• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Когда жизнь истинствует… Культура благотворения Великой княгини Елисаветы Феодоровны — Кучмаева И.К. Автор: Жизнеописания, Кучмаева Изольда Константиновна

Когда жизнь истинствует… Культура благотворения Великой княгини Елисаветы Феодоровны — Кучмаева И.К.

(2 голоса: 5 из 5)

В книгу включены материалы из двух монографий автора, посвященных жизни и подвигу Великой княгини Елисаветы Феодоровны.

 

По благословению Председателя Отдела по церковной благотворительности и социальному служению Русской Православной Церкви Митрополита Воронежского и Борисоглебского Сергия

Когда жизнь истинствует…

Культура благотворения Великой княгини Елисаветы Феодоровны

Посвящаю 90-летию со дня гибели прпмч. Великой княгини Елисаветы Феодоровны
и 100-летию со дня основания Марфо-Мариинской обители милосердия

Автор выражает глубокую благодарность всем, кто оказал помощь в подготовке рукописи к изданию:

Государственному архиву Дармштадта земли Гессен;
заведующему архивом профессору Францу;
настоятелю храма Марии Магдалины в Дармштадте о. Иоанну,
прихожанину этого храма В. Малашонку;
Российскому государственному архиву древнейших актов;
Государственному архиву Российской Федерации;
Российскому государственному историческому архиву;
Центральному историческому архиву Москвы и его директору Е.Г. Болдиной;
Государственной исторической библиотеке;
Кашинскому филиалу Тверского государственного музея;
Ярославскому государственному архиву;
Костромскому государственному архиву;
М.Д. Афанасьеву; В.М. Писаревой;
Я. Меркуну (Швейцария); С. Челноковоп (Швейцария);
В.Ф. Козлову; С.Ю. Житеневу; В.Н. Расторгуеву;
С.И. Селедкиной; Н.Б. Терещенко; Ю.В. Робинову;
А.К. Коненковой; В.В. Легостаеву; Е.А. Глухаревой;
Т.П. Герцен; И.А. Герцен; Н.В. Николаевой;
Л.В. Финогеновой; И.С. Тихонову; Е.В. Петровой;
А.П. Маловой; А.Э. Деменчонок; В.П. Сазанковой;
Ю.Г. Кучмаевой; М.Г. Кучмаеву; В.А. Кондрашиной;
А.Н. Лариной; Т.В. Махаевой; М.А. Варакину;
сотруднику объединения «Мосгорархив» А.П. Ларионцевой.

Ты теперь на Святой земле, жертва мира,
который слишком мрачен для твоего света,
но вместе с тем одержана полная победа,
ибо ничто не сможет заслонить память о тебе.
Они смогли расправиться лишь с твоей земной красотой,
но память о твоем очаровании, доброте, любви
будет жить с нами всегда подобно звезде в ночи.

Королева Румынии Мария

Введение

В последние годы все большее число наших граждан открывают для себя духовные истоки великой культуры своего народа, активно вовлекаются в дела социального служения и труды Церкви. В коллективной памяти бережно сохраняется и восстанавливается представление о подвижниках благочестия, духовных светочах и благотворителях России. Среди славных имен с особой любовью произносим мы имя Великой княгини Елисаветы Феодоровны Романовой, образ которой все чаще занимает внимание исследователей, пытающихся всесторонне изучить все этапы ее жизненного пути. Однако в тени зачастую остается главное — понимание масштабов и социальной значимости дела, ставшего смыслом ее жизни.

Цель книги состоит не только в том, чтобы ознакомить читателя с удивительным житием святого человека, но постараться применить, «примерить» некоторые характеристики этого жития к нашему современнику, помочь ему в осмыслении своего пути. Не будем забывать: от того, как определят ценностные ориентиры наследники русской культуры, во многом зависит выбор самой России, а от этого выбора — грядущие судьбы европейских народов и всего мира.

По этой причине нашим современникам необходимо не только понять, но и почувствовать сердцем, сколь велика та роль, которую сыграла и всегда будет играть удивительная подвижническая деятельность Великой княгини в диалоге Европы и России. Подвиг священномученицы Елисаветы Феодоровны — непреходящее свидетельство единства принципов христианского милосердия, на которых построена и европейская, и русская культура в своих высших проявлениях, а также несовместимости этих незыблемых принципов с политикой «двойных стандартов», на которых, к сожалению, пытаются построить здание «глобализирующегося» мира.

Но именно «в условиях глобализации, — как точно подметил Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II в своем выступлении на сессии ПАСЕ перед парламентскими делегациями 40 стран, входящих в Совет Европы (2 октября 2007 г.), — так важно сохранить религиозно-культурную идентичность, которая является основой многообразия, красоты и богатства мира». Это требование становится императивом при определении горизонтов социального развития. Как говорит Первосвятитель, отмечая губительный для европейской цивилизации разрыв взаимосвязи прав человека и нравственности, «любой честный исследователь истории Европы засвидетельствует, что благодаря христианскому отношению к человеку было осуждено и уничтожено рабство, сформировалась процедура объективного суда, вызрели высокие социально-политические стандарты жизни, определилась изящная этика межличностных отношений, получили развитие наука и культура. Более того, сама концепция прав человека, важнейшая политическая идея Европы, возникла не без влияния христианского учения о достоинстве человека, его свободе и нравственной жизни. С самого своего зарождения права человека развивались на почве христианской нравственности и составляли с ней своеобразный тандем».

Жизнь Великой княгини Елисаветы Феодоровны Романовой — по происхождению англо-немецкой принцессы, до последнего вздоха служившей России, — оставила заметный след в истории нашей страны и русской культуре. В России было немало верных сынов и дочерей, которые, защищая Отечество, отдали жизнь за его спасение. Но м ало таких, кто полюбил Россию как свою вторую родину и предпочел мученическую смерть спокойной жизни за рубежом.

Когда весной 1917 г. в революционную Москву прибыл шведский министр, чтобы передать Великой княгине предложение германского кайзера покинуть Москву в преддверии страшных времен, Елисавета Феодоровна выслушала его и спокойно сказала, что готова разделить судьбу своей второй родины и не оставит в беде духовную семью — сестер Марфо-Мариинской обители милосердия.

Может возникнуть вопрос: не странно ли, что Великая княгиня была так предана России, являясь по происхождению англо-немецкой принцессой? Здесь нет ничего странного. Ведь нравственный гений выстраивает свою жизнь по высокому моральному счету и не ищет безопасной гавани в пору народных бедствий. Нерасторжимая личная связь с Москвой, понимание особой роли России в судьбах человечества, глубочайшая верность Дому Романовых определили поведение Великой княгини в то тревожное время.

Если составить карту только московских и подмосковных поездок Великой княгини, то эта карта будет испещрена множеством линий и точек: Марфо-Мариинская обитель труда и милосердия, Храм Христа Спасителя, Исторический музей, дворец в Нескучном саду, вся территория Московского Кремля (особенно Кремлевские дворцы, Большой Успенский собор и Чудов монастырь), особняк Дворянского собрания, Епархиальный дом, Строгановское училище, Малый, Художественный, Большой театры, Шереметьевский странноприимный дом, Шелапутинский педагогический институт, Иверская община сестер милосердия, Воспитательный дом, Хитров рынок, Синодальное училище, генерал-губернаторский дом на Тверской, ясли, приюты, школы Елисаветинского благотворительного общества, Покровский, Зачатиевский, Новоспасский, Никитский и многие другие монастыри Москвы, Сергиево-Елисаветинское трудовое убежище увечных воинов, Московская консерватория… Важное место в жизни Елисаветы Феодоровны занимали подмосковные православные святыни: Троице-Сергиева лавра, Саввино-Сторожевский и Ново-Иерусалимский монастыри; а также имения в Ильинском, Дмитровском, Петровском, Кораллове, Ершове, Архангельском, Усове, Ромашкове…

В любое путешествие по Москве и Подмосковью, в каждую встречу Великая княгиня вносила мысль об основе основ русского добротолюбия: мысль о почитании духовно образованного человека, о культивировании его родственного внимания к ближним и дальним. Ее душа была переполнена готовностью понять чужую радость и скорбь как свою собственную. Черствость, снисходительное, холодно-милостивое отношение к людям вызывали искреннее удивление Елисаветы Феодоровны. Не уяснив этой характерной черты духовной природы Великой княгини, невозможно подойти к пониманию ее жизни и подвига.

Каждое новое дело было для Великой княгини не просто задачей, требующей творческого решения, но в равной мере и еще одним нравственным испытанием. Великая княгиня — не только обаятельная, тонкая, умная женщина, но и крупный общественный деятель рубежа эпох. Она была среди главных инициаторов организации помощи защитникам Отечества в Русско-японскую и Первую мировую войны, имела самое прямое отношение к созданию творческих союзов, работе музеев, новых медицинских и учебных заведений, к проведению грандиозных общенародных празднеств.

Всей своей жизнью в миру, в Марфо-Мариинской обители милосердия, в Алапаевске она показала, как важна для правящей элиты России повседневная установка на высокие образцы служения, которые дают русские праведники и страстотерпцы, как значим личный пример правителя в отношениях власти с гражданами, какую цену имеют последовательность и твердость в принятии судьбоносных решений.

Как человек редкой интуиции и большой творческой воли, Великая княгиня предпринимала все доступные ей шаги, чтобы уберечь горячо любимого Государя от недальновидных решений и поступков в период неспокойного порубежья веков. Болезненно, тяжело реагировала она на студенческие волнения 1899, 1901-1902 гг. В письме к Николаю II Елисавета Феодоровна выражает глубокие сожаления в связи с тем, что Государь явно недооценивал последствия этих событий. В результате общественное мнение («вот злейшие твои враги!») начало все громче говорить о дурном обращении с «бедными невинными молодыми людьми». «Невинны они или нет, — писала Великая княгиня, — но они учинили беспорядки, а нарушения подобного рода должны рассматриваться поставленными для этого властями и наказываться соответственно… Хотели успокоить бедных, подвергшихся дурному обращению юношей, а в итоге подлили масла в огонь, и вспыхнули все университеты России»[1]. Елисавета Феодоровна хорошо понимает извращенную логику подстрекателей студенческих волнений, которые рассуждали по многократно апробированной в истории схеме: «воспользуемся положением, поднимем волнения — и получим, что хотим»[2], — и вот пришлось закрыть почти все университеты.

В письме настойчиво проводилась мысль о коварстве и непрофессионализме, тенденциозном вмешательстве отдельных государственных лиц в решение сложных вопросов. Эти руководители, по сути, предлагали поставить руководство российских университетов в зависимость от стихийного давления студенчества, разыгрываемого в русле вполне определенной идеологии. Елисавета Феодоровна со скорбью пишет о двойственности положения многих руководителей вузов: «А каково тем несчастным людям, которые стоят во главе университетов, — им велено быть мягкими, и они не могут больше сдерживать их…

Положение двух твоих министров — внутренних дел и образования — просто подорвано… Император им не доверяет, он выбрал другого, чтобы судить их. Один из его самых умных и самых опасных министров лезет не в свое дело ради того, чтобы приобрести популярность. Ему безразличны и император, и страна. Ректоры университетов получают приказы и [тут же] — контрприказы, потому что никто не знает, что же делать. Авторитет их падает. … Мой милый, мой дорогой брат. Если бы ты только не шел на поводу общественного мнения! Бог… вразумит тебя быть жестким. И очень жестким! И потом, оказывай хотя бы некоторое доверие своим министрам, либо же отставь их, если не считаешь достойными, но ради себя самого и ради своей страны не подрывай их авторитета перед всем миром! Это невероятно опасно, и название этому — революция сверху»[3].

Елисавета Феодоровна отчетливо видит людей, которые в сложной ситуации пытаются лишь воспользоваться «ангельской добротой» Государя. Каждый стремится выжить другого, расследование волнений не имеет никаких положительных результатов, и беспорядки только усиливаются. В свою очередь молодые люди злоупотребляют добротой Государя, его отцовской заботой о них.

Великая княгиня предлагает два вида реформ, которые, по ее мнению, в состоянии улучшить ситуацию: отправить тех студентов, которые начинают беспорядки, на год-два в армейские подразделения с их строгой дисциплиной. Это одна из мер, которая способна спасти души молодых. И второе предложение Елисаветы Феодоровны: «Устрой чистку среди профессоров — худший яд которым ты обладаешь, — и гроза утихнет»[4].

Слова Великой княгини иногда пытались толковать как прямое проявление реакционных взглядов. Однако между такими заявлениями и истиной — дистанция огромного размера. В кругу друзей и коллег Елисаветы Феодоровны было много профессоров, которых она особо ценила. В этом смысле суть ее позиции убедительно выражена И. Ильиным, который писал, что каждая культура, раскрывающаяся под давлением, не творчески — и мнимая, и пустая. Но творчество культуры вне веры, что характерно было для целого ряда профессоров, — тупиковый путь, в конечном счете ведущий к саморазрушению культуры и сотворению нравственного болота среди обучаемых. Это Великая княгиня видела отчетливо.

Выше уже отмечалось, какое доброжелательное внимание уделяла Елисавета Феодоровна высшим учебным заведениям. Хорошее знание ситуации в высшей школе позволяло Елисавете Феодоровне давать советы Николаю II, рекомендуя ему проявить твердую волю по отношению к части профессоров и министров, с одной стороны, а с другой — пробудить лучшие струны души молодых людей с помощью другой группы хорошо подготовленных педагогов.

Слово Великой княгини было направлено против носителей релятивистского мышления, безудержного и циничного в своих притязаниях. Слово это прозвучало в условиях глубокого кризиса, когда знакомые, привычные методы выхода из подобной ситуации исчерпали себя, а в ответ на лживую агитацию — что можно было ожидать в качестве воздаяния?! — размытый мир ценностей, духовный распад вместо пробуждения интереса юных к духовной целостности, к творческой жизни.

На московской земле созидала Великая княгиня Елисавета Феодоровна свой духовный град, посвятив жизнь защите своего Государя, спасению безнадежно больных, бедных, раненых, обездоленных детей и взрослых. Москва оказалась не просто лучшим, но единственным местом на земле, которое позволило ей реализовать свой неповторимый дар благотворительности во всей полноте.

Автор, обращаясь ко всем, кто дорожит историей России, стремился показать жизнь Великой княгини как образец подвижничества, великий творческий акт, убедительный пример для каждого в осмыслении своего жизненного пути. Книга поможет читателю увидеть, как прекрасна жизнь, полностью посвященная бескорыстному служению людям и почитанию святынь.

Глава 1. Истоки

1.1. Рейнская Сивилла

У каждого человека свой совестный мир, свой компас в пути, вручаемый ему в глубоком детстве. Он — первоисток подвигов или заблуждений. Элла (в будущем Великая княгиня Елисавета Феодоровна) с младенческих лет хорошо знала, что такое жизнь по совести. Такое понимание она унаследовала от предков, которые научили ее рассматривать жизнь как долг. Отсюда — несвойственная возрасту серьезность восприятия мира в его целостности и многообразии.

При раздумье о выработке совестных критериев повседневного поведения в сознании Эллы возникали две необыкновенные фигуры, которые тревожили ее воображение, — Хильдегард из Бингена, расположенного по Рейну, недалеко от Дармштадта, и св. Елизавета Тюрингенская.

Известность Хильдегард сегодня, видимо, значительно шире, чем в дни возрастания Дармштадтской принцессы. Но и тогда необычность этого явления в средневековой монастырской жизни рассматривали как великое чудо промысла Божия.

Исследовательница творчества Хильдегард Михаэла Дирс считает, что интерес современных людей в этом направлении совпадает с бумом на книжном рынке к литературе на духовную тему. После ряда лет экономического чуда и веры в безграничный прогресс пришли годы разочарования, ощущение того, что рост имеет свои ограничения и пределы. Вместо фетиша ценностей технического прогресса люди начали медленно поворачиваться в сторону мира глубокой духовной сосредоточенности. Откровенные неприятели ценностей жесткого материалистического мышления проявили интерес к закрытому миру Средневековья, к миру знаменитой монахини XII в., которая, по словам М. Дирс, «так любила меру во всем»[5].

Автор отмечает в начале своей работы не сами по себе духовные подвиги и необыкновенные дарования средневековой аббатисы, но наличие редкого чувства меры, гармонии в ней, которое так изумляло и утешало людей. Уже здесь, в этой черте, мы видим редкое совпадение основной поведенческой доминанты, которая в изобилии представлена и в жизни Великой княгини Елисаветы Феодоровны, красноречиво указывая на духовную неисчерпаемость личности, ее житии как подлинном свидетельстве о Христе. Повседневное бытие многих современников Елисаветы Феодоровны, похожее на плохой спектакль, при появлении кроткой Великой княгини немедленно освещалось ее благодатным присутствием.

Не будет преувеличением сказать, что в каких-то основополагающих характеристиках и условиях можно говорить о подобии в протекании раннего детства Хильдегард и Эллы. У благочестивых родителей Хильдегард было богатое имение в Рейнско-Франкской области, расположенное между Рейном, Мозелем и Маасом. Семья отличалась твердой христианской верой. Брат Хильдегард Гуго стал соборным ктитором и учителем в Майнце. Еще один брат Рорикус был каноником в епископате Трира, а родная сестра Климентина позднее приняла постриг в монастыре, основанном Хильдегард в Рупертсберге. Хильдегард, будучи последним, десятым, ребенком в семье, выросла в поместье между виноградниками, лесами, плодородными полями. В восемь лет она умела скакать на коне и любила общение с другими животными; в детстве уже прикасалась к тайнам природного мира, дорожила им, открывая новые горизонты познания. Первые опыты в общении Эллы и Хильдегард с миром природы оставили глубокий след в развитии их миропонимания, в представлении о сложности и многомерности процессов, совершавшихся в окружающей среде. Великогерцогский замок Дармштадта в своих подвалах до сих пор хранит подлинный муляж (в полный рост) той милой белой лошадки, доброго друга Эллы в пору ее увлекательных путешествий верхом по лесам, в которых и теперь утопает замок Кранихштайна, где семья жила ежегодно с мая по октябрь.

Однако, сравнивая условия протекания детства Эллы и ее далекой предшественницы, можно заметить, что Элла росла крепким, здоровым ребенком. В то время как стремление Хильдегард к природе, к постижению всей полноты бытия часто ограничивалось постоянным недомоганием. Как отмечал один из биографов Хильдегард, монах Готтфрид, который одно время был ее секретарем, Хильдегард с детства «страдала болезненными недугами, так что редко могла ходить, но поскольку ее тело непрерывно подвергалось неустойчивым состояниям, ее жизнь походила на образ драгоценного умирания»[6]. Однако взамен физической силы в ней возрастали духовная мудрость, сила и недетское, почти «профессиональное», внимание к лекарственным свойствам растений, камней и других компонентов мира природы. Несмотря на частые заболевания дочери, ее благочестивые родители поняли непреклонное стремление восьмилетней девочки посвятить свою жизнь Господу и помогли хорошо подготовиться к будущему монашескому бытию, избрав достойную наставницу. Их привлек образ юной графской дочери Ютты Шпонхайм, которая в свои 14 лет духовной зрелостью, умом и благочестием превосходила многих взрослых женщин. Родители Хильдегард, дворяне Хильдеберт фон Бермерсхайм и его супруга Мехтильда были друзьями графского семейства фон Шпонхайм, хорошо знали Ютту, которая уже дала обет архиепископу Руттарду из Майница вести девственный образ жизни, несмотря на протесты всех своих родных[7]. В осенний день 1106 г. родители Хильдегард передали свою восьмилетнюю дочь под покровительство Ютты. С ноября этого года до Дня Всех святых 1112 г. время юных христианок было посвящено исключительно приготовлению к жизни в монастыре, все светское в их быте было исключено. В 1112 г. они перебрались в женский скит Дизибоденберга, где на торжественном акте произнесли монашескую клятву перед аббатом монастыря и получили свои орденские покрывала. По правилам бенедиктинцев, Хильдегард должна была навсегда остаться в этом монастыре. Ютте в ту пору было 20, а Хильдегард 14 лет. Их жизнь обеспечивало большое приданое, которое родители Хильдегард передали монастырю, и наследство умершей к тому времени матери Ютты, которое ее брат подарил обители. Вход в скит после их переселения туда замуровали, с тех пор они жили как затворницы. Существовало только маленькое окошечко, через которое монахини могли говорить с посетителями и принимать все жизненно необходимое. Началось долгое время тишины, молитвы и покоя. Чувство глубокого беспокойства, отрадных и тревожных видений никогда не покидало Хильдегард, но свою жизнь монахини она неизменно воспринимала как предначертанную и счастливую[8].

Так, в душе юной Хильдегард постепенно рождалось Слово, которое в будущем возвращало к жизни отчаявшихся. Многое в бытии Хильдегард заставляло задуматься, производило глубокое впечатление и на тех, кто жил в XIX в., тем более что и тогда христиане Дармштадта совершали паломнические путешествия в монастырь Хильдегард, расположенный так близко от столицы Гессенской земли. Но лишь единицы смогли сделать для себя необходимые выводы, так обогатиться постижением истока подлинной радости, как это смогла Великая княгиня Елисавета Феодоровна, несмотря на тяготы и превратности своей детской судьбы, которые она безропотно принимала.

Значительное увеличение общины в Дизибоденберге определило необходимость переселения монастыря в Рупертсберг, что соответствовало желанию Хильдегард в ее стремлении осуществить свои планы, которые расходились с позицией некоторых монахов, поскольку в своих трудах она неколебимо соединяла здоровый реализм, чуждый любой магии, и религиозное понимание божественного творения[9].

Лишь через 40 лет, став настоятельницей в Рупертсберге, Хильдегард получает возможность письменно изложить свои естествоведческие и целительские опыт и знания.

М. Дирс справедливо замечает, что на протяжении столетий портрет Хильдегард определялся традиционной христианской агиографией в красках, присущих изображению святых в их образцовом облике на все времена. Такой подход неизбежно стирал некоторые специфические черты личности. И сегодня, пишет М. Дирс, ряд книг о Хильдегард ориентирован на христианский идеал святого. А в некоторых других работах проявляется новая разновидность внехристианской «агиографии»: Хильдегард возводится в ранг целительницы, которая располагает непогрешимыми знаниями, граничащими с магией. Каждый тиражирует этот образ в соответствии со своими представлениями, превращая Хильдегард в «эзотерическую святую»[10].

В свою очередь серьезные историки сожалеют, что труды Хильдегард вырываются из исторического контекста и подвергаются современной интерпретации. Часто не принимают во внимание, что значение этих трудов выходит за пределы их исторического времени. Разумеется, современное прочтение любого произведения имеет право на жизнь. Но при этом возникает необходимость разделять плоскости рассмотрения не в угоду ложной однозначности. Так, разные фрагменты трудов Хильдегард характеризуются сегодня как исключительно экологические и феминистские. Авторы забывают, видимо, о том, что в XII в. такой терминологии просто не было, а поэтому именовать автора экологом или феминисткой некорректно.

Даже самые достоверные и подлинные материалы по тенденциозному заказу или откровенному заблуждению могут порой превращаться в разящий меч лжи, как это неоднократно было, например, и в отношении Великой княгини Елисаветы Феодоровны. Но суть любого неординарного, крупного явления духовной культуры состоит в том, что оно способно пережить свой исторический контекст и в нужное время открыться людям неведомыми им сторонами и глубинами, созданными будто бы в расчете на любую эпоху.

Здесь не место анализировать жизнь Хильдегард в связи с основными памятными для нее событиями. Немыслима была также попытка рассмотреть все многообразие вопросов, которыми глубоко занималась знаменитая аббатиса. Вместе с тем имеет смысл выделить в ее наследии три пласта, которые были наиболее интересны для юной Эллы и ее друзей. Прежде всего это ее пророческое дарование. Затем ее целительская харизма. И, наконец, безусловная музыкальная одаренность.

Уже в детстве ее тревожили необыкновенные видения. «В свои три года, — пишет в воспоминаниях Хильдегард, — я увидела большое сияние, которое потрясло мою душу, но сказать об этом я не могла из-за моего младенчества… До моего пятнадцатилетия видела я многое, кое-что я просто рассказывала, так что те, кто это слышал, очень удивлялись, откуда и от кого это идет»[11]. Рассказав однажды о видениях няне, Хильдегард убедилась, что няня ничего подобного не видит. Девочку охватил ужас, и она долго более не решалась говорить о видениях. Ей было страшно выглядеть в глазах окружающих всевидящим существом. Она осознанно избегала всякой ложной мистификации. Через много лет, в одном из самых ранних писем, сорокадевятилетняя монахиня пишет широко известному в Средневековье Бернгарду фон Клаирвауксу: «Меня угнетает это видение, которое возникает в душе как мистерия… Я, в моем жалком облике женщины, видела с детства огромные удивительные вещи, которые мой язык не мог бы выразить, если бы я не верила, что дух Господа научит меня»[12].

В течение многих лет Хильдегард отказывалась записывать свои видения не из-за упрямства, а из-за сомнений, удивления и злословия людей, пока, как она утверждает, «бич Божий не отправил меня на ложе болезни»[13].

Однажды, после беседы с монахом Вольмаром, помощником Хильдегард, который записывал ее труды, было принято решение передать эти записи архиепископу Генриху I из Майнца, а затем папе Евгению III, который поручил специальной комиссии познакомиться с рукописями и сделать выводы о провидческом даре Хильдегард. Комиссия подтвердила божественное происхождение ее дара.

Многие известные теологи средневековья были убеждены, что мистическая святость носит интроспективные черты. Так, упомянутый выше Бернгард фон Клаирваукс писал: «Я желаю, чтобы душа узнала прежде всего сама себя». По их мнению, знание самого себя образует исходный пункт для человека, борющегося за связь с Господом, в то время как первое произведение Хильдегард о ее видениях носит название «Сцивиас» — «Знай пути (Господа)». Здесь взгляд провидицы направлен не внутрь себя, но постоянно на целое, будь то всеобъемлющий миропорядок или особенности истории исцеления человека. Сама Хильдегард не раз отмечала, что в Майнце было единодушное мнение о ее видениях, которые идут от Господа и подобны дарованиям древних пророков. Если она говорила «я», то для всех это было божественное «Я». Хильдегард считали сосудом божественного «Я», инструментом, рупором в руках Другого. Современники не воспринимали ее иначе. Они называли ее немецкой провидицей и рейнской Сивиллой.

По содержанию ее прорицания соотносились с событиями будущего или касались скрытых от современников знаний. Пророчества эти указывали как на явления важнейшие, последние для каждого, так становились и откликом на трудные, житейские, не решаемые вопросы ее современников. Статус пророчицы позволял ей быть рупором истин Господних и произносить порой жесткие слова в адрес светских и духовных вельмож. Хильдегард смысл предания гласности своих видений видела в том, чтобы люди, благодаря этому узнавали своего Творца и в дальнейшем всегда молились Ему с почтением.

Хильдегард часто обращается в своих трудах к образам ветхозаветных пророков и с большим почтением и любовью пишет о христианских апостолах. Особое внимание она уделяет апостолу Павлу, который, по ее мнению, превзошел других учеников Христа в проповедях и никогда себя не щадил. Еще с большей теплотой она пишет о любимом ученике Спасителя евангелисте Иоанне, который был исполнен нежного смирения, почему он и черпал много из божественного источника[14].

Рефреном через все труды Хильдегард проходит понимание того, что в ее пророчествах нет ее воли, нет стремления присвоить себе какие-либо заслуги. Она всегда исполнена огромного страха, изрекая пророчества, что характерно для редкого типа людей, которые осознают свою избранность и полны глубокого личного смирения. Поэтому с такой болью звучит молитва Хильдегард о постижении тайны ее видений: «Я прошу Тебя, Господи, дай мне умение эти тайны воплотить в слова… Подскажи мне и дай мне узнать, как мне должно выразить божественное, вечную волю… Как зола и прах я перед собой в глубине моей души и как пыль развеянная. Дрожа, остаюсь я в тени, словно под покровом крыльев. Не истреби меня, как чужака из страны живых! О, Отец, полный добра и милости, научи меня, что есть воля Твоя и что я должна говорить. Отец, грозный и любвеобильный, Ты, полный всякой милости, не оставь меня, но сохрани меня в Твоем милосердии!»[15].

Нетрудно понять, почему эта особенность личности Хильдегард была столь притягательна для Эллы и ее сверстников. В лице средневековой пророчицы они видели человека, с раннего детства погруженного в мир духовный, со страхом и надеждой стремившегося разъяснить людям смысл заповедей Божьих. Пленительная своей непосредственностью, открытая мукам поиска Истины, Хильдегард рассматривала свое творчество как откровение души. Великая княгиня Елисавета Феодоровна, с детства познавшая легенды о немецкой Сивилле XII в., не создавала монографий, но многочисленные, объемные письма ее, которые со временем будут собраны воедино, откроют читателю неведомые стороны ее духовного мира, и она предстанет как мистически одаренный, размышляющий летописец общественного служения, которое было напрямую связано с проповедью Евангелия в жизни, с постоянным обращением к памяти о Боге, без боязни выглядеть старомодной в век нарастающего атеизма. Не случайно в бытии Великой княгини мы видим множество жестов, свидетельствующих о понимании ею пророческого назначения ряда святых людей, художников, поэтов, композиторов. Неудивительно, что и ее облик, изречения, письменные заметки воспринимались современниками как пророчества.

Второй пласт наследия, который привлекал к себе современников Эллы, — это, как отмечено выше, целительская харизма Хильдегард.

Перебравшись в 1150 г. в Рупертсберг и став настоятельницей монастыря, Хильдегард получила возможность более последовательно заняться изучением свойств растений и применить свои знания в целительстве. Занятий разного уровня сложности в эти годы у Хильдегард было множество, и она не сразу начала свою медицинскую практику в Рупертсберге. Но в правилах бенедиктинцев забота о больных стояла на первом месте среди всех других обязанностей. Приступив к врачеванию, помогая людям мазями и микстурами, лечебными травами, знаниями, полученными от Бога, усвоенными с глубокого детства, в опоре на систематику античных авторов, Хильдегард следует при этом ряду незыблемых для нее принципов:

— во-первых, она весь опыт своего целительства непременно соотносит с текстами Священного Писания;

— во-вторых, в ходе врачевания Хильдегард принимает во внимание состояние человека в целом, а не отдельную его болезнь;

— в-третьих, Хильдегард-врач во время лечения категорически не принимала противопоставления телесных и духовных потребностей человека. И здесь она значительно опережала свое время;

— в-четвертых, она утверждала, что неумеренное воздержание в еде, как и неумеренное насыщение ведут к подрыву сил души, и при таком безмерии «однажды человек не удержится на небе»; «скромная мера» — лейтмотив лечебной деятельности Хильдегард;

— в-пятых, первый путь к выздоровлению — разумный образ жизни, чередование бодрствования и сна;

— в-шестых, целительство Хильдегард отличал удачный синтез античных медицинских знаний с христианским духом гуманизма и милосердия, непосредственного участия и сострадания;

— в-седьмых, во врачебной практике Хильдегард использовала ценные свойства цветов, деревьев, драгоценных  и  полудрагоценных камней,  металлов,  животных, рыб, исследуя законы роста и воздействия всех известных в ее время растений, соединяя свои глубокие наблюдения за природой, богатые ботанические, зоологические и минералогические знания с молитвой, любовью к людям и интуитивными прозрениями.

Теодерих, ранний биограф Хильдегард, писал: «Дар целительства сиял так сильно в святой деве, что едва больной к ней обращался, как к нему возвращалось здоровье»[16].

При лечении человека и выявлении его особенностей Хильдегард проводила уникальное для Средневековья по-ловоспецифическое различение в поведении мужчины и женщины, посвящая им отдельные, тонкие психологические характеристики. Разделяя женщин в соответствии с манерой поведения — сангвинической, холерической, меланхолической или флегматической — Хильдегард по сути создавала практическое руководство, которое помогало женщине осознать свою психосоматику и на основе самопознания сделать выбор между браком и безбрачием[17].

Переписываемые в течение столетий труды Хильдегард содержат множество чужих приписок. Но это легко угадывается, если исследователь знаком с убеждениями аббатисы, с ее основными мировоззренческими позициями. Что касается ее целительских трудов, такая подделка обнаруживается сразу, если к методам ее врачевания некто относит магию, ибо Хильдегард всегда была резкой противницей этого явления.

Если отнестись к трудам Хильдегард внимательно, то можно увидеть, что одним из центральных положений здесь является «зеленая родовая сила», которая предстает перед взором читателя в самых разных формах: «есть сила из вечности, и эта сила зеленая», «благородная зелень», «зелень как жизненная сила» и т. д. Для Хильдегард понятие «зелень» — центральное слово экзистенциального значения, необходимого для реализации предназначения человека. Зелень — это гарант возобновляющегося жизненного разнообразия творения, повторяющегося в годовых ритмах[18].

Хильдегард, используя такие антонимические понятия, как тепло и холод, определяет их свойство и значение для пользы или вреда человека. Каждое растение, по ее мнению, бывает теплым (душа растения) или холодным (тело растения). Непропорциональное употребление тех или других может нарушить внутреннее равновесие.

Рожь, как она полагает, «холоднее пшеницы, но заключает в себе много силы». Хлеб из нее хорош для здоровых людей и делает их сильными; хорош он и для полных, поскольку не увеличивает полноту так, как пшеничный. Роза холодна, но холодна в нужной пропорции. Розовый лист, положенный утром на глаза, делает их ясными. Лилия скорее холодное, нежели теплое растение. Но оно радует человека своим ароматом и готовит путь правильным мыслям. Особое место отводит Хильдегард кипарису, называя его «Таинством Господа». Выпитая натощак с его ствола вода помогает от дьявольского и магического воздействия. Каштаны восстанавливают силы человека. Оливковое масло излечивает подагру, как и вареный укроп. Груши, сваренные в воде, улучшают пищеварение; свежие яблоки нельзя есть больным, их лучше есть вареными.

Книга растений Хильдегард содержит описания лечебных свойств растений. Среди них — спельта, древняя форма пшеницы, целебные свойства которой были открыты современной медициной. Хильдегард подчеркивала, что спельта оздоравливает человека, очищает кровь, улучшает настроение.

Современные ученые утверждают, что никто не представил рыбную фауну в Рейне и его притоках столь основательно, как это в свое время сделала Хильдегард. Поскольку рыба была в рационе монастыря, она основательно изучила источники питания рыбы и высказала утверждение, что рыба из Рейна, Майна и Наэ более полезна, чем из Мозеля, где она питается отбросами.

Сегодня многое из рекомендаций и врачебных советов Хильдегард неприемлемо. Когда-то она рекомендовала пить воду из Рейна, поскольку эта вода изгоняла из человека вредные и болезнетворные элементы. Ныне река подверглась такому загрязнению, что пить из нее воду запрещено. Изведаны многие свойства растений, которые существенно дополняют те знания о них, какими располагала Хильдегард. Однако это не препятствует росту авторитета Хильдегард и в наши дни. В Швейцарии, Германии, Северной Америке и других странах расширяется движение, пропагандирующее лечебные методы Хильдегард, диеты Хильдегард, лекарства, приготовленные на основе рекомендаций знаменитой аббатисы. Ученые Германии говорят сегодня о Хильдегард как о первом пишущем враче Германии, хотя все прекрасно понимают, что верный путь постижения Хильдегард как чуда тесно связан далеко не только с удивлением перед объемом ее знаний о природе, но и с пониманием особенностей ее харизматического врачевания.

Отношение Хильдегард к божественной природе и ее возможностям очень похоже на огромное влечение к миру природы Великой княгини Елисаветы Феодоровны. В этот мир устремлялась она, когда ощущала, что «душа грустит о небесах», всякий раз отыскивая в лесах, полях Германии, а затем России отдохновение от официозного церемониала, сплетен, злословия. Великая княгиня не пыталась делать те открытия в мире природы, которые для Хильдегард были частью жизни. Но цвет и аромат часто становились приоритетом в ее личном повседневном бытии. Она удалялась в сады и гостиные, где было много белых душистых цветов, чтобы отдохнуть от пугающей бульварной элегантности, от льстивой окраски речей, от огрубления вкусов, от угасания в человеке дара веры. Дорогие ее сердцу мотивы и образы определяли ее поведение в окружающей среде. Сверхчувствительность Великой княгини к божественным дарам позволяла и ей, как некогда Хильдегард, воздействовать на больного человека оздоровляюще, возвращать к жизни, казалось бы, безнадежно больных, лечить молитвой, самим фактом своего присутствия, легким, нежным прикосновением, чарующим звуком голоса. Здесь очевидна та же харизматическая избранность Елисаветы Феодоровны, которая отличала и Хильдегард.

Особое место в своих лечебных трактатах Хильдегард отводит драгоценным и полудрагоценным камням. Вера в силу таких камней, оберегающих от зла, есть часть древнего религиозного сознания. Хильдегард, хорошо знавшая Библию, понимала значение двенадцати камней, свойства которых она описывает, начиная с яшмы, сапфира и до аметиста. Но, как практикующий врач, Хильдегард специально подчеркивает их терапевтическую пользу. Любимым камнем аббатисы был сапфир, который епископы носили с шестого столетия на правой, благословляющей, руке. Хильдегард ценила этот камень, поскольку он символизирует, по ее словам, совершенную любовь к мудрости, а также прогоняет гнев, избавляет от воспаления глаз, исцеляет больной желудок. Свои преимущества во врачевании, по ее мнению, имеют смарагд, агат, оникс, аметист, яшма, берилл, халцедон, сердолик и другие камни.

Многие рецепты Хильдегард сегодня неприемлемы, однако некоторые активно использует современная медицина.

Но, как это ни странно для современного прагматического века, наибольшую популярность в последнее двадцатилетие принес Хильдегард третий из упомянутых ее даров — безусловная музыкальная одаренность.

Сочинение духовной музыки можно считать одним из главных занятий аббатисы. Уже в глубокой старости она признавалась, что и тексты песен, и мелодии во славу Господа она сочиняла и пела безо всякого обучения, не зная нот. По глубокому убеждению Хильдегард, пение и игра на инструментах во имя Господа «весят» значительно больше, чем просто дополнительные украшения жизни. В «Книге жизненных заслуг» она подчеркивает, что музыка открывает суть человеческого бытия и является вершиной гармонии души. «Она имеет в себе с самого первого вздоха, дарованного человеку Богом, мелодию ликования… которая выстраивает все явления в жизни человека в соответствии с их верным масштабом»[19]. Примечательна глубина значения, которое Хильдегард придавала музыке. То, что сегодня люди называют глубиной музыкального переживания, ведет начало, согласно Хильдегард, от истории искупительного подвига Иисуса Христа. Музыка, как она полагала, приводит человека к мучительному воспоминанию о его небесном происхождении. «Поскольку душа человека, — замечала Хильдегард, — содержит в себе благозвучную гармонию и она сама есть звучащее существо, она часто познает сострадание, когда воспринимает то, первейшее звучание. И тогда она вспоминает, что была изгнана со своей родины на чужбину»[20].

Музыкальная природа души уводит человека назад к Слову, которое было вначале, и это «звучащее Слово» пробудило к жизни Вселенную, пробудило все к жизни, земной шар воспринял звучание, исходящее от Отца. Это Божье создание Хильдегард описывала как симфонию. Мотив звучащего Космоса встречается во многих древних культурах. Но в христианстве это получает свою окраску: мотивы звучащего космоса и поющих сфер (планеты движутся по невидимым путям, сферам, и при этом раздается чудесная музыка) напластовываются все более на пение ангелов. Античная идея всемирной гармонии отступает перед христианской всемирной литургией[21].

Озвученное понимание творения, изложенное Хильдегард, имеет следствием учение о звучащем бытии, согласно которому диссонанс пороков контрастирует с благозвучием добродетелей. Контрастно звучание порока разгула и добродетели аскетизма. Добродетель справедливости характеризуется как «хвалебная песнь» делам Господа. В свою очередь немузыкально звучание алчности: «Я сгребаю все к себе и собираю все к себе на колени». Противник алчности, умеренность, является добродетелью открытых рук, которые обвивают с любовью то, что алчность душит, прижимая к себе. Размышляя о судьбе алчных, Хильдегард пишет, что «симфония Святого Духа, которой по велению Господа должны радоваться, забыта ими. А ведь люди созданы как часть музыкального порядка»[22].

Мудрость добродетелей, подчеркивала Хильдегард, ликующа и разумна, так как человек, ей созвучный, связан с Господом. Пороки, напротив, свидетельствуют об отсутствии радости. В жизни носителей пороков царит дух разделения. В этой связи Хильдегард подчеркивает, что душа должна быть симфонична, гармонична. Симфоничная душа, по ее мнению, всегда будет и разумной. Ведь разум лишь тогда действительно разумен, когда он созвучен порядку целого[23].

Музыкальное наследие Хильдегард составляют 77 духовных песнопений, а также опера «Игра сил», где представлена борьба света против сил тьмы. Исследователи полагают, что премьера оперы была приурочена к освящению монастырской церкви в Рупертсберге 1 мая 1152 г. Роли божественных сил исполняли 16 монахинь. Единственная роль без пения, доставшаяся монаху Вольмару, сопровождалась шумом и грохотом: дьявол чужд гармонии, благозвучию творения — у зла нет песен[24].

Свои песни Хильдегард посвящала ангелам и апостолам, пророкам и святым мученикам, вдовам и девам. Ряд песен посвящался праздникам, освящению церкви. Она видела в христианской церкви место укрепления силы, место, где лечатся «раны народов». Аббатиса своим творчеством привлекала внимание сограждан к значительным событиям своего времени, делала наглядной свою большую веру в христианскую Церковь. Так, Хильдегард написала несколько песен после открытия огромного кладбища в Кельне, где, как предполагали, находились мощи св. Урсулы и одиннадцати тысяч ее сподвижниц[25].

Многие песни Хильдегард посвящены Пресвятой Богородице. Этот образ — первооснова небесной симфонии, поэтическое слово об основе гармонии и благозвучия.

…Из Тебя раздавались все симфонии небес,
Ведь Ты, Дева, сияя в Господе, Носила Сына Господа
[26].

В поэзии Хильдегард множество необыкновенных символических названий Богородицы: светло сияющий благородный камень, основа жизни, освященная Божественным светом, ветвь, полная любви…

Аббатиса не стремилась стать поэтом. Она признавалась, что не написала ничего по собственной воле, но лишь по внушению свыше, в соответствии с тем, что видела и слышала. А поэтому свое сочинение духовных песнопений она рассматривает как долг, как музыкальное сопровождение церковных служб. Соответственно, тексты песен обозначаются как антифоны, респонсории и секвенции.

Письмо восьмидесятилетней аббатисы показывает, насколько высоко она ценила хвалу, воздаваемую Господу через духовные песнопения, как значимо это для монастырской жизни. Все виды искусства созданы человеком «благодаря дыханию Господа»[27].

К настоящему времени издано не менее 30 компакт-дисков, посвященных в основном литургическим песнопениям Хильдегард. Исследователи отмечают полную «Симфонию» аббатисы, которую записал в 1994 г. Кельнский ансамбль старинной музыки «Секвенция». Первым из пяти дисков этой серии были «Гимны Восторга». После выпуска диска «Святые» в 1998 г. ушла из жизни выдающаяся певица Барбара Торнтон, чей вклад в интерпретацию этой музыки уникален. Подлинные ценители духовной музыки полагают, что здесь происходит слияние небесной и земной гармонии в такой мере, которая позволяет услышать вышемирное звучание божественных песнопений. Неудивительно, что среди множества разнообразных творческих проявлений Хильдегард люди с особым душевным трепетом выделяют литургические мотивы.

Несмотря на то что глубокая профессиональная расшифровка музыкальных произведений Хильдегард, их запись с помощью достаточно совершенной аппаратуры стала возможной лишь в последние десятилетия, некоторое представление о необыкновенной красоте ее песнопений было и тогда, в пору юности Эллы. Духовная и классическая музыка пронизывала всю жизнь дармштадтской принцессы, которая с детства была хорошо подготовлена для восприятия самых сложных музыкальных произведений. Даже в ту раннюю пору музыка не была для Эллы лишь одним из превосходных средств отдохновения. Поражает многообразие палитры музыкальных сочинений, которые она предпочитала. И все же, как отмечал пастор лютеранского собора, который хорошо знал великогерцогскую семью, и другие горожане Дармштадта, Великий герцог и все члены его семьи предпочитали духовные песни. Поэтому изучение пласта музыкального наследия таких композиторов Средневековья, как Хильдегард, было безусловным. Конечно, в те дни музыкальный авторитет Хильдегард не был так велик, как сегодня, а система коммуникаций того времени не позволяла рассматривать это явление в ракурсе событий мирового значения. Впрочем, истории известно немало примеров, когда доброе предание становилось равносильно доброму писанию, основанному на документированных материалах. Одно несомненно — душа юной девушки жадно впитывала духовные и мелодические находки в музыке прошлых столетий, ощущая музыкальные гостиные дармштадтского замка, а также замка в Кранихштайне как желанные места доверительного музицирования.

При рассмотрении ряда вопросов творческой биографии Хильдегард необходимо учесть еще одно существенное обстоятельство. XII век отличался многообразием подъемов и спадов, которые резко изменяли ситуации в церковной организации. В течение долгих лет богатые дворянские монастыри бенедиктинцев в значительной мере определяли эту ситуацию. Теперь в результате мощного движения реформ менялся общественный статус и структура монастырской иерархии. Жизненный уклад во многих монастырях свидетельствовал об отходе от строгих принципов бытия бенедиктинцев. Монастыри — владельцы больших земельных угодий — заботились об увеличении своего богатства, все меньше предавались уединенной молитве. С другой стороны, появлялись ордена, отстаивающие принципы евангелической бедности, стремившиеся к обновлению монашеских отношений на основе принципов древнехристианских отшельников. Менялся социальный состав монашества, представители новых общественных слоев проникали в монастыри, где прежде доминировало дворянство. Возникли мотивы раскола особого характера.

В контексте этих событий некоторые исследователи творчества Хильдегард анализировали ее переписку с Тенксвинд, «хозяйкой» монастыря в Рупертсберге. Тенксвинд была сестрой Рихарда дон Шпрингирсбаха, который представлял наиболее жесткое направление ордена премонстратов. Когда начиналась переписка с Хильдегард, Тенксвинд уже более двадцати лет была настоятельницей женского монастыря, который следовал строгим правилам Шпрингирсбаха. Поскольку Тенксвинд исповедала идеал бедности, она выражала несогласие с проведением праздничных литургий в обители Хильдегард, отвергала возможность дорогих одеяний и открытых волос у монахинь ее монастыря. Неприемлемо с позиций христианской этики, полагала Тенксвинд, что в монастыре Хильдегард находились исключительно представительницы дворянства, ведь Иисус Христос избрал в качестве помощников простых рыбаков. По ее мнению, согласно правилам, принятым у бенедикцинцев, нет оправдания такому поведению[28].

В свою очередь Хильдегард писала, что Господь дал народу различия, как и на небе — Он разделил их на определенные категории — ангелов, архангелов, херувимов, серафимов и т. д. Иерархия на земле, подчеркивает аббатиса, подобна небесной иерархии. Господь следит, пишет Хильдегард, чтобы люди не взлетали выше своих возможностей, выше положения, которое было им определено. Нарушение иерархии людьми грозит общественному порядку и устройству монастырской жизни[29].

В споре двух знаменитых аббатис поднят вопрос, который многократно становился предметом обсуждения в разных странах. Возобладание той или иной позиции в конкретный исторический период могло повлиять на авторитет временно угасавшей тенденции. Но проходило время, и приходилось признавать наличие этих, на первый взгляд, противоречивых тенденций, в каждой из которых есть своя доля правды и своя мера ущербности.

Через пятьдесят лет после смерти Хильдегард папа Грегор IX дает ход ходатайству о ее канонизации. У монахинь из Рупертсберга не было ни малейшего сомнения в святости Хильдегард. В процедуре канонизации они видели лишь формальность. В 1230 г. они изготовили алтарное покрывало для высокого алтаря своей аббатской церкви. Это покрывало, сделанное на основе пурпурного византийского шелка, являлось роскошью для того времени. На парчовой вышивке изображены несколько фигур, окружающих сидящего на троне Христа в венце. Справа, рядом с патроном монастыря Рупертом, стоит Хильдегард с моделью церкви в руках. На голове у нее, единственной, ниспадающий белый плат, который напоминает о праздничной одежде Хильдегард и ее сестер, надеваемой в дни больших праздников. Над головой Хильдегард впервые появляется нимб, который свидетельствует о высоких ожиданиях монахинь. Но их постигло разочарование. И вряд ли дело было в позиции папы, который не препятствовал канонизации Франциска Ассизского, Елизаветы Тюрингенской и ряда других святых. Общеизвестно, что он с радостью встретил известие о предстоящей канонизации Хильдегард. У самых жестких членов комиссии по канонизации не было сомнений в святости Хильдегард. Но пугала ее смелость, обилие открытий знаменитой аббатисы взрывало в них замкнутость средневековых представлений. Ее стремление увидеть человека в его целостности было нетипичным для того времени. Эта гениальная самоучка вызывала подозрение и недоверие у ортодоксальных церковников. Многозначность ее высказываний пугала, забывались и отодвигались в тень ее сбывающиеся пророчества, многочисленные исцеления больных, ее гениальные литургические песнопения.

Эберхард Хорст в заключение одной из своих работ делает вывод: «Хильдегард направила свой взгляд на все человечество, призванное к святости, она переросла свое время… В мире начинающегося XXI века ее присутствие несокрушимо»[30].

Мы достаточно подробно рассмотрели ряд особенностей бытия и религиозной веры Хильдегард с тем, чтобы показать историко-культурный, духовный фон жизни дармштадтской принцессы, раскрыв традиционные основы самосознания народа, которые были характерны для той порейнской земли, где протекала ее юность. Образ средневековой пророчицы, одаренной самоучки, раскрывшей свои необыкновенные способности в широком предметном поле, позволял ощутить, что путь к истине не открывается холодному разуму, а ценностные ориентиры, своеобразные духовные «поверстные столбы жизни», не возникают в бытии путем доказательств. Подобные образы позволяли ищущему молодому человеку уйти от легкомысленной оценки духовной эволюции.

Было бы нелепо возводить на моральный пьедестал Хильдегард, создавая ее непогрешимый образ. Ведь даже святой человек — это не Бог, это особый тип личности, особый способ отношения к миру и к людям, особый тип духовного бытия, ориентированного на вышемирные цели, ценности и смыслы. И все же это личность с ее греховной природой. Вместе с тем всем и во всем был очевиден особый христианский уровень этой личности. Обо всех своих открытиях, видениях и вещих снах она с огромным трепетом, а не с тщеславием сообщала людям, постоянно пребывая в страхе Божьем перед теми небесными явлениями, которые открывались ей. Любой вид своей деятельности Хильдегард рассматривала с христианской позиции, сквозь призму христиански понятого смысла жизни. Такой образ мышления и чувствования был способом ее духовного существования. Живя в реальном мире, конкретно откликаясь на его боли и радости, Хильдегард приоритетное значение отдавала не, казалось бы, главным, экономическим, вопросам развития общества, но прежде всего вопросам нравственности и духовного становления людей. И в этом отношении Великой княгине Елисавете Феодоровне близок образ ее средневековой предшественницы.

Сегодня, в эпоху грандиозных социальных сдвигов, когда вновь прочитываются богатейшие пласты культуры, воображение человека поражают неожиданные грани этого наследия. Возникает интерес к новой тематической заданности исследований. В их ряду природа христианской самоотверженности. Этот мотив звучит все более ощутимо по мере того, как жизнь подтверждает худшие опасения относительно углубляющейся коммерциализации межличностных отношений в мире глобализма.

Неудивительно поэтому, что сегодня, в годы этих эпохальных разломов, так возрос интерес научной общественности и к другому образу святого человека, который безусловно стал своеобразным духовным источником развития юной принцессы Гессенской и Рейнской.

1.2. Св. Елизавета Тюрингенская: жизненный путь и жертвенное призвание

Глубокий антропологический кризис, радикальный релятивизм современного общества побуждает все более серьезно задуматься о том, что нельзя разумно служить земному, забывая о небесном, о непреходящих духовных основах бытия. Социальные катастрофы и кризисы всегда погружают людей в состояние творческих порывов, сопряженных с глубоким покаянием. В такие периоды все более интенсивно изучаются знаковые фигуры отдаленного прошлого, способные и сегодня противостоять углубляющейся дегуманизации культуры. В их ряду — святая подвижница XIII в. Елизавета Тюрингенская — одна из родоначальниц Гессенского рода Германии, поразившая воображение Великой княгини Елисаветы Феодоровны. Бытие Елизаветы Тюрингенской в сознании современного человека — это реальный вызов ряду позитивистских антропологических концепций. Это житие, постигаемое многими в своей духовной сущности, для целого ряда людей неопатристического сознания открывается как знаковое явление, выступая в качестве одной из основ для преодоления упрощенного подхода к диалогу восточно— и западнохристианских традиций.

Встретившись с данным явлением в детстве, Великая княгиня Елисавета Феодоровна, разумеется, была далека от аналитического взгляда на это житие, но сразу ощутила его как вдохновляющий пример, как побудительную силу к личностному духовному творчеству.

По мнению Великой княгини, несчастье людей состоит в том, что плоть человека не слышит движений души. Пример св. Елизаветы Тюрингенской свидетельствовал, что она, оставаясь в рамках придворного церемониала, находила возможность и необходимость жить в мире идеальных ценностей, бытуя в кругу повседневного коварства и расчета. Елисавета Феодоровна понимала — для того чтобы выйти на такой уровень бытия, необходима огромная внутренняя работа, становящаяся привычкой.

Даже сегодня, через несколько столетий, следует признать, что наследие, связанное с именем Елизаветы Тюрингенской, еще недостаточно изучено. Но надо полагать, что 2007, юбилейный, год откроет ряд новых страниц в исследовании этой короткой удивительной жизни. Почитание св. Елизаветы с самого начала было велико в Баварии и особенно у Андехсов, поскольку ее мать происходила из этого благородного дворянского рода. Несмотря на то что с первых лет жизни девочка стала свидетелем многих драматических событий в этом семействе, наблюдая, как постоянно преодолевались барьеры враждебности и недоверия внутри рода, нельзя не отметить справедливость целостной средневековой характеристики этой местности — «небо святых Андехса»[31]. Именно в данной части Германии, как отмечается в древних источниках, было необычайно много мужчин и женщин из этого могущественного ландграфского рода, причисленных к лику святых.

Андехсеры владели семью графствами. Их земли простирались от Северных земель до Адриатики. Сыновья ландграфов, как правило, занимали высокие государственные, общественные и церковные должности. К числу мощных ландграфов Средневековья можно отнести Бертольда IV, бесстрашного в борьбе против язычников в одном из крестовых походов, верного вассала императора, покровителя искусств, воспетого в средневековой поэзии.

Дочь Бертольда, Гертруда, венчанная с королем Андреасом Венгерским, является матерью св. Елизаветы.

Елизавета родилась в 1207 г. в Северной Венгрии, в замке Сароспатак, который и сегодня впечатляет как мощное средневековое строение. Жизненный путь девочки был определен ее родителями, когда Елизавете исполнилось 4 года. Ландграф Тюрингии Герман в это время искал будущую невесту для своего сына. Ландграф был покровителем искусств. Здесь, в Вартбурге, где он построил впечатляющий замок, регулярно проходили легендарные состязания певцов. Периоду расцвета Вартбурга особое внимание уделил в свое время Рихард Вагнер, создав оперу «Тангейзер, или Война певцов в Вартбурге», которая была впервые поставлена в Дрездене в 1845 г. Память о Елизавете Тюрингенской связала Ференца Листа с Вартбургом. В 1867 г. под руководством композитора его оратория «Легенда о св. Елизавете» прозвучала в Зале торжеств в доме ландграфов к 800-летнему юбилею города.

Кандидатура венгерской принцессы в жены его сына привлекала внимание ландграфа Тюрингии не только из-за богатства невесты, но также и в силу необычайной притягательности образа Венгрии, считавшейся в то время экзотической волшебной страной.

В хронике Тюрингенского придворного капеллана сообщалось, что королева Гертруда позаботилась о том, чтобы Елизавета, отправляемая из Венгрии, была «экипирована», как подобает королевской дочери. Королева, как пишет капеллан, щедро одарила серебром, золотом и драгоценностями посланников ландграфа Тюрингии, прибывших за Елизаветой, положила свою дочь в серебряную колыбель, которая была украшена драгоценным шелком. Она отправила в Тюрингию с ребенком огромное количество золотых и серебряных сосудов для питья, редкие по красоте пряжки, кресты с драгоценными камнями; множество пестрых лент, богатых одежд из меха, золототканые платки и балдахины, постельные принадлежности из пурпурного шелка, серебряный сосуд для купания девочки. «Столь богатые сокровища, — замечает капеллан, — никогда больше не увидят в Тюрингии»[32].

Такую подготовку к путешествию маленькой Елизаветы вряд ли можно объяснить только любвеобилием ее родителей. Предметы изысканной формы, выполненные из драгоценных металлов и камней, помещенные в золотую оправу тонкой огранки, серебряная парадная утварь должны были стать для Тюрингенского ландграфа свидетельством как эстетического вкуса дарителей, так и указанием на их богатые фонды реликвариев, порождавшие манию честолюбия владельцев подобной роскоши.

По приезде в Тюрингию Елизавету приняли как королевскую дочь, отдали до свадьбы молодому князю под охрану и воспитывали с большой любовью и прилежанием. Непосредственно после переселения в Тюрингию в подружки Елизавете была определена девочка по имени Гуда, чьи воспоминания позволяют ощутить некоторые особенности мировосприятия Елизаветы в самом раннем возрасте. Воспитанием детей в этом дворянском доме Тюрингии занималась ландграфиня София, стремившаяся к монашескому образу жизни. После замужества Елизаветы в 1221 г. она уйдет в монастырь св. Катарины в Ейзенахе. Подрастающая Елизавета очень рано, благодаря воспитанию под руководством своей будущей свекрови, познакомилась с миром монашества, в частности с философией цистерцианцев.

Детство и юность Елизаветы, таким образом, протекали, с одной стороны, в обстановке богатства и блистательной светскости, а с другой — в мире глубочайшей религиозности.

Как вспоминает Гуда, подруга юных лет Елизаветы, в душе королевской дочери очень рано проснулось стремление к жизни, построенной на основе евангельских заповедей. Уже в пять лет, еще не умея читать, она часто открывала Псалтирь в придворной капелле и, словно читая молитву, преклоняла колени. Если перед сном она не успевала в капелле дочитать молитву, то в постели непременно дочитывала ее. В многочисленных детских играх Елизавета всегда старалась отказаться от шанса победы. А если все же выигрывала, то отдавала тем, кто проиграл, часть своего выигрыша и просила молитв тех, кого одаривала[33].

Путь безусловного, с детства идущего врастания человека в христианство был всегда близок Великой княгине Елисавете Феодоровне. И если в 1914 г. она посвящает книгу «Под благодатным небом» тем, кто впитал в себя ценности христианства с младенчества, то одним из побудительных мотивов создания этой книги, вполне возможно, была память о детстве св. Елизаветы Тюрингенской. Великая княгиня, как и ее великая предшественница, понимала, что всецелое, глубокое, с детства идущее введение ребенка в мир христианства и культуры подлинной — это путь спасения не только отдельного человека, но народа в целом; это основа формирования менталитета нации. Но альфа и омега данного процесса состоит в том, что спасение нас Богом без нашего участия в этом благом деле весьма проблематично. Хотя необходимо помнить и другое, главное: спасение — это, в конечном счете, Дар Божий, без которого оно невозможно.

Художественное развитие Елизаветы совершалось в весьма благоприятной обстановке. В те годы ансамбль собраний искусств при Тюрингенском дворе славился множеством шедевров, таких как «Псалтирь ландграфа» (1210-1213 гг.) и «Псалтирь ландграфини Софии» (1210-1220 гг.), необыкновенное исполнение которых свидетельствовало о высоком развитии искусства, художественном вкусе мастеров и понимании ими запросов заказчиков.

Огромная привлекательность владения коллекциями старинных предметов и рукописей, поиск эстетических, культурных, духовных глубин той или иной ценности оказывали свое влияние как на развитие культуры данной местности, так и на индивидуальное возрастание юного поколения ландграфов. Художественные шедевры в коллекциях Тюрингии как культурные символы их благополучия способствовали формированию некоего подобия специальных кунсткамер, кабинетов художественных сокровищ. В такой обстановке происходило эстетическое развитие королевской дочери, от природы наделенной врожденным вкусом и талантом постижения красоты.

За год до смерти ландграфа Германа умер его сын, жених Елизаветы. В Венгрии погибла и ее мать. Судьба девочки стала неопределенной, многие при Тюрингенском дворе смотрели на нее не так доброжелательно, как раньше. Хотя всем, как и прежде, было очевидно очарование этой темноволосой девочки с сияющими глазами. Не по годам умная, храбрая наездница, чуткая к нормам этикета, она вызывала восхищение. И все же Елизавета оставалась загадкой для людей, поражало ее недетское желание помочь всем нуждавшимся в помощи, ее доброта по отношению к бедным. Ее сверстники признавались в постоянном стремлении Елизаветы избегать игр и скрываться в капелле. Во время танцев, когда нужно было делать много туров, она ограничивалась одним и говорила: «Один тур достаточен для мира, остальные я оставляю ради Господа»[34].

Сами по себе эти знаки набожности Елизаветы не вызывали резкого неприятия. Но когда девочка, приходя в капеллу, снимала с головы украшения и надевала бедное платье, а также, игнорируя свои титулы, доброжелательно общалась в церкви со служанками, она получала жесткий отпор со стороны ландграфини Софьи: «Елизавета, Вы хотите ввести у нас новые обычаи, чтобы люди смеялись над нами?» На что Елизавета отвечала: «Чуждо мне, ничтожному созданию земли, перед лицом моего Господа и Короля Иисуса Христа, которого я видела увенчанным терновым венцом, являться увенчанной высокомерием»[35].

Такая позиция девочки возбудила вокруг нее интриги, козни; ее даже хотели отправить на родину или в монастырь. Но к Елизавете питал безусловную склонность ее брат по воспитанию Людвиг, который после смерти его старшего брата Германа — жениха Елизаветы — стал наследником всех земель. На вопрос, хочет ли он заключить брачный союз с королевской дочерью, Людвиг, указывая на высокую гору, сказал: «Если бы эта гора была сверху донизу из золота, я бы скорее отказался от нее, чем от союза с Елизаветой. Пусть другие думают и говорят, что считают нужным, — а я люблю Елизавету и ценю брак с ней выше, чем все другое»[36].

В 1221 г., отпраздновав торжественную свадьбу, 20-летний Людвиг и 14-летняя Елизавета отправились в свадебное путешествие в Венгрию, чтобы побывать на могиле матери Елизаветы, убитой в 1213 г. В результате брака, длившегося шесть лет, Елизавета подарила мужу троих детей. Своего первенца Германа Елизавета родила в 15 лет в замке Крайцбурга в 1222 г., дочери София и Гертруда появились на свет соответственно в 1224 и 1227 гг. в Вартбурге.

Несмотря на исключительно счастливую семейную жизнь, Елизавета всегда сожалела об утрате девственности, в чем и признавалась своему исповеднику Конраду из Марбурга.

Вступив в семью, которая вполне соответствовала ее королевскому происхождению и упрочив связь с домом императора, Елизавета вначале старалась соответствовать этому миру как его первая дама, принимала участие в придворных праздниках, роскошно одевалась, выполняла задачи хозяйки дома при государственных визитах.

Людвиг, который во многом наследовал характер отца с его неистовостью и даже жестокостью, постоянно ощущал благотворное влияние молодой жены, умевшей умирять его порывы. Елизавета, не подчиняясь условностям Тюрингенского двора, отказывалась замыкать свою жизнь, как было принято, на женской половине. Она почти всегда оставалась рядом с любимым мужем, сопровождала его в длительных поездках. Если же по каким-либо обстоятельствам она оставалась дома, то тщательно и радостно готовилась к встрече дорогого мужа.

Супруги хранили безусловную верность друг другу. Елизавета нередко вставала ночью на молитву. Людвиг, держа ее за руку во время молитвы, просил поберечь здоровье и лечь в постель.

Приблизительно в 1223 г. состоялось основание первого госпиталя в Готе, где Елизавета впервые соприкоснулась, как говорят источники, с возможностью социальной ответственности и христианской любви к ближнему. На ее пути от ландграфини до сестры милосердия в госпитале — это был первый решающий шаг. Здесь она регулярно посещала, утешала больных, кормила их и ухаживала за ними. Несмотря на то что в повседневной жизни Елизавета с трудом выносила дурные запахи, тяжелый воздух, она без всякого отвращения переносила самый плохой больничный воздух даже летом, когда неприятный запах усиливается, — служанки и те выносили это с трудом. Она же с радостью сама обслуживала больных[37].

В жизнеописании, составленном Дитрихом из Апольды (XIII в.), главным средневековым биографом Елизаветы, сообщалось, что однажды эта делательница милосердия положила в супружескую постель прокаженного, который вначале был вымыт в ее ванне. Узнав об этом, свекровь Елизаветы привела сына в спальню. Но тут Господь открыл ландграфу духовные очи, и, откинув одеяло, вместо прокаженного он увидел распятие. «И, утешенный увиденным, попросил богобоязненный князь свою святую супругу, чтобы она чаще клала в его постель таких прокаженных. Так он узнал, что Христос прославляется и принимается в самых ничтожных Своих детях»[38]. Эта легенда под названием «Чудо о кресте» или «Чудо с постелью» вошла в сокровищницу сказаний, которые связаны с личностью Елизаветы.

Случай этот совпадает с тем временем, когда в Германии набирает силу движение францисканцев. Именно в год основания госпиталя в Готе из Эрфурта в Эйзенах прибывают францисканские монахи, идеологии которых соответствовала забота о самых отвергнутых обществом больных — прокаженных (в силу опасности этой инфекции). Приведенный выше случай далеко не единственный. Елизавета часто и бесстрашно заботилась о прокаженных. Любовь Господа открывала человеку внутреннее зрение. Больной давал возможность увидеть совершенно другую реальность, к которой Елизавета стремилась.

В год основания Готы духовным учителем Елизаветы стал монах Родигер, который учил ее целомудрию, смирению, терпению, регулярной молитве и милосердию. В 1225 г. его сменил Конрад, высокообразованный теолог из Марбурга, который покорил Елизавету тем, что в частной жизни он следовал строгим принципам и требованиям к самому себе.

С Тюрингенским домом Конрад вошел в тесный контакт в ходе подготовки Людвига к крестовому походу (конец 1225 — начало 1226 г.). Провозглашенные Родигером идеалы Елизавета увидела воплощенными в радикальном аскетизме Конрада.

В 1226 г. Елизавета дала Конраду в монастыре Катарины в Эйзенахе, с согласия своего супруга Людвига, двойную клятву. Она поклялась, во-первых, в безусловном послушании Конраду, если это не будет вредить правам мужа, и, во-вторых, в случае смерти Людвига — отказаться от повторного брака. Конрад объявил Елизавете также: она должна вкушать только те кушанья, когда ее совесть остается чистой. Елизавете трудно было следовать этому требованию Конрада. Но она не только сама приняла его, но уговорила трех своих служанок следовать этому повелению вместе с ней.

В эти годы Елизавета постепенно находила собственные формы христианского обихода. Во время крестных ходов она обычно шла в простом шерстяном платье, босиком, среди самых бедных людей. Она пряла шерсть для бедных и неимущих из окрестностей Вартбурга, вступалась за беременных, рожениц, крестила детей бедняков, чтобы ее помощь была обоснованной. Следила за тем, чтобы умерших бедняков хоронили достойно. Однажды в Страстной Четверг Елизавета омыла ноги многим прокаженным, целовала их раны. Она всегда использовала возможность утешить и ободрить этих изгоев общества. Чтобы дистанцироваться от придворного блеска, она носила под платьем власяницу.

В то время как муж Елизаветы находился в Италии при императоре Фридрихе II и готовился к крестовому походу, в Тюрингии в 1226 г. начался небывалый голод, приведший к смерти многих людей. В эти страшные дни 19-летняя ландграфиня приняла на себя всю ответственность и сумела блестяще справиться с тяжелейшей ситуацией. Она предприняла ряд мер, которые позволили существенно уменьшить нужду людей в эти критические дни.

Во-первых, она использовала не только текущие продовольственные поступления, но и все заложенные на хранение запасы из всех четырех владений своего мужа (Тюрингии, Гессена, Саксонии и Мейсена), чтобы раздавать продукты бедным и нуждающимся.

Во-вторых, она разрешила особенно ослабевшим от голода людям расположиться в непосредственной близости от Вартбурга и кормила их продуктами со стола ландграфа.

В-третьих, Елизавета продала драгоценности, украшения, бальные платья и другие ценные вещи, чтобы получить как можно больше средств для помощи нуждающимся.

В-четвертых, она предложила страждущим поддержку для взаимной помощи. Она раздавала способным трудиться рабочую одежду (плащи, обувь) и рабочие инструменты (серпы), чтобы они могли добывать себе пропитание. А тем, кто не мог физически работать, предложила продавать на рынке текстиль и зарабатывать себе на питание. Елизавета приняла голод и страдания безропотно, смиренно, как удар судьбы. У нее хватило сил изменить ситуацию.

В-пятых, у подножия Вартбурга она основала госпиталь с детским отделением. После Готы, это был второй госпиталь, в котором она лично ухаживала за больными и сиротами. Ежедневно утром и вечером Елизавета приходила туда и сама помогала самым тяжелым больным[39].

Самым страшным для нее был не голод и смерть, но лишение людей веры в таинственную Божественную силу. Протягивая руку помощи беднякам, Елизавета понимала, что голод физический может усилить голод духовный. Не случайно поэтому в течение веков народ создавал легенды, которые служили поддержкой для слабых духом (достаточно в этой связи вспомнить легенду о розах или о перчатке).

Июнь 1227 г. стал крайне печальным для Елизаветы: она услышала о намерении мужа сопровождать императора Фридриха II в его крестовом походе. Она в течение двух дней скакала с ним до границы страны. После тяжелого прощания с Людвигом она вернулась домой и переоделась во вдовье платье. Предчувствие не обмануло ее. Получив известие о смерти мужа, она с болью воскликнула: «Умер? Тогда для меня умер мир и все, что мир может мне предложить»[40]. В 20 лет Елизавета внезапно осталась на чужбине печальной вдовой и одинокой матерью с тремя малолетними детьми.

К личным страданиям Елизаветы прибавились еще напряженные отношения с членами Тюрингенского двора, запретившими ей пользоваться теми средствами, на которые она имела право. Беспредельная щедрость, помощь бедным и крайняя религиозность давно вызывали подозрения двора. Считая Елизавету психически больной, родственники мужа вынудили ее с тремя детьми покинуть Вартбург. Их изгнали из Вартбурга, а народ провожал ее слезами сострадания; ее лишили наследства, а народ даровал ей свою веру; она угасала под бременем трудов, а народ при жизни прославил ее как святую и увидел в ней новый духовный свет.

О Елизавете проявили заботу родные по линии матери из Андехсов — ее тетя Метхильда, аббатиса из бенедектинского монастыря, и дядя Экберт, епископ из Бамберга, который приютил племянницу в епископском замке Поттенштейн и заботился о ней наилучшим образом, стремясь вновь выдать ее замуж. Но все предложения такого рода она решительно отклонила. Свой будущий путь она видела или в монастыре, или в судьбе человека, просящего милостыню.

Зима 1227-1228 гг. была для нее временем высочайшего внутреннего напряжения. Документы сообщают, между прочим, о видении Христа, которое имела Елизавета во время поста 1228 г. Весной этого года в Бамберге у своего дяди Экберта встретила Елизавета останки мужа, прибывшие из Отранто. В этот момент она молилась и говорила: «Господи, я благодарю Тебя за то, что Ты в своем милосердии утешил меня столь желанными для меня останками моего мужа… если бы я могла вернуть его, я бы не променяла его на целый свет, пусть даже я вместе с ним пошла бы просить милостыню… Пусть все будет по Твоей воле»[41].

Людвиг был погребен в фамильном склепе ландграфов Тюрингенских. Епископ Экберт заранее уговорил рыцарей, которые сопровождали останки Людвига в Тюрингию, выступить за права Елизаветы. Вопросы о ее состоянии были улажены, ей передали доходы Марбурга, необходимые для жизни и для возможности основания еще одного госпиталя.

С этого момента главную роль в жизни Елизаветы играет ее духовник Конрад, которого высоко ценили Людвиг и Елизавета за то, что он жил строго по Евангелию, отклоняя все почетные места и оставаясь в полной бедности. Конрад был непоколебимо строг не только по отношению к самому себе: он требовал полного подчинения и от Елизаветы.

В страстную пятницу 1228 г., когда с алтарей убирали все украшения в память об униженном Спасителе, в францисканской капелле Эйзенаха в присутствии Конрада и его братии Елизавета, положив руки на алтарь, освобожденный от покровов, поклялась отречься от всего мирского. Если в 1226 г. она обещала отцу-исповеднику Конраду, в случае смерти мужа, послушание и целомудрие, то теперь она вступила на путь полного самоотречения и следования Христу.

Двух старших детей, Германа и Софию, Елизавета отправила в Эйзенах, где они воспитывались под наблюдением деверей-ландграфов — Генриха и Конрада. Младшую, Гертруду, как только девочка смогла обходиться без материнского молока, в возрасте полутора лет отправила на воспитание в богадельню при монастыре возле Ветцлара.

Биограф Елизаветы Дитрих из Апольды сообщает о том, что и в эти годы полного самоотречения святая испытывала много клеветы, ее даже подозревали в недостойной связи с исповедником Конрадом. Когда один из рыцарей обратил на это ее внимание, Елизавета ответила: «Благословен мой Господин и Бог, который и это мне послал. Я пренебрегла знатностью своего рода ради Его любви и стала служанкой; я пренебрегла богатством и честью всего мира и сделалась бедной; я уничтожила красоту моей молодости и стала некрасивой, но я полагала, что сохранила красоту моей женской чести. Я благодарна Господу, что и это я могу Ему пожертвовать…»[42].

Обыденное сознание с трудом постигает смысл этих слов, ибо подобная любовь к Господу находит отражение в любви ко всем людям, в стремлении служить всем. Не случайно самой дорогой мыслью Елизаветы была следующая: «Мы должны делать людей счастливыми везде, где только можем». Смиренно приняла Елизавета гневный глас Конрада, а сама по отношению к людям была выражением кроткого милующего лика Христа. Она действовала именно так, потому что в каждом человеке видела искру Божью. Кроме того, Елизавета всегда помнила о грехах ее семей из Андехсов, Венгрии и Тюрингии. Искуплением за эти грехи, как она полагала, должна стать ее жизнь. Она стремилась исправить негативное прошлое семей, к которым принадлежала, своей праведностью и самоотверженностью.

И в те далекие, и в ближние к нам века вокруг имен св. Елизаветы и монаха Конрада возникало множество легенд, произвольных, злых комментариев. Их большая часть посвящена чрезмерной жестокости духовника по отношению к св. Елизавете. Свои раздумья на этот счет Б. Пастернак начинает таким образом: «У будущей святой, канонизированной спустя три года после смерти, духовником был духовный тиран, то есть человек без воображенья…»[43]. И далее следуют выводы, которые и с фактической точки зрения, и с оценочной расходятся с целым рядом документов.

Прежде всего следует заметить, что легенда о превращении хлеба в розы, на которую ссылается Б. Пастернак, была сложена народом не в XIII, а в XIX в. Но и тогда отношения персонажей легенды по-разному трактовались разными авторами. Легенда и тогда, по разным причинам, становилась объектом спекуляций. Предельную категоричность суждений отдельных авторов следовало бы сопоставить с отношением к монаху Конраду самих Людвига и Елизаветы. Вольное распоряжение с этим фрагментом наследия напоминает безапелляционность выводов об отношениях Великого князя Сергия и Великой княгини Елисаветы. Говоря о жестокости Великого князя, эти авторы забывали, что Великая княгиня называла своего супруга настоящим ангелом и всю жизнь молилась о его душе.

Но нельзя не отметить, что Марбург произвел на Б. Пастернака неизгладимое впечатление. Он был потрясен мощью и местоположением городского ансамбля.

«Я стоял, заломя голову и задыхаясь. Надо мной высился головокружительный откос, на котором тремя ярусами стояли каменные макеты университета, ратуши и восьмисотлетнего замка. С десятого шага я перестал понимать, где нахожусь… Царила полуденная тишина. Она сносилась с тишиной простершейся внизу равнины… Верхняя пересылалась с нижней томительными веяниями сирени»[44].

Пастернак стремился в Марбург, давно зная, что здесь покоится великая подвижница Средневековья. Ее житие передавалось из уст в уста; оно было опубликовано в каждом учебнике; с ним знакомили здесь даже детей самого младшего возраста. Б. Пастернак понимал, что Елизавета Тюрингенская — это великая святая, о которой можно было бы с уверенностью сказать: «и даже не будет похожей». И все же похожая родилась, и тоже в Германии, через несколько веков, но процвела как святая в России, гордясь тем, что Елизавета Тюрингенская была ее родственницей.

Комплекс марбургского госпиталя, где теперь протекала жизнь Елизаветы, состоял по крайней мере из 6 зданий: само здание госпиталя, жилой дом Елизаветы, госпитальная капелла, жилое здание для духовника Конрада. Одно или несколько зданий для госпитальных сестер и братьев и здание для хозяйственных нужд. Вся территория госпиталя была обнесена стеной. Алтарь капеллы освящен в честь св. Франциска, который был канонизирован 16 июля 1228 г.

Деятельность Елизаветы в качестве госпитальной сестры Марбурга началась с церемонии облачения. На торжественном акте она сняла платье, соответствующее ее статусу графини, и надела вместо него серое платье. Это переодевание имело символическое значение: Елизавета оставила мир и начала жить интенсивной духовной жизнью. Она ухаживала за больными, мыла миски, тарелки и горшки. Кроме того, в деревнях возле Марбурга она регулярно совершала миссию милосердия, раздавая нуждающимся хлеб и другие продукты. Для монастыря Альтен-берг возле Ветцлара, где росла ее дочь, Елизавета пряла шерсть. В эти годы Елизаветой много было сделано для укрепления материального благосостояния госпиталя.

Однако всего лишь три с половиной года было отпущено Елизавете для завершения ее земного пути. Тяжелая самоотверженная работа быстро подорвала силы Елизаветы. 16 ноября 1231 г. она почувствовала близость своей кончины. Она долго говорила со своими сподвижницами о тайнах веры, о воскресении Господа, о Марфе и Марии, о воскресении Лазаря. Около полуночи она попросила всех о тишине и скончалась рано утром, 17 ноября 1231 г. 24 лет от роду. Похоронили Елизавету Тюрингенскую в капелле госпиталя. С этого момента началось невероятное почитание той, которую больные и бедные называли второй матерью. В 1235 г. в день Св. Троицы состоялась канонизация св. Елизаветы. Через год после канонизации ее останки были торжественно подняты в присутствии многих епископов, князей и даже императора, который положил к ее останкам драгоценную корону. Св. Елизавета была погребена в Вартбурге, рядом с мужем.

Тайна жизни и деятельности этой великой женщины — в набожности, глубине и проникновенности ее христианской веры. У одних ее образ и путь вызывал досаду, неприятие, а для других становился путеводной звездой.

Житие св. Елизаветы Тюрингенской — это та часть общечеловеческого культурного наследия, которое обретет свое место в будущем. Это житие становится средством связи лучшего, что есть в культуре различных народов, это тот случай, когда христианство, органично вошедшее в душу человека, начинает благотворно действовать на множество других людей через данную личность. В памяти людей она осталась как человек с бескорыстным, младенческим восприятием мира, часто действовавший вопреки сложившимся нормам и правилам, никогда не принимавший во внимание жесткий расчет, как человек обладавший огромной верой в таинственную божественную силу.

Две великие подвижницы, Великая княгиня Елисавета Феодоровна и св. Елизавета Тюрингенская, разведенные во времени и пространстве, удивительно близки по характеру своего отношения к людям, особенно в периоды народных бедствий. Достаточно вспомнить о множестве созданных Великой княгиней госпиталей в годы Русско-японской и Первой мировой войны, об организации множества мастерских, работавших на нужды фронта; об огромной помощи пострадавшим от голода, наводнений, пожаров.

Но если бытие Елизаветы Тюрингенской протекало в далекие от нас века, то жизнь и подвиг Великой княгини Елисаветы Феодоровны — яркий пример жертвенного служения, подлинного исповедания евангельского идеала в наш трагичный XX в., когда ненависть, ожесточение, безверие переполняли чашу земного бытия. Елисавета Феодоровна в полную меру увидела, как дети, возрастая в жестоких условиях, учились ненавидеть. Ей же хотелось другого — видеть, как дети учатся любить. И она делала все возможное для этого, ибо без любви у человечества нет будущего.

Великие уроки, преподанные нам св. Елизаветой Тюрингенской и преподобномученицей Великой княгиней Елисаветой Феодоровной, с одной стороны, должны восприниматься чистым сердцем и безо всяких рассуждений как беззаветное следование пути Христа. С другой стороны, они могут быть осмыслены, обсуждены, изучены как удивительные феномены своего времени для понимания сути событий наших дней, для раскрытия значимости социального служения как верного пути к миру и согласию.

Как бы ни было велико воспитывающее влияние на юную Эллу образов ее необыкновенных предшественниц, богатых традиций Гессен-Дармштадтского рода, следует специально отметить такую важнейшую составляющую этого процесса, как ее родительский дом.

1.3. В родительском доме принцессы Гессенской и Рейнской

В доме меня научили всему.

Елисавета

«Забытая дочь королевы Виктории» — так озаглавил свою книгу историк Жерар Ноэль, в течение ряда лет бывший редактором «Католик Геральд» и посвятивший свою работу Великой герцогине Рейнской и Гессенской Алисе, одной из самых замечательных фигур английской королевской семьи — матери последней Императрицы России царственной мученицы Александры Федоровны и препо-добномученицы Великой княгини Елисаветы Феодоровны Романовых.

Поскольку Алиса умерла очень рано, в сознании англичан она стала как бы «отсутствующим звеном», что не позволяло многим восстановить картину развития королевской семьи Британии во всей полноте. Но в ее короткой жизни на самом деле так много значительных явлений, что с подобным утверждением невозможно согласиться. Алиса, подчеркнем это еще раз, была матерью последней русской императрицы и Великой княгини, а также бабушкой лорда Маунтбаттена, которого считают «величайшим англичанином современности». Она была сестрой, спасшей жизнь любимого брата; дочерью, которая стояла между вдовствующей королевой и монархией в опасности; женщиной, которая сохраняла жизнь мужчин и давала надежду женщинам; и, наконец, матерью, оставившей неизгладимый след в памяти своих детей.

Принцесса Алиса, дочь английской королевы Виктории и принца Альберта Саксен-Кобургского (консорта — «принца-супруга»), родилась в 1843 г.

По воспоминаниям людей, знавших юную Алису, она обладала прекрасной внешностью: черты лица были изящны, движения плавные, гибкие, полные достоинства. При всей природной непринужденности, с которой она встречала каждого, Алиса никогда не забывала, что она дочь королевы, принцесса, а позднее великая герцогиня. Она хорошо знала, что вовремя оказанная любезность может отворить уста даже самого робкого человека. Алиса прекрасно понимала, как держаться в стороне от всего неподобающего, а поэтому могла пресечь дерзость одним взглядом.

Ее речь была живой, она легко переходила от одного предмета к другому и всегда говорила о явлениях, достойных того, чтобы о них рассуждали. Даже о мелочах она говорила в особой, полной значимости манере[45]. В 1861 г. в Осборне состоялось венчание принцессы и великого герцога Гессенского Людвига. Обосновавшись в Дармштадте, принцесса Алиса нашла свое подлинное земное призвание, посвятив всю жизнь благотворительности, служению людям и обществу.

Вся жизнь Алисы и ее детей была озарена прекрасным образом рано умершего отца, принца Альберта. Человек высокой нравственности, образованности, деликатности, он при жизни и после смерти был центром семьи.

Он стал одним из основных духовных источников, которые с детства питали душу его внучки Эллы. Именно в глубоком детстве можно открыть важнейшие грани в постижении истоков святой жизни Великой княгини Елисаветы Феодоровны.

16 января 1840 г., открыв заседание парламента, королева Англии Виктория объявила о своем желании сочетаться браком с двоюродным братом Альбертом, принцем Саксен-Кобург-Готским. Она выразила надежду, что это бракосочетание упрочит ее личное счастье, согласуясь в то же время с интересами страны[46].

Королева и принц Альберт были почти ровесниками. Принц Альберт родился в августе 1819 г. около Кобурга, одной из резиденций своего отца. Семейства Альберта и Виктории давно мечтали о браке между принцем и принцессой, но они благоразумно решили, что Виктория точно не будет знать об их планах, если она сама не выразит симпатии к принцу. После двух встреч с Альбертом королева в письме к своему дяде, королю Бельгии Леопольду, с восторгом сообщает о впечатлении, которое произвел на нее принц: «…красота Альберта поразительна, он мил, естественен… вообще он очаровывает меня»[47].

Принц Альберт действительно обладал многими достоинствами. В Боннском университете, других учебных заведениях он получил глубокое разностороннее образование. Он изучил философию, историю, политэкономию, классические языки, естественные науки, химию, ботанику, музыку, изучил так основательно, будто готовился стать профессором этих предметов. Кроме того, Альберт изучал историю конституционных учреждений, чтобы компетентно участвовать в принятии политических решений. Он любил сельское хозяйство, интересовался успехами машинного производства. Одним словом, как писал Мак-Карти, «это был в одно и то же время и трубадур, и философ, и деловой человек»[48].

Принц Альберт, наряду с глубокой включенностью в общественную и культурную жизнь, чувствовал притягательность спокойного, домашнего бытия. Он любил проводить счастливые вечера, занимаясь искусством и поэзией; отдыхать в тиши природы, наслаждаться пением птиц. Многие часы он проводил один, играя на органе. Вместе с тем он любил серьезно рассуждать на политические и научные темы. Он говорил, что неосновательные доводы в спорах раздражают его как фальшивые музыкальные звуки.

С детства принц Альберт отличался чувством долга. Как сообщали современники, юность его была совершенно свободна от «грехов молодости». Став супругом королевы Виктории, а позднее принцем-консортом, он стремился выполнять все, к чему обязывало его новое положение. С редкой самоотверженностью отказывался он от дорогих привычек, если они не соответствовали его положению. Натура Альберта была воплощением нежности и любви. Виктория называла Альберта ангелом, считала себя самым счастливым человеком.

Народ Англии встретил Альберта с огромной радостью. Но не все партии оказали ему подобный прием. Поскольку кабинет министров, сообщая о венчании королевы, не оговорил специально вопрос о вероисповедании Альберта, начали распространяться слухи о его католическом вероисповедании, что, согласно конституции, предполагало бы немедленное смещение Виктории с престола. Члены кабинета не объявляли о типе христианской веры Альберта, потому что, как они полагали, все знали о протестантской ориентации Кобургской фамилии, начиная с Реформации.

Альберт сумел занять нейтральную позицию по отношению к различным политическим партиям. Он понял, что его обязанности должны ограничиваться ролью неофициального советника королевы. Кроме того, он добровольно взял на себя нечто вроде обязанностей министра искусств и просвещения. Он покровительствовал проектам развития образования, совершенствования искусств и промышленной техники. Он постоянно занимался улучшением материальной и нравственной жизни народа. Альберт был покровителем почти всех благотворительных, просветительских учреждений и больниц.

Несмотря на свои природные способности и желание учиться, принц Альберт никогда не мог вполне понять духа политической системы Англии, что служило причиной некоторой холодности, с которой англичане относились к принцу. Своими манерами он не походил на англичан, что вызывало их недоверие. Альберт не относился к тому кругу людей, которые блистали в салонных разговорах. Да он и не считал нужным развивать в себе способность свободно говорить о пустяках. Лучше всего его оценили беднейшие люди, о которых он постоянно проявлял заботу. Еще в Бонне он издал для бедных томик своих стихов, украсив книгу своими иллюстрациями.

Одной из реформ, которую хотел провести принц-консорт, было запрещение дуэлей в войсках. Он стремился уничтожить этот варварский обычай и учредить суды чести, которые заменили бы кровавую расправу, но завершить эту реформу смогла лишь королева Виктория в более поздний период[49].

Брак королевы и принца Альберта был образцом морали. Между супругами не было скандалов, недостойного поведения. Моральное, культурное значение принца Альберта англичане в полной мере поняли только после его смерти, последовавшей, когда ему было 42 года. Для королевы это был невероятной силы удар. Виктория носила траур всю последующую жизнь. Каждый день в течение всех этих лет перестилалась постель принца, приносили в его комнату таз чистой воды. Королева в память о любимом муже воздвигла памятники во всех больших и малых городах Англии. В его честь создавались музеи, школы, больницы. В Лондоне были построены Альбертмемориал и Альбертхолл.

Таким образом, мы видим, что в воспитании Елисаветы Феодоровны, проходившем под значительным влиянием бабушки — королевы Виктории (особенно после смерти матери Эллы), одной из постоянных доминант было обращение к образу принца-консорта, к образу идеальной семьи. Достойным подтверждением сказанному является масса упоминаний самой Елисаветы Феодоровны об атмосфере в королевской семье. Формирование особого строя жизни и мышления Елисаветы Феодоровны, обусловленных высоким примером, породили ту изначальную искренность, правдивость, последовательность, которые поражали всех людей, встречавшихся ей в жизни. Все лучшие пожелания близким в семье королевы соотносили с обращением к умершему отцу.

Чтобы ощутить это отношение, достаточно обратить внимание на ряд писем Алисы к матери, королеве Виктории. Так, 9 января 1864 г., когда маленькой Элле исполнилось чуть более двух месяцев, Алиса пишет королеве: «У меня перехватило дух, когда я сегодня утром получила телеграмму от Берти (принца Уэльского. — И.К.), где сообщается о том, что у него родился сын. О, пусть будет папино благословение на малыше, пусть он будет таким же, как милый папа, и пусть будет утешением для тебя и своих молодых родителей. Твой первый английский внук»[50].

Королева Виктория глубоко переживала смерть мужа, принца Альберта, но радовалась, что рождение внучки, первой дочери Алисы — Виктории прошло в Винздоре нормально. Виктория очень похожа на Алису, пишет королева, у нее удлиненный нос и прекрасные длинные пальцы, как у Алисы: «Алиса сама покой и тишина»[51].

Алиса, обладая в Гессене свободой в воспитании детей, уделяла им гораздо больше внимания, чем ее мать, следовавшая правилам придворного этикета. Две важнейших заботы Алисы состояли в любовном пестовании тела детей и в работе над их сознанием с точки зрения религии и веры.

Жизнь семьи Великого герцога в Дармштадте протекала в небольшом доме на Вильгельминенштрассе. По сравнению с теми домами Англии, где Алиса жила прежде, этот дом вызывал депрессию. Но привлекательным было наличие прекрасного большого сада, который тянулся до Гейдельбергерштрассе.

В этом небольшом доме 1 ноября 1864 г. родилась вторая дочь Алисы — Элла, будущая Великая княгиня Елисавета Феодоровна. Ожидали сына, но некоторое разочарование родителей из-за рождения второй дочери прошло через мгновение.

Однако ни радость материнства, ни катание на коньках в окрестностях Кранихштайна, ни поездка в Карлсруэ не дают Алисе полного отдохновения. Она постоянно переживает их семейное горе, особенно волнуют ее безмерные страдания королевы-матери, которая сейчас так далеко от Алисы. «Если бы милый папа был рядом с тобой, — пишет она королеве, — как легко было бы у меня на сердце. Со временем, когда мы все выполним долг, — тогда, если Богу будет угодно, мы воссоединимся, чтобы никогда больше не расставаться»[52].

В то лето, которое следовало за рождением Эллы, принцесса Алиса была в очень хорошей форме. Она писала матери в июне 1865 г.: «…я никогда не чувствовала себя такой здоровой, я никогда не была так крепка и свежа, как сейчас! Когда дядя Эрнст увидел меня, он сказал, что я выгляжу подобно юной девушке»[53].

Через два года семья Великого герцога переселилась в новый дворец, и крестины третьей дочери, Ирен, происходили уже там.

В сознании Алисы и в трудные и в радостные дни вновь и вновь возникал образ умершего отца, мысль об «этой благородной душе, которая вечно пребывает с нами». Его образ становился для Алисы все ближе и ближе.

«Воспоминания о тех многих вещах, которые папа мне говорил, — пишет Алиса матери, — это настоящая опора во всех моих поступках, особенно в последнее время. Разлука кажется такой короткой. Я ясно вижу и слышу, как он говорил. Ах, мои дети его никогда не видели… Через тебя, милая мама, от тебя должны они узнать о нем, чтобы быть достойными своего происхождения»[54].

Любуясь подрастающими младенцами, Алиса сообщает некие детали внешности и темперамента Эллы в первый год ее жизни: «Элла уже некоторое время говорит „папа»и „мама» и называет себя сама, ползает везде, очень энергичная и веселая, прямая противоположность Виктории, которая так бледна, белокура и теперь худая, а у Эллы глаза темно-голубые и волосы роскошного каштанового цвета, так что про этих двух крошек никогда не скажешь, что они сестры. Они очень милы друг с другом, им нравится быть вместе, они приносят нам много радости. Ни за что не променяла бы их на мальчиков! Это такие милые сестрички, и они могут стать хорошими подругами»[55].

Предчувствие матери о будущей дружбе старших дочерей сбылось. В течение всей жизни Элла и Виктория высоко ценили глубину и утонченность натур друг друга. Алиса, разумеется, не могла даже предположить, что жизнь дочери пройдет на русской земле, что старшей дочери, Виктории, придется в течение двух лет отвоевывать мощи младшей, Елизаветы, у лиц и обстоятельств, преодолевая границы, пренебрегая любыми опасностями по пути в Иерусалим. Впрочем, об этом речь пойдет дальше.

А пока Алиса жила, погружаясь в счастье материнства. Это счастье нарушалось лишь разлуками с мужем в дни франко-прусской войны или в иные периоды его необходимых отъездов по государственным делам.

Едва владея пером, маленькая Элла писала отцу:

«Дармштадт, 29 декабря 1870

Мой любимый папа, я желаю тебе счастливого Нового года. Мама поставила твою фотографию в нашей комнате для школьных занятий.

Мы были в мэрии города, там бедные дети получили Рождественские подарки, а их папы — на войне. Адью, любимый папа.

Твоя послушная, любящая тебя дочь Элла»[56].

Позднее Алиса сообщает мужу в письме: «Элла здорова и совсем не хочет расставаться со мной, когда я прихожу к ним в комнату. Она постоянно меня целует и обвивает своими пухлыми ручками мою шею. Каждый раз, когда я ухожу, происходит „сцена». Она такая ласковая… Милая толстушка Элла очень сильная и отнюдь не тихая… Элла пишет тебе сама… Ей уже восемь лет! Она еще прелестнее, чем прежде, и очень милый ребенок»[57].

С младенчества погрузившись в привораживающую сторону этикета, Элла с детской прямолинейностью возражала против его нарушения, даже если нарушителем оказывалась любимая мама. «Во время завтрака со мной, — признавалась в одном из писем Алиса, — Элла увидела, как я обмакнула печенье в кофе и сказала: „О, мама, так нельзя! Разве так можно делать?» — потому что я не позволяю так делать. Она такая смешная, и с ней не так-то просто управляться — прямая противоположность Виктории, которая очень послушна. У Эллы настоящий талант к шитью, и она шьет, как только у нее появляется свободное время, совершенно одна и без ошибок»[58].

Наиболее точную и высокую оценку роли принцессы Алисы в развитии ее дочери Эллы и других детей мы находим в книге графини Александры Олсуфьевой. В предисловии Виктория, сестра Елисаветы Феодоровны, пишет, что автор этой работы, графиня Олсуфьева, в течение многих лет была гофмейстериной Великой княгини. Будучи изгнанной из дома и страны, она решила написать портрет Елисаветы Феодоровны, которой была глубоко предана.

Елисавета Феодоровна, как пишет Александра Андреевна Олсуфьева, «получила от матери раннее образование, которое подготовило ее к высокой судьбе. Эта мудрая и нежная мать вложила в сознание ее детей с ранних лет главный принцип христианства — любовь к ближнему. Она сама, всегда в душе оставаясь англичанкой, глубоко полюбила ее новую страну; наделенная тактом и рассудительностью, она много занималась благотворительностью и в течение ее короткой жизни обеспечивала благосостояние дармштадтского герцогства, как никто до нее. Однако, когда она умерла, ее последним желанием было, чтобы британский флаг был положен на ее гроб.

Великая княгиня Елисавета претворила завет ее матери о милосердии в жизнь — великодушием в поступках и сдержанностью в речи. Она никогда не позволяла себе сурово критиковать кого-либо и всегда находила мягкое оправдание человека, совершившего промах»[59].

В семье королевы Виктории оказание милосердной помощи не было просто соблюдением правил этикета, следованием моде на благотворительность. С глубокого детства в юных членах семьи воспитывалось понимание основ спасения (покаяние и милостыня). Неудивительно поэтому, что всего через месяц после рождения первой дочери (Виктории) Алиса вместе с королевой отправилась в Военный госпиталь в Нетли, основанный королевой Великобритании.

Две старшие дочери Алисы (Виктория и Елизавета), несмотря на значительные отличия в характере, были очень похожи на мать в главном. Младший брат Великой княгини Елисаветы Феодоровны Эрнст Людвиг подчеркивал, что Элла, полностью посвятив себя нуждающимся и больным, своей работой доказала, что «она была истинной дочерью Великой герцогини Алисы»[60].

Биографы принцессы Алисы неоднократно подмечали отличие ее интеллектуального уровня от уровня развития мужа. Но это не отражалось на культуре семейных отношений. В своих воспоминаниях Эрнст Людвиг писал, что отца обожали все дети. Они проводили много времени в его комнате, играя, рисуя, работая, беседуя, в то время как он пытался что-либо писать за столом.

Влияние его на детей было значительным, однако есть основание думать, что это воздействие обусловливалось не проповедями о должном поведении, но масштабом личности, обладавшей исключительно доброй натурой.

Дети ежедневно наблюдали теплое, самоотверженное отношение родителей друг к другу. «Я надеюсь, что мой любимый Луи сегодня вечером будет снова со мной, — пишет Алиса матери, королеве Виктории, — это такой прекрасный повод для радости и благодарности. Когда он рядом со мной, все заботы растворяются в покое и счастье»[61]. Отношения супругов становились еще более нежными и добрыми, если кто-нибудь из них заболевал. «Я читаю Луи вслух, — пишет матери Алиса в дни тяжелого заболевания мужа, — играю ему на пианино, — моя комната примыкает к спальне. Я забочусь о том, чтобы комната хорошо проветривалась и там не было бы слишком жарко. Ночью я сплю на софе у подножья его постели. Первые две ночи были очень неспокойными, и я всю ночь не отходила от него, но, слава Богу, кажется, течение болезни удовлетворительное»[62].

Сам по себе стиль повседневной жизни великогерцогской семьи, забота друг о друге, ожидание отца семейства после официальных поездок, совместное чтение и музицирование, волнующие запахи весенней земли, переживаемые вместе, встречи за большим обеденным столом, доброта и уют в быту, — все это благотворно действовало на детей.

Но если сравнивать место отца и матери в образовании и просвещении семьи, то справедливо отметить значительно более активное, систематизированное педагогическое влияние Алисы на детей. Она попросила своего друга доктора Хинцпетера написать меморандум об обязанностях гувернанток ее дочерей, исходя из некоторых ее собственных идей по этому вопросу.

«Идеально, — говорилось в меморандуме, — чтобы мать имела твердые, ясные представления о том, какими она хочет видеть своих дочерей, и смогла бы найти гувернантку, чьи педагогические дарования и практический опыт были бы достаточны, чтобы применить те средства и методы, с помощью которых могут быть реализованы идеи матери…»[63].

Мы отмечаем принципиальную важность констатации этого факта, поскольку забота о духовном, нравственном, интеллектуальном, эстетическом здоровье детей требует от матери своевременного и системного планирования каждого серьезного шага в мире, полном соблазнов, способных увести на тропинки, с которых не вернуться назад. В этой сосредоточенной серьезности отношения принцессы Алисы к своему материнскому долгу кроется один из основных источников будущего духовного процветания ее детей. Началом всех начал в системе воспитания Великой герцогини было систематическое формирование особого отношения детей к больному человеку.

«Каждое утро по субботам, — вспоминал Эрнст Людвиг, — мы должны были относить букеты цветов в ее (Алисы. — И.К.) госпиталь на Мауэрштрассе и, поставив цветы в вазы, дарить их разным пациентам. Таким образом мы преодолевали робость, часто свойственную детям, когда встречающиеся больные люди и мы становились друзьями со многими пациентами и безусловно обучались иметь симпатию к другим. Здесь не было возрастных ограничений; даже самые юные среди нас должны были идти в больницу»[64].

В этих воспоминаниях Эрнста Людвига кроется важный источник дополнительных сведений о доминирующем ритмическом мотиве в системе воспитания детей велико-герцогской семьи. Каждый ребенок в пору пробуждения духовных и творческих сил обучался угадывать болевые точки городской жизни.

Отечественные и зарубежные авторы неоднократно обращали внимание на факт воспитания милосердия в детях принцессы Алисы во время постоянного посещения больных. Но от внимания исследователей ускользнул ряд моментов, о которых пишет Эрнст Людвиг. Он справедливо отмечал, что регулярные посещения детьми больницы учили их не только милосердию, но и культуре общения с людьми разных социальных слоев.

Наверное, невозможно и некорректно судить о всей совокупности мотивов этих посещений. Но важно подчеркнуть слова Эрнста Людвига о качественном изменении отношений с пациентами больницы — «мы становились друзьями», — что говорит о сознательном стремлении матери преодолеть формализм в общении детей с людьми.

Следует отметить еще один принципиальный момент в воспитательной практике Алисы. В письме к матери она отмечала, что детям не пристало кичиться своим положением, что надо ценить человека лишь по его личным достоинствам. «Важно, чтобы принцы и принцессы знали, что они ничуть не лучше и не выше остальных и что своей добротой и скромностью им следует всем подавать пример. Надеюсь, что именно такими вырастут мои дети»[65].

В великогерцогском доме возле Алисы всегда было множество талантливых людей — музыкантов, артистов, художников, профессоров, педагогов, врачей, физиков, математиков. Одним словом, одаренных людей самых разных специальностей. Здесь собиралось уникальное по духовной и культурной глубине сообщество. В такой культурной среде возрастали дети принцессы Алисы, делая свои первые робкие шаги в искусстве и философском осмыслении мира.

Алису интересовало погружение в глубины научной мысли. К серьезной научной работе она проявляла подлинное уважение. Но многогранная, богатая внутренняя жизнь не могла проходить без соприкосновения с вопросами, на которые дает ответ только религия. Однако убеждения ее в этой сфере в течение времени претерпели серьезные изменения. Одна из подруг герцогини сообщала об этих переменах, которые углубились после 1873 г., т. е. с тех пор как умер маленький сын Алисы Фритти.

Если раньше Алиса часто руководствовалась философскими суждениями, то после смерти ребенка в ее мироощущении произошли большие изменения. Они были обусловлены и влиянием того шотландского художника, у которого она брала по утрам уроки рисования. Алиса была глубоко благодарна ему за благотворное влияние на ее религиозные взгляды и сожалела, что о нем говорят так много плохого, намекая на какие-то «особые» его отношения с Алисой, что, разумеется, было обычной клеветой. «Все это нагромождение философских умозаключений, которыми я раньше была связана, — говорила Алиса, — ни на чем не основано, от них ничего не осталось, и что бы с нами стало в этой жизни, если бы у нас не было веры и убеждения, что есть Бог, Который царствует над миром и над каждым из нас?..

Я чувствую потребность молиться; я с удовольствием пою с моими детьми духовные песни, и у каждого есть своя любимая»[66].

Нельзя не вспомнить в связи с этим особого отношения в доме не только к церковным песнопениям, но и к музыкальному искусству в целом. «Моя мама, — писал Эрнст Людвиг, — не только играла на пианино, но обладала прекрасной манерой исполнения…

Если это было возможно, я присоединялся к ней. Очень часто она играла вдвоем или в восемь рук… Однажды я сидел в углу музыкальной комнаты на софе, чтобы послушать человека с большой рыжей бородой, который играл моей маме, а она в то же время немного дискуссировала с ним. Он поставил ноты и просил ее аккомпанировать ему. Она сказала, что это невозможно, так как ноты были написаны от руки и только что набросаны. Он настаивал и сказал, что она должна просто импровизировать, если это будет слишком сложно. Потом они играли. Наконец он повернулся, положил руки на колени и спросил: „Вы это я или я это Вы» Она готова была понимать его полностью. Это был Брамс, а я, таким образом, стал первым человеком, который слушал „Венгерские танцы»[67].

Только прочитав эти и другие фрагменты о музицировании в великогерцогском доме, стало понятным столь серьезное отношение к репертуару домашних музыкальных концертов в подмосковном Ильинском в первые годы замужества Великой княгини Елисаветы Феодоровны.

Здесь, в Ильинском, звучала та же музыка, которая наполняла дом в Дармштадте с младенчества: музыка любимых композиторов Алисы — Баха, Бетховена, Мендельсона и Брамса. Тонкое завораживающее содержание музыки, изысканная форма, обаяние живой, подвижной, искрящейся музыкальной фразы, почерпнутой в детстве, сопровождали бытие Великой княгини в течение всей жизни.

Высокий интеллектуальный и художественной уровень развития самой принцессы Алисы был причиной невольных ее ошибок в руководстве образованием и воспитанием детей. Она постоянно экспериментировала, вынашивая новые идеи относительно методов образования. Стремясь к интенсивному культурному развитию детей, она порой переоценивала возможности восприятия ими сложных явлений культуры. Однажды «она пригласила хорошо известную актрису, миссис Зонтаг, почитать нам, детям, „Короля эльфов» с высокой торжественностью. Когда она закончила, то смотрела на нас, ожидая отклика. К сожалению, отклика не было»[68].

Эти невольные промахи никак не отразились на воспитании эстетического вкуса, на отношении к «идее подлинного искусства», которая была столь дорога принцессе Алисе, которую Эрнст и особенно Элла восприняли от своей матери. Заслуга принцессы Алисы состояла в том, что если даже не все дети обучались игре на музыкальных инструментах, то все они учились слушать музыку, глубоко и бережно оценивать музыкальные произведения, манеру исполнения.

Мы не можем сегодня в полной мере составить представление о роли в жизни юной Эллы величественного, огромного великогерцогского замка, ибо в годы Второй мировой войны он был разрушен до основания.

Замок был так прекрасен, что еще до войны брат Елисаветы Феодоровны Великий герцог Дармштадта Эрнст Людвиг решил создать здесь музей, стремясь открыть всем двери к такой красоте.

После войны решено было восстановить замок. На это потребовалось 20 лет. 4 июля 1965 г. замок-музей был вновь открыт, и он позволяет в определенной мере ощутить ту обстановку, в которой проходило детство Эллы.

Гордостью замка является картина Ганса Гольбейна младшего, так называемая Дармштадтская мадонна (копия находится в Дрезденской картинной галерее). В музее представлены портреты ландграфов и их жен; старинная мебель, печь 1580 г., богато украшенная изразцами; витрина серебряных изделий, изготовленных в Страсбурге.

В бывшей кухне ныне каретная. Самая старая — Золотая карета Людвига VIII, изготовленная в Вене в 1750 г.; несколько оригинальных черных карет, исполненных в английском стиле XIX в.

Радует глаз муляж любимой лошади Эллы (пони), над которым висит картина в застекленной раме, где изображена эта лошадь.

В витринах много портретов, стеклянных кубков и бокалов XVIII в.; коллекция орденов.

Один из больших залов замка посвящен Каролине, Дармштадтской ландграфине, которая была гордостью Дома. Отличаясь чрезвычайной интеллигентностью и умом, она создала литературный кружок, в который вошли знаменитые немецкие поэты, в том числе Гете.

На втором этаже замка демонстрируются платья в стиле ампир начала XIX в. и образцы другой одежды. Духом стиля ампир пронизан ряд залов, которые украшены мебелью из орехового дерева разных оттенков.

Красный зал привлекает особое внимание, так как напоминает о двух дармштадтских принцессах, которые вышли замуж за русских царей: огромные, тонко выполненные картины художника Винтерхальтера изображают Императрицу Марию Александровну Романову и Императора Александра II; здесь же фотография последней русской Императрицы Александры Федоровны.

В этом так называемом русском зале очаровательные яркие детские рисунки Эллы из ее альбома, представленные в застекленной витрине, а также необыкновенный портрет Елисаветы. В замке всегда звучала музыка. Поэтому в одном из залов можно видеть столик для нот и рояли разных исторических эпох.

Знакомство с замком завершается посещением зала, посвященного последнему Великому герцогу Дармштадтскому Эрнсту Людвигу, создателю замка-музея и Дармштадтской колонии художников.

Любимый брат Елисаветы Феодоровны Эрнст Людвиг умер в 1937 г., непосредственно перед тем, как вся его семья погибла в авиационной катастрофе по пути на свадьбу последнего Гессенского принца Людвига с Маргарет Геддес.

Незадолго до смерти Эрнст Людвиг построил своим родителям мавзолей на Холме Роз (Rosenhohe), в парке, который с его помощью стал чудом ландшафтного дизайна. А памятник Великой герцогине Алисе воздвигнут на площади Вильгельминенплатц, недалеко от некогда существовавшего здесь дома счастья великогерцогской семьи.

Приезжая в Дармштадт, Елисавета Феодоровна каждый раз посещала эти святые для нее места.

Людвиг, последний гессенский принц умер в 1968 г., принцесса Маргарет — в 1996 г. У них не было детей, и принцесса много сил отдавала помощи детям-инвалидам. Говорят, что ее замок Вольфсгартен на севере от Дармштадта можно посетить во время цветения рододендронов.

Даже краткий обзор небольших фрагментов обстановки великогерцогского дома свидетельствует о красоте, эстетизме, изысканности повседневной жизни юной Эллы. Отношения, которые складывались в этом добром доме, открывали в юной принцессе способность видеть мир во всем многообразии.

Интересно заметить, что уже во времена юности Эллы в Дармштадте, кроме великогерцогского замка, театра, ее воображение поражал великолепный музей Дармштадта, который с каждым годом обогащался новыми разнообразными коллекциями. Чего стоила, например, уникальная коллекция старинных ярких витражей и живописи; как впечатляли залы, посвященные флоре и фауне и т. д.[69]. Почти каждый год предметом внимания и забот принцессы Алисы был поиск новых средств, необходимых для деятельности основанных ею различных обществ. Как правило, эти средства добывались посредством художественных представлений, музыкальных или театральных спектаклей. Как свидетельствуют письма Алисы, ей нравилось возглавлять эту работу. К проведению таких вечеров она постоянно привлекала как профессионалов, так и самодеятельных артистов[70].

Любимым местом прогулок детей в Дармштадте был Акациенгартен (Сад акаций), напротив которого располагался временный английский госпиталь принцессы Алисы во время франко-прусской войны.

Особенно красив был город весной, когда все дома утопали в цветах сирени и жасмина, а во дворец привозили целые корзины фиалок и подснежников. В нескольких минутах ходьбы от города, с одной его стороны, начинались буковые леса, а с другой — сосновые боры. Гуляя в полях и лесах, окружавших Дармштадт, Элла больше всего любила собирать полевые цветы. Она приносила их огромными букетами, ухаживала за ними и очень огорчалась их неизбежному увяданию. С младенчества Элла постоянно рисовала, но ее детская живопись куда-то исчезала. На вопрос брата: «Куда пропадают рисунки?» — она отвечала, что хорошие помещаются в специальный альбом. Людвиг предположил, что неудавшиеся рисунки сестра рвет. Элла была возмущена такой постановкой вопроса. Она призналась, что хоронит плохие рисунки.

Но еще более притягательным, чем Сад акаций, для детей был летний отдых в Кранихштайне. Несмотря на строгое расписание занятий, которые продолжались и летом, Алиса настаивала на продолжительных прогулках детей пешком или верхом на пони. В лесах, среди которых расположен Кранихштайн, был большой простор и множество длинных треков. Дети увлеченно вели по лесам своих шотландских пони, сопровождаемые горячим маленьким бультерьером Боксером. Алиса и Людвиг любили эти прогулки, общение с природой и животными не менее, чем дети. Алиса была искусной наездницей, а Людвиг хорошим спортсменом. Дети радовались, видя любовь отца к животным. В Кранихштайне у него было несколько необычных для домашнего быта животных: дикий кабан, карликовая овца, козы; а в новом дворце Дармштадта — лиса, ягненок, белые кролики, гвинейские свинки, несколько турецких уток.

У детей были очень разные вкусы относительно историй, которые они любили рассказывать и слушать во время отдыха. Любимыми у Эллы были рассказы о милой маленькой девочке.

Элла любила рассказывать поучительные истории младшему брату Фритти. В этих рассказах она пыталась передать свое сострадание ко всему живому и красивому, если оно подвергалось уничтожению. Однажды, войдя в комнату, где Элла играла с Фритти, Алиса увидела, как девочка рассказывает брату об уничтожении яблока в результате еды. Яблоко утратило свою прежнюю форму и красоту. Вряд ли мальчик понимал, что говорила сестра, но в ее тоне было столько искренней жалости, а в глазах — слез, что и Фритти тоже заплакал: «Сделай как было! Хочу как было».

Элла позднее объяснила матери, что хотела пораньше научить Фритти тому, что поняла сама, — Бог может отнять у человека все. И человек тоже может отнять. У себя или у другого… Просто если это сделает Бог, то не так обидно»[71].

Эти слова были произнесены незадолго до гибели Фритти, когда Алиса на фортепиано играла «Похоронный марш» Шопена, а мальчик, заигравшись, упал с шестиметровой высоты из неплотно закрытого окна. Он от рождения страдал наследственной гемофилией, поэтому удар оказался роковым. Элла тяжело пережила потерю брата. Эпизод свидетельствует о недетской умудренности маленькой Эллы, о щедрой одаренности ее души Богом, об очень ранней готовности воспринять неизбежность страдания.

Все родные отмечали еще и такую характерную деталь в поведении Эллы, как полное отсутствие эгоизма, готовность уступить какой-либо выигрыш в игре, критичность по отношению к себе, в частности к игре на фортепиано. Однако это все не означало, что она забывала боль неудач. Она «хоронила» неудачи в сердце.

По мнению брата, Элла сама установила законы, по которым решила жить, и последовательно соблюдала их. Но не считала нужным никому рассказывать об этих законах[72].

Эрнст Людвиг отмечал, что его родители, Алиса и Людвиг, очень много времени проводили с детьми, несмотря на множество дел и необходимость выполнения общественного долга.

Особый интерес детей вызывали ежегодные морские экспедиции, которые заранее планировались и подготавливались, требовали значительных финансовых затрат. Но значимость посещения таких мест, как Бланкенберг или Хоулгейт, побуждала Великую герцогиню Алису смело смотреть на экономическую сторону этих путешествий.

Морские путешествия, отдых на море были очень полезны детям. После одного из таких путешествий Алиса заметила: «Элла — с тех пор как побывала на море — стала совершенно другим ребенком. Хороший цвет лица, больше не бледная и не вялая — совершенно изменилась»[73].

В апреле 1875 г. вся семья отправилась в двухмесячную поездку в Англию. Вместе с королевой они были в Осборне, Винздоре и Лондоне, а с принцем Уэльским в ряде других исторических мест. Двум старшим детям было позволено сопровождать бабушку в Балморал в течение нескольких недель.

Море всегда укрепляло силы Алисы и всех ее детей. По мнению Алисы, море было единственным средством против полной обессиленности. В письме к матери из Кранихштайна Алиса благодарит королеву за возможность такого прекрасного отдыха: «Все: Виктория и Элла — рассказывают мне о своем пребывании в Балморе… Позволь мне еще раз тебя поблагодарить…»[74].

Балморал, замок, приобретенный королевой Викторией, был весьма притягателен для всех, кто его посещал. Став официальной резиденцией английских королей в Шотландии, замок привлекал к себе доброе внимание внуков английской королевы и ее дочери Алисы.

Лишь в конце июня вернулись в Дармштадт и вскоре отправились на празднование совершеннолетия молодого герцога Баденского в Карлсруэ. Лето, как обычно, провели в Кранихштайне.

Карлсруэ занимал особе место в жизни великогерцогской семьи. «Это единственное место поблизости, куда мы можем поехать»[75], — признавалась Алиса в письме к матери. Дети тогда были слишком малы, чтобы предпринимать более длительное путешествие. С городом Карлсруэ великогерцогская семья была постоянно связана родственными и дружескими отношениями. Королева Швеции, урожденная принцесса Баденская, которая позднее жила там со своей матерью, отличалась необыкновенной широтой интересов и редкими семейными чувствами к Дармштадтскому великогерцогскому роду.

Баденский двор отличался строгим соблюдением этикета. Здесь совсем недопустимо было, например, громко смеяться. Жесткое следование нормам этикета утомляло, но многое в этом тихом городке утешало, производило незабываемое впечатление.

В жизнь Алисы, сосредоточенной в те годы на воспитании детей, путешествие в соседний Карлсруэ вносило разнообразие, сообщало некоторое отдохновение от утомительной повседневности.

Дворец-замок города был заложен маркграфом Карлом Вильгельмом 17 июня 1715 г. и стал исходным пунктом для образования города. Карл Вильгельм назвал его город-веер Carls-Ruhe (покой Карла). Назначением города изначально был отдых и наслаждение уютом. Предание говорит о том, как родилась идея города-веера: Карл Вильгельм уснул после поиска веера своей жены. Ему приснился веерообразный город, что и было воплощено при строительстве Карлсруэ.

Город, возникший в начале XVIII в., был построен в стиле барокко по строго геометрическому, радиально-кольцевому плану. Все его парковые аллеи и главные улицы расходились веерообразно в стороны от замка, образуя 32 луча. Здесь можно было познакомиться с древностями земли Баден, посетить художественные выставки.

Радостно приезжала сюда Алиса с детьми еще и потому, что климат в Карлсруэ намного мягче, чем в остальных частях Германии. По своеобразному каналу между массивами Шварцвальд и Фогейзен сюда поступали потоки теплого южного воздуха. Окрестности города изобиловали многообразием ландшафтных перемен. Один из привлекательных уголков города, именуемый Аллеей философов, завершался великолепной панорамой Гейдельберга, еще одного города, который неоднократно посещала семья дармштадтского герцога.

В пору, когда стали возможны более длительные поездки, однажды зимой в Остэнде они встретили «кузена Леопольда», как Алиса называла короля Бельгии Леопольда II, сына дяди королевы Виктории, короля Леопольда I. Дочь Алисы Виктория запомнила его как «высокого, худого человека, с носом почти таким же длинным, как у Сирано де Бержерака…». Он был создателем Остэнда, но подарил его принцессе Алисе, сказав при этом, что это дар «моему другу и сотруднику»[76].

Возвращение в Дармштадт после таких путешествий по железной дороге было утомительным и некомфортабельным. Юной Виктории, старшей сестре Елизаветы, было только десять лет, когда она начала замечать, что ее матери, не отличавшейся крепким здоровьем, эти путешествия казались трудными. Она заметила также, что Алиса все более и более уделяла внимание своему любимому времяпрепровождению, занимаясь рисованием и музицированием. Она также проявляла большую заботу о растущей английской колонии в Дармштадте, которая значительно увеличилась к середине 70-х г.г XIX в.

В дни короткой войны между Пруссией и Францией в 1870 г. сила благотворения Великой герцогини Алисы достигла самого высокого уровня. Новый великогерцогский дворец в этот год почти полностью был обращен в госпиталь. К работе госпиталя, к уходу за ранеными, к подготовке перевязочных материалов были привлечены все дамы Дармштадта. С этого времени принцесса Алиса была одержима заботой о калеках, больных, нуждающихся. В этой работе ее во многом вдохновляла переписка с Флоренс Найтингейл — знаменитой английской сестрой милосердия, создавшей систему обучения санитарок в Великобритании. Алиса основала множество организаций медсестер и сиделок, которые стремились создавать для раненых и больных максимально гигиенические условия, а также занимались открытием сиротских приютов. Судьба Великой княгини Елисаветы Феодоровны показала, что она сумела глубже других детей принцессы Алисы воплотить в жизнь заветы ее матери в этом отношении. Великая герцогиня боролась и за то, чтобы оказать поддержку тысячам женщин, которые в условиях технического прогресса оказывались без работы.

На особый характер благотворения принцессы Алисы обратил внимание пастор Зелль в речи, произнесенной им в соборе Дармштадта в день ее похорон.

Он подчеркнул, что Алиса была врагом лжи и обмана во всех формах. В любых отношениях с людьми она не придавала значения рангу, положению и статусу человека, но ценила людей по их способностям, их искренним стремлениям и неординарным поступкам.

«Мы видели целый ряд благотворительных учреждений, обществ и заведений, с которыми она вошла в нашу жизнь… и стала самой самоотверженной служительницей, — говорил пастор. — Опасность властного положения заключается в том, что те, кто стоят так высоко, часто довольствуются лишь блеском своего присутствия и купаются в лучах собственного величия, источая милость и благосклонность в виде подарков и наград и тем самым считая свой долг выполненным, как если бы они были выше забот и нужд большинства детей человеческих. Покойная же герцогиня воспринимала свое положение как долг, как призвание, как обязанность в самом высоком смысле этих слов и служила искренним трудом… Прислушивалась ли она к словам мыслителей или поэтов, посвящала ли себя художественным событиям или размышляла о практических мерах по улучшению участи бедных, больных, безработных и обездоленных, — всегда она проявляла себя остроумной и компетентной женщиной, которая самостоятельно проникала в суть вещей»[77].

Пастор Зелль отмечал далее, что Великой герцогине Алисе недостаточно было просто проявлять инициативу и стоять во главе созданного ею благотворительного предприятия. Она работала сама и с помощью своего таланта находила нужное слово и нужное направление работы, становясь настоящим руководителем основанных ею обществ. Полностью и во всем объеме осознавала она обязанности своего высокого положения, искренне помогая стоящим ниже нее по социальному статусу не только деньгами, но также советом, делом, любовью, дружбой.

Доктор Зелль напомнил присутствующим на мессе горожанам «золотые слова» Великой герцогини Алисы: «Мы должны стать друзьями обездоленных, чтобы стать их благодетелями»[78]. Вычленяя смысл этих слов Алисы, пастор обозначал их как проповедь христианского милосердия. Он подчеркнул, что Алиса сама обладала редким даром ухода за больными и считала это особой областью деятельности, наряду с заботой врача у постели больного, в том смысле, что, по ее мнению, «женское сердце обладает царственным даром самопожертвования»[79]. Такой взгляд на милосердие и благотворение, реализация его в жизни обеспечивали постоянное глубокое понимание между Великой герцогиней и народом.

В течение последних пяти лет жизни Алисы семья Великого герцога Людвига IV понесла невосполнимые утраты. В 1873 г. внезапно умирает трехлетний принц Фридрих (Фритти), а в 1878 г. тяжелая болезнь (дифтерия) постигла всю семью. После смерти самого младшего ребенка Марии (Мэй) Алисе удается выходить всех остальных членов семьи. Но 14 декабря 1878 г., ровно через 17 лет после смерти отца, умирает сама Алиса от дифтерии в возрасте 35 лет.

17 декабря после службы, совершенной священником английской общины, состоялся перенос тела из нового дворца в домовую церковь. На следующий день горожане скорбно проводили ее в герцогский склеп, где ее братья, принц Уэльский и принц Леопольд отдали ей последние почести. Там она покоится со своей маленькой дочерью, а мраморная скульптура воплощает ее в образе прекрасной молодой женщины, прижимающей к груди ребенка.

Незадолго до смерти Алиса, глубоко верующая христианка, полная благодарности к людям и Богу, безмерно страдая, пишет матери:

«Милая мама, во всех этих несчастьях Бог послал мне поддержку и утешение… То большое участие, которое выказывают нам со всех сторон, — это настоящий бальзам… Мои близкие берегут мои силы, но самую тяжкую часть бремени человек должен нести сам. Пусть Бог оградит тебя от дальнейших несчастий и даст тебе покой, который только Он один может дать».

«В такое время у человека появляется такой большой, тяжелый и серьезный опыт, и я верю, что все к лучшему для тех, кто верят в Бога».

А вот фрагмент письма Алисы уже за две недели до смерти, которую, казалось, ничто не предвещало: «Столько несчастья и боли происходит и произойдет в будущем. Тем не менее, есть чувство благодарности за тех, кто нас покинул, и полная покорность высшей воле. Мы все это чувствуем и поддерживаем друг друга… И по мере того, как на небе увеличивается число тех, кого мы любим, наш путь будет легче, потому что там наш отчий дом»[80].

Это были дни, когда после смерти маленькой Марии Алисе удалось выходить умирающих от дифтерии мужа и сына Эрнста Людвига. Она нашла в себе силы благодарить Бога за то, что смерть Марии удалось скрыть от мужа, и она переносила это горе одна. В своей полной благодарности оттого, что вновь обрела сына, она обратила свой взор на его будущее и оставила новому воспитателю принца Эрнста своеобразное завещание, выразив свое представление о том, кем он должен стать: «Дворянин в полном смысле этого слова, лишенный чувства эгоизма, скромный, отзывчивый… полный сознания долга, чести, правдолюбия, почитания Бога и закона»[81]. Только обладание этими качествами, по ее мнению, могут сделать человека свободным…

После всех потрясений было принято семейное решение о совместной поездке в Гейдельберг, чтобы сменить обстановку. Но судьба распорядилась иначе. Конец наступил тихо. Утром 14 декабря Алиса произнесла: «С пятницы на субботу — четыре недели — Мэй — мой отец». Это произошло в день, когда исполнилось четыре недели со дня смерти ее ребенка (Марии) и ровно 17 лет со дня смерти ее отца.

Ежедневный радостный звон колоколов Дармштадта сменился траурным. В эти дни Великий герцог обратился с посланием ко всем жителям страны. «Это не слова о боли, которая потрясла его до глубины души, — говорил в своей речи пастор Зелль, — это также не слова о той потере, которая лишила его радости жизни и сделала его дом пустым, — нет, это слова об упокоении и блаженстве.

Разве это не по-царски — нести бремя своего горя, не перекладывая его на плечи других и не забывая об обязанностях правителя? Несомненно, это признак христианского правителя — переносить свое горе в надежде, которую дает нам наша вера»[82].

Пастор Зелль в своей речи призывал сосредоточить пристальное внимание не на самой по себе обширной благотворительной деятельности, благородстве, искренности и глубине личности Великой герцогини. Он характеризует ее как «истинную мать страны», которая образом своего бытия подавала блестящий пример семейной жизни. Этот образец примерной семейной жизни, простых нравов и лишенного блеска жизненного уклада великогерцогского дома направлял народ к добру. Все великогерцогские преимущества «теряли свой блеск перед первостепенными человеческими добродетелями отца и матери семейства, и за это наш народ, — говорил пастор, — никогда не сможет ее сполна отблагодарить, — это был дар божественного провидения нашей земли». Сердце каждого человека радовалось, когда он взирал на прекрасных детей великогерцогской семьи, «здоровых,   воспитанных   просто,   естественно,   окружающих своих цветущих родителей; и когда слышали, какой сердечный и полный любви тон царил в семейных песнях…». Народ видел счастье ее супруга, для которого она была самой верной подругой и советчицей, счастьем и гордостью его дома[83].

И вот теперь, когда земное счастье разрушено, когда хозяйка дома, мудрая, любящая жена и мать, которую любили так же глубоко, как и уважали, никогда не вернется в замок, необходимо было начинать новую жизнь, сохраняя в ней все заветы и ценности Великой герцогини Алисы. Для каждого члена семьи начался новый этап пути к духовному самоуглублению и самообретению, каждый шаг сверялся с идеалом, оставшимся в памяти.

«Моя мама была одной из тех великих душ, — признавался Эрнст Людвиг, — которые, несмотря на то, что о: умерли молодыми, достигли высокого уровня совершенства; и все люди, с которыми я говорил, отмечали, что они изменились под влиянием ее личности. Они стали более серьезны и научились развивать в себе внимание к страждущим. Можно представить себе, какой личностью она была; я был маленьким мальчиком, когда она умерла, но тем не менее она оказала на меня столь глубокое влияние и мы так много значили друг для друга, что даже теперь, когда я уже стар, если у меня есть проблема, мне достаточно лишь подумать о том, что бы она сказала по этому поводу, я знаю, что найду правильное решение»[84].

Если суммировать мнения разных людей о Великой герцогине Алисе, высказанные после ее кончины, то может создаться впечатление, что речь идет о Великой княгине Елисавете Феодоровне, — так много ценных качеств унаследовала она от своей матери.

В их числе, например, отношение к любому виду деятельности. Труд был для Алисы потребностью, у нее всегда под рукой было какое-либо рукоделье, и она не могла понять, как можно быть праздной. Алиса заражала близких своей неутомимостью, упорством и выдержкой, с которыми она доводила до конца любое дело, за которое бралась. Во времена опасности, подчеркивалось в комментариях к письмам Алисы, когда кем-то выражалось недовольство ее деятельностью, силы Алисы от этого только увеличивались — «Здесь проявлялась в ней царственная натура, которая остается спокойной, когда все вокруг теряют голову»[85].

В последующих главах те же качества мы увидим в поведении Великой княгини Елисаветы в дни революций 1905-1906 гг. и 1917 г. года в Москве, в момент убийства ее мужа в Московском Кремле, в годы эпидемии в Ильинском, в дни пожаров и наводнений в Москве и Подмосковье.

«Врожденное великодушие было преобладающей чертой ее характера»[86], — так писали об Алисе хорошо знавшие ее люди. Искренняя и необыкновенно открытая, она ценила свободно высказанное, но не вырванное страхом слово, всегда допускала обоснованные возражения. В служении Великой княгини Елисаветы Феодоровны в Москве было много моментов, которые могли бы вызвать с ее стороны неприятие, возмущение, непонимание. Но ощущение личной причастности к судьбам Москвы и врожденное чувство такта побуждали ее всегда поступать деликатно, оправдывая других и обвиняя себя в случившемся.

Общение с выдающимися людьми всех профессий, будь то художники, музыканты, священники или представители точных наук, было для Алисы наслаждением.

Из искусств она более всего любила упражняться в рисовании и музыке. В этих видах искусства она превзошла многих одаренных дилетантов. Рисовала она легко, уверенно и энергично, с несомненным талантом в области композиции. В ее картинах поражала богатая фантазия, изобретательность, прекрасное чувство цвета, особенно в акварелях. Алиса прекрасно играла на фортепьяно, обладая хорошей музыкальной памятью. Ее музыкальный вкус был строгим, ориентированным на классику. Она предпочитала серьезные, требующие размышления произведения. В театральных постановках не любила блеск и мишуру. Она верила в облагораживающую силу исполнения подлинно классических произведений[87]. Как это перекликается с повседневной жизнью Великой княгини Елисаветы Феодоровны, с ее занятиями искусством. Ее рисунки на открытках, в письмах, в опубликованных книгах, изданных в Москве в дни Первой мировой войны, отличаются тонкостью и своеобразием. И в наши дни вызывают трепет и восхищение выполненные ею для Марфо-Мариинской обители милосердия иконы Марфы и Марии, ее росписи пасхальных яиц, шитье и вышивка.

Исторические знания Алисы были обширными, ее политические суждения независимыми. Эти суждения не подчинялись какой-либо доктрине, но были пронизаны духом ее отца, который «всю свою жизнь прожил с мыслью о том, что правители даны для блага своих народов»[88]. Этот пример добродетели, искреннего участия в бедах и радостях народа всегда являли миру Великая герцогиня Алиса и Великая княгиня Елисавета Феодоровна.

Пастор Зелль в день прощания с Алисой говорил о ней как о святой, он предполагал, что скоро будут обретены ее нетленные мощи. Он утешал всех скорбящих очевидной ему надеждой. «Труд, который каждый совершал соответственно своей судьбе, однажды будет забыт там, внизу, но наверху, перед троном Господа, он цветет вечно. То, что здесь положится как семена в землю в виде негромких, но решительных поступков, — там, наверху, в лучах света увидите вы это как созревший урожай…»[89].

Пастор обратил внимание прихожан на тот главный завет, который оставила Алиса самым дорогим ей людям. Она просила «в радостях и горестях этой жизни достигнуть той духовной зрелости, которая нас ведет в Царство Божие, независимо от того, когда и где нам суждено умереть. Только там есть жизнь без смерти и вечная радость без горя, только там могут найти приют наши несчастные души, оттуда светит нам в эти печальные дни свет Рождества, который, как пламя от света Божьего, ведет нас туда как благочестивых паломников через этот преходящий мир…»[90].

В 2003 г. исполнилось 160 лет со дня рождения и 125 лет со дня смерти Великой герцогини Алисы. Мы отметили этот день проведением Свято-Елисаветинских чтений. Ширится поток литературы о Великой княгине Елизавете. Думается, что и скудные сведения о матери и других предках великой русской святой будут умножены.

В заключение этой небольшой главы считаю необходимым опубликовать молитву пастора Зелля, составленную в день прощания с принцессой Алисой, Великой герцогиней Гессенской и Рейнской.

Молитва

Всемогущий вечный Бог и Отец! К Тебе взываем мы в горе, которое Ты по священной Своей воле послал нашему герцогу и его дому, нашей земле и народу. Десница Твоя тяжела, но в таком горе мы знаем, что Ты хочешь спасти нас. Поэтому мы склоняемся со смирением и верой перед Твоей волей и благодарим Тебя за то, что Ты даровал нам слова утешения. Наполни ими сердце нашего глубоко скорбящего герцога и всех его близких, оплакивающих эту невосполнимую потерю. Прими благодарность, которую мы приносим Тебе из глубины наших опечаленных душ за богатые дары Твоей милости, которыми были для нас жизнь и труды покойной герцогини, за счастье и согласие, которые она принесла в свой дом и через него — во всю страну.

Даруй щедрость рук и теплоту сердец тем, кто продолжает начатое ею дело, и пусть память о ней пребудет с нами и в ее делах. Обрати Свой взор на ее несчастных детей. Спаси и сохрани наследника, его братьев и сестер и весь герцогский дом. Пусть сердце отца только радуется, глядя на детей, и светлая память о матери пребудет всегда в этом осиротевшем доме.

Обрати свой взор на Гессенскую землю в тяжелые дни, которые нам предстоят. Даруй герцогу, обязанности которого теперь удвоились, много радости о своем народе и дай нам всем с любовью и верностью пребывать в благоговении и смирении перед Твоей неисповедимой волей. Научи нас больше думать о том, что у нас здесь нет непреходящего царства, но мы должны стремиться к Царству Небесному, помоги нам войти в него. Услышь нас во имя Иисуса Христа. Аминь.

Невозможно переоценить вклад родительского дома принцессы Гессенской и Рейнской в созидание ее личности. Очевиден ряд максим, которые закладывались здесь в воспитание всех детей начиная с младенческого возраста.

Во-первых, семья утверждала в сознании подрастающего человека вполне определенное представление о культуре, которая рассматривалась как путь богопознания, как царство идеальных ценностей.

Во-вторых, дети росли в атмосфере, где все боролись за искусство совместного проживания людей разных национальностей, разных возрастов, интересов, разного социального положения, т. е. это было стремление к житию в орбите вселенского сознания.

В-третьих, каждый воспитанник должен был осознать свой путь, ибо нельзя взять на себя чужой подвиг; забывая свое назначение, свою цель в жизни, можно зарыть дарованный Богом талант в землю.

В-четвертых, нельзя обойти молчанием советы семьи относительно художественной окрашенности жизни, перед которой отступают утомительные ритмы повседневности.

В-пятых, детям напоминали, что человек, взыскующий Град Небесный, всегда естествен и доверчив к людям, несет в себе Божественный свет и дарует его другим.

Следование заветам дома отливалось у Елисаветы Феодоровны всегда в поиск истинного пути ради общего блага, позволяло отыскивать надежные критерии ориентации в сложном историческом потоке бурной жизни России.

Глава 2. Русский избранник принцессы Елизаветы

2.1. Детство и юность Великого князя Сергия

С давних времен Гессен-Дармштадтская династия Германии была связана тесными родственными и дружескими отношениями с Царским Домом Романовых в России. Между представителями правящих династий двух стран традиционно заключались династические браки.

В 80-е г.г. XIX в. в Дармштадтском великогерцогском доме расцветали несколько невест, одна краше другой. Великий князь Сергей Александрович, сын Александра II, с глубокого детства был сердечно привязан к великогерцогскому дому, где в 1865 г., восьмилетним ребенком, он впервые увидел свою будущую супругу; тогда крошечной Элле не было еще и года. Чтобы понять неизбежность ее встречи с Великим князем Сергеем Александровичем, важно увидеть его детство, юность, совершеннолетие, понять огромную роль его матери — Императрицы Марии Александровны, происходившей, как и Елисавета, из Дармштадтского рода.

Российская Императрица с особой заботливостью относилась к воспитанию подрастающих Великих князей, стремясь приглашать к младшим детям тех наставников, которые уже работали со старшими. Она была убеждена, что в случае удачного выбора наставника достигается известная преемственность в деле воспитания всех царских детей[91].

Первой воспитательницей Сергея Александровича была Анна Федоровна Тютчева, до того воспитывавшая Великую княжну Марию Александровну, а воспитателем Великого князя Павла Александровича становится Дмитрий Сергеевич Арсеньев — впоследствии главный воспитатель Сергея Александровича.

Важной задачей, наряду с выбором воспитателя, Императрица считала приглашение к ребенку преподавателя Закона Божия. Для маленького Сергея таковым стал протоиерей Иоанн Васильевич Рождественский, который заменил Василия Борисовича Бажанова, у которого было множество других обязанностей.

Внимательное чтение воспоминаний Д.С. Арсеньева и дневниковых записей Сергея Александровича убеждают в неповторимой индивидуальности формирования жизни Великого князя, лишенной какой бы то ни было односторонности и ограниченности. С младенчества ярко проявлялись и духовные, и светские стороны воспитания. Но основополагающей вехой жизни всегда было отношение к духовной культуре подрастающей личности как к самостоятельной и безусловной ценности. Постепенно складывался тип мышления этического характера. С первых лет жизни ребенок был погружен в культурную среду, отмеченную тонким и богатым общением. Каждый новый год добавлял новые содержательные оттенки в образовании и воспитании Великого князя, но всегда сохранялся его главный, стержневой остов — ощущение Божьего мира как великой данности и тайны. Жизнь выстраивалась как непрерывное стремление к Горнему миру. Отсюда — сохранение детской непосредственности, радостного и безусловного приятия мира, решительного отторжения узкого мира интриги, беспредметности досужих разговоров.

Программа воспитания и образования Великого князя включала многообразие элементов — от детского катания с гор, ловли рыбы, катания на коньках до посещения выставок, лекций на различные темы и бесконечного чтения литературы. Среди массы прочитанных и осмысленных книг «Запечатленный ангел», «Соборяне», «На краю света» Лескова; «Руслан и Людмила», «Евгений Онегин», «Повести Белкина» Пушкина; «Брынский лес» Загоскина; «Князь Серебряный» А.К. Толстого; «Бесы» Достоевского; «Последние дни земной жизни Спасителя» св. Иннокентия; «Рим времен Августа» Де-зобри; «Ледяной дом» Лажечникова; «В лесах» Мельникова-Печерского; «Деды» Крестовского; «Роман бедного молодого человека» Октава Фейе; «Герой нашего времени» Лермонтова, «Женитьба Фигаро» Бомарше; «Коломбе» Мериля; «Русские женщины» Некрасова; работы Евгения Берсье, митрополита Филарета (Дроздова) и многое, многое другое.

Великий князь часто ездил в театр. Его очаровал бенефис Патти, он слушает ее неповторимое пение в «Травиате», восторгается пением алябьевского «Соловья»; слушает Кристину Нильсон в опере Тома «Миньон»; спешит на «Тангейзер», поскольку очень любит эту оперу; отдает должное великолепному скрипачу Сивори, ученику Паганини; смотрит новую пьесу Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней»; слушает оперу Рубинштейна «Демон» и «Ромео и Джульетту» вновь с Патти; с почтением посещает бенефис Петрова с его партией Сусанина в «Жизни за царя» Глинки; с интересом смотрит «Ревизора» Гоголя и т. д.

Юного Великого князя можно увидеть со свирелью или кистью в руках; на выставках картин Семирадского или Айвазовского; он внимательно рассматривает керченские находки в Эрмитаже с Уваровым; слушает лекции Леера по военной тактике; посещает мастерскую барона Клодта, чтобы посмотреть образа, выполняемые художником для Ливадийской церкви; играет в самодеятельных спектаклях, катается на лодке в Павловске, восхищаясь цветущей сиренью и ландышами; участвует в маневрах полка, в котором служит.

Посетив в Дувре горячо любимую сестру Великую княгиню Марию Александровну, очарованный красотой парка, озера, пышным цветением природы, Великий князь был искренне удивлен стилем английской жизни, который ощутил в этом поместье: «Какой материализм, думают только о том, как поесть и поспать, поспать и поесть!!! Целый день, право, ничего, ничего не делают, и это называется жизнь! Я дрожу, чтобы Мари не привыкла к этой жизни! Это было бы слишком ужасно!.. Как можно так жить, совершенно скотская жизнь! Такая гадость»[92].

Наблюдение такого стиля жизни отливается в сознании Великого князя в полное неприятие того, что слишком правильно, фактографично. В этой связи вспоминается мысль Вл. Соловьева о Достоевском, который отмечал, что люди факта живут чужой жизнью, но не они творят жизнь, ее творят люди веры, именно они пророки, вожди человечества.

Познавательная и досуговая деятельность Великого князя замирала в дни Великого поста. Страстная неделя всегда воспринималась Великим князем как неповторимое состояние духовной радости. Он особенно часто в эти дни исповедовался и причащался, посещал вместе с матерью Казанский собор, Лавру, Троицкое подворье, другие храмы; любил слушать 12 Евангелий и божественное пение на всенощной.

Как и все порядочные русские люди, Великий князь тяжело переживал события на Балканах, видел свое место среди сражающихся воинов, активно участвовал в сборе средств в помощь борющимся сербам, восхищался подвигом Москвы в этом отношении, восклицая: «Молодец, Москва!»

Такой духовный облик Великого князя в значительной мере достижение совокупных усилий Императрицы, главного воспитателя и духовного наставника, а также самой первой воспитательницы А.Ф. Тютчевой.

Императрица-мать считала чрезвычайно важным, чтобы законоучитель был одновременно и духовником ее детей. Трудно было представить в этой роли человека более соответствующего данной цели, чем протоиерей Рождественский. Высокие духовные качества отличали этого человека, глубоко и искренне верующего, благочестивого, благородного, обладавшего прекрасным ровным характером.

В свое время будущий отец Иоанн успешно окончил Санкт-Петербургскую духовную академию, женился, преподавал в духовной семинарии. Но через несколько лет потерял жену и всех своих детей, после чего принял священство. Через некоторое время стал законоучителем детей Императора и одновременно настоятелем малой церкви Зимнего дворца.

По мнению Императрицы, законоучитель — это духовник, наставник, друг, товарищ своих воспитанников, а кроме того, руководитель и советник воспитателей. Отец Иоанн, последовательно выполняя эту миссию, был тверд, но не фанатичен. В деле духовного воспитания царских детей имел в виду пользу Церкви и цель их спасения, но не мнение света.

При выборе воспитателя или педагога для детей Императрица была готова мириться с неизбежными недостатками в характере людей, но было одно обстоятельство, которое немедленно останавливало ход переговоров: «Если в его душу запала хотя малейшая капля протестантизма, то мы не сойдемся»[93].

Иван Васильевич Рождественский сразу стал любимцем царской семьи, он умел побалагурить, но при этом никогда не ронял своего достоинства. Напротив, порой, если требовалось, принимал «докторальный тон», не стесняясь в употреблении резких выражений, что ему охотно прощали[94].

Будучи человеком одиноким, отец Иоанн много времени проводил с Сергеем Александровичем, играл с ним в шахматы и шашки, часто обедал с Великим князем, никогда не стесняя последнего, и неизменно сохранял свой духовный авторитет.

Блестящее знание предмета соединялось у отца Иоанна с теплой любовью к Закону Божьему и искренней, сердечной привязанностью к своему августейшему воспитаннику.

Отец Иоанн основательно изложил Великому князю всю историю христианства и утвердил в душе Сергея Александровича все догматы православной веры; он сам составил специальную книгу для изучения своего предмета, которую Великий князь Сергий хранил до конца своей жизни. Отец Иоанн познакомил Великого князя со всеми иными религиями и ересями. Благодаря этому Сергей Александрович стал очень сведущим, просвещенным и твердым в своих убеждениях. Он искренне полюбил не только суть православия, но и его обрядовую сторону. Великий князь с раннего детства был прекрасно вооружен против всех нападок на православную веру.

В дни именин и рождений своего духовника Сергей Александрович стремился делать ему подарки. Сначала он подарил отцу Иоанну спокойное, удобное кресло перед письменным столом, затем — ковер к этому столу, чтобы не холодно было ногам, потом — хорошие настольные часы.

В день совершеннолетия (20 лет) Великий князь попросил подарить отцу Иоанну красивый наперсный крест. Государыня сама выбирала камни для креста и заказала его рисунок. Этот крест отец Иоанн завещал Сергею Александровичу, который после смерти своего духовника одел святыню в серебряный оклад, сделав его напрестольным. Крест постоянно употреблялся на богослужениях в домовых храмах Петербурга и Москвы. После убийства Сергея Александровича крест был передан в храм-усыпальницу Великого князя в Московском Кремле.

Умер отец Иоанн Рождественский в 1882 г., когда Сергей Александрович с братом были во Флоренции. Но уже за два года до этого он был поражен параличом, который случился с ним от горя и страшного потрясения через несколько дней после кончины Александра II. Именно отец Иоанн приобщил умирающего государя Святых Тайн.

Скупые строки из рукописи в архиве помогают представить духовный облик человека, который был в ряду немногих лиц, оказывавших решающее влияние на православное становление Великого князя. Суть духовной школы отца Иоанна внушала к себе глубокое уважение. Он умел вести воспитанника за собой, обращая главное внимание на непререкаемые основы веры и руководствуясь при этом собственным духовным опытом. Будучи живым носителем христианского милосердия и доброты, отец Иоанн вместе с тем считал строгость необходимым условием научения. Эта линия, проводимая духовником Великого князя, выступает в его повседневном жизненном пространстве всегда достаточно рельефно. Пройдут годы после кончины любимого духовника, но личная святость православного наставника, растворенная в душе его воспитанника, станет той золотой крупицей, которая укрепит подвиг веры Великого князя.

Государыня с первых лет жизни сына думала о том окружении, в котором он должен пребывать. Архивные документы сохранили поименное упоминание о тех, с кем проводил детские годы Великий князь. Это были в основном дети старых русских семейств, созвучные по ценностным предпочтениям друг другу. Первыми детьми, с которыми играл трехлетний Великий князь, были девочки — Ольга и Вера Перовские, дочери генерал-адъютанта графа Бориса Алексеевича Перовского, воспитателя Великих князей Александра и Владимира Александровичей; две дочери Анастасии Николаевны Мальцовой, лучшего друга императрицы Марии Александровны; княжны Мария и Анастасия Гагарины, дочери вице-президента Академии художеств князя Григория Григорьевича Гагарина; дочь начальника военно-учебных заведений Николая Васильевича Исакова Мария (впоследствии жена князя СИ. Васильчикова); княжна Александра Павловна Вяземская, внучка поэта; Е.К. Рихтер, дочь бывшего посланника России в Брюсселе; княжна Е.Д. Оболенская, внучатая племянница Протасовой, гофмейстерины Ее Величества.

Вскоре к обществу девочек присоединились мальчики, их братья — князья Андрей и Александр Гагарины, князья Алексей и Николай Оболенские, четыре брата Бобринские, с которыми Сергей Александрович и Павел Александрович познакомились в Ницце в 1864-1865 г.г. и один из трех сыновей А.Н. Мальцовой, Николай Сергеевич, с которым Сергей Александрович сблизился в более поздний период своего отрочества.

Все это общество по воскресным и праздничным дням приглашалось к обеду и потом резвилось в Зимнем дворце. По будням к Сергею Александровичу приглашали только одного умного и доброго ребенка Сашу Гагарина, которого маленький Великий князь особенно полюбил. Но зимой 1866 г.мальчик заболел и внезапно умер. В течение всей жизни Сергей Александрович хранил портрет этого мальчика. Ко всем детям Великий князь относился дружелюбно и пользовался любовью детского общества, но дружен ни с кем не был, кроме рано умершего Саши Гагарина.

Пронесенная Великим князем через всю жизнь память о рано ушедшем друге, притягательность этого образа сообщает дополнительный импульс к раздумьям об особой значимости культурной среды, в которую ребенок погружен с детства. Это еще раз убеждает в продуманности и глубине педагогических усилий матери Великого князя, императрицы Марии Александровны, которая уделяла пристальное внимание тому, каков круг родственников, взращивавших друзей ее сына. В этом отношении судьба щедро одарила Сашу Гагарина. Ведь его отец был человеком редкой одаренности, культуры и глубины исповедания христианской веры. Князь Григорий Григорьевич Гагарин, отец Саши, происходил из древнего княжеского рода. С 1880 г. обладал высоким статусом, будучи обер-гофмейстером. Сын дипломата, посла России в Риме, а затем в Мюнхене он до 13 лет жил с родителями в Париже и Риме, а затем учился в коллегии Толомеи в Сиене; работал в Министерстве иностранных дел, в Российской миссии в Константинополе и т. д. С 1869 г. Г.Г. Гагарин — вице-президент Императорской академии художеств. Он один из наиболее талантливых художников-любителей России. В юные годы был близок с А.С. Пушкиным, иллюстрировал его произведения, хорошо знал М.Ю. Лермонтова. Г.Г. Гагарину принадлежит заслуга создания музея древнехристианского искусства. В течение ряда лет Григорий Григорьевич занимался важнейшим делом на земле — росписями церквей. Он состоял почетным членом Императорской академии художеств, действительным членом Общества поощрения художников, действительным и почетным членом Императорского Русского археологического общества. Как истинный русский патриот и гражданин своего отечества, похоронен в своем имении — в с. Сучки Корчевского уезда Тверской губернии[95].

Личность отца Саши Гагарина была столь незаурядна, богата и неповторима, что не могла не получить отражения в манерах, стиле поведения и общения его маленького сына. Позднее Великий князь наиболее дружеские отношения поддерживал с графинями Перовскими — близкими подругами его сестры, Великой княгини Марии Александровны. Особенно с Ольгой Перовской, которая отличалась умом, необычным для ребенка, высоким христианским настроем и нравственным развитием, стоицизмом. При этом Ольга была веселого нрава, любила шутить. Никогда не осуждала ближних. После трагедии, которая произошла в семье Перовских, обе сестры посвятили себя делам милосердия. Великая княгиня Мария Александровна после Русско-турецкой войны 1877-1878 г.г. основала в Царском Селе приют для детей раненых воинов. Приютом управляли сестры Перовские. В 1889 г. от одной из девочек приюта Ольга Перовская заразилась дифтеритом. Ощущая близость кончины, она спросила врача: «Я должна умереть?» Поняв, что это так, очень спокойно сказала: «С величайшим удовольствием». Исповедалась, причастилась и умерла в тот же день.

Мало сказать, что такое смирение человека, находившегося на грани жизни и смерти, вызывало уважение Великого князя. Оно учило строгости и сдержанности каждого шага, предостерегало от расточительности по отношению к благам, которые дарованы людям, побуждало помнить о хрупкой грани, которая отделяет жизнь от земного небытия.

Из оставшихся друзей раннего детства Великий князь очень тепло относился к А.Н. Мальцовой и княжне А.П. Вяземской, отличавшейся необыкновенной прямотой и благородством характера.

В течение всей жизни дружеские отношения Великого князя с женщинами определялись не их возрастом или внешней привлекательностью, но их нравственной красотой.

Каждый человек, к которому великокняжеская чета в течение всей жизни испытывала глубокое уважение, происходил из благородной семьи с хорошими традициями, высоким образовательным и нравственным статусом. Если иметь в виду, к примеру, ту Александру Павловну Вяземскую, которую так ценили Сергей Александрович и Елисавета Феодоровна, то она происходила из древнего дворянского рода. Мать — Вера Федоровна Вяземская, урожденная княгиня Гагарина. Отец — Павел Петрович Вяземский, сын П.А. Вяземского, владельца Остафьева. Известный археограф, историк литературы, коллекционер. После окончания Петербургского университета работал в Министерстве иностранных дел, затем в Министерстве народного просвещения, далее — в Министерстве внутренних дел. Инициировал создание Общества любителей древней письменности. Собиратель богатой библиотеки редких книг и рукописей. Автор трудов по истории палеографии и истории литературы. После смерти П.П. Вяземского имение перешло в собственность его зятя С.Д. Шереметьева, который создал там музей[96].

До конца своих дней Сергей Александрович дружил с королевой эллинов Ольгой Константиновной и гофмейстериной Великой княгини Елисаветы Феодоровны княгиней Марией Александровной Голицыной, отличавшейся ярким умом, разносторонним образованием, редкой сердечной добротой и благородством характера. Кроме этих двух дам, в последние 25 лет жизни Великого князя не было новых дружеских связей с женщинами. Все его внимание сосредоточилось на Елисавете Феодоровне.

Предпочтения такого рода свидетельствуют о необходимости серьезного отношения к тем системам семейного воспитания, которые формировали людей с огромной внутренней обязательностью и ответственным отношением к каждому слову; людей, поступки которых в сознании Великого князя оставались как незабываемое моральное, ценностное переживание. Встречи с такими людьми, чьи имена не входили в биографические словари и кому-то казались обычным явлением повседневной жизни, для других становились значительными событиями бытия, нравственно укрепляющими молодого человека.

Особые дружеские чувства связывали Сергея Александровича с двоюродным братом Великим князем Константином Константиновичем, который с 1867 г. постоянно приезжал в Зимний дворец. Они вместе гуляли в Таврическом саду, любили кататься на коньках, пили чай в комнатах Сергея и Павла Александровичей. Серьезные дружеские отношения укрепились, когда им было примерно по 15 лет. В это время у Константина Константиновича открылся поэтический талант, столь симпатичный Сергею Александровичу. Кроме любви к поэзии их сближало искреннее религиозное чувство. Они вместе путешествовали по России и в Палестину. «Все нежные струны его любящей души находили себе отклик в окружавшей его обстановке и среде»[97], — такое ощущение вызывал облик Великого князя у близко знавших его людей.

В Царском Доме все с исключительным почитанием относились к главному воспитателю Сергея Александровича Дмитрию Сергеевичу Арсеньеву, который ежедневно вел подробный журнал, отражавший повседневную жизнь его воспитанника.

Заслуживает внимания переписка императрицы с Дмитрием Сергеевичем в 1865 г. во время пребывания Сергея Александровича с воспитателем в Москве. Императрица искренне благодарит воспитателя, за то, что он не балует Сергея Александровича и умеет быть строгим, когда это необходимо. Особенно ее волнует поведение сына в церкви, отношение его к богослужению. «Действительно ли он более внимателен в церкви? — вопрошает мать. — Я так этим дорожу»[98].

Д.С. Арсеньев учил Сергея Александровича быть искренним с родителями. Они вместе молились, читали Евангелие, много беседовали, вместе гуляли. Дмитрий Сергеевич решительно наказывал своего августейшего воспитанника, когда он капризничал. Но это никогда не нарушало их искренней, обоюдной любви.

С 1866 г. началось систематическое обучение Великого князя, рассчитанное на 11 лет. При очень хороших природ ных данных и прекрасных педагогах Сергей Александрович получил основательные знания, развил свои интеллектуальные способности, которые отличали Великого князя всю жизнь. Каникул между занятиями не было. Позволялось лишь сокращать их продолжительность во время пребывания за границей или в Крыму.

Преподавателем русского и латинского языков был Константин Васильевич Кедров — яркий, энергичный добрый человек, которого очень уважал Сергей Александрович. По иному складывались отношения с преподавателем математики Ф.Ф. Эвальдом. Этот предмет давался Великому князю с трудом. Эвальд — сухой, педантичный человек не понимал впечатлительную, живую, поэтическую натуру Великого князя. В результате произошел разрыв.

Самый добрый отклик в душе Сергея Александровича нашел великолепный преподаватель географии Георгий Федорович Вегнер. В его работе с учеником было много изобретательности. Они вместе чертили карты, лепили изображения тех или иных местностей, с особенностями которых учитель знакомил ученика.

Историю преподавал Иван Терентьевич Осинин, сын русского священника в Копенгагене. Его уроки были проникнуты теплым религиозным чувством и патриотизмом. Он был возле Сергея Александровича постоянно, даже тогда, когда для Великого князя был приглашен профессор К.Н. Бестужев-Рюмин, а затем профессор С.М. Соловьев.

Немецкий язык и литературу преподавал немец Юлий Готлибович Кирхнер, директор Немецкого училища в Петербурге, очень образованный опытный педагог. Великий князь увлекся немецкой поэзией и с воодушевлением декламировал стихи немецких поэтов. Кирхнер часто бывал в гостях у Сергея Александровича. Когда Великому князю исполнилось 14 лет, он вместе с Кирхнером совершил поездку по Рейну, которая обратилась в настоящее литературное и поэтическое паломничество, доставившее огромное наслаждение и пользу. Они вдвоем наперебой декламировали стихи Гейне, Гете и других немецких поэтов. Сергей Александрович всегда с благодарностью помнил об этом педагоге.

Очень образованным, сведущим в английском языке и литературе был господин М. Мечин, который некоторое время являлся также воспитателем Великого князя, помогая в этом Д.С. Арсеньеву. Этого педагога отличало удивительное благородство и сдержанность. Сергей Александрович достиг с его помощью истинного понимания Шекспира.

Блестящее знание французского языка, благородство, кротость, прекрасный характер отличали Льва Федоровича Лакоста, который преподавал Великому князю этот язык. В числе немногих в 1883 г. он был приглашен в Дармштадт на помолвку Сергея Александровича и Елисаветы Феодоровны. В последние годы жил с семьей во Франции. Сергей Александрович и Павел Александрович всегда помогали ему, присылая деньги. В надписи на мраморной доске дома Лакоста в Париже обозначены начальные буквы имен Сергея и Павла Романовых. Елисавета Феодоровна тоже очень любила Лакоста, который приезжал к ним в Москву и Ильинское. Лакост постоянно благодарил Бога за счастье, дарованное Сергею Александровичу и его супруге. Лакост умер в 1900 г. Сергей Александрович очень скорбел, оплакивал своего учителя и друга.

Успехов в обучении игре на фортепьяно Сергей Александрович не достиг, хотя его учителем был прекрасный пианист и педагог Кюндингер. Но Великий князь отличался большой музыкальностью, любил музыку, преимущественно серьезную. Как говорили близкие ему люди, он мог напевать целые арии и был тонким знатоком церковной музыки, к которой был с детства приучен, слушая придворную певческую капеллу и знаменитый Шереметевский хор.

К рисованию у Сергея Александровича было природное расположение. В этой области он достиг таких успехов, что к праздникам часто дарил императрице свои акварельные рисунки, чему она очень радовалась.

Первым учителем Великого князя был академик живописи Александр Егорович Бейдеман. Заказывая те или иные иконы, императрица обращалась именно к нему. Этому художнику было поручено написать все иконы для иконостаса Ливадийской церкви в Крыму. Императрица ценила в его иконах строго православное письмо, святость и чистоту изображения ликов святых. Уроки Бейдемана Сергей Александрович очень любил и был крайне огорчен, когда через три года учитель живописи умер. Великий князь постоянно заботился о материальном обеспечении вдовы Бейдемана и делал много доброго ей и ее детям. После смерти Бейдемана учителем живописи Великого князя стал академик барон М.П. Клодт, которого Сергей Александрович также очень любил. Впоследствии, чтобы оказать своему бывшему учителю материальную поддержку, Великий князь покупал его картины.

Интерес к живописи Сергей Александрович унаследовал от матери. Императрица предпочитала картины духовного, религиозного содержания. У нее были хорошие копии с картин Рафаэля, Беато Анжелико и других мастеров. Она любила акварели, имела прекрасную коллекцию; предпочитала пейзажи и интерьеры. Из современных русских художников любила Т.А. Неффа. Его «Моление о чаше» и «Ангел молитвы» находились в покоях ее резиденций.

Когда Сергею Александровичу исполнилось 15 лет, императрица просила Неффа показать Великому князю сокровища Эрмитажа. В течение двух зим Тимофей Андреевич показывал Сергею Александровичу картины Эрмитажа «по школам», ограничиваясь при каждом посещении несколькими картинами, чтобы не утомить воспитанника и не притупить в нем чувство изящного. В беседах Неффа, помимо высокого профессионализма, было много любви к тому, о чем он говорил. Учитель внимательно выслушивал ученика, поправлял и уточнял некоторые суждения Сергея Александровича. По мнению Д.С. Арсеньева, это дружественно-артистическое отношение престарелого Неффа к юному Великому князю было и мило, и трогательно, и симпатично[99].

В 1880 г. во Флоренции юный Сергей Александрович подружился с Киаваччи, директором Флорентийской академии живописи и знатоком всех итальянских школ живописи. Под его руководством Великий князь изучил все Флорентийские галереи, особенно часто посещая монастырь св. Марка, где любовался фресками Беато Анжелико, духовная высота и необычный эстетизм которых приводили его в восторг.

В результате глубоких занятий живописью Сергей Александрович стал не только любителем, но и знатоком живописи. Он высоко ценил и прерафаэлитов, и многообразные школы отечественных и зарубежных художников вплоть до символистов и декадентов. Но любил только то, что заслуживало внимания в эстетическом отношении, не руководствуясь при этом ни модой, ни современными увлечениями. Любил и пейзаж, и историческую живопись, и исторический портрет. Постоянно пополнял свою картинную галерею, приобретая подлинники, заказывая хорошие копии. Великий князь любил общество художников, очаровываясь их тонким пониманием искусства, добротой.

Не только развитым художественным вкусом, но и удивительным отношением к художникам Сергей Александрович обязан матери, которую он обожал, дорожил ее эстетическими наклонностями, ее нравственным обликом. Автор рукописи замечает, что «эти чувства его к матери составляли основную часть его духовной личности»[100]. Великий князь был счастлив, что в супруге нашел те же качества, что и в матери; радовался познаниям и умениям Елисаветы Феодоровны в области изобразительного искусства. Но в ознакомлении супруги с итальянскими школами живописи Сергей Александрович был ее руководителем.

Уроки танцев у Сергея Александровича начались в 1866-1867 гг. Учитель танцев приглашал на эти уроки старого скрипача Мурашкина. Великий князь разговаривал со старым артистом ласково, к праздникам обязательно помогал ему материально и дарил приятные, полезные вещи. Мурашкин раньше был крепостным. Все относились к нему с пренебрежением, кроме Сергея Александровича, которого старый скрипач обожал.

«Сергей Александрович, — читаем в архивной рукописи, — любил танцевать и умел танцевать, танцуя с тем изяществом и той грацией, которыми отличались все его движения, и притом с той скромностью и тем достоинством, которые были ему свойственны как прирожденные его качества»[101].

По мере взросления Великого князя в программе его обучения, наряду с гуманитарными и творческими дисциплинами, появились другие, позволявшие Сергею Александровичу подготовиться к включению во взрослую жизнь с ее неожиданными поворотами, тревогами и сложностями. В 1877 г. к известному в те годы правоведу Н.С. Таганцеву обратился воспитатель Великого князя Д.С. Арсеньев и предложил ему в течение года преподавать Сергею Александровичу основы юриспруденции. Д.С. Арсеньев просил читать лекции 3 раза в неделю по 2 часа. И предупредил, что на итоговом экзамене будут присутствовать императрица Мария Александровна и Государь.

С некоторым сарказмом говоря об Д.С. Арсеньеве, Н.С. Таганцев в то же время отмечал и его очевидные достоинства. Н.С. Таганцев подчеркивал, что воспитатель Великого князя был несомненно честный и порядочный человек, преданный Двору. «Воспитанников своих, особенно Сергея, несомненно любил; ничему дурному не потакал». Он требовал от них «не только корректного, но даже предупредительного отношения к преподавателям и к низшим дворцовым служащим… и в этом отношении, как мне казалось, он достиг хороших результатов, в особенности по отношению к Сергею, который по природе, кажется, был мягче и податливее»[102].

Кроме преподавания права, военных наук и т. д., Сергею Александровичу преподавали «практику» — почти ежедневные приемы разных депутаций и отдельных лиц. Его готовили к этим приемам, сообщали, каково социальное положение посетителя, о чем следует его спросить и т. д.

«Преподавание этой житейской дипломатии, — пишет Н.С. Таганцев, — и было специальностью Арсеньева»[103]. В ходе обучения Великого князя, по мнению Н.С. Таганцева, было много сюрпризов, но в целом эта работа оставила о себе хорошее впечатление. Сергею Александровичу было достаточно сложно воспринимать теорию вопроса. Но значительно легче воспринималась прикладная, наглядная сторона юридического образования, ознакомление с судебными заседаниями, с местами заключения. Для изучения тюремной системы пригласили известного юриста А.Ф. Кони, вместе с которым неоднократно ездили на тройке осматривать петербургскую колонию для малолетних преступников.

Н.С. Таганцев вспоминал казус при осмотре подследственной тюрьмы на Шпалерной, который показал, как много было тогда в юном Великом князе детскости. «Когда проходили мимо темных карцеров, — пишет Н.С. Таганцев, — я посоветовал ему войти в карцер, чтобы испытать, какое он производит впечатление на заключенного в него. Когда он вошел туда, я захлопнул дверь, и он остался в темноте. Вдруг мы слышим страшный, жалобный его крик. Поспешили отворить, и он оказался совершенно испуганный, взволнованный… он долго не мог успокоиться»[104]. (Но по прошествии нескольких лет Великий князь стал абсолютно бесстрашным человеком, всегда ограждавшим близких от страха за его жизнь.)

Завершая эту часть воспоминаний, Н.С. Таганцев подчеркивал, что в покоях, где жили Великие князья Сергей и Павел, педагогам «чувствовалось просто и хорошо, так как отношения к нам самих князей были воплощенная любезность»[105].

С детства два места на земле были особенно дороги Великому князю: Ильинское (под Москвой) и Ливадия (в Крыму). Почему? Не только из-за редкой красоты этих мест. Именно здесь он мог быть в постоянном общении с теми, кого любил более всего на свете — с отцом и матерью.

Район Ливадия-Мисхор занимает центральное положение на южном берегу Крыма и обладает особым многообразием ландшафтных видов. Этот район, прошедший длительный путь усадебного развития, обогатившийся в дореволюционный период десятью перестроенными и вновь построенными дворцово-парковыми комплексами, получил в начале XX в. лаконичное название: Царский берег. Еще в начале XIX в. район Ливадия-Мисхор выглядел дикой, малообитаемой местностью, о чем свидетельствуют гравюры и очерки того времени. Но уже в начале 1830-х гг. были построены первые шоссейные дороги — Симферополь — Ялта — Симеиз — Севастополь. В это время усадьбы основывались возле местных селений, заимствуя их греческие названия: Мисхор, Кореиз, Гаспра, Орианда, Ливадия. Здесь обозначился ареал усадеб Императора и приближенных к престолу лиц[106].

Стимулом к развитию усадебного строительства стал факт приобретения Александром II в 1860 г. имения «Ливадия». В течение последующего десятилетия три брата царя и их приближенные стали владельцами соседних поместий в районе Ливадия-Мисхор. «Орианда» принадлежала Великому князю Константину Николаевичу, «Ай-Тодор» — Великому князю Михаилу Николаевичу, «Гаспра» — Великому князю Николаю Николаевичу, «Кореиз» — графу Ф.Н. Сумарокову-Эльстон, «Мисхор» — графу П.П. Шувалову. Следовательно, в этот период в усадебное строительство свой особый вклад внесли сыновья Николая I и архитектор И.А. Монигетти, который построил здесь около 60 архитектурных сооружений (дворцовые, культовые здания, кавалерские, светские корпуса, казармы, оранжереи, беседки, пляжные павильоны), выполненные в едином художественной ключе.

Наивысшего расцвета усадебное зодчество в районе Ливадия-Мисхор достигает в 1895-1920 гг. Ранее малообитаемый, скалистый берег моря превратился в лесопарковую зону, с включениями субтропических парков, с дворцами и экзотическими растениями, протянувшуюся на 12 км вдоль моря. Внуки и правнуки Николая I на первый план выдвинули перед архитекторами иные эстетические задачи, требуя большей, чем ранее, парадности, репрезентативности дворцовых комплексов[107].

Усадебное зодчество данного района (на этом этапе), по мнению специалистов, несмотря на своеобразие каждого объекта, есть целостное художественное явление. Южнобережная усадебная архитектура, при всем ее многообразии и противоречивости, восхищала юных Великих князей, давала пищу воображению, создавала комфортное ощущение бытия в этом необыкновенно привлекательном уголке южного Крыма.

Об Ильинском речь пойдет далее. А сейчас — о Ливадии, где жизнь Великого князя была праздником. «Нигде, кроме разве Ильинского, — замечает автор архивной рукописи, — не приходилось ему проводить столько времени с родителями, сколько он мог проводить в Ливадии»[108].

Чтобы представить себе образ жизни Сергея Александровича в Ливадии, достаточно обратиться к дневнику его главного воспитателя Д.С. Арсеньева «Осень в Ливадии, 1866». День девятилетнего Великого князя начинался с обливания холодной водой комнатной температуры, далее — умывание, молитвы, чтение Евангелия, что в общей сложности составляло 45 минут. 7.45-8.45 — прогулка в саду с братом. С 9.00 до 10.00 — первый урок. С 10.00 — купанье в море и урок гимнастики. 12.45-13.45 — второй урок. 14.00 — обед, затем до 15.30 — свободное время. 15.30-16.00 — урок музыки. С 16.00 до 19.00 — прогулка верхом или в экипаже. 19.00 — ужин, затем чтение вслух. 20.00 — молитвы, сон.

Разумеется, в период ливадийского отдыха не было оснований для резких конфликтов между воспитателем и его августейшим учеником. Но достоин внимания тот факт, что Д.С. Арсеньев использовал в воспитательных целях каждую ситуацию для постоянного движения Великого князя к нравственному совершенствованию. Так, однажды после посещения в Кореизе вдовы наместника княжны Горчаковой Великий князь, вслушиваясь во французскую речь княгини, сказал воспитателю: «Я слышал, она сказала, что я красив». Арсеньев очень деликатно, но серьезно поправил своего питомца: «Она сказала только, что Вы милы, и это правда, потому что Вы были очень вежливы с ней»[109]. Этот небольшой диалог учителя и ученика свидетельствует о том, что воспитатель умел тактично указать Великому князю на грех гордыни. Арсеньев наказывал Сергея Александровича за непослушание, но всегда без гнева и раздражения. Воспитатель был особенно строг, если своим отношением к молитве Великий князь нарушал непреложный завет императрицы.

Однажды Арсеньев заметил, что Великий князь без внимания читал предобеденную молитву, а послеобеденную — с явным небрежением. Воспитатель поручил камердинеру немедленно увести Сергея Александровича, который заплакал и просил прощения. Но Арсеньев был строг и советовал подумать. Через некоторое время воспитатель пришел к своему воспитаннику и имел с ним долгую, серьезную беседу, напомнив, «как много для него сделал Господь, как грешна неблагодарность к Богу»[110].

В день рожденья Арсеньева Великий князь заказал для своего воспитателя пирог, два букета и маленькие приятные вещицы. Арсеньев пишет, что, несмотря на огромную радость, перед обедом «я должен был посадить его в угол за то, что он хотел без позволенья съесть кусок малиновой лепешки»[111]. Этот, казалось бы, невинный факт говорит о том, что в воспитании нет мелочей. Никакие меры не защитят человека от незнания элементарных правил поведения, если слово «нельзя» со всей ответственностью и определенностью ему не скажут в детстве. Наказывая Великого князя за неучтивую шутку, за нарушение этики и этикета, Арсеньев постоянно искал формы воздействия на своего августейшего воспитанника.

Дмитрий Сергеевич не раз прибегал к помощи ручного театра, с раздвижными занавесками, где подбирал такое театральное действие, которое помогало рельефно показать все безобразие невежливости и непослушания. В Царском доме любили ставить «Конька-горбунка», где роль Иванушки исполнял Великий князь Павел Александрович, а роль Царь-девицы доставалась Сергею Александровичу. Александр II, будучи в Ливадии, как и в столице, стремился показывать детям спектакли профессиональных театров. Однажды отец пригласил их смотреть балет «Конек-горбунок» и слушать оперу «Фенелла», которая очень понравилась юному Сергею Александровичу.

В свободное от учебных занятий время Великий князь более всего любил бывать на море, купаясь или собирая разнообразные камни на берегу, с удовольствием лазал по деревьям, любил лакомиться виноградом и всегда очень стремился на ферму, которая после моря была самым желанным местом, где обитали добрые животные, где дети с удовольствием пили парное молоко. Здесь, в Ливадии, проявилась любовь Великого князя по отношению к животным. В имении жил маленький котенок, к которому Сергей Александрович был очень привязан. Внезапная смерть котенка больно ранила Великого князя. Он со слезами похоронил своего маленького друга, облил его духами, осыпал цветами и долго грустил после этой утраты.

Главным смысловым стержнем пребывания в Ливадии было, разумеется, участие в богослужениях, встречи с духовенством, празднование освящения ливадийской церкви, которая отличалась особым эстетизмом стиля ее организации и росписи. Существенным компонентом духовной жизни в Ливадии стало регулярное посещение знаменитых православных монастырей Крыма, таких как Херсонесский, Георгиевский. Юные Великие князья были покорены Севастополем, рассказами адмирала Кислинского о героической обороне города. Во время поездок по Крыму дети радовались участию в ряде иллюминированных праздников; неоднократно с интересом посещали национальные праздники татар в Бахчисарае.

В свободные часы взрослые организовывали много игр, своеобразных конкурсов. Нужно было, например, рассказать какую-либо историю по-французски. С этой задачей братья Сергей и Павел справились отлично. Проводили много игр в вопросах: «Кто самая замечательная женщина? Кто самый знаменитый человек?» и т. д. На последний вопрос Сергей Александрович без раздумий ответил: «Папа»

В ливадийскую осень 1866 г. состоялось знакомство с художником И.К. Айвазовским, который принял участие в путешествии Великих князей с воспитателями Д.С. Арсеньевым и А.А. Толстой в Константинополь. Сергей Александрович был очарован видами Босфора и Константинополя.

Незабываемой была поездка царской семьи пароходом в имение Айвазовского в городе Феодосии. Художник встретил пароход в море на своем катере и повел его за собой к пристани. За катером Айвазовского шли четыре красивые гондолы, наполненные цветами, которыми гребцы усыпали волны моря перед царским пароходом. С огромным радушием знаменитый художник показывал фонтаны и дом, театр у моря, картины. Представители царской семьи увидели небольшой балет в греческих костюмах, поставленный детской группой Феодосии. На прощанье художник подарил гостям свои картины.

Позднее в Ливадию неоднократно приезжала и Великая княгиня Елисавета Феодоровна. Новый теплый дворец, свежий морской ветер, заросли роз — все пленяло здесь ее сердце. Прибывая сюда, Елисавета Феодоровна сразу посещала ливадийскую Дворцовую церковь, где служился молебен. Вместе с членами Царской семьи Великая княгиня бывала во многих пленительных уголках южнобережья Крыма. Ее внимание привлекал храм Покрова Пресвятой Богородицы в Нижней Ореанде. После пожара, когда в огне погиб здесь дворец Великого князя Константина Николаевича, родного брата Александра II, владелец дворца принял решение из его уцелевших конструкций начать создание храма, который отличался гармонией и благородством всех линий. Украшением храма стали редкой красоты мозаичные панно и иконы работы итальянского мастера Антонио Сальвиати. Осенью 1894 г. в храме служил святой праведный Иоанн Кронштадтский, который после службы причащал умирающего Александра III. В этом храме 25 сентября 1908 г. причащалась Святых Тайн Великая княгиня Елисавета Феодоровна. В этот день она подарила настоятелю храма серебряно-позолоченный образ святого преподобного Сергия Радонежского. Сюда неоднократно приходила молиться вся Царская семья[112].

После смерти Великого князя Константина Николаевича храм поддерживали Великий князь Константин Кон стантинович и Великий князь Дмитрий Константинович. В 1912 г. Царская семья приехала в Ливадию в Лазареву субботу. Цвели все фруктовые деревья. На всенощной вместо вербы держали в руках ветки цветущего миндаля. В этот раз в Ливадию прибыли принц Эрнст, брат Государыни, и Великая княгиня Елисавета Феодоровна в красивом сером костюме Марфо-Мариинской обители. Для нее неоднократно служили литургию в Дворцовой церкви в Ореанде[113].

Однако вернемся к дневнику Д.С. Арсеньева.

Из дневника Д.С. Арсеньева можно узнать о некоторых особенностях жизни детей в царской семье. В каждом деянии и развлечении присутствовал непререкаемый духовный авторитет родителей и воспитателей, постоянно стремившихся умерять крайности в поступках августейших детей. Дозволено было все, что не изменяло основному типу великокняжеского положения, что не снижало аристократизма в поведении и своего рода аскетической строгости жизни. Приветствовался каждый шаг, поднимавший духовную жизнь отрока на новую высоту. Пресекалось все, что означало бы введение ребенка в далеко не безупречную сферу. В этой связи достаточно вспомнить, как решительно было пресечено детское, праздное любопытство Великого князя, стремившегося в Константинополе присоединиться к А.А. Толстой, которая собиралась съездить в гарем одного из пашей. Отказ был столь твердым, что вопросов больше не возникало.

Поскольку в результате воспитания царских детей формировался тот слой людей, которые олицетворяли, представляли в мире Россию, воспитателю необходимо было отстаивать ценностную линию Царского Дома, его христианские начала. Образы воспитателей Великого князя, и прежде всего Д.С. Арсеньева, убеждают в правоте мысли св. Феофана Затворника, что воспитание из всех святых дел самое святое. Усилиями и молитвами Императрицы, духовника, главного воспитателя и других педагогов происходило постепенное становление тонкого, доброго, благодарного, широко образованного человека, который в ряду русских Великих князей занял особое место.

Сказанное выше подтверждает особую роль Д.С. Арсеньева в воспитании Сергея Александровича в ходе почти ежедневного общения. Но были незначительные периоды времени, когда главный воспитатель по тем или иным причинам отсутствовал, как это случилось, например, в 1876 г., в Крыму, где Дмитрия Сергеевича заменял Лакост. В эту ливадийскую осень для юного Великого князя особый интерес представляли встречи с графом Алексеем Сергеевичем Уваровым, знаменитым археологом, знатоком русских и крымских древностей. Уваров был дружен с Лакостом, через посредство которого Великий князь сошелся со знаменитым исследователем. Еще в детстве Сергей Александрович любил участвовать в раскопках, например в Крыму в 1870 г., когда они вместе с братом Павлом Александровичем ездили на раскопки в Херсонесский монастырь. В эту осень 1876 г. Сергей Александрович неоднократно участвовал в раскопках с Уваровым. Впоследствии, по свидетельству Д.С. Арсеньева, в 1878 г. братья Сергей и Павел Александровичи провели хорошие дни по приглашению графа и графини Уваровых в их имении Поречье[114].

Благотоворное воспитывающее влияние на Сергея Александровича оказывало посещение дома Д.С. Арсеньева. Здесь отсутствовало строжайшее следование правилам дворцового этикета, что насыщало жизнь Великого князя полезной практикой равноправного, демократического общения с людьми.

В этот год по возвращении из Ливадии в Петербург возобновились учебные занятия по программе высшего образования, которые Сергей Александрович должен был закончить к 20-летию.

Энциклопедию права читал К.П. Победоносцев, которого Сергей Александрович знал с детства, любил и, по словам Д.С. Арсеньева, наслаждался его умными беседами. Государственное право Великий князь изучал под руководством профессора И.Е. Андреевского; русское законодательство преподавал упомянутый выше Н.С. Таганцев; политическую экономию — В.П. Безобразов, которого оба князя, Сергей и Павел, искренне полюбили и сохраняли дружеские отношения с ним и по окончании учебы. Среди всех предметов, которые в детстве и юности изучал Сергей Александрович, самым любимым оставалась история[115].

Начало воинской службы Великого князя происходило в Красном Селе, в военном лагере, где он был ротным командиром. Проходя службу здесь в течение недели, Сергей Александрович по субботам возвращался к родным в Царское Село.

В августе следующего года Императрица с Сергеем и Павлом Александровичами через Варшаву отправились в Ливадию. Теперь их комнаты во дворце были расположены непосредственно над покоями Государя и Государыни. А рядом с ними, во втором этаже — комнаты единственной любимой сестры Марии Александровны с ее мужем.

Воздух России в этот год был насыщен разговорами о приближающейся Русско-турецкой войне. Но жизнь в Крыму шла как и прежде. И в Петербурге, и в Крыму, как и прежде, императорская семья часто посещала театры, веселилась на балах. В Ливадии по-прежнему ставили любительские спектакли, хотя многие считали предосудительным такое времяпрепровождение в те дни, когда страдали братья-славяне. Сергей и Павел не принимали участия в спектаклях, ибо страна готовилась к войне. Решение об этом было принято в пору ливадийского отдыха[116].

В апреле, в тот месяц, когда отмечалось совершеннолетие Великого князя, Россия объявила войну Турции. Принятие присяги на верность служения Богу, Царю и Отечеству в день совершеннолетия Сергея Александровича совпадает для него со служением в действующей русской армии в борьбе против османов.

В знаменательные дни принятия присяги Сергеем Александровичем его родители — Император Александр II и Императрица Мария Александровна, а также главный воспитатель Великого князя Д.С. Арсеньев приходят к единодушному выводу о вполне удавшемся воспитании Сергея Александровича. Этот «жизнерадостный и действительно прекрасный человек», по мнению Д.С. Арсеньева, «был хотя очень религиозен, чист и благонамерен, но к себе снисходителен, и, что называется, ветхий человек в нем хотя был хорошо направлен, но не уничтожен…»[117]. Возможно, по его мнению, это происходило потому, что Императрица жила только для исполнения своей высокой обязанности (Императрицы, супруги, матери). Чуждая всякой суетности и мелкой жизни, она была очень строга к себе, но проявляла значительную мягкость по отношению к супругу и детям[118].

Накануне дня совершеннолетия Сергей Александрович был произведен в полковники. Он был огорчен, т. к. хотел заслужить это звание на войне, а не получить по заведенному в царской семье обычаю.

В мае началась подготовка Сергея Александровича к отъезду в действующую армию. После молебна состоялась его отправка по Варшавской железной дороге в армию.

Д.С. Арсеньев подробно описывает бесстрашие Сергея Александровича во время боевого крещения Великого князя возле Дуная. Человек, воспитывавший Сергея Александровича с детства, был взволнован, видя, как турецкие ядра падали рядом с конем Великого князя. Несмотря на тревогу Государя о сыне, Сергей Александрович выпросил себе право не оставаться в ставке отца, но быть в сражениях вместе с Цесаревичем (будущим Александром III, родным братом Сергея Александровича). Среди адъютантов Цесаревича, в числе которых был С.Д. Шереметев, в течение всех военных операций не было ни ссор, ни интриг.

«Цесаревичу было отрадно увидеть, — писал Д.С. Арсеньев, — что его младший брат был прекрасный юноша, нравственный, религиозный, интересующийся делом, серьезного ума, любящий чтение и устные занятия, очень благородного характера, причем очень добрый, скромный и умеющий хорошо хранить сказанное ему по секрету и с большим тактом и выдержкою»[119].

За отвагу, стойкость, проявленные в боевых действиях, Государь 21 октября пожаловал Великому князю Сергею Александровичу Георгиевский крест.

Неприметные на первый взгляд детали в воспитании Великого князя Сергия, скупые штрихи, касающиеся его повседневных поступков, позволяют тем не менее увидеть, насколько велика заслуга воспитателя, духовника и матери в формировании личности Сергея Александровича. Не приходится сомневаться в том, что перед нами этически окрашенная жизнь, обращенная к глубоким слоям отечественной и мировой культуры. А следовательно, для понимания масштаба этой личности необходимо иметь в виду мощное культурное основание, на котором возрастал Великий князь.

По сути своей натуры Великий князь не мог ограничиваться лишь философским созерцанием действительности. В его лице сформировался носитель социально окрашенной и деятельно ориентированной мысли. Тонкость, эстетизм натуры Великого князя не исключали того, что на протяжении всего периода юношеского развития он учился острой и прямой постановке жизненно важных вопросов.

Неудивительно поэтому, что одна часть наших современников с вниманием и почтением обращается к этому имени. А другая, напротив, сознательно искажает сущность позиции Великого князя и стремится подвести читателя к выводам, которые сковывают мысль и уводят ее на ложный путь.

Эта позиция не нова, имеет свою традицию и свои идейные истоки, а также опирается на грех как норму, что создает атмосферу ада, по слову св. Феофана Затворника. Не прибегая к анализу клеветы, заранее отметим, что нас не может удовлетворить лживая постановка вопроса о царственном мученике, который обретает сегодня, хотят того злобствующие оппоненты или нет, свое место в реализации культурной миссии России.

Великий князь с младенчества помнил об идеальном значении христианских духовных ценностей для будущего России. Его непосредственный религиозный взгляд на мир требовал прямой постановки вопроса о том, что является злом, кто именно несет в своих речах и поступках запрос антихриста. С детства взращенный в атмосфере православной духовности, Великий князь в окружающей его жизни отчетливо видел признаки чудовищного синкретизма, попытки смешения всех западных и восточных религий, что не давало ответа на вопросы, которые волновали людей.

Формирование глубокого исторического мышления позволило Великому князю Сергию позднее действительно отвечать на эти вопросы и участвовать в процессе систематизации предметов старины, в строительстве достойных учреждений для хранения и развития ценных элементов наследия.

Время торжества страстей заканчивалось, начинался период духовного возмужания, концентрации воли, подготовки к практической жизни и встречи с принцессой Эллой, с потенциально святым человеком, который был достоин духовного и идейного мира Великого князя.

2.2. Великая мать Великого князя

Завершая часть книги, касающуюся детства, отрочества и юности русского избранника Елизаветы, необходимо еще раз акцентировать вопрос о том, какое место в бытии Великого князя занимала жизнь и смерть его матери — Императрицы.

Великого князя Сергея Александровича относилась к тому типу людей, которые поражали чистотой поступков и масштабом духовной глубины. Прибыв в Россию шестнадцатилетней девушкой в качестве невесты Цесаревича, она покорила всех не внешней красотой. Все очевидцы сравнивали ее с ясной звездочкой Божьей, проливающей на людей немеркнущий, ровный, кроткий свет.

Подчиняясь требованиям притязательного этикета царского двора, Цесаревна в то же время умела сохранить в осанке, общении с окружающими, в своем туалете ту простоту, которой отличался весь образ ее жизни, чуждый блеска и роскоши[120].

С огромным почтением относясь к августейшим родителям своего супруга, Цесаревна в государевом доме являла идеал великолепной жены и нежной матери. Ее обаяние, кротость и терпение превосходили все возможные меры качества этих личностных черт.

Юность Великого князя Сергия была украшена не только любвеобилием и заботой матери, но и красотой благотворительных поступков Императрицы. Покровительствуя после смерти Императрицы Александры Федоровны (1860 г.) всем женским учебным и благотворительным заведениям, Мария Александровна провела здесь много плодотворных преобразований, прежде всего в системе закрытых учебных заведений. Понимая, какими благотворными для ребенка, обучающегося в закрытом заведении, являются контакты с родителями и опекунами, а также познание реальной жизни, Государыня разрешила воспитанницам закрытых пансионов в каникулярные и праздничные дни навещать свой дом.

В системе обучения Государыня, отмечая бесспорную полезность овладения естественными, математическими, гуманитарными знаниями, вместе с тем рекомендовала больше внимания уделять прикладным, необходимым в повседневном обиходе представлениям. Особый акцент при посещении учебных заведений Императрица ставила на развитие добрых чувств будущей гражданки, жены, матери. В одно их первых посещений столичных институтов Мария Александровна в качестве сочинения задала воспитанницам тему: «Любовь», написав это слово на доске и объяснив многообразие его содержания: любовь к Богу, к ближним, к родине, к мужу и детям. Она имела право так ставить вопрос, потому что всегда была способна на самоотверженную любовь к мужу, семье и России.

Именно Императрице Марии Александровне принадлежала мысль об учреждении женских гимназий. К 1878 г. уже около 40 тыс. учениц разных сословий обучались в женских гимназиях России. Особое внимание Императрица обратила на дочерей лиц духовного сословия и положила основание женским епархиальным училищам[121].

Важно подчеркнуть, что под покровительством Марии Александровны воистину началось преодоление тех границ, которые порой существовали между представителями разных сословий и вероисповеданий. В гимназиях формировалась единая русская семья под покровительством Императрицы — Матери всех народов России.

Будучи попечительницей многих православных обществ, Государыня особое внимание уделяла учреждению общин сестер милосердия, соединению подвига иночества и подвига благотворительности. В результате развития такой деятельности при многих женских монастырях были организованы училища и богадельни. Впервые сестры милосердия самоотверженно проявили себя в многострадальном Севастополе периода Крымской войны.

Чрезвычайной заслугой Императрицы стало основание общества Российского Красного Креста, девизом которого были избраны слова: «Сила — не в силе, сила — в любви!» Привлекая к деятельности Красного Креста все население России, Императрица дорожила и большими приношениями богатых лиц, и медной копейкой бедняка, отдаваемой от всего сердца. Ни одна русская Императрица, по признанию современников, не уделяла так мало времени личным нуждам и развлечениям, как Императрица Мария Александровна. Почти все часы ее дня были разделены между заботой об августейших детях и делами благотворительности. Все свободное время она отдавала любимой музыке, живописи и чтению книг наиболее близких ей писателей. Особенным почитанием Императрицы пользовались произведения И.А. Гончарова, А.К. Толстого и Л.Н. Толстого.

Периодическая печать России тех лет редко объединялась в своем мнении по тому или иному вопросу. Но кончина Императрицы Марии Александровны всколыхнула газеты и журналы разных направлений, объединила их в глубокой печали о почившей. П.П. Каратыгин представил фрагменты некрологов разных изданий, в которых говорилось об отдельных характерных чертах покойной Государыни[122]. «Из всех земных поприщ почившая избрала себе благую часть», — так писал «Вестник Европы» (июнь, 1880); «Прекратилось на земле царственное существование, распространявшее вокруг себя благотворную теплоту», — сообщалось в «Московских ведомостях» (24 мая 1880 г., № 142); «Народ русский любил почившую Монархиню, как она любила Россию… гордилась величием русским», — так откликнулась «Страна» (25 мая 1880 г., № 41) на смерть Марии Александровны; «Спокойно, без агонии угасала жизнь благосердной Печальницы русского народа, поставившей задачей своего земного существования облегчение участи несчастных, сирых, убогих», — так писал автор «Голоса» (23 мая 1880 г., № 142); «Русский народ сольется в одной молитве о вечном и блаженном упокоении Ее», — сообщалось в «Санкт-Петербургских ведомостях» (1880, № 141); «Велики были заслуги в Бозе почившей Государыни на пользу человечества. История не забудет их, и имя Благочестивейшей Монархини будет вечно храниться в сердцах русских людей…», — сообщал христианам «Церковно-общественный вестник» (1880, № 61); «Самое важное, самое незабвенное наследство, оставленное усопшей Русскому государству и народу, есть «Красный Крест»… С этим учреждением имя покойной Императрицы будет переходить из рода в род… («Неделя», 1880, №21); «Еесердце,ееум, ее душа были доступны всякому, кто любил Государя и Россию честно, но никогда ни один атом окружавшего Ее воздуха не заразился чем-либо похожим на интригу… Принимая поклонение Себе как Царице, Она Сама поклонялась каждой обязанности человека и христианина, но ни разу не поклонилась неправде… Уважение «долга» было в преставившейся Государыне высочайшею чертою ее прекрасной личности… Быть Государынею русскою — значит быть на страже многих великих заветов русского народа…; и вот эту-то задачу Царица исполнила… как исполняет долг герой-солдат», — это лишь небольшой фрагмент из некролога, опубликованного в «Береге» (1880, № 65); «Усопшая Императрица… была одна из тех дивных и скромных особ, которые на высоте престола, и в скромной доле обыкновенного смертного одинаково относятся к смерти, хорошо сознавая тщетность и ничтожество всякого земного величия», — так характеризовала духовный уровень Марии Александровны «Русская речь» (июнь, 1880); «Да хранится вечно благодарная память о той, которая при жизни в своем высоком положении не знала для себя лучшей радости, как осушать слезы больных и сирых, поддерживать своим поощрением трудящихся и показывать всем нам высокий и достойный подражания пример любви к детям и теплой заботливости о их воспитании!» — «Женское образование» (1880, № IV-V); «В осиротелой, покинутой Ею России вечно будет жить кроткий, идеальный образ Царственной женщины, окруженной светлым ореолом народной любви и признательности», — писал «Киевлянин» (24 мая, 1880 г. № 117); «С искреннейшею уверенностью можем повторить мы святые слова нашего Божественного Учителя: «Блаженни чистии сердцем, яко тии Бога узрят», — писала «Правда» (1880, № 134).

Кончина Императрицы вызвала глубокий отклик у единоверцев славян. Так, в статье «Глас черногорца», опубликованной в журнале «Вестник народной помощи» (1880, № 24), говорилось: «…Черногория… сегодня проливает слезы над гробом Царицы; заочно смиренно целует Ее охладевшую руку, послужившую стольким добрым делам, посылает на Ее могилу свежий венок и горсть черногорской земли; и вместо последнего прощанья из стесненной до боли груди возносит свой вздох: «Тихо покойся в вечном мире, добрая душа — великая Царица! Добрые дела твои уготовали для тебя место в Раю, а между нами оставили вечную память».

За 52 года до кончины Государыни Марии Александровны поэт В. А. Жуковский, близкий к императорскому двору, посвятил стихи почившей тогда вдовствующей Императрице Марии Федоровне, две строки которых П.П. Каратыгин обратил памяти Марии Александровны:

Благодарим, благодарим
Тебя, за жизнь Твою меж нами!

Автор другой работы, посвященной почившей Императрице, именует Ее «духовной погодой» царствования, «источником мудрого совета», «олицетворением России при Государе»[123].

По его мнению, совокупность превосходных личностных качеств ставила Императрицу «высоко над Ее веком»[124]. Сразу после прибытия в Россию она полюбила Россию всем своим духовным существом, и любовь эта сделала Ее русскою. Душа Ее расцвела от посвящения в тайну Православной Церкви. И полюбив эту Церковь более всего, «она нашла в ней сокровище на всю жизнь»[125].

Печальная весть, как уже говорилось выше, потрясла все соседние земли и Европу. Великую скорбь испытывали люди Вильно, особенно почитавшие усопшую за ее отношение к вдовам и сиротам, за то, что она открыла двери учебных заведений России русским и нерусским, верующим и неверующим, православным и инославным. Не случайно поэтому в Вильно был опубликован плач в память Марии Александровны в подражание «плачу Иеремии» (текст параллельно на русском и древнееврейском языках). Вот лишь несколько строк из Плача:

Глава вторая

1. Солнце не светит, дневное сиянье
Перешло в густой ночной мрак.
2. Горе ввергло россиян в изнеможение:
Ищут Матери, а Ее нет!
3. Навзрыд плачут сироты,
Рыдают вдовы…

Глава пятая

1. Земля, земля, внимай слову моему,
Внемли горькой речи моей!
2. Не радуйся, не гордись!
3. Не хвались победой над Россией!
4. Ты поглотила только прах…
[126]
5. Дух же мирно почиет в небесах,
Его не коснулась твоя лютая рука…
42. Небо — удел Ее, небо достойное жилище Ее.
43. Защита Ее — Бог Всевышний, в Его объятьях
Да почиет Она…
44. Окружили Ее ангелы небесные,
С почетом встретили Ее архангелы Создателя…
46. Виноградник родит прекрасный виноград.
47. Плодоносное древо — душистый плод…
51. Дети — венец родителей,
Безукоризненный дух родителей — украшение детей
[127].

Мы намеренно привели фрагменты из разных работ, опубликованных в разных городах России и за ее пределами. Трудно назвать другую Императрицу России, скорбь о которой была бы столь единодушна, а оценка нравственной и благотворительной позиции была бы так высока.

Прочитав страницы газет и журналов, каждый открывал для себя удивительные стороны личности усопшей Государыни. Какую же несравнимую с другими людьми потерю понес Великий князь Сергей Александрович, для которого Мария Александровна всегда был предметом безграничной любви и поклонения, который после тяжелой утраты и через эти публикации открыл для себя глубины души самого дорогого человека.

Многообразие юношеских увлечений, страсть к познанию мира во всей красоте его эстетических отличий всегда сопрягались у Великого князя Сергея Александровича с жестким самоограничением, наложенным на его бытие образом несравненной матери — христианки, обладавшей высокоразвитым, неповторимым стилем общественной и личностной жизни.

Прибыв в Россию юной, Императрица очень скоро приобретает репутацию человека, сознательно погруженного в контекст избранного ценностного поля, интуитивно угадавшего главное русло русской культуры. Никакой социальный заказ, никакой мотив выгоды не нарушали свободы суждений Марии Александровны, связанной лишь высокими моральными постулатами. Она становится духовным центром императорского дворца, образцом человеческой порядочности. Аристократизм ее утонченной натуры оказывал неотразимое влияние на подрастающего Великого князя, незримо, ненавязчиво формируя его универсальные моральные принципы. В слове такого чистого, бескорыстного человека содержалась сила духа, которая одна порой приводила в движение некоторые бездействовавшие механизмы развития общества. Великий князь отчетливо видел, что содержанием и смыслом жизни его матери было оказание всевозможной помощи России, вера в огромную жизнеспособность нации, готовность к жертвенному служению ей.

Великому князю было очевидно, что это служение совершалось на фоне глубокого внутреннего драматизма личной жизни. Но, будучи человеком высокой культуры мышления, она любила свой дом и Петербург, ставший для нее «городом трагической красоты», где пришлось пережить много мучительных дней. Великий князь всегда отдавал должное ее терпению, мудрости и красоте поступков.

2.3. Венчание Елисаветы и Сергия

Минуло детство, совершеннолетие. Великий князь и не предполагал даже, как близка надвигающаяся перемена в его жизни. Хотя тревога перед поворотом в судьбе порою посещала его. Этот поворот был обозначен смертью горячо любимых отца и матери. Нам очень немного известно о тех обетах, которые в этой связи дал себе Великий князь. Чрезвычайно мало знаем мы о собственно внутренней стороне его жизни в эти годы.

Ни полковые сборы и праздники с театральными представлениями, ни встречи с родными и друзьями не спасали от чувства одиночества. Стремясь к близким, он в эти дни гостит то в Кобурге (на севере Баварии) у родной сестры, то в Афинах у сестры двоюродной. Посылает в Кобург и своего любимого, тоже осиротевшего младшего брата Павла, поддерживает его своими теплыми письмами. «Мой дорогой Цып! Сейчас получил твое первое письмо из милого Кобурга. Я уверен, что тебе жизнь там понравится, как и мне. Это одно из лучших моих воспоминаний»[128].

Самому Сергею Александровичу предстояло еще несколько поездок за границу. Но предстоящие путешествия не унимали боль. «В сущности, — признался он в одном из писем, — мне страшно скушно ехать, и я бы в тысячу раз предпочел остаться в деревне — в Ильинском»[129].

Любящая, раненая душа Великого князя искала друга, своей семьи. И судьба не оставила Сергея Александровича в безысходной печали.

В эти дни он вновь едет в Дармштадт, где в великогерцогском доме в этот год было несколько невест. Но выбор Великого князя пал, разумеется, на Эллу.

Сергей Александрович вновь начинает видеть мир вокруг себя. Едет в Париж, но мысль о предстоящей женитьбе накладывает отпечаток нервозности, возбужденности на его переписку и времяпрепровождение. «Езжу много в театры, — пишет он из Парижа, — но они начинают мне надоедать»[130]. Вот он вновь в Дармштадте. В письме к брату Павлу сообщает о предстоящей помолвке — «грустно было уезжать из Дармштадта»[131].

Стремление Великого князя к новому образу жизни становится особенно заметным по возвращении в Петербург. Готовясь к помолвке, он много времени проводит в храмах, обдумывает, чем может обрадовать свою невесту. Пробуждение к новой жизни происходит после Рождественского поста. В Петербурге много балов, в которые, казалось, с головой уходит Великий князь. «Был с визитом у княжны Мери (княгиня Мария Николаевна Оболенская. — И.К.). Хочет устроить у себя танцы. Помнишь, как было весело в прошлом году»[132]. А вот Сергей Александрович приглашен на бал к Маргарите Стенбок. «Бал был красивый. Надя (дочь графини Стенбок. — И.К.) — пресимпатичная, миленькая. Танцевал с ней первую кадриль»[133]. Приглашен к офицеру Преображенского полка Александру Александровичу Адлербергу. «У него играли комедию, и меня это очень забавляло… Вообще было очень мило»[134]. Бал у Волконских, где Великий князь мазуркировал с Мери Васильчиковой. Бал у Юсуповых и Гартонгов. Обедня. Большой завтрак с Царем и Царицей. Вечером цыгане, ужин, веселье.

В конце января пишет брату: «Наконец нахожу свободную минуту, чтобы тебе писать и все описать, мой дорогой Цып. Последняя неделя в Питере была сумасшедшая. Плясали почти каждый день… Вечером в пятницу был у Eugenie (принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская. — И.К.) в их дворце. Было замечательно красиво, в особенности в манеже, устроенном в виде зимнего сада; вместо музыки пели Семеновские певчие «подблюдные песни»»[135].

Рассматривая некоторые внешние штрихи жизни Великого князя перед помолвкой, мы намеренно опускаем массу «рабочих моментов», связанных с его занятостью военной службой. Это задача другого исследования. Нас же более всего интересует вопрос становления личности Великого князя, от крывшегося Елисавете Феодоровне. В подготовке к помолвке ощущалась некоторая нерешительность, попытка избежать возможной ошибки, стремление закружиться в вихре вальса, оттягивая слишком важное решение. Интерес Великого князя к балам в то время вряд ли следует воспринимать буквально. Участие в балах было какой-то «охранительной» формой поведения накануне перехода значимого рубежа. Путь к святости Великого князя был земным и не предполагал строгих аскетических ограничений. Вместе с тем, будучи с детства ревнителем высокой христианской жизни, он отчетливо видел тщету скоротечных земных восторгов. И очень рано предощутил неминуемость будущих испытаний и скорбей.

В феврале 1884 г. Великий князь сразу после военного парада отправился на вокзал, еле успев на поезд, увозивший его к избраннице. Он вез в подарок невесте подвески из громадного сапфира, кабошон редких размеров и красоты, брошку бриллиантовую и жемчуга, кольцо с кабошоном сапфировым и один из парижских вееров (как пригодились эти и множество других подарков при устройстве Марфо-Мариинской обители в Москве!).

Из Дармштадта Сергей Александрович сообщает в письме: «Нашел здесь совершенную весну — листья распускаются, весенние цветы тоже и воздух теплый. Элла, если можно, еще красивее… Я ее немного учу по-русски; между прочим учу ее словам „Боже, Царя храни»»[136].

Первые слова, которым Сергей Александрович обучал свою будущую супругу, сообщили ей главное — в его жизни духовное начало определяет все остальное. Состоялся живой разговор о живой вере, об избрании совместного долгого и трудного пути ко Спасению. Вступая на этот путь, Великий князь увидел в личности Елисаветы Феодоровны мир значительно более глубокий и богатый, чем он мог предположить. Упрощенное, плоское и поверхностное понимание брака исключалось. В дни помолвки, где было много радости и веселья (на балах в их честь, признается Великий князь, «мы с Эллой усердно отплясывали»)[137], Сергей Александрович обрадовался избытку скромности и смирения в своей невесте, ощутил возможность предельного духовного самораскрытия.

Важный штрих в характеристике облика Елисаветы Феодоровны отмечал статс-секретарь А.А. Половцев. Он не первый, кто говорил, что она «была прелестна, восхитительна, обаятельна, исполнена такта и грации… как всегда, любезна со всяким». Вместе с тем он подчеркивал, что она была «отуманена каким-то облаком нравственного гнета»[138]. То есть речь идет о том, что сам облик Великой княгини был подобен облику человека, который ежечасно готов принести личную и вольную жертву Христу, который готов снять жертву с человечества и взять его грехи на себя.

Радость подготовки к обручению соединялась с тревогой. Ведь в этот ответственный момент рядом не было горячо любимой матери — покойной Императрицы Марии Александровны. Не было в живых и отца — Александра II. Среди тех, кто искренне молился за счастье обручавшихся, были старые друзья, сестры Тютчевы. А.Д. Никольский, который перевел с французского несколько их писем, касающихся этого события, заметил, что сестры в тот день отслужили благодарственный молебен. Они подумали тогда о покойной Императрице, о том, что бы она чувствовала в связи с этим событием, «и контраст между тем, что было бы, если бы она была жива, и теперешним полным одиночеством Великого князя Сергия заставляет сжиматься сердце. Поэтому я думаю, что сейчас нужно ему простить все его упущения и уделить ему сердечное тепло, чтобы его душа согрелась и усовершенствовалась ради его жены и для его нового существования»[139]. Императрицы уже нет, но сестрам Тютчевым известно ее отношение к избраннице сына. В письме А.Ф. Тютчевой от 16 февраля читаем: «он обручился с принцессой Елизаветой… той, которая нравилась Императрице Марии Александровне»[140].

В орбиту радостных событий втягивались все близкие и друзья. Из Афин Д.С. Арсеньеву спешит сообщить о своих чувствах любимый брат Сергея Александровича Павел: «Здесь в день получения известия мы отслужили благодарственный молебен, и так было отрадно слышать, когда их обоих называли… Продолжает ли Сергей хотеть в Ильинское на первое время после свадьбы? Это, мне кажется, было бы очень хорошо»[141].

С радостью на весть о помолвке откликнулась из Москвы первая воспитательница Сергея Александровича Анна Федоровна Аксакова (урожд. Тютчева). В письме Великому князю она пишет, что хотела бы подарить его невесте необычный подарок. Много лет назад Анна Федоровна подарила образ Богородицы «Трех Радостей» матери Сергея Александровича после молебна и обета у раки преподобного Сергия. Этот образ всегда был с его матерью (царицей), перед ним она ежедневно молилась. Образ был возвращен А.Ф. Аксаковой после смерти Императрицы.

«Я бы хотела, — пишет Анна Федоровна, — чтоб Ваша невеста приняла этот образ как благословение, идущее от Вашей матери и от святого, который столько веков являлся покровителем России и который вместе с тем и Ваш покровитель»[142].

Во втором письме Анна Федоровна Аксакова выражает огромную радость относительно того, что Сергей Александрович свято хранит память о своей матери. «Нельзя носить в душе своей образ такой Матери, не стремясь всеми силами души идти по ее священным следам на том пути, по которому она шла с такой чистотой и таким постоянством»[143].

Великая княгиня встретила в лице будущего супруга сильного, высокообразованного и эстетически одаренного человека, который во многом сумел повести свою избранницу за собой, человека, до последнего вздоха сумевшего сохранить в чистоте заветы предков.

Уже в ранние годы юная Елизавета была хорошо подготовлена к той роли, которую ей предстояло сыграть, став женой Великого князя Сергея Александровича. В письме к брату она называет его «настоящим ангелом доброты»[144].

Незаурядные способности, которыми наградила ее природа, получили хорошее развитие в обучении языкам, музыке, искусству. С юных лет стремясь оценивать человека и явление в целом, избегая односторонних суждений, она была беспощадна к своим ошибкам и всегда склонна прощать просчеты других. Прибыв в Россию, она предстала перед Царским Домом и народом как человек высокой нравственности, культуры и благородства.

«Историческая летопись» за 1914 г. отмечала 30-летний юбилей великокняжеского бракосочетания, указывая на историческую значимость этого события. Со ссылкой на «Правительственный вестник» 1884 г. сообщалось о том, с какой радостью была встречена в Петербурге невеста Великого князя Сергея Александровича, торжественный въезд которой в Петербург состоялся 2 июня. В строгом соответствии с церемониалом Их Императорские Высочества, Король и Королева эллинов, Великий герцог Гессенский и другие августейшие гости в 1 час 56 минут по полудни по соединительной линии железной дороги из Петергофа в Петербург вместе с невестой Великого князя прибыли на Николаевский вокзал. Здесь на декорированном зеленью, вензелями и флагами дебаркадере железной дороги был выставлен почетный караул от лейб-гвардии Преображенского полка. При почетном карауле находился Великий князь Сергей Александрович. После целого ряда церемониальных приветствий в 2 часа 12 минут последовал торжественный въезд в Петербург высоконареченной невесты.

В связи с предстоящим бракосочетанием был издан Высочайший приказ, подготовлен подробный церемониал браковенчания, что было непременным условием порядка и достоинства при проведении этого важного события (см. Приложение № 1 — «Церемониал свадебного торжества по случаю венчания Великого князя Сергия и принцессы Гессенской Елисаветы»). В дополнение к основному приказу было издано специальное распоряжение о благодарности войскам и военно-учебным заведениям, показавшим в этот день отличную подготовку[145].

Государыня Императрица с высоконареченной невестой Великого князя Сергея Александровича направились в Зимний дворец в двухместной золотой карете, увенчанной императорской короной и запряженной в восемь белой масти лошадей[146]. В платье из серебряной парчи и в мантии со шлейфом пурпурного цвета Елисавета Феодоровна была ослепительно красива.

Возле кареты следовали верхом Государь Император, король эллинов, великий герцог Гессенский и ряд других августейших особ. На всем пути следования императорского кортежа до Зимнего дворца звучало в воздухе восторженное «ура!» народа.

В 2 часа 48 минут пополудни под орудийные залпы Петропавловской крепости высоконареченная невеста со своим августейшим женихом вступили в Зимний дворец через посольский подъезд. После молебна в соборной церкви, совершенного протопресвитером Янышевым, Их Величества, Их Высочества и высокие гости проследовали в соответствующие апартаменты Зимнего дворца.

В воскресенье 3 июня совершилось бракосочетание Их Высочеств, на котором в соборной церкви присутствовали лица, обозначенные в церемониале, а также представители дипломатического корпуса, иностранные принцы и высшие представители других христианских конфессий.

В час дня в церковь были принесены два образа — Спасителя и Божией Матери, которыми благословляли перед венцами высоконареченных жениха и невесту.

В 1 час 20 минут дня (пополудни) последовал высочайший выход из внутренних покоев в церковь, где Их Величества и Их Высочества были встречены Высокопреосвященным митрополитом Исидором с членами Святейшего Синода и придворным духовенством со святым крестом и святой водой. Бракосочетание совершал протопресвитер Янышев при участии придворного духовенства[147].

После совершения венчания высокобракосочетавшиеся приблизились к Их Императорским Величествам, а затем к августейшему родителю Великой княгини с благодарственными словами.

После принятия поздравлений Великий князь и его супруга в соответствии с церемониалом перешли в Александровский зал, где был устроен алтарь, перед которым пастор церкви св. Анны Фрейфельд совершил богослужение по евангелическо-лютеранскому обряду.

В шестом часу вечера начался обед, сервированный в Николаевском зале. Во время обеда на хорах Николаевского зала играл оркестр и пел хор Императорской русской оперы под управлением капельмейстера Направника, при участии артистов той же оперы Славиной, Сионицкой, Орлова, Мельникова, Стравинского, Михайлова, Корякина, Майбороды, Васильева.

Около 9 часов вечера в Георгиевском зале начался бал, открывшийся польским полонезом. На первый тур Государь Император пригласил Великую княгиню Елисавету Феодоровну. Государыня Императрица первый танец подарила Великому князю Сергею Александровичу. После бала Их Императорские Величества следовали из Зимнего дворца вместе с великокняжеской четой в их дворец на Невском в четырехместной золоченой карете, увенчанной императорской короной. В 10 часов 45 минут вечера они поднялись на площадку парадной лестницы Сергиевского дворца, где великокняжеская чета была встречена Великим князем Владимиром Александровичем и Великой княгиней Марией Павловной по русскому обычаю — святым образом и хлебом-солью.

Затем в зале дворца на Невском были приняты офицеры лейб-гвардии второго стрелкового батальона, которые приветствовали своего августейшего шефа и поднесли Их Императорским Высочествам хлеб-соль на серебряном блюде, на котором были изображены Георгиевский крест и Андреевская звезда, украшающая головной гвардейский убор. В центре блюда — вензели Их Императорских Высочеств[148]. На следующий день в Сергиевский дворец пожаловали с поздравлениями иностранные гости. Наряду с телеграммами из всех поселений России, начали поступать телеграммы из Дармштадта, Лондона и других городов и государств[149].

Свадебное путешествие в Ильинское соединилось с посещением древних храмов Москвы и Троице-Сергиевой лавры. После благодатного лета в Ильинском наступила осень, подошло время военных маневров, и супруги вернулись в Петербург.

Весть о браке Великого князя Сергия и дармштадтской принцессы была с радостью встречена в России. В светские и церковные организации России был направлен соответствующий указ Императора, а московский генерал-губернатор пригласил всех в Большой Успенский собор на торжественный благодарственный молебен с коленопреклонением по случаю совершившегося бракосочетания.

Выйдя замуж за Великого князя Сергия, очаровательная принцесса Элла, ставшая Великой княгиней, замечает графиня А.А. Олсуфьева, первые семь лет замужества провела в лучезарном блеске петербургского императорского двора. Помогая мужу, она устанавливала добрые отношения с обществом, которое обожало ее. Но ее не радовала жизнь, которая не соответствовала ее сердцу[150].

И тем не менее свершилось главное событие в личной жизни великокняжеской четы — началось совместное строительство бытия на христианских началах с ярко выраженным обоюдным стремлением достичь достойного уровня христианской глубины.

Балы, встречи, знакомства, музыкальные вечера, лотереи в первый, послесвадебный, период жизни чередовались в бытии великокняжеской четы. Но не это определяло общий тон жизни. Возраставшее богатство связей и отношений определялось пониманием того, что такое духовность. Сергий и Елисавета сходились в понимании главного — духовность проявляется лишь тогда, когда идет совместный поиск Бога, Святого Духа, что становится смыслом бытия. Тогда иными красками играют слова «любовь», «долг», «совесть», «честь», «культура общения» и т. д. Отсюда — строгий лаконизм и изящество встреч, обостренная взаимная чуткость, созидание целой системы форм культурной жизни в Сергиевском дворце, последовательность, твердость, неколебимость при появлении любых искушений.

Поскольку совместное постижение Божественного порядка мира образовывало смысловой стержень в жизни великокняжеской четы, Сергий и Елисавета с первого дня искали ту максиму в приложении сил, которая приближала бы их к Богу. И нашли ее в понятии «благотворительность», помня мысль св. Иоанна Златоуста, что нет иного средства, которое так уподобляет нас Богу, как благотворительность. Сквозь вихрь балов и встреч первых лет совместной жизни Сергий и Елисавета всегда остро чувствовали суть философской интерпретации вечного и временного, безграничного и локально замкнутого.

Очень настороженно относились они к такому интересному для многих инструменту жизненного успеха, как лесть. Иван Ильин справедливо замечал: «Чем выше духовный уровень человека, тем безразличнее для него лесть, тем осторожнее приходится быть льстецу, тем тщательнее надо маскировать, скрывать свои уловки»[151]. Сергий и Елисавета, будучи с юных лет духовно зрелыми личностями, легко преодолевали искушение подобных встреч.

Еще более невыносимы были им пошлые люди. Они видели (об этом убедительно писал И. Ильин), что «лишенная святого пошлость может ко всему примазываться, во всем укореняться; а там, куда она проникает и где ширится, вырождается все — как в отдельном человеке, так и в жизни целых поколений»[152].

Полноценная церковная жизнь, разносторонние творческие наклонности, бытие во внутреннем неведении зла создавали надежный заслон проникновению в их духовный мир подобной нечисти. Они с первых дней совместного бытия помнили непреложную истину — есть счастье праведное и счастье грешное. В этой связи справедливо вспомнить замечание Н.С. Лескова: «Праведное счастье ни через кого не переступит, а грешное все перешагнет»[153].

С таких позиций начиналось строительство совместной жизни, не нарушающей гармонию целого, преодолевающей соблазны ветхого человека.

Глава 3. Петербург. Вхождение в мир русской культуры

3.1. Образ дома

После спокойной, размеренной жизни в Ильинском Елисавета Феодоровна сразу погрузилась в бурные ритмы петербургского бытия в его различных образах — политическом, религиозном, военном, историко-культурном, обыденном, художественном. Последний был ближе, понятней Великой княгине, вызывая особый интерес. В облике Северной столицы во второй половине 80-х гг. XIX в. происходили большие перемены. Эти перемены получили убедительное отражение в трехтомной энциклопедии «Три века Санкт-Петербурга». Ее авторы отмечают, что в 1880-1890-е гг. облик города начинали определять не дворцы и особняки, а многоэтажные доходные дома. В это время, с одной стороны, торжественные интерьеры сменялись домашними интимными. С другой, несмотря на усилия талантливых создателей уникальных произведений декоративного искусства, авторские работы все более настойчиво вытесняли мануфактуры и фабрики, где налаживалось серийное производство художественных изделий.

Эта ситуация активно влияла на деятельность образованных меценатов. Один из них, проживавший тогда в Париже меценат Василий Нарышкин, собрав интересную коллекцию декоративно-прикладного искусства, подарил ее Александру II.

Государь распределил этот дар между Эрмитажем и Обществом поощрения художников. Представители последнего создали собственный художественно-промышленный музей, число даров которому постоянно возрастало.

Большой интерес Великой княгини вызывало развитие в Петербурге архитектурного стиля модерн, отличавшегося сочетанием разных объемов с перетекающими формами и линиями. Цветные витражи, нарядные мозаики, пронизанные паутиной затейливых решеток, различные архитектурные детали-объемы напоминали огромные бутоны каменных цветов. Стиль модерн подчеркивал свою непохожесть, хотел вернуть человека в мир покоя и добрых размышлений. Наиболее ярко выразил себя модерн в особняках, где исчезало чувство времени, где каждая деталь рассматривалась как полноправная часть дома[154].

Авторы трехтомника отмечают, что неоценимую помощь русской художественной промышленности оказал придворный банкир, владелец многих заводов и железных дорог Александр Штиглиц. В 1876 г. он открыл в Петербурге Училище технического рисования, а на его базе создал музей, который к середине 1890-х гг. стал усиленно соперничать с европейскими собраниями. Вскоре и хранители Эрмитажа начали всерьез говорить о создании отдела прикладного искусства.

В 1884 г. сын крупного золотопромышленника Александр Базилевский, проживавший в Париже, решил продать свою знаменитую коллекцию. В свое время, начав формирование коллекции с предметов христианского искусства с первых веков нашего времени до поздней готики, он постепенно расширил круг своих интересов. Париж уже готовился к аукциону, но Александр III выкупил всю коллекцию, а Эрмитаж пополнился собраниями драгоценной церковной утвари, изделиями из резной кости, эмалей, майолик, фаянса. К концу царствования Александра III отделение прикладного искусства Эрмитажа сравнялось с позициями целого ряда европейских музеев[155].

Мы не случайно обращаем внимание на эту сторону жизни Петербурга 1880-х гг., учитывая причастность Елисаветы Феодоровны к художественному творчеству: украшение церковной утвари, интерьеров собственных домов, одежды, изготовление множества подарков для друзей и воинов. Стремление вложить в изготовление подарков не только достигнутое мастерство, но частицу своей души всегда отличало Великую княгиню. Это умение особо пригодилось ей в пору, когда она, переживая разлуку с родными, погружалась в рукоделие или принимала посильное участие в преобразованиях данной сферы культуры.

В Петербурге Великой княгине многое приходилось делать впервые, постигать на практике. Петербург, будучи началом пути изучения бытия Елисаветы Феодоровны в России, в первую очередь приводит читателя к дому на Невском проспекте, где прошел первый период ее жизни в новом отечестве.

Образ дома Белосельских-Белозерских, или Сергиевского дворца, как он стал называться после его приобретения в 1884 г. Александром III для Великого князя Сергия, в течение многих лет бытия этого здания волновал воображение современников: и как шедевр архитектурного искусства, и как культурный центр, и как мистическое явление, но прежде всего как центр благотворительности.

Дом, куда после венчания в церкви Зимнего дворца прибыли супруги, уже имел свою давнюю историю. Не касаясь ее в деталях, отметим, что дом на углу Невского и Фонтанки в 1846-1848 гг. был создан А.И. Штакеншнейдером.

Здание восхищало современников. Его называли «величественным палаццо», «совершенством в своем роде». По мнению современников, архитектор совершил настоящий художественный подвиг.

Владельцы дворца князья Белосельские-Белозерские устраивали здесь приемы, которые по размаху и роскоши не уступали императорским приемам в Зимнем дворце. Здесь бывали члены императорской фамилии, государственные деятели, иностранные посланники, а также люди из артистического мира: Ференц Лист, Антон Рубинштейн и др.[156].

В решетках парадной лестницы в 1884 г. был помещен вензель нового владельца дворца, а в его интерьерах произведены некоторые перестройки. Уже после переезда августейшей четы в 1891 г. в Москву мебельный фабрикант Ф.Ф. Мельцер отделывал несколько интерьеров дворца по Во времена, когда хозяином дворца стал Великий князь Сергей Александрович, здесь продолжалась яркая светская жизнь, но чаще вечера проходили в узком кругу семьи и близких друзей. Нередко здесь бывал наследник престола Цесаревич Николай Александрович с супругой. Романовы любили устраивать домашние спектакли и костюмированные балы. Одна из известных постановок того времени — сцены из «Евгения Онегина» (роль Татьяны исполняла хозяйка дворца — Великая княгиня Елисавета Феодоровна, Онегина — цесаревич Николай Александрович)[158].

Большую художественную ценность представляли многие интерьеры Сергиевского дворца. Штакеншнейдер, обратившись к архитектурному решению Строгановского дворца, который был построен Растрелли, предпринял строительство дома в стиле барокко XVIII в.

В псевдорусском стиле были расписаны деревянные перекрытия в кабинете Сергея Александровича. Над топкой камина в ореховой раме — монограммы «С» и «Е».

В покоях Елисаветы Феодоровны, которые находились во втором этаже и выходили окнами на Аничков дворец, сохранился камин с трельяжной сеткой, лепной декор карниза; мебельный гарнитур из 48 предметов.

Весьма интересны парадные интерьеры дворца, в частности полностью сохранившийся интерьер парадной лестницы, отличавшейся легкостью объемов. Нарядность парадным интерьерам придает обилие скульптур и лепнины, наличие узких и высоких зеркал. Золотая гостиная открывает анфиладу парадных интерьеров бельэтажа дворца, которая состоит из трех небольших залов, объединенных стилевым подобием (неорококо). Обилие скульптур, картин, необычно обрамленных зеркал, красота мозаичной столовой, концертный зал создавали ощущение праздника.

В фойе стены были украшены картинами итальянских мастеров и русских портретистов. В библиотеке находились мраморные бюсты членов царского дома. Своей библиотекой и собранием древностей весьма гордился Великий князь. Здесь была богатейшая коллекция исторической литературы, много писем Императрицы Елизаветы Алексеевны, о которой он собирался написать книгу.

В концертном зале, который был украшен арками, кариатидами, зеркалами, Елисавета Феодоровна неоднократно устраивала вечера и балы, тщательно подготавливаясь к ним.

Любимой комнатой Великой княгини был ее кабинет, драпированный шелком и украшенный живописью французских художников XVIII в. Здесь она читала, писала письма, украшала конверты своими рисунками: орнаментами, фигурами птиц и животных, видами Дармштадта. Стены приемной Елисаветы Феодоровны покрыты светлосерым штофом с розовыми и голубыми цветами. Под зеркалом мраморный камин 1847 г., отделанный итальянскими мастерами. Камин украшен фигурками путти, птицами и гроздьями винограда. Она называла кабинет своим любимым уголком.

Большой интерес для обитателей дворца представляла библиотека, где размещалось много любимой Сергеем Александровичем исторической литературы, антикварных каталогов и писем представителей Императорского Дома. Интерьер библиотеки окаймлен лентой встроенных дубовых шкафов; поражает эстетизм ажурного оформления балкона библиотеки. Здесь частично сохранились витражи из стекла зеленого, коричневого и золотистого тонов[159].

Изысканная красота и обустроенность дворца, доброта окружения в определенной мере скрашивали тоску юной Великой княгини по родине, позволяя достаточно быстро включиться в новую для себя ситуацию.

Поскольку на облике Сергиевского дворца лежала печать торжественной гармонии, соединявшей в себе проявление творческой индивидуальности архитектора и особенностей историко-эстетического видения художников, дом Белосельских-Белозерских, управляемый необыкновенной августейшей парой, стал притягательным центром многопланового культурного общения. В этом общении было много тонкостей и условностей, которыми Елисавете Феодоровне приходилось спешно овладевать, дабы соответствовать принятому, сложившемуся в Северной столице придворному церемониалу.

Великая княгиня была хорошо осведомлена и еще об одной, мистической стороне места, где она тогда жила. С давних пор в пределах территории дома Белосельских-Белозерских, в том самом дворце, что стоял здесь ранее у Аничкова моста, где затем разместилось Троицкое подворье, во времена Анны Иоанновны был известен случай двойничества[160]. Подобное испытал однажды и Петр Андреевич Вяземский, который, придя домой, увидел себя за письменным столом. Подобных примеров было немало в истории России. Необъяснимые явления в доме Белосельских-Белозерских тревожили воображение посетителей.

Оставляя этот вопрос открытым, как не входящий в нашу теперешнюю задачу, мы тем не менее склоняемся к мысли, что тонкая душа Елисаветы Феодоровны реагировала на эту историю и побуждала искать христианское объяснение подобных явлений.

В доме на Невском неоднократно бывали люди, наиболее близкие великокняжеской чете: Великий князь Константин Константинович, Великий князь Павел Александрович, княгиня Зинаида Николаевна Юсупова и множество тех, кто вместе с Елисаветой Феодоровной занимался в Петербурге благотворительной деятельностью. Елисавета Феодоровна была председателем (или попечителем) Петровского благотворительного общества в Петербурге, Убежища для слабосильных и выздоравливающих детей, Царскосельского благотворительного общества, Первого санкт-петербургского дамского Комитета РОКК, Елизаве тинского общества по оказанию помощи детям неимущих родителей[161], покровительницей общины Красного Креста, о чем свидетельствует знак этой общины, находящийся в собрании государственного музея «Царское Село». И после переезда хозяев дворца из Петербурга в Москву Сергиевский дворец оставался центром благотворения. Мемориальная доска на доме Белосельских-Белозерских сообщает о том, что с 1915 по 1918 г. дворец занимал англорусский госпиталь.

Здесь неоднократно, еще до переезда в Москву, рассматривались вопросы, касающиеся общегосударственного культурного значения. В эти годы активно обсуждался вопрос о создании Императорского исторического музея в Москве. В документах РГИА мы встречали целый ряд документов, свидетельствующих о самом непосредственном участии Великого князя Сергия в этом важном деле. Его конкретные замечания касаются устава музея, его финансирования, прав и обязанностей музея, Совета музея и т. д. Этот черновой набросок Великого князя составил 15 страниц, показывая, как заинтересованно великокняжеская чета относилась к реализации этого серьезного, давно назревшего проекта[162].

После переезда великокняжеской четы в Москву, Сергиевский дворец передается племянникам Великого князя. Когда в 1896 г. родная сестра Елисаветы Феодоровны становится Императрицей, в Александровском дворце Царского Села для Елисаветы Феодоровны специально отделываются апартаменты. Впоследствии, приезжая в Царское село, она занимала одну скромную комнату, украшенную фризом из цветочной гирлянды.

Елисавета Феодоровна и после переезда в Москву регулярно бывала в Петербурге, где в 1896 г. основала Елизаветинскую общину сестер милосердия, располагавшуюся в здании бывшей дачи Безбородко. Она присутствовала при освящении всех вновь построенных зданий общины, храма в честь вмч. Пантелеймона, лично принимала все отчеты Правления[163].

В первые годы жизни в Петербурге особое место в бытии Елисаветы Феодоровны занимал Гатчинский дворец, являвшийся с 1881 по 1894 г. резиденцией Александра III, который предпочитал это более скромное жилище другим роскошным царским дворцам. Сюда неоднократно приезжала молодая великокняжеская чета, ощущая себя здесь исключительно комфортно. В целом ряде писем Элла сообщает об этом бабушке, королеве Великобритании Виктории.

«Моя дорогая бабушка, — пишет она из Гатчины 6 ноября 1884 г., вскоре после переезда в Россию, — с вечера вторника мы находимся здесь, в этом красивом месте, и Минни так же добра ко мне, как и все…»

21 ноября 1884 г. Элла пишет еще одно письмо из Гатчины. «Моя дорогая бабушка, может быть, Вы захотите узнать о нашем пребывании в Гатчине, где я так хорошо провожу время. Саша и Минни оба такие добрые, и я провожу все послеобеденное время с Минни. Утром мне дают уроки русского языка, потом, после завтрака, Императрица приходит ко мне, и мы вместе пишем красками, потом выходим вместе, а после чая Император читает — таким образом время проходит очень приятно… Мы останемся здесь, вероятно, еще на неделю и потом вернемся в город…»[164].

Эллу очаровывают виды и красота не только Гатчины, но и Царского Села, и Петергофа, и Павловска.

Именно в Царском Селе она проводит многие дни. Она узнает, что уже в царствование Екатерины II Царское Село становится местом пребывания русского Двора в летние месяцы. Здесь, недалеко от Екатерининского дворца, исполнявшего роль парадного, был построен величественный Александровский дворец для семейного пребывания в нем. В стенах Екатерининского дворца отмечались все юбилейные события начала XX в., во многих из них принимала участие Великая княгиня Елисавета Феодоровна: 200-летие Санкт-Петербурга — 1903 г.; 200-летие Полтавской битвы — 1909 г.; 200-летие Царского Села — 1910 г.; Царскосельская юбилейная выставка — 1911 г.; 300-летие Дома Романовых — 1913 г. и т.д. Императорская семья строго соблюдала традиции Дома: сохранялось все, что было заведено при Екатерине II. Паркетные полы в залах натирались тем же воском, новую позолоченную мебель обивали шелком с узорами в стиле XVIII в. Воздух в жилых комнатах ароматизирован теми же травами и т. д.[165]

Неоднократно Елисавета Феодоровна посещала Павловск, который привлекал ее не только красотой ландшафтов, но и традициями, связанными с развитием культуры, со встречами здесь художников, композиторов, поэтов, артистов. Особое место принадлежало музыке. Именно здесь впервые заявил о себе талант композитора и пианиста Д.С. Бортнянского. Здесь зазвучала музыка великого русского композитора Михаила Глинки. Здесь покорял публику композитор и дирижер Иоганн Штраус[166]. Павловск привлекал еще и тем, что это был самый радостный дворцовый ансамбль и парк, устроенный для привлекательной, любвеобильной жизни. Посетителей покоряли его молочни, шале и хижины, его душевный комфорт[167].

Но как бы ни были прекрасны эти дворцы, в душе Великой княгини Гатчина остается самым дорогим местом. Ведь именно здесь брат Сергея Александровича с женой оказали Елисавете Феодоровне столько родственного внимания. Так безоговорочно приняли это дивное хрупкое создание в свою семью.

Именно в Гатчине завершили свою работу 10-е Свято-Елисаветинские чтения, которые открылись в Сергиевском дворце. Чтения почтили своим присутствием и докладами митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир и митрополит Воронежский и Борисоглебский Сергий. Заседания вел епископ Егорьевский Марк, заместитель Председателя Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата. Чтения уже не первый год организуют Паломнический центр Московского Патриархата, Марфо-Мариинская обитель милосердия и Государственная академия славянской культуры.

3.2. «17 тетрадей»

Как же происходило изначальное вхождение Великой княгини в мир русского языка и русской культуры?

В Российском Государственном историческом архиве Петербурга данный документ называется «17 тетрадей». Тоненькие тетради эти, исписанные, как правило, карандашом (в целях облегчения правки), содержат уроки обучения Елисаветы Феодоровны русскому языку. Интересна методика обучения, которую применяла гофлектриса Екатерина Шнейдер. Тексты и слова к ним, которые предлагались Великой княгине, всегда были откликом на реальные события. Обучение происходило в Петербургский период жизни и во время отдыха в подмосковном имении Ильинское. В первых заметках, написанных по-детски, сообщается о том, как она прибыла на отдых из Петербурга в Ильинское, в их милый дом, как развешивали картины, расставляли мебель. На следующий день после завтрака отправились в Усово, где осматривали дома и искали в лесу грибы; жаль, что ничего там не было, только несколько гнилых подберезовиков. Пребывание здесь ей очень нравится, она много рисует, читает и т.д.

Огорченная своим стилем и количеством ошибок, Великая княгиня в учебной тетради пишет доброй терпеливой учительнице: «Милая Екатерина, я надеюсь (подчеркнуто Елисаветой Феодоровной. — И.К.) все это было бы смешно, когда бы не было так грустно»[168].

По первым ученическим сочинениям Елисаветы Феодоровны можно судить об упорстве, с каким она овладевала русским языком, о ее повседневной жизни и любимых занятиях, о тех людях, которым она благодарна за доброжелательность общения. В другом ученическом очерке мы узнали о посещении имения княгини Софьи Щербатовой. Елисавета Феодоровна очарована большим старым парком, где ей отрадно было увидеть несколько маленьких озер и две речки, где так приветливо княгиня и ее близкие встречали молодую княгиню за чайным столом.

В ученических тетрадях мы непременно находим переписанные рукой Елисаветы Феодоровны стихотворения и романсы, стихи в прозе русских поэтов и писателей, характеризующие ее вполне определенные предпочтения.

Первым стихотворением, которое затем переписывалось ею не раз, было стихотворение М.Ю. Лермонтова, которое как бы указывало, предвосхищало место ее грядущего упокоения.

Скажи мне, ветка Палестины,
Где ты цвела, где ты росла?
Каких холмов, какой долины
Ты украшением была?
У вод ли чистых Иордана
Востока луч тебя ласкал…
[169]

Видя глубокое раздвоение в предреволюционной русской жизни, внутренне протестуя против омертвления духовного бытия в салонах России, Великая княгиня обращается к первоисточникам, к тем местам, которые хранят самые дорогие святыни. Одна из первых представителей Запада, кто образом своей жизни выступил против узости и мещанской окраски повседневного бытия многих на Западе, она уже в петербургский период обратила свои мольбы и надежды к христианскому Востоку, находя отклик своим духовным порывам в русской поэзии. Мы обнаруживаем в этих 17 тетрадях обращение Великой княгини и к другим всепочитаемым строкам.

Она учится писать слова народного гимна, которые были первыми, услышанными ею от Великого князя Сергея Александровича. Над каждым словом она пишет эквивалент на французском языке.

Боже, Царя храни! Сильный, Державный, Царствуй на страх врагам, Царь Православный, Боже, Царя храни, Боже, Царя храни! Славному долги дни Дай на земли! Гордых смирителю, Слабых хранителю, Всех утешителю, Все ниспошли!

Есть много авторитетных описаний, касающихся органичной включенности гимна в жизнь всех слоев российского общества. Так же органично вошел этот гимн и в бытие Великой княгини. Но одно дело — представление о том, с какой чистотой, надеждой и верой звучал гимн в подобной душе или пустынножительской келье, и совсем другое — его звучание в среде, охваченной атеизмом и эгоистической слепотой.

Поскольку ученические тетради имеют строгую хронологическую привязку (Елисавете Феодоровне чуть более 20 лет), они весьма важны как исторический источник, отмечающий ее духовную и гражданскую позицию в самом начале жизни в новом отечестве.

Любимица петербургского общества, средоточие культурной жизни во дворце, Елисавета Феодоровна в своем выборе переписываемых стихотворений выражает суть внутреннего устроения души, далекого от блеска и фальши дворцовых выездов. Это состояние души удивительно точно выражено в следующем, переписанном ею стихотворении:

По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел.
И месяц, и звезды, и тучи толпой
Внимали той песне живой.
Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов.
О Боге великом он пел, и хвала
Его не притворна была.
Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез.
И звук его песни в душе молодой
Остался без слов, но живой.
И долго на свете томилась она
Желанием чудным полна.
И звука небес заменить не могли
Ей скучные песни земли
[170].

Бытие Елисаветы Феодоровны пришлось на то время, когда уже наступала эпоха всеобщего знания о том, что мир невидимый существует. И чем больше жизнь посылала людям мистических озарений, тем больше безбожия, оккультизма и разврата появлялось повсюду. Великая княгиня видела, что множество событий, происходивших в мире, — это ложь, облекаемая в одежду правды. Люди же, творя неправду, утешали себя обманом — не будет возмездия, не будет ада. «Будет!» — постоянно звучало в душе Великой княгини. А потому «звука небес заменить не могли ей скучные песни земли».

Письма Елисаветы Феодоровны к Екатерине Шнейдер, правленные ее рукой, позволяли понять, с какой регулярностью проходили уроки русского языка и с какими просьбами обращалась Великая княгиня к своей учительнице, которой она писала:

«Милая Екатерина! Я Вас прошу каждое утро приходить сюда в десять часов. Мой урок длится два часа. Пожалуйста, принесите «Детство и отрочество» графа Толстого. Я буду очень рада, если Вы мне принесете несколько карандашей.

Ваша ученица
Елисавета»[171].

Казалось бы, очень незатейливое ученическое письмо, но и в нем мы находим подтверждение одной из главных жизненных доминант Великой княгини: ведь среди множества произведений Л. Толстого она просит принести его глубокую, чистую работу, посвященную детству. Знаки особого почитания ею святых и детей можно встретить повсюду. Не случайно в жизни Елисаветы Феодоровны столь большое внимание уделялось общественной деятельности на ниве обустройства и защиты изувеченных детских судеб, созданию своеобразного мира социальной помощи детям, о чем особо свидетельствует московский период ее бытия. Ошибочно думать, что человек, не сохранивший в своей душе детской чистоты и доверчивости, мог бы так самозабвенно и результативно решать столь сложные вопросы. Именно в детскости и высоте душевного строя Елисаветы Феодоровны находят свое объяснение ее труды в этой области.

А вот и другое признание, указывающее на еще одно занятие, которым юная Великая княгиня увлечена в Петербурге. Она пишет в ученической тетради: «Хотите ли вы поужинать, придти к нам? Я Вас прошу. Я так рада, когда Вы со мной играете на фортепиано, после мы можем пить чай. Каждый вечер я играю… Особенно я люблю играть в четыре руки. Мы видели полковой праздник недавно в Царском Селе. Третьего дня мы не видели парада, но завтракали в Гатчино с гостями. Потом мы посетили нашего дядю Михаила и оттуда мы поехали назад в Гатчино»[172].

Очевидно, что в дни, когда познание России для Великой княгини только начинается, когда нет еще того объема общественных забот, в которые она будет погружена позднее, занятия музыкой во многом определяли характер ее времяпрепровождения. В равной мере она отдавала время посещениям с мужем военных праздничных сборов. Особо следует сказать о встречах с дядей Михаилом — Великим князем Михаилом Николаевичем, который покорял всех своей интеллигентностью, добротой и был искренне приветлив к жене Великого князя Сергея Александровича. Многочисленные поздравительные открытки, встречающиеся в различных архивных фондах, написанные рукой Елисаветы Феодоровны или Михаила Николаевича, подтверждают, что Великий князь Михаил, всеми уважаемый представитель старшего поколения Дома Романовых, был чрезвычайно благосклонен к юной Великой княгине и невольно создавал в ее душе то ощущение нелицемерной домашности, которое помогало вживаться в новые условия бытия.

Иногда обучение русскому языку проходило в форме ответов на вопросы Екатерины Шнейдер. Наряду с самыми общими вопросами, касающимися любого человека и рассчитанными лишь на формирование знаний языка, Екатерина задавала вопросы, ответы на которые, будучи весьма краткими, вместе с тем открывали некоторые склонности и интересы Великой княгини. На вопрос, любите ли Вы читать исторические книги, Елисавета Феодоровна ответила: «Я люблю иногда читать исторические книги, не каждый день» (для сравнения — на фортепиано в петербургский период жизни она играла каждый день). На вопрос, любите ли Вы, когда читают вслух, она, включив все же латинские буквы, заметила: «Это maks приятно, когда я могу слушать, но я не люблю сама читать вслух»[173]. Чтение вслух выпадало обычно на долю Великого князя Сергия, а его жена действительно была самым благодарным слушателем. Такое вечернее домашнее чтение в самом узком кругу близких людей придавало особый комфорт бытию Великой княгини, формировало неповторимые черты стиля жизни, радовало содержанием читаемого фрагмента и музыкальной речи дорогого человека; дарило ощущение единомыслия, единочувствования, непосредственного обращения души к душе, сообщало покой в условиях новой, непростой для Елисаветы Феодоровны жизни.

Даже изучая падежи и числа имен существительных, Великая княгиня избирала для склонения дорогое ей слово, подчеркивая его, чтобы лучше запомнить окончание: «Это моя любимая церковь; здесь нет моей красивой церкви; этот образ принадлежит моей прелестной церкви; я вижу мою собственную церковь…»[174]. Образ православной церкви вошел в сознание Великой княгини задолго до принятия православия, перехода из сферы протестантского вероисповедания. Этот переход — особо значимое, колоритное, но пока еще мало осознанное ею явление. Описание этого явления еще предстоит путем определения конкретных этапов его созревания. Это важно, поскольку данное событие стало одним из самых счастливых, этапных, определяющих в ее жизни.

И вновь в ученическую тетрадь переписываются стихи, где, как и в прежних, тоска души о Небесах:

Выхожу один я на дорогу:
Сквозь туман кремнистый путь блестит.
Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит…
В небесах торжественно и чудно
Спит земля в сияньи голубом…
Что же мне так больно и так трудно,
Жду ль чего, жалею ли о чем?
Уж не жду от жизни ничего я
И не жаль мне прошлого ничуть.
Я ищу свободы и покоя,
Я б хотел забыться и заснуть…
Но не тем холодным сном могилы
Я б желал навеки там заснуть,
Чтоб в душе дремали жизни силы,
Чтоб дыша, вздымалась тихо грудь
[175].

Этой фразой переписанное стихотворение внезапно обрывалось. Видимо, последнее четверостишье Великой княгине трудно было воспринимать. Наши знания о глубинных причинах выбора тех или иных фрагментов русской поэзии, о сознательном изъятии каких-то строк определяются ныне достигнутым уровнем познания этой необычной святой души. Одно остается очевидным — все избиравшиеся Великой княгиней фрагменты поэзии соответствовали природе исповедуемых ею духовных ценностей. Этот выбор определялся вселенской, всемирной отзывчивостью Елисаветы Феодоровны как яркого представителя русского мессианского сознания.

Загадкой остается и то, почему лишь одно четверостишие стихотворения «Три пальмы» избрано для переписывания Великой княгиней:

В песчаных степях
Аравийской земли
Три гордые пальмы
Высоко росли.
Родник между ними
Из почвы бесплодной,
Журча, пробивался
Волною холодной…
[176]

Елисавета Феодоровна и ее учительница Е. Шнейдер выбирали свой подход к знакомству с русской словесностью — обращение к поэтам, способным в одном слове, в одной строке выразить целую гамму взаимосвязей, особенно природы и человека. Природа, которой всегда дорожила Великая княгиня, в Петербурге, прекрасном, но каменно-холодном, становится все более близка ей, наделяется способностью животворения. Душа Великой княгини не осиливала последних строк этой поэтической зарисовки из-за жестокости человека, который безжалостно уничтожал чудо природы, украшавшее пустыню. Чуткая душа Елисаветы Феодоровны воспринимает поэтическую высоту стихотворения, но трепещет от такой остроты пейзажной лирики, а поэтому, надо полагать, не дописывает стихотворение до конца, до его трагического финала.

Та же судьба во время переписывания постигла и знаменитого пушкинского «Пророка»: кульминационный финал, полный драматизма, в копии отсутствует:

Духовной жаждою томим
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими, как сон,
Моих зениц коснулся он:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон.
И внял я неба содроганью,
И горний ангелов полет,
И чад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье…
[177]

В жизни Елисаветы Феодоровны петербургского периода особое место принадлежит поэзии, в которой нашли отражение ее мировоззренческие взгляды, связанные с неповторимостью совестного мира поэта в его предстоянии и сугубой ответственности перед миром горним. Великая княгиня не видела себя вне такой ответственности и, как все святые люди, считала себя самым грешным человеком. Но вот суд («…и вырвал грешный мой язык…») она оставляет за скобками, не переписывая в тетрадь эти строки, что свидетельствует о ее смирении перед трагическими ситуациями бытия, безграничной вере в справедливо на-казующего и равно спасающего, любящего Бога.

Великая княгиня искренне ценила писателей высокой культуры, обладавших редкой способностью говорить с каждым на близком ему языке, умеющих пробуждать дорогие ассоциации. Таким автором для нее был И.С. Тургенев. Не случайно поэтому в ученической тетради Елисаветы Феодоровны мы встречаем фрагмент его стихотворения в прозе „Как хороши, как свежи были розы». Рукой Великой княгини переписано: «Где-то, когда-то, давно-давно тому назад я прочел одно стихотворение, оно скоро позабылось мною… но первый стих остался у меня в памяти. «Как хороши, как свежи были розы…». Теперь зима, мороз запушил стекла окон; в темной комнате горит одна свеча. Я сижу, забившись в угол, а в голове все звенит да звенит: «Как хороши, как свежи были розы»»[178].

Тонкий интонационный рисунок тургеневского фрагмента, столь созвучный романтической натуре Великой княгини, отбрасывает все случайное в хаотических напластованиях жизни и выявляет искреннюю обращенность чувств к символу того прекрасного, самого пленительного, что проходит через все бытие человека, что становится постоянным мотивом, повторяющимся из года в год, от одного этапа жизни к другому. Христианская духовность Елисаветы Феодоровны воспринимает этот фрагмент как вздох души, которая грустит о Небесах, как проявление художественной простоты и естественности, не отягощенной морализаторством, что так ценила Великая княгиня в любом явлении культуры.

Не случайно, видимо, поблизости от этого фрагмента мы встречаем переписанное Елисаветой Феодоровной поэтическое признание того, о чем с грустью (или радостью) вспоминают многие, говоря о том, как хороши и свежи были розы.

Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья;
Серебро и колыханье
Сонного ручья.
Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца…
Ряд волшебных изменений Милого лица.
В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря;
И лобзания, и слезы,
И заря, заря
[179].

Лаконичные поэтические образы, в которых отразилось богатство, гармоничность, свежесть молодого чувства, задерживали на себе внимание Елисаветы Феодоровны. Подкупало умение поэта передать читателю всю полноту и непосредственность ощущений, знакомых и дорогих каждому. Своеобразный язык звуков и красок воспринимался как поэтический эквивалент, помогающий передать глубину земной радости. Стихи оказались близки как деликатная исповедь восторженно-умиренного человека, что соответствовало реальному состоянию Великой княгини той поры.

Как-то неожиданно в букет высокой русской поэзии рука Великой княгини вписывает жестокий романс, испещренный правкой Екатерины, снабженный массой слов для перевода.

Не гляди, отойди,
Скройся с глаз навсегда
И признанья не жди
От меня никогда.
Ведь тебе не понять
Моих страстных речей.
Сердца мук не унять
Блеском чудных очей.
Отойди, отойди,
Нет, я сбился с пути,
Увлекаясь тобой,
Не судьба нам идти
По дороге одной.
Без тебя сам не свой:
Чуть с ума не схожу.
А при встрече с тобой
Я сквозь слезы твержу: «Отойди…»
[180].

По-разному можно было бы истолковать запись в тетради этого романса А. Давыдова. Одно очевидно, что редкая красота Великой княгини, безусловно, пробуждала не в одной душе глубокое, мучительное чувство. Но все бытие Елисаветы Феодоровны было так безукоризненно, что походило на проповедь православной этики и духовной красоты. Поэтому в ответ на любое чувство ее взгляд говорил: «Отойди».

Изучение ученических тетрадей Елисаветы Феодоровны дает еще одну интересную подсказку относительно круга ближайших людей петербургского периода. Екатерина Шнейдер учит Великую княгиню правильному надписанию конвертов, когда необходимо обратиться к самым дорогим лицам. Этот небольшой список выглядит так:

Его Императорскому Величеству Государю Императору

Ее Императорскому Величеству Государыне Императрице

Его Императорскому Высочеству Великому князю Константину Константиновичу

Ее Императорскому Высочеству Великой княгине Елизавете Маврикиевне

Ее Превосходительству Баронессе Анне Карловне

Ее Сиятельству Княжне Лобановой

Ее Высокоблагородию Екатерине Адольфовне Шнейдер

Его Сиятельству Графу Стенбоку

Его Высокоблагородию Адъютанту Балясному[181].

Так завершался первый, самый трудный, петербургский период обучения Великой княгини русскому языку, приоткрывающий читателю некоторые страницы образа ее жизни, путь ее духовных исканий и постижений. Здесь можно видеть отражение непосредственного религиозного взгляда на мир Елисаветы Феодоровны, ее особое отношение к Палестине и Святому Граду, куда все устремлялись в поисках последней истины. Здесь так очевидно предпочтительное отношение к поэтам и писателям, остававшимся верными самим себе. Семнадцать тетрадей свидетельствуют о ее отношении к святой мощи русской поэзии, и к обиходным оборотам речи, необходимым в повседневном общении, и к русским романсам, ставшим хрестоматийными, и, конечно, о любвеобильном, благодарном внимании к людям, с которыми Великая княгиня постоянно встречалась.

3.3. Колокола рая

Значительное место в петербургской жизни Елисаветы Феодоровны занимали музыкальные встречи при дворе Государя, в которых Великая княгиня принимала участие и до и после переезда в Москву. Этой теме в августе 1912 г. в газете «Музыкальная Америка» была посвящена интересная, весьма информативная статья «Музыкальная жизнь при дворе царя», где сообщалось о том, что русская императорская семья серьезно увлекается музыкой и глубоко заинтересована в развитии музыкальной культуры в России. О серьезности отношения к музыке говорит тот факт, что некоторые представители Дома Романовых написали ряд очаровательных романсов и фортепианных произведений, которые в первое десятилетие XX в. были опубликованы в виде отдельного сборника, эксклюзивно, в количестве 25 экземпляров, и разосланы любителям музыки из королевских семей Европы, что стало маленькой тайной двора.

Автор статьи сообщает, что несколько лет тому назад он был на вечере в салоне фрейлины Императрицы княгини Гагариной, где хозяйка сообщила о некоей музыкальной новинке для вечерней программы. Здесь не указаны год и дата встречи, но, очевидно, что, поскольку душой этих встреч был выдающийся русский композитор, дирижер и пианист Антон Степанович Аренский, который умер в 1906 г. в полном расцвете сил, эти вечера происходили не ранее интронизации Николая II в 1896 г. и не позднее 1905 г. В 1888-1895 гг. Аренский руководил концертами Русского хорового общества, а в 1895-1901 гг. был управляющим петербургской Придворной певческой капеллы. Учениками А.С. Аренского были СВ. Рахманинов, А.Б. Гольденвейзер и другие музыканты. В начале вечера, о котором шла речь, княгиня Гагарина подошла к А.С. Аренскому, о чем-то переговорила с ним. А.С. Аренский в музыкальном зале открыл концерт неизвестным вальсом. Затем последовало еще несколько танцев, довольно оригинальных и сложных по композиции и теме. Завершился концерт песней, которую исполнила племянница хозяйки под аккомпанемент А.С. Аренского.

По окончании концерта княгиня Гагарина объявила гостям:

«Мои дорогие друзья! Музыку, которую вы сейчас услышали, написала Ее Высочество Великая княгиня Елисавета, сестра Императрицы. Слова песни — Великого князя Константина, а вальс, прозвучавший вначале, — творение Его Императорского Величества, Царя Николая II. Сборник музыкальных произведений озаглавлен «Колокола Рая». Как конфиденциальному корректору эксклюзивного издания двадцати пяти копий этого сборника, мне единственной — не члену Императорского Дома — предоставлено право владеть одной из копий при условии сохранения этой тайны от общества»[182].

После такого сообщения все начали просить княгиню более подробно рассказать о музыкальной жизни при дворе. Княгиня Гагарина поведала друзьям, что не только Царь и сестра Государыни Великая княгиня Елисавета Феодоровна, но и Великий князь Михаил, Великая княгиня Мария Павловна, Императрица-мать пишут песни и поют для узкого круга друзей. Царица же, по мнению княгини, довольно хорошая певица с приятным альтом.

Далее княгиня рассказала о том, что каждый воскресный вечер Царь имеет привычку приглашать членов своей семьи, офицеров дворца и фрейлин в музыкальную комнату, где он садится за фортепиано и с большим вдохновением играет произведения Кюи, Чайковского, Римского-Кор-сакова или некоторых современных композиторов русской школы. Царица поет, и кто-то из фрейлин аккомпанирует ей на фортепиано. Затем Царица играет что-нибудь из Брамса или Шопена, ее любимых композиторов. В завершение баронесса Фредерике играет Грига и Штрауса.

«Бывают и другие императорские вечера, проводимые по воскресеньям и средам, на которые приглашаются артисты Императорской оперы или Консерватории, а также Придворный оркестр и Придворная капелла — на мой взгляд, самые лучшие в мире музыкальные коллективы. Музыкальные среды состоят по преимуществу из хоровых и сольных произведений, баллад и романсов или цыганских песен, тогда как по воскресеньям исполняется оркестровая музыка, сонаты, концерты и симфонии. Все члены императорской семьи собираются на эти большие музицирования, которые регулярно длятся с восьми до десяти часов вечера»[183].

Княгиня сообщила и о том, что, когда прибывают гости из-за границы, в театре дворца дают особые оперные и балетные спектакли. Маленькая царская опера весьма совершенна в акустическом отношении. Акустика настолько хороша, что слышен даже тихий вздох со сцены. Таких изысканных придворных театров в России еще пять. Между сценой и залом обычно устраивают небольшой тропический сад с фонтаном и искусственными водопадами.

Раз в неделю Царь и его семья посещают драматические спектакли, как правило, на английском и французском языках. Царь часто не приемлет драматических произведений русских авторов, так как их героями нередко оказываются люди, отрицающие монархию. Но в музыке Государь отдает предпочтение русским композиторам, ставя их выше композиторов других народов. Государыня, напротив, утверждает, что немцы превосходят всех в музыке. Супруги спорят по этому поводу. Царица часто побеждает в споре, и потому оперы Вагнера при ней ставились чаще, чем при других Императрицах. Государь любит «Лоэнгрина» и «Фауста», но безразличен к современным французским операм. Когда их ставят, он обычно проводит время за кулисами, беседуя с актрисами и делая им небольшие подарки.

Царь часто уверял своих гостей, что, если бы не было музыки и театра, он считал бы жизнь невозможной. В силу того что он всеми силами поддерживал музыкальную жизнь, русская музыка развивалась стремительными темпами[184].

«Я также часто говорил с Шаляпиным, Фигнер и м-м Михайловой, — замечал автор статьи, — которые почти каждую неделю солируют на этих придворных музыкальных собраниях… Русская императорская семья… самая музыкальная семья Европы. Кайзер, Король и Королева Англии, Королевская чета Дании посещают концерты, но делают это больше по обязанности, тогда как царская семья — настоящие энтузиасты и подлинные любители музыки»[185].

Намеренно и подробно излагая это свидетельство о музыкальном мире царской семьи, мы преследуем вполне определенную цель: показать ту культурную среду, в которой проходили адаптацию две дармштадтские принцессы. Разумеется, далеко не на всех музыкальных дворцовых встречах такого рода присутствовала Великая княгиня Елисавета Феодоровна — с 1891 г. она жила в Москве, но связь с Петербургом и музыкальным творчеством поддерживала постоянно.

Очень бегло, вскользь сообщает автор статьи о композиторстве Великой княгини. И это не случайно, ибо все творчески одаренные натуры Дома Романовых скрывали эту часть своего мира. В то же время в первые годы пребывания в России очевидное и неизбежное незнание языка скрашивалось в узком кругу необыкновенной музыкальностью натуры, хорошим музыкальным вкусом, способностью к элегантному, непринужденному музицированию, а также к исполнению сложных фортепианных партий.

Таким образом, петербургский период жизни Великой княгини Елисаветы Феодоровны — это, с одной стороны, период мучительного внутреннего одиночества в высшем свете, с другой — время формирования православных основ ее души. И, наконец, это счастливая пора земного бытия с горячо любимым человеком. Петербург покорил юную Елизавету своей торжественной красотой, многообразием музеев и музыкальных салонов, изысканной роскошью балов и добросердечием всех, кто встречал ее впервые.

Но ее чуткая душа уловила в массе людей высшего света опасность чувственных проявлений антихристианской по сути культуры. Она увидела тех, кто, присваивая себе имя Христово, в реальности являлся антиподом Спасителя. Ее поражали речи о созидании преуспевающего земного града вместо борьбы здесь, на Земле, за Царство Небесное — ведь было же так очевидно, что людям дается шанс в условиях земного бытия сделать выбор между Царством Небесным и вечной мукой.

Грех как норма, бытовавший в богатых салонах, убеждал, что его обитатели вовсе не стремятся преодолеть тайну беззакония, не желая провести разделение между добром и злом, правдой и ее подменой. Двоящиеся мысли, двоящиеся чувства, безблагодатные средства управления отдельными социальными институтами Великая княгиня видела как путь, ведущий к погибели. Безблагодатная жизнь, в которой ей приходилось участвовать, была подобна воде, просеиваемой через решето. Великую княгиню, неколебимо хранившую свои духовные глубины, совестный мир души, тяжело ранили любые амбициозные и пустые по существу речи во время великосветских встреч.

Редкое по насыщенности бытие Великой княгини уже в Петербурге развивалось по особым канонам. В его основе лежало социальное жертвенное служение массе людей, которые нуждались в нем. Ведь Елисавета Феодоровна могла жить только огромностью этой идеи. Менее всего она думала о мотивации своей веры и деятельности, но просто верила и служила людям во имя Иисуса Христа.

Еще не зная русского языка, она своим духовным чутьем, талантом духовной восприимчивости угадала, ощутила красоту духовной природы русского человека. Среди глобальных вопросов уже в Петербурге ее особенно волновал один — каков замысел Творца о России, какова миссия русского народа в грядущих судьбах мира. Она видела огромные потенциальные силы народа, верила в его особое назначение, страдала от неоформленности, неорганизованности многих добрых его порывов и побуждений. Весь петербургский период бытия Великой княгини был посвящен полному изживанию сомнений относительно перемены веры, возрастанию убеждения в том, что достойное будущее России возможно только на духовной основе православия. Мучительные внутренние противоречия, обусловленные многоликим отступничеством известных людей, никогда не касались главного. Она всегда ощущала Русскую Православную Церковь как Церковь святых, несмотря на расширение границ мистического блуда и поклонение «твари вместо Творца» со стороны множества внецерковных и околоцерковных людей.

Такой уровень духовного понимания и роста был обусловлен тем, что в основе строения ее души изначально отсутствовала языческая составляющая, но всегда наличествовала аскетически-христианская. В ходе напряженных духовных исканий Елисавета Феодоровна всегда ориентировалась на эсхатологическое христианское видение.

Постепенное возрастание на духовной почве православия определило основы ее странничества в петербургский период жизни. Во время паломнических путешествий по монастырям России ее поразил и обрадовал осознанный в ходе глубинного общения религиозный склад русского народа.

Духовные искания в монастырях России уже в эти, петербургские годы затронули самый глубокий слой ее души и позволили увидеть великих русских старцев, которые были самым большим сокровищем нового отечества Великой княгини. Здесь она находила нечто большее, чем то, что проявлялось внешне, что соответствовало ее глубокой умудренности миром горним, отвечало светлости ее души как природному дару.

Встречи Великой княгини в этих обителях со свойственными русскому народу вопросами о правдоискательстве, о Боге, о смысле жизни возникали в бытии Великой княгини в иной плоскости, нежели у многих ее современников, проводивших бурные многочасовые дискуссии, отыскивая ответы на эти вечные вопросы. Обсуждение с насельниками обителей подобных вопросов никогда не выливалось в форму чрезмерности как по причине недостатка времени, всегда жестко распределенного между страждущими, так и в силу получения ответов на эти вопросы в горячей ночной молитве. Бесконечное доверие к Богу, к его промыслительным указаниям, тайна упования на Бога — самое ценное в жизнетворчестве Великой княгини.

Глава 4. Хлеб-соль Москвы — Великому князю и Великой княгине

4.1. В Александрийском дворце и на Тверской

5 мая 1891 г. Великий князь Сергей Александрович прибыл из Петербурга в Москву в качестве ее генерал-губернатора. На границе Московской губернии в Клину Их Высочества были встречены Московским губернатором князем В.М. Голицыным и другими лицами. Руководители города поднесли Их Высочествам хлеб-соль на серебряном блюде, а крестьяне — на резном деревянном.

Москва с утра приняла торжественно праздничный вид. Толпы людей направились к вокзалу Николаевской железной дороги, многие заняли места по пути следования Их Высочеств от станции к Кремлю. Здания были убраны флагами и растениями. Дебаркадер станции задрапирован материалом, устлан красным сукном и коврами, украшен национальными флагами. На дебаркадере находилась в почетном карауле рота Его Величества от 1-го лейб-гренадерского Екатеринос-лавского Его Величества полка со знаменем и хором.

В ходе подготовки к приезду нового генерал-губернатора Москвы продумывались все детали встречи его и его августейшей супруги. Одной из серьезных задач была организация фотосъемок встречи, дозволение на которые получалось на высшем городском уровне. Поэтому московский фотограф Георгий Васильевич Трунов обратился к и. о. московского генерал-губернатора генерал-адъютанту Апостолу Спиридо-новичу Костанда с просьбой разрешить фотосъемку на вокзале Николаевской железной дороги во время прибытия Их Императорских Высочеств. Фотограф, как было положено, указал свой адрес: Москва, Петровка, Дом Фирсановой[186].

Резолюция А.С. Костанда была положительной с заданием сотрудникам о соответствующей проверке: «Разрешить, если нет препятствий со стороны полиции»[187].

В то время, когда поезд Их Высочеств находился в пути от последней станции Химки, в соборах Кремля, а затем и во всех многочисленных храмах Москвы раздался благовест, возвещавший москвичам приближение Их Высочеств и призывающий к совершению радостных молебнов по этому случаю. Благовест не прерывался, пока Их Высочества не проследовали в Кремль. При приближении поезда к перрону почетный караул получил команду «На караул», зазвучала музыка «Встречи», грянуло народное «Ура!». Выйдя из вагона, Его Императорское Высочество, который был в полной парадной генерал-адъютантской форме, принял рапорт от командующего войсками генерал-адъютанта А.С. Костанда. Городской голова, предложив Их Высочествам хлеб-соль, сказал: «Добро пожаловать, Великий Князь с Великой Княгиней. С радостью и любовью встречаем мы тебя. Храни, Великий Князь, заветы старины и полюби первопрестольную Москву так искренне, так горячо, как любим мы и нашего Царя и нашу Родину»[188]. Хлеб-соль Москвы поднесен на серебряном блюде, где были вычеканены: вверху — число — 26 февраля 1891 г. — день назначения Великого князя на должность московского генерал-губернатора, внизу — герб Москвы, а в середине блюда — вензель Великого князя Сергея Александровича. Ее Императорскому Высочеству Великой княгине Елисавете Феодоровне поднесли Владимирскую икону Божией Матери старинного письма в художественно выполненной ризе, букет алых роз, а/от московских дам — букет белых роз.

По пути следования к Кремлю Их Высочества встречали гирлянды зелени и цветов, транспаранты с их вензелями, звон колоколов. Из всех храмов выходило духовенство и осеняло Их Высочества крестом. У Мясницких ворот через улицу была перекинута арка из живых цветов с вензелями Их Высочеств. Все это придавало небывалый характер въезду генерал-губернатора в Москву. После молитвы у Иверских ворот Их Высочества вошли в Кремль, а там — прежде всего в Успенский собор, где их встречал Высокопреосвященный митрополит Иоанникий, который обратился к Его Императорскому Высочеству и к Великой княгине с приветственными словами: «Благочестивейшая мать твоя… еще до рождения твоего посвятила тебя особому покровительству великого предстателя пред престолом Божиим за русскую землю преподобного и богоносного отца нашего Сергия, давши обет назвать тебя его именем»[189]. Далее митрополит говорил о том, что не случайно Сергей Александрович в детстве много времени проводил в Москве, не случайно любимое подмосковное поместье его матери — Ильинское — завещано Великому князю, что еще более сблизило его с Москвой.

Все духовенство Москвы молилось о том, чтобы именно Великий князь Сергей Александрович был генерал-губернатором Москвы. И поэтому теперь с особой радостью служили благодарственные молебны. Приложившись ко кресту в Успенском соборе, приняв окропление святой водой, приложившись к чудотворным иконам и мощам святителей Московских, Их Высочества во главе с митрополитом при колокольном звоне во всех соборах Кремля прошествовали в Чудов монастырь и с крыльца его откланивались народу. Приложившись к мощам святителя Алексия, приняли в благословение от обители икону святителя и далее во главе с митрополитом Иоанникием направились в Николаевский дворец. Вечером весь иллюминированный город ликовал.

Излагая историю прибытия в Москву Великого князя Сергея Александровича в качестве генерал-губернатора, мы обращались не только к свидетельствам московской прессы, но и к «Калужским губернским ведомостям». Это не случайно. Во-первых, для того, чтобы подчеркнуть общезначимость этого события. А во-вторых, с тем, чтобы показать подлинный источник и московскости, и русскости Великого князя, что порой сознательно или неосознанно затенялось в иных публикациях.

К сказанному следует добавить, что ликование москвичей, бурно приветствовавших великокняжескую чету на улицах Первопрестольной, было обусловлено еще и тем, что в апреле того же 1891 года Великая княгиня Елисавета Феодоровна приняла православие. Преодолев в себе глубокую и достаточно разветвленную в Германии традицию лютеранского вероисповедания, приняв всей душой православие, Великая княгиня совершила поступок, которого ожидала вся Россия. Остается только поражаться, как терпелив и корректен в этом отношении был муж Елисаветы Феодоровны, который ни разу в течение семи лет не принуждал ее к такому решению, хотя, более, чем кто-либо из Императорского Дома, страдал из-за иной веры своей супруги.

«Со свойственной ей любознательностью и нравственной чуткостью, — вспоминал архиепископ Анастасий, — молодая Великая княгиня стала внимательно изучать национальные черты русского народа и особенно его веру, положившую глубокий отпечаток на наш народный характер и на всю нашу культуру. Вскоре православие покорило ее своей красотой и богатством внутреннего содержания, которое она нередко противопоставляла духовной бедности опустошенного протестантизма»[190].

По мере врастания в русскую землю Великая княгиня все более органично воспринимала христианство, что позволило ей в определенный момент написать Николаю II: «Я обручаюсь Христу и Его делу, я все, что могу, отдаю Ему и ближним, я глубже вхожу в нашу Православную Церковь и становлюсь как бы миссионером христианской веры и дела милосердия»[191].

Ослепительно яркий миссионерский талант Великой княгини был очевиден всем, в ее поступках и словах все видели совершенное выражение духа национальной культуры, большое нравственное обретение общества. В ее социальной деятельности, в культуре благотворения и культуре миссионерства проявился почерк великого мастера своего дела.

Император Александр III и его жена Императрица Мария Федоровна, которые питали самые добрые чувства к юной Елисавете, были искренне рады великому событию принятия православия Елисаветой Феодоровной. Александр III издал по этому поводу манифест, где говорилось:

«Объявляем всем верным НАШИМ подданным:

Любезнейшая невестка НАША, Великая Княгиня Елисавета Феодоровна, познав и испытав в согласии с Своим супругом истину православия, возжелала, по державному влечению Своему, соединиться с НАМИ в вере и в общении церковных молитвословий и таинств. Сегодня восприяла Она, к великой нашей радости, Православную НАШУ веру и Святое Миропомазание.

Возвещая всем верным НАШИМ подданным о сем желанном событии, повелеваем именовать Ее Императорское Высочество Благоверною Великою Княгиней»[192].

Переехав в Москву, великокняжеская чета поселилась в Александрийском дворце в Нескучном саду у Калужской заставы.

В начале XVIII в. этот дворец был построен для П.А. Демидова, затем стал собственностью Вяземских, а в конце XVIII в. перешел во владение Орловых. В 1832 г. А.А. Орлова-Чесменская продала дворец Николаю I, который уже в 1826 г. имел свои виды на этот дом, являющийся ярким памятником эпохи классицизма.

Став царским дворцом, дом Демидовых-Вяземских-Орловых был реконструирован под руководством архитекторов Е.Д. Тюрина и И.Л. Мироновского и получил название Александрийского в честь государыни Александры Федоровны, очень любившей Нескучное.

Особое внимание Елисаветы Феодоровны в этом дворце привлекал небольшой домовый храм во имя святой мученицы царицы Александры, выстроенный в 1842 г. на третьем этаже главного дома. Этот уютный храм радовал посетителей не только прекрасной службой, но и убранством. Здесь был белый иконостас с резными царскими вратами. За правым клиросом помещалась небольшая икона с изображениями святых: апостола Павла, царицы Александры, святителя Димитрия, митрополита Ростовского. Надпись над ней сообщала, что икона подарена храму Великим князем Павлом Александровичем (братом Сергея Александровича) в память совершившегося здесь Святого Миропомазания его сына Великого князя Дмитрия Павловича. За левым клиросом находилась икона святых Александра Невского, Иосифа песнописца и Георгия, подаренная храму служащими Александрийского дворца в память спасения жизни императора Александра II в 1879 г.

Сергей Александрович и Елисавета Феодоровна любили дворец и парк возле него, часто посещали Александрийский домовый храм, где по инициативе великокняжеской четы стали проводить новогодние богослужения. Елисавета Феодоровна и Сергей Александрович благодарили Господа за благословение на год наступающий. Эта традиция все более прочно укоренялась в дворянских и купеческих домах, в храмы которых в ночь под Новый год или в первый день нового года приносили особо чтимые московские святыни.

В октябре 1921 г. московские власти закрыли храм в Александрийском дворце; дворец превратили в Музей мебели, затем в хранилище Музея народоведения, а с 1935 г. по настоящее время здесь располагается президиум Академии наук.

Бытие Елисаветы Феодоровны в Москве все более интенсивно изучается исследователями, но так и не постигается многими в своей главной сущности, ибо проникновение в христианский смысл такого жития требует особых духовных усилий. В этом отношении первый, Александрийский дворец, где начиналась жизнь Елисаветы Феодоровны в Москве, был на редкость подходящим местом для постепенного восхождения Великой княгини к духовной полноте. Жизнь на окраине Москвы, в гармоничном общении с прекрасной в те годы природой, постоянная молитва в домовом храме позволили Елисавете Феодоровне постепенно подготовиться к переезду в генерал-губернаторский дом на Тверской — центр политических страстей и главных культурных событий.

Еще проживая в Александрийском дворце, Их Высочества занялись обустройством губернаторского дома на Тверской.

В 1785 г. это здание было официальной резиденцией московской администрации: особняк был выкуплен казной у вдовы графа З.Г. Чернышева. С конца 80-х гг. XVIII в. началась перепланировка генерал-губернаторского дома, осуществлявшаяся по проекту известного русского архитектора М.Ф. Казакова. Особняку был нанесен большой ущерб в дни нашествия Наполеона, а затем в результате пожара 1823 г. Казна направила большие средства на возрождение дома, и уже в 30-е годы XIX в. он преобразился.

Особым величием отличался Белый зал, где проводились торжественные приемы по случаю вступления в должность, в честь государственных и церковных праздников. Здесь же, на третьем этаже, располагались Синяя, Оранжевая, Угловая гостиные, зимний сад, рабочий кабинет, спальня Великого князя. На втором этаже в 90-е гг. XIX в. проживали под попечительством Великого князя и Великой княгини племянники Мария и Дмитрий. На первом этаже размещалась столовая, библиотека, гардероб, комнаты охраны, кухня, квартиры официантов, швейцаров, посыльных.

В период генерал-губернаторства Великого князя Сергея Александровича было положено начало созданию портретной галереи его предшественников — главнокомандующих и генерал-губернаторов Москвы.

Достопримечательностью дома был домовый храм, о необыкновенной красоте которого вспоминали современники. «Заехал помолиться у Иверской, — читаем в «Дневниках» Великого князя Константина Константиновича, — а оттуда отправился в генерал-губернаторский дом на Тверскую, куда Сергей и Элла перебрались накануне из Нескучного. Я застал их в прелестной домовой церкви у обедни»[193].

Внутреннее устройство и роспись храма в древнерусском стиле XVI-XVII в., пестрый древнерусский орнамент на охристом и золотом фоне, особенности оформления клиросов, аналоев, церковной мебели, сама посвященность храма Древней Руси, — св. благоверному князю Александру Невскому и прп. Сергию Радонежскому, все это свидетельствовало о твердом намерении нового генерал-губернатора создать крепкие внутренние основания городского домостроительства. Глубочайшая ориентация главы города на идеалы и ценности Древней Руси открывала ту духовно-культурную перспективу, которая позволила бы вернуть Москву к внутренней логике ее развития.

Учитывая, что храм находится в помещении, недостаточно приспособленном для церковных служб, а также имея в виду его особую значимость для совершения торжественных богослужений и посещаемость Высочайшими особами, Великий князь Сергей Александрович произвел переоборудование домовой церкви под руководством известного архитектора Н.В. Султанова. В 1892 г., когда Москва отмечала 500-летие памяти прп. Сергия Радонежского, Александро-Сергиевская церковь в генерал-губернаторском доме была вновь освящена.

Изображения святых угодников в овальных клеймах, изображение Страшного Суда на западной стене, Преображения Господня — на южной, Ангела-хранителя — на северной, мебель в русском стиле из резного дуба и многое другое не требует специального комментария, чтобы ощутить принципиально иной подход к святыням Отечества, чем у многих современников Великого князя. Дополнительную теплоту храму придавал пол, устланный темно-малиновым ковром.

Переходя из храма в гостиную Ее Высочества Великой княгини Елисаветы Феодоровны, посетители ощущали изысканный вкус и эстетизм в оформлении интерьера — тем-нопунцовый ковер, мебель красного дерева с инкрустациями, стены, обшитые шелком зеленовато-перламутрового цвета с белыми венками по полю стены[194]. После 1917 г. дом Их Высочеств, как свидетельство сильной и ясной веры, тонкого вкуса и очарования, был разрушен. Отдаленным напоминанием оставались лишь Голубой, Красный и Белый залы.

Здесь в залах дома генерал-губернатора Сергей Александрович и Елисавета Феодоровна устраивали необыкновенные по красоте, эстетизму и содержанию балы, на которых блистала хозяйка главного дома Москвы. Об облике Елисаветы Феодоровны, о впечатлении, которое она производила на всех, писали многие ее современники. В качестве всего лишь одного такого свидетельства приведем воспоминания Н. Балуевой-Арсеньевой.

«Моя первая встреча с Великой княгиней, — писала она, — была в конце декабря 1903 года… В начале января 1904 года был первый бал в генерал-губернаторском доме. Елисавета Феодоровна принимала гостей, стоя с Великим князем в конце зала. Она была дивно хороша в бледно-розовом платье с диадемой и ожерельем из красных рубинов… На следующем балу она была еще красивее; на ней был белый туалет с рассыпанными по платью бриллиантовыми звездами… Она походила на сказочную королеву»[195].

В изысканности туалетов и украшений Великой княгини отражался не только уровень эстетического чутья хозяйки города, но проявлялись и убедительные черты художественной манеры ее мужа, который, прилагая немалые усилия к декору нарядов жены, предлагал богатой московской публике своеобразный стилистический камертон, создавал идеализированный портрет женщины, которая всем и во всем могла служить примером.

Незабываемо значимыми для великокняжеской четы были пасхальные торжества, что следует особо акцентировать, взяв за пример проведение этого самого большого праздника в 1903 г. Достаточно познакомиться с церемониалом пасхальных торжеств данного года, чтобы понять, как много значили эти дни для великокняжеской четы, чтобы ощутить необыкновенно праздничную атмосферу, которая сообщала каждому небывалую радость (см. Приложение № 3 «Церемониал Пасхальных торжеств 1903 г.»).

Как бы благополучно ни складывалась жизнь Великой княгини в Москве, она всегда помнила о Дармштадте, немедленно откликаясь на радостные и печальные события там.

Письма ее родным, особенно по поводу грустных обстоятельств, отличаются тонкой продуманностью каждого компонента послания. Любое письмо Великой княгини — это добрая попытка поддержать близкого человека в беде путем указания на его особую духовную высоту, особую по сравнению с ней.

1903 год. Письмо в траурной рамке направлено Елисаветой Феодоровной из Москвы ее родному брату, великому герцогу Гессен-Дармштадтскому Эрнсту Людвигу в очень печальные для него дни, когда умерла его восьмилетняя дочь: «Мой дорогой мальчик! Я с тобой всем своим сердцем и душой. Как ты себя чувствуешь? Я знаю, что твоя христианская вера и спокойствие дают тебе ту силу, которую не могут дать никакие утешительные слова. Но все же я хотела бы быть рядом с тобой на тот случай, если бы я могла помочь тебе чем-то в повседневных проблемах и делах. Каждый раз, когда я приближаюсь к тебе, мне кажется, я нахожу много такого, что я и сама чувствую. Мне не выпало на долю тех душевных тягот, которые вошли в твою жизнь. Но в то же время наши характеры в чем-то схожи. Только ты стоишь ближе к небесам, чем я. Я всеми силами стараюсь подняться, но опять соскальзываю… Горести очистили твою душу и сердце, которые всегда были, как у ребенка, но теперь стали совершенными. Сохрани это, мой дорогой мальчик.

…Ее земные заботы завершены, и она сейчас рядом со своим дорогим папой. Мира тебе, дорогая, покоя в Царстве Божьем, покоя тем людям, которые искренне любили тебя. Молимся за тебя и скорбим с тобою… Сохраняй свой „Солнечный сад», и пусть его лучи сияют всем рядом с тобой…

Все только и говорят и думают о тебе и посылают свои соболезнования.

Благослови тебя Господь.

Твоя любящая Элла»[196].

Сопоставляя фрагменты этого письма, легко убедиться, как высоко в духовном отношении стояла сама Елизавета Федоровна. Написание такого письма — вопрос на самом деле гораздо более сложный, чем это представляется на первый взгляд. Ведь нужно было найти самые тонкие, единственные в своем роде слова, чтобы облегчить состояние измученной души очень близкого и действительно очень хорошего человека.

4.2. Откровение о народной душе

Даже переживание личного горя никогда не позволяло Елисавете Феодоровне и Сергею Александровичу забывать о тех великих людях, которые защищали честь Отечества. Москва с огромным вниманием относилась к празднованию дня св. Георгия и особого почитания в этот день Георгиевских кавалеров как в масштабах столицы, так и непосредственно в генерал-губернаторском доме. Одно из таких событий состоялось 26 ноября 1903 г., в день кавалерского праздника св. Георгия Победоносца и полкового праздника 3-го драгунского Сумского Его Королевского Высочества Наследного Принца Датского полка. Праздник в городском манеже открылся церковным военным парадом. В параде участвовали по полуроте в 18 рядов от всех гренадерских полков, расположенных в Москве, по полуроте в 12 рядов от Троице-Сергиевского резервного, гренадерского и 13-го саперного батальонов, от 1-го Донского казачьего полка и от 1-й гренадерской артиллерийской бригады. Третий драгунский Сумской полк присутствовал здесь в полном составе со знаменами и штандартами. Кроме того, на праздник были приглашены имеющие эти знаки отличия дворцовые гренадеры и нижние чины Измайловской Николаевской военной богадельни, а также запасные и отставные нижние чины, проживающие в Москве. На церковном параде присутствовали также все кавалеры ордена св. Георгия, имеющие золотое оружие и знаки отличия военного ордена[197].

В 11 часов утра в манеж прибыла Ее Императорское Высочество Великая княгиня Елисавета Феодоровна и проследовала в ложу, украшенную цветами. Полковой командир Сумского полка преподнес ей роскошный букет цветов. Вскоре в манеж прибыли Их Императорские Высочества Командующий войсками Московского военного округа Великий князь Сергей Александрович и Главный начальник военно-учебных заведений Великий князь Константин Константинович.

После принятия рапорта от командующего парадом и обхода всех войск начался молебен св. вмч. Георгию Победоносцу при участии всех полковых священников, затем окропление знамен и штандартов святой водой. В Кремлевских казармах было предложено угощенье всем участникам парада.

В 19 часов в генерал-губернаторском доме великокняжеская чета устроила праздничный обед, на который были приглашены кавалеры ордена св. Георгия, воины, имеющие золотое оружие, и все офицеры 3-го драгунского Сумского полка. Обед был сервирован на 78 персон. Во время обеда играл оркестр Сумского полка, который исполнил следующую программу: марш под штандартом Зуза, увертюру «Граф Эссене» Меркаданте, вальс «Московская красавица» Мамонтова, «Норвежский танец» Грига, фантазию из оперы «Мефистофель» Бойто, испанскую серенаду Скотти, музыкальную картину «На бивуаке» Эйзенберга, попурри из «Пиковой дамы» Чайковского[198].

Образ георгиевского кавалера был близок великокняжеской чете не только потому, что Сергей Александрович за участие в Русско-турецкой войне был удостоен этой высокой награды, но и в силу прямого соотнесения символа Георгиевского креста с главной идеей Святой Руси.

«Высшая идея на земле, — писал в Дневнике за 1876 г. Ф.М. Достоевский, — лишь одна — идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные „высшие» идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из нее одной вытекают»[199].

Именно эта идея во все времена вдохновляла георгиевских кавалеров, которые чаще, чем кто-либо другой, заглядывал за таинственную грань жизни. Отстаивая честь Отечества в борьбе с его недругами, охраняя мир и покой родного очага, георгиевские кавалеры, объединенные узами долга, всегда исповедовали философию «всемирного боления за всех», ибо лишь одна она прокладывала путь к бессмертию души человеческой. Лишь с этой высокой меркой земной жизни мог согласиться русский человек — и не менее того.

Поэтому дух соборного единения воинов Руси всегда главным своим ориентиром имел любовь, но не месть или разрушение. Этот императив русского человека удивительно метко выразил Ф.И. Тютчев:

Единство, — возвестил оракул наших дней, —
Быть может спаяно железом или кровью.
Но мы попробуем спаять его любовью, —
А там увидим, что сильней.

В годы великой беды Святая Русь, забыв о сословных делениях и чинах, сражалась и умирала за Веру, Царя и Отечество, объединенная вокруг таких общезначимых символов, как образ святого великомученика Георгия Победоносца. С давних пор это имя было на Руси символом доблести и славы. Впервые в 1769 г. указом Екатерины II был учрежден орден св. Георгия, которым награждали исключительно за особые военные, а с 1855 г. — за боевые заслуги.

Размышляя над судьбами и заветами георгиевских кавалеров, Елисавета Феодоровна и Сергей Александрович обращали внимание на одну закономерность — глубочайшую взаимосвязь командиров и солдат, вне которой были бы невозможны победы русского оружия. Единение офицеров и солдат свидетельствовало о внутренней устойчивости русского воинства, о безграничном доверии солдата командиру, который был для первого не просто опытным военачальником, но человеком незаурядной храбрости и мужества. Не ожидая от командира ежедневного подвига, солдаты вместе с тем были уверены в том, что в критической, смертельной ситуации командир не уступит им в самоотверженности и абсолютном бесстрашии.

Великокняжеская чета постоянно уделяла большое внимание полкам, где они были шефами, офицерам и солдатам различных воинских подразделений. Для Елисаветы Феодоровны в течение всей ее жизни русское воинство было огромным полем милосердного духовного служения. В георгиевском кавалере Елисавета Феодоровна видела прежде всего яркую, сильную, неординарную личность.

Ведь добровольно положить свой живот за всех, пойти за всех на крест, на костер, как писал Ф.М. Достоевский, можно только при самом сильном развитии личности. И в этом смысле отношение к ордену св. Георгия Победоносца есть откровение о народной душе, о тайне этой души, есть свидетельство того, как и во что человек верует.

4.3. Феномен благотворительного базара

Одной из главных идей, с которой Великая княгиня Елисавета Феодоровна вошла в жизнь Москвы, была идея бескорыстного дарения. Раздумьями о духовной природе дарения она охотно делилась с единомышленниками, встречая в этом вопросе поддержку многих, открывая готовность людей к практическим шагам в области благотворительной деятельности. Еще в Петербурге Великая княгиня ввела в повседневную практику ряд убедительных форм благотворения, получивших развитие в Москве.

Объединяя людей, готовых к дарению, Елисавета Феодоровна обозначила особенности духовной природы дарения, которая всегда коренится в состоянии души, в наличии вполне определенной суммы качеств, обеспечивающих возможность постоянного бескорыстного делания.

Но как отличить дарение бескорыстное от дара с расчетом? Есть много критериев для определения верного ответа на этот вопрос. У Елисаветы Феодоровны был свой, наиболее для нее надежный критерий различения даров. Это тот ответ, который получала душа Великой княгини в молитве к Спасителю и Его святым последователям.

В XIX-XX вв. большое распространение в России получила такая форма дарения нуждающимся, как благотворительные базары. Встречая в дореволюционной прессе много репортажей о подобных базарах, проводимых Елисаветой Феодоровной, обратим внимание на один из них, ибо этот базар отличался невероятной масштабностью, многоплановостью и результативностью.

В московской прессе с 19 по 22 марта 1903 г. постоянно проходила информация об открытии в скором времени благотворительного базара. Инициатором базара была Великая княгиня Елисавета Феодоровна. Августейшая чета в числе первых сделала свой вклад в организацию базара. Пресса 21 марта сообщала, что среди вещей, пожертвованных Великой княгиней, обратил на себя внимание ящик для перчаток и дамских вещей, выполненный из сибирских камней. А Великий князь Сергей Александрович, кроме четырех ваз в помпейском стиле и серебряной трости в футляре, пожертвовал фарфоровую вазу для цветов и фарфоровое блюдо с рисунками[200].

Этот роскошный благотворительный базар открылся 22 марта 1903 г. в залах Благородного собрания в присутствии августейшей четы. Но Елисавета Феодоровна, волнуясь об устройстве базара, приехала туда еще днем, пробыла там довольно долго, чтобы лично наблюдать за подготовкой к открытию.

Их Высочества, прибыв в Благородное собрание в 7 часов 20 минут, обошли все павильоны, беседовали со всеми устроителями базара. Обходя павильоны, Их Высочества приобрели многие вещи. Ровно в 8 часов вечера Великая княгиня встала к столу в своем павильоне, и тогда в здание Благородного собрания был открыт доступ публики.

Открытие базара отмечалось парадностью и торжественностью. Все дамы были в вечерних туалетах, мужчины — во фраках и мундирах. Залы Дворянского собрания были залиты ослепительным светом, поражали многообразием красок и затейливыми украшениями.

На столе Великой княгини Елисаветы Феодоровны находилась масса вещей, выполненных лично Ее Императорским Высочеством — расписанные пасхальные яйца, небольшие акварельные рисунки, вышитые подушечки. Кроме вещей, сделанных Елисаветой Феодоровной, на ее столе продавались абажуры, веера, картины, пасхальные яйца-брелоки и т. д.

В правом углу, под японским зонтом, располагался стол графини М.П. Белевской, где продавались исключительно дамские зонты. Правее — стол графини Менгден и княгини З.Н. Юсуповой, где продавались духи и всевозможная парфюмерия. Далее — уголок, устроенный B.C. Ершовой и госпожой Загоскиной, продававших самые разнообразные вещи; рядом — павильон Сергиевского дома трудолюбия, устроенный, в связи с отсутствием А.Н. Стрекаловой, М.А. Геннерт. В этом павильоне очень эффектны были огромные фонари, скрывавшиеся под букетами гигантских роз[201].

Серию киосков по другую сторону портрета Государя Императора открывал сталактитовый грот княгини Салтыковой-Головкиной, где бойко выуживали золотых рыбок с выигрышами. Рядом — павильон в виде колоссальных размеров расписного яйца, где М.В. Каткова продавала пасхальные яйца. В угловом павильоне, среди обстановки, создававшей впечатление ночи, светились мелкие огни-светлячки — здесь буфет, где торговали М.К. Морозова, Е.К. Вострякова, B.C. Морозова и Л.Г. Щукина. Середина прохода в буфетный зал была занята павильоном кустарных изделий Е.П. Ермоловой, украшенным эскизом Васнецова. Наконец, крайний угол левой стороны был занят китайской беседкой, в которой С. и А.И. Прове продавали чай. Далее, в павильоне Е.П. Ивановой-Луцевиной продавались майоликовые изделия. Отличалось стилевое изящество павильона empire, в котором княгиня СИ. Голицына и фрейлина М.И. Ермолова продавали картины и другие художественные работы, а также свои художественные вышивки. В этот павильон художники В.М. и A.M. Васнецовы, Виноградов, Переплетчиков, Дурманов, В.Д. Поленов, Пастернак, Кув-шинникова, Язучевский, Юон, Градовский и другие пожертвовали свои картины. Была пожертвована и картина покойного Левитана. Изящной простотой отмечено оформление павильона С.Н. Глебовой и С.С. Треповой, где продавались преимущественно курительные принадлежности, гравюры и фотографии. Далее размещались столы графини А.А. Ол-суфьевой, продававшей искусственные цветы, вазы и т. п., а рядом — Е.Н. Струковой, у которой можно было приобрести художественные рамки.

В центре зала под пальмами, в окружении живых цветов разместились 4 стола: за одним супруга губернского предводителя дворянства княгиня А.В. Трубецкая продавала цветы, за другим — супруга губернатора М.Н. Кристи, графиня Е.Н. Клейнмихель и А.С. Сабурова продавали дорожные вещи и парфюмерию, за третьим госпожа Иваненко продавала портреты и рамки и, наконец, за четвертым Е.П. Бутурлина — письменные принадлежности[202].

В боковых залах разместились: деревня и дуб с сюрпризами княгини О.В. Волконской; два зала аллегри; в «новом стиле» убранный Гагаринский зал, в котором А.Г. Подгорецкая продавала мебель, блузы и кустарные изделия, и, наконец, угловой зал, где М.Ф. Якунчикова среди убранства старорусского стиля продавала тоже кустарные изделия.

В буфете с одной стороны В.В. Дараган и С.Ф. Плещеева продавали различные вещи, тут же разместили бриллианты «Тэт», а с другой стороны в буфете продавали М.П. Соболева и жены офицеров.

На открытие базара собрался весь высший свет Москвы. В этот день здесь было 1708 взрослых и 30 детей. Торговля шла очень бойко. Огромное количество людей находилось возле павильона аллегри, где было приобретено более 12 тыс. билетов. В момент открытия аллегри одной даме весьма повезло. Приобретя билет № 47, она выиграла рояль фирмы Шредер. Некто выиграл лошадь по имени Петрушка, но тут же вернул ее в фонд аллегри.

Около стола Ее Императорского Высочества постоянно находилось множество публики. Все хотели приобрести что-либо из рук Великой княгини, которая очаровывала всех своей любезностью и обходительностью. Общая сумма выручки только за 3 часа достигла 29 870 руб. 62 коп. — большой для того времени суммы. В 11 часов вечера звонок возвестил о закрытии базара, и лишь тогда Их Высочества отбыли в генерал-губернаторский дом[203].

И на второй и на третий день базара интерес к этой массовой благотворительной акции не угасал. Как и прежде, все стремились к столу Великой княгини, желая получить что-нибудь на память из ее рук. На столе Ее Высочества, наряду с художественными предметами, было много недорогих вещей для подарков, ценой от 20 коп.

26 марта 1903 г. «Новости дня» сообщали о том, что накануне в 10 часов вечера закрылся благотворительный базар, устроенный Ее Императорским Высочеством Великой княгиней Елисаветой Феодоровной. Результат базара оказался блестящим. В последний день базар посетило 6113 человек и было выручено 25 698 руб. 30 коп. Всего же за 4 дня базара выручка достигла внушительной суммы — 103 085 руб., которые, как предполагалось, будут распределены Ее Императорским Высочеством между городскими попечительствами о бедных и другими благотворительными организациями. Общее число посетивших базар взрослых и детей — 14 000 человек. На базаре 1899 года было 10 733 посетителя, а сумма выручки достигла тогда 100 571 руб. 37 коп.

Когда был дан сигнал к закрытию базара, публика удалилась, а Их Высочества и устроители остались при своих павильонах. Великая княгиня обошла все павильоны и благодарила за содействие доброму делу. Супруга губернского предводителя дворянства княгиня А.В. Трубецкая преподнесла Великой княгине от всех дам-устроительниц цветы.

Все павильоны, киоски были сфотографированы М.И. Грибовым[204].

Чем же становились для Москвы подобные благотворительные акции Великой княгини? Эти акции в первую очередь помогали формированию в столичном бытии устойчивых нравственных стереотипов, с которыми люди все в большей степени соотносили поступки своей повседневной жизни. Многие начали осознавать дар как явление, наполняющее поведение и деятельность человека, а порой и заключающее в себе смысл бытия.

Нельзя не видеть и другую сторону, определяющую значимость подобных акций. Благотворительный базар стал настоящим праздником для москвичей. А для Великой княгини это была борьба за искусство совместного бытия разных людей в обстановке эстетики, многообразия малых локальных миров во главе с людьми, оставившими достойный след в отечественной культуре.

Благотворительный базар ярко выражал также стремления Великой княгини направить в социально полезное русло коллективную гражданскую активность дворян и купечества. Елисавета Феодоровна понимала всю сложность этой задачи. Ведь нужно обладать большим авторитетом и тонкой душей, чтобы пробудить дремлющие в человеке добрые чувства. Взгляд, жесты, речь Великой княгини, ее повседневное поведение вызывали безграничное доверие, красноречиво свидетельствовали о достойном употреблении собранных средств на дела благотворения.

Каждый базар, коих в бытность Елисаветы Феодоровны было множество, имел свой собственный индивидуальный облик, свою конкретную цель, культивировал ценность личной коллекции продаваемых товаров, которые выделяли их владельца как человека определенных эстетических предпочтений, разнообразных вкусов. Каждый новый базар содействовал пробуждению творческой мысли в наиболее культурном слое общества, помогал занять свое неповторимое место в исторической эволюции этого вида благотворения.

Следует заметить и то, что каждый благотворительный базар выявлял основной культурный фон эпохи, ее центральные темы и пристрастия. Строгий стиль и изящество одних предметов соседствовали с яркостью других, образуя несколько разных смысловых стержней базара.

Когда базар закрывался и его покидал последний посетитель, все ждали приближения к каждому павильону Великой княгини. Это был достойный повод для расточения сдержанных комплиментов. Елисавета Феодоровна подыскивала для каждого утешительное слово, которое становилось духовным подарком, давало дополнительный импульс в повседневной жизни.

4.4. Дружба с творческой интеллигенцией Москвы

Жизнь великокняжеской четы, особенно в тот период, когда Великий князь Сергей Александрович был назначен генерал-губернатором Москвы, отмечена дружбой с выдающимся русским историком Иваном Егоровичем Забелиным, фактическим создателем первого национального Исторического музея, председателем которого после воцарения Александра III стал Великий князь Сергей Александрович.

Дневник И.Е. Забелина, являясь достоверным свидетельством своего времени, вызывает в памяти образы великокняжеской четы, осознанно и целенаправленно содействующей сохранению и приумножению национального исторического наследия. Записи выдающегося русского историка выявляют существенную сторону бытия великокняжеской четы — превращение принципов отношения к истории России в норму повседневной деятельности. Примечательны в этом отношении свидетельства И.Е. Забелина об участии Великого князя Сергея Александровича и его супруги в работе подготовительного комитета X Археологического съезда, в изучении планов старого дворца в Кремле и организации раскопок в его подземной части. Проводились постоянные консультации с И.Е. Забелиным о приобретении и дарении Историческому музею различных экспонатов (древних монет, крестов, икон, старинного оружия). Важным свидетельством этого сотрудничества являются постоянные отчеты И.Е. Забелина перед Великим князем о работе Исторического музея, оказание помощи в открытии Екатерининского, Владимирского, Суздальского и других залов.

Самые доброжелательные отношения Ивана Егоровича Забелина с Великим князем и Великой княгиней, полное доверие к его профессиональной компетенции, историко-культурному чутью открывали значительные возможности в оборудовании и расширении фондов Исторического музея. Дневник Забелина свидетельствует о живом интересе Великого князя к новым поступлениям в музей и перспективам развития этого уникального очага отечественной культуры. В ходе постоянных встреч Великий князь неоднократно предлагал историку совместные поездки по городам России для приобретения новых экспонатов в музейную коллекцию, приглашал отдохнуть в Петербурге или Крыму. Великий князь с радостью откликнулся на предложение Забелина украсить стены музея акварельными рисунками, отражающими особенности быта людей в каждую историческую эпоху.

Иван Егорович неоднократно подчеркивал редкую тактичность и доброжелательность великокняжеской четы по отношению к нему. Выдающийся историк Москвы постоянно ходатайствовал о защите собраний архивов московских коллекционеров, о помещениях для хранения этих архивов, о качестве приобретаемых экспонатов, о награждении сотрудников музея и жертвователей коллекций и почти всегда находил понимание у Великого князя.

На основе обустройства Исторического музея углубляется, приобретает новый масштаб выставочная деятельность. Особое внимание великокняжеской четы привлекает выставка исторических картин в марте 1895 г., где было представлено 40 картин, большое количество рисунков и скульптур. Среди художников — Семирадский, Сведомский, Карелин, Сергеев, Шаховской и др. Через год Сергей Александрович и Елисавета Феодоровна вновь участвуют в открытии выставки живописи, рисунков, декораций к спектаклям на исторические темы. Среди произведений — рисунки В. Верещагина по истории русского государства от Рюрика до Александра II, копии фресок XII, XVI и XVII вв., картины больших размеров Г.И. Семирадского, П.А. Сведомского, СЮ. Жуковского. Один зал был посвящен русскому декоративному искусству[205].

Огромный интерес москвичей вызвала так называемая французская выставка, которую посетили Сергей Александрович и Елисавета Феодоровна. Здесь особое внимание привлекали к себе экспонаты, связанные с визитом русского Императора в 1894 г. во Францию и с посещением французскими кораблями Кронштадта в 1891 г.

В 1898 г. интерес Сергея Александровича и Елисаветы Феодоровны вызвала выставка Московского общества любителей художеств, где Великий князь приобрел «Христову невесту» М.В. Нестерова и этюд С. Виноградова «Подпасок», а Великая княгиня — этюд П. Левченко «Около хаты». В одном из залов привлекла к себе пристальное внимание модель памятника М.А. Чижова Императору Александру III.

Событием того же года стала выставка картин Петербургского общества художников, которую посетила великокняжеская чета. На выставке было представлено 456 картин, среди которых выделялась картина Г.И. Семирадского «Христианская Цирцея в цирке Нерона» — плод десятилетнего труда художника.

Ныне хорошо известно личное участие Великого князя и Великой княгини в организации и проведении выставки произведений старины в Строгановском училище в апреле 1901 г., где были представлены экспонаты из собраний Сергея Александровича и Елисаветы Феодоровны, принцессы Елены Георгиевны Альтенбургской, княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой и других коллекционеров.

Огромное внимание генерал-губернатора Москвы и его августейшей супруги в декабре 1902 г. привлекла выставка 36 художников в Строгановском училище. Среди участников выставки были В.М. Васнецов, A.M. Васнецов, Л.О. Пастернак, К.А. Коровин, А.П. Рябушкин, В.В. Переплетчиков, СВ. Малютин, СА. Коровин, И.С. Остроухов, СВ. Иванов, Н.В. Дом-кин, О.Е. Браз, А.Е. Архипов, А.С. Степанов, К.Ф. Юон и др.

27 декабря в три часа дня Их Императорские Высочества посетили эту выставку. В вестибюле их встречал директор Строгановского училища Н.В. Глоба и художники. К.А. Коровин преподнес Великой княгине Елисавете Феодоровне букет ландышей. Их Высочества, в сопровождении свиты, среди которой находились гофмейстерина графиня А.А. Олсуфьева и состоявший при Его Высочестве генерал-лейтенант М.Г. Степанов, внимательно осмотрели все экспонаты выставки, посетив каждый зал[206].

Затем они направились на третий этаж училищного здания, где была размещена выставка ученических работ Строгановского училища. Объяснения по поводу выставленных работ давал директор. Их Высочествам было очевидно, что училище успешно развивается. Они обратили особое внимание на те работы, которые введены в ученических мастерских только в текущем году[207].

«Новости дня» сообщали о большом успехе выставки. До 3 февраля здесь побывало 8500 человек. Было приобретено множество картин художников[208].

22 декабря 1902 г. Великий князь Сергей Александрович и Великая княгиня Елисавета Феодоровна посетили выставку картин журнала «Мир искусства». Августейшие посетители были встречены художником В.А. Серовым и распорядителями выставки[209].

16 декабря 1903 г. Великая княгиня Елисавета Феодоровна посетила устроенную в залах Исторического музея выставку исторических предметов, где она подробно знакомилась с экспонатами выставки, которая продолжала пополняться редкими предметами, представляющими значительный интерес[210].

В течение всей жизни Великая княгиня Елисавета Феодоровна с почтением и вниманием относилась к творчеству художников. Одним из таких знаков внимания было посещение ею 30 декабря 1904 г. выставки картин И.Л. Калмыкова, А.И. Чиркова и оригинальных открыток русских художников, устроенную в доме страхового общества «Якорь» на Петровке. Доход от этой выставки предполагалось передать на нужды Иверской общины Красного Креста, высоким покровителем которой была Великая княгиня. Елисавета Феодоровна прибыла на выставку 30 декабря 1904 г. в сопровождении фрейлины Васильчиковой. Великую княгиню встретил художник И. Калмыков и другие устроители выставки, а также попечительница общины Е.П. Иванова-Луцевина. Великая княгиня в беседе с И.Л. Калмыковым выразила восхищение по поводу прекрасной выставки. Она приобрела картины А. Чиркова «Летнее утро» и И. Калмыкова «Волга», а также несколько художественных открыток Н.Н. Ивановой-Луцевиновой и A.M. Нечаева[211].

Многообразны были художественные пристрастия и предпочтения Великой княгини. Обладая редкой способностью видеть мир во всем его многообразии, Елисавета Феодоровна с присущим ей благородством и благодарностью откликалась на разные стили и жанры предлагаемых для просмотра работ. Ее необычайно чуткое отношение к художникам становилось добрым стимулом в их дальнейшей творческой судьбе, созидая прочные звенья, способные соединить Великую княгиню и ее бескорыстных помощников в многообразном деле благотворения.

В основе многогранной работы Великой княгини с художественной интеллигенцией всегда лежала память об идеальном значении духовных ценностей для будущего развития культуры. Но культурное наследие, даже самое богатое и совершенное, никогда не было для Елисаветы Феодоровны объектом накопительства. Посещая мастерские и выставки художников, она стремилась увидеть, в какой мере работа художника способна включить целый мир в полноте его сущности и красоте; в какой мере картина становится откликом страдающей, ищущей душе. Она с сожалением смотрела на творчество художника, когда его профессионализм развивался в отрыве от жизни души. Самый большой отклик Великой княгини находили картины, где получала достойное отражение духовная ткань мира, которая становилась средством духовного целительства.

Многоцветье эстетических вкусов эпохи вызывало интерес Елисаветы Феодоровны, но наиболее привлекательными для нее были те работы, культурная миссия которых была направлена на собирание человека и великой Руси.

В многообразной деятельности Великой княгини в роли хозяйки города нельзя обойти молчанием организацию ряда благотворительных конкурсов, в частности Московских праздников цветов, первый из которых состоялся 20 мая 1901 г., свидетельствуя о высоком художественном вкусе Елисаветы Феодоровны, о ее желании наполнить мир радостью. Праздник был не просто прекрасным зрелищем для москвичей и гостей столицы, поскольку весь сбор немалых средств поступил на благотворительные нужды. Подготовкой праздника занимался специальный комитет во главе с гофмейстером Высочайшего двора действительным статским советником Н.А. Жедринским. Местом проведения праздника был избран беговой круг (ныне Московский ипподром на Беговой улице). Праздничный спектакль разделялся на две части: выезд экипажей, соревновавшихся в изысканности и красоте цветочного убранства, и «битву» цветов.

В 3 часа 45 минут 20 мая звуки Преображенского марша возвестили о прибытии двух экипажей Их Высочеств. Первый экипаж был богато украшен ландышами и белыми лилиями. Второй, в котором находилась Елисавета Феодоровна, был убран голубыми лентами, розами, незабудками и белыми лилиями. За великокняжескими экипажами ехал «детский тарабанчик», запряженный парой пони, убранный зеленью, сиренью и незабудками. Правил экипажем маленький кадет, а маленькая девочка с корзиной цветов бросала букетики в публику, которая отвечала ей тем же.

Другие экипажи тоже были оригинально оформлены: одни — сплошь в белых ромашках, другие — в желтых полевых цветах, третьи — буквально укрыты фиалками. Все искусно оформленные экипажи — победители конкурса получили премии в виде разноцветных шелковых флагов из рук Великой княгини.

Такой же необычный праздник состоялся 22 мая 1902 г. Игру взрослых продолжили дети. Летом 1904 и 1905 гг. для маленьких москвичей, проводивших все лето в городе, в Зоологическом саду был организован детский цветочный праздник, в котором участвовали элегантно одетые дети, восседавшие в новых экипажах, кабриолетах, колясках, запряженных пони, осликами, зебу и козликами, украшенными гирляндами цветов.

Позже в силу определенных обстоятельств в Москве прекратились цветочные праздники, но они оставили неизгладимый след в памяти взрослых и юных москвичей[212].

Московский праздник цветов свидетельствовал о своеобразной романтической находке в жизни города. Это был небольшой фрагмент бытия как отражения доброго культурного начинания в напряженное время, когда бездумно-радостное скольжение по волнам полного отдохновения было остро необходимо людям. Целый ряд фрагментов праздника отличался высоким эстетическим совершенством, а иногда и стилистическим единством, когда живой природный материал находил отклик в богатом воображении самодеятельного художника.

Внимание Елисаветы Феодоровны к праздничной стороне жизни в ее сочетании с благотворением проистекало из особенностей ее понимания культуры. Страшнее всего для нее была остановка в развитии культуры и ее специализированных сфер, разрыв с общемировой традицией, понимание культуры лишь как состояния, но не процесса. Она всегда стремилась прийти вовремя на помощь новому явлению в культуре. Ведь культура, чтобы оставаться культурой, должна непрерывно развиваться, быть в движении к новым формам и смыслам. Это было абсолютно очевидно ей, как человеку, привыкшему всю жизнь духовно питаться от благодатной почвы культурного наследия в его многообразии.

4.5. Музыка в жизни великокняжеской четы

«Московские церковные ведомости» сообщали, что 20 апреля 1903 г. в Городском манеже в присутствии генерал-губернатора и его супруги состоялся грандиозный духовный концерт под управлением B.C. Орлова, в котором приняли участие все духовно-певческие хоры Москвы (количество участников — более 2 тыс. человек).

На концерт прибыл митрополит Московский Владимир, представители духовенства.

Концерт начался пением «Ис полла эти, деспота», затем были исполнены «Ангел вопияше» и «Тебе поем» Кастальского, «Херувимская» старосимоновского распева, «Тебе одеющагося» Турчанинова и др. Двухтысячный хор пел великолепно, B.C. Орлову после первого отделения был поднесен роскошный венок с надписью «Глубокоуважаемому B.C. Орлову от благодарных членов Певческого общества».

Концерт закончился пением народного гимна «Боже, царя храни», который по требованию публики был повторен несколько раз.

Их Императорские Высочества находились в зале до окончания концерта и, простившись с присутствовавшими, отбыли в генерал-губернаторский дом[213].

Огромное внимание великокняжеской четы к церковному духовному пению побудило генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича в следующем, 1904 г., издать распоряжение о собирании и представлении самых точных сведений о существующих в Москве частных духовно-певческих хорах, сообщить о тех правилах, которыми они руководствуются в своей деятельности. При этом канцелярия Великого князя попросила прислать экземпляр правил, составленных Наблюдательным советом при Московском Синодальном училище церковного пения[214].

Это свидетельствовало о той серьезности, с какой Великий князь и Великая княгиня относились к столь значимому явлению, как церковное пение, считая его общегосударственным, общемосковским делом самого первого уровня.

Такое отношение к лучшим хоровым коллективам начало укрепляться у Елисаветы Феодоровны и Сергея Александровича в конце 90-х гг. XIX в. Еще в мае 1890 г., до переезда в Москву, заведующий Двором Великого князя Сергея Александровича уведомил директора Синодального училища СВ. Смоленского, что Великая княгиня Елисавета Феодоровна в январе два раза на Археологическом съезде с удовольствием слушала Синодальный хор и «любовалась замечательною стройностью пения, прекрасными голосами и истинно музыкальным исполнением»[215]. После майского концерта 1890 г. она удостоила исполнителей подарками — С.В. Смоленского перстнем с алмазом, B.C. Орлова — булавкой с жемчужиной, а каждый певчий получил по 200 руб. Впоследствии Синодальный хор неоднократно принимал участие в благотворительных концертах, которые организовывала Великая княгиня[216]. В одном из писем 5 сентября 1894 г. духовного композитора А.В. Никольского сообщается о службе по случаю именин Великой княгини. «Пели мы. Я хоть немного был утешен… Так бы и слушал! Что хорошо, то хорошо»[217].

Настоящим экзаменом для Синодального хора был неожиданно назначенный на 21 апреля 1900 г. концерт в доме московского генерал-губернатора, где присутствовал сам Государь Император, которому был представлен С.В. Смоленский.

В беседе после первого отделения концерта вспомнили, что Государю очень нравилось духовное произведение П.И. Чайковского «Был у Христа младенца сад». Но эту вещь хор не пел последние 6-7 лет. Быстро достали ноты. И пока Великий князь Сергей Александрович занимал Государя беседой, хор успел подготовиться и отлично исполнил эту вещь.

Еще до этого концерта Император прослушал всю обедню в Вербное воскресенье и еще один концерт духовной музыки в храме Спаса за Золотой решеткой[218]. Великокняжеская чета была счастлива доставить такую радость Николаю II.

Весьма значительны по своему воздействию на духовный мир Великой княгини Елисаветы Феодоровны были церковные службы в Большом Успенском соборе, посвященные «царским дням», т. е. дням рождения или именин различных представителей династии Романовых. Форма и содержание этих традиционных служб, часто возглавляемых Митрополитом Московским, внушали тонкой душе Великой княгини глубокое уважение к устоям рода, укрепляли чувство ответственности перед Москвой и Россией.

В 1902 г., например, отмечались дни тезоименитства Императрицы, день рождения Государя Императора, тезоименитство и день рождения Великого князя Сергея Александровича, тезоименитство вдовствующей императрицы Марии Федоровны, тезоименитство Великой княгини Елисаветы Феодоровны.

На этих богослужениях присутствовали официальные чины Москвы: генерал-губернатор, командующий войсками Московского военного округа, предводитель московского дворянства, высшие сановники. Среди молящихся в Успенском соборе в «царские дни» всегда можно было встретить Великую княгиню Елисавету Феодоровну с ее помощницей Варварой, Великого князя Иоанна Константиновича с братьями (дети Великого князя Константина Константиновича).

Многие военные на службах в «царские дни» были в парадных мундирах, с орденами и при холодном оружии[219]. Когда по окончании молебна они подходили к кресту, то раздавался звон шпор и шпаг. В это время Синодальный хор, как правило, исполнял концерт Бортнянского. Во время этих служб военные стояли с левой стороны, гражданские и от ставные военные — справа. Среди них почти всегда находился генерал от кавалерии, сын поэта — Александр Александрович Пушкин, невысокого роста, стройный, седой, в очках с золотой оправой, очень похожий на отца[220].

Традиционные службы в Успенском соборе, празднования значимых общегражданских событий, чтения в генерал-губернаторском доме, которые блистательно проводил выдающийся русский историк В.О. Ключевский, — все это и многое другое свидетельствовало об особом отношении великокняжеской четы к отечественной истории.

В силу того что Великая княгиня была музыкально одаренным человеком, ей доставляло большую радость входить в состав Почетных попечителей Московского филармонического общества, которое 29 ноября 1903 г. праздновало 25-летие своего существования. В состоящем при Обществе Музыкально-драматическом училище обучалось 6828 человек, юс них стипендиями пользовались 1472 студента. В дни юбилея в училище обучалось более 470 человек, среди них 62 стипендиата.

В день юбилея 29 ноября Московское филармоническое общество, состоявшее под августейшим попечительством Великой княгини, созвало на свой праздник множество почетных лиц столицы, представителей музыкально-театрального мира и многих выпускников Музыкально-драматического училища. Среди высокопоставленных лиц находились гофмейстерина Великой княгини графиня А.А. Олсуфьева, помощник генерал-губернатора, гофмейстер Высочайшего двора А.Г. Булыгин, московский губернатор Г.И. Кристи, управляющий канцелярией генерал-губернатора, церемониймейстер Высочайшего двора А.А. Воронин, московский обер-полицмейстер Его Величества генерал-майор Д.Ф. Трепов и другие должностные лица.

В третьем часу дня в помещение Музыкально-драматического училища прибыли Их Императорские Высочества Великий князь Сергей Александрович, Великая княгиня Елисавета Феодоровна и Великий князь Константин Константинович. Августейшие особы были встречены представителями дирекции Общества и Попечительского совета, председатель которого Л.Г. Лукутина преподнесла Великой княгине роскошный букет из живых цветов[221].

Далее в одном из помещений училища был совершен благодарственный молебен законоучителем протоиереем Су-ходским при пении Губонинской капеллы.

После молебна все перешли в концертный зал, где Великий князь и Великая княгиня заняли места за столом на сцене. Председатель дирекции гофмейстер Высочайшего двора Н.А. Жедринский произнес речь по поводу празднуемого события, которое являлось весьма знаменательным в жизни Московского филармонического общества и состоявшего при нем Музыкально-драматического училища. Далее князь Г.Д. Волконский прочел исторический очерк об училище и обществе. Различные депутации поднимались на сцену для поздравления общества и училища. Затем — шампанское, фрукты, чай, добрая беседа августейшей четы с деятелями общества и училища. Великая княгиня осталась до конца на следовавшем затем ученическом утре.

Филармоническое общество, попечительницей которого в течение ряда лет была Елисавета Феодоровна, становилось все более оригинальным источником собирания творческих сил России. Оно было предметом постоянной заботы Великой княгини о сохранении некоторых ценных черт музыкальной и театральной культуры страны. Создатели общества, формируя его концептуальные положения, которые принимались за исходные, способствовали преодолению неполноты знания об отдельных фрагментах музыкального искусства. Общество, становясь средоточием культурной жизни Москвы, помогало яснее видеть достоинства и недостатки в этой значимой деятельности.

4.6. Контакты Великой княгини с дирекцией императорских театров

Скупые строки газет начала XX в., разумеется, не могли передать меры включенности Великой княгини в повседневную жизнь Филармонического общества. Объемное видение этой меры открывалось со страниц воспоминаний, дневников выдающихся деятелей культуры того времени. В их ряду особое место принадлежало К.С. Станиславскому и В.И. Немировичу-Данченко. «Елисавета Феодоровна любила театр, — писал Владимир Иванович, — привязалась к моим школьным спектаклям, конфузливо старалась бывать даже на моих простых классах. Отношение к ней в московском обществе было хорошее… »[222].

Ценным представляется тот факт, что В.И. Немирович-Данченко не только осознавал судьбоносную роль Великой княгини в развитии его профессионального дела, но хорошо ощущал те экономические рычаги, без включения которых сохранить молодые ростки творческого начинания было бы очень трудно.

Прежде всего, он отмечал огромную роль московского генерал-губернаторства в жизни России: Петербург считался мозгом России, а Москва — сердцем. Помимо административных и военных ресурсов, здесь сосредоточились два крупных социальных пласта — дворянство и купечество. Первый беднел, второй — все глубже вторгался в народную жизнь. Эти два социальных пласта, подчеркивал В.И. Немирович-Данченко, относились друг к другу с внешней любезностью и скрытой враждой. На стороне первых была родовитость, на стороне вторых — капитал[223].

Чтобы придать московскому генерал-губернаторству больше престижа, Александр III назначил на эту должность Великого князя Сергея Александровича, что весьма обрадовало дворянство.

Раза два в год генерал-губернатор должен был давать большой прием московскому обществу. «В эту зиму Великая княгиня задумала вместо обычного раута дать в своем доме спектакль, в котором бы участвовали любители из высшего общества. Ей очень нравился спектакль Алексеева „Потонувший колокол», она смотрела его чуть ли не два раза. То ли она прослышала об устанавливающихся между мной и Алексеевым близких отношениях, то ли это было случайно, но она просила как раз его — Алексеева и меня помочь ей в этом спектакле. Заниматься любительским великосветским спектаклем у нас, разумеется, не было никакой охоты, но отказаться было невозможно»[224]. Спектакль вышел очень удачным и оказался весьма значимым для будущего театра.

Однако развитие театра тормозилось отсутствием денег, что в свою очередь ставило под вопрос развитие училища. В.И. Немировичу-Данченко было очевидно, что школа без театра — явление бесполезное, ибо воспитанники должны расти при театре, получать здесь первую сценическую практику. Немирович-Данченко принял твердое решение — если в этом году ему не удастся создать театр, свою затею со школой он оставит. Замысел он высказал директорам филармонии, но к данному заявлению они отнеслись равнодушно.

Как-то во время посещения Великой княгиней училища кто-то из директоров сказал ей, что все в школе хорошо, но есть только одна небольшая неприятность — Немирович покидает школу. На это Великая княгиня решительно возразила, сказав, что она не может представить себе училища без Немировича[225].

Этого было достаточно, чтобы все круто изменилось — развитие училища и подготовка к открытию театра с помощью ряда купцов решительно двинулись вперед.

С деятельностью Филармонического общества была тесно связана работа дирекции Императорских театров конца XIX — начала XX в., возглавляемой в те годы В.А. Теляковским. Служебные дневники Владимира Аркадьевича содержат много ценных материалов, касающихся покровительства Елисаветы Феодоровны деятелям культуры Москвы.

Покровительство августейшей четы проявлялось в разных формах: создание убежища для театральных деятелей, подготовка бенефисов выдающихся актеров, организация благотворительных концертов для учащихся школ, для Иверской общины Богоматери, материальная помощь для оборудования театров, поддержка съездов Театрального общества, доброжелательная оценка новых спектаклей и музыкальных концертов.

Внимательное чтение дневников В.А. Теляковского создает удивительную картину постоянного доброжелательства августейшей четы по отношению к индивидуальным судьбам и коллективной жизни творческих объединений. Так, стремясь сохранить силы оперного оркестра, Великая княгиня Елисавета Феодоровна 2 января 1898 г. освободила оркестрантов от повседневного репетиционного труда ради новогоднего концерта[226]. В свою очередь Великий князь дал обязательство похлопотать о пенсии актрисы Садовской с 1899 г (т. е. при назначении пенсии засчитать два года ее службы — 1879 и 1880 без жалования)[227].

Непросто складывались отношения августейшей четы с Ф.И. Шаляпиным. С одной стороны, бесспорная творческая одаренность артиста вызывала всеобщее признание и у Императорского двора, и у массы людей. Не мог не считаться с этим и генерал-губернатор Москвы. Так, 22 апреля 1900 года Шаляпин и Собинов были приглашены вечером в генерал-губернаторский дом, где пели в присутствии Государя Императора и Государыни Императрицы. Оба удостоились высочайшего одобрения и похвал от царственных особ[228].

Вместе с тем неоднократно Ф.И. Шаляпин подводил театр и даже таких людей, как Елисавета Феодоровна. В частности, 2 сентября 1900 г. граф Менгден по телефону передал из Ильинского Теляковскому просьбу Елисаветы Феодоровны: в пятницу, 8 сентября, дать в Большом театре «Фауста» с Шаляпиным, так как оперу эту очень хотела бы слышать Великая княгиня Мария Павловна, которая проездом будет в Москве. В «Московских ведомостях» на следующий день было опубликовано объявление, что по просьбе Великой княгини Елисаветы Феодоровны и Великой княгини Марии Павловны в Большом театре пойдет «Фауст». Однако, подчеркивалось в газете, Шаляпин 8 сентября не пел, как и 4 сентября в «Русалке», что не мешало ему гулять по Кузнецкому мосту. Газета выразила сожаление относительно того, что выдающийся певец может так же легко потерять любовь публики, как и приобрел ее[229].

Великая княгиня Елисавета Феодоровна была огорчена этим фактом, а Великий князь возмущен. По поводу отношения Сергея Александровича к Шаляпину сам Великий князь высказывался довольно резко. «Он (Сергей Александрович. — И.К.) знал, — пишет Ф.И. Шаляпин, — что я друг «презренного босяка» Горького и вообще считал меня кабацкой затычкой»[230].

Великий князь действительно очень не любил некоторых черт в поведении выдающихся людей. Именно по этой причине он в течение нескольких лет препятствовал Шаляпину в получении звания солиста Его Императорского Величества. Лишь в 1909 г. во время гастролей в Брюсселе артист неожиданно получил от Теляковского поздравительную телеграмму по случаю присвоения ему этого высокого звания, о чем в течение ряда лет ходатайствовал Теляковский[231].

Самое искреннее участие принимала августейшая чета в торжественных событиях в жизни знаменитых актеров. Таков был бенефис Надежды Михайловной Медведевой в «Царе Борисе». Театр был полон. Праздник длился с 7 вечера до 2 часов ночи. Все это время Великий князь и Елисавета Феодоровна присутствовали в театре. Н.М. Медведева была обрадована подаренному ей посоху и благодарила Великого князя за ценный подарок — золотой ковш с эмалями. В этот вечер в связи с юбилеем Надежде Михайловне было пожаловано звание солистки Его Императорского Величества и соответствующий почетный знак.

В антракте после второго действия Великий князь и Великая княгиня пригласили ряд лиц пить чай, который разливал сам Сергей Александрович. Говорили об игре артистов, которая очень понравилась. Великий князь особо отметил игру актеров Южина и Остужева[232].

30 ноября 1900 г. Елисавета Феодоровна присутствовала в Малом театре на представлении «Выгодное предприятие» по случаю бенефиса актрисы Лешковской. Великий князь по болезни отсутствовал. Спектакль вызвал самый добрый отклик со стороны Великой княгини. Следует заметить, что добрые слова адресовались Елисаветой Феодоровной не только главной виновнице торжества, но и другим актерам. В этот раз Великая княгиня осталась очень довольна игрой молодых актеров Юдиной и Васенина. Театр был полон[233].

Через несколько дней Елисавета Феодоровна присутствовала в Большом театре на представлении «Зимней сказки» и дивертисмента. Этот спектакль в пользу убежища, о чем так заботилась августейшая чета, дал исключительно полный сбор. Через несколько дней генерал-губернатор и его супруга восхищались постановкой «Дон-Кихота»[234].

В Москве под покровительством августейшей четы существовало общество для призрения престарелых и лишенных способности к труду артистов и их семей. При нем и было открыто убежище для призрения артистов (преимущественно из Императорских театров) в память Александра III. Помещалось оно в доме Бахрушина на Лужнецкой улице.

С исключительной деликатностью относилась Елисавета Феодоровна к благотворительным спектаклям в пользу Иверской общины. Об этом свидетельствовал разговор между Государем Императором и Теляковским, который отправился в Петербург для уточнения ряда вопросов накануне приезда Государя в Москву. Николай Александрович «приказал начать спектакли с четвертого дня, ибо находит неудобным играть первые три дня, во время своего пребывания в Москве. Когда же я ему сказал, что Великая княгиня просила третий день лишь из деликатности, чтобы не лишать дирекцию сбора, Государь ответил, что это его решение и нечего об этом беспокоиться, ибо день этот будет заплачен в пользу Иверской общины[235].

Благотворительные спектакли в пользу Иверской общины милосердия, находившейся под покровительством Великой княгини Елисаветы Феодоровны, стали доброй традицией. Такие спектакли давались ежегодно на второй или третий день Пасхи во всех Императорских театрах. Ими открывался весенний сезон в Москве. В 1899 г. в этой связи давали «Спящую красавицу», в другие годы иные спектакли.

Наступили долгожданные дни завершения Великого поста. Из Петербурга в Москву прибыл Государь со свитой. Утром 11 апреля в Дворянском собрании состоялся завтрак-разговенье в Высочайшем присутствии. Пели хоры, цыганские, русские, играли балалаечники. Хор и оркестр Императорской оперы, которые были приглашены предводителем дворянства, согласились петь благотворительно.

В 8 часов вечера у Великого князя Сергея Александровича была назначена репетиция танцев в костюмах времен св. Владимира, Иоанна Грозного, Петра I, Елизаветы Петровны, Анны Иоанновны и Александра I. Репетировали три раза. Государь с Императрицей обедали у Великого князя и находились внизу. Сергей Александрович и Елисавета Феодоровна присутствовали на репетиции. Когда начали репетицию в четвертый раз, в зал вошли Император, Государыня и Великие князья. Всю репетицию протанцевали дважды. Государь остался очень доволен танцами и костюмами. Особенно одобрил костюмы X в.

Теляковский искренне благодарил Великую княгиню за продукты на Пасхальное разговенье, которые она послала рабочим, оказавшим большую помощь при подготовке к показу танцев[236].

Пасхальные торжества в присутствии Государя продолжались. После генеральной репетиции «Феи кукол» наступил вечер 12 апреля. В восемь часов вечера в Большой театр прибыл Государь Император с членами семьи, Великий князь Сергей Александрович, Великая княгиня Елисавета Феодоровна, другие великие князья. Уже в первом антракте Государь передал князю Волконскому, что уровнем исполнения оперы весьма доволен. А после окончания спектакля заметил, что трудно было ожидать лучшего исполнения. Все было отлично: искусство артистов, оркестр, хор, сама постановка, костюмы. Уезжая, Государь сказал, что непременно хочет завтра после парадного обеда поехать в Малый театр. Великая княгиня Елисавета Феодоровна нашла, что спектакль прошел блестяще и неоднократно благодарила всех его устроителей.

Общее мнение петербургской и московской публики было вполне определенным — они редко видели подобное, подлинно выдающееся представление. Знаменитый Сальвини, который прибыл в Москву на гастроли и присутствовал на спектакле, был поражен постановкой оперы, игрой артистов[237].

После завершения Пасхальных торжеств Великой княгине Елисавете Феодоровне представляли режиссеров, капельмейстеров, хормейстеров по случаю благотворительного спектакля в пользу Иверской общины. Великая княгиня подарила каждому по яйцу и выразила еще раз полное удовлетворение Государя и Государыни представлениями «Лакме» и «Феи кукол»; отметила их сожаление в связи с невозможностью присутствовать на спектакле в Малом театре[238].

В дневнике В.А. Теляковского, где содержались важные сведения об участии великокняжеской четы в торжествах различного рода, встречались и весьма курьезные замечания. В Ярославле приближались Волковские торжества, к участию в которых были приглашены Елисавета Феодоровна и Сергей Александрович. Не только почитание этого великого деятеля русской культуры, но и воспоминания о незабываемой поездке по Волге 1892 г. вызвали горячий отклик августейшей четы. Город пришел в движение, ремонтировали дом губернатора, украшали дома, шили новые платья. Предводитель дворянства распространял официальное литографированное письмо, где сообщалось, что вечером Великая княгиня будет в театре в светлом платье с вырезом. Теляковский признавался в дневниках, что впервые видит письмо, где официально указывается не фасон платья, в котором необходимо быть, но особенность платья Великой княгини в этот вечер. Все дамы Ярославля сшили себе подобные платья. Но вскоре Великий князь направил телеграмму губернатору с выражением сожаления, что он с супругой не сможет прибыть на Волковские торжества из-за необходимости лечения за рубежом. Ярославцы были огорчены, особенно дамы, которые сшили светлые платья с глубоким вырезом[239].

Время по-разному расставляло оценки деятельности В.А. Теляковского и других представителей театральной администрации. По-разному относились актеры к подобным фигурам. Для нас же в конкретном случае важны свидетельства человека, который постоянно встречался с августейшей четой, в коротких комментариях отражая ее отношение к театру.

Дневники Теляковского проявляют глубину и многообразие отношения Елисаветы Феодоровны к театру. Ее привлекала специфика и сложность актерского труда, судьбы актеров, как действующих, так и тех, кто уже не мог играть. Она очаровывалась игрой актеров, которые своей искренностью, вдохновенностью заставляли зрителей забывать, что они в театре. Елисавете Феодоровне была понятна и мертвая тишина восторга зрителей, и гром рукоплесканий. Она застала Большой и Малый театры в пору их творческого взлета, когда там играли такие сильные и яркие актеры, как Собинов, Шаляпин, Нежданова, Медведева, Ермолова, Южин, Садовский, Лешковская. Она присутствовала на дебютах и бенефисах ряда таких актеров, которые бывают раз в столетие.

Все силы отдавала Великая княгиня сбережению искры Божьего таланта, особенно в тех случаях, когда администрация театра стремилась не замечать уникального дара актера. Хорошо известны факты, когда дирекция Императорских театров считала, например, что Малый театр может обойтись без Ермоловой (в пору расцвета, творческого взлета актрисы). То есть администрация позволяла себе выступать против носителя непомраченного идеала, против человека, самого достойного в искусстве и жизни; против актрисы, в которой была отражена светлая душа многих, действительно хороших, высоконравственных людей. В таких случаях со стороны Великой княгини отчетливо звучал яркий и смелый протест против несправедливых решений или равнодушия.

Елисавета Феодоровна радовалась, когда в театрах появлялись руководители, достойные великих актеров, и муки последних затихали. А как радовались таким событиям сами актеры и, подобно Ермоловой (в пору назначения А.И. Южина главой Малого театра), говорили: «…за Вас всегда и всюду мой голос…» Присутствуя на множестве спектаклей, Елисавета Феодоровна отдавала должное наличию психологической правды в образах, большому искреннему чувству актера; пыталась понять, в какой мере осуществлена творческая воля писателя; верила в художественную силу, облагораживающее влияние театра. И с гордостью приглашала русских и зарубежных гостей на лучшие спектакли.

Посещение театров, концертов, помощь актерам — все это было служением Москве, служением во всех видах, служением всегда и всецело.

В многообразии подобных фактов проявлялась отличительная черта понимания истории и обыденной жизни великокняжеской четой — умение оценить ход этого процесса с христианской точки зрения. Источник продуктивных этапов в развитии как повседневного бытия, так и исторических событий они видели в Боге и только пройденный в эту сторону путь считали истинным. Творческая, гражданская активность в русле христианских традиций всегда ощущалась ими как неотъемлемый атрибут культуры.

Великая княгиня была очарована атмосферой московского радушия, которое особенно ощущала в дни тезоименитства Великого князя. В день преподобного Сергия Радонежского и в Москве, и в Ильинском царило всеобщее ликование — в имении служили всенощную, устраивались ярмарки, раздавались подарки крестьянам, вспыхивал фейерверк. В «Московском листке» 1896 г. дан обстоятельный комментарий чествования тезоименитства августейшего московского генерал-губернатора Его Императорского Высочества Великого князя Сергея Александровича[240]. (Накануне этого дня, в предпраздничный день, великокняжеская чета посетила Саввино-Сторожевский монастырь.)

С утра 18 июля все общественные здания и частные дома были украшены национальными флагами. Во всех церквях Москвы после литургии служили молебны с провозглашением многолетия Сергею Александровичу и его супруге Елисавете Феодоровне. Наиболее яркими были службы в придворном соборе во имя Преображения Господня, что на Бору, в Благовещенском и Архангельском соборах, в кафедральном соборе во имя Христа Спасителя, в Новоспасском монастыре. В Успенском соборе Кремля пел Синодальный хор. Всем присутствующим на богослужении особенно запомнилась «Херувимская» Львова и песнопение «В память вечную будет праведник»[241].

Автор «Московского листка» отмечает, что празднество Сергиева дня в связи с тезоименитством Великого князя Сергея Александровича стало заметным событием в Ходын-ском лагерном храме. Особо чтимая святыня храма — икона преподобного Сергия Радонежского — была украшена гирляндой из живых роз и лилий. Здесь состоялся парад войск, играли полковые оркестры, звучали солдатские песни.

Внимание Елисаветы Феодоровны к праздничной театральной стороне жизни проистекало из особенностей ее понимания культуры. Страшнее всего для нее была остановка в развитии культуры и ее специализированных сфер, разрыв с общемировой традицией, понимание культуры лишь как состояния, но не процесса. Она всегда стремилась прийти вовремя на помощь конкретному человеку, успеть поддержать хрупкий росток нового явления в культуре, поставить оградительный заслон произволу чиновников. Ведь культура, чтобы оставаться культурой, должна непрерывно развиваться, быть в движении. Это было абсолютно очевидно ей, как человеку, привыкшему всю жизнь духовно питаться от благодатной почвы культурного наследия.

4.7. Поддержка образовательных начинаний

Трудно переоценить вклад Великой княгини в поддержку многообразных образовательных начинаний столицы.

В ряду больших событий, связанных с укреплением сферы образования в Москве, следует отметить развитие целого комплекса высших и средних специальных учебных заведений. Среди них Великий князь Сергий и его августейшая супруга выделяли своим вниманием и неоднократным посещением Шелапутинские училища.

18 января 1904 г. состоялось торжественное освящение ремесленных училищ имени Григория Шелапутина, которые своим возникновением были обязаны щедрому дару П.Г. Шелапутина, который решил создать их в память о своем безвременно скончавшемся сыне.

Главное торжество было сосредоточено в одном из трех училищ, расположенном на Миусской площади и украшенном по случаю этого события национальными флагами. После прибытия августейшей четы, гости и хозяева училищ проследовали на второй этаж училищного здания, где Преосвященный Трифон, епископ Дмитровский, отслужил водо-святный молебен перед особо чтимыми иконами Спаса Нерукотворного и Иверской Божией Матери. На молебне, наряду с августейшей четой, присутствовали гофмейстерина Великой княгини графиня А.А. Олсуфьева, начальник Главного управления по делам печати сенатор Н.А. Зверев, помощник августейшего генерал-губернатора гофмейстер А.Г. Булыгин, управляющий канцелярией генерал-губернатора церемони-мейстер А.А. Воронин, вице-губернатор А.П. Сабуров, состоящий при Ее Высочестве гофмейстер Н.А. Жедринский, ректор Московского университета профессор А.А. Тихомиров, московский городской голова — князь В.М. Голицын, директора императорских училищ: Технического — С. А. Федоров и Инженерного — Ф.Е. Максименко, профессора университета, председатель строительной комиссии по возведению Шелапутинских училищ В.Ф. Давыдовский, директор народных училищ B.C. Новицкий, директор Промышленного училища А.П. Докторов, директор Комиссаровского технического училища С.Д. Исаенков, директор Строгановского художественно-промышленного училища Н.В. Глоба, правитель канцелярии попечителя учебного округа Е.М. Михайлов, строитель здания архитектор Р.И. Клейн и многие другие[242]. На молебне присутствовали все учащиеся трех Шелапутинских училищ.

После завершения молебна Их Высочества осмотрели столовую и кухню, прекрасно оборудованные мастерские, хорошо оснащенные классные комнаты. Здесь Великий князь и Великая княгиня расписались в Книге почетных посетителей. В светлом коридоре, прилегающем к классным комнатам, был расположен портрет сына П.Г. Шелапутина — Григория Шелапутина в лавровом венке.

Из трех училищ два — мужские, одно — женское. В мужском училище на Миусской площади в течение четырех лет готовили ремесленников по слесарному, слесарно-художественному и меднодавильному делу. В мужском училище на Калужской улице обучали портняжному ремеслу и изготовлению изделий из кожи.

Столичные жители с глубокой благодарностью отнеслись к новому дару П.Г. Шелапутина, который только в Москве пожертвовал в короткое время свыше миллиона рублей на просветительские цели. После речей высоких правительственных чиновников, ученых, деятелей образования и традиционного шампанского Их Высочества отбыли из училища, выразив П.Г. Шелапутину глубокое удовлетворение по поводу отлично организованных учебных заведений ремесленного образования[243].

Создание и освящение трех Шелапутинских училищ не осталось незамеченным ни с христианской, ни с гражданской точек зрения, заняло свое достойное место в значимых духовных, образовательных и культурных акциях города. Безвременная смерть сына побудила П.Г. Шелапутина создать нечто значительное, соответствующее христианскому смыслу земного служения во имя идеи Воскресения, которая лежала в основе великих творений русской культуры. Создание известным меценатом трех училищ для юных москвичей являло собой силу, реально противостоящую неустроенности какой-то части людей, становилось важным аргументом в пользу умножения добрых дел в Москве, неизменно встречая отклик и поддержку со стороны Великого князя и его Августейшей супруги.

Поскольку содержанием и смыслом земной жизни Великой княгини было служение России, она особое внимание обращала на всестороннее рассмотрение характеристик тех лиц, которые приглашались на работу в качестве ее секретарей и помощников. Достаточно пристально рассмотреть материалы ряда архивных дел, чтобы ощутить это. Так, несмотря на то что А.П. Гжельский уже был хорошо знаком семье московского генерал-губернатора, тем не менее в соответствующие организации направляется запрос, нет ли препятствий к перемещению его на новую должность.

В деле содержится формулярный список о службе ст. делопроизводителя Канцелярии московского генерал-губернатора и секретаря Совета Московской практической академии коммерческих наук статского советника Гжельского, где сообщалось следующее. Александр Павлович Гжельский, 45 лет, родился 14 января 1860 г., вероисповедания православного. Ордена русские: св. Владимира 4-й степени, св. Анны и св. Станислава 2-й степени. Иностранные ордена: Черногорский — Князя Даниила 1-го 4-й степени, Болгарский — св. Александра 4-й степени, Персидский — Льва и Солнца 3-й степени, Бухарский — Золотой звезды 2-й степени. Медали: золотая — в память окончания строительства и освящения храма Христа Спасителя; серебряная — в память Императора Александра III и в память коронования Николая II. Взысканиям не подвергался. Окончил полный курс наук в Московском Заиконоспасском Духовном училище. Много работал в Российском обществе Красного Креста[244].

Внимательно изучив послужной список, составленный в феврале 1905 г., и не усмотрев никаких препятствий для приглашения А.П. Гжельского на работу, генерал-адъютант Козлов, начальник Канцелярии Великой княгини, направляет в Петербург к начальнику Канцелярии императорского двора телеграмму и просит ускорить перемещение А.П. Гжельского на работу в Москву. 4 августа 1905 г. издан приказ о переводе[245].

Обращая внимание на этот весьма важный штрих в формировании деловой среды московского генерал-губернаторского дома, необходимо понять, где в данном случае проходит грань между неизбежной бюрократической процедурой и заботой о качественных культурно-деловых характеристиках людей, способных обеспечить результативность работы административного аппарата великокняжеской четы.

В московской жизни Великого князя и его супруги постоянно возникал еще один деликатный вопрос, связанный с постоянными просьбами различных людей, желавших получить дарственные фотографические изображения Сергея Александровича и Елисаветы Феодоровны.

Весьма осторожно и серьезно относилась августейшая чета к просьбам о дарении их фотопортретов. Однажды к Великому князю с такой просьбой обратился житель фабрики Высоковской мануфактуры Клинского уезда Московской области Г.С. Дерягин. Он просил выслать ему фотографии Сергея Александровича и Елисаветы Феодоровны, чтобы поместить их «в золоченых рамах, в священном углу» небогатой его хижины[246]. Канцелярия генерал-губернатора сделала секретный запрос на фабрику, в котором, не компрометируя человека, просила все же сказать, какого он поведения.

Великий князь получил ответ, что Дерягину более 70 лет, проживает он при двух своих сыновьях, уже не работает, поведения и нравственных качеств хороших, хотя «изредка предается запою, коим страдал и ранее»[247]. Представитель Канцелярии на запрос Великого князя сообщил свое мнение — поскольку этот человек страдает запоем, он «едва ли заслуживает исключительной милости (подарка портрета)»[248]. Вопрос был решен отрицательно.

Не без сожаления давая такие ответы на искренние просьбы людей, Сергей Александрович и Елисавета Феодоровна прежде всего принимали во внимание, что они представители правящего Царственного рода и не имели права дарить свои портреты человеку, который в течение многих лет страдал тяжким пороком. Ведь подобный подарок был своеобразным знаком, символом награды. В то же время их портреты неоднократно дарились людям, которые вели большую социально и культурно значимую работу.

Интенсивная деятельность Великого князя и Великой княгини в Историческом музее, Императорском Православном Палестинском обществе, в работе Епархиального дома, московского археологического общества, участие в организации многообразных выставок и других культурных акциях Москвы, жизнь в состоянии постоянного творческого поиска помогла установить деловые и дружеские связи с духовно-культурной средой города, а через нее более глубоко ощутить поэтический образ Руси и России.

В отношениях здоровых сил Москвы и великокняжеской четы было нечто большее, чем взаимная приязнь и совместное совершение значимых культурных деяний. Всеми силами отстаивая и поддерживая право Москвы на поиск исторических истоков своей национальной культуры, великокняжеская чета совершала подвиг общерусского, общеславянского масштаба.

Именно так оценивали деятельность Великого князя и его супруги представители московской интеллигенции в телеграммах по случаю 10-летия самоотверженного служения генерал-губернатора Москве. Его поздравляли генерал-адъютант Арсеньев, Тайный Советник Иван Забелин, который отмечал высоко благотворное управление древней столицей. Графиня Уварова приносила искреннюю благодарность Великому князю за его бесстрашие в борьбе за сохранение памятников старины. Сергея Александровича поздравляли граф С.Д. Шереметьев, сенатор Кутайсов и многие другие[249] (см. Приложение № 2. «Поздравительные телеграммы от представителей русской интеллигенции в связи с 10-летием генерал-губернаторства Великого князя»).

Тяготение к многоплановой деятельности в духовно-культурной сфере, погруженность в атмосферу московского радушия не прекращались даже в пору летнего отдыха в подмосковном Ильинском, где таился один из источников огромных сил, столь необходимых Великому князю и Великой княгине, Москве и России.

С самых первых дней в Москве Великая княгиня уделала огромное внимание благотворительным акциям во время народных гуляний, проведения лотерей на балах и в ходе постоянного приема посетителей с их нуждами.

«Моя дорогая бабушка! — пишет Элла — Я очень занята. Все утро — прием людей и различные более важные дела, касающиеся благотворительных учреждений. Мы встретились с мисс Марстон, которая скоро едет искать «своих прокаженных». Какая она замечательная женщина…»[250].

Уже теперь Елисавета Феодоровна начинает напряженные поиски своего угла зрения на проблему благотворения, свое место в этой сфере жизнедеятельности. Приближался долгожданный отдых в Ильинском, но вопрос этот продолжал глубоко волновать Великую княгиню.

Глава 5. Жизнь в подмосковном Ильинском

С момента встречи с Великим князем в Елисавете Феодоровне вызревает и пробуждается нечто более драгоценное, чем образованность и воспитанность, приобретенные в юные годы. Пробуждение это предвещает восторженная встреча Елисаветы Феодоровны русским народом, когда она впервые посещает Россию. При всем многообразии встреч с древними обителями России, музеями, картинными галереями, с радушными людьми ее круга постепенное пленение новой отчизной совершалось в долгие летние дни в окрестностях Звенигорода, в имении Великого князя Ильинском. Здесь, вдали от городской суеты происходило вхождение Елисаветы Феодоровны в православную веру, здесь она постигала тайну души русского крестьянина. Ежегодный продолжительный летний отдых в Ильинском с 1884 г. до трагической гибели Великого князя в 1905 г., совместное чтение православной литературы, помощь деревенским детям, создание для них школы, церковные службы, дружеские спектакли, складывающаяся общность запросов, привычек, желаний, интересов — все это формировало великокняжескую семью, отмеченную многозначным понятием «единство». Здесь Елисавета Феодоровна с Сергеем Александровичем совер шали продолжительные прогулки, собирая цветы, в особенности васильки, и лесную клубнику.

Жизнь в Ильинском протекала в стабильном ритме, с однажды установленным распорядком дня. Начало большому сбору на обед давали часы, привезенные со всемирной Лондонской выставки. Элла любила смотреть на механизм часов, где приведенные в движение молоточки методично отстукивали по серебряной чашечке положенное время.

После обеда музицировали или читали вслух. Однажды Великий князь Константин Константинович предложил читать «Бедных людей» Достоевского. Он говорил, что эта книга когда-то потрясла его до слез. Но Сергей возразил, так как считал, что Достоевский слишком тяжел для Елисаветы. Константин был готов немедленно достать «Идиота» на французском языке. Однако Сергей отклонил и это предложение. Тем самым Великий князь Сергий обозначал темы, которые ранимая душа его жены не осилит. Он проявлял таким образом внимание к душе Эллы, которую рассматривал как самостоятельную безусловную ценность.

Вечером обычно с гостями пили чай[251].

Примечательны в этом отношении фрагменты из дневника Великого князя Константина Константиновича о пребывании в Ильинском в сентябре 1884 г.: «Какая тишина, какое спокойствие… Все веселы, довольны… На душе у меня было так тихо… Холодная погода, но ясно. Странно, здесь, в Ильинском, я чувствую себя более дома, чем летом на Дудергофской даче… После завтрака до 6 часов была репетиция. Потом мы с Сергеем вдвоем вышли погулять. Солнце садилось, освещая холодными, румяными лучами оголенную осенью природу и золотя желтые верхушки деревьев. Мы разговорились. Он рассказывал мне про свою жену, восхищался ей, хвалил ее; он ежечасно благодарит Бога за свое счастье»[252].

Далее Великий князь Константин Константинович дает яркую зарисовку крестьянского праздника на Воздвижение Креста Господня, который великокняжеские семьи после обедни помогали организовывать. Это был настоящий народный праздник, инициатором которого был Сергей Александрович. В празднике участвовали и зажиточные, и бедные крестьяне, а также множество детей. Победителям в детских состязаниях Елисавета Феодоровна вручала призы. Играли в лотерею, получая из рук Великой княгини выигрыши на каждый билет: байковые одеяла, платки, ситец на платья и рубахи, самовары, сапожный товар, фарфоровые чайники и чашки с блюдцами. Запускали бумажный воздушный шар. Елисавета Феодоровна дарила детям игрушки. Здесь были волчки, деревянные мельницы, трубочки, дудочки. В толпу детей летели пригоршни конфет, пряников, орехов.

В переписке управляющего двором Великого князя с разными лицами, сохраняемой в ГАРФе, много прошений о помощи, об устройстве на работу, немало телеграмм, благодарений, просьб о жертвовании на воспитание сирот. Великокняжеская чета с любовью занималась решением этих вопросов не только в городе, но и во время отдыха в Ильинском. В массиве сохранившихся бумаг можно встретить имена множества детей, которым Великий князь оказывал систематическую материальную помощь для их обучения в гимназиях, училищах, музыкальных школах — таких, например, как Александро-Мариинское училище, лицей цесаревича Николая, училище при церкви Святого Михаила, школа в Свято-Варваринском сиротском доме, в Императорском техническом училище и т. д.[253].

Есть здесь также искренние и бескорыстные предложения о помощи в любом качестве. В их числе — предложение о профессиональном описании усадьбы Ильинское со всеми ее архитектурными и историческими достопримечательностями. В ряду подобных обращений привлекает внимание письмо к Сергею Александровичу и Елисавете Феодоровне от девушек-наборщиц частной типографии Гербек Елизаветы Константиновны, которые очень хотели бы пропеть литургию в церкви Ильинского в присутствии Великого князя и Великой княгини. В письме сообщается, что в хоре 25 девушек. Регент — певчий хора Чудова монастыря Золотницкий. Хор поет в Москве в храме Адриана и Натальи. Сергей Александрович и Елисавета Федоровна с радостью приняли это предложение[254].

Жизнь в Ильинском, сотканная из любви и ежедневной милостыни, приближала великокняжескую чету к перво-творческим основаниям мира, сообщала полноту и цельность бытию, показывала, что мир держится идеальными связями людей. Становилось все более очевидным, что необходимость этих связей важна не только для тех, кто доверчиво пишет прошение, но и для тех, кто с радостью оказывает помощь. Ежедневное творение добра через невидение собственных достоинств выводило на путь, соответствующий смыслу человеческой жизни. Усердная милостыня, как избавление от гнета богатства, указывала на подлинный источник переживаемой благодати.

Показательным актом снятия обременительных для души ограничений было непосредственное общение, особенно в праздничные дни, с крестьянскими детьми и молодыми непрофессиональными хористами. Юные поклонники великокняжеской четы при встрече радовались, что не ошиблись в своем ожидании.

В этот первый год совместной жизни великокняжеской четы раздавалось немало злобных голосов в адрес Великого князя. Как бы отвечая всем на клевету, Елисавета Феодоров-на просила брата говорить о ней что угодно, но не прикасаться грязным словом к Сергею. Она просит брата сказать всем, что она обожает мужа и Россию. И таким образом научилась любить религию этой страны, называя православие самой высокой религией. В другом письме она сообщает бабушке, королеве Англии, что очень хочет повидать ее, но занятость мужа не позволяет ей предпринять это путешествие, которое она не мыслит без «драгоценного Сергея».

Великая княгиня никогда не смогла бы учить людей этикету семейной жизни, если бы не сумела достойно выстроить свое бытие. Абсолютные ценности-святыни жили в ее сердце нерасторжимо от образа Великого князя. Такой уровень отношений означал прорыв горизонта общечеловеческого и выход к вышемирным ценностным истокам.

5.1. В окрестностях Саввино-Сторожевского монастыря

Великий князь и его августейшая супруга, давая свой человеческий ответ Богу, более всего реагировали на почитание их усадебной Ильинской церкви. Осознавая, что церковь есть, по слову св. Феофана Затворника, «вместилище сосудов благодати», а также понимая, что церковь — это мир Таинств, через посредство которых происходит Бого— и человекообщение, они пристально вглядывались в образы посылаемых им духовных почитателей.

В первый же год совместной жизни великокняжеской четы они посетили находящийся поблизости Саввино-Сторожевский монастырь, куда самого Сергея Александровича привезли, когда ему было 4 года. Монастырь всегда занимал особое место в жизни русских государей, в строении монаршей семьи. Высокопреосвященный Леонид, архиепископ Ярославский, вспоминает об одном из посещений Саввино-Сторожевского монастыря Великой княжной Марией Александровной и Великим князем Сергеем Александровичем. «Мы остановились в роще у самой лестницы, ведущей к пещере. Резко запели малые здешние колокола. Внизу Великого князя братия встретила с крестом и святой водою. Я ввел в пещеру князя и княжну, рассказал им, что сюда преподобный удалялся на молитву, что здесь молились их родители, помолился с ними и дал им по иконе „Преподобный в пещере». Отсюда взошли в церковь, где я прочитал перед храмовою иконою молитву преп. Саввы. Строгость византийского рисунка и изящность отделанного иконостаса из орехового розового дерева очень им понравилась… Я спросил Великую княжну, как нравится ей здешняя местность. Она… сказала: «Здесь лучше Ильинского»»[255].

Неудивительно, что первое же посещение святой обители Великой княгиней стало для нее событием огромной важности, ибо в центр духовной жизни этого монастыря были поставлены смыслообразующие основы бытия, выраженные, в частности, в высоких образцах древнерусской богослужебной практики. И если Саввино-Сторожевскому монастырю суждено было стать многовековой резиденцией и ядром царского паломничества, единственной обителью, где были построены и царевы, и царицыны палаты, то дело здесь не в самом обычае гостеприимства, свято соблюдавшемся в монастырях нашими предками, и не просто в уникальности уголка природы, где расположен монастырь. Государи тем охотнее посещали Саввино-Сторожевский монастырь, чем очевиднее становилось внутреннее единство обители в верности основным ценностям, Отечеству и престолу, незримо укрепляемое преподобным Саввой и его святым учителем преподобным Сергием Радонежским.

Именно здесь, вдали от столичной суеты, Великая княгиня начинала осознавать, что промысел Божий незримо вершил свое дело в России, где государи в виде простых богомольцев ходили от монастыря к монастырю, покаянно, вместе с народом стояли у подножья Креста Господня. Смиренными подвигами русских святых и непрестанной молитвой государей охранялась и укреплялась земля.

Русские монастыри и русские государи в деле православного служения имели общее оружие: крест, Евангелие и молитву. Монастырь спешил дать опору государям, поднять любовь к Отечеству на уровень религиозного служения.

Живя летом в окрестностях знаменитой обители, Великий князь Сергий подводил Великую княгиню Елисавету к пониманию главного. С устроением хорошего монастыря связана подлинная основа самосознания и русского народа, и русских государей. Монастырь был тем более привлекателен для Великой княгини, что он испокон веку складывался как уникальный центр культуры.

Во время съемок небольшого сюжета о Саввино-Сторожевском монастыре, который был показан по РТР в программе «Сад культуры», режиссер передачи задала вопрос: «Каково культурное значение монастыря?» Отвечая на этот вопрос, можно было бы рассказать о традициях церковного пения и колокольного звона, об уникальной архитектуре, о необыкновенной библиотеке, культуре монастырского сада, о том месте, которое занимала обитель в жизни русского духовенства, известных деятелей культуры. Однако в конечном счете ответ на этот вопрос зависит от того понимания культуры, которое мы избираем. Поэтому по телевидению прозвучал следующий ответ: «Если культуру понимать как обретение опыта богообщения, то Саввино-Сторожевский монастырь — это самый плодоносный сад духовной культуры».

Обитель, в свое время названная «небесным раем», играла незаменимую роль в жизни династии Романовых. Богомолье в ее стенах, щедрые жертвования стали для великокняжеской четы необходимым этапом к подготовке и совершению в ближайшем будущем духовных и гражданских подвигов.

С момента назначения Великого князя Сергея Александровича генерал-губернатором Москвы подмосковное Ильинское занимает еще более прочное место в жизни великокняжеской четы.

5.2. Жизнь в Ильинском в дни коронования Николая II

Особой вехой в жизни Их Императорских Высочеств стало коронование на престол Николая II в мае 1896 г. По случаю коронования к подмосковным имениям русской знати стекалось множество гостей. Ф.Ф. Юсупов вспоминает, что в эти дни особенно многолюдно было в его имении Архангельское и в Ильинском, имении Великого князя Сергея Александровича и Елисаветы Феодоров-ны, которые с утра до вечера принимали у себя гостей и родных. Поскольку Ильинское находилось всего в пяти верстах от Архангельского, Сергей Александрович и Елисавета Феодоровна часто появлялись в Архангельском у Юсуповых, где всегда звучала музыка, радовал глаз прекрасный архитектурно-ландшафтный ансамбль имения.

Появлялись здесь и Государь с Государыней — на балах, по блеску не уступавших дворцовым.

На торжество коронования прибыла в Москву и единственная дочь Александра II Мария Александровна, родная сестра Сергея Александровича, которая вышла замуж за Альфреда, принца Эдинбургского и переехала жить в Англию. Многие считали этот переезд огромным счастьем. Но Великая княгиня Мария Александровна очень любила Россию, была глубоко православным человеком, безмерно любила свою мать, Императрицу Марию Александровну и никогда не чувствовала себя вполне счастливой в Англии. Поэтому она была бесконечно рада каждому посещению Москвы. В 1896 г. она привезла в Москву на коронацию детей.

Ее дочь, в будущем королева Румынии Мария, оставила весьма интересные воспоминания о пребывании в этот год (и другие годы) в Ильинском и Архангельском[256].

В книге «История моей жизни» она вспоминает, что Великий князь Сергей Александрович летом 1896 г., в дни коронационных торжеств, пригласил их в течение нескольких недель пожить в Ильинском. Но поскольку там невозможно было разместить всех, часть гостей пригласили Юсуповы в Архангельское.

Дети были поражены множеством скульптур в парке Архангельского, радовались возможности покататься верхом и на лодках по реке, обилию танцев, пикникам и ужину под луной, посещениям соседних княжеских имений.

Хозяйкой была необыкновенно привлекательная женщина З.Н. Юсупова, с дивными серыми глазами, очаровательными волосами и невероятно добрая. Она распространяла радость вокруг себя.

Дядя Сергей в Ильинском, как вспоминает королева Мария, был исключительным хозяином. Он хотел, чтобы все хорошо провели это время.

Вместе с тем, «он был строг и критичен, подобно Мама, в то время как дядя Павел (Великий князь Павел Александрович. — И.К.) был нашим настоящим защитником, когда Мама обвиняла нас во фривольности»[257]. За эту защиту малыши благодарили дядю Павла и целовали его.

«Дорогой дядя Павел, — пишет королева Мария, — у него был такой приятный голос. Он всегда был добр ко всем. А как он был строен, оба брата Сергей и Павел были преданы друг другу, но являлись контрастом: один строгий, почти до неистовства, другой — мягкий, добродушно-веселый и легко прощающий. Я искренне любила их обоих»[258].

Из всех дядьев (сыновей Александра II), как подчеркивает королева, дети более всего боялись дядю Сергея, но, несмотря на это, он был их фаворитом. Он был строг, держал детей в благоговейном страхе, но он любил их… Он никогда не проходил мимо плохого детского поступка[259]. Если имел возможность, приходил, чтобы проследить за купанием детей, укрыть одеялом и поцеловать на ночь.

Королева Мария вспоминает удивительно эффектную внешность Сергея Александровича: он носил коротко стриженную красивую бороду. В темно-зеленом кителе, галифе, высоких сапогах и маленькой белой фуражке он имел внушительный неприступный вид: резкие движения, краткая речь, стальные глаза.

«Но, о, как красив он был, с такой необыкновенной выправкой, с такой внушительной фигурой, хотя не было сомненья в том, что в его лице было нечто фанатичное, как и в его сердце. Но когда я смотрела на него доверчивыми, обожающими глазами маленькой девочки, которая пренебрегала тяжелыми, жестокими, недобрыми явлениями этого мира, его стальной взор на минуту смягчался…»[260]. Все видели, что он не был похож на своих братьев. Это был совсем иной тип личности. Но, несмотря на это, «мы любили его, ощущая непреодолимую тягу к нему»[261].

А вот тетя Элла обладала, как вспоминает королева, «ангельской красотой». Дядя Сергей часто был резок с ней, как и со всеми другими, но поклонялся ее красоте. Он часто относился к ней, как школьный учитель. «Я видела восхитительную краску стыда, которая заливала ее лицо, когда он бранил ее….»Но, Серж…» — восклицала тогда она, и выражение ее лица было подобно лицу ученицы, уличенной в какой-либо ошибке. Как только я вспоминаю это ее смирение, мое сердце тает»[262].

В течение нескольких недель 1896 г. и в иные времена, наблюдая жизнь великокняжеской семьи, королева Мария заметила, что у тети Эллы были удивительные драгоценности. И дядя Сергей, который обожал ее, хотя и был строг к ней, рад был придумывать разные причины и поводы, чтобы дарить ей необыкновенные подарки.

Сергей Александрович был счастлив, что может дать отдохновение своему Государю, в дневнике которого можно прочесть слова восторга об этом тихом, хорошем месте.

Здесь занимались спортом, катались верхом, играли в теннис, разгадывали шарады, ставили сценки. Николай Александрович признавался, что для этой цели в Ильинское из Москвы привезли целый театральный гардероб.

5.3. Детские воспоминания Великой княжны Марии Павловны о бытии Елисаветы Феодоровны в Ильинском

В «Воспоминаниях» читатель ясно видит те достоинства и недостатки, которые присутствовали в системе обучения племянников Сергея Александровича и Елисаветы Феодоровны. Вполне ощутим характер рефлексии детей по поводу той суммы знаний, которую они получали в Ильинском и Петербурге. Наряду с резким неприятием этой системы очевидно признание ее единственности: «…даже если бы у меня были живы мать и отец, совместно ведущие свое хозяйство, это бы ничего не изменило: меня воспитывали в строгом соответствии со стандартами и правилами, которые существовали почти во всех дворах европейских монархов в конце девятнадцатого столетия.

Воспитанию как таковому придавалось мало значения: главным, по мысли моих наставников, было обучение началам православной веры и внушение норм нравственности»[263].

Однако ощущение разочарования в подготовке к практической жизни не отменяет главной ценности этого обучения — евангельского обоснования познавательного процесса. Всецелое вхождение великокняжеских детей в православие, участие с ранних лет в делах милосердия, воспитание культуры и благочестия формировали исполненную горнего зова жизнь.

Не понимая в те далекие годы уникальной значимости такого воспитания, великая княжна пишет: «О моем образовании не заботились и давали мне весьма поверхностные знания… К тому времени, когда меня вытолкнули во взрослую жизнь, я скорее была подготовлена для монастыря, чем для плавания по житейскому морю»[264].

Необходимо отдать должное прямоте и безапелляционности, с какой Мария Павловна высказывала свои суждения. Тем не менее справедливости ради следует заметить, что Великая княгиня Елисавета Феодоровна не выталкивала во взрослую жизнь свою воспитанницу, но стремилась устроить ее бытие наилучшим образом. Однако она и предположить не могла, что Марии Павловне придется строить свою жизнь после развода с мужем, после революции совсем по иным законам и вдали от родины. Это воспитание не готовило человека к практической жизни в Америке. Здесь Марии Павловне пришлось учиться законам бизнеса и выживания, получая великий урок через множество испытаний и бед.

«Но, — признается Мария Павловна, — несмотря на все отрицательные стороны моего воспитания и обучения, обстановка, в которой я росла, была удивительной и чарующей. Она была далека от условий современной жизни, старомодна… но во всех своих частностях пронизана патриархальным духом, что располагало к себе и глубоко волновало»[265].

Когда Мария Павловна после развода с мужем приехала в Петербург, Великая княгиня все поняла, горько пожалела о поспешности, с которой она выдала племянницу замуж. Для восстановления здоровья Мария Павловна отправилась отдыхать в Италию и Грецию, на о. Корфу, где родилась ее покойная матушка. Это место она с радостью увидела как «сказочное».

Встретив Великую княгиню после разлуки, Мария Павловна ощутила, что вокруг Елисаветы Феодоровны в эти годы «образовалась тонкая дивная аура». Она расширила круг своей благотворительной деятельности, но в глубине души всегда лелеяла мысль о полном отдалении от мирской суеты, даже от управления своим любимым монастырем. Она хотела вести жизнь отшельницы и втайне надеялась, что я займу ее место»[266].

И в Петербурге, и в Москве, и в Швеции, куда Елисавета Феодоровна уже в монастырском одеянии приезжала навестить племянницу, в ней чувствовалась спокойная уверенность, полная удовлетворенность от того, чем она занималась. Мария Павловна даже позавидовала тогда своей тете и попросила взять с собой, принять в обитель. Но Елисавета Феодоровна «лишь печально улыбнулась на мою горячность и ничего не ответила»[267]. Ей была очевидна неготовность Марии Павловны к безответному служению. Дальнейшая судьба племянницы подтвердила эту мысль. Великая княгиня внимательно наблюдала за духовным развитием Марии Павловны, но никогда не пыталась открыто повлиять на ее решение.

Несмотря на печальные события семейной жизни, в Швеции Мария Павловна приобрела для себя ряд полезных знаний и навыков — в школе верховой езды, в художественной школе, на уроках пения и фортепиано. Однажды по дороге в художественную школу она познакомилась со старым кондуктором, который пленил ее тем, что из своего заработка регулярно переводил деньги небольшому дому для незаконнорожденных детей, брошенных родителями. Мария Павловна восхищалась тем, с каким достоинством держался в ее доме этот старый человек[268]. Многое в духовном мире открывалось Марии Павловне впервые, многое сближало ее с Елисаветой Феодоровной. Не случайно, видимо, Мария Павловна, находясь в эмиграции, писала: «Если бы не революция, сейчас я могла бы быть настоятельницей Марфо-Мариинской обители»[269].

Домашнее воспитание сформировало широкий взгляд Марии Павловны на то большое дело благотворения, которое стало содержанием части ее жизни. Это воспитание защитило ее как от нерешительности в действиях, так и от безбрежной фантазии, вредной и губительной. Досада на просчеты в образовательной практике, которые не позволяли Марии Павловне достаточно быстро адаптироваться в окружающей среде, вместе с тем никогда не заслоняли главного. «Есть нечто, — признавалась она, — что сохранилось во мне из прошлого и что я ценю превыше всего на свете. Это любовь к Родине. Это глубокое чувство привила мне моя семья. В своих великих деяниях и даже в своих ошибках все поколения Романовых ставили интересы и славу России выше каких бы то ни было личных выгод. Ради нее они всегда были готовы всем пожертвовать, и они доказали это своей жизнью. Я молюсь, чтобы их сила духа поддерживала меня до конца моих дней»[270].

Это признание Марии Павловны прозвучало в эпоху апокалиптического разрушения жизненной среды людей, в пору огромного упадка моральных устоев общества, в годы смертельной опасности для всего живого.

Первый период детства Мари и Дмитрия, даже после того как трагически умерла их горячо любимая мать, был озарен теплом, добротой их отца Великого князя Павла Александровича. Из окон дворца, с третьего этажа, где располагались их комнаты, открывался прекрасный вид на Неву. Это был особенный, собственный маленький мир, где правила английская няня Нэнни Фрай и ее помощница Лиззи Гроув. До шести лет Мари не говорила по-русски. Дети обожали отца, высокого, доброго, широкоплечего, красивого, который дважды в день навещал их. Все знакомые с Великим князем Павлом Александровичем говорили о его необыкновенном обаянии. Каждое слово, каждый жест Великого князя нес на себе отпечаток индивидуальности. На веки вечные запомнили Мари и Дмитрий праздник Рождества Христова во дворце Павла Александровича, необыкновенные елки и подарки, которые заранее тщательно подбирались каждому.

Лето подрастающих Великих князей было связано с подмосковным селом Ильинским. Юную Мари подкупало отношение дяди Сергея к памяти ее покойной матери, которая всегда вызывала благоговейные чувства девочки. Мари была глубоко благодарна дяде Сергею за то, что он приказал оставить нетронутыми комнаты, в которых ее мать провела свои последние часы. Он запер их и сам хранил от них ключи, не позволяя никому туда входить. Мари отмечает, что многие считали Великого князя Сергея Александровича холодным, жестким человеком, но «по отношению ко мне и Дмитрию, — пишет Мария Павловна,-— он проявлял почти женскую нежность»[271]. Великий князь очень любил проводить время с племянниками, но всегда ревновал их даже к отцу, своему родному брату.

Каждая новая встреча Мари и Дмитрия с Ильинским была отмечена неповторимым своеобразием первого чувства. Весна. Вот уже вновь знакомый усадебный дом. «В полумраке вестибюля, — вспоминала Мария Павловна, — где было прохладно и приятно пахло цветами, дядя нежно заключал нас в свои объятья»[272].

До завтрака по традиции дети вместе с дядей Сергеем совершали обход хозяйства, пили парное молоко, заглядывали на птичник. Великий князь Сергий единственный в России занимался разведением арденской породы лошадей. Он непременно что-нибудь строил: то новую школу, то расширял теплицы. У него было великолепное стадо коров голштейнской породы и современно оборудованные птичники. А еще оранжереи, огороды и целые поля цветов, выращиваемых для дома.

После обхода хозяйства Сергей Александрович и племянники пили чай на балконе. К ним присоединялась тетя Элла после часовой прогулки в одиночестве. Дядя смотрел газеты, тетя — английские или французские иллюстрированные журналы мод. Дети занимались уроками. Тетя иногда рисовала в тени крытой террасы. Кто-нибудь читал вслух, придворные дамы вышивали. Французская литература не вызывала у тети восхищения. Она читала только книги английских авторов и была весьма осторожна в их выборе.

Трезвый и проницательный взгляд ребенка сумел отыскать в Ильинском ключ к пониманию России, увидеть отдельные пленительные черты ее облика, ее деревень, неприметных тропинок и густых рощ. Откликаясь на красоты природы Ильинского, Мария Павловна особо выделяет парк. «Парк был необычайно хорош, — пишет она. — Он выходил к реке, его пересекали красивейшие аллеи»[273]. Вспоминалось посещение соседей, праздников Ильи Пророка, Сергия Радонежского. После обедни Великий князь открывал в селе ярмарку. Тетя и дядя что-нибудь непременно покупали у торговцев — льняное полотно, набивные ситцы, шали, гончарные изделия, ленты, тесьму, сладости. Среди обычных вещей можно было найти и неожиданные. Например, графин с выдутой внутри цветной птицей или огромный лимон, законсервированный в спирте. Часто ходили в лес и приносили целые мешки орехов и белых грибов.

Среди всех посетителей Ильинского Мари выделяла Великого князя Михаила Николаевича. Этот человек, вспоминала она, «восхищал нас изысканностью манер, приветливостью и всем видом знатного вельможи уже ушедшей эпохи»[274].

Эта колоритная, но пока еще недостаточно изученная фигура старой России являла собой образец человеческой порядочности, отличалась незлобивым нравом при всей последовательности исповедуемых взглядов. Великий князь Михаил твердо держал любой удар, оказывал мгновенную достойную реакцию на взрыв агрессивной энергии. Неприметные на первый взгляд детали в его поведении говорили людям о нем как о ценнейшем даре Божьем. Дети под влиянием таких личностей воспитывались в духе традиции, в рамках созвучия задачам своего духовного роста.

Воспитанница Великой княгини Мария Павловна младшая, которая имела возможность ежедневного общения с Елисаветой Феодоровной, отмечала, что Елисавета Феодоровна была одной из самых красивых женщин, каких Мари когда-либо видела. Она была высокой и хрупкой блондинкой с очень правильными и тонкими чертами лица. Даже живя в Ильинском, пишет Мария Павловна, тетя Элла много внимания уделяла своему внешнему виду. Она разрабатывала фасоны своих нарядов, делая эскизы и раскрашивая их акварельными красками. Наряды эти замечательно смотрелись на Елисавете Феодоровне, подчеркивая ее индивидуальность. Переодевание к обеду или ужину обращалось в настоящую церемонию, которая занимала много времени. На помощь приходили камеристки, горничные и гофмейстерина. Батистовое белье с кружевами уже лежало наготове в корзине с розовой атласной подкладкой. Ванна была наполнена горячей водой, пахнущей вербеной, где плавали лепестки роз. Приняв ванну, Елисавета Феодоровна с помощью горничных надевала выбранный ею наряд, внимательно осматривая себя в трехстворчатом зеркале, и собственноручно делала необходимые поправки. Одна из горничных делала ей прическу, а затем сама Великая княгиня приступала к маникюру. Ногти у нее были очень плоские, тонкие и удлиненные. Когда маникюр был завершен, вечернее платье надето, наступала очередь Мари участвовать в ритуале. Тетя говорила, какие драгоценности она собирается надеть, и Мари шла к застекленным шкафчикам, похожим на витрины ювелирного магазина, и приносила то украшение, что выбрано. По заведенной традиции дядя стучал в дверь и сообщал, что обед готов. Оба они целовали Мари и Дмитрия перед ужином и уходили[275].

Мария Павловна обращает внимание читателя и на такой факт, как отношение Елисаветы Феодоровны к косметике: она, по наблюдениям Мари, никогда не пользовалась румянами и пудрой. Единственно, что она делала в этом отношении — самостоятельное изготовление лосьона из огуречного сока и сметаны. Летом, стремясь предохранить кожу от солнечных лучей, она выходила на улицу, как правило, в шляпе с вуалью и шелковым зонтиком с зеленой подкладкой.

Следуя строгим правилам английского этикета, Великая княгиня решительно запрещала детям восторгаться ее нарядами, ее обликом. «Помню как-то раз, когда я еще была маленькой, — пишет Мария Павловна, — я увидела тетю в парадном платье — величественную, с длинным парчовым шлейфом, сверкающую драгоценностями и ослепительно красивую. Онемев от восторга, я подошла на цыпочках и поцеловала ее сзади в шею, ниже изумительного сапфирового ожерелья. Она ничего не сказала, но я видела ее глаза, и от этого холодного, строгого взгляда мне стало не по себе»[276].

Однако все вышесказанное вовсе не означает природной жесткости Елисаветы Феодоровны и находит свое объяснение в стиле и назначении ее жизни той поры. С одной стороны, она в воспитании детей следовала строгим принципам королевской семьи Великобритании; с другой — опиралась на кодекс воспитания, который был выработан и успешно применялся в великогерцогском доме Дармштадта. И, наконец, небольшой, но печальный опыт своей жизни побуждал Елисавету Феодоровну воспитывать детей сдержанными, умерять их чрезмерные эмоциональные порывы. Еще более важно отметить, что Елисавета Феодоровна понимала, какую уникальную роль предстояло в будущем выполнять детям императорского круга, а потому умение властвовать собой необходимо было развивать в них с детства.

Мы увидим далее, как легко отказалась Великая княгиня от всех нарядов, драгоценностей и аксессуаров после убийства мужа и особенно после создания Марфо-Мариинской обители милосердия, но сейчас, когда ее муж занимал столь видное место в обществе, Елисавета Феодоровна знала, что должна не просто соответствовать светскому этикету, но занимать на столичном Олимпе самое достойное положение. Не забудем и то, что она была молода, любила и была любима. А потому так понятно ее стремление к эстетическому совершенству. Об этом совершенстве писали все. Ни одна алая роза, по мнению будущей королевы Румынии, не могла состязаться с ее красотой.

«Она была подобна лилии, ее чистота была абсолютна, — утверждала королева Румынии Мария, — от нее невозможно было оторвать взгляд. И проведя с ней вечер, каждый страстно ожидал часа, когда сможет увидеть ее на следующий день»[277].

Королева Румынии вспоминает тетю Эллу в русском наряде, с кокошником на голове во время торжественных вечеров. Красоту ее на этих вечерах невозможно передать словами. «Если бы можно было, — восклицает королева, — хоть на одно мгновение воскресить ее…

Вот она идет! С этой дивной улыбкой, играющей на устах, с румянцем на лице, сравнимым лишь с цветущим миндалем и почти робким взглядом ее удлиненных ярко-голубых глаз. Она держит в руке несколько веточек майского ландыша — ее любимого цветка»[278].

Внутреннее благородство Великой княгини находило отражение в ее внешнем облике. Поэтому многие страницы книги королевы Марии пронизаны ощущением гармонии от пребывания в Ильинском, «у прекрасной тети Эллы», доброй детской памятью о необыкновенном уголке на берегу большой реки, окруженной густыми лесами и перелесками. А рядом Архангельское, именье Юсуповых, — настоящее поле культуры.

Здесь будет уместно сказать несколько слов о королеве Румынии Марии, двоюродной сестре Марии Павловны. Ее очень любил и во всем доверял муж, король Румынии. Именно эта королевская чета протянула дружескую руку Романовым, когда они оказались в беде. По воспоминаниям Марии Павловны, которая жила некоторое время в Румынии, от королевы Марии исходил свет, искренность, задор. Она умело выполняла функции государственного дипломата, добивалась многого для Румынии. Королева, как и Елисавета Феодоровна, была большой благотворительницей, создавала организации в помощь инвалидам, вдовам, сиротам. Ее дочь Елизавета в свое время стала королевой Греции, другая дочь Мария — королевой Югославии.

5.4. Культурная среда в подмосковном имении великокняжеской четы

Усадьба Юсуповых заметно выделялась среди множества других. Своеобразие ее культурному облику придавало наличие подлинных рукописей, записок, автографов, писем, музыкальных произведений выдающихся деятелей отечественной и зарубежной культуры. Юсуповы хранили у себя документальные материалы разного рода, принадлежавшие Жуковскому, Карамзину, Гюго, Тургеневу, Шиллеру, Гегелю, Гумбольдту, Фихте, Шеллингу, Распайлю, Беллини, Берлиозу, Бетховену, Веберу, Гайдну, Керубини, Ланнеру, Листу, Львову, Мейерберу, Мендельсону, Оберу, Паганини, Сальери, Тальбергу, Черни, Штраусу, Шуману, Мазини, Та-льони, Тамбурину, Айвазовскому, Васнецову; письма монархов Карла V, IX, X, Генриха IV, Людовика XIII, XIV, XV, XVI, XVII, Дома Романовых, Марии-Антуанетты, Медичи, русских Великих князей, герцогов, маркизов и т. д. Великокняжеская чета знакомилась здесь с подлинными шедеврами искусства и описями рисунков, находившихся в альбомах Юсуповых[279].

Фонды РГАДА дают представление о характере музыкальных концертов в Архангельском, которые посещали Великий князь Сергей Александрович и его супруга. Здесь могли быть представлены романсы друзей — Голицыных, камерная, инструментальная музыка, вокальные произведения (фрагменты итальянских и русских опер, например «Русалка», венские вальсы, цыганские песни из оперы «Пан Твардовский», польские полонезы, пьесы для органа и многое другое)[280].

Другие соседи по Ильинскому, князь и княгиня Олсуфьевы, были милейшей четой, как отмечает Ф. Юсупов. Княгиня, в ту пору гофмейстерина, походила на маркизу XVIII в. Рядом находилось также именье князей Голицыных, продавших прадеду Ф. Юсупова Архангельское. Щедро и радушно принимали всех в своем имении князья Щербатовы. Дочь их, Мария, красавица и умница, вышла замуж за графа Черны-шова-Безобразова. Была одной из самых близких друзей хозяев Ильинского и Архангельского. Ни ум, ни красота ее, по мнению Ф. Юсупова, не поблекли от времени.

Дружба в Ильинском и Архангельском в пору осенней охоты непременно приводила в Ракитное Курской губернии (именье Юсуповых). Великий князь Сергей Александрович и Елисавета Феодоровна всегда приезжали на охоту в Ракитное и непременно привозили с собой свой двор — людей юных и веселых. «Елисавету Феодоровну я обожал»[281], — вспоминает Феликс Юсупов. На охоту выезжали на рассвете. В дороге, чтобы не скучно было, его просили спеть. Итальянскую песню «Слез полны глаза» Сергей Александрович очень любил и просил петь ее с утра до вечера[282]. После ужина детям полагалось идти спать. «Но я и не думал спать, — пишет Ф. Юсупов, — пока Великая княгиня не придет пожелать мне спокойной ночи. Она приходила, целовала и крестила меня. После ласки ее в душе моей воцарялся мир, и засыпал я спокойно»[283].

В жизни Великой княгини Елисаветы Феодоровны было много прекрасных усадеб, где благословенно протекала первая половина ее жизни. И все же, отметим это еще раз: особое, неповторимое место в их ряду занимало Ильинское. Усадьба Ильинское под Москвой, где проходили самые мирные и радостные дни великокняжеской четы, была старинным родовым поместьем, переходившим от дворян Стрешневых к А.И. Остерману-Толстому, генералу, герою войны 1812 г., затем к роду Голицыных и, наконец, в 1860-е гг. — к Царской семье.

Императрица Мария Александровна уделяла много внимания обустройству дворцовой территории. Здесь была построена молочная ферма; весь дворец был украшен экзотическими растениями; созданы три оранжереи: персиковая, ананасовая и цветочная; аккуратно посажены молодые рощи, пересекаемые дорожками; крытые аллеи, мостики, домики с причудливыми названиями. К западу от дворца располагался романтичный пейзажный парк. Здесь среди сосен был построен каменный флигель «Не-чуй-горе», рядом с которым находился павильон «Галерея», где обычно устраивались спектакли. По инициативе Марии Александровны дворцовая больница Ильинского была расширена и преобразована в сельскую больницу для крестьян. По распоряжению Императрицы в селе выстроили новую школу: она не жалела средств для крестьян.

В 1870 г. Императрица начинает строить здесь «Сервизный домик» для хранения богатейших сервизов, которые изредка украшали стол во время приемов. В наши дни в «Сервизном домике» разместился ресторан «Русская изба». Гостей принимают в различных залах, сохранивших интерьеры XIX в.: «Светелка», «Курная», «Русский», «Трапезная», «Охотничий», «Плетенка».

С 1880 г., по завещанию императрицы Марии Александровны, имением стал владеть Великий князь Сергей Александрович. После его гибели имение опекала Елисавета Феодоровна. Но, полностью посвятив себя Марфо-Мариинской обители, она подарила Ильинское племянникам Сергея Александровича — великой княгине Марии Павловне и великому князю Дмитрию Павловичу, равно как и свой дворец в Петербурге на Невском проспекте возле Аничкова моста[284].

Ильинское по тем временам считалось весьма скромным имением. Однако, обратившись к описи Московского отделения Первого российского страхового общества (1908-1914 гг.), можно видеть, что 152 строения этого поместья весьма привлекательны внешне, затейливы и оптимистичны по названиям гостевых домиков, многофункциональны, добротно и эстетично оформлены.

Так, сообщается, что в главном Ильинском дворце печи голландские изразцовые, камины мраморные, комнаты оклеены французскими обоями, полы паркетные, лестницы дубовые, двери сосновые. Так же хорошо оборудованы двухэтажные дома «Не-чуй-горе», «Приют для приятелей», «Пойми меня», «Миловид», «Кинь-грусть», «Сервизный домик», дом Ее Высочества, кухня августейших детей. В описи дана характеристика и других строений: библиотеки, беседки, Березового павильона с галереей, сараев, ледников, складов, кузницы, теплицы, оранжерей, телеграфного дома, водокачки, дома главного садовника, родильного приюта, яслей, женской школы с квартирой учительницы, мужской школы с квартирой учителя, бараков, кухни, мастерских для раненых и т. д.[285]. И, разумеется, Ильинской церкви. Таким образом, имение представляло собой хорошо обустроенный, уютный городок, отвечающий многим запросам обыденной жизни. Не случайно Великая княжна Мария Павловна, воспитанница великокняжеского дома, проводившая каждое лето в Ильинском, писала: «Это наш маленький мирок на просторах огромной России, те неразрывные узы, что связывают меня с родной землей… Имение было достаточно скромным, и возможно, именно это придавало ему чарующую прелесть»[286]. Мария Павловна с большой теплотой вспоминала отрадный путь от станции Одинцово до имения. Тропка аккуратно въезжала на прекрасную аллею из четырех рядов огромных лип. На балконе стоял дядя Сергей и улыбался детям. Начиналась обыденная летняя жизнь. После уроков — купанье в специальном месте, куда доносилось мычание коров деревенского стада, блеяние овец и крики деревенских ребятишек, которые прибегали купаться.

Имение утопало в цветах. Здесь были оборудованы богатейшие оранжереи. Цветами садовыми и полевыми был постоянно убран дом, что отвечало тонкому вкусу великокняжеской семьи и прежде всего самой Елисаветы Феодоровны. Все это, по воспоминаньям Марии Павловны, создавало особую атмосферу лета в Ильинском.

После купания дети торопливо возвращались домой, чтобы успеть ко второму завтраку. Дядя Сергей не терпел даже минутного опоздания. Чтение, сон после еды, беседы, ярмарки, богослужения, строгое следование нормам повседневной жизни погружало детей в мир патриархального быта.

В течение нескольких столетий Ильинское было одним из наиболее притягательных имений России, своеобразным культурным центром, где в разное время бывали П.А. Вяземский, А.И. Полежаев, А.П. Елагина, В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь, Е.А. Баратынский, В.Ф. Одоевский, П.В. Киреевский и многие другие деятели русской культуры. У последнего владельца усадьбы великого князя Дмитрия Павловича и его сестры в Ильинском гостили Ф.И. Шаляпин и А.В. Нежданова[287].

Гостями великокняжеской четы в Ильинском бывали молодые художники, которых Великий князь приглашал писать этюды. Всю жизнь Сергей Александрович интересовался живописью, специально изучал живописные школы. Художницей была и Великая княгиня. Поэтому в доме с такой любовью встречали живописцев.

В конце XIX в., когда усадьбой владели Великий князь Сергей Александрович и Великая княгиня Елисавета Феодоровна, добрая слава об этой усадьбе, об эстетизме повседневной жизни и культуре хозяйствования разлетелась по всей России. В губернской прессе неоднократно появлялись сообщения на эту тему. Так, в «Калужских губернских ведомостях» сообщалось, что село Ильинское, которое принадлежит Великому князю Сергею Александровичу, славится «красотой местоположения и образцовым хозяйством. В селе чудный парк, дворец, прекрасные оранжереи и богатейшая ферма при скотном дворе, откуда можно получать различные продукты»[288].

Ильинское с годами становилось все более посещаемым имением со стороны членов Императорского Дома. Здесь многие открывали незнакомые до встречи в Ильинском черты натуры того или иного великого князя. Так, В.Ф. Джунковский вспоминает, как он открыл для себя в Ильинском редкое, подкупающее обаяние старейшего представителя Дома Романовых — Великого князя Михаила Николаевича, четвертого сына Николая I. Выдающийся боевой генерал и редкой души человек, он пользовался огромной популярностью на Кавказе, где был наместником. «Его высокая фигура старого рыцаря, — пишет Джунковский, — производила обаятельное впечатление на всех, кто с ним имел соприкосновение. Он умел соединить величие с удивительной простотой. Он был очень добрый человек. Я лично никогда не забуду того внимания, которое он проявил ко мне в 1894 году, когда он летом гостил у Великого князя Сергея Александровича в Ильинском, а я лежал там больной суставным ревматизмом. Он не пропустил ни одного дня, чтобы не зайти ко мне, навестить меня, просиживал у моей кровати, до слез трогая меня своей заботой и лаской»[289].

Еще в Петербурге, где мирно и ровно протекала жизнь Царской семьи, одним из наиболее дорогих людей Сергею Александровичу, а затем и его супруге, стал его брат Павел Александрович. А.А. Волков справедливо замечает, что в петербургский период жизни «самыми близкими для них людьми… были Сергей Александрович и Елизавета Федоровна»[290].

После назначения Сергея Александровича генерал-губернатором Москвы Павел Александрович и его прелестная супруга часто гостили в Ильинском, пока там в результате трагического стечения обстоятельств не погибла жена Павла Александровича. «Селу Ильинскому, — пишет А.А. Волков, — и было суждено сыграть роковую роль в судьбе великокняжеской четы»[291].

Королева Румынии Мария, племянница Великого князя Сергия, вспоминала, какой трагедией стала смерть любимой жены для великого князя Павла и как переживал Великий князь Сергий это печальное событие. Она и много лет спустя ощущает невероятную грусть Великого князя Павла в те дни, видит, как в час прощанья слезы непрерывно текут по его щекам и «как дядя Сережа, его любимый брат, обнял его в момент отчаянного протеста Павла, когда, наконец, закрыли крышку гроба над прекрасным лицом, которое он так любил»[292].

После смерти принцессы Александры Великий князь Сергий, который был к ней очень привязан, принял решение о непрекосновенности ее комнат и вещей. И он, и Великая княгиня Елисавета Феодоровна понимали редкость личности почившей. Много позднее свое понимание духовной сущности матери выразит ее дочь, воспитанница великокняжеской семьи Мария Павловна младшая. В ее сознании мать всегда представала молодой, нарядно одетой, озаренной радостью жизни. «Но была ли она действительно счастлива? Сожалела ли она, умирая, о том, что оставляет этот мир? Мне она казалась принадлежащей к другому веку, хотя прошло всего семь лет, как ее не стало»[293]. Вскоре резко изменяется жизнь Павла Александровича, а Сергей Александрович и Елисавета Федоровна, оставшись опекать его детей, Дмитрия и Мари, очень привязались к своим малым племянникам.

5.5. Екатерина Шнейдер о повседневной жизни в Ильинском

Стремление видеть повседневную жизнь великокняжеской семьи в ее целостности, намерение понять основные принципы жизнестроения требуют особого внимания к тому ближайшему окружению, в недрах которого протекало это бытие. Более того, не может быть исчерпывающего объяснения многим моментам жизни Елизаветы Федоровны и Сергея Александровича, если не ощутить дух, атмосферу этой среды. Достаточно верно уловить настроение, ритмы этой жизни помогают дневники, письма людей, которые в течение многих лет не просто навещали Ильинское, но жили в великокняжеской семье. В этом отношении привлекают внимание воспоминания о пребывании в Ильинском гофлектрисы Е.А. Шнейдер, женщины, которую любили и которой доверяли в Царском Доме, ласково называя ее между собой Трина.

Екатерина Адольфовна Шнейдер, гофлектриса императрицы Александры Федоровны, учительница русского языка Елисаветы Феодоровны, в скупых строках своих воспоминаний дает небольшие зарисовки повседневной жизни в Ильинском, которые очерчивают круг встреч и занятий великокняжеской семьи в долгие дни лета и ранней осени в Ильинском в 1887 г.[294]. Е.А. Шнейдер погибла вместе с Царской семьей в Екатеринбурге в 1918 г. Тем дороже ее воспоминания.

Мы узнаем из воспоминаний, что Их Высочества, фрейлина Козлянинова, адъютант М.П. Степанов и автор воспоминаний специальным поездом 11 августа отбыли из Петербурга в Ильинское. Деревни, принадлежавшие Великому князю Сергию и находившиеся на пути следования в Ильинское, были разукрашены флагами, их жители подносили Великому князю и его супруге хлеб-соль. В первый же день по прибытии в Ильинское направились в лес за грибами и нашли их великое множество. Такие прогулки, как замечает Екатерина Адольфовна, совершались каждый день, но всякий раз в другой лес.

В субботу 15 августа, ездили в Петровское к Голицыным, пили чай. По возвращении домой в усадебном парке набрали полную корзину белых грибов. Вечером Великий князь Павел Александрович читал вслух. Все остальные были заняты вырезыванием гравюр.

Путешествие в Петровское пленило Великую княгиню. Как замечал большой знаток русских усадеб А.Н. Греч, есть места бесконечно типичные и цельные, полные гармонических созвучий природы и искусства. Именно таким было Петровское. «Разросшиеся деревья на склоне холма отражались в водоеме, полускрывая белый дом с нарядным портиком коринфских колонн. Задумчиво смотрится он в зеркале вод, повторяя в них свои благородные пропорции. Раскрытой рамы касается ветка липы, в угловой комнате кто-то играет на рояле, красные цветы на клумбе ярко освещены солнечными лучами… Прямая, долгая аллея ведет к беседке-ротонде над крутым откосом Истры. Отсюда на много верст открывается вид на луга, дальние деревни, села и усадьбы… Субботними вечерами спускается вниз по реке колокольный звон. Глухой, нескончаемо вибрирующий голос саввино-сторожевского колокола, торжественный и патетичный, точно из музыки Бетховена. После него долгая пауза. А потом, звоны звенигородских церквей, собора на Городке. Перекликаются Вве-денское с Поречьем, звон подхватывают Аксиньино и Ислав-ское, Уборы и Петровское, Усово и Ильинское…»[295].

Простые формы усадебного дома, неповторимая красота пейзажей и колокольных звонов, радующие хозяев, покорили Елисавету Феодоровну. Редкая внутренняя организация убранства дома, тонкий вкус внутренней отделки комнат привлекли внимание Великой княгини. Анфилада комнат начиналась голубой гостиной с мебелью XVIII в., с картинами старых мастеров и изящной росписью стен в синих тонах; продолжала анфиладу коричневая гостиная с фамильными портретами, где во фресковых десюдепор-тах изображены были корзины с цветами; далее комнаты в розовых и палевых тонах. Особенность интерьеров дома определялась тем, что старые вещи никогда не покидали свой старый дом. Портреты ушедших людей жили в привычной для них обстановке. Это придавало Петровскому удивительную гармоничность. В усадьбе строго соблюдались и бытовые семейные традиции — в доме никогда не переставлялась мебель, здесь не было ламп — их всегда заменяли свечи[296].

В своем дневнике Екатерина Шнейдер фиксирует маршруты путешествий каждого дня.

16 августа по случаю праздника все вместе направились к обедне в Усовскую церковь. Беседовали со священниками. К полуденному чаю вернулись домой. Вечер прошел за чтением.

17 августа Екатерина Адольфовна начала заниматься с Великой княгиней русским языком.

Во вторник 18 августа отправились в Никольское к Голицыным. Погода была прекрасна, пили чай на открытой площадке. Екатерине Шнейдер этот вечер запомнился особой любезностью обращения к ней Великого князя, который просил передать ему фрукты, сказав: «Будьте ангелом, передайте мне вазу», а затем: «Целую Ваши ручки»[297].

20 и 21 августа проводили во встречах с князьями Голицыными из Никольского и Петровского.

23 августа отправились в Кораллово к князьям Васильчиковым, где были удобно размещены в просторном красивом доме и пробыли там два дня. Ездили в Звенигород, посетили графов Олсуфьевых в Ершове.

Кораллово и Ершово — имения, где часто бывала Великая княгиня. Кораллово — имение друга детства Великого князя Сергея Александровича — Марии Васильчиковой, которая, как отмечалось выше, была близким человеком Императорского Дома, человеком, который часто делил досуг с Великой княгиней. Гостеприимный дом в Кораллове очаровывал Елисавету Феодоровну не только радушием хозяев, но и необыкновенной обстановкой. Интерьеры дома были заполнены мебелью Средневековья и Северного Возрождения. Дом был похож на коллекцию «антиков» — в стены и столбы вестибюля были вмонтированы десятки фрагментов мраморных включений, которые Васильчиковы привезли из Италии.

В книге Д.А. Седова «Один век из истории Звенигорода в фотографиях» опубликованы благодарственные телеграммы, которые отправляли М.А. Васильчиковой из Ильинского.

25 августа 1887 г.

Еще сердечно благодарим за милое гостеприимство. У Вас жилось так хорошо. До свидания. Елисавета.

2 сентября 1887 г.

Пожалуйста, привезите машинку для выжигания. Радуюсь Вас скоро увидеть. Елисавета.

16 августа 1891 г.

Очень тронут. Совершенно здоров. Радуемся быть у Вас на будущей неделе. Сергей.

21 августа 1891 г.

Еще раз от души благодарим за прелестные два дня, проведенные у Вас. Надеемся — до свидания в Кораллове. Сергей, Елисавета.

Мария Александровна Васильчикова активно помогала Великой княгине в ее благотворительных начинаниях. Так, в 1904 г. она оказала поддержку в устройстве Елисаветин-ского убежища в Новороссийске. У себя в Кораллове она организовала богадельню[298].

Родственными узами было связано Кораллово с другой усадьбой — Ершовым, куда также нередко наведывалась Елисавета Феодоровна. Ее привлекал этот тихий, спрятанный от глаз людских уголок России с миниатюрным прудом и крошечным островком посреди него. Великую княгиню поражала красота этого места в пору цветения незабудок, которые укрывали имение сплошным голубым ковром. Эта отличительная черта старинного парка волновала и притягивала к себе впечатлительную романтическую душу Великой княгини.

Недалеко от Ершова находилось имение Поречье, принадлежавшее в конце XIX в. А.К. Медведниковой, которая вела огромную благотворительную деятельность, а в самом Поречье основала приют для престарелых священнослужителей[299].

Усадьбой Введенское в те годы владел тоже большой благотворитель, неоднократно поддерживавший Великую княгиню в ее милосердном служении. В этом имении в разное время жили П.И. Чайковский, А.П. Чехов, М.В. Якун-чикова, И.И. Левитан, В.Э. Борисов-Мусатов[300].

27 августа, пишет в дневнике Екатерина Шнейдер, приглашены к Голицыным в Никольское на пикник. Вечером продолжали читать «Детей Солнцевых».

2 сентября — идут приготовления к 5 сентября. Великая княгиня выжигает число и месяц на веерах и портсигарах, которые будут раздаваться во время танцев. Великий князь преподнес Екатерине Адольфовне маленький шерстяной платок из тех вещей, которые предполагали дарить 5 сентября крестьянам.

4 сентября ездили всем обществом (18 человек) к Вериги-ным, осматривали их дом, пили чай под открытым небом.

11-13 сентября — погода начала портиться, накрапывал дождь, гости постепенно разъезжались.

14 сентября ездили в Архангельское, осматривали дом Юсуповых. Заходили в оранжереи. Великий князь подарил Шнейдер на счастье флер д’оранж и миртовую ветку[301].

В воспоминаниях Шнейдер о жизни в Ильинском нет описания значительных событий. Тем в большей мере мы благодарны ей за открытие неприметных деталей бытия, которые обычно ускользают, оставаясь в тени незаурядных происшествий. Сквозь призму воспоминаний мы постоянно видим великокняжескую чету в небольшом кругу Великих князей, княжеских и графских семей. Усадьба Иль-инское живет своей жизнью, несуетно, размеренно и многообразно.

Любой опыт достоин осмысления. Вдвойне достоин, если речь идет об углублении нашего знания о великокняжеской чете. Что по существу сообщает нам Е.А. Шнейдер, что означают для нас ее признания? Прежде всего, нам становится очевидным, что во время летнего отдыха размеренность жизни была непременным условием бытия, сообщавшим ему благодатную полноту. Мы видим, с какой любовью Великая княгиня сотворяет милые подарки другим. Мы видим, как Великий князь Сергий одаривает Трину (Е.А. Шнейдер), и понимаем, что это не просто признак культуры и симпатии к другому человеку, но знак глубокой благодарности за помощь Елисавете Феодоровне в освоении русского языка.

В воспоминаниях Екатерины Адольфовны сохранилось множество шутливых стихотворений, которые позволяют увидеть портретные зарисовки обитателей великокняжеского дома, особенности их бытия, привычек, пристрастий.

Домашние рифмоплеты (конечно же, не поэты) плоды своего дружеского пера посвящают в первую очередь хозяину дома:

С последним ударом восьми на часах
Великий князь Сергий уже на ногах:
Пока он прогулку свою совершит,
За ним, хвост поджавши, собачка бежит.
Собачка та Шпуня, ее нет милей,
Резвее и краше, нежней и умней!!
Князь Сергий гуляет, все смотрит кругом:
Он требует строго порядка во всем…
Прогулку окончив, князь Сергий спешит
До дому, скорей утолить аппетит.
Княгиня давно его к кофию ждет
И рада, когда, наконец, он придет.

В этих беглых непритязательных строчках указан источник абсолютного порядка в Ильинском. Именно Великий князь, поднимавшийся рано утром, внимательно следил за его поддержанием.

Центром притяжения в доме Ильинского была, разумеется, Великая княгиня Елизавета Федоровна. Домашний поэт в адрес хозяйки дома слагает такие вирши:

Позвольте мне, лишь с маленьким варьянтом,
Воспеть Княгиню Пушкина стихом: Чистейшей прелести чистейший образец,
Княгиню создал нам на счастье наш Творец!
Какой в глазах ее глубоких мыслей гений,
И сколько детской простоты,
И сколько томных выражений
И сколько прелести и доброты.
Потупит их Великая княгиня:
В них скромных граций торжество!
Поднимет: Ангел Рафаэля Там созерцает Божество!

Есть ли в этих виршах нечто принципиально новое или поэтически совершенное, что пока неизвестно читателю? Конечно, нет. Но стихи привлекают наше внимание как еще одно свидетельство очевидца о необыкновенной красоте, светлом разуме и притягательности облика Великой княгини.

В наивных поэтических сочинениях можно встретить много точных характеристик отдельных лиц свиты великокняжеской четы:

Начну с Гофмаршала Двора
С Герман Генманыча Стенбока.
Он роста среднего, блондин
И борода его как клин.
Обстрижен гладко под гребенку…
Любезен, вежлив и приветлив…
Играет вальсы — божество!

Далее из стихов мы узнаем, что этот близкий Великому князю человек сочетает с добросердечьем осторожность, вкус, разум, просвещенность… И резюме:

Но, впрочем, добрый человек,
Так сам он о себе изрек.

Пространные поэтические зарисовки посвящены всем членам узкого, почти семейного круга друзей великокняжеской четы. Сообщает Екатерина Адольфовна и об отношении к ней, о дружеских чувствах. В стихах главная ее характеристика выражена в одной фразе — «До бесконечности добра!».

В воспоминаниях Е.А. Шнейдер — поэмы, шарады, мадригалы. Один из них посвящен ей главным воспитателем Великого князя Сергея Александровича адмиралом Дмитрием Сергеевичем Арсеньевым.

Усово, 5 сентября 1897 г.

«Когда же наконец представит адмирал
Мне подобающий любезный мадригал?»
Услышав это приглашенье,
Я впал в великое смущенье:
Меня за мадригал, пожалуй угодят,
Куда Макар и не гонял телят.
Но все ж попробую: — Сегодня за грибами
Вдвоем в лесу ходил я долго с Вами!
Грибов, конечно, я совсем и не искал.
На Вас я все смотрел, об Вас я все мечтал!
Вы скрылись от меня — я крикнул: где же Вы?..

Своим человеком в кругу великокняжеской семьи, подчеркнем это еще раз, была княгиня Мария Васильчикова, имение которой находилось в Кораллове. В архивном фонде Е.А. Шнейдер можно познакомиться с содержанием переписки Трины и Мэри Васильчиковой, где неоднократно упоминаются Ильинское и его обитатели.

«Я провела две недели самым приятным образом в Ильинском, — пишет Мария Васильчикова Екатерине Шнейдер 24 июля 1897 г., — но жара была такая нестерпимая, что ходить к себе в Миловид (домик для гостей в усадьбе Ильинское. — И.К.) был настоящий подвиг. Меня ожидает большая радость; в начале августа начинаются маневры и из Москвы идут в Звенигород. Их Высочества, генерал Данилов, М.П. Степанов, Годон, Джунковский, Юсуповы будут жить у меня в Кораллове. Лишне Вам говорить, какая это для меня радость… Крепко Вас обнимаю и целую. Маша»[302].

Это письмо дает нам возможность ощутить меру родственных чувств древней дворянской семьи к ближайшему окружению Великого князя Сергия и его супруги. Именно здесь, во время звенигородских маневров, было сделано множество фотографий, которые позволяют получить представление о манере общения офицеров и княгинь, об особенностях их времяпрепровождения, о неповторимом обаянии русского усадебного быта.

Пребывание в Ильинском было отмечено особым очарованием для М. Васильчиковой за год до маневров, когда она гостила в имении Великого князя Сергия с 4 по 12 июля. «Было очень тихо и спокойно, — пишет М. Васильчикова, — и я много сидела с моей милой Великой княгиней, наслаждаясь Ее обществом и Ее умными и зрелыми рассуждениями»[303]. В Ильинском и в Кораллове М. Васильчикова в это лето много читает, рисует и шьет для Великой княгини. По поручению Елисаветы Феодоровны Мария передает Шнейдер подарок — нечто для нарядной кофточки, лиловое гладкое украшение для вечернего туалета.

В другом письме М. Васильчикова сообщает, что, как всегда в Ильинском, ощущают отъезд Шнейдер, о чем неоднократно говорила Великая княгиня. Осенняя жизнь в Ильинском идет своим чередом — посещение храма, выезды на спектакли в Москву, посещение Великой княгиней совместно с графиней Олсуфьевой (тетей М. Васильчиковой) Иверской общины. Но отъезд Трины весьма ощутим, и, как замечает М. Васильчикова, «дорогая мне Великая княгиня просила меня остаться здесь еще несколько дней…»[304]. Медленно тянулись осенние дни. По вечерам Великий князь читал книгу на французском языке.

Письма дают ощутить, что в старой дворянской семье как-то удивительно лично воспринимаются радостные события в семье Государя. 4 июня 1897 г. М. Васильчикова пишет из Кораллова Е.А. Шнейдер: «Дорогая Трина, пожалуйста, не ленитесь и напишите мне длинное подробное письмо. Вы, наверное, уже видели маленькую Татьяну Николаевну. Дай Бог, чтобы она росла Своим Державным Родителям на счастье и утешение»[305]. Пишет, что очень хочет прибыть на крестины, но не может по семейным обстоятельствам. «Судя по Бюллетеням, — читаем далее в письме, — Слава Богу, Ее Величество быстро поправляется. Когда Вы ее увидите, то, пожалуйста, за меня с большим чувством поцелуйте Ее ручки…» Здесь в деревне «дивно хорошо… Розы начинают цвести»[306].

В этих письмах отражается гармония внутреннего мира, почитание тех ценностей, которые испокон веку считались в России главными, что было заложено традицией, системой воспитания. В отношениях не было замкнутости пространственными и временными рамками. Оно продолжалось в Москве и Петербурге, жизнь была наполнена заботой друг о друге. «Милая моя Трина, — пишет М. Васильчикова 15 января 1897 г. Е. Шнейдер. — Вчера вернулась я из Москвы и привезла Вам от Вашей княгини воздухи — кроме того, у меня есть несколько бумазейных детских платьиц для Общества Ее Величества… Великая княгиня послала Ее Величеству цветы только на показ — не нравятся — пришлите их обратно в Москву Великой княгине. Крепко обнимаю. Маша»[307].

Это, конечно, была забота друг о друге, но не только. Елисавета Феодоровна передает воздухи для храма, М. Васильчикова — детские платья в благотворительное общество. Цветы — лично сестре-императрице, но лишь в том случае, если отвечают вкусу Александры Федоровны.

Центром встреч друзей великокняжеской четы в Москве был гостеприимный генерал-губернаторский дом, где отмечались все крупные церковные и семейные праздники. «Сегодня Иордань, — читаем в одном из писем М. Васильчиковой. — Крестный ход на Москву-реку. Удивительное зрелище! Несметные толпы народа усеяли все набережные. Церемония длилась 45 минут… По окончании Церемонии поехали в Генерал-губернаторский Дом»[308].

Открывая неприметные детали общения между людьми, достойными доверия Царского Дома, эта переписка позволяет судить о том ритме и наполненности бытия, о тех его смыслах, которые отстаивались и бережно охранялись в окружении великокняжеской семьи. Они помогают осознать глубокую значимость и ценность «просто жизни» в Петербурге, Москве и особенно в Ильинском, которая навсегда сохраняла о себе благодарную память.

5.6. Ильинское в дневниковых записях Великого князя Константина Константиновича

Об особенностях культурной среды, которая сложилась в Ильинском, свидетельствуют дневниковые записи одного из самых близких Сергею Александровичу людей — Великого князя Константина Константиновича. Мы уже упомянули ранее об этих дневниках.

Каждый приезд в Ильинское Великого князя Константина Константиновича становился своеобразным стимулом для различных творческих начинаний. Первый же вечер по приезде в Ильинское 4 сентября 1884 г. был отмечен организацией выставки подарков, предложенных дамам Великими князьями Сергеем, Павлом Александровичами и Константином Константиновичем.

Уже на следующий день после обедни отдыхающее общество приняло решение ставить комедию В. Александрова «Шалость» в трех действиях. Об этом приятном для всех решении в тот же день сообщили на балу в Ильинском, куда были приглашены девицы Ермоловы, Голицыны, графиня Сумарокова, урожденная Юсупова. Танцуя с последней мазурку, Великий князь Константин Константинович вспомнил, что весной она примерно 40 дней была между жизнью и смертью. Никто из родных уже не надеялся на выздоровление. Но когда кронштадтский бедный священник Иоанн, уже к тому времени известный своей строгой, бескорыстной жизнью и исцелениями, приобщил ее Святых Христовых Тайн, она начала быстро поправляться. Бал был очень радостным, оживленным. Его душой стал Великий князь Павел Александрович («Павел дирижировал прелестно», — замечает Великий князь Константин).

Балы, репетиции «Шалости» перемежались дружескими поездками. В одну из таких поездок Великий князь Константин был поражен красотой богатейшего, но запущенного дома соседей — Юсуповых в Архангельском. Восхищали огромные картины в духе Веронезе, полотна Робера, богатая мебель, китайский фарфор. «Пили чай в оранжерее, — замечает Константин Константинович, — где цвели и благоухали апельсиновые деревья»[309].

Особую радость Великому князю и всему ильинскому обществу доставляло свободное музицирование. «Вечером играл на фортепиано, — вспоминает Великий князь, — общество прислушивалось, переносясь воспоминаниями в старые годы в Крым. Как хорошо подчинять слушателей своей игре »[310]. Однако предпочитали игру на двух роялях в четыре руки. Так, 11 сентября Элла играла в паре с графиней, а великий князь Константин с графом Стенбоком (звучала а-мольная симфония Мендельсона). И вновь просили Великого князя солировать, сердечно благодаря за игру. После концерта все вместе читали Евангелие от Луки (о страстях Господних).

Один вечер был прекраснее другого. На следующий день после чая вновь играли в четыре руки. Великий князь Константин с графиней, Великий князь Павел со Стенбоком. На этот раз исполнили д-мольную симфонию Шумана и сонаты Бетховена. Константин Константинович продолжал свои переводы, читал богословские тексты. В дневнике он специально отмечает, что читал так называемую исповедь графа Л. Толстого, существовавшую только в рукописи. «Жадно читал я эту исповедь и с трудом оторвался»[311], — признается Великий князь.

Наконец пришел сентябрьский вечер, которого все ждали — вечер генеральной репетиции «Шалости»; актеры в гриме и костюмах среди декораций, созданных воображением и руками Великой княгини. Первыми зрителями спектакля были обитатели Ильинского и вся дворня. Триумф окрылил актеров, и премьера у Юсуповых в Архангельском прошла еще удачнее, чем генеральная репетиция. Публики было значительно больше, прибыли все соседи.

Великий князь Константин вспоминает в дневнике теплый день после спектакля. Раннее утро. Успел пройтись по саду. «Над обрывом, вправо от дома, я остановился, сел на скамейку и стал смотреть. Подо мной река заворачивалась крутым изгибом, ее голубовато-серебристые воды мерцали на утреннем солнце. За ней расстилалось широкое поле с лесом вдали; видна была Усовская церковь. Долго не мог я оторваться от очаровательного вида»[312].

Вскоре возобновляются интенсивные музицирования. Приоритет, как и прежде, отдают Мендельсону и Бетховену. Великие князья Сергей и Павел вместе с княжной Лобановой, вдохновленные успехом первого спектакля, приступили к постановке французской пьесы в одном действии, а также русской пьесы «До поры до времени».

Великий князь Константин отражает в дневнике то настроение непрерывного творческого горения в Ильинском, которое несовместимо с суетой. И, разумеется, не само по себе создание завершенного художественного произведения было целью, но полнота отношений. Это позволяло с чистым сердцем встречать каждое утро. В одно из них Константин Константинович вышел на балкон дома в Ильинском. По Москве-реке сплавляли лес. «Легкий утренний туман стлался над водой, поднимался с полей, прихотливыми волнами колебался и таял под лучами яркого солнца. Дивная картина. Сергей гулял в саду и заметил меня на балконе. Элла тоже вышла на балкон. Сергей скоро пришел к нам. Мы все трое глядели вдаль и любовались видом»[313].

Эта картина позволяет ощутить, как возникала полифония разнородных личностных миров в процессе их встречи. Что, в свою очередь, рождало общую зависимость от гармонии, разлитой в окружающем мире, стремление свести к минимуму даже малые штрихи непонимания.

В эти последние дни в Ильинском много гуляли, радовались осенней благодати, заходили в оранжерею, где вдыхали совсем особенный тепличный воздух, посещали имения друзей. По дороге в Никольское застыли от восторга при виде храма с золотыми куполами среди желтой листвы. Долго ехали неширокой тропой, густым, частым лесом. Остановились на краю обрыва, где были накрыты столы, разостлан ковер на траве. Великих князей угощали чаем, медом, фруктами, пирогами.

Спустились в долину, где в древности, видимо, протекала река. Играли в горелки, в кошки-мышки, бегали взапуски и снова отдыхали в лесу, под большими соснами. Вечером вновь играли в четыре руки а-дурную симфонию Мендельсона и д-мольную — Шумана.

На следующий день поехали верхом с Великим князем Павлом полями, березовой рощей, сосновым лесом в Степановское — большое, запущенное имение с каменным недостроенным домом, с заглохшим садом и большими прудами. «Было такое приятное утро, теплое, солнечное, листья как золотые деньги падали с деревьев, кружась в прозрачном воздухе и мерцая в солнечных лучах. Я наслаждался прогулкой»[314]. Вот открылся вид на Дмитровское со старинной церковью над крутым берегом, а с левой стороны мелькнуло Знаменское.

24 сентября совершили последнюю прогулку верхом. Элла в коричневой амазонке, в коричневой шляпе. Миновав Усово, пустились по полям, рощам, перелескам, переходили вброд ручьи. Великий князь Константин ехал сзади и «сочинял стихи на Эллу. На душе было так светло и отрадно среди Божьего мира, словно праздник был в природе»[315].

25 сентября «сочинял стихи на Ильинское, но ничего не выходило»[316]. Последний раз играли в четыре руки.

26 сентября — «увы! Последний день в Ильинском… Село Ильинское! Укромный уголок России-матушки… Простоял в левом приделе Иоанна Богослова… Было грустно прощаться… Уехали на почтовой четверке на Химки»[317].

Так завершает Великий князь Константин Константинович свои воспоминания об этом посещении Ильинского в 1884 г.

Нельзя не заметить, что Ильинское стало местом особого вдохновения Константина Константиновича. Именно здесь он написал целый ряд стихотворений, которые затем были положены на музыку Чайковского, Рахманинова, Глазунова и других композиторов.

Но были годы, подобные 1893 г., когда в размеренный ритм повседневной жизни в Ильинском врывалось стихийное бедствие. И тогда весь круг друзей Великой княгини включался в помощь страдающим. Прекращались концерты, спектакли, свободное музицирование: в Ильинском и окрестностях в этот год свирепствовала холера.

5.7. Отклик Великой княгини на беды и радости Ильинского

Силами великокняжеской семьи был создан временный наблюдательный медицинский пункт, действовавший с июля по октябрь 1893 г. Помимо борьбы с эпидемией опытный земский врач Н. Комаривский, приглашенный на эту работу, оказывал крестьянам срочную оперативную помощь. В эти месяцы все сложные операции были успешно проведены им в родильном приюте имени Ее Высочества покойной Великой княгини Александры Георгиевны[318].

Наряду с созданием временного медицинского пункта в Ильинском по распоряжению Великого князя были поставлены палатки, оборудована изба для изоляции больных и ухода за ними. Из военного госпиталя приглашены в помощь врачу фельдшеры и санитарки.

В бараках, выстроенных на средства великокняжеской семьи, бывали исцеления. Но крестьянам само по себе пребывание в инфекционном бараке казалось весьма страшным, несмотря на очевидные факты исцеления. Об одном из таких чудес сообщает земский врач в своем отчете о деятельности временного наблюдательного медицинского пункта: «Про нашего больного, выздоровевшего в бараке Его Высочества, рассказывали, что доктора заколотили его уже в гроб, но он ушел и явился на работу плотничать»[319].

Земский врач Н. Комаривский, говоря о случаях исцелений, специально отмечал самоотверженность ряда медицинских работников, великокняжеской четы и князей Голицыных. Комаривский обращает внимание на то, что победа над эпидемией стала возможна благодаря дружным действиям интеллигентных, просвещенных людей, в первую очередь врачей и духовных лиц: «Священник и доктор в это время должны быть на высоте своего призвания и дружно помогать друг другу»[320].

В 1903 г. обитатели великокняжеского дворца в Ильинском вместе со всей Россией ликовали в связи с обретением мощей преподобного Серафима Саровского. Грандиозности торжества содействовала выставленная в Большом Успенском соборе Кремля полумантия преподобного Серафима — великая святыня, прикасаясь к которой многие получали исцеления от болезней.

После службы собор оставался открытым в течение суток, поэтому бесчисленное количество богомольцев продолжало прикладываться к мантии святого. Во время всенощного бдения было много чудес от прикосновения к святой мантии.

20 июля 1903 г. в половине восьмого утра был отслужен последний молебен московским духовенством, и мантию святого Серафима перевезли в домовую церковь Его Императорского Высочества Великого князя Сергея Александровича в селе Ильинском[321]. Можно представить себе ту огромную духовную радость, которую испытали все жители этого благословенного поселения.

История Ильинской церкви, которая удостоилась принятия под свой кров великой святыни, заслуживает того, чтобы специально сказать о ней несколько слов. Как сообщалось в клировой ведомости Звенигородского уезда за 1849 г., эта церковь была построена в 1735 г. тщанием действительного коммергера и кавалера Василия Ивановича Стрешнева. Изначально в храме было создано три престола: св. пророка Илии, св. мч. Феодора в Перги и св. апостола и евангелиста Иоанна Богослова. В 1849 г., т.е. за полстолетия до рассматриваемого периода, храм имел много земли. Уже в те годы высшее церковное руководство отводило храму особую духовную роль. По резолюции митрополита Филарета Московского настоятелем храма был определен хорошо образованный, духовно и нравственно развитый иерей из священнической семьи — о. Андрей Воскресенский, отец шестерых детей. За ревностную службу был отмечен наградами. Традиция праведного служения сохранялась и его преемниками. Среди прихожан, как и во времена Елисаветы Феодоровны, в клировой ведомости тех лет выделены князья Голицыны, особенно помещик, каммергер, статский советник и кавалер — князь Леонид Михайлович Голицын[322].

В течение ряда лет в сознании Великой княгини все определеннее обнаруживалось ощущение подмосковного Ильинского как малой родины. Поэтому никогда не возникало вопроса, быть или не быть в Ильинском в дни сугубой печали или радости. 30 августа 1907 г. в 5 часов утра В.Ф. Джунковскому доложили по телефону, что в Ильинском большой пожар. Он прибыл туда в самый разгар бедствия. Каково же было удивление генерала, обнаружившего, что раньше, чем он, в Ильинском оказалась Елисавета Феодоровна. «Мы застали на пожарище, — пишет В.Ф. Джунковский, — Великую княгиню, которая ободряла служащих, потерпевших от пожара»[323].

С большой радостью Великая княгиня участвовала в важном для Ильинского событии. «В том же 1907 году 23 сентября состоялось освящение отреставрированного храма в честь Илии Пророка. Весь иконостас был реставрирован, возобновлена настенная живопись, драгоценные ризы на иконах вновь вызолочены. Елисавета Феодоровна пожаловала в храм дорогие облачения, была на богослужении. Литургию пели учащиеся церковной школы. Крестьяне Ильинского поднесли Великой княгине хлеб-соль»[324].

В настоящее время в дорогой русскому сердцу усадьбе сохранился лишь небольшой фрагмент полуразрушенной галереи.

5.8. Дворец великокняжеской четы в Усово

К 1892 г. рядом с Ильинским, в Усове, для великокняжеской семьи было выстроено красивое двухэтажное здание с примыкающим к нему зимним садом, рассчитанное на возможность проживания там в более холодное время года. Согласно описи московского отделения Первого российского страхового общества, в состав имения входило 52 строения (т. е. на 100 строений меньше, чем в Ильинском). Стены двухэтажного дворца были обиты специальным материалом. Для строительных работ, как и в Ильинском, использовались дуб и сосна. В доме была организована хорошая бильярдная комната, буфет, две открытые террасы, зимний сад. В числе прочих зданий — кавалерский корпус, дом для служащих, училище, водокачка, крытый манеж, конюшни, бани, погреба, амбары, дома садовника, священника, дьячка, псаломщика[325].

Во второй половине августа жители Ильинской усадьбы получили возможность переехать в теплый, просторный дом Усова, выстроенный из кирпича и серого камня, заполненный множеством цветов и тропических растений. Радость хозяев дома получила отражение на страницах московских газет.

«Московские церковные ведомости» откликаются на это событие специальной статьей «Освящение дворца в Усове», которое состоялось 29 августа 1892 г. Строительство дворца началось в 1889 г. За торжеством освящения дворца последовала литургия, которую служило местное духовенство (певчие — учащиеся местной церковно-приходской школы). На литургию пришло множество людей из разных приходов.

После литургии во дворце поставили аналой для местной иконы Спаса Нерукотворного, стол и чашу для водосвятия, которое началось в 12 часов дня в присутствии Сергея Александровича и Елисаветы Феодоровны, а также двадцати семи приглашенных гостей. Водосвятный молебен совершало местное духовенство, пел хор из Ильинского под управлением регента — учителя пения при Синодальном хоре.

После окропления святой водой всех комнат провозглашено обычное многолетие, высказаны пожелания, чтобы дом этот жил вековечно и всегда был обитаем, чтобы стал свидетелем только радостных событий, чтобы жилось в нем благополучно, приятно, в добром здравии, в отдохновении духа и тела, чтобы основание дому полагал благодатный покров Божией Матери, именуемой Владимирской, к Которой притекали с молитвой, полагая основание зданию.

Ф.Ф. Сумароков-Эльстон преподнес хозяевам хлеб-соль на серебряном блюде с инициалами из драгоценных камней. Свои подношения сделали крестьяне ближних сел, князь Владимир Михайлович Голицын. Особые поздравления принес крестьянин Иван Гаврилов, который выполнил почти все работы по созданию мебели, деревянных интерьеров дворца.

Всем приглашенным Елисавета Феодоровна предложила завтрак, каждый получил фотографию Усовского дворца. Сергей Александрович и Елисавета Феодоровна попросили, чтобы все гости вписали свои имена в специально приготовленный альбом. Погода в этот день была прекрасной, и все гости с радостью сфотографировались на фоне нового дворца. В празднике принимали участие 90 строителей, которых угостили пирогами, коврижками, пивом. Каждому на память подарили тарелку, нож и вилку, которыми они пользовались на завтраке. Из рук Елисаветы Феодоровны мужчины получили кумач на рубашку, а женщины — ситец на платье.

В 5 часов вечера Елисавета Феодоровна и Сергей Александрович отбыли в Ильинское.

Священник с. Усово о. Константин Махаев в заключение своей статьи в газете пишет, что с. Усово, почти никому не известное, в августе 1892 г. «было свидетелем небывалого, великого события, после которого оно будет приходить в известность… оно и стоит того — и по своему прекрасному положению, сухой почве и здоровому воздуху»[326].

Потомок о. Константина Т.В. Михаева справедливо подчеркивает, что в конце XIX в. центром общественной и духовной жизни села была Усовская Спасская церковь, о которой в документах Московской духовной консистории сообщилось: храм построен гвардии прапорщиком Александром Петровичем Хрущевым, освящен 24 августа 1824 г., возглавлялся священником о. Лукой Никитиным и относился к числу богатейших[327]. Постепенное обнищание храма было приостановлено во второй половине 1860-х гг., когда Александр II подарил Усово супруге-императрице Марии Александровне. В 1890-е гг. храм приобретает то значение, о котором не раз говорил его настоятель. Именно к Константину Махаеву прежде всего обращались крестьяне по самым важным вопросам повседневной жизни и всегда встречали добрый отклик пастыря на их нужды. В своих проповедях о. Константин неоднократно обращался к прихожанам с просьбой о пожертвовании раненым в Русско-японской войне, находящимся в госпитале, который организовала Великая княгиня[328].

Последний владелец Ильинского и Усова великий князь Дмитрий Павлович Романов в 1942 г. умер в Швейцарии от туберкулеза и похоронен на острове Майнау возле замка своего племянника Ленарта Бернадотта.

В годы советской власти имение Ильинское подверглось разорению. Из усадьбы Великого князя Дмитрия Павловича в Румянцевский музей и Строгановское училище вывезены картины, гравюры и литографии (87 предметов), а также письма. В примечании к описи содержался перечень усадебных вещей: статуэтки слоновой кости, миниатюрные портреты Александра I и Елизаветы Алексеевны, 8 гравюр XVIII — начала XIX в., 15 картин, 6 акварелей, 25 предметов мебели, большое зеркало екатерининского времени[329].

Заболевание легких великого князя Дмитрия Романова обнаружилось давно. Узнав об этом в 1910 г., его отец Великий князь Павел Александрович, проживавший в Париже, немедленно вызвал Дмитрия на отдых и лечение в Баварию. Но неоднократное посещение курортов не вело к радикальным переменам в состоянии здоровья.

В марте 1914 г. он вновь едет в Париж, но чувствует себя так слабо, что о вечерах, встречах, праздниках невозможно было и думать. Тогда принимается решение о переезде из Парижа в Палермо, где Дмитрий остановился в хорошей гостинице, вне города, шума и пыли. Гостиница была расположена над самым морем, в комнатах слышался шум волн. С каждым днем состояние Дмитрия Павловича улучшалось, кашель проходил, пробуждались силы, что позволило ему осматривать развалины старого греческого храма и театр V в. Он сообщал из Палермо Николаю II:

«В Булонь (где жил тогда отец Дмитрия. — И.К.) я посылаю сухой отчет»… А Николай II отвечал ему: «приятно писать, потому что я знаю и чувствую, что ты понимаешь меня»[330]. В декабре 1914 г. из Петербурга Дмитрий вновь пишет Николаю II: «Здоровье мое ничего себе, но не могу сказать, что совершенно удовлетворительно. Доктора возлагают большие надежды на мое пребывание в Москве, или точнее в Усове. Гонят меня туда, недель, вероятно, на шесть, после чего надеюсь быть совершенно здоровым и вернуться к службе»[331]. Подобные признания, вне сомнения, остаются похвалой этому удивительному месту Подмосковья, его целительной силе. Хотя вопрос с духовной точки зрения гораздо сложнее, чем это представляется на первый взгляд.

Однако, как бы ни было прекрасно Усово, его дворец и храм, это место было менее дорого Великой княгине. Любимой, родной подмосковной усадьбой всегда оставалось Ильинское. Сегодня в церкви Ильинского возобновлены богослужения и каждый может посетить этот благословенный храм Подмосковья.

Интересные наблюдения открываются при непредвзятом взгляде на обыденную жизнь Великих князей в их подмосковной усадьбе. Во-первых, они свое бытие осознанно строили вокруг ежедневных православных церковных служб, глубоко чтили подвиг созерцательной молитвы. Этот лейтмотив отдыха в Ильинском присутствует во множестве писем, в дневниковых записях, распоряжениях, деловых бумагах. Во-вторых, можно отметить и тот факт, что повседневная жизнь великокняжеской семьи была погружена в атмосферу культуры — как особого опыта духовного общения. Может быть, поэтому почти каждый вечер великокняжеский дом наполнялся звуками музыки великих композиторов и совместным чтением Библии. Быстротекущие дни оказывались плодотворными для каждого и открывали в душах «культуру чувства природы» в ее первозданном и межличностном выражении. В этом смысле уместно вспомнить Михаила Пришвина, подчеркивавшего, что выращивание культуры чувства природы в человеке есть рай. Именно таким раем и была внутренняя жизнь великокняжеской четы. Жизнь нерукотворной природы Ильинского в богатстве и неповторимости ее оттенков и настроений была подобна драгоценной оправе семейного союза.

Благодатная жизнь в Ильинском никогда не отгораживала Великую княгиню Елисавету Феодоровну от повседневных нужд беднейших жителей Москвы. В Ильинском эта ежедневная деятельность становилась менее напряженной. Но и здесь центральным оставалось представление о немыслимости гармонии при наличии резких социальных контрастов, а поэтому Великая княгиня всегда помнила о необходимости оказания максимальной помощи всем в ней нуждающимся.

Глава 6. Августейшая попечительница детских приютов в Москве

6.1. Елисаветинское благотворительное общество

Приступив к исполнению обязанностей генерал-губернатора Москвы, Великий князь Сергей Александрович был поставлен перед фактом прекращения с 1 июня 1891 г. доступа в Воспитательный дом законных грудных детей. Такое решение, видимо, принимали, в связи с переполненностью Дома незаконнорожденными детьми, недостаточностью их питания, а поэтому высокой смертностью. До июня 1891 г. не требовалось никаких документов для поступления в Воспитательный дом, поэтому была реальная возможность устроить законного ребенка неимущих родителей в этот дом под видом незаконнорожденного. С введением новых правил все изменилось, и многие законные дети осталась без приюта.

В данной ситуации генерал-губернатор Москвы Великий князь Сергей Александрович, видя большое количество детей, оставшихся без помощи родителей, обратился к митрополиту Московскому Иоанникию с указанием на необходимость попечения по приходам о законных детях неимущих родителей. Митрополит через московское духовенство немедленно приступил к устройству приходских комитетов попечения о детях.

Указ Великого князя ложился на взрыхленную почву. Поскольку в столице уже действовал Воспитательный дом, Общество попечения о неимущих и нуждающихся в защите детях, издавался журнал «Детская помощь» и т. д., было очевидно, что для интенсивного развития этого благородного движения москвичей необходим был лидер, человек как высший авторитет для всех, как символ верности великому служению детям.

В год прибытия великокняжеской семьи в Москву почетный опекун московского Воспитательного дома обер-гофмейстер Борис Александрович Нейдгарт обратился с просьбой к Императрице Марии Федоровне о создании благотворительного общества и ходатайствовал о принятии Великой княгиней Елисаветой Феодоровной на себя попечительства над создаваемым обществом. На всех самых высоких уровнях ответ был положительным.

17 января 1892 г. Государь Император утвердил устав Общества, которое создавалось с целью попечения о законных детях бедных родителей с присвоением ему имени Елисаветинского в честь Ее Императорского Высочества Великой княгини Елисаветы Феодоровны. На основе Высочайше утвержденного устава Великая княгиня становилась августейшей попечительницей Елисаветинского благотворительного общества, а Б.А. Нейдгарт был назначен первым его председателем.

Открытие Общества состоялось в генерал-губернаторском доме на Тверской 18 апреля 1892 г., где присутствовали, наряду с великокняжеской четой, митрополит Московский и Коломенский Леонтий, председатель Совета Общества Б.А. Нейдгарт, члены Совета: благочинный протоиерей А.С. Ильинский, директор московского Воспитательного дома, действительный статский советник А.Я. Германов, московский городской голова Н.А. Алексеев, старшина купеческого сословия потомственный почетный гражданин Москвы С.А. Протопопов, секретарь Ее Высочества камергер Н.А. Жедринский и др. На первой же встрече Общества был зачитан адрес от одиннадцати игумений московских монастырей о готовности принять на воспитание девочек.

Перед открытием Общества митрополит Леонтий отслужил молебен о здравии Их Императорских Величеств и августейшей покровительницы Общества.

Испросив благословение у Московского митрополита Леонтия, Великая княгиня разделила город на 11 благочинии, которые в свою очередь образовали 224 (по другим источникам — 227) Елисаветинских столичных комитетов. Во главе групп Елисавета Феодоровна утвердила отцов благочинных[332].

Ко дню открытия Общества москвичи уже пожертвовали более 90 тыс. руб., сочувствуя его святым целям. Немало пожертвований было сделано от лиц, пожелавших остаться неизвестными. «Не далее как вчера, — свидетельствует один из руководителей Общества, — скромно одетая старушка вручила председателю Совета в его квартире 1000 рублей, пожелав остаться неизвестной…

Несомненно, всегда чуткие к добру сердца москвичей охотно будут и впредь отзываться на это человеколюбивое христианское дело, на котором, видимо, почиет Божие благословение»[333].

При каждом столичном приходе местные комитеты Елисаветинского благотворительного общества начали создавать ясли и приюты.

В Совет Елисаветинского благотворительного общества поступала масса просьб из Москвы и всех уголков России с просьбой о помощи малолетним детям.

Так, жительница Сергиева Посада в связи с тяжелым психическим заболеванием мужа просит принять в приют Елисаветинского общества трех детей — Марию 7 лет, Алексея 6 лет, Антонину 3 лет[334].

Больной крестьянин Миронов, находящийся без средств существования, просит принять в Елисаветинский приют московского Новодевичьего монастыря дочь Наталью 6 лет[335].

«1906 год. 9 марта умер муж мой, — пишет москвичка А.Н. Богомолова, — московский мещанин Василий Петрович Богомолов, и я осталась в самом бедственном состоянии, имея 5 человек детей, из которых старшему 11 лет, а младшему 1 год». А.Н. Богомолова сообщает, что не имеет возможности даже зарабатывать на кусок хлеба. Просит определить дочь Юлию в Елисаветинский приют Новодевичьего монастыря[336].

И таких прошений было великое множество.

Первые Елисаветинские ясли (с грудного возраста) были открыты Комитетом прихода церкви Рождества Богородицы в Столешниковом переулке 26 апреля 1892 г. в доме Корзинкина на 15 детей. С благословения Великой княгини содержание яслей взяла на себя дочь генерал-майора Н.Н. Печковская[337].

Проникновенную речь по поводу открытия яслей в Столешниковом переулке произнес священник храма Рождества Богородицы в присутствии Председателя совета Елисаветинского благотворительного общества. Он, в частности, сказал в тот знаменательный день 26 апреля 1892 г.: «Поселившаяся среди нас Августейшая супруга Царственного Брата, Благоверная Государыня Великая княгиня Елисавета Феодоровна своим любвеобильным оком проникла и в эту непроницаемую темь столичной бедности и нищеты — усмотрела в ней те бедствия, какие несут несчастные дети неимущих родителей, в сердце своем следуя заповеди Спасителя о призрении детей, с трогательной любовью простерла к ним свои благодеющие руки, призывая и нас всех поспешить на помощь, чтобы облегчить горькую участь этих невинных созданий»[338]. Священник называет идею августейшей попечительницы Общества гуманнейшей и рад, что первые Елисаветинские ясли открылись именно в их приходе.

6 октября 1892 г. открывается первый Елисаветинский приют на десять детей школьного возраста, устроенный московским купцом Василием Яковлевичем Орликом (приход церкви Трех Святителей у Красных ворот). 10 декабря 1892 г. открыт Знаменский приют на 7 грудных детей, учрежденный и содержавшийся на средства княгини Александры Владимировны Трубецкой (Комитет при церкви Знамения на Знаменке)[339].

Уже в октябре 1892 г. было проведено чрезвычайное заседание Совета общества, где утвердили план его деятельности и приняли решение о распространении влияния идей Общества на Московскую область.

Члены Совета общества согласились в том, что ясли и приюты будут открываться трех типов: 1) для грудного вскармливания; 2) для призрения детей от года до семи лет; 3) для детей школьного возраста от семи до двенадцати лет[340].

Важнейшей задачей, которую уже в первые месяцы работы решало Общество, было стремление помочь беднейшим матерям, так, чтобы не разлучать их с младенцами. Для этого необходимо было обеспечить матерей работой на дому, что позволяло, не лишая их заработка, держать ребенка при себе.

Другая, не менее важная задача состояла в умении отличить подлинную бедность и нужду семьи от тунеядства. Здесь неоценимую услугу Обществу оказывали приходские священники, которые были хорошо осведомлены о степени благосостояния своих прихожан. А поэтому вопрос о поощрении тунеядцев отпадал.

В первом годичном отчете, составленном Б.А. Нейд-гартом, отмечалось: «Елисаветинское Благотворительное Общество, основанное менее года назад и не имевшее при учреждении своем решительно никаких средств, устроилось лишь при теплом уповании на Божию милость, всегда почиющую на всяком добром христианском и человеколюбивом деле, при Высочайшем покровительстве Их Императорских Высочеств и Августейшем попечительстве Великой княгини Елисаветы Феодоровны»[341].

К первым трем детским благотворительным учреждениям в 1893 г. присоединилось еще десять в Москве и Подмосковье, 1894 г. добавил ряд новых. В благотворительную работу Елисаветинского общества включились уездные комитеты Общества — Серпуховский, Коломенский, Воскресенский, Верейский, Подольский, Бронницкий, Дмитровский, Богородский, Волоколамский, Клинский, Троице-Сергиевский.

В Москве и Подмосковье заявили о себе Елисаветинский приют при Новодевичьем монастыре, приют княгини С.А. Щербатовой на Собачьей площадке, Сущевские ясли в приходе церкви Казанской Божией Матери, Якиманский приют-ясли, Коломенские ясли, Звенигородский приют, Серпуховские ясли, приют имени Его Императорского Высочества Великого князя Сергея Александровича, Почтамтский малолетний приют, ясли Д.А. Зиловой, малолетний приют имени княгини З.Н. Юсуповой, Рогожский приют, ясли храма Иоанна Воина, Спиридоновские ясли, Дорогомиловский приют, Успенский малолетний приют, открытый в присутствии Сергея Александровича и Елисаветы Феодоровны. Приюту присвоено наименование «Елисаветинский малолетний приют имени Ее Императорского Высочества Великой княгини Елисаветы Феодоровны». Главные жертвователи на жизнь приюта — С.А. Протопопов, И.А. Колесников, княжна А.Н. Лобанова-Ростовская[342].

В 1902 г. Великая княгиня из Ильинского направляет председателю Совета Елисаветинского благотворительного общества письмо по случаю награждения этого общества в связи с десятилетием его плодотворной благотворительной деятельности по вызволению людей из критических ситуаций. Считаем необходимым опубликовать письмо полностью, отмечая при этом, что все особые акценты на словах, выделенных прописными буквами, сделаны рукой Елисаветы Феодоровны.

«Константин Васильевич!

ВЫСОЧАЙШАЯ Покровительница Елисаветинского Благотворительного Общества ЕЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО ГОСУДАРЫНЯ ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ ФЕДОРОВНА рескриптом, данным 12 июня сего года на МОЕ ИМЯ, соизволила засвидетельствовать об отрадных результатах, достигнутых дорогим сердцу МОЕМУ Обществом за десять лет его существования и плодотворной деятельности.

Почтив высокомилостивым отзывом труды МОИ как Попечительницы Общества, ГОСУДАРЫНЯ ИМПЕРАТРИЦА ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ соизволила вместе с тем поручить МНЕ объявить благодарность ЕЕ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА всем достойно потрудившимся деятелям Елисаветинского Благотворительного Общества.

Осчастливленная высоким вниманием нашей Покровительницы, я не могу не засвидетельствовать, что блестящие результаты, достигнутые МНОЮ в столь короткое время, явились плодом трудов и заботливости всех МОИХ сотрудников в этом полезном деле, вследствие чего я с особым удовольствием исполняю возложенное на МЕНЯ ЕЕ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ поручение, передавая вам МОНАРШУЮ благодарность; вас же прошу объявить о воспоследовавшей ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕЙ благодарности членам Совета Общества и всем особо потрудившимся на пользу доброго дела.

Не могу вместе с сим не выразить благодарность вам и всем трудящимся на пользу нашего общего дела и МОЮ искреннюю признательность за полезную и плодотворную деятельность, доставившую всем нам счастье получить милостивое одобрение ЕЕ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА.

Да послужит оно нам всем поводом для новой неустанной работы в целях достижения в будущем еще больших результатов.

Искренне Вам доброжелательна

Елисавета

с. Ильинское Июль, 5, 1902 г.»[343].

Письмо, отправленное из Ильинского, служит выражением традиционно высокого стиля обращения к представителю монаршей власти, чего не понимали и не приняли многие случайные критики, для которых присутствующая здесь символика навсегда останется чуждой и неприемлемой.

Внутренне осмысленным атрибутом письма является (выведенное крупным шрифтом) заявление Великой княгини о себе не как об отдельной личности, но как о представителе Дома Романовых, оказывающих благое попечительство в дни людских бедствий.

Трудно однозначно сформулировать впечатление, которое производит это письмо. Высокая монаршая оценка деятельности Елисаветинского благотворительного общества свидетельствует о масштабе этой работы, но оставляет в тени сам стиль благотворительности, который отчетливо выделялся на общем фоне благотворительного движения. Стиль этот выражался во врожденной красоте жеста, тонкости, ненавязчивости обращения Елисаветы Феодоровны и ее помощников к страждущим, в духовном такте при оказании помощи, который всегда есть первая добродетель истинного друга.

6.2. Комитет по устройству детских очагов в Москве

Но именно в этот, 1902-й, такой результативный для Елисаветинского общества год явилась мысль о недостаточности подобной деятельности. Несмотря на большие пожертвования со стороны частных лиц, во всех газетах ежедневно появлялись сообщения о подкидываемых грудных детях. Члены Общества тяжело переживали каждое известие такого рода, полагая, что при наличии необходимых средств гибели малышей можно было бы избежать. Это обстоятельство послужило стимулом к созданию внутри Елисаветинского благотворительного общества особого Комитета по устройству детских очагов в Москве для детей женщин, которые работали в разных учреждениях столицы. С конца 1902 г. до 12 мая 1903 г. шло собирание сил, подготовка к возникновению очагов.

Уже 26 октября 1902 г. попечительницей Елисаветинского Серпуховского приюта-яслей В.П. Куроедовой совместно с СП. Линтваревой по образцу «Детского очага» при русском женском Взаимно-Благотворительном Обществе в Санкт-Петербурге были учреждены в Москве Елисаветин-ские ясли (очаг) для детей женщин, служащих в различных ведомствах. Сходные с другими Елисаветинскими яслями по целям (дневное содержание детей), эти ясли отличались контингентом приносимых детей, последующей подготовкой их к школе и в этом смысле явились новым начинанием в Елисаветинском обществе[344].

Необходимость в организации подобных очагов для детей работающих женщин была очевидна, если учесть, что женский труд в меняющихся социальных условиях стал применяться весьма широко. Тысячи интеллигентных женщин вынуждены были работать, оставляя своих детей без присмотра. Но если родители детей из беднейших семей были рады любым условиям пребывания ребенка в яслях, то младенцы из интеллигентных семей, более обеспеченные, более развитые, требовали лучшего педагогического руководства.

Первые попытки открытия очага за неимением средств оказались неудачными. Лишь в сентябре 1904 г. появилась возможность открыть первый жизнеспособный очаг в Уланском переулке. Его создатели пришли к выводу, что именно эта часть Москвы наиболее густо населена лицами, нуждающимися в помощи очага. С этой целью в доме Никитина была снята квартира во втором этаже из пяти комнат. Надзирательницей очага была приглашена А.Д. Беляева, которая зарекомендовала себя опытной руководительницей по другим детским приютам[345].

20 октября (1 ноября) 1904 года в день рождения Великой княгини Елисаветы Феодоровны, августейшей попечительницы Елисаветинского благотворительного общества, было совершено освящение очага в присутствии председателя Совета Елисаветинского благотворительного общества К.В. Рукавишникова, членов комитета и родителей детей очага.

Полное доверие к очагу со стороны родителей выразилось в том, что большинство детей проводили время в очаге вплоть до поступления в учебные заведения. Не имея возможности развить в Москве систему подобных очагов из-за ограниченности средств, Комитет сосредоточил внимание на деятельности этого очага, который соединял в себе подобие хорошей семейной обстановки, приемлемые гигиенические условия, заботливый присмотр за детьми и, кроме первых шагов к получению грамотности, дал многим своим питомцам реальную возможность поступить в учебное заведение вполне подготовленными. Комитет значительно укрепил материальную базу для развития детей, приобретя пианино, другие музыкальные инструменты, различные приспособления к рисованию, рукоделию и т. д.

Помимо работы, направленной на привлечение средств, члены Комитета непосредственно наблюдали за детьми очага и за внутренним распорядком жизни в нем. С этой целью в очаге ежедневно бывал дежурный член Комитета[346].

В конце рассматриваемого десятилетия комитет учредил второй очаг, который был открыт к очередной годовщине убийства Великого князя Сергея Александровича — 4 февраля 1913 г. на средства, пожертвованные З.Г. Рейнбот, принявшей на себя обязательство вносить в Комитет в течение трех лет ежегодно по 3000 руб. Квартира для размещения очага была безвозмездно предоставлена профессором В.Ф. Снегиревым при его доме на Плющихе. Попечительницей очага стала княгиня Н.П. Оболенская[347].

В очаг принимались дети от двух лет до школьного возраста. При приеме родителям ребенка предлагалась для заполнения врачебная карточка, где особое внимание уделялось перенесенным инфекционным заболеваниям. Во избежание заноса в очаг инфекционных болезней родителям вручали правила, утвержденные в 1907 г. Советом Елисаветинского благотворительного общества, где, в частности, указывались сроки изоляции в случае острых инфекционных заболеваний.

Дети в очаге по возрасту подразделялись на три группы. Младшая (от 2 до 4-5 лет) занималась играми. Средняя (5-7 лет) разнообразным рукоделием. Старшая (7-8 лет) подготовкой к поступлению в учебные заведения. Дети всех трех групп здесь хорошо себя чувствовали и имели необходимые возможности для развития своих способностей. Работы, выполненные детьми, выставлялись во время Пасхи с тем, чтобы показать плоды детского творчества родителям, членам очага и просто публике, проявляющей интерес к этому интересному явлению. В день Рождества Христова дети сами украшали елку изготовленными ими игрушками, радовали всех выступлениями в концерте, получали подарки, призы и лакомства. Кроме ежедневных прогулок, дети совершали экскурсии на трамвае в Сокольники, Петровско-Разумовское, Зоологический сад. В такие однодневные прогулки их снабжали продуктами, хлебом и чаем. В 1912 г. состоялось трехдневное путешествие в Саввино-Сторожевский монастырь[348].

6.3. Награды Елисаветинского благотворительного общества

За 20 лет Елисаветинское благотворительное общество открыло 36 учреждений для призрения детей. Кроме того, следует отметить, что Общество, не располагая достаточным числом собственных школьных приютов, имело 107 Елисаветинских вакансий в школьных приютах сторонних ведомств[349].

А если говорить более конкретно и иметь в виду данные за 25 лет, Елисаветинское общество содержало на свои средства и на пожертвования своих членов, не получая казенной субсидии, 9 детских приютов, 1 убежище, 2 очага для детей интеллигентных родителей, 4 яслей в Москве, 3 приюта, 2 приюта-ясли и 3 яслей в уездах Московской губернии и т. д. Кроме того, Елисаветинское общество располагало 110 Елисаветинскими вакансиями для замещения их детьми школьного возраста в монастырских и иных школьных приютах сторонних учреждений, пришедших на помощь Обществу с момента его открытия[350].

На страницах этой книги мы еще вернемся к характеристике деятельности Елисаветинского благотворительного общества, особенно в годы Первой мировой войны. Но в данном разделе следует сказать о другом.

Августейшую попечительницу Общества, которая осуществляла повседневное руководство его работой, интересовало не просто проявление творческой индивидуальности каждого жертвователя и сотрудника благотворительных учреждений, но и особенности коллективного педагогического видения, присущего переживаемой исторической эпохе. Совершая подвиг благотворения, ей предстояло пройти нелегкий путь преодоления устоявшихся стереотипов во взглядах на воспитание, изживания внутренних эгоистических установок. Не все выдерживали это испытание. Вместе с тем заявила о себе определенная, устоявшаяся культурная среда, которая сумела воплотить в своей деятельности основные концептуальные подходы Великой княгини к вопросам благотворения. Пришло время, когда Елисавета Феодоровна позволила себе и другим подумать о наградах тем, кто самоотверженно выполнял свой долг в течение ряда лет.

Положение о нагрудном знаке Елисаветинского благотворительного общества в Москве и Московской губернии было утверждено в Царском Селе 2 мая 1900 г. В Положении сообщалось о том, что знаком трех степеней и соответствующими дипломами награждаются люди за значительные труды и пожертвования, переданные Обществу.

Награждение этим знаком зависит исключительно от августейшей попечительницы Общества, Совет которого имеет право ходатайствовать перед Ее Императорским Высочеством о представлении к награде различных лиц.

Лица, пожертвовавшие не менее 6 тыс. руб., приобретают вместе со званием пожизненного почетного члена Елисаветинского благотворительного общества, право на получение знака I степени; пожертвовавшие не менее 2 тыс. руб., вместе со званием пожизненного действительного члена Общества, право на получение знака II степени; лица, пожертвовавшие не менее 300 руб., приобретают вместе со званием пожизненного члена-пожерт-вователя Общества, право на получение знака III степени. Право на ношение знака удостоверяется дипломом за подписью Ее Императорского Высочества августейшей попечительницы Общества[351]. Знак для деятелей Елисаветинского благотворительного общества изображал инициалы Е.Б.О. (Елисаветинское благотворительное общество), украшенные императорской короной. Знак I степени представлял собой вензель из упомянутых выше инициалов белой эмали на зеленом поле, увенчанный золотой императорской короной. Знак II степени — тот же вензель с короной, весь золотой или серебряный, вызолоченный, сквозной. Знак III степени — сквозной вензель с короной, весь серебряный[352].

В документах Московского исторического архива хранится много документов-обращений к августейшей попечительнице Общества с ходатайством о возможном получении этой высокой награды с кратким указанием заслуг того или иного лица перед Обществом (граф Н.А. Протасов-Бахметов, княгиня З.Н. Юсупова, коллежский секретарь Якоб Ака, почетный гражданин М.В. Селиванов, потомственный почетный гражданин Е.С. Кротов, потомственный почетный гражданин А.В. Фомичев и многие другие)[353].

Наряду с широко известными в Москве гражданами, к награде представлялись малознакомые москвичам, но много потрудившиеся на благо Общества люди. Так, руководитель одного из комитетов и попечитель Приюта при Почтамтской церкви ходатайствует о награждении знаком III степени трех сотрудников, которые внесли огромный вклад в дело процветания приюта. Благодаря усилиям таких людей дети-сироты достигли совершеннолетия, сдали экзамены в училищных комиссиях и ввиду их хороших нравственных качеств определены на государственную службу в Московский почтамт. Эти молодые люди, пишет в ходатайстве председатель Комитета, «и теперь в молитве своей просят Бога о здравии и долгоденствии Августейшей Нашей Попечительницы Елисаветинского Общества, а также и начальствующих лиц Елисаветинского Общества, как оказавших заботу к достижению в жизни того, что они ныне имеют»[354].

Несколькими годами позже тот же председатель комитета Общества просит наградить знаком II степени доктора Артура Павловича Иордана, который состоял врачом Елисаветинского приюта с 25 ноября 1899 г. В течение четырнадцатилетнего безвозмездного служения доктор Иордан чрезвычайно внимательно относился к воспитанникам: часто посещал их, приносил бесплатно разные медикаменты, делал необходимые операции, всегда предупреждал эпидемии. Все воспитанники встречали его как своего благодетеля и даже отца. Благодаря усилиям доктора Иордана, как подчеркивает Председатель Комитета, в приюте не только не было инфекционных заболеваний, но к выпуску из приюта здоровье воспитанников значительно улучшалось[355].

Попечитель Елисаветинских яслей в селе Крюково Верейского уезда Ф. Клейст ходатайствует перед председателем Совета Елисаветинского общества о награждении знаком священника этого села Матвея Никитича Некрасова. «Со дня учреждения мною яслей при селе Крюкове, — пишет Клейст, — протекло 12 лет, и за все это время священник Некрасов имел главнейший надзор за детьми, безвозмездно отдавая все свое свободное время этому благому учреждению, которое, благодаря такому сердечному и поистине христианскому отношению и достигло успеха. О таковой примерной деятельности священника Некрасова я имел счастье в свое время лично докладывать Ее Императорскому Высочеству, равно и сообщал в моих ежегодных отчетах»[356].

Наряду с ходатайством о награждении знаком Общества, в Совет поступали запросы иного рода. Весомой статьей пополнения казны Елисаветинского благотворительного общества были спектакли и концерты. Один из таких концертов был организован 29 января 1911 г. в Московской консерватории в пользу Комитета и Приюта при церкви Архангела Гавриила. Три тыс. руб. были записаны на приход, а на остальные деньги приобретены процентные бумаги, хранившиеся в Государственном банке. Комитет ходатайствовал о высочайшем награждении золотыми часами с государственным гербом казначея Комитета И.М. Иванова, действительного члена Общества М.Ф. Куралину — орденом святого Станислава III степени, М.Д. Куралину, певиц Г.И. и Э.И. Кристман Елизаветинскими знаками II степени, Е.Ф. Куралину — знаком III степени, а пианисту А. Рубинштейну и садоводу Д. Игнатову (за бесплатную доставку цветов на концерт) — выразить благодарность от Комитета с подписями всех его членов[357].

Высшей формой награды Общества было занесение имен его членов на мраморные доски, сооруженные на стене зала заседаний Совета Елисаветинского благотворительного общества. Прежде всего на доски были занесены имена августейших попечителей Общества — Их Императорских Высочеств Великих князей Сергея Александровича и Михаила Николаевича, а также обер-гофмейстера Б.А. Нейдгарта, Высокопреосвященнейшего митрополита Московского Леонтия, щедрого жертвователя А.В. Фомичева и др. Список жертвователей за 20 лет составил 175 человек, из которых особо выделены 25: прежде всего августейшая попечительница Общества Великая княгиня Елисавета Феодоровна, княгиня З.Н. Юсупова, барон А.Л. Кноп и целый ряд других благородных людей[358].

Каждое имя, обозначенное в этом списке, заслуживает благодарной памяти и отдельного исследования, поскольку среди них есть люди, которые всю жизнь посвятили защите и спасению обездоленных людей. Достаточно, например, взглянуть на формулярный список о службе члена Совета, почетного члена Елисаветинского благотворительного общества в Москве и Московской области, коллежского асессора барона Андрея Львовича Кнопа, составленный 26 февраля 1907 г. А.Л. Кноп — сотрудник попечителя Дома воспитания сирот убитых воинов общества поощрения трудолюбия в Москве, попечитель подведомственного Императорскому человеколюбивому обществу Набилковского богадельного дома, попечитель больницы имени Императора Александра III в Москве. Жалования за свою огромную благотворительную работу никогда не получал.

Награжден орденами: св. Владимира IV степени, св. Анны II степени, св. Станислава II и III степени, медалью в память священного коронования Их Императорских Величеств 14 мая 1896 г. и знаком в память столетия ведомства учреждений Императрицы Марии[359].

К отчету за 25 лет деятельности Общества приложен обширный список имен тех, кто особо усердно помогал Елисаветинскому благотворительному обществу в последние 5 лет, т. е. с 1912 по 1916 г. включительно. Не имея возможности опубликовать этот список полностью, выделим имена тех, кто, за исключением членских взносов, пожертвовал не менее 5000 руб. В их числе: пожизненная попечительница Общества Великая княгиня Елисавета Феодоровна (9650 руб.); княгиня Зинаида Николаевна Юсупова (30 013 руб.); Фанни Андреевна Леонгардт (на содержание бывшей VI группы Елисаветинского комитета — 19 040 руб.); Иван Андреевич Колесников (5000 руб.); Дмитрий Петрович Масалов (13 123 руб.); Николай Владимирович Муравьев (5800 руб.); Арсений Иванович Морозов (12 907 руб.); братья Л. и Э. Рабенек (на содержание Елисаветинских фабричных яслей — 13 732 руб.); Лев Михайлович Салтыков (по духовному завещанию — 5000 руб.); душеприказчики Михаила Александровича Бороздина (на две стипендии его имени — 10 000 руб.); Зинаида Григорьевна Резвая (на 2-й Детский очаг — 5 000 руб.); Ирина Сергеевна Зорина (по духовному завещанию Клинскому приюту — 5000 руб.)[360].

Приведенные данные не означают, что вклад тех, кто пожертвовал на святое детское дело меньшую сумму, перед Богом менее значим. Может быть, тот, кто внес 100 руб., по состоянию души оказал большую помощь тем младенцам, чей жизненный путь оказался таким нелегким. Важно иметь в виду главное — горячее сердце Великой княгини сумело покорить жертвователей и помощников мощного движения в защиту права ребенка на достойное детство, открыв в своих недрах систему форм, самобытных, подлинных педагогических находок.

Благодаря таким людям в течение многих лет была оказана огромная помощь беднейшим детям, которые выросли здоровыми и сумели подготовиться к самостоятельной жизни. Общество смогло учредить несколько стипендий имени Их Императорских Высочеств Великого князя Сергея Александровича и Великой княгини Елисаветы Феодоровны. Благородные жертвователи обеспечили возможность начала нового этапа в жизни Общества — учреждения школьно-ремесленных приютов.

6.4. Общество попечения о неимущих и нуждающихся в защите детях в Москве

Попечение о неимущих и нуждающихся детях — яркая своеобразная область духовного, благотворительного творчества Великой княгини Елисаветы Феодоровны. Первые очаги принципиально иного отношения к детям свидетельствовали о широте культурного и христианского кругозора тех, кто создавал приюты, об обостренном восприятии детской беды.

Создавая Елисаветинское благотворительное общество, Великая княгиня строила новую, мощную ветвь благотворения не на пустом месте, поскольку в России уже возникали очаги помощи детям. В их ряду — Общество попечения о неимущих и нуждающихся в защите детях в Москве.

Инициатива создания Общества принадлежала князю М.И. Хилкову, который еще в 1879 г. открыл приют на 26 мальчиков и девочек.

В самом начале была четко сформулирована цель: призрение сирот и детей бедных родителей всех сословий для религиозно-нравственного воспитания и обучения их ремеслам. После отъезда М.И. Хилкова из Москвы и передачи дела другим лицам приют (по финансовым причинам) был на некоторое время закрыт, но уже в 1883 г. его деятельность возобновилась[361].

Происходила смена руководителей Общества, изменялись места общих собраний (вначале Политехнический музей, затем канцелярия Исторического музея, с 1901 по 1905 гг. — генерал-губернаторский дом, в 1906 г. — Николаевский дворец Кремля), но неизменной оставалась цель. Стремясь в своей деятельности учитывать индивидуальный духовный мир детей, создатели Общества в качестве первого приоритета выдвигали духовное становление подрастающей личности, безусловное уважение ее внутреннего мира вне зависимости от социального происхождения, возраста, любых иных параметров. Вторым приоритетом считалось обучение рукотворной профессии, которая в будущем станет прочной опорой в жизни.

В ходе становления Общества наблюдались более и менее удачные периоды, замирание и развитие благотворительной деятельности. Москва с давних лет славилась своими традициями отношения к осиротевшим детям, поэтому трудные периоды в жизни Общества неизменно преодолевались.

Но лишь с 1893 г. работа Общества начинает приобретать такой размах, который поражал москвичей. Именно в этот год собрание попечителей ходатайствовало перед Государем о принятии Общества под покровительство Ее Императорского Высочества Великой княгини Елисаветы Феодоровны. С момента положительного решения этого вопроса со стороны Государя Великая княгиня не оставляла своим вниманием деятельность Общества.

28 апреля 1900 г. Елисавета Феодоровна назначает своей помощницей по Обществу княгиню Марию Николаевну Васильчикову, а после переезда последней в Петербург помощницей становится княгиня Софья Александровна Голицына.

В 1903 г. в связи с 10-лети ем с того момента, как Елисавета Феодоровна возглавила попечение Общества, было издано постановление Комитета Общества об учреждении в Не-стеровском и Беклемишевском приютах Общества по одной стипендии имени Ее Императорского Высочества с тем, чтобы эти стипендии присуждались постоянно все новым и новым кандидатам по усмотрению Великой княгини[362].

В мае 1906 г. умерла одна из учредителей Общества попечения о неимущих и нуждающихся в защите детях и создателей Басманного приюта Надежда Степановна Васильева. Елисавета Феодоровна, высоко ценя заслуги супругов Васильевых, вложивших все силы и душу в развитие Басманного приюта, предложила, во-первых, назвать эти детские учреждения «Басманный приют гг. Васильевых», во-вторых, украсить приют их портретами и, в-третьих, учредить на средства Великой княгини стипендию гг. Васильевых. Все заботы о Басманном приюте Елисавета Феодоровна временно возложила на известного благотворителя Ивана Семеновича Кукина[363].

Работа Общества проходила под руководством Великой княгини и ее помощницы С.А. Голицыной, которая всегда вела заседания Распорядительного комитета. Дважды в месяц комитет рассматривал множество вопросов и принимал соответствующие решения. В состав комитета входили известные в Москве общественные деятели: А.И. Геннерт, А.Г. Вейденбаум, А.А. Чеблоков, Т.М. Кобылин, В.В. Смирнов, П.А. Столповский[364].

Огромных усилий комитета требовала работа по привлечению средств, необходимых для жизнеобеспечения приютов. Е.К. Сорокоумовская, которая руководила этим направлением деятельности, проявляла большую изобретательность при организации и проведении благотворительных музыкальных вечеров, базаров, гуляний в манеже, лотерей, лекций, чтений, концертов и т. д. Благотворители временно передавали ради этой цели различные помещения для соответствующих акций. Этой цели служили: Исторический музей, Епархиальный дом, Немецкий клуб и многие иные примечательные здания Москвы[365].

1895 г. устроители Общества считали самым счастливым за весь период его тринадцатилетнего существования, поскольку, благодаря значительным пожертвованиям Елисаветы Феодоровны и других лиц, именно в этот год происходит строительство дома для первого приюта Общества и открытие приюта для мальчиков. Постройкой дома Общество обязано умершей московской мещанке Марии Михайловне Нестеровой, которая завещала Обществу дом с землей и денежный капитал в размере 32 тыс. руб. Двухэтажный дом, светлый, просторный, с хорошей вентиляцией, с обилием воздуха вызвал огромную радость и воспитателей и детей. В нижнем этаже размещалась спальня, помещение для надзирательницы приюта и учителей. Верхняя часть была отдана под школьную часть приюта. В доме приюта были теперь свои столовая, больница, склады, погреба, прачечная, водопровод, сад.

20 декабря 1895 г. состоялось освящение дома, на котором присутствовала Елисавета Феодоровна.

А в 1903 г. в помещении Нестеровского приюта было организовано празднование в честь 10-летия покровительства Обществу со стороны Великой княгини и двадцатилетия со дня его основания. В час дня в зале собрались гофмейстер при Елисавете Феодоровне Н.А. Жедринский, С.А. Голицина, С.А. Щербатова, А.И. Геннерт, попечительница приюта Е.И. Тубенталь, попечители, члены Комитета, педагоги, дети.

В 13.30 в приют прибыла его августейшая попечительница Великая княгиня в сопровождении фрейлины С.Л. Шаховской. После молебна, выступления хора детей состоялось торжественное заседание под председательством Елисаветы Феодоровны[366]. Еще раз Великая княгиня посетила приют с Великой княжной Марией Павловной, слушала пение детей, интересовалась жизнью приюта, радовалась соблюдению незыблемой традиции воспитания детей в религиозно-нравственных правилах, в приучении их к рукоделию. Особенно отрадным для Елисаветы Феодоровны было обучение воспитанников церковному пению, что позволяло им петь за богослужением в Гурьевской богадельне.

За все истекшие годы на содержании приюта состояло 960 девочек со временем пребывания каждой здесь от шести до восьми лет[367].

До 1895 г. в приютах Общества воспитывались только девочки, а мальчики, тоже призреваемые Обществом, — в других благотворительных учреждениях.

Великая княгиня выразила озабоченность в связи с такой ситуацией, и к одному из дней тезоименитства Елисаветы Феодоровны общественность Москвы претворила в жизнь ее желание.

В этот год 5 сентября был отслужен молебен перед Иверской иконой Богоматери и начал свою жизнь приют Общества для мальчиков. И здесь целью деятельности было провозглашено религиозно-нравственное воспитание детей и обучение их ремеслам. Большое внимание уделялось регулярному питанию, чистоте тела, одежды, помещения; играм на чистом воздухе, работе в саду и огороде.

В приюте был установлен определенный режим дня. Подъем в 6 утра, умывание, после молебна чай с черным и белым хлебом, повторение уроков и посещение различных школ города. После школы — обед из двух блюд. По праздникам — пироги и лакомства. В 16 часов — чай с хлебом, с 17 до 19 — подготовка домашних заданий. В 19 часов — ужин из двух блюд. В 20.30 — общая молитва, умывание, сон. Соблюдение постных дней было ограниченным, поскольку в приют поступали крайне истощенные дети. К каждой Рождественской елке дети получали подарки от Елисаветы Феодоровны[368].

1902 год был особым для приюта. В этот год В.Д. Беклемишева пожертвовала приюту участок земли, на котором началось строительство дома. С июня по август 1902 г. по ходатайству Великой княгини Елисаветы Феодоровны и С.А. Голицыной дети проживали в подмосковном имении князя Александра Борисовича Голицына. Их разместили в прекрасном доме возле соснового леса. Они имели возможность пить свежее молоко, питаться свежими овощами и фруктами. А главное — они ощутили по отношению к себе самое сердечное внимание со стороны всего семейства Голицыных. Лето, проведенное на этой благодатной земле, сохранилось в памяти детей на всю последующую жизнь.

В конце сентября 1902 г. дети Беклемишевского приюта вернулись в свой новый, только что отстроенный дом с фруктовым садом и огородом возле него. Создатели приюта специально отмечали, что в саду приюта за счет Елисаветы Феодоровны были посажены: одна береза, один клен, четыре ели, одна липа, один тополь и четыре яблони.

Освящение собственного дома приюта состоялось 22 ноября 1902 г. 22 апреля 1903 г. Беклемишевский приют посетила Великая княгиня вместе с С.А. Голицыной, а 10 октября 1905 г. — Преосвященнейший Трифон, епископ Дмитровский, который преподал детям свое архипастырское поучение и благословение, вручил каждому ребенку небольшую икону[369].

На земле, оставшейся после постройки основного здания приюта, воздвигли четыре отдельные корпуса — доходные дома, которые стали подспорьем в жизни бекле-мишевцев.

Большой проблемой, которая тревожила Елисавету Феодоровну и всех членов Общества, была серьезная юридическая и практическая защита прав истязаемых детей. Сбор сведений о различных ремесленных заведениях, рассмотрение жалоб на жестокое обращение с детьми побудил к созданию специального Комитета общества, который возглавил П.Н. Обнинский.

Всем в Москве было хорошо известно бедственное положение детей, отдаваемых обучаться ремеслу. Но было также известно, что дети, как правило, не жаловались на своих обидчиков, более того, они часто оправдывали жестокого, виновного хозяина: «Избитый, чахлый ребенок, застрашенный и хозяином и родителями, восхваляет на суде своих мучителей даже и тогда, когда знаки варварского насилия на его заморенном теле явно противоречат этому. Но не всегда налицо были такие улики: только простодушные мастера бьют до появления следов на теле; более осторожные предпочитают „учить» голодом, холодом или иными мерами „домашнего исправления», не влекущими столь обличающих результатов…»[370].

Общество попечения о неимущих и нуждающихся в защите детях давно ожидало официального права на посещение, наблюдение и осмотр учреждений, где дети обучаются ремеслу. В 1897 г. было впервые получено 19 открытых листов для 19 участковых попечителей по Отделу защиты детей, выданных из канцелярии Его Императорского Высочества, московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича за его собственной подписью[371]. Такого количества открытых листов было явно мало. И все же дело юридической защиты детей сдвинулось с мертвой точки.

Елисавета Феодоровна, видя, что в Москве всегда есть дети, нуждающиеся в защите, поставила перед Обществом вопрос о том, чтобы в приютах Общества всегда было несколько свободных мест на случай необходимости немедленного помещения ребенка в приют. Часть работы Великая княгиня взяла на себя[372].

Помимо двух приютов, о которых было сказано выше, нельзя обойти молчанием деятельность местных московских попечительств. Уже в 1884 г., на второй год после возобновления работы Общества, в Москве им было открыто шесть попечительских групп: Арбатская, Пятницкая, Пречистенская, Басманная, Мещанская, Хамовническая.

Большую роль в развитии Пречистенского попечительства, в приютах которого девочек обучали рукоделию, играла Т.Н. Шилова, которая не только вносила ежегодно деньги на содержание приюта, но заботилась об отдыхе детей и их развлечении. Летом дети гостили в ее имении, зимой она устраивала им елку с просмотром диапозитивов в своем московском доме. С 1893 г. в приюте ежегодно устраивались елки с подарками от Великой княгини Елисаветы Феодоровны. Дети постоянно посещали театр, Румянцевский и Политехнический музеи, зоопарк.

В приюте неоднократно возникали случаи инфекционных заболеваний, таких, например, как дифтерия, скарлатина, которые всегда завершались полным выздоровлением больных благодаря необыкновенному вниманию к детям со стороны доктора М.З. Криличевского, который заслужил благодарность лично от Великой княгини. В 1907 г. (из-за трудностей послевоенного времени) приют был закрыт[373].

Выше уже говорилось о Басманном попечительстве и особых заслугах в организации его деятельности супругов Васильевых. Приют этого попечительства был организован в 1885 г. как «детский приют» для мальчиков и девочек с двух до семи лет, которые находились на попечении ежедневно с семи утра до восьми вечера. Все дети приюта занимались рукодельными ремеслами, шитьем, вышивкой, вязанием, принимали посильное участие в уборке и мытье посуды.

В 1895 г. усилиями И.С. Кукина, который заменил в Басманном супругов Васильевых, приют был размещен в доме церкви Петра и Павла на Новой Басманной. Для приюта наступили трудные времена, когда в 1907 г. умер Иван Семенович Кукин, искренне преданный цели и задачам Общества. Он постоянно искал средства на покрытие расходов приюта. Друзья Ивана Семеновича вспоминали, сколько тихой радости излучали его глаза, когда удавалось найти искомые средства. На отпевании в храме присутствовали дети Беклемишевского приюта и особенно дорогого Ивану Семеновичу приюта Басманного попечительства. Церковь была переполнена молящимися о упокоении этой светлой души.

Тверская группа Общества строила свою деятельность в русле тех же ценностных установок и принципов, что и остальные группы: то же внимание к жизни Русской Православной Церкви. Вместе с тем в приютах этой группы развивалось особое отношение к чтению (здесь была организована хорошая библиотека).

Дети Тверского приюта два летних месяца проводили на берегу Волги в имении В.А. фон Дервиз или возле города Романов-Борисоглебский — в колонии фабрики, которой руководил А.И. Штуцер. Эти летние поездки детей финансировались Н.Ф. Михайловым при содействии Ю.И. Михайловой.

Большим подспорьем в развитии благотворительных организаций Великой княгини Елисаветы Феодоровны в первые годы их существования был журнал «Детская помощь», издававшийся протоиереем Г.И. Смирновым-Платоновым.

Однако со стороны сотрудников «Детской помощи» некоторые позиции Совета Елисаветинского благотворительного общества вызывали возражения. Ставился, например, вопрос об односторонности при отборе детей в благотворительные учреждения (мол, почему только законнорожденные дети принимались?). Князю Урусову от имени Совета Елисаветинского общества пришлось писать в Московские епархиальные ведомости, разъясняя ситуацию по этому вопросу. Князь отмечал, что Воспитательный дом в Москве призревает в год примерно 16 тыс. незаконнорожденных детей и отказывается принимать законнорожденных детей беднейших родителей. Тем значительнее выглядит работа Елисаветинского благотворительного общества[374].

Но это и ряд других разногласий, обусловленных незнанием реальной ситуации, не затмевали той полезной информационной поддержки детскому благотворительному движению, которую осуществлял журнал.

Со страниц этого журнала читатели и прежде всего организаторы детских приютов Обществ, руководимых Великой княгиней, получали информацию об основных циркулярах Общества, о первых шагах детских приютов Елисаветинского благотворительного общества и об отчетных собраниях этого Общества; о воспитании и образовании слепых детей в России; об Арнольдовском училище для глухонемых детей; о первых московских яслях, учрежденных издателем этого журнала Смирновым-Платоновым совместно с М.Н. Смирновой и принятым под августейшее покровительство московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича; о пожертвовании им большой суммы денег на создание дешевой народной чайной на Хитровом рынке; о больницах-приютах для неизлечимых больных детей в Англии. Здесь регулярно публиковалась хроника русской и иностранной благотворительности, хроника епархиальной благотворительности[375].

В журнале рассматривались вопросы благотворительной деятельности Славянского благотворительного общества в течение десятилетий: оказание помощи взрослым и детям славянских государств в неурожайные годы, в дни военных и стихийных бедствий; создание добровольческих и медицинских отрядов в период Сербско-турецкой войны, оказание помощи семьям раненых и погибших добровольцев, павших в бою за славянскую независимость. Большое воспитывающее значение имели материалы, где сообщалось о пожертвованиях детям св. Иоанна Кронштадтского, о личностях таких редких людей, как митрополит Московский Филарет и доктор Гааз.

В 1898 г. умер великий подвижник, издатель журнала «Детская помощь» протоиерей Смирнов-Платонов. Но уже за два года до его смерти не было средств на издание этого замечательного журнала, и он фактически прекратил существование. Однако и теперь страницы этого журнала позволяют узнать и сопоставить многие аспекты благотворительности членов Елисаветинского и других обществ, помогают проследить гибкие связи, которые существовали между детскими благотворительными обществами. Выделяя ряд наиболее важных компонентов в мировом благотворительном движении во имя беднейших детей, журнал становился одним из главных посредников в контактах между благодетелями младенцев и юных.

Большой проблемой в России XIX в. была забота о детях, чьи родители отбывали срок судебного наказания в отдаленных местах. В этой связи было создано Общество попечения о детях лиц, ссылаемых по судебным приговорам в Сибирь. В апреле 1892 г. вице-президент этого Общества С. Протопопов обратился к Великому князю и Великой княгине принять на себя миссию и стать почетными членами данного Общества[376]. Большого внимания требовали к себе дети людей, оказавшихся в тюрьмах, и тех, кто освобождался из-под стражи.

Уже в 1828 г. был создан Московский тюремный комитет. Князь Д.В. Голицын и митрополит Филарет стали первыми вице-президентами этого Комитета. Ф.П. Гааз был назначен главным врачом московских тюрем и включен в состав тюремного Комитета.

Почетной председательницей Дамского благотворительного тюремного комитета была Великая княгиня Елисавета Феодоровна. Комитет заботился о детях, чьи матери отбывали наказание; организовывал швейные мастерские для освобожденных из-под стражи женщин, где они могли обеспечить одеждой себя и своих детей, а также получали возможность заработать немного денег. Дамский комитет организовал убежище для освобожденных из тюрем женщин. Без такой помощи общества освобожденным из-под стражи трудно было найти работу, освободиться от клейма преступника.

Благотворительная деятельность в тюрьмах в ее наиболее совершенном выражении с 1893 г. отмечалась Высочайше утвержденным знаком в виде синего эмалевого креста, который был вставлен в металлический лентообразный круг с надписью «Человеколюбием исправлять». В знак были вмонтированы два вензеля с именами императоров Александра I и Александра II.

В 1909 г. Московский мужской тюремный комитет создал фонд Ф.П. Гааза для укрепления духовной жизни заключенных. А в 1910 г. была организована ремесленно-земледельческая колония для тех, кто освобождался из заключения. Насельники колонии занимались садоводством, огородничеством, ремеслами, получая за труд от трех до восьми рублей в месяц. Важно отметить, что Дамский благотворительно-тюремный комитет в 1898 г. создал школу тюремных надзирательниц, стремясь таким образом внедрять культуру общения в практику повседневной жизни арестанток.

Огромный подвижнический дар великокняжеской четы, умение проявить твердую волю в решении самых сложных вопросов вселяло надежду на возможность оказания помощи самым одиноким и бесприютным детям.

Среди множества акций по отношению к детям, нуждавшихся в дружеском участии, обратим внимание хотя бы еще на одну.

В 1898 г. Великая княгиня Елисавета Феодоровна искренне откликнулась на большое событие в Варваринском сиротском доме Лобковых в Москве — пятидесятилетний юбилей этого благотворительного учреждения. Программа праздника открывалась торжественной литургией при архиерейском служении и молебном с провозглашением многолетия Государю Императору, Государыням Императрицам, главному начальнику Варваринского сиротского дома Великому князю Сергею Александровичу, Великой княгине Елисавете Феодоровне и всему Царствующему Дому. Далее по программе следовал торжественный акт с чтением краткой истории Варваринского сиротского дома.

В архивных материалах хранится документ, где Великая княгиня дала согласие принять Сиротский дом под свое августейшее покровительство. Это согласие было получено после ответа канцелярии генерал-губернатора о положении в Сиротском доме, где сообщалось, что из 70-80 детей половина — беднейшие, находящиеся на полном содержании Варваринского дома, остальные — за небольшую плату. Дети обучаются здесь по программе городского училища и дополнительно получают квалификацию по трем ремеслам — дамские портные, белошвейки, вышивальщицы гладью. Обучение идет весьма успешно, что обеспечивало достаточное количество заказов и приносило большую прибыль. Качество достигалось и потому, что экзамены у детей принимались в присутствии специалистов-экспертов.

Кроме того, воспитанницы обучались церковному пению и пели во время богослужений в домовой церкви Варваринского сиротского дома.

В течение 50 лет сиротский дом не прибегал к займам, к просьбе о субсидиях[377].

Многообразие Обществ, которые опекала Великая княгиня Елисавета Феодоровна, их усердная деятельность и развитие свидетельствовали о том, что главная попечительница была безусловно харизматической личностью, сумевшей по воле Божьей разбудить лучшие струны души даже тех, кто никогда прежде не занимался благотворительностью. Ее манера держаться, очевидная всем, незыблемая твердость убеждений позволяли проявить координирующую твердую волю в поддержке беззащитных, а потому самых дорогих Богу существ. Высоко и в чистоте держала Великая княгиня христианские идеалы Елисаветинского благотворительного общества, предпринимая конкретные шаги по сохранению детского племени России.

Глава 7. Трагедия Великой княгини

7.1. Завещание Великого князя

С первых дней генерал-губернаторства в Москве Великого князя Сергея Александровича ни у кого из благородных людей не возникало сомнения в значимости той огромной благотворительной и культурной деятельности, которую так самоотверженно вела великокняжеская семья. Круг идей и представлений этой семьи был близок многим москвичам.

За год до убийства мужа Великая княгиня Елисавета Феодоровна пишет брату, Великому герцогу земли Гессен в Дармштадт: «У нас все благополучно. Я и Серж так счастливы быть вместе…»[378].

Еще далеко было до начала Русско-японской войны. И все, казалось бы, благоприятствовало великокняжеской чете. Но задолго до 1903 г., каким датировано письмо Елисаветы Феодоровны Эрнсту Людвигу, во время безмятежного отдыха из Ильинского пишет Великий князь любимому младшему брату относительно своего завещания. Прошел всего лишь год, как Сергей Александрович стал генерал-губернатором Москвы. Но письмо дает ощутить, что Великий князь, видимо, имел достаточные внутренние основания для подготовки такого документа. Публикуем письмо почти полностью.

«Дорогой Цып! (Цып — домашнее имя Павла Александровича. — И.К.). Так как я еще не успел написать свое завещание, то прошу тебя передать Саше (Александру III. — И.К.) следующее: я желал бы пожизненно оставить жене моей пользование всеми моими капиталами, имениями и петербургским домом — ей же все вещи. После же ее кончины желаю, чтобы все (подчеркнуто Великим князем. — И.К.) вышесказанное перешло бы твоей дочери (которую после отъезда Павла Александровича долгие годы воспитывал Сергей Александрович. — И.К.); ей же немедленно после моей смерти все (подчеркнуто Великим князем. — И.К.) риллиантовые вещи, которые были мне завещаны Мама (это легко найти в завещании Мама). Ильинское переходит тебе, опять-таки по завещанию Мама. Жену попроси дать всем близким мне людям что-нибудь на память — пожалуйста, чтоб это были красивые вещи, а не гадости!..

Все мои дневники, как старые так и новые, оставляю тебе. Прошу тебя, Стенбока и Гадона разобрать мои бумаги и вещи — жечь сколько угодно. Письма Папа и Мама тебе. Если возможно, похоронить меня в Преображенском мундире с Георгиевским крестом, знаком Папа, оставив на мне все кольца и образа, кроме мощей прп. Сергия, которые возьми себе, если можешь, носи (это благословение Папа перед войной). Полковые подарки — в полковую библиотеку или так называемый музей. У меня остались бриллиантовые вещи, которые передать жене.

Христос с тобой. Твой Сергей.

Ильинское. 2 июля 1892 года»[379].

До дня убийства Великого князя еще более двенадцати лет, но письмо звучит как откровение и как бы подводит итог внешне невидимой борьбы. Обращает на себя внимание скупое, строгое и точное употребление слов. Очевиден взгляд на свою жизнь со стороны, взгляд спокойный и твердый. Великому князю важно оставить средства для жизни жене и племяннице, передать прекрасные вещи близким в память о себе. Видно, как дорожит он Преображенским полком, где остаются друзья, с которыми прожито вместе много добрых дней.

Но главное он передает брату. Особо выделен один священный предмет — частица мощей преподобного Сергия Радонежского. И одно место на земле — Ильинское, которое он хочет передать брату. И абсолютное безразличие к массе бумаг и вещей, среди которых множество случайных, бесполезных.

Письмо дает ощутить, как отличается душа, вовлеченная в мир земной суеты, от души, вовлекаемой в мир горний.

Письмо к брату имеет особый религиозный смысл, который заключен в том, что нет кратких и простых путей к спасению души. Трагический эпилог ожидается спокойно, потому что на путь к нему потрачена вся жизнь, все силы души.

Необходимо отметить одну характерную деталь. Письмо было написано Великим князем в Ильинском в тот самый месяц, которого так ожидали в великокняжеской семье. Приближался день ликования, день прп. Сергия Радонежского. И это еще раз говорит о крепости духа Великого князя, который, умея тонко различать грани, оттенки, перспективы событий, считал необходимым в безоблачные, счастливые дни поручить брату распорядиться самым важным после его возможного ухода в небытие.

7.2. Москва в трауре

В начале XX в., особенно в дни Русско-японской войны, ситуация в Москве становилась все более напряженной. Принципиальность и твердость в решении важнейших государственных вопросов со стороны Великого князя Сергея Александровича вызывает шквал угроз в его адрес. По решению Императора Николая II Великий князь оставляет пост генерал-губернатора, но остается командующим войсками Московского военного округа. В его сознании даже не возникает мысли о том, что в такой ситуации можно покинуть Москву, спасая свою жизнь.

Поскольку близким людям становилась все более очевидной небезопасность проживания великокняжеской семьи во дворце Нескучного сада, вспоминает В.Ф. Джунковский, было принято решение о немедленном переезде в Кремль, где, полагали, будет более безопасно.

9 января семья переехала в Николаевский дворец Кремля. Кроме Сергея Александровича и Елисаветы Феодоровны, августейших детей Великого князя Павла Александровича, во дворце поселились фрейлины Елисаветы Феодоровны М.А. Торопчанинова, княгиня С.Л. Шаховская и др.

В комнатах дворца в Нескучном в эту пору было очень холодно (+4°С). Но с данным обстоятельством можно было мириться, постепенно преодолевая его. Самое печальное и непоправимое состояло в том, что Великий князь скрывал от всех, даже от Джунковского, письма, в которых содержались открытые угрозы в его адрес. Все письма шли лично на Великого князя, которые он, получив и прочитав, немедленно уничтожал.

Жизнь в Николаевском дворце постепенно налаживалась: утром обычные приемы посетителей и доклады до завтрака. В 13.00 — завтрак, затем выезды Великого князя в город по делам; в 16-17 — дневной чай; 20.00 — обед. Если гостей не было, Сергей Александрович выходил к чаю в 10-11 вечера.

С того времени как стали поступать тревожные сигналы о готовившемся покушении, Великий князь не изменил своего режима дня, «только перестал брать с собой адъютанта, к нашей большой обиде» (в то время адъютантами были А.А. Страхович, граф Л.Н. Игнатьев, граф В.А. Олсуфьев, граф А.А. Белевский и В.Ф. Джунковский) «и ездил всегда один, никогда заранее не говоря, куда едет»[380]. Ни на какие уговоры об осторожности Великий князь не реагировал.

Каждый день, как и всегда, Великий князь уделял много времени детям, читая вместе с ними, посещая друзей, концерты и спектакли. И самый последний вечер жизни, 3 февраля 1905 г., он проводит с Елисаветой Феодоровной и племянниками в Большом театре, слушая пение Ф.И. Шаляпина, которое покорило Мари и Дмитрия, а Великого князя обрадовало их радостью.

В литературе много написано о взрыве, организованном в Кремле террористом Каляевым, в результате которого погиб Великий князь, об отчаянии Великой княгини, о страшной сцене собирания ею разбросанных останков мужа.

Графиня А.А. Олсуфьева, вспоминая об этом жестоком убийстве, писала: «Подобно отцу, Александру II, он (Сергей Александрович. — И.К.) стал жертвой революционеров с той лишь разницей, что в 1881 году убили Императора, который должен был на следующий день подписать самую либеральную конституцию; в то время как Великий князь Сергий никогда не скрывал своего мнения относительно дара свободы молодым людям, которую следовало ограничить во избежание злоупотребления ею. Теперь мы видим, что его опасения были оправданы…»[381].

В 16 часов вечера тело убитого Великого князя перенесли на катафалке, покрытом серебристо-голубой парчой, в Алексеевскую церковь Чудова монастыря в Кремле. Тело Сергея Александровича было покрыто покровом из синего бархата, на который был возложен образ в серебряной ризе преподобного Сергия Радонежского.

Первая поминальная служба закончилась. «Все поднялись с колен, — пишет Мария Павловна, — и я увидела приближающуюся к нам тетю Эллу. Лицо ее было белым и словно окаменевшим. Она не плакала, но в глазах было столько страдания: этого своего впечатления я не забуду, пока жива». Елисавета Феодоровна в тот день повторяла детям: «Он так вас любил, так любил…» Порой случалось, что служба заканчивалась, а она оставалась в том же положении, не замечая, что происходит вокруг. Тогда как можно осторожнее я брала ее за руку. Она вздрагивала словно от удара и устремляла на меня невидящий трагический взгляд»[382].

Потрясение было столь велико, что родной брат Сергея Александровича Павел, по воспоминаниям Марии Павловны, считал ее «психически ненормальной и утратившей все человеческие чувства»[383].

Но сильная духом, она преодолела кризис и вернулась к жизни, став тверже, деятельней, мудрее. И все же «в течение всех этих дней тетя демонстрировала непостижимый героизм, никто не мог понять, откуда у нее берутся силы так стойко переносить горе»[384].

Панихиды о Великом князе, вспоминает Джунковский, служились все время, почти без перерыва, с утра до вечера. По просьбе Великой княгини народ пропускали в Кремль беспрепятственно.

6 и 7 февраля в присутствии Елисаветы Феодоровны по желанию крестьян панихиды служили в Ильинском и Усово.

10 февраля, в день отпевания, на грудь почившего положили старинный крест с частицами мощей и Животворящего Древа, венки из живых цветов. В 11 утра печально зазвонил колокол на колокольне Ивана Великого. В 12.00 началась заупокойная литургия. Митрополит Владимир вручил Елисавете Феодоровне и другим августейшим осо бам свечи из желтого воска. При пении «Со святыми упокой» все опустились на колени. При пении «Зряще мя безгласна» Великая княгиня подошла ко гробу и, сделав земной поклон, простилась с мужем.

В этот день в храмах всех учебных заведений, благотворительных и иных учреждений, в приходских церквах были совершены заупокойные литургии и панихиды.

10 февраля в Чудовом монастыре, у гроба Сергея Александровича началось непрерывное чтение Псалтири послушниками монастыря. В 19 часов каждый день на служение панихиды приходила Великая княгиня.

12 февраля, на 9 день после убийства, были совершены особые службы в полковых, монастырских и приходских храмах. В этот день в 12.30 в Чудовом монастыре, у гроба Великого князя в присутствии Елисаветы Феодоровны служили панихиду от пятого гренадерского Киевского полка. На гроб возложили крест из живых цветов, перевитый красной лентой с надписью «Киевцы незабвенному шефу».

15 марта, на 40 день, служили несколько панихид в присутствии Елисаветы Феодоровны. 5 июля, в день тезоименитства Великого князя, в Чудовом монастыре, в присутствии Великой княгини, на заупокойной литургии на гроб возложили несколько крестов из живых роз, венок из красных роз и левкоев от Народного дома, венок из белых лилий и белых роз от Киевского гренадерского полка. Возле гроба поставили два снопа ржи с ромашками, васильками и другими полевыми цветами[385].

В эти дни многие будто впервые осознали, какого типа человек в течение многих лет руководил жизнью Москвы: участник Русско-турецкой войны 1877-1878 гг., генерал-майор, командир Преображенского полка, командующий войсками Московского военного округа, произведенный в чин генерал-лейтенанта, кавалер орденов св. Владимира I степени и святого Георгия IV степени, председатель Императорского Палестинского Православного Общества; почетный член: Академии наук, Императорского Московского Археологического общества, Московского общества сельского хозяйства, Общества любителей естествознания, Русского музыкального общества, Филармонического общества, Общества пособия нуждающимся студентам Московского университета; человек, приложивший огромные усилия к созданию и развитию Исторического музея и Музея изящных искусств, попечитель множества детских благотворительных учреждений.

Почти все письма, коих было великое множество, в эти дни Елисавета Феодоровна поручила читать Джунковскому, среди которых было немало оскорбительных по отношению к Великому князю и содержащих угрозы в адрес Великой княгини. Такие анонимные письма Джунковский немедленно сжигал.

Отдельной страницей жизни был подвиг посещения убийцы Елисаветой Феодоровной. Не посетить Каляева она не могла. «Она, по своему характеру всепрощающая, чувствовала потребность сказать слово утешения и Каляеву, столь бесчеловечно отнявшему у нее мужа и друга»[386]. Но раскаяние убийцы было кратковременным. Его больше волновали другие вопросы, что получило отражение в пьесе, написанной Каляевым в камере.

День убийства Его Высочества стал рубежом не только для Елисаветы Феодоровны, но и для многих людей в России. Это страшное событие получило отклик во всех уголках России, печатных изданиях, общественных и государственных организациях, в Русской Православной Церкви,в сердцах выдающихся деятелей русской культуры. «Убит Великий князь Сергей Александрович, — записывает в дневнике И.Е. Забелин. — Ужас. Онемели руки и ноги»[387].

4 февраля 1905 г., в день убийства Великого князя, шло заседание Комиссии по устройству чтений для рабочих. Председатель Комиссии ректор Московской духовной семинарии архимандрит Анастасий, узнав о трагедии, закрыл заседание и предложил немедленно встать на молитву «Об упокоении души благоверного Государя и Великого князя Сергея Александровича»[388]. Так была совершена одна из первых в Москве панихид о новопреставленном. После панихиды принято решение воспроизвести для московских рабочих «кроткий лик почившего» и напомнить им о его бесценных заслугах для их просвещения[389]. Немедленно было подготовлено и издано несколько брошюр, посвященных этой трагедии. Одной из первых откликнулась Комиссия по устройству чтений для рабочих, издав брошюру «Неоценимой памяти скончавшегося мученической смертью Великого князя Сергея Александровича».

6 февраля Комиссия в полном составе прибыла в аудиторию Епархиального дома, куда собралось несколько сот рабочих. К собравшимся с кратким вступительным словом обратился архимандрит Анастасий. Он прежде всего отметил, что общеобразовательные чтения для рабочих возникли по инициативе Великого князя, который всегда содействовал их развитию, «горячо принимая к сердцу умственные и нравственные интересы рабочих»[390]. Помогал средствами и перед кончиной согласился принять на себя звание почетного председателя Комиссии.

После краткого вступительного слова архимандрит Анастасий отслужил панихиду при участии большого хора рабочих. Затем архимандрит Анастасий выступил с обстоятельным докладом, изложив суть плодотворной заботы Великого князя о просвещении рабочих. Он отметил, что Сергей Александрович горячо заботился о том, чтобы свет «общечеловеческих знаний согрет был для вас теплом, любовью к Царю, Церкви и Отечеству, чтобы вы не были беспочвенными международными рабочими, а были русскими, — детьми Царя-Отца и Матери-России»[391].

Великий князь, как отметил далее архимандрит Анастасий, свято исполняя уставы Русской Православной Церкви, чтил ее праздники, принимал участие в крестных ходах, вместе с супругой сопровождал Государя в Саровскую обитель на великое торжество обретения мощей великого русского святого. Он радовался, что рабочие проявляют глубокую заинтересованность историческими судьбами Отечества, слушают лекции, знакомятся с памятниками отечественной истории в кремлевских соборах и московских древлехранилищах. Архимандрит подчеркнул сугубый интерес самого Великого князя к отечественной истории, его участие в раскопках; отметил, что Сергей Александрович бережно хранил святыни, имеющиеся в его доме. Заботясь, чтобы посредством просвещения рабочие становились более верными сынами Православной России, «он не заграждал пути к вам ни одной науке, ни одному искусству»[392], давал щедрые средства на изучение инструментальной музыки, на создание оркестра рабочих.

«Его кроткая идеальная личность, — говорил архимандрит Анастасий, — исполнена поучения и благотворного влияния на всех русских людей. Людская беда, горе и нужда всегда находили в Нем отзывчивый сердечный отклик и быструю помощь»[393]. Это знала московская беднота, воины Русско-японской войны, крестьяне села Ильинского, где Великий князь с супругой строили школу, больницу, проводили чтения, оказывали щедрую помощь при пожарах, организовывали ярмарки в Ильин день.

В течение 12 лет своего генерал-губернаторства Великий князь стремился поднять древнерусскую столицу как исконно русский центр. Поникшее под воздействием чуждых влияний значение ее святынь, исторических достопримечательностей, самого уклада жизни московской при нем поднялось и стало виднее во всех концах России.

Архимандрит Анастасий в заключение сказал, что злодеи хотели запятнать Кремль впервые пролитой здесь царской кровью выдающегося члена Императорского Дома. Но они в действительности создали «новый опорный камень для любви к Отечеству», дали «Москве и всей России нового Молитвенника»[394].

Это знаковое выступление архимандрита Анастасия перед рабочими Москвы свидетельствовало не только о высоких личных качествах Великого князя, до поры скрытых от многих, ибо Сергей Александрович никогда не искал пустой славы. Речь архимандрита констатировала главное: Великий князь укреплял авторитет Москвы как духовной столицы России, как главного центра православия.

О преступлении пишут «Московские ведомости», «Московские епархиальные ведомости», «Голос Москвы», авторы брошюр «Злодейское преступление в Москве», изданной по разрешению московского градоначальника генерал-майора Е.Н. Волкова, и «Мученическая кончина Его Императорского Высочества Великого князя Сергея Александровича», изданной Е.И. Коноваловой.

Из статьи в статью переходит мысль о породненности Великого князя с Москвой:

«Он был нашим, с самого рождения своего, ибо Царь-Освободитель нарек ему имя Сергия, поставил под покровительство преподобного Сергия, святого восприемника Московского царства.

Он был нашим, потому что всем сердцем полюбил Москву, проведя в ней Свои отроческие годы.

Он был нашим, так как Царь-Миротворец поставил Его над Первопрестольного Своею столицей в знак особой любви и к Нему и к ней.

Он был нашим, потому что долгие годы неустанно заботился и трудился на благо Москвы»[395].

Народ рыдал. На месте катастрофы как реликвии собирали смоченные невинной кровью щепки от кареты, в которой в этот день ехал Великий князь, частички шинели, частицы каретной обивки.

Елисавета Феодоровна обратилась к народу с просьбой передать ей все, что осталось после взрыва, все фрагменты вещей, особенно крест. Люди приносили все, что могли найти. Среди трех колец Великого князя, найденных и переданных Елисавете Феодоровне, особое внимание обращает на себя одно — серебряное с синей эмалью и надписью: «Св. великомученица Варвара». Кольцо как пророчество об особой близости к великокняжеской семье именно этой великомученицы, которая в смертный час пошлет к Великой княгине мученицу Варвару, добровольно разделившую с Елисаветой Феодоров-ной мученическую кончину и пребывающую мощами рядом с Великой княгиней на Святой Земле.

Постоянно в эти дни звучал голос совести многих:

«Мы не уберегли того человека, который нам, русским, служил примером прямоты и непоколебимости своих истинно русских убеждений, беззаветною верностью идеалам Александра III. Верный своему долгу Русского Великого князя, он не шел ни на какие компромиссы с врагами России, и вот почему они именно на нем сосредоточили свою адскую злобу, видя в Нем надежнейшего советника Русского Царя»[396].

По мере появления новых публикаций все яснее становилось, что не только Великая княгиня, но множество других людей видели прижизненную святость Сергея Александровича. Они не искали бесспорных и непреложных критериев, которыми обычно оперирует Комиссия по канонизации русских святых. Сугубая ситуация пробудила дремлющую во многих правоверных людях интуицию и позволила духовным оком увидеть то, что в обычные времена остается невостребованным.

Трагическая гибель Великого князя становится для его августейшей супруги тем рубежом, который подводит ее к завершению светской жизни, погружает в поиск всех возможных средств для сохранения памяти о муже.

7.3. Молитвенный памятник в Кремле

Вскоре после гибели Великого князя встал вопрос о месте его захоронения — в Петропавловском соборе Петербурга, который был местом погребения членов Императорского Дома, или в Москве, где он был генерал-губернатором, командовал войсками Московского военного округа. В итоге было принято решение о строительстве специального храма-усыпальницы при Чудовом монастыре в Кремле.

В 1909 г. генерал-лейтенант Михаил Петрович Степанов, который в течение многих лет служил у Великого князя Сергея Александровича, а затем у Елисаветы Феодоровны, издает фундаментальный труд «Храм-усыпальница Великого князя Сергея Александровича». Храм, сооружаемый по предложению Павла Васильевича Жуковского, сына известного русского поэта, под наблюдением архитектора академика Р.И. Клейна, по существу был творением святого сердца Великой княгини Елисаветы Феодоровны. Ее усилиями был создан не просто храм-усыпальница, но духовный музей великого человека. Видя непонимание, каким было окружено имя ее мужа со стороны целого ряда лиц, Елисавета Феодоровна сделала все для того, чтобы представленная в храме часть духовной жизни Сергея Александровича говорила сама за себя, говорила, разумеется, тем, кто хотел видеть, слышать, размышлять. «Лучшего молитвенного памятника не могло быть создано Тому, Кто сам так твердо, глубоко и чисто верил»[397], — справедливо замечает Михаил Петрович Степанов. Елисавета Феодоровна передала в храм все самое духовно драгоценное для Сергея Александровича, приоткрывая тайну и глубину молитвенной жизни мужа. Храм-усыпальница — музей-памятник — был единственным, уникальным явлением.

После его уничтожения вместе с Чудовым монастырем особую ценность представляет подробное, хорошо иллюстрированное издание (книга М.П. Степанова). Автор неоднократно отсылает читателя к фрагментам статьи «Из области церковного искусства», опубликованной в 1906 г. в «Московском голосе», где анализируется «необыкновенно изящная архитектурная концепция» храма-памятника. Оставляя сейчас в стороне рассмотрение этой действительно оригинальной концепции, отметим лишь, что украшение иконостаса было возложено на Клавдия Петровича Степанова и группу московских иконописцев, работавших под его руководством. Над царскими вратами, местными иконами и боковыми перемычками сквозных частей иконостаса располагался сплошной иконописный слой. Иконы были писаны по золоту.

В боковых частях иконостаса (в северной его части) стоял поминальный столик, в южной — два аналоя: на одном икона «Святцы», на другом в ковчеге мантия прп. Серафима Саровского. В храме находился именно тот аналой, перед которым Великий князь всегда стоял в храме за богослужением; книги, по которым он следил за церковной службой; благословения по разным случаям жизни; святыни, которые были особо дороги.

Эскизы семи икон для храма-усыпальницы Великого князя Сергея Александровича, выполненные Иконописной палатой при Святейшем Синоде в стиле раннего итальянского Ренессанса, были представлены на рассмотрение Великой княгине и полностью ею одобрены[398].

По стенам храма и в ризнице было развешано множество икон из молельной Сергея Александровича, из богатого собрания его икон. Здесь иконы по случаю его рождения, иконы его детства, иконы, висевшие над изголовьем его кровати, иконы-благословения от духовных лиц, иконы в память бракосочетания с Елисаветой Феодоровной и т. д. Всего около 300 икон, складней, крестов знаменитых иконописных школ Древней Руси и более позднего времени. В храм было передано много икон и других священных предметов, принадлежавших Елисавете Феодоровне. На многих иконах надписи, сделанные рукой Великого князя и его близких, а также дарственные посвящения.

В храме представлены иконы Спасителя и Божией Матери, прп. Сергия Радонежского и Серафима Саровского, прп. Саввы Звенигородского, св. Марии Магдалины, св. князя Александра Невского, прав. Елисаветы, прп. Илии, свв. Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Василия Великого, свв. Бориса и Глеба, св. Анны Кашинской, св. Великого князя Георгия Владимирского, память которого отмечается в день убийства Сергея Александровича и др.

Чтобы иметь представление об исторической, культурной и духовной ценности икон, которые находились в храме, достаточно упомянуть лишь некоторые из них:

— икона Казанской Божией Матери.

Внутри чернилами надпись: «29 апреля 1904 г. Этой иконой Александра Александровна Львова, урожденная княжна Долгорукова, крестница Государя Николая Павловича, благословила внука Его Великого князя Сергия Александровича»;

— икона прп. Саввы Звенигородского.

Надпись: «Благословение Преосвященного Леонида Дмитровского викария Московского, Великому князю Сергею Александровичу при посещении Великим князем Преосвященного в Саввинском подворье 14 декабря 1865 г.»;

— икона Святителя Алексия — «Благословение Преосвященного Филарета Великому князю Сергею Александровичу по приезде в Малый Кремлевский дворец: 27 ноября 1865 г.»;

— икона Богоявления Господня от Иерусалимского патриарха Никодима — дар Великому князю в 1888 г. (до дарения икона 6 лет находилась в святом Вертепе в Вифлееме);

— икона Господа Вседержителя.

На обороте на медной доске вырезана надпись: «Его Императорскому Высочеству Великому князю Сергею Александровичу и Супруге Его Великой княгине Елисавете Феодоровне от хоругвеносцев Московских Кремлевских соборов и монастырей: Спаса на Бору, Благовещенского, Архангельского и Двунадесяти Апостолов, Чудова и Вознесенского в память прибытия в Москву 5 мая 1891 г.»;

— икона Тихвинской Божией Матери.

Надпись: «От прихожан Тихвинской г. Богородска церкви. 28 мая 1891 г.»;

— тройной складень в серебряных финифтяных рамках XVII в. Дар Елисавете Феодоровне от Государыни Императрицы Александры Федоровны;

— икона в виде тройного складня, выполненная по заказу Елисаветы Феодоровны в день мученической кончины Сергея Александровича;

— вышитая шелком икона Божией Матери, список с иконы М.В. Нестерова, работа М.Н. Ермоловой;

— нерукотворный образ В.М. Васнецова;

— икона Благовещения Пресвятой Богородицы — дар Елисавете Феодоровне от наместника Чудова монастыря архимандрита Арсения 24 марта 1907 г.

В храме множество икон от полков, губерний, князей, других частных лиц.

Великая княгиня Елисавета Феодоровна передала в храм и другие святыни, которые были особенно дороги Сергею Александровичу: Евангелие Императрицы Марии Александровны (матери Великого князя) с длинной надписью, сделанной ее рукой; две золотые ладанки, где Сергей Александрович хранил волосы Императрицы Марии Александровны; бархатную шапочку св. Митрофана Воронежского; кусочек старого бархата от раки св. Симеона Верхотурского; серебряный ковчежец с частицей мощей св. великомученицы Варвары. В храм из молельной Сергея Александровича передается также дорогая ему церковная утварь: напрестольный крест, Дарохранительница, Евангелие напрестольное, дискос, звездица, кадило, лжица. Здесь же была укреплена полка с книгами Сергея Александровича, которые входили в круг его постоянного чтения, такими как «Вечный календарь» Е.А. Тихомирова (М., 1879); Фома Кемпийский «О подражании Христу» (СПб., 1877); «Свет жизни» (СПб., 1885) и др.

По своду ризницы было расположено множество серебряных венков; там хранились иконы, пасхальные яйца, подаренные Сергею Александровичу, книги.

В литературе неоднократно писали о том, что в храме был высокий дубовый крест со вложенными в него носилками, на которых перенесли останки Великого князя с площади в храм и гренадерская шинель, прикрывавшая останки. Перед крестом висела лампада синего стекла, оправленная в золотой браслет с сапфиром — подарок Великого князя Сергея Александровича Елисавете Феодоровне в день их помолвки 6 ноября 1883 г. Крест был увешан иконами, которые были подарены Великой княгине Елисавете Феодоровне в первые 40 дней по кончине Великого князя Сергея Александровича.

По сводам и столпам храма были развешаны лампады — вклады отдельных лиц и обществ в молитвенную память о Великом князе.

Все собранное в храме и в его ризнице служило, с одной стороны, своеобразной летописью, свидетельствующей о главной духовной компоненте жизни Великого князя, с другой — проявляло отношение к нему массы людей, которое от внешнего почитания при жизни переросло во внутреннюю потребность в неусыпной молитве о его душе. Человек, сохранившийся в памяти народной как эталон честности, справедливости и благородства, память которого неоднократно подвергалась поруганию, заслуживает того, чтобы воссоздать подземный храм-усыпальницу в Кремле. Благо что стараниями преданного генерала — автора упомянутой книги — можно восстановить каждую деталь этого храма — музея духовной культуры Его Высочества.

7.4. Возведение Сергиева скита

Члены Императорского Православного Палестинского Общества знали, что перед смертью Великий князь Сергей Александрович очень хотел построить на свои средства храм в честь преподобного Сергия Радонежского, но не успел претворить в жизнь это намерение.

4 февраля 1906 г. члены Калужского отдела этого Общества собрались в память о Великом князе Сергее Александровиче в годовщину его убийства. А.А. Офросимов, один из руководителей Общества в Калуге, сообщил, что к нему стали обращаться с предложениями о пожертвовании земли и денежных средств для возведения Сергиева скита. Князь Офросимов через генерал-лейтенанта Степанова обратился к Великой княгине Елисавете Феодоровне по этому вопросу, чему она несказанно обрадовалась[399].

Член Палестинского общества в Калуге Николай Эрне-стович Мантейфель принес в дар более 63 десятин земли при деревне Мстихиной Калужского уезда, в урочище, именуемом «Боровой лес», а калужская купчиха Серафима Федоровна Михайлова подарила Обществу 47 десятин земли, находящейся там же. Земли под скит располагались в двух верстах от разъезда № 19 Московско-Киевско-Воронежской железной дороги, в двух верстах от деревни Мстихиной и в шести верстах от Тихоновой пустыни. Земля песчаная, густо поросшая сосновым лесом, земля, которая находилась на пути богомольцев.

Жертвователи просили предоставить им право, во-первых, построить храм во имя прп. Сергия, в котором совершались бы непрерывные, ежедневные богослужения и неумолкаемое чтение Псалтири с поминовением мученически скончавшихся Императора Александра II, Великого князя Сергея Александровича и всех умерших членов Императорского Православного Палестинского Общества. Во-вторых, построить на этой земле церковно-приходскую школу. В-третьих, воздвигнуть странноприимный дом для приходящих богомольцев с богадельней на 12 мест для престарелых, раненых или увечных воинов.

Все эти сооружения и учреждения жертвователи решили содержать самостоятельно, ничего не требуя у Палестинского Общества. Напротив, весь доход отдавать этому Обществу. Часть дохода предполагалось получать за счет продажи билетов в Иерусалим. Здесь же предполагалось создать временный приют для паломников перед их отъездом в Иерусалим[400].

Правящий архиерей Калуги, члены Калужского отдела Палестинского Общества с благодарностью приняли эти пожертвования и постановили дать следующее название сему месту: «Сергиев скит Калужского отдела Императорского Православного Палестинского Общества в память в Бозе почившего Великого князя Сергея Александровича», о чем и сообщили Елисавете Феодоровне[401].

Великая княгиня откликнулась немедленно, направив телеграмму на журнал Калужского отдела Палестинского Общества: «Очень тронута постановлением отдела, утверждаю его. Сердечно благодарю за пожертвования Н.Э. Ман-тейфеля и С.Ф. Михайлову. Елисавета»[402].

С той поры строительство быстро двинулось вперед. На высокий каменный фундамент был поставлен перенесенный сюда из Тихоновской слободы приходской деревянный храм. Неизвестные лица принесли в дар священные сосуды, другую церковную утварь. Великая княгиня Елисавета Феодоровна пожертвовала храму местные иконы и церковные облачения. Генерал-лейтенант Степанов ходатайствовал перед патриархом Иерусалима о присылке в храм иконы с частичкой Гроба Господня.

Еще до закладки храма был построен дом для 12 увечных воинов Московского военного округа, которым командовал Великий князь Сергей Александрович. В этом доме в киоте был поставлен большой образ Божией Матери, портрет Великого князя, фотографии, отражающие его пребывание в Калуге в 1897 г. 5 июля 1906 г., в день тезоименитства Великого князя, состоялась закладка храма. Уже до закладки храма здесь было построено несколько зданий, выкопан глубокий колодец с большим количеством прекрасной воды. К 11 утра 5 июля духовенство, губернатор и вице-губернатор Калуги, военные казаки, члены Калужского отделения Императорского Православного Палестинского Общества приступили к чину закладки храма, который завершился многолетием августейшей председательнице этого Общества Великой княгине Елисавете Феодоровне и пением вечной памяти Великому князю Сергею Александровичу.

По окончании чина закладки Преосвященный Вениамин, епископ Калужский и Боровский, обошел войска, окропил всех святой водой, хор исполнил «Коль славен», совершил панихиду о Великом князе. Начальник воинского гарнизона объяснил солдатам значение закладки храма и учреждения богадельни. Войскам после совершения чина закладки предложили обед и чай с белым хлебом, а духовенство и начальствующие лица были приглашены в инвалидный дом на чай и пирог. Первый тост был поднят за здравие Их Императорских Величеств и августейшей семьи. Епископ Вениамин поднял тост за здоровье Елисаветы Феодоровны. Оркестр исполнил Преображенский марш. Вскоре войска под звуки марша выступили в Калугу[403].

Ровно через год строительство храма было завершено, и 5 июля 1907 г. освящен его главный престол во имя прп. Сергия Радонежского. Тогда же был освящен странноприимный дом и церковно-приходская школа.

Как удалось установить Калужскому краеведу В.В. Легостаеву, одним из первых обитателей инвалидного дома стал отставной рядовой, слепой на оба глаза вследствие ранения во время Русско-японской войны Прохор Волков, который был доставлен из Москвы в Сергиев скит.

По ходатайству настоятеля Сергиева Скита иеромонаха Герасима в 1908 г. железнодорожный разъезд № 19 переименован в Сергиев разъезд, ныне именуемый станцией Калуга-П.

Интересные сведения В.В. Легостаев обнаружил в архиве о личности строителя и настоятеля скита иеромонаха Герасима. Михаил Андреевич Гаврилов, выходец из крестьян с. Трубина Малоярославецкого уезда, в 1887 г. поступил в число послушников калужского Тихонова монастыря, где проходил послушание в качестве келейника старца иеромонаха Герасима, который, обладая даром провидения, указал юноше место будущего скита. Строитель Сергиева Скита принял монашеский постриг в 1899 году в калужском Лав-рентиевом монастыре, где был рукоположен вначале в иеродиакона, а затем в иеромонаха[404].

Губернатор Калуги князь Офросимов в своей речи в этот день вспомнил давнюю русскую пословицу: «Не купи имения, а купи соседа». Счастье состоит в том, подчеркнул он, что соседом Сергиева скита является Тихонова пустынь.

В связи с этим важным событием Великой княгине, Председателю Палестинского Общества, была направлена телеграмма:

«Москва. Великой княгине Елисавете Феодоровне.

Всепреданнейше докладываю Вашему Императорскому Высочеству, что в сегодняшний день тезоименитства Великого князя Сергея Александровича, незабвенного Августейшего Председателя Православного Палестинского Общества архиерейским служением состоялся чин закладки храма во имя Сергия, Радонежского чудотворца. Вместе с председателем отдела епископом Вениамином собрались члены Калужского Отдела Палестинского Общества. На месте был парад частей местного гарнизона во главе с начальником дивизии генералом Орловым, все горячо молились об упокоении светлой души Великого князя и о ниспослании здравия Вашему Императорскому Высочеству.

Губернатор Офросимов»[405].

Елисавета Феодоровна немедленно ответила:

«Калуга. Губернатору Офросимову.

Благодарю от всего сердца вас, членов Калужского отдела Палестинского Общества и генерал-адьютанта Орлова с войском за молитвы»[406].

С момента освящения обители паломники со всех концов России потянулись в этот удаленный от глаз мирских людей монастырь. В «Исторической летописи» за 1914 г. появился добрый отклик о Сергиевом ските русского паломника Г. Тулина, который в качества эпиграфа к очерку предпослал бесхитростные строки:

Вериги я ношу по воле Бога,
И в рубище я чую красоту,
Для странника вся жизнь — одна дорога
К чудесному источнику — Кресту.
И я пошел за веси и за горы, —
Отрекшимся, не помнящим родства…
К убогому жилью привыкли взоры…
Спасал Господь: была душа жива,
Мне хорошо с котомкой за плечами,
Как много встреч, юродивых, старух…
Бредут они, питаясь век кусками,
И снег дорог на их лаптях как пух.
Люблю я их, упорных, постоянных,
Бредущих в город иль в родную глушь,
К угодникам в одеждах златотканых —
Целителям покрытых мраком душ.

Стремясь передать свои первые ощущения о приближении к скиту, Г. Тулин сообщал будущим паломникам, что в стороне от большой дороги, ведущей на Калугу, внимание путников привлекает небольшая, красивая часовня Сергиева скита, закрытого от взоров путника частым сосновым лесом. От нее идет дорога к деревянному узорному скиту в те годы сквозь сосны проглядывали его башенки, шпили, звонница и купол церкви. В зимний вечер особые чувства путника вызывал тихий колокольный звон, влекущий в глубь соснового леса[407].

«Чистый девственный снег в полях, свежий воздух, зеленые сосны кругом обители и образ жизни смиренной братии могут внести мир в самую мятежную человеческую душу, — писал Г. Тулин. — Ничто так не подвигает людей к духовному усовершенствованию, как постоянное общение с природой, уединение и тишина. Нужно жить в обители зимой, когда малолюдны окрестности, чтобы понять тишину, чтобы знать, перечувствовать, как тяжела ночь, как радостно раннее утро»[408].

Прибыв в скит поздним зимним вечером, паломники направились в гостиницу, сиявшую огнями. По случаю праздника гостиница была переполнена паломниками, но впечатление оставалось такое, будто в ней никого не было. Суета и шум, царящие в других монастырях, здесь совершенно отсутствовали.

В церкви, где в это время совершалась служба, преобладали росписи светлых тонов, выполненные московскими живописцами по офортам академика Шмакова. Великолепно звучали два хора. Устав службы в скиту был самый строгий, так называемый оптинский.

На следующее утро путники увидели зачаток скита: два шалаша, переплетенные еловыми сучьями. На одном из них возвышался крест. В этой бывшей церкви стоял алтарь, перед которым возносились горячие молитвы к Богу. Вера не обманула их: маленький скит быстро рос, креп и обустраивался.

Насельники скита, ожидая приезда Елисаветы Феодоровны, в 1913 г. выстроили для нее скромный, уютный домик. Перед домиком разбили благоухающий цветник. Все посетители этого удобного, простого домика отмечали удивительную атмосферу духовного уюта, позволяющую забыть о мирской суете и тяготах жизни.

Высокая покровительница скита отметила в душе и возлюбила новый скит, а также устроителя его, старца Герасима.

Паломник Г. Тулин вспоминал, как после посещения скита вместе с братом Николаем они вышли в святые ворота и по лесной дороге направились к пчельнику, устроенному отцом Герасимом. Через две версты показался пчельник, за которым ухаживал малоросс, бодрый, крепкий старик. Он там жил зиму и лето, в лесной избушке, один. И лишь перед большими праздниками приходил в скит — приобщаться Св. Тайн. За оградой скита построены домики, которые отец Герасим сдает летом как дачи благочестивым семьям. Рядом со скитом выстроен кирпичный завод и скотный двор.

Устройству и украшению Сергиевского скита способствовала личность старца Герасима. Всем известны были его подвижнически строгая жизнь, неустанный труд, глубокая вера. Множество людей приходило к старцу Герасиму за вразумлением в пору горестных событий жизни.

Отец Герасим во время службы был строг к молящимся. Если он замечал небрежение прихожан, это давало ему повод сказать краткое, выразительное слово: «Я вижу, что многие из присутствующих в святом храме не умеют креститься — это нехорошо для православных. Креститесь хорошенько, и тогда на вас будет благодать Святаго Духа, — и, после паузы, добавляет: — особенная благодать…»[409].

В течение ряда лет насельники Сергиева скита приглашали Елисавету Феодоровну посетить их обитель. И наконец в 1911 г. Великая княгиня прибывает на разъезд № 19 ж/д с игуменией Покровской общины в Москве. На лошадях в открытой коляске Елисавета Феодоровна проследовала в скит, где в Сергиевом храме была встречена на паперти настоятелем скита с крестом и святой водою. Иеромонах Герасим приветствовал Великую княгиню следующими словами:

«С любовью о Господе Иисусе Христе встречаем Ваше Императорское Высочество в Сергиевом скиту, построенном в память незабвенного Августейшего супруга Вашего, Основателя и первого Председателя Императорского Православного Палестинского Общества. Грядите с миром под покровом Божией Матери»[410]. Тотчас же по прибытии Елисаветы Феодоровны в скиту началась литургия, которую совершал настоятель скита соборно с местным духовенством. По окончании литургии была совершена панихида по Императорам Александру II и Александру III, Великому князю Сергею Александровичу и прочим почившим членам Императорского Дома, а затем молебен о здравии. Около четырех часов вечера Ее Высочество посетила келью настоятеля и больницу скита, где внимательно выслушала всех, нашедших приют под покровом скита. После трапезы посетила книжную лавку, где приобрела несколько святых икон и крестиков. В шесть часов вечера началась заупокойная всенощная, закончившаяся в 11 вечера, на которой также присутствовала Великая княгиня.

На следующий день, 20 октября, в 6 утра, Ее Высочество проследовала в Тихонову пустынь, где была на ранней литургии, панихиде и молебне прп. Тихону. Из храма Великая княгиня отправилась в часовню, где хранился дуб, служивший обиталищем святому. После молебна у святого колодца она искупалась в источнике св. Тихона. По возвращении в монастырь посетила покои архимандрита Лаврентия, после чего были осмотрены Успенский собор, трапезная и книжная лавка. В три часа дня Великая княгиня возвратилась в Сергиев скит и присутствовала на всенощном бдении. Иеромонах Герасим и архимандрит Лаврентий поднесли Великой княгине святые иконы. Ее Высочество привезла в дар священнические и диакон-ские облачения. Иеромонаху Герасиму подарила образ свв. Марфы и Марии. В 10 часов вечера Ее Высочество с разъезда № 19 последовала в Москву[411].

Елисавета Феодоровна сделала для скита много доброго. В частности, отмечает В.В. Легостаев, на ее средства построена большая водокачка — единственное строение скита, уцелевшее до сего дня. Она сооружена мастером, отец которого проживал в скиту. Обитель вызывала у паломника глубокие, добрые чувства. Открытки, сохранившиеся с дореволюционных времен, позволяют увидеть деревянную колокольню, дом настоятеля, книжную лавку. У ворот — стол с чашей святой воды, которой кропили всех входящих в скит, что было символом очищения путника от суеты жизни. Возле скитской ограды была построена просторная трехэтажная деревянная гостиница, рядом велось строительство еще одной, каменной. В состав послушников Сергиева скита на 1 января 1915 г. входило 68 человек, выходцев из Калужской, Московской, Орловской, Тульской, Смоленской и других губерний. Каждый нес свое послушание, от которого были освобождены инвалиды по зрению[412].

Все благодетели, потрудившиеся над созданием святого скита и богадельни во имя Великого князя, оставили по себе благодарную и долгую память. Скит стал постоянным местом паломничества каждого, кто дорожил святынями Отечества, памятью его подвижников. В жизнь Великой княгини создание скита внесло чувство особой благодарности губернскому отделению Императорского Православного Палестинского общества, развитию которого Великий князь Сергий уделял так много внимания.

В настоящее время в этом святом месте ничто не напоминает о Сергиевом ските — дети гоняют мяч по территории, где были храмы и могилы трудолюбивых монахов, хранивших память о зверски убиенном генерал-губернаторе Москвы. Только огромные сосны, как молчаливые свидетели, хранят тайну искаженного образа исторической духовности. Мы с В.В. Легостаевым покидали территорию бывшего Сергиева скита, скорбя о полной ликвидации этой святой обетной обители и надеясь, что скит в свое время обретет вторую жизнь.

Калуга сказала свое слово в память о Великом князе. И Москва создала храм-памятник, о чем говорилось выше, но сердца москвичей не обретали покоя, поскольку не было специально отмечено место жестокого убийства. И вот наконец свершилось: 2 апреля 1908 г. состоялось освящение Памятника-Креста в Кремле на месте убийства Великого князя.

Перед освящением было совершено заупокойное богослужение в Сергиевском храме-усыпальнице, где присутствовала Великая княгиня и множество москвичей. На освящение были приглашены представители различных войск. К памятнику-кресту принесли знамена полков. После водосвятного молебна было совершено окропление памятника и знамен. К памятнику возложили венки, и войска церемониальным маршем прошли вокруг него, отдавая дань памяти Великому князю.

На граните с лицевой стороны памятника можно было прочесть надпись:

«Поставлен на доброхотные пожертвования, собранные пятым гренадерским полком Ее Императорского Высочества Великой княгини Елисаветы Феодоровны в память своего бывшего шефа Великого князя Сергея Александровича, на сем месте убиенного, и на пожертвования всех, почтивших память Великого князя»[413].

Много различных памятников создали москвичи в память о любимом генерал-губернаторе. Один из них — одно-арочный Сергиевский мост, построенный со стороны Нескучного сада, в зеленых просторах и во дворце которого Великий князь Сергей Александрович провел столько добрых дней с Елисаветой Феодоровной, племянниками Марией и Дмитрием, с близкими друзьями.

После революции памятник в Кремле был разрушен. В 1995 г., когда в Новоспасский монастырь принесли останки Великого князя, здесь установили копию этого креста.

Свою лепту в подвиг молитвенного поминовения Великого князя внесло Московское отделение Императорского Православного Палестинского Общества. Значительной вехой стало торжественное собрание Московского отдела Общества, которому предшествовало богослужение в Князе-Владимирском храме. К началу литургии прибыла августейшая председательница Общества Великая княгиня Елисавета Феодоровна. Заседание открылось пением слушателей пастырских курсов, которое сопровождало всю эту встречу, о чем в заключение с особой теплотой отозвалась Великая княгиня. Кульминацией заседания стало слово Преосвященного Анастасия, который, отметив исключительные заслуги перед Палестинским Обществом в Бозе почившего Великого князя Сергея Александровича, объявил, что Московский отдел Общества решил возжечь негасимую лампаду у Святого Гроба Господня в память князя-мученика: «Лампада готова и в ближайшее время будет отправлена в Иерусалим»[414].

Обращает на себя внимание тот факт, что Великий князь, как и Великая княгиня, ведя строгую и безупречную жизнь, все более глубоко размышлял о расширении присутствия Русской Православной Церкви на Святой Земле. Много усилий было приложено к созданию и украшению храмов в Иерусалиме, Кане Галилейской. После холодного, странного для русского сердца католического храма в Назарете храм в Кане кажется чудом. У русского православного человека есть особое чувство храма, рождающее живые, родные, близкие образы и ассоциации. Именно это благодатное состояние испытывает человек, переступив порог храма в Кане и понимая, что все лучшее в жизни светской и духовной в конечном счете проистекает из любви тех душ, которые вложили в дело свое бескорыстие и чистоту.

В создании этого храма велика роль председателя Императорского Православного Палестинского Общества Великого князя Сергея Александровича и его супруги. Не случайно в иконостасе, состоящем из икон, написанных в России, на северных дверях икона прп. Сергия Радонежского, а на южных св. прав. Елисаветы, помещенные в иконостас во имя небесных покровителей Великого князя и Великой княгини.

Зная об этом и других добрых деяниях великокняжеской четы на Святой Земле, члены Московского отделения Палестинского Общества с огромной радостью принимали отмеченное выше решение.

7.5. В память всех погибших во время смут

Особое место среди часовен и церквей, посвященных памяти Великого князя Сергея Александровича, принадлежит созданному на Ходынском поле в 1909 г. храму в честь иконы Божией Матери, именуемой Отрада и Утешение. В день освящения этого храма-памятника русской скорби, сооруженного на средства И.А. Колесникова, император прислал телеграмму на имя московского генерал-губернатора С.К. Гершельмана: «С чувством глубокого удовлетворения получил извещение о состоявшемся освящении храма в молитвенную память Великого князя Сергея Александровича и всех погибших во время смут честных людей русских…»[415]. Автор публикации справедливо замечает, что в этом сближении скорби с радостью, в этом принесении горя народного на алтарь Господень нельзя не видеть сокровенной и глубинной народной психологии, евангельской веры народной, которая всегда находит для себя высшее примирение с трагедией в Боге.

Храм возведен возле Николаев