ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА
• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Поговори со мной, душа! — Лилия Малахова Автор: Малахова Лилия

Поговори со мной, душа! — Лилия Малахова

(58 голосов: 4.31 из 5)

В основу романа легли реальные события.
Имена главных действующих лиц и некоторые
обстоятельства их жизни изменены.

 

I часть

Сейчас я уже и не помню, когда первый раз обратила внимание на этот дом. Мой рабочий стол стоял, как и положено, у окна, и, каждый раз отрывая взгляд от клавиатуры, я смотрела на него, но не замечала. Много раз, гуляя с собакой, я проходила мимо, но не обращала на него никакого внимания. Это был самый обычный дом в три окна, обшитый вагонкой, пожалуй, великоватый для дачи. Не очень красивый, но добротный. Пожалуй, больше внимания привлекал аккуратный навес над воротами, сделанный качественно, я бы даже сказала, с любовью.

Как-то зимой, допоздна засидевшись за компьютером, я, в очередной раз зайдя в творческий тупик, уставилась в окно и обнаружила, что в доме с навесом горит тусклый свет то ли от ночника, то ли от бра. «Надо же, – подумала я – тут кто-то живет!» Это на самом деле было «надо же», потому что из всех 50 домов в деревне жилым был только мой. Если летом тут еще теплилась какая-то жизнь в виде дачников, то зимой деревня замирала полностью, укутанная снегом. И теперь, каждый раз бросая взгляд в ночь за окном, я видела свет в этом доме. Было похоже на то, что хозяева на ночь свет не выключали. Может быть, боялись воров, может быть, еще что-то… Для меня это явление было открытием. Оказывается, в деревне живет еще кто-то, кроме меня.

Наступила весна. Сумасшедшая зелень буйствовала повсюду. Черемуха набирала бутоны. Первые майские жуки резали воздух. В один такой дивный вечер моя собака, двухлетняя бассетиха, сбежала от меня, и мне пришлось разыскивать ее по всей деревне. Я шла примерно в том направлении, куда она удрала, взывая к ее собачьей совести:
— Нюша, Нюша, Нюша! Ко мне!!! Нюша, Нюша!..
В ответ, как обычно, тишина. Я шла вдоль дорожки и заглядывала во дворы, надеясь увидеть там пятнистый бок Нюши.
— Она здесь! – неожиданно из-за кустов раздался приятный баритон. Я остановилась и повернулась на голос. За забором, во дворе того самого дома с навесом, перед недавно высаженными цинниями, держа в руке секатор, на корточках сидел мужчина лет сорока или чуть более. Он смотрел на меня открытым, располагающим к доверию взглядом.
— Извините, – сказала я, – она очень любопытная и не пропускает ни одной открытой калитки.
— Ничего страшного, – ответил мужчина, – у меня тут нет ничего такого, что можно было бы испортить.
Тут я увидела Нюшу, которая с наслаждением что-то вынюхивала в кустах малины. Хозяин участка протянул руку и погладил ее. Нюша фыркнула и, поджав хвост, в ужасе отбежала в сторону.
— У вас такая красивая собака, – сказал он.
— Я знаю, – улыбнулась я. – Можно, я зайду? Мне надо ее поймать.
— Конечно, – он встал, небрежно отбросив свой секатор в сторону.

Такие мужчины сражают женщин наповал с первой секунды знакомства. Он был высок, в меру широк в плечах, пропорционально сложен. Несмотря на приличный рост, в нем не было ни угловатости, ни неуклюжести, не выглядел он и гигантом. Я бы даже сказала, что ему было присуще некоторое изящество. Глаза у него были темные-темные, непроницаемые, какого-то странного, совсем не европейского разреза. Нос можно было бы назвать прямым, если бы не едва заметная горбинка, придавшая ему красивый плавный изгиб. Тонкие губы не придавали его лицу выражения нехорошей хитрости, напротив, они вполне гармонировали с общими чертами. Развитый подбородок и правильный благородный овал лица, обрамленный темно-коричневыми, почти черными густыми волосами, производили самое благоприятное впечатление. Небольшая темная родинка на правой скуле придавала ему какую-то трогательную незащищенность. А когда он улыбнулся, я поняла, что отсюда надо срочно уходить. Это была добрейшая и дивная по своему обаянию улыбка. Он, судя по всему, заметил мое смущение и деликатно отошел в сторону. «Надо же, – подумала я, – другой воспользовался бы своим обаянием и продолжил бы соблазнять меня. Может, жена тут рядом?» Мое сердце предательски колотилось в груди. Я посадила собаку на поводок, попрощалась и ушла. И с этого дня мой взгляд стал гораздо чаще устремляться в сторону дома с навесом. Я часто думала об обитателе этого дома. Мне было стыдно признаться себе самой в этом, но, кажется, я испытывала к нему сильную симпатию. Мне очень хотелось увидеть его еще раз, поговорить с ним, узнать, как его зовут, чем он живет. Но прийти к нему первой и без повода я не могла. Это было бы уж слишком откровенное навязывание. Да и, скорее всего, он был женат. Такие мужчины «в девках» не засиживаются!
— Нюша! Хоть бы ты еще раз туда забежала бы, что ли? – в сердцах как-то сказала я собаке. Та выслушала меня, развесив свои уши-простыни, и со вздохом уронила голову себе на лапы. Эх, Нюша, ничего-то ты не понимаешь!

Прошло чуть больше недели. Как-то утром я обнаружила, что электричество отключено. Дело обычное в нашей деревеньке. Значит, придется идти за водой на колодец, потому что вода подавалась в дом насосом. Я извлекла из гаража 30-литровую флягу, специально купленную на такие несчастные случаи, и на машине подъехала к колодцу. Когда я уже завинчивала на наполненной фляге крышку, то услышала за спиной знакомый голос:
— Добрый день!
Мое сердце радостно подпрыгнуло. Я обернулась. Да, это был ОН. Он стоял с парой небольших канистр в руках и улыбался мне своей обворожительной улыбкой.
— Здравствуйте, – сказала я, будучи не в силах сдержать счастливой улыбки, – давно не виделись.
— Да, что-то Нюша ко мне больше не забегает, – согласился он. – Или вы ее не отпускаете?
— Отпускаю, – ответила я, – только мы сейчас ходим гулять на поле, а то она забегает во дворы, а людям не нравится.
Он улыбнулся опять и стал поднимать ведро из колодца.
— А вы так и понесете канистры? – спросила я.
— Да, – ответил он.
— А хотите, я вас подвезу? – неожиданно для себя предложила я, и тут же мне стало страшно: не выглядело ли это так, словно я навязываюсь к нему в близкие подруги?
— Хочу, – спокойно ответил он и одарил меня своим непроницаемым взглядом китайского мудреца, хотя мне показалось, что на его губах мелькнула смешинка. Конечно, он был умница и все прекрасно понимал.
– Я тоже обычно езжу за водой, но моя машина сейчас на обслуживании, заберу только послезавтра. Поэтому я сейчас безлошадный, – сказал он, садясь рядом со мной в машину. Он, чуть склонив голову набок, посмотрел на меня изучающим взглядом, который как будто говорил: «Ну, вот он, я». Краем глаза я усмотрела, что кольца на его правой руке нет.

Мы доехали до его дома. Он выгрузил из багажника канистры, а потом спросил:
— Может быть, зайдете?
Я заволновалась. С одной стороны я очень хотела зайти, с другой… как-то уж очень легко я соглашаюсь на эти отношения с человеком, который да, мне очень симпатичен, но совсем чужой. Я же о нем ничего не знаю. Но, в конце концов, а как тогда я узнаю о нем хоть что-нибудь? Женат он, в конце концов, или нет?
— Ненадолго, – сказала я. Он подал мне руку (о, да в каком же заповеднике таких мужчин выращивают?), и я выпорхнула из машины.
— Входите, – он распахнул передо мной дверь. – Прошу простить мне мой холостяцкий бардак.
Холостяцкий бардак… Понятно. Но я не поспешила сообщить ему о своем семейном положении.
— Прошу, – он проводил меня в большую комнату, служившую одновременно хозяину и гостиной, и спальней.

Меня поразило обилие фотографий на стенах. Они были везде. Кроме современных цветных, было очень много черно-белых и даже совсем старых, коричневато-красного тона, на которых были запечатлены мужчины во фраках и женщины в длинных платьях с кружевными воротниками. Я всегда испытывала нежные чувства к подобным реликвиям и уважение к людям, которые их бережно хранили. Я не могла оторваться от этих спокойных благородных лиц, смотревших на меня из далекого прошлого с пожелтевших кусочков картона.
— Это мои родственники, – пояснил хозяин. – Это – мама моей прабабушки. Это – она с мужем, вот здесь – мой прадедушка с братьями, – он показал на большую фотографию, на которой были изображены пятеро молодых мужчин в офицерской форме. Все они были при шашках и с лихо закрученными усами. На фуражках я увидела знакомые по фильмам о гражданской войне овальные «белые» кокарды.
— Офицеры? – спросила я.
— Да, все были офицерами царской армии. Вот этого, этого и этого убили большевики. Вот этот умер в эмиграции в Канаде. А этот умер в 29-м году от инфаркта. Ему было всего 39 лет.
— Как интересно. Ваши бабушки были очень красивыми. И дедушки тоже.
Тут мой взгляд остановился на одном снимке. Мужчина невысокого роста, то ли китаец, то ли японец, стоял под руку с русской женщиной. Судя по одежде и прическам, фото было сделано годах так в пятидесятых двадцатого века.
— Это мой дедушка и моя бабушка, – с улыбкой сказал мой знакомый.
— Дедушка?! – я не смогла сдержать удивленного возгласа.
— Да! – хозяин дома развеселился. – Он был китайцем. И в конце сороковых годов приехал в Советский Союз строить коммунизм. Женился тут, учился, работал.
Это пояснение многое расставило по своим местам. В частности, теперь понятно, почему у моего соседа такое странное лицо.
— Все говорят, что у меня глаза, как у азиата! – продолжил он. Я обернулась. Он стоял рядом, в шаге от меня, и весело смотрел мне в глаза.
— Знаете, с этим трудно поспорить, – сказала я. Его глаза, хоть и имели неевропейский разрез, были большими, не узкими. И, кроме глаз, в нем не было ничего азиатского.
— А меня это не смущает ничуть.- он широко улыбался. Он смотрел на меня с высоты своего роста, и я, коротышка по жизни, чувствовала себя маленькой девочкой рядом со взрослым дядей. Тут я заметила, что вся нижняя часть его лица изрезана тонкими шрамами. Их было очень много, совсем маленьких, похожих на рябины, и сантиметра по три-четыре. Самый большой извилистый шрам шел по правой щеке от мочки уха до уголка губ. «Наверное, поэтому он никогда не выбрит гладко, – подумала я, – он скрывает свои шрамы». Похоже, это были порезы. Спрашивать было неудобно, и я сделала вид, что ничего не заметила.

— Хотите чаю? – спросил он.
— А мы никому не помешаем? – спросила я.
— Кроме меня, здесь никого нет, – ответил он, опять глянув на меня своим внимательным взглядом.
Он завозился около плиты. Я продолжала рассматривать реликвии. Среди фотографий я обнаружила несколько благодарственных писем и дипломов на имя Германа Байкова.
— А кто такой Герман Байков? – спросила я.
— А, я же не представился, – спохватился он. – Герман Байков – это я. Прошу меня простить за оплошность, – он протянул мне руку.
— Лиза, – ответила я, пожимая его тонкие музыкальные пальцы.
— Лиза… – завороженно повторил он. – У вас такое красивое имя. Будем знакомы.
Со сноровкой заправской хозяйки он расставил на столе чашки, блюдца, вазочки с вареньем и конфетами.
— Прошу, – мы сели за стол. Если честно, то я боялась, что минут через пятнадцать он начнет приставать ко мне и испортит то впечатление, которое произвел на меня. Но этого не произошло. Он был очень обходителен и деликатен. Ни словом, ни жестом, ни взглядом он не дал мне повода к недоверию. Я и не заметила, как наше общение перетекло в такую непринужденную форму, что можно было подумать, что болтают друзья детства. Оказалось, что у нас очень много общих увлечений. Герман подхватывал любую тему, обширность его интересов поражала. Он принес фотоальбом и показывал мне удивительные места нашей земли, которые я в лучшем случае могла видеть только по телевизору.
— Здесь мы с ребятами на Мальте. А вот это – Мальдивы. Вот этот скат ручной. Его туристы прикормили, и он все время пасется около берега.
— Это же манта.
— Да. Размах крыльев до пяти метров. Но добрая зверюга. Аквалангисты даже катаются на нем. А вот здесь мы на Камчатке. А это – в Гималаях. Вот это наш проводник. Вот это Багамы, а это Тунис.
— Как много вы объездили! – удивилась я. – А вы чем занимаетесь?
— Занимался, – он посмотрел в окно. – У меня был неплохой бизнес. Была возможность поездить по миру.
— А сейчас? Этот бизнес сохранился?
— Он сохранился, но сейчас он у других людей. У моих бывших компаньонов. Я продал им свою долю и отошел от дел, – по выражению его лица я поняла, что эта тема ему неприятна.
— А это что за здание? – спросила я, чтобы вернуть разговор в прежнее русло.
— Это Чикаго. Просто жилой дом. Говорят, что он самый старый в городе.
— Очень красиво.

Он продолжал рассказывать. Герман помнил, где, когда и при каких обстоятельствах была сделана каждая фотография. О каждом снимке он мог поведать целую историю. Слушать его было очень интересно. И когда я вспомнила о времени, то обнаружила, что сижу в гостях уже почти три часа.
— Ой, мне пора! – спохватилась я. – Извините, что задержала вас.
— Вы меня не задержали, – ответил Герман. – Мне было очень приятно общаться с вами.
Он проводил меня до машины.
— Как же вы выгрузите такую флягу? – спросил он, оценив взглядом мой «стратегический запас».
— А я не выгружаю. Оставляю в машине. Беру воду прямо отсюда.
— А разве муж не поможет вам? – спросил он. Я замялась. Очевидно, что он хотел узнать мой статус, как сейчас говорят.
— А муж со мной не живет, – ответила я, закусывая губы, чтобы не заплакать. – Он ушел от меня полгода назад.
— Извините, – его лицо стало тревожным. – Давайте, я вам помогу.
— Если вам не трудно, – согласилась я.
Мы доехали до моего дома, вдвоем выгрузили флягу и поставили ее в коридоре.
— Ну вот, я здесь живу, – сказала я.
— Хороший дом, – сказал Герман. – Но здесь же хлопот сколько. Как же вы справляетесь одна?
— А куда деваться с подводной лодки? – отшутилась я. – Приходится.
— А дети?
— С детьми не получилось.
— О, простите, – он положил руку мне на плечо. – Приходите ко мне, – вдруг попросил он. – Я один и все время сижу дома. Пару раз в неделю выбираюсь в город, а так я все время здесь.
Я кивнула:
— Как-нибудь зайду.

Он ушел. В окно я видела, как он широкими и небрежными шагами идет по тропинке, напрямик соединяющей два наши дома. Когда я вернулась в коридор налить в чайник воды, то у меня появилось ощущение его присутствия, словно он никуда не уходил. Меня охватили противоречивые чувства. Мне хотелось вернуть его, быть с ним, но мой разум шептал мне о безрассудности таких желаний.

Несколько дней я провела в терзаниях. Прийти к нему означало мое согласие на продолжение отношений. И не только на продолжение, но и на развитие. А развития быть не могло, потому что все-таки я была замужем. Не прийти означало мой отказ от отношений… Я извлекла из шкатулки свое обручальное кольцо и надела его… Потом сняла… Потом опять надела… Нет, моя душа рвалась к нему. Я ничего не могла с этим поделать.
Герман пришел ко мне сам. Через три дня в окно аккуратно постучали.
— Иду-иду! – отозвалась я и, на ходу снимая передник, пошла открывать. На крыльце стоял Герман.
— Здравствуйте! – он опять улыбался, и это так располагало, так трогало сердце…
— А я вот решил проведать вас, – он протянул мне какую-то коробочку. Я взяла ее. Это были бельгийские шоколадные ракушки. Мне ничего не оставалось сделать, кроме как пригласить его войти. И я была очень рада тому, что он пришел.
— Проходите. А я как раз собралась чай пить, так что конфеты ваши кстати.
Он скинул сандалии и прошел в гостиную, совмещавшую в себе и кухню. Его брюки были немного подвернуты, и я заметила еще один шрам у него на ноге, уходящий от щиколотки вверх под брючину.
— Какой у вас вид из окна! – восхитился Герман.
— Да, вид чудесный. И зимой и осенью залюбуешься. Лес такой красивый, особенно осенью. Вот мы с Нюшей и гуляем по этому полю, доходим до леса. Только в лес не ходим, потому что там кабаны живут.
— А, кстати, – вспомнил он, – а где Нюша? Я ей кое-что принес, – и он извлек из кармана сверток.
— Нюша во дворе. Сейчас я ее позову, – я открыла дверь и позвала собаку. Через несколько секунд Нюша вбежала в дом. Судя по грязи на ее носу, она всласть нарылась в грядках.
— Нюша, держи! – Герман бросил собаке приличный кусок вырезки.
— Ой, вы такое мясо собаке отдаете? – удивилась я.
— Специально для нее купил, – с радостью пояснил он, довольный тем, с каким аппетитом Нюша поглощает его угощение. И тут собака, справившись с первым куском, довольно высоко подскочила за второй порцией и оставила на белой рубашке гостя два торфяных отпечатка своих лап. Он бросил ей второй кусок и уставился на грязь.
-Ой, извините, я все отстираю! – засуетилась я. – Снимайте рубашку, сейчас быстренько простираю, пока свежее!
— Да ладно. Не стоит, я сам, – неожиданно начал сопротивляться Герман.
— Ну как же не стоит, давайте, давайте! Пока будем пить чай, все высохнет! – я почти силком заставила снять его рубашку, не понимая, почему он противится. Он с неохотой подчинился. Когда я повернулась к нему, чтобы взять рубашку, то замерла, шокированная увиденным. Длинный уродливый рубец шел у него через весь живот до груди. На левом боку под ребрами было несколько вмятин. На правой руке от плеча до локтя тоже был рубец. Это было страшно. Герман выжидающе смотрел на меня. Я опустила глаза.
— Поэтому вы не хотели снимать рубашку? – спросила я. – Извините, я не знала…
— Неприятное зрелище, правда? – сказал он.
— Откуда это? – спросила я.
— Разбился на мотоцикле.
— А лицо… это тоже?
— И лицо тоже.
Я молчала, потому что не знала, что сказать. Я взяла у него рубашку, бросила ее в машинку и принесла ему плед, чтобы он мог набросить его на плечи и не смущаться своих шрамов.
— Лиза… Мне надо объясниться с вами, – сказал Герман, комкая плед в руках. Мне стало тоскливо. Сейчас он скажет, что не сможет продолжить наше знакомство, что он женат, улетает на Марс и вообще…
— Вы очень нравитесь мне, Лиза, – сказал он, – и я вижу, что нравлюсь вам. Не смущайтесь, пожалуйста… Мне, наверное, следовало бы сказать вам раньше… Чтобы вы не питали напрасных надежд…
— Вы женаты? – спросила я срывающимся голосом.
— Нет, я не женат. Уже два года как не женат. Уверяю вас, что брачные узы были бы меньшим препятствием, чем то, что на самом деле разделяет нас. Видите ли, Лиза… Я болен. Это последствие аварии. Она оставила шрамы не только на поверхности, но и внутри. Я перенес девять операций. Одна из них закончилась неудачно. У меня в сердце образовались тромбы, которые в любой момент могут оторваться и закупорить сосуды. У меня уже был один инфаркт. Единственное, что я могу предложить вам – это дружбу. Чистую дружбу и ничего более. Потому что даже то, ради чего обычно мужчины знакомятся с женщинами, может убить меня. Я отдаю себе отчет в том, что вам тяжело слышать это. Простите меня… Я бы хотел всей душой, но я не могу, – было видно, что ему очень тяжело говорить эти слова.
— Поэтому вы живете один…
— Да. Вы знаете, Лиза, я страшно одинок. Я сижу в четырех стенах и просто жду, когда произойдет неизбежное. И тут появляетесь вы. Добрая, чуткая, отзывчивая. Когда я посмотрел вам в глаза, то… Я не смог сдержать себя. Меня потянуло к вам, я не смог справиться… Простите меня, если сможете. Я подло поступил. Я дал вам надежду… Я… я сейчас уйду, и вы больше никогда не увидите меня, – он повесил плед на спинку стула и ушел. А я, не в силах сдерживать рыданий, бросилась на кровать и плакала весь день.

Вечером, уже немного успокоившись, я пошла в ванную и тут вспомнила о рубашке Германа, которая осталась у меня. Я вытащила ее из машинки. Грязи как не бывало. За ночь рубашка высохла, я отгладила ее и повесила на стул. Я сидела напротив и смотрела на нее, на первую мужскую вещь в моем доме за прошедшие полгода. Я не чувствовала к ее обладателю ни злобы, ни ненависти. Почему-то мне хотелось, чтобы эта рубашка висела тут, на этом стуле. Я поднялась на второй этаж и посмотрела в окно. В окнах дома напротив уже горел свет.

На следующий день ближе к обеду я взяла рубашку и пошла по тропинке к его дому. Герман открыл не сразу, мне пришлось подождать минуты две. Когда он появился на пороге, я была поражена – за прошедшие сутки он осунулся и постарел лет на десять. Черные волосы и темные глаза особенно подчеркивали бледность его лица.
— Я принесла вам рубашку, – сказала я. Он взял из моих рук пакет, пристально глядя мне в глаза.
– Можно войти? – спросила я. Он впустил меня в дом. Я вошла в гостиную. Герман подошел ко мне и встал напротив. Глаза у него были такие, словно он ожидал приговора.
— Вы знаете… – начала я, с трудом пересилив волнение, – это даже хорошо, что наши отношения не могут выйти за рамки простой дружбы. Потому что… Потому что я все-таки замужем… Пока еще… И, если бы… в общем, я бы вам отказала. Наверное, это было бы еще хуже, чем то, что происходит сейчас. Я старомодная и не приемлю внебрачных отношений. А развод пока не входит в мои планы. Поэтому, я тоже могу предложить вам только дружбу и ничего больше. Если вы, конечно, согласны.
— У вас золотое сердце, – сказал он. – Я думал, что таких людей уже не бывает.
— Вы тоже очень хороший, – ответила я, чувствуя, как подкатывают слезы.
— Не плачьте, – умоляюще сказал Герман. – Я не могу видеть, как вы плачете.
— Хорошо, не буду, – я улыбнулась, стирая слезы ладонью.
— Чай? – спросил он, переводя разговор в иное русло. Было видно, что у него отлегло от сердца.
— Да, конечно, – мне тоже стало легко. Герман налил чай в чашки, а потом сказал:
— Я, правда, очень рад, что вы пришли.

Так продолжилось наше знакомство. Мы виделись через день, редкий случай – через два. Обычно я приходила к Герману. На мой вопрос, почему он так редко приходит ко мне, он ответил, что не хочет компрометировать меня.
— Не хочу давать повод для скандала, – пояснил он. – Понимаете, если вы пришли ко мне – никто об этом не узнает. Ну, придет ваш муж домой. Вас нет, собаки нет. Ушла гулять. А если я приду к вам… Может быть скандал. Зачем давать ему повод обвинять вас в каких-то неблаговидных поступках.

Возразить мне было нечего, поэтому у нас так и сложилось, что я приходила к Герману. Он был всегда рад моим визитам. Нюша повадилась гостевать у Германа вместе со мной, а он был только «за». В его доме всегда находилась мисочка вкусностей для хвостатой гостьи. Герман был первый посторонний человек, которому Нюша выразила свое доверие. Она радовалась, завидев его, точно так же, как радовалась мне. А где-то через месяц после нашего знакомства он во время очередного моего визита торжественно извлек из ящика письменного стола ошейник. Это был, как сейчас принято говорить, «крутой» ошейник из чистой кожи, украшенный плетеной косичкой. Мало того, к нему была прикреплена пластина из белого металла, на которой были выгравированы Нюшина кличка, мой номер сотового телефона и адрес. Герман застегнул ошейник на Нюше, погладил ее и полюбовался обновой.
— Ну вот. Теперь ты при всех регалиях, Нюша.
— Красиво, – сказала я, – спасибо. Шикарный ошейник. Пожалуй, слишком шикарный для нашего захолустья.
— А ну и пусть, – сказал Герман. – Красивые умные собаки должны ходить в красивых умных ошейниках. Ой, что я наделал! – вдруг воскликнул он.
— Что случилось? – я даже испугалась.
— Ошибся номером дома! По привычке продиктовал свой адрес!
Я посмотрела надпись на ошейнике. Действительно, вместо номера дома 6 был выгравирован номер 11.
— Завтра исправлю.
— Не стоит, Герман. Если вдруг даже Нюша потеряется, ну привезут ее к вам. Вы же вернете мне ее?
— Да уж постараюсь вернуть.
— Ну и все. И нечего переживать.
— Точно не надо переделывать?
— Конечно, нет. Забудьте, – успокоила его я. – А потом – сотовый-то все равно мой.
— Ну, как скажете. Что будем делать? – спросил он.
— Герман, – попросила я, – а я не видела ни одной вашей детской фотографии. Можно посмотреть, если они есть?
— Да, пожалуйста, – он порылся в шкафу и выложил на стол фотоальбом. – Вон там еще есть. Можете смотреть.
Мы вместе стали рассматривать снимки. Герман, как обычно, сопровождал процесс шутливыми комментариями. Чувство юмора у него вообще было очень развито, он как будто на жизнь смотрел через призму юмора. Может быть, ему так было легче справляться со своей непростой ситуацией. Я с большим интересом смотрела на черно-белые снимки. Оказывается, между Германом маленьким и Германом взрослым не было ничего общего. Лет до десяти это был пухлый, круглолицый и, самое интересное, курносый ребенок. Разве что черные глазенки с неевропейским разрезом могли навести на мысль, что этот не худенький мальчик с фотографий и есть нынешний обитатель дома с навесом.
— Не похож? – Герман как будто прочитал мои мысли.
— Да…
— Все говорят, что не похож. Я начал вытягиваться лет с двенадцати. И уже года через полтора стал самым высоким в классе. И нос у меня стал длинным.
— Да и лицо у вас тоже не круглое, – заметила я. Герман заулыбался. Интересно, он никогда не смеялся, только улыбался, и «громкость» смеха определялась по ширине улыбки.
— Вот, смотрите. Это я в шестом классе.
— Совсем другой. Но и тут не похож.
— Да, я подростком не был красавцем.
Эта фраза заставила меня улыбнуться.
— То есть сейчас вы считаете себя красавцем? – спросила я. Герман посмотрел на меня с интересом.
— А что, разве вы с этим не согласны? – спросил он.
— Ну почему не согласна… – разговор обретал неожиданный оборот. – Согласна. Просто не приходилось пока слышать от мужчины мнение об его внешности.
— О-о! Лиза, неужели вы думаете, что мужчинам наплевать, как они выглядят? Мы, конечно, не обсуждаем веснушки в кругу подружек, но нравиться женщинам, да и себе… Почему нет?
— Я и не говорю, что «нет». Я не знаю, как сказать… Просто вы… – я развела руками.
— Умею себя преподнести, – озвучил мои мысли Герман.
— Да, – сказала я, – именно – умеете себя преподнести. Вы следите за собой, вы очень хорошо одеваетесь. Не во что попало, а все продумано… Все подбираете по цвету и по стилю. Для мужчин это редкость.
— Мой авторитет сильно упадет в ваших глазах, если скажу, что проходил специальную школу? – спросил Герман.
— Что? – я не вполне поняла, что он хотел этим сказать. – Вы хотите сказать, что учились одеваться?
— И не только. Ходить, говорить, жесты, хорошие манеры, изучение столовых приборов… Это был специальный курс для бизнесменов.
— А почему вы решили, что из-за этого ваш авторитет упадет в моих глазах?
— Ну… – Герман пожал плечами. – Просто многие женщины считают, что настоящий мужик должен быть могуч, вонюч и волосат, прошу прощения. А если мужчина следит за собой, то он… – Герман сделал неопределенный жест рукой, а потом постучал ногтем по чашке. Она была голубого цвета.
— Ой, какой ужас! Нет, я так не считаю! – воскликнула я. – Особенно насчет второй позиции. Мне вообще нравятся ухоженные мужчины, а не кактусы.
— Это хорошо, – одобрительно сказал Герман. – Приятно, когда тебя понимают и прощают.
Я перевернула страницу альбома. Герман-старшеклассник. Вот здесь уже был его глубокий спокойный взгляд.
— Вы, наверное, были отличником? – спросила я. Герман усмехнулся.
— Меня дважды едва не выгнали из школы. Первый раз за курево на перемене, прямо перед учительской, второй раз за поведение, позорящее комсомольца.
— Да вы что?! И что вы натворили?
— Сказал на уроке обществоведения, что «Слава КПСС» – это мальчик, который живет на крыше.
— Кошмар. А вы были хулиганом.
— Еще каким.
— Как же вы выкрутились?
— Папа отмазал. Он у меня был деятель… партийный. Сначала строил гидростанции во всяких банановых республиках, а потом за заслуги перед родной партией пошел вверх… Был секретарем горкома. Задал он мне трепку…
— За «Славу КПСС»?
— Нет, за курево. А про «Славу» сказал: «Сын, я с тобой согласен, но не все, что на уме, следует озвучивать». Еще он любил говорить: «Одна птичка поет все, что знает, а другая – знает, что поет».
— А ваш отец умер?
— Да. Мне было двадцать семь, а ему шестьдесят шесть. Инфаркт.
— А мама?
— Мама… Она была моложе отца на семнадцать лет. Когда ей было что-то около сорока пяти, она влюбилась в молодого мужчину… Ему тридцати не было, мой ровесник. Немного постарше. Ну и закрутилась… Собственно, отец поэтому и заболел. Ушел на пенсию, потому что для партийного деятеля такая ситуация в семье была просто непозволительна. Они развелись. Мама куда-то поехала со своим … другом. Сейчас это так называется. Поехали они, кажется, в Мексику. И там она пропала.
— Как – пропала?
Герман пожал плечами.
— Как люди пропадают. Ну, не в том смысле, что инопланетяне похитили… Отец узнавал… В общем, они из Мексики махнули в Штаты и там затерялись. Я потом пытался найти ее, но не смог. Был адрес, я отправил письмо, но ответа мне не пришло. А когда я был в Америке, то приехал по этому адресу. Оказалось, там что-то типа дома для престарелых. Про нее никто ничего не слышал.
— А вы на кого похожи?
— На отца.
— Китаец по отцовской линии в роду?
— Да.
— Печально у вас все в жизни.
— Да, печально. Я тогда был очень рассержен на нее и выбросил все ее фотографии. А потом жалел об этом. Сейчас уже почти и не помню, как она выглядела… – Герман, видимо, был расстроен такими воспоминаниями и молча ушел на кухню. Я досмотрела альбом и вернула его на полку. Мне хотелось посмотреть еще что-нибудь. Мой взгляд упал на внушительных размеров фолиант, выполненный в черной коже с золотым тиснением. В таком дорогом альбоме, рассудила я, должно быть что-то необыкновенное. Не без труда я перенесла его на стол и открыла.

Посмотрев на первые же фотографии, я в удивлении замерла. Это были художественные портреты Германа. Все большого формата, я думаю, что 30 на 40. Было совершенно очевидно, что фотосессия сделана профессионалом. Трудно было сказать, сколько Герману лет на этих фотографиях, кажется, около тридцати. Волосы у него были длиннее, чем сейчас, и, кажется, он был более худощавым. В основном это были портреты, хотя встретились три-четыре снимка в полный рост на фоне какого-то морского побережья. Фотографии были очень красивы. Каждая из них повторялась в альбоме четырежды – в цветном, черно-белом, золотом и каком-то металлическом теплом цвете. Особенно поразили меня своей красотой два снимка. Один представлял собой портрет Германа в полуоборот. Герман смотрел вниз, не на зрителя, верхние две пуговицы белой рубашки были расстегнуты, на груди какие-то бусы из небольших раковин. Волосы были растрепаны, и казалось, что ему в лицо дышит какой-то океанский ветер. На втором снимке он уже в белой водолазке, стоял, прислонившись головой к шее лошади. Он тоже не смотрел на зрителя, куда-то в сторону, и в его глазах читалось какое-то невыразимое томление и печаль. Я так засмотрелась на снимки, что даже не заметила, как Герман подошел ко мне.
— Откуда вы это взяли? – спросил он, и я даже вздрогнула от неожиданности.
— Там, на полке. Вы же сами сказали, что можно смотреть.
Он поставил передо мной бокал с чаем и вазочку с конфетами. На его лице было смущение, как будто его застали за чем-то неприличным.
— Не надо смотреть этот альбом, – сказал он.
— Почему? – я была очень удивлена его поведением.
— Ну потому что… А вы только эти фотографии смотрели, дальше не открывали?
— Нет. Очень красивые снимки. Мне очень понравились. А что такое?
Герман покачал головой. Было видно, что он сильно взволнован.
— Лиза, просто не надо, и все. Дайте мне этот альбом, – он протянул руку.
— Вы что, боитесь за мое душевное равновесие? – спросила я, начиная догадываться, почему он так не хочет, чтобы я смотрела снимки.
— Да! И за свое тоже. Это часть моей прошлой жизни. Мне стыдно, если честно, показывать вам эти фотографии. Ну, Лиза, пожалуйста…
Я вернула ему альбом.
— Спасибо, – сказал он.
— Если вам стыдно, почему вы храните их?
— Я не знаю… Они мне нравятся, – признался он. – Кому-нибудь другому я, может, и показал бы их, но не вам.
— Боитесь, не пойму?
— Боюсь, что поймете.
— Напрасно, – сказала я. – Фотографии высочайшего уровня. И я вообще не верю, что у такого человека, как вы, может быть в арсенале что-то нехорошее. Пусть даже из прошлой жизни. А кто снимал вас?
— Это профессиональный фотохудожник, снимал моделей для журналов и рекламы. Я познакомился с ним на одном корпоративе. Он предложил мне фотосессию, – Герман открыл альбом. – Вот, он назвал это «Золото», «Платина» и «Контраст». Видите, здесь все построено на сочетании черный – белый. Белая одежда – черные волосы. Белая рубашка – черные брюки. А цветные – это просто для комплекта, что ли.
— Но ведь тут нет ничего неприличного. Чего вы испугались?
— Лиза… – Герман прижал ладонь ко лбу и закрыл глаза. – Там дальше… Там есть за что краснеть, – он посмотрел на меня. – Вы правы, это нужно уничтожить. Я сожгу их. А то еще кто-нибудь найдет…
— Вы только эти-то снимки не сжигайте. Сожгите то, что, по-вашему, неприлично. А здесь-то… Такие прекрасные работы. Это же произведение искусства. А сколько вам здесь лет?
— Здесь… – он задумался. – Это незадолго до аварии… Тридцать три.
— А выглядите моложе. Я думала, лет двадцать восемь.
— Я всегда выглядел моложе своих лет. Только после аварии стал выглядеть старше.
— Я думала, вам сорок с чем-то.
— Да, вот как-то так все… – Герман, кажется, немного успокоился. Он стоял и смотрел в окно, а потом вдруг встал передо мной на колени.
— Спасибо вам, – просто и сердечно сказал он, глядя мне в глаза. Он был такой высокий, что, стоя на коленях, был почти одного роста со мной, сидящей на стуле. И тут он положил руки мне на колени, а головой уткнулся мне в грудь. Это было так удивительно, что я немного растерялась. А он так и стоял на коленях. Я осторожно опустила руку ему на голову и стала гладить его по жестким блестящим темно-каштановым волосам. Так прошло минут пять, может, больше. Наконец, Герман поднял голову. Глаза у него были захмелевшие. Он встал и отошел к окну.
— Я, пожалуй, пойду, – сказала я, чувствуя, что моя голова начинает плыть. Герман с сожалением покачал головой:
— Простите.
— Не извиняйтесь, все нормально.
Он опять подошел ко мне. Он хотел, чтобы я осталась. Это было видно по его глазам.
– Нет, мне надо уходить, – сказала я, собрав последние остатки решительности в кулак. – Не провожайте меня.

Я вернулась домой, и, чтобы не думать о Германе, занялась переводами. Но мои мысли все равно возвращались к сегодняшнему событию. Ситуация была неловкая, и я теперь вряд ли смогла бы вот так же просто прийти к Герману в дом. Мне было очень жаль, что такие замечательные отношения могли теперь прекратиться. А утром следующего дня в окно постучали. Я открыла калитку. Это был Герман. Он пришел ко мне с букетом цветов и коробкой шоколадных конфет. Я пригласила его в дом. Он вошел и встал у порога. Он смотрел на меня так, словно боялся, что я прогоню его.
— Проходите же, – сказала я.
— Лиза, мне очень неудобно за вчерашнее. Я пришел просить прощения.
— Герман, мы же с вами не подростки. Я все прекрасно понимаю, и вы все прекрасно понимаете, – у меня вырвался тяжелый вздох. – Давайте забудем. Давайте сделаем вид, что ничего не произошло. А то мы можем все испортить, если начнем сейчас выяснять отношения.
Герман помолчал немного, а потом сказал:
— А я вот просто так пришел, – и протянул мне цветы.
— А я очень рада, – ответила я.

Теперь в моих записочках о здравии, которые я подавала по воскресеньям в храме, на одно имя стало больше. Настоятелем нашей единственной в городе церкви был мой родной дядя по папе, отец Алексей. Когда родителей не стало, он во многом заменил мне их, и относился ко мне как к дочери. В это воскресенье я дождалась, пока он освободится от службы, и подошла к нему.
— А, Лиза… Бог благословит. Ты хорошо выглядишь. Что, Костя твой вернулся?
— Нет, батюшка. Я познакомилась с одним человеком.
— Познакомилась? И что же? – отец Алексей насторожился.
— Ничего. Мы просто дружим.
— Он нравится тебе?
— Очень.
— А он как?
— Он тоже…
Батюшка внимательно посмотрел мне в глаза.
— Ну, так дальше-то что, Лиза?
— А дальше ничего, батюшка, – я вкратце обрисовала ему ситуацию. Отец Алексей задумчиво гладил седую бороду.
— А он не обманывает тебя?
— Да что вы, отец Алексей! Зачем?
— Да затем, что красивые мужчины любят играть на жалости. Вы же, женщины, жалостливые. Видит, что женщина порядочная, просто так не возьмешь… Скажу, что больной, пожалеет, уступит.
— Нет, батюшка, он не обманывает. У него такие шрамы страшные, на нем живого места нет. Он на самом деле болен. Да он и не позволяет себе ничего такого.
— Ну, если так, то помолюсь за вас. Герман, значит… У тебя сердце доброе, он к тебе и тянется. Тоже, видно, настрадался человек. Ну, дружи, да будь внимательней.
Он уже повернулся, чтобы уйти, но спохватился и опять подошел ко мне:
— А твой-то орел не объявился?
— Да нет.
— Э-эх! – махнул он рукой и пошел в алтарь. Шесть лет назад он не одобрил мой выбор. И я тогда на него обиделась… А он оказался прав. Я села в машину и поехала домой. То, что отец Алексей одобрительно отнесся к моему знакомству, меня ободрило.

Лето было дивным. Не было убивающей жары, но и холодов тоже не было. Герман много времени проводил в саду, который окультурил буквально за один сезон. С любовью он рассказывал о каждом кустике, о каждом деревце. Казалось, он знает каждую травинку на своем участке и готов рассказывать едва ли не целые повести о своих зеленых питомцах. А я с интересом слушала его. Скоро обнаружилось интересное явление – мы с Германом часто одновременно начинали говорить об одном и том же, хватались за один и тот же предмет, а однажды в один день независимо друг от друга купили одинаковые торты. Это было смешно и странно.
— А почему так? – спросила я, глядя на два совершенно одинаковых торта, стоящих на столе.
— Это мы с вами на одной волне находимся, – сказал Герман. – У каждого человека есть своя частота, на которой он мыслит, действует, чувствует. Определяется это индивидуальными особенностями нервной системы. Но мне такое объяснение не нравится. Я назвал бы это душевной частотой. Когда встречаются два человека с одинаковой душевной частотой, то между ними возникают очень гармоничные отношения, потому что один является как бы продолжением другого, они как одно целое. Им всегда друг с другом интересно, возникает ощущение, как будто душа с душой разговаривает. Говорят, что браки между такими людьми очень удачные.
— Знаете, – продолжил Герман после паузы, – у меня работал парнишка… Вот у нас с ним было то же самое. Он говорил так же, как я, думал так же, как я, одевался так же, как я. С ним было очень легко работать. Он меня с полуслова понимал. Нас даже иногда называли близнецами. Внешне-то мы были не похожи, а вот внутренне, правда, как близнецы.
— И что с ним стало?
— Ну… Он поработал у меня года два. Потом захотел заниматься собственным бизнесом. Ушел. И очень скоро там случилась неприятность. Сунулся он не туда, куда следует соваться.
— Ой… Но он хоть жив остался?
— Да, я его вытащил и отправил за границу. Купил ему билет на самолет, и буквально этой же ночью попал в эту аварию.
— Расскажите мне об аварии, – попросила я. Герман помрачнел.
— Это было три с половиной года назад. Я любил носиться на мотоцикле. Выезжал на дорогу ночью, когда мало машин, и просто ехал. Я так отдыхал. Скорость, ветер… Это опьяняет. И вот так я не смог вписаться в поворот и улетел в какие-то тополя. Пролежал там без сознания несколько часов. Потерял много крови. Правая нога сломана в трех местах, левая в двух. Пять ребер, ключица, сотрясение мозга, разрыв селезенки, еще что-то. Я сейчас уже и не помню всех диагнозов. Лицо, нижняя часть, было изрезано. Я упал на осколки от фары и, видимо, меня протащило по ним. Во-от… – протянул он. – Потом – «склиф», операции одна за другой… Я был настолько плох, что врачи поторопились сообщить родственникам о моей смерти. У меня остановилось сердце во время операции, и медсестра сказала, что я умер.
— Ужас…
— Да, – Герман усмехнулся. – Родственники кинулись быстрее делить мое имущество. А я вот выжил. Вот это был ужас. Видели бы вы их лица, когда они узнали, что я пришел в себя.
— Значит, было что делить, – сказала я.
— Безусловно. Делить было что.
— И много у вас родственников?
Герман весело заулыбался.
— Вы даже не представляете себе, сколько! До своей смерти я и не знал, что у меня столько родичей. Какие-то дядюшки, тетушки, кумушки, десятиюродные сестрицы, целая куча племянников – откуда? У меня ни братьев, ни сестер нет.
— Подождите… Но … они общаются с вами? Они навещают вас тут?
— Вы видели хотя бы одного? – вопросом на вопрос ответил Герман. – Как только выяснилось, что я жив, они тут же исчезли. Нет, такое ощущение, что они вычеркнули меня из своей жизни. Зачем я им нужен, калека? Еще ухаживать придется.
— А дети у вас есть?
Этим вопросом я поставила его в тупик. Герман задумался, и одно это уже прояснило ситуацию. Было забавно наблюдать, как он мучается с ответом.
— Не знаю, – честно признался он.
— Я так и поняла! – ответила я. Герман смутился.
— Ну а что скрывать, – сказал он, краснея. – Я не святой. Нашкодил много в жизни, чего уж там. Женщины меня любили. Но вот про детей мне никто не говорил. По крайней мере, официально считается, что их у меня нет.
— А что было потом?
— Потом… Бизнесом уже не мог заниматься. Я предложил компаньонам выкупить мою долю. Что они с радостью и сделали. Для своей жены я уже не представлял интерес… Женщины мне теперь противопоказаны… Полгода после аварии еще как-то сохранялась видимость семьи, а потом… – он сделал неопределенный жест рукой. – Мы развелись, – Герман вздохнул. – Собственно, я не имел ничего против развода. Она молодая женщина, а я… Фактически инвалид. Почти год в гипсе. Кроме денег, я ничего не мог ей предложить. Да и денег теперь уже особенных и не было бы. И так моя жизнь покатилась под откос. В 34 года все закончилось. Теперь я здесь, никому не нужный, сижу и жду смерти.
— Вы мне нужны, – сказала я, с трудом сдерживая слезы, – не говорите так.
Герман посмотрел мне в глаза.
— Я очень благодарен вам за то, что вы появились в моей жизни, – тихо сказал он. – Жаль, что мы не встретились с вами раньше, лет десять назад.
— У нас бы ничего не получилось.
— Почему?
— Потому что я ругалась бы с вами из-за поездок на мотоцикле, а вы обижались бы на меня и все равно уезжали бы.
Мы натянуто поулыбались друг другу, а потом я спросила:
— Герман, вы же состоятельный человек. Вы могли бы лечиться за границей.
— А я был в Швейцарии, в Германии, во Франции. Даже в Израиль ездил. Отдал 60 тысяч долларов только за обследования.
— И что же? Что вам сказали?
— Что мой случай не операбельный. И я плюнул на все. Продал все, что можно было продать. У меня сейчас кроме этого дома и машины ничего нет. Оставил себе на остаток дней кое-какие средства, а остальное адресно перевел на счета онкобольных детей. Я не хочу оставлять что-либо родственникам. Все прокутят, пропьют. Понакупят машин, потом разобьют их, и ничего не останется. А тут хоть как-то людям помочь. Вот так, – завершил он свой рассказ. Было видно, что ему нелегко говорить об этом.
— А можно спросить?
— Да, конечно.
— У вас по ночам всегда горит свет. Это с чем связано?
Герман грустно усмехнулся.
— После инфаркта у меня в темноте случаются приступы удушья. Я не знаю, с чем это связано, врачи сказали, что такое бывает у инфарктников. Поэтому сплю всегда с ночником. Хоть какой-то источник света оставляю. Хотя на улице ночью такого нет. Видимо, воздуха, что ли больше, или пространство не ограничено… Не знаю.
— А чем вы занимаетесь? Расскажите мне о себе, а то я ничего о вас не знаю, – после секундной паузы спросил он.
— А я переводчик. Английский, немецкий, французский, испанский. Делаю переводы под заказ, пишу рефераты, статьи к альбомам, просто статьи. Раньше давала частные уроки, но сейчас уже не даю.
— Почему?
— Очень сложно работать с людьми. Они приглашают репетитора к ребенку и думают, что через месяц он будет читать Шекспира в оригинале. А дети не хотят заниматься. А виноват кто? Я.
— Это естественно.
Он помолчал немного, изучающе глядя мне в глаза, а потом спросил:
— Можно задать вам очень личный вопрос?
— Наверное, можно, – ответила я. Герман опять помолчал, видимо, взвешивая свои слова, и, наконец, спросил:
— А ваш муж… Почему он ушел от вас?
— Муж… – тяжелый вздох вырвался у меня. – Он конченый эгоист. Привык жить для себя, и хочет, чтобы весь мир вращался вокруг него. А чуть что не по его – начинает кричать о моей неблагодарности, унижает меня, оскорбляет.
— Как же вы вышли замуж за такого человека? – в голосе Германа послышались металлические нотки.
— Любила, – я пожала плечами. – Мне он казался идеалом. А эти закидоны… Думала, что просто холостяцкие замашки, потом пройдут.
— А сейчас?.. Вы любите его?
Слезы покатились у меня по лицу. Мне было неудобно перед Германом, но я ничего не могла поделать.
— Я не знаю, – едва слышно пролепетала я.
— Не плачьте, – голос у Германа дрогнул. – Он не стоит ваших слез, – он ладонью стер мне слезы. За его внешней силой, оказывается, скрывалась очень чуткая душа. Кое-как я справилась с рыданиями. А Герман разволновался сам и ходил по комнате туда-сюда, как тигр в клетке, зачесывая рукой волосы ото лба назад.
— Вы знаете, я думаю, что он вернется к вам. Наболтается, нагуляется и явится обратно. И вы, конечно, примете его. Потому что вам его будет жалко. И совесть не позволит. Он же придет просить прощения. И вы его простите.
— Почему вы думаете, что он вернется? – срывающимся голосом спросила я.
— Потому, что от таких, как вы, не уходят. Таким, как он, очень удобно с такими, как вы. Вы – добрая. И всех прощаете. А он – удобно пристроился. Пришел, получил, все что захотел, и пошел порхать по жизни дальше. А потом опять к вам, под тепленькое крылышко, отдохнуть, раны зализать, сил набраться… – Герман присел передо мной на корточки и заглянул мне в лицо. – Скажите честно, он уже не в первый раз уходит? – Я кивнула. – Так и знал, – он опять заходил по комнате, потом остановился и сказал:
— Я опять расстроил вас. Я не сдержался. Жаль, что сейчас нет дуэлей. Я бы его убил.
— Или он – вас.
Герман обернулся.
— Об этом я не подумал. Хорошо, дуэли не будет. А вот что, – перевел он тему (умел он это делать!), – научите меня печь пироги! Вы печете такие дивные пироги, что мне тоже захотелось научиться!
— Вы серьезно? – не поверила я. Он с недоумением посмотрел на меня:
— А что такого? Между прочим, лучшие повара – это мужчины.
— Ага, – кивнула я головой. – По вашей стряпне этого не скажешь.
— Ничего себе, – сказал Герман. – Чем вас моя стряпня не устраивает?
Мы развеселились.
— Ладно, я пошутила, – примирительно сказала я. – В пирогах главное – тесто! Купите хлебопечку!
— Поехали, – сказал Герман.
— Что, прямо сейчас?
— А чего время тянуть? Решения надо принимать быстро.

Мы вышли на улицу. Герман пошел в гараж, а я открыла ворота. Через минуту из темного чрева гаража выехал сверкающий белизной «Порш Кайен».
— Ничего себе у вас машина, – восхитилась я. Герман улыбнулся – ему было приятно, что я оценила его машину по достоинству.
— Я питаю слабость к красивым дорогим вещам, – сказал он. – Н е потому, что они дорогие, а потому, что цена в данном случае говорит о качестве. А эта вообще дорогая, делали под заказ. В салоне такую не купишь. Ну, поехали за вашей булкопечкой!

Через полтора часа мы уже замешали тесто, и я начала готовить начинку.
— В пирогах главное – начинка! – торжественно объявила я, водружая на стол кочан капусты.
— Вы же два часа назад сказали, что в пирогах главное – тесто.
— Начинка главнее, – не смутившись, ответила я.
— А, понятно… Что делать мне? – Герман горел желанием действовать.
— Поставьте вариться яйца. Четыре штуки хватит.
— Сколько их варить?
— Минут пять достаточно. И морковку помойте, одну штучку.

Герман выполнил указания и встал за моей спиной, наблюдая за тем, как я шинкую капусту. Ему понравилось, как я это делаю, и он попросил меня научить его так же орудовать ножом. Я кратко описала принцип, показала ему, как держать нож. Мы стали резать капусту вдвоем. Герман периодически сравнивал свои результаты с моими и совал свой нос чуть ли под нож, стремясь запомнить все кулинарные хитрости. Он старательно повторял за мной каждое мое движение, записывал рецепты, а через два дня уже похвастался первыми успехами. У него получились очень даже неплохие пироги, немного корявые, но вкусные. Я заслуженно похвалила его.
— Видите, еще не все потеряно, – сказал он. – Я исправляюсь!
— Это замечательно, – ответила я. – Еще немного, и я на самом деле поверю, что лучшие повара – это мужчины!
Герман только покачал головой.
— Ладно, – сказал он, – не нравится вам моя стряпня, давайте я вам спою.
— Споете? – изумилась я.
— Да, – Герман заулыбался. – Уверяю вас, пою я куда лучше, чем готовлю.
Он куда-то ушел, а потом вернулся с гитарой. На вид это была обычная гитара, но, как выяснилось, ее тоже надо было к чему-то подключать. Я с интересом смотрела на Германа, как он колдует над шнурами. Наконец, он добился звука, который его устраивал, ногами выдвинул из угла маленькую скамеечку и сел на стул, поставив одну ногу на скамеечку. Для начала он просто стал наигрывать какие-то мелодии, в которых угадывалось что-то песенное. А потом он запел. Это была знаменитая казачья песня «Как на грозный Терек».

— Как на грозный Терек, да на черный Терек
Выгнали казаки сорок тысяч лошадей,
И покрылся берег, и покрылся берег
Сотнями порубанных, пострелянных людей.

Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом
Не приходится тужить!

А первая пуля, а первая пуля,
А первая пуля в ногу ранила коня.
А вторая пуля, а вторая пуля,
А вторая пуля в сердце ранила меня…

Я слушала, как завороженная. Герман обладал очень красивым, глубоким, бархатистым и в то же время мощным голосом. Скорее, он был ближе ко второму тенору, чем к баритону. Да и само исполнение было очень проникновенным, как говорится, с душой. Я слышала эту песню и раньше, но она так не трогала меня. Может быть, потому, что Герман вполне мог петь ее не о каком-то неведомом казаке, а о себе.

— Очи мои карие, кудри мои черные
Ковылем-травою да бурьяном порастут.
Кости мои белые, сердце мое смелое
Вороны да коршуны по степи разнесут…

Когда он пропел эти строки, у меня так защемило сердце, что я прижала к груди ладонь. Герман заметил это и отложил гитару.
— Лиза, что с вами? – он подошел ко мне, провел рукой по моему лбу к волосам. Глаза у него были испуганные.
— Не надо, – сказала я, – не надо эту песню…
Герман все понял. Он тяжело вздохнул, принес мне с кухни стакан воды. Я сделала несколько глотков.
— Ну? – спросил он, заглядывая мне в лицо.
— Уже лучше.
— Может быть, валидольчику?
— Нет-нет, все нормально. Правда, все хорошо. А почему именно эта песня?
— Да тут такая петрушка… – Герман опять занял место на стуле и стал наигрывать «Несе Галя воду». – Я, мало того, что китаец по деду, я еще и казак по бабушке… По одной…
— А по другой? – спросила я, догадываясь, что в родословной моего друга есть еще немало загадок.
— А по другой я поляк. А ее муж, мой дедушка, соответственно, был украинцем. Вот такая гремучая смесь. И я – не знаю, поэтому, не поэтому – очень люблю казачьи песни. А эту особенно.
— Наверное, вам кажется, что она о вас написана.
— Наверное… – Герман вздохнул. – Если быть откровенным, то у меня самого от нее сердце заходится… Я сейчас вам кое-что покажу… – он отложил гитару, открыл шкаф и стал в нем рыться.
– Похвастаться хочу, – сообщил он, на мгновение выглянув из недр шкафа. Через минуту он извлек на свет какой-то длинный и узкий деревянный ящичек.
— Смотрите, – он поставил его на стол и открыл крышку. На красном бархате лежала сабля. Было видно, что она старая, что ее использовали по назначению. Рукоять была без эфеса, окована двумя кольцами, на которых был виден орнамент, хранящий следы чернения.
— Это – шашка моего прадеда, – почти шепотом сказал Герман, осторожно вынимая оружие из ящика.
— Шашка?
— Да. Казацкая шашка. Она передается у нас от отца к сыну. Ей уже где-то под двести лет. У прадеда было три сына, но они все погибли. И шашка осталась моей бабушке, дедовой невестке. Когда отцу исполнилось три года, она передала шашку ему. А он – мне.
— А почему в три года? Так рано?
— Дело в том, что там проводится какой-то обряд посвящения в казаки. В некоторых местах это делают, когда сыну исполняется год, а кое-где – в три. Мальчика сажают на лошадь, надевают бурку и папаху, вручают шашку и проводят вдоль станицы. И, кажется, подрезают волосы. Ни со мной, ни с отцом так, конечно, не делали, но шашку передали, как положено. Мне ее отреставрировали, отполировали… Это, Лиза, наверное, самая ценная вещь, которая у меня есть. Не в материальном смысле, конечно.
— Я понимаю… Это называется реликвия.
— Да, верно. Реликвия. Настоящая реликвия. Представляете, ее держали в руках люди, которые жили двести лет назад! Мне даже иногда кажется, что я чувствую тепло их рук на рукояти… – Герман бережно передал шашку мне. Она оказалась достаточно увесистой. На роговой рукояти болталась кисть из цветных нитей. Ножны были деревянными, почти черными, тоже украшенными накладками из чеканки. Я держала в руках семейную реликвию Германа и думала о том, что ему некому передать её.
— Жаль, что у вас нет детей, — сказала я. Герман пристально посмотрел на меня и приподнял мою голову за подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза.
— Я знаю, о чем вы думаете… — сказал он. – Оставьте эти мысли. Женщине с ребенком гораздо труднее устроиться в этой жизни, тем более, такой, как вы, — он немного помолчал и добавил полушепотом:
— Жить-то вам.
Я опустила глаза.

— Знаете, у меня и лошадь была, — продолжил он через секунду прежний разговор. — Терской жеребец. Талисман. Караковый.
— Это черный с рыжими подпалинами?
— Верно! – Герман с интересом посмотрел на меня. – А вы откуда знаете?
— Я лошадей в детстве очень любила. Изучала масти, породы.
— Ну, тогда вы понимаете, о чем я говорю… Вот… Я держал его в одной частной конюшне. Платил за уход, содержание… Приезжал, как выпадал свободный часик, ездил на нем, общался. Хороший конь был. Умный и такой… Внимательный, что ли.
— И что с ним стало?
— Да что стало… После аварии я его подарил одному знакомому. Он ему очень нравился, ну я и отдал его. По крайней мере, руки надежные, обижать не будут. А шашку я берегу. Это неприкосновенно.
Я вернула оружие Герману, и он убрал его на место.
— А вы полны сюрпризов, – сказала я. Герман улыбнулся:
— Да, вот такой я.
— А спойте еще что-нибудь, – попросила я. Он, кажется, даже удивился:
— Еще?
— Да, только не такое тоскливое. Мне очень понравилось, как вы поете. У вас голос очень красивый.
— Спасибо, – Герман даже слегка покраснел. – Рад, что вам понравилось. Ну, давайте… Вот это, может быть… Дело в том, что ничего особо веселого я и не знаю. «Я не знаю веселых маршей!» – помните? И я так же… Романсы… Ну, давайте попробуем. Только не хватайтесь за сердце без предупреждения. А то я тут рядом с вами и улягусь. Вы меня напугали, если честно.
— Хорошо, прежде чем упасть в обморок, я вас предупрежу, – заверила я.
— Договорились… – Он начал перебирать струны. – Слышали, наверное…

Только вечер затеплится синий,
Только звезды зажгут небеса,
И черемух серебряный иней
Уберет жемчугами роса,

Отвори потихоньку калитку
И войди в тихий садик, как тень.
Не забудь потемнее накидку,
Кружева на головку надень.

Там, где гуще сплетаются ветки,
У беседки тебя подожду
И на самом пороге беседки
С милых уст кружева отведу…

Герман так смотрел на меня, исполняя этот романс, что мои щеки залились румянцем. Было совершенно понятно, что он пел не только мне, но и обо мне.
— Это один из моих любимых романсов, – сказала я.
— Я рад, – ответил Герман. – А хотите, я просто сыграю? Танго, например.
— Давайте!
Он играл еще с полчаса, пока не начали уставать пальцы. Я увидела, как он разминает кисть, и попросила прекратить игру.
— У меня после аварии правая рука стала неметь при нагрузке на кисть, – пояснил Герман. – Не могу долго писать и играть.
— Ничего, вы меня и так очень порадовали сегодня. Вполне достаточно, – я взяла у него гитару. – Дайте мне вашу руку.
Герман протянул мне руку, с интересом наблюдая за моими действиями.
— Где у вас наибольший дискомфорт ощущается? В запястье или в кисти?
— Да и там, и там.
— Хорошо, – я подвинула манжету водолазки вверх и стала делать массаж. Буквально через три-четыре минуты Герман почувствовал облегчение.
— Отлично, я уже чувствую пальцы. А как вы это делаете?
— Я расскажу вам, но вообще-то лучше, если этот массаж делают двумя руками. Но, теоретически, можно и самому себе на крайний случай. Вот, смотрите…
Я рассказывала ему об основных приемах массажа, но ловила себя на мысли, что думаю совсем о другом – о том, что у Германа очень красивые руки. Пропорциональные, не грубые, просто красивые. И о том, что он сам просто откровенно красив. И еще я подумала о том, что порою только порядочность Германа удерживает меня от того, чтобы я не бросилась в его объятия…

Несмотря на то, что нам удавалось сохранить наши отношения на уровне дружбы, что-то все же смущало меня в происходящем. На одной из исповедей я рассказала о своих переживаниях отцу Алексею. Он внимательно выслушал меня.
— Тебя смущают не ваши отношения с этим человеком, а тот факт, что ты до сих пор замужем, – сказал он после небольшого раздумья.
— Что же мне делать, батюшка? – спросила я.
— А что делать? Давай посмотрим на факты. Муж с тобой не живет уже сколько?
— Осенью год будет.
— Вот тебе и ответ. Чего ты ждешь, на что надеешься, я не знаю. Я сейчас скажу тебе то, что я думаю, но – подчеркиваю – это мое личное мнение, а ни в коем случае не мнение Церкви, не благословение. Просто я скажу, как я вижу ситуацию. А решение принимать будешь ты сама. Я считаю, что тебе надо развестись. Семьи-то давно уже нет, одна запись в паспорте осталась. Ты соломенной вдовой живешь. С этим мужчиной поддерживай отношения, только не доходи до греха. А там – как Бог даст. Врачи часто ошибаются, сама знаешь.

Когда я вышла из храма, то увидела, что улицы наполнены нарядными детьми с букетами цветов. «Сегодня же первое сентября!» – вспомнила я. Я села в машину и засмотрелась на веселых детишек, идущих по улице с мамами за ручку. Когда-то я тоже вот так с букетом астр шла на свое первое Первое сентября. Я даже помню, какое пальто на мне было, и какой ранец за плечами. Как же теперь далеко это все…
Решение я приняла. Только не успела его осуществить, потому что дальнейшие события настолько закрутили меня, что я напрочь забыла о своих личных проблемах. Прямо из храма я поехала к Герману. Он был невесел, стоял у окна и печально смотрел на облака, плывущие по небу.
— Опять осень, – сказал он, – осенью мне всегда хуже. Мне кажется, что этой осени я не переживу.
— Зачем вы настраиваете себя так? – спросила я.
— Простите, что причиняю вам боль. Я предпочитаю смотреть правде в глаза и не баюкать себя сказочками. С моими диагнозами живут два-три года. Я прожил четыре. Лиза, – он протянул мне какой-то конверт, – здесь телефон клиники. На всякий случай. И деньги. Мало ли что. Они могут понадобиться для оплаты лечения, да мало ли что еще. Кроме вас у меня никого нет. Поэтому я поручаю это вам.
— Но я не могу быть рядом с вами все время, – сказала я.
— Это понятно. Но кроме вас никто сюда не ходит…. Вот ключ от дома. На всякий случай. Хотел бы я, чтобы вы приняли мой последний вздох, – неожиданно сказал он. – Ближе и роднее вас у меня никого не было в жизни.
— Вы так говорите, как будто собрались умереть часика через два.
Герман кивнул головой.
— Поневоле часто думаю об этом… Ключ я вам дал, можете приходить сюда в любое время, даже если меня нет. Мой дом – ваш дом. Договорились?
— Договорились. А я не надоем вам?
— Что вы говорите, – Герман, кажется, даже обиделся. – Я бы хотел, чтобы вы все время были здесь. Мне так хорошо с вами.
Он сел за стол напротив меня и стал смотреть мне в лицо. Потом он задумчиво опустил глаза, потом опять посмотрел на меня, потом его взгляд скользнул куда-то в сторону, сквозь стену. Когда через несколько минут он очнулся от раздумий, я заметила, что его глаза стали влажными.

Буквально со второго сентября небо заволокло тучами, и непрекращающийся мелкий монотонный дождь заполонил собой все пространство. Влага проникала повсюду, быстро наполняла комнаты, и мне пришлось включить котел. Дома было тоскливо, и я решила проведать Германа. Наша тропинка расклякла и, чтобы прийти к нему, мне пришлось надеть резиновые сапоги.

Герман сидел в кресле у камина, закутанный в большой плед и с чашкой горячего чая в руках. В его доме было холодно и сыро.
— А я тут мерзну! – радостно сообщил он.
— Я вижу. А у вас есть отопление?
— Оно как бы есть, но я не знаю, как разжечь котел, – сказал он. – По-моему, он нерабочий.
— А где у вас котел?
— В подвале.
— Газовый?
— Да.
— Пойдемте, посмотрим, – сказала я, – возьмите спички и какую-нибудь бумагу.
Мы направились в подвал. Я заметила, что Герман стал прихрамывать.
— Почему вы хромаете?
— Ноги начали болеть. У меня так всегда на перемену погоды.
Когда мы спустились в подвал, довольно благоустроенный и чистый, я осмотрела котел. Все, кажется, было в порядке.
— Вы пробовали разжечь его? – спросила я.
— Да, но он все время гаснет.
— А покажите, как вы это делали?
Герман скрутил жгут из бумаги, поджег его и просунул в окошко, одновременно повернув ключ.
— Стоп, – сказала я. – Естественно, он у вас гас все время. Смотрите, видите кнопку? Надо сначала нажать ее, потом запалить фитиль и держать кнопку минуты две… И только после этого повернуть вот этот ключ… Вот. А теперь кнопку можно отпустить. Видите, все горит.
— Действительно, – сказал Герман, – я бы не додумался. Я никогда не имел дела с такими котлами.
— Как же вы пережили прошлую зиму?
— А дело в том, что когда я сюда въехал, то котел уже работал. Я на лето отключил его, а фитиль оставил горящим. И в ту зиму я просто горелку зажег и все. А тут летом недавно – помните — газ отключали на день?
— Да, было такое.
— Ну вот, хитрость моя не удалась. Фитиль погас.
Мы поднялись наверх. Батареи очень скоро стали горячими.
— Все, – сказала я, теперь в вашем доме можно спокойно жить.
Тут я поняла, что он смотрит куда-то ниже моей шеи. Машинально я взялась рукой за воротник – у меня в ладони оказался мой крестик.
— Я давно хотел спросить вас, – начал Герман, – вы искренно верите, или так… Как все?
— Ну… – я как-то замялась. – Хотелось бы надеяться, что моя вера искренна.
— То есть вы по воскресеньям ходите в церковь, ставите свечи, молитесь?
— Да. И не только по воскресеньям.
— А вот крестик у вас, я смотрю, совсем простой. Это принцип?
— Да. Это мой крестильный крестик. Он очень дорог мне, и я не поменяю его ни на золотой, ни на платиновый.
— А вы давно крестились?
— Меня крестили, когда мне было три года.
— Три года? – удивился Герман. – И вы сохранили этот крестик?
— Ну, сначала он лежал в шкатулке. А потом, когда мне исполнилось 16, я стала носить его. И вот ношу до сих пор.
Герман больше не стал ни о чем спрашивать. Зато я воспользовалась ситуацией и задала вопрос:
— А вы как относитесь к религии?
Герману вопрос не понравился.
— К какой именно? – спросил он.
— Вообще, – ответила я, поняв, что о христианстве разговора не получится.
— Ну, мне как-то ближе буддизм, – ответил он.
— А чем он вас так привлекает?
— Чем привлекает? – Герман помолчал, обдумывая ответ. – Возможностью начать все сначала. Это же хорошо. Был человеком, стал котом.
— И чего же в этом хорошего?
— Я же сказал – можно все начать сначала. Можно исправить свои ошибки.
— Как же вы исправите свои ошибки, если вы уже не человек, а кот? Что вы будете делать, став котом? Гулять по помойкам, бегать по кошкам, драться с другими котами. Разве вы сможете оказать помощь, достроить то, что не достроили? Доделать то, что не доделали? Какой смысл в таком перерождении?
Герман молчал. Кажется, он не знал, что ответить.
— А самое страшное, Герман, что вы не будете помнить, кем вы были в прошлой жизни. Вы ничего не будете помнить. Вы забудете всех, кто вам был дорог. Вы будете совсем другим существом. Я пройду мимо вас и не узнаю, что это – вы. И вы не узнаете меня. Это равнозначно тому, что исчезнуть вообще и не возродиться нигде.

Герман смотрел на меня и по-прежнему молчал. Потом он сказал:
— Я пытался быть христианином. Но я уперся в то, что не понимал, что же конкретно я должен делать. Жизнь получалась какая-то однообразная. Пост, не пост, праздник – не праздник. Служба всегда одна и та же. Мне чего-то не хватало.
— Креативчика вам не хватало, – сказала я, – вы же по натуре экстремал. Вам нужны новые впечатления. А в христианстве их не так много. А буддизм – как хорошо. Менять ничего не нужно. Живи обычной жизнью, делай, что хочешь. А после смерти будешь котом. Тоже хорошо. Никакой тебе ответственности – ходи, хвостом тряси да мурлычь погромче. Правда, уши будут разодраны и морда набита, но это ничего. Зато все сначала.
— Хорошенькую перспективу вы мне расписали, – сказал Герман. Я так и не поняла, говорил он о желании стать котом серьезно или шутил. Но больше мы не возвращались к вопросу религии. Я прекрасно понимала, что Герман не из тех людей, кто будет бегать по храмам в поисках земельки от старчиков и сухариков. Он, привыкший все анализировать и искать во всем глубокий смысл, и религию выбирал для себя не под влиянием сиюминутно нахлынувших эмоций, а осознанно. Конечно, мне было жаль, что такой человек находится вне Церкви, но и давить на него я не могла. Все, что мне оставалось – это молиться за него.

Дни шли, погода не менялась. Дождь, дождь, каждый день и все ночи напролет – один и тот же дождь. Но это было не самое тяжелое для меня. Каждый новый день открывал мне страшную и горькую правду: Герман на самом деле был очень тяжело болен. Я поняла, почему он так боялся осени. Он сдавал с каждым днем. Теперь, приходя навещать его, я все чаще заставала его либо сидящим в кресле у камина, либо вообще лежащим в постели. Он болел. Его мучили боли в переломанных костях, сильно болели операционные рубцы, голова, скакало давление. Я приходила к нему дважды в день, потому что он не всегда мог встать, чтобы приготовить себе поесть. Около его дивана теперь стояли костыли. Каждый раз, открывая дверь его дома, я боялась не застать Германа в живых. С каждым днем ему становилось все хуже и хуже. В конце концов, мне пришлось перейти жить к нему в дом – Герману в любое время могла понадобиться моя помощь. Ночевала я в соседней комнате, ставя на ночь около постели Германа детскую «радио-няню». Иногда я слышала, как он стонет во сне. Тогда я подходила к нему, садилась рядом, брала его за руку, гладила по голове. Он, не просыпаясь, затихал. Состояние Германа вызывало у меня серьезные опасения. Ему была нужна медицинская помощь. Как-то утром я заметила, что его ноги отекли.
— Я настаиваю на том, чтобы вы легли в больницу, – твердо сказала я.
— Я не хочу, – капризным тоном ответил он.
— Что значит «я не хочу»? – строго сказала я. – Вы не ребенок, чтобы капризничать!
— Я там с ума сойду. И потом, там я не буду видеть вас.
— Я бы приезжала к вам. Давайте уложим вас хотя бы на пару недель. За домом я присмотрю. На вас же смотреть больно, Герман, – я подала ему зеркало, – нельзя так себя истязать. Это неразумно.
— Ну, хорошо, уговорили, – сказал Герман, взглянув на свое отражение. Не надо было быть специалистом, чтобы понять, насколько ему плохо.
— Я помогу вам собраться. Где ваши вещи?
— Вон там, в шкафу. Да, здесь.
— Говорите, что надо взять, я все сложу.

Через полчаса я собрала ему сумку. Он вызвал «скорую». Машина подъехала примерно через час. Это была какая-то другая «скорая», не те, которые обычно разъезжают на вызовы. Помимо красного креста на борту машины был изображен глобус и какая-то английская аббревиатура. Медики осмотрели Германа, один долго что-то писал, второй так же долго выслушивал его сердце, затем сделал Герману два укола в вену. Я заметила, как оба врача покосились на шрамы Германа. Судя по поведению медиков, Герман был сложным пациентом. Они помогли ему встать с дивана, он оделся. Именно тогда я первый раз почувствовала запах натуральной кожи, исходящий от его осенней куртки, который, смешавшись с одеколоном, дал очень приятный, совершенно мужской аромат. А потом Германа увезли. Прежде, чем врач закрыл дверь машины, он махнул мне рукой и улыбнулся. Я вернулась в дом. В коридоре остался запах кожи и одеколона. Я прошла в гостиную и долго стояла посередине комнаты. Было как-то странно и непривычно – как это – Германа здесь нет. Потом я потихоньку навела порядок в комнате, погасила свет и ушла к себе. На душе было тоскливо. Нюша тыкала меня носом в руку, и отчаянно мотала хвостом, вызывая на прогулку, но мне идти под дождь не хотелось. Мне вообще ничего не хотелось. И Герман не звонил и не брал трубку. В голову начали закрадываться нехорошие мысли. Я ходила по дому, не зная, куда себя деть, и уже составляла план действий. Завтра я позвоню по тому телефону, который мне оставил Герман, они же должны знать, куда кого отвезли. Узнаю адрес больницы. Приеду, а там уж найду его… И тут раздался звонок. Я схватила телефон.
— Лиза, это я, – сказал Герман. – У меня все хорошо. Проходил процедуры, не мог позвонить сразу.
— Вы напугали меня, – сказала я. – Я уже не знала, что и думать.
— Лиза, все хорошо. Уж тут-то мне не дадут помереть, будьте уверены! Я выписал на вас пропуск, чтобы вы могли прийти ко мне. Записывайте адрес… Записали? Кардиология, третий этаж, палата 326.
— Что вам привезти?
— Минералки, – сказал он, – желательно без газа. И не переживайте за меня, у меня все хорошо.

На следующий день, изучив по карте маршрут, я поехала к Герману. Добраться до больницы оказалось не так-то просто, на дорогу ушло почти полтора часа. На входе меня встретила охрана, записали паспортные данные. Это была элитная клиника, когда-то созданная для партийных деятелей. Ни грязных коридоров тебе, ни раздраженных санитарок. У меня спросили, к кому я иду.
— Герман Байков.
— Вы – Елизавета Владимировна Харитонова? – спросила администратор, после того, как что-то тщательно изучила в своем компьютере.
— Да.
— Паспорт, пожалуйста… Вот ваш пропуск. При следующем посещении покажете его охране, и вас пропустят сразу. Кардиология, третий этаж, палата 326, – администратор объяснила, где находится корпус.

Палату я нашла быстро. Осторожно вошла, чтобы не побеспокоить Германа. Он лежал на кровати в своей уютной кремовой пижаме. На звук моих шагов он обернулся, и на его лице вспыхнула радостная улыбка.
— Лиза, вы приехали? – он протянул мне навстречу руку, а за рукой потянулась прозрачная трубка капельницы.
— Аккуратнее, у вас же капельница, – сказала я.
— Ерунда, там гибкий катетер, могу крутить руками, как хочу, – мы взялись за руки, он смотрел на меня счастливыми глазами. Выглядел он гораздо лучше. Отеки сошли, видимо, и боли прекратились. Лицо обрело здоровый цвет.
— Мне кажется, что вам лучше, – сказала я. Герман кивнул.
— Мне и правда лучше, – ответил он. – Все-таки вы были правы насчет больницы.
— Ну вот, а вы не хотели. Полежите, отдохнете, подлечитесь. Вот минералка. Что вам еще привезти?
— Мороженое. Страшно хочу мороженого.
— Так я сейчас куплю. Там внизу я видела ларек. Какое вы любите?
— Любое. Кроме фруктового льда. И без шоколада!
Я вернулась через пятнадцать минут с пакетом разного мороженого. Герман был счастлив, как ребенок. Мы ели мороженое и смеялись. Мы разговаривали с ним так, как обычно разговаривали при встречах. Как будто не было ни больничной палаты, ни капельницы, а есть только мы. Но я помнила о том, что Герман все же нездоров. Поэтому через два часа решила уйти.
— Мне пора, – сказала я. – Не скучайте.
— Нет уж, буду скучать! – весело сказал он.
— До завтра.
— Вам же тяжело сюда добираться.
— Ничего. А что мне еще делать? Я одна. Предоставлена сама себе.
— Я буду ждать. Только осторожней в дороге. Асфальт сейчас мокрый.
— Не переживайте. Все будет хорошо. Счастливо!
Он в ответ махнул мне рукой. Я вышла из палаты. Мне навстречу шла медицинская сестра.
— Скажите, пожалуйста, где я могу увидеть лечащего врача?
— Байков пациент? – спросила сестра. – Врач сейчас в ординаторской. Степанов Юрий Евгеньевич. Прямо по коридору, четвертая дверь справа.
Я постучала в дверь.
— Да-да! – отозвались с той стороны. Я вошла. Мужчина лет 50-55 в медицинском халате сидел за столом.
— Можно? Юрий Евгеньевич? Я хотела узнать о состоянии Германа Байкова.
— Присаживайтесь, – пригласил врач. – Ну, что я могу вам сказать… Вы ему кем приходитесь?
— Сестра, – брякнула я первое, что пришло в голову.
— Сестра? – медик окинул меня оценивающим взглядом.
— Я сводная, не родная, – пояснила я, так как наше несходство с Германом было настолько очевидно, что уличить меня в обмане не составило бы большого труда. Юрий Евгеньевич кивнул головой. Уж не знаю, поверил ли он мне.
— Состояние пациента я оцениваю как стабильно тяжелое, – начал врач. – Дело в том, что те травмы, которые он имеет, являются сами по себе огромным стрессом для организма. Обычно люди, получившие такие повреждения, не живут. Ваш брат выжил, это, скажу прямо, нонсенс. В моей практике бывали такие случаи, именно четыре, но пациенты обычно жили после аварии не более двух лет. А у вашего брата еще и инфаркт в анамнезе, и тромбоз. Дело в том, что его организм изношен до предела. Сказать откровенно – его жизнь висит на волоске. Тромб в любую минуту может оторваться и закупорить артерию. Это рано или поздно произойдет.
— Сколько он еще… проживет?
— Не могу сказать. Может, полгода, может, месяц… Это невозможно предсказать.
— Есть какая-то профилактика?
— Профилактика одна – наблюдаться у врача и покой. Никаких стрессов. Не поднимать ничего тяжелее батона. Не прыгать, не бегать, не падать. Алкоголь, сигареты, женщины под строжайшим запретом. Любое событие, способствующее учащению сердцебиения, повышению артериального давления может спровоцировать если не летальный исход, то критическое состояние больного… Хотя для него, в принципе, это одно и то же.
— Спасибо, – сказала я – До свидания.

Я вышла из клиники, глотая слезы. Впечатление, что Герману лучше, оказалось ложным. Ему не лучше. Ему только хуже. Это рок, судьба, я не знаю, что еще – но это неминуемо надвигается. Я ехала по трассе почти на автомате. Вдруг впереди в серой дождевой мгле замаячил желтый полосатый жилет с буквами «ДПС». Гаишник указал мне на обочину. Я остановилась, опустила стекло. Офицер подошел ко мне, отдал честь и неразборчиво оттарабанил свою фамилию.
— Документы, пожалуйста.
Я, не глядя на него, отдала ему права и свидетельство. Он посмотрел документы и что-то спросил.
— Что? – повернулась я к нему, не расслышав вопроса. Он странно посмотрел на меня и вдруг спросил:
— Откуда едете?
— Из больницы, – ответила я.
— Кто у вас там?
— Друг, – предательская слеза покатилась по моей щеке. Гаишник вернул мне документы, отдал честь и сказал:
— Вы только сразу не езжайте. Тут постойте минут пять.
Когда он отошел, я посмотрела на себя в зеркало. И поняла, почему он так себя повел. Лицо у меня было в красных пятнах, веки отекшие. Усилием воли я подавила слезы и поехала дальше.

Дома я рыдала без остановки часов до трех утра, пока не заснула от усталости. Кажется, я всхлипывала даже во сне. Проснулась я от настойчивого поскуливания. Нюша стояла, положив передние лапы на кровать, и изображала некоторое нетерпение. Я выпустила ее в сад, разогрела чайник. Время было около десяти. Надо ехать, Герман ждет. «Я не должна при нем плакать, – решительно сказала я себе. – Он не должен видеть меня несчастной. Все хорошо!» Встряхнувшись, я привела себя в порядок и тронулась в путь.
Следующие две недели прошли довольно быстро. Я ездила в больницу каждый день. В состоянии Германа я не видела ухудшения, и это вселило в меня некоторую надежду. Может, врач ошибался? Перестраховывался? Хотел денег, в конце концов? Герман был весел, шутил, бледность ушла с его лица, он свободно двигался по палате. А потом его выписали. Я приехала за ним, помогла собрать вещи, одеться. Он сильно смущался тем, что я взялась нести его сумку, но был вынужден отступить. Несмотря на то, что он сильно ослаб от длительного лежания, до машины он дошел без костылей. Вечером мы отметили его возвращение домой скромным застольем. Я испекла черничный пирог, принесла сок, закрученный из своих яблок, сделала пару салатиков. Мы сидели за столом и были счастливы оттого, что имели возможность смотреть друг другу в глаза.
— Я благодарен вам, – сказал Герман, когда я собралась уходить домой. – Надо было лечь в больницу раньше.
— Старайтесь побольше отдыхать, – ответила я, – и ни в коем случае не поднимайте тяжелое. Если вам что-то будет нужно, смело звоните мне. Не смущайтесь. Вас надо беречь, как беременную женщину.
Герман слегка покраснел и отвел в сторону глаза.
— Ну, вы же все понимаете, – сказала я.
— Конечно, – согласился он.
— А если серьезно, Герман, то любое резкое движение может стать для вас… – я запнулась, не зная, какое слово подобрать.
— Роковым? – спросил Герман. Я кивнула и поторопилась уйти. Я не хотела, чтобы он видел мои слезы.

Мы по-прежнему виделись каждый день. Я часто готовила Герману обеды, убиралась у него в доме, гладила белье. Фактически я стала его домохозяйкой. Несмотря на то, что он вроде лучше чувствовал себя, в моей душе все равно жил страх потерять его. Я боялась, что это может произойти тогда, когда меня не будет рядом, и некому будет оказать ему помощь. Однажды, вернувшись из города, я не дождалась, когда Герман откроет мне дверь. Мне стало нехорошо. Я открыла дом своим ключом и вошла в гостиную. Герман лежал на диване. С замирающим сердцем на ватных ногах я подошла к нему. Несколько секунд я вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить признаки жизни. Все было в порядке, Герман просто спал. Он лежал на левом боку, скрестив на груди руки и поджав ноги. На его лице было выражение полной безмятежности и какого-то вселенского спокойствия. Он спал сном человека, которого ничто не тревожит. Я немного постояла у дивана, любуясь Германом, как матери любуются спящими детьми, а потом принесла одеяло и укрыла его потеплее. Он даже не шелохнулся. Чтобы не потревожить его ходьбой по комнате, я села в кресло и взялась за чтение. Но читать не получалось. Я все время смотрела на Германа. Он был очень хорош в этом своем сонном безмятежии. Необыкновенно хорош. От него исходили покой и сила. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять – этот человек всегда подставит свое плечо, прикроет, а, если будет нужно – защитит собой. И тем ужасней была мысль о том, что в любую минуту его жизнь может прерваться. Он был абсолютно беззащитен перед своей болезнью. И никто не мог ему помочь. История с больницей открыла мне глаза на реальность, пугающую своей неотвратимостью. Я задумалась, и не заметила, как задремала сама.

От сна я очнулась оттого, что кто-то нежно провел ладонью по моей щеке. Я открыла глаза. Надо мной стоял Герман, оперевшись руками о подлокотники кресла. Его лицо было совсем близко от моего, и я ощущала его дыхание на своей шее. Сейчас я первый раз могла увидеть настоящий цвет его глаз. Они были приятного теплого темно-коричневого цвета. Герман смотрел мне в глаза, и где-то глубоко в его зрачках притаилась так хорошо знакомая мне смешинка.
— Ой, – тихо сказал он, – а я не хотел вас будить.
— У меня очень чуткий сон, – ответила я, – я могу проснуться даже от того, что занавеска колышется.
— Вы, наверное, совсем со мной измучились, – с сочувствием сказал он.
— Не говорите так, какие мучения? О чем вы? Для меня радость находиться рядом с вами, помогать вам.
— Вы давно приехали?
Я посмотрела на часы:
— В три. Ого, сейчас уже шесть!
— А я ждал-ждал вас, потом что-то захотелось прилечь, вот и прилег… Спасибо, что накрыли, а то было прохладно, а встать сил не было. Открываю глаза, а вы тут, в кресле… Пойдемте чай пить, я все приготовил.
Мы сидели за столом, пили чай. Потом Герман спросил:
— У вас взгляд такой задумчивый. О чем вы думаете?
— Я… Я думаю о том, что было бы, если бы… если бы… – я не знала, как сказать.
— Если бы я не был болен? – спросил он. Я кивнула. Как же все-таки он понимал меня!
— А вы не думайте об этом.
— Почему?
Герман вздохнул, посмотрел в окно.
— Понимаете, Лиза… У жизни нет сослагательного наклонения. Мы имеем то, что имеем. Обстоятельства сложились вот так, и благодаря этому мы сейчас здесь, в этом месте, вдвоем. Если выпало бы одно звено из этой цепи, то все было бы совершенно иначе. Если бы я сейчас был здоров, был бы я здесь? Нет. Я вел бы прежнюю жизнь, жил бы в Москве, занимался бизнесом, мотался бы по заграницам, кутил бы на корпоративах… И мы никогда не встретились бы с вами. И ничего этого не было бы. Я не продал бы свою квартиру в Москве, не купил бы этот дом, не поселился бы здесь. И мы с вами никогда бы не встретились. Наши пути были слишком разными, чтобы пересечься. Поэтому я даже в каком-то смысле благодарен судьбе за болезнь, потому что только благодаря ей познакомился с вами.
— Лучше бы мне не знать вас, только вы были бы здоровы, – ответила я.
— Нет, – он покачал головой. – Все сокровища мира я отдал бы за возможность быть с вами… Я уже не хочу жить без вас. И не хочу никакой другой жизни.
— Я очень боюсь потерять вас, – высказала я, наконец, то, что вот уже которую неделю мучило меня. Естественно, слезы градом полились из моих глаз. Герман присел передо мной на корточки и положил ладонь мне на голову.
— Лиза… Ну что же вы все плачете? Я пока еще здесь, с вами… Все будет хорошо.
Я посмотрела на него. Лицо у него было печальное, он и сам понимал, что происходит.
— Лиза, вы рвете мне душу, – тихо сказал он. – Не плачьте. Пожалейте меня.
— Я больше не буду, – сказала я, вытирая лицо. Герман тяжело вздохнул и опустил голову.
— А я вам подарок приготовил, – сказал вдруг он, поднимаясь с корточек, – к Новому Году. Ну, или к Рождеству, как хотите.
— Так до Нового Года еще два с лишним месяца.
— А ну и пусть! – сказал Герман и протянул мне бархатную коробочку в форме сердечка, перевязанную маленьким кучерявым бантиком. Он нажал кнопочку, и коробочка открылась. На красном атласе сверкало белым и зеленым камушком золотое колечко.
— О, Герман… Это же…
— Кольцо, – сказал он. – Я подумал, что вам понравится. Позвольте… – он взял меня за правую руку и снял мое обручальное кольцо.
— Вообще-то это мое обручальное кольцо, – сказала я.
— Не нужно оно вам, – по-мужски жестко ответил Герман и точным размашистым движением, не глядя, выбросил его в открытую форточку. Я просто обомлела и не нашлась даже, что сказать на такую выходку. А Герман, не дав мне прийти в себя, надел мне на безымянный палец свой подарок. Мы молчали, любуясь кольцом. Оно было очень красиво.
— Ну, как? – наконец спросил он. – Вот это бриллиант, а это – изумруд.
— Очень нравится, спасибо, – искренно ответила я. – Только… На безымянном пальце носят обручальные кольца…
Герман посмотрел на меня своим глубоким темным взглядом и приложил палец к моим губам:
— Т-с-с…

Я замолчала. Может быть, ему было неприятно видеть у меня на руке обручальное кольцо, напоминавшее ему о том, что я замужем за другим. Может, он хотел сделать мне подарок на память о себе. Или просто хотел так выразить свои чувства. А может, все вместе. Но что бы это ни было – мне было очень радостно принять от него такой подарок.
На дворе уже был конец октября. Несмотря на газовое отопление, Герман часто разжигал камин. Живой огонь придавал дому особенный уют. Даже Нюша, неизменно сопровождавшая меня в походах к соседу, стремилась всегда занять место поближе к огню. В один из таких вечеров Герман вдруг начал читать мне стихи:

-Потом, когда-нибудь потом,
Когда часы идти устанут,
И время нас врасплох застанет,
Как мелкий дождик за окном,
Ты сядешь в кресло у огня,
Где пляшут от камина тени,
И плед накинешь на колени
И позовешь к себе меня.
Потом, когда-нибудь потом
Мы будем слушать, как стареет,
От одиночества немея,
И сад, и опустевший дом.
Вернув земле свою листву,
Стволы деревьев, как распятья,
Нам будут мертвыми казаться
В осеннем сумрачном ветру.
Потом, когда-нибудь потом,
Мы вспомним все, что с нами было
И всех, кого мы так любили,
И жизнь, что пронеслась как сон…

Когда он закончил читать, я некоторое время еще молчала, стараясь удержать пленительный ритм в себе.
— Какие дивные стихи! Кто автор? – наконец, спросила я.
— Вам понравилось? – переспросил Герман.
— Очень! Такие красивые стихи! Так кто автор?
— Я, – смущенно улыбаясь, ответил он.
— Вы пишете стихи?! – воскликнула я. – И ничего об этом не говорили?
— Видите ли… Для меня это что-то такое интимное… Я не решался читать их Вам. Боялся, что вам не понравится.
— Напрасно боялись. Очень понравилось. А еще почитаете что-нибудь?
— Еще… – Герман порылся в ящике письменного стола, – вот, может быть…

Мне, может быть, еще немного
Осталось на земле дышать,
И перед дальнею дорогой
Поговори со мной, душа!

Пока я здесь, пока живу,
Пока люблю, надеюсь, верю,
Пока я чувствую, зову,
Пока еще открыты двери.

— Вы пишете очень красивые стихи. И давно вы поэзией увлекаетесь?
— Года полтора как. Делать нечего, со скуки начал писать.
— Да нет, такие стихи со скуки не пишут. Такие стихи пишут от страдания. Это действительно душа говорит. Вы очень талантливый человек! Я даже завидую вам. А я вот не умею ни стихов писать, ни петь.
— У вас, Лиза, есть огромный и очень нужный талант. Вы умеете сострадать и помогать людям. Это ваш дар свыше. Но он же для вас и крест.
— Я не считаю наши отношения крестом, – сказала я. Герман посмотрел куда-то в потолок, вздохнул. И вернулся к своим стихам.
— А как вам вот это?

Не помню, как, не помню, с кем, не помню, где,
Я жизнь прожил, и вот стою у края.
И ангел Божий на серебряной трубе
Вот-вот отходную мне проиграет.

Я прожил жизнь, как поле перешел,
Порою ляпался, порою в проруби болтался,
И вот теперь, когда к финалу подошел,
То оказалось, что ни с чем остался.

Домов не строил, мелкоты не нарожал:
То не хотел, то некогда, то не с кем.
Деревьев, в общем, тоже не сажал.
А только пил, курил и пел блатные песни.

Стою и думаю, и для себя ищу ответ,
Всех ангелов уже, наверно, донял:
Бессмысленнее жизни штуки нет,
Иль я такой дурак, что ничего не понял?

— Герман, это что, ваше самоощущение такое? – ужаснулась я.
— Да нет. То есть, когда писал, то, наверное, что-то такое чувствовал. Но это не является моей жизненной установкой. Сейчас, по крайней мере.
Он помолчал, потом вздохнул и продолжил:
— Да ладно, чего уж там… Когда все случилось, я на самом деле потерял ориентир в жизни. Тяжелей всего было привыкнуть к тому, что жизнь резко поменялась. Я на самом деле перестал понимать, зачем живу.
— А сейчас?
Он посмотрел на меня.
— Сейчас – нет. Сейчас я знаю, для чего я здесь.
Его взгляд был красноречивей всяких слов. Глаза Германа излучали любовь и нежность. Опять возникла неловкая пауза, но Герман, как всегда, просто перешагнул через ситуацию и перевел разговор на другую тему:
— Лиза, а мы с вами никогда не выбирались в город вместе, – вдруг сказал он. – Давайте завтра съездим, погуляем. Посидим в какой-нибудь кафешке. Что скажете?
— Давайте. А во сколько?
— Во сколько лучше? Вы город лучше знаете.
— Ну, я думаю, что к одиннадцати будет как раз.

Герман был пунктуален, как часы. Ровно в одиннадцать «Кайен» отъехал от дома. Через пятнадцать минут мы были в городе. Мы оставили машину на стоянке около кафе и для начала побывали на реке, покидали камушки в воду с берега, постояли на плотине, посмотрели в серую холодную воду. Герман просто наслаждался прогулкой, а я любовалась им. Он был одет в синие джинсы и свою коричневую кожаную куртку, из-под которой очень симпатично смотрелся воротник белого свитера толстой вязки. На ногах у него были красивые высокие замшевые ботинки на шнурках. Он ходил вдоль берега, с любовью прикасался к стволам деревьев, что-то отыскивал на земле среди опавшей листвы. Герман на самом деле был похож на тех мужчин, которые снимаются на обложках модных журналов. Если бы он захотел, то с такими внешними данными без труда сделал бы карьеру кинозвезды. Он был очень хорош, это видели все. Люди, проходившие мимо, обращали на него внимание. Женщины не могли отвести от него глаз. А мужчины оценивали его коротким придирчивым взглядом.

Потом мы прошлись по окраине города. Аллеи, усыпанные разноцветными листьями, производили удивительное впечатление. В них была какая-то неземная печаль. Мы прошли низом старого оврага, оказавшегося теперь уже в черте города. Там, в укромном уголке, в кустах акации, прятался небольшой родничок. На отполированные камни из отрезка вбитой в землю трубы стекала, тихо журча, прозрачная вода. Несколько желтых и красных кленовых листиков плавали в воде. Герман присел на корточки, подставил пригоршню под струйку воды, умылся ею, потом сделал несколько глотков. Я присела рядом и тоже подставила пригоршню под воду. Наши пальцы соприкоснулись, и теплая волна прошла по нашим рукам. Герман приблизился ко мне и заключил меня в кольцо своих рук, а мои ладони оказались лежащими на его ладонях. Его голова была над моим плечом, и я чувствовала тепло его дыхания. Поддавшись нахлынувшим чувствам, я прильнула головой к его голове. Мы так и сидели, прижавшись друг к другу. Наши руки покраснели от холодной воды, но мы не обращали на это внимания. Нам было слишком хорошо, чтобы заострять внимание на каком-то там холоде… Чье-то осторожное покашливание заставило нас вернуться в реальность. К роднику подошел пожилой интеллигентного вида мужчина с бидончиком.
— Приношу свои извинения, молодые люди… – сказал он, по-доброму глядя на нас. – Позволите?
Мы поднялись, стали носовым платком вытирать руки. Мужчина, кряхтя, опираясь на трость, потянулся к воде. Мы увидели, что левая нога у него не сгибается.
— Давайте, я помогу вам, – сказал Герман, взял у него бидончик, налил в него воды и подал ему. Мужчина посмотрел на него поверх очков.
— Спасибо вам, молодой человек. Дай Бог вам здоровья.
— Спасибо, – ответил Герман.
Мужчина неспешно удалился, а Герман посмотрел на меня.
— Лиза, да вы совсем замерзли! – сказал он, вытаскивая из кармана перчатки. – Идите сюда, – он надел мне на руки свои перчатки, расстегнул куртку, накрыл меня ею и обнял меня. Куртка у него была теплая, на натуральном меху. Мне было под ней тепло и уютно. Я прижалась к Герману и закрыла глаза, чувствуя, как в мои окоченевшие пальцы возвращается тепло…
— Ну, вы там не заснули? – спросил Герман через несколько минут.
— Еще немного – и засну, – ответила я и выбралась из его куртки.
— Согрелись?
— Да, спасибо. Идем?
Мы потихоньку побрели обратно, но уже другой дорогой. Герман о чем-то думал. А когда мы поднялись из оврага к самому городу, он остановил меня, повернул к себе, и, глядя в глаза, сказал:
— Лиза, огромное вам спасибо за прогулку. Так я не отдыхал очень и очень давно, – и он по-отечески поцеловал меня в лоб.
Наш путь пролегал мимо храма. Двери были открыты, из них веяло теплом и ароматом воска. Я машинально повернулась в сторону дверей.
— Хотите зайти? – спросил Герман.
— Да нет, в другой раз. Вы же не пойдете, а мне не хочется расставаться с вами ни на минуту.
Герман глянул на меня, а потом решительно направился к церковному крыльцу. Я пошла за ним. В храме Герман остановился около дверей, а я пошла купить свечей. Я взяла пять штук и стала ставить их около любимых икон, молитва перед которыми всегда приносила мне особое утешение. Я не смотрела на Германа, но знала, что он наблюдает за мной. С последней свечой я подошла к иконе «Утоли моя печали». Многое хотелось мне излить в молитве, но я не смогла. Я стояла перед иконой и плакала. Все слова пропали, как будто их стерли из моей памяти, и осталась только скорбь. Я плакала о человеке, которого любила всей душой и которого боялась потерять.
— Лиза! – кто-то тихонько позвал меня. Я обернулась. Это был отец Алексей.
– Что случилось, девочка?
Я замотала головой:
— Ничего.
— Я уж подумал… С Германом что…
— Нет, с ним все в порядке.
— Слушай-ка, а это не он стоит у дверей? Высокий такой? – я кивнула. Батюшка немного помолчал, а потом сказал:
— Ты держись его. Хороший человек. А там – как Бог даст. Ну, ты не плачь хоть при нем-то… Он же тоже переживает.
— Да оттуда не видно, – сказала я.
— Не видно, а сердечко-то почувствует. Он так смотрит на тебя… Он тебя очень сильно любит. Ну, давай, давай, – батюшка выудил из своего бездонного кармана носовой платок, вытер мне, как ребенку, слезы и погрозил пальцем. – Рёва. Вот рёва, в самом деле. И всегда такой была. Ну, иди, святой водички попей, да с Богом, а то уж он заждался тебя.

Герман ни о чем меня не спрашивал, но, конечно, догадался, что я опять лила слезы. Он шел рядом со мной и все время с состраданием заглядывал мне в лицо. Он и, правда, сильно переживал. А я шла, опустив голову, пока не успокоилась совсем. Так мы вернулись к кафе.
— Ну, зайдем? – спросил Герман, нарушив молчание.
— Конечно, – довольно бодро ответила я.
Мы вошли в кафе. Герман сразу выбрал самый уютный столик у окна. К нам подошла официантка принять заказ. После того, как она вернулась за стойку, среди персонала, представленного девочками лет по 22-25 произошло заметное оживление. Они зашушукались, до нас донеслось несколько вздохов. Герман посмотрел на меня с какой-то досадой, а я ничего не понимала. Тут к нам подошла другая официантка.
— Извините, возникла необходимость уточнить заказ, – сказала она, сверля взглядом Германа. У меня сложилось впечатление, что не возникало никакой необходимости, это ей просто захотелось получше рассмотреть моего спутника. Она зачитала по блокнотику заказ, Герман подтвердил его. Я смотрела на Германа. Интуиция подсказывала мне, что завертелась какая-то интрига, но в чем дело, я не могла понять. Через три минуты эта официантка принесла нам соки, потом салаты. Каждый раз, ставя на стол блюдо или забирая пустую посуду, она старалась наклониться так, чтобы Герман мог обозревать ее декольте. Он сначала с гробовым молчанием наблюдал за ней, потом начал покусывать губы. Это означало, что он пытается скрыть улыбку. Мне тоже стало забавно – уж настолько откровенно девушка пыталась его соблазнить.
— Вы что, знакомы с ней? – спросила я, когда официантка отошла от нас.
— Нет, – ответил он, уже не сдерживая улыбки. – Если вы хотите, мы уйдем отсюда.
— Нет, не хочу, – сказала я.
— Ну и отлично.
Мы обедали, разговаривали. После того, как декольтированная официантка принесла чай, в очередной раз выставив напоказ свои прелести, Герман взял меня за руки и сказал:
— Лиза, мне, честное слово, неловко перед вами.
— Да ладно, – сказала я. – Вы же не нарочно. Понравились вы девушке.
— Да, но так откровенно…
— А чего вы хотите? Приехала из-под какого-нибудь Тамбова, ищет себе мужичка побогаче. Тут как на войне – все средства хороши.
Мы замолчали, потому что опять подошла эта официантка и подала нам мороженое. Я заметила, что она бросила досадливый взгляд на наши руки, сплетенные в нежном пожатии. Но тем не менее своих поползновений она не оставила. Принеся нам счет, она вдруг сказала, обратившись к Герману:
— У нас сейчас проходит акция, каждому пятидесятому посетителю мы дарим бутылку испанского вина и набор бокалов. Если вы оставите мне свой телефон, то я в ближайшее время позвоню вам, и мы договоримся, когда вы сможете получить подарок.
Возникла пауза. Герман откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и смерил официантку уничтожающим взглядом. Я побоялась, что он сейчас попросту скажет ей какую-нибудь гадость, такое выражение лица у него было. Возможно, что именно так он и хотел сделать – на скулах у него ходили желваки, а это был признак того, что он разозлился. Официантка с невозмутимым видом продолжала стоять перед ним. Герман встал, взглянул на счет, бросил на стол деньги и вдруг отчеканил жестким металлическим голосом:
— Я официанткам свой телефон не оставляю!
С этими словами он взял меня за руку, и мы направились к выходу.
— Зачем вы нагрубили ей? – спросила я, когда мы вышли в фойе.
— А с такими так и надо, – ответил Герман. – Достала! – Он подал мне пальто и стал надевать свою куртку. На меня опять пахнуло запахом кожи и одеколона.

Мы вышли из кафе и оба одновременно замедлили ход. Потому что у машины Германа стояли какие-то подростки-переростки. Трое глазели по сторонам, а четвертый, спрятавшись за их спинами, пытался вскрыть «Кайен». Я посмотрела на Германа. Он внимательно изучал подростков, по-собачьи наклонив голову набок. Если бы не серьезность ситуации, я бы рассмеялась, потому что этот жест в его исполнении был очень забавен.
— Может, милицию вызвать? – тихо спросила я.
— Эта милиция пока доедет, они всю машину разберут на части, – ответил Герман. – Только умоляю – не вздумайте мне помогать. Вы голливудские боевики смотрели?
— Да…
— Помните, чем заканчивается дело, когда женщины влезают в драки?
Я кивнула.
— Вот сделайте мне одолжение, постойте в сторонке, – и он какой-то кошачьей походкой, маневрируя между другими машинами, пошел к воришкам. Они заметили его, когда он приблизился к ним уже практически вплотную.
— Ты это, мужик, не лезь, а? – сказал один, показывая нож. Герман ничего не ответил. Он сделал какой-то стремительный выпад рукой. Парень упал сначала на капот машины, а потом на землю. Остальные кинулись врассыпную. Герман поднял нож, сложил его и убрал в карман куртки. Я подбежала к нему.
— Уезжаем, – сказал он. Мы запрыгнули в автомобиль и довольно быстро, пока не начал собираться народ, скрылись с места происшествия.

Когда мы уже выехали за пределы города, я увидела, что у Германа по руке течет капля крови.
— У вас кровь.
— Разбил костяшку. У него на шапке был какой-то значок.
Я достала носовой платок и вытерла кровь. Когда мы приехали домой, я обработала края ссадины йодом и заклеила ее пластырем. Герман мужественно перенес йодную пытку, не проронив ни звука. Он даже с каким-то интересом наблюдал за тем, как я оказываю ему медицинскую помощь. А потом вдруг взял меня за руку, подержал так и стал задумчиво поглаживать мои пальцы, словно силился что-то вспомнить.
— Что случилось? – спросила я.
Он усмехнулся:
— Странно… У меня возникло сейчас чувство дежавю. Как будто это уже было. Иногда я не могу отделаться от ощущения, что уже встречал вас. Но где и когда – не помню. После аварии некоторые события выпали из моей памяти.
— Если бы мы встречались с вами, я бы вас запомнила. Ваше лицо забыть невозможно. Вам так кажется. Когда общаешься с близким по духу человеком, то может казаться, что знаешь его всю жизнь. А на самом деле познакомились месяц назад.
— Да, вы правы. Наверное, это мои фантазии.
— Позвольте, я все-таки наложу повязку? – спросила я. Герман отпустил мою руку, и я наклеила на ранку пластырь.
— А у вас талант к медицине, – сказал он. – Вы никогда не хотели стать врачом?
Я улыбнулась. Это уже становилось забавным. Он читал меня, как открытую книгу.
— Хотела, – честно призналась я, – и даже поступила в медицинский. Мечтала помогать людям.
— И что? Почему вы не пошли дальше?
Я вздохнула.
— Все прочили мне большое будущее. Все говорили, что мне надо идти в хирургию.
— И что же?
— Я не смогла.
— Почему?
— Герман, вы же такой проницательный. Попробуйте сами сказать, почему.
— Дайте подумать… Вам было жалко людей. Вы не смогли вынести человеческих страданий.
— Да. Я отучилась год. А потом нас начали водить по больницам… Чтобы мы посмотрели, как это бывает… И я ушла. Если вам интересно – конкретно я ушла после того, как увидела в травматологии парня, ему было лет двадцать пять или двадцать шесть. Его привезли после ДТП. Он кричал от боли, а врачи ничего не делали, чтобы ему помочь. Ничего, понимаете? Он умер через час в нечеловеческих муках. Прямо там, в коридоре. И никто не пошевелил пальцем, чтобы хотя бы дать ему обезболивающее.
— Ужас какой… – Германа даже передернуло. – А почему так произошло? Почему ему не помогли?
— Не знаю. Они ходили мимо с таким видом, как будто его там вообще нет. А он кричал так, что было слышно на всех этажах. Даже если они видели, что он безнадежен, надо было дать ему обезболивающее, чтобы он не мучился. Люди не должны так страдать. Это варварство.
— И вы не захотели стать соучастницей этого безобразия?
— Да. Потому что я испугалась, что пройдет какое-то время, и я тоже стану такой же равнодушной к человеческим страданиям. Кто-то будет кричать, а я спокойно пройду мимо. Все кричат. Умер, так умер. Одним больше, другим меньше. Поток, конвейер. Тела, тела, тела. Разрезали, зашили – как куклы тряпичные. С тех пор я не люблю врачей.
— Но меня в больницу уложили.
— Ну, во-первых, ваша больница все-таки несколько отличается от тех, в которых бывала я. А во-вторых… Другого варианта у нас не было.

Герман больше ни о чем не стал спрашивать. Я пошла выбрасывать упаковку от пластыря и увидела на столе тот самый нож.
— Герман, как вы не побоялись с ними связываться?
Он подошел ко мне, взял нож, повертел его в руках.
— Ну, допустим, предварительно я оценил обстановку. На четверых вооруженных взрослых я бы не полез. А тут – пацанье. Они обычно разбегаются, стоит махнуть рукой чуть ближе к их носу.
— Чуть махнуть? Вы себя со стороны не видели.
— И что же было со стороны?
— Да вы вырубили его одним движением!
— Я – мастер спорта по восточным видам единоборств, Лиза. Сноровку, правда, несколько утратил, все-таки четыре года не занимался. Но вот такой шантрапе отпор дать могу.
Я покачала головой.
— Зачем так рисковать? Он мог ударить вас ножом.
— Ну, вряд ли у него это получилось бы.
— Все равно… Всякое бывает.
— Хорошо, больше не буду, – Герман примирительно протянул мне руку. Мы обменялись рукопожатиями, но по его глазам я видела, что возникни такая ситуация еще раз – и он точно так же ринется в бой. Герман понял мои мысли:
— Я не такой безобидный человек, Лиза, как вам кажется. Уровень тестостерона у меня в норме. Это с вами я душка и лапочка. Если бы я на самом деле был таким, я бы не добился того, чего добился в жизни. У меня, конечно, есть свои принципы: не поднимать руку на женщин и детей, не бить лежачего. Да, я очень многим помог встать на ноги. Но вот когда вижу такое – извините, сдержаться не могу.
— Да я все понимаю, – ответила я, – мне просто за вас страшно. Как ваше сердце?
Герман взял мою руку и приложил ладонью к своей груди. Мы смотрели друг другу в глаза и молчали. Я чувствовала, как у меня под ладонью бьется его сердце. Это были очень сильные размеренные толчки. «Спортивное сердце», – вспомнила я терминологию из институтских учебников. Я посмотрела на грудь Германа более внимательно. Так и есть. Левая сторона чуть увеличена по сравнению с правой. Этого еще недоставало. Ну почему кому-то ничего, а кому-то все?!
— Герман, а вы бросили спорт резко?
— Да, после аварии. А что?
— Ничего, – ответила я, осторожно освободила ладонь из его руки и отошла в сторону. Герман вопросительно смотрел на меня.
— Что? – спросил он, и в его голосе я уловила тревогу. – Что вы там услышали?
Он со своей проницательностью иногда делался просто невыносим. Ну почему он такой догадливый?!
— Все в порядке, – как можно более непринужденно ответила я. – Просто у вас сердце очень натренированное и немного увеличено.
— Так благодаря этому я до сих пор и жив, – сказал он. Я кивнула. Пусть он думает так.

Мы запланировали еще прогулку, но не получилось. Через два дня погода опять испортилась, опять пошли дожди. Я боялась, что Герману опять будет плохо, но, к счастью, обошлось. Он чувствовал себя вполне сносно, разве что быстрее уставал. Все-таки больница очень поддержала его здоровье. Осень подходила к концу, и я стала думать, что печальные прогнозы Германа не оправдались. Он пережил эту осень.
Как-то в самом конце ноября, зайдя к Герману утром, я не застала его дома. Я вернулась к себе, занялась кое-какими делами по дому, а потом, часа в четыре выглянув в окно, увидела, что в окнах его дома горит свет, я пошла к нему.

Герман, как всегда, был очень рад моему появлению. Но сегодня в воздухе витало что-то особенное, праздничное. Он выглядел счастливым, хотя на его лице была заметна некоторая усталость. Мы по обыкновению мило болтали о всякой ерунде, но я то и дело ловила на себе его светящийся радостью взгляд.
— Что у вас случилось? – спросила я. – Вы прямо светитесь от счастья.
Герман присел передо мной на корточки, взял меня за руку и прижал мою ладонь к своей щеке. Чем-то он мне сейчас и впрямь напомнил ласкающегося кота.
— Ничего, – ответил он.
— Я же вам не верю, – сказала я. – У вас лицо слишком счастливое.
Где-то в глубине души у меня зародилась надежда – а вдруг что-то изменилось? Может, врачи обнаружили ошибку и сообщили Герману об этом? Или вдруг ему разрешили делать операцию? И все будет на самом деле хорошо?
— Я сегодня родился, – сказал вдруг Герман. Ах, так у него день рождения сегодня! Я почувствовала одновременно и разочарование, и радость.
— Здорово, а почему вы раньше не сказали? Я бы подарила вам что-нибудь.
— Лучший подарок для меня – наше с вами общение. И ничего мне не дарите, я не хочу. Сейчас будем пить чай с тортом. И разговаривать…

В этот вечер говорила больше я. А Герман слушал меня и смотрел мне в лицо с такой неподдельной и таинственной радостью, что я подумала, что все-таки он что-то не договаривает. Не в дне рождения дело. Но Герман имел привычку иногда вдруг становиться загадочным, и пытаться раскрыть его было занятием совершенно безнадежным. Поэтому я и не стала допытываться, в чем же дело, и осталась при своих догадках. Но вечер от этого не стал менее теплым. Часов в одиннадцать я засобиралась домой. Он вышел проводить меня. Мы оба одновременно посмотрели на небо. Оно было черно-синее, бархатное, прозрачное и усыпано звездами.
— Как красиво, – сказала я.
— Ага… Смотрите, а вон Медведица. А вон там Кассиопея.
— Жаль, что эту красоту нельзя унести с собой, – сказала я. Герман посмотрел на меня, провел рукой по моим волосам. Его ладонь замерла на моей щеке, и большим пальцем он провел по моим губам.
— Мне так хочется поцеловать вас, Лиза… – тихо сказал он. Я опустила глаза. Знал бы он, как мне этого хотелось! Но я не могла сказать ему об этом… А Герман, похоже, ждал ответа. Не дождавшись, он осторожно припал к моим губам. Этот поцелуй нельзя было назвать страстным. Это был поцелуй любви и нежности, короткий, но такой упоительный… Мне стоило усилий открыть глаза. Я боялась посмотреть на Германа.
— Идите, – прошептал он, горячо дыша мне в лицо.

Прямо с первого декабря начались морозы. Снега было мало, солнце закрыли тяжелые свинцовые тучи. Сады стояли, едва припорошенные. На многих яблонях краснели неубранные и теперь замерзшие яблоки. Герман ходил по саду, рассматривая замерзшие плетистые розы.
— Идите, я налила чай, – позвала я Германа из окна. Через минуту он вошел в дом. Я подала ему чай. С бокалом в руке он подошел к окну.
— Интересно, снега в этом году будет так же много, как и в прошлом? – спросил он.
— Трудно сказать, – ответила я. – Вы переживаете за цветы?
— Да, я не успел их накрыть.
— Это можно сделать сейчас, пока не ударили сильные морозы. Надо нарубить лапника и закрыть их.
Тут Герман повернулся ко мне. Я уловила какую-то перемену в его лице, но не сообразила, в чем дело. Он подошел к столу, поставил бокал на столешницу и прижал руку к груди.
— Герман! – воскликнула я, вскакивая со стула. – Вам плохо?
— Да, сердце прихватило… – ответил он, оперевшись рукой о стену. Он побледнел, ему было тяжело дышать.
– Лиза, там, на подоконнике рядом с вами таблетки…
Я схватила коробочку и хотела подать ее Герману… Я увидела, что он стоит с закрытыми глазами… А потом… Герман упал. Это случилось так мгновенно, что я не успела ничего предпринять, чтобы хоть как-то помочь ему. Это было страшно. Раньше мне не приходилось видеть, как человек теряет сознание. Он рухнул на пол, как подкошенный. Я подбежала к нему, нащупала на шее пульс. Сердце билось. Поднеся ладонь к его лицу, я ощутила слабое дыхание. Я вытряхнула на стол содержимое сумочки. Вот он, конверт… Дрожащими руками набрала номер. Диспетчер принял вызов, спросил номер страховки, фамилию и имя пациента. Потом спросил, есть ли возможность посадить вертолет поблизости. Я сказала, что в пятидесяти метрах от дома есть луг.
— Ждите, мы высылаем вертолет, – ответил диспетчер.
— Что мне сейчас делать? – спросила я. – Он может умереть!
— Подложите ему что-нибудь под голову. Накройте его каким-нибудь покрывалом, – диктовал диспетчер. – Старайтесь контролировать сердечную деятельность… Вы умеете делать искусственное дыхание?
Я выполнила все указания и села рядом на пол, держа руку на пульсе Германа. «Только не умирай! – мысленно молила я его. – Потерпи, они скоро приедут!» Один раз мне показалось, что пульс под моими пальцами пропал.
— Герман!!! – крикнула я и тут же почувствовала, что слабые удары возобновились. Так и не знаю, показалось мне это или было на самом деле. Время тянулось медленно, мне казалось, что прошло не меньше часа, но на самом деле всего лишь 10 минут. И тут у Германа из правой ноздри начала капать кровь. Я опять позвонила диспетчеру.
— Поверните его голову набок, что отток крови был из носа. Приложите к переносице что-нибудь холодное. Лучше лед. Сейчас я свяжусь с вертолетом, – я слышала, как он спрашивал экипаж, через сколько они будут на месте – Девушка! Через семь минут, – сказал диспетчер. Его голос был напряжен. – Вы должны будете встретить вертолет. Выйдите на поле и подайте им знак.
— Какой знак?
— Да руками помашите. Главное, чтобы они поняли, что это вы. Ждите.

Время опять потянулось невыносимо долго. Я гладила Германа по волосам, убирала со лба жесткую черную прядь, но она, упрямая, все равно падала назад. Когда я услышала звук винта, то не сразу поняла, что это. Сообразив, я кинулась на поле. Вертолет был маленький, белый с синей полосой по боку и с красным крестом. Летчик знаком показал мне «окей» и махнул рукой, чтобы я отошла в сторону. Вертолет сел. Два медика со сложенными носилками выпрыгнули из него и побежали за мной к дому.
На мой взгляд, они слишком долго возились на месте. Снимали кардиограмму, ставили капельницу, созванивались с клиникой, кололи какие-то препараты. Мне хотелось, чтобы Германа как можно быстрее увезли в клинику. Наконец, они записали мои данные, осторожно переложили Германа на носилки и понесли к вертолету.
— Куда вы его отвезете? – спросила я. Один из них протянул мне карточку с адресом.
— Там внизу телефон, звоните, узнавайте о состоянии.
Вертолет взмыл в воздух. Меня трясло, я пошла в дом Германа, стала наводить порядок – на полу валялись ампулы, шприцы, окровавленная вата. Через три часа, которые показались мне нестерпимо долгими, я позвонила в клинику. Герман жив, но без сознания, находится в палате интенсивной терапии. Навестить можно. Я поехала к нему.

Меня заставили помыть руки и надеть халат с бахилами. Медсестра открыла дверь в палату.
— Он вообще-то без сознания… Вряд ли очнется. Но поговорите с ним, иногда бывает, что больные приходят в себя, если с ними разговаривает близкий человек. Если что – вон там на стене кнопка вызова.
Она ушла. Я смотрела на Германа. Он лежал на кровати в нелепой больничной сорочке в какой-то дурацкий синий цветочек. На лице у него была прозрачная маска. Под ворот на грудь уходили тонкие проводки, видимо, от датчиков. От Германа, которого я знала, остались, пожалуй, только черные волосы. Он очень сильно изменился. Или так казалось из-за освещения и маски. Рядом с кроватью стояли три штатива с капельницами. Катетеры были на обеих его руках, и не по одному. Самое ужасное впечатление производил какой-то монитор, на котором, как я поняла, отслеживалось сердцебиение. Было странно и больно видеть этого красивого молодого мужчину в таком состоянии. Этого не должно было случиться… Но это случилось. Я поставила стул к кровати и взяла Германа за руку.
— Я приехала, Герман, – сказала я. – Мне очень не хватает тебя. Тебе рано уходить… Ты такой молодой… Вернись, Герман… – Я заплакала. Я гладила его по волосам, и мои слезы капали ему на грудь. Хоть бы еще раз посмотреть ему в глаза! Поговорить с ним! Вдруг я почувствовала, что его пальцы дрогнули в моей руке. Я подняла голову – Герман приоткрыл глаза и смотрел на меня.
— Герман! – вздох радости вырвался у меня, и если бы не многочисленные трубки и шланги, я бы обняла его. Он слабо сжал мои пальцы. Я спешно вытирала слезы.
— Герман! Ты очнулся! Я думала… – Я опять разревелась, а он с состраданием смотрел на меня и гладил меня по руке пальцами. Даже сейчас, перед лицом смерти, он пытался утешить меня. Тут он знаком показал мне что-то, прочертив пальцем круг на моей руке.
— Что? – спросила я. Он повторил движение дважды. – Телефон? – наконец догадалась я. Он едва заметно кивнул. Я подала ему его сотовый. Он хотел то ли позвонить, то ли что-то написать, но не мог поднять руки. Я помогла ему, подняла его руку так, чтобы он видел мобильник. И он стал что-то набирать на клавиатуре. Набирал он долго, силы то и дело покидали его, и тогда он закрывал глаза и лежал так несколько минут, а потом опять принимался писать. Наконец, он передвинул телефон мне. Я посмотрела. Он набрал текст сообщения и сохранил его в шаблонах. С ошибками, но прочитать было можно.
— Правый ящик синяя коробка – вслух прочитала я. Он едва заметно кивнул. – Ящик чего? Письменного стола? – он опять кивнул. – Тебе надо привезти? – он сделал отрицательный жест и постучал пальцем по моей руке. – Это для меня? – голос у меня опять задрожал. Он сжал мою руку, а потом опять попросил сотовый. Когда он вернул мне его, я прочитала: «Не скорбите». Как я могла не скорбеть?! Я плакала навзрыд и ничего не могла с этим поделать, хотя и понимала, что расстраиваю Германа. Когда, наконец, я кое-как успокоилась и посмотрела на него, то увидела, что он смотрит на меня каким-то странным пронзительным взглядом. Глаза его были серьезны, он смотрел на меня как будто издалека, с какой-то тихой грустью. Меня пронзила мысль – он прощается со мной. Я взяла его руку и прижалась к ней губами. Он прикоснулся пальцами к моей щеке, стер слезы. И я почувствовала, как его рука потяжелела. Я посмотрела на него и увидела, как медленно закрылись его глаза. Его сердце просто остановилось.

— Нет! – вскрикнула я и рванулась в коридор, сопровождаемая противным непрерывным зуммером, а навстречу мне уже бежали врачи и медсестры. Я хотела за ними войти в палату, но меня оттолкнули и закрыли дверь. Ошарашенная, разбитая, окаменевшая, я осталась стоять в коридоре перед этой дверью, за которой осталась вся моя жизнь. Как во сне до меня доносились обрывки фраз, металлические позвякивания, какие-то щелчки. Но я уже знала, чем все закончится. И когда минут через 20 медики вышли из палаты, я не кинулась к ним с вопросами. Я так и стояла перед этой белой дверью и не могла сдвинуться с места. Кто-то положил мне на плечо руку. Я обернулась. Это был Юрий Евгеньевич.
— Соболезную, – сказал он. – Мы сделали все, что было в наших силах. К сожалению, обширный инфаркт…
— Можете зайти, – сказал он после паузы, так и не дождавшись от меня ответа. – Попрощайтесь, пока он здесь. А то…
Он открыл предо мной дверь, и я вошла в палату.

Герман лежал на кровати, только теперь не было ни маски, ни трубок, ни датчиков. Его лицо было абсолютно спокойно, как тогда, когда я застала его спящим. Я села на стул и стала смотреть на него. А он лежал, неподвижный и бездыханный, и его лицо постепенно белело. Та самая непослушная прядь опять лежала на лбу. Я поправила ее. Его лоб еще был теплым. Мое сердце противилось разуму и отказывалось верить происшедшему. «Все, конец!» – твердил разум. «Нет, нет! Он еще теплый!» – кричала душа. И, поддавшись слабости, я попыталась нащупать пульс на его запястье. Но пульса не было. Я погладила его по руке… Красивая, сильная рука… Сколько еще всего могла она сделать! … Дверь тихонько открылась и вошла медсестра. Она встала у порога, ожидая, когда я уйду. Я еще немного помедлила, собираясь с силами, и встала. Мне предстояло сделать пять самых трудных шагов в моей жизни. Мне надо было выйти из палаты и оставить Германа одного.
— Девушка, – негромко сказала сестра, – вы крест с него снимите, а то там, в морге, потом не доищетесь. Жалко, золотой все-таки.
— Что? – переспросила я.
— Крест снимите с него, – повторила она. – А то пропадет.
Крест?! Я распахнула ворот сорочки. На груди Германа лежал большой золотой крест. Я осторожно вытянула замочек и расстегнула цепочку. Я надела крест Германа на себя. Он показался мне горячим.
— А простой крестик они не снимут? – спросила я медсестру.
— Простой нет, – ответила она. Без колебаний я сняла с себя свой крестильный крестик, который бережно хранила почти 30 лет, развязала веревочку и, просунув ее под шею Германа, затянула узелок. А потом я сделала то, что так и не решилась сделать при жизни Германа. Я наклонилась к нему и поцеловала его в губы.

Как драгоценную святыню несла я на своей груди крест Германа. Я не сняла его и до сих пор ношу его. Он несколько тяжеловат, но я уже привыкла к его тяжести. Для меня он не только память о дорогом человеке, но и символ надежды воскресения, ниточка, которая теперь навсегда незримо связала нас.

Вернувшись в город, я сразу направилась к храму. Мне было необходимо увидеть батюшку. Мне было нужно хоть с кем-то поделиться своей скорбью, рвущей душу в клочья. Я вошла в храм, и мне стало плохо. Чтобы не упасть, я оперлась рукой о какой-то киот. Отец Алексей стоял в трапезной и разговаривал с какой-то женщиной. Едва заметив меня, он подошел ко мне. И сразу все понял.
— Лиза… – он под руку отвел меня в сторону и посадил на скамейку. Я была на грани потери сознания.
– Надежда Петровна, принеси-ка корвалольчику, – попросил он свещницу. Я выпила едкую настойку, и тут меня прорвало. Я не помню, чтобы когда-нибудь я так рыдала. Даже когда умерли родители, когда уходил муж, не было такого. Отец Алексей, как мог, успокаивал меня. Когда меня немного отпустило, он сказал:
— Знаешь, деточка… А ведь он приходил ко мне. Я не сказал тебе, потому что он просил не говорить. А сейчас-то уже можно сказать. В ту субботу он был у меня. Исповедовался и причастился. Очень переживал за тебя, что останешься ты одна. Царство ему Небесное… Очень хороший человек был. Молись теперь за него…. Ах ты, ах ты… – вздохнул батюшка и перекрестился. – Горькая чаша тебе выпала, Лиза… Но ничего, Бог даст, все управится, – и он прижал мою голову к своей груди.

Все заботы по похоронам легли на меня. Никто из родственников не объявился. Я не стала хоронить Германа в Москве. Мне было бы очень сложно ухаживать за могилой. Свое последнее пристанище он обрел на нашем местном кладбище в километре от дома, в котором провел свои последние два года жизни. Денег, которые он оставил мне тогда в конверте, хватило на то, чтобы оплатить и услуги вертолета, и клиники, и на достойное погребение. В последний путь Германа провожала я одна. Никто не пришел. Во время отпевания ко мне присоединились две бабушки, работавшие уборщицами в храме. Они стояли позади меня, и я слышала, как одна из них с тяжелыми вздохами шептала молитву. Отец Алексей, завершив чин, подошел ко мне и отдал мне конвертик с землей. Он заглянул мне в лицо и сказал:
— Лиза, трудно похоронить человека, но еще труднее смириться с его смертью.
Я ничего не ответила. Не могла. Как во сне я шла за гробом. Происходящее было каким-то нереальным, словно я смотрю какой-то фильм или сон. «Это надо остановить», – все время думала я, но все продолжалось, как будто я никак не могла проснуться. Помню, как нетерпеливо топтались могильщики – я задерживала их, потому что не как не могла решиться дать команду закрывать гроб. Я все смотрела на лицо Германа, пытаясь сохранить в памяти каждую его черточку. Он и в гробу был очень красив, разве что бледнее, чем обычно. Какая-то птица, взлетев с ветки, стряхнула снег ему на лицо. Этот снег лежал и не таял. Я смахнула его носовым платком и, накрыв Германа с головой покрывалом, наконец, отошла от гроба. Могильщики стали прилаживать крышку, но я остановила их.
— Подождите, – сказала я, сняла с руки кольцо и положила его Герману под руку. Гробовщики как-то долго возились с винтами на крышке, а я уже едва держалась на ногах – мне уже хотелось, чтобы это все поскорее закончилось, потому что я боялась, что не выдержу и опять остановлю их. Потом я слышала, как мерзлые комья земли со стуком падали на крышку гроба. Каждый из этих звуков разрывал мое сердце, иногда мне казалось, что еще немного, и я упаду. Это было все. Обратной дороги не было. Могильщики кое-как соорудили из мерзлых комьев холм, один из них взял у меня из рук букет и положил на могилу.

— Все, хозяйка, – сказал он, выжидающе переминаясь с ноги на ногу. Я на ощупь открыла сумку и дала им денег. Я даже не посмотрела, сколько. Но, видимо, достаточно – они развернулись и пошли к автобусу. Потом один из них вдруг вернулся к могиле и стал что-то искать, роя снег ногами.
— Ты чё, Васёк? – окликнул его второй – Не май месяц, пошли!
Васёк махнул рукой и заторопился к автобусу. Они уехали. А я осталась. Я стояла и смотрела на свежую могилу и была не в силах оторвать от нее взгляд. Все, чем я жила эти месяцы, все, что я нежно любила, все, что у меня было, теперь погребено под этим холмом. Слезы замерзали у меня на лице, но я не чувствовала боли. Так прошло довольно много времени, пока я не почувствовала, что ноги просто онемели от мороза. Начинало смеркаться. Я поправила букет, отбросила в сторону оставшуюся землю. Надо было идти домой.

С кладбища я шла на автомате. И ноги сами принесли меня к дому Германа, который за последние месяцы стал и моим домом тоже. Я уже давно чувствовала себя здесь куда уютней, чем у себя. Я открыла дверь и вошла. И только оказавшись в гостиной, осознала, что пришла я не к себе.

В доме ничего не изменилось, словно хозяин вышел куда-то и вот-вот должен вернуться. В подвале гудел котел, часы по-прежнему тикали над дверью, фотографии висели на своих местах, книги лежали там, где их оставили. А на столе стоял не допитый Германом чай. Осиротевший дом, как верный пес, ждал своего хозяина. Я взяла бокал с этим чаем, и на меня нахлынул поток воспоминаний о том, что было еще неделю назад. Картины недавнего прошлого проносились передо мной одна за другой, настолько живые и реальные, что мне даже показалось, что я слышу голос Германа. Я ощутила его присутствие, тепло его рук, запах его одеколона. У меня задрожали руки. Я поставила бокал обратно на стол и опустилась на пол. Меня охватило чувство полной безысходности.

Я не знаю, сколько я так просидела на полу. От своих переживаний я очнулась как-то внезапно, словно меня толкнули. Я встала, подошла к письменному столу. Правый ящик. Их тут три. Повинуясь голосу интуиции, я открыла нижний, самый глубокий. Сверху лежали какие-то папки. Когда я подняла их, то увидела синюю коробку. Это было довольно большая коробка, в которые упаковывают подарки. Я вытащила ее и поставила на стол. В верхнем уголке было приклеено маленькое выпуклое красное сердечко. Внутри лежал толстый пакет, а на нем сверху – сложенный лист бумаги. Я развернула его. Это было письмо.

«Дорогая Лиза!
Если Вы читаете это письмо, значит, меня уже нет с Вами. Очень прошу Вас – не плачьте. Утешайте себя мыслями о том, что Вы подарили мне счастливейшие восемь месяцев жизни. Ни с кем мне не было так хорошо, как с Вами. Я ухожу спокойно, потому что знаю, есть человек, который будет молиться за меня. И еще потому, что я теперь знаю, что такое счастье. Мне не о чем жалеть. От жизни я получил все, чего можно желать. Одно меня гнетет – я знаю, что Вы будете очень сильно переживать. Умоляю Вас, не хороните себя заживо. Не надо жить памятью обо мне. Вы молодая, красивая женщина, и Вы заслуживаете счастья. Я очень хочу, я надеюсь, что Вы встретите достойного мужчину, который сделает Вас счастливой. Обещайте мне, что не будете сильно горевать. Если Вам станет совсем плохо, приходите ко мне, и моя душа будет разговаривать с Вашей душой, Вы это обязательно почувствуете.

Я продал «Кайен», он мне ни к чему. В пакете лежат деньги. Они мне тоже ни к чему. Я отдаю их Вам, не как плату, а как наследство. Мне больше некому их передать. Вы, я уверен, распорядитесь ими достойно, с пользой и для себя, и для меня. Дом я тоже завещаю Вам. Когда будете вступать в права наследства, позвоните по телефону, который найдете на визитке. Это мой друг, адвокат. Я боюсь, что мои вездесущие родичи затаскают Вас по судам. Если что, Виталий Вам поможет. Я открыл счет на Ваше имя и перевел на него все, что у меня осталось. Не смущайтесь суммами. Порадуйте меня. Поездите по миру. Вы так хотели попасть на Багамы. Реализуйте свои мечты.

Кстати, никому не говорите о том, что я оставил Вам деньги. Неприятностей не оберетесь.

Еще я оставляю Вам свою шашку. Мне некому ее передать. Наш род прервался со мной. А у Вас еще будут дети. Когда Вашему сыну исполнится три года, передайте ее ему. Пусть он хранит ее, а потом передаст своему сыну. Она лежит в шкафу под покрывалом.

Каюсь, я обманул Вас. День рождения у меня в марте. В тот день я был на исповеди и причастился. У меня не хватило духу признаться Вам в этом. Это слишком волнительно. У меня чувство, что я родился заново. Поэтому я так и сказал Вам, что я сегодня родился. Вы меня убедили. Я больше не хочу быть котом. Я не хочу забыть Вас.

Хотел бы я еще очень много сказать Вам, но не могу выразить этого словами. Я не знаю, как передать Вам, как сильно я Вас люблю». Дальше стояло длинное многоточие. И после этого лаконичная, в стиле Германа, подпись:

«Всегда Ваш, Герман.
P.S. Мужа гоните в шею!»

Я посмотрела на дату. Письмо было написано за четыре дня до смерти. Меня удивило то, как точно Герман подвел итог своей жизни. Может быть, он чувствовал приближающуюся кончину, может быть, он знал, что ему осталось жить несколько дней, но скрыл это от меня. Но в дате он не ошибся. Со времени нашего знакомства действительно прошло восемь месяцев.
Я открыла заклеенный скотчем пакет. Мне на колени посыпались пачки зеленых купюр. Навскидку там было около двухсот тысяч долларов. Среди пачек я нашла банковский конверт. В нем была кредитная карточка, запечатанный конверт с кодами и уведомление об открытии счета. Я сидела на полу с этими пачками вокруг себя и чувствовала полное опустошение. Я смотрела на эти зеленые стопки с раздражением и даже с ненавистью. Вот они, деньги. Лежат рядом. Но они не помогли Герману. И все их я, не задумываясь, отдала бы за то, чтобы Герман вернулся хотя бы на день. Хоть бы еще раз увидеть его, обнять, поговорить, сказать то, что не было досказано!.. Еще в коробке я нашла завещание с приложенным к нему письмом Германа, которое, как я поняла, было обращено к суду на случай такового. В нем он повторял то же самое, что написал и мне. Умолчал он только о счете и машине, видимо, чтобы не возникло дополнительных проблем. В большом конверте я обнаружила целую стопку бумаг. Это были выписки из истории болезни, копии истории болезни, огромные простыни, исписанные номерами телефонов. Я не сразу поняла, что это – расшифровка всех звонков, сделанных с его мобильного за последние два года. И еще в коробке было несколько общих тетрадей. Это были дневники. Оказывается, Герман вел дневники. Он оставил их мне, все свои записи, все, что он чувствовал, думал, чем жил последние два года. Я открыла одну тетрадь с подписью 2006 год. Судя по дате, это был первый из дневников.

«12 сентября. Наконец-то переехал в дом. Свалил все вещи в кучу в соседней комнате, потом разберусь. Два переезда как один пожар. Мудрый человек был тот, кто это сказал. Пошел пить чай».

«25 сентября. Вещи разобрал. Тут полная и абсолютная тишина. Гулял по деревне. Никого. У многих домов закрыты ставни. Наслаждаюсь покоем. P.S. Выкинуть, что ли, мобильник?»

«1 октября. Плохо себя чувствую. Болят ноги, сердце колотится, как ненормальное. Постоянно лежу. Хочется есть, но нет сил съездить в город. Порылся в буфете, нашел несколько биг-ланчей. Заварил. Ужасно. Обхожусь чаем с печеньем. Если не умру этой ночью, то завтра надо будет на такси доехать до магазина».

Дальше я читать не смогла. Это было невыносимо. Я отложила тетради, решив, что буду читать их потом, когда буду к этому готова.

Первую неделю по инерции я еще как-то жила, чем-то пыталась заниматься. Я еще жила ожиданием, что вот скоро, через полчаса, через час или завтра утром откроется дверь и Герман войдет в дом. Он где-то здесь, просто отъехал по делам. Меня не покидало ощущение его присутствия. Я съездила в банк, активировала карточку. Попросила выписку со счета. Молодой человек в ослепительной белой рубашке, классический клерк, каких показывают в кино, быстро напечатал бумагу и передал мне в закрытом виде. Я вышла из банка, села в машину и только там посмотрела, что же написано в выписке. Сначала мне показалось, что там написано: 75 691 доллар три цента. Но тут же я поняла, что запятой там нет. Это было 756 тысяч 913 долларов. Без центов. Я посмотрела в окно, потом опять на выписку, не веря тому, что видела. Нет, это было именно 756 913 долларов. Это было что-то чудовищное. Вместе с деньгами от продажи автомобиля на моих руках оказался без малого миллион долларов. Вот почему Герман написал мне, чтобы я не смущалась суммами. Я положила выписку на сиденье. Какими же средствами распоряжался Герман, если он о таких суммах небрежно отзывался «кое-что»? Оставалось только догадываться. Никакой радости по поводу обладания такой значительной суммой я не испытала. Я не могла воспринимать эти деньги как свои собственные, несмотря на то, что он передал их мне в мое полное распоряжение. Для меня они были деньгами Германа. Все, о чем я думала, глядя на цифры в выписке – возьмите их себе, но верните мне моего любимого. Только обратиться с этой просьбой было не к кому.

Я вернулась домой. Несколько дней я наводила порядок в вещах Германа. Я старательно раскладывала по полкам свитера и водолазки, футболки и спортивные костюмы. Я клала их так, чтобы их было удобно взять… И не сразу поняла, что брать-то их больше некому. Потом вспомнила, что где-то в пакете у меня лежат его брюки и свитер, которые мне вернули в больнице. Я нашла пакет и достала одежду. Мне в лицо пахнуло знакомое сочетание ароматов: кожи и одеколона… Это было так невыразимо больно, мучительно больно, что голова у меня закружилась, я почувствовала, что задыхаюсь. Чтобы не упасть, я села, а потом легла на пол.

Какими словами описать ту тоску, которая навалилась на меня? Наступило четкое осознание того, что моего милого друга больше нет. Он не уехал, не ушел, его не было нигде. Земля опустела. Все, что я видела вокруг себя, казалось мне ненужным и пустым. Германа не было. Понимание этого причиняло невыносимую боль и скорбь. Я слонялась по дому, ничего не видя и не замечая. Меня тянуло в дом Германа, но, приходя туда, я хотела бежать прочь от страшной пустоты. И я металась от дома к дому, не находя покоя ни тут, ни там. Каждый день я брала его фотоальбомы и листала их, всматриваясь в фотографии. Нашла я среди вещей и тот самый черный альбом с золотым тиснением. При первом же взгляде на него я заметила, что он заметно «похудел». Я пролистала его. Половина альбома была пуста. Герман на самом деле уничтожил часть снимков. Часто я ловила себя на том, что все время жду звонка от Германа. Я брала сотовый, набирала его номер и ждала, когда откликнется его мобильник. Я сидела и слушала, как играет Джеймс Ласт, а когда после десятого гудка нас разъединяли, набирала номер опять и опять слушала… Я представляла себе, что Герман просто отошел, что он сейчас вернется и ответит мне на звонок… Я набирала с его мобильного мой номер и отвечала на вызов. И слушала тишину в трубке…Мне так хотелось услышать его голос… Но он даже не снился мне. Я не знаю, почему. Он приснился мне всего один раз в ночь после сорокового дня. Я очутилась в каком-то необыкновенно ярком и теплом весеннем дне. Чистое голубое небо над головой было пронизано солнечными лучами, вокруг меня была молодая свежая трава, и я даже ощущала медовый аромат цветов. Я услышала пение птиц и какую-то тихую мелодию, не знакомую мне, но родную. Она словно была растворена в воздухе и окружала меня. Передо мной был пригорок, а на нем стоял Герман. Веселый, улыбающийся, как будто даже помолодевший.
— Лиза, смотри, – он закатал рукав рубашки, – у меня больше нет шрамов! – сказал он. – Я же говорил, что все будет хорошо!
Я кинулась к нему, но он помахал мне рукой, повернулся и ушел за линию горизонта.
— Герман! Герман! – закричала я. От этих криков я и проснулась. В своей комнате, на своей кровати, с мокрой от слез подушкой. Мне было невыносимо больно оттого, что я не смогла ни поговорить с ним, ни обнять его. Но больше он мне не снился, хотя я очень сильно желала этого.

Каждый день я ходила на могилу. Меня тянуло туда, мне хотелось быть там. Я приходила и подолгу стояла над заснеженным холмом. Там я получала облегчение в своей скорби. Я успокаивалась хотя бы на некоторое время, как будто кто-то говорил мне «Все будет хорошо». Но стоило мне вернуться домой, как гнетущая пустота опять повергала меня в депрессию. Тысячи раз я прокручивала в голове последние события. Мне казалось, что я что-то сделала неправильно, что чего-то не сделала для Германа. Может быть, мне надо было раньше положить его в больницу. Может быть, дать денег врачам. Может быть, сделать еще что-то… Я продолжала отчаянно бороться за него. Но в итоге все мои мысленные изыскания упирались в фактическую реальность: Германа больше нет. Понимание этого пронзало меня каждый раз, когда я видела его вещи, смотрела из своего окна на его дом. Все вокруг напоминало мне о нем. Мысленно я постоянно разговаривала с ним, представляла себе, как он отреагировал бы на то или иное известие, что сказал бы… Потом я спохватывалась, и новые приступы боли и тоски накрывали меня. Герман был для меня не только любимым мужчиной. Он был для меня и отцом, и братом, и в какой-то мере и ребенком. Он был для меня моей семьей. Потеряв Германа, я потеряла не его одного, а целую семью. Я осталась абсолютно одна. Я перестала различать время, дни слились для меня в одни сплошные сумерки. Мне ничего не было интересно и ничего не нужно. Я забросила работу, свела на нет общение со своими немногочисленными друзьями. Первое время они еще как-то пытались расшевелить меня, но потом оставили эти попытки, видя, что их усилия тщетны. Я жила на автомате, ежедневно выполняя, как священный ритуал, следование по маршруту церковь-могила-дом. Как нарочно, Нюша на прогулках норовила сбежать от меня, и я неизменно находила ее сидящей у калитки дома Германа. Добровольно возвращаться она не хотела, мне приходилось брать ее на поводок и почти волоком тащить ее домой. Мне казалось, что она тоже скучает по Герману, хотя, скорее всего, она скучала по тем угощениям, которые он всегда припасал для нее.

Помня завещание Германа о том, чтобы я распорядилась деньгами с пользой для него, я заказывала поминание во всех храмах и монастырях, в которых бывала. Ехал ли кто из знакомых на Святую землю или на Афон, я обязательно передавала поминание и пожертвование. Отец Алексей в свое время очень печалился тем, что у его храма нет колоколов. Я пришла к батюшке и попросила, чтобы он заказал колокола. Через неделю приехал мастер из Воронежа. Я оплатила заказ. А через месяц, в сороковой день Германа, привезенные колокола освящали. После молебна отец Алексей подозвал меня к себе и показал на «благовест». На одном медальоне рядом с изображением монаха я прочитала: «преподобный Герман Соловецкий».
— Я попросил отлить, – сказал батюшка.
— Спасибо, – прошептала я, стараясь сдержать слезы. Отец Алексей похлопал меня по плечу.
— Помни, что он говорил тебе – все будет хорошо.

Я помнила слова Германа, но всей душой противилась им. Наверное, где-то я даже и не хотела, что бы все было хорошо. Как что-то может быть хорошо, когда нет его? Единственное, что представляло для меня интерес – это могила Германа. Весной я поставила дорогую красивую ограду, хороший дубовый крест, скамеечку. Из сада Германа я откопала несколько побегов белой кустовой розы и посадила их на могилке, а вдоль оградки высадила циннии, чтобы они напоминали мне о нашей первой встрече. А еще мне остались дневники. Я читала их каждый день. Эти записи были монологом души Германа. Его душа разговаривала со мной через дневники. Мне казалось, что я чувствую его присутствие рядом с собой, когда читаю эти тетради. Всего их было пять. Естественно, мне хотелось в первую очередь прочитать записи периода нашего с ним знакомства. Но я все же не стала так делать, я читала по порядку. Так, соблюдая хронологию, можно было наблюдать перемены, происходившие в образе мыслей Германа, его переживания. Некоторые записи было очень тяжело читать, я пропускала их, и возвращалась к ним спустя некоторое время. Постепенно открывалась та сторона его жизни, которая была неизвестна мне. Мне открывался другой Герман, не вечно спокойный, уравновешенный, доброжелательный, а бесконечно страдающий человек с растерзанной душой. Он боялся смерти, его пугало будущее, но никому, кроме дневников, он не мог доверить тайны своей души. Вынужденное одиночество было для него, общительного, привыкшего находиться среди людей, мучительной пыткой. И если первое время после переезда в деревню он еще жил впечатлениями от нового места жительства, то в дальнейшем его записи все чаще заканчивались словами «Никто не звонил».

«22 ноября. Холодно. Хочу в Париж» .

«24 ноября. Задумался – а не сделал ли я ошибку, купив дом именно здесь? Деревня необитаема. Если что-то случится, меня даже никто не хватится. Никто не узнает о том, что я умер. Страшно. Звонил сегодня Димке, обещал приехать, но, чувствую, что обманет.
Сейчас сидел бы где-нибудь в Ницце и глазел бы на француженок. Может, правда, махнуть в Европу на пару недель? Ноги опять болят».

«15 декабря. Вернулся. Только не из Европы, а из больницы. Тоже ничего, развеялся. Медсестрички постоянно забегали в палату поглазеть на меня. Один плюс в этом – они меня жалели и старались делать уколы очень осторожно. Чувствую себя значительно лучше. Давление устаканилось, голова уже не кружится. Мне никто не звонил».

«18 декабря. Я здесь не один. Этот остров обитаем. Только сейчас заметил, что в доме, напротив, по вечерам горит свет. На втором этаже кто-то работает на компьютере. Познакомиться бы».

«22 декабря. Скоро Новый год. Бессмысленно. Буду спать. Обычный день, ничего более. Наутро открою новый календарь. И что? Ничего».

«26 декабря. Сегодня по подоконнику прыгала белочка. Открыл окно, предложил ей семечек. Она совсем не боялась, подскочила и спокойно взяла. Не пуганая. Посмотрела на меня своими бусинками и исчезла. Жаль, что белки не умеют разговаривать. Мне никто не звонил».

«2 января. Был в городе, посидел в кафе. Народ еще не отпраздновался. Все полупьяные и веселые. Какая-то девушка захотела со мной познакомиться. Сказал, что женат. Она обиделась и ушла. Пусть лучше так».

«20 января. Часто думаю – не напроситься ли в гости к своим соседям? Поговорить совершенно не с кем. Телевизор раздражает уже до безумия».

«27 января. Завтра улетаю в Европу. На месяц. Чуть было не написал «Ждите меня». Ждать меня некому. Нашел клинику в Швейцарии. Посмотрим».

«1 марта. Вернулся. В Швейцарии тепло и воздух свежий, как огурец. Вылечить меня, они, конечно, не смогли, но хорошо поддержали. Чувствую себя отлично. Познакомился там с немцем, профессор физики. 78 лет, недавно овдовел и хочет жениться еще раз. Перед свадьбой решил подлечить сердце. Орел-мужчина. Надеется, что еще будут дети. Симпатичный старичок. Пусть женится».

«16 марта. По улицам текут ручьи. Бросил в один спичку и прошел за ней по течению. Как в детстве. Жаль, нельзя бегать, я бы пробежался по лужам, чтобы брызги во все стороны. Спичка доплыла до водоворотика и утонула. По-моему, ее снесло в пруд» .

«25 апреля. Снег уже сошел. Вчера приезжали соседи через три дома. Старички. Подошел к ним поздороваться и, кажется, напугал их своей „столичной физиономией”».

«28 апреля. В доме напротив живет женщина. Кажется, она одна. Во всяком случае, больше никого не видел. И свет в доме почти всегда горит только в одной комнате».

«2 мая. Сегодня у меня был гость. Точнее, гостья. В открытую калитку забежала собака. Лопоухая и длинная. Забыл породу. Дал ей кусок колбасы. Съела, но погладить себя не дала. Интересно, она чья-то или потерялась? На потерявшуюся не похожа. Назвал ее про себя Скамейкой».

«10 мая. Дом наконец-то прогрелся. Сегодня отключил отопление. Скамейка прибегала опять. Угостил ее сыром. Погладить опять не далась. Все как всегда – мне никто не звонил».

«12 мая. Сегодня познакомился с хозяйкой Скамейки. Очень приятная женщина. Кажется, это ее я видел в окнах дома напротив. Я ей понравился. Проклятая внешность. А скамейку зовут Нюша».
Мое сердце замерло. Вот они, долгожданные строки… С трепетом я читала дальше.

«17 мая. Сегодня опять видел эту женщину. Ее зовут Лиза. Встретились у колодца. Она подвезла меня до дома. А я пригласил ее на чай. Чувствую себя сволочью. Надо было сказать ей. Не смог. У нее такие глаза. Как у оленя. Она несчастлива в браке, муж бросил ее и уже полгода не является. Кажется, она его любит».

«20 мая. Сказал. Черный день в моей жизни. Она заплакала, а я ушел. Первый раз в жизни мне встретилась нормальная женщина, которой я понравился, похоже, по-настоящему. И что? Хоть стреляйся. Надеюсь, она забудет эту глупую историю. И забудет меня. Пусть уж она считает меня негодяем. Вот такой я».

«21 мая.
7:45. Не спал всю ночь. Все время думаю о ней. В ней как будто что-то надломлено. Она смотрит так, словно просит помощи. Никому она не нужна со своим горем. Никому нет до нее дела. Как и до меня.

10:30. Все равно смотрю на ее окна. Пора признаться себе – она мне тоже понравилась. Нет, скажи правду. Напиши это. Напиши, что на самом деле ты влюблен. Кто бы знал, каких трудов мне стоит сдержать себя и не побежать к ней вымаливать прощения. Не надо было приглашать ее к себе. Пусть бы думала, что я женат. Ей было бы легче. А в глубине души все равно надеюсь, что она придет. Хочу, чтобы она пришла. Очень хочу. Не думал, что могу так привязаться к человеку, увидев его всего три раза.

15:55. Какая же это мука! Разболелось сердце. Мне же нельзя так психовать. А что делать? Таблетки не помогают.

21:20. Я умираю. Мне реально плохо, сердце останавливается. Я никогда не переживал так из-за женщины. Так больно, что не могу дышать. Что же я наделал!»
Я вспомнила, что когда пришла к Герману возвратить его рубашку, он очень плохо выглядел. Теперь было понятно, почему. Он переживал из-за меня. Ах, Герман, Герман! Какое же у тебя было чуткое сердце! Я, стирая слезы, читала дальше.

«21 мая. Лежал весь день. Давление зашкаливает. Боюсь, что если вдруг она придет (если вдруг она захочет прийти к такой сволочи, как я!), то она найдет здесь мое бездыханное тело. Может, это будет и к лучшему. Закончить это все разом и больше не мучиться».

«22 мая. Она пришла! Это удивительно, но она пришла и предложила просто дружить! Мы пили чай и разговаривали. С ней удивительно легко! Она с таким интересом слушает мои рассказы, кто бы мог подумать! Милый, милый человечек! Надо же, кому-то интересна моя душа, а не деньги. Она утешила меня своей непосредственностью и живостью. Быстро перестраивается и очень чуткая. Так внимательно смотрит на меня, словно пытается заглянуть мне в душу. Чудо, что за женщина. Что за дрянь ее муж, раз бросил такого человечка? Удушил бы гада. Если она не придет ко мне ближайшие два дня, поползу к ней на коленях и буду умолять о дружбе».

С этой даты записи в дневники стали гораздо более редкими. Видимо, Герман, став общаться со мной, уже не испытывал необходимости в ведении дневника. Он отмечал самые интересные моменты своей жизни, и теперь практически все они были связаны со мной. Было очень волнительно читать эти записи, я живо вспоминала то, что произошло в тот или иной день. Он писал обо мне, о Нюше, о цветах, которые мы с ним срезали с клумбы, о том, как мы с ним пили чай… Дневники возвращали меня в счастливые моменты моей жизни, которые теперь безвозвратно ушли в прошлое. Было очевидно, что и Герман был счастлив. И только ближе к смерти записи в дневнике опять стали трагичными, их невозможно было читать без слез.
«2 октября. Вернулся из больницы. Чувствую себя очень хорошо. Лиза молодец, держится. Приезжала ко мне каждый день. Бедная, совсем со мной измучилась. Стараюсь при ней больше улыбаться. Хоть чем-то ее порадовать».

«14 октября. Съездил в город. Купил Лизе подарок. Меня страшно раздражает обручальное кольцо, которое она носит. Для чего? Зачем она хранит верность этому подонку? Но попросить снять не решаюсь. Теперь есть повод. Выбрал ей замечательное колечко с бриллиантом и изумрудом. Ей понравится, я знаю. Хотел бы я надеть ей его на руку перед алтарем. Пусть кто-нибудь другой, кого она полюбит, сделает это за меня. А от меня останется на память. К Новому году. Хотя, наверное, она его не отмечает. К Рождеству. А то вдруг не доживу. Надо торопиться сказать своим любимым, как мы их любим. Иначе можем не успеть».

— Нет, Герман, – вслух сказала я, прочитав эти строки, – никто и никогда не заменит мне тебя. Потому что такого, как ты, на земле больше нет. Да и кольца у меня теперь нет. Я отдала его тебе, чтобы оно было там, с тобой…
Стерев слезы, я продолжила чтение. Осталось всего три записи.

«17 октября. Стал бояться садиться за руль. Вдруг это случится, когда я буду в дороге? Сам-то ладно, можно ведь и людей за собой утащить. Страшно. Пора завязывать с машиной».
В день нашей прогулки Герман сделал пронзительную запись:

«24 октября. Выехал с Лизой в город. Было тепло, прогулка получилась дивная! Надо было раньше сделать это. Отдохнул душой. По пути зашли в церковь. Лиза опять плакала. Я знаю, обо мне. Я ничего не могу сделать. Ей придется испить эту чашу до дна. За что ей такие страдания? Это несправедливо. Как подумаю о ней, сжимается сердце. Больно оттого, что я мог бы сделать ее счастливой, но сделаю несчастной. Почему она пришла ко мне? Она надеется, наверное, что обойдется. Не обойдется. Не могу я дать ей того, что она дала мне. Не могу…»
Прочитав это, я долго плакала. Наверное, он страдал так же, как сейчас страдала я. Как ему удавалось скрывать свои переживания? О том, что творилось у него в душе, я могла только догадываться по его взглядам, которые он иногда бросал на меня… Он не хотел меня расстраивать. Последняя запись была сделана за неделю до смерти:

«25 ноября. Сегодня не спал всю ночь. Болело сердце. Уже хотел вызывать «скорую», но, к счастью, отпустило. Надо срочно решать свои финансовые дела. Прошу Бога только об одном – умереть на руках у нее. Как бы я хотел, что бы Лиза была счастлива. Если окажусь в Раю, то попрошу, чтобы Бог послал ей порядочного человека, который смог бы утешить ее. Иначе моей душе не будет покоя».

На этом дневник заканчивался. Несмотря на то, что общий тон записей был трагичен, дневники не производили гнетущего впечатления. И еще меня утешило то, что Герман подошел к концу без страха и отчаяния, мужественно приняв то, что было ему уготовано. Как будто просто перешагнул порог из одной реальности в другую. Хотя ничего удивительного в этом не было. Это было в его духе – воспринимать действительность такой, какой она была, не драматизируя и не приукрашивая.

Ослепительная яркая весна этого года вызывала у меня раздражение. Зачем все это, если нет его, моего любимого, если он не может любоваться молодой листвой берез, распускающимися цветами, пением вернувшихся птиц? Я не хотела ничего видеть, мир как будто перестал существовать для меня. Но скоро он напомнил мне о своем существовании.
Это случилось в начале мая. Я гуляла с Нюшей по деревне, как вдруг мне навстречу выехала «Мазда» с московскими номерами. Она, поравнявшись со мной, остановилась, стекло опустилось и водитель спросил:
— А где тут у вас одиннадцатый дом?
— А вы кто? – спросила я.
— По делу мы! – раздался женский голос из глубины салона. – Ну что, вы нам скажете, где тут этот дом?
— По какому вы делу? – настойчиво повторила я.
— Наследство, наследство мы получили! – с раздражением ответила женщина.
— Вы не могли получить наследство.
— Это почему еще?
— Герман завещал дом мне.
Дверь машины открылась и из нее вышла женщина лет шестидесяти. Она окинула меня оценивающим взглядом.
— Это как это – вам завещал? – спросила она. – Вы кто такая?
— Мы дружили с ним, – ответила я.
— Ах, дружили! – она уперла руки в бока и выставила вперед нижнюю челюсть, как будто собралась укусить меня. – Я смотрю, вы мастерица дружить. Закружила человеку голову, дом прибрать захотела? Появилась неизвестно кто, неизвестно откуда, и дом уже ее! Ага! Разбежалась!
— Не разговаривайте со мной таким тоном, – ответила я. – Это вы – неизвестно кто и неизвестно откуда.
— Это я-то неизвестно кто?! – закричала она. – Да я тетка его родная! Я его с пеленок нянчила! Да я с ним из одной ложки ела! Из одной чашки пила! Да он у меня на руках вырос! Да я … – она даже топнула ногой.
— А где вы были, когда он умирал тут один? – спросила я. – Почему вы ни разу не приехали к нему? Вы хоть знаете, как он жил эти два года?
— Приезжала я, не приезжала – это тут ни при чем! Мы – единственные наследники! Так что давайте мне документы на дом, милочка!
— Раз вы единственные наследники, то документы у себя и ищите! – Я развернулась и ушла. Тетка долго еще что-то кричала мне в след о моей наглости и образе жизни и о том, что она затаскает меня по судам. Герман был прав. Он, видимо, хорошо знал свою родню, раз предупредил меня об этом.

Конечно, я была очень расстроена. Я не знаю, как они, не поддерживая никакой связи с Германом, могли узнать о доме. В любом случае, их появление было для меня очень неприятной неожиданностью. Я надеялась, что обойдется. Не обошлось. Когда вечером я пришла в дом Германа, то обнаружила, что входная дверь вскрыта, в доме все перерыто, натоптано – они даже не потрудились снять обувь. Самое ужасное – фотографии Германа были сняты со стен и кое-как сложены на столе. Несколько фотографий были сброшены на пол. Стекла побились, один снимок был проткнут осколком. Они что-то искали. Возможно, деньги или документы. Я подогнала к дому автомобиль, собрала фотографии и перевезла их в свой дом. До глубокой ночи я наводила порядок в доме Германа, потом кое-как приладила петли и повесила замок. По какой-то внутренней подсказке, прежде чем привести в порядок дверь, я сделала несколько снимков взлома.

Ночь я спала плохо, беспокойно. Я боялась, что родственники с утра пораньше опять нагрянут. Но они не приехали. Я достала синюю коробку, нашла визитку и набрала номер. Трубку подняли сразу. Нетерпеливый мужской голос спросил:
— Да?
— Я ищу Виталия Сергеевича.
— Я слушаю!
— Здравствуйте! Мне ваш телефон дал Герман Байков.
Я думала, что услышу хоть какие-то признаки приветливости, но тон собеседника не изменился.
— Байков? И чего вы хотите от меня? – так же нетерпеливо спросил он. Никаких эмоций по поводу кончины друга. Странно. Может, он не знает?
— Дело в том, что Герман завещал мне свой дом. Он сказал, что если меня будут беспокоить его родственники, то вы мне поможете.
— Родственники? – с удивлением повторил адвокат и спохватился: – А разве Герман умер?
— Да. А разве вы не знали?
— Ой-ой-ой… – сказал адвокат с каким-то деланным огорчением – Значит, все-таки умер. Жалко-жалко. Что, говорите, он вам завещал? Дом?
— Да, дом.
— А как вас зовут-то?
— Елизавета Владимировна.
— А родственники с вами судятся, Елизавета Владимировна?
— Пока еще нет, но, судя по всему, собираются.
— Почему вы так решили?
— Потому что они мне об этом сказали.
— А где вы с ними встречались?
— Тут, в доме Германа.
— А документы у вас?
— Да.
— Надо бы на них взглянуть. Давайте, знаете что? На той неделе вы мне звякните, я скажу, когда вам подъехать. Пойдет?
— Пойдет, – ответила я.
— Ну, вот и хорошо. Позвоните мне в четверг… А лучше в пятницу, и мы договоримся.
И он отключился. Так быстро, что я не успела ничего сообразить, сказать ни «хорошо», ни «до свидания». «Ничего себе друг, – подумала я, – странный какой-то друг». Было похоже на то, что он совсем не горел желанием мне помочь. Я дождалась пятницы и позвонила. Сначала трубку не брали, потом звонок стали сбрасывать. Я перезвонила через два часа. На этот раз после первого же звонка телефон вовсе отключили. Мне как-то всегда было тяжело плохо думать о людях. Я списала это на занятость и перезвонила в понедельник, потом во вторник… Со мной явно не желали общаться. Тогда я разыскала старую «симку», на всякий случай хранимую в шкатулочке с иголками и прочей швейной ерундой, и позвонила с нее. Виталий ответил сразу.
— А, да-да, да-да, – все так же нетерпеливо ответил он после того, как я представилась. – У меня телефон забарахлил, пришлось новый покупать. Ну что, вы хотите встретиться? – он даже не давал мне ответить. – Ну, давайте в четверг в два часа дня. Не опаздывайте, у меня очень напряженный график.

Что-то подсказывало мне, что надо ехать в контору Виталия Сергеевича задолго до назначенного времени. Я появилась там в начале первого часа. Его я узнала по голосу. Он стоял перед секретаршей и своим, судя по всему, обычным нетерпеливым тоном спрашивал у нее о каких-то документах.
— Сейчас допечатаю, – ответила секретарь.
— Давай, давай, золотко, – с раздражением сказал адвокат и посмотрел на часы. – А то мне к двум ехать к Михайлову.
«Здорово, – подумала я – Не может быть, чтобы, назначая мне встречу, он не знал о том, что в это время ему надо быть у Михайлова. Молодец, адвокат». И я без колебаний подошла к нему.
— Здравствуйте, Виталий Сергеевич! – сказала я. Он обернулся, окидывая меня взглядом робота.
— Вы кто?
— Елизавета Владимировна.
— Ах, да-да… Герман. Значит, он умер… Ну, что ж, пусть земля ему будет пухом. А вы что же, приехали пораньше? И правильно сделали. А то мне к двум надо будет уехать, а предупредить вас я не смог – ваш телефон у меня случайно стерся.
«Ну конечно, – подумала я, – у таких, как вы, случайно ничего не стирается».
— Ну, раз уж вы здесь, пройдемте в кабинет.
— Ну, так что там за дом? – с ходу спросил он, едва закрыв дверь.
— Обычный дом.
— Документы привезли?
— Да, вот, – я протянула ему папку. Он открыл ее, начал читать. А потом выразил удивление:
— Не понял. Деревянный, второй этаж нежилой… Площадь 250 квадратов вместе с подвалом? Это что же за дом такой?
— Да обычный дом, – повторила я – Он жил в нем два года.
— А где он хоть находится-то?
— А там написано. Деревня Симоново.
— Симоново… – он подошел к карте области, висевшей у него на стене. – Где же это такое – Симоново?
— Это небольшая деревня, вряд ли она на карте есть, – сказала я.
— Небольшая, значит… Коттеджный поселок?
— Нет, обычная деревня. Без коттеджей. Она заброшена, летом только москвичи приезжают.
Адвокат посмотрел на меня прозрачными серыми глазами.
— И у Германа там дом? – с сомнением спросил он.
— Да.
— Фото есть?
— Дома?
— Ну конечно! – раздраженно воскликнул он. Я дала ему фотографию. Несколько минут он изучал ее, не без удивления, надо сказать. Потом небрежно бросил снимок на стол, сцепил перед подбородком руки и внимательно с какой-то насмешкой во взгляде посмотрел на меня.
— Видите ли, Елизавета Владимировна… У меня элитная контора, мои клиенты живут на Рублевке и на завтрак едят испанские устрицы, которые им доставляют самолетом прямо в особняки. Я по ТАКИМ – он постучал пальцем по фотографии, – по ТАКИМ делам не работаю. Право, я не знаю, почему Герман отправил вас ко мне…
— Я думаю, потому, что считал вас другом, – ответила я. – Право, не знаю, почему.
— Ну да, мы дружили, – адвокат засуетился, пряча от меня глаза и бестолково передвигая на столе бумаги. – Нас вполне можно было назвать друзьями… Знаете, что? Позвоните мне в пятницу… а лучше в понедельник. Я скажу, когда вам подъехать, может быть, что-нибудь для вас и придумаю.
— Да нет уж, – ответила я, забирая папку с документами. – Не буду отнимать у вас время своими пустяками. А то ваши клиенты с Рублевки обидятся.
Я встала и вышла из кабинета. На душе было горько. Не за себя, за Германа.
По пути домой я заехала на кладбище. Постояла, помолилась. Опять хотелось плакать.
— Он не помог мне, Герман, – сказала я. И неожиданно обида ушла. «Забудь!» – как будто прозвучало в моей голове. Домой я вернулась без чувства безысходности, уверенная, что все будет хорошо.

Скоро мне пришла повестка в суд. Из искового заявления я узнала, что, оказывается, я обманом втерлась в доверие к наследодателю, совратила его и под воздействием своих неотразимых чар заставила оформить завещание на себя. На вопрос судьи, что я могу сказать по этому поводу, я ответила, что иск не признаю. Были назначены слушания. От меня постоянно требовали то те документы, то эти. После каждого заседания я возвращалась домой обессилевшая полностью. Больше всего задевало и ранило то, что наши отношения с Германом пытались свести к грязному разврату. Истцы делали упор на то, что я была его любовницей и спала с ним за деньги и за наследство. Разбирательство длилось два месяца. Мне пришлось выслушать огромное количество грязных обвинений и фактически обнародовать свою интимную жизнь. Было впечатление, что всем очень хотелось знать, спала ли я с Германом на самом деле или нет, и сколько я за это брала с него. Наконец, суд закончился. Мне удалось доказать, что никто из родственников не ухаживал за Германом, не навещал его и даже ни разу не позвонил ему за два года. Истцам отказали в иске, признав их недостойными наследства. Теперь дом Германа по праву стал моим. Несмотря на то, что мне пришлось пережить очень много неприятного, я не могла сказать, что суд дался мне очень тяжело. У меня сложилось впечатление, что как будто кто-то помогал мне. Все необходимые документы находились как будто сами собой. Во многом потому, что Герман, предвидевший такой ход дела, позаботился о том, чтобы у меня на руках было как можно больше бумаг – от больничных выписок до детализации звонков с его мобильного и на него. Пригодились мне и фотографии взломанной двери, и даже дневники Германа. И когда потом я анализировала все, что было связано с разбирательством, у меня возникало ощущение, что кто-то просто подхватил меня на руки и перенес через все. Когда я поделилась своими мыслями по этому поводу с батюшкой, он улыбнулся и сказал:
— Видишь, он не оставил тебя. Ты молишься за него, а он, видимо, молится за тебя. Любовь все может!

Потом я взялась за решение своих личных проблем. Я наконец-то развелась с мужем. Я продала ему свою часть нашего совместного дома и поселилась в доме с навесом. Герман обжил в нем только две комнаты и кухню. Этого мне было предостаточно. Фотографии Германа вернулись на свое прежнее место. Я ничего не стала выбрасывать из вещей и обстановки. Здесь все осталось так, как было при хозяине. Даже тот самый недопитый чай я не смогла вылить. Не поднялась рука. Ведь в каком-то смысле это была часть Германа. Я поставила бокал в сервант. Со временем чай испарился, оставив на стенках коричневый налет. Так он и стоит на стеклянной полочке, нетронутый.

Конечно, те немногие люди, с которыми я все еще кое-как общалась, видели мое состояние. Мне говорили, что я стала служительницей могилы, что я сама умерла вместе с Германом. Некоторые просто записали меня в сумасшедшие. Единственным, кто терпел меня, был отец Алексей. Он позволял мне подолгу разговаривать с собой, терпеливо выслушивал одни и те же слова. Осторожно он пытался направить мою жизнь в нужное русло. Но я не слушала его, я как будто была накрыта стеклянным колпаком. Наконец он сказал мне:
— Лиза, тебе надо выйти замуж.
Я покачала головой.
— Лиза, ты сойдешь с ума, если не изменишь своей жизни. Надо уметь хоронить своих усопших, как бы дороги они нам ни были.
— Я люблю его, – ответила я.
— Любить можно по-разному. Ты можешь любить его, как брата во Христе. Эта любовь не должна мешать тебе устроить свою личную жизнь. В твоей жизни должен появиться мужчина.
— Мне кажется, что я предам его, если с кем-то… Если…
Я запнулась. Отец Алексей покачал головой.
— Ты же сама говорила, что он хотел видеть тебя счастливой с другим мужчиной. Я думаю, что предательством как раз будет неисполнение его последней воли. Он даже в письме тебе написал об этом. Порадуй его. Он же смотрит на тебя. А ты опять заставляешь его переживать.
— Я не знаю, батюшка, – сказала я, – мне кажется, что я еще не готова. Пока я не могу. Я каждый день думаю о нем.
— Девочка, ты цепляешься за то, чего не было и уже никогда не будет. Ты живешь фантазиями, мечтаниями. Возвращайся в реальную жизнь. Ты прекрасно знаешь, чем заканчиваются такие уходы в мир иллюзий. Надо жить настоящей жизнью. Потихоньку отходи от этого. Для начала хотя бы просто выбирайся в город пару раз в неделю. По магазинам походи, на людей посмотри. Поняла? – он заглянул мне в лицо. – С друзьями-то когда последний раз встречалась?
— Не помню, – ответила я.
— Во-о! Думаешь, поди, что они тебе не нужны. А вот и нужны. Давай, пора уже в чувство приходить.

На этом мы расстались. Чего и говорить – мне страшно не хотелось ехать в город. Хотя я и понимала, что бесконечно так продолжаться не может, я не желала чего-либо менять в своей жизни. Я настолько свыклась с трауром, как состоянием души, что мне казалось – иначе быть не может, что так и надо. Но все-таки я стала чаще бывать в городе. И каждый раз я неизменно останавливалась в том самом кафе, в котором были мы с Германом во время нашей первой и единственной прогулки по городу. Я подолгу сидела за столиком, стараясь занять именно тот, за которым тогда сидели мы вдвоем. Официантки при первом же моем появлении сразу меня узнали. Я поняла это по шушуканью за спиной: «Она, она!» Я не стала реагировать. Пусть шепчутся. Пила свой кофе и отдыхала. Пожалуй, там я стала отдыхать от гнетущего одиночества и острого чувства утраты. Городской шум, смех детей, людские разговоры немного переключали меня. Когда я приехала в кафе в четвертый раз, кофе мне подала та самая официантка, которая так настойчиво пыталась выведать у Германа его номер телефона. Она поставила чашечку на стол и вдруг спросила:
— А где ваш молодой человек?
Вопрос был бестактен до предела. Но возмущаться у меня не было сил. Да и я в чем-то понимала ее: Герман ей попросту понравился, как когда-то понравился мне. И теперь, видя меня в одиночестве, она, когда-то потерпев поражение, желала позлорадствовать. Я посмотрела на нее. Она смотрела на меня самоуверенно, я бы даже сказала, дерзко.
— Он умер, – ответила я.
— Как – умер? – испуганно переспросила она. – Вы специально так говорите?
Она подумала, что я обманываю ее.
— Нет, не специально. Он на самом деле умер. Через месяц после того, как мы тут были.
Официантка побледнела, потом прижала ладони к лицу и, заплакав, убежала за стойку. Больше она меня никогда не обслуживала. Подходили другие.

Вскоре я почувствовала последствия своих «хождений в народ». Вокруг меня стали виться какие-то ухажеры. Городок был маленький, все знали все про всех. По городу пошел слух, что я стала обладательницей несметных сокровищ. Охотники за приданым появлялись один за другим, они словно отслеживали меня. Но все они были просто пропитаны чудовищной неискренностью. Каждый из них так хотел побыстрее назваться моим мужем, что они теряли всякую осторожность, причем все они прокалывались одинаково – буквально чуть ли не с первой встречи они не особенно аккуратно начинали выуживать из меня сведения о том, что же именно и в каких количествах я имею. Я смотрела на них с жалостью. Несчастные люди! Они даже не допускали мысли о том, что наступает предел, после которого и деньги теряют свою власть. А главное – я невольно сравнивала их с Германом. И ни один из них даже близко не стоял по искренности, простоте и мудрости, по умению выслушать, посочувствовать, понять. Отделаться от них мне не составляло труда. «Да, – говорила я, – было у меня кое-что, но я все отдала в благотворительные фонды». После такого заявления кавалеры исчезали из моего поля зрения еще более стремительно, чем появлялись. И, надо сказать, к моему немалому облегчению.

Лето прошло. Моя тоска по Герману не ослабела, хотя все мне говорили, что будет легче. Я стала меньше плакать, но тосковала по-прежнему. Мне очень не хватало его. Я цеплялась за все, что хоть как-то было связано с ним. Наступившая осень усугубила мою депрессию, потому что слишком хорошо я помнила, какую роковую роль осень сыграла в жизни моего друга. И в моей тоже. А в середине сентября меня постиг еще один удар. Пропала моя Нюша. Я выпустила ее погулять, а когда через час стала звать назад, она не прибежала. Не пришла она и через два часа, ни на следующее утро. Я искала ее по всей деревне, потом объехала соседние поселки, развесила объявления, дала объявление в газете. Кто только мне не звонил! Мне предлагали щенков и котят, овчарок и такс, спрашивали, не находила ли я вот такую собачку или кошечку… И ни одного звонка не было по делу. Нюша как в воду канула. Постепенно и звонки по объявлениям сошли на нет. Я окончательно замкнулась в себе. Все дни я проводила в кресле Германа у камина и просто ждала, когда закончится еще один пустой день и можно будет лечь спать, что бы проснуться завтра и начать все сначала. И так – каждый день…

Наступил ноябрь. Снег в этом году выпал неожиданно рано и такой обильный, что мне пришлось взяться за лопату. Температура опустилась до минус пятнадцати и держалась такой уже дней пять. Приближалась годовщина. Я ждала ее, как встречи. Мне казалось, что в этот день произойдет что-то необыкновенное. Как-то утром, часов в одиннадцать, когда я сидела за столом и в который раз перебирала фотографии Германа, кто-то дважды стукнул в окно. Я подскочила на месте. Потому что постучали точно так же, как это делал Герман, когда приходил ко мне. Я тщательно вслушивалась. Ни единого звука с улицы не донеслось до меня. Что это? Опять мой мозг выхватывал какие-то куски прошлого и так живо передавал их мне? Но звук был настолько реальный… Я встала и выглянула в окно. Никого. Я накинула пальто и вышла за калитку. Ни одного следа на снегу. Никто не подходил к дому. Значит, все-таки мне это показалось. Я вспомнила отца Алексея. Пожалуй, батюшка прав. Я скоро сойду с ума. Я вернулась в дом и, едва переступила порог, как услышала звонок своего сотового, первый раз недели за две. Я посмотрела на номер – незнакомый.
— Я вас слушаю, – ответила я.
— Здравствуйте, – я услышала бодрый мужской голос. – А вы собаку не теряли?
-Теряла, – я приготовилась выслушать очередную пустую болтовню.
— Мне кажется, она у меня, – сказал невидимый собеседник.
— Нюша у вас?! – воскликнула я.
— По-моему, да. По крайней мере, на ошейнике именно такая кличка. И ваш телефон. А адрес у вас тот же? Хотите, я вам ее привезу?
— Конечно! Я сама могу подъехать, куда скажете!
— Да мне не трудно. Я тут неподалеку от вас. Через пятнадцать минут подъеду.

Я разволновалась. Уже и не помню, когда последний раз я так остро переживала за что-то, не связанное с Германом. На звук мотора я вышла из дома. К моему забору подъехала черная «Ауди-8». Из машины вышел молодой мужчина. Он улыбался. Что-то знакомое было в этой улыбке… Она была похожа своей открытостью на улыбку Германа. Незнакомец открыл заднюю дверь и за поводок вытянул на тропинку собаку. Нюша, по своему обыкновению, упиралась. Но едва она увидела меня, как с визгом бросилась ко мне навстречу. Я присела на корточки, гладила ее и трепала длинные уши. А она скакала вокруг меня и все норовила лизнуть меня в лицо. Потом она стала носиться вокруг меня кругами, всем своим видом выражая необыкновенный восторг. Молодой человек, улыбаясь, наблюдал за ней.
— У вас очень красивая собака, – сказал он.
— Я знаю, – ответила я. – Она очень любопытная и не может пропустить ни одной калитки.
«Что я делаю?!» – подумала я. Я в точности повторила свой диалог с Германом, когда встретилась с ним впервые.
— А где вы нашли Нюшу?
— Около дома на помойке. Позавчера, когда возвращался с работы. Привел домой, уж больно красивая, не смог пройти мимо. А потом, собака редкая, таких обычно ищут. Смотрю, телефон на ошейнике. Решил позвонить… Ну ладно, – после небольшой паузы сказал он. – Я поехал.
— Ах, да, подождите. Как мне вас отблагодарить? Сколько я вам должна?
— Да нисколько.
— Нет, я так не могу. Вы же тратили свое время, она пожила у вас…
— Да что вы, в самом деле?! Я сам любитель собак, знаю, что такое потерять собаку… Главное, что вы нашли друг друга. Ну, давайте, удачи вам. Больше не теряйтесь! – сказал он, но продолжал стоять на месте, словно не хотел уходить. Мне пришлось первой повернуться и уйти. Обалдевшая от радости Нюша кинулась скорее к камину и улеглась на ковер с громким ворчащим вздохом. Я вернула назад ее подстилку и миску, насыпала ей корма и села рядом с ней. Теперь я могу снова гладить ее, общаться с ней. Наконец-то… Я опять предалась воспоминаниям, но тут… Опять раздался ТОТ САМЫЙ стук в окно. Я опять вздрогнула. Нет, на этот раз я точно была уверена – мне это не показалось. Нюша тоже его слышала! Она подняла голову и посмотрела на окно. Я вышла и открыла калитку. Это был все тот же молодой человек. Он смущенно улыбался.
— Извините, – сказал он, – я вынужден просить у вас помощи. Случилось невероятное – моя машина не хочет открываться. Ни с кнопки, ни ключом. Я вызвал «ангелов», но они приедут минут через сорок. А на улице холодно…
Я посмотрела на него – он явно сильно замерз, губы были синие, нос покраснел. А курточка на нем тоненькая, хоть и кожаная. Да и ботинки не зимние.
— Проходите, – сказала я и впустила его в дом.
— Спасибо, – сердечно поблагодарил он.
— Куртку можно повесить на вешалку. Руки помыть вот здесь. Сейчас я сделаю вам глинтвейн.
— Глинтвейн? Я за рулем.
— Вы же сами сказали, что ваши «ангелы» приедут минут через сорок. За это время спиртное выветрится.
— Ну, в принципе, вы правы. Давайте глинтвейн.
Когда я вернулась с кухни, то увидела, что мой неожиданный гость уже переместился в гостиную и с большим вниманием рассматривает фотографии на стенах.
— А кто это? – спросил он, показывая на один из снимков. Я подошла поближе – это была фотография Германа, сделанная где-то в горах Абхазии.
— Друг, – ответила я. Незнакомец очень серьезно посмотрел мне в лицо.
— А как его звали?
Странно, подумала я, почему он сказал о Германе в прошедшем времени? Что-то внутри меня екнуло.
— Герман, – ответила я.
Он несколько секунд смотрел на меня так, словно ему открылось что-то очень важное.
— Я знал его, – вдруг сказал он.
— Что?! – переспросила я, отказываясь верить то ли такой изощренной лжи, то ли такой удивительной правде.
— Мы были знакомы, – пояснил мой гость. – Я начинал у него. Это было лет девять назад. Нет, восемь. Точно, восемь. У них было производство. Он взял меня менеджером по рекламе, очень многому научил меня. Потом я ушел, захотел открыть свой бизнес. По глупости вляпался в одну некрасивую историю… Герман здорово мне помог. Вытащил меня. И сказал, чтобы я уезжал за границу года на три… А потом… Я был уже в аэропорту, мне позвонили, и сказали, что он разбился… Так жаль его. Хороший мужик был. Стольким людям помог.
— Он не разбился, – тихо сказала я.
— Как – не разбился? – его глаза широко распахнулись.
— Он выжил и прожил еще четыре года. Он умер год назад от инфаркта.
— Да вы что?! – мой собеседник закусил нижнюю губу и опустил голову. – Я не знал… Если бы я знал… – он на мгновение прижал ладони к лицу, а потом с отчаянием посмотрел на фотографию Германа. – Так вот же я с ним на фотографии, – сказал он и показал на один из снимков. Действительно, рядом с Германом стоял молодой человек, в котором я без труда узнала посетителя. Только на снимке он был моложе на несколько лет. Тут засвистел чайник.
— Пойдемте, я приготовлю вам глинтвейн.

Гость прошел за мной на кухню. Я подала ему бокал с напитком. Он сидел за столом задумчивый, устремив взгляд куда-то сквозь темно-синее стекло бокала. Было видно, что он подавлен. Я молчала и смотрела на него. Лет ему было, пожалуй, немного побольше тридцати. Правильные черты лица, но без смазливости. Настоящее мужское лицо. Волосы русые, чуть-чуть волнящиеся, не короткие. Глаза светлые, почти голубые. Прическа достаточно вольная, как будто пряди растрепаны ветром. В груди у меня опять кольнуло – этим он тоже был похож на Германа. Мне хотелось поговорить с ним, потому что он был, похоже, единственный человек, который помнил Германа, и более того – тепло к нему относился. Мне хотелось рассказать ему, как мы с Германом познакомились, какие прекрасные восемь месяцев дружбы и чистой любви прожили, как он умер… Но я не решалась начать разговор. Ведь мужчины чувствуют иначе, чем женщины. Не хотелось выглядеть еще и перед этим человеком сентиментальной идиоткой, льющей слезы по тому, что уже не вернуть. Но тут мой гость вышел из ступора и спросил:
— А где похоронили Германа?
— Здесь, на кладбище.
— Здесь?! – он изумленно смотрел на меня. – А почему? А Москва?
— Москве он оказался не нужен.
— То есть?
— Я хоронила его. Никто не пришел. Ни родственники, ни друзья. Он никому не оказался нужен. О нем все забыли.
— Да вы что?!
— Да. На похоронах, кроме меня, никого не было.
— Не может быть. Ну, хоть кто-то приехал?
— Говорю же вам – никого не было. Он жил тут совсем один, к нему никто не приезжал. Ни сюда, ни в больницу.
— А кладбище далеко отсюда?
— Километр.
— Покажете?
— Конечно.
Тут телефон моего гостя начал настойчиво требовать внимания. Он ответил «Да, иду!» и положил его на стол.
— Вот и техники приехали. Я пойду. Спасибо, что приютили. Рад, что познакомился с вами.
— А мы и не познакомились, – ответила я.
— Ах, да, – он протянул мне руку. – Андрей, – он внимательно посмотрел мне в глаза и добавил: – А фамилия моя – Герман.
— Герман? – я опять начала терзаться сомнениями. Он понял это и, достав что-то из бумажника, протянул мне. Я взглянула – это были водительские права на имя Андрея Александровича Германа. Невероятное совпадение.
— Он только поэтому меня тогда на работу и взял. Сказал: «Герман должен работать у Германа».
— А меня зовут Лиза, – ответила я.
— Лиза? Как у Пушкина. Герман и Лиза, – сказал он и ушел. Я выглянула в окно. Двое молодых людей в белоснежной спецодежде колдовали над машиной Андрея. Минут через пять им удалось открыть автомобиль, и они уехали. А Андрей опять постучал в окно.
— Извините. Когда мне подъехать, чтобы вы могли показать мне, где похоронен Герман?
— В любое время, – ответила я. – Я все время дома, поэтому можете приехать, как будете свободны.
— А сейчас это можно сделать? Раз уж я тут.
— Можно. Я оденусь, подождите.

Когда я вышла на улицу, Андрей ждал меня у открытой двери своей машины.
— Нет, на машине мы туда сейчас не проедем. Надо идти пешком через поле.
Андрей с некоторым сомнением закрыл машину и пошел за мной.

Мы прошли вдоль единственной улицы и за деревней свернули в пролесок. Андрей шел, оглядываясь. Чем дальше мы шли, тем более удивленным он выглядел.
— А как Герман оказался в такой глуши? – наконец спросил он.
— Он продал все, что имел, отказался от бизнеса и купил здесь дом. Я не знаю, почему он выбрал именно эту деревню, но, по-моему, он просто хотел тишины. Мне кажется, он хотел отдохнуть от московской суеты, пожить на природе. Здесь же цапли гнездятся. А вон там, в пруду, живут ондатры.
Мы вышли в поле.
— Вон там кладбище, – я показала на виднеющиеся на фоне леса кресты.
— А я смотрю, здесь все-таки народ-то есть, – сказал Андрей. – Тропинку-то натоптали к кладбищу.
— Это я натоптала, – сказала я.
— Вы? – Андрей догнал меня и заглянул мне в лицо. – Вы что же, сюда каждый день ходите?
— Сейчас уже нет. Первые полгода ходила каждый день. А сейчас через день, иногда через два, по погоде.
— Вы ходите сюда к Герману? – негромко спросил он.
— Да, – я опустила глаза. Наверное, он тоже подумает, что я свихнулась. Он помолчал, а потом сказал:
— Наверное, вы очень сильно любили его… То есть, я хотел сказать…
Он увидел слезы на моих глазах и растерялся. Я пошла дальше, чтобы не смущать его. Я шла, стирая слезы, но чувства тоски у меня не было. Я была уверена в том, что этот человек понимает меня.

Мы подошли к кованой ограде. Андрей осмотрелся и, как я поняла, ему понравились и ограда, и крест. Я открыла калиточку, и он прошел к могиле. Некоторое время он молчал, потом присел на корточки и положил ладонь на холм.
— Здорово, друг, – тихо сказал он, – прости, я не знал… – он покачал головой, а потом заплакал. По-мужски, неумело растирая слезы ладонью по лицу. Через минуту он взял себя в руки, встряхнул головой, поднялся и вышел из ограды, стараясь не смотреть на меня. Прежде, чем мы пошли обратно, он обернулся на могилу, словно что-то хотел сказать, но никак не мог вспомнить, что именно. Обратно мы возвращались молча.

Мы стояли у моей калитки, не зная, как проститься. Полтора часа назад мы ничего не знали о существовании друг друга, а теперь внезапно оказалось, что многое нас связывает.
— Ну, я поехал, – Андрей первым нарушил неловкое молчание. – Очень рад знакомству с вами. Правда, очень рад.
— Печальное знакомство получилось, – сказала я.
— Да… Надо же, так жаль… Я толком и не поблагодарил его. Все было в спешке, в суете… А больше мы с ним и не виделись. Мне сказали, что он умер. Было странно, но никто тогда мне так и не смог сказать, где его похоронили. Кого ни спрашивал – никто не был на похоронах. Теперь я понимаю, почему. Он выжил… А я не искал его… Я не знал.
— Это не ваша вина, – сказала я.
— Не знаю, может, и не моя… Но все равно чувствую себя виноватым.
— Это всегда так. Живые чувствуют вину перед теми, кого уже нет. Кажется, что не сделал чего-то, что мог сделать… И, может, все было бы по-другому.
— Да, кажется, так. Ну, счастливо… Мне пора.

Андрей уехал. Я вошла в дом, и на меня пахнуло чем-то знакомым, далеким, родным и почти уже забытым. Что-то неуловимое витало в воздухе. Я стояла на пороге комнаты и, закрыв глаза, с наслаждением вдыхала эти флюиды. Это был запах кожаной куртки и одеколона.

Часа через полтора мне опять позвонили. Это был Андрей.
— Лиза, извините, что беспокою. Я забыл у вас свой сотовый.
Я посмотрела на стол. Точно, дорогой ай-фон лежал на столе.
— Да, он у меня.
— А можно, я сейчас подъеду? – спросил Андрей.
— Можно. Подъезжайте.
Андрей приехал через полчаса с коробкой зефира в шоколаде и бутылкой «Бейлиса».
— Это вам, – сказал он.
— Не стоило беспокоиться, – ответила я, принимая подарок в обмен на сотовый.
— Ну, как же, я вам столько хлопот доставил. Кстати, я хотел сказать – я хотел бы компенсировать вам затраты на… – он запнулся. – На похороны. Скажите сумму, я вам верну.
— Да что вы, никаких компенсаций не нужно. Герман мне оставил деньги, мне хватило на все.
— Вы уверены?
— Конечно.
Возникла пауза.
— Ладно, я поехал, – сказал Андрей и ушел. У меня опять сложилось впечатление, что уходить ему не хотелось. «Нет, это все мне кажется, – подумала я, – он просто случайный человек в моей жизни. Больше он никогда не приедет, и я забуду его». Я вернулась в гостиную, поставила на стол его подарки, заняла свое привычное место в кресле у камина. Странный сегодня был день. Я вспомнила о том стуке в окно, который слышала незадолго до приезда Андрея. Что это было? Галлюцинация? Интуиция? Знак свыше? И как все странно сложилось потом. Эта встреча с человеком, который разделил мою скорбь. И опять мы познакомились через собаку… Целый ряд совпадений. С этими размышлениями я не заметила, как заснула.

Два дня подряд мели метели, я безвылазно сидела дома. Наконец, погода утихомирилась, даже потеплело. И я поторопилась на кладбище.

Мою тропинку замело, и мне пришлось идти наугад, где-то по памяти, где-то по едва заметным бугоркам. Еще издали мне в глаза бросилось ярко-красное пятно среди могильных холмов. Это было так необычно – за прошедшее время я ни разу не видела здесь ни венков, ни цветов, ни вообще какого-либо признака посещения могил. Когда я прошла еще метров сто, мне показалось, что пятно находится на могиле Германа. Я шла, тщательно всматриваясь в это пятно, стараясь понять, где же именно оно находится и что же это такое. Наконец, я убедилась в том, что пятно, на самом деле, находится на дорогой мне могиле. Пройдя еще тридцать шагов, я поняла, что это букет. На заснеженном холме лежал огромный букет ярко-красных роз. От шоссе напрямик к кладбищу шла цепочка следов, вокруг самой могилы снег был расчищен. Мне стало как-то радостно. Герман не один. Еще кто-то навестил его. Естественно, я подумала об Андрее. Кто же кроме него мог приехать сюда в такое бездорожье и принести цветы на могилу друга?

На годовщину я купила большой красивый букет. За время нашего знакомства я не преподнесла Герману ни одного подарка. Как же я жалела об этом сейчас! Надо, надо было подарить ему хоть что-нибудь, не ждать праздника или повода, просто подарить, выразить свою любовь, признательность, просто порадовать его. А теперь ничего другого, кроме цветов, я не могла преподнести. Я положила букет на холм. Ветер трепал ленточку, а мои слезы падали на замерзающие цветы. Они трепетали под порывами ветра, яркие, красивые, но обреченные на гибель. Вот так погибал Герман. Яркий и красивый, талантливый, замечательный человек. Но обреченный на смерть. Я все еще никак не могла смириться с тем, что его больше нет, что он, молодой, красивый, умер в расцвете лет. Отец Алексей был прав. Гораздо труднее не похоронить человека, а смириться с его смертью.

— Здравствуйте! – раздалось за моей спиной. Я обернулась. Это был Андрей. В руках он держал очень красивый букет, обвитый черной лентой.
— Здравствуйте, – ответила я и впустила его в ограду. Он положил букет на могилу и перекрестился. Мы постояли, помолчали. А потом по молчаливому согласию пошли по тропинке к деревне.
— Я машину поставил около вашего дома, – сказал Андрей. – Здесь негде, все замело. Вы не против?
— Конечно, нет, – ответила я.
Когда мы подошли к дому, мне вдруг захотелось пригласить Андрея к себе.
— Может быть, зайдете? – спросила я. – Помянули бы Германа.
— С радостью, – согласился он.

Я пригласила Андрея за скромную поминальную трапезу. Он был за рулем, поэтому обошлись соком. Мы сидели молча, может быть, перекинувшись парой слов. Нам обоим слишком тяжело было что-то говорить. Андрей иногда смотрел на меня так, словно хотел что-то спросить. Когда я подала чай, он все же решился задать свои вопросы.
— Извините, а вы говорили, что Герман жил здесь, в деревне. А в каком доме?
— В этом.
— А… Вы теперь здесь живете?
— Герман завещал мне этот дом. Раньше я жила вон там, – я показала на свой бывший дом, – а потом продала его и поселилась здесь.
— А можно нескромный вопрос? Вы и Герман… – он замялся. – Когда вы… поженились?
Я поняла, что именно его интересует.
— Мы не были женаты. Мы даже в гражданском браке не состояли, – сказала я, – Нас связывали очень теплые отношения, но они не выходили за рамки дружбы.
— Я знаю, в это трудно поверить, – добавила я, видя сомнение в глазах собеседника, – но это так.
— Да, признаюсь, по современным понятиям это довольно странно выглядит, – сказал Андрей.
— Я бы не хотела продолжать эту тему, – сказала я.
— Да, конечно. Извините, – он опять замолчал и стал смотреть в окно.
— Лиза, – снова заговорил он, – я хотел у вас спросить… Вы не могли бы подарить мне что-нибудь из вещей Германа? Какую-нибудь безделушку? Мне хотелось бы на память.
— Я не знаю… Дело в том, что его вещей очень мало, и они такие… Как сказать… Их как-то неудобно дарить… Не могу же я подарить вам его куртку или брюки. А безделушек у него не было.
— Совсем ничего?
Я пожала плечом. И тут мне в голову пришла мысль.
— Андрей, а вы на гитаре случайно не играете?
— Играю.
Я вышла в коридор, достала из чулана гитару Германа и принесла в гостиную. У Андрея при виде инструмента загорелись глаза. Было понятно, что он ему хорошо знаком. С тоской он провел ладонью по грифу, расправил шелковый бант, попробовал струны.
— Вот, это будет то, что нужно, – сказала я. Андрей посмотрел на меня и покачал головой.
— Я не могу принять такой подарок.
— Почему?
— Вы знаете, сколько стоит этот инструмент?
— Нет, и не хочу знать, – ответила я. – У меня он пылится в кладовке, а в ваших руках вновь обретет голос. Я думаю, что Герман одобрил бы мое решение.
Андрей стал наигрывать мелодию, и я без труда узнала любимый Германом «Терек». А потом Андрей спросил:
— А вы слышали, как поет Герман? То есть, как он пел?
— Да.
Андрей кивнул.
— А я привез вам кое-что, – он принес из коридора какой-то небольшой предмет и передал мне. Это был диск. «Казачьи песни и классические русские романсы в исполнении Германа Байкова. Для друзей», – прочитала я. На вкладыше был очень красивый пейзаж – скачущий по степи табун.
— Это он записал как-то тиражом тысяча штук. Для друзей. И дарил всем своим. Не хотите послушать?
— Я не смогу, – ответила я.
— Понял, – сказал Андрей. – Ну, пусть он все равно останется у вас.
— Спасибо.
— И вам спасибо за гитару. Очень ценный подарок. Только давайте, знаете, как сделаем? Пусть она хранится у вас. Мне просто негде ее хранить. Еще украдут. Инструмент-то на самом деле очень дорогой. Он на заказ ее делал в Америке. Хорошо?
— Хорошо.

Мы замолчали. Я положила диск в сервант и вернулась к столу. Нюша подошла к Андрею и положила лапу ему на колено. Он погладил собаку по голове и угостил кусочком пирога.
— Хорошо у вас здесь, – сказал Андрей.
— Да, очень красиво. Только зимой никого нет и очень одиноко.
— А вы совсем одна?
— Да, кроме Нюши у меня никого не осталось.
— Как же вы живете?
— Уже привыкла. Сначала просто на стену лезла. Первые полгода особенно было тошно. А потом… Все стало все равно. У меня иногда такое ощущение, что часть моей души умерла.
— Я вас понимаю, – сказал Андрей. – Мне его тоже очень не хватает. Друзья у меня, конечно, есть, но ни с кем из них так не поговоришь по душам, как с Геркой. Ему можно было рассказать все и быть уверенным, что никуда дальше это не пойдет, и что он тебя поддержит и поможет, если надо.

Андрей смотрел на портрет Германа, висевший на стене напротив.
— Вы знаете, он очень любил жизнь, – сказал он. – Шебутной был, постоянно что-то придумывал. То и дело по охотам, по рыбалкам, то на мотокросс, то на регату… Как будто торопился сделать как можно больше. Как будто боялся не успеть. Не знаю, может, он чувствовал… Знаете, однажды на охоте он подстрелил оленя. Его надо было добить. Он подошел к нему и не смог выстрелить. Егеря добили. А он ушел. Ружье бросил и ушел. Я потом ружье ему принес, а он сидит за сараем и плачет. Навзрыд плачет. Я не видел, чтобы мужик так плакал. И говорит мне: «Я подошел к нему, а он мне в глаза смотрит… У него такие глаза! В душу смотрит!» Я, говорит, не смог. И мы с ним надрались в тот день – вспомнить страшно. Встать не могли. А он с тех пор больше на охоту не ездил.
«Так вот почему он сравнил меня с оленем, – подумала я, вспомнив записи из дневника. – Неужели у меня был такой взгляд, как у того оленя?» Я украдкой глянула в зеркало. И сама себе удивилась. Глаза у меня и впрямь были полны нечеловеческой тоски. А вокруг глаз – синяки… Да нет, пожалуй, меня стоило как раз пристрелить из жалости. Мне стало неудобно перед Андреем за свой внешний вид. Выбрав момент, я нырнула в ванную и заколола волосы.

Андрей уехал через полчаса, а я на следующий день отправилась в парикмахерскую, а потом – в салон красоты. Две недели я приводила себя в порядок. Надо, надо было превращаться из забитого оленя в женщину. Впервые за почти два года я почувствовала себя уверенно.

Недели три спустя, возвращаясь из города, я опять увидела около своего дома машину Андрея. Он вышел мне навстречу с букетом.
— Здравствуйте! – поздоровался он.
— Здравствуйте! К Герману приехали?
— Нет. К вам.
Я растерялась. А он подошел ко мне и протянул мне букет, вопросительно глядя мне в глаза.
— Спасибо, – сказала я, принимая цветы. – Ну, проходите. Будем пить чай.
Мы расположились в гостиной. Я не знала, как себя вести. Чего хотел Андрей? Он, судя по всему, тоже смущался. Наконец, после бесплодных попыток завязать хоть какой-то осмысленный разговор, он решил действовать напрямик и спросил:
— Лиза, а вы встречаете Новый Год?
— Да как вам сказать… Я бы встретила, только не с кем.
Андрей покраснел и спросил:
— А можно, я приеду к вам на Новый год? А то мне тоже не с кем его встретить…
Я ответила не сразу. Он выжидающе смотрел на меня.
— Можно, – наконец, решилась я. Он обрадовался.
— Здорово! С меня шампанское, с вас закуска!

Андрей заметно повеселел. И мне тоже как-то стало тепло. Неловкость исчезла, и мы вдруг разговорились. Расставались мы довольно-таки по-дружески. Андрей улыбался, я, кажется, тоже пару раз улыбнулась. А когда он уехал, я поймала себя на мысли, что мне с ним очень хорошо. Почти так же хорошо, как и с Германом.

Новый Год у нас получился тихим и скромным. Андрей заметил, что я не ем мясное, и спросил, почему.
— Я соблюдаю пост, – ответила я. Он на миг задумался, а потом взялся за креветочный салат:
— А я тогда тоже не буду есть мясо! – бодро сказал он. «Совсем в духе Германа», – подумала я. Все мясное пошло Нюше, а мы довольствовались морепродуктами и пирогами с яблоками и с капустой.
— А у вас отличные пироги, – сказал Андрей, взяв с тарелки еще один капустник.
— Герману тоже очень нравились, – ответила я. – Он даже попросил меня научить его печь пироги.
— И научили?
— Да. У него здорово получалось.
— Он такой… был такой, – со вздохом сказал Андрей, – за что ни брался – все получалось.
Тут он заулыбался, что-то вспомнив, и начал рассказывать:
— Знаете, он приколист был еще тот. Нам однажды навязывали очень невыгодный контракт с американцами… Ну, кому-то там в качестве взятки пообещали контракт с нашей корпорацией, мы все были в ауте… Нас просто грабили. И отказаться нельзя, репрессировали бы сразу. А он говорит: «Я сделаю так, что они сами откажутся». И вот в день переговоров подъезжают американцы, на поршах, на кадиллаках… И тут Герман подкатывает… Представляете, на розовом мерседесе-кабриолете. И по боку какие-то бабочки, цветочки, розочки… И стразы вот так вдоль всего этого… – Андрей сделал волнообразное движение рукой. – Америкосы глаза выпучили – клоун какой-то… Председатель совета директоров… А он так красиво из машины выпрыгивает… Мы чуть не упали… Вот на таких каблучищах и рубашка с кружевным жабо. И золотая серьга в ухе. Ну и контракт сорвался. У них там председатель был какой-то типа нациста, что ли… Он как Германа увидел, чуть не подавился… А у него еще и глаза такие… Азиатские… В общем, они ради приличия минут пятнадцать посидели на переговорах и ушли. «Нам, – говорят, – надо еще раз обсудить нашу позицию». Ну, сорвался контракт… Умел он выход из ситуации найти… Давайте выпьем за нашего друга, – предложил он – За то, чему он нас научил, за то, что он нам дал.
— Давайте.

Андрей налил в бокалы белого вина, мы немного помолчали, потом он сказал, обратившись к фотографии Германа:
— За тебя, друг. Жаль, что ты сейчас не с нами.
Мы выпили и опять замолчали. А потом Андрей спросил:
— Лиза, а как вы отнесетесь к предложению перейти на «ты»?
— Я не знаю… Можно, наверное.
— А вы с Германом быстро перешли на «ты»?
Я улыбнулась, вспомнив наше с Германом знакомство.
— Мы так и не перешли с ним на «ты». Я даже не знаю, почему. Может, так было проще сохранить необходимую дистанцию.
— И вы так и обращались друг к другу на «вы»?
— Да. Я начала говорить ему «ты», только когда уже… В общем, когда я приехала в последний раз к нему в больницу… Он был без сознания. Тут уже было не до дистанций.
— А когда все произошло, ты была с ним?
Я кивнула.
— Мы были здесь, в этой комнате. Герман стоял у окна. Там, где ты сейчас сидишь. Пил чай. А потом ему стало плохо. Он потерял сознание. Его отправили в больницу. Вот… – Я вздохнула. – Вечером я приехала к нему. Он был в реанимации. Ты знаешь, я начала с ним разговаривать, и он пришел в себя минут на десять. Мы смогли попрощаться… Он умер буквально у меня на руках. Как и хотел… Он в своем дневнике написал: «Прошу Бога об одном – умереть у нее на руках».

Я разволновалась, встала, потому что хотела сдержать слезы, но у меня плохо получалось. Андрей подошел ко мне и прижал меня к себе. И я расплакалась у него на груди. А он баюкал меня, как ребенка, прижимаясь губами к моим волосам.
Когда я успокоилась, мы опять сели за стол. Андрей был первый человек, которому я рассказала, как умер Герман. И, надо сказать, я почувствовала немалое облегчение. Я как будто перешагнула некий болевой порог. Андрей тревожно посматривал на меня.
— Тебе пришлось очень много пережить, – сказал он и положил свою ладонь на мою. А я не стала убирать руку. Я не смотрела на него, но знала, что он смотрит мне в лицо. Что-то незримое соединило нас в этот момент через пожатие рук. Как будто теплая волна прошла от ладони Андрея к моей руке. Он тоже почувствовал это и немного смутился.
— А давай выпьем за нас, Лиза, – вдруг сказал он.
— За нас? – переспросила я.
Андрей внимательно посмотрел мне в глаза.
— Да, за нас, – повторил он. – Или ты против?
— Нет, я не против, – ответила я. – Просто я очень давно ни с кем не поднимала бокалов «за нас».
— Надо стремиться к хорошему, – сказал Андрей, – все печальное оставлять и готовиться только к хорошему. А плохое – оно нас и так найдет. Ну, давай, за нас, Лиза. Чтобы все было хорошо.
Я промолчала в ответ. Я смотрела на руку Андрея и думала, что вот, сидит передо мной человек. И, кажется, хочет стать моим человеком. А я не знаю, хочу я этого или нет. И это тоже было непривычно для меня, потому что прежде я, не задумываясь, отметала всех кандидатов в кавалеры. Я даже не представляла себе, что с кем-то буду себя чувствовать так же тепло и свободно, как с Германом. И вообще не представляла, что кто-то вдруг может занять в моем сердце место, которое было отдано Герману. Я сидела и думала, что же мне делать дальше… И боялась посмотреть в лицо Андрею, потому что… Потому что он мне понравился. Я боялась этого нового чувства. Думаю, что Андрей это понимал.

Мы посидели за столом еще с час, я пошла ставить чайник, а когда вернулась, то обнаружила, что Андрей спит. Он спал на том же диване, на котором спал Герман, и точно в такой же позе, как и Герман – на левом боку, скрестив руки на груди и поджав ноги. Сейчас я могла безбоязненно смотреть на него. Пожалуй, он постарше, чем мне сперва казалось, ведь светлые волосы молодят лица. Ему где-то тридцать пять. На лбу и около глаз уже были заметны первые намеки на морщинки. Лицо очень приятное, чуть широковато в скулах. Губы пухлые, но четко очерченные. Нос прямой, брови темные и тоже прямые. А ресницы посветлее, пожалуй, коричневые. Подбородок волевой, но с нежной ямочкой. Что-то в его лице было милое, мальчишеское. Да и повадки у него были мальчишеские. И еще я заметила, что выглядит он очень усталым. Откуда-то он примчался ко мне, чтобы вместе встретить Новый Год. Я осторожно расстегнула ремень и кнопку у него на джинсах, сняла с руки часы. Он не шевельнулся. Только когда я принесла одеяло и укутала его, он глубоко вздохнул и спрятал нос в подушку.

Утром я проснулась первая. Потихоньку стала прибирать со стола, и минут через тридцать увидела, как просыпается Андрей. Он потянулся, повернулся на спину, прижал ладони ко лбу, а потом открыл глаза и некоторое время лежал так, глядя в потолок. Похоже, он вспоминал, что было накануне. Потом он почувствовал мое присутствие и резко повернул голову в мою сторону. И сразу сел, уперев кулаки в диван. Он был какой-то всклокоченный и немного испуганный, и это вызвало у меня улыбку. Он вопросительно смотрел на меня.
— Все в порядке, – поспешила я его успокоить. Он опять покраснел.
— Извини, – сказал он. – Я что-то плохо помню, что было ночью.
— Ничего не было, – сказала я. – Мы встречали Новый Год, а потом ты заснул.
— Это ты накрыла меня и…
— Да, я.
Андрей покачал головой, пряча смущение за улыбкой.
— Не переживай, – сказала я, – просто я пошла ставить чай, а ты заснул. Я вернулась, смотрю – ты спишь. Уставший такой. Не будить же тебя – вставай, сними часы?
— Да нет, все правильно… Просто непривычно. Лиза, а можно я совсем обнаглею? – неожиданно спросил он.
— Что такое?
— Можно принять душ?
— Конечно.
Андрей встал и пошел в ванную, но я остановила его.
— Подожди… – я подошла к шкафу, достала черную водолазку Германа и подала Андрею. – А полотенца там, в ванной, в белом шкафчике. Бери любое, какое понравится.

Пока он был в душе, я навела порядок в комнате, выпустила собаку на улицу и приготовила завтрак. Андрей вышел из душа посвежевший. Черная водолазка была ему к лицу, только манжеты пришлось подвернуть.
— Геркина? – спросил он.
Я кивнула.
— Я верну, – сказал он.
— Не обязательно, – ответила я. – Она на тебе очень хорошо смотрится.
— Только великовата чуть-чуть. Он-то повыше был. Так странно говорить о нем в прошедшем времени… Мне кажется, что он просто отъехал куда-то и скоро вернется.
— Мне тоже так казалось сначала. А потом, когда понимаешь, что все, не вернется… Жить не знаешь, как.
— Но, тем не менее, жить надо, – сказал Андрей. – Думай не о том, чего ты лишилась, а о том, что Герман дал тебе.
Я кивнула:
— Да, наверное, так… Пойдем, завтрак готов.

Андрей с удовольствием подчищал салаты и пироги, оставшиеся от праздничного застолья. Я пила чай и наблюдала за ним, и все время сравнивала его с Германом. Андрей отличался от него порывистостью и живостью. Если Герман был философ, созерцатель, то Андрей непременно желал участвовать во всем сразу и на полную катушку. Герман был более скрытным, часто было невозможно понять, о чем он думает, что испытывает. А у Андрея все эмоции и чувства сразу отражались на лице. Кроме того, как я смогла понять, Андрей легко краснел и легко мог заплакать. Герман краснел крайне редко, а уж о том, чтобы увидеть его плачущим, вообще не было и речи. И в то же время между ними было очень много схожего. Манера двигаться, поворачивать голову, уже не говоря о том, что Андрей часто говорил те же слова, что и Герман. И еще Андрей занимал в доме те же места, которые обычно занимал Герман. Среди посуды он безошибочно выбрал для себя бокал Германа, его любимое полотенце, на вешалке в коридоре – крючок, на который Герман вешал свою куртку.
— А ты почему ничего не ешь? – спросил Андрей, прервав мои размышления.
— Не хочется. Я чаю лучше выпью.
— А я тоже пить хочу.
— Я сейчас сделаю чай.
Я поставила перед ним бокал и вазочку с конфетами. Он сидел, оперевшись щекой о ладонь, и смотрел на меня.
— Знаешь, может, не стоит говорить… Но Герман мечтал о такой женщине, как ты. Ему не везло с женщинами. На него вешались все из-за денег, да и на лицо красивый он, конечно, был. Бабы за ним бегали толпами. Причем и кольцо он носил, а все равно… Чуть не дрались из-за него. Все хотели урвать кусок побольше. Он был вхож в такие круги, о которых мы только в журналах читаем. И девушки видели в нем возможность прорваться в лучшую жизнь. Вокруг него всегда крутились какие-то певички, актрисы, модели. Ноги от ушей, а мозгов – ноль. Знаешь, из тех, у кого лица интеллектом не обезображены. А ему была нужна обычная женщина, которая просто любила бы его, ждала, готовила бы для него обеды и завтраки, гладила бы рубашки. Он как-то мне сказал: «Как ты думаешь, есть на белом свете женщина, которая просто любила бы меня? Не за деньги, а просто». А я сказал, что не знаю. У самого такие же проблемы были.
— А сколько он прожил с женой?
— Ну, если считать все вместе, то лет пять. А так – меньше. Пожили они года два и разбежались в разные стороны. Жаль, что вы не пересеклись с ним раньше.
— Он тоже так говорил. Видишь, как получилось. Если бы он не заболел, мы бы не встретились. А из-за его болезни мы не могли быть вместе.
— А почему? Я так и не понял. У него какие-то трудности с этим возникли?
— Мы эту тему с ним не обсуждали. Просто он при второй или третьей встрече сказал, что может предложить только дружбу. У него был инфаркт после одной операции. В сердце образовались тромбы. Ему вообще любая физическая нагрузка была запрещена. Врач сказал – не поднимать ничего тяжелее батона.
— А, понятно. Жалко.
— А откуда ты приехал? – спросила я.
— Из Германии. Как ты догадалась?
— Ты был очень уставший. Явно с дороги.
— А ты заботливая, – сказал Андрей, немного помолчав. – С тобой вообще как-то очень уютно. Домашняя ты.

Я стала потихоньку собирать со стола. Андрей, ни слова не говоря, повязал фартук и встал к раковине мыть посуду. Он как-то очень быстро освоился в доме, как будто провел в нем не один год. Я ставила в раковину салатники и чашки. Неожиданно одна из чашек поехала на мокрой столешнице, с глухим звоном упала на пол и разлетелась на несколько крупных осколков.
— Ой, – сказала я. И тут мы с Андреем одновременно нагнулись за ней и взялись за один осколок. И опять теплая волна прошла по нашим рукам. Наступила тишина, которую не даже нарушали тикающие часы. Андрей убрал в сторону прядь моих волос, закрывшую лицо, и нежно поцеловал меня в губы, так, словно спрашивал разрешения. Я не ответила. Он посмотрел мне в глаза.
— Ну, чего ты боишься? – тихо сказал он.
— Я… Я не знаю… Просто это… Как-то неожиданно… Мне, наверное, надо привыкнуть к тебе. К тому, что ты появился в моей жизни…
— А я появился в ней? – спросил Андрей.
— Да, – утвердительно кивнула я. – Только… Понимаешь… Я была замужем. И он ушел от меня к другой женщине. Я осталась одна. Я очень сильно переживала. Потом… Был Герман. И он тоже ушел… Его тоже нет…
— Я не уйду, – твердо сказал Андрей. – Если только ты сама этого не захочешь. Если тебе нужно время, я готов ждать. Я понимаю, что тебе тяжело, ты еще не отошла от смерти Германа. Только, пожалуйста, не забывай о том, что я тоже человек и мне тоже может быть больно.

Мы поднялись с пола. Не перекинувшись ни словом, мы закончили наводить порядок. Андрей повесил фартук на крючок на стене, немного постоял в центре комнаты, глядя на меня, а потом сказал:
— Ну, мне пора. Спасибо за хороший праздник.
— Тебе спасибо, что приехал. Правда, было очень хорошо.
Андрей немного помолчал, а потом спросил:
— Лиза, а можно я буду приезжать к тебе?
— Можно, – я первый раз открыто посмотрела ему в глаза. Взгляд у Андрея был очень серьезный.
Я принесла ему пакет. Он стал складывать рубашку, и вдруг что-то со звенящим стуком упало на пол. Я посмотрела вниз. Это было обручальное кольцо. У меня перехватило дыхание. Я почувствовала непреодолимое желание убежать, скрыться подальше от Андрея, но он не дал мне сделать этого. Он взял меня за плечи.
— Лиза, это не то, что ты думаешь! Лиза, поверь мне! – он заставлял меня посмотреть ему в лицо, но я отворачивалась.
— Зачем ты это делаешь? – спросила я, едва не теряя сознания. Андрей на мгновение зажмурился.
— Нет, Лиза, ты должна меня выслушать. Это не мое, честное слово. Это брат оставил у меня, был в гостях, снял и забыл. Я сейчас поеду к нему и отдам. Вот, смотри, – он что-то показывал мне. Это был паспорт. – Видишь? Я не женат и у меня никого нет. Я полгода как приехал из Канады, даже не познакомился ни с кем. Ну, ты мне веришь?
— Давай отложим этот разговор, – сказала я, понемногу приходя в себя.
— Ну, ты мне веришь? – опять спросил он с отчаянием в голосе. Он очень хотел, чтобы я ему поверила. Я кивнула.
— Я верю, давай забудем это все…
— Нехорошо получилось. Я забыл про него. Мне так хорошо было у тебя, что я забыл, что оно в кармане у меня тут… Извини, нехорошо вышло… Ну, так я еще приеду? – робко спросил он.
— Приезжай, – ответила я.

Андрей уехал. Не скажу, что я особенно сильно ждала его, и даже была у меня мысль, что он больше не приедет. Но когда через неделю я вернулась с рождественской службы, то увидела его машину около ворот. Сам он расчищал лопатой снег. Большие пушистые снежинки падали ему на волосы, а он не замечал их и продолжал перекидывать снег, а его мягкие волосы при каждом движении его головы порхали, как крылья бабочки. Я залюбовалась им. Он тоже был очень хорош. Тут он все-таки заметил меня и, улыбаясь, подошел ко мне.
— Привет! – он поцеловал меня в губы. На этот раз я ответила. Он посмотрел на меня с восторгом. Он был рад, что все-таки достучался до моего сердца.
— Очень рад тебя видеть, – сказал он.
— Я тоже.
— А сегодня Рождество, – сказал он, открывая машину и извлекая из нее сверкающую коробку с бантом. – Поздравляю!
— Ой, Андрей… Спасибо… А я не знала, что ты приедешь, ничего тебе не приготовила.
— А ничего и не надо. Лучший подарок для меня – это общение с тобой.
У меня кольнуло сердце. Это было невероятно, но он все время повторял те же слова, что и Герман.
— Нет, надо обязательно, – сказала я. – Возьми ключи, иди пока в дом, а я сейчас приеду.
— Да куда ты? – Андрей немного растерялся.
— Через сорок минут буду дома! – крикнула я уже из машины. – Поставь пока чай!

Приехав в магазин, я задумалась. Я не представляла, что можно подарить Андрею. Я ничего не знала о нем, ни его вкусы, ни его привычки – ничего. Тут я вспомнила, что он работал лопатой без перчаток. Кажется, у него их не было вообще. Во всяком случае, я не могла припомнить, чтобы видела его в перчатках. Я прошла в галантерейный отдел. Это должны быть хорошие перчатки. С мехом. Я перебрала несколько пар, но все они мне не нравились. Турецкая дешевка.
— А еще что-нибудь есть? – спросила я.
— Есть, но это в пять раз дороже, – продавец поставила передо мной коробку. «Hand made. Italy», – прочитала я.
— Вот, пожалуйста, – продавец показала мне одну пару. Перчатки были упакованы в красивые коробочки «под кожу». Один их вид уже говорил о качестве. Я выбрала темно-коричневые, попросила приклеить бант на коробочку и вернулась домой. Андрей уже накрыл стол и ждал меня, сидя в кресле Германа.
— Ну, наконец-то! – сказал он, вставая мне навстречу.
— С Рождеством! – сказала я, вручая ему подарок. Он открыл коробочку.
— Как ты догадалась? – спросил он.
— Очень просто. Ты все время без перчаток.
Он примерил обнову. Перчатки, к моей немалой радости, были точно по размеру.
— Спасибо, – он поцеловал меня. – Мне очень понравилось.
Я открыла его подарок. В коробке лежал фотоальбом. Обложка была из натуральной кожи, с тиснением и позолотой. Сам альбом закрывался на замочек. Судя по аннотации, он был рассчитан на тысячу фотографий.
— Какой красивый…
— Я дарю его тебе для того, чтобы ты могла хранить в нем самые счастливые моменты своей жизни, которые у тебя будут, – сказал Андрей.
— Спасибо, – сказала я. Он притянул меня к себе и стал целовать. Я засмущалась и опустила голову.
— Ты такая смешная, – сказал он. – По-хорошему смешная. Как купеческая дочка на выданье. Помнишь картину такую?
— Не помню, – я высвободилась из его объятий и направилась на кухню. Он поймал меня опять и прижал к себе.
— Лиза…
Я уперлась руками ему в грудь. Мы обменялись взглядами, и он с досадливым вздохом отпустил меня.

Андрей стал часто бывать у меня. Он был очень занят, но старался приезжать хотя бы на выходные. Иногда ему удавалось выбраться ко мне среди недели, иногда он без предупреждения исчезал дней на десять. Часто он приезжал ко мне смертельно уставшим, порой прямо из аэропорта, и, бывало, он начинал засыпать прямо за столом. Я укладывала его спать и старалась не тревожить. Я понимала, что ему нужен отдых. И еще он очень нуждался в самой обычной заботе и внимании. Он был очень благодарен мне за то, что я принимала его у себя и давала возможность хоть иногда бывать в теплой домашней обстановке. Однажды в середине февраля Андрей приехал ко мне в начале двенадцатого ночи без предварительного звонка. Поставил сумки с продуктами на пол и сел на пуфик в прихожей. Вид у него был очень измученный.
— Лиза! – сказал он осипшим голосом. – Я ужинать не буду. Сделай мне, пожалуйста, глинтвейн, да я лягу.
— Что случилось? – спросила я, присаживаясь перед ним на корточки. – Андрей, тебе нездоровится?
— Да, ты знаешь, ломает меня всего. И в горле першит, – и он, тяжело двигаясь, начал снимать куртку. – Не вовремя… У меня командировка важная, сделка может сорваться…

Я помогла ему раздеться. Он наскоро умылся и лег в постель. Его лихорадило, и он скорчился под одеялом, прижав колени к животу. Я наполнила горячей водой пластиковые бутылки и обложила ими Андрея, надела на него толстые овечьи носки. Потом принесла глинтвейн. Он выпил с удовольствием и попросил еще. Его разморило от тепла и спиртного, и он начал засыпать. Я уже выключила люстру, оставив ночник, как вдруг Андрей спросил:
— Лиза, а ты не сердишься на меня, что я к тебе вот так заваливаюсь, то уставший, то больной?
— Нет… Тебе же некуда больше идти.
— Некуда… Ты знаешь, я ведь в гостинице живу.
— Почему в гостинице? А квартира?
— А у меня нет квартиры. Я раньше жил с братом, а пока был за границей, он женился, там двое детей уже. Я же не пойду к ним… Кому понравится… А кроме тебя у меня никого нет.
Он помолчал немного, а потом повторил:
— Слышишь, Лиза? У меня никого нет, кроме тебя.
— Хорошо, я тебе верю, – сказала я, ставя ему под руку градусник. Он поморщился – градусник был холодный.
— Возьми леденец, – сказала я, – это с шалфеем, снимет неприятные ощущения в горле.
Когда через три минуты я взяла градусник, Андрей уже крепко спал. Температура у него было небольшая, 37 и 5. Я не спала до двух ночи, сидела около Андрея. Еще дважды я мерила ему температуру. К одиннадцати вечера она поднялась до 38 и 3, а еще через два часа уже снизилась до 36 и 8. Я посмотрела на Андрея. Ему явно было лучше. Он был расслаблен, дыхание было спокойным, лихорадка прекратилась. Ну что ж, можно было ложиться спать. И я ушла в свою комнату.

Утром я проснулась от того, что кто-то стоял у моей кровати, наклонившись ко мне. На мгновение мне почудилось, что я вижу сон из прошлого, как когда-то Герман разбудил меня, спящую в кресле. Я открыла глаза. Рядом на кровати сидел Андрей и гладил меня тыльной стороной ладони по щеке.
— Привет! – радостно сказал он. Выглядел он свежим, бодрым. От болезни не осталось и следа.
— Привет, – ответила я. – Как ты себя чувствуешь?
— Отлично. Ты меня на ноги подняла. Как будто ничего не было. А ты как?
— Нормально…
— Во сколько ты спать легла?
— Не помню, – я посмотрела на сотовый, – около двух часов. О, а сейчас уже девять…
— Угу, – сказал Андрей, наклоняясь ко мне. Я почувствовала, как его руки, мгновенно оказавшись под одеялом, пытаются забраться под мою сорочку.
— Андрей, Андрей! – Я села на кровати, перетянула одеяло на себя и завернулась в него.
— Ну почему? – жалобно спросил он.
— Потому, что это неправильно!
— Да чего же неправильного? Все так живут! Ладно бы, ты замужем не была еще… Не все равно тебе?
— Ну и что, что я замужем была? – спросила я. – И почему мне должно быть все равно? У меня есть свои убеждения, по которым я живу и через которые я не могу переступить. Я имею на это право?
— Имеешь, – подтвердил Андрей. – Но скажи, это не потому, что я тебе безразличен?
— Нет. Ты мне не безразличен, это прежде всего. Просто я считаю, что так – неправильно.
Андрей развел руками и направился к двери.
— Если твои принципы поменяются, дай знать, хорошо? – сказал он, уже стоя на пороге.
Я улыбнулась:
— Бедняжка! Крепись!
— А что мне еще осталось? – отозвался он с кухни. – Эх! Нет счастья в жизни!
— Счастье не в этом, Андрей, – отозвалась я и вышла на кухню, накинув на плечи халат.
— А в чем? – спросил он, намазывая масло на ломти белого хлеба.
— «В том, чтобы душа могла осуществить свою надежду».
Андрей на мгновение замер, потом покачал головой:
— Ну, это ты права, конечно, насчет души. Иди завтракать.

После завтрака Андрей собрался уходить.
— Я сегодня вылетаю в Мадрид, буду послезавтра к обеду. Я к тебе приеду, можно?
— Конечно, можно. Я тебе всегда рада.
Андрей повесил на плечо сумку, постоял немного, загадочно глядя на меня, а потом вдруг сказал:
— Вы мне дадите дозволенье
Отплыть в Испанию, сеньора?
В первый момент я была приятно удивлена, а потом, приняв его игру, ответила:
— Когда же вы уйдете? Скоро?

— Простите, я пришел спросить:
Что, мне сегодня же отплыть? – продолжил Андрей.

— Ах, Теодоро, я не знаю, — ответила я,
— Но только верьте, мне сейчас
Вас видеть – худшее из зол.

— Я за самим собой пришел;
Ведь я остался возле вас,
А мне уже и ехать скоро.
Я умоляю вас, отдайте
Мне самого себя.

— Так знайте:
Вас я не отдам,
И не просите, не дождетесь.
Вы здесь со мною остаетесь.
А я – я буду с вами там…
— Ты любишь классику? – спросила я.
— Очень. А ты, я смотрю, тоже?
— Да!
— Здорово получилось… – глаза у него восторженно горели.
— Иди, – сказала я, – а то опоздаешь на самолет!
— Желаю счастья вашей чести! – сказал Андрей и поцеловал меня жадным страстным поцелуем.

Он уехал, а я осталась. Прибралась в доме, зазвала домой Нюшу, которую Андрей выпустил гулять, пока я спала. Потом села повязать. Когда-то я хотела связать для Германа свитер из толстой белой шерсти. И даже начала его вязать. Но теперь, видимо, носить его будет другой человек. Где-то около трех часов у меня заболела голова. Я отложила вязание и легла. А к вечеру стало понятно – я заболела. У меня поднялась температура, драло в горле, болели лопатки и шея. Когда вечером собака попросилась на улицу, у меня едва хватило сил дойти до двери, чтобы выпустить ее.

Я провалялась в постели весь следующий день. Наутро мне не стало лучше, наоборот, появился кашель. Я, помня о том, что Андрей, вернувшись из Испании, хотел приехать ко мне, отправила ему смс-ку: «Не приезжай, я заболела». Буквально через три минуты мне пришло ответное сообщение: «Что случилось?» «Грипп», – ответила я. Андрей не откликнулся. Я положила сотовый на тумбочку около кровати и погрузилась в тяжелый болезненный сон. Я не знаю, сколько я так продремала. Очнулась я потому, что сквозь сон услышала, как кто-то ходит по дому. Я прислушалась. Это были явно мужские шаги. Человек не спеша ходил по коридору, как будто к чему-то присматривался. Мое сердце испуганно забилось. Я села на кровати, не зная, что предпринять. Калитка была заперта, я сама закрыла ее, проводив Андрея. А закрыла ли я входную дверь? Кажется, да. Или нет? А где Нюша? Почему она не лаяла на незнакомца? Я лихорадочно соображала. Само собой, добрый человек не будет разгуливать по чужому дому без приглашения. Да и попал он в него, судя по всему, перелезши через забор. Может быть, даже и отмычкой открыл замок. Кто это мог быть? Кто мог прийти сюда, в такую глушь и зачем? Деньги! Ну, конечно! Шила в мешке не утаишь. Слухи-то ходили по городу, наверняка кто-то соблазнился и решил проведать меня, надеясь поживиться деньгами! А единственное оружие, которое было в этом доме – шашка Германа, но она находилась в другой комнате… И тут незваный посетитель подошел к двери моей комнаты и взялся за ручку… Я сжалась под одеялом в комок… Дверь открылась…

На пороге стоял Андрей. Несколько секунд он смотрел на меня, а потом подошел ко мне, сел рядом и взял за руку.
— Лиза! Я напугал тебя?
— Напугал?! – я едва не задохнулась от возмущения. – Да я думала, это воры! Как ты вошел в дом?
— Через забор перелез. А дверь была открыта.
Я закрыла лицо руками, он обнял меня.
— Ну, прости… Я не хотел тебя беспокоить. Думал, что ты спишь, – он убрал пряди с моего лица и заглянул мне в глаза.
— Ты хоть бы на сотовый позвонил…
— Да вот, сглупил. Я не думал, что ты так испугаешься. Прости, пожалуйста.
— А Нюша где?
— На улицу убежала, – он крепко прижал меня к себе. – Ну, как ты?
— Плохо! – я все еще была под впечатлением от его внезапного появления. – Я же написала, чтобы ты не приезжал.
— Как ты думаешь, мог я не приехать? А? – он потрепал меня по волосам. – Ты болеешь, а я где-то отсиживаться буду?
— Ты же можешь тоже заболеть.
— Да нет, это ты от меня вирус поймала. Мне уже ничего не страшно. Ты такая горячая. Температуришь?
— Да, под тридцать девять.
— Ну, ложись тогда. Я пойду, перехвачу чего-нибудь, а то я прямо из аэропорта. Может, врача вызвать?
— Не надо. И так все понятно. Там в холодильнике борщ есть, разогрей.
— Я разберусь, ты не беспокойся. А ты будешь что-нибудь?
— Нет, если только чай.

Андрей принес мне чай. Когда я брала из его рук бокал, он увидел у меня на шее крест. Глаза у него как-то сузились, он осторожно взял его на ладонь и стал рассматривать.
— А ты знаешь, что это за камушки здесь? – спросил он.
— Нет. Я как-то об этом не думала.
— А я тебе скажу. Это южноафриканские бриллианты. Ты носишь на себе треть миллиона. Это если цепочку не считать.
— А откуда ты знаешь?
— Это я подарил ему этот крест.
Я растерялась. Потому что была названа немалая стоимость этого креста, и потому, что опять открылось какое-то замысловатое сплетение наших судеб.
— Видишь? – Андрей показал мне на крохотный значок на дужке. – Инициалы «А.Г.» – Андрей Герман. Это я разработал эскиз. Второго такого креста нет.
— А… в честь какого события ты сделал Герману такой подарок?
— На день рождения. Ему исполнилось тридцать три. Он тогда как раз начал интересоваться религией… И я подарил ему этот крест. Он очень был рад. И сказал, что хотел бы умереть с этим крестом на груди… А он его тебе подарил?

Мне показалось, что Андрей заподозрил, что я самовольно взяла крест Германа, во всяком случае, он определенно хотел знать, как именно он оказался у меня.
— Нет, он не дарил. Он на самом деле умер с ним на груди… – я вспомнила тот день… Как распахнула ворот больничной сорочки и увидела это крест. – Понимаешь, когда все случилось… Медсестра сказала, чтобы я сняла с него крест. Чтобы в морге не украли. И я поменяла кресты. Отдала ему… То есть надела на него свой, а этот взяла с собой. Я не знала, сколько он стоит. Я взяла его не из-за стоимости, – губы у меня задрожали. Андрей сел рядом и обнял меня.
— Не плачь, не надо. Я не об этом. Я знаю, что ты бескорыстный человек. Просто все так странно… Все эти совпадения… Знаешь, иногда, когда на тебя смотрю, мне кажется, что я Германа вижу. Вы с ним очень похожи. То есть не то что похожи, а ты как его продолжение. Вы как одно целое с ним. Мне с тобой так же легко, как и с ним.
— А мне ты его напоминаешь очень сильно.
Андрей улыбнулся.
— Да, это многие замечали. Ты знаешь, нас близнецами называли. Мы с ним говорили одинаково, думали одинаково, одевались одинаково…
— Так это он про тебя мне рассказывал?
— А он что-то рассказывал?
— Да. Он говорил, что у него работал один молодой человек, с которым ему было очень легко общаться и работать. И еще он рассказал, что ты ушел, захотел свой бизнес начать. И что ему пришлось тебя откуда-то вытаскивать… Ты знаешь, мне кажется, он скучал по тебе.

Андрей покачал головой, а потом сказал:
— Я тебе лекарство привез, – он вытащил из кармана темный пузырек с таблетками. – Сейчас выпей две таблетки, да ложись. У тебя вон, все лицо горит. Я заболтал тебя.
Я выпила таблетки, выпила чай, легла, и Андрей заботливо укрыл меня одеялом. Он тоже смотрел на меня с любовью, но в его глазах не было той безысходной тоски, как у Германа.

Я начала дремать и сквозь сон слышала, как у Андрея то и дело на разные голоса трезвонят сотовые телефоны. У него их было три. До меня доносился голос Андрея, который с кем-то разговаривал. Тон у него был достаточно жесткий, совсем не такой, каким он разговаривал со мной. Я слышала какие-то цифры, не понятные мне, указания кому-то что-то отдать «в счет двухсот»… Потом, когда я уже почти заснула, я услышала, как он кому-то говорил, что не приедет на совещание.
— У меня девушка заболела, я не приеду… Да… Нет, я сказал. Выкрутишься без меня. Давай.
«Он считает меня своей девушкой!» – подумала я. С этой мыслью я заснула.

Я проснулась часов в семь вечера. Голова уже не болела, температура спала. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Андрей. Увидев, что я не сплю, он вошел и сел на кровать.
— Как ты?
— Получше.
— Ты и, правда, лучше выглядишь. Я рад. Через час надо еще одну таблетку выпить. Может быть, ты хочешь поесть?
— Если только чего-нибудь легкого.
— Я знаю, что ты будешь! – сказал Андрей, ушел на кухню и через минуту вернулся с салатниками, наполненными фруктовым миксом.
– Угадал? – спросил он.
— Угадал! Я вообще такие штучки люблю.
— А я тоже люблю.
Салат был очень вкусный. Мы быстро опустошили литровую банку, и Андрей принес чай с лимоном и малиновым вареньем.
— Андрей, как ты считаешь, я правильно поступила? – спросила я, потому что мне не давала покоя история с крестом.
— Ты о чем?
— О кресте Германа.
Андрей задумался.
— Да ты знаешь, наверное, я поступил бы точно так же. Я думаю, что ты права. И я думаю, что и Герман сделал бы то же самое.
— Андрей, – спросила я, – а сколько тебе лет?
— Тридцать четыре.
— А мне тридцать один.
— Эх ты, Диана ты моя горестная! – сказал Андрей, улыбаясь.

После горячего чая меня охватила приятная слабость, и я опять начала дремать. Андрей погасил свет и тоже пошел спать.

Утром я чувствовала себя совершенно здоровой. Андрей провел у меня еще день и уехал вечером, когда убедился, что моему здоровью ничто не угрожает. Он по-прежнему часто бывал у меня, но наши отношения вступили в новую фазу. Я уже ждала Андрея. Я уже хотела видеть его. Я по нему скучала. Когда он приезжал, мы вместе выезжали в город, гуляли по паркам. Бывали мы и в том самом кафе. Официантки, кажется, с интересом наблюдали за нами. Во всяком случае, как-то одна из них, подавая мороженое, одобрительно подмигнула мне. Для меня время вновь пошло вперед. Я наконец-то начала различать дни, и стала меньше думать о Германе. А потом пришла весна. Солнце быстро растопило снег, и уже в конце апреля первая молодая травка показалась из земли. Мы стали чаще бывать в городе. Во время одной из прогулок я сказала:
— Андрей, а мне хотелось бы познакомить тебя кое с кем.
— И с кем же? – спросил он.
— А вон, видишь церковь?
— Да.
— Там настоятелем мой родной дядя. Отец Алексей.
— А я смотрю, ты какая-то не такая. Я хотел сказать, ты не похожа на современных женщин. Значит, у тебя дядя священник?
— Да. Уже скоро сорок лет, как в сане. Он мне как отец. Он и Германа знал.
— Ну, давай познакомимся. А он очень такой… строгий?
— Да нет, он очень добрый и простой. Ты увидишь.
Отец Алексей ходил в центре храма около праздничного аналоя. Увидев меня, он обрадовался.
— А, Лиза… Бог благословит. А нам, представляешь, сегодня икону пожертвовали. Да ты посмотри, какую! – он подвел меня к аналою. На красном бархате лежала небольшая икона в богато украшенном камнями серебряном окладе. На ней были изображены двое святых, один преподобный, а второй, кажется, апостол.
— Преподобный… Герман?! – я не поверила своим глазам.
— Да, представляешь, принес мужчина. Сказал, что нашел у бабушки в сарае, семейная была. Бабушка умерла, а за икону он побоялся. Ты посмотри, какая!
Я приложилась к образу, и, прикладываясь, прочитала подпись ко второму святому: «Святый апостол Андрей Первозванный».
— Апостол Андрей?! – воскликнула я.
— Да. А ты что так напугалась? – спросил батюшка.
— А я хотела вас познакомить с одним человеком, – пробормотала я, не понимая вообще, что происходит.
— С человеком? И где же он?
— А вон стоит, – я оглянулась. Андрей подошел к нам. Отец Алексей окинул его внимательным взглядом.
— Значит, познакомить… – повторил батюшка. – Вы, молодой человек, как к Лизе-то относитесь? – спросил он.
— Я ее люблю, – сказал Андрей, глядя отцу Алексею в глаза.
— Вы не серчайте на меня, что я так спрашиваю. Лиза мне как дочка. Она очень много пережила.
— Я знаю, – ответил Андрей.
— Они с Германом были друзьями, – сказала я.
— Ах, вот оно что… Герман, Царство ему Небесное, Лизу очень любил и уважал.
— Я никому не позволю причинить Лизе боль, – твердо сказал Андрей.
— Это хорошо, это по-мужски, – сказал отец Алексей. – Как же звать вас, молодой человек?
— Андрей.
— Андрей? – батюшка тоже удивился. – Вот ведь, дивные какие дела творятся… Слава Тебе, Господи, – перекрестился он. – Ну, дети, давайте я вас благословлю иконой-то… Вот так, – сказал он, поочередно осенив нас образом. – Значит, преподобный Герман и апостол Андрей… Один другого за ручку и привел… Ну, идите с Богом, идите.

Андрей, похоже, мало что понял, но спрашивать ни о чем не стал. Мы пошли к дверям, но тут батюшка окликнул:
— Андрей!
Мы обернулись, а он погрозил Андрею пальцем. Лицо у Андрея загорелось, он тряхнул головой, и мы вышли из храма. Мне было интересно, почему батюшка погрозил Андрею, но спросить я как-то не решалась. А через несколько минут, когда мы уже подошли к машине, он сказал:
— Лиза, я тебе сказать хочу…
— Что? – я насторожилась. Такое начало мне не понравилось, потому что когда я последний раз слышала нечто похожее из уст мужчины, ничего радостного оно мне не принесло.
— Ты прости меня, что я иногда… – Андрей тщательно подбирал слова. – Ну, в общем… – он опять покраснел, – позволяю себе лишнее. Я просто никак не могу привыкнуть к тому, что ты другая.
Я кивнула.
— Я все понимаю, Андрюш. Но и ты меня пойми.
— Я понял, – сказал он со вздохом. – А как ты меня сейчас назвала?
— Как?
— Ну, ты как меня сейчас назвала?
— Андрюша, – ответила я.
Он взял меня за плечи и повернул к себе.
— Лиза, а ты-то как ко мне относишься? – спросил он, серьезно глядя мне прямо в глаза.
Я хотела сказать, но не успела. Что-то враждебное, тревожное возникло в воздухе и окружило нас. Я обернулась. Трое молодых людей в спортивных костюмах стояли, взяв нас в кольцо. Двоих я узнала сразу. Это были те самые подростки, которые полтора года назад пытались вскрыть автомобиль Германа. Только сейчас они повзрослели, раздались в плечах и заметно возмужали. Но, судя по всему, своих грязных дел не оставили.

— Ну, чё? – спросил тот, которому пришлось отведать удар Германа. – Сколь веревочке не виться, пухом будет мать-земля. Вот и встретились.
Он, оказывается, меня тоже узнал. Андрей закрыл меня собой.
— Эй, полегче, братки.
— Какой я тебе браток? – процедил обладатель шапки со значком. – Тамбовский волк тебе браток.
— Щас мы вас обоих и пощупаем, – добавил второй, доставая нож.
— Лиза, беги! – приказал Андрей.
— Нет, я не побегу! – решительно заявила я, нащупывая в сумочке газовый баллончик. Тут главарь сделал первый выпад в сторону Андрея. Завязалась драка. Одного из нападавших я сумела облить газом, и он удрал. Двое других дрались с Андреем. Я, отбросив сумочку в сторону, разбежалась, прыгнула на спину одному из них, вцепилась ему в волосы и повисла на них. Он заорал от боли и закрутился на месте, пытаясь стряхнуть меня. Тут Андрей отправил его в нокаут, и он повалился на асфальт, придавив мне ногу. Пока я освобождалась, Андрею удалось сбить с ног второго. Я, наконец-то поднявшись, подскочила к стоящему на четвереньках противнику и со всего размаха пнула в бок носком сапога. Мне кажется, я даже услышала, как противно хрустнули его ребра. Нападавший рухнул лицом в грязь. Я подбежала к Андрею. Он стоял, ухватившись одной рукой за рабицу, ограждавшую стоянку, и тяжело дышал. Вторую руку он прижимал к боку. Я отняла руку и увидела, что вся ладонь у него в крови.
— Зацепили, подлецы, – сказал он, опускаясь на асфальт.
— Андрей! – закричала я, падая на колени. Я расстегнула куртку, осторожно приподняла свитер и майку. Под ребрами с левой стороны была рана шириной сантиметра два. Я достала носовой платок и прижала его к ране. Андрей застонал от боли.
— Терпи! – крикнула я, дрожащими пальцами набирая номер «скорой». Диспетчер ответил мгновенно, и, выслушав меня, сказал, что вертолет будет через пятнадцать минут. Я затормошила Андрея.
— Андрей! Андрей! Где ключи от машины?
— В куртке, – ответил он слабым голосом. Я нашла ключи и метнулась к его «Ауди». Аптечка… Она должна быть! Я нашла аптечку, вернулась к Андрею. Так… Моя задача остановить или хотя бы снизить интенсивность кровотечения. Я открыла коробочку. Жгут не подходит… Я рылась в упаковках. Вот! Охлаждающий пакет! Я раздавила ампулу, встряхнула пакет и положила его на рану поверх платка. Теперь что-нибудь обезболивающее… Я перебрала ампулы, нашла анальгин и сделала Андрею укол в плечо. Он, кажется, даже не почувствовал. Его трясло, он был очень бледный, на лбу выступила испарина. А нам надо было продержаться еще пятнадцать минут.
— Андрей! – я гладила его по волосам. Он посмотрел на меня затуманенным взглядом и закрыл глаза. Меня начало лихорадить. Опять мужчина, которого я люблю, умирал у меня на руках! Сильнейший страх охватил меня. В какой-то момент у меня все поплыло перед глазами, и я сама едва не потеряла сознание. Я пошатнулась и схватилась пальцами за сетку. «Нет, я должна быть с Андреем!» – сказала я себе и невероятным усилием воли взяла себя в руки. Я положила Андрея головой себе на колени и гладила его по волосам.
— Андрюшка, держись, родной! – говорила я. – Они скоро приедут!
Он иногда открывал глаза и смотрел на меня.
— Лиза… – вдруг прошептал он, – руку дай…
Я схватила его за руку. Его пальцы дрожали, ладонь была холодная и влажная. И тут прямо у меня в руках его перестало трясти, он затих.
— Андрюша, не уходи! – вскрикнула я. – Нет! Я люблю тебя! Слышишь, я тебя люблю! Не уходи! Андрей! Андрей!

Я сунула руку ему под свитер и прижала ладонь к груди. Сердце билось. Тут до моего слуха донесся звук вертолета. Белый с синей полосой аппарат кругами летал над полем примерно в километре от нас. Я позвонила диспетчеру.
— Скажите им, что я их вижу. Пусть летят в сторону автостоянки. Мы здесь, прямо у дороги.
Я увидела, как вертолет изменил направление и полетел в нашу сторону. Я замахала руками.
Один врач сразу же проверил пульс, надел Андрею на лицо маску и стал ставить катетер в вену. Второй медик осматривал рану.
— Кто оказывал первую помощь? – спросил он, посмотрев на открытую аптечку.
— Я.
— Вы медик?
— Нет. Ушла со второго курса первого медицинского.
— Что кололи?
— Анальгин, – он одобрительно кивнул.
— Можете сказать, когда пострадавший последний раз принимал пищу?
— Да… Наверное… – Голова у меня ничего не соображала. – Кажется, в девять.
Мой платок, весь пропитанный кровью, убрали, рану закрыли стерильной салфеткой. Один из врачей подошел ко мне, присел передо мной на корточки и взял меня за руку.
— Как вы себя чувствуете?
— Нормально.
— Сами не ранены?
— Нет.
— Все произошло на ваших глазах?
— Да.
— Давайте что-нибудь вам успокоительное сделаем?
— Не надо. Мне еще за руль.
— Вам в таком состоянии нельзя за руль садиться. Ну, хоть валерианы пару таблеток?
Я проглотила две желтеньких таблетки. Скорее, ради того, чтобы не спорить.
— Что с ним?
— При первичном осмотре состояние определяется как средней тяжести. Кровопотеря, вероятно повреждение внутренних органов. Больше ничего сказать не могу, – врач дал мне карточку, – вот телефон, звоните. Его доставят в хирургию.
— Но он выживет?
— Безусловно. А это там кто? – кивнул он на двоих нападавших, лежащих неподалеку.
— Это они напали. Третий убежал.
Он подошел к одному, ко второму, пощупал пульс и вернулся к нам.
— Оклемаются. Ну что, готово?
— Да, можно отправлять, – отозвался второй врач.

Когда вертолет поднялся в воздух, я подошла к «Ауди», которая так и стояла с распахнутым багажником, и села за руль. После моей «Корсы» этот автомобиль показался мне просто крейсером. Я с трудом выехала с парковки, кажется, даже задела какую-то из машин. Но мне было все равно. Мой путь лежал в Москву.

Когда я подъехала к воротам клиники, меня охватило чувство дежавю. Это все уже было. Эти отъезжающие (слишком медленно!) в сторону ворота, прозрачные двери, охрана на входе… До хирургии я бежала. Поднялась на второй этаж. И коридор этот я уже видела. И эти белесо-голубые двери с золочеными номерами палат я тоже уже видела… Мной овладело чувство чего-то неотвратимого, фатального. Я подошла на пост.
— Андрей Герман, его должны были привезти часа два назад с ножевым ранением.
Медсестра посмотрела в записях.
— Он в реанимации. Его прооперировали, сейчас он еще под наркозом. Хотите пройти?
— Да.
— Сюда, пожалуйста, – она проводила меня в помещение для посетителей. Я вымыла руки, надела халат, бахилы и медицинский колпак на голову.
— Палата номер двести семнадцать. Возьмете стул, поставите к кровати. На кровать садиться нельзя. Если вам понадобится помощь, на стене кнопка вызова персонала.
— Я знаю, – ответила я и прошла к палате.

Я открыла дверь, и первое, что я услышала, это был тот самый холодящий сердце звук монитора. Ноги у меня подкосились, и я несколько секунд стояла, прислонившись к стене. Потом осторожно, боясь упасть, я вошла в палату. Почти что ползком я добралась до стула, переставила его к кровати и села. Лицо у Андрея было восковое, застывшее, и если бы я не видела, что он дышит, можно было подумать самое страшное. Мое сердце замирало от страха. Кажется, даже волосы шевелились у меня на голове. Я закрыла глаза. Мне было страшно посмотреть вокруг себя. Это были те самые стены, то самое окно, та самая кровать… Только лежал на ней другой человек. Воспоминания опять ожили в моем сердце. Сознание отказывалось верить происходящему. Слишком уж все было точно так же, как и в тот раз.

Дверь в палату открылась. Я вздрогнула и посмотрела на вошедшего. Это был высокий крепкого сложения мужчина лет шестидесяти в голубой медицинской форме. Он внимательно посмотрел на меня.
— Вы посетитель? – спросил он.
— Да.
— Меня зовут Игорь Николаевич Гришенко. Я оперировал его. Что я могу сказать по ситуации – ему повезло. Он был в куртке, кожа значительно ослабила удар. Ранение неглубокое, внутренние органы не пострадали. Единственное, что представляло опасность – кровотечение. По моим оценкам оно составило в общей сложности до пятисот миллилитров. При некоторых обстоятельствах это могло бы быть смертельно.
— Пятьсот миллилитров — смертельно? – переспросила я.
Он улыбнулся.
— Дело в том, что мужской организм гораздо хуже переносит кровопотерю, чем женский. Женщины для этого более приспособлены. У мужчины разовая потеря крови даже в сто-двести миллилитров в сочетании с болевым шоком может привести к очень тяжелым состояниям. Но пациенту вовремя была оказана первая помощь, причем грамотно оказана. Поэтому мои прогнозы весьма благоприятны. Организм молодой, сильный. Он справится.
Игорь Николаевич посмотрел на часы.
— Он где-то через часик очнется от наркоза. Будете здесь?
— Да.
— Ну, хорошо. На первом этаже есть кафе. Вот кнопка вызова медсестры. Когда он начнет приходить в себя, позовите персонал.
Он повернулся к двери, но, что-то вспомнив, спросил:
— А как вас зовут?
— Елизавета Владимировна.
— То есть Лиза?
— Да, – ответила я, не вполне понимая, к чему это вопрос.
— Он звал вас. Он на несколько минут перед операцией пришел в себя и звал вас.

Игорь Николаевич ушел. А я осталась. Я взяла Андрея за руку и так держала его. Он лежал, накрытый по бедра одеялом. С левой стороны на рану был наклеен марлевый квадрат. Из него же выходил дренаж. На лице – маска. И штатив с капельницами рядом с кроватью. Я смотрела на все это, как на книгу пророчеств. Это было за гранью моего понимания. И я абсолютно ничего не могла как-то это изменить. Я смотрела на Андрея, и мне казалось, что время повернулось вспять. Я вернулась в тот день, на полтора года назад, когда умер Герман, и время для меня остановилось. И сейчас у меня было то же самое ощущение остановившегося времени и нереальности происходящего. Мне хотелось заснуть и проснуться в другом месте, в другом времени, чтобы не было этой палаты, этих людей, ничего этого не было.
В своих горестных раздумьях я провела довольно долгое время. Потом что-то изменилось. Мгновение спустя я поняла, что Андрей стал по-другому дышать. Я наклонилась к нему и заметила, что его веки дрогнули. Он очнулся.
— Андрюша… – позвала я его. Он не ответил и не пошевелился, но я знала, что он меня слышит. Я погладила его по голове. Из-под опущенных ресниц Андрея выкатилась слеза и побежала по виску. Я вытерла ее.
— Больно?
Он опять не ответил, однако выражение его лица не оставляло сомнений – его мучила сильная боль. Я нажала кнопку на стене и тут же услышала торопливые шаги по коридору. Медсестра вошла в палату, спросила, что случилось.
— Он пришел в себя. Ему очень больно.
— Сейчас.
Она ушла и скоро вернулась со шприцем.
— Обезболивающее, – пояснила она. – Сейчас будет легче, минут через десять.
— А когда можно будет снять с него маску?
— Я сейчас доктора позову, он его посмотрит и даст указания.
Игорь Николаевич пришел минут через десять.
— Так, ну что тут у нас? – он посмотрел в лицо Андрею, взял его за руку и довольно долго слушал пульс, потом посветил маленьким фонариком ему в глаза.
— Пациент в сознании. Молодец, парень, хорошо перенес наркоз, – сказал он, обратившись к Андрею. – Елизавета Владимировна, у него сейчас будет непростой период окончательного выхода из наркоза. Он будет периодически опять проваливаться в забытье, поэтому ему нужен ориентир, за который он мог бы держаться. Это ему очень сильно поможет. Разговаривайте с ним, держите его за руку.
— А когда можно будет снять маску?
— Пока пусть будет так. Придет в себя совсем, тогда снимем. Если что, немедленно вызывайте сестру. Все хорошо, – добавил он, глянув мне в лицо, – еще тридцать минут, и все будет отлично.

Очень скоро Андрей приоткрыл глаза. Он сразу увидел меня, но говорить еще не мог. Несколько раз он на минуту-две терял сознание. Было очень страшно видеть его останавливающиеся и стекленеющие глаза. Я крепче сжимала его руку и звала его. Я все время разговаривала с ним, и, когда он открывал глаза, я видела, что он смотрит на меня и слышит меня. Эти полчаса показались мне бесконечными. Но, наконец, взгляд Андрея прояснился, приступы беспамятства прекратились. Он смотрел на меня, и глаза у него были какие-то удивленные. Похоже, он и сам не понял, как оказался на больничной койке. Врач опять зашел в палату, сам снял с него маску, опять проверил пульс, послушал сердце.
— Как чувствуете себя, молодой человек?
— Ужасно, – ответил Андрей. Голос у него был слабый.
— В чем это заключается?
— Голова кружится и слабость.
— Тошнота есть?
— Нет… Пить хочется…
— Пить вам пока нельзя. Смотрите, – хирург обратился ко мне, – вот марлевый тампон, вот вода, – он налил в чашку воды. – Тампон окунаете в воду и вот так смачиваете ему губы. По капельке, иначе ему плохо будет. Поняли?
— Да.
— Я уверен, у вас получится. Много не давайте. Главное – оросить полость рта, чтобы ощущения сухости не было.
Когда дверь за врачом закрылась, я при помощи тампона напоила Андрея. Ему сразу стало легче, он оживился.
— Ты как сама? – спросил он.
— Ничего, все в порядке.
— Как ты добралась сюда?
— На твоей машине.
— Без доверенности?
— Да какая там доверенность?
— Напиши хоть сейчас. А то остановят. Подпиши сама, кто там будет подписи сверять.
Мы помолчали.
— Как ты, Андрюш? – спросила я.
— Хорошо. Ты не переживай за меня. Езжай домой, а то ты устала.
— Да ладно…
— Нет, не ладно. Поезжай. Со мной ничего не случится.
Тут в палату опять вошла медсестра со шприцом в руке.
— Что это? – спросила я.
— Снотворное. Поспит, сил наберется.
— Ну вот, – сказал Андрей. – Что ты тут будешь сидеть? Езжай.
Я кивнула. Медсестра сделала укол, я подождала, пока Андрей заснет, и ушла. В коридоре я спросила у медсестры лист бумаги и написала доверенность от имени Андрея. До дома я добиралась часа два. Я плелась в правой полосе, и меня обгоняли даже «табуретки». Какой-то гаишник посмотрел на меня круглыми глазами – наверное, в его практике такое встречалось первый раз, чтобы «Ауди 8» тащилась по правой полосе со скоростью шестьдесят или семьдесят километров в час. Домой я попала около девяти вечера. Сил у меня не было даже на то, чтобы сварить кофе. Не раздеваясь, я упала на кровать и заснула.

Когда я открыла глаза, то за окном стоял утренний туман. Я посмотрела на часы. Половина шестого. У меня так всегда. Стоит понервничать – не могу спать. Я полежала, походила по дому, выставила на улицу собаку. Вышла во двор. Утро было прохладным, не сказать – холодным. На лобовом стекле «Ауди» белел иней. Первая трава тоже была побита заморозками. Я вспомнила, что, кажется, задела на стоянке какую-то машину. Обошла автомобиль вокруг. На заднем бампере с правой стороны была едва заметная потертость. «Не смертельно», – подумала я, вернулась в дом и поставила чайник.
В больницу я приехала к десяти. Андрей уже находился в полусидячем положении – спинку его кровати приподняли. Он выглядел гораздо лучше. Его уже одели. Все в ту же дурацкую сорочку в голубой цветочек.
— Привет, – сказал он. Мы обнялись и поцеловались.
— Неплохо выглядишь, – сказала я, присаживаясь на стул. – Тебе не больно?
— Да нет. Мне тут что-то колют постоянно, обезболивающее, похоже. Поэтому не болит. Как добралась?
— Нормально.
— А вчера?
— Ты знаешь, я не помню. Но судя по тому, что машина цела, наверное, тоже нормально.
Андрей улыбнулся и взял меня за руку. Он был еще слаб, но, по крайней мере, мог уже разговаривать и шевелиться.
— Ты опять на моей, что ли?
— Нет, на своей.
Он внимательно посмотрел мне в лицо.
— Ты как вообще себя чувствуешь?
Я покачала головой. Врать ему я не могла.
— Что случилось? – спросил он.
— Как – что? – переспросила я. – Ты в больнице с ножевым ранением.
— Я не это имел в виду. Просто ты стала такой же, какая была, когда мы познакомились. Неживая какая-то.
— Андрей, а какой мне быть, когда ты чуть не умер у меня на руках?
— Но сейчас же все хорошо. И вообще, мне больше нравится, когда ты называешь меня Андрюшей, – он улыбнулся. Я на мгновение зажмурилась. Андрей погладил меня по руке.
— Ты просто перепугалась. Знаешь, мне тоже было страшно. Я подумал, что умру сейчас там, под этим забором. Представляю, что ты пережила. Но, знаешь, то, что ты была рядом, меня очень сильно поддержало. Не знаю, выжил бы я, если бы не ты. Знаешь, это очень здорово, когда есть кто-то, кто будет тебя держать за руку в трудный момент.
— Да, это здорово, – согласилась я. Андрей смотрел на меня с сочувствием. Ему хотелось успокоить меня.
— Знаешь, я выпишусь отсюда, и мы с тобой куда-нибудь съездим, – сказал он. – Куда ты хочешь?
— Я не знаю. У меня даже загранпаспорта нет.
— Паспорт сделаем. Было бы куда ехать. Ты куда хотела бы?
— Ну… На Багамы.
Андрей заулыбался.
— Багамы так Багамы. Хочешь – на Мальдивы, там тоже очень красиво. А, может, ты в Иерусалим хочешь?
— Андрюш, подожди пока, дай мне в себя прийти.
— Конечно… Ты не знаешь, когда меня выпишут?
— После того, как снимут швы. Обычно на десятый день их снимают, а на одиннадцатый выписывают.
— Ой, как долго еще…
— Ничего, полежи, отдохни. Торопиться не надо.
— Кстати, где мои сотовые? Я никому позвонить не могу, никто не знает, что я здесь. Меня, наверное, уже обыскались.
— Они у меня, – я достала из сумочки все три сотовых. – Какой тебе нужен?
— Давай все. Этот у меня для работы, этот для друзей… А этот для близких. А то я даже тебе позвонить не могу. Кстати, что это за больница?
— Это клиника управления по делам Президента, – сказала я, – бывшая «кремлевка».
— Это ты меня сюда? И каким образом?
— Герман… Он лечился здесь. У меня остались координаты.
— Значит, ты здесь уже бывала.
— Да, – я тяжело вздохнула. Слишком трагичные воспоминания были связаны у меня с этой больницей.
Андрей посмотрел на меня задумчиво. Мне показалось, что он понял, что я чувствую сейчас.
— Ты о плохом не думай, – сказал он. – Не ищи совпадений. Лучше просто живи и все. Смотри вперед.

Смотреть вперед у меня не получалось. Прошлое крепко держало меня. Происшедшее с Андреем повергло меня в страх перед чем-то неизбежным. Я по-прежнему ездила к нему в больницу, но общаться мне с ним стало сложнее. Я стала бояться его. Он сразу заметил это, но ничего не говорил. Терпеливо ждал перемен к лучшему. Он подолгу держал меня за руку и тревожно смотрел в глаза. Ему тоже было тяжело. Мне было его жалко, но меня не покидало предчувствие того, что вместе нам не быть. Я была уверена в том, что цепочка трагических событий на этом не закончится, что обязательно случится еще что-нибудь страшное. А больше всего я боялась новой утраты и новой скорби, которые погрузили бы меня в такую пучину отчаяния, из которой мне было бы уже не выбраться.

Когда Андрея выписали, я привезла его к себе домой. Он был еще недостаточно здоров, поэтому я сразу уложила его на диван.
— С возвращением! – сказала я, когда он лег. Он улыбнулся:
— Спасибо.
— Ну что, я тут кое-что приготовила. А то ты уже соскучился по домашнему.
Я стала расставлять на столе пироги, салаты.
— О, да ты целый праздник затеяла! – оживился Андрей.
— Надо же тебя порадовать. Все-таки не шутка ножом в живот получить.
— Да, – согласился он, – приключение то еще.
Я придвинула к дивану журнальный столик и на него поставила два прибора, бокалы. Андрей сел, открыл бутылку, наполнил бокалы.
— Ну, Андрей… За твое возвращение, – сказала я.

Мы выпили вина. Андрей все время бросал на меня пытливые взгляды. Потом он подлил мне вина и сказал:
— Лиза, я хочу сказать тебе огромное-огромное спасибо за то, что ты сделала для меня. Словами это, конечно, не выразить. Я очень счастлив, что знаком с тобой, и очень надеюсь, что наше знакомство в скором времени примет какие-то другие по качеству отношения.
Я закусила губы. Андрей поставил бокал на стол.
— Что случилось? Лиза, объясни мне, что происходит? Ты еще неделю назад говорила мне, что любишь меня, а сейчас до тебя не достучаться. Что произошло?
— Понимаешь, Андрей… Я даже не знаю, как объяснить тебе. У меня такое чувство, что все повторяется. Ты знаешь, ты очень похож на Германа. Не лицом. Ты характером похож на него. У меня иногда возникает ощущение, что я с ним разговариваю, а не с тобой. Что это он с другим лицом. Когда я вошла в больницу, мне показалось, что время вернулось назад. Все повторилось. Те же самые стены, тот же самый администратор на входе, точно такая же палата, кровать, аппаратура… Даже рубашку на тебя надели точно такую же. Понимаешь? Это все уже было. Я не вынесу этого. Я с ума сойду.

Андрей слушал меня очень серьезно. Когда я закончила, он спросил:
— Ты боишься и меня потерять?
Я кивнула. Говорить я не могла, меня душила боль. Андрей взял меня за подбородок и заставил поднять голову.
— Ну, Лиза… Я не собираюсь умирать. Я здесь, рядом с тобой. Все будет хорошо.
— О, Боже мой! Не говорите так! – я вскочила. – Вы говорите, как Герман! Вы смотрите, как он! У вас прическа, как у него! С вами происходит то же самое, что с ним! Я не могу этого вынести! Это наваждение! Зачем, зачем это все, когда наши любимые умирают, уходят и не возвращаются?! Для чего заводить новые отношения, если все равно все заканчивается болью и скорбью? Я не хочу, я не могу! Я не могу! – я кричала и плакала, и отбивалась от Андрея, который пытался взять меня за руки. Наконец, он крепко обнял меня, прижал мою голову к своей груди, и я уже не могла сопротивляться.
— Лиза, успокойся, детка, – зашептал он, и я почувствовала, как горячие капли упали мне на шею. – Ты просто испугалась, перенервничала. Все будет хорошо, со мной все в порядке, – он гладил меня по голове и целовал в лоб. Я затихла, слушая, как часто стучит его сердце. Он тоже ослабил объятия. Ноги у меня подкосились, и мы оба опустились на пол.
— Лиза, посмотри на меня, – Андрей заставил меня повернуть голову. – Меня зовут Андрей. Я – Андрей. Я – не Герман. Я – другой человек. И жизнь у меня другая. Посмотри на меня внимательно! У меня другое лицо, глаза другие! У него волосы были черные, у меня русые. У меня глаза голубые. Я – это не он. Мне тоже очень больно, что он умер. Да я бы все отдал, чтобы он сейчас здесь с нами был, с тобой! Чтобы ты была счастлива! Но нет его больше, понимаешь, нет! Посмотри на меня! – он тормошил меня за плечи. – Ты не видишь? Я люблю тебя. Я полюбил тебя в первый же миг, как только увидел. Помнишь, когда я привез тебе собаку? Я не мог уйти от тебя. Я хотел остаться. И когда эта проклятая машина не завелась, я подумал, что это знак! А когда я увидел фотографии Германа… Я сразу узнал его, но не мог поверить… Лиза, я люблю тебя! Я с тобой хочу быть!
— Я… Я не могу, Андрей… – прошептала я. – Прости. Я не могу…
— Лиза, думай, что говоришь! – сказал он с отчаянием.
— Я не знаю… Прости…
Андрей выпустил меня из своих объятий.
-Ты знаешь, Лиза, ты должна разобраться, ты любишь меня, или просто не хочешь отпускать потому, что я напоминаю тебе Германа… Я не могу так жить. Мы знакомы с тобой уже полгода, а ты и не отпускаешь меня, и не позволяешь приблизиться. У меня такое чувство, что Герман стоит между нами. И это ты его туда ставишь. Ты прячешься за него.
— Может быть, ты и прав, – сказала я, поднимаясь с пола. Андрей покачал головой и закрыл лицо руками.
— Что ты делаешь, Лиза… – сказал он. – Я же говорил тебе – мне тоже может быть больно.
Я ничего не ответила, набросила плащ и вышла из дома.

Я шла по полю, глотая слезы. Меня раздирало надвое. Любовь к Герману еще была жива во мне, и сейчас, после того, что произошло с Андреем, казалось, она разгорелась с новой силой. Но и Андрей мне был не безразличен. Но любила ли я его, или все же моя привязанность к нему объяснялась тем, что я на самом деле видела в нем Германа и поэтому хотела удержать его около себя? Я быстро шла по своей тропинке, приминая молодую траву, которая за прошедшую неделю успела выйти из земли и теперь жадно тянулась навстречу солнцу. Где-то в лесу перекликались первые птицы. Прохладный ветерок дул мне в лицо. Но я ничего этого не замечала. Я бежала к Герману.

Могильный холм тоже уже был весь покрыт зеленью. Я вошла в ограду и разрыдалась. Как мне сейчас не хватало Германа, его поддержки!
— Герман! – сказала я. – Помоги мне! Я не знаю, что мне делать, я перестала понимать себя!
Я опустилась на колени и плакала, отчаянно моля о помощи.
— Ну, помоги же мне! – крикнула я. – Ты же обещал! Почему ты молчишь?! Мне нужна твоя помощь! – мой крик разнесся над полем и вспугнул стайку каких-то мелких птичек в лесу.
— Ты же сам говорил, что хочешь видеть меня счастливой. Почему тогда это не проходит? Почему я не могу любить другого и не оглядываться на тебя? Отпусти меня, Герман… Я не могу так больше…
И тут произошло что-то странное. Я физически ощутила, как с моих плеч словно взлетело нечто невидимое. Я даже почувствовала вибрацию воздуха от движения незримых крыльев. Это было так реально, что я поднялась с колен и оглянулась. И в тот же миг мир вокруг меня обрел цвет. Мои глаза как будто открылись. Я глубоко и свободно вздохнула, словно очнувшись от нездорового сна. Тоска, страх, боль, горечь утраты – все пропало в одно мгновение. Широко распахнутыми глазами я смотрела вокруг себя и как в первый раз видела и зеленое молодое поле, и оживший после зимнего сна лес, и ослепительные облака, плывущие по яркому весеннему небу. Я услышала пение птиц, шелест начинающихся распускаться листьев, ощутила тепло, исходящее от влажной земли, запах молодой зелени. Яркий сочный свет озарил все вокруг. Меня окутало волной тепла и медового аромата цветов. «Я это уже видела», – подумала я, мучительно стараясь вспомнить, где и когда это все было. Тут я услышала какую-то мелодию, далекую и родную, нежную, неземную, неуловимую слухом, которую можно только почувствовать сердцем. Я обвела взглядом бескрайнее пространство вокруг себя. Там, где линия горизонта пряталась за лес, на пригорке я увидела человека. Он был одет в синие джинсы и коричневую куртку. Весенний ветерок играл черными прядями волос. Человек был далеко от меня, но я видела, или даже, скорее чувствовала, что он улыбается. И я вспомнила. Я вспомнила, когда видела этот солнечный весенний день, этот пригорок и этого человека. Это было полтора года назад, в ту ночь, когда мне первый и единственный раз приснился Герман. Это был тот самый пригорок… И я уже знала, кто стоит на нем.

Я прижала ладони к лицу. По моим пальцам катились слезы, но это уже были не слезы тоски, а слезы радости. Я помахала ему рукой. Он помахал мне в ответ, медленно повернулся и точно так же, как в том сне, скрылся за линией горизонта…

Я некоторое время еще смотрела на пригорок, но видение уже исчезло. Исчез и аромат цветов, и пронзительный солнечный свет, и необыкновенное тепло как будто растворилось в воздухе. Осталась только мелодия. На душе у меня было легко, как будто не случилось ничего печального в моей жизни, и впереди все только самое хорошее.
— Спасибо, Герман, – сказала я, стирая слезы. – Я никогда не забуду тебя, ты это знаешь.

Я постояла еще немного, наслаждаясь дивным ощущением свободы и легкости, и хотела уже уходить, как вдруг на могильном холме что-то сверкнуло среди молодой зелени. Я присмотрелась. Это что-то находилось на стебле молодой циннии, семена которой, видимо, насеялись от тех цветов, которые я сажала в прошлом году вдоль ограды. Я наклонила стебель и едва успела подставить вторую руку. В открытую ладонь мне упало… кольцо. Это было мое кольцо, которое мне подарил Герман, и которое я потом положила ему в гроб. Это было невероятно. Несколько минут я сидела, замерев, не понимая, как оно могло оказаться здесь. Но потом день похорон живо припомнился мне. Я вспомнила холодный ветер, мерзлые комья земли и Васька, роющего снег ногами. Так вот что он искал! Он видел, что я что-то положила в гроб, и стащил кольцо! Но тут же и потерял его. Оно, видимо, закатилось между комьями земли. А теперь… А теперь, когда настало время, Герман вернул мне кольцо, как свое благословение. «Пусть кто-нибудь другой, кого она полюбит, сделает это за меня. А от меня останется на память», – вспомнила я его запись в дневнике.

— Все получилось так, как ты хотел, – сказала я. – Жаль, что я не могу обнять и поцеловать тебя. Спасибо, родной.

Я встала и, зажав в руке колечко, пошла к дому. На душе у меня было радостно, и я уже не помнила, когда последний раз я была так счастлива.

Тропинка вывела меня к подъему к домам. Когда я была уже почти на самом верху, мне навстречу выбежала Нюша. А следом за ней вышел Андрей. Я побежала к нему, и мы обнялись, как после долгой разлуки.
— Лиза…
— Андрюша…
Тут Андрею стало плохо, он побледнел и опустился на землю.
— Андрюшенька, милый, что с тобой? – вскрикнула я.
— Больно, – ответил он, прижимая ладонь к ране.
— Ничего, это пройдет! Сейчас пройдет! – Я села на колени, обняла его и стала гладить по русым прядям. Они были мягкие и теплые.
– Куда же ты пошел, тебе же еще рано!
— Лиза… Я не могу без тебя… Ты ушла, и мне так плохо стало… – он сидел на коленях, оперевшись одной рукой о землю и прижав вторую к боку. – Так больно, кажется, что швы разошлись…
Я заглянула под свитер.
— Нет, там все в порядке. Это бывает… Сейчас все пройдет, тебе надо просто отдохнуть.
Андрей стонал, и каждый его стон отзывался в моем сердце приступом боли. Мне стало так жалко его, что я заплакала. Он поднял голову и посмотрел на меня.
— Лиза, ты плачешь? – тихо спросил он с какой-то радостью в голосе.
— А чему ты радуешься?
— Тому, что я тебе не безразличен… Ты опять ожила, Лиза… – ему, кажется, от этого даже полегчало, он перестал стонать.
— Тебе лучше? – спросила я.
— Да, мне лучше… Но ты знаешь, эта боль ничто по сравнению с тем, что я пережил за эти дни… Это-то пройдет, таблетку можно выпить, в конце концов… А вот когда видишь любимого человека в таком полумертвом состоянии, когда видишь, что все, чем живешь, под вопросом… Никаких таблеток не хватит… – он обнял меня и с тяжелым вздохом положил голову мне на плечо.
— Все будет хорошо, Андрюша. Все позади! Теперь все будет хорошо! – сказала я. Он вопросительно посмотрел мне в глаза. Я показала ему кольцо.
— Что это? – спросил Андрей.
— Это кольцо. Герман подарил мне его. Он хотел, чтобы тот человек, которого я полюблю, надел бы мне его на руку перед алтарем.
Андрей внимательно посмотрел мне в глаза, а потом взял кольцо.
— Зачем ждать так долго? – сказал он. – Решения надо принимать быстро.
И он надел мне кольцо на безымянный палец правой руки.
— Ты слышишь? – спросил Андрей, поднимая голову. – Как будто поет кто-то… – он посмотрел в небо.
— Да…
Мы замолчали, слушая тихую мелодию, звучащую то ли в воздухе, то ли внутри нас.
— Это душа Германа разговаривает с нами, – сказал Андрей и крикнул в небо:
— Гера! У нас все хорошо!
— Он знает, – сказала я.

****

II часть. Со дна моря

Я стояла, прислонившись плечом к стене, и смотрела в окно. День был яркий и солнечный, но он не радовал меня. Я тупо смотрела в одну точку, на белый садовый фонарик, и грызла ноготь. Пустота на грани отчаяния. Все все равно.
Дверь тихонько открылась, и в комнату вошел Андрей. Неслышными шагами он подкрался ко мне сзади и обнял за плечи. Я с тяжелым вздохом положила голову ему на грудь.
— Ну что ты? – спросил он. – Всё же хорошо.
— Ничего не хорошо, – ответила я.
Он сел в кресло, потянул меня к себе. Я села ему на колени.
— Рассказывай.
— Результаты пришли, – я сделала паузу. Андрей внимательно смотрел на меня. – Ничего не будет.
У Андрея на скулах заходили желваки, глаза сузились. Он опустил голову и несколько минут сидел так молча.
— А причина? – наконец, спросил он.
— Не происходит овуляция. Причину установить они не могут.
Андрей помолчал немного, а потом сказал:
— Можно поехать за границу.
— Я не поеду, Андрюша. Я страшно устала. Я не могу больше. Эти бесконечные анализы, проверки, пробы, пункции… Я не могу… Я не хочу больше.
Я устало положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Он задумчиво гладил меня по волосам. Он молчал, и я была благодарна ему за это. Пустые слова утешения только добавили бы горечи.
— Ладно, золотко, – наконец, сказал он, – тебе надо отвлечься. Давай съездим куда-нибудь. Куда ты хочешь?
— Я не знаю.
— Поехали в Египет, а? Купим какой-нибудь тур. Я, например, хочу посмотреть пирамиды. Что скажешь?
— Угу, – сказала я. – Завтра позвоню в турфирму.
За два года, прошедшие с нашего венчания, Андрею удалось сделать очень много. Самое главное – он сумел выкупить контрольный пакет акций корпорации «Гера», принадлежавшей некогда Герману, и стать председателем совета директоров. Притом, что Андрей был человеком добрым и достаточно мягким, хватка в бизнесе у него была бульдожьей, он не давал конкурентам ни малейшего шанса. Я старалась не вникать в подробности его дел, разве что он сам иногда делился со мной своими успехами. Мне вполне хватало забот по дому. Рост нашего благосостояния никак не сказался на укладе нашей семейной жизни. Мы по-прежнему жили в доме, оставленном нам Германом, вызывая немало пересудов у коллег Андрея, стремившихся переползти как можно ближе к Рублевке. Для отмазки Андрей купил квартиру в Москве, но пустил туда жить своего брата с семьей, до этого ютившихся в хрущевке. Для себя же мы прикупили три соседних участка, и теперь в нашем распоряжении было восемьдесят соток земли, баня, бассейн, большой искусственный пруд с японскими карпами и кувшинками (мечта Андрея), теннисный корт и несколько отличных лужаек для отдыха. Что касается наших личных отношений, то, несмотря на два совместно прожитых года, несмотря на то, что нам обоим шел четвертый десяток, они по-прежнему были пылкими и свежими, как будто мы познакомились неделю-другую назад. Знакомые подсмеивались над нами, называя нас первоклашками. Может, со стороны это и впрямь было забавно – мы с Андреем, гуляя по городу, держались за ручки, останавливались под липами и упоительно долго целовались под ехидные улыбки подростков. Андрей был таким же романтиком, как и Герман. Он присылал мне с курьером охапки цветов и связки воздушных шариков. Пару раз в наше захолустье, собирая всю грязь на белоснежные бока, приезжал лимузин, и шофер с квадратными глазами сообщал мне, что меня ждут в таком-то ресторане. В принципе, нашу жизнь можно было бы назвать вполне идеальной, если бы не два обстоятельства, портившие нам картинку. Во-первых, свекровь невзлюбила меня с того самого момента, как Андрей сообщил ей о своем намерении жениться. По её мнению, я была слишком стара для её сына и слишком проста. А когда выяснилось, что я к тому же успела побывать замужем, на моей карьере успешной невестки была поставлена жирная точка.
— Можешь спать с ней, если ты так хочешь! – заявила она Андрею, не смущаясь моим присутствием. – Но в дом ко мне её не приводи!
Не скажу, что я сильно горевала по этому поводу. Такая откровенная расстановка по местам избавляла меня от необходимости регулярных визитов к свекрови и от улыбок сквозь стиснутые зубы. Я уже пережила одну свекровь, влюбленную в своего сына, и отлично помнила, как меня изматывали регулярные визиты «мамы» в наш дом с последующей констатацией недочетов в моих действиях. Мне было жалко мужа. Он неловко себя чувствовал и был вынужден просить у меня прощения за мать. Я не стала пилить и клевать его, не стала говорить плохо о его матери – он и так сильно переживал. Я только попросила, чтобы он не звал меня к ней в гости и не привозил её к нам в дом. Андрей мою просьбу выполнил. Более того, я вообще не знала, ездит ли он к ней, общается ли вообще. Он был обижен, и за все время я ни разу не слышала от него ни одного слова о матери. А вот второе обстоятельство сеяло в моей душе печаль и уныние. Я так и не смогла забеременеть. Когда очередная попытка потерпела крах, я не выдержала и поехала к отцу Алексею. Андрей поехал вместе со мной – он еще с первого знакомства проникся уважением к батюшке и старался сопровождать меня в поездках к нему. Батюшка уже не служил в храме. Вскоре после того, как мы с Андреем поженились, у него инсультом умерла матушка. Отец Алексей тяжело переживал кончину супруги и в конце концов заболел. Он ушел на покой, отдал квартиру внуку, и поселился в женском монастыре в тридцати километрах от города. Здесь за ним ухаживали монахини. Отец Алексей сильно сдал за какие-то полтора года, он почти не выходил из своей кельи, только на самые большие праздники его можно было увидеть в храме, скромно стоящим, опершись на палочку, где-нибудь в уголке. Он никого не принимал, и делал исключение только для меня. Я старалась не беспокоить его пустяками, а приезжала только в исключительных случаях, как сейчас. Когда я пожаловалась на то, что никак не могу забеременеть, он ответил с неожиданной суровостью:
— Рано еще. Еще Бога будешь благодарить, что детей нет.
Андрей молча выслушал священника, только брови его слегка сдвинулись к переносице. Он хоть и венчался со мной, хоть и был осведомлен об основных церковных порядках, в церковь практически не ходил, а если и делал это, то скорее ради меня, чем по собственным убеждениям.
Отец Алексей, дав ответ на мой вопрос, обратился к Андрею:
— Ну что, Андрюша, как дела твои?
— Ничего, – ответил тот.
— Ничего хорошего или ничего плохого?
— И так, и так, – слукавил Андрей. Батюшка покачал головой.
— А ты крест носишь?
— Да, – Андрей показал ему свой нательный крестик.
Отец Алексей махнул рукой.
— Ты же его час назад надел, когда сюда ехать собрался, хитрец ты этакий, – он опять погрозил Андрею пальцем, а тот опять покраснел. – Не лукавь, будь сыном правды.
— Не ношу, – честно сознался мой муж.
— Вот, это другое дело. А почему не носишь?
— Не считаю необходимым, – ответил Андрей.
— Не считаешь необходимым? Ну, ничего. Придет время – Господь наденет на тебя такой крест, который ты не снимешь до конца своих дней. Ну, давайте я вас благословлю… Ступайте с Богом. И ничего не бойтесь, все будет хорошо.
После этого разговора Андрей стал захаживать со мной в церковь почаще, но креста все равно не носил. Возвращаясь из храма, он снимал его и, виновато глядя на меня, аккуратно убирал его на полочку с иконой преподобного Германа и апостола Андрея – благословением отца Алексея нам на брак.
По возвращении от отца Алексея, Андрей помчался на работу, а я решила заняться собой. Я пошла в ванную, открыла кран, вылила на дно пену, подождала, пока ванна наполнится водой, и легла в неё. Миндальная пена ласкала кожу, звук льющейся воды успокаивал нервы… Может, и правда все будет хорошо? Поедем с Андреем в Египет… Отдохнем…
Блаженное состояние нарушил сигнал телефона. Я посмотрела на экран. «Вам пришло ММС-сообщение». Я открыла входящие. «Ваш муж изменяет Вам», – прочитала я. Расслабленность как рукой сняло. Я села. Загрузилась первая картинка из четырех присланных. От вида обнаженных тел у меня помутилось в глазах. Сердце бешено забилось, в висках застучала кровь. Я чуть ли не выпрыгнула из ванны, набросила на плечи халат и села на тумбочку, не сводя глаз с экрана, на котором, сменяя друг друга, поочередно появлялись четыре более чем красноречивых фотографии. Лиц на снимках видно не было, но телосложение и прическа у мужчины была точно такими же, как и у Андрея. Я набрала номер мужа, но тут же сбросила вызов. Не стоит выяснять отношения по телефону. Вдруг это чья-то дурацкая выходка? Какой-нибудь секретарши, сохнущей по моему мужу? Я решила набраться терпения и поговорить с Андреем, когда он вернется из офиса.
Андрей приехал около десяти вечера. Вел он себя самым обычным образом, как будто ничего не произошло. Я, как ни старалась, не могла заметить хоть какого-то признака его обмана по отношению ко мне. Все как обычно. Вошел, поцеловал, скинул ботинки, прямиком проследовал в ванную. Глядя на него, я начала сомневаться – а стоит ли вообще говорить ему об этом послании? Может, лучше сделать вид, что ничего не случилось?
— Лиза! – позвал Андрей из ванной. – Белье мне принеси, пожалуйста!
Он открыл дверь и взял из моих рук белье.
— Ты что такая? – спросил он, взглянув на меня.
— Нет, ничего, – ответила я.
— Ты врать не умеешь. Что случилось?
Я отмолчалась.
— Хорошо, я сейчас выйду, и ты мне все расскажешь.
Теперь пути к отступлению у меня не было. Когда Андрей вышел в гостиную, я подала ему свой ай-фон, предварительно открыв сообщение. Он несколько минут молча созерцал картинки, а потом, помрачнев, подвинул к столу кресло, и сел в него, положив телефон перед собой.
— Лиза, скажи, ты мне веришь? – спросил он. – Только я жду честного ответа.
Я вздохнула.
— Я никогда не думала об этом. Просто… Ты очень красивый мужчина… А вокруг таких, как ты, всегда вьются женщины…
Я замолчала.
— Я понял, – теперь вздохнул Андрей, оперевшись лбом о свою руку и запустив в волосы пальцы. – То есть ты допускаешь, что я могу где-то не устоять?
Я молчала.
— Сколько мы с тобой уже живем? Два года? А знакомы два с половиной. Скажи, я за это время хотя бы раз дал тебе повод к ревности или к сомнению?
— Нет, – ответила я, но сама подумала: «Все когда-то бывает в первый раз!»
— Просто я никогда не думала об этом… Для меня все было само собой разумеющееся. Я… я тебе верю, Андрей.
— Хорошо, – Андрей взял телефон, – подойди сюда…
Когда я подошла, он повернул ай-фон ко мне экраном и увеличил картинку.
— Смотри, видишь, у этого человека на спине родинки. Смотри, смотри… Видишь? А теперь посмотри, – он поднял майку, – у меня есть родинки на спине?
— Не надо, Андрей.
— Нет, надо. Я не хочу ежеминутно видеть в твоих глазах сомнение. Ну что, есть?
— Нет, – ответила я. Родинок у Андрея на спине на самом деле не было. Как же я не обратила внимания на такой вопиющий подлог?
— Андрюш, прости. У меня просто все в голове перемешалось…
Он взял меня за руку и посадил к себе на колени.
— Не надо, не извиняйся. У меня бы тоже крышу перекосило бы. Ты молодец, что рассказала. Обо всем таком надо говорить сразу. А то, как снежный ком, потом и не разберешься.
Мне стало тепло и спокойно. Я всегда таяла в объятиях Андрея, и сейчас я положила голову ему на плечо, а он взял мою руку и прижал к своей груди. Он почему-то любил держать мою ладонь у себя на сердце.
— Лиза, кроме тебя у меня никого нет, – сказал он. – Ни мимолетных, ни случайных, ни мимо ходящих…
Я погладила его по щеке. Мне хотелось, чтобы он улыбнулся, но глаза у него были задумчивые.
— Ты знаешь, я не хотел тебе говорить… – вдруг начал Андрей, – но, наверное, напрасно. Надо было тебя предупредить. Просто я не подумал, что они и до тебя доберутся, – он закусил губу, помолчал с минуту, а потом продолжил. – Последнее время на фирме что-то творится… Такое ощущение, что под меня усиленно копают. Кто-то сливает информацию о делах фирмы. То проверки какие-то, то комиссии… Вчера налоговая штрафов на полтора миллиона наложила… Кто-то хочет меня свалить. Кто-то из своих, но я не знаю, кто. Действуют очень хитро, расчетливо. И вот это, – он постучал пальцем по ай-фону, – из этой же серии. Они ведут наступление по всем направлениям сразу.
Он опять помолчал пару минут, а потом посмотрел мне в глаза:
— Понимаешь, Лиза, ты у меня – мой самый надежный щит, ты – мой последний бастион. И если еще и здесь у нас будут сложности… То мне тогда уже деваться некуда. Давай договоримся – малейшее что-то «не так», сомнения, трудности, что-то кто-то сказал, показалось, подумалось – сразу говори мне.
— Хорошо. Я все поняла, – ответила я. Андрей улыбнулся и крепко прижался щекой к моей голове:
— Как же я люблю тебя за это! Ой, Лизка, если б ты знала, что для меня это все значит! Ты даже не представляешь, как это здорово, когда с женщиной можно спокойно обсудить проблему, без истерик, без битья посуды…
— Кстати, о посуде: ты ужинать-то собираешься? – спросила я.
— Да, давай, а то устал, как собака…
Он накинул на плечи халат, потому что знал, что я не выносила, когда за стол садятся в белье. Я поставила перед ним суп – тоже одна из прихотей моего мужа, он любил на ужин поесть супа. Подала ему фужер с вином.
— О, – оценил Андрей, – это что у нас?
— Кагорчик. Ты же устал.
Он улыбнулся и наградил меня благодарным поцелуем. Мы выпили, Андрей начал есть, а я сидела напротив и любовалась на него. Жизнь у нас была такая, что нередко пообщаться по душам и просто посмотреть на него у меня получалось, только когда он сидел за столом или принимал ванну.
— Андрюша, – спросила я, – а вот ты говоришь, что под тебя копают… Если у них получится, чем это грозит?
Андрей на миг замер, а потом ответил непринужденно, как будто рассказал о предстоящем походе в магазин:
— Лет десять лагерей.
— Да ты что?! – ужаснулась я. – Не пугай меня!
— Я не пугаю. Я ответил на твой вопрос. Это, милая моя, экономические преступления. И не таких, как я, сажали.
— Ну, подожди… Может быть, взятку дать?
— Кому? – Андрей начал раздражаться. – Тем, кто под меня копает?
Он сделал паузу, успокоился и продолжил:
— Понимаешь, у меня слишком крупный бизнес, чтобы отделаться взятками. Мне проще штрафы заплатить. К тому же за взятку, раз такая петрушка пошла, тоже могут посадить будь здоров на сколько. Мне бы только узнать, кто это делает… – Он стукнул кулаком по столу. Я замолчала, чтобы не раздражать его. Андрей был вспыльчив. Он легко отходил и всегда искренно тут же просил прощения, но точно так же легко и раздражался. Я уже научилась чувствовать ту грань, переступать которую не следовало, чтобы не доставлять неприятных минут ни ему, ни себе. Все равно он мне все расскажет. Днем позже, но расскажет.
После ужина Андрей немного просто посидел в кресле у камина, отходя от трудного дня, а потом пошел спать. Я прибирала со стола и услышала, как он сказал сонным голосом:
— Лиза, ты мне этот номер скинь смс-кой, я ребят попрошу, чтобы пробили…
Я отправила ему сообщение, перемыла посуду и тоже легла спать. Андрей повернулся ко мне, обнял меня и тепло задышал мне в плечо.
Вечером следующего дня он, вернувшись с работы, сказал, что установить владельца симки не удалось.
— Симка куплена по паспорту какого-то таджика. Или телефон ворованный, или попросили купить симку.
— Как такое возможно? – спросила я.
— Очень просто. Ловишь первого попавшегося таджика, даешь ему пятьсот рублей, идешь с ним в ближайший салон, он покупает карточку и отдает тебе. И пиши кому хочешь и что хочешь. Так что, Лиза, чистая провокация. Будь готова к тому, что еще что-то аналогичное произойдет.
В тревожном ожидании этого «чего-то еще» я провела неделю. Но никаких сообщений мне больше не присылали. Беспокойство стало отступать, на работе у мужа тоже было затишье, и я уже начала забывать о неприятностях, как вдруг они вновь напомнили о себе, только с другой стороны, и с той, с которой я менее всего ожидала. Как-то Андрей приехал с работы чуть пораньше обычного и поставил на стол какую-то картонную коробку.
— Что это? – спросила я.
— Да, представляешь, шел по офису, смотрю – открыт архив. Дернуло зайти. Зашел, сунулся на какую-то полку, смотрю, коробка стоит, а на ней вот эти даты, – Андрей показал мне надпись «2000-2002». – Дай, думаю, гляну. А там диски. Удивительно, как их никто не выбросил.
— А что там?
— Сейчас увидишь, – Андрей достал один из дисков и поставил его в DVD-плеер. Я смотрела на черный экран. Появилось изображение, пошел звук, и мое сердце замерло. Это был голос Германа. Мгновение спустя и он сам появился на экране. Посмотрел в камеру, прямо мне в глаза, улыбнулся и пошел дальше. В руках у него была винтовка. Изображение на экране разделилось на две части. Слева был Герман, а справа – одно небо. Герман прицелился, и в небе одна за другой стали появляться оранжевые тарелочки. Герман нажимал на курок, грохали выстрелы, и на соседнем окне было видно, как тарелки разлетаются на осколки.
— Герка! – крикнул кто-то. – Тарелки заканчиваются!
— Ну а что так мало взяли? – с разочарованием спросил Герман, опуская винтовку.
— Витян! – крикнули откуда-то издалека. – У меня там еще три упаковки есть!
— Есть, да? – переспросил Герман, заметно оживившись. Он опять посмотрел в камеру, и мне показалось, что опять на меня. В глазах у него был азарт. Я смотрела на экран и глотала слезы. Казалось, уже забытая душевная боль опять ожила. Я, забыв обо всем, смотрела на Германа, веселого, энергичного… живого… Мне захотелось оказаться там, по ту сторону экрана, подойти к Герману, окликнуть его, прикоснуться к его руке… Какое-то движение за спиной вывело меня из ступора. Я оглянулась. Андрея в комнате не было. Я выключила DVD и вышла на крыльцо.
Андрей стоял под навесом, прислонившись плечом к опоре, и курил. Первый раз за то время, которое мы были с ним знакомы, я видела его курящим. Ни дома, ни в гостях – никогда мне не приходилось заставать его с сигаретой. Иногда от него попахивало табаком, но я списывала это на то, что среди его сотрудников были курящие, запах просто впитывался в его волосы и одежду. Поэтому то, что я сейчас наблюдала, было для меня шоком. Андрей стоял ко мне спиной, его лица я не видела, но сердцем почувствовала его состояние. Я подошла к нему.
— Андрюш…
Он слегка обернулся на миг и опять затянулся сигаретой. И прежде я замечала тень ревности на его лице, когда начинала заговаривать о Германе. Он никогда ничего не высказывал мне, но его брови иногда сдвигались к переносице, а глаза суживались, если он заставал меня рассматривающей фотографии нашего друга или перебирающей его вещи. Я взяла мужа за локоть, заглянула в лицо. Он был расстроен.
— Я боялся этого, – сказал, наконец, Андрей и покачал головой. – Я все понимаю, он, конечно, ослепительный человек был… Я ему не конкурент.
— Не надо так говорить, Андрей! При чем здесь конкурент? Ты мой муж, я люблю тебя, ты это знаешь.
— Да знаю… Только, понимаешь…, –- он вздохнул. – Это просто больно! – он зажмурился и сдавил пальцами переносицу.
— Андрей, но я же не могу вырвать его из своего сердца…
Андрей кивнул:
— Не можешь.
— Ну, ты же знаешь, что у меня с ним ничего не было. Относись к нему, как к моему другу.
Муж повернулся ко мне и посмотрел мне в глаза.
— Да не в этом дело – было – не было! У тебя с твоим мужем было, но мне начхать на него, я даже не вспоминаю о нем. Дело не в этом! А в том, кому принадлежит твое сердце, Лиза! Ты бы видела сейчас свои глаза! Как ты смотрела на него! Знаешь, Лиза, ты и меня любишь, ты вполне искренно это говоришь, но меня ты любишь иначе. Я у тебя – как сынок. А любишь ты Германа.
— Андрей, я не скрывала от тебя ничего. Ты знал прекрасно, что я любила Германа как мужчину. Да, я хотела быть с ним, я хотела даже родить ребенка от него, но это все в прошлом! Как ты мне говоришь – все, что было до тебя, это было «до»!
Андрей щелчком отбросил окурок в траву и пристально посмотрел на меня.
— Новость… – язвительно сказал он. – Ты еще и родить хотела от него?
— Да это – естественное желание любой женщины – родить от мужчины, которого любишь! – у меня выступили слезы. – Андрей, не заставляй меня оправдываться! Это не я, это ты живешь прошлым и ревнуешь к человеку, который уже три года как в могиле! Три года, Андрей! Три с половиной! Его уже нет! Ты знаешь, как он говорил? У жизни нет сослагательного наклонения! Жизнь такая, какая она есть! И нет никаких «если бы»! Ты здесь, я здесь, мы вместе, это факт, данность! – я расплакалась и убежала в дом. Я надеялась, что Андрей подойдет ко мне мириться, как он делал это всегда, но он не подошел. Через минуту я услышала, как его машина отъехала от дома.
Минут двадцать я сидела на бортике ванны, подставив ладонь под струю теплой воды. Глупая ссора вышла. Впрочем, умных ссор не бывает. Сейчас я думала о другом – почему он не подошел ко мне? На самом деле был так обижен? Крутить интриги и разыгрывать оскорбленные чувства было не в характере моего мужа, он был честный и открытый человек, и более всего со мной он был таким. Такое поведение говорило о том, что его самолюбие на самом деле глубоко задето. Конечно, зря я ляпнула, что хотела родить от Германа… Такого мужчинам говорить нельзя. Я еще раз прокрутила в голове нашу ссору и испугалась: а вдруг Андрей не приедет сегодня домой? Я заметалась. Позвонить ему, попросить прощения? Нет, это неправильно. Сделать вид, что ничего не произошло? Тоже неверно. Эта обида, недосказанность, так и будет стоять между нами. А что будет, если он приедет домой? Так крупно мы еще ни разу не ссорились, и я не имела представления о том, как может повести себя мой муж в случае такой серьезной размолвки. Будет пить водку и молчать, уставившись в стену? Полезет в ванную с бутылкой бренди? Нет, пускать это случай на самотек я тоже не могла. Я встала, выключила воду и пошла в гостиную. Минуту я обозревала фотографии Германа, висящие на стенах, а потом стала снимать их.
Где-то около десяти вечера Андрей приехал домой. Заслышав, как он возится в прихожей, я вышла к нему.
— Привет, – сказал он, но сухо, без обычной радости. И он не поцеловал меня. «Ну, хоть домой вернулся!» – подумала я, собирая ему чистое белье. Он вышел из душа и прошел в гостиную, а я стала разогревать ужин. Секунду спустя Андрей появился на кухне.
— А где фотографии? – спросил он. Я молчала, потому что не знала, что сказать, и не знала, как он отреагирует на ответ.
— Лиза, где фотографии Германа? – строго спросил Андрей, раздувая ноздри.
— В коробке в углу, – наконец, ответила я. – Они тяжелые, я хочу тебя попросить поднять их на чердак.
Андрей молча смотрел на меня. Глаза у него были удивленные, но в то же время строгие.
— Зачем ты это сделала?
— Потому что не хочу, чтобы тебе было неприятно… Чувства друг друга надо уважать. Я не могу так ранить тебя. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя ненужным из-за того, что я смотрю на его фотографии. Лучше их убрать, чтобы ты не искушался.
Андрей подошел ко мне вплотную. Взгляд у него смягчился, он смотрел на меня по-прежнему тепло, с любовью и даже с жалостью. Потом он повернулся и ушел назад. Через пару минут, заглянув в гостиную, я увидела, что он развешивает фотографии на стены.
— Что смотришь? – спросил он. – Иди, помогай, давай.
Андрей не притронулся к ужину, пока все снимки не вернулись на свои места. Спать мы легли около двух ночи. А в шесть утра нас поднял будильник.
— Почему так рано? – спросила я.
— Мне в восемь надо быть в налоговой, – ответил Андрей.
— А юрист не может съездить?
— Мои подписи нужны. Утрясли мы со штрафами вопрос, теперь это надо оформить документально. Повезло — хорошо, что там женщина попалась…
— Женщина? – переспросила я. – И каким же образом ты утряс эти вопросы?
— Лучше не спрашивай! – ответил муж, ополаскивая лицо холодной водой. Мне в голову бросилась кровь. Андрей тут же спохватился и выставил вперед ладонь:
— Нет, нет, Лиза! Это не то, о чем ты могла подумать! Ох, да что же это такое… – он запрокинул голову.
— Ну, в таком случае, объясни, как ты утряс эти вопросы, и все встанет на свои места.
Андрей покачал головой.
— Отдали ей списанную машину. Помнишь, у нас Лешка ездил на «Матизе»? «Матиз» этот уже месяца три у Лешки в гараже стоял. Он же теперь на «Мазду» пересел. А тут случай удобный. Женщина одинокая, мужа нет, зарплата маленькая. Пошла мне навстречу, подсказала лазейку. Ну, мы ей презент и сделали. Оформили, естественно, как куплю-продажу. Что Лешка ей продал… Оформлен-то он на него был. Я успокоил тебя? – спросил он, вытирая грудь полотенцем. Я кивнула.
— Завтрак на столе.
Андрей сел за стол и обвел взглядом яичницу с сосисками, пару бутербродов с беконом, стакан апельсинового сока и его любимый креветочный салат.
— И когда ты успела? – спросил он и поцеловал меня в губы.
— Ты неважно выглядишь, – сказала я. – Синяки под глазами.
— Не выспался. Да и нервотрепка сплошная… Ничего, скоро отдохнем. Чуть-чуть осталось.
Он быстро справился с завтраком, чмокнул меня на прощание и прыгнул в автомобиль. За рулем сегодня он был сам – пожалел водителя, не стал поднимать его в четыре утра, чтобы тот мог доехать из Москвы сюда.
Проводив мужа, я поспала еще с час, потом окончательно проснулась. Отправила собаку в сад, привела себя в порядок, позавтракала, и занялась разбором бумаг Андрея. Он иногда привозил мне из офиса целые кипы каких-то протоколов, которые я должна была разобрать по датам и разложить по файлам. Делала я это для него бесплатно. Мне доставляло радость так помогать ему. Андрей знал, что Герман оставил мне солидное состояние. Я не стала скрывать от него это. Мы оба могли до конца своих дней безбедно жить только на проценты от этих денег. Но деятельный Андрей не мог сидеть сложа руки, он хотел работать, руководить, решать проблемы. И ни разу за наши с ним два с половиной года знакомства он не попросил у меня денег. Ни цента.
Около двух часов дня мой сотовый запищал. Звонил водитель Андрея, Дима. Я ответила.
— Елизавета Владимировна, добрый день, – сказал водитель. – Это Дима. Я тут Андрея Александровича везу, он приболел немного… Вы только не волнуйтесь. Мы минут через двадцать уже будем у вас. Я врача вызвал, он уже едет.
— Врача?! – воскликнула я, чувствуя, как у меня все захолодело внутри. – А что с Андреем Александровичем?
— Приедем, расскажу, – ответил Дима. – Но вы не переживайте, ничего страшного. Подустал он немного, отдохнуть надо.
Водитель отключился. Я приготовила чистую постель, быстро разобралась в комнатах. Что такого могло произойти, если Андрею понадобился врач? Андрей болел очень редко. Максимум – раз в год его мог скосить грипп. И то, кажется, это случалось через раз. А тут в конце весны… И утром он был здоров…
Через двадцать минут «Лексус» подъехал к дому. Я вышла на улицу. Дима открыл пассажирскую дверь и, поддерживая Андрея под спину, помог ему выйти из машины и дойти до дома. Андрей еле-еле переставлял ноги. Я уложила мужа в постель, вернулась к Диме.
— Что случилось? Ты только не скрывай от меня ничего!
— Да плохо ему стало. Он из налоговой приехал в офис, провел совещание. Я в машине был, когда он мне позвонил. «Подойди ко мне», – говорит. Я поднялся, а он в кабинете лежит на полу. Сказал, что у него в голове помутилось, и он упал. Я хотел «скорую» вызвать, а он говорит, нет, чтобы никто не знал. Ну, я помог ему вниз спуститься, в машину посадил, и к вам. Я тут подожду, пока врач приедет, а то мало ли, лекарства купить надо, или в больницу отвезти.
— Дима, спасибо тебе, – я обняла водителя. Дима работал у Андрея год, заменив уже пятого шофера. Никто из его предшественников не выдерживал напряженного графика. Один попался на воровстве – вытащил несколько сотен долларов из барсетки Андрея. Он не знал, что в машине стоит камера. А с Димой нам повезло. Сибиряк, простой и честный парень, он долго не мог устроиться на работу, перебивался случайными заработками. Андрей усмотрел его в своей же фирме, куда он устроился курьером. Ему понравился стиль езды Димы, и он предложил ему попробовать себя в качестве личного водителя. Они сработались. Безотказного Диму Андрей не обижал. Хорошо платил ему и за «неурочные» всегда накидывал, чтобы Диме не вздумалось уйти куда-нибудь еще.
Я поставила Диме на стол обед, а сама пошла к Андрею. Он лежал на кровати с закрытыми глазами, бледный, с бескровными губами.
— Андрюша, – позвала я его. Он поднял руку в знак того, что слышит меня. Я погладила его по руке и спросила, не хочет ли он поесть.
— Нет, Лиза. Меня тошнит. Дай попить чего-нибудь такого…
Я выдавила в кувшин лимон, добавила сахару, залила водой, размешала и принесла мужу. Он выпил стакан напитка и затих, положив руку себе на лоб. Тут в дверь позвонили. Это подъехал врач. Я проводила его и медсестру в спальню.
— Здравствуйте, – сказал врач, невысокий щупленький мужчина с интеллигентной бородкой, присаживаясь на стул рядом с кроватью. Медсестра поставила на тумбочку кардиограф. – Меня зовут Вячеслав Витальевич Морозов, – сказал он мягким обволакивающим голосом, – я терапевт. Что у нас случилось? – он взял Андрея за запястье и засек время. Андрей пересказал историю, слышанную мною от Димы. Приехал в офис, в голове помутилось, повело, и он упал на пол. Вячеслав Витальевич сделал знак сестре готовить кардиограф, а сам стал осматривать Андрея.
— Что в данный момент беспокоит?
— Слабость, глаз не могу открыть.
— Боли есть где-нибудь?
— Нет.
— Травмы получали накануне?
— Нет.
— Покажите мне язык.… Поднимите обе руки.… Так, хорошо… Повторите за мной фразу: за окном ярко светит солнце.
Андрей повторил.
— Хорошо, – сказал врач, повернувшись ко мне. – Как у нас с сердечком?
— Не жаловался никогда, – ответила я.
— Ага… Сейчас посмотрим. Давление беспокоит?
— Тоже не жаловался.
Он измерил давление, потом долго слушал сердце.
— Маша, кардиограмму, – сказал он сестре. Пока снимали показания, Вячеслав Витальевич внимательно наблюдал за Андреем. Потом он тщательно изучал кардиограмму.
— Ну, по сердцу я никаких серьезных нарушений не вижу, – наконец сказал он. – Тоны глуховаты, небольшая тахикардийка, давление 130 на 90, но это не страшно. Когда упали, головой ударились?
— Нет, – ответил Андрей. – Я на бок упал, голова попала на плечо.
— Это хорошо. Потеря сознания была?
— Нет.
— Все помните, что было?
— Да.
— Сядьте, пожалуйста, я посмотрю позвоночник.
Я помогла Андрею сесть. Врач прощупал каждый позвонок, особенно в области шеи и лопаток. Потом он точно так же нажимал Андрею на ребра с левой стороны от грудной кости.
— Можно лечь. Что вас еще беспокоит? Тошнота, головокружение?
— Есть, – ответил Андрей.
— Чувство холода в конечностях?
— Немного.
Врач поочередно провел внешней стороной ладони по ногам и рукам Андрея, попросил поставить градусник.
— Тридцать пять и семь, – сказал он, взглянув на показания. – Утомление. Классическая картина. Вашему мужу нужен отдых. Я бы посоветовал лечь в больничку недельки на две. Заодно обследоваться. Что скажете? – обратился он к Андрею.
— А завтра можно это сделать? – спросил он.
— Можно.
— Ну, мы тут подумаем еще…
— Воля ваша. Но не пренебрегайте лечением и отдыхом. Сейчас мы сделаем инъекцию успокоительного и снотворного. Вам нужно отоспаться как следует. И минимум три дня покоя, иначе будут серьезные проблемы с сердцем, – Вячеслав Витальевич повернулся ко мне. – Я назначу лечение, но все же подумайте насчет больницы. И три дня полного покоя! – повторил он.
Когда врач уехал, я поручила Диме купить лекарства и строго-настрого приказала никому никакой информации о болезни Андрея не давать. Отправив водителя в аптеку, я вернулась к мужу. Сначала я подумала, что он спит, но Андрей повернул голову и протянул ко мне руку.
— Иди сюда, – позвал он, приглашая сесть рядом с ним. Я присела на кровать. Он держал меня за руку и смотрел в глаза.
— Лиза, ты прости меня за вчерашнее, – сказал он.
— Давно уже простила, – ответила я.
— Ты знаешь, на меня нашло что-то. Просто переклинило. Я понял, что глупость сказал, когда увидел, что ты фотографии сняла. Они должны быть там. Никогда их не снимай.
— Ты перенервничал, Андрей. Я думаю, что это из-за неприятностей на работе. А вылилось вот так.
— Может быть… Ты не обижайся, – он вздохнул. – Сынком тоже быть неплохо.
— А ты мне не сынок. Откуда у тебя такие глупые мысли в голове? Ты мне муж. Ты – мой мужчина. И никакой не сынок. Тоже мне, деточка нашлась. Ты знаешь, Андрей, давай с тобой раз и навсегда решим этот вопрос: к Герману не ревновать. Он – наш общий друг. Тебе он дорог так же, как и мне. Давай хотя бы ради его памяти не будем ссориться из-за него. Ему бы это не понравилось, что два близких ему человека из-за него скандалят.
Андрей погладил меня по руке.
— Я люблю тебя, – тихо сказал он. Я наклонилась к нему и поцеловала его в губы.
— Спи. А то в больницу отправлю.
— Если будут звонить тебе на сотовый, меня спрашивать, говори, что не знаешь, где я.
— Я уже поняла. Диму тоже предупредила. Не переживай.
Я накрыла его одеялом, и он мгновенно заснул.
Как и предполагал Андрей, ближе к вечеру мне начали звонить. Первым позвонил человек, представившийся замом Андрея.
— Елизавета Владимировна? Это Валера Загорский, заместитель Андрея Александровича. Не подскажете, где Андрей Александрович?
Что-то знакомое показалось мне в его голосе. Как будто я его уже где-то слышала. Эта четкая дикция и этот торопливый недовольный тон.
— А разве он не в офисе? – спросила я.
— То есть вы не знаете, где он? – вопросом на вопрос ответил Загорский и положил трубку. Я задумалась. Нет, я точно слышала этот голос. Но где? Через полчаса мне позвонила Юля, секретарша мужа, и томным голосом поинтересовалась, не в курсе ли я, что произошло с Андреем Александровичем. Эта особа давно положила глаз на моего мужа и обхаживала его как могла. Не исключено, что автором той ммс-ки была она. Подобные интриги были в её стиле. Поскольку иногда мне, чтобы не отрывать Андрея от дел, приходилось звонить ей, чтобы что-нибудь передать мужу, то основной поток сплетен о нашей семейной жизни исходил от неё. Завтра весь рабочий состав корпорации будет знать, что Андрей Александрович поссорился с женой и уехал от неё (то есть от меня) в неизвестном направлении. Потом был целый поток звонков. Всем я отвечала одно и то же – Андрей уехал утром в налоговую, больше я его не видела. Потом мне надоело врать, и я отключила телефон.
Андрей проспал до одиннадцати утра. Такой продолжительный сон просто реанимировал его. Он проснулся довольно бодрым и веселым.
— Привет! – поздоровался он со мной, мы поцеловались.
— Ты уже получше выглядишь.
— Сделай-ка мне завтрак. Хочется какой-нибудь зелени. А креветки у нас есть?
— Креветки у нас есть всегда! – ответила я. Это была правда. Андрей обожал креветочный салат и морепродукты вообще, поэтому в морозильной камере у меня всегда хранился запас креветок. Готовились они быстро, и к тому времени, когда мой муж вышел из ванной, на столе уже стоял его любимый салат, дымилась тарелка с макаронами и кусочком грудинки.
— Много звонков было? – спросил Андрей, приступая к трапезе.
— Куча! – я посмотрела на сотовые. – Вот на этот тридцать два звонка, на этот – четырнадцать. Все спрашивали, куда ты делся.
— И что ты говорила?
— То, что ты просил. Что я не знаю, где ты.
Андрей подумал немного, а потом спросил:
— А кто позвонил первым?
— Какой-то Загорский. А что?
— Ты знаешь, когда Герман взял меня на работу, он в первый же день сказал мне: «Это – бизнес. Друзей у тебя здесь не будет. Но больше всего надо опасаться того, кто придет к тебе знакомиться первым».
— И кто пришел к тебе первым?
— Загорский.
— Ты думаешь, это он?
Андрей развел руками.
— Во-первых, у меня нет никаких доказательств, даже косвенных. Во-вторых, если это и он, то наверняка он действует не один. Таких дел в одиночку никому не провернуть. В любом случае, это кто-то из моего окружения. Он слишком хорошо знает дела фирмы. А Загорский… Он еще с Германом работал. Вроде ничего против него не было. Специалист очень грамотный.
— Ты знаешь, Андрюша, он, когда позвонил вчера, мне показалось, что я с ним уже где-то сталкивалась. Голос у него такой… Запоминающийся. И манера говорить тоже.
Андрей внимательно посмотрел на меня.
— И где?
— Не помню. Крутится что-то в голове, но никак не могу вспомнить.
— Ну, а по ощущениям?
— По ощущениям… Ты знаешь, по ощущениям – как-то нехорошо мы с ним встречались. Во всяком случае, радости от встречи с ним я не припоминаю.
— Ну, ты подумай еще, может, вспомнишь. Это могло бы здорово помочь.
— Я попробую.
Андрей выпил таблетки, прописанные врачом, и сел за свой ноутбук. Я несколько раз прошла туда-сюда и наконец сказала:
— Тебе врач прописал покой.
Андрей умоляюще посмотрел на меня.
— Достаточно того, что я сегодня дома. Ты видишь, я даже сотовые не включаю.
— Андрюша, компьютеры утомляют мозг!
— Котировки я могу посмотреть? – спросил муж. Я покачала головой. Я знала, чем закончится смотрение котировок. Он сейчас сорвется, будет звонить своим замам и ругаться на них, спорить, что-то доказывать. Я поджала губы и ушла на кухню… Но через пять минут муж подошел ко мне и обнял за плечи.
— Ну, все. Я послушный мальчик. Не дуйся, – он повернул меня лицом к себе и стал целовать. Нет, определенно, я не могла на него долго сердиться.
— Андрюш, я хотела спросить… Просто я не знала. Ты куришь?
Он посмотрел мимо меня в окно и ответил:
— Знаешь, в принципе, меня можно назвать некурящим. Я могу выкурить две-три сигареты в месяц, могу два месяца не курить вообще. Я знаю, как ты относишься к этому… Но, понимаешь, нам, мужикам, иногда это необходимо…
Я кивнула.
— Как рюмочка после тяжелого дня?
— Ну да. Ты же все понимаешь.
— Понимаю… Но было бы лучше…
Андрей приложил палец к моим губам, а потом осторожно поцеловал меня.
– Что у нас с Египтом? – шепотом спросил он.
— Заказала путевки, через неделю едем. На двенадцать дней.
— А отель какой?
— Тот же самый. Мне там понравилось.
— А мне тоже… – промурлыкал Андрей, сдвигая с моего плеча блузку. – Ты знаешь, в сидении дома есть свои положительные стороны…

Египет встретил нас жарой и ослепительным солнцем. Целыми днями мы валялись у бассейнов, тянули соки, вечерами пили вино и наслаждались обществом друг друга. За границу мы старались выбираться раз в три месяца дней на десять-двенадцать. Это было единственное время, когда мы полностью принадлежали друг другу. Когда в самые сокровенные моменты нас не дергали звонки из офиса, когда никуда не надо было мчаться сломя голову, вставать по будильнику… Мы были предоставлены сами себе и делали, что хотели. Благодаря Андрею я открыла для себя удивительный мир приключений. Мне довелось побывать на Великой китайской стене, покататься на квадроцикле по Сахаре, подняться на воздушном шаре над Парижем. Мой неуемный муж постоянно придумывал новые развлечения и желал, чтобы я в них участвовала вместе с ним. Не скажу, что я полностью разделяла его восторги по поводу очередного приключения, но он всегда так радовался тому, что я не остаюсь в стороне, что я не находила сил отказать ему. И я лезла за ним в горы, вставала на лыжи, садилась на слонов и верблюдов. Но когда в этот раз он сообщил мне, что хочет на самолете облететь долину пирамид, я была в шоке. Я отговаривала его два дня, но тщетно. И, собирая его в дорогу, я предприняла последнюю попытку:
— Андрюш, ну, может быть, отменишь? Зачем тебе нужен этот самолет? На машине не проще?
— Нет, это совсем другое! Представь себе – вся долина как на ладони! Ну, полетишь?
— Нет, Андрей, я боюсь. А потом – эти арабы… Не доверяю я им.
— Лиза, да тут все нормально. Ну, как хочешь. Я знаю, что ты самолетов боишься, не буду настаивать. Фотографии покажу потом! Давай! – он поцеловал меня и направился к двери.
— Подожди! – я подошла к нему с его крестиком в руках. – Надень, пожалуйста. Для меня хотя бы. Мне так будет спокойней.
Андрей молча преклонил голову, и я застегнула у него на шее цепочку.
— Спасибо, – сказала я. Он поцеловал меня и ушел. А я сократила кондиционер и легла отдохнуть. Все-таки солнце я переносила плохо. Я почитала журнал, посмотрела телевизор… Ничего не понятно, все на арабском. Хотелось своей родной речи. Скучно. А без Андрюшки тем более. Я завернулась в покрывало и заснула.
В мой сон ворвался настойчивый стук. Я открыла глаза и прислушалась. Стук повторился. Стучали в мой номер. Я откинула покрывало, сползла с кровати и открыла дверь. На пороге стоял администратор. Позади него – двое полицейских.
— Госпожа Герман, к вам полиция, – боязливо сказал он и исчез за спинами блюстителей порядка.
— Вы говорите по-английски? – спросил один из полицейских.
— Да, – ответила я, не понимая, зачем я могла понадобиться египетской полиции.
— Извините, мадам Герман, у нас к вам ряд вопросов. Мы можем войти?
— Да, проходите, – я впустила их в номер. Они прошли в комнату. Один из них что-то достал из пакета и показал мне.
— Вам знакомы эти вещи?
И он выложил на стол загранпаспорт, разбитые солнечные очки и запыленную барсетку. В голове у меня помутилось. Очки и барсетка были очень похожи на те, что были у Андрея. Я взяла паспорт и открыла его. С фотографии на меня смотрел Андрей. Мне стало трудно дышать.
— Где он? – спросила я по-русски.
— Извините, мы не понимаем, – ответил полицейский.
— Где мой муж? – повторила я по-английски, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги.
— Мы не знаем, мадам. Автомобиль, в котором он ехал, найден перевернувшимся. Водитель в больнице, а вашего мужа не нашли.
— То есть, как – не нашли?
— Сейчас там прочесывают окрестности. Бывает, что раненые люди в шоке уходят с места происшествия на несколько километров.
Я села на стул. «Нет-нет, – подумала я, – его найдут. Он где-то там. Надо просто подождать». Я схватила сотовый и набрала номер мужа. «Извините, аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Перезвоните позднее», – ответила мне девушка-робот.
— Я могу поехать на место аварии? – спросила я.
— Да, госпожа Герман. Автомобиль внизу.
Через час тряски по каменистой дороге старенький полицейский джип остановился. Перевернутый «Рейнджер» я увидела, еще не выйдя из машины. Автомобиль, лежащий вверх днищем – всегда зрелище не для слабонервных. А когда я увидела камни, забрызганные кровью, мне стало дурно, и я опустилась на песок. Несколько минут я сидела, прислонившись спиной к огромному раскаленному камню. Меня тошнило, перед глазами все плыло. Неожиданно в рот мне полилось что-то жгучее. Я закашляла, отплевывая противную жидкость. Это привело меня в чувство.
— Водка, водка, мадам, – услышала я голос одного из полицейских.
— Я не пью водку, – ответила я и, собравшись с силами, встала. Пошатываясь, я подошла к перевернутой машине.
— А он не может быть под машиной? – спросила я.
— Нет, мадам, мы уже смотрели. Его там нет.
Я осмотрелась. Вокруг – бескрайняя пустыня. Где-то на горизонте я различила две машины, движущиеся в глубь пустыни по синусоиде.
— Это спасатели, мадам, – сказал полицейский. – Необходимо до наступления ночи обследовать как можно большую территорию. Если вашего мужа ночь застанет в пустыне, то шансов выжить у него практически не будет.
Я обошла «Рейнджер», осмотрела землю в радиусе десяти метров от машины, надеясь найти хоть какой-нибудь след мужа. Ничего. Ничего, кроме камней и песка. Я подошла к машине и притронулась к распахнутой двери. Раскаленным на солнце металлом мне обожгло руку. В том, что Андрей жив, я не сомневалась. Но сколько протянет он в таком пекле без воды и медицинской помощи? Хоть бы намек, какой-нибудь знак… Хоть что-нибудь! Драгоценное время уходит, а никто даже не знает примерного направления поисков…
— Госпожа Герман, надо возвращаться, – сказал полицейский. Я молча поднялась и села в джип. Андрея найдут… Обязательно найдут…
Меня привезли в отель.
— Если что-то станет известно, мы вам сообщим, – сказал полицейский. Я поднялась в номер, сопровождаемая взглядами людей. Слухи о том, что пропал русский турист, уже поползли по отелю.
Время тянулось невыносимо долго. Я ходила по номеру, включала телевизор и тут же выключала его… Ложилась на кровать и через полчаса вставала… Опять ходила по номеру, стояла у окна, бесцельно чертя пальцем по стеклу… Телефон молчал. Мне никто не звонил… Наступили сумерки, а за ними следом – темный вечер. Я сидела в номере, не включая свет, тупо уставившись в точку на полу. «Если вашего мужа ночь застанет в пустыне, то шансов выжить у него практически не будет». Андрюша, мой милый Андрюша… «шансов выжить у него практически не будет». Ночь настала…
Я очнулась от стука в дверь. Еще ничего не соображая, села на кровати. За окном было светло. Я не могла припомнить, когда я заснула. Я встала и открыла дверь. На пороге стояли вчерашние полицейские.
— Мадам Герман, нашли вашего мужа, – сказал один.
«Нашли!..» – подумала я, но выражение лица полицейского говорило мне о том, что радость не уместна. Может быть, Андрей ранен? В тяжелом состоянии? Это ничего, мы переправим его в Россию, главное, что его нашли.
— Где он? – спросила я. Полицейский чуть помедлил с ответом.
— Боюсь, мадам, что не могу сообщить вам хороших новостей.
— Он ранен?! – вскрикнула я в безнадежной попытке отдалить ту новость, которую боялась услышать более всего.
— Мне очень жаль, мадам. Он в морге.
Мир раскололся с печальным звоном. Комната закружилась вокруг меня, и я погрузилась в серую густоту. Что-то неслось мимо меня, какие-то обрывки фраз, вспышки света, чей-то смех…
— Мадам… Мадам… Вы меня слышите?
Зрение вернулось ко мне. Я лежала на кровати, за руку меня держал молодой араб в медицинской форме.
— Посмотрите на меня, мадам… Вы можете назвать свое имя?
— Я все помню, – ответила я и села.
— Мадам, вы должны проехать с нами на опознание. Вы можете сейчас это сделать? – спросил полицейский.
— Да, – ответила я.
— Я возражаю, – сказал врач. – У вас был обморок, вам необходимо еще как минимум час повести в постели. Иначе обморок может повториться.
— Мне все равно, – сказала я и встала. В первый момент меня пошатнуло, но я взяла себя в руки и направилась к двери.
Два часа тряски по пыльной дороге. Два часа тоскливого томления. Два мучительных часа. И все равно, когда машина, въехав в какой-то городок, остановилась у здания госпиталя, я подумала: «Почему так быстро? Я хочу ехать еще…» Меня провели в полуподвальное помещение. Остановившись по знаку полицейского перед белыми дверями, я прочитала табличку на английском: «Морг». Надпись на арабском чуть выше, видимо, дублировала это слово. Из дверей нам навстречу вышел человек в медицинской форме и клеенчатом фартуке, на котором были капли крови. Мне опять стало плохо. Меня посадили на какой-то стул, хлопали по щекам, нажимали на мочки ушей. Когда я немного пришла в себя, медик что-то сказал полицейскому.
— Господин Ильях говорит, что тело испорчено животными, чтобы вы были готовы, – перевел полицейский. Я кивнула. Мы вошли в морг. У стены стоял крупный мужчина европейской внешности в черном костюме и в черных очках. Судя по всему, он ждал нас.
— Кто это? – спросила я у полицейского.
— Переводчик, – ответил тот.
Патологоанатом открыл одну из камер и выдвинул полку, на которой лежало тело, накрытое простыней. Он аккуратно завернул ткань наверх, открыв левую руку лежащего. В глаза бросились рваные раны на плече. Я в оцепенении смотрела на эту бледную руку.
— Вы можете узнать вашего мужа? – спросил полицейский. Я посмотрела на кисть. Смерть многое меняет. Я не могла понять, похожа ли рука на руку моего супруга.
— Я не уверена, – ответила я. – Покажите лицо.
— Лица нет, мадам, – ответил полицейский. Я вздрогнула.
— Как – нет?
— Я предупреждал вас. Животные.
Анатом что-то опять сказал.
— Посмотрите на волосы, – перевел полицейский. «Странно, – подумала я, – почему он переводит, а не переводчик?» – и посмотрела на волосы. Они были грязные, сбившиеся, в пятнах крови. Было невозможно определить их цвет, но длина… Примерно такая же, как была у мужа.
— Нет, я не могу сказать. Снимите всю ткань.
Полицейский и переводчик переглянулись.
— Мадам, я должен вас предупредить… – опять сказал полицейский.
— Мы же приехали сюда опознать тело, не так ли? – сказала я. – Это и в ваших интересах, и в моих. Снимите ткань.
В первый миг я отвернулась, борясь с приступом дурноты. Но я должна была посмотреть. К этому моменту я уже сомневалась в том, что передо мной тело Андрея. Да, сложение было его, рост примерно тот же, да, вроде тоже блондин. Но кроме этого – ничего такого, ни одной зацепочки, чтобы я уверенно могла сказать, что это мой муж. Я стала вспоминать особые приметы, которые могли бы помочь мне определиться. Родинки, шрамы… Шрамы! Ну конечно! Под левыми ребрами у этого человека не было шрама от ножевого ранения!
— Это не мой муж, – сказала я. Полицейский нахмурился, а потом сказал:
— Присмотритесь повнимательней. Люди часто не верят в гибель своих близких и отказываются опознавать их.
— Это не мой муж! – твердо повторила я.
— Почему вы так думаете?
— У Андрея есть особая примета, а у этого человека её нет.
— Какая примета? – вдруг первый раз за полчаса подал голос переводчик, проявив весьма странное любопытство для человека его профессии.
— А вам-то что за дело? – ответила я. – Вы переводчик, кажется? Ну, так и переводите. А то за все время ни слова от вас не услышали.
— Так вы утверждаете, что этот человек не является вашим мужем? – опять спросил полицейский.
— Да. Утверждаю совершенно уверенно. Это не мой муж. Я не знаю, кто это.
Переводчик повернулся в сторону полицейского. Тот опять нахмурился и попросил меня пойти в какой-то кабинет. Здесь мне дали две бумаги на арабском языке и попросили подписать.
— Что это? – спросила я.
— Протокол, мадам. Здесь написано, что вы не опознали вашего мужа. Надо поставить подпись, – полицейский протянул мне ручку. Я медлила. Я вспомнила, как внимательно Андрей прочитывал бумаги, которые ему давали на подпись. Нередко по нескольку раз, а порой даже он поручал мне прочитать в слух то, что ему предлагали подписать.
— Нет, – сказала я, – я не буду это подписывать. Это на арабском языке. Приготовьте документ на русском.
— У нас таких нет, – полицейский даже вспотел и снял берет. Мне показалось, что им очень хотелось, чтобы я узнала в этом теле Андрея. И что за бумагу они мне подсовывают? Что за интриги?
— Так вот же переводчик! – я кивнула на человека в черном. – Пусть подготовит. Мне нужен документ на русском языке.
— Хорошо, мадам Герман, – сказал полицейский, чуть поразмыслив. – Мы сейчас доставим вас в отель. Как только документы на русском языке будут готовы, мы их вам привезем.
Когда мы выходили из госпиталя, я заметила, что странный переводчик провожает меня долгим взглядом.
Как только я вернулась в отель, я позвонила Коле Симанскому, начальнику службы безопасности корпорации. Он ответил сразу. Я никогда не обращалась к нему за помощью прежде, думаю, что он сразу понял, что случилось что-то чрезвычайное.
— Коля, – сказала я, – Андрюша пропал.
— Как – пропал? – не понял он.
— Пропал. Поехал на аэродром. Его джип нашли перевернутым. А его нигде нет.
Коля помолчал с минуту, а потом спросил:
— А что полиция?
— Ничего. Они мне показали какой-то изувеченный труп и пытались уверить, что это Андрей.
— Хорошо, а вы в самом деле уверены, что это не Андрей Александрович?
— Абсолютно уверена. У Андрея есть шрам на животе, а у этого шрама не было.
Коля опять помолчал, анализируя ситуацию.
— Елизавета Владимировна, а сотовый телефон у него был с собой?
— Да. Я пыталась звонить, но мне все время отвечают, что абонент вне зоны действия сети.
— А у вас упаковка от него сохранилась?
— Упаковка? – вопрос был неожиданным. – Не помню. Кажется, да.
— Она где – дома у вас?
— Да, дома.
Опять пауза в пару минут.
— Елизавета Владимировна, вы никаких бумаг не подписывайте, никакой информации никому не давайте. Вернетесь домой, будем думать.
— А как же Андрей? – упавшим голосом спросила я.
— Вы ему все равно помочь ничем не сможете. Это не в ваших силах. Здесь надо серьезных специалистов задействовать. Я тут пока по своим каналам информацию дам, может, всплывет что. Сами никаких мер не предпринимайте.
— Значит, мне уезжать? – спросила я, и слезы потекли по моему лицу.
— Да, – коротко ответил Симанский и попрощался.
«Бумаги» мне привезли только через три дня. Это теперь была всего лишь справочка о том, что гражданин России Андрей Александрович Герман такого-то числа пропал без вести, предпринятые меры розыска ни к чему не привели. Я каждый день нанимала таксистов и ездила на место аварии. Джип уже убрали. Я подолгу ходила вокруг места катастрофы, надеясь найти хоть что-нибудь из того, что могло принадлежать Андрею. Но тщетно. Возвращаясь в отель, я безвылазно сидела в номере. Я не хотела никого видеть. Куда бы я не направилась, меня всюду преследовали любопытные или сочувствующие взгляды и шепот за спиной. На мои звонки в полицию мне отвечали одно и то же: «Извините, мадам, никаких известий о вашем муже не поступало». В день отъезда мое сердце разрывалось от скорби. Я должна была улететь, а мой муж оставался где-то здесь, не важно, живой или мертвый. Я ничего не могла сделать для него. Я не могла увезти его с собой, чтобы помочь ему или хотя бы похоронить на родине. И это было самым мучительным.
В аэропорту меня встретил Дима, который уже все знал. Оказывается, даже в «Новостях» говорили о том, что в Египте исчез руководитель корпорации «Гера» Андрей Герман. Едва я ступила на российскую землю, как на меня набросились журналисты. Они едва не разорвали меня на части. Спасибо, Симанский вовремя позаботился об охране. Трое его ребят, взяв меня в кольцо, расталкивая журналистов, проводили меня до машины. По дороге от аэропорта до дома я не проронила ни слова. Я боялась расспросов, но Дима ни о чем не стал спрашивать. Только занеся вещи в дом, он немного потоптался у порога и сказал:
— Елизавета Владимировна, если что – звоните. Если помощь какая потребуется, буду рад помочь.
— Спасибо, Дима, – искренно поблагодарила я его. – К сожалению, я ничего не могу сказать тебе по поводу работы. Видишь, как все получилось.
— За меня не переживайте, я пристроюсь. Телефончик мой сохраните. Когда Андрей Александрович вернется, может, я ему опять пригожусь.
Я обняла Диму. Ах, как бы мне хотелось, что бы оказался прав в своей простодушной надежде!
— Поехал я, – Дима сильно переживал из-за происшедшего. Понятно, он лишился и хорошего места, и хорошего начальника. Но я была бессильна помочь ему.
Дима уехал, а я стала разбирать чемодан. Все надо было отправлять с дороги в стирку. Со своими вещами я справилась быстро, просто сгребла их в кучу и бросила в машинку. Но, взяв в руки футболку Андрея, я заплакала, уткнувшись в неё лицом. Я свернулась калачиком на кровати и оплакивала своего мужа. Горько, искренно, как только может оплакивать любимого скорбящая женщина. В конце концов я, утомленная переживаниями, впала в забытье. Не знаю, сколько времени я так пролежала на постели. В себя меня привел звонок на сотовый. Это подъехал Симанский. Пошатываясь, я вышла в коридор и с кнопки открыла дверь. Николай был, как всегда, предельно сдержан. Однако, когда он взглянул на мое лицо, я заметила, что его глаза на мгновение сузились.
Коля взял у меня упаковку от сотового телефона Андрея. Я смотрела на него, ожидая хотя бы одного обнадеживающего слова. Он понял это.
— Елизавета Владимировна, – сказал он своим чуть сипловатым голосом, – не буду скрывать от вас, положение крайне тяжелое. Искать пропавших людей в этих странах – дело неблагодарное, дорогостоящее, и, как правило, оно ни к чему не приводит. Но, конечно, все необходимые меры мы предпримем.
— Коля, если будут нужны деньги – говори, – сказала я. Он не ответил, пошел в коридор. Я смотрела, как он обувается, а потом все-таки не выдержала и спросила:
— Коля, а что же мне делать?
— Ничего, – последовал лаконичный и правдивый ответ. – Ждите. Я буду держать вас в курсе. Если у вас появится какая-то информация, ставьте меня в известность.
Я слышала, как хлопнула калитка, и его машина отъехала от дома. Я опять осталась одна.
Первые три дня я просто лежала в постели. Меня ничего не интересовало. Я просто лежала, уставившись в угол комнаты, и ни о чем не думала. На четвертый день ко мне приехал брат Андрея с женой. Они привезли Нюшу, которую мы подкидывали им на время наших отъездов. Их интересовало, не собираюсь ли я выставить их из квартиры Андрея, в которой они жили. Прямо спросить они не решались, пытались как-то косвенно обойти тему, но я сразу поняла, к чему ведутся все разговоры.
— Живите, гнать я вас не собираюсь. А как там дальше – посмотрим.
Марина сразу повеселела и разговорилась, Роман тоже расслабился. Он был похож внешне на Андрея, но все же уступал ему и по красоте, и по сложению. Марине нравился Андрей. Я знала, что она даже пыталась соблазнить его, причем сделала это тогда, когда узнала, что он собирается жениться. Когда нам с ней приходилось встречаться, я всегда чувствовала некие флюиды негатива, исходящие от неё в мою сторону. Она завидовала и ревновала. Сегодня же она была необыкновенно мила и приветлива со мной. То ли неясный вопрос с квартирой заставил её поменять свое отношение ко мне, то ли, увы, банальное «так не доставайся же ты никому». Вполне возможно, что теперь, когда Андрея не было, ей было легче общаться со мной, ведь наши позиции уравнялись. Её зависть распространялась не только на Андрея, но и, как ни странно, на Германа, фотографии которого она видела у нас в гостиной. Видимо, она считала, что для такой, как я, двое таких красивых эффектных мужчин – слишком много. Я терпела её ради спокойствия Андрея. У него с братом были хорошие отношения. Чтобы не поссорить братьев, мне приходилось на многое закрывать глаза и многое сносить молча. Получив от меня положительный ответ на квартирный вопрос, Роман и Марина не стали утомлять меня своим визитом и уехали через полчаса. А вечером мне позвонили с незнакомого номера. Ничего не подозревая, я ответила.
— Ах ты, змея подколодная! – раздался в трубке полный ненависти женский голос. – И откуда ты на мою голову взялась?! — женщина просто шипела от ярости.
— Вы кому звоните? – спросила я, предположив, что она просто ошиблась номером.
— Я знаю, кому я звоню! – резко ответила моя собеседница. – Это ты во всем виновата! Это из-за тебя мой сын пропал!
Вот тут я поняла, кто мне позвонил. Это была мать Андрея.
— Зачем вы так говорите? – попыталась возразить я, но мои слова потонули в потоке ругательств. Я не могла припомнить, когда последний раз слышала подобные высказывания в свой адрес. Пожалуй, на суде из-за дома Германа. Удивительно, но в голосе свекрови я не услышала ни тени скорби – одна ненависть и желание «разобраться». Я сбросила звонок и занесла её номер в черный список. И опять осталась наедине со своим горем.
За эти два года я привыкла к тому, что в нашем доме постоянно что-то происходило благодаря неуемной энергии Андрея. Теперь в комнатах поселилась тишина. Не в смысле отсутствия звуков, а в смысле пустоты, образованной исчезновением моего мужа. Я физически ощущала этот вакуум, холод, который исходил от этой страшной пустоты. Она как будто стояла надо мной, и ночами мне было особенно тяжело. Я часто внезапно просыпалась среди ночи и лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Я давно уже отвыкла спать одна. Я привыкла к тому, что Андрей согревал меня теплом своего тела, своим дыханием, просто своим присутствием. Я привыкла чувствовать его руку на своей груди, слышать, как бьется его сердце, как он дышит во сне. И теперь всего этого, такого родного и милого, не было. Но больше всего меня терзало тиканье часов над дверью. Эти часы, дорогие, немецкие, ручной работы, принадлежали еще Герману. Он, переехав сюда, повесил их над дверью. Я очень хорошо помнила первое впечатление, полученное мною, когда я вошла в этот дом, вернувшись из клиники в тот день, когда не стало Германа – это тиканье часов. Звенящее, раздающееся в пустом доме тиканье равнодушных ко всему часов. Это они отсчитывали дни, недели и месяцы того страшного года, когда я, похоронив Германа, осталась один на один со своим одиночеством. И это они сейчас точно так же, словно в насмешку, продолжали задорно тикать в доме, который снова стал пустым. И я не выдержала. На пятый день я, доведенная до отчаяния, сняла их со стены и вытащила батарейку. Часы замолчали. Но мне этого показалось недостаточно. Словно боясь, что они вновь оживут, я вынесла их в сарай и спрятала в каком-то ящике.
Когда прошла неделя после моего возвращения, я, сама не знаю, почему, достала фотографии Андрея, вставила их в рамки и развесила на стене в гостиной. Теперь их портреты висели вместе. Портреты двух друзей, двух мужчин, дорогих моему сердцу. Но любила их я на самом деле по-разному. Моя неосуществленная любовь к Герману со временем переродилась в любовь к нему как к человеку, к другу. Андрея же я любила как мужчину, как мужа.
Я съездила к отцу Алексею, рассказала о происшедшем, долго плакала у него в келье, просила молитв. Батюшка выслушал меня так, словно уже знал о случившемся. Положив мне руку на голову, он стал читать девяностый псалом. Слушая слова псалма, я затихла, перестала всхлипывать.
— Что мне делать? – спросила я, когда отец Алексей закончил читать.
— Жди, – ответил он. – Когда что-то надо будет делать, ты это увидишь.
Я стояла перед ним, не решаясь уйти, потому что не получила ответ на главный вопрос, который мучил меня все это время. Но и задать его напрямую я не решалась. Отец Алексей сам заговорил на эту важную для меня тему.
— Ты, конечно, хотела бы знать, жив ли твой муж и где он сейчас, вернется ли к тебе. Что я могу сказать, девочка? Я не провидец, не пророк. Я всего лишь грешный человек. Иногда Бог что-то открывает мне, и тогда я могу сказать об этом. Но это бывает редко. Думаю, что ты не должна внутренне соглашаться с тем, что его уже нет. Молись. Любовь все может. Она со дна моря достает. Молись и не оставляй надежды.
Он благословил меня, и я ушла, слегка ободренная.
Вестей от Коли не было никаких. Я ждала. Когда прошло уже дней десять, мое ожидание стало невыносимым. И я пошла к Герману.
Придя на могилу, я опустилась на колени и долго так сидела, погрузившись в свои мысли. В лесу пели птицы, нежный ветерок касался моего лица. Цветущий белый шиповник покачивал ветвями. Я протянула к нему руку и вдруг с цветков посыпались легкие белые лепестки. Это было похоже на слезы, как будто цветы плакали вместе со мной. Я подставила ладонь, и лепестки покрыли её, как шелковой тканью.
— Вот и Андрей покинул меня, – тихо сказала я. – Я опять одна, Герман. Не получается у меня быть счастливой.
Словно соглашаясь со мной, ветви шиповника закачались сильнее, и поток лепестков осыпал мне колени и волосы.
— Герман, как мне не хватает тебя… – я тяжело вздохнула. – Ты бы что-нибудь придумал… Ты бы не остановился, ты бы помог…
Я посидела на земле еще минут десять, погладила траву на холме, поднялась и пошла домой. Я думала, что мне станет легче, но этого не произошло.
Домой я возвращалась медленно. Мне не хотелось возвращаться в эти пустые стены. Подойдя к калитке, я не сразу открыла её. А, войдя во двор, не пошла домой, а прошлась по саду. Я ходила по тропинкам, и вспоминала, как мы с Андреем сажали кусты и деревья, как спорили, какого цвета розы посадить вдоль забора. Как я упрашивала его купить декоративную жимолость, которую он терпеть не мог, но все-таки потом купил для меня и даже рано утром сам посадил в землю, чтобы сделать мне сюрприз. Эти милые сердцу воспоминания захватили меня, и я даже стала улыбаться своим мыслям. Я витала где-то в прошлом, картинки нашей с Андреем совместной жизни проносились перед моими глазами… Звонок сотового выдернул меня из этого блаженного состояния. Я посмотрела на экран. Это был Коля. У меня защемило сердце. Я поднесла трубку к уху.
— Да, Коля…
— Елизавета Владимировна, сейчас за вами приедут… Нашли сотовый телефон Андрея Александровича.
Через час я вошла в кабинет Николая. Он пригласил меня сесть и выложил на стол ай-фон.
— Это его телефон? – спросила я.
— Да. Его нашли в одном бедуинском поселении. Сейчас ребята изучают все звонки, которые были сделаны с него с момента исчезновения Андрея Александровича.
— Я могу его забрать?
— Да, можете. Храните его у себя, никому не передавайте. Он еще может понадобиться. Карту памяти мы изъяли, симка там была поставлена местная.
— Это как-то может повлиять на поиски? – спросила я. Коля ответил не сразу.
— Я затрудняюсь сказать. Работать с местным населением очень тяжело. Законов у них никаких, живут по понятиям, а понятия у них простые. Чуть что не так – стреляют без разборок. Запуганные они там. На контакт идут крайне неохотно. Должен вас предупредить – все последующие мероприятия потребуют финансовых вложений.
— Скажите, сколько.
— Я свяжусь с вами через два дня и все скажу.
Через два дня Коля приехал ко мне сам. Я проводила его в гостиную. Он бросил короткий взгляд на фотографии Германа и Андрея и сел в кресло.
— Мы расшифровали все звонки. Примерный круг лиц, причастных к похищению Андрея Александровича, определен. Мы с вами сейчас должны решить очень важный вопрос: будем ли мы продолжать поиски.
— Будем, – твердо ответила я.
— В таком случае понадобятся денежные средства. На данном этапе двадцать тысяч долларов.
Я кивнула. Такая ерунда… Это ничто по сравнению с жизнью Андрея.
— Но, должен вас предупредить: расходы могут вырасти до нескольких сотен тысяч долларов. И, самое главное, нет никаких гарантий успешного окончания нашего предприятия. Вы осознаете это?
— Да, – ответила я.
— Может получиться так, что вы потеряете средства безрезультатно. Люди в этих краях часто пропадают совершенно бесследно.
— Я понимаю, – ответила я.
— Вы готовы идти до конца?
— Да.
Коля внимательно посмотрел на меня и кивнул.
— Договорились, – он сделал паузу и добавил: – Я на вашей стороне.
— Коля, а почему ты заговорил о похищении? – спросила я.
— Ну а как это еще можно назвать? Скорее всего, Андрея Александровича подобрали с места катастрофы. Вероятно, продали в рабство. Простите, что приходится говорить такие тяжелые для вас вещи.
Коля опять помолчал.
— Наша задача с вами – успеть. Потому что они своих пленников не жалеют…
И опять потянулись бесконечные тоскливые дни. Николай не ставил меня в курс дела, и это было очень тяжело для меня. Неизвестность была мучительней всего. Как-то раз я позвонила ему, не выдержав ожидания, но получила сухой короткий ответ: «Мы работаем». Больше я не звонила, ждала известий от них. Иногда мне казалось, что обо мне забыли. И тогда отчаяние овладевало мной, и я сутками рыдала от боли, терзающей душу. Потом боль отступала, и я опять ждала… Так прошел месяц. И вот Симанский опять позвонил мне и сказал, что надо встретиться. Он не отличался особой эмоциональностью, но тут по голосу я поняла, что дела плохи. Я была права. Приехав ко мне, Коля сообщил, что следы Андрея затерялись, и дальнейшие поиски не имеют смысла. Его видели живым в числе пленников примерно месяц назад за сто пятьдесят километров от места аварии. Больше ничего узнать не удалось. Коля сидел и молча смотрел на меня. Он ждал. Я знала, чего. Он ждал от меня команды прекратить поиск. Я молчала, прижав ладонь к лицу. Сказать такое было равнозначно согласию отключить искусственные легкие у человека в коме.
— Я понимаю ваши чувства, – сказал, наконец, Коля. – Все будет так, как вы скажете. Если вас это не останавливает, будем искать дальше… Но я буду с вами откровенным – шансы найти Андрея Александровича не то что живым – мертвым – стремительно уменьшаются. Если вы готовы вкладываться дальше, то…
— Я готова, – сказала я.
— Хорошо, – ответил Коля.
Он уехал, а я пыталась справиться с отчаянием. Я ходила по саду и твердила, что все будет хорошо, но успокоиться никак не могла. Среди дня мне опять позвонили. Это был Роман.
— Привет, Лиз, – сказал он. – Подъехать бы надо.
— Приезжай, – ответила я. Зачем я могла ему понадобиться? Семья брата Андрея со мной если и общалась, то только по делу. Может, опять насчет квартиры?
Роман подъехал через час. Он не пошел сразу в дом, побродил по саду, как будто присматривался к нему.
— Ну, ты как тут одна-то? – спросил он.
— Потихоньку, – ответила я, удивленная таким проявлением заботы.
— Потихоньку – это плохо. Надо жить нормально.
— Ром, о какой нормальной жизни ты говоришь?
— Да о какой – об обычной, – ответил он, подобрав горсть камней и швыряя их по одному в воду.
— Ром, Андрей не любит, когда в пруд кидают камни. Наступать больно.
— Андрей… – со вздохом повторил Роман. – А я, Лиз, приехал поговорить.
— Что? – спросила я, чувствуя, как сильно забилось сердце. Ему что-то известно об Андрее?
— Ну как – что? – Роман взглянул мне в глаза. – Андрюха-то пропал. Найти-то его вряд ли найдут, ты же сама все понимаешь. А тебе жить надо как-то. У тебя вон, дом какой, земли немерено. Да и сама ты молодая. Тебе мужик нужен.
— Ты что – мне предложить, что ли, кого-то хочешь? – спросила я, стараясь сдержать обиду и слезы.
— Да хочу, – Роман чуть покачивал плечами туда-сюда. – Себя тебе предложить хочу, – наконец произнес он. Я, замерев от такой наглости, с минуту молча смотрела на него, все еще надеясь, что он так неудачно пошутил. Но он не шутил. Он был совершенно серьезен.
— А что ты так на меня смотришь? – продолжил он, не дождавшись ответа. – Ты мне всегда нравилась. Просто, когда Андрей был – я же не полезу к вам. А сейчас-то?
— Да как тебе не стыдно, Ромка?! – ужаснулась я. – Он же твой брат! Как ты ему в глаза смотреть будешь?
— Да некому в глаза-то смотреть, Лиза. Нет его. Мне тоже больно, ну а что поделаешь? Жизнь такая. Сегодня – он, завтра – я. Все там будем. А я и похож на него. Тебе бы проще было. А так – не все равно, с кем постель делить?
— Нет, Рома, ты на Андрея не похож, – я покачала головой. – Не ожидала я от тебя… Андрей бы так не сделал.
— Андрей… Ты многого не знаешь, Лиза. Он не такой уж кристально чистый и белый, твой Андрей. Ты знаешь, сколько у него женщин было до тебя? Ты думаешь, он монашескую жизнь вел? Ты знаешь, что у него ребенок есть? Он не говорил тебе?
У меня возникло ощущение, что через мое тело прошел разряд тока. У Андрея есть ребенок? Почему он ничего не говорил мне об этом? А может, Ромка попросту лжет, чтобы очернить брата и оправдать себя?
— Знаешь, Рома, что-то мне не верится, чтобы Андрей скрыл от меня, что у него есть ребенок. А если это и так, то я к нему буду относиться как к ребенку своего мужа, а, значит, и как к своему ребенку. А теперь, Рома, возвращайся к своей жене. И давай мы с тобой оба забудем об этом разговоре, как будто его не было. И больше ко мне с такими предложениями не подходи.
Роман разозлился. Несколько секунд он, стиснув зубы, смотрел на меня, а потом сказал:
— А ну тебя! Я к тебе по-хорошему, ради твоего же блага, а ты… – И он развернулся и ушел. Я услышала, как он с силой хлопнул дверью автомобиля и уехал. Я вернулась в дом, все еще переживая встречу со свояком. Мне было обидно и противно. Я так разнервничалась, что, чтобы успокоиться, налила себе в чашку чуть ли не полпузырька корвалола и выпила одним махом. Буквально минут через десять меня начало клонить ко сну. Я достала из шкафа зимнюю куртку Андрея, легла на диван и укрылась ею. Родной запах окутал меня, я начала всхлипывать, и так и заснула. Мне приснился Андрей. Как будто он ходит по саду, как обычно это делал, смотрит на меня и смеется. «Андрюша, когда же ты приехал?» – воскликнула я и захотела обнять его, но он ускользнул от меня и пропал… Помню только, что и во сне я всхлипывала. Проснулась я часа через два. На душе было тошно. Я переоделась и поехала в город.
Я оставила машину у кафе и пошла пешком по городу. Я никуда не торопилась. Я шла и вспоминала. Знакомые скамейки в парке… Вот здесь мы с Андреем целовались, и какие-то подростки захихикали, глядя на нас. А вот здесь мы кормили голубей семечками… Ноги сами принесли меня к роднику. Я стояла и смотрела на журчащую струйку воды. Здесь я была с Германом. Здесь я часто бывала с Андреем. Их уже нет, а родничок все журчит и журчит. И будет журчать так и через год, и через десять лет… И когда не станет меня, он будет по-прежнему журчать, и к нему будут приходить другие влюбленные, и будут сидеть на корточках, подставив ладони под холодную воду… Тут я вспомнила разговор с Романом. Если у Андрея на самом деле есть ребенок, то я хотела бы увидеть его. Может быть, его лицо имеет дорогие мне черты. Может, его матери нужна помощь, я бы могла предложить её. Я позвонила Симанскому.
— Коля, – сказала я, – ты не в курсе, у Андрея Александровича случайно нет детей?
— Детей? – Николай был удивлен моим вопросом. – Ничего об это мне слышал.
— То есть ты не знаешь?
— Если бы они были, я бы об этом знал, – последовал ответ. – А кто вам сказал о детях?
— Да так, человек один… Но это не важно. Мне кажется, он из зависти сказал.
Коля выслушал меня и попрощался. Он был очень немногословен. Все, что ему нужно было узнать, он узнавал своими путями.
Я еще немного постояла у родника и пошла обратно к машине. Проходя мимо кафе, я вспомнила ту официантку, которая навязывалась к Герману. Сейчас мне совсем не хотелось идти в кафе. Я боялась взглядов и вопросов. Сев в машину, я немного подумала и поехала в монастырь к отцу Алексею.
Я осторожно постучала в келью, боясь потревожить сон батюшки.
— Молитвами святых отец наших… – начала я, но дочитать молитву не успела, дверь открылась.
— Аминь, матушка Елизавета, – сказала, раскланиваясь, мать Сусанна. Батюшка сидел на кушетке. Я подошла к отцу Алексею под благословение. Он перекрестил меня, потом положил мне на голову руку и стал что-то читать, тихо-тихо, я едва могла разобрать отдельные слова. Слезы брызнули у меня из глаз. Отец Алексей закончил читать и положил руки мне на плечи.
— Воззовет ко мне, и услышу его… С ним есмь в скорби его, изму его и прославлю его… Надо ждать, Лиза. За Андрюшу молись «Утолению печалей».
— Я каждый день читаю акафист и Псалтырь, – сказала я. – Просто очень тяжело.
— Я понимаю тебя, девочка… – со вздохом ответил батюшка. – Самое тяжелое, что может быть в этой жизни – терять тех, кого любишь. Ты уже проходила через это. Но с Божьей помощью все наладилось. Наладится и в этот раз. Я думаю, что друг ваш не оставит ни тебя, ни Андрея своими молитвами. Он очень любит вас обоих. Отслужи по нему панихидку. Пригласи священника на кладбище. Ведь ты еще ни разу не служила панихиду на его могилке. Сделай так, он будет рад. И у меня к тебе просьба: помолись о здравии раба Божия Евгения. Хорошенько помолись. Каждый день поминай его вместе с Андреем. Ну, ступай, родная, – он поцеловал меня в лоб.
Я вышла из кельи. Кто этот Евгений? Почему батюшка попросил меня за него молиться? Но, раз сказал, значит, так надо. Я подошла к монастырскому священнику отцу Николаю и попросила его отслужить панихиду на могиле. Узнав, куда надо ехать, он поначалу стал отказываться, но, узнав, что это благословение отца Алексея, согласился.
Я привезла его на кладбище. Войдя в ограду, отец Николай посмотрел на фотографию Германа.
— Это и есть ваш друг? – спросил он.
— Да.
Батюшка покачал головой.
— Эх, Герман-Герман… Вот, значит, как свиделись.
— Вы его знали?! – воскликнула я.
— Я крестил его. Он пришел ко мне, когда ему было года тридцать два или тридцать три. Походил ко мне с год, а потом ушел. Сказал, что больше не вернется.
— Почему?
Отец Николай чуть помедлил.
— Он был сложный человек. С одной стороны прямой, искренний, но с другой – иногда я вообще не понимал, что у него в душе. Он никогда не раскрывался полностью. Как будто боялся, что ему причинят боль. Мне кажется, он никому не доверял на сто процентов. Он очень сильно страдал. Одинокий был. Внешне благополучный, а душа страдала. А как же он умер?
— Он попал в аварию, разбился на мотоцикле. Выжил, но потом умер через четыре года от инфаркта. Он очень страдал эти годы, и физически, и душой.
— А это не тот ли Герман, о котором отец Алексей все время молится?
— Тот.
Батюшка удивленно приподнял брови.
— Он с таким уважением к нему относится… Я думал, может, старец какой… Надо же… Он же вроде как христианином-то особо и не был.
— Он за несколько дней перед смертью исповедовался и причастился у отца Алексея. И мне кажется, что он был куда большим христианином, чем многие из тех, кто каждое воскресенье на службах стоит.
— Значит, он все-таки вернулся. Я ему сказал, когда он уходил, что Господь через страдания приведет его к вере. Жаль только, что такой молодой ушел… Царство ему Небесное и вечный покой. Хороший он человек был. Только вот в жизни заплутал. Теперь буду тоже за него молиться. Панихидку-то знаете?
— Знаю.
— Ну, вот вместе и попоем.
Скорбный пятый глас не нарушил тишину кладбища, а, напротив, органично дополнил её. Пелось легко, и у меня возникло ощущение того, что нас слышат, как будто перекинули мостик из нашего мира в мир небесный. После «Сам Един еси Безсмертный…» мне показалось, что к запаху ладана примешался еще какой-то аромат – цветов и теплого меда. Он становился все более отчетливым и, наконец, он перекрыл собою ладан и, казалось, струился уже из самого кадила. Я даже оглянулась вокруг себя. Но кроме запаха, ничего не было. Мы пропели «вечную память», и аромат меда наполнил собой весь воздух.
— Что это у вас тут, оранжереи, что ли, какие? – спросил отец Николай. Он тоже почувствовал это запах.
— Нет, батюшка. Этот запах появляется, когда душа Германа хочет пообщаться со мной. Он один раз мне приснился, и был этот аромат, и один раз он явился мне в очень трудную минуту, вон на том пригорке я его видела. И тоже был этот аромат. Значит, и сейчас он тут, рядом.
— Если бы я не знал отца Алексея, я бы подумал, что вы в прелести, – сказал батюшка. – Но отцу Алексею я доверяю. Значит, Герман на самом деле вернулся, и Господь помиловал его. Близкие люди не оставляют тех, кого любят, даже после своей кончины. Значит, он молится за вас. Истинно говорят, что чужая душа потемки. Я, если честно, считал его для Церкви потерянным. Ну, вот Господь мне через друга вашего и показал, кто чего стоит. Царство Небесное рабу Божьему Герману.
— Помолитесь еще за мужа моего, Андрея, – попросила я, смахивая слезы. – Пропал он. Поехали мы с ним в Египет, и он там пропал.
— Андрей? Весь монастырь за него молится, отец Алексей всем наказал поминать его. Значит, муж ваш… Помоги вам Господи.
Я отвезла отца Николая обратно в монастырь. Все-таки, как все переплелось в жизни, и скольких человек вокруг себя собрал Герман, свел вместе. Он действительно был и остался полон сюрпризов.
Дни тянулись один за другим. Моя жизнь превратилась в одно сплошное ожидание. Я спала с сотовым телефоном под подушкой, надеясь, что вот-вот раздастся звонок и я услышу ту весть, которую хотела бы услышать более всего в своей жизни… Но мне никто не звонил. Симанский дал мне номер счета, на который я в начале каждого месяца переводила десять тысяч долларов для тех людей, которые занимались поисками Андрея. Мне не было жаль этих денег. Меня пугала тишина. Даже если бы мне сказали, что Андрея нет в живых, что это достоверно известно, мне было бы легче перенести это, чем отсутствие любой информации. Я опять ходила на могилу к Герману почти каждый день. Мне так хотелось, чтобы хоть кто-нибудь выслушал меня, поддержал, ободрил! Просто скал бы «Все будет хорошо!» Но единственный человек, который мог это сделать, спал вечным сном уже почти четыре года. Я приходила на могилу и просто рыдала. Это было, наверное, единственное место, где я могла выплакать все свое горе. Дома было слишком пусто, и мой собственный плач пугал меня. В храме, стоило мне там появиться, как ко мне начинали поочередно подбегать наши бабушки, и мне каждой из них приходилось говорить одни и те же фразы: «Нет, ничего не известно. Нет, пока не нашли. Да, его ищут». И выслушивать массу советов, историй о том, как было у кого-то… И они полностью лишали меня возможности поплакать от души. И только у Германа мне никто не мог помешать, здесь я могла полностью предаться своим чувствам. Одиночество просто душило меня, и порой даже я думала, что не стоило мне тогда давно-давно отвечать на приглашение Германа зайти к нему в дом на чай… Именно с этого момента и началась эта цепочка трагический событий, которые ложились и ложились на мои плечи, и под тяжестью которых я просто изнемогала. Я страшно скучала по ним обоим. Мне не хватало любви Андрея и мудрости Германа.
Началась осень. Пошел четвертый месяц без Андрея. Я взяла в руки акафист, только открыла первую страницу, как зазвенел сотовый. Номер был незнакомый. Более того – не московский и не подмосковный. Я ответила.
— Я могу услышать Елизавету Владимировну? – спросил мужской голос. Причем спросили так, как будто чего-то боялись.
— Я вас слушаю, — ответила я.
— Мне очень нужно встретиться с вами.
— А кто вы? – я терялась в догадках. Голос был незнакомый, номер тоже…
— Меня зовут Евгений Михайлович. Можно просто Женя. Мне очень нужно с вами встретиться.
— А по какому вопросу?
— Я не могу по телефону… Я все скажу при встрече.
— Женя, поймите меня правильно – вы хотите, чтобы я поехала на встречу с незнакомым человеком, не зная за чем…
— П-поверьте мне, это очень важно! Я не затрудню вас. Я эти два дня буду в Москве. Не могли бы вы ко мне приехать? А то м-мне очень тяжело передвигаться. Пожалуйста, не отказывайтесь, — с мольбой в голосе стал просить он.
— Ну хорошо, — сказала я. – Где мы с вами встретимся?
— Я тут в больнице. Записывайте, — он продиктовал адрес. – Меня зовут Евгений Михайлович Вольный… Ну так я вас жду?
— Хорошо, я приеду… Завтра утром. Примерно к одиннадцати.
— Я оч-чень вас жду.
— Постойте, — догадалась я, — может, вам деньги попросту нужны?
— Нет-нет! Мне ничего не надо! – все-таки голос у него был странный. – У меня для вас важное сообщение. Вы только не волнуйтесь.
И он отключился. Сумасшедший? Больной? Что за сообщение? И — главное – откуда у него мой номер? Почему я не спросила?! Я перезвонила Жене, но он уже был недоступен. Меня вдруг охватило сильное беспокойство, такое, что даже задрожали руки. Я набрала номер Симанского.
— Слушаю вас, — ответил он.
— Коля, мне сейчас позвонили, какой-то Вольный. Евгений Михайлович Вольный. Сказал, что я должна с ним встретиться. Он сказал, что у него для меня важное сообщение.
— Больной какой-нибудь, — сказал Коля, чуть поразмыслив. – Бывает, что зеки так развлекаются. Денег, наверное, попросит.
— Я ему предложила денег. Он отказался. Он сказал, что лежит в больнице.
Симанский опять помолчал.
— А у вас его номер определился?
— Да.
— Скиньте мне его, я попрошу ребят пробить. Еще раз мне фамилию его… И в какой больнице он лежит?
Коля записал все данные исчез. Я ждала. Прошло пять минут, потом десять… Я ждала звонка. Когда прошло двадцать минут, я поняла, что звонков не будет. Мое волнение сошло на нет. Значит, и ехать нет смысла. Раз Николай не перезвонил, значит, ерунда. Мне опять стало грустно. Наверное, мне так и придется провести остаток дней в пустом доме, сидя в этом кресле перед камином. Даже если вдруг и найдется желающий, еще раз замуж я не пойду. Я не смогу. Я не могу забыть ребят, не смогу разлюбить Андрея, и не смогу полюбить еще кого-то. Все свои душевные силы я отдала им двоим. Герману и Андрею. Теперь их нет. Это слишком больно – любить. И еще больнее терять тех, кого любишь. Все-таки я была права… Зачем это все?
И тут опять зазвенел телефон. Я подняла трубку, даже не посмотрев, кто звонит.
— Елизавета Владимировна, – я даже не сразу узнала Симанского, – вы во сколько договорились о встрече с Вольным?
— С кем? – переспросила я.
— С тем человеком, который вам звонил из больницы. Евгений Михайлович Вольный.
— А, я сказала, что к одиннадцати подъеду.
— К одиннадцати… Значит, завтра в семь будьте готовы, за вами приедут мои ребята. Сначала отвезем вас в офис ко мне, подготовим, а потом поедете в больницу.
— Что случилось? Надо ехать? – у меня моментально высохли слезы.
— Да, надо ехать. Подробности завтра. И не переживайте раньше времени.
Симанский положил трубку. Ну что за человек?! Ну, не мог он сразу сказать, в чем дело? Я была уверена в том, что это связано с Андреем. Может, плохие новости, и он не хочет меня волновать заранее? День завтра предстоял важный, и я, чтобы заснуть, выпила таблетку феназепама, предварительно поставив будильник на шесть.
Ровно в семь подъехал джип, сам Симанский открыл мне дверь автомобиля, и мы тронулись в путь. Я отметила, что лицо у Коли очень серьезное, а это значило, что происходит что-то важное. Он не стал дожидаться моих вопросов и заговорил сам.
— Вольный Евгений Михайлович – электрик. Работал по контракту в Египте на электростанции. Был похищен местными бандитами восемь месяцев назад. Неделю назад его выкупили родственники, вчера его привезли в Москву.
— Он видел Андрея! – воскликнула я.
— Да, у нас есть основания полагать, что он знает Андрея Александровича. Наша задача – установить, когда они виделись и где. Возможно, это поможет найти Андрея Александровича. Мы по своим каналам сейчас устанавливаем места пребывания Вольного. Мы вам поставим миниатюрную видеокамеру. Будем вести запись разговора. К нему вы пойдете одна, а то он может не пойти на контакт.
— Почему?
— Видите ли… У людей, прошедших через плен, часто происходят изменения психики, появляется маниакальная подозрительность, страхи…
— Он показался мне запуганным.
Симанский кивнул.
— Все может быть. Вы поговорите с ним, а мы потом запись обработаем и проанализируем. Вы ему только не говорите о камере.
— Я поняла.
— Кстати, вывезли его из Судана.
— То есть?
— Захватили его в Египте, а вывезли из Судана. Его переправили в Судан. Так что, вполне вероятно, что Андрея Александровича искать надо было не в Египте, а в Судане.
В офисе у Симанского мне дали белый халат.
— В этом халате вы войдете в палату, – сказал Симанский. – Вот здесь в кармане – камера, вам делать ничего не надо. Просто идете и разговариваете. Самое главное – чтобы он назвал как можно больше населенных пунктов. Ну и по датам. Главное – сами не волнуйтесь и не наседайте на него. Все, поехали.
Я медленно шла по больничному коридору, стараясь успокоиться. Перед дверью палаты я постояла с минуту, несколько раз глубоко вздохнула и постучала.
— Да-да, – отозвался с той стороны женский голос. Я открыла дверь.
На кровати сидел высокий и очень худой мужчина. На вид ему было побольше сорока. Я сразу обратила внимание на его изможденное лицо. Кожа у него была ненормально светлая, прочти прозрачная. Он был очень коротко острижен, глаза странно бегали. Кроме него в палате находились две женщины. Одной было лет сорок, тоже со следами переживаний на лице. Второй – за шестьдесят. Все трое напряженно смотрели на меня.
— Здравствуйте, – сказала я. – Я – Елизавета Владимировна.
— П-проходите, Елизавета Владим-мировна, – слегка заикаясь, сказал мужчина и протянул мне руку: – Евгений. Женя.
Я подошла к кровати, села на стул.
— Это моя мама и моя жена, – сказал Женя.
— Оля, – протянула мне руку супруга Жени.
— Наталья Алексеевна, – представилась мать.
— Вы сказали, что у вас для меня важное сообщение, – сразу приступила к делу я.
— Да-да… – Женя открыл ящик тумбочки и что-то вытащил из него.
— Я был там вместе с вашим мужем! – шепотом сказал он, наклонившись к моему уху. – Он просил вам передать вот эту записку, – и он отдал мне какой-то клочок. Это был кусочек газеты. Я развернула его. Поверх арабских букв карандашом было написано несколько слов. «Лиза! Я в плену у Каззаба в Кене. Андрей». И внизу номер моего сотового телефона. У меня закружилась голова, подступили слезы. Я с трудом взяла себя в руки.
— Как давно вы видели Андрея? – спросила я.
— Мы были вместе до п-последнего дня, пока меня не забрали, – опять шепотом сказал Женя.
— А когда вас забрали?
— Неделю назад, – сказала Ольга. – Мы заплатили выкуп пятьдесят тысяч долларов.
— И Андрей был с вами до этого дня?
— Да! Он оч-чень много рассказывал мне о вас. Какая вы зам-мечательная. Я теперь вижу, что он был прав. Вы должны его спасти. Его б-бьют почти каждый день. Он отказывается снять крестик. Я снял сразу, и меня били мало. А ваш муж не снимает. Я ему г-говорю, снимай, а т-то убьют. А он не хочет.
— А вы можете сказать, где вы там находились? Название какое-нибудь.
— Да, конечно! Это небольшое поселение. Вроде наших кишлаков. Там такая гористая местность, дома стоят на таких каменных холмах.
— И как называлось это селение?
— Кене. Это такое поселение, довольно к-крупное по их меркам…
— А кто такой Каззаб?
— Каззаб – это человек, который нас держал. Он работорговец. Вы должны ехать туда и спасать мужа! М-может быть поздно. Меня вот успели спасти, – он нервно улыбнулся. – У меня яз-зва желудка, а там нас почти не кормили. Есть дают очень мало, чтобы у нас не было сил на побег. И бьют. П-почему ваш муж не хочет снимать крест?
— Это мой подарок ему, – соврала я. Я не знала, почему Андрей отказывается снять крест. Что произошло у него в душе, что он такое значение придает нательному крестику, который прежде и надевал-то с большой неохотой. Неужели он стал для моего мужа той «последней ниточкой», которая помогала ему выжить в плену?
— Вы еще можете дать мне какую-то информацию? – спросила я у Жени. Он пожал плечами.
— Я все рассказал. Больше ничего не знаю. К-когда я уезжал, он был жив. Мы с ним обменялись телефонами, чтобы если кто-то окажется на свободе, родственники м-могли узнать, где нах-ходится человек.
— А там еще были русские?
— Од-дин был. Но он умер. Ему отбили почки. Он хотел убеж-жать, но его поймали и избили. Я уже позвонил его матери, ра-ассказал.
— Спасибо вам, – я обняла Женю. – Если вам будут нужны деньги на лечение, звоните мне, я помогу, – я дала Ольге свой номер, попрощалась и спустилась вниз. Николай ждал меня в джипе.
— Ну, что? – спросил он.
— Неделю назад Андрей был жив. Он находится в селении Кене у какого-то Каззаба.
— Хорошо, – Коля помог мне снять халат и отдал его человеку, сидящему на переднем сиденье. – На обработку. Елизавета Владимировна, как только мы обработаем информацию, я свяжусь с вами. Сейчас вас отвезут домой, пожалуйста, сами ничего не предпринимайте. И никакой информации никому не давайте. Вся связь только со мной. Даже родственникам ничего не говорите.
Я кивнула.
— Коля, его надо срочно забирать. Женя сказал, что его сильно бьют там.
Симанский смотрел на меня непроницаемым взглядом, ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Мы сделаем все, что возможно. Будьте готовы к расходам.
Через два дня мне позвонила Ольга.
— Лиза? – спросила она. – Здравствуйте.
— Здравствуйте, Оля. Если вы насчет помощи, я готова вам помочь.
В трубке возникла пауза, и я почувствовала неладное.
— Женя умер, – сказала Оля.
— Как умер? – я села на стул.
— У него началось желудочное кровотечение. Он умер на операционном столе. Сердце не выдержало.
Я молчала, не зная, что сказать.
— Спасайте вашего мужа, Лиза, – сказала Оля.
— Может, вам помощь нужна? – спросила я.
— Нет, спасибо. Нам уже ничем не поможешь. Спасайте вашего мужа, – повторила она и положила трубку. Эта новость просто разбила меня. Только появилась надежда, только я воспряла духом… У меня опять пропало желание что-либо делать. Опять начало казаться, что все напрасно. Я села в кресло, задумалась. И вдруг меня как будто ударило током: Евгений! Женя Вольный – это тот самый раб Божий Евгений, за которого просил молиться отец Алексей! И теперь мне стало понятна настойчивость просьбы батюшки «хорошенько помолиться». Что было бы, если бы Женя не дожил до освобождения? Умер бы на неделю раньше? Значит, не все напрасно. И смерть Жени тоже не напрасна! Мы найдем Андрюшу!
Через час позвонил Симанский.
— Нашли этого Каззаба. Он на самом деле живет в Кене. Андрей Александрович у него. Информация достоверная. Завтра мы вылетаем в семь утра в Судан.
— Я поеду с вами, – сказала я. Коля ответил не сразу.
— Зачем? – спросил он с удивлением.
— Мне нужно так…
— Вам это будет не очень удобно. Условия полевые, поедут шесть ребят, вы одна… В плане быта вам будет очень тяжело.
— Нет, я поеду.
— Зачем вам это надо? Там у них постоянные стычки, это опасно.
— Не опасней, чем для вас. Я лечу с вами, – упрямо повторила я.
— Елизавета Владимировна, будет лучше, если вы останетесь в России. Это не шуточное мероприятие. Не женское.
— Мне все равно, Коля. Женя сегодня умер.
— Женя? Этот тот человек из больницы?
— Да. Он умер во время операции.
Симанский помолчал.
— Ну, хорошо. Завтра в четыре за вами подъедут. Вы должны быть готовы. Возьмите с собой из одежды что-нибудь спортивное. Лишнего ничего не берите. Поесть ребята с собой берут, об этом не беспокойтесь. И банковскую карту не забудьте.
Я позвонила Диме и попросила его отвезти Нюшу в собачью гостиницу. На сборы у меня ушло минут двадцать. В дорожную сумку полетели кроссовки, пара спортивных костюмов и юбка. В боковой карман я положила акафистник. Я легла спать в восемь, но не смогла заснуть от волнения. В половине четвертого меня из тяжелого сонного полубреда вырвал будильник. Я быстро умылась, оделась по-походному, перекусила, еще раз проверила содержимое сумки. Банковскую карту я положила во внутренний нагрудный карман и заколола булавкой. Это была та самая карта, которую мне оставил Герман. За прошедшие четыре года я не сняла со счета ни цента. И вот теперь настало время воспользоваться его подарком.
Прежде чем уйти из дома, я окинула взглядом гостиную, родные предметы, фотографии на стенах. «Один Бог знает, – подумала я, – вернусь ли я сюда еще. Может, я в последний раз смотрю на эти стены, на свой сад. Жаль, что если и со мной что-то случится, то некому будет ухаживать за могилой Германа. Ну что ж теперь… Так надо. Хорошо, что у меня нет детей», – подумала я. И сразу вспомнила слова отца Алексея. Вот как жизнь повернулась. Кто мог знать? Я, горюя о беременности, как могла знать о том, что мне придется покинуть свой дом и лететь за тридевять земель разыскивать мужа? Значит, все правильно. И слава Богу за все. Я, кратко помолившись, вышла за калитку. В предрассветных сумерках я увидела свет приближающихся фар. Это за мной.
В аэропорту меня встретил Симанский. Мы прошли на какую-то закрытую полосу, где не было никаких пассажиров. Коля проводил меня к небольшому самолету. Я подошла к открытой двери, мне навстречу протянулись несколько сильных рук и легко подняли меня в салон прежде, чем я что-либо сумела сообразить. Передо мной кольцом стояли восемь мужчин в камуфляже. Все они с большим интересом смотрели на меня. Я обратила внимание на то, что у них очень приветливые лица, совсем не похожие на лица киношных вояк. Тут подошел Симанский и стал нас знакомить.
— Алексей… Валерий… Миша… Это Никита, снайпер. Дима. Володя. Летчика зовут Сергей. Он будет нас ждать на аэродроме в Судане. Это Гоша, терапевт, это Антон, военный хирург. Они тоже будут ждать нас в аэропорту.
Каждый из них пожал мне руку. Среди бойцов выделялся Никита. Он был маленького роста, по-мальчишески сухощавый (чем напомнил мне Андрея), но под одеждой угадывалась отлично развитая мускулатура. Лицо у него было очень доброе, а серо-зеленые с темной обводкой глаза просто сияли благожелательностью. Такая внешность как-то не вязалась с родом его занятий. «Сколько жизней на его счету? – подумала я. – И с такой внешностью…» Мы расселись по местам, я услышала, как заработали двигатели, Никита пристегнул меня, одарив лучезарной улыбкой. Самолет взлетел. Я осмотрелась. Салон был явно не бизнес-класса и даже на эконом не тянул. Это был какой-то суперэконом. Все было по-военному просто. У стены я заметила большие светлые металлические ящики, ширму и носилки, закрепленные у борта ремнями. Похоже, что в ящиках были или медикаменты, или медицинское оборудование. Там же я увидела длинные оружейные ящики, в которых хранят винтовки. Мне стало немного не по себе. Только сейчас до меня дошло, насколько все серьезно. Я привыкла делиться своими переживаниями, но сейчас поговорить на эту тему было не с кем. Мои спутники особо не обращали на меня внимания. Сразу было видно, что они привыкли проводить время в ожидании. Большинство из них немедленно погрузилось в сон. Симанский рылся в ноутбуке. Несколько раз я ловила на себе взгляды Валерия. Кажется, я ему понравилась. Коля заметил это и что-то сказал ему. Взгляды в мою сторону сразу прекратились. Еще я поняла, что люди, окружавшие меня, были крайне немногословны. Они, видимо, умели понимать друг друга по каким-то им одним понятным движениям бровей, губ, по повороту головы и едва ли не по взгляду. В крайнем случае они ограничивались фразами из двух-трех слов. Я решила быть как можно менее заметной и попыталась заснуть. Но у меня не получилось. Я была слишком взволнована. Вдруг кто-то коснулся моей руки. Я открыла глаза. Никита, повернувшись ко мне со своего кресла, протягивал мне маленький пластиковый стаканчик с какой-то жидкостью
— Что это?
— Корвалол, – с улыбкой ответил он. – Коля вам передал, чтобы вы смогли заснуть.
— Спасибо, – я взяла стаканчик и выпила настойку. Похоже, что Коля нацедил мне полпузырька лекарства. Буквально через двадцать минут мои глаза стали закрываться, и я отключилась.
Я проснулась от осторожного похлопывания по руке. Никита сидел около меня на корточках с какой-то металлической коробкой в руках.
— Обед, – сказал он и протянул мне коробочку. Он показал мне, как пользоваться саморазогревающимися упаковками и вернулся на свое место. Я посмотрела вокруг себя – бойцы смотрели на меня и улыбались. Я слегка покраснела. Наверное, с их точки зрения я выглядела забавно. Примерно как блондинка на курсах автовождения.
— Не смущайте меня, – сказала я. Они заулыбались еще шире и занялись своими обедами. Я, справившись с пайком, посмотрела на сотовый. Лететь еще с час.
Так называемый аэропорт в Судане напомнил мне всякие голливудские фильмы об экскурсиях в сердце Сахары за сокровищами. Единственная убитая полоса, какой-то деревянный сарай и пара ослов, привязанных к дереву. Мне помогли выпрыгнуть из самолета. От долгого перелета я едва держалась на ногах. Симанский с беспокойством поглядывал на меня.
— Попрыгать надо, – сказал Никита.
— Что?! – не поняла я.
— Попрыгать надо, – повторил он. – Разминку сделать, все пройдет, – он взял у меня сумку, и я несколько раз подпрыгнула на месте. В самом деле, слабость улетучилась. Никита вернул мне сумку. Бойцы погрузили на два подъехавших джипа ящики с оружием, и мы разместились в машинах. Я опять почувствовала себя ненужным балластом. Но отступать уже было некуда, да и незачем. Я по-прежнему была уверена в правильности своего решения.
Мы очень долго ехали по каменистой пыльной дороге, проходящей между гор. На этих горах были видны глинобитные строения, небольшие стада коз и овец. Было непонятно, чем питаются животные – растительность попадалась очень редко. Иногда на вершине какой-нибудь горы я замечала фигуру человека в длинном халате, тюрбане и непременно положившего руки на винтовку. Судя по всему, оружие у них тут было как элемент национального декора. Ближе к вечеру машина остановилась в каком-то поселении. Джипы сразу облепили черноглазые ребятишки. Чуть поодаль расположились несколько женщин в черных одеждах, у каждой из них на руках был младенец. Все они с любопытством смотрели на гостей и, кажется, ждали, что им что-то перепадет.
— У них тут дикая нищета, – сказал Коля. – Денег им не давайте. Разорвут на части. Просто не обращайте на них внимания. И берегите карту, а то украдут.
Мы переночевали в доме, а наутро в кишлак прилетел вертолет, нас забрали, и мы еще полтора часа летели над горами. Наконец, нас высадили буквально посреди камней.
— Дальше идем пешком, – сказал Симанский. – Тут недалеко, километров пять. Кене вон там.
Я посмотрела на гряду каменистых холмов. Где-то там, за ними, был Андрей.
Мы двинулись вперед. Поскольку мужчины несли оружие, то продвигались мы не очень быстро, и можно было сказать, что я достаточно легко преодолела это расстояние. Единственное, что причиняло неудобство – мягкие подошвы моих кроссовок – я чувствовала каждый камень, на который наступала. Теперь я понимала, почему у моих спутников на ногах были тяжелые десантные сапоги, несмотря на жару.
Мы остановились в полукилометре от поселения в каком-то сарае. Коля сказал, что здесь мы проведем время до вечера, и войдем в кишлак с вечерним намазом, когда все население будет занято молитвой, и мы не привлечем к себе внимания.
— Ну, как вы? – спросил Симанский у меня.
— Ничего, только ноги болят.
— Ну, в кроссовочках тут, конечно, делать нечего. Отдыхайте пока, ночью вам вряд ли придется поспать, – сказал мне Коля.
Я посмотрела вокруг себя. Дима и Миша стояли с автоматами у оконных проемов. Остальные расположились прямо на земляном полу. Деваться было некуда. Явно не пятизвездочный отель. Постелив свою юбку на землю, я свернулась калачиком в уголке и, утомленная путешествием, заснула.
Я открыла глаза оттого, что почувствовала движение около себя. За окном уже был виден начинающийся закат. Я встала. Бойцы надевали снаряжение. Мне стало страшновато – они как будто готовились к бою. Симанский подошел ко мне и надел на меня бронежилет.
— Нормально? – спросил он.
— Да.
— На всякий случай. Мы сейчас войдем в поселение, держитесь центра группы. Если начнется стрельба, то просто падайте на землю и голову закрывайте руками. Мы войдем в пустое двухэтажное здание. Там мы проведем ночь. Вы будете рядом со мной. И все время держитесь меня. Завтра утром вы пойдете к Каззабу. Задача ясна?
Я кивнула. Осталось пережить только одну ночь!
Примерно через двадцать минут в селении послышался голос муллы. Скоро все стихло. Мы тесной группой вышли из сарая и двинулись в сторону кишлака, население которого как будто вымерло. Без помех мы проследовали в заброшенное кирпичное здание, кажется, никем не замеченные. Бойцы рассредоточились по зданию. Окна комнаты, в которой находилась я, смотрели во двор большого дома, который, судя по всему, считался здесь богатым. На заборе висели ковры, во дворе стоял «Ленд Ровер». Правда, старый, но в глазах местных жителей, влачащих жалкое существование на этой скупой земле, человек, ездящий на такой машине, должен был выглядеть просто арабским шейхом.
— Это дом Каззаба, – шепнул мне на ухо Симанский. Я заволновалась. Андрей где-то здесь, совсем рядом, в нескольких десятках метров от меня.
— Тихо, тихо, – зашептал Коля. – Андрей Александрович жив. Придется набраться терпения. Осталось совсем чуть-чуть.
Молитва закончилась, во дворе появились люди. Женщина в парандже загнала куда-то за дом кур. Подростки увели двух коз. Перед входом в дом на земле расположились четверо мужчин в пестрой одежде, вооруженные нашими «калашами». Один из них развел костер. Видимо, это были охранники. Они смеялись, громко переговаривались, о чем-то спорили, пару раз выстрелили в воздух – кажется, они сравнивали свои автоматы.
Я, прячась за простенком, смотрела в окно. Двор был виден как на ладони. С наступлением темноты он опустел, только охранники сидели около костра. Они переговаривались, посмеивались, один что-то ломал и кидал в огонь. Вдруг послышались крики, охранники оглянулись и тоже одобрительно закричали. Валерий посмотрел в бинокль.
— Вам лучше не смотреть, – сказал он. Я не ответила и осталась стоять у окна. Из тьмы показались еще двое охранников. Они вели под руки светловолосого человека в изодранной грязной одежде. Мое сердце замерло… «Нет-нет-нет! Это не он!» – убеждала я себя… Руки у него были связаны в запястьях, он едва держался на ногах. Длинные спутанные волосы закрывали лицо. Его швырнули на колени перед костром и стали бить ногами. Бандиты смеялись, глядя, как он корчится в пыли, и награждали его новыми пинками по почкам. Потом один из них вытащил из костра горящую палку и ткнул лежащего на земле пленника ею в грудь. До нас донеся – нет, не крик – тяжелый протяжный стон, пронзивший мое сердце острым мечом. Я узнала этот голос. Я повернулась и вцепилась в автомат одного из бойцов. Тут же чьи-то сильные руки обхватили меня, не давая пошевелиться, широкая ладонь зажала мне рот.
— Тише, тише! – зашептал мне на ухо Коля. – Вы хотите спасти его? Тогда успокойтесь!
Меня трясло, я задыхалась, мне казалось – еще мгновение, и я потеряю сознание. Коля наконец отцепил меня от автомата, оттащил меня в дальний угол и посадил на пол. Он сделал паузу, а потом продолжил:
— Слушайте меня очень внимательно. Я сейчас отпущу вас, и вы не будете кричать и пытаться что-либо сделать. Вы будете тихо сидеть здесь. Хорошо?
Я кивнула. Коля сделал паузу и разжал руки. Я судорожно выдохнула.
— Они же убьют его!
— Не убьют. Они знают, что за ним приехали. Они просто так развлекаются. Возможно, они даже делают это нарочно. В любом случае, сейчас мы ничего не можем предпринять. Если вы поднимете шум, нас всех тут перебьют, как котят. Сюда же весь кишлак сбежится. Мы не в России, Лиза, подкрепления ждать неоткуда.
Он замолчал, я смотрела на него.
— Завтра, – сказал он, вставая и уходя к окну. Я осталась сидеть в углу. Что творилось у меня на душе – не описать словами. Я даже не могла плакать. Я сидела, свернувшись в клубок, и думала только об одном – мне надо дожить до утра, не умереть от отчаяния и чувства собственного бессилия. Ко мне подошел Дима и протянул мне фляжку. Я сделала глоток. Это был коньяк. Я терпеть не могла коньяки, но сейчас сделала еще несколько глотков. Через пару минут на меня накатила слабость, и я погрузилась в тревожную полудремоту-полубред.
Утром я вскочила едва ли не с рассветом. Симанский, лежавший в углу, поднял голову и посмотрел на меня.
— Вы куда?
— Никуда. Просто я не могу больше спать.
— Не вздумайте выйти из здания.
— Коля, я похожа на дуру? – разозлилась я.
— Нет, не похожи. Извините. Просто после вчерашнего я опасаюсь, что вы что-нибудь натворите вгорячах. К Каззабу пойдем в десять. Сейчас только семь.
— Я все поняла.
В восемь проснулись те, кто спал, и сменили на постах дежурных. Мы позавтракали пайками, я все время ловила на себе взгляды бойцов. То ли они тоже боялись какой-нибудь моей выходки, то ли я мешала им. Чувствовала я себя не очень хорошо. Наконец Коля подошел ко мне и нацепил мне на ухо микрофон и надел на меня бронежилет.
— Через полчаса я с вами подойду к воротам дома. На переговоры меня, скорее всего, не пустят.
— Как же я буду разговаривать с ним? Я же арабского не знаю.
— Он владеет английским. По некоторым сведениям – и русским тоже. Он очень хитрый. По вашему виду он сразу поймет, что вы состоятельная женщина. Я не знаю, какой выкуп он запросит, будьте готовы к любой сумме.
— Как это – к любой? Он может и десять миллионов запросить.
— Нет-нет, он не настолько амбициозен. Вольного отдали за пятьдесят тысяч долларов. С вас он запросит больше. Запомните одно – он не торгуется. Он скорее убьет пленника, чем уступит в цене хотя бы на доллар. Поэтому не возмущайтесь, не спорьте, не оскорбляйте его. Здесь очень ценят уважение к собеседнику, даже если он вам глубоко антипатичен. Но и не заискивайте перед ним. Вы должны вести себя с ним как равная, чтобы он вас зауважал. Вы должны показать ему, что не боитесь его. Связь со мной осуществляется через этот блютуз. Чтобы вызвать меня, вы должны нажать вот на эту кнопочку. Она тут одна, не запутаетесь. Мой позывной – Первый. Если вдруг что-то… – Коля вздохнул. – Если вдруг что-то идет не по плану, мы штурмуем дом и вытаскиваем вас.
— Меня? А Андрея?
Симанский помолчал и ответил:
— Я имел в виду вас обоих.
Я не поверила ему. Он сказал так, чтобы успокоить меня. Если что – Андрея они не будут спасать. Это очевидно. Андрей был слабым звеном в этой цепи. В экстремальной ситуации его присутствие погубит всех. Я стиснула в руке крест Германа. «Господи, помоги мне!» – с отчаянием взмолилась я. На какой-то миг мне показалось, что в комнате пахнуло теплым медом и цветами.
— Идемте! – приказал Коля. Бойцы заняли места у оконных проемов. Мы спустились вниз и подошли к воротам. Навстречу вышли два охранника.
— Мы идем к Каззабу! – сказал Коля по-английски. Охранники зашумели, начали перекликаться еще с кем-то. Наконец, к ним подбежал еще один и открыл ворота. Я прошла внутрь, а Колю вытолкнули назад. Я оглянулась. Он показал мне кулаком: «Держитесь!».
Меня проводили внутрь дома. Обстановка в этом «богатом» доме мало чем отличалась от той бедняцкой хижины, в которой мы ночевали два дня назад. Тоже ковры на полах и отсутствие мебели, пустые стены, крашенные известкой. Наверное, этот Каззаб вкладывал свои деньги от торговли людьми в оружие и машины.
Передо мной распахнули двери, и я вошла в кабинет. Вот здесь сразу было видно, что хозяин дома богат. Посередине стоял большой письменный стол, украшенный резьбой, были расставлены стулья с бархатной обивкой, на стенах на коврах висели кинжалы и сабли. На столе я увидела ноутбук, принтер и еще какую-то технику, неизвестную мне. Рядом с ноутбуком лежал пистолет. В большом кожаном кресле сидел смуглый поджарый мужчина в военной одежде. Сверкая золотым перстнем на пальце, он курил сигару. На меня он посмотрел так, словно приценивался. Потом жестом он пригласил меня сесть за стол и точно так же жестом приказал охране выйти и закрыть двери.
— Ты знаешь, зачем я здесь, – сказала я по-английски. Каззаб усмехнулся.
— Я знаю язык твоя страна, женьщина. Я училься в СССР. Можещь не трудиться, говори на свой язык, – ответил он на русском.
— У тебя мой муж, – я почувствовала, что у меня пересохло во рту.
— У меня есть много муж, – с ухмылкой ответил Каззаб. – Какой из них твой, я не знаю.
— Вчера вечером его били твои охранники. У него светлые волосы.
Каззаб хитро посмотрел на меня.
— Рюсский? Бил один. Но я не знаю, сегодня живой он или нет. Очень плохой. Работать не хочет, Иса снять не хочет. Пришлось много бить.
Каззаб что-то крикнул. Вошел один охранник. Работорговец отдал ему какой-то приказ, тот вышел, через пять минут, вернувшись назад, отчитался и опять исчез за дверью
— Говорит, живой. Но скоро помрет. Еле дышать.
Он хотел набить цену и смотрел на мою реакцию. Я изо всех сил старалась держать себя в руках.
— Как мне забрать его? – спросила я, и мой голос даже не дрогнул.
— Забрать… Я еще не знаю, захотел ли я отдать.
— Что надо сделать для того, чтобы ты захотел его отдать?
— Предложить мне деньги. Американские деньги.
— Сколько?
— Ай, ай, дай подумай… Ти приехаля далеко, это значит, ти сильно любишь свой муж. За любов надо плата. Как там говорить? У нас товар, у вас покупателя. Я иметь то, что хочешь ти, ти иметь то, что хочу я. Надо искать общий язык.
— Ну, так давай искать.
— Я думай, что мы сговоримся… – Он внимательно смотрел на меня, боясь продешевить. – Например, пятьдесят тысячи долларов. Ай, нет! – тут же воскликнул он. – Я ошибись. Сто тысячи.
— Это твое последнее слово? – спросила я, чувствуя, что от волнения у меня начинают стучать зубы.
— Я подумай еще… – Он изучал меня взглядом, ища, как определить мою платежеспособность. И тут он увидел крест у меня на груди, который в суете я забыла спрятать за воротник. – Сто тысячи и эта Иса! – воскликнул он, и, не дожидаясь моего слова, протянул руку и схватил крест Германа. Я отшатнулась назад, цепочка натянулась, возникла пауза, и тут Каззаб с воплем боли выпустил крест. Он что-то кричал на арабском, потрясая рукой в воздухе и дуя на неё. В комнату вбежали два охранника и взяли меня на прицел. Каззаб продолжал что-то кричать, потом пинками выгнал охрану за дверь.
— Чем ти мазать Иса?! – гневно воскликнул он.
— Что?! – не поняла я.
— Чем ти мазать свой Иса? – Каззаб повернул ладонью к моему лицу свою правую руку, и я увидела у него на пальцах красные следы, как от ожога. Точнее, это и был самый настоящий ожог – кое-где даже вздулись волдыри. Я взялась за крест. Он был еще горячим и остыл прямо у меня в руке.
— Я ничем его не мазала. Это Бог покарал тебя за твою алчность. И не смей протягивать руку к моему кресту. Ну, так сколько ты хочешь?
— Две сто тысячи! – почти выкрикнул он. Меня охватило чувство омерзения. С трудом я сдерживала себя, чтобы не высказать ему все то, что о нем думала.
— У меня деньги на кредитной карте. Как я могу перевести их тебе?
— Я современний человек, – Каззаб, как только речь зашла о деньгах, быстро взял себя в руки. – У меня есть Интернет. Говори мне свой банк.
Процедура перевода заняла минут двадцать. Наконец, Каззаб увидел деньги на своем счету.
— Я заплатила тебе, – сказала я. – Где мой муж?
— Подожди, я еще подумать… – сказал он. – Послющай меня…
— Нет, послушай ты меня! – перебила я его, выйдя из терпения. – Сейчас ты отдашь мне моего мужа. И если еще раз я увижу тебя… Если хоть тень твоя мелькнет передо мной, покажется где-то на моем горизонте – я убью тебя.
Каззаб посмотрел на меня насмешливо, с чувством собственного превосходства.
— Ти гулюпий женьщина, кого ти можещь убит? – сказал он, улыбаясь. – Ти думаещь, я не знаю? Твоя религий запрещай тебе убивать. Иди, рожай своих детей и не лезь в дело мужчин!
Я несколько мгновений смотрела на него, а потом молча взяла пистолет, лежавший на столе, и, не целясь, выстрелила в Каззаба. Пуля пробила спинку кресла повыше плеча работорговца и ушла в стену позади него. Лицо моего врага вытянулось, он круглыми глазами смотрел на меня. На выстрел в комнату ворвалась охрана.
— Следующий раз я выстрелю тебе в голову, – сказала я, кладя оружие обратно на стол. Каззаб о чем-то поразмыслил и бросил мне через стол ключи. Он что-то крикнул, и один охранник выступил вперед, выжидательно глядя на меня. Я встала, он вышел в открытую дверь. Я двинулась за ним.
Мы обогнули дом и оказались на заднем дворе. Распугивая кур, мы подошли к низкому сараю, скорее даже, чулану. Охранник остановился. Здесь! С бьющимся в горле сердцем я подошла к двери и открыла замок. Дверь с сухим стуком распахнулась. В лицо мне пахнуло смрадом нечистот. В темной глубине ничего не было видно.
Я шагнула внутрь. По сути, это была большая яма, прикрытая сверху глинобитными стенами и соломенной крышей. Приложив руку ко лбу, я всматривалась в черное нутро сарая. Какое-то движение послышалось сбоку, я повернула голову. Мои глаза уже немного привыкли к темноте, и я различила нескольких человек, сидящих на корточках на полу. Они были одеты в лохмотья, и при каждом их движении я слышала лязг цепей. Пленники смотрели на меня, и в их глазах я читала вопрос: за кем пришли? Кто тот счастливец, которого сейчас выведут из этого смрадного сарая? Кто вернется к своим близким? Кого обнимут родные руки? Присмотревшись ко мне, они поняли по моей внешности, что я европейка, и стали расползаться передо мной, образовывая подобие коридора. В самой глубине сарая, у его задней стены, я различила фигуру человека, лежащего на земляном полу. Не чувствуя под собою ног, я пошла к нему.
Я подходила ближе и ближе, и с каждым шагом мое сердце замирало, а дыхание перехватывало. Я смотрела на лежащего и искала хоть какой-нибудь признак жизни в его распластанном теле. Он лежал на спине, раскидав в стороны руки, разметавшись светлыми волосами по земле. Я подошла к нему и опустилась на колени. Я протянула руку, но мне не хватало духа положить её ему на грудь. Но мгновение спустя я увидела, что он вздохнул.
— Андрей… – позвала я.
— Кто здесь? – отозвался он слабым измученным голосом. Я взяла его за руку.
— Андрюша, родной…
— Лиза… – Он узнал меня! Исхудалой рукой Андрей потянулся ко мне и стал ощупывать одежду.
— Сейчас все будет хорошо! Подожди… – я отвинтила крышечку с фляги, налила в неё воды и пролила влагу на губы мужа. Несколько капель попали ему в рот. Он проглотил их и тихо простонал:
— Воды…
Я приподняла его голову и стала поить его. Он глотал воду, не открывая глаз, как тогда, в больнице… И тут ко мне потянулись тонкие грязные руки – остальные пленники, мучимые жаждой, молили о воде.
— Иса! Иса! – стонущий хор стоял у меня в ушах. Я отдала им вторую флягу, они замолчали и жадно пили, делая каждый всего лишь по два-три глотка, чтобы хватило на всех. Остатками воды я умыла Андрея. Теперь надо было выбираться отсюда. Я нажала кнопку на «ухе».
— Первый, – отозвался Коля.
— Я с Андреем. Его нужно вынести из сарая.
— Понял, – Коля отключился. Через три бесконечных минуты он в сопровождении двух охранников вошел в сарай. Я заметила, что оружия при нем нет. Коля подошел к нам, посмотрел на Андрея, потом снял с моей головы косынку и завязал ему глаза.
— Он может ослепнуть от солнечного света, – пояснил он. Потом он бережно взял Андрея на руки и понес его к выходу. Когда мы выходили из ворот, я оглянулась. Каззаб стоял у окна и смотрел нам вслед. Заметив, что я смотрю на него, он ушел в глубь комнаты.
Из кишлака нас забрал вертолет, и мы два часа летели до аэродрома. Там нас уже ждал Сергей. Андрея погрузили в самолет, и мы сразу же взлетели. Я с трудом припоминаю эти часы полета домой, в Россию. Мой мозг никак не мог воспринять весь ужас происходящего. Больше всего я боялась, что муж не выдержит перелета и умрет по пути домой, когда все уже позади. Врачи осматривали Андрея, который был в сознании, но не мог ни двигаться, ни произнести ни слова. Когда с него сняли лохмотья, в которые превратилась его одежда, у меня закружилась голова. Андрей страшно исхудал. Все тело было покрыто шрамами и гноящимися ссадинами. На груди был свежий ожог размером с ладонь. И на этом истерзанном теле тускло блестел золотой крест. Он все-таки не снял его.
Валерий взял меня под руку и отвел в сторону.
— Не смотрите, – сказал он и подошел к врачам. Он что-то спросил у них, а затем опять вернулся ко мне.
— Они говорят, будет жить.
Я собралась с силами и подошла к носилкам.
— Он будет жить? – спросила я.
— Думаю, что прямой угрозы его жизни нет, – ответил Антон, обрабатывавший раны Андрея. – Истощение, травмы, но они не смертельны. Ему нужно хорошее питание и уход. Разумеется, его необходимо обследовать.
Я погладила мужа по руке, безвольно свесившейся с носилок. В вене уже стоял катетер, на носилках была закреплена капельница.
— Он спит, – сказал Гоша. – Ему надо набираться сил.
Он взял ножницы и стал состригать волосы Андрея. Мне стало больно. У мужа всегда были такие роскошные локоны! И во что они превратились…
— Подождите, – сказала я, – не надо.
— Это необходимая мера, – пояснил врач. – Все так свалялось, что расчесать не удастся, я гарантирую.
— Все равно не надо, – попросила я.
— Ну, бороду-то хоть можно состричь? – спросил медик.
— Можно, – ответила я, забрала у него ножницы и стала осторожно срезать жесткие свалявшиеся пряди бороды.
Буквально через пятнадцать минут после того, как самолет сел в Шереметьево, мне позвонила Марина и сообщила, что сегодня ночью умерла свекровь. Она так и не узнала, что её сын вернулся.
Андрея на вертолете отправили в клинику. При том, что его внешний вид приводил в ужас, никаких опасных травм выявлено не было. Больше всего врачи опасались за его зрение. За долгие месяцы, проведенные в темном сарае, его глаза сильно пострадали от нехватки солнечного света. Три дня Андрея держали в черной повязке, потом разрешили снять её, но запретили открывать жалюзи на окнах и включать свет. Уколы ему делали при свете фонарика. В полутьме он почти ничего не видел, меня узнавал по шагам, и, когда я подходила к его кровати, всегда протягивал мне навстречу руку. Это был очень трогательный жест, ведь фактически Андрей был слеп, и моя рука была для него как мостик в обычный мир, которого он давно уже не видел и мог не увидеть вообще. Я жила в палате вместе с ним – по моей просьбе нас поместили в двухместном боксе. Я не хотела расставаться с мужем, боялась оставить его – вдруг что-нибудь случится, а меня не будет рядом. И Андрей тоже боялся оставаться без меня. Если мне приходилось отлучаться на пару часов, он очень переживал, а когда я возвращалась, то каждый раз он встречал меня с такой радостью, словно мы не виделись, по меньшей мере, неделю. Бывало, что он просыпался среди ночи и звал меня:
— Лиза, ты здесь?
— Да, я здесь, – я вставала, подходила к нему, брала за руку. Это успокаивало его. Наверное, ему снилось, что он опять в этом жутком сарае, за много сотен километров от меня. Я сама кормила его с ложечки, строго по часам, по шесть раз в день, как младенца. Его организм, отвыкший от обычной пищи, теперь надо было заново учить принимать сначала пюре, потом каши…
Наконец, через две недели после возвращения, нам разрешили открыть жалюзи. Но даже мягкий закатный свет вызвал боль. Андрей несколько минут не мог разомкнуть веки, глаза сильно слезились. Врач закапал ему какое-то лекарство и оставил нам пузырек с указанием капать ежедневно трижды в день, чтобы снизить чувство рези. Андрей лежал на кровати, из-под его опущенных ресниц текли слезы, а я вытирала их салфетками. Только когда наступили сумерки, он смог приоткрыть глаза.
— Лиза, – тихо сказал он, протягивая ко мне руку.
— Ты видишь меня? – спросила я.
— Вижу, – тихо ответил Андрей. Я обняла его, а он осторожно обвил мою шею своими худыми руками, и я снова почувствовала его дыхание у себя на плече. Это было такое необыкновенное чувство, что у меня выступили слезы. Четыре месяца разлуки позади. Мое родное, сокровенное вернулось ко мне! Значит, все будет хорошо! Андрей поднял голову, посмотрел мне в глаза, провел ладонью по моей щеке.
— Я думал, что никогда больше не увижу тебя, – сказал он. – Как же хотел еще раз увидеть тебя, услышать твой голос, прикоснуться к тебе… –его глаза наполнились влагой. Я сначала хотела успокоить его, сказать, что не надо плакать, но потом вспомнила себя, свои переживания после кончины Германа, и то, насколько мне стало легче, когда я рассказала Андрею о том, что больше всего мучило меня, когда смогла выплакать свое горе.
— Поплачь, родной, – сказала я мужу, обнимая его. – Будет легче.
Мы сидели на этой больничной койке и плакали вместе то ли от радости, то ли от горечи всего того, что нам довелось пережить.
Наконец мы успокоились. Андрей все время трогал мои волосы и лицо, как будто не верил, что я не видение, не сон.
– Лиза, как же ты все это сделала? – спросил он. – Ты ведь такая домашняя… А поехала на край света за мной. Как же ты решилась?
— Неужели ты не знаешь, почему? Потому что я люблю тебя. Все это время мы искали тебя. Мне говорили, что ты умер. Просили подписать бумаги… Но я не подписала.
— Как же ты нашла меня?
— Коля искал тебя. Потом он сказал, что следы затерялись, вряд ли найдем. Но я все равно надеялась. Я молилась за тебя каждый день… А потом мне позвонил Женя Вольный.
— Женька?! – воскликнул Андрей. – Все-таки он смог!
— Да. Он сохранил твою записку и передал её мне.
— А как он? Ты с ним поддерживаешь связь? Он знает, что меня тоже освободили?
Я помолчала немного, и по этому молчанию Андрей понял, что что-то не так. Он вопросительно смотрел на меня.
— Женя умер.
— Умер?!
— Да. Через два дня после того как мы с ним встречались. У него началось желудочное кровотечение, и он умер на операционном столе. Сердце не выдержало наркоза.
Андрей лег на кровать. Он был очень расстроен. Я понимала его. Женя был для него единственным человеком, с которым он мог поговорить о родине, обо мне там, в этом ужасном сарае. Женя, уезжая в Россию, дал ему надежду на возвращение. И с помощью Жени мы смогли найти Андрея.
— А его семья? – спросил он.
— Я пыталась потом позвонить Ольге, но карточка была заблокирована. У неё есть мой номер, если бы она хотела, то позвонила бы.
— Почему она не звонит?
— Не знаю. Мне кажется, ей просто тяжело со мной общаться.
Андрей долго молчал, переживая эту трагическую новость, а потом сказал:
— Он очень хотел вернуться домой. Он каждый день говорил: «Когда я вернусь…»
— Ты, наверное, тоже так говорил.
— Да. И мы оба вернулись.
Он повернулся ко мне, взял меня за руку.
— Просто, видно, я посильнее. Он слабый был. Язва у него была. Как он еще столько времени там протянул.
Больше за весь вечер Андрей не произнес ни слова. Известие о смерти Жени потрясло его. Мне кажется, что он ощутил, насколько сам он близок к гибели. Но жажда жизни взяла свое – утром Андрей проснулся в обычном настроении. Его глаза уже не так болезненно реагировали на свет. И в тот день мы все никак не могли насмотреться друг на друга. Андрей то и дело подзывал меня к себе и никак не желал отпускать.
Так мы с Андреем постепенно возвращались к жизни. И все это время я без устали распутывала его волосы. По нескольку часов в день я с репейным маслом аккуратно разбирала узлы и клоки. Мне очень хотелось сохранить его волосы, хотя, конечно, состричь все было бы куда проще. А Андрей терпеливо переносил эту не особо приятную для него процедуру. Мне кажется, он был согласен на все, что бы я ни задумала, лишь бы я была рядом. И мне все-таки удалось привести его прическу в порядок. Волосы Андрея опять стали ухоженными и красивыми, как прежде.
Недели через три после возвращения он набрался достаточно сил для того, чтобы потихоньку передвигаться по палате и разговаривать со мной. И он рассказал мне о том, что с ним случилось. Оказывается, по пути в аэропорт их нагнал какой-то большой джип и попросту столкнул с дороги. Андрей сильно ударился головой о камни. Он помнил, как его куда-то тащили, как потом он очнулся в темном вонючем сарае и долго не мог поверить в происшедшее. Женя ухаживал за ним, пока не зажили раны на голове. Самым страшным для Андрея была жуткая грязь и постоянная нехватка воды. Даже побои он переносил легче, чем отсутствие мыла и воды.
— Женя мне рассказал, что ты отказывался снять крест.
— Тебя это удивляет? – спросил Андрей.
— Если честно, то при твоем отношении к религии и к ношению крестика…
— Когда попадаешь в такую ситуацию, то многое предстает в совершенно ином свете. Как я мог снять крестик, который ты сама на меня надела? Ты же верила, что он защитит меня. Снять его значило бы предать твою веру. И он для меня был как символ надежды на то, что мы с тобой когда-нибудь встретимся. Это было единственное, что связывало меня с тобой. Может, он меня и спас.
— Почему же они просто не сорвали его с тебя?
Андрей пожал плечами.
— Это было бы для них не так интересно. Им же важно сломать человека, поставить на колени. И, знаешь, я заметил, что они опасались прикасаться к нему. Не тронули ни разу.
— И сильно тебя били?
— Нормально. Так, чтобы не убить, но и особо не жалели. Ну, а ты как тут жила?
— Как жила… Надеждой. Я сказала себе, что пока у меня не будет доказательств того, что ты умер, для меня ты будешь живым. И молилась каждый день о тебе.
— А кто сказал тебе, что я умер?
— Полиция. Они даже отвезли меня в морг и показали какое-то тело. Я не хочу вспоминать это. Этот ужас, эти мысли каждый день… – Я всхлипнула. – Этот дом пустой, тишина… Часы эти… Я их сняла и убрала в сарай. Кровать холодная… Никого рядом. В магазине беру на двоих все… А потом – Андрея же нет… Обратно выкладываю. По привычке все на креветок смотрела… Думаю, сколько их у меня там.. А сколько было, столько и осталось.
Андрей обнял меня, прижал к себе. Я рыдала у него на груди, выплескивая все свое страдание, все свои муки.
— А мои хоть навещали тебя? – спросил он, когда я немного успокоилась.
— Роман с Мариной один раз приезжали. Насчет квартиры беспокоились.
Андрей немного помолчал. Я почувствовала, что он начинает злиться.
— А мать тебе звонила?
Я не стала жаловаться на свекровь. Андрей еще не знал, что она умерла. Я не говорила, чтобы не волновать его. Но сейчас уже надо было сказать.
— Она умерла, Андрюша. В тот день, когда тебя привезли сюда.
Я думала, что он заплачет. Но он только нахмурился и ничего не сказал. Молчание длилось минуты три. А потом он обнял меня и сказал:
— Как же я соскучился по тебе, Лиза! Как я соскучился!
— Я тоже очень скучала.
— Ну, не плачь, родная. Теперь мы вместе. Скоро меня выпишут, мы вернемся в наш дом, и все будет по-старому…
Андрея выписали из больницы через четыре месяца, когда он набрал достаточный вес, когда зажили раны, и его психика пришла в норму. Все это время факт его возвращения соблюдался в строжайшем секрете: Андрей был очень уязвим, и тот, кто хотел бы причинить ему вред, вряд ли нашел бы более подходящее время. Как только Андрей смог более-менее заниматься делами, Симанский стал регулярно приезжать к нам и докладывать обстановку. Удивительно, но за все время отсутствия Андрея корпорацию никто не трогал – ни налоговая, ни прокуратура. В совете директоров царило полное затишье, словно они боялись совершить какое-либо резкое движение. Это привело к тому, что позиции корпорации сильно пошатнулись, и одновременно конкуренты значительно продвинулись вперед и завладели несколькими очень выгодными контрактами. Андрей слушал Симанского, стиснув зубы. Ему не терпелось вернуться в дело. Наконец, Андрей полностью изучил состояние дел фирмы и был готов приступить к работе.
Его появление в офисе вызвало шок. Судя по всему, многие из соратников уже похоронили его. Однако золотая табличка с его именем на двери кабинета осталась нетронутой. Снять её не рискнули. Андрею понадобилась неделя на то, чтобы полностью вникнуть в курс дела. Корпорация начала выходить из ступора. Наша семейная жизнь тоже начала набирать обороты. Андрей уже планировал, какие кусты надо будет подсадить весной, набросал эскиз беседки – его давнишняя мечта. Мы, как и прежде, наслаждались обществом друг друга, как дети, возились и швырялись подушками, пили чай по вечерам. После пережитого мы еще более нежно стали относиться друг к другу. Ничто не доставляло нам такой радости, как утром видеть глаза друг друга и вечером обняться после дневной разлуки. И, к моей большой радости, Андрей стал более внимателен к своей духовной жизни. Крест он теперь никогда не снимал, старался не пропускать службы и часто сам просил съездить к отцу Алексею. Батюшка очень любил моего мужа, относился к нему, как к сыну, а Андрей очень ценил его советы.
На работе у Андрея тоже все как будто бы было хорошо. Наступила весна. Мы уже начали забывать обо всех неприятностях с налоговой и думали, что наши враги решили оставить нас в покое. Но неожиданно в одно из дочерних предприятий корпорации нагрянули с проверкой и якобы нашли неуплату каких-то налогов. Андрей опять стал молчаливым и раздражительным.
— Андрюш, а может, это конкуренты? – как-то спросила я. Он пожал плечом.
— Может, и конкуренты. Но крот в фирме есть. Потому что налоговики знали, какие документы запрашивать. Опять кто-то слил информацию. В общем, началось все по новой.
Мне стало жалко мужа. Мало ему испытаний выпало, и опять покоя нет. А в ночь он вдруг разбудил меня.
— Лиза, – сказал он, – сердце болит.
Я включила ночник. Андрей сидел на кровати, прижав руку к груди. Лицо у него было бледное. Я испугалась.
— Может, «скорую»?
— Да нет, не надо. Дай таблеток каких-нибудь. Ты же знаешь, что нужно.
Я дала ему нитроглицерин, подложила под спину подушки, сидела рядом, держа руку у него на пульсе. Минут через двадцать аритмия ушла, сердцебиение выровнялось, Андрей задышал свободно.
— Лучше? – спросила я.
— Да, отпустило.
— Ты еще посиди минут десять, – я накрыла его одеялом. Он благодарно прикоснулся к моей руке.
— Спасибо тебе, детка.
— Ну что ты, Андрюша, – ответила я. – Ты же знаешь, я всегда с тобой.
Минут через десять Андрей полностью пришел в себя, и мы легли спать. Но заснуть я не могла – я лежала и все время прислушивалась к дыханию Андрея. Я боялась, что у него остановится сердце, как у Германа. В конце концов, будучи уже не в силах бороться со сном, я положила руку ему на живот, чтобы чувствовать, как он дышит. Я начинала дремать, но каждый раз мне казалось, что Андрей слишком долго не делает вдох, и я вскакивала, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.
Утром Андрей проснулся достаточно бодрым. Сердце его не беспокоило. Зато взглянув на меня, он спросил:
— Ты что, всю ночь не спала?
Я кивнула.
— Бедная девочка, ты боялась, что я умру?
Я опять кивнула и у меня задрожали губы.
— Ну-ну, — Андрей поцеловал меня. – У меня все прошло. Я очень хорошо себя чувствую.
Я на всякий случай дала ему с собой на работу нитроглицерин, а потом сказала:
— Знаешь, я хочу сегодня проводить тебя на работу. Возьмешь?
Он посмотрел на меня с легким удивлением.
— Надо? – спросил он.
— Ну, мне так хочется. Просто я очень волнуюсь за тебя.
— Ладно. Дима тогда тебя обратно довезет. Ты готова?
— Да.
Через полтора часа мы были у офиса. По глазам мужа я видела, что на самом деле он был рад тому, что я поехала с ним.
— Ну, все, я пошел, – сказал он.
— Подожди, – я перекрестила его и поцеловала. Он улыбнулся. Сколько любви в его глазах!
– Давай, с Богом, – сказала я.
Андрей вышел из машины и направился к офису. Дима хотел отъехать, но я его остановила:
— Подожди!
Я смотрела на Андрея через окно автомобиля. Мой вечно лохматый, подтянутый муж был больше похож на кинозвезду, чем на солидного бизнесмена. Мне вдруг захотелось еще раз сказать Андрею, что я его люблю. Я взяла сотовый и быстро набрала смс-ку. Я смотрела на мужа, и мне хотелось, чтобы он прямо сейчас прочитал мое сообщение. Андрей быстро шел к дверям офиса, но вот он остановился и вытащил из кармана сотовый. Ура! Я ликовала. Он прочитал сообщение, обернулся, отыскал взглядом наш автомобиль и махнул мне рукой. Я опустила стекло, помахала ему в ответ. Он улыбнулся мне. И в это момент я увидела вспышку у самых дверей офиса. Через долю секунды до меня донесся мощный хлопок, я увидела, как вверх взлетела урна, стоявшая у входа и тут же горячий ураган обдал мое лицо, я едва успела отвернуться. Через мгновение я посмотрела туда, где только что стоял мой муж. Андрей лежал ничком на асфальте, и его обсыпал дождь из каких-то обломков и клочков. Я рванула ручку двери, но Дима нажал кнопку замка.
— Подождите вы! – крикнул он. Тут же я услышала, как на крышу автомобиля стали падать обломки и, кажется, даже камни. Через три-четыре секунды все успокоилось, и Дима выпустил меня. Я бросилась к Андрею.
Я подбежала к мужу, неподвижно лежащему на земле. Его одежда и волосы были покрыты слоем серой пыли.
— Андрюша! – крикнула я, падая рядом с ним на колени. И тут он шевельнулся, поднял голову, а потом сел на асфальт.
— Андрей, ты цел?
Он посмотрел на меня непонимающими глазами, но тут же пришел в себя.
— Лиза, ты в порядке?
— Я-то в порядке, а ты?
— Не знаю. Голова болит.
Он приподнял волосы, и я увидела, что на лбу у него кровь.
Тут к нам подбежала охрана, нас заставили подняться, сесть обратно в джип, и Дима быстро повез нас прочь от офиса. Когда мы отъехали метров на пятьсот, я попросила Диму остановить машину где-нибудь во дворе. Надо было осмотреть Андрея. Я сняла с него пальто и пиджак, расстегнула рубашку, но не обнаружила никаких ран. К счастью, обошлось только ссадиной на лбу.
— Сердце как? – спросила я.
— Ничего, нормально. Лиза, ты опять спасла меня своей любовью, — сказал он и обнял меня.
И тут пошел шквал звонков. Андрей едва успевал отвечать. Он произносил одну и ту же фразу: «Да… Я цел… Спасибо». Потом позвонили из милиции и попросили о встрече. Оказывается, взрывом убило одного из охранников. Андрей, наконец, отключил телефон и устало посмотрел на меня.
— И кто позвонил первым? – спросила я.
— Витя Подгорин, – ответил муж. – А вторым, – он сделал многозначительную паузу, – Загорский.
Предчувствие беды обострилось. Я не находила себе места. Наш враг, кто бы он ни был, решил идти ва-банк. После покушения на Андрея стало ясно, что он не остановится ни перед чем. Андрей нанял охрану. Спецназовцы по четверо в смене круглосуточно дежурили около нашего дома. По периметру сада были поставлены камеры. Андрей строго-настрого запретил мне без сопровождения выезжать в город и даже покидать пределы сада. О прогулках с Нюшей по деревне пришлось забыть. Доходило до того, что даже в супермаркет со мной отправлялась пара охранников. Пока я копалась в товарах, они немыми столбами стояли около меня. Пожив так три недели, я почувствовала, что мои нервы вот-вот сдадут. Дождавшись дежурства Симанского, я сказала ему, что мне необходимо съездить в монастырь. Коля не выразил никаких эмоций по этому поводу, только спросил, где расположен монастырь. Получив ответ, он ушел в сторожку. Через 10 минут он постучал в дом. Я открыла.
— Поездка возможна, – сообщил он. – Когда вы хотите ехать?
— Сегодня, чем быстрей, тем лучше.
— Собирайтесь.
Меня, как кинозвезду, запихали в черный джип. Справа, слева от меня и на переднем сиденье располагались автоматчики. «Какой ужас!» – подумала я. Но делать было нечего. Черный «крузер» с тонированными стеклами быстро выехал из ворот и помчался по дороге.
Большая машина ровно неслась по шоссе, распугивая седаны. Обычно путь до монастыря занимал у меня минут сорок. Сейчас мы доехали за двадцать пять. Мы подъехали прямо к воротам обители. Автоматчики выгрузились из автомобиля вместе со мной, перепугав дежурную монахиню.
— Ребят, останьтесь здесь, – попросила я. – Никто же не знает, куда мы поехали, мимо вас мышь не проскочит…
Коля кивнул. Водитель поставил джип так, что он почти полностью перегородил вход в монастырь. Бойцы заняли место по бокам. Коля нацепил мне на ухо блютуз, заглянул на территорию монастыря, и кивнул. Я пошла к кельям.
Мои шаги неприлично гулко прозвучали в коридоре келейного корпуса. Вот она, та самая дверь. Я протянула было руку, чтобы постучать, но дверь открылась. Мать Сусанна окинула меня строгим взглядом и посторонилась:
— Проходите, батюшка вас ждет.
— Спаси Господи, – ответила я и вошла в келью.
Отец Алексей лежал на кушетке. Мать Таисия читала Псалтирь, сестра Иоанна стояла у окна. Я замерла на пороге, мне показалось, что я не вовремя. Монахини расступились передо мной, безмолвно приветствуя меня поклонами. Я поклонилась им в ответ.
— А, Лиза… – послышался слабый старческий голос. – Проходи, родная, – с кушетки ко мне протянулась худая дрожащая рука. Я подошла под благословение.
— Бог благословит тя, чадо, – ответил батюшка. – Ну что, замучилась ты совсем?
— Устала, – ответила я, – сил никаких нет.
— Потерпи, – донесся до меня, как шелест, голос отца Алексея, – скоро все уже.
Все? Что – все? Мое сердце быстро забилось от тревоги. Что – все? Андрюшу убьют?
— Что вы хотите сказать? – спросила я. Но отец Алексей не ответил. Он молчал так долго, что я уже подумала, что он спит. Но тут он опять заговорил.
— Лиза, а крест Германа на тебе? – спросил вдруг отец Алексей.
— Да, я его не снимаю, – ответила я.
— Сними. Он должен быть у Андрея, – сказал батюшка и опять замолк. Я в нерешительности стояла, ожидая еще каких-нибудь слов. Но отец Алексей больше ничего не сказал. Мать Таисия посмотрела в лицо батюшке и знаком показала мне, что пора уходить.
— Простите, благословите, – сказала я. Ответа не последовало.
Когда я уже была на крыльце, меня догнала сестра Иоанна.
— Матушка Елизавета! – окликнула она меня, запыхавшись. Я остановилась.
— Батюшка просил вам передать, запоминайте: улица Краснопольская, дом девятнадцать.
— Что это? – спросила я.
— Простите, батюшка ничего не сказал больше. Запомнили? Может, записать надо?
— Я сейчас запишу, – я достала из сумочки ручку и записала адрес на своей ладони. – Спаси Бог, сестра Иоанна. Простите.
— Простите вы, – с поклоном ответила инокиня и так же бегом проследовала обратно в келью отца Алексея.
Когда мы вернулись домой, меня встретил Андрей.
— Где была? – спросил он.
— К батюшке ездила.
Андрей немного помолчал.
— И что он сказал?
— Он сказал, что надо потерпеть, – ответила я, а потом добавила: – Он сказал, что скоро все уже.
Глаза Андрея на мгновение широко распахнулись, потом он в задумчивости прошелся туда-сюда по комнате. А потом набрал чей-то номер.
— Сереж, привет… Да, я. Доставь мне нотариуса срочно… Да, домой.
Он положил телефон и сел в кресло, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Я на ватных ногах подошла к нему.
— Зачем тебе нотариус? – спросила я, хотя ответ уже знала.
— Завещание надо написать, – сказал Андрей. Меня пошатнуло. Он взял меня за руку. Мы смотрели друг на друга и молчали. Мы знали, что чувствует каждый из нас.
— Андрюша, – сказала, наконец, я, – может, отдать им этот бизнес? Пусть подавятся? У нас достаточно денег, нам хватит. На «лексусах», может, ездить и не будем, зато…
Андрей посадил меня к себе на колени. Он расправил воротничок моей блузки, убрал в сторону пряди волос и стал целовать мою руку. В его глазах было столько любви и тоски, что я разрыдалась у него на плече. Сейчас, как никогда, он был похож на Германа. Тяжело вздыхая, он гладил меня по голове.
— Ну, что ты, девочка моя, – сказал он тихо, – помнишь, как говорил Герман? Все будет хорошо… – Он прижал мою голову к своему плечу. – Это жизнь, Лиза… Похоронишь меня рядом с Германом. Будешь к нам обоим приходить…
— Нет! Нет! Нет! – я хлопнула ладонью по его груди. – Нет… Я не хочу! Ты знаешь, Андрей, что для меня самое важное в этой жизни? Слышать, как бьется твое сердце! Знать, что ты здесь, рядом! Видеть тебя, чувствовать твои руки, смотреть тебе в глаза! Отдай им все, Андрей! Отдай! Я не вынесу, не выдержу, если еще и ты!.. За что?! За деньги? Неужели твоя жизнь стоит этих бумажек?!
— Ты понимаешь, Лиза… Уже поздно. Даже если я отдам им все до копейки, они все равно уберут меня. Потому что я – свидетель. Сразу же станет ясно, кто за всем этим стоит. Тут надо либо просто достойно конец принять, либо самому за оружие браться.
Я замолчала и пристально посмотрела Андрею в лицо.
— И что? Ты взялся?
— Ну, ты же понимаешь… Я же тоже не буду спокойно сидеть, смерти ждать. Подключил своих ребят. По крайней мере, охрану мне обеспечили. Машины меняем за день трижды в спонтанном режиме. И ищут, конечно.
Я покачала головой. Слишком уж это все было зыбко. Тут я вспомнила о том, что отец Алексей сказал мне о кресте. Я сняла с себя крест Германа и надела его на мужа, а его крест надела на себя. Он удивленно посмотрел на меня.
— Зачем?
— Батюшка так сказал.
— Серьезно?
— Да. Он спросил, на мне ли крест Германа, и велел отдать его тебе.
Андрей взялся за крест, чтобы убрать его за ворот, но тут же выпустил его из рук.
— Он горячий! – воскликнул он. Я кивнула.
— Ты знаешь, я тебе не говорила, чтобы ты не подумал, что я свихнулась… Иногда он становится горячим.
— Ну вот, – Андрей осторожно потрогал крест и, убедившись, что он не жжется, убрал его под рубашку. – С таким крестом умирать не страшно, – он улыбнулся первый раз за последние дня три. Тут он увидел у меня на руке надпись.
— Что это у тебя тут?
— Адрес.
— Краснопольская, девятнадцать? Там что?
— Не знаю. Я когда уже уходила, меня сестра Иоанна догнала и велела запомнить. Сказала, что батюшка просил передать.
— А что там находится, он не сказал?
— Нет.
— Ладно, потом разберемся. Попозже.
На нотариуса ушло два часа времени. Когда он ушел, муж вручил мне запечатанный конверт. Такой конверт я уже видела, когда четыре с половиной года назад открыла синюю коробку с наклеенным на крышку выпуклым красным сердечком. Это было завещание.
— Все, что у меня есть – тебе. Доля в бизнесе тоже подписана на тебя, но когда захотят отобрать – отдай и не сопротивляйся. Просто отдай. А то тоже убьют.
Он немного помолчал и добавил:
— Если что… Ты сильно не горюй. Это же не навсегда. А там встретимся. И ты, и я, и Герка. А если найдется хороший человек – выходи замуж. Тебе одной тяжело будет.
Я, окаменевшая, стояла и смотрела на него. Андрей горько вздохнул:
— Лиза… Да не смотри ты так на меня… Я еще живой, слава Богу! Не хорони меня загодя! И вот еще, Лиза, – сказал он, помолчав, – мне нужна твоя помощь.
— Да, Андрей.
— Мне нужно… – Он запнулся. – Сходить в церковь. На исповедь. Ты поможешь мне подготовиться?
— Конечно.
Андрей кивнул. Я стояла и смотрела на него. Сейчас я поняла в полной мере всю серьезность ситуации. Раз уж мой муж заговорил об исповеди, значит, дела действительно плохи.
Остаток дня мы провели в тишине. Андрей отключил два из своих трех телефонов. Мы ходили по дому, не зная, куда деть себя и чем заняться. Где-то часов в семь вечера Андрею позвонили.
— Да, хорошо… Иду… – ответил он, положил сотовый в карман и подошел ко мне.
— Лиза, я попрошу тебя – двадцать минут посиди, пожалуйста, в маленькой комнате.
— Что случилось, Андрей?
— Ничего не случилось. Это не связано с фирмой, – он взял меня за руку и отвел в комнату. – Надень, пожалуйста, что-нибудь красивое, – попросил он и закрыл дверь.
Я некоторое время постояла в раздумье. Потом, привыкнув доверять мужу, надела одно из своих любимых вечерних платьев, причесала и заколола волосы, слегка подкрасилась. Из гостиной до меня доносились тихие скорые шаги нескольких человек, какие-то позвякивания. Несколько раз я слышала голос мужа. Потом все стихло. Я услышала, как Андрей подошел к двери. Я встала. Дверь открылась. Передо мной стоял мой муж. В черном костюме, с «бабочкой», в ослепительной белой рубашке. Он окинул меня взглядом и протянул мне руку. Я шагнула в гостиную.
Нежный аромат цветов обволок меня, тихое мерцание свечей и негромкая музыка погрузили в волшебную сказку. Шелковые банты на стульях слегка трепетали. Стол был накрыт на двоих. Высокие бокалы для шампанского, огромная ваза с фруктами, прекрасный букет цветов… Я посмотрела на мужа. А он смотрел на меня. Настроение у нас обоих было совсем не праздничное.
— Прошу, – Андрей пригласил меня сесть. Он наполнил бокалы шампанским. Мы сидели, держа в руках бокалы, смотрели друг другу в глаза и молчали. Нам слишком многое надо было сказать друг другу, и для этого было слишком мало слов. Взгляд у Андрея был сейчас такой же пронзительный, как у Германа в ту последнюю минуту его жизни, когда он навсегда прощался со мной. Я не выдержала. Губы у меня задрожали, и я опустила голову. Андрей ладонью стер мне слезы.
— Лиза, – тихо сказал он, – что бы ни случилось, где бы мы ни оказались… – Он взял меня за руку и прикоснулся к ней губами, и я не услышала, а почувствовала, как легкий вздох: – Я люблю тебя…
Его волосы сомкнулись над его лбом и нежно касались моего запястья. Я поставила бокал на стол и запустила вторую руку ему в пряди. Я плакала, вспоминая, как в минуты общения любила ласкать его мягкие густые кудри. Мое сердце сжималось от острой, пронзающей мысли о том, что, может быть, сегодня, сейчас я делаю это в последний раз. Что будет завтра? Я встала и крепко прижала его голову к своей груди. Мои слезы падали ему на волосы, и я гладила его по голове, и была не в силах сказать ни слова, потому что чувства переполняли меня.
— Лиза, ну что ж ты так убиваешься-то из-за меня? – тихо спросил Андрей.
— Ты с ума сошел? – спросила я, даже перестав всхлипывать.
Муж поднял голову и посмотрел мне в глаза. А потом вдруг встал на колени.
— Лиза, – заговорил он, – я виноват перед тобой.
— Что? В чем ты виноват?
— Прости меня, – он стал целовать мои руки, и я поняла по его голосу, что он плачет. – Я недооценивал твои чувства ко мне. Прости меня. Я думал, что живешь со мной просто… По чувству долга, наверное. И прости мне мою ревность к Герману… Каюсь перед тобой. Прости меня за те неприятные минуты, которые тебе пришлось пережить. Прости, что слишком мало времени проводил с тобой… Слишком мало… И спасибо тебе за то, что три года терпела меня… И прощала… Все мои выходки, всю дурь мою… Что вытаскивала меня, собой рисковала…
Я тоже опустилась на колени и обняла его.
— Андрюш, давай уедем куда-нибудь… В Испанию, в Швецию… Я не знаю…
Андрей тяжело вздохнул и покачал головой.
— Пойдем, все-таки выпьем шампанское, – сказал он, – пока оно окончательно не выветрилось.
— Наше шампанское никогда не выветрится, – ответила я.
На следующий день Андрей вернулся с работы к обеду и занялся подготовкой к исповеди. Я не ожидала от него такого серьезного отношения к этому таинству. И тем больнее было мне наблюдать за ним. Он на самом деле готовился к смерти. Иногда он уточнял у меня какой-либо вопрос, но в основном он молча сидел перед окном с книгой на коленях. Я не решалась потревожить его и осторожно подошла к нему, задумчиво смотревшему в окно, только когда в пять приготовила чай. Он, не оборачиваясь, взял меня за руку, потянул к себе и приласкался, потерся головой о мое плечо.
— Лиз, а Герману сколько лет было, когда он умер? – спросил он.
— Тридцать восемь с половиной.
— Ну, вот и мне тридцать восемь с половиной… – Он вздохнул. – Ты чай приготовила?
— Да, пойдем? Или тебе сюда принести?
— Принеси сюда, если тебе не трудно.
— Мне не трудно.
Я принесла чай. Андрей потянулся в кресле, вытащил из-под спины подушечку, потискал её в руках.
— А все-таки, несмотря ни на что – здесь здорово.
— Здесь – это где? – спросила я.
— На земле. Но там, наверное, лучше. Иначе смерть не имела бы смысла, – и он, поднявшись, красивым жестом запустил подушку куда-то в угол комнаты. Он обнял меня и хотел что-то сказать, как вдруг в тишине комнаты раздался голос Германа:
— Дорогие мои друзья! Я так люблю вас, что хотел бы подарить вам часть своей души, часть своего сердца.
Мы с Андреем вздрогнули и прижались друг к другу. А Герман продолжал говорить:
— В этой жизни все проходит. Иногда нам надо пройти через испытания, чтобы понять, как мы любим друг друга. Не грустите, все будет хорошо. А я всегда буду с вами. Даже если меня не будет, я все равно останусь с вами, с теми, кто меня помнит и любит. Всегда ваш, Герман.
Голос стих. Несколько мгновений мы, ничего не понимая, стояли в оцепенении. Потом Андрей отпустил меня и пошел в том направлении, откуда шел звук.
— Это диск, – сказал он.
— Что?! – переспросила я.
— Диск. Это его диск «Для друзей». Я бросил подушку, она попала на пульт. И диск включился.
Я вспомнила, что когда Андрей был в плену в Судане, я слушала диск, но не до конца. Я не знала, что там, помимо романсов, в самом конце было записано это обращение Германа.
— Испугалась? – спросил Андрей.
— Да. Так неожиданно…
— И, что интересно, по теме. Ох, Герка-Герка… Не хватает тебя!
— Ты же слышал, что он сказал – даже когда меня не будет, я останусь с вами.
— Так иногда поговорить с ним хочется… Жаль, что у него детей не было.
— Кстати, о детях, – вспомнила я. – Мне надо у тебя спросить. Только не сердись. Просто ответь.
— Да, я слушаю.
— У тебя есть где-нибудь дети?
Андрей пристально посмотрел на меня.
— Я всегда был честен с тобой. Если бы у меня были дети, я бы тебе об этом сказал.
— Все, спасибо, – кивнула я. – Я поняла.
— А что – кто-то что-то сказал?
Я не нашлась, что ответить, но Андрей невольно подсказал ответ сам:
— Опять смс-ка? Номерок мне дай.
— Я её стерла, – ответила я, думая о том, что как хорошо, что Андрей не такой проницательный, как Герман.
— Я поясню тебе, – сказал вдруг мой муж. – В общем, еще до отъезда за границу… – Он вздохнул, – сейчас, наверное, я могу тебе это сказать. В общем, я жил с женщиной, у которой был ребенок полутора лет. Голубоглазый кудрявый парнишка. И все почему-то решили, что ребенок – мой. Но я тебе говорю абсолютно честно – я познакомился с ней, когда мальчику было уже полгода. Прости, тебе, наверное, это не очень приятно слышать…
Я махнула рукой, не желая продолжать этот разговор.
— Пойдем пить чай.
Утром в половине шестого Симанский подогнал джип, и мы поехали в монастырь. Андрей хотел исповедоваться только у отца Алексея, поэтому я накануне по телефону договорилась о приеме. Батюшка принял нас, как всегда, ласково. Только мне показалось, что сегодня он больше внимания уделял Андрею, чем мне. Едва мы вошли, отец Алексей подозвал к себе моего мужа. Андрей подошел к нему, сидевшему на кушетке, и вдруг неожиданно для меня встал перед ним на колени, а отец Алексей, благословив его, прижал его голову к своей груди и стал гладить его по волосам, что-то шепча. Продолжалось это минут пять. Потом батюшка, склонившись к Андрею, о чем-то спросил его. Андрей кивнул.
— Лиза, ты иди, пока в коридорчике обожди, – сказал мне отец Алексей. – И ты, мать Иоанна, тоже, поди, там обожди.
Мы вышли. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука. Беседа батюшки с Андреем продолжалась минут тридцать. Потом я услышала шаги мужа, дверь приоткрылась, и он кивком головы позвал меня в келью. Я увидела, что он бледен и вообще плохо выглядит. Мы вдвоем подошли к отцу Алексею и встали перед ним на колени. Он, ласково улыбаясь, взял наши руки, соединил их, как во время венчания, и крепко сжал с неожиданной для изможденного старика силой:
— Ах вы, неразлучники мои… Ах вы, бедовые мои… – И он опять стал гладить Андрея по голове, словно жалел его. – Крест-то Германа своего не снимаешь?
— Нет.
— И не снимай пока.
Я все время бросала тревожные взгляды на Андрея. Отец Алексей заметил это и сказал:
— Смотри, как она переживает за тебя. Она тебя очень сильно любит, – он погрозил Андрею пальцем. – Цени. А сейчас иди, в коридорчике подожди. Лизе тоже поисповедоваться надо. Иди, иди, сынок.
Андрей вышел.
— Да я не готовилась, – смущенно сказала я. Отец Алексей кивнул.
— Ничего. Говори, что вспомнишь. Бог простит.
Через пять минут, отпустив мне грехи, батюшка велел пригласить Андрея. Я позвала его. Мы опять оказались перед ним на коленях.
— Ну, что, золотые мои? Не скорбите. Бог милостив, – он опять почему-то обратился к Андрею. – Ах ты, сердешный ты мой… – Батюшка опять, в который раз, начал гладить его по голове. Потом он посмотрел на меня, положил руку мне на голову и стал читать какую-то молитву, крестя мне правое плечо другой рукой. Я, ничего не понимая, молчала.
— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь! – громко воскликнул батюшка и сильно ударил меня сложенными в троеперстие пальцами куда-то под ключицу, так, что мне стало больно. Андрей не сводил с меня глаз. Наконец отец Алексей отпустил меня.
— Идите к Причастию. Мать Иоанна вас проводит и предупредит отца Николая.
Прежде чем мы вошли в храм, я при помощи резинки собрала волосы мужа в хвостик. Он вопросительно посмотрел на меня.
— Уж очень ты лохматый, – сказала я. Андрей кивнул. После Причастия Андрей очень долго стоял перед иконой «Отрада и утешение». Не знаю, почему он выбрал именно этот образ, подписи на нем не было. Видимо, подсказало сердце. Я не стала торопить его, ждала в сторонке. Андрей стоял, опустив голову, а потом на мгновение закрыл лицо руками и скорбно покачал головой. От этого движения резиночка соскочила с его волос, и они русым дождем рассыпались по его плечам. Наконец, он подошел ко мне.
— Домой? – спросил он.
— Да.
Пока мы шли к машине, я спросила, как он себя чувствует.
— Даже не знаю, что тебе сказать, – ответил он. – За себя мне как-то спокойно стало. А вот за тебя душа болит.
«Очень переживал за тебя, что останешься ты одна», – вспомнилось мне, как сказал отец Алексей эти слова о Германе. Кажется, и Андрей сейчас думает о том, что я останусь одна. Не проронив больше ни слова, мы вернулись домой.
Андрей был очень утомлен. Едва войдя в гостиную, он попросил горячего чаю, а сам лег на диван. Через десять минут я принесла ему чай, и подумала, что он уже спит, так тихо было в комнате. Но он не спал, а лежал, задумчиво глядя в пол. Я поставила перед ним на столик чай и конфеты. Он тяжело поднялся, спустил ноги на пол. Мне даже подумалось, что он приболел. Андрей молча пил чай и смотрел куда-то в сторону. У меня на душе опять стало тревожно.
— Андрюш, а что тебе отец Алексей сказал? – не выдержала я. Андрей печально посмотрел на меня.
— Да ничего особо не говорил. У меня сложилось впечатление, что он мне все время как будто сочувствовал, что ли… – Он помолчал немного, а потом добавил: — И очень он меня так… ругал… за то, что я ревновал тебя.
Я села рядом, погладила мужа по плечу, стараясь успокоить.
— Ты переживаешь из-за этого?
Он кивнул.
– Я же сказала тебе, что давно простила тебя. Не мучайся.
— Просто понимаешь, – Андрей обнял меня, – сижу сейчас и думаю, что эти два года мы могли бы прожить по-другому.
— А я считаю, что мы очень хорошо прожили эти два года. Мы же с тобой практически не ссорились. Спорили – да. Было. Но мы не ссорились. Кроме того раза… Перед Египтом.
— Ты обиделась тогда на меня?
— Да. Первый раз за два с половиной года.
Андрей прижал меня к себе, нежно поцеловал в лоб.
— Прости меня.
— Ты тоже прости меня.
— За что? – легкая улыбка промелькнула на его губах.
— Что повод тебе давала.
Андрей поставил пустой бокал на столик и лег на диван.
— Иди сюда, – поманил он меня. Я легла рядом, он обнял меня, взял мою руку и прижал к своему сердцу.
— А ты помнишь, как мы познакомились? – спросил он.
— Конечно! Такое не забывают. Ты привез мне Нюшу.
— Да. Я помню, как ты вышла из калитки. Такая бледная, худая… Я еще подумал, что, наверное, у этой женщины какое-то горе. И ты так обрадовалась собаке, а она тебе… А когда ты посмотрела мне в глаза… Я понял, что не смогу просто развернуться и уйти.
— А я заметила это. И ушла первой.
— Да. Ты ушла.
— Слушай, а твоя машина на самом деле не открывалась, или ты это придумал, чтобы ко мне в гости напроситься?
— На самом деле не открывалась. Я до сих пор не знаю, почему. Я замерз страшно. Ну, думаю, напрошусь в гости. Авось не выгонит. Глаза добрые, пожалеет бедного гусара. Ну и напросился.
— А ты такой замерзший был. Мне тебя стало жалко.
— И ты напоила меня глинтвейном. А перед этим я попал в гостиную и увидел фотографии Германа. И подумал, что это не простое совпадение. Еще, помню, голову ломал – как его фотографии могли оказаться в таком месте? Какая-то деревня пустая. И Герман.
— А ты помнишь наш первый Новый год?
— Конечно! И как ты пустила меня к себе? До сих пор удивляюсь. Да еще и ночевать оставила.
— А что, мне надо было тебя выгнать? В мороз на улицу? В два часа ночи?
Андрей посмотрел на меня, и мне стало понятно – он ждал другого ответа.
— Ну, и еще ты мне понравился, если честно, – сказала я. Взгляд мужа сразу потеплел. – Ты, наверное, это видел?
— Видел, но ты для меня была загадкой. Вроде я тебе нравился, и в то же время ты меня близко не подпускала. Я понять не мог, почему. Да что ж такое, думаю… Я же привык к другим отношениям. Для меня это было странно. А уж когда ты меня из больницы привезла… – Андрей вздохнул, и глаза у него стали как у побитой собаки. – Когда ты на кладбище ушла… Все, думаю, конец.
— Не переживай, все уже позади.
— А ты знаешь, до сих пор сердечко щемить начинает, как вспомню.
— А ты не вспоминай. Зачем ты себя травишь? Сам мне как говорил? Надо думать не о том, чего нас лишили, а о том, что нам дали.
Андрей стиснул меня еще крепче.
— Да, наверное, ты права. Не надо об этом вспоминать. Что было, то прошло. Да это все ревность дурацкая.
— У тебя глаза сонные. Спи давай, ревнивец.
— А ты? Уйдешь делами заниматься?
Я улыбнулась. Я все понимала.
— Нет, я тоже посплю тут с тобой. Только одеяло принесу.
Под теплым овечьим одеялом мы мгновенно заснули. Когда я открыла глаза, Андрей еще мирно посапывал, уткнувшись носом в подушку. Стараясь его не разбудить, я глянула на сотовый – почти шесть! Я осторожно выбралась из-под одеяла, немного посидела на диване, приходя в себя от дневного сна, посмотрела на мужа. Бедный! Какой же он измученный! Под глазами синяки, лицо серое. Сколько же всего выпало ему пережить за эти месяцы! Я тяжело вздохнула. Чем я могла помочь ему? Только молитвой. Я потихоньку встала, взяла свой любимый акафист иконе «Утоли моя печали», ушла в спальню и начала читать. Я молилась за Андрея, просила для него милости и защиты. Где-то на девятом икосе я начала плакать, сбилась, и, стоя перед иконами, повторяла только одно: «Я его люблю! Я люблю его…». Вдруг мне на плечи легли руки Андрея. Я вздрогнула от неожиданности.
— Тихо, тихо, это я, – сказал Андрей. – Потревожил?
Я кивнула:
— Напугал.
— Опять плачешь? – спросил он, рукой вытирая мне слезы. – Что ж тебе так не везет-то с нами, дураками? Один был непутевый… Герка умер… И я еще теперь… – Он покачал головой.
— Нет, Андрей, мне с вами повезло. И с Германом, и с тобой, – ответила я. – Вы двое – самые замечательные люди в моей жизни. Особенно ты.
Тут я услышала, что где-то на кухне пищит мой сотовый. Я нашла его. Звонил Симанский.
— Елизавета Владимировна, вы дома?
— Да.
— Включите первый канал, там «Новости» посмотрите.
— Андрюш, включи телевизор, – сказала я мужу.
— Что случилось?
— Не знаю. Симанский сказал, что надо посмотреть «Новости».
Мы прошли в гостиную, включили телевизор.
— Следственный комитет считает, что недавний взрыв у главного офиса корпорации «Гера» был организован службой безопасности председателя совета директоров корпорации Андрея Германа, чтобы отвлечь следственные органы от расследования по факту сокрытия доходов, – вещала с экрана черноглазая девушка в форме прокурора. – Сейчас стоит вопрос о возбуждении уголовного дела в отношении Германа Андрея Александровича…
Я посмотрела на мужа. Он сидел, сложив ладони лодочкой перед лицом, и молча, не отрываясь, смотрел на экран. Сюжет закончился, начали показывать какие-то горящие леса. Я выключила телевизор, подошла к Андрею. Ситуация поражала своей дикостью. Если бы Андрея не задержала моя смс-ка, он погиб бы от взрыва. И теперь его обвиняют в том, что взрыв был совершен по его приказу! Я смотрела на Андрея и ждала, что он скажет. Он не сказал ничего. Посидел еще минут пять, о чем-то думая, и попросил налить ему коньяка.
— Там у нас был где-то, – сказал он, и я услышала, как изменился его голос.
Я подала ему фужер с коньяком. Он посмотрел на меня:
— А ты?
Я налила себе кагора. Андрей немного подумал, а потом сказал:
— Давай за нас с тобой, Лиза. За нашу жизнь.
Мы поцеловались, выпили. Андрей по-прежнему молчал.
— Андрюш, что же теперь будет? – спросила я. Он покачал головой и опять лег.
Опять позвонил Симанский, попросил передать трубку Андрею.
— Да? – отозвался Андрей. – Дома… Да, видел… – Коля что-то долго говорил ему, после чего Андрей твердо сказал: — Нет, я не пацан, чтобы бегать. Я никуда не поеду.
Он передал мне телефон и закрыл глаза.
— Что сказал Симанский? – спросила я.
— Предложил вылететь в Швецию.
— Ну, так, может…
— Нет, Лиза. Я никуда не полечу. Я тебе уже говорил. Проигрывать тоже надо достойно.
Он помолчал, а потом сказал:
— У меня в кабинете в столе очень важные документы. Если будет обыск, и их найдут, то сяду пожизненно.
— Как же ты оставляешь такие бумаги в кабинете? Их из рук выпускать нельзя.
— Я забрать их не успел. Что теперь делать – не знаю.
— А взять их нельзя оттуда?
— Кто это сделает? Наверняка и Симанский под колпаком. Сдадут сразу.
Мы помолчали. Я хотела что-то сказать, но Андрей остановил меня.
— Лиза, я хочу тебя попросить – не беспокой меня сейчас.
Я знала, что означает эта просьба. Андрею было нужно побыть в одиночестве. Я вышла из комнаты и закрыла дверь. Когда я заглянула в гостиную через два часа, то увидела, что коньячная бутылка стоит пустая, а Андрей спит.
Утром я проснулась с мыслью, что надо что-то делать. Моего мужа просто топили. Подло, жестоко, со знанием дела. Готовя завтрак, я все время думала, чем помочь Андрею. И меня посетила мысль.
— Андрюш, – сказала я, когда он сел за стол, – я вот о чем подумала. Меня ведь в твоем офисе практически не знают.
Андрей внимательно посмотрел на меня.
— Ну? – спросил он.
— Последний раз меня там видели год назад. Давай я приоденусь, подкрашусь и пройду в офис под видом курьера. Скажу, что для нас лежит папка и что надо забрать. Что скажешь?
— Нет, Лиза, я не могу так тобой рисковать.
— А чем ты, собственно, рискуешь? Ну, пришел курьер за бумагами. Ну, не в ту дверь заглянул. Ошибся. Что они мне сделают? Ничего.
Андрей задумался.
— Ребята довезут меня до метро, а там я сама уже…
— Надо с ребятами обсудить, – сказал Андрей и позвонил Коле.
Николай выслушал нас совершенно серьезно, чем удивил меня. Я думала, что такой специалист, как он, поднимет на смех мою идею. Но он дал добро. Я переоделась в джинсы и топ, завязала на макушке хвост, расправила его по голове, сбрызнула лаком. Из длинных волос получилось короткое каре в стиле ретро.
— Ну, как? – спросила я, выйдя из ванной комнаты. Андрей изумленно уставился на меня.
— Ничего себе… Я тебя бы не узнал.
— Хорошо, – одобрил Коля. – А это вам в дополнение, – и он надел на меня солнечные очки.
— Вот здесь – встроенный микрофон. Даже если вы снимете очки и положите их в карман, мы будем слышать все, что вы говорите и что говорят вам. Радиус захвата звука – четыре метра. Ваша задача – ни во что не вмешиваться, только взять папку. Ничего не спрашивайте, разве что где кабинет. Вы – курьер, и вам до фени, что там происходит. Вы пришли забрать бумаги. Вы должны подняться на третий этаж, подойти к секретарю и сказать, что принесли документы Андрею Александровичу. И что вам он же должен передать синюю папку с надписью «Экспортные поставки».
— Я поняла, – ответила я. – А они откуда знают, где эта папка?
— Юлька знает, – сказал Андрей. – Я ей показал, куда положил, её должны были забрать еще неделю назад, но курьера не было. Испугались, видимо, светиться не хотят.
— Вот русские женщины, – сказал Андрею Коля. – За мужа и в огонь и в воду.
Андрей, видя, что я готова ехать, встал. Коля деликатно вышел из комнаты.
Мы обнялись. Андрей все никак не хотел меня отпускать из объятий.
— Лиза, – наконец, сказал он, – я люблю тебя. Помни об этом.
— Я тоже тебя люблю, Андрей. И ты помни об этом.
Мы опять обнялись и поцеловались. Лицо у Андрея было застывшее, бледное. Я погладила его по щеке.
— Все будет хорошо, Андрюша.
Когда машина остановилась у метро, Коля дал мне последние инструкции.
— Получатель должен расписаться вот здесь. Не секретарь, а получатель. Бумаги на имя Андрея Александровича, поэтому их должен получить кто-нибудь из его замов. У него их три, хоть один да будет на месте. Это личная почта, она секретарю не оставляется. Папку вам должна передать секретарь под подпись вот по этой бумаге. Это запрос от компаньона. Наша машина с прослушкой уже стоит около офиса. Я сейчас туда тоже подъеду, но на вон том форде, – он показал на синий «фокус», стоящий у обочины в десяти метрах от нас. – Ничего вроде не должно случиться. Но если что – я помогу. В случае критической ситуации, если вам что-то будет угрожать – скажите фразу «Мне пора домой». Я войду в офис и выведу вас. Ну все, начали.
Я вышла из машины и направилась к «Макдоналдсу». Зайдя в туалет, я сбросила плащ, поменяла туфли и сумочку, уложила ненужные вещи пакет и запихала в урну. Очки я надела на манер ободка для волос. С папкой в руках я вышла из ресторана и пошла в сторону метро.
Через двадцать пять минут я была около офиса. Приближаясь ко входу, я заметила синий форд и белый фургон-трансформер. Я совершенно не боялась. Уверенно я подошла к дверям и нажала кнопку вызова.
— Слушаю вас, – отозвался охранник.
— Курьерская почта для Андрея Александровича Германа, – небрежно сказала я, переминаясь с ноги на ногу.
— Входите, – раздался звонок. Я открыла дверь и вошла в помещение. Охранник придирчиво осмотрел меня с ног до головы, взглянул на папку.
— Третий этаж, направо, там увидите, – лениво сказал он и пропустил меня через турникет. Я неторопливо зашагала по коридору к лестнице.
Обстановка в офисе была нерабочая. Это бросалось в глаза. Люди смеялись, бродили из кабинета в кабинет. Я тщательно вслушивалась в разговоры. Сотрудники болтали о всякой ерунде. Мужчины клеились к женщинам, женщины – к мужчинам. Отсутствие хозяина было видно за версту. Из-за одной двери прямо на меня выскочил молодой человек в расстегнутом пиджаке.
— Вы к кому? – игриво спросил он.
— У меня личная почта для Андрея Александровича Германа.
— На третий этаж, к секретарю. А Андрея Александровича сегодня здесь нет, – он хлопал ладонью себя по бедру и выразительно смотрел на меня, скользя взглядом по моей фигуре. – Может, я вам могу помочь?
— А вы кто? – спросила я.
— А я начальник отдела рекламы. Дмитрий Евгеньевич. Но для вас – Дима.
— Начальник отдела рекламы? – переспросила я. – Боюсь, что вы мне помочь не можете. Мне нужен как минимум заместитель.
— Надо же, какая неудача, – улыбнулся Дима. – Вот не везет, так не везет. Ну, может, в следующий раз у вас будет почта для меня.
Я качнула головой (однако!) и стала подниматься по лестнице.
Я помнила, где находится кабинет Андрея. Была я здесь всего лишь два раза, причем последний раз – год назад. В офисе мало что изменилось. Разве что стены перекрасили да поменяли двери. Я вошла к секретарю. Сексапильная цыпочка сидела на рабочем столе, скрестив обтянутые сеточкой ноги, и шлифовала пилкой фиолетовый ноготок. Мини-юбка была настолько мини, что её вообще не было видно. А прозрачная крепдешиновая беленькая блузочка открывала шикарный вид на соблазнительные выпуклости, обрамленные французским кружевом. Мне стало неприятно. Я знала, что эта леди поставила целью заполучить моего мужа. Не она одна сохла по нему, но так настойчиво его еще никто не добивался. Бывали и звонки домой под выдуманными предлогами, и подарки, и приглашения в ресторан… А увольнять её Андрей не хотел – девушка была очень хорошим секретарем. На мгновение я забылась, глядя на соперницу. Но, заслышав шум в кабинете Андрея, пришла в себя.
— Это третий этаж? – спросила я, – а то я что-то уже запуталась.
Секретарша взглянула на меня зелеными линзами.
— Третий, – томно процедила она. – Вы к кому?
— Почта.
— Давайте, – она протянула маленькую ручку с художественно разрисованными ногтями.
— Это личная почта для Андрея Александровича Германа. И мне надо папку забрать, – я показала бумагу.
— Для Андрея Александровича? А его нет сегодня.
— А мне сказали, что точно будет. Иначе я и не поехала бы, – ответила я. Секретарша кинула на меня скучающий взгляд.
— Нет его. И не будет сегодня.
— Ну, так что мне делать?
Секретарша сползла со стола и, вращая бедрами, прошла к открытой двери в кабинет Андрея.
— Валер! – по-свойски сказала она. – Там курьерша пришла, личную почту для Андрюхи принесла. Куда деть?
«Для Андрюхи! – подумала я. – Ничего себе!»
— Сюда пусть несет! – отозвался уже знакомый мне нервный голос. «Загорский!» – вспомнила я.
— Юлька, ты код сейфа не знаешь? – спросил Загорский.
— Нет, откуда мне знать, – отозвалась секретарша, поигрывая ключами.
— Откуда тебе знать? Мне тебя учить надо? Ты что, не можешь мужика в постель затащить?
— Взял бы да и затащил бы сам, – обиженно сказала Юлька. – Андрей Алексаныч у нас правильных понятий. Он верность жене хранит.
Загорский что-то проворчал в ответ.
— В кабинет идите, там заместитель его по производству, он распишется и папку вам отдаст, – сказала мне секретарша и опять уселась на стол. Я вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Худой, среднего роста мужчина лет сорока пяти в сером деловом костюме стоял у личного сейфа моего мужа и пытался его вскрыть. Что-то удивительно знакомое показалось мне в его манере держаться. И этот голос… Где же я все-таки с ним встречалась? Тут он повернулся ко мне и окинул меня холодным, ничего не выражающим взглядом прозрачных серых глаз.
— Принесли? – раздраженно-торопливо заговорил он. – Давайте сюда… Где расписаться? – он поставил закорючку в листе доставки. А я как под гипнозом, смотрела на него. Потому что я вспомнила, где его видела. Точнее, не его, а человека, очень-очень похожего на него. Четыре назад, когда родственница Германа подала на меня в суд, я обратилась за помощью к адвокату… Виталию Сергеевичу Зайцеву. Тот, кто сейчас стоял передо мной, был удивительно похож на него. Я заметила бейдж у него на нагрудном кармане и прочитала: «Загорский Валерий Сергеевич». Совпадение? Конечно, нет. Они были родственники, и, скорее всего, братья. С разными фамилиями.
— Что вы на меня так смотрите? – вдруг спросил Загорский. Этот вопрос вывел меня из ступора. Надо было как-то выкрутиться, но Загорский сам помог мне.
– Я вам понравился?
— Да, – ответила я, и сама поразилась своей дерзости. Выражение лица Загорского изменилось. Он заулыбался, растянув тонкие губы, и гуляющей походкой подошел ко мне.
— И как же нас зовут, девушка?
«Опаньки! – подумала я. – Ну, вот мне и карты в руки».
— Лена, – ответила я, покачивая плечами.
— Лена… А меня зовут Валерий Сергеевич. Можно Валера. Ну что ж, мы можем продолжить наше знакомство в более непринужденной обстановке.
— Это в какой, например? – спросила я.
— А хотя бы прямо здесь.
Я в первый момент опешила от такой прыти. Но тут же совладала с эмоциями и приняла игру.
— Здесь? Вульгарно.
— В чем вульгарность? Наполеон брал женщин, не снимая шпор с сапог.
«Одна беда – ты, милок, на Наполеона не тянешь!» – подумала я, но сказала вслух другое:
— Наполеон? Это интересно. Мне Наполеон импонирует.
— Это хорошо…
Видимо, этот Загорский мнил себя своего рода Наполеоном. Тогда это многое объясняет. Амбиции, масштабы… Но что тебе нужно в сейфе моего мужа? И, значит, пока его нет, ты тут, в его кабинете, женщин берешь, не снимая шпор с сапог… Интересно, Коля все слышит там?
— А вы здесь главный? – спросила я.
— Пока еще нет, – Загорский наступал на меня.
— Но скоро будете?
— А вам это зачем? Ищете рыбку покрупнее?
— Да, в них костей поменьше.
— О-о, да у нас хороший аппетит… – Он практически прижался ко мне, но руки держал в карманах. Мое сердце часто билось, я боялась, что ситуация выйдет из-под контроля. Если он сейчас начнет меня тут заваливать, что мне делать? Кричать «Мне пора домой?» Идиотизм. Коля не мог придумать что-нибудь более нейтральное? Оставалась надежда на то, что он слышит все, что тут происходит и вмешается в ситуацию сам, без условных сигналов.
— Романтику, значит, любите? – продолжил Загорский. Он подошел к витрине, достал два бокала, бутылку шампанского из холодильника, пару свечей.
— Ну, так лучше? – спросил он, зажигая свечи.
— Музыки не хватает, – уцепилась я за последнюю возможность. Валерий взял из ящика стола пульт и включил плеер, спрятанный где-то на полках. Судя по всему, он давно чувствовал себя в этом кабинете хозяином.
— Такая подойдет? – спросил он, возвращаясь ко мне.
— Вполне, – ответила я, лихорадочно соображая, как быть. И тут его взгляд скользнул куда-то в сторону. Глаза Загорского расширились. За моей спиной он увидел нечто такое, что вывело его из состояния самодовольства. Я обернулась, и у меня перехватило дыхание: на полочке на стене стояла наша с Андреем фотография. Я закусила губы, а Загорский пристально смотрел на меня. На столе зазвонил сотовый, но он не отреагировал, а по-прежнему стоял, сверля меня глазами.
— У вас сотовый звонит, – сказала я, пытаясь отвлечь его внимание. Но Загорский пропустил мои слова мимо ушей. Он подошел ко мне вплотную, взял с полочки фотографию и окинул меня пристальным взглядом. Потом он протянул руку к моей голове, снял с меня очки и, взяв меня за подбородок, рассматривал мое лицо.
— Ах ты, твою мать! – с усмешкой сказал он, швыряя фотографию на стол. – Респект вам, Елизавета Владимировна, не признал вас!
Я бросилась к двери, дернула за ручку, но Валерий, оказывается, уже успел запереть кабинет.
— Что же, у Андрея Александровича штат маловат, свою женщину подставить решил? Фээсбешники не справляются? – спросил Загорский.
— Я сама пошла, – ответила я.
— Сама? – с презрение переспросил он, меряя меня уничтожающим взглядом. – Куда ты лезешь, курица? Проклятье! – он стукнул кулаком по столу. – Ну посадили бы твоего Андрея Александровича лет на десять, дождалась бы ты его, передачки ему посылала бы… Денег у него достаточно, на старость хватило бы, еще и по курортам катались бы. Куда вы все лезете? А? На геройство все вас тянет! Нынче героизм из моды вышел! Сейчас другие методы в ходу! – и он схватил меня за волосы.
— Мне больно, отпустите меня! – вскрикнула я. Он усмехнулся.
— Дура! – зашептал он мне на ухо. – Решила, что возьмешь меня вот так запросто? И не таких обламывал. Байкова твоего, идиота, чтобы ты знала, тоже я на тот свет отправил!
У меня перехватило дыхание. Я даже перестала всхлипывать.
— Что? Новость, да? – злорадно, наслаждаясь своей неуязвимостью, сказал Загорский. – Он и не понял ничего. А всего делов-то – нанять специалиста, да и боднуть его на дороге! Мотоцикл – штука неустойчивая. Байков, правда, живучий, гад, оказался… Не сдох там, в кустах этих. Пожил еще. Но это не страшно. Главное – из бизнеса мы его выкинули. А там жизнь сама разобралась, кому в гроб ложиться, а кому шампанское пить. Ты поняла, с кем ты связалась? Я же тебя в порошок сотру! И муженек твой тебе не поможет. И дружки его, фээсбешники, тоже не помогут. Сидят внизу, небось, прослушку ведут? – он дернул меня за волосы. Я молчала. Ненависть к этому маленькому невзрачному человечку подкатила к горлу и душила меня.
— Где микрофон? – спросил Загорский.
— В очках, – ответила я. Скрывать уже не было смысла. Коля и так уже все слышал.
Валерий схватил очки и вышвырнул их в окно.
— Ну, вот что, Елизавета Батьковна, сейчас мы без глупостей спустимся вниз и сядем в машину. Только рыпнешься – я тебе башку разнесу, – и он показал мне пистолет.
Загорский повесил мне на плечо сумочку, накинул себе на руку пиджак, чтобы скрыть пистолет, и, держа меня под руку, вывел из кабинета. Юлька, по-прежнему сидевшая на столе, открыв рот, посмотрела на нас.
— Меня не будет сегодня! – мимоходом бросил ей Загорский. Мы прошли по коридору. Я ловила на себе многозначительные взгляды работников. Видимо, зрелище уходящего из офиса под ручку с женщиной Загорского было привычным для них. Во всяком случае, ни у кого из встретившихся нам сотрудников на лице не читалось никакого удивления. Напротив, они, как ни в чем не бывало, прощались с начальником и желали ему приятного вечера. К моему разочарованию, Загорский свернул не к главному входу, где мы неминуемо прошли бы мимо Коли и его ребят, а в какой-то узкий коридорчик, спустились по лестнице вниз, и оказались, как я поняла, в подземном гараже офиса. Загорский открыл большой черный джип с тонированными стеклами, кажется, это был «Инфинити», и толкнул меня в салон на заднее сиденье.
— Руки давай сюда! – скомандовал он. – Спиной повернись!
Я протянула ему руки. Он достал из бардачка наручники и защелкнул их за моей спиной. Потом он сел за руль, и автомобиль с ревом выехал из гаража. Мне показалось, что на улице мелькнула фигура Коли.
Ехали мы довольно долго и, к моему удивлению, не торопясь. Загорский, видимо, не хотел привлекать к машине внимание гаишников. Где-то через час мы подъехали к какому-то сосняку, свернули на грунтовую валкую дорогу и неспешно покатили между сосен. Еще через десять минут автомобиль остановился около забора, за которым виднелся кирпичный коттедж. Загорский с пульта открыл ворота, заехал во двор и вышел из машины. Он открыл заднюю дверь и посмотрел на меня глазами хищника.
— Сами выйдете, или помочь?
— Помогите, – ответила я, – вы же руки мне сковали.
Он довольно грубо вытащил меня на брусчатку, которой была уложена дорожка до крыльца, и потащил в дом. Когда он отпирал дверь, в его кармане зазвонил сотовый. Он посмотрел, кто звонит. Я успела прочитать «А. Герман».
— Слушаю вас, Андрей Александрович! – с сарказмом в голосе отозвался он, включив громкую связь.
— Где Лиза? – я узнала голос мужа.
— Елизавета Владимировна тут, со мной. Надо сказать, держится молодцом.
— Дай мне с ней поговорить! – потребовал Андрей. Загорский повернул ай-фон ко мне.
— Андрюша, со мной все в порядке! – закричала я.
— Слышал? С дамой все в порядке, – сказал Загорский Андрею. – А теперь запоминай. Все очень просто. Ты передаешь управление корпорацией в мои руки. Разумеется, с контрольным пакетом акций.
— Я согласен, – ответил Андрей. – Отпусти Лизу. Это наши с тобой разборки. Она ни при чем.
— А ты знаешь, что-то мне не хочется её отпускать. Понравилась она мне, – с усмешкой ответил Валерий. – Огонь-баба. Хороша, наверное, в постельке-то?
— Ты, урод! – голос Андрея изменился до неузнаваемости. – Если ты хоть пальцем её тронешь, я своими руками тебе башку отверну, – и Андрей выругался так, что я на какое-то время даже забыла о том, в какой сложной ситуации оказалась. Я ни разу не слышала от него грубого слова, а тут такая многоэтажная словесная архитектура… Смех Загорского вернул меня на землю.
— Герой нашего времени… С тобой мы потом поговорим с глазу на глаз и насчет урода, и насчет башки, и кто кому чего отвернет. Елизавета Владимировна твоя будет жива и здорова, если ты, пацан, не наделаешь глупостей. Сколько тебе нужно времени, чтобы подготовить документы?
— Сутки, – ответил Андрей.
— Идет. Как будут готовы, ты мне звякнешь, и я скажу тебе, где мы встретимся. Жду звонка! – и Валерий отключился. Он провел меня в дом, надо сказать, довольно уютный, и бросил на диван в холле.
— Располагайтесь, леди! Вам здесь предстоит провести как минимум сутки.
— Наручники снимите, пожалуйста, а то у меня руки затекли, – сказала я.
Загорский подошел ко мне с ключами.
— Без глупостей! Я совершенно серьезен, как видите. Помните одну простую вещь – каждая ваша выходка в мою сторону обернется моей выходкой в сторону Андрея Александровича. Я понятно изъясняюсь?
Я кивнула. О, с каким бы наслаждением я вцепилась бы в это ненавистное мне лицо ногтями! Наручники щелкнули, и я почувствовала, что мои руки стали свободны.
— Где у вас тут ванная комната?
— По коридору налево. Удрать не пытайтесь. Не получится.
Удрать из этого дома, действительно, было сложно. Естественно, я осмотрела все окна – это были двухкамерные стеклопакеты, и все они были, как двери, заперты на замки. Расколотить их без того, чтобы не привлечь внимание Загорского, тоже было невозможно. Когда я вернулась, Загорский наливал в фужеры вино.
— Пригласить вас хочу к столу, Елизавета Владимировна. Вино вот открыл. Испанское, сухое. Коллекционное. Для вас, заметьте!
— Я сухое вино терпеть не могу, – ответила я. Валерий бросил на меня короткий равнодушный взгляд.
— А какое вы любите? Сладкое? Могу предложить «Бейлис», есть канское, могу массандровский кагор предложить.
— Канское, – сказала я. Он достал из бара маленькую бутылочку, открыл её и перелил содержимое в фужер.
— Ну, – сказал он, – за успех нашего дела.
Я зло взглянула на него.
— Нет – за успех нашего дела, – сказала я, подчеркивая, что поднимаю бокал за успех Андрея. Загорский усмехнулся, подал мне вазу с фруктами.
— Интересная вы женщина, Елизавета Владимировна. Верите в лучшее, прямо как Чебурашка. Ну и компания у вас там подобралась. Байков, Андрей Александрович, вы теперь. Романтики… Ну, ведь все уже, – он первый раз посмотрел мне в глаза. – Пора признать свое поражение. Все! – он развел руками. – Деваться мужу вашему некуда. И вам тоже. На этот раз не выкрутитесь.
Он опять наполнил свой бокал.
— Надо отдать вам должное, Елизавета Владимировна. Я вас недооценил. Ваша сегодняшняя выходка – сюрприз для меня. Я считал вас более… домашней, что ли. А ваш египетский демарш? Я и подумать не мог, что у вас хватит ума и сил отправиться на поиски мужа. Ну почему, ну почему вы не подписали тот протокол в морге? Ведь все было бы гораздо проще!
— Так эта катастрофа – тоже ваших рук дело? – в висках у меня застучало.
— Ну а чьих же? – усмехнулся Загорский.
— Ну, взрыв у офиса и так понятно, чья идея…
Валерий театрально поклонился.
— И ммс-ку тоже вы мне отправили?
— Я, я. Уж очень мне хотелось идиллию вашу подпортить. Надо же было вам ложку дегтя влить в медок ваш. Да я, собственно, ничего такого этакого и не открыл бы. Андрей Алексаныч ваш давненько с секретаршей своей во внеурочное время любви предается. А вы, поди, и не в курсе.
Я засмеялась:
— Врете вы, господин Загорский. Я сама слышала, как вы ей выговор делали за то, что она мужа моего совратить не может. Уж не позорились бы, с вашим-то размахом и такой дешевкой заниматься.
Загорский с нарочитой досадой причмокнул.
— Эх, опять сорвалось! Ну никак мне вас не настроить против супруга. И что же мне с вами делать?
Я, вспомнив об адвокате, спросила:
— Скажите мне, все равно уже нет смысла отпираться, а Виталий Зайцев кем вам приходится?
— Виталька-то? Братишка мой родной. Только у него папина фамилия, а у меня – мамина. Родители так договорились. Рассказывал он мне про вас. Приходила, говорит, германовская телка. Дом он ей завещал. А там родственники активизировались, судиться хотят. Ну, я тогда и понял, что Байков подох все-таки…
— За что вы так ребят ненавидите? – спросила я. – Что они вам сделали?
— Что сделали? Жизнь мне сломали! Ты знаешь, кто на самом деле организовал эту корпорацию? Я! Это я все тут начинал! В своей собственной однокомнатной хрущевке! И всех средств у меня были только телефон и собственная голова! Это я мотался по заграницам, возил эти проклятые китайские пуховики и дутые сапоги! Это я и в мороз, и в жару на рынке стоял, деньги зарабатывал, чтобы начать свой собственный нормальный бизнес! А потом появился твой обожаемый Герман и предложил мне кредит в обмен на долю в торговле! Снял офис, нашел поставщиков, деньги потекли рекой. Только не мне, а ему! Он же вложился! И я теперь пожизненно должен был отстегивать ему проценты! Семьдесят процентов! И ладно бы он хоть пальцем шевельнул, а то просто пришел, вывалил кучу денег на стол, и нате! Он уже директор! А я в заместителях оказался. Спасибо тебе, Герочка! Нахлебался от щедрот твоих! Он по заграницам катался, по лыжным курортам, а я парился в офисе и отвечал на звонки. Приходят такие вот папенькины сынки, которым их папаши, председатели горкомов, партийные денежки на бизнес дарили… Еще бы ему не процветать! А я кто – так, зашел случайно, дверью ошибся! – и Загорский с размахом шарахнул об пол фужер.
— А как же вы хотели? – сказала я. – Если вам дают такие средства, это по умолчанию означает, что вас ставят в зависимость. Если вы такой умный, как же вы согласились на это?
— Ситуация у меня была безвыходная. Кредит отдавать было нечем, квартиру бы отобрали. А Байков вовремя подсуетился.
— Герман вас выручил, от нищеты спас, а то где-нибудь на Казанском водку пили бы с бомжами. А вы его так ненавидели, что даже на убийство пошли.
— О! Герман! Герман! – Загорский хлопнул себя рукой по бедру. – Герман, Герман, Герман! Да что вы все нашли в нем такого? Все только и твердили кругом: «Байков, Байков, Герман то, Герман сё!» Бабы на него гроздьями вешались. Ему – всё! И рожа смазливая, и успех, и женщины, и деньги! А такие, как я – в тени. Пыль глотаем. Носимся по налоговым и по банкам и улаживаем дела всяких вот таких вот… Слюнтяйчиков.
— А, – наконец поняла я, – вы ему просто завидовали. И красоте его, и успеху, и деньгам, и тому, что отец у него был влиятельный и сыну помог на ноги встать… А у вас, видно, проблемы с женщинами. На вас, судя по всему, гроздьями не вешаются. Да, это веская причина для того, чтобы убить. А муж мой чем вам помешал? Вы же себя хозяином чувствуете в его кабинете.
— В его? Это – мой кабинет! – сказал Загорский, потыкав себя большим пальцем в грудь. – И там вообще все – мое! До последнего гвоздя! – он достал другой фужер и наполнил его вином. – А помешал тем, что не успел от одного отделаться, второй нарисовался. Только власть стал в свои руки забирать, ан нет – Андрей Алексаныч из-за границы пожаловали! И кто ж знал-то, что он вернется, долю свою потребует назад, да еще и с процентами?.. Хотя чему удивляться… Байковская школа. Я оглянуться не успел, как он контрольный пакет пригреб. Но ничего, я этого сосунка на колени поставлю. Жаль, руки марать придется. Ну, скажите мне, почему вы не подписали протокол опознания? – он присел передо мной на корточки и смотрел мне в глаза бесцветным белесым взглядом.
— Потому что я люблю своего мужа, – ответила я. Валерий щелкнул пальцами и поднялся.
— Так и знал! Любовь! Сука любовь! А расскажите мне о женской любви. А то мне вот не везет все как-то. Одни дуры попадаются. Хотят только денег. А меня не хотят. Как мне подцепить такую, как вы? Чтобы вот так – голову подставить, а мужа спасти.
— Чтобы подцепить такую, как я, надо быть таким, каким был Герман. Или таким, как мой муж.
Загорский с улыбкой качнул головой.
— Молодец, бабенка! – он потягивал вино, опершись рукой о стол, и не сводил с меня глаз. – Люблю таких.
— А знаете, Елизавета Владимировна, – продолжил он, – мы бы с вами сработались. Хваточка у вас есть. Поднатаскать вас немного… И мы бы с вами таких дел наворотили… Что скажете? Переходите в мой лагерь. Сытный кусок гарантирую.
— Да нет уж, – ответила я, с трудом сдерживая себя. – Мне и с мужем не голодно.
— С мужем? – Загорский усмехнулся. – Видите ли, Елизавета Владимировна, мужа вашего скоро не станет. Не буду скрывать от вас, дело зашло слишком далеко, а он слишком неудачлив для того, чтобы жить. Так что вдоветь вам второй раз, уважаемая. И не торопитесь от предложения моего отказываться. Подумайте как следует.
— А думать тут нечего, – ответила я. – Любовь не предают.
— Любовь! Любовь! – воскликнул он с сарказмом, воздев руки к потолку. – Да что она дала вам, ваша любовь? Одни страдания! Сначала Байкова похоронила, теперь второго похоронишь. Ради чего?
— Да вам все равно не понять. Мы с вами в разных мирах живем. Только имейте в виду – я буду мстить вам. До своего последнего вздоха. И за Германа, и за Андрея.
Загорский насмешливо-изумленно приподнял брови.
— Вы? Мстить мне? И как же, позвольте узнать? Что вы будете делать? Подсыпать мне в кофе соль? А в суп сахар? На что вы способны? От вас же все отвернутся. Это благодаря Андрею Александровичу вы имеете и связи, и влиятельных друзей. Не будет его – не будет и всего этого. Вы никому не будете нужны. Нет, дорогая моя, мы с вами в одном мире живем. Это вы затесались в мой мир из вашего иллюзорного мира любви и верности. Вы здесь не выживете. А попытаетесь помешать мне – я раздавлю вас одним пальцем.
— Попробуй! – сказала я и выплеснула ему в лицо вино. Загорский зажмурился, потом достал платок, вытер лицо, посмотрел на красные потеки на пиджаке. Он поставил фужер на стол, подошел ко мне и схватил меня за волосы.
— Это был мой любимый костюм… – прошептал он мне на ухо. – Неужели ты думаешь, что я буду любезничать с тобой бесконечно? Я не Герман, у меня принципы другие… Я спокойно подниму руку на женщину…
— Я в этом не сомневаюсь, – ответила я сквозь зубы. Он дернул меня за волосы.
— Заткнись и слушай: я убью твоего обожаемого муженька у тебя на глазах. Я прострелю ему легкие. И ты будешь смотреть, как он задыхается, харкая кровью… А потом до конца своих дней ты будешь казнить себя за то, что связалась со мной.
И он швырнул меня лицом на диван.
На ночь Загорский запер меня в небольшой комнате. Поначалу я искала возможность сбежать. Но напрасно. Пластиковые окна были заперты на ключ. Разбить двойной стеклопакет без шума не удалось бы. Поэтому мне пришлось смириться со своей беспомощностью и просто ждать следующего дня. Заснуть я, разумеется, тоже не могла. Я лежала на дорогой золоченой кровати и прислушивалась к каждому звуку, доносившемуся до меня с той стороны двери. Загорский, похоже, тоже не спал – я слышала его нервные шаги, приглушенные разговоры с кем-то по телефону. Может быть, даже с Андреем. Часа в четыре утра сон все же сморил меня. А около девяти я вскочила так, словно не спала вовсе. Нервы у меня были напряжены до предела. И когда Загорский открыл дверь, я просто подскочила на месте. Он окинул меня злым взглядом и знаком дал понять, что я могу выйти из заточения. Я прошла в ванную, потом вернулась в холл. Валерий бросил мне на стол пачку какого-то печенья.
— Спасибо, я не хочу, – ответила я.
— Напрасно. Неизвестно, когда вам еще представится возможность поесть. Так что – пользуйтесь моей добротой.
Я отвернулась. Загорский никак не отреагировал, допил свой кофе и ушел на второй этаж. Прошло еще два томительных часа. Наконец, я услышала, как он спускается с лестницы, переговариваясь с кем-то по телефону. Увидев меня, он протянул мне трубку:
— Супруг ваш переживает, хочет убедиться в том, что вы целы и невредимы. Успокойте Андрея Александровича, будьте так любезны!
— Андрюша, я здесь! – крикнула я в телефон.
— Лиза, скоро все закончится, – сказал Андрей. Голосу него был осипший. – Он не трогал тебя?
— Нет, со мной все в порядке. Я люблю тебя, Андрей!
— Я тебя тоже очень люблю, – ответил мой муж. Загорский забрал у меня сотовый.
— Слышал? – спросил он у Андрея. – Через пять минут я выезжаю. Будь на связи, я сообщу тебе, куда приехать с документами, – он положил сотовый в карман и обратился ко мне:
— Ну, Елизавета Владимировна, час истины настал. Скоро мы узнаем, кто чего стоит. Ручки ваши, пожалуйста, – и он опять надел на меня наручники.
— Вы же знаете, что я не собираюсь нападать на вас, – сказала я. – Я с вами и не справлюсь. Зачем наручники?
— Да нет уж, Елизавета Владимировна, – усмехнулся Загорский. – Мне так как-то спокойней. Кто вас знает, на что вы еще способны. Сами же мне пообещали мстить, разве не так? Идемте, – и он потянул меня к выходу.
Мы ехали очень долго. Кажется, Загорский проверял, нет ли за машиной слежки. Во всяком случае, я заметила, что он некоторое время как-то бесцельно колесил по дорогам. Наконец, мы въехали в какую-то деревню, миновали её задворками и оказались в лесу. По шаткой лесной дороге мы продвинулись еще метров на двести вглубь и очутились на поляне, окруженной деревьями. Загорский остановился почти по середине и долго оглядывался по сторонам, не выходя из машины. Он смотрел даже на деревья, я не сразу сообразила, что он высматривает стрелков. Потом он набрал номер и сказал:
— Смотри по карте. Деревня Ордынское. Через деревню по дороге налево, дальше в лес прямо по колее. Меня там увидишь. И не вздумай дурить. Пацанов своих отзови. Не забудь, что твоя жена у меня, – и Валерий повернулся ко мне. – Ну, все, Елизавета Владимировна, осталось только подождать!
Ждали мы долго, не меньше часа. Напряжение было невыносимым. Загорский все время посматривал на часы и барабанил пальцами по рулю. Иногда он брал пистолет и проверял его. Он нервничал. Наконец, на поляну выехал «Лексус» Андрея. Загорский позвонил ему.
— Машину оставь на въезде в лес и выходи сюда пешком. Кейс должен быть при тебе, и чтобы я твои руки видел.
Джип мужа уехал назад. Через пятнадцать минут на поляну с кейсом в руках вышел Андрей.
Валерий выволок меня из машины и, держа одной рукой за волосы, вытолкал вперед.
— Андрей! – закричала я. – Уходи! Он тебя убьет! Это он убил Германа! Уходи!!!
— Заткнись, идиотка! – дернул меня за волосы Загорский и сделал Андрею знак приблизиться. – Сюда иди! Медленно!
Андрей осторожными шагами двинулся вперед. Когда он был метрах в десяти от нас, Загорский приказал ему поставить кейс на землю.
— На колени и руки за голову! – скомандовал он, наслаждаясь минутой своей победы.
Андрей поставил перед собой кейс, поднял руки и встал на колени.
— Отпусти её, она же ни при чем, – сказал он. – Это наш с тобой разговор! Будь ты мужиком-то!
— Ничего, Елизавета Владимировна нам не помешает! – ядовито ответил Загорский, приставляя к моему виску дуло пистолета. – У нас же от неё нет секретов!
— Я принес тебе все, – сказал Андрей. – В кейсе вся документация. Подписи стоят. Отпусти её. Смотри, я на коленях перед тобой. Ты же этого хотел?
— Заткнись! – крикнул Загорский. – Кейс сюда мне кидай!
Андрей бросил ему кейс. Валерий ткнул меня дулом в плечо.
— Иди вперед и подними кейс. И принеси мне! И без дури, а то пристрелю твоего красавчика! Бред Питт хренов…
— Лиза, делай, что он говорит, – сказал Андрей. Загорский опустил меня. Я, пошатываясь, подошла к кейсу, подняла его и вернулась к Загорскому.
— Открой… – скомандовал он. – Покажи мне бумаги. Листай.
Я пролистала несколько нотариально заверенных договоров, показывая каждый лист Загорскому. Он удовлетворенно кивнул и велел сложить их обратно в кейс.
— Слышь, а у тебя умная баба! – крикнул Валерий. – Молодец, девчонка! С одним кувыркалась, своего не упустила, теперь дружка его запрягла… А главное – меня чуть не раскрутила… Молодец!
Лицо у Андрея было каменное. Но сделать он ничего не мог.
— Слушай, а, может, ты со мной развлечешься? – Загорский больно дернул меня за волосы. – А? Я ведь тоже не бедный! Глядишь, и обломится чего! А?
Он так сильно тянул меня за волосы, что я не могла пошевелиться от боли.
— Что? От страха все желание отбило? Боишься за своего Андрюшеньку? Правильно делаешь! Отжился, браток! Ну что, Андрей Александрович, хватит мужества пулю в грудь принять? – с издевкой спросил Загорский. – Ты же у нас герой! Смотришь опасности в лицо! Байков тоже геройствовать любил, и тоже улегся раньше времени. А вел бы себя по-умному, может, и жив бы был. Супермены хреновы… Или мне Елизавету Владимировну твою сначала кончить? – и я услышала, как он взвел курок. Андрей вскочил, рванулся вперед, и тут над моим ухом грохнул выстрел. На некоторое время я перестала слышать. В голове стоял гул, я плохо соображала, что к чему. И в этом полубреду я увидела, как Андрей упал навзничь.
— Андрюша!!! – крикнула я, не слыша своего голоса. И тут меня обдало чем-то горячим. Почувствовав, что хватка Загорского ослабла, я вырвалась и бросилась бежать вперед, к лежащему в траве мужу.
Я подбежала к нему и упала на колени. Он лежал в той же позе, как тогда, в грязном вонючем сарае, раскинув в стороны руки. Рубашка на груди была пробита пулей. Я схватила ворот и рванула его, выдирая пуговицы. Под рубашкой у него был бронежилет, в котором зияло отверстие от пули. Я расстегнула застежки и откинула верхнюю часть бронежилета в сторону. То, что я увидела, повергло меня в шок. Над левым соском в ребра Андрея пулей был впечатан крест Германа. Удар был такой силы, что крест погнулся и надломился с одной стороны, а его края, врезавшись Андрею в грудь, прорезали кожу. Сама же пуля, сплющенная, впилась в крест, в обагренную кровью фигурку Спасителя. Я поднесла ладонь к лицу мужа. Андрей не дышал. Я прижала артерию на шее – пульса нет. И я стала давить ему на грудь, чтобы заставить сердце опять биться. Ко мне подбежал человек в камуфляже. Он присоединился ко мне, и мы с ним вместе стали делать искусственное дыхание. Вокруг нас стали собираться остальные бойцы. Я услышала, как вызывают «скорую». Коля держал руку на пульсе Андрея. Я продолжала нажимать на ребра мужа, мысль в голове была одна: «Скорей! Скорей!» И тут, буквально на восьмое или девятое нажатие, я почувствовала толчки под своими ладонями. Его сердце забилось! Андрей судорожно вздохнул, несколько секунд он не мог отдышаться, а потом его взгляд прояснился. Все еще тяжело дыша, он смотрел на меня. Я взяла его за руку.
— Андрюшенька!
Он улыбнулся вымученной улыбкой.
— Лиза… Ты ранена? – слабым голосом спросил он.
— Нет.
— У тебя кровь на лице.
Я провела ладонью по правой щеке – на моих пальцах отпечатались красные липкие пятна.
— Это не мое.
Подошел еще один боец со снайперской винтовкой в руке. Снял пеструю маску и улыбнулся мне лучезарной доброй улыбкой.
— Никитка! Ты его снял, что ли? – радостно воскликнул кто-то. Я обернулась. Двое спецназовцев метрах в десяти от нас что-то осматривали. Среди травы я различила торчащие мысы черных лакированных ботинок.
— Да обзор хороший был, – скромно ответил Никита. – Елизавета Владимировна роста небольшого, задеть не задел бы…
Ах, так вот что случилось… Никита выстрелом убил Загорского. Это его кровь у меня на лице. Андрей хотел сесть, но не смог, застонал от боли в груди. Его уложили обратно на траву.
— Вы лежите лучше, – сказал Симанский, – все-таки удар пришелся в сердце, пусть сначала врачи посмотрят.
Бойцы по очереди наклонялись над Андреем и рассматривали поврежденный крест.
— Был бы поменьше – разорвало бы, – сказал Никита, – от пули бы не спас. А тут толщина вон, миллиметра три, а то и побольше.
— Стопудово, – подтвердил кто-то из его соратников.
— Андрей Александрович, вы в рубашке родились, – сказал Никита, широко улыбаясь.
— А что на него такой дохлый жилет надели? – спросил кто-то из бойцов.
— Жилет нормальный, – ответил Коля, – просто он стрелял из «магнума», да и расстояние маленькое. Мы-то рассчитывали на «Макарова». А у него «магнум» был.
— Сюда, сюда! – крикнул кто-то. Мы обернулись. По полю ехала машина «скорой помощи». Я привстала, и тут какой-то довольно сильный толчок в плечо едва не опрокинул меня на Андрея. Лопатку и шею мне зажгло, как будто ко мне прикоснулись раскаленным железом. «Что это такое?» – хотела спросить я, но страшная слабость накатила на меня, голова закружилась, и я села на землю. Я увидела, что Андрей приподнялся и обхватил меня за плечи.
— Лиза!!! – закричал он. «Зачем ты так кричишь? – хотела сказать я. – Я же рядом с тобой», – но в голове у меня все помутилось, и я стала проваливаться в серую безмолвную бездну.
— Помогите ей!!! – отчаянный крик Андрея был последним, что я слышала.

Я открыла глаза. Надо мной было ослепительное голубое небо. Пахло сочной весной, цветами, теплым медом. «Какая хорошая погода!» – подумала я и села. Я сидела на молодой траве, мягкой и теплой. Вокруг меня была свежая зелень. Бескрайнее поле было залито солнцем, неподалеку три тоненьких березки нежно качали ветвями, играя с легким ветерком. Я посмотрела вперед и увидела небольшую речку, быстро несущую звонкие прозрачные воды куда-то в даль. От неё исходила приятная прохлада и умиротворение. Кто-то подошел ко мне. Я подняла голову. Рядом со мной стоял Герман.
— Герман, что ты здесь делаешь? – удивилась я.
— Я здесь живу, – ответил он.
— Я так рада тебя видеть! – воскликнула я, но тут обратила внимание на то, что лицо у него тревожное.
— Чем ты расстроен? – спросила я.
— Ты должна вернуться, – ответил он.
— Вернуться? Куда? А можно, я побуду здесь?
— Еще не время, – ответил Герман. – Вставай.
— Я не могу, – ответила я, – у меня нет сил.
— Я помогу тебе, – Герман протянул мне руку. Земля рядом со мной вдруг начала трескаться и проваливаться, а тихая речушка превратилась в бурный мутный поток. Я испугалась и схватила Германа за руку. Он рывком поднял меня, и мы вдруг оказались на каком-то пригорке, залитом солнечным светом.
— Дальше я не могу идти, – сказал Герман, – ты должна пройти этот путь сама.
Я посмотрела вперед и увидела перед собой серую кружащуюся муть.
— Куда же мне идти? – спросила я. – Здесь нет ни тропинки, ни земли.
— Иди на голос, – сказал Герман. – Слышишь? Он зовет тебя!
Я прислушалась. И мне показалось, что откуда-то издалека я слышу голос Андрея, который звал меня по имени. Робко я шагнула в мутный водоворот. Прежде, чем отпустить мою руку, Герман на мгновение чуть сильнее сжал мою ладонь. Я обернулась и посмотрела на него.
— Спасибо, что молишься за меня, — он улыбнулся, но его глаза остались грустными.
— Я никогда не забуду тебя, — сказала я.
– Иди, тебя ждут, – сказал Герман и отпустил меня. В тот же миг все вокруг заволокло серостью, какие-то потоки неслись мимо, едва не сбивая меня с ног. Я обернулась, но уже не увидела ни пригорка, ни Германа. Вокруг меня бесновалось нечто серое, мутное, похожее на дым от пожара. На какое-то мгновение я потеряла ориентир, но тут услышала голос Андрея. Он звал меня с той стороны этой бесконечной серой мути. И я пошла на его голос.
Я открыла глаза и увидела белый матовый потолок. С минуту я лежала, соображая, где могу находиться. Потом я услышала чей-то плач. Я посмотрела в ту сторону и увидела Андрея, который стоял на коленях рядом со мной и плакал навзрыд, уткнувшись лбом мне в грудь. Я хотела погладить его по голове, но не смогла. У меня не было сил поднять руку. И тогда я дотянулась до него пальцами и легонько коснулась его. Он вздрогнул и резко повернул голову ко мне. Мгновение он смотрел на меня, а потом бросился куда-то, я услышала, как он распахнул дверь и закричал:
— Помогите!!! Помогите ей! Скорее!
До меня донесся шум, возбужденные голоса, бегущие шаги. Ко мне подбежали какие-то люди в медицинской форме. На лицо мне надели маску, меня хватали за руки, что-то со мной делали, я слышала короткие фразы «Тоны есть», «Давление шестьдесят на сорок», «Наполнение хорошее», но не придавала им никакого значения, я даже не вполне понимала, к чему это все и о ком говорится. Я смотрела на Андрея. Он, бледный и всклокоченный, стоял чуть в стороне, не сводя с меня измученного взгляда. Он постарел лет на десять, если не больше. Вокруг глаз были темные круги, нос заострился, а его глаза… Как он смотрел на меня! Не отрываясь, с выражением обреченности и нечеловеческой усталости, опустошения.
— Молодой человек! – я увидела, как Андрея тронула за плечо медсестра. – Присядьте, – она поставил стул рядом с изголовьем кровати. Андрей молча сел и взял меня за руку. Он по-прежнему смотрел мне в глаза. Тут надо мной склонился врач. Он пристально посмотрел мне в лицо, посветил прямо в зрачки маленьким фонариком.
— Елизавета Владимировна, вы меня слышите? – спросил он. Я кивнула.
— Что с давлением? – спросил он у кого-то.
— Девяносто на шестьдесят, – ответил ему женский голос.
— Хорошо, – сказал врач и исчез из моего поля зрения. Я слышала, как он перебрасывается короткими фразами с медсестрами. К этому моменту я уже начала понимать, что нахожусь в больнице, и что со мной случилось что-то очень серьезное. Но что именно – я никак не могла припомнить, а спросить я не могла – не было сил. А потом мне захотелось спать. Скорей всего, мне дали снотворное. Несколько минут я пыталась бороться со сном, но мои веки потяжелели, и я провалилась в забытье.
Следующие несколько суток меня держали на снотворном. Просыпаясь на час-полтора до очередной инъекции, я всегда видела рядом с собой Андрея. Кажется, все это время он даже не вздремнул. Когда бы я ни открыла глаза, он неизменно сидел на стуле около моей кровати и держал меня за руку. Наконец мне отменили снотворные препараты. Утром я открыла глаза и увидела, как медсестра снимает часть капельниц и убирает освободившийся штатив. Маски на моем лице уже не было. Андрей, увидев, что я проснулась, подошел ко мне. Он едва держался на ногах. Я протянула ему руку, он взял её. Я услышала, как открылась дверь. В палату вошел врач. Едва взглянув на него, я сразу его узнала.
— Так… – Медик взял меня за запястье, слушая пульс. Андрей безмолвной тенью стоял рядом.
— Как ваше самочувствие, Елизавета Владимировна? Что беспокоит?
— Слабость. И плечо болит.
— Так и должно быть… Еще какие-то жалобы есть?
— Нет… А я вас узнала, – сказала я, едва ворочая языком. – Вы – Игорь Николаевич.
Он улыбнулся.
— А я вас тоже сразу узнал. Орла вашего оперировал с ножевым. Года три назад, если не ошибаюсь. А теперь вот вы…
— Почему я здесь? – я посмотрела на Андрея. Он покачал головой:
— Мне слишком тяжело об этом говорить. Пусть Игорь Николаевич расскажет.
— Доставили вас сюда пять дней назад в тяжелейшем состоянии с огнестрельным ранением. Пуля вошла в плечо со стороны спины и серьезно повредила подключичную артерию. Потеря крови была критической. Мы прооперировали вас, сделали срочное вливание крови… Но потом, уже в реанимации… – Игорь Николаевич сделал паузу. Видно, ему тоже было не очень просто сказать о происшедшем. Но он все-таки сказал. Оказывается, через два часа после операции у меня остановилось сердце. Пятнадцать минут меня пытались реанимировать, но безрезультатно. Я попросту умерла. Андрею, который дежурил у палаты, сказали, чтобы он попрощался со мной. Вот почему он так безутешно плакал на моей груди. И в этот момент я неожиданно задышала и пришла в себя.
— С того света вы вернулись, Елизавета Владимировна. Такие случаи описаны в медицинской литературе, когда у пациента происходит самопроизвольное восстановление сердечно-легочной деятельности, это бывает. Но в моей практике это первый случай. И в состоянии вашем никаких тревожных моментов я не вижу. Просто чудо какое-то.
Я посмотрела на Андрея и увидела, что он пошатнулся. Игорь Николаевич тоже заметил это и отвел его на соседнюю кровать.
— Света, – сказал он медсестре, – феназепамчику и глюкозы двадцать кубиков.
— Не надо, – сказал Андрей, придя в себя. Игорь Николаевич нахмурился.
— Вы на грани нервного истощения, молодой человек. С Елизаветой Владимировной все хорошо, а вот ваше состояние вызывает у меня серьезные опасения. Пять суток на кофе без сна ничего хорошего вам не принесут. Да еще и травма была в область сердца. Сердце остановится – и что? Мы же не боги. Ради чего Елизавета Владимировна прошла через такие испытания? О себе не думаете – о ней хоть подумайте.
Андрей промолчал в ответ. Было видно, что он очень плохо себя чувствует. Медсестра помогла ему раздеться. Когда он снял майку, я увидела у него на груди крестообразный рисунок зеленкой и различила узелки хирургических швов. Андрей лег, ему сделали два укола в вену. Выключился он мгновенно. Игорь Николаевич подошел к нему, послушал пульс и, включив монитор, поставил ему на грудь датчики.
— На завтра в срочном порядке консультация кардиолога и невролога, – сказал он медсестре.
— Он у вас очень нервный, – сказала мне медсестра, накрывая Андрея одеялом. – Мы же его тут откачивали. Вы когда в себя пришли, вам потом снотворное дали. Вы заснули, а он в коридор вышел и сознание потерял. Полчаса в себя привести не могли, всех врачей на уши подняли. Уж хотели и его в реанимацию. Но потом ничего вроде, очнулся. Но так и не спал, около вас все сидел. Девочки ему бутерброды из буфета носили, только он так… Пожует немного и опять сидит. Так за руку вас и держал.
На следующее утро мой муж позвонил Коле и сообщил, что я пришла в себя и могу говорить. Симанский приехал в клинику в сопровождении какого-то человека, которого представил как следователя по особо важным делам. Они рассказали, что Загорский на встрече был не один, с ним был его охранник, которого Колины ребята в спешке не смогли вовремя отследить. Именно он и выстрелил из пистолета, когда мы думали, что все позади. Следователь показал мне фотографию охранника. И я сразу опознала в нем того самого мнимого переводчика, которого видела в Египте в морге. По факту покушения было возбуждено уголовное дело, но через несколько недель его закрыли, поскольку основные подозреваемые были мертвы. А мелкая рыбка залегла на дно, ничем себя не выдавая. Дела на фирме мгновенно утряслись, и больше никто не тревожил Андрея ни проверками, ни инспекциями. Все приверженцы Загорского добровольно покинули корпорацию. Андрей провел основательную чистку в кадрах и нанял на работу много молодых перспективных ребят, рассудив, что они, еще не искушенные интригами и борьбой за власть, не смогут принести такого серьезного урона бизнесу, как заматеревшие в корпоративных боях зубры. Когда он поведал мне обо всех переменах, я сказала:
— Андрюша, у меня к тебе есть личная просьба.
— Да, для тебя – все, что захочешь, – ответил он.
— Уволь, пожалуйста, свою секретаршу.
Андрей задумался, пристально глядя на меня, а потом сказал:
— Хорошо. Я её уволю.
— Спасибо, – ответила я.
— Это все? – спросил он.
— Да.
Крест, спасший Андрею жизнь, как выяснилось, выправить было невозможно, только переплавить. От переплавки мы отказались, ведь это теперь была реликвия. Андрей повесил его в красный угол рядом с иконой Германа Соловецкого и апостола Андрея. Так он и висит там, с пулей в центре. Мы даже не стали смывать с него кровь.
Меня выписали из клиники через три недели. Андрей все это время жил в палате. Он боялся оставить меня одну даже на десять минут. Когда мы приехали домой, он ходил за мной как тень, куда бы я ни направилась. Даже когда я пошла принимать ванну, он устремился за мной следом и расположился рядом на пуфике.
— Андрюш, не надо пасти меня. Ну что ты ходишь за мной, как личный телохранитель?
— Я боюсь, что опять что-нибудь случится, – ответил он. – Я не нарочно. Я на самом деле боюсь.
Я с жалостью посмотрела на него:
— Бедный, как же много ты пережил за эти дни.
— Я едва не потерял тебя.
— Милый, все закончилось. Надо возвращаться в обычной жизни, – я похлопала ладонью по воде. – Иди сюда, ко мне!
Андрей засомневался. Я решила схитрить.
— Ну-ка, наклонись-ка ко мне, – поманила я его. Он привстал с пуфика и наклонился ко мне, думая, что я хочу что-то ему сказать. Я обвила его шею, стала целовать и, когда он расслабился, я повисла на нем. И он полетел в ванную, подняв тучу брызг и пены. Я от души веселилась, глядя, как он отфыркивается.
— Ну что ты делаешь? – с тихим укором сказал он, движением головы закидывая назад волосы и обдавая брызгами кафель. Я смотрела на него, и мое сердце замирало в истоме: это был мой красавец-муж, мой возлюбленный. Я провела пенной рукой по его щеке и поцеловала его. Мои пальцы скользнула по его груди, и я почувствовала под мокрой футболкой шрам.
— Тебе больно? – спросила я. Андрей покачал головой:
— Сейчас уже нет. Поначалу болело сильно.
Я стянула с него футболку, и мое игривое настроение улетучилось. На порезы от креста ему наложили швы, и теперь на груди моего мужа действительно был крест, который он не снимет до конца своих дней, как когда-то и сказал отец Алексей.
— А у тебя болит? – спросил муж, легонько коснувшись моего правого плеча.
— А у меня болит, – со вздохом сказала я. – Руку высоко поднять не могу.
Андрей обнял меня, и я положила голову ему на плечо.
— Ничего, пройдет, – сказал он, гладя меня по голове, как маленькую девочку.
— Лиза, – спросил он, – а что ты там кричала о Германе? Что его Загорский убил.
— Загорский, оказывается, нанял кого-то, чтобы сделать Герману аварию. Если бы не он, Герман был бы жив.
— Вот… – Андрей замолк, оборвавшись на полуслове, чтобы не ругаться при мне. – Грех радоваться смерти человека, но почему-то никакой скорби я не испытываю.
— Забудь о нем, — сказала я. – Главное, что мы вместе.
Мы сидели в ванной, прижавшись друг к другу, притихшие, мокрые, все в пене, и думали каждый о своем, но в итоге об одном и том же – о тех испытаниях, через которые нам пришлось пройти.
Мы выползли из ванной только когда вода начала остывать. Я сушила волосы феном, Андрей подошел ко мне и спросил:
— Лиза, ты как себя чувствуешь?
— Хорошо, – ответила я и повернулась к нему. – А что ты хочешь предложить?
— Давай сейчас с тобой сходим к Герману, – муж смотрел на меня, и глаза у него были какие-то тревожные и несчастные. – А то… Не знаю даже, как и сказать. Зовет как будто, – он покачал головой. – Сердце ноет, сил нет.
— Пойдем, конечно, – согласилась я. Это было необычно. Идеи навестить Германа всегда исходили только от меня.
Через полчаса мы были на могиле. Андрей стоял, обняв меня за плечи, и молчал. Он задумчиво смотрел на небольшую гранитную плиту рядом с крестом, с которой нам улыбался вечно молодой Герман.
— Андрюш, мне тебе кое-что сказать надо, – начала я. Муж вопросительно заглянул мне в лицо. – Только обещай не ревновать.
Андрей кивнул в знак согласия.
— Это Герман помог мне вернуться.
Андрей внимательно смотрел на меня.
— Когда все случилось, я ведь даже не поняла, что произошло. Открываю глаза – а я на каком-то лугу. Цветы кругом, солнце светит. Хорошо! Ни тебя нет, ни ребят… Я еще подумала: «Куда все подевались? Почему меня оставили?» И вдруг смотрю – Герман ко мне подходит. Я так обрадовалась, и спрашиваю его: «Ты что тут делаешь?» «А я тут живу», – говорит. Смотрит так на меня тревожно и говорит: «Еще не время. Ты должна вернуться». А я и понять не могу, куда вернуться, о чем он вообще. А он мне говорит: «Вставай. Я тебе помогу», – и взял меня за руку. Поднял меня на ноги, и мы с ним около какого-то дыма оказались. Все крутится, мелькает, все серое, как река… И я должна войти в эту реку. И он мне сказал, чтобы я шла на твой голос. И ты знаешь, я услышала, как ты меня зовешь. И пошла на твой голос.
Я замолчала. Андрей устало смотрел на меня. На глазах у него были слезы.
— А ты знаешь, я ведь действительно звал тебя, – сказал он. – Я очень хотел, чтобы ты услышала. Значит, Герман помог тебе…
Андрей присел на корточки и положил руку на плиту.
— А я ведь даже не молюсь за тебя, Гера, – он всхлипнул. – Так, вспомню иногда, как ты там, думаю… А я ведь, дурак, еще и ревновал к тебе. А ты Лизу мне вернул… Прости меня! Прости, Гера! – и Андрей заплакал. – Как мне отблагодарить тебя? Что я могу сделать для тебя?
Глядя на рыдающего мужа, я тоже начала всхлипывать.
— Андрюш, не надо, – пыталась успокоить я супруга. – Ну, пожалуйста… Он же все понимает. Конечно, он простит тебя. А сделать для него мы можем только то, что молиться за него будем, и жить мирно, и не ссориться, – я провела рукой по его волосам и ахнула, увидев то, чего не видела прежде. Виски у Андрея были седые.
— Андрюша! Ты же поседел! – воскликнула я. Он провел рукой по своим волосам, словно надеялся смахнуть седину ладонью, и посмотрел на меня так, что внутри у меня все перевернулось. Я села на корточки рядом с ним, меня затрясло от мысли, о том, что же пережил Андрей за этот месяц, и я начала всхлипывать от жалости к мужу.
— Ну, ну, – Андрей тут же переключился со своих переживаний на мои. – Все нормально, детка. Все хорошо.
Вдруг у меня в кармане зазвонил сотовый. Это было совсем не вовремя и так неожиданно, что я вздрогнула. Я посмотрела на номер. Звонили из монастыря.
— Алло? – ответила я и услышала в трубке тревожный голос сестры Иоанны:
— Матушка Елизавета? Простите, благословите. Отец Алексей умирает, просит, чтобы вы срочно к нему приехали вместе с Андреем Александровичем.
— Хорошо, через полчаса будем, – ответила я и положила сотовый в карман. Андрей, взглянув на меня, сразу понял, что что-то произошло.
— Отец Алексей умирает, – сказала я. – Он ждет нас с тобой.
Мы вбежали в келейный корпус, нарушив своими шагами тишину коридора. Второпях я даже забыла взять с собой платок. Нам навстречу вышла какая-то монахиня и окинула нас подозрительным взглядом:
— Вы к кому?
— Отец Алексей! – выпалила я. – Он нас ждет!
— А вы кто?
— Племянница его. Мне мать Иоанна позвонила, сказала, что батюшка нас ждет.
— Проходите скорее, – монахиня показала на дверь. Мы вошли в келью. У кушетки стоял монастырский священник отец Николай, монахиня вполголоса читала Псалтирь. Мать Иоанна подошла к отцу Алексею, лежавшему на подушках, и, склонившись к нему, сказала довольно громко:
— Отец Алексей! Матушка Елизавета приехала!
— Сюда, Лиза… – едва проговорил батюшка. Я подошла к нему. – Руку мне поднимите, – попросил отец Алексей. Священник приподнял его правую руку, и он благословил меня. – Все хорошо, девочка… Ничего не бойся. Икону тебе завещаю свою… Мать Иоанна, после похорон отдай… Благословение мое… Пусть Андрей подойдет.
Андрей подошел. Отец Алексей потянул его за руку, и он встал на колени.
— Ты не забыл?
— О чем? – спросил Андрей.
— Адрес, адрес… – Голос отца Алексея становился все тише.
— Какой адрес? – Андрей не понимал, о чем речь.
— Давать не надо, взять надо… Бог благословит тебя, сынок… – Отец Алексей благословил моего мужа, и его рука безвольно повисла на ладони второго священника. Батюшка впал в забытье. Мы вышли из кельи. Андрей растерянно повернулся ко мне.
— Какой адрес, Лиза?
— Помнишь? Краснопольская, девятнадцать. Ты сказал, что разберемся потом. А потом мы закрутились и забыли про это.
Вернувшись домой, Андрей первым делом включил ноутбук.
– Какой там адрес, говори?
— Краснопольская, девятнадцать.
Андрей сел за стол, минут пять он рылся в сети, а потом посмотрел на меня.
— Ну что? – спросила я.
— Нашел.
— И что там?
— Ты не поверишь. Детский дом.
Мы молчали с минуту.
— Почему именно детский дом? – спросил Андрей. – Может, денег надо туда дать?
— Батюшка сказал – «давать не надо, надо взять».
Андрей задумался.
— Наверное, нам надо взять ребенка из детского дома. Другого объяснения я не вижу, – сказал он. – Что еще оттуда можно взять? Ты – как? – он вопросительно смотрел на меня.
— Вообще-то я давно хотела поговорить с тобой на эту тему… Только не решалась. Своих у нас, видимо, не будет…
Андрей кивнул.
— Надо узнать, куда обращаться, как это вообще все делается.
— Да я давно уже все узнала. Сначала надо в комитет по опеке обратиться с заявлением.
На следующий день прямо с утра мы поехали в комитет. Андрей через блютуз, не снимая с коленей ноутбука, руководил делами корпорации. Меня это раздражало, я злилась, но молчала. В дела мужа я не лезла. Раз он так делает, значит, так надо. Но он заметил мое неудовольствие и… закрыл ноутбук.
— Все, прости.
Я улыбнулась и взяла его за руку. Он смотрел на меня, как и прежде, с любовью и нежностью. Все-таки какой он замечательный!
— Волнуешься? – спросил Андрей.
— Немного, – ответила я. – А ты?
Он вместо ответа улыбнулся и прислонился лбом к моему лбу. «Понятно, – подумала я, – тоже волнуется». Я заметила, что Дима бросает любопытные взгляды на нас через зеркало заднего вида.
— Дим, не подглядывай! – сказала я. Он покраснел.
— Да я просто смотрю на вас, Елизавета Владимировна, и удивляюсь. Вот люди-то вы уже зрелые, а ведете себя как дети. Все друг на друга любуетесь.
— Это хорошо или плохо? – спросил Андрей.
— По-моему, это замечательно! – с радостью в голосе ответил Дима.
В комитете нас приняла управляющая, Людмила Николаевна Тимофеева, – так было написано на табличке на её столе. Она внимательно выслушала нас, дала нам список документов, которые было нужно представить, а потом заговорила о том, каким мы себе представляем своего будущего ребенка. Андрей пожал плечами.
— Я любого приму. Это Лизе надо больше об этом думать, основная-то забота на неё ляжет.
— А вы хотели бы мальчика или девочку?
— Лиз, – спросил Андрей, – ты что скажешь? Тебе, наверное, помощница нужна.
— Да я и не знаю. Мне как-то с мальчиками проще, чем с девочками.
— Ну, это потом вы решите, – сказала Людмила Николаевна. – Заполняйте пока анкеты. Как только соберете все документы, будет назначено судебное заседание на предмет признания вас кандидатами в усыновители.
— Кандидатами? – удивился Андрей.
— Да, такой порядок. Только после этого вы сможете получить доступ к базе данных, – Людмила Николаевна заглянула в наши анкеты. – Жена написала «мальчика», а муж – «все равно», – улыбнулась она. – Нет уж, вы, пожалуйста, укажите желаемый пол ребенка, а то судья решит, что вам это и не нужно, – она дала Андрею чистый бланк. Он хмыкнул и переписал анкету. Когда мы вышли из комитета, я спросила:
— И что ты написал в графе «желаемый пол»?
— Мальчика. Ну, во-первых, чтобы с тобой единодушным быть, а во-вторых… Мне уже скоро сорок. Сколько я еще смогу быть в бизнесе? Максимум лет пятнадцать-двадцать. Кому я передам управление компанией? Пацан нужен.
Я задумалась. Такая глобальность мышления мужа была для меня некоторым открытием, потому что, что ни говори, а он создавал о себе впечатление человека, живущего сегодняшним днем и, откровенно говоря, легкомысленного. Многие удивлялись, как ему удалось прибрать к рукам «Геру», да еще за такой короткий срок. Видимо, его лицо вечного мальчишки и порывистость в движениях давали людям повод не воспринимать его как серьезного обстоятельного человека.
Андрей поехал на работу, а я вернулась домой. Около часу дня мне опять позвонили из монастыря. Отец Алексей скончался.
На погребение Андрей поехал вместе со мной. Во время отпевания он молился, чем очень порадовал и удивил меня. На него, длинноволосого, одетого в дорогой черный костюм, не вписывающегося своим внешним видом в скромную монастырскую обстановку, косились монахини и духовенство. На поминальной трапезе я слышала, как какой-то священник тихонько спрашивал у отца Николая:
— А этот мужчина рядом с Елизаветой Владимировной – кто?
— Супруг её, – шепотом ответил тот. Спрашивавший многозначительно приподнял брови. К чести Андрея, он не обращал внимания ни на эти взгляды, ни на эти разговоры. Было видно, что он тоже переживает и из-за кончины батюшки, и из-за меня. Когда мы собрались домой, мать Иоанна принесла нам икону, батюшкино благословение. Я полагала, что это будет образ Алексия, человека Божия, но, к моему немалому удивлению, это была икона святых Иоакима и Анны.
— Кто это? – спросил Андрей, глядя на образ.
— Это родители пресвятой Богородицы, Иоаким и Анна. Считаются покровителями супругов, у которых нет детей.
Андрей ничего не сказал, только на миг прищурил глаза.
Я с трудом удерживалась от того, чтобы не разрыдаться при людях. Но, когда мы покидали монастырь, то прошли мимо кладбища, и я, опять увидев свежую могилу, все-таки расплакалась. Андрей обнял меня, и я как-то быстро успокоилась в его объятиях.
— У меня теперь никого, кроме тебя, не осталось, – сказала я.
— А я – это много или мало? – спросил мой муж.
— Ты – это все, – ответила я и посмотрела ему в глаза. Он понял, что я хотела сказать, вздохнул и легонько прикоснулся губами к моему лбу.
— Ладно, пойдем, – сказала я, – а то будут потом говорить, что племянница отца Алексея с мужчинами в монастыре обнимается.
— Не с мужчинами, а с мужем, – поправил меня Андрей. Все же он был ревнив.
На сбор документов у нас ушло две недели. К нам домой даже приезжала комиссия, смотреть наши жилищные условия. Наше поместье произвело на двух женщин из комитета большое впечатление.
— Да у вас тут целый детский дом можно разместить, – сказала одна, обведя взглядом участок. Только дом у вас какой-то скромненький по сравнению с участком.
— Этот дом достался нам от очень близкого человека. Мы не хотим ничего в нем менять, – ответила я. Женщины прошли в дом. Они с большим интересом рассматривали фотографии, которые, пожалуй, заинтересовали их больше, чем сам дом.
— А детскую вы где планируете делать? – спросили, наконец, они.
— А вот здесь, – я показала им нашу с Андреем спальню. – Пока ребенок маленький, будет с нами, а потом сделаем ему отдельную комнату.
Женщины пошушукались о чем-то, а потом сказали:
— Ну, у вас тут хорошо, чистенько, уютно. Все в порядке. Заключение дадим положительное. Теперь ждите повестку в суд.
Суд состоялся через две недели. Так мы стали кандидатами в усыновители. Нам на выбор предложили нескольких детей из местного детского дома. Но Андрей сразу спросил о том учреждении, которое размещалось по адресу, указанному отцом Алексеем. Людмила Николаевна посмотрела на нас с подозрением:
— Да, такой детский дом есть… А вы не хотите хотя бы с местными детьми познакомиться?
— Если там ничего не получится, то в местный, – сказал мой муж. Людмила Николаевна открыла базу данных.
— Это большой детский дом… Сейчас есть пять мальчиков в возрасте до двух лет… Шесть месяцев, семь месяцев, год, полтора года и год и девять.
— Мы съездим туда и посмотрим, – сказал Андрей.
— Но они туда особо-то не пускают, чтобы детей не травмировать, – с сомнением сказала Людмила Николаевна.
— Нас пустят, – без тени сомнения заявил Андрей.
Когда на следующий день мы приехали в этот детский дом, нас на самом деле встретили не очень-то приветливо. Но Андрей показал направление, процитировал какие-то статьи какого-то закона (и когда успел заучить?!), и нам все же открыли калитку.
Первое впечатление – казенщина. Дети в одинаковой одежде, парами, шаг влево – шаг вправо – окрик… Как только мы переступили порог, несколько десятков глазенок обратились в нашу сторону: «За кем?..» У меня защемило сердце. Андрей крепко сжал мою руку, ему тоже стало неуютно.
— Я пойду, посмотрю, где тут младшая группа, – сказал он и направился к зданию. Я осталась во дворе. Мне очень хотелось приласкать всех этих детишек, но я помнила, как одна знакомая, работавшая пару лет в детском доме, говорила мне, что делать этого ни в коем случае нельзя: «Погладишь одного – и к тебе кинутся все. А потом воспитатели им устроят разбор полетов». «Жаль, что я не могу взять их всех», – подумала я.
Я, задумавшись, смотрела на группу детей, направляющихся с прогулки в помещение, как вдруг резкий окрик заставил меня вздрогнуть:
— Байков!!! Куда пошел?!
Я обернулась. Грузная воспитательница кричала на худенького черноволосого мальчика лет десяти, медленно бредущего вдоль забора. Услышав окрик, он остановился и повернул к зданию. Я, не отрываясь, смотрела на него. Когда он поравнялся со мной, то медленно поднял голову и посмотрел на меня долгим тоскливым взглядом темных азиатских глаз. На правой скуле у него была небольшая темная родинка. У меня все оборвалось внутри. Тут ко мне подошел Андрей. Я схватила его за руку:
— Смотри! Это сын Германа!
— Что?! – не понял Андрей.
— Его фамилия Байков! Посмотри на него!
Андрей подошел к мальчику и, взяв его за плечи, посмотрел ему в глаза. Судя по выражению лица мужа, я поняла, что и он увидел очевидное сходство ребенка с Германом.
— Как тебя зовут? – спросил он.
— Гера, — ответил паренек и опустил голову. Андрей повернулся ко мне. Глаза у него были сумашедшие.
Ни слова не говоря друг другу, мы отправились к заведующей.
— Байков-то? Сложный мальчик. Скрытный, замкнутый, озлобленный. Да зачем он вам нужен? Китайчонок какой-то! – с нескрываемым раздражением сказала заведующая. – Русских детей полно сирот, вот на кого смотреть нужно. А это кто — обезьянки!
Я в ужасе посмотрела на Андрея. Глаза у него стали темные, на скулах ходили желваки, а кулаки он сжал так, что побелели костяшки.
— Как он оказался у вас? – спросил он глухим голосом.
— Да как… Мать привела. Ему было четыре года. Написала отказ и оставила. Связалась с каким-то выродком, думала, что от желтого да белый будет! А гены-то не спрячешь! От косоглазого косоглазый и народился.
Андрей вскочил с кресла и навис над заведующей, уперев кулаки в стол.
— Это – сын моего лучшего друга… — едва не задыхаясь, прошипел он. — И если вы еще хоть раз позволите себе подобные высказывания в адрес мальчика или его отца, я за себя не отвечаю… А сейчас вы немедленно позовете мальчика сюда! И только попробуйте мне возразить! – и он ударил кулаком в стол так, что на столешнице подпрыгнули шариковые ручки.
Заведующая, открыв рот и не сводя глаз с Андрея, словно боясь, что он ударит её, на ощупь нашла трубку телефона, набрала номер и сказала:
— Михална… Байкова мне приведи в кабинет…
Через три минуты воспитательница, та самая, которая кричала на Геру на улице, втолкнула парнишку в кабинет. Заведующая сделала ей знак удалиться. Гера, набычившись, смотрел на заведующую.
— Выйдите из кабинета! – приказал Андрей. Заведующая, пятясь, выползла в коридор.
Когда дверь за ней закрылась, Андрей подошел к мальчику и присел перед ним на корточки. С минуту он смотрел ему в лицо, а Гера настороженно косился на него. Потом Андрей протянул ему руку:
— Ну, здравствуй, Герман!
Парнишка немного посторонился от него и хмуро спросил:
— А вы кто?
— Я знал твоего папу, — сказал Андрей. Гера как-то сразу обмяк, его глаза распахнулись, и он посмотрел на Андрея открытым, так хорошо знакомым нам взглядом. А Андрей не выдержал. Он прижал Геру к себе, и я увидела, что по его лицу бегут слезы.
— Я так рад, что нашел тебя! – сказал Андрей. Он опять посмотрел в лицо мальчику. Губы у Геры задрожали и, и он разрыдался у Андрея на плече. Я подошла к ним, села рядом и обняла их обоих. Так мы просидели минут пять. Потом Гера засмущался своей слабости, стал отворачиваться от нас. Он, собственно, не знал, для чего мы пришли и чего можно от нас ожидать. Андрей хотел опять обнять его, но он отстранился:
— Не надо. А то я привыкну, а вы не придете больше.
— Почему не придем? – спросил Андрей.
— А потому, что вы все так делаете. Приходите, обнимаете, а берете других.
— Ты знаешь, а у нас наоборот. Мы пришли за другими, а возьмем тебя.
Гера недоверчиво посмотрел на Андрея.
— Я, правда, знал твоего папу. Ты очень похож на него. У тебя даже родинка его есть.
— А маму вы тоже знали? – вдруг спросил ребенок.
— Нет, твою маму я, к сожалению, не знал. Сколько тебе лет, Гера?
— Девять.
Я прикинула. Выходит, мальчик родился где-то за пять лет до смерти отца. Трудно было поверить в то, что Герман, зная о том, что у него есть сын, оставил бы ребенка. Почему мать ничего не сообщила Герману? Может, не посчитала нужным сказать? Кем она была в жизни Германа? Случайным эпизодом? Влюбленностью? Как долго они были вместе? А главное – почему она вдруг, дотянув до исполнения ребенку четырех лет, отдала его в детский дом? Вопросов было много.
— Ну-ка ты мне вот что скажи, – обратился Андрей к Гере, – ты как – хотел бы с нами жить?
— Андрей, ну о чем ты спрашиваешь? – сказала я. – Конечно, хотел бы. Ведь так? – спросила я у мальчика. Он, низко опустив голову, кивнул. А потом посмотрел на нас глазами, полными отчаяния и тоски. Андрей опять прижал его к себе.
— Мы придем завтра, слышишь? К тебе придем, я обещаю. На, возьми, только не показывай никому, — Андрей дал ему один из своих сотовых телефонов. – Вот, смотри, нажимаешь вот эту кнопку два раза, и мы тебе ответим. Только смотри, чтобы не украли. Захочешь позвонить – сделай это так, чтобы никто не видел. А завтра я тебе зарядку привезу. Меня зовут Андрей, а это – Лиза. Можешь называть нас так.
Гера держал в руке сотовый телефон, смотрел на него и в его глазах мы читали недоверие. Андрей опять протянул ему руку. Мальчик чуть помедлил, но на этот раз ответил рукопожатием.
— Давай, парень, — сказал Андрей. – Завтра мы приедем где-то в час. Если я не смогу, то Лиза точно приедет.
Мы попрощались с Герой, и пошли к выходу. Обернувшись, я увидела, что он смотрит на нас из окна. Я помахала ему рукой. Он робко махнул в ответ.
Прямо из детского дома мы направились в комитет по опеке. Людмила Николаевна посмотрела на нас с некоторым удивлением:
— Что? Уже решили? Так быстро?
— Да, — сказал Андрей. – Мы решили.
— И кто же?
— Герман Байков.
Людмила Николаевна посмотрела в компьютере.
— Да, есть такой… Но ему же девять лет. Вы же маленького хотели?
— Это сын моего лучшего друга, — сказал Андрей.
— Откуда вы знаете? – удивилась женщина.
— Отца звали Герман Байков. Достаточно редкое сочетание имени и фамилии. Да и парнишка похож на него, как две капли воды. У него даже родинка на щеке точно такая же, как у Германа была.
— А где его отец сейчас?
— Он умер от инфаркта четыре года назад. А вы не могли бы сказать, кто его мать?
— Вообще-то мы такую информацию не выдаем, — Людмила Николаевна встала с места и выразительно посмотрела на нас. – Я сейчас вернусь, а вы подождите меня здесь, — и она вышла из кабинета. Мы с Андреем бросились к столу и развернули монитор.
— Мать – Грушевская Милена Владиславовна, — прочитал вслух Андрей. – Постой… Я же её знал!
За дверью послышались шаги, мы вернули монитор на место и сели обратно на стулья. Людмила Николаевна вошла в кабинет.
— Ну что ж, раз вы все решили, теперь будем готовиться к суду, — сказала она, как ни в чем не бывало.
— А сколько это займет времени? – спросила я.
— Недели две.
— А мы не можем его сейчас забрать?
— Нет, это противозаконно. Вы можете навещать его, но тоже так… Потихоньку. Мы обычно закрываем на это глаза… Если уж все решено, тем более, у вас ситуация такая… раз это сын вашего друга, как вы говорите…
— Что нам теперь делать?
— Ждите повестку в суд.
Мы ушли.
Когда мы сели в машину, Андрей сказал:
— Грушевская Милена работала у Германа экономистом. Красивая девчонка была… Мужики по ней сохли.
— И что? – спросила я. Он приподнял бровь.
— А она любила Германа. Ты знаешь, она один раз даже плакала. Он обычно легко сходился с женщинами. А вот с ней у него как-то … Мы даже удивлялись.
— А почему?
— Да ты знаешь, она хотела, чтобы он на ней женился. Её поверхностные отношения не устраивали. А он был женат, с женой уже не жил, но и жениться еще раз не собирался. Ты смотри-ка… Значит, все-таки они… Я даже не знал. Никто не знал. А потом Миленка рассчиталась. Мы все решили, что из-за Германа. Когда же это было… — Андрей потер лоб. – Так… Где-то года за полтора до того, как я уволился. Ну точно. Значит, она забеременела и не хотела, чтобы об этом узнали. Она просто исчезла из жизни Германа. И ничего ему не сказала.
— А почему она отдала ребенка в детский дом? Она же дала ему не только фамилию, но и имя отца. Значит, оба были ей дороги?
— Не знаю. Попробую узнать через фэсбешников.
Я подумала немного, а потом сказала:
— Знаешь, мне кажется, что Гере пока не надо знать обо всем этом.
Андрей кивнул:
— Согласен. Герман допустил, конечно, много ошибок в жизни… Но сыну пока об этом лучше не знать.
— А что мы будем говорить ему?
Андрей пожал плечами.
— Я думаю, что папа не знал, что он родился. Мама не сказала. В конце-концов, это правда. А там – по мере поступления вопросов будем искать ответы.
Мы оба нервничали. У меня все валилось из рук, Андрей все время сидел в кресле, о чем-то напряженно думая. А ночью я проснулась от ощущения пустоты. Я вскочила, на мгновение мне показалось, что я опять в том времени, когда Андрей пропал в Египте, и я опять одна. Но нет, я услышала шаги по дому. Я накинула на плечи халат и пошла на звук. Мужа я обнаружила курящим на крыльце.
— Андрюш, ты что не спишь?
— Не могу, — он повернулся ко мне. – Ты что такая вышла? Простудишься. Иди в дом.
— С тобой.
Он выбросил окурок, и мы вернулись в спальню.
— Андрюш, я тоже дергаюсь, но это пройдет. Ты из-за Геры переживаешь? Ты не жалеешь, что мы это все затеяли?
Андрей с укором посмотрел на меня.
— Я не жалею. Просто… понимаешь… — он нервно усмехнулся. – У Геры ведь есть отец. Понимаешь, у меня такое чувство, что я хочу занять его место. Вытеснить его, что ли… Как-то неправильно это. А потом, ты помнишь, что судья сказала – мы должны дать ему свою фамилию. А я что-то не могу на это согласиться. Это несправедливо по отношению к его отцу. Ну какой он Герман? Он – Байков. Самый, что ни на есть. И отчество свое я не могу ему дать. Он – Германович, а не Андреевич.
— И что ты предлагаешь?
Андрей покачал головой.
— Давай завтра съездим в комитет тот и спросим, если какая-то другая возможность взять Геру. Ну не могу я его себе присвоить!
Мы приехали в комитет и объяснили ситуацию. В принципе, я была согласна с мужем. К моему удивлению, Людмила Николаевна нас поняла. И она предложила нам переоформить документы с усыновления на опеку.
— Это даже еще проще, — сказала она.
— А юридически какие последствия это несет? – спросил Андрей.
— Юридически вы будете опекунами ребенка, то есть вы не будете иметь родительских прав по отношению к нему. Вы его воспитываете, он живет у вас, но сохраняет свою фамилию и имя, права на свое имущество и льготы как сирота. Бывает даже так, что подопечного ребенка потом могут отдать другим усыновителям, если такие находятся. Но я не думаю, что в вашем случае кто-то захочет его взять… Во-первых, он уже большой, а таких, как правило, не берут. Да еще и личико у него не европейское. А таких тоже…- она развела руками, — все хотят голубоглазых блондинчиков. Ну, хорошо, давайте опеку оформлять. Документы у вас уже все есть, мы тут немного переделаем… Перепишите заявления на опеку, — она дала нам бланки. — Ну все, ждите суда. Недели через две решится.
Две недели тянулись очень медленно. Мы навещали Геру каждый день. Постепенно он перестал шарахаться от нас и даже стал звонить мне на сотовый. Он звонил по три-четыре раза на дню. Я поднимала трубку, а он говорил всегда одно и то же: «Здравствуйте!», и молчал. Он не знал, о чем говорить. Я спрашивала его, как у него дела, как прошел его день, какие оценки он получил. И по нескольку раз за день выслушивала одно и то же. Наконец, суд состоялся, и мы приехали забрать Геру. Заведующая очень суетилась вокруг нас. Воспитатели смотрели на нас с недоумением и с облегчением одновременно – мы избавляли их на самом деле от непростого ребенка. Гера все время молчал и смотрел в землю. В какой-то момент я даже подумала, что он не особенно и рад покидать детский дом. Во всяком случае, радужных картин счастливо прижимающегося к новым родителям ребенка не было. Оживился он только когда мы вышли с ним за ворота, и он увидел нашу машину. Черный внедорожник «Лексус» с тонированными стеклами произвел на него большое впечатление. Андрей посадил мальчика в автокресло, пристегнул, сел рядом. Я села с другой стороны. За рулем был Дима. Так мы и приехали домой. К нашему удивлению, воздушные шарики и гирлянды, развешанные нами к прибытию Геры, не произвели на парнишку никакого впечатления. Он постоял в коридоре, снял ботинки и сразу прошел в гостиную. Когда мы вошли следом за ним, то были поражены. Он стоял перед фотографиями отца и, не отрываясь, жадно смотрел на них. Он все понял сразу. Ведь каждый день, глядя в зеркало, он видел это лицо. Подойдя к большому портрету Германа, он протянул к нему руку и погладил стекло. Я зажала руками рот, что бы не разрыдаться, отвернулась и попала в объятия Андрея. Через минуту я совладала с чувствами, муж отпустил меня. Гера подолгу смотрел на каждый снимок. А потом повернулся к нам и спросил:
— А папа где?
— Он… — Андрей запнулся. Он не смог сказать правду. – Его сейчас здесь нет.
Гера посмотрел на нас тоскливыми глазами, а потом тихо спросил:
— Он умер?
— Кто тебе про это сказал? – спросил Андрей.
— Мама.
— А что она тебе говорила про папу?
— Она говорила, что он разбился на машине.
— Ну… ты знаешь… Это правда, — с шумным выдохом сказал Андрей. Мальчик опустил голову. Я подошла к нему, и он заплакал, прижавшись ко мне.
— О, Господи! – услышала я вздох Андрея. Я посмотрела на него. Он стоял, глядя в потолок.
— Эй, — сказала я, чтобы разрядить обстановку, — а у нас кое-кто еще хочет с тобой познакомиться!
Гера поднял на меня настороженные заплаканные глаза. Я открыла дверь в ванную, куда мы заперли Нюшу, чтобы она случайно не напугала мальчика, ведь мы не знали, как он относится к собакам.
— Иди сюда! Нюша, Нюша!
Нюша, топоча, как слон, вылетела из ванной, приласкалась ко мне, к Андрею, а потом ринулась знакомиться с Герой. Её бурная радость сперва смутила и даже немного напугала его, но затем он присел на корточки и стал гладить Нюшу. Тут мы первый раз увидели, как он улыбается. И улыбка у него была такая же, как у отца – добрая и обаятельная. А Нюша, обожавшая детей, лизала его лицо, тыкала его носом в руки и толкала лапой. Гера с восторгом смотрел на собаку, которая вполне искренно радовалась ему.
— Какая она… мультяшная! – сказал он, обратившись ко мне.
— Она тебе нравится? – спросила я.
— Ага! – ответил он. – Классная!
— Если хочешь, она будет твоей собакой.
— Правда? – Гера недоверчиво посмотрел на меня.
— Правда. Мы очень заняты, у нас не всегда есть время заботиться о ней. Ты можешь гулять с Нюшей, кормить её. Смотри, как ты ей понравился.
Мальчик крепко обнял Нюшу. Видимо, он привык больше доверять собакам, чем людям.
— Ну ладно, народ, — сказал Андрей, – идемте чай пить с большим тортом! Все-таки у нас сегодня праздник!
Не скажу, что процесс врастания Германа-младшего в нашу семью был абсолютно безболезненным и легким. Гера, действительно, был скрытным и замкнутым. По дому он передвигался бесшумно, как тень, как будто боялся, что на него будут ругаться за его появление. На контакт с нами шел тяжеловато. К Андрею он месяца три не подходил, обращался к нему на «Вы». Ко мне он никак вообще не обращался. Если ему что-то было нужно, он подходил ко мне, ждал, пока я его замечу и спрашивал: «Можно, я погуляю?» или «Можно, я порисую?» Андрей в свободное время звал его поиграть в футбол, покататься на велосипедах. Гера шел с ним, но предавался развлечениям как-то с опаской, без веселья. Перелом наступил где-то месяца через три. И, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. У Геры в школе отобрали сотовый телефон, тот самый, который подарил ему Андрей. Мы узнали об этом случайно – он боялся рассказать. Я захотела проверить счет Геры, и тут он, дрожа от страха, рассказал, что телефон украли старшие ребята. Ругаться я, естественно, не стала, просто сказала, что надо было сообщить об этом сразу. На следующий день мы вместе с Андреем приехали в школу за мальчиком. И, когда мы уже садились в машину, Гера вдруг притих, подергал меня за рукав, и сказал, показав вперед:
— Вон они украли…
Я посмотрела в направлении, указанным Герой, и увидела двоих подростков лет шестнадцати. Один из них держал в руках телефон Геры.
— Андрюш, вон эти ребята, — сказал я.
— Какие? – спросил Андрей.
— Вон, двое. Гера говорит, что они отобрали телефон.
Ни слова не сказав в ответ, Андрей прямиком направился к подросткам. Я сжала руку Геры.
— Так, пацаны, — сказал Андрей, подойдя к подросткам, — телефон ребенку верните.
— Какой телефон, дядь? – улыбаясь, спросил один.
— Мне подсказать, или сам догадаешься? – ответил Андрей, наступая на них.
— Витек, отдай, а? – попросил второй.
— Правильно, Витек, ты лучше отдай, а то дядя злой, любит обижать маленьких мальчиков, — съязвил Андрей.
— Слышь, ты, урод, — сказал Витек своему дружку, пряча сотовый в карман, — помелом не мети, а? Кароче, мужик, нет у меня никакого телефона! И вали, давай, от сюда, а то ножичком пощекочу!
Андрей не стал с ним пререкаться, он нанес ему короткий прямой удар в челюсть, от которого Витек рухнул на колени, а потом навзничь. Его болтливый напарник бросился бежать. Андрей быстро обшарил карманы лежащего, нашел сотовый и вернулся к нам.
— Держи! – он вручил телефон Гере. Парнишка, широко распахнув глаза, с восхищением смотрел на него.
— Дядя Андрей, спасибо! – тихонько с благоговением сказал он. Когда он сел в машину, Андрей подмигнул мне:
— До «дяди Андрея» дослужился!
— Это же здорово! – ответила я.
Дома Гера никак не мог успокоиться, он не выпускал из рук телефон, все рылся в нем, проверяя, что накачал за эти три дня Витек. Периодически он восторженно поглядывал на Андрея, который теперь, безусловно, был авторитетом номер один в его глазах. И вдруг в конце вечера он сорвался с места и подбежал к Андрею с восторженным воплем:
— Па!!! Смотри, что я тут нашел!!!
Я чуть не выронила из рук чайник. Андрей обнял прильнувшего к нему Геру. Мы все несколько минут молчали, а потом Андрей посадил парнишку на колени и сказал:
— Гера, если бы ты знал, как мне приятно, что ты назвал меня папой… Ты знаешь, я счастлив.
— А я подумал, — сказал мальчик, – пусть у меня два папы будет.
— Это же отлично! – поддержал инициативу Андрей. – Ну, сынок, а как же с мамой-то быть? Нам ведь мама нужна позарез. Так ведь?
— Да, — Гера смущенно улыбался.
— Ну? – спросил Андрей. – Где у нас мама-то?
— Вон, — ответил Гера, показав на меня рукой и пряча лицо на плече Андрея.
— Ну, иди, поцелуй маму-то.
Гера соскользнул с его колен, подошел ко мне и, смущаясь, чмокнул меня в щечку. Я обняла его. К нам присоединился Андрей. Он сгреб нас двоих в охапку и сжал так, что у меня едва не захрустели ребра.
— Ребят, я вас так люблю!
Скоро мы отметили день рождения Геры. Ему исполнилось десять лет. Когда за несколько дней до праздника я спросила у мужа, что мы будем дарить ребенку, он немного подумал, а потом сказал:
— Понимаешь, всякие там танки-машинки – сломаются. Это все не то. У нас же есть для него отличный подарок. Даже два.
Я посмотрела в глаза мужу и поняла, о чем он говорит.
— Да, — сказала я. – Ты прав.
В день рождения мы не стали отправлять Геру в школу. Он всласть выспался, а потом мы его, празднично одетого, привели в гостиную, которую украшали накануне допоздна. На столе стоял огромный торт, несколько упаковок с подарками — от корпорации, от Романа с Мариной, от друзей Андрея. У Геры загорелись глаза. Это был, наверное, его первый настоящий день рождения. Мы тоже поздравили его, попили чай с тортом, потом поехали в Москву в парк Горького. Андрей с Геркой наколбасились там просто до одури. Особенно на американских горках. Я любовалась на своих мальчишек и думала о том, как сильно я их люблю. И еще о том, что Герман, наверное, смотрит на нас сейчас и тоже рад. И тому, что мы с Андреем вместе, и тому, что мы счастливы, и тому, что его сын, его кровинка, живая память о нем, не брошен, что он тут с нами, радуется жизни, знает и помнит о своем отце. А когда мы вернулись домой, то после небольшого отдыха, Андрей принес ящичек, в котором хранилась шашка Германа, и поставил его на стол. А я принесла гитару.
— Гера, дорогой, — сказал Андрей, — мы хотим тебе вручить сейчас то, чем ты должен по праву владеть, как наследник, — он открыл ящик. – Это – шашка твоего отца. Он очень хотел, чтобы его сын взял в свои руки это оружие. Он не смог передать тебе его сам. Мы делаем это за него, исполняя его волю. Держи, казак, — и Андрей вручил ему шашку.
— А это – его гитара, — сказала я. — У твоего папы был очень красивый голос. Он любил петь. Может быть, ты тоже будешь играть на гитаре и петь, как он.
Парнишка как-то сразу вытянулся в струнку, посерьезнел. Странно, но почему-то к отцу он испытывал большее уважение, чем к матери. О ней он практически не вспоминал, а вот о Германе был готов слушать часами. На каждую из его вещей он смотрел как на святыню. А, приняв в руки шашку, он такими отчаянными глазами посмотрел на нас, что стало понятно – всю свою сознательную жизнь он жил ожиданием того, что папа придет к нему. Он ждал его. Он ждал сильного и красивого отца, свою опору и защиту.
Андрей осторожно вынул шашку из ножен, показал Гере, как её держать.
— К лезвию прикасаться нельзя. Оно очень острое. И от прикосновений портится сталь.
Мальчик полюбовался тем, как зайчики разбегаются от поверхности металла, а потом, вернув шашку Андрею, взял гитару. Андрей посадил его на стул, показал, как держать инструмент.
— Я научу тебя основам. Если дело пойдет, то отдадим тебя на курсы.
— А покажи сейчас, — попросил Гера. Андрей улыбнулся и стал ставить ему пальцы на струны. Рука у Геры была еще маловата для такого серьезного инструмента, хотя пальчики у него были длинные, как у отца.
— Андрюш, может, включить тот диск? – спросила я.
— Какой?
— «Для друзей». Пусть Гера послушает.
Андрей внимательно посмотрел на меня. Я выдержала его взгляд. Он ни слова ни сказав, нашел диск Германа и поставил его в плеер.
— Гера, — сказал он, — папа когда-то записал диск. Послушай. Это голос твоего отца.
Я стояла, прислонившись плечом к стене, и вспоминала. Я вспоминала , как Герман пел мне, как потом я разминала его руку, как он смотрел на меня… Как же давно это было! Сколько времени уже прошло, как его нет! Без малого пять лет. А ведь когда-то мне казалось, что время остановилось, что день, в который его не стало, никогда не закончится. И вот – прошло пять лет. И все-таки, подумала я, все это время у меня было ощущение, что Герман не покидал меня. Да, я не могла поговорить с ним, я не видела его лица, но все это время он незримо присутствовал в моей жизни, наша связь с ним не оборвалась с его смертью. Его душа на самом деле разговаривала с моей душой. Сколько времени прошло с тех пор… Сколько испытаний пришлось нам пережить, сколько горя и радости вперемешку… И тут я заметила, что Андрей внимательно смотрит на меня. Я подняла голову и спокойно и открыто посмотрела ему в глаза. И черты его лица разгладились. Выражение тревоги исчезло.
— А где папу похоронили? – вопрос Геры вывел нас из нашего немого разговора.
— Папу? – переспросил Андрей и посмотрел на меня. Я едва заметно кивнула. Раз он об этом спрашивает, значит, можно сказать.
— Здесь неподалеку.
— А можно мне туда сходить? – ребенок умоляюще смотрел на Андрея.
— Конечно, можно, — ответил он. – Мы сейчас все вместе и сходим. Правда, мам?
— Да, конечно. Идемте.
Мы втроем стояли у могилы. Гера смотрел на фотографию Германа и молчком стирал слезы. Я погладила его по голове.
— А он был красивый, — сказал Гера.
— Да, — кивнула я, — он был очень красивый и очень талантливый.
— Я не верил, что он умер. Я думал, что он бросил нас.
— Твой отец был очень благородный человек, — сказал Андрей. – Если бы он знал о том, что ты есть, он никогда не оставил бы тебя.
У Геры задрожали губы.
— Мне так хочется поговорить с ним, — сказал он.
— Ты знаешь, Гера, я думаю, он смотрит на тебя сейчас и радуется. Я думаю, что он очень хотел бы, чтобы ты жил с нами, его лучшими друзьями, — ответил Андрей. – Пока ты помнишь о нем, он всегда с тобой и будет помогать тебе. Даже если ты не видишь его, он всегда своей душой рядом с тобой. Он никогда не предавал тех, кого любил.
Что касается Милены Грушевской, то долгое время разузнать толком ничего не удавалось. После того, как она уволилась из корпорации, она месяца четыре проработала в отделе социального страхования, видимо, до родов, а потом исчезла. С этого последнего места работы узнали её адрес, но по нему уже проживали какие-то другие люди. Они сказали, что купили квартиру у Милены примерно пять лет назад. Куда она выехала, они не знали. Наконец, через два месяца поисков Симанский привез нам копию справки. Это была справка о смерти Милены Вячеславовны Грушевской 1980 года рождения. Причина смерти – двухстороннее воспаление легких. Коля сумел разыскать врача, лечившего Милену. Он долго вспоминал, а потом рассказал, что Милена поступила в больницу в очень тяжелом состоянии – она не обращалась к врачу, потому что ей было не с кем оставить ребенка. Болезнь была запущена, ей становилось все хуже. Врач помнил, как она отпросилась на полдня из больницы по каким-то делам. Вернулась после обеда, очень долго плакала, а на следующий день умерла. Поскольку родственников у неё не было, то её похоронили за счет средств бюджета на кладбище для «невостребованных». Андрей съездил на это кладбище, но могилы Милены не нашел. Там уже все было перерыто и поверх старых захоронений нагромождены новые. Мы решили Гере пока ничего не говорить.

 

Послесловие

 

Здравствуйте. Меня зовут Герман Байков. Вчера мне исполнилось двадцать пять лет. Свой день рождения я отметил в узком семейном кругу. Были Па, Ма, две моих сестренки и брат. У Па и Ма вместе со мной четверо детей. Через полтора года после того, как они взяли меня к себе, у них родилась дочка, которую папа назвал Лизой в честь мамы. Еще через три года родился мой брат Андрюшка и спустя еще два года – моя младшая сестренка Катенька. Я безумно люблю их всех. Они – самое ценное, что есть в моей жизни.
Я стараюсь не думать о том, сколько лет моим дорогим Па и Ма. Время берет свое. Моя маленькая Ма стала, как мне кажется, еще меньше ростом. Папа все еще строен, как юноша, но уже не такой порывистый и эмоциональный. И еще, когда ему исполнилось сорок пять, он постригся. Мама горько плакала, когда увидела его коротко подстриженным, и мы никак не могли её утешить. Я думаю потому, что это был как символ того, что они уже перешагнули определенный рубеж. Я хочу как можно дольше видеть их глаза, слышать их голоса, знать, что они ждут меня. Они по-прежнему нежно любят друг друга. Иногда я вижу, как они стоят, обнявшись, и подолгу смотрят в глаза друг другу. Они понимают друг друга без слов. А потом мама кладет голову папе на грудь, и он нежно целует её седые волосы. Когда я вижу их такими, мне хочется плакать. Я ухожу в дальний угол нашего сада, туда, где висят мои старые качели, сажусь на них и плачу. От любви к родителям, от боли за них, перенесших столько страданий за право быть вместе, оттого, что боюсь потерять их. И еще оттого, что мне стыдно. Я дважды чуть не подвел их. Первый раз, когда в девятом классе увлекся девушкой и едва не натворил глупостей. Папа, чтобы уберечь меня от роковых поступков, перевел меня в другую школу и запретил мне выходить из дома. И именно тогда рассказал мне всю правду о моем отце, о том, кем он был, как жил и как умер. И еще он рассказал мне правду о моих родителях. Сначала я обиделся на папу. Я думал, что он сделал это из чувства ревности. Мне казалось, что родители не понимали меня. С этой обидой я прожил почти четыре года и причинил много страданий маме и папе. Они не ругались и не спорили со мной. Они терпеливо переносили все мои выходки. И второй раз я едва не подвел их, когда в девятнадцать лет на машине попал в аварию. Когда я очнулся после операции от наркоза, первое, что я увидел – это глаза Ма. Я никогда не забуду этих глаз. Она сидела рядом со мной и держала меня за руку, пока я стонал и плакал от боли. Па был рядом. Его лицо тоже никогда не смогу забыть – бледное, почти прозрачное. И тогда, поняв, как же они боялись потерять меня, я ощутил силу их любви ко мне. Настоящей любви, которая достает со дна моря и которая даруется далеко не каждому. Как только я смог встать, я на коленях просил у них прощения. Они, конечно же, меня простили. Собственно, даже не простили, а просто еще раз сказали, как любят меня.

Я отучился в Бауманском, попутно посещал курсы актерского мастерства и работал под началом папы. Он говорит, что у меня большие способности к бизнесу. Когда мне было двадцать один, он доверил мне руководство отделом по рекламе, а сейчас он постепенно передает управление компанией в мои руки – через пять лет он планирует отойти от дел.

Моему родному отцу Герману Байкову-старшему в следующем году исполнилось бы шестьдесят. Все говорят, что я – второй Герман. Мама говорит, что у меня его улыбка, его походка, его манера говорить и держать себя. Я тоже играю на гитаре, пою, пишу стихи и музыку. Я видел отца только на фотографиях и на любительских записях. Но благодаря стараниям мамы, бережно сохранившей его вещи и его дом, у меня такое чувство, что отец всегда рядом со мной. Когда я беру в руки его шашку, его гитару или старый бокал с почерневшими от налета стенками, я чувствую тепло его рук и его любовь ко мне. Иногда я ощущаю его присутствие. В трудные минуты жизни я по совету мамы прихожу к нему на могилу, молюсь о нем и рассказываю ему о своих печалях. И мне становится легче. Я разыскал почти всех его друзей и многих из тех, с кем он работал. Вместе с дневниками записей набралось на десяток тетрадей. Я планирую написать книгу о моем отце, прожившем такую короткую, но такую яркую жизнь, и о той удивительной любви, преобразившей его душу и согревшей его сердце в последние восемь месяцев его жизни.

III часть. Пуля для Германа

Майское утро уже играло всеми красками, обещая хороший денек. К серо-голубому трехэтажному зданию, на котором красовалась золоченая вывеска «Генеральный офис Корпорации «Гера»», распугивая голубей, подъехал мотоциклист на большом черном навороченном «дорожнике». Он поставил мотоцикл на подножку, заглушил двигатель и снял черный с тонированным стеклом шлем. Водителю на вид было лет двадцать семь — двадцать восемь. Это был высокий мужчина с отличной спортивной фигурой и горделивой осанкой уверенного в себе человека. Его лицо привлекало внимание не только красотой, но и необычным разрезом темно-карих, почти черных глаз, судя по которому можно было смело предположить, что в его венах течет азиатская кровь.

Мотоциклист осмотрелся по сторонам, легко соскочил со своего железного коня и уверенными шагами направился к дверям офиса. Едва завидев его, ему навстречу вышел охранник и почтительно распахнул перед ним дверь:
— Добрый день, Герман Николаевич!
— Приветствую! – весело ответил мотоциклист и просто взлетел по ступеням на третий этаж.
— Герман, привет! – крикнул ему мимоходом один из сотрудников.
— Привет, Витян! – махнул рукой Герман и вошел в большой богато обставленный кабинет, на двери которого висела золотая табличка: «Байков Герман Николаевич. Председатель Совета директоров». Здесь он снял мотоциклетную куртку, повесил её в гардероб и сел за стол. Через пять минут в кабинет заглянула секретарша.
— Герман Николаевич, к вам посетитель по поводу работы.
— Пусть заходит.
Секретарша исчезла за дверью, а в кабинете появился голубоглазый молодой человек с пышной шевелюрой русых кудрей.
— Здравствуйте, — поприветствовал он Байкова.
— Здравствуйте. Вы от Щипанского, если не ошибаюсь.
— Да.
— Резюме при вас?
Посетитель протянул Герману папку. Тот быстро изучил документы.
— Ювелир? – удивился Герман.
— Это мое первое образование. Специальность – драгметаллы.
— Почему ушли из профессии?
— Захотел попробовать себя в бизнесе.
— Второе образование – менеджмент рекламы… Опыт работы у вас, я вижу, не очень большой.
— Три года. А сейчас я заочно учусь на экономическом. Четвертый курс.
Герман немного подумал, нашел биографию и стал читать.
— Ваша фамилия Герман? – заулыбался он.
— Да, — молодой человек посмотрел на него с вызовом.
— Ну вот. А меня зовут Герман, — он откинулся на спинку кресла, задумчиво поглаживая пальцем подбородок. – А знаете что, Андрей Александрович, возьму я вас в отдел рекламы. Герман должен работать у Германа. Так?
— Возможно, — уклончиво ответил посетитель. Байков бросил на него пристальный изучающий взгляд.
— Значит так, запоминай правила. Пьянства на рабочем месте не терплю. Если что-то где-то, то лучше день пропусти. В запой не уходить, курить только в курилке и с моего разрешения в моем кабинете. За нарушение штрафую. Матюгов не выношу. Форма одежды – деловой костюм, белая рубашка, галстук. Никаких джинсов и кроссовок. Вот так, — Байков показал на свои кожаные мотоциклетные штаны, — приходить на работу можно только мне.
— Понял, — ответил Андрей.
— Ко мне обращаться Герман Николаевич и на «Вы». А там дальше – посмотрим.
Герман поднялся, подошел к Андрею и протянул ему руку.
— Ну, Андрей Александрович, приветствую вас в рядах наших сотрудников. Сегодня можете познакомиться с коллегами, а с завтрашнего дня приступите к работе. Да, еще… Здесь – крупный бизнес. Друзей у тебя тут не будет. И более всего опасайся того, кто пойдет к тебе знакомиться первым.
— Понял, — опять ответил Андрей, пожимая руку своего нового начальника.
— У меня чувство, что мы сработаемся, — сказал Герман.
— Надеюсь на это, — ответил Андрей. Байков вызвал к себе руководителя отдела рекламы и поручил ему представить Андрея сотрудникам и показать ему его рабочее место. Едва за ними закрылась дверь, как в кабинет вошел один из заместителей Германа Валерий Загорский.
— Гер, слушай… Нас продали.
— Что значит – продали?
— В министерстве пообещали «Гедеониндастрилз» контракт с нами в обмен на то, что американцы опустят нефть до наших цен.
Герман внимательно смотрел на Загорского.
— И что?
— Да то – вчера был звонок из министерства и мне очень настоятельно рекомендовали убедить тебя подписать контракт на продажу американцам нашей последней программы для подводных лодок.
— Ничего себе… — Герман закурил. – И за сколько же нам предлагают её отдать?
— Не поверишь. За двести тысяч.
Герман присвистнул.
— Да проще было бы за так им подарить и не мучиться.
— О чем и речь. Ты представляешь – год работы псу под хвост.
— Чего ты мне говоришь, думаешь, я не знаю?
— Вирус им засандалить какой-нибудь.
Ага, и на следующий день мы все по этапу за мошенничество в особо крупных размерах. С государством шутки плохи. Зови Подгорина и Калиниченко.

Когда все члены совета директоров были в сборе, Загорский коротко рассказал им суть происходящего. Наступила тишина. Ситуация была, кажется, безвыходной. Взятки контрактами до сих пор благополучно обходили «Геру» стороной. Но вот полоса везения закончилась. Убыток от такого контракта по приблизительным подсчетам мог составить не один десяток миллионов долларов. И открутиться от него не представлялось возможным. Заместители начали делиться своими соображениями на предмет путей к отступлению. Герман молчал, кажется, даже не слушал их и думал о чем-то своем.
— Когда переговоры? – спросил он.
— Шестнадцатого, — ответил Загорский.
— А сегодня двенадцатое… Так, Валера, чтобы к трем часам у меня на столе лежали полные сведения о руководящем составе этой компании. Я должен знать все подробности – что едят, с кем спят, на каких машинах ездят, какие книги читают.
— Сделаю.
— Можете идти, — обратился Герман к заместителям. — Пока молчите. В три жду вас у себя. А тебя, Валера, жду с папкой.

В три часа заместители опять были у Германа. Загорский положил ему на стол довольно объемную кипу бумаг. Байков раздал досье на руководителей «Гедеониндастрилз» и попросил читать вслух. Набор сведений был, в общем-то стандартный. Школа, колледж, женат, двое детей, в порочных связях не замечен, налоги платит… Герман, сцепив пальцы на темени, крутился туда-сюда в кресле.
— Гедеон Цмемман, 1959 года рождения, немец, — читал Подгорин. – Женат, двое детей, сын и дочь… Известен тем, что спонсировал марши протеста против легализации однополых браков, а так же поддерживал финансово нацистские организации в США и Германии…
— Стоп, — сказал Герман. – Еще раз.
Подгорин прочитал еще раз.
— А ну-ка, займитесь этим Цмемманом. Мне нужны все подробности. Домой никто не уйдет, пока у меня не будет всей информации по нему. Скачивайте все, что найдете. Особенно меня интересует нацизм и его нетерпимость ко всяким там зеленым-желтым. Симанского привлеките. Пусть по своим каналам нароет инфы.

Поздно вечером начальник службы безопасности корпорации Николай Симанский положил Герману на стол список акций, проведенных на деньги господина Цмеммана.
— Это еще не все. Там в три раза больше. Я самые крупные выбрал.
Герман взял первый листок и начал читать.
— Марш неонацистов в Берлине… Марш против легализации однополых браков… Демонстрация протеста против гастарбайтеров в Чикаго… Беспорядки в черном квартале Лос-Анджелеса…
Герман на мгновение замолк, а потом бросил лист на стол.
— А вы знаете, ребята… Я сделаю так, что они сами от контракта откажутся. Завтра мне нужен розовый кабриолет покруче.
— Кабриолет? – переспросил Подгорин.
— Что слышал. Садитесь на телефоны прямо с утра и обзванивайте все салоны. К обеду машина должна быть у меня. А сейчас все свободны.
На следующий день около одиннадцати утра Калиниченко ворвался в кабинет.
— Нашли кабриолет! Мерседес, только он не розовый, а белый. Розовых нет, надо ждать два месяца.
— Ну пусть белый хотя бы. Где?
— Вот адрес. Сам поедешь?
— Да. А ты пока найди мне этих… Как их… ну кто машины расписывает. Чтобы за сутки перекрасили автомобиль и расписали.
— Понял.
В пять часов вечера Герман подогнал кабриолет к каким-то гаражам. Ему навстречу вышли двое молодых людей в испачканной разными красками одежде.
— Привет, братва, — сказал Герман.
— Здорово, — они обменялись рукопожатиями.
— Вот машина. К пятнадцатому числу она должна быть нежно-розовая и с росписью по бокам.
— А что рисовать-то?
— Ну что-нибудь такое… Розочки, сердечки.. Чем гламурней, тем лучше.
Художники переглянулись и с подозрением уставились на Германа.
— Для подруги подарок, — пояснил он. – Блондинка она у меня. Во всех смыслах.
— Так бы и сказали сразу. Пойдемте, эскиз посмотрим, выберите, что вам понравится.

— Вот это! – Герман ткнул в одну из фотографий. Художники закивали.
— Стразовать будем?
— Это что? – не понял Герман.
— Ну, стразами заделывать. Камни искусственные.
— Давайте-давайте! Ну что, успеете?
— Постараемся.
— Заплачу двойную цену.
— Да тут не все от нас зависит. Есть технология, если её нарушить – краска быстро слезет. Слои должны просохнуть.
— Не надо, чтобы просыхали. Сутки продержится – и ладно.
— Как скажете. Только к нам потом без претензий.
— Претензий не будет.

Через три дня к офису корпорации к десяти утра один за другим стали съезжаться представители американской компании. Большие черные автомобили неторопливо парковались перед дверями офиса. Загорский, Подгорин и Калиниченко встречали американцев у крыльца. Германа не было.
— Где господин председатель? – шепотом спросил Калиниченко у Загорского. Тот пожал плечами. Когда американская делегация была уже в полном составе, а заместители Байкова недоуменно переглядывались, теряясь в догадках относительно демарша своего председателя, в конце улицы показались два чудовищных ксеноновых огня. К офису стремительно приближался ослепительный пошло-розовый кабриолет-мерседес.
— О, мама дорогая, — пробормотал Подгорин, рассмотрев водителя. А кабриолет, не снижая скорости, красиво заехал на стоянку, втиснувшись между двумя черными «поршами» и остановился. И русские, и американцы замерли в полном изумлении. Из автомобиля через верх двери выпрыгнул Герман. Он был одет в темно-синий костюм с блестящими золотыми пуговицами, а его на груди красовалось белоснежное кружевное жабо. И это было еще не все. В ухе у него сверкала золотая серьга в виде цветочка, а на лице явно была косметика, причем макияж еще более подчеркивал азиатский разрез его глаз.
— Привет, красавчики! – подмигнул Герман своим замам. – Рот закрой, — шепнул он Подгорину. Байков подошел к американцам и протянул руку Цмемману. Тот, выпучив глаза, брезгливо пожал его ладонь. А Герман, как нарочно, все время вертелся около него и то и дело норовил взять под руку. Участники переговоров поднялись в кабинет Германа, но через пятнадцать минут американцы покинули офис, сославшись на то, что им нужно еще раз обсудить свою позицию.
— Что-то мне кажется, что больше они не придут, — сказал Подгорин Загорскому, глядя из окна на то, как черные машины отъезжают с парковки.
— Я бы сильно удивился, если бы они пришли, — ответил Валерий. Они вернулись в кабинет. Герман с самодовольным выражением на лице сидел в кресле, закинув ноги на стол, и курил.
— Ты что же, подлец, корпорацию позоришь? – спросил Подгорин, пожимая ему руку. – Это же теперь какие слухи будут ходить?
— Да, Герман Николаевич, подмочил ты репутацию компании начисто, — добавил Алексей Калиниченко.
— Да ладно. Я свою репутацию подмочил, хоть отжимай, — Байков с довольной улыбкой спустил ноги со стола.
– А где ты хоть это… раскрасился-то?
— В салон с утра ездил. Час просидел в кресле, пока они все это делали.
— И ухо проколол?
— Нет, на такой подвиг я не способен. Наклеили.
— А тебе идет, — сказал Подгорин. – Реснички ничего так…
— А ноготки? – Герман продемонстрировал… голубые с художественной росписью ногти. – Аж смывать жалко. Произведение искусства!
— А ты не смывай. Так ходи. А то вдруг опять продадут.
— Нет уж, спасибо. По очереди, товарищи. Жребий будем тянуть в следующий раз. Вы мне теперь скажите, как мне эту дрянь смыть?
— Это к девчонкам, — сказал Загорский.
— Вызови мне кого-нибудь. Только на весь офис не шуми.
— Так и так все все знают! Они же в окна смотрели! Стекла чуть не выдавили!
— Знают? – Герман почесал макушку. – Ну все, пропал я начисто.
— Ты-то не пропал. А вот девчонкам облом, — веселился Подгорин.
Калиниченко вышел в коридор и тут же вернулся, ведя под руку молоденькую черноволосую девушку.
— У нас тут проблемка с Германом Николаевичем… — говорил он ей полушепотом. – Человеку надо помочь.
Девушка, очутившись рядом с Германом, в изумлении распахнула зеленые глаза.
— Чем вы это все смываете? – спросил Калиниченко.
— Молочком для макияжа… — пробормотала девушка.
— С собой есть?
— Есть…
— Неси быстро. И никому чтобы!
Девушка умчалась вон из кабинета. Герман сверкал черными глазами и гордо посматривал на своих замов.
— Это что за девочка? – спросил он Подгорина.
— Недавно устроилась. Экономистка.
— Замужняя?
— Да я не интересовался.
— Незамужем она, только институт закончила, — ответил Загорский. – Зовут её как-то… Милена. Грушевская Милена.
— А ты, значит, уже поинтересовался.
Загорский развел руками.
— Я же ей заяву подписывал.
— А я где был?
— Где… А кто тебя знает, где ты был.
В дверь постучали. Подгорин открыл. Милена робко вошла в кабинет. В руках у неё был тюбик и несколько ватных дисков.
— Мужики, не смущайте человека, — сказал Герман. – Давайте, давайте, — он помахал им в сторону двери. Заместители ушли, заговорщически переглядываясь и многозначительно улыбаясь. Когда дверь за ними закрылась, Герман поманил вздрагивающую от каждого его жеста девушку к себе.
— Иди, иди сюда. Не бойся. Я догадываюсь, что тебе про меня наговорили… Но я тебя позвал для другого. Видишь, что у меня на лице?
— Вижу…
— Это надо смыть. Я в этом деле неопытен. Помоги, пожалуйста. Ты же знаешь, как надо.
— Х-хорошо, — заикаясь, сказала Милена. Она вся трепетала от страха.
— Ну что, я такой страшный, что ли? – спросил Герман. – Если хочешь, я руки в карманы уберу. Так лучше? – он сунул руки в карманы пиджака. Милена подошла к нему.
— Глаза закройте, пожалуйста.
Герман откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Маленькие легкие ручки порхали около его лица, иногда шелковый манжетик касался его. Тонкий аромат духов с запахом арбузной свежести обволакивал его. На какой-то миг ему померещилось, что он не в кабинете за дубовым столом, а на морском побережье где-нибудь на Карибах…
— Все, — послышался голосок. Герман открыл глаза. Несколько секунд он и Милена смотрели друг на другуа. Потом девушка засмущалась и опустила голову. Герман вздохнул, встал, открыл дверцу гардероба, посмотрел на себя в зеркало.
— Отлично. А с этим мне что делать? – он показал Милене ногти.
— А это смывать надо специальной жидкостью.
— Ну так займись.
— А у меня с собой нет. Я пойду, у девочек спрошу.
Милена вернулась через пять минут. Постелила на стол лист чистой бумаги, Герман положил на него руку, и девушка стала смывать роспись с ногтей. Герман молча переносил экзекуцию и только иногда поглядывал на Милену быстрыми внимательными глазами, в глубине которых таилась смешливая искорка. Девушка замечала его взгляды, краснела, смущалась и боялась взглянуть на него. Германа это забавляло. Наконец, ногти Германа приобрели подобающий вид.
— Спасибо, — сказал Герман. Милена стояла рядом, глядя в пол.
— Можешь идти, Милена, — сказал он. Грушевская молча вышла из кабинета. Герман немного подумал и набрал номер старшего экономиста.
— Вика? Здравствуйте. В текущем месяце начислите Грушевской премию. Тысячу. Не важно за что. Делайте, как я сказал.

Ближе к вечеру в кабинет прошмыгнул радостный Подгорин.
— Герка, позвонили из министерства, поинтересовались, что мы такого америкосам показали, что они отказались от сделки!
— И что ты ответил?
— Что самое лучшее, что у нас есть!
Герман фыркнул.
— Вить, надо отметить. Давайте в субботу на стрельбище махнем. Ну, водочки там, закусочки… шашлычков…
— Понял. Сейчас скажу.
— И вот еще что, — Герман задумчиво посмотрел в окно. – В рекламе новый парень работает. Тезка мой. Андрюшка Герман. Пригласи его.
— А надо? – с сомнением спросил Подгорин. – Новенького-то? Всего четыре дня работает.
— А ну и пусть. Заодно посмотрим, что за человек. Я его с собой беру.
Виктор пожал плечами.
— Дело твое. Только тогда, может, и пригласишь его сам? А то как-то… Через руки…
— Да, хорошо. Иди, мужикам скажи.
Ровно в пять Герман спустился на первый этаж в душ. Чтобы не смущать новичка, он подождал, пока тот выйдет из душа и оденется.
— Андрей, привет! – сказал Герман, подходя к нему. Тот как-то насторожился.
— Здравствуйте, — довольно официально ответил он. Герман сел рядом с ним на скамейку.
— Слушай-ка, мы в субботу с ночевкой собираемся отметить кое-какое дельце. Тебя хочу пригласить.
Андрей настороженно смотрел на Германа.
— Да ты не пугайся. С мужиками познакомишься, отдохнешь. Ничего такого там не будет. Ты стрельбой не увлекаешься?
— Нет.
— Ну, посмотришь. В стрелковый комплекс едем, по тарелкам стрелять. Ну и шашлыки заодно, выпить-закусить. Чисто мужской компанией. Что скажешь?
— А куда?
— От МКАДа на север пятьдесят километров. Ты где живешь?
Андрей назвал адрес.
— А, так давай я заеду за тобой. Мне как раз по пути. В субботу в восемь будь готов. Телефончик мой запиши. Созвонимся.
— Что мне взять с собой?
— Ничего. В комплексе все есть. Потом общую сумму делим на всех. Выйдет немного, по тысяче, полторы максимум. А стрельба – за свой счет каждый. Одеться как на дачу.
— Понял, — ответил Андрей. Герман протянул ему руку.
— Договорились. Буду рад видеть тебя там.
Герман пошел обратно в кабинет. Проходя мимо зала заседаний, он услышал плач. Дверь была приоткрыта, он осторожно заглянул в зал. У окна стояла девушка и плакала. Герман подошел к ней. Это была Милена.
— Что такое? – спросил он. Она отвернулась от него.
— Ну-ка, ну-ка… — он взял её за плечи, повернул к себе и заглянул в лицо. – Что случилось?
Она взглянула на Байкова зелеными глазами и опять начала захлебываться рыданиями.
— Из-за вас все! – выпалила она.
— Из-за меня?! – воскликнул Герман. – А я-то чего сделал такого?
— Ну как – чего? Вы же ей позвонили и сказали, чтобы она мне премию начислила.
— Сорникова, что ли?
— Да! А она начала возмущаться и сказала, что я за тысячу… — Милена нервно теребила в руках носовой платок.
— Что ты за тысячу?
— Да то! Не понятно, что ли?! Еще и говорить об этом нужно?!
— Что, так и сказала?
— Да!
Милена, почувствовав поддержку, наконец-то перестала плакать. Герман выпрямился. На его скулах заходили желваки.
— Где Сорникова сейчас?
— Ушла.
— Ну вот что. Успокойся и иди домой. Она извинится перед тобой.
— Да если вы её извиняться заставите, она меня вообще съест.
— Почему?
— Да потому, что она на вас глаз положила. Все об этом знают. А теперь думает, что я ей дорогу перебежала.
Герман усмехнулся.
— Это её проблемы. Не твои. Не переживай, я все улажу. Никто тебя не съест. Иди домой. Все будет хорошо.

Милена ушла, а Герман наконец-то добрался до кабинета. Отключил компьютер, запер дверь и пошел на парковку, где в гордом гламурном одиночестве скучал розовый кабриолет. Герман обошел его вокруг, пнул переднее колесо, поковырял пальцем стразы, немного полюбовался на этот шедевр, поставил машину в гараж и вызвал такси.

Герман открыл дверь, вошел в квартиру. Он скинул ботинки и прошел в свою комнату. Шум города все еще стоял в ушах. Герман лег на диван, полежал с полчала, приходя в себя. Потом прошел на кухню, заварил чай, сделал себе несколько бутербродов и перенес это все в комнату. Он взял гитару, и, расположившись в кресле за столом, стал наигрывать какие-то мелодии, попутно жуя бутерброды и запивая их чаем. Вдруг Герман услышал, как в замочной скважине повернулся ключ. Он прислушался. Домработница Валентина Петровна пришла прибраться в квартире. Она знала Германа с детства. Его отец нанял её няней к сыну – мать не очень заботилась о ребенке, гораздо больше времени уделяя походам по театрам и выставкам. Потом она осталась у них домработницей. Германа она любила, как сына. Он и был похож на её единственного сына Колю, погибшего в Афганистане. После смерти отца Герман, не желая расставаться с ней, предложил ей следить за порядком в своей квартире.
— Добрый вечер, теть Валь! – сказал Герман из комнаты.
— А, Герушка… Здравствуй, родной. Не помешаю я тебе?
— Да нет. Чаю хотите?
— Нет, спасибо, я из-за стола.
Валентина Петровна заглянула в дверь, посмотрела на бутерброды.
— У тебя поесть-то хоть есть чего?
— Да я в ресторан схожу.
— Ресторан… — няня покачала головой. – А где твоя красавица-то?
Герман махнул рукой.
— Эх, ты… Гера-Гера… Надо же было тебе так… Не было рядом с тобой умного человека. Сколько девчонок хороших, а ты выбрал самую… У неё ж все на лице написано. Где твои глаза были?
— Известно, где, — ответил Герман.
— О-ох! Каждый день за тебя Бога молю. Господи, говорю, дай Ты моему мальчику счастья! Ну что ж ему так не везет-то в жизни! Все глаза я за тебя исплакала. А все из-за девки из-за этой… Все сердце она тебе изодрала когтями своими.
Герман тяжело вздохнул и поднял на Валентину Петровну глаза.
— Ну что ж теперь? – спросил он. – Значит, судьба у меня такая.
— Не твоя судьба это, Гера. Парень ты такой красивый, видный. А взялся не за свой кусок. Пусть бы с ней другой кто мучался. Такой же, как она.
— Да ладно, теть Валь, нормально все.
— Да где ж нормально-то? Ты же как посмотришь – душу наизнанку выворачиваешь, такие глаза у тебя! Это ж сколько страданий она тебе принесла! Неужто ты любишь её до сих пор?
Герман не ответил. Он смотрел в окно. Няня подошла к нему, обняла, потрепала по черным волосам.
— Поплачь, Герушка. Легче станет.
— Я бы поплакал… да не могу. Слез нет, — тихо ответил он. Уголки его губ подрагивали. Валентина Петровна гладила его по голове.
— Одного я боюсь, сынок. Помру я, и молиться за тебя будет некому. Что с тобой будет? Нет у тебя никого. Враги одни кругом.
— Да ладно, теть Валь, я, может, раньше вас умру.
— Да Господь с тобой! Что ты говоришь! Не кликай смерть, она и так за плечами! – Валентина Петровна заплакала. – Да не дай мне Бог тебя в гробу увидеть! Живи, милый, живи… Тебе рано, куда тебе… У тебя все еще впереди. Разойдись ты с ней, хоть все отдай, да разойдись! Погибнешь ты из-за неё! Бежать тебе от неё надо! Сердешный ты мой… За что ж тебе муки-то такие?
— Значит, есть за что.
Няня поцеловала Германа в темя и ушла. Через полчаса она принесла в комнату тарелку картофельного пюре с парой сосисок.
— Ну-ка, давай, покушай. А то что ж ты, мужичок да на бутербродиках-то сидишь.
— Спасибо, тетя Валя, — Герман с удовольствием принялся за еду. Няня сидела рядом, смотрела на него и улыбалась сквозь слезы. Из тридцати двух лет жизни Германа двадцать семь она была с ним. Черноглазого мальчонку она полюбила за сходство со своим сыном и за добрый характер. Когда пришла похоронка на Колю, Гера остался её единственным утешением в жизни. Читала она с ним книжки, ходила гулять, учила уроки, переживала первую любовь в седьмом классе… А теперь Герушка вырос. Сидит перед ней зрелый мужчина. Высокий, широкоплечий, с сильными красивыми руками. Но были бы силы – так и подхватила бы она его и перенесла бы через все горести, как однажды несла его, маленького, разбившего себе коленку, с горки домой.
— Герушка, ты бы в церковь сходил… окрестился бы. А то я даже свечку за тебя поставить не могу. Только дома помолюсь перед иконками… Ни молебен заказать, ни обеденку… Сынок, окрестился бы ты, мне бы спокойней за тебя стало бы…
— Теть Валь, ну как мне креститься? Я же неверующий.
— Какой ты неверующий?! Ты же в Бога веруешь?
— В Бога я верю, а в церковь – нет.
— Так хоть так-то! А вера-то, она придет потом. А то ведь помянуть-то тебя как следует не могу… А то вон, Колюнька-то мой… Не крестили тогда. Что ты… Жили-то без Бога… А потом уже поздно было, когда хватились-то… — няня опять заплакала. – Вся душа моя исстрадалась за вас, сердешных, — сказала она, вытирая передником глаза. – Окрестись, Герушка…
Герман промолчал. Он не хотел расстраивать няню, уже не первый раз заводившую этот разговор. И идти против совести он тоже не мог.
— Я подумаю, — сказал он, ласково прикоснувшись к руке Валентины Петровны. Она глянула на него красными от слез глазами, а он подмигнул ей и ушел на кухню.

В субботу ровно в девять утра Андрей из окна увидел, как к подъезду подкатил большой черный «Ленд Круизер». Захватив сумку, он сбежал по лестнице вниз. Герман курил около машины.
— Привет, — Герман окинул Андрея придирчивым взглядом и начал улыбаться.
— Что? – спросил тот, посмотрел на себя и понял, что вызвало улыбку Байкова. Они были одинаково одеты: в джинсы, черные водолазки и черные кожаные куртки.
— Поехали, — сказал Герман.
На комплекс они приехали через полтора часа. Кое-кто из компании уже был на месте, один за другим прибывали остальные. Всего к десяти часам набралось человек пятнадцать корпоративщиков. Кроме членов совета директоров, это были руководители отделов. Андрей чувствовал себя не очень уютно – он то и дело ловил на себе внимательные взгляды. К нему присматривались. И это было не особенно приятно. Герман, желая его поддержать, проходя мимо, дружески положил руку ему на плечо.
— Не тушуйся, Андрюха, — и подмигнул ему. Тот метнул на него серьезный взгляд.
— Понимаешь, они тебя еще не знают. Присматриваются. Это же нормально. Они же должны знать, с кем работают. Веди себя независимо.
— Герман Николаевич! – окликнул кто-то Байкова. Он обернулся. К нему с каким-то пакетом подходил Симанский.
— Колян, привет.
— Бронежилет привез вам.
— Ой, Коль, надо? – Герман поморщился.
— Надо, Герман Николаевич. Как говорится, береженого Бог бережет.
Симанский протянул Герману бронежилет.
— Примерьте.
Герман надел защиту, Коля застегнул ремни.
— Нормально. И удобный.
Корпоративщики обступили Германа, рассматривая жилет.
— С пяти метров от «магнума» защищает, — сказал Симанский. – А от «Макарова» — хоть в упор стреляй.
Каждый потрогал жилет, кое-кто потыкал Германа в грудь кулаком, потом народ разошелся по поляне. Герман поднял голову – напротив него шагах в десяти стоял Загорский.
— А ты знаешь, что новый жилет надо проверить? – спросил Валерий, не выпуская из зубов сигареты. Герман не успел ничего ответить. Загорский направил в его сторону винтовку и выстрелил ему в грудь. От толчка Герман отступил на пару шагов назад.
— Ты что, офигел? – спросил Герман.
— Да ты что, Гер, — развел руками Загорский. – Нормально!
— Ты мог меня убить!
— Ты же в бронежилете.
— Слушай, Валер, ты меня иногда своими выходками просто в ступор вгоняешь. Давай я шмальну в тебя, а потом скажу: «Да ладно, нормально!»
— Испортил жилет, — сказал Симанский.
— Испортил? – переспросил Герман. Коля кивнул.
— Если было одно попадание, он значительно теряет запас прочности. Теперь надо новый покупать.
— Я оплачу, — сказал Загорский. – Гер, извини, — он развел руками. Герман ничего не ответил, только качнул головой и пошел на поляну. Калиниченко уже поставил видеокамеру.
— Готово? – спросил Герман, поправил камеру и вышел в центр.

Заработала метательная машина, и оранжевые тарелки одна за другой полетели верх. Герман стрелял, почти не целясь. Тарелки разлетались на куски. Сделав выстрелов тридцать, Герман отошел в сторону, уступив место коллегам. Андрей подошел к нему, подал пиво.
— Спасибо, — кивнул Герман и открыл бутылку. – Как насчет пострелять?
— Да я не стрелял никогда.
— Ну что? Все бывает в первый раз.
— Ну, не знаю.
— Я научу. Иди сюда, — Герман отвел Андрея на другую поляну, где стояли стенды.
— Смотри. Вот это – прицел. Его нужно навести на ту точку, куда должна попасть пуля. Теперь успокаиваешься… Успокоился? – Герман стоял за спиной Андрея и держал винтовку вместе с ним.
Андрей хихикнул.
— Не смейся. Успокоился?
— Да.
— Теперь придержи дыхание и плавно, медленно нажимай на курок.
Выстрел грохнул неожиданно громко, Андрей едва не выронил винтовку. Герман взял бинокль и посмотрел на мишень.
— Это удивительно, но ты попал. Восьмерка. Обычно новички бьют в лучшем случае тройку.
— Это случайность.
— Может, и так. Но у тебя получилось. Еще?
— Да нет, — Андрей покачал головой.
— А что так?
— Страшно, — признался Андрей. – Вдруг случайно в кого-нибудь попаду.
Герман молча посмотрел на него.
— Ну, смотри. Передумаешь – скажешь.
— Вы что тут обнимаетесь? – к ним подошел Подгорин.
— Учу Андрея стрелять. Сплетники, все подсматриваете, с кем я обнимаюсь! – сказал Байков, отходя от Андрея.
— Ну а как же! А то что-нибудь интересное пропустим. Эй, а вы как близнецы-братья! – засмеялся Виктор, окидывая их взглядом. – Нарочно, что ли, так оделись?
— Да нет, так получилось, — ответил Андрей.
— Пошли, там, говорят, шашлыки подоспели.

После шашлыков, которые пошли на «ура» под водочку да со свежими овощами, да с лучком и петрушечкой, народ развеселился. Герман хотел снять жилет, но Симанский удержал его:
— Не снимайте.
— Почему?
— Потому что все выпили, мало ли что кому в голову взбредет.
Когда хмель немного сошел, опять начали стрелять по тарелкам. Герман полулежал на траве, оперевшись локтем о землю, и наблюдал за стреляющими. Иногда он комментировал их действия, вызывая своим юмором хохот у коллег, не отличавшихся меткостью. Наконец, уговорили принять участие в стрельбе Колю Симанского. Тарелки полетели в воздух, Симанский нажимал на спусковой крючок, и только оранжевые осколки разлетались по поляне. Николай допустил всего один промах. Ему зааплодировали.
— Гер, давай ты теперь, — сказал Подгорин. – Вы двое у нас вне конкуренции. Герман встал на позицию, Симанский, улыбаясь, отошел в сторону. Выстрелы грохали один за другим. Байков вошел в раж.
— Во дает! – тихонько сказал Калиниченко Загорскому. – Только завидовать остается.
— Герка! – крикнул Подгорин. – Тарелки заканчиваются!
— Ну а что так мало взяли? – с разочарованием спросил Герман, опуская винтовку.
— Витян! – крикнул откуда-то из-за кустов Дима Петренко. – У меня там еще три упаковки есть!
— Есть, да? – переспросил Герман, заметно оживившись. Стрельба продолжилась. На пятьдесят выстрелов Герман промахнулся дважды.
— Все, больше не могу, рука устала, — сказал Байков, опуская оружие. – Выпить дайте.
— Водки? – спросил Алексей.
— А коньяк есть?
— А ты про коньяк ничего не говорил. Давай здесь купим.
— У них тут плохой.
— У меня есть «Хенесси», — сказал Андрей.
Герман посмотрел на него.
— Неси.
Андрей принес ему из машины бутылку.
— Спасибо, — сказал Герман. – Пошли шашлыки есть!

Вопреки расхожему мнению о манере состоятельных людей развлекаться, руководство «Геры» отдыхало довольно скромно, без свистоплясок и упития до потери пульса. По гостиничным номерам расходились на своих ногах. Проснувшись утром, Андрей вышел на балкон покурить и увидел на соседнем балконе Германа. Через перегородку они пожали друг другу руки.
— Как поживаешь? – спросил Герман.
— Нормально, спасибо.
— Ты что-то уж очень официально… Расслабься, отдыхать же приехали!
Андрей хмыкнул в ответ. Остренькие черты лица придавали ему сходство с лисенком. Большие голубые глаза и лицо мальчишки создавали обманчивое впечатление легкомысленного человека. Но парнишка был не так прост, как могло показаться на первый взгляд. Герман протянул ему свою сигарету:
— Подержи-ка… — и стал перелезать через перегородку к нему на балкон.
— Да… куда?! – в ужасе воскликнул Андрей. – Третий этаж!
— Нормально! – ответил Герман, с необычной для человека его роста ловкостью перебираясь через ограждения. Создавалось впечатление, что этот трюк он проделывает не первый раз. Он спрыгнул на балкон, забрал у изумленного Андрея сигарету и продолжил курить.
— Спортом занимаешься? – спросил Герман.
— Ну да… — Андрей был все еще под впечатлением от акробатического номера своего начальника.
— Каким?
— Дзюдо, айкидо.
— О! – воскликнул Герман, оживившись. — Да мы с тобой братья по разуму! Где тренируешься?
— Да там, недалеко от дома. Подвальчик там есть…
— Подвальчик – это не солидно. У нас есть свой спортзал, приезжай. Тебе сколько лет?
— Двадцать семь.
— А мне тридцать два.
— Я думал, мы ровесники.
— Да, я выгляжу моложе своих лет. Увы, увы, увы… После тридцати стал чувствовать возраст.
— Да тридцать два, по-моему, еще нормально.
— Нормально, — согласился Герман, — но все равно какой-то груз ощущается. А что будет после сорока – боюсь и думать.
— Да то же все и будет. Мой отец говорил, что после пятидесяти только жить начал. А вы самый молодой в совете? – спросил Андрей.
— Андрюх, давай на «ты». Не в кабинете, поди.
— Как скажете. То есть, как скажешь.
Тут Андрею кто-то стал звонить на сотовый. Он ответил.
— Да, мама… Нет, мама… Я не приеду, я занят. Ромка там рядом, пусть он ввернет этот шуруп. Нет, я не могу. До свидания.
Андрей убрал телефон и пояснил с досадой:
— Мать каждый день звонит – «ты должен приехать».
— Любимый сын? – с усмешкой спросил Герман.
— Похоже на то, — поморщился Андрей.
— Живешь с мамой?
— Нет. Четыре года назад понял, что надо уходить.
Герман понимающе кивнул.
— И мужа у мамы нет?
— Отец умер семь лет назад.
— Понятно. А братья-сестры есть еще?
— Брат есть. Живет отдельно, но рядом. Так нет, она хочет, чтобы я с другого конца Москвы тащился к ней по пробкам ввернуть шурупчик. Или картинку повесить.
— Ну ты, наверное, чем-то лучше, чем твой брат?
— Я красивей.
— Ох! – Герман заулыбался.
— А что ты смеешься? Она всегда так говорит. И я большего в жизни добился.
— А брат чем занимается?
— По образованию он инженер. А работает на каком-то мясокомбинате, занимается наладкой холодильного оборудования.
— Старший, младший?
— Старше на три года.
— А ты значит, младшенький. Вся мамина надежда, радость и утешение.
Андрей пожал плечами.
— Она никак не может смириться с тем, что я ушел на квартиру.
— А у тебя квартира есть?
— Да нет. Сначала снимал, а сейчас у девушки своей живу.
— Ты знаешь, я согласен, что от мам надо вовремя уходить. Но только помни, что мать, какая бы она ни была – когда её не будет, это все равно хуже.
— А у вас… То есть — у тебя с матерью… как?
— Никак, — Герман вздохнул. — Нет её. Уехала за границу и никаких вестей.
— Давно?
— Да уж десять лет скоро. У меня отношения с ней особо душевными не были. Вот с отцом мы были очень близки. Обо всем могли поговорить. О, жизни, о женщинах, о бизнесе … У меня от него секретов никаких не было. Он никогда не смеялся надо мной. Какую бы глупость я не сказал, он всегда был готов меня выслушать, объяснить, что не так, поддержать… Или мозги вправить. Но он если говорил, что я не прав, то делал это очень деликатно, без, знаешь, такого «я жизнь прожил и поэтому я умней, а ты – пацан безмозговый». Мог сказать коротко, но понимаешь сразу суть.
— А мой отец был тряпкой. Всю жизнь под каблуком у матери. Только молчал и делал все так, как она хотела.
— Я не думаю, что он был тряпкой, — сказал Герман. Андрей вопросительно посмотрел на него.
— Он или очень сильно любил твою мать, или он просто ради мира в семье, чтобы дети не видели скандалов, не перечил ей. Ты пойми, что прожить жизнь с такой женщиной, знаешь, какой характер иметь надо? Как в руках себя держать?
— Так они все равно скандалили.
— Скандалили или мать скандалила?
Андрей задумался, а потом сказал:
— Мать все время ругалась.
— А отец?
— А отец молчал.
— Ну? – Герман развел руками. – Видишь? А сейчас, когда отца нет, мать не ругается?
— Все время ругается.
— Что и требовалось доказать, — Герман выбросил окурок, потянулся, окинул окрестности ищущим взглядом. – Есть хочется… Пойдем, слямзим чего-нибудь? – и он посмотрел на Андрея глазами голодной собаки.

Они расположились на открытой веранде ресторана. Герман полулежал в плетеном кресле, растянувшись во весь рост, и курил. Андрей обратил внимание на то, как почтительно с Германом обращался персонал.
— А ты здесь частый гость? – спросил он Байкова. Тот кивнул.
— Я, мало того, – вип-персона. Скорее даже гранд-персона. На самом деле этот комплекс – мой.
— Что – серьезно? – удивился Андрей.
— Абсолютно. Сейчас пойдем в фойе, там моих фоток куча.
— А почему же ты платишь за услуги?
— Это принцип. Халява очень развращает, а я не обедняю. Да и в глазах людей буду выглядеть как барчук. И так все есть, и полторы штуки найти не может за номер заплатить. Смешно. А потом – пусть эти полторы тысячи… Для меня копейки. Но заплатят в итоге за меня простые работяги. Официантки, горничные, уборщицы. Это им потом недоплатят за мой завтрак, за патроны, за номер. Ты знаешь, я никогда не оформляю липовых командировок в Египет или на Кипр. Если я хочу поехать – я покупаю путевку и еду. Я могу это себе позволить. А марать руки из-за каких-то там пятисот долларов я не хочу. Подчиненные это знают, и это отбивает у них охоту воровать. Рыба гниет с головы. Это истина. А так – я всегда могу сказать, что сам для себя, кроме зарплаты, ничего не беру. Аргумент.
— Можно спросить?
— Да.
— Для чего ты мне все это рассказываешь?
— Чтобы ты понял мои принципы. Ты должен знать, с кем ты работаешь. Я должен знать, с кем я работаю. Ты не напрягайся. Все нормально. Пойдем.
Герман провел его в фойе ресторана. Вдоль лестницы на стене висело множество фотографий. На многих Андрей увидел Германа в компании известных актеров, певцов, политиков, спортсменов.
— Впечатляет, — сказал он. – Это они сюда ездят отдыхать?
— Да. Они тоже люди. Хочешь на квадрах покататься? – неожиданно предложил Байков.
— На квадрах? – переспросил Андрей.
— На квадроциклах.
— А, на четырех колесах штуки такие. Можно попробовать.
Они прошли лесом метров сто и очутились на поляне, где стояло штук десять квадроциклов. Герман надел шлем и протянул Андрею такой же. Они подошли к технике.
— Для начала тебе маленький. С большим управляться труднее. А вот, двести пятьдесят кубиков, как раз. Смотри, он до девяноста может ехать.
Герман объяснил принцип управления. Андрей под его наблюдением завел машину, нажал рычаг газа и неожиданно для себя поехал.
— Газу, газу ему давай! – крикнул Герман ему вслед и сам вскочил на большой красный «Гризли».
Они покружили по поляне, пока Андрей не освоился с новой техникой, а потом поехали в лес.
— Когда переезжаешь через неровности, то привставай. Как на лошади.
— Ага, — сказал Андрей, — на лошадях каждый день езжу.
Герман фыркнул и помчался вперед. Они колесили по лесу минут тридцать. Потом Герман выехал к какому-то болоту и остановился. Андрей встал рядом.
— Смотри, настоящее болото.
— Надеюсь, анаконды здесь не водятся? – спросил Андрей.
— Э-э! Городской мальчик! Весь кайф в анакондах и есть! Драйв! Понимаешь? Адреналинчику хлебнуть!
Они замолчали и услышали, как где-то в вышине подает голос кукушка.
— О, кукушка… – сказал Герман. – Сколько мне жить осталось? – крикнул он. Кукушка помолчала, а потом начала куковать. Прокричав шесть раз, она замолкла.
— Как – шесть? – удивился Герман. – Вот зараза! Ну, погоди, встречу тебя с ружьецом… Поехали, ну её.
Они еще поездили по лесу. Герман отметил, что Андрей начал улыбаться, и на его лице больше не было напряжения.
— Ну, как, нравится? – спросил он Андрея, когда они остановились на краю огромного поля.
— Очень! Я такие штуки только по телевизору видел пару раз. Не думал, что они могут так носиться.
— Поехали через поле.
Они гоняли по полю еще минут двадцать, потом просто помчались «нос к носу» обратно к лесу. И вдруг квадроцикл Андрея крутануло на месте, и он завалился на бок. Герман развернулся и быстро подъехал к месту падения. Квадроцикл придавил Андрея.
— Андрюшка! – Герман бросился к нему, рывком поднял вездеход. – Андрей! Ты меня слышишь? Андрей! – он снял с него шлем, похлопал по щекам. Андрей открыл глаза. – Ты как?
— Ничего… Живой, кажется… Я не понял, почему он упал?
— На кочку большую ты на скорости въехал. Её не видно в траве. Вон она.
Андрей хотел сесть, но Герман удержал его.
— Подожди, полежи. Успокоишься, встанешь тогда. Просто полежи сейчас.
Герман снял с себя куртку, свернул её и подложил Андрею под голову. Несколько минут они молчали. Андрей смотрел в небо, Герман сидел рядом на коленях и с тревогой заглядывал ему в лицо.
— Ты, по-моему, больше меня испугался, — сказал Андрей.
— Ты травму мог получить. Он же двести кило весит.
— Как же ты его поднял сейчас?
— Поднимешь тут. Не такое ворочали. У нас в прошлом году парень один вот так на «Гризли» опрокинулся. Триста кило. Разрыв селезенки. Едва успели до больницы довезти. Сказали – еще пятнадцать минут и все бы.
Андрей посмотрел на Германа круглыми глазами.
— Ты меня не пугай.
— Я не пугаю. Это правда жизни. Ну, ты как?
— Да ничего, вроде.
— Ничего не болит?
— Да нет.
Герман помог Андрею сесть.
— Голова не кружится?
— Нет.
— Встать готов?
— Пожалуй, да.
— Ну, давай, только не резко.
Герман протянул ему руку и Андрей поднялся. Немного постоял, окончательно приходя в себя, осмотрел квадроцикл.
— Не побился?
— Нет. Чтобы он побился его надо со всего маху о бетонную стену шарахнуть. Ну что, сам поедешь? Или ко мне сядешь?
— Сам, — Андрей сел на вездеход, завел двигатель. Обратно они возвращались медленно и, прибыв в гостиницу, сразу начали собираться домой. Когда они прощались у подъезда дома, в котором жил Андрей, Герман извинился перед ним.
— Я виноват в том, что произошло. Надо было осторожнее с тобой ездить. Ты же новичок. Опытные-то падают.
— Ладно, не грузись, — ответил Андрей. – Цел остался – и хорошо.
Они помолчали, а потом одновременно сказали друг другу:
— Пока!
И рассмеялись.
— Давай, — Герман хлопнул Андрея по плечу. – Если будут проблемы со здоровьем – заболит что-нибудь – звони, помогу.
То ли эпизод с падением повлиял, то ли еще что-то, но оба почувствовали какое-то родство. Уже не было той стены, дистанции, которую требовала субординация. Расставались они как два старинных закадычных друга. Герман впервые за много месяцев почувствовал себя отдохнувшим. Домой он вернулся бодрым и веселым.

Придя в понедельник на работу, Герман выслушал заместителей, доложивших ему обстановку на рынке, отпустил их, немного посидел в кресле, скрестив в руки на затылке, а потом вызвал к себе Викторию Сорникову, Вику, как все её именовали, старшего экономиста. Та пришла в кабинет через минуту, встала в шаге от Германа, оперевшись бедром о край стола. Эта женщина работала в корпорации с самого её образования. Говорили, что она поменяла четырех мужей, причем каждого при разводе раздевала до нитки. Сейчас ей было что-то около пятидесяти, но она очень следила за собой, выглядела значительно моложе своих лет и дефицита внимания со стороны противоположного пола не испытывала. О таких, как она, говорят «эффектная блондинка». Одевалась она всегда ярко, причем предпочитала красные тона, следила за модой и умела не быть смешной в своем стремлении выглядеть молодо.
— Слушаю вас, Герман Николаевич, — сказала она, окидывая Байкова оценивающим взглядом.
— Это правда, что вы сказали Грушевской, что она за тысячу оказала мне услугу интимного характера? – без малейшего желания скрасить щекотливую ситуацию спросил Герман.
— Уже настучали? – с усмешкой спросила Сорникова.
— Да или нет?
— Да, — с вызовом ответила та, выдержав секундную паузу. Герман швырнул на стол ручку.
— Сейчас я приглашу сюда Грушевскую, и вы извинитесь перед ней.
— Я перед соплячкой извиняться не буду.
Черные брови Германа сдвинулись к переносице.
— Здесь, Виктория Ильинична, нет ни соплячек, ни сопляков. Здесь работают грамотные люди, специалисты. И ваши личные амбиции, я попрошу вас, держите при себе. Я повторяю – сейчас сюда войдет Грушевская, и вы принесете ей свои извинения. Или мы с вами расстанемся.
Сорникова молчала, закусив губы. Герман вызвал секретаршу.
— Аня, пригласите ко мне, пожалуйста, Грушевскую из экономического.
Пока ждали Милену, в кабинете сохранялась