя­нула ему тет­радку и сказала:

– Ты у меня про­сто моло­дец! Дей­стви­тельно – очень хоро­шая работа! Я тобой горжусь!

И он, мой маль­чик, вдруг ска­зал со сле­зами на глазах:

– Мам, а хочешь, я теперь все изло­же­ния в мире буду писать на пятерки!

– Хочу! – ото­ро­пело согла­си­лась я.

А он, пре­ис­пол­нен­ный при­зна­тель­но­сти, видно про­сто не зная, чем мне еще отпла­тить, сказал:

– А хочешь, я прямо вот сей­час пойду и тебе что‑нибудь напишу или сде­лаю какое‑нибудь задание!

– Сде­лай! – отве­тила я потрясенно.

И он умчался в свою комнату.

А я дей­стви­тельно потря­сен­ная, сидела на кухне и думала, как же так? Я уже два года его долблю, пилю за эту учебу: „Делай уроки! Когда ты сядешь за уроки! Что ты такой без­от­вет­ствен­ный!“ Но, ока­зы­ва­ется, нужно было его похва­лить, чтобы он побе­жал сам, с жела­нием, с инте­ре­сом сде­лать какое‑то зада­ние. Моя голова не могла осмыс­лить этого пере­во­рота. Как все, ока­зы­ва­ется, может быть просто!

Потом, когда мы ужи­нали, я все еще думала об этом. И – слу­шала сво­его сына. Потому что он не замол­кал. Почув­ство­вав во мне эту необыч­ную, новую для него, не чита­ю­щую нота­ции, а слу­ша­ю­щую и инте­ре­су­ю­щу­юся им маму, – он спе­шил, ста­рался рас­ска­зать мне как можно больше.

Я же сидела и слу­шала сво­его ребенка. И в пер­вый раз за все восемь лет его жизни – я два часа про­вела рядом с ним, про­сто слу­шая его.

И, слу­шая его, я поняла, что совер­шенно не знаю сво­его ребенка ! И я поняла, как это бывает, когда роди­тели вдруг теряют сво­его ребенка, – когда он ухо­дит в плохую ком­па­нию или начи­нает при­ни­мать нар­ко­тики. Потому что они думали , что знают сво­его ребенка, потому что видели, что все вроде нор­мально – уроки делает, домой при­хо­дит вовремя. Но что тво­рится там внутри – не знали! Как и я не знала сво­его ребенка!

Потому что то, что он мне рас­ска­зы­вал, было целым миром. Там были свои отно­ше­ния. Свои пере­жи­ва­ния. Там были ссора с дру­гом. Там была девочка, кото­рая ему нра­ви­лась. Там у кого‑то из одно­класс­ни­ков кошка родила котят, и они, спа­сая котят, кото­рых роди­тели гро­зи­лись уто­пить, пере­несли их в под­вал и после уро­ков ходили кор­мить, а потом ходили и пред­ла­гали людям взять в дом котенка. Там у кого‑то мама ушла из семьи и папа запил, и маль­чик пере­жи­вал, и уроки не делал, а учи­тель­ница его ругала. Там были про­блемы и стра­сти, о кото­рых я, его мама, ничего не знала…

Я долго не могла уснуть. Я лежала и думала – как много нужно изме­нить. Как все нужно изме­нить. Как нужно теперь все объ­яс­нить мужу, кото­рый тоже „вос­пи­ты­вал“ ребенка сво­ими: „И в кого ты такой! Что, трудно было понять!“ Как нужно все менять, все менять… И тут дверь в спальню откры­лась, и я уви­дела сына.

– Ты чего, сынок? – спро­сила я.

И он отве­тил неожиданно:

– Мам, можно я с тобой сего­дня посплю?

И я вдруг поняла: ему так не хва­тило меня – „нор­маль­ной“. Он там поле­жал, поду­мал – небось, зав­тра мама опять ста­нет преж­ней – и при­шел ко мне еще – за теплом.

– Сынок, – ска­зала я как можно теп­лее. – Ты иди спать. Со мной не надо ложиться, ты не выспишься, будет тесно, и я по ночам толкаюсь…

– Но, мама, я же лягу на папино место, его же нет. Я на его месте же уме­щусь! Ты же с папой спишь, хоть и толкаешься!

Он не хотел ухо­дить. И я, пони­мая, почему он не хочет ухо­дить, и так же пони­мая, что не нужно его, боль­шого маль­чика, класть с собой в постель, сказала:

– Нет, сынок, лучше будет, если ты пой­дешь к себе…

И не успела закон­чить, как он, почув­ство­вав мое неже­ла­ние пус­кать его в постель, ска­зал фразу, кото­рая на какое‑то время про­сто лишила меня дара речи, про­сто вызвала спазм где‑то в горле, отчего я на мгно­ве­ние не смогла дышать. Он сказал:

– Мам, можно я тогда при­несу свою подушку и посплю тут рядом с кро­ва­тью, на коврике…

И я, потря­сен­ная, поду­мала – гос­поди, как он соску­чился по моей любви, по моему при­ня­тию его, если готов, как собачка, спать на ков­рике, только чтобы побыть еще со мной рядом!

И я, отды­шав­шись, ска­зала ему:

– Сынок! Ты не бес­по­койся – теперь все у нас будет по‑другому. Ты иди и спи спо­койно, мы с тобой зав­тра еще пого­во­рим, и каж­дый день мы смо­жем быть вместе…

И он, вздох­нув облег­ченно, как будто полу­чил то, за чем при­шел, ушел к себе. А я после всего этого вообще спать не могла. Про­сто лежала и думала – как все нужно менять… Как все нужно менять…»

Каж­дый раз, рас­ска­зы­вая эту исто­рию, я думаю и говорю роди­те­лям об одном.

Какими анге­лами  ста­но­вятся наши дети, когда мы, роди­тели, ста­но­вимся пони­ма­ю­щими, при­ни­ма­ю­щими и любя­щими! Когда мы ста­ра­емся почув­ство­вать, понять и при­нять ребенка – каким хоро­шим, пони­ма­ю­щим и при­ни­ма­ю­щим ста­но­вится он сам! Как самые луч­шие каче­ства вдруг откры­ва­ются в нем! Как его откры­тость, отзыв­чи­вость, жела­ние быть хоро­шим для нас делает его дей­стви­тельно насто­я­щим ангелом!

Мы не раз на стра­ни­цах этой книги гово­рили о том, что дети – наше отра­же­ние. Как в зер­кале они пока­зы­вают нам нас самих.

Может быть, самое важ­ное в вос­пи­та­нии наших детей – это не их  вос­пи­ты­вать, а самим стать анге­лами, чтобы им было – что отражать?

Может быть, нам дей­стви­тельно нужно начать с себя? Ведь нам есть в чем совер­шен­ство­ваться, куда расти, чему учиться!

И я хочу обра­тить твое вни­ма­ние на то – что рядом с тобой есть чистое, откры­тое, доб­рое суще­ство, Божья душа – ребе­нок. И это – луч­ший учи­тель для каж­дого из нас! Я много раз убеж­да­лась в том, какое это вели­кое  созда­ние – ребе­нок – во всей его еще при­род­ной чистоте, не замут­нен­ной нашими фаль­ши­выми пра­ви­лами, огра­ни­че­ни­ями, рам­ками. С его уме­нием при­ни­мать и про­щать. С его искрен­но­стью и откры­то­стью миру. С его душев­но­стью, тон­ким миро­ощу­ще­нием. Как мно­гому у него можно поучиться! И какое сча­стье, что рядом с нами есть такой чело­век, рядом с кото­рым мы можем научиться сами быть доб­рее, открытее!

Ребе­нок дей­стви­тельно учит нас – еже­дневно, ино­гда еже­часно – пони­ма­нию и при­ня­тию, тер­пе­нию и доб­роте. Он помо­гает нам найти в себе, открыть в себе наше луч­шее состо­я­ние – состо­я­ние любви и при­ня­тия. Поис­тине, самое чистое и кра­си­вое, самое Боже­ствен­ное состо­я­ние, в кото­ром мы вообще можем нахо­диться. Не для этого ли он был нам дан?…

…Несколько лет спу­стя я уви­дела этого маль­чика. Уви­дела сто­я­щим в группе взрос­лых, кото­рые соби­ра­лись вме­сте про­ве­сти выход­ной, участ­вуя в одной из наших про­грамм. Даже не зная, кто он, чей он – я обра­тила на него вни­ма­ние. В нем чув­ство­ва­лась уве­рен­ность, свой­ствен­ная детям, кото­рые чув­ствуют себя ува­жа­е­мыми среди взрос­лых. Он смело всту­пал в раз­го­вор, не тушу­ясь, не боясь, что его обо­рвут или что он ска­жет что‑то не то. Он был улыб­чи­вым и откры­тым. «Какой слав­ный маль­чик!» – поду­мала я. И только позже поняла, чей он сын. И пора­до­ва­лась за него и его маму.

…Еще год спу­стя мы орга­ни­зо­вы­вали вечер встречи участ­ни­ков тре­нин­гов, при­уро­чив его к встрече Нового года. Собра­лось много людей, мы под­го­то­вили инте­рес­ную про­грамму, устро­или фур­шет. Жен­щина, геро­иня этого рас­сказа, при­шла на встречу с мужем, кото­рый не участ­во­вал ни в одной нашей про­грамме. И когда все собрав­ши­еся под­няли бокалы с шам­пан­ским, неожи­данно для всех, тост про­из­нес именно этот чело­век. И он про­из­нес тост, кото­рый в первую секунду уди­вил, даже пора­зил меня.

– Я пред­ла­гаю всем нам под­нять эти бокалы за воз­рож­де­ние души! – ска­зал он. И, навер­ное, заме­тив удив­ле­ние на лицах, про­дол­жил: – Потому что то, что про­ис­хо­дит на ваших тре­нин­гах и про­грам­мах, и есть насто­я­щее воз­рож­де­ние души!

Я смот­рела на этого чело­века с удив­ле­нием, потому что в пер­вое мгно­ве­ние дей­стви­тельно не могла понять – он‑то откуда знает, что у нас тут про­ис­хо­дит, когда не участ­во­вал ни в одном тре­нинге, ни в одной программе?

Но, уви­дев взгляд его жены, обра­щен­ный к нему, пол­ный любви и при­ня­тия, уви­дев его ответ­ный взгляд, поду­мала вдруг радостно: «Как же он не знает, когда он на самом себе  почув­ство­вал это воз­рож­де­ние,  это душев­ное тепло, это при­ня­тие и пони­ма­ние, кото­рые его жена, решив стать хоро­шей, при­ни­ма­ю­щей и пони­ма­ю­щей мамой, про­сто не могла не пере­не­сти и на него!» И я хочу закон­чить эту книгу корот­ким рас­ска­зом одной мамы, кото­рая, тоже, став «хоро­шей» мамой, про­сто опи­сала один вечер, кото­рый про­вела с ребенком.

«Мы с ним немного поиг­рали вме­сте, потом вме­сте почи­тали. Все было про­сто спо­койно и хорошо. И он несколько раз за вечер ска­зал мне: „Мам, какая ты у меня хоро­шая!“ Потом я уло­жила его в постель и сама при­легла рядом с ним. Мы вме­сте поле­жали. Потом я обняла его, поце­ло­вала, поже­лала ему спо­кой­ной ночи и пошла к себе. И когда я выхо­дила из ком­наты, он вдруг ска­зал мне:

– Мама, спа­сибо тебе!

– За что? – уди­ви­лась я.

– За то, что ты меня родила! – ска­зал он с тро­га­тель­ной бла­го­дар­но­стью в голосе…»

Пусть наши дети будут бла­го­дарны нам за то, что мы их родили.

За то, что мы, хоро­шие роди­тели, были рядом с ними в их детстве…

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки