<span class=bg_bpub_book_author>Горшков А.К.</span><br>Отшельник

Горшков А.К.
Отшельник

(48 голосов4.2 из 5)

Пред. глава
Оглавление

Книга третья. Две сестры

Не рев­нуй лукав­ну­ю­щим, ниже завиди тво­ря­щим без­за­ко­ние. Зане яко трава скоро изс­шут, и яко зелие злака скоро отпа­дут. Упо­вай на Гос­пода и твори бла­го­стыню, и насели землю, и упа­се­шися в богат­стве ея. Насла­дися Гос­по­деви, и даст ти про­ше­ния сердца тво­его. Открый ко Гос­поду путь свой и упо­вай на Него, и Той сотво­рит: и изве­дет, яко свет, правду твою и судьбу твою, яко полу­дне (Пс. 36:1–6).

Антониева пустынь

И всё же в эти забро­шен­ные места, издревле облю­бо­ван­ные отшель­ни­ками, при­шли новые люди, искав­шие молит­вен­ного уеди­не­ния: несколько мона­хинь, с бла­го­сло­ве­ния архи­ерея осно­вав­шие неболь­шое посе­ле­ние — лес­ную пустынь в честь «началь­ника всех рус­ских мона­хов» пре­по­доб­ного Анто­ния. Выросла она на живо­пис­ном берегу, где обры­вался сос­но­вый лес, окру­жав­ший здеш­ние дере­веньки со всех сто­рон, и текла речка. Под рукой было все: и тепло, и нехит­рая еда. А глав­ное — было то, к чему рва­лась душа, устав­шая от мир­ских сует, воз­же­лав­шая напол­ниться Боже­ствен­ной бла­го­да­тью, в срав­не­нии с кото­рой все блага зем­ные были насто­я­щим пра­хом. За пер­выми насель­ни­цами при­шли новые, за ними — еще, зало­жив в этом тихом, живо­пис­ном уголке, словно создан­ном Самим Твор­цом для уеди­нен­ной молитвы, мона­стырь в честь одного из самых люби­мых и почи­та­е­мых на Руси святых.

Отец Игорь по бла­го­сло­ве­нию того же архи­ерея стал глав­ным опе­ку­ном оби­тели, помо­гая им не только духовно, но и мате­ри­ально обу­стра­и­вать нехит­рый мона­ше­ский быт. От того села, где он жил, в Анто­ни­еву пустынь про­легла неши­ро­кая грун­то­вая дорога, по кото­рой можно было доби­раться в любую погоду. С элек­три­че­ством же воз­никли про­блемы: и тех­ни­че­ские, и финан­со­вые. Однако мона­хини особо не наста­и­вали: они шли сюда не за ком­фор­том, уютом, удоб­ствами, а ради молит­вен­ного уеди­не­ния и духов­ной борьбы со всем, что пустило глу­бо­кие корни греха в миру. Поль­зо­ва­лись ста­рыми керо­си­но­выми лам­пами, выта­щен­ными с чер­да­ков да сараев таких же ста­рых дере­вен­ских хат, све­чами, лам­пад­ками. В дело пошло все, о чем здеш­ние ста­ро­жилы, каза­лось, дав­ным-давно забыли, быстро зача­стив­ших в эти свя­тые места палом­ни­ков. Места хва­тало всем: и хозя­е­вам, и гостям.

Насто­я­тель­ни­цей же была игу­ме­нья Анто­ния: именно с ее при­хо­дом нача­лось быст­рое раз­ви­тие этой зате­ряв­шейся в глу­хих лесах оби­тели — не только мате­ри­аль­ное, но, прежде всего, духовное.

Ее назна­че­нию и при­ходу сюда пред­ше­ство­вало собы­тие, потряс­шее один неболь­шой город, кото­рый не был обо­зна­чен ни на одной карте быв­шего Союза. Даже не город, а «поч­то­вый ящик»: совер­шенно закры­тая, сек­рет­ная тер­ри­то­рия, где сосре­до­та­чи­ва­лись круп­ные науч­ные цен­тры, лабо­ра­то­рии и пред­при­я­тия, зани­мав­ши­еся раз­ра­бот­кой новей­ших обо­ро­ни­тель­ных, насту­па­тель­ных, раз­ве­ды­ва­тель­ных и дру­гих систем, о кото­рых про­стые люди не только не дога­ды­ва­лись, но и не имели ни малей­шего представления.

Таких горо­дов-при­зра­ков было немало. Жили в них и тру­ди­лись самые свет­лые умы оте­че­ства, делая потря­са­ю­щие откры­тия, насто­я­щие про­рывы в раз­ных отрас­лях науки. Труд, науч­ный подвиг этих талант­ли­вых уче­ных оце­ни­вался госу­дар­ством вполне достойно — и награ­дами, и мате­ри­аль­ными воз­на­граж­де­ни­ями, однако их имена дер­жа­лись в стро­жай­шей тайне, как и то, над чем они рабо­тали. Такое было время. А когда оно кон­чи­лось и начался рас­пад всего, что цемен­ти­ро­вало, раз­ви­вало, охра­няло неко­гда огром­ную страну, «поч­то­вые ящики» рас­сек­ре­ти­лись и стали обыч­ными горо­дами — с нор­маль­ными назва­ни­ями, а обще­ство узнало имена мно­гих уче­ных, кто там жил и трудился.

Среди них было имя Свет­ланы Ерма­ко­вой — про­фес­сора при­клад­ной мате­ма­тики, воз­глав­ляв­шей раз­ра­ботку про­грамм­ного обес­пе­че­ния кос­ми­че­ских нави­га­ци­он­ных систем, а позже в совер­шенно новой, мало­изу­чен­ной сфере — ген­ной инже­не­рии, где она стала одним из пер­во­про­ход­цев. То, что ей уда­лось, пора­жало всех кол­лег, с кем она тру­ди­лась: они не пере­ста­вали вос­хи­щаться раз­ма­хом ее откры­тий, науч­ных выво­дов, нахо­див­ших прак­ти­че­ское при­ме­не­ние и в обо­роне, и в медицине.

* * *

Но в насто­я­щий шок она повергла науч­ное обще­ство, когда вдруг объ­явила о своем уходе: не на заслу­жен­ный отдых, не в иные сферы науч­ной дея­тель­но­сти, а в… мона­стырь. Све­тило оте­че­ствен­ной мате­ма­тики, уче­ный, раз­ра­бо­тав­ший тра­ек­то­рии поле­тов ракет, мно­го­функ­ци­о­наль­ных кос­ми­че­ских спут­ни­ков, обслу­жи­ва­ю­щих инте­ресы воен­ной раз­ведки, автор круп­ных откры­тий решила уйти в мона­стырь! И не в какой-то извест­ный, манив­ший к себе тысячи палом­ни­ков, пора­жав­ший своим вели­ко­ле­пием, блес­ком, шиком, даже пом­пез­но­стью, а в насто­я­щую глушь, почти в дебри, где не было ни дорог, ни света, ни связи. Она, Свет­лана Ерма­кова, гений в обла­сти мате­ма­ти­че­ского ана­лиза, мате­ма­ти­че­ской логики, ком­пью­тер­ного про­грам­ми­ро­ва­ния, оше­ло­мила, повергла в шок своим, как счи­тали ее кол­леги и близ­кие дру­зья, наме­ре­нием, не впи­сы­вав­шимся ни в какую логику: ни в мате­ма­ти­че­скую, ни в чело­ве­че­скую, ни в про­сто здра­вый смысл. Оста­вить все: славу, почет, люби­мую работу, кол­лег, пре­крас­ную квар­тиру, шикар­ную заго­род­ную дачу — и затво­рить себя в мона­стыр­ской келье. Во имя чего? Ради чего?

Инсти­тут, воз­глав­ля­е­мый Ерма­ко­вой, гудел от этой ново­сти. Да, рас­суж­дали близ­кие ей люди, Свет­лана Гри­го­рьевна несколько лет назад поте­ряла люби­мого чело­века, мужа, тоже извест­ного уче­ного, ака­де­мика, рабо­тав­шего в том же направ­ле­нии, что и сама Ерма­кова. Но она была не дрях­лой ста­руш­кой, а оста­ва­лась все еще вид­ной жен­щи­ной, не рас­те­ряв­шей былой при­вле­ка­тель­но­сти, очень общи­тель­ной, весе­лой, раз­но­сто­ронне раз­ви­той лич­но­стью. В ее доме сто­яло фор­те­пи­ано, вокруг него по вече­рам соби­ра­лись дру­зья — что-то вроде куль­тур­ного салона науч­ной интел­ли­ген­ции, жела­ю­щей послу­шать вол­шеб­ную музыку в испол­не­нии самой хозяйки, когда она сади­лась за инстру­мент. А ино­гда она оча­ро­вы­вала всех про­ник­но­вен­ными сти­хами, кото­рые тоже писала сама. И как теперь все это можно было соеди­нить с ее жела­нием все бро­сить и уйти в монастырь?

Кто-то из дру­зей был не на шутку встре­во­жен: уж не повре­ди­лась ли Ерма­кова рас­суд­ком? Такое здесь тоже слу­ча­лось с людьми, пол­но­стью погру­жен­ными в науч­ную дея­тель­ность. Но то, что про­изо­шло после того, как Свет­лана Гри­го­рьевна по насто­я­тель­ным прось­бам самых близ­ких людей посе­тила одного из извест­ных пси­хи­ат­ров, повергло обще­ство в еще боль­ший шок и смя­те­ние: сле­дом за Ерма­ко­вой решила податься в мона­стырь и та жен­щина-пси­хи­атр. Даже не сле­дом, а вме­сте с ней. Так и при­е­хали: сна­чала про­стыми мона­хи­нями, а вскоре бразды прав­ле­ния свя­той оби­те­лью взяла на себя про­фес­сор Свет­лана Ерма­кова — отныне игу­ме­нья Антония.

* * *

Отец Игорь быстро нашел общий язык с насто­я­тель­ни­цей, посто­янно наве­щая оби­тель, инте­ре­су­ясь делами, забо­тами, про­бле­мами мона­хинь и помо­гая им. А вот близ­кие дру­зья — быв­шие одно­курс­ники-семи­на­ри­сты — уехали из этой глуши, найдя себе город­ские при­ходы: более вид­ные, более извест­ные, более доходные.

— Пою­род­ство­вали — и хва­тит, — холодно попро­ща­лись они со своим собра­том отцом Иго­рем, про­ве­дав его дома. — Усту­паем место для подви­гов дру­гим. У нас семьи, дети под­рас­тают, а там при­ходы осво­бо­ди­лись, куча жела­ю­щих побыст­рее занять. Если ты этой роман­ти­кой до сих пор не наелся, то мы сыты по горло. Мы тебя так и не смогли понять, про­сти. Почему тебе эта жизнь в бер­логе по душе? Может, любишь попа­дать в раз­ные исто­рии, чтобы о тебе писали? Тогда ты по-сво­ему гор­дец, ищу­щий славы. А нам хочется нор­мально слу­жить и нор­мально жить. Отца Андрея пом­нишь, что учился кур­сом старше нас? Андрея Меща­ни­нова. Ему только-только за трид­цать пере­ва­лило, а он уже мит­ро­фор­ный! Вла­дыка его труды ценит, хоро­ший при­ход дал, в при­мер всем ста­вит, как надо кру­титься: храм в порядке содер­жит, не ходит с про­тя­ну­той рукой, ни у кого ничего не клян­чит, свое дельце есть, рас­кру­тил палом­ни­че­ство, с каж­дой поездки све­жую «зелень» в кар­мане имеет. И никто его не судит за такой образ жизни. Сам живет, дру­гим дает жить, ничего лиш­него на себя не берет, никуда не лезет. Что в этом плохого?

— Ничего, — отцу Игорю было жаль рас­ста­ваться с самыми близ­кими дру­зьями, поки­дав­шими его. — Слава Богу, что есть такие рев­ност­ные моло­дые батюшки и что их труд ценят. Я никому не зави­дую, никуда не лезу, да и брать на себя кроме того, что поло­жено, тут нечего: служу на месте, живу рядом, теперь вот мона­стырь под боком. Люди меня знают, я — людей. Одна семья. Какой еще жизни искать?

— «Семья», — те в ответ иро­нично усме­ха­лись. — Отец семей­ства нашелся. «Батяня ком­бат»… Ты или гор­дец, или насто­я­щий глу­пец. То, что так печешься о духов­ных чадах, похвально. Да смотри, чтобы род­ные дети не выросли дере­вен­скими дебилами.

— Зачем вы так? — не выдер­жала матушка Елена. — Дере­вен­ские дети по уму ничуть не хуже город­ских, а по морали, поди, лучше будут. Здесь нет город­ских соблаз­нов, детишки с маль­ства к труду при­учены, молитве, ува­же­нию. Между про­чим, несколько детей из нашей школы при­гла­шают на учебу за гра­ни­цей: они на школь­ной олим­пиаде такие спо­соб­но­сти пока­зали, что все город­ские ахнули. Вот вам и «дере­вен­ские дебилы». Не нужно так о детях: ни о своих, ни о чужих.

— Живите, как хотите, — дру­зья устало мах­нули рукой, поняв, что их аргу­менты бес­по­лезны. — Когда надо­ест — дайте знать: помо­жем. Мы своих дру­зей не забы­ваем. Глав­ное, чтобы вы сами не раз­ме­няли нашу про­ве­рен­ную дружбу на свое хва­ле­ное дере­вен­ское «семей­ство». Ничто не вечно под луной. Мы нужны этой пуб­лике, пока нужны. А слу­чись что — повер­нутся задом, как будто и не знали. Сей­час: «Осанна!», а зав­тра: «Рас­пни!» Или за сла­вой отшель­ника забыл? В исто­рии ничего не меня­ется, а лишь повторяется.

— Уже слу­ча­лось, — не согла­сился отец Игорь. — И не раз. Но никто не отвер­нулся. Наобо­рот: сразу при­шли на помощь.

— Ну, брат, не оби­жайся: мы тоже не сто­яли в сто­ронке, — дру­зья на про­ща­нье обня­лись. — При­мча­лись по пер­вому зову, бро­сив все. Не таи зла, коль что не так было. Пока годы не ушли, будем стро­ить жизнь на новом месте. Для тебя все­гда на связи и рады помочь ста­рому другу.

Через несколько дней они собра­лись и уехали, а на их при­ходы архи­ерей­ским ука­зом напра­вили новых: в одном стал слу­жить моло­дой выпуск­ник-семи­на­рист, при­няв­ший свя­щен­ни­че­ский сан, а вто­рой при­ход под свою опеку взял тоже моло­дой, но рев­ност­ный в пас­тыр­ском слу­же­нии и вере батюшка, и без того имев­ший кучу хло­пот, обслу­жи­вая свой соб­ствен­ный при­ход в том селе, где жил, да еще и глу­хой при­ход по сосед­ству. Звали его отец Сер­гий. Вме­сте со своей такой же тру­до­лю­би­вой матуш­кой Алек­сан­дрой и четырьмя доч­ками-погод­ками, кото­рых им в уте­ше­ние дал Бог, они жили вдали от город­ских при­хо­дов, о кото­рых меч­тали и куда рва­лись неко­то­рые дру­гие их зна­ко­мые. Жили очень дружно, в посто­ян­ных тру­дах: от них пита­лись и сами, и щедро помо­гали другим.

Все, что они имели: доб­рот­ный кир­пич­ный дом на свою боль­шую семью, пол­ную обста­новку внутри, про­стор­ный гараж, мик­ро­ав­то­бус — и не какой-то подер­жан­ный дран­ду­лет-раз­ва­люху, а вполне при­год­ную для любых поез­док и рас­сто­я­ний удоб­ную машину — среди их дере­вен­ских сосе­дей не вызы­вало зави­сти, потому что все видели, как тру­дился их батюшка, совер­шенно не зная покоя и отдыха. Если кто и зави­до­вал, так то были самые обыч­ные по своей натуре зло­пы­ха­тели да заяд­лые бездельники.

Семья отца Сер­гия содер­жала неболь­шую ферму и содер­жала в таком образ­цо­вом порядке, что поучиться у батюшки уму-разуму, опыту с тол­ком хозяй­ни­чать со всех окрест­ных сел при­ез­жали и зоо­тех­ники, и дру­гие спе­ци­а­ли­сты. От при­были, кото­рую он полу­чал, отец Сер­гий содер­жал и раз­ви­вал храмы, нахо­див­ши­еся на его попе­че­нии, нигде и нико­гда не про­тя­ги­вая руки и не прося подаяния.

Рабо­тая с ран­него утра до глу­бо­кого вечера, батюшка успе­вал все: обслу­жи­вать вве­рен­ные ему при­ходы, окорм­лять мно­го­чис­лен­ную паству, совер­шать устав­ные бого­слу­же­ния и домаш­нее свя­щен­ни­че­ское пра­вило. Все у отца Сер­гия спо­ри­лось, полу­ча­лось, не было в тягость. Его жизнь шла вполне по слову пре­муд­рого Про­рока: «И будет яко древо, насаж­ден­ное при исхо­ди­щих вод, еже плод свой даст во время свое, и лист его не отпа­дет: и вся, елика аще тво­рит, успеет».

Харак­тера эта уди­ви­тель­ная семья была тоже насто­я­щего — хри­сти­ан­ского, радуш­ного: двери дома отца Сер­гия все­гда были открыты для гостей, нищих, стран­ни­ков, нуж­да­ю­щихся. И чем больше он раз­да­вал, делился с дру­гими, тем больше эта щед­рость воз­на­граж­да­лась Богом.

И с отцом Иго­рем он сошелся довольно быстро. У них было много общего: почти ровес­ники, оба рабо­тя­щие, рев­ност­ные в слу­же­нии Богу, оба непо­нят­ные для тех моло­дых батю­шек, кото­рые посте­пенно начи­нали заме­нять на при­хо­дах пас­ты­рей, про­шед­ших через гор­нило ате­и­сти­че­ских гоне­ний за веру, изде­ва­тельств, уни­же­ний. Зная обо всем, что выпало на долю своих пред­ше­ствен­ни­ков лишь по рас­ска­зам да по учеб­ни­кам из цер­ков­ной исто­рии, неко­то­рые из вче­раш­них семи­на­ри­стов быстро смек­нули, что нынеш­ний ста­тус свя­щен­ника может стать для них непло­хим источ­ни­ком лич­ного дохода, попу­ляр­но­сти, славы, бла­го­со­сто­я­ния, достатка, при­были: тре­бо­ва­лось, как они выра­жа­лись, лишь немного «под­су­е­титься», найти нуж­ную «тему», нуж­ных покро­ви­те­лей. И нахо­дили: и «тему», и покро­ви­те­лей, и свое дельце, ставя то глав­ное, ради чего шли и давали при­сягу — слу­жить Хри­сту, далеко на вто­рой план, а то и еще дальше. Поэтому жизнь таких свя­щен­ни­ков, как отец Игорь, отец Сер­гий, игу­ме­нья Анто­ния, им каза­лась каким-то позер­ством, игрой в сми­ре­ние, пока­зуш­ным подвиж­ни­че­ством. Так и оста­ва­лись они на раз­ных полю­сах пони­ма­ния сво­его при­зва­ния и сво­его долга перед Тем, Кому обя­за­лись слу­жить: перед Богом.

Надежда

В этот воз­рож­да­ю­щийся мона­стырь, в эти таин­ствен­ные места, окру­жен­ные столь­кими леген­дами, теперь тяну­лись мно­гие: одни — помо­литься, дру­гие — глубже понять себя, тре­тьи — про­сто все уви­деть самим, а затем идти куда-то дальше. Шла сюда и Надежда: не спеша, отка­зав­шись от услуг лич­ного води­теля сво­его отца, Павла Сте­па­но­вича Сма­гина, и его охраны, а решив доби­раться так, как доби­ра­лась все­гда — обыч­ным рей­со­вым авто­бу­сом. При­хва­тив с собой малень­кий тер­мос с горя­чим чаем и булочку, сна­чала добра­лась до отца Игоря. Зано­че­вав в его госте­при­им­ном доме, пооб­щав­шись с ним и матуш­кой, на сле­ду­ю­щее утро зна­ко­мой дорож­кой пошла вдоль леса прямо к свер­кав­шему вда­леке сереб­ри­стому куполу над мона­стыр­ской церк­вуш­кой. Погода вполне отве­чала при­под­ня­тому настро­е­нию девушки: над ее голо­вой раз­ли­лась без­бреж­ная синева весен­него неба, лег­кий вете­рок гонял по нему стайки белых бараш­ков-облач­ков, все вокруг дышало про­буж­де­нием и обнов­ле­нием. Надежда пере­пры­ги­вала через свер­ка­ю­щие оже­ре­лья лужиц, еще ско­ван­ных тон­кой кор­кой льда, и это добав­ляло ей радо­сти еще все больше. Ей вспом­ни­лись строчки одного из люби­мых сти­хо­тво­ре­ний, и она в пол­ный голос начала читать их:

Через поле зна­кома дорога —
Утром к храму меня поведет,
Чуть хру­стит, порас­таяв немного,
Под ногами засне­жен­ный лед.
Как ни злись ты, фев­раль­ская стужа,
А весна уж в окошко стучит,
Сине­вою небес­ною кружит
И над полем тума­ном парит.
Ран­ним утром, про­зрач­ным и чистым,
Хлы­нет сол­неч­ным све­том заря,
Разо­льется пото­ком лучистым
По про­хлад­ной стене алтаря.
Постою у церк­вушки немного,
Не спеша покло­нюсь на кресты.
«Слава Богу, — скажу, — слава Богу!»
Из глу­бин своей греш­ной души.
В храме все и кра­сиво, и строго,
Встречу серд­цем молит­вен­ный час
И вздохну в тишине: «Слава Богу!
Слава Богу, взыс­кав­шему нас!..»

В кар­мане теп­лой кур­точки загу­дел настой­чи­вый виб­ро­зво­нок мобиль­ного теле­фона. Надежде не хоте­лось отвле­каться от окру­жав­шей тишины, но теле­фон победил.

«И здесь достают, — с доса­дой поду­мала она. — Спра­ши­ва­ется, зачем эта связь в чистом поле? Раз­ру­шает всю кра­соту, гармонию».

— При­вет, сест­ренка! — раз­да­лось в трубке. — Ты опять в свою бога­дельню топаешь?

Зво­нила Вера, род­ная сестра Нади.

«Ну, сей­час нач­нется», — вздох­нула Надежда, напе­ред зная, о чем будет разговор.

— Да ска­зала я маме, сто раз ска­зала, — она попы­та­лась упре­дить сестру, — побуду пару день­ков и возвращусь.

— «Побуду и воз­вра­щусь», — немного с оби­дой повто­рила Вера. — Не пойму, чего тебя туда тянет? Как муху на мед. А мы вчера, Надька, классно так отдох­нули, оття­ну­лись! Серж похва­стался своим новым «Пор­шем», пока­тал нас, а потом, есте­ственно, мы отме­чали его покупку. Твой Стас был, успел прямо из аэро­порта: воз­вра­тился из Испа­нии, мотался туда при­смат­ри­вать особ­ня­чок где-то на побе­ре­жье. Вся элита в послед­нее время туда рвется. Курорт, мор­ская водичка, ну и все осталь­ное. Там уже столько наших при­жи­лось, что корен­ных испан­цев почти не слышно.

Вера звонко рассмеялась.

— Между про­чим, зна­ешь, о ком он сразу спро­сил? О тебе. Напрасно ты с ним так. Через неделю он соби­ра­ется назад, в Европу, на какой-то тен­нис­ный тур­нир. Может, смо­та­емся вме­сте? Побо­леем за тво­его ста­рого дружка. Папа наш, думаю, только рад будет: сама зна­ешь, какой он заяд­лый тен­ни­сист. Вот бы ему такого зятя! Пре­дел мечтаний!

Надежда не пере­би­вала сестру.

— Надька, ты бы видела, какая на нем кур­точка! — та про­дол­жала щебе­тать. — Маль­чик с глян­це­вой обложки! Кэт к нему сразу под­ка­тила: то с одной сто­роны под­ся­дет, то с дру­гой начи­нает глазки стро­ить. Фу, про­тивно было смот­реть, как она ему на шею веша­лась. Ты же не в курсе: «Дизель» ее недавно оста­вил, вот и решила, видать, охму­рить Ста­сика. Смотри, сест­ренка, ото­бьет она его у тебя, пока ты там поклоны бьешь.

— Ско­рее бы, — Наде весь этот раз­го­вор ста­но­вился в тягость. — Верунь, давай я тебе сама пере­звоню? Чуть позже. Связь что-то плохая.

И выклю­чила телефон.

«Ско­рее бы, — снова поду­мала она о Стасе. — Почему я должна их всех понять, а меня никто? Почему за меня хотят решить: с кем общаться, раз­вле­каться, кого любить, куда ходить, а куда ни ногой?»

Ее настро­е­ние начи­нало пор­титься. Но что-то под­ска­зало снова выта­щить теле­фон и сде­лать вызов.

— Верунька, — Надя оста­но­ви­лась. — Меня в послед­нее время не поки­дает нехо­ро­шее пред­чув­ствие отно­си­тельно тебя. Ты как, в порядке?

В ответ в трубке раз­дался зали­ви­стый хохот.

— Пол­ный «хокей»! Это ты стала у нас малость ненор­маль­ной. Не заме­ча­ешь? Только не оби­жайся, Надюха. Если я, род­ная сестра, тебя не узнаю, то о дру­гих и гово­рить нечего. Кого ни встречу — у всех один вопрос: «Это правда, что твоя сестра в монашки пода­лась?» Отбре­хи­ва­юсь, как могу. Слу­шай, а может на тебя порчу навели? Есть же такие злые люди, а у нас вон сколько завистников.

— Верунь, я не шучу. Мне за тебя тре­вожно. Мы ведь с тобой не про­сто род­ные сестры, а близ­нецы. Мы по-осо­бому чув­ствуем друг друга. Мне кажется, что-то нехо­ро­шее случится…

— Кажется? Тебе? — в теле­фоне снова раз­дался гром­кий смех. — И ты, такая наша вели­кая бого­молка, не зна­ешь, как бороться с этим? Креститься!

Немного отды­шав­шись, Вера пере­шла на более спо­кой­ный тон:

— Надька, да успо­койся, все в порядке. Хотя при­зна­юсь по сек­рету — и только тебе, как своей люби­мой сест­ричке: кое-что все-таки слу­чится. Сего­дня вече­ром. Пред­чув­ствие тебя не обма­нуло. И зна­ешь, что про­изой­дет? Я напьюсь!

И опять взрыв хохота.

— Ты бы знала, каким вином нас вчера уго­щал Серж! Пол­ный отпад! Я ничего подоб­ного нико­гда не пила. А он, пред­став­ля­ешь, подраз­нил нас только одной бутыл­кой — и все. При­хо­дите, гово­рит, зав­тра, то есть сего­дня, тогда и отве­дем душу. Так что давай быст­рее к нам, сест­ренка! Один гло­то­чек — и все, ты в раю на небе­сах! Без вся­ких мона­сты­рей! Бегом сюда, Надька!

Надежда с доса­дой нажала крас­ную кнопку и пре­кра­тила этот раз­го­вор. На душе стало совсем скверно. Чтобы успо­ко­иться, она при­села на ствол упав­шей сосны, достала из сумки тер­мос и налила в ста­кан­чик немного чая. Сразу раз­лился при­ят­ный аро­мат добав­лен­ного в заварку барбариса.

«Один гло­то­чек — и ты на небе­сах, — усмех­ну­лась Надя, вспом­нив слова сестры. — А как насчет: “Вку­сите и видите, яко благ Гос­подь”? Если им пред­ло­жить вку­сить не вина, а Гос­пода? Вызо­вут неот­ложку — и в палату №6. С гото­вым диагнозом».

Выплес­нув остатки недо­пи­того чая на землю, она под­ня­лась и пошла дальше.

* * *

— Как я тебя пони­маю, — тихо засме­я­лась насто­я­тель­ница, когда Надежда почти со сле­зами пове­дала ей о глу­хой стене непо­ни­ма­ния со сто­роны роди­те­лей, род­ной сестры, близ­ких дру­зей, узнав­ших о ее наме­ре­нии посе­литься в мона­стыре. — Я сама про­шла через все это: насмешки, ухмылки, раз­ные пере­суды. Чего только не наслу­ша­лась в свой адрес! И эго­истка, и сума­сшед­шая, и сла­бо­ха­рак­тер­ная, и такая, и сякая. Мир напол­ня­ется мир­ским, а монах стре­мится напол­ниться духов­ным, поэтому мы дей­стви­тельно не от мира сего, люди неду­хов­ные нас не пони­мают и даже не ста­ра­ются понять. Они смот­рят на нас как на боль­ных людей, сума­сшед­ших или же про­сто неудач­ни­ков по жизни. Не сло­жи­лась судьба — и айда в мона­стырь дожи­вать свои годочки. Как будто мона­стырь — это дом пре­ста­ре­лых. Поспра­ши­вай матушку Нек­та­рию: она тебе рас­ска­жет, как ее хотели в пси­хи­ат­ри­че­ской боль­нице оста­вить — она тру­ди­лась там много лет извест­ным вра­чом, а оста­вить хотели как неиз­ле­чимо боль­ного паци­ента. Когда души чело­века кос­нется нечто боль­шее, чем мир и все, что в мире, тогда чело­век и начи­нает тянуться к этому выс­шему, ста­но­вясь для мира чуждым.

— Матушка, а вас это «нечто» тоже кос­ну­лось? — тихо спро­сила Надежда.

— А тебя разве не кос­ну­лось? Нет? — та лас­ково обняла ее. — Зачем ты рвешься сюда, а не хочешь остаться там, где тебя вос­пи­тали и вырас­тили? Не девушка, а одно загля­де­нье: и обра­зо­ва­ние, и языки знает, и за гра­ни­цей бывала, и папа с мамой извест­ные люди. А глав­ное — моло­дая, кра­си­вая. Женихи, небось, про­ходу не дают, сва­та­ются наперебой…

— Да ну их, жени­хов этих, — с улыб­кой отмах­ну­лась Надежда. — И все осталь­ное тоже. Меня не туда, а оттуда тянет, я чужая для них, дикая, стран­ная. Тоже не от мира сего.

— И что за чудеса такие? — игу­ме­нья не спус­кала с Надежды лас­ко­вого взгляда. — Никого не тянет, а бед­ную девочку — такую умницу, такую обра­зо­ван­ную, из такой интел­ли­гент­ной семьи — тянет. И не в клуб мод­ный, не на танцы с такими же моло­дыми ребятами.

— Матушка, — Надежда умо­ля­юще взгля­нула на игу­ме­нью, — не хочу я всего этого. Хоть вы не смей­тесь надо мной, и так на душе тошно. Я почему-то чув­ствую, что меня не про­сто кто-то зовет из этого мира, а кто-то выма­ли­вает. Разве такое не бывает?

— Бывает. Почему нет? Ведь мы не знаем, кем были наши предки. Может, среди них были люди высо­кой духов­ной жизни. Вот и молятся за нас, выма­ли­вают, про­сят Бога, чтобы и мы под­ня­лись на их высоту духов­но­сти, а может и выше. У Бога ведь мерт­вых нет — у Него все живы, кто стал Божьим. А кто душою мертв, кто не чув­ствует Бога — те и есть насто­я­щие мерт­вецы. Ходят, весе­лятся, пло­дятся, даже полез­ные дела делают — а мертвецы.

Игу­ме­нья вздохнула.

— Матушка, — Надежда при­льнула к лас­ко­вой руке игу­ме­ньи, — а чем было это «нечто», что вас кос­ну­лось? Вы — такая вели­чина, такой авто­ри­тет в науке — и в монастырь…

— Вот-вот, я тоже так счи­тала: авто­ри­тет, вели­чина… Нет, это правда. Я ведь над такими темами рабо­тала, что тебе даже с твоим бле­стя­щим обра­зо­ва­нием и зна­ни­ями не понять, если начну рас­ска­зы­вать, что было пред­ме­том моих иссле­до­ва­ний. Да и не нужно все это знать. Пред­ставь себе заро­дыш птенца. Он пока что в яйце: сидит и не видит ничего, кроме скор­лупы. Скор­лупа со всех сто­рон: слева, справа, снизу, сверху. «Как много я знаю, — думает буду­щая птичка, — как много я постиг!» Но вот скор­лупка трес­нула — и птен­чик вылу­пился на свет Божий. «Ух ты, — изум­ля­ется он, — сколько тут инте­рес­ного: и травка, и сол­нышко, и тучки, и дере­вья. Ну, теперь-то я знаю все!» Под­рос птен­чик, опе­рился и впер­вые вспорх­нул на ветку дерева. «О‑го-го, — от удив­ле­ния аж клюв открыл, — да тут, ока­зы­ва­ется, столько всего: и какие-то дома, и речка, и поле за реч­кой…» Под­рос еще, окрепли кры­лья, стал наш птен­чик насто­я­щим орлом, под­нялся в самое небо — а там такой про­стор, такой обзор, что всего и не пере­честь. А пред­ставь, если еще дальше, еще выше? Что там!

— Матушка, — сму­щенно улыб­ну­лась Надежда, — вы со мной прям как с этим птенчиком.

— Птен­чик и есть! Или дума­ешь, что уже орли­цей стала? И я так думала. А как же! Ты себе пред­ста­вить не можешь, на какую высоту зна­ний я взле­тела. Выше вся­ких туч и неба — в кос­мос. Не шучу. В кос­мос! Конечно, не сама туда летала, но видела землю и звезды гла­зами тех умных при­бо­ров, кото­рые мы раз­ра­ба­ты­вали. И вот какое чудо про­изо­шло: чем выше я под­ни­ма­лась, тем яснее созна­вала, как мало я знаю, как ничтожны мои зна­ния в срав­не­нии с теми зако­нами, по кото­рым устро­ена вся Все­лен­ная. А потом, когда мы заня­лись ген­ной инже­не­рией, то пошли в обрат­ном направ­ле­нии: из кос­моса вглубь клетки. А там — свой кос­мос, кото­рому нет ни края, ни конца. И я, про­фес­сор коро­левы наук — мате­ма­тики — вдруг ощу­тила себя тем самым птен­цом в скор­лупе перед истин­ным вели­чием Того, Кто создал весь этот мир, его пре­муд­рые законы раз­ви­тия, его совер­шен­ство, кра­соту, гармонию.

* * *

Игу­ме­нья задумалась.

— Когда сердце, душа начи­нают ощу­щать эту вели­чай­шую гар­мо­нию, то зами­рают от вос­хи­ще­ния. Даже в своей, каза­лось бы, род­ной, давно понят­ной сти­хии — мате­ма­тике — я вдруг уви­дела не только то, что видела каж­дый день: цифры, фор­мулы, алго­ритмы, рас­четы. Передо мной откры­лось намного больше — уди­ви­тель­ней­шая гар­мо­ния, близ­кая к поэзии.

Надежда, глядя в вос­тор­жен­ные глаза насто­я­тель­ницы, снова улыбнулась.

— Что ты так хит­ренько улы­ба­ешься? — заме­тила игу­ме­нья. — Не веришь? Про­сто ты этого не чув­ство­вала. А когда почув­ству­ешь — пове­ришь. Ведь эта тайна не только мне откры­лась. Ну-ка, вспо­ми­най Лер­мон­това, в школе-то училась:

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман крем­ни­стый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внем­лет Богу,
И звезда с звез­дою говорит.
В небе­сах тор­же­ственно и чудно!
Спит земля в сия­ньи голубом…
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?..

«Ночь тиха, пустыня внем­лет Богу, и звезда с звез­дою гово­рит», — так мог ска­зать не про­сто поэт, а чело­век, кото­рый сам услы­шал, как шеп­чутся звезды, как пустыня вни­мает голосу Творца всего, что под небом, что в небе и что выше самого неба. «Ночь тиха, пустыня внем­лет Богу…» Ах, какое это чудо!

Матушка Анто­ния опять замолчала.

— А хочешь, я почи­таю тебе, чем отклик­ну­лись эти строчки в сердце одного чело­века? Уже не поэта, не писа­теля, а самого обык­но­вен­ного чело­века, кото­рый тоже услы­шал, как шеп­чутся звезды?

И стала тихо, про­ник­но­венно читать:

Ночь тиха, пустыня внем­лет Богу…
Этих слов нельзя забыть вовек,
Как в них ска­зано для сердца много,
Вникни в них поглубже, человек…
Вся при­рода голову склоняет
Пред Твор­цом, Созда­те­лем своим,
И в ноч­ной тиши Ему внимает,
Слу­шает Его и дышит Им.
Ты же, чело­век, венец творенья,
Не жела­ешь Гос­поду внимать,
Носишь в сердце гор­дое презренье,
Отвер­гая Божью благодать.
Чело­век! Как Божье имя чудно!
Как оно зву­чит в люд­ских сердцах!
Почему же — мне понять так трудно —
Чело­век не хочет знать Творца?
Научись же у пустыни знойной
Голосу Спа­си­теля внимать,
Перед Ним скло­нись гла­вой покорной,
Научись Его не отвергать.
И когда ты вый­дешь на дорогу
Тем­ной ночью, а кру­гом все спит,
Слу­шай, как пустыня внем­лет Богу
И звезда с звез­дою говорит…

Надежда слу­шала свою настав­ницу, затаив дыха­ние. Ей уже самой начи­нало казаться, что и она вдруг услы­шала в лег­ком дуно­ве­нии весен­него ветерка за окном кельи, где они сидели и бесе­до­вали, нечто гораздо боль­шее: шепот Того, Кто пове­ле­вает вет­рами и всеми сти­хи­ями земными.

— Матушка… — только и могла выда­вить из себя изум­лен­ная Надежда.

— Вот тебе и «матушка», — игу­ме­нья пони­мала душев­ное состо­я­ние своей юной собе­сед­ницы. — Чело­век перед Богом, перед всем, что создано Богом, — ничто. А ну-ка, попро­буй создать муху, букашку, не говоря обо всем осталь­ном! Ничего не полу­чится. Вер­нее, полу­чится, да лишь то, что полу­чи­лось, когда дерз­кие люди решили стро­ить Вави­лон­скую башню, чтобы добраться до неба. И теперь строят: ген­ная инже­не­рия, циф­ро­вые тех­но­ло­гии… Чего только нет «для блага» чело­ве­че­ства! Думают, Бога за руку схва­тили, думают, что уж теперь-то им все под силу, с такими-то мощ­ней­шими тех­но­ло­ги­ями. Раньше тоже думали, да кроме беды на свою умную голову ничего так и не придумали.

С под­окон­ника кельи спрыг­нула мирно дре­мав­шая на весен­нем сол­нышке пуши­стая кошка и сразу запрыг­нула на колени игуменьи.

— Ах ты, кра­са­вица моя, — матушка лас­ково погла­дила ее, на что та отклик­ну­лась мур­лы­ка­ньем, рас­тя­нув­шись на спинке. — На улице подо­брала ее полу­жи­вую. Кто-то поиз­де­вался над ней, бедо­ла­гой, вся в побоях была. А теперь вот службу свою справно слу­жит, мыш­кам покоя не дает, всех их, про­каз­ниц, пере­ло­вила. Уж как доку­чали нам: то в просфорню забе­рутся и гам хозяй­ни­чают, то мешочки с кру­пами раз­гры­зут. По кельям нашим пеш­ком ходили, да Мар­гоша быстро к порядку их при­вела, и духу мыши­ного не осталось.

Игу­ме­нья гла­дила и гла­дила кошку, отчего та быстро снова погру­зи­лась в слад­кую дрему.

— Все живое — это непре­взой­ден­ное ничем и никем тво­ре­ние Боже­ствен­ного разума, Боже­ствен­ной воли. Кошки, мышки, птицы пер­на­тые, рыбы мор­ские — это все Божье тво­ре­ние. «Вся к Тебе чают, дати пищу им во благо время. Давшу Тебе им, собе­рут: отверзшу Тебе руку, вся­че­ская испол­нятся бла­го­сти, отвра­щшу же Тебе лице, воз­мя­тутся: отъ­и­меши дух их, и исчез­нут, и в персть свою воз­вра­тятся». Чело­век — тоже тво­ре­ние Божье: «Ибо Ты устроил внут­рен­но­сти мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознает это. Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я сози­даем был в тайне, обра­зуем был во глу­бине утробы. Заро­дыш мой видели очи Твои; в Твоей книге запи­саны все дни, для меня назна­чен­ные, когда ни одного из них еще не было». Вот какая непо­сти­жи­мая тайна и какая пре­муд­рость! Но только чело­век — вду­майся, девочка! — только чело­век создан по образу и подо­бию сво­его Творца. И для чего создан? Чтобы соеди­ниться с этим Твор­цом, Отцом Небес­ным в Его веч­ном бла­жен­ном Цар­стве. Для этого Он вдох­нул в каж­дого из нас душу — самое бес­цен­ное, самое Боже­ствен­ное, что есть на земле. И вот эту душу, кото­рая при­звана во свя­тость, люди в абсо­лют­ном своем боль­шин­стве напол­няют всем, чем угодно, только не бла­го­дат­ными дарами. Стре­мятся насы­тить свое чрево, стре­мятся урвать от жизни массу удо­воль­ствий, утех, окру­жить себя блес­ком, рос­ко­шью, весе­льем, сме­хом, пусто­звон­ством… Поэтому людям без­ду­хов­ным не понять тех, кто услы­шал глас Творца и пошел за Ним. Неважно, как услы­шал: через некий внут­рен­ний при­зыв, как у тебя, через шепот звезд в пустыне, как у Лер­мон­това, или через тайну миро­зда­ния, как у меня… Неважно, как: Гос­подь посы­лает каж­дой чело­ве­че­ской душе импульс Сво­его не ска­зоч­ного, не мифи­че­ского, а живого при­сут­ствия, Своей бла­го­дати, и тот, кто услы­шал, почув­ство­вал его, остав­лял мир и все, что в мире, и ухо­дил к Богу. Такие люди соеди­ня­лись с Ним уже тут, при жизни, а когда Гос­подь при­зы­вал их души к Себе, они уже без­оши­бочно знали дорогу к сво­ему Творцу. Для осталь­ного же мира жизнь духов­ная кажется непо­сти­жи­мой и ненуж­ной. Пей, гуляй, насла­ждайся — вот девиз мира. Поэтому на людей духов­ных мир смот­рит если и не все­гда враж­дебно, то уж во вся­ком слу­чае косо. А когда кто-то решил совер­шенно оста­вить этот мир и уйти в мона­стырь, чтобы все­цело посвя­тить себя слу­же­нию Богу, то для неве­ру­ю­щих это новее сума­сшед­шие люди, в пол­ном смысле «не от мира сего».

* * *

— Матушка, — Надежда робко взгля­нула на игу­ме­нью, тихонько уте­рев нака­тив­шу­юся сле­зинку, — но почему Гос­подь дает лишь услы­шать Свой голос? Почему Он не изо­льет на чело­века всю Свою благодать?

Игу­ме­ния улыбнулась.

— А как ты дума­ешь, почему уче­ному не дано постичь сразу всю науку? Как было бы все про­сто: раз — и постиг все тайны. Так нет, зачем-то нужно тру­диться, голову ломать, ночи не спать, меся­цами из лабо­ра­то­рий не выле­зать, кор­петь над кни­гами, рас­че­тами. Зачем все это? А тут сидишь-сидишь, кор­пишь-кор­пишь, вроде ухва­тился за ниточку, дума­ешь, что теперь-то весь клу­бо­чек потя­нется. Ан нет, еще больше запу­тался в про­блеме. И давай все сна­чала. Ты сама ведь сколько учи­лась. Зачем? Раз — и все знаю, все умею.

Так и в духов­ной жизни, Наденька: Цар­ство Небес­ное силою берется, и те, кто тру­дится, — полу­чают его. Если бы Боже­ствен­ная бла­го­дать раз­да­ва­лась налево и направо без вся­ких уси­лий и тру­дов, чело­век легко впал бы в духов­ное сла­до­стра­стие: ходил бы и думал, что он уже свя­той. Зачем ему Бог, когда он сам себе бог? Вот почему Адаму был поло­жен запрет рвать плод с древа позна­ния, но он его пре­сту­пил, нару­шил. И что из этого вышло? Вышло то, что выхо­дит каж­дый раз, когда чело­век пыта­ется пере­хит­рить Бога, поиг­рать с Ним в прятки или нару­шить законы духов­ного раз­ви­тия. При­шел в мона­стырь — а тут, ока­зы­ва­ется, тру­диться нужно. А тут, ока­зы­ва­ется, послу­ша­ние нужно. А тут, ока­зы­ва­ется, вера нужна осо­бая. В мона­стырь-то по вере идут, а не по какой-либо дру­гой при­чине, вроде: жизнь лич­ная не сло­жи­лась, обиды со всех сто­рон нава­ли­лись, крова над голо­вой нет, жить негде.

В мона­стырь должна вести вера и пол­ное отре­че­ние своей воли: только воля Божия! Все свои «я» — за мона­стыр­скими воро­тами. И тут-то начи­на­ются все беды и напа­сти: то мона­стырь не такой — пойду искать дру­гой, то насто­я­тель­ница вред­ная — пойду искать дру­гую, то сестры неспра­вед­ливо отно­сятся — пойду искать дру­гих сестер, кото­рые меня будут гла­дить по головке, на руч­ках носить, вос­хи­щаться мною…

Или так: побыл в мона­стыре немного — и вскоре назад. Зачем ему мона­стырь, жизнь мона­ше­ская? Все уже знаю, все умею, все постиг. И пошел про­по­ве­до­вать Бога, да под гитару: дрынь-дрынь, дрынь-дрынь… «Радость моя, не скорби ни о чем!» Зачем скор­беть? Это свя­той Давид скор­бел: «Утру­дихся воз­ды­ха­нием моим, измыю на всяку нощь ложе мое, сле­зами моими постелю мою омочу». Это пустын­ники, отцы наши пре­по­доб­ные, испо­вед­ники веры Хри­сто­вой скор­бели, пла­кали, сокру­ша­лись о гре­хах своих. А нам зачем? «Не скорби ни о чем!» Сера­фим Саров­ский вышел из затвора аж через трид­цать лет сво­его уеди­не­ния в лесу, и то лишь после того, как ему велела Сама Пре­чи­стая Матерь Божия. А теперь все легко и про­сто: захо­тел — в мона­стырь, захо­тел — из мона­стыря. В руках монаха — четки и мобиль­ный теле­фон, в кельях — Интер­нет и теле­ви­зор. Вот и не скор­бят ни о чем. Неко­гда им.

Игу­ме­нья загля­нула девушке в глаза.

— Что, напу­гала я тебя? Не пугаю. Ты должна знать, куда и зачем идешь. Иллю­зий не должно быть, тогда не будет и разо­ча­ро­ва­ний. Тогда будешь насто­я­щей мона­хи­ней: по духу, а не лишь по форме. Теперь таких «фор­маль­ных» мона­хов и мона­хинь хва­тает: отпу­стят бороды, напу­стят на себя важ­ный вид, наря­дятся во все чер­ное, обмо­тают руки чет­ками, нахва­та­ются раз­ных умных слов — а внутри-то, в душе, ветер гуляет. Поста­райся понять, о чем говорю: тогда услы­шишь голос Творца — как слы­шит Его пустыня, как слы­шат звезды и вся Вселенная.

Смагин

Раз­го­вор не кле­ился. Павел Сте­па­но­вич Сма­гин, глава семей­ства, сидел за сто­лом, тупо уста­вив­шись в чашку с остыв­шим чаем и меха­ни­че­ски поме­ши­вая ложеч­кой давно рас­тво­рив­шийся сахар. Если бы кто уви­дел его в эту минуту, никто бы не пове­рил, что это был именно он, а не кто-то дру­гой: рас­те­рян­ный, обес­ку­ра­жен­ный, даже испу­ган­ный. От преж­него Сма­гина, кото­рого боя­лись все — и дру­зья, и враги: реши­тель­ного, жест­кого, рас­чет­ли­вого, гото­вого к любому риску, так­ти­че­скому маневру — не оста­лось ничего. Он сидел в своем люби­мом кресле с высо­кой спин­кой, опу­стив голову, ссу­ту­лив­шись, без своей бога­тыр­ской осанки, вну­шав­шей неволь­ное ува­же­ние всем, кто видел этого недю­жин­ного человека.

— Пожа­луй­ста, пере­стань зве­неть, — Любовь Пет­ровна, жена Сма­гина, забрала у него чай­ную ложку, не выдер­жав ее нескон­ча­е­мого сколь­же­ния по фарфору.

— Пре­кра­тил бы, да не пре­кра­ща­ется, — тяжело вздох­нул Павел Сте­па­но­вич, еще ниже опу­стив голову.

— И успо­койся, жалко смот­реть на такого.

Любовь Пет­ровна забрала у него и чашку, поста­вив перед ним новую — уже с горя­чим чаем, изда­вав­шим тон­кий аро­мат экзо­ти­че­ских трав.

— Попей и успо­койся, это твой люби­мый чай. Закан­чи­вай ханд­рить, не забы­вай, что ты не один, у тебя целая команда, кото­рой нужен лидер, а не нытик или кисей­ная барышня. Нашел, о чем горе­вать. Не было бы беды боль­шей. Наши дочери — не детишки в корот­ких шта­ниш­ках или пла­тьи­цах с юбоч­ками, а взрос­лые девицы. У каж­дой уже своя жизнь. Пора это понять и при­нять, как неиз­беж­ный факт. Как победу миро­вой рево­лю­ции, в кото­рую когда-то верили большевики.

— Пони­маю. И при­ни­маю, — Павел Сте­па­но­вич глот­нул аро­мат­ный чай и впрямь немного успо­ко­ился. — Все пони­маю, кроме одного: каким обра­зом родив­ши­еся из одной утробы матери две оча­ро­ва­тель­ные, пол­но­стью оди­на­ко­вые дочурки вырасли в две пря­мые про­ти­во­по­лож­но­сти. Две дочурки, два чуда, вскорм­лен­ные моло­ком одной матери, слы­шав­шие одни колы­бель­ные песни, полу­чив­шие бле­стя­щее вос­пи­та­ние и обра­зо­ва­ние, обес­пе­чен­ные на всю остав­шу­юся жизнь любя­щими их роди­те­лями… Как из этих милых близ­ня­шек выросли два абсо­лютно раз­ных чело­века? Вот объ­ясни мне, как? Ты ведь все зна­ешь, у тебя на все вопросы есть гото­вые ответы.

Он вопро­си­тельно взгля­нул на жену и снова зазве­нел лож­кой, поме­ши­вая чай.

— Я же про­сила: пре­крати, на нервы действует!

Любовь Пет­ровна вырвала у него ложку.

— Про­сти, милый, — сразу успо­ко­ив­шись, она лас­ково погла­дила мужа по руке. — Я тоже мно­гого не могу понять, на это нужно время. Тер­пе­ние и время. Давай напа­семся им — и все, будем ждать. Ну и что с того, что Надька собра­лась в мона­стырь? Не в тюрьму же?

— Ой, уж лучше бы в тюрьму, — Павел Сте­па­но­вич отве­тил на ласку жены такой же лас­кой. — Это, по край­ней мере, понятно всем нор­маль­ным граж­да­нам. А в мона­стырь… Тут, извини, ника­ких объ­яс­не­ний. Кроме одного.

И он мно­го­зна­чи­тельно покру­тил ука­за­тель­ным паль­цем у виска.

— И не стыдно? — Любовь Пет­ровна с уко­риз­ной взгля­нула на мужа. — Это ты так о своей род­ной дочери? Нашей умнице, какую поискать?

— Умницы по-умному посту­пают. По край­ней мере, гак, чтобы это было понятно если не всем и каж­дому встреч­ному-попе­реч­ному, то хотя бы самым близ­ким людям. А когда посту­пают только потому, что ни с того ни с сего захо­те­лось или моча в голову стук­нула, или чего-то начи­та­лась, то ответ, как мне кажется, нужно искать в кон­суль­та­ции у хоро­шего психиатра.

— Паша, успо­койся! Она не вчера и не поза­вчера в цер­ковь полю­била ходить. Вспомни, как ты радо­вался, когда она пошла в вос­крес­ную школу, молитвы стала лепе­тать, да еще нас с тобой учить молиться. Ну, захо­те­лось ей испы­тать себя в мона­ше­стве. Они ведь сей­час все чего-то необыч­ного ищут: в ощу­ще­ниях, во взгля­дах, рас­суж­де­ниях. Это уже совер­шенно новое поко­ле­ние, не наше, когда мы всему учи­лись «чему-нибудь и как-нибудь»: школа, пио­нер­ский отряд, ком­со­моль­ское собра­ние, инсти­тут, ком­натка в сту­ден­че­ской общаге. Ни Интер­нета не было, ни ком­пью­те­ров со скай­пом, ни мобиль­ных теле­фо­нов, ни вся­ких нынеш­них тусо­вок по мод­ным ноч­ным клу­бам, ни самих клу­бов этих — ниче­го­шеньки не было. И что с того? Пусть попро­бует жизни, коль так хочется. Если это не ее — она быстро успо­ко­ится. Мне по моло­до­сти тоже чего только не хоте­лось, куда только не тянуло. Пока вот не встре­тила одна­жды моло­дого инже­нера Пашу Сма­гина, да и влю­би­лась в него по самые уши. И Надька встре­тит. Про­сто кровь моло­дая бур­лит, выхода себе ищет.

— У Верочки нашей тоже бур­лит. И не меньше, чем у Надьки. Но Верочка про­би­вает себе дорогу в совре­мен­ной жизни, утвер­жда­ется в биз­несе, стре­мится окру­жить себя достой­ными людьми, отве­ча­ю­щими ее уму, обра­зо­ва­нию, уровню куль­туры, поло­же­нию в обще­стве, нако­нец. Вот это мне понятно. А когда с бле­стя­щим обра­зо­ва­нием, зна­нием несколь­ких ино­стран­ных язы­ков, ста­жи­ров­кой в Шта­тах, состо­я­тель­ными роди­те­лями — и в дре­му­чий мона­стырь, к мало­гра­мот­ным бабуш­кам-ста­руш­кам, то я отка­зы­ва­юсь понять логику такого «бур­ле­ния». Хоть режь меня на куски, хоть стре­ляй, хоть вешай — реши­тельно не понимаю.

* * *

За сто­лом снова воца­ри­лась напря­жен­ная тишина.

— Хоть бы пого­во­рила с ней по душам, — Павел Сте­па­но­вич опять насу­пился. — Может, тебе объ­яс­нит, раз мне не хочет. В мона­стырь… С ума сойти можно! Род­ная дочь Павла Сма­гина, без пяти минут мэра, — монашка. Страш­ный сон! Фильм ужа­сов! Хич­кок отдыхает!

— Да гово­рила уже, и не раз, — чуть слышно отве­тила Любовь Пет­ровна, тоже опу­стив голову. — Вер­нее, пыта­лась пого­во­рить, что-то понять, ведь все эти ее жела­ния для меня тоже…

Она пожала плечами.

— Самое луч­шее, как мне кажется, — набраться тер­пе­ния и подо­ждать. Ведь этот самый мона­стырь, куда она рвется, где живет эта… как ее… матушка Анто­ния, этот мона­стырь не за три­де­вять земель. Пусть похле­бает пустых щей после нашего стола, померз­нет, поси­дит без света и тепла, уюта, ком­форта. И батюшка тот, что непо­да­леку слу­жит, — отец Игорь. О них никто худого слова не гово­рит, только хоро­шее. Чего опа­саться? А ломать через колено, под­чи­нять своей воле — не тот уже у них, Пашенька, воз­раст. Кабы чего дур­ного тогда не вышло. Назло тебе и мне.

— Подо­ждать… У меня выборы на носу, все бро­шено для победы, а ты: «Подо­ждать». Не полу­чится, Любочка, подо­ждать. Никак не полу­чится. Я ведь не сам. Со мной, как ты гово­ришь, команда, а за коман­дой — боль­шие люди, очень боль­шие. Я не имею права на про­иг­рыш. И не в моем харак­тере про­иг­ры­вать, сама зна­ешь. Тем более, когда речь идет о победе на выбо­рах мэра, а не о победе на тен­нис­ном корте, где я люблю пома­хать вме­сте со сво­ими тол­сто­пу­зыми дру­зьями ракет­кой. Уже давно про­шли ста­рые совет­ские вре­мена, когда мы друж­ным строем шагали на изби­ра­тель­ные участки и так же еди­но­душно голо­со­вали за тех, кого нам при­ка­зали любить. Нет, Любушка-голу­бушка. Сего­дня все решают поли­ти­че­ские тех­но­ло­гии, поли­ти­че­ская хит­рость, где любая мелочь может раз­ва­лить все планы. И пред­ставь теперь, что в руки моих оппо­нен­тов и всех, кто их обслу­жи­вает, — писак, жур­на­люг, репор­те­ров, сай­тов — попа­дает факт, что род­ная дочь неф­тя­ного оли­гарха, буду­щего мэра Павла Сма­гина решила скрыться от отца, матери и всего белого света в келье, среди каких-то поло­ум­ных, без­гра­мот­ных ста­рух, кото­рые не знают ничего, кроме сво­его бор­мо­та­нья и зауныв­ного вытья. Что она попала под вли­я­ние таких же полу­гра­мот­ных лес­ных попов, кото­рые ходят с засох­шей кашей в бороде и рас­ска­зы­вают о раз­ных чуде­сах да небы­ли­цах. Это, Любочка, будет насто­я­щая находка для моих оппо­нен­тов, про­тив­ни­ков. Они даже не ста­нут вни­кать, что, зачем и почему, а так «на смех» под­ни­мут, что мне тогда не в мэры, а самому без оглядки в мона­стырь бежать. Пред­ста­вить страшно! Там ведь, в шта­бах моих про­тив­ни­ков и кон­ку­рен­тов, тоже не лохи, не наив­ные маль­чики сидят, а свои спецы, кото­рые сле­дят за каж­дым моим шагом: а ну как спо­ткнусь, а ну как оступ­люсь, не туда шагну. И не только за мной: за девоч­ками нашими тоже. Их успех — мой успех. Их ошибка — мой про­вал. И вот на бли­жай­шей пресс-кон­фе­рен­ции или в пря­мом теле­эфире на поли­ти­че­ских деба­тах кто-то задает мне вопрос: «Гос­по­дин Сма­гин, это правда, что одна из ваших доче­рей решила податься в мона­стырь? Неужто зама­ли­вать грехи? Чьи, поз­вольте спро­сить? Может, ваши? О чем так много пишут и гово­рят?» Что тогда? Петлю на шею от позора? Или пулю в лоб?

— Паша, зачем ты так сгу­ща­ешь краски? Зачем все дра­ма­ти­зи­ру­ешь? — состо­я­ние Павла Сте­па­но­вича начи­нало пере­да­ваться его жене. — Даже если и так: в мона­стырь. Шли ведь раньше туда люди, и никто не делал из этого тра­ге­дии. Пом­нится, моя покой­ная бабушка — она глу­боко веру­ю­щей была — рас­ска­зы­вала, что в нашем роду тоже кто-то из мона­хов был. Или монашек.

— Что ты хочешь этим ска­зать? — Сма­гин усмех­нулся, испод­ло­бья взгля­нув на жену. — Зов дале­ких пред­ков, или как? Что за глу­пость? Почему же, в таком слу­чае, ты сама, голу­бушка моя сизо­кры­лая, не пода­лась в монашки, а пошла за мной?

— Эге, — тихо рас­сме­я­лась Любовь Пет­ровна, — куда гам было усто­ять перед таким орлом! Помню, как запо­ешь под гитару — дев­чонки со всех эта­жей нашей общаги бегут послу­шать и посмот­реть на эта­кого голо­си­стого «соло­вья». Позвал меня — вот и пошла.

Сма­гин улыбнулся.

— Мои предки, в отли­чие от твоих, были моря­ками, слу­жили царю и Оте­че­ству под Андре­ев­ским фла­гом, сра­жа­лись с япон­цами под Цуси­мой, один из них ока­зался даже среди бун­та­рей на зна­ме­ни­том бро­не­носце «Потем­кине». И что с того? Во мне почему-то не проснулся зов моих пред­ков: отдать швар­товы и уплыть в море. Вся моя моло­дость про­шла в тундре, где я искал нефть, лазил по непро­хо­ди­мым боло­там, топям, жил среди шама­нов, полу­ди­ка­рей, кор­мил своей кро­вуш­кой лютых мос­ки­тов, мерз вме­сте с гео­ло­гами в палат­ках, жрал сырую рыбу, чтобы не схва­тить цингу. Вот это моя сти­хия, а не раз­ные моря и оке­аны с их штор­мами, кач­кой и про­чей роман­ти­кой. Кому нра­вится — туда им и дорога, коль так тянет.

— А почему ты не допус­ка­ешь, что кого-то тянет не в море, как твоих пред­ков, и не в тундру за нефтью, как тебя в моло­до­сти, а в мона­стырь? — Любовь Пет­ровна ста­ра­лась сохра­нить спо­кой­ный рас­су­ди­тель­ный тон. — Согла­сись: шли ведь зачем-то туда люди, и не еди­ни­цами, не десятками…

— Шли! — Сма­гин снова стал рез­ким, схва­тив жену за руку. — Не знаю, зачем они туда шли, но шли, согла­сен. Только согла­сись и ты: все это было раньше, а не теперь, когда на дворе два­дцать пер­вый век, когда ком­пью­тер­ные тех­но­ло­гии вытес­нили послед­ние остатки вся­кого мра­ко­бе­сия и веры в раз­ные сказки о чудесах.

Тогда было одно, теперь все совер­шенно дру­гое. Еще немного — и Интер­нет пол­но­стью овла­деет не только умами, но и душами людей. Он уже вла­деет ими. Неужели сама не видишь? Там теперь все: газеты, жур­налы, биз­нес, церкви, зна­ком­ства, секс — все! А дальше будет еще больше, чем все.

Он хлеб­нул теп­лого чая и задумался.

— Нет, я допус­каю: кто-то вырос в глу­боко рели­ги­оз­ной семье, сохра­ни­лись какие-то родо­вые тра­ди­ции… И себя я не счи­таю таким уж без­бож­ни­ком, помо­гаю хра­мам отстра­и­ваться, вос­ста­нав­ли­вать, что раз­ру­шили. Награду, между про­чим, имею за эту помощь. Ты вот ходишь в цер­ковь — ну и ходи, я ничего не имею про­тив. Но когда я не бла­го­даря бога­тым дядям и тетям, а своим тру­дом, упор­ством, ценой всей своей жизни добился при­зна­ния в обще­стве, успеха, когда есть солид­ный биз­нес, связи, парт­неры, планы, про­екты — кому все это пере­дать? Для кого все это? Для чего мы ста­ра­лись, чтобы наши люби­мые двой­няшки полу­чили пре­стиж­ное обра­зо­ва­ние, уви­дели мир — не ком­на­тушку в сту­ден­че­ской общаге с общим туа­ле­том и душем на весь этаж, а насто­я­щий мир: кра­си­вый, счаст­ли­вый, бога­тый? Для чего? Чтобы все это сгно­ить в мона­стыре? Или отдать мона­стырю? Не знаю только, что они со всем этим делать будут. Да и нужно ли оно им? Эх, Надька, Надька, ну и удру­жила ты род­ному отцу. Удру­жила, ничего не ска­жешь. Нико­гда бы не поду­мал, что из тебя вырас­тет такая недо­тепа, эго­истка. Не дума­ешь ни об отце, ни о его авто­ри­тете, ни о род­ных людях — ни о ком. Только о себе. Да и о себе не дума­ешь. Выду­мала себе сказку о душе какой-то — и живешь ею…

И тяжело вздохнул.

Выкван

В две­рях гости­ной пока­за­лась фигура строй­ного моло­дого мужчины.

— Что, Вык­ван? — повер­нулся Смагин.

— Хозяин, хочу напом­нить, что через пол­тора часа у вас наме­чен­ная встреча с людьми из цен­тра, — чет­ким голо­сом ска­зал тот. — Машина сопро­вож­де­ния и охрана будут через сорок минут.

— Спа­сибо, — Павел Сте­па­но­вич одним глот­ком допил свой чай и встал из-за стола. — Пой­дем соби­раться. Заодно рас­слабь мне голову, от всех этих про­блем и раз­го­во­ров она у меня как чугунок.

Тот, кого звали Вык­ва­ном, для мно­гих, в том числе и для бли­жай­шего окру­же­ния гос­по­дина Сма­гина, был таин­ствен­ной, зага­доч­ной, даже мисти­че­ской лич­но­стью. Высо­кий, строй­ный, вынос­ли­вый, физи­че­ски креп­кий, все­гда без­уко­риз­ненно оде­тый, опрят­ный, с рас­ко­сыми гла­зами, выда­вав­шими в нем не то ази­ата, не то уро­женца север­ных земель, он был для Павла Сте­па­но­вича гораздо больше, чем глав­ный рефе­рент. Он был его пра­вой рукой, совет­ни­ком, тело­хра­ни­те­лем, его вто­рым моз­гом — даже не моз­гом, а мощ­ней­шим супер­ком­пью­те­ром с колос­саль­ной памя­тью, неве­ро­ят­ными ана­ли­ти­че­скими спо­соб­но­стями, оцен­ками, про­гно­зами и алго­рит­мами всего, что про­ис­хо­дило вокруг. Кроме того, он был един­ствен­ным чело­ве­ком, кому Сма­гин все­цело и без­ого­во­рочно дове­рял свое здо­ро­вье, ибо никто дру­гой, кроме Вык­вана, не мог воз­дей­ство­вать на него так бла­го­творно, вла­дея только ему ведо­мыми при­е­мами и сред­ствами нетра­ди­ци­он­ной медицины.

Да и Вык­ва­ном его имел право назы­вать только Павел Сте­па­но­вич Сма­гин. Для всех осталь­ных он был Вла­ди­сла­вом Чува­ло­вым — лич­но­стью абсо­лютно непри­ка­са­е­мой, под­чи­нен­ной лишь хозя­ину и пре­дан­ной ему соба­чьей верностью.

Жил он рядом с особ­ня­ком Сма­гина в неболь­шом, но ори­ги­наль­ном домике, постро­ен­ном в виде сти­ли­зо­ван­ного шатра или юрты, окру­жен­ной со всех сто­рон чут­кой сиг­на­ли­за­цией и систе­мами наблю­де­ния. Кажу­ща­яся скром­ность обста­новки внутри самого жилища этого моло­дого хозя­ина ком­пен­си­ро­ва­лась изыс­кан­но­стью дизайна: камины, отде­лан­ные доро­гим гра­ни­том и мра­мо­ром, раз­ве­шан­ные по сте­нам оле­ньи шкуры и рога, ста­рин­ное ору­жие, зага­доч­ный цвет доро­гой обивки стен — пур­пур­ный, с золо­ти­стым оттен­ком… Все ком­наты, кроме одной, соеди­ня­лись между собой, словно пере­те­кая одна в дру­гую, как река через пороги. И лишь в ту, един­ствен­ную ком­нату, изо­ли­ро­ван­ную от всех осталь­ных, имел право войти только один чело­век — сам Вык­ван, совер­шав­ший здесь свои таин­ствен­ные обряды, заря­жав­шие его той энер­гией ума и тела, перед кото­рой были бес­сильны все противники.

Этой ком­наты никто не видел и не мог уви­деть. Она нахо­ди­лась в цен­тре ори­ги­наль­ного дома-шатра, строго под его купо­лом, где, по леген­дам народа, к кото­рому при­над­ле­жал Вык­ван, кон­цен­три­ро­ва­лась кос­ми­че­ская энер­гия, а кон­такт с ней вво­дил чело­века в пря­мое обще­ние уже с ее носи­те­лями, делая неуяз­ви­мым того, кто был посвя­щен в эти мисти­че­ские тайны. Всем, кто пере­сту­пал порог дома, ком­ната-неви­димка под­став­ляла лишь свои наруж­ные стены: вход же туда был один — через глу­бо­кий под­зем­ный кори­дор, охра­ня­е­мый Аль­дой — на удив­ле­ние смыш­ле­ной и в то же время чрез­вы­чайно сви­ре­пой север­ной лай­кой, пре­дан­ной сво­ему хозя­ину так же без­гра­нично, как сам Вык­ван был пре­дан Смагину.

Вык­ван вел не про­сто аске­ти­че­ский, а суро­вый образ жизни: у него не было семьи, он не был заме­чен в весе­лых ком­па­ниях, кор­по­ра­тив­ных пируш­ках, соби­рав­шихся в элит­ных ресто­ра­нах и ноч­ных клу­бах. Жен­щин в его близ­ком окру­же­нии — ни тех, кото­рые имели на него свои виды, ни тех, кото­рыми он бы увле­кался сам, — у него тоже не было. Злые языки бол­тали, правда, вся­кое, но все это были досу­жие домыслы без вся­ких дока­за­тельств и фактов.

Он посто­янно тре­ни­ро­вал свое тело спе­ци­аль­ными упраж­не­ни­ями и тех­ни­ками, о кото­рых не знал никто. Он строго кон­тро­ли­ро­вал пита­ние, не дове­ряя никому при­го­тов­ле­ние пищи: гото­вил себе сам — и тоже по лишь ему ведо­мым рецеп­там, с добав­ле­нием ред­ких трав, настоек, отва­ров, наде­ляв­ших его посто­ян­ной бод­ро­стью, вынос­ли­во­стью, трез­во­стью ума.

* * *

Кто же был этот зага­доч­ный чело­век? Как он вошел в судьбу Сма­гина? Всю правду о нем мог рас­ска­зать только сам Павел Сте­па­но­вич, но между ним и Вык­ва­ном был свой кодекс мол­ча­ния, согласно кото­рому тайна их отно­ше­ний не под­ле­жала огласке. Не знала всего даже Любовь Пет­ровна, моло­дая жена Сма­гина, впер­вые уви­дев­шая Вык­вана, когда тот стал уже юно­шей. Сам Павел Сте­па­но­вич уви­дел его зна­чи­тельно раньше, во время своей оче­ред­ной гео­ло­ги­че­ской экс­пе­ди­ции в дале­кую тундру. Как раз там к гео­ло­гам, ютив­шимся в холод­ных палат­ках, при­бился этот стран­ный маль­чик с рас­ко­сыми гла­зами, кото­рые смот­рели на всех не по-дет­ски взрос­лым взгля­дом, све­ти­лись стран­ным све­том, даже огнем, заво­ра­жи­вав­шим всех, на кого он был обра­щен, наводя одно­вре­менно оце­пе­не­ние и страх.

Мест­ный про­вод­ник-тун­гус, знав­ший не только здеш­ние болота, но и мест­ные наре­чия, обы­чаи, объ­яс­нил моло­дому инже­неру Сма­гину, руко­во­ди­телю экс­пе­ди­ции, что маль­чика, посе­лив­ше­гося у гео­ло­гов, звали Вык­ван: в пере­воде — «камень». Потом объ­яс­нил, почему именно. С его слов, когда маль­чик появился на свет, имя для него выби­рали путем гада­ния на под­ве­шен­ных пред­ме­тах, при­над­ле­жа­щих матери. Собрав­ши­еся в чуме тун­гусы стали выкри­ки­вать имена умер­ших род­ствен­ни­ков, вни­ма­тельно следя за тем, какой пред­мет кач­нется пер­вым. И когда кач­нулся под­ве­шен­ный каму­шек, было решено назвать ново­рож­ден­ного мла­денца «кам­нем» — Вык­ва­ном. С этим име­нем он и рос.

Ему было лет семь, когда он впер­вые появился в лагере гео­ло­гов, став для них, спу­стив­шихся сюда на вер­то­лете с боль­шой земли, чем-то вроде дикого зверька, не знав­шего ничего: ни вкуса кон­фет, ни запаха пше­нич­ного хлеба, ни слов. С гео­ло­гами он общался язы­ком жестов и мимики, а со своим сопле­мен­ни­ком-про­вод­ни­ком — стран­ными зву­ками, меньше всего напо­ми­нав­шими чело­ве­че­скую речь.

А потом… Потом нача­лись стран­ные явле­ния, напря­мую свя­зан­ные с этим зага­доч­ным гостем. Раз­уз­нав через про­вод­ника, что инте­ре­со­вало гео­ло­гов, маль­чик стал пока­зы­вать на карте именно те места, где раз­ведка под­твер­ждала место­рож­де­ния при­род­ного газа и нефти, при­чем нема­лые. Гео­логи брали малень­кого дикаря с собой на вер­то­лет, откуда тот снова и снова без­оши­бочно ука­зы­вал точки, обо­зна­чен­ные на карте. Вскоре он стал для неболь­шой экс­пе­ди­ции чем-то вроде ком­паса, талис­мана удачи, без кото­рого не про­хо­дила ни одна раз­ве­ды­ва­тель­ная работа. Гео­логи забрали маль­чика к себе, взяли его на свое пол­ное содер­жа­ние и доволь­ствие, в то же время дого­во­рив­шись дер­жать язык за зубами и не докла­ды­вать началь­ству, ждав­шему экс­пе­ди­цию на мате­рике, о своем помощ­нике, едва не каж­дый день удив­ляв­шего зарос­ших боро­да­чей-пер­во­про­ход­цев новыми и новыми спо­соб­но­стями. Он не только без­оши­бочно опре­де­лял места зале­жей нефти и газа, но и при­во­дил гео­ло­гов туда, где води­лось много икря­ной рыбы, так необ­хо­ди­мой в скуд­ном раци­оне жите­лей север­ных широт. Одним при­кос­но­ве­нием своих теп­лых, слегка шер­ша­вых ладо­шек он сни­мал у зане­мог­ших участ­ни­ков экс­пе­ди­ции любую боль, избав­лял от лихо­радки, вос­ста­нав­ли­вал силы.

* * *

Выпол­нив свою задачу, гео­логи соби­ра­лись воз­вра­щаться на боль­шую землю, не зная, что делать с малень­ким помощ­ни­ком, без кото­рого уже не пред­став­ляли даль­ней­шей жизни. Никому не хоте­лось рас­ста­ваться с ним, но и брать на себя лиш­нюю обузу тоже не спе­шили: почти у всех были свои семьи, малень­кие дети, домаш­ние заботы. Да и кого было везти? Полу­че­ло­вечка-полу­зверька? Сме­шить людей? Глав­ное, что постав­лен­ное зада­ние было успешно выпол­нено, участ­ни­ков труд­ной экс­пе­ди­ции вме­сте с ее руко­во­ди­те­лем — моло­дым инже­не­ром-гео­ло­гом Пав­лом Сма­ги­ным — ждали слава, пра­ви­тель­ствен­ные награды, круп­ные денеж­ные пре­мии. Гео­логи жили пред­вку­ше­нием всего этого, уже почти не обра­щая вни­ма­ния на дика­ренка, по-преж­нему суе­тив­ше­гося у них под ногами, кото­рый что-то лепе­тал, отча­янно жести­ку­ли­руя, пока­зы­вая то на вер­то­лет, то в затя­ну­тое серыми тучами небо.

— Беда, беда должно быть, однако, — бор­мо­тал про­вод­ник, пыта­ясь понять смысл слов и жестов сво­его сопле­мен­ника. — Нельзя лететь вам, однако.

— Какая там беда! — хохо­тали ему в ответ. — Все беды позади. Теперь впе­ред за орденами!

Един­ствен­ный чело­век, кото­рому не хоте­лось рас­ста­ваться с мальчиком-«камнем», был Сма­гин. Каза­лось, неве­до­мая сила, так странно, так неожи­данно соеди­нив­шая их, теперь не желала разлучать.

— Эх, взял бы я тебя, да некуда, — тре­пал он кур­ча­вую головку, пони­мая, что его моло­дая жена Люба, уже ходив­шая с двой­ней, ни за что не одоб­рила бы такого поступка, при­вези он с собой из тундры дитя дикой север­ной природы.

Да и как взять? Не лайку ведь с ошей­ни­ком, не моло­дого оленя, без кото­рых тун­гусы не могли обой­тись, а человечка.

Гео­логи уже начи­нали гру­зиться в вер­то­лет, пакуя в спе­ци­аль­ном отсеке ящики с при­бо­рами, палатки, лич­ные вещи, как Сма­гин вдруг ощу­тил во всем теле нарас­та­ю­щую сла­бость и тяжесть.

«Навер­ное, снова про­кля­тая лихо­радка, — поду­мал он, силясь пре­воз­мочь это непри­ят­ное состо­я­ние. — Ничего, пару часов лету, а там отле­жусь в нор­маль­ной боль­нице, отъ­емся, ото­сплюсь. Чуть-чуть осталось».

Но состо­я­ние состо­я­ние Сма­гина стало ухуд­шаться так быстро, что его при­шлось срочно на соба­чьей упряжке отпра­вить в бли­жай­ший посе­лок, где был фельдшер.

— Паша, дер­жись! — под­бад­ри­вали гео­логи, спе­шив­шие домой. — Денька два-три — и будешь как огур­чик. Даже не успе­ешь заску­чать. Сразу вышлем за тобой вер­то­лет, а сами ждать будем. Вме­сте поле­тим в область полу­чать награды. А потом загу­ляем! Лады? Ты только дер­жись и не паникуй.

Когда его при­везли в посе­лок, Сма­гин был на грани жизни и смерти…

Пер­вым, кого он уви­дел, придя в созна­ние, был все тот же дика­ре­нок, сидев­ший рядом и дви­же­нием ладо­тек сни­мав­ший остатки вне­зап­ной болезни. Непо­да­леку сидел тунгус-проводник.

— Сколько время? — с тру­дом выда­вил из себя Сма­гин, пыта­ясь под­няться с постели. — Успеть бы на вер­то­лет. Поди, ребята заждались…

Про­вод­ник подо­шел ближе и удер­жал Смагина.

— Спе­шить не надо. Лежать надо, однако. Никто не ждет, однако. Беда… Ох, беда, однако…

И про­тя­нул Сма­гину газету, где в чер­ной рамочке было напе­ча­тано сооб­ще­ние о кру­ше­нии вер­то­лета в море и гибели всех гео­ло­гов, кто нахо­дился на борту.

— Однако… — про­шеп­тал оше­лом­лен­ный Сма­гин, только сей­час начи­ная осо­зна­вать пря­мую связь своей болезни с гибе­лью экс­пе­ди­ции, кото­рую воз­глав­лял. Ведь если бы не эта стран­ная лихо­радка, лежал бы сей­час и он там, где и его дру­зья — на дне штор­мо­вого моря, и куда не вышел ни один спа­са­тель­ный корабль. Впро­чем, спа­сать было уже некого.

— И когда… это… все…

Сма­гин снова был на грани потери сознания.

— Пять дней, однако, — отве­тил про­вод­ник, поняв, о чем хотел спро­сить Павел. — Сразу упали, однако. Ветер силь­ный был. Нельзя было лететь, однако. Вык­ван знал, гово­рил, однако. Сме­я­лись, однако…

Воз­вра­ще­ние Сма­гина на боль­шую землю было подобно чуду, ибо его тоже счи­тали погиб­шим: никто не успел сооб­щить о том, что он вынуж­ден был остаться в тундре. Его встре­чали как насто­я­щего героя, награ­див всем, что должны были полу­чить и его дру­зья. Слава при­шла сама. А с ней и даль­ней­ший успех, потом бле­стя­щая карьера, а еще позже, когда раз­ва­ли­лась страна, взрас­тив­шая Сма­гина, — соб­ствен­ный биз­нес. И снова «камен­ный» маль­чик — теперь уже зре­лый юноша — спа­сет Сма­гина, когда на него будет гото­виться поку­ше­ние. Он убе­дит сво­его хозя­ина не ехать марш­ру­том, раз­ра­бо­тан­ным служ­бой лич­ной без­опас­но­сти, а в послед­нюю минуту изме­нить его. Тогда от мощ­ного взрыва на дороге опять погиб­нут дру­гие люди: сам же Сма­гин оста­нется жив и навсе­гда сохра­нит тайну о своем таин­ствен­ном талисмане.

* * *

После тра­ге­дии с погиб­шей экс­пе­ди­цией Павел Сте­па­но­вич поклялся отбла­го­да­рить малень­кого спа­си­теля и не быть без­участ­ным в его судьбе. Он забрал Вык­вана в интер­нат, где тот начал удив­лять всех пора­зи­тель­ными спо­соб­но­стями в обла­сти мате­ма­тики, помог успешно полу­чить сред­нее обра­зо­ва­ние, а позже, когда откры­лись все гра­ницы, отпра­вил его учиться в Таи­ланд, откуда тот воз­вра­тился бле­стя­щим про­грам­ми­стом, успев заодно раз­вить зало­жен­ные в нем при­ро­дой фено­ме­наль­ные спо­соб­но­сти, овла­дев тай­нами восточ­ных еди­но­борств, физи­че­ских и духов­ных воз­мож­но­стей, оккульт­ных прак­тик. Сма­гин не только доро­жил, а гор­дился своим вос­пи­тан­ни­ком, с улыб­кой вспо­ми­ная, кем он был, когда впер­вые при­шел в их пала­точ­ный лагерь.

Матрица

Они под­ня­лись наверх, где был рабо­чий каби­нет Сма­гина. Павел Сте­па­но­вич сел в кресло перед огром­ным поли­ро­ван­ным сто­лом и при­крыл глаза. Вык­ван подо­шел к нему и сде­лал несколько пас­сов ладо­нями над головой.

— При­кройте глаза и рас­слабь­тесь, — так же тихо, но четко ска­зал он. — Мне нужно настро­иться на ваши колебания.

Сма­гин выпол­нил просьбу и сразу ощу­тил при­лив тепла, исхо­дя­щего от ладоней.

— Так, так, хозяин, сей­час я осво­божу вас от лиш­него груза.

Он про­дол­жал водить ладо­нями над голо­вой — то мед­ленно, кру­го­об­разно, то быстро, рыв­ками, потом сде­лал несколько дви­же­ний прямо перед закры­тыми гла­зами Смагина.

— Боже, как хорошо, — про­шеп­тал разо­млев­ший от этой про­це­дуры Павел Сте­па­но­вич, — какое бла­жен­ство… Еще, еще…

Но тот оста­но­вился и, про­шеп­тав что-то над самой голо­вой Сма­гина, велел ему открыть глаза.

— Хозяин, нас уже ждут.

Но Сма­гин оста­но­вил его.

— Подо­ждут. Успеем наго­во­риться. Помоги лучше понять, что про­ис­хо­дит. Мне кажется, если не моя род­ная дочь сошла с ума, то начи­наю схо­дить я. Что происходит?

— Я помогу, — уве­ренно отве­тил Вык­ван, — но необ­хо­димо время. Мне тоже не все понятно.

— Тебе-то? — Сма­гин повер­нулся к нему. — Ты чита­ешь людей, как рас­кры­тую книгу. И каких людей! Где вся их натура, все их мысли, жела­ния спря­таны за семью зам­ками. А здесь глу­пая дев­чонка, хоть и моя род­ная дочь.

— Я помогу, но нужно время.

— Насчет того, что нужно время, я уже слы­шал. Только что. За сто­лом. От своей жены. Да вот вре­мени этого нетушки. Исчер­пано оно, вре­мечко золо­тое! Раз про­шля­пили, когда все это только начи­на­лось, — ты, Люба моя, я, все про­шля­пили! — так теперь время не думать и загадки раз­га­ды­вать, а дей­ство­вать. Если не будем дей­ство­вать мы, нач­нут дей­ство­вать наши сопер­ники. Про­тив нас нач­нут дей­ство­вать. И у меня острое пред­чув­ствие, что они уже что-то пронюхали.

— Думаю, что вре­мени потре­бу­ется немного, — не реа­ги­руя на раз­дра­же­ние Сма­гина, отве­тил Вык­ван. — Червь уже выра­щен и запущен.

— Червь? — Павел Сте­па­но­вич с изум­ле­нием взгля­нул на сво­его любимца. — Чер­вей, выхо­дит, раз­во­дишь? Вообще дур­дом какой-то… Одна в мона­стырь бежит, дру­гой чер­вей раз­во­дит. А что мне оста­ется? Мат­ре­шек рас­кра­ши­вать? Или пирож­ками на улице торговать?

— Раз­вожу, без них не обой­тись, — спо­койно отве­тил Вык­ван. — Осо­бенно в таком деле, как наше.

— А понят­нее можно?

— Можно, хозяин. Но нас ждут.

— Подо­ждут! Я сказал.

Вык­ван подо­шел к столу, за кото­рым сидел Сма­гин, и быстро про­шелся паль­цами по кла­ви­а­туре вклю­чен­ного ком­пью­тера. Экран засве­тился пото­ком столб­цов цифр и мало­по­нят­ных мате­ма­ти­че­ских символов.

— Это циф­ро­вая мат­рица ком­пью­тера, — начал объ­яс­нять Вык­ван. — В ней хра­нится все о самом ком­пью­тере, вся инфор­ма­ция, в том числе сугубо кон­фи­ден­ци­аль­ная, к кото­рой никто не имеет доступа. Никто, кроме того, кто вла­деет спе­ци­аль­ным кодом. Это как ключ от сейфа. Но ведь сейф можно взло­мать. Любой сейф и любой замок. Нужно лишь подо­брать отмычку. Мат­рица ком­пью­тера тоже взла­мы­ва­ется, но своей отмыч­кой. Это и есть червь — осо­бый циф­ро­вой вирус, созда­ва­е­мый спе­ци­ально для того, чтобы про­ник­нуть вовнутрь циф­ро­вого чрева, а затем воз­вра­титься назад, открыв доступ ко всему, что там нахо­дится, ко всем сек­ре­там. Поль­зо­ва­тель и не подо­зре­вает, что к нему в тыл забрался не про­сто шпион, а дивер­сант. Потому что, побы­вав в этом чужом цар­стве сек­ре­тов, червь там начи­нает раз­мно­жаться, кло­ни­ро­ваться, при­спо­саб­ли­ваться, пара­ли­зуя, при надоб­но­сти, работу всей системы.

— Так, с чер­вями разо­бра­лись, — Павел Сте­па­но­вич потер заты­лок. — Теперь какое это все имеет отно­ше­ние к тому, что наду­мала моя Надюшка? Объ­яс­нить можешь? Чело­век ведь не ком­пью­тер: вклю­чил — выклю­чил, загру­зил — пере­за­гру­зил, что-то вообще стер.

— Не ком­пью­тер. Но душа чело­века — тоже мат­рица. Там запи­сано все, что состав­ляет сущ­ность лич­но­сти: ее харак­тер, мысли, чув­ства, стрем­ле­ния, эмо­ции, вос­по­ми­на­ния. Есть там и свои сек­реты, не вскрыв кото­рые, мы нико­гда не смо­жем понять до конца тайну этой лич­но­сти. Будем судить лишь по тому, что видим, что нахо­дится сна­ружи. Поэтому часто оши­ба­емся. Поэтому ломаем себе голову над моти­вами поступ­ков, кото­рые нам кажутся неле­пыми, дикими, абсурд­ными, лишен­ными вся­кой логики, здра­вого смысла, даже сума­сшед­шими. Как в слу­чае с вашей доче­рью, Павел Сте­па­но­вич. А понять можно. Для этого я и раз­ра­бо­тал, вырас­тил осо­бого червя, кото­рый взло­мает эту мат­рицу и воз­вра­тится назад с нуж­ной нам информацией…

— А заодно нач­нет раз­мно­жаться там, гадить? — Сма­гин вни­ма­тельно слу­шал Вык­вана. — Так ведь объяснил?

— Так. И не так. Тот червь, кото­рый раз­ра­бо­тал я — не про­сто осо­бая циф­ро­вая про­грамма, кото­рая запус­ка­ется в чужой ком­пью­тер или чужую сеть. Мой червь обла­дает силой интел­лекта и духа. Это про­дукт высо­кой энер­гии и разума. Он не пре­вы­сит постав­лен­ной ему задачи. Лишь вой­дет — и воз­вра­тится. А когда мы пой­мем мотивы поступка, наме­ре­ния вашей дочери, то най­дем и про­ти­во­ядие от него. Быстро най­дем. Обещаю.

— Снова убе­дил, — Сма­гин доволь­ный встал из-за стола. — И успо­коил. Я все­гда верил тебе, сынок. Теперь пошли вниз и мчимся на всех пару­сах. Успеем.

Пообедали

Пого­стив у матушки Анто­нии, помо­лив­шись вме­сте с мона­хи­нями и послуш­ни­цами, Надежда воз­вра­ти­лась назад. Дома все ожи­дали главу семей­ства: Павел Сма­гин был занят бес­ко­неч­ными встре­чами с изби­ра­те­лями, из-за чего почти не появ­лялся в семье. Даже холод­ная серая погода, от кото­рой все пря­та­лись и кото­рую кляли, не испор­тила ему бодрого состо­я­ния духа. У входа в дом его встре­тила жена, лас­ково улыб­нув­шись и поце­ло­вав в щеку.

— Все уже за сто­лом, только тебя дожи­да­емся, — шеп­нула она. — Наденька при­е­хала… Ты уж не очень-то ее, кро­ви­нушку нашу…

— Это не кро­ви­нушка, а кро­во­пи­юшка, — незлобно отве­тил Сма­гин, обняв жену. — Столько кро­вушки нашей попила сво­ими фантазиями…

— Пре­крати, Паша, я тебя очень прошу. Давай поси­дим спо­койно, мирно, по-семей­ному. В кои веки вме­сте собра­лись. У одной бес­ко­неч­ные дела, встречи, мас­сажи, маки­яжи, вер­ни­сажи, вече­ринки, у дру­гой — лишь бы от роди­те­лей к своей матушке быст­рее убе­жать. Давай поси­дим без вся­ких упре­ков, ненуж­ных разговоров.

— Давай, Любушка, давай. Гулять — так гулять! Накры­вай на стол!

Дом, где про­жи­вало семей­ство Павла Сма­гина, был построен в стиле барокко, в два этажа, с ароч­ными зер­каль­ными окнами. Каж­дого, кто при­ез­жал сюда, дом встре­чал, рас­пах­нув госте­при­им­ные объ­я­тия, словно бело­снеж­ный парус. Однако все это соче­та­лось со скром­но­стью внут­рен­него убран­ства. Конечно, тут была и кра­си­вая мебель, и изыс­кан­ный дизайн, но одно­вре­менно нашлось место и для ста­рень­ких вещей: руч­ной работы комода, скри­пу­чих сту­льев, потрес­кав­шихся табу­ре­ток, при­мо­стив­шихся возле окон и вдоль стен.

— Я среди этих «деду­шек» и «бабу­шек» вырос, — объ­яс­нял Сма­гин гостям, не скры­вав­шим сво­его удив­ле­ния. — Разве можно отка­заться от них или раз­ме­нять на раз­ные импорт­ные безделушки?

Да и сам этот дом был построен не в элит­ном заго­род­ном рай­оне, куда рва­лись и счи­тали за честь посе­литься мно­гие город­ские чинов­ники, биз­не­смены и дельцы, а на одной из тихих уло­чек, где где жили рядо­вые горо­жане. Сма­гин не скры­вал, что с дет­ства меч­тал жить в про­стор­ном доме: сам-то он вырос в семье про­стого рабо­тяги-желез­но­до­рож­ника, в саман­ном доме из двух малень­ких ком­на­ту­шек да вечно чадя­щей печки. Рядом — ведро с углем, еще одно — с водой из колодца на самой печке, чтобы было на чем еду при­го­то­вить да пости­рушку сде­лать. В тес­ном дво­рике кроме их семьи юти­лись еще две — род­ных бра­тьев отца. Радо­сти, беды, какие-то семей­ные собы­тия, недо­ра­зу­ме­ния, скан­далы — все у них было общим.

На вто­рой этаж, где рас­по­ло­жи­лись спальни и рабо­чий каби­нет хозя­ина, прямо из вести­бюля вела изящ­ная лест­ница: сна­чала одной широ­кой лен­той, потом раз­де­ля­ясь на две само­сто­я­тель­ные — налево и направо. А гости­ная, где обычно соби­ра­лась вся семья, нахо­ди­лась внизу. Ее укра­шал боль­шой камин, возле кото­рого в ожи­да­нии главы семей­ства соби­ра­лись домо­чадцы. Здесь же, на самом почет­ном месте, стоял еще один семей­ный рари­тет: ста­рый чугун­ный утюг, кото­рым поль­зо­ва­лось не одно поко­ле­ние Смагиных.

— Вот гря­нет миро­вой эко­но­ми­че­ский кри­зис — и снова «вете­ран» вста­нет в строй, — улы­бался хозяин, с гор­до­стью демон­стри­руя любо­пыт­ным гостям эту вещь.

Когда нала­дился соб­ствен­ный биз­нес, появился доход, Сма­гин пер­вым делом осу­ще­ствил свою дав­нюю мечту: построил этот дом и посе­лил в нем семью. Про­стые люди хорошо знали сво­его соседа и зем­ляка, поэтому его «семей­ное гнездо», кото­рое, конечно же, отли­ча­лось от осталь­ных, воз­вы­ша­ясь над ними, ни у кого не вызы­вало зави­сти. В конце-кон­цов, он имел доста­точно заслуг и авто­ри­тета, чтобы жить именно в таком про­стор­ном кра­си­вом доме.

* * *

— Нако­нец-то, — уви­дев вошед­шего отца, Вера пер­вой бро­си­лась ему на шею. Надежда выра­зила свои эмо­ции более сдер­жанно: подо­шла и, как мать у входа, нежно поце­ло­вала его в щеку.

— Нет-нет, не годится, — рас­сме­ялся Павел Сте­па­но­вич. — Если бы вы знали, какой сюр­приз я вам при­го­то­вил на ужин!

’ Все рас­се­лись за сто­лом, и радост­ный хозяин пове­дал о своих успехах.

— Спешу доло­жить, мои милые дамы, рей­тинг наш рас­тет, как на дрож­жах, изби­ра­тели готовы хоть сего­дня отдать свои голоса Сма­гину. Коль так дело пой­дет и дальше — победа у нас в кар­мане. Хотя и не в победе дело. Ока­зы­ва­ется, как при­ятно делать людям добро! Раньше я зани­мался только своим биз­не­сом, парт­не­рами, а теперь нужно думать о тех, кто к тво­ему биз­несу ника­кого отно­ше­ния не имеет. Вчера, напри­мер, завезли новей­шее обо­ру­до­ва­ние в родиль­ный дом. Зачем ехать в част­ные кли­ники или за гра­ницу? Готовься и рожай на месте — все для этого есть: и пере­до­вая диа­гно­стика, и раз­ные баро­ка­меры, и помощь роже­ни­цам. Так-то, девушки! Рожать будете здесь! А все осталь­ное — где душа пожелает.

Он засме­ялся, глядя на люби­мых дочерей.

— Это еще не все. Сего­дня открыли пер­вое отде­ле­ние пал­ли­а­тив­ной меди­цины. Заметьте: пер­вое во всей обла­сти. Теперь оди­но­кие ста­рики с неиз­ле­чи­мыми болез­нями будут свой век дожи­вать не под забо­ром, а под при­смот­ром опыт­ных вра­чей, в уют­ных пала­тах. А зав­тра — вни­ма­ние, това­рищи при­сут­ству­ю­щие! — мы откры­ваем приют зна­ете для кого? Для без­дом­ных зве­рю­шек. Будет ваш люби­мый папочка теперь еще соба­кам друг и кош­кам брат!

И рас­сме­ялся еще громче. Вера же брезг­ливо пере­дер­нула плечами:

— И тебе не про­тивно этим зани­маться, да еще нам за сто­лом рас­ска­зы­вать? Мало раз­ных ста­ри­ков-бом­жей, кото­рые и без твоей меди­цины сдох­нут, так еще эту без­дом­ную тварь со всех под­во­ро­тен и улиц будешь соби­рать: с бло­хами, боляч­ками, брю­ха­стых, голод­ных. Фу, меня сей­час вывернет…

— Успо­койся, Верочка, — Любовь Пет­ровна погла­дила ее по руке. — Разве это плохо: забо­титься об оди­но­ких боль­ных? И не только людях, но и домаш­них живот­ных, выбро­шен­ных на улицу?

— Пусть забо­тится, о ком хочет, только не нужно обо всем за сто­лом рас­ска­зы­вать. Давай их еще сюда при­ве­дем. Пусть везде лазят, пода­я­ние про­сят, блох раз­во­дят, вшей, гадят повсюду, «аро­маты» по всем ком­на­там пой­дут… Одного из таких «без­дом­ных» папуля в дом наш уже при­вел, выкор­мил, вырастил.

— Ты о ком? — Сма­гин строго взгля­нул на Веру. — О Выкване?

— Да, о твоем дикаре! Сколько волка ни корми — он все в лес гля­дит. Так и твой тун­гус: сколько его не вос­пи­ты­вай, где не учи, какими шам­пу­нями не мой — а тунд­рой, лиша­ями, зве­ри­ными шку­рами от него все равно прет.

— Немед­ленно пре­крати! — уже не выдер­жала Любовь Пет­ровна. — За все, что вы име­ете, обя­заны прежде всего отцу. А отец ваш обя­зан Вык­вану за самое доро­гое, что имеет сам, — за свою жизнь. Если бы не Вык­ван, то…

* * *

Она не дого­во­рила. Вошла гор­нич­ная, вме­сте со сво­ими помощ­ни­цами неся под­носы с едой.

— Ну-ка, Дарьюшка, чем ты сего­дня нас уди­вишь, пора­ду­ешь? — в ожи­да­нии чего-то вкус­нень­кого Сма­гин потер руки. — Кудес­ница, масте­рица ты наша!

Сняли крышки — и над сто­лом раз­лился аро­мат при­го­тов­лен­ных блюд.

— О, какая кра­со­тища! Ути­ная пече­ночка! Это уже выше моих сил!

Павел Сте­па­но­вич радо­вался, как малое дитя, накла­ды­вая себе все, что лежало на под­но­сах: жаре­ную печень, при­прав­лен­ную ябло­ками, гри­бами, чер­но­сли­вом, еже­ви­кой, раз­ные салаты.

— Ой, какая вкус­ня­тина! Про­буйте, про­буйте, не то сам сло­паю! Никому не оставлю! Дарьюшка, еще неси, да побольше вот этой пече­ночки жареной.

Сма­гин не уста­вал нахва­ли­вать дели­ка­тесы. Но вдруг оста­но­вился и взгля­нул на Надежду.

— Наденька, чего не ешь? Пом­нится, ты это все­гда любила. Что случилось?

— А то и слу­чи­лось, что для Надюши мы при­го­то­вили осо­бое блюдо, — вме­сто нее отве­тила все та же мило­вид­ная гор­нич­ная Дарья, кото­рую в доме давно знали и любили как забот­ли­вую хозяйку. И поста­вила перед ней мисочку, накры­тую сереб­ря­ной крышкой.

Весе­лье пре­кра­ти­лось, и все уста­ви­лись на Надежду в ожи­да­нии того, чем она хотела удивить.

— Нам-то хоть кусо­чек оставь, — жалоб­ным голо­сом попро­сил Сма­гин, тоже не зная, что было под крыш­кой. — Ма-а-а-алень­кий. Пожа-а-а-а-луй­ста. Для папочки тво­его любимого.

— Да тут всем хва­тит, мне не жалко, — рас­сме­я­лась Надя. — Раз, два, три! Нале­тай, разбирай!

И, сняв крышку, поста­вила миску на сере­дину стола. Но каково было изум­ле­ние, когда все уви­дели там самую обык­но­вен­ную пече­ную кар­тошку: без при­правы, без доба­вок — только кар­тошка. Никто к ней даже не при­тро­нулся. Надя же взяла одну кар­то­шину и стала есть, посы­пая солью.

— Почему не про­бу­ете? Очень вкусно. И полезно, между прочим.

Павел Сте­па­но­вич вопро­си­тельно взгля­нул на Веру, но та, под­миг­нув отцу в ответ, мно­го­зна­чи­тельно покру­тила паль­цем у виска. Потом он посмот­рел на сидев­шую рядом Любовь Пет­ровну, кото­рая почув­ство­вала нелов­кость ситу­а­ции и поста­ра­лась раз­ря­дить обста­новку. Натя­нуто улыб­нув­шись, она тоже очи­стила картофелину.

— А что? Недурно, мне нра­вится, давно такой не ела. Паша, пом­нишь, как мы ее упле­тали в моло­до­сти, когда сту­ден­тами были?

— Ты еще вспомни, как мам­кино молоко сосала, когда в пелен­ках была, — чув­ство­ва­лось, что Сма­гин был не про­сто оби­жен, а оскорб­лен под­черк­ну­тым неже­ла­нием дочери под­дер­жать его за сто­лом. Он уже готов был воз­му­титься, но Любовь Пет­ровна тихонько толк­нула его под сто­лом колен­кой. И в это время снова вошла гор­нич­ная, держа боль­шой сереб­ря­ный под­нос, тоже накры­тый крыш­кой. Уви­дев его, Сма­гин повеселел.

— А вот и обе­щан­ный сюр­приз, — он под­нялся из-за стола и, при­няв под­нос, сам тор­же­ственно поста­вил его на сере­дину стола. — Не только тебе, Надюшка, удив­лять нас. Итак: раз, два, три! Нале­тай, разбирай!

Над сто­лом раз­лился ост­рый чес­ноч­ный запах.

— Дер­жите меня, сей­час упаду! Вилку мне, вилку! И тарелку! Самую большую!

И стал пер­вым накла­ды­вать то, что там лежало: све­же­при­го­тов­лен­ная черемша.

— Пода­рок от моих луч­ших дру­зей-ингу­шей! Насто­я­щая ингуш­ская черемша! С гор Кав­каза! Что может срав­ниться с этим чудом!

И, захле­бы­ва­ясь от еще боль­шего вос­торга, стал насла­ждаться вку­сом дико­рас­ту­щего чес­нока, при­го­тов­лен­ного по-осо­бому — с томат­ным соком. Отло­жили себе в таре­лочки черемши и Любовь Пет­ровна, и Надя. Вера же не только не при­кос­ну­лась, а еще и брезг­ливо взгля­нула на то, что так ее нахва­ли­вал отец.

— Как можно есть такую гадость? — хмык­нула она. — Фу, один запах чего стоит…

— Что ты пони­ма­ешь? — Сма­гин даже не обра­тил вни­ма­ния на этот высо­ко­мер­ный тон. — Попро­буй, а потом говори. С этим чудом при­роды ничто не сравнится!

— Ну да. Попро­буй, а потом пойди к дру­зьям, — снова хмык­нула Вера. — Пред­став­ляю, что о тебе поду­мают. Гадость! Фу!

— А мне нра­вится, — теперь под­миг­нула отцу Надежда, поло­жив на таре­лочку еще аро­мат­ной черемши. — Папуля, пере­дай мое спа­сибо дяде Хамиду и дяде Мусе. Скажи, что я их помню и люблю, а от подарка в пол­ном вос­торге. Можно я возьму немного матушке и сест­рич­кам? Они такого нико­гда не пробовали.

— Хоть всю заби­рай, — Вера оттолк­нула от себя под­нос. — Только там такую гадость и жрать. Мало от них прет за вер­сту мона­стыр­ским ста­рьем, так еще этого дерьма нало­па­ются. Нет уж, изви­няйте. Тьфу! С ними рядом сто­ять про­тивно, а после черемши вообще тошно будет.

Вера под­ско­чила из-за стола.

— Насла­ждай­тесь этой гадо­стью сами, а у меня дело­вая встреча. Не хочу появиться в обще­стве нор­маль­ных людей с таким «изыс­кан­ным» аро­ма­том изо рта. Ника­кая зуб­ная паста, жвачка не помо­жет. При­ят­ного аппе­тита всем!

И, демон­стра­тивно заткнув нос, еще раз фырк­нув на черемшу, поки­нула застолье.

* * *

— Пообе­дали… — Любовь Пет­ровна поло­жила вилку на сал­фетку рядом с таре­лоч­кой и опу­стила глаза. — В кои веки собра­лись вме­сте — и разбежались.

Она с уко­риз­ной взгля­нула на Надежду.

— Ты-то хоть не спе­шишь? Или тоже помчишься к своей мамочке мона­стыр­ской? Мать ведь род­ная с отцом тебе вроде как уже не нужны. Как же, взрос­лые стали, само­сто­я­тель­ные, дело­вые, с гоно­ром: это не хочу, то не буду.

Она вздох­нула. Про­пал вся­кий аппе­тит и у Смагина.

— Уби­рать со стола? — учтиво спро­сила вошед­шая горничная.

Павел Сте­па­но­вич мах­нул ей, чтобы не спе­шила и оста­вила их одних.

— Папуль, я еще немножко, — Надежда снова поло­жила в свою таре­лочку пах­ну­щую зелень.

— Хоть в этом ты на меня похожа, — бурк­нул Павел Сте­па­но­вич, тоже поло­жив себе черемши. — А во всем осталь­ном — как будто кто под­ме­нил тебя. Росла одной, а выросла…

Он тяжело вздохнул.

— Не пойму, для кого я ста­ра­юсь? Вся моя жизнь посвя­щена тому, чтобы обес­пе­чить жизнь род­ных доче­рей. Я не хочу, чтобы вы испы­тали то, что выпало на мою долю. С Вероч­кой тоже непро­сто, но она, по край­ней мере, про­гно­зи­ру­ема, она видит свое буду­щее в про­дол­же­нии нашего общего дела. Да, ее нужно время от вре­мени одер­ги­вать, но я могу понять ее устрем­ле­ния, образ жизни, нако­нец. Может, в чем-то не согла­ситься, что-то не при­нять, но понять могу. А тебя вот, Надюша, никак. Ты хоть сама-то себя понимаешь?

— Да, папа, — Надежда пони­мала, что оче­ред­ных объ­яс­не­ний не избе­жать. — Я хочу слу­жить Богу.

— И служи! Кто про­тив? Может, ты?

Он вопро­си­тельно взгля­нул на жену, а та в ответ лишь улыбнулась.

— Вот видишь? Никто не про­тив. Все — за. Служи Богу, ходи в храм, молись, как мно­гие дру­гие делают. Никто ведь не летит в мона­стырь. У каж­дого свое дело: один в школе, дру­гой в боль­нице, тре­тий в биз­несе, чет­вер­тый в двор­ни­ках, пятый еще где-то. Все, как гово­рится, при делах. И ты должна найти свое дело, утвер­диться в нем, а что каса­ется души, веры — ходи в храм.

— Я его нашла, — тихо ска­зала Надежда. — Поэтому хочу слу­жить Ему не только при­леж­ным посе­ще­нием храма по вос­кре­се­ньям и в празд­ники, а слу­жить все­цело. Вы ведь с мамой слу­жите сво­ему делу: мама отдает себя семье, ты — биз­несу, а я хочу отдать себя слу­же­нию Богу. Раз вы пони­ма­ете себя, мою сестру, своих парт­не­ров, почему не хотите понять меня и при­нять мой выбор?

— Тогда помоги нам тебя понять. Скажи мне, что тебе не хва­тает? Что тебе Бог может дать больше того, что дал тебе род­ной отец? Что? Объ­ясни. Может, и мы с мате­рью вслед за тобой раз­бе­жимся по монастырям?

Наде хоте­лось удер­жать отца от гнева.

— А что не хва­тало тем, кто все-таки ушел в мона­стырь? — Надя ста­ра­лась найти нуж­ные для такого раз­го­вора слова. — Я не говорю о бед­ня­ках, кото­рые не были ничем при­вя­заны к м!ру. Ска­жите, что не хва­тало людям бога­тым, состо­я­тель­ным — кня­зьям, вель­мо­жам, хозя­е­вам? Ведь и у них, каза­лось, все было: дом, доста­ток, слава, почет, семьи. А вот почему-то бро­сали это — и шли в мона­стырь. Такие при­меры, между про­чим, не единичные.

— Срав­нила! — засме­ялся Сма­гин. — Шли, согла­сен. Так это когда было-то? При царе горохе, когда людей были крохи. Если и шли, то что с того? Сей­час эра ком­пью­тер­ных тех­но­ло­гий, колос­саль­ных науч­ных про­ры­вов, откры­тий. Только сума­сшед­шие люди могут не при­знать всего этого и скрыться в четы­рех сте­нах кельи.

— Почему не при­знать? При­знают. Науч­ные зна­ния и откры­тия не мешают им верить в Бога. Более того: именно эти откры­тия помогли им пове­рить, почув­ство­вать при­сут­ствие Бога и посвя­тить себя на слу­же­ние Ему. Я знаю одну такую мона­хиню. Ее тоже счи­тали сума­сшед­шей, а она, между про­чим, про­фес­сор математики.

— Знаю, о ком ты, — отмах­нулся Павел Степанович.

— Это до сих пор люби­мая тема раз­го­во­ров в ее инсти­туте. Так она же уже дама в воз­расте, жизнь про­жила, а ты в нее только всту­па­ешь. И взять и пере­черк­нуть все ради какой-то при­хоти. А о нас поду­мала? Кому мы оста­вим все, что нажили?

— Моей сест­ричке, напри­мер. Даст Бог, семьей обза­ве­дется, дети пой­дут, вну­чата. Кроме того, вокруг столько людей, кото­рые ждут помощи, недо­едают, болеют…

Сма­гин снова рассмеялся.

— Так зачем ждать, пока мы умрем? Давай прямо зав­тра раз­да­дим все — и тоже в мона­стырь. Иль нет, посту­пим, как пред­ла­гает Вера: пустим в свой дом нищих, калек со всего города, бом­жей, с ними вме­сте без­дом­ных собак, бло­ха­стых котов, брю­ха­тых кошек, а сами пой­дем дожи­вать свой век где-нибудь на пер­роне вок­зала. На тот свет все равно ничего не забе­рем. Так ведь у вас в мона­сты­рях учат?

— Паша, не утри­руй, — робко вкли­ни­лась в раз­го­вор Любовь Петровна.

— Вы нам обе дороги! Это все равно, что одну руку леле­ять, лечить, гла­дить, а в дру­гую гвозди заби­вать или вообще топо­ром отру­бить. Ты дума­ешь, у нас душа не болит от всех твоих фан­та­зий? В рай она, видите ли, захо­тела. А тебе не кажется, что ты и так живешь в раю? Если бы ты видела, как живут мно­гие твои ровес­ники, если бы про­жила нашу с мате­рью жизнь, тогда ценила бы отно­ше­ние роди­те­лей, их бес­по­кой­ство. Посмот­рим, насколько твоих фан­та­зий хва­тит. Когда, зна­ешь ли, рвутся вот так, очертя голову, частенько потом мчатся в обрат­ную сто­рону, назад. Перед тем, правда, столько шишек набьют, что остав­шейся жизни не хва­тит, чтобы все исправить.

— Папочка, мамочка, — Надежда встала из-за стола и, подойдя к роди­те­лям, обняла их, — я вас очень люблю и не отка­зы­ва­юсь от вас. Но если я вам дей­стви­тельно дорога, не при­нуж­дайте меня к тому, к чему не лежит сердце. Я хочу слу­жить Богу. И буду всю жизнь молиться Ему не только за себя, но и за вас. Вы мне тоже очень дороги.

— Молиться за себя и «за того парня»…

Сма­гин грустно усмех­нулся и стал задум­чи­вым, пони­мая, что не может пере­убе­дить дочь.

— Что ж, молись. И попроси Бога, Кото­рого ты так любишь, чтобы Он помог и нам пове­рить в Него, почув­ство­вать Его. Пусть не настолько сильно, как это дано тебе, а хотя бы чуть-чуть. Если это слу­чится — вот тебе мое отцов­ское согла­сие на твой выбор. Коль нет — пусть твой Бог тебе будет судьею…

Борьба

Надежда под­ня­лась в свою ком­нату и, при­крыв дверь, легла на засте­лен­ную кро­вать. Вме­сто радо­сти от обще­ния с роди­те­лями она ощу­щала досаду на то, что ее снова не поняли. Нава­ли­лись и пере­жи­ва­ния послед­него вре­мени, про­ве­ден­ного в монастыре.

Пожив там совсем немного, Надежда вдруг столк­ну­лась с про­бле­мами, о кото­рых даже не дога­ды­ва­лась. Ей каза­лось, что она порвала с миром — реши­тельно, по при­меру истин­ных рев­ни­те­лей веры, шед­ших на подвиг мона­ше­ского слу­же­ния Богу. Но ока­за­лось, что мир сам не спе­шил отпус­кать Надежду. Он дер­жал ее сот­нями неви­ди­мых нитей, напо­ми­ная о себе каж­дый день: вос­по­ми­на­ни­ями, при­выч­ками, сно­ви­де­ни­ями… Мир сту­чал в ее память, душу, во все ее чув­ства. Сту­чал в плоть: настой­чиво, властно, не желая отда­вать то, что при­над­ле­жало ему, миру. Сама того не ожи­дая, Надежда стала попа­дать в ситу­а­ции, каза­лось, совер­шенно пустя­ко­вые, без­обид­ные, но на ров­ном месте созда­вав­шие для нее непред­ви­ден­ные неприятности.

Вот за что, напри­мер, ее недавно отчи­тала игу­ме­нья, когда узнала, с каким увле­че­нием Надежда рас­ска­зы­вала таким же моло­день­ким послуш­ни­цам о своей недав­ней жизни: загра­нич­ных поезд­ках, обра­зо­ва­нии, вли­я­тель­ных зна­ко­мых, дру­зьях, родителях?

— Матушка, — пыта­ясь оправ­даться, объ­яс­няла Надежда, — я ведь без вся­кого умысла. Они спра­ши­вают, потому что нигде не были, ничего в своей жизни не видели, им инте­ресно, а я могу обо всем рассказать.

— И для этого ты при­шла в мона­стырь? — строго спро­сила игу­ме­нья. — Тем, кому так инте­ресно, — место не .в мона­стыре, пусть воз­вра­ща­ются в тот инте­рес­ный, увле­ка­тель­ный мир, всюду путе­ше­ствуют. А коль такой воз­мож­но­сти у кого-то нет, опять не беда: к услу­гам теле­ви­де­ние, Интер­нет. Смотри — не хочу, путе­ше­ствуй целыми сут­ками. Дело мона­хов — путе­ше­ство­вать не туда, в мир, кото­рый они оста­вили, а оттуда, молиться Богу, чтобы Он дал сил одо­леть это «путе­ше­ствие» из мира. Бере­гись, чтобы из твоих раз­го­во­ров с подруж­ками не роди­лась гор­дость: дескать, смот­рите, какая я сми­рен­ная, какая вся из себя. Беги, беги без оглядки от этих раз­го­во­ров, не поз­во­ляй себя втя­ги­вать в них, лучше читай душе­по­лез­ные книги, наби­райся каж­дую сво­бод­ную минуту духов­ной мудрости.

«Почему, — тер­за­лась догад­ками Надежда, — почему матушка вдруг стала ко мне такой неспра­вед­ли­вой, жесто­кой, даже гру­бой? Почему она изме­нила ко мне свое отно­ше­ние? Ведь была лас­ко­вой, могла общаться со мной часами… Что про­изо­шло? Может, кто-то наго­во­рил ей обо мне? Завист­ниц гла­за­стых вокруг много, только и спра­ши­вают, пялят свои гла­зенки: зачем, дескать, сюда при­шла? Почему у папаши дома не сиде­лось? Чего не хватало?»

«Как им объ­яс­нить? — Надежда свер­ну­лась на постели кала­чи­ком и вздох­нула. — Если еще им объ­яс­нять, зачем я при­шла сюда, то где же искать тогда пони­ма­ния? Они-то сами зачем при­шли сюда? Пере­си­деть, успо­ко­иться от раз­ных житей­ских про­блем, убе­жать от них, скрыться за мона­стыр­скими воро­тами? Сами пони­мают или нет? Хотя кто-то и не скры­вает этого. У Марии муж запил по-чер­ному, каж­дый день гоня­ется за ней с топо­ром, гро­зит убить, а себя спа­лить в избе. Вот и убе­жала от него сюда, гово­рит, что молится за про­па­щего мужика. У Галки своя беда: почти трид­цать стук­нуло, а ее никто замуж не берет. С отча­я­ния тоже решила оста­вить мир. Анжелка с зоны: отси­дела срок — и в мона­хини. Как им всем объ­яс­нить, зачем я при­шла сюда? Боль­шой дом, бога­тый отец-биз­нес­мен, ника­ких про­блем с такими же бога­тыми жени­хами, пол­мира объ­е­хала, за рубеж — как отсюда за речку мах­нуть. Слу­шают, спра­ши­вают, пере­спра­ши­вают, а все равно никто не верит, что я Богу слу­жить при­шла. Только матушка игу­ме­нья меня пони­мает. А я ее. Почему же она ко мне так при­ди­ра­ется? Почему хочет уни­зить перед осталь­ными? Чем я хуже их?»

* * *

Надежда никак не могла успо­ко­иться от того, что про­изо­шло нака­нуне, в мона­стыре. При­би­рая вме­сте с несколь­кими дру­гими послуш­ни­цами мона­стыр­ский двор, она вдруг заме­тила, как вошли ино­странцы. Вер­нее, сна­чала она услы­шала ино­стран­ную речь — очень понят­ную ей, имев­шую хоро­шее обра­зо­ва­ние, речь, на кото­рой она сама любила общаться, когда выез­жала за гра­ницу, а потом уви­дела самих гостей. Было заметно, что все здесь удив­ляло и вос­хи­щало их, однако никто не мог им рас­ска­зать о самом мона­стыре, здеш­ней жизни. Ско­рее всего, они очу­ти­лись в этих местах совер­шенно слу­чайно, уви­дев изда­лека свер­ка­ю­щие кре­сты. Такие заез­жие гости тут не были ред­ко­стью. Однако то были свои сооте­че­ствен­ники, а теперь — иностранцы.

Надежда робко подо­шла к ним, при­вет­ливо улыб­ну­лась, горя жела­нием и пооб­щаться на языке, на кото­ром давно не раз­го­ва­ри­вала, и помочь гостям. Те изум­ленно взгля­нули на незна­комку с боль­шой мет­лой в руках. И в этом взгляде был застыв­шим еще один немой вопрос: неужели это монашка?

Rada vam povykladam par zajimavosti o zdejsim klastere(С удо­воль­ствием рас­скажу вам про здеш­ний монастырь[чешск.]), — улыб­нув­шись, ска­зала Надежда и, не дав гостям прийти в себя от неожи­дан­но­сти, стала рас­ска­зы­вать им о своей свя­той оби­тели: ее исто­рии, храме, свя­ты­нях. Не выпус­кая из рук метлы, она повела их в храм, оттуда на часовню, где откры­вался вол­шеб­ный вид на всю зареч­ную сто­рону, уто­пав­шую в зелени бес­край­них лесов.

Будучи пере­пол­нены неска­зан­ной радо­стью, гости поки­дали мона­стыр­ский двор в сопро­вож­де­нии оча­ро­ва­тель­ной незна­комки, кото­рая про­дол­жала без умолку гово­рить и гово­рить на род­ном и понят­ном им языке. Им не вери­лось, что эта милая jeptiska(монашка) с при­ят­ным морав­ским акцен­том, встре­ти­лась им не где-то в боль­шом городе, на попу­ляр­ных тури­сти­че­ских марш­ру­тах, а здесь, в этой глуши, да к тому же в мона­стыре, где, как им каза­лось, дожи­вали свой век одни пре­ста­ре­лые люди. Что она забыла здесь? Что делает? С ее бле­стя­щим зна­нием ино­стран­ного языка и мет­лой в руках? Све­ти­лась радо­стью и Надежда, обме­няв­шись на про­ща­ние номе­рами мобиль­ных теле­фо­нов и пообе­щав не терять связь.

Но, едва воз­вра­тив­шись назад, она полу­чила суро­вый выго­вор от насто­я­тель­ницы за то, что оста­вила бла­го­сло­ве­ние и заня­лась дру­гим делом. Надежда сто­яла перед ней, низко опу­стив голову и не пони­мая, за что ее ругают.

— Матушка, я ведь хотела как лучше…

— А вышло, как все­гда, — отче­ка­нила игу­ме­нья, не вни­мая сле­зам. — Так выхо­дит, когда хотят как лучше, и вме­сто того, чтобы быть в послу­ша­нии, испол­нять бла­го­сло­ве­ние, тво­рят свою волю.

— Матушка, — Надежда про­дол­жала оста­ваться в пол­ном недо­уме­нии, — метла все равно никуда не убе­жит, я исполню ваше бла­го­сло­ве­ние… А гости — они так неожи­данно при­е­хали и… А я… Если хотите, я и дальше буду пере­вод­чи­цей, ведь несколь­кими язы­ками вла­дею, при­чем свободно.

Игу­ме­нья еще строже посмот­рела на нее.

— Если ты и дальше жела­ешь быть пере­вод­чи­цей и общаться с людьми на язы­ках, кото­рыми сво­бодно вла­де­ешь, то воз­вра­щайся туда, где твои зна­ния вос­тре­бо­ваны. А мне нужны послуш­ные сестры, при­шед­шие слу­жить Богу. Коль счи­та­ешь работу с мет­лой уни­зи­тель­ной, то…

Игу­ме­нья про­тя­нула руку, чтобы забрать у своей строп­ти­вой послуш­ницы метлу, но та сми­ренно покло­ни­лась, про­шеп­тав со слезами:

— Про­стите меня, матушка… Простите…

И пошла тру­диться дальше, наводя уборку в мона­стыр­ском дворе.

* * *

Мно­гое в пове­де­нии игу­ме­ньи не укла­ды­ва­лось в рамки того, к чему при­выкла Надежда и что пред­став­ляла себе, идя в мона­стырь. Напри­мер, она никак не могла взять в толк, почему их насто­я­тель­ница созна­тельно отка­зы­ва­лась от бес­спор­ных благ совре­мен­ной циви­ли­за­ции: прежде всего, ком­пью­те­ров, Интер­нета? Почему все это дав­ным-давно закре­пи­лось в дру­гих мона­сты­рях, стало для их жизни вполне есте­ствен­ным, но с такой реши­тель­но­стью отвер­га­лось здесь? И кем? Не какой-то мало­гра­мот­ной, заби­той ста­руш­кой, а высо­ко­об­ра­зо­ван­ной, высо­ко­куль­тур­ной жен­щи­ной, посвя­тив­шей всю свою жизнь до при­ня­тия мона­ше­ства иссле­до­ва­ниям в обла­сти новей­ших циф­ро­вых тех­но­ло­гий? Даже вся необ­хо­ди­мая доку­мен­та­ция, кото­рую вел мона­стырь, печа­та­лась не на прин­тере, а на ста­рень­кой печат­ной машинке, под копирку. Для созна­ния Надежды, вла­дев­шей сво­бодно не только ино­стран­ными язы­ками, но и ком­пью­те­ром, это было непостижимо.

— Матушка, — с жаром пыта­лась пере­убе­дить ее Надежда, — я готова помо­гать в этом деле хоть круг­лые сутки. Вы только пред­ставьте: о нашей оби­тели узнают во всем мире, мои дру­зья помо­гут сде­лать нам хоро­шую рекламу и рас­кру­тить ее в сети, палом­ники сюда нач­нут при­ез­жать боль­шими ком­фор­та­бель­ными авто­бу­сами, а зна­чит будут нор­маль­ные дороги, а не лес­ные тропы.

— Этого я и стра­шусь, — не раз­де­ляя ее вос­торга, отве­чала насто­я­тель­ница. — Больше всего боюсь именно этого: что наш мона­стырь пре­вра­тится в оче­ред­ной тури­сти­че­ский объ­ект с его суе­той, тор­гов­лей, пом­пез­но­стью, шумом. При­едут ведь не только истин­ные палом­ники, чтобы покло­ниться свя­ты­ням, помо­литься вме­сте с сест­рами: рядом будет немало самых обыч­ных рото­зеев, иска­те­лей чудес, про­зор­ли­вых стар­цев, каких-то осо­бых откро­ве­ний, виде­ний. Эти-то вез­де­су­щие, не в меру любо­пыт­ные гости будут мешать молиться всем осталь­ным — и насто­я­щим палом­ни­кам, при­е­хав­шим помо­литься, и нам, насель­ни­цам. Почему мона­стыри все­гда нахо­ди­лись вдали от шум­ных горо­дов, вдали от боль­ших дорог? Почему даже в мона­сты­рях наи­бо­лее рев­ност­ные монахи стре­ми­лись к уеди­не­нию, совер­шенно затво­ря­лись от всей осталь­ной бра­тии? Как раз поэтому. А если у тебя такое рве­ние про­ве­сти сюда Интер­нет и сидеть целыми сут­ками за ком­пью­те­ром, то направь эту энер­гию в дру­гое русло: молись. Монах при­зван к молитве: это есть его глав­ное дела­ние. А все осталь­ное, каким бы бла­гим делом не каза­лось или даже не было, отвле­кает от молитвы, засо­ряет ее.

* * *

Игу­ме­нья не поль­зо­ва­лась даже тем, без чего любой совре­мен­ный чело­век не может обой­тись: мобиль­ным теле­фо­ном. Он был у всех мона­хинь и послуш­ниц. У всех, кроме матушки, того самого врача-пси­хи­атра, кото­рая решила оста­вить мир после обсле­до­ва­ния про­фес­сора мате­ма­тики, и того самого про­фес­сора — буду­щей игу­ме­ньи Анто­нии. Несмотря на то, что посе­ти­те­лей при входе про­сили выклю­чить теле­фоны или пере­ве­сти их в бес­шум­ный режим, они изда­вали звуки на все голоса: пили­кали, рас­пе­вали, тре­зво­нили, виз­жали, гудели. И не только в кар­ма­нах, сумоч­ках, ладо­нях бес­такт­ных гостей. Они вклю­ча­лись даже у мона­хинь, послуш­ниц — при­чем, чаще всего там и тогда, когда должно было мол­чать абсо­лютно все, кроме молитвы: во время службы, келей­ного пра­вила, в храме, в кельях…

— Какое же это мона­ше­ство? — сокру­ша­лась насто­я­тель­ница, без­успешно ста­ра­ясь обра­зу­мить насель­ниц, чтобы те рас­ста­лись со сво­ими теле­фо­нами. — Монахи для того ухо­дили из мира, рвали с ним все связи — кров­ные, род­ствен­ные, дру­же­ские, дело­вые, — дабы все­цело посвя­тить себя Богу. Для этого они изби­рали самые непро­хо­ди­мые, самые недо­ступ­ные места: пустыни, леса, про­па­сти, горы, чтобы мир не досту­чался к ним сво­ими соблаз­нами, про­бле­мами, забо­тами. Зачем нужен мона­хине мобиль­ный теле­фон? Чтобы каж­дый день, каж­дый вечер инте­ре­со­ваться, как там пожи­вают ее дети, внуки, остав­лен­ные род­ствен­ники, мужья? Чтобы все время рваться из мона­стыря, желая про­ве­дать их, пови­даться, наслу­шаться мир­ских раз­го­во­ров? Чтобы те тоже назва­ни­вали им, рас­ска­зы­вали о том, как кто-то из них болеет, кто-то у кого-то родился, кто-то напился, подрался, а кто-то умер? Кому нужно такое мона­ше­ство? Во имя чего оно? Бога ради? Вряд ли…

— Матушка, — робко пыта­лась воз­ра­зить Надежда, — а разве плохо пом­нить своих род­ных, про­дол­жать любить их? Разве Гос­подь не запо­ве­дал чтить мать и отца?

— Запо­ве­дал. Потому что если не будет этого изна­чаль­ного есте­ствен­ного почи­та­ния, то не будет и почи­та­ния Бога. Однако если мы стре­мимся к совер­шен­ной любви, хотим быть Хри­сто­выми уче­ни­ками, то обя­заны оста­вить все мир­ские при­вя­зан­но­сти и сле­до­вать за Ним: сле­до­вать без­ого­во­рочно и без вся­ких ком­про­мис­сов с миром. Гос­подь ска­зал прямо: приди и сле­дуй за Мной. Он не спра­ши­вает, чем ты занят и занят ли вообще чем-то, болен или здо­ров, есть ли у тебя роди­тели, муж, дети. Ни о чем таком Он не спра­ши­вает, но лишь гово­рит: «Кто не берет кре­ста сво­его и сле­дует за Мною, тот не достоин Меня». И не обе­щает ничего, кроме Кре­ста: ни здо­ро­вья, ни поче­стей, ни славы, ни денег. Апо­столы пер­выми отклик­ну­лись на этот при­зыв и пошли за своим Учи­те­лем: без малей­ших раз­ду­мий, сомне­ний, стра­хов, раз­дво­ен­но­сти. Оста­вили все — и пошли. Для тех же, кто цеп­ля­ется за мир, этот при­зыв кажется насто­я­щим безу­мием: если хотите обре­сти свою жизнь, то должны ее поте­рять, рас­статься с ней; если хотите полу­чить новую жизнь, должны уме­реть для преж­ней. Един­ствен­ный путь в веч­ную жизнь — это Крест. Не поче­сти, не похвалы, не богат­ство, не здо­ро­вье, а Крест. Если мы слы­шим этот при­зыв, но не хотим даже попы­таться сдви­нуться со сво­его места — зна­чит, так и не поняли, что такое хри­сти­ан­ство. Раз ищем какие-то ком­про­миссы с собой, с миром, из кото­рого хотим выйти, чтобы все­цело слу­жить Хри­сту, — зна­чит, мы лице­меры, обман­щики себя и дру­гих, бес­по­ря­доч­ные в своих стрем­ле­ниях, ни горя­чие, ни холод­ные. Зна­чит, это о нас гово­рит Гос­подь: «Но как ты тепл, а не горяч и не холо­ден, то извергну тебя из уст Моих».

Игу­ме­нья лас­ково взгля­нула на Надежду, пони­мая ее состо­я­ние и духов­ную неопытность.

— Запо­ведь любить своих роди­те­лей, как и всех осталь­ных людей, с монаха вовсе не сни­ма­ется. Но эта любовь дру­гого уровня, каче­ства. Она несрав­ненно выше, чем обыч­ная мир­ская при­вя­зан­ность, даже благодарность.

— Вот видите! — радостно всплес­нула руками Надежда. — Я ведь только разо­чек позвоню, чтобы спро­сить, как они там, и…

— Погоди, — оста­но­вила ее игу­ме­нья. — Наша любовь, ува­же­ние, вни­ма­ние, забота о роди­те­лях и дру­гих людях должны выра­жаться не в звон­ках и ката­ниях по гостям, а…

Матушка строго взгля­нула на Надежду:

— В молитве о них. Непре­стан­ной молитве. Усерд­ной. Это и есть наша жертва Богу не только за роди­те­лей, а за весь мир. Поста­райся понять это и не раз­ме­нять свя­тую молитву, обще­ние с Богом на бол­товню по мобиль­ному теле­фону. Жили ведь раньше люди не только без мобиль­ных, а даже без самых обыч­ных теле­фо­нов — и ничего, обхо­ди­лись. Ты можешь пред­ста­вить себе истин­ного подвиж­ника, аскета с мобиль­ни­ком? Нет? И я нет. Свя­тые отцы оста­вили нам яркий образ молит­вен­ни­ков, пока­зали лич­ный при­мер молитвы сосре­до­то­чен­ной, а не рас­се­ян­ной раз­ными раз­го­во­рами, отвле­че­нием на суету. И не потому, что в то время не было теле­фо­нов. При­рода греха, стра­сти лишь при­спо­саб­ли­ва­ется к духу нашего вре­мени, а в своей основе оста­ется неиз­мен­ной. Любая уступка греху, любой ком­про­мисс с ним — это сдача без боя насто­я­щего мона­ше­ства. Тогда оно посте­пенно ста­но­вится деко­ра­тив­ным, бута­фор­ным, гру­бой под­дел­кой. Тогда монах с мобиль­ным теле­фо­ном, монах с ком­пью­те­ром и Интер­не­том, монах у теле­ви­зора, монах в теле­ви­зоре, монах с гита­рой, еще с чем-то чисто мир­ским вос­при­ни­ма­ются уже самими мона­ше­ству­ю­щими как что-то совер­шенно нор­маль­ное. Когда мы зани­ма­лись в инсти­туте нау­кой, на посто­рон­ние раз­го­воры не оста­ва­лось ни минуты, а теперь, молясь, и подавно. Монах дол­жен быть занят молит­вой и тру­дом, а раз­го­воры по теле­фону — это ни то, ни дру­гое. У истин­ного монаха есть только одна связь: с Богом.

* * *

Надежду не пере­ста­вало удив­лять, как могла обхо­диться без мобиль­ной связи ее насто­я­тель­ница. К ней ведь посто­янно кто-то при­ез­жал: быв­шие кол­леги по науке, вли­я­тель­ные биз­не­смены, бла­го­де­тели, желав­шие помочь раз­ви­тию мона­стыря. При этом она сохра­няла молит­вен­ную собран­ность и настро­ен­ность. Все эти еже­днев­ные визиты не отвле­кали ее от усерд­ной молитвы: и вме­сте с сест­рами в храме, и у себя в келье. Это ее состо­я­ние не могло укрыться и от гостей. По едва замет­ным дви­же­ниям губ игу­ме­ньи и сколь­же­нию вяза­ных четок в ладо­нях все пони­мали: насто­я­тель­ница молится даже тогда, когда обща­ется по делу с при­ез­жими людьми. Молится своим горя­чим сердцем.

Надежда заме­тила: вся­кий раз, когда она начи­нала совер­шать молитву, ее кто-то непре­менно вызы­вал на связь. Зво­нила вечно бес­по­кой­ная мама, зво­нила вечно весе­лая сестра, зво­нили вечно любо­пыт­ные дру­зья. Звонки, SMS-ки, посто­ян­ные сооб­ще­ния — все это отвле­кало от сосре­до­то­чен­ной молитвы, раз­ру­шало ее, нару­шало молит­вен­ную настро­ен­ность. И это ощу­щали все, кто при­шел в мона­стырь слу­жить Богу, молиться Ему, но через такой, каза­лось бы, пустяк, как мобиль­ный теле­фон, оста­ва­лись при­вя­зан­ными к остав­лен­ному миру. При­вя­зан­ными крепко. Жестко. Властно.

Слу­шая настав­ле­ния игу­ме­ньи, Надежда тоже стала огра­ни­чи­вать себя в поль­зо­ва­нии теле­фо­ном, выклю­чая его во время сво­его пре­бы­ва­ния в мона­стыре. И сразу ощу­тила при­лив жела­ния молиться, больше вре­мени про­во­дить в храме. Даже при­выч­ное обще­ние с такими же послуш­ни­цами стало тяго­тить ее. Заме­тила она и то, как часто, начав­шись с духов­ных вопро­сов, оно пере­те­кало уже в пустые деви­чьи раз­го­воры, пере­суды, ненуж­ные рас­сказы о той жизни, кото­рую они наме­ре­ва­лись оста­вить, чтобы посвя­тить себя слу­же­нию Богу.

* * *

Но кое-что в реше­ниях насто­я­тель­ницы вызы­вало в душе Надежды внут­рен­ний про­тест, обиды, рас­стра­и­вало душев­ное состо­я­ние, доводя до слез, отча­я­ния и даже ропота. Надежде хоте­лось убе­дить насто­я­тель­ницу, что все заме­ча­ния отно­си­тельно ее пове­де­ния в мона­стыре без­осно­ва­тельны, но та оста­ва­лась непре­клон­ной, реши­тельно тре­буя неукос­ни­тель­ного выпол­не­ния бла­го­сло­ве­ний. И чем более бес­пре­ко­словно она тре­бо­вала, тем больше Надежде каза­лось, что игу­ме­нья попро­сту при­ди­ра­ется к ней, хочет уни­зить в гла­зах дру­гих сестер и послуш­ниц. А это вызы­вало обиду. Она ловила себя на мысли, что одер­ги­вая ее в при­сут­ствии осталь­ных, игу­ме­нья хочет укре­пить свой авто­ри­тет, власть: дескать, смот­рите, мне под­чи­ня­ется дочка все­мо­гу­щего гос­по­дина Смагина.

Осо­бенно непо­нят­ным стало реше­ние матушки Анто­нии взять к себе келей­ни­цей не ее, Надежду, — гра­мот­ную, под­тя­ну­тую, все­гда опрят­ную, вид­ную, а недавно при­е­хав­шую в их оби­тель послуш­ницу Софию, насто­я­щую замух­рышку: так, по край­ней мере, сразу бро­си­лось в глаза Надежде. Та ходила по мона­стырю с вечно опу­щен­ной голо­вой, потуп­лен­ным взгля­дом, угрю­мая, нико­гда не улы­ба­ясь, вся­че­ски избе­гая обще­ния с осталь­ными. Да и внешне София рази­тельно отли­ча­лась от Надежды: низ­ко­рос­лая, гор­ба­тая, хро­ма­ю­щая на левую ногу, с въев­шейся от посто­ян­ных работ на земле и в коров­нике гря­зью под ног­тями да неза­жи­ва­ю­щими сса­ди­нами на руках.

«Ну и “кра­са­вицу” матушка себе выбрала, — недо­уме­вали осталь­ные, — насто­я­щее пугало ого­род­ное: ей не гостей встре­чать и за игу­ме­ньей уха­жи­вать, а над полем ворон гонять — ни одна не про­ле­тит, побоится».

Такие раз­го­воры дохо­дили и до Надежды, сме­няя недо­уме­ние на озлоб­ле­ние и непри­язнь. А когда она полу­чила от игу­ме­ньи бла­го­сло­ве­ние рабо­тать в коров­нике, быв­шем частью их мона­стыр­ского хозяй­ства, непри­язнь выплес­ну­лась в горь­кую обиду, быстро сме­нив­шу­юся него­до­ва­нием и гне­вом. Надежда окон­ча­тельно поте­ряла внут­рен­ний мир, тишину: вме­сто этого там буше­вали бури обид, подо­зре­ний, само­оправ­да­ний. На ум ничего не шло: ни молитва, ни бла­го­че­сти­вые раз­мыш­ле­ния — все вытес­нили обида и злость.

«Меня достать хочет, — кипело в душе Надежды, — уни­зить перед всеми, свою власть пока­зать. Ну и пусть! Пусть возле себя дер­жит эту дуру неоте­сан­ную, дере­вен­щину гор­ба­тую. Небось, рядом с ней уже не про­фес­со­ром себя чув­ствует, а целым ака­де­ми­ком. Зачем я ей? Ведь и поспо­рить могу, и свое мне­ние открыто выска­зать, и не выслу­жи­ва­юсь перед ней, как неко­то­рые. Зачем ей умные? Она сама вся из себя. Хороша “про­фес­сорша”, нечего ска­зать. Пред­став­ляю, что о ней думают быв­шие кол­леги, когда при­ез­жают сюда, а им навстречу выхо­дит чума­зое пугало».

Эти мысли раз­го­ра­лись в душе Надежды все с боль­шей силой, при­водя ее вре­ме­нами в бешен­ство и отча­я­ние, вну­шая бро­сить, плю­нуть на все и найти оби­тель, где, как ей каза­лось, царит насто­я­щая спра­вед­ли­вость, ува­же­ние, любовь, мир и согла­сие. А эта строп­ти­вая насто­я­тель­ница пусть оста­ется, мнит из себя кого угодно и окру­жает себя кем угодно. Свет кли­ном на ней не сошелся.

* * *

Обиды жгли душу Надежды, нещадно тер­зали ее, тре­буя посто­ять за себя, выска­зать насто­я­тель­нице все, что кипело, а потом поки­нуть оби­тель. И Надежда была готова сде­лать это, как вдруг ее охва­тило то, к чему она была совер­шенно не готова, не знала, как с этим бороться, как спра­виться. Поэтому решила остаться.

Ее душу охва­тила… блуд­ная страсть. Похот­ли­вые мысли, неиз­вестно откуда хлы­нув нескон­ча­е­мым пото­ком, не давали ей покоя ни днем, ни ночью, ни в храме, ни в келье. Они навяз­чиво лезли и лезли, явля­ясь в бур­ных сно­ви­де­ниях, застав­ляя вме­сто молитвы блуж­дать взгля­дом по моля­щимся палом­ни­кам: муж­чи­нам и моло­день­ким девоч­кам. Надежда не знала, как ото­гнать от себя эту грязь, это мучи­тель­ное, изну­ря­ю­щее всю плоть наваждение.

Да, она была еще нетро­ну­той, зная обо всем сокро­вен­ном лишь то, что было есте­ствен­ным, и вся­че­ски сто­ро­нясь всего про­ти­во­есте­ствен­ного. Время от вре­мени в ее моло­дом деви­чьем орга­низме про­сы­па­лись вле­че­ния, свой­ствен­ные вся­кой живой при­роде. Но слу­шая настав­ле­ния игу­ме­ньи, вни­мая ее сове­там, читая жития свя­тых, про­шед­ших через плот­скую брань, Надежда ста­ра­лась сле­до­вать их при­меру: строго соблю­дала пост, не давала себе много спать, не пере­едала, не увле­ка­лась сла­до­стями, сле­дила за помыс­лами. Кроме того, перед ней с дет­ства был живой при­мер ее семьи, где нико­гда не велись гряз­ные раз­го­воры, не пере­ска­зы­ва­лись «саль­ные» анек­доты. За Пав­лом Сма­ги­ным — чело­ве­ком не только очень состо­я­тель­ным, но и очень общи­тель­ным, вид­ным, бла­го­род­ным, поль­зо­вав­шимся попу­ляр­но­стью среди жен­щин — не велось гряз­ных спле­тен, никто не мог ули­чить его в изме­нах, пороч­ных свя­зях, скан­да­лах. О его жене, Любови Пет­ровне, и гово­рить нечего: она была образ­цом мате­рин­ства, семей­ной чисто­плот­но­сти, вер­но­сти мужу, детям.

Надежда не могла понять, откуда в ее чистую душу хлы­нула вся эта грязь, похоть. Нако­пив обиды на свою насто­я­тель­ницу, она не знала, как лучше подойти к ней и открыть мучив­шие помыслы. Обиды сме­ша­лись со стра­хом нака­за­ния, бояз­нью, что теперь уже сама игу­ме­нья, имея право на гнев, выста­вит ее за ворота оби­тели, и сде­лает это так же реши­тельно, как делала все­гда, обли­чая Надежду — в при­сут­ствии всех сестер. Но пре­одо­лев страх, Надежда робко посту­ча­лась в келью духов­ной настав­ницы и, с покло­ном войдя туда, открыла все, что тво­ри­лось, кипело на душе, раз­ры­вало ее на части, жгло, неми­ло­сердно палило, уни­что­жало ее.

Выслу­шав, игу­ме­нья вме­сто него­до­ва­ния лас­ково обняла Надежду.

— Скажи: ты, слу­чаем, ни на кого не дер­жишь обид? Никого не осу­дила? Может, нена­ро­ком, сама того не желая?

— Да, матушка… — про­шеп­тала Надя, сго­рая от стыда и делая реши­тель­ный шаг, чтобы очи­ститься от всей скверны. — Осу­дила… И не нена­ро­ком, а во гневе… Услаж­да­ясь им… И осу­дила не кого-то, а вас… Вас прежде всего… Про­стите меня, если можете…

И, оста­ва­ясь в теп­лых мате­рин­ских объ­я­тиях игу­ме­ньи, горько заплакала…

* * *

…Надежда еще долго сидела в келье насто­я­тель­ницы. Та уго­стила ее аро­мат­ным чаем, быстро вос­ста­но­вив­шим силы и бодрость.

— Все, что про­изо­шло с тобой, — от гор­до­сти, — стала вра­зум­лять игу­ме­нья Надежду. — Гос­подь дал тебе урок, чтобы ты сми­ри­лась и научи­лась тому, что если нас оста­вит, отой­дет Его бла­го­дать, мы неиз­бежно падаем и пре­вра­ща­емся из послуш­ных слуг Божиих в посме­шище демо­нов. Поэтому сми­ряйся, уко­ряй себя, проси у Гос­пода, Его Пре­чи­стой Матери даро­вать дух сми­рен­но­муд­рия, дабы осо­знать, что без Хри­ста мы — ничто, ибо Сам Гос­подь гово­рит, что без Него не можем делать ничего доб­рого. Теперь ты сама видишь, к чему при­во­дит гор­дость, как падает чело­век. И чем больше гор­дость, тем глубже и опас­нее паде­ние. Но и не огор­чайся: все с тобой про­ис­шед­шее — это иску­ше­ние, оно прой­дет. Гос­подь Своим про­мыс­лом попус­кает иску­ше­ния для нашей же пользы, дабы таким обра­зом через наш соб­ствен­ный духов­ный опыт научить нас муд­ро­сти. Это шторм, неиз­беж­ный для каж­дой хри­сти­ан­ской души, а для души монаха — про­сто необ­хо­ди­мый для того, чтобы выбро­сить на берег весь мусор, хлам, кото­рый ско­пился на дне ее во время штиля. Не нужно огор­чаться чрез­мерно, дово­дить себя до отча­я­ния, ибо это — от врага нашего спа­се­ния дья­вола, такая печать может при­ве­сти к охла­жде­нию и небре­же­нию в даль­ней­шей борьбе. Сра­жайся с собой, сра­жайся со всем, что под­со­вы­вает, вну­шает дья­вол, пре­зри его, покажи, что ты не счи­та­ешься с ним — и он, как отец гор­дыни, отой­дет от тебя. А доколе ты счи­та­ешься с ним — не отступит.

Помни, что через поприще этой борьбы про­шли все свя­тые. Брань их дохо­дила до того, что они зака­пы­вали себя в землю, погру­жали свои тела в ледя­ную воду, брали ядо­ви­тых змей и клали себе на грудь, желая уме­реть, но не быть побеж­ден­ными дья­во­лом и похо­тями плоти. Нам же, сла­бым и немощ­ным, Гос­подь не попу­стит брани, пре­вы­ша­ю­щей наши силы и все­гда подаст Свою помощь. Однако, поскольку в нас живет гор­дыня, Бог попус­кает духов­ную брань, чтобы сми­рить нас. От такой брани, если мы при­дем в сми­ре­ние, много пользы для души нашей. Через эту брань у нас отвер­за­ются очи духов­ные, мы начи­наем осо­зна­вать, кем есть на самом деле без Бога. Поэтому говорю тебе: сми­ряйся, сми­ряйся и еще раз сми­ряйся. Только это лекар­ство спо­собно спа­сти, исце­лить нас от болез­ней души, прежде всего, гор­дыни. Гос­подь по Своей любви послал тебе эти иску­ше­ния, чтобы ты обра­зу­ми­лась, сми­ри­лась и попро­сила про­ще­ния. Дья­вол опы­тен, мы немощны, а Гос­подь все­мо­гущ и мило­стив к нам. Воору­жайся не оби­дами, а верой в Бога, твер­дой надеж­дой на Него и знай, что ника­кие силы, ника­кие демоны не смо­гут тебе сде­лать ничего свыше того, что велено Богом.

— Путь истин­ного мона­ше­ства — это путь совер­шен­ного само­от­ре­че­ния от мира и всего, чем этот мир при­вя­зы­вает нас к себе, дер­жит, не хочет отпус­кать, — матушка Анто­ния снова ста­ра­лась тер­пе­ливо объ­яс­нить юной послуш­нице цель подвига, к кото­рому та гото­вила себя. — Сей­час много гово­рят и пишут о том, что хри­сти­ан­ство — рели­гия весе­лья и радо­сти, а мона­ше­ство, дескать, все обле­кает в печаль и чер­ную одежду. Найди хотя бы одного сек­танта, став­шего мона­хом: а ведь все они много кри­чат о том, что именно они явля­ются истин­ными хри­сти­а­нами. Найди, покажи мне хотя бы одного, кто раз­дал все, что имеет, отрекся от всего, даже соб­ствен­ного имени, и ушел слу­жить Богу.

Про­тив­ники мона­ше­ства хотят убе­дить нас, что хри­сти­ан­ство — это рели­гия жизни и что гово­рит она о жизни, а мона­ше­ство все твер­дит о смерти, об одной смерти и ни о чем больше. А еще сек­танты учат, что Хри­стос не тре­бует от нас ника­кого подвига, что аске­тизм, подвиж­ни­че­ство нигде не ука­заны в Еван­ге­лии. Якобы, подвиг мона­ше­ства явля­ется след­ствием не любви к Богу, а наобо­рот: эго­изма, себя­лю­бия, заботы только о себе самом, о своем лич­ном спа­се­нии, а никак не о ближ­них и не обо всем мире. Нам гово­рят, что этот подвиг не только не при­но­сит никому пользы и никому не нужен, но даже вре­ден. Спра­ши­вают: кому польза от того, что я отка­зал себе в том или дру­гом удо­воль­ствии, ел капу­сту и кар­то­фель вме­сто мяса? И ведь такие рас­суж­де­ния можно ныне услы­шать не только от ярых про­тив­ни­ков мона­ше­ского образа жизни — сек­тан­тов, но и от людей, име­ну­ю­щих себя пра­во­слав­ными и вме­сте с тем высту­па­ю­щими за рефор­ма­цию мно­го­ве­ко­вых тра­ди­ций Пра­во­сла­вия. Эти люди вну­шают нам, что время мона­ше­ства про­шло, что сей­час в нем нет ника­кой необходимости.

Пра­во­сла­вию во все вре­мена было нелегко, трудно. Ныне же при­шло время особо изощ­рен­ных иску­ше­ний. И вот что харак­терно: чем силь­нее нападки на Цер­ковь Хри­стову, чем глубже нрав­ствен­ное паде­ние обще­ства, чем наг­лее насаж­да­ется неве­рие, все­доз­во­лен­ность, культ наживы, раз­ных насла­жде­ний и удо­воль­ствий, тем более злост­ными и прямо беше­ными ста­но­вятся нападки на мона­ше­ство. И чем силь­нее Хри­сто­вым вра­гам хочется поско­рее нис­про­верг­нуть Цер­ковь, тем более у них раз­го­ра­ется жела­ние, прежде всего, умень­шить в ней число мона­хов и мона­сты­рей, пре­гра­дить людям путь к подвиж­ни­че­ству, уро­нить в гла­зах всех этот подвиг веры. Оно и не дивно. Ведь знают слуги дья­вола, что с паде­нием мона­ше­ства и Пра­во­сла­вия падет все пра­во­слав­ное: сми­рен­но­муд­рие, бого­слу­же­ние, покор­ность цер­ков­ной вла­сти… Знают это — поэтому с тем боль­шею зло­бою опол­ча­ются про­тив нас.

* * *

…Насто­я­тель­ница задумалась.

— Давай-ка на минуту согла­симся, что подвиж­ни­че­ство вообще, а мона­ше­ство в осо­бен­но­сти, тре­бует от чело­века чего-то про­ти­во­есте­ствен­ного. Пред­по­ло­жим, что это так на самом деле. Тогда почему во все вре­мена мона­стыри были пере­пол­нены, а жела­ю­щих при­нять мона­ше­ские обеты — хоть отбав­ляй? Неужели все, кто выби­рал для себя мона­ше­ство, были какими-то извра­щен­цами обще­ствен­ной жизни? Сто­ило только открыться хоть неболь­шому мона­стырю — как тот­час же в нем появ­ля­лись насельники.

Мона­ше­ство нало­жило печать свя­то­сти на душу всего пра­во­слав­ного народа, сде­лало ее доступ­ной к свя­тым запро­сам и вле­че­ниям к Богу и небу. Мона­ше­ство нало­жило печать порядка, мира, чистоты и на семью, сде­лав ее «домаш­ней цер­ко­вью», дало обще­ству те нрав­ствен­ные ори­ен­тиры, по кото­рым живут чер­но­ризцы: пови­но­ве­ние стар­шим, послу­ша­ние, без­гне­вие, тер­пе­ние, сми­ре­ние, упо­ва­ние на милость и волю Божью, рав­но­ду­шие к мате­ри­аль­ным бла­гам, комфорту.

Неужели подвиг мона­ше­ства, если бы он был на самом деле про­ти­во­есте­ствен­ным, мог при­не­сти такие плоды? А если вся­кое хри­сти­ан­ское подвиж­ни­че­ство назы­вать неесте­ствен­ным и таким счи­тать, тогда с тем же осно­ва­нием сле­дует счи­тать неесте­ствен­ными все хри­сти­ан­ские доб­ро­де­тели, ибо все они тре­буют подвига и сдер­жан­но­сти. Или не так?

Надежда улыб­ну­лась.

— Есть люди, все­цело пре­дан­ные Богу и Церкви, высо­кому рели­ги­оз­ному слу­же­нию, — про­дол­жала игу­ме­нья. — Они желают до конца без­раз­дельно отда­ваться слу­же­нию Богу, они живут только этой идеей, они слу­жат только Церкви. Есте­ственно ли им запре­щать такое целост­ное и без­раз­дель­ное слу­же­ние? Бого­ма­терь, Иоанн Кре­сти­тель, Иоанн Бого­слов, апо­стол Павел, сотни, тысячи подвиж­ни­ков бла­го­че­стия, веры. Можно ли было их при­ну­дить к браку и семье? Сам Спа­си­тель, совер­шен­ней­ший Чело­век, вос­при­яв­ший все чело­ве­че­ское — от рож­де­ния и мла­ден­че­ства до голода, стра­да­ний и смерти, однако, не имел семьи, ибо семьей Его был весь род чело­ве­че­ский. И это не было нару­ше­нием зако­нов естества.

Пусть бы заду­ма­лись те, кто осуж­дает мона­ше­ство, высту­пает про­тив него, назы­вая про­ти­во­есте­ствен­ным: разве воины идут на битву с женами? И разве мало таких обсто­я­тельств жизни, при кото­рых, ради слу­же­ния долгу, было бы прямо неесте­ствен­ным свя­зы­вать себя обя­зан­но­стями мир­скими? Почему же в рели­ги­оз­ном слу­же­нии Выс­шему Началу надо насильно навя­зы­вать иной закон? Напро­тив, здесь часто гос­под­ствует пра­вило: кто может, тот дол­жен совер­шить подвиг; «кто может вме­стить — да вме­стит». И для могу­щего вме­стить, оче­видно, подвиг мона­ше­ства явля­ется абсо­лютно естественным.

Надежда слу­шала и слу­шала свою настав­ницу, а по щекам текли слезы. Но это уже были не слезы обиды, досады, разо­ча­ро­ва­ния, а, напро­тив, слезы, омы­вав­шие душу от всего, что тяго­тило ее.

Чудо-яблочко

После борьбы с иску­ше­ни­ями, кото­рые обру­ши­лись на Надежду, в ее душе воца­ри­лись тишина и покой — как после силь­ной бури. Испо­ведь игу­ме­нье всего, что раз­ры­вало душу, захле­сты­вало оби­дами, ропо­том, подо­зре­ни­ями, нашеп­ты­вало оста­вить мона­стырь и начать искать «более спра­вед­ли­вую» оби­тель, при­вела Надежду в тихую гавань, где она могла про­дол­жить жизнь, к кото­рой стре­ми­лась. Теперь она каж­дую сво­бод­ную минуту зачи­ты­ва­лась тво­ре­ни­ями свя­тых отцов, чер­пая там все новые и новые силы для укреп­ле­ния себя в мона­ше­ском подвиге.

В мыс­лях Надежда часто воз­вра­ща­лась и к настав­ле­ниям игу­ме­ньи, кото­рая не один раз бесе­до­вала с послуш­ни­цами о мона­ше­ском делании.

— К сожа­ле­нию, люди, и даже цер­ков­ные, не все­гда пони­мают, что такое мона­ше­ство, хотя боль­шин­ство свя­тых были именно мона­хами, — настав­ляла она. — Мона­ше­ство есть тайна обще­ния чело­ве­че­ской души с Богом, тайна духов­ного совер­шен­ство­ва­ния. Поэтому до конца понять мона­ше­ство может лишь тот монах, кото­рый, еще живя в миру, уже был при­ча­стен к нему: общался с мона­хами, посе­щал свя­тые оби­тели, «лепился» к ним, вни­мал сове­там опыт­ных духов­ни­ков, живу­щих там. Чтобы все это понять, чело­век дол­жен иметь на это лич­ное про­из­во­ле­ние, дол­жен уметь вни­ма­тельно при­слу­ши­ваться к сво­ему внут­рен­нему голосу. И поэтому далеко не с каж­дым можно и нужно гово­рить об этой духов­ной тайне.

Нельзя стать мона­хом сразу, вдруг, как в сказке. К мона­ше­ству необ­хо­димо себя гото­вить, еще живя в миру. Когда чело­век будет внут­ренне готов к вступ­ле­нию в оби­тель, Гос­подь Своим Про­мыс­лом непре­менно его туда при­ве­дет. Много кто хотел и хочет быть мона­хом, да не всем это бла­го­слов­ля­ется. Мона­ше­ская жизнь таин­ственна, глу­бока, очень трудна, и мало кто спо­со­бен быть насто­я­щим слу­жи­те­лем Бога.

Осо­бенно вредны и опасны радуж­ные пред­став­ле­ния о духов­ной жизни в мона­стыре. Это сво­его рода пре­лесть. Чело­век при­ез­жает в оби­тель, думая, что его там все ждут с рас­про­стер­тыми объ­я­ти­ями, что своим реше­нием всту­пить в мона­стырь он ока­зы­вает бла­го­де­я­ние оби­тели и даже Богу. Лож­ная и очень гор­дая мысль! Довольно часто при­ез­жа­ю­щие в оби­тель счи­тают, что немед­ленно попа­дут в обще­ство свя­тых, духовно совер­шен­ных людей, неких про­зор­лив­цев, чудо­твор­цев, что через два-три года они сами ста­нут свя­тыми и про­зор­ли­выми и пой­дут в мир про­по­ве­до­вать иде­алы духов­ной жизни. Это глу­боко лож­ное пред­став­ле­ние, кото­рое может при­ве­сти чело­века в состо­я­ние бесов­ского прельщения.

Тот, кто хочет стать мона­хом, еще в миру дол­жен поста­раться при­об­ре­сти пра­виль­ный духов­ный настрой: с одной сто­роны — рев­ност­ный, с дру­гой — сми­рен­ный, пока­ян­ный. Чело­век, всту­пив­ший в свя­тую оби­тель с таким настроем, будет его раз­ви­вать и дальше, в нем нач­нут углуб­ляться поня­тия о духов­ной жизни, расти доб­ро­де­тели. Если же он всту­пит в мона­стырь с непра­виль­ным настроем, то при­не­сет с собой враж­деб­ный истин­ному мона­ше­ству дух мира. Чтобы этого не слу­чи­лось, сна­чала необ­хо­димо изба­виться от лож­ных мне­ний, пред­став­ле­ний, от своей пре­ле­сти. И лучше всего это сде­лать именно в миру.

Матушка Анто­ния не уста­вала настав­лять своих сестер, а осо­бенно послуш­ниц в том, с каким духов­ным состо­я­нием чело­век, решив­ший оста­вить мир и посвя­тить себя все­цело слу­же­нию Богу, обя­зан всту­пать в мона­ше­ский подвиг.

— Он дол­жен при­хо­дить к Богу с глу­бо­ким, искрен­ним пока­я­нием, созна­вая себя греш­ни­ком. Непра­вильно счи­тать себя неким пра­вед­ни­ком и при­хо­дить в мона­стырь, чтобы еще больше умно­жить эту свою мни­мую пра­вед­ность. Мона­стырь — это место пока­я­ния, пока­ян­ной молитвы. Чело­век при­хо­дит в свя­тую оби­тель, чтобы уви­деть не чьи-то, а прежде всего свои соб­ствен­ные грехи. Чело­век при­хо­дит искать Бога через мона­ше­ский образ жизни: не кого-то чему-то учить, а учиться самому. Поэтому изна­чально надо иметь настрой сми­ряться, тоесть спо­койно вос­при­ни­мать извне то, что может быть неожи­дан­ным или даже неприемлемым.

Мало при­лежно испол­нять мона­ше­ское пра­вило, жить за мона­стыр­ским рас­по­ряд­ком, ходить в храм. Бывает, кажется, что вы уже сво­бодны от мир­ских при­стра­стий, явных гре­хов: никого не огра­били, никого не обма­нули, никого не уда­рили. А о ком-то плохо поду­мали? На кого-то косо взгля­нули? Или это, по-вашему, не грех? Или забыли, о чем гово­рит Гос­подь? Вы дума­ете, я не вижу, не заме­чаю, не чув­ствую, какой рев­но­стью, зави­стью напол­ня­ются ваши души, когда кого-то из вас при­лас­каю, при­глашу к себе в келью? Между вами вспы­хи­вает борьба, чтобы быть пер­вой, а не слу­гою всем осталь­ным. Вот что необ­хо­димо выры­вать с кор­нем, как сор­няки. Не вырвете — сор­няки зада­вят ростки всего доб­рого и бла­го­че­сти­вого. И будете мона­хи­нями лишь внешне, а внутри — сплош­ные сорняки.

При­ходя в мона­стырь, буду­щий монах дол­жен иметь прежде всего рев­ность о духов­ном спа­се­нии. Нужно пред­став­лять себе, какие труды в мона­стыре ожи­дают — и телес­ные, и духов­ные, — и отно­ситься к ним с рев­но­стью, ни с кем не споря и ни чему не про­ти­вясь, кроме греха. Каж­дый полу­чит награду свою.

* * *

От насто­я­тель­ницы Надежда полу­чила новое послу­ша­ние: отныне она помо­гала стар­шим сест­рам про­да­вать палом­ни­кам свечи, цер­ков­ные книги, иконы — сло­вом, все, что пред­ла­гал любой мона­стырь. За время, что Надежда про­вела в оби­тели, гостей заметно при­ба­ви­лось. Она теперь весь день про­во­дила в храме, при­сут­ствуя и на служ­бах, и на молеб­нах, пер­вой встре­чая всех, кто вхо­дил сюда. Быстро при­выкла она и к тому, как на нее смот­рели неко­то­рые гости: кто с удив­ле­нием, кто с недо­уме­нием, а кто и с осуж­де­нием. Мно­гим было невдо­мек, что при­вело ее сюда: какая-то беда, разо­ча­ро­ва­ние в жизни, духов­ные поиски? Чув­ствуя на себе эти при­сталь­ные взгляды, Надежда опус­кала глаза, ста­ра­ясь ничем не отве­чать, сохра­няя внут­рен­нее спо­кой­ствие, сосре­до­то­чен­ность, душев­ное рав­но­ве­сие и непре­станно творя молитву.

Слу­ча­лось, что кто-то из гостей узна­вал в этой послуш­нице дочь Сма­гина — того самого кан­ди­дата в мэры, чьи порт­реты мель­кали по всему городу, при­зы­вая голо­со­вать на пред­сто­я­щих выбо­рах. Кто-то испод­тишка ста­рался сфо­то­гра­фи­ро­вать ее на мобиль­ный теле­фон, несмотря на просьбы ко всем гостям не поль­зо­ваться каме­рами на тер­ри­то­рии монастыря.

Все это уже не воз­му­щало Надежду так, как это слу­ча­лось на пер­вых порах. С бла­го­сло­ве­ния насто­я­тель­ницы она даже всту­пила в диа­лог с жур­на­ли­стом, кото­рый спе­ци­ально при­е­хал в оби­тель, чтобы пооб­щаться с доче­рью кан­ди­дата в мэры и понять мотивы ее жиз­нен­ного выбора. Он не стал пря­таться, а попро­сил Надежду пого­во­рить обо всем открыто.

— Что может вам дать эта жизнь больше того, что уже дал вам ваш род­ной отец? — поин­те­ре­со­вался он, идя с Надеж­дой по мона­стыр­скому саду.

— Да, мой отец очень состо­я­тель­ный и вли­я­тель­ный чело­век, — Надежда улыб­ну­лась. — Но даже его свя­зей и состо­я­ния не хва­тит, чтобы при­об­ре­сти то, что я нашла здесь.

— И что же именно? — иро­нично взгля­нул собеседник.

— Смысл своей жизни, — лако­нично отве­тила она.

— И в чем же? Может, и нам, непо­свя­щен­ным, откро­ете эту вели­кую тайну?

— В Боге.

— Выхо­дит, всем, кто верит в Бога, одна дорога — в мона­стырь? — не удо­вле­тво­рился отве­том корреспондент.

— Каж­дый выби­рает свою. Моя дорога к Богу — через мона­стырь. Дру­гой дороги лично мне не нужно.

— И все же я не пойму: зачем нужно было ухо­дить в мона­стырь из вашей преж­ней жизни, где вы были обес­пе­чены абсо­лютно всем?

— Муд­рые люди гово­рят: в мона­стырь не ухо­дят, а при­хо­дят. В мона­стыре жизнь только начи­на­ется. Насто­я­щая духов­ная жизнь. А за воро­тами мона­стыря оста­ется вся осталь­ная жизнь. Кто при­хо­дит в мона­стырь? Об этом напи­сано в Еван­ге­лии. Гос­подь обра­ща­ется ко всем, кто в Него верит: «При­дите ко Мне все труж­да­ю­щи­еся и обре­ме­нен­ные, и Я успо­кою вас». Вот мы и при­шли сюда, греш­ные и нуж­да­ю­щи­еся, чтобы обре­сти здесь покой от стра­стей и гре­хов и очи­стить сердце, чтобы быть с Богом.

— И это гово­рите вы, дочь самого Павла Сма­гина? Вы — греш­ница? — от изум­ле­ния гость едва не выро­нил вклю­чен­ный диктофон.

— А что, не похожа? — спо­койно отве­тила Надежда, кротко улыбнувшись.

— Мне почему-то все­гда каза­лось, что в мона­сты­рях живут свя­тые, — жур­на­лист выклю­чил дик­то­фон, спря­тал его в сумку, но не пре­кра­тил раз­го­вор. — Ну, если уж и не все, то большинство…

— Так не только вам кажется. Все­гда трудно себе при­знаться, что ты ника­кая не свя­тая, хоть и живешь в мона­стыре, и носишь «свя­тую одежду», осо­бенно если срав­ни­вать себя с книж­ками, кото­рые читала до мона­стыря и кото­рые у каж­дого пра­во­слав­ного стоят на пол­ках — о том же Сер­гии Радо­неж­ском, Сера­фиме Саров­ском. А еще труд­нее сми­риться с тем, что твои сла­бо­сти достав­ляют непри­ят­но­сти дру­гим сест­рам. Но когда видишь, как тебя тер­пят, тогда и сама начи­на­ешь немощи ближ­них тер­петь с радо­стью и бла­го­дар­но­стью. Не помню точно кто, но один ста­рец ска­зал так: «Мона­хини в мона­стыре — что камушки в мешочке. Их набрали вме­сте и тря­сут, чтобы пооб­те­са­лись друг о дружку, пока не ста­нут круг­лень­кими, ров­ными. А как пооб­те­шутся — то и дру­гих пере­ста­нут цеп­лять, и сами раниться перестанут».

Кор­ре­спон­дент доб­ро­душно засмеялся.

— Да, удач­ное срав­не­ние. Глав­ное, что очень доход­чиво. Зна­чит, вы — один из камушков?

— А что, не похожа? — все так же отве­тила Надежда и кротко улыбнулась.

Гость уже соби­рался рас­статься, но Надежда оста­но­вила его.

— Навер­ное, я вас удивлю еще больше, если скажу, что мона­стырь — это осо­бое Зазеркалье.

— Алиса в стране чудес? — снова рас­сме­ялся жур­на­лист. — А лично вы кто в этом Зазер­ка­лье — уже не каму­шек, а сама Алиса?

— Монахи, мона­хини — дей­стви­тельно люди не от мира сего. На пер­вый взгляд, мона­стыр­ская жизнь очень про­стая. Это так. Но вме­сте с тем она очень муд­рая, здесь дей­ствуют свои уди­ви­тель­ные законы. К при­меру, если ты кому-то доб­рое дело сде­ла­ешь — оно к тебе же и вер­нется. Обя­за­тельно вернется!

— Такое только в сказ­ках бывает, — жур­на­лист оста­вался весе­лым, не веря Надежде.

— Не только в сказ­ках. В мона­сты­рях тоже. Вот, напри­мер, пошлет тебе Гос­подь яблоко: спе­лое, слад­кое, но ты его не съешь, а пода­ришь дру­гой сестре, кото­рая встре­тится по дороге. Прой­дет день. Вече­ром в келью при­дешь — и вдруг уви­дишь на столе свое же яблоко. Откуда такой сюр­приз? Ока­зы­ва­ется, яблоко то всех сестер обо­шло и назад к тебе вер­ну­лось: послуш­ница, что живет с тобой в келье, тебе его поло­жила, думала уте­шить. Так сестры друг о дружке забо­тятся, пере­да­ри­вают яблоко, пока оно не най­дет самую про­го­ло­дав­шу­юся или чем-то огор­чен­ную сест­ричку и не пора­дует ее.

— Готов пове­рить в эту доб­рую сказку, если вы готовы пока­зать мне это чудо-яблочко, — жур­на­лист вызы­ва­юще взгля­нул на свою собеседницу.

— А вот оно! — Надежда достала из халата соч­ное яблоко с розо­вым боч­ком и про­тя­нула гостю. — Уго­щай­тесь на здоровье!

* * *

Все эти раз­го­воры, встречи остав­ляли свой след, вно­сили в еще неокреп­шую душу моло­дой послуш­ницы сму­ще­ние, наве­и­вали раз­ные мысли. Внут­рен­нее бес­по­кой­ство осо­бенно ощу­ща­лось глу­бо­кой ночью, когда все насель­ницы оби­тели отхо­дили ко сну, чтобы к пяти утра снова собраться вме­сте на молитву. Надежде явля­лись образы людей, кото­рых она видела в тече­ние дня, она зачем-то всту­пала с ними в мыс­лен­ный диа­лог, от чего-то отби­ва­лась, в чем-то словно оправ­ды­ва­лась, кого-то ста­ра­лась переубедить.

Откуда при­хо­дили эти мысли — непро­ше­ные гости? Ино­гда, пута­ясь в них, Надя неза­метно для себя снова погру­жа­лась в сон, а ино­гда совер­шенно не могла уснуть, не в силах бороться с нава­жде­нием. Тогда она, как и сове­то­вала игу­ме­нья, вста­вала с постели и, опу­стив­шись на колени, начи­нала молиться, прося Гос­пода защи­тить ее от всех нахлы­нув­ших сомне­ний и тре­вож­ных дум. С осо­бым усер­дием она читала Псал­тырь, взы­вая к Богу древним Давы­до­вым сло­гом: «Изми мя, Гос­поди, от чело­века лукава, от мужа непра­ведна избави мя: иже помыс­лиша неправду в сердци, весь день опол­чаху брани: изо­ст­риша язык свой, яко змиин: яд аспи­дов под уст­нами их. Сохрани мя, Гос­поди, из руки греш­ничи, от чело­век непра­вед­ных изми мя, иже помыс­лиша запяти стопы моя. Скрыша гор­дии сеть мне и ужи пре­пяша сеть ногама моима: при стези соблазны поло­жиша ми…»

Со сле­зами тво­рила она и молитву свя­ти­теля Фила­рета, мит­ро­по­лита Мос­ков­ского, ста­ра­ясь впу­стить каж­дое ее слово в свое взвол­но­ван­ное сердце: «Гос­поди, не знаю чего мне про­сить у Тебя. Ты Един веда­ешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я умею любить себя. Отче, даждь рабе Твоей, чего сама я про­сить не смею. Не дер­заю про­сить ни кре­ста, ни уте­ше­ния: только пред­стою пред Тобою. Сердце мое Тебе отверзто; Ты зришь нужды, кото­рых я не знаю. Зри и сотвори по мило­сти Твоей. Порази и исцели, низ­ложи и подыми меня. Бла­го­го­вею и без­молв­ствую пред Твоею свя­тою волею и непо­сти­жи­мыми для меня Тво­ими судь­бами. При­ношу себя в жертву Тебе. Пре­да­юсь Тебе, нет у меня дру­гого жела­ния, кроме жела­ния испол­нять волю Твою. Научи меня молиться! Сам во мне молись. Аминь».

Любила она еще одну молитву — древ­нюю, почти забы­тую, кото­рую дала ей игу­ме­нья, чтобы Надежда учи­лась по ней молиться так, как моли­лись наши предки, выпра­ши­вая у Бога защиту от всех напастей.

«Не гну­шайся мене, грехи одер­жи­мую, и уст­нама нечи­стыми молитву тво­рящу услы­шати мя. Ей, Гос­поди, обе­ща­выйся услы­шати истинно при­зы­ва­ю­щих Тя, направи же стопы моя на путь мирен, и остави ми вся пре­гре­ше­ния воль­ная и неволь­ная, — повто­ряла эти молит­вен­ные слова Надежда, взи­рая на свя­тые образа. — Запрети нечи­стым духо­вом от лица немощи моея, возьми ору­жие и щит и стани в помощь мне. Изсуни ору­жие и заври сопро­тив гоня­щим мя. Рцы душе моей: спа­се­ние твое есмь Аз. Да отсту­пит от моея немощи дух гор­дыни и нена­ви­сти, дух страха и отча­я­ния, буе­сти и вся­кой злобы. Да угас­нет во мне всяко раз­жже­ние и под­ви­за­ние от диа­воль­ских дея­ний воз­ста­ю­щее. Да про­све­тится душа моя и тело Духом в разум Све­том Твоим и мно­же­ством щед­рот Твоих. Да оби­тает на мне милость Твоя молит­вами Пре­свя­тыя Вла­ды­чицы нашея Бого­ро­дицы и всех свя­тых Твоих…»

Надежда уже не про­сто читала, а дышала этой молит­вой, ощу­щая каж­дое слово — и Гос­подь посы­лал ей слезы пока­я­ния, кото­рые текли по щекам, уми­ро­тво­ряя встре­во­жен­ную душу, сея в ней тишину и покой.

Осо­бенно боя­лась Надежда стра­стей, что обру­ши­лись на нее, словно лавина, когда она нару­шила внут­рен­ний душев­ный мир, видя вокруг себя лишь недоб­ро­же­ла­те­лей и даже вра­гов. Одно вос­по­ми­на­ние о том, в какую грязь тогда оку­ну­лась ее душа, при­во­дило в содро­га­ние и тре­пет, понуж­дая к еще боль­шему молит­вен­ному заступ­ни­че­ству и ограж­де­нию от иску­ше­ний, под­сте­ре­гав­ших на каж­дом шагу. Навер­ное, ее душа чув­ство­вала начало новой борьбы. Она была близко. Даже очень. Хотя внешне ничего не предвещало.

Заговор

Изби­ра­тель­ная кам­па­ния оправ­дала про­гнозы: она выда­лась жар­кой, бес­ком­про­мисс­ной и даже жесто­кой. Сопер­ники не жалели средств на аги­та­цию, обклеив весь город, его огром­ные бил­борды, пла­ка­тами, при­зы­вами, листов­ками, лозун­гами. Среди жела­ю­щих вос­сесть в кресло глав­ного гра­до­на­чаль­ника были как люди, широко извест­ные горо­жа­нам, так и новички — выдви­женцы от новых поли­ти­че­ских сил, обе­щав­шие изби­ра­те­лям если и не совсем зем­ной рай, то что-то очень близ­кое к нему. Газеты пест­рели пред­вы­бор­ными заго­лов­ками, гром­кими раз­об­ла­че­ни­ями, лица кан­ди­да­тов не схо­дили с теле­ви­зи­он­ных экра­нов, под акком­па­не­мент их бод­рых клят­вен­ных обе­ща­ний город про­сы­пался ран­ним утром и погру­жался в сон глу­бо­ким вечером.

Посте­пенно стало ясно, что глав­ная борьба раз­го­рится между двумя пре­тен­ден­тами: Пав­лом Сма­ги­ным и Мак­си­мом Лубян­ским. И если имя пер­вого было хорошо известно изби­ра­те­лям — он много лет пред­став­лял инте­ресы горо­жан в город­ском совете как депу­тат, зани­мался бла­го­тво­ри­тель­ной дея­тель­но­стью, то вто­рой не про­сто вошел, а ворвался в обще­ствен­ную, поли­ти­че­скую жизнь города. В про­шлом офи­цер спец­наза, коман­до­вав­ший бата­льо­ном в горя­чих точ­ках, он воз­вра­тился в свой род­ной город, откуда ушел во взрос­лую само­сто­я­тель­ную жизнь, уже вполне сфор­ми­ро­ван­ной лич­но­стью — круп­ным биз­не­сме­ном, вла­дель­цем сети ресто­ра­нов, несколь­ких тор­го­вых цен­тров. Он обе­щал дать горо­жа­нам сотни новых рабо­чих мест, пре­вра­тить свою про­вин­цию в малень­кий Лас-Вегас, напол­нив его раз­вле­ка­тель­ными цен­трами, казино, оте­лями, при­вле­кая сюда как оте­че­ствен­ный биз­нес, так и ино­стран­ные инве­сти­ции. Сма­гин же, напро­тив, горел жела­нием воз­ро­дить былой эко­но­ми­че­ский потен­циал сво­его города, вос­ста­но­вить пред­при­я­тия, при­шед­шие в пол­ный упа­док и разо­ре­ние, воз­вра­тить людей, кото­рые тру­ди­лись там годами, постро­ить новую совре­мен­ную боль­ницу, такую же совре­мен­ную школу. Если изби­ра­те­лям был поня­тен лич­ный успех Сма­гина, его вос­хож­де­ние от скром­ного инже­нера-гео­лога до вла­дельца солид­ной про­мыш­лен­ной кор­по­ра­ции, то вокруг источ­ни­ков биз­неса Лубян­ского ходили раз­ные слухи, подо­гре­ва­е­мые скан­даль­ными пуб­ли­ка­ци­ями и расследованиями.

Оба пре­тен­дента — и Сма­гин, и Лубян­ский — не стес­ня­лись пуб­лич­но­сти, открыто выхо­дили к людям, на диа­лог с изби­ра­те­лями, поле­мику с дру­гими оппо­нен­тами. Но если изби­ра­тель­ная кам­па­ния Павла Сма­гина избе­гала таких мето­дов, как кле­вета, под­та­совка и дру­гие при­емы «чер­ного» пиара, то Мак­сим Лубян­ский и его команда не брез­го­вали ничем, лишь бы вырвать победу у явного лидера — Сма­гина. Его штаб активно рабо­тал в этом направ­ле­нии, под­клю­чив про­фес­си­о­наль­ных полит­тех­но­ло­гов, жур­на­ли­стов, психологов.

Вот и теперь в штабе Мак­сима Лубян­ского ярко горел свет, хотя было уже давно за пол­ночь, а основ­ные работ­ники разъ­е­ха­лись. Оста­лись лишь самые вер­ные, самые пре­дан­ные сво­ему шефу люди, кото­рым Лубян­ский дове­рял без­ого­во­рочно все, что выно­си­лось на обсуж­де­ние. В ком­нате, абсо­лютно надежно защи­щен­ной от про­слу­ши­ва­ния как изнутри, так и сна­ружи, при­ятно пахло горя­чим кофе, раз­ли­тым по малень­ким фар­фо­ро­вым чашеч­кам. Мак­сим Пет­ро­вич сидел в глу­бо­ком офис­ном кресле, мед­ленно пово­ра­чи­ва­ясь в нем — то влево, то вправо, неспешно попи­вая свой кофе и глядя испод­ло­бья на тех, кто сидел рядом с ним за сто­лом, зава­лен­ном раз­ными ана­ли­ти­че­скими бума­гами, запис­ками, гра­фи­ками, прогнозами.

— Не пойму одного: чего мы ждем? — тон хозя­ина не пред­ве­щал спо­кой­ного разговора.

— Мак­сим Пет­ро­вич, мы думаем, про­счи­ты­ваем все вари­анты, — пыта­ясь упре­дить взрыв гнева, отве­тил за всех Илья Гусман — глав­ный ана­ли­тик штаба.

Лубян­ский зло усмехнулся.

— Дума­ете? Это хорошо, что вы еще спо­собны думать. Очень хорошо. Только вот ведь ока­зия какая: думать уже нет вре­мени. Пора закры­вать вашу «думальню» и дей­ство­вать: рабо­тать так, как рабо­тают наши про­тив­ники. Там тоже думают, и не хуже вас, между про­чим, а вот рабо­тают получше вашего. Думают они, видите ли. Фило­софы… Цицероны…

Никто не рис­ко­вал воз­ра­зить или оправ­даться, не желая нарваться на гнев.

— Я вам плачу не за то, чтобы вы думали. Вер­нее, не только за это. Мне нужны дей­ствия: реши­тель­ные, гра­мот­ные, спо­соб­ные сло­мить волю Сма­гина, а нам при­не­сти попу­ляр­ность, голоса изби­ра­те­лей. Что гово­рят социо­логи? Они ведь еще на про­шлой неделе про­из­во­дили свои опросы. Есть уже резуль­таты или они тоже думают?

— Есть, Мак­сим Пет­ро­вич, — под­нялся из-за стола еще один из помощ­ни­ков, отве­чав­ший за изу­че­ние обще­ствен­ного мне­ния изби­ра­те­лей. — Пока что резуль­таты не в нашу сто­рону. Более того, они даже ухуд­ши­лись в срав­не­нии с преды­ду­щей неде­лей. Если бы выборы состо­я­лись в бли­жай­шие выход­ные, то Сма­гин опе­ре­жает нас почти на два­дцать про­цен­тов: раз­рыв уве­ли­чился более чем на четверть.

— И что вы ска­жете мне в оправ­да­ние всего этого, гос­пода? — Лубян­ский взял ана­ли­ти­че­скую записку и сам про­бе­жался взгля­дом по столб­цам. — Еще пару дней такого «дума­ния» — и раз­гоню вас всех к одной бабушке. Вме­сте с дедуш­кой. И на ваши места при­глашу тех, кто нач­нет нако­нец-то дей­ство­вать. Любые деньги заплачу им, но вас не только раз­гоню, но сотру в поро­шок. Вы — дар­мо­еды, спо­соб­ные только жрать, пить, зака­зы­вать сто­лики в доро­гих ресто­ра­нах, тас­кать туда своих про­даж­ных девок. И все это — за мой счет. Поэтому давайте, гос­пода, дого­во­римся: если в бли­жай­шее время не будет реаль­ных, ощу­ти­мых сдви­гов — думать будете тогда уже о том, как спа­сти свою шкуру, когда я начну ее сди­рать с вас. Это мое послед­нее слово. Баста!

И он швыр­нул бумаги на стол.

— Мак­сим Пет­ро­вич, — теперь под­нялся Гусман, — вы можете выгнать меня прямо сей­час, содрать шкуру вме­сте со шта­нами, не откла­ды­вая в дол­гий ящик, но лучше снова и снова про­ду­мать все, чем сде­лать один необ­ду­ман­ный шаг — и поста­вить крест на всех даль­ней­ших усилиях.

— Ишь, какой сме­лый, — Лубян­ский отпил немного кофе и с при­щу­ром посмот­рел на ана­ли­тика. — Снять с тебя штаны, выпо­роть или кастри­ро­вать я все­гда успею. Говори дело. Вижу, что у тебя что-то есть, раз ты таким героем стал. Выкладывай.

Гусман тоже отпил кофе и, поста­вив чашку, вышел из-за стола, подойдя ближе к шефу.

— Все наши уси­лия сосре­до­то­чены сей­час на том, чтобы погру­зить Сма­гина в такое пси­хо­ло­ги­че­ское состо­я­ние, когда у него отпа­дет вся­кий инте­рес к борьбе. Можно сра­жаться с его шта­бом и далее, но… Как бы вам объ­яс­нить попроще? Вы ведь в про­шлом кад­ро­вый бое­вой офи­цер. Так вот, можно вое­вать с армией про­тив­ника, осла­бить ее изну­ри­тель­ными сра­же­ни­ями, хит­рыми так­ти­че­скими манев­рами, дивер­си­ями и дру­гими сред­ствами, а можно про­сто выве­сти из строя пол­ко­водца, коман­дира — и все, вой­ско ослаб­лено, дез­ори­ен­ти­ро­вано, нача­лась паника. Тогда делай с вой­ском, что хочешь: оно уже неспо­собно на победу. В исто­рии таких при­ме­ров довольно много.

— Начни мне еще читать урок воен­ной исто­рии, — усмех­нулся Лубян­ский. — Мало я их в ака­де­мии наслу­шался… Давай-ка к делу.

— А это и есть дело. При­чем, глав­ное дело, кото­рое обес­пе­чит вам победу. Вы все время тре­бу­ете от нас ответ­ных дей­ствий на так­тику Сма­гина и его штаба. Мы же пред­ла­гаем вам зани­маться не так­ти­че­скими бит­вами, а ради­кально поме­нять стра­те­гию борьбы: нане­сти удар не по штабу, а по самому Смагину.

— По Сма­гину? — изу­мился Лубян­ский. — Вре­зать, что ли, из гра­на­то­мета? Или под­нять авиа­цию — да по его штабу: бац-бац-бац!

— Нет, Мак­сим Пет­ро­вич, «бац-бац» тут не прой­дет. Кроме того, что нас всех пере­са­жают, рас­тре­зво­нят во всех газе­тах, на теле­ви­де­нии, в Интер­нете, а Сма­гина вне­сут в мэрию как три­ум­фа­тора — ничего дру­гого не про­изой­дет от такого «бац-бац». Тут нужна осо­бая хит­рость — взве­шен­ная, все­сто­ронне обду­ман­ная, а не лихая кава­ле­рий­ская атака с саб­лями наголо на вра­жьи окопы, как вам хочется. Мы обра­ти­лись за кон­суль­та­цией и помо­щью к неко­то­рым пси­хо­ана­ли­ти­кам, пара­пси­хо­ло­гам, рабо­тав­шим в коман­дах извест­ных поли­ти­че­ских дея­те­лей и даже в пре­зи­дент­ских кампаниях.

— К пара­пси­хо­ло­гам? — иро­нично усмех­нулся Лубян­ский. — А к ведь­мам, кол­ду­нам, дере­вен­ским баб­кам-шеп­ту­хам, гадал­кам раз­ным, цыган­кам не обращались?

— Будет необ­хо­димо — обра­тимся и к ним, — невоз­му­тимо отве­тил Илья. — Люди, о кото­рых идет речь, с огром­ным опы­том и, я бы ска­зал, с осо­бым нюхом, чутьем, раз­ви­той инту­и­цией. Мы предо­ста­вили им всю инфор­ма­цию о Сма­гине, кото­рая есть в нашей базе, и не верить их выво­дам нет осно­ва­ний. А вывод этот таков: наи­бо­лее уяз­ви­мой точ­кой Сма­гина, по кото­рой нужно уда­рить, чтобы выве­сти его из строя, является…

Гусман сде­лал выжи­да­тель­ную паузу, глядя на Лубянского.

— Я сей­час тебя самого выведу из строя, — Мак­сим Пет­ро­вич замер вме­сте с осталь­ными, кто сидел за сто­лом, вни­ма­тельно слу­шая Гусмана.

— Самой уяз­ви­мой точ­кой Сма­гина явля­ется его любовь к двум своим доче­рям-близ­няш­кам, — про­дол­жил Илья. — Лишь на пер­вый взгляд может пока­заться, что этот фак­тор пустя­ко­вый, не сто­я­щий вни­ма­ния, ведь каж­дый роди­тель любит своих чад: кто больше, кто меньше — уже дру­гой вопрос. Но у Сма­гина эта любовь, при­вя­зан­ность к своим доче­рям явля­ется не про­сто зало­жен­ным в него при­род­ным фак­то­ром, живот­ным инстинк­том, а глав­ным рыча­гом, сти­му­лом всей его дея­тель­но­сти, прежде всего в биз­несе, стрем­ле­нии к еще боль­шей вла­сти. Конечно, есть и дру­гие фак­торы: его парт­неры, зави­си­мость от еще более вли­я­тель­ных и могу­ще­ствен­ных людей, но любовь к своим доче­рям, по мне­нию пси­хо­ана­ли­ти­ков, есть глав­ный стер­жень его лич­но­сти. Отсюда вывод: выби­ваем этот стер­жень — выби­ваем Сма­гина. Над этим мы и думаем: как выбить, чем, какими сред­ствами. И кое-что при­ду­мали, готовы вам изло­жить свои предложения.

Лубян­ский под­нялся из кресла и, подойдя к Илье, обнял его.

— А ты и впрямь не такой глу­пый, не зря мне тебя реко­мен­до­вали. Давай, выкла­ды­вай свои пред­ло­же­ния, вни­ма­тельно слушаю.

— Хочу сразу пре­ду­пре­дить вас, Мак­сим Пет­ро­вич, что если мы хотим победы, то должны отне­стись к выби­ра­е­мым сред­ствам для ее дости­же­ния спо­койно, без эмо­ций — в таком деле они совер­шенно не нужны. Древ­ние в этом отно­ше­нии были людьми хлад­но­кров­ными, говоря, что на войне все сред­ства хороши. Такими и нам надо быть.

— Слу­шай, Илья, ты не лек­ции читай, а говори дело, — Лубян­ский нетер­пе­ливо допил свой кофе и сразу налил новый. — То исто­ри­ком ста­но­вишься, то мора­ли­стом… К делу, сударь, к делу.

— Я о деле и говорю. Есть у Сма­гина две дочери, две близ­няшки. Папаша в них души не чает, все им дал: и обра­зо­ва­ние, и вос­пи­та­ние, и мате­ри­аль­ное обес­пе­че­ние. Обе, правда, не заму­жем, при­чем одна из них — Надежда — и не соби­ра­ется: вроде бы хочет идти в монастырь.

— Слы­шал эту сплетню, — рас­сме­ялся Мак­сим Пет­ро­вич. — Хоро­шие деточки: одна в каба­ках, ноч­ных клу­бах тор­чит невы­лазно, дру­гую из мона­стыря за уши не выта­щишь. Пред­став­ляю, что тво­рится на душе у Сте­па­ныча. По-чело­ве­че­ски его даже жалко, у меня ведь самого две девки, но обе не такие без­ба­шен­ные. Любят, конечно, гуль­нуть, «поту­сить» — есть теперь такое мод­ное сло­вечко, но чтобы в мона­стырь… Не могу даже пред­ста­вить, чтобы у моих доче­рей роди­лось такое дикое жела­ние. С дру­гой сто­роны, если вду­маться, отбро­сить, как ты гово­ришь, все эмо­ции, что тут осо­бен­ного? Одна гуляет — ну и пусть гуляет на здо­ро­вье, на то и моло­дость. Сей­час все гуляют, пля­шут и поют. Время такое, весе­лое. Дру­гая рвется в мона­стырь? Ну и что? Не в пуб­лич­ный же дом, не на панель. Даже похвально, что не пошла сле­дом за своей сест­ри­цей рас­пут­ни­цей. А близ­няшки — это ведь не про­сто род­ные сестры: нечто гораздо боль­шее, таин­ствен­ное. Гово­рят, что они даже чув­ствуют оди­на­ково: если что-то болит у одной — то же самое болит и у дру­гой, одна рожает — у дру­гой тоже схватки. Ну а то, что сии юные леди — пря­мая про­ти­во­по­лож­ность и себе, и своим роди­те­лям, так на этом, думаю, осо­бой сен­са­ции не сделаешь.

— Да, Мак­сим Пет­ро­вич, осо­бой сен­са­ции дей­стви­тельно не сде­ла­ешь, — улыб­нулся Гусман. — Осо­бой. А вот оше­лом­ля­ю­щую сен­са­цию сде­лать можно. От такой сен­са­ции не только у Сма­гина про­па­дет вся­кое жела­ние куда-то изби­раться, бал­ло­ти­ро­ваться, но от него отвер­нутся даже близ­кие ему люди, не говоря о парт­не­рах по биз­несу. Иметь дело с таким чело­ве­ком никто не захо­чет, чтобы не зама­рать своей репутации.

— Ну и?.. — Лубян­ский налил еще чашку горя­чего кофе. — Как ты себе все это пред­став­ля­ешь? Как это все?..

— Вари­анты раз­ные. Вот, напри­мер, один из них, вполне осу­ще­стви­мый. Он каса­ется той дочки Сма­гина, кото­рая любит погу­лять и пове­се­литься. Да, этот образ жизни вполне отве­чает и воз­расту, и вос­пи­та­нию: она гуляет и тусу­ется не в каких-то вок­заль­ных буфе­тах или улич­ных забе­га­лов­ках вме­сте с бом­жами и про­сти­тут­ками, а в элит­ных клу­бах, ресто­ра­нах, где соби­ра­ется исклю­чи­тельно золо­тая моло­дежь. У них есть все: деньги, шикар­ные ино­марки, бога­тые роди­тели, свои темы для раз­го­во­ров, свои раз­вле­че­ния, свои ком­па­нии. Они обща­ются, весе­лятся, выпи­вают, курят. Неко­то­рые при­ни­мают нар­ко­тики — для еще боль­шего кайфа, еще боль­шей остроты ощу­ще­ний. Кто уве­рен в том, что Верочке Сма­ги­ной — люби­мице моло­деж­ных тусо­вок — тоже не захо­чется вку­сить запрет­ного плода, не попро­бо­вать нар­ко­тик? Нет, она вовсе не нар­ко­манка! Она вос­пи­тан­ная девочка, люби­мая дочка гос­по­дина Сма­гина, мечта мно­гих состо­я­тель­ных жени­хов. Но так хочется не отста­вать от тех, кто уже знает вкус этого запрет­ного плода. Ну, лишь разо­чек — и все. Да и речь-то не об анаше, кото­рой при­тор­го­вы­вают гряз­ные цыгане, а о вполне циви­ли­зо­ван­ном нар­ко­тике: малень­кая таб­ле­точка — и все. Лишь разо­чек, только для пробы.

И вот она попро­бо­вала. Ничего осо­бен­ного: так, слегка повело — и все. Глядь на часы — пора домой. Сесть за руль сама не рис­кует, не хочется лиш­них объ­яс­не­ний с мен­тами, коль те вдруг оста­но­вят ее при­мет­ную «тачку». За руль пры­гает один из ее друж­ков — и помча­лись. Вечер, звезды, на дороге ред­кие машины, в салоне из дина­ми­ков — беше­ные ритмы. Ах, как хочется мчаться еще быст­рее. Таб­ле­точка та пока дей­ствует, кру­жит голову, бод­рит кровь. Сама сяду за руль! Села — и только визг, дым из-под колес. А впе­реди — детишки. Идут через дорогу гусь­ком, за ручки взяв­шись. Весе­лые идут, радост­ные, сытые, только что побы­вали на откры­тии дет­ского кафе. Идут и не знают, что им навстречу не едет, а летит с сума­сшед­шей ско­ро­стью одна вос­пи­тан­ная девушка, дочка извест­ного биз­не­смена, обще­ствен­ного дея­теля. Да и девушка не подо­зре­вает, что впе­реди детишки. Ей так хорошо со своим дру­гом! Она ощу­щает, какое тепло излу­чает ладонь, лежа­щая на голой коленке, это тепло так много обещает…

Ско­рость, музыка, тепло, таб­ле­точка… И в таком состо­я­нии она на пол­ной ско­ро­сти наез­жает на радост­ных дети­шек. Кто всмятку, кто на обо­чину, лужи крови, истош­ные крики. А тут жур­на­ли­сты: со сво­ими каме­рами, мик­ро­фо­нами, фото­ап­па­ра­тами, тоже были на откры­тии кафе, сни­мали, запи­сы­вали, а теперь ока­за­лись непо­да­леку. Слу­чайно ока­за­лись, разу­ме­ется. И так же слу­чайно все уви­дели. Сразу туда — все успеть снять, мель­чай­шие детали этой жут­кой тра­ге­дии: мерт­вые тельца, раз­брыз­ган­ная кровь, обе­зу­мев­шие глазки… И, конечно же, снять глав­ную винов­ницу того, что про­изо­шло. Под­бе­гают — а за рулем одна из люби­мых доче­рей кан­ди­дата в мэры Павла Сма­гина: абсо­лютно невме­ня­е­мая, то ли пья­ная, то ли еще что. Потом экс­пер­тиза дока­жет, что она нахо­ди­лась под дей­ствием той самой таб­ле­точки: про­сто ее дей­ствие нача­лось не там, где она весе­ли­лась с дру­зьями, а уже в машине, когда села за руль. Как села, как давила на педаль газа, как могла не заме­тить иду­щих через дорогу дети­шек — ничего не пом­нит. Вот что зна­чит не слу­шать стар­ших и при­ни­мать нар­ко­тики! И папа этой милой девушки-убийцы хочет стать мэром нашего города? Да ни за что! Пресса под­ни­мает такой вой, что бед­ному Сма­гину никто не поза­ви­дует. Каж­дый день город­ские ново­сти начи­на­ются с этой горя­чей темы, обще­ствен­ность бур­лит, воз­му­ще­нию нет пре­дела, мас­со­вые митинги с тре­бо­ва­нием нака­зать пре­ступ­ницу. Теле­ви­де­ние пока­зы­вает похо­роны погиб­ших и скон­чав­шихся в боль­нице дети­шек, слезы роди­те­лей — и снова жут­кие кадры на месте ката­строфы, а потом — счаст­ли­вая, само­до­воль­ная улыбка Павла Сте­па­но­вича. Тут Сма­гину не помо­гут ни его связи, ни его мил­ли­оны: все отвер­ну­лись от него. Ему капут. Крышка ему!

* * *

— Однако, Илюша, жесто­кий ты парень, — Лубян­ский вытер высту­пив­шую испа­рину на лысине и затылке. — Не только боль­шой выдум­щик, но и очень жесто­кий. При­зна­юсь, не ожи­дал. Даже пред­по­ло­жить не мог, что ты… мне… вот так…

— Мак­сим Пет­ро­вич, я про­сто немного пофан­та­зи­ро­вал, — Гусман воз­вра­тился на свое место и сел за стол. — Я ведь еще ничего не пред­ло­жил, а изло­жил один из воз­мож­ных вари­ан­тов, кото­рый обес­пе­чит вам сто­про­цент­ную победу на выбо­рах. Но раз вы такой эмо­ци­о­наль­ный, впе­чат­ли­тель­ный, рани­мый, то, думаю, вам лучше подо­брать себе более про­фес­си­о­наль­ную команду. Рад был сотруд­ни­чать с вами, Мак­сим Пет­ро­вич. Для меня лично это боль­шая честь. И счи­тайте, что я вам ничего не говорил.

— Погоди, погоди, — Лубян­ский подо­шел к Илье и поло­жил ему руки на плечи, удер­жи­вая за сто­лом. — Ты, паре­нек, не только баш­ко­ви­тый и все такое про­чее, но и обид­чи­вый. А сам ведь меня только что учил эмо­ции свои сдер­жи­вать. Ты изло­жил, мы послу­шали. Вот и славно. Я себе это все пред­ста­вил — и жутко на душе стало. Пред­став­ляю, что будет со Сма­ги­ным. Теперь надо поду­мать, насколько все это осуществимо.

— Осу­ще­ствимо, — отве­тил Илья, откры­вая свою папку с бума­гами. — Мы про­ду­мали все детали, до мело­чей. Дет­ское кафе скоро дей­стви­тельно пла­ни­руют открыть, все будет про­ис­хо­дить днем и затя­нется до позд­него вечера, при­гла­сят много дети­шек из сосед­него интер­ната, там живут в основ­ном сироты. Так что, Мак­сим Пет­ро­вич, совесть ваша может быть спо­койна: пла­кать за детиш­ками, попав­шими в ту мясо­рубку на дороге, особо будет некому. Но мы выбьем слезу из элек­то­рата. У нас уже есть жур­на­ли­сты, гото­вые осве­щать эту тему, они ждут нашей команды. Лиш­них сви­де­те­лей рядом не будет, мы тоже об этом поза­бо­тимся. Только дети, машина, трупы, кровь и жур­на­ли­сты. Ско­рая помощь, врачи, мили­ция тоже появятся, но лишь после того, как мы сде­лаем свое дело, все зафик­си­руем, чтобы ни у кого не воз­никло ни малей­ших подо­зре­ний на фаль­си­фи­ка­цию или про­во­ка­цию, даже у самого Сма­гина с его вер­ным псом Вла­дом Чуваловым.

— Кстати, а что это за лич­ность? Вам что-нибудь о нем известно, кроме того, что он явля­ется его глав­ным помощ­ни­ком и рефе­рен­том? Кто этот узко­гла­зый «друг сте­пей»? Откуда у Сма­гина к нему такое без­гра­нич­ное доверие?

— Это, ско­рее, друг сне­гов, а не сте­пей. Он уро­же­нец север­ных пле­мен, лич­ность дей­стви­тельно зага­доч­ная. Чува­лов для Сма­гина даже больше, чем сын: это неотъ­ем­ле­мая часть самого Сма­гина. Нам пока не уда­лось уста­но­вить, что именно их свя­зало, ведь Сма­гин взял его под свое покро­ви­тель­ство еще с того вре­мени, как этот малень­кий тун­гус пере­се­лился из своей юрты в интер­нат, а уже оттуда — в дом Сма­гина. Да и не столь уж важно, кто он и откуда. После того, что про­изой­дет, Сма­гину не помо­жет никто, а Чува­лову оста­нется только одно: пако­вать чемо­дан — и бли­жай­шим авиа­рей­сом назад в тундру, к своим сопле­мен­ни­кам. Слу­жить такому хозя­ину не захо­чет ни один ува­жа­ю­щий себя чело­век, даже чурка, ни одна дво­ро­вая собака.

— Согла­сен. После такой исто­рии не только голова с плеч поле­тит, а все: биз­нес, дове­рие, ком­па­ньоны, авто­ри­тет, власть. Поле­тит мгно­венно и навеки веч­ные. Свою репу­та­цию он уже нико­гда не восстановит.

— Это еще не все, Мак­сим Пет­ро­вич, — Гусман рас­крыл еще одну лежав­шую перед ним папку. — Мы изло­жили вам лишь один из вари­ан­тов и лишь в отно­ше­нии одной дочери. А ведь есть еще одна дочка — кото­рая рвется в мона­стырь и уже про­во­дит там боль­шую часть сво­его вре­мени. Если вам инте­ресно, у нас есть пред­ло­же­ния и отно­си­тельно ее особы.

— Неужели того, что вы заду­мали, будет недо­ста­точно? — Лубян­ский изум­ленно взгля­нул на сво­его ана­ли­тика. — Крови, дет­ских тру­пов, шума вокруг всего этого… Неужели есть необ­хо­ди­мость рас­пра­виться со Сма­ги­ным и через его вто­рую близняшку?

— Мак­сим Пет­ро­вич, в вас опять про­сы­па­ется жалость к сопер­нику. А это уже опасно для самого вас. Снова напомню вам древ­нюю муд­рость: побе­ди­те­лей не судят, а повер­жен­ным горе. Сма­гина необ­хо­димо не про­сто сло­мить, а сло­мать — при­чем раз и навсе­гда. Иначе он сло­мает вас. Поэтому ника­кой жало­сти к вашему оппо­ненту, ника­ких эмоций!

— Ну и..? — Лубян­ский ждал, какой новый план нач­нет изла­гать ему Гусман.

— Мы снова обра­ти­лись за кон­суль­та­цией к опыт­ным пси­хо­ана­ли­ти­кам, пси­хи­ат­рам, кото­рым зна­кома моти­ва­ция поступ­ков людей, жела­ю­щих оста­вить мир и уеди­ниться в мона­стыре — неважно, жен­щины или муж­чины. Монахи и мона­хини, какими бы аске­тами они ни были, оста­ются все-таки живыми людьми, а зна­чит, ничто чело­ве­че­ское им не чуждо, тем более, когда это не дрях­лый стар­че­ский орга­низм, а еще моло­дой, в кото­ром есте­ствен­ные жела­ния не только не угасли, а напро­тив — дают о себе знать в пол­ный голос. На этом мы и пред­ла­гаем воз­мож­ный вари­ант отно­си­тельно вто­рой дочери Сма­гина — Надежды, кото­рая не хочет про­дол­жить дело род­ного отца, обза­ве­стись семьей, детьми, что было бы вполне есте­ствен­ным, а стре­мится к про­ти­во­есте­ствен­ному — уеди­ниться, скрыться от всех в мона­стыре. Я не буду изла­гать бого­слов­ские вопросы мона­ше­ства, кото­рые мы тоже тща­тельно изу­чили, а поз­волю себе снова немного пофантазировать.

Пред­ста­вим себе, что в неком мона­стыре — не сто­лич­ном, а самом что ни на есть захо­луст­ном, посе­ли­лась некая моло­дая особа. Мало кто знает, что она из бога­той, состо­я­тель­ной семьи, очень вос­пи­тана, а не какая-то, изви­ните, улич­ная, без­род­ная шавка, кото­рой жить негде. Никто не может понять — ни роди­тели, ни близ­кие дру­зья, зачем она сюда при­шла, что ищет, ведь имеет все, о чем только можно меч­тать. Ладно, при­шла — и пусть пришла.

А в том же мона­стыре живет еще одна особа: не такая вос­пи­тан­ная, не такая обра­зо­ван­ная, не такая свя­тая. За пле­чами — труд­ное дет­ство и бур­ная моло­дость: росла в дет­доме, там же узнала, откуда берутся дети и как они дела­ются. Потом доб­рые дяди научили ее зара­ба­ты­вать непло­хие деньги, тор­гуя соб­ствен­ной фигур­кой и мор­даш­кой, потом нашли еще несколько таких же смаз­ли­вых дево­чек-под­рост­ков — и тоже на панель. Дальше сама стала суте­нер­шей, постав­щи­ком живого товара в раз­ные бор­дели, сауны, на вече­ринки, бан­дит­ские сход­няки. Потом нар­ко­тики, валюта и, как зако­но­мер­ный финал, зона. Оттуда — в мона­стырь. Зачем туда при­шла — сама тол­ком не знает. Про­слы­шала как-то о каю­щейся Маг­да­лине — вот и шевель­ну­лось что-то в сердце. Живет в мона­стыре, вме­сте со всеми ходит на службы, вме­сте со всеми молится, садится за стол, так же со всеми вме­сте ложится спать и просыпается.

И вот тут вклю­ча­ется пси­хо­ло­ги­че­ский фак­тор: вполне есте­ствен­ный, зало­жен­ный в каж­дого из нас при­ро­дой. Мона­стырь то жен­ский, ни гостей, ни палом­ни­ков. А при­рода не спит, она не про­сит, а тре­бует: дай, дай, дай! Хочу, хочу, хочу! Кабы не знала, что это такое — одно дело. А коль вос­пи­та­тель дет­дома ее одна­жды «вос­пи­тал» и всему научил, дал вку­сить, как это все сладко — дру­гое. А тут, откуда ни возь­мись, при­хо­дит в мона­стырь юная дева вся из себя. Ну и что с того, что дева? И с ней можно. Это теперь даже модно: маль­чики с маль­чи­ками, девочки с девоч­ками. На зоне это вообще вполне нор­мально, дело зна­ко­мое, не впервой.

Зовет «каю­ща­яся Маг­да­лина» к себе в келью юную послуш­ницу: помо­литься, духовно пооб­щаться, да и в коечку ее к себе. Ведь у той девы при­рода, поди, тоже не камень, тоже сво­его хочет, ждет и тре­бует. А в келейке-то видео­ка­меры уста­нов­лены, за ико­нами спря­таны, весь этот «моле­бен» запи­сы­вают. А потом эту запись — в Интер­нет, да с соот­вет­ству­ю­щими ком­мен­та­ри­ями: дескать, вот чему в мона­сты­рях учат, вот чем там зани­ма­ются, вот как грешки свои «зама­ли­вают». А что? Эта тема сей­час даже мод­ная. Только и слы­шишь: то там кто-то из свя­тых отцов «на клуб­ничке» попался, то здесь «голу­биз­ной» себя кто-то про­сла­вил. И мы мас­лица в огонь этих скан­да­лов и раз­об­ла­че­ний подо­льем. А в цен­тре скан­дала у нас будет не кто-то там с улицы, не быв­шая суте­нерша — с ней и так все ясно, а, каза­лось бы, такая вос­пи­тан­ная, куль­тур­ная, такая набож­ная дочь гос­по­дина Сма­гина. Скан­дал на весь белый свет!

— Ой, как мне опять жалко Сте­па­ныча, — рас­сме­ялся Лубян­ский. — Чем род­ная дочь занимается!

— Есть еще запас­ной вари­ант, — хлад­но­кровно про­дол­жал Гусман. — Он, правда, не такой эро­тич­ный, как пер­вый, но воз­дей­ствие на вашего про­тив­ника будет еще более оше­лом­ля­ю­щим. Его милая девочка отве­дает мона­стыр­ских гри­боч­ков — и преж­де­вре­менно отпра­вится туда, о чем так усердно молится и меч­тает: на тот свет. Монахи-то — пост­ники, мяса ни-ни, а вот гри­бочки — за милую душу. Сами собрали, сами посу­шили, отва­рили, на стол подали. Ох, не заме­тили, что среди них был один мутант — на вид как все осталь­ные, только с силь­ней­шим ядом. То ли сам таким вырос, то ли вырас­тили его в спе­ци­аль­ной лабо­ра­то­рии — никто раз­би­раться не будет. Умерла — ну и Цар­ство ей Небес­ное, земля пухом. Пому­чи­лась, правда, перед смер­тью зело, кри­чала, про­сила любя­щего отца, чтобы тот спас ее от смерти. Да гри­бо­чек уж больно ядо­ви­тым ока­зался. Такие гри­бочки лишь в горах Латин­ской Аме­рики рас­тут. А как тут ока­зался? Чудеса. Монахи-то в чудеса раз­ные верят, вот и слу­чи­лось чудо. Как гово­рится, по вере их. А Сма­гину после такой тра­ге­дии какие выборы? Одна дочь убий­цей несчаст­ных сиро­ток стала, дру­гая лес­би­ян­кой про­сла­ви­лась иль еще хуже — умерла после тра­пезы. Хоть самому в гроб живьем ложись от всего этого позора и несча­стий. Гля­дишь — и ляжет. Сна­чала сля­жет, а потом и ляжет. Такие стрессы ни одно сердце не выдержит.

— Так что, — у Лубян­ского от всего услы­шан­ного пере­сохло в горле, — ты пред­ла­га­ешь обеих сразу?

— Я пред­ла­гаю, Мак­сим Пет­ро­вич, только одно: дей­ство­вать про­ду­манно, реши­тельно и хитро, отбро­сив вся­кие эмо­ции и жалость к сопер­нику, — отче­ка­нил Гусман. — А решать вам. И никому больше. Вы — бое­вой офи­цер. Заодно давайте про­щу­паем двух попов, что слу­жат непо­да­леку: та юная «свя­тоша» к ним имеет боль­шое дове­рие. Осо­бенно к одному из них, отцом Иго­рем вели­чают. С ним все время раз­ные при­клю­че­ния слу­ча­ются, газеты о нем много писали. Мы доба­вим новых ост­рых ощу­ще­ний. Коп­нем, попрес­син­гуем, пуг­нем: думаю, что этот газет­ный герой живо рас­ко­лется, и мы из него выта­щим нуж­ную информацию.

— Не боишься, что сам к ним бегать ста­нешь? — под­миг­нул Сма­гин. — Бегал по дев­кам, а побе­жишь к монаш­кам. А? Не слу­чится такое? Вот будет сен­са­ция! Вот будет хохма!..

Ангелина

Анге­лина появи­лась среди мона­стыр­ских послуш­ниц почти в одно время с Надеж­дой. Что искала ее опу­сто­шен­ная, истер­зан­ная душа, она и сама не знала. Ско­рее всего, тишины, покоя после всего, что она насмот­ре­лась и как настра­да­лась за пять лет жизни в неволе. Кто-то посо­ве­то­вал ей идти в мона­стырь — и она при­шла, не зная, куда и зачем идет, не умея молиться и не имея поня­тия о мона­ше­ской жизни. Но игу­ме­нья, состра­дая к ней, при­няла в число послуш­ниц, дав воз­мож­ность вку­сить этой жизни и при­ме­рить чер­ную одежду здеш­них оби­та­тель­ниц не только к пора­жен­ному тяж­кими поро­ками телу, но прежде всего к тяжело боль­ной душе. Анге­лина с болью открыла насто­я­тель­нице про­жи­тую жизнь, рас­ска­зы­вая обо всех паде­ниях, в кото­рых увязла сама и в кото­рые увле­кала мно­гих дру­гих. В этой жизни было все: раз­врат с мало­лет­ства, тор­говля телом, ноч­ные клубы, бор­дели, суте­нер­ство, пьян­ство, нар­ко­тики… Потом — зона, где все повто­ри­лось: раз­врат с такими же моло­день­кими зеч­ками, пьянки, «травка».

Жила она в мона­стыре отчуж­денно, мало с кем обща­ясь и ни с кем не откро­вен­ни­чая. Да и саму ее сто­ро­ни­лись, зная, из каких мест при­шла. Надежда была един­ствен­ной, кому она время от вре­мени рас­кры­вала все, что тяго­тило душу. Они жили через стенку и часто ходили друг к дружке перед тем, как отойти ко сну. Надежда видела, что молитва дава­лась Анге­лине тяжело, с боль­шим тру­дом, через силу.

— Нет, не могу, — она обес­си­ленно опус­ка­лась на свою койку, — не могу быть артист­кой, как… Не мое это. Не мое. Уйду. Побуду еще — и трону отсюда.

— Куда ты пой­дешь? — пыта­лась успо­ко­ить ее Надежда. — Цар­ство Небес­ное силой берется — так Гос­подь учит. Коль хочешь чего-то добиться в жизни, нужны упор­ство и труд, а в мона­стыре и подавно. Мы для того и отре­ка­емся от всего зем­ного, чтобы сосре­до­то­читься на духовном.

— Вот и сосре­до­та­чи­вай­тесь, — устало отве­чала Анге­лина. — А мне бы, как гово­рится, день про­сто­ять да ночь про­дер­жаться. Попроси лучше сво­его раз­лю­без­ного папашу, чтобы помог. Он у тебя, гово­рят, в боль­ших чинах. Шишка!

— И там люди тру­дятся, никто без дела не сидит. — Надежде хоте­лось найти пони­ма­ние. — Пой­дешь туда, а потом бегом оттуда. Тоже ска­жешь, что не твое. Папа мой не знает ни выход­ных, ни покоя, ни отдыха…

— То-то он с уста­ло­сти в еще боль­шие началь­ники рвется, — отма­хи­ва­лась Анге­лина. — Весь город его порт­ре­тами обклеен. Видела я таких «устав­ших», знаю, как они свою уста­лость сни­мают. В сау­нах, оте­лях, моте­лях, бор­де­лях. Под армян­ский конья­чок или «Мар­тини». Сотня «бак­сов» за сеанс — и твой кли­ент как огурчик.

— Зачем ты так? Ты не зна­ешь моего отца, — Надежда обры­вала эти разговоры.

— Зато дру­гих «папи­ков» знаю! — Анге­лина начи­нала заво­диться. — Знаю, как они любят «клуб­ничку».

— Почему же они тебе не помо­гут устро­ить новую жизнь?

— «Иных уж нет, а те далече…» Ты дума­ешь, моя работа не рабо­той была? Только и слы­шала: «нетру­до­вые доходы, нетру­до­вые доходы…» Попро­бо­вали бы разок — тогда узнали бы, какие это «нетру­до­вые»: почти каж­дую ночь раз­ных уро­дов, извра­щен­цев убла­жать, а потом кро­вью ото­всюду выти­раться. Это ты у нас чистюля, тебе не понять моей жизни. Вовек не понять!

Чув­ствуя, как в душе Анге­лины начи­нала заки­пать злоба, Надежда воз­вра­ща­лась в свою келью и ста­но­ви­лась на молитву. И пока она моли­лась, ее подруга все более рас­па­ля­лась нена­ви­стью к своей неустро­ен­ной жизни, иска­ле­чен­ной судьбе, неопре­де­лен­но­сти, к этой мона­ше­ской среде, в кото­рой она очу­ти­лась, — ко всему, чем жила в про­шлом и что окру­жало ее теперь.

«Свя­тоши, — кипело в ее душе, — думают, что я от удо­воль­ствия на панель пошла. С голо­духи пошла! В дет­доме кроме гни­лой кар­тошки ничего не видела. А жрать хоте­лось. Ничего дру­гого не хоте­лось: только жрать! А вот нашему вос­пи­та­телю, этому ста­рому мараз­ма­тику Оси­по­вичу, дру­гого хоте­лось. При­гла­сит к себе в ком­натку, уго­стит киль­кой в томате, а пока ты мака­ешь хлеб в кон­серв­ную банку, он уже тебя не по головке, а по колен­кам гла­дит, коф­точку дро­жа­щими ручон­ками рас­сте­ги­вает. Вы этого ничего не зна­ете. Почти у каж­дой — папка, мамка, не как у меня, при­блуды под­за­бор­ной. Даже не в капу­сте, а в мусор­ном ящике нашли, куда мамаша выки­нула, не успев абор­том от меня изба­виться. Теперь-то вам легко учить, поучать, настав­лять. Собра­лись тут свя­тоши… Дурью маются. Папаша мил­ли­о­нер, а она в мона­стырь. “Мы от всего отка­за­лись, чтобы Боженьке слу­жить”. Кому-нибудь дру­гому эти сказки рас­скажи, а я их наслу­ша­лась, насмот­ре­лась. Блажь в голове. Что-то кроме тебя, дурехи, никто не спе­шит от всего отка­заться и рва­нуть в монашки. Поси­дишь, поклон­ники побьешь, да к папаше сво­ему бла­го­де­телю убе­жишь точно так же, как сюда при­бе­жала. Нена­вижу этих святош!»

Она все больше и больше тяго­ти­лась мона­стыр­ской жиз­нью, здеш­ней обста­нов­кой, уста­вом, тре­бо­ва­ни­ями, в то же время не зная, куда себя деть, как опре­де­литься дальше. К преж­нему «реме­слу» воз­врата не было, по край­ней мере пока: после выхода на сво­боду нахо­ди­лась под наблю­де­нием орга­нов. Семьи, домаш­него очага тоже не было. Ее никто не ждал: ни здесь, в мона­стыре, ни за его сте­нами. И когда отча­я­ние, каза­лось, пол­но­стью захлест­нуло душу, к Анге­лине при­е­хал неожи­дан­ный гость, ее ста­рый зна­ко­мый — Илья Гусман.

* * *

Они позна­ко­ми­лись еще задолго до того, как Анге­лина ока­за­лась в местах лише­ния сво­боды. Моло­дой Илья тогда только начи­нал стре­ми­тель­ную карьеру мене­джера, участ­вуя в «рас­крутке» несколь­ких тор­го­вых ком­па­ний в бур­ля­щем биз­несе. Зна­ком­ство с Анге­ли­ной — тогда еще моло­дой длин­но­но­гой кра­са­ви­цей — про­изо­шло в ноч­ном клубе, где та одна­жды появи­лась в сопро­вож­де­нии сво­его оче­ред­ного обо­жа­теля: жир­ного, обрюзг­шего биз­не­смена, ходив­шего везде и всюду с гро­ми­лами-охран­ни­ками, опа­са­ясь за поку­ше­ние на свою тушу.

Несколько встреч, что про­вели после этого Илья и Анге­лина, ни к чему их не обя­зы­вали. Илья пре­красно видел, что общался с обыч­ной девуш­кой «по вызову», а та, в свою оче­редь, тоже пони­мала, что не могла стать достой­ной парой этому эле­гант­ному парню, вокруг кото­рого кру­ти­лись кра­са­вицы из его обще­ства. Но что-то свя­зало их. Они пере­зва­ни­ва­лись, время от вре­мени про­во­дили вече­ринки в уют­ных ресто­ран­чи­ках за горо­дом. Даже когда Анге­лина отпра­ви­лась на зону, Илья, вся­че­ски опа­са­ясь быть заме­чен­ным в свя­зях с про­даж­ной деви­цей, все же ста­рался исполь­зо­вать свои воз­мож­но­сти и вли­я­ние, чтобы облег­чить ее долю как во время след­ствия, так и после огла­ше­ния при­го­вора, умело и тонко под­клю­чая к этому вли­я­тель­ных людей.

Конечно, он знал, что Анге­лина должна была выйти на волю. Но когда стало известно, куда она пода­лась дальше — не к сво­ему «реме­слу», а в мона­стырь, где жила и тру­ди­лась дочка глав­ного кон­ку­рента Мак­сима Лубян­ского, в голове хит­рого полит­тех­но­лога мгно­венно созрела ком­би­на­ция, как исполь­зо­вать его быв­шую подружку для уни­что­же­ния Смагина.

— Хочешь, чтобы я снова на киче чали­лась? — Анге­лина усмех­ну­лась, выслу­шав план Ильи, когда они вышли немного про­гу­ляться за ворота монастыря.

— Я хочу, чтобы ты, нако­нец, поум­нела и начала новую жизнь — нор­маль­ную, чело­ве­че­скую, а не скот­скую, как до сих пор, — Илья глу­боко затя­нулся сигаретой.

— Скот­скую жизнь ведете вы, и моло­дых дев­чо­нок в это скот­ство втя­ги­ва­ете. Если бы не наша бед­ность, не наше поло­же­ние, что бы вы делали? С кем еще развлекались?

— Вот поэтому я хочу, чтобы ты забыла преж­нюю жизнь и начала новую. Тебе сама судьба дает шанс: сде­лать неболь­шое дельце, полу­чить хоро­шее воз­на­граж­де­ние и…

— Полу­чить воз­на­граж­де­ние? Год­ков, эдак, десять-пят­на­дцать «стро­гача» — «Не про­па­дет наш скорб­ный труд: лет по пят­на­дцать нам дадут». Вер­нее, не нам, а лично мне. Ты, как все­гда, сухонь­ким из воды выка­раб­ка­ешься. За такое «дельце», что ты мне пред­ла­га­ешь, меньше не впаяют.

— Тогда сиди, зама­ли­вай ста­рые грехи, пока не набра­лась новых, — Илья начи­нал терять тер­пе­ние. — Навер­ное, зря тебя побес­по­коил. Не поду­мал как-то, что ты уже свя­той стала.

— Пере­стань, — тоже обер­нув­шись по сто­ро­нам, Анге­лина взяла Илью под руку и они зашли в нахо­дя­щийся рядом лес. — Пойми и ты: идти на такое дело… Сма­гин из меня не знаю что сделает.

— Сма­гин из тебя ничего не сде­лает, потому что сам будет в пол­ном дерьме. В его поло­же­нии тогда — сиди и хвост не рас­пус­кай. А чтобы ты не думала, что тебе пред­ла­гают какой-то «раз­вод­няк», то вот, держи.

И он ей про­тя­нул тугой пакет.

— Здесь пять штук «зеле­нью». Это для начала. Сде­ла­ешь все, как надо, полу­чишь столько же. Плюс пару штук за вредность.

И про­тя­нул еще один паке­тик — поменьше.

— С этим «това­ром» будь очень осто­рожна, ни в коем слу­чае не касайся руками, иначе пой­дешь тран­зи­том к пра­от­цам. Высы­пешь тихонько в тарелку — и все. Но это лишь на тот слу­чай, если не доста­точно будет пер­вого. К тебе при­дет наша сотруд­ница под видом зна­ко­мой, для отвода глаз поста­вит свечку, потом уста­но­вит в твоей ком­натке нуж­ную аппа­ра­туру — а там дело за малым: вклю­чай и дей­ствуй. Не мне тебя учить, как дове­сти девочку до экс­таза, чтобы она про­сила тебя: «Еще! Еще! Еще!»

— Небось и сам не про­тив, — усмех­ну­лась Ангелина.

— Не про­тив. Но только после того, как все сде­ла­ешь. Тогда вме­сте мах­нем за океан. Гля­дишь — там и оста­немся. Мне тоже изрядно надо­ело на «мешки с день­гами» рабо­тать. Хочется свое надеж­ное дельце заи­меть. Я кое-что уже наме­тил, будешь моим компаньоном.

— Хорошо, что не твоей под­стил­кой, — мрачно отре­а­ги­ро­вала Анге­лина, пряча оба пакета под коф­той. — Тоже надо­ело быть ею…

* * *

Про­чи­тав поло­жен­ное вечер­нее пра­вило, Надежда тихонько загля­нула к Анге­лине. Та лежала на своей койке под шер­стя­ным оде­я­лом, свер­нув­шись кала­чи­ком. Было заметно, что ей нездоровилось.

— Весна на дворе, а ты заку­та­лась, — чтобы под­бод­рить подругу, Надежда при­села с краю.

— Да, весна на дворе, а мне на такую погоду все кости ломит, «кол­ба­сит», сил ника­ких нет, — бурк­нула та в ответ из-под одеяла.

. — Вста­вай, я тебе чаю налью — сразу согре­ешься, — Надежде стало жалко свою соседку.

— Чай не помо­жет. Мне бы чего покрепче. Да ты же ком­па­нию не соста­вишь, а самой пить, как гово­рят муд­рые люди, лишь здо­ро­вье губить. Я на зоне так засту­ди­лась, что весна да осень — сплош­ные муки.

— Пра­вильно твои муд­рые люди гово­рят. У меня самой все тело ломит, каж­дый сустав­чик, каж­дую косточку. Видать, погода пере­ме­нится. Тучи за реч­кой так и гуляют, так и гуляют. Вчера лило целый день, и теперь снова непо­года заходит.

Анге­лина отки­нула оде­яло и вни­ма­тельно посмот­рела на Надежду.

— Так смот­ришь, как будто пер­вый раз видишь, — сму­ти­лась та.

— Не в пер­вый, правда. Да вот каж­дый раз смотрю на тебя и думаю: кого ты из себя кор­чишь? Зачем тебе все это? За своим папа­шей и так в раю живешь. Чего еще ищешь?

Надежда стала серьезной.

— Ты повто­ря­ешь слова моего отца. Точь-в-точь. Я могу понять, почему мне это гово­рит отец. Но почему гово­ришь ты? Ведь ты тоже зачем-то при­шла сюда.

— Вот именно: «зачем-то». А зачем — и сама не знаю. Ино­гда мне кажется, что не я сюда при­шла, а меня кто-то при­вел. Только не пойму, для чего.

— А мне не кажется, — уве­ренно отве­тила Надежда. — Я точно знаю, Кто меня при­вел сюда. Бог. Слу­жить Ему.

Анге­лина хотела воз­ра­зить, но не стала.

«Сей­час мы узнаем, кому ты хочешь слу­жить», — злобно поду­мала она.

— Чтобы слу­жить Богу, гово­ришь? Так давай я полечу твои моло­дые косточки, чтобы слу­жила еще лучше. А то сде­ла­ешь поклон­чик — а тебя в пояс­ницу стрель­нет, не скоро под­ни­мешься. Будешь тогда долго крюч­ком, вопро­си­тель­ным зна­ком ходить, пока разогнешься.

— А сама-то? — улыб­ну­лась Надежда. — Сама буб­ли­ком свер­ну­лась, а меня лечить собираешься?

— Я знала одного тре­нера по пла­ва­нию: он под­го­то­вил несколь­ких чем­пи­о­нов, масте­ров спорта, а сам пла­вать не умел. Так-то, подруга дней моих суро­вых. От тебя тре­бу­ется одно: пол­ное дове­рие и пол­ный рас­сла­бон. Осталь­ное — дело тех­ники. Если бы ты знала, сколько вас про­шло через мои руки…

— Так, может, матуш­кам нашим ста­рень­ким помо­жешь? Все ради­ку­ли­том страдают.

— Им уже ничто не помо­жет. Только могила. Самое вер­ное сред­ство от всех болезней.

— Не надо так, — Надежда испу­ганно посмот­рела на Анге­лину, почув­ство­вав в ее раз­го­воре что-то недоброе.

Та подо­шла к двери, закрыла ее на щеколду.

— Мало ли что могут поду­мать, — она зага­сила и горя­щую на столе свечу, оста­вив лишь ого­нек лам­пады перед обра­зами. — Мы ведь с тобой, как гово­рится, не ради скот­ского насла­жде­ния, а здо­ро­вья для.

Надежде захо­те­лось немед­ленно уйти отсюда, но Анге­лина удер­жала ее.

— Да не бойся ты. Прям как дикая собачка динго. Пол­ное дове­рие и рас­сла­буха. Один сеанс — и снова как на свет роди­лась. Не ты пер­вая и, наде­юсь, не послед­няя. Ложись на мое место. Расслабься.

Ничего вполне не сооб­ра­жая, Надежда меха­ни­че­ски под­чи­ни­лась воле Анге­лины и легла на койку лицом вниз, не заме­тив, как та, при­сев рядом, тихонько вклю­чила спря­тан­ную за ико­ной пор­та­тив­ную видеокамеру.

— Вот так, вот так…

Анге­лина сде­лала несколько лег­ких дви­же­ний ладо­нями вдоль спины, сни­мая с нее напря­же­ние. Потом про­вела еще, еще…

— Так, и еще разо­чек так…

Надежда и впрямь стала ощу­щать, что ломота в теле исчезла, а вме­сто нее появи­лось тепло. Но тепло было стран­ное, горя­чее, словно из чьей-то пасти. Ей снова захо­те­лось немед­ленно встать и уйти, но Анге­лина удер­жи­вала ее, про­дол­жая водить и водить вдоль спины ладо­нями, скло­нив­шись к ней очень близко, почти при­жав­шись всем своим телом и шепча в затылок:

— Странно, что эту спинку никто не гла­дил, не лас­кал, не цело­вал… Сей­час тебе ста­нет еще лучше. Вот только…

Она под­няла Надежде кофту, затем задерла хала­тик, совер­шенно ого­лив спину и немного откло­нив­шись при этом в сто­рону, чтобы не мешать обзору объ­ек­тива сни­мав­шей все это камеры.

— Какая спинка… Гла­день­кая, чистень­кая, так при­ятно пах­нет мыльцем…

Она без­оши­бочно нашла в обла­сти пояс­ницы нуж­ные точки и, надав­ли­вая на них — сна­чала легонько, а потом все силь­нее и силь­нее, — стала погру­жать Надежду в сла­дост­ное воз­буж­да­ю­щее состо­я­ние. У Анге­лины проснулся азарт насто­я­щей львицы: ей хоте­лось во что бы то ни стало сло­мать внут­рен­нее сопро­тив­ле­ние Надежды, под­чи­нить ее своей воле, опу­стить на самое дно, в ту грязь, в кото­рой была сама, уто­пить в ней. Она хотела сде­лать с Надеж­дой то, что без осо­бых уси­лий делала со мно­гими дру­гими такими же дев­чон­ками, пока была и на сво­боде, и на зоне, вводя их в состо­я­ние сла­до­страст­ного безу­мия, при­вя­зы­вая к своим лас­кам, как к нар­ко­тику, от кото­рого уже не было избавления.

— Сей­час, девочка моя, сей­час… Еще чуть-чуть… Помоги мне, рас­слабься до конца… Мы совер­шим с тобой полет… очень слад­кий… ты узна­ешь то, что нико­гда не знала… тебе понра­вится… и ты будешь каж­дый вечер при­хо­дить ко мне и про­сить… и будешь со мной всю ночь… насла­ждаться… рядом…

Надежда была уже на грани пол­ной потери кон­троля над собой, отда­ва­ясь во власть этих охва­тив­ших ее пья­ня­щих ласк, сколь­же­ний ладо­ней по спине, сла­до­страст­ного шепота, не в силах сопро­тив­ляться, бороться.

— Гос­поди, поми­луй! — она вскрик­нула и послед­ним уси­лием воли выдер­нула себя из этого состо­я­ния, вско­чила с койки и, поправ­ляя на ходу задран­ную одежду, быстро про­шла к двери.

— Зачем ты так?.. — про­шеп­тала она, еще оше­лом­лен­ная всем, что сей­час про­изо­шло, и еще больше испу­ган­ная тем, что могло произойти.

— Зачем ты?.. Я ведь пове­рила тебе…

И, запла­кав, быстро воз­вра­ти­лась к себе.

Анге­лина же не испы­ты­вала ника­ких угры­зе­ний сове­сти. Напро­тив, неудача еще больше обо­злила ее про­тив Надежды.

— Итак, пер­вый тайм мы уже отыг­рали, — про­це­дила она сквозь зубы, выклю­чая видео­ка­меру. — Будем счи­тать, 1:0 в твою пользу. Посмот­рим, кто кому забьет сле­ду­ю­щий гол. Реша­ю­щий. Игра продолжается.

И, даже не раз­дев­шись, снова зары­лась под оде­я­лом, со зло­стью задув тле­ю­щий ого­нек лам­пады у свя­той иконы.

* * *

Уже на сле­ду­ю­щее утро Анге­лине пред­ста­вился новый слу­чай ото­мстить Надежде за свою неудачу. Поскольку была пят­ница, по уставу мона­стыр­ская тра­пеза была очень скром­ной. На обед при­го­то­вили нехит­рую похлебку и кашу с гри­бами, Анге­лину же поста­вили раз­но­сить все это в таре­лоч­ках на под­но­сах и рас­став­лять на длин­ном столе, где за тра­пе­зой соби­ра­лись все: и мона­хини, и послуш­ницы. Каж­дая из них знала свое место, поэтому ника­кой суеты не было.

«Ну, вот и все», — Анге­лина неза­метно под­сы­пала в таре­лочку с кашей содер­жи­мое преду­смот­ри­тельно взя­того с собой паке­тика и поста­вила ее на место, где должна была сесть Надежда. Никто из насель­ниц не дога­ды­вался, что про­изо­шло в тот вечер. Анге­лина тоже не пода­вала вида, что чув­ство­вала за собой вину, лишь обро­нив в по л голоса, встре­тив в кори­доре Надежду:

— Про­сти, ты все не так поняла.

Сестры захо­дили в тра­пез­ную — кто из храма, кто с работ по хозяй­ству. Ждали игу­ме­нью, и когда та тоже зашла в тра­пез­ную, все запели устав­ное «Отче наш». Анге­лина все так же про­дол­жала сно­вать вдоль стола, рас­став­ляя таре­лочки, гра­фины с широ­ким гор­лыш­ком, напол­нен­ные отва­ром из мона­стыр­ских сухофруктов.

— Надежды не видно, — оки­нув взгля­дом всех, кто сидел за сто­лом, отме­тила игу­ме­нья. — Ничего не слу­чи­лось? Где она?

— Сей­час будет, матушка, — отве­тил кто-то из послуш­ниц. — Побе­жала к себе таб­летку при­нять. Голова, гово­рит, разболелась.

— Да и мне бы не мешало, — помор­щи­лась игу­ме­нья. — Такое в атмо­сфере тво­рится, что ни одна здо­ро­вая голова не выдер­жит. Прямо раз­ла­мы­ва­ется на части… Сходи, при­неси из тум­бочки мое лекарство.

Келей­ница под­ня­лась и, покло­нив­шись, быстро вышла из трапезной.

Почему-то никто не обра­тил вни­ма­ния на люби­мицу матушки Анто­нии — кошку Марго, кото­рая, как обычно, рас­тя­ну­лась на под­окон­нике и мирно дре­мала, ожи­дая, когда ее хозяйка снова пой­дет к себе, чтобы там про­дол­жить свою слад­кую дрему. Никто не заме­тил, как она неслышно подо­шла к столу и запрыг­нула туда, где обычно сидела Анге­лина. А потом, дотя­нув­шись до стола, перед­ними лап­ками вдруг опро­ки­нула на пол таре­лочку с кашей. И, спрыг­нув, сразу убе­жала из ком­наты во двор.

— Ах ты, про­каз­ница, — с уко­риз­ной пока­чала голо­вой игу­ме­нья, не ожи­дая такой выходки от своей люби­мицы. — Что еще за фокусы? Что за чудеса?

Послуш­ница, сидев­шая рядом, немед­ленно собрала с пола остатки еды и пере­ста­вила таре­лочку отсут­ство­вав­шей Надежды на место сно­вав­шей еще Анге­лины. Воз­вра­тив­шись из кухни, при­ня­лась за еду, даже не заме­тив что ест кашу со смер­тель­ным ядом.

— А где? — тихо спро­сила Анге­лина соседку, кив­нув туда, где по-преж­нему не было Надежды. Но послуш­ница не успела отве­тить, так как Надежда появи­лась в две­рях тра­пез­ной и, попро­сив про­ще­ния у насто­я­тель­ницы, села за стол. Доев без вся­кого аппе­тита суп — голов­ная боль не ути­хала, она при­ня­лась за вновь при­не­сен­ную ей дру­гой послуш­ни­цей гриб­ную кашу, запи­вая ее теп­лым отва­ром. Анге­лина успела заме­тить это и теперь сидела в напря­же­нии, ожи­дая, когда же нач­нутся пер­вые при­знаки смер­тель­ного отрав­ле­ния Надежды: силь­ные внут­рен­ние боли, судо­роги, гал­лю­ци­на­ции, потеря созна­ния. Однако та сидела спо­койно, ничем не обна­ру­жи­вая при­сут­ствие в своем орга­низме яда.

* * *

Тра­пеза закон­чи­лась, но все оста­ва­лись сидеть, слу­шая, по заве­ден­ному в мона­стыре пра­вилу, духов­ное настав­ле­ние одного из свя­тых отцов. Нако­нец, насель­ницы под­ня­лись, чтобы совер­шить бла­го­да­ре­ние Гос­поду, и тут Анге­лина ощу­тила в себе то, что ожи­дала от сидев­шей неда­леко Надежды: нарас­та­ю­щую боль в желудке, пере­хо­дя­щую в нестер­пи­мое жжение.

— Матушка, мне… что-то…

Анге­лина не дого­во­рила и, схва­тив­шись за горло, опро­ме­тью бро­си­лась к себе, пыта­ясь на ходу осво­бо­дить желу­док от яда, раз­ли­вав­ше­гося с каж­дой секун­дой по всему телу, ско­вы­вая его нарас­та­ю­щими судо­ро­гами. Забе­жав, она упала на койку, взвыв страш­ным голо­сом. Потом вско­чила и, цеп­ля­ясь за все, пере­во­ра­чи­вая сту­лья, сва­ли­лась на пол, истошно крича:

— Будьте вы все про­кляты! Все! А ты, Илья, в первую очередь!

Хва­та­ясь за все под­ряд, Анге­лина снова вклю­чила скры­тую видео­ка­меру, и та бес­страстно фик­си­ро­вала послед­ние минуты ее страданий.

Когда в келью вбе­жала Надежда, Анге­лина была почти без созна­ния. Но, уви­дев Надежду, начала горячо шеп­тать, обра­ща­ясь к ней:

— Если можешь — про­сти… Это я… Это они… Илья Гусман и его люди… Они велели… тебе… эти про­кля­тые грибы… Гос­подь меня нака­зал… Их тоже нака­жет… Про­сти меня, если можешь… Хри­ста ради… за все…

У кого-то из послуш­ниц, при­бе­жав­ших сле­дом, ока­зался мобиль­ный теле­фон. По нему немед­ленно вызвали неот­ложку. Но помощь при­была не скоро: после про­лив­ных дождей дорога к мона­стырю пре­вра­ти­лась в сплош­ное месиво. Да и спе­шить уже было нечего. Анге­лина кор­чи­лась в страш­ных муках, молясь и про­кли­ная одно­вре­менно, прося про­ще­ния и каясь перед сест­рами, обсту­пив­шими ее со всех сто­рон и тоже молив­ши­мися за то, чтобы Гос­подь сми­ло­вался над ее исстра­дав­шейся душой.

Когда бри­гада вра­чей добра­лась до мона­стыря, Анге­лина лежала уже без­ды­хан­ная посреди своей кельи. Им оста­лось лишь кон­ста­ти­ро­вать смерть. В углу перед свя­тыми обра­зами теп­ли­лась лам­падка, мона­хини тихо моли­лись и пла­кали. Сле­дом за вра­чами при­была и мили­ция. Они сразу уста­но­вили лич­ность покой­ницы и, согласно закону, забрали тело для рас­сле­до­ва­ния при­чин этой вне­зап­ной, зага­доч­ной смерти. А весь мона­стырь встал на молитву за душу своей послуш­ницы, кото­рую Гос­подь при­звал по Сво­ему непре­лож­ному слову: «В чем застану, в том и сужу».

* * *

Все, что про­изо­шло с Надеж­дой, заста­вило ее в кото­рый раз серьезно заду­маться над тем, насколько ее жизнь была мона­ше­ской. Стоя перед свя­тыми обра­зами, она про­сила Бога открыть, вра­зу­мить, что из слу­чив­ше­гося было ее ошиб­кой, а что — попу­ще­нием Божиим, что — лич­ной борь­бой с соблаз­ном, лич­ным сопро­тив­ле­нием греху, а что — мило­стью Божией, спас­шей ее от вер­ной смерти. Только сей­час она начи­нала пони­мать, насколько опас­ными были ее «вече­ринки» с Анге­ли­ной — каза­лось бы, совер­шенно без­обид­ные беседы, раз­го­воры о жизни, духов­но­сти. Только теперь она поняла, что пошла на поводу Анге­лины, кото­рой молитва была в тягость, поэтому она при­гла­шала к себе Надежду, чтобы хоть как-то, чем-то ско­ро­тать дол­гие вечера, когда все сестры совер­шали устав­ное келей­ное пра­вило. Совер­шала и Надежда: но после раз­го­во­ров с сосед­кой делала все наспех, без долж­ного усердия.

Осмыс­лив про­ис­шед­шее, она при­шла к игу­ме­нье, чтобы испо­ве­дать все, в чем ее уко­ряла совесть.

— Тот, кто решил с помо­щью Божьей облечься в ангель­ский образ, дол­жен быть к себе чрез­вы­чайно вни­ма­тель­ным, — снова настав­ляла матушка Анто­ния, выслу­шав испо­ведь своей послуш­ницы. — Ангелы созданы тако­выми — бес­те­лес­ными, потому пре­бы­вают в чистоте без труда, по сво­ему есте­ству. Монах же стре­мится к анге­ло­по­доб­ной жизни, поэтому совер­шает вос­хож­де­ние выше чело­ве­че­ского есте­ства. Но на этом пути он не только обра­щает свою жизнь в дру­гое русло, но и ведет оже­сто­чен­ную борьбу со страш­ными демо­нами, кото­рые скре­же­щут зубами от злобы про­тив такого стрем­ле­ния, делают все для того, чтобы любыми спо­со­бами совра­тить истин­ную неве­сту Хри­стову с избран­ного пути, завлечь туда, где тор­же­ствует скот­ство и скот­ское насла­жде­ние плоти. Если замуж­няя жен­щина избе­гает мно­гих опас­но­стей в супру­же­ском союзе, как в тихой при­стани во время бури, то дева выхо­дит в откры­тое море, пре­зрев шторм и бурю, чтобы там, среди бушу­ю­щих волн, крепко вце­пив­шись в штур­вал своей души, сра­зиться с озве­рев­шими вол­нами соб­ствен­ной плоти, при­зы­вая на помощь имя Иису­сово. Дья­вол, плоть и остав­лен­ный мир — вот с чем сра­жа­ется тот, кто хочет облечься во славу нашего Иску­пи­теля и Спасителя.

Если дочери поки­дают своих люби­мых роди­те­лей, доро­гих сердцу людей и через брак при­леп­ля­ются к супругу тлен­ному, то чер­ница обру­ча­ется с Жени­хом Нетлен­ным — Хри­стом, остав­ляя все ради любви к Нему. Оба пути — жизнь в браке и жизнь без­брач­ная Хри­ста ради — нелегки. В обыч­ных бра­ках мы видим, как жен­щина ста­но­вятся образ­цом тер­пе­ния скор­бей, неиз­беж­ных тягот и тес­нот сов­мест­ной жизни, терпя немощи сво­его супруга, его стра­сти, при­вычки, а нередко — поно­ше­ния, уни­же­ния, даже побои, забо­тясь о вос­пи­та­нии детей.

Какого же мы достойны осуж­де­ния, если еще в боль­шей сте­пени, чем замуж­няя жен­щина, не пока­жем стрем­ле­ния сохра­нить себя в чистоте, вер­но­сти, сми­ре­нии и покор­но­сти в духов­ном браке с Самим Хри­стом! Дев­ство как раз и есть подо­бие ангель­скому образу жизни. И Спа­си­тель наш Иисус Хри­стос, и Его Пре­чи­стая Матерь были без­брач­ными дев­ствен­ни­ками. Такими же чистыми были наши пра­ро­ди­тели, и лишь после гре­хо­па­де­ния стали семей­ными. Отсюда вывод: дев­ство было изна­чально уза­ко­нено Богом, брак же стал послед­ствием нару­ше­ния дан­ного Богом запрета, поэтому все, кто хочет достичь совер­шен­ства, кото­рой обла­дали пер­во­здан­ные, обя­заны жить в чистоте и дев­стве. Это вели­чай­шее дерз­но­ве­ние перед Богом, и тот, кто сохра­нит себя в чистоте, полу­чит награду выше совер­шив­ших мно­гие дру­гие подвиги.

Дев­ство вообще явля­ется общим досто­ин­ством как душ, посвя­тив­ших себя Богу, так и Анге­лов света. Дья­вол люто нена­ви­дит именно дев­ство, будучи сам нечи­стым и вра­гом нашего Спа­си­теля. Потому-то он и ста­ра­ется посе­ять нечи­стые, постыд­ные помыслы, чтобы бла­го­ле­пие было осквер­нено и лиши­лось ангель­ского сия­ния. А чтобы достичь совер­шен­ной чистоты, как раз монаху и необ­хо­димы воз­дер­жа­ние, пост, бде­ние, отре­че­ние от всего мир­ского. Без чистоты Бог оста­нется закры­тым для нас, а ничто нечи­стое, как ска­зано, в Цар­ство Божие не войдет.

— Без­де­лье монаха — глав­ное его несча­стье, — про­дол­жала настав­лять игу­ме­нья. — Неважно, чем оно по рож­дено: уста­ло­стью от выпол­не­ния послу­ша­ния, телес­ной немо­щью, болез­нью, душев­ным рас­слаб­ле­нием. Если монах сло­жил руки и не знает, чем себя занять — жди беды. Ты ее как раз и дожда­лась. Бого­муд­рые старцы настав­ляют нас, учат, что веч­ность поку­па­ется мину­тами. Только мину­тами чего? Молитвы, труда, послу­ша­ния, но не мину­тами без­де­лья. А у тебя это были не минуты, а часы, целые вечера. Тра­тить дра­го­цен­ное время, отпу­щен­ное для спа­се­ния души, на пустые раз­го­воры, раз­ме­ни­вать на бол­товню… И для этого ты при­шла в мона­стырь? Сиди уж лучше дома и упраж­няйся в своем крас­но­ре­чии там. Здесь же Бог и весь мир ждут от тебя молитву.

Игу­ме­нья вела с Надеж­дой раз­го­вор стро­гий, не желая оправ­ды­вать ее неопытность.

— А за то, что поз­во­лила ого­лить свое тело, при­кос­нуться к нему с лас­кой — пусть даже, как ты гово­ришь, в целях мас­сажа, — ты достойна самого суро­вого нака­за­ния. Гос­подь мило­стив, Он поща­дил, защи­тил тебя. Но бойся гнева Гос­под­него! Мы даем Ему, Спа­си­телю нашему, обет вер­но­сти — вер­но­сти во всем. Храни тебя Бог, чтоб не нару­шить этот обет даже «в лечеб­ных целях».

Надежда сто­яла перед насто­я­тель­ни­цей, в глу­бо­ком сми­ре­нии и сокру­ше­нии духа опу­стив голову, не смея воз­ра­зить или оправдаться.

— Что ж, а раз у тебя оста­ется так много сво­бод­ного вре­мени, долго не можешь уснуть, нахо­дишь время ходить по вече­рин­кам, помоги-ка тогда тем нашим сест­рам, кото­рые ночью читают Псал­тырь. Потру­дись во славу Божию и там. Чте­ние Псал­тыри ночью зело полезно для души. Псал­тырь тебя мно­гому вра­зу­мит. А коль и впредь будешь отно­ситься к жизни так лег­ко­мыс­ленно, она тебя вра­зу­мит по-своему.

…Про­вал наме­чен­ного плана вызвал бурю гнева в штабе Лубян­ского. Тех­но­логи во главе с Ильей Гусма­ном пыта­лись выкру­титься из нелов­кого поло­же­ния, сами не в силах понять, как все могло так нелепо случиться.

— Теперь к кому будете обра­щаться за кон­суль­та­цией? — швыр­нув пиджак в сто­рону, Мак­сим Пет­ро­вич подо­шел вплот­ную к Илье. — К пси­хо­ло­гам обра­ща­лись, пара­пси­хо­ло­гам и экс­тра­сен­сам тоже. Теперь к кому? К ино­пла­не­тя­нам? Ведь­мам? Теням забы­тых предков?

— Мак­сим Пет­ро­вич, мы пыта­емся во всем разо­браться, — Гусман ста­рался дер­жать себя в руках, но вол­не­ние захле­сты­вало его.

— Пыта­е­тесь? Разо­браться? — еще больше взо­рвался Лубян­ский, гото­вый разо­рвать сво­его глав­ного помощ­ника. — Пока вы пыта­е­тесь что-то пытаться, дру­гие рабо­тают и обо­шли нас по всем пози­циям. Обо­шли без вся­ких попы­ток и консультаций!

— Мак­сим Пет­ро­вич, — всту­пился за рас­те­ряв­ше­гося Гусмана дру­гой полит­тех­но­лог, с мне­нием кото­рого тоже счи­та­лись, — есть вещи, не зави­ся­щие ни от нас, ни от вас, ни от кого. Они про­ис­хо­дят — и все. Как паде­ние метеорита.

— Или как высадка ино­пла­не­тян, — съяз­вил Лубян­ский. — Я же говорю, вам только к ним оста­лось обра­титься за помо­щью. Может, у них ума наберетесь.

— Мак­сим Пет­ро­вич, у нас есть еще план. Мы его реа­ли­зуем, — Гусман взял себя в руки. — Этот вари­ант бес­про­иг­рыш­ный. Про­ду­мано все до мелочей.

— Вы меня убеж­дали в том же самом, когда пред­ла­гали пер­вый план. Тоже гово­рили, что все про­ду­мано, про­счи­тано. И что теперь? Вы хоть газеты чита­ете? Теле­ви­зор смот­рите? Да теперь там зага­доч­ная смерть той монашки — топ-тема. Город ложится спать и про­сы­па­ется с одной мыс­лью: кто убил бед­ную мона­шенку и кто отве­тит за эту смерть? Вот что вы наде­лали! Хотели, как лучше, а вышло, как все­гда. Через одно место вышло! Эффект с точ­но­стью до наобо­рот! Если доко­па­ются, чьих это рук дело, тогда тебе, Гусман, только петлю на шею. И обя­за­тельно из пара­шют­ной стропы. Потому что обыч­ная веревка столько дерьма, как в тебе, не выдер­жит. Оборвется!

— Не доко­па­ются, — бурк­нул Гусман. — Наш источ­ник сооб­щил, что при­чина смерти названа — отрав­ле­ние гри­бами, и монашку зав­тра-после­зав­тра похо­ро­нят. А мы тем вре­ме­нем реа­ли­зуем план со вто­рой доч­кой Сма­гина. Любо­зна­тель­ная пуб­лика сразу пере­клю­чится на авто­ка­та­строфу. Будет при­мерно такой же эффект, как после хлопка взрыв­па­кета или фей­ер­верка разо­рвется авиабомба.

Лубян­ский устало сел в кресло и огля­нул своих помощников.

— Гово­рите, разо­рвется как авиа­бомба? Хорошо. Даю вам послед­ний шанс. Если не разо­рвется, тогда я разо­рву всех вас. Разо­рву лично, вот этими руками. А тебя, наш вели­кий выдум­щик и ком­би­на­тор, — он сверк­нул гла­зами в сто­рону Гусмана, — вздерну на пара­шют­ной стропе. Это для начала всех «удо­воль­ствий», кото­рые тебя ожи­дают. А потом порежу на куски и вышвырну бро­дя­чим псам. Слово офи­цера спец­наза. А я сло­вами сво­ими не бро­са­юсь. Время пошло!

Чурка

Вык­ван обду­мы­вал раз­ные вари­анты, чтобы помочь Сма­гину выз­во­лить его дочь из-под мона­стыр­ского вли­я­ния, под кото­рое она якобы попала. Ему было понятно бес­по­кой­ное состо­я­ние сво­его шефа: никто из детей таких вли­я­тель­ных особ не стра­дал теми иде­ями, кото­рые вытал­ки­вали Надежду из выс­ших кру­гов окру­жав­шего ее семью свет­ского обще­ства в дре­му­чий лес, к монаш­кам, в их кельи с холод­ными обо­дран­ными сте­нами, полу­го­лод­ным суще­ство­ва­нием и голо­вой, замо­ро­чен­ной бес­ко­неч­ными молит­вами, служ­бами, послу­ша­ни­ями. Пони­мал Вык­ван и то, что для оппо­нен­тов Сма­гина сам факт, что его род­ная дочь собра­лась в мона­стырь, был бы насто­я­щей наход­кой, пово­дом для пуб­лич­ных насме­шек, под­де­вок, кото­рые еще больше взвин­тят атмо­сферу сопер­ни­че­ства, запол­нят ее «чер­ным» пиа­ром. Наведя кое-какие справки, он позво­нил одному из своих про­ве­рен­ных зна­ко­мых, предо­став­ляв­ших кри­ми­наль­ные услуги для выби­ва­ния дол­гов, шан­тажа и запу­ги­ва­ния кон­ку­рен­тов по бизнесу.

— Куда, гово­ришь, смо­таться? В Погост? — уди­вился тот. — Так там, вроде, все тип-топ, ника­ких про­блем. Или кто-то уже хвост поднял?

— Никто ничего не под­нял. Направь тол­ко­вого чело­вечка к чурке, кото­рый в тех краях недавно обос­но­вался фермером.

— Что, бор­зеть стал? Они, Влад, все такие: пона­е­хали, а теперь права свои качают. И попро­буй тронь, попро­буй что скажи — тебя же и обви­нят в раз­жи­га­нии меж­на­ци­о­наль­ной розни. Будь моя воля, я бы всем этим черно…

— Слу­шай, что я говорю! — пре­рвал его Вык­ван. — .Отправь сво­его чело­века — только не гро­милу или мор­до­во­рота, а тол­ко­вого бойца — пусть встре­тится с тем кав­каз­цем, про­щу­пает его «на вши­вость»: он, как я уточ­нил, поте­рял мно­гих род­ных, остался без дома, вынуж­ден был уехать с родины. Навер­няка в нем живут обиды, жажда мести. Вот и нужно напра­вить эту энер­гию в нуж­ное русло.

— Это куда, Влад? Покон­крет­нее, пожалуйста.

— Скажу совсем кон­кретно: непо­да­леку от него монашки посе­ли­лись, мона­стырь хотят стро­ить, а туда рвется… Впро­чем, тебе это лиш­нее знать. Короче, твоя задача: стра­вить этого кав­казца с монаш­ками. Он дру­гой веры, горя­чий, обиды, жажда мести — на этом и сыг­рай. Пусть попор­тит монаш­кам жизнь, пуг­нет хоро­шенько. Будет про­сить денег — дай, не ску­пись. Сколько попро­сит — столько и дай. Сочтемся. Глав­ное, чтобы толк был, резуль­тат. Сде­лайте так, чтобы монашки те, как при­бе­жали в лес, так же резво собрали свои манатки и смы­лись оттуда. Как в том анек­доте: «Я из лесу вышел — и снова зашел», только наобо­рот. Шума боль­шого не надо делать, а то нале­тят и мили­ция, и кор­ре­спон­денты, защит­ники сер­до­боль­ные. Умно все нужно обтя­пать. Поэтому и прошу: направь тол­ко­вого чело­вечка, а не дро­во­сека и не дятла.

— А у меня за сто­лом как раз такой и сидит. Мухан. Может, пом­нишь? Он помо­гал тебе решить вопрос с дере­во­об­ра­ба­ты­ва­ю­щим цехом, когда из сосед­ней обла­сти «нае­хали». Все тол­ково сде­лал, гра­мотно и тихо.

— Мухан?.. Много чести для твоих бан­ди­тов пом­нить всех и каж­дого. Может, вспом­нил бы, если бы уви­дел. Раз уве­рен, что спра­вится, то пусть едет, не затя­ги­вая. Нужно будет пуг­нуть — пусть пуг­нет. И пере­дай: все сде­лать без шума, мор­до­боев и стрельбы. Воз­ник­нут про­блемы — с тебя спросим.

— Понял, Мухан? — окон­чив раз­го­вор, спро­сил зна­ко­мый Вык­вана. — Если про­ва­лишь, они спро­сят с меня, а я тогда — с тебя. По пол­ной. Поста­райся не подкачать.

Мухан — парень креп­кого тело­сло­же­ния, лет трид­цати, «натас­кан­ный» бан­дит­скому «реме­слу» в раз­ных кри­ми­наль­ных раз­бор­ках, — на сле­ду­ю­щий день прыг­нул в свой вне­до­рож­ник и, вклю­чив нави­га­цию, отпра­вился в деревню Погост. Въе­хав туда уже под вечер, он уточ­нил у мест­ных про­хо­жих, где живет тот самый кавказец.

На подъ­езде к его дому, сто­яв­шему далеко в сто­роне от осталь­ных посе­ле­ний, Мухан достал из тай­ника писто­лет, пере­дер­нул затвор и, поста­вив на предо­хра­ни­тель, спря­тал сзади под курт­кой за пояс.

— Бере­жен­ного Бог бере­жет, — тихо ска­зал он, под­ру­ли­вая к широ­ким дере­вян­ным воротам.

Оста­но­вив­шись, несколько раз посиг­на­лил, ожи­дая появ­ле­ния кого-нибудь из хозяев. Почти сразу появился кур­ча­вый мальчик.

— Эй, чурка, кто-нибудь из стар­ших есть? — спро­сил Мухан, при­от­крыв окно.

Тот в ответ кив­нул голо­вой и скрылся. Вме­сто него через минуту появился сам хозяин, дер­жав­ший здесь фер­мер­ское хозяй­ство, — Саид.

— По-вашему не умею здо­ро­ваться, — Мухан вышел из машины и щелк­нул сигнализацией.

— А ты по-сво­ему, я пойму, — спо­койно ска­зал Саид.

— Глянь, какой понят­ли­вый чурка! — рас­сме­ялся Мухан. — Тогда держи «кар­дан».

И про­тя­нул ему руку.

Тот отве­тил руко­по­жа­тием и вопро­си­тельно посмот­рел, ожи­дая про­дол­же­ния разговора.

— Слу­шай сюда, — бес­це­ре­монно начал Мухан. — К тебе неболь­шое дельце есть. Как гово­рится, непыль­ное, но денеж­ное. Пере­те­реть бы эту темку, а?

— Про­ходи в дом, гостем будешь, — Саид открыл калитку, при­гла­шая Мухана.

— В дом? — тот не хотел, чтобы их раз­го­вор слы­шали дру­гие. — Может, поси­дим во дворе где-нибудь? Я не слиш­ком надолго. Най­дем общий язык, обо всем дого­во­римся, уда­рим по рукам — и я ходу назад.

— Дого­во­римся? — Саид посмот­рел на гостя. — Это, брат, смотря о чем.

— Да ты не бойся! — хлоп­нул его по плечу Мухан. — О чем могут дого­во­риться два нор­маль­ных мужика? Конечно, о баб­ках! Не о бабах, а о баб­ках. О день­гах! Понятно говорю?

— Пока не очень.

— Эх ты, насто­я­щий чурка! Тебе что, деньги разве не нужны?

— Деньги всем нужны. На то и деньги. Да только они раз­ные бывают.

— О, это уже дру­гой базар! — Мухан снова похло­пал Саида. — Мы будем гово­рить с тобой о боль­ших день­гах. Очень боль­ших! Тебе такие в твоем «чур­ке­стане» и не снились.

— Боль­шие деньги тоже раз­ные бывают. Как и неболь­шие. Есть чест­ные, а есть гряз­ные, — Саид охла­дил задор Мухана.

— Не бойся, никому не при­дется гор­лянку кин­жа­лом резать. И воро­вать тоже. Помо­жешь одному ува­жа­е­мому чело­веку, а мы тебя за это щедро награ­дим. Денег дадим столько, что скоро забу­дешь, как в этом дерьме возился. Фу, какое тут вонище!

— Это не вонище, брат, — опять оса­дил его весе­лье Саид. — Так земля пах­нет, на кото­рой ты живешь.

Овцы так пах­нут, кони, кото­рые тоже от нее пита­ются. Земля — наша общая кор­ми­лица. В нее же все и уйдем, когда при­дет время.

— «Поми­рать нам рано­вато», — так любил петь мой покой­ный дед. Не спеши. Полу­чишь свои бабки — захо­чется жить-пожи­вать, да добра нажи­вать. Хотя, смотрю, ты и так неплохо обос­но­вался. Ну что, при­гла­шай, куда сесть, да давай толковать.

* * *

Они сели за сто­лик под наве­сом в глу­бине двора. Дом, где жило все семей­ство кав­казца, был прямо напро­тив, а в сто­ронке сто­яли два боль­ших сарая, где содер­жа­лись овцы, козы, две дой­ные коровы и кони.

К ним подо­шла жен­щина с тем­ным плат­ком на голове и, не про­ро­нив ни слова, ни на кого не взгля­нув, молча поста­вила под­нос с уго­ще­ни­ями: гли­ня­ный кув­шин, бутылку доро­гого коньяка, тарелки, накры­тые чистым домаш­ним поло­тен­цем. И сразу ушла: так же молча, ни на кого не взглянув.

— Кто это? — удив­ленно кив­нул в ее сто­рону Мухан.

— Мадина.

— Вижу, что не Ива­нова Марья Ива­новна. Баба твоя, что ли? Или сестра?

Саид отри­ца­тельно мот­нул головой.

— Ага, понял! «Телка» из тво­его гарема?

Тот мот­нул снова и добавил:

— Телки у меня вон в том сарае. Две.

— Да кто же, в конце-кон­цов? Залож­ница? Рабыня?

— Нет, род­ная жена. Хозяйка дома. Мать моих пяте­рых детей.

— Я же говорю: твоя баба.

— А я говорю: моя жена, хозяйка, мать моих детей, — тихо, но твердо воз­ра­зил Саид.

Мухан хотел ска­зать еще что-то, но в это время к ним из дома вышел маль­чик и вынес акку­ратно раз­ло­жен­ные на отдель­ной таре­лочке лепешки, от кото­рых еще шел запах духовки или печи, где они только что лежали. Веж­ливо поздо­ро­вав­шись с гостем, он тоже ушел.

— А это кто? — хохот­нул Мухан. — Пацан твой? Малень­кий чурка?

Саид ничего не отве­тил, даже не взгля­нул на гостя.

— Слуга, да? Или как там по вашим законам?

— По нашим зако­нам это мой сын, закон­ный наслед­ник. А как по вашим — не знаю. Я здесь чужак. Чурка. Мы тут все чурки: и боль­шие, и маленькие.

— Да ладно, не оби­жайся ты… — Мухан пере­шел на при­ми­ри­тель­ный тон. — А что это за такая ваша басур­ман­ская вера?

— Долго рас­ска­зы­вать, — укло­нился от раз­го­вора Саид.

— Обре­зан­ный, что ли? — оскла­бился Мухан.

— Как и все мои предки.

— Как же вы… это… детей делаете?

— Веками про­ве­рен­ным спо­со­бом. Как все нор­маль­ные люди. Лучше ешь. Уже про­хладно, сты­нет быстро, а холод­ная лепешка — она…

— Какой госте­при­им­ный, — пере­бил Мухан. — А вдруг я при­шел сюда, чтобы тебя грох­нуть? Не боишься?

Саид опять мот­нул голо­вой, не про­ро­нив ни слова и подви­гая тарелку ближе гостю.

— А чего так? Бес­страш­ный, что ли? Или глу­пый? Я ведь не шучу.

И он выта­щил из-за спины спря­тан­ный там бое­вой писто­лет «Стеч­кин».

— Грохну…

— Это как Все­выш­ний решит, — на лице Саида не дрог­нул ни один мускул. — Ты все-таки поешь. Поедешь назад сам или тебя дру­гие пове­зут — дорога неблиз­кая. Подкрепись.

Мухан опе­шил.

— Не, слу­шай, я ведь не шучу: грохну. Неужели не страшно?..

Саид подал наре­зан­ный хлеб.

— Уго­щайся, брат, уго­щайся, это наши наци­о­наль­ные лепешки. Ты таких, навер­ное, не ел. Они из куку­руз­ной муки, очень вкусные.

Тот меха­ни­че­ски взял одну и надкусил.

— Скажи честно: почему тебе не страшно?

И пере­дер­нул затвор писто­лета, напра­вив ствол прямо в грудь Саиду.

— Потому что меня уже «гро­хали». Вер­нее, хотели, да Все­выш­ний не дал.

— Кто же это? Где? За что?

— Такие же, как ты: с ору­жием в руках и кре­стами на шее. Когда при­шли на мою землю, в мой дом. Сна­чала «гра­дом» все вокруг пере­па­хали, дома срав­няли с зем­лей, а потом вошли доби­вать тех, кто жив остался. Зачем — спроси у них. Они у вас в героях ходят.

— Ага, понятно… — Мухан снова над­ку­сил соло­но­ва­тую лепешку, с тру­дом сооб­ра­жая все. — В смысле, когда…

— Да-да, брат, именно в этом смысле. Именно тогда. Именно там.

И при­стально посмот­рел Мухану в глаза. Тот пре­зри­тельно ухмыльнулся:

— Что же ты не мстишь им? Очко играет?

— За нас ото­мстит Все­выш­ний, потому что вся правда у Него, а насто­я­щий воин сра­жа­ется, когда все на равных.

— Это как?

— Так: у тебя кин­жал — у меня кин­жал, у тебя вин­товка — у меня вин­товка. Это на равных.

Мухан снова ухмыльнулся:

— А когда я со ство­лом, а ты с лепеш­кой — это как? На равных?

Саид спо­койно улыбнулся:

— Да, брат, сей­час мы на рав­ных. Ты уго­щайся, уго­щайся, все свежее…

— Какое же это равен­ство и брат­ство? — Мухан кив­нул на наце­лен­ный в грудь Саиду писто­лет, на что тот в ответ лег­ким кив­ком ука­зал куда-то вправо.

Мухан осто­рожно посмот­рел туда и обо­млел: из окошка сарай­чика, где мирно бле­яли овечки, прямо на него смот­рел ствол винтовки.

— Это мой млад­ший брат, при­е­хал помочь по хозяй­ству. Заодно охра­няет овец от вол­ков: зача­стили что-то, почу­яли добычу, каж­дую ночь вокруг ста­ями ходят.

— Млад­ший брат… — тихо повто­рил Мухан и судо­рожно закаш­лялся. — Зна­чит, пока мы тут… он все это время дер­жал меня на мушке?

— Зачем все время? Как только ты выта­щил свой ствол и наце­лил мне в грудь, он при­це­лился тебе в голову. Я же говорю: сей­час мы на рав­ных. Хочешь войны — давай вое­вать, как насто­я­щие муж­чины. Ствол на ствол. Не хочешь так — можешь сам выби­рать оружие.

Мухан поста­вил писто­лет на предо­хра­ни­тель и спря­тал за пояс. Он не мог прийти в себя. Поняв его состо­я­ние, Саид подви­нул гли­ня­ный кувшин:

— Све­жий кумыс, очень полез­ный для здо­ро­вья напиток.

Но Мухан отвин­тил крышку сто­яв­шего перед ним коньяка и плес­нул в стакан:

— Я уж лучше вот этого… Тоже не повре­дит. Может, соста­вишь ком­па­нию? По чуть-чуть?

Саид отри­ца­тельно пока­чал головой.

— Что, здо­ро­вье не позволяет?

— Нет, наша вера.

Мухан усмех­нулся:

— А наша вера все раз­ре­шает. Потом при­шел к попу, тот про­стил — и гуляй снова.

Саид не под­дер­жал этой шутки, остав­шись серьезным.

— Ваша вера тоже не раз­ре­шает так жить.

Мухан отки­нулся на спинку стула и расхохотался:

— Да ты чурка, басур­ма­нин! Откуда зна­ешь про нашу веру?

— Я знаю людей, кото­рые живут в вашей вере. Они дру­гие, не такие, как ты.

— Ишь ты! Дру­гих он знает… — над­мен­ная улы­бочка сошла с лица Мухана. — В чем же они «дру­гие»?

— Они под Богом живут, а ты — нет. Они Его знают, Он — их, а ты сам себе бог, раз так легко можешь убить человека.

— Ишь ты… — Мухан даже не знал, чем воз­ра­зить этому кавказцу.

Выпив свой коньяк одним глот­ком, он сразу налил себе еще полстакана.

— Смотри, не опья­ней. Заку­сы­вай лучше: сыр, лепешки, сме­тана — все све­жее. Хочешь, мяса пожарю? Только сего­дня осве­же­вали барашка. Любишь баранину?

— Тер­петь не могу… — помор­щился Мухан, уже не зная, как себя вести в этой ситу­а­ции, о чем гово­рить дальше. Он снова поко­сился в ту сто­рону, откуда доно­си­лось бле­я­ние. Ствола вин­товки уже не было видно.

— А ты, смотрю, не из роб­кого десятка, — он поне­многу начи­нал при­хо­дить в чувство.

— У меня весь род такой, — невоз­му­тимо отве­тил Саид, нали­вая себе кумыс. — Мой пра­дед был доро­гим гостем аж у самого Слепцова…

— Какого такого Слеп­цова? — быстро пере­спро­сил Мухан. — Васьки, кото­рый в город­ской адми­ни­стра­ции годами штаны протирает?

— Нет, кото­рый гене­ра­лом был, на Кав­казе слу­жил. И не Васька, а Нико­лай Пав­ло­вич Слеп­цов. Среди каза­ков у пра­деда тоже кунаки были. Когда он погиб, они для его семьи собрали деньги. Боль­шую сумму по тем временам.

Мухан рас­сме­ялся:

— Вот это, я пони­маю, война! Сна­чала убили, а потом «бабки» собрали и вдове передали.

— Войны раз­ные бывают. Они все­гда были и, навер­ное, еще долго будут, пока люди живут. Но войны есть спра­вед­ли­вые, а есть гряз­ные. Есть неиз­беж­ные, а есть позор­ные. Смотря по тому, кто начи­нает, кто напа­дает, кто защи­ща­ется и кто в чей дом непро­шен­ным гостем лезет. И те, кто там воюет, тоже раз­ные: есть насто­я­щие герои, а есть насто­я­щие убийцы…

Мухан поси­дел, выпив еще немного и думая над ска­зан­ными сло­вами. Он пони­мал, что раз­го­вора, ради кото­рого при­е­хал сюда: под­бить этого кав­казца про­явить свой горя­чий тем­пе­ра­мент в отно­ше­нии мона­хинь, сыг­рать на чув­ствах мести, рас­па­лить вражду к ино­вер­цам — не получится.

— Какой-то ты весь… пра­виль­ный, — пожал он пле­чами, тупо уста­вив­шись на сто­я­щую перед ним тарелку с куку­руз­ными лепеш­ками. — Только не пойму, чего забыл здесь? Чего не едешь к своим: в свою деревню, или как там это у вас называется…

— Нет ее. Я же говорю: все пере­па­хали «гра­дом». Правда, теперь отстро­или, но я не хочу жить там, где нет ни дома, ни могил моих пред­ков. Пока обос­но­вался здесь, а как будет дальше — на все воля Всевышнего.

Мухан усмех­нулся:

— При­ни­мал бы тогда нашу веру, раз тут решил жить. Как там в посло­вице: «С вол­ками жить — по-вол­чьи выть». Или не прав?

— А ты сам какой веры? — спо­койно взгля­нул на него Саид.

— Как это какой? Кре­ще­ной, конечно.

— Молитвы зна­ешь? Молишься? У разу, то есть пост, держишь?

— Ты что, кумыса сво­его напился? Зачем это мне нужно: и молитвы, и посты? Скажи еще, чтобы в мона­стырь шел!

— Нет, в мона­стырь тебе идти никак не скажу. А вот кое-что дру­гое могу.

— Ну, давай, валяй.

— Сними крест, что у тебя висит на шее. Не позорь сво­его Бога. Не позорь веры своих пред­ков. Сними — и живи, как хочешь. Пока ты зани­ма­ешься такими делами, Бог тебе не нужен.

Мухан встал, ото­ро­пело посмот­рел на Саида, а потом схва­тил его за грудки:

— Чурка, ты что, угро­жа­ешь мне?

— Нет, — спо­койно отве­тил тот. — Про­сто прошу, как брата: сними.

— Не понял… Хочешь обра­тить меня в свою басур­ман­скую веру? Своим «бра­том» решил сделать?

— В нашей вере тебе тоже не будет места, — Саид резко осво­бо­дился от схва­тив­ших его рук Мухана. — Ни в какой, где верят во Все­выш­него Творца: пусть по-раз­ному, но верят, молятся Ему.

— Ты это… осто­рож­ней… А то не посмотрю, что… Грохну, не отходя от кассы.

И потя­нулся снова за «Стеч­ки­ным».

— Это как Все­выш­ний решит, — спо­койно отре­а­ги­ро­вал Саид. — Ты, вроде, по какому-то делу при­е­хал. Давай о нем и поговорим.

— Уже пого­во­рили, — бурк­нул Мухан, соби­ра­ясь поки­нуть двор.

Саид учтиво про­во­дил гостя. Сле­дом вышла жена, молча пере­дав Му хану поли­эти­ле­но­вый пакет.

— Здесь тебе на дорогу и дома поку­шать: лепешки, сыр, сме­тана, све­жее мясо, хоть и не любишь бара­нину. Кумыс тоже поло­жили: попьешь, полезно. Ты за своим здо­ро­вьем совсем не сле­дишь, болеть будешь. Возьми: это от души. Может, еще в чем нужда есть? Говори, не стес­няйся, ты ведь зачем-то приехал.

— Зачем-то… Забыл, зачем.

Он вдруг обнял Саида:

— Слу­шай, скажи честно, как вы уме­ете такой поря­док дер­жать? Жена попе­рек мужа слова не ска­жет, дети стар­ших ува­жают, здо­ро­ва­ются, и сам ты весь какой-то не такой, как здеш­няя пуб­лика: не пьешь, на чужих баб, навер­ное, не засматриваешься…

— Зачем на них засмат­ри­ваться? — улыб­нулся Саид. — У меня своя есть. Пить вера не поз­во­ляет, и потом каж­дый день тру­диться нужно, неко­гда в рюмку загля­ды­вать. А ты зачем пьешь?

— Не пью, а упо­треб­ляю. Когда для аппе­тита, когда для раз­го­вора, когда от нечего делать.

— Вот-вот, я и говорю: был бы занят насто­я­щим муж­ским делом — пить неко­гда. Куришь?

— Не то, чтобы очень, но пачку в день — железно.

— Жена, дети есть?

— Живу с одной «тел­кой», от нее пацана имею, шало­паем растет.

— А кем же ты хочешь, чтобы он вырос?

— Нор­маль­ным человеком.

— Тогда самому нужно быть нор­маль­ным. Хотя бы чуть-чуть. Жить не с «тел­кой», а с женой, счи­тать ее не ско­ти­ной, а мате­рью тво­его род­ного сына. И перед сыном нужно вести себя очень достойно, как подо­бает насто­я­щему муж­чине. Ты же, навер­ное, и при нем пьешь, куришь?

— А что тут такого? Все так…

— И слова гряз­ные при нем говоришь?

— Как и все…

— А ты стань, не как все! Будь муж­чи­ной, отцом, мужем. Сыном хоро­шим будь, если роди­тели твои живы. Бра­том вер­ным будь, если бра­тьев и сестер име­ешь. О Все­выш­нем помни, Его ува­жай, держи в своей памяти, когда дру­гие тебя будут тол­кать на что-то плохое.

Мухан уже сел в машину и вклю­чил мотор, как снова подо­шел к Саиду:

— Слу­шай, а если бы я тебя правда грох­нул со сво­его ствола?

— Не успел бы, — все так же спо­койно отве­тил Саид.

— Хорошо. Тогда допу­стим, что не я тебя, а ты меня. Что бы ты ска­зал мен­там? Как бы все объ­яс­нил им? Их ведь сюда зна­ешь сколько бы пона­е­хало, узнай они о стрельбе? Или тоже стал бы рас­ска­зы­вать им сказки о своем пра­де­душке, кото­рый куда-то там ходил в гости, пока его не зава­лили, а потом не собрали бабки на похороны?

Саид пожал пле­чами и, крик­нув что-то на своем гор­тан­ном языке во двор, про­тя­нул Мухану малень­кий пакетик.

— Что это? — не понял тот.

— Здесь то, что я пока­зал бы мили­ции. Без вся­ких объ­яс­не­ний. А они пусть раз­би­ра­ются, кто пер­вым выта­щил ствол. Вон там, — он ука­зал под крышу навеса, где они сидели, — стоит камера видео­на­блю­де­ния. Про­сти, но люди к нам при­хо­дят раз­ные. А нас жизнь научила быть осто­рож­ными. Сам гово­ришь: «С вол­ками жить — по вол­чьи выть». Волк — умное живот­ное. Не только сме­лое, но и умное, осто­рож­ное, с хоро­шим чутьем на гро­зя­щую опас­ность, засаду. Мы в горах тоже жили рядом с вол­ками. Выть не научи­лись, а всему осталь­ному — да, что и тебе сове­тую. В жизни все может при­го­диться. Запись возьми на память о нашем зна­ком­стве. Уни­чтожь ее сам. Мне она больше не нужна. Да и тебе тоже. Может, оста­нешься, зано­чу­ешь? Выпил все-таки…

— Темно уже, я по газам — и дома. Никто не увидит.

— Уви­дит, — незлобно воз­ра­зил Саид.

— Говорю, не уви­дят. Менты по «хазам» давно раз­бе­жа­лись, у телека сидят. Кто увидит?

— Все­выш­ний.

— Твой Все­выш­ний в церкви живет и тоже давно спит, пока поп не при­дет и дверь не откроет, — рас­сме­ялся Мухан.

— — Напрасно сме­ешься, — Саид не под­дер­жал его юмора. — Все­выш­ний везде и все­гда. И видит каж­дого: тоже везде и все­гда. Останься, прошу тебя, как брата. Утром поедешь.

Тот мот­нул голо­вой и захлоп­нул дверцу. Но Саид опять посту­чал ему в окошко кабины:

— Зна­ешь, о чем я поду­мал? Бро­сай все и при­ез­жай сюда. Будешь тоже помо­гать мне с моим млад­шим бра­том. Работы здесь много: пасти овец, уха­жи­вать за ними, охра­нять от вол­ков, стричь… При­ез­жай, не пожа­ле­ешь. Бро­сай то, чем зани­ма­ешься сей­час. Ты хоро­ший парень, но в пло­хие дела впу­тался. Поверь мне: доб­ром они не кончаются.

— То есть, хочешь, чтобы я стал у тебя пастухом?

— Для начала. А дальше будешь учиться нашему труду. Приезжай.

Мухан пожал ему руку и впер­вые за всю их встречу дру­же­ски улыбнулся:

— Спа­сибо тебе. Поду­маю. Может, дей­стви­тельно, брошу все и при­еду. Ты тоже не забы­вай. Будут про­блемы — звони, выручим.

И про­тя­нул ему визитку со своим телефоном.

«Вот тебе и чурка, — думал Мухан, выехав на асфальт. — Еще нужно разо­браться, кто чурки больше: мы или они…»

При­е­хав домой, он выло­жил на стол содер­жи­мое пакета и перед тем, как лечь спать, при­го­то­вился пере­ку­сить. Налил в бокал свой люби­мый коньяк и уже почти при­гу­бил, но вдруг оста­но­вился и выплес­нул в посуд­ную рако­вину. Потом уже в чашку налил кумыс и осто­рожно сде­лал малень­кий гло­ток, зна­ко­мясь с неве­до­мым доселе напитком.

— А что? Очень даже ничего! — удо­вле­тво­ренно хмык­нул и допил остаток.

— Где это тебя таким ква­сом уго­стили? — жена под­села рядом и тоже пригубила.

— Не ква­сом, а кумы­сом. В гостях у насто­я­щего горца был.

— Сего­дня у горца, а зав­тра к кому? На оче­ред­ную свою бан­дит­скую разборку?

— А что у нас зав­тра? Какой день?

— Выход­ной. Вос­кре­се­нье. Да у вас выход­ных не бывает.

Мухан выпил кумыс и тыль­ной сто­ро­ной ладони вытер губы.

— Гово­ришь, вос­кре­се­нье? Тогда всем объ­яв­ляю выход­ной и пой­дем в церковь.

Жена изум­ленно вски­нула на него глаза:

— Куда-куда? В церковь?!

— А куда же еще? — Мухан обнял ее и поце­ло­вал. — Раз не на раз­борки, то в цер­ковь. Все вме­сте пой­дем, позвони матери, чтобы тоже была.

Жена взяла пустую бутылку из-под кумыса и вни­ма­тельно посмот­рела на нее.

— Там, слу­чаем, ничего не было, кроме молока? Может, под­сы­пали чего-нибудь?.. Ни разу о церкви не заи­кался даже, а тут вдруг потянуло…

— Надо ведь когда-то новую жизнь начи­нать! — он снова обнял жену, успо­ка­и­вая ее. — Не ходить же всю жизнь до глу­бо­кой ста­ро­сти в бан­ди­тах! Что сынок наш поду­мает? Люди начи­нают новую жизнь обычно с поне­дель­ника, а мы тянуть не ста­нем: прямо с зав­траш­него дня, с вос­кре­се­нья, и начнем.

— Тебе, может, нездо­ро­вится? Или в дороге что приключилось?

— Да, при­клю­чи­лось… Кое-что…

«Пред­став­ляю, какой будет шум, когда узнают, что я ушел в пас­тухи, — усмех­нулся он уже про себя, вспом­нив послед­ние слова Саида. — Бро­сил все дела, раз­борки, «стрелки» — и ушел пасти овец».

Уже засы­пая, опять подумал:

«Непло­хой он все-таки мужик. Надеж­ный. Вот тебе и чурка…»

Будем молиться

Вык­ван воз­вра­тился после дол­гого пре­бы­ва­ния в тай­ном месте сво­его дома — той самой ком­натке, куда войти имел право лишь он, чтобы там, в пол­ном уеди­не­нии и тишине, перед зажжен­ными све­чами и жерт­вен­ным огнем в цен­тре, начать обще­ние с таин­ствен­ными духами, кото­рые были покро­ви­те­лями его пле­мени. Языки пла­мени изви­ва­лись и рва­лись вверх — к тем силам, к кото­рым он воз­дел руки, соеди­ня­ясь с ними в древ­нем маги­че­ском обряде закли­на­ния. Его дух в минуты наи­выс­шего духов­ного напря­же­ния соеди­нялся с духами пред­ков, кото­рые откры­вали ему тайны гря­ду­щих событий.

Теперь они вещали ско­рую беду. Вык­ван знал, откуда она исхо­дит: от Веры. Но не знал, как предот­вра­тить ее. Сей­час эта беда пред­став­ля­лась ему неот­вра­ти­мой, как рок, зало­жен­ный самой судь­бой. Зная строп­ти­вый харак­тер Веры, зная, что она не любит, даже нена­ви­дит его, Вык­ван думал, как объ­яс­нить все Смагину.

— Хозяин, Веру необ­хо­димо оста­но­вить от роко­вого шага, — Вык­ван сидел со Сма­ги­ным вдвоем в его рабо­чем каби­нете. — Сде­лать это под силу только вам, Павел Сте­па­но­вич. Я бессилен.

— Оста­но­вить Веру? — рас­сме­ялся Сма­гин. — Мне, навер­ное, под силу оста­но­вить ядер­ный реак­тор во время взрыва, но не Веру. Нет уж, уволь, предо­став­ляю это почет­ное право тебе.

— Я не все­си­лен, хозяин, — Вык­ван не отре­а­ги­ро­вал на шутку. — Веру ожи­дает беда. Боль­шая беда. А через нее эта беда вой­дет в ваш дом. Вам лично она может сто­ить буду­щей карьеры и закон­читься пол­ным кра­хом. Я обя­зан пре­ду­пре­дить вас, хозяин. Как пре­ду­пре­ждал все­гда, когда гото­ви­лась засада. Сей­час охо­тятся за Верой, но хотят под­стре­лить вас. Даже не под­стре­лить, а убить напо­вал. Одним выстре­лом. Глав­ная мишень, цель — не Вера, а вы.

— Ты что, за кабана меня дер­жишь? Или за оленя? — снова хохот­нул Павел Сте­па­но­вич. — Какая я мишень?

— Хозяин, все очень серьезно. Вы обя­заны силой своей роди­тель­ской вла­сти, своим авто­ри­те­том оста­но­вить Веру. Бли­жай­шие дни она должна сидеть дома. Иначе беда будет непоправима.

— Зна­ешь, голубь, мой роди­тель­ский авто­ри­тет и роди­тель­ская власть, как гово­рится, имели место быть, когда она пеш­ком под стол бегала. А теперь она сама себе власть. В кан­далы ее зако­вать? Что предлагаешь?

— Я пред­ла­гаю только одно: сде­лать все воз­мож­ное и невоз­мож­ное, чтобы удер­жать ее дома. Хотя бы бли­жай­шие два-три дня.

— Легко ска­зать! Легко сове­то­вать! — Павел Сте­па­но­вич начал быстро ходить по ком­нате. — Что ты сде­лал, чтобы удер­жать Наденьку? Ты ведь, пом­нится, что-то рас­ска­зы­вал мне о каких-то чер­вях. Не помню каких: дож­де­вых, навоз­ных, ком­пью­тер­ных. Уве­рял меня, что твои черви все сде­лают. И что они сде­лали? Надя в мона­стыре, Вера, гово­ришь, под при­це­лом, на меня, ока­зы­ва­ется, тоже через опти­че­ский при­цел смот­рят. А что ты? Что твоя ферма чер­вей, кото­рых ты раз­во­дишь? Где резуль­тат? Или чер­вям твоим будет работа, когда меня зароют в землю? С дыр­кой во лбу. Навылет.

— Павел Сте­па­но­вич, не надо так. Я делаю все, чтобы обез­опа­сить ситу­а­цию. То, что мы знаем о гото­вя­щейся про­тив вас про­во­ка­ции, в кото­рой хотят исполь­зо­вать Веру, уже много. Пре­ду­пре­жден — зна­чит, подготовлен.

— «Под­го­тов­лен…» — бурк­нул Сма­гин. — Спа­сибо тебе за такую услугу. Скажи лучше, что будем делать?

— Необ­хо­димо удер­жать Веру, — упрямо повто­рил Вык­ван. — Это не в моих силах.

— Ну да, не в твоих силах… В силах твоих только чер­вей ковы­рять. В одном месте…

В это время в ком­нату вошла Любовь Петровна.

— Вот кто нам помо­жет! — радостно вос­клик­нул Сма­гин, обра­до­вав­шись появ­ле­нию жены. — Любаша моя — един­ствен­ный чело­век, кто еще имеет хоть какое-то вли­я­ние на наших доче­рей. По край­ней мере, на Верочку.

И он рас­ска­зал ей о том, что встре­во­жило Вык­вана, так­тично поки­нув­шего в это время каби­нет сво­его шефа.

— Не дове­рять ему нет осно­ва­ний, — оза­бо­ченно стал рас­суж­дать Павел Сте­па­но­вич. — Он мне спа­сал жизнь, не раз пре­ду­пре­ждая о гото­вя­щейся опас­но­сти. Я не вни­каю, откуда у него эта инфор­ма­ция, это выше моего ума. Но я пол­но­стью дове­ряю ему. Раз он гово­рит — зна­чит, давай думать вме­сте, как оста­но­вить Верочку.

Она, сама видишь, дома не сидит, сплош­ной вихрь с мотор­чи­ком. Про­сто пора­жа­юсь, какие они раз­ные по харак­теру, тем­пе­ра­менту: одна сидит сид­нем в мона­стыре, дру­гая — извер­же­ние вул­кана, ничем не укро­тишь. А укро­тить нужно, раз Вык­ван наста­и­вает. Он попу­сту бол­тать не ста­нет. Так что давай напря­гать фантазию.

— Вме­сте будем думать — вме­сте и молиться будем за наших детей, — Любовь Пет­ровна встре­тила этот насто­ро­жен­ный тон сво­его супруга без паники.

— Молиться? — сразу отре­а­ги­ро­вал Сма­гин. — Может, сразу в мона­стырь уйдем? Коль уж молиться, то на всю катушку. Там уже одна Сма­гина молится. Небось, забыла, когда послед­ний раз дома была. Замо­ли­лась вконец…

— Ничего она не забыла, — Любовь Пет­ровна поло­жила руку мужу на плечо, — у нас хоро­шие дочери. Одна молится и за себя, и за нас, а за обеих нужно молиться нам. Это самое луч­шее, что мы можем сде­лать. Гос­подь не оста­вит ни нас, ни их. Будет нужно — Сам и удержит.

— А Вык­ван наста­и­вает на том, чтобы ее удер­жали именно мы.

— Ты зна­ешь, с каким ува­же­нием я отно­шусь к Вык­вану после всего, что он сде­лал для тебя, для нас. Но он — не Гос­подь. Ему тоже нужен Бог. Я могу лишь дога­ды­ваться, кому он молится, от кого полу­чает помощь.

— А вот мне пле­вать на то, кому он молится, какому богу: кому-то в отдель­но­сти или всем богам сразу, — вспы­лил Сма­гин. — Пле­вать! Я сей­час думаю о том, как спа­сти нашу дочь, раз ей дей­стви­тельно угро­жает опас­ность. Не о своей шкуре думаю, а о дочери. И если ее могут защи­тить те силы, к кото­рым обра­ща­ется Вык­ван, — пусть защи­щают. Я не буду мешать. И тебя прошу не вмешиваться.

— Так нельзя, Паша, — Любовь Пет­ровна испу­ганно взгля­нула на мужа. — Вык­ван молится, как научен от сво­его пле­мени и от своей при­роды. Он, в отли­чие от нас, еще не познал Истин­ного Бога. А если и ты Его не познал, то это уже не про­сто опасно, а страшно. Зная, как ты любишь своих детей, при­вя­зан к ним всей душой, еще можно понять, почему ты вос­стал про­тив род­ной дочери за то, что она решила посвя­тить свою жизнь Богу. Но не взду­май про­тив Него вос­стать, чтобы Он не воз­дал тебе за такую дер­зость. Мно­гие вос­ста­вали — и все повер­жены. Все! А Своих детей Гос­подь не бро­сает в беде. Поэтому нужно молиться Богу Истин­ному: за детей наших, за себя, за Вык­вана. Даже за вра­гов, что заду­мали злое. Гос­подь не оста­вит нас. Лишь бы мы сами не отвер­ну­лись от Него.

Сма­гин упал в кресло, обхва­тив голову.

— Любаша, ты ведь зна­ешь, как я далек от всего этого. Я не умею ни молиться, ни общаться с Богом так, как это полу­ча­ется у тебя, у Наденьки нашей, у того же Вык­вана, хоть ты и гово­ришь, что он молится не нашему Богу.

Любовь Пет­ровна нежно обняла мужа.

— У тебя, Паша, очень доб­рое и милое сердце. Ты весь в свою покой­ную маму. Я помню, какой она была мило­серд­ной, состра­да­тель­ной. Ты весь в нее. Я помню, как ты откры­вал ей душу, все­гда сове­то­вался с ней, про­сил помощи. Даже со мной ты не был так откро­ве­нен, как со своей мамой… Про­сти, я вовсе не уко­ряю тебя.

— Почему ты вдруг вспом­нила мою покой­ную маму? — Павел Сте­па­но­вич, не скры­вая удив­ле­ния, взгля­нул на Любовь Петровну.

— Вспом­нила, потому что хочу помочь тебе открыть Богу душу так же искренне и про­сто, как ты откры­вал ее маме. Открой ее, отдай Богу свое сердце — и это будет самой луч­шей молитвой.

Сма­гин ничего не ответил.

— Я рас­скажу тебе одну очень древ­нюю муд­рую исто­рию, — про­дол­жила тихо Любовь Пет­ровна. — Это не сказка, а быль, кото­рую пове­дал мне один духов­ный чело­век. Когда он был маль­чи­ком, его мать часто посы­лала давать хлеб при­хо­дя­щим к ним нищим. Одна­жды какая-то оче­ред­ная нищенка, при­няв кусок хлеба, спро­сила его:«Ты молишься, дитя мое?»

«Да, конечно, я молюсь с моей матерью».

«Хочешь, я научу тебя молиться, и ты будешь потом бла­го­да­рен мне всю жизнь?»

И она учила его так: «Когда молишься, раз­го­ва­ри­вай со Спа­си­те­лем так, как ты раз­го­ва­ри­ва­ешь со своей мате­рью, кото­рую крепко любишь. Рас­ска­зы­вай Ему все свои горе­сти и радо­сти, как рас­ска­зы­ва­ешь их матери, и посте­пенно Хри­стос ста­нет твоим Дру­гом на всю твою жизнь. Твою мать у тебя одна­жды забе­рет могила, а Спа­си­тель оста­нется с тобой навсе­гда. С Ним ты будешь счаст­лив и в зем­ной жизни и в будущей».

Потом этот чело­век гово­рил, что долго изу­чал бого­сло­вие, но луч­шего образца и спо­соба молитвы, чем тот, кото­рый ука­зала бед­ная жен­щина, не встречал.

— Попро­буй тоже помо­литься так, как ты откры­вал душу, тре­воги, сомне­ния своей маме, — и Гос­подь тебя услы­шит, — Любовь Пет­ровна обняла Сма­гина, пони­мая его душев­ное состояние.

Сма­гин, поце­ло­вав руку жены, усмехнулся:

— Тебя послу­шать — все так легко и про­сто. «Возьми и открой». Коль Бог Сам все слы­шит и знает лучше нас, что кому нужно, в чем наша нужда, то зачем же про­сить Его, доку­чать, бес­по­ко­ить сво­ими прось­бами? Ему и без нас хва­тает забот.

— Чтобы полу­чить твер­дость духа и пол­ноту веры, что дело совер­шится по воле Божией. Опыт­ные старцы мудро гово­рят: «Между сея­нием и жат­вой должно пройти извест­ное время». Гос­подь в неко­то­рых слу­чаях испы­ты­вает нашу веру, чтобы при­учить нас к тер­пе­нию и впо­след­ствии воз­на­гра­дить за труд и настой­чи­вость в молитве. Ты ведь при­уча­ешь своих под­чи­нен­ных к тер­пе­нию, упор­ству? И сам лен­тяем нико­гда не был. Почему же не хочешь про­явить тер­пе­ние в молитве?

— Муд­рая ты у меня, Любаша, пре­муд­рая, — Сма­гин под­нялся. — Пошли-ка чайку попьем, а то голова ничего не вос­при­ни­мает. А уж потом помо­лимся. Не знаю, услы­шит ли Бог меня, а тебя Он точно услы­шит, раз ты в Него так искренне веришь.

* * *

Они спу­сти­лись вниз и сели за неболь­шой сто­лик у камина, где обычно чаев­ни­чали вдвоем или вме­сте с дочерьми, когда те были дома.

— Ну что ты так тер­за­ешь свою душу? — Любовь Пет­ровна не могла не заме­тить душев­ного вол­не­ния на лице мужа. — Успо­койся, мы будем молиться — и все образумится.

— Да я о дру­гом заду­мался, — Сма­гин сам раз­лил аро­мат­ный чай по малень­ким чашечкам.

Любовь Пет­ровна вопро­си­тельно посмот­рела на него, ожи­дая продолжения.

— Вот все ты зна­ешь в духов­ных вопро­сах, во всем раз­би­ра­ешься. Помоги мне понять: неужели для того, чтобы жить с Богом, ощу­щать Его при­сут­ствие в своей душе, непре­менно нужно идти в мона­стырь? Неужели все, кто не в мона­стыре, живут неправильно?

— Ты все­гда был кате­го­ри­чен. Нет, конечно, не обя­за­тельно всем идти в мона­стырь. Если жить с Богом, то везде можно спа­сти свою душу — и в мона­стыре, и в миру. Как везде можно погу­бить ее. Я, напри­мер, чув­ствую, что мона­ше­ская жизнь не для меня, поэтому ста­ра­юсь жить своей жиз­нью. А что каса­ется нашей Наденьки… Ты ведь о ней дума­ешь? Если честно, мне тоже кое-что непо­нятно: напри­мер, зачем ты решил бал­ло­ти­ро­ваться в мэры? Чего тебе не хва­тает? Денег? Славы? Почета? Все это ты име­ешь сполна. Зачем тебе лиш­ние хло­поты? Почи­вал бы на лав­рах всего, что уже достиг. А достиг ведь немалого.

— И это гово­рит моя люби­мая жена? — всплес­нул руками Сма­гин. — Да как ты не пой­мешь, что в долж­но­сти мэра я смогу сде­лать для нашего города еще больше полез­ного, еще больше добра. Я хочу, чтобы люди ходили по чистым ули­цам, не боя­лись гулять по вече­рам, чтобы води­тели не про­кли­нали город­скую власть, когда про­ва­ли­ва­ются в ухабы, чтобы в домах было тепло, уютно, чтобы все мы гор­ди­лись нашим горо­дом, а не меч­тали уехать из него навсе­гда и подальше. Мое вли­я­ние, мои дело­вые связи — все будет рабо­тать для этой цели. Мне лично больше ничего не нужно.

— Тогда почему ты не бал­ло­ти­ру­ешься сразу в губер­на­торы? Или в пре­зи­денты? Там ведь воз­мож­но­стей для доб­рых дел еще больше. Шел бы уж сразу туда.

— Ну, Любань, ты и мах­нула. Хотя я и так пре­зи­дент. Своей ком­па­нии. А в пре­зи­денты страны… Не мой это уро­вень, голубушка.

Любовь Пет­ровна улыб­ну­лась и под­лила чаю.

— Вот видишь? Не твой уро­вень. Так и в осталь­ной жизни: что ни возьми — везде есть свой уро­вень, на кото­рый спо­со­бен под­няться чело­век. В духов­ной жизни тоже. Кто спо­со­бен быть мона­хом — идет в мона­стырь. Быть может, он потом пой­мет, что ошибся, что это не его уро­вень — и воз­вра­тится в мир. А для кого-то, как для меня, уро­вень духов­ной жизни — рас­тить детей, быть вер­ной сво­ему мужу, хоро­шей хозяй­кой, молиться за свою семью, род­ных и близ­ких. Мона­стырь — не для меня.

— Успо­ко­ила, — Сма­гин отпил чаю и рассмеялся.

— А то я уж стал поду­мы­вать, что и ты решила оста­вить меня, посе­литься в мона­стыре вме­сте с Надеж­дой. Тогда что, и мне в монахи? Хоть под­скажи, где можно зака­зать соот­вет­ству­ю­щую одежду. Рясу, или как там она называется?

— Я знаю, где для тебя зака­зать хоро­ший костюм, — рас­сме­я­лась и Любовь Пет­ровна. — Как-никак новый мэр дол­жен выгля­деть без­упречно. Зав­тра поедем и зака­жем. Ты сей­час совер­шенно не при­над­ле­жишь себе, а когда всех побе­дишь на выбо­рах, сво­бод­ного вре­мени совсем не оста­нется. Поэтому с твоим новым костю­мом поз­воль решать мне.

— Ты веришь в мою победу, Любань?

— Не сомне­ва­юсь в ней. Раз у тебя такие бла­го­род­ные цели — ты обя­за­тельно побе­дишь, и люди будут гор­диться таким градоначальником.

— Погоди, но мы ведь так и не решили, что же будем делать с Верой?

— Как это не решили? Решили. Молиться за нее будем. И за тебя тоже. Гос­подь нас не оставит.

Поговорим, поп?

Отец Игорь воз­вра­щался с собра­ния свя­щен­ни­ков, кото­рые регу­лярно про­во­дил бла­го­чин­ный. Раз­го­вор затя­нулся, и когда он при­шел на авто­стан­цию, то послед­ний рейс в его деревню давно ушел. Оста­ва­лось только одно: по трассе до пово­рота, а оттуда часа пол­тора пеш­ком. Разве что кто-то из зна­ко­мых заме­тит и под­ве­зет. Погода сто­яла сухая, теп­лая, поэтому отец Игорь был даже рад воз­мож­но­сти раз­мять ноги. Быстро сори­ен­ти­ро­вав­шись, он сел в бли­жай­ший отправ­ляв­шийся со сто­янки авто­бус и уже меньше чем через час шагал в сто­рону Пого­ста по пустын­ной вечер­ней дороге. Ни встреч­ных, ни попут­ных машин не было видно.

В кар­мане куртки он услы­шал виб­ро­зво­нок мобиль­ного теле­фона. Зво­нил его сосед отец Сергий.

— И что вы там обсуж­дали, какие ново­сти? — спро­сил и сразу закашлялся.

— Обсуж­дали твое пове­де­ние, — засме­ялся отец Игорь. — Чего не при­е­хал? Или тебе не сообщили?

— При­бо­лел. Такой кашель, что все нутро раз­ры­вает. Аж стекла в доме дрожат.

— И где ты так умуд­рился? Ни сыро­сти, ни холода…

— Видать, на речке. Ходил давеча поры­ба­чить на зорьке, а там туман, вот и пой­мал себе про­студу. Так об чем там раз­го­вор шел?

Отец Игорь начал рас­ска­зы­вать, что они обсуж­дали у благочинного.

— Послу­шай, — пере­бил его отец Сер­гий, — а ты где сей­час? Такое впе­чат­ле­ние, что посреди какого-то поля. Слышно, как ветер в трубе воет. Так ты не дома еще?

— Нет. Пока во чистом поле, шагаю себе поти­хоньку. Ни авто­бу­сов, ни такси, ни вообще попу­ток. Добе­русь с Божьей помо­щью. Так вот…

И он про­дол­жил рас­сказ о встрече с благочинным.

— Да погоди ты, — оста­но­вил его отец Сер­гий. — Что же ты мне не позво­нил? Я бы под­бро­сил тебя с трассы.

— Да хва­тит о таких пустя­ках… — отмах­нулся отец Игорь.

— Это как раз не пустяки. Лена будет вол­но­ваться, да и вообще одному на пустын­ной дороге… Давай так: ты шагай пома­леньку в том же направ­ле­нии, а я минут через два­дцать тебя догоню — и вме­сте поедем.

— Ага, чтобы к тво­ему кашлю доба­вить еще что-нибудь. Нет уж, отец, сиди и лечись. Мне эта про­гулка совсем не в тягость. Спаси, Гос­поди, за бес­по­кой­ство, но давай без этих ненуж­ных жертв и подвигов.

— Да какие жертвы? В машине тепло, там печка. Два­дцать минут — и я на месте. Все, конец связи!

И он дей­стви­тельно отклю­чился от разговора.

«Вот упря­мец!» — усмех­нулся отец Игорь, на самом деле обра­до­вав­шись воз­мож­но­сти встре­титься со своим сосе­дом, с кото­рым давно уже не виделся. Он гля­нул на часы, чтобы засечь время, и про­дол­жил идти в сто­рону Погоста.

Вскоре он уви­дел сзади свет мощ­ных фар.

«Так быстро?» — уди­вился отец Игорь, ведь не про­шло и десяти минут. Но через мгно­ве­ние уви­дел, что это была машина не его собрата, а чужая ино­марка тем­ного цвета. Порав­няв­шись с ним, она резко затормозила.

Зад­нее окошко чуть опу­сти­лось и оттуда послы­шался хрип­ло­ва­тый про­ку­рен­ный голос:

— На Погост пра­вильно едем?

Отец Игорь кив­нул и для убе­ди­тель­но­сти ука­зал рукой вперед:

— Здесь дорога одна, не заблу­ди­тесь. Таким «аппа­ра­том» минут за пятнадцать-двадцать.

— А сам почему пеш­ком топа­ешь? Не зара­бо­тал, что ли, на «тачку»?

— Хоть бы на вело­си­пед ума хва­тило зара­бо­тать, — рас­сме­я­лись внутри машины. — Небось, про­пи­вает все до копейки.

Отец Игорь не стал всту­пать в раз­го­вор и огля­нулся назад, не едет ли отец Сер­гий. Но там было пустынно и темно.

Машина тро­ну­лась, но потом опять притормозила.

— Мужик, а ты сам из той деревни? — снова спро­сил его тот же голос.

Отец Игорь кивнул.

— Зна­чит, навер­няка зна­ешь, как нам найти…

— А чего его искать? — теперь уже откры­лась перед­няя дверца, и оттуда вышел насто­я­щий вер­зила в кожа­ной куртке, пере­го­ро­див путь отцу Игорю. — Чего его искать, когда на ловца и зверь бежит.

Он достал из кар­мана фото­гра­фию и при свете дис­плея сво­его мобиль­ника всмот­релся сна­чала в нее, а потом в лицо отца Игоря.

— Ты, что ли, здеш­ний свя­той отец?

Отец Игорь не смог сдер­жать улыбку:

— Свя­тым себя никак не могу назвать, а все осталь­ное — правда. Служу здесь настоятелем.

— Ничего, — оскла­бился вер­зила, — мы из тебя сде­лаем свя­того… Муче­ника… Садись в машину.

Еще ничего не пони­мая, что про­ис­хо­дит и кто эти люди, отец Игорь снова гля­нул в сто­рону трассы, но там по-преж­нему было пусто.

— Меня сей­час това­рищ под­ве­зет, он уже выехал, — отец Игорь сде­лал попытку пойти дальше, но кто-то схва­тил его сзади за куртку и остановил.

— Мы быст­рее дове­зем, — мрачно про­це­дил здо­ро­вяк. — С ветер­ком. Сел в машину!

И его силой затол­кали вовнутрь.

* * *

Машина быстро набрала ско­рость. Несколько минут они ехали в пол­ном мол­ча­нии. Из дина­мика лилась негром­кая рит­мич­ная музыка. Все тот же вер­зила повер­нулся к отцу Игорю:

— Ну что, свя­той отец, не нало­жил от страха в штаны? Не бойся, мы долго тебя мучить не будем… Если сам хорошо будешь себя вести.

Отец Игорь не успел ничего отве­тить, как снова услы­шал в куртке сиг­нал виб­ро­звонка. Навер­няка зво­нил обес­по­ко­ен­ный отец Сер­гий. Вме­сто отца Игоря теле­фон достал тот, что сидел слева, и пере­дал впе­ред. Вер­зила его сразу выклю­чил и спря­тал в свою куртку.

— Зачем он тебе? В морге сани­тары все равно все кар­маны твои обш­ма­нают и, что най­дут, себе забе­рут. А мы его кому-нибудь пода­рим. На помин твоей греш­ной души, раз сам гово­ришь, что не святой…

И все похи­ти­тели громко рассмеялись.

— Багор, кон­чай пугать чело­века, — успо­ко­ив­шись, обра­тился к вер­зиле водитель.

— Я пугать еще и не начи­нал, — снова рас­сме­ялся тот. — Это так… Раз­минка. Едем, куда условились.

— А куда — можете ска­зать? — не теряя само­об­ла­да­ния, спро­сил отец Игорь.

— Это ты на месте узна­ешь. Пока успо­койся и собе­рись с мыс­лями. Они тебе сильно при­го­дятся, а это сред­ство тебе сильно поможет.

И уже то, кто сидел справа, набро­сил на голову отцу Игорю плот­ный поли­эти­ле­но­вый пакет.

Они про­ехали еще несколько минут в пол­ном мол­ча­нии. Судя по тому, как машину стало рас­ка­чи­вать во все сто­роны и под­бра­сы­вать, отец Игорь дога­дался, что его везут куда-то в сто­рону от Пого­ста, через овраги, в лес. Так и ока­за­лось. Когда машина оста­но­ви­лась, с него сняли пакет, отво­рили боко­вую дверцу и грубо вытол­кали наружу.

— Тишь да гладь, да Божья бла­го­дать… — про­тя­нул вер­зила Багор, втя­нув в себя вечер­ний воздух.

Потом вплот­ную подо­шел к отцу Игорю:

— Ну что, поп, давай пого­во­рим? Ты как, готов? Язык у тебя не при­лип к тому месту, на кото­ром ты у нас в машине грелся?

— Я готов, — спо­койно отве­тил отец Игорь, про себя творя молитву. — Только не пойму тему нашего разговора.

Теперь к нему подо­шел тот гро­мила, что сидел за рулем, и, выдох­нув ему в лицо сига­рет­ный дым, злобно процедил:

— Грехи свои испо­ве­до­вать будем. Ты, гово­рят, всем отпус­ка­ешь? Аль не всем?..

Тот, кого звали Багор, немного отстра­нил сво­его дружка и, выйдя впе­ред, при­стально посмот­рел отцу Игорю в глаза:

— Такое впе­чат­ле­ние, что он ни капли не испу­гался. Как будто его каж­дый вечер вот так «пакуют» в чужую машину и везут в лес.

— Пра­виль­ное впе­чат­ле­ние, — отец Игорь сам при­стально посмот­рел на своих похи­ти­те­лей. — Судя по всему, вы тоже не пер­вый раз этим занимаетесь.

— Чем это «этим»?! — Багор схва­тил отца Игоря за грудки и хотел уда­рить, но ему не позволили.

— Остынь, Багор! И ты, свя­той отец, успо­койся. Най­дем общий язык — отве­зем тебя чин-чина­рем домой к твоей матушке под бочок. И все забу­дем. А не най­дем, то..

Бан­дит вздох­нул и мно­го­зна­чи­тельно посмот­рел куда-то в небо.

— Не будем тебя томить, свя­той отец. Короче, ходит к тебе одна «телка»… В смысле дочка одного извест­ного в здеш­ней округе папаши Смагина.

— Мои при­хо­жане не запол­няют ника­ких анкет, — спо­койно отве­тил отец Игорь. — И я не спра­ши­ваю, кто чья дочка или кто чей сын…

— А надо бы. Умнее нужно быть, как дру­гие. Гля­дишь, тоже будешь на кру­той «тачке» рас­ка­ты­вать, а не лапти свои по дороге мять. Немного ума в голове нико­гда не повре­дит. Это тебе не гемор­рой в зад­нице. Итак, вер­немся к нашей теме. Ходит к тебе одна девочка: Надежда по имени, Сма­гина по фами­лии. Не взду­май ска­зать, что это не так. Сразу душонка твоя поле­тит в самое пекло: за то, что соврал доб­рым людям.

— А я и не соби­ра­юсь врать. Среди моих при­ез­жих гостей есть такая: именно Надежда. Но она вовсе не моя при­хо­жанка, а…

— Вот-вот-вот, — сразу обра­до­вался допра­ши­ва­ю­щий. — Я рад, что мы на пути к пол­ному пони­ма­нию. Она вроде как и не при­хо­жанка, потому что ездит… Так куда она ездит?

И снова схва­тил отца Игоря за грудки.

— Пра­вильно, в мона­стырь, — не дождав­шись от него ответа, он ска­зал сам.

— И для этого вы меня зата­щили в это глу­хое место? — усмех­нулся отец Игорь.

— Не только для этого. В основ­ном для того, чтобы ты сей­час же выло­жил нам все, чтоб известно о ней.

Она ведь тебе откры­вает свою душу? Да? Иначе зачем ей к тебе мотаться? Кабы в нашу ком­пашку пова­ди­лась, то тут все понятно. А ты для нее ста­ро­ват уже. И сан твой свя­той не поз­во­ляет блуд­ными делиш­ками зани­маться. Верно говорю? Вот и рас­скажи нам все, о чем она там с тобой шеп­чется. А мы тебе за эту инфор­ма­цию спа­сибки ска­жем, а сверху еще день­жат дадим. При­дешь домой, кинешь небрежно на стол пакет. Матушка поду­мает: сальца муже­нек при­та­щил, а там бума­жечки. И не про­стые, а зеле­нень­кие, с аме­ри­кан­ским пре­зи­ден­том… А? Дого­во­ри­лись? Ну, давай, рассказывай…

— Я не могу понять, что именно вас инте­ре­сует. Я свя­щен­ник, сфера моих инте­ре­сов и моей ком­пе­тен­ции — духов­ная жизнь при­хо­жан, духов­ные про­блемы, а вовсе не мате­ри­аль­ные, род­ствен­ные, финан­со­вые или еще какие. Поэтому…

— Поэтому мы ждем всю инфор­ма­цию о духов­ной жизни и духов­ных про­бле­мах той особы, лич­ность кото­рой мы уже уста­но­вили: Надежды Сма­ги­ной. Всю. До мелочей.

— Но ведь вы должны пони­мать, что я не имею права обсуж­дать с вами или с кем-то из мирян эти вопросы и темы. Они свя­заны с тай­ной исповеди…

— Ой-ой-ой! Тайны! Какие у вас могут быть тайны? Треп один, а не тайны.

— Каж­дая чело­ве­че­ская душа — это тайна.

— Треп, говорю, сплош­ной, а не тайна. Что-то мы в себе ничего такого таин­ствен­ного не ощу­щаем. И не видим.

— Время, зна­чит, не пришло.

— Зато твое подо­спело, — рас­хо­хо­тался Багор. — Тайны, душа, испо­ведь… Слова-то какие! Насто­я­щие попов­ские. У самого-то тебя что? Душа? Не душа, а ду-шон-ка! Вытрях­нем сей­час — и сам убе­дишься в этом.

— Погоди, — води­тель опять отстра­нил Багра, ста­ра­ясь казаться миро­лю­би­вым. — Слу­шай, доро­гой, мы очень хорошо пони­маем тебя, но и ты дол­жен понять нас. Для этого мы и при­везли тебя сюда, чтобы легче было обо всем дого­во­риться. Время-то сей­час какое? Позд­нее. Люди спят, Бог твой тоже отды­хает. Нас никто не видит, не под­слу­ши­вает, так что можешь гово­рить все начи­стоту, а мы, как и пообе­щали, щедро ком­пен­си­руем все неудоб­ства. Итак…

Он достал пор­та­тив­ный дик­то­фон и вклю­чил его:

— Запись пошла.

— Вы от меня ничего не услы­шите, — тихо, но твердо отве­тил отец Игорь. — Тайны души чело­века открыты только перед Богом, а я — лишь недо­стой­ный свидетель.

— Вот и хорошо. «Недо­стой­ный сви­де­тель…» Мы же не застав­ляем тебя выду­мы­вать что-то. Правду и только правду. Давай не будем терять время.

— Время теря­ете вы. Я ничего не рас­скажу. Или везите меня назад, или…

— «Или», — мрачно отре­зал Багор. — Раз ты выби­ра­ешь мол­ча­ние, то мы выби­раем «или». К дереву его!

Двое, что сто­яли сзади, схва­тили отца Игоря и, под­та­щив к высо­кой сосне, при­вя­зали к ней, стя­нув руки проч­ной бечевкой.

— Тогда нач­нем допрос с при­стра­стием, — Багор порылся в кар­ма­нах своей куртки и выта­щил малень­кую газо­вую зажи­галку. От щелчка появился тон­кий ого­нек блед­ного пламени.

— Вот этой шту­ко­ви­ной я сей­час буду под­сма­ли­вать твою физио­но­мию, пока она не покро­ется пузы­рями, вол­ды­рями, ожо­гами. Но это так, для начала пред­став­ле­ния, раз­минки. Потом, если будешь про­дол­жать стро­ить из себя пар­ти­зана на допросе у нем­цев, мы перей­дем к дру­гим мето­дам. Итак, не передумал?

Отец Игорь отри­ца­тельно мот­нул голо­вой и отвер­нулся в сторону.

— Тогда, свя­той отец, молись сво­ему Богу, чтобы Он тебя услы­шал… А чтобы мы тут не оглохли от твоих воплей, при­кру­тите ему звук.

И те же двое закле­или ему рот широ­ким скотчем.

— Вот так, — Багор уве­ли­чил пламя. — Как только пере­ду­ма­ешь мол­чать — кивни, и мы про­дол­жим нача­тый разговор.

«Гос­поди, поми­луй, — взмо­лился про себя отец Игорь. — Да будет воля твоя на мне, грешном!..»

* * *

Он уже ощу­тил при­кос­но­ве­ние пла­мени, как в это мгно­ве­ние из обсту­пив­шей их тем­ноты раз­дался чет­кий голос из громкоговорителя:

— Всем лечь на землю и не дви­гаться! Руки за голову! Повто­ряю: всем лечь на землю и не дви­гаться! Малей­шая попытка сопро­тив­ле­ния — и мы откры­ваем огонь на пора­же­ние! Вы окружены!

Багор вздрог­нул и огля­делся по сторонам:

— Что за…

Но при­каз повто­рился, а из тем­ноты пока­зался свет руч­ных про­жек­то­ров. Пер­вым отре­а­ги­ро­вал водитель.

— Быстро раз­вя­жите попа! — шик­нул он подель­щи­кам, и те мгно­венно раз­вя­зали тому руки.

— Кляп! Уроды, кляп убе­рите! — шик­нул он со зло­бой и сам же одним рыв­ком сорвал скотч со рта отца Игоря — вме­сте с кус­ками бороды и усов. Тот засто­нал от боли.

Огни стали еще ближе, ярче, и вот в их свете уже можно было раз­гля­деть фигуры воен­ных в каму­фляже с авто­ма­тами. Тот, кто шел впе­реди, снова ско­ман­до­вал — уже без громкоговорителя:

— Лицом вниз, руки за голову и не двигаться!

Все, в том числе и отец Игорь, под­чи­ни­лись приказу.

— Бугор, я не… — про­шеп­тал один из похитителей.

— Сей­час узнаем, кто нас сдал. Ох, и не зави­дую ему… — чуть слышно отве­тил тот.

Стар­ший офи­цер подо­шел к лежа­щему нич­ком отцу Игорю и слегка толк­нул его в бедро нос­ком ботинка:

— Встать! Руки на капот!

Но, осве­тив его лицо, схва­тился за голову от изумления:

— Да это же наш духов­ный опе­кун, отец Игорь! Батюшка, как вы здесь оказались?!

— Я‑то как… Так… — он гля­нул на лежа­щих похи­ти­те­лей. — А вы-то сами как?

— А мы в оцеп­ле­нии, обес­пе­чи­ваем план пере­хвата. Снова побег в коло­нии. Сразу двое. Стали рада­ром про­щу­пы­вать мест­ность, он пока­зал какое-то непо­нят­ное дви­же­ние в лесу, да еще транс­порт. Вот мы и… Ради Бога про­стите, что так вышло! Кто же знал, что вы… Ай-яй-яй, как нехо­рошо получилось…

Он отрях­нул с куртки и брюк отца Игоря сухие листья, ветки. Пока тот при­хо­дил в себя, по оче­реди под­няли всех осталь­ных, осве­щая их лица фонарями.

— Това­рищ под­пол­ков­ник, — крик­нул дру­гой офи­цер, — тут ваши ста­рые зна­ко­мые. Может, сразу «пако­вать» в авто­зак будем?

— И кто же?

Он ото­шел от отца Игоря.

— Какие люди! Гос­по­дин Баг­ров и дру­гие офи­ци­аль­ные лица.

Офи­цер раз­вер­нул доку­менты, кото­рые ему подали, и рассмеялся:

— Вот чудеса! Был бан­дит-реци­ди­вист, а стал помощ­ни­ком кан­ди­дата в мэры. Это уже вполне в духе нынеш­ней эпохи! Как гова­ри­вали ста­рые люди, из грязи — в князи. «Кто был никем, тот ста­нет всем». Не удив­люсь, если через несколько лет, после оче­ред­ной «ходки» на зону, ты, Баг­ров, будешь уже не помощ­ни­ком, а кан­ди­да­том в гра­до­на­чаль­ники. Эх, не зря народ наш начал вспо­ми­нать доб­рым сло­вом Иосифа Вис­са­ри­о­но­вича Ста­лина, не зря…

Он горестно вздохнул.

— Что за раз­борки тут устроили?

Не зная, что отве­тить и как лучше соврать, Багор в недо­уме­нии раз­вел руками. Но тут к ним подо­шел отец Игорь.

— Вален­тин Васи­лье­вич, — обра­тился он к тому самому офи­церу, кото­рый был началь­ни­ком опе­ра­тив­ной службы, — я прошу снять все подо­зре­ния с этих людей. Они при­е­хали ко мне, чтобы обсу­дить неко­то­рые свои вопросы.

— И для этого не нашли луч­шего места, чем эта глушь. Счи­тайте, батюшка, что лично вам я почти пове­рил. Но теперь я хочу обсу­дить с этой пуб­ли­кой свой вопрос: что за разборки?

— Вален­тин Васи­лье­вич, — настой­чиво повто­рил отец Игорь, — раз вы мне дове­ря­ете, то отпу­стите моих гостей с миром. Уве­ряю: у них не было и нет по отно­ше­нию ко мне ника­кого злого умысла. Они мои гости, при­е­хали своей маши­ной. А то, что мы попали в зону вашего лока­тора или как там назы­ва­ется ваш при­бор, зачем же нас сразу, изви­ните, мор­дами в грязь?

— Вот за это вы изви­ните нас, батюшка. А гостей ваших…

Он усмех­нулся и при­стально гля­нул на Багра:

— Кто при­слал? Шеф?

Тот угрюмо опу­стил голову, ничего не ответив.

— А мы это про­ве­рим. Прямо сейчас.

И, выбрав на дис­плее сво­его мобиль­ного теле­фона нуж­ный номер, он позво­нил прямо Лубян­скому, кото­рый сразу же ответил.

— Мак­сим Пет­ро­вич? Здесь твои бойцы засве­ти­лись в нехо­ро­шем деле. Засту­кали их в глу­хом лесу с мест­ным свя­щен­ни­ком. Раз­би­ра­емся, что к чему. Они гово­рят, что это ты их благословил…

— Началь­ник, — рва­нулся впе­ред Багор, — это же гру­бая под­става, я такого не говорил.

В ответ офи­цер при­гро­зил ему кула­ком, про­дол­жая слу­шать Лубянского.

— Вален­тин Васи­лье­вич, раз попа­лись, то делай с ними, что хочешь, — насмеш­ли­вым тоном ска­зал тот. — У меня на всех этих уро­дов про­сто вре­мени не хва­тает. Так что наде­юсь на твое содей­ствие. Вос­пи­тай их, как сле­дует. Не слиш­ком пань­кайся с ними. При­знаю свою недо­ра­ботку. Когда вер­нутся ко мне, я им еще добавлю. Все­гда рад тебя слы­шать. Заез­жай, почаевничаем.

— Что ж, — задум­чиво ска­зал офи­цер, закон­чив раз­го­вор, — начали мы нашу милую беседу в лесу, а про­дол­жим у следователя.

— В таком слу­чае заби­райте и меня, — отец Игорь встал рядом с Баг­ром. — Эти люди не сде­лали мне ничего пло­хого, и не соби­ра­лись делать. Об этой встрече они про­сили меня давно, мы обо всем дого­во­ри­лись зара­нее. Я знаю их как очень доб­рых, совест­ли­вых людей. А у кого они в под­чи­не­нии, чьи они помощ­ники — меня это совер­шенно не касается.

— Ох, батюшка, смот­рите, чтобы эти «доб­рые люди» не сде­лали вам что-нибудь недоб­рое, — офи­цер с уко­риз­ной посмот­рел на отца Игоря. — Вспом­ните мои слова, только дай Бог, чтобы не было поздно.

Он воз­вра­тил слу­жеб­ное удо­сто­ве­ре­ние помощ­ника кан­ди­дата в мэры Баг­рову, снова погро­зив кулаком:

— Смотри мне, помощ­ни­чек… В поро­шок сотру.

И при­ка­зал команде воен­ных сле­до­вать дальше.

* * *

Пока шел весь этот раз­го­вор, Багор и его подель­ники не верили своим ушам: свя­щен­ник, кото­рого минуту назад они готовы были рас­тер­зать, стал их ярост­ным защит­ни­ком, пору­чи­те­лем, их оправ­да­нием перед неми­ну­е­мым задер­жа­нием и аре­стом со всеми выте­ка­ю­щими послед­стви­ями. Не говоря ни слова, они быстро забра­лись в свою машину, усту­пив место впе­реди рядом с води­те­лем отцу Игорю. Тот послушно сел.

— Куда теперь вы меня пове­зете? — тихо спро­сил он. — К какому еще дереву при­вя­жете? Тут их много. Может, нет нужды никуда ехать? Про­дол­жайте, что начали…

— Куда скаже…те — туда и под­ве­зем, — хрип­лым голо­сом выда­вил из себя Багор, не зная, как выкру­титься из этой ситуации.

Отец Игорь помол­чал, тоже при­ходя в себя от пережитого.

— Давайте все-таки закон­чим наш раз­го­вор, — ска­зал он, обер­нув­шись к Багру. — Только не здесь, а в нашей церкви. Мне есть вам что пока­зать, а вам — над чем подумать.

Тот хлоп­нул води­теля по плечу, и они поехали.

Отец Игорь отпер дверь храма и, широко пере­кре­стив­шись, пер­вым вошел вовнутрь, при­гла­шая за собой и своих похи­ти­те­лей. Но те оста­но­ви­лись, пере­ми­на­ясь с ноги на ногу.

— Прошу вас, — повто­рил при­гла­ше­ние отец Игорь, держа дверь открытой.

— Мы тут это…

Багор выта­щил из внут­рен­него кар­мана тугой пакет и про­тя­нул батюшке.

— А пони­маю: жертва на храм? — пре­воз­мо­гая боль на обо­жжен­ных губах, улыб­нулся отец Игорь. — Так сами и оставете.

— На храм — то само собой. Это тебе… В смысле вам… Лично… За все, что… Короче, неудоб­няк полу­чился… Лажа, так сказать…

— Ага, понял, — снова усмех­нулся отец Игорь. — Это, зна­чит, и есть та самая обе­щан­ная ком­пен­са­ция за достав­лен­ные неудобства.

— Нет, если мало, то мы доба­вим без вся­кого базара! — по-сво­ему поняли его стоящие.

— Чего доба­вите? Новых неудобств? — доб­ро­душно рас­сме­ялся отец Игорь и, видя совер­шен­ное их сму­ще­ние, по одному под­толк­нул внутрь храма. — Про­хо­дите, там разберемся.

В храме он под­вел их к боль­шой ста­рин­ной гра­вюре, оправ­лен­ной в такую же ста­рую раму. Это было изоб­ра­же­ние крест­ных стра­да­ний Хри­ста в тер­но­вом венце.

— Вот наш Спа­си­тель, — тихо ска­зал отец Игорь, обра­ща­ясь к своим неждан­ным гостям. — Так Его «отбла­го­да­рили» жесто­кие, завист­ли­вые люди. Сна­чала пре­дали, потом осу­дили без вся­кой вины, а после этого под общий смех и изде­ва­тель­ства обрекли на мучи­тель­ную смерть, при­бив руки и ноги к кресту.

— Какие же это люди? — хмык­нул один из той ком­па­нии. — Звери, а не люди. Да и звери на такое вряд ли способны…

— А по обе сто­роны от Него рас­пяли еще двух, — не отве­тив, про­дол­жил отец Игорь. — Двух раз­бой­ни­ков, бан­ди­тов, чтобы вам понят­нее было…

— В смысле типа нас?

— Вот-вот, типа в этом самом смысле.

— Так мы же вроде… это… того… — про­мям­лил Багор.

— Сей­час мы выяс­ним, какого вы «типа», — оста­но­вил его батюшка. — Один из тех раз­бой­ни­ков, что висели рядом с Хри­стом, вся­че­ски поно­сил Его, сме­ялся, злоб­ство­вал. А вто­рой, исте­кая кро­вью, ска­зал сво­ему подель­нику: «За что ты Его поно­сишь? Мы с тобой за дело стра­даем, а Этот за что? На Нем нет ника­кой вины». И попро­сил Хри­ста: «Помяни меня во Цар­ствии Твоем…»

Отец Игорь умолк, вни­ма­тельно глядя на компанию.

— Теперь хочу спро­сить: лично вы «типа» на чью сто­рону ста­нете? Какого раз­бой­ника под­дер­жите: пер­вого или второго?

— Ну, батюшка, ты… вы прямо как на суде, — хохот­нул води­тель. — А что, сразу нельзя ска­зать: я за Бога?

— Нет, сразу никак нельзя. Сна­чала нужно при­знать: я — греш­ник, я стра­даю за все, чем зани­мался в жизни. За это, Гос­поди, прошу у Тебя про­ще­ния и даю слово, что больше нико­гда не буду этим зани­маться. Как? Готовы к этому при­зна­нию и обещанию?

— Так мы же… это… попро­сили у вас прощения…

— Я не держу на вас ни капли зла и обид. Даже, если бы… Ну, вы поняли, о чем я. А у Хри­ста вы готовы про­сить про­ще­ния? Или готовы быть вме­сте с тем раз­бой­ни­ком, кото­рый осме­и­вал Его, сам вися на кресте?

— Кем же надо быть, чтобы так изде­ваться… — про­шеп­тал Багор и, глу­боко вздох­нув, уже твердо сказал:

— Кто как, а я за того, кото­рый… про­ще­ния про­сил. И вы про­стите нас, батюшка. Не знаю, чем загла­дить свою вину… Денег не хотите брать, а по-дру­гому мы и не знаем, как…

— Скажу вам, как, — отец Игорь посмот­рел им в глаза. — Вот тут, перед этим обра­зом стра­да­ний нашего Спа­си­теля, дайте слово, что больше нико­гда не будете зани­маться сво­ими чер­ными делами, кто бы и как вас об этом ни про­сил и сколько бы ни пла­тил. Иначе у вас нет надежды услы­шать слова, кото­рые ска­зал Хри­стос вто­рому разбойнику.

— А что Он ему сказал?

— «Сего­дня же будешь со Мною в раю».

— Кто? Бан­дит?! — в один голос вос­клик­нула компания.

— Да, бан­дит. Но кото­рый рас­ка­ялся в своих зло­де­я­ниях и при­знал Хри­ста Истин­ным Богом. Без этого глу­бо­кого рас­ка­я­ния и такого же глу­бо­кого при­зна­ния чело­век лишен надежды на прощение.

Те снова замолкли, пону­рив головы.

— Если бы вы знали, батюшка, если бы знал Бог, сколько у нас этих гре­хов… Выше крыши. Какое там про­ще­ние, — мах­нул рукой Багор.

— Гос­подь все знает. От Него ничего не скрыто. В том числе и…

Он улыб­нулся, пони­мая, что сей­час тво­ри­лось в душах его похитителей.

— И что? Про­стит?.. Вот так раз — и простит?

— Нет, не «раз», — отец Игорь стал серьез­ным. — Только в том слу­чае, если вы раз и навсе­гда порвете со своей преж­ней пре­ступ­ной жиз­нью. Порвете бес­по­во­ротно, что бы впе­реди вас не ожи­дало и не случилось.

— Обе­щаю, — пер­вым ото­звался Багор.

— Век сво­боды не видать, — под­дер­жали его остальные.

Отец Игорь был уже готов попро­щаться с ними, когда в храм вошел взвол­но­ван­ный отец Сергий.

— Ты куда про­пал? Мы хотели мили­цию под­ни­мать на ноги. Что слу­чи­лось? Мы ведь дого­во­ри­лись, что ты…

Он при­стально посмот­рел на сто­я­щую компанию:

— А это кто такие? Отец, у тебя все в порядке? Сей­час один зво­нок и… Кстати, почему ты не отве­чал на мои звонки?

Только сей­час отец Игорь вспом­нил, что похи­ти­тели забрали у него теле­фон. Он похло­пал по кар­ма­нам куртки и пожал плечами.

— Вот он, — Багор про­тя­нул ему теле­фон, — в машине остался, пока мы…

Он замялся, не зная, как все объяснить.

— Ага, выпал, видать, пока мы све­жим воз­ду­хом дышали и раз­го­ва­ри­вали, — выру­чил его отец Игорь. — Со мной такое не пер­вый раз случается.

Он взял теле­фон и вклю­чил. Сразу высве­ти­лись не при­ня­тые вызовы отца Сергия.

— Точно… Ах, раз­зява я, раззява…

— Слу­шай, «раз­зява»: объ­ясни, что все же слу­чи­лось? Куда ты про­пал? Мы с ног сби­лись, искали тебя повсюду.

Отец Игорь взгля­нул на похитителей.

— Да вот встре­ти­лись ста­рые дру­зья и подбросили.

— Куда под­бро­сили? Почему не позво­нил, не пре­ду­пре­дил? И что это у тебя с боро­дой? Как будто ее палили… И губы обо­жжен­ные. Что произошло?

Отец Игорь обнял его:

— Да успо­койся, все в порядке. Мало ли чего не слу­ча­ется? Ну, сунулся по неосто­рож­но­сти, куда не сле­дует, вот и опа­лился. Ты хоть не накру­чи­вай лиш­него. Пред­став­ляю, какие меня ждут объ­яс­не­ния дома.

— Вот этого ты как раз не пред­став­ля­ешь! Лена вся изве­лась, дети вол­ну­ются, хоть бы их пожалел.

Он снова подо­зри­тельно посмот­рел на ком­па­нию. Чтобы избе­жать лиш­них вопро­сов, отец Игорь поспешил:

— Лучше позна­комься: это заме­ча­тель­ные ребята, доб­рой души. Инте­ре­су­ются вопро­сами нашей веры…

— Ну да, — отец Сер­гий поздо­ро­вался за руку с каж­дым, — и для этого не нашли более под­хо­дя­щего вре­мени и спо­соба, как украсть моего друга на дороге и куда-то увезти.

— Так мы же вроде… — про­мям­лил Багор.

— Без вся­кого «вроде», — успо­коил отец Игорь. — Мы ведь обо всем дого­во­ри­лись. Или не так?

— Базара нет, — дружно отве­тили те.

— Да, инте­рес­ные у вас тут беседы на духов­ные темы, — улыб­нулся отец Сер­гий. — Хоть бы меня позвали…

Он под­миг­нул компании:

— А что? Позовем?

— Базара нет, — снова послы­шался друж­ный ответ.

— Ребята, между про­чим, с доб­ром при­е­хали, имеют жела­ние помочь нуж­да­ю­щимся. Вот мы и думаем, кому лучше.

Отец Сер­гий всплес­нул руками:

— Слава Тебе, Гос­поди! А я думаю, ломаю голову, к кому обра­титься за помо­щью. Один боль­шой чело­век — он сей­час в гра­до­на­чаль­ники метит — пред­ло­жил в нашем лесу постро­ить неболь­шой интер­нат для оди­но­ких людей: ком­форт­ный, со всеми усло­ви­ями досмотра, рядом с живой при­ро­дой. Он-то, конечно, и сам хорошо помо­гает, но у него много раз­ных про­ек­тов, поэтому…

Отец Игорь оста­но­вил его:

— А этого почтен­ного гос­по­дина, слу­чаем, не Лубян­ским величают?

— Нет, Сма­гин. Он глав­ный кон­ку­рент Лубян­ского: тот больше завле­кает ресто­ра­нами, клу­бами, раз­вле­че­ни­ями. А Павел Сма­гин — чело­век кон­крет­ного дела, знает цену и жизни, и людям.

— Так в чем дело? — отец Игорь повер­нулся к ком­па­нии. — Помо­жем доб­рому делу? Готовы?

Те испу­ганно переглянулись:

— Сма­гину?! Может, кому-то дру­гому? Нам ведь… век сво­боды не видать!

Отец Игорь улыбнулся.

— Дру­зья, гра­до­на­чаль­ники при­хо­дят и ухо­дят, а добро оста­ется доб­ром: и в чело­ве­че­ской памяти, и у Бога. Помо­гите, раз есть нужда.

Не говоря больше ни слова, те про­тя­нули пакет отцу Сер­гию. Тот раз­вер­нул и взгля­нул на гостей:

— Вы что? Серьезно? Тут же хва­тит, чтобы не только интер­нат, а…

— Вот и поль­зуйся во славу Божию, — отец Игорь завер­нул пакет, не дав места лиш­ним вопро­сам. — И за ребят, доб­ро­де­те­лей наших, молись. Кстати, ни я, ни отец Сер­гий имен ваших не знаем.

Багор начал пред­став­лять своих сообщников:

— Ну, меня вы уже зна­ете. Водила наш — Чума. А эти — Шнырь и Капуста.

Батюшки прыс­нули со смеху.

— Если не оши­ба­юсь, это ваши «пого­няла». Так? А имена? Свои чело­ве­че­ские имена вы помните?

— Чего не пом­нить? — помялся с ноги на ногу Багор. — Я — Никита, водила — Сашка, а эти — Вован и Славик.

— Так и будем вас поми­нать: о здра­вии Никиты, Алек­сандра, Вла­ди­мира и Вяче­слава. Поста­рай­тесь сами не забыть своих свя­тых имен. А «пого­няла», клички и всю преж­нюю жизнь — вычерк­нуть из памяти. Воз­врата к ней быть не должно. Вы пообе­щали: не мне, а Богу.

У порога церкви они тепло рас­ста­лись. Уже в машине Багор громко расхохотался.

— Ты чего? — недо­уменно посмот­рели остальные.

— Я пред­ста­вил себе, что будет, если Лубян­ский узнает, чем закон­чи­лась наша поездка и куда мы отдали бабки.

— Да, раз­бор поле­тов будет серьез­ный… — задум­чиво ска­зал води­тель. — Куда мы теперь?..

— Как это куда? — еще громче рас­сме­ялся Багор. — В тот самый интер­нат, кото­рый построят на наши бабки. Думаю, нам, как почет­ным спон­со­рам, выде­лят по ком­натке. Это по любому лучше, чем камера на зоне или под­вал у шефа. Эх, где наша не пропадала!..

Вечеринка

Вече­ринка в ноч­ном клубе «Алиса» была в самом раз­гаре. Вера сидела в окру­же­нии при­выч­ных дру­зей — своей «тусовки», горячо обсуж­дая все, что при­нес каж­дый: какие-то ново­сти, сплетни, слухи. Фил — парень, пора­зи­тельно похо­жий на Есе­нина — хоть и не был нович­ком в этой ком­па­нии, но появ­лялся тут редко. Он учился в Австрии на режис­сера, и теперь ожив­ленно рас­ска­зы­вал о своих твор­че­ских пла­нах, делился впечатлениями.

«Какой инте­рес­ный юноша, — думала Вера, любу­ясь им. — Ах, маль­чик-кра­сав­чик… Надо позна­ко­миться с ним поближе».

Когда беше­ные ритмы, заглу­шав­шие нор­маль­ное обще­ние, сме­ни­лись тихой лири­че­ской музы­кой, Фил неожи­данно сам подо­шел к Вере и при­гла­сил тан­це­вать. Они вышли в центр танц-пола и, осве­щен­ные раз­но­цвет­ными вспы­хи­ва­ю­щими огнями, соеди­ни­лись в плав­ных дви­же­ниях. От охва­тив­ших чувств у Веры закру­жи­лась голова, она скло­нила ее на плечо Филу. А тот про­дол­жал и про­дол­жал рас­ска­зы­вать об Австрии, Вене, своей учебе, планах.

— Если най­дется под­хо­дя­щий спон­сор, — меч­та­тельно про­из­нес он, — я хотел бы для начала открыть свою театр-сту­дию, давать мастер-класс по режис­суре. А потом снова махну в Европу. От здеш­ней жизни я совер­шенно отвык. Кто в Европе пожил, назад в наш омут не воз­вра­тится. Здесь нечего делать. Пора­жа­юсь, как вы тут живете?

— Я могу помочь тебе найти такого спон­сора, — тихо про­шеп­тала Вера.

— Серьезно?

— Абсо­лютно. Тем более что искать особо и не надо. Это мой папуля. Для меня он сде­лает все — стоит лишь попросить.

— И что для этого нужно? — трях­нув куд­рями, игриво спро­сил Фил.

— Самую малость: хорошо попро­сить меня, — в тон ему игриво отве­тила Вера.

— Наде­юсь, у меня это получится?

— Мне бы хотелось…

Они воз­вра­ти­лись за свой сто­лик в еще более при­под­ня­том настро­е­нии, сразу про­дол­жив пре­рван­ные тан­цем раз­го­воры и обсуждения.

— А вы неплохо смот­ри­тесь, — шеп­нула Вере на ухо ее близ­кая подруга Алла.

— Правда? — у Веры заго­ре­лись глаза.

— Дурой будешь, если упу­стишь этого кра­сав­чика. Ленка с него глаз не сво­дит, а она такая львица, такая…

* * *

Вера захо­тела завя­зать с Филом новый раз­го­вор, чтобы снова почув­ство­вать его объ­я­тия в танце, но ему кто-то позво­нил на мобиль­ный теле­фон, и он про­шел на выход, поскольку ритмы хард-рока пере­кры­вали все осталь­ные звуки.

— Слу­шай вни­ма­тельно, — раз­дался в трубке голос одного из помощ­ни­ков Ильи Гусмана, — как только уви­дишь, что девочка готова, заби­рай ее в свою машину и дай немного пору лить. Она это любит. До кафе «Пегас» десять минут езды. На дороге будут сто­ять наши люди, никто вас не оста­но­вит. В «Пегасе» уго­стишь свою даму чашеч­кой кофе. Там тоже все при­го­тов­лено: ей — «аме­ри­кано», тебе — «эспрессо». Смотри, не пере­пу­тай, Куту­зов, не то вытас­ки­вать из машины при­дется не ее, а тебя. Со всеми выте­ка­ю­щими послед­стви­ями. От «Пегаса» по набе­реж­ной еще пят­на­дцать минут ходу: за это время пре­па­рат нач­нет дей­ство­вать. Пере­са­жи­ва­ешь ее на свое место, сам за руль — и снова впе­ред. На пло­щади «Минутка» никого не будет, кроме дети­шек: их там после откры­тия кафе немного задер­жат, уго­щая фрук­тами, моро­же­ным и соком. Перед тем, как… Ну, ты сам пони­ма­ешь. Дальше дей­ство­вать нужно будет реши­тельно и быстро: ее снова бро­са­ешь за руль, сам пада­ешь рядом и через несколько минут ста­но­вишься кино- и фото­звез­дой. Особо не суе­тись, репор­теры пре­ду­пре­ждены и будут ждать сиг­нала, дай им поми­гать сво­ими вспыш­ками. Улы­баться, как пони­ма­ешь, не стоит. Изоб­рази из себя вели­кого стра­дальца. Сде­лай все талант­ливо и кра­сиво. До встречи, Терминатор!

— Я все понял, — хлад­но­кровно отве­тил Фил и, доку­рив сига­рету, воз­вра­тился в зал, где по-преж­нему гре­мела зажи­га­тель­ная музыка.

Они потан­це­вали еще, потом, воз­вра­тив­шись к сто­лику, выпили по коктейлю.

— Здесь так душно, — Фил отки­нул назад слип­ши­еся кудри.

«Кра­сав­чик, — изне­мо­гая от охва­тив­шей стра­сти, снова поду­мала Вера, — ты от меня точно не уйдешь…»

— И потом этот хард-рок. Не знаю, как у тебя, а у меня от него голова уже тре­щит. Надо быть насто­я­щим фаном, чтобы тащиться от этой музыки. Может, про­гу­ля­емся, поды­шим вечер­ней про­хла­дой, заедем ко мне?

— Фил обнял Веру, отчего та едва не лиши­лась чувств. — Мне есть что тебе пока­зать… Пред­ков дома нет, они снова в Бар­се­лону ука­тили, так что если ты не про­тив, то…

— Не про­тив, — про­шеп­тала Вера. — Наде­юсь, обой­дется без глупостей?

— Только шало­сти, — кокет­ливо отве­тил Фил. — Но совер­шенно невин­ные, без­обид­ные… Ха-ха-ха!

Обняв­шись, они вышли из клуба и напра­ви­лись к сто­янке, где стоял при­пар­ко­ван­ный «ягуар», свер­ка­ю­щий сереб­ри­стой поли­ров­кой: стре­ми­тель­ный, напо­ри­стый, шикар­ный, как и его хозяин Фил.

— Какая пре­лесть! — про­шеп­тала изум­лен­ная Вера.

— Нико­гда на такой не каталась.

— Если хорошо попро­сишь, дам даже сесть за руль, — Фил игриво покру­тил клю­чами зажигания.

В ответ Вера быстро поце­ло­вала его в щеку и, выхва­тив ключи, прыг­нула на перед­нее сиденье.

— Наде­юсь, это только аванс, — Фил сел рядом и обнял Веру, — а все осталь­ное меня ждет впереди.

— Надей­тесь, юноша, надей­тесь, — Вера рас­сме­я­лась и, раз­вер­нув «ягуар», помчала его по зали­тому огнями фона­рей, вит­рин и выве­сок про­спекту. Фил вклю­чил музыку, кото­рая еще больше уси­лила ощу­ще­ние полета сквозь свер­ка­ю­щие огни. Вера ни о чем не думала, насла­жда­ясь этим фан­та­сти­че­ским состо­я­нием счастья.

Вскоре пока­за­лись мер­ца­ю­щие огоньки «Пегаса», где Филу нужно было остановиться.

— Может, кофейку? — учтиво пред­ло­жил он, скольз­нув рукой по обна­жен­ной коленке Веры. — Чтобы не поте­рять форму. Здесь гото­вят отмен­ный кофе.

— От чашечки «аме­ри­кано», пожа­луй, не отка­жусь, — Вера при­тор­мо­зила и акку­ратно поста­вила машину на сво­бод­ную пар­ковку, гото­вясь выйти.

— Сиди, я при­несу сам, — Фил чмок­нул ее в щечку и выско­чил наружу.

«Само оча­ро­ва­ние, — поду­мала Вера, глядя вслед.

— Среди моих дру­зей такого парня и близко нет. Австрия, Вена, театр… Об этом можно только мечтать».

Она не успела пре­даться своим меч­там дальше, как появился Фил с двумя чашеч­ками аро­мат­ного напитка.

— Ваш люби­мый «аме­ри­кано» и мой люби­мый «эспрессо», — он про­тя­нул Вере ее чашечку.

Вера сде­лала гло­ток, насла­жда­ясь сразу всем: вос­хи­ти­тель­ным вече­ром, тихой музы­кой, аро­ма­том кофе.

«Неве­ро­ятно, — снова поду­мала она, — такое воз­можно только в сказке. Вол­шеб­ной сказке».

Фил же, напро­тив, стал еще более сосре­до­то­чен­ным, гото­вясь к тому, что ожи­дало их впе­реди. Улыбка по-преж­нему не схо­дила с его лица, но теперь это была искус­ствен­ная улыбка, умело пря­тав­шая охва­тив­шее его внут­рен­нее волнение.

Допив кофе, он воз­вра­тил чашечки назад — и «ягуар» снова понесся сквозь свер­ка­ю­щие огни: теперь уже по набе­реж­ной. Фил вклю­чил видео­ка­меру на своем мобиль­ном теле­фоне и стал сни­мать Веру, по-преж­нему сидя­щую за рулем его машины.

— Сей­час ты как ама­зонка, — Филу необ­хо­димо было запе­чат­леть послед­ние минуты перед столк­но­ве­нием, чтобы впо­след­ствии предъ­явить это как еще одно неопро­вер­жи­мое дока­за­тель­ство того, что за рулем была именно Вера.

— С тобой я все­гда… буду… как… Ама… зон… ка…

Фил заме­тил: Вера стала резко терять кон­троль и впа­дать в нар­ко­ти­че­ское состо­я­ние от дей­ствия пре­па­рата, добав­лен­ного в ее кофе. Он забрал у нее руль и при­тор­мо­зил. Затем, огля­дев­шись по сто­ро­нам и убе­див­шись, что никто за ними не сле­дит, пере­та­щил ничего не кон­тро­ли­ро­вав­шую Веру на свое место, сам сел на место води­теля и снова погнал машину впе­ред. Навстречу трагедии.

* * *

Дети шли гусь­ком, на ходу доедая то, что при­хва­тили со сто­лов: пирож­ные, кон­феты, моро­же­ное, соки. Все нахо­ди­лись под впе­чат­ле­нием того, где побы­вали и что уви­дели: откры­тие уют­ного дет­ского кафе на самой набе­реж­ной, откуда был пре­крас­ный вид на мест­ную речку, опо­я­сы­ва­ю­щую весь город своей сереб­ри­стой лен­той. Детишки ожив­ленно раз­го­ва­ри­вали, сме­я­лись, меч­тая только об одном: как можно ско­рее снова очу­титься в этой слад­кой сказке.

— Ребята и дев­чата, — услы­шали они голос вос­пи­та­тель­ницы, — сей­час пере­хо­дим дорогу. Взя­лись за ручки, ждем зеле­ный свет и быст­ренько идем на дру­гую сто­рону. Там будем ждать дядей и тетей, кото­рые нас уже фото­гра­фи­ро­вали в кафе. Вы же хотите уви­деть себя в газе­тах и по телевизору?

— Хотим, хотим! — дружно отве­тила детвора, став еще веселее.

Они оста­но­ви­лись у све­то­фора и послушно задрали головки, ожи­дая, когда вме­сто крас­ного замер­цает зеле­ный гла­зок. Они уже дви­ну­лись впе­ред, как вдруг страш­ный скрип, визг тор­мо­зов заста­вил всех заме­реть на месте и смот­реть, как прямо на них нес­лась неуправ­ля­е­мая иномарка.

— В сто­рону, в сто­рону! — истошно закри­чала вос­пи­та­тель­ница, сама не пони­мая, к кому был обра­щен этот крик: гурьбе пере­пу­ган­ной детворы или безумцу, что сей­час хлад­но­кровно сидел за рулем.

Машину выбро­сило на тро­туар и понесло прямо на детей, по-преж­нему не веря­щих в реаль­ность того, что про­ис­хо­дило: кто-то из них весело сме­ялся, тыча паль­чи­ком в сто­рону «ягу­ара», кто-то доедал свое моро­же­ное, кусок торта.

— Нет! Не-е-е‑т!!! — вос­пи­та­тель­ница бро­си­лась напе­ре­рез машине, закры­вая собой дети­шек и при­ни­мая пер­вый удар на себя.

Ее отбро­сило мет­ров на десять. Падая, она сбила с ног несколь­ких детей, спа­сая их от вер­ной смерти под коле­сами ино­марки. Еще несколь­ких сбила машина, уда­рив при силь­ном раз­во­роте зад­ним бам­пе­ром. Кто остался на ногах, с кри­ком раз­бе­жа­лись в раз­ные сто­роны, но потом сразу побе­жали к своей вос­пи­та­тель­нице. Та лежала окро­вав­лен­ная под наве­сом авто­бус­ной оста­новки, возле опро­ки­ну­той урны, не пода­вая при­зна­ков жизни. Дети начали прон­зи­тельно кри­чать, зовя на помощь, плакать.

Никто не обра­тил вни­ма­ния на то, что про­ис­хо­дило внутри машины-убийцы. А там Фил, сидев­ший за рулем, быстро поса­дил на свое место Веру, сам же упал на асфальт, несколько раз выва­ляв­шись в пыли для боль­шей убе­ди­тель­но­сти своей непри­част­но­сти к тому, что только что про­изо­шло. И тоже засто­нал, взы­вая о помощи. Он заме­тил, как рядом при­тор­мо­зил джип с затем­нен­ными окнами и стре­ми­тельно рва­нул впе­ред с места происшествия.

— Все чисто? — тихо спро­сил тот, кто сидел за рулем джипа.

— Как в аптеке, — так же тихо отве­тил сидев­ший рядом. — Ни одной души вокруг, все проверили.

— Ни одной души, гово­ришь? А кто вон там лежит на лавке под навесом?

— То не душа, а бом­жара. Пья­ный в дымину. К такой ско­тине подойти противно.

— А что рядом с ним в сумке?

— То, что у любого нор­маль­ного бомжа: пустые бутылки. Пусть не оби­жа­ется, что я раз­бил их, когда стук­нул ногой. Бом­жара, нелюдь, пья­ная ско­тина. Такому никто не пове­рит, ни одному его слову.

— Смотри, чтобы тебе пове­рили. Если что не так будет — твоя голова поле­тит пер­вой. Давай рвать отсюда когти, сей­час репор­теры появятся. Тро­гай быстрее!

* * *

Репор­теры, задер­жав­ши­еся немного на орга­ни­зо­ван­ном спе­ци­ально для них неболь­шом фур­шете по слу­чаю откры­тия дет­ского кафе, уже мча­лись со всех ног к тому месту, где только что слы­шался визг тор­мо­зов, а теперь доно­си­лись истош­ные дет­ские крики и плач. Они на ходу вытас­ки­вали из своих сумок, рюк­за­ков камеры, мик­ро­фоны, гото­вясь стать пер­выми сви­де­те­лями страш­ной тра­ге­дии. Кто-то из них вызы­вал по теле­фону мили­цию и ско­рую помощь, хотя уже и так были слышны нарас­та­ю­щие звуки сирен. Пока одни начали сни­мать постра­дав­ших, обе­зу­мев­ших от страха детей, их окро­вав­лен­ную вос­пи­та­тель­ницу, дру­гие бро­си­лись к машине, из салона кото­рой по-преж­нему доно­си­лась при­ят­ная музыка, никак не вязав­ша­яся с тво­рив­шимся вокруг кошмаром.

— Вот она! Здесь эта стерва! — закри­чал репор­тер, пер­вым уви­дев­ший уткнув­шу­юся в руль Веру.

Если бы не подо­спев­шая вовремя мили­ция, Веру рас­тер­зали пылав­шие гне­вом жур­на­ли­сты и при­бе­жав­шие сле­дом за ними работ­ники того же только что открыв­ше­гося дет­ского кафе.

— Ах ты…

Они не жалели слов, клеймя Веру, гото­вые на само­суд, жаж­дав­шие рас­правы с ней тут же, немед­ленно, не дожи­да­ясь рас­сле­до­ва­ния. Всем и так было ясно, кто совер­шил дерз­кий наезд на детей и бес­страш­ную воспитательницу.

— Да это же дочка Сма­гина! — узнала Веру одна из моло­дых жур­на­ли­сток, дер­жав­ших мик­ро­фон. — Камеру сюда, камеру! Быстро! Сни­майте эту мразь, пусть все уви­дят и узнают, кого вос­пи­тал этот папаша. Еще в мэры собрался!

Воз­му­ще­ние собрав­шихся взо­рва­лось еще больше. Кто-то из толпы со всей силы уда­рил Веру по затылку, отчего та снова уткну­лась в руль и застонала.

— Нет, гадюка, смотри, что ты наде­лала! Сюда свои глазки, сюда!

Та же рука схва­тила ее за волосы и выво­локла из машины, пыта­ясь поста­вить на ноги. Но Вера лишь испу­ганно тара­щила на всех мут­ные глаза, ничего не сооб­ра­жая и закры­вая лицо от мига­ю­щих со всех сто­рон фотовспышек.

— Папу… мне… позво­ните… ножа…

Она пыта­лась что-то ска­зать, попро­сить, но была совер­шенно бес­сильна совла­дать с собой. А рядом, с про­ти­во­по­лож­ной сто­роны, кор­чился Фил, изоб­ра­жая страш­ные стра­да­ния и физи­че­ские муки, хва­та­ясь то за живот, то за голову, то за руки.

— Это все она! — кри­чал он, обра­щая на себя вни­ма­ние репор­те­ров. — Я ее пре­ду­пре­ждал, но она села за руль. Ей хоте­лось еще боль­шего кайфа. Это она! Она убийца!

— Да она и так под хоро­шим кай­фом! — крик­нул жур­на­лист, пытав­шийся запи­сать на камеру бес­связ­ное бор­мо­та­ние Веры. — От нее же ника­кого спирт­ного запаха, а сама в стельку. Это нар­ко­тик! Нар­ко­манка она! Дочка буду­щего мэра — нар­ко­манка! Позор Сма­гину! Позор на весь белый свет! Позор! Сма­гин, ты не мэр! Ты — дерьмо! Отец убийцы!

След­ствен­ная группа начала работу, врачи прямо на месте ока­зы­вали помощь постра­дав­шим, Веру же поса­дили в мили­цей­скую машину, защи­щая от неми­ну­е­мой рас­правы, рас­па­ляв­шейся все силь­нее с каж­дой мину­той. Ее готовы были избить, разо­рвать на части, рас­топ­тать, раз­да­вить той же маши­ной, на кото­рой она, как пола­гали, совер­шила наезд на дети­шек. С жур­на­ли­стов, ока­зав­шихся на месте тра­ге­дии пер­выми, брали сви­де­тель­ские пока­за­ния, а те, в свою оче­редь, охотно давали их, не ску­пясь на эмоции.

— Мы мол­чать не будем, — один из жур­на­ли­стов сразу пре­вра­тился в ора­тора, — мы рас­ска­жем и пока­жем все, что видели. Мы под­ни­мем обще­ствен­ность. Хва­тит бес­пре­дела в нашем городе! Сма­гин думает, что всех смо­жет купить сво­ими мил­ли­о­нами. Не вый­дет! Если он не смог вос­пи­тать род­ную дочь, если она у него — кон­че­ная нар­ко­манка и пре­ступ­ница, что он сде­лает доб­рого для города, горо­жан? Долой бес­пре­дел! Долой Смагина!

Один из стар­ших офи­це­ров мили­ции, отойдя в сто­рону, тихо вызвал по теле­фону самого Павла Смагина.

— Павел Сте­па­но­вич, у древ­них гре­ков, если не оши­ба­юсь, был такой обы­чай: тому, кто при­но­сил плохую весть, сразу отру­бали голову. Не знаю, что вы сде­ла­ете со мной, но я вас глу­боко и искренне ува­жаю, поэтому счи­таю своим дол­гом пер­вым поста­вить вас в извест­ность о том, что про­изо­шло: ваша дочь Вера Пав­ловна подо­зре­ва­ется в совер­ше­нии тяже­лого пре­ступ­ле­ния и сей­час аре­сто­вана. Готовь­тесь к тому, что на этом рас­кру­тят ком­па­нию ком­про­мата лично про­тив вас. Судя по всему, она уже нача­лась. И еще: мне кажется, что это орга­ни­зо­вано вашими оппо­нен­тами. Очень уж все как-то гладко и сла­женно выгля­дит. След­ствие, конечно, будет вос­ста­нав­ли­вать все детали, но я не только ваш ста­рый друг, но и такой же ста­рый опер, тер­тый калач в таких делах, поэтому вижу, нюхом чув­ствую: тут что-то не так.

— Спа­сибо, Вася, — упав­шим голо­сом отве­тил Сма­гин. — Спа­сибо тебе. Сде­лай, что можно, пока я под­ключу свои связи. Я тоже чув­ство­вал, что беда где-то рядом. Меня даже пре­ду­пре­ждали. Да что теперь поделаешь?..

— Я думаю, на несколько дней мне удастся отпу­стить Веру. Разу­ме­ется, на под­писку о невы­езде. А там все решит суд. Суда не избе­жать, если, конечно, не про­изой­дет какого-то чуда. Слиш­ком боль­шой резо­нанс будет. Шума не избе­жать. Как-то странно все: дети на дороге, ава­рия, нар­ко­тики, кото­рых Вера нико­гда не при­ни­мала, целая толпа репор­те­ров, кото­рых никто не звал, дру­жок Веры, на кото­ром, к удив­ле­нию, ни одной цара­пины… Будем вни­кать, все ана­ли­зи­ро­вать, сопо­став­лять. Но пресса раз­дует боль­шой пожар. Так что готовь­тесь, Павел Степанович.

— Все­гда готов, — грустно отве­тил Сма­гин. — Как юный пио­нер Совет­ского Союза. Мне тумаки полу­чать — не при­вы­кать. Спа­сибо тебе, Василь Заха­ро­вич. Будем теперь наде­яться на чудо, раз ты гово­ришь, что только это смо­жет испра­вить ситу­а­цию. Хотя ни в какие чудеса я не верю. Нико­гда не верил, а теперь, после всего, что слу­чи­лось, и подавно…

Он тяжело вздох­нул и отклю­чил телефон.

На всё воля Божья

Кроме самого Сма­гина в ком­нате сидело еще трое: Любовь Пет­ровна, Вык­ван и Вера, кото­рую нена­долго все же отпу­стили домой на под­писку о невыезде.

— Можете ничего не гово­рить, — от всех пере­жи­ва­ний и нерв­ных потря­се­ний Павел Сте­па­но­вич спал с лица, — я напе­ред знаю, кто что ска­жет, хоть я и не про­рок, не про­зор­ли­вец и не ора­кул. Ты, Вык­ван, ска­жешь, что зара­нее пре­ду­пре­ждал меня обо всем, убеж­дал, так что пеняй, това­рищ Сма­гин, на самого себя. Ты, Любаша, про­по­ешь свою ста­рую песенку: «На все воля Божья». А вот что ска­жешь ты, Вера, — не знаю.

Вера ничего не отве­тила, она сидела, низко опу­стив голову и обхва­тив ее руками.

— Конечно, мол­чать — легче всего, — усмех­нулся ее отец. — Дескать, повин­ную голову меч не сечет. Это мне теперь отду­ваться за все твои выходки. Мне! Как будто не ты, а я в тот вечер нагло­тался какой-то дури, потом летел без ума по ноч­ным ули­цам в обнимку с оче­ред­ным твоим уха­же­ром… Кстати, уда­лось уста­но­вить, где он, кто он?

— Кто он — можно лишь пред­по­ло­жить, но с высо­кой веро­ят­но­стью, — отве­тил Вык­ван, пони­мая, что вопрос обра­щен к нему. — Он из команды Лубян­ского, вер­нее, его людей. Уда­лось уста­но­вить, что послед­ние два кон­такта с его мобиль­ного теле­фона, неза­долго до того, как им уда­лось осу­ще­ствить заду­ман­ное, свя­заны с помощ­ни­ком Ильи Гусмана, кото­рый кон­тро­ли­ро­вал ход опе­ра­ции. Где «уха­жер» сей­час — известно допод­линно: в Австрии, куда умчался якобы для лече­ния в спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­ной кли­нике после полу­чен­ных в ава­рии уве­чий. Хотя уве­чий, как пока­зала экс­пер­тиза, ров­ным сче­том ника­ких. Ни одной цара­пины, только пыль на брю­ках и туф­лях. Немного оста­лась и на рубашке, когда он сам поку­выр­кался на асфальте. Если бы его выбро­сило от столк­но­ве­ния — следы были бы куда заметнее.

— Еще уда­лось уста­но­вить, — он поко­сился на Веру, — что пси­хо­троп­ный пре­па­рат в орга­низм Веры попал вме­сте с кофе, кото­рым ее уго­стили в кафе «Пегас» минут за пят­на­дцать до столк­но­ве­ния. Пре­па­рат начал дей­ство­вать как раз к этому вре­мени, поэтому Вера ничего не может вспомнить…

— Она вспом­нит, — Сма­гин тоже косо взгля­нул на дочь, — все вспом­нит, когда ей прямо в зале суда после огла­ше­ния при­го­вора наки­нут наруч­ники и отве­зут в места не столь отда­лен­ные. Там она все вспом­нит, до мело­чей! Только рядом не будет папы с мамой — лишь зэчки, кото­рые возь­мутся за ее даль­ней­шее вос­пи­та­ние сво­ими зэков­скими мето­дами. Тогда, будем наде­яться, вос­ста­но­вится все: и память, и совесть, кото­рые она рас­те­ряла за роди­тель­скими плечами.

— Паша… — Любовь Пет­ровна сде­лала роб­кую попытку успо­ко­ить мужа, на что тот взо­рвался еще больше:

— Нет, не Паша! Не Паша я теперь для всех вас! И даже не Павел Сте­па­но­вич, а отец убийцы, дерьмо соба­чье! Вот кто я для вас! Откройте любую газету, вклю­чите этот про­кля­тый теле­ви­зор — и узнайте, кто я теперь, если до сих пор не зна­ете. Послу­шайте, почи­тайте, какими сло­вами кля­нут Сма­гина все, кому не лень. Навер­ное, включи утюг — и оттуда тоже раз­дастся народ­ный гнев в мой адрес. Не в твой, Верочка, адрес, а в мой. Ты стала лишь при­ман­кой. Да только я думал, что у тебя хва­тит бла­го­ра­зу­мия пом­нить о род­ном отце, его авто­ри­тете, чести, коль свою раз­ме­няла на кок­тейль в ноч­ном клубе. Выхо­дит, ошибся. А за ошибки все­гда при­хо­дится рас­пла­чи­ваться доро­гой ценой.

— Папа, ты вправе думать, что хочешь, ругать меня, но я не вино­вата, — тихо про­шеп­тала Вера, только теперь пони­мая, что отец постра­дал через ее легкомысленность.

— «Не вино­ва­тая я!» — пере­драз­нил ее Сма­гин, вспом­нив ста­рую кино­ко­ме­дию. — Я вино­ват! Я! Вино­ват в том, что вы ни в чем не знали отказа, брали от жизни все, даже не думая, какой ценой вам все это доста­лось. Вот в чем я вино­ват! Вам бы моих учи­те­лей, мою судьбу, тогда бы знали, почем фунт лиха.

— Паша, — снова всту­пи­лась Любовь Петровна.

— Не лезь! Не защи­щай! — обо­рвал ее Сма­гин. — Раньше нужно обеих по зад­нице учить, да почаще. Тогда бы, гля­дишь, дури в голове меньше оста­лось. А теперь наше вам с кисточ­кой: одна дочечка в мона­стыре, дру­гая — на зоне. Вот уж точно: хрен редьки не слаще. А репор­те­рам только позу­бо­ска­лить: дескать, дай такому власть — весь город пре­вра­тит в зону. Или под мона­стырь подведет.

— Кстати, вече­ром у вас пресс-кон­фе­рен­ция на город­ском теле­ка­нале, — так­тично напом­нил Вык­ван, — необ­хо­димо под­го­то­виться ко всем каверз­ным вопро­сам, они обя­за­тельно будут. Я все набро­сал, что нужно…

— Если бы кто знал, как я нена­вижу эту пуб­лику: всех репор­те­ров, жур­на­люг, кор­ре­спон­ден­тов, писак, интер­вью­е­ров, — про­сто­нал Сма­гин, опу­стив голову. — Будь моя воля, всех бы в поро­шок стер! Вме­сте с их каме­рами, объ­ек­ти­вами, вспыш­ками, сту­ди­ями, мик­ро­фо­нами, кас­се­тами. Ни в одной про­фес­сии во всем белом свете нет столько под­ле­цов, него­дяев, про­даж­ных шкур, измен­ни­ков, сколько есть среди жур­на­ли­стов. Не зря же эту сво­лоч­ную про­фес­сию срав­ни­вают с про­сти­ту­цией, а их самих — с дев­ками по вызову. Куда позвали — туда и помча­лись, где запла­тили — там и слу­жат. Сколько живу — ни одного поря­доч­ного репор­тера не видел. Мало, видно, их отстре­ли­вают в «горя­чих» точ­ках, мало их лупят, взры­вают, кра­дут, про­кли­нают, хают. Не-на-ви-жу…

От зло­сти он заскре­же­тал зубами.

— Попри­держи свои эмо­ции, — Любовь Пет­ровна кос­ну­лась руки мужа, — от этой пуб­лики никуда не денешься. Осо­бенно теперь, после всего, что…

Она с уко­риз­ной посмот­рела на Веру.

— Можете про­клясть и меня, можете убить, но я хочу, чтобы вы верили мне: я не вино­вата, — чуть не плача, про­шеп­тала Вера. — Я сама не знаю„ как полу­чи­лось. Помню все, а после того кофе — пол­ный про­вал в памяти.

— Это дей­ствие новей­шего пси­хо­троп­ного пре­па­рата, по дей­ствию и эффекту похо­жего на ква­за­тин, только силь­нее, — Вык­ван ста­рался под­дер­жать Веру, — мы раз­би­ра­емся, через кого он попал в кофе.

— Ты, слу­чаем, в мили­ции не под­ра­ба­ты­ва­ешь? — сыро­ни­зи­ро­вал Сма­гин. — Рас­суж­да­ешь прямо как мили­ци­о­нер или следователь.

— Хозяин, мы ведем свое рас­сле­до­ва­ние. Не хуже мили­цей­ского. У нас свои каналы и свои методы.

— «Свои каналы и свои методы», — с усмеш­кой повто­рил Сма­гин. — А про чер­вей забыл? Черви-то у вас тоже свои, осо­бен­ные какие-то. А толку ника­кого — ни от чер­вей, ни от кана­лов, ни от мето­дов. С такой репу­та­цией мне теперь не в мэры идти, а в петлю голову сунуть, а оттуда — чер­вям на съе­де­ние. Не твоим «интел­лек­ту­а­лам», а нашим тру­дя­гам, они все косточки на совесть обглодают.

— Паша, пре­крати, — вспых­нула Любовь Пет­ровна, — и без тво­его чер­ного юмора на душе тошно.

— Правда? — повер­нулся к ней Сма­гин. — Что так? А почему не радостно? Ты же успо­ка­и­вала, уба­ю­ки­вала меня, уве­ряла, что твой Гос­подь услы­шит, не оста­вит нас, не допу­стит ничего пло­хого? Иль не так? Как там ты моли­лась? Дай-ка вспомню: «Воз­зо­вет ко Мне и услышу его», «Про­сите — и дано будет вам». И что? Почему не услы­шал? Почему не дал? Аль моли­лась плохо?

Любовь Пет­ровна без вся­кой уко­ризны взгля­нула на мужа, пони­мая его состояние.

— Паша, можно и я спрошу тебя? Почему ты не все­гда спе­шил испол­нять кое-какие жела­ния своих доче­рей, да и мои тоже? Мате­ри­аль­ным достат­ком Бог нас не оби­дел, все дал по тру­дам нашим, ску­пым ты тоже нико­гда не был, а пока они не повзрос­лели, не спе­шил испол­нять все доч­кины просьбы.

— Потому что я их род­ной отец, и мне вид­нее, что им полезно, а что нет.

— Почему же ты роп­щешь на Бога? Ведь мы — Его дети, и Ему вид­нее, что нам полезно, а что вредно. Думаю, тебе бы не очень понра­ви­лось, если бы род­ные дети стали тре­бо­вать у тебя отчета за все дей­ствия и реше­ния: почему, дескать, так, а не эдак.

Павел Сте­па­но­вич ничего не ответил.

— Скажи, Паша, ты бы раз­ре­шил своим доче­рям сде­лать что-то, если бы зара­нее знал, что это для них опасно или про­сто вредно? Небось, нада­вал бы им хорошенько?

— Конечно, нада­вал бы. Что за глу­пые вопросы?

— Не глу­пые. Я хочу, чтобы ты пове­рил Богу, Кото­рый лучше знает, что для нас полезно, что вредно, а что вообще недо­пу­стимо. Если ска­зано, что ни одна воло­синка не упа­дет с нашей головы без воли Божьей, то как можно сомне­ваться в том, что Гос­подь оста­вил нас, бро­сил в беде? Ведь если ты не бро­сил в беде нашу Верочку, не отвер­нулся от нее, почему же ты дума­ешь, что мы бро­шены Богом?

— Люба, я уже не спо­со­бен ни к чему: ни думать, ни гово­рить, ни сра­жаться, — Сма­гин в совер­шен­ном отча­я­нии обхва­тил руками голову. — Репор­теры, черви, мили­ция, пресс-кон­фе­рен­ции… Ско­рее бы все это кон­чи­лось, все эти мучения…

Любовь Пет­ровна, напро­тив, улыбнулась.

— Кон­чатся, кон­чатся. Не сомне­вайся. Чем роп­тать, лучше помо­лись Богу очень про­стыми сло­вами: «Да будет воля Твоя, Гос­поди!» Пусть будет воля Божья. Гос­подь сде­лает все так, как мы и пред­ста­вить себе не можем…

— Куда же еще лучше? — отмах­нулся Сма­гин. — Уж так все «пре­красно», что пре­крас­нее и пред­ста­вить нельзя.

— А не нужно ничего пред­став­лять. Ты про­сто вручи себя в руки мило­сер­дия Божьего и скажи: «Да будет воля Твоя, Гос­поди». И все упра­вится, а сам ты будешь как све­же­ис­пе­чен­ный хле­бу­шек из печки.

— Кто? — изу­мился Сма­гин. — Хле­бу­шек? Я и так как хле­бу­шек — покро­шен­ный, покром­сан­ный, порезанный…

— Нет, доро­гой мой Пашенька, ты будешь как тот хле­бу­шек, что только вынут из печи: румя­ный, све­жий, про­пе­чен­ный. Гос­подь хочет выжечь из тебя все твои сомне­ния, ропот, укре­пить в вере. Поэтому ты и похож на хлеб, поса­жен­ный в печь. Не хлеб даже, а сырое тесто. Ведь муд­рая хозяйка не вынет его из печи, пока не удо­сто­ве­рится, что оно стало испе­чен­ным хле­бом. Так и тебя, и Веру, и всех нас Гос­подь поса­дил в Свою печь, чтобы каж­дый прочно укре­пился в вере в Него. А ты думал, что пере­кре­стился на образ — и все? И сразу испол­ни­лось, как по щучьему веле­нию? А сам ты готов при­нять то, о чем про­сишь? Или возо­мнишь себя богом? Не спеши, род­ной, Гос­подь все устроит самым луч­шим обра­зом. Я верю и Гос­поду, и Верочке, — что она дей­стви­тельно не виновна в этой страш­ной ава­рии. Она виновна в дру­гом: в том, что отсту­пила от Бога, от своей сове­сти, от нас… Но Бог пре­под­нес ей хоро­ший урок, из кото­рого она, думаю, мно­гому научится.

— Да, мама, — про­шеп­тала Вера, — я мно­гое поняла… И хочу поехать в монастырь…

— Как? Тоже в мона­стырь? — Сма­гин под­ско­чил с места.

— Нет, папа, — поспе­шила успо­ко­ить его Вера, — не насо­всем. Про­сто хочу пови­даться с Надей. Я чув­ствую, что нужно побы­вать там. Не знаю, зачем, но нужно… Моя под­писка о невы­езде закан­чи­ва­ется. Не хочу, чтобы меня доста­вили в мили­цию снова в наруч­ни­ках. Хва­тит этих изде­ва­тельств, сил уже ника­ких нет тер­петь. Ско­рее бы конец. Будь, что будет. Я не виновата…

— Пусть поедет, — под­дер­жала дочь Любовь Петровна.

— Тем более, что скоро ее ожи­дает дру­гой «мона­стырь», — за колю­чей про­во­ло­кой, — мах­нул устало Павел Сте­па­но­вич. — Годи­ков, эдак, на пять. Если народ­ный суд не впа­яет больше.

— Думаю, дело до суда не дой­дет, — Вык­ван сохра­нял спо­кой­ствие и выдержку. — Я тоже уве­рен в непри­част­но­сти Веры к ава­рии. Но чтобы дока­зать это, свя­зать воедино все факты, кото­рые у нас уже есть, не хва­тает какого-то одного звена. Как только оно появится — а оно обя­за­тельно появится — все то, что заду­мали про­тив нас, раз­вер­нется про­тив тех, кто это заду­мал. Не хва­тает лишь малень­кого звена. Малень­кого чуда.

— Идите вы со сво­ими чуде­сами зна­ете куда? — Сма­гин под­нялся и надел пиджак. — В мона­стырь! Все чудеса — там. А у меня — сплош­ные зем­ные дела и заботы. Не до чудес.

Отчаяние

Вера при­е­хала в мона­стырь под вечер, когда служба давно закон­чи­лась, мона­хини и послуш­ницы поужи­нали и разо­шлись по своим кельям, чтобы там совер­шать устав­ное молит­вен­ное пра­вило, обя­за­тель­ное для всех. Гото­ви­лась к молитве и Надежда. Она была неска­занно удив­лена и обра­до­вана, уви­дев в две­рях род­ную сестру. Обняв, она при­гла­сила ее в свое скром­ное жилище.

— Обал­деть можно, — изу­ми­лась Вера, огля­ды­ва­ясь по сто­ро­нам, — нико­гда бы не поду­мала, что ты решишься оста­вить ради этого все, что имела, видела, узнала. Папа наш недавно открыл приют для без­дом­ных, так там усло­вия получше здеш­них будут. А тут, выхо­дит, элек­три­че­ства даже нет?

— Не только элек­три­че­ства, — Надежда уса­дила сестру за сто­лик. — Мобиль­ных теле­фо­нов тоже нет, ком­пью­те­ров нет, Интер­нета, теле­ви­де­ния, раз­вле­че­ний раз­ных, клу­бов, ресторанов.

— А что же есть?

— Бог, Кото­рому мы слу­жим, — отве­тила Надежда, гото­вясь уго­стить сестру с дороги горя­чим мона­стыр­ским чаем.

Вера при­села за стол, не раз­де­ва­ясь, погру­жен­ная в свои неве­се­лые переживания.

— Ты счаст­лива? — задум­чиво спро­сила она, глядя на Надежду, сто­я­щую перед ней такой род­ной и в то же время такой неузна­ва­е­мой: в стро­гом чер­ном пла­тье, такой же чер­ной шер­стя­ной коф­точке, белом платочке.

Надежда почув­ство­вала, что на душе сестры лежит какая-то тяжесть.

— Как все странно, — задум­чиво про­дол­жила Вера. — Ты сама отка­за­лась от всего, что имела, чтобы жить здесь. А я лиши­лась всего, сама того не желая, и теперь буду жить в своем «мона­стыре», кото­рый назы­ва­ется зоной. Видишь, сест­ричка, какие мы с тобой оди­на­ко­вые и разные…

И, запла­кав, стала рас­ска­зы­вать о при­клю­чив­шейся с ней беде.

— Я не умею ничего из того, что уме­ешь ты: ни слу­жить Богу, ни молиться, ни сто­ять в храме, — Вера вытерла слезы, снова став задум­чи­вой. — Поэтому прошу: помо­лись за меня, греш­ную. Для этого я при­е­хала к тебе. Зав­тра утром мне нужно быть в мили­ции, оттуда — в суд. Про­ку­рор и обви­ни­тель будут тре­бо­вать нака­зать меня на пол­ную, народ вообще готов пове­сить, рас­стре­лять, рас­тер­зать меня, при­чем сде­лать это пуб­лично, чуть ли не в пря­мом эфире, чтобы, как гово­рится, дру­гим впредь непо­вадно было. Я не знаю, как все это пере­жи­вет отец, он и так на грани физи­че­ских и душев­ных сил. Ничего невоз­можно сде­лать. От папы отвер­ну­лись все, даже самые близ­кие его дру­зья, брез­гуют с ним общаться. Но я хочу, чтобы ты пове­рила мне: я не вино­вата. Не вино­вата! Меня под­ста­вили, исполь­зо­вали для того, чтобы насо­лить отцу, ото­мстить ему, рас­пра­виться с ним перед выбо­рами. Они уже и так про­иг­раны. Поэтому я не буду ждать, когда мне огла­сят при­го­вор. Если дело дой­дет до суда, то я… с собой… Молись обо мне, сест­ренка. Про­сти за все и молись за мою греш­ную душу.

И она снова горько заплакала.

Надежда обняла Веру, и слезы тоже навер­ну­лись у на ее глазах.

— Ты хочешь сде­лать нашему отцу еще больнее?

— У меня про­сто нет иного выхода… Я осво­божу себя и всех от этого позора.

— Нет, сест­ричка, если ты на это решишься, то навле­чешь на отца и всех нас еще боль­ший позор, а на себя — гнев Божий.

— Мне и так нет про­ще­ния, — Вера не могла сдер­жаться от рыда­ний. — Пусть уж лучше раз и… Я в тупике. Никто и ничто не может мне помочь! И потом… Об этом никто не знает, только ты: меня вынуж­дают, от меня требуют…

— Что от тебя тре­буют? — встре­во­жи­лась Надежда. — Лезть в петлю?

— Что угодно: в петлю, нагло­таться нар­ко­ти­ков, поре­зать себе вены — что угодно!

— Кто тре­бует? Говори, кто тебя шантажирует?

— Я не знаю, как их зовут, кто они, откуда, — Вера стала блед­ной. — Они появи­лись сразу после того, как я очу­ти­лась в том состо­я­нии бес­па­мят­ства. Теперь при­хо­дят каж­дый раз по ночам, едва начи­наю засы­пать. Я боюсь сомкнуть глаза. Только смы­каю, начи­наю дре­мать — и появ­ля­ются они: во всем чер­ном, окру­жают меня и тре­буют, тре­буют, тре­буют… Осо­бенно та, что глав­ная: высо­кая, худая, с каким-то зна­ком или орде­ном на груди. Она тре­бует сде­лать это немед­ленно, сует мне в руки бритву, гово­рит, где взять пси­хо­троп­ные пре­па­раты. Я боюсь, Надя, боюсь. Я не знаю, как бороться с ними. Они начи­нают меня мучить, бить, угро­жать… Я спра­ши­ваю их: «За что вы меня так муча­ете?» А они гово­рят: «Ты сама зна­ешь!» Что знаю? Я ничего не пони­маю, что про­ис­хо­дит, кто эти при­зраки. Не могу, нет сил!

— Это тебе вну­шает дья­вол и его слуги, — Надежда еще жарче обняла сестру, — это они вну­шают такие страш­ные мысли. А если под­дашься — уже дей­стви­тельно не будет про­ще­ния. И никто тебя не смо­жет вымо­лить от этого страш­ного греха. Никто.

— Я не виновна… Я не виновна, — Веру охва­тил страх.

— Раз ты гово­ришь, что неви­новна, то выход есть. Най­дется выход! Нужно лишь верить Богу, молиться Ему и вру­чить свою судьбу в Его руки. Но это должна сде­лать ты — сде­лать так же реши­тельно, как пове­рила обман­щи­кам и под­ста­вила под удар нашего род­ного отца. Выход один: дока­зать, что ты неви­новна. Не в петлю лезть, не бритву брать в руки, а бороться за правду, потому что Бог — в правде. Он Сам есть Правда.

— Я не вино­вата… — про­сто­нала Вера, — но не знаю, что делать, как бороться дальше. Все, что можно, уже сде­лано. И все бесполезно.

Надежда опу­сти­лась на колени перед свя­тыми обра­зами и начала без­молвно молиться. За окном пошел дождь, заба­ра­ба­нив круп­ными кап­лями по крыше, где-то вда­леке послы­ша­лись рас­каты грома.

— Пошли, — Надежда реши­тельно взяла Веру за руку.

— Дай хоть чаю попить, — та не пони­мала, куда тянет ее сестра.

— Еще будет время.

— Да я скоро…

— Говорю, будет еще время: и на чай, и на все осталь­ное. Пошли к матушке игу­ме­нье. Нужно посо­ве­то­ваться. Есть один план.

* * *

Игу­ме­нья вни­ма­тельно выслу­шала рас­сказ Веры, а потом, взгля­нув на обеих, вдруг улыбнулась.

— Сколько вижу близ­ня­шек, все­гда пора­жа­юсь пре­муд­ро­сти Гос­под­ней. Ни один худож­ник, даже самый талант­ли­вый, не спо­со­бен вос­про­из­ве­сти то чудо, кото­рое тво­рит Гос­подь. Смотрю вот и думаю: как вас роди­тели раз­ли­чают? Даже родинки на лице у вас оди­на­ковы, обо всем осталь­ном и гово­рить нечего: абсо­лют­ная копия. Как в зер­кале. А вот по духу — ничего похо­жего, как земля и небо. Почему так?..

Затем вни­ма­тельно посмот­рела на Веру.

— Решила, зна­чит, не по-Божьему, а по-сво­ему найти выход? Тут мы тебе не помощ­ники, напрасно при­шла. Петли у нас нет, фонар­ных стол­бов тоже, да и брит­вой не поль­зу­емся: поди, не мужики. Разве что в речку. Бул­тых — и дело с кон­цом. Непо­да­леку отсюда ста­рая мель­ница оста­лась, может, жер­нова сохра­ни­лись. Так бери жер­нов — и в речку. С раз­бегу, чтобы навер­няка, а то вол­ной назад вдруг выбро­сит. Речка, зна­ешь ли, не всех утоп­лен­ни­ков при­ни­мает. Тогда с тобой новых хло­пот не обе­решься: отка­чи­вать, «ско­рую» вызывать…

Вера мол­чала, пони­мая, что насто­я­тель­ница осуж­дает ее мысли и намерение.

— А ска­зать, почему тебе этого хочется? Потому что так хочет твоя гор­дость. Лич­ная твоя, а не чья-то. Гор­дость ведь что такое? Зверь, хищ­ник, кото­рого нужно все время кор­мить. Сна­чала он ест немного, а потом, когда под­рас­тает, тре­бует все больше и больше, пока не сожрет всего чело­века. А не давай ей ничего, то убе­жит от такого «хозя­ина», пой­дет искать себе дру­гого. Вот сидят передо мной две сест­рички, две близ­няшки, две капельки, а такие раз­ные. Потому и раз­ные, что из одной гор­дость бежит, а в дру­гой гнез­дышко себе свила: сна­чала малень­кое, а теперь ей там тесно, давай всю себя. И готова ты себя отдать. Вроде, даже бла­го­родно: об отце род­ном дума­ешь, о маме. Только вот о душе своей не дума­ешь. Да и обо всех род­ных тоже не дума­ешь: только о себе. Это и есть плод гордыни.

— Я хочу изме­нить свою жизнь, матушка, — Вера сто­яла, низко опу­стив голову. — Я ничего не знаю и ничего не умею, но мне совесть не дает покоя. Мне стыдно после всего, что про­изо­шло. Я не могу с этим спо­койно жить. Пусть тюрьма, любое нака­за­ние, но я не могу так жить дальше…

— Зна­чит, нужно менять жизнь, а не лишать себя этой жизни, — игу­ме­нья подо­шла ближе к Вере. — Бла­го­дари Бога, что совесть твоя еще жива, не дает покоя тебе.

— Я не знаю, не пред­став­ляю себе, как все про­изо­шло, — Вера не знала, что гово­рить, чем оправ­ды­ваться, — но я не вино­вата. Я вообще не могу понять, почему это про­изо­шло именно со мной, ведь никому не делала ника­кого зла, никого не убивала…

— Самое боль­шое несча­стье чело­века — это не видеть соб­ствен­ные грехи. Видеть их в ком угодно, только не в себе. Нерас­ка­яв­шийся греш­ник живет и думает, что его душа здо­рова и без­грешна, пока одна­жды у него неожи­данно не про­ре­жется духов­ное зре­ние и он не уви­дит, что душа его на самом деле вся в про­казе. Как если бы боль­ной телес­ной про­ка­зой вдруг гля­нул на себя в зер­кало и с ужа­сом уви­дел, что все его тело покрыто стру­пьями. А как уви­деть свою душев­ную про­казу, где взять такое зер­кало? Хри­стос явля­ется тем зер­ка­лом, в кото­ром каж­дый видит себя таким, каков он есть. Это един­ствен­ное зер­кало — не из цар­ства кри­вых зер­кал, а пре­дельно прав­ди­вое, кото­рое дано чело­ве­че­ству, чтобы все люди смот­рели в него и видели, каковы они на самом деле. Ибо во Хри­сте как в наи­чи­стей­шем зер­кале каж­дый видит себя боль­ным и урод­ли­вым, и еще видит свой пре­крас­ный пер­во­на­чаль­ный образ, каким он был и каким стал через гре­хов­ную грязь, и каким опять дол­жен стать через исправ­ле­ние своей пороч­ной жизни. Я понятно тебе говорю?

Вера мол­чала.

— Если чело­век живет, не зная, что такое грех, а что есть свя­тость, его ум пора­жа­ется сле­по­той, сердце ста­но­вится бес­чув­ствен­ным, мерт­вым. Ум зако­ре­не­лого греш­ника не видит ни добра, ни зла, его душа мерт­веет, теряет пол­ную спо­соб­ность к вос­при­я­тию чего-то воз­вы­шен­ного, духов­ного. А кто всту­пает с гре­хом в борьбу, насильно оттор­гает от него ум, сердце и тело, тому дарует Бог вели­кий дар: зре­ние своих гре­хов. Хотя видеть свои грехи — еще не зна­чит в них пока­яться. Чело­век может видеть свои грехи, как какие-то поступки, в кото­рых не нужно каяться, в кото­рых он оправ­ды­ва­ется. Не крал, не уби­вал, зла никому не делал… В чем каяться? Вроде, как не в чем.

— Один совре­мен­ный подвиж­ник гово­рил, что когда мы осуж­даем дру­гих людей, то мы осуж­даем свою тень, — про­дол­жала бесе­до­вать с Верой игу­ме­нья. — Когда мы берем на себя право судить, осуж­дать дру­гих, то накла­ды­ваем на дру­гого чело­века свою соб­ствен­ную мат­рицу: нашу систему взгля­дов, наше миро­воз­зре­ние, нашу таб­личку с клас­си­фи­ка­цией поступ­ков, и судим его. Но ведь Бог не так будет судить дру­гих людей. Из Еван­ге­лия мы знаем, что пер­вым в рай вошел раз­бой­ник, Бог его не осу­дил. И пре­по­доб­ная Мария Еги­пет­ская, у кото­рой до жизни в пустыне были очень тяже­лые грехи, вошла в Цар­ство Божие. Ее память празд­ну­ется Вели­ким постом как при­мер воис­тину вели­кого подвига хри­сти­ан­ского покаяния.

Ты недо­уме­ва­ешь, почему именно тебя постигла такая беда, почему от этого постра­дали твои близ­кие, пала такая тень на род­ного отца. Ты ищешь, кто в этом вино­вен — только не ты. Да, может, и не ты совер­шила пре­ступ­ле­ние, на то и след­ствие, чтобы во всем разо­браться и уста­но­вить истин­ного винов­ника. Но во всем, что про­изо­шло, есть своя логика. Жила бы иной жиз­нью, если блюла бы себя — такого бы не слу­чи­лось. А иная жизнь — это жизнь с Хри­стом в душе, в памяти, в сердце. Каж­дый день, каж­дое мгно­ве­ние. Поэтому, если хочешь испра­вить преж­нюю жизнь, начи­най лече­ние. На путь исце­ле­ния и спа­се­ния ста­но­вятся лишь те, кто видит болезнь своей души, ее тяж­кие недуги прежде всего сво­ими соб­ствен­ными силами, и потому ока­зы­ва­ется спо­соб­ным обра­титься к постра­дав­шему за все истин­ному Врачу — Хри­сту. Вне этого состо­я­ния нор­маль­ная духов­ная жизнь совер­шенно невоз­можна. Сми­ре­ние и рож­да­ю­ще­еся из него пока­я­ние — един­ствен­ное усло­вие, при кото­ром при­ем­лется Хри­стос. Сми­ре­ние и пока­я­ние — един­ствен­ное состо­я­ние истин­ного хри­сти­а­нина, в кото­ром можно при­сту­пить к Спа­си­телю нашему. Сми­ре­ние и пока­я­ние — это един­ствен­ная жертва, кото­рую при­ем­лет Бог от чело­века, при­зна­ю­щего себя не пра­вед­ни­ком, а греш­ни­ком. А вот зара­жен­ных гор­дым, оши­боч­ным мне­нием о себе, при­зна­ю­щих пока­я­ние для себя чем-то лиш­ним, необя­за­тель­ным, чуж­дым, исклю­ча­ю­щих себя из числа греш­ни­ков, Гос­подь отвер­гает. Такие гор­децы не могут быть христианами.

— Гос­подь пре­по­дал тебе хоро­ший урок, — игу­ме­нья закон­чила настав­лять Веру, — не ропщи ни на Него, ни на свою судьбу. Теперь у тебя будет время пораз­мыс­лить над своей жиз­нью, пого­во­рить со своей сове­стью. Все, что пошлет Гос­подь: любое нака­за­ние, любой при­го­вор — все прими со сми­ре­нием и покор­но­стью, ска­зав сама себе: «Достой­ное при­емлю по делам моим». И пусть тебя Гос­подь укре­пит в борьбе с собой, чтобы ты изме­нила свое отно­ше­ние к жизни, стала такой же, как и твоя сест­ричка: не только внешне, но и по духу. А мы будем за тебя молиться. Усердно молиться…

* * *

Игу­ме­нья подо­шла, чтобы на про­ща­нье обнять Веру, но Надежда, вдруг заго­ро­див собой сестру, упала на колени перед насто­я­тель­ни­цей, залив­шись слезами:

— Матушка, ей нельзя туда! Она там погиб­нет! И душой погиб­нет, и телом!

— Если будет бороться с гре­хом — выстоит, Гос­подь ее не оставит.

— Матушка, ей туда нельзя! Она не готова к борьбе там, куда ее хотят поса­дить. Хотя я знаю, я верю, что моя сестра не вино­вата. Нужно время, чтобы это дока­зать, а вре­мени нет. Зав­тра она снова должна быть под след­ствием, в камере. Ей туда нельзя никак, в ее нынеш­нем состо­я­нии… Сми­луй­тесь, матушка!

Игу­ме­нья под­няла рас­про­стер­тую у ее ног послуш­ницу и вни­ма­тельно посмот­рела ей в глаза.

— И я вижу, что нельзя. Она на пре­деле всех своих сил. Один шаг — и… Так что ты пред­ла­га­ешь: мне, что ли, вме­сто нее за решетку сесть?

— Нет, матушка, — горячо зашеп­тала Надежда, — я пред­ла­гаю вме­сто нее… себя.

— Себя?! — всплес­нула руками насто­я­тель­ница. — Ты хоть пони­ма­ешь, что говоришь?

— Пони­маю, матушка, потому и пред­ла­гаю. Вы ведь сами видите, что мы как две капли воды — там никто сразу не пой­мет, не отличит…

— Зато когда пой­мут и отли­чат, зна­ешь, что ждет тебя, твою сестру и меня за ком­па­нию с вами? Мало шума под­няли вокруг этой исто­рии, так хочешь, чтобы вообще пол­ная исте­рика началась?

— Матушка, ника­кого шума не будет. Не успеют ничего понять. Я чув­ствую, что раз­вязка где-то рядом. Пока я побуду там, а Верочка здесь, все прояснится.

— «Побуду…» Так гово­ришь, будто на курорт собра­лась. Там такой «курорт», что люди делают все, чтобы туда не попасть, а ты сама пред­ла­га­ешь там очутиться.

— Дру­гого выхода нет. Сестру нужно спа­сать. А за решет­кой ее ждет вер­ная гибель. Не выдер­жит она всего этого. Пусть пожи­вет здесь, а я за нее побуду. Это недолго. Несколько дней — и все про­яс­нится, ста­нет на свои места. Она не лжет: вины во всем про­ис­шед­шем на ней нет, ее про­сто исполь­зо­вали, под­ста­вили, чтобы уни­что­жить нашего отца. А свою жизнь она лучше осмыс­лит не в тюрьме, а здесь. Пусть пожи­вет, прошу вас, матушка, благословите…

Игу­ме­нья подо­шла к свя­тым обра­зам, помо­ли­лась, потом воз­вра­ти­лась к близ­няш­кам и, глядя на них, снова улыбнулась.

— Если бы не твое пла­тье и все вот это, — она кив­нула на Веру, сто­яв­шую перед ней в мод­ных потер­тых джин­сах, такой же потер­той фут­болке, кожа­ной куртке, — я бы уже сей­час не уга­дала, кто из вас Вера, а кто Надежда.

Обе сто­яли перед ней в ожи­да­нии реше­ния, опу­стив головы.

— Зна­чит, хочешь душу свою поло­жить за други своя, то есть за род­нень­кую сест­ричку? Это хорошо, похвально. А кто будет рас­хле­бы­вать кашу, когда все выяс­нится? Какая тень падет на мою оби­тель? Что поду­мают? Что здесь какие-то махи­на­торы, афе­ри­сты, обман­щики? Или еще похуже? А что поду­мают сестры, когда уви­дят и узнают обо всем?

— Матушка, не успеют поду­мать! — Надежда снова хотела упасть на колени перед насто­я­тель­ни­цей, но та удер­жала ее. — Никто не дога­да­ется, зато мы помо­жем сестре.

— Сест­рица твоя должна, прежде всего, помочь себе самой, — игу­ме­нья теперь вни­ма­тельно смот­рела на Веру. — «Цар­ство Небес­ное силою берется, и упо­треб­ля­ю­щие уси­лие вос­хи­щают его», — так Сам Гос­подь говорит.

— Бог тебя бла­го­сло­вит, — она дала Надежде при­ло­житься к сво­ему кре­сту. — Что ж, коль ты так слы­шишь свое сердце, коль оно не обма­ны­вает, то постра­дай за свою сест­рицу, понеси ее крест. А она пусть пожи­вет здесь, побу­дет несколько дней затвор­ни­цей, никуда не выхо­дит, поды­шит нашим воз­ду­хом, помо­лится. Я обо всем на несколько дней поза­бо­чусь. А уж коль дело до суда дой­дет, то… Да будет воля Твоя, Господи!

Она пере­кре­стила и Веру и, оста­вив обеих сестер, уда­ли­лась на молитву об их судьбе и спасении.

Поток света

Вера оста­лась в келье своей сестры совер­шенно раз­би­тая и опу­сто­шен­ная. Она не знала, что делать дальше: не хоте­лось ни молиться, ни читать, ни думать, ни спать, ни жить… Она под­села к сто­лику у окошка и меха­нично взяла несколько листоч­ков бумаги. Потом стала так же меха­ни­че­ски читать:

Вера — поток света.
Вера — кли­нок правды.
Веры при­зыв — это
Быть посреди правых.
Вера — гло­ток неба.
Вера — рас­кат грома,
Све­жий кусок хлеба,
Угол свя­той дома.
Вера — комок нервов.
Вера — ручья влага,
Тяжесть кре­ста древа,
Бремя кре­ста благо.
Вера — росы искры
В неж­ном цветке розы,
Свет из лам­пад чистый,
Древ­них молитв слезы…

«Чьи это стихи? — поду­мала она — сна­чала рав­но­душно, даже не вни­кая в них, но, пере­чи­тав, заду­ма­лась. — О какой вере идет речь? Вера — чье-то имя или состо­я­ния души? Если состо­я­ние, то почему я ничего этого не чув­ствую? Ни глотка неба, ни рас­ката грома, ни искры росы… Почему для меня вера — пустой звук, а для кого-то…» И стала читать дальше:

С верою жить — просто,
С верою жить — строго,
Если душа просит
Жить и любить с Богом.
С верою жить — вольно,
С верою жить — сладко,
Если душе больно,
Если душе гадко,
Если ее судят —
Судят судом строгим —
Веру ее людям,
Веру ее в Бога.

«С верою жить — вольно, с верою жить — сладко, — мыс­ленно повто­рила она. — А я, Вера, живу вообще без веры… Такое может быть? Может, раз живу. Вер­нее, жила, и тоже вольно, сладко, кра­сиво. Так почему же теперь все резко изме­ни­лось? Для того, чтобы, все поте­ряв, я обрела какую-то дру­гую веру? Даже не дру­гую. Ведь у меня не было вообще ника­кой веры, кроме веры во все­мо­гу­ще­ство нашего папы, веры в его воз­мож­но­сти, в его власть и, конечно же, в свои силы, свою кра­соту, свою попу­ляр­ность. Где теперь все? Папа ничего не может испра­вить, он ока­зался бес­силь­ным, а я без него — ноль без палочки. Выйду на сво­боду — никто не только не узнает, но и никто не захо­чет общаться со мной, зэч­кой. Ника­кие салоны, мас­сажи, тре­ни­ровки не воз­вра­тят всего, что я имею сей­час: при­вле­ка­тель­но­сти, здо­ро­вья, бод­ро­сти. Выйду боль­ной, без­об­раз­ной старухой…»

С верою жить — больно,
С верою жить — чудно,
Если вокруг колья,
Если тебе трудно.
Вера — она терпит,
Вера любить учит,
Даже когда треплят
Или когда мучат.
Вера живет кротко,
Пла­мень стра­стей тушит,
Даже когда кто-то
Плю­нет тебе в душу…

«Почему я нико­гда не нуж­да­лась в вере в Бога? — про­дол­жала думать Вера, вчи­ты­ва­ясь и вчи­ты­ва­ясь в напи­сан­ные мел­ким почер­ком строчки. — Почему кто-то без этой веры не может жить, а я могу. Вер­нее, могла… Почему мы с Надей такие похо­жие и такие непо­хо­жие? Ведь из одной утробы матери, одним моло­ком вскорм­лен­ные, в одной семье вос­пи­тан­ные, ни в чем не знали отказа, а такие разные?»

Вера вдруг вспом­нила, как их, еще малень­ких близ­ня­шек, кото­рыми вос­хи­ща­лись все дру­зья и зна­ко­мые роди­те­лей, мама при­во­дила в цер­ковь — тогда они еще жили в глу­хой про­вин­ции. Они обе — и Вера, и Надежда — удив­ленно ози­ра­лись по сто­ро­нам, ощу­щая себя в неком ска­зоч­ном цар­стве: настолько тут все было кра­сиво, тор­же­ственно. При­ятно пахло лада­ном, све­жими просфор­ками, вос­ко­выми свеч­ками. Девочки про­сили дать им по малень­кой свечке, чтобы зажечь и поста­вить самим на огром­ный под­свеч­ник в цен­тре храма, но ста­рушка, сто­яв­шая у свеч­ного ящика, выби­рала им боль­шие, тол­стые вос­ко­вые свечи и, зажи­гая их, под­дер­жи­вала дет­ские ручонки, чтобы те их не уронили.

— Пусть горят, пока не под­рас­тете, — лас­ково улы­ба­лась она, — а когда ста­нете взрос­лыми — сами будете ставить.

Почему я все это забыла? — думала Вера, глядя сей­час на све­тя­щийся перед ней ога­рок малень­кой мона­стыр­ской свечи. — Почему это стер­лось в моей памяти, не закре­пи­лось в моей душе, не дало ника­ких всхо­дов, как у Нади? Кто вино­ват? Я сама, моя судьба, злой рок, еще кто-то?.. Как воз­вра­тить все то, чем я вос­хи­ща­лась, когда меня при­во­дили в храм? Почему я теперь ничего этого не ощу­щаю? Или я дей­стви­тельно стала мерт­ве­цом?.. Сама еще живу, а душа моя давно мертва? Такое воз­можно?.. А почему бы и нет, раз так я живу? Живой труп».

В жизни — все­гда сложной,
В жизни — порой грязной
Все побе­дить можно
С верой свя­той ясной…

«Все побе­дить можно? — Вера грустно улыб­ну­лась. — Навер­ное, не все. В моей ситу­а­ции уже ничего ни побе­дить, ни изме­нить… С верой, без веры — ничего не изме­нишь. Сидеть тебе, не свя­тая, а очень греш­ная Вера, в местах не столь отда­лен­ных до луч­ших сол­неч­ных дней. Ясно?»

Она под­ня­лась и подо­шла к свя­тым обра­зам, висев­шим над кро­ва­тью, где спала Надежда.

«Почему я ничего этого не чув­ствую: ни Бога, ни веры в Бога, ни этих свя­тых? Почему я мертва ко всему этому? Почему оно во мне исчезло, а у Нади оста­лось? Кто вино­ват: кто-то или я сама? Ведь мне никто не запре­щал верить, ходить в цер­ковь, никто не ругал за это. Пусть роди­тели не пони­мают выбор Надежды: мона­стырь, отре­че­ние от карьеры, всего мир­ского. Поло­жим, ее выбор для них — своя край­ность: вот так взять — и отка­заться от всего, что име­ешь. А име­ешь ведь не ком­на­тушку в общаге, а целый дво­рец, не говоря о том, что име­ешь в самом дворце. Тогда мое неве­рие, моя духов­ная сле­пота, духов­ная мерт­вя­тина — дру­гая крайность».

Неза­метно для себя Вера опу­сти­лась на колени перед свя­тыми обра­зами и, плача, обра­ти­лась к ним:

— Гос­поди, если можешь, прими меня такую, как я есть: ничего не зна­ю­щую, ничего не уме­ю­щую. Верни мне, Гос­поди, все, что я рас­те­ряла, заглу­шила, убила в себе. Верни чистоту моей дет­ской веры, радо­сти, когда я девоч­кой сто­яла в храме и моли­лась Тебе. Верни меня саму себе и Тебе, научи молиться, верить, про­щать и любить всех. Оживи, вос­креси, Гос­поди, мою мерт­вую бес­чув­ствен­ную душу. Если для этого нужно нака­зать меня — накажи. Если нужно пора­зить лютой болез­нью — порази. Я вся в Твоих руках, Гос­поди! Помоги любя­щим меня роди­те­лям пере­жить весь мой позор, дай им силы выдер­жать все это, а со мной делай все, чтобы я только испра­вила свою жизнь. Я согласна при­нять любой при­го­вор, любой позор на свою голову, только под­держи моих папу и маму, не оставь их в беде.

Еще прошу тебя за свою сест­ричку. Я не умею любить так, как любит она, во мне нет ров­ным сче­том ничего того, чем напол­нена ее душа: веры, бла­го­род­ства, доб­роты, уме­ния тер­петь, про­щать, молиться за всех. Не оставь ее, Гос­поди, ведь она отпра­ви­лась туда, где ждут меня. Укрой ее Своей помо­щью, укрой нашу тайну, пусть она оста­нется тайно и до тех пор, пока не откро­ется правда. Ты же зна­ешь, Гос­поди, что я не вино­вата в той страш­ной ава­рии. Но если нужно, чтобы за мою жизнь нака­зали меня — я готова при­нять любой при­го­вор, любое нака­за­ние. Пусть будет воля Твоя, Господи.

Я исправлю свою жизнь. Обе­щаю Тебе, Боже. Может,. Ты ждешь от меня осо­бых молитв, кото­рыми Тебе молятся веру­ю­щие, но я этих слов и этих молитв не знаю. Про­сто обе­щаю Тебе: моя жизнь будет дру­гой. Я буду про­сить и уже прошу Твоей помощи, чтобы изме­нить ее. Не гну­шайся меня, Гос­поди, не отвер­гай меня. Прими меня в Свою милость и Свою любовь…

Сколько вре­мени так про­сто­яла Вера в сле­зах и молитве — она и сама не знала. Время для нее оста­но­ви­лось. Оно про­сто исчезло. Ее греш­ная, опу­сто­шен­ная душа сто­яла перед Богом и пла­кала. А время отсту­пило перед этой моль­бой. Про­сто исчезло…

* * *

…Надежду опре­де­лили в камеру пред­ва­ри­тель­ного заклю­че­ния сразу после того, как она яви­лась с повест­кой в отде­ле­ние мили­ции. Она не могла не заме­тить людей, тол­пив­шихся возле этого зда­ния, что-то выкри­ки­вав­ших и дер­жав­ших в руках какие-то транспаранты.

— Видели, гос­пожа Сма­гина? — сле­до­ва­тель кив­нул в сто­рону при­от­кры­того окна, откуда доно­си­лись эти выкрики. — Это по вашу душеньку. Народ жаж­дет отмще­ния, рас­правы над вами. Спра­вед­ли­вого нака­за­ния тре­бует, пока­за­тель­ного суда, а неко­то­рые — даже пока­за­тель­ной смерт­ной казни. Про­сят поста­вить вас посреди улицы, разо­гнать машину и на пол­ной ско­ро­сти сбить с ног вас, чтобы вы узнали, почув­ство­вали на своей шкуре то, что испы­тали детишки вме­сте со своей вос­пи­та­тель­ни­цей, когда вы про­еха­лись по ним.

— Моя… — начала было Надежда, хотев ска­зать: «Моя сестра не вино­вата», но тут же осек­лась, вспом­нив, что взяла на себя ее роль.

— Что «моя»? — по-сво­ему понял сле­до­ва­тель. — Моя твоя не пони­май? Так что ли? Суд все разъ­яс­нит, объ­яс­нит, все дока­жет и поста­вит жир­ную точку. Как поют ваши буду­щие сока­мер­ницы, «недолго музыка играла, недолго фраер тан­це­вал». Никто не даст вам избав­ле­нья: ни Бог, ни царь и ни герой. И папаша не помо­жет. В послед­нее время вни­ма­ние к таким осо­бам, как вы, и таким делиш­кам, кото­рыми вы зани­ма­е­тесь, осо­бое. Кон­чи­лось время, когда «мажо­рам» все схо­дило с рук. Пресса боль­шой шум под­няла, теперь ничем не отку­пи­тесь и ничего не спря­чете. Судеб­ный про­цесс будет широко осве­щаться. Звез­дой ста­нете, Вера Пав­ловна Сма­гина! Даже не звез­дой, а звез­ди­щей! А потом «заз­вез­дите» по при­го­вору суда на несколько лет к таким же преступницам.

— Пре­ступ­ни­цей будете меня назы­вать, когда это дока­жет суд и огла­сит свой при­го­вор, — спо­койно оста­но­вила его Надежда.

— Ишь, какие мы гра­мот­ные, — рас­сме­ялся сле­до­ва­тель. — «Когда дока­жет суд». Уже все дока­зано! Несколько дней — и дело пере­даем в суд. Я наде­юсь на ваше бла­го­ра­зу­мие,. что не будете отри­цать бес­спор­ные факты и помо­жете нам уста­но­вить неко­то­рые детали, как, напри­мер, к вам в руки, а потом в орга­низм попал новей­ший пси­хо­троп­ный пре­па­рат. Где вы его взяли? Кто помог достать? Каналы, имена — нас инте­ре­сует все. Упи­раться с вашей сто­роны — лишь отяг­чать и без того тяже­лую участь. Помо­жете — суд, будем наде­яться, учтет ваше искрен­нее жела­ние помочь следствию.

— Мне не в чем при­зна­ваться, — спо­койно повто­рила Надежда. — Коль счи­та­ете, что все дока­зано, — можете судить меня по всей стро­го­сти закона. А коль дока­за­тельств мало — зна­чит, ваше след­ствие необъективно.

— Упи­раться не в ваших инте­ре­сах, гос­пожа Сма­гина, — сле­до­ва­тель устало зев­нул, при­крыв рот лежа­щей перед ним рас­кры­той пап­кой. — У нас дока­за­тельств отно­си­тельно вашей вины больше, чем доста­точно. А если вра­чам не удастся спа­сти жизнь вос­пи­та­тель­ницы, кото­рая бро­си­лась напе­ре­рез вашему безум­ству, то ваше дело будет иметь еще более печаль­ные послед­ствия. Так-то вот… Молите Бога, чтобы вос­пи­та­тель­ница оста­лась живой. Хотя я забыл: вы и в Бога-то не верите. Только в деньги да все­мо­гу­ще­ство сво­его любез­ного папаши. Но здесь ничто не помо­жет: ни папаша, ни его деньги.

— А Бог помо­жет, — Надежда сохра­няла пол­ное спо­кой­ствие и не пыта­лась оправдываться.

— И давно вы в Него пове­рили? — усмех­нулся сле­до­ва­тель. — Иль как в той посло­вице: «Гром не гря­нет — мужик не пере­кре­стится». Поздно, Вера Пав­ловна, поздно: и кре­ститься, и молиться, и гордиться.

— Молиться нико­гда не поздно. И никому.

— Что ж, при­ят­ной молитвы вам, гос­пожа Смагина!

И сле­до­ва­тель вызвал кон­вой, чтобы пре­про­во­дить аре­сто­ван­ную в при­го­тов­лен­ную для нее камеру.

* * *

Надежда при­села на кра­е­шек дере­вян­ного щита, слу­жив­шего кой­кой, а потом, поси­дев немного, при­легла, под­жав ноги. Смот­реть было не на что: четыре стены, окра­шен­ные серой крас­кой, туск­лая лам­почка под самым потол­ком, малень­кое заре­ше­чен­ное окошко, соседка, сидя­щая напро­тив и уста­вив­ша­яся на свою вре­мен­ную сока­мер­ницу тупым, ничего не выра­жа­ю­щим взгля­дом. На вид ей было лет трид­цать, хотя можно было дать и все пять­де­сят: испи­тое лицо, наколки на пле­чах и спине, наколки на голе­нях и бед­рах. Судя по всему, эта жен­щина была здесь не впер­вой: она раз­ва­ли­лась на своей аре­стант­ской койке, вальяжно заки­нув ногу на ногу и лениво поче­сы­вая давно немы­тые саль­ные волосы.

— Ну и как тебе после бар­ской постели? — сквозь зубы спро­сила она Надежду, не изме­нив позы и даже не повер­нув­шись в ее сторону.

Надежда ничего не отве­тила. Ей хоте­лось снова к себе, в мона­стырь, где уже все было род­ным, зна­ко­мым. Она закрыла глаза и попы­та­лась пред­ста­вить себе, чем зани­ма­ются сестры: одни стоят в храме на службе, дру­гие несут послу­ша­ние… Инте­ресно, а как там Вера? Как она чув­ствует себя в новой для себя обста­новке? Кем? Преж­ней Верой или все же что-то про­изо­шло в ее душе, просну­лось в ее жизни?

Надя нагнула голову и улыбнулась.

«А сама-то как себя чув­ству­ешь? — спро­сила она себя. — Каково тебе тут?»

И стала по памяти читать полю­бив­ши­еся слова Псалтыри:

«Камо пойду от духа Тво­его? И от лица тво­его камо бежу? Аще взыду на небо, Ты тамо еси: аще сниду во ад, тамо еси. Аще возму криле мои рано и все­люся в послед­них моря, и тамо бо рука Твоя наста­вит мя, и удер­жит мя дес­ница Твоя. И рех: еда тма попе­рет мя? И нощь про­све­ще­ние в сла­до­сти моей. Яко тма не помра­чится от Тебе, и нощь яко день про­све­тится: яко тма ея, тако и свет ея».

— Молись — не молись: ничего тебе не помо­жет, — скри­пу­чим голо­сом ска­зала сока­мер­ница и заняла сидя­чую позу, опу­стив ноги на пол. — А вот Аза тебе помо­жет. Это я — Аза. Что, нико­гда не слы­шала о такой? Ну да, куда там! У вас ведь свои кли­ники, луч­шие врачи, денег вам хва­тает, чтобы всем им пла­тить за свое здо­ро­вье. А про­стые люди идут ко мне — про­ви­дице и зна­харке Азе. Я цену не зала­мы­ваю: кто что даст — на том и спасибо.

Надежда тоже при­под­ня­лась на локте.

— Чего смот­ришь? Дума­ешь, откуда я знаю, что у тебя на уме? Что ты молишься? Аза все знает. У меня на людей осо­бый дар чув­ство­вать их.

Надежда тоже спу­стила ноги и при­стально взгля­нула на сокамерницу:

— Так ты…

— Можешь счи­тать меня ведь­мой, кем угодно, — Аза уже свер­лила своим взгля­дом Надю, — тебе отсюда никуда не деться. Никто не помо­жет. А я могу. Потому что я — ведьма! Я мно­гое знаю, ведаю. На зоне ты долго не про­тя­нешь. Про­кля­тие висит на тебе. Очень тяже­лое про­кля­тие. Родо­вое. Кто-то в твоем роду убил ребенка, девочку, поэтому всем девоч­кам, что у вас роди­лись, жить не дольше… Сколько тебе сейчас?

— Так ты же сама гово­ришь, что все зна­ешь. Зачем спра­ши­ва­ешь? — усмех­ну­лась Надя.

— Чтобы про­ве­рить, — злобно ухмыль­ну­лась та. — Ты еще не зна­ешь, что тебя ждет. Срок, кото­рый ты полу­чишь — это еще ягодки. На зоне у тебя сна­чала отка­жут ноги, потом ты будешь мучиться кро­вью, потом…

Надежда снова легла на свой щит, накры­лась Вери­ной кур­точ­кой и про­дол­жила читать про себя:

«Аще опол­чится на мя полк, не убо­ится сердце мое, аще воста­нет на мя брань, на Него аз упо­ваю. Едино про­сих от Гос­пода, то взыщу: еже жити ми в дому Гос­подни вся дни живота моего, зрети кра­соту Гос­подню и посе­щати храм свя­тый Его…»

— Не бойся, дорого не возьму, — Аза пре­рвала ее молитву. — Папаша твой не обед­неет. У него сей­час бабло шур­шит налево и направо, чтобы найти для тебя хоро­шую защиту, адво­ка­тов. Ничего не помо­жет. Влипла ты, девочка, по самое не могу. Это, кстати, тоже след­ствие вашего родо­вого про­кля­тия. И папаня твой по миру пой­дет, разо­рится через тебя. Но все можно испра­вить. Я могу это сде­лать. Нужно снять это про­кля­тие. Если его не снять, оно будет висеть не только над живыми жен­щи­нами вашего рода, но даже и над еще не рож­ден­ными. А через семь поко­ле­ний ваш род вообще исчезнет.

Надежда пере­кре­сти­лась и повер­ну­лась к этой вещу­нье спи­ной, давая понять, что не желает участ­во­вать в обсуж­де­нии этой темы.

— Не помо­жет, — по-сво­ему поняла это Аза. — Ни кре­стом не спа­сешься, ни день­гами — ничем. Тут нужна боль­шая сила. Я ею вла­дею. Я знаю, как воз­дей­ство­вать на мир прави, мир яви и мир нави, как задей­ство­вать три сти­хии сразу: огонь, землю и ветер. Но для этого ты должна посвя­тить меня в неко­то­рые тайны своей лич­но­сти, без этого все мои закли­на­ния будут бессильны.

Надя ничего не отве­чала, про­дол­жая тво­рить молитву.

— А вот при­во­рот, кото­рый тебе сде­лала твоя луч­шая подруга, я смогу снять. Ты хоть зна­ешь, что тебе сде­лали? Ты нико­гда не вый­дешь замуж, у тебя нико­гда не будет детей…

— Мне это не гро­зит, — оста­но­вила ее Надежда. — У меня уже есть Жених, и я с Ним повен­чана навек. Дру­гих мне не нужно.

Я тебе не про жениха говорю, — Аза под­села к Надежде, тро­нув ее за плечо, отчего та сразу под­ня­лась и ото­дви­ну­лась. — Про­кля­тие на тебе! И при­во­рот. Страш­ный при­во­рот. Клад­би­щен­ский! Отцу тво­ему тоже сде­лали. Если не снять — уйдет к дру­гой, а вас всех бро­сит. Ты про­сто не зна­ешь, как это страшно. На него зака­зали моле­бен в трех церк­вях, потом одна кол­ду­нья пошла на клад­бище, нашла све­жую могилу, где лежит покой­ник с таким же име­нем, как у тво­его роди­теля, поста­вила туда блины…

Надежда снова перекрестилась.

— За отца моего моли­лись и молятся, это правда. У него очень доб­рое сердце. И молятся не в трех церк­вях, а больше. Гос­подь нас не оставит.

— Ко мне и не такие «тузы» при­хо­дят, — рас­сме­я­лась Аза, пере­сев к себе назад. — Вот так похо­дят-похо­дят — по церк­вям раз­ным, по мона­сты­рям, а ко мне потом и при­хо­дят. Потому что я знаю такие молитвы, перед кото­рыми ни одна сила не устоит. Завет­ные молитвы! Тай­ные! От пред­ков моих уна­сле­до­ван­ные. Любую порчу сниму, любое про­кля­тие, любой сглаз. Наве­сти тоже могу… Даже бес­платно… Про­сто так, чтобы мне пове­рили. Так что смотри, чтобы я не рас­сер­ди­лась на тебя и на тво­его папашу…

Надежда поняла, что послед­ние слова были обра­щены лично к ней. Она еще раз осе­нила себя крест­ным зна­ме­нием и, свер­нув­шись кала­чи­ком, чтобы было теп­лее, углу­би­лась в молитву, уже не обра­щая вни­ма­ния на то, что ее соседка про­дол­жала буб­нить себе под нос.

Ближе к вечеру при­е­хали Вык­ван с адво­ка­том. Оба были неве­се­лые. Адво­кат рас­крыл свои дело­вые записи, хра­ня­щи­еся в папке, что-то полистал.

— Вера Пав­ловна, — сму­щенно обра­тился он к Надежде, — поверьте, мы делаем и сде­лаем все воз­мож­ное, но, сами понимаете…

Та, к удив­ле­нию собе­сед­ни­ков, улыбнулась.

— Пони­маю. Вы хотите ска­зать, что все будет хорошо?

— Я хочу ска­зать, что все будет… как будет. Слиш­ком боль­шой шум и обще­ствен­ный резо­нанс. Город гудит, все тре­буют не про­сто нака­за­ния, а рас­правы. Если бы не те жур­на­ли­сты, репор­теры, что ока­за­лись на месте про­ис­ше­ствия, можно было бы как-то варьи­ро­вать, выдви­гать свои контр­ар­гу­менты, а в дан­ном слу­чае все настолько оче­видно, настолько дока­за­тельно про­тив нас, что…

— Зна­чит, на все воля Божия, — Надежда оста­ва­лась спо­кой­ной. — Если это дей­стви­тельно моя вина — я должна поне­сти нака­за­ние. Если же меня, как вы пред­по­ла­га­ете, под­ста­вили, чтобы рас­пра­виться с отцом, этот обман рас­кро­ется и нака­заны будут насто­я­щие винов­ные. Гос­подь все рас­ста­вит по местам, ничто тай­ное от Него не укроется.

— Вера, — Вык­ван удив­ленно вски­нул глаза, — ты нико­гда не гово­рила о Боге…

— Я нико­гда не была в таких непри­ят­ных ситу­а­циях. Мне жалко не себя, а отца и сестру, которая…

Она осек­лась, снова чуть не выдав себя.

— Кото­рая в мона­стыре? — усмех­нулся адво­кат. — Ваше вол­не­ние за отца понятно, а вот за сест­рицу вашу вол­но­ваться нет осно­ва­ний. Вол­но­ваться нужно не об этом: след­ствие фак­ти­че­ски закон­чено, на днях состо­ится суд.

— Я знаю отца, как он сильно за все пере­жи­вает. Сестра в мона­стыре, но тоже сильно вол­ну­ется. Ее можно понять. Жизнь пре­под­несла нам хоро­ший урок. Думаю, после всего, что про­изо­шло, мы ста­нем другими.

— Какими? — осто­рожно спро­сил Выкван.

— Ближе к Богу.

Он снова быстро взгля­нул на Надежду, пыта­ясь понять, как в той девушке, кото­рую он счи­тал Верой, про­изо­шла такая рази­тель­ная пере­мена. Адво­кат между тем закрыл свои бумаги и уда­лился, оста­вив Надежду и Вык­вана нена­долго вдвоем.

— Вера, — Вык­ван пони­зил голос, чтобы их раз­го­вор не услы­шал никто посто­рон­ний, — я знаю, кто сидит с тобой в той же камере. Тебе необ­хо­димо сохра­нить свою энер­ге­тику, кото­рая есть, не рас­те­рять, не осла­бить ее. Та жен­щина обла­дает силой, спо­соб­ной про­бить твою защиту. Это совер­шенно неже­ла­тельно перед судом и огла­ше­нием при­го­вора. Тебе нужны внут­рен­ние силы, чтобы все выдер­жать, не сло­маться, не раз­ру­шиться духовно. Если это раз­ру­ше­ние нач­нется — его уже ничем не оста­но­вишь. Я научу тебя, что нужно делать, чтобы защи­титься от нее. Это очень просто…

— Я знаю, — Надежда опу­стила голову, пряча улыбку, — я чув­ствую, какого она духа, и знаю, как защититься.

— Ты? Зна­ешь? — Вык­ван не пере­ста­вал поражаться.

— Это дей­стви­тельно очень просто.

Надежда широко пере­кре­сти­лась и посмот­рела прямо в глаза Выквану.

— Гос­подь и Крест Гос­по­день — самая надеж­ная защита. Ничто не сокру­шит этой силы.

Ничего не отве­тив, Вык­ван под­нялся и тоже уда­лился вслед за адво­ка­том. Потом они ехали в машине, думая каж­дый о своем: адво­кат — о том, как защи­титься в суде, Вык­ван — о стран­ных, непо­сти­жи­мых даже для него пере­ме­нах, про­ис­шед­ших с подсудимой.

— Не печалься, Вла­ди­слав, — адво­кат похло­пал Вык­вана по плечу, — после при­го­вора народ успо­ко­ится, уго­мо­нится, не может ведь вся эта сви­сто­пляска про­дол­жаться бес­ко­нечно. А там по амни­стии осво­бо­дим Веру. К тому вре­мени, наде­юсь, про нее все забу­дут, появятся новые герои нашего времени.

— Да не печа­люсь я, — не сразу отве­тил Вык­ван, погру­жен­ный в свои мысли, — про­сто не могу понять, как все…

— А что тут думать? «Шел, поскольз­нулся, упал, очнулся — гипс», — хохот­нул адво­кат, вспом­нив кино­ко­ме­дию. — Где такие деньги гуляют — там слу­читься может все, что угодно. А где нар­ко­тики — там вообще туши свет: беда неот­вра­ти­мая. Так и попа­лась наша девочка. Ты, кстати, узна­вал, как там вос­пи­та­тель­ница? Есть шансы выта­щить ее с того света?

— Ее состо­я­ние пока что ста­бильно тяже­лое. Врачи не дают ника­ких гаран­тий. Гово­рят, что вся надежда на Бога. Все о Боге заго­во­рили, даже хозяин. Про­сит возить его в храм аж за город, тихонько там стоит, чтобы никто не узнал, молится, даже пла­чет… Жалко ста­рика: за одну дочку пере­жи­вал, что в мона­стырь пода­лась, да не заме­тил, как дру­гая ему сви­нью подложила.

— Да, тут в Бога пове­ришь, — задум­чиво ска­зал адво­кат. — Бывают ситу­а­ции, когда никто, кроме Него, не помо­жет. Наша ситу­а­ция с Верой как раз такая.

* * *

Вык­ван воз­вра­тился к себе домой и, даже не отдох­нув после сума­тош­ного дня, не поужи­нав, сразу спу­стился вниз — туда, где общался со сво­ими духами.

— Почему вы мол­чите? — он скон­цен­три­ро­вал свой взгляд на еле дыша­щем язычке огня, все­гда горя­щего ярким пла­ме­нем во время молитвы. — Почему вы отвер­ну­лись от меня? Чем я вас про­гне­вал? Чем? Я все­гда был верен вам.

Но силы, к кото­рым взы­вал Вык­ван, мол­чали. Снова вспом­ни­лась Вера, ее такие неожи­дан­ные слова о Боге, Кре­сте, молитве. Какая-то догадка вдруг мол­нией про­нес­лась в созна­нии Выквана.

«Неужели это…» — он тут же про­гнал ее, снова сосре­до­то­чив­шись на своей меди­та­ции, соеди­нен­ной с молит­вой. Но эта мысль снова вон­зи­лась в созна­ние, вытес­нив все осталь­ное. Вык­ван обхва­тил голову и со сто­ном опу­стился перед жерт­вен­ни­ком, взы­вая и взы­вая к мол­ча­щему небу.

— Или вы про­сто бес­сильны помочь мне? — про­шеп­тал он. — Может, Вера права? Может, силь­нее того Бога, Кото­рому она молится и Кото­рого про­сит вме­сте со своей сест­рой, с хозя­и­ном, нет никого? И нет ничего силь­нее Кре­ста? Если это так, то…

Не вста­вая с колен, Вык­ван мед­ленно, но твердо осе­нил себя крест­ным зна­ме­нием. Потом под­нялся, еще раз пере­кре­стился и поло­жил свою ладонь прямо на тлев­шие угли, окон­ча­тельно гася жерт­вен­ный огонь.

Развязка

Сма­гин лежал на кушетке, мучи­тельно борясь с новым при­сту­пом голов­ной боли. Его жена суе­ти­лась рядом, готовя теп­лые ком­прессы и роясь в домаш­ней аптечке с лекарствами.

— Паша, тебе нельзя так сильно нерв­ни­чать, — она то и дело под­хо­дила к нему, пыта­ясь успо­ко­ить. — Нер­во­треп­кой делу не помо­жешь. Нам нужно дер­жаться, кре­питься и не рас­слаб­ляться. Хочешь, я позову Вык­вана? Он тебе все­гда помогал.

— Зачем его бес­по­ко­ить? Ему своей голов­ной боли хва­тает, — про­сто­нал Сма­гин. — А для моего при­ступа есть только одно хоро­шее средство.

— Какое? Скажи, Пашенька. Я позвоню, попрошу — и при­ве­зут. Как называется?

— Позвони, попроси, пусть при­ве­зут, — Сма­гин при­от­крыл один глаз чтобы посмот­реть на реак­цию жены.

— Гильо­тина назы­ва­ется. Очень хоро­шее сред­ство. Раз!

— и нет голов­ной боли. Вме­сте с голо­вой. Так и скажи, что Сма­гин очень про­сит. Пусть побыст­рее везут.

— Ска­зала бы я тебе, шут­ник, да не до шуток теперь, — Любовь Пет­ровна воз­вра­ти­лась к сто­лику, готовя новый компресс.

И в это время вошел Вык­ван. Подойдя ближе к Сма­гину, он при­сел на стул. Его лицо не выра­жало ни радо­сти, ни надежды.

— Ничего не поде­ла­ешь, — вздох­нул Сма­гин. — Мои дру­зья укра­инцы в таких слу­чаях гово­рят: «Маемо те, що маемо». Что имеем — не хра­ним, а поте­рявши — пла­чем. Как она там? Виделись?

Вык­ван грустно кив­нул головой.

— Дер­жится? Или мок­рая от слез?

— Как раз не мок­рая, — ожи­вился Вык­ван. — Она меня уди­вила своим состо­я­нием духа. Верит, что все как-то обра­зу­мится, прояснится.

— Вера верит в чудеса, — вздох­нул Сма­гин. — Верит, небось, что я ее вытащу оттуда.

— Она верит в свою неви­нов­ность. Упорно верит. Мне вообще пока­за­лось, что там сидит не Вера, а…

Вык­ван замол­чал, не зная, как объ­яс­нить Сма­гину свое предчувствие.

— А кто? — пере­спро­сил тот. — Надька, что ли? Та из сво­его мона­стыря теперь носу не высо­вы­вает. Писаки такое кадило раз­дули, что впору самому в мона­стыре скрыться и не пока­зы­ваться до самой смерти.

— Кстати, встречи с тобой про­сит какой-то оче­ред­ной жур­на­лист, — крик­нула из сосед­ней ком­наты Любовь Пет­ровна, слыша весь раз­го­вор. — И в офис несколько раз зво­нил, и сюда при­хо­дил, да мы не пустили. Знаем, как ты любишь эту публику.

— Люблю — не то слово, — от этой ново­сти Павел Сте­па­но­вич ощу­тил новый при­ступ голов­ной боли. — С ума схожу от сча­стья обще­ния с ними, спать ложусь и про­сы­па­юсь с одной только мыс­лью: встре­титься с оче­ред­ным жур­на­лю­гой и ска­зать ему все, что я думаю. При­чем, без вся­ких купюр. Сде­лай это за меня, Любочка, уж сил ника­ких нет общаться с этими негодяями.

— Так они не со мной встречи ждут, а с тобой. Ты у нас, Паша, герой всех репор­та­жей. Так что неси крест своей попу­ляр­но­сти до конца, хотя я пони­маю, как тебе тяжело. Скажи лучше, что ему пере­дать и что при­го­то­вить для вашей встречи.

— Плаху, палача и рюмку водки, — мрачно усмех­нулся Сма­гин. — Рюмку водки мне, осталь­ное — ему.

— Сходи, узнай, что ему нужно, — обра­тился он к Вык­вану. — Если по делу, то пооб­щайся сам, как мой рефе­рент. Если снова хотят гря­зью облить — выгони в шею и дай на про­ща­нье хоро­шего пинка, чтобы сюда забыл дорогу. Сил ника­ких нет общаться с этой жур­на­лист­ской мразью.

Вык­ван кив­нул голо­вой и уда­лился, а Сма­гин снова остался наедине со сво­ими неве­се­лыми мыслями.

«Ах, Верочка, доченька, что же ты наде­лала… И меня погу­била, и себя».

Любовь Пет­ровна села рядом, обняла мужа, а тот, уткнув­шись в ее руки, запла­кал, как ребенок.

— Гос­подь не оста­вит, Пашенька, — она гла­дила мужа, желая его хоть немного успо­ко­ить, — ни нас не оста­вит, ни детей наших. И мы их нака­зы­вали, когда те шалили, а потом все равно жалели. Так и Гос­подь: коль нужно нака­зать, вра­зу­мить — вра­зу­мит, но не оста­вит, не бросит.

— Как мне ее жалко, нашу девочку, — про­шеп­тал Сма­гин, — но я ничем не могу ей помочь. Ничем… Любочка, я тоже молился Богу, чтобы Он помог нам, про­стил нас. Может, я не так молился, как нужно, но молился от всего сердца. Но Он меня не услы­шал. Или не захо­тел услы­шать. Или же Он про­сто неумолим…

* * *

В две­рях появился взвол­но­ван­ный Вык­ван. Любовь Пет­ровна мах­нула ему рукой, чтобы он вышел и не бес­по­коил Сма­гина, но тот оста­вался на месте.

— Что еще? — Павел Сте­па­но­вич вытер слезы и под­нялся. — Сам, вижу, не смог во всем разо­браться, снова мне идти под пули этих писак.

— Хозяин, — Сма­гин еще нико­гда не видел сво­его помощ­ника таким взвол­но­ван­ным, — мне кажется, нашлось то самое звено, кото­рое замкнуло всю цепь. У нас теперь есть все дока­за­тель­ства того, что ваша дочь Вера неви­новна в трагедии.

Сма­гин замер, а потом рва­нулся к Вык­вану, схва­тил его за плечи и начал трясти:

— Что?! Что ты ска­зал? Неви­новна?! Повтори! Повтори!

— Да, — Вык­ван обнял Сма­гина, теперь раз­ры­дав­ше­гося уже у него на груди, — Вера неви­новна! И этому есть неопро­вер­жи­мые дока­за­тель­ства. Заходи, Андрей!

Перед Сма­ги­ным появился парень лет трид­цати: небри­тый, взлох­ма­чен­ный, в потре­пан­ных джин­сах, такой же видав­шей виды куртке, из-под кото­рой выгля­ды­вала давно нести­ран­ная фут­болка с непо­нят­ной эмблемой.

— Кого ты при­вел? — Сма­гин, еще не в силах прийти в себя, кив­нул на гостя. — Бомжа или того самого жур­на­люгу? Что все это значит?

— Я и есть тот самый жур­на­люга и бомж: два в одном лице, — отве­тил тот, спо­койно глядя на Смагина.

— Погоди, — Вык­ван, к еще боль­шему изум­ле­нию Сма­гина, обнял гостя и под­вел его ближе к Павлу Сте­па­но­вичу. — Андрей явля­ется пря­мым сви­де­те­лем всего, что про­изо­шло в тот роко­вой вечер. Един­ствен­ным сви­де­те­лем! Он ока­зался на том самом месте еще раньше репор­те­ров. Он все видел, как все было на самом деле! Вера дей­стви­тельно неви­новна! Ее подставили!

— Ничего не пойму! Пред­по­ло­жим, этот чело­век, — он кив­нул в сто­рону Андрея, — был на месте про­ис­ше­ствия и все видел. Да только кто, какой суд ему пове­рит? На него лишь посмот­рят — и суду все ясно.

Андрей кротко стоял перед Сма­ги­ным, ничем не оправ­ды­ва­ясь и дей­стви­тельно сты­дясь сво­его убо­гого вида.

— Хозяин, — Вык­ван вышел впе­ред, — мы обя­заны Андрею нашей побе­дой. То, что у него в руках, — это неопро­вер­жи­мое дока­за­тель­ство неви­нов­но­сти Веры и пря­мой вины наших глав­ных про­тив­ни­ков, кото­рые все подстроили.

— Какое дока­за­тель­ство? — Сма­гин не знал, что гово­рить и что делать. — У него в руках я вижу обыч­ный мобиль­ный теле­фон. Где здесь доказательства?

— В теле­фоне! — Вык­ван реши­тельно взял окон­ча­тельно опе­шив­шего Сма­гина за руку и вме­сте с Любовь Пет­ров­ной повел в рабо­чий каби­нет, где стоял вклю­чен­ный ком­пью­тер. Сбро­сив с теле­фона хра­нив­шу­юся там видео­за­пись, он вывел ее на монитор.

Все сразу узнали набе­реж­ную, авто­мо­биль­ную дорогу, через кото­рую мирно пере­хо­дили детишки. Вот пока­за­лись фары того самого «ягу­ара», что на беше­ной ско­ро­сти при­бли­жался к пере­ходу. Вот раз­дался скрип тор­мо­зов и сле­дом за ним страш­ное зре­лище: удар в вос­пи­та­тель­ницу, бро­сив­шу­юся напе­ре­рез, раз­бро­сан­ные детишки: пока­ле­чен­ные, окро­вав­лен­ные, кричащие…

— Бегом тащи сюда! — послы­шался чей-то голос — и из кабины стре­лой выско­чил зна­ко­мый парень. Он обе­жал заглох­ший авто­мо­биль спе­реди, открыл боко­вую дверцу, выта­щил оттуда погру­жен­ную в нар­ко­ти­че­ское состо­я­ние Веру — абсо­лютно бес­чув­ствен­ную, с закры­тыми гла­зами — и бро­сил ее на то место, где сидел только что сам, совер­шая наезд на детей: за руль.

— Поря­док, — тихо ска­зал он тому, кто выгля­ды­вал из оста­но­вив­шейся рядом машины, — комар носа не под­то­чит. Давайте сюда своих репор­те­ров. А я пока приму лун­ные ванны.

Он с хохо­том упал на асфальт рядом с маши­ной и выва­лялся в пыли.

— Моло­дец, «тер­ми­на­тор», — послы­шался все тот же голос за кад­ром, — хорошо свою роль игра­ешь. Смотри, не застуди хозяй­ство, а то все девки от тебя к дру­гим убегут.

— Не убе­гут, — ото­звался тот, что про­дол­жал валяться в пыли, созда­вая из себя образ пострадавшего.

— Гоните лучше быст­рее репор­те­ров, пока менты не нагрянули.

— Зна­чит… — Сма­гин вытер испа­рину со лба, поне­многу при­ходя в себя от только что пере­жи­того шока.

* * *

— Зна­чит… выходит…

— Да, — Вык­ван быстро ско­пи­ро­вал файл в свои доку­менты, — выхо­дит, что Веру про­сто пере­са­дили за руль, перед тем под­сы­пав ей в кофе пси­хо­троп­ный пре­па­рат, кото­рый ввел ее в состо­я­ние пол­ного бес­па­мят­ства и бес­чув­ствия. А совер­шил наезд на детей — при­чем, наезд умыш­лен­ный — тот самый Фил, вскру­жив­ший голову Вере. Ее вина — только в этом увле­че­нии, довер­чи­во­сти. Думаю, она полу­чила хоро­ший урок на всю остав­шу­юся жизнь. А на ска­мью под­су­ди­мых дол­жен будет сесть насто­я­щий преступник.

— Так что же мы сидим? Что ждем?

— Мы не ждем, а уже дей­ствуем, хозяин, — Вык­ван собрался идти. — Я к сле­до­ва­телю и под­ключу еще людей, чтобы…

— Погоди, мои дру­зья из мили­ции зво­нят, — Сма­гин достал теле­фон и плотно при­ло­жил его к уху, отойдя в сто­рону. — Слу­шаю тебя вни­ма­тельно, Василь Заха­ро­вич. У нас тут оше­лом­ля­ю­щие ново­сти. У вас тоже? Тогда начи­най со своих.

Слу­шая то, о чем ему стали рас­ска­зы­вать, лицо Сма­гина снова изме­ни­лось, став сна­чала рас­те­рян­ным, потом удив­лен­ным, а потом суро­вым, даже злым.

— Ах, него­дяи, — про­шеп­тал он, окон­чив раз­го­вор и кину в теле­фон на стол. — Ах, мер­завцы… Что зате­яли, ничего свя­того нет.

— Что слу­чи­лось? — встре­во­жен­ный Вык­ван подо­шел к Смагину.

— Тере­щенко зво­нил, рас­ска­зал све­жие ново­сти. В мона­стыре, в той ком­нате, где рядом с моей Надеж­дой жила Анге­лина, кото­рая ско­ро­по­стижно скон­ча­лась, про­вели тща­тель­ный обыск и нашли пор­та­тив­ную видео­ка­меру, кем-то умело спря­тан­ную за ико­нами. Когда вос­про­из­вели сохра­нив­шу­юся запись, то уви­дели, как покой­ница перед смер­тью назвала имена всех, кто тре­бо­вал от нее под­сы­пать Надежде спе­ци­ально выра­щен­ные в лабо­ра­то­рии для убий­ства ядо­ви­тые грибы. В при­роде они не рас­тут, по край­ней мере в наших краях. Но по непо­сти­жи­мому сте­че­нию обсто­я­тельств эти грибы съела сама Анге­лина: врачи бес­сильны были что-либо сде­лать для ее спа­се­ния. Про­тив этих гри­бов пока что нет ника­кого про­ти­во­ядия. И следы этого пре­ступ­ле­ния тоже ведут к нашим сопер­ни­кам, прежде всего к Илье Гусману. Не удив­люсь, если его имя выплы­вет и при рас­сле­до­ва­нии дела о наезде на детишек.

— Гос­поди, на все Твоя свя­тая воля, — про­шеп­тала Любовь Пет­ровна, кре­стясь на свя­тые образа. — А ты не верил в чудеса, не верил в то, что Гос­подь защи­тит нас…

— Что ж, команда Лубян­ского, похоже, сде­лала все свои ходы, — задум­чиво ска­зал Вык­ван. — Теперь оче­редь за нами.

И быстро вышел из ком­наты, на ходу засте­ги­вая папку с документами.

* * *

Теперь Сма­гин сам подо­шел к Андрею и опу­стился перед ним на колени.

— Что я могу для тебя сде­лать, сынок? Чем отбла­го­да­рить? Говори, ведь я теперь навеки твой должник.

Андрей под­нял Сма­гина, не поз­во­лив ему так унижаться.

— У меня к вам, Павел Сте­па­но­вич, только одна просьба. Малень­кая, но убедительная.

— Говори, — реши­тельно ска­зал Сма­гин, — я все исполню, все сде­лаю. Говори.

— Обе­щайте, что больше нико­гда не будете выска­зы­ваться с таким пре­зре­нием о людях моей про­фес­сии. Она не хуже любой дру­гой, а него­дяи, про­даж­ные шкуры есть везде, даже среди людей такого высо­кого полета, как вы.

— Ничего не пойму, — опе­шил Сма­гин. — О какой про­фес­сии речь?

— Я репор­тер Андрей Пар­шин. Мое имя вам должно быть хорошо известно по тем ост­рым кри­ти­че­ским пуб­ли­ка­циям в ваш адрес, когда я высту­пил про­тив затеи поста­вить в черте города вред­ное для здо­ро­вья людей производство.

— Все хорошо помню: и жела­ние постро­ить акку­му­ля­тор­ный завод, и тот шум, кото­рый под­няла пресса, под­клю­чив эко­ло­гов, обще­ствен­ность. Помню. Мы тогда тоже все взве­сили, про­ана­ли­зи­ро­вали и согла­си­лись с выво­дами эко­ло­гов, отка­за­лись от этого стро­и­тель­ства. Ваши кри­ти­че­ские ста­тьи, кстати, вовремя осту­дили горя­чие головы, кото­рые убеж­дали нас в обрат­ном: на все плю­нуть, мах­нуть рукой и стро­ить завод, обе­щав­ший нам солид­ную финан­со­вую при­быль, хоро­шие рынки сбыта.

— Я тоже помню, какими сло­вами вы кляли, поно­сили репор­те­ров, обра­тив­ших вни­ма­ние на эту про­блему, как нам угро­жали. И в нынеш­ней ситу­а­ции, не разо­брав­шись до конца, снова хаете репор­те­ров, обви­ня­ете их во всех своих бедах.

— Но ведь мы отка­за­лись от стро­и­тель­ства! — всплес­нул руками Сма­гин. — И сей­час во всем разобрались.

Бла­го­даря вам разо­бра­лись — и тогда, и теперь. В чем же дело?

— Дело в том, что тогда, после пуб­ли­ка­ций о вред­ном про­из­вод­стве, меня и еще несколько чело­век, писав­ших на эту тему, выгнали с работы. Ваши люди нам не про­стили того, что мы дерз­нули вос­стать про­тив самого Сма­гина. Ска­зали, что не по своим силам взя­лись дерево рубить. И выгнали. Выбро­сили на улицу. Отбла­го­да­рили по-сво­ему, «по-цар­ски». Навер­ное, при­выкли к такому обра­ще­нию. Или же не знают дру­гого, чело­ве­че­ского. Теперь я такой, какой есть перед вами — тот самый репор­тер Андрей Пар­шин и бомж по сов­ме­сти­тель­ству. Так что ника­кой дру­гой бла­го­дар­но­сти я от вас не жду, а лишь прошу: нико­гда не гово­рите с таким пре­зре­нием о моей про­фес­сии. А сей­час пока­жите, где у вас выход на улицу, я к таким двор­цам не при­вык, мне здесь душно.

— Стоп, стоп! — Сма­гин схва­тил Андрея за плечи, удер­жи­вая, чтобы тот не ушел. — Как это выгнали? За что? Кто посмел? Я немед­ленно во всем раз­бе­русь и лично выгоню в три шеи тех, кто решил рас­пра­виться с жур­на­ли­стами, кото­рые пишут правду.

— Наде­юсь, что вы будете таким же спра­вед­ли­вым и прин­ци­пи­аль­ным и на посту гра­до­на­чаль­ника, — улыб­нулся Андрей, осво­бож­да­ясь от рук Сма­гина. — Думаю, после того, как новые факты ста­нут досто­я­нием обще­ствен­но­сти, победа на выбо­рах мэра вам обес­пе­чена. Можете уже сей­час начи­нать празд­но­вать бле­стя­щую победу. А меня прошу отпу­стить, мне нужно на воз­дух, мне…

Он кач­нулся и схва­тился за сердце.

— Люба! — крик­нул Сма­гин, зовя жену на помощь, а та уже мча­лась к шкаф­чику с домаш­ней аптечкой.

Они вме­сте осто­рожно уса­дили неждан­ного гостя на широ­кий диван, рас­пах­нув в ком­нате все окна.

— Андрей, сынок, про­сти меня, ста­рого дурака, но я ничего не могу понять. Такое впе­чат­ле­ние, что тебя послал Сам Бог — и там, когда про­изо­шла ава­рия, и теперь, когда мы были уве­рены, что уже никто не смо­жет помочь. Как такое может быть? Что ты делал в том месте на набе­реж­ной, именно в это время? Я ничего не могу понять.

Андрей отпил при­не­сен­ной ему про­хлад­ной воды.

— Что я там делал? Соб­ственно, ничего осо­бен­ного. Сидел на лавочке, смот­рел на вечер­ний закат, на речку… Немного выпил.

— Да, но почему именно там?

— Я и сам не знаю, почему меня вся­кий раз тянет в это место. А после того, как лишился своей люби­мой работы, живу то здесь, то там, то еще где…

— Стоп! — Павел Сте­па­но­вич взял Андрея за руку. — Не живу, а жил. Отныне я — твой покро­ви­тель и обо всем позабочусь.

— Мой покро­ви­тель — Гос­подь, — миро­лю­биво улыб­нулся Андрей, — лучше Него обо мне никто не поза­бо­тится. Он вывел меня из того пекла и нико­гда не бро­сал. А то, что я стал таким, — он ука­зал взгля­дом на свой убо­гий внеш­ний вид, — во мно­гом моя вина.

— И как же тебе поз­во­лили сни­мать все, что про­изо­шло на дорогое?

— Это уже моя репор­тер­ская хит­рость, — рас­сме­ялся Андрей. — Погода была в тот вечер хоро­шая, никто нигде меня не ждал, я насла­ждался тиши­ной и покоем. Лавочка, где сидел, нахо­дится под наве­сом, в тени, поэтому не сразу заме­тишь, есть ли там кто. Когда рядом оста­но­ви­лась машина, и я услы­шал раз­го­вор о какой-то гото­вя­щейся ава­рии с уча­стием детей, то при­та­ился и при­лег, при­тво­рив­шись спя­щим. Дело, как я понял, зате­ва­лось нешу­точ­ное. На это у меня репор­тер­ский нюх тон­кий, насто­я­щую тему за три вер­сты чую. Когда те люди подо­шли ближе, они меня при­няли, видать, вообще за пья­ного, хотя, при­знаться честно, я дей­стви­тельно при­нял немножко… Гадко на душе было. А после них вообще испор­ти­лось, ведь один из них пнул ногой по сумке, что сто­яла рядом со мной: думали, навер­ное, что я самый обыч­ный бомж, кото­рый ходит по городу и соби­рает пустые бутылки, а там была моя циф­ро­вая камера и оптика. Если бы вы знали, как я доро­жил этой тех­ни­кой, если бы вы видели, какой там мощ­ный транс­фо­ка­тор, линзы…

— Да вер­нем мы тебе всю твою тех­нику, — оста­но­вил его Сма­гин, — самую луч­шую купим. Дальше, дальше-то что было?

— А дальше было то, что вы видели только что. Я все сни­мал на мобиль­ный теле­фон, не при­вле­кая ника­кого вни­ма­ния. А потом, когда появи­лись репор­теры, мили­ция, неза­метно ушел. Там и без меня сви­де­те­лей хватало.

— Не сви­де­те­лей, а лже­сви­де­те­лей! — Сма­гин вско­чил с места и заша­гал по ком­нате. — Это и есть та самая про­даж­ная пуб­лика, кото­рая готова на все ради сенсации.

— Эта, как вы ее назы­ва­ете, про­даж­ная пуб­лика стала тоже частью плана тех, кто затеял про­тив вас опас­ную игру. Репор­теры на месте про­ис­ше­ствия были им крайне необ­хо­димы, поэтому они их без них женили: орга­ни­зо­вали все так, чтобы те ока­за­лись на месте раньше мили­ции и стали пер­выми живыми сви­де­те­лями. Им, нужно при­знать, все уда­лось. Все, кроме одного бомжа, на кото­рого они не обра­тили долж­ного вни­ма­ния. Про­шля­пили ребята такую мелочь.

Сма­гин снова сел рядом с Андреем и обнял его.

— Скажи честно, без своих репор­тер­ских «шту­чек»: почему ты решил прийти сюда и все рас­ска­зать? Ведь после того, как с тобой обо­шлись, после всей этой реак­ции на кри­тику в мой адрес ты имел пол­ное право не про­сто невзлю­бить меня, а воз­не­на­ви­деть. Почему ты решил все же помочь мне?

— Отвечу без вся­ких «шту­чек»: потому что мне по-чело­ве­че­ски стало жалко вас. Я на своей шкуре знаю, что такое терять доро­гих, близ­ких сердцу людей, а тут — род­ная дочь. Жизнь ее со вре­ме­нем научит раз­би­раться в дру­зьях и при­я­те­лях, с кем дру­жить, а кого гнать от себя в шею, да только уроки она ино­гда пре­под­но­сит слиш­ком суро­вые: фей­сом об тэйбл. Пусть сде­лает выводы и насла­жда­ется сво­бод­ной жизнью.

Он встал, выпил еще немного воды, гото­вясь уйти.

— Где же тут у вас выход? Пойду, а вам счаст­ливо оставаться.

Сма­гин с женой подо­шли к Андрею, и оба, запла­кав от радо­сти, обняли его.

— Нет уж, погоди, не спеши. Попал ты, Андрюша, в руки Сма­гина, попал… — Павел Сте­па­но­вич сиял от сча­стья. — Даже не пред­став­ля­ешь, что я теперь с тобой сде­лаю… Но все только хоро­шее. А все пло­хое для тебя кон­чи­лось. Как и для меня, для всех нас.

Благодарите Бога

Уже в долж­но­сти мэра Сма­гин при­е­хал в мона­стырь, где все так же несла послу­ша­ние его дочь Надежда. Никто так и не дога­дался, не понял, кто сидел в камере пред­ва­ри­тель­ного заклю­че­ния, а кто оста­вался в келье, обли­ва­ясь сле­зами и прося у Бога про­ще­ния за все, что при­вело к такому тра­ги­че­скому финалу. Это оста­лось тай­ной тех, кто был посвя­щен в нее: Надежды, Веры и насто­я­тель­ницы. Хотя был еще один чело­век, кото­рому эта тайна откры­лась: Вык­ван, но и он сохра­нил ее, лишь одна­жды шеп­нув Надежде:

— Твой Бог дей­стви­тельно силь­нее всех моих. Я тоже хочу слу­жить Ему. Научишь?

В мона­стыр­ском дворе Надежда вдруг столк­ну­лась со своей ста­рой зна­ко­мой — Азой, с кото­рой сидела под след­ствием. Та, сильно хро­мая, непре­станно охая и кор­чась от боли, оста­но­вила ее:

— Матушка, а где тут… помо­литься хочу… здо­ро­вья совсем нет… Ноги отка­зы­вают, кро­вью исте­каю… по-женски…

Надежда ука­зала ей дорогу к малень­кому храму, где совер­ша­лись молебны о здра­вии боль­ных и немощ­ных. А потом тихо спросила:

— Как же так? Неужто твои завет­ные молитвы не помо­гают? И заго­воры тоже бес­сильны стали? Кому-то гро­зила, что у нее ноги отка­жут, кро­вью вся изой­дет, что ника­кие храмы и мона­стыри не помо­гут, а тут сама с той же бедой пришла…

Аза вски­нула брови, изум­ленно взгля­нув на Надежду, не в силах понять, кто она была. И кто был тогда с ней в камере?

— Здесь тебе точно помо­гут, — Надежда легонько взяла ее под руку, помо­гая дойти, — только верь Богу, молись, проси Его. А глу­по­сти оставь, не к добру они.

* * *

Игу­ме­нья при­няла у себя Сма­гина после того, как мона­стырь отслу­жил бла­го­дар­ствен­ный моле­бен за победу Павла Сте­па­но­вича на выбо­рах. На молебне сто­яли детишки вме­сте с вос­пи­та­тель­ни­цей, выжив­шие в той страш­ной ава­рии и теперь тоже бла­го­да­рив­шие Бога за Его милость. Бла­го­да­рили и Сма­гина: он всем помог вос­ста­но­вить здо­ро­вье, опра­виться от пере­жи­того шока.

— Уж не хотите ли забрать нашу Наденьку? — улыб­ну­лась насто­я­тель­ница, встре­чая радост­ного гостя и всю его команду.

— Я мно­гое понял, матушка, но еще больше хочу понять, всему научиться, что каса­ется вопро­сов нашей веры пра­во­слав­ной. Наде­юсь на вашу помощь и готов стать одним из послушников.

— Что ж, Павел Сте­па­но­вич, наме­ре­ние сие похвально зело. Скоро неда­леко отсюда откро­ется еще один мона­стырь, теперь уже муж­ской, и у вас будет воз­мож­ность там послу­жить Богу. А пока ждем от вас такого же усер­дия в доб­рых делах и мило­сер­дии на долж­но­сти мэра, как и до этого.

— Обе­щаю быть в этих делах еще более усерд­ным, — Сма­гин сми­ренно покло­нился игу­ме­нье, при­ни­мая от нее бла­го­сло­ве­ние. — Пер­вым дол­гом мы про­ве­дем сюда хоро­шую дорогу, связь, построим приют для палом­ни­ков и гостей, под­клю­чим сред­ства мас­со­вой инфор­ма­ции. Кстати, можете позна­ко­миться: мой новый пресс-сек­ре­тарь Андрей Пар­шин, про­фес­си­о­наль­ный жур­на­лист, репор­тер. Если бы не он, то…

— Бла­го­да­рите Бога, Павел Сте­па­но­вич, — кротко оста­но­вила игу­ме­нья, — ничто в нашей жизни не про­ис­хо­дит без Его свя­той воли. Гос­подь нака­жет — Гос­подь и поми­лует, защи­тит, Гос­подь пошлет людей, как ваш помощ­ник. Пусть Он помо­гает вам утвер­ждаться в доб­рых делах, в спра­вед­ли­вом отно­ше­нии к людям — они в этом очень и очень нуж­да­ются. У вас теперь в руках боль­шая власть, боль­шие финан­со­вые, мате­ри­аль­ные воз­мож­но­сти: поставьте все это на службу добру, Богу и людям — и вы нико­гда не будете остав­лены нашим Спа­си­те­лем. А вот ника­ких кор­ре­спон­ден­тов нам сюда при­сы­лать не нужно: мы живем тихо, и лиш­ний шум, суета только во вред. Это, слу­чаем, уж не вли­я­ние вашей дочери? Она мне тоже кое-что пред­ла­гала: Интер­нет, соб­ствен­ный сайт, спут­ни­ко­вые антенны, мобиль­ная связь…

Игу­ме­нья взгля­нула на Надежду, а та, покрас­нев, сму­щенно молчала.

— А где же ваш вер­ный неот­луч­ный помощ­ник? — уди­ви­лась насто­я­тель­ница, не уви­дев среди сто­я­щих перед ней гостей Выквана.

— Он решил на время поки­нуть меня, — пояс­нил Сма­гин. — Все про­ис­шед­шее с нами тоже побу­дило его пере­осмыс­лить мно­гие вещи, прежде всего заду­маться над тем, ко