<span class=bg_bpub_book_author>Сергей Нилус</span><br>Полное собрание сочинений. Том 2. Сила Божия и немощь человеческая

Сергей Нилус
Полное собрание сочинений. Том 2. Сила Божия и немощь человеческая

(12 голосов4.3 из 5)

Часть II

Из писем старца Макария Оптинского к монашествующим

Сев­ская игу­ме­ния Маг­да­лина скон­ча­лась 25 авгу­ста в 12 часов. Оби­тель оси­ро­тела! Неутеш­ный плач, стон и вопль во всей оби­тели про­дол­жа­ются; но даже и мир­ские все рыдают о ее лише­нии. Она, матушка, заслу­жила такую любовь про­сто­тою, сми­ре­нием, тер­пе­нием и незло­бием. 300 сестер успо­ко­и­ва­лись под ее крот­ко­муд­рым прав­ле­нием. Несо­мненно, что она полу­чит бла­жен­ную веч­ность: она пред­чув­ство­вала свою кон­чину и кое-как наме­кала о сем; в самое время кон­чины неко­то­рые сестры видели венец звезд­ный над ее кельею; а Пло­щан­ский отец стро­и­тель за несколько дней пред кон­чи­ною ее видел сон: будто вдруг небеса отвер­за­ются и о. Лео­нид (Лев) оттоле гово­рит к игу­ме­нии: «Маг­да­лина! Скоро ли ты при­дешь ко мне? Я давно жду тебя и построил тебе келью», и она будто отве­чает: «Скоро, скоро, батюшка, приду». Вот Вам, батюшка, радостно-печаль­ные весточки; Вы, верно, про­льете слезы печали и радо­сти о сей досто­чти­мой матери. При тро­га­тель­ном чте­нии опи­са­ния кон­чины ее, нельзя было никому удер­жаться от слез, а особ­ливо пред­ставя пора­жен­ных скор­бью чад ее духовных.

Из Писем старца Мака­рия Оптин­ского к мона­ше­ству­ю­щим (изд. 1862. С. 65)

Самоотверженная игумения

Оптину Пустынь в 30‑х годах про­шлого сто­ле­тия в числе мно­гих, при­хо­див­ших и до нашего вре­мени при­хо­дя­щих к Оптин­ским стар­цам за духов­ным сове­том, посе­щали игу­ме­ния Сев­ского мона­стыря Маг­да­лина 1‑я с мона­хи­ней Доси­феей Лыкшиной.

Обе в миру были вдовы: одна — пол­ков­ника, дру­гая — гене­рала. Мона­хиня Доси­фея в Сев­ском мона­стыре несла послу­ша­ние по кан­це­ляр­ской части и потому всюду во всех поезд­ках сопро­вож­дала свою игумению.

Заме­чено было Оптин­ской бра­тией и посто­ян­ными посе­ти­те­лями пустыни, духов­ными детьми вели­кого старца Лео­нида, поло­жив­шего осно­ва­ние стар­че­ству в Опти­ной, что ста­рец Лео­нид вся­кий раз при встрече с игу­ме­нией и ее пись­мо­во­ди­тель­ни­цей с улыб­кой, не лишен­ной для окру­жа­ю­щих неко­то­рой таин­ствен­но­сти, назы­вал игу­ме­нию то — «побе­ди­тель», то — «фельд­мар­шал» и осо­бенно часто — «кава­лер-игу­ме­ния». И на эти про­звища все трое, во главе со Стар­цем, улы­ба­лись с таким видом, что всем это видев­шим каза­лась несо­мнен­ной какая-то тайна, какое-то общее для всех их вос­по­ми­на­ние, не лишен­ное неко­то­рой, если можно так выра­зиться, игри­во­сти, вообще чего-то, чего нельзя вспом­нить без улыбки. Вели­кая духов­ность и свя­тость этих трех лиц исклю­чала даже воз­мож­ность какой-либо не только игри­вой, но даже несе­рьез­ной мысли об этом общем для них вос­по­ми­на­нии, и, конечно, тем боль­ший инте­рес воз­буж­дали и про­звища эти, и эти улыбки.

Один из совре­мен­ни­ков старца Лео­нида, Оптин­ский монах Арсе­ний, ближе дру­гих, веро­ятно, сто­яв­ший к дру­гому вели­кому Оптин­скому старцу, Мака­рию, другу, сота­ин­нику и уче­нику старца Лео­нида, заин­те­ре­со­вался этим и осме­лился как-то раз спро­сить батюшку Мака­рия, что озна­чают эти про­звища игу­ме­нии Маг­да­лины, но Ста­рец отвечал:

— После о том узнаешь!

«И вот, — пишет в своей тет­радке, из кото­рой я выпи­сы­ваю эти строки, монах Арсе­ний, — про­шло с тех пор немало вре­мени; поехал я в Киев. Езда тогда была в Киев через Севск, и я не пре­ми­нул быть в Деви­чьем Сев­ском мона­стыре и посе­тить почтен­ную ста­рицу, игу­ме­нию Маг­да­лину, кото­рая при своих посе­ще­ниях нашей Бого­спа­са­е­мой Опти­ной все­гда отли­чала меня своим доб­ро­же­ла­тель­ством и дове­рием. Старца Лео­нида в это время уже не было в живых.

При этой встрече моей с матуш­кой игу­ме­нией я, вспом­нив слова старца Мака­рия — «после узна­ешь», — решился при­сту­пить к ней с неот­ступ­ной и убе­ди­тель­ной прось­бой объ­яс­нить мне, что зна­чили слова и улыбка почив­шего вели­кого Старца.

Была тут в игу­мен­ской келье и нераз­луч­ная спут­ница и собе­сед­ница игу­ме­нии, мать Доси­фея, кото­рая, дай Бог ей доб­рого здо­ро­вья, просьбу мою под­дер­жала, ска­зав игумении:

— Ну, матушка, ска­жите ему уже всё — за что назы­вал вас батюшка такими име­нами, да еще потом про­звал нас и «хоро­вод­ни­цами». Теперь уж, матушка, вре­мени с того много про­шло, — чай, и попе­ре­мерли те-то, кого это каса­ется. Рас­ска­жите-ка, матушка!

И вот, что рас­ска­зала мне матушка, то я здесь и запи­сы­ваю в точ­но­сти со слов этой почтен­ной Ста­рицы и хра­ни­тель­ницы сло­вес­ных овец стада Христова.

— Когда в наш Севск при­был дра­гун­ский полк, офи­церы полка начали уча­щать к нам в цер­ковь и поря­дочно-таки бес­чин­ни­чать. Ни одной, бывало, вечерни не прой­дет, чтобы не было от них каких-нибудь самых наг­лых дер­зо­стей. И было очень скорбно нашему сердцу видеть такое ума­ле­ние духа Хри­стова в хри­сто­лю­би­вом воин­стве, и вспо­ми­на­лись нами со стра­хом слова Спа­си­теля: «Вы есте соль земли, аще же соль обу­яет, чим осо­лится; нивоч­тоже будет ктому, точию да изсы­пана будет вон, и попи­ра­ема чело­веки». А в то время офи­церы Госу­да­рева вой­ска, да и теперь, кто были они, как не соль земли Русской?!

К тому вре­мени, как начали у нас в церкви бес­чин­ство­вать гос­пода офи­церы, в число сестер к нам посту­пила Алек­сандра Викен­тьевна, инсти­тутка, кра­са­вица собой, и это довело до истин­ного бес­но­ва­ния «хри­сто­лю­би­вых» вождей, и даже самого пол­ков­ника, хотя он уже был чело­век немо­ло­дой, да к тому же еще и семей­ный. И пошло у нас в храме такое непо­треб­ство, что хоть свя­тых вон выноси: при­дут наг­лецы в цер­ковь Божию, шарят во всех углах и громко, с под­лым сме­хом спра­ши­вают друг друга:

— Где она, где она?

Нако­нец, дело дошло до того, что меня уже из города стали пре­ду­пре­ждать, что пол­ко­вые хва­лятся схва­тить Алек­сан­дру Викен­тьевну и силой увезть из мона­стыря. Что тут делать? — думаю; зимой вечерня отхо­дит уже темно — это очень удобно устро­ить, да к тому же пол­ков­ник зло­на­ме­ренно выбрал себе квар­тиру про­тив самого мона­стыря и ко злу тем при­со­еди­нил новое зло: у нас — обедня, а у них музыка гре­мит, у нас — вечерня, а у них, как ста­нет смер­каться, зорю играют; а сам пол­ков­ник для тех же офи­цер­ских штук зача­стил да зача­стил в цер­ковь на вели­кий соблазн и скорбь всем нашим мона­шен­кам… Меня, думаю я, это в могилу уло­жит! Ну, рас­суж­даю я в самой себе, что же будет толку из того, что я умру от одних своих думок? Уми­рать все одно, что от думок, что от дела, и, при­звав на помощь стар­че­ские молитвы батюшки Лео­нида и при содей­ствии все­мо­гу­щей бла­го­дати Божией, я реши­лась нако­нец на послед­нюю крайность…

При­ка­зала я собрать всех сестер к себе в келью и объ­явила им, что ввиду тяж­кого соблазна, кото­рый угро­жает всему мона­стырю, они должны удво­ить свою бди­тель­ность, и осо­бенно усу­гу­бить молитвы, а что я до послед­ней капли крови постою за мона­стырь при помощи стар­че­ских и общих молитв. Объ­явив о том сест­рам, я Алек­сан­дре Викен­тьевне запре­тила ходить в цер­ковь, и в осо­бен­но­сти к вечерне…

При­бли­зился для полка празд­ник — день Ангела пол­ко­вого коман­дира. Я при­ка­зала сго­то­вить пирог с разу­кра­шен­ными пече­ньями и просфору о здра­вии име­нин­ника и сво­его бли­жай­шего соседа и все это послала к нему с мате­рью каз­на­чеей Маг­да­ли­ной и мате­рью Доси­феей, и при­но­ше­нием этим пол­ков­ник наш был оту­ма­нен, как Вал­та­сар, и попался в ловушку, как Оло­ферн. Наго­во­рил он тут нашим послан­ни­цам с три короба вся­ких глу­по­стей, а мать Доси­фея, не переча ему по мыс­лям, тоже с ним ост­рила и шутила.

— Вы меня уве­ря­ете, — спра­ши­вал пол­ков­ник, — что мать игу­ме­ния меня полюбила?

— Да как же вас не любить, — пре­се­рьезно отве­тила ему мать Доси­фея, — когда вы нас почти каж­дый день забавляете!

И так всё в том же духе.

Рас­ста­лись они с пол­ков­ни­ком такими при­я­те­лями, что хоть бы весь век жить вме­сте. И обе­щал пол­ков­ник явиться ко мне с визи­том; а Доси­фея-то моя будь умна да и скажи на это полковнику:

— Покорно про­сим пожа­ло­вать, ваше высокопревосходительство!

Это вели­ча­ние его еще более вос­хи­тило, и он обе­щал непре­менно уте­шить нас своим посе­ще­нием, веро­ятно, уже пред­вку­шая в своем анти­хри­сти­ан­ском сердце обра­зо­вать из мона­стыря гото­вый сераль с мусуль­ман­скими гуриями.

Недолго соби­рался пол­ков­ник с визи­том: уже на сле­ду­ю­щий день пожа­ло­вал ко мне его адъ­ютант про­сить раз­ре­ше­ния явиться.

Конечно, я отве­тила, что, мол, про­сим покорно доро­гого гостя. Явля­ется гость в пол­ной парад­ной форме.

— Добро пожа­ло­вать, — говорю я, — ваше высо­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство! Покорно прошу — сади­тесь. Да чем вас пот­че­вать? Мы вот ско­ром­ной-то пищи не упо­треб­ляем, да нынче-то и день постный…

— Да, я слы­шал, — отве­чает мне весьма любезно пол­ков­ник, — слы­шал. Только, зна­ете, вы это напрасно: к чему эти посты? Это все одна глу­пость, выдумка, одна фантазия!

— Ну, — говорю я пол­ков­нику, — это, ваше высо­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство, не нами уста­нов­лено, не нами заве­дено, не нами и кончится.

И пока-то мы так гово­рили, девушки наши мона­стыр­ские, по моему рас­по­ря­же­нию, то та, то дру­гая — ко мне, будто как за делом, и всё глу­пый раз­го­вор-то пре­ры­вают. А он не про­ни­ма­ется и всё про­дол­жает бол­тать свои глупости:

— Вы, мать, напрасно своих деву­шек так строго дер­жите и никуда не пус­ка­ете. Ишь, какие хоро­шень­кие! про­сто — пре­лесть: не стыдно бы их и моим кава­ле­рам под пару!

А девушки мои поми­нутно ко мне вбе­гают и всё наш раз­го­вор пре­ры­вают. Я делаю вид, что на них гне­ва­юсь и выго­ва­ри­ваю им:

— Ах, подите вы от меня, — право, надо­ели!… Вот так-то, — говорю я пол­ков­нику, — ваше высо­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство, началь­нику-то: всё хло­поты, и не можно днем хоро­шего чело­века при­нять, — и пого­во­рить-то сво­бодно не дадут — сами видите. То ли дело — вечер­ком: никто нам тогда не поме­шает. Да вы при­хо­дите по-домаш­нему, без формы, а то нам без при­вычки страшно на вас и посмотреть!

— Так, так, мать с удо­воль­ствием! — отве­чает он мне, — только уж вы, мать, будьте тогда откровенны!

На этом мы в этот раз и про­сти­лись с гос­по­ди­ном полковником.

На сле­ду­ю­щий день этот гос­по­дин со сво­ими сорван­цами пожа­ло­вал к вечерне, и в церкви нача­лось бес­чин­ство с еще боль­шим нахаль­ством. Тут подо­шла к пол­ков­нику мать Доси­фея и говорит:

— Ваше высо­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство! вас мать игу­ме­ния про­сит к себе.

— А, пре­красно, — гово­рит он, — идем!

При­няла я его так же бла­го­склонно, и он начал с еще боль­шею дер­зо­стью и нахаль­ством гово­рить мне самые непоз­во­ли­тель­ные пошлости.

Делать нечего, про­тя­нула я время, пока от вечерни из церкви все вышли вон. И когда мне об этом тихонько доло­жили, то тут уж я тон свой переменила.

— Девушка! — крик­нула я, — а что, из церкви вышли?

— Вышли, матушка.

— Так, запи­райте ворота и калитки, а ключи при­несть сюда!

— Ключи здесь, матушка.

— А что ж, — спро­сила я, — сошлись стар­шие монахини?

— Есть, — отве­чают они, — чело­век трид­цать, матушка!

— Довольно! пусть вой­дут сюда!

И когда вся моя при­ем­ная напол­ни­лась мона­хи­нями, я обра­ти­лась к ним и гром­ким, реши­тель­ным голо­сом сказала:

— Вот, матери, судите меня с этим чело­ве­ком!… А вы, гос­по­дин коман­дир Госу­да­рева полка, при­нявши при­сягу пред свя­тым Еван­ге­лием в доб­ро­со­вест­ном слу­же­нии Бого­учре­жден­ной вла­сти Царя и Вере Пра­во­слав­ной, зна­ешь ли ты, что при­ся­гой этой ты постав­лен быть блю­сти­те­лем закона и бла­го­че­стия в Рос­сии, и осо­бенно во вве­рен­ном тебе полку? Известно ли тебе, что и игу­ме­ния мона­стыря имеет от Бога чрез Свя­тую Его Цер­ковь пове­ле­ние и свя­тую обя­зан­ность блю­сти в себе и во вве­рен­ном ей сло­вес­ном стаде Хри­сто­вом дев­ство, цело­муд­рие, чистоту и запо­веди Божии? Зна­ешь ли ты, что эта обя­зан­ность пред­ле­жит и всем хри­сти­а­нам, но что мы, мона­хини, в этом еще даем осо­бые и страш­ные обеты, как и ты при­сягу твою, перед свя­тым Еван­ге­лием во услы­ша­ние всей Церкви?.. Теперь: если в воен­ное время непри­я­тель ата­кует полк, что тогда дол­жен делать пол­ков­ник? — ска­жите нам, гос­по­дин, а мы послушаем!

— Конечно, — отве­чал рас­те­ряв­шийся от неожи­дан­но­сти пол­ков­ник, — при­ни­мать все меры, чтобы отбить непри­я­теля, хотя бы это и жизни стоило.

— А если бы кто изме­нил Царю? — спро­сила я.

— Тому, — ска­зал он, — поли­ти­че­ская смерть или расстрел.

— Хорошо!… Ну а если волк попа­дется в овчарне, что дол­жен хозяин хищ­ному волку сде­лать? ока­зать ему милость и выпу­стить на волю?

— Что за дет­ские вопросы вы пред­ла­га­ете мне, мать игу­ме­ния, — смешно, право! Ну ясно как день: обык­но­венно убить волка, и всё тут.

— Покорно бла­го­да­рим тебя, гос­по­дин пол­ков­ник, за твой пра­вед­ный суд, — ска­зала я, — и этот суд твой мы теперь же и совер­шим над тобою, как над вол­ком, рас­хи­ща­ю­щим агниц Хри­сто­вых. Дело решен­ное: ты испол­не­ние этого суда полу­чишь в эту же ночь… А теперь что вы, матери, ска­жете: убить ли нам сего волка или глаза ему выколоть?

Раз­да­лось несколько голосов:

— Лучше, матушка, глаза выколоть!

— Матушка! — высту­пила тут из рядов мать Обо­лен­ская, — матушка! какая неволя руки пога­нить в вол­чьей крови, все одно, что в соба­чьей, а лучше пове­сим его как собаку, да и только!

— Нет, нет, Мар­га­ри­тушка, — ска­зала я, — не дело гово­ришь: тогда все вы должны будете под­ле­жать уго­лов­ному суду, а я вам ска­зала, что одна за всех жерт­вую собой. Под­ве­дем мы его к калитке, и я пал­кой выколю ему глаза, а вслед пре­дам себя в руки пра­во­су­дия. Пусть уже он оста­нется живым — все-таки еще и пока­яться может… Про­щайте, сестры, может быть, более не уви­димся! Поми­найте в своих молит­вах мать вашу, поло­жив­шую свою душу за вашу непо­роч­ность и за охра­не­ние ваших дев­ствен­ных обе­тов, хра­нить кото­рые я обе­ща­лась Богу до послед­него изды­ха­ния. Пусть я, греш­ница, буду для вас живым примером.

При этих сло­вах я покло­ни­лась им до земли.

Тут прямо стон под­нялся в моей келье: плач, рыда­ние, скорб­ные восклицания!…

— Матушка! — кри­чали мне сестры, — мы все идем с тобою — пусть всех нас посы­лают на каторгу!

— Нет, — заявила я реши­тельно, — оста­вай­тесь все, я одна иду. Подайте мне ваточ­ник поплоше: на что мне в тюрьме-то хоро­ший?.. Теперь про­щай и ты, гос­по­дин пол­ков­ник: больше ты отныне меня тоже не увидишь!

И я и ему покло­ни­лась в ноги.

И что же в моей немощи совер­шила сила Божия!… Пока я все это гово­рила, пол­ков­ник мой все время стоял как остол­бе­не­лый и мол­чал, только трясся как в лихо­радке. Когда же я ему сде­лала зем­ной поклон, то он зары­дал как ребе­нок и в ужасе воскликнул:

— Права ты, мать игу­ме­ния! и пови­нен я лютой казни; но чем же вино­вато семей­ство мое? жена, дети?.. Они должны остаться навек несчаст­ными — умо­ляю тебя, сжалься над ними!

— Гос­по­дин! — отве­тила ему я, — я луч­шего сча­стья не могу им доста­вить, как вер­нуть им отца с веч­ным уро­ком бла­го­че­стия и доб­ро­нра­вия. А что они теперь, несчаст­ные? по при­меру сво­его раз­врат­ного без­бож­ника отца, они и сами будут такими же!

— Нет, матушка, — вос­клик­нул пол­ков­ник, — кля­нусь вам — я уже не оста­нусь таким!

— Не легче нам от этого, — воз­ра­зила ему я, — вишь у тебя полк — ты всех своих сорван­цов зара­зил своим без­бож­ным раз­вра­том. Да и за тебя ручаться опасно: забу­дешь эту свою ловушку и будешь мстить; а мы — люди без­за­щит­ные: один Бог — наша надежда, Кото­рый лишил тебя здра­вого рас­судка. Кон­чено! и суд кончен!

— Свя­тые матери! — взмо­лился пол­ков­ник, — поми­луйте, уго­во­рите свою пра­вед­ную игу­ме­нию! Я все, что угодно, для вас сделаю!

Тут всту­пи­лась за него мать Досифея.

— Матушка! — ска­зала она, — а что если гос­по­дин пол­ков­ник оста­вит Севск? Ведь он может пере­ме­нить сто­янку сво­его полка в дру­гой уезд — тогда нам не может уже быть ника­кого опасения.

— Хорошо, Доси­фе­юшка! — ска­зала я ей в ответ, — а ну как он нас да обма­нет? Ему ведь только отсюда дорого выбраться, а тогда он дру­гое запоет!

Не успела я этого ска­зать, как пол­ков­ник бро­сился мне в ноги, стал на колени и сквозь слезы начал умо­лять меня про­стить его, восклицая:

— Нет, нет, матушка, не солгу! Даю вам тор­же­ствен­ную клятву пред Гос­по­дом Богом и перед всеми Свя­тыми, что зав­тра же рас­по­ря­жусь о пере­мене пол­ко­вой сто­янки. Только молю и вас, матушка и сестры, здесь при­сут­ству­ю­щие, дайте и вы мне клятву в том, что тайна этого вечера, пока я жив, оста­нется тайной!

Поду­мала я, посо­ве­то­ва­лась тут между собою с. сест­рами; и согла­си­лись мы поми­ло­вать на этих усло­виях пол­ков­ника, но я сде­лала одну ого­ворку, что тайна эта до вре­мени, кото­рое после его смерти опре­де­лит Гос­подь, оста­нется тай­ной для всех, кроме моих Стар­цев духов­ных, кото­рым я это открыть должна. На том и поре­шили, дали друг другу вза­им­ную клятву, цело­вали крест, и после четы­рех­ча­со­вого испы­та­ния с хле­бом-солью мать каз­на­чея с мате­рью Доси­феей про­во­дили пол­ков­ника до его квар­тиры, где и рас­ста­лись с тем, чтобы уже более на этой земле не видеться.

Пол­ков­ник свято испол­нил свою клятву, и на сле­ду­ю­щий же день после памят­ного для всех нас вечера он отпра­вил сво­ему началь­ству рапорт, в кото­ром донес, что хотя он и полк сто­ян­кой очень довольны, но так как во всем уезде тин­ный пру­до­вой водо­пой, про­из­во­дя­щий по наблю­де­нию вете­ри­нара в лоша­дях мыт и зуд, от кото­рых лошади очень худеют, то он и хода­тай­ствует о ско­рей­шем пере­воде полка из Севска.

Недели через две, слы­шим мы, гре­мит музыка, играют поход­ный марш, и дра­гун­ский полк вме­сте со своим пол­ков­ни­ком и всеми офи­це­рами высту­пил навсе­гда из Сев­ска, а у нас в оби­тели водво­ри­лась тишь да гладь да Божья благодать.

Так совер­ши­лась Божья сила в немощи моей чело­ве­че­ской. Вот отчего улы­бался при встрече со мной и звал меня «фельд­мар­ша­лом» вели­кий Оптин­ский ста­рец Леонид».

Нака­зы­вал Гос­подь рус­ское воин­ство за отступ­ни­че­ство от вели­кого при­мера бого­лю­би­вого Суво­рова, истин­ного хри­сти­а­нина и вер­ного сына Пра­во­слав­ной Церкви, каз­нил Напо­лео­ном, нака­зы­вал Сева­сто­по­лем, Париж­ским трак­та­том, Бер­лин­ским дого­во­ром, пока­рал, нако­нец, кро­ва­вой каз­нью Япон­ской; гре­мит ныне гнев Божий и над фло­том нашим, почти уни­что­жен­ным, и над вой­ском, раз­би­тым и опо­зо­рен­ным в грозе измен­ни­че­ских мяте­жей и позор­ных рас­стре­лов без­бож­ных измен­ни­ков Богу и Царю Пра­во­слав­ному; с вели­ким тру­дом оста­ток воин­ской чести и доб­ле­сти и былой суво­ров­ской славы под­дер­жи­вают вер­ные при­сяге вой­ско­вые части во главе с доб­лест­ным Семе­нов­ским пол­ком; уче­ные и мно­го­уче­ные вое­на­чаль­ники изоб­ре­тают реформу за рефор­мой для пре­об­ра­зо­ва­ния когда-то вели­кой рус­ской армии, но никому, о Боже вели­кий! — никому невдо­мек, где корень всему злу, кото­рое губит и Рос­сию, и непо­бе­ди­мую ее неко­гда армию!

Не наве­дет ли подвиг Сев­ской игу­ме­нии Маг­да­лины и стыд посрам­лен­ного сла­бой ста­руш­кой мона­хи­ней пол­ков­ника на вер­ный путь тех, кому ведать над­ле­жит обнов­ле­ние нашего несчаст­ного вой­ска и обе­зу­мев­шей Рос­сии?! Бла­го­слови, Господи!…

Несчастный

В одну из моих поез­док в бла­го­сло­вен­ную Оптину Пустынь дове­лось мне встре­титься с одной Божьей ста­руш­кой, устро­ив­шейся дожи­вать свои дни побли­зо­сти от этого свя­того места.

В страш­ные дни, пере­жи­ва­е­мые Роди­ной, тер­за­е­мой внут­рен­ними и внеш­ними вра­гами, един­ствен­ным при­ютом, где сколько-нибудь успо­ко­и­ва­ется и сми­ря­ется взвол­но­ван­ное сердце, могут слу­жить только эти тихие при­стани духа — наши пра­во­слав­ные рус­ские мона­стыри, в кото­рых еще чув­ству­ется дыха­ние Духа Живо­тво­ря­щаго, ощу­ща­ется вея­ние уми­ро­тво­ря­ю­щей бла­го­дати свя­тыни. Вне — злоба, нена­висть, раз­вал поли­ти­че­ских и иных стра­стей; внутри, в ограде мона­стыр­ской — тишина, зати­шье, тайна Божьяго домо­стро­и­тель­ства, сози­да­ю­щего новую жизнь нового чело­века-хри­сти­а­нина для новой земли и неба, где правда обитает.

Нет слаще и вожде­лен­нее для смя­тен­ного духа или малень­кой скорби малень­кого чело­века, как тихая эта при­стань молит­вен­ных воз­ды­ха­ний чело­века к Богу. И ютятся эти малень­кие люди с тре­пе­щу­щим серд­чиш­ком к вели­кому дому Гос­подню: при­хо­дите только и пейте от источ­ника воды живой, теку­щей в веч­ность — в дому Гос­под­нем всем места хватит!…

Моя ста­рушка, от имени кото­рой я и поведу сей­час свой рас­сказ, была из тех, для про­стоты кото­рых смысл и зна­че­ние Оптин­ской бла­го­дати ута­ены не были, и при­ютила она свою серень­кую оди­но­кую жизнь под ее вос­кры­лия. Тут-то и была наша с ней встреча, за встре­чей беседа, а за бесе­дой и исто­рия помощ­ника каз­на­чея одного из уезд­ных каз­на­чейств нашего обшир­ного оте­че­ства. Пока­за­лась она мне полез­ной для тех, кто хочет и, с помо­щью Божией, умеет под­ни­мать свой взор от земли к небу: я и запи­сал ее со слов моей Анны Дмит­ри­евны, а теперь пред­ла­гаю вни­ма­нию моего читателя.

I

Вот что пове­дала мне Анна Дмитриевна.

«Во вто­рой поло­вине про­шлого сто­ле­тия, при­бли­зи­тельно в пред­ше­ству­ю­щее эман­си­па­ции деся­ти­ле­тие, на долж­но­сти помощ­ника каз­на­чея Е. уезд­ного каз­на­чей­ства состоял некто Андрей Алек­сан­дро­вич Кара­сев[21]. С ним-то и про­изо­шла та исто­рия, кото­рая, уда­ривши по нем, кос­ну­лась до извест­ной сте­пени и меня. Андрей Алек­сан­дро­вич, ста­рый оди­но­кий бобыль, умер в доме моего отца, сек­ре­таря мест­ного обще­ствен­ного банка, и повесть своей жизни рас­ска­зал мне неза­долго до своей кончины.

На памяти моей Кара­сев был чело­век крайне мол­ча­ли­вого, и даже на вид несколько угрю­мого, харак­тера. Но отли­чи­тель­ной чер­той этого замкну­того и в себе сосре­до­то­чен­ного чело­века была его нена­висть к тому полу, кото­рый в те вре­мена звался сла­бым и пре­крас­ным, то есть к нам, жен­щи­нам. Одной мне да жен­ской поло­вине нашего семей­ства он еще делал исклю­че­ние, а от осталь­ных жен­щин бегал с угрю­мым и нена­вист­ни­че­ским видом. Ко мне у него было даже что-то вроде неж­ной дружбы, поскольку она могла про­яв­ляться в мол­ча­ли­вой суро­во­сти его отно­ше­ний; со мной он ино­гда и заго­ва­ри­вал сам, и так это было необычно, что даже отец мой заме­тил и полу­шутя-полу­се­рьезно попро­бо­вал ему один раз сказать:

— А что бы вам, Андрей Алек­сан­дро­вич, жениться на Анюте? А то ведь про­па­дет ваша пенсия!

Надо было видеть нашего жено­не­на­вист­ника при этих сло­вах моего отца! Он весь как-то съе­жился, собрался в себя и резко так ответил:

— Нет, кум! меня на это не возь­мешь: у меня на вся­кую сва­дьбу закля­тье, и меня женить — легче гору своротить!

Ска­зал как отре­зал и вышел в дру­гую ком­нату. Ведь чуть не поссо­рился он тут с отцом, а уж на что его любил, и даже кумом его дово­дился, кре­стив у него млад­шую мою сестру, Клавденьку.

По сча­стью, раз­молвка не была про­дол­жи­тельна, и дружба его ко мне из-за нее нисколько не постра­дала, а к концу жизни его даже еще более уси­ли­лась. А все-таки пен­сия после него пропала.

Так угрюм и мол­ча­лив был Андрей Алек­сан­дро­вич, что, если бы не его при­стра­стие к игре в карты, в «мель­ники», «свои козыри», в «шесть­де­сят шесть» и тому подоб­ные без­обид­ные домаш­ние кар­точ­ные игры, во время кото­рых он несколько ожив­лялся, да любовь его к чте­нию вслух духов­ных книг, кото­рые он любил нам читы­вать, его, иной раз, можно было при­нять, с его болез­нен­ным видом, за мерт­вого чело­века. По этой его мол­ча­ли­во­сти можно было бы думать, что и исто­рия его жизни ушла бы с ним в могилу, если бы не его пред­смерт­ная болезнь и мой уход за ним во время этой болезни: это нас с ним сбли­зило настолько, что душа его откры­лась и пове­дала мне свою сер­деч­ную тайну.

Быть может, ее и знал кто-нибудь из Еских ста­ро­жи­лов, где мы жили и где слу­жил Андрей Алек­сан­дро­вич, но мне-то она стала откры­ваться в послед­ний год его жизни, а уже окон­ча­тельно откры­лась только неза­долго до смерти этого несчаст­ного человека.

Соби­ра­лась я как-то утром к позд­ней обедне. Андрей Алек­сан­дро­вич, как свой уже чело­век в нашей семье, пил с нами чай и, по обы­чаю сво­ему, помал­ки­вал. Пока наши пили чай, а я соби­ра­лась, при­несли с почты письмо, адре­со­ван­ное на его имя. Письмо он про­чел, как будто несколько изме­нился в лице, пере­кре­стился да и гово­рит мне:

— Анюта! На тебе рубль: пой­дешь в цер­ковь — подай за упо­кой души ново­пре­став­лен­ной Син­кли­ти­кии и отслужи по ней панихиду!

Я взяла рубль, схо­дила к обедне, помя­нула рабу Божию Син­кли­ти­кию, отслу­жила по ней пани­хиду и вер­ну­лась домой. Села пить чай, смотрю — на полу лежит разо­рван­ный и неуб­ран­ный кон­верт от письма. Я под­няла его, взгля­нула на адрес и уви­дала внизу под­пись: «Из туль­ского тюрем­ного замка…» Меня это пора­зило: кто бы это мог у Андрея Алек­сан­дро­вича уме­реть, да еще жен­щина, и где же еще — в остроге? Близ­ких, мы все знали, у него никого не было. Знали мы, что он когда-то был женат, но жена его, как он сам ска­зы­вал, у него умерла давно… Кто бы это была умер­шая в остроге Син­кли­ти­кия?.. И имя-то какое-то стран­ное!… Спро­сить же самого Андрея Алек­сан­дро­вича я боя­лась, а помимо него узнать было неот­куда. Так про­шел почти целый год, и я каж­дый раз, как ходила к обедне, носила Андрея Алек­сан­дро­вича рубли на помин души ново­пре­став­лен­ной рабы Божией Син­кли­ти­кии. Было оче­видно, что на этом имени я встре­ти­лась с тай­ной его души, но, что это была за тайна, выяс­ни­лось, как я уже гово­рила, при конце жизни нашего кума.

II

Вот эта история.

В начале 50‑х годов про­шлого сто­ле­тия Андрей Алек­сан­дро­вич был, что назы­ва­ется, муж­чина во всей красе воз­раста, да и поло­же­ние, по долж­но­сти помощ­ника каз­на­чея, для того мало­тре­бо­ва­тель­ного в глу­хой про­вин­ции вре­мени зани­мал нема­лое и, стало быть, для мно­гих невест нашего города был при­ман­кой хоть куда. Однако вни­ма­ние завид­ного жениха не обра­тили на себя барышни состо­я­тель­ного круга, а выбор его, вопреки ожи­да­нию мно­гих, оста­но­вился на круг­лой сироте, жив­шей из мило­сти в одном бога­том доме нашего уезд­ного города. Кра­са­вица она была на ред­кость, но только и было у нее при­да­ного, что ее выда­ю­ща­яся кра­сота, и было есте­ственно, что Андрею Алек­сан­дро­вичу не при­шлось за ней долго уха­жи­вать, и скоро в городе про­шел слух о близ­кой их сва­дьбе. Вскоре слух этот под­твер­дился: на жени­хов­ский счет неве­сте было сде­лано при­да­ное, а тут же вскоре их и повен­чали. Совер­ши­лось все это быстро: горо­жане наши не успели тол­ком и посу­да­чить о женихе с неве­стой, как они уже стали мужем и женой.

Вот с этого-то роко­вого дня сва­дьбы и нача­лось зло­клю­че­ние всей жизни Андрея Александровича.

Из церкви, после вен­ча­ния, моло­дые при­е­хали бла­го­по­лучно домой, где их и всех мно­го­чис­лен­ных сви­де­те­лей нового супру­же­ского сча­стья ожи­дал обиль­ный пир: Андрей Алек­сан­дро­вич не жалел издер­жек, чтобы как можно тор­же­ствен­нее отпразд­но­вать празд­ник сво­его сердца. Но Бог судил иначе, и празд­ник обра­тился в горе, а весе­лие — в плач, и на плечи моло­дому сва­ли­лась такая скорбь, кото­рой наши горо­жане в пат­ри­ар­халь­но­сти своих обы­чаев не только не виды­вали, но о кото­рой даже и слу­хом-то не слыхивали.

По при­езде из храма после вен­ча­ния домой, моло­дые супруги были встре­чены тол­пой поздра­ви­те­лей раз­ного пола, зва­ния и воз­раста. Поли­лось шипу­чее искро­мет­ное вино; раз­да­лись шумом вос­кли­ца­ния, поце­луи, при­вет­ствия: в общем при­вет­ствен­ном гуле и сума­то­хах сме­ша­лось все — и поздра­ви­тели, и ново­брач­ные. Затем весе­лая и шум­ная толпа раз­де­ли­лась на группы и разъ­еди­нила ново­брач­ных… А искро­мет­ная влага хло­пала проб­ками, и рекой раз­ли­ва­лось по бока­лам шампанское…

Моло­дой сиял радо­стью увен­чан­ной любви, но непро­дол­жи­тельно было его сча­стье… Рас­по­ря­ди­тель брач­ного пира при­шел при­гла­шать ново­брач­ных и гостей к обе­ден­ному столу, стали соеди­няться раз­роз­нен­ные группы при­гла­шен­ных, и тут заме­тили, что самой винов­ницы тор­же­ства нет ни в одной из собрав­шихся групп гостей. Раз­да­лись по всему дому восклицания:

— Син­кли­ти­кия Пла­то­новна, где вы?

А Син­кли­ти­кии Пла­то­новны и след про­стыл. Искали ее по всему дому, обыс­кали, можно ска­зать, все мыши­ные норки: бегали в сад, искали по двору, во всех дво­ро­вых хозяй­ствен­ных построй­ках… С моло­дым обмо­рок сде­лался; а моло­дая как сквозь землю про­ва­ли­лась, — так и не нашли Син­кли­ти­кии Платоновны.

Тут всем стало ясно, что сотво­ри­лось что-то нелад­ное, настолько что-то необы­чай­ное, чему жители нашего города сго­ряча даже и назва­ния подо­брать не сумели. Что же вышло? А вышло то, что Син­кли­ти­кия Пла­то­новна для отвода только глаз загля­нула в квар­тиру мужа и вслед, вос­поль­зо­вав­шись поздра­ви­тель­ной сума­то­хой, под каким-то бла­го­вид­ным пред­ло­гом вышла из залы, про­шла на крыльцо, где уже стоял дорож­ный эки­паж и ука­тила в направ­ле­нии к выезду из города. Все это, как потом ока­за­лось, видели соседи и ахнуть не успели, а понять-то уже только потом поняли, когда дозна­лись, что Син­кли­ти­кия Пла­то­новна сбе­жала с одним моло­дым мест­ным поме­щи­ком. Узнал об этом и несчаст­ный моло­дой, но горю сво­ему уже не мог ничем помочь: и моло­дая, и ее соблаз­ни­тель скры­лись бес­следно из нашего города.

Кто-то из куп­цов наших, имев­ших тор­го­вые дела в Повол­жьем, спу­стя несколько меся­цев после сего рома­ни­че­ского при­клю­че­ния встре­тил будто бы без­за­кон­ную парочку где-то, кажется, в Сара­тове, но обез­до­лен­ному Андрею Алек­сан­дро­вичу легче от этого не стало, и он, по корен­ному обы­чаю боль­шей части рус­ских несчаст­лив­цев, запил с горя мертвую.

Долго пил Андрей Алек­сан­дро­вич свою мерт­вую чашу; пил ее не неделю, не две, а пил месяцы. Конечно, такой образ жизни не мог не ото­зваться на службе, но началь­ство с пол­года по край­ней мере тер­пело его гибель­ную страсть, сочув­ствуя его без­на­деж­ному горю, пока не было вынуж­дено сде­лать ему пер­вого замечания.

За заме­ча­нием после­до­вало предо­сте­ре­же­ние; за предо­сте­ре­же­нием — выго­вор; но, пока­тив­шись раз под горку, Андрей Алек­сан­дро­вич уже не мог оста­но­виться, и при­шлось ему вовсе уйти со службы. Любив­шее его началь­ство, рас­ста­ва­ясь с ним, ска­зало ему на прощанье:

— Опом­нись, Андрей Алек­сан­дро­вич! Опом­нишься — опять на службу примем.

Хоть и посу­ро­вее те вре­мена были про­тив нынеш­них, но больше по виду: стлали жестко, зато спать было мягче. Теперь наобо­рот: «На устах — мед, а в сердце — лед», — гово­рит муд­рость народ­ная. Гру­бо­ваты были, что и гово­рить, тогдаш­ние нравы, осо­бенно в нашем захо­лу­стье, но сердца умели судить по чело­веку и сочув­ство­вать стра­да­нию ближ­него. Таково было и началь­ство Андрея Алек­сан­дро­вича, уве­щав­шее его опомниться.

Но где было ему в то время опом­ниться?! Со службы он ушел, а затем вскоре и вовсе выбыл из нашего города.

Посу­дили-поря­дили наши горо­жане о собы­тии, пого­ре­вали о неопыт­ной его жертве, пре­дали ана­феме и ковар­ную, и ее соблаз­ни­теля, а затем, как все на свете забы­ва­ется, забыли и опо­зо­рив­шее наш город при­клю­че­ние с новобрачными…

III

Но не забыло его бед­ное, изму­чен­ное сердце Андрея Александровича.

Сле­ду­ю­щий период его жизни, после того как он рас­стался с нашим горо­дом, застает его в губерн­ском городе Т., куда он со скуд­ными остат­ками своих сбе­ре­же­ний, с поги­бель­ной стра­стью ко все­рос­сий­ской уте­ши­тель­нице. — чарке пере­вез и свое оди­но­кое горе.

Когда было про­пито все и оста­ва­лось только носиль­ное пла­тье, чудом уце­лев­шее на его греш­ном теле, при­шло время ему волей-нево­лей при­оста­но­вить свой запой. В Т. нашлись доб­рые люди, раз­гля­дев­шие и под пья­ным обли­чьем живую и стра­да­ю­щую чело­ве­че­скую душу, и, когда кон­чился запой, опре­де­лили они Андрея Алек­сан­дро­вича по воль­ному найму пис­цом в губерн­ское казначейство.

Ста­рая, при­выч­ная работа затя­нула мало-помалу своим меха­ни­че­ским тру­дом когда-то образ­цо­вого слу­жаку, и потекла для него обнов­лен­ная преж­няя чинов­ни­чья жизнь — серая, туск­лая, одно­об­раз­ная… а все же — жизнь…

Андрей Алек­сан­дро­вич сми­рился, но с этого вре­мени сде­лался тем жено­не­на­вист­ни­ком, каким я его впо­след­ствии узнала, замол­чал наглухо и мол­чал так крепко, что только перед откры­той своей моги­лой рас­ска­зал одной мне, и то по осо­бому дове­рию за мой уход во время его болезни, исто­рию своей иска­ле­чен­ной, горь­кой жизни.

В Т., однако, недолго при­шлось ему поль­зо­ваться своим отно­си­тель­ным покоем; недолго про­дол­жа­лось мрач­ное полу­за­бы­тье, кото­рым душа его стре­ми­лась отде­лить себя от сопри­кос­но­ве­ния с миром…

Сни­мал он в одном из т‑ских пере­ул­ков, поближе к каз­на­чей­ству, не то от хозяев, не то от жиль­цов ком­нату окнами в переулок.

Как-то, уж под вечер, — дело было позд­ней осе­нью, — придя со службы и ото­бе­дав чем Бог послал, засел он, по усво­ен­ному обы­чаю, к око­шечку и стал гля­деть на улицу… Известны кар­тины про­вин­ци­аль­ных пере­ул­ков глу­хой осен­ней порой, когда на них спус­ка­ется сумрак ненаст­ной, холод­ной ночи!… Лил дождь, обмы­вая запы­лен­ные летом и заси­жен­ные мухами стекла. Тем­нело, ско­рее, серело, Андрей Алек­сан­дро­вич все сидел да сидел, не отры­вая мут­ного, без­жиз­нен­ного взгляда от потем­нев­шего окошка, бес­смыс­ленно, но упорно следя за струй­ками дождя, сле­зя­щими окон­ные стекла…

Весь ушел ой в свое без­от­рад­ное, уны­лое оди­но­че­ство. Тоска — впе­реди, бес­про­свет­ная, глу­хая ночь! А позади? жгу­чая, кров­ная, неза­слу­жен­ная, несмы­тая обида, непо­пра­ви­мое, неис­цель­ное горе.

Вдруг — стук в сосед­нее окошко!… Там — дру­гой, тре­тий… И кто-то упорно заба­ра­ба­нил сперва по стеклу, а затем уже силь­нее по окон­ной раме. Настой­чи­вый, наг­лый стук этот вывел горе­мыку из его забы­тья; сжа­лось сердце от пред­чув­ствия какого-то нового неожи­дан­ного удара; Андрей Алек­сан­дро­вич встре­пе­нулся, вско­чил и бро­сился к окошку, в кото­ром от стука дре­без­жали стекла… Не успел он его открыть как сле­дует, как чья-то рука в полу­от­во­рен­ное окно сунула ему какой-то мяг­кий свер­ток и из сумрака сгу­стив­шейся осен­ней ночи вме­сте с поры­вом ворвав­шейся в ком­нату про­мозг­лой, холод­ной сыро­сти, как отрав­лен­ный кин­жал, в самое сердце Андрея Алек­сан­дро­вича вон­зил воз­глас зна­ко­мого, люби­мого голоса:

— Андрей! Это тебе — твоя дочь Татьяна. Люби ее вме­сто меня!

Пока, оше­лом­лен­ный неожи­дан­но­стью и страш­ной сер­деч­ной болью, несчаст­ный успел опом­ниться и прийти в себя, за окном уже никого не было; а в мерт­вой тишине захо­луст­ного пере­улка где-то уже вдали погро­мы­хи­вал и зами­рал шум колес быстро уда­ляв­шейся кареты, уно­сив­шей, как и в тот роко­вой сва­деб­ный день, ту, кото­рой так без­на­дежно было отдано бед­ное сердце… А это была у окошка она — жена его только по одному, ею опо­зо­рен­ному, его имени… Сон это был, что ли, тяж­кий, давя­щий кошмар?..

Нет, то не был сон: в судо­рожно сжа­тых руках Андрея Алек­сан­дро­вича что-то, заку­тан­ное в мяг­кий жен­ский пла­ток, бес­по­мощно билось и тре­пе­тало и что-то пищало так жалобно, жалобно…

IV

Одному Богу было известно, какое чув­ство руко­во­дило мате­рью несчаст­ного ребенка кинуть его в руки так жестоко, коварно обма­ну­того ею чело­века и мужа только по имени, но Андрей Алек­сан­дро­вич ребенка не бросил.

Когда он опом­нился от страш­ного нерв­ного потря­се­ния, пер­вым его поры­вом было бро­ситься за извер­гом — жен­щи­ной не поща­див­шей в нем ничего свя­того. Он было бро­сился со своим сверт­ком на улицу, но зло­дейки и след уже про­стыл; один только убо­гий ого­нек улич­ного фонаря, засве­тив­шийся на отда­лен­ном пере­крестке в сыром тумане осен­ней ночи, мог бы ука­зать путь, по кото­рому умча­лась мать поки­ну­того ребенка, но он мол­чал, без­молв­ный сви­де­тель тяж­кого пре­ступ­ле­ния, совер­шен­ного пре­да­тель­ской рукой над без­за­щит­ным серд­цем. Куда было бежать?.. А между тем живое без­за­щит­ное малень­кое суще­ство билось в судо­рож­ных кон­вуль­сиях, над­ры­ва­ясь от бес­по­мощ­ного плача.

Смяг­чила эта жал­кая бес­по­мощ­ность сердце несчаст­ного… И с этой роко­вой ночи удив­лен­ные хозя­ева, затем соседи, а там и весь пере­улок узнали, что Бог дал Андрею Алек­сан­дро­вичу дочку Таню. Одни пожи­мали пле­чами не без неко­то­рой доли ехид­ства; дру­гие недо­уме­вали; тре­тьи пре­бы­вали рав­но­душ­нее, но таких, конечно, в т‑ском пере­улке было зна­чи­тель­ное мень­шин­ство, как и во вся­кой про­вин­ции, все­гда склон­ной про­яв­лять осо­бый инте­рес к интим­ной жизни ближнего.

«Это — твоя дочь Татьяна!» О, злая, бес­по­щад­ная насмешка!

И жгла эта насмешка бед­ное сердце и днем и ночью как рас­ка­лен­ным желе­зом неза­жив­шую, болез­нен­ную рану сердца несчаст­ного. Что бы с ним было, если бы не ребе­нок, отвле­кав­ший забо­той о себе его сердце от без­на­деж­ного отча­я­ния, — хри­сти­а­нину страшно и поду­мать! Бес­по­мощ­ность и забро­шен­ность ни в чем не повин­ного мла­денца, поки­ну­того на его попе­че­ние, ото­гнали от Андрея Алек­сан­дро­вича чер­ные мысли, и он кон­чил тем, что страстно полю­бил малень­кую Таню. Кто про­ник­нуть может в глу­бину чело­ве­че­ской души? Не пере­несло ли отверг­ну­тое сердце своей любви на то, что было живой частью люби­мой жен­щины?.. Андрей Алек­сан­дро­вич не рас­ста­вался ни на минуту с ребен­ком; только служба — источ­ник про­пи­та­ния этих двух забро­шен­ных существ — отры­вала его на время слу­жеб­ных часов от малень­кой Тани, зато все осталь­ное время было посвя­щено ей без­раз­дельно. Как же любило, стало быть, его сердце мать этого ребенка!

Но недолго кре­пился Андрей Алек­сан­дро­вич: ста­рая тоска, неиз­жи­тое горе взяло верх над воз­дер­жа­нием, одо­лела ста­рая страсть, и — опять зави­лось горе вере­воч­кой, и зато­нуло оно в мерт­вой чаше. Опять запил бедняга.

В Т‑е, где его меньше знали, меньше и тер­пели его на службе; когда стала заметна началь­ству страсть, вер­нее, болезнь горе­мыки, со служ­бой ему при­шлось рас­статься вто­рично, — с ней руши­лась, стало быть, послед­няя пре­града, сколько-нибудь удер­жи­вав­шая его от окон­ча­тель­ного паде­ния. Опус­ка­ясь с каж­дым днем все больше и больше, рас­тра­чи­вая на свое безу­мие послед­ние гроши, Андрей Алек­сан­дро­вич дошел нако­нец до того, что стал тас­каться по самым послед­ним каба­кам, про­пи­вая остатки даже домаш­ней своей обста­новки. И вот, в один ненаст­ный зим­ний вечер, когда на дворе буше­вала такая вьюга, что доб­рый хозяин на улицу и собаки не выго­нит, забрел он с пито­ми­цей своей на руках в один из послед­них при­то­нов пья­ной стра­сти. Побо­ялся он, что ли, тём­ной ночью, в мороз­ную вьюгу, воз­вра­щаться с ребен­ком домой, или уже у него к тому вре­мени и дома-то не было, только при­шлось ему зано­че­вать с малют­кой на холод­ном зем­ля­ном полу у кабац­кой стойки. Видно, есть до поры до вре­мени у пья­ного своя судьба-покро­ви­тель­ница, или уж Богу не угодно было погу­бить исстра­дав­шу­юся душу, только Андрею Алек­сан­дро­вичу эта ночевка про­шла даром, ну а ребе­нок про­сту­дился насмерть и, про­хво­рав с неделю, Богу и отдал свою ангель­скую душеньку.

Эта неделя у изго­ло­вья уми­рав­шей Тани отрез­вила несчаст­ного, и со смер­тью послед­ней его на земле при­вя­зан­но­сти отсту­пила от него и его гибель­ная страсть: он бро­сил пить и уже до конца своих дней более не при­ка­сался к рюмке.

Что пере­ра­бо­та­лось в его сердце, что вынесла его душа, когда малень­кий могиль­ный хол­мик скрыл под собою навеки послед­ний обло­мок минувшего?

Видно, и яд бывает сла­док, если его под­но­сит люби­мая рука. Люди ста­рого закала это пони­мать умели. Должно быть, пони­мал это и Андрей Александрович…

V

Послед­ний, уже совер­шенно трез­вый период жизни Андрея Алек­сан­дро­вича про­шел весь опять в нашем городе. Опять его при­няли на службу в каз­на­чей­ство, где он вскоре и занял свое ста­рое место помощ­ника каз­на­чея. Слу­жака-то он трез­вым был отменный.

К тому вре­мени исто­рия его уже успела настолько осно­ва­тельно забыться, что для меня она из уст его была новым откро­ве­нием. Роди­тели-то мои, быть может, ее и пом­нили, но с нами, дочерьми, об этом нико­гда не гово­рили. Наши вре­мена-то были не то что тепе­реш­ние: и взрос­лые не все­гда знали то, что теперь детям откры­вают чуть не с пеленок…

Про­шло уже пять лет со вре­мени кон­чины ново­пре­став­лен­ной Син­кли­ти­кии, умер­шей в остроге. От Андрея Алек­сан­дро­вича я узнала, когда он пове­дал мне свою исто­рию, что эта узница была его женой. Две­на­дцать лет томи­лась она в тюрьме, так и не уви­дала больше зем­ной сво­боды. Тайна ее пре­ступ­ле­ния была уне­сена Андреем Алек­сан­дро­ви­чем в могилу; только сто­ро­ной, уже зна­чи­тельно позже, дове­лось мне от кого-то слы­шать, что ее соблаз­ни­тель умер от болезни, кото­рая судеб­ным вла­стям пока­за­лась подо­зри­тель­ной, едва ли он не был отрав­лен, и вот по делу-то об его отрав­ле­нии и была обви­ня­ема жена нашего горе­мыки. В те вре­мена суд был дол­гий, и Син­кли­ти­кия Пла­то­новна до суда так-таки и не дожила, в остроге отстра­дав и отпла­тив сво­ими стра­да­ни­ями Небес­ному Пра­во­су­дию за то зло, кото­рое она на земле при­чи­нила бед­ному сердцу сво­его мужа. Но за досто­вер­ность этого слуха я не могу ручаться: дру­гое было дело, если бы я об этом узнала из уст самого Андрея Алек­сан­дро­вича, а он, как я уже ска­зы­вала, на этот счет не обмол­вился ни одним сло­вом: видно, хорошо умело про­щать его сердце.

Со вре­мени сво­его воз­вра­ще­ния в наш город Андрей Алек­сан­дро­вич посе­лился жить в нашем доме, и так к нему и к нам при­вя­зался, что даже кре­стил вме­сте со мною млад­шую мою сест­ренку. Духов­ным этим род­ством он доро­жил до того, что до конца своей жизни звал кумо­вьями моих роди­те­лей. Меня же он звал про­сто по имени — Анютой.

Так вот, когда про­шло пять лет со смерти жены, забо­лел и наш кум-горе­мыка. Ста­рый ли запой ото­звался на потря­сен­ном орга­низме, а может быть, — кому доступна глу­бина чело­ве­че­ского сердца — и тра­ги­че­ская смерть жены повли­яла, но этой болезни суж­дено было стать для Андрея Алек­сан­дро­вича послед­ним эта­пом к пере­ходу в вечность.

VI

Необык­но­венно забо­лел своей пред­смерт­ной болез­нью наш несчаст­ный. Видно, уже так было Богу угодно, чтобы за исклю­чи­тель­ные его стра­да­ния увен­чаться ему и исклю­чи­тель­ной кончиной.

Был май месяц 1881 года, так около 25-го числа. Сирень уже отцвела. Насту­пало жар­кое лето… По издревле заве­ден­ному в про­вин­ции доб­рому обы­чаю, после­обе­ден­ные часы посвя­ща­лись слад­кому отдох­но­ве­нию, как тогда гово­рили, «в объ­я­тиях Мор­фея» или «Хра­по­виц­кого». После обеда, обык­но­венно ран­него, — не позже двух часов — и после отдыха у нас к про­буж­де­нию домо­чад­цев ста­вился само­вар, за кото­рым обычно хозяй­ни­чали или я, как стар­шая, или моя мать. На меня же была воз­ло­жена и обя­зан­ность будильщицы.

Андрей Алек­сан­дро­вич отды­хал после обеда в одной ком­нате с отцом: отец — на постели, а он — на диване. До этого дня наш кум был совер­шенно здо­ров, да и после обеда лег отды­хать ни на что не жалу­ясь. В этот же день все стали соби­раться к после­обе­ден­ному чаю, а его, смотрю, все нет. Я оклик­нула его, но ответа не полу­чила. Оклик­нула опять. Ответа нет. Вошла я в ком­нату, где он отды­хал, и что же вижу? — стоит Андрей Алек­сан­дро­вич около сво­его дивана уже почти совсем оде­тый; в руках у него жилетка, и он все мнет ее руками, а сам ничего не видит и не слышит.

— Андрей Алек­сан­дро­вич, а Андрей Алек­сан­дро­вич! Идите ж чай пить: все уже собра­лись и вас ждут.

А Андрей Алек­сан­дро­вич хоть бы голову повер­нул в мою сто­рону: стоит как зача­ро­ван­ный, мнет в руках жилетку; глаза широко рас­крыты и смот­рят куда-то вверх и все в одну точку. У меня сжа­лось сердце от какого-то предчувствия.

Я опять ему:

— Андрей Алек­сан­дро­вич! да идите ж: мы чай пить вас дожидаемся!

Как будто опом­нился он немного от настой­чи­вого звука моего голоса и на этот оклик стал отве­чать, но все не отры­вая взгляд от какой-то мне неви­ди­мой точки:

— Неко­гда, неко­гда мне теперь, Анюта, чай пить: домой надо идти ско­рее!… Давай мне сапоги, калоши, шапку, палку!… Да неси все ско­рее… Пора, пора!…

Я не поняла сразу, куда это ему домой-то при­шла пора соби­раться, и хотела было обра­тить его речи в шутку: думала, не заспался ли мой Андрей Александрович.

— А где дом-то ваш? — спро­сила я его, — куда это вы так идти-то спешите?

— Там — мой дом! — ука­зы­вая вверх, отве­тил Андрей Алек­сан­дро­вич, — там — и мой, и твой, и кума, и всех, всех!…

А глаза стали у него еще как-то больше. На зрачки прямо жутко было смот­реть — до того они расширились…

«Так вот оно что!» — поду­мала я испуганно…

— Там, там — дом наш! — про­дол­жал гово­рить, точно в забы­тьи, Андрей Алек­сан­дро­вич, — все скоро там будем: и кум, и кума… и ты туда тоже пой­дешь в свое время!… Никто дома сво­его не минует!…

— Да вы разве что-нибудь там видите? — спро­сила я, а у самой сердце так и заколотилось.

— Все, все вижу, Анюта… Хорошо там, Анюта! Веди меня туда ско­рее, ско­рей веди! Уж немного оста­лось мне до дому: веди скорей!

— А как немного-то?

— Да три шага всего, а там и дом!

И Андрей Алек­сан­дро­вич вздох­нул с какой-то осо­бен­ной удо­вле­тво­рен­ной радостью…

Тут вошел в ком­нату мой отец, и мы с его помо­щью кое-как надели на Андрея Алек­сан­дро­вича его жилетку и пиджак и при­вели его к чай­ному столу. Он шел с нами как авто­мат, с гла­зами, устрем­лен­ными все в ту же незри­мую для нас точку.

При­вели его к столу, уса­дили, налили ему чаю… Он вдруг скло­нил свою голову на руки и, обло­ко­тив­шись на стол, стал тереть себе одной рукой лоб и все в том же полу­за­бы­тьи говорить:

— Быть и не быть — ста­тья мира такая!… В этом вся ста­тья мира: сей­час тут, а зав­тра — где? Был и нету!… Как — нету? Есть!… Был, есмь, буду!… Вот и вся ста­тья мира: быть!…

Все тут мы поняли, что Андрею Алек­сан­дро­вичу настало время уми­рать и что это — ему пред­смерт­ное видение.

Водво­ри­лось тор­же­ствен­ное и вме­сте жут­кое мол­ча­ние… Про­дол­жа­лось оно довольно долго, а Андрей Алек­сан­дро­вич все тер свой лоб и при­го­ва­ри­вал всё те же слова…

Нако­нец мол­ча­ние наше было пре­рвано моим отцом:

— А мне, — спро­сил отец, — скоро, кум, там быть?

— Вскоре после меня и ты туда пой­дешь! — отве­тил ему Андрей Алек­сан­дро­вич… И мать, и я, и сестра стали его о том же спра­ши­вать, но в это время у него вне­запно покрас­нело лицо: он как-то полу­от­ки­нулся на кресле и захра­пел. Глаза закры­лись… Мы хотели его под­нять, чтобы пере­не­сти на кро­вать, да не оси­лили — послали за нашим куче­ром, и с его помо­щью отец пере­нес Андрея Алек­сан­дро­вича на диван в свою ком­нату. Хотели было там уло­жить его на диван, но сде­лать этого не уда­лось: какая-то сила при­во­дила его в сидя­чее поло­же­ние. Так и оста­вили мы его сидеть, обло­жив подуш­ками, а под ноги поста­вив кресло.

Он все хра­пел, но лицо уже не было так красно.

В таком поло­же­нии он про­вел восемь суток, не при­ходя в созна­ние. При­звать хотели док­тора, но кум наш до того их тер­петь не мог, что отец мой, боясь, как бы он, придя в созна­ние, не уви­дел около себя док­тора, сде­лать этого не позволил.

Тяже­лое для всех нас было это время — эти вось­меро суток: при­хо­ди­лось и днем и ночью дежу­рить у изго­ло­вья боль­ного, ни на минуту его не поки­дая, в ожи­да­нии, что вот-вот он при­дет в себя. В конце послед­них суток у него вдруг откры­лось гор­лом кро­во­те­че­ние: два глу­бо­ких таза вышло из него крови, и тут он очнулся в пол­ном созна­нии. Потре­бо­вал, чтобы его обмыли; надел с помо­щью отца чистое белье и, как ни в чем не бывало, только очень сла­бый, вышел через восемь суток сво­его забы­тья к после­обе­ден­ному чаю. За сто­лом сидел как здо­ро­вый, но уж из-за стола встать не мог: с ним сде­ла­лось что-то вроде пара­лича в ногах и тут-то он уже окон­ча­тельно забо­лел своей пред­смерт­ной болезнью.

VII

Тяже­лая эта была болезнь, и сопро­вож­да­лась она таким тяже­лым запа­хом от боль­ного, что отец мой, несмотря на все свое рас­по­ло­же­ние к куму, уго­во­рил его поме­ститься в город­ской боль­нице. Сам свез его туда на своей лошади и сдал с рук на руки боль­нич­ному начальству.

— Не ску­чай, кум, — ска­зал он ему, — наве­щать каж­дый день тебя будем. А попра­вишься — опять к нам мило­сти про­сим. Видишь — твое дело уже идет на поправку: какие были ноги-то твои? А теперь уже и вла­деть ими начи­на­ешь. В боль­нице тебя живо выправят.

Кум обе­щал не ску­чать. Но не про­шло и двух дней, как он неожи­данно для всех нас явился к нам в дом, едва пере­дви­гая свои боль­ные, опух­шие от водянки ноги. Отец был в это время на службе.

— Обма­нул кума-то: не остался в боль­нице, — заявил он нам с болез­нен­ной и жал­кой улыб­кой, — к вам при­та­щился поми­рать — уж вы меня, ради Хри­ста, не гоните!

У кого же хва­тило бы духу гнать бед­нягу, и он остался дожи­вать у нас свои стра­даль­че­ские послед­ние дни. Но тем не менее в доме ему оста­ваться было немыс­лимо: слиш­ком тяж­кий дух шел от его боль­ного, исстра­дав­ше­гося тела, и мы на общем совете поре­шили поме­стить его в нашем саду. Была там у отца неболь­шая холод­ная постройка. — уют­ная, чистень­кая, заново окле­ен­ная обо­ями ком­натка, куда в лет­ние жары любил уда­ляться отец мой на ноч­лег от ноч­ной духоты в доме и от утрен­них мух; вот эту-то ком­натку мы и отвели боль­ному. Был июнь месяц; сто­яло тепло, и ему в саду было куда лучше, чем в доме. Только одна беда была: никто из при­слуги за ним ходить не хотел, не пере­нося его запаха. И правда — тяжек был дух от Андрея Алек­сан­дро­вича!… При­шлось ходить за боль­ным мне, его куме: так и дохо­дила я за ним до самой его послед­ней минуты.

Тихая, бла­жен­ная была кон­чина стра­дальца. За две недели до смерти, по его жела­нию, мы его осо­бо­ро­вали и при­ча­стили, и с этого дня и до самой своей кон­чины он не пере­ста­вал тихонько, про себя, петь: «Свя­тый Боже, Свя­тый Креп­кий, Свя­тый Без­смерт­ный, поми­луй нас!…»

Изредка застав­лял меня поиг­рать ему на гитаре, — я на ней немного поиг­ры­вала, — а затем опять при­ни­мался петь Трисвятое.

Так про­шли послед­ние две недели перед его смертью.

Жалел он меня, что тяжело мне было за ним уха­жи­вать, хотя я ему этого ничем не выражала.

— Потерпи немного, бед­ная Анюта: скоро, скоро я тебя осво­божу — уже и шагу пол­ного не оста­лось до могилы!

— Пол­ноте, Андрей Алек­сан­дро­вич, что вы гово­рите такое: еще мы с вами в «шесть­де­сят шесть» поиг­раем. Бог даст, скоро совсем поправитесь!

А где там было попра­виться: боль­ной таял, как дого­ра­ю­щая свечка.

Он зага­дочно и грустно улы­бался в ответ на мои успо­ко­и­тель­ные речи, а сам все твер­дил одно:

— И пол­ного шагу-то и того не осталось!

Я не пони­мала в то время этих слов: из памяти вышло, что гово­рил он нам во время сво­его виде­ния. А дело-то потом само себя ока­зало, и стало ясно, что это были за «шаги» Андрея Александровича.

24 авгу­ста была суб­бота. Я пошла вече­ром ко все­нощ­ной. Воз­вра­ща­юсь домой, а мне и гово­рит прислуга:

— Вас что-то Андрей Алек­сан­дро­вич вскри­чался: идите к нему скорей!

Я побе­жала в сад и с ужа­сом вижу: стоит мой Андрей Алек­сан­дро­вич в две­рях сво­его поме­ще­ния и не своим голо­сом кри­чит мне:

— Анюта! беги ско­рей, купи два хлеба!

И было чего мне попер­во­на­чалу испу­гаться: все время мой боль­ной был без ног, а тут встал сам и стоит у две­рей как здо­ро­вый, да еще кри­чит таким, пока­за­лось мне, страш­ным голо­сом. От изум­ле­ния и пере­пугу я ему не сразу отве­тила, а он опять кричит:

— Беги ско­рей, поку­пай два хлеба!

Тут я немного при­шла в себя и ответила:

— Успо­кой­тесь, Андрей Алек­сан­дро­вич, подите лягте: какие теперь хлебы — булоч­ные все заперты.

— Да не эти хлебы — не булоч­ные: небес­ные два хлеба при­неси для нас с тобой, Анюта!

Не поняла я его тут, а он о При­ча­стии, стало быть, гово­рил, назы­вая его небес­ным хлебом.

Уло­жила я его тут в постель. Он совсем обессилел.

На дру­гое утро — было это вос­кре­се­нье — я соби­ра­лась к ран­ней обедне, а он начал кон­чаться, и с пер­вым уда­ром коло­кола выле­тела из изму­чен­ного тела исстра­дав­ша­яся душа того, кого на земле звали Андреем Алек­сан­дро­ви­чем Карасевым.

Умер он 25 авгу­ста, а около 25 мая забо­лел. Ровно три месяца испол­ни­лось его болезни со вре­мени его виде­ния: они-то и были зага­доч­ными тремя шагами, отде­ляв­шими горь­кую зем­ную жизнь несчаст­ного от бла­жен­ной жизни вечности.

VIII

Попла­кала я по нем, когда его хоро­нили, — уж очень я к нему при­вя­за­лась за послед­нее время, очень пожа­лела его за все горе, кото­рое дове­лось пере­не­сти на земле горе­мыке куму. Про­шло сорок дней со дня его кон­чины. Все сорок дней я ходила ко всем служ­бам, пода­вала за обед­ней частички за упо­кой его стра­даль­че­ской души, слу­жила пани­хиды… Только на соро­ко­вой день вот что про­изо­шло со мной: это вы уж как хотите, так и понимайте!…

Собра­лась я к ран­ней обедне послед­ний раз помя­нуть кума у пре­стола Божия; стала оде­ваться да уж сама не помню как, сидя на стуле, взяла да заснула. Смотрю это — во сне ли то или наяву, разо­браться в этом я не умею — и вижу: отво­ря­ется дверь в мою ком­нату и вхо­дит сам Андрей Алек­сан­дро­вич, как живой, но только такой хоро­ший, хоро­ший! и лицо радост­ное. Вхо­дит он и говорит:

— Ты меня не бойся, Анюта! я к тебе только на мину­точку: меня насилу к тебе отпу­стили — уж очень я к тебе про­сился, и отпу­стили-то всего на самое корот­кое время… Да ты меня не бойся же, Анюта!

— Да я и не боюсь вас, Андрей Алек­сан­дро­вич, — отве­тила ему я, а у самой пона­чалу, ох как жутко было на сердце… Потом — ничего, обо­шлось и стало как-то и инте­ресно, и радостно: что, мол, дальше будет?

— Вот зачем я при­шел к тебе, Анюта: я хочу тебе пока­зать, какую я тебе со мной рядом ком­нату при­го­то­вил. Хочешь ее посмотреть?

— Пока­жите, милый Андрей Александрович!

Тут Андрей Алек­сан­дро­вич подо­шел к глу­хой стенке моей ком­наты, что-то там ото­дви­нул, и моим гла­зам пред­стала чуд­ная, свет­лая, неви­дан­ной кра­соты ком­ната; а за ней — откры­тая дверь в дру­гую, соседнюю…

— Эту вот я тебе при­го­то­вил, — ска­зал мне Андрей Алек­сан­дро­вич, — а вот та дру­гая, рядом — это моя тепе­реш­няя. Видишь, как нам будет с тобой хорошо![22]

Сладко-сладко стало у меня на сердце: я забыла весь свой мимо­лет­ный страх и уже смело обра­ти­лась с вопро­сом к душе сво­его кума — я уже знала, что это была душа его:

— Ска­жите мне, Андрей Алек­сан­дро­вич, страшно вам было пере­хо­дить мытар­ства? Ведь вы уже их, стало быть, теперь пере­шли, если вас ко мне отпустили?

— Экая-какая ты, Анюта! — все-то тебе рас­скажи. Неко­гда мне, Анюта, — пора домой: ведь я на корот­кий срок отпу­щен… Ну да, видно, делать нечего: еще с тобой мину­точку побуду… Есть у тебя тут каша?

— Есть! — отве­тила ему я. Смотрю: дей­стви­тельно, на моем сто­лике откуда-то взя­лась тарелка, вер­хом пол­ная каши, и рядом с тарел­кой ложка.

Андрей Алек­сан­дро­вич взял ложку и стал ею брать и откла­ды­вать с тарелки по нескольку кру­пи­нок каши:

— Вот столько, — гово­рит он, — отдал я за такой-то грех; столько — за такой, а вот столько — за такой… — Все свои грехи пере­чи­тал Андрей Алек­сан­дро­вич, а тарелка с кашей как была вер­хом пол­ная, так, вижу, и осталась…

— А вот это все, — доба­вил Андрей Алек­сан­дро­вич, ука­зы­вая на пол­ную тарелку, — отдал я за грех тай­ной злобы, кото­рую я дер­жал на своем сердце, и только-только хва­тило мне на рас­плату… Храни сер­деч­ный мир со всеми, Анюта! Всех и за все про­щай от всего сердца; не осуж­дай никого — и сама судима не будешь!… А теперь пока про­щай, Анюта!

С этими сло­вами скры­лось мое виде­ние, а я очну­лась или просну­лась — это уж вы сами рас­суж­дайте как зна­ете. Как была я полу­оде­тая, так и очну­лась, сидя на своем стуле.

В при­ход­ском храме бла­го­вест уже звал меня к послед­ней соро­ко­вой обедне по душе ново­пре­став­лен­ного раба Божия Андрея.

Про­шло с того вот уже два­дцать четыре года, успела я и соста­риться и здо­ро­вьишко рас­те­рять, а все еще обе­щан­ной ком­наты не могу удо­сто­иться: видно, все осуж­даю, — не испол­няю, видно, как сле­дует посмерт­ного завета на земле несчаст­ного, а в селе­ниях пра­вед­ных бла­жен­ного Андрея Александровича…

Упо­кой, Гос­поди, душу его в мире и в мире Своем премирном!…»

Такова исто­рия, слы­шан­ная мною в Опти­ной Пустыни от Божьей старушки…

Поду­май-ка над ней, доро­гой мой чита­тель! Не наве­дет ли она тебя на ту правду, кото­рой тщетно доби­ва­ется твоя душа в этом во зле лежа­щем мире?!

Из мира Божественной тайны

К 200-летию кон­чины Свя­ти­теля Митрофана

I

В ста­рых руко­пи­сях, в кото­рых одно время дове­лось мне рыться, в поис­ках свя­тых вос­по­ми­на­ний о вели­ком молит­вен­нике за греш­ную Рус­скую землю, пре­по­доб­ном Сера­фиме Саров­ском, я нашел один доку­мент вели­чай­шей важ­но­сти для пра­во­славно-хри­сти­ан­ских упований.

Доку­мент этот — письмо некоей гене­ральши Ефи­мо­вич к рос­лавль­скому поме­щику, Миха­илу Нико­ла­е­вичу Семи­чеву. Письмо это поме­чено октяб­рем 1834 года, и каса­ется оно бла­го­дат­ных чудес Свя­ти­теля Мит­ро­фана, со вре­мени свя­той кон­чины кото­рого 23 ноября 1903 года испол­ни­лось ровно 200 лет.

При­вожу это письмо в подлиннике.

«Любез­ней­ший братец!

Спешу сооб­щить вам суще­ствен­ней­шее собы­тие в жизни нашей. Какие чудо­тво­ре­ния мило­сер­дия Божия явлены нам! Какой явной бла­го­дати удо­сто­ены доб­ро­де­тель­ные Соколовские!

У них в селе Пре­об­ра­жен­ском было сие свя­тое событие.

Дочь Васи­лия Азан­чев­ского вос­пи­ты­ва­лась в Смоль­ном мона­стыре и десять лет была одер­жима ужас­ней­шими болез­нями: у нее были при­падки бес­но­ва­ния; была сле­пота на один глаз, и имела ногу избо­лев­шую. Обе монарх­ини — покой­ная и нынеш­няя[23] — при­ло­жили о ней мно­го­мило­сти­вей­шие попе­че­ния, но все искус­ство док­то­ров было бес­сильно и для нее бес­по­лезно, и она оста­ва­лась в лаза­рете без­на­деж­ных. Там удо­сто­и­лась она видеть во сне три раза Свя­ти­теля Мит­ро­фана, кото­рый, явив­шись в послед­ний раз, исце­лил ей ногу. Она просну­лась, попро­бо­вала булав­кой оне­мев­шее место, с вос­тор­гом почув­ство­вала боль и могла, с помо­щью ленты, сту­пить на ногу и ходить. Но она не реши­лась тогда испол­нить при­ка­за­ние Угод­ника объ­явить сие чудо­тво­ре­ние, боясь неве­рия своих подруг.

Год, как она отпу­щена из мона­стыря. Не имея матери, она в Москве про­сила род­ствен­ницу свою сво­зить ее в Воро­неж, но болезнь этой род­ствен­ницы (ее уже нет ныне в живых), вос­пре­пят­ство­вала сему. Боля­щая Азан­чев­ская крайне сему огор­чи­лась и непре­менно поже­лала, чтобы отвезли ее в Пре­об­ра­жен­ское к Соколовским.

Доб­рая сестра, Анна Андре­евна Соко­лов­ская, не щадя сво­его здо­ро­вья, берегла ее дни и ночи, но при­падки ее ста­но­ви­лись так сильны, что во время их самые силь­ные муж­чины не могли ее удерживать.

II

10 авгу­ста было начало чудотворений.

Дочь Соко­лов­ского, Елена Пав­ловна Лыко­шина, везла мало­лет­него сына в Смо­ленск к док­тору и зано­че­вала в своем име­нии в шести­де­сяти вер­стах от Пре­об­ра­жен­ского. Там она нашла одного сво­его слугу умер­шим; и в ту же ночь видит во сне, что он вос­крес и гово­рит ей:

— Не удив­ляйся! Это ничего про­тив тех чудес, какие ты уви­дишь в доме тво­его отца. Спеши туда, как можно, к ночи.

Проснув­шись в силь­ном вол­не­нии, она тот­час уехала к отцу, куда уже, ока­за­лось, съе­ха­лись и много род­ных, сами не зная почему.

В 10 часов вечера нача­лись у боля­щей при­падки силь­нее преж­них и про­дол­жа­лись до 12 часов ночи… Вдруг она воскликнула:

— Верую, Свя­тый угод­ник, верую! Но без ленты ходить не могу!…

Гово­рила отры­ви­сто, как будто кому-то отве­чала, а затем — опять:

— Верую! верую!…

С этими сло­вами она вско­чила и, кинув­шись как бы к ногам Угод­ника, цело­вала пол и как бы за кем читала молитву…

Все были в таком вол­не­нии, что никто не собрался с силами за нею писать…

Потом боля­щая села и говорила:

— Не могу открыть глаза — уже десять лет закрыт… Верую, верую! — И кину­лась к ногам Угод­ника; затем накло­ни­лась, как бы под Еван­ге­лие под­хо­дила под бла­го­сло­ве­ние; рас­крыла грудь, на коей была рана и в кото­рую еще утром Анна Андре­евна вкла­ды­вала много кор­пии, и вдруг вскрикнула:

— Пома­зал, помазал!

Каково же было пора­же­ние всех пред­сто­я­щих, когда уви­дели, что рана исчезла…

В четыре часа попо­лу­ночи она упала на кро­вать в силь­ной сла­бо­сти и, отдох­нувши, спросила:

— Видели ли вы угод­ника Божьяго святаго?

Отве­чали ей:

— Нет, мы недо­стойны видеть такой благодати.

Она опять сказала:

— Он при­дет зав­тра и после­зав­тра… И дру­гой был с ним Тихон Задон­ский, но я не могла его рас­смот­реть — так было от него светло. Он при­ни­мал Еван­ге­лие от Свя­ти­теля Митрофана.

Боля­щая пере­дала слова, кото­рые ей ска­зал Святитель:

— Вот и я — на помощь твоих стра­да­ний! Я при­слан от Бога исце­лить тебя для про­слав­ле­ния Его Имени. Терпи, мужайся и не уны­вай духом. Много тебе будет иску­ше­ний, а потом полу­чишь исце­ле­ние, не будешь иметь ника­ких болез­ней, но будешь стра­дать за имя мое.

На это при­вет­ствие она отве­тила ему:

— Угодно тебе исце­лить меня — я буду про­слав­лять бла­го­дать, милость и имя твое; угодно тебе пре­кра­тить жизнь мою — я, на одре смерти лежа­щая, в изне­мо­же­нии сил скажу: да будет воля твоя!

Потом она рас­ска­зы­вала, что Свя­ти­тель Мит­ро­фан выго­ва­ри­вал ей за то, что она не объ­явила никому в Смоль­ном мона­стыре о про­ис­шед­шем исце­ле­нии ее ноги, кото­рое посему было при­пи­сано лече­нию лека­рей. Она отве­чала, как было выше ска­зано, что боя­лась неверия.

Угод­ник ответил:

— Кто не верит, постра­дает более тебя…

III

В тот день — это было 11 авгу­ста — она полу­чила исце­ле­ние глаза, ноги и рана ее закры­лась, но при­падки к 11-му часу стали еще силь­нее, и она начала упре­кать, что брат ее и Лыко­шина не истинно веру­ю­щие, что они хоть и веру­ю­щие, но вера их попо­лам с любо­пыт­ством, и что она оттого силь­нее страждет.

В две­на­дца­том часу ночи явился ей Свя­ти­тель Мит­ро­фан. Опять было то же моле­ние. Когда при­шла в себя, ска­зала, что Угод­ник объ­явил ей, что в сле­ду­ю­щую ночь он ей откроет жизнь, смерть и Цар­ствие Небес­ное. К тре­тьему часу ночи спро­сила себе чистое белье и сказала:

— Рубашка будет освя­щена нынеш­нюю ночь.

В деся­том часу утра с нею были необык­но­вен­ные при­падки, про­дол­жав­ши­еся до трех часов дня.

Сле­ду­ю­щую ночь явился Свя­ти­тель Мит­ро­фан, открыл ей книгу ее жизни, в коей от самого ее дет­ства впи­саны все ее дела, доб­рые и дур­ные, ее чув­ства и помыш­ле­ния. Потом он пока­зал ей смерть. Она закричала:

— Как темно! — и с ужа­сом искала себе защиты у Угод­ника, и опять кричала:

— Заступи, помоги, выведи! — и как бы обо­ро­ня­лась от кого-то. В это время тело ее местами вспу­хало и покры­ва­лось синими пят­нами. Потом в тре­пете и исступ­ле­нии воскликнула:

— Ах, как хорошо и светло!… Гос­поди! Ты очи­стил мою душу!

На ее лице был виден необык­но­вен­ный вос­торг… Потом, вдруг опе­ча­лив­шись, воскликнула:

— Для чего же мне еще здесь жить? Кому нужна жизнь моя?.. Да будет воля твоя, свя­той Угод­ник!… Молю тебя бла­го­сло­вить всех, кого я назову.

И стала назы­вать с рас­ста­нов­кой, как бы давая Угод­нику повто­рять, имена всех пред­сто­я­щих, мно­гих отсут­ству­ю­щих и всех пра­во­слав­ных христиан.

Тут все с воп­лем кину­лись под ее руки, кото­рые она дер­жала так, как бы полу­чала бла­го­сло­ве­ние. А она все время явле­ния хва­тала Анну Андре­евну Соко­лов­скую: видно было, что ей хоте­лось подви­нуть ее к Угоднику.

Потом Свя­ти­тель Мит­ро­фан пома­зал ее миром. Она под­став­ляла для пома­за­ния руки и ноги и оти­рала их рубаш­кой. После того как Свя­ти­тель воз­ло­жил на ее голову руки, тогда она поспешно велела раз­бу­дить всех детей, говоря, что лишь их невин­ные уста должны при­кос­нуться к сему освя­щен­ному месту.

По ее сло­вам, Свя­ти­тель ей ска­зал так:

— Всту­пая в новую жизнь, ста­райся при­об­ре­тать нетлен­ные богат­ства: сми­ре­ние, кро­тость, тер­пе­ние, любовь и несо­мнен­ную надежду на мило­сер­дие Творца и да будет твоим путе­во­ди­те­лем вера!

При­шедши в себя, она тот­час попро­сила везти себя в Смо­ленск к Божией Матери. Велела снять с себя рубашку, так как Свя­ти­тель сказал:

— Ты ею будешь исце­лять больных.

А затем сказал:

— Тебе явится Ангел-Хранитель.

IV

18-го числа, в сопро­вож­де­нии всех тогда быв­ших, поехали в Смо­ленск; без затруд­не­ния и помощи всхо­дила и схо­дила по лест­ни­цам и несколько дней была совер­шенно здо­ро­вою, но часто задум­чива, мол­ча­лива и сонлива.

Ровно за неделю до Покрова дня — в поне­дель­ник — она осла­бела, и когда уснула, то вдруг стала ясно­ви­дя­щею: отве­чала на мысли каж­дого, кто сидел дома в тре­тьей ком­нате. Мучи­лась, если вдруг чув­ство­вала, что кто-либо иску­шает каким-нибудь неве­рием. Гово­рила такие слова, каких нико­гда не умела гово­рить. Потом сказала:

— Не думайте, чтобы это я вам гово­рила. Нет! я вну­шена Анге­лом — он при мне. Вот он!… А в самый день Покрова Пре­свя­тыя Бого­ро­дицы Пре­чи­стая покроет меня Своим свя­тым омо­фо­ром и все пред­сто­я­щие будут видеть эти чудеса.

Тут все в вели­кой радо­сти хотели послать к своим зна­ко­мым, но она не поз­во­лила, говоря:

— Довольно будет тех, кому нужно быть. Богу угодно избрать для про­слав­ле­ния сих чудес Лео­нида, рек­тора Смо­лен­ского, Павла и Пла­тона Его­ро­ви­чей Соко­лов­ских и Пла­тона Рачинского.

Эти дни в Смо­лен­ске боль­ная была в отрад­ном поло­же­нии — и дни и ночи, и говорила:

— Ах, как бы я желала, чтобы вы все могли хотя минуту насла­диться этим небес­ным сном, кото­рым я теперь насла­ди­лась!… Ах, как сла­достно, как приятно!…

Она вста­вала поми­нутно, пере­хо­дила из ком­наты в ком­нату; потом опять засы­пала и опять во сне начи­нала гово­рить. По всему было видно, что она желала освя­тить весь дом сопут­ству­ю­щим ей Анге­лом, потому что пере­хо­дила из ком­наты в ком­нату по всему огром­ному дому.

Она чув­ство­вала, ежели кто подъ­ез­жал к дому, и говорила:

— Вот еще едут верующие!

Непо­нятно, по какой при­чине съе­ха­лось шесть­де­сят чело­век, хотя никто не был извещен.

Когда кто вхо­дил с малою верою, она начи­нала стра­дать тос­кой и гово­рить с такой убе­ди­тель­но­стью, что каж­дый тре­пе­тал и при­хо­дил в долж­ное чувство.

Иные боя­лись, чтобы она именно их гре­хов не обли­чила. Она чув­ство­вала их мысли и говорила:

— Боятся иные (не говоря именно кто), чтобы я не объ­явила их гре­хов, а забы­вают, что Спа­си­тель будет судить всех явно, а не тайно и что сей страх озна­чает совесть нечистую.

И в пре­крас­ней­ших изре­че­ниях начала гово­рить, как мы должны очи­щать совесть нашу, подобно садов­нику, очи­ща­ю­щему сад от дур­ных рас­те­ний: он не вдруг, но вся­кий день поне­многу их выры­вает. Так и мы поне­многу должны иско­ре­нять наши пороки.

Мно­гие хотели запи­сы­вать ее слова, но она не поз­во­лила, говоря, что эти слова должны быть у каж­дого в сердце, а не на бумаге…

Одна особа, при­е­хав в тот дом, почув­ство­вала такой неизъ­яс­ни­мый тре­пет, что не могла оста­ваться вме­сте со всеми и ушла в верх­ний этаж. Боля­щая хотя и во сне, но явно сказала:

— Бед­ная! она стра­дает, и я страдаю.

На дру­гой день она почув­ство­вала, что та молится Богу и сказала:

— Поги­ба­ю­щая душа скоро обратилась.

Потом велела позвать ее к себе, стала над нею молиться, чтобы Бог обра­тил ее к доб­ро­де­тели, обняла ее нежно и начала говорить:

— Дру­гие думают, что мы достой­нее ее, а того не знают, что она была послед­няя, а теперь первая.

Затем обра­ти­лась к Соко­лов­ским и с вос­тор­гом говорила:

— Доб­рые души! Они не вооб­ра­жают, как часто Ангел запи­сы­вает их доб­рые дела. Они вникли в поло­же­ние Анны Андре­евны Соко­лов­ской. Милая и крот­кая! Душа ее стра­дает о сыне и мол­чит, — до сих пор мне ничего не ска­зала, а он про­ви­нился и нака­зан. Но, слава Богу, что он имеет испы­та­ние это в моло­дых летах.

Сей­час не могу опи­сать вам всех ее раз­го­во­ров, но скажу о послед­нем важ­ней­шем происшествии.

V

По воз­вра­ще­нии обратно в дом Соко­лов­ских, Ольга Васи­льевна (боль­ная Азан­чев­ская) начала говеть к буду­щему вос­кре­се­нью, то есть к 23-му числу, и в этот день удо­сто­и­лась при­ча­ститься Свя­тых Таин.

В числе посе­тив­ших ее во время болезни был Смо­лен­ского Авра­ами­ева мона­стыря архи­манд­рит Лео­нид, кото­рый при­ез­жал 25-го числа, а потом вто­рично посе­тил ее 30-го числа, ноче­вал в доме и на Покров день после обедни уехал. Также был того же мона­стыря эко­ном и Бол­дина мона­стыря игу­мен Нико­дим, и она, сон­ная, рас­ска­зы­вала каж­дому о чудес­ном своем исце­ле­нии от Угод­ника в таком точно порядке, как опи­сано выше…

Можете себе пред­ста­вить, в каком нахо­ди­лись все мы вол­не­нии в день Покрова Пре­свя­тыя Богородицы!

30-го к вечеру она стала сла­беть и велела поло­жить себя в спальне Анны Андре­евны, на ее кро­вать; и тут нача­лись стра­да­ния — тоска о неве­ру­ю­щих; и так она мета­лась, что боя­лись, как бы у нее не отва­ли­лась голова. Мно­гие не могли смот­реть и вышли из ком­наты, кроме Анны Андре­евны Соко­лов­ской и Ели­за­веты Андре­евны Хра­по­виц­кой, кото­рых она от себя не отпускала.

К девя­тому часу вечера опять все собра­лись около нее, но она так осла­бела, что более похо­дила на мерт­вую, чем на боль­ную. Тут мы заме­тили, что она начи­нает вытя­ги­ваться, как при послед­них мину­тах жизни, с хри­по­той в груди, и, нако­нец, видим непо­сти­жи­мые для чело­века чудеса: она под­ни­мает руки вверх и так остав­ляет их в рас­про­стер­том поло­же­нии. Потом опус­кает ноги с постели и делает зем­ной поклон, опус­кая голову до полу без помощи рук; потом при­встает, и по дви­же­ниям рук, кото­рыми она обна­жает грудь и спину, про­тя­ну­тием оных, равно и ног, мы заклю­чаем, что она пома­зу­ется Цари­цей Небес­ной. При сих дей­ствиях говорит:

— Радуйся, Радо­сте наша! покрый нас чест­ным Твоим омофором.

Сие повто­рила два раза. Потом ста­но­вится на ноги и от сла­бо­сти падает на постель, а ноги ее уже мы должны были поло­жить на постель при помощи дру­гих, близ­сто­яв­ших. Затем мы уви­дали, что сло­жила руки, как будто для полу­че­ния бла­го­сло­ве­ния. Тут она начала гово­рить имена всех род­ных, всех здесь при­сут­ство­вав­ших, отсут­ству­ю­щих и всех хри­стиан, веру­ю­щих во Имя Божие, — и все это очень внят­ным язы­ком… Потом, помол­чав немного и все про­дол­жая дер­жать руки в том же поло­же­нии, она сказала:

— Еще при­ка­жешь?.. Не угодно?.. — При­няла руки и поло­жила их на грудь со словами:

— Да будет воля Твоя!

Немного погодя она воскликнула:

— Свер­ши­лось, свер­ши­лось! — и с сими сло­вами села на постель и уже в пол­ном созна­нии сказала:

— Про­сла­вим еди­ным серд­цем и еди­ными устами чудеса Божии!

Засим начала с нами обни­маться, а мы — ее поздрав­лять с бла­го­да­тию исцеления…

Во все время про­ис­хо­див­шего мы все сто­яли на коле­нях в вели­ком страхе и рыдали.

Исце­лен­ная после этого оста­лась в постели. Сидя в постели, совер­шенно здо­ро­вая, спро­сила просфоры, а потом горя­чего чаю, кото­рый ей и подали. Она в этот день ничего не пила и не ела… В постели она оста­ва­лась до сле­ду­ю­щего дня.

В вось­мом часу утра 1 октября при­зван был свя­щен­ник отслу­жить бла­го­дар­ствен­ный моле­бен и ака­фист Божией Матери. Затем она встала, и мы все пошли пеш­ком — также и она с нами — в цер­ковь, где отслу­шали Литур­гию и моле­бен угод­нику Божию Митрофану.

Теперь Ольга Васи­льевна совер­шенно здорова.

При исце­ле­нии были:

1) Архи­манд­рит Авра­ами­ева мона­стыря Леонид;

2) пору­чик Алек­сандр Васи­лье­вич Азан­чев­ский и сестры его, гвар­дии капи­тана дочери — девицы, Анна и Екатерина;

3) жена штабс-рот­мистра Елена Пав­ловна Лыко­шина с мало­лет­ним сыном, Николаем;

4) живу­щая в доме Азан­чев­ских из дво­рян девица, Авдо­тья Семе­новна Азанчевская;

5) гене­рал-майор Иасон Семе­но­вич Хра­по­виц­кий с женой, детьми, с живу­щей в их доме деви­цей, Алек­сан­дрой Алек­се­ев­ной Кура­ше­вой, и гувер­нат­кой, Ели­за­ве­той Его­ров­ной Доланд;

6) пол­ков­ник Васи­лий Ива­но­вич Рачин­ский с бра­тьями сво­ими Пла­то­ном, Ива­ном и сест­рой Александрой;

7) Павел и Пла­тон Его­ро­вичи и Анна Андре­евна Соко­лов­ские и про­чие, подробно в письме поименованные».

Самому миру не вме­стить опи­са­ния всех чудес, исто­ча­е­мых мило­сер­дием Божиим над греш­ным чело­ве­че­ством через свя­тых Своих угод­ни­ков. Наши Четь-Минеи, Про­логи — неис­то­щи­мое море чудес и зна­ме­ний, совер­шен­ных и до наших дней совер­ша­е­мых бла­го­да­тью Свя­таго Духа по истин­ной и нели­це­мер­ной вере в Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста. И если при­бли­зи­лось к нам тяж­кое и лютое время, когда, видимо для всех веру­ю­щих исто­ща­ется чаша дол­го­тер­пе­ния и мило­сер­дия Божия, а с исто­ще­нием ее сокра­ща­ются и чудес­ные явле­ния Духа Милу­ю­щаго, то не на Бога воз­не­сем мы хулу нашу за жесто­кие язвы, на нас нала­га­е­мые, а на самих себя: мы — отступ­ники от веры Хри­сто­вой, мы — тати и раз­бой­ники, ста­вя­щие в безум­ной гор­дыне своей пре­стол свой выше Божьяго, самих себя — на место Творца вся­че­ских. Безумцы мы, жал­кие мы, ослеп­лен­ные мира­жом устро­е­ний зем­ного нашего бла­го­по­лу­чия, раз­ру­ши­тели ста­рого и внутри себя твор­че­ского духа для созда­ния нового не име­ю­щие! Куда мы идем, в какую без­дну стре­мимся очертя голову? мы, дер­за­ю­щие при­зна­вать хри­сти­ан­ство дис­кре­ди­ти­ро­ван­ным, отвер­га­ю­щие Того, Кто один только и есть и Путь, и Истина, и Жизнь и без Кого мы не можем тво­рить ничего ни в духе, ни в истине?! Откуда же, откуда же возь­мем мы дар твор­че­ства, когда Пер­во­ис­точ­ник вся­кого твор­че­ства нами отверг­нут, алтари Его повер­га­ются, храмы пору­ганы, а при­зван­ные быть сосу­дами бла­го­дати Духа Свя­таго — свя­щен­ство цар­ское — стадо Хри­стово и его пас­тыри и учи­тели пре­да­лись не устро­е­нию Небес­наго Цар­ства в душе чело­ве­че­ской, а цар­ства плоти, про­тив­ле­ния Духу Хри­стову, вся­кой мер­зо­сти, хище­ния и лице­мер­ного обмана в деле, в слове, в помыш­ле­нии? Можем ли мы тре­бо­вать у Бога Его мило­стей, Его чудо­тво­ре­ний, Его зна­ме­ний к нашему благу, к нашему спа­се­нию и здесь на земле и там — на небе, когда дохо­дим и уже почти дошли до пол­ного отри­ца­ния Самого Все­выш­него?.. Так не гово­рите же, хули­тели Духа, остатку вер­ных и тем, чья вера под зло­дей­ским и бра­то­убий­ствен­ным вашим натис­ком изне­мо­гает: где Бог ваш и где явле­ния Его Духа, подоб­ные опи­сан­ному? Не гово­рите, не дер­зайте кощун­ственно глу­миться над досто­вер­ными сви­де­те­лями веры, бро­сая в них грязь вашей кле­веты, что сви­де­тель­ство их — лжи­вые легенды, сказки, плод нафа­на­ти­зи­ро­ван­ного вооб­ра­же­ния. Вы тре­бу­ете, чтобы эти чудеса и зна­ме­ния были вами запро­то­ко­лены, вашими отступ­ни­ками, лже­цами и кле­вет­ни­ками засви­де­тель­ство­ваны, вашему суду предо­став­лены, и тогда только вы им пове­рите, а свя­тым все­лен­ского хри­сти­ан­ства всех веков вы не дове­ря­ете… Хорошо ска­зал про вас Спа­си­тель: «если Мои­сея и про­ро­ков не слу­шают, то, если бы кто и из мерт­вых вос­крес — не поверят…»

Так пусть слова, запе­чат­лен­ные верой этого рас­сказа будут вам, отступ­ники, во сви­де­тель­ство, чтобы не ска­зать вам в день Суд­ный: не было во вре­мена наши сви­де­те­лей мило­сти Твоей, Господи!

Хри­стос — вчера, днесь и во веки Той же. Аминь.

Николо-Баба­ев­ский мона­стырь 22 июня 1906 года

Свидетельство живой веры. Из келейной монашеской сокровищницы

I. Истинное событие из жизни княгини Анны Феодоровны Голицыной

(Из руко­писи монаха Арсения)

В трид­ца­тых годах про­шлого сто­ле­тия, стало быть, с неболь­шим 70 лет тому назад, жило в Москве семей­ство кня­зей Голи­цы­ных, род кото­рых, веро­ятно, и до наших дней не поте­рял еще связи с Пер­во­пре­столь­ной и в потом­стве своем, надо пола­гать, и теперь еще здрав­ствует и бла­го­ден­ствует во славу Божию и Родины. Думаем так потому, что пола­гаем: от семени доб­рого рас­тет и древо доб­рое. А от доб­рого дерева каким же и пло­дам-то быть, как не по роду его? Так, по рас­суж­де­нию чело­ве­че­скому, дума­ется нам, если только не успело за семь­де­сят-то с лиш­ком лет оста­реть и зади­чать дерево, корень кото­рого была в трид­ца­тых годах кня­гиня Анна Фео­до­ровна, в деви­цах Бобо­ры­кина, а по мужу Голи­цына. Вот о ней-то мы и пове­дем сей­час речь со слов келей­ных запи­сок, остав­шихся по смерти пре­ста­ре­лого инока, совре­мен­ника опи­сы­ва­е­мому в них событию.

Кня­гиня Анна Фео­до­ровна была по тем, еще срав­ни­тельно бого­бо­яз­нен­ным вре­ме­нам, жен­щина про­стая в своих обы­чаях и, по заме­ча­нию лиц ее знав­ших, обык­но­вен­ная рядо­вая пра­во­слав­ная хри­сти­анка: доб­рая жена сво­ему мужу, доб­рая мать своим детям, и жила с мужем во вре­мена опи­сы­ва­е­мого собы­тия уже 11 лет с неболь­шим. Теперь такие жены и матери на ред­кость, а тогда они еще не были в дико­вину… От при­роды кня­гиня была сло­же­ния сла­бого, нрава тихого и спо­кой­ного, все­гда ров­ного, про­сто­сер­деч­ная, но в пра­во­слав­ной вере твер­дая. В те вре­мена выс­шее сто­лич­ное обще­ство увле­ка­лось чте­нием мисти­че­ски-масон­ских книг, рас­по­ла­гав­ших ум и сердце к пие­тизму или про­сто к полу­ре­ли­ги­оз­ной меч­та­тель­но­сти, и ред­кие из пред­ста­ви­тель­ниц этого обще­ства могли избе­жать тон­кого яда этой духов­ной заразы. Строго пра­во­славно настро­ен­ная и утвер­жден­ная в вере отцов, кня­гиня Анна Фео­до­ровна избегла общей уча­сти, оце­нив по досто­ин­ству масон­скую про­па­ганду не столько умом своим, сколько вер­ным чув­ством сво­его пра­во­слав­ного сердца.

Все­цело отда­вая себя семей­ным обя­зан­но­стям, в них сосре­до­то­чив все свои зем­ные удо­воль­ствия, кня­гиня все свои инте­ресы заклю­чила в свой домаш­ний оби­ход и ему, в лице мужа и детей, отда­вала всю любовь и неж­ность сво­его любя­щего сердца. Свет­ские собра­ния, балы, театры, уве­се­ле­ния были ей чужды: она тяго­ти­лась ими и их избе­гала, не находя в них для себя ничего при­вле­ка­тель­ного. Люби­мые места ее про­гу­лок и посе­ще­ний были свя­тые оби­тели, тихие клад­бища, поле, лес, заго­род­ные уеди­нен­ные дачи. Влекло ее сердце к себе уеди­не­ние, тишина, без­мол­вие, и только ради них, как для выс­шего удо­вле­тво­ре­ния потреб­но­сти души, она изредка поз­во­ляла себе ухо­дить на время от тихого огня сво­его домаш­него семей­ного очага. Но в домаш­нем кругу, среди семей­ных, в бесе­дах с мужем люби­мой темой для ее раз­го­во­ров бывали рас­суж­де­ния о буду­щей жизни, о состо­я­нии душ умер­ших за гро­бом и о при­го­тов­ле­нии к смерти. Бывали ей неод­но­кратно бла­го­дат­ные сно­ви­де­ния, о кото­рых она с вели­ким уми­ле­нием сооб­щала своим ближ­ним, но в общем порядке своей жизни она не выде­ля­лась какой-нибудь осо­бой духов­но­стью, а была про­сто веру­ю­щей хоро­шей рус­ской жен­щи­ной, блеск евро­пей­ского обра­зо­ва­ния не затмил тихого мер­ца­ния Божьего душев­ного огонька исто­вой веры в Бога и Его Пра­во­сла­вие. Говела и пости­лась она каж­дый пост и вся­кий раз во время чре­во­но­ше­ния близ­кое к родам при­ча­ща­лась Свя­тых Хри­сто­вых Таин. Так было и в послед­ний и самый труд­ный период ее беременности.

1834 год. 7 мая она, после очень тяже­лых родов, раз­ре­ши­лась от бре­мени близ­не­цами-маль­чи­ками. Неза­долго до родов удо­сто­и­лась она в сно­ви­де­нии видеть Спа­си­теля в том виде, в каком он ино­гда изоб­ра­жа­ется на живо­пис­ных ико­нах: во весь рост, в хитоне розо­вого цвета, с голу­бою верх­нею ризой, с раз­дво­ен­ной на конце боро­дой, с див­ным высо­ким челом, небес­ного цвета гла­зами и с рукою, ее бла­го­слов­ля­ю­щей. Рас­ска­зы­вая о виде­нии этом в вели­ком вос­хи­ще­нии, она пере­да­вала, что имела дерз­но­ве­ние про­сить Гос­пода, чтобы Он пре­об­ра­зился перед нею, как на горе Фаворе перед уче­ни­ками Сво­ими. И отве­чал на ее просьбу Господь:

— Для чего ты теперь этого жела­ешь? Таким ты Меня узришь, во всей славе Моей, во вто­рое Мое при­ше­ствие на землю.

И ска­зала она Гос­поду в виде­нии этом:

— Тогда устра­шусь я, Гос­поди, как и про­чие люди; теперь же я этого желаю потому, что очень люблю Тебя, Спасе мой!

И отве­тил ей Господь:

— Жди же Свя­той недели!

Про­шла Свя­тая неделя, на кото­рой она при­ча­ща­лась, насту­пил май, совер­ши­лось вели­кое таин­ство рож­де­ния в мир двух пра­во­слав­ных душ близ­не­цов ее, маль­чи­ков, боль­ная стала уже оправ­ляться, а ожи­да­е­мого ею чего-то обе­щан­ного Спа­си­те­лем, но ею незна­е­мого — все не совершалось.

На рас­свете 22 мая уже выздо­рав­ли­вав­шая кня­гиня вдруг почув­ство­вала в себе такую пере­мену, что, опа­са­ясь быст­рой кон­чины от вне­зап­ного упадка сил, потре­бо­вала немед­ленно позвать к ней духов­ника. Когда при­был к постели боль­ной духов­ник со Свя­тыми Дарами, у кня­гини уже стал тупеть язык, но Свя­тых Таин она удо­сто­и­лась при­ча­ститься еще в пол­ном созна­нии. Потуск­нев­ший было взгляд ее после При­ча­ще­ния вне­запно про­яс­нился, и на ее спо­кой­ном и свет­лом, но уже померт­вев­шем лице появи­лась живость кра­сок воз­вра­ща­ю­щейся жизни. С твер­до­стью духа, заме­ча­тель­ной для сла­бого ее тела, про­сти­лась она с мужем, бла­го­сло­вила детей и, прося про­ще­ния у всех домо­чад­цев, имела доста­точно силы сказать:

— Моли­тесь обо мне Богу, а я также там буду за вас молиться, если буду достойна.

Потом кня­гиня попро­сила всех оста­вить ее наедине с духов­ни­ком, желая полу­чить от него послед­ние настав­ле­ния для пере­хода в веч­ность и для совер­ше­ния над ней таин­ства Елеосвящения.

— Недолго уже теперь мне жить с вами! — ска­зала она окружающим.

Когда нача­лось над нею совер­ше­ние Еле­освя­ще­ния, она велела позвать мужа и, рукою подо­звав его к своей постели, тихо спро­сила его:

— Слы­шишь ты это пение? оно тебе нравится?

Князь отве­тил, что для хри­сти­а­нина нет ничего более утешительного.

Боль­ная сказала:

— Да! Это пение полезно и важно для зем­ных: только оно одно и может быть для них уте­ше­нием. При­учай к нему себя, детей и домаш­них, а я скоро услышу там дру­гое, луч­шее — Ангель­ское пение… Мне хорошо здесь было и там будет хорошо — ты не плачь обо мне!

Когда кон­чи­лось собо­ро­ва­ние, во время кото­рого она была в совер­шен­ной памяти, боль­ная, утом­лен­ная, закрыла свои глаза и впала в бес­па­мят­ство, про­дол­жав­ше­еся более часа и похо­жее на сон. Но дыха­ние ста­но­ви­лось все реже, тише и неза­мет­нее — чув­ство­ва­лось раз­лу­че­ние души с телом, и над уми­ра­ю­щей духов­ник про­чел молитвы на исход ее чистой и бого­угод­ной души.

К этому вели­кому в жизни каж­дого хри­сти­а­нина часу смерт­ному успели при­быть к постели уми­ра­ю­щей один за дру­гим извест­ней­шие мос­ков­ские врачи того вре­мени, док­тора Рик…р и Килд…ский. Осви­де­тель­ство­вали они пульс и реши­тельно объ­явили, что жизнь пре­кра­ти­лась. На лице кня­гини высту­пил круп­ный холод­ный смерт­ный пот. Один из вра­чей, дер­жав­ший ее пульс, поло­жил руку покой­ной ей на грудь и объ­явил окружавшим:

— Скон­ча­лась!

Все при­сут­ство­вав­шие опу­сти­лись на колени и заплакали…

Велико же было удив­ле­ние всех, когда несколько мгно­ве­ний спу­стя умер­шая открыла свои глаза, све­жие, ясные, и твер­дым голо­сом, какого от нее за все время болезни не слы­хали, спросила:

— Где я?

Надо было видеть в это мгно­ве­ние выра­же­ние лиц у све­тил меди­цин­ской науки, только что перед тем с непо­ко­ле­би­мой уве­рен­но­стью объ­явив­ших о ее смерти. Надо было видеть радость уби­того горем мужа!…

Ничего не нашли ска­зать в объ­яс­не­ние совер­шив­ше­гося врачи, изум­лен­ные и потря­сен­ные не менее всех осталь­ных при­сут­ство­вав­ших. Воз­вра­ще­ние к жизни кня­гини Анны Фео­до­ровны каза­лось всем подо­бием вос­кре­се­ния, тем более что и сама она, вер­нув­шись в жизнь, имела вид суще­ства уже дру­гого, нездеш­него мира: ожив­шая была в тече­ние 9 часов вне созна­ния и пони­ма­ния окру­жа­ю­щей ее обста­новки — никого не узна­вала и всему зем­ному каза­лась совер­шенно чуждой.

Оче­вид­ные сви­де­тели быв­шего с кня­ги­ней Голи­цы­ной запи­сали так этот необык­но­вен­ный слу­чай — пере­даем запи­сан­ное в их под­лин­ных выражениях:

— Где я? — стала гово­рить кня­гиня по своем про­буж­де­нии, — скажи мне кто-нибудь! Неужели я опять в этом тем­ном, сквер­ном, душ­ном и скуч­ном мире?.. Ах, зачем я раз­лу­чи­лась с тем све­том, где видела Спа­си­теля? Там всё такие пре­крас­ные лица… А здесь какие все — уроды, без­об­раз­ные, гру­бые, гадкие!…

— Неужели, — спро­сили ее окру­жа­ю­щие, — вы не узнали нас, кня­гиня? Это — ваш муж, а это ваши дети.

При этом лицо, обра­тив­ше­еся к кня­гине, назвало ей всех ее детей по имени.

— Муж! Дети!… — ска­зала кня­гиня, — Нет — никого не знаю, да и слов этих ваших не пони­маю. Я видела там правда детей, но как те были пре­красны!… А эти… какие они дурные!…

Помол­чав немного, она опять заговорила:

— Да, не хотела бы я ухо­дить оттуда: там так хорошо, светло, весело — как мне там было легко!… Я была там совсем здо­рова; а здесь как мне трудно, тяжело, скучно! Но Спа­си­тель мне ска­зал: поди еще поживи там, где была, и, когда не будешь там нужна, Я опять тебя возьму оттуда… Что же делать!… — Тут она вздох­нула. — Вот опять при­шла на мытар­ство, на стра­да­ние, но нельзя было не пови­но­ваться Спа­си­телю — Он наш Бог, Он иску­пил нас… Но Он опять скоро за мной пришлет.

Ожив­шая замолкла. Потом опять заговорила:

— Как мне хочется видеть Спа­си­теля! Дайте мне Его образ!

Подали образ Успе­ния Божией Матери.

— Нет — не этот, — ска­зала она, — здесь много ликов, а мне подайте образ одного Спа­си­теля — к Нему одному я стрем­люсь, Его одного люблю, к Нему стрем­люсь… стрем­люся! Надо любить, почи­тать и молиться Божией Матери и свя­тым Угод­ни­кам — это нужно, это необ­хо­димо, но там, откуда я сей­час вер­ну­лась, там вся жизнь в Гос­поде нашем Хри­сте Иисусе… Его образ дайте мне!

Муж кня­гини подал ей откры­тый молитвенник.

— Вот тут, — ска­зал он, — есть образ Спасителя.

— Нет, — отве­чала она, — я не хочу цело­вать кар­тинки — подайте мне тот самый образ Спа­си­теля, кото­рому молятся.

Подали Неру­ко­тво­рен­ный образ Спаса.

— Вот Он, Кото­рого я видела, — вос­клик­нула она в вос­хи­ще­нии, — Вот Он — Спа­си­тель мой! — И, крепко взяв руками образ, она осы­пала Его пла­мен­ными лоб­за­ни­ями, повто­ряя в восторге:

— Люблю Тебя, Спа­си­тель мой! Одного Тебя люблю! Возьми опять меня к Себе!

Потом она обра­ти­лась к при­сут­ству­ю­щим и спросила:

— А вы любите Спа­си­теля? — и затем продолжала:

— А если любите, то целуйте Его все, все: Он наш Бог, наш Иску­пи­тель — нельзя не любить Его!

Все, кто был у одра боль­ной, при­ло­жи­лись к образу… Боль­ная велела опять поста­вить его перед собой и, не отры­вая от него взгляда, испол­нен­ного незем­ной любви, стала смот­реть на него.

Обра­до­ван­ный воз­вра­ще­нием к жизни люби­мой жены, муж кня­гини при­бли­зился к ее постели и, накло­нясь к ожив­шей стра­да­лице, неча­янно сел спи­ной к образу. Огля­девши мужа быст­рым него­ду­ю­щим взгля­дом, кня­гиня воскликнула:

— Мне гово­рят, что это мой муж… Что же это за муж, кото­рый так непо­чти­те­лен к Спа­си­телю! Сей­час обер­нись к Нему и покло­нись — Он Бог наш, Он наш Искупитель!

При­ка­за­ние ее было немед­ленно исполнено.

Уви­дав на руке мужа обру­чаль­ное кольцо, она спросила:

— Что это у тебя на руке?

— Это — обру­чаль­ное кольцо, мой друг, — отве­тил князь.

— Я не пони­маю, что это за слово — кольцо, — недо­уме­ва­юще ска­зала княгиня.

— Да это то самое кольцо, — ска­зал князь, — кото­рым меня с тобой обру­чил свя­щен­ник, когда мы венчались.

— Почему же у меня на руке нет такого кольца?

— По болезни твоей, мой друг, его с тебя сняли.

— Зачем же?.. Нет, подайте мне мое кольцо — ска­зано: Бог соче­тает, а чело­век да не раз­лу­чает. Только Бог волен разлучить.

Когда ей подали кольцо и она сама его надела, то сказала:

— Теперь знаю, когда нас свя­щен­ник обру­чал. Ты в самом деле мой муж.

В это время к боль­ной подо­шел док­тор и сказал:

— Не гово­рите, кня­гиня, много — вы слабы. При­мите лекар­ство или свя­той воды[24]. Усните, закройте глазки!

— А ты кто такой? — обра­ти­лась к нему кня­гиня, — и что это за слова — «слабы», «лекар­ство», «сон»?.. Какой муд­ре­ный, непо­нят­ный у вас язык!… У нас там ничего такого нет, никто так не гово­рит… Да какое ты право име­ешь мне при­ка­зы­вать? Вот если муж при­ка­жет мне закрыть глаза, так я его послу­ша­юсь: Бог сам велел жене пови­но­ваться сво­ему мужу…

— Что у вас болит, кня­гиня? — спро­сил доктор.

— А тебе что за дело? Я закрыла глаза не оттого, что мне больно, а оттого, что мне тяжело смот­реть на вас всех таких, кото­рые утра­тили в себе образ Божий!

— Ты, мой друг, — обра­тился к ней ее муж, — при­няла недавно самое луч­шее лекар­ство — Свя­тое Тело и Кровь Христову.

— Да, — ска­зала кня­гиня, — я это очень знаю и пони­маю. Как мне стало после того легко и при­ятно!… Только вы напрасно теперь дума­ете, что я больна: я не больна, а здо­рова… Я видела там Спа­си­теля, но Он опять послал меня к вам.

Тут князь спро­сил ее:

— Не при­ка­зы­вал ли там через тебя Спа­си­тель чего-нибудь?

— Да, при­ка­зы­вал, — отве­тила кня­гиня, — Он велел усерд­нее молиться и лучше жить.

— Скажи мне, мой друг, — спро­сил ее князь, — удо­сто­юсь ли я также быть там, где ты была теперь?

— Да, — отве­чала кня­гиня, — будешь и ты там, только молись Богу.

— Кстати, милая, — обра­ти­лась к кня­гине ее тетка, — видела ли ты там Воло­деньку (это был кня­ги­нин ново­рож­ден­ный ребе­нок, кото­рый после кре­ще­ния вскоре умер), видела ли ты и осталь­ных твоих умер­ших детей?

— Видела, или нет — вам об этом знать не нужно; а если и видела, то вам не скажу, да и не могу ска­зать, потому что вы недо­стойны. Да вы меня и не пой­мете… Какие вы злые — всё только любо­пыт­ству­ете, а в душе своей не верите и верить не хотите… Да ты-то кто такая, что у меня спрашиваешь?

— Я — Твоя тетка, М…я Д…вна, кума твоя, кото­рая твоих детей при­ни­мала от купели.

— Ну, — ска­зала кня­гиня, — у тебя там дру­гое имя… А меня как у вас здесь зовут? — неожи­данно спро­сила княгиня.

— Тебя зовут Анной, милая!

— У вас тут еще как-то вели­чают друг друга, — ска­зала, немного помол­чав, кня­гиня, — как меня здесь величали?

— Ваше сия­тель­ство, кня­гиня Анна Фео­до­ровна Голи­цына, — отве­тили ей.

— Какой у вас вздор! Там ничего такого нет… Ах, как мне у вас скучно, как скучно быть с вами!

В это время при­шел в дом духов­ник кня­гини, свя­щен­ник при­хода, в кото­ром жило ее семей­ство. Никто об его при­ходе ей не докла­ды­вал, но она тот­час его узнала и с радост­ной улыб­кой сказала:

— Как я рада вам, батюшка! Бла­го­дарю вас, что вы меня при­ча­стили и осо­бо­ро­вали. Я видела Спа­си­теля, и вас я очень рада видеть: ведь вы носите на себе Его образ… Отой­дите все прочь!

Когда по ее при­ка­за­нию все при­сут­ство­вав­шие ото­шли в сто­рону и у ее постели остался только один духов­ник, она тихим голо­сом ска­зала ему:

— Име­нем Гос­под­ним бла­го­слови меня, отче, в путь!

Свя­щен­ник бла­го­сло­вил ее и, воз­ло­жив руку свою на ее голову, громко про­чел над нею сле­ду­ю­щую молитву: «Гос­подь Бог Пре­ми­ло­сти­вый да ущед­рит тя, Гос­подь Иисус Хри­стос вся бла­гая про­ше­ния твоя да испол­нит, Гос­подь Все­мо­гий да изба­вит тя от вся­кия напа­сти, Гос­подь да научит тя, Гос­подь да вра­зу­мит тя, Гос­подь да помо­жет тебе, Гос­подь да спа­сет тя, Гос­подь да защи­тит тя, Гос­подь радо­сти духов­ныя да испол­нит тя. Гос­подь душе и телу тво­ему да будет заступ­ник. Гос­подь, яко мило­серд и бла­гий чело­ве­ко­лю­бец, про­ще­ние гре­хов да подаст ти. Гос­подь Бог Иисус Хри­стос в день суд­ный да поми­лует тя и да бла­го­сло­вит тя во вся дни живота тво­его. Аминь!»

Взвол­но­ван­ный вели­ким таин­ством совер­шив­ше­гося, свя­щен­ник, про­чи­тав молитву, ушел, а кня­гиня, по уходе его, только о нем одном и гово­рила, но уже голо­сом изне­мо­га­ю­щим. Еле внятно потре­бо­вала, чтобы ей подали образ Спа­си­теля и крест, семей­ную свя­тыню, со Свя­тыми Мощами, в послед­ний раз при­ло­жи­лась к ним, велела отне­сти их на место и уже кос­не­ю­щим язы­ком ска­зала окружающим:

— Моли­тесь и гово­рите за мной: во Имя Отца и Сына, и Сына… Сына…

И со сло­вом — «Сына», замер­шим на ее устах, кня­гиня Анна Фео­до­ровна Голи­цына пре­дала дух свой Богу, Кото­рого так возлюбила.

27 лет от роду была она, чистая эта и Богу угод­ная пра­во­слав­ная рус­ская жен­щина, когда отле­тела со своим Анге­лом-Хра­ни­те­лем ее свет­лая душа в мир гор­ний и вошла во славу сво­его Господа.

Для чего даро­вано было ей Твор­цом вся­че­ских ее крат­ко­вре­мен­ное воз­вра­ще­ние из небес­ных оби­те­лей на греш­ную землю к людям, гре­хами иска­зив­шим свое Бого­по­до­бие, свой образ боже­ствен­ный — как знать? Сви­де­тели совер­шив­ше­гося чуда, запи­сав­шие это див­ное собы­тие, пыта­лись в руко­писи своей дать объ­яс­не­ние ему тем, что почив­шая кня­гиня, по любви своей к мужу, обе­щала ему явиться по смерти своей, чтобы уте­шить его изве­ще­нием о своей уча­сти за гро­бом. Но такое объ­яс­не­ние годится, быть может, для спи­ри­ту­а­ли­стов, а для нас, веру­ю­щих пра­во­слав­ных, объ­яс­не­ние только одно — в сло­вах нашего Спа­си­теля: «Веруяй в Мя, аще и умрет, оживет…»

II. Дивные откровения в сновидениях крестьянской девушки Евдокии

Передо мной ста­рая, пожел­тев­шая от вре­мени тет­радка в чет­вер­тую долю листа ста­рин­ной, тол­стой и гру­бой бумаги; на ней над­пись: «Тет­радь иеро­мо­наха Евфи­мия». На заго­ловке тет­ради: «Чуд­ные сно­ви­де­ния девицы Евдо­кии, кре­стьянки 25 лет, быв­шие с нею в раз­ные вре­мена ее жизни. Пере­вод с фран­цуз­ских слов Татьяны Бори­совны Потем­ки­ной, кото­рая слы­шала их от Евдо­кии на про­сто­на­род­ном языке»… а ниже заго­ловка: «Евдо­кия, девица 25 лет, кре­стьянка кня­гини Гор­ча­ко­вой (ее деревни в Смо­лен­ской губернии)»…

Про­но­сится передо мною образ минув­шего: вели­ко­свет­ская, извест­ная, даже зна­ме­ни­тая, барыня выс­шего рус­ского обще­ства, близ­кая ко Двору, лично извест­ная и люби­мая Госу­да­рями Алек­сан­дром I, Нико­лаем I и почи­та­е­мая Алек­сан­дром II, истинно пра­во­слав­ная хри­сти­анка, пат­ри­отка, бога­тей­шая жен­щина сво­его вре­мени — сло­вом, высота всего знат­ного и бога­того, что только было в рус­ском обще­стве вре­мен кре­пост­ного права, и рядом с ней… про­стень­кая бед­ная тем­ная и, по чело­ве­че­ским поня­тиям, неве­же­ствен­ная кре­стьян­ская кре­пост­ная девушка…

Девушка что-то рас­ска­зы­вает, и, надо думать, рас­ска­зы­вает что-то необык­но­венно уди­ви­тель­ное, настолько чрез­вы­чай­ное и инте­рес­ное, что знат­ная ее собе­сед­ница ловит каж­дое ее слово и быстро его запи­сы­вает в свою книжку… по-французски?!

Татьяна Бори­совна — насто­я­щая хоро­шая пра­во­слав­ная рус­ская жен­щина и истин­ная пат­ри­отка по своим чув­ствам; она хорошо гово­рит и чув­ствует по-рус­ски, ну а писать и думать она может только на языке Бос­сю­этов и Фене­ло­нов, на языке тех, кото­рые в то время почи­та­лись твор­цами всего обра­зо­ван­ного и изящ­ного, на том языке, незна­ние кото­рого не давало в выс­шем рус­ском обще­стве права никому счи­тать себя образованным…

Такое уж было время!…

В конце этой тет­радки отца иеро­мо­наха Евфи­мия, неве­до­мого мне старца (уже из тре­тьих, а может быть, и чет­вер­тых рук доста­лась мне эта руко­пись), под­пи­сано: «Пере­вод отца Фео­фана Комаровского».

Итак, четыре лич­но­сти были в свое время заин­те­ре­со­ваны тем, что было запи­сано в этой уже раз­ру­ша­ю­щейся от тяже­сти про­тек­ших мно­гих лет тет­радке: знат­ная барыня-ари­сто­кратка, кре­стьян­ская девушка, иеро­мо­нах, вла­де­лец руко­писи, и пере­вод­чик ее — тоже или свя­щен­ник, или иеро­мо­нах, но не из про­стых, а из тех, кто в свое время знал язык обра­зо­ван­ных рус­ских про­шлого сто­ле­тия. Что же это за вет­хая деньми тет­радка, кото­рая могла в себе сосре­до­то­чить столько живого инте­реса, кото­рый захва­тил собою вни­ма­ние столь раз­но­об­раз­ных по сво­ему поло­же­нию лиц?..

Да, я думаю, и ты заин­те­ре­су­ешься этой тет­рад­кой, мой бого­лю­би­вый чита­тель, когда, сгла­див несколько ее ста­рин­ный слог, но сохра­нив без вся­кого изме­не­ния ее содер­жа­ние, я изложу тебе, что в ней напи­сано. Слушай!

Когда срав­ня­лось Евдо­кии девять лет, у нее умерла от родов мать, раз­ре­шив­шись от бре­мени двой­нями. Ново­рож­ден­ные дво­ешки так быстро после­до­вали за своей мате­рью на тот свет, что их даже не успели окре­стить, и Евдо­кия оста­лась на руках у сво­его отца, чело­века чест­ного и бла­го­че­сти­вого, чего нельзя было ска­зать с такой уве­рен­но­стью про покой­ницу. Отец Евдо­кии был про­стой кре­пост­ной кре­стья­нин кня­гини Гор­ча­ко­вой, конечно, что назы­ва­ется, необ­ра­зо­ван­ный, даже почти негра­мот­ный, но имев­ший в своем сердце страх Божий, любовь к ближ­ним и свя­тое созна­ние обя­зан­но­сти перед дол­гом. Все, чем был сам богат отец Евдо­кии, он ста­рался вос­пи­тать и в сердце своей сироты-дочки, вну­шая ей, что закон Божий состоит в том, чтобы уда­ляться от зла и тво­рить добро, и что только тот чело­век Богу при­я­тен, кто несет свой крест в тер­пе­нии и уничижении.

«Я так была в этом настав­лена, — гово­рила Евдо­кия, — что только у меня это и было, и, когда надо мной насме­ха­лись, я нико­гда не чув­ство­вала злобы и думала, что в эти минуты уго­ждаю Богу. Это мне помо­гало пере­но­сить люд­ские насмешки».

Евдо­кия росла девоч­кой роб­кой и мол­ча­ли­вой и, каза­лось, не умела ска­зать двух связ­ных слов, за что и слыла у своих сверст­ниц дуроч­кой. Так и звали ее дуроч­кой, но гос­пода ею были довольны, так как она была очень трудолюбива.

Когда еще Евдо­кии не испол­ни­лось девяти лет, стало быть при жизни матери, она уви­дела во сне, что мать ее должна уме­реть в тече­ние года. Мать была испу­гана этим сном, а отец бра­нил ее, что верит снам ребенка; но сон сбылся, и мать Евдо­кии умерла от родов в том же году.

Отец ста­рался выучить Евдо­кию молит­вам и часто бивал ее за непо­нят­ли­вость; и правду ска­зать, девочка не была из понят­ли­вых и вслед забы­вала муд­ре­ные для ее воз­раста и раз­ви­тия молит­вен­ные слова, но душа ее, видимо, уже умела молиться и настолько быть близ­кой неви­ди­мому миру, что девочка опять во сне полу­чила при­ка­за­ние ска­зать отцу, чтобы он ее пере­стал бить, так как все, чему он ее учит, она впо­след­ствии узнает и выучит без труда. Она рас­ска­зала свой сон отцу, и на этот раз он ей пове­рил и бить перестал.

В дру­гой раз она видела, будто нахо­дится в каком-то боль­шом храме и моет пол. За рабо­той своей она при­бли­зи­лась к одной сто­роне церкви и видит в полу отвер­стие, а в глу­бине его — гроб. Подо­шло к ней какое-то дитя и на ее вопрос: «Чей это гроб?» отве­чало: «На вашем языке это гроб, а на нашем покой, в кото­ром опо­чи­вает ста­рец, кото­рый в храме этом еже­дневно совер­шает Литургию».

И Евдо­кия во сне на самом деле уви­дела этого боже­ствен­ного старца совер­ша­ю­щим с вели­ким бла­го­го­ве­нием вели­кое таин­ство Вечери Гос­под­ней и слы­шала див­ное пение. Видела она потом, как ста­рец этот сел как бы для отдох­но­ве­ния на стул у окна и погру­зился в бла­го­го­вей­ное раз­мыш­ле­ние. Перед стар­цем на столе лежали бла­го­сло­вен­ные хлебы, и, каза­лось, он вку­шал от них, но не было ума­ле­ния хле­бов. И ска­зал неви­ди­мый голос Евдокии:

— Подойди поближе к старцу: тебе впо­след­ствии пред­стоит о нем вспомнить!

И подо­шла она к старцу, упала к ногам его и в уми­ле­нии омо­чила их сле­зами. Под­няв­шись с полу, Евдо­кия про­сила у старца его свя­тых молитв о себе и о ближ­них своих.

— Я думала, — ска­зы­вала она, — что меня сол­нышко осве­щало, а это исхо­дили лучи света и тепла от лика свя­того старца.

На старце было чер­ное оде­я­ние, и сердце девочки испол­ни­лось к старцу любо­вью и бла­го­го­ве­нием, сло­вами не выразимыми.

Несколько маль­чи­ков вывели Евдо­кию из церкви, ука­зы­вая ей дорогу, и вид их был так пре­кра­сен, таким сияли они све­том, что она поду­мала — это Ангелы…

— Мне пока­за­лось во сне, — гово­рила потом Евдо­кия, — что я одна найду дорогу, но маль­чики эти или Ангелы, не оста­вили меня одну, а про­во­дили, напо­ми­ная мне, чтобы я ничего не забыла из виден­ного и даже заста­вили меня во сне повто­рить все по порядку, как было, и запом­нить в точ­но­сти и вид, и одежду старца. И ска­зали они мне:

— Ста­рец этот — Свя­той Мака­рий, а храм, в кото­ром он опо­чи­вает во свя­тых мощах в гроб­нице на левой сто­роне церкви — древ­ний Можай­ский собор.

Евдо­кию очень тре­во­жила загроб­ная участь ее матери, и она, в тре­воге за спа­се­ние ее души, неот­ступно молила Бога, чтобы Он ей открыл посмерт­ную жизнь матери. И вот, после испо­веди, в ночь перед При­ча­ще­нием, при­ви­делся ей сон: при­шла к ней какая-то жен­щина и спро­сила ее:

— Хочешь ты видеть мать свою?

Евдо­кия отве­тила, что желает. Тогда жен­щина эта ей пред­ло­жила сво­дить ее к извест­ному всей Москве Ивану Яко­вле­вичу Корейше, кото­рый был там в доме ума­ли­шен­ных и слыл, а может быть, — Бог весть — и был вели­ким про­зор­лив­цем. Но, при­гла­шая Евдо­кию в Москву к Ивану Яко­вле­вичу, жен­щина та сказала:

— Он — кол­дун и может тебе пока­зать мать твою!

Но, услы­хав слово «кол­дун», Евдо­кия во сне от посе­ще­ния Ивана Яко­вле­вича отка­за­лась, ска­зав, что нехо­рошо обра­щаться к кол­ду­нам и что ей это строго запре­щено отцом ее духовным.

— И в ту же минуту, — рас­ска­зы­вала Евдо­кия, — я очу­ти­лась пере­не­сен­ной на сере­дину неко­его поля, где и уви­дала два стада: одно стадо состо­яло, как я почему-то сразу узнала, из 10 500 овец, а дру­гое — из 5 500; и то, боль­шое, стадо было без пас­тыря, а у мень­шего был пас­тырь и хоро­шие паст­бища. Я попала в это малое стадо, и мне среди него было так хорошо, что и выйти из него не хоте­лось. И ска­зала я:

— Боже мой! оставь меня здесь — нигде мне так хорошо и сладко не было. У нас теперь зима, а тут — что за весна благоуханная!

И слы­шала я тут незри­мый голос:

— Не для того ты сей­час здесь, чтобы остаться, а для того, чтобы рас­ска­зать на земле все, что увидишь.

Тут мне при­ка­зано было взгля­нуть на боль­шое стадо, состо­я­щее из 10 500 овец, и тот же голос сказал:

— Видишь ты это боль­шое стадо? Оно без пас­туха и нуж­да­ется в паст­би­щах: твоя обя­зан­ность сло­вом своим и молит­вою воз­вра­тить сих овец в хоро­шее стадо и в луч­шие пастбища.

И поду­мала я: видно, гос­пода мои, кня­зья Гор­ча­ковы, на меня про­гне­ва­лись и назна­чат меня пасти стадо — ведь у нас, кре­стьян, обя­зан­ность эта почи­та­ется самой низ­кой. Но не успела я этого поду­мать в сердце моем, вме­сто боль­шого стада овец уви­дала я собра­ние людей, скор­бя­щих и тос­ку­ю­щих, а на месте доб­рого мень­шего стада яви­лись суще­ства, схо­жие между собою лицами, но все такие моло­дые, такие пре­крас­ные, что не опи­сать их чело­ве­че­ским сло­вом. И уви­дела я, что два малень­кие ягненка, чер­ные и худые, сто­я­щие вне обоих стад, ста­ра­ются при­со­еди­ниться к доб­рому стаду; но все овцы, к кото­рым они при­бли­жа­лись, не под­пус­кали их к себе; и слышны были из доб­рого стада голоса, говорящие:

— Это — не наши!

И, отри­ну­тые всеми овцами доб­рого стада, бед­ные ягнятки эти при­юти­лись к одной овце оди­на­ко­вого с ними цвета, оди­ноко и сирот­ливо сто­яв­шей вне доб­рого стада. Овца эта испус­кала жалоб­ные сте­на­ния, и место, на кото­ром она сто­яла, было холод­ное, мрач­ное, и воз­дух того места был такой тяж­кий, что в нем дыша­лось с боль­шим тру­дом и нуж­дой вели­кой. И как только уви­дала я эту овцу, тот­час она изме­нила вид свой, и в ней я узнала матушку свою, а в двух малень­ких ягнят­ках пока­заны мне были два рож­ден­ных ею близ­неца, кото­рые не успели при­нять Свя­тое Кре­ще­ние. И — див­ное дело! — как только я опо­знала в них мать свою и ее детей, вся моя к ним чув­стви­тель­ность и все о них сомне­ния пре­вра­ти­лись в холод­ность, а на место их яви­лось одно только жела­ние уйти как можно ско­рее из этого печаль­ного и мрач­ного места.

И повел меня за собою незри­мый голос по таким труд­ным и смрад­ным доро­гам, что я едва в состо­я­нии была идти; но тот же голос мне сказал:

— Потру­дись и ты: Я стра­даю более тебя; а затем Я покажу тебе дела еще более дивные.

И пове­дена я была каким-то длин­ным про­хо­дом и, услы­хав жалоб­ные и гром­кие сте­на­ния, спросила:

— Откуда исхо­дят эти стоны?

И мне было сказано:

— Это страж­ду­щие во аде души грешников.

Я ска­зала:

— Гос­поди! покажи мне это место веч­ных страданий!

И голос мне ответил:

— Я тебе покажу многое.

И была я под­ве­дена к краю огром­ной про­па­сти, и тот же незри­мый мой спут­ник мне сказал:

— Ты уви­дишь здесь страш­ные мучения.

И уви­дела я в про­па­сти той народ, кипя­щий как бы в нега­ше­ной изве­сти, и, уви­девши, ужас­ну­лась, и напал на меня страх, как бы и мне не упасть в эту про­пасть… Из про­па­сти этой кто-то как бы желез­ными щип­цами извлек одну греш­ную душу, и мне было пове­лено сле­до­вать за нею. Я спросила:

— Куда она идет?

И мне было отвечено:

— Душа эта идет отыс­ки­вать свое место.

И уви­дела я мерт­вое, обез­об­ра­жен­ное тело, кото­рое при зем­ной жизни при­над­ле­жало этой душе. И когда эта душа при­бли­зи­лась к тому без­об­раз­ному и мерт­вому, что было неко­гда ее телом, то возо­пила та душа:

— Гос­поди! неужели мне надо войти в этот отвра­ти­тель­ный труп?

И начала она пла­кать и сето­вать и сте­нать жалобно.

Образ души этой был образ чело­ве­че­ский, но только он был много меньше по вели­чине своей, и душа эта вид имела непри­вле­ка­тель­ный. Так боя­лась, так тре­пе­тала эта душа от отвра­ще­ния при виде сво­его зем­ного тела, что только могла вопи­ять об одном ко Господу:

— Гос­поди! лучше умножь во сто крат мои муче­ния, кото­рые я терплю во аде, но не посы­лай меня в это тело отвратительное!

И про­сила я, чтобы мне был объ­яс­нен смысл этого видения.

— Это — образ буду­щего вос­кре­се­ния греш­ни­ков, — пове­дал мне незри­мый голос. — Ты видишь из него, что для греш­ной души самым тяже­лым муче­нием будет войти в преж­нее свое тело, кото­рое уже ста­нет тогда веч­ным, и в нем душа будет испы­ты­вать сугу­бые муче­ния, так как ее плоть, став­шая веч­ной, будет слу­жить воз­г­не­ще­нием веч­ному огню… Обо всем, что ты здесь видишь и что узнала, ты должна рас­ска­зать на земле.

— Гос­поди! — ска­зала я, — но кто же мне, про­стой кре­стьянке да еще такой, кото­рую счи­тают дуроч­кой, пове­рит, что мне были такие откровения?

— Пове­рят те, кто пом­нит слово Божие, а осталь­ные пусть сме­ются над тобой: те пове­рят после.

Тут душа, за кото­рой я сле­до­вала, бро­си­лась в кипя­щую смолу.

И ска­зала я:

— Пой­дем отсюда!

Голос мне отвечал:

— Потерпи: бли­зость Моя уте­шает здесь находящихся!

Потом я была про­ве­дена в иное место стра­да­ний. И там раз­да­ва­лись стоны и жалоб­ные вопли грешников.

— Гос­поди! — ска­зала я, — как Ты, Все­б­ла­гий, не име­ешь к ним сострадания?

И голос мне говорил:

— Я жалею о мире и потому пока­зы­ваю тебе все, что ожи­дает греш­ни­ков по смерти. Я дал им Мое слово, но они забыли его — напомни им угрозу Мою: рас­скажи, что видела, что пока­зано было тебе из жало­сти к миру. Я Сам за них стра­дал более, нежели они. Я даро­вал им даром рай, а они купили себе ад… Но ты про­сила пока­зать тебе еще адские муки — так воору­жись муже­ством: ты их увидишь!

И была я под­ве­дена как бы к какому-то дому и была постав­лена про­тив его двери, и в дверь эту кто-то уда­рил точно желез­ным запо­ром, и тот­час эта дверь отво­ри­лась… И уви­дела я «неко­его», сидя­щего в огне, и страш­ное пламя исхо­дило из уст его… Я была потря­сена таким ужа­сом от нево­об­ра­зимо страш­ного вида его, что в тре­пете возопила:

— Теперь я вижу, что я уже умерла!

Но голос мне сказал:

— Слу­шай теперь, что тебе будут говорить!

И страш­ный «некий», в огне сидя­щий и из себя извер­га­ю­щий пламя, ска­зал мне:

— Душа! чему дивишься? Если ты в про­дол­же­ние твоей жизни жила, чтобы уго­ждать диа­волу и его агге­лам, то ты уже больше не Божия, а моя!

Тогда в ужасе я вскричала:

— Так, стало быть, тот, кто меня при­вел сюда, меня оставил?

Но тот же голос, за кото­рым я шла все время, отве­тил мне:

— Нет, не оста­вил Я тебя и не оставлю здесь; но слу­шай со вни­ма­нием слова, кото­рые Я говорю, ибо ты должна все, что услы­шишь и слы­шала, рас­ска­зать на земле, ничего не при­ба­вив и не уба­вив из слы­шан­ного и виденного.

И, обра­тясь к «ужас­ному», голос сказал:

— Сатана! ты оши­ба­ешься: эта душа еще не при­над­ле­жит ни Мне, ни тебе: еще не кон­чена зем­ная жизнь ее.

И ска­зал на эти слова «ужас­ный»:

— По какой же при­чине и за что Ты даешь этой душе такое виде­ние и пока­зы­ва­ешь ей тайны и глу­бину Твоих путей?

Голос отве­чал:

— Не за заслуги сей души изве­щаю ей судьбы Мои, но по мило­сер­дию Моему к людям и во сви­де­тель­ство им она должна видеть и знать то, что ей пока­зано. Ты пото­ро­пился, сатана, послать свою сопро­тив­ную силу на землю, чтобы сму­тить и погу­бить людей — еще не узнал ты вре­мени сво­его, и хотя ты успел при­об­ре­сти цар­ству сво­ему 10 500 овец Моих, но Я прощу им, и если нужно будет, то при­бавлю 30 лет зем­ной жизни этим душам греш­ным, чтобы при­ве­сти их на путь пока­я­ния. Ты водил свою силу на разо­ре­ние и поги­бель наро­дов, ты воз­двиг про­тив них свое ору­дие — Напо­леона, но для Меня нет деле­ния людей на фран­цу­зов и рус­ских, а знаю Я только чело­ве­че­ские души. Сила твоя — во злобе и лжи, но Моя сила — в мило­сер­дии, и на сто гре­хов Мне довольно одного доб­рого дела, чтобы спа­сти душу. По образу Моему Я сотво­рил чело­века, но не для тебя, а для Меня. Люди свое­вольно сле­дуют и губят себя за тобой, но Я сотворю во время опре­де­лен­ное, что они отда­лятся от тебя.

И ска­зал мне голос:

— Вый­дем отсюда!

И при­вел Он меня в место сокро­вен­ное, где я услы­шала некое сове­ща­ние и вновь полу­чила пове­ле­ние объ­явить его на земле. В сове­ща­нии этом я услы­шала о каз­нях, опре­де­лен­ных земле, дабы ими при­ве­сти людей через пока­я­ние в злых их делах к Богу.

И был совет свя­тых послать на землю язву тяж­кую, смерт­ную, или пре­вра­тить в зна­ме­ние людям воду в кровь, или потря­сти землю вели­ким зем­ле­тря­се­нием, или уни­что­жить вели­кий град Москву за без­за­ко­ния чело­ве­че­ские, как Содом и Гоморру. Но ска­зал свя­тым Своим Господь:

— Если Я пошлю язву, доб­рые истре­бятся вме­сте со злыми, а не оста­нется на земле доб­рых, как устоит она? Если воды обращу в кровь, то все живу­щее на земле погиб­нет — и люди, и звери, и птицы, и рыбы. Пошлю зем­ле­тря­се­ние — те, кто будет им поща­жен, воз­мнят, что они лучше тех, кото­рые им будут нака­заны. Москву истре­бить? Свя­тые, от мно­гих веков в ней почи­ва­ю­щие, про­сят к ней Моей мило­сти, и ради Моей любви к ним пощажу Москву.

И было решено на Совете Гос­под­нем опу­сто­шить часть земли голо­дом и не дать ей пло­до­но­сить для нака­за­ния тех стран, где забыты законы Гос­подни, где пре­зрены свя­щен­ные празд­ники, уста­нов­лен­ные в память бла­го­де­я­ний Божиих, явлен­ных Его мило­сер­дием греш­ной земле. И пове­лено мне реше­ние Суда Гос­подня опо­ве­стить людям моей земли. И ска­зала я:

— Гос­поди! верить мне никто не захо­чет, что я была сви­де­тель­ни­цей всего виден­ного и слышанного.

Голос незри­мый ска­зал мне:

— Моим пове­ле­нием уже воз­ве­щали в иных стра­нах хри­сти­ане, серд­цем и разу­мом простые.

Теперь и для Рос­сии Я изби­раю глас неве­же­ствен­ных и слеп­цов, дабы им посра­мить пре­муд­рость сего мира. Пра­во­су­дие Мое истинно, и Суд Мой нели­це­при­я­тен: твоя обя­зан­ность — гово­рить, а Мне — тво­рить Мою волю. Если в этом году слова твои сочтут бас­ней, сле­ду­ю­щий дока­жет истин­ность тво­его посоль­ства. Как верно то, что свя­той Мой Мака­рий нетлен­ными мощами почи­вает в Можай­ске, так и то верно, что испол­нится на людях Рос­сии Мое наказание.

И ска­зано мне было тут, что тот ста­рец, кото­рого я видела в своем виде­нии в древ­ней собор­ной церкви в Можай­ске и есть св. Мака­рий, что мощи его почи­вают в земле 195 лет и молитвы его низ­ве­дут на Рос­сию вели­кое Божие благословение.

И было мне ска­зано о пас­ты­рях Церкви Гос­под­ней, о свя­щен­ни­ках, что весьма немно­гие из них достойно носят это имя, но что как бы ни были они мало­до­стойны вели­кого сво­его при­зва­ния, но Литур­гия, ими совер­ша­е­мая, все-таки — Литур­гия, ибо вме­сто них Ангелы Гос­подни совер­шают слу­же­ние. Гово­рили свя­тые, что грех вели­кий тем свя­щен­ни­кам, кото­рые нюхают табак во время Бого­слу­же­ния и при­ни­мают без долж­ного бла­го­го­ве­ния Тело и Кровь Хри­стову. Но ска­зал мне голос:

— Ты слы­шала в Можай­ске Боже­ствен­ное слу­же­ние Моих анге­лов, знай, что и в зем­ном Моем клире ты услы­шишь пев­цов Моих, тела кото­рых измож­дены Меня ради, а души Мною насы­щены. Но много и таких, коих тела насы­щены, но души изнеможены.

О гос­по­дах наших мне было ска­зано, что они про­гнев­ляют Бога балами, теат­рами — рос­ко­шью сата­нин­ской и обольщением.

И ска­зано мне было еще про муд­ре­цов мира и уче­ных, что они забыли Божий Закон, не веруют веч­ным муче­ниям, учат мно­гому, а «еди­ное на потребу» оста­вили. Ска­зал мне голос:

— Не тот Мне любе­зен, кто много из пре­муд­ро­сти зем­ной знает, а воли Моей не тво­рит, а тот, кто хотя и весьма мало знает, но делает много, творя по запо­ве­дям Моим.

О воен­ных мне было ска­зано, что беседа их соблаз­ни­тель­ная и нече­сти­вая — мер­зость в очах Гос­под­них и что невоз­держ­ность языка их погубит…

Виде­ние это мне было 16 фев­раля 1839 года…

3 мая 1840 года я видела во сне, что мне должно быть 20 мая в Можай­ске и зака­зать пани­хиду по св. Мака­рии и молитвы свя­того отстра­нят гнев Божий.

В дру­гом сне мне было ска­зано, чтобы я схо­дила в Новоспас­ский мона­стырь к отцу Фила­рету[25] рас­ска­зать свой сон. Я была у него и рас­ска­зала ему все, что удо­сто­и­лась видеть. Отец Фила­рет сове­то­вал мне не уны­вать от пре­пят­ствий, иску­ше­ний и даже гоне­ний, кото­рых я должна ожи­дать, а пре­бы­вать во вся­кое время вер­ной Богу и Его велениям.

В дру­гой раз я полу­чила во сне пове­ле­ние идти во Ржев к Спи­ри­дону Яко­вле­вичу[26], кото­рый в то же время видел сон, воз­ве­стив­ший ему мое прибытие.

На тре­тьей неделе Вели­кого поста 1839 года, в ночь с пят­ницы на суб­боту, я видела сон, в кото­ром мне было при­ка­зано рас­ска­зать все, что видела, Вели­кому Князю Наслед­нику Алек­сан­дру Нико­ла­е­вичу. В этом же сне, в утвер­жде­ние моей душев­ной бод­ро­сти для испол­не­ния страш­ного при­ка­за­ния пред­стать перед очи Наслед­ника Рус­ского Пре­стола, мне было пока­зано, что и Госу­дарь Наслед­ник имел в ту же ночь виде­ние Гос­пода, Кото­рый ему сказал:

— Хочешь ли ты знать пути Мои?

— Хочу, Гос­поди! — отве­чал Вели­кий Князь.

И ему было сказано:

— Не от Меня ты услы­шишь их, а вот эта тебе их расскажет.

И я была пока­зана Наслед­нику в его сон­ном видении.

Но прежде чем мне было решиться гово­рить с ним, со мной сде­ла­лось такое душев­ное том­ле­ние, такое яви­лось отвра­ще­ние от испол­не­ния дан­ного мне пору­че­ния, что я себе нигде места не нахо­дила, пока нако­нец, нахо­дясь в церкви, я не при­няла твер­дого реше­ния идти к Госу­дарю Наслед­нику во что бы то ни стало. Необ­хо­димо мне было ска­зать об этом своим гос­по­дам и про­сить их раз­ре­ше­ния, и, к вели­кой моей радо­сти и удив­ле­нию, гос­пода мои меня выслу­шали с любо­вью и доз­во­лили мне сле­до­вать моему внушению.

В это время в Боро­дине были воен­ные маневры, на кото­рых при­сут­ство­вали Госу­дарь Импе­ра­тор с Наслед­ни­ком Цеса­ре­ви­чем. Когда я подо­шла к Наслед­нику пре­стола, он спро­сил меня, что мне нужно. Я рас­ска­зала ему мои сны и, чтобы он пове­рил им, при­ба­вила, что я та самая, кото­рую он видел во сне в ночь с пят­ницы на суб­боту тре­тьей недели Вели­кого поста. Ночь эта ока­за­лась отме­чен­ной в памят­ной книжке Вели­кого Князя, и, крайне удив­лен­ный, он выслу­шал меня с боль­шим вни­ма­нием и немед­ленно послал меня в палатку Госу­даря Импе­ра­тора. Целых два часа я про­была у Госу­даря, рас­ска­зы­вая ему обо всем виден­ном и удо­сто­и­лась Монар­шей мило­сти: Госу­дарь при­ка­зал через князя Орлова выдать мне 10 руб­лей. Я было не хотела их брать, но и отка­заться побо­я­лась, потому что это было при­ка­за­ние Императора.

Рас­ска­зы­вая Госу­дарю о бед­ствиях, кото­рые угро­жали Рос­сии, я ска­зала Ему, что Он может их до неко­то­рой сте­пени предот­вра­тить откры­тием мощей свя­того Мака­рия. Госу­дарь мне отве­тил на это:

— Я недо­стоин такого дела.

Тогда я ска­зала ему:

— А раз­ру­шить древ­ний Алек­се­ев­ский мона­стырь, чтобы на месте выстро­ить новую цер­ковь, ты почел себя достой­ным, не потру­див­шись даже вопро­сить людей Бого­угод­ных, угодно ли это Божьей воле?

Мне пока­за­лось, что слова мои тро­нули Госу­даря, и я прибавила:

— Ты назна­чил на постро­е­ние этой новой церкви 17 лет, но я Тебе скажу: если бы Ты открыл мощи св. Мака­рия, то цер­ковь в его имя ты бы выстроил в корот­кий срок, а этот, кото­рого ты назна­чил стро­и­те­лям, не выстроит тебе и в 17 лет![27]

Выслу­шав меня, Госу­дарь угро­жал мне тяж­ким нака­за­нием, если ока­жется, что все ему рас­ска­зан­ное я выду­мала от себя; но я ему отве­тила, что для меня лучше пре­тер­петь вся­кие казни, чем мол­чать, ибо я полу­чила пове­ле­ние говорить.

Когда я вер­ну­лась обратно из Боро­дина к своим гос­по­дам, то ока­за­лось, что меня уже ожи­дало от них гоне­ние: отне­сясь прежде с верой к моим виде­ниям, теперь они выра­жали к ним пре­зре­ние, уко­ряли меня в туне­яд­стве и бро­дя­же­стве, а затем объ­явили меня сумасшедшей.

Тяжко мне было всту­пить в преж­нюю свою жизнь, и я нако­нец реши­лась опять оста­вить своих гос­под и идти в Петер­бург, чтобы опять видеть Госу­даря и напом­нить ему о Суде Божием над Рос­сией. При­шла я из Москвы пеш­ком с руб­лем серебра денег, и — вот теперь в Петер­бурге. Не зная здесь ни одной души, я попро­сила пер­вого встре­чен­ного мною будоч­ника све­сти меня на съез­жую, так как у меня не было ни пас­порта, ни при­ста­нища. Я про­вела четыре дня на съез­жей и в управе бла­го­чи­ния, где много вынесла вся­ких насме­шек, но и там нашлись люди, кото­рые меня слу­шали со вни­ма­нием, а поли­ция, снявши с меня допрос, пере­вела в боль­шую тюрьму, где одна из тюрем­ных над­зи­ра­тель­ниц, пожа­лев меня, вывела меня из тюрьмы и взяла к себе в дом на поруки.

На этом — конец этого уди­ви­тель­ного сви­де­тель­ства веры[28]. И уже видится мне совре­мен­ный мир неве­рия и отступ­ни­че­ства, на глаза кото­рого попа­дутся эти строки: много ли в этом мире най­дется таких людей, кото­рые с долж­ным вни­ма­нием отне­сутся к неис­по­ве­ди­мым путям Божиим, явлен­ным здесь, откры­ва­е­мым мла­ден­цам, подоб­ным кре­пост­ной кре­стьян­ской девушке Евдо­кии, и сокры­тым от пре­муд­рых и разумных?..

«На суд при­шел Я в мир сей, чтобы неви­дя­щие видели, а видя­щие стали слепы».

И когда видишь теперь духов­ную сле­поту совре­мен­ного чело­века и страш­ные кары Божии, на него нис­по­сы­ла­е­мые, сердце, смя­тен­ное от страха надви­нув­шихся и гря­ду­щих бед­ствий, невольно ищет в сло­вах Спа­си­теля гроз­ного пре­ду­пре­жде­ния и для собы­тий совре­мен­ных и в них видит угрозу близ­кого Страш­ного все­об­щего Суда Господня.

Судить гря­дет Судия Гроз­ный и Нели­це­при­ят­ный сле­пот­ству­ю­щих бого­от­ступ­ни­ков! Покайтеся!

III. Видение одного послушника

Когда архи­епи­скоп Юве­на­лий (Полов­цев) был насто­я­те­лем Кур­ской Корен­ной пустыни, он полу­чил от одного из послуш­ни­ков этой оби­тели изве­ще­ние в виде доклад­ной записки об уди­ви­тель­ном виде­нии, кото­рого этот послуш­ник был удо­стоен. Бли­зость Архи­епи­скопа к Опти­ной Пустыни, в кото­рой он пола­гал начало сво­ему ино­че­ству и с кото­рой он не терял обще­ния в духе до конца жизни, оста­вила след этого див­ного виде­ния в виде копии с помя­ну­той доклад­ной записки в бума­гах и руко­пи­сях одного Оптин­ского монаха. От этого монаха я полу­чил в свое рас­по­ря­же­ние эту копию и теперь делюсь ею с моим бого­лю­би­вым чита­те­лем. Записка эта довольно мало­гра­мотна, но изло­же­ние ее настолько ясно, что я при­веду ее в под­лин­нике, испра­вив только погреш­но­сти ее про­тив пра­вил правописания.

«Его Высо­ко­пре­по­до­бию Насто­я­телю Кур­ской Корен­ной Рож­де­ства Бого­ро­диц­кой пустыни, отцу Бла­го­чин­ному мона­сты­рей Архи­манд­риту Ювеналию.

Про­стите, Батюшка, с Вашего бла­го­сло­ве­ния при­сту­паю к сему делу с дерз­но­ве­нием и, объ­ятый сле­по­тою и нера­зу­мием, прошу и наде­юсь, что Вашим бла­го­ра­зу­мием и мило­сти­вой оте­че­ской любо­вью они будут покрыты, ибо в Вашей особе вижу истин­ного слу­жи­теля Божиих Таин и потому вру­чаю себя вашей святыне.

Я как теперь помню, меня жестоко сму­щал помысл оста­вить мона­стырь и уйти в мир. Соиз­во­ляя сему помыслу и сму­тив­шись серд­цем и душою, я пре­дался отча­я­нию и нако­нец решил осу­ще­ствить свое наме­ре­ние и вер­нуться в мир. Это было в чет­вер­ток, а уйти из мона­стыря я назна­чил себе в воскресенье.

На сле­ду­ю­щее утро, то есть в пяток утра, когда, по чино­по­ло­же­нию мона­стыр­скому, будиль­щик ходил будить бра­тию к утрени, он зашел ко мне и раз­бу­дил и меня, но я, по обыч­ной своей лено­сти, лег опять на постель подо­ждать, когда зазво­нят к утрени, и тот­час заснул.

И пред­ста­ви­лось мне сле­ду­ю­щее виде­ние: вижу я, что я будто уже умер без пока­я­ния, сижу над своим телом и горько плачу. И мысль моя во мне гово­рит, что я осуж­ден в ад на веч­ное муче­ние. В плаче этом я говорю:

— Гос­поди! если бы я знал, что умру в насто­я­щую ночь, то схо­дил бы к сво­ему духов­нику, пока­ялся бы и про­сил бы бра­тию помо­литься обо мне. А теперь я умер без пока­я­ния, и что мне теперь делать? Гос­поди! хоть бы Ты, под­верг­нув меня вре­менно муче­ниям, дал мне вос­крес­нуть, чтобы при­не­сти пока­я­ние: Ты дол­го­тер­пе­лив и мно­го­мило­стив, и, что невоз­можно у чело­век, у Тебя все возможно.

В эту минуту, когда я так взы­вал ко Гос­поду, явился некий Юноша, весьма кра­си­вый лицом, в белой, бле­стя­щей, как бы шел­ко­вой одежде, опо­я­сан­ный кре­сто­об­разно на груди широ­кой розо­вой лен­той. Подо­шел ко мне этот Юноша, взял меня за руку и повел в какое-то тем­ное, мрач­ное место. Ах, что же я там уви­дел!… Много нагих людей сидит в этом месте: одни горько пла­чут, дру­гие жалобно сто­нут, а иные скре­же­щут зубами, рвут на себе волосы и кричат:

— Увы! увы! горе нам! о, горе, о, беда!…

При виде этого сердце мое испол­ни­лось страха и ужаса, так что я тре­пе­тал от страха.

И гово­рит мне при­вед­ший меня туда Юноша:

— На это место муче­ния широ­ким путем при­шли люди, а теперь я покажу тебе, куда тес­ный путь вво­дит и куда войти можно только скор­бями многими.

И только он выго­во­рил слова эти, как явился дру­гой Юноша, во всем подоб­ный пер­вому, и назвал его по имени, но имени этого я при­пом­нить не могу. И Юноша этот берет меня за руку и гово­рит пер­вому, водив­шему меня:

— Пой­дем к его гробу: там начали петь панихиду!

Тут мы все трое очу­ти­лись в нашем соборе, но только ни гроба, ни тела моего я там не видал, а только слы­шал пение: «Твой есмь аз, воз­зови мя, Спасе, и спаси мя».

Мне стало вдруг легко и радостно и весело на душе. И гово­рит мне пер­вый Юноша:

— При пении пани­хиды душе дела­ется все­гда весело.

В это мгно­ве­ние пред­ста­ви­лось мне, что мы стоим перед какими-то вели­ко­леп­ными вра­тами, и вижу я: у врат этих стоит мно­же­ство Анге­лов в белых, сия­ю­щих одеж­дах и лица их — кра­соты неиз­ре­чен­ной. Путе­во­ди­тели мои вошли в эти врата невоз­бранно, а меня пред­сто­я­щие Ангелы туда не допус­кали, и один из них сказал:

— Писано есть: ничтоже скверно вни­дет семо!

Тогда один из моих путе­во­ди­те­лей обер­нулся на эти слова и ска­зал Ангелам:

— Пустите его — Бог мило­сер­дует о нем!

И по слову его рас­сту­пи­лись Ангелы и дали мне дорогу. И не успел я пере­сту­пить порога врат, как раз­да­лось неслы­хан­ное, вели­ко­леп­ное пение: «Сии врата Гос­подни и пра­вед­ные вни­дут в них!»

И так пение это было при­ятно, что я не мог доста­точно насла­диться неска­зан­ной его сладостью.

Пройдя врата, мы всту­пили во внут­рен­ность какого-то див­ного храма, и там я уви­дел вели­кое мно­же­ство людей вся­кого воз­раста и зва­ния, и одни из них дер­жали в руках кре­сты, дру­гие — зеле­ные ветви, иные — цветы, иные — свечи, а неко­то­рые ничего в руках не имели, но все были в вели­ком вос­хи­ще­нии и неиз­ре­чен­ной радо­сти. И носился там бла­го­ухан­ный воз­дух, тон­кий и при­ят­ный, как бы голу­бого цвета. И ска­зал мне один из Юношей:

— Смотри — это покой мир­ских людей… Пой­дем далее: я покажу тебе покой мона­хов, потру­див­шихся в Корен­ной обители!

Тут мне пока­за­лось, что мы под­ни­ма­емся как бы по лест­нице куда-то выше. И я спро­сил водив­шего меня Юношу:

— Поз­вольте мне узнать ваше имя!

Юноша отве­чал мне:

— Имя мое — Послу­ша­ние. Запомни же, что и тебя послу­ша­ние вве­дет в Цар­ство Небесное.

Только мне ска­заны были эти слова, как мы вновь пред­стали пред вели­кими вра­тами и ока­за­лись в храме или оби­тели кра­соты неопи­су­е­мой и еще более вели­ко­лепно сия­ю­щей, чем виден­ный мною раньше храм. И ска­зал мне сопут­ству­ю­щий мне Юноша:

— Се — покой монахов!

В уми­ле­нии и вос­торге, не в состо­я­нии будучи доста­точно насла­диться открыв­шимся предо мною зре­ли­щем, смотрю я влево от себя и вижу как бы облако и на нем — мно­же­ство Анге­лов, и пле­тут они венцы из раз­лич­ных цве­тов такой кра­соты и при­ят­но­сти, что нет им подо­бия на земле нашей греш­ной. И спро­сил я:

— Кому эти венцы и цветы?

И было мне отвечено:

— Рабо­та­ю­щим в тер­пе­нии усердно Гос­по­деви, тер­пя­щим скорби в само­от­вер­же­нии, писано бо есть: «Воз­верзи на Гос­пода печаль твою, и Той тя пре­пи­тает: не даст молвы пра­вед­нику». Терпи и ты: тер­пе­ние пре­одо­леет вся­кие скорби. Ибо гово­рит Гос­подь: «В тер­пе­нии вашем стя­жите души ваша». Вмале потру­див­ши­еся поко­иться будут здесь вечно со свя­тыми Отцами. Все они тер­пе­нием заслу­жили славу.

Жизнь зем­ная не что иное, как вос­пи­та­ние мла­денца, потому и писано: «Аще не будете аки дети, не вни­дете в Цар­ство Небес­ное». Раз­бери свой­ство доб­рого отро­чати и поревнуй!

Насла­жда­ясь кра­со­той этой небес­ной оби­тели, мы пошли далее и всту­пили в обшир­ную долину, на кото­рой росли мно­го­раз­лич­ные цве­ту­щие дере­вья, из кото­рых неко­то­рые были с пло­дами, но только я не мог понять — с какими. По долине этой про­те­кали див­ные реки чистой, про­зрач­ной как хру­сталь воды, и весь воз­дух был напоен аро­мат­ным запа­хом бес­чис­лен­ных пре­крас­ней­ших цве­тов. Спут­ник мой, Юноша, ука­зы­вая мне на это место, сказал:

— О нем, про­ви­дев духом, гово­рил про­рок Исаия: «Имже не воз­ве­стися о нем, узрят, и иже не слы­шаша, ура­зу­меют». А апо­стол Павел, уви­дев славу, уго­то­ван­ную любя­щим Бога, желал раз­ре­ши­тися и со Хри­стом быти. Про­рок же Давид, мыс­ленно созер­цая эти покои Гос­подни, так гово­рил: «Покой мой зде, да все­люся в онь. Коль воз­люб­ленна селе­ния Твоя, Гос­поди сил! желает и скон­ча­ва­ется душа моя во дворы Гос­подни…» Слы­шал, сколько я при­вел тебе сви­де­тельств? Смотри же, зажегши све­тиль­ник веры, не угаси его и ста­райся сосуд твой напол­нить елеем доб­рых Хри­ста ради дел, чтобы выйти тебе с радо­стию во сре­те­ние Небес­ного Жениха, Хри­ста. Если будешь все­гда таков, как теперь, и верою ограж­дать себя от духа уны­ния и отча­я­ния, я все­гда буду с тобою.

И ска­зал мне Юноша:

— Пой­дем к Пре­столу Гос­пода Все­дер­жи­теля Иисуса Христа!

И пошли мы далее всё той же пре­крас­ней­шей доли­ной, и уви­дели впе­реди нас сто­я­щий хор Анге­лов и как бы храм, а посреди его — вто­рой Ангель­ский хор, сто­я­щий по левую сто­рону, а по пра­вую — тре­тий. И рас­сту­пи­лись перед нами Ангелы, давая нам невоз­бран­ный про­ход и смотря на нас с улыб­кой небес­ной любви и радо­сти. Когда же мы про­хо­дили через Ангель­ские ряды, то два мои спут­ника, Юноши Ангелы, тихо кос­ну­лись моего плеча и сказали:

— Бла­жен ты, юноша, что оста­вил мир и измлада воз­лю­бил Хри­ста Господа!

И стали Ангелы петь: «Гос­пода пойте дела и пре­воз­но­сите Его во вся веки!»

И что же это было за див­ное пение! И нет ему подо­бия в зву­ках чело­ве­че­ского пения!…

Тут, с левой сто­роны, уви­дел я, сто­яли три ана­лой­чика, подоб­ные нашим цер­ков­ным: на одном лежал Крест, изу­кра­шен­ный цве­тами, на дру­гом — Еван­ге­лие золо­тое, на тре­тьем — икона Зна­ме­ния Божией Матери. И видел я: идет при­кла­ды­ваться к ним попарно, с вели­ким бла­го­го­ве­нием мно­же­ство мона­хов, оде­тых в бело­снеж­ные одежды: игу­мены впе­реди, за ними архи­манд­риты, сзади архи­манд­ри­тов — иеро­мо­нахи, монахи и послушники.

И ска­зал мне Ангел:

— Это монахи, потру­див­ши­еся в Корен­ной пустыни.

Ангел мне назвал их всех по имени, но имен их я не помню.

Я спро­сил:

— Где же отец Иоанн Асеев?

Ангел отве­тил:

— Он здесь.

— А можно его видеть? — спро­сил я.

— Нет, — отве­чал Ангел, — уви­дишь его после. Пой­дем и мы приложимся!

И пошли мы в паре с моим Анге­лом, и когда мы подо­шли ко Кре­сту, то Ангел сам пере­кре­стился и ска­зал мне:

— И ты перекрестись!

Мы при­ло­жи­лись ко Кре­сту, Еван­ге­лию и иконе. И в это время пра­вый хор Анге­лов запел: «Кре­сту Тво­ему покло­ня­емся, Вла­дыко…», а левый затем пел: «Про­свети мя све­том разума Свя­таго Еван­ге­лия Тво­его». И вышли потом все хоры Ангель­ские на сере­дину храма и запели: «Вели­чит душа моя Гос­пода и воз­ра­до­вася дух мой о Бозе Спасе Моем…» и так до конца песни.

И если бы душа моя была в теле, то рас­торг­лись бы их союзы: до того сладко, вели­че­ственно и вели­ко­лепно было это Ангель­ское пение. И тре­пе­тала душа моя вос­тор­гом невыразимым.

При зву­ках небес­ных этого небес­ного пес­но­пе­ния храм напол­нился такого бла­го­уха­ния, что и уму пред­ста­вить невоз­можно. Не пере­дать мне язы­ком чело­ве­че­ским того вос­торга, радо­сти, услады сер­деч­ной, кото­рые испы­ты­вало тогда сердце моей души, рас­тро­ган­ной и умиленной.

В храме, где совер­ша­лось это див­ное тор­же­ство, ико­но­стаса не было, а была на его месте как бы огром­ная завеса розо­вого цвета, и по всему храму сиял свет свет­лее в бес­чис­лен­ное число раз зем­ного солнца, так что не было воз­мож­но­сти смот­реть вверх от неесте­ствен­ного блеска.

И там в свете непри­ступ­ныя славы Своей был Пре­стол Господень…

Но я не мог Его видеть…

И ска­зал тогда мне мой Ангел:

— Теперь пора тебе к утрени. Только помни, что имя мое — Послу­ша­ние. Ты теперь видел славу, уго­то­ван­ную любя­щим Бога: не скорби, что пошел в мона­стырь. Мно­гие желали этого при­ста­нища, но, не быв избранны, не могли его достигнуть…

И при этих сло­вах Ангела я проснулся. Сердце мое испол­нено было страха и радо­сти и, как голубь, тре­пе­тало, и не знал я, где я нахо­жусь — на небе или на земле. Пошел я к утрени в цер­ковь и стоял там до поуче­ния, углу­бясь в раз­мыш­ле­ние о виден­ном, после чего воз­вра­тился в келью…

Прошу свя­тых Ваших молитв и бла­го­сло­ве­ния. Мно­го­греш­ный послуш­ник С. Ч. 1863 года сен­тября 20-го дня».

Вот что, по виде­нию неве­до­мого, но Богу угод­ного послуш­ника Корен­ной пустыни, уго­то­вано для веч­ного радо­ва­ния о Хри­сте Иисусе, Гос­поде нашем, всем любя­щим Его и про­хо­дя­щим путь зем­ной жизни, этого вели­кого учи­лища мла­ден­че­ству­ю­щих душ, в послу­ша­нии, сми­ре­нии и терпении.

Незем­ной, непе­ре­да­ва­е­мый язы­ком чело­ве­че­ским вос­торг, радость, уми­ле­ние и испол­нен­ное веч­ного удо­вле­тво­ре­ния сча­стье веч­ное и неизобразимое!

И когда посмот­ришь с высот небес­ных, отвер­за­ю­щихся в виде­ниях сми­рен­ным серд­цем и про­стым разу­мом, про­све­щен­ным еди­ным чистым све­том живой и дея­тель­ной веры, когда взгля­нешь оттуда на смуту совре­мен­ного чело­ве­че­ства, в погоне за при­зрач­ным, невоз­мож­ным и недо­ступ­ным на земле сча­стьем зали­ва­ю­щего брат­ской кро­вью войн и меж­до­усо­бий греш­ную землю, тогда заскор­бит и заноет вели­кой жало­стью сердце веру­ю­щего хри­сти­а­нина о безу­мии жал­кой гор­до­сти чело­ве­че­ского разума, бес­со­зна­тельно и стре­ми­тельно вле­ку­щего чело­ве­че­ство на самое дно геенны нече­ло­ве­че­ской злобы и стра­да­ния, с кото­рого уже нет возврата…

Но кто из мня­щих себя бога­тыми разу­мом пове­рит теперь этому сви­де­тель­ству истины?

«Если Мои­сея и про­ро­ков не слу­шают, то, если бы кто и из мерт­вых вос­крес, не поверят».

IV. Замечательное сновидение

2 октября в 2½ часа попо­лу­дни 1850 года в Пред­те­чен­ском Скиту Опти­ной Пустыни скон­чался иеро­мо­нах Никон.

Несколько дней спу­стя по испол­не­нии шести недель, а именно 18 ноября, в день вос­крес­ный, после утрени, ново­по­свя­щен­ный иеро­мо­нах Вар­со­но­фий, гото­вясь слу­жить ран­нюю Литур­гию, про­чел пра­вило ко Свя­тому При­ча­ще­нию и от уста­ло­сти, в ожи­да­нии звона к обедне, при­сел на стул и тот­час заснул. И пока­за­лось ему во сне, что он видит в каком-то незна­ко­мом ему месте мно­го­чис­лен­ное собра­ние скит­ской и мона­стыр­ской бра­тии и среди них, к удив­ле­нию его, сидит умер­ший иеро­мо­нах Никон. И думает во сне Вар­со­но­фий: как он здесь? Ведь он умер! И с такими мыс­лями Вар­со­но­фий обра­тился к бра­тии и сказал:

— Смот­рите — это отец Никон!

И бра­тия будто тоже уви­дела в своей среде почив­шего иеро­мо­наха. В какой пн был одежде, этого Вар­со­но­фий не заме­тил, но видел, что на голове его была ками­лавка, но без кло­бука, как обык­но­венно носят слу­жа­щие иеро­мо­нахи и иеро­ди­а­коны во время слу­же­ния. На руках Никона, обер­нув­ше­гося лицом к востоку, лежал мла­де­нец, и Никон вслух поми­нал неко­то­рые имена, и когда, помя­нув несколько имен, про­из­нес имя «Никон», — то мла­де­нец, до того вре­мени мол­чав­ший, ска­зал ему:

— Я — Никон!

И эти слова мла­денца про­бу­дили в Вар­со­но­фии жела­ние узнать о его загроб­ной уча­сти, и он спро­сил младенца:

— Где же ты теперь находишься?

— В раю! — отве­тил мла­де­нец, — между святыми.

Вар­со­но­фий спро­сил опять:

— А каков рай?

Мла­де­нец хотя общими и крат­кими выра­же­ни­ями, но сильно вос­хва­лил кра­соту рая. Какими сло­вами он был опи­сан, этого Вар­со­но­фий упом­нить не мог, но впе­чат­ле­ние оста­лось у него такое, что рай неизоб­ра­зимо пре­кра­сен. Вспом­нив о мытар­ствах, он спро­сил младенца:

— А по мытар­ствам тебя водили?

Мла­де­нец, как бы вспо­ми­ная что-то очень тяж­кое, отве­тил протяжно:

— Уж водили-водили! водили-водили!

И видом своим, и про­из­но­ше­нием этих слов мла­де­нец выра­зил, что он про­шел мытар­ства с тяже­лым испытанием.

— Как же ты от них изба­вился? — спро­сил Варсонофий.

— При­шел Архан­гел Михаил, — отве­чал мла­де­нец, — и вывел меня оттуда.

Еще о мно­гом спра­ши­вал мла­денца Вар­со­но­фий, и мла­де­нец отве­чал ему на все его вопросы, только все это было Вар­со­но­фием поза­быто. Он пом­нил только из вре­мени этой беседы, что он обра­щался к окру­жа­ю­щей бра­тии, говоря им, чтобы и они пред­ла­гали свои вопросы мла­денцу, так как он на всё отве­чает. Но бра­тия сто­яла молча, и никто у мла­денца того ничего не спра­ши­вал. Тогда Вар­со­но­фий вспом­нил об аде и спросил:

— А ад ты видел? Скажи мне: тяжки в нем мучения?

И пока­за­лось Вар­со­но­фию, что мла­де­нец не нахо­дит слов, чтобы с доста­точ­ной силой изоб­ра­зить лютость адских муче­ний. И в то же время яви­лось у ног Вар­со­но­фия какое-то чудо­вищ­ное живот­ное, кото­рое бес­пре­станно на его гла­зах меняло свой вид, под­ни­ма­лось, опус­ка­лось, дели­лось на части и мало-помалу исчезло. Что было это за страш­ное живот­ное, этого Вар­со­но­фий опре­де­лить не мог, но ему во сне поду­ма­лось, глядя на его видо­из­ме­не­ния, что в них заклю­чен образ мно­го­раз­лич­ных сте­пе­ней адских муче­ний. После этого виде­ния Вар­со­но­фий мла­денца уже более не видал, а как будто сквозь какую-то отво­рен­ную дверь вышел к бра­тии и рас­ска­зы­вал им об ужа­сах ада, как сам о них мог понять из сво­его видения.

Проснулся Вар­со­но­фий в вели­ком страхе, и тут при­шел будиль­щик воз­ве­стить о вре­мени идти слу­жить Литургию.

Иеро­мо­нах Никон был при­об­щен Свя­тых Таин только за три с поло­ви­ною часа до кон­чины, в пол­ной памяти, хотя гово­рил тупо и мало и не совсем внятно. По веро­ва­нию же Свя­той Пра­во­слав­ной Церкви, уми­ра­ю­щий вскоре после спо­доб­ле­ния Свя­тых Таин не про­хо­дит мытарств. Почему же, спро­сят бого­любцы, не то было с Никоном?

И дей­стви­тельно, пре­по­доб­ные Кал­лист и Игна­тий (в 92‑й гл. «о без­мол­вии») при­во­дят слова Иоанна Зла­то­устого о неко­то­ром чуд­ном старце, кото­рый спо­до­бился «уви­дети и услы­шати, яко иму­щии отсюда отхо­дити, аще Свя­тых Таин при­ча­стятся с чистою сове­стию, егда умрети имут, дори­но­сяще Ангели, при­ча­ще­ния ради онаго, отсюду воз­но­сят». Но кто из нас похва­лится чистую совесть иметь? Ежели пре­по­доб­ный Марко задер­жан был на мытар­ствах целый час, то как можно сде­лать реши­тель­ное заклю­че­ние о тех, кто в жизни хри­сти­ан­ской менее совер­шен этого див­ного свя­того? Задер­жан же был Марко Фра­че­ский, как уве­ряют неко­то­рые про­зор­ливцы, спо­до­бив­ши­еся это видеть, за то, что воз­буж­дал и убеж­дал душу свою перед кон­чи­ной не бояться при­бли­жа­ю­ще­гося раз­лу­че­ния ее с телом, вспо­ми­ная мно­гие свои труды и мно­гие слезы и раз­лич­ные скорби, Бога ради поне­сен­ные. Злые же мытари пред­став­ляли на мытар­ствах, будто бы пре­по­доб­ный Марко перед смер­тью хва­лился стро­гою и подвиж­ни­че­скою своею жиз­нью, и потому не допус­кали душу его вос­хо­дить на небо до тех пор, пока Боже­ствен­ный глас не пове­лел свя­тым Ангелам:

— При­не­сите Ми сосуд избранный!

И это сокро­вище веры было най­дено мною в келей­ных запис­ках одного из Оптин­ских ино­ков. Доста­лись они ему по наслед­ству духов­ному пре­ем­ственно от целого ряда пред­ше­ствен­ни­ков его мона­ше­ского подвига, изу­чав­ших вели­кое дело Хри­сто­вой веры не в пре­пре­тель­ных чело­ве­че­скаго разума сло­ве­сах, а в явле­ниях силы и духа.

Забыли эту науку из наук мно­гие из новых бого­сло­вов, и, вожди сле­пые, куда ведут они вве­рен­ное их води­тель­ству сле­пое стадо?..

Христос Воскресе

I

Пасха 1906 года долго будет памятна Опти­ной Пустыни. Светло празд­но­вался вер­ными в Опти­ной оби­тели этот празд­ник из празд­ни­ков; тор­же­ство из тор­жеств воз­ве­щали миру могу­чие Оптин­ские коло­кола; нес­лись к самому небу побед­ные голоса оду­хо­тво­рен­ной меди, ликуя и раду­ясь веч­ной победе Неба над адом, жизни над смер­тью, когда от Литур­гии Свет­лого Хри­стова Вос­кре­се­ния мно­го­чис­лен­ная семья Опти­ной бра­тии во главе с масти­тым своим насто­я­те­лем шла в брат­скую тра­пезу воз­дать хвалу Вос­крес­шему Гос­поду радост­ными роз­го­ве­нами после труда бден­ного и поста стро­жай­шего Вели­кой сед­мицы Стра­стей Господних.

Радостно, победно, тор­же­ству­юще гудела и пере­ли­ва­лась в весен­нем воз­духе могу­чая мед­ная волна коло­коль­ного вели­ко­празд­нич­ного трезвона.

О Пасха велия и таин­ствен­ная, Христе!

Много собра­лось народу из окрест­ных сел и дере­вень на Пас­халь­ную ночь в Оптину: пере­пол­нен был собор оби­тели. И после Литур­гии весь празд­нич­ный бого­моль­че­ский люд весе­лым и шум­ным, жиз­не­ра­дост­ным пото­ком вслед за мона­хами раз­лился по горе Оптин­ской, по сту­пе­ням храма и лест­ницы, веду­щей к св. воро­там, торо­пясь к пере­возу через мно­го­вод­ную Жиз­дру[29], чтобы поспеть к семей­ным роз­го­ве­нам в кругу своих, про­вед­ших Свя­тую ночь в при­ход­ском храме.

Хорошо, светло, радостно было на душе у всех. Кто из пра­во­слав­ных, живу­щих жиз­нью матери-Церкви, не знает свет­лой радо­сти Пас­халь­ного утра, когда и само сол­нышко-то по осо­бому све­тит — «играет»?!

В 1906 году Пасха сов­пала с весен­ним поло­во­дьем. Немного не до бело­ка­мен­ных стен Опти­ной раз­ли­ва­ется вес­ной мно­го­вод­ная, ому­ти­стая Жиз­дра; а бывает, хоть и редко, и так, что прямо из ворот садись и поез­жай на лодке. И, неся взло­ман­ные весен­ним при­гре­вом седые, кос­ма­тые от талого снега льдины по стрем­нине сво­его русла, доплес­ки­ва­ется рас­хо­див­ша­яся могу­чая река жел­той вол­ной раз­лива, зали­вая при­бреж­ные ветлы и мона­стыр­ские яблони, до самой твер­дыни стен Оптин­ских и лижет порог св. ворот и камен­ные сту­пени входа в св. обитель.

II

В Пас­халь­ное утро памят­ного дня Жиз­дра еще не выли­ва­лась из бере­гов, но полая вода, едва сдер­жи­ва­е­мая упру­гими бере­гами, уже мча­лась с ними вро­вень, шумя и вол­ну­ясь не меньше празд­нич­ной толпы, стре­мив­шейся к перевозу.

На Оптин­ском берегу парома не было; он только что отча­лил от берега, пере­гру­жен­ный пере­до­вой тол­пой бого­моль­цев. Надо было ждать, а ждать ох как не хоте­лось дере­вен­ской моло­дежи, по боль­шей части моло­день­ким девоч­кам — под­рост­кам лет от две­на­дцати до шест­на­дцати. Были с ними и маль­чики того же возраста.

— Давай пере­едем на лодке! Чего там парома дожидаться!

Ска­зано — сде­лано. А на грех, на Опти­ном берегу и лодка ока­за­лась. Стар­ших никого не слу­чи­лось: своя, стало быть, моло­дая волюшка! И залезло деви­чьего народу в лодку столько, что засто­нала бы лодка, если бы только была живая.

Какой-то маль­чишка, на дру­гой грех, тут слу­чился и вызвался пра­вить; и отва­лила пере­гру­жен­ная наро­дом лодка, и поплыла, едва не захле­бы­ва­ясь сво­ими бор­тами, на стремнину.

И пяти саже­ней не отплыли от берега, как лодка, накре­нив­шись, черп­нула воды одним бор­том. С виз­гом шарах­нуло к дру­гому борту деви­чье стадо, и в миг один на самой быст­роте пере­вер­ну­лась лодка и, как яблоки спе­лые в бурю, попа­дал народ в омут веш­него половодья.

Батюшки-светы, роди­мые мои! Что ж тут только было! Одно слово — вели­кая кара грозы гнева Божьего. Не поща­дил Гос­подь свя­тыни Своей, Свет­лого Сво­его Празд­ника не поща­дил… Сто­ном засто­нала, кри­ком закри­чала быст­рая Жиз­дра от стону да от крику уто­па­ю­щих. Уви­дели на Опти­ной коло­кольне страх этот, стали бить спо­лох: выбе­жали монахи, ста­рушки мона­хини со скот­ного двора выбе­жали с ико­нами — бегут все к берегу, кри­чат: «Народ тонет, тонет пра­во­слав­ный наро­душко!» Пока бежали да добе­жали до берега, а по Жиз­дре уже только мерт­вые, зако­сте­не­лые от холод­ной воды моло­дые тела плы­вут деви­чьи, да кру­жится над ому­том между льди­нами кверху дном лодка, а на лодке вер­хом — одна моло­дая бабенка, за кото­рую душ пять-шесть в воде девок дер­жатся; и все они кричат:

— Хри­стос Вос­кресе! Хри­стос Вос­кресе! Хри­стос Воскресе!

Только и спас­лись эти, что «Хри­стос Вос­кресе» кричали.

Шест­на­дцать моло­дых деви­чьих душ со Свет­лого Празд­ника ото­шли из цар­ства зем­ного в Цар­ство Небес­ное. Тела одних разыс­кали, дру­гих же искали-искали, да так и не нашли: быстра, мно­го­водна и ому­ти­ста весен­няя Жиздра!

Долго не забу­дет Пас­халь­ного этого утра свя­тая Оптина Пустынь. Не забу­дут его и окрест­ные кре­стьяне, особ­ливо те, у кото­рых на Пасху ту справ­ля­лись поминки по утопленнику.

III

С 1903 по 1907 год мне ни разу не дове­лось быть в Опти­ной, но духом и в пись­мен­ном обще­нии я был с нею нераз­лучно до тех пор, пока Гос­поду не было угодно при­звать меня вновь в это свя­тое и вели­кое гнездо стар­че­ства, духов­ного окор­ми­теля мно­гих пра­во­слав­ных, и осо­бенно жен­ских оби­те­лей. 1 октября 1907 года, на Покров Пре­свя­тыя Бого­ро­дицы, Гос­подь при­звал меня не только посе­тить эту доро­гую моему сердцу Пустынь, но и посе­литься в ней на житель­ство во внеш­ней мона­стыр­ской ограде. Отвели мне, стран­нику и при­шельцу, люб­ве­обиль­ные и бого­муд­рые старцы Оптин­ские уют­ный домик и бла­го­сло­вили жить и рабо­тать во славу Божию, пока живется да пока Бог гре­хов тер­пит. И посе­ли­лись мы с женой в этом всех обу­ре­ва­е­мых оти­шии не помня себя от радо­сти, что укрыл нас Гос­подь от молвы и злобы обе­зу­мев­шего мира.

Еще с пер­вых моих посе­ще­ний Опти­ной, когда я еще был довольно бога­тым поме­щи­ком, у меня заве­лись кое-какие отно­ше­ния с окрест­ными жите­лями, и в их числе с одним заху­да­лым мужич­ком из сосед­ней с Опти­ной деревни, Сте­ни­ной. Звали его Сер­геем; был он хле­бо­паш­цем, а в под­спо­рье корен­ному сво­ему делу, кото­рое плохо теперь стало кор­мить и мужика и барина, зани­мался извоз­ным про­мыс­лом на паре замо­рен­ных от работы и бес­кор­мицы кля­чо­нок. При­вя­зался этот Сер­гей к моей былой поме­щи­чьей таро­ва­то­сти и с пер­вого зна­ком­ства при­нял меня в свою дружбу, вели­чая меня «мой барин». Хотя и знал я цену Сер­ге­е­вой дружбе, но, по чело­ве­че­ской сла­бо­сти, усту­пал ее изли­я­ниям; и лоша­денки Сер­ге­евы были дрянь отмен­ная, и сам он как ямщик никуда не годился, а вся снасть его, дорож­ная была и того хуже, но я дру­гих ямщи­ков и знать не хотел и всюду по козель­ским свя­тым местам — и в Оптину, и Шамор­дино[30] — разъ­ез­жал с Сергеем.

И в этот свой при­езд в Оптину я вновь, когда мне пона­до­би­лось ехать в Шамор­дино, послал в Сте­нино за Сер­геем. Не забыв ста­рого хлеба-соли, мой Сер­гей явился немед­ленно по пер­вому зову на том же уже зна­ко­мом мне полу­раз­ру­шен­ном таран­тасе, пере­вя­зан­ном во всех направ­ле­ниях пень­ко­выми обрыв­ками, и с той же парой заез­жен­ных, заму­чен­ных ездой и голо­дом клячонок.

Не успели мы и полу­вер­сты отъ­е­хать от Опти­ной, как мой воз­ница обер­нулся ко мне в пол-обо­рота с облучка и, по ста­рой со мной дружбе, стал мне выкла­ды­вать свои домаш­ние скорби. Они у него были и прежде бес­ко­неч­ные: неза­дач­ли­вый был какой-то мужичонок.

— А уж и скорбь же мне была вско­ро­сти после вашего отъ­езда[31]: ведь у меня на Пасху девка моя, Катька, утопла. Вспом­нить, аж живот зами­рает! И девка-то какая была — прямо кра­са­вица, невеста!

В голосе Сер­гея при этих сло­вах задро­жали слезы; и тут он мне рас­ска­зал все то, что чита­телю уже известно.

— Так и не нашли девки, — про­дол­жал он, едва пере­могая вол­не­ние, — видно, ее илом зата­щило. И мне-то горе, но вдвое горе кажо­день[32] смот­реть, как ста­руха моя по ней уби­ва­ется: глаз не осу­шая вто­рой год по дочке пла­чет. Аж жуда напа­дает слу­шать, как она голосит!

Так пла­кался мне Сер­гей на свое горе. Я ста­рался, чем мог уте­шить, а уте­шить могла только вера: о ней я и заговорил.

— Жалко мне тебя, Серега болез­ный, — гово­рил я, — а все ж не худо бы нам с тобой попом­нить, что не век же нам тут всем жить; а на печи ли, на лавке ли или под лав­кой, а уми­рать каж­дому при­дется, как срок его, Богом поло­жен­ный, вый­дет… Говела постом твоя дочка?

— Как же! В Вели­кий Чет­верг причащалась.

— Ну, разве тебе это не в радость? В Вели­кий Чет­верг при­ча­сти­лась, а в пер­вый день Пасхи Бог ее взял к Себе. А зна­ешь ли ты, чем Цер­ковь-то наша Свя­тая уте­шает? Кто, ска­зы­вает она, помрет на Пасху, того душа прямо, минуя все мытар­ства, идет к Господу.

— Знать-то знаю; а все ж, сам посуди, каково это роди­тель­скому сердцу? Пуще же всего мне ста­руху свою жалко: она по девке совсем иссохла.

Жалко мне было Сер­гея, но уте­шить его было трудно: в таком горе уте­шить может только Бог да время, а бла­го­дать Боже­ствен­ного уте­ше­ния еще, видно было, не каса­лась сердца Сер­гея. И при­шлось мне пере­ве­сти раз­го­вор на дру­гое, чтобы дать иное тече­ние Сер­ге­е­вым мыс­лям. Прием этот удался как нельзя лучше, но, и пере­ме­нив раз­го­вор, не напали мы с Сер­геем на весе­лые речи: издавна тяжела доля кре­стьян­ская, а теперь с раз­ными сво­бо­дами да свое­воль­ством дере­вен­ской моло­дежи, с доро­гой и воль­ной вод­кой и того хуже стала. Не стало ника­кого порядку в деревне, про­пала правда-матушка, да к тому же и веры поуба­ви­лось, а где и вовсе в кре­стьян­ском быту про­пала. Не жизнь, а адово пред­две­рие стала жизнь кре­стьян­ская. Помоги только, Гос­поди, ее вытерпеть!

Жалко мне было роди­тель­ского сердца Сер­гея, но не было мне жаль Сер­ге­е­вой дочки, Кати.

IV

Как пере­се­лил меня Гос­подь на Покров в Оптину, так и стал ко мне Сер­гей поха­жи­вать то за делом по своей извоз­ной части, а то про­сто так, не без тай­ной, однако, надежды: не пере­па­дет ли ему от барина пол­тин­ничка на нужду его крестьянскую?..

В конце мясо­еда, перед самым Филип­по­вым постом, затеял Сер­гей играть сва­дьбу сво­его вто­рого сына; а неза­долго до этого его стар­ший сын, тоже недавно женив­шийся, чуть не убил его со ста­ру­хой, своей мате­рью: затеял с женой от ста­ри­ков отде­литься и отде­лился, а при дележе отцов­ского досто­я­ния едва-едва не покон­чил на смерть сво­его родителя.

— Только я ему сыг­рал сва­дьбу, — жало­вался мне раньше Сер­гей, — потра­тился из послед­него, да еще при­за­нял у доб­рых людей, а они вишь как меня отбла­го­да­рили! Спа­сибо, что еще хоть живым-то оста­вили; а все-таки сам-друг с невест­кой здо­рово меня потре­пали. Вот они, детки-то, ныне стали! И жало­ваться некому!… Прежде хоть розги боя­лись, а нынче никого пони­мать не стали.

Про­сил, конечно, Сер­гей у меня денег на новую сва­дьбу, но у меня у самого на ту пору денег не слу­чи­лось, да, про­сти Гос­поди, и были бы, так не дал бы из боязни для Сер­гея на мои деньги нового раз­дела со вто­рым сыном и с новой невесткой.

Так на этот раз и ушел от меня Сер­гей, не полу­чив поддержки.

V

— Уж и горь­кий же этот мужи­чонко, — ска­зы­вала мне, по уходе Сер­гея, живу­щая у меня на покое одна раба Божия, трид­цать семь лет по бла­го­сло­ве­нию старца Амвро­сия Оптин­ского нес­шая вели­кий и тяже­лый подвиг стран­ни­че­ства, — одна беда за дру­гой на него сыпятся. Давно ли одного сына на каторгу за чужой грех сослали! Там дочь уто­нула; там вишь в семье какая идет зави­руха: делятся, дерутся, никак не раз­де­лятся. А что делить?.. Ну и вре­мена! Доколе же только, Гос­поди, Ты им тер­пишь?.. А тут ему и от ста­рухи своей ни днем ни ночью покою нет: все по дочери голо­сит, да ведь как голо­сит-то! Иду я нынче по лету как-то уж поздно вече­ром из Шамор­ди­ной в Оптину: про­шла Сте­нино да и про­би­ра­юсь себе тихонько со своей палоч­кой по берегу Жиз­дры. Тем­неть уже стало. Вдруг в кустах, у речки, кто-то около меня как засто­нет, как взвоет, да — в голос, что у меня мурашки в спине зако­по­ши­лись. С нами сила крест­ная! Я в сто­рону, давай только Бог ноги: уж не доре­зы­вают ли, думаю, какую душу хри­сти­ан­скую? А то сила, думаю, нечи­стая не тош­нует ли в омуте?.. Смотрю: маль­чишки дере­вен­ские — мне навстречу… Что-то, спра­ши­ваю, маль­чонки, у вас тут на речке точно кто сто­нет? Слы­шите?.. А, гово­рят, да это сте­нин­ского Сер­гея жена каж­дый вечер сюда на реку по своей девке голо­сить ходит… Тут я осме­лела, пошла к ней, стала уте­шать бабу; да где уте­шить-то, когда у нее от тоски все нутро выбо­лело? И Сам Гос­подь ее уте­шал: сколько раз она во сне свою дочь, как живую, видела, и дочь ей нака­зы­вала: «Не плачь, — гово­рит, — маменька, — мне хорошо у Гос­пода». А она и после этого знай свое голо­сит. Жалко бабу, а Сер­гея еще жаль­чее, беднягу!

«Да, — поду­мал я, — где ж тебе, матушка, уте­шить, когда и Сам Гос­подь, по ее мало­ве­рию, ее не может утешить!…»

VI

Не про­шло и двух недель со дня послед­него посе­ще­ния меня Сер­геем, как мне при­шли ска­зать, что у него умерла его ста­руха и что сам Сер­гей меня дожи­да­ется на кухне. На этот раз уж не на сва­дьбу при­шел он про­сить помощи, а на похо­роны. Тут отказу не было.

— Как же это у тебя горе такое стряс­лось? — спрашиваю.

— Да на сва­дьбе, должно быть, про­сту­ди­лась моя ста­руха. Сва­дьбу-то мы ведь сыг­рали. А после сва­дьбы и трех ден не вышло, как сва­ли­лась совсем моя баба; неделю похво­рала да и померла.

На том наш раз­го­вор и кон­чился. А вече­ром я от своей при­слуги и той же ста­рушки стран­ницы услы­хал, что не про­сто умерла Сер­ге­ева ста­руха, а с вели­ким уте­ше­нием отдала свою исстра­дав­шу­юся душу Гос­поду. Вот что рас­ска­зали мне они:

— Вы ушли от Сер­гея, как дали ему на похо­роны, а мы его задер­жали на кухне чай­ком попо­ить, — хоть чем-нибудь уте­шить. Дивно ведь умерла его ста­руха! Ска­зы­вал он нам: в день смерти и до самой кон­чины была она в пол­ной памяти, при­ча­сти­лась Свя­тых Таин Хри­сто­вых; а за час или пол­часа до смерти она вдруг под­ня­лась на печке, где лежала, а лицо все про­си­яло, да и гово­рит: «Здрав­ствуй, Катечка, дочка моя роди­мая! Да в каком же ты сара­фане-то хоро­шем! Как же это ты, моя девочка, иль ты не утопла?.. Ведь утопла ж ты? А сара­фан-то на тебе, гляди, нове­шень­кий… Как не истлел он в речке-то?..» «Мы, — гово­рит Сер­гей, — думали, что это она в бреду гово­рит — кон­ча­ется, зна­чит. Что, мать? спра­ши­ваем, — аль поми­ра­ешь?» «Поми­рать-то, — гово­рит, — поми­раю: вон и Катя за мной при­шла…» «Какая, — спра­ши­ваем, — Катя?» «Да наша Катя, — гово­рит, — да неужто ж вы ее не видите?..» Она гово­рит, а мы всё думаем, что она уж не в своем разуме; только — нет: ска­зала это и стала тут же со всеми про­щаться. «Про­щайте, — гово­рит, — теперь уж на этом свете нам больше не видеться. Только знайте, что уте­шил меня Гос­подь, и отхожу я от вас в радо­сти: въяве была сей­час у меня моя Катенька и ска­зы­вала, что за мной при­шла. «Теперь, — ска­зала она, — идем ко мне, маменька! Я близко от Гос­пода, и у нас все­гда Пасха, и все Хри­стос Вос­кресе поют. А как поют-то! Хорошо у нас, маменька, не так, как у вас!…» Про­сти­лась со всеми ста­руха и с тем кон­чи­лась. Вот ведь как померла жена Сер­гея. Дивны дела Твои, Господи!

Хри­стос Вос­кресе! Хри­стос Вос­кресе!… Кто в пучине холод­ной весен­ней Жиз­дры вос­пел, в виду неиз­беж­ной смерти эту побед­ную песнь тор­же­ства Хри­стова, тот спасся; а кого погло­тили в своей без­дне веш­ние воды и кому, по неис­по­ве­ди­мым судь­бам Божиим, не было дано здесь на земле, в водах Жиз­дры, помя­нуть спа­си­тель­ное Хри­стово Вос­кре­се­ние, тот за веч­ную славу Хри­сто­вой Пасхи, за побед­ный день Вос­кре­се­ния поет и во веки веков бес­ко­нечно петь будет славу Вос­крес­шему Гос­поду там, на Небе, в Оби­те­лях рай­ских Царя Небес­наго, раду­ясь о веч­ном своем спасении.

Хри­стос Вос­кресе! Хри­стос Вос­кресе! Хри­стос Воскресе!

Воис­тину Хри­стос воскрес!

Оптина Пустынь 23 ноября 1907 г.

Вражья сила

Еще в ран­нем дет­стве моем при­хо­ди­лось мне слы­шать жут­кие рас­сказы о страш­ных про­яв­ле­ниях вла­сти силы нечи­стой над людьми, пора­бо­тив­шими волю свою слу­же­нию греху и диа­волу. Память моя еще и до дней моих, скло­ня­ю­щихся теперь к сво­ему закату, хра­нит в тай­ни­ках своих вос­по­ми­на­ния тех впе­чат­ле­ний, кото­рые отра­зи­лись в ней под вли­я­нием моей ста­рушки няни и тех Божиих ста­ру­шек, для кото­рых еще так срав­ни­тельно недавно были открыты двери «деви­чьих», и даже «дет­ских», ста­рин­ных рус­ских дво­рян­ских домов, не поры­вав­ших тогда своей веко­веч­ной связи с мно­го­ми­льон­ной серой тол­пой про­сто­лю­дина, с его про­стой бес­хит­рост­ной дет­ской верой. Какие только тайны мира неви­ди­мого не были открыты этой вере, чего только не было из того, поту­сто­рон­него, мира доступно зре­нию этих «мла­ден­цев!…» Кто из нас, пра­во­слав­ных рус­ских людей, какого бы он ни был зва­ния или состо­я­ния, не озна­ко­мился в годы зарож­да­ю­ще­гося созна­ния с тем таин­ствен­ным, пол­ным чудес и вме­сте страш­ным неви­ди­мым миром, где дей­ство­вали и рабо­тали на поги­бель пра­во­слав­ной душе силы нечи­стые? Кто не пом­нит всех этих, оли­це­тво­рен­ных верою, а по муд­ро­сти века сего — фан­та­зией рус­ского про­сто­лю­дина, леших, водя­ных, домо­вых и их при­спеш­ни­ков и рабов из рода люд­ского — кол­ду­нов, ведьм и всей им подоб­ной нечи­стой собра­тии? Чье дет­ское сер­де­чишко не тре­пе­тало в вечер­нем сумраке сгу­ща­ю­щейся осен­ней или зим­ней ночи, оза­рен­ной тре­пет­ным сия­нием оди­но­кой лам­пады, от этих страш­ных исто­рий?.. И как оно им верило! Как билось оно от жут­кого вол­не­ния — разо­рваться, каза­лось, могло бы оно, если бы не спо­кой­ная и тор­же­ству­ю­щая уве­рен­ность ста­рушки няни, что питомцу ее и слу­ша­телю нечего бояться, так как доступ к нему силы вра­жьей пре­граж­ден и его Анге­лом-Хра­ни­те­лем, и его дет­ски чистой душой, и ее молит­вами, и, нако­нец, всей той неис­чис­ли­мой бла­го­да­тью, кото­рой в виде Кре­щен­ской свя­той воды, Афон­ского ладонцу, свя­того мас­лица от мощей Божьих угод­ни­ков и вся­кой дру­гой свя­тыни была полна ее бож­ничка, мер­ца­ю­щая огонь­ком неуга­си­мой лам­пады. Да и могло ли дет­ское сердце, чут­кое ко вся­кой правде, не верить этим рас­ска­зам, когда и сама няня и дру­гие ее собе­сед­ницы и рас­сказ­чицы в них были уве­рены еще больше сво­его малень­кого слу­ша­теля, а неко­то­рые из них даже и сами бывали на полу­смерть пере­пу­ган­ными сви­де­тель­ни­цами того, о чем повествовали?

Верил и я тому ото всего сво­его дет­ского сердца, пока дух вре­мени, дух вся­че­ского скеп­ти­цизма не заглу­шил было в нем совсем вся­кой веры в то, что «умные» люди назы­вают сверхъ­есте­ствен­ным, что обо­звали они «бабьими сказ­ками и бред­нями» и чему они строго-настрого при­ка­зали не верить, при­гро­зив позор­ной клич­кой «дикого обску­ранта», а в худ­шем слу­чае и сума­сшед­шего. И при­шлось мне под­чи­няться при­казу «умных» людей и надолго на место дет­ской своей веры в мир духов­ный поста­вить иную веру в иных богов и в иных куми­ров, кото­рым покло­ня­лись и сами «умные» люди: и то ска­зать, кому была охота в век про­гресса про­слыть «обску­ран­том»?

Счет поте­рял я за время своей так назы­ва­е­мой созна­тель­ной жизни всем этим куми­рам и богам, кото­рых за про­жи­тые дни мои воз­дви­гало, повер­гало и вновь воз­дви­гало умное чело­ве­че­ство, пока, к душев­ному сво­ему том­ле­нию и разо­ча­ро­ва­нию, не убе­дился я, что и конца не пред­ви­дится этим бес­ко­неч­ным сме­нам богов, и пока не при­знал, Божьей мило­стью, той истины, что тайны Свои Тво­рец утаил от пре­муд­рых и открыл младенцам.

Но какой борьбы душев­ной сто­или мне и разо­ча­ро­ва­ния мои, и обре­те­ние той вожде­лен­ной истины, кото­рая так про­сто была дана и так про­сто вос­при­нята «буими» мира в Пра­во­слав­ной вере, ее Свя­щен­ном Писа­нии, Пре­да­нии и Житиях Божьих угодников.

Пом­нится мне из вре­мени этой тяже­лой борьбы сердца моего, упорно отка­зы­вав­ше­гося удо­вле­тво­ряться одной мате­рией, кото­рую на место жизни духа стре­ми­лось поста­вить «осво­бо­ди­тель­ное» дви­же­ние «вели­ких» реформ шести­де­ся­тых и после­ду­ю­щих годов, — пом­нится мне, что впер­вые рез­ким раз­ла­дом пока­за­лось мне, что в то самое время, когда весь духов­ный мир под­вергся осме­я­нию и пору­га­нию, а затем и отри­ца­нию, «умные» люди, сто­яв­шие во главе обще­ствен­ного дви­же­ния, каким-то совер­шенно непо­нят­ным логи­че­ским скач­ком пере­ско­чили от «пре­вра­ще­ния видов», «кле­то­чек и про­то­плазмы» в ту самую область, кото­рую сами же они под­вергли ост­ра­кизму: мате­ри­а­лизм подал руку спи­ри­тизму, и «умные» люди сочли воз­мож­ным соеди­нить это несо­еди­ни­мое в общую кашу, ску­шали эту кашку, ложки обтерли и ска­зали — спа­сибо. Чья-то власт­ная незри­мая рука бро­сила самый цвет обра­зо­ван­ного обще­ства, и даже про­фес­со­ров, к вер­тя­щимся сто­лам, блю­деч­кам и обра­тила вче­раш­них отча­ян­ных мате­ри­а­ли­стов в сего­дняш­них мате­ри­а­ли­за­то­ров неви­ди­мых духов.

И тут впер­вые после вечер­них поси­де­лок с няней мне при­шлось уже из уст обра­зо­ван­ных людей, глу­мив­шихся над няни­ными пред­рас­суд­ками и суе­ве­ри­ями, слы­шать убеж­ден­ные повест­во­ва­ния о том, что мне хорошо было зна­комо из дет­ских вос­по­ми­на­ний. Заго­во­рили о «непо­кой­ных» домах, о при­ви­де­ниях, о пред­чув­ствиях, о вли­я­нии умер­ших на живых; пере­да­вали о том, как в «непо­кой­ных» домах летали по воз­духу тарелки, ста­каны, миски, ведра, щетки; раз­да­ва­лись по ночам стуки; чьи-то слы­ша­лись страш­ные шаги, леде­нив­шие сердце холод­ным ужа­сом… И не одна поли­ция, не одни пере­пу­ган­ные квар­ти­ранты бывали зло­по­луч­ными сви­де­те­лями совер­шав­шихся бес­чинств, а целые улицы, квар­талы и даже города, соби­рав­ши­еся тол­пами гла­зеть на необъ­яс­ни­мое явление.

«Умные» люди из тех, кото­рые были зна­комы с меди­у­ми­че­скими явле­ни­ями, при­пи­сы­вали эти явле­ния дей­ствию «шалов­ли­вых духов», ярые ниги­ли­сты — жули­кам, про­стые люди, про­стые и серд­цем и верою — нечи­стой силе. Боль­шин­ство, таким обра­зом, сто­яло за духов и тем, в моих гла­зах, оправ­дало те дет­ские мои веро­ва­ния, кото­рые тем же боль­шин­ством, когда я высо­ко­мерно пре­не­бре­гал голо­сом про­сто­лю­дина, были раз­биты во дни моей юности.

Сразу вос­крес в моей памяти забы­тый мир ста­рых рус­ских дет­ских и няни­ных рас­ска­зов. Но как пол­нее и круг­лее было нена­уч­ное миро­со­зер­ца­ние моей ста­рушки, оза­рен­ное и осмыс­лен­ное све­том веры, срав­ни­тельно с тем хао­сом, с кото­рым уче­ные и умные люди про­из­во­дили свои иссле­до­ва­ния в обла­сти спи­ри­ти­че­ских и меди­у­ми­че­ских явле­ний! Знала моя няня эти явле­ния, а с нею вме­сте знал их и весь про­стой Рус­ский народ еще в то время, когда и речи не было о пси­хо­фи­зи­че­ской «науке», и отно­сили их к дей­ству искон­ного бого­борца и чело­ве­ко­убийцы — диа­вола. И были им известны и цель и смысл этих явле­ний: поги­бель созда­ния Божьего — души чело­ве­че­ской и веч­ная ее мука в том месте веч­ных муче­ний, кото­рое уго­то­вано сатане и всему его сата­нин­скому воинству.

Теперь это Бого­от­кро­вен­ное и неко­гда опыт­ное зна­ние хри­сти­ан­ского разума, отня­тое сперва у руко­во­ди­те­лей дехри­сти­а­ни­зи­ро­ван­ного чело­ве­че­ства, отни­ма­ется и у про­стого народа: отсту­па­ю­щая от отступ­ни­че­ского мира бла­го­дать Божия попу­стила врагу чело­ве­че­ского рода ута­ить свое суще­ство­ва­ние от сынов про­тив­ле­ния века сего, чтобы тем легче их обо­льстить и опу­тать сво­ими сетями… Взгляни же, доро­гой чита­тель, во что обо­шлась чело­ве­че­ству утрата этого зна­ния! Огля­нись вокруг себя, и если душа твоя еще не окон­ча­тельно лишена спо­соб­но­сти со скор­бью об утрате Хри­сто­вой веры отзы­ваться на дея­ния твоих совре­мен­ни­ков, то ты пой­мешь, что вра­жья хит­рость уда­лась лука­вому как нельзя лучше и что он теперь воис­тину — князь бес­ну­ю­ще­муся и бес­но­ва­тому человечеству.

Надолго ли?

Горе живу­щим на земле и на море, потому что к вам сошел диа­вол в силь­ной яро­сти, зная, что немного ему оста­ется вре­мени! (Отк. 12:12.)

От одного из Стар­цев вели­кой Опти­ной Пустыни Бог при­вел мне полу­чить в мое рас­по­ря­же­ние руко­пись, кото­рая еще во дни бла­жен­ной памяти вели­кого старца, отца Амвро­сия Оптин­ского, была на его рас­смот­ре­нии и исправ­ле­нии. То лицо, от кото­рого мне эта руко­пись доста­лась, утвер­ждало мне, что она пред­на­зна­чена была самим Стар­цем для печат­ного нази­да­ния совре­мен­ни­ков, но затем почему-то мысль эта была им остав­лена. По недо­ве­до­мым судь­бам Божиим только теперь, спу­стя 15 лет после смерти о. Амвро­сия, настало ей время уви­деть свет. Не про­льет ли она неко­то­рого света во тьму совер­ша­ю­щихся зло­действ и бед­ствий, от кото­рых засто­нала Рус­ская земля?!

I

Вот она — эта руко­пись, уже пожел­тев­шая от вре­мени. Чет­ким почер­ком на ней изоб­ра­жено следующее:

«В кругу про­стого народа нередко при­хо­дится слы­шать такие рас­сказы, кото­рые могут пока­заться стран­ными и даже неве­ро­ят­ными. Один из таких рас­ска­зов, запи­сан­ный нами со слов оче­видца, мы пред­ла­гаем чита­телю. По необык­но­вен­но­сти рас­сказа, ему трудно пове­рить, но и отвер­гать совер­шенно истин­ность его тоже, кажется, нельзя, потому что сотни людей были оче­вид­ными сви­де­те­лями опи­сы­ва­е­мого нами собы­тия. Мы с наме­ре­нием ука­зы­ваем на место, где слу­чи­лось собы­тие и выстав­ляем имена тех лиц, кото­рые каким бы то ни было обра­зом участ­во­вали в нем, дабы любо­пыт­ству­ю­щие, кто имеет воз­мож­ность, сами лично рас­спро­сили их о случившемся.

Собы­тие, опи­сы­ва­е­мое нами, не един­ствен­ное. Любо­пыт­ный часто может слы­шать в про­сто­на­ро­дии подоб­ные рас­сказы; и если он вни­ма­тельно и без предубеж­де­ния слу­шает их, то много най­дет при­чин и верить им.

Подоб­ный рас­сказ мы встре­тили в «Пра­во­слав­ном Собе­сед­нике» (1868 г. Март. С. 76), изда­ва­е­мом Казан­ской Духов­ной ака­де­мией. Там, в житии прео­свя­щен­ного Ила­ри­она, мит­ро­по­лита Суз­даль­ского, быв­шего пер­вого стро­и­теля Фло­ри­ще­вой пустыни, гово­рится, что в цар­ство­ва­ние Царя Алек­сия Михай­ло­вича в Москве, в Пат­ри­ар­шей бога­дельне на Кулич­ках, по дей­ству неко­его чаро­дея, все­лился демон и живу­щим там при­чи­нял мно­гие пако­сти. Тогда, по пове­ле­нию Цареву, для изгна­ния демона послан был в оную бога­дельню пре­по­доб­ный Ила­рион, нахо­див­шийся в то время в Москве. По при­не­се­нии Гос­поду молитв, во время кото­рых диа­вол бес­чин­ство­вал, и по окроп­ле­нии всей бога­дельни свя­той водой, когда диа­вол все еще не выхо­дил из дома, Пре­по­доб­ный спро­сил его:

— Како ти есть имя?

Он отве­чал:

— Имя ми есть Игна­тий, кня­же­скаго роду; обаче пло­тян есмь: меня послала мамка к демону, и абие взяша мя демони…

То было на Москве, при Царе Алек­сии Михай­ло­виче, а вот что слу­чи­лось в Нов­го­род­ской губер­нии в наше время.

Нов­го­род­ской губер­нии, Чере­по­вец­кого уезда, Коло­ден­ской воло­сти, в деревне Мин­дю­кине, в име­нии дей­стви­тель­ного стат­ского совет­ника Сек­ре­та­рева, у кре­стья­нина Труд­ни­кова[33] был сын Михаил, маль­чик здо­ро­вень­кий и весе­лень­кий, да при этом еще и поря­доч­ный шалун.

В 1850 году или, может быть, на год раньше, когда Миха­илу срав­ня­лось 15 лет, бед­ные роди­тели взду­мали отдать его в пас­тухи; но маль­чик, при­вык­ший к одним шало­стям и дет­ским заба­вам, кото­рому каж­дая мало-маль­ски серьез­ная работа каза­лась мукою, сильно начал роп­тать на свою мать, когда она ему объ­явила о своем наме­ре­нии сде­лать его пас­ту­хом. Ропот маль­чика дохо­дил даже до дер­зо­сти, кото­рая в свою оче­редь воз­бу­дила силь­ное него­до­ва­ние в сердце его матери. В порыве гнева неосто­рож­ная кре­стьянка про­кляла сына и оттре­пала его, как только было угодно ее раз­дра­жен­ному сердцу… Волей-нево­лей, а Михаил дол­жен был нако­нец усту­пить тре­бо­ва­ниям матери: в ско­ром вре­мени его отпра­вили к пред­на­зна­чен­ной для него обя­зан­но­сти за 35 верст от своей деревни в село Лен­тево Устю­жен­ского уезда.

II

Живет там маль­чик день, дру­гой; про­жил целую неделю. Время шло обыч­ным поряд­ком без осо­бых при­клю­че­ний, и можно было пола­гать, что он уже при­ми­рился со своей неза­вид­ной долей…

Раз как-то Иван (так звали глав­ного пас­туха) отлу­чился куда-то от стада, оста­вив при нем сво­его малень­кого помощ­ника. День скло­нялся к вечеру. Иван опять скоро воз­вра­тился к стаду, но только Миха­ила уже не нашел… Начал он его кли­кать что было мочи, но в ответ ему только зло­ве­щее эхо повто­ряло послед­ние звуки его же голоса…

Возле самого места, где пасся скот, было озеро. У берега этого озера сто­яла неболь­шая лодочка… «Уж не там ли он? — поду­мал Иван про Миха­ила, — маль­чик — бало­вень; пожа­луй, еще взду­мает на лодке кататься — беды бы тут с ним не нажить!…» С такими мыс­лями Иван подо­шел к тому месту, где сто­яла лодка, и непо­да­леку от берега уви­дел поверх воды труп несчаст­ного Миха­ила уже без вся­ких при­зна­ков жизни. В силь­ном сму­ще­нии от такой неожи­дан­но­сти, пас­тух побе­жал в свое село, нахо­див­ше­еся вер­стах в четы­рех от паст­бища, изве­стить о печаль­ной уча­сти его това­рища. Слух об утоп­лен­нике скоро раз­несся по всему селе­нию и вызвал любо­пыт­ных — и ста­рых и малых — на место печаль­ного собы­тия… Труп, уже зако­че­нев­ший как чур­бан, был вынут из воды. Затем это дело было дове­дено до све­де­ния ста­но­вого при­става и матери Миха­ила, кото­рые и не замед­лили явиться: пер­вый — для про­из­вод­ства дозна­ния о неча­ян­ной смерти маль­чика, а вто­рая, — чтобы удо­сто­ве­риться в истин­но­сти собы­тия и опла­кать несчаст­ную кон­чину сво­его сына.

При­чина смерти Миха­ила была у всех на виду, и потому поло­жено было без даль­них хло­пот пре­дать покой­ника обыч­ному хри­сти­ан­скому погребению.

Так как возле самого озера на довольно боль­шом про­стран­стве было топ­кое место, то тело маль­чика сперва понесли на руках, а потом по твер­дой земле его поло­жили на под­воду и повезли уже до самого Лен­тева на лошади.

Труп, судя по летам покой­ника, был неболь­шой и не пред­став­лял собою осо­бен­ной тяже­сти, и потому весьма было уди­ви­тельно для всех при­сут­ство­вав­ших, сопро­вож­дав­ших утоп­лен­ника, что лошадь везла его с боль­шим напря­же­нием, как будто на телеге была нава­лена огром­ная тяжесть.

Диви­лись этому необы­чай­ному обсто­я­тель­ству все и никак не могли доис­каться его причины…

Между тем над покой­ни­ком по уставу Свя­той Церкви был совер­шен обряд погре­бе­ния, и тело его было пре­дано земле.

Попла­кала бед­ная мать над пра­хом сво­его Миши, пого­ре­вали и все сви­де­тели ее неча­ян­ного горя и разо­шлись по домам, сохра­нив груст­ное вос­по­ми­на­ние о печаль­ном событии.

III

Еще время не успело успо­ко­ить взвол­но­ван­ных чувств Труд­ни­ко­вой, как одна­жды уто­нув­ший сын ее дал о себе весть в сон­ном виде­нии и сооб­щил нечто страш­ное и столь неве­ро­ят­ное о своей мни­мой смерти, что если бы не бывав­шие тому на памяти народ­ной при­меры, сооб­ще­нию этому трудно было бы поверить.

Вот как было дело.

Настала ночь. Легла Труд­ни­кова спать. И вот, в глу­бо­ком сне видит она сво­его Миха­ила. При­хо­дит он к ней, как будто живой, и говорит:

— Матушка! ты не думай, что я умер: я жив и теперь нахо­жусь во вла­сти демо­нов за то, что ты меня про­кляла. Если хочешь, чтобы я воро­тился к тебе, то кайся в грехе своем, молись обо мне чаще Богу и пода­вай за меня милостыню.

Этот сон Труд­ни­кова видела три ночи сряду…

Силь­ная скорбь об утрате сына, ужас­ное во сне изве­ще­ние о его гибели вслед­ствие мате­рин­ского про­кля­тия, надежда, хотя и сла­бая, видеть его опять в живых — все это заста­вило Труд­ни­кову обра­титься за сове­том к одному бла­го­ра­зум­ному кре­стья­нину, поль­зо­вав­ше­муся дове­рием среди кре­стьян всей окрестности.

— Что сын твой жив, — гово­рит совет­ник, — тому не верь, а молиться Богу за него, пода­вать по нем мило­стыню и каяться в грехе своем — это твоя обя­зан­ность. Жив ли твой сын, умер ли — во вся­ком слу­чае твое пока­я­ние, молитвы и мило­стыня полезны будут и для него и для тебя.

Совет­ник имел осно­ва­ние гово­рить так; на его памяти был сле­ду­ю­щий слу­чай: в селе Кури­лове Чере­по­вец­кого же уезда жили два брата-купца: один — доб­рой нрав­ствен­но­сти, дру­гой — бес­по­ря­доч­ной жизни. Такой кон­траст в харак­те­рах род­ных бра­тьев заста­вил их раз­де­литься. Доб­рый брат стал бога­теть, а дру­гой вскоре окон­ча­тельно про­ку­тился… Раз как-то этот послед­ний был у сво­его брата и застал его с одним кре­стья­ни­ном за деле­жом довольно боль­шой суммы денег. Под­ме­тив это, он под­сте­рег вечер­ком этого кре­стья­нина в лесу, через кото­рый шла глу­хая тро­пинка к его дому, огра­бил у него деньги, а самого убил и пошел как ни в чем не бывало пьян­ство­вать в кабак. Но мужик не был убит до смерти! Опра­вив­шись, он добрел до сво­его села и объ­явил, кому сле­дует, о слу­чив­шемся. Пре­ступ­ле­ние было открыто, и пре­ступ­ника заса­дили в острог…

У пре­ступ­ника была жена. Когда стряс­лась эта беда, несчаст­ная жен­щина и дни и ночи пла­кала напро­лет… Но вот, к ее уте­ше­нию, муж ее начал по ночам ходить к ней. На вопрос изум­лен­ной жены — как это может быть, раз он сидит в остроге, муж отвечал:

— Дружба со смот­ри­те­лем острога дала мне пол­ную сво­боду. А что я по ночам к тебе хожу, — это для того, чтобы люди не видели: не видят — и не бредят.

Через несколько вре­мени и сама жена взду­мала наве­стить сво­его мужа. При сви­да­нии с ним ока спро­сила его о ноч­ных посе­ще­ниях. Муж сразу дога­дался, что дело неладно, и, не дав ника­кого ответа на вопрос жены, напи­сал письмо, и велел ей, не теряя вре­мени, отне­сти его к брату. Воз­вра­тив­шись домой, она отло­жила испол­нить муж­нино пору­че­ние до сле­ду­ю­щего дня. На утро крик малютки дочери созвал народ, и бед­ную жен­щину нашли уже мерт­вою. При допросе девочка ска­зала, что ночью при­хо­дил к ним какой-то муж­чина и заду­шил ее мать. Нашли на бож­нице письмо от мужа, не достав­лен­ное брату, и оно под­твер­дило пока­за­ние дочери о таин­ствен­ных ноч­ных посе­ще­ниях покой­ной каким-то лицом, при­ни­мав­шим на себя образ мужа заду­шен­ной женщины.

Рас­ска­зал этот слу­чай совет­ник Труд­ни­ко­вой и убе­дил ее не дове­ряться ноч­ным виде­ниям, но велел молиться и пода­вать за душу сына милостыню.

Послу­ша­лась мать доб­рого совета и начала за сво­его сына молиться Гос­поду и раз­да­вать бед­ным мило­стыню, сколько поз­во­ляло ей ее скуд­ное достояние.

Про­хо­дит год и дру­гой. Сны, подоб­ные выше­опи­сан­ному, по-преж­нему ей снятся, хотя уже не так ясно, как прежде. Искренне кается мать в грехе своем, не устает молиться Богу и раз­дает милостыню.

Целых две­на­дцать лет про­шло со дня постиг­шего Труд­ни­кову горя.

О сыне не было ни слуху ни духу; да и самые сны, пода­вав­шие сла­бую надежду на его воз­вра­ще­ние, давно уже прекратились…

IV

В это время верст за семь­де­сят от деревни Мин­дю­ки­ной, непо­да­леку от города Чере­повца, неиз­вестно откуда появился очень стран­ный моло­дой чело­век из крестьян.

Росту он был сред­него, телом сух и, что назы­ва­ется, — кости да кожа.

Одежда его состо­яла из гру­бых лох­мо­тьев. Но что в нем осо­бенно удив­ляло всех — это его необык­но­вен­ная дикость: точно он был суще­ство какого-то иного, нездеш­него мира.

Всех он боялся, от всех ста­рался укрыться, и только край­няя необ­хо­ди­мость, чтобы не уме­реть с голоду, застав­ляла его захо­дить в дома неко­то­рых кре­стьян. «При­дет это он, — рас­ска­зы­вали оче­видцы, — ста­нет около двери не говоря ни слова да и стоит так несколько минут. Дадут ему что-нибудь поесть — съест, а не дадут — и так пой­дет, опять-таки не ска­зав никому ни одного слова…»

Путь свой этот таин­ствен­ный и стран­ный чело­век направ­лял к деревне Миндюкиной.

Вер­сты четыре не дойдя до Мин­дю­ки­ной, он оста­но­вился для отдыха в селе Воро­ти­шине у кре­стья­нина Васи­лия Яко­вле­вича, где его при­няли и успо­ко­или так, как еще недавно про­стые рус­ские люди умели при­ни­мать стран­ни­ков, Божьих людей. Сердце преж­него рус­ского кре­стья­нина, все­гда состра­да­тель­ное к бед­ствию ближ­него, заста­вило хозя­ина пред­ло­жить стран­нику тра­пезу и уго­стить его чем Бог послал. На этот раз у Васи­лия Яко­вле­вича истоп­лена была и банька. Хозя­ева пред­ло­жили сво­ему гостю помыться…

И вот, тут, в бане, хозяин был пора­жен и даже напу­ган стран­но­стями сво­его гостя: то он захо­хо­чет как-то дико и страшно, то нач­нет как будто от кого-то пря­таться — лезет под полок, за печку… Кое-как вымыв­шись, он оделся, вышел из бани и побе­жал куда-то. Во время сво­его бега он делал такие силь­ные прыжки, что, каза­лось, не бежал, а летел по воз­духу, при каж­дом прыжке поды­мался вверх по край­ней мере сажени на три.

Вскоре, однако, это пора­зи­тель­ное с ним явле­ние пре­кра­ти­лось, и он отпра­вился в деревню Мин­дю­кину, оста­вив госте­при­им­ного сво­его хозя­ина, надо пола­гать, в край­нем испуге и недоумении»…

На этом месте прошу моего чита­теля про­стить меня, что я пре­рву после­до­ва­тель­ное изло­же­ние лежа­щей передо мною руко­писи и обра­щусь к лич­ным воспоминаниям.

Вер­ный спи­са­тель дове­рен­ного мне доку­мента, я не могу все-таки не чув­ство­вать, что слу­чай, им пере­да­ва­е­мый, до того необы­чен, до того стра­шен, что в чита­теле, мало под­го­тов­лен­ном к вос­при­я­тию такого рода рас­ска­зов из явле­ний таин­ствен­ного поту­сто­рон­него мира, он может вызвать не только недо­уме­ние, но, от чего Боже упаси, и подо­зри­тель­ность: а ну как ска­за­тель этой исто­рии глу­мится над довер­чи­во­стью сво­его чита­теля и рас­ска­зы­вает такие вещи, кото­рых не только не было и быть не может, но и сам-то он им не верит. Спешу успо­ко­ить тебя, мой чита­тель, я сам не только верю тому, что пере­дано здесь тво­ему изум­лен­ному вни­ма­нию, но попутно вспо­ми­наю, что и в моей памяти сохра­нился в дет­стве моем неча­янно под­слу­шан­ный раз­го­вор покой­ной моей матери со своей тоже уже покой­ной род­ной сестрой.

Обе они были вос­пи­тан­ни­цами пере­до­вого духа дво­рян­ства соро­ко­вых годов, были обе обра­зо­ваны по послед­нему слову обра­зо­ва­ния того вре­мени, вку­сили и даже пре­сы­ти­лись мате­ри­а­лиз­мом годов шести­де­ся­тых и, конечно, ни во что сверхъ­есте­ствен­ное и чудес­ное не верили. И вот тем не менее из уст их я слы­шал и запом­нил раз­го­вор их между собою о каком-то маль­чике лет 6 или 7, едва ли не о брате моей матери, а моем дяде, кото­рый впа­дал в какое-то таин­ствен­ное состо­я­ние, во время кото­рого с ним совер­ша­лись уди­ви­тель­ные и нераз­га­дан­ные явле­ния: он, не умея играть ни на каком инстру­менте, брал из рук пер­вого скри­пача дедуш­ки­ного домаш­него оркестра скрипку и играл на ней, неожи­данно и даже к испугу для всех, уди­ви­тель­ные и неслы­хан­ные мело­дии; гово­рил на ино­стран­ных язы­ках, кото­рых не знал и о кото­рых в то время не имел и поня­тия; пере­пры­ги­вал с одного берега на дру­гой речку шири­ною в несколько сажен и вообще тво­рил нечто столь необыч­ное не только для его, но и для вся­кого воз­раста, что ста­вил в тупик всех к нему близ­ких[34]. Про­стые люди из при­слуги с ужа­сом видели в этом про­яв­ле­ние силы нечи­стой и твердо этому верили в про­стоте своей сер­деч­ной, ну а обра­зо­ван­ные и умные думали, конечно, иначе, но, как думали, о том мало гово­рили, а если и гово­рили, то так, что и сами смысла в своих речах видели немного. Потом уже, когда стали увле­каться спи­ри­тиз­мом, умные люди доду­ма­лись до «чет­вер­того изме­ре­ния», но и на нем, кажется, ногу сломали.

Вот это я слы­шал в своем детстве.

А что теперь тво­рится в обла­сти спи­ри­ти­че­ских явле­ний там, где спи­ри­тизму, не зная, с кем имеют дело, пре­да­ются «умные» люди, то, пожа­луй, могло бы пока­заться еще неве­ро­ят­нее моей труд­ни­ков­ской исто­рии. Но тому верят, то иссле­дуют, о том пишут, о том гово­рят, тому пре­да­ются «умные» люди, и даже про­фес­сора, всем серд­цем, все душой, всей верой своей.

Див­ное дело! не верят там, где бесы дей­ствуют как бесы, прямо, открыто, под явным своим бесов­ским обли­чьем, а всю свою веру отдают им же, когда они дей­ствуют в облике ангела света «наук» пси­хо­фи­зи­че­ских — в спи­ри­тизме, меди­у­мизме, мои­ти­визме или соци­аль­ных — «сво­боды, равен­ства и братства».

Не оттого ли и бес­ну­ется совре­мен­ный мир, зали­вая брат­ской кро­вью поле смерти вся­кой сво­боды, вся­кого равен­ства, вся­кого братства!…

Про­сти же, чита­тель, это неволь­ное отступ­ле­ние; далее уже пой­дет опять моя рукопись.

V

«Был вос­крес­ный заго­вей­ный день перед Пет­ров­ским постом 1863 года. Перед избою мин­дю­кин­ского кре­стья­нина Федота Ива­нова Гри­шина рез­ви­лись его малень­кие дети со сво­ими сверст­ни­ками. Тут же был и сам Федот кой с кем из ста­ри­ков сосе­дей. К ним-то и подо­шел таин­ствен­ный и мол­ча­ли­вый странник.

— Откуда ты? — спро­сил его Федот.

— Я — здеш­ний, — отве­чал он, — я тебя, дядюшка, знаю.

— Кто ж ты такой? — про­дол­жал спра­ши­вать его Федот.

— А зна­вал ты Труд­ни­кова Мишку? — ска­зал странник.

— Как не знать — знавал!

— Ну так вот этот-то Мишка — я самый и есть.

— Как так? Мишка утоп, и тело его похоронено.

— Нет, я вовсе не утоп, — с уве­рен­но­стью отве­тил странник…

Стали тут всмат­ри­ваться в лицо незна­комца и, дей­стви­тельно, нашли в нем сход­ство с лицом дав­ниш­него утоп­лен­ника. Раз­ница была только в том, что из маль­чика, каким он был прежде, теперь он стал боль­шим пар­нем и имел на пере­но­сице знак, как будто от ушиба…

Быстро раз­нес­лась весть по всей деревне о таком неслы­хан­ном собы­тии, и вокруг Миха­ила уже сто­яла боль­шая толпа народу. Не веря своим гла­зам изум­лен­ные кре­стьяне, и осо­бенно шалов­ли­вые ребя­тишки, напе­ре­рыв лезли к нему каж­дый со своим испы­ту­ю­щим вопросом.

— А меня как звать?.. А меня? а меня?.. — только и слы­ша­лось в толпе. Михаил точно отве­чал на все вопросы… Изум­ле­ние толпы достигло край­него напряжения.

Тут вме­ша­лась одна гриш­кин­ская крестьянка:

— А меня зна­ешь ли?

— Как не знать, — отве­чал Михаил, — еще в вашей семье есть сле­пая ста­руха, кото­рая только и знает, что на всех роп­щет, а потому «мы» посто­янно бывали у вас и делали раз­ные проказы.

— А что это у тебя на носу-то за метка? — спро­сили его.

— Эта метка оттого, — отве­тил он, — что, когда мы с «дед­кой» лесом шли в одно место, я вдруг вспом­нил о Боге; вот, мне за это в нака­за­ние «дедка» схва­тил меня за ноги и так сильно уда­рил о сосну, что и теперь, как видите, знак остался.

— Да как же с тобой все это слу­чи­лось? Рас­скажи нам, расскажи!

— А вот, послу­шайте! — так начал свой рас­сказ Михаил, — после того как мать меня про­кляла, что и было глав­ной при­чи­ной моего несча­стья, я отправ­лен был в Лен­тево пасти скот. Как вам и самим известно, только одну недельку потер­пел гре­хам моим Гос­подь. Про­шла неделя. Вдруг под­хо­дит ко мне какой-то ста­рик с длин­ной седой боро­дой и гово­рит мне: «Твоя род­ная мать про­кляла тебя, и это мате­рин­ское про­кля­тие дало мне пол­ную власть над тобой!…» Тот­час начал он ски­дать с меня все мое пла­тье и нако­нец раз­дел меня донага. Оста­вался на мне один только крест, к кото­рому ста­рик не смел при­кос­нуться и велел самому его снять с себя. Я волей-нево­лей дол­жен был ему пови­но­ваться… Затем он взял валяв­шийся побли­зо­сти около нас отру­бок оси­но­вого дерева и надел на него все мое пла­тье; а на том месте, где должно было быть моему лицу, он в одно мгно­ве­ние начер­тил чем-то лицо, как две капли воды похо­жее на меня, и бро­сил этот отру­бок в озеро. И я видел, как сбе­гался народ смот­реть на утоп­лен­ника, как при­ез­жал ста­но­вой и при­хо­дила моя мать. Видел я, как все диви­лись, почему лошадь через вели­кую силу тащила мерт­вое тело… А отчего это было, знаете?

Отчего?

— Оттого, — про­дол­жал Михаил, — что таких, как я, на телеге сидело чело­век два­дцать, да вдо­ба­вок с нами был и «дедка» наш[35].

— С той самой поры, — про­дол­жает Михаил, — как ста­рик обна­жил меня, я стал подо­бен бес­плот­ному. До самого погре­бе­ния мни­мого моего тела я нахо­дился при нем неот­лучно. Видел я всех людей там быв­ших, слы­шал все их раз­го­воры; но меня никто не видал… С тех пор я уже не чув­ство­вал более ни голоду ни холоду и хотя ино­гда ел и пил помногу, но это дела­лось лишь по одной ста­рой при­вычке. Ел же я и пил, как и подоб­ные мне, там, где люди пили и ели без молитвы и крест­ного зна­ме­ния. Это нам давало воз­мож­ность после осквер­нять и самую посуду, в кото­рой была пища; люди удив­ля­лись, отчего это пища и питье не вкусны, а удив­ляться-то и нечему было, коль бы знали, что посуда осквер­нена нами.

Я мог во мгно­ве­ние пере­ле­тать боль­шие про­стран­ства; ничто не могло слу­жить мне пре­гра­дой на моем пути: дре­му­чие леса и непри­ступ­ные горы я пере­ле­тал, как птица; ходил по воде, как по твер­дой земле. И скажу вам — подоб­ных мне людей не мало: помню, что в ином месте соби­ра­лось нас чело­век до тысячи. Самым же люби­мым местом наших сбо­рищ были раз­лич­ного рода уве­се­ли­тель­ные гуля­нья и нескром­ные зре­лища, а также и там, где бывали ссоры и брань, — сло­вом там, где люди много гре­шили без вся­кого страха… Во время таких сбо­рищ наших, о кото­рых я гово­рил, мне не раз при­хо­ди­лось встре­чаться с одной сле­пой дев­кой из деревни Липенки Устю­жен­ского уезда, кото­рая также участ­во­вала во всех наших про­ка­зах[36]. В дея­ниях наших и злоб­ных похо­дах на людей соблю­дался сво­его рода поря­док: во время сбо­рищ наших «дедка» раз­де­лял нас на отряды и каж­дому отряду давал осо­бое пору­че­ние, кло­нив­ше­еся ко вреду людей. Мы все­гда явля­лись рев­ност­ными испол­ни­те­лями стра­стей и похо­тей чело­ве­че­ских и ско­рыми помощ­ни­ками в зло­де­я­ниях и бед­ствиях людей: заду­мает, напри­мер, кто-нибудь уто­питься или уда­виться — мы всеми доступ­ными для нас сред­ствами помо­гаем ему в этом. Вон — куз­нец Иван Рябинка (в 7 вер­стах от Мин­дю­кина в деревне Дави­дове) уда­вился у себя в овине из-за того только, что управ­ля­ю­щий Петр Андре­евич Бех­тер хотел было слегка его нака­зать за неболь­шой обман. Мы ему помогли при­ве­сти свое наме­ре­ние в испол­не­ние. Вон — Аку­лина Пота­пова (в 6 вер­стах от Мин­дю­кина в деревне Супра­нове) из пустя­ков начала тос­ко­вать и от тоски уда­ви­лась в своей новой избе, а дети ее, чтобы избе­жать подо­зре­ния и судеб­ной воло­киты, тай­ком вынули ее мерт­вой из петли, отвезли в лес и там труп пове­сили на березе. И в этом деле мы тоже были участ­ни­ками…[37] На пожа­рах мы тоже при­сут­ство­вали, ста­ра­ясь уси­лить бед­ствие. Впро­чем, если горели дома людей бла­го­че­сти­вых и пожар про­ис­хо­дил не от нака­за­ния Божия, попу­щен­ного за грех, то тут уже мы никоим обра­зом не могли участ­во­вать. В про­тив­ном же слу­чае мы в этом деле при­ни­мали самое живое и дея­тель­ное уча­стие. Вот, напри­мер, в деревне Зим­нине (Устю­жен­ского уезда) одна кре­стьянка ходила ночью с огнем давать корм овцам и заро­нила малень­кую искорку. Так как она была в ссоре со све­кром, то это нам дало власть раз­дуть эту искру в боль­шой пожар, от кото­рого сго­рело все их иму­ще­ство. Так-то вот и Воро­ти­шино горело: пом­нится, дело это было утром; погода была хоро­шая, тихая, а во время пожара под­нялся такой силь­ный вихрь, что бревна рас­ки­ды­вал в раз­ные сто­роны. Все это мы поста­ра­лись сде­лать[38]. Вообще же, мы имели доступ всюду, где только пре­не­бре­гали при­зы­ва­нием Имени Божия и зна­ме­нием кре­ста. Осо­бенно хула и явное пре­зре­ние к свя­тому давали нам власть вхо­дить в обще­ние с людьми, это тво­ря­щими, и изде­ваться над ними, как только нам хоте­лось и поз­во­ляло состо­я­ние наше. Впро­чем, и самая молитва, и крест­ное зна­ме­ние полу­чали свою силу только у людей с доб­рою хри­сти­ан­скою нрав­ствен­но­стью, а греш­ник, не жела­ю­щий оста­вить сво­его греха, не избав­лялся от нас ни молит­вою, ни кре­стом. Ино­гда слу­ча­ется, что и доб­рый хри­сти­а­нин забы­вает про молитву и крест­ное зна­ме­ние, однако мы к такому чело­веку никак не смели подойти, и нам не было даже дано знать и домов таких людей.

Вот, напри­мер, в деревню Ван­ское (в 14 вер­стах от Мин­дю­кина) мы не смели вхо­дить, а — почему? Потому что там одна набож­ная ста­руха имела обык­но­ве­ние еже­дневно вече­ром обхо­дить свою деревню с молитвой…

— Ну а молиться Богу, стало быть, вы уже вовсе не моли­лись? — спро­сил кто-то Михаила.

— Нет, моли­лись, — отве­чал Михаил, — у нас еже­дневно было утрен­нее и вечер­нее пра­вило. Только молитвы, кото­рые мы читали, были кощун­ствен­ным извра­ще­нием ваших молитв. Молитву Гос­подню, напри­мер, мы читали так: «Отче не наш! да не свя­тится Имя Твое…» и про­чие молитвы — всё в таком же роде…

Так-то вот за мою дер­зость и непо­ви­но­ве­ние воле роди­тель­ской нака­зал меня Гос­подь. Целых 12 лет вел я такую скорб­ную жизнь, и нико­гда бы мне уже не видать света Божьего как хри­сти­а­нину, если бы не помогли мне изба­виться от гибели молитвы и мило­стыня моей матери.

Когда совсем уже при­бли­жа­лось время моего осво­бож­де­ния из-под вла­сти диа­вола, наш «дедка», не желая в моем лице упу­стить из рук своих добычу, воз­на­ме­рился было совсем погу­бить меня: при­го­то­вил мне петлю и велел мне самому лезть в нее. Но как ни было мне плохо жить, а уми­рать все-таки не хоте­лось. «Ну, — думал я, — как уже впих­нут меня в осе­лок поне­воле — куда уж ни шло, а сам ни за что не полезу…» Не знаю, чем бы все это дело кон­чи­лось, если бы перед самым кон­цом не появился защи­тить меня от «дедки» какой-то бла­го­об­раз­ный ста­ри­чок, пом­нится, еще с кре­сти­ком на ост­ро­ко­неч­ной шапочке. «Мате­рин­ские ниточки[39] выта­щили его из твоей вла­сти», — ска­зал ста­ри­чок «дедке» и оттолк­нул его от меня. «Дедка» исчез.

Затем мой бла­го­де­тель обра­тился ко мне и ска­зал: «Мать тебя про­кляла, мать и вымо­лила!» — и с этими сло­вами надел на меня кре­стик… После этого я уже не видел более ста­рика и очу­тился в поле… На мне не было ника­кой одежды, и я уже начал ощу­щать холод, чего со мною за все две­на­дцать лет ни разу не бывало. В это время, на мое сча­стье, про­хо­дили мимо меня какие-то женщины.

При­няли они меня за сума­сшед­шего и, сжа­лив­шись надо мною, отвели меня в свою деревню и дали кое-какую оде­жонку… Вот, теперь Гос­подь помог добраться и до вас.

— Что ж ты домой ней­дешь? — спро­сили Миха­ила пора­жен­ные его рас­ска­зом слушатели.

— Боюсь! — отве­чал бедняк.

VI

Между тем слух о чудес­ном воз­вра­ще­нии Миха­ила дошел до его матери, и она при­бе­жала немед­ленно, как только о том узнала, к сыну.

При виде матери Михаил был объят каким-то стра­хом, и точно неви­ди­мая сила сотрясла его, как это бывает, кто видел, с бесноватыми.

Опом­нив­шись от страха, Михаил про­сил нахо­див­шихся при нем немед­ленно послать за при­ход­ским свя­щен­ни­ком, о. Алек­сием, в село Гриш­кино. Жела­ние Миха­ила было исполнено.

Узнав от послан­ных о всем слу­чив­шемся с Миха­и­лом, свя­щен­ник был постав­лен в недо­уме­ние от такого необык­но­вен­ного слу­чая. «Уж не бес ли, явив­шись в образе чело­ве­че­ском, моро­чит людей?» — поду­мал свя­щен­ник и поспе­шил отпра­виться к Труд­ни­ко­вой. Тут свя­щен­ник читал над Миха­и­лом закли­на­тель­ные молитвы из треб­ника Петра Могилы, но не мог обна­ру­жить в нем при­сут­ствия злого духа. Стран­ным каза­лось только, что с того вре­мени, как Михаил уви­дел свою мать, его не остав­ляла какая-то робость… Чтобы еще лучше убе­диться, что ни в Миха­иле нет беса, ни сам он — не злой дух, при­няв­ший только образ чело­века, свя­щен­ник взял его с собой в цер­ковь, отслу­жил там моле­бен Спа­си­телю, Божией Матери и Свя­ти­телю Нико­лаю Чудо­творцу и заста­вил его в алтаре при­не­сти перед Гос­по­дом чисто­сер­деч­ное пока­я­ние во всех гре­хах своих по чину Пра­во­слав­ной Церкви. Михаил от искрен­него сердца испо­ве­дал отцу сво­ему духов­ному все, что только мог при­пом­нить из своей преж­ней жизни, когда над ним тяго­тело мате­рин­ское про­кля­тие. Про­чтена была и молитва, раз­ре­ша­ю­щая его ото всех гре­хов. Свя­щен­ник все время ожи­дал, что вот-вот исчез­нет при­ви­де­ние, но Михаил оста­вался по-преж­нему Миха­и­лом. Тем не менее и после этого сомне­ние не оста­вило свя­щен­ника, и он побо­ялся допу­стить Миха­ила к При­ча­ще­нию Свя­тых Таин.

Вскоре после того Михаил был взят в близ­ле­жа­щий Моден­ский Нико­ла­ев­ский мона­стырь и там, еще два­жды испо­ве­давши грехи свои сперва перед насто­я­те­лем, а потом перед мона­стыр­ским духов­ни­ком, спо­до­бился нако­нец при­сту­пить и к Страш­ным Хри­сто­вым Таинам.

VII

Любо­пыт­ство матери Михай­ло­вой, а еще более жела­ние убе­диться в истин­но­сти явле­ния сво­его сына, так как она и гла­зам-то своим не слиш­ком дове­ряла, заста­вили ее отпра­виться в Лен­тево на могилу того, кого она хоро­нила как сво­его сына. Ей хоте­лось было про­сить отрыть могилу и посмот­реть, что там нахо­дится, но время сде­лало свое: на месте, где было погре­бено тело или то, что счи­тали телом Миха­ила, были воз­ве­дены постройки, и могила не могла быть най­дена[40].

Недели три после сво­его появ­ле­ния жил Михаил дома. После того его потре­бо­вали к ста­но­вому в волост­ное прав­ле­ние для допроса, точно ли он то самое лицо, за кото­рое он себя выда­вал. Михаил и перед ста­но­вым стоял на своем, а, чтобы силь­нее его убе­дить в истин­но­сти сво­его пока­за­ния, он перед всеми здесь быв­шими начал пере­чис­лять ста­но­вому его сокро­вен­ные грешки.

Кре­стьяне, перед кото­рыми Михаил откры­вал тем­нень­кие тайны ста­но­вого, под­твер­ждали, что он гово­рит правду, и только изум­ля­лись, как это могло быть ему извест­ным, но правда эта настолько не понра­ви­лась ста­но­вому, что он при­ка­зал обли­чи­теля сво­его высечь роз­гами, а затем, как пре­ступ­ника, зако­вал его в кандалы.

Про­из­ведя суд и рас­праву, ста­но­вой отпра­вился про­ве­рять пока­за­ние Миха­ила в Миндюкино.

— Твой это сын? — пред­ло­жил он вопрос матери Михаила.

— Мой! — отве­чала она утвердительно.

— Ваш ли это селя­нин? — обра­тился он к про­чим мин­дю­кин­ским крестьянам.

— Наш! — отве­тила толпа в один голос.

— Эх вы дураки, дураки! — стал их уве­ще­вать ста­но­вой, — вот теперь стоит рабо­чая пора: уедете вы все в поле — а как спа­лит он вам всю вашу деревню, вот и будет он вам тогда ваш. Рас­ка­и­ваться будете, да поздно будет.

Пове­сили свои носы мужики, поче­сали затылки, и никто — ни слова.

Алек­сей Куп­цов, самый бога­тый кре­стья­нин из всего Мин­дю­кина, пер­вый отка­зался от Миха­ила, за ним — дру­гие, и один по одному все при­со­еди­ни­лись к Куп­цову, и Миха­ила в ско­ром вре­мени, подер­жавши в холод­ной, упря­тали в дом умалишенных.

На дру­гой день после сво­его отказа от Миха­ила Алек­сей Куп­цов, пер­вый от него отка­зав­шийся, забо­лел и вскоре умер от водянки.

Мин­дю­кинцы тут же усмот­рели в этом кару Божию за Миха­ила, но, конечно, паль­цем не шевель­нули, чтобы выру­чить бед­няка из сума­сшед­шего дома. Тем не менее «глас народа — глас Божий» — гово­рит посло­вица. Да и самая посло­вица, гово­рится тоже, во век не сло­мится, а лома­ются и сокру­ша­ются, как утлые ладьи, как гни­лые дере­вья, лишь те, кто попи­рает правду Божию и правосудие»…

Здесь конец рукописи.

В тех же шести­де­ся­тых годах, если не изме­няет мне память, в жур­нале «Стран­ник» было напе­ча­тано сооб­ще­ние о слу­чае с одним ямщи­ком села Костина Петер­бург­ской губер­нии. Этот ямщик водил своих лоша­дей на водо­пой на речку и вдруг к неопи­су­е­мому сво­ему ужасу уви­дал, что ветви при­бреж­ных ракит, как бес­чис­лен­ной стаей ворон, усе­яны бесами. От тяже­сти их гну­лись раки­то­вые ветви до самой воды.

Вне себя от страха, ямщик бро­сил своих лоша­дей и что было мочи побе­жал на село, а бесы кри­чали ему вдогонку:

— Наше время — наша воля! Наше время — наша воля!…

Рас­ска­зал ли он об этом сво­ему духов­ному отцу или дру­гому кому пове­дал, только рас­сказ этот уви­дел в свое время свет в духов­ной печати и, конечно, вскоре был и поза­быт невни­ма­тель­ной памя­тью совре­мен­ни­ков, а с ними и нами.

В Бозе почив­ший один из совре­мен­ных нам пра­вед­ни­ков, отец Амвро­сий Оптин­ский, вос­ста­но­вил его в памяти тех немно­гих вни­ма­тель­ных, кото­рые скорб­ными очами смот­рели на собы­тия, совер­ша­ю­щи­еся в мире и зарож­да­ю­щи­еся в Пра­во­слав­ной Рос­сии. Тогда еще, с лука­вых дней шести­де­ся­тых годов, зарож­да­лись только они, эти собы­тия, но веру­ю­щий дух про­ни­кал в тайну их без­за­ко­ния и тре­пе­тал перед ее угро­зой. И отец Амвро­сий не уте­шал своей все­рос­сий­ской паствы, своих детей по духу надеж­дами на про­свет­ле­ние гори­зонта Рос­сии, уже и в то время сму­ща­е­мой тле­твор­ным дыха­нием ветра с Запада и, вспо­ми­ная кол­пин­ского ямщика, скорбно повто­рял зло­ве­щую бесов­скую угрозу тор­же­ства бесов­ской воли, бесов­ского времени.

И когда теперь вос­кло­нишь от земли свой взгляд, потуп­лен­ный и скорб­ный, когда огля­дишь испол­нен­ным тяг­чай­шего ужаса взо­ром то бес­но­ва­ние, кото­рому пре­да­ется моло­дая сила той страны, кото­рая еще так срав­ни­тельно недавно была свя­тою Пра­во­слав­ною Русью, только исто­рией Миха­ила Труд­ни­кова, здесь рас­ска­зан­ной, и можешь себе объ­яс­нить при­чину оса­та­не­ния нашей несчаст­ной, гиб­ну­щей и все вокруг себя губя­щей молодежи.

Не над всею ли ею и не над нами ли, ее отцами и мате­рями, тяго­теет почти пого­лов­ное про­кля­тие наших отцов и мате­рей, из воли и пови­но­ве­ния кото­рых мы с такой жесто­кой нена­ви­стью вышли, пре­зрев и рас­топ­тав все то свя­тое, чем были живы они, чему они веро­вали и моли­лись и чем стро­или они в былые вре­мена то, что мы с таким остер­ве­не­лым озлоб­ле­нием раз­ру­шали, а теперь докан­чи­ваем? Но в Миха­иле Труд­ни­кове сила сата­нин­ская, овла­дев им через мате­рин­ское про­кля­тие, дей­ство­вала пота­енно, скры­вая целых две­на­дцать лет и себя, и свое ору­дие; теперь же она рабо­тает явно; тогда в неве­же­стве тем­ного про­сто­лю­дина, но с бояз­нью перед све­том его веры, теперь — в «обра­зо­ван­но­сти» толпы и ее руко­во­ди­те­лей, открыто и дерзко — во тьме их отступ­ни­че­ства и без­ве­рия. Но сатана и его тем­ные силы все те же, что и семь с поло­ви­ною тысяч лет назад. Увы! и соблаз­ня­е­мые им люди, отсту­пив­шие от Хри­ста, все те же и как неко­гда в раю до сво­его изгна­ния, так и теперь про­дают бла­жен­ство веч­но­сти за плод позна­ния… одного зла.

Несчаст­ные, жал­кие, ослеп­лен­ные, безум­ные Мишки Трудниковы!

Кому только за вас молиться? Чьи «ниточки», Хри­ста ради за вас подан­ные, вас могут вырвать из ког­тей диа­воль­ских? Ведь боль­шин­ство уже ваших отцов и мате­рей разу­чи­лось и молиться и веровать!…

Поми­луй нас, Гос­поди! Гос­поди, помилуй!

13 июля 1906 г., Николо-Баба­ев­ский монастырь

Послесловие

Не успел я при­го­то­вить к печа­та­нию моей руко­писи, как над зло­по­луч­ной Сыз­ра­нью раз­ра­зи­лось страш­ное несча­стье: объ­ятый пла­ме­нем боль­шой, цве­ту­щий город с пяти­де­ся­ти­ты­сяч­ным насе­ле­нием сго­рел в тече­ние одного дня дотла, унеся в своем раз­ру­ше­нии мно­же­ство чело­ве­че­ских жертв. Берем из офи­ци­аль­ного сооб­ще­ния г. Алек­сея Тол­стого сле­ду­ю­щую выдержку: «…сго­рела часть города, но все же это, хотя и было боль­шим бед­ствием, не пред­став­ля­лось еще ката­стро­фой. Вдруг около 5 часов попо­лу­дни на город обру­шился по направ­ле­нию с севера на юг смерч, цик­лон или ура­ган — одним сло­вом, нечто нево­об­ра­зи­мое, что раз­ме­ты­вало стоги на лугах и желез­ные листы с город­ских крыш отно­сило на рас­сто­я­ние до 15 верст от города. К какому роду метео­ро­ло­ги­че­ских явле­ний должна быть отне­сена эта буря, ска­зать трудно, но пока­за­ния обе­зу­мев­ших от ужаса жите­лей в этом слу­чае не рас­хо­дятся — это было нечто нево­об­ра­зи­мое. Под­няв весь пыл и жар с горев­шей части города, ура­ган в какие-нибудь 30 минут зажег ими всю цен­траль­ную часть города одно­вре­менно, так что через час весь город был объят пла­ме­нем… Мне кажется, — пишет соста­ви­тель этого сооб­ще­ния, — что этого крат­кого опи­са­ния доста­точно убе­дить чита­ю­щую пуб­лику, что ката­строфа должна быть отне­сена к раз­ряду сти­хий­ных бедствий…»

К какому раз­ряду бед­ствий или метео­ро­ло­ги­че­ских явле­ний отне­сешь ты кару Сыз­рани, бого­лю­би­вый мой чита­тель, после про­чте­ния моей руко­писи?.. Не слы­шишь ли ты в набат­ном гуле коло­ко­лов, несу­щемся над ее пожа­ри­щем, зло­рад­ного сата­нин­ского хохота:

— Наше время, наша воля! Наше время, наша воля!…

Поми­луй, Гос­поди!… Гос­поди, помилуй!…

«Покай­теся, люди, а то все такожде погибнете!»

Марко Фраческий

Испол­ня­ется вто­рая тысяча лет с той вели­кой и таин­ствен­ной ночи, когда раз­верз­ше­еся небо открыло пас­ту­хам Виф­ле­ем­ским сонмы сил ангель­ских и напол­ни­лось див­ным сла­во­сло­вием: «Слава в выш­них Богу и на земле мир, в чело­ве­цех бла­го­во­ле­ние!…» Тысяча девять­сот восемь лет, как день один, кануло в веч­ность с той вели­кой и пре­п­ро­слав­лен­ной ночи, когда Сын Божий, Пред­веч­ный Мла­де­нец, вся испол­няяй Неопи­сан­ный, все­лив­шись в утробу Деви­чью, явил спа­се­ние миру Своим вопло­ще­нием, гото­вясь волею Своею испол­нить волю Отца Сво­его Небес­ного и совер­шить воедино с Собою и со Отцем и Духом Свя­тым все веру­ю­щее в Него чело­ве­че­ство, иску­пив его крест­ной Своей смер­тию и Вос­кре­се­нием от раб­ства диа­волу, греху и смерти.

Побе­лели нивы, бли­зится жатва… и жатвы так много, что перед стра­дой пред­сто­я­щей, непо­силь­ной сла­бым чело­ве­че­ским силам, тре­пет­ное сердце чело­ве­че­ское взы­вает к Гос­по­дину жатвы — да вышлет Он дела­те­лей Своих на ниву Свою.

«Если вы будете иметь веру с гор­чич­ное зерно и ска­жете горе сей: перейди отсюда туда, и она перей­дет, и ничего не будет невоз­мож­ного для вас…» Ска­зав­ший то Сам Хри­стос Гос­подь, днесь и во веки Той же, Он — Гос­по­дин жатвы, от Него и дела­тели: помо­лимся Ему, и изве­дет Он их на жатву Свою, на мир Свой, на мир души моей, на мир всех, любя­щих Его и чаю­щих вто­рого и слав­ного Его при­ше­ствия на землю для Страш­ного и нели­це­при­ят­ного Суда над искуп­лен­ным Его стра­да­ни­ями человечеством.

Хри­стос днесь Той же и во веки! Сила Его та же теперь, что была от созда­ния и прежде созда­ния мира в пре­мир­ной веч­но­сти, и силы Его, совер­ша­ю­щейся в Церкви, и врата адовы не одо­леют. Что же это за сила такая, в чем ее про­яв­ле­ние? Мы, име­ну­ю­щие себя хри­сти­а­нами, так далеко ушли теперь от пол­ноты и про­стоты пер­во­на­чаль­ного хри­сти­ан­ского веде­ния, что нам непо­нятна и чужда стала сила эта, заклю­чен­ная вся в явле­ниях силы и духа, а не в сло­вах пре­муд­ро­сти чело­ве­че­ской. А между тем она была и, стало быть, она жива и до сего вре­мени, стало быть, есть она и теперь, только мы-то, насильно оттор­га­ю­щие себя от Пер­во­ис­точ­ника силы, ею уже вла­деть не в состо­я­нии: мы — машина, в кото­рой все части исправны, в котле налита вода, нало­жены дрова в топку — гото­вая к дей­ствию, готовы к вели­кой и пло­до­твор­ной работе, но нет огня и некому зажечь его, потому что не зовем Того, Кто один этот огонь воз­жечь может. А если и зовем, то «от скверны плоти и духа», забыв, что Бог наш есть Огнь, поядаяй все нечистое.

И стоит наша машина без дей­ствия: дрова гниют в топке, вода в котле тух­нет, железо окис­ля­ется, покры­ва­ется ржав­чи­ной, заклепки, про­еден­ные ржав­чи­ной, выва­ли­ва­ются, про­тух­шая вода про­са­сы­ва­ется во все швы и… нако­нец рвет и самую машину. Нало­жена печать раз­ру­ше­ния и мер­зо­сти запустения…

Кто вино­ват?

А между тем эта машина при­звана рабо­тать, и рабо­тала, и тво­рила дела, как и те, и даже больше тех, кото­рые тво­рил Тот, Кото­рый все Тот же, как был вчера, каким будет во все вре­мена, каким оста­нется и в то время, когда уже не будет вре­мени, когда все прой­дет и сотво­рено будет все новое — и новое небо, и новая земля, то небо и та земля, где правда оби­тает, и где будет Бог оби­тать с чело­ве­ками, и где Он отрет вся­кую слезу с очей их, и где уже не будет ни смерти, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо преж­нее прошло.

В наше лютое и страш­ное время, когда безумцы, име­ну­ю­щие себя хри­сти­а­нами, воз­вы­шают свой голос, объ­яв­ляя хри­сти­ан­ство дис­кре­ди­ти­ро­ван­ным и отжив­шим свой век, полезно и бла­го­вре­менно напо­ми­нать тем, чье сердце, при­зван­ное питаться и жить высо­ким, не может в тай­ни­ках своих сокро­вен­ных при­ми­риться с тем, что вну­шают им хули­тели Духа, полезно и важно вос­ста­но­вить в памяти те Боже­ствен­ные про­яв­ле­ния силы хри­сти­ан­ской и духа, кото­рыми так велика была у Бога подвиж­ни­че­ская вера угод­ни­ков Божиих… Не новое и не свое пред­ла­гаю я вни­ма­нию тех, кото­рые удо­стоят меня своим вни­ма­нием, а ста­рое и хри­сти­ан­ское, настолько осно­ва­тельно забы­тое, что оно может пока­заться не только новым, но для неко­то­рых и… неудобь вме­сти­мым… Но дело мое — сеять, а про­зяб­нет ли и даст свой плод посе­ян­ное семя — это в руках Бога. Итак, с Божьей помо­щью — в путь!… в Еги­пет­скую пустыню, в Ефи­о­пию, за много веков назад к Тому Хри­сту, Кото­рый и теперь Тот же.

«Пове­дал авва Сера­пион: живя во внут­рен­ней Еги­пет­ской пустыни, пошел я К вели­кому отцу Иоанну на бла­го­сло­ве­ние и, при­няв от него бла­го­сло­ве­ние, при­сел отдох­нуть от тру­дов путе­ше­ствия и задре­мал. И уви­дел я во сне двух отшель­ни­ков, кото­рые так же, как и я, при­шли к старцу за бла­го­сло­ве­нием. Заме­тив меня, один ска­зал другому:

— А, это авва Сера­пион — при­мем от него благословение.

Тогда мой ста­рец Иоанн, услы­хав, что они между собою гово­рили, ска­зал им:

— Дайте ему немного отдох­нуть: он только нынче при­шел из пустыни и очень устал.

Они же на это ска­зали старцу:

— Ведь вот сколько вре­мени он тру­дится в пустыни, а все не идет к Марку, кото­рый живет на горе Фра­че­ской в Ефи­о­пии. А ведь между всеми подвиж­ни­ками пустын­ными нет рав­ного тому Марку: ему уже сто трид­цать лет от рож­де­ния и девя­но­сто пять лет про­текло, как он под­ви­за­ется в пустыне, не видя лица кого-либо из живу­щих на земле. И вот, неза­долго до нашего к тебе при­хода, были у него из света уже веч­ной жизни неко­то­рые свя­тые и обе­щали ему взять его к себе…

Как только ска­зали они это отцу Иоанну, я вос­пря­нул от дре­моты и, не видя никого у старца, рас­ска­зал ему виден­ное. На это Ста­рец ска­зал мне:

— От Бога тебе это виде­ние… Только где эта гора Фраческая?..

И ска­зал я ему на это:

— Молись за меня, отец! — и, сотво­рив молитву, поце­ло­вал старца и пошел в Алек­сан­дрию. До Алек­сан­дрии же пути было около две­на­дцати дней, а я его про­шел в пять, день и ночь тру­дясь в пути по жесто­кой той пустыни, пожи­га­е­мый днем таким сол­неч­ным зноем, что попа­ля­лась и самая земля.

Войдя в Алек­сан­дрию, спро­сил я о пути к горе Фра­че­ской одного купца, — как далеко она в Ефи­о­пии? И отве­чал мне купец:

— Воис­тину, отец, велика длина того пути: только до пре­де­лов Ефи­о­пии, до пле­мени Хет­феев, два­дцать дней пути, а та гора, о кото­рой ты спра­ши­ва­ешь, еще дальше.

И опять я спро­сил его:

— А сколько нужно будет на потребу телес­ную взять с собой пищи и пития? — хочу я идти туда.

Отве­чал мне:

— Если бы тебе туда отпра­виться морем, путь твой тогда не будет про­дол­жи­те­лен, потому что мор­ским путем неда­леко отстоит та страна. Ну, а пой­дешь по сухому пути, то прой­дешь все трид­цать дней.

Услы­хав от него все это, взял я воды в плос­кую тыкву, немного фини­ков, и, воз­ло­жив упо­ва­ние на Бога, взялся за труд путе­ше­ствия, и шел по той пустыне два­дцать дней. И в пути этом не видел ничего — ни зверя, ни птицы: нет в той пустыне ни покоя, ни корма, не схо­дят там на землю ни дождь, ни роса, и нет в той пустыне ничего, что могло бы идти в пищу.

Про­шло два­дцать дней, и вышла вся вода, что была у меня в тыкве, и вышли все финики, и я сильно изне­мог: ни дальше мне идти было можно, ни назад воз­вра­щаться. И был я как мерт­вый. И вот яви­лись мне те два отшель­ника, кото­рых я раньше видел в виде­нии у Иоанна, вели­кого старца, и они, ставши передо мною, ска­зали мне:

— Встань и иди с нами!

И когда я встал, то уви­дел, как один из них при­ник к земле и, обра­тив­шись ко мне, спросил:

— Хочешь ли ты освежиться?

И отве­чал я ему:

— Твоя на то воля, отче!

И пока­зал он мне корень от семян пустын­ных и ска­зал мне:

— Бери и съешь от этого корня, а затем про­дол­жай свой путь с силой Господней.

Я съел немного и тот­час осве­жился, и была бес­пе­чальна душа моя: как будто и не было вовсе изне­мо­же­ния моего. И, пока­зав след, по кото­рому над­ле­жало мне идти к свя­тому Марку, они ото­шли от меня. Я же, про­дол­жая свой путь, подо­шел к горе настолько высо­кой, что она, каза­лось мне, дося­гала высоты небес­ной; и не было на ней ничего, кроме земли и кам­ней. И когда подо­шел я к горе, то уви­дел с боку ее море. И вос­хо­дил я на гору ту семь дней.

Когда же настала седь­мая ночь, уви­дел я Ангела Божия, схо­див­шего с неба к свя­тому Марку со словами:

— Бла­жен ты, авва Марк, и благо тебе будет. Вот мы при­вели к тебе отца Сера­пи­она, кото­рого воз­же­лала душа твоя видеть, так как иного рода чело­ве­че­ского ты не поже­лал видеть.

Я же, слы­шав это, шел, по виде­нии том, без боязни до тех пор, пока не достиг пещеры, в кото­рой жил свя­той Марко. Когда же я при­бли­зился к две­рям пещеры, то услы­хал, что свя­той сти­хо­сло­вит пса­лом Дави­дов: «Перед очами Тво­ими, Гос­поди, тысяча лет, как день вчерашний…»

И про­чие стихи из того же псалма… Затем, от вели­кого избытка в нем духов­ной радо­сти, начал гово­рить себе:

— Бла­женна душа твоя, Марко, тем, что не осквер­ни­лась нечи­сто­тами мира сего, не пле­нился ум твой помыс­лами сквер­ными. Бла­женно тело твое, что не увязло в похо­тях и стра­стях гре­хов­ных. Бла­женны очи твои, что не мог их пре­сы­тить диа­вол зре­нием кра­соты чуж­дой. Бла­женны уши твои, что не услы­шали они ни голоса, ни при­зыва жен­ского в сует­ном мире. Бла­женны ноздри твои, что не обо­няли они непри­яз­нен­ного смрада гре­хов­ного. Бла­женны твои руки, что не удер­жали в себе и не при­кос­ну­лись к чему-либо от вещей чело­ве­че­ских. Бла­женны твои ноги, не всту­пив­шие на пути, в смерть веду­щие, и стопы твои, на грех не под­ви­зав­ши­еся. Душа твоя и плоть твоя испол­ни­лись духов­ной жизни и освя­ти­лись сла­до­стью свя­тых Ангелов…

И опять про­дол­жал свя­той гово­рить к душе своей:

— Бла­го­слови, душа моя, Гос­пода и все внут­рен­нее мое Имя Свя­тое Его! Бла­го­слови, душа моя, Гос­пода, и не забы­вай всех воз­да­я­ний Его!… Чего скор­бишь, душа моя, не бойся, — не будешь ты удер­жана в тем­ни­цах адо­вых и не воз­мо­гут беси окле­ве­тать тебя: нет в тебе бла­го­стию Божиею порока гре­хов­ного. Опол­чится за боя­щихся Гос­пода Ангел Гос­по­день, и изба­вит их Гос­подь. Бла­жен раб, сотво­рив­ший волю Гос­пода своего…

И это, и мно­гое дру­гое, в уте­ше­ние своей души и в утвер­жде­ние несо­мнен­ной надежды на Бога, изрек Марк Пре­по­доб­ный… Затем подо­шел он к две­рям пещеры и с пла­чем радо­сти воз­звал ко мне, с уми­ле­нием говоря:

— Как же велик труд сына моего духов­ного, Сера­пи­она, потру­див­ше­гося уви­деть пре­бы­ва­ние мое!

И бла­го­сло­вил меня обе­ими сво­ими руками и, поце­ло­вав, сказал:

— Девя­но­сто пять лет я про­был в пустыни сей и не видел чело­века. Ныне же вижу лицо твое, видеть кото­рое желал я уже много лет, и ты не поле­нился под­нять на себя труд такой, чтобы прийти ко мне; Гос­подь мой Иисус Хри­стос воз­даст тебе воз­да­я­ние в тот день, в кото­рый будет судить тай­ное человеческое!

И ска­зав мне это, Пре­по­доб­ный Марко велел мне сесть.

И начал я, гово­рит Сера­пион, спра­ши­вать его о вся­кой хвалы достой­ном житии его, и он пове­дал мне:

— Девя­но­сто пять лет, как я уже гово­рил тебе, пре­бы­ваю я в этом вер­тепе, и не видел не только чело­века, но ни зверя, ни птицы, ни хлеба чело­ве­че­ского не ел, ни в одежды не оде­вался. Трид­цать лет я стра­дал от вели­кой нужды и тер­пел скорбь от голода и жажды и наготы, а больше всего от диа­воль­ских напа­де­ний. В те годы, вынуж­ден­ный голо­дом, я ел про­стую землю, измо­рен­ный жаж­дой, пил воду мор­скую. До тысячи раз кля­лись друг другу бесы пото­пить меня в море и, схва­тивши меня и нанося мне побои, стас­ки­вали меня в низ горы сей, но я вста­вал вновь и опять всхо­дил на верх горы. И опять они вла­чили меня до тех пор, пока оста­лась на мне кожа да кости. И когда они, влача меня, били, то вопили мне: «Уйди из земли нашей: от начала не было здесь ни одного чело­века — как же ты дерз­нул прийти сюда?»

После же такого трид­ца­ти­лет­него стра­да­ния, после таких стра­да­ний от голода, жажды, наготы и бесов­ской брани, изли­лась на меня бла­го­дать и мило­сер­дие Божие, и Его смот­ре­нием изме­ни­лась плоть моя есте­ствен­ная, и выросли волосы на теле моем, и при­но­сится мне пища неоску­де­ва­ю­щая, и при­хо­дят ко мне Ангелы Гос­подни. И было дано мне видеть место Цар­ства Небес­ного и оби­те­лей душ свя­тых, бла­жен­ства, обе­щан­ного и уго­то­ван­ного тво­ря­щим добро. Видел я явле­ние рая Божьего и древо разу­ме­ния, от кото­рого вку­сили наши пра­отцы; видел и Еноха в раю, и Илию… и все, чего только я ни про­сил, все пока­зал мне Господь…

И спро­сил я бла­жен­ного Марка, гово­рит Серапион:

— Скажи мне, отец, как совер­шился при­ход твой сюда?

Свя­той, в ответ мне на это, начал повест­во­вать так:

— Родился я в Афи­нах и про­хо­дил там уче­ние фило­соф­ское. Когда же умерли мои роди­тели, то я ска­зал себе: и я так же умру, как и мои роди­тели умерли — вос­стану-ка я да доб­ро­вольно отлучу себя от мира, прежде чем мне нево­лей быть из него вос­хи­щену. И в тот же час совлек я с себя одежды и поверг себя на доске в море, и, носи­мый вол­нами, по Божьему смот­ре­нию при­стал к горе сей…

В такой-то беседе, гово­рит Сера­пион, застал нас насту­пив­ший день, и я уви­дел тело его, как зверя, все оброс­шее воло­сами, и ужас­нулся, и затре­пе­тал от страха: до того не оста­ва­лось в нем бла­го­ле­пия вида чело­ве­че­ского, и ни по чем нельзя было бы узнать в нем чело­века, если бы не голос и не слова, из уст его исходящие.

Уви­дев боязнь мою, ска­зал он мне:

— Не ужа­сайся виду моего тела: плоть тленна — взята от тлен­ной земли…

И спро­сил меня святой:

— Стоит ли мир в законе Хри­сто­вом по преж­нему обычаю?

И я ему ответил:

— Стоит бла­го­да­тию Хри­сто­вой теперь тверже, чем во вре­мена прежние.

Опять спро­сил он меня:

— Про­дол­жа­ется ли идоль­ское слу­же­ние и гоне­ние на хри­стиан доныне?

— Пре­стало гоне­ние, — отве­чал я, — с помо­щью свя­тых ваших молитв, и нет идолослужения.

И, слы­шавши это, воз­ра­до­вался ста­рец радо­стью вели­кой. Опять спро­сил он меня:

— Есть ли ныне в мире такие свя­тые, кото­рые тво­рили бы силою чудеса, о кото­рых Гос­подь в Еван­ге­лии ска­зал: «Если будете иметь веру с зерно гор­чич­ное и ска­жете горе сей: сойди отсюда и вверг­нись в море, и будет по-вашему»?

И при этих сло­вах свя­того, гово­рит Сера­пион, вне­запно сдви­ну­лась гора с места сво­его тысяч на пять лок­тей и села в море. Под­няв голову, уви­дел Марко, что пошла гора, погро­зил ей рукою и ска­зал ей:

— Что с тобою, гора? Не тебе я гово­рил сдви­нуться, а в беседе с бра­том; стань опять на месте своем.

И когда он ска­зал это, стала гора на месте своем. Видев же это, я пал ниц от страха, а он, взявши меня за руку, под­няв, сказал:

— Разве ты не видел таких чудес во дни твои?

Я же отве­тил ему:

— Нет, отче!

Вздох­нув, запла­кал он горько и сказал:

— Горе земле, на кото­рой хри­сти­ане только име­нем этим назы­ва­ются, а не тако­вые по делам своим… — и опять сказал:

— Бла­го­сло­вен Бог, что при­вел меня на место сие свя­тое и не дал мне уме­реть в оте­че­стве моем, чтобы быть погре­бен­ным в земле, осквер­нен­ной мно­гими грехами!…

И когда про­шел день тот, про­ве­ден­ный нами в псал­мо­пе­нии и духов­ной беседе, и настал уже вечер, ска­зал мне Преподобный:

— Брат Сера­пион, не время ли нам, помо­лясь, сотво­рить любовь и вку­сить от трапезы?

Я же ничего ему на это не отве­тил… И тот­час, воз­дев руки к небу, начал Пре­по­доб­ный гово­рить пса­лом: «Гос­подь пасет меня и ничего меня не лишит…» и по окон­ча­нии псалма обра­тился он к пещере со словами:

— Пред­ложи, брат, тра­пезу, а затем, обра­ща­ясь ко мне, сказал:

— Вой­дем и при­сту­пим к тра­пезе, кото­рую послал нам Бог.

Я же поди­вился в себе и был в ужасе, так как никого за весь день в пещере не видел, кроме одного Марка свя­того, а он обра­щает свое вещее слово кому-то неви­ди­мому и пове­ле­вает пред­ло­жить трапезу.

Когда мы вошли в пещеру, то я уви­дел тра­пезу и два стола сто­я­щих, и на них поло­жены были два мяг­ких и свет­лых хлеба, сия­ю­щих, как снег, и бла­го­леп­ные видом своим овощи, и две рыбы пече­ные, и чистые травы, и мас­лины, и финики, и соль, и кор­чага, пол­ная воды, слаще меда. Когда же мы сели, ска­зал свя­той Марко:

— Бла­го­слови, сын мой, Серапион!

Я же сказал:

— Про­сти меня, отец!

И ска­зал святой:

— Гос­поди, благослови!

И уви­дел я с неба про­стер­тую близ тра­пезы руку, кре­стом зна­ме­ну­ю­щую пред­ло­жен­ные яства. Когда же мы поели, ска­зал он:

— Возьми, брат, это отсюда!

И тра­пеза была при­нята неви­ди­мой рукой.

И дивился я и тому и дру­гому: и тому, неви­ди­мому слуге (то Ангел Гос­по­день бес­плот­ный пове­ле­нием Божиим слу­жил ангелу во плоти, Марку Пре­по­доб­ному), и тому, что я во все дни жизни моей не вку­шал такого слад­кого хлеба и про­чей пищи и не пил такой слад­кой воды, как за той тра­пе­зой. Тогда ска­зал мне святой:

— Видел ты теперь, брат Сера­пион, сколько благ Бог посы­лает рабам Своим? На вся­кий день посы­ла­лось мне от Бога по одному хлебу и по одной рыбе, ныне же ради тебя удвоил наш Гос­подь тра­пезу и послал нам два хлеба и две рыбы. И такой тра­пе­зой питает меня Гос­подь все время за пер­вое мое зло­стра­да­ние: за трид­цать лет — гово­рил уж я тебе — моего пре­бы­ва­ния на этом месте, не нашел я ни одного корня рас­ти­тель­ного, кото­рым мог бы питаться; пре­тер­пе­вая и голод и жажду, от вели­кой нужды ел я землю и пил горь­кую мор­скую воду, и ходил я и наг и бос; и отпали от ног моих пальцы от мороза и силь­ного зноя; и солнце пожгло плоть мою; и лежал я на земле ниц, как мерт­вый; и бесы бороли меня, как Богом остав­лен­ного. Но я с помо­щью Божией все тер­пел это ради любви Его Боже­ствен­ной. Когда же испол­ни­лось трид­цать лет стра­да­ния моего, пове­ле­нием Божиим выросли на мне волосы, пока не покрыли, как одеж­дой, все мои суставы. И с тех пор и доныне не воз­могли бесы при­бли­зиться ко мне; голод и жажда не обла­дают мною, и не тяго­тят меня ни мороз, ни зной, и сверх всего ничем я не был болен. Сего­дня же кон­ча­ется мера жизни моей, и послал тебя Бог сюда, чтобы свя­тыми тво­ими руками опря­тал сми­рен­ное тело мое.

И спу­стя вре­мени мало опять ска­зал мне святой:

— Брат Сера­пион! побудь со мною эту ночь без сна, ради раз­лу­че­ния души моей с телом.

И стали мы оба на молитву и пели псалмы Давидовы.

Также ска­зал мне святой:

— Брат Сера­пион! по исходе души моей, положи тело мое в пещере этой с миром Хри­сто­вым, и кам­нями загради двери пещер­ные, и тогда сту­пай восво­яси, а здесь не оставайся.

Я же покло­нился Пре­по­доб­ному и начал со сле­зами про­сить про­ще­ния и, моля его, гово­рил ему:

— Отче! умоли Бога, чтобы взял Он меня с тобою, чтобы идти мне туда, куда и ты идешь.

Отве­чал мне святой:

— В день весе­лия моего не плачь, а воз­ве­се­лися. Тебе же подо­бает воз­вра­титься на место свое. Гос­подь же, при­вед­ший тебя сюда, да дарует тебе спа­се­ние ради труда тво­его и Бого­уго­жде­ния тво­его. Знай же, что твое воз­вра­ще­ние отсюда будет не тем сле­дом, каким ты при­шел сюда, но иным необыч­ным шествием дой­дешь ты до места своего.

И, помол­чав мало вре­мени, опять начал гово­рить Марко:

— Брат Сера­пион! Велик этот день для меня — из всех дней жизни моей велик: сего­дня душа моя раз­ре­ша­ется от стра­да­ний плот­ских и идет успо­ко­иться в оби­тели небес­ной. Сего­дня почиет тело мое от мно­гих тру­дов и болез­ней; сего­дня при­мет меня свет покоя моего.

И только ска­зал он это, как пещера испол­ни­лась света свет­лее солнца и вся гора та — бла­го­уха­ния аро­мат­ного, и, взяв меня за руку, гово­рит Сера­пион, начал так гово­рить Марко Преподобный:

— Пре­будь такой же, пещера моя! В тебе я пре­был телом моим, рабо­тая Богу во вре­мен­ной моей жизни, и опять пре­бу­дет в тебе до общего вос­кре­се­ния мерт­вое тело мое, быв­шее домом болез­ням, тру­дам и нуж­дам. Ты же, Гос­поди, душу мою от тела раз­лучи: Тебя ради пре­тер­пел я голод, и жажду, и наготу, и мороз, и зной, и тес­ноту вся­кую. За то Сам, Вла­дыко, одень меня одеж­дой славы в страш­ный день при­ше­ствия Тво­его. Почийте, очи мои, не дре­мав­шие в ноч­ных молит­вах; почийте, ноги мои, утом­лен­ные от труда ноч­ных сто­я­ний! Отхожу я от вре­мен­ной жизни, всем же, оста­ю­щимся на земле, желаю спа­се­ния: спа­си­тесь, пост­ники, в вер­те­пах и горах ски­та­ю­щи­еся Бога ради! Спа­сени будьте, труд­ники Божии, вся­кую нужду и труд тер­пя­щие ради при­об­ре­те­ния Цар­ства Небес­ного! Спа­си­тесь, узники Хри­стовы зато­чен­ные, правды ради изгнан­ные, не име­ю­щие иного уте­ше­ния, кроме Бога еди­ного! Спа­си­тесь, мона­стыри и лавры, рабо­та­ю­щие Богу день и ночь! Спа­си­тесь, церкви свя­тые, греш­ни­ков очи­ще­ние! Спа­си­тесь, свя­щен­ники Гос­подни, хода­таи к Богу за чело­ве­ков! Спа­си­тесь, чада Цар­ства Хри­стова, Хри­сту Свя­тым Кре­ще­нием усы­нов­лен­ные! Спа­си­тесь, Хри­сто­любцы, при­ни­ма­ю­щие стран­ни­ков, как Самого Хри­ста! Спа­си­тесь, мило­сти­вые, достой­ные поми­ло­ва­ния! Спа­си­тесь бога­тые в Гос­поде, бога­те­ю­щие в делах доб­рых, рас­то­чи­тели Хри­ста ради благ зем­ных! Спа­си­тесь, обни­щав­шие Гос­пода ради! Спа­си­тесь, цари бла­го­вер­ные и князи, прав­дой и мило­сер­дием суд тво­ря­щие! Спа­си­тесь, сми­рен­но­муд­рые пост­ники и тру­до­лю­би­вые подвиж­ники! Спа­си­тесь, все о Хри­сте друг друга любя­щие! Да будешь спа­сена вся земля и все на тебе живу­щие в мире и любви Христовой!

И по тех речах обра­тился ко мне пре­по­доб­ный Марко, гово­рит Сера­пион, поце­ло­вал меня и сказал:

— Да будешь спа­сен и ты, брат Сера­пион! Хри­стос ради Кото­рого ты с упо­ва­нием при­нял на себя труд сей, Тот да воз­даст тебе воз­да­я­ние по труду тво­ему в день Сво­его пришествия!

И опять ска­зал мне святой:

— Брат Сера­пион! Закли­наю тебя Гос­по­дом нашим Иису­сом Хри­стом, Сыном Божиим, да не воз­мешь ты чего-либо от сми­рен­ного моего тела, даже ни волоса еди­ного, и да не при­кос­нется к нему какое-либо оде­я­ние: пусть те волосы, в кото­рые облек меня Бог, пусть они будут телу моему одеж­дой погре­бе­ния. И ты здесь да не оставайся!

И когда изрек это свя­той, и я рыдал, был с небес голос, вещающий:

— При­не­сите Мне сосуд, избран­ный от пустыни, при­не­сите Мне дела­теля правды, совер­шен­ного хри­сти­а­нина и вер­ного раба! Гряди, Марко, гряди, упо­койся во свете радо­сти и духов­ной жизни!

— Пре­кло­ним колена, брат мой!

И мы пре­кло­нили колени. И услы­шал я голос ангель­ский, гово­ря­щий Преподобному:

— Про­стри руки твои!

Услы­шав тот голос, я, гово­рит Сера­пион, тот­час встал и, взгля­нув, уви­дел душу свя­того, уже раз­ре­шив­шу­юся от сою­зов с пло­тью, покры­ва­е­мую руками ангель­скими одеж­дой бело­свет­лою и на небеса воз­но­си­мую. И уви­дел я путь воз­душ­ный к небу и открыв­шийся покров небес­ный… И видел я изго­то­вив­ши­еся и на пути сто­я­щие полки бесов­ские, и слы­шал голос ангель­ский к бесам обра­щен­ный и говорящий:

— Бегите, сыны тьмы, от лица света и правды!

Удер­жана же была на воз­духе свя­тая та душа не более часа еди­ного; и был с неба голос к Анге­лам вещающий:

— Возь­мите и при­не­сите сюда посра­мив­шего бесов!

И когда пре­по­доб­ная душа без вреда про­шла сквозь строй пол­ков сата­нин­ских и при­бли­жа­лась к небу, уви­дел я как бы про­стер­тую с небес руку, при­ни­ма­ю­щую душу непо­роч­ную. И тут же скры­лось виде­ние то от очей моих, и более я уже ничего не видел. Было же это около шестого часа. И опря­тал я и поло­жил чест­ное тело свя­того и ночь ту всю про­вел на молитве.

Когда же настал день, сотво­рил я с радост­ными сле­зами над телом обыч­ное пес­но­пе­ние и, обло­бы­зав его, поло­жил в пещере, загра­див двери пещеры кам­нями. Помо­лив­шись довольно, я сошел с горы той с молит­вой к Богу и при­зы­вая свя­того на помощь мне для исхож­де­ния из той страш­ной и непро­хо­ди­мой пустыни.

Когда же солнце село, я при­сел отдох­нуть, и вот, пред­стали мне вновь те два отшель­ника и сказали:

— Воис­тину, брат Сера­пион, тело такого бла­жен­ного отца ты сего­дня пре­дал погре­бе­нию, что и мир весь его не достоин. Теперь встань и путе­ше­ствуй ночью, так как воз­дух про­хла­ден — днем же из-за силь­ного зноя тебе ходить неудобно.

Я встал и после­до­вал за ними и путе­ше­ство­вал с ними до утра сле­ду­ю­щего дня. Когда же стало све­тать, ска­зали они мне:

— Брат Сера­пион! Иди с миром восво­яси и молись Гос­поду Богу.

И неда­леко ото­шел я от них, и когда под­нял очи и посмот­рел перед собою, то уви­дел, что я уже под­хожу к вра­там церкви, что в мона­стыре Иоанна, вели­кого старца. Был же я в удив­ле­нии вели­ком и про­сла­вил гро­мо­гласно Бога, и помя­нул я тут слова Марка Пре­по­доб­ного, им мне ска­зан­ные: «не тем сле­дом, кото­рым ты при­шел ко мне, будет твое воз­вра­ще­ние». И уве­ро­вал я, что неви­димо я был пере­не­сен сюда молит­вами свя­того, и воз­ве­ли­чил я милость Пре­б­ла­гаго Бога нашего, явлен­ную мне по молитве и про­ше­нию пре­по­доб­ного отца нашего Марка, вер­ного раба Божия.

Когда же авва Иоанн услы­шал мой голос, то скоро вышел ко мне навстречу и ска­зал мне:

— В мире с Богом ты воз­вра­тился к нам, брат Серапион!

И пошли мы с ним в цер­ковь, и пове­дал я старцу и уче­ни­кам его все со мной быв­шее. И все про­сла­вили Бога. Ста­рец же ска­зал мне:

— Воис­тину, брат мой, это был совер­шен­ный хри­сти­а­нин, а мы только име­ну­емся хри­сти­а­нами, делами же далеко отстоим от истин­ного христианства!…»

Такова див­ная и, по язы­че­ским нашим совре­мен­ным поня­тиям, сверхъ­есте­ствен­ная исто­рия, пере­дан­ная позд­ней­шим хри­сти­ан­ским поко­ле­ниям со слов пре­по­доб­ного Сера­пи­она Четь-Мине­ями Пра­во­слав­ной Церкви.

Тво­рим ли мы дела само­от­вер­же­ния ради любви Иску­пи­теля, подоб­ные Марку Фра­че­скому? От мала до велика подобны ли мы вели­кому старцу Иоанну, в сми­ре­нии своем ска­зав­шему, что он уже счи­тает себя хри­сти­а­ни­ном только по имени, а делами далеко отстоит от истин­ного христианства?

Что же мы про себя-то ска­жем? Луч­шие из нас, наи­бо­лее совер­шен­ные! что вы про себя-то ска­жете?.. И когда нам слы­шится адский голос отступ­ни­че­ства, вопи­ю­щий, что хри­сти­ан­ство дис­кре­ди­ти­ро­ванно, ска­жем себе:

— Узнаём в устах чело­ве­че­ских уста Апо­ка­лип­си­че­ского зверя, гово­ря­щие гордо и бого­хульно, того зверя, кото­рому «дано вести войну со свя­тыми и побе­дить их… и кото­рому покло­нятся все живу­щие на земле, имена коих не напи­саны в книге жизни у Агнца, заклан­ного от созда­ния мира» (Отк. 13).

Повесть о пяточисленных молитвах

От вре­мен апо­столь­ских хри­сти­ане всех веков, при­сту­пая ко вся­кому труду, начи­нали Его молит­вою, а окон­ча­ние его тоже освя­щали молит­вен­ным сла­во­сло­вием Гос­поду, о Нем же живем и дви­жемся и есмы. Посту­пим же и мы так с тобой, мой бла­го­лю­би­вый читатель!

Но не имея дара твор­че­ской молитвы, вспом­ним и запе­чат­леем в своей памяти то, что неко­гда воз­нес­лось ко Гос­поду из вдох­но­вен­ного бла­го­да­тью Все­свя­таго Духа сердца вели­кого молит­вен­ника Рус­ской земли, иже во свя­тых Отца нашего Димит­рия, Мит­ро­по­лита Ростов­ского и Яро­слав­ского. Я уве­рен, что и для тебя, как и для меня, пред­ла­га­е­мая тво­ему вни­ма­нию «Повесть о пято­чис­лен­ных молит­вах» — тво­ре­ние вели­кого Свя­ти­теля будет радост­ной и мно­го­по­лез­ной новин­кой, осо­бенно по тем див­ным обе­то­ва­ниям, кото­рые она в себе заключает.

Так про­слу­шай эту повесть, доро­гой мой чита­тель! Я уве­рен, что ты не посе­ту­ешь на меня за то, что пред­ла­га­е­мое в этой «пове­сти» новое — не мое и не новое, а только осно­ва­тельно и накрепко поза­бы­тое. Про­сти, что я встрях­нул ею пыль веков, но эта пыль свя­тая…

Один ста­рец от Бого­нос­ных Отцев, стоя на молитве и быв в восторзе, слы­шал глас Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, гла­го­лю­щий с Пре­чи­стою и Пре­свя­тою Бого­ро­ди­цею, Мате­рию Своею, рекши к Ней:

— Рцы Мне, Мати Моя, колико болез­ней наи­боль­ших, живущи на свете, пре­тер­пела еси Мене ради?

И рече Пресвятая:

— Сыне и Боже Мой! Наи­боль­ших пять болез­ней Тебе ради пре­тер­пела: пер­вая — егда услы­шала от Симеона Про­рока, еже имел еси убиен быти: вто­рая — егда, ищущи Тебе во Иеру­са­лиме через три дня, Тя не видела есмь; тре­тья — егда Тя пой­мана и свя­зана от жидов услы­шала; чет­вер­тая — егда Тя на кре­сте между раз­бой­ни­ками Рас­пя­того видела; пятая — егда Тя видела во гробе полагаема.

И рече к Ней Господь:

— Гла­голю Тебе, Мати Моя: аще кто каж­дую болезнь Твою на кийждо день про­чтет с молит­вою Моею, сие есть «Отче наш» и Архан­гель­ское обра­до­ва­ние, сие есть «Бого­ро­дице Дево, радуйся» — за первую болезнь дам ему позна­ние гре­хов и жале­ние о них; за вто­рую — дам ему всех гре­хов про­ще­ние; за тре­тию — воз­вращу ему доб­ро­де­тели его, чрез грехи изгиб­шие; за чет­вер­тую — напи­таю его, при смерти его, Телом и Кро­вию Моею Боже­ствен­ною; за пятую — явлюся ему Сам при смерти его и при­иму душу его в живот веч­ный. Аминь.

По виде­нию этого Бого­нос­ного старца свя­ти­те­лем Димит­рием Ростов­ским было сло­жено ниже­сле­ду­ю­щее молитвословие.

«Начало к сим пято­чис­лен­ным молитвам.

Слава Тебе, Хри­сту Богу моему, не погу­бив­шему мя греш­наго со без­за­коньми моими, но даже доселе гре­хом моим потерпевшему.

(Поклон)

Спо­доби, Гос­поди, в день сей без греха сохра­ни­тися нам; даруй ми, Гос­поди, да ни сло­вом, ни делом, ни помыш­ле­нием про­гне­ваю Тя, Созда­теля моего, но вся дела моя, советы и помыш­ле­ния да будут во славу Пре­свя­таго Имени Твоего.

(Поклон)

Боже, мило­стив буди мне, греш­ному, во всей жизни моей: во исходе моем и по кон­чине моей не остави мене.

(Поклон)

(Сие, падши ниц на земли, гла­голи) Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, при­ими умер­шаго мя душею и умом, при­ими мя греш­наго, блуд­ника, сквер­наго душею и телом, отыми непри­язнь без­студ­ную и не отврати Лица Тво­его от мене, не рцы, Вла­дыко: не вем, кто еси, но вонми гласу моле­ния моего: спаси мя, яко имеяй мно­же­ство щед­рот и не хощеши смерти греш­ника. Не оставлю же Тя, Созда­теля моего, и не отступлю от Тебе, дон­деже послу­ша­еши мя и даси всем гре­хом моим про­ще­ние, молитв ради Пре­чи­стыя Матери Твоея, пред­ста­тель­ствы Чест­ных Небес­ных Сил Без­п­лот­ных, Свя­таго Слав­наго Ангела Хра­ни­теля Моего, Про­рока же и Пред­течи Тво­его, Кре­сти­теля Иоанна, Бого­гла­го­ли­вых Апо­стол, Свя­тых и доб­ро­по­бед­ных Муче­ник, Пре­по­доб­ных и Бого­нос­ных Отец наших и всех Твоих Свя­тых, поми­луй и спаси мя греш­наго. Аминь.

Царю Небес­ный. Три­свя­тое. Отче наш. Яко Твое есть Цар­ство и Сила и Слава во веки. Аминь. Бого­ро­дице Дево, радуйся.

По сем:

Молитва 1‑я

О Мати Мило­сер­дая, Дево Марие, аз греш­ный и непо­треб­ный раб Твой, вос­по­ми­на­ючи Твоя болезни, егда Ты услы­шала еси от Симеона Про­рока о неми­ло­стив­ном уби­е­нии Сына Тво­его, Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, при­ношу сию Тебе молитву и Архан­гель­ское обра­до­ва­ние, при­ими в честь и память болез­ней Твоих и умоли Сына Тво­его — Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, да дарует ми позна­ние гре­хов и жале­ние о них.

(Поклон)

Молитва 2‑я

Отче наш. Яко Твое есть Цар­ство. Бого­ро­дице Дево, радуйся.

О Бого­бла­жен­ная и Пре­не­по­роч­ная Отро­ко­вице, Мати и Дево, при­ими от мене, греш­наго и непо­треб­наго раба Тво­его сию молитву и Архан­гель­ское обра­до­ва­ние в честь и память болезни Твоея, егда поза­была Сына Тво­его, Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, в церкви и через три дни Его не видела еси; умоли Его и испроси у Него всех гре­хов моих про­ще­ние и остав­ле­ние, Едина Благословенная.

(Поклон)

Молитва 3‑я

Отче наш. Яко Твое есть Цар­ство. Бого­ро­дице Дево, радуйся.

О Мати Света, Пре­бла­го­сло­вен­ная Дево Бого­ро­дице, при­ими от мене, греш­наго и непо­треб­наго раба Тво­его, сию молитву и Архан­гель­ское обра­до­ва­ние в честь и память болезни Твоея, егда Сына Тво­его, Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, пой­мана и свя­зана слы­шала еси. Умоли Его, да воз­вра­тит мне доб­ро­де­тели, чрез грех изгиб­шия, да Тя, Пре­чи­стая, во веки величаю.

(Поклон)

Молитва 4‑я

Отче наш. Яко Твое есть Цар­ство. Бого­ро­дице Дево, радуйся.

О мило­сер­дия Источ­ниче, Дево Бого­ро­дице, при­ими от мене, греш­наго и непо­треб­наго раба Тво­его, сию молитву и Архан­гель­ское обра­до­ва­ние в честь и память болезни Твоея, егда на кре­сте между раз­бой­ники видела еси Сына Тво­его, Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, Его же умоли, Вла­ды­чице, да подаст ми дар мило­сер­дия Сво­его в час смерти моея и да напи­тает мя Телом и Кро­вию Своею Боже­ствен­ною, да Тя, Заступ­ницу, славлю во веки.

(Поклон)

Молитва 5‑я

Отче наш. Яко Твое есть Цар­ство. Бого­ро­дице Дево, радуйся.

О надеждо моя, Пре­чи­стая Дево Бого­ро­дице, при­ими от мене, греш­наго и непо­треб­наго раба Тво­его, сию молитву и Архан­гель­ское обра­до­ва­ние в честь и память болезни Твоея, егда видела еси Сына Тво­его, Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, во гробе пола­га­ема, Его же умоли, Вла­ды­чице, да явится мне в час смерти моея и да при­и­мет душу мою в живот веч­ный. Аминь.

(Поклон)

О Пре­ми­ло­сти­вая Дево, Гос­поже Бого­ро­дице, чадо­лю­би­вая Гор­лице, небесе и земли Само­дер­жав­ная Царице, любез­ная При­ем­нице всех про­сти­ра­ю­щих к Тебе свои мольбы, печаль­ных Уте­ши­тель­нице, при­ими от мене, греш­наго и непо­треб­наго раба Тво­его, пято­чис­лен­ное мое сие моле­ние, в нем же вос­по­ми­наю зем­ныя и небес­ныя Твои радо­сти, умильно вопи­юща к Тебе сице:

(Зем­ныя радо­сти) Радуйся, Зачен­шая во чреве без семене Хри­ста Бога нашего. Радуйся, во чреве без болезни Носив­шая Того. Радуйся, Порожд­шая чуд­ным смот­ре­нием. Радуйся, Вос­при­им­шая от волх­вов-царей дары и покло­не­ние. Радуйся, яко обрела еси посреди учи­те­лей Сво­его Сына и Бога. Радуйся, яко Рож­де­ство Твое пре­славно из мерт­вых воста. Радуйся, Видев­шая воз­но­ся­ща­гося Сво­его Созда­теля, к Нему же Сама душею и телом вос­шла еси.

(Небес­ныя радо­сти) Радуйся, дев­ства ради Сво­его, паче Ангел и всех Свя­тых Пре­слав­ная. Радуйся, близ Пре­свя­тыя Тро­ицы Про­си­я­ю­щая. Радуйся, Миро­тво­рице наша. Радуйся, Вла­сти­тель­нице, обла­да­ю­щая всеми Небес­ными Силами. Радуйся, паче всех дерз­но­ве­ние к Сыну и Богу Сво­ему иму­щая. Радуйся, Мило­сер­дая Мати всем, к Тебе при­бе­га­ю­щим. Радуйся, яко Твое весе­лие во веки не скончается!

И мне, недо­стой­ному, по нелож­ному обе­ща­нию Тво­ему, в день исхода моего Мило­стива пред­стани, да Твоим руко­вод­ством управ­лен буду к гор­нему Иеру­са­лиму, в нем же про­слав­ленно цар­ству­еши с Сыном Твоим и Богом нашим, Ему же подо­бает вся­кая слава, честь и покло­не­ние со Отцем и с Пре­свя­тым Духом в без­ко­неч­ныя веки веков. Аминь.

От сквер­ных устен моих и от мерз­каго сердца, от нечи­с­таго языка и от души осквер­нен­ной при­ими, Гос­поже Царице, сие похва­ле­ние, Радо­сте моя. При­ими, яко же вдо­вии при­яла сеи две лепты, и даруй ми при­не­сти Твоей бла­го­сти дар достоин, о Вла­ды­чице моя, Пре­чи­стая Дево, Небес­ная Царице якоже хощеши и волиши. Паче же и научи мя, что ми подо­бает Тебе, Матери Божией, гла­го­лати и к Тебе Еди­ной греш­ных При­бе­жищу и Уте­ше­нию. Радуйся, Вла­ды­чице, да и аз мно­го­греш­ный раб Твой радостно зову Тебе, Все­пе­той Матери Хри­ста Бога нашего. Аминь.

На Твой пре­свя­тый образ взи­рая, яко истин­ную Самую Тя зрю Бого­ро­дицу, верою сер­деч­ною и любо­вию от души при­па­даю и покло­ня­юся с Пред­веч­ным на руку Твоею дер­жи­мым Мла­ден­цем, Гос­по­дом нашим Иису­сом Хри­стом, Бого­лепно почи­таю и молю Тя со сле­зами, покрый мя Покро­вом Твоим от враг види­мых и неви­ди­мых, Ты бо род чело­ве­че­ский ввела еси в Цар­ство Небес­ное. Аминь.

По сем:

Достойно есть, яко воистину…

Слава и бла­го­да­ре­ние Гос­поду за все!»

Уже кон­чал я запи­сы­вать эти свя­тые молитвы вели­кого свя­ти­теля Димит­рия, как при­шла ко мне одна про­стень­кая сле­пень­кая ста­рушка и, узнавши, что я пишу и уже кон­чаю «Повесть о пято­чис­лен­ных молит­вах», ска­зала мне:

— Зна­ешь ли ты, труд­ник Божий, силу того, что ты пишешь?

— Знаю, бабушка, одно, что молитвы это свя­тые, и силу молитвы вся­кой знаю, — отве­тил я старушке.

— Ну, так вот, — ска­зала она мне, — послу­шай, что я тебе скажу: жила в Костроме у нас барыня одна, а звать — Сарра Димит­ри­евна, гос­пожа Туры­гина. Бога­тей­шая она была барыня и моя бла­го­де­тель­ница. У ней был в Костроме дом боль­шой, что теперь под Духов­ной семи­на­рией, да и капи­тал у ней был зна­чи­тель­ный. Так вот, когда у нее умер муж, то она все свое иму­ще­ство рас­про­дала, а капи­тал обра­тила в налич­ные денежки, а денежки эти самые пово­ро­тила на дела Бого­угод­ные. Вишь, собор-то Баба­ев­ский: в нем ров­не­хонько, как копе­ечка одна, ее сто тысяч сидит… И пошла после того моя барыня, Сарра Димит­ри­евна, бла­го­де­тель­ница, в Гориц­кий Деви­чий мона­стырь, где и под­несь живет вели­кой молит­вен­ни­цей и затвор­ни­цей; и год­ков-то ей теперь близ девя­но­ста, а то и поболе.

При­шла когда Сарра Димит­ри­евна в Гориц­кий мона­стырь, чу[41], то посе­тил ее Гос­подь вели­кой Своей мило­стью: ослепла моя Сарра Димит­ри­евна на оба гла­зочка. И поза­ви­до­вал ей враг нашего спа­се­ния, и стал люто напа­дать на нее, рабу Божию; и стала всего бояться Сарра Димит­ри­евна. Мышка ли про­ско­чит, мушка ли про­зве­нит, а то и нет ничего, а Сарру Димит­ри­евну такой страх берет, что и деваться некуда… И пожа­лела ее одна древ­няя ста­рушка мона­хиня, и стала читать ей на каж­дый день пято­чис­лен­ные-то моли­то­вочки свя­ти­теля Димит­рия Ростов­ского: весь страх той-то, весь у Сарры Димит­ри­евны и про­шел… Вот, батюшко ты мой, какова сила этой молитвы-то великой!

Да послу­жит же мой малый труд в наше лютое и мно­го­бед­стве­ное время вся­кого страха во уте­ше­ние и успо­ко­е­ние сердца моего пра­во­слав­ного и веру­ю­щего читателя!


[21] Фами­лия вымышленная.

[22] «И боляй, и слу­жай едину мзду при­и­мут», — гово­рят свя­тые Отцы. — Ред.

[23] Мария Фео­до­ровна и Алек­сандра Феодоровна.

[24] Тогда, в трид­ца­тых годах, оче­видно, врачи не отвер­гали зна­че­ния для веру­ю­щих паци­ен­тов свя­той воды и рецепты свои еще созна­тельно писали «Cum Deo». Много ли таких вра­чей теперь?..

[25] Один из тех, веро­ятно, Божиих подвиж­ни­ков, кото­рыми стоит мир и кото­рых весь мир недостоин.

[26] Ржев­ский бла­жен­ный Хри­ста ради юро­ди­вый и прозорливец.

[27] При­ме­ча­ние Т. Б. Потем­ки­ной: «В самом деле, спу­стя несколько меся­цев он умер».

[28] Как от тюрем­ной над­зи­ра­тель­ницы попала Евдо­кия в палаты Татьяны Бори­совны Потем­ки­ной, неиз­вестно, но можно думать, что при всем извест­ной доступ­но­сти этой бого­лю­би­вой жен­щины, давав­шей приют в своем доме стран­ни­кам и стран­ни­цам вся­кого зва­ния и посе­щав­шей своей доб­ро­той места заклю­че­ния, нетрудно было до нее добраться и Евдо­кии. Пути Гос­поди неисповедимы.

[29] Река, про­те­ка­ю­щая под Опти­ной Пустынью.

[30] Шамор­дин­ская Казан­ско-Амвро­си­ева жен­ская пустынь в 12 вер­стах от Опти­ной. Осно­вана вели­ким стар­цем, иерос­хи­мо­на­хом Амвро­сием Оптин­ским. Чуд­ная по кра­соте и по духу обитель.

[31] Послед­ний раз я был в Опти­ной зимой 1905 года и выехал 16 января 1906 года.

[32] Каж­дый день.

[33] Про­звище, а не насто­я­щая фами­лия кре­стья­нина, кото­рое он полу­чил оттого, что был тру­до­лю­бив, но неуспешен.

[34] Явле­ние довольно обыч­ное среди бес­но­ва­тых и нахо­дя­щихся в пре­ле­сти. В пещер­ной церкви Геф­си­ман­ского Скита, пред чудо­твор­ною ико­ною Бого­ма­тери Чер­ни­гов­скою, одер­жи­мые бесом, в состо­я­нии бес­па­мят­ства и в кор­чах изры­гая отвра­ти­тель­ные хулы на все свя­тое, ино­гда начи­нали гово­рить на ино­стран­ных язы­ках, хотя это были без­гра­мот­ные кре­стьяне или кре­стьянки, а ино­гда обли­чали тай­ные пороки при­сут­ству­ю­щих, вовсе не извест­ных им лиц… В житии св. Никиты, свя­ти­теля Нов­го­род­ского, повест­ву­ется, что он, будучи в состо­я­нии пре­ле­сти, еще в Печер­ском мона­стыре знал весь Вет­хий Завет наизусть, а когда молит­вами свя­тых подвиж­ни­ков изба­вился от пре­ле­сти, то не мог при­пом­нить ничего, что знал в пре­ле­сти. В житиях свя­тых много подоб­ных рас­ска­зов, осо­бенно там, где гово­рится о волх­вах и их чарах. — Ред.

[35] Б жиз­не­опи­са­нии старца иерос­хи­мо­наха Амвро­сия (изд. Опти­ной Пустыни. Ч. II. С. 42–43) запи­сан слу­чай о том, как на оптин­ском пароме обо­рва­лась огром­ная, тяже­лая цепь, на кото­рой было укреп­лено бревно парома, и, под­няв­ше­еся от этого раз­рыва, уда­рило по голове про­ез­жав­шую в это время на пароме в таран­тасе барыню. Все недо­уме­вали, как могла обо­рваться такая цепь. О. Амвро­сий раз­ре­шил недо­уме­ние такими сло­вами: «Много уж их (бесов) насело на нее».

[36] Об этой сле­пой девке мест­ные жители рас­ска­зы­вали сле­ду­ю­щее: вслед­ствие роди­тель­ского про­кля­тия, она, как и Михаил, под­пала вла­сти злых духов и вне­запно куда-то исчезла. Уси­лен­ная молитва роди­те­лей не дала ей долго оста­ваться под этой страш­ной вла­стью: месяца через два после ее исчез­но­ве­ния ее нашли бро­шен­ной в поле. Дело было зимой, и она отмо­ро­зила себе обе ноги. Когда ее спра­ши­вали, где она в про­дол­же­ние двух меся­цев была и что делала, она рас­ска­зала совер­шенно сход­ное с рас­ска­зом Миха­ила. Тогда это был в той мест­но­сти един­ствен­ный слу­чай, и девке этой никто не поверил.

[37] Заме­ча­тельно, что в тече­ние 10 лет со вре­мени этого собы­тия до рас­сказа Миха­ила никто не знал его подроб­но­стей и уча­стия детей Пота­по­вой в сокры­тии от вла­стей места ее само­убий­ства. Все, не исклю­чая и вла­стей, про­из­во­див­ших след­ствие, думали, что Аку­лина уда­ви­лась в лесу на березе.

[38] Эти факты и дру­гие, рас­ска­зан­ные Миха­и­лом в подроб­но­стях, заме­ча­тельны тем, что все они слу­чи­лись после его мни­мой смерти и о них он ничего бы не мог знать, если бы не был оче­вид­цем, да еще таким, для кото­рого ника­ких тайн не существовало.

[39] Будучи бед­ной, Труд­ни­кова по боль­шей части тво­рила мило­стыню раз­да­вая про­хо­жим сол­да­там нитки своей пряжи.

[40] Это можно объ­яс­нить тем, что еще в недав­нее время у нас само­убийц и утоп­лен­ни­ков не хоро­нили на общих клад­би­щах, а пре­да­вали земле на таких местах, кото­рые счи­та­лись пустырями.

[41] Костром­ское присловье.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки