На земле мы только учимся жить — прот. Валентин Бирюков

На земле мы только учимся жить — прот. Валентин Бирюков

(319 голосов4.6 из 5)

Оглавление

В скорбях... надо учиться любить ближнего»
Вместо предисловия
Свет сострадания
Сила дуxа
Господи, прости их!
«Счастливые вы, что у вас все отобрали...»
«Теперь я дома...»
«На Божью волю!..»
Наказание Божие
Снова в колхоз?
«Где ваш отец?!»
Травяной хлеб
Обет друзей
«Господь подсказал: убери солдат...»
«Такой радости в моей жизни больше не было»
«Русская Мадонна»
Документы веры
Уроки отца Пимена
«Ружье умнее меня!..»
Тайный подвиг монаха Леонтия
Как великомученик Георгий храм открыл
«Вот какая русская вера!..»
«Сила Божия в немощи совершается»
«Душа ходила...»
Последняя соломинка
В горах под Сухуми
Небесные свидетельства
Вестник
«Сейчас нужны люди верующие...»
«Я не имела веры, а Господь меня пожалел...»
К кому пойдем за помощью?
Бесовское «лекарство»
«Паспорт» Веры
Вот как смеяться над святостью!
Божия школа
Как лукавый гнал меня из церкви
Искушение вербовкой
«Нам нельзя говорить!..»
Дедушкино наследство
Икона — это проповедь для нас
«Славьте Моего Сына...»
Как Михаил Николаевич атеистом работал
Как иконе глаза завязали
«Не могу зайти в церковь!..»
Примирение с небом
Иверская вернулась
Современные иконоборцы
Оружие нашей победы
«Коммунист, дай нам хлебушка!..»
«Сними крестик!..»
«Ты опозорил нас...»
«Что ваш крест со мной сделает?!»
Послесловие
Защищайте любовь небесную

На земле мы только учимся жить. Про­то­и­е­рей Вален­тин Бирюков

По бла­го­сло­ве­нию Свя­тей­шего Пат­ри­арха Мос­ков­ского и всея Руси Алек­сия II

В скорбях... надо учиться любить ближнего»

«Испы­тавши все пло­хое, надо людям помо­гать. Я знаю вкус горя, учился сочув­ство­вать ближ­ним, пони­мать чужую скорбь. В скор­бях — нынеш­них и гря­ду­щих — надо осо­бенно учиться любить ближ­них», — пишет 82-лет­ний про­то­и­е­рей Вален­тин Бирю­ков из г. Берд­ска Ново­си­бир­ской обла­сти в своей книге “На земле мы только учимся жить”. Он сам пере­нес такие скорби, кото­рые не каж­дому выпа­дут. И теперь хочет под­ста­вить пас­тыр­ское плечо спо­ты­ка­ю­щимся, неуве­рен­ным, уны­ва­ю­щим, немощ­ным в вере, уга­дать душев­ную скорбь и облег­чить ее. Почти 30 лет слу­жит свя­щен­ни­ком про­то­и­е­рей Вален­тин Бирю­ков. Родом из Алтай­ского села Колы­ван­ское, он ребен­ком пере­жил рас­ку­ла­чи­ва­ние, когда сотни семей были бро­шены на заве­до­мую поги­бель в глухую тайгу без вся­ких средств к жизни. Фрон­то­вик, защит­ник Ленин­града, награж­ден­ный бое­выми орде­нами и меда­лями, он знает цену труда с малых лет. Труда зем­ного и труда духов­ного. Он взрас­тил достой­ный плод — вырас­тил троих сыно­вей-свя­щен­ни­ков. Отец Вален­тин Бирю­ков и в пре­клон­ных годах сохра­нил дет­скую веру, остался открыт чистым серд­цем и Богу, и людям. «Милые детки, милые люди Божий, будьте сол­да­тами, защи­щайте любовь небес­ную, правду веч­ную», — эти слова отца Вален­тина, обра­щен­ные ко всем нам, я бы поста­вил эпи­гра­фом к его книге. Про­стоту веры ощу­ща­ешь серд­цем, читая бес­хит­рост­ные, на пер­вый взгляд, рас­сказы про­то­и­е­рея Вален­тина — рас­сказы, как он сам их назы­вает, «для спа­се­ния души». Но через эти — ино­гда обы­ден­ные, ино­гда потря­са­ю­щие — исто­рии на нас изли­ва­ется вели­кая любовь Божия. Жизнь сво­дила отца Вален­тина с уди­ви­тель­ными людьми — подвиж­ни­ками, про­зор­лив­цами и испо­вед­ни­ками, мало извест­ными миру, но явля­ю­щими неру­ши­мую веру в Про­мысл Божий, веру, тво­ря­щую чудеса. По мило­сти Божией ему были пред­ска­заны мно­гие собы­тия нынеш­ней жизни, в том числе и чудес­ное исце­ле­ние Клав­дии Устю­жа­ни­ной — за 16лет до собы­тий, про­ис­хо­див­ших в г. Бар­науле и вско­лых­нув­ших тогда веру­ю­щую Рос­сию. У отца Вален­тина осо­бый дар — уга­ды­вать в дру­гих людях про­стоту веры, свой­ствен­ную ему самому, самые запу­тан­ные вещи объ­яс­нять бес­хит­рост­ным чистым серд­цем. Не будучи бого­сло­вом, он нахо­дит нуж­ные слова и для про­те­станта, и для заплу­тав­шего греш­ника, и для высо­ко­ум­ного ате­и­ста. И слова эти часто тро­гают душу, потому что ска­заны из глу­бины уди­ви­тельно веря­щего и любя­щего сердца. Во всех рас­ска­зан­ных им исто­риях ощу­ща­ется стрем­ле­ние души к Цар­ствию Небес­ному, неустан­ное иска­ние его. Потому в рас­ска­зах и о самых тяж­ких скор­бях не уга­сают надежда и упо­ва­ние на Бога.

Архим. Алек­сий (Поли­кар­пов), намест­ник Дани­лова мона­стыря г. Москвы

Вместо предисловия

Свет сострадания

Все мы живем по раз­лич­ным зако­нам. Душев­ное, мате­ри­аль­ное пра­вило — оно про­стое, оче­вид­ное. Букву про­пу­стили — смысл слова меня­ется, цифру про­пу­стили — рас­четы невер­ные полу­ча­ются, вот вам и ава­рия. А если нару­ша­ется закон духов­ный ? Тут такая «ава­рия» может про­изойти — насто­я­щая духов­ная ката­строфа! Хотя послед­ствия попра­ния духов­ных зако­нов не для всех так ясны, как след­ствия нару­ше­ний зако­нов зем­ных… Вся наша насто­я­щая жизнь обли­чает нас в том, что все мы — пре­ступ­ники Закона Божьего. Запо­веди нару­шаем, а испра­виться не хотим. Не видим, не ощу­щаем своей лич­ной вины, как будто тво­ря­ще­еся вокруг без­за­ко­ние нас не каса­ется. В Берд­ске, где я живу и служу Гос­поду, напри­мер, то и дело встре­чаю дево­чек, без вся­кого стес­не­ния куря­щих прямо на улице. Под­хожу к ним: — Здрав­ствуйте, девочки. Почему вы курите ? Как вам роди­тели раз­ре­шают это? — А папа и мама сами курят… Вот вам и исток нынеш­него раз­врата — от самих роди­те­лей. Если они не запре­щают своим чадам смот­реть сквер­ные пере­дачи по теле­ви­зору, потому что «детям нра­вится» или потому что «все смот­рят», — сколько горя, сколько несча­стья бывает посе­яно таким рав­но­ду­шием! И дети нам не ска­жут доб­рого слова за эти нару­ше­ния нрав­ствен­ного закона. Сами роди­тели не хотят пони­мать духов­ного — вот и горе, вот и несча­стье, вот и «ава­рия»: детки малые, девочки прямо на уро­ках сквер­ные слова гово­рят… Я помню, когда мы учи­лись, у нас и поня­тия не было о хуль­ном слове. Мы нико­гда не думали, чтобы оби­деть кого-то или чужое взять. Не потому, что мы какие-то осо­бен­ные были, — про­сто поня­тие о послу­ша­нии, о правде все-таки еще не было раз­ру­шено, несмотря на гос­под­ство без­бож­ной вла­сти. А сей­час вме­сто хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти — раз­руха и обман. Вот потому и скор­бей так много. Но и скорби, попу­щен­ные Богом для исце­ле­ния души, часто вызы­вают у нас оже­сто­че­ние. Появ­ля­ется озлоб­ле­ние на всех, и вся — бывает, готовы все керо­си­ном облить, спичку под­не­сти, пусть все сго­рит. Так дей­ствует скорбь в иных людях. Это потому, что враг, сатана, раз­жи­гает в нас зависть, поку­ша­ясь на Про­мысл Божий, на Небеса. Он сам не может тер­петь чужой радо­сти и бла­го­ден­ствия, так как в нем нет любви и даже малей­шего тер­пе­ния, он дол­жен только мстить — и нас в такое состо­я­ние затя­ги­вает. Но забу­дем ли, что скорбь Хри­стова каж­дого хри­сти­а­нина каса­ется, забу­дем ли, как Хри­стос гово­рил, что скор­бями и болез­нями будут спа­саться души наши ? За свою жизнь я много встре­чал людей, стра­дав­ших ради Хри­ста. И не только муче­ни­ков за веру. А и тех, кто при­нял житей­ское, зем­ное стра­да­ние как дар Божий для спа­се­ния души, кто через свою скорбь начал жалеть и пони­мать всех несчаст­ных, страж­ду­щих. Чтобы пони­мать горе дру­гого, чтобы любить, чтобы помочь, чело­век дол­жен сам испы­тать иску­ше­ние — как гово­рит Хри­стос. Кто знает вкус этого горя, этого стра­да­ния, тот сожа­леет о боли дру­гого, пони­мает его скорбь, сочув­ствует — ведь у него свое вос­по­ми­на­ние о такой же боли, он знает, как это тяжело. Когда чело­век про­шел скорбь, он будет обя­за­тельно любить, жалеть, помо­гать, состра­дать, пере­жи­вать, он ближ­нему нико­гда не сде­лает пло­хого. Даже врагу, кото­рого он будет пони­мать и про­щать. Ведь даже в тот момент, когда нас оби­жают, — обид­чик тоже рас­стра­и­ва­ется, и в голове у него сту­чит, и сердце сту­чит, и дав­ле­ние под­ни­ма­ется, и плохо спится, и таб­летки не помо­гают. Ска­зать-то о мно­гом бы надо. Но не знаю, будет ли кому польза от этого, научат ли кого исто­рии, собран­ные в этой книге. Я не соби­рался их пуб­ли­ко­вать, только рас­ска­зы­вал людям Божиим для спа­се­ния души — за мной запи­сали эти рас­сказы. Не дер­заю оце­ни­вать их. Только бы помочь деток спа­сти от оди­ча­ния души. И понять всем нам, что среди без­за­ко­ний наша задача — защи­щать правду, любовь, Закон Небес­ный. Это Еван­ге­лие. Это Небес­ное Письмо, Гос­по­дом для нас напи­сан­ное, это источ­ник нашей бла­го­дат­ной жизни. Это путь во Цар­ствие Небесное.

Сила дуxа

Господи, прости их!

В Бога я верил с дет­ства и, сколько помню себя, удив­лялся все­гда людям, смот­рел на них с вос­хи­ще­нием: какие они кра­си­вые, умные, ува­жи­тель­ные, доб­рые. Дей­стви­тельно, в селе Колы­ван­ское Пав­лов­ского рай­она Алтай­ского края, где я родился в 1922 году, меня окру­жали заме­ча­тель­ные люди. Отец мой, Яков Федо­ро­вич, – учи­тель началь­ных клас­сов, на все руки мастер, таких теперь и не сыщешь: и валенки катал, и кожи выде­лы­вал, и печки клал без еди­ного кир­пича — из глины… Любил я род­ной храм Казан­ской иконы Божией Матери, где меня кре­стили на Казан­скую. Вни­ма­тель­ная дет­ская любовь была у меня ко всем одно­сель­ча­нам. Но настало время, когда в 1930 году, на пер­вой неделе Вели­кого поста, отца поса­дили в тюрьму. За то, что отка­зался стать пред­се­да­те­лем сель­со­вета, не хотел зани­маться орга­ни­за­цией ком­мун, кале­чить судьбы людей — он-то, как веру­ю­щий чело­век, хорошо пони­мал, что это такое: кол­лек­ти­ви­за­ция. Вла­сти пре­ду­пре­дили его: — Тогда сошлем. — Дело ваше, — отве­тил он. Так отец ока­зался в тюрьме, кото­рую устро­или в мона­стыре в городе Бар­науле. Сразу после этого и всех нас в ссылку сослали. Вось­мой год мне тогда шел, и я видел, как отби­рали скот, выго­няли из дома, как рыдали жен­щины и дети. Тогда сразу что-то пере­вер­ну­лось в моей душе, я поду­мал: какие люди злые, не мог понять – с ума все сошли, что ли? И нас, как и всех ссыль­ных, загнали за ограду сель­со­вета, своих же сель­ских поста­вили часо­выми, дали им ружья. Крест­ная моя, Анна Андре­евна, узнала, что нас согнали к сель­со­вету, при­несла нам пирож­ков. Под­бе­гает к нам, а моло­дой парень, постав­лен­ный кара­у­лить ссыль­ных, ружьем на нее замах­нулся: — Не под­ходи, стре­лять буду! — Я крест­нику пирож­ков дать хочу! — Не под­ходи, это враги совет­ской вла­сти! — Что ты, какие враги, это же мой крест­ник! Тогда парень наце­лился на нее ружьем, грубо оттолк­нул ство­лом вин­товки. Она запла­кала: — За что ты меня, Иван?! Свой, дере­вен­ский, рус­ский чело­век, а дали ему ружье — и он меня, маль­чишку, уже счи­тает вра­гом совет­ской вла­сти. Вот такие мы греш­ные люди. Я этого нико­гда не забуду. Тогда, конечно, я не мог этого пони­мать, откуда все взя­лось, почему сосед­ский пар­нишка — 14-лет­ний Гурька — изо всех сил дал мне под­за­тыль­ник, когда я побе­жал к крест­ной: и по шее меня бил, и по боку, и пин­ком, и кула­ком, и матер­ком!.. Я заре­вел. Поду­мал: почему люди, кото­рых я хорошо знаю, вдруг зве­рями сде­ла­лись? Потом этого Гурьку на фронте убили. А много лет спу­стя, в 1976 году, когда я уже стал свя­щен­ни­ком, уви­дел я его во сне. Будто идет прямо в землю огром­ная труба, а он дер­жится за кромки этой трубы — вот-вот сорвется. Уви­дел меня — закри­чал: — Ты меня зна­ешь, я — Гурька Пукин, спаси меня! Я взял его за руку, выта­щил, поста­вил на землю. Запла­кал он от радо­сти, начал мне кла­няться: — Дай Бог тебе веч­ного здо­ро­вья! Проснулся я и поду­мал: «Гос­поди, про­сти его». Это душа его молитвы про­сила. Пошел на службу, помя­нул, частичку вынул. Гос­поди, про­сти нас, глу­пых! Мы же глу­пые. Это не жизнь, это травля жизни. Изде­ва­тель­ство над самим собою и над дру­гими. Гос­поди, про­сти. Он же пацан был, 14 лет ему. Я помо­лился о нем, как мог. На сле­ду­ю­щую ночь снова уви­дел его во сне. Будто иду я, читаю Еван­ге­лие, а сзади идет он, Гурька. Опять кла­ня­ется и гово­рит: — Спа­сибо тебе, дай Бог тебе веч­ного здоровья!

«Счастливые вы, что у вас все отобрали...»

Мно­гое из этого, что слу­чи­лось при рас­ку­ла­чи­ва­нии, пред­ска­зала одно­сель­ча­нам про­зор­ли­вая девица — мона­хиня Надежда. Уди­ви­тельна исто­рия ее жизни. Она с семи­лет­него воз­раста не стала вку­шать мяс­ное и молоч­ное, пита­лась только пост­ной пищей, готовя себя к мона­ше­ству. Отец ее всю жизнь был ста­ро­стой в нашем Казан­ском храме, мамочка стря­пала, уби­ра­лась в церкви. Когда Надежда выросла, за нее сва­та­лись два купе­че­ских сына — ни за кого не пошла. — До сви­да­ния! — вот и весь раз­го­вор. Был в ее жизни слу­чай, когда она обми­рала, — трое суток ее душа была на Небе. Рас­ска­зы­вала она потом, как Царица Небес­ная ее трое суток по мытар­ствам водила. И когда очну­лась Надежда, то весь деви­чий наряд раз­дала по бед­ным и стала ходить в льня­ной одежде. Все до ниточки было у нее льня­ное — даже лен­точки в Еван­ге­лии. Она каж­дый день вычи­ты­вала пол­ную Псал­тирь и одного Еван­ге­ли­ста. А потом шла на работу. Дров себе наво­зит на тележке, сеяла сама. А когда землю ото­брали, она колос­ков набе­рет, на мель­ницу зимой сво­зит и живет этим. При этом она нико­гда ничем не болела. Эта мона­хиня Надежда мно­гим пред­ска­зала буду­щее — вплоть до сего­дняш­него вре­мени. Я сам сви­де­тель тому, что задолго до «пере­стройки» она гово­рила, что у людей будут «боль­шие» деньги, мою жизнь напе­ред видела. Ей и было открыто, кто не пой­дет в ком­муну, кто пре­тер­пит за это. В 28‑м году, неза­долго до рас­ку­ла­чи­ва­ния, подой­дет вече­ром к двери какого-нибудь дома и тихонько, чтобы не слы­шали дети, гово­рит: — Молодцы вы, что в ком­муну не пой­дете. Но вас из дома выго­нят, отбе­рут землю, скот, все цен­но­сти и сошлют в ссылку. А что такое ком­муна — тогда никто и не знал, узнали после. И кого она изве­стила — тех и сослали в ссылку, а к кому не подо­шла — те пошли в ком­муну. Вот какое зна­ние ей было дано от Бога. А когда стали ссы­лать зем­ля­ков, она уте­шала их: — Вы не плачьте — вы счаст­ли­вые. Пред­став­ля­ете, какое сча­стье? Землю ото­брали, скот ото­брали, из дома выгнали, одежду самую луч­шую ото­брали. И это назы­ва­ется — счаст­ли­вые? — А вот когда Страш­ный Суд будет — это вам зачтется. Вы будете оправ­даны — не за то, что вы бога­тые, а за то, что вас сослали за Хри­ста, что вы за веру стра­дали, тер­пе­ливо тер­пели. Даже адреса назвала, кого куда сошлют, ска­зала, что всего там много будет — полно дичи, рыбы, ягод, гри­бов. Лес и поля сво­бод­ные. Дей­стви­тельно, мона­хиня Надежда ока­за­лась права. Так и слу­чи­лось. В тайге, куда нас сослали, девать некуда было рыбы, ягод, гри­бов, кед­ро­вых оре­хов. Сна­чала, правда, очень тяжко при­шлось. Люди в дороге сильно постра­дали — больше чем пол­ме­сяца доби­ра­лись до глу­хих лесов Том­ской обла­сти, куда нас опре­де­лили жить. Вышли все про­дукты. Да к тому ж все у нас ото­брали — не было ни мыла, ни соли, ни гвоз­дей, ни топора, ни лопаты, ни пилы. Ничего не было. Даже спи­чек не было — все выжгли в дороге. При­везли нас в глухую тайгу, мили­ци­о­неры пока­зы­вают на нее: — Вот ваша деревня! Какой тут вой под­нялся! Все жен­щины и дети закри­чали в голос: — A‑a-a! За что?! — Замол­чать! Враги совет­ской вла­сти! И все такое. Страшно гово­рить. Уми­рать нас при­везли. Одна надежда — на Бога. Да на свои руки. И дал Гос­подь силы… Спать легли прямо на земле. Кома­ров — туча. Костры горят. Утром рано лоси при­шли на костры. Стоят, нюхают: что это за ново­селы? Кед­ро­вые шишки лежат на земле, мед­веди под­хо­дят, выби­рают орехи из шишек — но нас ни один мед­ведь не тро­нул. Потом огля­де­лись: леса-то сколько, да бес­платно все! Вода чистей­шая. При­обод­ри­лись немного. Ну, а затем пошла работа. Начали стро­ить. Сде­лали общий барак — на пять семей. Дядя Миша Панин стал нашим опе­ку­ном, ведь я еще мал был — вот он и помо­гал. Там, в тайге, все рабо­тали — от мала до велика. Муж­чины лес кор­че­вали, а мы, дети (даже двух­лет­ние), палочки бро­сали в костры и сучки жгли. Спи­чек не было — так мы днем и ночью дер­жали костры. Зимой и летом. На сотни кило­мет­ров кру­гом — одна тайга. Среди тайги и появи­лась наша деревня Мака­рьевка. С нуля ее постро­или. Мыс­лимо ли это, ни копейки у людей не было, ника­кой пен­сии никто не полу­чал, не было ни соли, ни мыла, ни инстру­мен­тов — ничего. А стро­или. Про­дук­тов не было — варили травы, все, в том числе и дети, пита­лись тра­вой. И здо­ровы были, не болели. Все навыки, при­об­ре­тен­ные во время тех скор­бей, очень мне при­го­ди­лись позд­нее, когда я на фронте в бло­каду попал. А я уже к тому вре­мени про­шел «курс выжи­ва­ния»… Это была явная милость Божия, что мы выжили, несмотря ни на что. Хотя должны были погиб­нуть, если рас­счи­ты­вать только на чело­ве­че­ские силы. В дру­гих местах судьбы рас­ку­ла­чен­ных скла­ды­ва­лись намного тра­гич­ней. В 1983 году стала известна судьба посе­лен­цев, выве­зен­ных на без­люд­ный ост­ров на реке Оби у села Кол­па­шево в Том­ской обла­сти (я жил в этом селе неко­то­рое время после войны). Мест­ные жители назы­вали этот ост­ров Тюрем­ный. В 30‑е годы туда при­во­зили баржи со ссыль­ными — веру­ю­щими людьми. Сна­чала соби­рали свя­щен­ни­ков: — Выхо­дите, берите лопаты, копайте себе вре­мянку. Делили всех на две группы и одну застав­ляли пилить лес, дру­гую копать. Ока­за­лось, люди не вре­мянки — могилы себе копали! Их надо было рас­се­лять, а их там рас­стре­ли­вали. Ряд­ком поса­дят всех — и стре­ляют в заты­лок. Потом живым велят зака­пы­вать трупы, затем и этих рас­стре­ли­вали и зака­пы­вали. В 1983 году в паво­док этот ост­ров сильно раз­мыло, обна­жи­лись ямы, в кото­рых зако­паны были стра­дальцы. Трупы их всплы­вали — чистень­кие, белень­кие, только одежды истлели — и застре­вали в брев­нах и при­бреж­ных кустар­ни­ках. Люди гово­рили, что место то бла­го­дат­ное — тела муче­ни­ков все целы остались.

«Теперь я дома...»

А тем вре­ме­нем наш отец, сбе­жав­ший из тюрьмы, шел по тайге к месту нашей ссылки. И не знал, уви­дит свою семью в живых или нет. Сам он чудом избе­жал смерти. Его должны были рас­стре­лять — он знал это и гото­вился. Тогда много состав­ляли лож­ных про­то­ко­лов, пока­зы­ва­ю­щих, что у чело­века якобы было много батра­ков, — чтобы рас­стре­лять его. Двоим его сока­мер­ни­кам уже руки свя­зали, повели на рас­стрел. Один из них, Иван Мои­сеев, успел ска­зать: — Пере­дайте нашим — всё кон­чено! При­шла оче­редь и моего папки. При­шел про­раб и гово­рит: — Этих чет­ве­рых сего­дня на работу не пус­кать — их в рас­ход. Среди них был и отец. А про­раб этот ока­зался его хоро­шим зна­ко­мым. Пока­зал ему зна­ком — молчи, зна­чит. Потом тайно вызвал к себе отца и помог бежать из тюрьмы. Дру­гой отцов­ский друг, дядя Макар, бегал в сосед­нюю деревню, чтобы узнать адрес, где мы нахо­димся. И пошел отец пеш­ком с Алтай­ского края в Том­скую область. Пол­тора месяца шел, пеш­ком одо­лел 800 кило­мет­ров. Без хлеба шел — боялся в деревни захо­дить, людей боялся. Питался сырыми гри­бами и яго­дами. Спал все время под откры­тым небом — благо лето было. Нашел он нас в авгу­сте 1930 года. Сапоги изно­шен­ные, худой-преху­дой, оброс­ший, гор­ба­тый, гряз­ный — совер­шенно неузна­ва­е­мый чело­век, ста­рик ста­ри­ком! Мы, дети, в это время в костер тас­кали все, что только могли под­нять. Тоже гряз­ные — мыла-то нет. «Ста­рик» этот закри­чал громко: — Где тут бар­на­уль­ские? Ему пока­зы­вают: — Вот эта улица Том­ская, а вон та — Бар­на­уль­ская. Он пошел по Бар­на­уль­ской «улице». Видит — мамка моя сидит, вшей на дет­ской оде­жонке бьёт. Узнал её — пере­кре­стился, запла­кал и упал на землю! Затрясся от вол­не­ния и закри­чал: — Вот теперь я дома! Вот теперь я дома! Она от него отско­чила — не узнала его совер­шенно. Он под­нял голову, а в гла­зах — слезы: — Катя! Ты меня не узнала?! А ведь это я! Только по голосу она при­знала мужа, нас зовет: — Дети, идите ско­рей! Отец при­шёл!!! Я быстро под­бе­жал. Папка меня за руку пой­мал, а я выры­ва­юсь, плачу. Испу­гался: что за ста­рик обо­рван­ный меня сыноч­ком назы­вает. А он дер­жит меня: — Сынок! Да я же твой папка! — да как запла­чет снова — обидно ему, что я не узнал его. Потом дру­гие детки подо­шли: 5‑летний бра­тишка Васи­лий, 3‑летняя сест­ричка Клав­дия. Отец сни­мает с себя само­дель­ный рюк­за­чок — хол­що­вый мешок, вытас­ки­вает гряз­нень­кое поло­тенце, в него была завер­нута зим­няя шапка, а в ней — завет­ный мешо­чек. Раз­вя­зал его отец и ает нам по суха­рику. А суха­рики такие круг­лые, малень­кие, как кури­ный жел­ток, — для нас хра­нил, хотя сам пол­тора месяца голо­дал. Дает нам по суха­рику и пла­чет: — Больше нечего дать вам, детки! А у нас самих только варе­ная трава — нечего нам больше поку­шать. А отец так ослаб, что не может на ногах сто­ять. Мужики, кото­рые барак стро­или, услы­хали, под­ско­чили: — Яков Федо­ро­вич! Это ты?! — Я… Пооб­ни­мали его, попла­кали. Но покор­мить нечем — у всех только трава. Крас­ный кипрей. Мамка поста­вила отцу миску травы и его сухари ему же отдает: — Ты сам поку­шай, мы-то при­выкли тра­вой питаться… Отец наелся травы. Дядя Миша Панин дал ему пол­лит­ро­вую кружку киселя. Он пил-пил, потом пова­лился на землю. Посмот­рели — живой. Накрыли каким-то тря­пьем. Всю ночь спал отец — не шелох­нулся. На дру­гой день он проснулся — солнце уж высоко сто­яло. Опять запла­кал. Начал молиться: — Слава Богу! Вот теперь я дома! Снова накор­мили его тра­вой — тем, что было. — Давайте топор! — попле­вал на руки и пошёл рабо­тать. Он же мастер. Все сде­лать мог — все дома в нашей новой деревне строил, с фун­да­мента до крыши. Быстро постро­или барак. Только глу­хой ночью бро­сали работы — керо­сину-то не было. А отец и ночами рабо­тал — за неделю дом себе сру­бил, не спал нисколько. Пред­ставьте только: за неделю дом сру­бить! Вот как они рабо­тали!.. Я смотрю на тех людей и на нынеш­них. О‑о-ох, какие мы лодыри. Мы страш­ные лодыри по срав­не­нию с нашими отцами. Как же они рабо­тали! Да и мы, маль­чики, даже малыши, едва ходить научив­ши­еся, — уже будь здо­ров как вка­лы­вали! Мне было семь с поло­ви­ной лет, а я уж топо­ром рабо­тал — папаша в сосед­них дерев­нях топор нашел. А кор­че­вали как? Обру­бим корни вокруг дерева, ждем, когда ветер его пова­лит. Тогда обру­баем сучки — на дрова, в костер, пеньки — в кучу, а само дерево — на строительство.

«На Божью волю!..»

Стала расти наша Мака­рьевка. Отец стал про­ра­бом по стро­и­тель­ству. Его все ува­жали, даже комен­дант — он ведь такой тру­дяга. Он сам был и архи­тек­то­ром, и плот­ни­ком. Он здесь, в Мака­рьевке, все построил: и дома, и мага­зин, и школу деся­ти­лет­нюю, с жильем для учи­те­лей. За одно лето постро­или эту школу на месте глу­хой тайги. У отца еще в Алтай­ском крае, перед аре­стом, ото­брали мель­ницу, кото­рую они со сво­я­ком дер­жали на речке Бар­на­улке. В Мака­рьевке он тоже построил водя­ную мель­ницу — без еди­ного под­шип­ника, сде­лал дере­вян­ный вал, бере­зо­вые шесте­ренки. Все удив­ля­лись такому мастер­ству. Какая это была под­мога для ссыль­ных! С трех посел­ков при­ез­жали люди на ту мель­ницу. А мы уже и хлеб сеяли. Кар­тошки, правда, долго не было. Но мы ходили в дру­гие деревни: добу­дем ведро-два, раз­ре­жем кар­то­фе­лину на кусочки, лишь бы гла­зок был — и сажаем по такому кусочку в лунку. Земля-то была новая, пло­до­род­ная, да еще пеп­лом от кост­ров ее посы­пали. Кар­тошка выросла чистей­шая, круп­ней­шая — от радо­сти пла­кали люди! Мамка моя дога­да­лась, когда нас ссы­лали, семян захва­тить в мешок. Эти семена и обес­пе­чили нас. Ну и дру­гих мы тоже выру­чали: каж­дому по ложечке, по две — мор­ковки, свеклы, огур­цов. Мак сеяли — целый куль намо­ла­чи­вали мако­вого зерна. Никто тогда и не слы­шал о нар­ко­ма­нии, никто не воро­вал. Потом отец купил лошадку — жере­бую кобы­лицу. Сам сде­лал телегу — вплоть до колес, хомута, сбруи. Сани сде­лал. Коноплю сеяли. Лен мяли. Веревки сучили — все делали сами. Через неко­то­рое время отец устро­ился в сельпо в сосед­нем поселке, стал заго­то­ви­те­лем — при­ни­мал пуш­нину, орехи, грибы, рыбу, дичь. И сам добы­вал пуш­нину — без ружья, без кап­кана, без палки, без петли. Как можно так добы­вать, а? Удив­ля­ешься сей­час. А он ямки копал и в них ловил дичь. Попа­да­лись и глу­хари с ряб­чи­ками, и зайцы, и белки, и лисицы — всего Гос­подь нам посы­лал для жизни. Наго­то­вят пуш­нины, сда­дут — тогда их ото­ва­ри­вали нуж­ным для жизни. В мага­зин наш, где к тому вре­мени отец рабо­тал про­дав­цом, всё при­во­зили, но только под пуш­нину. Появи­лись у нас спички и мыло, сапоги и брюки, мука и махорка, да и дру­гие товары. Но в мага­зине нашем… две­рей не было! Все сво­бодно лежало. И даже сто­рожа не было. И никто ничего не брал! Отец сна­чала тре­во­жился — ну как же, без две­рей, вдруг что про­па­дет? Потом решил: — А‑а-а‑а! На Божью волю! Только пере­кре­стит — и все… Утром при­дет (память у него хоро­шая была), пере­счи­тает товар — все цело. Как-то один мужик при­шел: — Дядь Яш! Я у тебя вчера пачку папи­рос взял. На два­дцать копеек. При­шел — а тебя не было. Уви­дел папи­росы — взял пачку. Держи деньги! Вот такой был мага­зин — всем на удив­ле­ние. Вели­кий при­мер поря­доч­но­сти. Какие были люди, а? Дей­стви­тельно, какие-то осо­бен­ные. Тру­же­ники. Чест­ные. И их назы­вали: враги совет­ской власти!

Наказание Божие

В Мака­рьевке я учился в той школе, кото­рую построил сво­ими руками мой отец. Когда я закан­чи­вал тре­тий класс, мы с ребя­тами раз­го­во­ри­лись о Пасхе, о Боге. Учи­тель­ница услы­шала — и ну «про­ра­ба­ты­вать» нас на сле­ду­ю­щем уроке: — Ребята, я слы­шала, вы раз­го­вор вели о Боге. Так вот — ника­кого Бога нет, ника­кой Пасхи нет! — и для креп­чай­шего удо­сто­ве­ре­ния своих слов кула­ком по столу стук­нула изо всех сил — как могла. Все мы при­гнули головы. Про­зве­нел зво­нок на сле­ду­ю­щий урок — идет наша учи­тель­ница. Но от двери до учи­тель­ского стола она не дошла — ее начало сво­дить судо­ро­гой. Я нико­гда не видел, чтобы таким обра­зом могло коре­жить чело­века: изви­ва­лась так, что суставы тре­щали, кри­чала что есть сил. Трое учи­те­лей унесли ее на руках, чтобы увезти в боль­ницу. Дома я рас­ска­зал мамочке о том, что слу­чи­лось. Помол­чала она, потом ска­зала тихо: — Видишь, Гос­подь нака­зал ее на ваших гла­зах за богохульство.

Снова в колхоз?

Несмотря на вся­кие иску­ше­ния, с Божией помо­щью посте­пенно нала­жи­ва­лась жизнь в Мака­рьевке. Сво­бодно себя всем обес­пе­чи­вали, все обо­ру­до­вали для жизни. На чет­вер­тый год органы начали гово­рить о кол­хозе — пока­за­лось им, видно, что мы слиш­ком хорошо живем. Стали напи­рать на жите­лей: дескать, хва­тило вам трех лет на обу­строй­ство, вон — у вас уже и дома есть, и куры, и поро­сята, и даже коровки у неко­то­рых. У нас была одна лошадь с жере­бен­ком. Как-то, когда отец был на работе, при­шли трое муж­чин, никого не спро­сясь, надели на нашу лошадь узду и уже хомут стали нала­жи­вать. Мать уви­дела, ахнула: — Иван Васи­льич! Что это зна­чит? Вы куда хотите лошадь уве­сти? — В кол­хоз, Рома­новна, в кол­хоз. — Как — в кол­хоз? — Да вот решили в кол­хоз вашу лошадку взять. Ну, она поду­мала сна­чала — вре­менно, пора­бо­тать. А они заби­рали ее насо­всем. — А вы-то сами в кол­хоз будете вхо­дить? — при­сту­пили к матери. — Не знаю, — гово­рит она, — отец наш уже рабо­тает — в сельпо. — Нет, это не то! — отве­чают. — Все равно вам в кол­хоз надо! Как упала мать на кро­вать — и в рев! Я из школы при­шел, а она рыдает-зали­ва­ется: — Опять ото­брали! И здесь все ото­брали! О, Гос­поди Боже мой! А куда денешься? Отец для нас дом боль­шой построил — восемь на девять мет­ров. Так в нашем доме кон­тору кол­хоз­ную орга­ни­зо­вали. И кол­хоз назвали — словно в насмешку — «За осво­е­ние Севера».

«Где ваш отец?!»

Насту­пил трид­цать седь­мой год. 3 марта. Три часа ночи. Вдруг в ночи — стук. А папки в это время дома не было — он пошел в тайгу пуш­нину добы­вать вме­сте с шестью охот­ни­ками. Там, в тайге, и ноче­вал… Стук все силь­нее. Мать встре­во­жи­лась: — Кто там? — Теть Кать. Это я, Нико­лай Мазин­ский. Ста­ро­ста. Она откры­вает дверь — а сзади ста­ро­сты комен­дант мая­чит. Кра­вченко. Высо­чен­ного роста, вот такие руки, вот такие плечи! Захо­дит молча и все кру­гом осмат­ри­вает. Мы просну­лись, а он как рявк­нет гром­ким голо­сом: — А где хозяин? Где ваш отец?! — Он в тайге, — гово­рит мамка. — Что зна­чит — в тайге? Сбе­жал, что ли?! — еще громче крик­нул комен­дант. — Да нет. Он в тайгу на охоту ходит, и сей­час пошел за пуш­ни­ной с охот­ни­ками. А на стенке у нас пуш­нина висит. Нико­лай Мазин­ский пока­зы­вает на нее комен­данту: — Вот посмот­рите, пуш­нины сколько! — О‑о-о, дей­стви­тельно, охот­ник! Моло­дец! Моло­дец! Ну ладно, счаст­ли­вый он, пусть ловит лисиц. Пуш­нина госу­дар­ству нужна. Счаст­ли­вый. Закры­вайся, хозяйка… Мы на кро­вати лежим — ни живы ни мертвы. — А там кто? — Там дети. Подо­шел. Под­нял оде­яло: — Да, в самом деле — дети. — Закры­вайся, хозяйка! Счаст­ли­вый твой мужик — скажи ему! Три раза повто­рил, что отец у нас счаст­ли­вый, и ушел. Мамка только закрыла дверь на крю­чок, слы­шит — на улице рёв. Да так много голо­сов пла­чут! Дети кри­чат, жен­щины голо­сят. Даже сквозь зим­ние рамы слышно. Мать шубенку на голову наки­нула — на улицу выбе­жала. Воз­вра­ща­ется сама не своя: — Ох! У нас сосе­дей забрали! А утром узнали, что на нашей Бар­на­уль­ской улице один­на­дцать мужи­ков аре­сто­вали. Папка две­на­дца­тым дол­жен был быть. Чудом он избе­жал в ту ночь аре­ста. Потому что в тайгу ушел за зве­рем — план сдачи пуш­нины выпол­нять. Потому и повто­рил три­жды комен­дант: «Счаст­ли­вый твой хозяин!» Вот такое «сча­стье» было. Этого не опи­шешь сло­вами. А мужи­ков сосед­ских сослали — никто и не знает куда… Страшно это — люди рабо­тали не покла­дая рук. У всех, как и у моего отца, руки были огру­бев­шие от работы — топор, лопату из рук не выпус­кали. А дали раз­на­рядку на арест — и тру­дяг-мужи­ков пре­вра­тили во «вра­гов народа». Тем, кто этого не испы­тал, даже пред­ста­вить трудно, как в нашей Рос­сии про­ис­хо­дило это ужас­ное. Заби­рали в тюрьмы, ссы­лали и тех, кто только заик­нется о Боге. Вра­гами совет­ской вла­сти назы­вали всех таких — и малень­ких, и боль­ших. Роди­те­лей рас­стре­ляли, а детей — в дет­дом в Колы­вани, устро­ен­ный в двух­этаж­ном доме, ото­бран­ном у свя­щен­ника. А в клас­сах на дос­ках было напи­сано: «Да здрав­ствует счаст­ли­вое дет­ство!» Но дет­до­мов­ские парни уже взрос­лыми были, не побо­я­лись спро­сить: — Какое это — «счаст­ли­вое дет­ство»? Папочку и мамочку рас­стре­ляли, а нам «счаст­ли­вое дет­ство» напи­сали? — Замол­чать! Ваши роди­тели — враги совет­ской вла­сти. Вы недо­вольны? Мы вас учим, оде­ваем, а вы еще недо­вольны? Замол­чать! Но все-таки в этих детях сохра­ни­лась вера. Потом, когда они выросли, когда нача­лась война, этих пар­ней взяли на фронт, так же защи­щать Родину — как и тех, кото­рые не стра­дали. Всех послали на пере­до­вую. Люди веру­ю­щие знают, как нужна Родина, нужна правда, нужна любовь. И они, не щадя не только здо­ро­вья, но даже жизни не щадя, защи­щали Родину.

Травяной хлеб

Меня тоже напра­вили в воен­ную школу в Омск, когда нача­лась Вели­кая Оте­че­ствен­ная война. Потом — под Ленин­град, опре­де­лили в артил­ле­рию, сна­чала навод­чи­ком, затем коман­ди­ром артил­ле­рий­ского рас­чета. Усло­вия на фронте, известно, были тяже­лые: ни света, ни воды, ни топ­лива, ни про­дук­тов пита­ния, ни соли, ни мыла. Правда, много было вшей, и гноя, и грязи, и голода. Зато на войне самая горя­чая молитва — она прямо к небу летит: «Гос­поди, спаси!» Слава Богу — жив остался, только три раза ранило тяжело. Когда я лежал на опе­ра­ци­он­ном столе в ленин­град­ском гос­пи­тале, обо­ру­до­ван­ном в школе, только на Бога наде­ялся — так худо мне было. Крест­цо­вое стя­же­ние пере­бито, глав­ная арте­рия пере­бита, сухо­жи­лие на пра­вой ноге пере­бито — нога, как тряпка, вся синяя, страш­ная. Я лежу на столе голый, как цып­ле­нок, на мне — один кре­стик, молчу, только кре­щусь, а хирург — ста­рый про­фес­сор Нико­лай Нико­ла­е­вич Бори­сов, весь седой, накло­нился ко мне и шеп­чет на ухо: — Сынок, молись, проси Гос­пода о помощи — я сей­час буду тебе оско­ло­чек вытас­ки­вать. Выта­щил два осколка, а тре­тий не смог выта­щить (так он у меня в позво­ноч­нике до сих пор и сидит — чугу­нина в сан­ти­метр вели­чи­ной). Наутро после опе­ра­ции подо­шел он ко мне и спра­ши­вает: — Ну как ты, сынок? Несколько раз под­хо­дил — раны осмот­рит, пульс про­ве­рит, хотя у него столько забот было, что и пред­ста­вить трудно. Слу­ча­лось, на восьми опе­ра­ци­он­ных сто­лах ране­ные ждали. Вот так он полю­бил меня. Потом сол­да­тики спра­ши­вали: — Он тебе что — родня? — А как же, конечно, родня, — отве­чаю. Пора­зи­тельно — но за месяц с неболь­шим зажили мои раны, и я снова воз­вра­тился в свою бата­рею. Может, потому, что моло­дые тогда были… Опыт тер­пе­ния скор­бей в ссылке, выжи­ва­ния в самых невы­но­си­мых усло­виях при­го­дился мне в бло­кад­ные годы под Ленин­гра­дом и в Сест­ро­рецке, на Ладож­ском побе­ре­жье. При­хо­ди­лось тран­шеи копать — для пушек, для сна­ря­дов, блин­дажи в пять нака­тов — из бре­вен, кам­ней… Только устроим блин­даж, тран­шеи при­го­то­вим — а уж на новое место бежать надо. А где сил для работы взять? Ведь бло­када! Есть нечего. Нынче и не пред­став­ляет никто, что такое бло­када. Это все усло­вия для смерти, только для смерти, а для жизни ничего нет — ни про­дук­тов пита­ния, ни одежды — ничего. Так мы тра­вой пита­лись — хлеб делали из травы. По ночам косили траву, сушили ее (как для скота). Нашли какую-то мель­ницу, при­во­зили туда траву в меш­ках, мололи — вот и полу­ча­лась тра­вя­ная мука. Из этой муки пекли хлеб. При­не­сут булку — одну на семь-восемь сол­дат. — Ну, кто будет раз­ре­зать? Иван? Давай, Иван, режь! Ну и суп нам давали — из суше­ной кар­тошки и суше­ной све­колки, это пер­вое. А на вто­рое — не пой­мешь, что там: какая-то заварка на тра­вах. Ну, коровы едят, овечки едят, лошади едят — они же здо­ро­вые, силь­ные. Вот и мы пита­лись тра­вой, даже досыта. Такая у нас была сто­ло­вая, тра­вя­ная. Вы пред­ставьте: одна тра­вя­ная булочка на вось­ме­рых — в сутки. Вкус­ней, чем шоко­ладка, тот хле­бу­шек для нас был.

Обет друзей

Много страш­ного при­шлось пови­дать в войну — видел, как во время бом­бежки дома летели по воз­духу, как пухо­вые подушки. А мы моло­дые — нам всем жить хоте­лось. И вот мы, шестеро дру­зей из артил­ле­рий­ского рас­чета (все кре­ще­ные, у всех кре­стики на груди), решили: давайте, ребятки, будем жить с Богом. Все из раз­ных обла­стей: я из Сибири, Михаил Михеев — из Мин­ска, Леон­тий Львов — с Укра­ины, из города Львова, Михаил Коро­лев и Кон­стан­тин Востри­ков — из Пет­ро­града, Кузьма Пер­шин — из Мор­до­вии. Все мы дого­во­ри­лись, чтобы во всю войну ника­кого хуль­ного слова не про­из­но­сить, ника­кой раз­дра­жи­тель­но­сти не про­яв­лять, ника­кой обиды друг другу не при­чи­нять. Где бы мы ни были — все­гда моли­лись. Бежим к пушке, кре­стимся: — Гос­поди, помоги! Гос­поди, поми­луй! — кри­чали как могли. А вокруг сна­ряды летят, и само­леты прямо над нами летят — истре­би­тели немец­кие. Только слы­шим: вжжж! — не успели стрель­нуть, он и про­ле­тел. Слава Богу — Гос­подь поми­ло­вал. Я не боялся кре­стик носить, думаю: буду защи­щать Родину с кре­стом, и даже если будут меня судить за то, что я бого­мо­лец, — пусть кто мне укор сде­лает, что я оби­дел кого или кому плохо сде­лал… Никто из нас нико­гда не лука­вил. Мы так любили каж­дого. Забо­леет кто маленько, про­сты­нет или еще что — и дру­зья отдают ему свою долю спирта, 50 грам­мов, кото­рую давали на слу­чай, если мороз ниже два­дцати восьми гра­ду­сов. И тем, кто посла­бее, тоже спирт отда­вали — чтобы они про­па­ри­лись хоро­шенько. Чаще всего отда­вали Лёньке Колос­кову (кото­рого позд­нее в наш рас­чет при­слали) — он сла­бень­кий был. — Лёнька, пей! — Ох, спа­сибо, ребята! — ожи­вает он. И ведь никто из нас не стал пья­ни­цей после войны…

«Господь подсказал: убери солдат...»

Икон у нас не было, но у каж­дого, как я уже ска­зал, под рубаш­кой кре­стик. И у каж­дого горя­чая молитва и слезы. И Гос­подь нас спа­сал в самых страш­ных ситу­а­циях. Два­жды мне было пред­ска­зано, как бы про­зву­чало в груди: сей­час вот сюда при­ле­тит сна­ряд, убери сол­дат, уходи. Так было, когда в 1943 году нас пере­вели в Сест­ро­рецк, в акку­рат на Свет­лой сед­мице. Друг другу шепо­том «Хри­стос вос­кресе!» ска­зали — и начали копать окопы. И мне как бы голос слы­шится: «Уби­рай сол­дат, отбе­гайте в дом, сей­час сюда сна­ряд при­ле­тит». Я кричу что есть силы, как сума­сшед­ший, дер­гаю дядю Костю Востри­кова (ему лет сорок, а нам по два­дцать было). — Что ты меня дер­га­ешь? — кри­чит он. — Быстро беги отсюда! — говорю. — Сей­час сюда сна­ряд при­ле­тит… И мы всем наря­дом убе­жали в дом. Точно, минуты не про­шло, как сна­ряд при­ле­тел, и на том месте, где мы только что были, уже воронка… Потом сол­да­тики при­хо­дили ко мне и со сле­зами бла­го­да­рили. А бла­го­да­рить надо не меня — а Гос­пода сла­вить за такие доб­рые дела. Ведь если бы не эти «под­сказки» — и я, и мои дру­зья давно бы уже были в земле. Мы тогда поняли, что Гос­подь за нас засту­па­ется. Сколько раз так спа­сал Гос­подь от вер­ной гибели! Мы уто­пали в воде. Горели от бомбы. Два раза машина нас при­дав­ли­вала. Едешь — зима, тем­ная ночь, надо пере­ез­жать с выклю­чен­ными фарами через озеро. А тут сна­ряд летит! Пере­вер­ну­лись мы. Пушка набок, машина набок, все мы под маши­ной — не можем вылезти. Но ни один сна­ряд не разо­рвался. А когда при­е­хали в Восточ­ную Прус­сию, какая же тут страш­ная была бойня! Сплош­ной огонь. Летело всё — ящики, люди! Вокруг рвутся бомбы. Я упал и вижу: само­лет пики­рует и бомба летит — прямо на меня. Я только успел пере­кре­ститься: — Папа, мама! Про­стите меня! Гос­поди, про­сти меня! Знаю, что сей­час буду, как фарш. Не про­сто труп, а фарш!.. А бомба разо­рва­лась впе­реди пушки. Я — живой. Мне только кам­нем по пра­вой ноге как дало — думал: все, ноги больше нет. Гля­нул — нет, нога целая. А рядом лежит огром­ный камень. Но все же среди всех этих бед жив остался. Только оско­лок до сих пор в позвоночнике.

«Такой радости в моей жизни больше не было»

Победу мы встре­тили в Восточ­ной Прус­сии, в городе Гум­бин­нен невда­леке от Кенигсберга. Как раз ноче­вали в боль­шом доме — пер­вый раз в доме за всю войну! Печи нато­пили. Все легли: тепло, уютно. А потом кто-то взял и закрыл трубу. Ладно, я у самой двери лег — запоз­дал, так как часо­вых к пушке ста­вил. Смотрю: кого-то тащат, дверь открыли. Уго­рели все, а мне ничего. Но, слава Богу, все живы. Ну а когда Победу объ­явили — тут мы от радо­сти попла­кали. Вот тут мы радо­ва­лись! Этой радо­сти не забу­дешь нико­гда! Такой радо­сти в моей жизни нико­гда больше не было. Мы встали на колени, моли­лись. Как мы моли­лись, как Бога бла­го­да­рили! Обня­лись, слёзы текут ручьем. Гля­нули друг на дружку: — Лёнька! Мы живые! — Мишка! Мы живые! Ой! И снова пла­чем от сча­стья. Потом пошли на речку отдох­нуть — там в логу речушка неболь­шая была, Писса. Нашли там стог сена, раз­ва­ли­лись на нем, гре­емся под солн­цем. Купаться было холодно, но мы все равно в воду полезли — фрон­то­вую грязь хоть как-нибудь смыть. Мыла не было — так мы ножами соскаб­ли­вали с себя грязь вме­сте с насе­ко­мыми… А потом давай письма род­ным писать — сол­дат­ские тре­уголь­ники, всего несколько слов: мама, я здо­ров! И папке напи­сал. Он тогда рабо­тал в Ново­си­бир­ске, в вой­сках НКВД, про­ра­бом по стро­и­тель­ству — в войну его моби­ли­зо­вали. Он жилые дома строил. И он отдал Родине все, несмотря на то, что счи­тался «вра­гом совет­ской вла­сти». И сей­час, когда дру­гой враг угро­жает Родине — враг, пыта­ю­щийся рас­топ­тать ее душу, — разве мы не обя­заны защи­щать Рос­сию, не щадя жизни?..

«Русская Мадонна»

Об этом потря­са­ю­щем слу­чае пом­нят все в Жиро­ви­цах, где в Успен­ском мона­стыре в Бело­рус­сии слу­жит мой сын Петр. Когда в Вели­кую Оте­че­ствен­ную войну немцы сто­яли в мона­стыре, в одном из хра­мов дер­жали ору­жие, взрыв­чатку, авто­маты, пуле­меты. Заве­ду­ю­щий этим скла­дом был пора­жен, когда уви­дел, как появи­лась Жен­щина, оде­тая как мона­хиня, и ска­зала по-немецки: — Ухо­дите отсюда, иначе вам будет плохо… Он хотел Ее схва­тить — ничего не полу­чи­лось. Она в цер­ковь зашла — и он зашел за Ней. Пора­зился, что Ее нет нигде. Видел, слы­шал, что зашла в храм, — а нет Ее. Не по себе ему стало, пере­пу­гался даже. Доло­жил сво­ему коман­диру, а тот гово­рит: — Это пар­ти­заны, они такие лов­кие! Если еще раз появится — взять! Дал ему двоих сол­дат. Они ждали-ждали, и уви­дели, как Она вышла снова, опять те же слова гово­рит заве­ду­ю­щему воин­ским скла­дом: — Ухо­дите отсюда, иначе вам будет плохо… И ухо­дит обратно в цер­ковь. Немцы хотели Ее взять — но не смогли даже сдви­нуться с места, будто при­маг­ни­чен­ные. Когда Она скры­лась за две­рями храма — они бро­си­лись за Ней, но снова не нашли. Зав­скла­дом опять доло­жил сво­ему коман­диру, тот еще двоих сол­дат дал и ска­зал: — Если появится, то стре­лять по ногам, только не уби­вать — мы Ее допро­сим. Лов­качи такие! И когда они в тре­тий раз встре­тили Ее, то начали стре­лять по ногам. Пули бьют по ногам, по ман­тии, а Она как шла, так и идет, и крови нигде не видно ни капли. Чело­век бы не выдер­жал таких авто­мат­ных оче­ре­дей — сразу бы сва­лился. Тогда они оро­бели. Доло­жили коман­диру, а тот гово­рит: — Рус­ская Мадонна… Так они назы­вали Царицу Небес­ную. Поняли, Кто велел им поки­нуть осквер­нен­ный храм в Ее мона­стыре. При­шлось нем­цам уби­рать из храма склад с ору­жием. Матерь Божия защи­тила своим пред­ста­тель­ством Успен­ский мона­стырь и от бом­бежки. Когда наши само­леты бро­сали бомбы на немец­кие части, рас­по­ло­жив­ши­еся в мона­стыре, бомбы падали, но ни одна не взо­рва­лась на тер­ри­то­рии. И потом, когда про­гнали фаши­стов и в мона­стыре рас­по­ло­жи­лись рус­ские сол­даты, немец­кий лет­чик, два­жды бом­бив­ший эту тер­ри­то­рию, видел, что бомбы упали точно, взо­рва­лись же везде — кроме мона­стыр­ской тер­ри­то­рии. Когда война кон­чи­лась, этот лет­чик при­ез­жал в мона­стырь, чтобы понять, что это за тер­ри­то­рия такая, что за место, кото­рое он два­жды бом­бил — и ни разу бомба не взо­рва­лась. А место это бла­го­дат­ное. Оно намо­лен­ное, вот Гос­подь и не допу­стил, чтоб был раз­ру­шен ост­ров веры. А если бы мы все веру­ю­щие были — вся наша матушка Рос­сия, Укра­ина и Бело­рус­сия — то ника­кая бы бомба нас не взяла, ника­кая! И «бомбы» с духов­ной зара­зой тоже бы вреда не причинили.

Документы веры

Уроки отца Пимена

Неза­бы­ва­е­мой стала встреча с иеро­мо­на­хом Пиме­ном, кото­рый слу­жил в г. Алей­ске Алтай­ского края после дол­гих лет ссылки на Колыму. Услы­шал я о нем в декабре 1965 года от жен­щины, кото­рую встре­тил в Бар­науле, в доме у Клав­дии Устю­жа­ни­ной, к кото­рой я при­ез­жал узнать о слу­чив­шемся с ней чуде исце­ле­ния. Жен­щина та была зна­ко­мой Клав­дии, запро­сто при­шла к ней и, пере­кре­стив­шись, сразу поде­ли­лась радо­стью: — Кла­вочка! У какого батюшки я побы­вала! Он мне два таких греха облег­чил… Спро­сил я у нее адрес этого свя­щен­ника, да прямо и поехал к о. Пимену в Алейск. Я сам тогда еще не был свя­щен­ни­ком — пел в цер­ков­ном хоре в селе Тогур. На стан­ции в спра­воч­ной еще спро­сил, когда пой­дет поезд на Бар­наул. Ока­за­лось, через три часа. Ну, думаю, слава Богу, вре­мени хва­тит. При­шел к нему на квар­тиру. Выхо­дит келей­ница батюшки, Мария Яко­влевна, ста­рушка-монашка. — Батюшка, гость к нам при­е­хал… — Знаю, матушка, знаю, — отве­чает он. Смотрю — идет худень­кий свя­щен­ник, лет пяти­де­сяти, бородка напо­ло­вину седая. Под­хо­дит ко мне, сни­мает пальто, берет меня под локо­ток: — Пой­дем. Будем водо­свят­ный моле­бен слу­жить. Сей­час мать при­е­дет, у нее сын Ана­то­лий как при­шел из армии, так два месяца в боль­нице про­ле­жал. Но не помогла ему боль­ница ничем. Свя­той водички ему надо. А сам гото­вит все для молебна: ста­вит на стол водо­свят­ную чашу, кла­дет треб­ник, кро­пило, свечи, наде­вает епи­тра­хиль и крест — стоит, ждет. Ну, я думал — они уже дого­во­рен­ные с той жен­щи­ной, кото­рую мы ждали. Нако­нец, она при­хо­дит. — Батюшка! Можно вас попро­сить… — Ну, давай, давай, мать, раз­де­вайся, бидон давай сюда… Вода уже налита, все при­го­тов­лено. — Бла­го­сло­вен Бог наш…— начал батюшка. Я помо­гал ему петь. Сотво­рили водо­свят­ный моле­бен. Отец Пимен сам попил свя­той водички, мне дал, при­шед­шей к нему жен­щине в бидон вылил воду. — Батюшка! Когда еще при­хо­дить? — Нико­гда! Сын твой духовно боль­ной, но сей­час ему уже получше. Пусть по ложечке или по пол ста­кан­чика свя­той водички пьет нато­щак, молитвы читает — вот и попра­вится. Будет рабо­тать, хоро­шая работа у него будет, он у тебя моло­дец. — Да, он хоро­ший сынок… Батюшка, спаси Гос­поди! — кла­ня­ется ему жен­щина… Пошел отец Пимен в свою ком­натку треб­ник класть. Малень­кая такая ком­натка — спаль­ная, он в ней и молился по ночам. Как келейка она у него была. Я же — за той жен­щи­ной. Спра­ши­ваю: — Вы уже были сего­дня у батюшки? — Нет. Нико­гда прежде не была! В пер­вый раз при­шла. Я сразу понял: правду гово­рили мне, что он про­зор­ли­вец, иеро­мо­нах Пимен. Только ско­рей, ско­рей отхожу от той жен­щины. Думаю: сей­час батюшка меня уви­дит, неудобно будет, что такой я любо­пыт­ный. Тут батюшка идет, сразу ко мне: — Ну вот, теперь будешь знать… Я покрас­нел до пяток. Как он узнал, что я полю­бо­пыт­ство­вал у этой жен­щины?.. — Ну, ничего, пой­дем… В гор­ницу зашли, где совер­шали моле­бен. — Батюшка, обед готов, — гово­рит матушка Мария Яко­влевна. — При­гла­шайте гостя! Помо­ли­лись мы, сели за стол. Я хоть и не хотел есть (не так давно обе­дал), хлеб­нул супа — и так он мне понра­вился. Вкус­ный-пре­вкус­ный! Начал есть быстро, по-сол­дат­ски, а сам думаю: «Какой вкус­ный суп!» А батюшка мне и гово­рит на ухо: — Да вот потому и вкус­ный, что матушка Мария Яко­влевна гото­вит. Она — монашка, все мона­ше­ские пра­вила вычи­ты­вает. И все с молит­вою делает — зажи­гает ого­нек лам­падки, от лам­падки печку зажи­гает, печка-то своя, дро­вами топят. Вот она чистит кар­то­шечку — «Гос­поди, бла­го­слови!» Все кре­стит. Крупы сып­лет ли, капу­сту ли кла­дет, мор­ко­вочку, свеклу, водичку льет, — все кре­стит, все с молитвоч­кой. Она без молитвы не живет. Вот поэтому и вкус­ный суп. Я только на него посмот­рел и думаю: «Как он жил, что мои мысли знает ?» Он мне сразу отве­чает: — А вот сей­час поку­шаем — я и рас­скажу, как я жил. Ох ты, Гос­поди! Опять я попался! Я тогда понял, что он вправду про­зор­ли­вый. Видит меня насквозь. Мысли знает. Это какую духов­ную силу надо! Я тогда прошу мыс­ленно: «Гос­поди! Дай мне хоро­шие мысли» — а сам лож­кой рабо­таю. Он мне прямо тут же и гово­рит: — Вот-вот! Проси Гос­пода, чтобы Он даро­вал тебе хоро­шие мысли. Боже мой! Я испу­гался. Мне неудобно уже смот­реть на батюшку. Подо­дви­гаю вто­рое — греч­не­вая каша была — упи­сы­ваю кашу, и уже не смотрю, а только думаю: «Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй мя, греш­ного!» И слышу над ухом: — Вот-вот, все­гда Иису­сову молитву читай. Монахи не раз­го­ва­ри­вают ни о чем — только Иису­сову молитву читают. Так и ты. И враг уже не вле­зет в душу, потому что там Бог рабо­тает Духом Своим. Боже мой! Я уже не могу. Чув­ствую — так покрас­нел, что даже нос у меня крас­ный. Только тороп­ливо читаю Иису­сову молитву: «Гос­поди, Иисусе Хри­сте…» А каша — я не знаю, как она у меня про­ле­тела. И чай тоже. Все ску­шал. А батюшка еще кушает. Я по-сол­дат­ски, а он по-граж­дан­ски… Сижу, боюсь шелох­нуться. Нако­нец, закон­чили тра­пезу, побла­го­да­рили Гос­пода. Я ико­нам покло­нился, хозя­е­вам: — Спаси Гос­поди, дай Бог здо­ро­вья! — Ну, пой­дем в гор­ницу, — гово­рит мне батюшка, — будем бесе­до­вать. И пошел впе­реди меня, а я за ним. Когда зашли, уви­дел я у него на стене часы. Только гля­нул на них и поду­мал: «Сколько вре­мени у меня оста­лось до отхода поезда?» — как отец Пимен, не огля­ды­ва­ясь, гово­рит мне: — Два часа до отхода. Мы успеем. Нам хва­тит вре­мени пого­во­рить. Я остол­бе­нел. Не могу дви­нуться с места. То хоть рядом сидел, а то затыл­ком ко мне — и мысли мои узнал! — Что ты не садишься? Садись! А я не могу садиться. Мне стыдно — вот истинно говорю. Думаю: «Что я буду сидеть? Я такой греш­ник». А он: — Ну, что ты испу­гался-то? Кого ты испу­гался? Я же тебе не враг. А что испу­гался — так это тебе полезно. Будешь чтить Бога. Я сажусь и боюсь: вдруг мысли какие нехо­ро­шие могут быть, непро­шено. — Садись, ничего… Не бойся. Иску­ше­ний не будет со мной. И начал он рас­ска­зы­вать, как про­жил свою жизнь.

Рассказ отца Пимена

«Ну, слу­шай. В миру звали меня Мишей. В дет­стве слу­жил поно­ма­рем, службу отлично знал — читал, пел. Шло время. Я под­рос, уже пар­нем стал. В армию меня не брали, потому что я сла­бый, комис­сию не про­шел. Мои дру­зья все поже­ни­лись, у них уже дети, да по двое. А я еще один. У меня подруги не было. Мне и гово­рят: — Миш, ну что ж ты? Вон, Мария-то Панова — смотри, девица какая! Женись, хоро­шая у вас семья будет. Детки хоро­шие будут. Я знал Марию пре­красно. Хоро­шая девушка. Про­во­дил ее раз до дома, потом дру­гой раз — только как друга про­во­дил, не кос­нулся далее ее никак… А потом вер­нулся в храм, зашел в алтарь — сто покло­нов зем­ных сде­лал, так что даже рубашка взмокла… При­шел домой, со ско­ти­ной убрался, поужи­нал и лег спать. Утром встаю — сла­бость какую-то ощу­щаю. День, неделя — не могу кушать, аппе­тит поте­рялся. Две недели, три недели про­хо­дит — ничего не могу есть. Водички попью — и все. А ничего не болит. Уста­лость какая-то — и все. Мама пере­жи­вает: что с сыном?.. Пока еще кре­пость была, ходил, управ­лялся с делами. А потом уже и ходить не могу. Тогда мамка при­гла­сила свя­щен­ника — поис­по­ве­до­вал он меня, при­ча­стил, месяц спу­стя при­шел еще раз — посо­бо­ро­вал. На про­ща­ние батюшка ска­зал мамочке: — На все Божья воля. Э‑э-э… Тогда мама поняла. Уж раз батюшка так ска­зал: на все Божья воля — зна­чит, дело худо. Мать вер­ну­лась — бух на колени. Поклоны, слезы. Папка при­шел, рядом встал и пла­чет: — Гос­поди, один сынок — Миша, да такой милый, да такой хоро­ший. Не может слез сдер­жать. Давай с мате­рью вме­сте молиться. А я лежу в лёжку. До того исто­щал, что понял — мне уже не жениться. Какой я жених — сам себя не тас­каю. И понял я, что нет мне бла­го­сло­ве­ния на женитьбу. — Гос­поди, оставь меня живым, — прошу, — маму жалко, как она пла­чет… Если я умру — не знаю, оста­нется ли мамочка в живых. Папочка с мамоч­кой попла­кали, а все-таки надо и со ско­ти­ной управ­ляться… Вер­ну­лись, поку­шали, помо­ли­лись, спать легли. Тут я мамочке говорю: — Мам, дай пить. Ох, как она обра­до­ва­лась, что Миша попро­сил хоть попить. Поняла, что аппе­тит воз­вра­ща­ется. А то ведь и пить не про­сил — насильно при­хо­ди­лось поить. После этого я пома­леньку стал кушать и поправ­ляться. Потом папе и говорю: — Пап, запря­гай лошадку, вези меня в цер­ковь. Папа меня под руку, мать под вто­рую — из саней вытас­ки­вают, в цер­ковь ведут. А люди смот­рят, шеп­чутся: — Миша при­е­хал… Миша при­е­хал! Слава Богу! Рады люди. А Мария стоит, нос пове­сила — не знает, куда опре­де­лить себя. И Мария оста­лась одна, и я один. Вот так. Вот такая судьба… Потом, когда уже стал я снова слу­жить, батюшка спро­сил меня: — Ну что, Миша, жениться будешь или как? — Нет, какое там! Какой я жених… Стал поно­ма­рем в Алей­ске. А потом руко­по­ло­жили в дья­кона, через два месяца — в свя­щен­ника. Стал иеро­мо­на­хом Пиме­ном. Два года про­слу­жил — уви­дел во сне: нашу цер­ковь ломать будут. И пока­зано было, кто именно из нашего села будет храм ломать. И через два года при­шло это время. Те самые люди, кото­рых я во сне видел, кото­рых хорошо знал, цер­ковь — на замок, меня — за бороду (а борода-то еще была — три воло­синки), в вагон — и на Колыму. Ну, как везли — известно. В теля­чьих ваго­нах. В чем захва­тили, в том и поехали. Ни поду­шечки, ни ложечки, ни хле­бушка. Хле­бушка не дали с собой даже! При­везли нас на Колыму — а там уже тысячи людей рабо­тают. Много нако­пи­лось “вра­гов совет­ской вла­сти”. Мы — попол­не­ние “вра­гам”. Заста­вили меня рыбу чистить. Там одни добы­вают рыбу, дру­гие чистят, иные пилят лес, а эти бочки делают. Раз­го­ва­ри­вать запре­щено было — как на работе, так и за сто­лом. И часо­вой стоит ночью — чтобы не было ника­кого раз­го­вора. Заго­во­рил — бун­тов­щик. Кор­мили нас одними варе­ными рыбьими голов­ками. Пол­ный таз этих голо­вок при­не­сут, кружка или две кипятка, без заварки, без сахара (сахар и не спра­ши­вай!) — вот и все про­пи­та­ние. Все обо­вши­вели, гряз­ные-пре­гряз­ные, устав­шие-пре­устав­шие. Жили в казар­мах. На нары из бре­вен веток наки­дают — вот и постель. Одежды ника­кой не давали. В чем при­е­хали — в том и рабо­тали, одежда наша — и постель нам, и подушка. Мыла когда дадут по кусочку, когда не дадут. Зато кипятка сколько хочешь. Ну, ладно, мы хоть этими голов­ками нае­да­лись. Рыбу же — солили и в боч­ках катили на паро­ход. Рабо­тали только заклю­чен­ные, а кон­во­иры были граж­дан­ские. Воору­жен­ные. И плетки у них были. Рабо­тали мы бук­вально до смерти. Кто не может — рас­стре­ли­вали и зака­пы­вали, как собак… И вот я насме­лился — ска­зал как-то вслух: — Вот, нас пасут, как ско­ти­нушку, и кор­мят, как ско­ти­нушку. А часо­вой хоть и у двери стоял (а я шестой был от края), уви­дел и услы­шал. — Кто это гово­рит ?! Подо­шел. За руку меня пой­мал, руки — как клещи: — А ну-ка, бун­тов­щик! Выходи! Выта­щил меня из-за ска­мейки. Вывел на улицу, шапку снял с меня. С крыши капель — снег и дождь. Поста­вил под капель. Кап­лет мне прямо в темечко. Я стою. Чув­ствую — голова совсем замер­зает. А часо­вой мне кри­чит: — Стой! И еще раз — со зло­бой: — Стой!!! Хотел при­кла­дом меня уда­рить — раз­мах­нулся. Думаю: то ли сей­час зубы выле­тят, то ли глаза, то ли нос пере­бьет. Но не уда­рил, так как я стою смирно. Думаю: что будет — то и будь… Потом голова закру­жи­лась, зака­чался я, упал — не помню как. Когда очнулся — уже лежал на кро­вати в боль­нице. Голова — как будто в огне горит, и кажется огром­ной, как бочка. Тем­пе­ра­тура страш­ная. Аппе­тит исчез. Дол­гое время даже слова ска­зать не мог — такая адская боль была. И не знал, что со мной. Потом узнал, что у меня менин­гит — страш­ная болезнь. Ко мне под­хо­дили, спра­ши­вали: — Ты зачем сюда при­е­хал ? — Не знаю… — Откуда ? А я только: — Мама, мама! Папа, папа! Возь­мите меня! В это время на Колыму при­везли попол­не­ние, и кон­во­и­рам, когда они направ­ля­лись обратно, велели: — Возь­мите вон того маль­чика, кото­рый все кри­чит: “мама, мама!”. Уве­зите его, он еще моло­дой… Короче, спи­сали меня как совсем негод­ного к работе, как не жильца на этом свете. Отдали доку­менты. Кон­во­иры доста­вили меня домой, в Алейск, в отцов­ский дом, — прямо по адресу. Пере­шаг­нули через порог — папочка дома был, мамочки не было. Как папочка уви­дал меня — так и упал на колени: — Ой!!! Миша при­е­хал! Мамка при­шла вскоре. Напла­ка­лись. А потом покор­мили, чем было, мили­ци­о­не­ров. Они уехали. Ока­за­лись — доб­рые люди, эти мили­ци­о­неры. Хорошо, гово­рят, что меня при­везли. А я упал — не знаю, сколько и спал. А проснулся — голова болит, и болит, и болит. Стану молиться — мне легче. Сяду молиться — мне легче. Взялся читать Псал­тирь. Читал, читал — и упал, не знаю, сколько я спал. Когда упал — меня не стали тро­гать. Так и стал читать до тех пор, пока не упаду и не засну. Очнусь — начи­наю снова. Только молитва мне и помо­гала. А потом соседка при­но­сит газету: — Батюшка, смотри-ка, при­каз Ста­лина — надеть погоны, открыть церкви… Это был 1943 год. Что-то изме­ни­лось в стране, если слу­чи­лось такое. Про­чи­тали, попла­кали, пора­до­ва­лись, сели — чайку попили, молча поси­дели. Потом ушла соседка. Через 2 часа при­ез­жает пред­се­да­тель Алей­ского испол­кома, а с ним два дедули. — Здрав­ствуйте, батюшка. Вот газета вышла. При­каз Ста­лина — открыть церкви! Мы цер­ковь уже осво­бо­дили, зерно убрали, почи­стили, помыли все. Люди стоят — ждут. При­е­хали за вами. Как ваше здо­ро­вье? Вы смо­жете слу­жить ? А я на них смотрю, молчу — не знаю, как отве­чать. Какое мое здо­ро­вье? Только что сижу, только что едва хожу. Про здо­ро­вье гово­рить нечего. Сильно голова болит, менин­гит — это ужас­ная болезнь. Они меня вто­рой, тре­тий раз спра­ши­вают: — Батюшка, ну что вы не отве­ча­ете? Смо­жете слу­жить? Поедемте! А я молчу — не знаю, как отве­чать. — Батюшка, вот смот­рите, — снова начали они, — церкви открыли — а ведь ни одного свя­щен­ника нет, всех порас­стре­ляли, только вы один оста­лись. Я поду­мал-поду­мал, под­ни­маю палец, на восток пока­зы­ваю и говорю: — А туда, обратно, не уве­зете меня ? — Нет-нет, — гово­рят, — это уже все про­шло! Сей­час при­каз Ста­лина вышел. — Ладно, давайте одежду! — ска­зал, нако­нец. Одели меня, поса­дили на телегу, при­везли к той самой церкви, из кото­рой брали. Как я гля­нул — упал на колени, слезы потекли ручьем. Не мог сво­ими ногами идти. Страшно вспо­ми­нать даже… На коле­нях полз я до алтаря, и все пла­кал. Люди встали на колени — и тоже пла­кали… У меня дома был под­ряс­ник, крест — надел все. Заполз кое-как в алтарь, ста­рички со мною зашли. Пре­стол был закрыт кле­ен­ками, про­сты­нями. Рас­крыли — на пре­столе кре­стик малень­кий лежит и Еван­ге­лие. Слава Богу — хоть Еван­ге­лие сохра­ни­лось! При­несли свечи — зажгли. При­шел пса­лом­щик. — Давай, батюшка, воз­глас! Поста­вили меня на ноги. А я не могу сто­ять — плачу. Слезы сда­вили горло. Два ста­ричка меня под­няли — один справа, дру­гой слева, дер­жат под руки, помогли под­нять руки. Я только ска­зал: — Бла­го­сло­вен Бог!.. — и упал. Не мог сто­ять на ногах. Залился сле­зами. Люди снова запла­кали. Снова под­няли меня. — Батюшка, давай воз­глас! Я тогда набрался силы, только ска­зал: — Бла­го­сло­вен Бог наш и ныне и присно и во веки веков!.. — и упал опять. Они тогда сами ска­зали: — Аминь! — и пошла служба. Просфоры постря­пали — при­несли, чашу при­несли, кагор — все у людей нашлось. Трое суток я не выхо­дил из церкви — трое суток молился. Не кушал, не пил, даже на улочку не ходил по есте­ству. Голова упа­дет — задремлю нена­долго, проснусь — и опять служба. Ночью и днем. Люди не хотели ухо­дить из церкви — так наску­ча­лись по службе. Настолько были рады, настолько хотели молиться!.. Одни ухо­дят — дру­гие при­хо­дят: — Батюшка, нам бы покре­ститься, испо­ве­даться… На чет­вер­тые сутки совсем без сил я вышел в цер­ков­ный двор. Мне гово­рят: — Батюшка, вам сто­рожку исто­пили, вычи­стили, вымыли. Пой­дем туда! Я упал и спал — не знаю сколько… Две недели про­шло, я думаю: “Надо бы домой за бельем съез­дить”. Двое при­хо­жан взя­лись про­во­дить меня. Лошадку при­вели. Я только за ворота вышел, только пере­кре­стился — у меня голова закру­жи­лась. Упал я — и не помню, как упал. И слышу, как в душе у меня слова зву­чат: “Молись! Пошли чело­века — белье при­не­сут. Молись!” И я очнулся. Боже! Бог пове­ле­вает молиться! Даже упал — и то молись. Вер­нули меня в сто­рожку. Потом белье при­несли, вымылся я горя­чей водич­кой. И — слава Богу! И стал молиться. Вот с этого момента Гос­подь даро­вал мне про­зор­ли­вость. Вижу каж­дого чело­века — каков он. Мысли вижу людей. Буду­щее знаю каж­дого чело­века. Страшно гово­рить даже об этом. Никому до того не рас­ска­зы­вал. Тебе же, Вален­тин, говорю, как сыну: это не мое, это Гос­подь даро­вал такую кре­пость силы… Зара­нее открыто было мне, что Никита Сер­ге­е­вич Хру­щев закроет нашу цер­ковь. Я ска­зал тем самым двум ста­рич­кам, кото­рые при­вели меня в цер­ковь в 1943 году : — Зав­тра мы слу­жим послед­нюю службу. После службы к нам при­дут цер­ковь закры­вать по при­казу Хру­щева. Так все и слу­чи­лось. Убрали мы все свя­тыни, книги. Выхо­дим из алтаря. Смот­рим — стоят четыре чело­века. Два мили­ци­о­нера и двое из испол­кома. У них уже замки свои, пломбы свои. Я говорю моим ста­рич­кам: — Идите со мной рядом. Сей­час к нам подой­дут и назо­вут меня по имени-отче­ству. Дви­ну­лись эти люди к нам навстречу. — Вот, Михаил… — назы­вают меня по имени-отче­ству, — по при­казу Хру­щева ваша цер­ковь закры­ва­ется. Я только ска­зал им: — Не наша воля, а ваша воля. Пока… Они свои два замка пове­сили — на обе двери, а также две пломбы. Был у меня анти­минс, и стал я совер­шать службу дома, по ночам, в спа­ленке, где поме­ща­лось чело­век пять. Стали помо­гать мне мона­хиня, матушка Мария Яко­влевна, и несколько ста­ру­шек. Все дела­лось втайне, на службу при­хо­дили только дове­рен­ные люди. Ну и у кого какая нужда — требы тоже испол­нял пома­леньку… При­бли­жа­лась Пасха, гото­ви­лись совер­шать ноч­ную службу. Но языки довели — мили­ция об этом узнала. Ну, и я, по мило­сти Божией, знал, что в эту Пасху, в 5 часов утра, при­дут пять мили­ци­о­не­ров, чтобы захва­тить нас — за то, что мы совер­шаем службу. Слу­жили мы, заве­ши­вая окна оде­я­лами, чтобы свет не про­све­чи­вался, — и на улице, и у сосе­дей, и возле дома много глаз. Службу закон­чили пораньше: уже в 3 часа ночи все ушли. Открыли двери, осве­жили ком­нату, чтоб в воз­духе не чув­ство­вался запах ладана. Все при­брали — чтобы при­знака не было, что здесь про­хо­дила служба. Я стою, молюсь, канон читаю Пас­халь­ный. В епи­тра­хили, с кре­стом. Свечи горят, сени открыты, двери открыты, калитка открыта. В пятом часу в дверь сту­чатся. Матушка Мария Яко­влевна при­гла­шает: — Захо­дите! Захо­дят пятеро мили­ци­о­не­ров. А я при­го­то­вил в при­хо­жей 6 сту­льев: 5 в ряд и один напро­тив. Они вхо­дят, как в фураж­ках при­шли, так и стоят. Я знаю, что они бла­го­сло­ве­ния брать не будут. Под­хожу — каж­дому ручку подаю: — Ну, здрав­ствуй, Иван Пет­ро­вич, здрав­ствуй, Гри­го­рий Васи­лье­вич! Каж­дого назы­ваю по имени-отче­ству. Один мили­ци­о­нер сни­мает фуражку и гово­рит: — Я таких людей еще не видел. Не знает нас, а по имени-отче­ству назвал… А я им отве­чаю: — Сади­тесь, милые сынки, вы при­шли меня пой­мать, да сами попа­лись! Они думают: как попа­лись? Что это, засада какая-то? Огля­ды­ва­ются кру­гом — нет, никого нет, ника­кой помехи. Тогда я и говорю им: — Мы живем в мире, где цар­ствует грех. А грехи такие бывают… И начал. Рас­ска­зал одному все его грехи — “от” и “до”. Дру­гому и тре­тьему. Они: — Батюшка! Так это вы про меня гово­рите! И дру­гой. И тре­тий так же. А я то же — и чет­вер­тому, и пятому. Тогда они обо­млели. — Батюшка! Учи нас! Мы ничего не пони­маем. Только не говори никому про это! — Вы сами не ска­жите, — отве­чаю. — Я‑то не скажу. А то вы при­дете домой — своим супру­гам: то-то-то. — Нет, нет! Не ска­жем никому. — А у тебя вот супруга некре­ще­ная, — говорю, — у тебя мать некре­ще­ная… А ты сам некре­ще­ный… А они опять про­сят: — Батюшка, учи нас! Покре­сти нас. Про­ща­ясь, ска­зали: — Батюшка, что надо — говори! Во всем помо­жем. Итак они стали помо­гать — с боль­шой любо­вью помо­гали. В ноч­ное время ого­род копали. Поса­дили ночью, чтобы никто не видел, а сами наря­ди­лись так, чтобы их не узнали. Дров при­везли. Коло­дец вычи­стили. Оградку отре­мон­ти­ро­вали. Кар­тошку оку­чили и всю выко­пали — спаси их Гос­поди. Не давали мне ничего делать: — Батюшка, учи нас, учи! Все покре­сти­лись. Всех их повен­чал тут, в домике. Такие стали дру­зья с ними!..» Вот как бывает в жизни. Вот видите, что зна­чит правда Божия. В душу бла­го­дать вхо­дит, потому что она нужна, потому что она истина, любовь — это не под­дель­ная, не искус­ствен­ная любовь, а истин­ная любовь, правда Небес­ная. Она вхо­дит в душу — и чело­век начи­нает пони­мать ее и ста­но­вится из врага вели­ким дру­гом. Чтобы понять это, всем нам нужен был такой молит­вен­ник, как отец Пимен. Он ведь дев­ствен­ник был, жен­ского пола ни разу не кос­нулся. Усло­вия его жизни были только скорб­ные. Он сам был худень­ким, сла­бень­ким, даже боль­ным, а духом — такая сила! Вот и судите — зло или благо болезнь, если телес­ный недуг помо­гал дер­жать душу в чистоте… Через два года после нашей встречи отец Пимен ото­шел ко Гос­поду. А его уроки до сих пор у меня в памяти. Про­ща­ясь, я покло­нился и ска­зал ему: — Спа­сибо вам боль­шое! А он — грозно так на меня глаза вски­нул: — Проси про­ще­ния! — А за что? — уди­вился я. — Непра­виль­ное ты слово ска­зал. — А как надо? — Спаси Бог! — громко про­из­нес о. Пимен. — Только так. Иначе гово­рить — это грех. Что такое «спаси»? Это же Сам Спа­си­тель. Кого мы про­сим о спа­се­нии? Бога, а не какое-то «бо». Так и надо гово­рить: Спаси Бог, Спаси Хри­стос! Спаси Гос­подь! Скажи всем… И я тоже с тех пор все о том наго­ва­ри­ваю. «Спа­сибо» ‑это гово­рить даже стыдно. Ведь Спа­си­тель и Бог при­шел всех нас спа­сти. А мы даже ленимся или не хотим пол­но­стью, пра­вильно выго­во­рить слово — Бог. Мы не думаем, какое это повре­жде­ние нашей жизни. Поду­ма­ешь, мол, буква! А, к слову, ска­жет пре­по­да­ва­тель: — Ребята, напи­шите «стол». Они напи­шут, а послед­нюю букву не допи­шут. Полу­чится не «стол», а — «сто»! Ох! Куда попали. Таких при­ме­ров много. Попро­буй тор­го­вый работ­ник в отчете — одну цифру про­пу­сти. Что будет? О‑хо-хо! Сердце зако­ло­тится! Дав­ле­ние повы­сится. А потом реви­зия про­ве­рит — все товары целы. А что слу­чи­лось? Да цифру про­пу­стили! Вот как одна цифра дей­ствует в жизни. А тут — закон Божий напи­сан. Закон! Божий. А мы его пол­но­стью про­пус­каем И не одну букву, а все буквы. Так куда же мы попа­даем? Попав на тот свет, Клав­дия Устю­жа­нина спра­ши­вала: — Гос­поди, как я буду жить, если мое тело все изре­зано? А нам понять надо, что у всех нас душа изре­зана! То — тело. А то — душа. Мы все пора­жен­ные. Душа у нас у всех боль­ная. Так сде­лаем реви­зию в нашей душе! Видите ‑сколько недо­стат­ков у нас в жизни-то! В семье. В обще­стве. В Кремле. Если мы в зем­ной школе в тек­сте тре­буем даже запя­тую точно поста­вить. А тут — школа Небес­ная. А тут — закон Божий у нас не испол­ня­ется. А если бы нас вос­пи­ты­вали жить по закону Божи­ему, всех, — то у нас бы не было ни крючка, ни замка, ни сто­рожа, ни тюрьмы, ни убий­ства, ни воров­ства, ни наси­лия, ника­кого хуль­ного слова. И ника­кого ору­жия смер­то­нос­ного нам не нужно. Смот­рите, нам добра сколько делать — не пере­де­лать! А мы — не можем добро сде­лать. Потому что мы калеки — и телесно, и духовно. А поэтому нам надо Гос­пода Бога про­сить всюду и все­гда о вра­зум­ле­нии и о молитве. А чтобы нехо­ро­шие мысли не лезли, как гово­рил отец Пимен, «надо душу свою закры­вать духовно Божьим зако­ном. Не бол­тов­ней зани­маться, а с Богом раз­го­ва­ри­вать». Бла­го­дать Его любить и ценить.

«Ружье умнее меня!..»

Этот слу­чай мне рас­ска­зал ста­ри­чок Геор­гий, ссыль­ный — сосед по селу Кол­па­шеву, где я рабо­тал после войны… Слу­чи­лось это вес­ной 1931 года в Нарым­ском крае в селе Тогур. Жил здесь ссыль­ный свя­щен­ник с Укра­ины — отец Димит­рий. У него не было ни копе­ечки, ни кро­шечки хле­бушка. Матушку сослали в Крас­но­яр­ский край, а его самого в Том­скую область забрали, в Нарым. Он ходил и пода­я­ние соби­рал — ста­рень­кий, оброс­ший батюшка, в пиджачке, без под­ряс­ника, в шапочке. Нашелся один чело­век — пожа­лел его: — Дедуль, на вот тебе удочку, на вот тебе чер­вяч­ков, бери лодочку и поез­жай на речку, поры­бачь мале­нечко — рыбы здесь полно. Он в лодку сел, а сам кача­ется — вот-вот упа­дет. Голод­ный, исто­щен­ный, изму­чен­ный. Смот­рит — кустик неда­леко, вниз по тече­нию. Он к нему подъ­е­хал, хотел при­вя­зать лодочку и начать рыба­чить. Смот­рит, а там неболь­шая сеть стоит, а в ней рыбы полно. Веслом при­под­нял сеть — и чеба­ков (рыба такая, мел­кая) себе на уху наби­рает в лодку. Тря­сется от сла­бо­сти и голода, сам пла­чет: — Гос­поди, про­сти меня, чужую рыбку беру… А хозяин сети — сто­рож сельпо — в 9 часов сме­нился с поста и поехал сеть сни­мать. Ехал в лодочке с ружьем. Уви­дел, что какой-то ста­рик из его сетки рыбку вытас­ки­вает — под­нял ружье и хотел его убить. Я удив­ля­юсь, как у людей хва­тает силы, чтобы убить чело­века из-за какой-то рыбы! Не вме­ща­ется в душу такое поня­тие… Вски­нул сто­рож ружье, а оно не стре­ляет. Чак — осечка! Чак — осечка! Он вто­рой патрон зало­жил — опять осечка. Он повер­нул патрон — опять осечка. Что такое? Ружье нико­гда не осе­ка­лось. Новое, два­дца­тый калибр. Ствол вверх под­нял — сразу же выстре­лило. Этот дедушка, свя­щен­ник, огля­нулся. А хозяин, раз ружье не берет, — давай матер­ками его: кто ты такой, да что ты дела­ешь?! Дедуля гово­рит: — Милый, сынок, я ссыль­ный с Укра­ины, с Поча­ева. Я у тебя рыбку беру — я ведь голод­ный. — Да знаю я, что ссыль­ный! Что ты за чело­век, что в тебя ружье не стре­ляет? Тот гово­рит: — Я был свя­щен­ни­ком, а теперь, видишь, — никто. Сто­рож тот, Иван, закри­чал, запла­кал: — Батюшка, про­сти меня! Я хотел тебя застре­лить, а ружье ока­за­лось умнее меня… Не выстре­лило в тебя ружье. Сетку с рыбой снял, при­вез батюшку домой, накор­мил. — Ложись, отды­хай. Два месяца кор­мил его: — Кушай-отды­хай. Отды­хай-кушай. Под­кор­мил его, под­кре­пил, одел. А потом помог домой вер­нуться — дал ему денег на дорогу. Кверху по тече­нию вез его на малень­кой лодочке, обла­сок назы­ва­ется. 40 кило­мет­ров они вме­сте гребли. Поса­дил на паро­ход и отпра­вил до Том­ска, а оттуда — на поезде на Укра­ину. А потом, уже после войны, батюшка при­гла­шает этого Ивана — при­ез­жай ко мне. Уж стали дру­зья. Вот чудо какое. Этот слу­чай в то время был всем изве­стен. Геор­гий, кото­рый возил меня к этому Ивану, гово­рил: — Сам хозяин, кото­рый хотел застре­лить батюшку, рас­ска­зы­вает, а слезы у него текут. А как же? Ведь это Гос­подь руко­во­дил ружьем. Вот как Бог удер­жи­вает своих веру­ю­щих людей. Так что будьте веру­ю­щие. Нам сей­час дается истин­ная правда — вера.

Тайный подвиг монаха Леонтия

Сколько вокруг нас угод­ни­ков Божиих, о кото­рых нам неве­домо. Один Гос­подь знает, какие молит­вен­ники несут свой неви­ди­мый подвиг рядом с нами. Меня Гос­подь спо­до­бил встре­тить одного из них — ссыль­ного монаха Леон­тия. Его сослали в 1930 году в Нарым­ский район из Поча­ева. Ссыль­ные в тайге дере­вушку Тата­рин­ское постро­или, а он еще в 40 кило­мет­рах от нее сде­лал себе келейку — избушку 3 на 4 метра, без окон, только с малень­кой двер­цей, через кото­рую он запол­зал на колен­ках, — и молился там, как в скиту. Питался яго­дами, гри­бами, кед­ро­выми оре­хами, кар­тошку в тайге сажал. Я еще до войны был наслы­шан о нем как о про­зор­ливце. В войну он усердно молился, чтобы наша армия побе­дила фаши­стов, чтобы в Рос­сии насту­пил мир. И еще одно тай­ное дело было у ссыль­ного монаха. В войну ком­бай­нов не было, муж­чин в селе не оста­лось — все на фронт ушли. И косить, и хлеб жать сер­пом при­хо­ди­лось жен­щи­нам, мно­го­дет­ным, боль­ным. Бри­га­дир рас­пре­де­лял, кому какую полоску жать сер­пом. Так монах Леон­тий знал, где полоска мно­го­дет­ной матери: при­дет ночью, сер­пом наж­нет, коло­сья куч­ками сло­жит — оста­ется только снопы свя­зать. Работ­ница утром при­хо­дит на свою полоску — удив­ля­ется: — Это что такое? Вчера затемно я вроде все снопы пере­тас­кала. А кучки откуда взя­лись? Кто ж это сде­лал работу за меня? И не знал никто, кто тай­ком помо­гает жен­щи­нам. Монах Леон­тий пря­тал свои доб­рые дела, не хва­лился, как обычно все хва­лятся. Так и рабо­тал всю войну. Молился и рабо­тал. А храмы в те годы были закрыты. В восьми кило­мет­рах от нашего Кол­па­шева в селе Тогур был храм Вос­кре­се­ния Хри­стова, освя­щен­ный еще свя­ти­те­лем Иоан­ном Тоболь­ским. Когда этот храм занял кол­хоз, там устро­или зер­но­склад. В 1946 году, перед тем как храм вер­нули церкви, про­изо­шло уди­ви­тель­ное собы­тие. Тогур­ские жители, про­хо­див­шие мимо храма, уви­дели сквозь окна, что в алтаре на под­свеч­нике горит мно­же­ство све­чей. Ахнули, гла­зам своим не пове­рили. Подо­шли к вход­ной двери — замок. Да и кто ж в зер­но­хра­ни­лище будет службу устра­и­вать? Побе­жали за кла­дов­щи­ком, кото­рый отве­чал за зерно, позвали его. Он тоже посмот­рел в окно — да, свечи горят. Открыли цер­ковь, зашли внутрь — а там никого. Ни под­свеч­ника, ни све­чей. Но только вышли из церкви — опять через стекло видно: в алтаре свечи горят. Народ со всего села собрался, все видят с улицы явное чудо, а в церкви — никого. И поняли все: не слу­чайно это виде­ние было — надо откры­вать храм. При­гла­сили пред­се­да­теля испол­кома, он при­хо­дил, сам во всем убе­дился. Ему уже некуда было деваться: все село, как один чело­век, при­сту­пили к нему: открыть храм! Тогда убрали из поме­ще­ния зерно, все вымыли, вычи­стили. Свя­щен­ника, правда, долго не было. Но люди при­хо­дили в храм и сами моли­лись. Посто­янно при­хо­дил в цер­ковь и монах Леон­тий — раньше всех, хотя ему из его кельи под Тата­рин­ским надо было 50 кило­мет­ров идти пеш­ком до храма. Он был уже ста­рень­кий, сухой-пре­су­хой, но Гос­подь давал ему силы на такие подвиги. При­дет в цер­ковь пер­вым, в уго­лок вста­нет — и молится. И про всех, кто при­хо­дит, все знает — ему Гос­подь откры­вал их мысли. Я слы­шал рас­сказ об одном из таких слу­чаев. Одна жен­щина при­шла в храм, пере­кре­сти­лась, три поклона сде­лала. Стоит и думает: «Гос­поди, вот я при­шла помо­литься в цер­ковь, а кто же поро­се­ночка накор­мит, кто же куроч­кам даст ?» А про­зор­ли­вец Леон­тий знал мысли людей. Открыто ему было Гос­по­дом, что эта жен­щина так думает. Он вда­леке от нее стоял — в уголке храма. Подо­шел, встал рядом, пере­кре­стился, покло­нился и гово­рит так, чтобы та жен­щина услы­шала: — Гос­поди, я вот при­шел в цер­ковь, а кто же поро­се­ночка накор­мит, кто же куроч­кам даст? Жен­щина, потря­сен­ная, упала ему в ноги: — Дедушка, так ты мои мысли гово­ришь! Это же я так поду­мала! — Ты же при­шла Богу молиться, — отве­чает он ей, — про­сить про­ще­ния за свои грехи, а сама про поро­сенка дума­ешь… Я знал этого про­зор­ливца Леон­тия. После войны я был при­хо­жа­ни­ном того же Вос­кре­сен­ского храма, что и он, на кли­росе пел. О каж­дом чело­веке Леон­тий мог ска­зать: и обли­чить его мысли, и у кого какая беда рас­по­знать, и буду­щее пред­ска­зать — не каж­дому отдельно, а рас­ска­зать, какая жизнь у нас будет. Мно­гое из того, что я сам от него слы­шал, сбы­лось. Вели­кий он был чело­век. Духом вели­кий. Упо­ко­ился он в начале 50‑х годов, похо­ро­нен в Тата­рин­ском. Жизнь его — как горя­щая свеча, что и в пустом, закры­том храме горела для людей силой молитвы.

Как великомученик Георгий храм открыл

Тяже­лыми были для меня пер­вые годы дья­кон­ства и свя­щен­ства. Обост­ри­лись мои фрон­то­вые болячки: обе ране­ных ноги раз­бо­ле­лись, оско­лок в пояс­нице бес­по­коил, обра­зо­ва­лась заку­порка вен на ноге — да такая, что опе­ра­цию надо было делать, боль­шую часть вены уда­лять. Во время службы я так уста­вал от боли, что к её концу рубаха ста­но­ви­лась мок­рень­кой. Начал про­ситься, куда бы мне уехать, чтоб хоть немного здо­ро­вье попра­вить. Ну, хирурги и посо­ве­то­вали мне поехать в Таш­кент. А там у меня зна­ко­мые были. А уж оттуда в Самар­канд напра­вили, я там слу­жил в храме Вели­ко­му­че­ника Геор­гия Побе­до­носца. Позна­ко­мился я с Геор­гием, учи­те­лем по про­фес­сии, кото­рый пел в этом храме на кли­росе. Он и рас­ска­зал мне пора­зи­тель­ную исто­рию, кото­рая слу­чи­лась в Самар­канде в годы хру­щев­ской вла­сти во время слу­же­ния архи­манд­рита Сера­фима (Сату­рова). Этот свя­щен­ник, родом из Перми, был репрес­си­ро­ван, 10 лет отси­дел, много тяж­кого пови­дал в жизни, ста­рень­кий уже был, весь боль­ной, еле сил хва­тало ходить. Своей теп­ло­той, вни­ма­нием он немало моло­дых людей при­влек в храм. Мно­гие стали кре­ститься. Ну, каг­эб­эш­ники уви­дели, что моло­дежь пошла в храм, решили батюшке ножку под­ста­вить, найти какой-нибудь повод, чтобы закрыть храм Геор­гия Побе­до­носца. А что най­дешь?.. Но вла­сти так все ловко под­де­лали, что лишили всеми люби­мого батюшку службы на целых 2 года… Как-то к отцу Сера­фиму в храм при­шли муж и жена и стали его уго­ва­ри­вать: — Батюшка, окре­сти нас, только не запи­сы­вай, что кре­стил, а то нас с работы уво­лят! Да, такое время тогда было: и пас­порт­ные дан­ные нужно было запи­сы­вать — где рабо­та­ешь, где живешь; и роди­те­лей крест­ных — каж­дого надо было запи­сы­вать. А потом все это про­смат­ри­вал упол­но­мо­чен­ный… Батюшка был мило­сти­вый — согла­сился окре­стить их без записи. А за воро­тами в это время сто­яли пред­ста­ви­тели орга­нов — они и встре­тили этих моло­дых людей: — Ну, что, моло­дые, зачем при­хо­дили в цер­ковь, что делали там? Те пона­чалу мол­чали — не хотели отве­чать. — Ну, раз мол­чат, у свя­щен­ника спро­сим: почему мол­чат, откуда они… — Да я не знаю — откуда, — отве­чает отец Сера­фим. Не хочет своих крест­ни­ков выда­вать — так они упра­ши­вали не запи­сы­вать их: мол, с работы выго­нят и все такое… Но ока­за­лось, что у каг­эб­эш­ни­ков с ними спе­ци­аль­ная дого­во­рен­ность была. Они целую исто­рию из этого «неза­кон­ного» кре­ще­ния раз­дули. — Как не зна­ете?! Они же кре­сти­лись только что! Вы же запи­сы­вали, где они рабо­тают! — Нет, я не запи­сы­вал. — Ах, вы не запи­сы­вали?! Почему? — Да они упро­сили, чтобы не запи­сы­вать. Я и пожа­лел их… Чинов­ник достает бумагу, оформ­ляет про­то­кол, что свя­щен­ник окре­стил людей, а в жур­нал не запи­сал — зна­чит, не под­чи­ня­ется граж­дан­скому закону. И за это ему слу­жить запре­тили — только за это. Два года службы в храме не было. Так они тайно совер­шали службу по ночам, соби­ра­лись по два-три чело­века — и слу­жили… Про­шло два года, как храм закрыли. При­бли­жался пре­столь­ный празд­ник — Геор­гия Побе­до­носца. Все при­хо­жане сокру­ша­лись, что не будет службы в этот день… А вла­сти уже опре­де­лили: хоро­ший дет­ский садик здесь будет — семь квар­тир, поме­ще­ние храма про­стор­ное, баня, пекарня, сто­ло­вая, пло­щадка боль­шая, коло­дец, два дуба… Всем стало ясно, что храму скоро конец… Но нака­нуне 6 мая слу­чи­лось нечто из ряда вон выхо­дя­щее. При храме вме­сте с архи­манд­ри­том Сера­фи­мом жили две моск­вички, его келей­ницы — мона­хиня Иулия (она иконы хорошо писала) и послуш­ница Евдо­кия, как и батюшка, тоже ссыль­ные. Батюшка в это время у себя в келье к празд­нику гото­вился, каноны читал, а матушка Иулия на цер­ков­ном дворе под­ме­тала. Вдруг уви­дели они: откры­ва­ются врата цер­ков­ной ограды, и въез­жают двое вер­хо­вых офи­це­ров в ста­рин­ных, неви­дан­ных одеж­дах, на белых конях. Один постарше, дру­гой помо­ложе. Этот пер­вый — такой вели­че­ствен­ный, кра­си­вый, лов­кий. Спры­ги­вает с коня и, обра­ща­ясь к мона­хине по имени, отдает ей повод: — Матушка Иулия, подержи повод лошадки, я пойду к батюшке Сера­фиму. Она, вся в тре­пете, упала на колени: — Ох, милый, твоя лошадка силь­ная — я не удержу ее! — и ручки под­няла, будто сда­ется ему. Тогда офи­цер отдал повод сво­ему адъ­ютанту и, ничего не спро­сив, пошел прямо в келью к батюшке Сера­фиму. Уви­дел его, сто­я­щего на коле­нях перед ико­нами (а он немощ­ный был, ста­рень­кий, подушки под колени под­кла­ды­вал), и пове­ли­тельно гово­рит ему: — Отец Сера­фим, готовь­тесь к службе — сего­дня храм будет открыт! Батюшка прямо отпря­нул: что за офи­цер, откуда он появился?! И слова у него такие силь­ные, бога­тыр­ские слова. И голос кра­си­вый, мощ­ный — чистый бари­тон, а слово-то — сила, все равно как при­каз! И вдруг понял свя­щен­ник, что это был сам вели­ко­му­че­ник Геор­гий. В окно гля­нул — оба всад­ника ловко взле­тели на коней и поехали, только искры из-под копыт! А напра­ви­лись они после отца Сера­фима прямо в испол­ком города Самар­канда. Вели­ко­му­че­ник Геор­гий оста­вил сво­его «адъ­ютанта» у входа с лошадьми, а сам зашел в испол­ком, минуя мили­ци­о­не­ров, — те только встре­ти­лись с ним гла­зами, но ни слова ему не ска­зали, не спро­сили, к кому и откуда. Геор­гий Побе­до­но­сец — прямо на вто­рой этаж, мимо сек­ре­таря, кото­рая тоже оне­мела. Ни у кого ничего не спра­ши­вая, откры­вает дверь в каби­нет пред­се­да­теля испол­кома и, назы­вая его по имени, гово­рит: — Чтобы сего­дня же храм Вели­ко­му­че­ника Геор­гия был открыт! Иначе будете нака­заны без поми­ло­ва­ния. Пред­се­да­тель испол­кома был страшно напу­ган появ­ле­нием неви­дан­ного офи­цера и его сло­вами: «Иначе будете нака­заны без поми­ло­ва­ния!» А тот пово­ра­чи­ва­ется — и ухо­дит. Хотел пред­се­да­тель задать ему вопрос: «Кто вы, откуда?» — но не смог слова выго­во­рить, не мог в себя прийти от необык­но­вен­ный силы при­каза, кото­рый отдал незна­ко­мец. Гля­нул он в окно: а тот уже в седло садится с необык­но­вен­ной лег­ко­стью — и только искры из-под копыт!.. В страхе берет чинов­ник теле­фон­ную трубку, зво­нит упол­но­мо­чен­ному по делам рели­гии: — Срочно пошлите нароч­ного в храм Вели­ко­му­че­ника Геор­гия! Чтобы сей­час же открыли храм! А рас­по­ря­же­ние напи­шете после. Неко­гда было даже писать — такой страх его взял! Упол­но­мо­чен­ный немед­ленно послал сво­его помощ­ника. Через 15 минут он был у отца Сера­фима: — Откры­вайте храм, слу­жите сво­бодно!.. На сле­ду­ю­щий день пред­се­да­тель испол­кома при­е­хал на машине к отцу Сера­фиму: — Над вами есть какой-то началь­ник? — А как же? Есть. — Можно посмот­реть на его фото­гра­фию? Батюшка выно­сит ему фото­гра­фию Таш­кент­ского епи­скопа в кло­буке. — Нет, не тот! А еще выше есть у вас кто-нибудь? У меня вчера ваш началь­ник был, офи­цер такой — о‑о-о… С такой вла­стью при­ка­зал, чтобы срочно храм откры­вали, иначе, гово­рит, будете нака­заны без поми­ло­ва­ния! Сразу видно — началь­ник… У батюшки слезы потекли, он слова выго­во­рить не смог… Только вынес ста­рую икону вели­ко­му­че­ника Геор­гия — вер­хом на белом коне. Пред­се­да­тель испол­кома как гля­нул: — Он!!! У меня вчера ОН был! И тоже про­сле­зился. Мно­гие были сви­де­те­лями этого уди­ви­тель­ного, про­сто потря­са­ю­щего собы­тия: как Геор­гий Побе­до­но­сец храм открыл. И батюшка Сера­фим, и учи­тель Геор­гий, и Мона­хиня Иулия, и мили­ци­о­неры, и сек­ре­тарь-маши­нистка. Я сам был в гор­ис­пол­коме и слы­шал эти рас­сказы. И при­хо­жа­нам нашим исто­рия эта хорошо была известна. Только вот рас­сказ самого архи­манд­рита Сера­фима, увы, услы­шать не дове­лось, немного не застал я его в живых: он пре­ста­вился ко Гос­поду за 20 дней перед тем, как мне при­е­хать в Самар­канд. Слава Богу за все!

«Вот какая русская вера!..»

Как-то к архи­манд­риту Сера­фиму при­шел узбек, при­вел пят­на­дца­ти­лет­него сына, упал в ноги свя­щен­нику: — Батюшка рус­ский! Помо­лись за сына, при­пад­ком бьет! — А ты веришь, что Бог может помочь? — спра­ши­вает отец Сера­фим. — Верю! — отве­чает отец. — Везде был: у муллы в Таш­кенте, у муллы в Бухаре, в Самар­канде — всех про­шел. Никто не помог. Помоги ты! — Ну, что ж, давай молиться вме­сте, — ска­зал батюшка. Встали они втроем на колени. Про­чи­тал отец Сера­фим канон и молитвы о боля­щем, пома­зал его елеем — несмотря на то, что он не кре­ще­ный, а, по мусуль­ман­скому обы­чаю, обре­зан­ный. И гово­рит: — В суб­боту и в вос­кре­се­нье у меня вре­мени не будет — народу много на службе. А в поне­дель­ник при­ходи — так же, после обеда. И когда этот чело­век с сыном в поне­дель­ник появился у ограды храма Геор­гия Побе­до­носца, то ски­нул у ворот обувь, встал на колени и так на коле­нях про­полз все 36 мет­ров — рас­сто­я­ние от ворот до домика батюшки Сера­фима! Вот урок всем нам! Кто из нас, рус­ских, пой­дет так на коле­нях к сво­ему бла­го­де­телю? Я не слы­шал и не видал такого. А узбек от радо­сти через весь цер­ков­ный двор шел на коле­нях и пла­кал. Две тех­нички во все глаза смот­рели: — Да это тот самый узбек, кото­рый при­во­дил сына! Что же он так пла­чет?.. При­полз он к батюшке Сера­фиму, падает ему в ножки, бла­го­да­рит и дает тысячу руб­лей. В шести­де­ся­тые годы это были нема­лые деньги. — Я монах, — гово­рит отец Сера­фим, — мне деньги не нужны! Отнеси в любую мечеть, любому мулле отдай. — Нет, мулла мне не помог, мечеть не помогла. На, батюшка, тебе! — и поло­жил деньги ему на стол. Но батюшка все равно не взял награды: — Не надо мне, я не за деньги молился, а ради Бога — потому что ты про­сил… Потом гово­рит: — Ну ладно, отнеси к нашему бух­гал­теру Татьяне Алек­сан­дровне (она была тоже моск­вич­кой, ссыль­ной), она возь­мет твое пожерт­во­ва­ние на храм Геор­гия Побе­до­носца. А чер­ный мате­риал на под­ряс­ник, 5 мет­ров, отец Сера­фим взял. Про­ща­ясь со свя­щен­ни­ком, тот узбек пообе­щал: — Пойду всем мул­лам рас­скажу — вот какая рус­ская вера! Чуть позже он при­гла­сил шесте­рых мулл, при­е­хали они на двух маши­нах посмот­реть на батюшку. Удив­ля­лись. Батюшка был малень­кий, ста­рень­кий, сгорб­лен­ный — ведь десять лет отси­дел за веру… После этого чудес­ного исце­ле­ния узбеки — отец с сыном — стали в храм ходить и гово­рить: — Да, ваша вера — солнце, а наша вера — малень­кая луна…

«Сила Божия в немощи совершается»

Что у людей велико — у Бога бывает ничто. И верно ска­зано, что сила Божия в немощи совер­ша­ется. Жил на моей родине, в селе Колы­ван­ское, необыч­ный чело­век Божий — Миша Дря­нев. Он не про­сто был немощ­ным от рож­де­ния — он пло­тью был так легок, что, каза­лось, у него совсем нет мышц, только сухие, тонень­кие косточки и про­зрач­ная, как цел­ло­фан, кожа. Руки и ноги были у него согну­тыми от рож­де­ния, совсем не выпрям­ля­лись, ладо­шки сжаты в кулачки. В таком согну­том поло­же­нии он и про­жил всю свою корот­кую жизнь — 36 лет… Ел он совсем мало — все равно что коте­но­чек: чет­вер­тая часть блина да две ложки молока — он и наелся. Но душа у этого чело­века была необык­но­вен­ная. Не умел он ни читать, ни писать, даже букв не знал, только молитвы, кото­рым его выучила мамочка. И при такой немощи он мысли людей знал, все пред­ска­зы­вал матери — кто, зачем к нему при­дет. О том, что война будет, тоже напе­ред знал. Все-все гово­рил, что у него ни спра­ши­вали, — всю правду людям. И никто на него не оби­жался, за юро­ди­вого Хри­ста ради его почи­тали. Свя­щен­ного Писа­ния не читал, не умел, а все в нем пони­мал. Отца, меха­ника, Миша научил, как тележку лучше сде­лать! Сам непо­движ­ный, сидит — подушки под спи­ной, не видел ни колеса, ни руля, а отца научил… Страшно ста­но­вится, когда поду­ма­ешь, что Гос­подь может сде­лать, — невоз­мож­ное, кажется, для нас. Я в Колы­ван­ское при­ез­жал сразу после войны, пови­дать род­ных. И с Мишей два раза встре­чался. Ощу­ще­ние такое было, что он меня всего насквозь видит, как рент­ген. Все, что ты дума­ешь, гово­рит тебе и улы­ба­ется. Он рас­ска­зы­вал о себе, что — было дело — вор­чал на мамочку с папоч­кой, зачем, мол, родили его, такого немощ­ного. А Гос­подь ему открыл: именно такой нужен — обли­чать людей. Помо­гать людям. Исце­лять людей. В их дере­вен­ский дом к нему ходили, как к духов­ному док­тору. Люди при­ез­жали даже из города. Ста­но­ви­лись на колени, зада­вали свои вопросы — почему в семье нету мира, отчего у них та или иная скорбь. А Миша им прямо гово­рил: кре­стик не носите, молитв не зна­ете, не бла­го­да­рите Бога, в празд­ники рабо­та­ете, посты не соблю­да­ете… Ну, и все такое… Потом сове­тует — про­сто сове­тует, бес­хит­ростно: живите по-хри­сти­ан­ски, запо­веди Божий соблю­дайте — и нала­дится жизнь. Повен­чай­тесь, молитвы читайте, кре­стики носите, в храм ходите. Храм, он гово­рил, это наш духов­ный корабль. Ничего осо­бен­ного Миша не гово­рил, ничего от себя — только напо­ми­нал, что известно из Еван­ге­лия, из запо­ве­дей Божиих, из уче­ния Церкви. Каза­лось бы, всё ясно, про­сто ‑да мно­гим пред­став­ля­лось, что трудно так про­сто жить. Мета­лись, чего-то муд­ре­ного искали. Но те, кто при­нял серд­цем Мишины советы, — все исце­ля­лись, жизнь у них нала­жи­ва­лась… При­шли как-то две жен­щины, посмот­рели на Мишу, ужас­ну­лись — у него одни косточки и кожа, раз­го­ва­ри­вает тонень­ким голо­соч­ком, как малень­кое дитё, чуть слышно. Когда мать про­во­жала их за калитку, они ей «посо­чув­ство­вали»: — Ох, тетя Фрося, какое у вас горе-то… Сын-то у вас какой! А дру­гая жен­щина доба­вила: — Мы раду­емся, что он нам все рас­ска­зы­вает, а вам-то горе какое. Хоть бы Гос­подь его взял. Вот так. Они ему желают смерти. При­хожу я, а Миша пла­чет, слезы текут по лицу — выте­реть-то их он не может. — Миша, ты о чем пла­чешь? — А почему такие люди при­хо­дят, кото­рые мне желают смерти? Видишь, он не боится, хоть и калека — живет, а люди желают ему смерти. И он знает, что именно они матери за калит­кой ска­зали, хоть и не слы­шал, а духовно знает… Как нужны нам такие люди, вос­пи­та­тели духов­ные! Чтобы обли­чали наши грехи, помо­гали духовно исце­ляться. Юро­ди­вый Миша был как инстру­мент духов­ный в руках Божиих. Вся его жизнь про­ста и ясна, как сол­неч­ный лучик. Мы, здо­ро­вые, бегаем туда-сюда, забо­тимся о мно­гом, а смысла жизни часто не пони­маем. А боль­ной, немощ­ный Миша никуда не ходил, а только молитву читал — бывало, целый день и ночь. И Бога за все бла­го­да­рил, хоть и нелегко ему жилось. А мы, здо­ро­вые и бла­го­по­луч­ные, делаем ли это? Ведь Бог сотво­рил чело­ве­че­ство для добра, и мы должны бла­го­да­рить за все. За пищу надо бла­го­да­рить, за солнце, за воду, за то, что мы образ Божий носим. За то, что с каж­дым дыха­нием мы вды­хаем бла­го­дать Божию, что каж­дый вздох дает нам жизнь. Это совсем несложно. А мы не хотим этой про­стоты, этой искрен­но­сти жизни. Потому у нас вме­сто бла­го­дар­но­сти — хуле­ние, или табак, или нехо­ро­шее слово, или что дру­гое похуже. Это ужасно, что такие про­стые, очень про­стые духов­ные пра­вила нару­ша­ются. Оттого и столько бед­ствий кругом.

«Душа ходила...»

В конце 70‑х годов была у меня не совсем обыч­ная встреча в Таш­кенте. Узнав, что я про­вел несколько встреч с при­хо­жа­нами, рас­ска­зы­вая им о слу­чае с Клав­дией Устю­жа­ни­ной, в епар­хию обра­ти­лась житель­ница Таш­кента Аки­лина — оста­вила свой теле­фон, чтобы в сле­ду­ю­щий при­езд и ей услы­шать про Клав­дию. Потом попро­сила раз­ре­ше­ния рас­ска­зать о про­ис­шед­шем с ней самой слу­чае. Вроде ничего осо­бен­ного в нем нет, и кто-то может с недо­ве­рием отне­стись к подоб­ному сви­де­тель­ству, к тому же Свя­тые Отцы учат не дове­рять снам. Но Аки­лина рас­ска­зала о себе со сми­ре­нием, сильно пере­жи­вая слу­чив­ше­еся. Потому я реша­юсь пере­дать чита­те­лям ее рас­сказ. «Лежа­лая в боль­нице на Гос­пи­таль­ной улице, как раз напро­тив епар­хии — у меня был пере­лом ноги. Нако­нец, сняли с меня гипс, и я лежала на койке — отды­хала после обеда. Вдруг под­хо­дит ко мне какая-то моло­дая мона­хиня, назы­вает меня по имени и гово­рит: — Ну, Аки­лина, вста­вай — пой­дем со мной. Я тут же встаю, забыв, что перед тем не могла сту­пить на боль­ную ногу. Пошла за мона­хи­ней — не взяла ни косты­лей, ни палочки, даже тапочки не надела. Только нога пра­вая у меня забин­то­вана. Спус­ка­емся мы с нашего вто­рого этажа вниз, выхо­дим на улицу. Только пере­шли через дорогу к трам­вай­ной оста­новке (мне еще запом­ни­лось, что мимо шел трам­вай под номе­ром 5), как я уви­дела сзади нее голу­бую про­зрач­ную лест­ницу — веду­щую ввысь, прямо в Небо. — Иди за мной, — ска­зала мона­хиня и начала под­ни­маться вверх по этой лест­нице. Я со стра­хом, с тре­пе­том — но иду за ней. Высоко под­ня­лись. Но я почему-то не боюсь, мне так спо­койно и радостно. Кру­гом — сия­ние, вся земля в цве­тах, по зеле­ным ули­цам пря­мыми рядами тянутся боль­шие палатки — голу­бые, салат­ные и зеле­ные. Люди свет­лые, при­вет­ливо бесе­дуют, но что гово­рят — не слышно. Мона­хиня гово­рит мне: — Запо­ми­най — будешь рас­ска­зы­вать. А дальше — снова лест­ница в Небо, выше преж­ней. Мона­хиня ска­зала, что там вто­рое Небо. Там дома уже дере­вян­ные, рез­ные, кра­соты неска­зан­ной. Люди раду­ются. Мы идем мимо них — они нам кла­ня­ются. Мона­хиня снова гово­рит: — Смотри — запо­ми­най. Потом повела она меня по лест­нице еще выше: на тре­тье Небо, как она ска­зала. Под­ни­ма­емся, а там — высо­кие-высо­кие — белые дома. Полно цве­тов — да аро­мат­ных таких! Люди все в белом, сия­ю­щие. Ходят — раду­ются. — Смотри — запо­ми­най. Будешь рас­ска­зы­вать, — снова гово­рит мона­хиня. Гляжу я на эту кра­соту и думаю: как же меня, греш­ницу, Бог спо­до­бил уви­деть эту радость? И ухо­дить мне оттуда не хочется! Но мона­хиня ведет обратно. Спу­сти­лись на вто­рое Небо, на пер­вое, потом — на землю. Заво­дит она меня обратно в мою палату и гово­рит: — Ну, Аки­лина, теперь ложись, отды­хай. Я только села на кро­вать, а она уже ухо­дит. Вмиг встали перед моими гла­зами див­ные места, кото­рые она мне пока­зала, и невоз­мож­ным пока­за­лось мне, чтобы она ушла, не рас­ска­зав о них. — Матушка, матушка, вер­нись! Пого­вори со мной! — громко кричу ей. Тут мед­сестра под­бе­жала: — Аки­лина, ты что кри­чишь? — Верни, верни ее! — отве­чаю. ‑Кого? — Да вон ту матушку! — Какую матушку? — Да вон она, вон она пошла! — Что ты, нет никого. — Как это — нет никого ? Гля­нула — дей­стви­тельно, никого. Никто не видал и не слы­хал ни о какой матушке. Врач подо­шел: — Что за шум, Аки­лина? Все отды­хают, а ты кри­чишь. — Да мы ходили с матуш­кой одной… — Куда это вы ходили ? — На улицу… — Ты — ходила ?! А ну-ка рас­скажи — где ты нахо­дишься ? И как это ты с пере­ло­мом ноги умуд­ри­лась ходить? Я им все рас­ска­зала — и что в кори­доре, по кото­рому мы шли, два цветка с левой сто­роны, и что перила на лест­нице дере­вян­ные, рез­ные, голу­бой крас­кой покра­шены, и что трам­вай 5‑й номер мимо нас ехал. Уди­ви­лись они: все точно я рас­ска­зала, хотя видеть этого не могла — ведь меня на “ско­рой” в боль­ницу доста­вили, а из палаты я никуда выйти не могла… Но когда я стала рас­ска­зы­вать про лест­ницу в Небо, про свое путе­ше­ствие с мона­хи­ней, врач стал щупать у меня пульс, изме­рять дав­ле­ние. Потом ска­зал: — Так ты сама рас­суди, Аки­лина, у тебя даже палочки, чтобы ходить, нет, ты еще на ногах даже с косты­лями не дер­жишься. У тебя и тапо­чек нету. А на ноге бинт — чистень­кий, белень­кий. Если бы ты хоть раз насту­пила на асфальт, то отпе­ча­ток бы остался. Как же ты ходила?.. Гля­нула я на бинт — и вся крас­кой зали­лась. Выхо­дит — нафан­та­зи­ро­вала я все ? Но сама я точно знаю, что ходила по лест­нице на Небо с той мона­хи­ней. Такая радость в душе оста­лась — ничем ее не опи­шешь, не выра­зишь. Как бы мне хоте­лось там снова ока­заться! Но как же жить надо для этого — без­грешно…» Все, кому Аки­лина рас­ска­зы­вала про этот слу­чай, все счи­тали, что это с ней от высо­кого дав­ле­ния — что-то вроде гал­лю­ци­на­ции. Но мне дума­ется, что это реаль­ное духов­ное пере­жи­ва­ние. Разве она ногами ходила? Душа ее ходила на Небеса! А тело ее лежало. Но если душа вдруг потя­ну­лась к свя­тому, высо­кому — разве это не истина? Ведь так же и у Клав­дии Устю­жа­ни­ной было. До опе­ра­ции, до того, как побы­вала ее душа на Небе, была она одна, а после — стала совсем другая.

Последняя соломинка

Бывает, Гос­подь дарует осо­бую милость людям, когда они нахо­дятся, как гово­рится, на краю про­па­сти. Напри­мер, когда в послед­ней ста­дии рака выпи­сы­вают их из боль­ницы уми­рать, или забо­леют иной неиз­ле­чи­мой болез­нью. Тогда за соло­минку хва­та­ются — идут в Цер­ковь, так как больше ничего не помо­гает. Я сам много раз был сви­де­те­лем тому, как такие люди, испо­ве­до­вав­шись, при­ча­стив­шись, посо­бо­ро­вав­шись, начав читать молитвы (то есть, совер­шенно изме­нив преж­нюю без­бож­ную жизнь), ста­но­ви­лись совер­шенно здо­ро­выми. *** Это слу­чи­лось в Берд­ске в 1987 году. При­шла в храм Моло­дая жен­щина: — Батюшка, мамочку выпи­сали из онко­ло­ги­че­ской боль­ницы, чтобы ей уме­реть дома. Ника­кие лекар­ства уже Не помо­гают. Надежды ника­кой нет. Мама про­сит испо­ве­до­вать ее, посо­бо­ро­вать — при­го­то­вить к смерти. При­шли к этой жен­щине — она уже с постели не встает. Три подушки под спи­ной — лежит вся опух­шая, синяя, Уже труп­ный запах появился. Еле раз­го­ва­ри­вает. Я ее испо­ве­до­вал, посо­бо­ро­вал, при­ча­стил. Спра­ши­ваю: — Молитвы зна­ешь? — Знаю три молитвы, — отве­чает она. — Читай молитвы, — говорю боль­ной, — о зав­траш­нем дне не думай, ни о ком и ни о чем не думай — о тебе род­ные поза­бо­тятся, а ты только читай молитвы непре­станно. Можешь хотя бы раз в день пере­кре­ститься — и того доста­точно. И Гос­подь тебя, если будет на то Его свя­тая воля, исце­лит. А снохе и дочке нака­зал: — Вы ее не бес­по­койте, все нуж­ное для ухода делайте тихо, неза­метно, вопро­сов ей не зада­вайте. Пусть только молится без вся­ких помех… Через два месяца при­хо­дят дочь и сноха этой жен­щины: я их не узнал сна­чала — вижу, что лица зна­ко­мые, а не вспомню, где их видел. — Батюшка, помните, вы у нас были?! — ска­зали они и запла­кали. Тогда я их вспом­нил — по голо­сам. Поду­мал: что-то слу­чи­лось. — Слу­чи­лось чудо, — гово­рит дочка, — мама испол­нила все, что вы ей ска­зали, — читала молитвы непре­станно. Теперь она попра­ви­лась и послала побла­го­да­рить вас. Я говорю: — Не меня надо бла­го­да­рить, а Бога. Дей­стви­тельно, только Гос­подь мог совер­шить то, что про­изо­шло с этой жен­щи­ной. Она была на учете в онко­ло­ги­че­ской боль­нице, каж­дый день при­ез­жали к ней делать обез­бо­ли­ва­ю­щие уколы. Смот­рят — опу­холь спала, труп­ный запах исчез, боль­ная стала поправ­ляться: начала кушать, раз­го­ва­ри­вать, ходить. В боль­нице взяли ана­лиз — ника­кого рака не обна­ру­жили. Уди­ви­лись: — Быть такого не может! Чем вы лечи­лись? Жен­щина рас­ска­зала, что при­зы­вала батюшку, испо­ве­до­ва­лась, при­ча­сти­лась, стала молитвы читать — вот и начала поправ­ляться. — Сей­час мама уже молится стоя, — поде­ли­лись радо­стью ее дочь и сноха, — купила лам­падку, у нас в доме теперь иконы висят. Вот вам факт: как дей­ствуют испо­ведь, при­ча­стие и молитва. Не сами по себе, конечно, а по вере нашей, по воле Гос­пода. Но какое же уди­ви­тель­ное лекар­ство дал нам Гос­подь! *** В 1977 году в Самар­канде я стал сви­де­те­лем еще одного слу­чая уди­ви­тель­ного исце­ле­ния после молитв. При­вела как-то ко мне мать двух доче­рей, одна из них стра­дала при­пад­ками. — Батюшка, быть может, вы зна­ете, как выле­чить Олю? Совсем заму­чили ее при­падки — по два раза в день бьют. — Дочка кре­ще­ная? — спра­ши­ваю. — А как же — кре­ще­ная… — Ну а крест она носит? Замя­лась мама: — Батюшка… Как вам ска­зать… Да только две недели, как надели на нее кре­стик. Пока­чал я голо­вой: что за хри­сти­а­нин без кре­ста? Все равно что воин без ору­жия. Без­за­щит­ный совсем. Стал бесе­до­вать с ними. Посо­ве­то­вал испо­ве­до­ваться и при­ча­ститься, каж­дый день по 40 раз читать 90‑й пса­лом — «Живый в помощи Выш­няго». Через три дня при­шла эта жен­щина с двумя доч­ками — Олей и Галей. Испо­ве­до­ва­лись они, при­ча­сти­лись и начали читать еже­дневно по 40 раз 90‑й пса­лом, как я им и сове­то­вал (этому молит­вен­ному пра­вилу научили меня роди­тели). И — чудо — только два дня почи­тали всей семьей 90‑й пса­лом, как Олю пере­стали мучить при­падки. Изба­ви­лись от тяж­кого недуга без вся­ких боль­ниц. Потря­сен­ная, мать при­шла ко мне и спра­ши­вает, сколько денег нужно «за работу». — Что вы, мамочка, — говорю, — это не я сде­лал, это Гос­подь. Вы сами видите: то, чего не смогли врачи, совер­шил Бог, как только вы обра­ти­лись к нему с верой и пока­я­нием. * * * С 90‑м псал­мом свя­зан еще один слу­чай исце­ле­ния — от глу­хоты. При­шел в наш Воз­не­сен­ский храм в Ново­си­бир­ске один пожи­лой чело­век по имени Нико­лай. Стал жало­ваться на скорби: — Батюшка, я плохо слышу, давно уже, с 4‑го класса школы. А сей­час совсем нев­мо­готу стало. К тому же и печень, и желу­док болят. — А ты посты соблю­да­ешь? — спра­ши­ваю его. — Да нет, какие там посты! На работе чем накор­мят — то и ем. А шла пятая неделя Вели­кого поста. — Нико­лай, — говорю ему, — до Пасхи только пост­ную пищу вку­шай и читай еже­дневно по 40 раз «Живый в помощи Выш­няго». После Пасхи Нико­лай при­хо­дит со сле­зами, и брата Вла­ди­мира с собой ведет. — Батюшка, спаси тебя Гос­подь!.. На Пасху запели «Хри­стос вос­кресе» — а я не слышу. Ну, думаю, батюшка гово­рил — постись, Бог помо­жет, а я как был глу­хой, так глу­хим и остался! Только поду­мал так — тут же у меня будто пробки из ушей выско­чили. Сразу, в один миг, нор­мально слы­шать стал. Вот что зна­чит — пост, вот что зна­чит — молитва. Вот что зна­чит — читать «Живый в помощи Выш­няго», без вся­ких сомне­ний. Очень нужна нам чистая, пока­ян­ная молитва — больше пищи и воды. Будет водичка в ста­кане мут­ная — мы ее пить не ста­нем. Так и Гос­подь хочет, чтоб мы не мут­ную, а чистую молитву изли­вали из своей души, ждет от нас чистого пока­я­ния… А для этого нам сей­час дается и время, и сво­бода. Было бы усердие.

В горах под Сухуми

Вот вам еще доку­мент — что может вера. Много напи­сано о сухум­ских подвиж­ни­ках, что в Кав­каз­ских горах живут — без крыши над голо­вой — в уще­льях, в горах укры­ва­ются от дождя и снега. Дикими фрук­тами пита­ются. Я тоже слы­шал такой рас­сказ от архи­манд­рита Сера­фима (Брыс­кина), кото­рый сей­час явля­ется духов­ни­ком Крас­но­яр­ского Свято-Бла­го­ве­щен­ского мона­стыря. Он со своим млад­шим бра­том иеро­мо­на­хом Вар­со­но­фием (сей­час он схи­и­гу­мен Вик­тор) в 1962 году ездил на Кав­каз, в Сухуми — после того, как о. Сера­фима выслали из Покров­ского кафед­раль­ного собора Крас­но­яр­ска за то, что вос­пре­пят­ство­вал закры­тию собора. В горах под Сухуми подвиж­ники Пра­во­сла­вия скры­ва­лись от вла­стей, жили без пас­пор­тов, без про­писки. К ним и напра­ви­лись отец Сера­фим с отцом Вар­со­но­фием. Перед палом­ни­че­ством нало­жили на себя пост на три дня, испо­ве­до­ва­лись, при­ча­сти­лись, собрали суха­рики, спички, белье, сапоги, постель. И пошли по карте и по ком­пасу — в лес, в горы, без дорог и тро­пи­нок. Их пре­ду­пре­дили: если встре­тится удав, то стойте смирно, не шеве­ли­тесь, иначе может уда­вить. «Идем мы по карте, — рас­ска­зы­вал мне о. Сера­фим, — смот­рим: с горы катится какое-то боль­шое колесо, словно кем-то бро­шен­ное. А это ока­зался удав. Рас­тя­нулся перед нами и встал напро­тив, сан­ти­мет­рах в два­дцати. То к одному, то к дру­гому тянется — нюхает каж­дого. Пред­став­ля­ете: около двух часов мы сто­яли, шелох­нуться боя­лись — только молитву про себя читали. А удав дер­жал свою голову на уровне наших глаз. Потом вдруг снова свер­нулся коле­сом — и на гору так же пока­тился. Мы спра­ши­ваем друг друга: — Ты живой ? — Слава Богу! Страш­ная это встреча. Когда опас­ность мино­вала, у нас слезы потекли. И опять пошли по ком­пасу. И тут нам встре­тился отшель­ник — иеро­ди­а­кон Авва­кум. Он всю Псал­тирь на память знал — как мы “Отче наш “. Он про­зор­ли­вец был — знал, что нам навстречу удав попался, и, видно по его молитве, этот удав куда-то ука­тился… Под­хо­дит к нам этот раб Божий — кла­ня­ется в ножки и назы­вает обоих по имени. — Идите за мной! При­вел нас в свою келью. Встал на колени, начал бла­го­да­рить Гос­пода, Псал­тирь читать на память. Мы сто­яли на коле­нях, а потом оба упали и уснули, а он все читает. И когда за тра­пезу сели, он про­дол­жал читать — чтобы не забыть Гос­пода Бога. Нам рас­ска­зы­вали, что он ничего не спра­ши­вает, ничего не про­сит, ни в чем не нуж­да­ется — хоть рубашку с него сни­майте, а он будет читать Псал­тирь. Но мы видели, что он про­со­лен­ный весь, — обмыли его, как могли, надели на него все новень­кое, чистень­кое: новые сапоги, новое белье, новые брюки. Он не сопро­тив­лялся, а сам в это время читал и читал Псал­тирь. Потом нам про буду­щее рас­ска­зал, про скорби, кото­рые при­дется пре­тер­петь. Рядом с ним была келья дру­гого отшель­ника — иеро­мо­наха Мар­да­рия, с кото­рым мы часто встре­ча­лись в Сухуми». Отец Сера­фим с отцом Вар­со­но­фием про­были у иеро­ди­а­кона Амвро­сия две недели. Кроме Псал­тири, этот пустын­ник посто­янно читал молитву «Да вос­крес­нет Бог». Потому как везде иску­ше­ния. Вокруг его кельи бесы кри­чали, как жен­щины. Без молитвы сей­час жить вообще нельзя нигде. Весточки о жизни пустын­ни­ков я полу­чал и когда слу­жил в Самар­канде. Тогда при­ез­жал ко мне из сухум­ских гор монах Алек­сандр — ска­зали ему, что я из Сибири, дали адрес. Оста­вил я его пожить у себя. И он много рас­ска­зы­вал, как живут кав­каз­ские пустын­ники — без вся­ких стро­е­ний, прак­ти­че­ски под откры­тым небом, пря­чась от дождя и снега в уще­льях. На зиму сушат фрукты. Есть среди них про­зор­ливцы. Есть вели­кие молит­вен­ники. Так, по молит­вам одного монаха появ­ля­ются источ­ники. Стоит попро­сить его — нужна, дескать, вода, — он при­дет, помо­лится 2–3 часа, уда­рит чет­ками по скале — и появ­ля­ется вода. Знал он зара­нее, что их будут искать, при­ле­тят вер­то­леты, — пре­ду­пре­ждает дру­гих пустын­ни­ков. Все пря­чутся кто куда — как воро­бьи от кор­шуна… Веру­ю­щие люди при­но­сили им про­дукты и про­сили помо­литься. А пас­пор­тов у пустын­ни­ков не было. И про­писки тоже. Жили там монахи и послуш­ники из раз­ных мона­сты­рей, в том числе из Поча­ева и Глин­ской пустыни. Вся их жизнь была молитвой.

Небесные свидетельства

Вестник

Когда с фронта вер­нулся, начал рабо­тать про­дав­цом в селе Гриш­кино Том­ской обла­сти. А мне так хоте­лось посту­пить в семи­на­рию или уйти в мона­стырь. Но меня не отпус­кали с работы. Шел 1948 год, когда про­изо­шел слу­чай, кото­рый я до сих пор без вол­не­ния вспо­ми­нать не могу. Было 7 часов вечера, рабо­чий день уже закон­чился. Вдруг при­хо­дит ко мне в мага­зин чело­век. Я его не знал, да и до сих пор не знаю, кто это был, — с виду обык­но­вен­ный, лет 55, лицо очень доб­рое. Сразу я к нему рас­по­ло­жился, ведь лицо — это зер­кало души. Запер незна­ко­мец дверь на крю­чок и гово­рит мне: — Встань, Вален­тин, на колени — лицом на восток, пере­кре­стись три­жды. Слу­шай — я тебе рас­скажу про­шед­шую и буду­щую жизнь, про твоих дру­зей, что с тобой было — всё как есть рас­скажу. Слу­шай вни­ма­тельно. Гово­рил он мед­ленно, внятно — будто хотел, чтобы я каж­дое его слово понял и запом­нил. И рас­ска­зал, где, что и как со мной про­изо­шло, опи­сал все места, где я побы­вал. Назвал моих род­ных и всех дру­зей — с кем я жил и вое­вал, про ране­ния, про опе­ра­ции, про буду­щую мою болезнь. Посмот­рел я на него чуть недо­вер­чиво и думаю: «Не может он все это знать! Откуда ему известно, что я в бло­каде был ?» А когда тот чело­век ска­зал, что у меня оско­лок сидит в пояс­нице, тогда я пове­рил, что он, дей­стви­тельно, правду гово­рит. Я даже запла­кал от ужаса — ведь здесь, в Сибири, никто не знал про оско­лок, никто! Думаю: ну, где я был, ему может быть известно — вдруг он раз­вед­чик какой. Какие и за что у меня награды — это тоже нетрудно узнать, каг­эб­эш­ники хорошо рабо­тают. Но про оско­лок, кото­рый засел между тре­тьим и вто­рым позвон­ком, я даже папочке с мамоч­кой не гово­рил — рас­стра­и­вать не хотел, думал: пере­терплю. А потом этот чело­век спра­ши­вает меня: — Пом­нишь, вы дого­во­ри­лись вше­сте­ром, чтобы ника­кого хуль­ного слова нико­гда не про­из­но­сить и друг друга ничем не оби­жать? — А как же… Помню! — только и ска­зал я (кто же, кроме моих дру­зей-сол­дат, мог знать об этом?!). У меня прямо слезы потекли от ужаса, что он все знает. Чело­век не может знать таких сек­ре­тов — я нико­гда никому не рас­ска­зы­вал об этом. Да и зачем оно, кому это надо? — Вы моли­лись, про­сили Гос­пода оста­вить вас в живых. И вот ты жив. И твои дру­зья все живы. А видел, как трупы вокруг вас лежали? Так что если бы вы мате­ри­лись, хуль­ные слова гово­рили — точно так же лежали бы и ваши косточки… Вот что зна­чит «мате­рок» — а вот что зна­чит молитва… Скажи всем, чтобы нико­гда не мате­ри­лись… Мно­гое этот чело­век ска­зал и про буду­щее — то есть про наше сего­дняш­нее и отда­лен­ное время. Пред­ска­зал, что будут люди по мил­ли­ону — по два полу­чать и даже больше. — И ты тоже будешь мил­ли­о­не­ром! — ска­зал он. Я изу­мился: — Куда их девать, эти мил­ли­оны?! Ведь тогда, в 1948 году, я полу­чал 46 руб­лей. А он и гово­рит: — Не бес­по­койся — эти деньги пустые будут. Как пони­мать — пустые? Тогда это мне было непо­нятно. Как можно пове­рить в такое? Мил­лион — и пустой? Не стал он долго объ­яс­нять: — Потом пой­мешь! А вот в 90‑х годах стало понятно, какими «мил­ли­о­не­рами» мы стали. Одни нули! Ска­зал он, что скоро будут церкви стро­ить, купола золо­тить, а жизнь будет все хуже и хуже. Ска­зал, что будет послед­нее гоне­ние на пра­во­слав­ных, но когда будет — умол­чал, о подроб­но­стях не рас­ска­зал. Ска­зал только: — Я мог бы тебе рас­ска­зать каж­дый день буду­щей жизни, но ты не запом­нишь. Да и не надо это… И все, что он пред­ска­зал мне, — все совер­ши­лось. Ска­зал даже про сосны у храма в Берд­ске, где я буду слу­жить. Из этих дере­вьев сей­час сде­лан ана­лой… Все это может знать только Божий чело­век. Не знаю — был ли это Ангел небес­ный, при­няв­ший облик чело­века, — не берусь судить! Но чув­ствую: он истинно гово­рил. Такая чистота у него была во взгляде! От него как будто бла­го­дать исхо­дила — так хорошо мне было.

«Сейчас нужны люди верующие...»

И еще тот вест­ник о моей буду­щей жене пред­ска­зал. Не скажу, чтобы очень радостно было мне услы­шать его слова: — Ты дол­жен жениться. Планы у меня тогда были совсем дру­гие — скажу прямо. Да и знал я, как трудно жить семьей, вос­пи­ты­вать детей. Думал: я‑то верю, а какими дети вырас­тут, какая жизнь у них будет? Тогда ведь за слово Божие сажали, рас­стре­ли­вали. Меня это стра­шило. Вот и начал я гово­рить тому чело­веку попе­рек: — Не хочу я жениться! А он и назвал при­чины, по кото­рым я жениться не хотел, назвал, чем я заняться собрался. Потом ска­зал, будто при­каз про­чел: — Тебя Гос­подь бла­го­слов­ляет жениться! Я все еще сопро­тив­ля­юсь: — Да я боль­ной, немощ­ный, негод­ный к супру­же­ской жизни. — Вот Гос­подь и даст тебе тер­пе­ние. При­е­дет сюда раба Божия Анто­нина, будет вра­чом рабо­тать, ты с ней позна­ко­мишься, а потом женишься на ней. Я за послед­нюю соло­минку хва­та­юсь: — Так людей-то много и помимо меня. — Нет, — гово­рит он, — люди нужны веру­ю­щие. Пока больше неве­ру­ю­щие детей рож­дают, к вере их не при­во­дят. А вы будете своих детей учить вере. Ну, я и умолк тогда, не стал больше пере­чить, думаю: «Не моя воля все-таки». Немного вре­мени про­шло, около двух лет, — ока­за­лось “всё это прав­дой. При­е­хала в село Мака­рьевка моло­дая жен­щина. При­шла в мага­зин, где я рабо­тал. Я при­гля­делся ; к ней, потом спра­ши­ваю: — Вы сюда надолго при­е­хали? — Думаю, надолго, вра­чом рабо­тать буду, — гово­рит. — Как вас звать? — Анто­нина. «Анто­нина! — вспом­нил я. — Врач Анто­нина! Мне же о ней тот вест­ник гово­рил!» — А откуда вы? — про­дол­жаю рас­спросы. — С Волги. — А веру­ю­щая или нет? — Веру­ю­щая. Ну и пошел раз­го­вор. Позна­ко­ми­лись, про­во­дил ее до дома. Рас­ска­зал все о себе. Она свою жизнь пове­дала: папочка погиб на фронте, брат млад­ший учится еще. Через три месяца обра­зо­ва­лась у нас семья, мы рас­пи­са­лись, но пока не вен­ча­лись, потому что церкви у нас еще не было, а далеко ехать было неко­гда — она рабо­тает, я рабо­таю. — Ладно, как-нибудь вырвемся, повен­ча­емся, — ска­зал я жене. И она так же тол­ко­вала. В пять­де­сят пер­вом году у нас родился сын, Вла­ди­мир. Я и говорю: — Гос­поди, пусть он только сла­вит Бога, живет не как-нибудь, а только во славу Божью. И о вто­ром сыне Нико­лае молился так же. И о тре­тьем — Васи­лии. И о дочке. Я все время про­сил Гос­пода о детях, потому что мне было пред­ска­зано: нужны веру­ю­щие люди. И я ста­рался их вос­пи­тать в вере. Все трое сыно­вей стали свя­щен­ни­ками. Вла­ди­мир и Васи­лий — у нас в Сибири, Нико­лай (в постриге он Петр) — игу­ме­ном в Жиро­виц­ком Успен­ском мона­стыре в Белоруссии.

«Я не имела веры, а Господь меня пожалел...»

Предсказание

Тогда, в 1948 году, когда стоял я на коле­нях перед Богом рядом с див­ным вест­ни­ком, со стра­хом и тре­пе­том пове­рил ему. При­нял его слова за истин­ные. И с пол­ным дове­рием вос­при­нял еще одно пред­ска­за­ние этого чело­века: — При­дет время — в Бар­науле Гос­подь вос­кре­сит жен­щину, звать ее Клав­дия, ты у нее будешь 5 раз, а потом будешь рас­ска­зы­вать людям, как все было. Будешь в хоре сна­чала петь, а потом ста­нешь сла­вить Бога. Все это было ска­зано в 1948 году — то есть за 16 лет до мно­гим извест­ного бар­на­уль­ского чуда! Перед Богом и име­нем Гос­под­ним сви­де­тель­ствую: говорю истину! За эти слова я отве­чаю перед Богом на Страш­ном Суде!

«Вы так верите?!»

Нисколько не сомне­вался я в том, что все именно так и слу­чится. И когда услы­шал, что в 1964 году в Бар­науле Гос­подь вос­кре­сил жен­щину, Клав­дию Устю­жа­нину, отпро­сился с работы и немед­ленно поехал туда. Тогда, в декабре 1964 года, я еще не имел свя­щен­ного сана, пел на кли­росе храма Петра и Павла в Том­ске. При­е­хал по адресу, кото­рый мне дали, нашел дом Клав­дии Устю­жа­ни­ной, а там никого нет. Калитка закрыта. Жду. А уже тем­неет. Идет высо­кая, стат­ная жен­щина с сыном — Андрюша тогда был малень­кий, лет восьми. Я под­хожу: — Здрав­ствуйте, Клав­дия Ники­тична! Я к вам! Она не уди­ви­лась нисколько: — Захо­дите. — Клав­дия Ники­тична! — говорю я. — Есть у меня в Бар­науле зна­ко­мые, но только не знаю, где они живут. Сам я из дру­гого города. Можно ли у вас пере­но­че­вать? — Но мне отец Нико­лай ска­зал, чтобы я никого не пус­кала, потому что могут взять мои доку­менты. А чем я буду под­твер­ждать, что была в боль­нице, что ничего не выду­мала? Я пере­кре­стился на иконы и достаю пас­порт. — Не бой­тесь, вот мой пас­порт! В это время Андрюша подо­шел и обнял меня, будто давно не видел и соску­чился, головку к моей груди при­к­ло­нил — как будто мой род­ной сыно­чек. Клав­дия Ники­тична пальто пове­сила, обо­ра­чи­ва­ется: — Не надо, не надо пас­порта! Я по Андрюше вижу, что вам можно дове­рять. Раз­де­вай­тесь, про­хо­дите. Я сразу задал ей вопрос о чуде ее вос­кре­ше­ния: — Клав­дия Ники­тична, как на том свете — вам больно было или нет? Она очень уди­ви­лась: — А разве вы уже бывали у меня? — Нет, — говорю, — ни разу! У нее слезы потекли. Сидит и не может слова выго­во­рить. Нако­нец, спра­ши­вает: — Неужто вы так верите?! — Да, — отве­чаю. — Какие люди веру­ю­щие бывают! Вот вы в пер­вый раз услы­шали — и сразу пове­рили. А я бы нико­гда не пове­рила. Даже если бы жива была моя род­ная мамочка, кото­рую я любила и кото­рой верила без­гра­нично, — то и ей бы не пове­рила, если бы Гос­подь совер­шил такое чудо с мамой. А уж о чужом чело­веке и гово­рить нечего — даже слу­шать не захо­тела бы… Сама-то она долго была неве­ру­ю­щей, хотя по натуре она очень доб­рый чело­век. А то, что у нее не было веры, — это ее боль­шая беда. Ее нельзя судить за это — только Гос­подь знает, почему мы поте­ряли веру. На то есть много при­чин извне, мно­гое было сде­лано, чтобы испор­тить нашу Рос­сию… И теперь таких неве­ру­ю­щих не сочтешь! Но одну из них Гос­подь все-таки пожа­лел — чтобы всем нам дать под­креп­ле­ние в вере. Это не шутка, не сказка, не дет­ская забава. Это серьезно! Это Божия бла­го­дать. И чтобы понять это, мне не нужны были ника­кие доку­менты и сви­де­тели! Ведь я на себе убе­дился, что такое милость Божия: два­жды меня Гос­подь пре­ду­пре­ждал — убери сол­дат, сей­час сюда сна­ряд при­ле­тит. А пред­ска­за­ние о вос­кре­ше­нии Клав­дии в Бар­науле, дан­ное мне в 1948 году? Вот почему, услы­шав рас­сказ Клав­дии, я сразу про­сто и без­ого­во­рочно ей пове­рил. Я не искал сви­де­те­лей — правда это или неправда. Мне дру­гих сви­де­те­лей не надо было — я за 16 лет до этого знал, что такое чудо про­изой­дет. Мне одному из пер­вых дове­лось услы­шать рас­сказ Клав­дии Ники­тичны о ее жизни, бук­вально «по горя­чим сле­дам» — через пол­года с неболь­шим после чудес­ного вос­кре­ше­ния и исцеления.

«Ты смеешься над Богом!..»

При­вожу рас­сказ Клав­дии Ники­тичны Устю­жа­ни­ной так, как она мне его изло­жила. «Рядом с моим мага­зи­ном, где я рабо­тала про­дав­цом, был храм. Пошла я как-то посмот­реть: что же там дела­ется. Встала в уго­лок, наблю­даю: один, дру­гой, пятый, деся­тый — кре­стятся, иконы целуют и даже поклоны зем­ные делают перед ико­нами. Я подо­шла к иконе, посту­кала по доске, посмот­рела: какой-то дедушка с боро­дой нари­со­ван. А на дру­гой иконе какая-то жен­щина — мать с мла­ден­цем. Я и думаю: “Ну и что же, и я Андрюшу малень­кого дер­жала на руках… Вот, ока­зы­ва­ется, какое у них поня­тие, вот им и Бог…” При­шла в мага­зин, с лег­кой усмеш­кой рас­ска­зала о своих впе­чат­ле­ниях. А одна из работ­ниц мага­зина уко­рила меня: — Клава, замолчи. Ты сме­ешься над Богом! — Да пере­стань! — отве­тила ей. Потом пошли вдвоем с дру­гой про­дав­щи­цей посмот­реть и убе­диться. И тоже осу­дили всех — мол, они немножко… не того, вроде как боль­ные какие-то». Но Гос­подь, конечно, пожа­лел Клав­дию Ники­тичну, не дал остаться в таком помра­че­нии — она тяжело забо­лела. Раком. Как об этом уже много писали, болезнь была послана для спа­се­ния души. А опе­ри­ро­вал ее Изра­иль Иса­е­вич Ней­марк, пре­крас­ный талант­ли­вый хирург, про­фес­сор, зна­ю­щий свое дело. И на опе­ра­ци­он­ном столе ее душенька вышла из тела. Вот как она рас­ска­зы­вала об этом: «Страшно гово­рить даже. Труп мой лежит на столе — раз­ре­зан­ный, как сви­ная туша. А я вижу, слышу, пере­ме­ща­юсь туда, куда мне хочется…» А это душа ее все видела, все слы­шала душа — душа все чув­ство­вала! А плоть — как одежда души. Все равно что мы сбро­сили пальто — а сами пошли, куда хотели. Вот Клав­дия и поду­мала, что пой­дет домой, — куда же ей деваться?.. Но не полу­чи­лось. Она слы­шала, кто что гово­рил, видела, как при­е­хал ее дирек­тор, как сын Андрюша при­хо­дил и пла­кал, но ничего не могла поде­лать. Когда ее без­ды­хан­ное тело увезли из опе­ра­ци­он­ной, она почув­ство­вала нечто необыч­ное — о чем прежде нико­гда даже не слы­шала: «Душа моя, как ласточка, со ско­ро­стью мол­нии под­ня­лась кверху. Будто в стек­лян­ном футляре летела. Сопро­тив­ле­ния ветра не было ника­кого! И вдруг вижу — земли нет! Лишь бле­стит издали звез­доч­кой…» Клав­дия Ники­тична рас­ска­зала, что когда она лежала в неве­до­мом ей месте — голо­вой на запад, ногами на восток — под ней был корич­не­вый ков­рик, будто пухо­вый. «Слева от меня аллея мет­ров в 6 шири­ной — длин­ная и пря­мая, как струна, — конца и края ей нет. Ого­ро­жена изго­ро­дью из лав­ро­вых листи­ков — таких густых, что даже курочка голову не про­су­нет». А на восточ­ной сто­роне она уви­дела бле­стя­щие врата высо­той при­мерно с девяти или деся­ти­этаж­ный дом — ни один чело­век в мире не может такую кра­соту создать! Даже изоб­ра­зить не смо­жет. Врата бле­стя­щие, как солнце, раз­но­цвет­ные, цвета дви­жутся, играют, сия­ю­щие искры летают… «Пре­красно, тепло. А где нахо­жусь — не знаю. И захо­те­лось мне узнать — а ни одного чело­века нет. Аро­мат­ный воз­дух… Забыла, что жила на земле, забыла, что уми­рала, и даже Андрюшу забыла. И вдруг через эти оваль­ные врата с воз­духа идут мама и дочка (так я их тогда вос­при­няла) в мона­ше­ском оде­я­нии корич­не­вого цвета. Идут быстро. Дочка пла­чет, что-то у мамки про­сит. Мамка не обра­щает вни­ма­ния, идет прямо ко мне».

Ангел плакал о ней

Тогда Клав­дия Ники­тична думала, что с «мона­хи­ней» дочка, а это был Ангел Хра­ни­тель, от Бога дан­ный рабе Божией Клав­дии. Это он пла­кал о ней. «Я думаю: спрошу сей­час, в какой сто­роне нахо­жусь. А мамочка такой кра­соты, что в людях мира я нико­гда не видела. Невоз­можно смот­реть на эту кра­соту. И она так строго смот­рит на меня — чув­ствую, что мною недо­вольна. А я думаю: как же эта моло­дая мона­шечка стала мамой ? И вдруг чув­ствую: знает Она про меня все — “от” и “до”. И мне стало стыдно — не знаю, куда мне отвер­нуться или уйти. Но ничего не полу­ча­ется — как лежала, так и лежу. Не вста­нешь, не отвер­нешься. И вот эта моло­дая жен­щина тихо под­ни­мает голову и гово­рит (и в этом голосе чув­ству­ется только любовь): “Гос­поди, куда ее?” Меня как током уда­рило — я сразу поняла, что нахо­жусь на Небе, передо мной стоит Царица Небес­ная…» Так посте­пенно она начала осо­зна­вать, что про­ис­хо­дит, вспо­ми­нала все, о чем гово­рил ей отец. Андрюша в это время еще малень­кий был — не все запом­нил из того, что мать рас­ска­зы­вала со сле­зами. Я же особо верю именно этому рас­сказу прак­ти­че­ски сразу после чудес­ного вос­кре­ше­ния… Клав­дия слы­шала, как Гос­подь отве­тил Матери Божией. «Голос слышу откуда-то сверху: “Ее спу­стить обратно на землю, она не в срок умерла”. Так я обра­до­ва­лась, хотя меня всю трясло!.. А Царица Небес­ная пошла в эти бле­стя­щие врата — и они откры­лись пред ней с мол­ние­нос­ной быст­ро­той. А сквозь откры­тые врата стал виден силь­ный, про­зрач­ный голу­бой свет. А потом двери небес­ные снова закры­лись… А я лежу, как пустышка, ничего не сооб­ра­жаю, что со мной будет. И тогда чув­ствую, как кто-то, а это был Ангел Гос­по­день, мне вкла­ды­вает мысль — о чем спро­сить. И я спра­ши­ваю: — Гос­поди, как я буду жить на земле — мое тело все изре­зано? А Гос­подь отве­чает (но я слышу только голос — и в этом голосе абсо­лют­ная любовь!): — Будешь лучше жить… Бы, небла­го­дар­ные, не чтите Творца сво­его, а только хулите. Не кае­тесь в гре­хах своих, а все более гре­шите. Твой сын пошел в дет­дом, а твоя гряз­ная душа при­была ко Мне… Я лежу. И опять молчу. Но снова Ангел как бы под­ска­зы­вает мне, о чем спро­сить. И тогда я говорю: — Гос­поди, у меня сын сиро­той остался. А Гос­подь вме­сто ответа спра­ши­вает: — Знаю. Жаль тебе сына тво­его ? Я смогла лишь выго­во­рить: — Очень! И так запла­кала, что впа­дины глаз напол­ни­лись сле­зами. — А Мне втрое больше жаль каж­дого чело­века». Да, мы все дети Божии, и Гос­подь всех нас без­мерно жалеет — много раз я в этом убеж­дался… Убе­ди­лась потом и Клав­дия. А в тот момент она лежала, бес­по­мощ­ная, не зная, что с ней будет дальше. Даже сооб­ра­жать тол­ком не могла. Ведь душа ее не имела духов­ного поня­тия, духов­ного вос­пи­та­ния. Ей было только страшно и стыдно.

 «Жизни остался мизерный срок...»

Ангел вкла­ды­вает ей в ум тре­тий вопрос, и Клав­дия спра­ши­вает: — Гос­поди, у нас на земле гово­рят, что здесь, на Небе, есть Цар­ство Небес­ное. На этот вопрос Гос­подь ей не отве­тил. «Знаю, что слы­шит, а почему не отве­чает — не знаю. Я уж кру­тила голо­вой — туда и сюда, так и не дожда­лась. Смотрю: врата снова откры­лись. Царица Небес­ная вышла в корич­не­вой ман­тии, быстро пошла ко мне — в руке косичка. Гос­подь и гово­рит Царице Небес­ной: — Под­ними ее и покажи ее “рай”. Царица Небес­ная сде­лала чуть замет­ное дви­же­ние паль­цами — и меня как током под­бро­сило: я мгно­венно встала — лицом на восток. Потом Она к север­ной сто­роне про­тя­нула руку — там точно зана­вес открылся с мол­ние­нос­ной быст­ро­той, и всю меня повер­нуло лицом в ту сто­рону. Вижу, впе­реди огром­ное поле — тянется справа налево и вдаль, конца ему не видать. Я сна­чала думала: поле горе­лых кочек. А когда при­гля­де­лась — вижу: все они шеве­лятся. Мне стало страшно: как это — кочки шеве­лятся ? А это люди, живые, но обго­рев­шие, обуг­лен­ные люди, хотя и нос, и уши, и пальцы — все цело. Это души их были — чер­ные, как уголь! Их не узна­ешь — кто там: он или она. Не раз­ли­чишь. Шеве­лятся. Раз­го­ва­ри­вают — словно при­бой мор­ской шумит. Про­сят меня, назы­вая по имени, чтобы пере­дала на землю: если кто боролся про­тив Бога — то лучше бы не родиться тому чело­веку. Пока­янно выплес­ки­вают передо мной свои грехи (“я блуд­ник”, “я вор, раз­бой­ник”, “я убийца…”). Я поняла, что это люди, жив­шие без веры, умер­шие без пока­я­ния». Клав­дии не было ска­зано, кто именно эти люди, когда и почему они туда попали. Но Гос­подь дал ей такую вос­при­им­чи­вость слов, кото­рые изли­ва­лись из этого моря люд­ского, что она знала, о чем про­сит каж­дый. Но в целом просьба была одна: моли­тесь, поми­найте нас, кай­тесь! А там, на Небе, пока­я­ние не при­ни­ма­ется — только здесь, на земле. Все эти люди в Цар­ствие Небес­ное не вой­дут за бого­хуль­ство. Ведь любой грех — это есть бого­хуль­ство. Клав­дия ощу­щала от них невоз­мож­ный смрад, и никуда не могла деться от этого смрада: лица не отвер­нешь, не шевель­нешься — ноги как будто элек­тро­свар­кой при­ва­рены… И люди эти сто­яли так же, не имея воз­мож­но­сти шевель­нуться, — плотно, как в тес­ном авто­бусе. Тут прон­зили ее Слова Гос­пода, ска­зан­ные перед тем, как она уви­дела это поле люд­ского горя, — о том, что живу­щие на земле не чтят Творца сво­его, а только гре­шат. «Каяться надо и не гре­шить, ибо жизни остался мизер­ный срок» — эти слова Гос­пода она про­дол­жала слы­шать всей душой. Она вдруг поняла, что для нас это было ска­зано, для всех нас! Ведь Гос­подь оста­вил на земле для всего мира один Закон, а не два! Один на всех. Поэтому мы должны молиться об этих людях. Они пере­дали предо­сте­ре­же­ние Божие Клав­дии, а она пере­дает нам — живу­щим на земле. Это и явля­ется вели­кой, живой про­по­ве­дью Божией. Через эту про­по­ведь Бла­го­дать каса­ется нашей пла­неты… Не все это поняла сразу Клав­дия Ники­тична, но испы­тала такое потря­се­ние, что у нее пото­ком поли­лись слезы, и она из глу­бины души вос­клик­нула: — Гос­поди! Царица Небес­ная! Пусть я буду живой на земле! Я буду молиться, буду всем рас­ска­зы­вать, что видела и слы­шала на Небе. Царица Небес­ная снова сде­лала дви­же­ние рукой — и виде­ние закры­лось, воз­дух очи­стился от смрада. Когда рас­ска­зы­вала мне об этом Клав­дия, вспом­нил я ее слова: «Если б Гос­подь сотво­рил бы это с мамоч­кой моей — нико­гда бы не пове­рила». Дей­стви­тельно — как может пове­рить тот, кто сам не пере­жил подоб­ного?.. Когда Царица Небес­ная мах­нула рукой вниз — город Бар­наул стал виден, как в уве­ли­чи­тель­ное стекло. Видно было все в мель­чай­ших дета­лях — даже соло­минки. Уви­дела Клав­дия свой мага­зин и гово­рит: — Вон мага­зин, в кото­ром я рабо­тала. А Бого­ро­дица кротко так отве­чает: — Знаю! Клав­дия чуть не запла­кала от стыда, думая: «Кому я говорю ?! Она же все знает!» А Царица Небес­ная пока­зы­вает: — Посмотри на храм! И в тот же миг Клав­дия видит внизу голу­бой купол и крест. — Посмотри, как там молятся! И опять — купола как будто не стало, словно он пре­вра­тился в хру­сталь или стекло. Посмот­рела Клав­дия на всех, кто был в храме, — ни одного сво­его зна­ко­мого не уви­дела… Только слу­жа­щего батюшку Нико­лая Вой­то­вича, кото­рого она знала. А когда уви­дела, как ста­рушка со ста­рич­ком кре­стятся, иконы целуют, поклоны кла­дут, — вспом­нила, как два­жды захо­дила в Покров­ский храм, когда была жива-здо­рова, и всех осу­дила, осме­яла, назвала глу­пыми. А теперь, уви­дев этих людей сверху, она закри­чала в сле­зах: — Гос­поди, какие же люди умные — верят, что Бог есть, образу Его покло­ня­ются! Ее всю трясло, она рыдала. И Царица Небес­ная поз­во­лила ей напла­каться вволю. Потом Она снова сде­лала дви­же­ние паль­цами — и все исчезло… В это время от бле­стя­щих врат сами поплыли к ним две­на­дцать пла­стин — про­зрач­ные, словно стек­лян­ные, напо­ми­на­ю­щие вагон­чики, соеди­нен­ные золо­тыми цепоч­ками. Царица Небес­ная гово­рит Клав­дии: — Ста­но­вись на них, сна­чала ставь пра­вую ножку на пла­стину, а затем левую. И так на каж­дую. И когда она дошла так до две­на­дца­той пла­стины, видит — а там только одна рамочка золо­тая, самого же днища нет. — Я упаду! — гово­рит Клав­дия. — Не бойся, — уте­шает Царица Небес­ная и дает ей косичку — как бы из ее же волос. Взя­лась Клав­дия за косу пра­вой рукой, Матерь Божия под­няла ее (душа нисколько не весит — легонь­кая, будто малень­кая дере­вян­ная ложечка), встрях­нула — и поле­тела Клав­дия со ско­ро­стью мол— нии, абсо­лютно не ощу­щая сопро­тив­ле­ния ветра, прямо вниз. Уви­дела лежа­щего муж­чину без ног — ему ноги отре‑, зало поез­дом, успела уви­деть свое тело. А потом ничего не помнила.

«Я должна рассказать, что видела и слышала...»

Уста­но­вили у постели Клав­дии дежур­ство — и врачи, и сестры меня­лись через несколько часов. Никто не знал, будет ли она жить дальше, что будет с ней. Когда она при­шла в себя в палате, боли не ощу­тила и долго не могла понять, где нахо­дится. Уви­дела окно, лам­почку, чело­века в белом, вспом­нила, что это врач, — память к ней воз­вра­ща­лась посте­пенно. Она вспом­нила, что жила на земле, тяже­лую опе­ра­цию, вспом­нила все, что про­изо­шло с ней на Небе после ее смерти… И вдруг пальцы у нее сами собой соеди­ни­лись в трое­пер­стие (а ведь до того она почти совсем кре­ститься не умела, забыла, как это дела­ется!)… Открыла она глаза — на нее смот­рит дежур­ная мед­сестра. — Слава Тебе, Гос­поди, слава Тебе, Гос­поди, слава Тебе, Гос­поди! — вдруг вос­клик­нула Клав­дия, хотя до этого она не знала ника­ких молитв. Мед­сестра, дежу­рив­шая возле нее, бро­си­лась к двери и закри­чала, не спус­кая с паци­ентки глаз: — Ско­рей сюда! При­бе­жала еще одна жен­щина в белом халате. Клав­дия гово­рит им: — Соби­райте людей, я должна рас­ска­зать вам, что я видела и слы­шала на Небе… «Придя в себя, я торо­пила их, не зная, сколько про­живу, какой срок мне уста­но­вил Гос­подь, — то ли час, то ли два, то ли больше. Но абсо­лютно ника­кой боли не ощу­щала — как будто была совсем здо­ро­вой». Но, конечно, была еще очень слаба — долго не могла есть и пить. Когда ее выпи­сали домой, то каж­дый день про­дол­жали делать ей уколы. Мно­гие люди ходили за ней, выха­жи­вали Хри­ста ради. А ей нужна была и духов­ная под­держка. Ведь выписка, дан­ная желез­но­до­рож­ной боль­ни­цей стан­ции Бар­наул 10 марта 1964 года, была рав­но­сильна при­го­вору. Диа­гноз «вос­па­ле­ние попе­речно-обо­доч­ной кишки (неоплазма с МТС)» — то есть с мета­ста­зами! — озна­чал рак в тяже­лей­шей ста­дии. Уны­ние стало посе­щать Клав­дию: — Как же я дальше жить буду?.. Тогда Хри­сти­нья, ее хожалка, решила: — Зав­тра пойду в храм, закажу водо­свят­ный моле­бен, при­несу водички, окро­пим все — полег­чает… Назав­тра Клав­дия оста­лась одна в силь­ной печали. «Легла я на койку. Дверь закрыта на ключ. Вдруг слышу: ко мне кто-то под­хо­дит. Я испу­га­лась — ведь дверь закрыта! Вижу — надо мной стоит ста­рец с белой бород­кой, в под­ряс­нике, руку дер­жит у груди и лас­ково так гово­рит: “Не плачь, Клав­ди­юшка, ника­кого рака у тебя нет “. Пово­ра­чи­ва­ется и ухо­дит. Я ему вслед: “Дедуля, деду­лечка, обо­жди, пого­вори со мной!” А он не оста­нав­ли­ва­ется — но идет не к двери, а на кухню. Я обра­до­ва­лась — сей­час на кухне с ним пого­ворю. Захожу на кухню, а там — никого… Думала — со мной что-то неладно. Хотела кри­чать от горя, от досады: как это со мною слу­чи­лось — и видела, и слы­шала, а никого нет… А как воз­дух в себя вдох­нула — почув­ство­вала аро­мат необык­но­вен­ный: лада­ном пах­нет… Тогда я начала кре­ститься: ой, кто это был?! Какой-то угод­ник Божий был?! А кто — не знаю… И так мне хорошо, что не могу нара­до­ваться. Пошла в гор­ницу — и там необык­но­вен­ный аро­мат ладана. Я села в кресло, кре­сти­лась, моли­лась без конца. Гля­нула на часы — а уже 7 часов утра. Не заме­тила, как время про­ле­тело… Вот какая радость бывает». Когда Клав­дии Ники­тичне наме­тили повтор­ную опе­ра­цию в город­ской боль­нице, Вален­тина Васи­льевна Аля­бьева, кото­рая должна была ее делать, попро­сила помо­литься об успеш­ном исходе. — Пре­свя­тая Бого­ро­дица, — взмо­ли­лась Клав­дия, — бла­го­слови, чтоб опе­ра­ция была без­бо­лез­нен­ной, а Вален­тину Васи­льевну бла­го­слови опе­ри­ро­вать меня… Эта опе­ра­ция (про­из­ве­ден­ная несколько меся­цев спу­стя после пер­вой — «смерт­ной») выявила то, что до сих пор у боль­шин­ства меди­ков не укла­ды­ва­ется в голове: пол­ное исце­ле­ние от рака, хотя совсем недавно в брюш­ной поло­сти обна­ру­жи­ва­лись метастазы…

«Меня лукавый бьет!..»

Осмыс­ли­вая все про­ис­шед­шее и про­ис­хо­дя­щее с ней, Клав­дия Ники­тична пере­жи­вала еще одно чудо: из чело­века неве­ру­ю­щего пре­вра­ща­лась в созна­тельно веру­ю­щего. А это было очень непро­сто. Пона­чалу, когда Клав­дия Ники­тична только что вер­ну­лась домой после боль­ницы и ее стало посе­щать мно­же­ство людей, чтобы рас­спро­сить, как все было, — она, пол­ная впе­чат­ле­ний от недавно пере­жи­того бла­го­дат­ного состо­я­ния, гово­рила всем: — Рас­ска­зы­вайте обо всем, что услы­шали от меня, своим род­ным, пишите зна­ко­мым! Но при­хо­дило немало и про­сто любо­пыт­ных. Эти неве­ру­ю­щие люди гово­рили: — Это у вас сон такой был! При­хо­дили и «сту­качи» — про­ве­рить, что она рас­ска­зы­вает. Она в своих рас­ска­зах власть не заде­вала — при­драться вроде не к чему! Да и людей инте­ре­со­вало только то, что с ней про­изо­шло, — какой Клав­дия была и какой стала! То неве­ру­ю­щей была — а то вдруг о Боге гово­рить начала… Как такой пере­во­рот полу­чился? Только поэтому вла­сти стали утвер­ждать, что она ненор­маль­ная. А вскоре нача­лись напа­де­ния лука­вого — через недоб­рых людей. Ее соседи, что жили рядом с ней, во вто­рой поло­вине дома, похоже, зани­ма­лись кол­дов­ством. Зайдя как-то к ним, я сам убе­дился, что их вполне можно назвать «работ­ни­ками чер­ной магии». Очень не по-доб­рому они меня встре­тили: не отве­тили на при­вет­ствие, ста­рик на меня разъ­ярился, замах­нулся, назвал Клав­дию нехо­ро­шим сло­вом. Начал я пса­лом «Живый в помощи Выш­няго» читать — им плохо стало. Ста­руху аж затрясло, она упала прямо на моих гла­зах — у нее нача­лось что-то вроде при­падка. Оно и понятно: враг не любит, чтобы о Боге слава шла. А эти люди врагу слу­жили… Когда я при­е­хал к Клав­дии Ники­тичне в пер­вый раз, она долго не хотела меня отпус­кать. Может быть, потому, что она видела столько недо­ве­рия и изде­вок по отно­ше­нию к себе, — и ей было легче оттого, что я без­ого­во­рочно верил. А кроме того, ей, видно, очень помо­гало то, что я молился в ее доме: напа­де­ний бесов­ских стало поменьше. Но долго еще ее мучили дома бесов­ские напа­де­ния. Одна­жды при­е­хал к ней, захожу в дом, а она кри­чит: — Ско­рей! Меня лука­вый бьет! Кре­сти мне ско­рей спину — они меня так мучают! Клав­дия, сильно согнув­шись от боли, при­сло­ни­лась к печке, не в силах сто­ять, а я стал читать «Да вос­крес­нет Бог», кре­стить ее. Вдруг рука у меня нали­лась такой тяже­стью, будто я гирю под­ни­маю или глину мешаю! Чув­ствую: дере­ве­неет моя рука. Но я не пере­ста­вал усердно молиться, и вскоре мы оба почув­ство­вали облег­че­ние. — Ой, слава Богу! — вздох­нула Клав­дия и выпря­ми­лась… Воз­можно, из-за дей­ствий бесов, напа­дав­ших на нее, Клав­дия Ники­тична одна­жды забо­лела так, что не могла ходить. Суставы болели так, что не могла даже повер­нуться на дру­гой бок — ее пово­ра­чи­вала ста­рушка по имени Хри­сти­нья, кото­рая взя­лась за ней уха­жи­вать. Она топила печку, а есть Клав­дия ничего не ела — про­пал аппетит.

Благословение на проповедничество

«Одна­жды Хри­сти­нья при­легла на кухне отдох­нуть… А я на коечке лежу — непо­движ­ная. Б доме никого нет. Дверь, как обычно, закрыта. Вдруг слышу чьи-то шаги. Гля­нула: а ко мне под­хо­дит моло­дая мона­шенка, кра­си­вая такая. Назы­вает меня по имени: — Ну что, Клав­дия, болят у тебя суставы ? А у меня в это время, дей­стви­тельно, так суставы болели, что и руки отня­лись. Но в тот миг я и о боли забыла, только смотрю на нее во все глаза: как она зашла? Ведь Хри­сти­нья спит, а дверь закрыта… Да и где я видела ее, такую хоро­шую, — забыла, и кто она такая — не знала… Тогда эта мона­хиня и гово­рит: — Ну, вста­вай, Клав­дия. Надо ходить. Надо кушать. Надо рас­ска­зы­вать». О чем — рас­ска­зы­вать? Клав­дия сразу поняла, что речь идет о ее рас­ска­зах про чудо, с ней слу­чив­ше­еся. Ведь врачи твер­дили ей, что все это — сон, бред, ничего, мол, такого на самом деле не было… А после слов этой необык­но­вен­ной жен­щины сомне­ния отсту­пили, Клав­дии стало так легко и сво­бодно! Ведь Свя­тая Жена под­твер­дила, что рас­сказ Клав­дии — это не сон, а живая про­по­ведь небес­ная. Зна­чит, похвально гово­рить о делах Божиих… «А мона­хиня идет спи­ной к двери. На порог встала. Тогда я опу­стила ноги на пол — и сама не заме­тила, как под­ня­лась на ноги, а ведь до того и шевель­нуться не могла. Иду за ней, хотела Хри­сти­нью раз­бу­дить, ска­зать ей: “Что ты спишь, такая гостья у нас!” Только на миг пере­вела взгляд на Хри­сти­нью — а уж этой Свя­той Жены нет, хотя дверь не откры­ва­лась! В этот момент Хри­сти­нья просну­лась и вос­клик­нула: — Ой, Клава! Что я сей­час во сне видела! Здесь какая-то уди­ви­тель­ная свя­тая была! Целует порог: — Здесь она сту­пала!.. И ручку двер­ную, за кото­рую она дер­жа­лась, тоже целует… — Клава, какая я счаст­ли­вая, что взя­лась уха­жи­вать за тобой и такой свя­той сон видела… Когда же Хри­сти­нья уви­дела, что я на ногах стою, — еще силь­нее запла­кала: — Ой, Клава, а ты-то сто­ишь! Какая радость!.. И запла­кали мы вме­сте». После этого слу­чая Клав­дия Ники­тична стала рас­ска­зы­вать обо всем, не боясь наго­во­ров. Полу­чи­лось, что она стала про­по­ве­до­вать по пове­ле­нию Свя­той Жены, кото­рая ей яви­лась дома. Это было как бла­го­сло­ве­ние Божие, пере­дан­ное через неве­до­мую свя­тую угод­ницу… Много людей при­ез­жало к Клав­дии — я сам сви­де­тель. При мне при­ез­жали из Ново­си­бир­ской обла­сти, из Том­ской тоже. Ехали со всей страны. Побы­вали у нее мои дво­ю­род­ные сестра и зять. Много раз видел ее и слу­шал дья­кон отец Ники­фор… А в Том­ске весть о чуде Божием про­зву­чала с цер­ков­ного амвона. Отец Алек­сандр Пиво­ва­ров рас­ска­зал о бар­на­уль­ском чуде на про­по­веди в Лаза­реву Суб­боту. В то время я как раз слу­жил в Пет­ро­пав­лов­ском храме и был живым сви­де­те­лем, как люди вооду­ше­ви­лись сло­вами отца Алек­сандра. — Адрес? Какой у нее адрес? — раз­нес­лось по храму. Тогда отец Алек­сандр доба­вил: — Тем, кто желает лично убе­диться в вос­кре­се­нии Клав­дии из Бар­на­ула, встре­титься с ней, — могу назвать ее адрес… Мно­же­ство народа после этой про­по­веди поехало в Бар­наул. А отца Алек­сандра тут же взяли на крю­чок: — Что вы такое про­по­ве­ду­ете? Кто это вос­крес?! Хотели заво­дить про­тив него уго­лов­ное дело, гро­зили даже лишить сана. Ведь он был энер­гич­ный, забот­ли­вый — при­вле­кал к себе моло­дежь, учил ее. А этого вла­стям тогда было не надо. Мно­гие в Том­ске рас­спра­ши­вали меня о том, что рас­ска­зала мне Клав­дия. Я всем гово­рил об этом чуде, никому не отка­зы­вал — ни в храме, ни дома у кого-либо. Тут же за мной начали слежку каг­эб­эш­ники. При­хо­жане меня пре­ду­пре­дили: — Жен­щины, что за вами ходят, подо­сланы из КГБ. — Пусть ходят! — отве­тил я. — Пусть сле­дят. Я рас­ска­зы­ваю только то, что я видел и слы­шал сам, ничего не при­бав­ляю, а о вла­стях ни сло­вечка не говорю.

Под сенью преподобного Сергия

О бар­на­уль­ском чуде стало известно в Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавре. При­ез­жали палом­ники из дале­ких стран: — Где тут у вас жен­щина, кото­рая вос­кресла? Слы­шали об этом монахи, да подробно рас­ска­зать не могут: Клав­дия Устю­жа­нина в Сибири, куда ино­стран­цам доступа не было. Игу­мен Лав­рен­тий и игу­мен Наум (сей­час они оба архи­манд­риты) при­гла­сили ее в Загорск — она нужна была как живой сви­де­тель… Собра­лось лавр­ское духо­вен­ство. Когда Клав­дия, стоя на коле­нях, все рас­ска­зала стар­цам (она назы­вала одного из них — архи­манд­рит Сера­фим, имени вто­рого я не знаю) — они пла­кали перед ико­ной Спа­си­теля, про­сили Гос­пода, чтоб Он весь мир оста­вил в мире для пока­я­ния. Они почув­ство­вали, что эта про­по­ведь — живая, что сви­де­тель­ство Клав­дии Устю­жа­ни­ной — посла­ние с Неба на нашу землю, чтоб нас раз­бу­дить от греха, чтобы мы осу­дили свои гре­хов­ные поступки и жили гото­выми к встрече с Гос­по­дом… Клав­дии Ники­тичне все тяже­лее ста­но­ви­лось жить в Бар­науле. Но она не сразу реши­лась пере­ехать под сень пре­по­доб­ного Сер­гия. Не стес­ня­ясь, она открыто рас­ска­зала мне о при­чи­нах такой нето­роп­ли­во­сти. Дело в том, что в пер­вый при­езд в Загорск ее кор­мили боро­дин­ским хле­бом, кото­рый ей очень не понра­вился. Ведь она, рабо­тая про­дав­цом, при­выкла к белому сибир­скому — пыш­ному, души­стому. И когда стали ее при­гла­шать в Загорск жить — она (такая уж про­тив­ная была!) не поехала… из-за хлеба. Через какое-то время при­е­хала жен­щина с пись­мом из Лавры, чтобы помочь ей про­дать дом и хозяй­ство. Клав­дия опять не поехала — и опять из-за хлеба. И в тре­тий раз отка­за­лась пере­ез­жать. А потом заду­ма­лась: «Поняла я после этого, что теперь враг будет меня выго­нять! Вижу во сне: при­хо­дят две чер­ные жен­щины, и у них рога на голове. Просну­лась: думаю — Боже мой, что же со мной будет дальше? Вдруг после обеда при­хо­дят… две жен­щины — и прямо к столу. Раз­во­ра­чи­вают доку­менты: “Рас­пи­ши­тесь — вам пись­мен­ное пре­ду­пре­жде­ние, чтобы к вам никто ни шагу. А то какого-то Бога тут про­по­ве­ду­ете”. Я не знала этих жен­щин, но дога­да­лась, что они из испол­кома. Рас­пах­нула я двери и говорю им: “А ну-ка, давайте, ухо­дите! Ука­зы­вать мне при­шли! Меня Гос­подь вос­кре­сил, чтобы я всем об этом рас­ска­зы­вала. А из ваших пре­ду­пре­жде­ний ничего не полу­чится!”» Клав­дия была рез­кая, но спра­вед­ли­вая — за сло­вом в кар­ман не поле­зет, все­гда режет правду, как ножом… Ушли эти жен­щины, но при­гро­зили на про­ща­ние: — Мы уйдем, но вме­сто нас дру­гие люди при­едут! Они с вами по-дру­гому гово­рить будут. Понятно? — Я все поняла: мили­ция при­е­дет! — отве­тила им Клав­дия и, почув­ство­вав нелад­ное, побе­жала к Ага­фье, кото­рая жила через дорогу. — Помоги мне собраться! В чемо­дан вещи скла­ды­вать уже неко­гда — побро­сали кое-как в мешок. Вдруг уви­дела в окно: двое мили­ци­о­не­ров к две­рям идут — зна­чит, мили­ция уже при­е­хала… — Ой, Ага­фьюшка! Закры­вай ско­рее меня в шифо­ньер! Мили­ци­о­неры захо­дят: — Здрав­ствуйте! А где хозяйка? — Она в школу ушла, к Андрюше, — схит­рила Ага­фья. Они и ушли. Откры­вает Ага­фья шифо­ньер — а Клав­дия вся взмокла от вол­не­ния. — Слава Богу! Про­несло… Надо выхо­дить. А вдруг у дома кара­у­лят? При­шлось ухо­дить задами, чтобы мили­ция не уви­дела. Пере­хва­тила Клав­дия Ники­тична Андрюшу по пути из школы — и, оста­вив домов­ни­чать соседа, поехали они в Загорск. Спу­стя неко­то­рое время купили домик в малень­ком городке Стру­нино — невда­леке от Загор­ска. Там, под сенью пре­по­доб­ного Сер­гия, и жила Клав­дия, бла­го­вест­вуя людям обо всем, что сде­лал для нее Гос­подь, — четыр­на­дцать лет жизни было ей даро­вано после неиз­ле­чи­мой болезни: рака с мета­ста­зами… А сыночка ее Бог при­звал на путь свя­щен­ства — он закон­чил семи­на­рию и Духов­ную ака­де­мию в Загор­ске. * * * Как мне и было пред­ска­зано в 1948 году, мне дове­лось встре­титься с Клав­дией Устю­жа­ни­ной всего пять раз. Три раза я был у нее в Бар­науле. Два раза встре­чался в Стру­нине, когда был уже дья­ко­ном, — при­ез­жал со своим сыном Пет­ром, он тогда как раз посту­пал в семи­на­рию… Ну и Андрюша, кото­рого я так полю­бил, тоже свя­щен­ни­ком стал — слу­жит теперь в Успен­ском мона­стыре г. Алек­сан­дрова… У меня, как я уже гово­рил, сомне­ний в вос­кре­ше­нии Клав­дии нико­гда не было. Гос­подь вос­кре­сил Клав­дию Ники­тичну для под­держки нашей веры — это вели­кая про­по­ведь. Вели­кая бла­го­дать посе­тила пра­во­слав­ных для под­креп­ле­ния всех нас. Надо бла­го­да­рить Гос­пода за такой вели­кий дар. Но встре­чал я и дру­гое отно­ше­ние. Помню, рас­ска­зы­вал об этом слу­чае одному чело­веку. Он был дру­гом моего отца — хоро­ший, обра­зо­ван­ный чело­век. Прежде в Бога верил. А в 30‑е годы, когда раз­ру­шили церкви, веру поте­рял. Рас­ска­зал я про бар­на­уль­ское чудо, а он и гово­рит мне: — Ну, милок, хоро­шую ты сказку рас­ска­зы­ва­ешь. Но я не верю, что есть Бог и что у чело­века есть душа. Умер, зако­пают — и все!.. А потом он сам умер. Где-то сей­час его душа? Молюсь за него… Да, по вере каж­дому дается. «Я не имела веры, а Гос­подь меня пожа­лел», — часто гово­рила Клав­дия Ники­тична Устю­жа­нина. Будем и мы молить Гос­пода о мило­сти к нам, маловерным…

К кому пойдем за помощью?

Бесовское «лекарство»

Не дай Бог обра­титься за «помо­щью» к врагу Божию. Сколько сей­час раз­ных кол­ду­нов пред­ла­гают «под­ле­читься»! Они нас бес­стыдно обма­ны­вают, от Бога, мол, наши «спо­соб­но­сти», гово­рят. А мы раз­ве­сим уши — и слу­шаем. А потом люди в цер­ковь при­хо­дят, жалу­ются: — Батюшка, голова болит, печень болит, места себе не нахожу — будто какие-то змеи по мне пол­зают. А бывает, и заживо гниет чело­век от их лече­ния. Про душу и гово­рить нечего. Вот что зна­чит бесов­ское «лекар­ство». Сколько же лег­ко­вер­ных людей попа­да­ется на лука­вую наживку! Когда в 1990 году я слу­жил в храме Алек­сандра Нев­ского в рабо­чем поселке Колы­вань под Ново­си­бир­ском, ко мне при­шел моло­дой парень, сек­ре­тарь ком­со­моль­ской орга­ни­за­ции: — Батюшка, у нас несча­стье! Девочки из нашего обще­жи­тия, Юля и Ксе­ния, купили в Ново­си­бир­ске книгу «Чер­ная магия», про­чи­тали, как надо вызы­вать духов, и решили попро­бо­вать. И вот в про­шлую суб­боту, в 12 часов ночи, они им яви­лись: два стра­ши­лища, в гряз­ной-пре­гряз­ной, заплес­не­вев­шей одежде, вме­сто зрач­ков угли. Как девушки нам рас­ска­зали, Ксе­ния упала в обмо­рок, а Юля начала молиться: «Гос­поди! Гос­поди! Гос­поди! Гос­поди!» Тогда эти «духи» задом попя­ти­лись и ушли. После этого девушки целую неделю не спят, им сно­твор­ное колют, а они все равно заснуть не могут. Они уже на грани сума­сше­ствия. Что делать, батюшка? — Зав­тра вос­кре­се­нье, — говорю, — при­води их с утра пораньше. Комс­орг при­вел этих деву­шек в храм в семь утра. Они не могли даже на ногах сто­ять. Только сядут — и спят. Неделю совсем не спали — пред­став­ля­ете, что это такое? Но только заснут — сразу бесы перед гла­зами. На уроке падают от уста­ло­сти, чуть задрем­лют — и опять та же страш­ная кар­тина. Я их испо­ве­до­вал и при­ча­стил. После службы Юля спра­ши­вает: — Батюшка, а мы будем теперь спать? — Будете, — говорю. Ну а потом я к ним при­шел, в обще­жи­тие школы меха­ни­за­то­ров, где они учи­лись на бух­гал­те­ров. Ребята при­гла­сили меня. Собра­лось моло­дежи чело­век 25. Я им рас­ска­зал, какие бывают грехи и как они дей­ствуют на душу чело­века. Потом спра­ши­ваю деву­шек: — Ну, как вы спали? — Ой, батюшка, — гово­рит Юля, — мы шли из храма и доро­гой спали, при­шли домой — спали целый день и всю ночь, нас еле раз­бу­дили утром на уроки… Поду­ма­лось мне, что очень этот слу­чай поучи­тель­ный. Пошел я в редак­цию газеты, куда писал про­по­веди к празд­ни­кам, все рас­ска­зал. — Да нам мало этого факта, — гово­рят. Как мало? А два живых сви­де­теля? Какие же еще доку­менты нужны? Так они и не напи­сали о бесов­ском воз­дей­ствии на душу. Ну, тогда еще совет­ская власть была в силе, веро­ятно, они боя­лись. А объ­яв­ле­ния раз­ных «цели­те­лей» печа­та­лись свободно.

«Паспорт» Веры

Одна­жды ко мне на испо­ведь при­бе­жала жен­щина — ревела, упала в ноги: — Батюшка, хочу зада­виться, отра­виться! Такая тоска! Не знаю, что делать. — Садись, — отве­чаю, — рас­скажи, как ты жила. — Страшно гово­рить: не жизнь, а помойка! — Ну, так кайся. Ты кре­ще­ная? — Да разве что кре­ще­ная! Жила — ничего не пони­мала. Рас­ска­зала о своей жизни. Что уж там гово­рить — страш­ная жизнь без Бога. Поис­по­ве­до­вал ее, про­чи­тал раз­ре­ши­тель­ную молитву. — Ходи в храм, — говорю, — попо­стись три дня, а потом при­дешь еще раз испо­ве­до­ваться. При­шла через три дня — при­несла целую тет­радку гре­хов… Несколько раз при­хо­дила. И поне­многу стала про­свет­ляться ее душа: — Батюшка, какой я дурой была! Хотела зада­виться, а теперь жить охота! Это правда. Видите, как грех, как дья­вол изма­ты­вает душу! До нена­ви­сти к жизни, Богом дан­ной, ее дово­дит. А сколько сей­час людей стра­дают такими гре­хами? Конца и края нету! В храм очень много боля­щих при­хо­дит. Всем совет даю — испо­ве­до­ваться в гре­хах, при­ча­ститься и по 40 раз каж­дый день читать 90‑й пса­лом («Живый в помощи Выш­няго»). Эта молитва очень силь­ная. Меня дед и отец с мате­рью так учили молиться. Мы на фронте эту молитву читали — и такие чудеса с Божией помощи были! Боля­щим я сове­тую читать эту молитву на память. Эта молитва имеет осо­бую силу защи­щать нас. Молитва и крест в самой без­вы­ход­ной ситу­а­ции спа­сти могут. Когда я на фронте был, у нас рас­ска­зы­вали, как немцы одна­жды перед рас­стре­лом велели плен­ным: — Ну-ка, рас­скажи молитву! Если чело­век читал «Отче наш» — его остав­ляли в живых. Если молитвы не знал, и кре­ста на нем не было, — зна­чит, ком­му­нист, такого рас­стре­ли­вали. Разве это не напо­ми­нает мытар­ства? Там если ты веру­ю­щий — зна­ешь молитвы, кре­стом можешь загра­дить себя. Крест — это «пас­порт», что я верую во Иисуса Христа.

Вот как смеяться над святостью!

Бывает, чело­век так помра­чен лука­вым, что не выно­сит даже места, где при­сут­ствует свя­тость. После боль­ше­вист­ского пере­во­рота без­бож­ники рас­стре­ли­вали свя­щен­ни­ков в логу, в 6 кило­мет­рах от стан­ции Иски­тим, к югу от Берд­ска. На месте их муче­ни­че­ства забил источ­ник, мно­гие от него полу­чали исце­ле­ние. Стал народ почи­тать это место, назвали источ­ник Свя­той ключ. Но нашлись люди, кото­рые измы­ва­лись над Свя­тым клю­чом, зава­ли­вали его. А люди веру­ю­щие им гово­рили: — Будешь еще сюда ходить молиться и пла­кать! — Да что ты — изде­ва­ешься? Конечно, не буду! — ска­зал один такой «борец с отста­ло­стью». А потом он тяжко забо­лел и его, дей­стви­тельно, при­во­зили к Свя­тому ключу на повозке. И он на колени встал, про­сил у этого ключа про­ще­ния, потому что он здесь мате­рился, сме­ялся, изде­вался над этим свя­тым местом, где про­яви­лась Сила Божия. И когда ничего не помогло в его болезни, его при­везли к свя­тому месту, где он кощун­ство­вал. Поне­воле пока­ялся тот чело­век — и вскоре исце­лился. И тогда он только пове­рил в Бога, в бла­гость Его. А был вели­кий ком­му­няка. Вот что Гос­подь может. Потому что Бог всем тво­рит любовь, добро, а дья­вол сеет смерть и зло. Все страш­ное сотво­рено самими людьми. В выборе между Богом и дья­во­лом — война духов­ная на земле.

Божия школа

К чему тянется наше сердце? К свя­той Божией бла­го­дати или к «бла­го­дати» бесов­ской, кото­рая на вид-то заман­чива, да за ней — поги­бель? Знал я одного моло­дого парня Мак­сима. Потя­нуло его каратэ заняться, пошел в клуб. Парень силь­ный, спо­соб­ный — ловко у него полу­ча­лось кула­ками махать. При­я­тели из его окру­же­ния только под­хва­ли­вали: — У тебя здо­рово полу­ча­ется, пой­дем с одним мужи­ком раз­бе­ремся… И пошло — там ударь, тому под­дай. Хотел он при­я­те­лям уго­дить из чув­ства лож­ной дружбы. Дело дошло до мили­ции. Высле­дили его и задер­жали. А при­я­тели в сто­роне — бил-то Мак­сим. Понял парень, что ему гро­зит, запла­кал: — Папа, про­сти, мама, про­сти! — В мона­стырь его! — решил отец. Дескать: пора­бо­тай, поучись жить. А там есть мона­стырь в 200 кило­мет­рах от Том­ска. Отец с мате­рью повезли его туда. Пере­вос­пи­тать духовно, чтобы он понял жизнь. Потому что это не жизнь — бить дру­гого, это зве­ри­ный образ. Отец Иоанн, насто­я­тель мона­стыря, побе­се­до­вал с Мак­си­мом минут 20, согла­сился оста­вить его. Когда роди­тели стали садиться в машину, Мак­сим даже запла­кал: — Куда вы меня при­везли? Зачем здесь остав­ля­ете?.. Он ни разу не видел мона­стыря. Лука­вый так сердце его настроил, что все отвра­ти­тельно здесь пока­за­лось. А в то время как раз начался покос. — Мак­сим, оста­вайся, с месяц побу­дешь, помо­жешь нам — уви­дишь, как мы живем, мы тоже люди, — гово­рят ему монахи. Он остался, рабо­тал хорошо. А в мона­стыре ведь не курят, не оби­жа­ются друг на друга и сами никого не оби­жают. Понра­ви­лось ему, что бра­тья там все время радост­ные, народ тру­до­лю­би­вый и веж­ли­вый — ни разу хуль­ного слова ни от кого не слы­шал, ни разу табака не нюхал. Когда отец, как и обе­щал, через месяц при­е­хал за Мак­си­мом, тот заупря­мился: — Не поеду домой, тут оста­нусь, мне тут понра­ви­лось. Какая пере­мена за месяц в чело­веке! — Так тебя дру­зья ждут, — гово­рит отец. Батюшка под­дер­жал: — Поез­жай, Мак­сим, с Богом. Побу­дешь дома, а потом по тво­ему жела­нию. Он вер­нулся домой. И в пер­вый же день все закру­ти­лось: при­я­тели, папи­роски, «раз­борки» и все такое. Наутро встает: — Папа, вези меня обратно в мона­стырь, тут — дур­дом. Так и остался в мона­стыре. Вот как слу­чи­лось: раз­бит­ной парень, а как при­кос­ну­лась душа к бла­го­дати, сразу полу­чил исце­ле­ние от гре­хов, пока­ялся и мно­гое в жизни понял. Это Божия школа, это Небес­ная школа.

Как лукавый гнал меня из церкви

Лука­вому нена­вистна наша вера, и он нахо­дит раз­ные хит­рые пути, чтобы сбить нас с толку, посе­ять сомне­ния, а там гля­дишь — и своим рабом сде­лать. Не минуло это иску­ше­ние и меня. В начале 1950‑х годов, когда роди­лись у меня сыно­вья, я забо­лел. У меня была серьез­ная заку­порка вен на ноге, а от опе­ра­ции я отка­зался — решил тер­петь. Из-за болезни мог пере­дви­гаться только на косты­лях. При­шлось оста­вить работу про­давца и заняться фото­гра­фией — нагрузка там была намного меньше. Пере­ехали мы тогда с семьей в село Тогур. Там я рабо­тал в фото­ате­лье и пел в цер­ков­ном хоре. Конечно, нахо­ди­лись такие, что надо мной сме­я­лись. Настал такой труд­ный момент, что даже близ­кие дру­зья стали меня под­ка­лы­вать: — Ха-ха-ха! Хе-хе-хе! Он свечки ста­вит, Богу молится. Гляди, он водочку-то не пьет, он только цер­ков­ное пьет! Ну, и все такое гово­рили. Вроде бы и не страшно это для меня, а все-таки лука­вый помы­сел влез в душу. Одна­жды вече­ром я помо­лился перед ико­ной и ска­зал так: — Гос­поди! Навер­ное, я не буду ходить в цер­ковь, буду дома молиться. Вот так заявил перед ико­ной, перед Богом. После чего лёг и уснул. И что вы дума­ете? Вижу во сне — иду, соби­раю ягоды, потом набрел на кед­рач. Какие-то ребята бегают вокруг меня. Я говорю им: — Пой­демте орехи тас­кать, вон их тут сколько! Только несколько шагов сде­лал — с востока уда­рила мол­ния, потом дру­гая, тре­тья! И этот лес заго­релся, как порох. Я как руки под­нял, закри­чал: — Гос­поди, спаси нас! Про­сти нас, что нам делать?! Сверху слы­шится голос — мощ­ный, как гром: — Моли­тесь! Вот так будет земля гореть — с востока на запад, с севера на юг. Моли­тесь! И в тре­тий раз про­зву­чало тише, уже так уми­ро­тво­ренно, уми­ли­тельно: — Моли­тесь… А я все кричу, меня всего тря­сёт. Уж сколько минут дли­лось это виде­ние — не знаю, только проснулся я весь в поту, даже вся рубаха была мок­рая. Пере­пу­гался страшно. Бро­сился на колени перед ико­нами и из глу­бины сердца выкрик­нул: — Гос­поди! Гос­поди!!! Буду, буду ходить в цер­ковь! Все­гда буду — что бы ни слу­чи­лось! Ну, а потом я всю жизнь решил Богу посвя­тить. Меня руко­по­ло­жили в диа­кона, а в 1976 году в Таш­кенте — в священника.

Искушение вербовкой

Как раз во время моей болезни, когда я на косты­лях с тру­дом дохо­дил до церкви, ко мне домой нередко при­хо­дили веру­ю­щие. И начали за мной сле­дить каг­эб­эш­ники. Одна­жды заехали на машине прямо домой. Все осмот­рели, потом при­гла­сили с ними поехать. В орга­нах у нас пошел стран­ный раз­го­вор. — Вален­тин Яко­вле­вич, зачем вы с цер­ко­вью свя­за­лись, что она вам дает? Мы знаем, как вы вое­вали, — ваши роди­тели столько бла­го­дар­но­стей полу­чали! Вы — защит­ник Родины, заслу­жен­ный чело­век, орде­но­но­сец! Сколько у вас воин­ских наград! Это даже в голове не уме­ща­ется: вы — и цер­ковь! Что она вам дает? Ах, вон оно что! Вот почему взяли меня в обо­рот! Я отве­чаю про­сто: — Я бла­го­дарю Бога. — За что?! — За то, что живой остался. — Так не вы один в живых оста­лись — вон их сколько. Да только все не ходят по хра­мам. — Так мне куда деваться-то? — дока­зы­ваю им я. — Только в цер­ковь — Бог меня спас на фронте. — Но ведь мно­гие спас­лись! Сколько мы боремся с отста­ло­стью — а вы, заслу­жен­ный чело­век, все еще в церкви. Разве не помните, что вашего отца сослали за цер­ковь? — Ну что же, — говорю, — и меня ссы­лайте… Вот так вот и пого­во­рили. Про­ща­ясь, я им ска­зал: — Вот когда душа ваша пой­дет на Небо, а плоть зароют — тогда и в Бога пове­рите. — Ого! Как на два метра зароют — вот и конец! — сме­ются сле­до­ва­тели. — Нет, только начало, — отве­чаю. — Только начало будет. Они меня даже фото­гра­фи­ями пыта­лись сму­тить, кото­рые они сде­лали в церкви. Но все равно я не испу­гался — чего бояться-то? И прежде меня вызы­вали в «органы», когда в 1946 году рабо­тал в мага­зине в Мака­рьевке и в цер­ковь еще не ходил, — не было ее в нашем селе. При­е­хал с фронта — мне даже отдох­нуть не дали: сразу на фронт тру­до­вой. Ну, я ж тогда еще моло­дой был, кре­пость во мне была. Пора­бо­тал я месяц или больше — при­хо­дит комен­дант. Дождался, когда рабо­чий день кон­чился: — Мне надо с вами побе­се­до­вать, Вален­тин. Нам нужен работ­ник. — Ну, так и ищите себе работ­ника. — Именно вы нам и нужны. — Так я уже рабо­таю, — говорю. — А вы тут и оста­не­тесь рабо­тать, но нам помо­гать будете… — А какая вам нужна помощь? — Сюда при­хо­дят раз­лич­ные люди — есть те, кто жалу­ются, анти­со­вет­чики. Мы будем вам зада­ние давать — узнать, кто они, о чем гово­рят. — А вы сами их зна­ете? — спра­ши­ваю. — Знаем. — Тогда какая же от меня помощь? Я товар взве­ши­ваю, счи­таю. Если буду смот­реть туда и сюда, тогда рас­трат­чи­ком стану. Вы ведь мне тогда не помо­жете! Как ни уго­ва­ри­вал он, как ни гро­зил вто­рого чело­века поста­вить (видно, для над­зора за мной), — я ни в какую не согла­сился. Четыре раза он при­хо­дил — и все без резуль­тата. На пятый раз он устроил мне про­во­ка­цию. При­шел вече­ром, когда в мага­зине никого не было, и про­сит: — Взвесь мне три кило­грамма сахара, кон­фет, кол­басы, запиши в долг. — Как — запи­сать? — Ну, ты же дирек­тору школы запи­сы­ва­ешь, учи­теля у тебя все дру­зья — ты запи­сы­ва­ешь им. И мне запиши. А сам накло­ня­ется и… достает из-под при­лавка тет­радку, в кото­рую я запи­сы­вал долж­ни­ков. Видно, кто-то донес ему… — Ну что ж, — вынуж­ден был я согла­ситься, — запи­сы­ваю: Кузь­мин дол­жен столько-то. — Ну-ка, я посмотрю — пра­вильно ли запи­сал? Берет тет­радку — и в кар­ман! — Вы зачем берете?! Он будто не слы­шит. Гово­рит пове­ли­тельно: — Вече­ром зай­дешь ко мне. Когда стем­неет. Я не испу­гался: долгу там было немного. Но понял уже, что он заду­мал. Давай соби­рать отчет. Вече­ром пошел к комен­данту. — Ну, вот что, — гово­рит он, — я напи­сал про­то­кол, буду в суд пере­да­вать, что ты госу­дар­ствен­ный товар раз­да­ешь в долг. Я смотрю ему в глаза: — Зна­ете что, ведь вам я дове­рил — и вы такое будете делать? — Нет, я буду пере­да­вать в суд! Рас­пи­шись, что ты госу­дар­ствен­ный товар давал в долг. — Не буду рас­пи­сы­ваться! — говорю. — Ну, тогда с нами рабо­тай… «Ах, ты, — думаю, — вон куда кло­нит». — Ну, так что — в суд пере­да­вать? — Пере­да­вайте! — отве­чаю. — Можно идти? — Иди. Только сде­лал шаг на улицу… — Стой! Садись. Ну, что? Будешь помо­гать? — Зна­ете что? Когда я на фронте был, помощи не про­сил ни у кого. Неко­гда было про­сить. А вы в тылу — и какую-то помощь про­сите… К тому же иудой я нико­гда не буду. Он опе­шил. Помол­чал, а потом снова при­сту­пает: то «отпус­кает», то вдруг снова «садись!», и судом гро­зит. Раз 20 так мне душу выво­ра­чи­вал. Такое вот дья­воль­ское иску­ше­ние. Трудно ли было не дрог­нуть? Я как-то не думал об этом. Если б на свои силы наде­ялся, может, и не выдер­жал бы — запа­ни­ко­вал. А так — будто волю свою отклю­чил и только на Бога упо­ваю. Когда в послед­ний раз комен­дант спро­сил меня, пере­да­вать ли бумаги в суд или я захочу «спа­сти» себя, а я твердо отве­тил «пере­да­вайте», он выта­щил про­то­кол, порвал на клочки, пока­зал мне обрывки: — Вот твои доку­менты! Давай руку! Люблю таких людей! — и как сжал мне руку. Я только что не ска­зал ему: — Ох ты, него­дяй! Но про­мол­чал. Вот как их учат. А потом при­хо­дит ко мне в мага­зин и гово­рит: — Какие люди раз­ные бывают, а?!. Я встре­тился с этим комен­дан­том почти 20 лет спу­стя, в Бар­науле. Мы с Клав­дией Ники­тич­ной Устю­жа­ни­ной шли в цер­ковь и столк­ну­лись с ним лицом к лицу. Узнал он меня, хотя я уже был с боро­дой, засы­пал вопро­сами. Ну, прямо как род­ной чело­век. В гости напро­сился к Клав­дии Ники­тичне. А когда вошел в дом и уви­дел в углу иконы, то прямо опе­шил: — Так ты что — веру­ю­щий? — Да, — отве­чаю. — Во-о-он ты какой… Не зря я тогда чув­ство­вал, что ты какой-то дру­гой чело­век, не такой, как все. Пом­нишь? Как не пом­нить. Только вера и помогла вырваться из тех лову­шек, что так умело и пси­хо­ло­ги­че­ски точно рас­став­лял лука­вый руками этого кагэбэшника.

«Нам нельзя говорить!..»

Бывает, в цер­ковь ходят люди, кото­рые нехо­ро­шими делами зани­ма­ются, — заго­воры читают, «лечат», что-то «нашеп­ты­вают». На одну такую «бабушку», кото­рая к тому же рабо­тала пова­ром, не раз жало­ва­лись при­хо­жане: дескать, что-то недоб­рое делает, болеем от нее. Я, конечно, не мог знать, зани­ма­ется ли она кол­дов­ством на самом деле, но раз зашел такой раз­го­вор, ска­зал на про­по­веди, ни к кому кон­кретно не обра­ща­ясь: — Счаст­ли­вый тот чело­век, кто испол­няет волю Божию. Но несчаст­лив тот, кто испол­няет волю дья­воль­скую, напри­мер, воры, блуд­ники, кол­дуны, чаро­деи вся­кие. Эта жен­щина — Галина — во время про­по­веди в храме сто­яла. Вижу по ее лицу: сильно оби­де­лась на меня, хотя я и не думал ее назы­вать, но она-то, видно, себя узнала. Стала кара­у­лить, когда я выйду из алтаря, даже в шкафу пря­та­лась. Будет так делать чело­век с чистой сове­стью? Я молитву «Живый в помощи Выш­няго» про­чи­тал, пере­кре­стился и вышел из алтаря. Галина из шкафа выле­зает — лицо злое, ста­ра­ется перейти мне дорогу попе­рек. — Во имя Отца и Сына и Свя­того Духа. Аминь, — ска­зал я. Она отско­чила, как ошпа­рен­ная, побе­жала из храма. — Вы испол­ня­ете свою волю! — ска­зал я ей вслед. За руку, конечно, в таком деле не схва­тишь. Но, видно, она поняла, что Гос­подь сде­лал явными ее чер­ные дела. Про­по­ведь попала в точку… Молитва на таких людей дей­ствует, как огонь, — обжи­гает, они сами не свои ста­но­вятся. Еще во время моей жизни в Тогуре, когда я не был свя­щен­ни­ком, а только пел на кли­росе в храме Вос­кре­се­ния Хри­стова, мне дове­лось столк­нуться с одной такой жен­щи­ной. По делам слу­жеб­ным зашел я в дом одного сле­саря. Хозяйка, его мать, меня обе­дом уго­стила. Помо­лился я, сел за стол и по при­вычке про себя молитву читаю. Вдруг вижу, что с хозяй­кой что-то нелад­ное: из дома выско­чила, потом бежит обратно, глаза навы­кате, что-то шеп­чет, руками стран­ные дви­же­ния делает. Я спо­койно сижу, ем, про­дол­жаю про себя молиться. Она в гор­ницу вбе­жала — и прямо ко мне. Я чуть ото­дви­нулся и пере­кре­стился. Вдруг поси­нели у нее губы, сама она поблед­нела и на бегу сквозь зубы выго­во­рила: — Ника­кого в этом толку нет! — В чем? — уди­вился я. — В кол­дов­стве! — отве­чает. И падает без сил на лавку к печке — устав­шая такая, подав­лен­ная. Пыта­ется вско­чить, убе­жать — и снова на место садится… Я чай допил, помо­лился, на иконы покло­нился, а потом покло­нился этой жен­щине. Как вски­нет она руки в ужасе, как взвоет: — Йы-ы-ы-ы-а-а-а‑а!!! Под­хва­ти­лась — и бегом из ком­наты. Гос­поди, спаси меня! Про­шло месяца три или больше. В храме закан­чи­ва­лась служба. Я, как все­гда, пел на кли­росе. Вдруг под­хо­дит та самая жен­щина — я сразу узнал ее. Стал молитвы читать. Вдруг она как бах­нется в пол: — Про­стите меня!!! — За что про­стить? Не отве­чает, только пла­чет и все повто­ряет: — Про­стите меня! Несколько раз ее спра­ши­вал: — Вы за что про­сите про­ще­ния? Она лишь пла­чет и все одно и то же повто­ряет. Я под­нял ее и повер­нулся к выходу: — Ну, раз не гово­рите — то я ухожу. Она при­на­родно — опять упала мне в ноги и пла­чет во весь голос, кри­чит «Про­стите!», а за что — не гово­рит. Думаю, может, стес­ня­ется при людях, вышел с ней на улицу, ото­шли в сто­ронку. — За что вы про­сите про­ще­ния? Как я могу про­стить, не зная за что? Я уже все понял — и за что она про­ще­ния про­сит, и почему назвать своей вины не может. Не дей­ствует на пра­во­слав­ного чело­века ее «порча» — вот ей и тяжело. Все же я попы­тался вытя­нуть из нее при­зна­ние. Ска­зал, что не могу про­стить ее неиз­вестно за что. — Нам нельзя гово­рить!!! — вдруг закри­чала она. — А чего — гово­рить нельзя? — Так… Нельзя! Тогда я напом­нил ей, как она уго­щала меня (она до мело­чей вспом­нила, чем кор­мила), потом сидела у печки и вдруг ска­зала: «Ника­кого в этом толку нет». — Помните, что вы мне отве­тили? — напом­нил я. — Когда я спро­сил вас «В чем толку нет?», вы ска­зали: «В кол­дов­стве!» — Ой, нет, нет!!! Я так не гово­рила! — ойк­нула жен­щина. Я тогда выпря­мился: — Как — не гово­рила? Пом­нишь, чем уго­щала меня, — и не пом­нишь своих слов? А пом­нишь, как тебе плохо было, как после моей молитвы ты руки под­няла — испу­га­лась? — Так это со мной так бывает… — про­тя­нула жен­щина. Сло­вом, ни за что не захо­тела созна­ваться. — Ну, ладно, раз нечего тебе ска­зать — как я тебе про­щать буду? Грех твой оста­ется с тобой. Ты не хочешь ска­зать Богу «Про­сти мне, Гос­поди» — зна­чит, Гос­подь так тебе все твое и оста­вит. Вот твоя работа — вот твоя награда! За доб­рое — добро, за пло­хое — той же мерой. Так и ушел. Кол­дуну пока­яться невоз­можно — если только от бесов­ских дел пол­но­стью отречься, всей жиз­нью своей, кро­вью смерт­ные грехи омыть. А эта несчаст­ная душа каяться не хотела. И когда она уми­рала, то совсем сошла с ума. Про­сти меня, Гос­поди, я не судья ей. Но все-таки что было — то и говорю. А рас­су­дить надо. Не судить, а рас­су­дить. Не осуж­дать их, не мстить — Боже упаси (ведь Бог при­шел спа­сти всех, всех — и бес­но­ва­тых тоже исце­лить)! Но защи­щать свою веру мы должны. Не дай Бог обра­титься к врагу Божию. Избави Гос­поди попасть в их общество.

Дедушкино наследство

Мой дедушка Роман Васи­лье­вич любил молиться. Много молитв знал наизусть. Нередко читал он молитвы над бес­но­ва­тыми: 90‑й пса­лом, «Царю Небес­ный» и дру­гие. Верил, что свя­тые молитвы любому, даже самому боля­щему чело­веку помочь могут. Навер­ное, по его дет­ски чистой вере и дал ему Гос­подь такой дар, что зара­нее знал, когда при­ве­зут к нему бес­но­ва­того. При­ве­дут в избу свя­зан­ного по рукам и ногам, а дед молитвы про­чтет, свя­той водой покро­пит — и чело­век, кото­рый только что кри­чал и бес­но­вался, ста­но­вился спо­кой­ным, часа по 2 тут же спал после дедуш­ки­ных молитв. Кол­дуны боя­лись моего деда. Он мог прямо обли­чить их. Неда­леко от нас жил Гаврюха-кол­дун. Все его знали. Мно­гие от него стра­дали и к деду за помо­щью шли. Не вытер­пел как-то дедушка — пошел к этому кол­дуну: — Гав­рила Васи­лье­вич! Если ты еще будешь пор­тить людей, я сей­час про­чи­таю молитву, после кото­рой все дела твои падут на тебя, на твоих детей, на твой скот! — Роман Васи­лье­вич! Про­сти — не буду больше! — засу­е­тился кол­дун. — Даешь слово? ‑Даю. Трудно ска­зать, знал ли дедушка какую-то осо­бую молитву про­тив кол­ду­нов. Думаю, вряд ли. Он читал обыч­ные, всем извест­ные молитвы, но с осо­бым усер­дием и пла­мен­ной верой. Слуги нечи­стого это чув­ство­вали и боя­лись бла­го­дати. Ну а то, что у кол­ду­нов в конце кон­цов все­воз­мож­ные беды начи­на­лись, падеж скота — так это по делам своим полу­чали. Что сеяли — то и жали… Именно дедушка Роман Васи­лье­вич научил меня, как лучше читать 90‑й пса­лом — «Живый в помощи Выш­няго». По 40 раз еже­дневно, а людям боль­ным, осо­бенно бес­но­ва­тым, лучше читать этот пса­лом наизусть. Я много раз убеж­дался в вели­кой силе этой молитвы, если молиться с верой и сокру­ше­нием. А про­бо­вал ли кто-то когда-нибудь, хоть раз в жизни, — пол­ный Псал­тирь про­чи­тать за день? Кто из нас так ста­рался? За пол­ный све­то­вой день про­чи­тать пол­ный Псал­тирь — 20 кафизм. Я читал. Пре­красно. Легко. Прямо как будто из бани вышел — так хорошо. Попро­буйте, люди Божии, най­дите время и вни­ма­ние. И читать надо не как-нибудь, как газету, а впи­ты­вать каж­дое сло­вечко, раз­мыш­лять — чтобы оно вошло в душу, освя­тило, очи­стило. Тогда вся бесов­ская сила из нас выско­чит. И хотя про­по­ведь сата­низма сей­час рабо­тает на пол­ную мощ­ность, бояться ли нам сата­нин­ских воз­дей­ствий? Как часто наша греш­ная душа нас же мучает, откры­вает доступ врагу. Порой мы нахо­димся даже под своим соб­ствен­ным про­кля­тием. Но стоит отвра­титься от зла и сотво­рить благо, как все сразу меня­ется. Ведь дья­вол не может тер­петь благодати.

Икона — это проповедь для нас

«Славьте Моего Сына...»

Слу­жил я тогда на окра­ине Ново­си­бир­ска, в Пер­во­май­ском рай­оне, в Николь­ском храме. Уви­дел во сне Ивер­скую Афон­скую икону — будто под­хожу я к ней, а Царица Небес­ная и гово­рит: — Славьте Моего Сына. Когда стал свя­щен­ни­ком, я и так ста­рался как мог везде сла­вить Гос­пода. А после этого сна у меня появи­лось необык­но­вен­ное чув­ство рев­но­сти: нет сил мол­чать, хочу гово­рить всем о Боге. У меня такая энер­гия появи­лась, я всех бы, всех сей­час повер­нул к Богу! До сих пор вос­по­ми­на­ние о том сне напол­няет меня необык­но­вен­ным бла­го­го­ве­нием. И дума­ется: какая от всех нас рев­ность тре­бу­ется, рев­ность за правду Божию, за чистоту, за любовь Небес­ную, кото­рая всю нашу жизнь освящает.

Как Михаил Николаевич атеистом работал

Мой друг-одно­класс­ник, Михаил Нико­ла­е­вич, с кото­рым мы и учи­лись вме­сте, и в армии слу­жили вме­сте, по фами­лии, как и я, был Бирю­ков. Наши деды были тро­ю­род­ными бра­тьями — пятое или шестое колено. Рабо­тал он в школе в селе Кол­па­шево Том­ской обла­сти пре­по­да­ва­те­лем исто­рии, а потом его взяли в про­па­ган­ди­сты. Ате­и­стом рабо­тал — ездил по посел­кам, по шко­лам, по рай­о­нам и всё анти­ре­ли­ги­оз­ные лек­ции читал. Про­тив церкви про­по­ве­до­вал. А мамочка Анна и папочка Нико­лай в цер­ковь ходили. Началь­ство его было очень этим недо­вольно: — Михаил Нико­ла­е­вич, ты чело­век пере­до­вой, чита­ешь лек­ции про­тив Бога, а твои роди­тели такие отста­лые — в цер­ковь ходят. Запрети им. Пусть тебя не позо­рят. А то при­дется тебя от лек­ци­он­ной работы отстра­нять. При­е­хал он к роди­те­лям и стал их уго­ва­ри­вать: — Мама! Папа! Прошу вас, не ходите в цер­ковь. Из-за вас меня с работы могут снять. — У тебя есть работа! — гово­рит отец. — Воз­вра­щайся в школу. Зачем ты согла­сился про­тив Бога лек­ции читать? А он свое: работа цен­ная, его возят на машине, он в почете, только «отста­лость» роди­те­лей мешает. — Миша, сынок, — отве­чает мать, — ты не веришь — не верь, делай свое дело. А я как ходила в цер­ковь — так и буду. Так и не смог он уго­во­рить отца с мате­рью. Шло время. Отец умер. Тогда Михаил Нико­ла­е­вич решил хит­ро­стью отва­дить мамочку от церкви. Решил ее в своей квар­тире посе­лить. При­вез в гости: — Вот, мама, твоя ком­натка. Я все для тебя при­го­то­вил, чтобы тебе хорошо у меня жилось. — Нет, Мишенька, не поеду к тебе жить! Ты ведь не дашь мне иконы пове­сить, свечки не дашь зажечь? — Нет, мама, не дам… — Тогда я лучше буду одна в своем доме жить. — Ну, что ж, мама, живи. Только не ходи в цер­ковь — прошу тебя. — Нет, Миша, не проси. Как ходила, так и буду ходить. Но при­шло время — и мама умерла. Миха­илу Нико­ла­е­вичу позво­нили, он срочно при­е­хал. Уви­дел мать под ико­нами — досада его взяла: при­дут, дескать, сей­час ста­рухи со све­чами да с молит­вами, свя­щен­ника позо­вут. Взял тело матери на руки и понес к машине — похо­роню, дескать, по-сво­ему. Только дошел он до двери — что такое: не видит ничего! Почему нет света? Где свет? — стал тре­бо­вать. А как ему помо­жешь? Это ведь не лам­почку вклю­чить! Про­ве­рили — он не видит абсо­лютно. Под руки его увели, поса­дили в машину — и в боль­ницу в Томск, в глаз­ное отде­ле­ние. Но про­фес­сора ничего не могли сде­лать, ника­кие лекар­ства не помо­гали. Зре­ние вер­ну­лось к Миха­илу лишь когда матери 40 дней спра­вили. Только тогда он начал нор­мально видеть, осво­бо­дился от своей «стран­ной» болезни. Когда про­зрел и вышел из боль­ницы — ска­зал: — Теперь, как и мать с отцом, пойду в цер­ковь. Вла­сти гово­рили, будто у него с голо­вой что-то слу­чи­лось. Но на самом деле он уже не смог больше «про­по­ве­до­вать» про­тив Бога. Замол­чал. Надо думать — после такого вра­зум­ле­ния что еще можно ска­зать! Это была истин­ная правда. Этот Михаил Нико­ла­е­вич до сих пор жив — живет в селе Кол­па­шево Том­ской области.

Как иконе глаза завязали

…Когда мы на ссылке были и среди ссыль­ных начали кол­хозы созда­вать, из одного такого нового посе­ле­ния надер­гали мужи­ков и стали стро­ить кон­ный двор — благо леса полно. В дом к хозяйке, живу­щей по сосед­ству со строй­кой, при­е­хал бри­га­дир: — Анна Ива­новна! Тут рядом кон­ный двор строят, мужи­кам обед будешь варить. При­во­зили про­дукты: хлеба, крупы, мор­кови, мяса — и она кор­мила этих рабо­чих. Подо­шел Вели­кий пост. При­во­зят, как обычно, мясо, крупу — и все осталь­ное. Анна и гово­рит: — Да сей­час же пост Вели­кий. Вы же веру­ю­щие! Как же вы постом мясо будете кушать? Мне даже варить неудобно. А бри­га­дир ей: — Не твое дело. Вари — мужики рабо­тают, их надо кор­мить. А сама не хочешь — не ешь! При­хо­дят мужики обе­дать — их десять чело­век было, а Анна уже нава­рила мяс­ной суп, мясо при­го­то­вила. При­ка­зали так. Но все же душа ее не на месте: — Как вы будете есть? Ведь сей­час пост. И ушла на кухню. А у нее икона над сто­лом висела. Мужики вроде сму­ти­лись. Один Иван нашелся — такой «сме­лый» — взял поло­тенце, залез на ска­мейку и сме­ется: — А мы сей­час Боженьке глаза завя­жем, и Он не уви­дит, что мы будем мясо кушать. Вот нам греха и не будет! Сло­вом, завя­зал иконе глазки. А хозяйка ничего этого не видела. После обеда этот «смель­чак» стал раз­вя­зы­вать икону со сло­вами: «Ну вот, Боженька ничего не видел!» Анна Ива­новна и уви­дала: — Ты что дела­ешь, Иван, с ума сошел? Крыша поехала?! Проси ско­рей про­ще­ния… Отру­гала его как могла. А Иван только сме­ется: — Если Бог есть — пусть нака­жет меня. Вот у наших все ото­брали, всех сослали — Бог никого не нака­зал. Ну, и где Он, Бог?.. Я не верю теперь, что Он есть. Когда Иван при­шел домой, то своей жене Евдо­кии рас­ска­зал, что он сде­лал. — Ой, ой! Что ты наде­лал! Проси про­ще­ния! Кайся! — испу­га­лась она. А он ей те же слова повто­ряет, что за обе­дом ска­зал: — А ежели есть Бог — пусть нака­жет меня. — Да ты что такое бол­та­ешь?! — жена начала пла­кать. — Не плачь, Евдо­ки­юшка, ну постра­даю так постра­даю. Зато буду знать, что Бог есть. Вот до какого помра­че­ния можно дойти — про­сить у Бога нака­за­ния!.. Так и лег спать Иван. Утром хозяйка встает, на кухне свое дело делает. За ней встает хозяин, пыта­ется лампу керо­си­но­вую зажечь, спич­кой чир­кает… Жена удив­ля­ется: — Ты зачем, Иван, лампу зажи­га­ешь? Ведь солнце уже поды­ма­ется, совсем светло стало. — Какое светло — темно! Спичка у него в паль­цах горит, а он ее не видит. Достает вто­рую спичку. Тогда жена отби­рает спичку, зажи­гает перед его гла­зами и спра­ши­вает: — Ну теперь видишь? А он только по столу руками щупает, где лампа стоит. Ни спички, ни солнца — ничего не видит. Чер­ная ночь для него настала. Жена затряс­лась, зары­дала: муж ослеп! Тогда Иван понял: Гос­подь отнял зре­ние. Запла­кал Иван: зна­чит, Бог есть! — Пой­дем ско­рей в боль­ницу! — гово­рит ему жена. — Зачем в боль­ницу? — отве­чает Иван. — Бог меня нака­зал, боль­ница не помо­жет… Евдо­кия упала на колени, давай перед ико­нами про­сить за мужа. — Что ты пла­чешь, — гово­рит Иван, — я же сам про­сил. Вот нака­за­ние и при­шло. А на сле­ду­ю­щую ночь он видит сон. Спа­си­тель прямо с той самой иконы, над кото­рой Иван над­сме­ялся, гово­рит ему: — Ты мне глаза завя­зал — и Я тебе глаза завя­зал… Вот так-то. А когда 40 дней про­шло — ото­шли глаза. Видно, жена моли­лась усердно. А Иван таким про­по­вед­ни­ком веры пра­во­слав­ной стал — будь здо­ров! Про­изо­шло это в 1932 или 1933 году на севере Том­ской обла­сти — в Нарым­ском крае, куда ссы­лали людей.

«Не могу зайти в церковь!..»

Сколько я пови­дал за годы моей службы раз­лич­ных палом­ни­ков и испо­вед­ни­ков — со всей Рос­сии! С раз­ными гре­хами при­хо­дят к свя­щен­нику люди, но осо­бенно горько бывает слы­шать о тяж­ких послед­ствиях, какие бывают у тех, кто кощун­ствует или глу­мится над ико­нами. Один такой слу­чай про­изо­шел в Самар­канде. Суб­бот­няя все­нощ­ная уже закон­чи­лась, народ рас­хо­дился. В это время в две­рях храма появился моло­дой муж­чина, очень боль­ной даже с виду. Лето, жара — а он в шапке, и все за голову дер­жится. При­хо­жанка, кото­рая при­би­ра­лась в храме, подо­шла к нему: — Дяденька, осво­бо­дите цер­ковь, закры­вать надо. А он словно не слы­шит, к две­рям при­сло­нился. Уса­дил я его на лавочку, стал рас­спра­ши­вать: — Что с тобой? Ты болен? — Голова болит, — отве­тил. — Давно ли с тобой такое? Он и рас­ска­зал свою печаль­ную исто­рию. «Учился я в инсти­туте и очень стес­нялся, что дома у нас были иконы — мама перед ними моли­лась каж­дый день. Я же не верил в Бога. Глу­по­стью каза­лась “отсталость“матери. Сколько раз про­сил я ее: — Мама, убери иконы! — Да ты что, сынок, как можно гово­рить такое! Долго я спо­рил с ней, но мать — ни в какую! Нако­нец, я решил больше не упра­ши­вать ее, а про­сто убрать иконы. Так их спря­тал, что никто не най­дет. Мама при­шла с работы, глядь — икон нету. — Володя, где иконы ? — Не спра­ши­вай, мама, нету их. — Куда ты их дел, Володя? Отдай, не бери греха на душу! — Нету икон. Как ни про­сила мать, не мог я ей ска­зать, что сде­лал с ико­нами. Она запла­кала. Долго пла­кала. Умо­ляла: — Отдай иконы! Я мол­чал. Нако­нец, мать ска­зала сго­ряча: — Дурак ты, дура­ком и будешь! Вот и все. Мне не по себе стало немного от этих слов. Но я храб­рился, лег как ни в чем не бывало. Но в пол­вто­рого ночи проснулся от страш­ной боли в голове — так мне тяжко сде­ла­лось, что я схва­тился за голову и кри­чал во весь голос. Мать вызвала “ско­рую помощь”, увезли меня в “пси­хушку”. Шесть меся­цев про­ле­жал, как ни кололи — голов­ные боли не про­хо­дят, и сам я вроде как умом повре­дился. Мать давай пла­кать, корить себя: — Да зачем я так ска­зала на сво­его сынка ?! То в одну цер­ковь бежит, то в дру­гую — кается, про­сит про­ще­ния. А чего про­сить, если икон нет… Нако­нец реши­лась, пошла в боль­ницу, напи­сала рас­писку, чтобы отпу­стили меня домой. А я дома больше поло­вины месяца не спал. Не могу спать — и все тут. Ника­кие таб­летки не помо­гают. Мне кто-то под­ска­зал: — Володя, ты в цер­ковь пойди. Вот я и при­шел в цер­ковь. Мне здесь легче — так спо­койно стало. Можно у вас ноче­вать остаться?..» Снял этот несчаст­ный Володя шапку и стоит, упер­шись голо­вой в двер­ной косяк. Все уже вышли из церкви, а он все стоит — будто уснул. Ему снова напо­ми­нают: — Храм закры­ва­ется уже… Он ото­шел на несколько шагов. А потом снова про­сит: — Можно я у вас ноче­вать буду? Ну, покор­мили его ужи­ном, оста­вили на ночь. Потом еще на одну. И так он месяц жил при церкви — домой даже не думал появ­ляться. В гараже ему постель устро­или, поста­вили шифо­ньер, стол. Читал он много — ему книг нада­рили… А мать его поте­ряла совсем: и в «ана­то­мичку», и в мили­цию, и в боль­ницу обра­ща­лась — нигде нету. Опять пла­чет: — Куда Володя девался? В сосед­ней церкви ей ска­зали, что сын в Геор­ги­ев­ском храме. При­бе­жала она к нам, зали­лась сле­зами: — Володя, ты живой! Слава Богу! Я уж думала, что совсем тебя поте­ряла… Сыно­чек, про­сти меня! — Мам, за все — слава Богу. — Пой­дем домой, сыно­чек. — Нет, мама, не пойду. Мне тут хорошо. Попла­кали они вме­сте, а потом мать снова спра­ши­вает: — А все-таки, Володя, куда ты иконы девал? — Ох, мама, их нету — не спра­ши­вай больше об этом! — снова помрач­нел сын. Так три года он и жил при нашем храме. Но в сам храм не захо­дил — не смел. Одна­жды я попро­сил его: — Володя, пой­дем, помо­жешь мне помян­ники читать. Он только через порог храма сту­пил — вздрог­нул, будто его уда­рили, как за голову схва­тится: — Ой!!! Батюшка, я не могу в цер­ковь зайти! И выбе­жал из храма. Только в цер­ков­ной ограде мог ходить спо­койно. Вот что зна­чит — икона! Страшно не то что кощун­ство­вать — без бла­го­го­ве­ния при­кос­нуться к ней.

Примирение с небом

Это слу­чи­лось в Том­ской обла­сти в Кол­па­шеве. Одна девица, по имени Зоя, закон­чила 10 клас­сов, полу­чила атте­стат зре­ло­сти. При­шли к ней три школь­ные подруги чайку попить. Уви­дели иконы — начали сме­яться: — Гля­дите-ка — иконы дер­жат! Хи-хи-хи да ха-ха-ха! Зоя сму­ти­лась, покрас­нела. Мать при­шла с работы — дочь ей уль­ти­ма­тум: — Мама, уби­рай иконы! — Ты что, дочка?.. Ни за что я этого не сде­лаю. Две недели шла борьба. Мать не усту­пает. Пла­чет от горя. А дочка вошла в бого­бор­че­ский раж: — Мам, тогда я эти иконы уберу сама! — Убе­решь?.. Тогда, доченька, я тебе гор­шочка ни разу не под­несу, пить не подам! — Да что ты такое гово­ришь, мама?! — Как мать ска­зала — так и будет, если иконы тро­нешь. Будешь лежать пла­стом на постели — пара­ли­зует тебя. Тебе Царица Небес­ная отни­мет ножки, отни­мет у тебя разум — будешь как глу­пень­кая лежать… Зое стало не по себе. Но все-таки она не отсту­пила от своих замыс­лов. Тогда мать начала ака­фи­сты читать. Она рабо­тала сто­ро­жем — и по 3–4 ака­фи­ста за ночь успе­вала про­честь: Спа­си­телю, Царице Небес­ной, чтобы вра­зу­мили ее дочку Зою. — Царица Небес­ная, про­сти! — непре­станно взы­вала мамочка со сле­зами. И одна­жды — про­шло две недели или больше — в ночь с суб­боты на вос­кре­се­нье дочь как крик­нет: — О‑о-ой, мама! Давай кре­стик! Давай молиться! Ско­рей!!! — Да что слу­чи­лось, Зоюшка? — Не спра­ши­вай! Не рас­скажу. Страшно! Надела кре­стик Зоя, встала на колени. Помо­ли­лись вме­сте с мате­рью часа два. Немного успо­ко­ив­шись, дочь рас­ска­зала: «Какая-то милая, хоро­шая мона­хиня, кра­си­вая-кра­си­вая, дер­жит меня за руку и ведет на запад. Одета она в бле­стя­щее корич­не­вое оде­я­ние — такого див­ного цвета на земле вообще нет. Вокруг — чер­ная ночь. А там, где мы идем, светло, как при солнце. А откуда свет посту­пает — не видно. Долго шли мы молча. И под­вела меня эта мона­хиня прямо к кру­тому обрыву, мет­ров 15 глу­бины. А там тем­ная, гряз­ная вода, в кото­рой пла­вают и крысы, и кро­ко­дилы, и какие-то гадюки. И люди среди этих гадов пла­вают. Чело­век выныр­нет — а кро­ко­дилы за ним гонятся. Он ныряет — и кро­ко­дил за ним. Кар­тина, конечно, ужас­ная. Но я сна­чала не поняла что к чему. Тогда эта жен­щина гово­рит мне: — Ну, вот, Зоя, если будешь Бога гнать, то в таком месте будешь во веки веков». Когда эта девица услы­шала, что эти ужасы каса­ются ее лично, просну­лась да как закри­чала: — Давай, мама, молиться!.. Давай мне кре­стик ско­рее! Потрясло ее, как духовно стра­дают люди, кото­рые борются про­тив Бога — пусть даже сло­вом. Встали они с мате­рью на молитву — часа 2 моли­лись на коле­нях. И такое вдруг горя­чее жела­ние появи­лось у Зои — молиться, немед­ленно пойти в цер­ковь, никого не стес­ня­ясь… — Пой­дем, мама, в цер­ковь! — Рано еще, дочка, только 4 утра — поспи немного… Всего два часа Зоя помо­ли­лась с мате­рью — а уж и слезы пока­я­ния появи­лись, и изме­ни­лась она, духовно совер­шенно дру­гой стала. То про­тив Бога шла, а теперь за Богом потя­ну­лась. Молитва — это про­по­ведь вели­кая!.. В 6 утра просну­лась Зоя со сле­зами на гла­зах: — Ой, мама, мама, ну зачем я просну­лась?.. Пыта­лась снова закрыть глаза — нет, не спится. — Что же ты видела? — уди­ви­лась мать. И Зоя рас­ска­зала… «Ту же самую уди­ви­тель­ную мона­хиню — но только вела она меня на восток, по дороге, пря­мой, как струна, сия­ю­щей сталь­ным блес­ком и ров­ной, как стекло. Тихо шли мы, не торо­пясь — уже не тьма, а див­ный свет кру­гом. Подо­шли к огром­ным рез­ным вра­там — кра­соты такой, что ни одному худож­нику не создать. Врата эти сами откры­лись перед нами и сами закры­лись. А дорога идет вдаль через пре­крас­ный сад, пол­ный пор­ха­ю­щих птиц, бла­го­уха­ю­щих цве­тов, необык­но­вен­ных пло­дов. На это невоз­можно смот­реть без вос­торга! Смот­рим — впе­реди пока­зался золо­той крест, послы­ша­лось див­ное пение, несу­ще­еся из окон храма. Ой, как хорошо поют! Я слу­шала, слу­шала — и у меня слезы потекли от этой Бла­го­дати… Мона­хиня молча смот­рела на меня, а потом спро­сила: — Ну, как, Зоя, нра­вится тебе цер­ков­ное пение? Я смогла выго­во­рить только: — Ой, как нра­вится! Как хорошо!.. — и запла­кала. И в тот же момент просну­лась. Мама, мама, зачем я просну­лась ?!» После этого Зоя стала ходить в цер­ковь без вся­кого стес­не­ния — никого не стала бояться… От самой Зои я и услы­шал эту исто­рию. Вот вам живая про­по­ведь — как мать вымо­лила без­бож­ницу-дочь. Сами-то мы, без мате­рин­ских молитв, и не слы­шим обра­щен­ного к нам Божи­его слова. Глу­хие серд­цем бываем. А мать, Мария Ива­новна, — она все глаза выпла­кала, неот­ступно моли­лась, каж­дую ночь по нескольку кано­нов и ака­фи­стов читала за дочь. А потом при­шло время — мамочка умерла… Дочка оста­лась одна, и так уж слу­чи­лось, что забо­лела она тубер­ку­ле­зом… А ее подруги — врачи, такие хоро­шие, забот­ли­вые, стали при­но­сить ей лекар­ства, про­дукты. Зоя же решила: — Гос­подь дал мне болезнь — я должна ее тер­петь!.. И все вспо­ми­нала, что она видела в небес­ном саду — такая там была радость, такой свет! Не мне судить, права она или нет, — но только не стала она лечиться, два года тубер­ку­ле­зом болела, а ника­кого лекар­ства в рот не взяла… А когда умерла — лежала в гробу со свет­лым лицом, будто вос­ко­вая, лег­кая, незем­ная — при­ми­рен­ная с Небом, про­тив кото­рого она вос­ста­вала по нера­зу­мию своему.

Иверская вернулась

Слу­чи­лось это в фев­рале 1996 года на стан­ции Болот­ное Ново­си­бир­ской обла­сти. Две­на­дца­ти­лет­няя девочка Света стра­дала рас­слаб­ле­нием рук. Сколько ни лечили ее в раз­ных боль­ни­цах — ничто не помо­гало: руки у нее не под­ни­ма­лись совсем, сильно болели, только кисти едва дей­ство­вали, с тру­дом ложку могла удер­жать. Роди­тели сокру­ша­лись, конечно, но не умели помочь девочке — Бога-то они, как мно­гие при совет­ской вла­сти, не знали. Как-то при­снился Свете уди­ви­тель­ный сон. Девочка потом рас­ска­зы­вала жур­на­ли­сту Сер­гею Пан­фи­лову: «Уви­дела я во сне необычно кра­си­вую тетю в розо­вой бле­стя­щей одежде, в про­зрач­ных туфель­ках розо­вого цвета. Под­хо­дит она к постели моей и гово­рит: — Света! Что же ты лежишь? — Тетя, у меня руки сильно болят, — отве­чаю. — Света, вста­нешь утром — залезь на чер­дак, там под потол­ком лежит икона, завер­ну­тая в ткань. При­ло­жись к этой иконе — и полу­чишь исце­ле­ние». Света просну­лась — никому ни слова не ска­зала. С тру­дом залезла на чер­дак. Нашла свер­ток с ико­ной. Раз­вер­нула, ахнула: ой, как жен­щина на иконе похожа на ту, что ей при­сни­лась… Не зная, как надо при­кла­ды­ваться, только при­сло­ни­лась к иконе — и почув­ство­вала уди­ви­тель­ное тепло. Появи­лось чув­ство, что руки исце­лены. Решила испы­тать — и сразу же с радо­стью под­няла свои руки, не ощу­щая преж­ней боли. Слезла с чер­дака, побе­жала к матери на кухню: — Мамочка, смотри, смотри, а руки-то у меня под­ни­ма­ются! — Да быть не может! — не пове­рила мать своим гла­зам. Ведь врачи уже ника­кой надежды на исце­ле­ние не оста­вили. Никак не может мать пове­рить своей радо­сти: — Да как же это слу­чи­лось, доченька?.. Света и рас­ска­зала матери про свой сон. Раду­ется девочка, без конца под­ни­мает руки: — Смотри, смотри, мамочка! Мать запла­кала: — Беги за отцом, дочка! Отец тут же при­бе­жал из депо, где он рабо­тал. Достали спря­тан­ную икону (56 лет она в пыли про­ле­жала), вычи­стили, вымыли, вытерли — это был ста­рин­ный Ивер­ский образ Пре­свя­той Бого­ро­дицы, 80 сан­ти­мет­ров в высоту, 65 — в ширину, напи­сан­ный и освя­щен­ный на Афоне в 1909 году. Покло­ни­лись роди­тели Матери Божией, помо­ли­лись, как умели, попла­кали. Образ в крас­ный угол пове­сили. А на сле­ду­ю­щую ночь Царица Небес­ная снова яви­лась во сне Свете и гово­рит: — Скажи, чтобы отнесли икону в Мои храм Света когда просну­лась, тут же об этом маме рас­ска­зала. Тогда отец Светы взял икону и пошел в бли­жай­ший храм свя­ти­теля Нико­лая, рас­ска­зал отцу Ана­то­лию все, что слу­чи­лось и ч го пове­лела его дочери в сон­ном виде­нии Матерь Божия. Отец Ана­то­лии гля­нул на икону и гово­рит: — Невда­леке от нас, на стан­ции Мочище, есть храм в честь иконы Божией Матери «Ско­ро­по­слуш­ница». Тут же позво­нили насто­я­телю этого храма отцу Ген­на­дию, ска­зали: ждите, часа через три при­ве­зем к вам чудо­твор­ную Ивер­скую икону, кото­рую Сама Бого­ро­дица пове­лела отне­сти в Свой храм. С молит­вами, с пес­но­пе­ни­ями взяли икону на руки и повезли на элек­тричке. Встре­чали ее на вок­зале больше сотни при­хо­жан со све­чами в руках. Тор­же­ственно пре­про­во­дили свя­тыню в храм. И кто в тот день при­ка­сался к этой иконе — не знаю, какая уж у них вера была, но все, по вели­кой мило­сти Божией, полу­чили исце­ле­ние! Слу­чай этот стал широко изве­стен во всей Ново­си­бир­ской обла­сти. При­ез­жала съе­моч­ная группа с теле­ви­де­ния, рас­ска­зы­вали про исце­ле­ния боль­ных. А после теле­пе­ре­дачи сколько народу пере­бы­вало у иконы — не счесть! Несколько недель исто­ча­лось миро от этой Ивер­ской иконы, писан­ной на Афоне, кото­рая про­ле­жала на чер­даке 56 лет невре­ди­мой в годы гоне­ний на веру. Она была обре­тена, чтобы явить нам чудо и под­кре­пить нашу веру. Я каж­дый год езжу в Мочище, где нахо­дится чудо­твор­ная икона, люди до сих пор полу­чают от нее исце­ле­ния от раз­лич­ных неду­гов, в том числе и онко­ло­ги­че­ских. И мы должны не забы­вать бла­го­да­рить Гос­пода за это. Это бла­го­дать Божия посе­щает нас. Сей­час много подоб­ных слу­чаев — явле­ний миро­то­че­ния, сле­зо­то­че­ния, кро­во­те­че­ния икон. У нас в Ново­си­бир­ске в Вели­кий пост появ­ля­лись нату­раль­ные слезы на ико­нах Божией Матери и Спа­си­теля. Их брали на ана­лиз и убеж­да­лись: слезы, и ничто иное! Все гадают, что это может зна­чить. А я так думаю: когда икона пла­чет — это про­по­ведь для нас, чтобы мы поза­бо­ти­лись о покаянии.

Современные иконоборцы

Всего этого не слы­шат, не хотят услы­шать совре­мен­ные ико­но­борцы — про­те­станты, кото­рые свя­тую икону назы­вают идо­лом, сме­ются над ней. Я сам лично слы­шал такое не раз. К нам сей­час в Ново­си­бир­скую область раз­лич­ные про­по­вед­ники ино­стран­ные (или ино­стран­цами обу­чен­ные) при­ез­жают, над ико­нами глу­мятся. Лет 8 назад один такой при­шел в наш храм в Берд­ске, поздо­ро­вался за руку — и, как гово­рится, вопрос в лоб: — Ска­жите, батюшка, почему вы идо­лам покло­ня­е­тесь? — Как звать-то тебя? — спра­ши­ваю — Ген­на­дий. — Ген­на­дий, я ста­рик, сле­пой, не вижу, а ты моло­дой, у тебя глазки зря­чие, ты покажи — где ты идо­лов уви­дел в церкви? Он пока­зы­вает на икону Царицы Небес­ной. У меня даже руки опу­сти­лись. Нехо­рошо мне стало. Говорю ему: — Слу­шай, Геночка! У тебя мамочка есть? — Есть. — А мамина фото­гра­фия? — Есть, конечно. — Ты где живешь? — В Ново­си­бир­ске. — Ну, так ты, Геночка, когда домой при­е­дешь, возьми фото­гра­фию мамы, подойди к мамочке и говори: «Мам, а вот это — идол!» Что она тебе ска­жет?! Он только гла­зами замор­гал… — Ну что, говори, идол это?! Замол­чал «про­по­вед­ник». — А пас­порт у тебя есть, Ген­на­дий? — Есть. Взял я пас­порт и на его фото­гра­фию пока­зы­ваю: — Ген, вот это идол! — Так это же чело­век, — ска­зал он, сму­тив­шись. — Ах, чело­век? Зна­чит, не можешь на свою фото­гра­фию ска­зать, что это идол? — Нет! — А ты зна­ешь, на Кого пока­зал на иконе? — Вы назы­ва­ете ее Цари­цей Небес­ной, а она такая же жен­щина, как все, у нее много детей было, — и давай куро­ле­сить, все сек­тант­ские басни выкла­ды­вать. — Да ты, видно, не зна­ешь, чья Она Мама? — спра­ши­ваю я. — Знаю. Мать Иисуса. — А почему же ты на свою мамочку не можешь ска­зать, что она идол, а на Мамочку Иисуса, Кото­рого ты про­по­ве­ду­ешь, ты дерзко гово­ришь, что Она идол? Этот порт­рет — Ее лич­ность! Ты зна­ешь, что позо­ришь Иисуса Хри­ста? Какой же тебе бла­го­дати Хри­стос даст, если ты Его Мамочку назы­ва­ешь идо­лом? И замол­чал он… Долго мы с ним сидели, раз­го­ва­ри­вали. — Вы и кре­ста не при­зна­ете, — говорю ему. — А зачем? И где напи­сано, чтобы кре­ститься? Ведь Иисус Хри­стос кре­ста не носил, только вы кре­стик носите! — Как не носил?! Он — осно­ва­тель кре­сто­но­ше­ния, Он нес дере­вян­ный крест на Гол­гоф­скую гору, на этом кре­сте Его рас­пи­нали. Зна­ешь? — Знаю. — А ты гово­ришь — не носил! На этом кре­сте Он побе­дил смерть. Вот мы и носим крест в знак Его любви, в знак Его победы над смер­тью. Кре­стик этот — ору­жие про­тив врага. Мы этим кре­стом тоже побеж­даем — вся­кие лука­вые мысли отго­няем. Вы кре­стов не носите и не кре­сти­тесь, а мы кре­стимся — во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа, — и я начал осе­нять себя крест­ным зна­ме­нием. Как вско­чил сек­тант, как бро­сился бежать от меня. А я, хоть и ста­рик, но догнал его: — Ты что, Ген­на­дий, убе­га­ешь? — Так ведь это же смерть! Крест — это смерть! — гово­рит он мне. — А ты видишь меня — я хоть и ста­рень­кий уже, немощ­ный, но живой. Сколько я кре­стился — всю жизнь, с самого дет­ства, и крест ношу, и на фронте был — но не умер! Кто тебе ска­зал, что это смерть? — А нас так учат… А у самого все руки иско­лоты накол­ками — ну прямо как пер­чатки раз­ри­со­ваны. — Что это с тво­ими руками, Гена? — спра­ши­ваю. — Я в лагере сидел два года, там нечего делать, коло­лись — я весь иско­ло­тый… Рас­стег­нул он рубашку, пока­зал — а там «сви­тер» целый на теле выко­лот. Вот сек­танты и ловят таких, вос­пи­ты­вают. И лите­ра­туру бес­плат­ную дают, посылки кон­тей­не­рами при­сы­лают из Аме­рики, из Англии, из Гер­ма­нии — лишь бы души их запо­ло­нить. Такую же сата­нин­скую нена­висть к иконе и кре­сту про­яв­ляют иего­ви­сты. Сам наблю­дал. Как-то позво­нила мне в квар­тиру одна шуст­рая девица: — Идите ско­рей на дет­скую пло­щадку, там сей­час про­по­ведь гово­рить будут. Вышел я на пло­щадку, смотрю — моло­дые люди сидят на ска­ме­еч­ках. Я говорю: — Как при­ятно, моло­дые люди речь ведут о Боге… — Да, дедуль, — отве­чают, — сей­час будем про­по­ведь читать, только все дома обой­дем. Через 15 минут нач­нем. — Что же вы читать будете? — спра­ши­ваю. — Про­рока Мои­сея. — Вот как хорошо. Ну а в цер­ковь вы ходите? — Нет пока, мы еще только соби­ра­емся цер­ковь стро­ить. — Какой же вы веры? — Пра­во­слав­ной. — Я вас ни разу не видел в пра­во­слав­ной церкви. — Так мы туда не ходим, мы — иего­ви­сты. — Зачем же вы обма­ны­ва­ете людей, гово­рите, что пра­во­слав­ные? Люди разо­бра­лись в вашем обмане. Смот­рите — уж пол­часа про­шло, а никто на вашу «про­по­ведь» не идет, ни одного чело­века. Начал зада­вать им вопросы. Им отве­чать нечего. — О, да вы зна­ете Свя­щен­ное Писа­ние! — гово­рят. — Еще как! Только в отли­чие от вас мы кре­стимся — вот так, — и только я стал осе­нять себя крест­ным зна­ме­нием ‑сек­тан­тов как вет­ром сдуло. Бегут и огля­ды­ва­ются на меня. Я говорю: — Вон вы кто, кре­ста бои­тесь! — Дедуль, так это же смерть… Не стал я спра­ши­вать, кто их этому научил, — и так понятно. Вот уже вто­рой сек­тант ска­зал, что крест это смерть. Это мне­ние бесов­ское, сата­нин­ское. Всё это борьба про­тив Кре­ста. Надо защи­щать Крест и икону. Быть сол­да­тами Небес­ного Отечества.

Оружие нашей победы

Эта жизнь, Богом дан­ная, настолько дра­го­ценна, что мы должны ценить ее, доро­жить ею и радо­ваться без конца. Ведь Бог сотво­рил мир для радо­сти, для добра, для любви, чтобы мы как дети радо­ва­лись, играли, весе­ли­лись. А у нас нет такой радо­сти. Я вот только радо­вался в жизни, когда окон­чи­лась война. А сей­час война еще не кон­чи­лась. Она идет, про­дол­жа­ется. По всей Рос­сии — духов­ная война. Это-то мы видим. И буду­щее стра­шит нас ужасно. Как дальше жить? Везде обман, наси­лие раз­лич­ное, убий­ство. Что нам дети ска­жут на это? Могут ли они нам ска­зать бла­го­дар­ное слово за то, что мы при­го­то­вили им для жизни? Ничего умного, ничего доб­рого нет. Все одно — папи­росы, хуле­ние, наси­лие, нрав­ствен­ная грязь. Мне даже страшно порой, что мы с нашими детьми делаем. Одна­жды во время встречи в школе один маль­чик спро­сил меня: — Батюшка, а почему нам теперь стали гово­рить, что Бог есть? Ведь нам все время гово­рили, что Бога нет. Что Он — в отпуске что ли был, Бог? Видите: до чего нам мозги туда и сюда кру­тили, детей заму­чили. Как же не защи­тить нам таких обма­ну­тых дето­чек? Не рас­ска­зать им о правде, о курсе духов­ной науки? Так что наша жизнь — это школа, и школа, и школа. Гоне­ние на Пра­во­сла­вие — оно от сотво­ре­ния мира. Оно было и в рево­лю­цию, и в ста­лин­ское, и в хру­щев­ское время. И все­гда чело­век стоял перед выбо­ром И сей­час стоит, хотя гоне­ний внеш­них нет. Но гонит враг наше созна­ние хри­сти­ан­ское, совесть нашу тес­нит, чтобы мы дрог­нули, чтоб с кре­ста, дан­ного нам Гос­по­дом, сошли. А выбор — он все­гда перед нами. Или Хри­стос — или дья­вол. Дру­гого нет. Вспом­ним и осо­знаем, как нас иску­шали, что было — прежде и теперь. Это все наши экза­мены на то, какие мы христиане.

«Коммунист, дай нам хлебушка!..»

В начале 90‑х годов около года я слу­жил в рабо­чем поселке Колы­вань, под Ново­си­бир­ском, где рабо­тал на вос­ста­нов­ле­нии храма Алек­сандра Нев­ского. Один работ­ник мест­ного поссо­вета рас­ска­зал об обмане, кото­рый при­ду­мали ком­му­ни­сты в пер­вые годы совет­ской вла­сти, чтобы отвра­тить детей от Бога. Чело­век этот был тогда совсем малы­шом, ходил в дет­ский сад, кото­рый устро­или в доме сослан­ного свя­щен­ника. Время было голод­ное — хлеба не было. На вто­ром этаже батюш­ки­ного дома был рез­ной тесо­вый бал­кон­чик. Туда поста­вили кор­зину с наре­зан­ными кус­ками хле­бушка, при­вя­зали к кор­зине веревку, поса­дили туда чело­века. А внизу гуляли дети — две­на­дцать или четыр­на­дцать малы­шей. Ребя­тиш­кам снизу этих при­го­тов­ле­ний к «спек­таклю», конечно, видно не было. И вот один «аги­та­тор» так заго­во­рил с детьми: — Детки, вы, навер­ное, кушать хотите? Да? Тогда кри­чите, громко кри­чите: «Боженька, дай нам хле­бушка!» Детки, конечно, кри­чат, ста­ра­ются. — Ребятки, Боженька вас не слы­шит, еще громче про­сите! Дети громче выкри­ки­вают: — Боженька, хле­бушка нам дай! — Почему же Боженька не отве­чает? — спра­ши­вает тот «аги­та­тор». — А может, ника­кого Боженьки и нету вовсе? А раз нету — никто вам хле­бушка не даст… А теперь кри­чите: «Ком­му­нист, дай нам хле­бушка!» Они только крик­нули — как сверху, с бал­кона, опус­ка­ется на вере­вочке кор­зинка с хле­бом, как бы сама собой. — Вот видите, дети: ника­кого Боженьки нет, а есть ком­му­ни­сты! Нате, дети, кушайте! Будем теперь жить с ком­му­ни­стами, а Бог нам не нужен. На деток малых тогда этот деше­вый прием без­бож­ной «про­по­веди» про­из­вел впе­чат­ле­ние, тем более что тогда кусок хлеба дорого стоил. Но что сей­час нас, взрос­лых и умуд­рен­ных, застав­ляет верить, когда, как и в преж­ние вре­мена, нам лгут о Боге? Сколь­ким таким обма­нам мы готовы верить? Лука­вые замор­ские про­по­вед­ники, вся­кие «бла­го­де­тели» тра­вят нам души сво­ими бай­ками, а мы искренне счи­таем, что они хотят про­све­тить нас. Стро­и­тели гло­ба­лист­ского мира вну­шают нам, что хри­сти­ан­ство уста­рело, и мы верим, что оно мешает бла­го­ден­ствию. Пове­рим ли новым льсти­вым сло­вам про­тив Хри­ста? Пре­да­дим ли веру и род­ную жизнь? Вот выбор для каж­дого из нас.

«Сними крестик!..»

Может, и очень скоро, настать время, когда каж­дого из нас спро­сят: в кого веришь? Испо­ве­дуем ли тогда Хри­ста без­бо­яз­ненно? Или отре­чемся ради сыто­сти и спо­кой­ствия? Для укреп­ле­ния в вере нам почаще надо обра­щаться к жизни испо­вед­ни­ков, потер­пев­ших за веру. Во время моей службы в Самар­канде я позна­ко­мился со ста­рень­ким свя­щен­ни­ком отцом Кон­дра­том и пса­лом­щи­цей Агрип­пи­ной Ива­нов­ной Мелен­чук. Уди­ви­тельны их судьбы. Оба из Бело­рус­сии. Оба ста­рень­кие. Оба калеки. Оба по 10 лет отси­дели. Что они зем­ляки, узнали в храме: батюшка обра­тил вни­ма­ние на седень­кую ста­ру­шеньку Агрип­пину Ива­новну — пела она хорошо. Такой див­ный голо­сок у нее был! Поста­вил пса­лом­щи­цей. Агрип­пина постра­дала за кре­стик — то есть за крест Хри­стов, кото­рый она не сняла даже перед угро­зой тюрьмы и ссылки. Роди­те­лей ее — «вра­гов народа» — аре­сто­вали, ее же отдали в дет­дом. Когда выросла, устро­и­лась рабо­тать в Мин­ске на ткац­кую фаб­рику. Мастер ее цеха заме­тил, что носит она кре­стик, подо­шел к ней: — Агрип­пина, сними кре­стик. Она мол­чит — ничего не ска­зала. Мастер и на дру­гой день к ней с тем же тре­бо­ва­нием. Она опять ничего не отве­тила и кре­стик не сняла, хотя могла, как мно­гие, для вида снять или запря­тать куда-то. На тре­тий вечер мастер гово­рил с ней резко, почти кри­чал: — Агрип­пина, ты почему кре­стик не сняла?! Вот так, зна­чит. Поме­шал им кре­стик. Она опять ничего не отве­тила. На чет­вер­тый вечер ее вызвали в кон­тору. В каби­нете дирек­тора сидели два чело­века в чер­ных кожа­ных пиджа­ках. — К нам поедете, — ска­зали ей. Та было упи­раться. А дирек­тор успо­ка­и­вать стал: — Да поез­жай, Агрип­пина, что ты — боишься, что ли? Ведь никуда не денешься — при­ве­зут тебя обратно… Когда за маши­ной закры­лись двое желез­ных ворот, сердце у Агрип­пины стук­нуло: «Ой, куда при­везли?» Закри­чала: — Отпу­стите меня! Да уже поздно было. Уса­дили аре­сто­ван­ную за стол — и пошли допросы: где роди­лась, кто роди­тели, род­ные — всю под­но­гот­ную выспра­ши­вали. Сле­до­ва­тели меня­лись один за дру­гим, начи­ная сна­чала одни и те же вопросы зада­вать, а она все это время на табу­ретке сидела. Тогда она гово­рит: — Так сколько вы мане­жить меня будете? Я есть хочу! При­несли ей кусок хлеба и кружку кипятка. Потом кре­стик уви­дали. Потре­бо­вали: — Сними кре­стик! — Нет, не сниму — я кре­ще­ная. Наста­и­вать не стали, но подо­шли трое охран­ни­ков: — Сни­май пла­тье! — Нет! Убейте — не сниму пла­тье! Я девица. Бес­по­лезно про­те­сто­вать. Грубо осмот­рели ее: нет ли каких пятен на теле, роди­нок, боро­да­вок — осо­бых при­мет на слу­чай побега. Она тогда все еще не поняла, к чему дело идет. Потре­бо­вала после допроса: — Везите меня домой! — Куда тебя ночью везти? Отдохни у нас. Завели ее в кла­довку, где хра­ни­лись доски, уло­жили на голый дере­вян­ный топ­чан. Уснула она крепко — наму­чи­лась на допро­сах. Утром соско­чила, хотела свой кре­стик поце­ло­вать, хвать — а кре­стика нет. Шарила, шарила — нигде нету. Ночью, пока она спала, при­шли и сняли кре­стик. На фаб­рику Агрип­пина так и не вер­ну­лась. Ее без вся­кого суда отпра­вили в заклю­че­ние на 10 лет в крас­но­яр­скую тайгу. За что — никто не ска­зал. При­го­вора не было. Десять лет про­ра­бо­тала на лесо­за­го­тов­ках. А после осво­бож­де­ния поехала не в Бело­рус­сию, а в Узбе­ки­стан, где и позна­ко­ми­лась со своим зем­ля­ком, отцом Кон­дра­том, стала пса­лом­щи­цей. А батюшка был поис­тине чудо­твор­цем. Под конец жизни высох совсем, тяжело ему стало. Матушка Агрип­пина слы­шала, как он встал перед ико­нами (а икон у него было — от пола до потолка!) и попро­сил: — Гос­поди! Бла­го­слови меня уме­реть без­бо­лез­ненно! — Батюшка, ну что ты дела­ешь, чего ты про­сишь? — гово­рит ему Агрип­пина. — Зачем смерти про­сишь? — Мать, я устал. Не могу. Тяжело. Ну, куда я — ста­рый? Пора уми­рать, — отве­чает отец Кон­драт и снова молится, — Пре­свя­тая Бого­ро­дица! Помоги мне уме­реть без­бо­лез­ненно… Только к иконе подо­шел — как упал и умер. В 1977 году это было. Позво­нили мне — я при­ез­жал на похо­роны. Тогда матушка Агрип­пина все и рас­ска­зала — про него и про себя. Какую она школу жизни про­шла. 10 лет в лесу про­вела — за то только, что кре­стик носила. Кто-то крест, как укра­ше­ние, в ушах носит — сме­ется над свя­ты­ней, а есть певцы и певички — и вовсе непри­стойно с кре­стом обра­ща­ются, кощун­ствуют. А про­стой рус­ский сол­дат Евге­ний не снял кре­ста, как того от него тре­бо­вали в обмен на жизнь, и при­нял муче­ни­че­скую смерть от руки чечен­ских бан­ди­тов. И сего­дня живо испо­вед­ни­че­ство в серд­цах православных.

«Ты опозорил нас...»

Трудно веру­ю­щему ребенку учиться среди ате­и­стов, осо­бенно если нера­зум­ные учи­теля во что бы то ни стало хотят заста­вить его отречься от Бога. Но Бог и детям дает силы для испо­вед­ни­че­ства. Вот какая «битва» про­ис­хо­дила в конце 60‑х годов вокруг моего стар­шего сына Володи, кото­рый учился в Кол­па­шеве с 1‑го по 10‑й класс в школе № 3, на одни пятерки, чет­верки бывали лишь изредка. Все эти годы был он ста­ро­стой в классе. Все учи­теля и школь­ники очень его ува­жали. Он на олим­пиаде по мате­ма­тике занял пер­вое место в обла­сти. На всех собра­ниях только и слы­шали: — Володя… Володя… Такие успехи… Говорю это не для того, чтобы похва­статься. Дело в том, что сын нико­гда не выстав­лял напо­каз свою веру, потому дирек­тор и не подо­зре­вал, что гор­дость школы, буду­щий золо­той меда­лист (об этом все в школе гово­рили открыто), на самом деле «отста­лый чело­век», как тогда гово­рили о веру­ю­щих. Но, видно, пошли какие-то раз­го­воры, или кто-то ска­зал дирек­тору, что луч­ший уче­ник, ока­зы­ва­ется, «мра­ко­бес» — в цер­ковь ходит. Как бы то ни было, но во время сдачи экза­ме­нов дирек­тор школы Ана­то­лий Ива­но­вич вызвал Володю к себе в каби­нет и задал стран­ный вопрос: — Володя, какая раз­ница между кос­ми­че­ским кораб­лем и цер­ко­вью? — Ана­то­лий Ива­но­вич! Вы не по теме задали вопрос, — не рас­те­рялся Володя, чув­ствуя, видимо, под­вох. — Как не по теме? — А мы не про­хо­дили ни церкви, ни кос­ми­че­ского корабля. У нас не было таких пред­ме­тов. После­до­вала пауза. Затем дирек­тор, выйдя, видимо, из тер­пе­ния, спро­сил в лоб: — Ты, навер­ное, кре­стик носишь? Тогда Володя выта­щил из-под рубашки кре­стик и пока­зал ему. Ана­то­лий Ива­но­вич начал ерзать по креслу, поблед­нел: — Ты опо­зо­рил нас, убил! Теперь наша школа про­пала… И давай допе­кать сына, попре­кать его: — Ишь ты, за лест­ницу пря­чешься в церкви, а люди все равно видят тебя, знают, что ты за лест­ни­цей на коле­нях молишься!.. Целый час его мучил. Володя в дирек­тор­ском каби­нете кре­пился. А когда при­шел домой, у него хлы­нули слезы. Порт­фель — в угол, сам бро­сился на диван. Я уж на что глу­хой — артил­ле­рист — и то услы­шал, как сту­чит его сердце. Подо­шел к нему и вижу: лежит Володя на диване, а на нем рубашка пры­гает — так сердце коло­тится, что готово из груди выско­чить. Мне стало жутко. Я бро­сился к нему: — Володя, ты что? За тобой гнался кто-то? ‑Нет. Мать подо­шла: — Воло­денька, сынок, что с тобой такое? Долго мол­чал — ничего не отве­чал. Потом тихо гово­рит: — Ана­то­лий Ива­но­вич ругал меня за цер­ковь. — О‑о-о!.. Так вот, сынок, что скажу тебе. Ты Биб­лию читал? Знай, что как на Хри­ста было гоне­ние, так и на тебя будет гоне­ние. За веру. При­го­товься. Мать намо­чила поло­тенце холод­ной водой, смо­чила сыну лоб и грудь под рубаш­кой. Он даже не мог сидеть от потря­се­ния — так его, совсем еще ребенка, жестоко били сло­вами, уни­жали! Он ведь до этого слу­чая ни от кого не слы­шал ника­кого гру­бого слова. Немного успо­ко­ив­шись, Володя ска­зал: — Мам, Ана­то­лий Ива­но­вич велел, чтоб ты зав­тра к две­на­дцати часам подо­шла к нему в каби­нет. Жена моя, Анто­нина Яко­влевна, при­шла назав­тра в школу — а в дирек­тор­ском каби­нете девять чело­век собра­лись, что-то вроде пед­со­вета. Дирек­тор начал с обви­не­ний: — Анто­нина Яко­влевна! Почему вы детей кале­чите?! Завуч пред­ла­гает: — Надо лишить ее мате­рин­ства!!! Жена моя выпря­ми­лась, чуть не запла­кала: — За что?! — А за то, что кале­чите детей. Тогда она отве­чает им: — Не вы ли на каж­дом собра­нии гово­рили: «У Володи по учебе и пове­де­нию пятерки одни» ? Вы сами — не я — пред­ста­вили его к золо­той медали за усер­дие, несмотря на то, что он не был пио­не­ром и ком­со­моль­цем. Вся школа знает об этом. Так за что же вы хотите лишить меня мате­рин­ства? Чем я иска­ле­чила сына? Им нечего отве­тить, только под­да­ки­вают друг другу: «иска­ле­чила сына» да «лишить мате­рин­ства». Тогда жена рас­крыла сумочку и стала запи­сы­вать. Ана­то­лий Ива­но­вич спра­ши­вает: — А что это вы пишете? — Я вас пере­пи­сы­ваю — тех, кто хочет лишить меня мате­рин­ства. — Зачем это? — Буду пода­вать жалобу в Москву. Тогда Ана­то­лий Ива­но­вич забес­по­ко­ился: — Обо­ждите, мы раз­бе­ремся здесь, на месте… Сразу смяг­чи­лись и начали гово­рить по-хоро­шему. Но на этом исто­рия не закон­чи­лась. Когда был выпуск­ной вечер, то всем атте­статы выдают, а Володе — нет. Собра­ние закан­чи­ва­ется, всех при­гла­шают к столу. Тогда школь­ники закри­чали: — А почему Володе ни медали не дали, ни атте­стата не отдали?! Володя не рас­те­рялся и не испу­гался, ничего не тре­бо­вал. Пони­мал, что к нему такое отно­ше­ние из-за церкви. Но когда он при­шел в 4 часа утра с выпуск­ного вечера, то пока­зал мне атте­стат — отдали все же, только тихо, не при всех. А насчет медали дирек­тор даже не заик­нулся. На дру­гой день Володя пошел с мате­рью вме­сте к дирек­тору, и тот объ­яс­нил — не имели права вру­чить золо­тую медаль, потому что Володя в цер­ковь ходит, а мы боремся с цер­ко­вью. Так медаль и не отдали… Гос­подь помо­гал Володе — он окон­чил два инсти­тута, отслу­жил в армии и все-таки при­шел слу­жить в цер­ковь, стал свя­щен­ни­ком — сна­чала в Том­ске, сей­час в Ново­си­бир­ской обла­сти. Пре­по­дает в Бого­слов­ском инсти­туте. К нему очень хорошо отно­сятся при­хо­жане и студенты.

«Что ваш крест со мной сделает?!»

В Ново­си­бир­ске в храме Всех Свя­тых в годы бого­бор­че­ства был клуб и кино­те­атр. Зал огром­ный. Но стала без­бож­ная «куль­тура» в упа­док при­хо­дить — мало народу ходило в этот кино­те­атр на свя­том месте. Семь лет назад вер­нули зда­ние церкви. Воз­об­но­ви­лась служба. И пова­лил народ в храм. В при­творе устро­или при­ла­вок — мет­ров шесть длины, где выста­вили под стек­лом ико­ночки, кре­стики, раз­лич­ные книги духов­ного содер­жа­ния. А быв­шая дирек­тор клуба стала про­дав­цом этой неболь­шой цер­ков­ной лавки. Как-то днем, когда служба уже закон­чи­лась, народу в храме не было, зашли три парня. Вели себя очень дерзко — даже шапок не сняли. Один из них с вызо­вом спра­ши­вает про­дав­щицу: — А где здесь цер­ковь сата­ни­стов? Жен­щина так и обо­млела: как она, пен­си­о­нерка, спра­вится с ними, если они взду­мают учи­нить какое-нибудь кощун­ство? Батюшке в алтарь не крик­нешь — далеко. А парни со зло­бой под­сту­пают к ней: — Пона­ве­шали тут идо­лов! Это они на свя­тые иконы так гово­рят — идолы. Тут взгляд одного из пар­ней упал на кре­стики на при­лавке под стек­лом, и он начал кура­житься: — Ну, вот, тетка, знай: я — сата­нист! И что ваш крест со мной сде­лает?! Дай-ка его сюда! «Гос­поди, помоги! — взы­вает она мыс­ленно. — Схва­тит кре­стик, убе­жит, а я его не догоню… Защити, Гос­поди!» Вдруг так спо­койно ей стало, достала она совсем неболь­шой кре­стик. Только захо­тел взять его этот парень, только свя­тыня слегка кос­ну­лась его ладони, как он под­ско­чил, будто его током уда­рило, взре­вел, а потом закри­чал — во весь голос, на весь храм: — А‑а-а-а-а‑а!!! Свя­щен­ник, иеро­мо­нах Фео­до­сии, выско­чил из алтаря: — Что за крик? Про­да­вец объ­яс­няет: — Вот эти трое сата­ни­стами себя назы­вают, шапок в храме не сняли, дер­зили, тре­бо­вали дать им кре­стик, посме­яться хотели, но только я кос­ну­лась кре­стом его руки, как он затрясся, закри­чал, будто сума­сшед­ший. Отец Фео­до­сии креп­кий был, схва­тил парня за согну­тую руку, выпря­мил ее — а на ладони, на том месте, где кре­стик ее кос­нулся, кожа вспухла и стала сине-баг­ро­вой, как от ожога. И руку у него судо­ро­гой свело, аж пере­кру­тило, будто выво­ра­чи­вает ее какая-то сила. Батюшка уж отпу­стил этого парня, а он все равно кри­чит без умолку. Тогда двое друж­ков под­хва­тили его под руки и увели на улицу… Вот какую силу крест имеет. Гос­подь пока­зал это парню, кото­рый сам себя назвал сата­ни­стом и похва­лился само­уве­ренно: «Что ваш крест сде­лает со мной?» Но даже при­кос­но­ве­ния к малень­кому натель­ному кре­стику не выдер­жал — страш­ный ожог полу­чил. Этот малень­кий, каза­лось бы, слу­чай — живая про­по­ведь для нас. Потому и ведется борьба про­тив Кре­ста, что невы­но­сима его сила для тех, кто слу­жит дья­волу. Дья­вол про­тив Кре­ста бес­си­лен, потому что Крест — это ору­жие нашей победы.

Послесловие

Защищайте любовь небесную

Таких при­ме­ров, о кото­рых я рас­ска­зал, много и много было в жизни. Но все ли хотят слы­шать и извлечь для себя урок ? Чаще мы ищем не спа­се­ния души, а бла­го­по­лу­чия зем­ного. Роп­щем на скорби, хотим мир постро­ить на земле. Но на земле мира нико­гда не было и не будет. Потому что земля — это воен­ный поли­гон. На ней идет види­мая и неви­ди­мая брань. Война духов­ная совер­ша­ется в серд­цах наших. Мно­гие сей­час стра­шатся вре­мен анти­хри­ста. Но надо пом­нить, что страш­ное буду­щее — оно будет сотво­рено самими людьми. Бог же все­гда тво­рил любовь, добро, а смерть и зло сеет дья­вол. И Гос­подь побе­дит это зло, и ника­кие анти­хри­сты хри­сти­а­нину не страшны, если он всем серд­цем упо­вает на Гос­пода. Мно­гие назна­чают год конца света. А кто, кроме Гос­пода, знает, когда это будет ? Потому мы должны все­гда быть готовы к этому концу. Я тоже, конечно, думаю об этих вре­ме­нах. Пони­маю: все в руках Божиих. Но если будет Его свя­тая воля, желал бы дожить до Вто­рого при­ше­ствия. Почему? Потому что я знаю — скорби пред­стоят тяже­лые. Я эти скорби поку­шал. Всё-всё пере­жи­тое для души при­го­ди­лось — и опыт жизни в ссылке, и пре­одо­ле­ние бед­ствий войны и бло­кады. Я уже про­шел этот курс науки и раду­юсь, когда уда­ется всё пре­тер­петь с Божией помо­щью. Но людям трудно бывает пере­жи­вать напа­сти. Им нужна помощь. Всем — и сла­бым, и силь­ным — надо напо­ми­нать, что Гос­подь помо­жет все­гда. Испы­тавши все пло­хое, надо людям помо­гать. Я знаю вкус горя, учился сочув­ство­вать ближ­ним, пони­мать чужую скорбь. В скор­бях — нынеш­них и гря­ду­щих — надо осо­бенно учиться любить ближ­них. Не надо их оби­жать. Мы должны посе­щать с любо­вью Хри­сто­вой каж­дый каж­дого, всех. Молиться за немощ­ных в вере. Всё пре­об­ра­зить этой любо­вью, кото­рую запо­ве­дал нам Гос­подь. Борьба, война, брань неви­ди­мая со злом за жизнь веч­ную — она все­гда идет. Так что, милые детки, милые люди Божии, будьте сол­да­тами, защи­щайте любовь небес­ную, правду веч­ную. А Гос­подь нам все при­го­то­вил — «от» и «до». От нас только зави­сит, как мы будем себя гото­вить, как мы будем защи­щать и испол­нять Закон Божий, как будем каж­дую минуту, каж­дый час защи­щать этот небес­ный дар. А такие при­меры, о кото­рых я рас­ска­зал, под­креп­ляют нашу веру. Вся эта жизнь явля­ется шко­лой. Вся наша жизнь только состоит в под­го­товке к веч­ной. Здесь, на земле, мы не живем, а только учимся жить в Оте­че­стве Небес­ном. Слава Богу за все — за то, что Гос­подь еще тер­пит нас, ждет от нас истин­ного пока­я­ния и молитвы.

Стр. 1 из 2 Следующая

Оставить комментарий

Добавить комментарий для НАТАЛЬЯ Отменить ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

44 комментария

  • Светлана, 29.12.2020

    Какая инте­рес­ная книга!!! Пере­чи­ты­ваю уже 3‑й раз! Слава Богу!

    Ответить »
  • Леонид, 09.08.2020

    Очень бла­го­да­рен за слова, в этой книге напи­сан­ные! Спа­сибо батюшке Вален­тину. Мир напол­нен и делами Божьими, для исправ­ле­ния дел человеческих.

    Ответить »
  • Мария Пужихина, 03.06.2020

    Очень душев­ная книга про­чи­тала её ещё 5 лет назад на одном дыха­нии. Очень сове­тую для домаш­него про­чте­ния вме­сте с детьми. Веч­ная память иеро­ма­наху Иосифу. Это уни­каль­ный человек!!!

    Ответить »
  • Алекс Тихий, 22.08.2019

    Читал,не отры­ва­ясь!… Цар­ствие Небес­ное отцу Иосифу…Слава Богу за всё.

    Ответить »
  • сергей, 20.05.2019

    Правда напи­сана без прикрас

    Ответить »
  • Настя, 29.12.2018

    Какая радость что есть такие люди и такие книги! Цар­ство небес­ное иеро­мо­наху Иосифу. 

     

    Ответить »
  • Симеон, 13.11.2018

    Цар­ство Небес­ное о. Вален­тину.  Книга про­сто заме­ча­тель­ная. Всем, кто про­чел, сове­тую также прочесть:
    1.Лопатин Л.Н., Лопа­тина Н.Л. Кол­лек­ти­ви­за­ция и рас­ку­ла­чи­ва­ние в вос­по­ми­на­ниях оче­вид­цев. М., 2006.

    2. Попов И.С., Попов А.И. Ложь. Записки кулака. Изда­тель­ство «Кварта». Воро­неж, 2009.
     
    3. Про­то­и­е­рей Михаил Тру­ха­нов. Вос­по­ми­на­ния: пер­вые сорок лет моей жизни. «Лучи Софии». Минск, 2010.

    Ответить »
  • Сергий, 23.08.2018

    Со свя­тыми упо­кой, Гос­поди, душу усоп­шего иеро­мо­наха Иосифа! Очень укреп­ля­ю­щая книга, как источ­ник воды свя­той! Спаси, Господи!

    Ответить »
  • Дмитрий, 28.07.2018

    Цар­ства небес­ного вам !!! Начал читать когда он был жив и по вся­ким при­чи­нам не дочи­тал ‚а сего­дня я дочи­тал и решил про­честь комен­та­рии и вот такой рас­клад свя­той отец ото­шёл в цар­ство небес­ное ‚молим Бога о вас !!!

    Ответить »
  • Человече, 27.04.2018

    18 апреля 2018 года на 96 году жизни ото­шел ко Гос­поду автор книги про­то­и­е­рей Вален­тин Бирю­ков (в постриге — иеро­мо­нах Иосиф). 40 дней испол­нится 27 мая. Про­сим помя­нуть в ваших свя­тых молит­вах об упо­ко­е­нии ново­пре­став­лен­ного иеро­мо­наха Иосифа.

    Ответить »
  • Наталья, 23.04.2018

    Отлич­ная книга! Спаси Бог!

    Ответить »
  • Екатерина, 22.02.2018

    Спа­сибо за книгу, доб­рую, отды­хала душа!

    Ответить »
  • Екатерина, 11.12.2017

    Отлич­ная книга! Не могла ото­рваться! Я так рада, что наткну­лась на неё!

    Ответить »
  • Светлана, 23.11.2017

    Спа­сибо за очень хоро­шую книгу! Дай Бог здо­ро­вья отцу Вален­тину и побольше такой литературы. 

    Спаси Гос­поди!

    Ответить »
  • вера, 02.08.2017

    Спаси Бог! за это откро­ве­ние отцу Вален­тину!!! Читать пра­во­слав­ную лите­ра­туру — это насла­жде­ние, отдых душе! Много пла­кала и радо­ва­лась во время чте­ния.  Сама я 26лет как кре­щен­ная (мне 56лет). и только 1\2года как в душе насту­пил Мир, Любовь, Уми­ро­тво­ре­ние! Как гово­рят :“Дух Свя­той подей­ство­вал в живую”. Так спо­койно жить на земле  с Верой и упо­ва­нием  на Бога !!!

    Ответить »
  • Лидия, 01.07.2017

    Cпаси Гос­поди, за книгу. Как хорошо, что сей­час есть воз­мож­ность писать эту живую исто­рию, а нам читать. Так было не все­гда. И как будет мы не знаем. Сча­стье, что нам дано постичь этот опыт духов­ный. Бла­го­дарю автора. Спаси и сохрани Гос­поди раба Тво­его, про­то­и­е­рея Вален­тина. Сотвори ему благоприятное.

    Ответить »
  • Анастасия, 13.05.2017

    Бла­го­дарю за пре­крас­ную книгу! Очень тепло на душе от про­чте­ния. Гос­подь в моей 30летней жизни посто­янно совер­шает такие чудеса…В дет­стве я думала,что это про­сто совпадения,судьба. ..но ‚как пра­вильно ска­зал кто-то, что эти сов­па­де­ния пре­кра­ща­лись сразу, как пре­кра­ща­лись мои молитвы…

     

    Ответить »
  • Наталья, 19.04.2017

    Спаси Гос­поди за книгу! Слава Богу за Всё!

    Ответить »
  • елена, 15.02.2017

    Спаси Бог таких авто­ров поучи­тель­ных книг.Очень заме­ча­тель­ная и нуж­ная книга!!!                             Без слез не про­чтешь и душу пронзает…Спаси и сохрани всех Господь.

    Ответить »
  • Ника, 12.02.2017

    Одна из самых моих люби­мых книг!!!

    (понра­ви­лась больше, чем “Несвя­тые свя­тые” и т.п.)

    Ответить »
  • Галина, 24.01.2017

    Мне жаль Вас, Реа­лист! Убеж­дена, что насту­пит время и Вы будете горько сожа­леть о сказанном.

    Ува­жа­е­мый батюшка Вален­тин Яко­вле­вич, бла­го­дарю за заме­ча­тель­ную книгу. Храни Вас Бог!

    Ответить »
  • Светлана, 21.10.2016

    Книга веро­утвер­жда­ю­щая! Хоте­лось бы стать такой про­сто­ве­ру­ю­щей как о.Валентин! Прошу молитв об этом…

    Ответить »
  • Татиана, 17.08.2016

    Спаси Гос­подь отца Вален­тина! Какие нуж­ные слова. Слава Богу за все!

    Ответить »
  • НАТАЛИЯ, 14.07.2016

    Спаси, Гос­поди, за такую чудес­ную книгу. Читала не отрываясь.

    Ответить »
  • Елена, 28.02.2016

    Спаси Бог! Про­чи­тала, не отры­ва­ясь, всю книгу. Много полез­ного для души.

    Ответить »
  • АНДРЕЙ, 19.02.2016

    Спа­сибо за поучи­тель­ную книгу. Дай Бог здо­ро­вья отцу Вален­тину и побольше такой литературы.
    Спаси Господи!

    Ответить »
  • НАТАЛЬЯ, 10.02.2016

    Заме­ча­тель­ная книга очень укреп­ляет в вере, всем чита­те­лям добра и мило­сти божией

    Ответить »
  • Нина, 23.01.2016

    Книга пре­крас­ная, огром­ное спасибо.

    Ответить »
  • Ольга, 10.12.2015

    Спа­сибо за книгу. У меня самой были раньше сомне­ния по поводу суще­ство­ва­ния Бога, но уже лет 9‑ть минуло с тех пор,как со мной про­изо­шло чудо. Гос­подь пока­зал мне, что слы­шит нас, а также про­де­мон­стри­ро­вал Своё все­мо­гу­ще­ство. Могу ска­зать сомне­ва­ю­щимся — Бог есть, про­сто у каж­дого своя судьба. Это дается свыше, а насчет спра­вед­ли­во­сти, так мы же всего лишь люди, мы не знаем всех при­чин, поэтому и смот­рим на неко­то­рые вещи с воз­му­ще­нием о спра­вед­ли­во­сти. Бла­го­дарю, Гос­поди, что Ты явился мне и открыл глаза, и сохра­нил мне чудом жизнь

    Ответить »
  • сергей, 14.10.2015

    Порой очень хочется ока­заться сви­де­те­лем хотябы одного из выше изло­жен­ных чудес, т.к. насто­я­щей до глу­бины душы про­ник­но­вен­ной веры нам нехвотает.

    Ответить »
  • Реалист, 17.07.2015

    Как можно верить в то, чего не суще­ствует?!!! Бога нету, и это факт! Биб­лия утвер­ждает что мы одни во Все­лен­ной да? Ничего подоб­ного, есть инные формы разума! Я открыто отри­цаю Бога! То что вы дер­жи­тесь за него как за кусок льдины в откры­том оке­ане!!! Всё это чушь! Пона­стра­и­вали секты для халяв­ных денег, а люди верят, и,даже, дома про­дают… печаль­ный конец. Все эти книги вы не пра­вильно трак­ту­ете, их писали не мы, их, ско­рее всего, писали наши предки, и то что там напи­сано, вос­при­ни­мать на пря­мую не надо, ведь одну и туже вещь можно вос­при­нять по раз­ному! На сколько их ум был раз­вит, на столько они напи­сали эту книгу, то есть по тому, как они это вос­при­ни­мали! Дошла книга до наших дней, и вме­сто того, чтобы рас­шиф­ро­вы­вать то, что было когда-то давно (при­лет ино­пла­не­тян, или как их назы­вали Богов, и т.д) мы наивно упо­доб­ля­емся в того пер­во­быт­ного чело­века!!! Как же можно быть таким тупым?!!! Бог сле­дит за каж­дым волос­ком у нас на голове???? Тогда по чему люди уми­рают от мас­со­вых войн? И на всё это вы най­дёте тупое оправ­да­ние, типо, Бог же Все­мо­гу­щий и Все­силь­ный и Все­с­цу­щий!!!!! Хва­тит заблуж­даться!!! Поше­ве­лите моз­гами сво­ими и не упо­доб­ляй­тесь чело­веку далё­ких вре­мен, сами выби­райте свой путь и не под­да­вай­тесь на эту чушь!

    Ответить »
    • Кирилл, 17.07.2015

      Ваша про­блема в том, что Вы спо­рите не с хри­сти­ан­ством, Вы спо­рите с соб­ствен­ными выдум­ками о Боге и о рели­гии. Это не реа­лизм, а при­ми­тив­ный фата­лизм, при­чём псев­до­на­уч­ный. Мы верим Хри­сту не про­сто потому, что про­чи­тали о Нём, а потому, что напи­сан­ное согласно с нашим лич­ным опы­том и опы­том преды­ду­щих поко­ле­ний христиан.
      Богу тоже очень не нра­вится, что люди уми­рают телесно и, в том числе, от мас­со­вых войн. Бог создал нас сво­бод­ными, а не робо­тами, так же и мы хотим (несмотря на боль­шой риск), чтобы наши дети были не мари­о­нет­ками в наших руках, а сами делали свой выбор.
      А В чём смысл Вашей жизни? В ожи­да­нии смерти? Реко­мен­дуем озна­ко­миться с хри­сти­ан­ским пред­став­ле­нием о смысле жизни: http://azbyka.ru/vera_i_neverie/

      Ответить »
    • брат, 18.08.2015

      Как же Вы живете-то, реа­лист? В ваших сло­вах при­сут­ствует не реа­лизм, а душев­ная и духов­ная пустота. Покай­тесь, ибо при­бли­зи­лось Цар­ство Божие!

      Ответить »
    • Мария, 22.08.2015

      Стран­ный вы “реа­лист”. Суще­ство­ва­ние Бога отри­ца­ете, а в при­лет ино­пла­не­тян без­до­ка­за­тельно верите. Между тем, мно­гие собы­тия, явле­ния и объ­екты, пере­чис­лен­ные в Биб­лии, давно полу­чили доку­мен­таль­ное под­твер­жде­ние. Почи­тайте книгу архео­лога Э. Церена “Биб­лей­ские холмы”. Най­дены и города, и соору­же­ния, и места сра­же­ний. Рас­шиф­ро­ваны гли­ня­ные таб­лички, рас­ска­зы­ва­ю­щие о жизни древ­них царств — все сов­па­дает и по изло­жен­ным фак­там, и по вре­мени! Или, к при­меру, хра­ня­щийся в Лей­дене папи­рус под №344. Там еги­пет­ский вель­можа Ипувер опи­сы­вает период смуты и без­на­ча­лия, постиг­ший Еги­пет после того, как пра­ви­тель страны и все его вой­ско погибли при попытке пре­одо­леть Черм­ное море. Давно дока­зано, что дати­ровка запи­сей Ипувера сов­па­дает с Кни­гой Исхода.
      В то же время, 100% дока­за­тельств не то что при­лета — самого суще­ство­ва­ния ино­пла­не­тян нет. Хотя аппа­раты, спо­соб­ные пре­одо­леть кос­мос, уж навер­няка сохра­ни­лись бы в зем­ных усло­виях. И любой уче­ный-ате­ист не даст соврать: при­зна­ков жизни в обо­зри­мой Все­лен­ной не обнаружено.
      Так что вы, что назы­ва­ется, не учили мат­часть: заметно, что име­ете сла­бое пред­став­ле­ние об исто­рии и аст­ро­но­мии. Дока­за­тельств того, что Пра­во­слав­ная Цер­ковь застав­ляла кого-то про­да­вать дома (!), тоже нет, поскольку нельзя дока­зать того, чего нико­гда не было. Вывод: Свя­щен­ное Писа­ние вам заме­няет жел­тая пресса. Какой же вы после этого “Реа­лист”.

      Ответить »
    • Татьяна, 31.03.2016

      Ува­жа­е­мый реа­лист, каж­дый может иметь своё мне­ние на всё. но почему-то выска­зы­ва­ете его несколько резко. Понятно, что оно ( мне­ние) скла­ды­ва­ется из зна­ний и прой­ден­ного опыта чело­века. Воз­можно при­дёт время, ситу­а­ция при кото­рой вы обра­ти­тесь к вере. Вере добра , любви, про­ще­ния. Никто не видел Бога? Изви­ните за срав­не­ние, но никто не видел и не видит как “бежит” ток по про­вода м, но он ведь ” бежит” и всё вклю­ча­ется! Ска­жите — “это наука”! Согласна, но люди доду­ма­лись как вклю­чать, а “бежит” ‑то он сам. Вера- это тоже наука, но для души. Изви­ните, что несколько сум­бурно. С ува­же­нием ко всем.

      Ответить »
      • Мария, 07.02.2019

        Спаси Гос­поди, Татьяна! В каж­дом Вашем слове ЛЮБОВЬ!

        Ответить »
    • Наталья, 02.11.2016

      Рече безу­мец в сердце своем, несть Бог…

      Ответить »
    • Людмила, 02.10.2017

      Люди уми­рают от войн , болез­ней, и от про­чего зла , потому что выби­рают зло. Бог есть Любовь , если Вы попро­сите …Бога , Он Вам помо­жет , и изба­вит от зла , и может это не будет белым и пуши­стым или вишен­кой в шоко­ладе , но Бла­го­дать Божию ни с чем не спу­та­ешь — и зем­ные удо­воль­ствия пока­жутся про­сто похо­тью. Выбор за чело­ве­ком — Любовь и Жизнь , или Смерть и Ад! Реа­лист , кото­рый ничего, кроме зла в мире не тво­рит, раз­бе­рись в своём сердце- с кем оно? Для этого нужны зна­ния — они в Биб­лии , а не в гор­дыне и неве­же­стве. Чело­век без Еван­ге­лия — про­сто ско­тинка , разум даден чело­веку для совер­шен­ство­ва­ния , а не для жизни по стра­стям и похо­тям!  Сво­бода воз­можна только с Богом , не быть рабом стра­стей, а Обра­зом Божиим! Спаси нас Господь!

      Ответить »
  • Тимофей, 18.06.2015

    Книга укреп­ляет веру чело­века, дает надежду чело­веку и чело­век учиться по ней тво­рить любовь к Богу и ближ­нему: от бомжа до президента.
    По мило­сти Своей Бог дал позна­ко­миться со стар­цем Вален­ти­ном, авто­ром книги, позна­ко­миться с малень­ким героем того вре­мени Андрю­шей (ныне он свя­щен­но­слу­жи­тель и ста­рец) сыном Клав­дии Ники­тичны Устю­жа­ни­ной (умер­шей и вос­крес­шей в 1964 году!), стать духов­ным чадом старца Андрея Устю­жа­нина, того самого Андрюши, побы­вать на могилке Клав­дии Ники­тичны и побла­го­да­рить ее за радость зем­ной жизни и урок буду­щей жизни… веч­ной, а еще книга “На земле мы только учимся жить” дала сотво­рить дру­гую книгу жизни все-всех-всех чело­век по именно и с радо­стью. Назы­ва­ется книга “Рато­бо­рец”.
    Слава Богу за все.

    Ответить »
  • геннадий, 07.04.2015

    Спаси Бог. Очень силь­ная книга.

    Ответить »
  • людмила, 26.01.2015

    спа­сибо за книгу, не могла ото­рваться от чтения!

    Ответить »
  • Татьяна, 01.11.2014

    Сила этой книги, этих слов в том, что ска­заны они батюш­кой Вален­ти­ном Бирю­ко­вым-Чело­ве­ком без­гра­нич­ной Веры, всей жиз­нью своей дока­зав­ший вер­ность Гос­поду Иисусу Хри­сту, Его заветам.И Гос­подь не посра­мил Сво­его угод­ника. Мно­гая лета батюшке Вален­тину, Мно­гая лета.

    Ответить »
  • Жанна, 29.06.2014

    Гос­поди! какая пре­лесть эта книга!!!! нет слов про­сто! эх, побольше бы таких муд­рых людей.…. я так счаст­лива, что наткну­лась на эту книгу.… нет слов просто!!!!!

    Ответить »
  • Лора, 19.02.2014

    Книга про­сто супер! Побольше бы таких!

    Ответить »
Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки