• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Ларец — Елена Чудинова Автор: Чудинова Елена Петровна

Ларец — Елена Чудинова

(8 голосов: 4.5 из 5)

Россия конца XVIII столетия. В тихой усадьбе Сабурово живут и дружат три девочки-подростка: дворянка, крестьянка и цыганка. Это не простая дружба, это дружба трех волшебниц.

 

Н.Р.А.
Графинюшка,
хоть с того свету, а прочтите.
Для Вас вить писано.

Автор благодарит
Ксюшу и Алису за то, что взяли с меня обещание написать сей волюм. Не пеняйте, что стали вы старше моих героинь – в ту лесную ночь были вы ровесницы,
милую Риту – Маргариту Модестовну Васильеву — за то, что ее благоухающее моим любимым веком отчество подсказало мне отца Модеста,
а Его Преподобие отца Андрея Езерского за знания, без коих мой священнослужитель захромал бы на обе ноги.

Книга первая

Глава I

– Вейся, локон, как пружинка,
Вейся, змейка-серпантинка,
Вейся, локон, завивайся,
Я велела, расстарайся!

Нелли Сабурова осторожно высвободила серебряный гребешок. Слезы, да и только: длинная прядь, которую она прижимала, покуда не занемела рука, распрямилась почти сразу. Волосы Нелли, тонкие и густые, шелковистые, светло-золотого ровного цвета, имели изрядный изъян: были они прямыми, совсем прямыми. «Глупенькая Нелли! – смеялся брат Орест в минувший свой приезд в родительское имение. – Да ради цвета, который тебе подарила сама Натура, венецианки в старину сидели часами на солнцепеке, обсыпав голову толченым кирпичом! Вовсе я не шучу! Наденет такая красавица старую шляпу без верха, чтобы лицо не загорело, волосы через дыру наружу вытянет и сидит! Самый лучший цвет – золотой. Рыжий – грубо, черный – простовато, каштановый – скушно. А что прямые, эка досада, куафер поправит!»

Да, красавец и весельчак брат всегда умел рассказать что-нибудь интересное, да не просто интересное, а интересное для Нелли, не то, что папенька Кирилла Иваныч, который вчера битый час объяснял, как делаются стеклянные смальты для мозаик. Вот уж одолжил!

Нелли положила гребешок на дерновую скамейку, несколько раз согнула и разогнула руку. Аж болит! Может, и Бог с ним совсем. Денек погожий, липы зацвели. Ишь как пруд блестит в конце аллеи. Взять челночок да покататься, покуда за уроки не засадили.

Нет, дело важнее.

– Вейся, локон, как пружинка,
Вейся, змейка-серпантинка…

– Серебром по золоту водить – горя не знать. – Неслышно подкравшаяся сзади Катя, подбоченясь, остановилась перед Нелли. – Нешто это наговор?

– А твои наговоры – гадость одна, ничего больше. – Нелли сердито взглянула на подругу. Кате, дворовой девчонке Сабуровых, тоже сравнялось двенадцать лет – месяцем раньше, чем Нелли. Вся дворня побаивалась ссориться со своенравной «цыганкой». С волосами цвета воронова крыла, бронзовая от загара, она теребила пальцами ожерелье из красных ягод шиповника, видно только что сделанное. Красным был и Катин сарафан.

– Носила бы косу, как я, так и без разницы, прямые-кудрявые, – Катя выпустила ожерелье и перекинула через плечо свою тяжелую косу, переплетенную алой лентой.

– Мужская прическа, – фыркнула Нелли.

– Вот и нет, это у вас, господ, все нынче шиворот-навыворот. Волосы в муке валят да тело в железяки затягивают. Тьфу!

– Почему нынче? Всегда так было.

– Как бы! В старые времена и знатные девушки косы носили. Да сарафан, да кокошник. Кокошник жемчугом обшит, сарафан шелковый, душегрея атласная, вот красота была! Идет-плывет, сразу видать боярышню. А ты в штанах, как парнишка, срам глядеть!

Нелли засмеялась, наклонясь, чтобы отодрать прицепившийся к белым панталонам репейник. Вечно Катька что-нибудь придумает! Шелковый сарафан! Такое только в машкараде бывает. Может, и впрямь сделать костюм пейзанки на Новый год? Скорей бы уж, право, приехал Орест, с ним бы и обсудить.

– Да уж пора б молодому барину быть, – вскользь уронила Катя.

– К Яблоневу Спасу обещался, – ответила Нелли, словно не заметив, что Катя опять заглянула в ее мысли. Как это у нее получается?

– А ты Парашку не видала?

– В лес пошла по травы, – равнодушно ответила Нелли. – Меня звала.

– Ишь ты, а меня не зовет. Бережет секреты бабкины. И что ж ты не пошла?

– Ну скажешь тоже… С ней всегда в самый бурелом попадешь, слепней кормить. Да и жара какая, того гляди лицо загорит…

– Да на тебя и загар-то не ложится! – Катя перевела взгляд со своей смуглой руки на еле позолоченную июлем руку Нелли. Она вообще не считала подругу красивой – личико прозрачное, бледное, и лето ей не впрок, под глазами синие тени. И глаза так себе, не карие, яркие, как у Кати, а так, серые. – Нет, надо бы тебе пойти с Парашкой да запоминать, что показывает… Эх!

Нитка лопнула, и недозрелые ягоды шиповника упали на землю. Катя рассмеялась и пнула их босой ногой.

– И до деревни со мной не побежишь?

– Нет, в дом пойду. Солнца боюсь.

– Ну и сиди скучай!

Нелли постояла недолго, наблюдая, как мелькает между стрижеными купами зелени красный сарафан. Скучать она не намеревалась. Дома дело тоже было, и даже весьма важное.

Облупившиеся каменные львы проводили поднимающуюся по лестнице Нелли сонными взглядами. Всего львов было отчего-то пятеро, и каждому из них Нелли дала собственное имя. Эти двое – Нелей и Пелий караулили лестницу, Прет и Акрисий – стерегли въезд в аллею, а самый любимый – Протесилай – за неименьем пары любовался собственным отражением в заводи.

Белый дом о двенадцати колоннах обещал в знойный полдень прохладу – и обманывал, стоило ступить в сени. «Я вить только на вид – каменный, – скрипел он каждой половицей, – а по правде ладили меня русские люди, которые знают, что дом – не храмина, жить полезно в дереве, а не в камнях». Прохладно внутри не было, разве что темновато, особенно после слепящего сияния, что оставалось за порогом.

Ах, как хорошо! Дом словно спит, даже на кухне не гремят посудой. Обеда не будет, отец и маменька уехали на именины к соседям Медынцевым – не воротятся до завтра. Нелли принесут в комнату молока с бисквитами, не надо сидеть за столом, выпрямляя спину под строгим взглядом длинноносой мадам Рампон. Мадам еще в мае уехала в столицу, ухаживать за племянницей Полетт. Хорошенькая Полетт, прошлым летом гостившая в Сабурове, устроилась модисткою на Невском и изрядно преуспевала, покуда не заболела легкими с подозрением на чахотку. Санкт-Петербурх – не теплый Лион, вздыхали взрослые. Укладывая сундуки, мадам Рампон заклинала маменьку оставить место, чтоб «довести ангелочка нашего Нелли до замужества». Болезнь Полетт затянулась. «Дитя бездельничает, дорогая», – возмущался иногда Кирилла Иваныч. «Но мадам Рампон воспитывает Нелли с четырех годов, – отвечала маменька, Елизавета Федоровна. – Необязательно б теперь было отказать, когда бедная женщина в такой тревоге». И все оставалось как есть.

Нелли вприпрыжку побежала по анфиладе, то сама по себе, то наперегонки с мелькающей в золоченых зеркалах девочкою в опоясанном бирюзовым кушаком белом платьи.

Как все удачно складывается! Кабинет пуст, пуста родительская спальня. Камердинер Алексей и горничная девушка Груша уехали с родителями. Неллина горничная Таня до вечера не вылезет из девичьей. Только сердитые портреты следят за девочкою, с разбега запрыгнувшей на жесткий угловой диван, обитый черною кожей. Следите-следите, небось не наябедничаете!

С трудом переводя дыхание, Нелли оглядывала знакомую комнату. Старый персидский ковер, увешанный папенькиными ружьями и саблями. Подставка с курительными трубками рядом с низкой оттоманкой. Выложенная зеленой плиткою печь кажется сейчас такой приятной и холодной, странно вспомнить, какая она горячая зимой! Напротив печи – черные книжные шкафы, из которых поблескивают золотым тиснением переплетов книги. Есть среди них занятные, но большинство – прескучные. Черные кресла без спинки у огромного письменного стола, на котором стоит бронзовая голова противного мужчины, похожего на обезьяну. И ты, обезьяна, не наябедничаешь тоже!

Нелли обошла стол сзади и опустилась на выкрашенный вохрой дощатый пол. Вот эта резная панель на самом деле – стенка тайного ящика. Вот сюда, между боковыми тумбами, надо просунуть руку и сдвинуть щеколду, запирающую ящик. Старый и, что говорить, неудобный тайник, работа деревенского столяра Тимофея. Кирилла Иваныч давно обещает выписать для маменьки изящный секретер с настоящим тайником, где потайная часть выдвигается сама под музыку при нажатии на тайную пружину. Это будет хуже, но авось и тогда удастся дознаться.

Нелли вытянула ящик. Ларец был на месте.

Деревянный темно-вишневый ларец был изящно окован позолоченным серебром. На крышке его свернулась саламандра с красными глазками из пиропов. Ключ торчал тут же, в замке. Нелли не спешила его повернуть. Прежде надо было решить довольно важный вопрос.

Тащить тяжелую добычу к себе, рискуя все же быть замеченной кем-нибудь? Или открывать здесь? Ей надо будет прилечь, хотя можно и здесь, на диване, нет, неприятно, кто-нибудь может зайти, когда она заснет… Странно, право, отчего это всегда кончается сном?.. Но лучше унести к себе.

Ключ туго провернулся в замке. Простенькая комнатка, обтянутая светлым штофом, с бронзовою узкой кроваткой под белым кисейным пологом и кисеею на единственном окне – надежное ее убежище.

Наконец взору ее предстало покоящееся в лиловой сафьяновой обивке содержимое ларца, упакованное в старые и новые футляры, футлярчики, шелковые и атласные мешочки. Эти драгоценности появились в Сабурове недавно, в начале Великого поста, после смерти бабушки Агриппины Ниловны, папенькиной маменьки.

Елизавета Федоровна заглядывала в него нечасто.

«Цветы – лучшее украшение женщины, подаренное к тому же самой Натурой, – говорила она, срезая ножницами первые бутоны в розарии. – Мне огорчительно видеть, маленькая Нелли, как влечет тебя эта роскошь. Подумай, Господь может послать тебе испытание бедностью. И ты станешь нещастна только из-за того, что не сможешь украсить себя сверкающими каменьями! Женщина с хорошим вкусом воткнет в куафюру свежий розан – и останется весела, независимо, бедна она или богата. В жизни много ненужного, того, без чего человек может обойтись. А эти драгоценности тебе все одно не носить еще годы: девочке твоих лет довлеют только колечко с бирюзой да ожерелье из красных кораллов. Они у тебя есть, а на тринадцатилетие ты получишь опаловую брошь. Полюби цветы, покуда не поздно исправить вкус!»

Нелли горько вздохнула и, наугад, распустила узелок алого шелкового мешочка. Какое огромное кольцо! Ярко-синий округлой формы сапфир посверкивает в гранях золотистыми и даже багряными искорками. Вокруг сапфира, словно лепестки цветка, розоватые жемчужины.

Странно, такое огромное, а не так уж ей и велико. Немного просторно пальцу, но с руки не падает. Женское кольцо, да и не пошел бы мужчине этот сине-розовый цветок…

Но в жизни не бывает таких цветов – с синей середкой и розовыми лепестками. Это цветок из сказки… сказочный цветок… сказочный цветок…

Сказочные цветы цветут на изразцах горячих печей… Меж ними гуляют сказочные жар-птицы… Какая большая комната, а потолок такой низкий… Сплющенная комната… А окна какие маленькие! Все в решетках и мутные, ничего через них не видать… Сколько народу!

Как странно все одеты – вроде деревенских мужиков, только мужицкое платье не бывает шитым из парчи и рытого бархата… И на ней, Нелли, даже не платье, а скорее сарафан из тяжелого шелка травяного цвета… Нет, она не Нелли, она другая, взрослая… Она – высокая, сильная, ей вовсе не тяжело гордо держать голову в изрядном уборе, не поймешь, на что и похожий, но волос из-под него совсем не видать. Они между тем тоже тяжелы и туго-натуго уложены, даже больно голове. Да никак они заплетены! Неужто Катька права, носили в старину косы? В старину? Нет, сейчас носят, да и всегда будут носить… Время стоит на месте, меняется только годовой круг. За летом идет осень, за нею зима, радостная весна ее гонит, и все заново начинается с лета. Лишь люди стареют и умирают, деревья вырастают и сохнут, но новые люди – те же, что и новые деревья… Правнуки будут жить, как прадеды… Маленькая Нелли, как душа, отлетает от рослого сильного тела. Это всегда немножко похоже на смерть.

Душно, тревожно в плоской комнате. Женщины и девушки, как стайка вспугнутых птиц, жмутся к ней, к Соломонии. Она – Соломония. Мужчины толпятся у дверей. Мужчины – враги. Ее враги. Между ними – черное колыханье: священник, монахи… И монахини тоже. Вот эта, старая, тучная, как кадушка, с багровым лицом, две тощих – при ней, ничтожные, словно тень у старухи двоится… Но старуха – тоже врагиня. И священник, крючковатый, как коршун, враг, ее, Соломонии, враг. Нет, он не священник, он – Митрополит, он Даниил.

«Царь, царь идет!» – несется шепот, словно ветер гонит листву.

Как бьется сердце в груди… И что-то еще, ниже сердца. Важнее сердца.

Ее душат ненависть и гнев. Ненависть к чернобородому человеку в переливающемся кафтане цвета спелой вишни. Он глядит на Соломонию медведем, губы его сжаты.

Вместо чернобородого хочет говорить чернец. Вороновым крылом вздымается к потолку его широкий рукав.

«Смирилась ли ты, смоковница бесплодная?» – сучковатый палец указывает отчего-то на птицу-сирина, нарисованного на потолке.

Соломония не смотрит на Даниила, взгляд ее устремлен к царю.

«Примешь ли постриг, непокорная?»

«Не приму!»

Лицо Василия чернеет от ярости.

«Кровь Рюрикову в землю пустить хочешь, змея?»

Рука Соломонии тянется куда-то под сердце.

«Лжешь, муж неверный! Поругатель честного рода боярского, обычая православного! В тягости я царевичем-наследником!»

«Сама лжешь, окаянная! Не хочешь пострига!»

«Не лгу я, хоть и мало дней дитятке! Знаешь о том, потому и спешишь! Не бывало такого, чтобы царицу в черницы при муже живом хоронить, да с царевичем под сердцем! Околдовала тебя чужеземка, ведьма-ксения, проклятая Елена Глинская! Нарядами срамными завлекла, зельем опоила! Честь ты потерял, позабыл, что на правнучку окаянного Мамая государю русскому даже глянуть зазорно! А ты от нее наследника захотел, клятого татарчонка! Не выпихнет Мамаево семя законного царевича из гнезда! Не приму постриг! Не бывать делу постыдному!»

«Ах не бывать?! Хватайте ее, змею подколодную!»

Двое бояр кидаются к Соломонии.

«Не сметь, холопы! Прочь руки от государыни вашей!»

Замирают они в испуге.

«Кто мне слуга верный?! Хватай!»

«Покорись!» – страшно вопит чернец.

Куда они тащат ее? Соломония не идет, каменный пол стучит сперва по ее коленям, потом по сапожкам. Двери в храм уж отворены настежь, Соломонию вовлекают сквозь них. Но ничего не выйдет, нельзя постричь без святого обета! Не надо только говорить его, и они ничего не сделают! Но толстая черница уже тут: вставши позади, она зачинает говорить слова обета.

«Не-е-ет!!!» – Соломония кричит во всю силу легких, чтобы заглушить слова.

Жесткий звук, словно кто-то рвет руками ткань. На лицо Соломонии падает ремень плетки. Боль похожа на ожог: низкорослый Шигона-Поджогин, первый приспешник Василия, осмелился позорно ударить царицу.

Крик застывает на онемевших устах. Слова обета звучат. Соломония борется молча.

Сколько рук у беды! Ящеркой из хвоста рвется Соломония, оставляя покрывала. Звонко кричат от страха девушки. Соломония рвется, кусается. Слишком много рук. Трещит ткань головного убора. Голова как в узде: чей-то кулак больно перехватил косы.

«Нет!!»

Страшный, у самого уха, скрип. Голова свободна. Легкая, слишком легкая голова. Проклятый иуда Шигона, сам испугавшись, разжимает кулак, словно выпуская змею. Косы падают на пол. У Соломонии подгибаются ноги. Монахиня набрасывает ей на голову черный плат. Церковный неф взлетает и падает, как садовые качели. Свет меркнет.

Глава II

– Опять в цацки играла? – Над Нелли наклонилось встревоженное Катино лицо.

– Как ты вошла, я ж дверь запирала, – прошептала Нелли, даже и не силясь приподняться. В теле была уже знакомая, приятная слабость.

– Что цыгану замок?

– Катька, какая же ты цыганка? Все в Сабурове знали твоих родителей, Сидора и Матрену. – Скорей из-за тумана в голове, чем от желания досадить подруге, Нелли коснулась опасной темы. – Какие ж они были цыганы?

– Да знаю… – Катя отчего-то не обиделась. Одним из странных свойств горячего нрава девочки как раз и была эта неугаданность: иной раз вроде и обидное стерпит, а там из пустяка вскипит. – Только старуха из табора, что гадать меня учила, так и сказала – наша в тебе, дитятко, кровь, цыганская… Может, из прадедов кто?

– Катька, принеси поесть, а? – Недавние видения еще кружились перед глазами Нелли. – Я тебе такое расскажу!!

– Чего принести-то?

– Цыпленка бы кусочек, лучше грудку, и булку. Я голодная.

– Ох, беда с тобой, Бога не знаете! В пятницу курят трескают и хоть бы хны! Ладно, принесу!

Катя бесшумно выскользнула из комнаты. Ишь, ведь и по коридору шагов не слыхать! Вправду, откуда в ней эта цыганщина?

Катя осиротела, когда им обеим не было и года, и осиротела страшно: об этом Нелли случайно подслушала у нянек. Отец ее, Сидор, ни с того ни с сего повредился в уме и зарубил молодую жену топором. Затем, видно опомнясь от помрачения, повесился прямо в избе, над зыбкою ребенка. Сроду до этого тихий, добрый мужик не поднимал на Матрену руки. Няньки, понятное дело, гадали, кто навел порчу на щасливый доселе дом. Никогда не обсуждала Нелли с подругой услышанное и не знала толком, известно ли той об ужасающих обстоятельствах своего сиротства. Небось известно, Катька не из тех, от кого можно что-то скрыть.

Из приотворенного оконца послышался знакомый стук – тугой и сухой. Нелли, позабыв о слабости, соскочила с кровати и отдернула занавеску. Кто бы это?!

Чалая лошадь… Такая же у отца Модеста, нового сельского священника. Он появился в Сабурове недавно, весною, после кончины старенького отца Паисия. Осталось толком неясным, где служил и проживал он прежде, разве что обмолвился раз ненароком, что и сам из этих краев, из села Старая Тяга, что под городком Велецком. Молодой и красивый – отец Модест страшно нравился Нелли, хотя и настораживал чем-то. Румяный, веселый, черноглазый, в белоснежном, всегда аккуратном парике, отец Модест походил больше на столичного франта, чем на священника. В седле он держался не хуже офицера и превосходно говорил по-французски. В сизой от времени деревянной Сабуровской церковке глядел он так странно, что не слишком набожные родители начали, конфузясь, заговаривать о новом храме, каменном, в столичном штиле.

Однако ж самого отца Модеста, казалось, вполне устраивала и церквушка-развалюшка и нехитрые приходские обязанности. В дымных черных избушках уже перестали пугаться, когда его изящная фигура нежданно возникала на пороге. Еще Нелли нравилось, что он брил бороду, хотя мужики и бабы спервоначалу пугались.

Однако с чего отец Модест стал бы так гнать коня?! Нелли перегнулась через подоконник. Нет, это кто-то другой. И отчего бежит за лошадью сломя голову беленькая Парашка, только лапотки мелькают в сермяжном подоле да мотается на локте травяная корзинка… Нет, наверное не отец Модест, у всадника темные волосы, дорожный наряд! Ух ты! Да это ж Парашкин брат Фавушка, что служит при Оресте!

Нелли соскочила с подоконника и выскочила из комнаты, нет, не выскочила, притормозила на пороге, ввинтив в пол каблучок: ларец!! Так обрадовалась, что чуть все не побросала как есть. Торопливыми, небережными совсем руками Нелли сгребла футлярчики и ящички в мягкое нутро. Как ни дороги ей истории, что рассказывают камни, а любезного старшего брата она, пожалуй, любит поболе. Они поедут кататься дубравой, Орест расскажет ей множество историй – и все они будут смешные.

«Люблю, когда ты смеешься, маленькая Нелли, – скажет он. – В наш век просвещенных женщин не диво, коли ты скоро станешь смотреть на меня как на невежду, вот только слишком уж ты серьезная да тихая. Все над книгами сидишь? Девице довлеют и иные приятства».

Представляя себе веселое лицо брата, Нелли тихонечко пробиралась в кабинет, отворяла тайник, осторожно прятала ларец. Ну вот, теперь можно бежать расспрашивать Фавушку, зачем брат выслал его вперед.

Небось все уже сбежались в людскую!

Неужто гроза собирается – как потемнело вдруг в доме. И что за птица так пронзительно запела? Другая, третья, да полно, птицы ли так жалостно кричат? Смутный страх сжал сердце девочки: стрелою пролетев пустые комнаты, она вбежала в низкое длинное помещение.

В людской были и Параша, и кухарка Марфа, и Таня, и старик Пантелей, противу обыкновения спустившийся с полатей. Но Марфа отчего-то не хлопотала у стола, выставляя перед племянником лакомые куски. Полное красное лицо ее было залито слезами, а из перекосившегося рта рвался тот жуткий стон, что был принят Нелли за птичье пенье. Плакала и жалобно подвывала и Танюша, Параша, с порозовевшим от слез носиком, звонко подскуливала, как прибитый щенок. Все они обступили Фавушку, который, при виде Нелли, пьяно шатаясь, поднялся со скамьи и грузно, словно куль, бухнулся на колени.

– Алёна Кирилловна… Прости… Не уберег!

– Фавушка!! О чем ты?! Что случилось, отвечай! – Нелли, подбежав, со всех сил тряхнула парня за плечи.

– Аристарх Кирилыч руки на себя наложил, – с усилием произнес Фавушка. Веснушчатое скуластое лицо его было темным от горя. – Письмецо я привез батюшке барину Кирилле Иванычу.

Странное спокойствие снизошло вдруг на душу Нелли. Произошло нечто очень страшное, но совсем не настоящее, много более похожее на сон, чем видения из ларца. Орест, ее веселый гвардеец брат, мертв, наложил на себя руки? С чего мог он так поступить? В этом надобно разобраться.

– Замолчите все! – Нелли топнула ногой, и завывания стихли. Таня и Марфа смотрели на нее с обидою. – Ступай за мною, расскажешь.

Фавушка заплетающейся походкой вышел за Нелли из людской, Параша выскользнула за ними. Причитания и стоны зазвучали вновь.

Ноги донесли Нелли только до каменных львов, стерегущих крыльцо. Вдруг выбившись из сил, Нелли обхватила обеими руками каменную голову Нелея, словно лев искал у нее утешения.

– Расскажи…

– Мало мне ведомо, Алёна Кирилловна.

– Я все равно дознаюсь. Кто его сердце разбил, какая красавица на него не посмотрела? Взрослые от любви умирают, я знаю.

– Нет, боярышня, не таков был молодой барин. – Фавушка усмехнулся невесело. – Многие раскрасавицы по нему сохли, да Аристарху Кирилычу было это лишь в забаву. Мне теперь все одно, сам у барина в солдатчину попрошусь, так что знай правду. В недобрый час свел наш сокол дружбу с господином Венедиктовым.

– Венедиктов? Кто это? – тихо спросила Нелли.

– Знатный барин из Москвы, а может, еще откуда… Не из наших, не из санкт-петербурхских. Важный, да не в чинах, вроде как из помещиков. Зажил на широкую ногу, что ни ночь, все молодые господа из неженатых – у него. Цыганы, да карты, да вина шампанские… А уж нашего Аристарха Кирилыча особо заманивал, привечал-отличал. Сперва молодой барин души в нем не чаял, все Венедиктов то да Венедиктов сё. Сколько раз в караул шел, двух часов не спавши, а все одно, что ни вечер – подавай камзол барежевый да новые сапоги! Словно медом там ему намазали, у господина Венедиктова.

– А потом что, – Нелли, не замечая, продолжала гладить льва по каменной гриве. – Он перестал туда ходить?

– Какое там перестал, боярышня, – Фавушка шумно вздохнул. – Так и хаживал до конца. Только вроде как с неохотой, против волюшки. Бывало, замешкается на пороге, я спрошу, может, не пойдете в гости-то, сударь, чай дома лучше? Пойду, говорит, а сам на лицо потемнел, вроде даже зубами скрипнул. Так и шло целую неделю – уходил мрачен, а ворочался еще мрачней. А на седьмой день говорит, ну уж я дома сегодня останусь, а принеси ты мне, слуга мой верный, перьев да бумаги из лавочки. Так и заперся с бумагой-то в комнате. Не неволь, Алёна Кирилловна, не могу тебе дальше рассказывать.

– Из пистолета он застрелился, да? – Только сейчас Нелли заметила, что голубоглазая Параша стоит рядом с нею, беззвучно плача. А вот у самой Нелли не было ни слезинки на глазах.

– Из пистолету.

– Думаю, не пустит тебя папенька в солдаты, Фавушка, разве ты виноват? Ступай себе в дом.

Нелли медленно спустилась по ступеням в аллею.

Все так же тенисты июльские липы, тянущиеся от дома к пруду, так же серебрится водная рябь, так же дремлют на солнце каменные львы… Только никогда не вернется сюда Орест. Нет, вернется, и скоро. Нелли сделалось вдруг зябко.

– Не бойся, грех родного брата бояться, – тихо шепнула Параша: она, оказывается, так и шла следом. А рядом стояла незнамо откуда взявшаяся Катя.

Смуглое Катино лицо было непривычно бледно и от этого некрасиво. «Да она боится, – с удивлением подумала Нелли. – Она боится больше, чем я. Отчего?»

Но мысль была легкой, как мотылек: тут же отлетела она, оставив голову странно опустевшей. Ни мыслей, ни слез, ничего. Только откуда-то издалека, казалось, весело напевал знакомый голос:

Столы накройте тучной брашной,
Со мною сядьте в круг, друзья!
Пусть вам предстанет бог домашной,
В убранстве праздничном, как я!

– Пошли к пруду, – негромко сказала Нелли.

Больше не было произнесено ни слова. Девочки свернули с аллеи на песчаную дорожку розария и медленно побрели по ней к поблескивающей внизу воде. Вслед змеились, переплетаясь, по белому песку острые отпечатки туфелек Нелли, бесформенные следы Парашиных лапотков и узкие следы босых ступней Кати.

Глава III

Нелли подслушивала под дверьми и во всю силу своей маленькой души ненавидела отца Модеста.

– Милостивая государыня, Елизавета Федоровна, – отчетливо доносился из гостиной звучный его голос, – сие не в моей власти, но и не во власти моего архиерея. Скорблю с вами вместе, но закон Божий непреклонен.

– Неужто ничего нельзя поделать, батюшка? – Маменькин голос прерывался от рыданий. – Моему сыну лечь в землю неотпетому, как язычнику или собаке?

– Если бы у меня было хоть малое сомнение, я решился бы на свой страх облегчить материнскую скорбь. – Голос отца Модеста оставался ровным, он красиво поднимался и падал, словно во время проповеди. – Но в письме ясно сказано, что, снедаемый виною перед добрыми и великодушными родителями, он не видит возможности жить дальше.

– Безумный… – Голос Кириллы Ивановича был хриплым и негромким, Нелли едва его слышала. – Есть ли такая вина, какую мы не простили бы плоти и крови своей?! Худшего преступника прощает родительское сердце, но разве Орест злодей или преступник?

– Прояснилось ли, в чем вина его? – Голос отца Модеста неуловимо изменился. «Как странно, – подумала Нелли, – насколько отчетливей слышны оттенки голоса, когда не видишь человека».

Ответа не последовало, но Нелли откуда-то догадалась, что папенька сделал рукою слабое движение, словно отгонял любую вину Ореста, как докучную муху.

– Прошу простить. – Стукнул стул, значит, отец Модест поднялся. – Я должен покинуть кров ваш ране, чем прибудет тело, и не вправе вступить под него, покуда оно не уйдет в землю.

Заскрипели половицы: Нелли метнулась от двери. Отец Модест вышел – верно родители не нашли в себе сил провожать его, разбитые горем. Белоснежная коса его парика спускалась на шелковую рясу кофейного цвета, из подола торчали шпоры гессенских сапог.

Гадкий поп! Мог бы хотя бы оставить дома свой раскрасивый аккуратный парик! Нелли невольно вспомнила старенького батюшку Паисия, его сермяжную ряску, жиденькие пегие волоса по плечи, чахлую бородку и добрые стариковские глаза. Он бы не был таким злым!

Нелли стояла, застыв посреди скучного темного коридора, где ровно ничего не нашлось бы для ее развлечения или дела, не замечая, что священник, затворивший за собою створку двери по-женски красивой рукой, обернулся к ней с вниманием на лице.

– Поди сюда, дитя, я благословлю тебя, раз уж ты тут. – С красиво очерченных губ отца Модеста спорхнула улыбка.

– Не хочу!!

– Маленькая Нелли Сабурова, я не обидчик твоему брату. Я вправду не могу ничего поделать, и никто не смог бы на моем месте.

Он понял, что Нелли подслушивала, но словно бы не находил в том ничего особенного. Странный священник, как он только мог ей нравится!

Нелли молча отвернулась и побежала прочь.

Священник смотрел ей вслед, чему-то улыбаясь.

Это открытие она сделала только на днях. К чему уносить весь ларец, если это так легко обнаружить! С целым ларцом, конечно, приятнее, но это уж лучше, когда родителей нету дома. Много проще и безопаснее вытащить наугад мешочек или футлярчик и спрятать в кармане. На сей раз Нелли заперлась в своей светелке с сафьяновой плоскою коробочкой в кармане.

Коробочка потрепанная, но не слишком старинная. Что в ней?

Брошь! Камея под воротник. Белый профиль женщины на красно-коричневом фоне, высоко убранные волосы спадают на шею завитками, похожими на морские волны. Белые завитки морских волн идут по краю, как рамка портрета. Замок мудреной иглы заело, он колет пальцы. Вот сюда, приколоть на грудь. Теперь поднести руку к прохладной поверхности камня, приколотого на груди. Как бьется сердце!

Сердце бьется, как вольная пташка, заточенная в клетку ребер! Сердце выпрыгивает из груди. Отчего ей так тяжело бежать? Кажется, сто лет, как бегала она, Нелли, в горелки! Нелли? Нет, когда бегать было легко, ее звали Грушенькой. А теперь ей трудно, сердце ее слабо, она стара. Туфли путаются в траве, атласные туфли на каблучке, зачем не оставила она привычки их носить?..

Она бежит по высокому лугу, одною рукой таща за руку светленького мальчика лет восьми, в наспех, на одну всего пуговицу застегнутом сюртучке, другой прижимая к груди младенца в пышных пеленках… Она должна убежать.

– Бабушка, я устал! – хнычет мальчик.

– Такой большой, а нынче не можешь угнаться за бабушкой? – выдыхает она на бегу.

Мальчик обиженно сжимает губы и прибавляет шагу. Вот хлещут ей в лицо первые ветки рощицы. Можно перевести дух. Теперь, когда она остановилась, слышны шаги за спиной: не страшно, это Матрена.

– Матушка-барыня! Постойте, я с вами!

– Незачем тебе, ворочайтесь в дом и другим вели ворочаться.

– Так как же, матушка-барыня, страшно!

– У страха глаза велики. Достаньте буженины, вина, всего, что есть. Потчуйте да кланяйтесь. Не убьют вас злодеи, а будет дом пустой, сожгут со злости. Не забыла? Все господа с Петра и Павла как уехали. Да хулите нас поболе.

– Грех хулить, матушка Агриппина Ниловна! Ей-богу, хоть бы кого с собой взяли, дитятко-то тяжеленькое!

– Глупая, чем больше народу, тем сыскать легче! Как уйдут, Фавку или Никитку пошлешь сюда, в лес. Ворочайся назад!

Матрена, причитая, отдаляется. Колышется лиловым облаком иван-чай, кажущийся таким ярким через стволы деревьев, из древесного сумрака. Глубже от открытого места, в чащобу. Елечка не плачет, но и не спит: смотрит на Агриппину огромными серыми глазами, безмятежно и строго. Орест притих, хватается на ходу за ее юбки: ах, не надевать бы ей сегодня цвета мов, так издалека заметного в зеленой листве!

– Бабушка, злодеи хотят нас убить?

– Мы от них спрячемся, милый. Никто нас не найдет.

– Зачем папенька не купил мне сабельки, бабушка!

Агриппина не слушает уже, озираясь на ходу. Этим годом вырубили сухостой, знать бы… Знать бы, не отпускать Лизаньку, две седмицы тому уехавшую в Оренбург, ходить за раненым Кирюшей. Лиза молодая, ей спорей было бы бежать с детьми. А она, старуха, осталась бы тогда в своем дому, она не боится разбойников. Она пожила свое, куда как хорошо пожила… Кто мог знать, что подлые подступят так близко. И вот двое детей – в ее слабых руках. Не пугаться, не думать… Не думать, что злодеи изрубят Орестушку тесаками, разобьют Елечке головку о стену… Анна Васильевна, соседка, успела вместе с нянькой переодеть детей в крестьянское: саму молодую хозяйку повесили на воротах, но все трое малюток уцелели. У нее ж не было времени на машкерад: когда войско бунтовщиков нестройной гурьбой приближалось к воротам, она лишь сунула ларец в каменную подклеть и метнулась с детьми задами…

Старый дуб, раскинувший корявые ветви над неглубоким овражком: Агриппина помнит его по низкому дуплу, в которое в детстве легко могла протиснуться. Троюродными были они с незабвенным Иван Алексеевичем, часто гостила она в Сабурове, прежде чем сделалась в нем хозяйкою. Позже, когда дупло уже сделалось слишком узко, дуб был свидетелем их свиданий. Добрый друг, он спрячет детей… Спрятав, надо уйти подальше, Орест способен уже понять…

– Орестушка, залезь-ко в это дупло, вишь какое славное…

– А ты не станешь браниться, коли испачкаюсь? – мальчик перебежал уже через кулижку и стоит у дерева.

– Бывают в жизни случаи, друг мой, когда не испачкаться никак нельзя… Протиснешься?

– Бабушка, да оно совсем широкое!

Агриппина невольно улыбается. Она изменилась, но ведь и дуб тоже. Как обманчива детская память! Значит, места будет для троих.

Первым в дупло лезет Орест. Агриппина передает ему девочку и, подобрав юбки, залезает сама. Темнота пахнет шампиньонами. Отчего не плачет маленькая Елена? В серых глазках отражается, двоясь, кривая щель, полная яркого дневного света. Неужто ты чувствуешь мою тревогу, дитя? Пеленки недовольно шевелятся: маленькая ручка тянется к ее груди, бессильно щиплет ткань, крепко цепляется за брошь…

Брошь холодная и гладкая, пальцы ощущают каждый завиток орнамента.

У-фф! Нелли сидит на порожке, раскинув ноги по дощатому полу. Рука все еще стискивает брошь.

На сей раз даже не клонит в сон. Нелли, пошатываясь, поднялась и добралась до кровати. Она видела себя самое, младенца! Она видела Ореста маленьким мальчиком, живого!

Едва ли живет он в каком-нибудь еще камне. В камни уходит лишь память умерших. Странно… Откуда она это знает, то, что подумала сейчас? Откуда-то знает.

Но отчего никто никогда не рассказал ей о том, как спасала их бабушка? Нелли была бы ласковей с этой старухой с дребезжащим, как треснувший фарфор, голоском. Агриппина Ниловна сидела в черных высоких креслах, спиною к окну, зашторенному пунцовыми занавесками. «Оне теперь заменяют мне румяны», – загадочно сказала она маменьке. Что за глупость, подумала десятилетняя Нелли и нахмурилась, что общего у румян и занавески? Елизавета Федоровна улыбнулась, словно поняла. «Ладно уж, отпусти стрекозу, скушно ей со мной», – обронила бабушка, нюхая соль. И Нелли охотно убежала. Тогда они виделись в последний раз.

Бабушка, отчего я не знала, что ты прижимала меня к себе и бежала так, что сердце выскакивало у тебя из груди, а туфельки путались в густой траве? Теперь бы я стала сидеть с тобой и подавать тебе флаконы, слушая бесконечное ворчание.

Нелли выглянула в окно. Другое казалось ей страннее, чем то, что только что видела она бабушку, маленького Ореста и самое себя. Еле колышутся в зное купы лип, никто из погруженного в печаль дома не катается в челночке по гладкому серебристому пруду. Неужели досюда доходила Пугачевщина, неужели здесь не всегда было так мирно и так тихо? Поверить невозможно…

Нелли вздрогнула и застыла, словно околдованная Медузой. Чтоб ты треснуло, проклятое окно!! Не смотреть бы в тебя никогда, никогда!! Замуровать бы тебя кирпичами!

К воротам медленно, очень медленно приближалась крытая повозка. Нелли знала уже, кого она везет.

Глава IV

Иконы вынесены были из залы. Никто не читал псалтири. Из темного коридора, по которому уже три раза пробиралась мимо дверей Нелли, казалось, что в зале очень ярко горят свечи.

Щеки Нелли пылали еще от пустяшной, глупой ссоры. Катя, чьей храбрости Нелли всегда завидовала, уперлась, наотрез отказавшись сопровождать ее.

«Лучше пойду за скотом ходить, чем к покойнику! – воскликнула она в заключение. – И не вздумай меня неволить!»

Выходит, она, Нелли, оказалась храбрее Катьки. Да, это так, вот только почему она все бродит мимо дверей, словно маятник старых напольных часов?

Туда-сюда, туда-сюда… Довольно! Нелли разом дернула за обе дверные ручки.

Ничего страшного не было в ее красавце брате, словно задремавшем в неудобном длинном ящике гроба. Нелли захотелось разбудить Ореста, встряхнуть его за плечо. Охваченная этим порывом, она без боязни подбежала к телу.

Нет, вблизи стало понятнее, что такого сна не прервать. Слишком уж спокойно, слишком неподвижно было непривычно бледное лицо, украшенное светлыми, чуть темней, чем у самой Нелли, кудрявыми волосами. Отчего-то казался он теперь больше ростом, чем был. Нелли не понравился новый, слишком сладкий запах духов брата: прежние, фиалковые, были лучше. Как только эти противные духи за несколько дней не выветрились? Какие пустяшные мысли приходят в голову.

Нелли решительно вернулась к дверям и тщательно затворила их изнутри.

– Орест, любимый братец, – тихо произнесла она, снова став рядом. – Ты всегда думал, что я странная девочка. Тебе казалось, что я такая из-за книг. А ведь книги я вовсе забросила с тех пор, как появились мои камни. Не могла я тебе рассказать о них, а теперь, видишь, могу. Так что, сдается, я куда странней, чем ты знал.

Заколебался белый изнутри огонек ближней свечи. Ветер бил снаружи по зашторенным высоким стеклам ветвями старого ясеня. Деревянный дом поскрипывал, и пел где-то сверчок.

– А коли я странная девочка, так мне и поступать странно, – продолжала Нелли. – Я ведь знаю, что ты не можешь со мною говорить. Но мир не таков, как все думают, это я уже поняла. И раз уж камни и те умеют разговаривать, то отчего бы брату не молвить словечко сестре, даже если он мертв? Я никому не скажу, я умею хранить секреты. Но я должна знать, Орест, что с тобой случилось? Зачем ходил ты в дом к этому господину Венедиктову и что ему было нужно? Ответь мне, пожалуйста, ответь!

Глупость, он не может ответить.

Ветер усилился, и хлопнула невидная из-за шторы фортка. Кому понадобилось ее затворять? По комнате пробежал сквозняк, и запах сладких духов сделался сильнее. Огоньки свечей взвились кверху, одна погасла.

Какая слабость в ногах… Нелли села на пол, привалившись к гробу головой. Что-то еще вошло в комнату вместе со сквозняком. Однажды, на дороге к дому, Нелли пыталась убежать от надвигающейся грозовой тучи. Туча расплывалась в блеклом от зноя небе, как безобразная клякса по тетради, под ногами клубилась пыль. Нелли бежала быстро, а туча, казалось, не двигалась. Но девочка знала откуда-то, что убежать не удастся – туча настигнет ее вместе со своими молоньями и громами. В отчаяньи семилетняя Нелли закрыла руками голову. То же захотелось ей сделать и теперь.

Нет, не зря спрашивала она Ореста. Беда не приходит одна, за нею идет другая. Она уже в пути, от нее не укроешься. Теперь уже не с братом, а с нею, с Нелли, случится что-то страшное.

В светелке, вместо Кати, Нелли застала Парашу. Устроившись на лежанке, девочка переплетала на ночь волосы.

– Экая ты бледная, – Параша тряхнула головой: взметнулись высвобожденные льняные пряди. – Запечный, дедушко, косы не дери, волос не секи.

– А Катька где? – Нелли без сил опустилась на кровать.

– В деревню на ночь убежала. – Параша взялась за косоплетку. – Блажит, не знаю, что с ней сделалось. Побудь да побудь вместо меня. А я, знаешь поди, твои крючки-шнурки вечно перепутаю.

– Да неважно, – Нелли вздохнула, чувствуя странное стеснение дыхания.

– С братцем-то попрощалась? – спросила Параша негромко.

– Беда мне будет, Парашка, – Нелли вытянула ногу.

– Али знак подал? – охнула Парашка, стягивая с Нелли туфельку. – Какая беда, касатка?

– Не знаю я.

– Эх, будь Катька, карты бы раскинула…

Как случалось всегда, самая ловкая на грибной охоте или по ягодам, в доме Параша становилась неимоверно неуклюжа. Чулки и кушак выскальзывали из ее рук, платье мялось, на голову Нелли вместо ворота ночной рубахи наезжал рукав, с чепца чуть не оборвались ленты.

– У-фф, умаялась. – Параша провела ладонью по лицу. Сама она давно уже скинула сарафан и стояла в коротенькой полотняной рубахе, босая. Была она такой же белокожей, как Нелли, но пухленькая, словно булочка из пряженого теста. – Гасить свечу-то?

– Гаси. – Нелли не хотелось остаться в темноте.

Из темноты выступил синий оконный проем. Сделались слышнее наружние шумы. Где-то прошелестели шаги. Должно быть, Елизавета Федоровна, в который раз за эту ночь, проходила в залу. Шевельнулась кисея полога, что-то негромко стукнуло, скрипнула совсем близко половица. Нелли поежилась: не ходит ли кто со свечой-невидимкой, о которой рассказывала года два назад Параша? Страшная, страшная свеча-невидимка, что даже вспомнить жутко, как изготовляется. Какой злодей не боится держать ее в руке? Или просто душа Ореста пьет водицу из голубого блюдечка, что выставлено на подоконник?

– Ты спишь?

– Не сплю.

– Ты лучше ко мне иди.

Параша, простукав голыми пятками, скользнула под перину.

– Жар у тебя, – она коснулась лба Нелли рукой. Рука оказалась необыкновенно прохладная. – Хочешь нашепчу, прогоню двенадцатую Иродиаду? Нечего ей к тебе липнуть.

– Сама отвяжется. Парашка, а тебе страшно?

– Так уж ты и сама не боишься.

– Ореста нет, не боюсь. Я поняла – живой он меня очень любил, с чего б мертвому-то ко мне меняться? Живой ли, мертвый ли, Орест меня обидеть не может. Я про другое. Смерть по дому ходит, слышишь?

– Как ей не ходить, касатка, Смертушке-то? Так ведь она не в дом шажки считает, а из дому. Не страшно. Вот когда в дом, а еще так, как бабка моя помирала, тут уж страшно…

– Расскажи.

– А ну как страшней станет?

– Под одеялом ничего.

– Девять годов мне было, – Параша вздохнула. – Мало еще, она мысли-то обо мне и не держала… Приходит раз из лесу, корень-лапчатку добывала, вроде как встревоженная. Зовет мамку: «Татьяна, говорит, помирать мне через три дни». К вечеру и слегла. Уж так мучилась, так мучилась, конек с крыши снимали, чтоб душенька отлетела. А все почему – мать с золовками к ней не подходили. Молвит бабка: «Ариша, принеси водицы испить!» Так тетка Арина возьмет ковш на журавельной ручке да и тянет издалека. «Татьяна, поправь, лежать мне жестко!» А мать в ответ: «Пусть, мол, матушка, Анисья поправит, она ловчее». А тетка Анисья: «Нет, у Арины руки мягкие, куда мне, неуклюжей!» Бабка разозлится, ну швырять чем сможет: «Змеи вы подколодные, зайчихи трусливые, долго мне из-за вас маяться, непутевых?!»

– Отчего ж они к ней не подходили, Парашка?

– Да уж ясно чего – боялись. Каждая на другую кивала. А мать завыла да в ноги: «Матушка-свекровушка, уйди так, Христом-Богом!» Та как зыркнет на нее: «Ишь чего надумали! Жребий тяните, врагини мои, не уйду!» Мать в ответ побелела как лен, но твердит: «Все одно протянем до твоего сроку, как ни крепись! Батюшка Паисий не велел». – «Ах он, долгополый! Ступай к нему, пятая Иродиада! Ушь-ушь-ушь, пошла!»

– Она вправду на батюшку Паисия рюматизм наслала, Парашка?

– Он и так маялся, – Параша захихикала в темноте. – А глупые бабы услышали, что она на попа порчу гонит, испугались еще больше, выбежали в светелку шептаться. Одна я осталась, то есть не одна, с Ивашкой малым, ну да он тут не в счет.

– И чего? – Нелли приподнялась на локте.

– Я у голбца сидела, корзинку плела. Бабка вроде как прислушалась, да и достает из-под подушки тряпицу льняную. Ивашка крутит себе волчок, а мне любопытно. Бросила плетенье, подошла поближе чуток. Бабка тряпицу развернула, а в ней пряник печатный, сахарный, от коробейника. Ну и протягивает мне пряник-то.

– А ты?

– Подошла, касатка. Бабка со смеху заквохтала, да хвать меня за обе руки. Изо всей силы сжала, аж пальцы хрустнули. Жала-жала, потом разом выпустила. «Кушай, – говорит, – внученька, пряничек, лакомься!» Тут уж и бабы вошли. Глядят, бабка довольная лежит, а я пряник кушаю… Как заголосят, как пойдут бабку ругать на чем свет! Да друг дружку корят – себя уберегли, а дитятей прикрылися! А мне смех, я бы и без пряника подошла, мне и обидно было, что всех зовет, а меня нет. Ну мала я была, конечно, это уж она с горя меня подманила.

– Парашка… А откуда ж тогда пряник под подушкой?

– Кто знает, касатка.

– Ах, Парашка, что ж за беда случится? Кабы знать…

– Бог милостив… Придет, так назовется.

Ободренные теплом друг дружки, девочки обнялись и, наконец, задремали. На грядущий день Нелли ждали странные похороны. А молодого Сабурова уже ожидала могила, выкопанная за церковной оградкой, в березовой роще. Могила без креста.

Глава V

Случилось все за обедом, на другой день после похорон. Скучный был это обед. Нелли вертелась на стуле, не в силах привыкнуть к бумазейному черному чепцу Елизаветы Федоровны, сменившему обыкновенный, красиво плетенный крючком из ниток, что напоминал всегда Нелли оконные узоры морозного дня. Все было не так, даже кушанья подали самые гадкие! Словно все позабыли о том, как Нелли ненавидит молочную лапшу. Нелли возила тяжелую серебряную ложку в клейком габер-супе, зачерпывала чуть-чуть, подносила ко рту и тут же опускала обратно. Но никто не заставлял ее есть как следует.

– Барин, Кирилла Иваныч… – В дверях нерешительно возник лакей Тит, сутулый от старости.

– Чего тебе? – раздраженно откликнулся папенька.

– Приехал тут какой-то…

– Мы не принимаем, надобно же иметь совесть! – Кровь прилила от гнева к щекам Кириллы Ивановича. – Зачем тревожишь, неужто трудно отказать?

– Так ить не уходит, пес. Издалече, говорит, по наиважнейшему делу. Вона и шарабанчик на дворе. Добро бы из хороших господ, а то недоразуменье одно, крючок. Прикажете силой выволочь, так кликну ребятушек.

– Постой… Как назвался?

– Сказывал доложить, мол, Пафнутий Пантелеймонов сын Панкратов.

– Впервые слышу, – Кирилла Иванович пожал плечами. – Ты такого знаешь, Лиз?

– Нет, – Елизавета Федоровна зачерпнула немножко лапши, поднесла ложку к губам и опустила обратно в тарелку – точь-в-точь как Нелли. – Надобно принять, коли человек ехал.

– Ладно, проси. Да скажи Марфе, пусть поставит прибор.

– Не извольте беспокоиться, – из-за спины Тита неожиданно возник невысокой человечек. – Всяк сверчок знай свой шесток, обожду в гостиной, покуда докушать соизволите.

– Как угодно, – отцу явно недоставало настроения являть свойственное обыкновенно гостеприимство.

Человечек поклонился. Ох, какой был он странный! Скорей старый, чем молодой, с морщинистым остреньким личиком и выступающими вперед зубами. Парик на человечке был серый, засаленный, камзол серо-коричневый и отчего-то короткий в рукавах, словно старикашка не перестал еще расти. Из обшлагов торчали красные, очень длиннопалые руки. Похож на крысу, что надумала прикинуться человеком, мелькнуло в мыслях у Нелли.

– Прошу покорнейше простить, до наипочтеннейшей супруги Вашей дело тож касаемо, – человечек скользнул вслед за Титом.

– Что за гиль[1]! – Кирилла Иванович нетерпеливо дернул салфетку и уронил кольцо. Кольцо стукнуло по золоченой солонке, соль заструилась на скатерть.

Пальцы Нелли сами зашевелились взять щепотку и перекинуть через плечо, как учила Параша. Не стоит, хоть и не до того маменьке, а можно услышать поучение о вреде суеверий. Неужели и сама Нелли сделается такой же непонятливой, когда вырастет?

Папенька промокнул рот и отодвинул тарелку. Было понятно, что охота ему поскорей отделаться от незваного гостя.

– Пойдем, Лиза, узнаем, чего этому надобно, – Кирилла Иванович протянул жене руку.

Елизавета Федоровна вздохнула и оперлась на нее. Родители вышли из столовой.

Нелли торопливо запихнула в карман передника несколько кусочков хлеба. Жаль, еще не подали сахарницу! Все одно, она не согласна сидеть голодной.

После обеду Нелли собиралась идти собирать цветы на братнюю могилу. Однако стоит с этим погодить. Что и говорить, подслушиванье – вечный ее грех, но ведь у родителей никогда не достает ума ставить Нелли в известность о происходящем. А три щепотки соли она все же бросит через плечо, вот так.

Вся возня несколько задержала девочку. Когда Нелли подобралась к дверям гостиной, там шуршали какими-то бумагами. Шуршали так долго, что Нелли передумала уж было караулить.

– Пять тысяч рублей!! – воскликнул отец. С известия о смерти Ореста он говорил негромко. Оттого ли голос его теперь прозвучал хрипло?

– Как одна копеечка, – угодливо отозвался Пафнутий Пантелеймонов. – Бумажки выправлены по полному порядку.

– Пять тысяч рублей… – Голос отца упал.

– Так вить ассигнациями, милостивый государь, – с удовольствием взвизгнул Пафнутий Пантелеймонов. – Кабы золотом, так оно беда, а то бумажками! Бумажка не металл надежный – один прах да тлен. Сугубо говоря, господин Венедиктов покорнейше просил выплатить должок в наиближайшие сроки. Я бы, коли соизволите определить худую конурку, уж и дождался, чтоб не ездить два раза.

– Сколько тебе ждать, стряпчий? – отец никогда не говорил эдак с гостями. Впрочем, со слугами и крестьянами также. Отвращение звучало в его голосе.

– Коли бы управились, милостивый государь, за недельку, так бы господин Венедиктов был нижайше благодарен.

– Попробую. Фавл, Тит!! – звонки в дому давно не звонили, хотя наладить их собирались не раз. Сейчас на оклик сбегутся слуги. Потеряв к тому же интерес к разговору, Нелли направилась в сад. Надо срезать белых роз. Крысиный Пафнутий Пантелеймонов сын Панкратов хочет взыскать какие-то деньги. Много денег. Это неважно, все одно ближайший год не будут тратиться на наряды и балы. Этот Пафнутий Пантелеймонов не сам получит эти деньги, он просто ведет дела какого-то господина Венедиктова… Венедиктов… Когда слышала Нелли это имя? Венедиктов! Да вить это же тот, о ком рассказывал Фавушка!

Розы посыпались у Нелли из рук. Она нагнулась, собирая их в передник. Орест ходил к нему, сперва волей, потом неволей. Так, кажется. Для чего? Туда ходили многие молодые люди… Шампанское… Карты… Нет, непонятно.

Придерживая наполненный цветами передник, Нелли взбежала на поросший березками взгорок… и остановилась.

Невдалеке от свежей могилы, на широком пне, сидел отец Модест. Чем-то занятый, он не увидел Нелли. А уж то, чем был он занят, не лезло ни в какие ворота. Ловко орудуя ножичком с перламутровою рукояткой, священник вырезывал из коры кораблик – самый обыкновенный, какие делают мальчишки, чтобы пускать по лужам. Казалось, кораблик необыкновенно занимал отца Модеста – лицо его было крайне озабоченным.

– Что ж это, батюшка, делаете Вы в таком нечистом месте? – выпалила Нелли.

Священник медленно поднял голову, скользнул живым взглядом своих ярких черных глаз по лицу Нелли, по ее рукам, вцепившимся в края передника, и печально улыбнулся.

– Селяне станут теперь обходить его стороной, – вымолвил он, вновь сверкнув ножичком. – Их я не смущу. А мне надобно было хорошенько подумать здесь, маленькая Нелли Сабурова, очень хорошо подумать.

Нельзя сказать, что Нелли сие разъяснение удоволило. Нечего было ему тут делать, вовсе нечего, раз не помог, когда родители его просили! И вообще священник – дурной человек! Нелли отчего-то вспомнилось вдруг, как Кирилла Иванович показывал отцу Модесту, сразу по прибытии последнего в Сабурово, перестроенную свою псарню. Нелли увязалась тогда с ними, желая поглядеть на новых щенков. С вежливым знаньем дела священник обсуждал с папенькою брыли, густоту подшерстка, толщину лап, но, когда лучшая борзая Клеопатра добродушно ткнулась холодным носом в его ладонь, Нелли приметила, как по лицу священника скользнуло выраженье брезгливости! Стоило Кирилле Иванычу отвлечься, как отец Модест вытащил из обшлага батистовый платок и тщательно отер руку. Пожалуй, одною из немногих истин, в которой Нелли соглашалась с родителями, было то, что только дурной человек может не любить собак!

– Итак, батюшка, Вы сидели здесь и размышляли, – с сугубою вежливостью уточнила она.

– Но помешать тебе я не хотел, прости. – Отец Модест легко поднялся. – Не сердись на меня, дитя.

Легкою походкой хорошего фехтовальщика, вовсе не похожий на священника, он удалялся в сторону деревни. Небрежно брошенный кораблик валялся на земле, среди черной березовой ветоши и свежих стружек.

Глава VI

Июльский зной раскалил белую дорогу так, что Нелли было горячо ступать по ней в тонких туфельках. На полдороге к дому мелькнул маковым цветком сарафан: Катька. Увидя Нелли, девочка махнула рукою и помчалась быстрее. Нелли же и не подумала прибавить шаг.

– А я как раз тебе навстречу.

– Зачем?

– Не обижайся на меня, золотце мое самоварное, – Катька сверкнула зубами в улыбке. Снова была она такою, как всегда – бесшабашной и веселой. – Право, не знаю, что на меня нашло, только никак мне нельзя было иначе.

– Так чего ты за мной побежала? – повторила Нелли все еще холодно.

– Да лучше б тебе домой идти.

– Зачем? – Нелли вздохнула. – Скучно там. Еще гостя занимать придется, а он не нравится мне.

– Не придется, – Катя усмехнулась. – Во флигельке крючка поместили, чтоб не шастал по дому.

– Так во флигельке же никогда гостей не селят, неудобно там.

– Таких селят, чтоб уши не распускал. Барин сам распорядился.

– Странно все это.

– Как бы еще странней не сделалось. – Катя взглянула на Нелли с непонятной задумчивостью. – Поспешим-ка, ласточка моя, право, поспешим.

Окна в гостиной были уже расшторены, балконные двери распахнуты настежь. Маменькины пяльцы с вышивкой, начатой еще до смерти брата, снова вынуты на белый свет. Но Елизавета Федоровна не вышивала, а в сдержанном волнении ходила по комнате. Папенька сидел в креслах, склонясь вправо, подперев щеку кулаком покоящейся на подлокотнике руки. Нелли вошла, сделала книксен. Мать рассеянно кивнула.

– Жалко маменькиной памяти, Лиза… – проговорил Кирилла Иванович, скользнув по Нелли невидящим взглядом. – Уж как ей дорого было, помнишь?

Нелли тихонько присела на оттоманку в уголке.

– Что ж поделать, милый?

– Гоморов все мечтал насчет Грачевки с пограничным леском… – тихо сказал отец. – Выскочка, вишь, хочет все поставить на широкую ногу. Может, уступить Грачевку-то, Лиза?

– Но, Сириль, это противно человечеству! – Голос Елизаветы Федоровны гневно зазвенел. – Крестьяне наши доверены нам Господом! Нам ответ держать за их благополучие пред престолом Всевышнего! Продать людей, словно бессловесную скотину! И в чьи руки – в руки плебея, не ведающего долга и чести?! Разве не слыхал ты, что Гоморов – самодур, что в имении его делаются беззакония?

– Сердце твое всегда справедливо, голубка… – отец вздохнул. – Но пойми и мою слабость.

– Я вижу твои чувства, милый… Но не сделаемся эгоистами. Подумай, в высшем смысле это всего лишь горстка мишуры, блестящие побрякушки, созданные на потеху взрослых ребят… Разве можно сопоставить их с судьбами человеков? Единственно это важно, Сириль! Драгоценности, деньги – все пустое. Довольно уж и того, что первенец мой оборвал жизнь, как язычник, из ложного стыда, теперь мне надо, чтобы супруг принес людям беду из ложной сентиментальности! Разве без этих побрякушек забудешь ты мать?!

Елизавета Федоровна поднесла к лицу платочек и горько зарыдала.

– Лиза… – Кирилла Иванович вскочил и метнулся к жене. – Лизанька, ангел мой, не станем ссориться в горести! Наша вина, коли не сумели мы воспитать сына, чтобы всегда он знал, мы готовы остаться без куска хлеба, лишь бы был он жив! Ты права, как всегда, будь по-твоему. Коли этот Венедиктов заинтересован в наших драгоценностях – продадим ларец, Бог с ним. Долг это покроет с лихвой. Что ты здесь делаешь, Нелли? Нет, не уходи, дитя, обними мать. Скажи, что мы с тобою постараемся не чинить ей огорчений!

Нелли подошла, не чуя под собой ног, словно ступала во сне. Отец, обнимая мать одной рукою, привлек другою за плечи Нелли. С минуту молча стояли они обнявшись.

– Может, и Нелли скажет мне, что не хочет расстаться с бабкиными камнями? – сквозь слезы спросила Елизавета Федоровна. – Может, у моей дочери суетная душа?

Нелли молчала: оглушивший ее удар был слишком силен.

– Не наговаривай на свое дитя, радость моя! – воскликнул отец. – Нелли добрая девочка и вовсе не суетна. Ведь тебе не жаль драгоценностей, Нелли? Бедное дитя! Она ничего не понимает. Не должны мы были, Лиза, говорить при ней, она побледнела. Видишь ли, доченька, брат твой проиграл в карты большие деньги. Так случается с молодыми людьми. Сперва им везет в игре, затем Фортуна отворачивается. Тогда юноша начинает играть в долг, в надежде отыграться, но мало кому удавалось поправить таким образом беду. Делается только еще хуже. И вот, когда долг стал очень велик, брат твой огорчился, что довел нас до убытков… Видит Бог, мы простили бы его вину. Но что сделалось, то сделалось. Долги надо платить, дитя. И мать твоя права, должны мы быть довольны тем, что можем расплатиться, не причиняя горести нашим крестьянам. Для этого надо продать ларец твоей бабушки. Теперь ты все поняла, дитя?

– Да, папенька, – Нелли не услышала собственного голоса.

– Моя маленькая Нелли, – Елизавета Федоровна опустилась на пол и пылко заключила дочь в объятия. Нелли уткнулась в ее волоса, пахнущие фиалковой пудрой. – Прости, что сейчас я тебя обвиняла. Тебе вить не жаль камней?

– Нет, маменька, – ответила Нелли тихо. Ей вправду не было жаль камней и не было жаль даже себя, поскольку она знала, что не сможет жить без ларца.

– Ну и покончим на этом, – решительно произнес Кирилла Иванович. – Ужо я постараюсь договориться побыстрей. Орест ушел от нас, уйдут и драгоценности, а мы должны жить дальше и любить друг друга.

– Благородный мой друг, – Елизавета Федоровна слабо улыбнулась мужу. – Мне легче, когда ты со мною рядом.

– Бог судил нам быть рядом в горести и в радости.

Елизавета Федоровна поцеловала Нелли в лоб и поднялась, оправляя юбки.

– Сириль, – с печальной улыбкой сказала она негромко, – помнишь… ту песенку? Когда родился Орестушка, ты ее сложил для меня.

– Помню, Лиза. – Кирилла Иванович улыбнулся и сел за клавикорды. Нелли, не в силах сдерживаться, скользнула на балкон и обеими руками ухватилась за чугунную решетку. Купы старых лип затуманились от слез. За спиною послышалась музыка.

– Под нимбом нитяным,
Крючком плетенным,
Лицо склоняй над ним,
Новорожденным, —

запел Кирилла Иванович приятным своим, хотя и не сильным баритоном.

– Струится кисея
Из золотого
Кольца… Рука твоя —
Качанье дома,
Качанье скорлупы, качанье мира,
Под нимбом нитяным
Благ сон кумира!

«Они лучше всех на свете, мои любезные родители, – думала Нелли, вглядываясь в размытую слезами даль. – Но отчего, отчего мы такие чужие друг другу? Я вить люблю их, но я не такая, как они, вовсе не такая… Если б я думала по-французски, а они по-аглицки, и то можно было б нам найти переводчика… Но переводчика нету и не может быть…»

– Струится кисея,
И ленты плещут…
И крыльями твоя
Любовь трепещет!

«Они лучше меня, – размышляла Нелли. – Маменька сроду не стала бы подслушивать, почтя такое дело за низость. Они добрые, а я… я не очень. Но если я начну рассказывать им, что разговариваю с камнями, они немедля пошлют за доктором Петром Никодимовичем. Они решат, что у меня бред. Они не могут решить иначе потому, что не могут поверить в язык камней. Не могут, и все. Им было бы очень плохо, если б они в такое поверили».

– Да, Лизок, пиита из меня не вышло! Эка размер несуразный, аж одно слово вылезло в начало строки из конца.

– Все равно была я рада этой песенке, так рада. Сколько лет прошло, Сириль…

– А ты все так же молода, Лиза… Помнишь, в Петербурхе тебя прошлым летом военные приняли за сестру Ореста? Так и остались при мнении, что вы затеяли розыгрыш. Не сдерживай слез, голубка, они целят сердце. Пойду займуся бумагами.

– Ступай, дорогой. Нелли! Ты пойдешь со мной в плодовый сад?

– Я догоню, маменька, мне надо к себе в комнату!

«Если б я могла им объяснить… Если бы могла… Либо пошлют за доктором, либо хуже – почтут корыстной выдумкой. Но никакие другие камни на свете не могут заменить мне этих. Другие – чужие, они не отзовутся, не расскажут. А эти свои, кровные, все тайны живших до меня Сабуровых они сами хотят отдать мне… Мы – одно целое, я и эти камни. Бабка бы поняла… Она, верно, была такая же, как я. Но что делать? Ларец покинет дом, и я не могу этого предотвратить, никак не могу. Унести их сейчас, закопать в лесу? Нельзя. Ларец будут искать. Либо его найдут, либо родители продадут Грачевку… Они станут тогда нещастны, и они, и крестьяне… Уж довольно им нещастий. Я не могу мешать продать ларец. Надобно сделать что-то другое, но что? Что?»

Слезы высохли, и ноги уже не подгибались. Нелли менее всего хотелось идти в самую скучную часть сада, носить корзинку следом за маменькой, снимающей тоненькой рогатиною первые яблоки: родители не соблюдали Яблоневого Спаса. Но ничего! Скушное это занятие отвлечет и успокоит ее немного. А затем она сможет уединиться и подумать. Хорошенько подумать.

Глава VII

В эту неделю Нелли вовсе отвыкла спать по ночам. По дороге в сад она успела сказать Кате, чтобы они с Парашей не отлучались далеко, но толку не вышло. Сперва Елизавета Федоровна обошла все яблони (едва набралось плодов для ужина), затем пожелала осмотреть оранжерею. Казалось, к матери вдруг воротились силы, и она предалась заброшенным было хозяйственным делам с удвоенным рачением. Потом уж подошло время ужина, за которым обсуждали предлинное письмо маменькиной крестной княгини Федосии Львовны, давно уж ушедшей от мира, а в прошлом году сделавшейся настоятельницей обители. Матушка Евдоксия, таково стало теперь имя княгини Федосии, сокрушалась вместе с родителями и, как всегда, звала к себе погостить – всех разом и каждого в отдельности. Родители, как всегда, жалели обижать княгиню, но на богомолье не хотели.

– Пишет, что уж Нелли-то видела вовсе малюткой, – Елизавета Федоровна вздохнула и положила листок рядом со своим прибором. – Только и знает, что она блондинка. Даже миниатюры не собрались с нее послать.

– Ну, может, к Успенью, – произнес отец неуверенно. – Соберемся к Успенью, а, Лиза?

Нелли стянула с верхнего блюдечка серебряной эперни еще горсть сушеных фруктов с орехами. Карман ее заметно уже потяжелел, между тем как кусок пирога с тыквой оставался на тарелке нетронутым.

– К Успенью, Сириль, ты скажешь, что самая страда и невозможно бросить работы без хозяйского глазу. Разве я с Нелли соберусь…

Когда ужин наконец подошел к концу, думать было нечего о прогулке. Выпадет роса (какая роса сухим июльским вечером!), намокнут туфли и чулки, это опасно для здоровья… Маменька так много говорит о любви к Натуре, а когда садится отдохнуть на лужайке, велит стелить кожаную полость…

Ничего не оставалось, как ждать, когда дом погрузится в сон. Только после того, как погасли огни, Нелли получила наконец возможность поговорить с подругами.

– Уж слышали, знаем. – Катя, прислонясь спиной к дверному косяку, уселась у порога, чтобы шаги в коридоре не застали врасплох. – Только о том и речь, что матушка барыня благодетельница, больше любит людей, а не самоцветы. Ох, хотелось бы глянуть, какими картами играл с молодым барином в фараон окаянный Венедиктов…

– Катька… Ты думаешь, он… нарочно?

– Я думаю, в Петербурхе мастеров немало, с чего ему твои-то камни понадобились? Али покраше в столице нету? Да откудова он и услыхал-то про них?

– А смысл каков, Катька? Это для меня лучше этих камней ничего на свете нет, они мои кровные… А не по крови камни не разговаривают. Так что для этого Венедиктова сабуровские камни и впрямь не лучше других… Нет, тут доискиваться не до чего. Просто любитель драгоценностей, слыхал, что наши хороши, а денег у него и так хватает.

– Может, и такое. Что делать-то теперь, золотце мое?

– Да похоже, что помирать следом за Орестом, – Нелли нахмурилась. – Жить я без моего ларца не смогу.

– Грех-то такое говорить! – всплеснула руками Параша.

– Не понимаете вы, глупые, – Нелли с досадой смахнула слезу со щеки. – Мне рук на себя накладывать не придется. Не может человек без сердца жить. Мне ларец как сердце, уйдет он из дома, такая пустота у меня внутри сделается, что мне долго не протянуть… Утянет меня эта пустота, всю утянет.

– А помнишь то дупло, где барыня-покойница с вами маленькими от Пугача таилась? – жарко зашептала Параша. – Там сподручно тайник сделать! Прокрадемся сейчас, ларец-то вытащим да и отнесем в лес! Вовек его не сыщут!

– Думаешь я не догадалась? – с обидой возразила Нелли. – Да у меня первая мысль была унести да запрятать подале! Только ведь ларец пропадет, а долг останется! И придется папеньке Грачевку продавать! Маменьке это сердце разобьет, Парашка! Уж довольно ей горести!

– А то меньшая горесть доченьку вслед за сынком потерять?

– Так ведь этого-то она не понимает! Не понимает, Парашка! – Нелли ударила кулаком по колену. – И объяснить никак нельзя, даже пытаться не стоит.

– Ну и пусть не понимает, – вмешалась Катя. – Мы-то понимаем, что без тебя ей остаться куда страшней, чем грачевских продать. Значит, меньшее зло мы барыне сделаем, а от худшего убережем!

Нелли взмахнула рукою, призывая подруг молчать. Долгое время в комнатке было слышно только сверчка. Нелли размышляла, размышляла изо всех сил.

– Нет, не могу, – с тяжелым вздохом наконец проговорила она. – Пусть я плохая, мочи нет. Умру, так уж мне все равно будет. А своими глазами видеть, как маменька по моей вине терзается, ни за что! Мне и камни тогда не в радость станут. К тому ж вот еще что: у нас не город, воров не бывает. Да и какой вор про чужой потайной ящик узнает? Хватятся ларца, не сам же он ушел? На кого подумают? Уж никак не на меня. Маменька добрая и знает, что все ее любят. Каково ж ей будет жить и гадать, кто ей злом отплатил? А домашним людям каково? Чем они виноваты, чтобы на них такое подозрение бросить? Нет, никак нельзя украсть ларец!

– Можно!! – Катя тихо подпрыгнула на месте и раскинула руки над головой: тень ее затанцевала в упавшем на пол лунном луче. – Можно, касатка, можно, голубка, можно, цветик лазоревый, можно украсть!

– Да тихо ты, разбудишь кого, – зашипела Нелли. – Как это можно, если по всему выходит, что нельзя красть ларец у родителей!

– У родителей – нельзя! А у господина окаянного Венедиктова – еще как можно! Поняла наконец?

– Постой! Постой… – Нелли стиснула руки до боли в пальцах. – Ты о том, чтобы дождаться, как ларец отдадут за долг? И долга не будет! А где Венедиктов станет воров искать, нам дела нету! Катька!! – Нелли на мгновение стиснула Катю в объятиях, но тут же отпрянула со стоном разочарования. – Пустое! Сейчас мы знаем, где ларец лежит, а куда его судейский положит? Да вить еще лучше красть не в дому у нас, а хоть бы по дороге… Не получится!

– Получится, ненаглядная моя, получится! Я украду! Отпрошусь родню навестить куда подале у господ, да за ним, кто меня заметит? Цыганкой прикинусь! Проберусь за ним до постоялого двора, да лучше не до первого, а до третьего-четвертого… Подальше от Сабурова… Мне украсть – легче легкого!

– Ах, Катька, ах, придумала! – Нелли подпрыгнула и затанцевала сама, а за нею пустилась в хоровод и Параша. Некоторое время девочки вытанцовывали втроем, даваясь хохотом, в страхе, что неуместное их веселье обнаружат, но не в силах сдержать радости.

Наконец, задыхаясь от смеха, подруги попадали кто куда.

– Кабы ты не ошиблась, – делаясь сериозною, проговорила Нелли. – Небось не только Орест с окаянным Венедиктовым фараон метал. Может, не к одним к нам его крючок приезжал…

– Да я все украду, что у него будет, и весь сказ…

– А ну как все, кроме того, что мне надобно? – Нелли сунула ноги в ночные туфельки. – Пойдем, вынем ларец, я тебе каждое колечко покажу! Запомнишь их?

– С одного раза запомню!

– Так и бежим, нечего время терять! Жаль, свечу задули.

– Со свечой не стоит по дому шастать, у меня мешочек с кремешком при себе, там и зажжем.

На лестнице, спустясь до площадки, девочки услышали скрип шагов. Следом колеблемое от движения пламя свечки в чьей-то руке бросило на стену вытянутую тень от деревянных перил. Подруги отпрянули в нишу: мимо неспешно прошел Кирилла Иванович в шлафроке. Озаренное желтым огнем лицо отца проплыло совсем близко – профиль в темноте, седая недавняя прядка в перехваченных коричневой лентой волосах. Параша в испуге зажала рукой рот, но Нелли осталась спокойна. Яркий огонек в руке всегда слепит глаза, вот в темноте отец бы их наверное не проглядел на таком расстояньи.

Шаги миновали лестницу.

– Куда это он?

– Неважно, небось ненадолго.

Таясь по углам, девочки пробрались к дверям кабинета. Короткие пробежки от одного безопасного убежища до другого и выжидания заняли какое-то время.

– Ах ты досада!

Из щели под дверьми точился огонек.

– Да ничего, подождем, поди книжку какую забыл, – шепнула Катя.

– Верно, не спится ему, вот и решил почитать, – отозвалась Нелли, успокаиваясь. – Спрячемся за шкап, ему в другую сторону ворочаться.

Но Кирилла Иванович не спешил выходить. Минуты, казалось, тянулись бесконечно.

– Да заснул он там, что ли?

Нелли решилась на отчаянный шаг: приблизилась и прильнула глазом к замочной скважине. Увиденное заставило ее тихонько охнуть.

…Папенька сидел за столом, на котором, зажженные от его свечки, горели теперь еще две парные свечи в фигурной бронзе. На доске стола стоял ларец с открытою крышкою.

Кирилла Иванович, склонив голову, любовался игрою мелких алмазов звездистой огранки на широком браслете.

– А это Вы надевали тогда представляться ко двору, – негромко, но отчетливо произнес он в пустоту. – Мне было семь годов. Когда подали карету, Вы зашли на минуту попрощаться и браслет сверкал на руке, коей Вы погладили меня по щеке. Вы были как фея из моих французских сказок. И сей аграф был на Вас. – Отец глубоко вздохнул. – Ах, маменька, друг сердешный, пусть это лишь безделки, но и копеечную деревяшку, что была Вам мила, я так же жалел бы отдать в чужие руки!

Отец поднял голову, и Нелли увидела странный блеск его взора.

– Сей аметистовый гарнитур Вы часто надевали летними вечерами… Ах, маменька, маменька!

…Кирилла Иванович просидел над ларцом всю ночь. А утром, и не думая пойти отдохнуть, послал во флигель за судейским.

Глава VIII

Отчаянье, последовавшее за вспышкой надежды, казалось, легло на грудь Нелли стопудовым гнетом. В кабинете составлены все бумаги. Долголягий Антип, презрительно кривясь, выволок из флигелька, заросшего уже осыпанной зелеными ягодами рябиной, жалконький багаж Пафнутия Пантелеймонова Панкратова – крашенный зеленой краской облупленный сундучишко, объемистый черный погребец и шагреневый мешок для бумаг. Вот во двор выкатывают шарабан, стряпчий сам залезает на козлы, трогает… Все! Теперь уже вправду все, а вить они могли на час опередить папеньку минувшей ночью, всего лишь на один час…

Тихо, словно ощущая себя тенью, Нелли прошла через розарий к пруду. Одинокий Протесилай печально любовался своим отражением в еще холодной воде. Вода нагреется до полудни, а холод, сковавший Нелли душу, не уйдет никогда.

– Зря ты смотришь на воду, бедный лев, – Нелли подобрала подол и уселась льву на спину, боком, словно на лошадь. – Думаешь, там твой друг? Думаешь, он пытается вылезти из воды и с тобой поговорить? Нет, это только твое отражение. А друга у тебя нет и не будет. А мои друзья были камни, они со мною говорили. Теперь и я одна-одинешенька, как ты.

Нелли обняла руками голову льва. Вода, струясь, отразила ее золотистые волосы и бледное лицо, прижавшееся щекою к серой морде. Нелли сильнее ухватилась за каменную гриву и пересела по-мужски.

– Увези меня подальше, а, старый лев? – Нелли оттянула пятки и ударила Протесилая в каменные бока. На мгновение ей вправду почудилось, что статуя взяла с места в тяжелый летящий карьер. Пруд раскинулся впереди, как ровное блестящее поле. На карьере ведь тоже кажется иногда, что ты неподвижен, а мчится сама земля. – Хотя бы куда-нибудь, где можно мне прожить и без камней! Может, хоть ты, каменный, мне поможешь? Видишь ли, на живой лошади мне ехать некуда! На ней я могу домчать только до соседей, ну еще к маменькиной крестной в монастырь…

И вдруг каменный полет оборвался. Словно кто-то невидимый подтолкнул Нелли локтем. И как раз, как упомянула она старую княгиню. Гиль! Великая важность ей до этой игуменьи! Которая вдобавок даже в лицо-то ее, Нелли, не знает, только и наслышана про светлые волоса…

Нелли вскрикнула и вскочила на ноги. Мгновение стояла она в самой глубокой задумчивости, а затем кинулась со всех ног к дому.

Спустя полтора часа, войдя в комнату матери, Нелли застала Елизавету Федоровну за вышиванием гладью. Прежде обозначенный лишь пустым контуром, бант на посохе маленькой пастушки стал теперь цвета само.

– Я сегодня хотела бы побыть одной, дитя, – произнесла она, подняв голову. – Отец твой опечален, и мне не весело.

– Маменька, я не хотела Вас обеспокоить, – Нелли села тем не менее на скамеечку для ног. – Но, чаю, просьба моя могла бы Вас обрадовать.

– Вот как? – Елизавета Федоровна улыбнулась.

– Маменька… Помните, вчера письмо было от княгини? Мне бы хотелось… хотелось погостить в монастыре. Необязательно, она уж с младенчества меня не видала.

– Нелли? Ты хотела б в монастырь? Право, вот неожиданность! Крестная была бы рада хоть и тебе одной… Да и обижается она… А на меня монастырские стены наводят тоску. Воистину, Бога надобно иметь только в сердце, прав великий просветитель… Впрочем, тебе рано такое знать.

– Так Вы ради моей затее?

– Ох, не знаю. Подумай, в обители надлежит подниматься чуть свет, разве ты к такому привыкла? А выстаивать все длинные службы? Конечно, крестная не станет тебя неволить, ты гостья, а не паломница. Но злоупотреблять положением гостьи в монастыре нехорошо. Другие приехали молиться, надобно жить с ними вровень, чтоб никого не отвлекать от благочестивых мыслей своей особой. Наверное ли ты этого хочешь?

– Я не стала бы никому мешать, право слово!

– Может, и вправду тебе нужно отвлечься, дитя. Конечно, для девочки твоих лет всякая поездка – изрядное приключение. Но так вдруг… Да и кого я с тобой пошлю?

– Катьку с Парашкой! А отвезет нас Фавушка, ему все равно покуда дела нет.

– Да ты, я гляжу, уж обо всем подумала! – Во взгляде Елизаветы Федоровны промелькнуло сомнение.

– Маменька, ну пожалуйста! – Нелли умоляюще свела руки.

– Право, не знаю… Надобно поговорить с отцом.

Подобный поворот разговора Нелли не слишком встревожил: обо всем, что до нее касается, решать не отцу. Его обвести легко, куда легче, чем мать.

– Спеху нет, мы подумаем. Ступай теперь, Нелли, Господь с тобою.

Катя и Параша поджидали в комнатке Нелли.

– Ну что, что, расхорошая моя, отпускает? – прыгнула навстречу Катя.

– С папенькой, говорит, обсудит, пустое! – быстрым шепотом ответила Нелли. – Отпустит, право слово, отпустит! К папеньке подольщусь, да и виноваты они перед ней, перед княгиней-то.

– Ох, боязно мне, – вздохнула Параша.

– Я б тоже боялась, – блеснув жемчужными зубами, усмехнулась Катя. – Только касатка наша куда как хорошо надумала. Одно в толк не возьму. Покуда разрешат, покуда сборы, ведь не пустят без сборов-то… Как же далеко крысий барин Панкратов за это время укатит? Догоним ли?

– Не догоним! – Нелли засмеялась: море ей было по колено с тех пор, как сверкнула в голове спасительная разгадка. – Нипочем не догоним! Ну и подумаешь! Мы и догонять не станем!

– Как это не станем?! Зачем же тогда?!

– Не нужен нам Панкратов, не нужно за ним нестись очертя голову! Кому он ларец везет? Проклятому Венедиктову! А проклятый окаянный Венедиктов живет в Санкт-Петербурхе! Вся молодежь у него бывает? Ну и разве трудно его дом отыскать? Так что пусть маменька хоть неделю сундуки укладывает. Успеем, у нас свои сборы.

… Чердак зарос паутиною так, что невозможно было ступить шагу. Притом новой, серебристо-свежей паутины, в которой пауки вправду жили, поблескивало в полумраке совсем немного, а старая, заброшенная, прогибалась под серой пушистой пылью. Охотней всего грязные паутинные узоры отчего-то переводились как раз на белое платье Нелли.

– Тихо вы, чуть живого паучка не задели, – негромко проворчала Параша.

– Ты еще таракана побереги, – фыркнула Катя.

– Глупая ты, Катька! Пауков обижать никак нельзя.

– А почему? – Нелли осторожно пробиралась к сундукам, расставленным у дальней стены.

– Не знаю почему. Нельзя, да и все.

– Вот оно! – Нелли стояла около двух зеленых сундуков, окованных заржавевшим железом. – Хоть не на замках, и то легче.

Тяжелая крышка, однако, подалась не без труда: девочки толкались и мешали друг другу, силясь ухватиться одновременно.

– Ух!

На серой холстине, в которую было уложено содержимое сундука, Нелли заметила прилепленную записку, сделанную маменькиной рукой.

– Чего тут написано-то?

– «Платье Ореста от младенчества до семи годов». Не то!

Записка, явившаяся в пылевом облаке из второго сундука, гласила: «Платье Ореста от семи годов и старше».

– Вот, оно самое! Слава Богу, маменька каким-нибудь беднякам не раздала, небось руки не дошли.

– Как раз сойдет, чего молодой барин, покойник, годочков в десять нашивал.

Параша, пытаясь снять паутину ладонью, размазала грязь по всему округлому личику.

– У тебя усы от грязи! – Нелли не удержалась от смеха, хотя и подозревала, что и сама глядит Сендеролою.

В мешковине, переложенные от моли лавандовыми сашетами, аккуратно лежали панталоны, жилеты, сорочки, сюртучки.

– Мало… А это велико… Как раз, откладываем, и это, это тоже годится… Куда ты? – окликнула Нелли Катю, вновь залезшую в первый сундук. – Я ж сказала, там одежда, что он до семи лет носил, все ж маловата будет, как ты думаешь?

– А башмаки? А чулки? – Катя засмеялась. – Небось мужская-то нога больше! А у тебя-то вообще два с половинкою вершка ступня, хоть бы до трех дотянуть.

Груда одежды на полу росла. Нелли выбирала из сундука, Параша и Катя раскладывали отобранное на две кучи: понарядней и попроще.

– Ладно, к ночи придем да унесем. Как хорошо, мадам Рампон нету!

– Да уж мадама твоя мигом бы пронюхала. Хоть бы умыться успеть, всяк сразу скажет, что с чердака.

Однако не в чердаке заключалась главная трудность сборов. Кое-что надлежало взять из комнаты Ореста, чьи вещи еще лежали на своих местах неразобранными, ожидая сороковин. По семь раз на дню наведывались туда то Кирилла Иванович, то Елизавета Федоровна.

– Вот чего, – уже не заботясь о чистоте платья, о коей, впрочем, уже трудно было порадеть, Нелли уселась на пол. – Вместе туда нельзя. Одну меня застанут, так отговорюсь как-нибудь. Зашла, мол, посидеть. И брать ничего нельзя, до самого отъезда. Я тебе, Катька, скажу, куда положила, а ты в последнюю минуточку забежишь да возьмешь. Пистолеты я возьму старые, Ла Марровой работы. Я их хорошо знаю. Орест их и не брал в Петербурх-то, им лет тридцать, если не боле. А шпагу ту, что с закрытым эфесом.

– Шпагу-то зачем? И колоться ты ей не умеешь.

– Умею… капельку.

– Что толку? Только людей тешить – мальчишки при шпаге не ходят. Нешто ты офицер или чиновник? А какого такого чину?

– Я носить шпагу не стану, – тихонько сказала Нелли. – В клади припрячем. А все-таки покойнее как-то с ней.

– Тогда и кинжалы возьми, два.

– Эх, не рано ли сборы-то затеяли? – вздохнула Параша. – Ну как не отпустит барыня-то?

– Отпустит, непременно отпустит, – уверенно ответила Нелли, и сама же задалась вопросом: отчего взялась эта уверенность? Однако что-то говорило ей, уверенность не напрасна. Все выйдет так, как она затеяла.

Глава IX

И позволение вправду было дано, хотя сборы затянулись почти на неделю. Всю девичью посадили за работу, в том числе и Катю с Парашей – по два дня не было возможности иной раз перемолвиться словом. Но и у Нелли работы было хоть отбавляй – ей надо было тайком исписать целую гору бумаги. Кто только подсказывал ей, маленькой Нелли Сабуровой, все эти хитрости?

И вот, наконец, карета стояла у лестницы, запряженная гнедой парой. Дом был пуст: все от мала до велика высыпали прощаться с Нелли.

– И не вздумай ввечеру гулять по саду! Ох, не знаю, зачем только я тебя отпустила…

– Нижайший поклон княгинюшке от ее покорного слуги… Уж не заставь нас краснеть за твое воспитание, Нелли!

– Не вздумаю, маменька, постараюся, папенька!

– В гостях постись: вот уж воистину, в чужой-то монастырь со своим уставом негоже…

Пора! Нелли испуганно всплеснула руками.

– Ой, рисунки мои! Чуть не забыла!

– Да зачем они тебе? Воротишься – дорисуешь!

– Нет, я хочу к Успенью дорисовать и собак, и натюрморты! Катька, беги скорей! Рисунки на столе у меня, да ящик возьми с красками!

Катя сорвалась, выскочила из кареты и помчалась в дом.

– Ну вот, придумала… Нелли, как-то ты поститься станешь, без куриного бульону, без бараньих котлеток… – Елизавета Федоровна отерла глаза платочком.

– Да полно, дорогая, уж она не малое дитя, – Кирилла Иванович вытащил из кармана табакерку, украшенную портретом бабушки в молодости, размял в пальцах душистую рыжую понюшку. Нелли с болью в сердце поняла вдруг, что увидит родителей, быть может, не скоро.

Катя бежала уже обратно, бережно неся у груди свернутые трубкою листы картона и черный деревянный ящик. По ее довольной мине Нелли сразу поняла, что все удалось: в рисунках лежали шпага и кинжалы, вместо выброшенных накануне в ретирад ванночек с акварелями в ящике покоились пистолеты. Удача, во всем удача!

– Ну, храни тебя Господь, душа моя! – Елизавета Федоровна сжала Нелли в объятиях.

– С Богом! – Кирилла Иванович махнул рукой. – Фавл, трогай!

– Н-но, родимые! – Фавушка тряхнул вожжами.

Старые липы побежали мимо окон, с вынутыми по-летнему стеклами. Вот прилегли в конце аллеи каменные Прет и Акрисий, вот отстала дворовая детвора, с визгом бегущая за каретой, вот дорога изогнулась, огибая пруд. Прощай, милое Сабурово!

– У-фф! – Нелли откинулась на подушки, в полумрак. – Парашка, ты следи, где лучше свернуть-то!

– Да уж слежу, – Параша высунулась в окно.

Катя, тряхнув ненужные листы, вывалила на сиденье зазвеневшие клинки.

– Ай, хороши! Дашь мне этот кинжальчик, ладно?

– Рано делиться, еще вон с кем сладить надо, – Нелли кивнула на козлы.

– Сладим.

– А все ж таки не говори гоп, покуда не перескочишь, – Параша не отрывалась от окна.

– Да ладно вам, – Катя надулась.

– А ты наверное знаешь, что никого в лесниковой сторожке нету теперь?

– Никого, касатка, и до пятницы не будет. – Параша подскочила на сиденьи и принялась молотить кулачком по двери. – Эй!! Фавушка, налево сворачивай после березы, слышь, в лес и налево!

– Чего раскомандовалась-то? – недовольно отозвался Фавушка. – Алёна Кирилловна, нешто впрямь налево?

– Считай, что я и приказала! – со смехом ответила Нелли. Поняв шутку, Параша и Катя тоже захохотали.

– Так ить не по пути! Чего время-то в дороге терять, эдак не пришлось бы в чистом поле ночевать, – заворчал Фавушка.

– Сворачивай, сворачивай!

Лесная дорожка никак не предназначалась для кареты: ветви с обеих сторон полезли в окошки, зашуршали по крыше.

– Стой!!

– Тпр-ру…

На маленькой лужайке, утонувшей в зарослях орешника, стоял новенькой, желтый еще домик в одно окошко, похожий на баньку.

– Снимай сундуки, заноси в дом! Живее!

– Вот чего надумали, сундуки снимать, – Фавушка начал сердиться всерьез. – Вот святой истинный крест, поверну назад, пусть с вами, баловницами, барин разбирается.

– Не повернешь, Фавушка, – произнесла Нелли очень тихо. – Не дослужил ты Оресту, так теперь мне дослужи. Никуда ты не повернешь и все сделаешь, что мне надобно. Мне, а не папеньке с маменькой. Снимай сундуки.

В домишке было ярко и чисто, как внутри яичного желтка. Под ногами хрустели смолистые, свежие стружки.

– Печь топить не вздумайте, угореть можно, – проговорила Параша, склоняясь в сундук. – Не пробовали ее еще.

– Да незачем нам, – Катя быстро скинула на пол сарафан.

Содержимое сундуков, быстро оказавшееся на полу, было тут же разделено надвое. Большую часть составили платья и вещи Нелли, меньшую – детская одежда Ореста.

Никак нельзя было удержаться от смеху, глядя на растерянность Параши, натягивающей узковатое для нее платьице Нелли.

– Господи, ну какая из меня барышня! Поймет вить, по говору поймет!

– Так ты говори поменьше! Да, мол, нет, вот и все. Ну решит, что я дурочка, меньше лезть будет!

– А по-французски начнет? Тогда как?

– Глаза таращи и молчи. Решит, что я лентяйка! Тоже быстро надоест. Не трусь, Парашка, у ней даже портрету моего нет! Главное, письма не забывай слать, зря я их писала, что ли?

– А ну как приписать чего попросит, да при ней?

– Упадешь, пальцы ушибешь! Из всего можно вывернуться, главное, не трусь!

С этими словами Нелли уверенно натянула мужские панталоны. С волосами сладила Катя: не прошло и минуты, как тугая золотистая косица, cкрепленная лиловой пряжкою, ударила Нелли между лопаток.

– Вот тебе на, мальчишкой-то тебе даже лучше! – Катя отступила на шаг, любуясь своей работой. Перед нею стоял тоненький, ладный мальчик, необычайно изящный сложением, с горделивым профилем и надменным подбородком. – То ли коса тебе личит, даже не пойму… Мука-то эта где? Вот, нашла, прикрой лицо платочком-то!

Насыпав на ладонь пригоршню пудры, Катя изо всех сил дунула.

– Ну вот, куафюра готова. На камзол-то не попало? Погоди, с плеча стряхну!

Сама Катя минутою раньше оборотилась мальчиком-лакеем.

– Катька, не годится! – Параша с несчастным лицом поправила туфельку. – Ох, жмет-то…

– Чего не годится?

– Длинновата коса, вот чего. У ней – ниже лопаток, а у тебя ниже пояса. Так не носят.

– Эх, резать жалко!

– Парашка права. Длинно.

– А, ладно! Где ножницы-то?

Сталь заскрипела в волосах.

– Вот, только ленту по-другому завяжи. Повыше, кисточку-то оставь!

– А это куда девать? – Катя растерянно качнула в ладони кончик косы.

– А как раз сюда! – Параша вытащила из-за печки новенькую чистую кочергу. – Начнут топить и спалят как раз… Только запихнем подальше, вот так… Все равно волосы жечь надо, никак выбрасывать нельзя, только жечь.

– Да уж сто раз слышали.

Наконец превращение подошло к концу. Некоторое время подруги, а вернее, два мальчика и девочка стояли, молча глядя друг на дружку.

– Ну, все! – Нелли вздохнула. – Парашка, пора тебе. Главное помни – Бог весть, сколько нам ездить. Так что просись погостить подольше, покуда весточки не подадим, сиди у княгини.

– Ох, лихо…

– Ничего.

Нелли не узнавала себя, никак не узнавала. Всегда находила она себя не слишком-то храброй девочкой. Покуда не знала азбуки, больше всего любила она разглядывать картинки в книгах. Научившись читать, Нелли читала целыми днями и забросила чтение только с появлением ларца. Все это была мечтательная жизнь, в жизни же действенной Нелли нередко терялась. Что делало ее теперь такой решительной и скорой? А одежда брата, всю короткую жизнь прожившего в действии, словно завершила странное изменение.

– Это что за Маслена перед Успенским? – Фавушка чуть не свалился с козел, когда девочки вышли наружу.

– Нет, Фавушка, это не Масленица. – Нелли встряхнула головой, осваиваясь с непривычной тяжестью на затылке. – Просто ты повезешь вместо меня к княгине Парашу. Словно она – это я, понимаешь? Княгиня меня в лицо-то не знает.

– Господи, Алёна Кирилловна! Уж куда ты собралась, уж не в гости ли к окаянному Венедиктову? – Фавушка перекрестился.

– Далеко я путь держу, Фавушка.

– Значит, верно… Значит, к нему… Опомнись, Алёна Кирилловна! Не отомстишь ты за братца, только сама сгинешь… Верно говорю, он и есть Сатана!

– Зачем мне мстить, никто ведь не знает, честный был выигрыш или нет. А вдруг – честный, как же тогда? Не бойся за меня.

– Алёна Кирилловна, чего ж ты надумала?

– Чего надумала, того теперь не передумаешь.

– Узнают – барин убьет меня, убьет!

– Убьет, Фавушка, – легко согласилась Нелли. – Давай, сундуки-то обратно загружай, ехать пора.

– Что ж, и то верно, – Фавушка сполз с козел. – И так я, горемычный, пережил барина моего, братца молочного. Убьет – так тому и быть.

Сундуки вернулись на свои места.

– Касатка моя, свидимся ли?! – Параша заплакала.

– Бог милостив, езжай себе с Ним. – У Нелли защемило сердце.

Молча смотрели девочки вслед старой карете. Вот подпрыгнула она на ухабе, вот до самых колес укрылась ивовой листвой, вот высвободилась и покатила быстрее… В заднем окошке бледной тенью в последний раз мелькнуло испуганное лицо Параши. Стих вдали грохот.

Глава X

В маленьком домишке девочки дождались полуночи. Лето незаметно пошло уже на убыль, и белесый, словно кусочек облака, серп проступил в голубом небе раньше десятого часа. Вечернее время всегда было у Нелли нелюбимым. Ночь – самая таинственная и волшебная пора суток, утро – самая радостная и живительная, день – веселый… А вечер… Вечер печален и тосклив. Слушая вирши, которыми услаждались взрослые, Нелли иной раз готова была шипеть от досады. Подумать только, им ведь все равно, каким солнцем восхищаться – рассветным или закатным! Рассветное солнце пьянит, в нем хочется купаться как в золотой реке, и щасливой холодок пробирает до дрожи… На рассвете хочется дышать глубоко-глубоко, будто вдыхаешь не только прохладный воздух и запахи цветов, но что-то еще, быть может силу. На закате же хочется не вдыхать, а вздыхать. Роскошные переливы его красок только терзают душу. Впрочем, закат, ах, закат, а сами зажигают все свечи, да садятся за карточные столы, да гремят клавишами клавикордов и хрусталем бокалов! Днем человеку и так весело, а вечером он словно нарочно ищет увеселений…

Но никогда еще не было Нелли так тяжело на душе, как этим странным вечером, когда алые лучи словно кровью окрасили небольшую полянку. Нелли сидела на порожке. Маленькой и бесконечно одинокой казалась она сама себе в непривычном мальчишеском наряде, а весь продуманный дерзостный план предстал зряшной и глупой затеей.

– Экое солнце, – Катя подошла сзади к двери. – Долго еще ждать-то.

– Катька, а ты наверное сладишь дело? – Нелли обернулась, и мальчик, к которому она обращалась, показался ей странно чужим. – Катька! Ох и глупые мы, ох и глупые!

– А чего так?

– Обо всем подумали, а об именах-то не уговорились!

– Ох, верно! Ну как прилюдно бы друг друга да по-девичьи назвать, срам да беда!

– Голубкой да касаткой тоже нельзя. И надо заране привыкнуть, чтоб потом не сбиться.

– Так как же нас звать-то величать, а, молодой барин?

– Не знаю… – Нелли закусила травинку. – Может, мне Орестом и назваться, коли уж я в Орестовом платьи? А тебя бы Фавушкой звала. Привычно, не спутаемся.

– Кабы не в Санкт-Петербурх мы ехали… – Катя нахмурилась. – Встретим, не дай Бог, какого братнего знакомого, а тот и скажет: какой-такой Орест Сабуров? Орест Сабуров помер недавно, да и постарше был.

– Да, негоже. Надо другое имя, чтоб в случае чего сказать, я-де тому Сабурову брат младший… Только как привыкнуть к чужому-то имени? Позовет кто, а я не откликнусь?

– Может, похожие имена взять? Евгений хоть бы. Почти как Елена. У ребятишек: девочка – Елечка, мальчик – Еничка.

– Не нравится мне Евгений… Нет, надобно такое имя, чтоб прикипело. Само, понимаешь?

– Сама тогда и придумывай… – Катя прошлась по поляне, чуть неуверенно выступая в господских ездовых сапогах. – Жаль, поплоше не нашлось, скажут, больно хороши для лакея.

– Эка важность, не новые ведь. Обноски. Погоди, не сбивай… – Нелли сжала ладонями виски. – Я б из книжки взяла, да там все нерусские имена-то, в книжках… Рихард Львиное Сердце или рыцарь Орланд…

– Только за басурманов сойти недоставало! Не выговоришь… Рикард… Ролан… Уж лучше Роман, по-нашему-то.

– Роман! – Нелли вскочила на ноги. – Роман, вот славное имя, смелое, быстрое! Я буду Роман Сабуров, Роман Кириллович! Катька, а тебя как будут звать? Может, ты возьмешь, чтобы похоже на Катерину? Каллистрат хотя бы.

– Ага! – Катя уперлась руками в бока и лихо расставила ноги: мальчишеский наряд с каждою минутой садился на ней лучше и лучше. – Нутка выговори побыстрей – Каллистратка, подай пистолет!

– Ну а как тогда?

– Цыганка б сказала, в зеркало гляди, отраженье найди.

– Какое еще отраженье? Некогда загадки загадывать.

– Я при тебе вроде тени, так? Значит, от твоего имени мое и надо считать. Роман в один день с кем празднуется? С Платоном! Значит, коли ты Роман, так я буду Платон!

– Ладно, пусть так. Только знаешь чего, надо уж сейчас привыкать, нето собьемся.

– Да ладно тебе, Роман Кирилыч, небось не запутаемся! – Катя спружинила на полусогнутых коленях, подражая фехтовальщикам. – Эх, любо! А уж на деревья-то лазить, вот волюшка-то…

– Мы не гнезда разорять собрались, а дом Венедиктова. Не пора тебе?

– И то полунело. Не забоишься… один?

– Полно вздор-то молоть. – Наступающая темнота вновь сделала Нелли решительней и смелее.

– Да, пора! Я скоренько! – Катя, по-мальчишески махнув рукою, нырнула в густой подлесок.

Нелли осталась одна. Противно звенели комары: что же, лес не аллея. Хорошо хоть, что их куда меньше, чем в июне. И хорошо защищают ноги панталоны и грубые чулки, не шелковые, небось не прокусишь!

Что-то делается сейчас дома? Папенька с маменькой пьют чай, одни, им печально сейчас. Небось уже отпили. Елизавета Федоровна запирает жестяную чайницу, расписанную слонами и смуглыми голыми индианами в белых огромных шапках. Кладет ключи в корзиночку на поясе – маленький ключ от чайницы и большой от буфета. Кутается в шаль, подходит к окну. Ей не видно, что делается в темноте за оконными стеклами. Скользя как тень, пригибаясь по кустам, Катя крадется к службам. Собаки не лают, машут ей хвостами – бедные собаки, ужо достанется вам, что прозевали чужого вора! Кто ж знает, что вы не виноваты!

Елизавета Федоровна вглядывается в темноту.

Катя замирает на месте, заметя освещенные окна и женский силуэт в одном из них. Она смотрит на Елизавету Федоровну, но взгляды их не могут встретиться.

Катя ждет.

Елизавета Федоровна со вздохом отходит от окна.

Катя видит, что окна погасли. Слабый огонек свечи вплывает в спальню наверху. Некоторое время мреет в ее темноте. Гаснет и он. В доме темно.

Катя подбирается к конюшне. Луна светит в маленькие окошки денников. Катя выбирает две пары арчимаков, два войлочных потника, снимает со стены два дорожных седла. Отворяет дверцу. В темноте переступает, фыркает текинский жеребец Нард. Кирилла Иванович распорядился доставить этого коня из Санкт-Петербурха, но затем о нем подзабыли.

– Что, застоялся без хозяина, тонконогий? – шепчет Катя, пытаясь набросить уздечку. Нард, недовольный, вскидывает голову, Катя подымается на цыпочки, даже подпрыгивает. – Ну тихо, тихо, самому же скучно, вишь, бока наел… Поедем-поскачем, хоп! Попался! Дай-кось поправлю…

Конь взнуздан. Катя вскидывает потник, гибко прогибается под тяжестью седла, взгромождает и его. Затягивает подпруги. Выводит коня под уздцы, чуть отойдя от конюшни, привязывает к дереву.

В дальнем от входа деннике стоит гнедой Филин, на котором обыкновенно сопровождал Ореста Фавушка. В отличие от Нарда, он покладисто берет удила. Катя выводит Филина.

Вот она уже отвязывает Нарда, в каждой руке ее по поводьям, но это не мешает девочке ловко запрыгнуть в седло. Она подтягивает сверху путлища.

Неспешный стук копыт негромок в ночи.

Казалось, бесконечно много времени утекло, покуда воображаемый стук копыт вправду донесся до слуха Нелли.

– Говорила же, что слажу! – Катя спешилась у самой избушки.

– Нардушка, хороший… – Нелли обхватила шею коня обеими руками. – Соскучился он без Ореста, Платошка…

– Лучше б ты мне жеребца отдала, а себе взяла мерина, – ревниво заметила Катя. – Филин смирный, а текинцы все с норовом. Я небось лучше тебя справлюсь.

– Никак нельзя. Нардушка втрое дороже, а ты слуга. Всякий подметит да запомнит. Да и хочется мне на Орестовой лошади скакать.

– Ладно, давай скорей!

Очень скоро сложенные в сторожке вещички перекочевали в арчимаки. Следом и подруги оказались в седлах.

– Ну, барин, – лихо улыбнулась Катя, – теперь уж мчим во весь дух! Четырех часов не пройдет, как начнут всем миром ловить конокрадов!

Стукнули две пары низких каблуков. Лошади сорвались с места в галоп.

Глава XI

Никогда еще не доводилось Нелли скакать ночью. Сперва ей было немного не по себе: ветви образующих кое-где над узкой дорогою шатер дерев, невидимые в темноте, норовили отхлестать по лицу или вышибить из седла. Один толстый обломанный сук выскочил навстречу так неожиданно, что Нелли пришлось бросить повод и откинуться назад – почти лечь на круп. Корявая загогулина пронеслась над самым ее лицом: девочка зажмурилась в испуге.

– Посередке бери! – сердито крикнула сзади Катя.

Легко ей было кричать, Нард упорно шел правой обочиной, увы, не слишком обращая внимания на слабые коленки Нелли. Будь оно неладно, дамское седло! Когда послушную английскую кобылку Сильву седлали изредка под мужское, Нелли и представить себе не могла, какие шенкеля нужны, чтобы справляться с текинским жеребцом. Но Катьке она Нарда не уступит.

Эти мысли, сожаления и страхи мелькали сумбурно, вперемешку с ветками и сучьями.

Наконец всадницы достигли развилки, на которую свернули днем к избушке. Подъем, кое-как удавшийся поворот, вот она, широкая, ровная дорога! Скакать стало легче. Теперь Нелли могла оглядеться вокруг. Ветер гнал сизые, рваные облака по сияющему белому диску полной луны, которая, казалось, тоже куда-то мчалась над высокими черными кронами.

Лиственный лес сменился ельником и глядел мрачно.

– Слышь, пускай рысью, запалим лошадей!

Нелли не казалось, что Нард устал, но аллюр она сменила. Спустя некоторое время они перешли на шаг.

– Как думаешь, Катька… ох…

– Давай уж покуда никак друг дружку не называть, покуда не привыкнем.

– Называть, когда есть время подумать… Как ты думаешь, сотню верст к утру покроем?

– До свету нет, но раньше полудня.

– Значит, раньше полудня нельзя нам останавливаться, мы ведь с тобой конокрады, Платон!

– Типун тебе на язык, услышит кто… Еще шагом версту, а там опять припустим.

Один лишь раз за ночь из расступившейся лесной стены мигнула двумя золотистыми глазами доброго зверя приземистая постройка постоялого двора. У длинной коновязи вдали заржала лошадь. Нард вскинул голову, заржал в ответ. Стукнула дверь: на пороге появился человек, вскинул руку к глазам, вглядываясь в темноту – верно был это хозяин двора или станционный, чаявший гостей. Нелли пустила в ход шпоры.

– Как думаешь, это постоялый двор был или станция?

– Да нам-то что?

Различия вправду не было: Нелли не доводилось видеть ни того ни другого. Когда ездили к бабушке Агриппине Ниловне, она спала и кушала в карете, а размять ноги маменька позволяла только в лесу или на лугу, но никак не в «грязных» людных местах.

Прежде чем небо на востоке побледнело, ельник сменился липами, а липы и ясени вывели к широкой реке. Верно, была это Чара, во всяком случае, если всадницы не сбились с пути. Под копытами гулко загудел деревянный настил моста: за перилами показались заросли ивняка, белая полоса песчаной косы, черные резвые волны в белых кудряшках пены. Ветреной была эта ночь, и она нравилась, очень нравилась Нелли.

Волны сменились крутым склоном, деревянный настил – белесой пыльной дорогою. Дорога увела в скучные поля. На холодном малиновом зареве выступил крест колокольни. Нелли вспомнила, как кто-то из соседей рассказывал родителям, как в Европе, стоя рядом с одной деревенской церковью, можно разглядеть церковный шпиль деревни справа и церковный шпиль деревни слева. Экая теснота!

Мычали коровы: деревня просыпалась. Простоволосая девочка лет шести, в одной рубашке, гнавшая гусей за околицу, застыла с хворостиной в руках и уставилась на проезжающих.

За деревней раскинулись некошеные, окутанные золотистым туманом луга. В их благоухании висела далекая и звонкая металлическая дрожь. Обогнув холмик с тремя маленькими березами, девочки увидели ровную цепочку косцов, явившуюся подвижною границей меж гладкой и лохматой частями луга.

– Бог в помощь! – крикнула с коня Нелли, невольно подражая Кирилле Ивановичу.

– Благодарствуйте! – дружно отозвались мужики.

Девочки миновали два голых луга, полосатых от грядок скошенной травы. На третьем лугу сено было уже собрано в копенки и даже сложено в один высокий стог.

– У-фф! Вот уж где отдохнем! – Катя свернула с дороги.

– В стогу?

– Милое дело в сене-то спать! – Катя спешилась. – Ох, ноги гудят!

За нею спрыгнула и Нелли. Ноги не просто гудели: их словно вообще не было. Нелли не чувствовала собственных шагов по скошенной траве. Но ступали эти бесплотные ноги как-то не так и не туда.

Покуда Нелли, выписывая ногами мыслете, кое-как брела к стогу, Катя, приняв у нее повод, вела под уздцы лошадей. Нелли опустилась на землю, вытянула ноги, блаженно ощутив за спиной пахучие колющиеся стебли. Черная шляпа-треуголка съехала ей на нос. Поправить рука уже не поднималась, да и не было надобности – закрывались глаза.

– Теперь уж можно не спешить так-то, – приговаривала Катя, бесстрашно наклоняясь с путами к копытам. – Далеко мы от дому, так-то далеко. Никто нас здесь не знает. Расседлаю, да постелем попоны внутри стога, ох и поспим.

– По очереди будем спать? – выговорила Нелли, не открывая глаз.

– Да вот еще! Кого среди бела дня караулить?

– А лошади?

– Далеко не уйдут, я их спутала… Спутал… Сена пощиплют, попьют из ручейка…

– А не сведут?

– Дважды-то за день тех же коней? – Катя расхохоталась. – На миру чужое добро спокойно лежит, а кому сюда прийти, кроме косцов?

С этими словами Катя запихнула попоны в узкую щель стога, протиснулась следом и закопошилась внутри.

– Слушай, а в стогу змей нету?

– Змеи везде есть, – Катя высунула голову из щели. – Только я же попоны кладу, змея от конского пота как от огня бежит!

– Правда? Я, по-моему, с головы до ног им вся пахну… Весь…

– Ну так. А седла под голову, – Катя наклонилась над расстегнутыми арчимаками. – Эх, печенья-то все Парашке достались!

– А ведь верно! И курица у нее в свертках… Похоже, и нам сено жевать. Ну да неважно, я есть не хочу, а ты?

– Да уж поел бы, хотя поспать впрямь важнее. После разберемся. – Катя запихнула в стог второе седло. – Ты полезай!

В стогу оказалось не так уж темно. Травяной дух был здесь густ до того, что кружил голову. Нелли со вздохом растянулась на войлоке.

– Буду спать в сапогах, как шведский Карл. Здорово!

– Какой такой Карла?

– Которого Государь Петр Великий побил. Он все хвастался, что солдатских сапог не снимает.

– Чем только побитый не хвастает. – Катя свернулась клубочком. – Ох хорошо мужское-то платье… Век бы носила.

Катя уснула мгновенно. Дремота же, объявшая Нелли, никак не переходила в сон. Быть может, из-за того, что все мышцы ее гудели от долгой скачки. Ноги теперь чувствовались, но очень болели. Ныли плечи, тянула поясница. Глаза то закрывались, то, независимо от Нелли, раскрывались вновь. Взгляд скользил в сумраке травяного шатра, останавливался на светлом треугольнике входа, слеп, вновь приглядывался к жердинам, удерживающим сено, к арчимакам, сложенным Катей в ногах, различал фигуру человека, присевшего на корточки рядом с арчимаками.

Человек этот смотрел на Нелли, и глаза его были странного, желтого, как янтарь, цвета, при этом словно бы подсвечивались сами, как у кошки. На бледном лице его, красивом, но словно бы женственном, слишком узком и изящном чертами, сидела черная бархатная мушка, пристроенная на высокой скуле под правым глазом. Незнакомец не был стар, поскольку высокий лоб его был гладок и чист, а бледные щеки упруги, но отчего-то не казался молодым. Наряден он был чрезвычайно. На голове его красовался парик цвета бледной соломы, и, в тон парику, шея и руки тонули в соломенной пене пышнейших блондов. Руки тоже были красивы – узкие, с длинными и тонкими, очень длинными и тонкими пальцами. В руках незнакомец держал потрепанную колоду карт в зеленой рубашке, посередь которой, в овале арабесок, извивалась вокруг ствола яблони змея с головою и бюстом женщины.

– В экую нору забились, не разогнешься, – незнакомец улыбнулся Нелли, показав мелкие жемчужные зубы. Затем устроился поудобнее, согнув одну ногу в колене и мальчишеским движением оперев на нее подбородок. Ближе всего Нелли видела обхватившие колено руки с картами в длинных пальцах.

– Кто ты? – недовольно спросила Нелли.

– Неужто не признаешь? Хочешь сыграть со мною в мои карты, а не знаешь, кто я? – Незнакомец дружелюбно рассмеялся.

– Ты – Венедиктов. Но я вовсе не хочу играть с тобой в твои карты. Я только хочу тебя обокрасть.

– Так это и значит, что ты садишься играть в мои карты. – Пальцы собеседника все тасовали колоду. – Вслед за старшим братом идет младший, не так ли? Вслед за Орестом – Роман? Я покуда пасую, а ты ходишь. Пусть так, но жди моего хода, Сабуров-маленький, ты вить не знаешь, когда он последует…

– Я тебя не боюсь!

– Да разве я тебя пугаю?

– Твои карты мечены? Ты обманщик, теперь я наверное знаю, ты обманщик!!

– Ты чего кричишь-то? Спи! – Катя трясла Нелли за плечо.

– Он ушел?! Где он?

– Да привиделось тебе, никого нету… – Катя вновь уткнулась в седло, словно оно было мягчайшей подушкой.

Веки Нелли наконец смежились, и она заснула.

Глава XII

Корзиночка с масляными печеньями, ягодными и ореховыми пирожками, дичью, ветчиной и прочей снедью вправду досталась Параше. Весь день, тот, что Нелли с Катей пережидали в сторожке, Параша разворачивала одну льняную салфеточку за другой, печалясь, что подруги сидят в лесу голодом. Попыталась она было попотчевать и Фавушку, но тот сердито отмахнулся от барских лакомств.

К ночи они остановились у постоялого двора, того самого, что Нелли с Катей миновали поздней на полном скаку. Фавушка отправился спать в гостевую избу, а Параша, как положено благородной девице, устроилась в карете, собрав все подушки и завернувшись в Неллину тальму.

В седьмом часу утра они уже пустились в дорогу. Немного раньше полноводной Чары пути Параши и ее подруг разделились. С большой дороги на столицу Фавушка свернул берегом вверх по течению.

Несколько часов ехали они над широкой рекой, миновав два села, а когда река сделалась заметно уже, поворотили к небольшому городу. Сперва Параша увидела пять сизых куполов собора вдали, словно бы в чистом поле, затем в окне мелькнула станция, прилепившаяся к посадским огородам.

– Остановишь здесь, что ли? – крикнула в окошко Параша.

– Не ори, барыня нашлась, – сердито отозвался Фавушка, погоняя лошадей. – Хорошо ехать, так к ночи на месте будем. С другой-то стороны глянуть, так и спешить некуда. Враз княгиня глянет на тебя, так и скажет, хватать ее, негодяйку, да пороть, куда Алёну Кирилловну задевали? И кучер в сговоре. Небось ограбили да зарезали боярышню, вот и весь сказ.

– Вздор несешь, барышня сама скажет если что, по ее воле сделано.

– Сказать-то она скажет… Да только где ее теперь найдем, Алёну Кирилловну? Нас до того десять раз успеют насмерть засечь.

– Кто это насмерть засечет – монашки?

– Да уж пошлют за кем надобно, только глянут на тебя, враз пошлют… Ты в барской одеже что корова под седлом. Вот обман задумали, дитяти не обмануть…

Ворчанье Фавушки было слишком созвучно страхам Параши, чтобы девочка отнеслась к нему добродушно. Дале слушать девочка не стала, напустив на брата лютую икоту.

– Ты мне брось ведьмачить, окаянная! Ик… правда-то глаза колет?.. Ик… Остановлю да накостыляю тебе, ик… Если не прекратишь… ик…

– Поменьше каркай, так икаться меньше будет… А накостылять ты мне не можешь, я теперь Алёна Кирилловна, забыл? Что обещал, забыл?

– Да… ик… помню. Сказал, не выдам, значит – не выдам… ик… Сама гляди себя не выдай, дура.

– Не твоя печаль моих поросят качать. Ух ты, гляди!

Карета въехала уже в город. Таких чудес Параша отродясь не видывала. Во-первых, дома были почти все господские, и каменные и деревянные. Все на каменных фундаментах, штукатуренные или крашенные краской, все крытые гонтом или тесом, а некоторые так и жестью. Каждый дом красовался стекленными окошками. А высокие крылечки под навесами! А крашеные двери! И стояли все господские дома совершенно наподобие деревенских. Не то чтоб возвышаться каждому над прудом в конце аллеи, так теснились в ряд. По обеим сторонам улицы, словно черные избы. Чем ближе делался огромный собор, тем больше были господские дома. Перед выездом на площадь они стояли уже почти все в два жилья, причем в некоторых верхнее жилье было не меньше нижнего, что уж и вовсе странно. Четыре или три дома оказалось еще и с маленьким третьим жильем, оконца на два.

Не обращая внимания на то, что колеса как-то странно стучали, Параша почти высунулась в окошко. Сколько господ ходило по улицам! Пальцев на руках не достало бы перечесть солидных мужчин в сюртуках, дам в чепцах и даже шляпах, детей в башмаках…

– Фавушка, сколько ж тут господ! А где люди-то живут?

– Да тут не у всех люди есть. Разве так, кухарка да кучер.

– Вздор мелешь! Ты нарочно! Господа без людей не бывают!

– Куды, нешто это все настоящие господа… Мелочь, чинодрал… Который и пол сам себе метет, видали таких…

Фавушка, несомненно, мстил за икоту, а то и за волнения, но понять, куда подевались все дворовые от стольких хороших домов, вправду было сложно. И вели себя все странно, очень странно… В Сабурово иной раз, особенно на именины хозяина либо хозяйки, господ съезжалось не меньше. Но те держались друг дружки, что называлось, как помнила Параша, обществом. В городе же господа не обращали друг на друга ни малейшего внимания, разве что некоторые здоровались. Но словно бы каждый шел по своему делу. Чистая деревня! Может, город и есть деревня для господ, подумала Параша.

Между тем они выехали уже на площадь, и карету затрясло вовсе нещадно. Словно по камням. В самом деле по камням! Камнями уложена была целая площадь, да как ровно, один к одному. Да и главная улица, по которой они на площадь выехали, тоже была уложена камнями. А вдоль домов лежали деревянные доски, по которым ходили господа и иногда встречавшиеся все же люди. Прямо как в дому! А на такой улице, да на площади, колеса не увязнут даже в самое ненастье, в самую распутицу! Чисто в рай угодили!

– Слышь, Фавушка! Нешто все города такие красивые? Или все ж другие похуже будут?

– Чево ты тут красивого-то нашла? Нешто это город? Худенький городишко, в две абы три чистые улицы да одну площадь! Увидала б ты Санкт-Петербурх, небось ума б лишилась. А в таком мой барин, покойник, больше суток бы не стерпел скучать.

– Ну тебя совсем.

Доверять Фавушке было нельзя.

Карета, громыхая, пересекла уже меж тем площадь. Две дамы, что беседовали на углу, с большим интересом поглядели на карету и на саму Парашу.

– Ах, какое прелестное дитя! – воскликнула одна из дам. – Неужели ты едешь одна, душенька?

Параша нашла силы улыбнуться и приветливо кивнуть, как поступила бы Нелли. Ответить она побоялась и откинулась на подушки, подальше от окна. Сердце отчаянно колотилось. Некоторое время Параша не высовывалась, опасаясь, что кто-нибудь снова с нею заговорит. Не страшно, конечно, но одного раза покуда довольно. Когда же она выглянула в окно вновь, красивая часть города кончилась, и домишки, лучше деревенских, но и не барские, уже стояли вперевалку, отделенные друг от друга огородами и фруктовыми садами. Переменились и прохожие. Теперь они не походили ни на крестьян, ни на господ. Женщины щеголяли в будний день в козловых башмаках, но головы покрывали уже платками и шалями, а платья укрывали передниками. Не было у них и господской стати с проглоченным аршином. Но особенно удивили Парашу девки, верней, не девки и не барышни. С косами, но обутые, хотя у многих башмаки на босу ногу. Та в сарафане, а эта в платьи из ситчика, но барского кроя. Должно быть, это посадские, догадалась Параша.

Из-за очередных капустных грядок вынырнула смешная будка, выкрашенная в полоску. В ней стоял почтенного вида военный старичок с добродушным лицом. Что делал в будке, непонятно.

Наконец город со всеми его чудесами остался позади, а широкая дорога побежала на редкость скучной степной местностью. Глядеть в окно стало решительно не на что, все одно и то же: ровный тракт, голая даль.

Все еще дивясь обутым городским жителям, Параша с облегчением расстегнула и сняла собственные, то есть Неллины, туфельки. Ноги болели невыносимо. Придется привыкать.

Параша вздохнула и забилась в уютный мягкий уголок. Карета бежала ровно, не то что в городе. Прошло немало времени, прежде чем девочка заметила, что кто-то вольготно расселся на скамейке супротив.

Незнакомец был человеком молодым, а впрочем, кто его знает, во всяком случае, не старым. Глаза его в полумраке кареты светились желтоватым светом, ровно у кошки. Парик с мудреной куафюрою, украшавший его гордую голову, был цвета Парашиных волос, как и пышные невиданные кружева. Лицо было скорей страшное – бледное как смерть и длинное, словно бы немного женское. Под глазом сидела черная муха, нет, муха бы не стала сидеть так неподвижно, наклейка из черной ткани. А уж разряжен он был в пух и прах, как Кирилла Иванович не одевался даже на Пасху: туфли и те были с лентами и драгоценными пряжками.

Закинув ногу на ногу, незнакомец сидел, откинувшись небрежно на спинку сиденья, и с улыбкою смотрел на Парашу. Откуда он взялся? Залез потихоньку, покуда проезжали через город?

– Чего тебе надо? – спросила Параша.

– Ах, как необязательно для такой воспитанной барышни! Ты вить барышня Сабурова, не так ли? – Незнакомец засмеялся, сверкнув мелкими жемчужными зубами.

– Сам-то ты кто?

– А угадай. Угадать нетрудно, как раз твои подружки сейчас ко мне в гости едут.

– Ты – Венедиктов?!

– Подружкам твоим я рад буду, а ты-то, ведьмачка малая, куда собралась? Потолок на тебя не обвалится, в обители-то святой? – Собеседник подмигнул.

– Врешь, нечистый дух, я не ведьма! – Параша стиснула кулачки. – Я знахарка-ведунья, наш род не под нечистой силой ходит, а под темной-неведомой!

– Попу на исповеди расскажи, какая такая над тобой сила. То-то смеху мне будет. Не боишься в обитель-то ехать, а?

– Боюсь! Но не из-за знахарства, а… – Параша испуганно умолкла.

– Из самозванства твоего. Верно боишься, не к лицу вороне павлиньи перья… Лучше б поворотила ты назад, да господам в ноги, да покаялась… Сама признаешься, простят, а уж поймают на обмане, так пощады не жди…

– Простят… – Параша решительно взглянула в желтоватые глаза собеседника. – И погоню пошлют. Видать, боишься ты мою барышню, коли меня тут пришел подбивать, чтобы донесла на подруг. Не бывать этому! Пусть лучше меня раскроют да засекут насмерть, а все ж Алёна Кирилловна лишний день к тебе проскачет, все ж труднее ее догнать-то! А уж я постараюсь, чтоб подольше не раскрыли, изо всех сил постараюсь!

– Ишь, расхрабрилась, замарашка деревенская, – Венедиктов с насмешкою взмахнул в воздухе длинными перстами. – О себе не заботишься, только о барышне своей. Вот и подумай о ней хорошенько. Можешь и не ворочаться назад, с игуменьей посоветуйся, разумная она дама. Так, мол, и так, маленькая госпожа твоя переоделась мальчишкою да в Петербурх полетела. Уж она надумает, как остановить непутевую. Твоя правда, могут мне от девчонки Сабуровой хлопоты выйти, неприятные хлопоты, да и ненужные вовсе. Только что тебе до моих досад, когда я ее погублю? Или не веришь мне? Или я старшего брата не погубил?

– Ты его погубил, окаянный, погубил молодого барина!

– Вестимо я. Кто ж еще? Не очень-то и утрудился. А с девчонкою не управлюсь?

– Может статься, и не управишься, – дрожащими губами прошептала Параша. – Молодой барин был сердцем прост, с душою белою. В бою б с десятью врагами сладил, а эдак… Алёна Кирилловна не такая. Волос у нее светлый, а душенька-то темная. Да и Катюха с нею, поможет. Нет, недаром ты меня пугаешь-подбиваешь, не собьешь, проклятый!

– Что же, кати себе в монастырь, да думай там каждый день, не последний ли он для твоей барышни!

Венедиктов с этими словами распахнул дверцу и на ходу выпрыгнул из кареты. Впрочем, нет, не на ходу, карета, оказывается, уже стояла. А в распахнутую Венедиктовым дверцу просовывалась недовольная физиономия Фавушки.

– Спишь, что ли?

– Фавушка! Ты его видел?! Куда он убежал, как он в карету пробрался?

– Кто убежал, кто пробрался? Лошадей распрягу сейчас, устали. Не поспеем мы нынче в обитель, придется в лесу ночевать. Зато приедем утром, хоть не перебудим никого.

– Никто из кареты не прыгал сейчас? – Параша протерла глаза.

– Померещилось тебе спросонок.

– Век бы таких снов не видать… – Параша выскочила вслед за братом. – Слушай, Фавушка, а каков из себя проклятый Венедиктов?

– Нашла о чем спрашивать, – Фавушка перекрестился.

– Нет, вправду, каков? Волоса у него какого цвету?

– Да кто ж их разберет. Парик он носит белобрысый, вроде твоих косм. Будешь спрашивать такое, и тебя обреют на парики для бесов. Так-то вот.

Фавушка с удвоенным раченьем завозился с упряжью. Задумчивая Параша вылезла погулять возле кареты. Углубляться в лес ей отчего-то не хотелось.

Глава XIII

Проснувшись, Нелли не успела даже удивиться, что лежит не в своей постеле, а в сене на лошадиной попоне, одетая в мальчишеский наряд. Сознание ее проснулось вместе с нею и тут же уловило, что поблизости происходит что-то неладное.

– Слышь? – шепнула она.

– Тсс… – еще тише ответила Катя, приподнимаясь и вслушиваясь.

Там, за благоухающей, как кумарин, колючей стеною, были люди, много людей. Занятые каким-то делом, они сновали туда-сюда, стучали, гремели, переговаривались. Различить слова было трудно, хотя люди находились совсем рядом. Впрочем, не различить слова было трудно, а понять… Говорили на чужом языке!

Нелли в жизни не видала больше двух иноземцев зараз, боле того, не могла вообразить, с какой стати им было б появиться, если разве что началась война, да вторглось чужое войско. Войну вроде бы никто не объявлял, но шумы вокруг казались отчего-то больше военными, чем страдными. Пусть война, но кто сей враг? Не француз и не немец, это наверное… Странный, очень странный язык.

Катя неожиданно засмеялась.

– Вылезаем, барин, зря напугались, – проговорила она почти обрадованно.

Недоумевая, Нелли выбралась из стога вслед за подругой.

Зрелище, представшее ее глазам, было удивительно. По берегу ручья, что тек меж скошенным лугом и рощицею, ходили, ища удобного водопою, лошади. Чуть ближе стояли высокие, не крестьянские телеги и несуразные крытые повозки. У телег, с лошадьми, у нескольких разложенных костров возились похожие на книжных дикарей черноволосые смуглые люди. Фантастические их наряды были пестрыми и яркими, с бархатными жилетами и камзолами у мужчин, с шелковыми шалями и платками у простоволосых, как ведьмы, женщин. Женщины к тому ж позвякивали невиданным множеством дешевых грубых украшений. Очень много бегало детей, ловких, чумазых и кудрявых. Если женщины походили на ведьм, то дети, несомненно, на бесенят. Дети таскали из рощи хворост, женщины разводили костры, наполняли из ручья, повыше водопоя, походные котелки. Один котелок, над которым колдовала совсем молодая ведьма с огромными черными глазами, уже источал соблазнительный запах преющей гречи.

Никак не понравилось Нелли то, что чернобородый мужчина, высокий, но представляющийся ниже своего роста из-за непомерной ширины в плечах, стоял рядом с Нардом. Одной рукою он держал коня за гриву, другою то ли поглаживал, то ли ощупывал круп, что-то приговаривая под нос. Нард не проявлял беспокойства, и такое Нелли видела впервые: жеребец недолюбливал чужих.

– Это мой конь, – произнесла она, решительно приблизившись.

– Похоже, что конь твой, молодой барин, – ответил человек красивым глубоким басом. Черные как уголья глаза его весело сверкнули. Глядел бородач средних лет и был бы красив, не кажись как-то широк: копна черных кудрявых волос лежала на могучих плечах, обтянутые черной шелковой рубахою руки бугрились узлами мышц, гибкий стан, схваченный красным кушаком, не был узок. – Хорошо б еще, чтобы ты был его всадником.

Нелли ощутила, как щеки заливает краской. Намек черного силача она поняла вполне.

– Его всадником был мой брат, – ответила Нелли, надменно вскинув голову. – И этого довольно, чтобы мне удавалось с ним сладить.

– Славно сказано, – бородач улыбнулся. – Я барон Георгэ,

Глава этого табора. Прошу милости откушать к моему костру.

– Господин барон, – изрядно недоумевая, спросила Нелли, – что значит это слово – табор?

Подошедшая вслед за нею Катя звонко расхохоталась.

– Эка ты хватил, барин, – воскликнула она. – Неужто ты никогда не видал цыганов?

Засмеялся и бородач, скользнувший проницательным длинным взглядом по лицу и тонкой фигурке Кати.

– Похоже, это первое твое путешествие от дому, молодой барин?

– Меня зовут Роман Сабуров, – спохватилась Нелли. – Благодарю за приглашение, мы с Платоном, моим слугой, изрядно голодны. Правда, что прежде мне доводилось путешествовать только в карете с родителями, но сейчас мой путь далек.

Костер главы табора оказался как раз тем самым, на коем котелок закипел раньше других. Гостям было предложено лучшее место у огня, если можно вообще говорить о лучшем месте, когда ешь, сидя на земле. Немного больше смутило Нелли обстоятельство, что ели все ложками из общей посуды. Ничего! Елизавета Федоровна раз рассказывала Нелли, как в одном бедном доме потчевали ее похлебкою с отвратительными черными грибами. Что маменька не переносит даже вида самых лучших грибов, поскольку перепугалась в детстве, когда в имении родителей насмерть отравилась целая крестьянская семья, Нелли прекрасно знала. «Но как же?…» – «Нельзя было обидеть людей, мой друг. В бедности человек горд и мнителен. Хозяева подумали бы, что нелюбовь к грибам – пустая отговорка, а в действительности я брезгаю их скромной трапезой». Представив себя на месте Елизаветы Федоровны, а вместо грибов – ненавистный лук, Нелли взглянула на маменьку с небывалым доселе восхищением. История вспомнилась кстати, к тому же общая посуда куда безобидней лука. Да и голод не способствовал излишней переборчивости. А гречневое варево с травами и дичиной показалось Нелли удивительно вкусным, как и нарезанный толстыми кусками ржаной хлеб.

– Не из того ли ты Сабурова, что за Чарой? – спросил барон, присыпая свой хлеб солью. – Нам как раз через него идти по нашим цыганским делам.

– Сабурово – имение моего отца, – отвечала Нелли, силясь не расплескать из ложки на платье.

– Мир тесен. – Глава кинул еще один взгляд на Катю. – И ты, стало быть, из тамошних людей?

– Ну, знамо дело, – Катя, ловко подставляя ломоть под ложку, справлялась с едой куда успешней Нелли – впрочем, ей не впервой было есть из общего котла.

– У тебя конек больно смирен, да и лет гнедому немало.

– Сойдет для холопа, – небрежно уронила Катя, пряча досаду. – Не так уж и плох мой Филин, а вынослив лучше баринова текинца.

– А видишь того вороного? – цыган указал рукою.

Расседланный громадный жеребец забрел по колено в воду. Мальчишка лет восьми держал его за узду, сам стоя по пояс.

– Это Рох. Хорош?

– Ох, хорош… – Цыган, несомненно, обращался к Кате, а та, увлеченная видом могучего коня, забыла обо всем на свете, отложив ложку.

Цыган что-то крикнул мальчику на своем языке, и тот потянул коня за повод. Залюбовалась и Нелли, глядя на приближение величественного животного. Черен хозяин, черен и конь, отчего-то подумалось ей.

– Рох четырехлеток, – цыган по-прежнему смотрел на Катю. – Нутко, парень, покажи свой провор!

Катя взвилась с места, словно пружинка.

– Влезешь на него без стремян?

– Сказывают, иным и со стременами лесенку подставляют! – Катя нетерпеливо приняла у мальчика повод. Склонив голову, жеребец изготовился укусить. – Не балуй!

С поводом в левой руке, отступив на шаг, Катя упруго качнулась на согнутой ноге и, подпрыгнув, вцепилась правой в гриву. Конь вертанулся волчком. Взлетевшая нога скользнула по крупу, но не достала хребта – девочке помешал рост. Широко распахнув глаза, Нелли как завороженная наблюдала, как вертится конь, почуяв, что повод ослаб, как налилась отчаянным напряжением тонкая рука на холке. Еще попытка оттолкнуться от земли – и Катя одною рукой втащила себя вверх. Нога перекинулась через хребет. Катя сидела! Выпустив гриву, правая рука жестко перехватила повод.

– Ай, молодец-красавец, ровно цыган! – восхищенно воскликнула молодая женщина, поначалу принятая Нелли за ведьму.

– Погоди, – устремленный на Катю взгляд барона сделался тяжелым.

Издав короткое ржанье, жеребец ударил задом и припал на передние ноги. Катя откинулась. Нелли видела, что правая рука подруги, выпустив осторожно повод, опять зарывается в гриву. И не зря! Вскочив, конь взвился свечкой: передние ноги застыли в воздухе. Катя висела теперь на гриве, но удерживалась, удерживалась… Вороной приземлился наконец на передние ноги и понес.

Хрустальной стеной взмыли с двух сторон брызги, когда конь вошел в глубокий ручей. Ага, это Катя нарочно направила коня в воду! Орест говорил, когда лошадь несет, самое верное – загнать по грудь в студеную речку! Холодная вода успокаивает… Ах, нет, ручей слишком мал, самое глубокое место не дошло до груди. Еще шаг – и уже мельче! Вот конь уже на другом бережке, отряхивается, летит сквозь заросли ивняка… Вот скрылся он в роще, а с ним вместе скрылась тонкая маленькая фигурка на его спине…

– Каков же ты сам, молодой Сабуров, коли у тебя такие слуги? – негромко спросил цыган, обращаясь теперь к Нелли.

Весь табор, забросив дела и ужин, смотрел теперь в сторону, где стих тяжелый топот. Дети оживленно тараторили по-своему, приплясывая на месте от нетерпения. Теперь топот возвращался. Нелли зажмурилась было, испугавшись, что вороной возвращается без всадника. Незримый галоп перешел в рысь, затем в крупный шаг. Из ветвей показалась морда, над нею – голова, склонившаяся под низкой ветвью. Катя проехала немного противным берегом: никакого сомнения, конь ей подчинялся!

– Крылатый конек, век бы не слезал, – спешившись перед главою, произнесла она, еще тяжело переводя дыхание. Лицо девочки горело алым румянцем, ноздри трепетали. Нелли никогда не видела подругу такой красивой.

– Ну, потешил ты меня… – Цыган усмехнулся. – Хочешь меняться? Ты мне своего коня, я тебе этого.

– Хочу! – выкрикнула Катя звонко. Нимало не занимало ее, что мена, предложенная столь великодушно цыганом, была неравноценна.

– Коли так, по рукам. Твоя узда богаче, но оставь эту, он привык к узде с наузом. Да и науз не простой. Тащи свое седло.

– Нельзя!

Лицо Кати потемнело: мысль Нелли, подхваченная на лету, словно перекинутый нож, ранила ее.

– Да, никак нельзя… – Седло тяжело скользнуло из обессилевших рук девочки на землю. – Вы ведь через Сабурово пойдете…

– Так что с того? – Цыган улыбнулся.

– Филина там знают, в Сабурове. – Нелли приблизилась к цыгану. – Кто ж поверит, что его не украли у нас, а дали взамен вдвое лучшего? А мы уж далеко будем, подтвердить не сможем. Даже записку писать зря – только хуже выйдет, получите беду за ваше добро.

Это, само собой, была не вся правда, но вместе с тем и не ложь. На Катю жалко было смотреть, но она только кусала губы, понимая, что Нелли права.

– Не тревожься, молодой Сабуров, спасибо тебе за заботу. – Цыган с непростой усмешкою смотрел сразу на обеих, вернее сказать, на обоих. – Пусть слуга твой берет Роха. Пожалуй, что нам и нечего делать в Сабурове.

Глава XIV

Как часто в жизни случается, с ужасом ожидаемое событие оказалось нестрашным вовсе. Въезд в монастырь (Фавушка ошибся с дорогою, и к обители прибыли только затемно на следующий день) получился обыденным и даже неинтересным. Ко второй половине дня собрались тучи, брызнувшие с темнотою настойчивым дождиком. В мокром сумраке удалось разглядеть только тяжелые ворота в стене, в которые Фавушка, спрыгнув с козел, долго стучал. Наконец из калиточки высунулась женщина в чем-то черном, которая долго возилась с засовами, одновременно придерживая над головой рогожку. Загрохотав по камням, карета куда-то въехала, остановилась. Параша выпрыгнула и почти сразу намокла. Тихой скороговоркою жалуясь на ненастье, женщина ухватила Парашу за руку сухонькой узкой ладонью и втянула в помещение, тоже темное. Только лампадка тлела в уголку под черным образом.

– Ты, деточка, не шуми сейчас по галерейке, – приговаривала женщина, ловко высвобождая Парашу из намокшей тальмы. – Инокини почивают перед всенощной, а всенощная-то длинная, ох, длинная… Матушке я уж после доложу, она уж и не ждала тебя нынче… С сундуками твоими утром разберемся, много грохоту их ночью снимать да перетаскивать… Ляжешь сейчас тихонечко поспать с дороги, а утром будет кому тебе помочь… Пойдем, деточка, пойдем…

Размышляя без особой тревоги, не придется ли Фавушке всю ночь прокуковать вместе с лошадьми и каретой, раз уж ее, жданную гостью, привечают так скудно, Параша шла за женщиной по каким-то переходам, мимо каких-то низеньких дверей… Одну ее проводница, наконец, отворила.

– Вот и келейка твоя, все приготовлено уж три дни… Сейчас свечечку зажгу… – Женщина вытащила из складок своего широкого одеяния огниво и сальный огарок. Когда огонек вспыхнул, лицо ее, верней, та его часть, что не была укрыта платом, низко надвинутым на лоб и сколотым под самым подбородком, оказалось молодым, но покрытым паутинкою морщинок. – Вот, и полотенца тут и вода в рукомойнике. Почивай, деточка. Я предупрежу, чтоб к утрене тебя не будили, вон ты когда приехала-то…

Как ни старалась Параша на всякий случай помалкивать, пришлось, конечно, вежливо поблагодарить послушницу прежде, чем та удалилась. Но когда дверь бесшумно затворилась за женщиной, Параша вздохнула со странным чувством облегчения. Уже есть кто-то, кто видел ее, Нелли Сабурову, и не усомнился. Пусть это всего лишь послушница привратница, но она скажет другим – Нелли Сабурова приехала, и не будет при этом лгать. Ее правда чуть-чуть заслонит Парашину ложь.

От каменных стен, сведенных низко над головою вогнутыми ладошками, веяло холодом. Словно в склепе, поежилась Параша, никогда не ночевавшая в каменном помещении. Оставленный послушницей огарок был совсем маленьким, и раздеться Параша толком не успела. Пришлось расшвыривать в темноте одежду наугад. Впрочем, так и при свете поступала Нелли, и прежде, чем мгновенно заснуть, нырнув под перину, Параша успела подумать, что все, пожалуй, к лучшему.

Уж вовсе нестрашным оказалось и пробуждение, окрашенное золотым полуденным солнцем. Никогда в жизни Параша не спала до полудня! Зато было сие вполне в духе Нелли.

Оконце в келье оказалось маленьким, под самым потолком, но беленные известкою стены умножали поступающий сквозь него свет. Да и надобно ли было большое окно, чтобы осветить комнату, в которой помещались только узкая кроватка с саржевым пологом да умывальный стол с рукомойником? Нашлось место, впрочем, и для двух знакомых сундуков, которых ночью тут не было. Третий сундук с шумом въехал в распахнувшуюся дверь почти тотчас, как Параша открыла глаза.

Две втаскивающих сундук девочки, примерно Парашиных лет, кряхтели от натуги, пыхтели и хихикали.

– Как почивалось барышне? – бойко спросила одна, поменьше ростом и похудей, сразу заметив, что Параша проснулась.

– А вы кто? – выбираясь из-под перины, спросила Параша, разглядывая нежданных гостий, которые вместе с тем были и хозяйками. Одеты обе девочки были одинаково – в платочки и какие-то бесформенные линялые понявки, вовсе не похожие ни на красивые сарафаны крестьянок, ни на строгое платье монахинь. Та, что поменьше, оказалась косенькая, а которая покрупней – ярко-рыжая, с усыпанным веснушками личиком. Параша тут же смекнула, что из-за этого их, верно, и пристроили в обитель.

– Послушницы здешние, – пояснила косенькая то, что и так было ясно. – Я – Марфуша, а она вот – Надёжа. Наша келейка от тебя справа.

– А еще есть тут девочки вроде нас?

– Нету, мы только.

– Так хорошо вам тогда, хоть друг с дружкой дружите.

– Помилуй Пресвятая Богородица, барышня, – степенно вмешалась рыженькая Надёжа. – Разве мы подруги? Что ты говоришь эдакое?

– А что я такого сказала? – обомлела Параша.

– Худое сказала, – ответила Надёжа строго. Марфуша согласно кивнула.

– Не говорила я ничего худого! – Параша возмутилась. – Живете вместе, так? Да еще сама ты говоришь, остальные тут взрослые… Если такие вы злонравные да нелюдимые девки, что живете вместе, а сдружиться не можете, так то вам худо, а не мне!

Девочки прыснули.

– Не понимаешь ты, верно, – улыбнулась Надёжа. – Ты вить мирская, да и в обители, сказывают, ни разу не живала. Мы не подружки, а сестры. Другое это дело. Дружба – мирское. Нам тут нельзя ни к кому сердцем-то прилепляться, а любить надобно всех. Что молодых, что старых, одинаково. Поняла теперь?

– Поняла, – Параша смешалась.

– Давай быстрей, мы тебе одеться-то поможем! – затараторила Марфуша. – Обитель покажем, чего время-то терять.

Через десять минут все три уже вышли на крыльцо. Солнечный погожий день сверкал в цветах роз, отяжеливших ветви кустов. Кусты ровными рядами окружали беленное известкою длинное строение и ведущие к нему гравиевые дорожки. Кое-где между розами и липами виднелись деревянные скамьи. Строение лепилось к гладкой высоченной стене из камня, тоже беленой, по которой шла крытая тесом галерея.

– Айда наверх! Оттудова все как на ладошке! – Надёжа на ходу протянула Параше нерумяную просфору. – На тебе, жаль на еду-то время тратить, да и трапезничать скоро.

На стену вели каменные ступеньки, очень крутые и узкие. Свежий лесной ветер ухватился за непривычно распущенные волосы Параши и начал швырять их ей в лицо, мешая смотреть. Лес, наполнивший его запахами, стоял не близко и не далеко, за полями. Впрочем, ни лес, ни поля, что открылись по одну сторону стены, не слишком увлекли Парашу. Не в пример интересней был вид, открывавшийся не наружу, а внутрь.

Огромный собор, поставленный посередь, делил обитель на три части. Границами их были мощеные дороги, ведущие к собору от ворот. Две дороги, обсаженные по своим сторонам деревьями, подводили к каменным крыльцам собора. Каждое крыльцо было широким и высоким, ступеней в двенадцать, и открытой площадкою опоясывало храм. Никогда не видала Параша такого большого храма, да чтобы еще парадные входы в него были не с земли, а как бы с балкона. Куда подводила третья дорога, покуда было не видно.

– Спальные покои тут, – Марфуша указала рукой на длинное здание, из которого они вышли. Таких же было несколько, с цветами и клумбами вокруг. – А рядом службы, вишь, поварня, что с колодцем рядышком, баня там же, да склады, да амбары, да мастерская…

Другая часть оказалась отведенной под плодовые деревья и огороды: там и сям, на капустных грядках и под яблонями мелькали черные одеяния женщин с корзинами, тяпками, ведрами…

В третьей части небольшая церковь (в Сабурове она показалась бы большой!) высовывалась из-за собора.

– А там чего?

– Кладбище.

Силясь разглядеть получше, Параша ушиблась ногой обо что-то железное. Это оказался непонятный раструб, сквозь наклонную щель которого зеленела трава под наружней стеной.

– Эк ногу зашибла! Зачем такая дыра?

– Кипящую смолу лить. Обитель-то когда еще строили. Против многих врагов инокини оборону держали – и татары шли, и поляки…

– Так это когда было? Сейчас-то время мирное, можно и заделать дыры-то.

– А Пугачевщина разве давно была? – Надёжа вздохнула. – Досюда злодеи-то не доходили, а все-таки. Время всегда одно, голубушка-барышня.

– Вот оне где! Уж ищут, ищут, прости Господи, а оне на стену залезли! – Параша чуть не прыснула, так забавно было смотреть, как вчерашняя послушница, поднимаясь по лесенке вдоль стены, словно растет на глазах. Сперва в ногах у девочек появилась ее рассерженная голова, затем к голове приросли плечи, стан. – Матушка-игуменья за ней послала, а она с девчонками балуется! Волоса-то, волоса когда ж теперь прибирать? Скажет матушка, растрёпка приехала, прогневается!

Параша почувствовала, как отливает от лица кровь. Вот оно, началось! Гром грянул как раз тогда, когда она вовсе забыла о тучах.

– Не бранись, матушка-сестрица Меланья, напугала барышню-то.

– И то верно, да не дрожи так, деточка, – приговаривала женщина, подталкивая Парашу. – Даст Бог, не прогневается матушка.

Дороги в покои княгини Параша не запомнила, так подгибались колени и темнело в глазах. Похоже, что было недалеко. Параша не успела оглядеться, как оказалась в просторной комнате с затененными белой кисеей окнами.

– Погоди здесь. – Выпустив наконец Парашу из цепких маленьких рук, послушница Мелания выскользнула из покоев.

В комнате никого не было, но из-за темных портьер, закрывающих вход в смежную с нею другую, доносились два голоса: один глубокий, звучный, но вместе с тем гибкий, привыкший лишь повелевать, другой – рассыпчатый и мелкий, словно слова стучали сухим горохом в деревянную миску. Сквозь шум в ушах Параша кое-как расслышала, что голоса обсуждают, где лучше сено – за поймой или перед ближней рощей.

Девочка осмелилась оглядеться. Покои матери Евдоксии были красивы, но строги. В дальнем углу высилась страшная кровать с резными черными столбиками, державшими бархатный темно-коричневый полог. Икон было, понятное дело, много, но они показались Параше какими-то необычными, похожими скорей на господские портреты, что висели в Сабуровском дому, в зале и в кабинете. Неужто художник с драным локтем писал их, пристроившись со своим ящиком прямо напротив Иисуса или Девы Марии, а Дева Мария по три часа кряду сидела в неподвижной позе и скучала, как Нелли минувшей весной?

– Ты бумагу-то сейчас и перебели. – Что-то стукнуло и зашуршало. Высокая и дородная, вся в черном, княгиня выплыла навстречу Параше. Лицо ее было красиво даже и в преклонные лета: белое и румяное без белил и румян, с живыми черными глазами, маленьким округлым подбородком и тонким, с трепетными ноздрями носом. – Так вот она, дочь моей крестницы. Нет, дитя, не целуй мне руки, я хочу без церемоний обнять тебя. Дай посмотреть, похожа ли?

Под пытливым взглядом этих черных веселых глаз Параше больше всего хотелось зажмуриться.

– Что Лиза? Держится ли она? – спрашивала между тем княгиня, вертя Парашу за плечи.

– Богу молится, – прошептала Параша, надеясь, что удачный ответ умаслит игуменью.

– Не лги мне, дитя, – княгиня нахмурилась. – У Лизы Бог в сердце, но не в голове. Не думаю, чтоб горе ее изменило. Боюсь, и ты воспитана не как надобно. Но о том мы поговорим еще с тобой, а теперь ответь. Как могло получиться, что тебя пустили в дорогу с одним кучером, без единой женской прислуги? Или это мода теперь самое себя обслуживать в дороге? Родители твои, я чаю, не отстали от негодника Жан-Жака?

Ответ был заготовлен заранее, поэтому Параша приободрилась.

– Со мною были две дворовые девчонки, матушка. Только заболели обе вчера, как ночевали в селе.

– Заболели? – прохладная белая рука игуменьи легла Параше на лоб. – Чем?

– Животом. Хозяйка грибов в сметане пожарила, поели да и занемогли. Очень уж маялись, а я побоялась оставаться, что беспокойство выйдет – долго-де еду. На обратной дороге человек их заберет да домой отвезет.

– Дети и есть дети, нет бы взрослую женщину приставить. – Княгиня вздохнула укоризненно, но тут же встревожилась вновь. – А ты тех грибов совсем не ела, Елена?

– А я… Я, матушка, грибов не люблю, вовсе не ем, никаких.

Княгиня засмеялась приятным негромким смехом и неожиданно крепко прижала Парашу к груди.

– Теперь вижу, ты и впрямь похожа на мою Лизаньку, а я уж понять не могла, чего сердце молчит. Елена, дорогое дитя!

Глава XV

В отличие от Параши Катя, также в жизни не покидавшая Сабурова, не была слишком изумлена городом Дроздовом, представшим перед путешественниками на исходе следующего дня. (Был он между тем вдвое больше города Беловехи, через который проехала Параша.) С недоумением призналась она Нелли, что переживает странное чувство, будто все то новое, что открывается ее глазам, как бы не слишком ново.

– Порой мне чудится, будто много таких мест я перевидала с младенческих лет. Словно менялись они перед глазами куда раньше, чем я научилась понимать, что такое перемена. Я даже вижу себя, маленькую, подвешенную в большом платке за спиной у цыганки.

– Маленькая была ты в Сабурове, и мать твоя уж наверное не цыганка, – ответила Нелли, спешиваясь у коновязи. – Кстати о цыганах. Едва ли кто-то еще нас накормит, придется обедать нынче в этом трактире. Не скажу, чтоб мне это было по душе.

– А куда денешься? – спрыгнув следом, Катя любовно похлопала Роха по шее, а затем уже захлопотала с поводьями. – Все ж таки городище кругом. Вот в лесных харчевнях, сказывают, и впрямь страшно ночевать.

Распахнутые двери низкой постройки зияли, как черный беззубый рот. Нелли глубоко вдохнула и смело шагнула в темноту.

Сквозь маленькие оконца, не стекленные, а затянутые какой-то промасленной дрянью, едва ли можно было разглядеть что-то, кроме нескольких грубых столов и скамей, поэтому поглубже, в углу, горела сальная свеча. Угол был отделен от зала дощатой перегородкою, высотой по пояс человеку, что возился за нею спиной к входу, переставляя на полках посуду. Другая свеча стояла на столе между единственными в этот дневной час посетителями – двумя молодыми дворянами.

Небрежной походкой ступая по утоптанному земляному полу, Нелли приблизилась к ближнему от дверей столу и уселась на скамью. Надо думать, положено ждать, покуда прислуга подойдет и спросит, чего угодно откушать.

Катя, замешкавшаяся у лошадей, вошла за Нелли.

Сроду не доводилось Нелли сиживать за таким грязным столом. Казалось, бурую столешницу никогда не скоблили ножом, как делают это в деревенских домах.

– Лучше каждый раз ночевать в стогу или в лесу, чем в таких местах, – негромко сказала она Кате, с осанкою заправского лакея вставшей за ее спиной.

– В погожую ночь да летом – лучше. Ну как август студеный будет? – так же тихо отозвалась та.

– Здесь наверное клопы и блохи.

– Что подать молодому барину? – осведомился ражий детина с низким лбом, выбравшийся, наконец, из огородки. – Курники, крупеники, подовые нынче удались.

– Принеси курников, да человеку моему погодя еще щей, мне не надо. А главное – чаю.

– Чаю не подаем-с, – детина туповато глянул исподлобья. – Разве узвару или квасу.

– Ну ладно, принеси тогда квасу, светлого. – Нелли нахмурилась.

– Чай подают в заведении на площади, сударь, – оборотился к Нелли один из посетителей. – Там почище и заведена настоящая немецкая урна, которую наши острословы еще называют самоваром. Мне вспомнилося сейчас невольно, как сам я пострадал от местной дикости. Благоволите ли послушать?

Был молодой человек лет восемнадцати и глядел чрезвычайно непринужденно: без камзола, что валялся на лавке, в белой распахнутой сорочке и шитом розанами шелковом жилете, без парика, который успешно заменяли мягкие каштановые волоса, недлинные, но кучерявые, как руно. Румяное, курносое и добродушное лицо его располагало, хотя Нелли пришлось напомнить себе, что она – не дама нынче, следовательно, у молодого человека нету оснований спешно тянуться за верхним платьем.

– Охотно послушаю, сударь, – с улыбкой ответила она.

– Здешний дворянин Алексей Ивелин, – представился тот, подходя к Нелли.

– Роман Сабуров, еду из родительского имения.

– Дело было минувшей зимою. – Ивелин уселся напротив Нелли. – Как единственный наследник престарелой тетушки, что обитает в деревне безвылазно, решился я навестить родственницу. Само собою, клади набрал два возка, в деревне не добудешь ни чтения, ни помады с духами, ни мушек.

– Но о чем-то, однако ж, позабыли? – осведомилась Нелли.

– Ни об едином пустяке! Предусмотрел все, вот Филиппушка не даст соврать! – Ивелин кивнул на своего товарища, что сидел еще за прежним столом, на котором, кроме штофа и посуды, Нелли заметила стаканчик и разбросанные кубики костей. Тот белозубо улыбнулся из темноты: на вид он был годами пятью старше Ивелина. – В том числе запасся и чаем, отменным и дорогим, не сидеть же на сбитнях. Тетушка, зная мои свычаи, велела приказывать повару Сидорке готовить, что мне надобно. «Сидорка лучший кухарь в округе, ты, – говорит, – только скажи ему, голубчик, уж он расстарается лучше не надо». Достаю осьмушку чаю, свари, мол, и подай, как ворочусь из лесу, лес вокруг знатный. Намерзся, ну, думаю, хорошо сейчас напьюсь горяченького! Тем боле, сливки у тетушки на диво. Не успел салфетку взять, несет Сидорка на подносе серебряную миску с каким-то супом. Из-под крышки пар валит и дух луковый. Что за дела, любезной, я чай велел подать! Рассердился, понятно. Чай готов, барин, извольте кушать. Да миску-то и ставит передо мной. А уж как крышку снял, то-то я обомлел, не знаю, смеяться ли, плакать ли. Вообразите, сударь, миска до краев полна чаю, а в нем – петрушка настругана, морковь, лук репчатой. Увидал Сидорка мою физиогномию, повалился в ноги, да как запричитает: прости, батюшка, чуяло сердце-вещун, что перцу надо было больше класть! Мы вить не городские, сроду чаю проклятого не варили!

– Сочиняете, сударь, ей-же-ей, сочиняете! – воскликнула Нелли, отирая слезы. Давно, с последней встречи с Орестом, она так не смеялась.

– Я не сочиняю, а вот один приятель мой сочинитель из столицы клялся сложить о моем курьезе изрядную поэму, – Ивелин ненадолго нахмурился. – Уж не знаю, может, теперь и забудет, коли напомнить некому. Вы бы, сударь, перебирались за наш стол. Не почтите за обиду, что как недорослю могу я предложить Вам не водку, но только компанию.

– Если персона моя приятна также и Вашему товарищу, – отвечала Нелли, косясь при этом, не несут ли наконец обещанную снедь.

– Безусловно приятна, – Ивелин бросил приятелю укоризненный взгляд. – Вам и не представить, сколь отрадны новые лица в однообразии здешней жизни!

– L’uniformite naquit un jour d’ennui. Однообразие родилося в тоскливый день. Филипп де Роскоф, – молодой человек поднялся и самым учтивым образом раскланялся. – Не обессудьте, что не назвался сразу, но мне новые лица представляются чем-то вроде сновидений, и стряхнуть странную дремоту души удается не враз.

Нелли поняла между тем, что второй собеседник не старше в действительности Ивелина, просто черты его удлиненного лица несли энергическую решительность человека, уже перенесшего в жизни немалые испытания. Темно-русые волоса его были собраны лентою в самый простой конский хвост, а скромный оливковый костюм украшал лишь узкий серебряный галун, однако француз, а это был француз, производил изящное впечатление. Впрочем, Нелли сто раз слышала от мадамы Рампон, что только так оно и должно быть с настоящими французами – в какие отрепья их ни наряди.

– Отчего же, сударь, Вы томитесь сим однообразием, вместо того чтобы разнообразить свои дни? – спросила она, пересаживаясь.

– Ефимка, плут, долго еще ты станешь морить нашего гостя голодом! – крикнул между тем Ивелин в темную глубину трактира. – Сей миг подавай, иначе намнем тебе бока!

– По разным причинам, – с белозубою улыбкою отвечал Роскоф. По русски изъяснялся он бегло и свободно, разве только слова звучали как-то слишком коротко, а буквы все произносились будто писаные, не завися друг от дружки. – Алексис сослан за шалости под родительское крыло еще в начале лета, я же нашалить не успел, но родителей своих боле не увижу.

– Они умерли? – тихо спросила Нелли, не обратив внимания на оловянную тарелку с пирогом, словно чудом возникшую перед ней сразу после оклика Ивелина.

– Благодарение Богу, они живы и здоровы. – Роскоф улыбнулся вновь. – Не гадайте, сударь, могу опровергнуть все предположения разом. Я никаким дурным поступком не отвратил от себя их любящих сердец, меня никто не оклеветывал, и я не преступал законов. И тем не менее увидеть милых родителей мне не суждено. Быть может, я расскажу Вам о том позже, Ваше лицо внушает расположение. Не угодно ли Вам неделю-другую погостить у меня и скрасить тем однообразие, уже упомянутое Алексисом?

– Я был бы душевно рад, сударь, но должен спешить, – отвечала Нелли, с опаской надкусывая пирог. – Садись да ешь, Платон, там, где нету даже вилки, легко справиться самому.

– И то верно, голубчик-барин, – Катя приняла глиняную миску с дымящимся супом. – Овса лошадям задай, чучело гороховое.

– А право, превосходная мысль, – радостно воскликнул Ивелин. – Неужто правда Вы так торопитесь? Будь Вы годом-другим старше, я б решил, что спешите в полк. Но оно, пожалуй, рановато. Или бежите от кого?

– Скорей догоняю. – Курник оказался вкусен. Нелли, поморщившись, отпила кислого квасу из сомнительного стакана. Она не ощущала никакого стеснения с Ивелиным: он напоминал Орестовых развеселых приятелей, но пристальный взгляд Роскофа ее несколько смущал.

– Так мне и показалось, – Роскоф потянулся было за штофом, но задержал на нем руку, не наполнив стакана. Нелли заметила на руке его каменный перстень с гербовой печаткою. – Я вить не напрасно Вас приглашаю, сударь. Не по душе мне Ваша осанка.

– Что? – Нелли поперхнулась квасом и раскашлялась. Ивелин, смеясь, по-свойски стукнул ее между лопаток ладонью.

– Не угодно ли пофехтовать со мною немного? – Роскоф кивнул на Орестову шпагу, которую Нелли все-таки носила, хоть и благоразумно не собиралась вначале.

– Как, здесь? – Вопрос вышел самый дурацкий, но Нелли действительно растерялась.

– Можно выйти на двор, – ответил Роскоф как-то даже слишком обязательно. – Здесь, конечно, можно споткнуться о скамью. С другой стороны, судьба не всякий раз посылает нам для защиты нашей жизни гладкие учебные залы. Едва ли я ошибусь даже, сказав, что судьба довольно редко так поступает.

С этими словами Роскоф скинул свой оливковый камзол.

Нелли нехотя последовала его примеру. Хорошо еще, что кое-чему она от Ореста научилась. Вот был бы конфуз иначе – нефехтующий дворянин, такое и впрямь подозрительно.

Кабатчик, Катя и Ивелин расступились по углам зрителями, без которых Нелли охотно бы обошлась. Роскоф отсалютовал, Нелли ответила.

– Плохо, очень плохо.

Нелли ощутила боль в пальцах. Шпага валялась на полу, шагах в пяти.

– Шпагу надобно держать как птицу – чуть сильнее сожмешь, убьешь, чуть слабее – улетит. Так говаривал мой старик учитель. Хотя поговорка не совсем верна. Вы лишились ее как раз потому, что сжимали слишком сильно.

– Не угодно ли попробовать еще? – раздосадованная Нелли приняла шпагу из Катиных рук.

– Охотно, – Роскоф боле не улыбался.

Вторая попытка отличилась от первой только тем, что Нелли успела уловить стремительное движение мелькнувшей в воздухе руки Роскофа. Неллина шпага на сей раз отлетела далеко в угол. Катя вновь ринулась за нею.

– Решайтесь сами, сударь. Если Вы мирный путешественник, отнюдь не враждующий с кем-либо и не охочий до ссор – поспешайте себе дале.

– Басурмашка-то прав, – жарко шепнула Катя, подавая шпагу. – Останемся!

Готовая провалиться от стыда сквозь утоптанный пол грязного трактира, Нелли опустила шпагу в ножны.

Глава XVI

Гостины затянулись до самого Яблоневого Спаса. В первые же дни Нелли открылось, что все усвоенные ею приемы стоят меньше, чем ничего. Хуже того, если выяснялось, что какой-либо прием неизвестен ей вовсе, Роскоф откровенно радовался.

– Право же, юный Роман, лучше б Вы вообще не держали до встречи со мной шпаги в руках, – приговаривал он, терпеливо выворачивая Неллину кисть каким-то особо неудобным образом. – Не могу взять в толк, чувство такое, будто Вас обучали шутки ради.

– Должно быть, я ленился, учитель мой слыл хорошим фехтовальщиком, – Нелли отерла рукавом сорочки лоб и присела на корточки у стены. До того, как дом этот на главной улице был снят Роскофом, комната в три окна была гостиной. Теперь же стояла она вовсе без мебели, с голыми стенами, без штор. Когда Роскоф упражнялся в фехтовании, а он проделывал это по два часа ежедневно, соседские мальчишки плющили о стекла носы и восторженно галдели, что, впрочем, сходило им безнаказанно.

– Я не говорил, что учитель Ваш был плох. Напротив, некоторые признаки изобличают мастерство. Гишпанский выпад, который Вы пытались проделать нынче… Я сказал лишь, что Вас обучал он худо, словно не учил, а забавлялся. Так медвежонка учат менувету. Но этого не может быть. Сие преступно, ведь не мог же он не понять, что от шпаги рано или поздно встанет в зависимость жизнь. Тогда в чем дело? Я хотел бы разобраться, очень хотел.

– Мне кажется порой, Филипп, что никогда я не продержуся против Вас хотя бы минуту, – попыталась Нелли сменить разговор.

– Не вешайте нос, когда Вы продержитесь минуту против меня, я с чистым сердцем отпущу Вас прочь. Это будет означать, что кого другого Вы вполне способны заколоть. Бог свидетель, юный друг, что я не бахвал. Единственным талантом, которым одарили меня небеса, с младенчества было фехтование. Надо мною шутили, что я мог бы заработать им на хлеб, будь я беден.

– Но Вы не бедны, Филипп. – Нелли не оставила еще попыток уяснить для себя причины изгнания из Франции, о которых упоминал при знакомстве Роскоф. Впрочем, ясно, что бедность тут ни при чем. Отправляясь за Фортуной на чужбину, человек лелеет надежду, разбогатев, увидеть любимых родственников вновь. Роскоф боле не упоминал о своих родителях, но о Франции заводил речь не раз – со спокойной грустью, как говорят об умершем.

– Я богат, а скоро сделаюсь вдесятеро богаче. – Роскоф стиснул зубы с выражением боли. – Вы видали утром почтового сержанта? Отец продает охотничьи угодья под Морле. Я играл там дитятею. Он твердо вознамерился оставить лишь неотторжимое имущество. Боже, как это горько… Но простите меня, юный Роман, я сего дни огорчен. Поупражняемся еще?

– С удовольствием, – Нелли поднялась. Она утомилась, но слова об удовольствии не были ложны. Что-то менялось в ее теле. Раньше под обтягивающими ее тонкие ноги мужскими чулками прощупывалась нежная, мягкая плоть, теперь сделалося жестко, словно чулок натянули на деревянную колодку. Мышцы не отпускала тоска, но тоска сия не была телу неприятной.

– «Кто рыбу обгладывал, рыбою будет обглодан, – напевал Роскоф, скользя, словно в танце, по дощатому полу. – Водою упьется тот, кто пил вино…» Туше!

– Мне так нравится Ваша песня, Филипп, – произнесла Нелли, разглядывая место будущего синяка. – Мне все Ваши песни по душе, но эта, страшная, особенно.

– Это всего лишь песни моих родных краев. Трудновато приладить их к русской речи, и, боюсь, выходит некрасиво.

– Вы давно в России?

– Год.

– И так хорошо говорите? У меня по-французски выходит куда хуже, ма…мосье Рампон не раз отчаивался.

– Есть особая причина моему раченью, юный Роман. Вы ее не имеете. Мне же говорить на этом языке до конца моих дней.

– Хотел бы я спросить Вас… – Нелли опустила шпагу в ножны. У нее было странное чувство, будто шпага довольна тоже, не меньше, чем тело. – Хотел бы, но не спрошу.

– Отчего? – Роскоф принял из рук слуги влажные полотенца. – Мне самому решительно обидно, в какой мере мне нечего скрывать.

– Мне есть чего скрыть, Филипп, Вы сразу сие поняли. Любопытство дерет меня, как дикий зверь, но спрашивать я не вправе. Проедемся лесом, или у Вас другие дела?

Но почти сразу, как под копытами перестала грохотать мостовая, Роскоф нежданно разговорился. Они скакали проулком, разделяющим серыми плетеными стенами два тучных яблоневых сада, таким узким, что нельзя было ехать рядом. Отягченные плодами ветви сплетались над головами всадников, а падалица усыпала землю так густо, что под ногами лошадей хрустело и хрупало.

– Здесь неудобно ехать, но этим путем мы скоро окажемся в прелестной березовой роще, – бросил Роскоф через плечо и, уже не глядя на Нелли, продолжил. – Сберегите свои секреты при себе, юный друг. Оставим честный обмен торгашам, мы вить дворяне. Надобно подносить бескорыстные дары.

Тесный проулок, похожий на коридор под ветвистой низкой крышей, неожиданно оборвался видом на небольшое озеро. Пологий склон к нему зарос сараюшками и горбился днищами перевернутых лодок, а обещанная роща, впрочем показавшаяся Нелли заурядной, белела чуть дальше.

Всадники выровняли коней.

– У нас куда больше буков, чем берез. Я говорю о Бретани, где сызмала проводил лето. Париж хорош платанами, белокожими, забавно уродливыми. Их много вокруг дома моего отца, куда окончательно перебрался он задолго до моего рождения. Итак, Вы хотите выслушать мою историю, юный Роман?

– Я весь внимание.

Роскоф послал коня. Только доскакав галопом до рощи, он сменил аллюр на шаг и, еще немного спустя, начал свой рассказ.

– Отец мой, Антуан де Роскоф, человек великого ума и обширных познаний. С молодости он погрузился в научные работы и перебрался из родной Бретани в Париж скорей всего ради Школы Хартий. История отечества была предметом его трудов. Надо сказать, впрочем, что отец мало походил на обыкновенного историка. Он не складывал жизнеописаний и пренебрегал хронологией. Разве в кошмарном сне мог бы он оказаться автором учебника. Некоторые эпохи занимали его столь мало, словно их вовсе не существовало. Всего боле он, пожалуй, увлечен двумя вехами истории – Жакерией и Реформацией. Но иной раз, забросив и ту и другую, он мог на месяцы погрузиться в какой-нибудь решительно далекий от них предмет – например, занимали его колонии вокруг оловянных рудников, что разбивали на наших диких берегах древние финикийцы. Отец всегда вызывал во мне горячее восхищение, но близости между нами не было. Мне мнилось иногда, что он живет не в том же времени, что я и весь мир людей, а в былых днях. Благовоспитанность и обыкновенное хладнокровие, неизменное в жизни, отказывали ему, стоило задеть струны, соединяющие его с миром, где обитала его душа. Раз некий безобидный родственник мимоходом упомянул в нашем дому о жестокостях Варфоломеевской ночи. Вся кровь отлила от гнева с отцова лица. «Ночь следует за днем! – с яростью возопил он. – Варфоломеевской ночи не было бы, не случись Михайлова дня! Слепые, непомнящие! Игрушки кукловодов! Галльская кровь мутит франкскую… О, будь все проклято, я стыжуся зваться французом!»

Двадцати осьми лет отец женился по страстной любви на парижанке и, сколь сие ни странно для книжного человека, обрел щастие в браке. За одиннадцать лет жена подарила ему семерых детей – четверых мальчиков и трех девочек. Старшему из них сравнялось десять в тот год, когда разразилась эпидемия дифтерии. Пятеро чад слегли в один день, двоих отделили было, но сия мера оказалась запоздалой. Супруга отца моего, балованная жеманница, хорошо, коли раз в день заглядывавшая в детскую, переселилась теперь туда совсем. Не доверяя наемным рукам, она ходила за детьми вдвоем с няней, вскормившей некогда ее самое. Первой умерла отцова любимица, пятилетняя Николетт. Сам он чудом избег заразы, пытаясь отсосать через медную трубочку пленки из горлышка второго сына, семилетнего Эдуара. Врачи не решались на сей шаг, но один, самый молодой, устыженный неумелою попыткой отца, сумел успешно предпринять ее в отношении малютки Этьена. С другими детьми у него ничего не получилось, но Этьен, казалось, был уже спасен, когда у малыша остановилось от тягости сердце. Один за другим в спешке и безо всякой пышности выносили из дому маленькие гробы – один короче другого. Последний гроб, впрочем, оказался длиннее – мать последовала за своими детьми.

Боле года вдовствовал отец после сего страшного нещастия. Книги и рукописи сохранили его рассудок. Сорока одного году он сделал предложение семнадцатилетней девушке из Морле, рожденной в близкой Роскофам семье. Это была моя матушка. Жалость и покорность родительской воле руководили ею, когда она шла под венец. Было ясно, что отец женится лишь ради того, чтобы кровь не ушла в землю.

Господь скупо благословил этот небогатый чувствами брак. Я – единственное его дитя, никогда не ведавшее радости совместных младенческих игр. В невеселом дому я рос, юный Роман! В слишком просторных для меня одного комнатах стоял на видном месте неуклюжий кукольный дом, принадлежавший некогда покойным сводным сестрам. Были там гладкие от детских ладоней волчки, оловянные солдатики с облупившимися крашеными мундирами. Была палочка на колесиках с лошадиною головою – и заклепки на уздечке складывались в имя «Симон». Из благородной деликатности матушка не велела убирать этих игрушек даже на чердак, но я всегда чувствовал, что они не мои, а принадлежат маленьким покойникам. Причудливые страхи рождают в детской голове подобные обстоятельства!

Впрочем, воспоследовавшее за детством отрочество оказалось веселее. Время связало отца и мать привычкою и взаимным уважением, а школьные шалуны заменили мне братьев и сестер. Я отнюдь не обрел меланхолического нрава, напротив, слыл среди сорванцов за коновода. Единственным, быть может, влиянием горестного детства было то, что в проказах я никогда не доходил до жестокости. К великому огорчению отца, я не явил ни способностей к наукам, ни надлежащего ученому трудолюбия. Однако он не оставлял надежды, что я переменюсь к лучшему. Так было до того дня, что рассек надвое мою жизнь.

Стоял сине-золотой сентябрьский полудень. Я праздновал лентяя, устроившись с мандолиною на белой мраморной скамье под кривым платаном. В саду благоухали розы, и мысли мои витали там, где… пожалуй, я не стану рассказывать этого, юный Роман, чтобы не оскорбить Вашей неискушенности. Неожиданно чья-то тень упала на розовый куст, которым я лениво любовался со своего ложа. Я поднял голову. Передо мною стоял немолодой человек самой неброской наружности, одетый скорее как буржуа, нежели как дворянин.

«Господин де Роскоф должен быть дома, юноша», – без тени смущения произнес он.

«Он дома, но ждет ли Вас, сударь? – спросил я, начиная гневаться. – Он работает в своем кабинете и не любит в такие часы, чтобы ему докучали. Потом – как проникли Вы сюда? Я не слышал, чтобы Вы стучали и кто-либо открывал калитку».

«Я не обеспокоил никого стуком, а в дом ваш вошел без приглашения». Незнакомец, не чинясь, вытащил из кармана дешевую серебряную табакерку и взял понюшку. На мизинце его я заметил перстень с мертвой головою, и это вовсе не понравилось мне, ибо я знал, что отец не жалует масонов.

«Благоволите уйти столь же незаметно», – воскликнул я, вскакивая на ноги.

«Полно, юный друг, уж не станете же Вы бить старика?» – Незнакомец препротивно захихикал.

Стукнула дверь. Отец стоял на крыльце, спускающемся в сад.

«Дю Серр? – воскликнул он с отвращением. – Кто указал дорогу в мой дом потомку проклятой семьи?»

«Ваши труды вели меня сегодня, почтенный Роскоф. Воистину Вы великий человек, жаль только, что тупые современники не способны Вас понимать. Гумор в том, что Вас понимаем только мы».

«Будь сие иначе, вы давно нашли бы способ меня убить, из-за угла, как это у вас принято, – отозвался отец. – Но сие не повод ждать от меня гостеприимства».

«Роскоф, я пришел оказать Вам услугу».

«С какой стати Вы решили, что я ее приму?»

Незнакомец отчего-то посмотрел не на отца, а на меня.

«Я думаю, что Вы ее примете, Роскоф. С омерзением к себе и ко мне, но примете. Хуже того – я не наложу на Вас запрета делиться с кем-либо моим даром, но к вящей муке Вы скоро поймете, что сие не в Ваших возможностях. Кому охота кончить дни в скорбной обители безумия? Угодно ли Вам почтить меня беседою?»

Закаменев лицом, отец безмолвно повернулся к дому, сделав рукою знак, чтобы незваный гость следовал за ним. Боле трех часов не выходили оба из отцовских покоев, и все это время неизъяснимая тревога терзала мою душу.

– Но… вы разве не слышали, о чем они говорили? – с изумлением спросила Нелли.

– Нет, разумеется, не мог же я подслушивать под дверьми, – с недоумением ответил Филипп.

Нелли сочла за лучшее прикусить язык.

– Фи-липп!! Фи-лип-пушка! – донес вдруг ветер крик, смешанный с топотом. По берегу приближался всадник.

– Да это Алексис! – улыбнулся Роскоф. – Знать, случилося с ним что-то радостное, что он так поспешает.

Теперь Ивелина узнала и Нелли и от всей души пожелала, чтобы ветер сорвал с него на скаку треуголку. Не пропадет ли у Филиппа настроение довести погодя свой рассказ?

Глава XVII

Минуло два дня с того вечера, как сияющий Ивелин сообщил Роскофу и Нелли о полученном им соизволении воротиться в столицу. Шумные его сборы отозвались в душе Нелли неприятною тревогой. Слишком задерживаются они в Дроздове, кто знает Венедиктова, ну как укатит на край света с ларцом вместе? Нет, пора в дорогу. Но две вещи держали. Первой было самолюбие: Нелли так и не удавалося минуту пробыть не «убитой» или «раненой». Вторым было любопытство. История Роскофа не была завершена, а он словно бы позабыл о том. Ивелин задавал на прощанье холостяцкие обеды, на которые Нелли не звали по причине предполагаемых обильных возлияний, да и, как Нелли догадывалась, еще по одной причине, кою Орест обозначал когда-то «обществом розовых чепчиков». Понятное дело, кому охота портить развеселый вечер присутствием двенадцатилетнего мальчишки!

В отсутствие Роскофа Нелли упражнялась на шпагах с Катей, не без самолюбивого удовольствия примечая, что впервые в чем-то физически превосходит подругу. Признаться по чести, несправедливое это было превосходство! Нелли занималась с великолепным фехтовальщиком, меж тем как Катя только наблюдала иногда со стороны да фехтовала с Нелли. Но даже замечательный Роскоф скорей всего почел бы за обиду просьбу поучить благороднейшему искусству слугу!

Но сколько ни было выпито накануне, Роскоф был поутру свеж и расположен к новым урокам.

Однако в этот вечер Нелли сделалось одиноко. Де Роскоф все не ворочался, хотя в небе уж стояла луна, Катя, весь день провозившаяся со своим ненаглядным Рохом, давно уснула. Книг у Роскофа было немного, да и те оказались принадлежавшими перу каких-то уж вовсе скучных французских сочинителей. Нелли знала из них лишь Корнеля, да и то только пиесу, где Рим дрался с Альба-Лонгою.

От нечего делать она выскользнула на улицу, пустынную и почти темную, невзирая на источавший запах зловонной ворвани фонарь на углу. Фонарь этот давно уж раздражал Нелли, ибо его лучи попадали в отведенную ей комнату, прямо на кровать. Эка дикость спать при незагашенном огне, в который раз подумалось ей. Окна темнеют рано, спать укладываются тут не позже, чем в имении, а улица освещена до утра! Да и вообще хороша затея – освещать что-то снаружи домов!

Нелли подошла к тополю, чей ствол белел в темноте, как, быть может, платан. Что-то непонятное творилось в ее душе. Венедиктов и драгоценности как бы отступили в прошлое, страстное желание преследования угасало. Чего же ей хотелось? Как ни странно – самых простых вещей. Заниматься дале фехтованием, ездить по-мужски на Нарде… Странно, но нынешняя жизнь, такая телесная и веселая, вовсе не мечтательная, нравилась ей.

Впрочем, покойный Орест не напрасно почитал сестру за великую умницу.

– Послушай, – негромко заговорила она вслух, – ты вить не Роман, ты Елена. Мальчишеское платье нравится тебе, но оно не способно изменить твоего тела. Когда бы платье имело такую власть – в добрый час! Но взаправду ты Елена, ты не Роман. Не твоя судьба – фехтовать, и уроки доброго Роскофа почти бесполезны, ибо твои мышцы никогда не нальются нужной силой, твои кости никогда не вытянутся и не расширятся, как он мнит, почитая тебя мальчишкой. Ты останешься сама собою. Судьбу не переменишь. Но твоя судьба будет нещасливой судьбой, коли ты не вернешь своих камней. Камни не слишком нужны Роману, но ты не Роман, ты – Елена.

Издалека, с другого конца улицы, донеслась негромкая песенка, опережающая шаги.

– Шел я поить моих лошадок,
Пела кукушка в лесу.
Пела кукушка и мне сказала:
Милую в землю несут!
Что ты плетешь, зверушка злая?
С милой я был вчера!
Но, как спускался я с гор в долину,
Пели колокола.
– Mais quand je fus dedans l’eglise
J’entendies le pretre chanter, —

подхватила Нелли, которую несказанно умиляли старания Роскофа переиначивать родные песни на русский манер. —

Donnez du pied dedans la chasse
Reveillez-vous si vous dormez!

– Отчего ты не спишь в такой час, юный друг мой? – весело спросил Роскоф. Его улыбка и ворот сорочки ярко белели в темноте.

– Верно твоя история не дает мне сна, – ответила Нелли с неожиданною прямотой. – Быть может, ты доскажешь ее?

Ни Роскоф, ни она не обратили вниманья на то, что манера взаимных их обращений стала короче.

– Будь по-твоему. Пройдемся до площади. – Роскоф вздохнул. – В Париже сейчас самая жизнь, а здесь все спит.

Шаги гулко отдавались вдалеке. Нелли заметила, как в одном из окон опасливо приподнялася занавеска: мелькнула свечка в руке, выхватившая белый колпак.

– Экие яркие нынче звезды. Я остановился на том, как приходил некто, названный отцом Дю Серром. Три часа прохаживался я под окнами в неизъяснимой тревоге. Дю Серр вышел наконец из дому один, без сопровождения отца. Я метнулся к нему, отчаянное подозрение сверкнуло в голове: не убийца ли предо мною?

«Что ты глядишь на меня, будто хочешь укусить, вьюноша? – хихикнул негодяй. – Настанет день, когда ты вспомянешь мой приход с тем, чтобы поставить за меня в церкви пребольшую свечу!»

Я, впрочем, успокоился уже, ибо услыхал голос отца: он говорил кому-то из слуг, чтоб его не тревожили.

До ночи просидел отец взаперти. Я отправился спать, так и не переговорив с ним. Молодые потребности взяли свое, но сон мой был тревожен. Помнилось даже, что я слышал сквозь него женские рыдания.

Не успел я подняться, как ко мне вошла мать: глаза ее были красны. «Поди к отцу, Филипп, – произнесла она дрожащим, усталым голосом. – Он ждет тебя».

Отец встретил меня в своем заваленном старинными бумагами кабинете, окна которого выходили на платаны сада. Наряд на нем был вчерашний, но и без того, по сумрачному, потемневшему лицу, сделалось понятным, что он не ложился.

«Вы звали меня, батюшка?» – с тревогою вопросил я.

«Филипп, – отец поднялся мне навстречу из-за стола. – Филипп, дитя моей скорби, драгоценное мое дитя!»

«Батюшка, что случилося?»

«Сын мой, тебе известно, что я много страдал. – Отец будто не услышал тревожного моего вопроса. – В твоих силах дать сейчас утешение своему родителю. Готов ли ты?»

«Я сделаю все, что Вам угодно будет приказать! Дорогой батюшка, быть может, и даже скорей всего, Эдуар или Симон боле радовали бы Вас успехами в учении, но не сомневайтесь в моей любви! Чего Вы ждете от меня?»

«Послушания. Полного и слепого послушания моей воле. Древние времена видели в нем незыблемое установление Божества, но в нынешние суемудрые дни оно редко».

«Я готов исполнить Вашу волю».

В начале нашей улицы стояла часовня, посвященная Геновефе, защитнице Парижа. Туда и последовали мы с отцом.

«Подойди к алтарю, Филипп», – глухо проговорил отец.

Я повиновался.

«Клянись. „Я покину родину и не ворочусь никогда, будь тому свидетельницею, святая Геновефа. Да буду я проклят вовек, ежели нарушу обещание, данное моему родителю“.

В часовне было и без того темно, но в это мгновение глаза мои, казалось, ослепли. Чужой, идущий издалека голос повторил слова, подсказанные моим отцом.

«Не спрашивай меня ни о чем, Филипп, – молвил отец, когда мы вышли на свет. – О, когда бы я мог рассказать тебе! Настанет день, и ты все поймешь. Увы, злодей Дю Серр прав – начни я пророчествовать на улицах, меня запрятали бы в белый дом».

«Разве Вы не можете довериться мне, батюшка?»

«Я не хочу лишиться твоего доверия. Увы, мне остается лишь уповать на святость обычая и силу любви. Кое-что я смог поведать твоей доброй матери, но на то была причина – я тщился уговорить ее уехать с тобою».

«Матушка разделит со мною изгнание?» – сердце мое дрогнуло.

«Нет, Филипп. Она рассудила, что долг женщины – следовать за мужем, а не за сыном, который найдет поддержку у иной женщины».

«Я… должен жениться не на француженке?»

«Скорей всего так. Быть может, вдалеке встретятся тебе дочери Франции, но поверь, будет лучше для тебя избрать женщину новой страны и обрести новую жизнь. Жена-француженка станет напоминать тебе об утраченном доме. Нельзя жить воспоминанием. Коли я не понял бы того вовремя, ты не увидел бы Божьего света, дорогой мой сын».

«Быть может, француженка-жена заставит меня тосковать о доме. Но отец, отчего тогда Вы хотели, чтобы со мною ехала матушка?»

Лицо родителя моего налилось темной кровью.

«Не спрашивай, Филипп, не спрашивай… Она решила, пусть будет так. О, в одном просчитался презренный Дю Серр – сам я в любом случае с тобою не еду. Подлец мерил по себе».

«Батюшка, коли не хотите Вы открыться мне, не терзайте загадками».

«Ты прав. Отчего ты не спрашиваешь, в какую страну тебе суждено направиться?»

«Мне все едино».

«Ты уедешь в Россию. Некогда страна эта была завоевана гуннами, и ее сообщение с христианскими королевствами пресеклось. Ныне она успешно возвращается к цивилизованности. Страна сия богата и огромна, в ней скрыты неисчерпаемые возможности. Со знатностью и деньгами ты легко найдешь там себе место. Я буду руководить тобою издалека. Не обосновывайся поначалу в столицах, в России их две, старая и новая, живи в глуши, осваивая язык и нравы. С большей открытостью ты заживешь, когда я переведу тебе все средства к достойному существованию – это потребует некоторого времени. Впрочем, все сие мы еще успеем обсудить».

Не в силах сдержать себя, я зарыдал. Отец прижал меня к груди, и я услышал, что и его душат слезы.

Через десять дней меня уже не было в Париже, и с той поры минул почти год.

– И ничего не прояснилось с тех пор относительно сего странного изгнания? – спросила Нелли тихонько.

– Ничего.

Они стояли на площади, невдалеке от собора. Целых два корявых фонаря торчало и тут – скорей мешая глазам приноровиться к темноте, чем даруя свет.

– Есть опасность, которую немногим новичкам удается избежать, – произнес Роскоф. – Приемы, отточенные при хорошем свете, в зале, забываются при нежданном нападении. В таком месте, как это, из-за угла, ночью… Защищайтесь, нето я наставлю изрядных синяков!

Привычный звон металла наполнил площадь.

– Иной раз покажется, будто с кондотьером каким наемным говоришь, что в Париже только и рыскал по темным переулкам, – с насмешкою произнесла Нелли. Длинная тирада не отняла у нее дыхания, голос звучал ровно. А еще неделю назад голос прерывался, когда она говорила во время фехтования.

– Ни одного человека в жизни не убил и нисколь о том не жалею, – засмеялся Роскоф. – Видишь ли, юный Роман, тому, кто лучше других ладит со шпагою, не надобно затевать ссоры.

– Ссоры? – Нелли увернулась от удара, согнувшись в три погибели.

– Всегда тщился быть обязательным, чтобы ненароком не сделаться убийцей. Bien!

Нелли застыла на месте, приоткрыв рот от изумления: тяжелый защитный наконечник ее шпаги ударил под ключицу Роскофа.

– Отлично, мой друг, отлично! – Роскоф небрежно уронил шпагу в ножны. – Скажу тебе, сейчас я того и ждал. Ты из тех, в ком обстоятельства влияют на способность. Иначе сказать, в темноте тебе сражаться легче, чем при свете, ибо темнота будоражит ощущенье опасности. Да я еще и пригрозил обидно. Истинным мастерством тебе не овладеть никогда, для того недостанет терпения и холодности. Но за себя ты постоишь.

– Филипп… это случайность! – Нелли до сих пор не верила себе: положительно не способна она достать Роскофа. – Второй раз не получится, я знаю.

– Не получится. Но коли получилося единожды – стало быть, я довел тебя до твоей высоты. Лучше ты не будешь. Да и откудова взяться должной силе в мышцах? – Роскоф вздохнул. – Я чаю, лучше тебе ехать с Ивелиным, все ж безопасней.

– Мне вправду пора в дорогу, Филипп, но… – Нелли замялась. Право же, им с Катей Ивелин вовсе не нужен в пути.

– Все забываю о твоем секрете. Езжай как знаешь.

– Я вовек не избуду благодарности за науку, Филипп! – с горячностью воскликнула Нелли. – Не поминай меня лихом.

– Лихом не стану. – Роскоф с печальною внимательностью окинул Нелли долгим взором. – Но жаль, не знаю, каким же именем поминать тебя взаправду?

Корявые фонари закачались перед глазами Нелли, словно лес в хорошую бурю. Нет, быть не может, не о том Роскоф говорит.

– Я не пойму тебя, прости. Я – это я, кем же мне быть еще, как не чадом моих родителей?

– Друг мой, кого угодно тщись обмануть, только не француза, – Роскоф был теперь сериозен. – Бог или Дьявол отличил нас особым зреньем, не ведаю.

– Филипп… ты – разгадал меня? Давно? – проговорила Нелли, силясь утаить испугу.

– Понял бы сразу, когда б не столь удивительным сие представлялось. Долго я к тебе приглядывался, однако ж петь со мною никак не стоило.

– …Петь?

– Голос женщины прекрасен с ребяческих ее годов до старости. Голос отрока живет несколько кратких лет. Потому, быть может, Господь напоил его особой, ангельской красотою, уязвляющей души смертных тоской о потерянном Рае. В обыденности можно спутать отроческий голос с девичьим, в пении – никогда. Девичий голос будит желанье жить, отроческий – умереть. Не пой, покуда хочешь быть неузнанной.

– Спаси Бог тебя и за этот совет.

– Условье твоего наряда позволяет мне обнять тебя, – Роскоф неожиданно привлек Нелли к груди железною рукою фехтовальщика. Дважды громко бухнуло его сердце под Неллиным ухом прежде, чем он произнес к смеху или слезам ее слова, показавшие все же, что он не вполне освоил русскую речь. – Скатертью тебе дорога.

Глава XVIII

Весьма скоро сделалося ясным, что послушница Мелания, особа смиренная только лишь на вид, люто невзлюбила Парашу, то бишь Нелли.

Начало тому положил случай пустяшный. На третий день по приезде Мелания застала Парашу, томившуюся бездельем, в розарии. А как бы не томиться, она ж не Нелли, чтобы читать книги, хотя зады с ее помощью о прошлый год дотолмила. Отпроситься б в лес, да далеко ли уйдешь на этаких копытах?

– Бездельем, детонька, нечистого тешить в святых стенах негоже, – вынырнувшая из жилого крыла Меланья глядела на Парашу, впрочем, доброжелательно. – Пойдем-ко, поможешь мне в коровнике, только платьице надо передничком укрыть, твой больно легинькой, я дам.

– С радостью, матушка-сестрица! – Параша обрадовалась не шутя. Монастырский коровник оказался куда справнее господского в Сабурове.

Однако ж, хотя белое платье и было защищено куском выданной послушницей мешковины, пришлось смотреть только под ноги, чтобы не запачкать навозом все те же окаянные «копыта» – бархатные туфли на лентах.

– Перед Богом, детонька, разницы нету, какого ты роду-званья, – приговаривала Мелания, выволакивая низкую скамеечку. – Здесь и черный труд не то, что в миру, брезговать им худо. Я тебе покажу, как коровушку доить, авось справишься.

Парашу разобрал было смех, но, подавившись им, она заставила себя внимательно глядеть, как Мелания берется за вымя.

– И вот эдак… и вот эдак… – Пальцы послушницы ловко теребили сосцы черно-белой крупной коровы. Хороша кормилица, невольно подумала Параша, матери б такую. – Не побоишься, деточка? Я б тогда за рыжуху взялась.

– Я попробую, матушка-сестрица, – Параша, озадаченная тем, чтобы не справиться слишком уж легко, приветливо заглянула в глаза послушнице. И застыла на мгновенье с подойником в руке. Блеклые глазки, серые ли, зеленые, смотрели не по-хорошему, на сухоньком личике играла насмешливая улыбка. Чего ждала она? Что барышня оскорбится предложеньем доить корову, наговорит резких слов, и тогда можно будет прочесть изрядное нравоучение, да еще и наябедничать княгине. Или же того, что балованная девочка попробует, испугается, быть может, заплачет. Тогда можно будет попенять на трусость да бестолковость. Во всяком случае, женщине этой в радость было унизить, и она нарочно, от ума, не упускала возможности это сделать.

Экая глупая! Знала б она, что для Параши нету ничего проще! В это же мгновение Параша представила себе Нелли, настоящую Нелли, на трухлявой сизой скамеечке под лопающимся от обилия выменем племенной коровы. Из обязательности Нелли не отказалась бы, из самолюбия не бросила б дела на полдороге. Ей было бы противно и стыдно, у нее б ничего не выходило, сосцы путались бы в пальцах, корова недовольно косилась, а ведь коров Нелли побаивается… Унизить Нелли, гордую Нелли, Мелании удалось бы.

И Параша разозлилась так, что намеренье прикинуться неумелой тут же вылетело у нее из головы.

– Ступайте, матушка-сестрица, я уж как-нибудь, – опустив глаза, произнесла она робко.

Едва послушница скрылась в соседнем стойле, в деревянное дно подойника забили тугие струи душистого молока, того, что бывает только у таких вот гладких коров, жующих сладкое луговое сено.

– В поле играли, с поля скакали, святой Власий, оборони да защити, – приговаривала она. Корова добродушно клонила тяжелую губастую голову.

– Что, касаточка, небось над пустым подойничком горюешь? – сладенько спросила Мелания, появившись вновь.

– Взгляните, матушка-сестрица, вроде все ладно? – Параша протянула дымящееся ведерко.

– Куда как ладно, детонька, – взглянув на плещущее у краев молоко, послушница поджала губы. – Управилась ровно не барышня, а коровница.

С этого дня и пошло. Конечно, слишком явно теснить игуменьину родню послушнице было не по зубам. Однако Мелания исхитрялась, причем некоторые из ее штук представлялись Параше довольно подлыми. Так, например, из-за Параши стало попадать от нее Марфуше и Надёже, тут уж предлог сыскать труда не составляло.

В этот полудень Параша с Надёжей устроились за поленницею, девочка давно уж сулила научить гостью плести лествички. Из необъятной холщовой сумы, болтавшейся обыкновенно на боку, Надёжа извлекла несколько мотков черной козьей пряжи, катушки цветных ниток, стеклянный бисер в особом мешочке, ножницы и железные крючки.

– Сперва сплетем с тобой простеньку, – Надёжа показала черную лествичку с пушистой кисточкой. – Из шерсти-то основа всегда идет, остальное украшенье. Можно цветного узора подплести, можно бисером разметить.

– А твои ты сама плела? Те, что с буквами, – Параша неотрывно следила за пальцами маленькой послушницы, уже разделившие шерсть на три прядки.

– Сама, как не сама. – Прядки пошли косицей. – Вот, гляди, чтоб сделать бусину, возвращаешь обратно…

– Вот она где, бессовестная, – вылетевшая из-за угла поленницы Мелания лешачихой набросилась на Надёжу, с ходу отвесив девочке подзатыльник. – Там тесто подавать некому, а она с мирскими лясы точит! Забыла, что тебя, сироту подколодную, из милости в обители держат?

– Виновата, матушка-сестрица, – спокойно ответила Надёжа, поднимаясь с березового обрубка. – Рукоделье соберу и бегом в пекарню.

Второй подзатыльник оказался крепче первого: откуда только взялось столько силы в сухоньком кулачке? Надёжа даже пошатнулась.

– Она будет рукоделье складывать, а хлеб подгорай! – Мелания зыркнула глазами на Парашу. – Одна барышня завелась, так и остальные распоясались. Нечего тебе по ней равняться, она знатная-богатая, с нее спросу нету…

– Собери мои ниточки, сделай милость, – скороговоркою произнесла Надёжа, перебрасывая суму Параше. – Уж после доплетем…

В отличие от Надёжи, сломя голову полетевшей к службам, Мелания удалилась не спеша, но даже не взглянув больше на Парашу. Зато Параша не отрывала глаз от ее ссутуленной спины. Гадина, ах гадина! Ну ничего, вот тебе ступенечка впереди, ох и расквасишь ты сейчас свой длинный нос! Нутко подошвой о скользкой краешек… Вот-вот-вот… Хлоп!

…Мелания не упала, даже не споткнулась. Худая, наглая спина ее как ни в чем не бывало плыла прочь. Параша ощутила странную тоску, вроде тошноты. С ней что-то не так, сильно не так. Испуганный взгляд девочки скользнул по разбросанным в траве моточкам. Надо собрать. Страшно… Параша осторожно подняла руку: рука слушается, вот пальцы поднимают железный крючок. Глаза видят… вон, как блестит радугой просыпавшаяся из мешочка бисерная крупа… Стукнуло, упавши, задетое локтем полено. Она слышит. Что же тогда отказало, что-то такое, что всегда с нею, как зренье и слух… Она хотела, чтоб Меланья упала. Та должна была поскользнуться. Неужели… ну да, здесь святая земля в круге стен. Вот оно что.

Параша зябко обхватила руками плечи: какой беспомощной, хуже, чем слепой или глухой, она себя ощутила… За три года, что минули со смерти бабки, дар сделался частью ее самой. Три года – огромный срок для ребяческой жизни, и Параша привыкла чувствовать, будто всегда, сколько живет, умела заговорить руду, унять лихорадку, учуять под землей воду. Небольшие зловредства тоже удавались сами собой: напустить на человека икоту или спотычку было Параше так же просто, как задуть свечу или сорвать цветок. Ну чего четвертую седмицу валяют дурака Нелли с Катькой? Она не хочет, не хочет здесь оставаться так долго!

– Да ты плачешь, касатка? – Марфуша присела на корточки рядом с Парашей. – Что сестрица Мелания Надёжку прибила? Не стоит того. У нас игуменья-мать добрая, в другом монастыре и покалечить могут, коли не угодишь. У нас все знают, мать Евдоксия калечить не позволит.

– Так это ж она мне назло, я ей не нравлюсь, – обиженно сказала Параша, потихоньку успокаиваясь. Тоска отступила. – Вот и била бы меня.

– И, касатка… Ты ж родителей любимая дочь. А Надёжа, как и я, сирота Пугачевская. Папенька ее, вишь, чиновником был в Симбирске, да низкого ранга, не дворянского. Злодеи-то его с женою да старшими детьми согнали в подпол да и затопили, нарочно канавку от колодца рыли. Кто ж за нее заступится? И то щастье в обитель-то попасть. Надобно терпеть.

– А Меланья чего такая?

– Да в девках пересидела, касатка, вот с приданым и попала в монастырь. Недолго послушницей-то пробудет, скоро постриг. Э, грех какой! Ты, милая барышня, забудь, гадость я сказала. Никого нет нещастней тех, кто не по сердцу в монастырь попал. А ты глазоньки-то утри, да волоса пригладь. Святая мать за тобой послала.

– Небось письмо родителям спрашивает? – Параша поднялась. – Я ужо написала, возьму показать.

– Про письмо не сказывала, ты лучше поторопись. – Марфуша улыбнулась. – Вроде как гостинцы тебе из дому.

Дорога в покой со странными иконами была уж Параше хорошо знакома. Из сеней оказалось слышно, что княгиня не одна. Параша заглянула из-за занавеси. Диктует ли, а то разговаривает с кем. Расхаживает по комнате, присела, поднялась опять… Параша заколебалась было, стучать или помедлить.

– Душа скорбеть не устанет, а куда денешься? – звучным, грудным своим голосом говорила княгиня. – Изволишь рассудить, отче, как отрезали у меня в казну две рощицы, так своих дров недостает, хоть покупай. А денег где взять? Сейчас сентябрь на подступе, в обители благолепие да радость. То ли будет в ноябре. По уставу сестрам меха не положены, кутаются в кельях козьими платочками, а все одно пробирает до костей. Трех инокинь минувшей зимой схоронили.

Параша решилась наконец постучать, и стук ее опередил мужской мелодичный голос, отозвавшийся в ответ. Сам собеседник игуменьи не был Параше виден из-за косяка.

– Сердце благородное не должно чувствовать огорчений. Ныне век мирских страстей, но надлежит ждать и молиться, ибо все возвращается на круги своя.

– Входи! – крикнула в переднюю княгиня. – Прости, отче, вот и наша Елена, надеюсь, не за нею ты еще приехал. Ну, что ты мешкаешь, дитя?

Начиная в ужасе догадываться, Параша вошла, не чуя под собою ног.

– Родители, понятное дело, соскучились, но не настаивают, – из неудобных безспиночных кресел навстречу Параше поднялся отец Модест. Отец Модест, в обыкновенном своем белоснежном парике, в шелковой рясе смарагдового цвету. Перед тем как вошла Параша, он кушал кофей из парадного игуменьиного сервиза – белого, расписанного гирляндами из мелких розанов. Одну такую чашку, немыслимо тонкую, Параша уже умудрилась разбить неделю назад.

Вот и все. Случилось страшней некуда, как раз, когда Параша успокоилась и устала бояться. Через мгновение начнется сплошной ужас. Сейчас поп закричит: «Это не она!!» Параша зажмурилась.

Темнота молчала.

– Ну, Елена, отчего ты не здороваешься с батюшкой? – недовольно произнесла где-то рядом княгиня. – Экая, право, дикарка.

Параша открыла глаза и столкнулася взглядом с отцом Модестом. Какие черные у него глаза, не добрые и не злые, черные, как глубокая яма, в которую можно упасть с головой, черные, как смерть… Параша словно уже падает в них, такие они огромные на неподвижном, безмятежно-спокойном лице.

– Что же, здравствуй, Нелли, – сказал отец Модест.

Глава XIX

Предшествующая настоятельница Зачатьевской обители, также носившая по обычаю имя Евдоксии, погребена была в резном теремке из черного, необычайно прочного камня (Кирилла Иванович сказал бы, что это диабаз). Состоял теремок из горницы с маленькими окошками, где, собственно, и находился гроб, и двух по бокам крытых пристроечек об одну стену. На черных стенах красиво горели иконы, выложенные из цветных стекляшек (Кирилла Иванович сказал бы, что это смальты). Игрушечный этот смертельный домик Параша давно уже облюбовала на кладбище. Забралась она в него и сейчас – забившись в самый дальний угол, между взгромоздившимся на каменные звериные лапищи гробом и стенкой с доброй блестящей Богородицей.

Никогда еще девочке не было так худо. Отец Модест заявился, как раз когда она ощутила свою полную непривычную беспомощность в святых стенах. Растерянность от нежданной слабости сплелась со страхом разоблачения, а третьей прядью этой ужасной косицы явилось тяжелое недоумение – отчего же отец Модест ее не выдал? Неужто обознался вправду? Бывают люди непамятливые на лица, неприметливые… Ежели поп только и помнил, что Нелли Сабурова – светленькая девочка годов двенадцати, и спохватился бы разве, будь Параша чернявой или малолетней? Хорошо бы, ох, как бы хорошо…

Но тут же Параша в десятый раз вспоминала затягивающий в черный омут взгляд священника и понимала: не стоит обманываться, ничегошеньки тот не напутал.

Чего же ради затеял отец Модест эти кошки-мышки? Быть может, он обо всем и сказал уже княгине, но потихоньку, чтоб проследить за опасною злодейкой, а покуда послать за солдатами? Да, скорей всего.

Под чьими-то нетяжелыми шагами зашелестел гравий дорожки. Параша сжала ладонями плечи и затаила дыхание.

Шорох затих где-то совсем рядом.

– Ты вить здесь, я видал, – произнес отец Модест, ибо это, разумеется, был он. – Вылезай, дитя.

Параша замерла за каменною львиной лапой.

– Как же тебя зовут, запамятовал… Пелагия, нет, Патрикия… Нет, все ж таки Пелагия… Выходи, Пелагия.

– Прасковия, – обиженно отозвалась Параша, не оставляя убежища.

– Что же, хоть какая-то ясность. – Тень отца Модеста, прохаживающегося по дорожке, то заслоняла свет, то отступала. – Но вить в любом случае не Елена? Дитя, мне не по годам играть в прятки, и я коли хотел бы причинить тебе вред, так уже сделал бы это.

Несомненно, в словах попа был резон, однако ноги Параши отяжелели, как пудовые гири, когда она шла к выходу из укрытия. Всего несколько шагов – но каждый вдвое тяжелей предыдущего.

Отец Модест вертел в тонких перстах пунцовый, с желтизною, розан, верно сорванный только что с куста, и, казалось, глядел только на цветок, а никак не на бледную, растерянную Парашу.

– А я тебя не видал в церкви, – произнес он, отщипывая со стебля шипы. – Только в деревне и в дому.

– Да деревенские больно косятся, – тихо ответила Параша, не понимая, отчего поп вместо допроса говорит о какой-то ерунде. – Не любят, чтоб я ходила.

– Отчего же? – рука с розаном упала: отец Модест теперь глядел на девочку. Лицо его было строго, но на дне глаз плескалась улыбка.

– Д…да… кто ж их знает… – Параша сообразила наконец, что перед нею неподходящий собеседник.

– Вот оно как, – священник усмехнулся. – Ну а кто же с Еленой Кирилловной?

Странно: отца Модеста не занимало, казалось, ни отчего Параша заняла место Нелли, ни куда Нелли делась. Но Параше ничего не оставалось, кроме как отвечать. Во всяком случае, этот вопрос ничем Нелли не угрожал.

– Катька-цыганка.

– И много помощи от твоей Катьки?

– Катька спорая, – обиделась Параша. – И не боится ничего, только разве мертвецов.

Острый шип впился священнику в палец, капелькой выступила кровь. Казалось, отец Модест не ощутил боли.

– Что дактиломант и есть маленькая Сабурова, было ясным почти сразу, – пробормотал он. – Но никак не ждал я, что малютка пойдет лепить из реальности тернеры, будто куличи из песка.

Уж лучше бы в самом деле кликнул стражников, чем плести такую непонятную околесицу! Во всяком случае, так мнилось Параше теперь, когда настоящая опасность миновала.

Но в следующее мгновение лицо отца Модеста сделалося добрым. Он поднял перстами подбородок Параши и посмотрел ей в глаза.

– Ты ходишь ли к исповеди?

– Я… нет, не хожу.

– Так зайдем в часовню, у меня и епитрахиль при себе.

– Да можно ли мне исповедоваться? – опасливо спросила Параша.

– Милое дитя, у Бога есть место для всякого, кто не кланялся Сатане, – произнес отец Модест проникновенно. – Исповедуйся мне, поскольку я должен знать все. У меня есть веские причины желать добра твоей госпоже, но я не смогу помочь ей ничем, коли ты не откроешь всей правды. А помощь понадобится, ибо она вступила в страшную игру, в коей нету пощады и несмышленым отроковицам.

Все существо Параши устремлялось сейчас к отцу Модесту. Даже не ведала она до сей минуты, какой гнет был на душе. Но как выдать Нелли, не обернется ли все к худу?

– Верь мне, дитя, – отец Модест вынул из складок одеяния парчовую ленту и надел ее на шею. – Я друг.

Блестящая стеклянная Богоматерь на иконе спокойно наблюдала за тем, как на льняную голову Параши, впервые за три года, опустилась епитрахиль. Старая парча пахла ладаном и отчего-то сухими водорослями, запах, казалось вовсе забытый, вспомнился мгновенно.

Экое слово – отпущение. Взрослые часто говорят – отпустило, мол, поясницу, или отпустила зубная боль. А вот у Параши было странное чувство, словно душа, коловшая или нарывавшая, к чему девочка вроде бы давно приноровилась, вдруг сладко потянулась поздоровевшими суставами, вдохнула во всю силу легких…

– Тебе легче, дитя?

– Легче, батюшка. Только вить я не с дурна ума в храм-то не ходила. Не всякий священник стал бы меня слушать.

– Я и есть не всякий, – отец Модест улыбнулся, но чело его тут же омрачилось. – Неразумные, мудрые дети! Что же прикажете с вами делать теперь?

– Батюшка… – Параша замялась. – А злодей Венедиктов – он и вправду сам Нечистый?

– Нет, – ответил отец Модест так просто, словно она спросила всего лишь, знаком ли он с послушницею Меланией.

– Так кто ж он тогда?

– С Сатаною вам не сладить бы и втроем, – негромко произнес отец Модест, вроде как не расслышав вопроса девочки. – А между тем щасливая возможность есть. Но у трех, дитя, у трех, а никак не у двух.

– Батюшка!..

– Ты вить умная девочка. Я разумею, что твои подруги без тебя пропадут. Вам не должно было разделяться.

– У самой сердце изнылось, как оне там. Только иначе либо барышню из ворот не выпустили, либо из-под земли бы достали.

– Я не виню тебя, – отец Модест провел легкой ладонью по волосам девочки. – Однако тебе надобно к ним присоединиться, да поскорей. Мне надобно подумать, дитя, ступай покуда с Богом.

Сорванный отцом Модестом розан остался, забытый, на каменном гробу. Девочка и священник вышли из часовенки, сделавшейся невольной хранительницей исповеди.

Ох, как хотелось бы Параше пуститься вдогонку Нелли и Кате, прочь из опостылевшей обители, где по яркому, пышному саду бесшумно снуют, словно неприкаянные тени, бледные женщины в темном одеянии! Одна тень, промелькнувшая за бальзамином, свернула на дорожку, бегущую к ступенькам часовни. Княгиня!

Отец Модест учтиво поклонился ей навстречу.

– Да уж виделись, отче, – не без удовольствия улыбнулась мать Евдоксия. – Сдается мне, старухе, что не так давно нашивало твое преподобие не рясу, а мундир.

– Ряса и мундир суть одно, – возразил священник.

– Я секретов не выведываю, – княгиня усмехнулась не без надменности.

– Имею ли я их? Военным никогда я не был, досточтимая мать, напротив того, поприще священнослужителя было мне предопределено с малолетства, едва не с рождения. – Отец Модест, идя рядом с княгиней, казался вполне безмятежен. Параша отстала и шла следом, не изобретши предлога, чтобы их покинуть совсем.

– Уж будто и недорослем не хотелось в полк? Не бунтовалось противу родительской воли? Нипочем не поверю. Лишь только тихие да трепетные юноши не соблазняются знаменами да барабанами, а ты, отец мой, не похож на тихоню.

– Зряшная привычка говорить правду, – отец Модест превесело рассмеялся. – Самый верный способ прослыть лицемером. Но радеть Марсу я не грезил. Ум и сердце всегда были согласны с выпавшим мне жребием.

– Тогда ты щаслив, – княгиня вздохнула. – Хотела б и я сказать то же о себе, да увы. Большинство из тех, кто укрылся под церковной сенью, призывают Господа как лекаря – вслед за болезнью. Мало, мало кто оставляет мирскую стезю радостным, молодым, богатым, благополучным. Церковный притвор завален нашими людскими горестями, как чулан старой рухлядью. Пылятся там и мои узлы.

Если настоятельница говорила о притворе главного собора, то никакой рухляди там не валялось. Параша отстала еще на шажок.

– Не уходи, Елена, – княгиня обернулась через плечо. – Мне иной раз кажется, ты меня бегаешь. Погуляй со мною и святым отцом.

– Мне доводилось слышать, что Вы были богаты и молоды, досточтимая мать, – уронил отец Модест. – Глаза же мои свидетельствуют, что красота, по сю пору не избытая, в те дни блистала.

– Много воды утекло с тех суетных дней, – задумчиво заговорила настоятельница. – Лиза была меньше Елены, когда я носила мирское имя. Я чаю, отче, ты понял, что мне охота рассказать мою историю просвещенному человеку. Быть может, сие лишь остатки тщеславия и суемудрия. Духовник мой, отец Ювеналий, смирен и чист сердцем. Пускай он не умудрен книжными познаниями, это пустое. Но все же, все же…

– Я готов Вас слушать, – отец Модест выразительно кивнул на Парашу.

– Гиль. За глупость почитаю, отче, скрывать важное от детей. Под видом важного обыкновенно таят стыдное. Страшное же и сложное идет ко дну памяти, не задев разума. Какому волнению суждено спустя годы поднять сей груз? Умри я завтра, она не узнает того, что может сослужить добрую службу. Присядем здесь, под яблоней, рассказ мой не короток.

Глава XX

– Разуверься сразу, отец мой, – в голосе княгини звучала приятная насмешка, словно он улыбался минувшим дням, – не стрела Амура меня поразила. Опыт многих лет говорит мне теперь, что не столь часто, как принято думать, в эти стены приводит разочарование любовное. Однако воротимся к моей жизни. Младенчество мое было до четырех годов самым заурядным и вполне щасливо текло в родительском дому, помещичьем больше по названию, чем на деле. Память рисует мне длинное строение из почерневших бревен, выстроенное безо всякого плану. К большому помещению с белой печью – самое заметное отличие от крестьянских лачуг! – лепились с одной стороны господские спальные горницы, с другой – девичья и людская. Кухарили же в отдельной пристройке, там же были кладовые. В зале стоял длинный стол с настоящими стульями по обе стороны, но диванами служили обыкновенные сундуки и лавки. В зимнее время за печью в закуте нередко обитал теленок, слишком нежный для хлева. В наше время такое убожество жилья поразило бы воображение, но тогда было обыкновенно. Странно, что дом в нашем Тучкове помню я куда лучше, нежели лица родителей моих, но Мнемозина прихотлива. По щастию, ни одно человеческое существо нельзя обвинить в том, что родители мои до сроку покинули земную юдоль – сперва отец, а в тот же год и матушка. О нас, троих сиротах, взял попечение родной брат матушки, дядя Артамон Николаич, на похороны из столицы не поспевший. Впрочем, торопился он как мог и, прибывши, сразу объявил, что оба старших моих братца будут определены обучаться на казенный счет модному в ту пору морскому делу, в коем он и сам успешно подвизался. Меня же, младшую и девочку, станет воспитывать в Санкт-Петербурхе бездетная супруга его Настасья Петровна.

Дитя не способно понять перемены судьбы. Не укрылось, однако, от моего внимания странное поведение челяди, покуда меня собирали в дорогу. Бабки да девки о чем-то все шептались по углам, а затем принимались меня тормошить да ласкать, словно обо мне сожалея. Долго сие не продлилось, ибо уложить мою худобишку большого труда не составляло. Никому из Тучковских наших женщин дядя не велел меня сопровождать, заявивши, что в столице мне понадобятся не такие няньки. Посему на протяжении всего пути мною занимались только добрые жены станционных смотрителей. Но вот путешествие подошло к концу.

Сколоченный на скорую руку в царствование великого Петра двухэтажный дом был веден на европейский лад. Статуи и зеркала не успели даже напугать меня, когда навстречу нам выплыла лебедем дама. «Вот, привез тебе дочку, балуй ее сколько хошь, а мне бы только вывести в люди племянников», – молвил дядя.

Если встреча с дядей, человеком самой непримечательной наружности, к тому же облаченным в скромное дорожное платье, оставила меня довольно безразличною, супруга его с первого взгляду отразилась в детском сердце. Матушка моя обыкновенно нашивала русскую одежду, поэтому вид огромных кринолинов, под которыми не видно движения ног, словно парчовый колокол вправду плывет по паркету, был мне внове. Также необычен показался моим глазам и тончайший стан, затянутый в жесткие пластины корсета, и исполинское сооружение куафюры, белой, но напудренной лиловою пудрой, с красными атласными лентами и такими же цветами. Все это изрядно поразило меня, и то обстоятельство, что лицо с шеей, а также обнаженные ниже локтя руки были совершенно черного цвету, ничего особенно не прибавило. О, простодушное добросердечие ребяческого зрения!

Итак, тетка Настасья Петровна была арапкой, меньшей сестрою государева фаворита. Впрочем, были они лишь сводными, по отцу, мать тетушки Настасьи происходила из другого племени. Однако, войдя в силу, тот не посчитал за труд разыскать дитя, с которым был разлучен в неволе. Двенадцатилетняя девочка, кою обрел он вместо трехлетнего дитяти, получила лучшее воспитание и изрядное приданое. Впрочем, не оно, а разумность и набожность Анастасии, получившей отчество в честь великого покровителя брата, привлекли в свое время дядю Артамона.

К тому времени, как сия чета вошла в мою жизнь, дядя и тетка были немолодыми уже, за сорок годов, людьми. Жили они в согласии, но отсутствие детей сильно тетушку сокрушало. Охотно приняла бы она под свое крыло и троих сироток, но дядя не согласился. От мужчин тогда с младых ногтей ожидали деятельной полезности: возрастали они под свист розги.

Ни на миг не ощутила я своего сиротства в дому приемной матери! Настасья Петровна ничего не жалела для «любезной Фенечки». Была у меня игрушечная карета, копия настоящей, была лошадка крохотной породы, чтоб ее возить. Был нарядный калмычонок, чтобы бегать по саду перед моим выездом, как настоящий скороход. Была огромная собака, выше меня ростом, и крошечная собачка, что помещалась в моей муфте. Были карлик и карлица, были говорящие птички в нарядных клетках. Неслыханное новшество – ель, принесенная в дом на немецкий лад, убранная блестящими игрушками и свечками – украшала мне Рождественские праздники. А когда мне сравнялось семь годов, под елью я увидела в праздник настоящий пряничный домик из немецкой сказки. Стены его были сложены из печатных пряников, причем цементом был мармелад, окошки из цветных леденцов, а крыша из сдобного печенья! Я могла залезть в этот домик, а уж ела его недель шесть.

Не только за подарки и щедроты привязалась я к тетушке, но полюбила ее всем сердцем. Нрав ее был необыкновенно дружелюбен и обязателен, никто не видел от нее несправедливости, редко гневалась она и никогда не действовала в гневе. Ни от каких нянек не слыхивала я более занятных сказок и песен, чем от нее. Особенно запомнилась мне одна песня. Вот как она звучала.

Как велел царь-батюшка звать красных девиц,
Красных девиц всех до одной.
И подходит на поклон красна девица,
Красна девица, нераскрытый розан.
Ты скажи мне, свет, красна девица,
Есть ли в горнице твоей кошка-зверь?
Отвечает царю красна девица,
Красна девица, нераскрытый розан:
Нету, царь, нету кошки-зверя у меня.
Ох ты, красна девица, сестрица моя!
Сокрушаюсь я всею душенькой,
Жаль, что нету у тебя кошки-зверя!
И велит отрубить девице голову.
Тут подходит на поклон красна девица,
Красна девица, золота коса.
Ты скажи мне, свет, красна девица,
Есть ли в горнице твоей кошка-зверь?
Отвечает царю красна девица:
Есть, царь-батюшка, есть у меня кошка-зверь!
Ох ты, красна девица, сестрица моя!
Сокрушаюсь я всею душенькой,
Жаль, что есть у тебя кошка-зверь!
И велит утопить девицу в реченьке.
Тут подходит на поклон красна девица,
Красна девица, соболиная бровь.
Ты скажи мне, свет, красна девица:
Есть ли в горнице твоей кошка-зверь?
Отвечает царю красна девица,
Ты прости меня, царь, непутевую,
Уж не помню я, неразумная,
Есть ли у меня кошка-зверь.
Ох ты, красна девица, соболиная бровь!
Будь в палатах моих ты царицею,
Будь в покоях моих женой венчанной,
Будь в подворье моем хозяйкою!

Непонятная сия песня так увлекала мое ребяческое воображение, что я не раз подступалась к тетушке с расспросами.

«Я не боле твоего, Фенюшка, понимаю, что за царь был такой жестокий и каков резон его поступков. Песню же я слыхала в раннем детстве, от своей кормилицы. Только на другом языке, на русский лад я ее положила уже сама».

«А как же звучала эта песня на другом языке, тетушка?»

«Не ведаю, дитя. Я забыла родной язык, да и мудрено не забыть. Не гляди на черную мою кожу, я вить такая же русская, как и ты».

Один только случай, когда мне было девять годов, нарушил безмятежное течение нашей жизни.

Меня не пускали на улицы одну, но я, как всякое балованное дитя, часто своевольничала. Убежала я на набережную и в тот мартовский холодный день, хотя нянька, не умея по старости со мной воевать, упрятала в сундук мой капор. Не долго думая, я ухватила капор тетушки, прошмыгнула под воротами в лаз для сторожевых псов и была такова. Тетушкин капор был мне велик, и ветер с Невы пытался его сорвать с моей головы, но я потуже затянула ленты и, не смущаясь странным своим видом, побежала смотреть на корабли. Немало праздной публики делало свой променад ввиду величественного рейда. Неудивительно, что вдоль набережной тянулись лавки со всяким соблазнительным товаром, сластями и закусками. Мое внимание привлек высокий арап, торговавший привозными безделками. Особо расположенная к людям с темной кожей, я без страху вступила с ним в разговор. По-русски арап не разумел, но объяснялся по-голландски. В те годы язык этот учили чаще, чем теперь, и я немного им владела. Арап продавал выложенные раковинами шкатулки, крупные раковины, показавшиеся мне необычайной красоты. Но особо восхитил меня стеклянный шар, в который был впаян морской конек, будто бы плывущий в голубоватой воде.

«Сколько ты хочешь за этот шар?» – спросила я, вынимая из епанчишки свой кошель, всегда достаточно тяжелый.

«Маленькая госпожа, этот шар не продается», – ответил арап, блеснув голубоватыми ровными зубами. Лоб у него был низким, а глаза глядели из-под него приветливо, но слишком пристально.

«Как не продается, разве ты не торговать сюда пришел?» – гневно спросила я.

«Я пришел сюда торговать, маленькая госпожа, но этот шар положил среди товаров ошибкою. Он у меня самый любимый, к тому умеет исполнять мои желания».

«Исполнять желания? Он волшебный?»

«Волшебный, маленькая госпожа».

«Я хочу этот шар! – я топнула ногой. – Продай мне его!»

«Нет, я не хочу продавать этот прекрасный шар с морским коньком. Разве что я мог бы поменяться на какую-нибудь вещь, которая бы мне понравилась».

Я моментально вывернула карманы. Но ничто из моих сокровищ – ни зеркальце в серебряной оправе, ни ножнички с золотыми рукоятками, ни бонбоньерка с сахарным драже – ничто не привлекало арапа. Я готова была заплакать.

«Тебе не холодно в твоей шапке, она вроде как велика тебе?» – спросил вдруг несговорчивый торговец.

«Это не мой убор, а моей тетушки», – отвечала я удивленно.

«Жаль, мне эта шапка так понравилась. Я подарил бы ее моей старой жене», – сказал арап и заманчиво пошевелил шар в солнечном луче. Вокруг конька побежали голубые искры, а сам он, казалось, глядел на меня своими крошечными глазками-бусинками!

Я колебалась. Нехорошо, конечно, без спросу отдать тетушкину вещь. Но, с другой стороны, этот капор даже не новый, а нарядов у тетушки так много! И разве бы она пожалела, попроси я отдать капор мне? Разумеется, отдала бы! И только потому, что у меня нету возможности спросить сейчас тетушку, я лишусь чудесного шара с морским коньком! Это несправедливо!

Боясь передумать, я сорвала капор с головы и протянула его торговцу. Тяжелое стекло легло в мою раскрытую ладонь. Я пустилась прочь со всех ног, но прежде, чем свернула в переулок, обернулась, понуждаемая непонятной тревогой: арап поспешно убирал с прилавка свое добро.

«Федосья, дурное дитя, зачем ты убежала гулять одна? – встретила меня рассерженная тетушка. – Неужто ты бегала с непокрытой головою? Ох уж дура эта Грета, тоже нашла способ! Теперь дитятко простудится! Живей несите горячего сбитню! Как ты могла уйти без шапки, ты хочешь, чтоб я разума с тобой лишилась от тревог!»

«Тетя, я бегала в твоем старом капоре, не тревожься», – смущенно отвечала я.

«Уж будто? Где ж он теперь? Э, да ты покраснела, как маков цвет. Нутко признавайся, чего ты еще натворила?»

Делать нечего. Приходилось рассказывать, хотя мне и было стыдно. Впрочем, стыд почти сразу уступил место страху. Никогда прежде не доводилось мне видеть, как бледнеют люди черной расы: их кожа сереет, будто пепел. Настасья Петровна глядела на меня словно бы даже с испугой и молчала.

«Тетушка, милая тетушка, – заплакала я, – прости, коли б я знала, что ты так опечалишься из-за старого капора, никогда б не отдала его арапу!»

«Я не опечалилась из-за капора, Феня, – ответила наконец тетушка, но голос ее был слаб, – хотя ты и поступила неподобающе хорошей девице. У меня кольнуло сердце, пойду-ко я прилягу».

Напуганная и пристыженная, как никогда в жизни, я направилась к себе и весь остаток дня вырезывала картонажи, так что меня в доме не было ни видно, ни слышно, а вечером рано и без обыкновенных споров пошла спать.

Случалось довольно часто, что тетушка, прежде чем опочить самой, наведывалась проверить мой сон. Зашла она и на сей раз.

Из детского лукавства я притворялась спящей, поглядывая сквозь ресницы. В этот раз я сделала то же из стыда. В руке тетушка держала свечу, озарявшую ее черное, морщинистое уже лицо, обрамленное белоснежными оборками чепца и воротом ночного одеяния. Белее ткани казались ее зубы и белки глаз. Другого, быть может, это зрелище могло бы напугать, но только не меня.

«Феня», – тихо позвала тетушка.

Я продолжила прикидываться спящей. Тихо было в покоях, только слышалось, где посапываньем, где храпом, как спят по углам карлы, собаки да горничная девка.

«Спит, – тетушкино лицо приблизилось. – Дитя спит, а я во власти ребяческих страхов и ребяческих же нелепых идей. Верно с прилива желчи я такого насочиняла, стыдно и рассказать разумному человеку. – Тетушка начала бережно поправлять мое одеяло, но вдруг остановилась и глубоко, тяжко вздохнула. – Федосия, дочь моего сердца, неужто ты меня погубила?»

Глава XXI

Не смея дышать, слушала Параша рассказ игуменьи. Кое-что было ей темно, но кое-что, напротив, слишком ясно. Экой глупой девчонкой была давняя Фенюшка, на месте тетки Параша всыпала б ей по первое число!

Внимательно слушал и отец Модест.

– На чем я, бишь, остановилась? – княгиня замолчала ненадолго, а Параша с испугой подумала, что вот-вот нарушат их разговор – и без того слишком долго, почти час, ни ключница, ни стряпуха не прибежали до княгини. – Минул месяц, затем год, и жизнь наша, казалось, нисколь не переменилась к худшему. Дядя по-прежнему бывал в разъездах по корабельностроительным делам чаще, чем дома, а мы с тетушкой жили себе в свое удовольствие. Казалось, Настасья Петровна успокоилась. Стала и я забывать о неприятном происшествии, вот только не могла преодолеть смутного страха, когда случайно находила среди игрушек своих злощастный стеклянный шар с коньком. Надо сказать, к этому приобретению охладела я в тот же час, как увидела огорчение тетушки. Однако что-то препятствовало мне вовсе его выбросить. Скорей всего просто совесть, ибо каждый раз, как тяжелая стекляшка попадалась мне под руку, я на день-другой забывала о шалостях и капризах.

Одно лишь незначительное изменение произошло в нашей жизни: тетушка вовсе перестала петь чудные свои песни и рассказывать сказки. На две или три просьбы моих она с торопливым отвращением отвечала, будто и не припомнит вовсе, о чем речь. Вскоре я перестала и просить.

Незаметно миновали дни незабвенного детства. Вот уж мне сравнялось пятнадцать лет. Началися балы, которые тетушка по старинке называла ассамблеями. Завершение одного из таких торжеств запомнилось мне особо.

В мои годы девушки не старались непременно наряжаться в белое, справедливо полагая бальную залу не самым лучшим местом для того, чтобы похваляться невинностью. Потому в тот вечер было на мне прелестное шелковое платье цвета само, сплошь расшитое виноградными гирляндами. Украшения в виде выложенных хризолитовыми чешуйками виноградных листьев украшали и мою куафюру. Впрочем, сие пустое. Посетила я балу не с тетушкой, как обыкновенно, а с семейством подруги, поскольку Настасья Петровна с утра недомогала. Все же, когда ехала я домой спящими улицами, надежда, что она не легла еще почивать, а дожидается свою Фенюшку, не оставляла меня. Не терпелось мне раскрыть тетушке свое сердце, поведать о первых знаках сердечной приязни, коими обменялась я с молодым князем Финистовым. (Ни тени скрытности не было между мною и великодушной моей покровительницей, но я наивно полагала, что и другие все девы ладят так же со своими старшими родственниками!)

В спальне тетушки горел свет. Придерживая обеими руками юбки, я взбежала по лестнице и, не постучась от волнения, вошла.

Камин не был заставлен экраном, неприкрытое пламя полыхало в нем красно-багровыми языками. Тетушка сидела у огня, кутаясь в шаль, словно ее лихорадило. Она словно бы не услышала стука дверей. Я застыла на пороге: странен показался мне знакомый черный профиль на фоне огня. Это было злое, злое и решительно чужое лицо, лицо, овеянное чем-то неведомым, словно даже и не лицо человека. Она недвижимо смотрела на пламя и походила на черную статую.

«Тетя! Что ты делаешь теперь?» – воскликнула я единственно ради того, чтобы нарушить странные чары.

Не вдруг тетушка обернулась и взглянула на меня. Поначалу взгляд ее был диким и чужим, но по мере того, как она вглядывалась в мое лицо, делался родным и добрым. Так же менялись и ее черты, и вскоре я готова была поверить, что все примерещившееся мне было лишь игрой пламени.

«Пытаюсь разгадать одну загадку, Феня», – тихо ответила она.

«Загадку? Какую загадку, тетушка?»

«Что сильнее – древняя власть или живая душа?»

Так в тот вечер речь и не зашла о князе Финистове. Впрочем, в ту же неделю имя его прозвучало в нашем разговоре, и с тех пор звучало каждый день. Постепенно начались приготовления к свадьбе. Приглашены были издалека мои братья – старший, Лев, выслуживший чин капитан-лейтенанта, и младший, Федор, еще в чине корабельного секретаря. Вот уж они и прибыли, загорелые, пропахшие солеными ветрами, на диво пригожие в только что введенных в обиход мундирах белого цвета, с зелеными воротом и обшлагами. Вот уже и дядя распорядился о строительстве особняка, назначенного мне в приданое. Вот сделалися привычными ежедневные визиты моего Никитушки, вот определился день венчания.

Одно печалило меня среди щасливых хлопот: тетушка, казалось, радовалась не столько моему устройству, сколько предстоящему от нее отдалению. Или мне чудится такое, спрашивала себя я? Старость, а вить тетушке было далече за пять десятков, приходит со свитою приживалок: тут и Раздражительность, и Немощь, и Забывчивость… Да, особливо забывчивость убеждала меня в том, что тетушка старится.

Поутру, когда мы сидели с девками над приданной одеждою, тетушка собственными руками переменила пуговицы на шелковой домашней кофте с костяных на перламутровые. Когда она зашла вечером попрощаться со мною, платья еще были разбросаны по всей комнате.

«Кто это смекнул поставить на персиковую кофту перламутр, Феня? – неожиданно воскликнула она. – Получилось куда живее!»

Никогда еще тетушка не забывалась так явственно. Я смешалась, не зная, что ответить. Превратно истолковав мое смущение, тетушка поцеловала меня, приговаривая, что я уж не ребенок, а невеста и могу о своих же вещах не спрашиваться у ней по таким пустякам.

Печальное, но понятное обстоятельство! Увы, оно недолго оставалось понятным. Через неделю речь снова зашла о злополучной кофте.

«Давай-ко, Фенюшка, те костяные пуговки, что я, помнишь, спорола с персиковой кофты, приспособим на беличью накидку», – предложила тетушка как ни в чем не бывало.

Это был первый случай. Но не меньше двух дюжин таких же случаев произошло прежде, чем я подметила странную закономерность. Утром и днем тетушка всегда помнила другие утра и дни, вечером же помнила другие вечера. Казалось, в ней сменялись два разных человека, каждый из которых обладал вполне хорошей памятью.

Но прошло еще изрядное количество дней, покуда два этих человека не начали потихоньку отличаться друг от друга. Отличие началось с моего же отношения: днем я по-прежнему радовалась обществу тетушки, но вечерами стала, к великому своему стыду, как будто ее побаиваться. Тетушка же, напротив, избегала меня днем, вечерами же всячески привечала. Все чаще вечерний взгляд ее стал казаться мне недобрым. Тяжелый, но вместе с тем исполненный странного довольства, он, словно приклеенный, следовал за мною, и посуда выскальзывала у меня из рук, а рукоделье путалось. Днем же, напротив, я исподволь наблюдала за тетушкою, а она словно боялась встретиться со мной глазами. Еще – вечерами казалась она щасливою, днем – нещасною.

Позабыв об этих тревогах, однажды стояла я за конюшнями, любуясь, как наш Фролка, преловкий малый, пытается объездить под дамское седло двухлетнюю чистокровку, присланную мне от жениха. Кобылка упрямилась и все норовила сбросить наездника.

«Не привыкла вишь, капризничает! – кричал парень, а мне было в смех смотреть, как мужские ножищи в грубых сапогах свешиваются по-женски с нарядного сафьянового седельца. – Ничо, боярышня, обучу, как Бог свят, обучу!»

Тетушка, верно шествовавшая в поварню, остановилась рядом со мною. Некоторое время мы обе молча наблюдали, как выказывал Фролка свое уменье.

«Обучит он мне кобылку до свадьбы, право, обучит, тетушка!» – не удержавшись, я захлопала в ладоши.

«А думалось ли тебе когда-нибудь, Феня, что природе благородного этого животного глубоко чуждо то, к чему мы принуждаем его беспощадной своей властью? – тихо спросила тетушка. – Представь лишь, что ты должна носить кого-то на плечах своих, да идти туда, куда хочет он? Да еще этот злодей станет колотить тебя в грудь пятками, чтоб тебе бежалось быстрее?»

Я хотела засмеяться, но тетушка казалась взволнованною.

«Лошадь неразумная тварь, тетушка! Кто может овладеть волею человека?»

«Люди сами только и делают, что овладевают волею друг дружки, дитя! – горько возразила тетушка. – Но в своей гордыне они не ведают, что есть силы, для коих овладеть ими самими не труднее, чем сесть на лошадь».

Безобидные эти слова прозвучали так жутко, что мне сделалось не по себе.

Долгими годами представляются юной девице месяцы перед свадьбою. Взрослая жизнь, напротив, несется вскачь, годы пролетают, как месяцы. Вот родился уже мой первенец, вот второй сын умер во младенчестве, вот скончался дядюшка, вот родилась меньшая моя дочь. Родилась и Лиза, мать нашей Елены, у брата Федора, что успел жениться и поселился в Санкт-Петербурхе. Во второй раз оставила я тревожиться за тетушку. Тем проще оказалось забыть о двух разных в ней человеках, что видались мы теперь, обмениваясь лишь дневными визитами.

Случилось так, что Никита свел знакомство с богатым голландцем по имени Вельдемаар, поселившимся в городе ради торговых дел. Этого Вельдемаара муж мой изрядно расхваливал, как человека просвещенного и обаятельного. Любопытство стало донимать меня к тому времени, как в особняке голландца назначен был парадный ужин. Считая нас, к особняку его на Аглицкой набережной съехалося двенадцать пар. Странно, что сам Вельдемаар не произвел на меня особого впечатления, и ныне я даже с трудом вспоминаю черты его лица. Любезный хозяин провел гостей по своему новостроенному жилищу. Дом поражал великолепием, быть может чрезмерным для торгового человека. Так, имелась, к примеру, кордегардия, где коротала время его личная стража в особых нарядах. На диво устроена была хозяйская спальня, вся выложенная бело-синими изразцами с затейливыми картинками. Плитки эти, предназначенные, чтобы в стенах не заводились клопы, были в ту пору последним словом моды.

За обедом играл оркестр, и прислуживали не только лакеи, но и служанки в восточных одеяниях, обносившие гостей привозными фруктами, свежими, будто их сорвали менее часа назад. Служанками распоряжался высокий немолодой арап в белом камзоле и алых шароварах. На голове его был шелковый белый тюрбан, украшенный большим рубином. Сперва я залюбовалась на камень, затем взгляд мой скользнул по тяжелым чертам черного лица… Сердце мое заледенело, и детский позабытый ужас объял мои члены. Я узнала его! Хуже того, столкнувшись с моим оцепеневшим взглядом, арап прищурил глаза и скорчил забавную, глумливую гримасу. Он также узнал меня и торжествовал надо мною.

Словно в полусне, досидела я до конца празднества. Внутренний голос говорил мне, что я немедля должна предупредить тетушку. Не откладывая до утра, ибо утром может быть поздно. Не помню, как воротились мы домой, как заснул наконец муж. Как могла я объяснить кому-либо в доме необходимость за полночь покинуть его? Повинуясь лишь своей тревоге, я решилась обойтись без объяснений. Мне предстояло идти по ночным улицам одной. Я приподняла подол домашней юбки и заколола его булавками, обулась в самые грубые башмаки и накинула мужнин плащ. Косы я спрятала под его же треуголку. Пожалуй, под покровом ночи (стоял темный октябрь) я могла, безопасности ради, сойти за мужчину.

Что было страшнее в ту ночь – одинокий путь по мрачному городу или страх, что вел меня?

Заспанный привратник не сразу понял, что в дверь колотит не шалый гуляка, а княгиня Финистова, племянница хозяйки. Две девки метнулись заступить мне дорогу с мольбами, что тетушка давно уж запирается на ночь одна и страшными карами грозит за нарушение ее покоя.

Но испуганные девки отстали от меня еще на лестнице, не смея подступаться к теткиным дверям. Двери вправду оказались на запоре. Никто не отзывался и не желал отворить. Ничто не могло остановить меня! Еще в годы безмятежного детства привычно мне было с помощью шпильки преодолевать сей запор, дабы наворовать засахаренного ревеню, который тетушка отчего-то почитала вредным для детского желудка.

Не сразу признала я тетушку в женщине, сидевшей прямо на ковре посреди комнаты, странно подогнув под себя босые ноги. Единственным одеянием ее была хламида из простой ткани, закрывавшая как тело, так и волосы. Перед нею на ковре стояли три мисочки из темной глины – пустые. На них и был устремлен ее взгляд.

«Тетушка! Тетушка, Настасья Петровна! Посмотрите на меня!» – закричала я в страхе.

Женщина не сразу подняла на меня глаза – дикие и чужие.

«Белая девушка… – с трудом ворочая языком, отозвалась наконец она. – Когда-то я знала твой язык… Я понимаю тебя. Что тебе нужно, белая девушка? Ты вить не племени Хомутабала, ты не подаришь мне ни ярких бус, ни красивых тканей. И ты не властна над моей кровью, белая девушка. Лучше тебе уйти, покуда змеи не съели тебя, ха-ха-ха!»

«Тетя, милая тетя!» – я зарыдала.

«Дух ветра ленится иногда надувать большое полотно. Люди арада прикованы к веслам длинной, длинной лодки… Если я отдам тебя Хомутабалу, он, быть может, отпустит моих сыновей потанцевать на воле…»

Нет, это не было помрачение рассудка. Разума моего не хватало, чтобы объять происходящее, и я обратилась к сердцу.

В руке моей еще была зажата шпилька.

«Тетушка, – жалобно сказала я, – я наелась без спросу сухих плодов в сахаре, и у меня болит живот, очень, очень болит. Тетя!»

Лицо чужой женщины вдруг странно напряглось, словно его давили незримые веревки. Еще мгновение – и веревки лопнули: любимая тетя смотрела на меня с тревогой.

«Феня… Не плачь, Феня, сейчас я дам тебе лекарство!» – еле слышно прошептала она.

«Тетушка!» – я бросилась обнимать ее, и мы обе заплакали.

«Я видала сегодня того арапа, тетя, кто он? Чем он грозит тебе и как отвратить беду, научи!»

«Арап? Пустое, Фенюшка, это всего лишь слуга, такой же, как я. Хомутабал уж прибыл? Ты видала его хозяина?»

«Его хозяин – господин Вельдемаар, тетя, самый обыкновенный человек, я даже не запомнила его лица!»

«Да, он умеет отвести глаза… – тетушка поднялась и в задумчивости прошлась по комнате. Теперь это была прежняя горделивая дама, даже убогое одеяние не портило ее. – Сам Бог привел тебя сегодня, Феня. Быть может, ты сумеешь помочь мне. Во всяком случае, одной мне не управиться. Когда при свете дня я делаюсь сама собой, покуда делаюсь, ибо борение дня и ночи не может длиться вечно, знала бы ты, какие горестные желания терзают меня! Жить дальше – рано или поздно покориться Хомутабалу, сделаться орудием в его руках. Оборвать жизнь – все одно сплясать под его дудку. Только христианская вера, в которой я воспитана, и поддерживает меня. Убиться самой – порвать с моей верой, для которой нету худшего греха. Всякий грех прощается, кроме этого, ты знаешь».

«Тетя! Киньте эти страшные мысли! Неужто нету иного выхода, такое противно разуму!»

«Завтра ты узнаешь, каков другой выход, Феня. Давненько я хотела подарить тебе одну вещь… Я берегу ее с младенчества, как память о незнаемой отчизне».

Тетушка вынула из самого дальнего ящика секретера что-то, обернутое в желтый шелк, помедлила мгновение и осторожно, словно живого младенца, распеленала сверток.

«Вот возьми, но лучше не носи».

В жизни не видала я более странного украшения! Это было нечто наподобие колье: овальной формы черный камень, удерживаемый двумя змеями, отлитыми из настоящего оришалка, что я, впрочем, узнала много потом. Металл от времени совсем потемнел.

«К чему мне дары, тетушка? Как могу я помочь, единственно это для меня важно!»

«Завтра, Феня, узнаешь завтра. Сейчас я что-то устала, да и сердце мое болит. Налей мне настойки боярышника, она на верхней полке шкапчика, в китайском флаконе».

Я вынула флакончик с прорисованными изнутри забавными человечками в ярких одеждах и накапала в рюмку, сколько тетушка велела.

«У меня руки дрожат, поднеси мне рюмку к губам!»

Едва я напоила тетушку лекарством, она заторопилась прощаться со мной.

«Ступай с Богом, дитя. Больше не бегай по ночам от мужа, а коли Никитушка теперь спохватится, так скажи, я-де занемогла и посылала за тобою. Скажи, пусть тебя отвезет Силантий. Ну, чего же ты медлишь, я утомилась! Ступай…»

В дверях я оборотилась.

«Послушай, Феня, – со страстной убежденностью проговорила вдруг тетушка, и глаза ее заблистали. – Если тебе… когда-нибудь… станет тяжело на душе, не крушись, а вспомни одно: ЖИВАЯ ДУША СИЛЬНЕЕ ДРЕВНЕЙ ВЛАСТИ!»

Глава XXII

– Нужды нет объяснять, что узнала я на следующий день, – княгиня печально усмехнулась.

– Во флаконе был яд? – мягко спросил отец Модест.

– Думаю, тетушка умерла прежде, чем я доехала до дому в ее экипаже. Медики списали все на удар. Насильственной смерти никто даже не заподозрил. На мне, отче, грех тайного человекоубийства.

– Невольного убийства, убийства безнамеренного.

– Долги надобно возвращать. Невольным был мой проступок перед тетушкой, невольным пришло и воздаяние. Жить и противиться ужасной власти она не могла, но выбрала умереть христианкою.

– Рискованной способ избежать самоубиения, весьма рискованной с точки зрения канонов, – отец Модест слегка нахмурился. – Впрочем, лазейка все же есть. Вынести себе смертный приговор, как существу, опасному для христианского мира… Назначить палача… А выпить яд из чужих рук – что же, и осужденный подымается на эшафот своими ногами. Рискованно, но… Во всяком случае, я решился бы за нее молиться, даже ведая всю правду.

– Пусть убийцею я и оказалась невольно, – продолжила княгиня, – однако грех, пусть многажды меньший, нежели самоубиение, лег на мою душу. Десять долгих лет провела я в свете, прежде чем смогла, не повредив моим малолетним детям, принять постриг. Я ни о чем не крушусь и думаю, что тетушка была права, прибегнув к моей помощи таким ужасным образом, однако лишь здесь я обрела покой. Только сдается мне, отец мой, зряшно я пред тобою распинаюсь. Ты вить, поди, мою жизнь знаешь, коли пожаловал сам ведаешь от кого.

– Быть может, святая мать, мне и ведомо что-то, – улыбнулся отец Модест. – Но что бумажные сведенья в сравненьи с живой повестью человеческой души?

– Так все же, отец, за каким делом ты прибыл? – веско спросила княгиня.

– За самым пустяшным, право слово, за самым пустяшным. Крестница Ваша Елизавета Федоровна, да и супруг ее милейшие люди, но…

– Не стоит договаривать. Они из тех, кого мы зовем обыкновенно взрослыми детьми… Жизнь представляется для них такою, какой предстает взору. Они щасливо не ведают прикосновения простегивающих бытие незримых нитей. И лучше жить так, чем впасть в ересь окаянных каменщиков. Так что мне надобно уладить с моей роднею?

– Нелли должна съездить со мною на довольно дальнее богомолье. Лучше бы вообще без их ведома, но во всяком случае необходим надлежащий предлог.

Недоуменный взгляд игуменьи остановился на Параше.

– Какой же прок Воинству от девчонки-недоростка? Впрочем, как знать… – княгиня задумалась. – Коли дитя может принести беду, то может и отвести ее.

– Вы правы, святая мать.

Игуменья продолжала глядеть на Парашу, словно видела девочку впервые. Это было не слишком приятно.

– Неужто она из наших?

– В ином случае стали б Вы при ней рассказывать?

Княгиня добродушно рассмеялась.

– И то верно, мне с первого взгляду подумалось, что сие дитя вовсе не то, чем хочет казаться. Да, отец мой, задал ты мне задачу.

– Уж одолжите справиться, святая мать. Есть надобность.

– Да надолго ли? – княгиня задумалась.

– Один Бог ведает. Может статься – до Рождества, может, и доле.

Минула неделя, ничем не отличная от прочих, разве только присутствием отца Модеста. Впрочем, его вовсе не было видно – большую часть дней священник проводил в монастырской вифлиофике.

– Слышь, барышня, вот уж новость так новость! – вбежала в Парашину келью Надёжа на осьмой день, через час после обеденной трапезы.

– А что случилось-то, Надёженька?

– Мать-игуменья-то собралась в скит, что на Синь-озере! Ох, там, сказывают, лепые места. В скиту всего семь черниц живет, по числу дней на неделе. Воскресная черница – игуменья.

– Как это – воскресная? – не поняла Параша.

– Ну, это не устав, так, обычай, – Надёжа опустила рыжие ресницы. – Вроде как воскресенье главное над всеми днями, так и седьмая игуменья над шестью черницами. А устав, устав там строгий. Только что своим трудом живут, все доброхотное даяние бедным раздают. Да и много ли его, даяния-то? Место глухое, от больших дорог далеко. Сосны высоченные, корабельные, между белого камня растут, что вокруг озера огромными глыбами. А вода в озере голубая, чистая, с небом сливается на окоёме. Ну да что я тебе рассказываю, – Надёжа вздохнула. – Сама увидишь.

– Я увижу? – Параша изрядно изумилась.

– Так мать-игуменья тебя с собой берет, уж и батюшке с матушкой твоим отписала. Согласились, еще бы не согласиться, края-то какие там… – Надёжа вздохнула еще горше.

– Не горюй, может, и тебе там побывать суждено, может, даже и жить.

– Одному Богу ведомо, может, в Святую Землю попаду, а может, ни разочка из этих стен не выйду. А с тобой прощаться завтра будем, до Рождества прогостите в скиту, а там небось домой сразу отправишься.

Параше сделалось уже ясным, что княгиня решилась, сама того не ведая, повторить старый фокус Нелли. Также ясным было и то, что красотами Синь-озера, о коих так опечалилась Надёжа, Параше едва ли суждено в скором времени полюбоваться.

А девочка-сирота вправду опечалилась – тем ли, что не едет вместе с княгинею, разлукою ли с Парашей.

Параша огляделась по сторонам: нехорошо, конечно, раздариваться Неллиными вещами, но Нелли бы ее одобрила. Вот то, что нужно. Параша вынула из бюварчика грифель длиною в ладонь, преловко загнанный в позолоченное грушевое дерево.

– Ты вить рисуешь, – Параша, смутясь, протянула маленькой послушнице грифель. – Смотри, как этим ладно рисовать, пальцы не пачкает. А когда грифель изотрется, надо просто дерево ножичком обточить, вроде как колышек острят.

– Да ты чего, такое добро раздаривать! – Надёжа начала испуганно отмахиваться обеими руками от грифеля, словно он был сердитой осою.

– Сама же сказала. Я обратно сразу в Сабурово вернусь, – настаивала Параша. – Возьми на память, будешь обо мне вспоминать.

Огорченное лицо Надёжи разом сделалось спокойным и совсем взрослым.

– Прости, касатка, вспоминать я о тебе не стану.

– Разве я тебя обижала? – оторопела Параша.

– Господь с тобой, нет. Только незачем монастырским подарки на память дарить. С глаз долой, из сердца вон, касатка. Хоть и очень я тебя полюбила, а забуду, чуть за ворота выедешь. Кто завтра здесь будет жить, того и любить стану.

– Да что ж за грех такой, помнить о добрых людях?! – опять, в который раз, Параша не понимала, а потому сердилась.

– Ты мирская, не гневайся, обиды тебе нет. Просто из мира этого не понять. Мы здесь живем да Бога любим, говорила ж я тебе с самого начала, людские приязни тут мешают. Умираем мы для людей.

– Разве Бог людей любить не велел? – Параше хотелось спорить.

– Велел, голубка. Хороших, плохих, родных и чужих, одинаково. Кого видишь, с тем по любви поступать, а помнить только о Боге. Единственная память, что монахине положена, молитва. В поминаньи моем не сомневайся.

– Надёженька, разве так можно жить? – Параше сделалось как-то не по себе. Веснушчатая же, как яичко ржанки, девочка в нищенском сизом ситце и вязаных чуньках, напротив, словно сделалась выше ростом, расхаживая по маленькой келье.

– В миру – никак нельзя. Начнешь в миру всех одинаково любить, только запутаешься. Хуже того, начнешь в миру всех равно любить, сам не заметишь, что злодеям от этого лучше будет, чем неповинным. Уж ты мне поверь, бывало такое. Для того, касатка, и монастыри стоят, чтобы слабая душа настоящей любовью любить умела.

– Что за любовь – настоящая?

– Любовь без страстей. Чтоб в каждом ребенке тебе виделось дитя, в каждой женщине сестра, в каждом мужчине брат, в каждой старухе мать, в каждом старике отец. А для этого – один запрет: слово «мое». Только скажи «моя сестра» – и все другие тебе уж не сестры. А в миру только калики перехожие своего не имут.

– Я бы не смогла эдак, – тихонько произнесла Параша.

– Тебе и не надо, – улыбнулась Надёжа, – каждому свое есть место на Божьем свете. Лишь бы порядок стоял, а порядок таков: с одной стороны мирских людей солдаты защищают, от врагов чужеземных, с другой – монахи, от бесовской рати. Худо, когда порядок нарушен.

– Разве такое бывает?

– Бывает, – Надёжа старательно перекрестилась. – Есть страны, что без монастырей.

– Языческие-поганые?

– Хуже, голубка. Христианские. В стране Ангрии, хоть взять, был злой царь, что всех монахов из монастырей выгнал, а сами монастыри роздал слугам своим как дачу. Давно это было, а так и живут с той поры.

– Разве царь может быть злой? Он вить народу своему отец.

– Когда отец, а когда и подмётыш, – Надёжа вдруг вздрогнула и поднесла ладонь к губам.

– Небось у нас такого не может сделаться, народ честной не допустит.

– Не моего то ума дело, голубка, – Надёже явственно наскучило вдруг говорить. – Пойду я, пожалуй, да и тебе надобно собираться-укладываться.

– Ты меня, может, и забудешь, а я тебя запомню, – Параша вновь протянула девочке грифелек. – Возьми не на память, а чтобы поминанье записывать. Да запиши Елену Сабурову.

– Богу только имя нужно, – Надёжа, просияв, ухватила карандаш, а затем обняла Парашу и, по-монастырски, поцеловала в плечо. В следующее мгновение ее серый платок промелькнул уже под узким оконцем кельи.

Параша свесилась с подоконника вниз: обманчиво теплая осень позолотила уже кое-где купы розовых кустов, словно колокола собора отразились в зеленой листве. В дорогу, пора в дорогу. Где-то сейчас Нелли, в Петербурхе ли уже?

Глава XXIII

Наступило Воздвиженье, и Нелли с Катей, опасаясь змей, что ползут в этот день отовсюду к своим особым лазам, уводящим на зимний сон, старались объезжать лес подальше.

– Слышь, сегодня и ночевать лучше в деревне где, – окликнула подругу Катя, силясь обогнать.

– Если найдем ее до темноты, деревню-то! – Нелли засмеялась и послала Нарда вперед. Побуждаемый к соревнованию, рванулся и Рох.

– Найдем!!

Есть ли, подумала Нелли, большее щастье на свете, чем скакать вёдрым осенним днем вперегонки по открытой дороге, вольно раскинувшейся меж полей. Вот гудит утоптанная земля, столкнувшись с тяжелой, как гора, тушей, а копыта уже оторвались от нее в долгом, долгом полете… Ах, люди-кентавры, верно в самом деле вы были, коли я слышу сейчас игру каждой мышцы, что переливается под этой лощеной шерстью, коли меня перехлестывает ликующее стремление к победе, переполняющее грудь благородного животного… Шенкеля мои сильны, и не различаю я теперь, где кончается лошадиная плоть, а где начинается моя…

– Змеи-то боятся лошадиного духу! – крикнула она на скаку, оборачивая к Кате налитое румянцем лицо.

– Так то нормальные змеи, – отозвалась Катя. – А сегодняшние, сдвиженские, вообще, сказывают, о семи головах…

– Переводи на рысь, деревня! Задавим кого, не дай Бог!

Дорога побежала медленнее. Соломенных бурых крыш было мене дюжины под старыми ивами, доступные руке ветви которых явно пошли на косые плетни между избенками. Голосов не слышалось, только квохтали куры и блеяли козы.

Катя наклонилась в седле и постучала в косой ставень рукоятью кнута.

– Кого нелегкая несет? – Что-то застучало, и из черного проема окошка высунулась местная баба-Яга, как, во всяком случае, показалось Нелли. Быть может, это была всего лишь очень дряхлая и сердитая старуха с длинным костистым носом.

– Накормишь проезжих людей, старая? – Катя тряхнула кошелем.

Окно опустело, зато через некоторое время, изрядно долгое, стукнула подвешенная на кожаных петлях дверь. Старуха, обутая в огромные зимние валенки, и впрямь опиралась на клюку.

– А не лихие будете? – Яга недоверчиво глянула на всадников из-под руки.

– Тьфу, глупая, – рассердилась Катя, – не видишь, что ли, барина?

– Глаза не видят, не я, – шамкнула яга. – Нешто у меня барская еда найдется?

– Хлеба да печеных яиц, больше ничего и не надо.

– Куры другую неделю не несутся, а хлебушек только пушной.

– В начале-то осени пушной хлеб? Это она от злости, – оборотилась к Нелли Катя. – Еще кто, кроме тебя, есть в деревне?

– Кому ж быть, хлеб доубрать надо, время к молотьбе.

– Старая, не вводи в гнев, не видишь, нам поесть да заночевать надо. У кого в избе просторнее?

– Да кто ж у нас ночует, все в город едут.

– Какой такой город?

– Известно, Велецк.

– Велецк вроде дальше должен быть, – удивилась Нелли. – Хорошо б, конечно, Платошка, до города добраться. Тут ночь коротать радости мало. Старуха, как до Велецка прямей проехать?

– Да вон, по дороге, что через Старую Тягу, – старуха мотнула головой за огород.

– Поскакали, Платон! – Нелли ударила каблуками.

Деревушка-невеличка мигом затерялась позади. Небо сияло прохладной лазурью, и осенняя паутина поблескивала по межам.

– Ни разу еще такое место гадкое не видали, – хмыкнула Катя. – Ведь было у этой карги, все небось было.

– А, ну ее к лешему, – Нелли поправила на скаку треуголку. – Третий час пополудни. Ну правду доскачем засветло? Знаешь ведь, я кашляю в черных избах ночевать.

– А еще чишешь и сморкаешься. Всю ночь.

– Ну тебя совсем, – Нелли помчалась вперед.

Местность между тем изменилась. Леса не приблизились, но по обеим сторонам дороги то там, то здесь замелькали болотца. Одно, другое, пятое… Вот уж черная стена камышей стала сплошной, а дорога под копытами сменилась полусгнившей гатью.

– Ну, заехали… Увязнем, не дай Бог. – Катя пустила шагом.

– Слушай, Катька, где-то я слышала об этом селе… Старая Тяга… Название больно смешное, охотничье. Старая Тяга под Велецком…

– Да какая нам разница? Я другое вот вижу. Чем ближе к городу, тем дорога лучше бывает… А эту гать поди сто лет не подновляли. Не заплутали мы часом?

– Так не сворачивали же никуда, – Нелли потянулась с седла и сорвала бархатную черно-коричневую лохматку. Камышина показалась щеке прохладной и мягкой, хоть мушки вырезывай.

– Помню, что не сворачивали, – Катя, продолжая хмурить темные брови, приподнялась на стременах. – Не пойму, то ли село, то ли нет… Вроде как колокольня.

– Ну и пора бы! – Жалея бросить лохматку, Нелли украсила ею переднюю луку.

– Да чудная какая-то… Вроде как палки на ней.

Не минуло и четверти часа, как палки, увиденные Катей на колокольне, оказались раздвоенным стволом березки, вскарабкавшейся на самую звонницу. Гать между тем не только не закончилась, но сделалась подозрительно подвижной. Черные срубы первых изб переливались изумрудным мхом.

– В таком болоте только водяному жить! – фыркнула Нелли.

– А живет ли здесь кто? – Катя оставалась серьезной. – Дело-то к вечеру, а печи не топят. Да и живности не видно. Плохое место, не везет нам сегодня. Едем-ко дальше!

– Давай хоть ноги разомнем, силы нет, – Нелли спешилась.

– Ну нашла где отдыхать, – Катя неохотно последовала ее примеру.

Гать закончилась. Дорога, шедшая через село, изрядно заросла травой. Нетоптаная трава подступала к избам.

– Барин, а барин, ты мне гостинчика от лисички не принес?

Звонкий голос прозвучал так громко, что Нелли вздрогнула от неожиданности. Перед ними стояло выскочившее из-за завалившегося плетня странное существо, сперва показавшееся огромным ежом, вставшим на задние лапы. Взаправду же это был горбатенький мальчик лет десяти, с остреньким личиком, полускрытым гривою лохматых волос. Одет мальчик был в лохматую же овчину на голое тело, доходившую едва до коленок тощих грязных ножек.

– Тьфу, напугал, – Катя рискнула приблизиться к странному созданию. – Откуда ты взялся такой?

– Я Псойка. А ты отвяжись, пусть-ко мне барин гостинчика от лисички даст.

Катя обернулась с намереньем цыкнуть, но не успела: Нелли уже протягивала мальчишке полушку.

– Блестит, – проворно ухватив монетку, залюбовался горбунок. – Только это не от лисички, не так-то я прост. Откуда у ней в лесу денежка?

– Не нравится, давай назад, – Катя еще сердилась.

– Отвяжись, не ты одаривал, – полушка исчезла за щекой. – В город пойду, пирога куплю, белого, медового с маком.

– Город далеко?

– Пешочком два денечка.

– Эх ты, заплутали, – Катя сердито хлопнула кулаком по плетню. – Никто не живет здесь, что ли? Что это за село?

– Я живу. Больше, правда, никого. А село-то будет Старая Тяга.

– Все верно, – растерялась Нелли, – только та карга говорила, что до города отсюда засветло доедем.

– Налгала из вредности. Вот ведьма-то! Теперь хочешь не хочешь здесь ночуй. Слушай, чучелко огородное, – Катя оборотилась к горбунку, – в каком хоть доме тут заночевать лучше?

– А какой хочешь выбирай, все пустые.

– А отчего село-то опустело? – Занозою сидело в памяти название села, и Нелли никак не могла ее вытащить.

– Долгая сказка.

– Расскажи, я тебе еще денежку дам.

– Коли тебе слушать охота, так оставайся, – Катя приняла у Нелли повод. – Я лошадей покуда расседлаю да погляжу, где лучше спать.

– Ладно, ступай, – Нелли уселась на ближайшую завалинку и поманила горбунка пальцем. – Не бойся, мальчик, я тебя не обижу. Расскажи мне, давно ли село пустое и отчего.

– Давно, ух, как давно. – Псойка остановился в двух шагах от Нелли и начал переминаться на тонких босых ножках. – Дед мой с меня был, вот как! Только не думай, он горбачом-то не был, и отец не был, это меня с печки уронили малого.

– Да я не думаю, – терпеливо ответила Нелли. – Ты про село рассказывай.

– Я и рассказываю про село-то. Барин важный был тогда, не то, что нынешний. Мужики в Старой Тяге ничего жили, только разве земля трудно родила, воды здесь мало.

– ВОДЫ мало?!

– В том-то и дело, красавчик ты мой. Маялись людишки, но ничего, жали-сеяли. Тут барин и скажи, я, мол, не какой-нибудь, а мудреный благодетель. Уехал в сам Петербурх, да привез басурмана с обритой бородой. В тех, говорит, басурманских краях людишки горазды канавы копать, чтоб вода куда надобно шла.

– Каналы! – Нелли рассмеялась.

– Я и говорю, канавы, – обиделся Псойка. – Ходил басурман, ходил, щеки надувал, все ручейки обошел, потом велел мужиков звать землю рыть. От каждого ручья по канаве отвел, а от каждой канавы еще по три. Сперва жили мужики да радовались, больно хорошо всходило. На четвертый год снега много лежало, весна мокрая выдалась. Залило поля кое-где, но все ж жить можно. Потом осень была хмурая. Каждый год стало больше заливать, покуда все не заболотило. Уж и обратно засыпать пытались канавы-то, да куда. Пришлось расселять Старую-то Тягу, часть народу в Рысихе обстроилась, часть в Незнайке. До меня тут много лет никто не жил, сам-то я из Рысихи. Мачеха со двора согнала, известно, какой из меня работник. Побираюсь по убогости. Дед жив был, сказывал, раньше уроду было житье! В каждом барском дому держали нашего брата, господ веселить. Сладким куском сыты были. А теперь не держат, наскучили, что ли, уроды-то? Выросту, пойду, может, с нищими бродяжить, а маленькому плохо, всяк бьет, кто хочет.

– Уж и не знаю, где раскладываться, – крикнула из ближних ворот Катя. – Мокрицы в домах и лягушки!

– Так шли бы в дом священника, он на взгорочке, – важно отозвался Псойка. – Там даже печь-то белая.

Дом священника! Нелли рывком вскочила на ноги. Вот так штука, в этом болоте, оказывается, и родился отец Модест!

– А священник давно в селе не живет?

– Экой ты непонятливый. Народ расселился, кому в церкву ходить? Дед, правда, сказывал, священник тут еще доживал, жалко храм-от было бросать, служил один. Так тому уж лет будет четыре раза по десять.

– А дети…. дети у того священника родились здесь? – запинаясь, выговорила Нелли. – Сын… у него родился?

– Эк хватил! Да в Старой Тяге никто не рождался раз пять по десять. Денежку-то дай, раз от лисички гостинца не привез.

Нелли не глядя протянула мальчишке алтын.

– Ух ты, вот так денежка! Я за такую денежку дров наношу, печку натоплю, выспитесь, как у Христа за пазухой.

– Где ж ты дрова берешь, одни болота кругом.

– Где-где, на бороде! – отозвался Псойка, отскочив в сторонку. – Небось не дурей тебя, дома доламываю, которые уже обвалились.

Неугомонный горбунок стреканул куда-то промеж плетнями. К Нелли меж тем торопливо, помахивая издали рукой, шла Катя.

– Правду карла болтал, дом получше других, хотя тоже грязищей зарос. Спать все одно на потниках, уж я их в избу заволокла.

– Слушай, ведь отец-то Модест врал!

– Ты о чем?

– Я помню, наверное помню, он говорил, что здесь родился! Старая Тяга под Велецком.

– Ну и что с того? Может, похвалиться хотел…

– Похвалиться?! – от возмущения Нелли въехала носком сапога в зацветшую лужу. – ЧЕМ тут похваляться, скажи на милость?

– Под ноги гляди! – Катя взбежала по шаткому крылечку и придержала дверь для Нелли. – Почем я знаю, зачем попу врать?

– Все врут зачем-то, – оглядывая сизое в опускающихся сумерках помещение с тремя пустыми окошками, отозвалась Нелли. – Коли бы он сказал, родился, мол, в Москве либо Петербурхе, а выяснилось, что здесь, все бы ясно. Постыдился такой мурьи, прихвастнул. А наоборот врать для чего, а, Катька?

– Вроде как незачем, – Катя защелкала кремнем над трутом.

Нелли все оглядывала дом, разделенный на две горницы. Белая печь была единственной его гордостью. Ну, еще что-то вроде хозяйской кровати за перегородкою, а лавки да стол – самые избяные, топорной, не рубаночной работы. Провалившийся пол дощатый, не земляной. Да, по всему здесь жил священник. Но никак не мог оказаться сыном этого сельского батюшки отец Модест с его гессенскими сапогами, мягкими манерами, фехтовальной осанкой! Даже если предположить, что стояли здесь четверть века назад шкапы книг, увезенные затем в жилое место. Нелли казалось, что она догадалась бы о неправде, даже не услышь сейчас, что никакой священников сын здесь три десятка лет назад просто не рождался. Чего гадать, могло ли это быть, этого не было, да и все.

– Катька, ЗАЧЕМ, когда НЕЗАЧЕМ?

Катя не подняла глаз от прыгающих по серой тряпице искорок.

– Поп в Сабурове остался, когда мы его еще увидим? Чего зря голову ломать или других забот мало?

На крыльце загрохотало: в дверь шмыгнул Псойка с ворохом старых кольев и досок.

– Дровишек несу.

– Клади тогда, – Катя оживилась. – А скажи, малый, чего в соседней деревне нас старуха с дороги сбила?

– В Незнайке-то? – Псойка свалил вязанку у печи. – Да там все бабы злые, такая уж у них планида. Что молодые, что старые, что малявки малые.

– С какой радости? – Катя озадаченно заглянула в арчимак. – С голодным брюхом спать придется, вот беда-то. Думали ведь из-за той старухи в городе ночевать. Нет, вправду, чего она?

– Да сказывают, жила там много лет назад баба одна, – горбунок ловко разложил растопку. – Работящая баба да смирная, одно только плохо. Пятницу не чтила, вот как. И пряла по пятницам, и ткала, и белье на реку носила. Раз сидит она в пятницу дома да прядет. И вдруг слышит – кто-то ходит по сеням. Охолодела баба со страху, дверь-то на улицу на запоре была. А в избу дверь начинает потихоньку отворяться. Входит женщина, вся грязная да рваная, на голове репьи. Перекрестилась на образ и давай плакать. А потом той бабе говорит: «Ты, безумная баба, ризы мои запачкала. Зачем дня моего не знаешь?» Поняла тут баба, что перед ней сама Параскева Пятница, стала у ней прощения просить. А Пятница как вскрикнет: «Нету тебе моего прощения!» Хвать спицу, какой кудель к копылу крепят, да как начнет бабу по рукам тыкать. С той поры все бабы у них плохорукие, вечно разобьют-разольют, а деревня Незнайкой зовется.

– Ишь ты, – Катя пошевелила за неименьем кочерги палкою первые языки огня. – Знаю я, кому б такая история по нраву пришлась.

– Лишнего-то не болтай, – одернула Нелли: говорить о Параше не стоило, ведь они были мальчиками, а мальчики с девчонками дел не имеют.

– Да вы не кручиньтесь, ребяты, щас я в свои палаты да принесу репок желтеньких, молоденьких, как яблочки! – Псойка вскочил на ноги.

– Ай молодец! – обрадовалась Катя.

Нелли же оставалась сидеть на топорной лавке, уставясь на носок своего сапога, которым копала без того отставшую доску пола. Мысль, вспавшая ей в голову, никак не желала уходить:

«ГДЕ же тогда вправду родился отец Модест?»

Глава XXIV

Минула еще неделя, и дороги стояли, словно в багряном мареве рябиновых ягод.

– Ишь краснеет, к лютой зиме, – говорила Катя, оглядываясь по сторонам. Все чаще попадались деревья незнакомых пород, да и знакомые вели себя странно: некоторые казались приземистей и ниже противу обыкновенного, некоторые выше и тоньше.

– Зимой уж мы дома будем, что нам за беда, – усмехалась Нелли.

– Ой, не загадывай, Роман Кириллыч.

Теперь девочки вовсе не называли друг друга настоящими именами – слишком людной становилась местность. В иных местах по тракту приходилось не скакать, а пробираться между обозами, каретами и пешими ходоками.

– Понятное дело, до Свято-Петербурха рукой подать, – степенно отозвался крепкий старик с подводы, груженной колотыми кусками желтоватого зернистого камня, прослышав, как всадники жалуются друг другу, что быстрей было бы пешком. – Как кресты в небе зачервонят, так, считай, меньше дня пути. Не забудьте, люди молодые, лоб перекрестить только завидите, да молитву молвить.

Нелли верилось и не верилось, что великий город так близок, даже дыхание стеснялось от волнения. Сбиваясь, начинала она то и дело рассказывать Кате о флюгере со святым Георгием над маленьким дворцом Петра, о рукотворных гротах, Лабиринте с беседками да столбах с башнями, на каждой из коих выбита басня француза Ляфонтена с ее истолкованием, в дивном Летнем саду, что окружает сей дворец. Имелось в столице и специальное публичное здание, именуемое Кунсткамерой, где выставлялись для познавательного обозрения всяческие диковины, в том числе и престрашные. Эти описания почерпнуты были Нелли из альманахов, Орест же упоминал о трактире купца Поцелуева, прозванном просто Поцелуй, да о качелях с балаганами около Адмиралтейства. Но единой картины не складывалось в ее воображении из этих пузелей, а сердце в груди стучало быстрее лошадиных копыт.

– Экой интерес думать, зачем горе родить мышь, – отмахивалась Катя. – А на уродов в стклянках я нипочем глядеть не пойду. Ты б, соколик мой, лучше задумался, где нам жить в таком Вавилоне.

– Давно уж надумал. Орест квартировал на Петровской набережной, близ Большой Невки, в дому вдовы Петряевой. У ней и мы остановимся.

Надумано и впрямь было разумно, поскольку об этой хозяйке, как о женщине честной, что рачительно укладывала для отправки в отчий дом вещи молодого Сабурова, отзывался Фавушка.

Но кресты и шпили столицы заблестели в осенне-лазоревых небесах только в седьмом часу пополудни, и пришлось останавливаться в набитом битком и прегрязном постоялом дворе. Нелли никак не спалось на соломенном тюфяке из мешковины, тем паче что в помещении было душно и скакали блохи, которых Нелли боялась хотя и меньше, чем клопов, но изрядно. К тому ж и лучина, опадая в свое корытце, шипела так противно, что стоило смежить веки, как начинали сниться прегадкие змееныши. Проще сказать, Нелли не спалось от волнений.

В десятом часу утра людный тракт наконец подступил к полосатой будке, обозначавшей границу города, хотя обе стороны дороги выглядели решительно одинаково, что до нее, что после. Справа и слева теснились амбары, склады, открытые навесы, укрывающие товары от дождя, а промеж вместительных этих строений попадались деревенского виду домишки. Каждая пядь земли у этих скромных жилищ была занята капустными огородами и яблоневыми деревьями. Рабочие люди сновали с мешками и тележками, посадские же сбирали урожай. Нелли невольно подивилась тому, можно ли жить в этакой шумной тесноте.

Немало пришлось проехать прежде, чем склады окончательно уступили место деревянным домам, а деревянные дома – каменным, что ровными рядами пошли вдоль прямых мощеных дорог, словно проведенных линейкою. Но вот перекресток явил изумленным взглядам другую улицу, где дома стояли не вдоль дороги, а по обе стороны одетой в камень небольшой речки, по темным осенним водам коей скользили нарядные лодочки. Улица же перебегала над течением ее удобным мостом и продолжалась дальше, до следующего перекрестка, до следующей реки…

– Каналы! Это настоящие каналы, – выдохнула Нелли. – Катька, ни за что не поеду на квартиру, покуда все не посмотрим!

– Где тебе Катька, соображай, – отозвалась подруга, но не сердито: вид столицы заворожил и ее.

Над домами взлетели высокие башни, крытые красной черепицею. Высокие стены, соединившие их, больше всего походили на замок средневековых рыцарей, вроде тех, что Нелли видала в книжках. Единственным отличием было то, что замки на цветных картинках имели старинный вид, по кладке их взбирался плющ, черепица же имела коричневый цвет, а этот замок казался новехонек. Еще представлялось странным, зачем громоздится такое сооружение посреди города, когда место ему в чистом поле, за глубоким рвом, через который скачут по подъемному мосту тяжеловооруженные рыцари на першеронах.

– Литовский замок, молодой мой друг, Литовский замок, – прошамкал изящный старичок с пожелтевшим от табака носом.

– А какому литовцу он принадлежит, сударь?

– Зачем литовцу? – удивился старичок. – Полиция тут размещается, учреждение государственное.

Непонятно, впрочем, вокруг было куда как много непонятного, и так хотелось увидеть все сразу!

Шумная улица с роскошными палатами купца Горохова, что постепенно заменили ей настоящее название, вывела путников к величественному Адмиралтейству, близ которого, нарушая вид парадной роскоши, кипела огромная стройка: рабочие люди копошились в исполинском котловане, словно муравьи.

– Собор, слышь, будет, – ответил не по-деревенскому бойкий рыжий мальчишка. – Эх, темнота! Плащишко-то медведь в берлоге пошил?

– Я тебя щас, конопатый!

Катя потянулась поймать мальчишку за ухо, но тот пригрозил, отскочив, поднятым камнем.

– Да оставь его, еще в Роха попадет, – одернула Нелли.

– Только кинься в лошадь, из-под земли достану и прирежу! – крикнула с седла Катя.

Малый ретировался, предпочтя не связываться.

Необозримая сизо-бурая вода Невы, также запертая в рукотворные берега, непонятно в какую сторону и текла под исполинскими мостами: открытые ветры гоняли белые гребни в самых различных направлениях.

А на берегу, сверкая и блестя новеньким желто-красным металлом, застыл в стремительном движении огромный всадник, волею правящей Государыни прославляющий великого предшественника.

Девочки спешились и подошли поближе.

– Мне десять годов сравнялось, как его установили, папенька читал из газеты, – проговорила Нелли, не отводя глаз от воздетых в воздух тяжелых копыт. – А Гром Камень под него еще раньше привезли.

– Думаю, скачет он по ночам улицами да народишко давит, – уверенно изрекла Катя. – Не может он быть вовсе не живой.

– Отчего по ночам? – насмешливо усмехнулась Нелли.

– Какое днем колдовство. При солнышке Божий мир живет, при луне прочий разный. Ты глянь, страшенный какой, как затопчет…

– Суеверие пустое.

– Ты приди ночью сюда, погляжу я на тебя. Беспременно такой болван должен людишек топтать.

– Ну тебя, – Нелли недоуменно огляделась по сторонам. – Вот мне чего в толк не взять, мы с тобой стоим смотрим, а больше никому до этой красоты дела нет.

Сущая правда! Две мещанки в пестрых платках, остановясь шагах в двадцати, оживленно разглядывали и мяли за жабры вынутую из базарной корзинки большую щуку, о коей, верно, и шел их негромкий разговор. Девочка Неллиных лет, в белой тальмочке, шла мимо: простенький букетик осенних цветов, какие Нелли побрезговала бы дома нарвать в комнаты, казалось, занимал все ее внимание. Девочка вертела его в руках и улыбалась. Вот так ну! С полдюжины таких же лохматых букетов стояло в ведерке у ног старухи, приютившейся у тротуара. Молодой пеший щеголь подошел к старухе, кинул монетку, принял у ней розово-лиловый пучок…

– За эти сорняки тут деньги платят! – Катя хлопнула ладонями по ляжкам.

Что и говорить, в тех городах, что уже довелось им миновать, покупать бросовые цветы за деньги было бы так же нелепо, как в деревне. С другой стороны, не видать ни травы, ни палисадов перед домами. Все замощено, застроено… Странный народ, к городским чудесам привыкли так, что внимания не обращают, с деревенской же безделицей носятся как с писаной торбою.

– Всяк не ценит, чего много имеет, – произнесла Нелли философически.

– Сейчас бы ломоть калача из печи да вздремнуть в тепле, – не в лад отозвалась Катя, согревая дыханием озябшие пальцы.

Неожиданно Нелли и сама почуяла, как подгибаются колени и гудит после бессонной ночи голова.

По щастью, до Петровской набережной оказалось близко. Вскоре Нелли стучала уже деревянною колотушкой в дверь опрятного синего домика в два этажа. На стук появилась мещанка средних лет, доброжелательного вида и приятной полноты, в темном платьи домотканой материи, с шелковым платком на голове и козьим на плечах.

– Здравствуй, добрая женщина, – сказала Нелли, – не ты ли будешь вдова Петряева? Мне говорили, у тебя можно стать на постой.

– Я Матрена Петряева, подрядчикова вдова, – ответила та с некоторым сомнением. – Вправду беру я жильцов, только не слишком ли ты молод, сударик мой, жительствовать одному? Ведомо ли батюшке с матушкою, где ты есть?

– Понятно, что ведомо, разве не видишь, что они человека отрядили со мною в путь? – Нелли обрела уверенность. – Точно я молод, да таковы уж мои обстоятельства. Звать меня Роман Кириллович, а человек мой Платошка.

– Ну так проходи в дом, – мещанка обернулась к Кате. – Оставь покуда лошадей у коновязи, малый, свою конюшню мне держать дорого. Потом отведешь их к косому Власию, я укажу дорогу. Далековато от дому, что говорить, ну да зато на взгорочке. Оно лучше от греха.

Почему на взгорочке лучше, оставалось решительно непонятным, но выяснять было лень. По выстланной полосатыми половиками лестнице приезжие поднялись за хозяйкою на второй этаж.

– В этих покоях французинка живет, что поет на театре, – охотно поясняла мещанка. – Ну да тебе до этого покуда горя мало. Рядом почтенный человек, помещик квартирует, из Твери по судебному делу. А вот эти покои как раз свободные.

Покои оказались комнаткой в одно окно, к которой примыкала темная передняя с лежанкою. В комнате же помещались только деревянная кровать, два табурета, умывальник да комод, а на беленых стенах проступали кое-где пятна плесени.

– Чего сыро-то так? – Нелли наморщила нос.

– Так откуда же быть суху? – хозяйка немного обиделась. – Почитай, на воде стоим.

– Ну, не в реке же, а на берегу все-таки.

– Да ты нездешний, – хозяйка откинула перину и принялась стелить простыни. – Наши-то все знают. Когда батюшка Петр Алексеич город строил, Нева-то в этом месте шире была. Не получалось, стало быть, каменну набережную по одной линии выровнять. Вот Государь и распорядился, чтоб кому здесь строиться, тот вбивал в воду сваи, да землю возил засыпать. Зато и дешево здесь было, свекор-покойник от своего отца слыхивал. Так-то, а ты баешь не в реке. В месяц я рублевик беру, если меньше – дороже станет.

– Я заплачу за месяц, а там видно будет. – Нелли подошла к окошку и раздернула белые занавески. Решительно величественное зрелище предстало перед нею в обрамлении скромной рамы! Нева несла, куда ни кинь взгляд, мутные воды свои, и дома на другой стороне казались ребяческими игрушками. Орест, братец милый, не в это ли окно ты глядел перед смертью, не в этой ли кровати спал тревожным сном?

С грохотом растворилась дверь: Катя, сгибаясь под тяжестью, втащила в комнату арчимаки.

– Жизни не достанет этот Содом объехать, – переведя дыхание, вымолвила она. – Люди сказывают, мы тут и десятой доли еще не видали.

– Значит, не жизнь нужна, а десять дней, – ответила Нелли, не отходя от окошка. – Хорошо, пусть будет одиннадцать.

– Мало, что ли?

Нет, и это было не мало. Если в любом из городов, что легли на пути девочек, каждый второй-третий житель тут же ответил бы на вопрос, где находится модный дом любого имярека, то Нелли полагала, что в Санкт-Петербурхе ответит седьмой или десятый человек. Теперь Нелли отнюдь не была в этом уверена. Итак, они в столице. Но сделался ли от этого доступнее ненавистный Венедиктов?

Глава XXV

– Мальчишки тут на улицах шустрые, – Нелли, легко шагая в непривычных башмаках вместо сапог, почти бежала по тротуару: решено было побродить в первый день пешком, да и смотреть город, чего, честно говоря, хотелось, так было удобнее. – Дадим денег такому сорванцу, в несколько часов все разузнает.

– Слишком шустрые. – Ветер с Невы едва не сорвал Катину треуголку, она еле успела удержать.

– Ну и что с того?

– Денежку с нас, вызнать, где Венедиктов проживает, денежку с Венедиктова, мол, про Вас, барин, двое приезжих незнамо зачем выспрашивают. Один у нас козырь, что не настороже окаянец.

– Одне мы, что ли, от кого ему добра не ждать? – Нелли высоко подняла воротник плаща. Ночью, невзирая на все удовольствие спать на чистой постели, выспалась она опять плохо. Ветер ревел и выл в дымоходе, бил в окна так, что стекла трещали, грозя вот-вот вылететь. Неясный гул, похожий на рычание, доносился с воды. И теперь, ранним еще утром, ветер никак не думал униматься. Хозяйка, подавши кофею с булочками на фрыштик, пыталась отговорить юного жильца от прогулки. – Да он со счету собьется своих врагов перебирать, а на меня не подумает!

– Настораживать негоже, настораживать. Ох, глянь-ко, чего это народишко по набережной без дела топчется?

Зрелище и впрямь удивляло. Вместо того чтобы спешить по делам своим в этот ранний час буднего дня, люди толпились по набережной небольшими оживленными группами. Были тут хозяйки и кухарки с пустыми корзинками для провизии, разносчики, явственно подзабывшие о своей торговле, прислуга из ближайших домов и лавок… Внимание всех этих лентяя празднующих горожан было приковано к Неве, словно что-то необычное могли узреть они в величественном виде ее неспокойных вод. Воды были неспокойны весьма и в слишком багряных ярких лучах принимали отчего-то цвет кофею, в который щедро налито сливок. Впрочем, отливали они и свинцом, особенно когда высоко вздымались. Ух, как высоко! Просто стена воды, увенчанная лохматым гребнем грязной белизны. Но неужто вид непогоды может быть новым для здешних старожилов?

Публики прибавлялось. Вот вышел благородного вида старик с непокрытой головою, в плаще, небрежно накинутом прямо на пестрый персидский халат… в домашних туфлях на босу ногу! Странный наряд его, казалось, нисколь не смущал девушку и молодого человека, почтительно поддерживающих старца под руки. Старик держал в руке короткую палочку, оказавшуюся, когда он поднял ее к глазу, зрительной трубою. Немного поглядев в свою трубу, старик отставил ее и что-то, хмурясь, стал говорить своему молодому спутнику, видимо сыну.

– Может, корабль важный ждут? – предположила Нелли, невольно устремляясь к месту людского скопления. – Король какой к Государыне едет или еще что?

– Только гостей так и дожидаются, – Катя, отвлекая внимание Нелли от старика с детьми, кивнула на бабу, рухнувшую на колени прямо на мостовую, творя крестные знамения.

– Подойдем поближе, расспросим, – Нелли начинало быть немного не по себе.

Что-то между тем переменилось. Вдоль набережной толпы не прибавлялось больше, напротив, если девочки шли к воде, то народ понемногу двинулся им навстречу.

– Бога ради простите, сударь, что я Вас беспокою, – обратилась Нелли к тому же небрежно одетому старику, поравнявшись с ним и его спутниками, – но не могли бы Вы сказать…

– Не обойдется! – сердито крикнул в ответ старик, не дослушав. – Поворачивай назад, вьюноша, все и так ясно! Нечего время терять, бегом во все лопатки, да бери в сторону Литейной!

– Быстрее, детки, уж батюшка наш который раз… – успела через плечо произнести девушка, прежде чем все трое скрылись в воротах ближнего дома.

Все торопливее вели себя идущие, нет, уже бегущие от набережной люди.

– Ой, коровушка моя, Буренушка, матушка-голубушка, кормилица горемычная, – громко причитала маленькая старушка в салопе.

– Они тут все не лишилися, часом, рассудку? – испуганно сказала Нелли.

– Макар, эй, Макар, ты небось на голубятню полезешь?

– Грунька, амбар открывай, шевелись!

– Спаси, помилуй, Царица Небесная!

Крики переплетались с ревом ветра. Волны побежали по воде, но не к берегу и не от берега, а словно бы навстречу друг дружке и вдруг разом слились в один водный вал, вроде тех, что девочки видели перед тем, но много выше, в церковь высотою! Бесконечное мгновение вода стояла ровно, устремившись к небесам, и наконец обрушилась с невероятным грохотом.

– Вода иде-е-т!!

– Вод-а-а!!!

Мутные волны лизнули первые каменные ступени… взобрались на мостовую, ручейками устремились к первому ряду домов.

– Бежим!!

Схватившись за руки с испуги, девочки помчались в противуположную от реки сторону. Теперь-то все прояснилось, кроме разве местоположения Литейной, в сторону которой велел направляться старик.

– Нет!! – Катя притормозила с разбегу, сбивая каблуки о мостовую. – Я не брошу Роха, побежали к конюшне!

– Отсюда далеко… Катька, – Нелли просияла, – ничего с лошадьми не станет! Хозяйка сказала, на взгорочке лучше от греха, помнишь? Теперь понимаешь?

Люди вокруг тоже бежали, но некоторые, не желая покидать домов, суетились во дворах: это видно было через распахнутые ворота. Лишь бы с ног не сбили, затопчут, невольно подумалось Нелли. Нева за спиной ревела и вздыхала, словно раненой зверь-исполин.

– Уж вода на самой улице!

Люди бежали быстрее, но те, чьи спины виднелись впереди, отчего-то сворачивали налево. Зачем? Ведь их путь таким образом оборачивался параллельно Неве, а не удалялся от нее! Может, до этой улицы вода уж не дойдет? Но все одно – чем дальше от реки, тем лучше!

Подруги, не сговариваясь, миновали перекресток.

У Нелли, которая никогда не была горазда бегать далеко, уже начало колоть в легких, словно какой карло тыкал в них игрушечным ножиком.

– Еще немножко, и уж наверное мы в безопасности!

– Гляди!!!

По камням мостовой, не вдогонку, а навстречу девочкам струилась вода, поднимаясь кое-где до досок тротуара.

– Канал!! – охнула Нелли. – Впереди канал, и он тоже поднялся!

Надо было бежать назад к перекрестку, но, обернувшись, Нелли увидела, что сзади них уж никого не бежит, а вода, бегущая с Невы, затопила улицу много дальше поворота.

Теперь девочки были зажаты подступающей водой с обеих сторон.

– Надо проситься к кому-нибудь на чердак! – воскликнула Катя.

Внимание девочек тут же привлекли распахнутые прямо на тротуар двери коричневого тесового домика, над которым громоздилась вывеска ШОКОЛАДОВЫЙ ПАВИЛИОН. Мгновение, и подруги были уже внутри.

Домик оказался почти игрушечный, об одну комнату, оклеенную красной бумагой. Напротив дверей, ведших на улицу, оказалась еще одна узкая дверка, тоже распахнутая: верно, она соединяла домик с поварней, расположенной во дворе у хозяев заведения. В комнате стояли три окруженных табуретами круглых столика, и на одном из них что-то стыло в белой чашке, а на тарелке лежало надкушенное бисквитное пирожное. Полки с нарядными банками из стекла, чашками и тарелками были отгорожены от столиков чем-то вроде трактирной стойки. На ней стоял большой кувшин белого фаянса, теплый даже на вид.

– А где ж хозяева? – растерянно спросила Нелли.

– Неважно, разбежались, – Катя решительно хлопнула узкой дверкой.

– Ты чего?

– Если выше окошек вода не подымется, можно тут пересидеть, двери защитят, – Катя кинулась накидывать засовы на наружные двери.

– Кто отсюда убегал, похоже, не так думал, – заметила Нелли, прилипая носом к оконному стеклу: теперь нельзя уже было различить, где тротуары, а где мостовая, дома на супротивной стороне стояли в воде.

– Что тут за дрянь чернющая? – Катя потянулась к фаянсовой эперни, стоявшей на полке. Ладонь ее нерешительно забрала темный шар с некрупное яблоко размером.

– Ух, сколько шоколаду! – восхитилась Нелли, обозревая полки. – Интересно, придется ли за него нам платить, если не утонем?

– Ты это есть собираешься? – Катя с недоверием наблюдала, как Нелли переносит белый кувшин на столик, а затем, сняв со стопки тарелку, принялась наполнять ее всем понемногу.

– Еще как собираюсь, от Матрениных булок у меня уж воспоминанья нету! – Нелли налила из кувшина полную чашку. Шоколад грел пальцы даже через толстый фаянс.

– А нукось помрешь от этого шуколату?

– Я буду есть, а ты гляди! Не помру, значит, не ядовитый, можешь и ты перекусить. Если, конечно, останется чем, – Нелли залпом выпила чашку. – Хорошо, ох, как хорошо, сразу силы вдесятеро прибавилось.

Немудрено, что Катя видела шоколад впервые. Нелли и сама получала горстку конфект, запакованных по одной в золоченые бумажки и картонажи, лишь изредка, на день Ангела или на Рождество. Но самым обидным было то, что эти подарки Елизавета Федоровна запирала вместе с сахарницей и выставляла заветную корзиночку перед Нелли только за обедом, да еще надлежало непременно угостить всех за столом! Немудрено, свой шоколад должна варить не деревенская кухарка, а настоящий повар, какого у Сабуровых не было.

– А вот уж это жульничество! – Нелли, откусивши от шоколадного шара, возмущенно на него уставилась. – Шоколад-то только снаружи, тоненьким слоем, а внутри яблочная пастила!

– Ну, пастила так ладно, – Катя вгрызлась в шарик, как в яблоко. – А вкусно!

– А у этой бисквит! Неужто цельных нету? – Нелли уткнулась в свою тарелку. – Нуко вот это яичко. Катька, да тут игрушка внутри! Фарфоровый зайчик!

– Ну живут в столице… Шоколат этот твой мне не по вкусу, вроде и сладко, а все ж горчит.

В комнате неожиданно сделалось темно.

– Вода! Вода дошла до окон!

Оконные проемы все наполнялись темнотою, вот уж стали темны доверху. Стекла пронзительно и жалостно звенели.

– Ах, на крышу бы! Должен быть ход на крышу, буквы над входом поправлять! – Катин голос упал. – Если он не снаружи…

– Есть! Вон, перекладинки за полками, а сверху люк! – Нелли, сама не замечая, сунула в карман фарфорового зайчика, выеденного из шоколадной бомбы.

Действительно, отвесная узкая лесенка упиралась в закрытый квадратик на потолке.

– Лезем! Коли стекла вышибет, потопнем как котята! – Катя с обезьяньей ловкостью вскарабкалась по перекладинам. – Нутко!

Люк со стуком откинулся. Нелли ступила на лесенку: в комнате было меж тем уже совсем темно. Стекла дребезжали, но продолжали удерживать воду.

Пыльный чердак оказался вовсе невеличкой: выпрямиться в полный рост удалось только посередине. Зато в единственном круглом его окошке было светло. К сожалению, попытки разглядеть, что происходит на улице, ничего не дали – весь обзор загораживала доска вывески.

Надобно признаться, находится внизу, среди лакомств, что бесполезно погибали в эту минуту, было куда веселее, чем сидеть здесь, на чердаке, ощущая, как каждой доскою, каждой балкою дрожит и дергается строение. Вот дом рванулся раз, словно пытающийся удержаться на ногах пьяница, рванулся еще раз и еще…

– Только бы стены не раздавило, – шепнула притихшая Катя.

– Как это?

– Вода может сжать, вроде как яйцо рукой.

– Досюда вода не идет. Видишь, окошко светлое.

Нелли доводилось читать, что человек, попавший в ее положение, страшится, вспоминает о своих близких и о своих грехах, молится и плачет, приготовляясь к смерти. Ничего этого ей не хотелось, и страха Нелли не испытывала, лишь некоторую робость. Скорей ей казалось, что все происходящее – длинный сон, от которого она может очнуться в любое мгновение. И отчего-то Нелли вовсе не верила, что может умереть. Нисколечки не верила.

Некоторое время девочки молча сидели на полу, обхватив руками коленки. Однако после одного из толчков пол резко покосился.

– Неужто фундамент подмыло? Тогда худо.

– Катька, не могу я здесь дольше сидеть. Давай на крышу вылезем, хоть видно будет, что вокруг делается и высоко ли вода стоит.

– И то верно.

Незастекленное окно вполне могло пропустить и взрослого человека, а уж Нелли, на сей раз полезшая первой, даже не слишком ободралась.

– Господи помилуй! – Нелли от изумления ухватилась обеими руками за доску вывески. Немудрено, иначе ноги ее подогнулись бы. Вопреки опасениям Кати, стены дома уцелели. Уцелел также и пол, сорванный с места силою водного напора. Деревянный домик, словно кривой кораблик, плыл между своими каменными собратьями[2].

Глава XXVI

Вода достигала вторых этажей, там, где они были, в других же местах чердаков. Люди ютились большей частию на крышах, но некоторые отваживались все же оставаться в окнах. На крыше дома, мимо которого они проплывали, Нелли запомнила молоденькую женщину в голубом чепце с девочкой лет шести, нарядно одетой в васильковое платьице и белый передничек. Обеи держались за каменную трубу. Увидя Нелли и Катю, женщина перекрестилась свободной рукою, неловко, ибо та оказалась левая.

– …Ода …ольше …имается… – крикнула она подругам сквозь рев ветра.

– Что-о?

– …Вода… больше… не… поднимается! – выкрикнула женщина изо всех сил. Нелли поняла, что та хочет их ободрить, и приветливо помахала рукою, проплывая мимо. Девочка улыбнулась и тоже, верно, хотела помахать, но женщина что-то строго ей выговорила.

Десятки улиц текли, словно бурные реки, вливаясь в озера площадей. Никак не могла бы вообразить Нелли, чтобы самый прекрасный на свете город в мановение ока сделался самым угрожающим для жизни человеческой. В потоках плыли пустые лодки и бочки, доски, корыта, ящики…

– Ай! – Катя в ужасе рванула Нелли за плащ: полусгнивший гроб влекся в общем течении.

– Чего ты, кладбище размыло, вот и все…

Домишко плыл, заваливаясь набок, плыл мимо церковной колокольни, на которой сиротливо топтался черный длиннополый звонарь, плыл мимо высокой колонны, увенчанной вазою с лентой и латинской надписью, плыл мимо трепещущих желтой листвою деревьев, словно бы лишенных стволов… Когда деревьев стало больше, он вроде бы замедлил ход.

Нелли начинало нравиться это странное путешествие… Вода, вода, уже не ревущая, а почти спокойная, сколько может окинуть глаз. Дом уперся в дивной красоты новехонькую решетку и теперь уже наверное стоял.

Там, где из воды не торчат этажи и башни, там, верно, опять Нева, уж больно широк открытый простор. И по этому простору, откуда-то с другого берега, приближается черное пятнышко, постепенно увеличиваясь и приобретая очертания лодочки и одинокого человека, бесстрашно орудующего веслом.

– Ну и смельчак, зачем он плывет через Неву? – Нелли попыталась взобраться повыше по скользкому наклонному тесу.

– Не дай Бог, кого из родных найти не может, – предположила Катя, всматриваясь в даль из-под руки.

– Он в нашу сторону гребет! Смотри-смотри!

Храбрец приближался. Вот сделались различимы темный плащ, непокрытая голова, узкое бледное лицо, на всех чертах которого играло странное выражение довольства. Вероятно, незнакомец радовался ощущению противуборства со стихией. Мокрые волоса его, или то был парик, казались каштановыми либо темно-русыми.

– Верно я разглядел, что на домишке кто-то есть! – весело крикнул незнакомец звучным баритоном. – Ну и погодка выдалась нонешним утром!

– Вы кого-то потеряли, сударь? – крикнула Нелли.

– Нет, о нет, – незнакомец приблизился еще и отложил весло. – Скорее предполагал кого-нибудь найти, хотя бы и Вас. Плотишко Ваш, молодой человек, изрядно ненадежен. Вы так и были в компании одного слуги или лишились остальных спутников?

– Слава Богу, я никого не лишился нонче, – немного удивленно ответила Нелли.

– Во всяком случае, я предлагаю Вам пересесть в мой челнок. – Незнакомец окинул дом-поплавок острым взглядом. – Я сейчас подцеплюсь к этой стене, а Вы потихоньку сползайте по кровле.

– Сейчас! – В лице Нелли, готовой было последовать указаниям нежданного благодетеля, выразилось сомнение. – Но, сударь… я, право, не уверен… выдержит ли Ваш челн троих?

– Никак не выдержит, – незнакомец удивленно приподнял тонкую бровь. – Он и так-то предназначен для одного, а мне к тому ж нечем вычерпывать воду.

– Зачем же Вы тогда нас зовете к себе? – Нелли вовсе смешалась.

– Не будьте большим ребенком, чем кажетесь, – незнакомец усмехнулся. – Слуга останется на крыше, только и дела.

– Да как Вы… как Вы смеете предлагать мне спасаться одному? – Хоть и было холодно, но уши Нелли вспыхнули, а следом запылали щеки. – Что в моем лице предполагало способность к такой низости?

– Полноте, – незнакомец, казалось, ничуть не утратил хорошего расположения духа. – Какая такая низость? Разве слуги не обязаны жертвовать жизнию ради спасения хозяев?

– По вольному своему выбору, а не по подлости господ их! – Больше всего Нелли было сейчас жаль оставшейся у Матрены шпаги. Удобно ли драться на воде, она задуматься не успела. – Никто не имеет права требовать жизнепожертвования, его единственно дарят!

– Да не будь ты балдой, – прошипела Катя. – Залезай, правда, к шематону; коли дом начнет тонуть, я переберусь на решетку. Часов пять и на ней можно провисеть, а там, глядишь, вода спадет.

– Вот вместе и будем висеть, – гневно отрезала Нелли. – Плывите себе дальше, сударь!

– Полно, мой юный друг, – незнакомец приятно расхохотался. – Я Вас испытывал. Хотите, я переберусь на Ваш ковчег сам, а Вам и мальчишке Вашему предоставлю лодку?

Нет, шпага тут не годилась: лишь с этого мгновения Нелли поняла, что фехтовать можно не только ею. Увы, она еще не умела иначе. Благодарить? А ежели перед тем была правда, а никакое не испытание? Продолжать браниться? А вдруг правду он благороднейше сказал именно теперь? Несомненно было лишь одно, произведенное туше было незнакомцу куда как приятно.

Нелли молчала, понимая, что в любом случае будут выглядеть глупо.

– Ну, чего же Вы? Я не шучу! – Незнакомец подтолкнулся поближе и ухватился рукой под застрехой.

– Нет! Останемся как есть! – Нелли не на шутку перепугалась.

– Воля Ваша, – легко согласился незнакомец, отталкиваясь. – Надеюсь, впрочем, что теперь уже никто не погибнет. Вода более часу не поднимается, а ранее полудня должна спасть. Но Вы пришлись мне по нраву, юный друг. Буду рад, ежели посетите меня на Галерной, тьфу ты, хотел я сказать Аглицкой, набережной в моем дому, после того как в городе разберут завалы. Кто Вы и где стоите?

– Зовут меня Роман Сабуров, я квартирую на Петровской набережной в доме Петряевой. А Вы…

– Я пришлю Вам приглашение! – Незнакомец расхохотался еще веселее. – Что же, прощайте, отправлюсь поглядеть, не могу ли помочь кому другому…

Долго и неподвижно глядела Нелли вслед удаляющейся фигуре с веслом в руках.

– Так и пойду я к тебе в гости, дожидайся, – наконец прошептала она сквозь зубы.

– Как знать, – странно взглянув на Нелли, отозвалась Катя.

– Ни за какие коврижки. Экой наглец.

Прошла четверть часа, а быть может, и половина, когда девочки заметили, что вода, переливающаяся через овальные медальоны решетки, выпустила их и заплескалась в вертикальном узоре прутьев…

– Спадает, ей-богу спадает! – в волнении выдохнула Катя.

– Не божись, нехорошо.

– Лучше подумай, как нам отсюда выбираться. Через дом лезть обратно опасно будет, он перекорежен весь.

– Да спрыгнем с крыши, высота-то небольшая.

– Достаточная, чтобы ноги поломать, если под нами мостовая.

Но еще через половину часа сделалось ясным, что внизу не булыжник, а осенне-жухлая трава, полощущая стебли в убывающих водах, словно водоросли или волосы русалок.

Дом начал тяжело опускаться на землю, когда вода еще держалась. Со странным чмоканьем дрогнули стены, и Нелли с Катей едва не свалились с крыши от тяжелого толчка.

– На земле! Ура!! Мы на земле!!

– Ура-а!!

Подруги запрыгали от восторга по крыше, уже не заботясь о том, что она ходит ходуном.

– В воду прыгать мягче, – задумалась Катя, – но холодно потом будет, осень все-таки. Давай уж подождем.

Сказано было разумно, но Нелли еле сиделось на месте: ей казалось, на этой глупой крыше провела она долгие годы жизни. Вода, впрочем, уходила все быстрее. Вот уже из нее проглянули первые лохматые кочки, вот сплошная вода раздробилась на лужи и лужицы.

– С Богом, полетели! – Катя свесила ноги с крыши и оттолкнулась. Как и Нелли, падать она умела, по обыкновению всех хороших лошадников. Через мгновение девочки валялись уже в мокрой траве, громко хохоча.

Как приятно оказалось, спружинив в коленках, вскочить на ноги, ощутить под ногами упругую, живую земную твердь.

– У тебя волоса в глине!

– А у тебя нос!

Кроме волос и носа, в глине и тине были плащи, штаны и манжеты, причем у обеих. Катя к тому ж потеряла шляпу.

– Ноги промокли, жуть, – Нелли, запрыгав на одной ноге, стащила с другой туфлю и вытряхнула. Затем она проделала то же со второй.

– И у меня насквозь. А идти-то далеко.

Идти оказалось много дольше, чем было бы до наводнения. Под ноги лезли покрытые тиной обломки дерева и черепицы, а в некоторых улицах проход был полностью загорожен поломанными телегами и разбитыми лодками, жалостными тушами потонувших лошадей и коров, стволами вырванных с корнем дерев. В других же местах пройти нельзя было оттого, что мокрые мужики и мещане под руководством полицейских офицеров начинали уже работы по разбору опасно поврежденных зданий. Усатый полицейский солдат нарочно стоял, чтобы заворачивать прохожих от обвального места.

– Только б наши-то лошади целы были…

Внимание Нелли привлекла девочка, сидевшая прямо на тротуаре, привалившись спиной к стене в очевидной потере сил, быть может лишившаяся чувств. Ее васильковое платье потемнело от воды, а передник с чепцом казались из белого серы.

– Гляди! Да это ж дочка той доброй женщины, что кричала нам с крыши! – Нелли кинулась к ребенку, не обратив внимания, что Катя от нее отстает. – Где твоя маменька, малютка?

Девочка точно была без чувств. Подбородочек ее лежал на груди, а упавшие без сил холодные ручки не отозвались на прикосновение Нелли.

– Тебя надо в тепло и скорей снять мокрое да растереть водкой! – Нелли с силой подняла послушное тельце на руки и побежала назад, в переулок, где слышались голоса работающих. – Потерпи немного, сейчас мы все устроим!

– С того дома начинаем, может, кто остался внутри! – кричал жителям молодой офицер, указывая рукою. – Багры сюда!

– Господин офицер!! – Нелли запыхалась.

– Чего тебе, мальчик? – Голос офицера сделался ласковым, но Нелли удивилась невольно, отчего он назвал ее мальчиком, а не молодым человеком, как обязательнее по отношению к недорослю. – Это сестра твоя?

– Нет, сударь, эта девочка потерялась. Я видал ее во время наводнения и могу вспомнить, где она живет. Но сейчас она совсем без сил, давайте отнесем ее какой-нибудь женщине!

– Ей уже не нужны силы, мой друг, – офицер положил руку Нелли на плечо. – Вон кто может о ней позаботится.

Нелли медленно обернулась. Три монаха в низко надвинутых куколях медленно влекли по улице повозку, а четвертый разгребал перед ними сор, могший помешать колесам. Черноволосый мужик лежал в повозке неподвижно, неудобно запрокинув косматую бороду. Рядом с ним лежала совсем молодая девушка, одетая как мещанка. Беспомощно, словно никогда не ходившие по земле ноги большой куклы, торчали из мокрого подола ее козловые башмачки. К девушке привалился мальчик лет осьми, одетый только в длинную сорочку и ночной колпак с кисточкой. Видимо, вода убила его прямо в кроватке.

– Еще двоих заберем, да для этой ходочки довольно, – тихо говорил старенький по голосу монах товарищам. – Больше-то не осилим, тяжко без лошади. Лучше лишний раз воротиться.

– Давай ее сюда, голубчик, – монах обращался к Нелли.

Не может быть! Нелли помнила таинственный сон, окутывавший лицо Ореста в гробу, но это было совсем другое! Затененное мокрыми оборками округлое личико с ямочками на щеках было совершенно живым, холодное тельце таким послушным и гибким на ее руках… Вить оне были невредимы, когда вода перестала подниматься! Что же случилось? Где ее мать?

– Наводнение и есть наводнение, сынок, – словно отвечая на мысли Нелли, молвил другой монах, осторожно вынимая дитя из рук Нелли. – Всякое случается. Имени-то не знаешь младенца?

– Нет.

Повозка тронулась дальше. Работающие приостановились, чтобы пропустить печальную процессию.

Чувствуя, что не в силах сдержать слезы, Нелли полезла в карман за носовым платком. Пальцы ее скользнули по холодной гладкой вещице.

– Погодите! – Нелли в два прыжка догнала повозку.

Фарфоровый зайчик, сто лет назад выеденный из шоколадного яйца, перебрался из кармана Нелли в полотняный широкий карман, нашитый посреди детского передника. Нелли плакала, уже не таясь.

– С Богом, голубчик, ступай с Богом, – монах осенил Нелли крестным знамением.

Часы на дальней башне начали бить. Полдень! Всего только полдень! Катя, как следовало ожидать, появилась из ближних ворот, когда

повозка скрылась уже из глаз.

Раньше часу пополудни они были уже на Петровской набережной.

Увидя на пороге своих жильцов, вдова охнула от радости. Из отворенной двери шел смрадный пар: на протянутых по всей комнате веревках висели покрывала, ковры, перины, платье и шубы. В камине гостиной жарко полыхал огонь.

– Беда-то, беда, давно такого не видали… – Матрена отжимала в ведро мешковину, которой добирала с полу воду. – У соседей две коровы утонуло, девку насилу откачали. Прав был кум Никанор, что на Пески переехал. Оно, конечно, живет там больше голытьба да беднота, да вить зато только Пески во всем городе никогда и не заливает. Ну да слава Богу, дом цел, а второй-то этаж вообще сухонек стоит.

Последнее было куда как приятно. Тяжело переступая занемевшими вдруг ногами, Нелли поднялась в горницу, где разве что прибавилось два-три пятна на штукатурке, а прочее осталось, как и было утром. Нелли рухнула на кровать прямо в мокром плаще.

– Да погоди ты…

Катины руки мелькали и ворочали Нелли, освобождая ее от мокрой тяжести. Сделалось хорошо, легкое облако мягкого тепла окутало тело.

– Слышь, я сбегаю лошадей проверить, – донеслось издалека.

Нелли не ответила. Кровать плыла куда-то, словно наводнение еще не кончилось. Девочка, напрасно отданная на повозку к монахам, плакала и тянула к Нелли ручки. Смеялся незнакомец, стоя в своем челноке с веслом в руках.

К ночи Нелли все ж таки заболела.

Глава XXVII

Когда лихорадочный озноб заставил зубы Нелли стучать друг о дружку, Катя притащила с кухни заимствованные у Матрены льняные полотенца и бутыль с уксусом. Более часу просидела она, освежая пылающий лоб подруги холодными примочками. Добрая вдова и сама рвалась ходить за юным жильцом, пострадавшим от наводнения, но Катя, по понятной причине, ее не впустила.

– Главное, доктора не зови, – слабо попросила Нелли, когда движение кровати по волнам ненадолго остановилось. – Захочет сердце слушать своей железной трубкой, ну и… В верхнем-то платьи ничего не заметно или даже в сорочке с кружевами.

– Да невелика мне печаль, если какой докторишка нас раскусит, – озабоченно отозвалась Катя, отжимая полотенце. – Был бы толк, а я лекарям этим не верю. Только и знают, кровь выпускать. Упыри, одно слово. Или пиявок лепят, опять же те кровь сосут. А в крови, между прочим, душа запрятана. Экая польза, когда твоей душенькой черные гадины обедают…

– Отчего душа в крови?

– А где же еще ей быть? Сказывают, из-за этого люди-жиды никакого мяса с кровью не едят, ни говядины, ни курицы…

– Так разве у курицы или коровы есть душа? У них же нету! Непонятно тогда.

– Да, вправду в толк не возьмешь…

Но тут кровать снова поплыла, и плыла долго, очень долго, до тех пор, покуда не прилетела огромная черная ворона. Насмешливого незнакомца, который опять оказался в комнате, ворона прогнала довольно быстро, размахивая крыльями. Странным было то, что ее черные крылья оказались искусно расшиты золотыми нитями, а еще разноцветными блестками и бусинами.

– Я чаю, мой свет, и ты такой же парень, как твой хозяин, – прокаркала ворона.

– Было тебе сказано – выдашь нас хоть кому-нибудь, зарежу. Поможешь, озолочу.

– Да хватит ли у вас, малолетних, золота?

– У меня конь дорогой, – в голосе Кати зазвенела тоска. – Целой деревни стоит.

– Ай, молодец, девка, хорошая подруга. Да не кручинься, помогу, чем смогу, и не возьму я с тебя ни полушки.

– Это почему еще?

– Много будешь знать, скоро состареешь.

Теперь ворона превратилась в носатую старуху с вышитой черной шалью на плечах. Глаза у нее были черные и неприятно вострые. Старуха сидела у кровати и держала Нелли за руку.

– Одно хорошо, вижу, ела она что-то прежде, чем прозябнуть. Хорошую пищу ела.

– Вот уж хорошее так хорошее! – Катя покривилась. – Шоколат этот, сладкое с горечью.

– Ай, какая удача! Ты, девушка, запомни, хорошая пища, она из колдовских краев. Первое – питье чайное, его желтые люди собирают. Второе – питье кофей, что у черных людей водится. Третье – питье-еда, шоколадовые бобы, что от людей-сарацинов. Еще хорошо длинное белое сарацинское пшено, да только его-то как раз не люди-сарацины в своей пустыне собирают, а те же желтые люди. Растет сарацинское пшено по колено в воде, а иначе чахнет. Великая сила в шоколадовых бобах, чайных листьях да сарацинском пшене, и от болезни могут уберечь, и больного поднять.

– Выходит, не впустую господа все чай дуют?

– Нет, девушка, это от ума. Вот и ты сейчас пойди завари, да вот этой травки в кипяток добавь.

Катя поднимала Нелли за плечи, а старуха поила ее с ложки чем-то горячим, терпким на языке. Кровать стояла уже на месте, и неприятные пришельцы не тревожили сна.

Поутру Нелли проснулась совсем здоровой, только со слабостью во всем теле – наподобие той, что всегда приходила после разговоров с камнями.

Умыв лицо и руки Нелли мокрой простыней, Катя принесла чай и тарелку вкусно сваренной Матреной рисовой каши. Одно лишь испортило Нелли аппетит: вместо свежих булок были нарезаны старые, уже слегка покрытые зеленоватой плесенью.

– Это что за гадость?

– Лекарка сказала тебя плесневелым хлебом кормить, чтобы жар в легкие не спустился. Слабые они у тебя.

– Что за лекарка, Катька? Откуда она взялась вчера?

– Позавчера. Цыганка это, уж больно мне не хотелось доктора-упыря звать. А цыганы вовсе близко от нас остановились, вот уж повезло, так повезло. Представь только, я вить в окошко их увидела, двоих цыганят. Бегала воду тебе переменить похолоднее, а окошко кухонное оно во двор. Смотрю, затаились пострелята у поленницы, шепчутся о чем-то. Может, обокрасть кого хотят, мне дела нету. Уж я как выскочу в чем есть! Кто, говорю, из ваших лекарит, скажете, денег дам. Ну, взяли алтын, понятно, приведем, говорят, старую Зилу. Ох и старуха, жаль, ты не видела ее толком! Ох, старуха! Столько мне порассказала всего, покуда около тебя сидели! Про барыню Трясовицу хоть бы…

– Постой! – Нелли отставила поднос и уселась в постели. – Может, мы тогда цыганятам и поручим искать Венедиктова? А то уж пятый мы день в столице, и все без толку.

Раздался стук в дверь, и почти сразу за ним в горнице появилась озадаченная вдова.

– Почта к выздоравливающему, – произнесла она превесело, но отчего-то косясь в коридор. – Только никак не хочет нехристь мне отдать, может, и по-нашему не понимает. Письмом машет да знаками указывает, мол, хочет отдать в самые руки.

– Я писем не жду, – обеспокоилась Нелли.

– Ой ли? – хмыкнула Катя.

– Ну пусть его входит.

В горницу тут же вошел слуга, облаченный в ливрею яркого цвета салатовых листьев. Наружность его была примечательна. Темное, как дубовая кора, лицо казалось совершенно плоским, широкий нос вдавливался толстыми крыльями в щеки, не узкие, но маленькие черные глаза казались косы, как у калмыка, хотя это наверное был не калмык. Отливающие синевою черные волоса выглядели жесткими, как конский хвост, в подобие которого и собирались сзади. Лба над узкими бровями почти вовсе не было. Страхолюдное это лицо решительно ничего не выражало.

Низко, в какой-то странной манере поклонившись Нелли, слуга протянул ей письмо на зеленоватой толстой бумаге.

– Кто тебя прислал и надобен ли ответ? – спросила Нелли.

Слуга не произнес ни слова, лишь прошел несколько шагов, пятясь, словно рак, поклонился еще раз и был таков.

Даже не разглядев незнакомой печати, Нелли нетерпеливо сломала кляксу серебристого воска и развернула лист.

Послание было писано ровным, как пропись, почерком писца. В нем господин Роман Сабуров приглашался запросто бывать в любой вечер и час для дружеского препровождения времени на Аглицкой набережной, в собственном дому господина Венедиктова.

Нелли выронила бумагу, словно та могла ожечь ей руки.

– На Аглицкой набережной, – потрясенно прошептала она. – Подумай только, это был ОН, а я его не узнала.

– Кто ОН? – Катя подхватила бумагу, пытаясь увидеть смысл ускользающих от нее букв.

– Венедиктов… там, в челноке, это был Венедиктов!

– Побожись!

– Говорю тебе, это был Венедиктов.

– Так как же ты могла его узнать, вы прежде не видались.

– Он мне снился… Давно, в стогу, когда тебе подарили Роха.

– Глупости говоришь, – обиделась Катя. – Тебе не может вещих снов сниться, разве ты цыганка?

– У него были светлые волоса во сне, – лихорадочно продолжала Нелли, не слушая подруги, – совсем светлые. И светлые желтые глаза.

– Глаза? – запнулась Катя. – Глаза-то у него, положим, впрямь желтые.

– Как ты могла разглядеть?

– Да уж разглядела.

– Может, во сне был парик? – Нелли сама не понимала, для чего ей так важно, чтобы недавний незнакомец совпал приметами с тем Венедиктовым, что явился ей во сне в начале путешествия.

– Мокрые волоса всегда темнее. Свои ли, чужие – без разницы.

Нелли, сидевшая в постели, натянула перину повыше. Ей отчего-то сделалось знобко.

– Да уж, въехали в болото, как-то выедем, – мрачно кивнула Катя. – Видала, человек-то у него нехристь?

– Ты почем знаешь?

– Нюхом чую. Да и человек ли, прости господи, может, он из ящерицы такого сгоношил, как колдун Брюс горничных девок из цветов делал.

– Брюс Яков Вилимович был большой учености человек, сподвижник великого Петра, – возразила Нелли. – Папенька про него рассказывал.

– Чего ж еще твой папенька мог рассказать, – с усмешкою произнесла Катя. – А знающие люди другое говорят. Колдун он был чернокнижный. Из страны Шепландии, где одни шептуны-колдуны и живут, на острове, а соседи от них с перепугу каменной стеною отгородились.

– Такой страны нету, есть Шотландия.

– На острове?

– Ну, на острове.

– А ты говоришь, нету. Так вот что про него говорят. Упреждал он Государя Петра Алексеича, как, мол, помру, так ты меня хоронить не позволяй. А возьми стклянку с мертвой водой да побрызгай мое тело снизу вверх, а затем сверху вниз. А потом возьми стклянку с живой водой да побрызгай сверху вниз, а затем снизу вверх. И дает царю две черных стклянки. Петр их запер в шкап да еще караул приставил сторожить. Прошло время, и помер старый Брюс. Все бояре собрались похорон ждать, а царь не велит. Взял он из шкапу обе стклянки да пошел к Брюсу, а Брюс уж в гробу лежит. Побрызгал царь из первой стклянки снизу вверх да сверху вниз, и Брюс стал как живой, белый да румяный. Зачал тут царь из второй стклянки брызгать сверху вниз, а Брюс как руками-ногами начнет шевелить! Испугался царь, закричал да уронил стклянку! Возьми она и разбейся. Завыл Брюс страшным голосом, в гробу поднялся да рукой царю погрозил. Да тут же рухнул обратно в гроб и сделался мертвый.

– Сказки, – Нелли откинулась на подушки.

– Уж тебе бы говорить, сама колдунья, а в колдовство не веришь.

– Во-первых, я в сказки не верю, а во-вторых, я никакая не колдунья. Мне просто нравится в мои камни играть.

– А про Брюса у кого угодно спросить можно на Москве, всяк ответит, что похороны его долго откладывались.

– Мы не в Москве. И с чего ты про этого Брюса вспомнила?

– Да с того, что с ним для нас куда бы безопасней дело было иметь, чем с этим. Не сильнее он, да злее, сильно злее.

– Правду говоришь, золотце самоварное! – послышалось из сеней. В комнату вошла старая цыганка с тяжелым узлом в руках. А вить вроде и дверь была на запоре!

Нелли не без труда узнала старуху, что ухаживала за нею в болезни, хотя теперь та казалась меньше ростом.

– Здравствуй, Зила, – радостно приветствовала вошедшую Катя. – Чего это ты притащила?

– Подарок тебе, – цыганка с кряхтеньем бросила узел на пол. – Покуда не трогайте, красавицы мои, а бегом спасаться придется, так небось догадаетесь, для чего он нужен. Украсть, девицы-красавицы, меньше половины дела, а вот ноги унести самое дело и есть!

– Катька!! – Нелли привскочила. – Как ты смела болтать?!

– Ничего я не говорила!

– Ай-яй-яй!! Зачем подруге не веришь, золотая моя? – Цыганка затряслась в мелком старческом смехе. – Разве я рученьку твою белую не видала, покуда тебя лечила?

– Разве по руке может быть видно, чего кому надо украсть? – насупилась Нелли.

– Чему удивляешься? – Старуха кивнула на письмо, валявшееся на полу перед кроватью. – Разве в бумажку на закорючки смотреть да живые слова с нее читать легче?

Слова эти слегка обескуражили Нелли, впрочем, если призадуматься, известный резон в них все же был.

– Ладошки-то у тебя, девушка, больно любопытные, – старуха, пододвинув стул к изножию кровати, уселась, испытующе уставившись на Нелли чернющими глазами. – На многие тыщи такие, хорошо, коли одну пару увидишь. Правая с левой почти одинаковы.

– Ну и что это значит?

– Значит, что то ты и есть, чем должна быть, – усмехнулась старуха.

– Разве не каждый человек есть то, чем должен быть?

– Эка хватила, да таких почти не бывает! Чаще всего сравниваешь левую руку с правой – так одни слезы.

– И у меня? – ревниво заглядывая цыганке в лицо, спросила Катя.

– У тебя для сходства обеих ладошек покуда лишь одной линии недостает, да зато самой важной. – Цыганка обернулась к Кате. – Без нее сходства никакого нету. Да еще у тебя на правой руке все линии куда тоньше пока, чем на левой, ну да это дело обычное. Коли жизнь верно пойдет, они с годами глубже станут. Ладно, погоди, не лезь, сейчас у меня с нею разговор. – Черные глаза вновь уставились в упор на Нелли. – Слушай теперь меня внимательно, девушка. В карты с ним не садись. Все равно тебе эта партия выпадает, но сядешь сейчас – проиграешь. А проиграешь, так он тебе печень съест. А сесть играть тебе захочется, да еще как. Все он сделает, чтобы захотелось.

– Кто он такой, Венедиктов, ты знаешь? – напряглась Нелли.

– По-нашему, по-цыгански, он бенг, но у вас, русских, такого нету.

– Такого слова нету?

– Не слова нету, а ничего нету. Не знаете вы этого, а объяснять долго. Ну да неважно сейчас. Пойду уж я, пора. А ты, главное, запомни: не садись с этим бенгом за зеленое сукно.

Глава XXVIII

Три дня миновало прежде, чем к вечеру четвертого нанятый лодочник доставил Нелли с Катей к двухэтажному длинному дому на Аглицкой набережной. Не сразу удалось лодочнику протолкнуться к берегу, так тесно было в воде из-за лодок – простых наемных и нарядных. Но еще тесней оказалось у подъезда. Чего только не было – лошадей под седлом, карет, носилок, да обо всем этом радела толпа ливрейных и простых слуг, кое-где, ради развлечения молодых своих господ, затевавших драки за удобное место. Впрочем, шума хватило бы даже и без драк.

За всем этим Нелли не сразу разглядела само здание, освещенное на ступенях яркими смоляными факелами и сверкающее всеми окнами – хотя сумерки еще только начинали сгущаться. Самый заурядный снаружи, дом являл изнутри, начиная с передней, безобразное строение первых лет жизни города. Пузатых несуразных колонн было слишком много, и шли они к расписному под мрамор потолку прямо от мраморного полу, безо всяких постаментов. Лестница же наверх была, напротив, не довольно широка. Смуглые слуги в светло-зеленых ливреях распахивали двери и принимали одежду. Катя осталась в лодке, хотя могла бы проникнуть в переднюю и взять у Нелли треуголку и плащ. Но со шляпою и плащом не пройдешь в комнаты, между тем налегке, но с письмом в руках (пустой лист был заране свернут и адресован г-ну Роману Сабурову) было это проделать нетрудно.

Да, это была дельная мысль, самодовольно усмехнулась Нелли, раздеваясь с помощью слуги. Якобы разыскивая ее, Нелли, с письмом, Катька сможет проникнуть в самые дальние комнаты. Коли она попадется, присутствие Нелли среди гостей будет ей оправданием. Да, мол, письма я ждал, а слугу моего в жилые покои занесло, так это по темноте деревенской! Хорошо также и то, что едва ли кто будет в этих жилых покоях. При таком съезде гостей небось все слуги затребованы для приема. Катька вызнает расположение дома, а потом уже, ночью, можно будет пробраться в него вдвоем.

Нелли не хотелось думать о слабых сторонах своего плана, другого-то все одно не было.

– Семпелем играть вернее, право слово, вернее! – рядом с Нелли небрежно нащипывал свои смявшиеся под верхним платьем кружева молодой человек не старше девятнадцати годов. Вид его был забавен: ярко-рыжие волоса запудрены до какого-то малинового оттенка, а курносый нос осыпан веснушками, верно причинявшими щеголю немало огорчений.

– Вернее, кто спорит, да уж больно лихо, Индриков! – отвечал тому военный постарше. – А твои, юноша, родители знают, где ты? Больно раненько начинаешь!

– Я только в гости, играть не стану, – отвечала Нелли, не вдруг сообразив, что последние слова относятся к ней.

Впрочем, военный уже утратил к ней интерес, возвращаясь к прежнему разговору.

– Мирандолем, конечно, семикратного руте не сделаешь, – веско заметил он, – но вить и вчистую не продуешься. Гляди, Индриков, как пойдешь пароли загибать, ох, гляди…

– Не каркай, Черкасов, прошлый раз мне повезло, ох, как повезло! – пылко возразил рыжий Индриков. – Неужто ты забыл?

– Карта лукава, как женщина, – серьезно отвечал Черкасов. – Коли вчера она расточала тебе ласки, сегодня насмеется над тобою.

– Ты мрачен нынче! Выпьем шампанского в буфетной! – рассмеялся Индриков, подцепляя приятеля под руку.

– Кто говорит о шампанском?

– Оно нынче льется рекою в доме любезного Венедиктова!

– Идемте, господа, идемте, Аделина готовится петь!

В веселых этих возгласах утонула беседа, впрочем, и без того мало Нелли понятная. Что такое семпель? Или сепмель? Что за мирандоль? Как это загибают какие-то пароли? Одна глупость!

Дом был устроен по старинке, и комнаты шли анфиладою, так, что просматривались все разом через распахнутые двери. Судя по всему, и более низкие жилые покои второго этажа повторяли их расположение.

Блеск сотен свечей, дробящихся в хрустале и бронзе, ослепил Нелли великолепием. Никогда еще не доводилось ей видеть вечера, уподобленного сверкающему полудню. Сиял и паркет, словно роскошный узорчатый барабан, по которому били десятки каблуков. Шум голосов плыл над толпою, словно невидимое облако, – ни слова нельзя было разобрать. Издалека звучала и музыка. Всеми цветами радуги двигались по залам нарядные люди.

Минуло несколько минут прежде, чем Нелли, оглушенная и растерянная, начала различать, что дам среди гостей не было, что музыка идет от оркестра, расположенного на увитой цветами эстраде, что с огромных эперней свисают черные грозды винограда, разложенные между пушистыми нежными персиками, что слуги в салатовых ливреях обносят гостей сластями и вином, что то там, то здесь приглашенные толпятся живописными группками вокруг небольших столиков, крытых зеленым сукном.

Боле вроде бы никто не обращал внимания на мальчика-недоросля, затесавшегося среди гостей. Нелли радовалась только тому, что лучшее детское платье Ореста – лиловый атласный камзол с красными лентами – был нов, с иголочки, верно, брат в детские годы не больно-то любил наряжаться. Очень уж роскошно глядели молодые люди вокруг.

– Пряжкой Вы изволите парик застегивать или повязкой? – доносилось до нее.

– В Париже нынче мужчины убираются в две пукли в ряд над ухом, и третью, как женщины носят, висячую за ухом!

– А кошелек сплощен с обеих сторон да близко подвязан.

Да, оставалось лишь надеяться, что немодные изъяны ее наряда объяснят малолетством. Впрочем, других реплик, связанных с бессмысленными перипетиями игры, неслось отовсюду куда больше.

– Банкомет будет Головчин!

– Головчин банкует!

Нелли протиснулась поближе к зеленому столику. Высокий морской офицер, ставши по одну сторону, взял с подноса колоду карт.

– Ставка обыкновенная!

– Понтер! Кто понтирует?

– Я! – выкрикнул румяный юноша в коротком колете кирасира.

– Понтирует Меринг!

Отчего-то слуга с подносом, заваленным плашечками карточных колод, подошел и к нему. Кирасир, ставший напротив морского офицера, также взял колоду. Нелли, которой доводилось изредка наблюдать, как Кирилла Иванович перекидывался с соседями в дурачки или Акулину, вовсе смешалась. Как же это они станут играть вместе, но притом каждый – своею колодою?

Перетасовав свои карты, названный Мерингом, прищуря глаз, быстро вытащил одну и бросил на сукно кверху рубашкою.

Головчин, в свою очередь, перетасовал свою колоду и принялся с какой-то стати ловко раскладывать ее на две кучки – справа и слева от одинокой карты противника.

Чем меньше карт оставалось в руках у Головчина, тем плотнее сдвигались вокруг столика головы следивших за игрою. Вот ерунда-то! И с чего только старая Зила взяла, что Нелли может захотеть заняться такой гилью?

– Щаслив видеть Вас в моем дому, юный друг, – чья-то рука бережно взяла Нелли под локоть.

Вздрогнув, она обернулась, чтобы встретиться взглядом со светлыми глазами цвета лимонного леденца, в прозрачной желтизне которых плавали яркие зрачки, такие огромные, что в них хотелось шагнуть, как в дверь, приветливо распахнутую в черную теплую ночь. Впервые видела она это лицо не во сне и не вдали, а на расстоянии двух ладоней от своего собственного: видела черную бархатную мушку чуть ниже высокой скулы, узкие губы, изогнутые в улыбке, открывающие жемчужную россыпь мелких зубов. Венедиктов стоял так близко, что ноздри Нелли защекотал аромат рисовой муки, осыпавшей белокурые его букли.

– Вы столь же смелы в картах, как среди бурных вод? – Венедиктов рассмеялся.

– Покуда сие мне не ведомо.

– Четверка кёр! – выкрикнул кто-то у стола.

– Экой щасливой малый Меринг!

– Меринг, мои поздравления!

– Отойдем от шума! – произнес Венедиктов, по-прежнему мягко удерживая локоть Нелли, направляя шаги к оконной нише, где стояли меж оливковыми бархатными оттоманками фрукты и вино.

– Не угодно ли отведать замечательной этой малаги? – Венедиктов приглашающе коснулся пальцами темного бокала.

– До первой бороды обещался маменьке не пить вина, – торопливо ответила Нелли. Собственный испуг, заставивший сердце заколотиться, был ей непонятен. Едва ли у Венедиктова есть причина ее отравить среди бела дня, он вить не знает ни кто Нелли, ни чего ей надобно.

– Да Вы молодец, – Венедиктов сделал мелкий глоток из второго бокала. – Куда как много глупостей делают молодые люди того только ради, чтоб показать, что уж не так они молоды. Беднягам вовсе невдомек, сколь недолговечен сей изъян! Я знал одного Сабурова, именем Ореста. Не братом ли он Вам доводился?

– Я один сын у родителей, – спокойно сказала Нелли: как странно легко лгать этому Венедиктову, легко и вроде бы даже приятно. – Родня же наша большая. Вы, верно, говорите о том Оресте Сабурове, что умер минувшим летом?

– Он умер, да.

– Отец его троюродный моему. Мне же с ним встречаться не доводилось.

– Жаль, право. Во всех отношениях превосходный молодой человек. Эти персики растут у меня в особых оранжереях. Отчего Вы их не пробуете?

– Они достойны кисти художника, – Нелли вновь ощутила, как сердце убыстряет ход. – Я еще воздам им должное, ночь вить длинна.

– Длинной этой ночью Вы станете понтировать?

– Еще не знаю.

Вот уж удивился бы, узнай, что Нелли даже и безопасна от игры, до тех пор, по крайней мере, покуда не поймет, отчего у каждого игрока своя колода! Впрочем, как ни странно, Нелли вполне могла бы сказать об этом Венедиктову прямо. Кроме той испуги, что вызывало в ней его потчеванье, Нелли ощущала себя с Венедиктовым необыкновенно вольно. Страннее того, он вызывал в ней нечто сродни доверию, в отличие, например, от отца Модеста. Мысль, что перед нею сидит, небрежно откинувши руку с темным бокалом, нарядный и веселый губитель любимого брата, вроде бы и не забывалась, но как-то ускользала от Нелли.

– Ваше отчество такое же, меж тем, что и у покойника Ореста Сабурова.

– Отцов называли в честь общего прадеда, странного мало, – Нелли вспомнился вдруг Роскоф, обучавший ее находчиво отражать нечаянные выпады. – Но извините мне, что до сих пор я не справился о Вашем отчестве, равно как и об имени.

– Пустое, юный друг, – Венедиктов превесело расхохотался. – Всяк зовет меня здесь просто Венедиктовым! К чему имена?

– Вы нездешний, сударь?

– Не вполне нездешний. Дом этот я держу давно и привык временами проживать в сем дивном граде.

– Но откуда Вы родом?

– О, небо моей отчизны каменное, – Венедиктов закусил блестящими зубами роскошный багряный персик. – Вы не зубрили городов этой страны по Вашей географической книжке, мой юный друг.

– Любезной Венедиктов! Вы мечете сегодня? – юноша, которого Нелли запомнила как Индрикова, сияя веселием, стоял перед ними с шампанским в руке.

– Хотя бы ради того, чтоб показать молодому моему гостю правила фараона, – ответил Индрикову Венедиктов, дружески кладя руку на плечо Нелли. – Это юный Сабуров.

– Щаслив сделать знакомство. Индриков!

– Вы хотите играть со мною?

– Непременно с Вами!

– Так направимся на поиски свободного стола, господа! – Венедиктов легко поднялся.

– Господа, хозяин банкует!

– Венедиктов банкует!

– А понтирует кто?

– Индриков!

Не без любопытства наблюдала Нелли за тем, как Венедиктов и Индриков, вставши насупротив, словно дуэлянты, взяли каждый по колоде. Индриков использовал свою колоду только ради того, чтобы выдернуть одну карту.

«Понтирует тот, кто берет только одну карту», – подумала Нелли.

Взявши палочку мела, Индриков нацарапал что-то над своей картою, прямо на сукне стола.

– Вдвое противу обычной ставки!

– Молодцом!

Венедиктов принялся раскладывать свои карты на две кучки. Персты его, казалось, танцовали вместе с темно-зелеными, в золотых медальонах, упругими кусочками картона.

«А банкомет – это тот, кто использует всю колоду. Но кто же из них выигрывает и почему?»

На сей раз Нелли заметила, что в отличие от Индрикова, кинувшего закрытую карту, Венедиктов раскладывает свою колоду лицом вверх.

– Плюмаж! – выкрикнул вдруг Индриков. Голос его прозвучал хрипло. Венедиктов остановился, хотя в руках его было еще довольно карт.

Слева от Индрикова лежал наверху валет желдей, справа – бубновая шестерка. Отхлебнув из протянутого кем-то бокала, Индриков перевернул свою

карту лицом. Это также оказался валет желдей.

«Игра останавливается, когда карты совпали, вот зачем две колоды», – смекнула Нелли.

– Фортуна улыбается нынче, Индриков!

– Она и вчера мне улыбалась! – Кровь так прилила к лицу Индрикова, что оно сделалося алым, как кумач.

Венедиктов, приняв из рук слуги маленький ларец черного дерева, отсчитал дюжину золотых червонцев и с любезною миной пододвинул по столу к Индрикову.

– Пасуй, Индриков, уж довольно!

Венедиктов, сгребши в одну кучу разложенные и неразложенные карты, принялся их тасовать заново.

– Понтирую вдругорядь!

«Партия завершилась, когда карта из одной колоды совпала с картой из другой. Но она неизбежно должна была совпасть. Откуда ж тогда ясно, кто выиграл?» – размышляла Нелли.

Индриков меж тем вновь бросил карту рубашкою кверху.

Нелли второй раз за этот вечер вспомнился Роскоф. Вить и он хаживал вечерами метать фараон. А ей даже в голову не приходило спросить, какие правила у этой игры. Догадайся она вовремя, не глядела бы сейчас деревенщиной!

На сей раз Индриков остановил игру, когда выпал туз кёр.

– А вить на сей раз повезло мне.

Золотые монеты, недолго прогостившие в кошельке Индрикова, воротились в черную шкатулку.

– Понтирую!

Нелли терялась в догадках. Карта опять совпала, но выиграл на сей раз Венедиктов! Может, дело в том, какая карта лежит рядом? Нет! Нелли подпрыгнула от возбуждения. Прошлый раз совпавшая карта лежала слева, а на сей раз – справа! Да это же проще простого! Неужели вправду так?

Карта, изображающая старого гнома, легла слева от Индрикова. Две стопки червонцев покинули черную шкатулку и исчезли в кошельке. Верно, все верно! Нелли подалась вперед. Вот что интересно, можно ли таким манером только вытягивать чужие драгоценности или случается и возвращать свои? Может, и не надобно ничего красть? Золота у ней довольно, чтобы начать игру, если, конечно, повезет сразу. В отличие от Ореста она не может проиграть больше, чем свою наличность. Не такой уж и великий риск.

– Ой!

Что-то ледяное окатило ее шею и часть щеки и защипало, щекоча. Пытаясь разглядеть цифру, которую вписывал Индриков, молодой человек сзади нее, поскользнувшись на паркете, накренил свой бокал шампанского.

– Тысяча извинений, сударь, я по нечаянности испортил Вам ленты!

– Ничего страшного, – пролепетала Нелли, содрогаясь теперь не столько от щекотки холодных пузырьков, сколько от гневного взора, который метнул на невежу Венедиктов. Как же она глупа! Разве за этим она сюда пожаловала? И отчего до сих пор нету Кати?

Глава XXIX

Как долго пробыла она в нарядных этих комнатах? Как увлечены все игрою, даже итальянская сладкая песенка, льющаяся с эстрады, интересна собравшимся не больше, чем было бы интересно пастуху журчанье ручья. Ничто не мешает Нелли потихоньку выскользнуть в переднюю.

Никак нельзя! Именно сюда должна прийти Катя, и именно здесь присутствие Нелли послужит Кате оправданием, коли та попадется. Но Катька не попадется! Она ловкая и смелая. Зато у самое Нелли, попадись она, оправдания не будет никакого. По всему выходит, что надобно оставаться в веселой толпе.

Отчего же ноги сами вышагивают к выходу?

Давно, лет семь тому, Елизавета Федоровна читала Нелли толстую аглицкую книгу сказку о девочке-принцессе. Той тоже довелось странствовать по свету. Однажды принцесса чуть не погибла, прилегши отдохнуть на поле красивых алых маков. Цветы одурманили девочку своим запахом, среди маков нельзя спать. Принцессу вынес на руках проходивший полем крестьянин, а Нелли спасли веселые винные пузырьки, от которых теперь мокро за воротником. Цыганка была права – карты имеют что-то вроде запаха, и их запах дурманит на свой лад. Нелли просто должна выйти хоть на несколько минут, вдохнуть воздуха, который не пахнет кёрами и пиками.

Передняя, освещенная по обыкновенным понятиям довольно ярко, после анфилады показалась полутемной. Как тихо! Слуг не было видно, верно, одни караулили снаружи, ожидая, не понадобятся ли запоздавшемуся гостю, а другие покуда отдыхали. Наблюдая, как между тенями пузатых колонн по мраморному полу скользит ее собственная тень на слишком длинных ногах, Нелли прошла несколько шагов. Отчего она решила, что надобно искать непременно наверху? По другую сторону передней тянется вторая анфилада, темная. Жилые покои могут быть и там.

Нелли миновала лестницу. Распахнутая дверь за лестницей, зияющая на пути к темной анфиладе, привлекла ее внимание невнятным шумом. Стараясь не стучать каблуками, Нелли подошла по стене и, прижимаясь к косяку, заглянула внутрь. В камине плясал щедрый огонь, и его отблески, вкупе с полудюжиною свечей, здесь грубых сальных, освещали узкую длинную кордегардию. Здесь тоже были странные слуги в светло-зеленом, смуглолицые, похожие на ящериц, но вид у них был несколько иной, чем у тех, что прислуживал гостям. Прежде всего плечи их были много шире, что вместе с невысоким ростом и короткими ногами придавало охранникам Венедиктова уж вовсе устрашающее обличье. Пренеприятного вида кривые сабли толпились в подставке для шпаг, но огнестрельного оружия Нелли не заметила. Подумать только, здесь тоже шла игра! Люди-ящерицы толпились вокруг голого стола, что-то обсуждая на непонятном языке, который, казалось, весь состоял из клекота, шипенья и свиста. Сперва Нелли показалось, что они играют в кости, но вместо кубиков с точками те катали по столу какие-то тяжелые маленькие шарики. Кое-где посверкивали столбики монет, и это опять же были червонцы! Слуги Венедиктова сидят при сальных свечах, но играют на золото! Впрочем, Нелли решительно безразлично, на что и во что они играют, с нее довольно на сегодня игр!

Чтобы пройти ко второй анфиладе, Нелли надобно пройти мимо распахнутых дверей. Хорошо, что стражи так увлечены игрою, но, к сожалению, не все. Прямо напротив дверного проема, на лавке, сидел один с куском точильного камня в руках и с препротивными звуками полировал короткий загнутый нож. Ох и страшило! Безлобое узкоглазое лицо зачем-то размалевано… нет, это не краска… Только разве китайскою тушью можно начертать эти тонкие рисунки: две квадратных зубастых головы на щеках, с воздетыми кверху волосами, идущими по виску и сплетенными вместе над носом.

Нож скрипел и скрипел о точило, а Нелли, затаив дыхание, ждала. Наконец кто-то из играющих обратился к размалеванному длинной шипящей тирадою. Тот неторопливо поднялся на короткие ноги, отложил точило, сунул за пояс нож и подковылял к столу.

Нелли мгновенно проскользнула мимо. Да что же она делает, в конце концов?!

Вырвав оплывшую свечу из огромного канделябра, Нелли скользнула на темную половину.

Двери словно сами распахивались перед нею. Да, это были жилые покои, но еще более старомодные, чем приемные. Стены, вместо привычных обоев или деревянных панелей, были, словно печка, выложены от полу до потолка изразцами – бело-синими, насколько можно было поверить пляшущему свечному огню, что, по правде, освещал лишь кулак Нелли и край манжеты. Какие занятные картинки – целая страна маленьких человечков с их домами, мельницами, полями и мостами глядела с блестящих плиток. Жаль, нету времени их рассмотреть. Но как все же неуютно, должно быть, живется среди этого холодного голубого блеска!

Богатые стулья и кресла были никак не одной масти, а вместо диванов кое-где преспокойно стояли застеленные коврами сундуки. Картины не крепились на своих крюках, а свисали с них на широких шелковых лентах. А что это висит промеж картин, затворенное деревянными ставнями! Да это же зеркала! Вовсе небольшие, и некоторые даже закрываются на защелку! Зачем?

– Экой странный дом, – шепнула Нелли и сама испугалась своего шепота. Вот кабинет, но вместо письменного стола стоит квадратный стол с ящиками по обе стороны. А что за следующими дверями? Спальня, хотя и дико глядит самая обыкновенная кровать под балдахином на фоне все тех же сверкающих фаянсом стен. Впрочем, кровать не очень обыкновенная. Неужели это спальня ребенка? Для взрослого человека такая кровать слишком коротка! Нет, это не детская кровать, у детских кроватей не бывает таких столбиков с затейливо-мрачной резьбою, такого темного бархатного полога! И Нелли когда-то видела такую, и не у дитяти.

«Право, маменька, прикажите сменить этот одр, – вспомнился ей мелодический голос Елизаветы Федоровны. – Телу надлежит отдыхать в покойном положении».

«И, полно, дружок, – отвечал ей фарфоровый голосок бабушки Агриппины Ниловны. – Помнишь про новое вино и старые мехи? Пусть для вас, молодых, и хороши новые свычаи, а нам надобно держаться своего века. Живому человеку вытягиваться в полный рост не пристало. Уж я ноги распрямлю, как на стол лягу почивать, а в домовине-то належусь, вытянувшись, до самого скончания дней! А в кровати мне это вовсе ни к чему».

Верно, и прочие вещи показались бы привычны бабушке, когда она была молодою. Но разве Венедиктов старик? Пустое, Нелли ищет свой ларец, она пришла сюда только за ним.

Сундуки заперты, заперты темные резные шкафы. Ничего, в другой раз, когда они залезут сюда вдвоем с Катькой, та разберется с замками. Но куда делась Катька, пустое, верно она осматривает комнаты наверху. Не бояться, только не бояться, хотя зубы так глупо постукивают, а рука со свечою дрожит. Высоко ли окна от земли? Нет, вовсе не высоко. Шкафов и сундуков числом десять. Довольно ли на это будет одной ночи?

Вот и последняя, угловая, комната: какое облегчение увидеть окно на месте очередной двери! Нелли казалось, что она прошла уже многие версты. Можно ворочаться назад, и даже, пожалуй, нужно уже это делать. Чего она ожидала, в конце-то концов? Того, что ларец ее будет стоять себе на видном месте у кровати? Ничего не дается так легко. Только бы благополучно пробраться назад!

Обратно Нелли скорей бежала, чем кралась. Ей мерещилось, что стражи в зеленых ливреях не катают свои шарики по столу в ярко освещенной кордегардии, а таятся по самым темным углам, намереваясь наброситься на нее. У-фф! Вот она, передняя, теперь уже никто не докажет, что юный Роман Сабуров бродил по чужому жилью.

Нелли задула ненужную уже свечу. Пора возвращаться к игорным зеленым столам, но уж больше ни одна из четырех мастей ее не одурманит.

Кажется, никто не заметил отсутствия Нелли, даже и сам Венедиктов, который все еще играл с Индриковым. Что-то, впрочем, изменилось в комнатах. Ах, вот что: почти все столы, кроме того, где стояли друг противу друга Венедиктов и Индриков, были брошены. Всеобщее внимание было приковано к одной-единственной партии.

– Вот это игра!

– Нипочем я не стал бы так рисковать!

– Но малому везет, ох, как везет нынче! Двойное руте!

– Понтирую! – Лицо Индрикова было теперь бело как бумага, только веснушки казались совсем черными, словно россыпь маковых семян.

– Слыхали? Эй, Меринг, Индриков, кажись, третий раз ставит на даму бубён!

– Плюмаж!

Венедиктов щелкнул перстами. Нелли заметила только теперь, что рядом с денежною шкатулкою по краю стола выстроилось еще три точно таких же, а слуга тем временем поднес четвертую.

Кольцо наблюдателей сдвинулось плотнее.

– Эй, сударь, к Вам почта, да никак не пробьется! – весело шепнул кто-то из соседей.

Слава Богу, наконец-то Катька! Нелли обернулась и тут же закусила от досады губу. Ошибка, это не к ней! Молодой слуга в скромной ливрее топтался с письмом в руке, не смея расталкивать гостей. Но в следующее мгновение толпа шевельнулась от одной стороны стола к другой, и лакей поспешно шмыгнул в образовавшуюся просеку.

– Барин, извольте принять!

Лакей вправду протягивал свернутый листок Нелли. Что за оказия?

Отступив от стола, Нелли не без тревоги разломила вишневую печать. «Юный друг, я не знаю Вашего имени, – побежал некрупный приятный

почерк, – но обстоятельства, побуждающие меня обратиться к Вам, сериозны. Ради всего святого, покиньте этот дом. Мне надобно срочно поговорить с Вами, и слуга укажет нужную карету».

Так просят о помощи. Но кому и что может понадобиться от нее, Нелли, даже если она сейчас не Нелли, а Роман?

Ладно! Нелли решительно запихнула листок в карман. Ничто ей не мешает выйти, поговорить с кем бы то ни было, а затем воротиться сюда за Катькой.

Лакей глядел умоляюще, всем своим видом приглашая Нелли следовать за ним.

Ночь брызнула в лицо противным сырым дождичком. Возницы на козлах укрывались рогожею. Пар валил от дыхания скучающих в упряжи лошадей. Нелли тут же запачкала колесной грязью низ плаща, пробираясь за лакеем между экипажами.

– Никто Вас не видал? О, пожалуйста, скорее! – мелодически встревожился женский голос вслед за откинувшейся дверкою кареты. Поставя ногу на ступеньку, Нелли тем не менее промедлила, вглядываясь в темную коробку. Ничто не сулило опасности. Женщина была одна.

– Я боялась, что Вы не придете. – Чувствовалось, что незнакомка молода, хотя ее скрывали темный плащ с надвинутым капюшоном и бархатная полумаска. – Да Вы совсем дитя, еще моложе, чем мне казалось издалека! Умоляю, поведайте мне, что привело Вас в дом этого чудовища?

– То же, что и всех, сударыня, приятное общество и игра, – с усилием ответила Нелли. – Я, право, моложе, чем принято для того и для другого, но родители мои остались в имении далеко от столицы. Верно и то, что мне достанется от них на орехи, но вить не сейчас, а потом.

– Вы правы! – Незнакомка горько рассмеялась. – Сердце мое поспешило, опережая разум. Я требую откровенности, меж тем как сама…

Рука в тонкой перчатке решительно взялась за край маски. Следом за маскою упал капюшон, и из сумрака кареты выступило прелестнейшее лицо, обрамленное темными волосами, самым простым манером завитыми по обеим сторонам в упругие локоны. Ни ленты, ни цветка не украшало куафюру молодой девушки. Впрочем, незнакомка была красива тою редкою красотой, которой не нужны никакие украшения. Пышный убор лишь досадно отвлекал бы взгляд от этих царственных черт: словно бы в полете раскинувшихся бровей совершенной формы, точеного маленького носа и горделивого подбородка. Яркие глаза глядели доброжелательно.

– Теперь Вы можете узнать меня в лицо, и многим в свете показалось бы странным, что я часами высиживаю в убогой повозке у этого дома, вглядываясь в лица входящих.

– Что хотите Вы прочесть в этих лицах, сударыня? – спросила Нелли со все возрастающим вниманием.

– То, что не есть легкомыслие, суетность и азарт, – отвечала девушка, доверительно касаясь своей рукою руки Нелли. – И сие я нашла в Вашем совсем детском лице. Нет, сугубая причина привела Вас к нему, быть может схожая с тою, что руководит моими действиями. Я угадала Вас потому, что ненависть не ошибается.

– Вы ненавидите господина Венедиктова?

– Как и Вы, вероятно. Но понимаете ли Вы, противу кого идете? Не отвечайте! Прежде чем вести с Вами разговор, я хотела бы нечто Вам показать.

– Извольте, сударыня, я готов смотреть.

– Придется подождать немного, – девушка в волнении мяла в руках полумаску. – Я не знаю сколько.

– Мне надобно будет воротиться обратно, – Нелли нахмурилась.

– Прошу Вас, оставьте сейчас эту мысль! Верьте мне!

– Я верю Вам, сударыня, но связан назначенной встречей.

– Встречей в этом дому? – девушка содрогнулась. – Подождите хоть немного!

– Я готов.

Девушка замолчала, но дыхание ее было прерывистым, а взгляд не отрывался от окна. Что-либо увидеть в нем между тем было непросто – по стеклу змеились струйки воды.

Некоторое время Нелли и незнакомка сидели молча.

Глава XXX

Капли барабанили по кожаному коробу тесной кареты, совсем над головою. Внутри же было мягко и тепло, и это дарило ощущение безопасности. Голова Нелли сделалась тяжелой: только теперь поняла она, как утомили ее встреча с Венедиктовым, сопереживание игре и рискованное путешествие по закрытой для посетителей части дома. Вот, однако, странность! Самого Венедиктова Нелли ни капельки не боялась, но какие же жуткие у него слуги! Казалось, в жизни Нелли не видала никого страшней, чем слуга с разрисованным лицом, что точил свой нож. Противный скрип металла о точило то и дело вспоминался Нелли, и тело ее каждый раз покрывалось гусиной кожей.

– Кто-то вышел! – воскликнула девушка.

– Кто?

– Кто – неважно, важно с чем. Худо видно! – Девушка довольно широко приоткрыла дверцу. – Теперь глядите, и глядите внимательно!

Судя по всему, вышедший был стар, выступал он с видимым трудом. Плечи его сутулились, голова клонилась на грудь. Но когда у стариков так заплетаются ноги, они опираются на палку! А этот без палки. Скорей он не старик, а пьяный. Вон как небрежно болтается на одном плече плащ, почти не сберегая от дождя нарядного камзола. Тут вышедший поднял лицо. Нелли с изумлением узнала Индрикова.

– Он играл сегодня с Венедиктовым, я его помню! – воскликнула она, высовываясь из кареты. – Но что с ним случилось?!

Вместо того чтобы искать свою лошадь или лодку, Индриков, пошатываясь, приблизился к парапету. Опершися на гранит обеими руками, он замер, глядя на темную воду.

– Дитя! Вы сами сказали, он играл сегодня С ТЕМ, – казалось, девушке неприятен сам звук имени Венедиктова. – И Вы еще спрашиваете, что с ним? Он сегодня проигрался.

– Нельзя оставлять его одного! – Нелли схватила девушку за руку и сильно стиснула ее обтянутые холодным шелком пальцы. – Поспешим, покуда не случилось непоправимого!

– Что Вас страшит? – Пальцы девушки обрели вдруг силу: она потянула Нелли назад.

– Он убьет себя! – в гневе выкрикнула Нелли. – Он может себя убить на горе близким и погибель души! Я знаю, о чем говорю! Я знала человека… с ним такое случилось!

– Он проигрался и убил себя? – Девушка все еще удерживала Нелли.

– Он проиграл ВЕНЕДИКТОВУ и убил себя!

– Это был близкий Вам человек? – Темные глаза незнакомки сделались очень внимательны.

– Очень близкий! Зачем нам медлить?

– Затем, что Вы не того боитесь. – Незнакомка выпустила руку Нелли. – Сей юноша не наложит на себя рук. Он придет играть еще, а завтра тот даст ему отыграться.

– Зачем? – Нелли оторопела.

– Вы думаете, С НИМ можно проиграть только деньги? – Незнакомка, запрокинувши назад головку, горько рассмеялась. – Все куда страшней, чем Вы думаете. Ему разное надобно от разных людей. И хуже всего доводится как раз тем, кто выиграет у него денег.

– Откуда Вы знаете?

– Говорю Вам, я слежу за ним уже полгода с тех пор, как… – Девушка недоговорила.

Индриков меж тем выпрямился, пошатываясь уже менее, и направился к скоплению экипажей.

– Меня зовут Роман Сабуров, – сказала Нелли. – Простите невежливость, что не назвался сразу.

– Я Лидия Гамаюнова.

– Но отчего, мадемуазель… – Нелли заколебалась: это вить только с крестьянками сразу разберешь, одна коса или две.

– Я ношу имя моих родителей и поклялась некогда, что мне вовек не носить другого. – Голос незнакомки дрогнул. – Мой жених…

– Он убил себя из-за Венедиктова или же Венедиктов убил его! – Горячее сострадание затопило сердце Нелли.

– Он жив. Было бы в тысячу раз лучше, будь он мертв. Он в желтом дому, на железной цепи. – Лидия закрыла лицо руками. – Я не встречала человека более гордого. Знай он, что оборотится в жалкого шута, он смеялся бы от радости, заряжая пистолет. Каково было б ему узнать себя в заросшем мужицкой бородою человеке, что проводит дни напролет, играя в тряпичные куклы и деревянные чурки! Бедный! Иногда мне снится, он подходит к моей кровати и говорит: «Ты не любила меня вовсе! Приди в дом скорби с ядом, приди с ножом. Зачем ты до сих пор не сделала этого?» Но у меня не поднимается рука. Я откровенна с Вами, как с меньшим братом. Но и Вы должны рассказать мне свою историю. Быть может…

– Я расскажу, – пообещала Нелли. – Но не осудите меня, что сейчас я покину Вас. Я тревожусь… очень тревожусь за одного человека, который остался в том доме. Он пришел со мною и подвергается опасности из-за меня.

– Тогда поспешите, юный мой друг! Я хотела нынче лишь объяснить Вам, как велика опасность. – Лидия с искренною сердечностью на мгновение заключила Нелли в объятия и затем расцеловала в обе щеки. – Но найдите меня на днях, я прошу Вас!

– Где Вы прикажете Вас искать? – Нелли одной ногой коснулась уже мостовой, задержав вторую на ступеньке, а руку на дверце.

– Новая Голландия, собственный дом.

– Родителей Ваших?

– Мой. Я сирота. Но оставим теперь расспросы. Трогай, Семен!

Нелли бегом пустилась обратно, меж тем как карета за ее спиною снялась с места.

Время, однако, оказалось неудачно для ее намеренья воротиться. Часов у Нелли, конечно, не было, и ничто в хмурых небесах не предвещало утра, однако среди экипажей и лодок начиналось оживление. Развеселыми группами или поодиночке, ночные гости спускались по ступеням, и чем ближе подходила Нелли к дому, тем чаще хлопали нарядные двери.

Словно бы плывя противу течения, Нелли взбежала по ступеням и скользнула внутрь. В передней была толчея, меж тем как в перспективе анфилады виднелись лакеи, сбивавшие длинными гасилками огни свечей.

– Теперь одна забота, как день проволочить, – позевывая, сказал ей какой-то гуляка, кутаясь в плащ. – Так что Вы к шапочному разбору, вьюноша. Али забыли чего?

Нет, Кати, безусловно, не было внутри. Быть может, она давно ждет Нелли в лодке?

Обрадованная догадкой, Нелли выбежала на ступени. Сколько, однако, лодок у берега. Не сразу и вспомнишь, где оставили свою. Нелли прошлась вдоль берега взад-вперед. Пожалуй, лучше подождать, покуда отчалят другие.

Ветер с реки насквозь пробирал под тяжелым сукном. Через некоторое время Нелли стало казаться, что небо из черного потихоньку сереет. Лодок убывало. Вот их можно уже сосчитать – дюжина да еще две. Десяток… Полдюжины… Две…

– Никак доплыть не на чем, юный барин? – окликнул мужик с последней. – А то садись, я никого не жду! На всякой случай подплыл, авось кому пригожусь.

Нелли оборотилась в нерешительности: в дому Венедиктова потихоньку гасли окна. Ничто не свидетельствовало о суматохе, связанной с поимкою злоумышленника. Оставалось одно – вправду ехать домой и ждать Катю там. А коли не дождется сегодня? Нелли решительно запахнула плащ. Не дождется, тогда и будет думать, что предпринять.

– Ладно, поехали!

– Алтын возьму, эвона волны какие!

– Алтын так алтын. На Петровскую набережную мне.

Нелли спрыгнула: доски закачались под ногами, словно младенческая зыбка.

– На корму садись, – мужик оттолкнулся. – Завсегда тут под утро заработок сыщется… Надо бы больше с тебя взять, ночи нынче нехороши, да уж ладно, уговор дороже…

– Не такие уж волны и большие… – Нелли завораживал бег черных, с белыми гребешками, волн за мокрым бортом.

– Не в волнах дело… По-хорошему, лучше б еще пять дён по воде не ходить. Вишь, вроде как огонечки поверх скользят? Белесые…

– Отблески? Вижу.

– Куда там, отблески… Сколько после наводненья-то прошло? То-то и оно. До девятого дня над водой душеньки летают, ищут, где тело…

– Утопленники?

– Ну дак, думаешь, всех похоронили? Тела-то долго еще всплывать будут, но после девятого дня ничего, а нынче страшно… Люди сказывали, проплывешь слишком близко, такая тоска прикинется, хоть самому руки на себя накладывай… Тошно душенькам над водами носиться, ох, тошно…

Нелли тоже сделалось тошно. Страшные слуги Венедиктова, жалкий вид Индрикова, образ помешанного жениха Лидии, непонятное отсутствие Кати… И над всем этим – Венедиктов, насмешливый и желтоглазый, которого отчего-то трудно ненавидеть…

– Куда причаливать на Петровской-то?

– Правее, где синий домик.

Скромное обиталище вдовы, столь несхожее с хоромами Венедиктова, показалось в предутреннем тумане на редкость уютным. И одинокая свеча в окошке куда милее роскошных каскадов света, умноженного хрусталями. С какой, однако ж, радости Матрене бодрствовать в такой час? Нелли рывком вскочила на ноги: свеча горела в ее собственном окне!

– Да потише, сударик, так и опрокинуться недолго!

– Держи свой алтын! – Нелли соскочила на берег.

Не слишком приятная мысль задержала ее руку на колотушке: какое еще лицо будет у вдовы, когда она выйдет отворять в такой час дверь? Ну да не караулить же до свету на улице. Стук отчего-то получился довольно слабым. Вот странность! Не успел стихнуть робкий стук, а с другой стороны уже заклацали запоры.

– Катька!!

Глаза подруги сияли лукавством, даже короткая черная косичка с какой-то лихостью топорщилась над воротником.

Нелли, не успев еще обидеться, кинулась обнимать подругу.

– Я из окошка лодку-то увидела! Ну скорей вниз, а то б тебя тетка спросонок живьем бы съела! Уж на меня-то ругалась, ругалась… – весело шептала Катя.

– Что ж ты вытворяешь? – шипела Нелли, тихонько ступая по лестнице. – Уж я тебя жду там, жду… Потом уж все лодочники разъехались, даже наш делся куда-то…

– Да никуда он не делся, со мной уплыл, – преспокойно заявила Катя, отворяя дверь.

Нелли задохнулась.

– Я там с ума схожу, а ты! Без меня! Я думала, тебя слуги Венедиктовы схватили да отволокли тихонько куда в подземелье! Ты хоть видала слуг-то его? Катька, как же ты могла без меня уплыть?

– Да по всему выходило, что мешкать не приходится, хоть бы и без тебя… – Катя усмехнулась, принимая у Нелли плащ. – Во втором-то этаже, между прочим, у него не жилые покои, тут мы ошиблись с тобой. Колдовская поварня там да прочая дрянь.

– Я с тобой разговаривать не хочу! – Нелли упала на кровать. – Либо объясни все сейчас же, либо отстань от меня. Спать я хочу.

– Оно и видно, что глаза у тебя слиплись вконец, – резко ответила Катя. – Ты их разуй хоть на немножко.

Нелли вскрикнула. На комоде, рядом с оплывающим огарком в грубом оловянном подсвечнике, матово поблескивал вишневыми боками ее ларец.

Глава XXXI

Свернувшаяся на крышке саламандра, казалось, подмигивала Нелли красными огоньками глазок.

Нелли споткнулась, вскакивая с кровати, поднялась с полу, в один прыжок пересекла комнату – словно перелетела.

– Ты погоди радоваться, помнишь, я ж в лицо камней не помню, – проворчала довольная Катя. – Пришлось уж на свой страх… Поди дождись другого такого случая! Так и стоял на видном месте – в самой колдовской поварне.

– Где-где? – Нелли, опустившись на колени, вывалила содержимое ларца прямо на половицы. Мешочки и футляры сыпались со слабым стуком, знакомые и родные.

– Ну посуда там всякая, оловянные банки, гнутые стклянки, клетка для спиртового огня. Много разного.

– Лаборатория, – пальцы Нелли нетерпеливо высвобождали сверкающие украшения из их скромных нарядов. Причудливая, фантастическая груда разноцветных лучей уже переливалась на ее коленях. Нелли запускала в камни ладони, словно хотела отогреть руки в их огне.

– Как ни назови, хорошего мало… Щастье, решеток на окнах нету во втором-то этаже. Окно я открыла, гляжу – карниз до трубы идет, как на заказ слажено.

– А с ларцом-то по трубе как? – Нелли, поднеся ко рту алмазную брошь, щупала звездочки губами.

– Так я его под сюртук. Всю одежу ободрала, знамо дело. Потом епанчишку сняла да запеленала в нее, не по улице же эдак его нести. Старикашку нашего поскорей нашла да в лодку! Думаю, ты уж доберешься как-нибудь.

– Катька… – Нелли прижалась щекою к рубиновой серьге.

– Эй, ты не балуй!

– Мочи нет… Один разок!

– Да думай же ты головой, молодой барин! – Катя подскочила к Нелли и на корточках уселась напротив. – Ты понимаешь, что нам удирать надо, да так, чтоб только пятки сверкали?! Понимаешь или нет? Считай, что его нету у тебя наполовину, ларца-то… Одною ручкою ты его держишь, а Венедиктов окаянный еще другой уцепился.

– Да понимаю я, понимаю… – Грудь Нелли часто вздымалась. – Завтра с утра соберемся бежать, мне только в Малую Голландию еще заскочить надо.

– Это еще зачем?

– Девушка там одна. Венедиктов ей тоже недруг, ей помощь нужна.

– Чья помощь, Романа или Нелли?

– Не важно. Пусть я даже не могу ей помочь, но и не уеду я так. Она мне свой секрет раскрыла… Худо.

– Слушай, оторвись ты от своих каменюг на немножко, – Катя густо покраснела от волнения. – Они тебя всякого разумения лишили.

– Хорошо, – Нелли нехотя взглянула на подругу.

– Теперь отвечай, только подумай сперва. – Катя пристально смотрела в глаза Нелли. – Ты вить раньше не хотела с ним за братца счеты сводить. Или переменилась?

– Н-нет… Не переменилась, пожалуй, – Нелли призадумалась.

– Вот чего не могу понять. Я бы на твоем месте только и мечтала ножичком его полоснуть.

– Ты вправду не понимаешь. Ореста я очень любила, ты знаешь. Только как бы тебе сказать… Венедиктов тут вроде как и не очень виноват, просто Орест, ну он вроде как в чужую игру попал. А я – я в своей. Человеческой обыкновенной справедливости тут не место. Поэтому мне лишь одни камни от Венедиктова нужны. И ему они нужны были, он ради них Ореста и заманил в свою сеть, теперь я это знаю уж наверное. Не чьи-то, а как раз эти.

– Теперь они где?

– У меня. – Нелли усмехнулась. – Почти, ты сама же говоришь. Надобно еще с ними ноги унести подале.

– Так какое тебе дело до чужой вражды?

– Ждать она меня будет, Лидия. Не могу я иначе, Катька, пойми!

– И в цацки сейчас не можешь не играть?

– А здесь ты права. Не время, да и не место. – Нелли принялась решительно складывать украшения обратно. – Уж как нибудь себя пересилю.

– Ну и молодец, – Катя перестала злиться. – Слушай, что-то Зила старая нам давала, помнишь?

– Давай поглядим теперь! – Нелли закрыла ларец.

Катя волокла уже из передней объемистый пестрый узел.

– Развязывай же!

– Ничего не пойму! Тряпки какие-то… – Катя быстро расшвыряла по сторонам содержимое узла.

Девочки в изумлении уставились на наряд цыганки: пеструю юбку с широкими складками, жакет, кацавейку, огромную шаль…

– Рехнулась твоя старуха! Чем это нам поможет?

– Погоди… тут еще что-то, – Катя подняла маленький сверток. – Самое тяжелое, железо, не железо.

– Скорей!

– Погоди… – Катя рванула тугой узелок зубами.

– Ox ты!..

Перед изумленными подругами, поблескивая, рассыпались… украшения!

– Экая дрянь… – Катя подбросила на ладони тяжелое желтое кольцо с зеленым камнем. – Медяшка со стеклом. Зачем нам это?

– Знаю! – Нелли подпрыгнула. – И ты знаешь, подумай, ну же!

В Катиных глазах вспыхнула догадка. Девочки расхохотались как одержимые.

– Ай, старуха, ай, придумала! А ты говоришь рехнулась!

– Ну виновата, молодец старуха, вдвое умней нас обеих!

– Уж это точно!

Наступающий день застал девочек за странным занятием: они складывали пустые оболочки обратно в ларец.

– По дороге на Москву он за нами не погонится, – задумчиво говорила Нелли. – Встретимся в Твери, а уж оттуда и домой повернем.

– Может, ближе?

– Ближе опаснее.

– И то верно. – Катя с досадою раздевалась. – Ох, жалко с мужским-то нарядом расставаться.

– Бог даст, ненадолго. Мне тоже кой-чего жалко, – Нелли горько вздохнула.

Катя меж тем залезала через голову в длинную юбку. Немного времени спустя перед Нелли стояла уже девчонка-цыганка, красивая довольно, но совершенно дюжинная.

– Кинжал свой себе оставлю, – Катя прошлась для пробы, лебедью изгибая под красно-желтой шалью руки. – Цыганка может быть с кинжалом.

– А теперь за дело, – Нелли, отступив на шаг, окинула Катю задумчивым взглядом, словно художник – нетронутый холст.

– Ох, не знаю… – Катю обуяли вдруг сомнения. – Ты не забыла часом, у меня вить только две руки с десятью пальцами, да одна шея. И уши одни.

– Еще волосы есть.

– В волосы нельзя, потерять можно…

– Да не те, эти! – Нелли кивнула на груду побрякушек. – Их виднее должно быть!

– Начнем, благословясь, – Катя накинула на шею тяжелую цепь странной пробы золота с черным камнем посередке, взятую из Неллиных украшений. – Странная диковина. Вроде как змеи на ней.

– Некогда разглядывать, – Нелли протянула подруге граненые бусы из красных стекляшек. – В это волоса продерни!

Не минуло и получаса, как на каждом пальце Катиных рук засверкало по одному-два кольца, а на некоторых и по три, запястья обвили два десятка браслетов, на груди закрасовались броши… Медяшки и стекла с подложкою из цветной фольги равномерно чередовались при этом с драгоценностями.

– А не много ли все-таки? – озадачилась Нелли.

– Главное влезло. Не забудь, цыганки все на себе носят, что есть у них. Вот и буду самая богатая промеж цыганками. Ах, складно! И прятать не надо, пусть хоть все глядят…

– Прятать не надо, – тихо повторила Нелли. – Не знала я, что самое сокровенное надобно выставлять на видное место.

– Оставлять тебя не хочется, – недовольно свела брови Катя.

– Не маленькая, чего со мною за шесть дён сделается? Так вправду лучше всего. Мое имя он знает. Коли до покражи мог мое лганье проглотить, что Орест мне седьмая вода на киселе, так, утерявши ларец, сразу сообразит что к чему. А сообразит, так погонится за мною. В добрый час, у меня и отнимать нечего, не пойман, так и не вор. А до тебя ему не доискаться, не погонится.

– И от грабителей спокойней! – расхохоталась Катя. – Хоть вокруг костра разбойничьего ходи, никому в ум не вспадет разглядывать, что за безделки на девке-цыганке!

– Ты все-таки не ходи, у костра-то…

Подруги молча переглянулись: все было ясно, но кому сделать первый шаг к расставанию?

– Нам было легче тогда, чем Парашке, – заметила вдруг Катя. – Мы вдвоем были, а она-то одна.

– Недолго ей одной осталось. Как встретимся в Твери, сразу домой повернем.

– Не могу я так, – Катя вдруг решительно рванула с указательного пальца одно из колец. – Ничего лишний час не меняет! Хоть одну цацку примерь, я подожду тихонько…

– Катька!! – Нелли горячо обняла подругу. – Только одну, вправду! Вить это недолго!

– Ладно-ладно, не стоило бы… – Катя, сердито шурша юбкой, отошла от Нелли.

Кольцо оказалось уже знакомым цветком из сапфира с розовыми жемчужинами. Но выбирать уж некогда. Нелли, нацепив на руку приятную тяжесть, упала на кровать и глядела в потолок до той поры, покуда он не сделался ниже.

Потолок не просто приблизился к Нелли, он стал из прямого покатым, слившись со стенами, сведенными над головою, словно сложенные в молитвенном жесте руки. Стены здесь молятся вслед за людьми. Маленькое окошко наверху зарешечено, но ничем не покрыто: зимою в него задувает метель, но сейчас, добрым летом, внутрь лезет зеленая ветка липы. Как благовонен ее цвет!

Благовонна и свежая трава, покрывающая пол. В ней много лиловых колокольцев и белой кашки. По одну сторону крошечной кельи стоит скамья, покрытая пестрядевым тюфяком и козьим одеялом, такая же, как у добровольных пленниц, что живут справа и слева. Но другая вещь, напротив, здесь небывалая: это грубая деревянная колыбель.

Соломония подходит, склоняется над колыбелью. Младенец улыбается во сне, словно мир вокруг светел и добр. Мальчик чудо как хорош. На румяных щечках лежат полукружья длинных ресниц, но если бы он открыл глазки, они оказались бы яркими, черными. Крохотные брови уже очерчены по-соболиному, а не белесы, как обыкновенно бывает у грудных. Золотистая кудряшка прилипла ко лбу. Истинный маленький царевич.

Царевич! Соломония вздрагивает: пора!

– Георгий! Дитятко мое!

Соломония бережно вынимает ребенка из колыбели. Ей и хочется взглянуть напоследок в черные глазки малютки, и жаль отрывать его от сладкого сна. Неужели никогда боле не ощутит она этой теплой тяжести в руках? Соломония выскальзывает в темный коридор. Менее часа – и от обедни вернутся монахини. Медлить нельзя. Соломония спускается в тяжелую нишу ворот Покровской обители. Сюда позволено заходить нищим каликам. Привратница подкуплена – до конца обедни она не следит за проходом.

Лишь один нищий стоит в воротах, верно слишком страшен он для остальных. Это старик, но крепкий, и жалкие отрепья не могут утаить воинственной его осанки. Через плечо старика переброшен продолговатый сверток в сером холсте, он придерживает свою ношу локтем свободной руки. Другая рука держит посох, который в действительности не нужен.

– Дяденька Никита! – ахает Соломония. – Не чаяла тебя увидать.

– Царское дело царской родне творить, – сурово отвечает старик, кинув властный взгляд из-под спутанной гривы сивых волос. – Прими мое благословение, чадо обиженное, да не мешкай.

Старик снимает ношу с плеча. Внутри оказывается лукошко, в котором лежит еще один сверток. Старик небрежно вытряхивает сверток из лукошка, протягивает Соломонии.

– Давай!

Почти выпустив дитя из рук, Соломония вдруг привлекает его к груди.

– Не буди, – оговаривает ее старик. – Покуда до своих людишек не дойду, лучше, чтоб никто и не слышал. Не бойся! В ближней роще охрана ждет.

Подавив слезы, Соломония отдает младенца. Уложив спящее дитя в лукошко, старик укрывает его холстом и вешает на плечо.

– Не скорби, а радуйся, худшей беды не будет. Прощай, да все сделай как надо! – Старик, согнувшись, лезет в прорезанную в воротах дверку.

Соломония идет обратно со свертком, но до какой боли легко ее рукам! Все, она вновь в своей келье. Соломония накидывает на дверь засов,

разворачивает ткань. Увиденное заставляет ее содрогнуться.

В свертке лежит искусно вырезанная деревянная кукла размером с грудного ребенка. Личико куклы размалевано красками.

Помертвев лицом, Соломония кладет куклу в колыбель. Дело сделано. Нет, еще не совсем.

– Царевич Георгий умер, – час спустя говорит она в полуоткрытую дверь. – Я не хочу никого впускать. Принесите мне всего для погребения, а я стану молиться над ним три дня.

Три дня Соломония не спит. Опасность еще не миновала. Монахини приносят маленький гробик. Соломония обряжает куклу в красный чепчик, красную, богато вышитую рубашечку – все из лучшего шелка. Кутает в парчовые золотые пеленки. Вести уже поползла змеями во все концы из монастырских стен: законный наследник, царевич Георгий, умер, никто не угрожает теперь незаконному царевичу Ивану, родившемуся неделю назад сыну проклятой Елены Глинской.

Тревога в помощь Соломонии: она не спит третий день. Нельзя допустить, чтобы кто из монахинь приблизился к гробику. Панихида будет краткой, а там каменная кладка церкви навеки примет секрет. Можно не таить рыданий, хуже того, надлежит рыдать, чтобы никто не заподозрил правды. Но она не может, слез нет. Сидя на табуретке в изголовье кукольного гроба, Соломония без смысла вертит на пальце колечко-цветок, которое всегда привлекало вниманье мальчика. Георгий, дитятко, что-то станется с тобой?

– Светло совсем, пора мне! Ты вздремни немножко, а то занеможешь.

– Но, Катька, – у Нелли вовсе пересохли губы, – мы не подумали, тебе ж без меня Роха не отдадут! В конюшнях-то!

– Не надо Роха! – В Катиных глазах сверкнули слезы. – Нигде нам вдвоем нельзя сейчас ходить, это первое, а второе – пешком неприметней! Уж последи за ним до Твери!

– До Твери! Будь осторожней!

Подхватив кольцо с ослабшей ладони Нелли, Катя метнулась к дверям. Матрена, стиравшая внизу белье, не обратила внимания на цыганскую девчонку, из тех, что досадно зачастили в дом со времени болезни юного жильца.

Глава XXXII

Нелли проспала более трех часов, почти до полудня. Впрочем, спешить не имело уже такого большого смысла. Катька небось успела выбраться из города, а противу Нелли у Венедиктова нету больше, как говорят судейские, улик.

Нету улик! Улика стояла на полу, матово поблескивая вишневым деревом. Куда девать ларец? Быть может, он и втиснется кое-как в арчимак, да только какой толк тогда было затевать весь машкерад? Суть-то в том, чтобы при Нелли не было ничего, имеющего отношения к ее драгоценностям.

Нелли в задумчивости бродила по горнице, маленькой сыроватой горнице с Невою в окне, которую ей суждено сейчас оставить в прошлом. Можно для видимости набить ларец какими нито бумагами и дать на храненье Матрене, а затем выписать почтой. Нет, не годится! Венедиктову известен адрес, до прочего дознаться легко. Не говорить же: вот, мол, тебе, любезная Матрена, ларец, да только никому про него не сказывай и спрячь получше, он вить краденой. Дознается, вмиг дознается Венедиктов!

Отправить почтою себе самой, в Сабурово? Тоже неладно, почта опередит Нелли, объясняйся потом с родителями.

Лучше всего, конечно, бросить ларец прямо с Петровской набережной в Неву, но Нелли не могла. Ларец, пусть и не говорящий, надежный хранитель ее камней, их жилище! Нет, рука не подымется.

Решение пришло мгновенно, и тут же показалось странным, что медлило так долго. Единственно разумный поступок!

Нелли развинтила чернильницу.

«Милостивая государыня! – уверенно застрочило ее перо. – Не осудите, что обстоятельства нудят меня в незамедлительной спешке покинуть столицу. В знак доверия и сердечнейшего сочувствия прошу оказать мне услугу, спрятавши сей ларец ото всех, а в особенности от врага жизни Вашей. Просьбою сей я обрекаю пути наши еще раз пересечься и уповаю, что сумею оказаться полезну Вам».

Украсивши послание размашистыми рцы и словом, Нелли призадумалась. Нехорошо все-таки. Вдруг Лидия попадет в беду, как ей оповестить тогда Нелли?

«Некоторое время буду я в Твери», – приписала она снизу. Совесть успокоилась.

Нелли не стала сворачивать лист до осьмушки, а лишь согнула вдвое и неподписанным уложила в ларец поверх пустых мешочков и футляров. Оставалось лишь обернуть ларец и донести его до отделения почтового. Нелюбезно только выходит, что деньги за доставку глупые почтовые служащие возьмут с Лидии, а не с Нелли, да таковы уж их правила. На месте Государыни стоило распорядиться, право, чтобы делалось наоборот! Папенька рассказывал, сколько сапог сбивают почтовые доставщики, гоняясь за адресатами, кои письма не ждали и платить за него никак не намерены! А вить ежели брать с человека плату при отправке, так он ничего не вышлет зря!

Впрочем, времени предаваться размышлениям о пользе государственной у Нелли не было.

До третьего часу Нелли хлопотала с почтою, складывала кое-как вещи, рассчитывалась с Матреной. У Матрены же Нелли удалось разузнать, что кум ее, косой Власий, содержальщик конюшен, человек надежный. То есть слуги его тож не разбойники. Это было важно. Втрое быстрей доберется из Санкт-Петербурга до Твери путешественник, что едет на своей хорошей лошади. Не придется ему часами дожидаться на станциях. Однако Нелли сильно сомневалась, что добираться вдвоем на двух лошадях, да притом еще, что второй конь – норовистый Рох, не доведется вдвое дольше, чем казенным путникам. А уж что хлопотнее – сомнений никаких! По щастию, все разрешилося легко. За гривенник в день Власий охотно отпустил с Нелли до Твери своего парня Емельку, в чьи обязанности вменили заботу о Рохе. Нелли не поленилась удостовериться, что Емелька – работник толковый и на Рохе, по крайности, способен усидеть.

Только в пятом часу, сопровождаемая ворчанием, благословениями и ватрушками достойной вдовы, Нелли оставила, наконец, синий домик на Петровской набережной.

Как переменилося все вокруг всего-то за десяток дней! Как несхоже было утро прибытия подруг в столицу с вечером отъезда из нее Нелли – одной-одинешенькой, в сопровождении чужого наемного человека! Тогда сухая и солнечная осень играла всеми красками, холодная земля сама отскакивала от копыт. Ныне они вязли в намытой дождями грязи, и солнце, казалось, навсегда затаилось за серыми облаками. Воистину, было отчего впасть в меланхолию.

Но разве сие достойно похвалы? Нелли похлопала Нарда по теплой шее и постаралась приободриться. Странствие ее, несомненно, увенчалось успехом. Можно ли было надеяться, что камни достанутся так легко? То-то будет радости, когда в Твери появится Катька! Тогда уж Нелли не ограничится одним колечком, будет разговаривать с камнями целый день! А потом расскажет каменные истории Катьке. А как обрадуется Парашка, когда подойдет к концу ее заточение в монастыре! Нелли теперь казалось уже, что вот-вот сядут они втроем в карету, в окошках коей замелькают знакомые виды родных мест.

Да и самое дорога готовит Нелли немало любопытного. Ей довелось повидать Санкт-Петербурх, но вить по пути к Твери ее ждет Новгород!

Пожалуй, из всех сокровищ познания, которыми щедро делился с дочерью Кирилла Иванович, только повествования об истории рода человеческого не падали на худую почву. Часами готова была Нелли слушать, к примеру, о войне царя Ивана Васильевича с гордыми новгородцами. Симпатии Кириллы Ивановича были при этом целостно на стороне торговой республики.

«Подумай, дитя, – говаривал он, – сколь славен был сей независимый град! Древняя Русь была воистину щасливой страной. Мы привыкли нынче, что все передовое и разумное исходит из Франции, но удивись – были времена, когда французам было до нас далеко. Первою нашей столицей, ты помнишь, был Киев, второй – Москва, теперь же – Санкт-Петербурх. Так вот, когда правитель Киева, еще даже не царь, а лишь Великий Князь Ярослав надумал отдать дочь свою Анну за короля Франции Генриха Капета, для девы сие было почти нещастием. Дочь князя Ярослава свободно изъяснялася на древних языках – греческом и латинском, читала на них труды великих мыслителей. Вокруг нее был салон просвещенной молодежи! Меж тем дворяне французские, не токмо молодые, не всегда умели подписать собственное имя на родном языке! Во всех отношениях древний Киев был просвещенней и благоустроеннее Парижа!»

«Отчего же это переменилося, папенька? Вить государь Петр Алексеевич мечтал лишь о том, чтобы сделались мы как теперь, то есть не хуже Европы!»

«Мы спасли государства европейские, маленькая Нелли. Из далеких песков пришла неслыханная сила, именем татары. Были они дики и свирепы. Пепелища и пирамиды из людских черепов оставалися за кровавым этим племенем. Много русских городов они сожгли до основания, многое множество русских людей обрекли лютой смерти, покуда не покорили Русь. Но мужество наше подорвало их силу. Лишь слегка потревожили татары Европу, которую хотели также покорить. Даже не на всю Русь их достало. Непокоренною осталась торговая республика Новгородская».

«Папенька, что такое республика?»

«Равноправное устройство жизни, Нелли. Все граждане равны, как братья, и нету над ними ни царей земных, ни знатности рода. Новгородцы все занимались торговлею и плавали в дальние страны».

По чести сказать, Нелли, в отличие от папеньки, не слишком привлекало жизненное устройство без царя. К тому же…

«Папенька, неужто все-все новгородцы были вовсе одинаковы?»

«Понятное дело, некоторые были удачливее в торговых делах, а значит – богаче».

«Папенька, тогда получается, что ежели люди живут братьями без царя и знатности рода, неравенство промеж них идет по богатству?»

Кирилла Иванович отчего-то сердился. А все-таки интересно было слушать про колокол, который сзывал всех горожан на совет-вече, чтобы решать важные дела.

«И пошло с той поры две русских жизни, маленькая Нелли. В одной русские, татарами завоеванные, много дикости переняли от них и многое утратили в образованности и благом устройстве. Переняли варварскую пышность в одеждах, жестокость к слабому и раболепие с сильным, переняли неуважение к милому идеалу, каковой являет в жизни нашей женщина. Все сие – черты азиатские, дитя! Во второй же русской жизни, новгородской, цивилизованность сохранялась. Даже монеты, что татары чеканили, новгородцы не принимали у себя к обращению, тако презирали они азиатов. Но шло время, и в завоеванной части народа русского стали копиться силы к освобождению. Наконец русские свергли татар, и цари наши стали иметь лишь Бога над собою. Но увы, даже от дурной привычки трудно отучиться враз. Помнишь, как ты повадилась было класть локти на стол? Сама ведаешь, как трудно отвыкать. Тысячекратно трудней изжить дурной образ жизни, когда не одно поколение предков с ним свыклось. Много жестокого было, когда поднималося царство Московское. И одною из жестокостей было покорение Новгорода, братоубийственная война. Со всех сил сопротивлялися новгородцы. Многое еще узнаешь ты про великую женщину по имени Марфа, ревнительницу свободы. Не во всем была она права и зря искала союзников в литвинах, русских врагах, но была она великая женщина. При царе Иоанне Третьем ее пленили и увезли в Москву вместе с вечевым колоколом. Так их и отвезли вместе – гордую старуху Борецкую и колокол вольности. Но худший поход против Новгорода предпринял внук Иоанна Третьего Иоанн Грозный. Шесть недель длился кровавый погром Новгорода, шесть недель опричники резали, топили, бросали в огонь не токмо мужчин, но и стариков, женщин и детей. Шесть недель грабили великий город».

«Папенька, Иван Грозный был дурной человек? Как же Господь допустил его царем?»

«Был он тиран, а Господу до земных царств нету дела. Всякая власть – уставление человеческое».

Но тут уроки исторические заходили уже в ту область, где Нелли не о чем было с отцом беседовать. Как же всякая власть – уставление человеческое? Зачем тогда цари – помазанники Божии? Объяснять это Кирилле Ивановичу не имело смысла. Но вить и со своей стороны он прав – для чего Господу дурной помазанник?

– Слышь-ко, молодой барин, Тосна! Лучше б здесь ночевать.

Нелли вздрогнула. Из ноздрей Нарда валил белый пар, а в кустарниках вокруг дороги, словно куски разорванной кисеи, лежали клочья тумана. Серый сумрак ровно окутывал серые крыши строений, начинавших собою незначительное селение.

– Видно, придется. Теснотища небось в почтовой-то избе!

– Тут и крестьяне на постой принимают, есть и чистые горницы.

Чистая горница, впрочем, оказалась чиста только по прозванию. Нелли порадовалась тусклому свету лучины, быть может милосердно укрывающему полчища насекомых. Молодая баба принесла на ужин глиняную миску гречневой каши, но Нелли вовремя вспомнила о Матрениной сдобе. Ватрушки оказались со сладким творогом и малиновым вареньем. Добрая половина их, впрочем, перекочевала со стола Нелли в передник беловолосой девочки лет трех, что, не проронив ни слова, то пряталась за косяком, то высовывалась, наблюдая за Нелли. Но и оставшегося Нелли достало, а другие члены многочисленного семейства, ютящиеся в смежной «черной» половине дома, ее не беспокоили. Соломенный тюфяк был относительно мягок, но, невзирая на усталость, сон Нелли все время прерывался. Два раза за ночь она куталась в плащ и выходила проведать лошадей, а недовольному Роху скормила три яблока. Когда же Нелли удалось наконец забыться под трели сверчка, ей отчего-то приснился Иван Грозный, который, облаченный в красную рубаху палача, рубил топором новгородский колокол. Колокол же был живым и отлитым из чистого золота, с отчеканенным лицом, и глаза его плакали серебряными слезами. За спиною у Ивана Грозного стоял Венедиктов, который держал за спиною еще один острый топор – с обагренным кровью лезвием.

Глава XXXIII

Одно хорошо в осенних странствиях: путешественнику не грозят комары. Это было первою мыслью Нелли, когда, проснувшись от стука, она обнаружила, что окошко «чистой» горницы, висевшее на ременных петлях, не устояло перед порывом ветра. Сырость пробирала до костей, но зато было светло. Останься окошко затворено, одеваться пришлось бы в темноте: затянутое по-деревенски пузырем, мало солнца могло оно пропустить. Умываньем Нелли решилась пренебречь до ближайшего лесного ручья, а с туалетом кое-как управилась, хотя расчесать и переплести волосы без Катькиной помощи было делом нелегким. Одна прядь в косе получилась куда толще, чем надо, а две другие уж больно тонки. Без зеркала и не разберешь, какова куафюра, но раскладываться неохота. Скорей в путь!

Емелька заседлал уже сытых лошадей, и Нелли не без довольства увидела, что он не поленился поработать скребницею.

– Экой, барин, на твоем красавце науз приметный, – сказал он, охлопывая Роха по лоснящемуся крупу. – Не нашей, не русской работы узда. Видал такие, кажись, у башкир, а может статься, и у калмыков.

Нелли хотела было пояснить, что работа цыганская, но сдержалась и молча запрыгнула в седло.

И вновь замелькали вдоль обочины полосатые верстовые столбы. Дорога из Санкт-Петербурга (последнее время Нелли стала примечать, что в столице жители произносили через раз то «Петербурх», а то и «Петербург», не то что в провинции, где знали только первое…) в Москву, как сугубо важная, была большею частью вымощена бревнами, и у путников, едущих в экипажах, был вид на редкость жалкий.

– Ну и разумны же Вы, сударь, что пустились верхом, – окликнул Нелли молодой человек из крытой кареты. – Я-то чаял по лености соспать весь путь, а вместо этого не ласкаюсь доехать с целыми ребрами. Ей-же-ей, будто черт молотил палкою по бокам да по спине! Ох, поясница! – страдалец скорчил гримасу, откидываясь вглубь.

Нелли рывком послала Нарда и, уж опередив карету, дала волю неприличному смеху.

Вскоре, однако ж, пришел черед и Нелли позавидовать пострадавшему от тряски. Небо, без того затянутое, после обеда вовсе налилось свинцом, предвещая бурю. Стих ветер, деревья застыли, лишь слабо подрагивая бурыми лохмотьями уцелевшей листвы. В считанные минуты стемнело, словно сделался поздний вечер. Затревожились лошади: Нард тряс головою, Рох заржал.

– Ну угодили, барин, прямо посередь дороги! – с досадою крикнул Емелька. Нелли с трудом его расслышала – окутавшая все вокруг тишина, казалось, странным образом поглощала звуки.

Да, куда как хорошо очутиться сейчас в крытом возке, пусть и тряском, но таком уютном, когда струи барабанят по натянутой коже! Нелли спешилась вслед за Емелькой.

– Вон под тем ясенем переждем!

Дерево справа от дороги было впрямь подходящим – и развесистое, и не толстое, выскочит из земли, так не раздавит. Вскоре они стояли уже под ненадежным укрытием.

Тишина сгущалась и звенела. Наконец длинная молонья, словно комета с хвостом, разорвала облака. Загрохотало. Емелька что-то нашептывал себе под нос и истово крестился. Ах, была бы с нею Катя, вместо этого рябого увальня, с ручищами как оглобли! Даже и буря показалась бы веселей.

Ни капли воды не пролилось еще на землю, но деревья заходили ходуном, и тяжелый плащ Нелли наполнился стремительным ветром, словно парус. Она еле устояла на ногах. Хрустнуло, к ногам упала первая ветка, белесо посверкивая в темноте свежим сломом.

– Эх, ты!!

Молодой дубок, шагах в тридцати, словно ожил и начал вылезать из земли, вырывая корни, словно ноги. Нелли глядела на него как завороженная: ей казалось отчего-то, что в жизни не видала она зрелища более захватывающего и прекрасного, чем эта осенняя буря на дороге.

Необычайно красивы показались ей также заросли барбариса, усыпанные коралловыми бусинами продолговатых ягод.

Самый треск доносился из сосновой рощицы по другую сторону дороги.

– Скачет кто-то! Вот полоумные, кто ж в такое ненастье соображения лишился! – изумился Емелька, прислушиваясь.

Топот приближался, слышный даже сквозь ненастье. Уж можно было различить вдали силуэты всадников, пригнувшиеся к гривам лошадей. Еще немного, и Нелли удивилась – лошади показались ей слишком уж невысоки. Это были лошади, а не пони, но какие странные! Толстоногие, с очень лохматыми и длинными гривами, что так и плясали на ветру. Нарочно, что ли, эта компания подбирала себе одинаковых лошадей? Всадники приближались. Головной из них поднял лицо от конской шеи.

– В седло! – выкликнула Нелли, суя носок в стремя. Нард даже не взбрыкнул, казалось, понявши ее мысль.

– Да ты, сударик, белены объелся?! – завопил Емелька.

– Говорю, в седло!

Увы! Догадка Нелли оказалась верна: человек с лицом ящерицы успел ее заметить и даже узнать: он кричал что-то, обернувшись, своим спутникам и указывал рукой в сторону ясеня.

Ах, кабы буря не ломала деревьев! Тогда бы скакать им лесами по бездорожью, вить в лесу так легко затаиться! Но сейчас в лес нельзя никак – эдак можно и лошадей покалечить! Оставалось одно – мчать по дороге вперед погони, чтоб в ближней яме ославить догонявших разбойниками.

Еще не успев додумать этих мыслей, Нелли взлетела уже на тракт. Наконец хлынул ливень – сперва сплошной стеной, через которую ничего

нельзя было расслышать и разглядеть, затем хлесткими струями.

Теперь Нелли видела, что расстояние между ними и преследователями чуть-чуть, да увеличилось. Так-то, ящерицы! Куда вам противу таких коней на своих коротконожках!

– Слышь, барин! Я вить с тобой от погони утекать не подряжался!

– Дурья башка, не видишь, это ж грабители! Хотят хороших лошадей отобрать!

– Эвона что! Так лошади-то твои, не мои!

– Не трусь ты, оторвемся, лишь бы до места доскакать!

– Далече будет!

– Делать нечего!

Нелли трудно было кричать, скачка отнимала все дыхание. Ей казалось уже, что мокрая тьма доносит свистяще-шипящую речь слуг Венедиктова. Бревна под копытами вдруг кончились: верно мужики растащили для своих нужд. Копыта начали месить грязь: расстояние сократилось.

Ничего, только не бояться! Топкий участок кончится, но и врагам его по воздуху не перелететь. Это только сейчас так страшно от их приближения!

– Э, нет, сударик! Коли им лошади нужны, так пускай берут, а с меня взятки гладки! – Емелька на скаку соскочил с седла и, кувырнувшись через голову, скатился в канаву.

– Ах, ты!..

Рох, вскинув голову, тревожно заржал, остановясь посреди дороги.

Нелли в отчаяньи закусила губы. Она успеет оторваться, если помчит дальше одна. Но Рох! Как бросить Роха?! Как посмотрит она в глаза Катьке? Нет, ни за что на свете!

Ах, лошади, до чего ж вы благородны и чутки и вместе с тем до чего вы глупы! Разве собака осталась бы эдак стоять посреди дороги? Небось сама бы помчалась за хозяином, безо всякой веревки!

Плача от досады, Нелли соскочила с Нарда и, увязая сапогами, побежала к Роху. Быть может, она еще успеет накинуть его повод на заднюю луку своего седла? Шипящие крики доносились до нее уже не в воображении.

Шпага, скользнувшая в ее руку, казалась под ливнем искривленной в нескольких местах, словно молонья.

Враги попрыгали с низких своих лошадок.

Один из ящериц, верно, выкрикнул какую-то команду остальным, и они пошли на Нелли с трех сторон, парами. В руках их посверкивали ножи, но в блеске узких глаз таилось куда больше угрозы.

Быть может, Нелли и далеко было до легендарного фехтовальщика, о коем рассказывал Роскоф: стоя под ливнем, он остался сух. Однако и Нелли немало повывихивала кисть, чтобы освоить сей прием. Не так-то легко к ней подойти!

– Кубла, хурла! – выкрикнул главный. Ящерицы остановились в двух шагах: Нелли видела совсем близко, как стекает вода по их гладким черным волосам. Думают, она станет зря утруждать руку? Нелли застыла с поднятою шпагой. Ящерицы задвигались. Нелли возобновила вращение.

– Фултык!

Да на каком же языке они говорят?

Издали донесся топот. Неужто к ящерицам еще и подмога? Тогда дело вовсе плохо.

Недоуменно повернувшись назад, один из ящериц со стоном схватился за бок, на коем медленно проступило темное пятно.

– Так-то тебе! – Нелли отерла лезвие о плащ.

Наверное, это была не подмога врагу: очень уж обеспокоил ящериц дальний скок. Любой случайный путник, окажись он не трус, был бы куда кстати! Вот уже появилась вдали белая, далеко видная лошадь, над которою стлался черный плащ. Путник был без шапки, светловолос.

– Ах ты, нелегкая! – гневно воскликнул он, спешиваясь. – Держись, друг мой, сейчас я пробьюсь к тебе!

Ящерицы разделились: теперь спереди их была Нелли, а проезжий путник – с тылу, и он, вращая шпагою, но не вступая в сериозную схватку, рвался к Нелли.

Некогда было и разглядеть лица нечаянного помощника, когда он, наконец, оказался рядом. Ящерицы явно не давали о себе забыть.

– Спиною к спине! – крикнул ей путник.

Теперь они отражали нападение с двух сторон, что вправду было удобно. Нелли успела заметить две вещи. Первое – на ее компаниона ящерицы наскакивали куда яростнее, верно, им дано было указание захватить Нелли живою, а убить случайного ее защитника они не вменяли себе в большую проблему. Второе, более непонятное – компанион ее, несомненно искусный фехтовальщик, отчего-то все метил врагам по рукам и ногам, хотя раза два ему предоставлялась возможность хорошего смертоносного выпада.

Некоторое время ни защищавшимся, ни нападавшим было не до разговоров. Минуло около четверти часу, и до слуха Нелли вновь донесся топот, на сей раз с другой стороны, от Новгорода, а не к нему. И топот был иной – не карьер, каким примчался недавний ее защитник, а скорая, но без торопливости рысь, которая вдруг сменилась галопом, словно путник увидал вдали драку. Так оно, верно, и было. Что же, и второй проезжий кстати, раз он не трус.

– Потроха святого Гри! Грабители! – На сей раз Нелли не видела самого всадника, но гневно-веселый его голос прозвучал в ее ушах музыкою. – Я иду, господа!

О, этот проезжий не церемонился! Едва спрыгнул он с коня, как двое ящериц повалились наземь по обеи стороны. Второй, впрочем, поднялся на ноги и, согнувшись вдвое, поковылял к своей лошади.

– Кубла-та!

Нелли щасливо расхохоталась, не справляясь с охватившим ее возбуждением: ящерицы, несомненно, отступали. Вот уже взбираются они на своих малорослых мохнаток, вот поворачивают к Петербурху. Уходят! Последним скакал раненый, а главный успел прихватить повод лошади убитого.

– А покойничек-разбойничек-то мой, – превесело заявил второй избавитель, касаясь распростертого тела носком сапога. – Экая, однако, страхолюдина.

– Ваш, сударь, Ваш, кто поспорит. – В голосе первого путника прозвучала улыбка. Он, в свою очередь, задумчиво наклонился над трупом.

Дождь вдруг кончился, и сквозь тучи проглянуло небо. Странное дело: ночь превратилась в ранний вечер. Трое соратников наконец увидели друг друга.

– А кто это? – спросила Нелли первого, указывая на тело.

– Утукки, а может, и асакки, кто его разберет, – спокойно отвечал он. – Не умею ответить тебе точнее, маленькая Нелли.

– Нелли! Так вот, как тебя звать на самом деле! – воскликнул второй избавитель и тут же, оборотясь к первому, любезно произнес: – Щаслив сделать знакомство, сударь. Филипп Антоныч Росков, французской дворянин.

– Священник храма Преображения в селе Сабурове Модест. Рад уместному знакомству. Третьего же из нас мы, кажется, знаем оба.

Глава XXXIV

Нелли подбежала к Роскофу. Тот, не чинясь, поднял ее под мышки, словно малого ребенка, и расцеловал в обе щеки, но тут же отчего-то покраснел.

– Филипп! – воскликнула Нелли, когда сапоги ее вновь соприкоснулись с землей. – Разве бывают в жизни такие удивительнейшие случайности?

– Случайностям нету места в нашей жизни, – произнес отец Модест. – Но сама жизнь причудливее всего, что творит воображение самого резвого книгописца.

– Не могу согласиться, – отозвался Роскоф. – Я чаял, мне потребуется немало усилий отыскать в Санкт-Петербурге моего маленького ученика в фехтовании. И вдруг оный сам собой оказывается на дороге, да еще в опасном положении.

– Ты хотел меня разыскать? – изумилась Нелли.

– Я не мог последовать с тобою, ибо ждал на месте распоряжений моего отца. Но не мог и спать спокойно, отпустив навстречу опасностям девицу столь юного возраста. В Новгороде я был по последнему отцовскому поручению, а в столицу свернул уже за тобою.

– Ищите и обрящете, – усмехнулся отец Модест. – Экое диво, что Вы обрели проще и скорей, чем надеялись? Однако поспешим, друзья мои, Венедиктов не успокоится на этой неудаче.

– Только одно, отче, – нахмурилась Нелли. – Вы мчались так, словно уж наверное знали, что эти… ну, слуги его, на меня нападут. Уж это никак не случайность? Как Вы могли знать?

– Я знал лишь, в какую сторону ты едешь, думаю, из того же источника, что и Венедиктов. Проще говоря, я побывал в доме Петряевой, а затем подкупил человека в конюшне.

– Нет, не сходится! Вы – священник, от Вас Матрена не стала скрывать, где мы держали коней. Но она славная женщина и за деньги бы не сказала. Как же узнал Венедиктов?

– Тогда спроси об этом не меня, а себя, – с неодобрением заметил отец Модест. – Я же могу повествовать лишь о себе. Я догадался, что ты в опасности, когда, едучи тебе вслед, был обогнан торопливой нечистью. Пришлось оставить твою подругу на ближайшей станции в карете, а самому пуститься верхом.

– Катька с Вами? – Нелли подпрыгнула.

– Нет, со мною Прасковия.

– Что?!

– Некогда, маленькая Нелли Сабурова, некогда! – отец Модест сунул в стремя ногу. – Очень о многом нам предстоит всем говорить, но не в пустынной местности в вечерний час.

– Мне многое темно, но Его Преподобие, несомненно, прав, – Роскоф подсадил Нелли.

Некоторое время путники молча ехали рысями.

– Отец Модест, ответьте хоть, отчего слуги Венедиктова не говорят по-нашему? Он вить давно тут живет.

– Утукки не могут понимать никакой человеческой речи. Ни русской, ни иного народа. Хозяин же их приказывает им энергиею мысли, и они чувствуют любое распоряжение вдесятеро лучше, чем рабы-человеки.

– Вы нарочно смеетесь надо мною? – Нелли начинала злиться не на шутку. – Что это еще за утукки такие?

– Да просто нежить, я думал, ты сама поняла. У нежити вить больше разновидностей, чем пород у собак.

– То есть это не люди?

– Не люди вовсе. Души у них нету. Думаю, я мог бы даже не бояться их убивать, но береженого Бог бережет, а положение обязывает.

– Это конь твоей подруги, его забыть трудно, – Роскоф кивнул на скаку на Роха. – А где ж она самое?

– Впереди. В Твери мы должны повстречаться.

– Это досадно, – отец Модест поморщился. – Я-то думал свернуть с дороги, как только нас догонит Парасковия. Следующий ход его будет хитрее, а мы тут затеяли поддавки.

– Но не можем же мы бросить Катьку!

– Ни ее, ни ларец мы не бросим, – меланхолически отвечал отец Модест. – Я просто досадую.

– Откуда Вы знаете про ларец? Уж никак не от Матрены.

– Посуди сама, разве б ты покинула город, не получив, чего хотела? Догадаться и тут не трудно. Скажешь, ларец не у ней?

– Нет, не у ней! – Нелли рассмеялась, перестав вдруг сердиться на священника. – Но драгоценности, драгоценности с нею!

На это рассмеялся и священник.

Дорогу совершенно развезло после бури. Грязь из-под копыт до колена обрызгивала ноги, липла к плащам.

– Откровенно говоря, я выпил бы горячего вина с пряностями или хотя бы русского напитка на меду, – признался Роскоф.

Возбуждение драки и радостное возбуждение встречи поутихли, и Нелли начала дрожать от леденящих прикосновений тяжелой мокрой одежды. Спутники ее тоже глядели не самым лучшим образом, особенно отец Модест, видно по дороге потерявший шляпу. Вода ручейками стекала с мокрой его головы по лицу и одежде.

– О столь изысканном напитке и не мечтайте, – отвечал он Роскофу. – Напиток же на меду называется сбитнем, и, Бог даст, им мы сумеем разжиться. И надеюсь, что скоро, потому что я вижу впереди деревню.

Деревня оказалась не почтовой, всего в несколько домов, однако казалось несомненным на таком важном тракте, что постой составляет одну из основных статей дохода ее жителей. Не прошло и четверти часу, как путешественники, устроивши лошадей, входили в длинную горницу, полностью отведенную хозяевами для нужд проезжих. Вдоль стен стояли лавки, служащие также постелями, а на столе, неслыханная роскошь, горела сальная свеча. Однако прислоняться к стенам не стоило из страха перед жирною сажей: печь была слажена по-черному. Но все же она топилась, и так жарко, что кинутый на лавку плащ Нелли тут же изошел сырым паром.

– Прошу у дамы прощения за вольность, – насмешливо поклонясь Нелли, отец Модест скинул камзол. Пальцы священника распустили короткую косу и принялись отжимать воду из прядей.

– Можете уж заодно снять и парик, – фыркнула Нелли. – Нето собьется, потом не расчешете.

– Снять что? – черные глаза священника превесело сверкнули.

– Парик, – удивилась Нелли.

– Воистину, мы живем в странный век. Ты вить видела, как я служу Литургию. Уж слишком большой невеждою надо быть, чтобы допустить, что я творю сие в парике.

– Но как же… – Нелли растерялась.

Отец Модест вытащил из кармана носовой платок и принялся неторопливо промакивать совершенно белые пряди волос.

– Вы – седой?

Вопрос явственно противуречил всяким представлениям о приличии.

– Признаюсь по чести, я немного нарочно уделяю сугубое внимание куафюре, – отец Модест улыбнулся. – Когда обстоятельства, как сейчас, вынуждают меня одеваться в гражданское платье, это легко сходит за парик. Молодой человек с седыми волосами – уж слишком оно западает в память. Сие не всегда входит в мои планы. Но ряса с париком – это нонсенс, тут уж мне, волей-неволей, не сбить с толку ни одного разумного человека. Экой стыд, маленькая Нелли! Неужто ты не знаешь, что мужчине не пристало покрывать в храме голову ничем, кроме разве митры, коей меня никто отнюдь не награждал.

– Многие мужчины ходят в церковь в париках, – заспорила для чего-то Нелли.

– Дорогое дитя, коли они так поступают, это их беда. Нынче время забвения канонов. Духовные стали как мирские, а мирские как свиньи.

Вовсе не об этом в действительности хотелось говорить Нелли с отцом Модестом, который все больше занимал ее мысли. Отчего он поседел? Где взаправду родился? Зачем поехал за нею вслед?

Стукнула дверь. В горницу вошел Роскоф, отлучавшийся на хозяйскую половину. В руках его дымилась глиняная корчага.

– Один бокал хорошего серебра у меня в суме, – Роскоф осторожно поставил сосуд на стол. – В крайнем случае будем пить вкруговую, все лучше, чем из деревянных плошек. Есть у меня и фляжка коньяку, его можно добавить в сей медовый кипяток. Также запасся я в Новгороде хорошим вяленым мясом, ибо те супы, что предлагают на здешних постоялых дворах, на мой французский вкус ужасны.

– Да Вы неоценимый товарищ в дороге, господин Росков.

– Сдается мне, что и Ваше Преподобие не шиты лыком, – отозвался Филипп, склоняясь над седельной сумою.

– Не лыком шиты, Филипп, – улыбнулась Нелли. – Мне думается, я должна рассказать тебе все как есть, а отец Модест должен поведать нам обоим, откуда все известно ему.

– На редкость ясное изложение мысли, маленькая Нелли, – священник кивнул с пресериозною миной. – Но для второй части твоего плана надобно дождаться обеих твоих подруг. До них сие также имеет касательство, поскольку только ты, с их помощью, можешь оказать мне важную услугу. Не думаю, что ты не захочешь этого сделать.

– Вам, отче, виднее, захочу я или нет, – Нелли приняла из рук Роскофа дымящийся стакан. Тяжелый старинный металл приятно грел пальцы, а первый глоток приторно-сладкого питья, противно отдающего спиртным, живительным теплом пробежал по жилам. – Вы, сдается, знаете слишком много, а я – слишком мало.

– Признаюсь, сударь, мне Вы также кажетесь человеком весьма сведущим, – задумчиво вглядываясь в лицо отца Модеста, молвил Роскоф, не уловивший сарказма Нелли.

– А Вы мне – человеком, которому есть что рассказать, – отец Модест в свою очередь приложился к бокалу. – Экой хороший у Вас коньяк!

– Ваше здоровье! – Роскоф, как всякой радушный потчеватель, наполнил себе бокал последним. – Думается, сударь, простите, Ваше Преподобие, меня сбивает с толку Ваше платье, почивать мы будем по очереди, за исключением, понятно, юного Романа.

– Надобно купить пороха, – меж бровей отца Модеста прорезалась озабоченная вертикальная складка. – Мой сегодня вовсе отсырел. Но здесь мы едва ли им запасемся. Сударь, спрошу покуда лишь одно – располагаете ли Вы неограниченным временем, быть может, двумя месяцами или даже полугодом, необходимыми, дабы помочь мне содеять дела, после которых мы сможем со спокойным сердцем сопроводить нашего юного… Романа под родительский кров?

– Я был не волен собою до прошлой недели, но теперь располагаю своим временем совершенно.

– На что же нам нужно полгода? – воскликнула Нелли, только сейчас сопоставившая скорое появление Параши с семейными своими обстоятельствами. – Если Парашка здесь, то родители меня уже обыскались! Они же ума лишатся за целых полгода!

– Не тревожься об этом. Прасковия сама тебе завтра расскажет, как мы удачно все уладили. Родители твои спокойны.

– Все одно, я хочу попасть домой поскорее. Ларец уже вернулся ко мне. Чем же таким я должна заниматься целых шесть месяцев ради Вашего удовольствия?

– Ты предпочла бы ради своего удовольствия поскорей уединиться дома, чтобы заняться тем, чем ты занимаешься с камнями. – Голос отца Модеста сделался неожиданно суров. – Но как долго, по-твоему, это удовольствие может продлиться, маленькая Нелли? Или родительский кров представляется тебе, как малолетнему младенцу, самым безопасным местом в мире, местом, которому ничто не может грозить?

Нелли потупилась: отец Модест был прав, но ей и в голову не приходило ране, что Венедиктов может последовать за нею столь далеко. Раз он послал такую погоню, то будет выслеживать ее, покуда не дознается, где она хранит свое сокровище! Как глупо с ее стороны!

– По щастию, наши цели совпадают. Выполнив мою просьбу, ты сможешь спокойно воротиться домой. Венедиктов тебя тогда не потревожит.

– Что же ему помешает это сделать? – Голос Нелли предательски задрожал.

– Ты бы лучше спросила, чего мне надобно.

– Чего же?..

– Видишь ли, маленькая Нелли… – отец Модест замолчал, медленно прошелся по горнице. Освобожденные из косы волосы его, уже подсохшие, падали на плечи серебряными волнами. – Мне непременно нужно уничтожить Венедиктова. Вот только без твоей помощи этого никак не получится.

Глава XXXV

Впервые за долгое время сон Нелли был так глубок, что никакие сновидения не тревожили ее. Что же касается отца Модеста и Роскофа, то они, напротив, вовсе не отдали дани Морфею. Это поняла Нелли, как только открыла глаза: оба сидели за нескобленым столом, с выгоревшим до самого олова подсвечником между ними, меж тем как в слепые окошки пробивался опаловый туманный рассвет.

– … человека равно глубочайших учености и таланта, – с нескрываемым почтением говорил отец Модест, и Нелли подосадовала, что спала в эту ночь. Оставалось только не шевелиться, лежа на продымленной овчине, и чуть прикрыть глаза ресницами. – Восхищение мое непомерно.

– Но где ключ к печальной моей судьбе? – с волнением воскликнул Роскоф, но тут же обернулся в сторону Нелли и понизил голос. – Я вижу, Вам внятен язык моих злоключений. Не томите же меня.

– Я далек от того, чтобы играть Вашим естественным нетерпением, – мягко ответил отец Модест. – Просто не враз понял, с чего начать мое объяснение. Запаситесь терпеньем, дорогой друг, рассказ будет долог.

– Я оборотился в аллегорию Терпения, – судя по интонациям, Роскоф явно преувеличивал свое превращение. – Но говорите!

– С условием – не обижаться, ежели что-то покажется колким. Прежде всего, Вам лишь по незнанию представлялось, что научные занятия Вашего батюшки не имели связи между собою. Финикия, Жакерия, Реформация – все это линии одного чертежа, но лишь высоко просвещенный ум способен узреть весь рисунок. Не казалось ли Вам странно когда-нибудь, что соотечественники Ваши едят конину?

– Что?! – Роскоф даже привстал от удивления.

– Вам, верно, рассказывала в младенческие годы сказки нянька? – отец Модест успокаивающим движеньем руки предложил Роскофу сесть. – Помните, что хороший охотник никогда не ест говорящих животных?

– Говорящих животных не бывает, – сквозь зубы процедил Роскоф. – Что нам с Вами за дело до нянькиных сказок?

– В каждой сказке – кладезь познания. Не стоит лишь понимать сказки вовсе буквально. Говорящие животные бывают, мой друг. Только говорят они с нами, конечно, особым языком. Животные эти – лошади, собаки – словом, те, что помогают нам в совместной работе.

– Разве коровы не помогают человеку? Они даже полезней собак.

– Коровы для нас лишь источник мяса и молока. Разум их нам не потребен. Закон Натуры жесток, и овцы, свиньи, равно как и коровы, живут с нами бок о бок, но являются лишь ходячими кладовыми шерсти, молока, кожи, мяса… Но мы не говорим с ними, ибо нельзя говорить с тем, кого ешь. Это святой запрет. Совместные усилия разума, что возникают между человеком и собакою, и есть своего рода язык. Поедание тех, с кем есть у тебя язык, близко к антропофагии, весьма близко.

– Но при чем…

– Никто, кроме французов, не сделал из говорящих животных признанного лакомства. Неужели Вы не понимаете, что сие есть свидетельство того, что с нацией не все в порядке?

– Я не думал, но… Постойте, у меня был поросенок, что искал трюфели. Я дрожал все детские годы, когда гостил в деревне, что моего обожаемого Поркуса съедят, как обыкновенную свинью.

– Все верно, мой друг. Свиньи – не говорящие животные, но, заговоривши со свиньей, ее нельзя уже есть. Та свинья была говорящая, она трудилась на людей.

– И вспоминаю теперь, что в нашем дому конины не подавали. Но разве сие не пустяк?

– О, нет, не пустяк! Как раз в таком дому, как ваш, этому подлому блюду не было места. Все одно к одному, мой друг! Вы скоро прозрите сами. Древние карфагеняне же ели собак и тоже почитали их деликатесом. А Вы знаете, откуда взялись карфагеняне? Карфаген был колонией Финикии, пережившей ее. Мы не знаем, что ели финикийцы, но скорей всего то же самое, что и их потомки карфагеняне. Вероятнее всего, финикийцы ели и человеков.

– Финикийцы?

– Да, да, финикийцы, которых внимательно изучал Ваш отец! О, сколь прав был благородный римлянин, что каждую речь завершал словами: «А еще я считаю, что Карфаген должен быть разрушен!» И римляне разрушили Карфаген, не оставя и следа от мерзостных богов его, коим приносились в жертву сотни, тысячи маленьких детей! Римляне сровняли Карфаген с землей. Финикии уже не было, казалось, человечество может дышать полною грудью. Кто вспомнил бы о том, что Карфаген был не единственным наследником Финикии? Жалкие поселения, что были разбиты близ оловянных рудников, единственно для их обслуживания на нужды Финикии, сохранили ядовитую кровь. Где находились эти поселенья?

– У нас. На берегах Франции.

– Кто еще жил в тех местах?

– Галлы, это знает любой школьник.

– Думаете Вы, Ваша родная земля была прародиною галлов? О, нет! Но оборотимся вновь к сказкам. Что знаете Вы о вампирах?

– Отец, помилосердствуйте! Неужто Вы скажете мне, что и вампиры – не выдумка суеверия?

– Отчего же народы, населяющие берега Дуная, суевернее других? Ученые люди считают, что в самой той местности есть какой-то недостаток нужных организму человеческому элементов, что вызывает странное заболевание, нечто вроде голода к человеческой крови. А вить пьющий кровь человека также нарушает священный запрет.

– Рассказывают, что вампиры – мертвецы, вставшие из могил.

– Сие аллегория, но в ней много смысла. Высшего смысла. Известно ли Вам, что галлы пришли с берегов Дуная?

– «Галльская кровь мутит франкскую…» Так говаривал всегда отец!

– Вы начинаете понимать. Но нам далече еще до франков. Сперва вспомним римлян. Римляне пришли и завоевали галлов. Римляне осели в Галлии. Отравленная кровь была разбавлена славной римской кровью. Но слишком в небольшой пропорции! И никогда Франция не стала бы тем, чем суждено было стать, когда из совсем иных пределов не пришли бы пешие орды дикарей – белокурых и сильных, благородных и бесстрашных. Они шли из саксонских земель, они были германцы. Вожди их почитали себя потомками женщины и морского чудовища, о чем свидетельствовала передаваемая из поколения в поколение примета: особой формы родимое пятно. Это были Меровинги – будущие христианские государи, короли франков.

– Но разве же не были жестоки римляне, не были жестоки франки?

– Есть жестокость и жестокость, друг мой. Римляне и франки – это здоровая жестокость силы, она преодолима. Финикийцы и галлы – это жестокость слабости, она тлетворна. Финикийцы бросали живых младенцев в чрево огнедышащего идола, изваянного из металла, именем Молох. Одичав в смешении с галлами, они не забыли своих обычаев. Галлы не умели лить из металла. Что с того! Они стали делать из ивы плетеные клетки в форме идола и сперва заточали нещасных жертв в эти клетки, а затем поджигали самого идола. Десятки человек сгорали враз! Галлы любили украшать себя и жилища отрубленными головами, которые бальзамировали с немалым искусством.

– У нас любят славить иногда галлов, особливо Верцингеторикса, который противился Цезарю. Его выставляют патриотом, защитником родины.

– Гиль! Мертвая кровь должна была покориться живой. Сколь просты внешние признаки, и сколь малое значение им придают! Серебро – здоровый металл, необычайно полезный человеку. Франки любили серебро. Золото – скверный металл, противный здоровью. Сказать кстати, не случайно и вампиры серебра не переносят. Галло-финикийцы любили золото. Но шло время, и, увы, галльская и франкская кровь смешались. Было бы легко сказать, что отличить галла от франка просто! Галлы смуглы, узкокостны, темноглазы, остролицы. Франки белокуры, светлоглазы, крепки телом и высоки ростом. Это правда, но увы и увы! Это не вся правда. Внешнее различье лишь крайнее выражение этой правды, но сколько мы видим смешанных обличий. Дом, разделившийся в самом себе, не устоит. Сколь нещаслив и многострадален человек, по жилам коего струятся и мертвая кровь, и живая! Франкская кровь – созидающая, галльская – разрушающая. О, отчего дети, зачатые от смешения галлов и франков, не умирают от ужаса в утробе?! Сколь лучше было бы им не являться на свет!

– Ваше Преподобие, Вы хотите сказать, что Жакерия – нечто вроде выхода тлеющей в крови болезни общественной?

– Да, мой друг, сие выплеск мертвой крови. Те, у кого ее больше, заражают тех, у кого ее меньше, и волна оргиастическаго безумия превращает страну в бедлам. Это – одержимость. Она живет в крови.

– Но отчего Реформация?

Нелли, наблюдавшей через ресницы, показалось, что Роскоф слушает отца Модеста не только слухом, но и взором, всеми напрягшимися мышцами тела. Впрочем, и Нелли была вся внимание.

– Я священник. Я всею душой верую в то, что вкушение крови Божества спасет человека от любых изъянов его собственной крови, если он только христианин. Господь милосерд. Не так тяжко было бы роду людскому, когда бы не было сил, нарочно заставляющих худую кровь вращать свои мельницы. Но когда ее начинают лить на лопасти… Реформация страшней Жакерии, но не большею жестокостью своею. Реформация покушалась на единственное спасение рода людского – на Христа.

– Но, отче, гугеноты не были против Христа!

– На словах нет. Но Христос сказал, что всякий, не вкушающий Его Плоти и Крови, не с Ним. Подумайте, вить протестанты отрицают, что священник имеет власть превращать вино в Кровь, а хлеб – в Плоть. Безо священной Чаши христианство не имеет никакого смысла. Как, сказали Вы, звали человека, что приходил к Вашему отцу? Дю Серр?

– Да.

– Один из Дю Серров руководил резнею на Юге Франции, когда гугеноты убивали в Михайлов день католиков. Этот, несомненно, из его потомков. И несомненно, что дурная кровь снова льется на лопасти мельниц Зла.

– Я не могу сказать, сколь благодарен Вам, Ваше Преподобие. Благодаря Вам я словно впервые увидел своего отца.

– Ваш отец куда лучше объяснил бы Вам все это, друг мой. Но он щадил блаженное неведенье Вашей юности, а затем уже некогда было вдаваться в объяснения.

– О том я и хотел сказать. Почему не было времени на объяснения? Что было причиною моего странного изгнания?

– Не верю, что Вы не поняли. Скорей душа Ваша противится пониманию. Мужайтесь, Филипп!

– Этого не может быть!! – Роскоф вскочил. Черты лица его исказились.

– Эта правда жестока. Новое безумие скоро родит новую смуту, более страшную, чем Жакерия и Реформация, ибо Зло с каждым веком растет. Один Бог ведает, сколько людей с живою кровью примут мученическую кончину от тех, чья кровь мертва или наполовину мертва, на четверть мертва… Совсем скоро грядут неслыханные зверства, и земля Франции напитается кровью лучших ее детей. Быть может, Франция уже никогда не подымется от нового удара.

– Мой отец остался погибать, а я!.. – Голос Роскофа сорвался на хриплый шепот.

– А Вы – жить! Такова его воля, пусть будет она для Вас священной. Старый человек вправе умереть со своим народом. Но с молодостью в землю уходит кровь. В крови живет душа. Живите, Филипп, живите и любите, и передайте душу Вашего отца своим детям.

Наступило молчание. Как долго сидел Роскоф за столом, тяжело ссутулившись, закрыв руками лицо. Через судорожно сведенные его пальцы лились слезы.

Наконец он отнял руки от лица, и непривычно заплаканное мужское лицо показалось Нелли необыкновенно светлым.

– Как тихо спит дитя, – произнес Роскоф со спокойною улыбкой.

– Не совсем уже дитя, и Вам это понятней, чем мне, Филипп, – отец Модест улыбнулся тоже.

– Странно… Мне всегда, отче, нравились девицы не слишком умные, резвые хохотуньи.

– Сердце не спрашивает наших вкусов. Несколько лет пролетят быстро. – Отец Модест поднялся. – Подумайте еще вот о чем, Филипп. Это самый важный сейчас вопрос…

– Я понял, о чем Вы, отче, и уже все решил. – Роскоф твердым взглядом столкнулся с глазами отца Модеста. – Детям моим суждено стать русскими. Перед Богом же католичество и православие равны. Я перейду в православие.

– Да будет так. Загадки не исчерпаны, но на сегодня довольно. Пора трогаться. – Отец Модест обернулся на стук двери.

– Батюшка, неужто вправду она с Вами?!

Нелли подпрыгнула, забыв притворяться спящей. В дверном проеме стояла Параша.

Глава XXXVI

С ненавистным нарядом Нелли Параша успела уже расстаться, но и крестьянского домодельного платья в дороге не добыла. Одета она была теперь мещанкою – в красную шаль с бахромою, юбку из крашеной шерсти и суконную кацавейку.

– Господи, ну вовсе в парнишку превратилась! – воскликнула она, выпуская Нелли из объятий.

– Я, может, и в мальчика, а вот Катька – в настоящую цыганку! – щасливо смеялась Нелли. – Вот встретимся в Твери, со смеху помрешь!

– Удалось, касатка? Сладили дело?

– Сладили, еще как сладили! – торжествующе заявила Нелли. – У Катьки они покуда!

– Уж я страху натерпелась, как батюшка следом за страхилатинами поскакал! Вправду они за тобой охотились, касатка?

– Так то Венедиктовы слуги были.

– Вот оно что… Я уж и подумала, что нежить. Эко они мимо нас просвистели. Мы в почтовой избе сидели, кофей кушали…

– Некогда радоваться друг дружке, милые девицы, – вмешался Роскоф. – Рассказами своими вы обменяетесь по дороге.

– Что самое обидное, Вы не вполне правы, Филипп, – вздохнул отец Модест. – Время у нас есть. Все одно мы будем в Твери раньше Катерины, которая добирается пешком. Мысль была удачная, Нелли, но обернулась изнанкою. Но все же поспешим, друзья, ибо лучше отдохнуть день в Новгороде, где друзья предоставят нам убежище в крепких стенах, чем засиживаться здесь у самого тракта в жалкой избе.

Но дорогою поговорить не удалось. Параша не умела сидеть верхом, а Нелли не хотела перебраться к ней в экипаж, поскольку путники и так уж были обременены Рохом. Прогон получился не так весел, как хотелось бы, поскольку еще и Роскоф сделался неразговорчив, погруженный в невеселые свои мысли.

Воистину, в любом удовольствии скрыты свои неудобства! Как интересно было Нелли подслушивать ночной разговор и как маялась она теперь! Прежде всего хотелось ей утешить Филиппа в его огорчении, но также и побольше расспросить отца Модеста, какая же беда может случиться с такою могучей страной, как Франция? Увы, она принуждена была делать вид неведенья. Досадовала Нелли также на непонятное место в разговоре: ясно, что уж она не дитя, но отчего отец Модест сказал, что Роскофу это ясней, чем ему? И при чем оказались какие-то глупые девицы, что нравились Филиппу?

Сплошные досады!

И досады продолжались. Ночевать пришлось на станции, но в отличие от предыдущей постоялой избы, помещение для проезжающих было набито битком. Всяк требовал себе лошадей, смотритель же отговаривался обстоятельствами, и таким образом ночью по горнице нельзя было пройти без опасения на кого-нибудь наступить. Заснуть было невозможно, а разговаривать чревато, поскольку новости, которыми так жаждали обменяться подруги, были, сказать по чести, не для чужих ушей. Нельзя было и выйти поговорить на улице, поскольку зарядил прегадкий дождь с ледяным ветром, уже решительно ноябрьский.

Еще день по тракту – и перед путниками развернулася панорама Новгорода, разделенного могучими водами Волхов-реки. Никогда Нелли не доводилось еще видеть купол столь странной формы, как тот, что венчал огромный храм, именуемый, по словам отца Модеста, Софией. Купол походил на шлем древнего богатыря и был не золотым, а серебристым, словно являл нерасторжимое единство с жемчужно-серым осенним небосводом. Несведущая в архитектурном искусстве, Нелли тем не менее решила, что один купол на церкви ей нравится куда больше, чем три или пять. Особенно, коли походят они не на противные луковицы, а на шлемы. Приземистые стены и добротные дома словно знали что-то важное и равнодушно взирали на течение столетий.

– Вот он, исполин, – задумчиво произнес с седла отец Модест. – Взгляните на колыбель вольности русской, на средоточие ее цивилизованности, Филипп. Да простит меня за эту любовь многострадальная Москва, она не повинна в том, что не имеет этого древнего величия. Москва больше претерпела скорбей, и, быть может, поэтому ее ждет в грядущем большая любовь потомков. Тока жизни не остановить, и стремнина прошла через Москву. Но я не могу не восхищаться.

Новгород и в жителях своих не имел сходства с Санкт-Петербургом. Казалось, никто никуда не торопился на этих улицах, пролегших меж невысокими, но крепкими домами. По одной из этих улиц отец Модест повернул коня в сторону от ближнего постоялого двора, на который им сослался будочник на въезде.

– Есть место, где мы передохнем без забот, – спокойно пояснил он. – Не совсем обитель, ибо живут в ней лишь шестеро монахов, коим предоставляет кров купец, торгующий мукою.

Путешественники выехали на берег Волхова, гнавшего свинцовые, темные волны, и немного спустились по его течению. Почти гранича с посадом, на берегу стояли каменные амбары, окружающие длинные палаты старой постройки, с высоким крыльцом и небольшими окнами. На подъезде и в воротах кипела работа: рослые как на подбор работники разгружали подводы и таскали огромные мешки. По другую же сторону палат виднелись голые деревья небольшого сада, должно быть тенистого в летнюю пору. Над купами деревьев поднимались крест и колоколенка маленькой церквушки, видимо – домовой.

– Мне надобен Еремей Поликарпыч! – окликнул отец Модест парня, заносившего на дощечку грифелем свои подсчеты.

– Изволил в Торжок отбыть, – бойко отвечал парень. – Издалече ли изволите путь держать, господа-бояре?

– Оттуда, где комаров нету, – с сериозной миной изрек отец Модест.

– Милости просим, приказывайте! Я сын его, Никола.

– Я священник Модест, а сие друзья мои – Филипп, Елена и Прасковия. Нелли подпрыгнула в стременах. Ума ли отец Модест вовсе лишился,

называть ее Еленой, когда она в мужском платьи! Однако парень ухом не повел, а лишь, подскочивши к отцу Модесту, почтительно придержал ему стремя, затем испросил благословения, почти одновременно с этим во всю глотку призывая какую-то Арину.

Арина явилась из дверей палат и оказалася старой женщиной, величественной осанки которой не портил самый простой наряд. Почти тут же работники принялись выпрягать лошадку из экипажа, принимать и расседлывать коней.

– Батюшке парадную горницу, гостю его – что рядом, а девам угловую! – беспокоился Никола.

– Ишь, раскомандовался, нето без тебя не знаю, как устроить, – усмехнулась старуха и, поклонясь в пояс, произнесла нараспев: – Добро пожаловать, гости дорогие!

– Ох, как хорошо! – Нелли оглядела невысокую комнату, белоснежно выкрашенную известкой. Горы обшитых кружевами подушек на деревянных кроватях, весело покрытых яркими лоскутными одеялами, казалось, тоже готовы были захрустеть снегом. Дощатый пол, с пестрым посередке половиком, источал восковое благоухание. Восковые свечи, еще не начатые, стояли и в сверкающих бронзовых подсвечниках. – Даже садиться на такую постель страшно, я вить хуже кучежога.

– Арина-то эта баню обещалась натопить. Уж я тебя березовым-то веничком попарю – вся усталость выйдет!

– Ну уж, – фыркнула Нелли. – Я до пара вымоюсь, охота была шпариться.

– Арина Афанасьевна спрашивала, может, одной из боярышень придет охота покуда одеться по-людски, – хихикнула девочка лет десяти, внося ворох полотенец и домотканое небеленое платье-рубаху, которое тут же разложила на кровати перед Нелли.

– Черевички я из своих подберу, нога-то у тебя маленька, как у куклы! В скором времени Нелли и Параша уже швырялись друг в дружку вениками

и брызгались в белой бане. В конце концов Параше удалось-таки загнать подругу на полок, а маленькая Ненилка, что сунулась услуживать гостьям, вскарабкавшись наверх, хорошенько поддала пару. Нелли сердилась, отбивалась и вопила диким голосом, когда на нее обрушилась ледяная вода – целый ушат.

– Ничо, ничо, пар костей не ломит! – приговаривала довольная Ненилка. – Да и водица студеная – тож!

– Лучше б сразу в прорубь! – вздыхала Параша.

– Сама и лезь, – огрызалася Нелли.

Как ни странно, усталость несколькодневного пути и дурного сна после парной исчезла, сменившись приятною истомой. Расчесывая редким деревянным гребнем (собственную серебряную щетку у нее даже не было сил разыскать среди вещей) мокрые волоса, приятно поскрипывающие после мытья свежайшими яйцами и мятным отваром, Нелли с наслаждением ощущала всею кожей, как приятно покалывает грубая шерстяная простыня.

На Роскофа нападать было некому, поэтому он распорядился принести в свою горницу кувшин теплой воды и лохань, а затем улегся спать.

Отец Модест между тем не отдыхал. Переменив лишь сорочку и умывшись, он вызвал к себе Николу.

– Не было ль к обители лишнего интересу властей, дитя мое? – поинтересовался он, когда парень явился.

– Давно уж не было, батюшка. С самого начала родитель наболтал всей округе, гостеприимствую, мол, по обету, монахам-странникам, так никто и не вглядывался, все те же монахи здесь живут или разные. Случается, конечно, какой чужой забредет, ну да не велика печаль. Ночевать пустим, накормим, наутро харчей на дорогу дадим, да и в добрый час. Все спокойно, отче.

– Хотелось мне увидеть инока Иллариона, что недавно в обители. Благополучен ли он?

– Благополучен, отче, благополучен.

Никола провел гостя в противуположное помещениям гостей крыло, и вскоре тот входил уже в тесную келью, глядевшую единственным окном в сад. Темная икона Божьей Матери с мечами смотрела сверху на жесткий топчан, призванный служить человеческим ложем, глиняный кувшин с водою на голом столе, рядок старых книг на полке и склоненную голову молящегося пред нею на коленях человека в черной рясе.

Услышав шаги, инок поднял голову и лицо его озарилось радостью. Был он совсем молод, моложе двадцати годов, ярко синеглаз и белокур. Инок глядел редким красавцем – черты его поражали безупречной правильностью, а длине темных пушистых ресниц позавидовала бы любая девица. Грубое одеяние не скрывало стройного стана и ладности членов.

– Вас ли я вижу пред собою, отче?! – воскликнул молодой человек и, торопливо осенив себя крестом, вскочил на ноги.

– Минувшей зимою, когда ты направлялся сюда для принятия пострига, я обещался завершить беседу нашу, едва предоставится к оному возможность, – весело ответил отец Модест. – Поверь, я мгновения лишнего не задержался, хотя грязен и голоден с дороги.

– Отче, Вам надобен отдых!

– Пустое, брат, ты ждал дольше. – Отец Модест опустился на жесткую низкую скамейку супротив топчана. – Но довольно ли ты укрепил свой дух? Готов ли к великому деланию?

– Тщился как мог, но покуда Бог не послал мне уверенности, отче, что через недолги годы я встану рядом с тобою, – инок опустил глаза на черную лествицу, скользившую меж его пальцев.

– Дитя, ты вправду мнишь, что я хотя бы сейчас почитаю достойным себя самого? – отец Модест рассмеялся. – Полно, я тебя испытывал. Горько мне повествовать юному уму о жутких и гадких делах, но кинем грусть!

– Один лишь вопрос, отче, что не давал мне покою, – щеки инока залились девичьим румянцем. – Быть может, он праздный. Во всяком случае, ничто не дает мне права его задавать.

– Вопрошай без стеснения, среди товарищей по оружию нету места ложной щепетильности.

– Отче, твои седины…

– Ты угадал, брат, – отец Модест улыбнулся ободряюще. – Это память о рыжей собаке.

Глава XXXVII

– Тебе ведомо, брат Илларион, – начал отец Модест, – что причины, по которым особый надзор Воинства обращен ко всему, что связано с Проклятыми Летами, весьма велики. Даже если предмет внимания представляется вовсе ничтожен, мы относимся к нему сериозно. Случается порою и так, что вещь нисколь не важная на первый взгляд может оказаться совсем иною на второй. О, если бы знать о таких случаях заране! Тогда бы не случилось так, что вовсе молодой и неопытный человек был послан исполнить послушание, в котором чудом преуспел.

Нет нужды рассказывать тебе, какое воспитанье я получил, чему был обучаем с великим рачением, – ты знаешь все сие, ибо следуешь тою же стезей. Вскоре после щасливейшего события жизни моей, я разумею посвящение в сан, меня призвал один из обожаемых учителей моих, Владыка Константин. Едва ли твое ребяческое воспоминание способно вызвать к жизни черты сего благородного старца. Да он уж и мало выходил в ту пору из своей кельи. В сей келье и состоялся наш разговор. Невзирая на солнечный августовский полдень, Владыка сидел в излюбленном своем кресле, обитом медвежью шкурой даже в подлокотниках, а ступни его покоились в ножном мешке из кошмы. По древности лет Владыка страдал жестоким ознобом.

«Сын мой, – благословивши меня, заговорил он. – Пришло время тебе исполнить первое свое послушание. Я получил известье из Воронежских земель, тех, что, как ты помнишь, недавно еще пострадали от лютого глада».

Владыка, перед которым, как заметил я, стояла объемистая черная шкатулка для бумаг, раскрыл ее и нашел небольшое письмо, которое, прежде чем развернуть, задумчиво подержал в руке.

«Здесь сохраняются у меня документы, относящиеся до Григорья сына Лукьянова Скуратова Бельского, именуемого Малютой», – пояснил он.

Омерзение охватило меня при одном упоминании об отвратительной фигуре Проклятых Лет, но я превозмог его и внимал.

«Женщина по имени Галина, крестьянка села Метелицы, признана одержимою. Все условленные приметы одержимости отличают ее. Она говорит на иных языках, обладает исключительною телесной силой, коей в ней не было ранее, беснуется при виде святынь. Но не стану перечислять в подробностях то, что ты должен знать наперечет. Однако же не всякая одержимость важна для нас, и сию мы могли бы счесть не должной внимания, когда б не одно сугубое обстоятельство… – Старец ненадолго замолк. – Бес, что вселился в женщину, один и называет себя Малютою Скуратовым».

«Стало быть, крестьянка говорит от Малюты что-то большее, нежели она могла бы почерпнуть из страшных сказок?»

«О том и речь, сын мой. Неграмотная баба никак не могла бы знать ни длительного списка невинных жертв, ни бытописания эпохи. Следует учинить разбирательство. Бумаги твои справлены, сын мой. Никто не подкопается под твои обстоятельства. Отправляйся в Воронеж и во всем разберись сам».

Вскоре я трясся уже в повозке, а перед глазами моими родные пейзажи постепенно сменялись непривычными, дороги становились все лучше, а селения и города многолюднее, я вот уже я жадно всматривался в неведомую мне доселе, но несказанно любимую страну.

Воронеж поразил меня угрюмою неприглядностью. Даже в городе преобладали черные избы, густые лиственные леса не радовали взора, деревни же глядели до крайности убого. В Метелицах, куда я прибыл под вечер, казалось, не было ни одного ровного забора или плетня, крыши также кривились, будто творения рук человеческих напились пьяны.

Самое одержимую, бабу годов тридцати, держали в сарае, повязанную веревками и единственной раздобытою в селе цепью. И то страшились домочадцы ненадежности уз. Жуткие звуки, напоминающие уханье филина, неслись из приотворенной двери.

Однако ж прежде, чем осматривать бесноватую, я положил расспросить домочадцев. Все оные, не оправившиеся от следов недавнего голодного бедствия, с видом боязливой покорности выразили согласие отвечать на мои расспросы.

«С чего началось неистовство?» – спросил я.

Глава семейства ответствовал, что поначалу показалося странным, когда Галина стала по десять раз на день, а то и чаще мести метлою пол. Сердяся на детей, она также принялась хвататься за метлу, кроме того, все норовила переставить ее или просто потрогать. Казалось, руки ее сами липли к метле.

Это, несомненно, было признаком ведьмаческим. Однако без причины ли зачалась одержимость? Никто из домочадцев пострадавшей не мог вспомнить случая, пусть незначительного, приключившегося перед тем с одною только Галиной.

«Собачища чужая тетку покусала», – вспомнил вдруг меньший мальчишка.

«Да, верно, – отозвался ее деверь. – Чудное было дело. Громадная собака, рыжая, страшная, как смертный грех, вбежала к нам во двор, когда Галина с Татьяной да малой Лукерьей мяли холсты, а все пятеро ребятишек возились тут же под их присмотром. Кажись, кто-то пытался уже разделаться со страшилищем, поскольку из груди собаки торчал конец тонкой палки. И наверное была уж она при смерти, вить с клыков капала на землю кровавая пена. Однако силы в бешеной собаке было еще много, поскольку она резво кинулася сперва к ребятам. Со страху никто не мог пошевелиться. Без препятства собака обнюхала каждого ребятенка, но ни одного не тронула. Затем обнюхала Лукерью и Татьяну и тож не тронула их. Обнюхавши же Галину, собака запрокинула морду и завыла вроде бы со странной радостью, а затем кинулась на нее и укусила за ногу. Затем собака тут же поплелась прочь, верно издыхать, чего ж еще ей было с палкою в груди?»

«Сразу ли Галина переменилась?» – спросил я.

«Минуло больше двух недель. Немедля прижгла она укус каленым железом, и все почитали, что беду пронесло стороною».

Никогда не доводилось мне слышать, чтобы причиною одержимости сделался собачий укус, пусть даже собака была бешеная! В недоумении отправился я к бесноватой. При виде моем она не открыла сразу личности главного беса, но только пошла плеваться и по-змеиному шипеть. Наружность ее была того свойства, что нередко встречается в деревнях, однако я не поленюсь в описании, Илларион, поскольку тебе надлежит запомнить, что сама по себе она нехороша. Вообрази низкой лоб, глаза небольшие, посаженные глубоко и близко, тонкой нос, более или менее тяготеющий к утиному, маленький рот и небольшой подбородок. Волоса (у Галины они были нечесаны и сбились в грязный колтун трудноразличимого цвету) случаются от каштановых до черных. Ноги стройны, с узкими ступнями, но бедра при том широки, а ягодицы плоски. Рост редко превышает средний. Запомни эти признаки как предрасположение к жестокости. Согрешив в девичестве, такие могут заспать младенца, мачехами же втихую сживают со свету пасынков и падчериц, не щедры к старикам и калекам, даже своим. Побоюсь говорить огульно, но в таких бабах нечистая сила чаще находит себе поживу.

Странное дело! Домочадцы хором утверждали, что не проходит дня, когда Галина не говорит от Малюты Скуратова, даже голос меняется, становясь мужским басом, но я пробыл в Метелицах уж три дни, полагая преждевременным приступать к отчитке, а сего не происходило. Местный батюшка усматривал в этом улучшение состояния Галины, но я не разделял его надежд. Казалось мне скорей, что бес затаился от меня.

Все ждали от меня отчитки – я же медлил. Владыка Константин дал мне с собою бумаги на Малюту, и я, обосновавшись как сумел в полной тараканами избе, погрузился в них с величайшим вниманием. Напомню, что по прегрешениям Малюты на него не нашлось кары на земле, в чем многие усматривают несправедливость. Таковое мнение идет от недостатка веры, нужды нет. Тем не менее Малюте послана была честная смерть, в бою, хоть и не с татарами, поскольку уж никак он не мог бы умереть защитником христианства, но в междухристианской усобице. Худший из приспешников проклятого Грозного, Малюта нашел смерть от стрелы, слетевшей со стены крепости Вейфенштайн. Иоанн, которого мы не зовем царем по известной тебе причине, приказал воздать посмертные почести своему мерзкому любимцу, захоронив его останки в монастыре святого Иосифа Волоцкого. Это известные обстоятельства, однако бумаги их повторяли. Но не сразу вниманье мое привлек свиток, в коем содержалася, судя по пометке, сказка народная, не имеющая значения гишторического.

Отвлекшись от красот патетических, коим воздал должное неведомый пересказчик, передам суть. После бою, когда разбирали тела порубленных, Малюты не нашли там, где его видали упавшим. К великой испуге соратников, в самом низу под грудою тел обнаружилася рыжая огромная собака, убитая стрелой в грудь. Трепещущие соратники поскорей закопали пса, ибо почти сразу пошли толки, что смертоносный выстрел произвел такое чудовищное превращение с телом самого Малюты. Не забудем, что Малюта был огненно-рыж. Однако Иоанну доложить никто не решился, опасаясь за свой живот. Божедомы набили пустой мешок опилками, взятыми с ближней лесопильни, положили мешок в гроб и препроводили гроб в монастырь заколоченным, под предлогом быстрого разложения трупа. Таким образом отпет был гроб без тела, а тело погребения не нашло. Повествователь завершал рассказ моралистическим выводом, что Бог не попустил кощуннику удостоиться христианского обряда и упокоения в святых стенах.

Странно ли, что простодушный этот рассказ подействовал на меня чрезвычайным образом?!

Допросил я вновь ребятишек и баб, что явились свидетелями появления собаки. Обеи бабы оказались мне мало полезны, но один из мальчиков вспомнил, что тонкая палка напоминала оперенный конец стрелы, но побольше, чем те стрелы, которыми он с товарищами тешился, добывая мелкую птицу. Мудрено, взрослые уж забыли, что такое стрела.

Ты знаешь, Илларион, на свой страх и риск мы вправе привлекать силы значительные, если видим в том необходимость. Моею волей тысячи посланий полетели по всем пределам, тая единственный странный вопрос: не доводилось ли кому слышать еще какой легенды о рыжей собаке?

И первое свидетельство не заставило себя ждать. Под Орлом видали рыжую собаку, источающую кровь вместо слюны, со стрелой в груди, и даже она прослыла чем-то вроде местного привиденья. Но когда?! Отнюдь не в годе 1565, годе смерти Малютиной, но позже, при Борисе Годунове. Как раз после жесточайшего голода, когда нещасный Борис открыл народу собственные закрома, но отнюдь не избыл ненависти к себе, вызванной ложным обвинением в смерти малолетнего Димитрия.

Разум мой блуждал во мраке. Я своею уже рукою отписал в Орел, вопрошая, не было ли случаев бесноватости, подобной той, что приключилась с Галиной? Действительно, подобное случилось в тот год с тринадцатилетним отроком по имени Дементий, также заговорившим от Малюты Скуратова.

Вскоре получил я сведения о схожем случае под Калугою, семьюдесятью годами позже, чем в Орле, и также после неурожайного лета. Там Малютою назывался взрослый мужик, чье имя позабылось. Вообще о том случае меньше было известно.

Внимание мое обратилось на то, что ни отрока Дементия, ни неизвестного мужчины не удалось отчитать. Тот и другой бесновались, покуда не истощились их телесные силы, а затем умерли.

Сведения складывались воедино, но я не продвигался ни на шаг. Отчего там и тут собака появлялась после большого глада? Сие не могло быть случайностью, но какова связь между голодом и появленьями собаки? Я близок был к отчаянью.

Проведя сутки молитвенного бдения, я с новым прилежанием засел за бумаги. Решение идти по другому пути явилось нежданно. Да, укус собаки связан с одержимостью Малютой Скуратовым, и собака, быть может, и есть он сам, не нашедший погребения. Но, чтобы справиться с ним, я должен понять, кого и отчего кусает собака? Я чувствовал, что безвинный человек безопасен от ее зубов. Неспроста собака, являвшаяся во двор Галины, словно бы выбирала себе доступную жертву. Но какою должна быть вина? Решение следовало искать не во внешних обстоятельствах, но во внутренней сути окаянного ката. Что было главною его страстью?

– Жестокость! – пылко воскликнул Илларион, до той поры внимавший отцу Модесту молча, словно боясь упустить хоть одно его слово.

– Дитя мое, этот ответ лежит на поверхности. Он почти ничего не значит, ибо не рисует отличия той жестокости, что владела Малютою, от жестокости других злодеев. В чем суть собственно его жестокости? Не думаешь ли ты, друг мой, что людей жестоких, и очень жестоких, немало на этом свете? – В голосе отца Модеста была горькая ирония. – Если б собака имела право покусать их всех, Малюта вселялся бы в людей чаще, чем нападает хворь желудка! Убийство? Но это понятие лишь чуть уже, чем вообще жестокость. И не нужна убийце непременная связь с событием голода. Нет, нужно какое-то очень маленькое условье, и не непременно тот, кто его соблюл, виноват великою виною. Быть может, жертва собаки много безобиднее других злодеев, особенно если учесть, что среди прочих был отрок, за которым не было прежде замечено ничего особо худого. Одна лишь причина, но очень сугубая!

Я знал, что на сей раз иду верною стезею, но доискаться не мог. И вот, отложивши бумаги, я подкараулил родственницу Галины Татьяну, когда она была одна.

«Отвечай мне, женщина, и бойся солгать, – сурово сказал я. – Что натворила Галина, когда был голод?»

Нещасная, задрожав, упала к моим ногам.

«Не сказывай никому, батюшка, нето семью нашу забьют в селе камнями! Уж и так людишки злобятся, что в дому одержимая, а коли узнают!..»

«Я сохраню твою тайну, но от меня ты не должна сокрыть ничего», – отвечал я, чувствуя, что действую верно.

«Уж очень нас скрутило, кишки будто стеклом резало от боли, – запричитала та. – Пушной хлеб казался слаще пряника, а на горсть муки толкли дюжину горстей коры, да и того доставалось по малому кусочку. Хуже было варить сыромятную кожу. Галина же маялась больше других и сильней других отощала. Было дело в марте месяце. Народ уж слишком обессилел, чтобы промышлять охотой, да и мало что уже удавалось добыть. Все сидели по избам, а на улице было безлюдно. Мы же вышли вдвоем проверить силки, но те оказались пусты. Тут в село вошла женщина-нищенка с дитятком-годовичком на руках. Была она вовсе без сил и брела как слепая. Завидевши нас, нищенка сделала над собою усилие, чтобы приблизиться, но зашаталась и рухнула, протягивая к нам дитя на вытянутых руках. Мы подошли. Нищенка была уж мертва. Ребенок ее также был, видать с первого взгляду, не жилец и едва дышал. Галина вытащила из рук умершей дитя и, оглядевшись по сторонам, повернула к дому.

«Зачем ты взяла его? – спросила я. – Он вить помрет с часу на час».

«Оно и ладно, – отвечала она. – Ее не спрячешь, пусть лежит, пока не натолкнутся другие, а дите спрятать легко!»

«Зачем тебе прятать чужое дите, которое вот-вот помрет?» – спросила я и тут заметила, что она идет не к дому, а к бане, которую уж давно не топили.

«Не сказывай никому! – бормотала Галина, жадно вглядываясь в лицо дитенка. Она словно ждала чего-то. – Он сейчас помрет, так и убойства греха я на себя не возьму. Кому от этого хуже, а я уж не могу боле без мясца. Смолчишь, так поделим поровень».

Но как ни резал голод мои кишки, я в ужасе отшатнулась.

«Не хочешь, так не ешь, дура, а меня не отговаривай! Сама знаешь, сболтнешь, всем нам хуже будет! Никто ее не видал еще, никто не знает, что дите при ней было! Экая удача!»

Со страху я убежала в избу и больше ничего не видала. С того дня Галина вроде бы поправилась в теле и перестала быть такой злобной. Вот и все, а больше я ничего не знаю, хоть убейте!»

Я не слушал уже глупую бабу. Страшная истина наконец отверзлась. Антропофагия, даже если она не сопровождалась убийством, была тем условьем, что открывало человека укусу собаки.

Илларион отер лоб, и белый платок его тут же потемнел от влаги.

– Прервемся, брат, – отец Модест поднялся и положил обе ладони на плечи монаха. – Тебе тяжело слушать.

– Мне тяжело слушать, отче, но каково ж было тебе пережить сии испытания? – хрипло спросил юноша. – Сколь же я слаб рядом с тобою!

Глава XXXVIII

Инок Илларион провел отца Модеста по всему маленькому монастырю, о котором вовсе ничего не было известно Нелли, Параше и Роскофу, мирно отдыхавшим в двух шагах. Монастырь состоял из шести келий, расположенных попарно одна супротив другой, трапезной и вифлиофики, что выходила в небольшой садик перед часовнею. В садик они и вышли, завершив свой недолгий обход. За абсидою, где прогуливались обыкновенно монахи, стояли деревянные скамьи, в летнюю пору отделенные друг от друга густой зеленью кустарной листвы. Сейчас естественные эти завесы лежали под ногами, бурые, мокрые, тлеющие. На голых ветках сохранились лишь последние белые ягоды-хлопушки, те, что ребятишки так любят топтать ногами ради их треска.

Садик пустовал. Отец Модест и Илларион сели на скамью.

– Многим неведомо, – продолжил отец Модест, – что отчитку разрешено проводить лишь двоим екзорсистам, не принимая в расчет разве случаев исключительных. В мои полномочия входило лишь разобраться в деле, а затем вызвать мужа более умудренного, в зависимости от того, насколько обстоятельства плохи. Я не брал во внимание всеобщего ожидания отчитки от меня, и незамедлительно. Все очевидней мне становилось, что главным екзорсистом надобно вызывать отца Иоанна, коего призывали лишь в случаях исключительных. Однако приезд его был еще несвоевремен.

Загадка собаки не давала мне покоя. Пусть дух Малюты каким-то адским попустительством живет в нею и вселяется в согрешивших человекоядцев после ее укуса. Но что происходит с самое собакой? Не может же злой дух пребывать единовременно в двух телах – такой власти нечистым силам не дано.

Нет, начинать отчитку было не время! Допустим, дух будет изгнан из Галины, но явится вновь, покуда собака рыщет в поисках других антропофагов.

Решение пришло нежданно, хотя, думается, тайно созревало в моем уме несколько дней. Я велел созвать сельских мальчишек.

«Где-нибудь в ближних местах должна валяться только что околевшая собака, – сказал я. – Шерсть у ней рыжая, а из груди торчит обломок стрелы. Тому из вас, кто найдет собаку и притащит ее мне, я дам двугривенный серебром».

Видит Бог, я дал бы и червонец золотом, но запомни, Илларион: всегда исходи из того, что доступно представлению человеков! Мальчишка безошибочно знает, сколько пряников и стальных крючков для рыбалки скрыто в гривеннике, и возьмется за дело со всем рачением. Но мысль о том, что в червонце прячется лишняя корова для его семьи или обзаведенье хозяйственное, слишком далека, чтобы греть его сердце.

– Но, отче, не подвергались ли малолетние жизни опасности? – неловко спросил Илларион.

– Ни в коей мере, – отозвался отец Модест. – Первое, тем, кто не приобщился к скверне Скуратова, собака не властна была причинить вреда. Вспомни, она вить не тронула никого, кроме Галины. Второе – дух, раз вселившись, не гуляет. Он может оставить тело жертвы лишь будучи изгнан либо по смерти ее тела. Я наверное знал, что собака имеет вид неживой.

Дня не прошло, как торжествующий сорванец, окруженный завистливыми товарищами, приволок за заднюю лапу огромное животное.

«Собака валялась в яруге, батюшка, валялась в яруге!» – кричал он.

Отпустив мальчишку с заслуженною наградой, я занялся своим следствием. Первое я заперся с собакой в отдельной горнице, приказавши меня не беспокоить. С великим отвращением разглядывал я безобразное животное. Тусклы и страшны были остекленевшие глаза. Струйки крови, несомненно стекавшей недавно с огромных желтых клыков, запеклись в рыжей шерсти. Собака казалась мертва, члены ее были холодны и совершенно оцепенели. Однако сие была лишь видимость! Как я и ожидал, ни малейшего признака разложения не удалось мне обнаружить в теле. Несомненно, имело быть нечто наподобие каталепсии. Тело было оставлено лишь на время. Сие был лишь дом без хозяина, но дом жилой.

Оперенная стрела крепко сидела в груди. Я почел нужным ее вытащить, после скажу, чего ради. Как и следовало ждать, рана не кровоточила.

Думаю, Илларион, ты уже постиг мое решение. Тело собаки надлежало уничтожить ПРЕЖДЕ начала екзорсизма, дабы лишить беса пути к отступлению. Не мог не понимать я также, что с отчаянья бес будет сопротивляться с удесятеренным усердием. Но к чему вообще изгонять беса, у коего есть прибежище? Не без оснований надеялся я и на опыт отца Иоанна.

Я велел заготовить нечистых дров, ты вить знаешь, какое дерево человеку не друг, Илларион?

– Быстрорастущее, отче. Всяко древо, кое достигает хорошего роста меньше, нежели за жизнь одного колена, нехорошо ни в саду, ни в дому. Кроме осины плох тополь, плоха ель, но хороша сосна, а лучше всего дуб, береза же дерево доброе, но хорошо лишь женщинам.

– Ты понимаешь, я не делал себе труда объяснять сие поселянам, но просто распорядился, чтобы дрова были осиновые либо еловые. На задах, рядом с помойною ямой, я разложил кострище, на которое и пристроил собаку. Она сгорела так же легко, как горит всякая падаль, и смраду было ничем не больше. Обыденность сего действа даже ввела меня в некоторое смущение: сам я, сожигающий какую-то непримечательную падаль на задворках деревни, показался себе дурак дураком. Убедившись, что субстанция необратимо трансмутировала, я затушил огонь и сгреб оставшееся в ту же помойную яму.

Однако ж, когда я шел к избе, навстречу мне выбежали бабы с известьем, что Галина начала проявлять сильное беспокойство, и они страшатся, выдержит ли привязь. Я поспешил в сарай.

Одного взгляда оказалось мне довольно, чтобы понять: бес почуял неладное. Едва я вошел, одержимая залаяла по-собачьи. Лай исказил черты ее лица, странным образом придав им очертанье собачьей морды. Я сотворил крестное знамение, и лай перешел в визг, будто собаку пнули ногой.

Но лицо одержимой продолжало изменяться. Словно пальцы незримой руки мяли его мышцы, будто кусок податливой глины. Собачья заостренность подбородка теперь ушла, щеки сместились книзу так, что он, напротив, сделался чрезмерно широк. Нос расширился в крыльях, сплющиваясь. Лоб, без того низкий, вовсе наехал на глаза, утяжеляя дуги. Передо мною был человек, но другой, и этот другой был мужчиной.

Я не удивился поэтому, услышавши, как одержимая заговорила густым, зычным басом.

«Уж вот я потешился, когда из шкуры Филиппки-митрополита ремней нарезал на подпруги. Пошто беспокоишь меня, поп? Разве боюсь я вашего брата?»

Это были первые слова, с которыми бес обратился ко мне. Я знал, само собою, что вступать с ним в беседу отнюдь не следует, а пора вызывать отца Иоанна. Однако, говорил я себе, необходимо удостовериться в том, что уничтожение собаки было поступком дельным. Я направился к выходу.

«Испугался, долгополый! – завопил мне вслед бес. – Не захотела лошадь-то в подпруге ходить из Филиппкиной спины, задрожала, вишь, да давай шалить! Так и не далась, дрянь! Я ей за то жизненну жилу отворил! С лошадьми вообще мороки много. Уж сколько каждую бить-то приходилось, чтоб научить песью голову вместо науза носить! Не по нраву, дрянь, ей украшение!»

Не оборачиваясь, я зашел к себе и взял сугубо припрятанный от любопытных глаз предмет, завернутый в рогожу. Обернутым я держал его за спиною, когда входил в сарай.

«Да вынай свой крест, скудоумный! – закричал бес. – Нашел чем стращать! Кланяетесь кресту, а что такое есть крест, как не наше, не палаческое орудье?! Я вить, поп, крест тоже люблю! В десницу гвоздь, в шуйцу гвоздь, в ноги по гвоздю! Долго на нем мучиться, на кресте-то, долго висеть! Любо!»

Не вынимая рук из-за спины, я раскутал то, что держал в руках, и приблизился на несколько шагов.

«Скушно мне сегодня, поп, поточи со мной лясы! – не унимался бес. Казалось, он ощущает себя в большой силе. – Я, чай, много тебе сказок могу порассказать!»

Я подошел еще на шаг и тут, уже ощущая нечто вроде странного победоносного торжества, ткнул в лицо одержимой то, что скрывал. Это была потемневшая от времени крупная стрела с литым наконечником и грязным опереньем.

Илларион, дитя мое, уж в следующее мгновенье я постиг, что миг торжества моей гордыни над бесом был моим падением! Тщеславие человеческое, ничто другое, жаждало увидеть посрамление и испуг беса! Любезен был я себе за то, что распутал клубок, ведущий к собаке, что запер бесу безопасный исход! Не потому не дождался я отца Иоанна, что хотел в чем-либо еще удостовериться, но потому, что заигрался в опасную игру и, словно жалкий понтер, мечтал сам швырнуть заветную карту, сам увидеть проигрыш врага! Сколь мелкие это чувства, сколь недостойны они екзорсиста, каковой никаких чувств не должен допускать в душу свою!

Не могу описать ледяной ужас, разлившийся по моим жилам, когда одержимая издала неимоверной силы вой, услышанный далеко за деревней. Почти сразу увидел я, что вследствие опрометчивого моего поступка ждать отца Иоанна нету уже времени. Безо всякой видимой причины запрыгал на месте ветхий дощатый ларь, стоявший у двери. Дверь захлопала о косяк, словно поднялся сильный ветер.

Цепь и веревки, связывавшие одержимую, натянулись, словно леса, когда на ней бьется рыба, кою можно вытянуть лишь сетью. Когда беснование достигает наибольшей своей силы, жертва не живет долго. Телесные силы ее начинают таять снегом на мартовском солнце.

С тяжелым сердцем, исполненный раскаянья, вышел я приуготовляться к отчитке.

Одержимая заплакала мне вслед – мощным басом, но с ребяческими ужимками в голосе.

«Где мое тело, отдай мое тело, мне страшно! Ой, страшно мне, ой, тошнехонько, ой, куда же я теперь пойду, сирота горемычная!»

Запасшись необходимым, я воротился второй раз. Бес продолжал детски рыдать басом матерого мужчины.

«Страшно, дядя, страшно! Куда ж я пойду, как забью дуру-бабу! Мне уж и не в охоту теперь ее мучить! Страшно, темно! Куда я пойду?!»

Я решился задать вопрос, чрезвычайно меня занимавший.

«Божьим Именем повелеваю тебе, отвечай! Теперь, когда нету собачьей падали, куда попадешь ты, коли я не смогу изгнать тебя после смерти бабы?»

«НЕ СКАЖУ ТЕБЕ! – Детские тональности сделалися старше, словно басом говорил уже не младенец, а дитя лет осьми. Бес захихикал. – Сам догадайся, поп, коли ты такой муж ученой! Эвона какая у тебя книжища, поди перечти ее, покуда я с бабою допотешусь!»

Волоса мои зашевелились на голове. Я сжег собаку, что было верно, я же неосторожностью своею довел то до сведенья беса. Баба была вовсе плоха. Коли я не успею или не смогу отчитать ее, бес войдет В МЕНЯ.

Тело Галины выгнулось дугою. Ларь с жутким мерным стуком колотился об земляной пол. Я открыл требник и принялся читать.

Истуканом механическим должен быть отчитчик. Сами слова содержат великую силу, жалкое же наше чувствование мало что может к ним добавить. Лишь на одном должно нам сосредоточить свое раченье – не сбиться в чтении могучих слов. Лишь на одно устремлены увертки бесов – заставить нас перестать читать.

Никаких собственных греховных мыслей, никаких слабостей духа не должно смущаться нам, покуда голос наш звучит. Запомни, Илларион, ошибка многих, что полагают они должным праведными чувствами своими дополнить то, что не нуждается в дополнении. Мы лишь работники, выгребающие лопатой скверну, роль наша смиренна.

Покой, словно теплый плащ, окутал меня, едва лишь первые слова слетели с моих уст. Отрешенность от своего жалкого «я» укрепила меня. Я знал, что бес пойдет сбивать меня, но уже не страшился.

«Человече! Человече! – теперь бес говорил тоном зрелого мужчины, и словно бы даже хмель был в его голосе. – Ты почитаешь, я пьян? Забудь, я не бражник! Только руда меня веселит. Нет, я не человекоядец, поп! Человекоядцы лишь слуги мои, я душеядец! Земщине мы отменили местничество, себе оставили, только особое, тайное! Ивану, господину моему, господин сам Вельзевул, я же, человечишка худородной, его и не видал! Мой покровитель попроще, послабей, но я служу ему верно! Он, вишь, любит запах жареного! Все по справедливости, поп! Кого я четвертую либо колесую, того мучу на радость Ивану, а с ним и Вельзевулу. Когда же кого пожигаю живьем – это я господина моего потешаю. Больше всего любо ему, когда жгут живьем детей малых. В его родных краях, вишь, так часто делали, а теперь столетьями он бродит по свету голодный! Как мне не накормить моего господина?!»

Слова падали в память мою, но я тщился их пропускать мимо. Я читал. «Человече! Человече! – не отступался бес. – Знаешь ли ты, как любо

летать на метле! Метлу-то, по правде, пришлось к лошадям привязывать вместе с песьей головою, да вить когда летишь на резвом скакуне душегубствовать в опальной деревне, так ровно в самом деле по воздусям!

Бывало, мужичков порубим, девок обдерем, стариков повесим на воротах, а уж деток малых мои людишки беспременно в избу загонят да живьем подожгут! Вот и трапеза моему господину! Как под Пайдою-то меня стрелою сразили, царь Иван щедрый откуп дал: сто человек пленных немчин сжег живьем, знал, без платы мой господин милости не окажет!»

Я читал, позабыв о времени.

«Человече! – Бес вновь начал тревожиться. – Знаешь, за что царь Иван сотней немчин откупился? Ты слушай, поп, первому тебе сказываю! Душила меня жаба в тот день, без кольчуги на стену полез! А как попала под самое сердце стрела каленая, страшно, ой страшно мне, поп, умирать стало! Ни одному человеку рожденному так страшно умирать не было, как мне! И взмолился я моему аггелу: сделай, господине, так, чтобы земли мне не покидать… И явился он ко мне, глянул очами светлыми, да вопросил: в обличии презренном согласен ли по земле волочиться, песий облик принять согласен? Всегда, ответствовал я, псом был твоим да государевым, не страшусь подлого обличья, страшусь умереть! Лихо мне за гробом, ох, лихо! Добро, отвечал господин мой, будь ни жив ни мертв, пес презренный. А коли служил ты мне верно, дам я тебе иногда силу над людишками в нежизни-несмертье тешиться, как живой тешился, да только не над всякими, а над особым грешником. Молвил он да исчез, а уж очнулся я собакою. Ты, поп, тело мое собачье порушил, теперь берегись!»

Отчитка занимает иной раз не одну неделю. Я дал себе краткий отдых, а заодно послал за отцом Иоанном. Знал я впрочем, что едва ли он успеет. Женщина была плоха. Прежде ее кормили кашей с ложки, теперь же только удавалось смачивать ей рот водой и жидким супом. Еще распорядился я пихать ей в рот мед, ибо он как нельзя лучше подкрепляет. Но этого было не довольно для длительного поддержания жизни при таком напряжении сил.

Луна проступила на небе, и читать пришлось мне уже при свете свечи. Темно было в сарае, и смутные тени стлались по углам. Краем глаза лишь замечал я очертания тех теней, и от этого они принимали причудливые формы. Бес молчал, только тощая грудь женщины вздымалась от тяжелого дыхания. Собственный голос мой звучал как бы издалека. Мне казалось, что бесконечно долго читаю я в тишине. Тишина становилась все глуше, и тени сгущались. Мне казалось, что я видел людей, простертых на гнилой соломе темницы, там, куда не доносится наружный шум, не проникает солнечный свет. У одних непомерно длинен казался рост – суставы вывернулись после пытки на дыбе. Другие пылали в жаре от пытки каленым железом. О, какое поруганье Божьего подобия являли обнаженные их тела! Против ожидания я вовсе не испытывал в сердце моем жалости к нещасным. У этих людей было осквернено не только тело, душа, я словно лицезрел ее через плотскую оболочку, была не менее обезображена. Ни благородной гордости, ни товарищества, ни любви родительской либо детской не оставалось уже в них. Того только ради, чтобы каты прекратили заворачивать болты дробящего ноги устроения, они отступались от отца и матери, они соглашались клеветать на брата. Вместо себя готовы были они кинуть палачам малолетнего первенца или возлюбленную жену. О, не сразу они падали в низость! Поначалу они шептали любимые имена окровавленными губами, готовы были принять лишних вин на себя, лишь бы сохранить товарищей. Но вступала в дело кожаная воронка, что вставляется в рот привязанному к скамье, и в утробу изливались ведра воды. И вдесятеро распухало тело, и чудовищной мукою был каждый новый глоток. Но впивались клещи, вытягивая наружу перламутровую пряжу кишок, и огонь подносился к ним, и смрад горения собственной плоти наполнял ноздри. И разум ведал, что жить без кишок все одно невозможно. Но ради того, чтоб жить, не предашь самых дорогих сердцу людей. Не самых дорогих – пожалуй, предашь. Но самых дорогих предашь лишь ради того, чтобы наконец умереть, чтобы погрузиться в смерть как в сон, смывающий страх и боль. Ненаглядные лица делаются мене отчетливы с каждым днем заточения перед мысленным взором. Да и так ли они дороги? Пусть берут их, пусть с них сдирают живьем кожу, но мне пусть дадут уснуть! Иногда действует усталость, иногда ужас. К зенице приближается красное острие железного шила – сама слепота не так страшна, как ожиданье того, как сейчас закипит оно, остужаясь в твоем зрачке! Нет, не меня, только не меня! Брата? Пусть будет брат, его, ослепите его!

На самом дне моего разума было знание, что были люди избранные, одни из тысяч, что, невзирая на всю лютость мучений, сумели соблюсти красоту души и не предали других и себя. Но отчего-то таких людей не было в той темнице. Вокруг меня лежали лишь те, чье безобразие тела лишь отвлекало от безобразия души, оскверненной, сломленной, поруганной…

О, как же жалко Божие творение! Скверна таится в нем, словно зараза болезни, скверна ждет своего часа, чтобы восторжествовать над всем благородным и чистым! Сколь легко его сокрушить! Сколь приятно его порушить!

Это была сущность Люциферова, упоение разрушения. Вдруг заметил я, что молчит не только бес.

Я уже не читал.

В отчаяньи я обратил свой взор к странице требника: священные слова казались бессмысленны. Веры в их спасительную сущность не было в моем сердце, ибо потоком, словно кровь из разверстой раны, уходила из меня вера в человека. Илларион, я не мог читать!

«Господи, спаси меня! – воззвал я из глубин моего отчаянья. – Я – пастырь недостойный, я медь звенящая и кимвал бряцающий, ибо мне не достало любви в час испытания! Очисти меня от презренья к твоим созданиям!»

Но не сердце, а разум мой нежданно заговорил. Разве крепок был камень, на котором Господь воздвиг крепость свою? – подумалось мне. Петр отрекался трижды из страха за свою жизнь. Но Господь не счел его недостойным, и в этом великое оправдание рода человеческого. Если слепой может прозреть Божьей волей, разве не зацветет благоуханным вертоградом оскверненная душа? Только одно необратимо, выбор зла добровольный, на том же, кто сломлен мучителями, вины нет.

И едва мысли эти пришли мне на ум, как из углов темницы выступили иные жертвы – невзирая на истерзанные тела, величие духа сияло в их очах, озаряя все вокруг. Светлы были их лица. Это были те, кто устоял под пытками. Они простирали руки, ободряя и благословляя меня.

И голос мой окреп, ничто, казалось, не могло боле остановить меня. Видение темницы отступало. Снаружи доносились мирные звуки сельской жизни.

И только тут бес зашевелился. С тугим звуком, словно пробка из бутылки, выскочили из земли колья, державшие веревки. Затрещала потолочная балка, к коей крепилась цепь. Наполовину освобожденная, женщина двинулась ко мне, мелко перебирая связанными ремнем ногами.

– ОТДАЙ ТЕЛО! – дико закричал бес. – ПУСТИ МЕНЯ, ПУСТИ, МНЕ СТРАШНО!! Я читал. Расстояние между мною и одержимой медленно сокращалось.

Персты ее двигались конвульсивно, словно изобличая намеренье схватить меня за горло.

Я читал. Зловонное дыхание уже достигало моего обоняния, но вить по ходу екзорсисма мне не раз приходилось уже подступаться к одержимой и дотрагиваться до нее. Я тщился не думать, что она высвободилась от пут и телесная сила нещасной должна много превышать сейчас мою. Я читал.

Скрюченные персты дотронулись до моей шеи, и вдруг руки упали. Женщина упала наземь и принялась дергаться и ломаться в припадке падучей.

– Ой, тошнехонько! Ой, больно! – завопила она, когда припадок начал утихать. Не сразу понял я, что голос был теперь женским, хотя и невнятным, ибо она сильно прикусила себе язык: явление самое обыкновенное при корчах епилептических.

Выйдя из сарая, я с изумлением увидал, что уж давно рассвело. Обеспокоенное семейство ждало меня на дворе.

– Позаботьтесь о больной и больше ничего не бойтесь, – сказал я женщинам, недоумевая, отчего те с ужасом пялят на меня глаза.

Как узнал я впоследствии, Галина прожила после отчитки недолго, слишком уж велико оказалось телесное истощение. Тем не менее умерла она человеком, а не вместилищем бесовским. Я же, милостью Божией, избежал участи, что хуже смерти.

– Отче, – вымолвил Илларион, утерев ладонью слезы, коих ему не пришло бы в голову устыдиться. – Отче, ты, поди, сберег ту стрелу в память о сем испытании?

– Выбросил в ретирад, – отец Модест, засмеявшись, коснулся руками своих волос. – Напоминанье о моей гордыне и без того всегда при мне.

Глава XXXIX

В это же самое время Нелли и Параша, красные после бани, забравшись в угол широкой кровати, накрытой ярким лоскутным одеялом, увлеченно беседовали. Воистину многое надлежало им рассказать друг дружке! По первому разу оба повествования завершились, и теперь они пошли на второй заход, припоминая все в подробностях. Как раз Нелли дошла вновь до страшной ночи, проведенной в дому Венедиктова.

– Балдахин из парчи, а ложе короткое, как в старину спали! Когда боялись, что ляжешь прямо, так умрешь! – вспоминала Нелли. – А зеркала не больше окошек, и ставни на них вроде как на окошках. Только вить это в прошлом веке боялись зеркала незаперты оставлять, чтоб не вылез из них кто! Такой богатый, а обзаведенье все старое, зачем ему? А стены, ровно печка, плитками выложены, уж и не знаю зачем!

– От клопов, чтоб за обивкой не прятались.

– Откуда это ты знаешь? – удивилась Нелли.

– Так княгиня же рассказывала. В том дому, где она арапа увидала, что тетку заколдовал! Изразцы там были сине-белые, с картинками!

– Сине-белые с картинками! – Нелли рывком вскочила с кровати. – Каждая картинка разная, да на них человечки живут! Парашка, не тот ли это самый дом!

– Так вить княгине сколько годов!

– Ох, Парашка, я вить его близко видала! Не старый, не молодой! Лицо гладкое, свежее, а не молодой, нет! Ей-ей не удивлюсь, коли он и тогда был таким же. Ну как он долго в Санкт-Петербурге не был…

– Смешно ты говоришь – «Петербург»!

– Многие теперь так говорят. Ты дело слушай! Долго не был, а уж приехал да поселился как привык!

– Касатка, что ж от тебя отцу Модесту надобно? – Параша нахмурила светленькие брови. – Как ты, девчонка, ему поможешь с Венедиктовым сладить?

– Ох, не знаю… – Нелли вздохнула. – Мне сейчас первое дело – Катьку встретить в Твери. Вона у меня сколько защитников-то нашлось, а она одна пробирается…

– Как знать, – Параша глянула хитро. – Может, и ей кто помогает сейчас. Больно уж цыганы-то кстати оказались, как ты захворала… Хотела б я знать, что тебе старуха от жара-то давала? Я б ивовой коры толченой заварила, от жара или суставных болей ничего нету лучше ивовой коры.

– Да что ты о какой-то дурацкой коре! Ты о Катьке думай!

– Думаю, касатка, думаю. Спокойно у меня на душе. То исть вроде и есть какая тревога, да не за Катьку.

– Ну чего, насекретничались? – в дверь сунулась тоненькая Ненилка.

– Ты почем думаешь, что у нас секреты? – подозрительно глянула на девочку Параша.

– Так разве ж можно без секретов три часа в горнице усидеть? – передернула плечиками Ненилка. – А то пойдем пряничных кукол печь, у малой у нашей ангел завтра.

– С глазурью? – заинтересовалась Параша.

– А то! Все глазурью выведем – и личико, и наряд. А в тесто узюма намешаем.

– Без меня.

Нелли стряпню терпеть не могла. Когда Параша с Ненилкой умчались на кухню, она, подумав, надела свой мужской наряд. К платью-рубахе ей принесли и шерстяную запону, но Нелли знала, что народная одежда ей не личит.

Одевшись, она спустилась в гостиную, откуда доносилась игра на клавире. Гостиной сия комната в купеческом дому могла назваться лишь с натяжкою. Вместо диванов и кресел между окнами стояли крытые тканью лари с вышитыми подушками. Вместо портретов на стенах был огромный иконостас в углу, какой не во всяком дворянском дому увидишь и в молельне. Пол был покрыт не ковром, а полосатыми дорожками, а низкие оконца задернуты белыми занавесочками. Однако инструмент был отличной работы, с немалою стопкой нот на крышке. И вообще комната была уютной, как и весь этот купеческий дом, пришедшийся по сердцу Нелли.

За клавирами сидел Роскоф, небрежно подбирая незнакомый Нелли простенький мотив.

– Хочешь послушать, юный друг мой, сколь я продвинулся в русском моем языке? – весело осведомился он, увидя Нелли.

– Ты сочиняешь песню? – Нелли взобралась на высокий табурет.

– Какой из меня сочинитель! – отмахнулся Роскоф. – Как обыкновенно, перелагаю родные мне песенки с французского. Сия песенка крестьянская, очень старая. Вот послушай! Это вить пастушка поет.

– Да я слушаю.

– Ягненок белый, мой дружок, —

приятно запел Роскоф, аккомпанируя себе. —

Послушай-ко секрет!
Сегодня стадо на лужок
Гнала твоя Нанетт!
О-ла, о-ла-ла-ла!
Вдруг по дороге пыль столбом,
Как туча пыль летит!
Гремит из тучи, словно гром,
Стук яростных копыт…
О-ла, о-ла-ла-ла!
Султан из перьев промелькнул,
Плаща взметнулся мех.
Подобно молнии сверкнул
Серебряный доспех.
О-ла, о-ла-ла-ла!
Вся обомлела я, мой друг,
Ягненок белый мой!
Корзину выронив из рук,
Я бросилась домой!
О-ла, о-ла-ла-ла!
Селенье все полно молвой,
Сказал старик один:
Вернулся сир Робер де Трой
Из дальних Палестин.
О-ла, о-ла-ла-ла!
Он у святого алтаря
Дал в юности обет.
Он видел Мертвыя Моря,
Страшнее коих нет.
О-ла, о-ла-ла-ла!
Одну он выиграл войну,
Другую проиграл.
У Саладина был в плену,
Из плена он бежал.
О-ла, о-ла-ла-ла!
Волшебниц видел он в шелках,
Что прячут лица днем.
Я ж в деревянных башмаках,
В загаре я густом.
О-ла, о-ла-ла-ла!
Гроза, беда средь бела дня,
Забыла я покой:
Что сир Роберу до меня,
До девушки простой?
О-ла, о-ла-ла-ла!
Сижу я в травах полевых
За каменным мостом.
Уж шум копыт давно затих,
И тихо все кругом.
О-ла, о-ла-ла-ла!
Я в воду бросила венок,
Куда он поплывет?
Ягненок белый, мой дружок,
Чего же сердце ждет?
Чего же сердце ждет?

– Таковая песня называется пасторалью, – пояснил Роскоф.

Нет, песни про всякую там любовь, слушая которые взрослые начинают отирать глаза платочками и прегромко вздыхать, Нелли не нравились. Но что-то обаятельное и далекое было в музыке, что-то бесконечно более дорогое Роскофу, чем глупые эти слова.

– А мне все ж больше по сердцу песня про затонувший город Ис, – сказала она. – «Кто рыбу обгладывал, рыбою будет обглодан. Упьется водою тот, кто пил вино». Только я не совсем понимаю ее, разъясни.

– Ис стоял в море, у берегов нашей Бретани. – Руки Роскофа замерли на клавишах. – Высокая стена отгораживала его от вод морских. Жители Иса выстроили город на воде, ибо боялись жить на суше. Они были морские завоеватели, приплывшие издалека. Жестокость их не имела пределов. Жестокостью правили они над тогдашними жителями Бретани, и многим жестокостям выучили своих подданных. Но были в стенах Иса ворота, ключ от которых передавался по наследству от царя к царю. Так продолжалося долго, покуда не нашелся среди завоеванных молодой царевич, возжелавший погубить Ис. И он внушил любовь волшебнице-деве Дахут, дочери царя Иса Гранлона. И однажды ночью Дахут прокралась босиком в спальню отца и вытащила заветный ключ, что висел у него на груди. Золотой ключ Дахут передала своему возлюбленному, ибо ни в чем не могла ему отказать. Он отворил ворота, и вода хлынула на улицы и стогны Иса. Ис сгинул без следа, пучина пожрала его. Едва ли уцелел и царевич, что отворял дорогу воде.

– Это все правда, Филипп?

– Не знаю. Наши рыбаки верят, что правда. В рыбацких семьях часты рассказы о том, как дед или прадед видал царевну Дахут, носящуюся на белом коне над ночными водами, и тени утопленников мчались за нею, словно свора собак. Чаще утверждают, что слыхали в бурю подводный набат. Правда и то, что злой народ-мореход существовал.

– Вот странность, Филипп. А у нас под воду ушел добрый город от нечисти-татар. Ну, чтоб не сдаться им. Он звался Китеж. А теперь так озеро зовется. И тоже говорят, что можно услышать его колокола.

– Как знать, быть может, города под водою и вправду стоят? – Отец Модест вошел так бесшумно, что Нелли вздрогнула. – И добрые, и злые, как люди.

– Сказать кстати, батюшка, – обязательным голоском отозвалась Нелли, – все забываю я передать Вам многие поклоны от обитателей Старой Тяги, родного Вашего селения. Мы вить с Катькой через него проезжали.

– Редко кто ездит через это село, – не повел ухом отец Модест. – Я взял бы смелость оторвать Вас от общества нашей маленькой дамы, Филипп, равно как и от занятия эстетического. Я хотел познакомить Вас с устроением православного храма, а в здешнем нас никто не обеспокоит. Вить поутру нам надлежит покинуть сей гостеприимный кров, дабы третье дитя не тревожилось без нас в Твери. Ты могла бы составить нам компанию, маленькая Нелли, но только боюсь, добрые наши хозяева обидятся, коли ты не сменишь наряда.

Ну конечно, переодеваться в предурацкий этот костюм, ради того только, чтобы зайти в церковь! Вот невидаль-то! В церквах она мало бывала…

– Не хотела бы я отвлекать никого на свою персону, батюшка, – скромным голосом ответила Нелли. – Коль мы едем с утра, я лучше погляжу на город, покуда еще светло.

– Только ворочайся раньше темноты, маленькая Нелли Сабурова, – улыбнулся отец Модест. – Да не говори с незнакомыми, сама вить знаешь, мы на войне.

Вот нашел маленькую, говорить с незнакомыми, подумала Нелли, уже запахиваясь в плащ. Еще б сказал, не иди за тем, кто тебя пряником поманит!

Отчего она так часто сердится на отца Модеста?

Вить драться с ним рядом было очень даже весело, хоть он и слишком старается никого не убить. А вот Филипп говорил, фехтовальщик, мол, должен убойства избегать, а как до дела дошло, разом положил двоих ящериц! Филипп молодец.

Долго стояла Нелли, любуясь темным мерным теченьем Волхова. На улицах же больше, чем в каком-либо другом виденном ею городе, встречалось людей в русских одеждах, притом одеждах не бедных. Из-за этого можно было вообразить, что Нелли и сделала, что сейчас старинные времена, времена республики и Ганзейской марки. Ах, коли бы хоть одно из ее украшений оказалось новгородским! Нет, едва ли! Бояре не роднились с купцами. Легче ей найти в ларце весточку из Чехии либо Польши. А жаль.

Нелли усмехнулась тому, что люди вида самого привычного в другом месте, быть может и включая ее самое, глядят какими-то чужими на широкой площади, окруженной крепкими белыми строениями, на которую привели Нелли ноги. Например, изящная эта молодая всадница в амазонке, что рассматривает резное каменное крыльцо, – верно, она тоже проезжая.

Изучая теперь пущенную над окнами ленту мозаиковых рисунков, наездница двинулась шагом в сторону Нелли. Мозаики, точно, были замечательны. Звероглавые ладьи плыли на них по кучерявым волнам, а на веслах и под парусами управлялись забавные человечки.

– Не говорите ни слова! Не подавайте вида, что слушаете меня, – прозвучал с седла мелодический приглушенный голос. – Я положила, что Вы будете здесь по дороге в Тверь. Следуйте за мною и войдите в ту же дверь, что и я, но только немного после! Будьте внимательны, мой друг, сейчас все друзья Ваши могут подвергнуться смертельной опасности!

Глава XL

Нелли действительно не вымолвила ни слова, ибо онемела от удивления, узнав Лидию Гамаюнову. По чести сказать, за всеми последними дорожными событиями она вовсе забыла о девушке. Стыдно! Лидия-то не забыла о Нелли, если пустилась за нею в путь, чтобы предупредить об опасности. Но отчего опасность грозит не самой Нелли, а Параше, Филиппу, отцу Модесту? Но Лидия едва ли скажет напрасно, она вить давно следит за Венедиктовым!

Покуда мысли эти беспорядочно скакали в голове Нелли, она стояла, не отрывая глаз от мозаик. Постук копыт отдалился. Нелли, словно наскучив картинками, оторвалась от мозаик и огляделась по сторонам. Гнедая лошадь сворачивала с площади на улицу. Небрежною походкой, пиная ногою подвернувшийся камушек, Нелли пустилась следом.

Дважды изогнулась, словно река, улица, покуда лошадь Лидии не остановилась перед старинным беленым домом изрядной высоты. Сказать, в два этажа он был либо в три (здесь, в Новгороде, Нелли так и тянуло, впрочем, за язык говорить не «в два этажа», а «в два жилья», очень уж все здесь было древним русским…), не представлялось возможности, ввиду слепого почти фасада. Два окошка в ладошку украшали могучую дубовую дверь, к коей вело каменное высокое крыльцо. Круглое окошко побольше зияло под самым верхом, между обоими скатами крыши, что повернута была не на улицу, а шла с торцов в укрытый высоким забором двор. Сами же торцы были куда длиннее фасада. Казалось, все было устроено в этом каменном доме таким образом, чтобы сделать его неприступным, как крепость посреди города.

Больше всего удивила Нелли вторая дверь на фасаде – расположенная НАД первой. Вдобавок была она больше и двустворчатая, настоящие ворота. Вот только зачем нужны ворота, к которым можно подъехать только по воздуху?! Над непонятными воротами торчала вмурованная в кладку чугунная палка с крюком.

Лидия, не слезая, стукнула хлыстиком в маленькое окошко. На стук выбежал парень, которому она небрежно кинула повод, сама же поднялась по ступеням и вошла. Нелли, у коей не было оснований нарушать данное предостережение, помедлила, разглядывая диковинный дом.

Вот оно, пожалуй, что! Это вить и вправду крепость, только крепость купца, возведенная в те времена, когда вражеские полчища могли хлынуть на городские улицы. Здесь можно высидеть осаду и даже сохранить ценный товар. Верно, таких домов в Новгороде сохранился не один.

Что же касается воздушных ворот, то все ясно и тут. Верно, самые ценные товары хранились в ту пору не на первом этаже. Через крюк поднимались они по веревке вверх с подвод, так же сгружались вниз.

Нелли взбежала по ступеням. Дверь оказалась приоткрыта.

– Наконец-то! – Лидия схватила Нелли за руку в прохладном полумраке. Прохладны были и ее персты.

Несколько дверей выходило с обеих сторон в пустой каменный коридор. Не по-жилому пахло кожами и скипидаром.

– В щасливой час затеяли Вы свой променад, мой мальчик! – Лидия пылко обняла Нелли. – Чуть позже, и было бы куда хуже.

– Не томите, я знаю, что по пустяку не бросились бы Вы в дорогу! – воскликнула Нелли. – Что приключилось?

– Жилье купца Мякинина, где сейчас Ваши друзья, со всех сторон окружено. Надо ли объяснять кем?

– Не станем трусить! Филипп – лучший фехтовальщик на свете, да и отец Модест тоже очень хороший. А сыновья и работники купца дюжие и смелые.

– Дитя, Вы до сих пор не поняли, что обратно к дому не подойти?! Мы не сможем их предостеречь! А эти… люди, они нападут в темноте, ночью, после полуночи. Они всегда нападают в темноте! Они ловки и бесшумны!

Нелли почувствовала, что кровь отливает от лица.

– Выход есть, но без Вас мне бы не справиться! Он здесь, в этом старинном доме! Верней сказать, это не выход, а ход, подземный ход!

– Подземный ход?!

– Там, где палаты Мякинина, раньше был голый берег, у меня есть старая карта! Это был выход из города! – Лидия была в сильном волнении, грудь ее вздымалась. – Мы проберемся к ним раньше, чем те нападут! Вот тогда неизвестно, кто кого возьмет врасплох! Только… он обвалился частями… там глыбы камня, вода… Но Вы же мужчина, хоть и маленький, Вы не устрашитесь!

С одним, по крайности, утверждением Лидии можно было поспорить, а вить второе вытекало из него. Лазить под землю Нелли не любила даже в Сабурове, когда играла в парке с Катей и Парашей.

– Скажу по совести, – Лидия печально улыбнулась. – Мне будет не страшно с Вами, а одной пришлось бы жутковато… Я вить всего-навсего слабая женщина.

В конце концов, Лидия не виновата, что Нелли притворяется Романом. Назвался груздем, полезай в кузов. Настоящий Роман вправду бы и в двенадцать лет явился бы опорой для беззащитной девушки. Да и чьи друзья в опасности, в конце-то концов!

– Я не боюсь! Не станем терять времени!

– Дом этот построен очень давно, – объясняла Лидия, увлекая Нелли по лестнице вниз. – Тогда подземные ходы в городах были самым обыкновенным делом ввиду частых военных напастей. Но какая великая удача, что сей проход выводит прямиком в нужное нам место!

– Но как Вам удалось это узнать?

– Долгий рассказ, мой юный друг! Я вить очень мало успела Вам поведать тогда, но сбережем остальное до свободного от волнений часа.

Они стояли в подвале, огромном, но низком настолько, что даже Нелли сумела провести ладонью по холодному пористому камню потолка. Лидии же приходилось нагибать голову, чтобы не повредить куафюру. Продолговатые оконные щели у потолка бросали вниз рассеянные лучи предвечернего света.

Вытащив огниво, Лидия высекла огонь и зажгла длинную восковую свечу. Потолок подпирали четыре квадратные колонны, сложенные из тесаных

глыб. Приблизясь к самой дальней, Лидия зашла за нее и поманила свободной от свечи рукою Нелли.

Задняя стена колонны ничем не отличалась от прочих, однако нижняя ее плита, высотою почти в рост Нелли, легко подалась нажатию тонкой девичьей ладони.

– Да она пустая внутри!

– Это и есть подземелье! – Лидия, подобрав юбки, первой шагнула внутрь. Верно там сразу начиналась лестница, ибо Лидия оказалась вдруг одного роста с Нелли.

Никогда еще Нелли не доводилось спускаться такой смешной лесенкой – она вилась словно штопор. Высокие ступени выложены были треугольниками, острыми к одной стене и широкими к другой.

Явив шесть или семь спиральных витков, лестница завершилась началом узкого коридора.

– Освещайте путь, Лидия, я же пойду вперед! – Нелли на всякий случай вытащила шпагу.

Впрочем, что может сделать шпага противу привидения? Коли верить книгам, тут было самое место для появления белой фигуры в окровавленном саване. Кстати пришелся бы также прикованный к стене ржавыми цепями скелет в истлевших лохмотьях.

Но Нелли и Лидия шли все дальше, между тем привидений и скелетов так и не было. Было, правда, кое-что похуже: крысы! Кое-где они так и сновали под ногами, и Нелли холодела от ужаса, брезгая наступить на омерзительный лысый хвост. Лидия тоже ступала внимательнее и потуже прихватывала складки подола.

– Надеюсь, нам достанется фигурных пряников, что пекут сегодня на кухне, – силясь говорить веселым голосом, произнесла Нелли. – Вот уж они удивятся, когда мы вылезем из-под земли да потребуем свою долю!

Нелли пару раз ушибла ногу о невидимые камни, а затем камней сделалось так много, что через их завалы пришлось перелезать.

Огонек свечи выхватил из темноты гигантскую черную паутину: Нелли содрогнулась. Каков же в ней паук?!

– Попробуем пройти прижавшись к другой от тенет стене… Не знаю, может, паук и не опасен человеку…

– Это не паук, не бойтесь, смотрите! – Лидия смело шагнула под сень паутины.

Черные тенеты оказались не паутиною, но переплетеньем корней огромного дерева, прорвавшихся сквозь поврежденную кладку. Как захватывающе странно было видеть дерево снизу! Нелли дотронулась до влажных щупалец в налипших комьях земли.

– Верно так видит деревья человек в своей могиле, – прошептала она. – Но это вовсе не страшно.

– Не станем сейчас говорить о могилах, мой друг, – отозвалась Лидия. – Хотя признаюсь, то, что будет впереди, для меня сейчас пострашней любой могилы!

– Что же это?

– Маленькие вампирчики, летучие мыши, – Лидия содрогнулась от отвращения. – Не знаю, отчего они вызывают у меня такой страх, но ничего не могу с ним поделать.

– Я их как-нибудь разгоню шпагою!

– Вам легко говорить! – Лидия надула губки. – Кидаются-то они на того, кто несет огонь.

– Так поступим просто, Вы мне передадите свечу, когда мыши налетят, – Нелли неожиданно ощутила себя взрослее Лидии.

– А кто знает, когда они налетят? – Лидия словно нарочно придумывала трудность. – Им претит свет, они кидаются тушить его крыльями, бьют по рукам, по лицу… Свет уж потух, а они бьют тебя в темноте, а крылья холодные, влажные, лысые!

– Так поменяемся теперь! Я возьму свечу, а Вы мою шпагу.

– Благодарю Вас, юный Роман! – Лидия повеселела, протягивая Нелли свечу. – Не надобно владеть приемами фехтования, чтобы лупить по этим крылатым гадинам.

– А более искушенных противников здесь, похоже, опасаться не приходится! – Нелли приняла свечу и протянула Лидии шпагу. – Не станем унывать по пустякам, мы вить, похоже по всему, люди храбрые!

– Вы – да! – Лидия улыбнулась одобрительно.

Летучие упыри, однако ж, все не появлялись, и Нелли заметила, что Лидия с беспокойством вглядывается в темноту.

– Вот погодите, сударыня, как побьем сегодня ящериц…

– Кого?!

– Это я их так называю… – улыбнулась Нелли. – Ну тех, которые на нас нападать станут. Как их, бишь, на самом-то деле? Утукки… Асакки…

Лидия вздрогнула.

– Что там, мыши?

– Нет, показалось. Непонятные слова, но какие страшные… Утукки… Кто Вас этим словам научил?

– Отец Модест, – усмехнулась Нелли. – Он много чего знает, думаю, что сможет помочь и Вам… Нет, право слово! Я сержусь на него часто, но он молодец. Но я не о том сейчас… Я хотел сказать, мой друг Филипп знает такие чудесные песенки… Он вить француз, но Францию ему пришлось покинуть навек из-за того, что там скоро начнется беззаконие…

– Беззаконие во Франции? О, нет! – воскликнула Лидия с недоверием. – Где угодно, но не в самой прекрасной стране на свете! Я бывала там… с моим женихом. Это воистину щасливая страна! Да и кто может заране знать, что беззакония начнутся?

– Первое, те, кто их затевает, – слегка обиделась Нелли. – А второе, ученый отец Филиппа. Я худо рассказываю, но Вы поговорите с Филиппом и с отцом Модестом…

– И с Вами, юный Роман. Вить Вы так и скрыли от меня, что делали в том недобром дому?

Не скажешь же, я, мол, воровал. Такая благородная девушка едва ли поймет. Нелли притворилась, что напал кашель, тем боле, что воздух подземелья вправду сделался спертым.

– Такое чувство, что мы идем вниз, – кашляя уже взаправду, заметила она.

– Между тем мы скоро должны подняться, – уверенно отвечала Лидия. – Вы же видали, ход, по щастью, не имеет разветвлений. Быть может, другое, он углубляется там, где шла раньше городская стена. Но мы уж должны быть близко. Ах, только бы не было мерзких мышей!

– Но свеча-то у меня! – Нелли засмеялась.

– А вон и другой свет! – воскликнула Лидия радостно. – Видите, мы у цели! Свет горит в доме!

Впереди вправду падала косая полоска золотистого света.

– Там должна быть дверь! – Голос Лидии прервался.

– Что с Вами?

– Пустое! За что-то зацепилась лента туфли.

– Сейчас я помогу! – Нелли обернулась.

– Пустое, лучше открывайте дверь, я разберусь при свете! Откройте скорей, меня словно что-то держит!

Нелли со всех сил стукнула в тяжелое дерево. Дверь подалась. В какое ж место купеческого дома она выходит и как домочадцы Мякинина относятся к подземному ходу?

Перед Нелли открылся маленький подвал, ярко освещенный старомодным восковым факелом. Факел горел в кольце на стене, освещая лавку и стол, отчего-то пренеприятно застеленные черным сукном. Сидевший за столом спиною к Нелли человек при стуке двери обернулся.

Нелли метнулась было назад, но по другую сторону упал затвор.

– Тебе некуда бежать, Елена, – сказал Венедиктов.

Глава XLI

Стыд, почти непереносимый стыд обжег все существо Нелли как пощечина, как удар кнута. Ее обвели, как малолетнюю! Как же она могла, как она только могла допустить, чтобы у нее выманили шпагу, чтобы теперь в бессильной ярости скользили пальцы по пустым ножнам! А вить это шпага Ореста! И какой же набитою дурой надо было оказаться, чтобы почтою направить пустой ларец почитай прямо в руки Венедиктова! А сколько ж она успела выболтать про отца Модеста, про Филиппа! Ладно бы еще только о своей персоне, так нет!

– Ах ты окаянной бенг! – Нелли сжала кулаки, готовая броситься безо всякой шпаги на Венедиктова. Но не отвага, а стыд кружил ей голову.

– Предосудительная склонность для девицы из почтенного семейства знаться со всяким отребьем, – Венедиктов беззвучно засмеялся, открывая мелкие жемчужные зубы. – Мудрено не набраться дурных манер от грязных цыганов, ох и не люблю же я их! Кабы ты самое знала, какое это грубое слово!

Приподнятая тремя ступеньками дверь из подвала находилась как раз за спиною у Венедиктова. Дверь в подземный ход была затворена Лидией. Но что, если потихоньку приблизиться к факелу, а затем вырвать его из гнезда и пробиваться наверх, используя вместо шпаги? Не слишком-то приятно, когда тебе в физиогномию тычут пламенем.

– И что же сие слово означает? – Нелли сделала небрежный шаг. Но Венедиктов опередил ее, достигнув огня в один прыжок.

– Одно мгновение, Елена Кирилловна, я сам вручу тебе сей светильник. Меж большим и указательным перстами Венедиктова появилась черная

горошина. Склонившись над огнем, персты с силою раздавили ее в черный порошок. Над факелом на мгновение повисло серое трескучее облачко, а затем сразу же поплыл кисловатый душный запах.

Венедиктов с полупоклоном протянул факел Нелли.

– Сам первой отравишься своим зельем! – Нелли, силясь задержать дыхание, отскочила подальше.

– О, нет, – Венедиктов нарочно втянул сладковатый аромат, будто духи из флакона. – Только ты, но не я.

Нелли зажала ладонью нос: ну как запах выветрится прежде? Ловцы жемчугов, сказывают, могут не дышать по нескольку минут в водной глубине. Раз, два, три, четыре, пять… Еще немножко… шесть, семь… Верно, она успела вдохнуть немного в самом начале, в голове ровно печной угар… восемь… девять…

– Ба! Да тут твои защитники! – Венедиктов махнул рукою, словно приказывая удалиться кому-то за спиной Нелли.

Кислый запах ворвался в ноздри Нелли, прежде чем она успела понять, что никого в подвале нет. Ноги ее подогнулись, словно сделались без костей. Опустились руки, склонилась на грудь голова. Пересчитав спиною камни стены, к которой пыталась было прислониться, Нелли съехала наземь.

Венедиктов, подойдя, стукнул по двери в подземный ход, и запор отворился. На пороге появилась Лидия, во всяком случае судя по подолу ее платья, поскольку сил поднять голову у Нелли не было.

– Ох, и намаялась же я возиться с этим мальчишкой, – капризно произнес ее голос.

– С девчонкой, дитя мое, с девчонкой, – с издевкою отозвался Венедиктов.

– Не может быть!..

– Экое неряшливое рукоделье. Разве не сама ты донесла мне, что с собою покончил близкий ее человек, но никак не невиданный вовсе дальний родственник? И разве не при тебе мошенник Панкратов сказывал, что у покойного Сабурова были лишь родители да сестра-недоросток?

– Полно издеваться, будь она на год старше, я б уже не ошиблась и без построений логических. Свое дело я сладила и жду награды.

– Я не забывчив. – Негодяй Венедиктов, казалось, обращал на сидевшую на полу Нелли не больше внимания, чем если б была она кулем с мукой. Тяжелым и мягким. Чем-то в этом роде она и сама ощущала себя, к бессильной ярости. – Но скажи лучше, чего тебе еще удалось вызнать? Ты вить умница, не может случиться, чтоб ты больше ничего не вытянула.

Ах, гадина! Даже жениха в желтом доме придумала… А Роскоф отчего-то называет желтый дом белым… Эй, остановися! Сие вовсе сейчас не важно… Разум-то все-таки одурманен… Немного, самую малость, с этим можно совладать. Но что поделать с тряпичною пьяной мягкостью во всех членах?!

– Француз не так прост, как казалось. – Подол Лидии, подметая земляной пол, прошелся рядом с Нелли. – Он знает, чему должно разразиться. Нету сомнения, что знакомство его со священником – не случай.

– Священник? – Теперь в голосе Венедиктова не было ни мягкости, ни насмешки. – Что священник, Лея?

– Священник опасен. Он знает… знает.

– Знает или догадывается?

– Знает, я говорю, он знает.

– Камни вправду у них?

– Где ж им еще быть?

– Скоро это прояснится. Но сегодня я буду спать спокойно. Девчонка и камни во всяком случае разделены. Ах, знать бы раньше, что дело в девчонке!

– Ты убьешь ее? – В жестком голосе Лидии прозвучало любопытство.

– Сейчас? Нет, разумеется, ты спрашиваешь глупость. Она нужна мне вместе с камнями. Она нужна мне не меньше, чем священнику.

– Зачем?

– Неважно для тебя. Надобно торопиться. Жаль, нельзя оставаться здесь – кто-то мог видеть, как она входила в дом.

– Этого подземелья не знают даже хозяева, что сдавали нам самое зданье, – возразила Лидия. – О нем рассказал правнукам италианский купец, что гостил здесь в неспокойные времена.

– Нужды нет, – Венедиктов издал странный свист, скорее похожий на шипение.

Сверху посыпались шаги, зазвучала слишком даже знакомая змеиная речь. Чьи-то ноги, стуча, обступили Нелли. Если бы она могла крикнуть, она закричала бы во всю силу легких, ощутив холодные прикосновения очень холодных рук. Вместо крика по всему ее телу заструился ледяной пот, такой обильный, что зрение затуманилось, и, когда тело оторвалось от земли, а голова откинулась назад, совсем близкие морды ящериц, по щастью, расплылись перед глазами.

А дальше Нелли и вовсе перестала видеть, поскольку на ее запрокинутое лицо опустился темный кусок ткани.

Венедиктов командовал над своими слугами на змеином языке, и Нелли чувствовала, как ее несут по ступеням вверх, сквозь двери, по открытому месту. Почуяв дуновение холодного ветра, Нелли с усилием сдула край ткани со рта. Как сладки показались легким, утомленным духотою подземелья и отравой, первые глотки ноябрьского воздуха! Почти сразу Нелли показалось, что тело уже не такое мягкое. Она чуть-чуть шевельнула пальцами свесившейся руки, да, пальцы двигались. Надобно затаиться, не подать виду.

– Рыбку тащат из воды, а воды-то нету! – пропел тонкий голосок, который Нелли, кажется, когда-то слышала. Во всяком случае, любой голос был приятнее змеиного шипу.

Стукнула дверца кареты. Что-то зазвенело. Нелли втащили за подмышки внутрь экипажа, уложили на мягкое, покойное сиденье, почти сразу карета сорвалась с места. Повязка упала с лица. В экипаже и без того было темно. Нелли не без труда приподнялась на локте.

Поначалу девочке показалось, что кроме нее внутри никого нет. Вот удача!

Как бы не так. Что-то копошилось прямо под нею на полу. Собака? Обезьяна! Обезьянка в красном кафтане и длинном колпаке с бубенчиками.

– А я-то тебя сразу узнал, – обезьянка подняла голову, и у нее оказалось лицо мальчика. – Ты мне денежку давал, помнишь?

Нелли не помнила.

– Псойка я, – заявило странное существо. – В деревне вы были у меня, в Старой Тяге. Ты да парень твой, да он мне денежки не дал.

Теперь Нелли вспомнила забавного горбунка из неправдашней родной деревни отца Модеста.

– Вишь, наряд-то мне какой справили, – хвастливо заметил Псойка. – Выходит, не вовсе обычай миновал нас, уродов, в дому держать. Который богатый, понятно, дом-от. Сразу вить после вас, дни через четыре, проезжал старый крыс, да меня и подманил. Я-де, говорит, знаю большого барина, что до всяких чуд охотник.

– Что за крыс? – без особого интереса спросила Нелли: тело слушалось плохо, а в голове стоял еще угар.

– Да так, с мешком для бумаг! Он все барину моему служит, вместе с той старухой, что сейчас тут была. Ее звать госпожа Гамаюнова, а крыса не помню как, чего его помнить, он меня всю дорогу сухими корками кормил. Уж пожалел, что сманился с ним. Зато теперь кушаю с барского стола. Сегодня, знаешь, паштет царский ел, что из далеких земель везут в тесте, а сверху теста кипящим свиным салом его заливают, чтоб, значит, не стухло, да! А я целый кусок уговорил, только чуть надкусанный!

– Отчего ты сказал, что Гамаюнова старуха? – с усилием собираясь с мыслями, спросила Нелли. – Или их две?

– Одна, а что старуха, так я подслушал. Шестой десяток ей. Помирать скоро, знамо дело.

Нет, верно в голове у Нелли еще мешалось! Но да неважно.

– Скажи, Псойка, – ласково заговорила она, – кто снаружи кареты?

– Удрать хочешь? – горбунок захихикал. – Куда тебе, не удерешь. Эти, несмысленные, которые человечьего языка не разумеют, и на козлах их двое, и на запятках столько ж. Я их полозами называю, шипеть горазды.

– А может, поможешь ты мне удрать-то?

– Ишь какой, – карла надулся. – Зачем я тебе помогать стану, у меня барин хороший-богатый. Куда те до него!

Карета подпрыгнула на ухабе. За окнами была глухая ночь, и ехали уже за городом. Друзья уже хватились Нелли, но какая надежда, что им удастся напасть на след? Разве что-то придумает отец Модест, вить не случайно Венедиктов его побаивается. Но прежде всего надобно стараться выбраться отсюда самой… Нелли вздохнула.

– И неча вздыхать, – сварливо отозвался из угла Псойка. – Мне барин обещал погремушку подарить с мертвой головой из литого золота! А ты говоришь, помоги тебе! Сам небось уродов дома не держишь!

– Не держу, – Нелли не обращала уже вниманья на карлу: он не пособник. Да и по-своему он прав. Странные, однако ж, вкусы у Венедиктова! Словно уехал он из России десятка четыре с лишком назад, да с тех пор жил в местах каких-то вовсе не европейских. А теперь вернулся и думает, что за пятьдесят лет мало что переменилось, и лень ему следить за переменами… Пять десятков! И Лидии, по словам Псойки, больше пяти десятков… Все одно к одному, да только ей, Нелли, сие мало что дает.

Не менее часу протряслась карета по ухабам прежде, чем колеса выехали на гладкую дорогу. Нелли поняла, что конец пути близок, и не ошиблась.

В темноте за стеклом остановившейся кареты мало что можно было разглядеть, но почти сразу распахнулась дверца. Ящерица, откинув ступеньку, отступил.

– Добро пожаловать! – Венедиктов, спешившийся, любезно протянул Нелли руку. Стало быть, путь он проделал верхом, на широкогрудом рослом жеребце, вороном, с белой звездою во лбу. – Сегодня ты моя гостья, и мне приятно принимать тебя под своим кровом.

Нелли сделала вид, что не заметила руки: нарочно он, что ли, вить она в мужском платьи!

И то приятно, что нигде не было Лидии, верно, она не последовала за ними. Глаза б ей выцарапать с превеликим удовольствием.

Выпрыгнув из экипажа, она с нетерпением огляделась. Ухоженный французский парк с геометрическими деревьями и кустами (Нелли терпеть не могла такие парки!) раскинулся в осенней неприглядности под затянутым тучами ночным небом. Деревянное здание с невесть какой претензией постройки вытянуло над крыльцом балкон, поддерживаемый вызолоченными кариатидами.

Убранная коврами передняя имела небольшой наклон пола налево.

– Только на Крит-острове строили так погано, как в России при матушке Елисавете, – заметил ее взгляд Венедиктов. – Ну разве не смех, что при эдакой-то моде на масонство люди как раз и разучились использовать циркуль, угольник и отвес по прямому назначению!

Нелли не сумела не рассмеяться. Псойка, катившийся за нею следом, зазвенел своими бубенчиками, словно одобряя признак веселого расположения духа.

Втроем, если не считать безмолвных ящериц, они поднялись уже на второй этаж.

– Здесь твои апартаменты, – приветливо пояснил Венедиктов, когда распахнулись очередные двери.

Две комнаты, не слишком просторные, но излишне роскошные, с великим множеством золоченой резьбы по дереву, слоновой кости и ковров, выходили широкими окнами на лужайку. Никаких решеток не было.

– Все покои к твоим услугам, я не запираю гостей, – усмехнулся Венедиктов.

Верно в парке собаки. Да только собаки вить горазды набрасываться на тех, кто лезет снаружи. Те, кто живет в дому, от сторожевых собак безопасны – трудно отличать им пленника от домочадца! Да и привязывают же их иногда, хоть бы днем.

– Ты не все поняла, Елена Сабурова, – Венедиктов, доставши из кармана зеркальце, коснулся черной мушки на скуле. – Псойка!

– Здеся! – торжествующе выкрикнул горбунок, налаживаясь пройти колесом.

– А по силам тебе перегнать моих, как ты их бишь называешь, полозов?

– Этих-то! – презрительно скривился карла. – В мешке обгоню!

– Тогда гляди, – Венедиктов, скрипнув неподатливой рамою, растворил окно. – Беги через лужайку к воротам, да только чтоб мы отсюда видали. Не увидим, так и не в счет.

– Гоп! Поскакал!

– Псойка, не ходи! – отчего-то испугалась Нелли.

Горбунок показал ей язык и скрылся в дверях.

– Чего ты надумал? – Голос Нелли прозвучал как-то не слишком решительно.

– У меня тут немного другие слуги, нежели в столице, – Венедиктов, с развязной ласковостью обняв Нелли за плечи, повлек ее к окну. – В городе этих держать – хлопот не оберешься. Те, видишь ли, утукки, а здешние – асакки, различье, насколько я понял, не вполне тебе ясное.

Псойка, вовсе маленькой сверху, показался на лужайке. Венедиктов махнул ему рукою. Мальчик припустился бежать.

Мчался он резво и сперва в одиночестве. Затем, с трех сторон, протянулись при лунном свете длинные тени. Стремительно, как-то странно перебирая ногами, ящерицы нагоняли горбунка. Тот, словно обеспокоясь, обернулся через плечо на бегу, а затем побежал вдвое быстрее. Однако немыслимой этой быстроты Псойке хватило ненадолго. Когда быстрый бег его сделался прежним, первый ящерица настиг мальчика.

Дальше Нелли перестала понимать происходящее. Три, нет, уже четыре ящерицы сбились в кучу, словно малые дети, дерущиеся из-за набитой куклы. Тельце горбунка взлетало над ними вверх, то головою, то ногами, падало на землю, крутилось в осьми парах лап… Послышался негромкий крик, похожий на писк птенца, попавшего кошке.

Нелли рванулась из объятия Венедиктова, свесилась через подоконник. Крик звучал еще некоторое время. Но странная драка продолжалась.

Затем Венедиктов протяжно свистнул сквозь зубы, и все внизу стихло.

– У них, видишь ли, чутье на кровь, но только не нюхом, как у собак. Выражаясь языком просвещенной науки, я назвал бы сие чутье термическим. Сами они холоднокровные, подобно рыбам. Вот и…

Послышался шум. Двое ящериц, поменьше тех, что догоняли, внесли Псойку в комнату и положили на ковре. Нелли метнулась к мальчику, вид которого казался очень бледен, и опустилась перед ним на колени.

– Обрати вниманье на характер ран, – произнес за ее спиною Венедиктов. – Жилы словно вытянуты наружу, там, где надрезы. И надрезы на диво аккуратны, не поверишь, что сделаны зубами.

Нелли не слушала его. Пожалуй, горбунок был не просто бледен, а бледен невиданной бледностью, он походил на гипсовую статую карлы, наряженную в настоящий кафтанец.

– В нем едва ли осталась чашка крови. И вить всего за несколько мгновений.

Мальчик открыл глаза.

– Псоечка, бедненький, тебе больно? – прошептала Нелли.

– Был Псойка, прыгал, как сойка, – прошелестел серыми губами горбунок. – Лучше бы лыки драл в Старой Тяге. Зря меня тот сманил. Барин-то, вишь, злой оказался.

Голова упала на ковер. Горбунок был мертв.

– Проклятый живодер!! Бенг! Ты вить его убил! – закричала Нелли, наступая на Венедиктова. – Убил!

– Полно, я все время был с тобою. Убили его асакки, а я лишь беспокоился о тебе, чтоб ты поняла – бегать отсюда не стоит того.

– Видит б-Бог я т-тебе за эт-то отплачу! – У Нелли зуб не попадал на зуб. – Т-ты еще п-пожалеешь, что уб-бил мальчика!

– Да где ж у тебя логика? – Брови Венедиктова поднялись в неподдельном недоумении. – За родного брата ты мстить мне вроде не собиралась, а за какого-то мальчишку-карлу вдруг надумала? Он, как-никак, мой был, так ить это моя забота нового заводить. Я ради тебя сам себя обделил, больно уж хорош был потешник. Хотя, надо сказать, достался-то мне даром. Я в одно сельцо посылал кой-чего про священника твоего вызнать, а тут он подвернись моему человеку. Не станем зря браниться. День у тебя вышел тяжелый, отдыхай себе.

Тельце Псойки, оказывается, уже вынесли. Венедиктов, насвистывая из Перголезе, удалился в оставшиеся растворенными двери.

Глава XLII

Единственное, что не по нраву пришлось Кате в одиноком странствовании, так это дорожная грязь. Ах, как лихо летела бы она из-под копыт ненаглядного Роха! Немного утешало, что кони, скакавшие мимо на подступах к Бронницам, Роху не годятся и в подметки. А все ж обидно было ловить чужие брызги.

Густо заросшая лесом, без листвы и не разберешь издали каким, могучая крутая гора привлекла внимание девочки. Маленькая церковка на самой вершине, с полускрытым в сизой туче крестом, должно быть, летом вовсе не видна, подумалось ей.

– Гляди, девка, гляди, гора-то особая!

Катя обернулась. Орудуя дорожным посохом, словно лодочным шестом, по раскисшей дороге плелась старуха с нищенской сумою на боку. Скуластое узкоглазое лицо ее, иссеченное морщинами, кое-как проглядывало из разлохмаченных волос, пополам соломенных с сединою. Волосы еле покрывала козья косынка, увязанная на затылке узлом.

– Чем же такая особая, бабушка? – с любопытством спросила Катя.

– Поделишься чем покушать, расскажу.

Особо делиться Кате было нечем: в спешке ее кошелек остался с мужским платьем, покоящимся ныне в арчимаках Роха. Однако голодать тоже покуда не довелось, Катя не без тщеславного удовольствия обнаружила, что, стоит ей пройти по базару, в складках юбки и рукавах невесть откуда появляются яблоки и пряники. Словно сами прыгают, ей-богу!

Пошарив, Катя нашла два яблока, румяное и желтое, и кусок картофельной шаньги. Яблоки, должно быть, были старухе не по зубам, поэтому она развернула из тряпицы пирог.

– Добрая девка, дай тебе Бог. – Есть шаньгу старуха не стала, припрятав, верно, до теплой избы. – Думаешь, какое это селение?

– Вестимо, село Бронницы.

– Как бы не так! Теперь-то понятно, Бронницы, да село, а раньше был город да Хольмоград.

– Когда раньше-то, бабушка?

– Когда русских тут, почитай, не было, да из земляных яблок пирогов не пекли. Жила тут чудь белоглазая, убогая, черноногая, с волосами как лён.

Катя невольно подумала, что старуха сама имела в пращурах эту самую чудь, не зря в голосе ее звучала некоторая похвальба.

– Так что же, бабушка, расскажи!

– Стоял город Хольмоград вокруг той горы, а на самой на горе было капище, там, где церковь теперь стоит. А в капище жил деревянной бог, что имя нонче неведомо. Многие народы с холодных морей-окиянов приходили того бога чтить. Зайдет путник за частокол деревянный, лошадьими черепами украшенной, дары мехами да костью волхвам отдаст, потрапезничает с ними, выпьет узвару из особой братины. А там ложится спать в особом месте. И сойдет к нему во сне бог деревянной, и положит на лоб руки-ветви. И увидит человек все свои грядущие дни и самую смерть свою. Широкую дорогу путники к капищу проторили на верх горы. И посейчас место старого Хольмограда особое.

– Чем же? – Живо нарисованная старухою картина захватила воображение Кати. Ну как и сейчас можно чего во сне увидеть, хоть бы и в церковной ограде?

– Древние боги хошь и умерли, а место самых разных людей, самых чудных к себе тянет. И не знают, чего идут, а идут. Место сильное, вот какое оно. Ты небось не знала про Хольмоград, а сюда попала.

– Да нет, бабушка, я случаем тут, – вздохнула Катя. – Мне в Тверь надобно, а другой дороги из Петербурха небось нету.

– Пустое это. Мало ли, куда-зачем тебе надо. Вот завяжется здесь узелок, так попомнишь мои слова, – старуха, глянув на Катю сердито, прибавила шагу, заприметив ямную избу.

Кате в яме делать было нечего. В самих Бронницах, собственно, тоже, однако любопытство понуждало ее хотя бы подняться на примечательную гору. Это вить час другой, не боле, успокаивала она совесть, встревоженную видением Нелли, одной одинешенькой, дожидающейся подруги в тверской гостинице. Ноги сами вели ее вверх.

Теперь вблизи видно было, что склон зарос по большей части дубами, волглая листва которых стелилась под ногами мягким ковром. Также много было орешника, и Катя даже нарвала уцелевших орехов.

Из овражка, перебившего гору справа от дороги, потянуло дымком. И, кажется, стряпней. Катя приостановилась в колебании. Конечно, она так и сверкает Неллиными драгоценностями, но до сих пор они не привлекли еще ничьей корысти, кроме разве девичьей малышни на околицах, с восторгом провожавших взглядами цыганку. Пичужки посмелей даже увязывались порой следом и клянчили «примерить колечко». Иногда Катя давала мерить украшения, только стеклянные. Нет, опасаться нечего. А если разбойники? Все одно, крестьянскую девку могут и обидеть, а цыганку побоятся, стоит только пригрозить худым заклятьем. А вдруг все ж таки покормят? Горячего куда как хочется, яблоки с орехами с похлебкою не поспорят.

А, была не была! Катя решительно раздвинула руками кусты. Внизу, у костерка, сидели двое мужчин, чьи кони, не расседланные, стояли поблизости. Котелок заманчиво булькал над огнем и привлек внимание Кати куда больше, чем черноволосый бородатый человек в ярко-красной шелковой рубахе, что горела в тусклом дне ярче костра. Второй, смуглый, был молодым безусым парнем.

Бородач поднял голову на треск веток. Ах, каким знакомым оказалось тяжелое это лицо, эти слишком уж широкие плечи! Эх, неладно вышло! Ну да ничего, в девичьем наряде не признает теперь, так и объяснять не понадобится.

– Покормите сироту, добрые люди? – весело улыбнулась Катя.

– Вот уж сиротою ты себя звать не смей, скажи лучше, в порядке ли конь? – отчего-то сердито ответил барон.

– Как ты меня признал-то? – Катя села к костру.

– Я тебя в любой одеже признаю, глупая ты, неразумная, – усмехнулся цыганский

Глава. – Или думаешь, зря за тобою по городу-Петербурху цыгане ходили? Бери ложку-то! А ты, Вито, сала нарежь.

– Конь с барином моим…

– С барышней.

Молодой цыган, как-то странно поглядывая на Катю, протянул ей дымящуюся миску жидкой ячневой каши.

– Неужто ты нас сразу раскусил? Отчего ж тогда не сказал? – Катя плотнее сжала в ладонях горячую миску: пальцы все ж замерзли.

– Вы тогда за делом шли, чего зря сбивать. Понятно, думали, глупые, что всех умней нарядились. Глупость с удачей – родные сестры порой. Вот все вам по глупости и удалось – вишь, какие яхонты на тебе.

Катя вскочила и отпрыгнула на шаг, чудом не облившись с головы до ног кашей, что потекла из разбитой миски на уголья. Только этого не хватало – их двое, а она одна! Рука ее путалась в широкой юбке, пробираясь к кинжалу. И сам вить сказал, цыгане за ней ходили по столице! Ох, неладно!

– Ишь надумала, родному отцу ножом грозить! – барон Георгэ кинул из-под бровей суровый, но все ж веселый взгляд.

– Что ты сказал? – Катя онемела.

– Ладно, прости. Не так начать надобно было, издалека. Сердце по тебе стосковалось, да и озлила ты меня ненароком, сказав, что, мол, сирота…

– Так я ж… я вправду так думала. Откуда мне знать, – Катя не верила, не могла поверить, что перед нею – ее отец. Хотя – отчего? Разве не считала она себя с первых годов цыганкою, разве не дразнила ее так сабуровская дворня? Ей радоваться надобно! Но так трудно обрадоваться, когда близок оказывается чужой, вовсе чужой человек! Легче было б сейчас поднять сто пудов, чем обнять его!

– Меньше я виноват, чем ты думаешь, – цыган тяжко вздохнул, словно ухнули кузнечные мехи.

– Я, дядюшка Георгэ, пойду, пожалуй, прутьев на удилища нарежу, – впервые подал голос молодой спутник барона.

Цыган кивнул. Вытащив из-за голенища нож, парень пару раз подбросил его в воздухе, поймал на лету и легкою поступью углубился в чащу.

– Садись, Кандилехо, в ногах правды нету, – барон подкинул хворосту в огонь.

– Это так по-цыгански Катерина будет? – спросила Катя, наблюдая за собеседником своим сквозь прозрачные огненные языки.

– Так зовут тебя. У нас, цыган, два имени от рожденья. Одно обычное, для горгио, что суть не наши. Цыганское имя горгио нам открывать нельзя. Другое имя – для тех, кто из наших шатров. Кандилехо же означает пламя, огонь либо светильник. Ты, что ли, хлеб с салом ешь, коли плошку разбила. Разговор-то долгий.

– Расскажи мне… – попросила Катя, хотя цыган и без того собирался рассказывать. – Разве я подкидыш?

– Нет. Или сердце не указывает тебе, кто была твоя мать?

– Что может указывать сердце, когда я ничего не могла запомнить? – возразила Катя. – У господ хоть персоны писаные есть, они умерших в лицо знают. Коли б у меня был хоть маленькой портретик в коробочке, что зовется миниатюрою…

– Тринадцать годов назад наш табор стоял близ села Сабурова, – начал цыган, шевеля палкою тлеющие угли. – Был я тогда молод и однажды встретил на берегу пруда, где поил коня, дивной красоты девицу, что пришла полоскать белье. Тяжелую корзину несла она на голове, а сия привычка придает девушкам воистину царственную осанку. Верно, в дальних предках ее были аланы, поскольку у русских эта манера редка. Родственной показалась мне ее смуглая кожа и темнота волос. О, эти волосы огорчили мое сердце! Не вдруг понял я, что заплетены они в две косы, значит, не девица была передо мною, но мужняя жена. Трудно мне рассказывать о том, Кандилехо. По годам твоим еще не должно понимать, какою жалкой сухой соломой оказываются порой обычаи и запреты, когда вспыхивает пламень страсти! Но чем мне оправдаться, когда тебе не должно еще этого понимать?

– Не оправдывайся ничем, просто расскажи.

– Это была Матрена, это была твоя родная мать. Не так давно была она выдана замуж и почитала себя щасливой. В этом заблуждении она провела бы всю жизнь, и я не ведаю, хорошо то или плохо, но тебя б не появилось на свете. В то время еще не был я бароном. Мы вольные люди, но беспрекословно подчиняемся своим старшим. Табор должен был уходить на полгода, и я не вправе был остаться. Матрена хотела соединить всю судьбу свою с моей, презрев родные обычаи. Но к тому времени еще не нашла она в себе решимости. Когда б я знал, чем все завершится, я увез бы ее силой! Но мы положили, что я ворочусь за нею через несколько месяцев. Что застал я по возвращении! Одна старуха, как узнал я после, что прочила собственную дочь за того, кто стал мужем Матрены, затаила на нее злобу. Она и нашептала ему, что жену его нередко видели в березовой роще гуляющей с цыганом!

– Ты убил эту старуху? – гневно воскликнула Катя.

– Нет, – цыган печально улыбнулся. – Мужчина не может убить старуху. Молодую женщину – может, старую – нет. Но слушай дальше. Гордая Матрена ничего не стала отрицать, хотя спасла бы ложью свою жизнь. Узнавши, что ты – дочь цыгана, муж зарубил ее топором. Верно, хотел он убить и тебя, но рука его не поднялась на младенца. Вместо того он лишил себя жизни сам.

– А отчего ж ты не украл меня?

– Табор наш стоял под деревнею под названьем Грачевка, – издалека ответил цыган. – Больше, чем стоило того, я задержался в тех краях. Вот меня и повязали солдаты – из-за одного цыганского дела. Лет шесть просидел я в остроге прежде, чем смог сбежать. Освободившись, я прежде всего послал к тебе одну нашу старую ворожею, чтобы та все выведала. Ворожея сказала, что ты здорова и живешь в господском дому, потому я занялся всем неотложным. Одно сомнение точило меня к тому ж – первые годы жизни ты провела не в таборе. Ты непривычна к кочевой жизни. Добро ли будет увести тебя, гадал я. Семилетнее дитя не смыслит своего блага. Добро б мне удалось сделать тебя цыганкою с рождения. Но я страшился сделать тебя нещасной, Кандилехо! И я положил разумным ждать еще, чтобы ты успела увидеть свою душу и решить настоящим выбором. За тобою мы и шли, когда я подарил тебе коня.

– Я не люблю тебя, я слишком долго тебя не знала, – опустив голову, проговорила Катя. – Я, верно, недобрая, мне дороги только две мои подруги, а до остальных дела нет.

– Пусть сердце молчит, отвечай разумом. Сразу понял я, что ради подруги ты пустилась в путь. Но скучала ли ты по родной деревне и дому за эти месяцы?

– Скучала ли я по дому? – с недоумением повторила Катя. – Не знаю, право, я об том не думала.

– Тебе нравится видеть каждый день новые лица?

– Да! Еще как нравится!

– Так ты уродилася цыганкой. Ворожея говорила мне, ты легка на гаданья по картам и руке. Но вот чего тебе надлежит узнать прежде, чем делать выбор, Кандилехо. Мы, цыганы, особый народ, наши дети не родятся под солнцем, но только под луной. Никогда не найдем мы покоя, нам суждено скитаться до скончания дней. Слушай! – Языки огня, разделявшего Катю и барона, взметнулись вверх, и суровое лицо окрасилось багровыми отблесками, а тени на нем стали чернее. – Было великое царство, колдуны которого знали наперед все, что случится с людским родом. Но царства рождаются и умирают, как люди. И то, подобное столетнему старцу среди людей, наконец ощутило холод смерти. Но взять с собою в могилу знанья они не хотели. И те великие волшебники стали искать, как бы пустить свои знанья гулять по свету после смерти. Мы же были юным народом-ребенком. И волшебники царства, что звалось Египет, стерли из нашей памяти воспоминания родных мест. С тех пор утраченную родину мы зовем Малым Египтом. Они не могли в полной мере поделиться с нами своим умом, ибо мы были дети. И, как детям, они дали нам в руки игрушки. Игрушку дитя не выбросит! Главной из этих игрушек были рисунки, именуемые картами. Они способны открывать будущее, но как бы через игру. Когда карты вырвались из наших рук, люди узнали их страшную силу – они стали играть в них не так! И карты сводят их с ума, но нашей вины в том нету. Увы, мы так и остались детьми, и сами не ведаем, зачем несем в мир свои странные дарования! Мы лживы, как дети, и, как дети, жестоки. Как дети не постигаем мы, зачем дан запрет на чужое добро, коли оно нам приглянулось. Но все же мы должны быть чем есть, ибо в том заложен неведомый смысл.

– Отчего я боюсь мертвых? – решительно взглянув в полные багровых отблесков глаза цыгана, спросила вдруг Катя. – Вить я не труслива!

– У нас не такие отношенья с мертвыми, как у других народов. После ты поймешь это. Но запрету, что наложил Египет, ты покоряешься сама. Он сильнее тебя. Твоя сила должна быть больше, чем у других девушек, – ты рождена из лучшего цыганского колена, что зовется лавари. Лавари – князья над всеми цыганами.

– Так что же, я вроде как из бар? – Катя, не выдержав, хихикнула.

– Ты – царевна, – цыган протянул руку через огонь, и тот словно бы не ожег его. Ладонь коснулась Катиной головы. – Другие цыганы будут покоряться тебе по праву крови.

– Ты слишком много сказал мне… отец. – Катя надолго замолчала, любуясь, как костер пляшет в каждом принадлежащем Нелли камешке. – Но я ничего не могу покуда решить, что с нею все будет в порядке. Я, быть может, должна еще помочь ей, хотя покуда не знаю, правда ли это. Мне теперь надобно в Тверь.

– Ты скоро будешь в Твери, Кандилехо. – Цыганский барон поднялся на ноги. – Моего коня зовут Фараун, в честь нашего давнего бога. Он еще сильней твоего Роха. Мы живо домчим тебя до Твери.

Глава XLIII

Никогда еще до той ночи, когда обнаружилось исчезновение Нелли, не доводилось Параше видеть, чтобы господа были на волосок не от тыканья шпагами, а от самой настоящей рукопашной потасовки, не хуже, чем подвыпившие в праздник мужики.

– Я с ног на голову переверну этот город!! – орал Роскоф. – Я перетряхну тут каждый окаянный дом!

Отец Модест налил в стакан воды из стоявшего на столе стеклянного графина и со всей силы плеснул Роскофу в лицо.

Француз, стиснув кулаки, вскочил и кинулся было к отцу Модесту. Параша зажмурилась, но зря. Когда она открыла глаза, Роскоф был уже в нескольких шагах от отца Модеста и стоял спиною у окна. Сжатым кулаком он ударил по каменному подоконнику, ударил один раз, другой, третий и продолжал бить рукой по камню со странною равномерностью.

– Я ничего не скажу, покуда Вы не возьмете себя в руки, Филипп, – бесцветным голосом проговорил священник.

Роскоф обернулся: застывшее лицо его было бледно.

– Я готов слушать, – произнес он.

– Будем мужчинами и скажем себе, что виноват не город, а мы сами, – заговорил отец Модест мягче. – Прежде всего, конечно, я, поскольку лучше понимаю, с кем мы имеем дело. Новгород усыпил мою осторожность, в этом городе я всегда чувствую особенную безопасность. Здесь не ждал я удара, а должен был ждать его везде. Когда бы имело смысл искать Нелли в городе, я поднял бы половину его на ноги. Но ее наверное нету здесь уже. Нам надлежит торопиться в Тверь, Филипп. Могу успокоить Вас одним: покуда драгоценности не у Венедиктова, Нелли ничего не грозит. Он волосу не даст упасть с ее головы, поверьте. Около драгоценностей же мы его и подловим.

– Черт побери!!

Параша, невзирая на свою тревогу, чуть не засмеялась: уж вовсе чужеземец лишился ума, что чертыхается при попе.

– Черт побери, Ваше Преподобие, какие еще драгоценности?!

– Те, что украла Нелли, – отец Модест был невозмутим. – Украла у Венедиктова.

– Нелли украла драгоценности?! Зачем?! Кто такой, черт побери, Венедиктов?

– Да, угораздило Вас, мой друг, – отец Модест улыбнулся почти весело. – Вы рассказали мне всю историю своей жизни и семьи, я же решительно ничего не успел Вам поведать. И начать придется не с Нелли, а лет за триста до ее рождения. Я уж распорядился седлать, покуда Вы крушили все вокруг. Вещи наши уложены. Я расскажу обо всем по дороге.

– Батюшка, а можно я сяду на барышниного коня либо на Катькиного? – встряла Параша.

– Понятно, ты тоже хочешь слушать. Но как бы тебе не расшибиться, а вить времени у нас сейчас нет. С другой стороны, мне же вдругорядь не рассказывать. Ладно, Прасковия, я тебя возьму на свою лошадь.

Прощанье с гостеприимными хозяевами было недолгим. Отбиваясь от Ненилкиного узелка с пряниками, Параша краем глаза заметила молодого монаха, что вышел на крыльцо следом за домочадцами Микитина. Верно, из тех иноков, что жительствуют иногда у купца по обету, подумалось ей. Однако отчего инок так пристально глядел на отца Модеста? Впрочем, пустое!

Сидеть на лошади впереди отца Модеста было куда приятней, чем трястись в карете, но притом так же покойно. Ах, какое удовольствие было бы наблюдать за мельканьем полосатых столбов, когда б Нелли была не у Венедиктова!

А как хорошо между тем было вокруг! За ночь выпал первый снег и продолжал падать, крупный и легкий, словно лебяжий пух. Окоем скрылся в кружевном тумане. Крытые соломою избы сделалися нарядны, как в сказке, под белыми шапками. Не хотелось верить, что еще к полудню все это стает, утонет в грязи. Ах, где ж ты, касатка, как же ты позволила себя завлечь в ловушку? Или силою на тебя налетели?

– Не на дороге проезжей хотел я с Вами о том говорить, Филипп, – отец Модест пустил лошадь крупной рысью. – Но все резвее звучит музыка нашего танца. Чем скорей Вы узнаете все, что можно, тем лучше для нас всех.

– Я готов слушать Вас всю дорогу, святой отец, и прошу простить мою несдержанность. Но по-прежнему сейчас все мои помыслы занимает то, что девочка попала в руки дурного человека, коего Вы зовете Венедиктовым. Но Вам, я чаю, видней.

– Мне видней, Филипп. И сколь бы сие не показалось Вам сейчас нелепо, я призываю Вас оборотиться мыслию ко временам гишторическим. Столетье, которое я называю Проклятыми Летами, было шестнадцатым, хотя исчислялось тогда по-иному. Многие назвали бы его так вослед за мною, вспомянув фигуру Иоанна Васильевича, называемого Четвертым.

– Я знаю, этот царь звался еще Грозным, – откликнулся Роскоф.

Отец Модест поморщился.

– Грозный, или Четвертый, но… впрочем, не стану забегать вперед. Однако немногие люди прокляли бы за мною едва не весь тот век, начав не с Иоанна, а с никаким особым злодейством не прославившегося царя Василия, отца его. Неприметное правленье неприметного государя!

Вошед в лета, когда мужчины подвержены самым сильным соблазнам плоти, царь Василий встретился в недобрый час с красавицей, приехавшей из Польши, по имени Елена Глинская. Ах, Филипп, чужеземцу не представить даже, в какую азиатчину ввергло русских проклятое татарское иго! Русские жены и девицы, что щеголяли просвещенностью и нарядами во времена великого Ярослава, в столетии шестнадцатом пребывали на положении едва ли не рабынь, теремных затворниц. Воистину тот терем был тюрьма! Чем знатней была женщина, тем безрадостнее текли ее дни. Горницы с приживалками и шутами, сад за высоким забором, церковь, дети да спальня супружеская – вот был весь ее мирострой! Дочерей царских не выдавали замуж вовсе, но и неохотно отпускали в монастыри – краса их угасала в четырех стенах, разум их тонул в сытой лености! При всей же жестокости народа польского, отнюдь не свойственной россиянину, поляки придерживались внешне обычаев просвещенных. И Елена, дочь Глинского, невзирая на девическое состояние, каталася по Москве верхами на резвых лошадях, дивила нарисованным румянцем и непривычным европейским платьем, представляющим красу женскую большей, чем есть она в действительности. С мужчинами умела она говорить смело, являя все приемы кокетства. И царь Василий воспылал сладострастием настолько, что решился отставить жену свою, царицу Соломонию Сабурову. Постыдное поругание боярского рода! Предлогом надуманным для постыдного дела явилось объявленное без сраму неплодие царицы. Между тем была она молода и не столь давно за царем. Известно, что царица Соломония сопротивлялась сему намеренью много яростнее, нежели было в обычае у тогдашних покорных женщин. Лишь силою скрутив, ее постригли в монахини, она же рвалась от ножниц и клобука. Освободившись, царь Василий от законной жены женился на Глинской.

– Что такое ксения? – спросила Параша.

– Имя женское, – удивился отец Модест.

– Но вить ее звали Елена, – возразила Параша. – Отчего царица Соломония называла Глинскую ксенией-ведьмой?

– Верно, просто употребила слово греческое, – отец Модест глянул на Парашу внимательно. – Ксения означает чужеземка. Чужеземцев тогда боялись как колдунов, иной раз, впрочем, не без оснований. Тебе Нелли рассказывала об этом? И даже называла имя Соломонии?

– Понятное дело, она много раз видала ее, Соломонию-то.

В лице Роскофа боролись внимание и сомнение.

– Но вить церковный брак нерушим, – заметил он. – Даже если не благословлен детьми, святая Церковь не разрешает развода.

– Церковный брак нерушим, но был порушен, – отвечал отец Модест. – Такова гиштория, известная всем. Однако дальше она уводит в темную область преданий. Вскоре пошли слухи, что Сабурова, заточенная в монастырь, была в тягости. Говорили, что там, в монастыре, разрешилась она младенцем мужеска полу, которого нарекла Георгием. В это же время понесла и Глинская, коей предстояло разрешиться от бремени Иоанном. Молва разносила также, что младенец Георгий умер в стенах монастыря, едва Глинская родила младенца Иоанна. Говорили, что Георгий умер не сам, но был убит польскими родичами Глинской.

– Правда ли сие? – Повествование постепенно увлекало Роскофа, быть может, противу его воли, не желающей отрывать мысли от Нелли.

– Нет, Филипп, сие неправда, – ответил отец Модест. – Поляки не убивали законного царевича. Они охотно содеяли бы такое, но опередившая злодеяние весть о смерти была ложной. Царевич был спасен роднею царицы и укрыт в безопасном месте. Таким образом помазанный на царство в малолетстве Иоанн не был законным царем, но узурпатором. Сие было двойным надругательством над миропомазанием, ибо помазан был по сути внебрачный сын и минуя старшего сына. Причина всех бедствий правления Грозного кроется в сей узурпации. Здесь пресеклось по-настоящему преемство Рюриковичей, и проклятие простиралось над Русской землею вплоть до законного избрания Михаила Романова.

– Едва ли такое можно поставить в вину царю, у которого и сверх того довольно вин, – живо возразил Роскоф. – Он вить не знал, что является узурпатором.

– Превосходно знал, Филипп. Земля полнится слухом. Царевич Георгий был с первых сознательных годов кошмаром его ночей. Но Иоанн был странно сметлив умом. Если власть дана мне в обход избранного Богом, размышлял он, значит, моя власть не от Него. И коли я жажду власти, то должен укрепить ее, падши и поклонившись тому, кто мне ее дал. И помазанный на трон Третьего Рима пал и поклонился Сатане. Сие был сознательный акт, Филипп! Подумайте, немало жестоких царей знала святая Русь, но ни один из них не обагрял кровью собственных рук, ни один не терзал тела жертв своих! Ни один не подгребал угольев под человека, удерживаемого над огнем. Ни один не вонзал нож в сердце человеку посередь пира, за столом. Ни один не убивал шутки ради. Иоанн был первым, кто творил сие. До него цари не были также убийцами собственных сыновей.

– Сие омерзительно человечеству, но лишь косвенное доказательство по логике.

– Вы хотите прямых? Извольте! На чем летают ведьмы на шабаш?

– На метле.

– Метлы были на седлах ордена опричников, они же – кромешники. Метлы и отрезанные головы собак. Сие откровенный и неприкрытый сатанизм, Филипп. Никто не знает, зачем создал Иоанн этот орден. Меж тем все просто, хотя истинную цель ордена знал один лишь Иоанн. Мнительный до болезни, он скрывал правду даже от приближенных своих палачей. Правда же такова – Грозный создал опричнину для того, чтобы найти и убить брата. Единственно след Георгия вынюхивали безродные его собаки. Этот неудавшийся Каин боялся, каким страхом он боялся, Филипп! Он истреблял чистокровные роды под корень, ибо от них страшился помощи истинному царю! Помимо этого, конечно, была и ненависть к чистой крови, ко всему, что освящено обычаем и Церковью.

– Мне доводилось слышать, что Иоанн часто пытался замаливать свои злодеяния и принуждал к молитве своих сподвижников.

– Дьявол великий путаник, вот и все. Молитвенные его демонстрации были лишь глумлением над верой.

– Но постойте, святой отец! Вы сами сказали сей час, что Грозный никому не признавался, что ищет брата. Откуда ж это известно Вам?

– Оттуда, что многие из старых родов вправду прятали законного царя. Давали ему приют и новгородцы, враги Иоанна. Это достоверно известно.

– Но как сие может быть известным, если никто не знает, куда делся царевич Георгий! Да и где верное доказательство, что он был?

– Вот уж это доказать проще простого, Филипп! – Отец Модест приблизился к Роскофу, насколько позволяли стремена, стянул перчатку и коснулся его руки. – Живой человек перед Вами или бесплотный призрак, игра воображения?

– Живой человек, но что из того?

– Все из того, – отец Модест криво усмехнулся. – Сего живого человека не было бы на свете, когда бы не существовал царевич Георгий. Он, знаете ли, мой прапрадедушка.

Глава XLIV

– Ну вот и добрались мы наконец до маленькой Нелли Сабуровой, – по своему обыкновению отец Модест словно не заметил, каковые выражения проступили в лицах Роскофа и Параши. – Мы вить родня, хотя она того не подозревает. По бумагам я значуся ноне как Преображенский, но это имя фальшивое. В отличье от Нелли я Рюрикович, но нас единит по крови Соломония Сабурова. Для Нелли Сабуровы – агнаты, а для меня – предки по линии женской.

– Никогда не слыхал я ничего невероятнее, – обрел наконец дар речи Роскоф. – Посередь тракта из Санкт-Петербурга в Москву знакомой недавно человек уверяет меня, что доводится прямым наследником престола!

– О, нет! – энергически возразил отец Модест. – Сего я не утверждал! Я не старший в семье.

– Но что же это за семейство, откуда взялось оно, где теперь?

– Воротимся снова в давни дни. Поначалу Сабуровы и другие древние роды прятали отрока в земле Новгородской, тогда еще свободной. Мысль, лелеемая ими, была справедливой по Божескому и человеческому закону. Достойные люди мечтали о возвращении на престол законного царя. Но когда Георгий возрос, обстоятельства к тому еще не были благоприятны и решено было ждать. Увы, решенье сие не было верным! Очень рано Иоанн явил свою суть изверга, почав уничтожать даже тех, кто держал его руку. Печальна судьба Сильвестра Медведева и Адашева! Очень скоро началося повальное убиение боярства, и головы сложили в числе прочих те, кто следовал за царевичем Георгием. Однако ни один из них не выдал его под пытками. Теперь свершение переворота сделалося трудным, ибо слишком многие сторонники погибли. Георгий взял меж тем в жены Софию, дочь боярина Колычева, якобы ушедшую в монастырь. От брака сего пошли пятеро сыновей: Владимир, Петр, Константин, Алексей и Андрей. Я родом из второй ветви, что идет от Петра. Меж тем укрепилась окаянная опричнина. Грозный ополчился на Новгород, и оставаться в нем сделалося небезопасно для законного царя. И решено было затаиться в ином месте, много более укромном.

– Где же, батюшка? – не удержавшись, прервала священника Параша.

– Тайное это место тайно и поныне, – продолжал отец Модест. – Сперва те, кто ушел в него, не помышляли о большем, нежели укрепиться и сохранить себя. С миром внешним связь не то чтобы прервалась, но остались лишь самые прочные связующие нити. Через них доходили в убежище вести, одна страшнее другой. Недолго процарствовал хилый Федор, второй сын Иоанна. Был оный Федор, кстати сказать, карлою с квадратными плечами, крошечною головою и огромным носом. Страдавший падучею меньший сын Иоанна Димитрий, который бы даже при законности отца своего не имел бы права легитимного, ибо русские государи не мусульманы-многоженцы, убит был в Угличе. Много подозрений пало на Бориса Годунова, восшедшего на престол после Федора. Однако ж осталось неведомо, виновен ли Борис, который имел ум государственной и совесть, какую только можно сохранить на совете нечестивых. Хитрыми уловками Борис уклонился, впрочем, от части в сатанинском ордене опричников. Но, опасаясь Малюты Скуратова, одного из самых рьяных сатанистов в окружении Грозного, взял в жены его дочь. О, слепец, как дерзнул он надеяться основать династию царскую, имея детей от нечистого отродья?! Страшный глад пришел на Русь. Все имущество свое роздал Борис, дабы напитать голодных, но народ проклинал его. И вот началися нашествия ложных Димитриев, но настоящих поляков привели они к стенам Кремля! Сколько горя увидела святая Русь от поляков! Должно ли им теперь жаловаться на воздаяние гишторическое!

– А мне доводилося слышать жалобы поляков, что русские поработили их, – заметил Роскоф.

– Пусть попомнят, как стреляли в храмах Кремлевских по образам Божьей Матери! – Отец Модест стиснул зубы. – Но не разбежимся мыслию по древу. Лихолетье было не менее страшным, чем начало завоеванья татарского, и, казалось, Русь боле не воспрянет. Я говорю сейчас об известных всем событиях. Но были и важнейшие события, никому не известные. В тот год предок мой Георгий имел уже, не считая дочерей, коих, увы, тогда и вправду не считали, пять сыновей и двенадцать внуков. Порсуна донесла обличье старца еще полного силы, с высоким челом и ясными глазами. И то сказать, до последнего дня своей жизни хаживал он на охоту. Много смотрел я на царевича в ребячестве, и мне казалось, он мыслию своею дает мне благие советы в первых трудностях жизни. Мечтанье ребяческое! Так вот, с доверенными приближенными Георгий имел в своем убежище боле сотни человек. И всех этих верных однажды призвал он к себе. Год сей называется у нас до сих пор временем Большого Совета. Многие плакали, внимая на том совете речи старца. Власти утерянной не вернуть без потрясений Отечества, говорил он. Законный станет беззаконным, омывшись кровью народною. Всякая смута губительна, и нету оправдания тому, кто ее поднимает. Дети мои, согласны ль Вы целовать крест, что не потщитесь добывать себе трона? И сыновья с внуками целовали крест. Но для чего же Господь сохранил тогда наш род? Так спросил один из них. Иную цель мы можем себе назначить, отвечал Георгий. Мы укрылись здесь от ордена сатанистов, слуг диавола. Отчизна не ведает нас, но мы знаем ее беды. Словно в шапке-невидимке, можем пройти мы по отчизне через столетия. Оснуем же орден иной, Бога ради. Будем мы жнецами вестей со всех пределов Русской земли и соберем их в житницы знания. Незримой рукою станем выпалывать сорняки Зла и лелеять всходы Добра. Так утвердим мы царскую свою суть. Дети мои, станете ль вы целовать крест, что посвятите себя сей цели? И все целовали крест при великом ликовании духа.

В те годы Воинство было еще слабо и малочисленно, в сравненьи с тем, что теперь. Однако ж благая его деятельность тайно повлияла на избрание в законные цари смиренного отрока Михаила Романова и укрепила его власть.

– Вы священник, святой отец… Теперь я понимаю, что сие не случай.

– Духовенство составляет до двух третей Воинства, Филипп. Потомкам царей этой земли должно вести ее Божьими стезями. Но вот я дошел наконец до объясненья того, как и зачем пересекся мой путь с маленькой Нелли Сабуровой. Для предков ее исчезнувший царевич давно уж сделался легендой, которая затем и вовсе забылась. Однако же мы не оставляем вниманьем тех, с кем были связаны. Нам известны многие удивительные свойства людей. Так известно нам и то, что в роду Сабуровых через поколение или два встречаются особого рода медиумы, именуемые дактиломантами. Память драгоценных камней является для них книгой, которую они могут по своему желанию открывать. Особенно проявляется этого рода магия по отношению к родовым драгоценным камням, ибо кровь и камни взаимодействуют. Кровь усиливает камни.

– Нелли – медиум магический?

– Да, она медиум, Филипп.

– Да хоть бы внучка Андорской волшебницы!

– Не знаю, как насчет Андорской волшебницы, но без бабки тут не обошлось. Предыдущим медиумом была Неллина бабка Агриппина, что умерла менее года назад. Никогда не знаешь заране, какое знанье понадобится. Я прибыл в Сабурово следом за родовыми драгоценностями, что унаследовали его владельцы. Задача моя, казалось, не должна была занять много времени и сил. Я думал лишь выявить нового дактиломанта, а после прослужил бы в селе лишь столько, чтобы соблюсти приличие. Подозрение мое почти сразу пало на маленькую Нелли: ни брат, ни родители не представлялись сколь-нибудь подходящими на сию роль. Да и могло ли обмануть то выражение щасливой мечтательности, что появилось в ее глазах довольно скоро. Камни притянули девочку как магнит, и она, несомненно, училась говорить с ними. Но тут случилося нещастие, поначалу и мне представившееся случаем. Брат девочки проигрался в карты и покончил с собою. Однако сколь же велико было мое удивление, когда я прознал, что кредитор охотится именно за фамильным ларцом. Узнавши, что имя кредитора Венедиктов, я сразу понял, что с целью получения ларца и был подстроен сам проигрыш.

– Кто такой Венедиктов, Ваше Преподобие? Зачем ему сей ларец? Казалось, все внимание отца Модеста приковалось вдруг к крестам

дальней церковки, показавшимся за сосновым бором.

– Видите ли, Филипп, – наконец ответил он, продолжая вглядываться в даль. – Венедиктов – нечистая сила.

– Вы смеетеся надо мною, отец?! – Роскоф приподнялся в стременах. – Время ли теперь для шуток?

– Родитель Ваш не подумал бы, что я смеюсь, – ответил отец Модест. – Не зря изучал он древние времена. Суемудрие нынешних дней таково, что люди не понимают реального существования столь обычных явлений, как привидения, бесы, и, наконец, сам Диавол. Вы росли в доме, где обитал дух Разума, но вокруг Ваше младенчество смущала суемудрая столица парисиев. Мне повезло больше Вашего, я возрастал иначе.

– Но как я могу поверить Вам, когда вся моя жизнь противуречит этому?

– Но как Вы можете не поверить мне, когда все события последних дней не вмещаются в Прокрустово ложе Ваших прежних представлений о жизни?

– Да… пожалуй. Но все ж как-то оно слишком звучит, нечистая сила.

– Если угодно иначе, Венедиктов – демон, которому, к примеру, поклонялся Малюта Скуратов, приближенный сатанист Грозного. – Отец Модест, перекинув повод, поправил выбившуюся из косы белоснежную прядь. Снег серебрился на черной его треуголке.

– Пусть так, – Роскоф тряхнул головой, словно просыпающийся от обременительного сновидения. – Но зачем этому демону нужны были драгоценности Нелли?

– Вот именно, зачем? Этот вопрос и я задал себе прежде всего. Впрочем, скорей всего ему не нужен весь ларец, а нужна лишь одна вещь, только он не знает какая. Другой вопрос – что заключено в сей вещи?

– Что же это может быть?

– А как ты думаешь, Прасковия? – Рука отца Модеста, поддерживающая Парашу в седле, несколько напряглась.

– Кощеева смерть! – выпалила Параша.

– Лучше не скажешь, – отец Модест рассмеялся.

– Чья смерть? – не понял Роскоф.

– Да его же собственная! Прасковия просто вспомнила русскую сказку про злое чудовище Кощея Бессмертного. Смерть его была в игле, игла в яйце, яйцо в ларце, ларец на дубе, дуб на озере. Чтоб убить Кощея, надобно найти озеро, переплыть его, залезть на дуб, взломать сундук, разбить яйцо и только после уже сломать иглу. Думаете, так просто истребить демона? Уверяю Вас, это весьма и весьма обременительно. Мне покуда не все ясно и самому, друзья мои, однако и мне и Венедиктову, станем его покуда называть так, нужна Нелли Сабурова. С одною и тою же целью. Выявить драгоценность, которая знает о смерти Венедиктова, а равно и прочесть ее. Но Венедиктов хочет этого, чтобы уничтожить знанье, я – чтобы уничтожить его.

– Отчего ж он просто не пошвырял все камни разом хоть в тигель с кипящим металлом?

– Уничтожить, не узнав, – сие было бы неблагоразумно. Но теперь Вы должны понять, Филипп, отчего я говорил, что покуда Нелли в безопасности. Она сейчас у него, тут нету и тени сомнения, но драгоценности – скорее у нас. Есть медиум, но читать нечего. Поэтому сейчас мы спешим навстречу Катерине.

– Но откуда он знал, сей злой дух, что какой-то его секрет скрыт в злощастных этих камнях? – почти простонал Роскоф.

– Не имею представления, Филипп, решительно не умею Вам сказать. – Отец Модест послал лошадь в карьер.

Снег, как и положила Параша, успел уже стаять, и из-под копыт полетели черные брызги грязи.

Глава XLV

Даже в те ночи, когда в родительском дому лежало тело Ореста, Нелли не было так тяжко. Две странно молчаливых, Нелли не удивилась бы, если немых, черноволосых девушки подали пахнущую розовым маслом воду для умывания, распустили и переплели ей волосы, раздели и уложили в роскошную постель. Девушки, похожие словно близнецы, были уже взрослые, но ростом с самое Нелли, а руки их, бережно касавшиеся ее, были тоньше в пальцах и меньше в ладонях. Нелли казалось, что сами кончики легчайших этих перстов источали страх. Но отчего боялись они Нелли, разве она не пленница здесь? Или они просто боялись не угодить ей, рассердив Венедиктова? Нелли то и дело оборачивалась к порогу, где еще недавно лежало беззащитное тельце карлы.

Казалось, оно еще лежит там, во всяком случае, когда Нелли пробуждалась от легкого, беспокойного сна. Поначалу ей думалось, что она не уснет вовсе, и лечь Нелли согласилась лишь для того, чтобы пуще не пугать служанок. Но сон все же сморил Нелли, хоть каждый час она просыпалась и подолгу лежала, прислушиваясь к своей тревоге.

Шелковые простыни (Нелли впервые в жизни спала на шелковых простынях) неприятно тревожили тело. Казалось, были они не тканью, а огромными лепестками каких-то холодных и гладких цветов. Сходство усиливал и отвратительный Нелли запах жасмина, которым простыни были пропитаны. Подумать только, кабы не собственная ее глупая доверчивость, сейчас спала бы она в теплом купеческом доме, с Парашкой, с отцом Модестом и Роскофом за стеной, среди славных новгородцев! Ах, там не взять бы ее голыми руками!

Нелли вновь помстилось, что у порога первой комнаты, которую позволяли ей видеть поднятые парчовые занавеси, навешанные на косяке второй вместо двери, лежит карла. Масляной ночник из прозрачного алавастра не проливал довольно света, чтобы рассеять страшную эту грезу. Да и какое различье, лежит бедный трупик в одном помещении с нею или прикопан в какой-нибудь ромбической клумбе? Правда в том, что карла мертв, обескровлен и окостенел. Как он радовался своему сытому-нарядному житью!

А вить Венедиктов был искрен, когда не понимал, чего Нелли обиделась из-за нещасного горбунка. Он не притворялся и не смеялся над нею. Он просто мыслит как-то совсем-совсем иначе, чем люди. Да он и не человек.

Нелли выскользнула из холодных простыней, набросила пышный шелковый же халат и подошла к окну. Какой открытой кажется лужайка с глупыми пирамидками-шарами обстриженных деревьев! Да, отсюда не убежишь. Нелли поежилась, подумав еще и другое: лучше бы ее никто не находил, с асакками небось не управиться даже хорошим фехтовальщикам! Но что ж ей делать? Покорно сидеть здесь, покуда она для чего-то нужна Венедиктову? Все равно вить он убьет ее потом. Обидно, слишком обидно ждать, словно теленок в хлеву! Что же тогда?

Для чего она нужна Венедиктову? Не удастся ли как-то оборотить это против него самого? Отец Модест говорил тогда, что не может уничтожить Венедиктова без Нелли Сабуровой. А может ли Нелли Сабурова уничтожить Венедиктова без отца Модеста? Вдруг – да? Как все покуда темно, но только эта мысль и брезжит слабой надеждою.

– Не вздумай мне сниться, глупый горбунок, – убежденно произнесла она, ныряя в постель. – Я перед тобою ничем не виновата. Коли хочешь, чтоб я за тебя поквиталась, так и нечего меня пугать.

Проснувшись, Нелли сразу поняла, где находится, хотя при дневном свете вид резной кровати черного дерева и золотой парчи драпировок был еще более необычен. Значит, она на войне, коли даже во сне помнит, у кого гостит. В душе нету и тени ночных страхов. Бояться она будет потом, с Катькой и Парашкой. С отцом Модестом и Филиппом. Пусть в родительском дому ей хоть в каждом углу мерещатся асакки и утукки! Но сейчас бояться нельзя, страх убивает разум. Страх убивает разум. Словно это сказал кто другой, старше и мудрее Нелли в десять раз.

Снег, серебрившийся ночью на лужайке, стаял. Нелли обернулась от окна и вздрогнула. Не замеченный ею сразу, на столике в головах кровати стоял… ларец! Вечером его не было, она помнила наверное! Нелли метнулась от окна к постели. Неужто Катька тоже поймана?!

Почти сразу коснувшиеся вишневого дерева ладони ощутили успокоительную легкость. Ларец по-прежнему пустовал, Нелли поняла это прежде, чем откинула крышку. Одни футлярчики и мешочки! Ничего страшного. Просто любезный намек от Венедиктова, внесенный под утро, когда сон ее был глубок.

Бесшумно и с глубокими поклонами вошли вчерашние девушки-близнецы. Никогда еще к Нелли не прикасались такие осторожные руки! Чулки словно сами налезли на ноги, коса заплелась, не дернув ни единого волоска.

В комнатах не было ни единой книги. Нелли выскользнула за порог и оказалась в низкой зале. Тут было еще странней: стены, обтянутые черным сверкающим атласом, и громоздкая мебель, вызолоченная до последнего затейливого завитка. Отоплялася зала не камином, а изразцовою деревенской печкою. За печкою обнаружилась деревянная лестница, по которой Нелли спустилась вниз.

Нижняя зала казалась еще более нелепой. Вместо оттоманок или диванов по стенам выстроились сундуки. Посредине стоял огромных размеров квадратный стол, но не обеденный, а меняльный, с ящиками и тумбами по обеи стороны. Кирилла Иванович рассказывал, что в старину такие столы служили как письменные. Единственным украшением этого стола были, однако ж, не бювар и не гусиные перья, а изображающая чернильный прибор деревянная картинка-обманка, малеванная масляными красками.

Дом, как и сад в окнах, казался решительно безлюден. Отчего-то Нелли была уверена, что увидит Венедиктова сразу же поутру. Глупо с ее стороны! Нельзя держать руку все время сжатой в кулак. Нельзя держать волю в постоянном сосредоточении. Сразу он не появится.

Ну и подумаешь! Она не станет томить себя тревогами, а станет лучше вспоминать каменные рассказы.

Где, хотелось бы знать, спрятали младенца Соломонии? Что с ним потом сталось? Этого, скорей всего, никогда не удастся узнать, подумала Нелли, входя обратно в отведенные ей горницы.

За время ее отсутствия на круглом столике был накрыт фрыштик. Фарфоровый кофейник исходил паром, а на хрустальном блюде рядом вздымались пирамидкою весьма странные фрукты. Положим, лимонами Нелли трудно было удивить, Елизавета Федоровна, почитая их полезнее клюквы, всегда выписывала в Сабурово почтою. Апельсинами они лакомились на минувшее Рождество. Но эти розовые кубышки или кривые продолговатые дольки в ярко-желтой кожуре…

– Эти желтые плоды растут в Индии, – произнес Венедиктов, сидевший в креслах в углу, невидимом от входа. – Быть может, и не стоит преломлять хлеб с врагом, наведавшись к нему в гости, но пленники не обязаны морить себя голодом.

– Так ить я и не собираюсь, – Нелли уселась напротив, заставляя себя смотреть в глаза Венедиктову: свет неяркого ноябрьского дня отражался в янтарной их глубине. Черные зрачки плавали в янтаре, как непроницаемые агаты. Какие тайны они скрывают? Неподвижные, мертвые глаза. Бледное это лицо живет скорее улыбкою тонких губ. Бледно-желтые волоса, черная мушка на высокой скуле. Я не Нелли, я Роман. Я не боюсь тебя. Страх – это малая смерть. Страх убивает разум. Я не умру, но убью!

Господи, да кто ей нашептывает эти слова? Кто б ты ни был, спасибо тебе за них.

Нелли взяла желтый длинный плод, искривленный, как сабля. Костяной ножик оказался не нужен: кожура легко слезала с плода полосами. Вкус оказался приторно-сладок. Интересно, где же зерна?

– Я тебя угадал еще в наводнение. Отведай гранатов, они из самой Персии. Ты с братом на одно лицо, только, не в обиду, мужским оно краше. Знай я заране, что ты умеешь с ними говорить… Немного рано тебе удалось их украсть, Лидия б сама их тебе доставила.

– Зачем? – Нелли поперхнулась сладкой мякотью.

– Это вить не моей родни память, так? Ларец признает только тебя. Знать бы тебе, какую сказку я выдумал, чтоб Лидия заставила тебя кой-чего прочесть и рассказать! Обидно, что пропало зря!

– Кто Лидия?

– А кто твой мальчишка-слуга?

– Что тебе от меня надобно?

– Пустяк. – Венедиктов принялся очищать розовую кубышку. Она оказалась набита яркими прозрачными зернами, похожими на рубины. Нет, не на рубины! В белых перстах Венедиктова сок ягод показался кровью. Нелли затошнило. – Собственно, покуда мне вовсе ничего от тебя не надобно, драгоценности-то у твоих друзей. Спросил бы я тебя, откуда взялся этот священник, да ты сама не знаешь. Так что покуда я всего лишь хотел рассказать тебе одну историю.

– Так расскажи, – Нелли задумалась вдруг, когда это они с Венедиктовым сделались на «ты»? Странно, право.

– Случилось это лет семьдесят тому, – начал Венедиктов таким тоном, словно говорил – в прошлом месяце. – Я чаще живу на Востоке, он больше отвечает моим привычным обыкновениям. Вот и тогда я был, допустим, в Берберии, точнее сие значения не имеет. И в России не удивишь никого продажею рабов, но в тех краях невольничьи базары живописны и красочны. Рабов со всех концов света свозят на продажу почитатели Черного Камня. Ах, довелось бы тебе видеть пышный рейд в лазури морских вод, белокрылые паруса и цветные штандарты, пеструю толпу в порту! Надо сказать, странствия морские мне по нраву. Есть вещи неизменныя, которыя пребудут от века – звон надутого ветром холста, вопли чаек и запах соли. Мне не надобны были в тот день новые невольники, но я вышел в порт полюбоваться празднеством торга. Там выставляли силачей, тут танцовщиц, там чернокожих, тут белых, да еще желтых. Идя на торг, я проходил мимо корабля, на который грузили по сходням тюки с купленными товарами. Рабы, приобретенные только что, дожидались на причале своей очереди проследовать в трюмы. Среди них был ребенок годов четырех, чернокожая девочка с косицами, заплетенными наподобие иголок дикобраза. Единственной одеждою ее была шелковая повязка на бедрах, а в руках она держала нарядный узелок со своим имуществом. Девочка обратила на себя мое внимание тем, что принадлежала к племени, которое в давние времена служило людям моего народа. Не ведая по младенчеству тревоги о дальнейшей своей судьбе, девочка с изяществом танцовала под музыку, звучавшую неподалеку. Я подошел к ней и, желая поговорить на ее языке, обратился к малютке с ласковыми словами. Взглянувши на меня, она тут же позабыла свою веселость. Выскользнув из-под моей руки, коей я намеревался погладить ребенка по голове, девочка спряталась за каким-то бочонком. Впрочем, почти тут же высунулась она из своего укрытия, взглянула на меня и… Кто мог ее научить, каким образом можно мне угрожать? Не скажу тебе, что она сделала, но я тут же понял, что крошечное и глупое сие дитя обладает неким важным для меня знаньем. Этого не мог я так оставить.

Почти сразу нашел я владельца корабля, следившего за подготовкою к отплытию. «Кто владелец той партии рабов? – спросил я. – Хотелось бы мне перекупить одного ребенка, и не постою за ценою, буде она даже неразумна». К моему удивленью, мореход нахмурился. «Невозможно и думать что-то перекупить из сих товаров, – отвечал он. – Вельможи той страны, куда я сейчас иду, кичливы и обидчивы. Сочти они, что их приняли за купцов, способных отказаться ради выгоды от собственной прихоти, и не миновать безобразия. Да и поздно, уж мы сейчас отходим». – «Так отдай мне сам вон ту девчонку, а скажи, что упала с мостков да утонула. Я тебе заплачу золотом». – «Нет, господин, цена одной девчонки не окупит мне потери фрахтовщиков, если они обидятся», – твердо отвечал моряк. «Я заплачу тебе за несколько рейсов твоего корабля!» – «Прошу простить меня, но я не могу в такое поверить!» Ах, будь дело после заката, он бы сделал все, чего я хочу! Но, увы, стоял полудень, время, когда силы мои равны человеческим. «Хотя бы в какую страну идет сей корабль?!» – воскликнул я. «В Россию».

Итак, важное знанье отправилось гулять по свету. Не пожалел я сил, чтобы отправить слуг моих в страну, о коей никогда не мыслил прежде. Но страна оказалась так огромна, что минуло почти четыре десятка лет, прежде чем я напал на след маленькой негритянки. Судьба ее оказалася щасливой. Из рабыни сделалась она госпожою, супругою важного вельможи. Пришлось и мне посетить новую столицу российскую. Тогда же, кстати, обзавелся я сими домами. Я знал, что негритянка не сможет утаить от меня нужное мне знание, как не сможет ни в чем отказать мне, поскольку племя ее служило людям моего народа. Я должен был подчинить ее, но я не сумел!

Нелли опустила глаза, изо всех сил удерживая лицо неподвижным. Неужели маленькая негритянка и была Настасья Петровна, тетка княгини?! Рассказ начинал совпадать с тем, что довелось ей услышать от Параши, слишком уж совпадать!

– Стыдно признаться в том, что тебя обвело вокруг пальца созданье, кое ставишь ты на одну доску с ездовою лошадью или охотничьей собакой! Слишком уж изменилось сознанье этой женщины, и дух вовсе чужой мне земли стал ее духом. Не могучи сопротивляться моей воле, она все же нашла в себе силы от меня ускользнуть.

Не имело смысла притворяться – Венедиктов знал, что она знает! Нелли подняла глаза, и Венедиктов улыбнулся ей жемчужной своей улыбкою.

– Знанье ушло вместе с нею, и в землю, откуда уж его не возьмешь, и, думаю я, в какую-то из вещиц, что прижимала к груди в своем узелочке девочка на причале. Я чаю, она попала в твой ларец. Княгиня Финистова, единственная наследница негритянки, ушла в монастырь, подарив свои драгоценности племяннице и крестнице своей Елизавете. Та же до минувшей зимы хранила их у свекрови, вкупе с прочими фамильными камнями.

– Экая сложность, – презрительно усмехнулась Нелли. – Уж будто ты не знаешь, чего тебе нужно из всего ларца.

– Не знал, покуда не увидал своими глазами, – Венедиктов, казалось, нимало не обиделся. – Теперь знаю.

– Так и что сие? – не удержалась Нелли, превосходно понимая, что едва ли получит ответ.

– Подождем, покуда я не получу камней. Тогда и узнаешь.

– Ты их не получишь! Никогда! Хоть до старости меня тут держи.

– Никогда не говори никогда, Елена Сабурова, маленький медиум. Я между тем глубоко тебя почитаю. Таких, как ты, на моей родине селили в особых капищах.

Глава LXVI

Сосновые леса вытеснили лиственные, смолистый запах сгустился в воздухе.

– Видно, что уж Тверь близка, – заметил отец Модест, поднимая воротник плаща: снежный ветер хлестал немилосердно. – Лучше сосен, чем под Тверью, в России не сыскать.

Параша ехала в этот день в карете, о чем нимало не печалилась. Даже и в кожаном коробе дуло со всех щелей. Понятное дело, зимние возки теплее, но санный путь установится не скоро. Самое худое время для дороги.

– Столько известно Вам о старых городах, святой отец, – Роскоф, казалось, силился гнать тревожные мысли. – Расскажите мне о сем сосновом месте.

– Вы увидите город малый и непримечательный, Филипп, – отозвался отец Модест. – Однако ж, повернись колесо гишторическое чуть иначе, сие была бы старая наша столица. Главною соперницею Москвы была Тверь во времена ига татарского. Вам неведомо, быть может, что в годы унижения предков наших даже царить над народом своим не могли законные наши правители без татарской позволительной грамоты, именуемой ЯРЛЫК. Вот давняя сказка, быть может правдивая. В Золотую Орду, становище татарское, приехали за ярлыком два правителя, тогда они звалися еще не царями, а князьями, Московский и Тверской. Прежде чем дать сей позорный ярлык, татары предложили князьям русским испытание: поклониться их идолам, пройдя промеж жертвенных костров, и вкусить хмельного напитка из кобыльего молока, что звался КУМЫСОМ. Напиток сей христиане почитали нечистым. Князь Тверской отказался поклоняться идолам и оскверняться кумысом, за что был убиен с немыслимою жестокостию. Московский же князь идолам поклонился и кумыса вкусил, за что был отпущен в Москву с ярлыком.

– Первый был герой, второй – отступник веры, – сказал Роскоф, вглядываясь в дальние строения посада, трудно различимые в снежном мареве.

– Именно так, Филипп, – усмехнулся отец Модест. – Не могучи справиться с завоевателями, князья Московские почти столетие играли с ними в хитроумные игры, с честью рыцарственной несовместимые. Но вот минуло сто лет, и Москва явила подвиг веры, собрав вокруг себя русские народы, тогда различные. Святой Сергий Радонежский благословил князя Московского Димитрия на битву с татарами, получившую прозвание Куликовской. Два монаха-схимника, отпетые заживо, шли в рядах войска. Воистину, с этой победы пошла единая Русь! Тверские князья были слишком прямы и просты, чтобы повести страну за собою в те жестокие, коварные времена. И все же я жалею об них.

Посад сменился мощеною улицей. Домов современных, с колоннами и рустром, украшенных белою лепниной, в Твери показалось больше, чем в Новгороде. Взгляд Роскофа задержался на нарядной лавке, в широком окне которой выставлены были книги.

– Я задержу Вас на мгновение, святой отец, – воскликнул он, спрыгивая на ходу. – В таковых лавках бывают порою новостные листки из Франции.

Коновязь и вход в лавку оказались, однако, со двора. Расплатившись со старичком в каком-то проплесневелом сюртучке и парике из конского хвоста, Роскоф, выйдя на крыльцо, с жадностию развернул убористо набитую буквами плотную бумагу, сложенную вдвое. Новости оказались по преимуществу архитектурные. Раковинный штиль по-прежнему расцветал, дивя публику изяществом. Ничто не предвещало бед!

Роскоф глянул на число: листок оказался четырехмесячной давности. Как знать, что творится в Париже в сей день, что проводит он в знаменитом лишь стариною маленьком городе, в поисках похищенной двенадцатилетней девочки?

– Ай, погадаю, красивый?

– Ступай себе с Богом, мне не до глупостей, – Роскоф, развязывая кошель, обернулся к юной цыганке, – на вот тебе… Постой! Катерина, действительно ли сие ты?

– Эй, откудова ты прознал, как меня звать? – Катя с недоверием отступила. – Барышня тебе не сказывала.

– Сказала недавно, – Роскоф не без улыбки вглядывался в многоцветное обличье собеседницы. – Не сразу я тебя узнал, в прошлый-то раз мальчишкою видел.

– А я-то тебя в прошлый раз видала куда как далече отсюда, – парировала Катя. – Дай, думаю, подойду поближе, ты, барин, али не ты? Как оказался-то здесь, в Твери?

– Мы здесь тебя ждем. Отец Модест, я да твоя подруга.

– Барышня с вами?!

– Нет, с нами Прасковия. Поспешим! – Роскоф, сделавши шаг, вдруг остановился. – Но где ж ты оставила драгоценности Нелли? Надежно ль они упрятаны?

– Надежней некуда, – Катя фыркнула, поправив одно из ожерелий.

– Катька!! – Параша, завидя подругу, выпрыгнула из кареты посередь улицы, на которую вышли Роскоф и маленькая цыганка.

– Быстрей в экипаж! – прикрикнул отец Модест. – Нечего пугать обывателей, они памятливы.

– Едем в гостиницу, святой отец? – Роскоф прыгнул в седло.

– Теперь, по щастью, незачем, – отец Модест развернул лошадь в переулок. – Огорчительно мне было держать туда путь, вроде как лезть мишенью в тир.

На сей раз странные пути отца Модеста привели путешественников в одноэтажный мещанский дом под высокими ветлами.

– Быть может, святой отец, нас здесь не обнаружат, – заметил Роскоф, оглядывая горницу с обшитыми тесом стенами. – Но вить и мы эдак никого не найдем.

Из-за стены доносился хохот: Параша и Катя явственно увлеклись обратным превращением цыганки в мальчика.

– Охотились ли Вы на манок? Его еще надлежит изготовить, – отец Модест подошел к дверям. – Катерина, где остался настоящий ларец? В Петербурге?

– Ой, не знаю, я раньше ушла, чем она его пристроила, – крикнула в ответ Катя, а затем возникла в дверях уже в мужском наряде. – Должно быть, где у Петряевой вдовы припрятала.

– Вид ларца я хорошо помню, – задумался отец Модест, – но…

– Откуда ж Вы можете его помнить, святой отец, коли ни разу не видали?

– Уж будто, – отец Модест засмеялся. – Сабуровы-старшие хранили его в секретном ящике сзади письменного стола. Невелик труд найти, а знать видимость на всяк случай не помешает.

– Так Вы в дом тайком залезали, отче? – В голосе Кати явственно прозвучало уважение.

– Само собой, залезал, но сейчас не в том дело. – Отец Модест нахмурился, затем провел указательным перстом по лбу, как бы разглаживая в задумчивости морщину. – Коли мы не ведаем, где настоящий ларец, так не станем и тратить время, его копируя. Вдруг как-то он попал к Венедиктову? Нет, уложим подделку в самый простой ящичек вроде тех, что у бакалейщиков идет под молотый перец. Надобно еще найти лавку стеклянных безделок.

– Да зачем искать? Мало ль на мне было этой дряни? – Катя сверкнула зубами в улыбке. – Вот все это и сложим.

– Но погодите, святой отец, – вмешался Роскоф. – Кого ж Вы хотите провести фальшивыми побрякушками? Неужто слуг этого самого Венедиктова? Не похож он на простеца.

– Друзья мои, план мой прост, – отец Модест остановил Роскофа предупреждающим жестом руки. – Нам надлежит разделиться. Кто-то открытым образом поселится в гостинице вместе с подложными драгоценностями. Дальше надобно лишь держать ухо востро и вовремя оставить их без присмотра. Уверяю вас, никто не станет, воруя, брать с собою лупу. Довольно беглого взгляда, дабы удостовериться, что перед тобою именно украшения, особенно ежели нет оснований ждать подвоху. Хватаешь да бежишь со всех ног, а уж разбираешься после. Такова манера татя. Мы же пустимся тайно следом за ворами, и они приведут нас к Венедиктову, а следовательно, и к Нелли.

– Не могу не одобрить сего плана действий, – воскликнул Роскоф. – Но единственной ли будет эта попытка сыскать Нелли?

– Не единственная, Филипп. Я на несколько часов оставлю вас всех, дабы снестися с людьми, что также помогут ее искать. Однако ловля на манка представляется мне самым быстрым способом.

– Тут Вы правы.

– А куда ж девать настоящие-то каменья? – вмешалась Параша.

– Так их возьмут те, кто останется здесь, в укрытии. Один из нас, мужчин, станет охранять их, другой же – гоняться за Венедиктовым. Думаю, последним буду я, а с собою мне следует взять Катерину, от нее, в виде мальчишеском, больше толку.

– Как и когда объединимся мы?

– Обсудим после, сейчас я должен идти.

Но прежде чем священник покинул дом, Катя сбегала в бакалейную лавку за деревянной коробкою из-под корицы, в которую они с Парашей, хохоча, уложили цыганские безделки. Настоящие же каменья, небрежно завернутые в кусок холстины, поместились в дорожной сумке Роскофа.

– Расскажи, как ты добиралася досюда одна? – спросила Параша, когда Роскоф, взявши шпагу, ушел от делать нечего упражняться во двор. – Было ль чего занятное по дороге?

– Да почти что не было, – Катя поежилась: в плохо протопленном дому казалось свежо.

– Ой, врешь, девка!

– Ну вру, экая невидаль. Не разобралась я еще с делом одним, разберуся, так и расскажу. – Катя принялась растирать ладонями ногу – под грубыми чулками пошла гусиная кожа.

– Э, да не Иродиада ли к тебе прилипла? – Параша легонько коснулась пальцами виска подруги. Катя дернула головой: прохладное прикосновение обожгло ее, словно кусочками льда.

– Вот докука-то, у меня с собою двенадцатитравного-то кошеля моего нету! – почти простонала Параша. – Не могла ж я его в обитель брать в барышнином-то обличьи! Укутайся вот, щас печь подтоплю.

Под Парашиным овчинным полушубком сделалось полегче.

– Да ты не прыгай, вроде отогрелась, – попыталась Катя остановить Парашу, изо всех сил ворошившую угли. Пожалуй, от озноба осталось теперь только странное покалыванье во лбу промеж бровей. Даже неприятным оно не было, словно маленькие иголочки еле-еле задевали кожу.

– Больно ты понимаешь, – проворчала Параша, не прерываясь. – Вон как глаза-то сверкают, и щеки будто свеклой намазалась.

Со двора доносились мерное притопыванье и посвист рассекающей воздух стали.

– Парашка, что там? – вдруг тревожно спросила Катя, указывая рукой.

– Как чего? Барин Росков сабелькой махается, – Параша с испугой вглядывалась в мгновенно осунувшееся лицо подруги, словно силясь что-то понять.

Катя уже не обращала на нее вниманья, с мучительным усилием прислушиваясь к шуму на дворе. Других звуков для нее, казалось, не существовало.

– Худо мне… – зашептала она. – Кто-то ищет не найдет, ищет, нашел… Тело белое железо холодное тянет. Холод тепла ищет, враз найдет…

– Ох, Господи!! – Параша, всплеснув руками, кинулась в сени, спеша, плечом толкнула дверь: – Саблю брось!! Филипп Антоныч, слышь, швыряй саблю подале!!

– Что с тобою, девочка? – Роскоф в недоумении обернулся со шпагой в руке. Был он в рубахе без жилета, но, казалось, не ощущал позднего ноября, разгоряченный движением. Здоровый румянец заливал его лицо.

– Бро-са-а-й!! – отчаянно завопила Параша.

– Зачем? – Роскоф торопливо шагнул навстречу девочке. Носок его сапога задел о гладкий корень недовыкорчеванного пенька. Роскоф неловко припал на колено.

Параша не успела даже заметить, каким образом отведенная рука со шпагою подвернулась ему под бок. В следующее мгновение Роскоф поднялся на ноги с выраженьем крайнего изумления в лице. На белоснежном голландском полотне его рубахи, под нижним левым ребром, словно раскрывающийся цветок мака, расходилось пятно крови.

Глава LXVII

– Вот так штука, – Роскоф, казалось, не верил собственным глазам. – Чтоб я эдак упал неловко…

– Скорей в дом! Надобно перевязать!

– Кто напал? Венедиктов? Где они? – Катя метнулась за своей шпагой. Ни следа недавней хвори не было в ее лице.

– Нам не сыскать где, – сердито отрубила Параша, не отступая ни на шаг от Роскофа, не без труда усевшегося в угол деревянного дивана. – Уже далеко. А главное не достать, когда и рядышком был.

– Что ты мелешь несуразное? – Катя накинула на дверь засов.

– Ты вправду не помнишь ничего? – Параша обернулась к Роскофу. – Давай-ко, барин, рубаху вытащим…

– Ну вот еще, молодому мужчине раздеваться при юных девицах, – недовольно возразил Роскоф.

– Чего я должна помнить? – почти одновременно с ним откликнулась Катя.

– Не валяй дурака-то, – Параша потянула за подол. – Сам не перевяжешь!

– Может, ты и права, не перевяжу, пожалуй. Но вить экая глупость! В жизни царапины не получил от кого другого, но чтоб сам себя…

– Сам, как же, – Параша укоризненно нахмурилась на Катю. – Помнишь, лихоманило тебя?

– Ну, вроде знобило немножко. Так что с того, сейчас прошло, – присев перед седельною сумкой, Катя извлекла корпию и нагнулась за бинтом.

– Потом скажу, некогда!

Лезвие прошло неглубоко, однако весь низ рубахи и пояс штанов пропитались кровью.

– Рана пустяшная, – нагибая голову, произнес Роскоф.

– Пустяшная-то пустяшная, – Параша наморщила курносый нос. – Давай, Катька, сюда клади…

Катя пристроила на разрез изрядный ком лохматой корпии.

– Теперь с того конца перехвати.

Вскоре торс молодого француза спеленала уже тугая повязка.

– Одежу бы переменить.

– Погоди, – перебила Катю недовольная по-прежнему Параша. – Лучше не шевелить его лишнего. Ты уж, барин-голубчик, лежи пока.

– Да не тревожься так, славная девочка, – Роскоф улыбнулся, и губы его показались бледны. – Я полежу с полчаса, и кровь уймется. Быть может, даже подремлю, я немного ослаб.

Веки его смежились.

Параша кивком головы указала Кате на дверь, и девочки вышли, ступая на цыпочках, в соседнюю комнату.

– Теперь говори, чего случилось-то? – громким шепотом спросила Катя.

– Час теперь перед сумерками, самое худое время. Неужто ты вправду думаешь, он сам себя проколол? Венедиктов окаянный порчу по ветру пустил, вот чего.

– Ты ж сама говорила, по ветру порча незнамо в кого летит. Как он в Филиппа-то Антоныча угодил?

– А через тебя щупал.

– Через меня?! – Катя вскрикнула было, но тут же осеклась. – Как это через меня щупал, ты чего?

– Нас он в лицо не видал, а тебя – видал. Как бы запах твой знает. Тебе вреда он причинить не может, твоей вещи у него нету. А через тебя может, тому, кто рядом. Вот он и решил небось, рядом кто из помощников барышниных. Вот и бухнул наобум, да попал.

– Эх ты… – Катя закусила губу. – Неужто правда?

– Правда-правда, посуди сама: щупать пустился, как только батюшка ушел. Святая сила ему мешала.

– Ну и слабосильный же он чертишко, – пряча смущение, усмехнулась Катя. – Барин-то, слава Богу, не шибко сильно повредился-то!

– Не сильно-то не сильно, – Параша потупилась.

– Чего тебе не по нраву, говори! – Катя в волнении ухватила подругу за рукав.

– Погоди, щас погляжу тихонько… – Параша вышла. Канула минута, затем другая, и Катя, в нетерпении высунувшись из-за двери, увидела подругу, неподвижно стоящую, наклонясь, над диваном. Заметя Катю, она тихонько поманила ее рукой.

Роскоф, казалось, спал.

– Видишь?

В слабом свете раннего вечера было видно, что повязка пропиталась насквозь.

– Руда не унимается.

Корпия вся вышла, и девочки разорвали найденные в доме полотенца. Вскоре промокли и они.

– Эдак вить можно и не проснуться, – сквозь зубы проговорила Катя, вглядываясь в безмятежное лицо француза.

– Господи, да где же батюшка?! – простонала Параша. – Может, при нем уймется, не простое это кровотеченье, чую, не простое! Не бывает так, чтоб из такого места так лило, не бывает, да и все!

Даже в полусвете вечера было видно, как под глазами молодого человека ложатся темные круги.

– Парашка, умрет, как пить дать, истечет!!

– Ты погоди… – Параша, казалось, колебалась. – Не простой вить порез, наговоренный, ой, вдруг не смогу?

– Да хоть попытайся! Чего терять-то!

– Есть чего терять, – лицо Параши странно повзрослело. – Не управлюсь, так ён меня вить схватит. Только не на недолго, как тебя, за самую за селезенку. Мне уж тогда его не стряхнуть.

Под Роскофом, вокруг груды черных полотенец, ширилось пятно. Капли с жутковатым стуком падали на дощатый пол.

– Страшно, касатка?

– Еще как страшно… – Параша глубоко, горько вздохнула, некоторое время понаблюдала за извивающейся по полу струйкой, а затем взглянула на Катю. Голубые глаза ее казались в темноте серыми, и взгляд их был спокоен.

– Ты вот чего, Катерина. Первое – свечу зажги, лунеет совсем. Второе – выйди, да двери-то я за тобой запру. Ты железяку-то его возьми, принеси во двор воды колодезной, да трижды с «Богородице Дево» облей ее из ведра, чтоб ни капли руды на лезвии не осталось. А после уж походи с ней по двору, в ножны не клади, да следи, чтоб кто не помешал мне, покуда сама не позову. Уразумела?

– Не тревожься, касатка, все сделаю!

Через минуту Катя внесла уже пляшущий на фитиле сального огарка огонек, подхватила одной рукою шпагу Роскофа, а другой свой плащ и стукнула дверью. Параша накинула засов.

– Медлить нельзя, а пугаться поздно.

Параша тщательно вымыла под медным рукомойником запачканные кровью руки, отерла насухо, а затем подошла к спящему. Присевши на край дивана, но так, чтобы не замочить ни подола, ни башмаков, девочка подняла левую руку раненого и взялась за нее, с силой переплетя его пальцы со своими. То же самое проделала она и с правою рукой. Теперь ладони их были прижаты, а пальцы переплетены.

– Течет река, красны берега, красна вода, плывет по реке беда, – Параша говорила быстрым и громким шепотом. – Плотину творю, слова говорю, слова секретные, из сундука заветного. Плотиной река затворися, от слова кровь-руда остановися! По жилам теки, из тела не моги! Душа в теле оставайся, кровь-руда затворяйся!

Огонь свечи запрыгал, заметались тени на потолке. На лбу девочки проступила испарина. Каждое слово казалось тяжелым, словно язык ворочал пудовую тяжесть.

– Плывет плотва по воде, а душа в кровь-руде, – продолжала шептать Параша. – Плотва не на берег, кровь не из раны! Рыба без воды не скачи, душа без тела не трепещи! Рыба плыви, тело живи!

Все тяжелей делался язык и словно бы не хотел слушаться. Параша вспомнила вдруг, как допила маленькой что-то темное и очень-очень сладкое, оставшееся на господском столе в серебряном стаканчике. Годов пять было тогда ей, не боле, и уж как она напугалась, обнаружив, что язык заплетается, не выговаривая верно самые простые слова. Что-то похожее происходило с девочкой и сейчас. Вот только позволить языку плохо выговаривать слова было нельзя, никак нельзя на сей раз.

Ветер жалостно завывал в трубе. Огонь свечи сделался слабее. Тени на потолке сгустились в подобье огромной черной руки, начавшей сжиматься в горсть. Казалось, рука искала, кого ухватить. Параша со всех сил сжала пальцами пальцы Роскофа, втиснула свои ладони в его.

– Зверь мимо капкана, кровь-руда мимо раны! Зарастай земля травой, рана плотью живой! Слово по секрету, а в доме двери нету! Злой ворон на коньке сидит, поживу себе глядит! Чернокрылый прочь, убирайся в ночь! Светлый день настает, исцеленье несет! Будь по моему слову, замок запечатан.

Параша выскользнула пальцами из рук Роскофа. Те бессильно упали. Отерев рукою лоб, девочка наклонилась над раной, приложила к ней сухой краешек полотенца. Полотно покраснело чуть-чуть, но не намокло.

– Неужто поклу…полу…чись..лось? – Язык опьянел, но теперь Параша уже не боялась.

Рука на потолке раздробилась. Огонь свечки горел ровно, ровным было дыхание Роскофа.

Пошатываясь, Параша добрела до дверей.

Отец Модест и Катя дожидались у крыльца.

– Ты в порядке, дитя? – На священнике не было лица: обхвативши девочку обеими руками, он словно разыскивал телесных повреждений.

– Я… да, – Параша кивнула на Роскофа. – И он… он тоже.

– Понимаешь ты хоть, чем сие для тебя могло обернуться? – Отец Модест щупал пульс спящего. Взгляд его скользил по разбросанной вокруг окровавленной ветоши.

– Так вить не оставлять же было истекать.

– Твоя правда. Ну и супротивник же нам достался, дочери мои любезныя, – священник горько усмехнулся.

– Как-то мы барышню вызволим, отче? – задумчиво произнесла Катя.

– Будет трудно, маленькая цыганка, будет очень трудно. Но едва Филипп Антонович подымется, нам надлежит к этому приступать. Я уж заказал нумер в городской гостинице, там-то и станем ждать гостей.

– Отче, а кто ж сумеет их выследить?

– Найдутся такие люди. Они нам помогут.

Параша же молчала, опустившись на лавку. Она знала теперь, что долго будет сниться ей теневая рука, сжимающая ее в бесплотную горсть, леденя ужасом душу.

Глава LXVIII

От невеселых раздумий отвлекла Нелли игра на клавирах, доносившаяся с нижнего этажа из залы. Кто-то подбирал веселую песню с энергическим припевом. Затем вступил женский голос, сперва поигравши руладами, а затем дополняя мотив словами.

– Я была молода,
Хороша хоть куда,
Бегал всяк за моею рукой!
Я смеялась в ответ,
Вместо «да» или «нет»
Отвечала я песней такой:
– Ступай, ступай, ступай!
Другую выбирай!
Не здесь ее ищи!
Ко мне не приставай!

Второй куплет застал Нелли уже на лестнице. Кто б там ни пел, а все лучше, чем ненарушимое безмолвие испуганных прислужниц и тоскливое безделье в роскошных комнатах без единой книги. Венедиктов не появлялся уже с неделю, и Нелли была б рада видеть даже его. Опасения, что друзья так и не разыщут ее, подтачивали душу, словно древоточец дом. Ах, безделье, навоз для цветов ядовитых!

– Я носила венец
Из разбитых сердец,
Что мне слезы мужские – вода!
Не придет, представлялось, веселью конец,
И все громче я пела тогда:
– Ступай, ступай, ступай!
Другую выбирай!
Не здесь ее ищи!
Ко мне не приставай!

Голос показался Нелли смутно знакомым. Она б уже наверное узнала его обладательницу, когда б услышала простую речь вместо пенья.

– Но один, всех милей,
Мне сказал у дверей:
«Пожалеешь, что слишком горда!
Я повыщиплю перышки птичке моей,
Больше ты не споешь никогда:
– Ступай, ступай, ступай!
Другую выбирай!
Не здесь ее ищи!
Ко мне не приставай!»

Ах, конечно же! Мелковатый утукк в зеленой ливрее почтительно распахнул перед Нелли двери. В зале было светлей обыкновенного из-за того, что парк в узких окнах сиял нешуточным уже снежным покровом. Лидия Гамаюнова, в фиалкового цвета платьи и лиловатой куафюре, сидела к Нелли в профиль. На сей раз о скромности речи не шло: в сложном сооружении из лент и кружав на голове красовался, в тон всему наряду, голландский цветок тюльпан, прежде виденный Нелли только на картинках. Вживе он, впрочем, напоминал самую скромную речную кувшинку, только что другого цвету. Разве лепестки чуть больше вытянуты, а так такой же мясистый да гладкий.

Странное дело, Гамаюнова показалась Нелли моложе, чем в предыдущие встречи. Тогда ей представлялось года двадцать два, теперь же – не более осьмнадцати.

– Он шагнул за порог,
Злая речь, как клинок,
Грудь навеки пронзила мою,
Злая песня моя, как раскаялась я,
Больше я никогда не спою:
– Ступай, ступай, ступай!
Другую выбирай!
Не здесь ее ищи!
Ко мне не приставай!

Лидия стремительно развернулась от клавир на вертящемся табурете.

– Песню сию сложила великая английская королева, – пояснила она. – Но в ней она солгала. Ни о ком не довелось ей пожалеть настолько, чтоб перестать смеяться над мужчинами. Того ради она не вышла замуж. Тебе сего не понять, девочка-мальчик, ты еще слишком дитя. Да ты и не станешь разбивать сердца, когда подрастешь, для того у тебя слишком сериозны глаза.

– А у тебя они лживы, – ответила Нелли, подходя к окну. Шары и пирамидки изуродованных ножницами садовника дерев казались слепленными из снега ребятишками. – Куда небось лживей, чем песня у той королевы.

– Ложь украшает женщину, как вуаль, скрывающая черты лица. Правдивая женщина пресна, ибо лишена тайны. Истинная женщина должна лгать всем, и прежде всего – себе самой.

– К чему? – холодно спросила Нелли, подумав при этом, что Гамаюнову неплохо бы втянуть в обстоятельный разговор. Ну как и всплывет что-нибудь полезное.

– С младенческих лет занимали меня единственно жизненные описания великих женщин, – Лидия бросила косвенный взгляд в небольшое ставенчатое зеркало на стене. – Клеопатра растворяла в своем бокале драгоценнейшие перлы и выпивала богатое состояние в несколько глотков, потому что ничто не было слишком дорого для ее красоты. За ночь, проведенную с царицей Тамарой, мужчины платили жизнью, бросаясь утром в ревущий горный поток под ее замком. Императрица Феодора поднялась по ступеням трона из смрадной норы, под звериными клетками, где влачили жалкое существование ее родители, уборщики на ипподроме. Город Троя погиб из-за Елены. Женская красота повелевает миром, где властвуют мужчины. Ты не больно-то красива, девочка, чтобы понять, как закружилась в твои годы моя голова, когда начала я думать, в чем мне превзойти прежних красавиц.

– Ну и не надумала. Войны из-за тебя уж наверное не было. – Кто же подсказывал некогда Нелли, что разозленный враг легче раскрывается? Ну конечно, Роскоф, когда демонстрировал приемы, именуемые им «дразнилками», не опасные сами по себе, но выводящие противника из терпения.

Однако разозлить Лидию не удалось.

– Ошибаешься, девочка-мальчик, я нашла способ их обойти, – торжествующе улыбнулась она, но улыбка ее сменилась тут же гримасою боли. – Но великую тяготу пришлось мне испытать прежде. Сперва одно лишь угнетало меня. До четырнадцати годов девушка напоминает бутон, все великолепие которого невозможно покуда разглядеть. С шестнадцати до двадцати понемногу раскрывается розан, являя каждый год взорам новыя лепестки. После двадцати цветок уж раскрыт, но еще долго блистает красотою. Но справедливо ли, что самая дивная пора омрачена необходимостью выделить одного поклонника из многих соперничающих, перестать быть себе полной хозяйкою? К тому ж идут дети, а от детородства расширяется талия и портятся зубы, не говоря уж о том, сколько месяцев пропадает для балов, даже если затягивать корсет до позднего сроку. О, сколь многие великолепные партии я отвергла только из-за того, что не торопилась под венец!

Нелли и самой никогда не представлялась умною перспектива завести какого-то там мужа. Маменьк