<span class=bg_bpub_book_author>Сергей Нилус</span><br>Полное собрание сочинений. Том 2. Сила Божия и немощь человеческая

Сергей Нилус
Полное собрание сочинений. Том 2. Сила Божия и немощь человеческая

(12 голосов4.3 из 5)

Игумен Мануил (в схиме Серафим)

Авто­био­гра­фия, состав­лен­ная С. А. Нилу­сом по мате­ри­а­лам, собран­ным послуш­ни­ком Сав­вою Буренком

Часть I

Глава I. Родители и семья игумена Мануила. Черты из детских лет. Видение в десятилетнем возрасте

Ска­зы­вал мне отец Игумен:

Родился я 3 июля 1850 года. Мир­ское мое имя было Мит­ро­фан Ива­но­вич Ковш, а родина — сло­бода Алек­се­евна, Воро­неж­ской губер­нии. Отец мой был кре­стья­нин, уро­же­нец той же сло­боды. Матери я лишился семи­лет­ним ребен­ком, с двумя стар­шими бра­тьями — Евдо­ки­мом и Пав­лом — сам-тре­тий и млад­шей сест­рой Пела­гией — чет­вер­той остался на попе­че­нии сво­его роди­теля. Так как все мы были мало­летки (стар­шему брату Евдо­киму было 12 лет, сред­нему Павлу — 10, мне 7, а сестре всего 4 года), то, ради вос­пи­та­ния детей и сохра­не­ния домаш­него хозяй­ства, роди­тель мой женился вто­рично. В то время ему было только 35 лет.

Отец мой был чело­век выда­ю­щийся по своим душев­ным каче­ствам: доб­рота его была ред­кост­ная, отзыв­чи­вость к нуж­дам и горю ближ­них исклю­чи­тель­ная, сми­ре­ние истинно еван­гель­ское. Осо­бенно любил он при­ни­мать у себя в доме стран­ни­ков, и не было ни одного из них, кто бы, зайдя к нам, не был обо­грет и накорм­лен. Больше же всего любил он храм Божий, и надо было видеть, с каким бла­го­го­ве­нием и сам он посе­щал Дом Гос­по­день и как к тому же при­учал и нас, детей своих! Бывало, при­ве­дет он всех нас с собой в храм в вос­крес­ный или иной празд­нич­ный день, поста­вит нас в порядке впе­реди себя, и уж тут смотри стой бла­го­чинно и по сто­ро­нам не огля­ды­вайся. Одно­сельцы наши нас все­гда в при­мер ста­вили своим детям, и все нас в глаза и за глаза хвалили:

«Ну уж, — гово­рили они, — и дети у Ковша: экие хорошие!»

А мы, слыша такие похвалы, ста­ра­лись сде­латься еще лучше.

Отец наш за доб­ро­де­тели свои нахо­дился в боль­шом почете среди своих одно­сель­чан, и к нему тяну­лись за сове­том и со вся­кой нуж­дой все, кто только в нем нуж­дался. Сло­бода Алек­се­евка при­над­ле­жала графу Шере­ме­теву и состо­яла из четыр­на­дцати тысяч жите­лей кре­стьян, нахо­див­шихся на оброке, и вось­ми­де­сяти тысяч кре­стьян раз­ных сел и хуто­ров, тоже при­над­ле­жав­ших графу Шере­ме­теву. Кому только из этого мно­го­люд­ства не помо­гал мой отец и доб­рым сло­вом, и мате­ри­аль­ной помо­щью из сво­его весьма нескуд­ного по тому вре­мени состо­я­ния?! Кто стра­дал от поме­щи­чьей жесто­ко­сти и неправды (были, что греха таить, и среди поме­щи­ков жесто­кие и неспра­вед­ли­вые люди), тот знал, что в доме отца моего он най­дет вся­кое уте­ше­ние, вклю­чая и меди­цин­скую помощь домаш­ними сред­ствами; о стран­ных людях, Божиих чело­ве­ках, всю жизнь свою ски­та­ю­щихся ради Хри­ста и Цар­ства Небес­ного по свя­тым местам, о тех и гово­рить нечего: ими все­гда был пере­пол­нен весь наш дом. Да еще в доме нашем на посто­ян­ном ижди­ве­нии моего роди­теля до самой своей смерти пре­бы­вали две ста­рушки: одна была даль­няя его род­ствен­ница, ноги ее были в ранах. Дру­гая — без­род­ная, ростом малень­кая; у этой руки и ноги были скрю­чен­ные узлом так, что сама есть не могла, и ее роди­тели мои кор­мили из своих рук и носили на двор на себе. Во всех делах мило­сер­дия, осо­бенно же помощи боль­ным и увеч­ным, бли­жай­шим помощ­ни­ком моему роди­телю был я, и потому неко­гда было мне исправно посе­щать школу, и миро­вая наука, таким обра­зом, нахо­ди­лась в пре­не­бре­же­нии. Но за это про­цве­тала наука Слова Божия: каж­дое вос­кре­се­нье и вся­кий празд­нич­ный день дом наш был пере­пол­нен жаж­ду­щими слы­ша­ния Слова Божия, так как отец мой любил читать и все­гда читы­вал в эти дни вслух книги духов­ного содер­жа­ния. Все это дей­ство­вало на мою душу, направ­ляя ее от мира и плоти к тому, что не от мира сего, к жизни духа, к гор­нему, к небес­ному. Осо­бен­ное же вли­я­ние на меня ока­зы­вали беседы стран­ни­ков: их рас­сказы из жизни свя­тых Божиих угод­ни­ков, повест­во­ва­ния о свя­тых местах, о мона­стыр­ской жизни, о подви­гах и духов­ных даро­ва­ниях еще живых сокро­вен­ных подвиж­ни­ков бла­го­че­стия, тайно под­ви­за­ю­щихся в муж­ских и жен­ских оби­те­лях широ­кой земли Рус­ской. И уже тогда, во дни мало­лет­ства сво­его, я поло­жил в сердце своем твер­дое реше­ние посвя­тить себя на слу­же­ние Богу и сде­латься мона­хом. Девя­ти­лет­ним ребен­ком я познал впер­вые сла­дость молитвы и ради нее тай­ком от всех вста­вал ночью с постели и про­чи­ты­вал по нескольку раз молитву Гос­подню. И в храм Божий я ходил неопу­сти­тельно к каж­дой службе и, хотя от нас до церкви было две вер­сты, поспе­вал к Бого­слу­же­нию все­гда раньше звона. В жизни своей я уже и тогда ста­рался под­ра­жать тем свя­тым, жития кото­рых нам вслух про­чи­ты­вал роди­тель. Одна­жды я услы­хал из его чте­ния Еван­гель­ские слова Спа­си­теля: Тебе же тво­рящу мило­стыню, да не увесть шуйца твоя, что тво­рит дес­ница твоя (Мф. 6:3). Глу­боко запали мне слова эти в сердце, и я стал усердно пода­вать тай­ную мило­стыню, отда­вая на нее вся­кую пере­па­дав­шую на мою долю копейку. Отец мой был шуб­ник (шил полу­шубки и шубы). Из обрез­ков меха я стал делать кошельки на про­дажу и все выру­чен­ные за них деньги раз­да­вал нищим. Бывало, спро­сят меня:

— Куда ж ты деньги дева­ешь от сво­его рукоделья?

А я отзо­вусь, что или поте­рял, или кто отнял, или на какой-нибудь дет­ский вздор истра­тил, а про мило­стыни свои не ска­зы­вал… И вот сижу я как-то раз, при­ту­лив­шись на печке; был день вос­крес­ный, вхо­дит к нам моя крест­ная и спра­ши­вает отца:

— А где ваш Митрофан?

— Должно, на улицу пошел гулять, — отве­чает отец.

— Он у вас кошельки делает, — про­дол­жает крест­ная, — много ль денег приносят?

— Откуда ему при­но­сить? — воз­ра­жает отец. — Он у нас такой розява (рото­зей): то сам загу­бит (поте­ряет), то кто-нибудь отнимет.

— Ну, нет, — гово­рит крест­ная, — нет, Иван Васи­лье­вич (так звали отца моего), это он мило­стыню раз­дает нищим и даже от меня укры­ва­ется, чтобы я не видела.

Крест­ная тор­го­вала буб­ли­ками на люд­ном месте, где все­гда было много нищих.

Так откры­лось мое нищелюбие.

Заду­мался отец и сказал:

— Уж если с этих лет стал мой Мит­ро­фан нище­люб­цем, то что вый­дет из него, когда под­рас­тет? — И, конечно, пре­пят­ствий с его сто­роны к дела­нию сей доб­ро­де­тели я не встретил.

Посты, уста­нов­лен­ные Цер­ко­вью, я тоже соблю­дал очень строго, ино­гда даже и по целому дню не едал.

И с ран­них лет про­звали меня монахом.

Когда испол­ни­лось мне десять лет, я уви­дел во сне свя­ти­теля Нико­лая Чудо­творца, сто­я­щего на облаке. Угод­ник Божий пред­ска­зал мне всю мою жизнь, но добавил:

— Ты слаб на язык и не суме­ешь сохра­нить тайны, а посему мои слова от тебя отнимутся!

И дей­стви­тельно, когда я утром проснулся, то ничего из пред­ска­зан­ного вспом­нить не мог. Тем не менее, виде­ние это про­из­вело такое силь­ное впе­чат­ле­ние, что я его доселе живо помню[42].

С этого виде­ния рве­ние мое к подвиж­ни­че­ству уси­ли­лось: я стал при­учать себя к еще более суро­вому посту и начал чаще преж­него уда­ляться в пустын­ные места для уеди­нен­ной молитвы. Пост же свой дово­дил до того, что раз, сле­дуя при­меру пре­по­доб­ного Марка Фра­че­ского, про­бо­вал вме­сто вся­кой пищи есть землю, но, тяжко забо­лев от этого желуд­ком, искуса сего выдер­жать не мог, ибо он ока­зался выше моей меры.

Глава II. Кончина родителя. Обеднение. Жизнь в батраках. Стремление к грамоте. Приемы ее изучения. Переход в г. Бирюч

В 1864 году, на 44‑м году своей жизни, роди­тель мой окон­чил свое зем­ное стран­ство­ва­ние. Уходя в загроб­ный мир, он за неделю до смерти пред­рек свою кон­чину. Бла­го­слов­ляя меня, он пред­ска­зал мне тер­ни­стый путь жизни, а брату Павлу — ски­таль­че­скую жизнь, что и сбы­лось впо­след­ствии в точности.

Горько опла­кал я сво­его отца, поте­ряв в нем руко­во­ди­теля и настав­ника, и на све­жей его могиле решил всеми силами души во всем сле­до­вать его при­меру и быть вер­ным слу­гою Господу.

Месяц спу­стя после кон­чины роди­теля, умер сле­дом за ним и мой стар­ший брат Евдо­ким. Не про­шло и года с этих двух смер­тей, вышла вновь замуж мачеха, а затем вскоре сго­рел наш дом и все быв­шее в нем иму­ще­ство, без малого тысячи на две руб­лей, что по тогдаш­нему вре­мени пред­став­ляло собой капи­тал, рав­ный (если не боль­ший) тепе­реш­ним два­дцати тыся­чам. Ни дом, ни иму­ще­ство застра­хо­ваны не были. Стар­ший мой брат Павел (ему было 16 лет) ушел на зара­ботки на Кав­каз, а я 14-лет­ний с 6‑летней сест­рой Пела­гией оста­лись круг­лыми без­дом­ными сиро­тами, выбро­шен­ными на голод и холод улицы.

И трудно ж нам в ту пору было!

По мило­сти Божией, сестру мою взяли к себе соседи, но приют этот был вре­мен­ный, и ей при­шлось в тече­ние несколь­ких лет не иметь посто­ян­ного крова, а пере­хо­дить от одних сосе­дей к дру­гим, живя у каж­дого по неделе, по две, не более. Тяже­лое было ее сирот­ское житье, пока она не посту­пила в нянюшки, но и там ей не было слаще. Род­ных-то у нас никого не было, и никому на всем белом свете не были мы нужны.

Всей душой захо­те­лось мне тогда укрыть себя и свою сирот­скую горь­кую долю под кро­вом свя­той оби­тели, но нельзя было оста­вить сестру, и мне при­шлось взять место у хозяев за б руб­лей в год. И что же это было за место! Довольно ска­зать, что мне, едва окреп­нув­шему 14-лет­нему маль­чу­гану, дове­лось быть един­ствен­ным работ­ни­ком в семье, состо­яв­шей из 21 чело­века. Хозя­ева мои были люди жесто­кие, бес­сер­деч­ные и обра­ща­лись со мной без вся­кой мило­сти и до край­но­сти грубо. Не под­держи меня неви­димо Гос­подь, голод, холод, жажда и непо­силь­ная работа свели бы меня в без­вре­мен­ную могилу.

Угнали, помню, летом меня в поле, на пчель­ник, верст за десять от сло­боды Алек­се­евки, да и заста­вили там про­жить безыс­ходно около четы­рех меся­цев. Днем я дол­жен был при­смат­ри­вать за пчель­ни­ком и пахать землю, а ночью пасти лоша­дей. Ни днем, стало быть, ни ночью не было мне покою, и ни одного раза за все это время мне не уда­лось побы­вать в сло­боде ни у Боже­ствен­ной службы, ни помыться в бане. Горя­чую пищу я полу­чал крайне редко, а смены белья мне нико­гда не посы­ла­лось. От сухо­яде­ния и грязи и душев­ных стра­да­ний раз­ве­лось на мне столько насе­ко­мых, что я не знал, куда от них деваться. Чтобы как-нибудь от них осво­бо­диться, я мазал голову дег­тем, от чего на малое время насе­ко­мые уни­что­жа­лись, но зато волосы на голове сли­па­лись и обра­зо­вы­вали непро­ни­ца­е­мую кору. Когда волосы под­росли, то слип­лись от дегтя, сде­ла­лись на голове как котел, а под кот­лом этим появи­лись болез­нен­ные стру­пья, около кото­рых копо­ши­лись мири­ады вшей. Без горя­чей воды отмыть всего этого ужаса было невоз­можно, а горя­чей воды достать было неот­куда. Ни опи­сать этого стра­да­ния, ни рас­ска­зать о нем невоз­можно. Спа­сибо доб­рым людям, они со сто­роны заме­тили мое несчаст­ное поло­же­ние и при­сты­дили хозяев, кото­рые и взяли меня нако­нец домой, где с тру­дом остригли меня, обмыли и тем облег­чили мои невы­но­си­мые муки.

У тех же хозяев был со мной такой слу­чай. Послали меня возить глину. В одном неудоб­ном месте доверху напол­нен­ный гли­ною воз опро­ки­нулся на меня и всей тяже­стью при­да­вил мне грудь и живот. Шесть недель невы­но­симо стра­дал я от этого живо­том, но никому до этого не было дела, и ни от кого из хозяев я не видел ни сожа­ле­ния, ни слова участия.

Вскоре после того мне опять при­шлось пере­не­сти тяже­лое испы­та­ние и быть на краю гибели. В сло­боде Алек­сан­дровке жил бога­тый купец. В трех вер­стах от Алек­сан­дровки у него была левада[43], а в леваде пасся вер­блюд. Маль­чики загнали этого вер­блюда в сад, смеж­ный с пасе­кой моего хозя­ина. В это время я с возом, запря­жен­ным парой лоша­дей, при­е­хал на пасеку и стал рас­пря­гать их, не подо­зре­вая такого сосед­ства. Маль­чишки раз­драз­нили чем-то вер­блюда, и он, подойдя к плетню, неожи­данно для меня и для лоша­дей заре­вел неисто­вым голо­сом. Услы­шав этот рев и уви­дев вер­блюда, лошади испу­га­лись, бро­си­лись в сто­рону, сбили меня с ног, и я уго­дил прямо под тележ­ный шкво­рень. Шкво­рень заце­пил мою одежду, и испу­ган­ные лошади про­та­щили меня под теле­гой саже­ней сто. У меня повре­ждена была спина и живот, и я долго лежал без созна­ния. При­вели меня в чув­ство те же маль­чишки, что нахо­ди­лись в сосед­стве: они ножом раз­няли мне стис­ну­тые зубы и насильно вли­вали мне в рот воду и этим при­вели меня в созна­ние. После этого я долго стра­дал болью в животе и кро­ва­вым поносом.

Конечно, и до этих стра­да­ний моих никому не было дела.

В таких-то усло­виях и про­те­кала моя сирот­ская жизнь в работ­ни­ках у бес­сер­деч­ных хозяев.

Несмотря на тяжесть моего поло­же­ния, у меня в это время яви­лось непре­одо­ли­мое стрем­ле­ние к гра­моте. Один зна­ко­мый кре­стья­нин по моей просьбе немного помог мне в этом, пока­зав мне азбуку. Выучил я наизусть все отдель­ные буквы, заучи­вая их с усер­дием, как, бывало, затвер­жи­вал молитву Гос­подню, но в слоги их скла­ды­вать долго не мог. И солоно ж доста­ва­лась мне гра­мота — одних упре­ков от хозяев сколько при­шлось пере­несть, и не пере­честь!… Скоплю себе от тру­дов своих немного день­жо­нок да и куплю саль­ных све­чей. При­дет ночь, возьму свою книжку-бук­варь, пода­рок того кре­стья­нина, засяду под нары в гуси­ное гнездо да и при­мусь за науку. Знал я наизусть 50‑й пса­лом «Поми­луй мя, Боже»: вот возьму я книжку, отыщу в ней этот пса­лом да и начну при­смат­ри­ваться, как в нем буквы в пса­лом­ские слова сло­жены — так сла­гать слоги и слова и научился. Иной раз так всю ночь напро­лет и про­си­дишь на гуси­ном гнезде за сво­ими заня­ти­ями. Ну, конечно, ночь не доспав, к работе-то и не очень-то ока­жешься днем спо­со­бен. И попа­дало же мне за это от моих хозяев, всего попа­дало: и ругани, и даже побоев. Кон­чи­лось тем, что они как-то ухит­ри­лись мой бук­варь отыс­кать и разо­рвали его в клочки. Это уж было для меня хуже побоев, так как в те вре­мена в нашей мест­но­сти книги раз­до­бы­вать можно было с боль­шим трудом.

Тако­вые были мои пер­вые опыты в изу­че­нии гра­моты. Тяжелы они были, правда, и нелегко доста­лась мне гра­мота, но зато она меня вывела из бес­про­свет­ной тьмы неве­же­ства на свя­той путь слу­же­ния Высо­чай­шему Свету — в Тро­ице Сла­ви­мому Еди­ному Богу, Свету мира Иже во тьме све­тит и тьма Его не объят (Ин. 1:5). Да будет бла­го­сло­венно Имя Гос­подне отныне и до века!…

Между тем про­шло два года, и мне испол­ни­лось 16 лет. Не будучи в силах долее пере­но­сить жизнь в работ­ни­ках у этих хозяев, я заду­мал поки­нуть их него­сте­при­им­ный кров и перейти в г. Бирюч Воро­неж­ской губер­нии, извест­ный в то время сво­ими шуб­ными мастер­скими. Там я хотел научиться шуб­ному делу; туда я взял и сестру с собой.

В Бирюче я про­жил четыре года.

Глава III. Жизнь в г. Бирюче. Болезнь. Чудесное исцеление

Но и в Бирюче не легка была жизнь моя.

Придя в Бирюч, я посту­пил на чен­бор­ный завод[44], а сестру свою опре­де­лил в услу­же­ние к бога­тому купцу.

Чтобы дать поня­тие о тяже­сти работы на подоб­ного рода заво­дах, скажу, в чем она состо­яла. Три чело­века должны были каж­до­дневно во все время про­из­вод­ства работ на заводе выжать руками сто овчин. Овчины эти пред­ва­ри­тельно на ночь выво­зи­лись на реку и выма­чи­ва­лись в про­руби всю ночь. Утром их про­мы­вали и, несмотря ни на какой мороз, голыми руками ножами очи­щали от навоза. От холода руки коче­нели и трес­ка­лись до крови. При­ве­зен­ные с про­мывки овчины сда­ва­лись в чен­барню, и там мы должны были сди­рать с них сало и после класть на пять дней в рас­твор квас­цов. Таким обра­зом «выче­ни­тые» (вымо­чен­ные) овчины мы, рабо­чие, должны были натя­нуть на жерди и про­су­ши­вать в тече­ние суток, непре­рывно пере­во­ра­чи­вая с одной сто­роны на дру­гую. При сушке овчин жара под­дер­жи­ва­лась невы­но­си­мая, дохо­див­шая, дума­ется, выше 60°. При этом от овчин исхо­дило нестер­пи­мое зло­во­ние. Жара и смрад застав­ляли выбе­гать из сушильни на мороз про­хла­диться в одном ниж­нем белье и затем вслед воз­вра­щаться на ту же работу, в ту же атмо­сферу. От такой работы я вскоре забо­лел мучи­тель­ною болез­нью: я жестоко про­сту­дился, откры­лись по всему телу раны; раны покры­лись стру­пами, и все тело обра­ти­лось в один сплош­ной струп. От малей­шего дви­же­ния струпы эти лома­лись и при­чи­няли невы­но­си­мую боль, осо­бенно тогда, когда при­хо­ди­лось сме­нять рубашку: сни­мать ее было нельзя, нужно было стас­ки­вать, сди­рая вме­сте и кожу с тела.

Видя мои стра­да­ния, хозяйка моя при­ня­лась меня лечить по-дере­вен­ски, как в дерев­нях лечат коро­сти: сва­рила дегтю вме­сте с воро­бьи­ным и кури­ным поме­том и этим сна­до­бьем стала сма­зы­вать мне струпы. От этого лекар­ства все тело жгло невы­но­симо; стра­да­ния были так адски-жестоки, что я кри­чал и про­сил пре­дать меня смерти. Окру­жа­ю­щие боя­лись, чтобы я не решился на само­убий­ство, и пря­тали от меня ножи и все, чем бы я мог убить себя, чтобы не мучиться более… В нестер­пи­мых муках молил я Бога или исце­лить меня, или послать смерть как изба­ви­тель­ницу. Но Гос­подь, видимо, испы­ты­вал тер­пе­ние мое и веру и не давал ни смерти, ни исце­ле­ния. А тут к мукам моим при­со­еди­ни­лось еще и уни­же­ние: хозя­ева, брез­гуя мной и опа­са­ясь заразы, поме­стили меня в под­по­лье, под нарами, чтобы не зара­зи­лось от меня про­чее семей­ство. Кор­мили меня, как зачум­лен­ное живот­ное, из черепка, а остатки пищи после меня зары­вали в землю, чтобы не зара­зи­лись хозяй­ские сви­ньи и куры.

Так стра­дал я от Рож­де­ства и до Пасхи, когда Гос­поду Богу угодно было меня исце­лить поис­тине чудес­ным обра­зом за молитвы, верую, Пре­чи­стой Его Матери, к Кото­рой я неустанно обра­щался с моль­бой во все время моей болезни. И про­изо­шло чудо сле­ду­ю­щим образом.

Настала Вели­кая сед­мица Стра­стей Гос­под­них, подо­шел Вели­кий и Свя­тый Чет­вер­ток. Пасха в тот год была ран­няя, и сто­яли еще довольно силь­ные замо­розки. И вот, ни с того ни с сего, яви­лось у меня силь­ней­шее жела­ние иску­паться в реке по вере, что в этот свя­той Свой день Гос­подь непре­менно услы­шит непре­стан­ный мой молит­вен­ный вопль к Нему и ради спа­си­тель­ных Стра­стей Своих пошлет мне исце­ле­ние. Этого дня, как спа­се­ния сво­его, я ожи­дал с невы­ра­зи­мым нетер­пе­нием, и каж­дый день перед ним мне казался годом, тем более что стра­да­ния мои к этому вре­мени уси­ли­лись еще более, и я перед Вели­ким Чет­верт­ком от боли и ожи­да­ния не спал почти пять дней напро­лет. И вот, ровно в 12 часов ночи, когда насту­пил Вели­кий Чет­вер­ток и все в доме спали глу­бо­ким сном, я поти­хоньку вылез из сво­его гнезда, взял ключ от ворот (хозя­ева мои содер­жали посто­я­лый двор), открыл их, вышел со двора и пошел к реке, про­те­кав­шей вер­стах в двух от дома. Была тем­ная, непро­гляд­ная ночь. Тишина сто­яла мерт­вая. Я пере­кре­стился и, пре­дав себя води­тель­ству Божью, смело заша­гал впе­ред, держа в руке белье для пере­мены. Так про­шел я с пол­пути. Вдруг передо мной из мрака выныр­нуло что-то живое в образе чело­ве­че­ском, но нече­ло­ве­че­ски страш­ное. У меня от ужаса на голове заше­ве­ли­лись и стали дыбом волосы. Я стал кре­ститься, читал молитву «Да вос­крес­нет Бог» и пса­лом 50‑й. Стра­ши­лище, как вихрь, закру­жи­лось вокруг меня и трое­кратно пыта­лось кинуться на меня, но я не пре­кра­тил молитвы, и оно отсту­пило. Когда же я подо­шел к реке и стал взла­мы­вать на ней попав­шимся мне под руку колом тон­кий лед (река про­шла, но от утрен­ни­ков у берега вода замер­зала тон­ким слоем льда), то вдруг послы­шался шум, как от уда­ров кры­льями или дере­вян­ными лопа­тами по воде. И опять напал на меня страх пуще преж­него, и я дро­жал как в лихо­радке, чув­ствуя при­сут­ствие и здесь того же страш­ного, что пыта­лось пре­гра­дить путь мой к реке. Но Гос­подь помог мне пре­одо­леть все эти страхи: я сбро­сил с себя все одежды, пере­кре­стился и погру­зился в ледя­ную воду с молит­вой веры и упо­ва­ния на Все­ми­ло­сти­вого Бога. «Гос­поди! — так возо­пил я к Нему, — при­зри на сирот­ское стра­да­ние мое и исцели болезнь мою!» Так помо­лив­шись, я трое­кратно оку­нулся в воду и вслед почув­ство­вал в себе такую радость, что ее и изоб­ра­зить чело­ве­че­ским сло­вом невоз­можно. Боль мгно­венно пре­кра­ти­лась, и душу мою осиял невы­ра­зи­мый, радост­ный, живо­тво­ря­щий свет Хри­стов; сердце заби­лось спо­койно и ровно, и все чув­ства мои сли­лись в один уми­лен­ный вос­торг, в одно тор­же­ственно-уми­лен­ное бла­го­да­ре­ние Созда­телю моему, Царю и Богу… Когда я вышел из воды и надел чистое белье (ста­рое я оста­вил тут же, под мост­ками), я не заме­тил и не знал, как уже очу­тился у ворот сво­его дома. Совер­ши­лось это столь же чудес­ным обра­зом, как и мое исце­ле­ние. Объ­яс­нить себе этого я и до сих пор не могу… Вер­нув­шись с купа­нья домой, я залез опять в свое гнездо под нары и заснул вслед как уби­тый. Сон мой про­дол­жался без про­сыпу три дня, несмотря на все уси­лия встре­во­жен­ных хозяев раз­бу­дить меня. За эти три дня струпы на теле засохли и стали как чешуя на рыбе.

В Вели­кую Суб­боту, после обедни, я проснулся, под­кре­пился пищей и пошел в баню. В бане чешуя моя отстала, не оста­вив по себе ни малей­шего следа. Тело мое сде­ла­лось белое и неж­ное, как у ново­рож­ден­ного мла­денца, но такое чув­стви­тель­ное, что еще долго после того самая тон­кая рубашка каза­лась мне гру­бою власяницей.

В бане я так осла­бел, что оттуда меня при­несли на про­стыне, и я тот­час заснул, а проснулся уже на Пасху, к обеду, зна­чи­тельно окреп­шим и совсем здоровым.

Так дивно совер­ши­лось надо мной чудо вели­кой мило­сти Божией.

Глава IV. Паломничество по святым местам. Возвращение на родину. Бегство от искушений

После чуда исце­ле­ния силы мои стали быстро креп­нуть, да и вся жизнь моя изме­ни­лась к луч­шему. После того я с боль­шим успе­хом про­ра­бо­тал еще четыре года в Бирюче и за это время отлично изу­чил все тон­ко­сти шуб­ного дела и стал для всех хозяев желан­ным масте­ром. Бог помог мне стя­жать к себе дове­рие и даже любовь со сто­роны всех, с кем я имел отно­ше­ния, и не было семьи из знав­ших меня, кто был бы прочь от того, чтобы путем брака пород­ниться со мной. Но ничто меня не радо­вало, и сердце неустанно звало и тяну­лось к мона­стыр­ской жизни, к слу­же­нию Богу и людям житием мона­ше­ским в подвиге доб­ром слу­же­ния ино­че­ского. Каж­до­годно я к Пасхе ходил в Воро­неж на покло­не­ние св. мощам вели­кого Божьего угод­ника, свя­ти­теля Мит­ро­фана, и там уно­сился молит­вен­ным воз­ды­ха­нием в те Свя­тые небес­ные оби­тели, где лики пра­вед­ных с ликами Ангель­скими вос­пе­вают непре­станно Творцу вся­че­ских див­ную песнь Алли­луия. В то время на всю Рос­сию сла­вился хор пев­чих Воро­неж­ского архи­пас­тыря Сера­фима. Кто из рус­ских палом­ни­ков того вре­мени не знал или не слы­хал о Сера­фи­мов­ских пев­чих?! И вот, помню тот пер­вый при­ход мой в Воро­неж­ский собор, когда мне уда­лось про­скольз­нуть мимо поли­ции, пус­кав­шей в собор только чистую пуб­лику, залезть между колонн в храме и впер­вые услы­хать этот сто­д­ва­дца­ти­го­ло­со­вый див­ный хор. Был ли я тогда на небе или на земле, не вем того, но уве­рен, отрежь мне кто тогда руку, я бы и не почув­ство­вал, и не поше­вель­нулся. И тогда же ска­за­лось мне в сердце и поду­ма­лось: если тут еще на земле могут так хорошо петь, то что же будет там, на небе, где поют голоса Анге­лов и свя­тых небо­жи­те­лей?.. И еще более с тех пор укре­пи­лось во мне стрем­ле­ние к ино­че­ской жизни, гото­вя­щей стран­ника и при­шельца земли к буду­щему непре­стан­ному ангель­скому сла­во­сло­вию Отца Небес­ного. Но как было при­ве­сти это наме­ре­ние в испол­не­ние, когда на руках моих была все еще бес­при­ют­ная сестра моя, кото­рой я слу­жил един­ствен­ной опо­рой и под­держ­кой в сирот­ской ее доле? Сестра моя была негра­мот­ная и не знала ни одной молитвы. Мне было уже 22 года, а ей шел 19‑й год. Страшно мне стало за участь сестры, хотя и кре­ще­ной в Пра­во­сла­вии, но пре­бы­вав­шей в язы­че­ской тьме неве­де­ния самых пер­вых осно­ва­ний своей веры, и наду­мал я совер­шить вме­сте с ней палом­ни­че­ство к Киев­ским свя­ты­ням, чтобы на них пока­зать ей всю кра­соту и силу свя­той нашей Пра­во­слав­ной веры. Там, в Киеве, в бла­го­уха­нии его свя­тыни у меня с сест­рой про­изо­шел серьез­ный раз­го­вор о нашей с ней даль­ней­шей уча­сти, и я пред­ло­жил ей на выбор или заму­же­ство, или поступ­ле­ние в мона­стырь. «Если жела­ешь пойти в мона­стырь, — ска­зал я ей, — то я тебя поста­ра­юсь обу­чить гра­моте, но я в миру ни за что не оста­нусь, а, как только тебя при­строю, сам тот­час же уйду в мона­стырь». К вели­кой моей радо­сти, сестра тоже выра­зила жела­ние посвя­тить свою жизнь Богу.

Так пред­опре­де­ли­лось у Киев­ских свя­тынь наше буду­щее; там же мы решили в Бирюч более не воз­вра­щаться, а идти в сло­боду Алек­се­евку, где роди­лись и где про­вели под роди­тель­ским покро­вом все дет­ские наши бес­пе­чаль­ные годы.

В Алек­се­евке все шуб­ники при­няли меня с рас­про­стер­тыми объ­я­ти­ями как хоро­шего мастера, да еще обла­дав­шего талан­том выши­вать узо­рами на шубах, что в то время удва­и­вало цен­ность полу­шуб­ков. Я тут же посту­пил на хоро­шее место, а сестру опре­де­лил к золо­то­швей­ной масте­рице обу­читься искус­ству выши­вать золо­том и в то же время учиться гра­моте. И то, и дру­гое должно было ей про­хо­дить для поступ­ле­ния в мона­стырь. У самого же меня не было иного помысла, как только о мона­стыре и о подвиге ино­че­ском. Я и место-то при­нял только из-за того, чтобы при­го­то­вить к тому же и мою сестру, для кото­рой я был вме­сто отца и матери.

Вот в это-то Время и при­шлось мне вытер­петь тяже­лую борьбу с иску­ше­ни­ями от плоти и диа­вола, от кото­рой едва оста­лась жива душа моя.

Нача­лось с того, [что] все стали мне сове­то­вать всту­пить в закон­ный брак с един­ствен­ной доче­рью одного бога­того сло­бо­жа­нина. Брань за бра­нью вос­стали на меня помыслы: с одной сто­роны мое стрем­ле­ние к ино­че­ству, а с дру­гой — стра­сти моло­до­сти, неве­ста, доста­ток, обес­пе­чен­ная, более того — бога­тая семей­ная жизнь: что выбрать, на чем оста­но­виться?.. Дошло до того, что сам роди­тель бога­той наслед­ницы повел на меня энер­гич­ное наступ­ле­ние, чтобы скло­нить меня к браку на своей дочери. Помню, завел он меня раз в трак­тир и стал уго­ва­ри­вать жениться.

— Это ведь сча­стье ваше, — гово­рил он мне, — вам его Бог посы­лает за тер­пе­ние ваше. Вот вам 70 золо­тых на одну лишь сва­дьбу, а потом идем домой, и я вам покажу столько золота, что вы и не виды­вали. И все это будет ваше!

Ой как трудно было тогда душе моей избыть это вели­кое иску­ше­ние, тем более трудно, что богач, так упорно и настой­чиво сва­тав­ший за меня дочь свою, был моим хозя­и­ном, и я жил в его доме. Что было делать, на что решиться? Молод я был тогда и неопы­тен, посо­ве­то­ваться с кем-либо из духовно опыт­ных было не с кем, и я не нашел спо­соба отстра­нить от себя иску­ше­ние, как при­тво­риться вне­запно оне­мев­шим. Взял и поло­жил себе в рот камень и неожи­данно для всех оне­мел. Никто, конечно, этому не пове­рил, но я целый месяц не отвер­зал уст своих, как ни ста­ра­лись меня выве­сти из мол­ча­ния мои хозя­ева: и детей ко мне под­сы­лали, и шут­ками, и вся­ким лас­ка­тель­ством пыта­лись заста­вить меня заго­во­рить, но ничто не могло нару­шить моего мол­ча­ния. Тогда наду­мали устро­ить вече­ринку и напри­гла­шали мно­же­ство гостей, а, чтобы я не убе­жал, мать той, кото­рую мне навя­зы­вали в неве­сты, спря­тала всю мою верх­нюю одежду и шапку так, что мне волей-нево­лей при­шлось остаться дома. Гостей набра­лось вели­кое мно­же­ство. Рас­чет казался вер­ным: усты­дится, мол, моло­дой чело­век людей и отка­жется про­дол­жать свое при­твор­ство. Но на деле вышло не так: я забрался на печку, и ника­кие просьбы не могли меня вызвать оттуда. Так ничем и не кон­чи­лась затея эта.

Когда разо­шлись гости и хозя­ева уснули, я слез с печки, собрал поти­хоньку всю свою одежду — сюр­туки, пальто, шел­ко­вые жилеты — по тому вре­мени целое богат­ство — завя­зал все в узел и понес в бога­дельню. Перед ухо­дом я напи­сал и оста­вил своим хозя­е­вам записку сле­ду­ю­щего содер­жа­ния: «Бла­жен разу­ме­ваяй на нищи и убоги, в день лют изба­вит его Гос­подь. Меня не ищите: мой путь на четыре сто­роны». Дойдя до бога­дельни, я посту­чался в дверь. На стук вышла ста­руха бога­делка. Я вру­чил ей узел с одеж­дами и сказал:

— Молись за меня Богу!

Имя свое ска­зал, а лицо спря­тал, чтобы не узнали.

Когда я вышел из Алек­се­евки, была тем­ная, непро­гляд­ная ночь. Огля­нулся я на род­ную сло­боду, залился сле­зами, покло­нился матери род­ной сырой земле, вздох­нул молит­венно к Богу: «Скажи мне, Гос­поди, путь вонь же пойду!» — и напра­вил стопы свои в Валуй­ский муж­ской мона­стырь, что в г. Валуй­ках Воро­неж­ской губернии.

Глава V. Неудача с поступлением в монастырь. Определение сестры в Белгородский монастырь

По пути из Алек­се­евки я встре­тился с мужич­ком, ехав­шим в Алек­се­евку на базар. Мужи­чок отпряг своих волов и пас их. Я ска­зался иду­щим тоже в Алек­се­евку, и мужи­чок пред­ло­жил мне зано­че­вать у него под возом. Я при­нял пред­ло­же­ние, но заснуть не мог: сердце билось тре­вожно, и я, поле­жав немного, вновь пустился в путь. До Валуек от Алек­се­евки счи­та­ется 60 верст. С сол­неч­ным вос­хо­дом я уже был в селе Ники­товке, в 36 вер­стах от Алек­се­евки. Весь этот путь я про­шел без шапки, непре­станно творя молитву.

В Ники­тов­ской церкви уже начи­на­лась обедня. Когда она ото­шла, я попро­сил свя­щен­ника отслу­жить мне моле­бен с ака­фи­стом Спа­си­телю. Гос­подь видел, с какими сле­зами молился я Ему, прося Его ука­зать мне путь спа­се­ния. И свя­щен­ник заме­тил мои слезы и горя­чую молитву и спро­сил меня о при­чине их. Я ответил:

— Хочу в монахи. Иду в Валуй­ский мона­стырь, да боюсь — не примут.

— При­мут, — отве­тил мне батюшка, — отчего не при­нять — при­мут: ты чело­век молодой.

Баль­за­мом для изра­нен­ного моего сердца были мне слова эти, и, узнав от батюшки, что до Валуек оста­лось не более шест­на­дцати верст, я при­нял его бла­го­сло­ве­ние и бодро заша­гал в ука­зан­ном направ­ле­нии, уве­рен­ный, что еще немного и я нако­нец достигну столь желан­ной и дол­го­ждан­ной тихой при­стани. Но Бог судил иное.

В то время в Валуй­ском мона­стыре под­ви­зался один всеми ува­жа­е­мый иерос­хи­мо­нах; он давал бла­го­сло­ве­ние и советы народу. К этому подвиж­нику зашел и я за бла­го­сло­ве­нием и сове­том. Но, увы, меня уже ожи­дало горь­кое разо­ча­ро­ва­ние: от меня потре­бо­вали пас­порт, а его-то у меня и не было. Сколько ни про­сил, сколько ни молил, обли­ва­ясь сле­зами, ничто не помо­гало — ответ был один:

— При­неси паспорт!

И только после дол­гих уси­лен­ных просьб иноки согла­си­лись оста­вить меня у себя в мона­стыре, и то под усло­вием, чтобы я не зажи­вался долее несколь­ких дней. Горько мне, тяжко было; и я стал уси­ленно молиться Богу и класть за ночь по тысяче покло­нов в надежде ими вымо­лить у Гос­пода пере­мену моей уча­сти. Но не помогло и это и вызвало только на меня неудо­воль­ствие моих сосе­дей по келье, дру­гих бого­моль­цев, пожа­ло­вав­шихся на меня за бес­по­кой­ство: по ночам-де сам не спит и нам не дает. Позвали меня к схим­нику, и он сде­лал мне стро­гий выго­вор за мое самочиние.

— И сам с ума сой­дешь, — ска­зал он мне в заклю­че­ние, — и дру­гих вво­дишь в иску­ше­ние и беспокойство.

Однако после выго­вора облас­кал, и я про­жил в оби­тели целый месяц.

И при­шлось мне, к вели­кому стыду и горю, когда про­шел этот месяц, воз­вра­щаться вспять и — куда же? Опять к тем же хозя­е­вам, откуда с такой рев­но­стью слу­жить Богу вышел я в ту досто­па­мят­ную для меня ночь.

Пер­вою на хозяй­ском дворе встре­тила меня хозяй­ская бабушка и едва меня узнала — так я пере­ме­нился от душев­ных тре­вог и вся­ких лише­ний за это корот­кое время. И, Боже мой, с каким пла­чем и радо­стью встре­тило меня это семей­ство, при­няв в свои объ­я­тия, как вер­нув­ше­гося блуд­ного сына! Все я порас­ска­зал им о своих зло­клю­че­ниях, и на этот раз они, убе­див­шись в моем непре­клон­ном жела­нии уйти в мона­стырь и стрем­ле­нии к ино­че­ской жизни, охотно на этот мно­го­труд­ный путь бла­го­сло­вили. Но тут встре­ти­лось мне новое пре­пят­ствие: стар­шина отка­зал мне в выдаче пас­порта. А стар­ши­ной был тогда друг моего покой­ного отца, кото­рому отец, уми­рая, и пору­чил всех нас как покро­ви­телю[45].

— Куда ты пой­дешь тас­каться, бро­сая бес­при­ют­ную сестру? — ска­зал он мне. — Сперва ее опре­дели и обес­печь, а затем и сам сту­пай на все четыре стороны.

И вер­нулся я несо­лоно хле­бавши обратно к своим хозяевам.

Про­жил я у хозяев несколько меся­цев и решил устро­ить свою сестру в Бел­го­род­ский жен­ский мона­стырь Кур­ской епар­хии. Там была мона­хи­ней тро­ю­род­ная моя тетка, мона­хиня София: к ней-то я и наду­мал отве­сти мою сестру. Ска­зал я об этом стар­шине, и на этот раз отказа им в виде на житель­ство уже не было, хотя все же он выдал мне только крат­ко­сроч­ное двух­ме­сяч­ное сви­де­тель­ство, а не пас­порт, как я того домогался.

В Бел­го­род мы с сест­рой при­шли Вели­ким постом. Тетка при­няла сестру, но с усло­вием, чтобы я помо­гал ей и давал денег на ее содер­жа­ние. Было у меня тогда с собою 60 руб­лей: я все их отдал тетке, при­ло­жив к ним и свою верх­нюю теп­лую одежду, остав­шись сам в одной лет­ней, несмотря на холод­ное время. Но все мне было нипо­чем на радо­стях, что нако­нец-то сестра моя устро­ена, и я, как птица, сво­бод­ный, могу теперь идти куда угодно. По шести­де­сяти верст в день ухо­дил я, когда оста­вил сестру свою в Бел­го­роде: немало помо­гало мне в этой быст­роте и то, что я остался налегке без теп­лой верх­ней одежды — поне­воле и бежать иной раз при­хо­ди­лось, чтобы ото­греть застыв­шие от холода члены.

Глава VI. Ночлег у разбойников

И пошел я, держа свой путь по свя­тым оби­те­лям, при­смот­реться к ним и остаться в той из них, какая больше полю­бится. Пер­вой, лежав­шей мне на пути и наме­чен­ной мною, была Бело­бе­реж­ная пустынь Орлов­ской епар­хии; к ней я и напра­вился через город Орел.

На всем моем пути из Орла до оби­тели мне не встре­ти­лось ни одного селе­ния. Про­шел я день, стало смер­каться, настала ночь. Стал я спус­каться в балку по сосед­ству с извест­ными сво­ими раз­бо­ями Брян­скими лесами и наткнулся на оди­ноко сто­я­щий двор и избушку. Там жили лес­ные объ­езд­чики, и меня пустили к ним ноче­вать за три копейки. Кроме меня, уже нахо­ди­лось в избе шесть мужи­ков и одна ста­руха. Лица у этих мужи­ков были точно зве­ри­ные, такое же было и у ста­рухи. Все они руга­лись между собою и о чем-то спо­рили. Тогда один из них схва­тил нож и бро­сился на ста­руху с ярост­ным криком:

— Замолчи, рас­та­кая-сякая, а то я тебя зарежу!

У меня, что назы­ва­ется, душа ушла в пятки. Что тут было делать? И поре­шил я всю ночь ту про­ве­сти в углу вме­сте с быв­шими там тремя теля­тами… Мужики скоро затихли, поужи­нали и улег­лись спать. Ста­руха ука­зала мне место на печке; но сон далеко убе­жал от моих глаз. Когда все уснули, я тихонько собрал свои пожитки и затаив дыха­ние про­брался из избушки к воро­там, вынул из-под ворот доску и с боль­шим тру­дом про­тис­нулся на дорогу. И о радость! В это время мимо двора по дороге шли два кре­стья­нина, и я почув­ство­вал, что спа­сен от смер­тель­ной опас­но­сти. Кре­стьяне с любо­вью при­няли меня в свою ком­па­нию и были крайне удив­лены, что я живым и невре­ди­мым выбрался из этого страш­ного раз­бой­ни­чьего вертепа.

— И как же это ты, — гово­рили они, — ушел из их рук? Ведь это раз­бой­ни­чья шайка: кто бы к ним ни забре­дал, живым не возвращался.

У меня дро­жали ноги, и сам я весь трясся как в лихо­радке, слу­шая рас­сказы этих доб­рых людей о зло­дей­ских подви­гах раз­бой­ни­ков и бла­го­дарно ограж­дая себя крест­ным знамением.

— Летом, — ска­зы­вали мне кре­стьяне, — здесь ни пройти, ни про­ехать от смрада раз­ла­га­ю­щихся чело­ве­че­ских тру­пов, вся балка полна ими, выки­ну­тыми туда вме­сте с наво­зом. Не при­веди Бог, что там у них делается!

Ото­шли мы с вер­сту от этого страш­ного места и стали поды­маться в гору. Ночь была лун­ная… Вдруг сзади нас послы­шался лай собак — это раз­бой­ники, проснув­шись и заме­тив мое исчез­но­ве­ние, пыта­лись натра­вить на мой след собак, но, к сча­стью, без­успешно, так как ноче­вал я один, а собаки чуяли след троих, что и путало раз­бой­ни­ков. Так и при­шлось им оста­вить свои поиски. Я был спа­сен и от всей души воз­бла­го­да­рил Господа.

— Див­ное дело! — гово­рил мне один из моих бого­да­ро­ван­ных спут­ни­ков, — мы ведь зав­тра днем идти хотели, да мне ночью что-то не поспа­лось; я и говорю това­рищу: «Вот что, кум! пой­дем-ка в Белые Берега пораньше, а то посой­дутся утром соседи, и поте­ряем мы с тобой целый день». Так и сде­лали — и спасли человека.

Тут подъ­е­хал к нам с пере­крестка мужи­чок в санях, запря­жен­ных одной лошад­кой. Поса­дил он нас всех троих с собой, и мы вме­сте дое­хали до боль­шой Кара­чев­ской дороги, здесь стоял боль­шой крест, на нем было напи­сано, что здесь раз­бой­ники убили чело­века и нашли у него 3 рубля, кото­рых не взяли, а оста­вили на его погре­бе­ние. Здесь уже мы были в пол­ной безопасности.

Велии же, Гос­поди, и чудны дела Твоя, и ни еди­ное слово довольно будет к пению чудес Твоих!…

Глава VII. Таинственный старик

В Белых Бере­гах, в мона­стыр­ской гости­нице, дове­лось мне встре­титься со ста­рич­ком стран­ни­ком, кото­рый уго­во­рил меня там не оста­ваться, а идти с ним бли­жай­шей доро­гой в Оптину Пустынь к сла­вив­ше­муся в то время своей бого­угод­ной жиз­нью и про­зор­ли­во­стью старцу-иерос­хи­мо­наху Амвро­сию. Стран­ная была эта встреча, и я в ней доселе, как сле­дует, разо­браться не могу. Бог все один весть. Ска­зы­ваю я об этой встрече потому, что оста­вила она во мне такое силь­ное впе­чат­ле­ние, что оно и до нынеш­него дня не может изгла­диться из моей памяти.

Был канун Бла­го­ве­ще­ния. Только два дня про­шло, как я при­шел в Бело­бе­реж­ную пустынь. За эти два дня я свел зна­ком­ство с каким-то ста­ри­ком. Несмотря на пред­две­рие вели­кого празд­ника, ста­рик этот стал меня уго­ва­ри­вать торо­питься с ухо­дом из мона­стыря, уве­рив меня, что непо­да­леку будет где зано­че­вать, а наутро попасть и к обедне. Не хоте­лось мне под такой празд­ник быть в дороге, но спут­ник настоял на своем, уве­рив меня, что нам с ним к Пасхе необ­хо­димо быть в Новом Иеру­са­лиме, где все дела­ется и служба пра­вится, совсем как в Ста­ром свя­щен­ном граде Иеру­са­лиме. Я послу­шался, и мы отпра­ви­лись в путь.

Доро­гой я спро­сил сво­его спут­ника, почему, несмотря на холод­ное время и при­бли­жа­ю­щу­юся рас­пу­тицу, он путе­ше­ствует не в сапо­гах, а в лаптях.

— Если жела­ешь, — отве­тил он мне, — то я тебе расскажу.

И он рас­ска­зал мне следующее:

— Я был пять лет под­ряд­чи­ком в Москве на шос­сей­ных доро­гах. Зара­ба­ты­вал я очень хорошо. Был я женат, но детей у меня не было, а были только ста­рик отец да жена, кото­рым я и посы­лал еже­годно по нескольку сот руб­лей от своих при­быт­ков. Про­шло пять лет, я вер­нулся домой, но не на радость, а на горе: узнал я, что отец мой — сно­хач и живет блудно с моей женой. Вскоре узнали и они, что тайна их стала мне известна, и заду­мали они изве­сти меня ядом; под­сы­пали они мне его в пищу, да пор­ции не рас­счи­тали — мало поло­жили, — и я жив остался. Сво­дили меня судо­роги, кор­чило меня и бро­сало во все сто­роны, и я вре­менно лишился рас­судка. Вос­поль­зо­вав­шись моим безу­мием, они забрали нахо­див­ши­еся при мне пять­сот руб­лей, поса­дили меня, как ума­ли­шен­ного, на соба­чью цепь, при­кре­пили ее к костылю, вби­тому в стену, а сами пошли к колдуну.

Вскоре я при­шел в себя. На мое сча­стье, возле меня лежал мако­гон[46], я отбил им костыль, к кото­рому была при­креп­лена цепь, и с цепью в руках пошел к род­нику, кото­рый выте­кал из-под горы побли­зо­сти от нашего селе­ния. В конце села я встре­тил жену с отцом; позади их шел кол­дун. Повстре­чав­шись со мной, кол­дун ска­зал мне:

«Не думай того, что думаешь!»

Я был сильно раз­дра­жен и ответил:

«Отойди, собака!»

Но кол­дун не уни­мался и все про­дол­жал твер­дить одно:

«Не думай того, что ты думаешь!»

Я не удер­жался и в яро­сти одним уда­ром мако­гона по голове сва­лил его на землю.

Отец и жена закричали:

«Бей во вто­рой раз!»

Я отве­тил:

«Доб­рый моло­дец по два раза не бьет: будет с него и одного раза».

А есть пове­рье, что от вто­рого удара кол­дуны, уби­тые пер­вым уда­ром, оживают.

Отец и жена оста­лись при кол­дуне, а я быст­рыми шагами напра­вился к источ­нику, напился там воды, под­кре­пился кусоч­ком хлеба, про­чи­тал какие знал молитвы и, ограж­дая себя крест­ным зна­ме­нием, отпра­вился к стар­цам в Пло­щан­скую пустынь[47] за советом.

Старцы не посо­ве­то­вали мне жить дома, а ука­зали обос­но­ваться в каком-нибудь мона­стыре. Пока же я был в Пло­щан­ской пустыни, у меня украли сапоги, и мне при­шлось идти оттуда до бли­жай­шей деревни боси­ком. В деревне этой я про­жил целый месяц, зани­ма­ясь пле­те­ньем лап­тей. Зара­бо­тал я там рубль в месяц, там же и себе сплел лапти и в них теперь иду за сове­том к зна­ме­ни­тому Оптин­скому старцу о. Амвро­сию, чтобы он ука­зал, как жить мне на белом свете.

Этот рас­сказ рас­по­ло­жил мысль к ста­рику стран­нику, и я от души пожа­лел, что суж­дена была ему такая скорб­ная участь.

Ото­шли мы вер­сты две от оби­тели и вошли в дре­му­чий, тем­ный лес. Настала ночь, едва видно; дорога незна­ко­мая; под сне­гом всюду вода. Страх напал на меня и уны­ние. Но ста­рик все меня под­бад­ри­вал, говоря, что скоро дой­дем до назна­чен­ного для ноч­лега места. А мне с чего-то очень жутко было… Ровно в пол­ночь дошли мы до какой-то избушки.

— Сто­рожка лес­ного объ­езд­чика, — ска­зал мне мой спутник.

Собаки почу­яли нас, под­няли тре­вогу и, как разъ­ярен­ные львы, бро­са­лись к забору извнутри двора и грызли доски. На их лай вышла ста­руха, уняла их и про­вела нас в свою сторожку.

За всю свою жизнь не встре­чал я ничего, подоб­ного тому, что я по житью уви­дел в этой сторожке!…

Пер­вое, что я уви­дел, войдя в избу, то был какой-то страш­ный мох­на­тый ста­рик, сидев­ший на печке, весь обо­рван­ный и чер­ный, как эфиоп. Не успели мы пере­сту­пить порог, как он уже кри­чал нам с печки:

— Нет ли у вас, рабы Божии, табачку? Я уже несколько дней про­па­даю без табаку.

И когда мы отве­тили, что нет, то он завор­чал на нас:

— Что ж вы за рабы Божии, коль нет у вас табаку!

И, поре­зав чубук от трубки, нало­жил его пол­ную трубку и тем удо­вле­тво­рил свою страсть. И жалко, и страшно было смот­реть на такое чудище!…

Ста­руха све­тила лучину; кру­гом шны­ряли ребя­тишки, все чер­ные, полу­на­гие, зако­пте­лые от грязи и дыму до того, что у них одни только глаза да зубы белели. Белья, видно, они нико­гда не мыли и не сни­мали, а носили его до тех пор, пока оно не сно­сится, не разо­рвется в клочки и само не сва­лится с тела. На сте­нах избы везде была сажа, пол­зали чер­ные тара­каны, а воз­дух был такой, что впору было задох­нуться от вони. И немуд­рено: тут же в избе, под печ­кой, поме­ща­лись телята и сви­ньи, и тут же доили коров.

Так жили люди эти от осени до Рож­де­ства, когда пере­хо­дили в дру­гую избу через сени, а эту замо­ра­жи­вали, сме­тая со стен и с печки тара­ка­нов и вычи­щая навоз. После Рож­де­ства вновь пере­хо­дили на ста­рое пепе­лище, опять копили вся­кую грязь и нечи­стоту, опять под Пасху пере­се­ля­лись через сени в сосед­нее поме­ще­ние — и так и жили, кочуя от празд­ника к празд­нику из одного жилья в дру­гое, едва сохра­няя на себе подо­бие человеческое.

Погля­дел я на такое жилье и не чаял от этого ноч­лега и в живых остаться. К сча­стью, были у меня с собой в котомке баранки и кре­стики. Я стал ими щедро ода­ри­вать и ребя­ти­шек, и хозяев. Это сразу изме­нило их рас­по­ло­же­ние в нашу пользу. Хозяйка засу­е­ти­лась и стала гото­вить ужин, состо­я­щий из холод­ных щей и гни­лого хлеба, в кото­ром копо­ши­лись черви. Меня чуть не стош­нило, когда я уви­дел раз­ре­зан­ный на ломти этот хлеб и в нем раз­ре­зан­ных чер­вей. А хозяйке это, види­мое дело, было не в дико­винку, и она усердно хло­по­тала, приготавливая:

— Кушай, мой каса­тик, кушай!

Но я отка­зался кушать и попро­сил в свою дере­вян­ную чашку холод­ной воды, намо­чил в ней сухари и посы­пал их мукой из тол­че­ных груш. На моей родине сушат груши, тол­кут их и эту муку берут с собою во вся­кое путе­ше­ствие, особ­ливо же в палом­ни­че­ство по свя­тым местам. Та же мука могла слу­жить и вме­сто квасу — на ста­кан воды чай­ную ложку муки.

Заме­тил мою стряпню ста­рик на печи и заинтересовался.

— Чем ты, малый, посыпаешь-то?

Я объ­яс­нил, что у нас на родине в хох­лат­чине рас­тет такое дерево, что гру­шей про­зы­ва­ется, и что из пло­дов ее делают муку.

— Ею, — говорю, — и посыпаю.

— Сем-ка, — гово­рит, — малый, я попробую!

Я подал ему чашку на печку. Ста­рик отве­дал и заговорил:

— Вишь, малый-то глад­кий! Хотите, чтобы он после сво­его дерева нашей щицы хлебал!

Одоб­рил, значит.

Все семей­ство, точно саранча, сразу набро­си­лось на мою похлебку, детишки даже подра­лись над ее остат­ками; при­шлось при­го­то­вить им дру­гую чашку…

Мой спут­ник все время сидел молча и к еде не при­ка­сался. Я стал при­гла­шать его к столу, так как в тече­ние трех дней я не заме­чал ни разу, чтобы он кушал, но он и на этот раз отка­зался от пищи.

Немало меня это тогда удивило.

Пере­но­че­вали мы в этой сто­рожке ночь на Бла­го­ве­ще­ние и утром в самый празд­ник спешно отпра­ви­лись в путь, чтобы поспеть в бли­жай­шее село к Литур­гии. Дорога шла лесом. Был лег­кий моро­зец, на низи­нах сто­яла вода, а по бал­кам весен­няя вода шла широ­ким пото­ком. В одной из балок, через кото­рую нам при­шлось пере­хо­дить, вода раз­ли­лась саже­ней на пять­де­сят. По самой сере­дине водо­по­лья вид­нелся мостик, а вода от утрен­ника покры­лась тон­ким слоем льда. Обойти воду было негде, и мы поне­воле решили идти вброд. Сапоги у меня хоро­шие, с длин­ными голе­ни­щами. Огра­дил я себя крест­ным зна­ме­нием, и, про­би­вая пал­кой с желез­ным нако­неч­ни­ком лед, я пошел впе­ред. Спут­ник мой все не решался идти вслед за мною и пошел только тогда, когда уви­дал, что я пере­шел уже самую глу­бо­кую воду под мости­ком. Сняв с себя лапти, он босыми ногами отпра­вился по моему следу. От быст­рой и холод­ной воды ста­рик едва мог добраться до мостика и, упав на мосту, стал метаться во все сто­роны. Я не был в силах ничем ему помочь. Вдруг он под­нялся, обмо­тал ноги ону­чами, надел лапти и быстро стал пере­хо­дить вто­рую поло­вину раз­лива. Саже­нях в трех от берега я вошел в воду, взял его под руки и с боль­шим тру­дом довел до берега. Блед­ный как мерт­вец ста­рик упал на землю, и глу­хой стон вырвался у него из груди. Я пере­пу­гался и стал сры­вать с его ног лапотки и оборки. Наскоро собрав между кустами сухой травы, я подо­стлал ее в лапти и, обер­нув ноги ста­рика сухой онуч­кой-сукон­кой, с тру­дом надел на него мок­рые лапти. Жутко и страшно мне тогда было…

Кое-как под­нял я ста­рика с земли и, взяв его под руку, пошел с ним далее, все более и более углуб­ля­ясь в чащу леса. Про­шли мы так несколько верст и вышли нако­нец на опушку. По выходе из леса, у самой дороги, стоял столб, а на столбу в футляре икона Божьей Матери. Перед ико­ной горела кем-то воз­жжен­ная свеча. Подойдя к этой иконе, ста­рик пал на колени и долго и очень горячо молился. Молитва его была само­слож­ная и настолько сильна, что я нико­гда ни раньше, ни после не видал, чтобы кто-нибудь из людей так молился. Молитва же его была о вопло­ще­нии Бога Слово от Пре­свя­тыя и Пре­чи­стыя и Пре­не­по­роч­ныя Девы Марии.

Пора­зи­тельно мне это было видеть и слышать…

Про­шли мы немного от иконы и уви­дели село, куда торо­пи­лись к обедне, но когда подо­шли к церкви, то из нее народ уже рас­хо­дился: обедня кон­чи­лась, и так мы и оста­лись в вели­кий празд­ник без обедни.

Заме­тила нас какая-то жен­щина, выхо­див­шая из храма (впо­след­ствии ока­за­лась мате­рью мест­ного пса­лом­щика), и при­гла­сила к себе в дом. Там нам пред­ло­жили горя­чего чаю и све­жих пиро­гов, но и тут мой спут­ник от всего отка­зался, ска­зав при этом:

— Брата моего уго­стите, а я пойду к зна­ко­мому мне священнику.

Попро­сил себе мой спут­ник дать ему коты[48], надел их и ушел, а я после тяже­лого пути и пере­жи­того страха, под­кре­пив себя чаем с пиро­гами, при­лег отдох­нуть и крепко заснул. Когда проснулся, то было уже четыре часа попо­лу­дни, и на столе уже снова стоял само­вар и пироги. К этому вре­мени вер­нулся и мой спут­ник. Мы сели за стол. Хозяйка стала упра­ши­вать ста­рика сесть с нами и поку­шать, но он отка­зался, ссы­ла­ясь на то, что хорошо заку­сил у священника.

Так я и не видал за всю дорогу сво­его спут­ника за тра­пе­зой или что-либо евшим.

Госте­при­им­ная ста­рушка хозяйка пред­ло­жила нам на дорогу кое-что из белья и немного денег. Я взял все пред­ло­жен­ное, но спут­ник мой от всего отказался.

День уже кло­нился к вечеру, когда мы оста­вили госте­при­им­ный дом пса­лом­щика и пошли своей доро­гой. Зашли мы в лощинку, изредка порос­шую мел­ким кустар­ни­ком и ракит­ни­ком. Я шел впе­реди ста­рика, изредка пере­бра­сы­ва­ясь с ним сло­вами. Так про­шли мы вер­сты четыре. Вдруг, к вели­кому моему изум­ле­нию, ста­рика не стало — как в воду канул. Куда он девался и что это был за ста­рик, я и до сих пор не знаю и не пони­маю. Скрылся же он из моих глаз чудес­ным обра­зом, ибо место кру­гом на дале­кое рас­сто­я­ние было откры­тое и спря­таться ему от меня было некуда. Был ли он мне посла­нец Божий во спа­се­ние, про то один Бог весть, но память о нем у меня жива в сердце еще и доселе, осо­бенно же по той горя­чей молитве, кото­рую он сотво­рил тогда пред ико­ной Божией Матери, на опушке леса, в свят день Благовещенский.

Глава VIII. Цыганская деревня. Мое спасение. Оптина Пустынь. Старец Амвросий. Иеромонах Даниил у Саввы Звенигородского. Его прозорливость

Поте­ряв столь неожи­дан­ным и чудес­ным обра­зом сво­его спут­ника, я совер­шенно рас­те­рялся и не знал, что делать. Бли­зи­лась ночь, а я остался один в незна­ко­мом пустын­ном месте. Что было делать? Назад идти было далеко, ноче­вать на пустыре и без­лю­дье было жутко… решил идти вперед.

Вскоре я уви­дел дере­вушку; туда я и напра­вился в надежде там пере­но­че­вать. Дере­вушка эта ока­за­лась сплошь засе­лен­ной цыга­нами. И что ж тут со мной было — как я только жив остался?! Как только зави­дели меня цыгане, то встре­тили меня такими руга­тель­ствами, каких я сроду и не слы­хи­вал, бро­сили в меня кам­нями, сва­лили меня в лужу и тут над­ру­га­лись надо мной, сколько было душе их угодно. Они, наверно, и убили бы меня, если бы на ту пору не послал Гос­подь про­хо­див­шего той же доро­гой, где я валялся в луже, мужичка, зави­дев кото­рого цыгане оста­вили меня и разбежались.

— Уходи ско­рее отсюда, — ска­зал мне мужи­чок, — уходи, раб Божий, а то эти цыгане не отпу­стят тебя живым. Тут непо­да­леку есть село — там и заночуешь.

Я ско­рее, сколько было силы, бро­сился бежать вон из цыган­ской дере­вушки, пока не добе­жал до леса, где оста­но­вился, почув­ство­вав себя в без­опас­но­сти от воз­мож­ной за мной погони. Стою я и горестно думаю: куда ж мне идти? Вдруг слышу лоша­ди­ный топот: кто-то едет в мою сто­рону… Меня объял ужас: видно, гонятся за мной цыгане — не уйти мне от них живым! Я ски­нул шапку и, дрожа от страха, стал читать 90‑й пса­лом «Живый в помощи Выш­няго» и твер­дить слова: «В руце Твои, Гос­поди, пре­даю дух мой…» Во всю жизнь мою не был я так бли­зок к Гос­поду Богу, как в те страш­ные минуты, прося поми­ло­ва­ния и помощи от надви­гав­шейся на меня гибели… Тут подъ­е­хал ко мне всад­ник; это был некий юноша из того села, куда я направ­лялся, и я был спа­сен: вме­сто ожи­да­е­мого раз­бой­ника он ока­зался моим про­вод­ни­ком и спа­си­те­лем. Поса­дил он меня позади себя вер­хом на лошадь и, подобно доб­рому Сама­ря­нину, изба­вил меня от руки раз­бой­ни­ков, при­везя в дом своих родичей.

Когда я несколько опра­вился от пере­жи­тых вол­не­ний, я стал рас­спра­ши­вать, где я нахо­жусь и далеко ли до Опти­ной Пустыни, где живет ста­рец о. Амвро­сий, и узнал, что об о, Амвро­сии никто не имеет ника­кого поня­тия, а до Опти­ной Пустыни, вер­нее до г. Козель­ска, около кото­рого нахо­дится эта Пустынь, 300 верст.

Пере­но­че­вав в том селе и не узнав ни от кого дороги на Оптину Пустынь, я пошел впе­ред, рас­счи­ты­вая только на одну Божию милость и води­тель­ство. Пройдя поря­доч­ное рас­сто­я­ние, я набрел на место, от кото­рого рас­хо­ди­лись три дороги. Пре­дав себя Воле и Про­мыслу Божью, я выре­зал три палочки по числу дорог, поде­лал на них зарубки — на одной одну, на дру­гой — две, а на тре­тьей над­ре­зав крест, поло­жил их в шапку, встрях­нул их несколько раз, пере­кре­стился и вынул палочку с одним над­ре­зом. Выбрал я ту дорогу, кото­рая обо­зна­чена была этой палоч­кой и с помо­щью Божией дошел по ней до Опти­ной Пустыни, нигде не заблудившись.

В Опти­ной Пустыни я про­жил недели две, но, к при­скор­бию, с вели­ким стар­цем о. Амвро­сием бесе­до­вать и посо­ве­то­ваться мне не при­шлось: в то время он был болен, и мне уда­лось только при­нять его благословение.

Из Опти­ной Пустыни я отпра­вился в Мос­ков­скую губер­нию, в оби­тель св. Саввы Зве­ни­го­род­ского, куда и дошел мило­стью Божией бла­го­по­лучно. Пер­вым дол­гом вошел я в храм, где в то время шла Литур­гия. В конце нее ко мне подо­шел древ­ний ста­рец иеро­мо­нах. Это был о. Даниил, сла­вив­шийся свя­то­стью своей жизни и про­зор­ли­во­стью. Подал он мне ключ от своей кельи и сказал:

— Вот что, брат Мит­ро­фан, иди ставь-ка само­вар — будем пить чай.

Я впер­вые с ним встре­тился и был пора­жен, что он, нико­гда не видавши меня, назвал меня по имени.

Напился я со Стар­цем чаю, побе­се­до­вал с ним по душе и стал соби­раться в путь, чтобы к Пасхе поспеть в Новый Иеру­са­лим и оттуда в Тро­ице-Сер­ги­еву Лавру, но Ста­рец стал наста­и­вать, чтобы я остался у него до тре­тьего дня Пасхи.

— Пого­ве­ешь, — при­ба­вил он, — при­ча­стишься в Вели­кий Чет­верг — я тебя и поис­по­ве­дую, — а потом и пой­дешь, а иначе я тебя не отпущу.

Отка­зы­ваться было нельзя, чтобы не оскор­бить Старца, ока­зав­шего мне столько любви и заботы, и я остался. Каж­дый день он звал меня к себе и обра­щался со мной как род­ной отец. В Вели­кий Чет­верг я при­об­щился Св. Хри­сто­вых Таин, а когда о. Даниил меня испо­ве­до­вал, то во время испо­веди пре­по­дал мне много доб­рых сове­тов и еще более уди­вил тем, что рас­ска­зал мне подробно все мои грехи, как будто он сам был в них моим соучаст­ни­ком. Див­ное это и пора­зи­тель­ное было для меня дело, пока­зав­шее на живом при­мере, что есть истин­ное мона­ше­ство и чего можно им достиг­нуть в жизни духа, если не укло­няться с пути пра­виль­ного мона­ше­ского подвига.

На тре­тий день Пасхи, согласно воле Старца, я собрался в путь. Ста­рец о. Даниил пода­рил мне на дорогу книгу «Путе­во­ди­тель по св. местам» и пошел со мною сам пока­зы­вать мне путь. Пройдя вер­сты пол­торы, он стал про­щаться со мною и ска­зал мне на прощанье:

— По пути встре­тятся тебе испы­та­ния и иску­ше­ния. Ты прой­дешь много мона­сты­рей. Будут тебе пред­ла­гать остаться в них, но ты не оста­нешься в этот раз. Когда же вер­нешься домой и пожи­вешь с год, тогда у тебя появится такое непре­одо­ли­мое жела­ние посту­пить в мона­стырь, что ты себя не смо­жешь удер­жать, и тогда иди и посту­пай в тот мона­стырь, куда поже­ла­ешь, и тер­пе­ливо пере­носи все нано­си­мые тебе от диа­вола иску­ше­ния, потому что не даст тебе диа­вол покоя до самой твоей смерти.

На этих сло­вах, как с отцом род­ным, рас­про­стился я с див­ным Стар­цем и пошел своей доро­гой, направ­ля­ясь в свя­тые места, про­слав­лен­ные подви­гом отца мона­ше­ству­ю­щих, вели­кого во свя­тых угод­ника Божия, Пре­по­доб­ного Сер­гия, Радо­неж­ского и всея Рос­сии Чудотворца.

Глава IX. Волк. Журавли. Разбойник. Дядя. Возвращение на родину

Слова про­зор­ли­вого старца о. Дани­ила: «По пути тебе встре­тятся испы­та­ния и иску­ше­ния» — не про­шли мимо. Про­шел я верст с два­дцать, как уже наткнулся на пер­вое. Шел я лесом. Вдруг вижу — передо мною как из земли вырос волк, да такой огром­ный, страш­ный; стоит сгор­бив­шись, хвост под­жал под себя, още­ти­нился и морду дер­жит вниз к земле. Вид у него был такой злой, что я до полу­смерти было испу­гался, но тут — бла­го­да­ре­ние Богу — вспом­нил про силу Чест­наго Живо­тво­ря­щаго Кре­ста Гос­подня, овла­дел собою, огра­дил себя крест­ным зна­ме­нием и про­из­нес вслух, обра­ща­ясь к зверю и ука­зы­вая ему рукой дорогу:

— Молит­вами Пре­по­доб­ного отца нашего Сер­гия, Радо­неж­ского Чудо­творца, иди ты в свою сторону!

И волк, накло­нив голову, послушно сошел с дороги и побрел в сто­рону. Как же я тут воз­ра­до­вался и воз­бла­го­да­рил Гос­пода Бога, див­ного во свя­тых Своих!

Иду я дальше лесом. Место глу­хое, пустын­ное. Далеко кру­гом нет и следа жилья чело­ве­че­ского. Вдруг слышу, в сто­роне от дороги, непо­да­леку, какой-то осо­бенно силь­ный крик журав­лей. Меня это заин­те­ре­со­вало. Зная, что птица эта крайне осто­рож­ная и умная, я полз­ком, ста­ра­ясь не про­из­во­дить ни малей­шего шума, стал про­би­раться кустами лес­ной чащи по направ­ле­нию ско­шен­ного куста. И что же я уви­дел? Я бы не пове­рил, если бы не видел того сво­ими гла­зами. Среди кустов в чаще леса нахо­ди­лась полянка. На этой поляне, рас­по­ло­жив­шись коль­цом, чинно сто­яло парами больше сотни журав­лей. Посреди кольца стоял ста­рый журавль, видимо, ихний наболь­ший. И вот, вижу я, этот наболь­ший накло­няет свою голову, как бы пода­вая этим какой-то услов­ный знак, и по этому знаку из журав­ли­ного круга высту­пает впе­ред пара журав­лей на сере­дину круга, делает поклон во все сто­роны; стар­ший журавль затя­ги­вает про­тяжно песнь: «крю-крю!» — и журав­ли­ная пара пус­ка­ется в пляс под эту уди­ви­тель­ную и не лишен­ную свое­об­раз­ной кра­соты музыку. Каж­дая пара пля­сала минут десять. Так на моих гла­зах пере­тан­це­вало несколько пар, и все в таком же уди­ви­тельно стран­ном порядке. Про­ле­жал я за кустом более часу, любу­ясь на Божие тво­ре­нье; день уже стал скло­няться к вечеру, и мне надо было идти дальше. Заслы­шав про­из­ве­ден­ный мной шорох, вся журав­ли­ная стая, по сиг­налу стар­шего журавля, сня­лась и уле­тела, а я напра­вился далее, дивясь пре­муд­ро­сти Божией, даро­вав­шей разум вся­кой твари и уста­но­вив­шей всюду и во всем свой веко­веч­ный, незыб­ле­мый поря­док. Только чело­век один по гре­хо­па­де­нии своем явился и доселе явля­ется его нару­ши­те­лем; и сколько же за то горя и слез чело­веку, нару­ша­ю­щему поря­док и закон Божий!…

Даль­ней­ший мой путь до Нового Иеру­са­лима был бла­го­по­лу­чен, но по дороге оттуда в Тро­ице-Сер­ги­еву Лавру новое испы­та­ние уже под­сте­ре­гало меня по слову старца о. Даниила.

Из Нового Иеру­са­лима в Лавру я пошел через Москву. На пути к Москве, вер­стах в четы­рех от нее, по обеим сто­ро­нам дороги появи­лись пустые ракиты. Смотрю, из-за кру­того пово­рота дороги идет мне навстречу еле дви­га­ясь изби­тый и весь в крови какой-то ста­рик. Дойдя до меня, он рас­крыл свой рот, чтобы ска­зать мне что-то, но от пере­жи­того ужаса не мог сразу вымол­вить ни одного слова. Нако­нец, несколько опом­нив­шись, он про­кри­чал не своим голосом:

— Меня раз­бой­ник огра­бил: отнял сумку, восемь руб­лей денег и паспорт!

Про­сти­рая ко мне свои окро­вав­лен­ные руки, он с пла­чем ска­зал мне:

— Спаси меня, раб Божий, ради Христа!

— Далеко ли тебя огра­били? — спро­сил я.

— Вон на той закруглине! — ска­зал он и тут же при­ба­вил: — Не ходите туда, а воз­вра­щай­тесь назад, а то и вас там убьют разбойники!

Было около четы­рех часов попо­лу­дни. Слышно было, как в Москве зво­нили к вечерне. Это было на пятый день Свя­той Пасхи… Долго я стоял и думал, не зная, что делать и на что решиться: воз­вра­щаться назад, надо было идти до деревни верст два­дцать, а в Москву — не мино­вать опять идти тем же путем. На мое сча­стье, ехал по этому пути под­вы­пив­ший мужи­чок и с ним маль­чик. Мужи­чок рас­тя­нулся в телеге и спал, а маль­чик пра­вил лоша­дью. Я у маль­чика попро­сился под­сесть на телегу, но как только я на нее взо­брался, как из-за куста выско­чил раз­бой­ник, под­бе­жал к телеге и, не заме­тив лежав­шего в ней мужика, бро­сился на меня, наме­ре­ва­ясь ста­щить меня с телеги и огра­бить. Я пере­ки­нулся от него на дру­гую сто­рону телеги. Раз­бой­ник забе­жал с дру­гой сто­роны. Я опять назад. Так три раза, желая меня схва­тить, раз­бой­ник обо­шел вокруг телеги. В это время маль­чик раз­бу­дил спя­щего в телеге мужика; тот вско­чил, схва­тил с телеги кол и кинулся на раз­бой­ника. Раз­бой­ник, пере­пу­ган­ный неожи­дан­но­стью, бро­сился бежать, и я был спа­сен. Куда девался тот ограб­лен­ный ста­рик, я с пере­пугу не заметил.

Про­ехав с мужич­ком раз­бой­ни­чью заставу и побла­го­да­рив его за спа­се­ние, я слез с телеги и пеш­ком пошел в Москву, а оттуда в Лавру, в Геф­си­ман­ский Скит и к дру­гим под­мос­ков­ным свя­ты­ням. Нако­нец зашел я в Скит Парак­лит. Здесь я сшил ман­тию старца вели­кому отцу Иакову. Из СвЯто-Духова Скита Парак­лита я отпра­вился в сосед­нюю Вла­ди­мир­скую губер­нию к род­ному сво­ему дяде, Дани­илу Васи­лье­вичу Ков­шенку, управ­ляв­шему в то время в Юрьево-Поль­ском уезде име­нием графа Шере­ме­тева при селе Самын­ском. Там я про­жил около трех меся­цев, под­учи­вался гра­моте. Зани­мался я там и рыбо­лов­ством, налав­ли­вая, к удо­воль­ствию дяди, еже­дневно от 10 фун­тов до пуда рыбы. К рыбо­лов­ству я был спо­со­бен и пони­мал это дело, научив­шись ему по слову покой­ного моего роди­теля, гово­рив­шего нам:

— Деточки мои! Ста­рай­тесь с мла­до­сти беречь ста­рость и учи­тесь чему-нибудь полез­ному; сча­стье скоро про­хо­дит, а наука никогда.

Поставлю я, бывало, у дяди три ятера, пере­го­рожу ими быст­ро­те­ку­щую, каме­ни­стую речку и наловлю ему столько рыбы, что он диву дается. За это дядя выхло­по­тал мне вза­мен двух­ме­сяч­ного моего про­сро­чен­ного отпуска новый пас­порт; но, узнав о моем стрем­ле­нии к ино­че­ской жизни, сильно на меня воз­не­го­до­вал и возмутился.

— И чего ты себя взду­мал мучить, — кри­чал он на меня, — и не думай, и не помыш­ляй о монастыре!

Но дядины речи и него­до­ва­ние не пере­убе­дили меня, а заста­вили уйти от него в новое стран­ствие по свя­тым оби­те­лям, кото­рых я и про­шел тогда немало в бли­жай­ших местах Вла­ди­мир­ской и Мос­ков­ской губер­ний. Был у свя­тынь и в самом г. Владимире.

Во время этих стран­ствий у меня роди­лось непре­одо­ли­мое жела­ние пойти домой. Долго я коле­бался, но слову о. Дани­ила и тут суж­дено было сбыться, и я через Москву, где про­жил 9 дней у шуб­ника, отсюда напра­вил свой путь на родину, в род­ную сло­боду Алексеевку.

Глава X. Странник Павел. Новое странствие. Видение Спасителя и диавола. Поступление в Св.-Троицкий монастырь старца Ионы. Последняя встреча с Павлом

Вер­нув­шись домой в сло­боду Алек­се­евку, я застал там свою сестру, что меня сильно уди­вило и огор­чило. Ока­за­лось, что тетя, у кото­рой я оста­вил сестру, израс­хо­до­вала в тече­ние трех меся­цев 60 руб­лей, мною дан­ных на ее содер­жа­ние, а ее ото­слала домой, ска­зав при этом:

— Если брат будет при­сы­лать деньги, то будешь дальше жить, а иначе — иди домой.

И при­шлось мне идти опять в работ­ники к хозя­е­вам. И была мне эта жизнь не жизнь, а одно сплош­ное муче­ние. Все мечты мои разом рух­нули, и остался я как рак на мели. Куда ни пой­дешь, на тебя чуть что паль­цем ука­зы­вают — монах! свя­тоша! — смот­рят как на чужого, глу­мятся… С дру­гой сто­роны, ста­рые ста­рухи чуть на тебя Богу не молятся, почи­тают, как угод­ника Божия. Жизнь моя совер­шенно рас­ша­та­лась… Пошел я было опять к стар­шине за пас­пор­том для поступ­ле­ния в мона­стырь, но вновь полу­чил отказ.

— Пока не опре­де­лишь сестры, пас­порта не получишь!

С таким отве­том, каза­лось, была поте­ряна для меня вся­кая надежда на осво­бож­де­ние от уз мира. И взмо­лился я тут к Еди­ному Серд­це­ведцу Гос­поду Богу, и не пре­зрел Он, Все­б­ла­гий, горя­чей моей молитвы. Но прежде Богу было угодно про­ве­сти меня через новое испы­та­ние моей к Нему любви и веры, а также и стрем­ле­ния моего к иночеству.

Спу­стя неко­то­рое время после этого, через сло­боду Алек­се­евку про­хо­дил стран­ник, моло­дой чело­век лет два­дцати двух, неся с собой для про­дажи книги духов­ного содер­жа­ния. Я зазвал его к себе, за три рубля купил у него молит­во­слов и, питая осо­бую любовь к стран­ни­кам, при­гла­сил его в чай­ную. Имя стран­ника было Павел. В беседе за чаем я объ­яс­нил ему о дав­ниш­нем своем стрем­ле­нии к ино­че­ской жизни, о тех пре­пят­ствиях, кото­рые воз­дви­га­лись мне на этом пути, и про­сил его совета, как побе­дить мне их и уйти в монастырь.

— Покля­нись мне, — ска­зал Павел, — что ты никому не ска­жешь обо мне, и я выведу тебя из труд­ного тво­его положения.

Я пообе­щал сохра­нить все в тайне.

Тогда Павел сказал:

— Я, славы ради Гос­пода, стран­ствую по свя­тым местам уже два года без пас­порта. Я — един­ствен­ный сын бога­того купца Костром­ской губер­нии. Заду­мал я, подобно тебе, идти в мона­стырь и открылся своим роди­те­лям, но они вос­про­ти­ви­лись моему жела­нию и захо­тели меня женить. Но я по гла­голу Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста — «аще кто любит отца, или матерь, или жену, или детей, брата или сестру паче Мене, несть Мене достоин» — тайно ушел из роди­тель­ского дома и вот мило­стью Божьею два года уже стран­ствую по свя­тым местам без вся­кого пас­порта, пита­ясь от про­дажи книг и гра­мо­ток. Если жела­ешь, пой­дем со мной стран­ство­вать вдвоем, — вдвоем нам будет весе­лее, — а сестру Гос­подь не оста­вит, как ска­зано: «Воз­верзи печаль твою на Гос­пода и Той тя пропитает».

И при­шлись мне эти слова Павла по сердцу; сбли­зи­лись мы тут с ним и решили больше не раз­лу­чаться до самого гроба.

Из чай­ной мы с Пав­лом пошли в дом одних бла­го­че­сти­вых людей и стали там при­го­тов­лять все необ­хо­ди­мое на дорогу. Хозя­ева этого дома были люди без­дет­ные и любили меня еще с дет­ства, почи­тая во мне как бы старца за то, что я им когда-то, еще будучи маль­чи­ком, ска­зал на жела­ние их усы­но­вить меня: «Не дал вам Гос­подь детей, за все бла­го­да­рите Его. Теперь и свои-то, кров­ные, и те не хотят почи­тать роди­те­лей, не только чужие». Ста­рики запла­кали тогда, слыша такие речи, и с тех пор про­звали меня своим старцем.

Зака­зали мы со своим спут­ни­ком куз­нецу вериги фун­тов на два­дцать весом, надели на тело, захва­тили в котомку самое необ­хо­ди­мое для дороги и ночью с котом­ками за пле­чами дви­ну­лись в путь, вер­нее, бежали из Алексеевки.

Найдя себе мужа по сердцу, я так увлекся ожи­да­нием близ­кого собы­тия всех своих надежд, что от радо­сти забыл и про пас­порт, и о сестре, хотя на пер­вое время и оста­вил ей сто руб­лей на рас­ходы. Ста­рик и ста­руха, у кото­рых перед ухо­дом мы про­жили две недели, про­во­жали нас вер­сты три от Алек­се­евки и про­сти­лись с нами, говоря:

— Идите, деточки, да за нас моли­тесь Богу!

Путь наш на Киев лежал через Свято гор­ский мона­стырь. Стран­ство­ва­ние наше, про­дол­жав­ше­еся десять недель, было очень труд­ное; грязь невы­лаз­ная, голод и холод. Домаш­ние запасы вскоре исто­щи­лись, и мне при­хо­ди­лось рабо­тать у кре­стьян и за себя, и за Павла. Я шил кре­стья­нам одежду и, полу­чив за то хлеба и денег, про­дол­жал таким обра­зом путь свой далее, про­карм­ли­вая и себя, и сво­его спут­ника. Так как в запасе у нас белья для пере­мены не было, то вскоре на нас напали вши в неве­ро­ят­ном коли­че­стве. Их было так много, что мы дохо­дили от них до пол­ного изне­мо­же­ния. Но хоть плоть и немо­ще­ство­вала, зато дух наш был бодр и, несмотря на всю труд­ность подвига, мы кре­пи­лись и вериг с себя не сни­мали, пока не откры­лись на теле нашем от них гной­ные раны. Тогда волей-нево­лей вериги при­шлось снять. Павел зако­пал свои тут же в землю, а я свои донес в котомке до Киева, где и зако­пал их у ворот моста, веду­щего из Лавры в Выду­бец­кий и Св.-Троицкий монастыри.

Думал я, что в Киеве-то меня уже непре­менно при­мут в мона­стырь, хотя и без пас­порта, но горько при­шлось мне разо­ча­ро­ваться в этом: не только в число ино­ков меня не при­няли, но даже и в ноч­леге мне всюду отка­зы­вали, так что негде нам с Пав­лом было при­к­ло­нить уста­лых голов своих. Видя такое без­вы­ход­ное поло­же­ние, я решил вер­нуться домой, чтобы раз­до­быть себе во что бы то ни стало пас­порт, но Павел вос­стал про­тив такого реше­ния и убеж­дал меня про­дол­жать без пас­порта наше путе­ше­ствие, пока не забе­рет нас как бро­дяг поли­ция и не сошлет в Сибирь, где мы выко­паем себе зем­лянки и будем жить подобно древним подвиж­ни­кам. Я воз­ра­жал, что прежде, чем решиться на такой подвиг, нам необ­хо­димо сперва пожить в мона­стыре и поучиться у опыт­ных стар­цев; но Павел и слу­шать меня не захо­тел. На том мы и рас­ста­лись. Я отпра­вился на вок­зал, чтобы вер­нуться домой, а спут­ник мой пошел далее.

Это было в 1873 году.

С одним руб­лем в кар­мане при­шел я на вок­зал. Что тут было делать? Недолго думая, помо­лился я Богу, забрался в вагон под лавку и так, никем не заме­чен­ный, под лав­кой и добрался до Кур­ска. Осталь­ные 180 верст от Кур­ска до Алек­се­евки я про­шел пешком.

Вер­нув­шись домой, я на этот раз не с корот­ким при­стал к стар­шине тре­бо­ва­нием выдать мне пас­порт. Сестру я брал с собою, и стар­шине ничего не оста­ва­лось делать, как выдать нам обоим пас­порта на руки.

Полу­чив пас­порта, я тот­час же велел сестре соби­раться со мной в Киев.

В ночь перед выхо­дом я уви­дел во сне див­ной кра­соты и богат­ства чер­тог. В нем стоял Спа­си­тель мира и с улыб­кой смот­рел на меня. Два раза я хотел подойти к Нему и не мог, и только в тре­тий раз я был допу­щен при­бли­зиться к моему Искупителю.

Два раза впо­след­ствии про­сился я посту­пить в Тро­иц­кий мона­стырь, но меня не при­ни­мали, и только на тре­тий при­няли меня в число бра­тии. Так и испол­ни­лось на мне виде­ние это.

По пути в Киев, в одном стран­но­при­им­ном доме мне было еще виде­ние: откуда-то явился мне диа­вол в образе какого-то гро­мад­ного чудо­вища. Он рази­нул свою огром­ную пасть и кинулся на меня, чтобы погло­тить меня. Неисто­вым голо­сом закри­чал я во сне так, что весь народ сбе­жался на мой крик. С боль­шим тру­дом при­вели меня тогда в чув­ство и успо­ко­или. До сих пор памя­тен мне пере­жи­тый мною ужас.

Когда же мы при­шли в Киев, то ока­за­лось, что сестру ни в один из жен­ских мона­сты­рей без вклада не при­няли, да и меня постигла такая же неудача. И поре­шил я уйти на Афон и там навеки скрыть себя от мира, но прежде этого отпра­вился на совет к вели­кому старцу Ионе, осно­ва­телю и насто­я­телю Св. — Тро­иц­кого обще­жи­тель­ного мона­стыря. У него нако­нец, по трое­крат­ной моей просьбе, и реши­лась наша участь с сест­рой: мы были им при­няты в его оби­тель: сестра — в пра­чеш­ную в мона­стыр­ском име­нии «Гусе­ницы» в Пол­тав­ской губер­нии, в семи­де­сяти вер­стах от Киева, а я — в мона­стырь, на послу­ша­ние в порт­ня­же­скую мастерскую.

Про­изо­шло это вели­чай­шее в нашей жизни собы­тие 24 мая 1874 года.

Вскоре по вступ­ле­нии моем в мона­стырь мне еще раз при­шлось встре­титься с быв­шим моим спут­ни­ком Пав­лом. От него я узнал, что после нашей раз­луки он стран­ство­вал еще более года, пока не был взят за бес­пись­мен­ность под стражу, пре­дан в поли­ции пыт­кам и, не вынесши их, открыл место своей родины и имя роди­те­лей, куда и был пре­про­вож­ден этап­ным поряд­ком. В доме роди­те­лей, однако, Павел жить не захо­тел и стал настой­чиво про­сить их отпу­стить его на Афон. Видя его непре­одо­ли­мое стрем­ле­ние к ино­че­ской жизни, роди­тели дали ему на дорогу три­ста руб­лей и отпу­стили его с миром. Из дома Павел пошел пеш­ком прямо в Киев и по дороге был ограб­лен раз­бой­ни­ками, отняв­шими у него поло­вину денег. Пол­то­раста руб­лей уце­лели, потому что были зашиты под под­клад­кой одежды. Я уго­ва­ри­вал Павла остаться в Киеве, но он не захо­тел и ушел на Афон. Пода­рил я ему на память свою кожа­ную сумку. С той поры мы уже с ним более не видались.

Глава XI. Знамение Божие. Болезнь сестры. Искушение и вразумление свыше. Новое вразумление

Пер­вым помыс­лом моим по при­ня­тии меня в оби­тель было пойти в Божий храм и воз­дать бла­го­да­ре­ние Гос­поду Богу за вели­кую к нам с сест­рою милость. Вошел я в храм, взгля­нул на ико­но­стас и едва устоял на ногах от вос­тор­жен­ного изум­ле­ния: на мест­ной иконе я уви­дел Спа­си­теля в том самом виде, каким Он являлся моему ока­ян­ству в сон­ном виде­нии пред выхо­дом нашим с сест­рою из сло­боды Алек­се­евки. От страха и радо­сти у меня даже подо­гну­лись колени, и я вынуж­ден был в порыве душев­ного вол­не­ния при­сесть на лавку, пока не при­шел в себя и не опра­вился. Это было для меня явным зна­ме­нием мило­сти Божией, ука­зав­шей мне, что здесь место мое, пре­ду­ка­зан­ное Самим Богом. Так я это тогда и понял. Но такова немощь веры нашей: несмотря на такое зна­ме­ние, я при пер­вом же ее испы­та­нии под­пал под иску­ше­ние и не устоял.

Живя в пра­чеш­ной, сестра моя во время одного водо­по­лья сильно про­сту­ди­лась, не имея теп­лой одежды. Жаль было мне сестры, а помочь нечем. Тогда, вме­сто того чтобы воз­ло­жить печаль свою на Гос­пода, да нас пре­пи­тает, я взял бла­го­сло­ве­ние у старца Ионы якобы на устрой­ство дел своих на родине и пошел искать средств для под­дер­жа­ния сла­бого здо­ро­вья сестры. Но тут яви­лась задача: откуда их взять? Вер­нуться на родину и опять посту­пить в работ­ники каза­лось неудоб­ным, а для людей даже и соблаз­ни­тель­ным — ска­жут: «Вот так монах: намонашил!»

Было у меня девять руб­лей, и я поре­шил начать на них тор­говлю. Купил я на эти деньги в Воро­неже ико­но­чек, кре­сти­ков и дру­гих пред­ме­тов веро­по­чи­та­ния и напра­вился с ними через Рязань на Москву с целью рас­про­дажи их и с тем, чтобы в Москве вновь наку­пить тех же това­ров и по пути через Харь­ков в Киев рас­про­дать их с бары­шом, на кото­рый и обес­пе­чить сестру теп­лой одеж­дой. Таким обра­зом я рас­счи­ты­вал зара­бо­тать не менее ста рублей.

Через несколько дней моего путе­ше­ствия у меня вме­сто девяти руб­лей обра­зо­ва­лось уже 24 рубля налич­ных денег и на 4 рубля товару. План мой по-види­мому казался вер­ным, но Бог судил иначе.

Не доходя до Рязани, я зашел в Пет­ро­пав­лов­ский муж­ской мона­стырь. Там я позна­ко­мился с о. эко­но­мом мона­стыря. Узнав, что я путь держу на Рязань, о. эко­ном сказал:

— Вот что, бра­тец, зав­тра я по этому пути еду верст трид­цать на мона­стыр­скую мель­ницу. Лошади наши, мона­стыр­ские, и я тебя под­везу. Я люблю гуто­рить с хох­лами — они народ очень простой.

На дру­гой день, рано утром, мы и поехали. Доро­гой о. эко­ном стал меня рас­спра­ши­вать о цели моего путе­ше­ствия. Выслу­шав мои объ­яс­не­ния, он сказал:

— Это тебе, раб Божий, иску­ше­ние. Ты хочешь обес­пе­чить сестру уже после того, как сам посту­пил в мона­стырь, А если бы ты умер и тебя не было бы, как ты дума­ешь, оста­вил ли бы Бог твою сестру? Это — одна мечта твоя. Сове­тую тебе оста­вить все свои планы, воз­вра­титься в мона­стырь и пре­даться во всем в волю Божию. Гос­подь Сам вами упра­вит, как и в Свя­щен­ном Писа­нии ска­зано: «Воз­верзи на Гос­пода печаль твою, и Той тя пропитает».

— Верю я сло­вам вашим, батюшка, — отве­тил я о. эко­ному, — но в том же Слове Божием ска­зано, что устро­ить сироту дороже пред Гос­по­дом, чем цер­ковь постро­ить, а потому я и воз­ло­жил на себя труд этот не ради себя, а ради сироты-сестры. И вот что я вам скажу: если слова ваши от Бога, то пусть Он нака­жет меня болез­нью, а если этого не слу­чится, то я до конца исполню наме­ре­ние свое.

— Помоги тебе, Гос­поди, моло­дой подвиж­ник! — ска­зал мне о. эко­ном, — только ты уж очень высоко о себе думаешь.

На этом раз­го­вор наш о цели моего путе­ше­ствия и окончился.

Дое­хав до того места, где с дороги на Рязань сво­ра­чи­вают к мона­стыр­ской мель­нице, я рас­про­щался с о. эко­но­мом и пошел по шоссе на Рязань.

Подойдя к рязан­скому лесу, я почув­ство­вал себя дурно, сел под кусти­ком и заснул. Проснулся я, когда солнце уже давно зака­ти­лось. Идти дальше я ока­зался уже не в силах — так меня скру­тила вне­зап­ная болезнь. Собрав послед­ние силы, я с тру­дом про­полз подальше от дороги в кусты и там заснул креп­ким сном. Проснулся я на дру­гой день рано утром и не только не мог про­дол­жать далее сво­его путе­ше­ствия, но почув­ство­вал себя настолько боль­ным и сла­бым, что не в силах был ото­гнать от себя мух, кото­рые целыми роями кру­жи­лись и сади­лись на меня. Был август месяц. Жара сто­яла невы­но­си­мая. Мне уже почу­ди­лось как бы рея­ние смерти надо мной. Я испу­гался и зарыдал.

«Гос­поди! — поду­мал я, — умру я здесь; съе­дят мое тело черви, и кто тогда будет хло­по­тать о моей сестре? Живет она хоть и при мона­стыре, да не на месте: не в муж­ском же ей жить мона­стыре, а надо в жен­ский при­стро­ить. Что мне делать теперь?»

И со слез­ной горя­чей молит­вой обра­тился я к Гос­поду Богу, прося выздо­ров­ле­ния, и обе­щался немед­ленно воз­вра­титься в мона­стырь. И была услы­шана моя молитва: совер­ши­лось чудо — я сразу почув­ство­вал себя здоровым.

«О глу­бина богат­ства пре­муд­ро­сти и разума Божия! Яко неис­пы­таны судьбы Его и неис­сле­до­ваны путие Его!»

Кто ура­зу­меет мило­сти Гос­подни, совер­ша­ю­щи­еся над нами не по нашим заслу­гам, а только лишь по неиз­ре­чен­ной бла­го­сти Его?!

На обрат­ном пути в Киев я зашел в Тро­иц­кий мона­стырь, что в трех вер­стах от Тулы. Там я ино­кам стал раз­да­вать, кла­ня­ясь всем в ноги, остав­ши­еся у меня кре­стики и ико­ночки, прося у каж­дого его свя­тых молитв. В оби­тели меня сочли за юро­ди­вого и ока­зали вся­кую любовь и почте­ние, а о. архи­манд­рит, насто­я­тель мона­стыря, рас­по­ря­дился даже в тра­пезу меня поме­стить с осо­бым поче­том. Туда мне монахи стали носить еже­дневно и просфоры, и жаре­ные грибы, и вся­кую снедь, чтобы ока­зать мне свою любовь и усер­дие, как к мужу святу и бого­угодну. По-види­мому, и о. архи­манд­рит весьма мною заин­те­ре­со­вался. Подо­звал он одна­жды меня к себе и стал рас­спра­ши­вать, откуда и кто я и куда путь держу. Я все ему рас­ска­зал. Тогда он пред­ло­жил мне остаться у него келей­ни­ком. Пона­чалу я наот­рез отка­зался, устрем­ля­ясь всей душой к преж­нему сво­ему старцу о. Ионе, но когда от о. архи­манд­рита вер­нулся к себе в тра­пез­ную, взяло меня раз­ду­мье и все на той же мысли о необес­пе­чен­но­сти сестры моей и о том, как помочь ей устро­иться. И опять взмо­лился я ко Гос­поду, прося Его ука­зать мне путь мой. Взял я тут же, в тра­пез­ной, лежа­щую на ана­лое книгу жития свя­тых, по кото­рой совер­ша­ется чте­ние во время брат­ской тра­пезы, и поре­шил, что пер­вым откро­ется, то и будет мне изъ­яв­ле­нием воли Божией. И что же? Откры­лось житие и подвиги св. Фео­дора, столп­ника Едес­ского, память кото­рого совер­ша­ется 9 июля. И в житии том я про­чел ниже­сле­ду­ю­щий ответ свя­того на вопрос свя­ти­теля Фео­дора, епи­скопа Едес­ского, о том, что заста­вило его взойти на столп и столько лет под­ви­заться на нем.

«С миром, — отве­тил он, — мы рас­ста­лись вме­сте со стар­шим бра­том моим. Сна­чала три

года мы про­вели в мона­стыре, а затем ушли в пустынь и, нашедши здесь пещеры, посе­ли­лись в них каж­дый в отдель­ной пещере. Время мы про­во­дили в молитве и без­мол­вии, только в вос­крес­ные дни схо­ди­лись вме­сте. Такая жизнь для меня в пустыни, однако, про­дол­жа­лась недолго. Раз, когда мы оба вышли из пещер для соби­ра­ния зла­ков и кор­ней в пищу и были в неда­ле­ком рас­сто­я­нии друг от друга, я вдруг заме­тил, что брат мой вне­запно оста­но­вился на одном месте, как будто чего-то испу­гав­шись, а потом стрем­глав побе­жал в свою пещеру. Недо­уме­вая, что бы это зна­чило, я пошел к тому месту, чтобы посмот­реть, что же там такое, и что же? Вижу гро­мад­ное коли­че­ство рас­сы­пан­ного золота. Недолго думая я снял с себя ман­тию и в нее собрал най­ден­ное сокро­вище, с тру­дом при­несши его в свою пещеру. Не ска­завши брату ни слова, я немед­ленно ушел с най­ден­ным сокро­ви­щем в город, где купил боль­шой дом и устроил в нем стран­но­при­им­ницу и боль­ницу и при этом устроил мона­стырь на сорок чело­век бра­тии. Поста­вив для бра­тии игу­мена и вру­чив им на нужды тысячу злат­ниц, а дру­гую тысячу раз­дав бед­ным, я снова оста­вил мир и воз­вра­тился в пустыню к брату сво­ему. На пути я начал высо­ко­мудр­ство­вать и осуж­дать брата за то, что он не захо­тел сде­лать добра из най­ден­ного им прежде сокро­вища; а когда же стал под­хо­дить к брат­ней пещере, то помыслы высо­ко­умия и осуж­де­ния совер­шенно завла­дели мной. Вдруг явля­ется Ангел Божий и гово­рит: «Все сде­лан­ное тобою добро не стоит и одного брат­него скачка, и он выше и достой­нее тебя пред Богом. Ты даже недо­стоин и видеть его и не уви­дишь его до тех пор, пока не загла­дишь сво­его греха пока­я­нием и молит­вой». После сего Ангел стал неви­дим, и я пошел в брат­нюю пещеру, но, к ужасу моему, не мог видеть брата и так много про­лил слез, что совер­шенно изне­мог. Нако­нец Гос­подь сжа­лился надо мною и ука­зал мне место спа­се­ния, на кото­ром я нахо­жусь уже 49 лет и на кото­ром ты видишь меня. Ангел воз­ве­стил мне пол­ное про­ще­ние и обе­щал, что я уви­жусь с бра­том в оби­те­лях небесных.

Про­чи­тав это в житии свя­тых, я понял, что все мои пред­при­я­тия не что иное, как одна мечта. Поэтому, раз­дав все остав­ши­еся у меня ико­ночки и кни­жечки на молит­вен­ную память ино­кам того мона­стыря, я немед­ленно отпра­вился обратно в Киев.

Глава XII. Новое искушение. Видение во сне Божией Матери

Вер­нулся я в Киев, в Свято-Тро­иц­кий мона­стырь, под руко­вод­ство вели­кого старца о. Ионы и, каза­лось бы, после всего пере­жи­того и пере­ис­пы­тан­ного дол­жен был бы успо­ко­иться — но нет: иску­си­тель­ный помысл об остав­ле­нии пре­ду­ка­зан­ного мне места спа­се­ния все еще не остав­лял меня, про­дол­жал тре­во­жить мою душу и увле­кать ее за ограду на страну далече. «О сестре, — дума­лось мне, — правда не сле­дует при­ла­гать заботы — ее Гос­подь про­пи­тает и упра­вит к веч­ному спа­се­нию, — но о своей душе я дол­жен пещись и подыс­ки­вать ей место, где бы ей всего удоб­нее было упра­вить себя в Цар­ство Небес­ное. Что выше для этого и удоб­нее может быть про­слав­лен­ного цар­ства ино­ков, Свя­той Горы Афон­ской, этого вели­кого жре­бия на земле Самой Царицы Небес­ной?» И душа моя, непре­станно вол­ну­е­мая этим помыс­лом, неудер­жимо устрем­ля­лась к этому зем­ному мона­ше­скому раю…

Про­шло уже 4 года со дня моего водво­ре­ния в Свято-Тро­иц­ком мона­стыре. Наш мона­стырь посе­тил один Афон­ский схим­ник, ока­зав­шийся моим зем­ля­ком по Воро­неж­ской губер­нии. Узнав о моем стрем­ле­нии быть на Афоне, он пред­ло­жил мне отпра­виться туда с ним вме­сте, обе­ща­ясь про­ве­сти меня туда без загра­нич­ного пас­порта. Жаль мне было остав­лять сироту-сестру, жаль было оскор­бить и старца моего о. Иону, но стрем­ле­ние уйти на Афон было столь сильно, что ника­кие пре­пят­ствия были уже не в силах побо­роть его. Но прежде чем при­нять окон­ча­тель­ное и бес­по­во­рот­ное реше­ние, я пошел со схим­ни­ком помо­литься в Киево-Печер­скую Лавру с тем, чтобы на сле­ду­ю­щий день, если Богу угодно, пораньше утром бежать из своей оби­тели навсегда.

Тяжело и скорбно было у меня на душе, когда я вер­нулся из Лавры, слезы ручьями текли из глаз. Почти всю ночь про­пла­кал я, с горь­кими сле­зами прося Матерь Божию раз­ре­шить мое недо­уме­ние: бежать мне на Афон или же оста­ваться в Тро­иц­ком монастыре?

В этой мучи­тель­ной борьбе я заснул. Во сне уви­дел я себя моля­щимся в Тро­иц­ком мона­стыре пред чудо­твор­ной ико­ной, име­ну­е­мой «Тро­е­ру­чица». И вот, когда я молился, послы­шался вдруг боль­шой шум в левой сто­роне храма. Я огля­нулся и уви­дел Матерь Божию, при­бли­жа­ю­щу­юся ко мне в архи­ерей­ской ман­тии, с вен­цом на главе, с архи­ерей­ским жез­лом в руке. Окру­жена была Царица Небес­ная бес­чис­лен­ным мно­же­ством свя­тых дев неопи­сан­ной кра­соты. Все они были обле­чены в мона­ше­ское оде­я­ние. При­бли­зив­шись ко мне, Пре­свя­тая Дева грозно уда­рила жез­лом о помост и сказала:

— Что ты так дерзко при­зы­ва­ешь Меня?

Я при­пал к Ее пре­чи­стым сто­пам, обло­бы­зал Ее дес­ницу и сказал:

— Матушка, Царица Небес­ная, ищу Старца!

Пре­свя­тая Вла­ды­чица рекла:

— Мой Сын при­ем­лет тебя в уче­ники. И се — отрок, кото­рый и дове­дет тебя до Него.

Ска­завши это, Матерь Божия поста­вила передо мной неко­его отрока, и мы с ним, при­няв Ее бла­го­сло­ве­ние, отпра­ви­лись в путь. При­шли мы к Дне­пру и пере­пра­ви­лись через него, как по суше. Сна­чала мы шли по глу­бо­кому и зыб­кому песку. И был крайне уто­ми­те­лен и тяжел путь тот. Затем песку начало ста­но­виться все меньше и меньше, стала появ­ляться рас­ти­тель­ность; и чем дальше мы шли, тем гуще ста­но­ви­лась рас­ти­тель­ность. Нако­нец всту­пили в такое место, что кра­соты его и опи­сать невоз­можно. Воз­дух того места был напоен неиз­ре­чен­ным бла­го­уха­нием от несмет­ного мно­же­ства цве­тов неви­дан­ной кра­соты и раз­но­об­ра­зия. Хор бес­чис­лен­ных птиц уми­лял душу неиз­гла­го­лан­ным уми­ле­нием; и пение их было так пре­красно, что ника­ким зем­ным подо­бием его и изоб­ра­зить невоз­можно. На месте том рас­ки­нулся пре­крас­ней­ший луг, и так был он чудно пре­кра­сен, что по нем сту­пать боя­лась нога моя. И вот, подо­шли мы нако­нец к неко­ему див­ному в кра­соте своей чер­тогу. И ска­зал мне мой спутник:

— В чер­тоге этом оби­тает Сын Пре­свя­той Девы, что послала нас сюда. Его нет здесь: Он ото­шел на неко­то­рое время и при­и­дет паки судить живых и мерт­вых. Если ты хочешь быть Его уче­ни­ком, то вот Его заповедь…

И он ука­зал мне пер­стом на столб. На столбу же было надписание:

«От Марка глава 10, стих 43–45».

На этом я проснулся. Тре­пет, ужас и радость объ­яли душу мою по про­буж­де­нии. Я пере­кре­стился, взял в руки Свя­тое Еван­ге­лие, нашел в нем ука­зан­ное место и прочел:

Иже аще хощет вящий быти, да будет всем слуга, и иже аще хощет в вас ста­рей быти, да будет вам раб. Ибо и Сын Чело­ве­че­ский не при­иде, да послу­жат Ему, но послу­жити и дати душу Свою за други своя.

И долго сидел я в раз­ду­мьи, раз­мыш­ляя в сердце своем, что озна­чает собой и виде­ние это, и эти Еван­гель­ские слова при­ме­ни­тельно к моему поло­же­нию, и при­шел нако­нец к тому убеж­де­нию, что все мои сове­то­ва­ния с Афон­ским схим­ни­ком и его уве­ща­ния не иное что, как козни диа­вола, стре­мив­ше­гося совра­тить меня с пути Божия.

С того вре­мени я стал избе­гать встреч и бесед с этим Афон­ским выход­цем, несмотря на все его ста­ра­ния видеть меня и гово­рить со мною. Так и уехал он, не успев сма­нить меня из оби­тели старца Ионы.

Год спу­стя, как дошло до слуха моего, схим­ник этот попался в чем-то уго­лов­ном, был судим и поса­жен в тюрьму.

После этого иску­ше­ния я твердо решил остаться в Тро­иц­ком мона­стыре и не поки­дать его самовольно.

«Даже если и выго­нят меня из него, — гово­рил я себе, — и тогда не отойду от него, а лягу и буду уми­рать под его оградой».

Глава XIII. Начало построения в Киеве Введенского женского монастыря. Явная помощь Божией Матери в устроении сестры и моей участи. Козни диавола

Вскоре после этого забо­тами Петер­бург­ского мит­ро­по­лита Иси­дора начала стро­иться в Киеве Вве­ден­ская жен­ская оби­тель. Стро­и­тель­ни­цей этого мона­стыря им назна­чена была мона­хиня Казан­ского мона­стыря Твер­ской епар­хии Иси­дора. Как стро­и­тель­ница, она часто ездила к старцу Ионе за сове­тами. К ней, улу­чив удоб­ный слу­чай, я и обра­тился, прося ее при­нять мою сестру в свою оби­тель. С бла­го­сло­ве­ния старца Ионы она не только опре­де­лила ее в свой мона­стырь, но и при­бли­зила к себе, взяв в свои келей­ницы. Вели­кая то была мне радость, и в ней я усмот­рел явную помощь Царицы Небес­ной, к Кото­рой я неустанно обра­щался с молит­вой о сестре.

Сестра, таким обра­зом, была устро­ена, и я счел себя вправе думать, что с ее опре­де­ле­нием в мона­стырь порва­лась послед­няя моя связь с миром. Но не тут-то было. Про­шло три года, и из Алек­се­ев­ского волост­ного прав­ле­ния посту­пило ко мне тре­бо­ва­ние упла­тить недо­имку за землю, остав­шу­юся после смерти отца. Я обра­тился к каз­на­чею, прося его помочь мне. Каз­на­чей отка­зал, ссы­ла­ясь на устав мона­ше­ского обще­жи­тия. После этого мне ничего более не оста­ва­лось делать, как воз­вра­титься на родину и там, на месте, изыс­кать сред­ства для уплаты недо­имки и уже тогда окон­ча­тельно рас­статься с миром, взяв уволь­ни­тель­ное сви­де­тель­ство из обще­ства для поступ­ле­ния в монастырь.

И вот тут вновь ока­за­лась явная помощь Царицы Небес­ной, Ско­рой Помощ­ницы всем, с верою к Ней притекающим.

Оста­вив оби­тель, я с горь­кими сле­зами пошел в Киево-Печер­скую Лавру. Забрался я там на хоры в Вели­кой церкви и бес­по­мощно опу­стился на колени пред ико­ной Божией Матери, моля Ее о помощи в моей горь­кой сирот­ской доле. Слезы кати­лись из глаз моих гра­дом. Из глу­бины моего скор­бя­щего сердца взы­вал я: «Мати Божия! Я служу Тебе: дай Ты мне руку помощи». И чудес­ная помощь не замед­лила: вняла Царица Небес­ная горя­чей молитве. Сошел я с хор, вышел из храма; смотрю, идет мне навстречу какая-то неиз­вест­ная мне гос­пожа. Уви­дала она меня, оста­но­вила и спрашивает:

— Куда ты идешь?

Я объ­явил, что иду из мона­стыря на родину за уволь­не­нием из общества.

— Ты, — гово­рит, — его не полу­чишь. Тебя обску­бут там, как гусочку. Пой­дем со мной!

И она повела меня за собой в лавр­скую гости­ницу, в свой номер. Там она обо всем подробно меня рас­спро­сила и взяла мой пас­порт. Пас­порт ока­зался про­сро­чен­ным. Тут же она застра­хо­вала пас­порт для пере­сылки по почте в 25 руб­лей, при­ло­жила к нему 15 руб­лей недо­имки и напи­сала в Алек­се­ев­ское волост­ное прав­ле­ние тре­бо­ва­ние о немед­лен­ной высылке уволь­ни­тель­ного сви­де­тель­ства. Позвала она к себе поли­цей­ского чинов­ника, велела ему выдать годо­вую отсрочку на пас­порт и отпра­вить пакет в волост­ное прав­ле­ние. Гос­пожа эта ока­за­лась весьма важ­ной и вли­я­тель­ной осо­бой: она была началь­ни­цей Крас­ного Кре­ста, вдо­вой уби­того в Сева­сто­поле гене­рала. Звали ее Анна Ники­тична Сте­па­нова. Про­ис­хо­дило же все это в 1878 году.

Отпус­кая меня, бла­го­де­тель­ница моя награ­дила меня фун­том чая, 10 фун­тами сахару и дала еще 10 руб­лей денег. Мало того, сама про­во­дила меня за ворота Лавры.

И не знал я от радо­сти, во сне ли или наяву все это про­ис­хо­дило. И как же, от всей пол­ноты своей душев­ной, воз­бла­го­да­рил я тогда Царицу Небесную!

Когда я вер­нулся в свой мона­стырь и объ­яс­нил все со мной быв­шее старцу о. Ионе, то он немало поди­вился и в бла­го­дар­ность за ока­зан­ную мне помощь послал со мной Анне Ники­тичне две просфоры. Анна Ники­тична была этим при­сы­лом очень обра­до­вана. В раз­го­воре со мной она спросила:

— А дают ли тебе молока?

Я отве­тил, что не дают, так как в оби­тели коров очень мало. Тогда она своей при­слуге велела мне носить еже­не­дельно по ведру молока (у нее на чер­ном дворе у комен­данта кре­по­сти была своя корова). Но недолго при­шлось мне поль­зо­ваться этой мило­стью. Бра­тья стали подо­зре­вать меня в чем-то недоб­ром, видя, что ко мне каж­дую неделю ходит жен­щина и носит молоко. Пошел я к Анне Ники­тичне и про­сил ее не при­но­сить больше молока.

— Тогда возьми, — ска­зала она, — в мона­стырь к себе корову, а я напишу Старцу, чтобы он при­ка­зал тебе давать молока.

И ото­слала в мона­стырь корову.

Вскоре было полу­чено из волост­ного прав­ле­ния мне уволь­ни­тель­ное сви­де­тель­ство, и 18 декабря 1879 года я был при­ука­жен как дей­стви­тель­ный послуш­ник Свято-Тро­иц­кого Киев­ского обще­жи­тель­ного мона­стыря и постав­лен рухоль­ным[49].

Вскоре моя одно­сель­чанка, ста­руха кре­стьянка Парас­ко­вья Евфи­ми­евна Рубин­штейн, остав­шись после смерти всех близ­ких совер­шенно оди­но­кой, рас­про­дала все свое иму­ще­ство (более чем на 2 тысячи руб­лей), купила себе келью в Писар­ском Воро­неж­ской епар­хии жен­ском мона­стыре, внесла за себя вклад, а остав­ши­еся 700 руб­лей отдала мне для обес­пе­че­ния сестры моей Пела­гии. Деньги эти в госу­дар­ствен­ной ренте я пере­дал за сестру ее игу­ме­нии Евфа­лии на хранение.

Не про­шло и пол­года, как яви­лась ко мне с родины еще одна моя зем­лячка, Вар­вара Михай­ловна Шеста­кова. Она внесла мне на то. же дело обес­пе­че­ния моей сестры 300 рублей.

Перед своей смер­тью пер­во­на­чаль­ница Вве­ден­ского жен­ского мона­стыря, игу­ме­ния Иси­дора, у кото­рой сестра моя была келей­ни­цей, пода­рила мне 200 руб­лей да сестре 300 руб­лей, при кон­чине же своей еще доба­вила сестре 200 руб­лей за ее чест­ное и усерд­ное испол­не­ние послушания.

Еще одна поме­щица София Нико­ла­евна Кис­лин­ская, любив­шая и ува­жав­шая нас с сест­рой, оста­вила нам, уми­рая, через душе­при­каз­чицу свою Лео­нову по 300 руб­лей каждому.

Еще одна петер­бург­ская бла­го­тво­ри­тель­ница Анна Нико­ла­евна Касат­кина, неожи­данно со мной позна­ко­мив­ша­яся, вру­чила мне для обес­пе­че­ния сестры 500 руб­лей. И мно­гие иные бла­го­тво­ри­тели и бла­го­че­сти­вые люди, питая ко мне любовь и ува­же­ние, давали мне для той же цели обес­пе­че­ния сестры деньги, так что я без вся­ких забот и мир­ских хло­пот, помо­щью Божиею и доб­рых людей, смог устро­ить буду­щее моей сестры как нельзя лучше.

Часто вспо­ми­нал я — да и теперь вспо­ми­наю — свое­воль­ный выход свой из мона­стыря, чтобы тор­гов­лей кни­жеч­ками, кре­сти­ками и образ­ками нако­пить денег для обес­пе­че­ния сестры, вспо­ми­наю и див­люсь без­гра­нич­ному мило­сер­дию Божию, во благо управ­ля­ю­щему стопы наши на пути слу­же­ния Ему в пре­по­до­бии и истине. Будь ты только вер­ным слу­жи­те­лем Его, ищи прежде всего Цар­ствия Божия и правды Его, и все осталь­ное при­ло­жится к тебе мерой доб­рой, утря­сен­ной, переполненной…

Пока сыпа­лась на меня и на сестру вся эта бла­го­стыня мило­сти Божией, не дре­мал и искон­ный враг и души­тель рода чело­ве­че­ского. Неко­то­рые из бра­тий Тро­иц­кого мона­стыря, узнав, что у меня есть деньги и что они хра­нятся у игу­ме­нии Евфа­лии, стали подо­зре­вать меня в том, что я нечи­сто веду дела в рухоль­ной. Дока­зать свою неви­нов­ность мне не соста­вило осо­бого труда, так как все закупки по рухоль­ной я про­из­во­дил не один, а или с каз­на­чеем мона­стыря, или с кем-либо из дове­рен­ных иеро­мо­на­хов, да к тому же на каж­дый истра­чен­ный рубль я в любое время мог пред­ста­вить оправ­да­тель­ные доку­менты в виде опла­чен­ных сче­тов от про­дав­цов; но, тем не менее, скры­тая, глу­хая зависть и злоба вра­жии не уга­сали и не давали мне покою. Мало-помалу дело дошло до того, что я, рас­стро­ив­шись, хотел было уйти от иску­ше­ния в Киево-Печер­скую Лавру. Там на ту пору эккле­си­ар­хом был мой зем­ляк, архи­манд­рит о. Вален­тин, и он меня звал к себе в Лавру. Но об этом узнал ста­рец о. Иона и стал меня уго­ва­ри­вать не обра­щать на кле­вету и доса­жде­ния ника­кого вни­ма­ния. Не желая оскор­бить Старца, я остался, и таким обра­зом были раз­ру­шены все козни диа­вола, устрем­лен­ные на то, чтобы выве­сти меня вон из оби­тели, в кото­рой я дал обет пре­бы­вать до смерти…

И вот, вскоре после этого испы­та­ния проснулся я ночью в пол­ночь и слышу, как под окном моей кельи пля­шут два беса и в такт сво­ему танцу при­пе­вают свои диа­воль­ские напевы. Один из них был как запе­вало и тон­ким жен­ским голо­сом выводил:

— Тю-рю-рю, фить-фить-фить, тю-рю-рю!

Пля­сали они так нема­лое время и потом про­кри­чали мне в окошко:

— Наве­дем на тебя иску­ше­ние: и не только от отцов, но и от мона­стыря отка­жешься! Пале­стин­ский пат­ри­арх не такой, как ты, да и тот с нами песни поет, а с тобой-то мы легко упра­вимся. Вот скоро наш!

Я испу­гался, стал кре­ститься и класть зем­ные поклоны. Покло­нов до 500 поло­жил я тогда. После этого бесы стали уда­ляться и нако­нец, гони­мые молит­вою и при­зы­ва­нием имени Божия, совсем исчезли.

Это было в 1885 году.

Четыре года спу­стя я был постри­жен в мона­ше­ство с име­нем Мануила.

Глава XIV. Страшное видение после пострига. Клевета и наказание клятвопреступника. Дивное видение

В пер­вые дни моего мона­ше­ства мне было страш­ное виде­ние, пока­зав­шее тай­ные козни диа­вола и послу­жив­шее мне предо­сте­ре­же­нием на слу­чай напа­де­ния на меня этого искон­ного кле­вет­ника и человекоубийцы.

По уставу Киево-Тро­иц­кого мона­стыря, ново­по­стри­жен­ные иноки должны в пер­вые пять дней после пострига пре­бы­вать неис­ходно в храме Божием. Поэтому и мне после пострига моего над­ле­жало про­ве­сти ука­зан­ное время в храме. В ночь на пятый день я заснул нелег­ким, тре­вож­ным сном, и вдруг гла­зам моим пред­ста­ви­лось сле­ду­ю­щее страш­ное видение.

Чистое поле. На этом поле толпа бесов в образе эфи­о­пов зажи­гает под­зем­ный пла­мень. Тут же толпа некиих бело­риз­цев при­ла­гает уси­лия, чтобы поту­шить этот пла­мень. Среди этих бело­риз­цев я вижу и себя: помо­гаю и я им в этом деле. Победа оста­ется на сто­роне белоризцев.

После этого все исчезло, и я остался один среди чистого поля. Вокруг меня необо­зри­мое про­стран­ство… Я пытался разыс­ки­вать свою оби­тель. Под­хожу к какому-то гро­мад­ному зда­нию и знаю, что мне через него надо пройти. Вхожу в него и вижу, что дно полно урод­ли­вых, отвра­ти­тельно-зве­ро­об­раз­ного вида бесов. Бесы, по-види­мому, о чем-то страшно скор­бели… У меня не было ника­кого страха, и смот­рел я на них только с любо­пыт­ством, не испы­ты­вая ни сму­ще­ния, ни боязни… Вдруг вда­леке пока­зался яркий свет адского пла­мени. Шел сам князь бесов­ский в сопро­вож­де­нии пол­чищ бесов­ских. Вид его был ужа­сен и подо­бен льву, ищу­щему кого погло­тити. На голове его был венец, из-под кото­рого тор­чали три рога, а сзади был длин­ный хвост… Подойдя к скор­бев­шим бесам, он грозно спро­сил их:

— Почему вы, дру­зья мои, так унываете?

Бесы встали перед ним навы­тяжку, по-воен­ному, и ответили:

— Как же не уны­вать нам, наш пове­ли­тель, когда о. Иона столько народу постри­гает в монахи?[50]

На это сатана отве­тил им:

— Ах, какие вы мало­душ­ные! Мона­хов бои­тесь! Поста­ра­емся же, дру­зья, пока­зать им мир: все тогда наши будут… Этих ли нам мона­хов бояться?

И при этом паль­цем пока­зал на меня. Все бесы при этих сло­вах пова­ли­лись ему в ноги, как гром, а я в ужасе проснулся.

Пре­ду­пре­жден­ный этим виде­нием, я усу­гу­бил свою осто­рож­ность, но не дре­мал и диа­вол. Вскоре меня по рухоль­ному послу­ша­нию вновь окле­ве­тали в рас­хи­ще­нии вве­рен­ного мне мона­стыр­ского иму­ще­ства. Нашелся среди кле­вет­ни­ков один брат, кото­рый лож­ное свое на меня пока­за­ние под­кре­пил даже цело­ва­нием Св. Кре­ста и Еван­ге­лия; но этого клят­во­пре­ступ­ника Гос­подь вскоре пока­рал жестоко: тер­за­е­мый угры­зе­ни­ями сове­сти, он забо­лел и через шесть недель умер. Тем не менее, после этого состо­я­ние моей души было мучи­тельно тяже­лое; я даже гово­рить не был в состо­я­нии, и вся моя надежда была только на Пра­во­суд­ного Бога и Его Пре­чи­стую Матерь: от Них одних я только и ждал избав­ле­ния от напа­сти и оправдания.

В таком-то горест­ном состо­я­нии, воз­вра­тясь одна­жды вече­ром с послу­ша­ния в свою келью, я заснул с чув­ством вели­кой скорби. И пред­ста­ви­лось мне, что будто бы я уже умер. Душа моя, рас­став­шись с телом, имела вид малого ребенка. Я смот­рел на лежа­щее передо мной мерт­вое мое тело и так рас­суж­дал сам с собою:

— А где же те Ангелы, где же демоны, кото­рые, как гово­рится в Слове Божием и в Свя­щен­ном пре­да­нии, явля­ются при раз­лу­че­нии души с телом?

В то же время я обер­нулся лицом по направ­ле­нию к Киеву и уви­дел, что весь город как бы оза­рился адским пла­ме­нем, а с неба, как сливы с дерева, когда его тря­сут, падали звезды. Весь народ сто­нал и кри­чал неисто­вым голосом.

Невоз­можно опи­сать, какой ужас испы­ты­вала тогда душа моя при этом страш­ном зрелище!

И вдруг яви­лись два Ангела. Одеты они были в свет­лые диа­кон­ские одежды, опо­я­сан­ные кре­сто­об­разно ора­рем; в руках у них были хоругви с двумя нако­неч­ни­ками, как это обычно пишется на ико­нах Вос­кре­се­ния Хри­стова. От крот­кого и луче­зар­ного взора их мучи­тель­ное состо­я­ние моей души мгно­венно пере­шло в неиз­ре­чен­ную радость.

— Куда же мы опре­де­лим его? — спро­сил один из них, ука­зы­вая на меня.

— Ты его блю­сти­тель, — ска­зал дру­гой, — ты и дол­жен поза­бо­титься о нем.

— Что ж, — про­дол­жал пер­вый, — нужно его окрылатить.

И вдруг при этих сло­вах у меня, как у птицы, выросли на спине кры­лья. Ангелы ска­зали мне лететь на восток, чтобы поспеть к ран­ней обедне, и пока­зали мне дорогу. Дорога шла среди глу­бо­чай­шего мрака и пред­став­ляла собою как бы луч сол­неч­ного света шири­ной аршина в пол­тора, про­би­ва­ю­щийся в сква­жину тем­ного места.

На этой дороге я встре­тил свою сестру. Сестра была без кры­льев. Я схва­тил ее и стал тащить, хва­тая то за руки, то за волосы. С обеих сто­рон дороги клу­би­лись адские огни и слышны были неумол­ка­е­мые чело­ве­че­ские стоны и вопли… Нако­нец мы вме­сте с сест­рой при­ле­тели в неве­до­мую пре­крас­ную оби­тель. Сестру при­няли внизу, а мне свет ука­зы­вал лететь выше, как бы на вто­рой этаж. И здесь я уви­дел див­ное зрелище.

Предо мной — бес­пре­дель­ное поле, и поле это было сплошь покрыто как бы пол­ками свя­тых угод­ни­ков Божиих. Полк свя­ти­те­лей стоял отдельно; тут же, отдельно, сто­яли полки пре­по­доб­ных, муче­ни­ков, хоры Анге­лов: и все они вос­пе­вали вели­чие и славу Творца Небес­ного. Уви­дел я тут вдали и себя в том же образе ребенка. Группа ино­ков, среди кото­рых я не усмот­рел никого из своих, при­няла меня на руки, как мла­денца, и я услы­шал невы­ра­зимо слад­кое пение: «Свят, свят, свят, Гос­подь Саваоф! Исполнь небо и земля славы Твоея. Осанна в выш­них!…» И я чув­ство­вал и созна­вал, что недо­стоин этой славы, и скор­бел, что так плохо жил на земле с бра­тией и не любил их так, как здесь любят… И услы­шал хор Ангель­ский, и пел он на лавр­ский напев: «Бла­жен муж, иже не иде на совет нече­сти­вых. Алли­луия, алли­луия, алли­луия». Пения того ни изоб­ра­зить, ни даже пред­ста­вить себе невоз­можно: нет слов на языке чело­ве­че­ском, нет подо­бия, кото­рому бы упо­до­бить было можно это слад­кое пение. От пения того сердце мое бысть аки воск таяй, и сам я точно рас­таял, как бы пре­вра­тился в некую жид­кость не чув­ствен­ную, а духов­ную, умную, коей я и про­лился с неба на землю. Про­ли­ва­ясь или летя на землю (изъ­яс­нить сего состо­я­ния чело­ве­че­ским язы­ком невоз­можно), я сохра­нял, однако, в себе свои чело­ве­че­ские чув­ства и созна­вал, что воз­вра­ща­юсь с неба на землю.

Когда очнулся я от этого виде­ния, то в тече­ние несколь­ких часов не мог прийти в себя от изум­ле­ния, быв вне себя от пере­жи­того и пере­чув­ство­ван­ного, и не знал, где я нахо­жусь — на небе ли или на земле. Стал я ощу­пы­вать себе лицо, руки, ноги — все тело свое: я ли это или не я? сон ли это или явь? Объ­яс­нить того состо­я­ния, в кото­ром я тогда нахо­дился, совер­шенно невоз­можно… Нако­нец я ощу­пал стенку кельи и, полз­ком нао­щупь добрав­шись до двери, выбрался на двор. Была пре­крас­ная ясная свет­лая звезд­ная ночь. Я с горь­ким пла­чем при­сел на лавку и только тут понял, что мне было виде­ние, а не про­стой сон. На душе у меня стало так тихо и мирно, что сердце мое было готово при­нять все стра­да­ния и муки с пол­ной покор­но­стью воле Творца моего и Бога, посе­тив­шего скорби души моей Своею мило­стью. Тут постиг я самим опы­том, что зна­чит оза­ре­ние души бла­го­да­тью Божией, коею Хри­стовы апо­столы, муче­ники, испо­вед­ники и все свя­тые побе­дили мир под­но­жию Кре­ста Гос­подня, ни во что вме­няя все стра­да­ния свои и муки.

Две недели после этого виде­ния я нахо­дился как бы вне мира сего и даже вне себя. Все види­мое и окру­жа­ю­щее меня было как прах или пепел. Идет бра­тия в тра­пез­ную, а я ста­ра­юсь неза­метно забраться или в кусты, куда-нибудь подальше, или в тем­ный кори­дор и сижу там непо­движно, углу­бив­шись в себя, пока не хва­тятся меня и не отыщут.

«Ах, если бы ты знал, — ска­зы­вал так одна­жды пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский неко­ему иноку, — какая радость, какая сла­дость ожи­дает душу пра­вед­ного на небеси, то ты бы решился во вре­мен­ной жизни пере­но­сить вся­кие скорби, гоне­ния и кле­вету с бла­го­да­ре­нием. Если бы самая эта кел­лия наша (при этом он пока­зал на свою келью) была полна чер­вей и если бы эти черви ели плоть нашу во всю вре­мен­ную жизнь, то со вся­ким жела­нием надобно бы на это согла­ситься, чтобы только не лишиться той небес­ной радо­сти, какую уго­то­вал Бог любя­щим Его. Там нет ни болезни, ни печали, ни воз­ды­ха­ния; там сла­дость и радость неиз­гла­го­лан­ные; там пра­вед­ники про­све­тятся как солнце. Но если той небес­ной славы и радо­сти не мог изъ­яс­нить и сам св. апо­стол Павел (2Кор. 12:4), то какой же дру­гой язык чело­ве­че­ский может изъ­яс­нить кра­соту гор­няго явле­ния, в кото­ром водво­рятся души пра­вед­ных»[51].

Бла­жени есте, егда поно­сят вам и ижде­нут и рекут всяк зол гла­гол на вы лжуще, Мене ради. Радуй­теся и весе­ли­теся, яко мзда ваша многа на небе­сех[52].

О, если бы Гос­подь не лишил и меня, греш­ного, сей вели­кой небес­ной награды, пред­вку­ше­ние кото­рой дано было мне испы­тать во дни вели­кой моей скорби от кле­веты человеческой!

Глава XV. Скорби по послушанию. Ропот и осуждение. Знаменательное, вразумляющее сновидение. Усиление скорбей. Отказ от послушания. Грозное видение. Прозорливость старца о. Ионы. Значение и сила послушания. Назначение на приход. Видение во сне митрополита Феогноста и виноградной лозы. Толкование сновидения. Перевод в Церковщину

После этого див­ного виде­ния я долго с любо­вью к Богу пере­но­сил вся­кие нахо­дя­щие на меня обиды и непри­ят­но­сти. 11 октября 1887 года я был руко­по­ло­жен во иеродиакона.

Оста­ва­ясь на послу­ша­нии заве­ду­ю­щего рухоль­ной, я про­дол­жал нести тяж­кое иго гоне­ний, скор­бей и вся­че­ской напрас­лины. Хло­пот было много, а непри­ят­но­стей и того больше. Дело было в том, что наш насто­я­тель, вели­кий ста­рец о. Иона, нося сам стар­че­скую, пло­хонь­кую одежду, ходя и зиму и лето в валя­ных сапо­гах, тре­бо­вал той же скром­но­сти и от бра­тии, и потому в рухоль­ной запа­сов, осо­бенно одежды, не дела­лось; бра­тия же с этим не мири­лась, и от меня, как от рухоль­ного, тре­бо­вали одежды при­лич­ной, кото­рою удо­вле­тво­рить всех я не мог. Отсюда и все мои скорби, ибо меня мно­гие обви­няли во всем, не желая под­чи­ниться духу про­стоты и сми­ре­ния, кото­рыми столь изоби­ло­вал див­ный наш насто­я­тель. Чтобы изба­виться от наре­ка­ний и обви­не­ний, я неод­но­кратно отка­зы­вался от своей долж­но­сти, но ста­рец о. Иона и слу­шать меня не хотел. Дохо­дил я ино­гда, бывало, до того, что с себя самого сни­мал послед­нюю одежду, чтобы сколько-нибудь удо­вле­тво­рить нуж­да­ю­щихся, но это было кап­лей в море, и я тогда начал роп­тать и осуж­дать сво­его Старца, забы­вая все вели­чие и свя­тость сво­его настав­ника, отца и благодетеля.

И вот заснул я одна­жды и во сне уви­дел лежа­щего на земле нагого чело­века. Подойдя к нему, я снял с себя одежду и при­крыл его наготу. Тут подо­шли ко мне какие-то двое, став­шие около него и, видимо, власть име­ю­щие; подо­шли они ко мне и сказали:

— Так как ты живешь ста­рым язы­ком, то ты наш пленник.

Свя­зали они мне руки, повели по какому-то незна­ко­мому пути. На пути при­шлось нам пере­хо­дить через балку. По пра­вой сто­роне ее шло пять пре­крас­ных дев. Эти девы оста­но­вили веду­щих меня и спросили:

— Куда вы его ведете?

Те отве­тили:

— Он наш плен­ник, так как живет ста­рым языком.

Тогда стар­шая из дев сказала:

— Еще жив Гос­подь Бог: мы не допу­стим его до обиды и берем его на поруки.

Затем, обра­тив­шись ко мне, она сказала:

— Если ты обе­ща­ешься жить новым язы­ком, то мы тебя отпустим.

Я понял, что это озна­чает не осуж­дать ближ­них и тво­рить Иису­сову молитву, и обе­щал жить «новым язы­ком». Тогда гово­рив­шая со мной дева, раз­вя­зав мне руки, взяла меня за них и довела до неко­его чуд­ного места, ого­ро­жен­ного огра­дой, в кото­рой были только одни ворота. Когда мы дошли до этих ворот, то они сами собой рас­кры­лись и гла­зам моим пред­ста­вился чудес­ный сад, в кото­ром росли пре­крас­ные цветы и дере­вья. От них исхо­дил такой аро­мат, что от чрез­мер­ного бла­го­уха­ния, каза­лось, даже и дышать было трудно. В саду этом я уви­дал души пра­вед­ни­ков в бе[лых ризах] […] [Зре­лище][53] было до того пора­зи­тель­ное, и так было пре­красно место это, что я боялся даже сту­пать по земле див­ного этого сада. И услы­шал я голос:

— Это селе­ние, в кото­ром гово­рят на новом языке.

На этом я проснулся и, проснув­шись, решил, что это мне вра­зум­ле­ние, чтобы я не осуж­дал Старца, не смел роп­тать и занялся бы изу­че­нием вели­кого умного дела­ния молитвы Иису­со­вой. На сем я и успокоился.

Так про­жил я год.

Еже­днев­ные недо­ра­зу­ме­ния по делу заве­до­ва­ния рухоль­ной довели все-таки в конце кон­цов меня до того, что я окон­ча­тельно решил отка­заться от заве­до­ва­ния ей. Решив так, я взял ключи, при­нес их к Старцу и заявил ему, что отка­зы­ва­юсь заве­до­вать рухоль­ной. О. Иона сна­чала пытался меня уго­ва­ри­вать доб­ром, успо­ка­и­вая меня, а затем, видя, что уго­воры не дей­ствуют, строго объ­явил мне, что бро­сить послу­ша­ние мне не поз­во­лит и что для меня лучше будет, если я возьму ключи обратно. Но я снова наот­рез отка­зался и вышел из кельи Старца, бро­сив ключи от рухоль­ной у него на столе и ска­зав при этом:

— Лучше из мона­стыря уйду, нежели приму ключи.

Про­шла неделя, про­шла дру­гая, а остав­лен­ные мною ключи как лежали на столе у Старца, так и про­дол­жали лежать, пока не созвали собора и на нем не поста­но­вили воз­вра­тить ключи мне же, оста­вив меня на том же послу­ша­нии в рухоль­ной. Вызвали меня на собор и объ­явили мне его реше­ние. Я схва­тил шапку и со словами:

— Гос­подь с вами и с вашими клю­чами, — убе­жал и заперся в своей келье.

От силь­ного вол­не­ния я при­лег и не заме­тил, как уснул. И уви­дел я во сне див­ное и зна­ме­на­тель­ное для меня видение.

Вижу я рай Божий, обне­сен­ный высо­кой огра­дой с воро­тами неопи­сан­ной кра­соты. У рай­ских врат сидела Матерь Божия, оде­тая во вла­ся­ное рубище. Я хотел было пройти в рай­ский сад, минуя Ее, но врата были закрыты; пошел искать дру­гих, но не нашел. Тогда сто­яв­шие у врат стражи ска­зали мне, ука­зы­вая на Божию Матерь:

— Что ты врат ищешь, а Вра­тар­ницы не спросишь?

Тогда я пал ниц перед Нею, стал цело­вать пре­чи­стые Ея ноги и говорю Ей:

— Матушка, Царица Небес­ная, пусти меня в рай.

[…] [Предо мною пред­стала] отвра­ти­тельно обез­об­ра­жен­ная и необык­но­венно урод­ли­вая жен­щина: нос ее отг­нил, все конеч­но­сти отг­нили, и от нее несся отвра­ти­тель­ный смрад.

Пре­чи­стая ука­зала мне на эту жен­щину, велела ее поце­ло­вать и при этом сказала:

— Поце­луй эту жен­щину — тогда пущу в рай!

Ослу­шаться я не посмел и, при­кос­нув­шись осто­рожно и брезг­ливо к носу жен­щины, поце­ло­вал ее. Тогда Матерь Божия ска­зала женщине:

— Покажи ему дела человеческие.

И страш­ная эта жен­щина сво­ими руками разо­драла прямо про­тив сердца утробу свою, и я с ужа­сом уви­дел там бес­чис­лен­ное мно­же­ство раз­но­об­раз­ней­ших и отвра­ти­тель­ней­ших гадов, кото­рые там копо­ши­лись, изви­ва­лись и пол­зали, сме­ши­ва­ясь друг с дру­гом, как каша.

Свя­тая Вра­тар­ница рекла женщине:

— Набери и дай их ему в при­пол (то есть в одежду).

Та набрала гадов обе­ими руками и подала мне. И что же это было за ужас­ное зре­лище! Гады изви­ва­лись, высо­вы­вали жала, тяну­лись ко мне сво­ими отвра­ти­тель­ными, злоб­ными голо­вами… Я оце­пе­нел от ужаса…

— Бери, бери еще, — услы­шал я голос Царицы Небес­ной, — иначе не попа­дешь в рай!

Я взял вто­рично и проснулся.

Пора­зи­тельно было это сно­ви­де­ние, и я в нем ясно усмот­рел волю Царицы Небес­ной, чтобы я про­дол­жал нести свое послу­ша­ние, несмотря на все чини­мые мне скорби, кле­веты и наре­ка­ния, и что если я буду ослуш­ни­ком Ее веле­нию, то не спа­сусь и рая не удо­сто­юсь. Сон этот про­из­вел на меня глу­бо­чай­шее впе­чат­ле­ние, озна­чая под гадами мона­стыр­скую бра­тию, доса­ждав­шую мне все­воз­мож­ными клеветами.

Наутро меня позвали в келью о. Ионы, где уже были собраны собор­ные старцы. Отец Иона, обра­тясь ко мне, погро­зил на меня паль­цем и сказал:

— Матери Божией угодно, чтобы ты был рухоль­ным, а иначе ты, батюшка, не попа­дешь в рай!

Я горько запла­кал и, пора­жен­ный про­зор­ли­во­стью Старца, покорно при­нял от него ключи, покло­нился ему и всем при­сут­ству­ю­щим и, ни слова не говоря, вышел.

Про­шел я в свою келью, забрался на чер­дак, поло­жил несколько покло­нов, прося помощи и заступ­ни­че­ства Царицы Небес­ной, и при­нялся вновь за свое послу­ша­ние, почув­ство­вав себя сильно укреп­лен­ным в духе про­тив наве­тов вра­же­ских и кле­веты человеческой.

Таковы зна­че­ние и сила послушания.

Вскоре после этого, 30 марта 1897 года я был воз­ве­ден в сан иеромонаха.

Год спу­стя, как бы в новое под­твер­жде­ние зна­че­ния и силы послу­ша­ния, я имел сле­ду­ю­щее видение.

Вижу я, стоит ста­рец о. Иона на высо­кой горе; вер­шина этой горы упи­ра­ется в облач­ное небо. Лицо Старца было светло и сияло подобно солнцу. Возле Старца сто­яла некая вели­че­ствен­ная Жена, оде­тая в мона­ше­ское оде­я­ние. И был я как бы без чувств от этого виде­ния. Придя в себя, я спросил:

— Это ты, батюшка?

Ста­рец ответил:

— Да, это я.

— А кто же, — спра­ши­ваю, — возле тебя стоит?

— Это, — отве­чает, — при­шла из Пале­стины Гос­пожа и за всех вас тре­бует от меня отчета. Есть ли у тебя, чем запла­тить за себя?

Я отве­тил, что денег у меня нет.

— Я знаю, — ска­зал на это Ста­рец, — что у тебя денег нет, а мне все-таки нужно за вас всех рас­пла­титься. А можешь ли оправ­дать себя послушанием?

Я отве­тил:

— Не знаю.

— Ну, я тебя испы­таю, — ска­зал Старец.

На эти слова мои Ста­рец сбро­сил мне с горы тол­стое тре­уголь­ное стекло по подо­бию того тре­уголь­ника, кото­рый пишется на ико­нах Бога Отца.

— Поди, — ска­зал мне Ста­рец, — и при­неси это стекло.

Я пошел за ним, под­нял его и понес к Старцу, держа обе­ими руками. Страш­ный ветер не давал мне ходу. И я нес стекло с боль­шим тру­дом, ста­но­вясь к ветру и боком, и задом, и нако­нец с боль­шими уси­ли­ями донес его все-таки до Старца. А о. Иона и та Гос­пожа сто­яли все время на горе и смот­рели на мои труды. И когда я при­нес стекло, то ста­рец Иона сказал:

— Ну, слава Богу, что ты послу­ша­нием оправ­дал себя.

Тем виде­ние и кон­чи­лось. Я понял его как новое под­твер­жде­ние мне зна­че­ния и силы послу­ша­ния, помог­шего мне оправ­дать себя пред Стар­цем и Гос­по­жою, в кото­рой я пред­по­ло­жил Царицу Небес­ную, и соблю­сти в чистоте (подобно чистому стеклу) веру мою Пра­во­слав­ную в Трии­по­стас­ного Бога (тре­уголь­ник).

Вскоре после этого виде­ния я за послу­ша­ние был послан для испол­не­ния Бого­слу­же­ния и треб в при­ход в село Шибе­ное вза­мен боль­ного при­ход­ского свя­щен­ника. Это меня вна­чале очень пора­до­вало, так как осво­бож­дало от обя­зан­но­стей рухоль­ного, кото­рые я с таким тру­дом и скор­бями нес в тече­ние 20 лет. Но радость моя вскоре пре­вра­ти­лась в печаль, так как при­ход ока­зался сильно запу­щен­ным, а я в исправ­ле­нии мир­ских треб как монах был совер­шенно несведущ.

Не успел я при­е­хать в с. Шибе­ное, где я оста­но­вился в доме свя­щен­ника, как ко мне яви­лись сель­чане и заявили, что у них на клад­бище похо­ро­нено 20 чело­век без свя­щен­ника и что нужно отпеть и отслу­жить пани­хиду. Затем сразу при­несли кре­стить 9 мла­ден­цев. С совер­ше­нием Таин­ства Св. Кре­ще­ния я как монах не был зна­ком. Затем пса­лом­щик заявил мне, что на суб­боту и вос­кре­се­нье у меня будет до 300 испо­вед­ни­ков, так как при­ход с. Шибе­ного ока­зался довольно боль­шим. Тут же и кре­стьяне стали про­сить пройти по при­ходу с молит­вой, так как их пас­тырь уже 4 года не ходил с молит­вой по домам своих при­хо­жан. Одно время я даже рас­те­рялся было от наплыва столь­ких мно­го­раз­лич­ных обя­зан­но­стей, но затем с Божией помо­щью стал справ­ляться с делом. Невзи­рая ни на какую погоду, на дождь, грязь и холод, я стал ходить по при­ходу, но кон­чил тем, что жестоко про­сту­дился, и, про­слу­жив с вели­ким тру­дом семь меся­цев, подал про­ше­ние об уволь­не­нии меня с при­хода и о воз­вра­ще­нии обратно в свой мона­стырь. Вер­нув­шись домой в мона­стырь, дол­жен был под­верг­нуться опе­ра­ции, так как на левой ноге у меня от рас­ши­ре­ния вен обра­зо­ва­лись боль­шие раны. После бла­го­по­лучно пере­не­сен­ной опе­ра­ции, я был вто­рично послан на при­ход в село Шупики Киев­ской губер­нии, Канев­ского уезда, где про­был четыре месяца.

Это было на 51‑м году моей жизни, в 1900 году. Отме­чаю это собы­тие потому, что в это время совер­шился вели­кий пере­лом в моей жизни, вызвав­ший меня волей Божией на новый путь слу­же­ния Богу и Его Свя­той Церкви.

Неза­долго до отъ­езда моего из села Шупи­ков явился мне во сне мит­ро­по­лит Киев­ский Фео­гност, еще нахо­див­шийся в то время в живых. Около мит­ро­по­лита стоял некий све­то­нос­ный муж, в руках своих он дер­жал пре­крас­ную вино­град­ную лозу, покры­тую, однако, тон­ким слоем льда, как то бывает ино­гда во время голо­ле­дицы. На лозе местами видны были почки. Мит­ро­по­лит пел какие-то духов­ные стихи, каса­ю­щи­еся меня, но я не мог запом­нить ни одного стишка. Затем он велел тому све­то­нос­ному мужу отре­зать от лозы ветвь и пере­дать мне. Я при­нял ее с вели­ким бла­го­го­ве­нием и усер­дием, с мыс­лью раз­ве­сти от нее в саду побольше отвод­ков, и на этом проснулся.

Наутро при­е­хал ко мне мой зна­ко­мый мис­си­о­нер о. Ва[силий. Я спро­сил его о зна­че­нии сновидения.]

— Лоза, покры­тая льдом, — истол­ко­вал он мне, — это какое-нибудь запу­щен­ное, забы­тое и как бы мерт­вое духов­ное место, кото­рое будет пору­чено вам ожи­во­тво­рить выс­шим духов­ным началь­ством. Что почки были видны на лозе, озна­чает, что место сие хра­нит в себе доста­точно жиз­не­спо­соб­но­сти для сво­его воз­рож­де­ния. Вру­че­ние же вам лозы мит­ро­по­ли­том в пол­ном обла­че­нии с пением духов­ных сти­хов озна­чает вру­че­ние вам началь­ство­ва­ния и стро­и­тель­ства на том запу­щен­ном месте. Не мино­вать вам, стало быть, о. Мануил, быть насто­я­те­лем в какой-нибудь оби­тели, ныне нахо­дя­щейся в вели­ком запустении.

Вер­ность тол­ко­ва­ния сно­ви­де­ния вскоре оправ­да­лась самым делом. Две недели спу­стя, в марте 1901 года, когда я еще жил на при­ходе, я полу­чил от сестры своей, мона­хини Полик­се­нии, письмо; в письме этом она меня поздрав­ляла с назна­че­нием началь­ни­ком и стро­и­те­лем Цер­ков­щины. По воз­вра­ще­нии в мона­стырь с при­хода, то же и с тем же поздрав­ле­нием я полу­чил уже почти от всей бра­тии. От нее же я узнал, что рек­тор Киев­ской Духов­ной ака­де­мии, он же насто­я­тель Киево-Брат­ского мона­стыря, епи­скоп Димит­рий[54] три раза при­ез­жал к старцу о. Ионе хло­по­тать о том, чтобы он отпу­стил меня от себя для началь­ство­ва­ния и стро­и­тель­ства Скита Пре­чи­стыя в Церковщине.

Нако­нец 10 апреля 1902 года ука­зом Киев­ской Духов­ной кон­си­сто­рии я был уво­лен из Киев­ского Свято-Тро­иц­кого мона­стыря и назна­чен в Цер­ков­щину в Скит Пре­чи­стыя насто­я­те­лем его и строителем.

Так начался тре­тий и, надо пола­гать, послед­ний этап моей жизни перед пере­хо­дом моим в веч­ность, в небес­ные оби­тели Творца моего и Бога, аще удо­стоен буду от Него сей вели­кой милости.

Богу нашему слава.

Часть II

Глава XVI. Древние предания и свидетельства исторические об иноческой обители Церковщина[55]

Мно­гими вели­кими подви­гами про­сиял, яко звезда пре­свет­лая, пер­во­на­чаль­ник в Рос­сий­ской земле мона­ше­ского общего жития, спо­движ­ник пре­по­доб­ного Анто­ния по устро­е­нию слав­ной Киево-Печер­ской оби­тели, игу­мен ее, пре­по­доб­ный и Бого­нос­ный отец наш Феодосий.

Измлада Хри­ста воз­лю­бив, в юные годы жизни Фео­до­сий оста­вил роди­тель­ский дом, при­шел в Киев к пре­по­доб­ному Анто­нию и умо­лил при­нять его в число подвиж­ни­ков пещер­ных. На 24‑м году жизни, по бла­го­сло­ве­нию пре­по­доб­ного. Анто­ния, Фео­до­сий постри­жен был в иноки (в 1032 году). В тече­ние два­дцати лет ино­че­ского жития он тру­дился в оби­тели Киево — Печер­ской более дру­гих началь­ни­ков ее: носил дру­гим воду, рубил дрова, молол рожь и отно­сил каж­дому муку; ночью отда­вал тело свое кома­рам и мош­кам. Кровь текла по телу, а он прял волну и пел псалмы. В храм Божий являлся он пер­вым и, став на своем месте, не схо­дил с него во все время Бого­слу­же­ния, с бла­го­го­вей­ным вни­ма­нием слу­шая пение и чте­ние цер­ков­ное. В 1054 году Фео­до­сий был постав­лен иеро­мо­на­хом, а в 1057 году избран игу­ме­ном Киево-Печер­ской общины, после — Лавры, построил в ней Вели­кую цер­ковь и кел­лии и ввел обще­жи­тель­ный мона­стыр­ский Устав Сту­дий­ский. Будучи игу­ме­ном, он испол­нял самые чер­ные работы по оби­тели и во всем являл бра­тии поучи­тель­ный при­мер. Слава пре­по­доб­ного Фео­до­сия как игу­мена Киево-Печер­ского мона­стыря при­влекла в оби­тель мно­же­ство ино­ков. И сами вели­кие кня­зья того вре­мени любили насла­ждаться бесе­дою Фео­до­сия и в храме, и в келье, и у себя во дворце. Пре­по­доб­ный не боялся обли­чать и силь­ных мира сего. Обра­щал он в хри­сти­ан­скую веру и евреев, жив­ших в г. Киеве. Осо­бенно же любил Пре­по­доб­ный бед­ных и стран­ни­ков: для них он построил в оби­тели общий двор, и здесь они бес­платно кормились.

Пищей для самого пре­по­доб­ного Фео­до­сия был сухой хлеб и варе­ная зелень без масла. Ночи у него про­хо­дили почти без сна, а если и спал он малое время, то сидя, а не лежа. Одеж­дою его была жест­кая вла­ся­ница, наде­тая прямо на тело, сверху нее была свитка, и то весьма худая. Такими тру­дами и болез­нями умерщ­влял он тело свое, уго­тов­ляя его в чест­ное жилище Духа Святаго.

Вер­стах в два­дцати от Подола, за селом Пиро­го­вым, у села Лес­ники, при­бли­зи­тельно в таком же рас­сто­я­нии от Киева, как дача Михай­лов­ского мона­стыря Фео­фа­ния (ныне Скит), во вла­де­нии Киево-Брат­ского мона­стыря нахо­ди­лась неболь­шая дача, извест­ная у окрест­ного насе­ле­ния под назва­нием Цер­ко­вище или Цер­ков­щина. Трудно найти мест­ность, до такой сте­пени со всех сто­рон закры­тую от наблю­де­ния про­хо­жих и про­ез­жих, как Цер­ков­щина. Сама по себе мест­ность и в насто­я­щее время при­вле­ка­тельна своей уеди­нен­ной свое­об­раз­ной кра­со­той; но что же была она в те отда­лен­ные от нас вре­мена подви­гов пер­вых ино­ков Печер­ских, когда еще во всей пер­во­быт­ной красе и мощи была не затро­нута дев­ствен­ная сила и вели­чие при­дне­пров­ской при­роды?! Чтобы иметь пред­став­ле­ние об этой кра­соте, нужно лично побы­вать там.

Из жития пре­по­доб­ного Фео­до­сия Печер­ского известно, что в неделю мясо­пуст­ную он, обык­но­венно, уда­лялся из мона­стыря в пещеру, в кото­рой потом был погре­бен, и затво­рялся в ней до Верб­ной недели. Но затво­рив­шись в ней, он, по сло­вам жития, «оттуду паки мно­го­жды и яко того не ведущю никому же, в нощи вос­став, и Богу того соблю­дущю, отхо­дяше един на село мона­стыр­ское, и ту уго­то­ван суще пещере в скро­вьне месте, и никому же тому ведущю, пребыва[ше] в ней един до верб­ныя недели, такоже и паки в нощи и в пре­же­ре­чен­ную пещеру, и оттуду в пяток верб­ныя недели к бра­тии излазяше».

Сохра­ня­ю­щи­еся с глу­бо­кой ста­рины пре­да­ния лавр­ские ука­зы­вают это мона­стыр­ское село и быв­шую в нем пещеру пре­по­доб­ного Фео­до­сия именно в даче Киево-Брат­ского мона­стыря под Лес­ни­ками, име­ну­е­мой Церковщиной.

Смежно с Лес­ни­ками село Ходо­совка, име­но­вав­ше­еся пер­во­на­чально хуто­ром Фео­до­си­ев­кой (Хве­одо­си­ев­кой, Хве­одо­сов­кой — Ходо­сов­кой). Смеж­ные селе­ния Лес­ники… Ходо­совка при­над­ле­жала в ста­рину к лавр­ским име­ниям. В пате­рике Печер­ском оба эти села назы­ва­ются «селами Пре­свя­тыя Бого­ро­дицы». Цер­ков­щина как «село мона­стыр­ское» упо­ми­на­ется в Печер­ском пате­рике дву­кратно по поводу впе­чат­ле­ния, кото­рое оно про­из­во­дило на поку­шав­шихся разо­рить его зло­деев и полов­цев. Один раз были вве­дены в город пой­ман­ные и свя­зан­ные раз­бой­ники. Когда, — рас­ска­зы­вает Пате­рик, — «по изво­ле­нию Божию, слу­чися им мимо мино­вати село мона­стыр­ское, един от зло­дей тех свя­зан­ных, поки­вав гла­вою на село то, гла­го­лаше: «якоже неколи во едину сущу нощь при­до­хом ко двору тому, раз­бои хотяще тво­рити, поимати вся сущая, виде­хом город сущий высок зело, яко не помощи нам при­бли­жи­тися ему…» «Сице бо бе бла­гий Бог огра­дил неви­димо вся та содер­жа­нья молит­вами пра­вед­ного сего мужа» (Фео­до­сия), — заме­чает ска­за­тель жития.

Дру­гой слу­чай рас­ска­зы­вает Геор­гий, ростов­ский тысяц­кий, сын Симона (Шимона) варяга:

«Везде молитва Фео­до­си­ева засту­пает. Егда бо при­до­хом на Изя­с­лава М[с]тиславича с Половцы и виде­хом град высок изда­леча, и идо­хом ныне. И никто же зна­яше, кый се град. Половцы же бишаха у него и мнози явлени быша, и бежа­хом от града того: последе же уви­де­хом, яко се бысть село Бого­ро­дицы, града же нико­лиже бывало; ниже сами сущие в селе разу­меша быв­шего; но изшедша видеша крове про­ли­тие и почу­ди­шася бывшему».

Есте­ствен­ный харак­тер мест­но­сти Цер­ков­щины как нельзя более отве­чает тому впе­чат­ле­нию, какое она про­из­вела в том и дру­гом слу­чае. Уро­чище имеет вид глу­бо­кой кот­ло­вины, обра­зо­вав­шейся внутри горы с окрест­ными при­под­ня­тыми выше гори­зонта гор[ами] в виде окру­жа­ю­щего кот­ло­вину вала. Оби­та­тели цер­ков­щин­ской кот­ло­вины кажутся до такой сте­пени уда­лен­ными и ограж­ден­ными от всего окру­жа­ю­щего, что могли дей­стви­тельно, как это отме­чено во вто­ром слу­чае, не иметь пред­став­ле­ния о том, что за окра­и­нами в извест­ное время кипела битва, тем более что огне­стрель­ных ору­дий в то время не существовало.

Вот эта самая Цер­ков­щина вблизи от Ходо­совки, среди чуд­ной по кра­соте хол­ми­стой мест­но­сти, подле холма, в глу­бине кото­рого устро­ены пещеры, издавна назы­вав­ши­еся пеще­рами пре­по­доб­ного Фео­до­сия, и была тем самым «сокро­вен­ным местом», где пре­по­доб­ный Фео­до­сий и совер­шал свои вели­ко­пост­ные уеди­нен­ные молит­вен­ные подвиги.

После бла­жен­ной кон­чины пре­по­доб­ного Фео­до­сия (3 мая 1074 год[ар «сокро­вен­ное место» — пещеры, где в дни свет­лой Четы­ре­де­сят­ницы совер­шал он свои молит­вен­ные подвиги, стало при­вле­кать люби­те­лей без­мол­вия и пустын­ного жития из Киево-Печер­ской оби­тели, и обра­зо­вался в XII веке мона­стырь близ «села Бого­ро­дицы», полу­чив­ший назва­ние Гнилецкого.

В этом мона­стыре в пер­вой поло­вине XII века под­ви­зался пре­по­доб­ный Гера­сим, осно­ва­тель Тро­иц­кого Кай­са­рова мона­стыря близ г. Вологды, Воло­год­ский чудо­тво­рец. Пре­по­доб­ный Гера­сим еще юно­шей при­был в Гни­лец­кий мона­стырь, усердно прося пустын­ную бра­тию при­нять его в свое сожи­тие. Согла­си­лись доб­рые старцы, видя его усерд­ное жела­ние, и постригли его 4 марта в мона­ше­ство. Под руко­вод­ством опыт­ных стар­цев он стал под­ви­заться в совер­шен­ном послу­ша­нии и непре­стан­ных тру­дах. И какое чуд­ное время тогда было для ино­че­ской жизни! Еще свежи были и живы пре­да­ния о жизни Бого­нос­ных Печер­ских пер­во­на­чаль­ни­ков; еще неко­то­рые из бра­тий Гни­лец­кой пустыни знали лично пре­по­доб­ного Фео­до­сия и как оче­видцы рас­ска­зы­вали об его подви­гах в их пещере. Вни­мал этим рас­ска­зам о пре­по­доб­ном Фео­до­сии и дру­гих слав­ных Печер­ских подвиж­ни­ках инок Гера­сим и с вели­ким усер­дием и рев­но­стью про­хо­дил свое ино­че­ское послу­ша­ние. По насто­я­нию пустын­ной бра­тии он при­нял сан пре­сви­тер­ский и каж­до­дневно стал при­но­сить Богу Бес­кров­ную Жертву, а ночи часто про­во­дил в Фео­до­си­е­вой пещере в бого­мыс­лии и молит­вен­ных подвигах.

Про­мысл Божий судил пре­по­доб­ному Гера­симу выйти из Гни­лец­кого мона­стыря и идти в Вологду для рас­про­стра­не­ния хри­сти­ан­ской веры среди языч­ни­ков этого север­ного края. В 1147 году пре­по­доб­ный Гера­сим достиг бере­гов реки Вологды вблизи ручья Кай­са­рова, среди лес­ной чащи, в тиши уеди­не­ния, поста­вил себе хижину и пре­дался бого­мыс­лию и ино­че­ским подви­гам. В этой мест­но­сти он поста­вил храм во имя Живо­на­чаль­ной Тро­ицы и поло­жил начало древ­ней­шему в север­ных краях Рос­сии Тро­иц­кому Кай­са­рову мона­стырю. В этом храме он нашел себе веч­ный покой 4 марта 1178 года.

Из жития пре­по­доб­ного Гера­сима, Воло­год­ского чудо­творца, можно видеть, что в XII веке мона­стырь, осно­ван­ный на месте вели­ко­пост­ных подви­гов пре­по­доб­ного Фео­до­сия Киево-Печер­ского про­цве­тал: в нем была цер­ковь, много в нем было и бра­тии. Мона­стырь этот суще­ство­вал и в сле­ду­ю­щем XIII веке. Когда совер­ши­лось наше­ствие татар на Киев и разо­ре­ние ими Киево-Печер­ской Лавры (в 1240 году), иноки этой оби­тели вынуж­дены были уда­литься в леса и пещеры близ Киева. В это время неко­то­рые из Киево-Печер­ских ино­ков уда­ли­лись в Гни­лец­кий мона­стырь и рас­ши­рили здесь Фео­до­си­еву пещеру напо­до­бие пещер Киев­ских. В наше­ствие Баты­ево Гни­лец­кий мона­стырь постра­дал, но не уни­что­жился. Пол­ное разо­ре­ние его про­изо­шло, по мне­нию уче­ных, «от татар» после наше­ствия Еди­гея в 1416 году или Менгли-Гирея в 1480 году. «Тата­рове вое­ваша около Киева и мона­стырь Печер­ский погра­биша, и пожгоша, и со зем­лей соровна (Едига), яко оттоле Киев погуби кра­соту свою и даже доселе уже не може быти таков», а о Менгли — Гирее гово­рят, что он «град Киев взя и огнем сожже» и что его татары, уведши в плен бес­чис­лен­ное мно­же­ство насе­ле­ния, «землю Киев­скую учи­ниша пусту». Вот тогда-то цер­ковь в мона­стыре Гни­лец­ком и была раз­ру­шена до осно­ва­ния, а иноки, спа­сав­ши­еся в пеще­рах, были засы­паны зем­лей и здесь пре­дали души свои Богу.

Так после четы­рех­сот лет окон­чи­лась пора пер­во­на­чаль­ного цве­ту­щего суще­ство­ва­ния мона­стыря «Свя­тыя-Пре­чи­стыя Гни­лец­кого», осно­ван­ного на месте вели­ко­пост­ных подви­гов пре­по­доб­ного Феодосия.

С разо­ре­нием мона­стыря и запу­сте­нием мест­но­сти его ока­за­лась забро­шен­ной и пещера пре­по­доб­ного Фео­до­сия. Пере­став быть местом хотя бы и вре­мен­ного только подвига мона­стыр­ских отшель­ни­ков, пещера была предо­став­лена есте­ствен­ной судьбе такого рода под­зе­ме­лий. Обру­шив­ши­еся края устья пещеры зава­лили спуск в нее и пре­кра­тили при­ток внутрь ее наруж­ного воз­духа. Скоп­ляв­ша­яся вслед­ствие этого внутри нее сырость повела за собой и внут­рен­ние обвалы, и на месте святе, таким обра­зом, водво­ри­лась мер­зость запу­сте­ния, про­дол­жав­ша­яся свыше четы­рех­сот лет.

Уце­лели в эти годы одни раз­ва­лины, густо порос­шие лесом, и среди них остатки фун­да­мента церкви — «Цер­ко­вище», — от кото­рых все мона­стыр­ское уро­чище полу­чило в народе назва­ние Церковщина.

Опу­стев­шая Цер­ков­щина, при­над­ле­жав­шая Киево-Печер­ской Лавре, пере­шла во вла­де­ние — сна­чала Киево-Софий­ского намест­ни­че­ства, то есть Киев­ского Мит­ро­по­ли­тан­ского дома (в XVI и пер­вой поло­вине XVII вв.), а затем Выду­бец­кого мона­стыря. Во вто­рой поло­вине XVIII века она вошла в состав госу­дар­ствен­ных иму­ществ, а с 1835 года и по насто­я­щее время нахо­дится в веде­нии Бого­яв­лен­ского Киево-Брат­ского монастыря.

Такова исто­рия Церковщины.

Глава XVII. Начало восстановления Церковщины. Преосвященный Иннокентий (Борисов) и мальчики-пастухи. Преосвященный Димитрий и иеромонах Свято-Троицкого монастыря Мануил. Продолжение автобиографии игумена Мануила. Благословение старца Ионы и его духовное завещание. Перевод в Церковщину

Начало вос­ста­нов­ле­ния Цер­ков­щины после четы­рех­сот­лет­него запу­сте­ния свя­зано с име­нами двух прео­свя­щен­ных рек­то­ров Киев­ской Духов­ной ака­де­мии и насто­я­те­лей Киево-Брат­ского мона­стыря Инно­кен­тия (Бори­сова) и Димит­рия (Коваль­ниц­кого)[56].

В трид­ца­тых годах про­шлого сто­ле­тия прео­свя­щен­ный Инно­кен­тий, будучи рек­то­ром Киев­ской Духов­ной ака­де­мии, часто по вре­ме­нам про­жи­вал летом в сосед­нем с Цер­ков­щи­ной хуторе Киево-Брат­ского мона­стыря — Пиро­говке (Воло­дарке).

«Каж­дый раз, как при­еду в Пиро­говку, — рас­ска­зы­вает прео­свя­щен­ный Инно­кен­тий сту­денту-свя­щен­нику Гапо­нову, — особ­ливо вес­ной и летом, пер­вым моим и люби­мым делом было ходить по лесам. Места здесь, вообще, хороши. Но одно из них осо­бенно обра­тило на себя мое вни­ма­ние. Оно известно под име­нем Гадю­чьего Лога, видно, оттого, что в нем дей­стви­тельно водится много змей.

Раз — это было вес­ной (около 1835 года) — при­хожу я к Гадю­чьему Логу, смотрю: близ колодца раз­ло­жен огонь, по лесу бро­дит скот; пас­ту­хов, однако ж, не видно. Где же это они? Стою и думаю себе. Вдруг услы­шал я говор маль­чи­ков. Я обра­тился туда, откуда послы­шался мне говор, и уви­дел на холму трех маль­чи­ков. Я пошел к ним, смотрю — их там нет. Взо­шел на самый холм — нет, обо­шел холм вокруг, смот­рел туда и сюда — всё их нет. Что за диво? Между тем по пра­вую сто­рону, при спуске с холма, я уви­дел взры­тую землю, подо­шел туда, вижу — какая-то нора. Я тот­час дога­дался, что маль­чики здесь скры­лись. Моя догадка вскоре оправ­да­лась: голоса маль­чи­ков послы­ша­лись в норе. Я укло­нился несколько в сто­рону, чтобы дать время выйти им оттуда (впо­след­ствии ока­за­лось, что они, уви­дев меня, испу­га­лись да со страху и скры­лись в нору). Дей­стви­тельно, один из маль­чи­ков выполз из норы. Я поста­рался при­лас­кать его, дал ему монету и спро­сил, где же про­чие его товарищи?

«Там, в яме», — отве­чал он.

«А что же это за яма? Глу­бока ли она? Не лисья ли это нора?»

«Ни, це, кажуть, печери».

«Печери?! Позови-ка своих това­ри­щей, скажи им, чтобы они меня не боя­лись: я доб­рый человек».

Выползли нако­нец и те. Для обод­ре­ния их, я [и] этих наде­лил деньгами.

«Ска­жите же теперь, хлопцы, можно ли мне туда слазить?»

«А чему неможно? Можно!»

«Да ведь там темно? Ничего не увидишь?»

«Дак що ж, що тэмно? Мы визь­мемо с собой огню, набе­ремо сухих три­со­чек, засве­тим и пий­дем. Мы всэ так робим».

«Ну, сде­лайте ж это сейчас».

Они тот­час же побе­жали, насби­рали сухих щепок, где-то нашли несколько соломы, при­несли огня.

«Да вы, паноче, — ска­зал один из маль­чи­ков, — скиньте с себя одежу, вона така хороша, як-небудь замараете».

В самом деле. Я послу­шался и ски­нул с себя рясу.

«Гос­поди, благослови!»

Спу­сти­лись полз­ком в нору, зажгли огонь. Один из маль­чи­ков пошел впе­ред, я за ним, двое за мною. Как же я уди­вился! Лишь про­шли мы шагов несколько, я уви­дел, что это в самом деле пещеры, точно такие, как и в Лавре, судя по их ули­цам и про­хо­дам. Дальше я даже не ходил, предо­ста­вив дру­гому вре­мени запа­стись све­чою и рас­смот­реть их как следует.

На дру­гой или тре­тий день я снова при­е­хал в Пиро­говку, при­шел сюда, нашел по уго­вору тех же маль­чи­ков. Они ожи­дали меня не с бояз­нью, а с радо­стью. Мы тот­час при­сту­пили к делу. Опять полз­ком спу­сти­лись в пещеры (про­ход в них от вре­мени зава­лен и зарос кустар­ни­ком; оста­ва­лось одно лишь неболь­шое отвер­стие). Зажгли свечи и пошли уже спо­койно рас­смат­ри­вать пещеры. Ока­за­лось, что весь холм (в объ­еме своем холм будет сажен около пят­на­дцати)[57] покрыт мел­ким лесом, изрыт пеще­рами. Улицы, или про­ходы, идут изви­ли­сто, в раз­ные сто­роны, и потом схо­дятся к одному какому-нибудь месту, напри­мер к церкви или к тра­пезе. Я заме­тил и дру­гой выход из пещер на дру­гую сто­рону холма, но он совсем зава­лен землею.

Вот какую ред­кость нашел я в Гадю­чьем Логу».

Как ценил зна­че­ние этого откры­тия сам прео­свя­щен­ный Инно­кен­тий, сви­де­тель­ствуют сле­ду­ю­щие его слова:

«Лавр­ские пещеры, — гово­рил он, — много изме­нены чрез рас­ши­ре­ние и повы­ше­ние, конечно, ради бого­моль­цев; а вот эти насто­я­щие, под­лин­ные, как были иско­паны свя­тыми отшель­ни­ками — почем знать? — может быть самими пре­по­доб­ными Анто­нием и Фео­до­сием или, по край­ней мере, близ­кими к ним современниками».

По хода­тай­ству прео­свя­щен­ного Инно­кен­тия и с Высо­чай­шего соиз­во­ле­ния, в 1835 году этот Гадю­чий Лог пере­шел во вла­де­ние Киево-Брат­ского мона­стыря под име­нем Церковщины.

Впо­след­ствии прео­свя­щен­ный Инно­кен­тий пред­при­нял неко­то­рые меры к под­дер­жа­нию пещеры и бла­го­устрой­ству мест­но­сти, но, за пере­во­дом его на само­сто­я­тель­ную епи­скоп­скую кафедру, Цер­ков­щина опять надолго оста­лась без над­ле­жа­щего благоустройства.

С 1900 года прео­свя­щен­ный Димит­рий (Коваль­ниц­кий), бывши в то время рек­то­ром Киев­ской Духов­ной ака­де­мии и насто­я­те­лем Киево — Брат­ского мона­стыря, возы­мел жела­ние воз­об­но­вить мона­стырь в Цер­ков­щине и начал в нем постройку храма в честь и память Рож­де­ства Пре­свя­тыя Бого­ро­дицы, по досто­вер­ному пред­по­ло­же­нию, что и в глу­бо­кой древ­но­сти на этом месте был Рож­де­ство-Бого­ро­дич­ный храм. Цер­ковь эта была начата построй­кой на месте древ­ней, на ров­ной пло­щади, кру­гом обса­жен­ной садо­выми дере­вьями и окру­жен­ной высо­кими горами, покры­тыми лесом…

* * *

И вот, — ска­зы­вал мне отец мой, свя­щен­но­иг­у­мен Мануил (так про­дол­жает опи­са­тель жития его), — когда затем было сие вос­ста­нов­ле­ние Цер­ков­щины и постро­е­ние в ней храма, то вла­дыка Димит­рий стал подыс­ки­вать себе нуж­ного чело­века, кото­рому он мог бы дове­рить его про­дол­же­ние. Сам он мне, убо­гому Ману­илу, ска­зы­вал, что спра­ши­вал о нуж­ном ему чело­веке всех извест­ных ему игу­ме­нов, иеро­мо­на­хов и даже послуш­ни­ков, не знают ли они такого иеро­мо­наха, кото­рый бы заду­ман­ное им дело мог дове­сти до конца. И ука­зали тогда ему на меня, греш­ного. До четы­рех раз при­сту­пал вла­дыка к старцу Ионе, прося его отпу­стить меня в Цер­ков­щину для устрой­ства в ней обще­жи­тель­ного Скита, но Ста­рец все никак на это не согла­шался, счи­тая меня необ­хо­ди­мым для своей оби­тели. Нако­нец на чет­вер­тый раз, когда при­е­хал к нему с тою же насто­я­тель­ной прось­бой прео­свя­щен­ный, ста­рец Иона согла­сился отпу­стить меня и бла­го­сло­вил на этот подвиг. Горько запла­кал я, когда он бла­го­слов­лял меня, и я гово­рил ему:

— Куда вы меня посы­ла­ете, батюшка? Я здесь про­жил 28 лет и желал бы и кости свои здесь сложить.

Ста­рец огра­дил себя три­жды крест­ным зна­ме­нием, вздох­нул и ответил:

— Я тебя, батюшка, не забуду ни в сей жизни, ни в буду­щем веке.

Про­изо­шло это в пер­вой поло­вине 1901 года, а 9 января 1902 года ста­рец Иона скончался.

После погре­бе­ния его, пред поми­наль­ным обе­дом, было про­чи­тано духов­ное заве­ща­ние Старца, и в нем было упо­мя­нуто и обо мне в сле­ду­ю­щих выра­же­ниях: «О. Мануил, мной испы­тан­ный и про­ве­рен­ный, вполне может защи­щать мона­стыр­ские права, а поэтому он дол­жен быть собор­ным старцем».

При чте­нии этого духов­ного заве­ща­ния при­сут­ство­вал и прео­свя­щен­ный Димит­рий. Это его еще более утвер­дило в мысли об офи­ци­аль­ном со сто­роны выс­шей духов­ной вла­сти пере­воде меня в Цер­ков­щину, что и состо­я­лось по указу Киев­ской Духов­ной кон­си­сто­рии от 10 апреля 1902 года.

Глава XVIII. Пещеры в Церковщине. Перевод епископа Димитрия. Храм во имя Рождества Пресвятыя Богородицы

Самой боль­шой досто­при­ме­ча­тель­но­стью Цер­ков­щины явля­ются древ­ние пещеры — место вели­ко­пост­ных подви­гов пре­по­доб­ного и Бого­нос­ного отца нашего Фео­до­сия, Киево-Печер­ского чудо­творца. Я по назна­че­нии своем в Цер­ков­щину застал их при­бли­зи­тельно в том виде, в каком они неко­гда были опи­саны про­то­и­е­реем о. И. Тро­иц­ким в бро­шюре его «Скит Пре­чи­стыя»[58].

«В пер­вый раз, — так пишет о. И. Тро­иц­кий, — я осмат­ри­вал пещеры в Цер­ков­щине 19 авгу­ста 1901 года, то есть в самом начале бла­го­устро­е­ния Скита Пречистыя.

Про­вод­ник под­вел меня к южному входу в пещеры, име­ю­щему вид входа в под­гор­ный погреб с наруж­ным дере­вян­ным наве­сом. Зажгли мы вос­ко­вые свечи и, пере­кре­стив­шись, дви­ну­лись по под­зем­ному жилищу пещер­ных отшель­ни­ков, как бы по под­зем­ному кори­дору шири­ной около полу­тора аршин, а высо­той в сажень. Пес­чано-гли­ни­стые стены и своды по местам осы­па­лись, и комья земли лежали на нашем пути. Дви­га­ясь мед­ленно, при мер­ца­ю­щем свете вос­ко­вых све­чей, при­бли­зи­лись мы к тому месту, где по обе сто­роны хода уви­дели неболь­шие три кел­лии. Каж­дая кел­лия не более двух аршин ширины и трех длины. В каж­дой кел­лии у стены — лежанка (зем­ля­ное ложе). Здесь пещер­ный ход раз­де­ля­ется. В месте раз­де­ле­ния хода на два осо­бые нахо­дится более обшир­ное поме­ще­ние (несо­мненно — цер­ковь), в кото­рой при выемке земли у восточ­ной стены остав­лен столб-мате­рик. Столб этот на высоте 13/4 аршина от осно­ва­ния, раз­ре­зом накрест, раз­де­лен на 4 столба, обра­зуя таким обра­зом пре­стол с киво­рием. На левой сто­роне церкви выде­лана в стенке ниша в том месте, где устро­я­ется жерт­вен­ник. Цер­ковь эта имела боль­шое сход­ство с лавр­скими пещер­ными церк­вами, да и сами пещеры, кстати ска­зать, напо­ми­нали лавр­ские, только в более пер­во­на­чаль­ном виде.

Осы­пав­ша­яся земля не доз­во­лила нам пойти по пеще­рам далее, и при­шлось обратно воз­вра­титься тем же путем. При выходе из пещеры про­вод­ник ука­зал нам вход в виде ямы в ниж­ний ряд пещер, но спус­каться туда было небезопасно».

Вот за эти-то пещеры мне, убо­гому и немощ­ному монаху, и при­шлось при­няться и с при­ве­де­ния их в поря­док начать бла­го­устро­е­ние Цер­ков­щины. Храм, нача­тый построй­кой прео­свя­щен­ным Димит­рием в 1900 году, уже был почти готов к освя­ще­нию, построен был при нем, в несколь­ких саже­нях от храма, и дом на восемь чело­век бра­тии обще­жи­тия, при­шед­ших со мной. Пещеры надо было рас­чи­стить и укре­пить, чтобы они были доступны для посе­ще­ния палом­ни­ков. Этим глав­ным обра­зом я и занялся в сотруд­ни­че­стве с бра­тией, кото­рых вме­сте с двумя сто­ро­жами было всего-навсего 10 человек.

При пер­вых рас­чист­ках пещер в них было най­дено мно­же­ство чело­ве­че­ских костей, более пяти­де­сяти чело­ве­че­ских чере­пов и один неис­тлев­ший палец. В одном уголке пещеры тогда же был най­ден целый ске­лет чело­века в сидя­чем поло­же­нии. Впо­след­ствии же, при рас­коп­ках, мы нашли также цель­ный костяк чело­века в сто­я­чем поло­же­нии, а пред ним под­свеч­ник, у ног — остатки кожа­ного пере­плета истлев­шей, оче­видно бого­слу­жеб­ной книги. Поло­же­ние костей в пеще­рах под­твер­дило, что в пеще­рах нашли себе веч­ный покой засы­пан­ные в них зем­лею во время разо­ре­ния Цер­ков­щины тата­рами. Но обна­ру­жив­ше­еся после рас­чистки пер­во­на­чаль­ное устрой­ство пещер пока­зало также, что в них были устро­ены, по восточ­ному образцу, и брат­ские усы­паль­ницы. Таких усы­паль­ниц было най­дено свыше два­дцати. Чело­ве­че­ские кости и черепа, обна­жив­ши­еся при рас­чистке пещер, мы собрали в усы­паль­ницу (кости поло­жены во гроб, а черепа постав­лены в сте­нах ниш пещер).

Открыты были в пеще­рах и отшель­ни­че­ские кельи, чис­лом 8, име­ю­щие в длину около трех аршин, а в ширину около двух аршин. В кельях най­дены малые зем­ля­ные лежанки, сде­лан­ные, оче­видно, для отдыха, а в перед­нем углу выступы для моления.

В усы­паль­ни­цах и ино­че­ских кельях мы нашли хорошо сохра­нив­ши­еся ино­че­ские одежды и дру­гие вещи Афон­ского образца: пара­манцы, ана­лавы, сан­да­лии, […образы] Успе­ния Божией Матери и дру­гих свя­тых Ликов, тол­стые огарки ста­рин­ных вос­ко­вых све­чей, крест-скла­день, напре­столь­ный крест, подвиж­ни­че­ские вериги и дру­гие предметы.

Воз­об­но­вил я и древ­нюю пещер­ную цер­ковь (впо­след­ствии, 21 авгу­ста 1905 года, она была освя­щена прео­свя­щен­ным Пла­то­ном в честь пре­по­доб­ного Фео­до­сия Печер­ского). Много при­шлось тру­диться, а что скор­бей пере­несть за то время, — того и не перечислить!…

С вели­ким сму­ще­нием и тре­во­гой пере­хо­дил я в Цер­ков­щину, зная хорошо, что много мне потре­бу­ется поло­жить на нее подвига душев­ного и телес­ного, но я при­нял это назна­че­ние с пре­дан­но­стью воле Божией за свя­тое послу­ша­ние. С пол­ной верою, что без воли Божией не спа­дет с головы чело­века и волос един, я при­нялся за новое дело, не без упо­ва­ния, однако, на помощь и содей­ствие прео­свя­щен­ного Димит­рия, кото­рый меня уве­рял в том, говоря:

— Да не сму­ща­ется сердце ваше: я вас беру под свое крыло, Цер­ков­щины я нико­гда не оставлю.

Не про­шло и месяца со дня моего пере­хода в Цер­ков­щину, как во вто­рой поло­вине мая 1902 года прео­свя­щен­ного Димит­рия пере­вели на само­сто­я­тель­ную кафедру в Там­бов, а на его место насто­я­те­лем Киево-Брат­ского мона­стыря назна­чен был епи­скоп Пла­тон. Таким обра­зом, непо­сред­ствен­ное попе­че­ние о Цер­ков­щине епи­скопа Димит­рия пре­кра­ти­лось, а [игу­мен и брат]ия Брат­ского мона­стыря ока­за­лись к судьбе ее совер­шенно рав­но­душны. И Скит, и я очу­ти­лись в крайне печаль­ном, можно ска­зать кри­ти­че­ском поло­же­нии, потому что выдача муки и про­чих про­дук­тов с Брат­ского мона­стыря пре­кра­ти­лась, и я остался предо­став­лен­ным соб­ствен­ной уча­сти, подобно рыбе, выбро­шен­ной на берег далеко от род­ной стихии.

Един­ствен­ной отра­дой в то тяже­лое для меня время было окон­ча­ние постройки нашего храма в честь Рож­де­ства Пре­свя­тыя Бого­ро­дицы и освя­ще­ние его 11 июня 1902 года. Вели­кая это была для меня радость и зна­ме­ние мило­сти Божией к вос­ста­нов­ля­е­мому свя­тому месту, кото­рому я при­зван был слу­жить в мерах сил своих и разумения.

Для нашего обще­жи­тия храм вышел довольно обшир­ным. Построен он в форме бази­лики с двумя боко­выми при­строй­ками к закруг­лен­ной части, рас­по­ло­жен­ными на юг и на север (риз­ница и поно­марня). Храм укра­шен тремя гла­вами по длине корабля и увен­чан бли­ста­ю­щими кре­стами, покры­тыми алю­ми­нием. Выстроен он из креп­кого дуба, обму­ро­ван кир­пи­чом; ико­но­стас рез­ной, золо­че­ный, изящ­ной работы, пол из дубо­вых досок. Боль­шие окна дают много света. При­твор с коло­коль­ней в три яруса; из них сред­ний пред­на­зна­чен для хра­не­ния цер­ков­ного иму­ще­ства, а в верх­нем пове­шены колокола.

Впо­след­ствии, 8 лет спу­стя, стены и пото­лок храма были рас­пи­саны свя­щен­ными изоб­ра­же­ни­ями и орна­мен­тами на сред­ства, пожерт­во­ван­ные мона­хи­ней Казан­ского мона­стыря Твер­ской епар­хии, м[атерью] Евстафией.

Храм этот был мне све­том очей моих в то мно­госкорб­ное время, и в явное под­твер­жде­ние слов Гос­пода и Бога моего, изрек­шего Боже­ствен­ными устами Сво­ими через про­рока Исаию: Забу­дет ли жена исча­дие утробы своея? Но аще и жена забу­дет, то Аз не забуду тебе[59].

Глава XIX. Скорби и искушение. Неожиданная помощь. Поездка к епископу Черниговскому, к епископу Димитрию, к о. Иоанну Кронштадтскому, к о. Варнаве Гефсиманского Скита

В то время лоша­дей в Цер­ков­щине не было, поэтому мне часто при­хо­ди­лось ходить в Киев пеш­ком. От Цер­ков­щины же до Деми­евки 12 верст. Схо­дишь купишь там на кое-какие гроши, что нужно для насущ­ной потребы, взва­лишь все на «бин­дюж­ного» извоз­чика, а сам опять рядом с ним пеш­ком отме­ри­ва­ешь вёр­сты от Киева до Цер­ков­щины. А поку­пать на пер­вых порах при­хо­ди­лось все, что назы­ва­ется, «от ложки и до плошки»: и хлеб насущ­ный, и лемех, и иголку, и нитки, и рубахи… И неод­но­кратно при­хо­ди­лось голо­дать нам с бра­тией по целым суткам.

— Бед­ная душа моя! — гово­рил я ино­гда себе, — что мне делать? Бежать ли или же пере­жи­вать все это с терпением?..

И был я тогда бли­зок к бег­ству. Но Гос­подь Бог и Его Пре­чи­стая Матерь не оста­вили меня: в этом крайне затруд­ни­тель­ном и тяже­лом поло­же­нии я совер­шенно неожи­данно от неиз­вест­ного лица полу­чил для Скита со стан­ции желез­ной дороги 75 пудов ржа­ной муки да с Жит­ного базара из Киева 25 пудов.

Эта неожи­дан­ная и оче­вид­ная помощь Божия очень под­кре­пила тогда уже совсем было упав­ший дух мой.

Тем не менее, иску­ше­ние оста­вить Цер­ков­щину все еще не поки­дало меня.

Узнав о крайне тяже­лом и, каза­лось, совсем без­вы­ход­ном моем поло­же­нии, прео­свя­щен­ный Анто­ний, епи­скоп Чер­ни­гов­ский, при­слал за мною сво­его эко­нома. А с вла­ды­кою я был зна­ком давно, когда он, еще будучи сту­ден­том Ака­де­мии, про­жи­вал в Свято-Тро­иц­ком мона­стыре старца Ионы. Прео­свя­щен­ный Анто­ний пред­ла­гал мне перейти в Чер­ни­гов и устра­и­вать Скит на месте, где иско­пал пещеры пре­по­доб­ный Анто­ний Печер­ский во время сво­его изгна­ния из Киева.

Когда при­е­хал ко мне о. эко­ном и я узнал цель его при­езда, то рас­су­дил прежде, чем решиться на при­ня­тие пред­ло­же­ния епи­скопа Анто­ния, съез­дить в Там­бов к прео­свя­щен­ному Димит­рию и объ­яс­нить ему всю без­вы­ход­ность того поло­же­ния, в кото­рое он меня поста­вил, изводя из Свято-Тро­иц­кого мона­стыря и не дав ника­ких средств к суще­ство­ва­нию зате­ян­ному им делу.

Да про­стят Гос­подь, Матерь Божия и пре­по­доб­ный Фео­до­сий немощь моей веры!… Очень уж тяжко мне тогда было! Не говоря уже о мате­ри­аль­ных недо­стат­ках, вер­нее ска­зать — о пол­ной нищете устро­я­е­мого Скита, доста­точно ука­зать на сле­ду­ю­щий слу­чай из жизни моей того вре­мени, чтобы дать поня­тие о том, что при­хо­ди­лось мне пере­но­сить как непо­силь­ное для меня бремя.

По освя­ще­нии храма в Цер­ков­щине не было ни одного пев­чего. Я обра­тился в Киево-Брат­ский мона­стырь, кото­рому при­над­ле­жала Цер­ков­щина, с прось­бой дать мне на пер­вое время какого-нибудь пев­чего. Мона­стырь отка­зал, ссы­ла­ясь на то, что у него самого нет пев­чих. И при­шлось мне в силу необ­хо­ди­мо­сти при­нять пев­чего-алко­го­лика. Это был заме­ча­тель­ный бас, про­шед­ший все мос­ков­ские мона­стыри и нигде не удер­жав­шийся из-за несчаст­ной сла­бо­сти. И вот, 5 января 1903 года, в самый сочель­ник Бого­яв­ле­ния Гос­подня, напился этот мой пев­чий пьян вдре­безги и перед самой вечер­ней упал у врат мона­стыр­ских в бес­чув­ствен­ном состо­я­нии. При­шли ко мне кре­стьяне и сооб­щили об этом для того, чтобы я рас­по­ря­дился убрать пья­ного. А убрать было некому: всей бра­тии тогда было 10 чело­век, и все они были [раз­ными послу­ша­ни­ями заняты. При­шлось позвать] кре­стьян, и они пья­ного пев­чего, как мерт­вого, вта­щили в гости­ницу… (За этот год мы при всей своей ску­до­сти успели устро­ить неболь­шое поме­ще­ние под гости­ницу…) Насту­пило время вечерни, и при­шлось мне одному слу­жить ее и за иерея, и за пев­чего. Вышел я на воду и с тру­дом начал читать паре­мии. Про­чи­тал первую и вто­рую бла­го­по­лучно, но при чте­нии тре­тьей так раз­вол­но­вался, что горько запла­кал. Запла­кали, глядя на меня, и собрав­ши­еся бого­мольцы, осо­бенно жен­щины. А собра­лось в новый мона­стырь послу­шать пение и Бого­слу­же­ние народу полна цер­ковь. И при­шлось мне чего сло­вами не дочи­тать, то сле­зами докон­чить и тем завер­шить освя­ще­ние воды.

По мило­сти Божией, на народ такое Бого­слу­же­ние про­из­вело уми­ли­тель­ное впе­чат­ле­ние, и он с радо­стью и как бы даже в духов­ном вос­торге стал раз­би­рать воду, освя­щен­ную бла­го­да­тию Духа Свя­таго и сле­зами. Но мне-то каково было?!

По дороге в Там­бов я заехал в Чер­ни­гов к прео­свя­щен­ному Анто­нию. Вла­дыка был мне очень рад и встре­тил меня словами:

— Вас Сама Матерь Божия при­слала ко мне!

— Ваше прео­свя­щен­ство, — отве­тил я на его при­вет­ствие, — я при­е­хал к вам за сове­том, а не на житель­ство, зная ваше архи­пас­тыр­ское неза­слу­жен­ное ко мне расположение.

Меня ста­рец Иона бла­го­сло­вил на подвиг в Цер­ков­щину вос­ста­но­вить древ­нюю, запу­сте­лую оби­тель, и я счи­таю дол­гом своей сове­сти дове­сти дело сие до конца. Но меня постигли такие испы­та­ния и так взвол­но­вана душа моя, что тре­бу­ется совет, и его-то я и прошу у вашего преосвященства.

Тут я изло­жил все дело Вла­дыке и спросил:

— Как же бла­го­сло­вите мне теперь посту­пить: ехать ли к прео­свя­щен­ному Димит­рию в Там­бов или же пере­хо­дить к вам?

Вла­дыка выслу­шал меня, поду­мал, внут­ренне, мнится мне, помо­лился и ответил:

— Конечно, прежде вам надо побы­вать у прео­свя­щен­ного Димит­рия, а затем при­ез­жайте ко мне!

Про­ща­ясь со мной, Прео­свя­щен­ный дал мне на дорогу 12 руб­лей и велел отвезти на стан­цию желез­ной дороги на лоша­дях архи­ерей­ского дома.

Тем мое путе­ше­ствие в Чер­ни­гов и окон­чи­лось. Для прео­свя­щен­ного Димит­рия при­езд мой в Там­бов явился со[вершенной неожи­дан­но­стью…] Изло­жил я ему тут все свои скорби и недо­уме­ния, сооб­щил и о том, что зван в Чер­ни­гов вла­ды­кой Анто­нием. Выслу­шав меня, Прео­свя­щен­ный ни под каким видом не согла­сился на пере­ход мой в Чер­ни­гов и посо­ве­то­вал, в край­но­сти, перейти к нему в Там­бов вме­сте с бра­тией, обе­щая насто­я­тель­ство. Напут­ство­вал же он меня, про­ща­ясь, такими словами:

— Поез­жайте обратно в Цер­ков­щину и живите там. Цер­ков­щины я нико­гда не оставлю.

На про­ща­нье Вла­дыка дал мне 100 руб­лей и пре­по­дал свое архи­пас­тыр­ское бла­го­сло­ве­ние. С тем я и отъехал.

Но такой ответ прео­свя­щен­ного Димит­рия меня не успо­коил и не удо­вле­тво­рил, и я из Там­бова при­е­хал прямо в Пет­ро­град к о. Иоанну Крон­штадт­скому.

Вели­кого пас­тыря я встре­тил в Пет­ро­граде в алтаре церкви Экс­пе­ди­ции заго­тов­ле­ния госу­дар­ствен­ных бумаг. Объ­яс­нив вкратце свое поло­же­ние, я полу­чил от него такой ответ:

— Боже вас спаси! Бро­сать Цер­ков­щины не сове­тую. Нужно тер­пе­ливо все пере­но­сить, и Гос­подь все вам устроит.

При этом о. Иоанн добавил:

— Об этом подробно я пого­ворю с вами зав­тра. При­ез­жайте ко мне в Кронштадт.

Я пови­но­вался и, по слову батюшки, рано утром на сле­ду­ю­щий день при­е­хал в Крон­штадт. Это было 19 октября 1903 года, день Ангела о. Иоанна, и я, к вели­кой для меня радо­сти и изум­ле­нию, уго­дил к такому тор­же­ству, какого ни раньше, ни после мне не при­хо­ди­лось видеть. Мне при­шлось участ­во­вать в Бого­слу­же­нии, кото­рое совер­шало 33 свя­щен­но­слу­жи­теля, а после Литур­гии — в обеде, за кото­рым обе­дало более трех тысяч душ обо­его пола.

Пого­во­рить, однако, подробно обо всем с о. Иоан­ном мне из-за необы­чай­ной суеты и спеш­ного его отъ­езда в Пет­ро­град не уда­лось, и я, при­няв его бла­го­сло­ве­ние, отпра­вился в Москву, а оттуда в Геф­си­ман­ский скит Тро­ице — Сер­ги­е­вой Лавры к дру­гому вели­кому старцу, извест­ному своей вели­кой жиз­нью и про­зор­ли­во­стью, иеро­мо­наху Вар­наве. С отцом Вар­на­вою мне уда­лось обо всем подробно побе­се­до­вать и посо­ве­то­ваться, и он тоже не бла­го­сло­вил мне бро­сать Цер­ков­щину, а велел тер­пе­ливо пере­жи­вать нужду.

— Гос­подь, — ска­зал мне Ста­рец, — все устроит.

В бла­го­сло­ве­ние ста­рец Вар­нава дал мне икону Спа­си­теля, дал и денег, и я от него, окры­лен­ный духом, поехал обратно в назна­чен­ную мне Богом Цер­ков­щину, как на свя­тое и несме­ня­е­мое послушание.

Икона, дан­ная мне о. Вар­на­вою в бла­го­сло­ве­ние, в насто­я­щее время хра­нится в алтаре Скит­ского храма.

Глава XX. Возвращение в Церковщину. Видение о. Ионы. Николай Васильевич и Анастасия Никифоровна Бочаровы. Мои сновидения о них. Новая помощь

Когда я воз­вра­тился в Цер­ков­щину, то нашел на всех кла­до­вых и сун­ду­ках нало­жен­ными мона­стыр­ские печати: прав­ле­ние Брат­ского мона­стыря в мое отсут­ствие поре­шило, что я в Цер­ков­щину более не воз­вра­щусь, а потому и бра­тии оста­ваться в ней не для чего. В невы­ра­зи­мой печали бра­тия собра­лась ухо­дить, да и сам я сма­ло­душ­ни­чал было и стал увя­зы­вать кор­зины и соби­раться в Чер­ни­гов. Горько пла­кал я тогда, про­ща­ясь мыс­ленно с местом, с кото­рым уже успела срод­ниться моя душа. И вот, как-то раз в 12‑м часу ночи читал я у себя в кел­лии пра­вило ко свя­тому При­ча­ще­нию, гото­вясь наутро при­ча­щаться Свя­тых Хри­сто­вых Таин. Вдруг слышу за две­рью кто-то как будто коз­ли­ным голо­сом начи­нает молитву: «Молит­вами свя­тых отец… — но сло­вами — Гос­поди Иисусе Хри­сте Боже наш поми­луй нас», — не кончает.

Откры­вая двери, я говорю: «Кто там?» — но за две­рями никого не было.

Тогда я воз­вра­тился в кел­лию, где у изго­ло­вья слышу соба­чий лай: гау, гау. Сильно уста­лый, я, не обра­щая вни­ма­ния, лег в постель и уснул. Во сне явился мне тот же дух злобы и говорит:

— Ты напи­та­ешь алчу­щих, напо­ишь жаж­ду­щих, про­сла­вишься между людьми, но веч­ного бла­жен­ства не достиг­нешь, — на что я, не оро­бев, ответил:

— Зато ты достигнешь…

После этого чудо­вище завор­чало и, замо­тав голо­вой, исчезло, а я проснулся. Ставши на молитву, в сле­зах я про­сил Гос­пода об избав­ле­нии меня от пере­жи­тых ужа­сов и напа­стей и во время молитвы услы­шал голос: «Я тебя избрал — не бойся», — отчего сердце мое испол­ни­лось неиз­ре­чен­ного мира и радо­сти о Дусе Святе.

И вот, в скорби сер­деч­ной уснул я тон­ким сном. Во сне явился мне ста­рец мой о. Иона и спрашивает:

— Отчего ты так горько плачешь?

— Как же, — говорю, — мне не пла­кать, батюшка, когда в Цер­ков­щине жить невозможно?

— А ты, — гово­рит Ста­рец, — не бро­сай Цер­ков­щины: я тебе помогу; я для тебя при­го­то­вил шесть­де­сят тысяч, но ты полу­чишь пока три тысячи, потому что меня бес­со­вест­ный Мель­хи­се­дек обо­брал до грош[60]. — При этих сло­вах ста­рец горько заплакал.

Когда я проснулся, то вся­кая мысль об уходе из Цер­ков­щины меня оста­вила, и я решил все тер­петь до конца, а не поки­дать сво­его послушания.

Вскоре сно­ви­де­нию моему суж­дено было осу­ще­ствиться на самом деле.

Когда я жил еще в Свято-Тро­иц­ком мона­стыре — было это в 1889 году, — я позна­ко­мился с кур­ским куп­цом Нико­лаем Васи­лье­ви­чем Боча­ро­вым, одним из круп­ней­ших бла­го­тво­ри­те­лей Свято-Тро­иц­кого мона­стыря. Боча­ров часто посе­щал мона­стырь и старца Иону, к кото­рому отно­сился с истинно сынов­нею любо­вью и вели­ким почте­нием. При­е­хал он как-то в авгу­сте 1889 года и поже­лал соору­дить к особо чти­мым ико­нам Божией Матери «Тро­е­ру­чицы» и «Взыс­ка­ния Погиб­ших» бар­хат­ные пелены. Ста­рец Иона послал меня в помощь Боча­рову за покуп­кой бар­хата. Когда мы съез­дили с ним в город и вер­ну­лись обратно в мона­стырь, то Нико­лай Васи­лье­вич, кото­рому я почему-то полю­бился, при­гла­сил меня к себе на чай. Заве­лась у нас с ним беседа, да такая заду­шев­ная, что у обоих рас­тво­ри­лось сердце вели­кой любо­вью друг к другу. Пове­дал я ему за бесе­дой всю сирот­скую жизнь свою, все ее минув­шие скорби, стра­да­ния ее и зло­клю­че­ния, поде­лился с ним всем, чем богата была жизнь моя, паче же мило­стями Вели­кого Бога моего и Спаса Иисуса Хри­ста, не остав­ляв­шего меня в самые тяже­лые минуты моей жизни.

Смотрю: пла­чет мой Нико­лай Васильевич.

— О чем, — спра­ши­ваю я, — вы так пла­чете, Нико­лай Васильевич?

— Как же, — отве­чает, — мне не пла­кать? Всего у меня довольно, но кому доста­нется все это богат­ство, не знаю: дети­шек у меня нету.

Я стал уте­шать его, чем мог. И сорвись тут с моего языка от пол­ноты пре­ис­пол­нив­шей мое сердце жало­сти такое слово:

— Не горюйте, доро­гой Нико­лай Васи­лье­вич! Истинно сынов­ней любо­вью полю­бил я вас: смот­рите на меня как на род­ного вашего сына. Нет у меня ни матери ни отца, и буду я молиться за вас и любить, как сын отца сво­его родного.

Дошло слово это до сердца нового моего друга. Обнял он меня, поце­ло­вал несколько раз, и с той поры стал мне Нико­лай Васи­лье­вич истинно, как род­ной отец. В 1900 году он скон­чался. В тече­ние же 11 лет нашей дружбы он был моим посто­ян­ным щед­рым бла­го­тво­ри­те­лем и дру­гом, не остав­ляв­шим своим попе­че­нием и помо­щью ни одной моей нужды, кото­рой у вся­кого монаха, живу­щего в обще­жи­тии, если только оно не Лавра, бывает пре­до­вольно, а у старца Ионы — в осо­бен­но­сти. Ста­рец Иона сам был такого духа, что не при­над­ле­жал уже ни к чему зем­ному; того же тре­бо­вал он и от бра­тии. Но мы, в числе их и я, далеко еще были от духов­ного совер­шен­ства нашего вели­кого аввы и часто скор­бели от вся­ких недо­стат­ков. И вот, все эти недо­статки, бывало, щедро и попол­няла неоску­де­ва­ю­щая в бла­го­де­я­ниях рука Нико­лая Васи­лье­вича. Пер­вый мой по руко­по­ло­же­нии иерей­ский крест был даром того же неза­бвен­ного моего друга. Цар­ство ему Небесное!

Очень скор­бел я по кон­чине моего друга и бла­го­де­теля. Жена покой­ного Ана­ста­сия Ники­фо­ровна, зная, какую любовь ко мне питал ее муж, при­слала мне по смерти его всю его одежду. Часть ее я пере­де­лал на свою потребу, а часть раз­дал кое-кому из своих мона­хов, прося молитв о упо­ко­е­нии раба Божия Николая.

Про­шел год после смерти Нико­лая Васи­лье­вича. Явился он мне во сне: вид его был изму­чен­ный, худой — еле узнать можно.

— Где это вы были, — спра­ши­ваю, — что такой худой?

— В больнице.

— Неужели ж вас там ничем не кормили?

— Кор­мили, — гово­рит, — желез­ными палками.

При этом он обна­жил плечи свои, а на пле­чах, смотрю, следы от палоч­ных уда­ров. И стал тут Нико­лай Васи­лье­вич бла­го­да­рить меня, что я помог ему вылечиться.

Я понял, что это он бла­го­да­рит за молитвы по нем как по усоп­шем. С этим я и проснулся.

И вот, про­шло с той ночи еще побольше года. Вскоре после того, как при­ви­делся мне ста­рец мой Иона, обе­щав­ший мне три тысячи руб­лей в помощь, вижу я во сне: сидит будто бы мой Нико­лай Васи­лье­вич […в] кресле. Надета на нем белая, шел­ко­вого атласа одежда и по атласу чуд­ные розы, рас­про­стра­няв­шие от себя див­ное бла­го­уха­ние. На лице Нико­лая Васи­лье­вича играла при­вет­ли­вая и радост­ная улыбка. Возле него сто­яла и жена его Ана­ста­сия Ники­фо­ровна, и тоже в белом атлас­ном оде­я­нии, но по нем не розы были, как у Нико­лая Васи­лье­вича, а тем­ные пятна. Я спро­сил Ана­ста­сию Никифоровну:

— Откуда вы себе такую чуд­ную одежду взяли?

— От своих, — отве­чает, — тру­дов прикупила.

— Как бы, — говорю, — и мне при­ку­пить такую же?

— За чем же, — отве­чает, — дело стало? Время еще не ушло: можно прикупить.

Смотрю, вслед за этими ее сло­вами Нико­лай Васи­лье­вич схва­тился с места, быстро пошел в свой каби­нет, выта­щил оттуда боль­шой сак­вояж, весь насы­пан­ный деньгами.

— Держи, — гово­рит он мне, — дру­жок мой и отец!

Я под­ста­вил полу своей одежды, и в нее Нико­лай Васи­лье­вич всы­пал мне две части быв­ших в сак­во­яже денег со словами:

— Вот тебе, отец, на одежду!

Осталь­ную, тре­тью часть денег он отдал своей жене.

Деньги были смесь золота, серебра и меди.

Уви­дел я это мно­же­ство денег да и говорю Нико­лаю Васильевичу:

— Не мешало бы их посчитать!

А он мне на это:

— Ты, — гово­рит, — дру­жок мой, смотри только, чтобы тебя Ана­ста­сия Ники­фо­ровна не обсчитала.

Я на это ска­зал, что она не обсчи­тает, да и я ее нико­гда не оставлю… Смотрю, между день­гами, откуда ни возь­мись, свеч­ные цер­ков­ные огарки и ладон в бумаге. Стал я их выби­рать из денег и пере­да­вать в руки Ана­ста­сии Ники­фо­ровны, а она улы­ба­ется мне и их с любо­вью при­ни­мает от меня с рук на руки.

На этом я проснулся.

Вскоре я вновь заснул и вижу, что я нахо­жусь в доме Ана­ста­сии Ники­фо­ровны и говорю ей:

— Какой я про вас чуд­ный сон, Ана­ста­сия Ники­фо­ровна, видел.

И стал ей рас­ска­зы­вать только что быв­шее мне сно­ви­де­ние. Она слу­шает и пла­чет, плачу и я. Когда я проснулся, то все изго­ло­вье мое было омо­чено слезами.

После этих снов я напи­сал письмо Ана­ста­сии Ники­фо­ровне. [Ответ от нее прийти] не замед­лил. Пишет: «Доро­гой батюшка! По полу­че­нии моего письма немед­ленно при­ез­жайте ко мне и полу­чите капи­тал, заве­щан­ный Вам Нико­лаем Васи­лье­ви­чем. Свой родо­вой капи­тал он оста­вил мне и при смерти про­сил меня упо­тре­бить его на какое-нибудь бла­гое дело, а куда именно, не ска­зал. Я изму­чи­лась с ними, не зная, куда их опре­де­лить, и глу­боко верю, что Вам Сам Гос­подь Бог открыл об этом. Прошу, при­ез­жайте немед­ленно за деньгами».

Я тот­час же по зову ее выехал к ней в Курск. При­е­хал я в ту пору, когда у нее в доме было много гостей, так что гово­рить с ней не при­шлось. Улу­чив удоб­ное время, она вышла в каби­нет сво­его мужа и вынесла мне тай­ком от гостей пла­ток и в нем свер­ток. По при­езде в Цер­ков­шину я рас­крыл его: в нем ока­за­лись деньги.

И было их ров­ным сче­том три тысячи руб­лей. С тех пор усу­гу­би­лась моя греш­ная молитва и молитва бра­тии о супру­гах Боча­ро­вых: Нико­лае Васи­лье­виче — о упо­ко­е­нии в селе­нии пра­вед­ных, а супруги его — о здра­вии и благоденствии.

Так и сме­ша­лись с их день­гами виден­ные мною во сне огарки (от молеб­нов) и ладон (от поми­но­ве­ния за упокой).

Глава XXI. Будущее состояние Церковщины. Видение старца Ионы

Полу­чивши столь чудесно помощь свыше чрез А. Н. Боча­рову по пред­ска­за­нию и молит­вам вели­кого моего старца о. Ионы, я совер­шенно успо­ко­ился духом и рев­ностно при­нялся за дело бла­го­устро­е­ния Цер­ков­щины и ее пещер, сви­де­те­лей тай­ных подви­гов пре­по­доб­ного и Бого­нос­ного отца нашего Фео­до­сия, Печер­ского чудо­творца. В это время Гос­подь спо­до­бил меня сле­ду­ю­щего видения.

Вижу я, что стою посреди про­стран­ного поля, порос­шего низень­кой пше­ни­цей верш­ков так четы­рех-пяти — и такою ред­кою, что от колоса до колоса было не менее полу­тора аршин. И знаю я, что это поле нахо­дится в моем заве­до­ва­нии и что мне надо его осмот­реть и перейти. Иду я по этому полю, и чем дольше иду, тем гуще и выше ста­но­вится пше­ница и колос ее толще. Нако­нец я дошел до такого места, где уже стало затруд­ни­тельно и про­дви­гаться далее из-за густоты вы[росшей пше­ницы… рост] ее был как у куку­рузы или камыша, а колос дли­ною около 8 верш­ков. Сорвал я один такой колос и стал его тереть в своих руках. Зерно в нем ока­за­лось вели­чи­ною с боб или круп­ную фасоль, в руке же моей оно стало уве­ли­чи­ваться и дошло до раз­ме­ров сред­ней вели­чины огурца. Стал я рас­смат­ри­вать это дико­вин­ное зерно, смотрю, а верх­няя его обо­лочка уже лоп­нула, и из нее стало выхо­дить новое зерно. В моих руках это зерно тоже стало уве­ли­чи­ваться, так что его и удер­жать было нельзя, и оно осы­па­лось из рук на землю. Когда же я вышел из этой пше­ницы, явился мне ста­рец о. Иона и подал мне Свя­тое Еван­ге­лие вели­чи­ною с аршин. Я взял его на свое левое плечо, — оно было необык­но­венно тяже­лое, и с ним пошел впе­ред, а Ста­рец мой — за мною.

Путь мне лежал по боло­ти­стой мест­но­сти. Смотрю, невда­леке от берега болота, в топ­ком месте, лежит дру­гое Еван­ге­лие, и из грязи вид­не­ется только лишь один угол его.

— Пойди, — ска­зал мне ста­рец Иона, — возьми и это Евангелие.

Пови­ну­ясь стар­че­скому веле­нию, держа на плече одно Еван­ге­лие, я пошел по болоту по колена в грязи и с тру­дом пра­вой рукой выта­щил из грязи и вто­рое Еван­ге­лие. И когда я с ним вышел на берег, то услы­шал старца моего Иону, гово­ря­щего мне:

— Слава Богу, что выта­щил и дру­гое Евангелие.

На этом окон­чи­лось мое виде­ние. Было оно мне в тон­ком сне, и я проснулся от него, быв как бы в восторге.

И сему виде­нию судил Гос­подь испол­ниться самым делом на Цер­ков­щине, а впо­след­ствии, в 1907 году, на Св.-Георгиевском скиту, что близ города Умани Киев­ской епар­хии, отро­див­шемся от Цер­ков­щины, подобно виден­ному мною во сне зерну, вылу­пив­ше­муся в моих руках из обо­лочки пше­нич­ного зерна. О нем речь будет впе­реди. Что была Цер­ков­щина и что стала теперь? Гнез­ди­лище змей, место выпаса кре­стьян­ского скота, теперь же — за молит­вой пре­по­доб­ного Фео­до­сия и по бла­го­сло­ве­нию вели­кого моего Старца — приют молит­вен­ного подвига почти двух­сот чело­век бра­тии!… Неда­ром, когда, обу­ре­ва­е­мый духом уны­ния, я мно­го­кратно соби­рался ухо­дить из Цер­ков­щины под тяже­стью, каза­лось, непо­силь­ного для меня послу­ша­ния, являлся мне мой вели­кий ста­рец Иона и вся­кий раз запре­щал мне это делать, говоря:

— Не уходи: я тебе помогу!

Неда­ром, бла­го­слов­ляя меня еще при жизни своей […он гово­рил]: «Я тебя, батюшка, не оставлю ни в сей жизни, ни в буду­щем веке».

Дивен Бог во Свя­тых Своих, Бог Израилев!…

Глава XXII. Новая помощь Божия Скиту Пречистыя. Явление во сне старца Ионы и обещание денежной помощи

При новом оску­де­нии средств летом 1904 года, во время постройки дома, Гос­подь за молитвы Пре­чи­стыя Своея Матери явил новое чудо Своей мило­сти. Сред­ства в Скиту оску­дели, и нечем было докон­чить постройки дома и оправки пещер. По при­меру старца моего о. Ионы, я собрал малое свое духов­ное стадо в цер­ковь и там вме­сте с бра­тией усердно помо­ли­лись Гос­поду Богу и Пре­чи­стой Его Матери. Отслу­жили мы все­нощ­ное бде­ние, а на дру­гой день после Литур­гии ака­фист Б[ожией] Матери и Св[ятителю] Нико­лаю. Насель­ники Скита усердно про­сили в нужде своей помощи и заступ­ни­че­ства Пре­свя­той Девы Бого­ро­дицы и св. Нико­лая. Службы были дол­гие, и я, придя к себе в келью, от пере­утом­ле­ния при­лег отдох­нуть и уснул. Вдруг меня будят:

— Батюшка, батюшка! — гово­рят, — просни­тесь. У нас чудо: собака в зубах при­несла две­сти руб­лей, заши­тые в пояс.

Надо ли ска­зать, каково было мое удив­ле­ние и радость. Нам на первую нужду и этих денег было довольно, чтобы не пре­кра­щать нача­тых работ. С чув­ством вели­чай­шей бла­го­дар­но­сти Про­мыслу Божию, пове­ле­ва­ю­щему и живот­ным слу­жить чело­веку во славу Его Пре­свя­таго Имени, я немед­ленно собрал в храм всю бра­тию и вме­сте с нею в при­сут­ствии мно­гих посто­рон­них лиц, быв­ших сви­де­те­лями и нашего моле­ния, и совер­шив­ше­гося по нашему про­ше­нию чуда, мы отслу­жили бла­го­дар­ствен­ный моле­бен. Чудо этого собы­тия так подей­ство­вало на народ, так как слух о нем рас­про­стра­нился чрез­вы­чайно быстро, что мною в тече­ние двух недель было полу­чено с раз­ных мест жертвы более трех тысяч рублей.

Впо­след­ствии ока­за­лось, что у нас в Скиту более недели про­жил послуш­ник Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавры. Он часто ходил гулять по лесу, окру­жа­ю­щему нашу оби­тель, и там поте­рял этот пояс. Наша мона­стыр­ская соба­чонка нашла его и при­несла к сво­ему логову как раз в тот час, когда мы […], когда у нас и своих денег собра­лось уже довольно, послуш­ник этот вер­нулся в Киев искать свои деньги. Искал он их и в Киево — Печер­ской Лавре, а затем при­е­хал в Цер­ков­щину, где тоже чудом обрел свою про­пажу. Полу­чив от меня свой пояс и деньги, он из них тут же пожерт­во­вал на наши нужды в дар Пре­чи­стой 50 рублей.

Слух об этом чуде про­дол­жал чрез оче­вид­цев рас­про­стра­няться все шире и шире. Народ щедро жерт­во­вал Скиту деньги, и мы на них без­бедно достро­или кор­пус, рас­чи­стили древ­ние пещеры и при­вели в над­ле­жа­щий вид древ­ний пещер­ный храм в честь пре­по­доб­ного Фео­до­сия Печер­ского, кото­рый и был освя­щен 21 авгу­ста 1905 года.

Часто Гос­подь, по неиз­ре­чен­ному мило­сер­дию Сво­ему, укреп­лял немощь мою заме­ча­тель­ными сно­ви­де­ни­ями, пред­зна­ме­но­вав­шими мне гря­ду­щие судьбы Цер­ков­щины. Он же чудес­ным обра­зом посы­лал мне и мате­ри­аль­ную помощь через доб­рых людей, как это уже и видно из собы­тий всей пред­ше­ству­ю­щей моей жизни. В виде­ниях же своих чаще всего я посе­щаем бывал вели­ким моим стар­цем о. Ионою. Как обе­щал он, бла­го­слов­ляя меня на Цер­ков­щину, не забы­вать и в буду­щей своей жизни, так и испол­нял неру­шимо обе­ща­ние свое святое.

Собран­ные деньги вскоре на помя­ну­тую потребу были израс­хо­до­ваны. При­ток новых пожерт­во­ва­ний сокра­тился настолько, что когда при­шло время освя­щать пещер­ный храм, то ока­за­лось, что сред­ства иссякли. Я заго­ре­вал и, при­знаться, немало попла­кал. Помо­лился я и уснул. Во сне явля­ется мне ста­рец мой Иона и спрашивает:

— Зачем ты плачешь?

— Как же, батюшка, — отве­чаю я, — мне не пла­кать? Не на что освя­тить храм в честь Преподобного.

— Я тебе помогу, — гово­рит Старец.

С этими сло­вами он надел на себя епи­тра­хиль и ризу и гово­рит мне:

— Пой­дем храм освящать!

— Батюшка, — воз­ра­жаю я ему, — да в храме-то еще и ико­но­стаса нет.

Ста­рец поду­мал и, немного помол­чав, сказал:

— Тебе на это дело одна жен­щина поможет.

Когда я проснулся, то почув­ство­вал себя охва­чен­ным какою-то осо­бою радостью.

По неко­то­ром вре­мени при­хо­дит ко мне из Киева одна раба Божия по имени Мария Ива­новна Оси­пова, вру­чает мне восемь­сот руб­лей и говорит:

— Про­стите меня, батюшка, что даю вам не пол­ную тысячу.

А я ей на это отвечаю:

— А я вас с нетер­пе­нием ожи­даю по пред­ска­за­нию мне об этом во сне старца Ионы. Ска­жите же, — говорю, — какая при­чина заста­вила вас при­не­сти именно нам такую жертву, кото­рая так нужна нашей оби­тели в дан­ное время.

— Я, батюшка, — отве­тила она, — вели­кая греш­ница. Мне уже 65 лет, а я еще и доселе нигде не запи­сала себя на поми­на­ние. Часто я об этом тос­ко­вала. И заду­мала я себя запи­сать куда при­дется, куда Гос­подь ука­жет. Деньги-то, что я вам при­несла, у меня не послед­ние. И вот, раз во сне вижу я чуд­ный новый дом. Я спра­ши­ваю про­во­жа­того моего: чей это дом? «Это, — гово­рит, — твой». «Кто ж мне его выстроил?» «В Цер­ков­щине, ‑отве­чает, — тебе монахи выстро­или». После этого я про­бу­ди­лась в вели­кой радо­сти, но о Цер­ков­щине и что такое Цер­ков­щина узнала только теперь, а ранее и поня­тия о ней не имела и ни от кого о ней ничего не слыхала.

Впо­след­ствии эта жерт­во­ва­тель­ница доба­вила еще 100 руб­лей да на 400 руб­лей купила коло­ко­лов для пещер­ной церкви. Они у нас теперь нахо­дятся на пещер­ной звоннице.

Спу­стя шесть дней после этого собы­тия в Киево-Николь­ском мона­стыре сильно захво­рал игу­мен о. Дамиан. В болезни своей он начал думать, куда бы ему опре­де­лить свой капи­тал, нахо­див­шийся у него в тыся­че­руб­ле­вой госу­дар­ствен­ной ренте. И вот, пред­ста­ви­лись ему во сне какие-то древ­ние пещеры в разо­рен­ном виде; в пеще­рах этих идет рас­чистка, но еще не окон­чена, начата живо­пись, но недописана.

Когда о. Дамиан проснулся, то был в недо­уме­нии, что бы озна­чало это виде­ние. Рас­ска­зал он свой сон монаху о. Фео­фи­лакту, тот ему и объ­яс­нил, что подоб­ные пещеры нахо­дятся в Цер­ков­щине, куда о. Иона послал о. Ману­ила, а он над ними тру­дится уже три года, ста­ра­ется опра­вить, да денег не хва­тает. И цер­ковь уже у него оправ­лена, а освя­тить не на что. Так это повли­яло на о. Дами­ана, что он тут же свою ренту пере­дал о. Фео­фи­лакту для пере­дачи мне и при этом сказал:

— Гос­поди! Как же я рад, что Ты открыл мне, куда опре­де­лить мне мои деньги.

Чудо это совер­ши­лось в пер­вых чис­лах авгу­ста. О. игу­мен Дамиан через пять дней после того опра­вился от своей болезни, при­е­хал в Цер­ков­щину и был пора­жен тем, что виден­ные им во сне пещеры ока­за­лись точь-в-точь теми самыми, что он уви­дел по при­езде своем в Цер­ков­щине. Это так подей­ство­вало на о. игу­мена, что он все время только и делал, что кре­стился и восклицал:

— Гос­поди, да как же я рад-то, что Гос­подь открыл мне сие. Теперь-то уж я уве­рен, что меня будут здесь поми­нать по смерти.

21 авгу­ста 1905 года пещер­ный храм в честь пре­по­доб­ного Фео­до­сия Печер­ского был уже освя­щен чудом помощи вели­кого моего старца о. Ионы и доб­рых людей.

Кто Бог велий, яко Бог наш?!

Глава XXIII. Мысль о построении в Скиту второго храма. Новое чудо милости и помощи Божией

Пра­во­слав­ный народ, узнав об откры­тии в Цер­ков­щине древ­них пещер, во мно­же­стве потя­нулся к нам в оби­тель, так что в глав­ной нашей церкви Рож­де­ства Бого­ро­дицы стало при­ча­щаться Свя­тых Таин по пять­сот и больше бого­моль­цев, а храм наш может вме­стить только около трех­сот чело­век. Пещер­ный же храм так мал, что и вовсе сколько-нибудь мно­го­чис­лен­ного народа вме­стить не может. Это обсто­я­тель­ство пону­дило меня зало­жить пред вхо­дом в пещеры новую цер­ковь, на что явлена была воля Божия и молит­вен­ное дерз­но­ве­ние пред Богом пав­ших от татар­ского меча и почи­ва­ю­щих здесь в костях мучеников.

В то время по слу­чаю с тор­гов было куп­лено 150 тысяч кир­пича по 9 руб­лей за тысячу. Одна гос­пожа на эту покупку пожерт­во­вала тысячу руб­лей да свой о. каз­на­чей дал 700 руб­лей. Кир­пич был заго­тов­лен, раз­ре­ше­ние от Мит­ро­по­лита выхло­по­тано, и план церкви был состав­лен, а зало­жить храм было не на что. А тут насто­я­тель Киево-Брат­ского мона­стыря, к кото­рому при­пи­сана Цер­ков­щина, прео­свя­щен­ный Пла­тон, полу­чил назна­че­ние в Аме­рику и, соби­ра­ясь отъ­ез­жать туда, хотел, чтобы храм сей был зало­жен при нем, до его отъезда.

В это самое время в Цер­ков­щину при­е­хали из Пет­ро­града две довольно зажи­точ­ные ста­рушки: Ека­те­рина Гав­ри­и­ловна Собо­лева и Анна Нико­ла­евна Касат­кина. Зная их отзыв­чи­вость и хри­сти­ан­ское усер­дие, я им рас­ска­зал о своем без­вы­ход­ном поло­же­нии. Одна из них, Собо­лева, и заду­мала было мне помочь, да в то же время в ее душу закра­лось и сму­ще­ние, так как на это дело надо было выло­жить не менее 700 руб­лей. И вот, во время этой душев­ной борьбы, в первую же ночь, про­ве­ден­ную ею в Цер­ков­щине, явля­ется ей во сне мно­же­ство мона­хов и послуш­ни­ков, все кла­ня­ются ей в ноги и в один голос вопиют:

— Помо­гите, помо­гите, помогите!

Бед­ная ста­рушка просну­лась и так пере­пу­га­лась, что всем телом дро­жала от страха. Поняв серд­цем, что это ей из загроб­ного мира яви­лись муче­ники, ожи­да­ю­щие молитв за них в пред­пе­щер­ном храме, ста­рушка вско­чила с постели, и, как была, не успев даже и умыться, захва­тила с собой 1500 руб­лей, и в душев­ном вол­не­нии и со сле­зами на гла­зах при­бе­жала ко мне, и, поло­жив деньги на стол, начала класть зем­ные поклоны, говоря сквозь слезы:

— При­ими, Гос­поди, жертву сию от рабы Твоея!…

И тут же рас­ска­зала мне, какое ей было во сне видение.

— А я — то, — при­го­ва­ри­вала она со сле­зами, — ока­ян­ная-то греш­ница, вчера пожа­лела было жерт­во­вать. Уж, батюшка, ты мой доро­гой, не отка­жись только при­нять от меня эту жертву. С такою радо­стью я жерт­вую, что и выра­зить вам не могу.

Все это так подей­ство­вало на ее спут­ницу-товарку Анну Нико­ла­евну Касат­кину, что и она мне тут же при­несла пол­торы тысячи рублей.

Таково было над нашей нуж­дой новое чудо мило­сти Божией.

Так как новый, пред­по­ло­жен­ный к постройке храм дол­жен был быть по плану двух­этаж­ный с тремя пре­сто­лами: в честь Свя­ти­теля Нико­лая (ниж­ний), в честь пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского и в честь пре­по­доб­ного Анто­ния Печер­ского (верх­ний), то я собрал бра­тию Скита и соборне отслу­жил бла­го­дар­ствен­ный моле­бен Гос­поду Богу, Бого­ма­тери, ака­фист Свя­ти­телю Нико­лаю с при­пе­вами пре­по­доб­ным Анто­нию и Фео­до­сию Печер­ским и Сера­фиму, Саров­скому чудотворцу.

По окон­ча­нии молебна о. Мануил обра­тился к бра­тии со сле­ду­ю­щими сло­вами: «Отцы и бра­тия! Мы в насто­я­щее время воз­несли свои убо­гие молитвы ко Все­ми­ло­сти­вому Гос­поду Богу и Его Пре­чи­стой Матери, а также и угод­ни­кам Божиим: св. Нико­лаю и пре­по­доб­ным и Бого­нос­ным отцам нашим Анто­нию и Фео­до­сию Печер­ским и Сера­фиму Саров­скому за те блага, кото­рые они неожи­данно послали нам чрез Ека­те­рину Гав­ри­ловну и Анну Нико­ла­евну, тут же сто­я­щих. Это столь неожи­дан­ное над нами мило­сер­дие Божие совер­ши­лось по молит­вам пав­ших здесь муче­ни­ков от меча татар­ского. Явив­ши­еся Ека­те­рине Гав­ри­ловне в вели­ком мно­же­стве, по ее объ­яс­не­нию, монахи и послуш­ники все в один голос кри­чали: помо­гите, помо­гите! Из этого ясно видно, что муче­ники жаж­дут вос­ста­нов­ле­ния Цер­ков­щины для неусып­ного сла­во­сло­вия Божия. Мы же, бра­тия, поста­ра­емся про­лить пот и при­ло­жить свой труд к труду над вру­чен­ным нам от Гос­пода Бога делом; за что, без сомне­ния, неда­леко будем от муче­ни­ков, пав­ших здесь. Нужно, бра­тие, пом­нить то, что это место освя­щено подви­гами пре­по­доб­ного и Бого­нос­ного отца нашего Фео­до­сия, кото­рый и состоит нам и всем здесь почи­ва­ю­щим духов­ным отцом по делу: он начал, а нам при­шлось кон­чать, по слову Спа­си­теля мира: ин есть сеяй и ин есть жняй (Ин. 4:37). Мы же в жатву его всту­пили. И ска­жет св. Фео­до­сий о нас Гос­поду Богу на Вто­ром При­ше­ствии: «се аз и дети, яже ми даде Бог». А потому своя работа по оби­тели пре­кра­ща­ется, пожа­луйте на рас­чистку места для храма Божия! Эти бла­го­тво­ри­тель­ницы дают нам руку помощи: я же наде­юсь на вашу любовь и послу­ша­ние; дело не ждет, нужно рас­чи­стить гору».

Радо­сти не было конца: вся бра­тия пла­кала навзрыд и долго не могла успо­ко­иться. Успо­коив пла­чу­щих ино­ков, о. Мануил отпра­вился с ними на место для рас­чистки горы под храм, где бла­го­сло­вил бра­тию на труд. Это было 5 июля 1907 года.

Глава XXIV. Закладка храма при пещерах. Помощь Божия по молитве Святителю Николаю. Чудесное пожертвование по внушению преподобного Серафима Саровского

Бла­го­сло­вив бра­тию на труд, я поехал к прео­свя­щен­ному Пла­тону. Рас­ска­зал ему все про­ис­шед­шее и про­сил его назна­чить день закладки храма. Вла­дыка очень был обра­до­ван моим сооб­ще­нием и назна­чил днем закладки 17 июля, так как 20 июля ему уже пред­стоял отъ­езд в Америку.

Оста­ва­лось, стало быть, всего десять дней. Надо было торо­питься. В тече­ние этих десяти дней руками бра­тии — помяни, Гос­поди, труды ее! — было вынуто более ста куби­че­ских сажен горы, про­ко­паны канавы под фун­да­мент, и к 17 июля 1907 года зало­жен был и самый фундамент.

Сам вла­дыка мит­ро­по­лит Киев­ский Фла­виан поже­лал совер­шить закладку храма, а с ним при­няло в этом уча­стие четыре архи­ерея, четыре архи­манд­рита, а иеро­мо­на­хов столько, что и не упомню. На тор­же­ство пожа­ло­вали и про­фес­сора Ака­де­мии, а народу было такое мно­же­ство, что только одних киев­ских было более трех тысяч чело­век. Всем был пред­ло­жен от оби­тели бес­плат­ный чай и обед. Радость и подъем духа у всех при­сут­ство­вав­ших на тор­же­стве были огром­ные. В тот же день новой жертвы на сози­да­е­мый храм собра­лось более тысячи рублей.

В том же 1907 году, исклю­чи­тельно тру­дом бра­тии фун­да­мент был закон­чен и выве­дены две стены пер­вого этажа храма, но за недо­стат­ком средств даль­ней­шие работы были приостановлены.

В стро­я­щемся храме мы соору­дили вре­мен­ную часовню и в ней поста­вили боль­шую мед­ную чашу с кре­стом. В эту чашу само­на­по­ром стру­ится вода, пода­ва­е­мая из гор­ных источ­ни­ков. Воду эту мы еже­дневно летом, после ран­ней обедни, освя­щаем, и в народе она почи­та­ется целебною.

В 1908 году Гос­поду Богу и Его Пре­чи­стой Матери бла­го­угодно было, по молит­вам Свя­ти­теля Нико­лая, явить Цер­ков­щине новое чудо.

На постройку храма было при­го­тов­лено в долг 15 тысяч кир­пича, постройку же вести средств совер­шенно не было. По при­меру вели­кого моего старца Ионы, я обра­тился за помо­щью к Свя­ти­телю Нико­лаю. В буд­ний день отслу­жил соборне все­нощ­ное бде­ние, а на дру­гой день после Боже­ствен­ной Литур­гии дви­нулся крест­ным ходом к источ­нику, к месту зало­жен­ного в честь Свя­ти­теля Нико­лая храма при входе в пещеры. Здесь был отслу­жен соборне ака­фист Свя­ти­телю Нико­лаю и про­чи­таны с коле­но­пре­кло­не­нием все три молитвы Святителю.

Через день я полу­чил письмо из Ора­ниен­ба­ума от одной зна­ко­мой мне ста­рушки. Пишет: «Доро­гой батюшка! При­ез­жай ско­рее. Я уми­раю… Полу­чишь 5 тысяч рублей».

За год до письма ста­рушка эта была в Цер­ков­щине и обе­щала ока­зать помощь в постройке храма. По при­езде из Скита домой ста­рушка о своем обе­ща­нии поза­была. Нака­нуне того дня, когда у нас в Цер­ков­щине совер­ша­лось все­нощ­ное бде­ние в честь Свя­ти­теля Нико­лая ста­рушка так забо­лела, […] ее к смерти. Тогда же она вспом­нила о своем обете и тот­час напи­сала мне письмо, вызы­вая в Ораниенбаум.

С тру­дом выхло­по­тал я себе отпуск и поехал на зов старушки.

Ста­рушку я застал в живых, но уже сла­бой. Она очень обра­до­ва­лась моему при­езду, при­ка­зала при­слуге уда­литься из ком­наты под пред­ло­гом испо­веди и вру­чила мне ренту в 5 тысяч рублей.

— Спаси вас, Гос­поди, — гово­рила она мне, — что вы при­е­хали. Я так этому рада. Теперь спо­койно умру, зная, что вы будете поми­нать меня в молит­вах. Я дала сво­ему наслед­нику — пле­мян­нику — тысячу руб­лей, а он их про­пил. Оставлю ему эти пять тысяч, он и те про­пьет, а помя­нуть меня будет некому.

К этим 5 тыся­чам жерт­во­ва­тель­ница при­ба­вила мне еще сто руб­лей на дорогу.

Вскоре по отъ­езде моем ста­рушка скон­ча­лась, успев пред кон­чи­ной своей рас­по­ря­диться по заве­ща­нию отка­зать Цер­ков­щине все свои вещи в двух сун­ду­ках пудов в десять весом.

Ренту я про­дал за 4500 руб­лей, и на эти деньги был выстроен по плану весь пер­вый этаж храма при пеще­рах, были уста­нов­лены четыре желе­зо­бе­тон­ные колонны и заце­мен­ти­ро­ван потолок.

Но даль­ней­шие постройки при­оста­но­ви­лись по слу­чаю Уман­ского дела: настало время вытас­ки­вать мне из болота, по виден­ному мною во сне бла­го­сло­ве­нию старца Ионы, вто­рое Еван­ге­лие, при­шел час воли Божией сози­дать новый Скит во славу Божию и в честь свя­того Вели­ко­му­че­ника Геор­гия Побе­до­носца, что близ города Умани в Киев­ской епар­хии. Об этом речь будет ниже, а пока пове­даю еще о чуде пре­по­доб­ного Сера­фима, Саров­ского чудо­творца, нахо­дя­щемся в связи с постро­е­нием пред­пе­щер­ного храма.

Храм этот, как я уже гово­рил, был зало­жен в честь Свя­ти­теля Нико­лая с двумя при­де­лами. Так как наш пещер­ный храм был освя­щен в честь пре­по­доб­ного Фео­до­сия Печер­ского, то один из при­де­лов новостро­я­ще­гося храма мною было пред­на­ме­чено освя­тить в честь пре­по­доб­ного Анто­ния Печер­ского. Отно­си­тельно же того, кому посвя­тить вто­рой при­дел, я коле­бался и не мог сразу поре­шить. И вот, в одну из ночей авгу­ста 1907 года, явля­ется мне во сне пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский, вру­чает 350 руб­лей [и говорит:]

— Это тебе на постройку храма!

С этим я проснулся. Сердце мое было пре­ис­пол­нено вели­кой радости.

В тот же день, по окон­ча­нии Литур­гии, был отслу­жен моле­бен пре­по­доб­ному Серафиму.

Не успел я вер­нуться из храма к себе в келью и выпить ста­кана чаю, как жалует, смотрю, ко мне иеро­мо­нах Выду­бец­кого мона­стыря о. Петр и вру­чает мне на постройку храма ров­ным сче­том 350 руб­лей[61]. Это было явным для меня ука­за­нием свыше на то, что вто­рой при­дел дол­жен быть освя­щен вели­кому Божьему угод­нику и чудо­творцу, пре­по­доб­ному Сера­фиму, тем более еще и потому, что мой ста­рец Иона, бла­го­сло­вив­ший меня на Цер­ков­щину, про­жил при ноге пре­по­доб­ного Сера­фима 8 лет и от него полу­чил ука­за­ние и бла­го­сло­ве­ние на даль­ней­ший путь ино­че­ского сво­его подвига, а я под руко­вод­ством старца Ионы про­жил 28 лет и им был послан на труды стро­и­тель­ства и насто­я­тель­ства в Церковщину.

Такова одна из тайн Божия домо­стро­и­тель­ства, в кото­рой пред­опре­де­лил мне Про­мы­сел при­нять посиль­ное уча­стие во славу Божию и Его свя­того Угодника.

Часть III

Глава XXV. О том, как началось созидание Свято-Георгиевского Скита близ г. Умани. Митрофан Коленчук и повесть о нем брата Мирона Кериза

В сози­да­нии хра­мов Божиих, в осо­бен­но­сти же свя­тых оби­те­лей, Все­мо­гу­щий Гос­подь и Его Пре­чи­стая Матерь, Заступ­ница рода хри­сти­ан­ского, неви­ди­мою бла­го­дат­ною силою Своею все­гда помо­гали и будут помо­гать веру­ю­щим людям до окон­ча­ния века. Неда­ром сло­жи­лось народ­ное слово: «Храм сам себя строит»…

Так-то, но не без вели­ких скор­бей и болез­ней сердца помог мне Гос­подь, Матерь Его Пре­чи­стая и свя­тый Вели­ко­му­че­ник Геор­гий постро­ить Скит в честь и славу свою на хуторе Левада, отсто­я­щем от г. Умани Киев­ской епар­хии в шести верстах.

Начало этому свя­тому делу было поло­жено кре­стья­ни­ном села Кочер­жи­нец Мит­ро­фа­ном Колен­чу­ком. Вот что об этом пове­дал мне мой келей­ник, брат Мирон Кериз, друг и сота­ин­ник Колен­чука, уро­же­нец села Подоб­ной Уман­ского уезда.

«Я был еще юно­шей, — так ска­зы­вал брат Мирон, — это было в 1897 году. Я только что окон­чил цер­ковно-при­ход­скую школу и стре­мился всей душой к про­дол­же­нию даль­ней­шего уче­ния. Жела­ние мое было посту­пить в какое-либо сред­нее учеб­ное заве­де­ние, но бед­ность роди­те­лей моих заста­вила пре­кра­тить уче­ние, и в 1903 году я занял долж­ность сидельца в казен­ной чай­ной лавке в г. Умани, где и про­жил до 1910 года. Тут я и позна­ко­мился с Колен­чу­ком. Он в то время слу­жил сто­ро­жем в уман­ской вольно-пожар­ной дру­жине. Колен­чук часто захо­дил ко мне, так как зда­ние, где поме­ща­лась вольно-пожар­ная дру­жина, нахо­ди­лось непо­да­леку от чай­ной. От людей я слы­шал, что Колен­чук копал какие-то пещеры. Я очень этим заин­те­ре­со­вался и несколько раз при удоб­ном слу­чае про­сил его рас­ска­зать мне, что побу­дило его этим зани­маться. Долго он не хотел при­зна­ваться мне в этом, но потом по неот­ступ­ной моей просьбе рас­ска­зал мне обо всем подробно. Вот что я от него услышал:

«Пещеру я копал лет десять тому назад, еще будучи юно­шей. Мне часто при­хо­ди­лось пасти лоша­дей по ночам на хуторе, назы­ва­е­мом Углярки-Левада. Хутор этот при­ле­гает к казен­ному лесу… В одну ночь я въяве, а не во сне уви­дел чудес­ное явле­ние: от земли к небу в одном месте вос­хо­дил огнен­ный столб. Со мною были това­рищи. Я говорил:

«Смот­рите-ка: что за чудо? Видите: там столб огненный».

Но они ника­кого столба не видели и начали сме­яться надо мной, думая, что я хотел их обма­нуть. И я видел, как столб этот, постояв неко­то­рое время на месте, стал мед­ленно под­ни­маться вверх и нако­нец скрылся в облач­ном небе.

Явле­ние это глу­боко запало мне в душу.

Про­шло неко­то­рое время. На том же месте явле­ние это повто­ри­лось, и оно было видимо только мне одному. Пора­зило оно меня еще больше преж­него, но я не мог понять, что бы оно значило.

Вскоре после того явился мне во сне ста­рец с боро­дой, борода рыжеватая.

«Мит­ро­фан, — ска­зал он мне, — иди, копай пещеру на том месте, где ты видел огнен­ный столб».

По этому виде­нию я несколько раз ночью ходил на то место, чтобы начать копать пещеру, но вся­кий раз на меня напа­дал такой страх, что я не в силах был про­дол­жать нача­той работы. Место было пустын­ное, да к тому же чрез него про­ле­гала боль­шая дорога, и я боялся, что меня заме­тят. Работу, таким обра­зом, при­шлось оставить.

Про­шло после того много вре­мени. О пещере я забыл и думать. Я успел жениться и обза­велся своим хозяй­ством. И вот, в одну ночь явля­ется мне во сне тот же ста­рец и строго мне говорит:

«Я до тебе буду довше ходыть. Иды и копай! Я сам тоби покажу, як копать».

Несмотря на вто­рич­ное явле­ние мне старца и стро­гое его при­ка­за­ние, я не мог все-таки решиться идти копать пещеру: все чего-то боялся.

И вот явился мне этот ста­рец во сне в тре­тий раз. В руках у него была палка.

«Иды ж, копай!» — ска­зал он мне грозно и при этом уда­рил меня два раза палкой.

От этих уда­ров я проснулся и почув­ство­вал боль в тех местах, по кото­рым меня ста­рец ударил.

В ту же ночь, когда жена еще спала, я поти­хоньку вышел из дома, взял желез­ную лопату и пошел копать пещеру на ука­зан­ном месте. Копать мне было необык­но­венно легко, точно кто помо­гал мне в этом. И вот, с тех пор я каж­дую ночь тай­ком про­во­дил за этой рабо­той. Но, несмотря на все мое ста­ра­ние сохра­нить тайну, я не мог укрыться от сво­его семей­ства, и оно, заме­тив частые мои отлучки по ночам неве­домо куда и зачем, стало пря­тать от меня и обувь и одежду. Но это не помогло: я так пре­дался сво­ему делу, что даже в зим­нюю пору в одной рубахе убе­гал в пещеру, где и про­во­дил время без пищи и пития, неустанно работая.

Вскоре о моих ноч­ных подви­гах стало известно мно­гим. Про­шло уже около месяца с тех пор, как я начал копать пещеру, и хотя я, чтобы скрыть свою работу от сто­рон­него глаза, раз­но­сил выну­тую из пещеры землю по полю, несмотря на это, я был заме­чен, и ко мне стали при­хо­дить жела­ю­щие со мной вме­сте потру­диться ради свя­того дела. Я никому не отказывал.

«Тру­дись, — говорю, бывало, — во славу Божию, если тебя на это при­вела сюда Царица Небесная».

Жела­ю­щих потру­диться во славу Божию было так много, что слух об этом про­шел далеко за окрест­но­сти. Народ потя­нулся к пещере вере­ни­цей, неся с собой кто хлеб, кто одежду, а кто и свя­тые иконы. Хлеб и одежду я раз­да­вал при­хо­дя­щим нищим, а свя­тые иконы поста­вил в нишах пещеры. И стали перед ними воз­жи­гать лам­пады и читать псалтирь.

Узнав о неусып­ном чте­нии псал­тиря в пещере, народ начал, кроме хлеба и вещей, при­но­сить и деньги. В день стало посту­пать доб­ро­хот­ных при­но­ше­ний день­гами до ста руб­лей и более. Деньги эти я не задер­жи­вал у себя, а при пер­вой воз­мож­но­сти ста­рался раз­дать нищим. Но тут нашему делу поза­ви­до­вал враг-диа­вол, и откры­лось гоне­ние. Нашлись люди, кото­рые о начи­на­нии моем довели до све­де­ния мест­ных вла­стей на осно­ва­нии якобы того, что пещера может обва­литься и зада­вить при­хо­дя­щих. Поли­ция не замед­лила явиться на место и запре­тила копать пещеру.

Несмотря на запре­ще­ние, народ не пере­стал, однако, при­хо­дить к пещере, и я, зная, что ника­кого обвала про­изойти не может, стал по-преж­нему про­дол­жать нача­тое дело. Диа­вол опять вме­шался. Опять нае­хала поли­ция, при­шло несколько пья­ных мужи­ков; меня свя­зали, взва­лили на телегу, сверх меня поло­жили дере­вян­ный крест, сто­яв­ший при входе в пещеру, и повезли в город, а народ весь разо­гнали. Из города меня, как ума­ли­шен­ного, отпра­вили в Киев, в Кирил­лов­скую больницу.

Что я пере­нес тогда, про то знает Один только Гос­подь Бог. Неда­ром ска­зано в Писа­нии: «Аще хощеши рабо­тати Гос­по­деви, уго­тови душу во искушение».

В боль­нице мне стали давать лекар­ство. Чув­ствуя себя здо­ро­вым, я от лекарств отка­зы­вался и не хотел их при­ни­мать. Тогда мне стали желе­зом раз­жи­мать зубы и насильно вли­вать в рот лекар­ство. При­шлось под­чи­ниться вра­чам и при­ни­мать доб­ро­вольно их сна­до­бья, веруя слову Спа­си­теля, ска­зав­шего, что «аще что и смерт­ное испиют, не вре­дит их». И, дей­стви­тельно, лекар­ства их ничем мне повре­дить не могли.

По ночам, когда все боль­ные засы­пали, я ста­но­вился на молитву. Но это было заме­чено, и, конечно, как вред­ное, по мне­нию вра­чей, для здо­ро­вья, было запрещено.

Тогда я стал про­ситься у мучи­те­лей своих, чтобы они мне раз­ре­шили ходить на какую-нибудь работу. Это было мне раз­ре­шено, и я стал ходить на кухню чистить картофель.

Пока я томился в зато­че­нии, нашлись доб­рые люди и стали хло­по­тать об осви­де­тель­ство­ва­нии меня и об отпуске домой. Назна­чена была комис­сия, кото­рая при­знала меня здо­ро­вым, я был отпу­щен на все четыре сто­роны и бла­го­по­лучно при­был домой».

Глава XXVI. Продолжение повести брата Мирона Кериза

«17 фев­раля 1906 года, — так про­дол­жал рас­сказ свой брат Мирон, — зашла ко мне утром в чай­ную жен­щина, при­лично оде­тая, лет при­бли­зи­тельно сорока от роду, роста выше сред­него. Судя по одежде, она похо­дила ско­рее на мона­хиню, чем на мир­скую горо­жанку. Войдя в чай­ную, она поздо­ро­ва­лась со мною и назвала меня по имени. На мой вопрос, откуда она знает меня, она отве­тила, что знает меня уже три года.

— Я, — гово­рит, — послана к вам покой­ным Анто­нием боля­щим. Он жил в Гра­нов­ском мона­стыре, Подоль­ской губер­нии, Гай­син­ского уезда. Год тому назад он скончался.

Я на это ей отве­тил, что с Анто­нием зна­ком не был и даже не слы­хал о нем, и про­сил объ­яс­нить, по какому же делу она при­слана ко мне. Жен­щина эта на мой вопрос дала мне понять, что это тайна, о кото­рой на людях гово­рить неудобно. Я соби­рался в то время идти за покуп­ками для буфета чай­ной и при­гла­сил ее с собой. Доро­гой она мне сказала:

— Анто­ний боля­щий, когда еще был жив, ска­зал мне: «Ровно через год после моей смерти пойди в Умань к Мирону, и пусть он напи­шет и издаст в пяти тыся­чах экзем­пля­ров все то, что я тебе скажу». Я стала отка­зы­ваться, говоря, что не знаю вас. На это он мне ска­зал: «Когда при­е­дешь в Умань, то на пути от стан­ции ты уви­дишь жен­щину, несу­щую воду. Имя ей будет Мела­ния. Муж у нее пья­ница, но сама она жен­щина бла­го­че­сти­вая. Эта жен­щина ука­жет тебе того Мирона, о кото­ром я тебе говорю». Так и вышло: эта жен­щина мне и ука­зала вас.

Услы­хав, что мне пред­стоит что-то напи­сать и издать, я поду­мал: не про­кла­ма­ции ли какие-нибудь? В том году наше оте­че­ство осо­бенно ими навод­ня­лось: рево­лю­ци­он­ная про­па­ганда сея­лась повсюду, и в мои руки попа­лось несколько таких про­кла­ма­ций, кото­рые я немед­ленно же и пред­ста­вил в поли­цию. Тот­час пошли допросы, дозна­ние, откуда они ко мне попали; а тут в чай­ную ко мне забрело как-то пять чело­век рево­лю­ци­о­не­ров, с ними была и жен­щина. Я поста­вил им закуску, а сам пошел заявить о них в поли­цию. Но пока я ходил и вер­нулся с уряд­ни­ком в чай­ную, их и след про­стыл. Всем этим я был так напу­ган, что когда незна­комка эта стала мне гово­рить об изда­нии чего-то, в голове моей мельк­нуло: уж не товарка ли она тех рево­лю­ци­о­не­ров и не соби­ра­ется ли она и меня запу­тать в их сети? И только успел я об этом поду­мать, как она уже мне на мою мысль ответила:

— Что вы, брат Мирон, сомне­ва­е­тесь? Не думайте, что я какая-нибудь рево­лю­ци­о­нерка: я к вам при­слана совсем по дру­гому делу. В этом вы сами убе­ди­тесь, когда будете писать.

Я был пора­жен такой про­зор­ли­во­стью, стал изви­няться и про­сить, чтобы она мне открыла свою тайну, но она повела речь совсем о дру­гом и о тайне своей ничего не сказала.

В это время мы уже были с ней в цен­тре города. Спут­ница моя вдруг ука­зала мне на город­ские зда­ния да и говорит:

— Смот­рите, какие дома, какое устрой­ство! Все это раз­ру­шится — не оста­нется камня на камне. А через три года в окрест­но­стях Умани будет явле­ние чудо­твор­ной иконы Божией Матери и откро­ется монастырь.

Я тут же поду­мал: не на том ли месте, где Мит­ро­фан Колен­чук копал пещеры, но спро­сить не осме­лился, так как спут­ница моя гово­рила, как власть име­ю­щая или как про­ро­чица. Но на мои мысли она отве­тила, что здесь и мона­стырь будет.

— В этот мона­стырь будет боль­шое сте­че­ние народа: архи­ереи, гене­ралы, мона­ше­ство, духо­вен­ство, граж­дан­ское и воен­ное началь­ство, кня­зья, и даже сам Госу­дарь посе­тит его со своей сви­той, и будет там много чудес. Мона­стырь устро­ится за тре­тьим разом, и пер­вые его бла­го­де­тели сде­ла­ются его же пер­выми вра­гами. Но Гос­подь ска­зал: сози­жду Цер­ковь Мою и врата адова не одо­леют ей.

Теперь, брат Мирон, идите домой, запа­сай­тесь бума­гой и чер­ни­лами, а зав­тра пораньше при­хо­дите сюда: я здесь буду вас ожи­дать, а пока подыщу себе квартиру.

Я пред­ло­жил ей было три рубля на квар­тиру, но она отка­за­лась и про­сила только не гово­рить никому ничего.

Такое жела­ние тайны опять навело меня на мысль, не рево­лю­ци­о­нерка ли она, и я вновь настро­ился подо­зри­тельно про­тив нее. Когда я вер­нулся домой, то при­гла­сил к себе одного зна­ко­мого, рас­ска­зал ему о таин­ствен­ной незна­комке и попро­сил его совета, как мне посту­пить в даль­ней­шем. Зна­ко­мый мне сове­то­вал быть с нею как можно более осто­рож­ным, и, по совету его же, я хотел было при­гла­сить кого-либо из поли­ции, чтобы он тайно про­сле­дил за нами, когда я буду писать за этой жен­щи­ной то, что она мне будет говорить.

На дру­гой день утром — это было 18 фев­раля 1906 года, я спешно стал соби­раться идти на услов­лен­ное место сви­да­ния, но вче­раш­няя моя собе­сед­ница меня упре­дила и сама при­шла ко мне в чай­ную. Она, видимо, была чем-то встревожена.

— Часов в две­на­дцать ночи, — ска­зала она мне, — когда я еще не успела заснуть, явился ко мне вдруг страш­ный зверь. Из пасти его вос­хо­дил огонь. Рази­нув пасть, он бро­сился на меня, но я не рас­те­ря­лась и сотво­рила на себе крест­ное зна­ме­ние. Стра­ши­лище исчезло. Утром же, когда я просну­лась, то уви­дела на стене над­пись: «Не пишите зав­тра, а то будете аре­сто­ваны. Писать будет иной». Я и при­шла пре­ду­пре­дить вас об этом. Тому же, что я вам гово­рила, я хочу, чтобы кто-нибудь был сви­де­те­лем. Позо­вите кого-нибудь.

Я позвал Мит­ро­фана Коленчука.

Когда Мит­ро­фан вошел в чай­ную, она взгля­нула на него и сказала:

— И вы много пре­тер­пели за имя Христово.

А Мит­ро­фан ее нико­гда и в глаза не видал.

Поду­мав же, что она знает о нем от меня, ответил:

[Обрыв стра­ницы. — Ред.]

— Терпи, — ска­зала она ему, — до конца. Я вас при­звала, чтобы вы были сви­де­те­лями тому, что я была у брата Мирона.

На вопрос же его, в чем же дело, ответила:

— После узнаете.

Когда жен­щина эта собра­лась ухо­дить, я спро­сил ее имя и фами­лию. Она ска­зала, что зовут ее Анной. Она назвала и фами­лию, да я забыл. При­гла­шала она меня в село Рос­соши Уман­ского уезда, где она соби­ра­лась слу­жить пани­хиду по усоп­шем Анто­нии боля­щем и где должно было совер­шиться в это время, по ее сло­вам, какое-то чудо, но я не согла­сился… На тре­тий день Пасхи ко мне зашел незна­ко­мый чело­век, спро­сил мое имя, а затем ска­зал, что чудо на пани­хиде было, и вслед поспешно скрылся.

Спу­стя год я напи­сал к жен­щине этой в Рос­соши письмо и послал его с Мит­ро­фа­ном Колен­чу­ком. Мит­ро­фан навел о ней справки. Она дей­стви­тельно ока­за­лась там живу­щей, но кого только он о ней ни спра­ши­вал, все гово­рили, что она сумасшедшая.

Когда Колен­чук вошел к ней в дом, она с места встре­тила его такими словами:

— Чего ты при­шел ко мне? Мне твое письмо не нужно. Я знаю, от кого оно. Почему он не испол­нил того, что я ему велела?

Затем она стала гово­рить какие-то непо­нят­ные слова. Мит­ро­фан застал ее оде­той в одной гряз­ной рубахе. Жители Рос­со­шей гово­рили ему, что она уже давно больна и никуда не ходит, но это была та самая жен­щина, кото­рая явля­лась ко мне.

Что это за чело­век, Бог весть, но только кое-что из пред­ска­зан­ного ею уже испол­ни­лось: на месте, где была пещера Колен­чука, уже воз­но­сятся молитвы около ста чело­век бра­тий ново­устро­ен­ного там муж­ского Скита в честь свя­того Вели­ко­му­че­ника и Побе­до­носца Георгия.

Сбу­дутся ли дру­гие ее пред­ска­за­ния, пока­жет буду­щее, кото­рое все­цело в руках Божиих».

* * *

«Это мне, — ска­зы­вал так ста­рец мой, батюшка о. Мануил, — пове­дал брат Мирон, и с его слов это было запи­сано в осо­бой тет­радке, тет­радка эта и доднесь сохра­ня­ется у меня как мате­риал для исто­рии Скита, если будет на то изво­ле­ние Божие».

Глава XXVII. Продолжение истории созидания Св.-Георгиевского Скита

По выходе из боль­ницы Мит­ро­фан Колен­чук пре­ду­ка­зан­ного ему места подвига не толь ко не оста­вил, но замыс­лил нечто зна­чи­тельно боль­шее, чем копа­ние пещеры. Руко­вод­ству­ясь всем, что для него явля­лось как бы вну­ше­нием свыше, он обра­тился ко всем зна­е­мым и сочув­ству­ю­щим ему с пред­ло­же­нием пожерт­во­вать от своих земель­ных уго­дий хотя бы по малому участку под постройку на избран­ном месте мона­стыря, но не жен­ского, о кото­ром пред­ска­зы­вала брату Мирону раба Божия Анна, а муж­ского. При­зыв этот не остался гла­сом вопи­ю­щего в пустыне: бла­го­че­сти­вых жерт­во­ва­те­лей нашлось двое кочер­жин­ских и две­на­дцать уман­ских кре­стьян. Они выра­зили готов­ность пойти навстречу доб­рому начи­на­нию и из своих земель назна­чили 8 деся­тин и 1500 кв. сажен для буду­щего монастыря.

После этого Мит­ро­фан Колен­чук отпра­вился в Киев искать стро­и­теля оби­тели. Обо­шел он все Киев­ские мона­стыри, но не обрел ни в одном жела­ю­щего при­нять на себя такой подвиг, потому что жертва кре­стьян была слиш­ком скудна. Неко­то­рые старцы Киево-Печер­ской Лавры ука­зали Колен­чуку на меня.

— Попро­буй, — гово­рили они, — сходи к о. Ману­илу в Цер­ков­щину: не возь­мется ли он?

При­шел он ко мне. Я выслу­шал его просьбу и ска­зал ему:

— На сие вели­кое и свя­тое дело на малом участке земли, да еще без вся­ких средств, никто не согла­сится. На устрой­ство оби­тели тре­бу­ются боль­шие затраты как день­гами и иными сред­ствами, так и тру­дом, а у вас нет ничего.

Стал меня Колен­чук уве­рять, что за этим дело не ста­нет: жерт­во­ва­те­лей най­дется много, было бы лишь начато дело.

— Ну, — говорю, — при­води своих жерт­во­ва­те­лей, потол­куем — увидим.

Вскоре яви­лось ко мне восемь чело­век от числа жерт­во­ва­те­лей. Пер­вым дол­гом помо­ли­лись в храме Царице Небес­ной, потом при­шли ко мне. Цер­ков­щина и все ее порядки, начи­ная с пения и чте­ния, так им при­шлись по душе, что усер­дие их вос­пла­ме­ни­лось еще более. Выслу­шал я их просьбу и напра­вил за сове­том к прео­свя­щен­ному Пла­тону, тогдаш­нему рек­тору Духов­ной ака­де­мии и моему началь­нику [оби­тели] по зави­си­мо­сти ее от ака­де­ми­че­ского Киево-Брат­ского мона­стыря. [Сразу после раз­го­вора с ними я сам] поехал к Вла­дыке и все ему пове­дал, не исклю­чая и своих сомнений:

— Что ж, — говорю, — делать, Владыко?

— Что Бог ни делает, — отве­чает он, — все к луч­шему. Я вам, батюшка, не сове­тую отка­зы­ваться. Пре­дай­тесь совер­шенно воле Божией: Гос­подь и Пре­чи­стая Его Матерь все устроят.

Пока шла у нас с Вла­ды­кой беседа, при­шли кре­стьяне-жерт­во­ва­тели. Прео­свя­щен­ный вышел к ним, бла­го­сло­вил, выслу­шал и сказал:

— Весьма радует меня, что вы от земель­ной скуд­но­сти своей жерт­ву­ете на свя­тое дело поло­вину. В про­стых серд­цах почи­вает Бог. Бог вас да бла­го­сло­вит, а вы про­сите этого старца: он вам все устроит.

И ука­зал на меня.

Покло­ни­лись кре­стьяне Вла­дыке, полу­чили его напут­ствен­ное бла­го­сло­ве­ние и отбыли на родину, а я остался лицом к лицу пред новым крестом.

Так нача­лось мое Уман­ское дело. Было это ран­ней вес­ной 1907 года.

Глава XXVIII. Хлопоты по созданию Георгиевского Скита. Вражьи козни

После этого, в послед­них чис­лах марта 1907 года, я, по бла­го­сло­ве­нию прео­свя­щен­ного Пла­тона, поехал в Умань осмат­ри­вать землю, дари­мую кре­стья­нами под мона­стырь. Жерт­во­ва­тели встре­тили меня на вок­зале с хле­бом-солью и при­гла­сили в при­ход­ское учи­лище, чтобы там заняться обсуж­де­нием нашего дела.

— Не по моим дело это силам и спо­соб­но­стям, — ска­зал Я кре­стья­нам, — но помо­щью Божиею и Пре­чи­стой Бого­ма­тери, за свя­тое Послу­ша­ние, общими силами, Гос­подь помо­жет создать и осу­ще­ствить заду­ман­ное. Помо­лимся прежде всего Царице Небес­ной «Неча­ян­ной Радо­сти», да помо­жет нам Заступ­ница рода хри­сти­ан­ского совер­шить заду­ман­ное вами вели­кое и свя­тое дело. Тру­дов и скор­бей будет много, ибо диа­вол не пре­ста­нет тво­рить нам козни и пре­пят­ствия, а чело­век без бла­го­дати Божией, что рыба без воды, сам собою ничего не может.

Отслу­жил я моле­бен Царице Небес­ной. С вели­ким уми­ле­нием и верою пели тогда молив­ши­еся со мной при­пев [ака­фи­ста]:

«Радуйся, неча­ян­ную радость вер­ным дарующая».

Верили мы и упо­вали, что не посра­мит веры нашей Царица Небесная.

Помо­лив­шись Богу, мы сели пить чай, и тут же под дик­товку сле­пого адво­ката Евдо­кима Андре­евича Андре­ева учи­тель­ница школы Хри­стина Ива­новна напи­сала от имени жерт­во­ва­те­лей заяв­ле­ние на жерт­ву­е­мую землю.

На дру­гой день я поехал осмат­ри­вать эту землю, известна она под име­нем Левада. Слух об этом немед­ленно же раз­несся по городу. Пошли сплетни, кто во что горазд, и когда я вер­нулся в Киев, то за мною вслед поспе­шила и кля­уза в виде про­ше­ния в кон­си­сто­рию со сто­роны мест­ного белого духо­вен­ства, жало­вав­ше­гося на то, что я сму­щаю тем­ный народ, поме­стился без доз­во­ле­ния в при­ход­ском учи­лище и без раз­ре­ше­ния мест­ного свя­щен­ника слу­жил там моле­бен с ака­фи­стом Божией Матери. В народе воз­буж­дено-де этим вол­не­ние и вся­кие толки. Сооб­щая об этом, жалоб­щики про­сили под­верг­нуть меня взыс­ка­нию, как воз­му­ти­теля народа.

Я по жалобе этой был вызван в кон­си­сто­рию для объ­яс­не­ний. Объ­яс­не­ние свое я дал, начав с того, что совер­шил я эту поездку с бла­го­сло­ве­ния сво­его началь­ства, прео­свя­щен­ного вла­дыки Пла­тона, и к объ­яс­не­нию сво­ему добавил:

— А если вам неугодно, то я брошу это дело. Это сде­лать тем легче, что сред­ства на него таковы, что на них ничего и сде­лать-то нельзя: ни земли доста­точно, ни денег; а какая есть земля, то она вся в кло­ках по раз­ным местам.

На мое сча­стье при­ни­мал от меня объ­яс­не­ние достой­ней­ший член кон­си­сто­рии, про­то­и­е­рей о. Павел (впо­след­ствии епи­скоп Чиги­рин­ский). Выслу­шал он меня, понял, откуда сие, и сказал:

— Бог бла­го­сло­вит. Дело это хоро­шее. Только дер­жи­тесь и посту­пайте осто­рож­нее, чтобы не воз­буж­дать про­тив себя мест­ного духовенства.

Тем дело на этот раз и кончилось.

Узнав, что в кон­си­сто­рии по-ихнему не вышло, жалоб­щики напи­сали на меня обшир­ный доклад самому вла­дыке мит­ро­по­литу Фла­виану. Бла­гост­ней­ший архи­пас­тырь вызвал меня к себе и по виду весьма сурово при­нял меня.

— Чем это ты воз­му­ща­ешь и бун­ту­ешь народ? — ска­зал он. — Вот послу­шай-ка, что на тебя пишут.

И стал мне Вла­дыка читать, что было в жалобе напи­сано. Кости мои тре­пе­тали от стыда и ужаса, слу­шая, какая нане­сена была на меня в ней кле­вета и ябеда от врага рода человеческого.

Выслу­шав мое объ­яс­не­ние, Вла­дыка-мит­ро­по­лит согла­сился с тем, что в дея­ниях моих не было ничего ни предо­су­ди­тель­ного, ни неза­кон­ного, и заме­тил при этом, что рано ли, поздно ли, а в Умани быть мона­стырю, так как Уман­ский епи­скоп со вре­ме­нем дол­жен будет жить в Умани, а без мона­стыря жить ему негде.

— Ну, Бог тебя бла­го­сло­вит, — ска­зал мне и мит­ро­по­лит, — будь только поосто­рож­нее с этим делом и не воз­му­щай про­тив себя белого духовенства.

Горько запла­кал я при этих сло­вах Вла­дыки, покло­нился ему в ноги и сказал:

— Непо­ви­нен я в этих обви­не­ниях ни в чем. Вы сами, Вла­дыко, зна­ете, что это не что иное, как козни диа­вола, кото­рый не желает допу­стить до свя­того начинания.

Ушел я от мит­ро­по­лита со сле­зами, не видя перед собою дороги, и пошел на хоры в Вели­кую цер­ковь. Пал я там на колени пред чудо­твор­ной ико­ной Божией Матери и стал Ей слезно молиться, прося помощи и заступ­ле­ния. «Матушка, Царица Небес­ная, — вопиял я к Ней со сле­зами, — Ты Сама была стро­и­тель­ни­цею сего храма и поныне управ­ля­ешь сею свя­тою оби­те­лью. Прошу и молю Тебя, Матушка, при­ими меня под Свой покров и руко­води мною, яко Сама веси и хощеши».

Так помо­лился я и после молитвы на душе своей почув­ство­вал такую необык­но­вен­ную радость, что, аки кри­ла­тый орел, не пошел, а поле­тел к прео­свя­щен­ному Пла­тону, кото­рому и рас­ска­зал подробно все быв­шее у мит­ро­по­лита. Прео­свя­щен­ный меня успо­коил, а сам немед­ленно поехал к мит­ро­по­литу, велев мне быть у него на сле­ду­ю­щий день. Когда на дру­гой день я был у вла­дыки Пла­тона, то он меня встре­тил словами:

— Ничего не бой­тесь. Вла­дыка-мит­ро­по­лит бла­го­душно к вам настроен и даже сме­ялся, когда рас­ска­зы­вал мне о вас. «Ну, — гово­рил он, — и пере­пу­гал же я вашего Мануила…»

Не бой­тесь же ничего, — ска­зал мне прео­свя­щен­ный Пла­тон, — Бог благословит.

Так и на этот раз был посрам­лен нена­ви­дяй добра враг диавол.

Глава XXIX. Первое прошение жертвователей. Официальный ход Уманскому делу. Дивное чудо милости и помощи Божией

Кре­стьяне-жерт­во­ва­тели, тем вре­ме­нем, не покла­дали рук на пользу свя­того дела и успели собрать и при­ба­вить к преж­нему пожерт­во­ва­нию еще 3 деся­тины земли — всего, стало быть, 11 деся­тин 1500 кв. сажен.

5 апреля 1908 года от них посту­пило на имя мит­ро­по­лита такое прошение:

«Его Высо­ко­прео­свя­щен­ству Члену Свя­тей­шего Пра­ви­тель­ству­ю­щего Синода Высо­ко­прео­свя­щен­ней­шему Фла­виану, Мит­ро­по­литу Киев­скому и Галиц­кому, Свя­щенно-Архи­манд­риту Киево-Печер­скик Лавры кре­стьян: жителя села Кочер­жи­нец Уман­ского уезда, Киев­ской губер­нии Антона Колен­чука; жите­лей пред­ме­стья г. Умани: Хри­стины Ива­новны Янчин­ской, Мефо­дия Семе­но­вича Ада­менка, Евфи­мия Афа­на­сье­вича Чаплаус­ского, Поли­карпа Иси­до­ро­вича Чаплаус­ского, Ивана Ива­но­вича Чаплаус­ского, Васи­лия Ива­но­вича Колес­ни­ченка, Игна­тия Анто­но­вича Кова­ленка, Миха­ила Янко­вого, Парас­кевы Нико­ла­евны Чаплаус­ской и жителя с. Громы, Уман­ского уезда, Мефо­дия Андре­евича Рябина

Про­ше­ние

Гос­поду Богу и Царице Небес­ной угодно было явить пред неко­то­рыми бла­го­че­сти­выми людьми Свои чудес­ные зна­ме­ния на хуторе Левада, нахо­дя­щемся в 6–7 вер­стах от Умани. На этом месте мно­гие из кре­стьян удо­сто­и­лись видеть такие чудес­ные явле­ния, как вос­хо­дя­щую от земли на небо цер­ковь, огнен­ный столб, про­сти­ра­ю­щийся до обла­ков, икону Божией Матери, нис­хо­дя­щую с небес. Неко­то­рые слы­шали под­зем­ный коло­коль­ный пере­звон. Мест­ность эта пред­став­ляет неглу­бо­кую балку, обрам­лен­ную казен­ным лесом и заме­ча­тель­ную по кра­соте сво­его место­по­ло­же­ния. В сере­дине ее про­те­кает неболь­шой ручей с чистой род­ни­ко­вой водой, поль­зу­ю­щейся у нас целеб­ной извест­но­стью. По про­ле­га­ю­щей вблизи дороге, на покло­не­ние Киев­ским свя­ты­ням, во мно­же­стве про­хо­дят бого­мольцы, кото­рые, обык­но­венно, отды­хают здесь и часто оста­ются на ноч­лег. Этим вос­поль­зо­ва­лись штун­дист­ские вожаки сосед­них сел Киев­ской и Хер­сон­ской губер­ний и стали являться к месту отдыха пра­во­слав­ных пут­ни­ков. Сво­ими […] не одна уже душа, таким обра­зом, погибла для Пра­во­слав­ной Церкви.

Дви­жи­мые рев­но­стью к Свя­той Пра­во­слав­ной вере и видя перст Все­бла­гого Про­мыс­ли­теля, чудес­ными зна­ме­ни­ями ука­зу­ю­щий, где должна вос­си­ять бла­го­дать Божия для ограж­де­ния и укреп­ле­ния веры отцов наших, мы, в числе мно­гих дру­гих жите­лей окрест­ных мест­но­стей, возы­мели искрен­нее жела­ние, чтобы на сем месте воз­несся Крест Хри­стов и чтобы место это навсе­гда оста­ва­лось свя­ты­ней Пра­во­сла­вия и опло­том веры Пра­во­слав­ной про­тив пагуб­ных сек­тант­ских уче­ний. С этой целью мы при­об­рели озна­чен­ную Леваду и сверх того пред­на­зна­чили для той же цели из нашей, рас­по­ло­жен­ной вблизи, соб­ствен­ной земли 8 деся­тин 1500 кв. сажен, а с Лева­дой 11 деся­тин 1500 кв. сажен. Всю эту землю мы жерт­вуем в соб­ствен­ность Скита Пре­чи­стыя в Цер­ков­щине, дабы на ней пер­во­на­чально была постро­ена часовня с жилыми поме­ще­ни­ями для ино­ков, а потом и обще­жи­тель­ный муж­ской мона­стырь, что насто­я­тельно необ­хо­димо для мест­ных пра­во­слав­ных жите­лей уже и потому, что в окрест­но­сти на боль­шом про­тя­же­нии нет монастырей.

С чув­ством глу­бо­кого сми­ре­ния про­сим о при­ня­тии оного дара и о назна­че­нии началь­ни­ком и стро­и­те­лем часовни иеро­мо­наха Ману­ила, началь­ству­ю­щего в Ските Пре­чи­стыя. Дер­заем про­сить о сем, дви­жи­мые чув­ством хри­сти­ан­ского вос­торга пред бла­го­ле­пием слу­же­ния и цер­ков­ного пения, слы­шан­ного нами и дру­гими в хра­мах Скита Пре­чи­стыя, и желая иметь у себя оби­тель, где бы мест­ные люди могли слу­шать то же исто­вое устав­ное слу­же­ние и пре­крас­ное цер­ков­ное пение и полу­чить душев­ное нази­да­ние и руко­вод­ство к жизни благочестивой».

На про­ше­нии этом его Высо­ко­прео­свя­щен­ству 10 апреля 1908 года за № 1731‑м бла­го­угодно было поло­жить резо­лю­цию: «На рас­смот­ре­ние консистории».

Духов­ная кон­си­сто­рия на осно­ва­нии этой резо­лю­ции при поста­нов­ле­нии своем от 12 мая 1908 года за № 13045 пре­про­во­дила про­ше­ние бла­го­чин­ному 4‑го округа Уман­ского уезда, свя­щен­нику о. Лав­рен­тию Кри­жа­нов­скому на заклю­че­ние и для бес­при­страст­ного отзыва о чуд­ных явле­ниях на хуторе Левада.

Таким обра­зом, было поло­жено начало офи­ци­аль­ному ходу Уман­ского дела.

Пока про­ше­ние кре­стьян-жерт­во­ва­те­лей нахо­ди­лось у бла[гочинного Вла­дыки… За это] время жерт­во­ва­тели подыс­кали еще уча­сток земли, рас­по­ло­жен­ный возле уман­ского вок­зала и заклю­ча­ю­щий в себе 10 деся­тин по цене 250 руб­лей за деся­тину. На покупку этой земли они собрали между собой 700 руб­лей, кото­рые и внесли в зада­ток; осталь­ной же суммы упла­тить не могли за неиме­нием средств. Обра­ти­лись они ко мне за помощью.

— Что вы, — говорю, — братцы? Не то что двух тысяч, у меня и двух­сот руб­лей нет.

При­уныли мои жерт­во­ва­тели. Что делать, как быть? Не про­па­дать же задатку, да и земля-то по всему удоб­ная, лучше и при­ду­мать нельзя.

— Не будем, — говорю, — уны­вать, рабы Божии. Если дело это Бого­угод­ное, то Все­б­ла­гий Бог и Его Пре­чи­стая Матерь неви­ди­мою рукою пошлют сред­ства. Тогда мы сугубо будем уве­рены, что нача­тое дело есть от Бога.

По воз­вра­ще­нии своем на родину Жерт­во­ва­тели изве­стили меня, что про­да­вец земли Дроз­денко уез­жает в Сибирь на воль­ные земли и долее трех дней ожи­дать не может и что на его землю есть уже дру­гие поку­па­тели, кото­рые дают ему по 300 руб­лей за деся­тину, но с рас­сроч­кой пла­тежа на три года, чего Дроз­денко не хочет, желая полу­чить наличными.

Изве­стие это я полу­чил теле­грам­мой, и — о велие чудо Божие! — вме­сте с этой теле­грам­мой повестку из Госу­дар­ствен­ного банка на пере­вод 2000 руб­лей на мое имя на нужды Скита из Хар­бина от совер­шенно неиз­вест­ного мне лица.

Не в пер­вый раз при­во­ди­лось мне полу­чать свыше явным чудом милость Божию, но и я был потря­сен совер­шив­шимся. Ведь поду­мать только: едет чело­век в Сибирь, ждать не может, а тут из той же Сибири одно­вре­менно и для него, и для нас раз­вязка по делу свя­тому и Бого­угод­ному!… Без уми­лен­ной и бла­го­дар­ной слезы к Богу и Матери Его Пре­чи­стой я и доселе об этом чуде вспом­нить не могу.

Впо­след­ствии узна­лось, что жерт­во­ва­те­лем этих денег был уми­ра­ю­щий в одном из хар­бин­ских гос­пи­та­лей сол­дат. Уми­рал он от ран, а в Госу­дар­ствен­ном банке у него хра­ни­лось 7000 руб­лей. В гос­пи­тале рабо­тала в каче­стве сестры мило­сер­дия одна мона­хиня Е.: она и посо­ве­то­вала ему 5 тысяч послать на Афон, а 2 тысячи в Скит Пречистыя.

И надо же было быть тому, что ровно столько, сколько нам было нужно — ни копей­кой больше, ни копей­кой меньше. Дивны дела Господни!

Глава XXX. Второе прошение крестьян-жертвователей Митрополиту. Дознание о чудесных знамениях на месте пещеры Коленчука. Преграды к созданию Скита

Кре­стьяне-жерт­во­ва­тели, полу­чив 2000 руб­лей, сей­час же внесли их про­давцу в уплату за землю, совер­шили куп­чую кре­пость на имя одной из бла­го­тво­ри­тель­ниц Хри­стины Ива­новны Янчин­ской и куп­чую эту пред­ста­вили мит­ро­по­литу Фла­виану при сле­ду­ю­щем прошении:

«В пер­вых чис­лах апреля 1908 года нами было подано Вашему Высо­ко­прео­свя­щен­ству про­ше­ние с при­ло­же­нием доку­мен­тов на участки земли, рас­по­ло­жен­ной между селами Кочер­жинцы и Громы Уман­ского уезда, како­вые участки мы возы­мели жела­ние при­не­сти в дар Скиту Пре­чи­стыя в Цер­ков­щине в лице началь­ника оного, иеро­мо­наха Ману­ила, почему и про­сили архи­пас­тыр­ского хода­тай­ства Вашего Высо­ко­прео­свя­щен­ства об испро­ше­нии Высо­чай­шего соиз­во­ле­ния на закреп­ле­ние за упо­мя­ну­тым выше Ски­том дари­мой нами земли для устрой­ства на оной муж­ского монастыря.

Ваше Высо­ко­прео­свя­щен­ство, люб­ве­обиль­ный архи­пас­тырь и отец! При­но­си­мый нами дар вызы­ва­ется тем, что мы, будучи дви­жимы чув­ством бес­пре­дель­ной пре­дан­но­сти нашей Матери, Свя­той Пра­во­слав­ной Церкви, скор­бим о том, что нас окру­жают как мест­ные, так и шата­ю­щи­еся само­зван­ные про­по­вед­ники, желая сбить кого-либо с пути истин­ной Пра­во­слав­ной веры, а мест­ные вла­сти смот­рят на это рав­но­душно. Мы, к вели­кому нашему при­скор­бию, не нахо­дим тех высо­ких хри­сти­ан­ских иде­а­лов, кото­рые бы укреп­ляли нас в Пра­во­слав­ной вере, так как в при­ход­ских церк­вах все Боже­ствен­ные службы совер­ша­ются с боль­шой поспеш­но­стью и то не каж­дый день; ино­гда и в празд­нич­ные дни, по слу­чаю болезни свя­щен­ника или по каким-либо дру­гим при­чи­нам, оста­емся и вовсе без Бого­слу­же­ния. Поэтому невольно ино­гда пере­но­симся мыс­лью в Киев­ские свя­тыни, где так много тех при­мер­ных мона­сты­рей, в кото­рых Бого­слу­же­ние совер­ша­ется тор­же­ственно и рас­по­ла­гает душу к молит­вен­ному настро­е­нию. Мы избрали более выда­ю­щийся поря­док Бого­слу­же­ния в Ските Пре­чи­стыя в Цер­ков­щине. Желает душа наша, точно елень на источ­ники вод­ные[62], видеть у себя те высо­кие при­меры духовно-про­све­ти­тель­ного порядка, кото­рые мы видели и слы­шали в Ските Пречистыя.

На осно­ва­нии изло­жен­ного мы, желая более обес­пе­чить Скит Пре­чи­стыя в Цер­ков­щине, вновь при­об­рели покуп­кой на Хри­стину Ива­новну Янчин­скую в Иван­го­род­ском пред­ме­стье г. Умани, вблизи вок­зала, усадьбу с построй­ками и участ­ком пахот­ной земли коли­че­ством в 10 деся­тин, како­вой уча­сток мы при­но­сим в дар тому же Скиту. Пред­став­ляя при сем доку­мент и план на землю, честь имеем сми­рен­нейше про­сить Ваше Высо­ко­прео­свя­щен­ство при­нять на себя мило­сти­вое архи­пас­тыр­ское хода­тай­ство об испро­ше­нии Высо­чай­шего соиз­во­ле­ния на закреп­ле­ние за Ски­том Пре­чи­стыя в Киев­ской епар­хии, кроме выше­упо­мя­ну­тых участ­ков, и сего дари­мого нами участка земли в коли­че­стве 10 деся­тин с нахо­дя­щи­мися на оном постройками».

Вла­дыка-мит­ро­по­лит напра­вил про­ше­ние в кон­си­сто­рию, а та потре­бо­вала от бла­го­чин­ного неза­мед­ли­тель­ного пред­став­ле­ния подроб­ных све­де­ний о чудес­ных явле­ниях на хуторе Левада. Бла­го­чин­ный же все мед­лил и тре­бу­е­мых све­де­ний не достав­лял. Тогда уже сами кре­стьяне взя­лись за это дело и насто­яли пред бла­го­чин­ным о ско­рей­шем испол­не­нии пред­пи­са­ния кон­си­сто­рии. Тогда только и дан был делу над­ле­жа­щий ход путем опроса лиц, видев­ших чудес­ные явле­ния. Эти лица под при­ся­гой показали:

1) Кре­стья­нин с. Гро­мов Пимен Запо­ро­жец: 28 декабря 1907 года он воз­вра­щался из г. Умани часов в шесть вечера и видел над тем местом, где были иско­паны пещеры Мит­ро­фа­ном Колен­чу­ком, огнен­ное пламя, сияв­шее над тем местом напо­до­бие пожара, а затем вытя­нув­ше­еся в огнен­ный столб, дер­жав­шийся в воз­духе минут два­дцать, затем посте­пенно померкнувший.

2) Кре­стья­нин с. Гро­мов Нестор Дже­вач: в суб­боту, пред новым годом, он воз­вра­щался из г. Умани и видел над местом, где пещера Мит­ро­фана Колен­чука, огонь в виде хмарки (тучки), кото­рая под­ни­ма­лась все выше и выше, нако­нец обра­ти­лась в огнен­ный столб, кото­рый начал садиться все ниже и ниже и нако­нец исчез минут через два­дцать после появления.

3) Кре­стья­нин с. Гро­мов Игна­тий Янко­вый: года два тому назад он с бра­том пас лоша­дей в поле. Время было осен­нее. За два часа до рас­света, проснув­шись, они пошли разыс­ки­вать лоша­дей, и вдруг, саже­нях в трид­цати от них, левее Мит­ро­фа­но­вых пещер, из земли под­нялся огнен­ный столб, очень яркий. Они испу­га­лись, повер­нули назад, и когда огля­ну­лись опять, то столба уже не было. На дру­гой день они осмат­ри­вали всю мест­ность и ника­кого горю­чего мате­ри­ала или остат­ков от него вроде пепла не нашли.

4) Кре­стьянка с. Гро­мов Евге­ния Пиро­гов­ская: за неделю до празд­ника Рож­де­ства Хри­стова она с мужем ехала в г. Умань на рас­свете и видела над тем местом, где нахо­дятся пещеры Мит­ро­фана, икону Божией Матери, кото­рая в виде яркого облака спус­ка­лась с неба. Икона была четы­рех­уголь­ная, раз­ме­ром в квад­рат­ный аршин. Лик Бого­ма­тери она видела ясно. Икона опу­сти­лась и скры­лась в лесу, и сей­час же по всему лесу пока­тился туман[63].

Пред­став­ляя дозна­ние свое и всю пере­писку, бла­го­чин­ный о. Кры­жа­нов­ский донес Духов­ной кон­си­сто­рии, что по делу постройки мона­стыря созда­лось в той мест­но­сти серьез­ное дви­же­ние, кото­рое-де воз­бу­дил и под­дер­жи­ваю я в каких-то, надо думать, свое­ко­рыст­ных видах. Чтобы под­дер­жать в народе веру в зате­ян­ное дело, о. Мануил-де рас­по­ря­дился начать на Леваде какую-то постройку. Жерт­во­ва­тели объ­явили, что это стро­ится дом на тот слу­чай, что когда при­едут архи­ереи для закладки мона­стыря, то, чтобы было место, где оста­но­виться. «При таком поло­же­нии дела, — пишет бла­го­чин­ный, — пре­кра­щать его было невоз­можно, так как это повело бы к какому-то серьез­ному бро­же­нию в народе, кото­рым бы заин­те­ре­со­ван­ные лица поста­ра­лись вос­поль­зо­ваться, чтобы его раз­дуть с целью про­из­ве­сти дав­ле­ние на выс­шую епар­хи­аль­ную власть».

Для выхода из такого поло­же­ния бла­го­чин­ный о. Кры­жа­нов­ский пред­ла­гал такую меру.

Чтобы не оскорб­лять доб­рых чувств истин­ных жерт­во­ва­те­лей и не созда­вать почвы для раз­ных нашеп­ты­ва­ний, сле­дует объ­явить жерт­во­ва­те­лям, что дар их при­ни­ма­ется с бла­го­дар­но­стью, но что епар­хи­аль­ное началь­ство, минуя о. Ману­ила, само уже поза­бо­тится о том, чтобы жерт­ву­е­мая земля как можно лучше была исполь­зо­вана для блага Церкви и мест­ного насе­ле­ния и чтобы имена жерт­во­ва­те­лей не были забыты в молит­вах пред Пре­сто­лом Божиим. Жерт­ву­е­мую же землю лучше всего отдать в рас­по­ря­же­ние мис­си­о­нер­ского коми­тета, кото­рому и пору­чить пред­ста­вить свои сооб­ра­же­ния, какое луч­шее назна­че­ние дать земле. Что же каса­ется его, бла­го­чин­ного, лич­ного мне­ния, то он бы пола­гал, что на жерт­ву­е­мом месте удоб­нее всего было бы устро­ить вре­мен­ную (дач­ную), если не посто­ян­ную, рези­ден­цию архи­ерея с домаш­ней, воз­можно боль­ших раз­ме­ров цер­ко­вию. Здесь же можно было бы устро­ить и дач­ные поме­ще­ния с даро­вым содер­жа­нием для епар­хи­аль­ных мис­си­о­не­ров, где, дей­стви­тельно, среди пре­крас­ной при­роды эти истин­ные тру­же­ники на ниве Хри­сто­вой могли бы иметь вре­мен­ный отдых и запа­саться силами для даль­ней­шего сво­его труда. Сред­ства на все это, если бы не хва­тило мест­ных, могли бы дать мона­стыри и церкви епар­хии. Архи­ерей­ские собор­ные слу­же­ния, с пре­крас­ным чте­нием и пением, для чего на место можно было бы коман­ди­ро­вать чте­цов и пев­цов из мона­сты­рей, живое апо­столь­ское слово мис­си­о­не­ров — все это при­вле­кало бы сюда все­гда массу бого­моль­цев из раз­ных клас­сов. Помимо этого, сюда можно было бы устра­и­вать наро­чи­тые палом­ни­че­ства и мас­со­вые крест­ные ходы из сосед­них сел, чему бла­го­при­ят­ство­вала бы масса празд­ни­ков весен­них и лет­них, сво­бод­ное от работ время и при­су­щая пра­во­слав­ному чело­веку любовь к паломничеству.

Таково мне­ние о. бла­го­чин­ного: все, что угодно, но только не мона­стырь и не о. Мануил.

Кон­чает свое доне­се­ние о. Кры­жа­нов­ский тем, что не желает вда­ваться в подроб­но­сти того, что могла бы здесь хоро­шего создать мис­сия, ибо это преж­де­вре­менно да и не дело-де это его ком­пе­тен­ции, «но, — пишет он, — не надо быть про­ро­ком, чтобы пред­ска­зать, что мис­сия создала бы здесь дей­стви­тельно оплот Пра­во­сла­вия и что Крест Хри­стов воз­вы­сился бы здесь на страх вра­гам Церкви, а не на пору­га­ние, о чем так ста­ра­ется о. Мануил с жертвователями».

Полу­чив доне­се­ние бла­го­чин­ного, епар­хи­аль­ное началь­ство опре­де­ле­нием своим от 6 октября 1908 года постановило:

«Объ­явить лицам, хода­тай­ству­ю­щим об учре­жде­нии муж­ского мона­стыря вблизи г. Умани на жерт­ву­е­мой ими для сей цели земле в коли­че­стве 11 деся­тин и 1500 кв. сажен:

а) что ввиду отсут­ствия средств, необ­хо­ди­мых для сего дела, раз­ре­ше­ние сего вопроса пред­став­ля­ется преждевременным;

б) что жерт­ву­е­мая ими земля вре­менно может быть при­чис­лена к Скиту Церковщина;

в) что для исхо­да­тай­ство­ва­ния Высо­чай­шего соиз­во­ле­ния на закреп­ле­ние их жертвы за сим ски­том они должны пред­ста­вить в кон­си­сто­рию над­ле­жа­щие доку­менты; и

г) что до пере­дачи уста­нов­лен­ным закон­ным поряд­ком выстро­ен­ного ими на одном из участ­ков выше­упо­мя­ну­той земли дома в духов­ное ведом­ство пред­по­ла­га­е­мый ими крест­ный ход не может быть раз­ре­шен епар­хи­аль­ным начальством».

На опре­де­ле­нии сем прео­свя­щен­ный Фео­до­сий, заме­сти­тель епи­скопа Пла­тона по долж­но­сти рек­тора Ака­де­мии — насто­я­тель Киево-Брат­ского мона­стыря и в то же время епи­скоп Уман­ский, поло­жил такое мнение:

«Как насто­я­тель Брат­ского мона­стыря, к кото­рому при­чис­лен Скит Цер­ков­щина, счи­таю воз­мож­ным согла­ситься с поста­нов­ле­нием кон­си­сто­рии»[64].

«… Опре­де­ле­ние кон­си­сто­рии и мне­ние прео­свя­щен­ного Фео­до­сия резо­лю­цией Вла­дыки-мит­ро­по­лита 21 фев­раля 1909 года за № 683 утвер­ждаю, а ука­зом Духов­ной кон­си­сто­рии от 4 марта 1909 года за № 6028 объ­яв­лено жертвователям».

Таковы были пре­пят­ствия к осу­ществ­ле­нию вели­кого и Бого­угод­ного дела стро­е­ния новой оби­тели ино­ков, кото­рые вос­стали в самом начале ее воз­ник­но­ве­ния. Но так стро­и­лись на Свя­той Руси все мона­стыри, на созда­ние кото­рых свыше изъ­яв­ля­лась Боже­ствен­ная воля: пот, слезы и даже кровь — вот то осно­ва­ние свя­тым оби­те­лям, егоже положи во вла­сти Своей и утверди Гос­подь, дон­деже опре­де­лил Он сто­яти им и стро­и­тися на Свя­той Руси*.

Таков удел и всем хотя­щим бла­го­честно жити.

Глава XXXI. Посещение епископом Феодосием Левады. Новый ход делу устроения Уманского Скита. Неожиданное искушение. Божие наказание и вразумление искусившемуся и его раскаяние. Вящее прославление Имени Божия. Вражье искушение

23 апреля 1909 года, на день празд­но­ва­ния св. Вели­ко­му­че­ника Геор­гия Побе­до­носца, прео­свя­щен­ней­ший Фео­до­сий, епи­скоп Уман­ский, насто­я­тель Киево-Брат­ского мона­стыря и мой непо­сред­ствен­ный началь­ник по Цер­ков­щине, посе­щая уман­скую паству, поже­лал посе­тить и место вновь устро­ен­ного скита. При мно­го­чис­лен­ном сте­че­нии народа Вла­дыка бла­го­сло­вил и освя­тил там место и для молит­вен­ного дома в честь св. Вели­ко­му­че­ника Геор­гия Побе­до­носца. При этом, обра­тясь к народу, Прео­свя­щен­ный ска­зал тро­га­тель­ное и силь­ное слово, кос­нув­шись в нем устрой­ства сози­да­е­мой оби­тели. Вла­дыка бла­го­да­рил бла­го­тво­ри­те­лей за их рев­ност­ное ста­ра­ние об ее устрой­стве и ука­зал, что только те мона­стыри высоко сто­яли и стоят на Свя­той Руси, кото­рые воз­дви­га­лись потом и слезами.

— Пре­пят­ству­ю­щих же этому делу, — доба­вил Вла­дыка, — да посра­мит Сам Господь!

4 сен­тября 1909 года я пред­ста­вил в Духов­ную кон­си­сто­рию необ­хо­ди­мые доку­менты для испро­ше­ния Высо­чай­шего соиз­во­ле­ния на закреп­ле­ние за Цер­ков­щи­ной жерт­ву­е­мого иму­ще­ства. По рапорту моему, по кото­рому были эти доку­менты пред­став­лены, состо­я­лось 15 сен­тября того же года такое опре­де­ле­ние консистории:

«При­зна­вая воз­мож­ным ввиду ску­до­сти средств Скита Цер­ков­щины при­нять при­но­си­мые ему в дар кре­стья­нами Янчин­ской и Колен­чу­ком земель­ные участки, кон­си­сто­рия пола­гала бы:

а) хода­тай­ство­вать перед Свя­тей­шим Сино­дом об испро­ше­нии Высо­чай­шего соиз­во­ле­ния на закреп­ле­ние земель за упо­мя­ну­тым Ски­том и

б) пору­чить началь­нику Скита, иеро­мо­наху Ману­илу, ныне же при­нять в свое заве­до­ва­ние это иму­ще­ство и пред­ста­вить в кон­си­сто­рию свои сооб­ра­же­ния о спо­со­бах экс­плу­а­та­ции сей земли».

Опре­де­ле­ние было утвер­ждено мит­ро­по­ли­том Фла­виа­ном, и Вла­дыка-мит­ро­по­лит 29 сен­тября того же года вошел с хода­тай­ством в Свя­тей­ший Синод об испро­ше­нии Высо­чай­шего соиз­во­ле­ния на закреп­ле­ние за Ски­том Цер­ков­щи­ной дари­мой земли.

13 декабря, в том же году, я обра­тился к мит­ро­по­литу с новым про­ше­нием раз­ре­шить мне при­спо­со­бить дом, выстро­ен­ный на жерт­ву­е­мой земле, под домо­вую цер­ковь. В этом чув­ство­ва­лась боль­шая нужда, так как окрест­ное насе­ле­ние уже издавна стре­ми­лось к молит­вен­ному подвигу на этом месте.

Вла­дыка-мит­ро­по­лит уже на сле­ду­ю­щий день поло­жил на моем про­ше­нии такую резолюцию:

«Раз­ре­ша­ется устро­ить домо­вую цер­ковь на хуторе Левада, в Уман­ском уезде, но лишь после укреп­ле­ния за мона­сты­рем земли и по пред­став­ле­нии над­ле­жа­щего плана пред­по­ла­га­е­мого храма».

22 декабря того же года за № 17498‑м мит­ро­по­литу Фла­виану после­до­вал указ Синода о том, что Госу­дарь Импе­ра­тор в 7‑й день декабря 1909 года Высо­чайше соиз­во­лил на при­ня­тие недви­жи­мого иму­ще­ства, жерт­ву­е­мого Янчин­ской и Колен­чу­ком в пользу Скита Пре­чи­стыя, в Цер­ков­щине за совер­ше­ние непре­стан­ного поми­но­ве­ния о здра­вии и по смерти об упо­ко­е­нии рабов Божиих Хри­стины, Антона со сродниками.

После укреп­ле­ния за Ски­том земли было при­об­ре­тено еще 4 деся­тины пруда с водя­ною мель­ни­цею за 3 тысячи руб­лей. Всей же земли, с пру­дом и водя­ною мель­ни­цею, было при­об­ре­тено к тому вре­мени уже 25 десятин.

С наступ­ле­нием весны мы уже соби­ра­лись гото­виться к при­спо­соб­ле­нию дома на Леваде к устрой­ству в нем домо­вой церкви, как слу­чи­лось неожи­дан­ное обсто­я­тель­ство, повер­нув­шее наше дело на новый путь: Антон Колен­чук, по навету врага-диа­вола и нау­ще­нию [не]доброжелателей Скита, отка­зался не только пода­рить, но и про­дать за какие бы то ни было деньги свой уча­сток земли, кото­рый он при­со­еди­нил было к новостро­я­ще­муся Скиту с целью пода­рить его мона­стырю. Уча­сток этот состоит из 1¾ деся­тины и рас­по­ло­жен как раз у входа в мона­стыр­ские ворота. Вокруг этого места нахо­дится казен­ная земля, и дру­гого выезда, кроме как через этот уча­сток, не име­ется. Кре­стьяне-жерт­во­ва­тели пред­ла­гали Антону Колен­чуку за этот кло­чок земли по тому вре­мени огром­ные деньги, пол­торы тысячи руб­лей, но он уперся.

— И за десять, — гово­рит, — тысяч не уступлю.

Так и при­шлось отка­заться в то время от мысли устро­е­ния храма на Леваде. Очень тяжело мне было тогда это испы­та­ние, но, как послед­ствия пока­зали, иску­ше­ние это было к славе Божией и к вящему про­слав­ле­нию Его свя­того Имени.

Спу­стя четыре года после того, как Антон Колен­чук отка­зался от сво­его обе­ща­ния, он в пер­вой поло­вине мая 1913 года был пора­жен пара­ли­чом. Сознав свою вину и кара­ю­щую его Дес­ницу Божию, он чисто­сер­дечно рас­ка­ялся в своем грехе и по духов­ному заве­ща­нию отка­зал эту землю Скиту с тем, чтобы Скит упла­тил его жене тысячу руб­лей, что в свое время и было исполнено.

Когда про­изо­шло это недо­ра­зу­ме­ние с Анто­ном Колен­чу­ком, при­шлось тогда волей-нево­лей бого­люб­цам напра­вить усер­дие и силы свои на тот уча­сток Скита, кото­рый доселе нахо­дился как бы в тени и не при­вле­кал к себе того вни­ма­ния, каким поль­зо­ва­лась Левада. 11 авгу­ста 1911 года я вошел к мит­ро­по­литу с про­ше­нием о раз­ре­ше­нии соору­дить часовню близ стан­ции Умань на пожерт­во­ван­ной и укреп­лен­ной за Ски­том земле в коли­че­стве 10 деся­тин с пру­дом и водя­ною мель­ни­цей. Раз­ре­ше­ние было дано. Но вслед за сим, обсу­див вопрос этот со стар­шею бра­тиею, мы при­шли с ней к общему реше­нию: про­сить епар­хи­аль­ное началь­ство раз­ре­шить вме­сто часовни постро­ить там храм. Раз­ре­ше­ние было дано и на это. Тогда мест­ные кре­стьяне, дви­жи­мые Духом Божиим, пошли навстречу этому свя­тому делу, и в своем селе Кочер­жин­цах купили на снос ста­рую дубо­вую цер­ковь, и пере­везли ее на место пред­по­ла­га­е­мой постройки. Храм этот пред­по­ло­жено было зало­жить в 1912 году в честь Пре­об­ра­же­ния Гос­подня с при­де­лами в честь иконы Божией Матери, име­ну­е­мой «Неча­ян­ная Радость», и в честь свя­ти­теля Иоасафа, Бел­го­род­ского чудо­творца. Но Богу угодно было сотво­рить дело Свое не по нашему пред­по­ло­же­нию, а по Своей Свя­той воле. Весь стро­и­тель­ный период 1912 года озна­ме­но­вался такими про­лив­ными дождями, что нечего было и думать о воз­ве­де­нии постройки на новом месте: канавы, выры­тые для фун­да­мента, зали­вало водой, и не было воз­мож­но­сти под­во­зить с Левады, где у нас был устроен кир­пич­ный завод, кир­пича, песку и камня. При­шлось весь заго­тов­лен­ный зара­нее мате­риал для церкви и под­ве­зен­ный по желез­ной дороге упо­тре­бить на постройку брат­ского кор­пуса вблизи стан­ции с при­строй­кой к нему алтар­ной части с целью освя­ще­ния ее для домо­вой церкви. К тому вре­мени бра­тии там собра­лось уже до 70 человек.

10 января 1913 года алтарь этот и при нем домо­вая цер­ковь были освя­щены в честь иконы Божией Матери «Неча­ян­ной Радо­сти». Освя­ще­ние совер­шал прео­свя­щен­ный Инно­кен­тий, епи­скоп Каневский.

Тако изво­лися Царице Небес­ной, Хозяйке Скита Ея Пре­чи­стыя, чтобы пер­вый храм на новом месте подви­гов скит­ской бра­тии был посвя­щен Ея Пре­свя­тому Имени. Свя­тое и вели­кое собы­тие это было пред­ва­рено чудес­ными исце­ле­ни­ями, совер­шав­ши­мися и доныне совер­ша­ю­щи­мися от Ея скит­ской чудо­твор­ной иконы в часовне «Неча­ян­ной Радо­сти», нахо­дя­щейся в г. Киеве*. Вскоре яви­лась необ­хо­ди­мость освя­тить и вто­рой пре­стол во вто­ром этаже этой же церкви, ибо народу стало соби­раться так много, что в празд­нич­ные дни бывало при­част­ни­ков до полу­тора тысяч чело­век, так что храм не мог вме­щать молящихся.

Вто­рой пре­стол в том же 1913 году, 26 октября, был освя­щен епи­ско­пом Канев­ским Инно­кен­тием в честь св. Вели­ко­му­че­ника и Цели­теля Пантелеймона.

По смерти Анто­ния Колен­чука я все уси­лия упо­тре­бил на то, чтобы из куп­лен­ной кре­стья­нами ста­рой дубо­вой Кочер­жин­ской церкви устро­ить и освя­тить в Леваде храм в честь св. Вели­ко­му­че­ника Геор­гия Побе­до­носца. С помо­щью Божиею совер­ши­лось и это свя­тое дело: храм был окон­чен и 6 июля 1914 года освя­щен епи­ско­пом Канев­ским Инно­кен­тием при огром­ном сте­че­нии моля­щихся. Одних лист­ков рели­ги­озно-нрав­ствен­ного содер­жа­ния было роз­дано бого­моль­цам более 10 тысяч.

Не могу умол­чать и об одном таин­ствен­ном слу­чае, имев­шем место в послед­ние годы моей жизни.

Живо вспо­ми­ная неиз­ре­чен­ные мило­сти Божии, явля­е­мые мне в тече­ние всей жизни моей, я, памя­туя, что тайну цареву под­ле­жит добро хра­нити, дела же Божии про­слав­ляти сла­вой, зано­сил в свои памят­ные записки наи­бо­лее досто­при­ме­ча­тель­ные слу­чаи из жизни моей. И вот, сидя в своей кел­лии за упо­мя­ну­тыми запис­ками, — было это в 1918 году, — я отлу­чился на корот­кое время из кел­лии своей, по воз­вра­ще­нии куда с ужа­сом заме­тил, что дра­го­цен­ная тет­радь моя почти вся обуг­ли­лась, и без ведо­мой при­чины, ибо огня вблизи не было…

Так-то нена­вистны врагу нашего спа­се­ния дела мило­сти Божией…

Благо, что у меня име­лась дру­гая тет­радка того же содержания.

Богу нашему слава, Ему же честь и дер­жава во веки.

Аминь.

Извлечение из келейных записок послушника Саввы Буренко

При­ло­же­ние к авто­био­гра­фии игу­мена Мануила

После муче­ни­че­ской кон­чины прис­ного уче­ника и послуш­ника игу­мена Ману­ила, брата Саввы Буренко, сохра­ни­лись две тет­радки чер­но­вых его запи­сок. В эти тет­радки зано­си­лось покой­ным для памяти все, что в той или иной сте­пени оста­нав­ли­вало его вни­ма­ние; глав­ным же пред­ме­том этого вни­ма­ния для почив­шего был все тот же руко­во­ди­тель его, настав­ник и отец, духом своим его поро­див­ший, о. игу­мен Мануил.

От плод позна­ете их, — гла­го­лет Гос­подь. По Савве-послуш­нику познаем и его «авву»: всяко бо древо доб­рое плоды добры тво­рит (Мф. 7:16–20).

В тет­радке № 1‑й, на пер­вых ее стра­ни­цах спи­сано рукою брата Саввы себе в нази­да­ние письмо игу­мена Ману­ила к неиз­вест­ным рабам Божиим Пла­то­ниде и Марии. В нем напи­сано следующее:

«Хри­стос посреде нас. Бого­лю­би­вые бла­го­де­тель­ницы наши, матушки Пла­то­нида и Мария! Бла­го­сло­ве­ние Божие и дер­жав­ный покров Царицы Небес­ной да почиет на вас вовеки.

Как я рад, что вы, по вну­ше­нию Боже­ствен­ного Про­мысла, при­слали мне на укра­ше­ние св. церкви сто руб­лей. Дей­стви­тельно, из этого видна милость Самой Царицы Небес­ной, пеку­щейся о нашей оби­тели. Для уве­ро­ва­ния же вашего подробно объ­ясню, как совер­ши­лось это чудес­ное событие,

11 июля 1902 года мит­ро­по­лит Фео­гност бла­го­сло­вил меня ико­ной Успе­ния Божией Матери, худо­же­ственно изоб­ра­жен­ной на кипа­ри­со­вой доске. На обо­роте иконы свое­руч­ная над­пись митрополита:

«С бла­го­сло­ве­ния Его Высо­ко­прео­свя­щен­ства Высо­ко­прео­свя­щен­ней­шаго Фео­гно­ста, Мит­ро­по­лита Киев­скаго и Галиц­каго, от Успен­ския Киево-Печер­ския Лавры Скиту Пре­чи­стыя у пещеры Пре­по­доб­наго Фео­до­сия Печер­скаго в Цер­ков­щине — в благословение».

Пред сей ико­ной теп­лится неуга­си­мая лам­пада. Я осо­бенно бла­го­го­вею пред этой ико­ной и чту ее, как дра­го­цен­ней­ший дар Божией Матери. Такою же ведь ико­ною Сама Царица Небес­ная бла­го­сло­вила пре­по­доб­ных Анто­ния и Фео­до­сия на устрой­ство в Киево-Печер­ской Лавре церкви в честь Ея Успения.

Трид­ца­того авгу­ста сего года яви­лось у меня жела­ние устро­ить эту св. икону по образцу Лавр­ской, то есть чтобы икона эта, будучи поме­щена над Цар­скими вра­тами, по особо устро­ен­ному меха­низму спус­ка­лась бы для бла­го­го­вей­ного ее лоб­за­ния и чтобы при опус­ка­нии ее пев­чие пели «под Твою милость при­бе­гаем», а бра­тия и бого­мольцы во время сего пения под­хо­дили и при­кла­ды­ва­лись к ней… Поду­мал я о сем и с горе­чью ска­зал себе: «Что ж, и сде­лал бы это для Царицы Небес­ной, да денег нет». На том, стало быть, и делу конец. Смотрю, на Покров неожи­данно явля­ется ко мне одна зна­ко­мая жен­щина, лет семь тому назад пожерт­во­вав­шая в наш Скит Пла­ща­ницу, и гово­рит мне:

«Что же вы, батюшка, до сих пор не устро­или иконы Успе­ния Божией Матери над Цар­скими вратами?»

Я поди­вился да и говорю:

«Вы отве­ча­ете на мою мысль. Я бы и очень был рад устро­ить, но беда в том, что не хва­тает денег даже на насущ­ную потребу бра­тии. Под­хо­дит зима: нужен хлеб, отоп­ле­ние, освещение…»

«Не скор­бите, — гово­рит, — батюшка: не оста­вит вас Царица Небес­ная, да и я помогу вам». Выни­мает из кар­мана сто руб­лей и подает мне. Побла­го­да­рил я Царицу Небес­ную и жерт­во­ва­тель­ницу и вслед отпра­вился в город к мастеру. Мастер объ­явил мне, что устрой­ство иконы будет сто­ить две­сти руб­лей. Я отве­тил, что пока больше ста руб­лей дать не могу, а осталь­ные пусть ждет, доколе не при­шлет их Царица Небес­ная. Мастер ответил:

«Матерь Божия не замедлит».

Воз­вра­ща­ясь от мастера домой, заехал на почту, а там от вашего бого­лю­бия ров­ным сче­том сто руб­лей, и при­том не на иное что, а на укра­ше­ние храма».

«Пере­пи­сал я это письмо с чер­но­вика, состав­лен­ного самим о. Ману­и­лом, — так запи­сы­вает в своей тет­радке брат Савва, — и пошел с ним в каби­нет к батюшке.

— Вот видишь, — гово­рит он мне, — будем мы только жить по-Божьему, а Гос­подь и Царица Небес­ная не оста­вят нас. Вот видишь: не успел я и пого­ре­вать, а Царица Небес­ная уже прислала».

* * *

Воз­вра­щался наш батюшка из Киева в Скит. Напал на него средь бела дня раз­бой­ник, сорвал с него золо­той наперс­ный крест, сереб­ря­ные часы и полу­чен­ные с почты брат­ские 300 руб­лей и скрылся с ними в сосед­ней роще. По при­езде домой батюшка со сле­зами отслу­жил моле­бен Царице Небес­ной и св. Иоанну Воину, прося защи­тить его и воз­нося бла­го­да­ре­ние за свое спа­се­ние. Вскоре после этого раз­бой­ник был аре­сто­ван и попал в тюрьму. Из тюрьмы он напи­сал письмо батюшке, пре­ис­пол­нен­ное угроз, даже поку­ше­нием на его жизнь. Про­шло немного вре­мени, зло­дей, все еще нахо­дясь в тюрьме, был пора­жен тяже­лой болез­нью ног. После этого от него при­шло письмо, и в нем он уже сми­ренно про­сит у батюшки про­ще­ния. Батюшка не только про­стил его с любо­вью, но и послал ему нечто от любви своей, между про­чим уте­ши­тель­ное письмо и несколько книг духов­ного содержания.

* * *

При при­еме в число бра­тии при­шед­ших из мира, батюшка сна­чала посы­лал при­быв­шего на общие работы. Если про­бу­дет честно месяца два или три на этих рабо­тах, то оде­вал в под­ряс­ник и зачис­лял в число вре­мен­ных послуш­ни­ков. Пер­вым его вопро­сом все­гда бывало:

— Скажи по сове­сти, чего ради при­шел ты сюда: ради ли Иисуса или ради хлеба куса?

При при­еме же брата, вышед­шего из дру­гой какой-либо оби­тели, он все­гда гово­рил своим:

— Будьте с ним осто­рожны и мудры, как змии. Раз он вышел уже из оби­тели, зна­чит, он боль­ной. Пусть сперва пора­бо­тает за деньги, а там видно будет.

* * *

Пожерт­во­вала одна киев­ская гос­пожа тысячу руб­лей для Скита. Про­шло сколько-то вре­мени, при­ез­жает она в Скит и спра­ши­вает батюшку:

— Что сде­лано у вас на мои деньги?

И что же? Повел ее батюшка пока­зы­вать, под­вел к мусор­ной яме, под­вел к помой­ным трубам.

— И это, — гово­рит, — тоже на ваши деньги.

Очень рас­стро­и­лась этим гос­пожа та и, не захо­тевши выпить даже ста­кана чаю, уехала домой. Через несколько дней батюшка поехал к ней.

— Не гор­ди­тесь, — гово­рит, — своей жерт­вой, а меня про­стите вели­ко­душно, что я вас оскорбил.

И при­вел жерт­во­ва­тель­ницу в созна­ние своей недо­ста­точ­но­сти духов­ной: она и впо­след­ствии не пере­ста­вала бла­го­тво­рить обители.

* * *

При­хо­дит к батюшке эко­ном и говорит:

— Батюшка! там-то стена дала тре­щину, а там валится.

— Ничего, — отве­чает батюшка, — мы еще разов несколько перестроим.

Ему все нипо­чем: такова креп­кая у него вера.

* * *

8 сен­тября, на день Рож­де­ства Пре­свя­тыя Бого­ро­дицы, было у нас в Скиту огром­ное сте­че­ние народа. Бого­моль­цев было столько, что бра­тия с тру­дом про­тис­ки­ва­лась на хоры. Литур­гию слу­жили собо­ром, начав с 8 часов утра и до часу попо­лу­дни. По окон­ча­нии Литур­гии сбор­щик сооб­щил батюшке, что всей жертвы посту­пило только четыре рубля.

— Царица Небес­ная! — ужас­нулся батюшка, — что ж я теперь буду делать с этой бед­ной бра­тией? Что ж они будут кушать?

С сер­деч­ной скор­бью вышел он из церкви.

— Смотрю, — гово­рит батюшка, — под­бе­гает ко мне какая-то жен­щина и гово­рит: «Сни­мите, батюшка, с меня эту змею, кото­рую я уже 25 лет как ношу». И подает мне 125 рублей.

Это я от самого батюшки в тот же самый день слышал.

Рас­ска­зы­вая об этом, батюшка добавил:

— Видишь ли, как бли­зок к нам Гос­подь! Наше дело тво­рить добро по силам нашим, тво­рить его искренно, с любо­вью, радо­стью, а Гос­подь уже Сам знает, когда и как награ­дить нас. Только веруй, только знай навер­ное, что ни одно доб­рое дело, ни одна доб­рая мысль, ничего ради Гос­пода соде­ян­ное не про­па­дет даром. За все полу­чишь награду свою…

* * *

К себе батюшка при­ни­мал всех: как муж­чин, так и жен­щин. Но бывали слу­чаи, когда неко­то­рых не только не при­ни­мал, но и гово­рить с ними не хотел.

— Поди, — ска­жет в таком слу­чае, — спроси, что надо.

* * *

После обеда, в суб­боту, на 1‑й неделе Вели­кого поста, когда вся бра­тия уже отго­ве­лась, батюшка обра­тился к ней со сле­ду­ю­щим сло­вом: — Вот, бра­тия. Пре­по­доб­ные отцы наши Анто­ний и Фео­до­сий не вку­шали такой пищи, какой сего­дня мы напи­та­лись. Царица Небес­ная удо­сто­ила нас перед сим при­об­щиться Свя­тых Хри­сто­вых Таин. Будем же осто­рожны как в делах, так в сло­вах и помыш­ле­ниях своих, ибо диа­вол, как лев рыкаяй, ищет кого бы погло­тить[65]. Чтобы обез­опа­сить себя от него, ходите к духов­нику и, кого что будет бес­по­ко­ить в сове­сти, объ­яс­няйте ему. Тако­вые без труда спа­сутся; а кто будет крыться и делать по-сво­ему, тот погиб­нет навеки, ибо ни к кому диа­вол так не под­хо­дит, как к само­чин­ни­кам… Время наше печаль­ное. Мы пере­жи­ваем дни все­об­щего раз­вра­ще­ния: уже весь мир покло­няться стал идо­лам, посты забыты, Цер­ковь остав­лена, даже от Самого Бога и от Того отсту­пили люди. Нам же надо сто­ять крепко. Уче­ники пре­по­доб­ного Анто­ния Вели­кого вопро­шали его о послед­них мона­хах, каковы будут они. Пре­по­доб­ный отве­тил им:

«Мы, — ска­зал он, — имеем бла­го­дать. После нас гря­ду­щие напо­ло­вину иметь ее будут, а послед­ние — только наглав­ники на голо­вах своих носить будут, убе­гут из пустыни и устроят себе хоромы, как цари, и будут горды. Но най­дут скорби на них и обря­щутся выше отец своих».

На скорби, бра­тия, только и надежды. Будем же бла­го­душно пере­но­сить все нахо­дя­щие на нас скорби и невзгоды, ибо ясно уже видно, что вдруг, неожи­данно для всех, после­дует с неба послед­ний удар, и мы погибли.

После этих слов все во главе с батюш­кой пошли в цер­ковь и отслу­жили моле­бен Царице Небес­ной, Удо­сто­ив­шей нас при­ча­ститься Свя­тых Пре­чи­стых Таин Тела и Крови Хри­сто­вых. После молебна батюшка про­сил затво­риться каж­дому в своей кел­лии и заняться чте­нием душе­по­лез­ных книг.

* * *

Ска­зы­вал мне брат Николай:

— Вер­нулся я в Скит с даль­ней дороги, устал. Зво­нили на пра­вило. Помысл мне гово­рит: «Ты умо­рился. Про­чи­тай в кел­лии молитву да ложись: ты ведь с дороги намо­рился». Я не захо­тел сла­гаться с помыс­лом, пре­одо­лел себя и пошел в цер­ковь. В церкви сто­ять было одно муче­ние: ноги под­ка­ши­ва­лись, всего меня воро­чало, так что я чуть было с ног не сва­лился. Я все тер­пел. Изму­чен­ный борь­бой, но не сда­ва­ясь, я открыл глаза и вижу, что у образа еле теп­лится лам­пада, а бра­тии никого не видно. В церкви стоял густой сумрак. Вдруг из этого сумрака явился диа­вол. Пасть его была рас­крыта, вид без­об­ра­зен. Диа­вол хотел погло­тить меня. Я задро­жал от страха и закрыл глаза. Взгля­нул опять — опять то же. Я стоял ни жив ни мертв. Чтец читал в это время молитву «Мно­го­мило­стиве и все­ми­ло­стиве Боже мой, Гос­поди Иисусе Хри­сте…» Я еще раз взгля­нул: виде­ние исчезло и в церкви стало по-преж­нему светло.

После этого брат Нико­лай пошел к батюшке и подробно объ­яс­нил ему все быв­шее. Батюшка его уте­шил и сказал:

— Да, этот гость того вечера и у меня был. Вышел я из каби­нета в залу; вхожу обратно, а у меня за пись­мен­ным сто­лом какой-то гос­по­дин сидит и что-то пишет. Я огра­дил себя крест­ным зна­ме­нием и, творя молитву, вошел в каби­нет. Незна­ко­мец встал с места, подо­шел к ана­лою и стал невидим.

Брат Нико­лай спросил:

— Что мне, батюшка, делать? Я пона­чалу испы­тал вели­кую рев­ность, вле­ку­щую меня в цер­ковь, а теперь такая лень обу­яла, что не могу долго сто­ять в церкви.

— Нуди себя, — отве­чал батюшка, — ибо нуж­да­ю­щие вос­хи­щают Цар­ствие Божие. Бла­го­дать Божия, как мать чадо­лю­би­вая, вос­пи­ты­вая дитя, ино­гда как бы остав­ляет его, пря­чась от него. Дитя с испу­ган­ным пла­чем бро­са­ется искать ее и, когда нахо­дит, сугубо раду­ется. Подобно сему и бла­го­дать Божия остав­ляет на неко­то­рое время чело­века, а потом воз­вра­ща­ется, управ­ляя и настав­ляя его на все доброе.

* * *

Один раз — это было в авгу­сте 1912 года — батюшка не спал за тру­дами сво­ими до 12 часов ночи. В чет­вер­том часу утра, проснув­шись, я почув­ство­вал себя не совсем хорошо, наскоро оделся и пошел на воз­дух про­вет­риться, про­гу­ляться. Взо­шел я на хре­бет нашей горы. Смотрю и гла­зам не верю: на про­ти­во­по­лож­ной сто­роне, опер­шись на перила изго­роди, где поса­жены сосны, стоит батюшка. Я, разу­ме­ется, поспе­шил сойти вниз. Так мало вре­мени отда­вал батюшка отдыху.

А то, бывало часто, зайду я к нему в каби­нет, а батюшка, до край­но­сти утом­лен­ный, говорит:

— Бери ручку, садись пиши, а то я реши­тельно ничего не в силах делать.

И в то же время уже гото­вился ехать в Киев по делам обители.

* * *

17 сен­тября 1912 года. Было поло­вина две­на­дца­того. Тра­пез­ный, по обык­но­ве­нию, три раза уда­рил в коло­кол. Созы­вал на тра­пезу. Стала бра­тия схо­диться, при­шел и батюшка. Бра­тия схо­ди­лась так мед­ленно, что батюшке при­шлось про­си­деть в ожи­да­нии около чет­верти часа. После обеда, когда батюшка бла­го­сло­вил тра­пез­ного и повара, он велел бра­тии остаться, а посто­рон­ним удалиться.

— Спа­сибо, брат Нико­лай, — ска­зал он повару, — пищу ты варишь хорошо, но только нехо­рошо ты дела­ешь, что отпус­ка­ешь куша­нье в келью. Вот, смотри, бра­тии почти нет.

— Бла­го­сло­вите, — отве­чает повар, — никому не буду давать, а то при­дет иеро­мо­нах, как ему отказать?

— Иеро­мо­наху или кому дру­гому, — пре­рвал его батюшка, — кто бы ни при­шел, все равно никому не давай. Когда я жил у старца Ионы, то он гово­рил, что кто в тра­пезе бывает, тот осо­бую от Бога бла­го­дать полу­чает, потому что в тра­пезе пища бла­го­слов­ля­ется и вку­ша­ется по общей молитве и при чте­нии душе­спа­си­тель­ных книг…

— А ты, — обра­тился батюшка к тра­пез­ному, — после обеда никому — ни куска хлеба, разве край­ность какая: кто, напри­мер, с дороги не поспел к обеду — тому необ­хо­димо, конечно, дать обед в келью. А то сколько уже раз я вызы­вал всю бра­тию к помой­ным кадуш­кам и нака­зы­вал, чтобы никто ни одного кусочка хлеба не бро­сал в них. А теперь загля­ните-ка, сколько там кусков.

— Про­стите, батюшка, — отве­тил тра­пез­ный, — это с кел­лий: у меня этого нико­гда не бывает.

Тогда батюшка обра­тился к бра­тии и строго сказал:

— Это могут делать только те, кто при­шел сюда не ради Иисуса, а ради хлеба куса, потому что не зна[ю]т, как этот кус добы­ва­ется. У нас ника­ких доход­ных земель нет, а есть только одна над нами вели­кая милость Божия. Это пом­нить надо и ею доро­жить. На одни уман­ские постройки я израс­хо­до­вал уже десять тысяч, а откуда они добыты, никто не знает. Здесь постройка за построй­кой, за 700 руб­лей сено, да 3000 руб­лей за кар­то­фель, да хлеба нужно с вагон. А ведь бра­тии — слава Тебе, Гос­поди — до двух­сот чело­век: надо всем обуться, одеться. Я ни в чем не стес­няю: надо сапоги — иди бери, надо под­ряс­ник — бери; разве только гото­вого нет, тогда поне­воле отка­жешь. Одним сло­вом, живи только друг с дру­гом в любви да Бога бла­го­дари. А будем мы небрежно отно­ситься к мило­сти Божией, то, не дай Бог, она оста­вит нас, что тогда нам делать? Как клопы, раз­ле­земся по раз­ным углам, потому что и бога­тые оби­тели и те разо­ря­ются, а о нашей и думать нечего. Тру­ди­тесь же, моли­тесь да хлеб бере­гите, яко зеницу ока. Я когда при­шел сюда, то нужду имел в куске хлеба такую, что, бывало, пойду пеш­ком в город да на коле­нях выпра­ши­ваю у ино­ков Брат­ских отпу­стить мне хоть сколько-нибудь хлебца, а они и гово­рить не хотят. Вер­нусь домой тощий часам к две­на­дцати, отслужу вечерню, а затем утреню и опять бреду за хле­бом в Киев. Там вымолю, выпрошу, найму «бин­дюж­ного» да и при­везу муки на малое время. Так я жил целых два года. И было нас тогда всего — два сто­рожа да я; а теперь вишь вас сколько. Доро­жите ж, молю вас Хри­стом Богом, хле­бом и не рас­то­чайте его на попра­ние, да не в грех вам сие будет.

* * *

20 сен­тября 1912 года. Зашел я к батюшке в каби­нет. Сидит читает книгу.

— Батюшка, — говорю, — там гос­пожа одна про­сит выслать ей еще бро­шю­рок. Как бла­го­сло­вите? Я пере­шлю ей через часовню, а то имени ее я не знаю. Может, вы помните?

— Поверь мне, — отве­чает, — у меня так слаба голова, что я, думая, думаю дру­гой раз, как тебя звать, и никак не уду­маю, а то чтоб ее пом­нить? Сколько их, Гос­поди! Пиши ей так, как будто пока­зы­ва­ешь вид, что я ее не помню. Ста­рые бла­го­де­тели — дру­гое дело, а то, сохрани Гос­поди, эти знакомства!

Так неис­ка­те­лен мой доро­гой батюшка.

* * *

Когда еще кан­це­ля­рия нахо­ди­лась на тре­тьем этаже, в одном кори­доре с поко­ями батюшки, я, подойдя со сми­ре­нием к батюшке, бро­сился на колени и ска­зал: «Доро­гой батюшка, бла­го­сло­вите меня напи­сать мне вашу био­гра­фию, ибо жизнь ваша так нази­да­тельна и мно­гому может научить чита­теля…» Батюшка любовно посмот­рел на меня и спро­сил: «А ты разве можешь сохра­нить сие в тайне до смерти моей?» Я поклялся, что сохраню тайну. Тогда батюшка с миром отпу­стив меня, ска­зал: «Бог благословит».

Для этого я часто уеди­нялся в свою келью и там при­во­дил в поря­док и пере­пи­сы­вал батюш­кины чер­но­вички. Батюшка потом все сам пере­смат­ри­вал и исправ­лял. Были у него тет­радки о житии его, напи­сан­ные каким-то сту­ден­том, про­жив­шим в Скиту во время лет­них кани­кул, но батюшка не сохра­нил — плохо был[о] написан[о].

Когда наш стар­ший кан­це­ля­рист о. Симеон и его помощ­ник Вяче­слав уехали от нас, то батюшка пору­чил мне кан­це­ля­рию, и мне при­шлось тогда оста­вить писать его биографию.

4 авгу­ста 1913 года. Сидел я с батюш­кой за чаем на бал­коне, что про­тив церкви Рож­де­ства Пре­свя­тыя Бого­ро­дицы. Батюшка говорит:

— Когда умер намест­ник Брат­ского мона­стыря архи­манд­рит Анто­ний, отка­зав­ший мне в куске хлеба, я не мог о нем молиться. И вот, явля­ется он мне, да не во сне, а прямо-таки вижу тень его наяву: руки сло­жены на груди, и мне кла­ня­ется. С той поры пре­одо­лел в себе это иску­ше­ние и стал молиться за него.

* * *

В тра­пезе, после обеда, 7 января 1914 года, батюшка обра­тился к бра­тии со сле­ду­ю­щим крат­ким словом:

— Отцы и бра­тия! Семь лет уже про­шло, как, по мило­сти Божией, зало­жен храм при пеще­рах. Достройке его поме­шала Уман­ская оби­тель. Средств у нас нет, а поэтому прошу вас, пожа­луйте сего­дня уби­рать храм, а зав­тра будем слу­жить все­нощ­ное бде­ние Свя­ти­телю Нико­лаю, ибо Гос­подь гово­рит: сту­чите, и отвер­зется вам. Да помо­жет нам угод­ник Божий, и да нис­по­шлет он нам нуж­ные для его храма сред­ства, а затем нач­нем доставку кирпича.

8 января, в поло­вине чет­вер­того, послы­шался звон боль­шого коло­кола, и вся скит­ская бра­тия ско­рыми шагами напра­ви­лась в цер­ковь Рож­де­ства Бого­ро­дицы, где, отслу­шавши вечерню, ожи­дали выхода в недо­стро­ен­ную, что над пеще­рами, цер­ковь крест­ного хода. Из алтаря вышли два иеро­мо­наха — оо. Апол­ли­на­рий и Кеса­рий, — взяли на свою руку икону Свя­ти­теля Нико­лая, сто­я­щую в киоте левого кли­роса, и крест­ный ход со свя­тыми ико­нами и хоруг­вями напра­вился к пеще­рам. Несмотря на глу­бо­кую зиму, погода сто­яла хоро­шая, свечи в руках пев­чих и на под­свеч­ни­ках горели всю дорогу и не тухли. Батюшка о. Мануил встре­тил нас в обла­че­нии, с кре­стом в руке, в сопро­вож­де­нии иеро­ди­а­кона о. Иоанна с кади­лом. Подойдя к иконе, батюшка сотво­рил поклон и при­ло­жился. У батюшки в это время был такой вид, что он весь ушел в молитву с несо­мнен­ной верой и надеж­дой на помощь угод­ника Божия. Глядя на него, я не мог не про­сле­зиться, но скрыл это даже от сво­его сотруд­ника, нес­шего подсвечник.

Сна­чала был отслу­жен с водо­свя­тием моле­бен угод­нику Божию, и все иконы и люди были окроп­лены свя­той водой. Затем нача­лось слу­же­ние утрени. На душе что-то было осо­бен­ное. Я мыс­ленно обра­щался в то время к роди­те­лям своим, бра­тьям, сест­рам и ко всем зна­ко­мым, при­гла­шая их прийти и раз­де­лить с нами радость эту.

После 1‑й кафизмы, сам батюшка читал народу из жития угод­ника Божия Свя­ти­теля Нико­лая и в заклю­че­ние доба­вил следующее:

— Да, — ска­зал он, — вели­кую он нам ока­зы­вал помощь. Это хорошо известно здеш­ним ста­ро­жи­лам, насель­ни­кам нашей оби­тели. Угод­ник Божий — это моя путе­вод­ная звезда. Я от самого мла­ден­че­ства питаю к нему глу­бо­кую веру. Нико­гда я не пред­став­лял себе, чтобы на этом месте был храм, но мне про­ро­че­ски ска­зал об этом дедушка устав­щика нашего левого кли­роса, брата Фео­до­сия, он же отец нашего пасеч­ника Петра, ста­рец Пола­гута. Чело­век он был очень бла­го­че­сти­вый и еже­годно при­сы­лал нам по 60–100 пудов хлеба, хотя сво­его и не имел, а сби­рал по кру­пице с мира. Пред освя­ще­нием пещер­ного храма в честь пре­по­доб­ного Фео­до­сия я посы­лал ему при­гла­ше­ние при­е­хать к нам и вме­сте с нами раз­де­лить нашу вели­кую радость. Отча­сти по болезни, отча­сти и по дру­гим обсто­я­тель­ствам, он при­е­хать не мог к назна­чен­ному дню. Когда же при­е­хал, то со сле­зами гово­рил мне:

«В ночь после освя­ще­ния у вас храма пре­по­доб­ного Фео­до­сия я видел во сне такое виде­ние: вижу я, на пещер­ный храм соби­ра­ются со всех сто­рон све­то­нос­ные юноши, и у каж­дого из них копье в руках, а на копьях по яркой звезде, и звезды эти одна от дру­гой, как гово­рит св. апо­стол Павел, «разн­ствуют в славе своей»[66]. Я смот­рел на них, недо­уме­вал, что бы это зна­чило. Смотрю: у источ­ника стоит пре­по­доб­ный Фео­до­сий Печер­ский и с ним ста­рец Иона, кото­рый послал меня сюда. Я подо­шел к ним да и говорю:

«Отцы свя­тии, что это за све­то­нос­ные юноши?»

А пре­по­доб­ный Фео­до­сий отвечает:

«Сего­дня в Скиту в Цер­ков­щине освя­щен храм пре­по­доб­ного Фео­до­сия, а где стоит полк юно­шей, там будет построен собор».

Как видите, бра­тия, сами угод­ники, пав­шие на месте сем от меча татар­ского, ожи­дают про­слав­ле­ния их муче­ни­че­ского подвига хра­мом Божиим. И быть тому, ибо на сие есть изво­ле­ние Божие.

Батюшка ска­зал слово это в таком духе, что не только мир­ские, но даже и бра­тия тро­нута была до слез.

* * *

25 мая 1914 года. День Св. Тро­ицы[67]. Цер­ковь Рож­де­ства Бого­ро­дицы в этот день похо­дила не на храм зем­ной, руко­тво­рен­ный, а на Эдем сла­до­сти, только что исшед­ший из твор­че­ских рук Созда­теля и Бога вся­че­ских. Голу­бой цвет стен, ясная позо­лота ико­но­стаса, зеле­ные ветви дере­вьев, сквозь кото­рые про­све­чи­вали лики свя­тых, чуд­ное пение кли­рос­ной бра­тии и собор­ное бла­го­го­вей­ное слу­же­ние — все это такой небес­ной бла­го­да­тью веяло на душу, что, кажется, вовеки не вышел бы из храма Пре­чи­стыя Богородицы.

Литур­гию соборне слу­жил батюшка, а затем и вечерню. Нача­лось чте­ние молитв Свя­тому Духу. Став на колени и оте­рев рукою набе­жав­шие на лоб капли горя­чего пота, он начал внятно читать первую молитву. Читал он про­сто, но уми­ленно. И вот, слышу, голос его стал осла­бе­вать, и вдруг из глаз его пока­ти­лись горя­чие слезы. Слезы неод­но­кратно пре­ры­вали чте­ние молитвы, осо­бенно на тех местах, где молитва воз­но­си­лась о про­ще­нии гре­хов и осво­бож­де­нии нас от вла­сти диа­вола. Вся цер­ковь пре­ис­пол­ни­лась плача. Осталь­ных молитв от душев­ного вол­не­ния и пото­ков слез батюшка читать был уже не в силах; за него их про­чел каз­на­чей о. Аполлинарий.

Вот как в про­стых серд­цах почи­вает Бог.

* * *

16 июля 1914 года. На дру­гой день после тор­же­ствен­ного празд­но­ва­ния памяти Св. князя Вла­ди­мира в часовне на Кре­ща­тике, нахо­дя­щейся в заве­до­ва­нии Скита, батюшка о. игу­мен Мануил воз­вра­тился в Скит совсем боль­ной. Болезнь (дизен­те­рия) уло­жила его в постель, и батюшка забо­лел не на шутку. Два дня спу­стя рас­стро­ен­ное его здо­ро­вье еще более поко­ле­ба­лось: неожи­данно для всех объ­яв­лена была моби­ли­за­ция по слу­чаю войны с Австрией и Гер­ма­нией. Келей­ники доло­жили, что заби­рают лоша­дей, повозки, упряжь и тре­буют бра­тию, как раз тех, кото­рые явля­ются, можно ска­зать, нуж­ней­шими чле­нами обще­жи­тия, как-то: заве­ду­ю­щих сто­ляр­ней, куз­ни­цей, устав­щика, фельд­шера, кан­це­ля­ри­стов; взяли и запис­чика — о. Филиппа, только что перед тем забо­лев­шего дизен­те­рией. О. Филиппа, по осви­де­тель­ство­ва­нии, как боль­ного, оста­вили и пре­про­во­дили в киев­скую Кирил­лов­скую боль­ницу, где он 28 июля и скон­чался. Цар­ство ему Небес­ное! Свя­той он был жизни чело­век. Много он молился и постился, целые ночи про­во­дил не ложась, но сидя на койке и не раз­де­ва­ясь, и, чем только было можно, сми­рял себя. Тру­дился больше всех. Зай­дет, бывало, в алтарь — и это по край­ней нужде — и там ста­ра­ется слова лиш­него с бра­тией не только с мень­шей, но и со свя­щен­но­слу­жи­те­лями не вымол­вить, памя­туя при­сут­ствие в алтаре Гос­пода… Батюшка услы­хал, что забрали бра­тию, заго­ре­вал, умолк и тихо опу­стился на постель. Это было 13 июля. После сего бла­го­сло­вил двух став­лен­ни­ков — о. Миха­ила и о. Пан­те­ле­и­мона — и велел им идти в Брат­ский мона­стырь для руко­по­ло­же­ния — пер­вого во иеро­мо­наха, а вто­рого во иеро­ди­а­кона. При­звав к себе в залу, батюшка взял крест и после крат­кой молитвы бла­го­сло­вил нас, ухо­дя­щих (в их числе и меня), и сказал:

— Не скор­бите, бра­тие: Гос­подь все устро­яет на пользу нашу!

Я не удер­жался и зары­дал, зары­дали и быв­шие со мною. Да и кто бы не запла­кан при взгляде на покры­тое седи­нами, так быстро осу­нув­ше­еся и исху­да­лое лицо Старца, дер­жа­щего в руках крест и бла­го­слов­ля­ю­щего им бра­тию на бой с врагами?

Бла­го­сло­вив нас, батюшка того же дня уехал в Киев в лавр­скую боль­ницу, откуда и при­слал нам в бла­го­сло­ве­ние по сереб­ря­ной ико­ночке; мы же, рат­ники опол­че­ния, оста­лись в оби­тели до сле­ду­ю­щего дня, а те из бра­тий, кто состоял в запасе армии, ушли раньше.

Жаль было рас­ста­ваться с оби­те­лью, и, сколько ни ста­рался я не скор­беть, ничего с собою не мог поде­лать: плоть, несмотря на бод­рость духа, оне­мощ­нела, и горя­чие слезы кати­лись из глаз. Жаль было рас­ста­ваться с пусты­нею, и осо­бенно я жалел о том, что больше мне не при­дется найти такого настав­ника и руко­во­ди­теля, каким был о. игу­мен Мануил. Скажу, что дру­гой отец род­ной так не печется о своем сыне, как забо­тился он обо мне. Я пла­кал, но плач этот был не в горечь, а в сла­дость. Я скор­бел не так, как неиму­щие упо­ва­ния. Чтобы скрыть слезы свои от бра­тии, я мыс­ленно начал уте­шать себя, при­водя на память при­меры из Свя­щен­ного Писа­ния. Но кто-то будто гово­рил мне:

«Это свой­ственно человеку».

Я согла­сился с этими сло­вами и гово­рил сам себе: ведь и Гос­подь, егда вос­хоте отдать живот Свой за душу мою, скор­бию вели­кою объят был…

Буди воля Божия!…

По уходе из оби­тели — это было в вос­кре­се­нье 20 июля — мы втроем заехали к батюшке, чтобы в послед­ний раз, как думал я, про­ститься с ним и полу­чить послед­нее его благословение.

Батюшка бла­го­сло­вив нас, опять ска­зал: «Не уны­вайте, бра­тия: пре­дай­тесь во всем воле Божией!»

Так мы и расстались.

Два дня мы про­были на сбор­ном пункте, где ожи­дали сфор­ми­ровки. Тре­бу­е­мое число было набрано, мы за излиш­ком были остав­лены. Я с устав­щи­ком и дру­гим бра­том воз­вра­ти­лись в оби­тель. Из оби­тели я напи­сал в свое волост­ное прав­ле­ние, — так как из-за меня мест­ные вла­сти бес­по­ко­или моих роди­те­лей, — объ­яс­нив все подробно, и про­сил стар­шину сооб­щить мне рас­по­ря­же­ние начальств. Стар­шина напи­сал мне немед­ленно явиться. По при­езде на родину, в г. Алек­сан­дрию, я справ­лялся в кан­це­ля­рии воин­ского началь­ника. Мне ска­зали, что я сво­бо­ден. Из Алек­сан­дрии заехал на родину, где про­жил одни сутки и, про­стив­шись с род­ными, 4 авгу­ста в 3 часа утра уехал в Киев. Долго меня упра­ши­вали роди­тели пожить хотя бы еще несколько дней, но мне так жаль было оби­тели и моего батюшки, что я ни на какие их мольбы не согласился.

В Киев я при­е­хал в 2 часа утра 5 авгу­ста. Узнав, что батюшка уже в оби­тели и поправ­ля­ется (он про­бо­лел 12 дней), я, несмотря на свою уста­лость, поре­шил 15 верст из Киева до оби­тели идти пеш­ком. Придя в оби­тель, был встре­чен самим батюш­кой. Радо­сти моей не было конца. Батюшка, хоть и слаб был, а облас­кал меня и позвал попить с ним чаю. То-то мне была радость!

10 авгу­ста 1914 года. Во время обедни, после «Тебе поем», батюшка позвал меня в алтарь. Подойдя к нему, я взял бла­го­сло­ве­ние. Батюшка был только в ман­тии и епитрахили.

— Иди, — ска­зал он мне, — про­чи­тай мне бла­го­дар­ствен­ные молитвы.

А сам стал читать еще не про­чи­тан­ные молитвы ко св. При­ча­ще­нию. Глядя на него, я не мог удер­жать слез. Жаль было мне смот­реть на исху­да­лое лицо моего Старца. Созна­вая свое недо­сто­ин­ство, я еще более уми­лился и гово­рил себе: «Гос­поди! достоин ли я послу­жить такому Старцу, да еще где? — в алтаре, пред свя­тым Твоим жерт­вен­ни­ком?» Я пла­кал, закрыв­шись две­рью риз­ницы, раз­мыш­ляя в себе: ну, а если батюшка умрет, кто ж попе­чется о мне тогда так, как он?.. Я весь взвол­но­вался и, когда читал батюшке молитвы, читал их с боль­шим напря­же­нием, так как слезы не пере­ста­вали катиться из глаз.

По про­чте­нии молитв батюшка велел мне ску­шать при­не­сен­ный ему анти­дор и запить из кор­чика теп­ло­тою. Из алтаря я про­вел батюшку в кел­лию, а сам воз­вра­тился слу­шать окон­ча­ние Литургии.

* * *

17 ноября 1914 года. Я стоял в пещер­ной церкви за ран­ней Литур­гией. Еще до чте­ния часов батюшка позвал меня в поно­марку да и говорит:

— Видел я див­ный сон в эту ночь: будто вышел я из кор­пуса возле тра­пез­ной и вижу, что весь пещер­ный холм объят каким-то чуд­ным све­том, дере­вья же, рас­ту­щие на холме, сде­ла­лись неопи­су­е­мой кра­соты; птиц же над хра­мом было так много, что, каза­лось, это была туча, и пели они так чудно-хорошо, что и пере­дать невоз­можно. Когда я проснулся, то пение их все еще про­дол­жало зву­чать в ушах моих. И когда я смот­рел и дивился на все это, то ко мне подо­шла жена некая и ска­зала: «Что это за кра­сота, что за пение птиц!»

На это батюшка отве­тил: «А еще нет соло­вьев… А как Гос­подь вес­ною еще соло­вьев при­шлет сюда… и нач­нут они сла­вить Гос­пода и людей своим пением услаж­дать… Истин­ный рай… Это рай Божий, ах, Боже мой, какая кра­сота, чуд­ная обитель!»

И вспом­нив об этом сне своем, батюшка добавил:

— Это, должно быть, муче­ни­че­ские косточки, что здесь почи­вают, раду­ются Бого­слу­же­нию в их храме и сози­да­нию нового. Птицы же — это наша пев­чая бра­тия. Пус­кай с сего­дняш­него дня слу­жится здесь еже­дневно ран­няя обедня, а бра­тия пусть к ней ходит и поет, как те птицы.

* * *

25 ноября 1914 г. Батюшка к 3 часа попо­лу­дни воз­вра­тился из Киева. Позвал меня в каби­нет и, вру­чая почту, сказал:

— Сего­дня Божия Матерь сотво­рила чудо со мною. Я все время думал, как бы о. Силь­ве­стру помочь обза­ве­стись лавоч­кой в домике, что возле пруда. При­ез­жаю в часовню, а о. Зосима выно­сит мне 100 руб­лей да и гово­рит: «Это при­несла какая-то девочка и ска­зала: помо­ли­тесь. Деньги эти от неиз­вест­ного лица».

Я взял эти деньги, воз­бла­го­да­рил Гос­пода и Его Пре­чи­стую Матерь и послал о. Сильвестру.

При­том батюшка добавил:

— Что-то я стал осла­бе­вать. По ночам стал у меня появ­ляться силь­ный пот, после чего я чув­ствую себя очень нехорошо.

Поми­луй и спаси его, Господи!

* * *

На сем пре­ры­ва­ются тет­радки чер­но­вых запи­сей брата Саввы, послуш­ника и уче­ника о. игу­мена Ману­ила. Из этих тет­ра­док извле­чено только то, что каса­лось лично самого о. игу­мена и вза­и­мо­от­но­ше­ний между ним и уче­ни­ком его. Немного этих заме­ток, но в этом немно­гом про­све­чи­вает так много теп­лого света, так много гово­рит от сердца к сердцу, что и этого самого с лиш­ком доста­точно, чтобы пока­зать, что и в наше время цар­ства тьмы «свет еще и во тьме све­тится, и тьма не объ­яла его».

И свет этот — Любовь во Хри­сте Иисусе Гос­поде Нашем, та любовь, кото­рая нико­гда не пере­ста­нет, хотя и про­ро­че­ства пре­кра­тятся, и языки умолк­нут, и зна­ние упразд­нится[68].

Богу же нашему Слава и честь и дер­жава во веки веков.

Аминь.

Вместо послесловия. В Скиту Пречистыя

Фраг­менты из «Вос­по­ми­на­ний» кн. Н. Д. Жевахова

Брат и я […] оста­ва­лись [в Скиту Пре­чи­стыя] 3 месяца, вплоть до изгна­ния боль­ше­ви­ков из Киева Доб­ро­воль­че­ской Армией гене­рала Дени­кина, всту­пив­шей в город 18 авгу­ста 1919 года.

Эти три месяца были, с одной сто­роны, непре­рыв­ным стра­да­нием, с дру­гой — непре­рыв­ным сви­де­тель­ством див­ных зна­ме­ний Божиих, теми аске­ти­че­скими, хотя и под­не­воль­ными опы­тами, кото­рые воз­во­дили настро­е­ние до пре­дель­ных высот рели­ги­оз­ного напря­же­ния, воз­мож­ного только при необыч­ных усло­виях вне мира. И брат, и я были обла­чены в послуш­ни­че­ские одежды, ходили в под­ряс­ни­ках, с ску­фей­ками на голо­вах, и, искренне желая слиться с про­чей мона­стыр­ской бра­тией, радостно и охотно под­чи­ня­лись общему укладу мона­стыр­ской жизни. При всем том, однако, мы не могли на пер­вых же порах, не почув­ство­вать той высо­кой стены, какая сто­яла между нами и бра­тией, состо­яв­шей сплошь из кре­стьян окрест­ных сел и дере­вень, и какую эти послед­ние не только не могли, но и не желали перейти. Насколько вни­ма­те­лен был к нам рас­по­ло­жен­ный к моему брату игу­мен Мануил, впо­след­ствии схи­и­гу­мен Сера­фим, поль­зо­вав­шийся раз­ного рода бла­го­де­я­ни­ями со сто­роны моего брата, в послед­нее время почти еди­но­лично под­дер­жи­вав­шего Скит хле­бом и про­дук­тами из сво­его име­ния, настолько недо­вер­чиво и неис­кренне отно­си­лись к нам про­чие насель­ники Скита. Глу­хое недо­воль­ство и ропот, с тру­дом сдер­жи­ва­е­мые пер­вое время, стали все более резко обна­ру­жи­ваться по мере того, как боль­ше­вики, грабя окрест­ные оби­тели, стали доби­раться и до Скита. Наряду с жало­бами на «объ­еда­ние» игу­мену стали при­но­ситься и жалобы на то, что, укры­вая «кня­зей», он под­вер­гает опас­но­сти весь Скит. Воз­можно, что такие опа­се­ния и были осно­ва­тель­ными, однако Ста­рец-игу­мен при­хо­дил в страш­ное него­до­ва­ние от этих жалоб, ука­зы­вая, между про­чим, и на то, что весь Скит кор­мится тем ваго­ном хлеба, какой был пожерт­во­ван моим бра­том. Пре­пи­ра­тель­ства игу­мена с мало­вер­ною бра­тией все более уча­ща­лись, и мы с бра­том не раз заду­мы­ва­лись о том, куда идти и где искать при­юта, о чем и заяв­ляли игу­мену. Но он и слы­шать не хотел о нашем уходе и муже­ственно, не цере­мо­нясь в выра­же­ниях, про­би­рал свою бра­тию, назы­вая ее раз­жи­рев­шими на мона­стыр­ских хле­бах, зазнав­ши­мися хамами, не только забыв­шими, но нико­гда не знав­шими Бога, Кото­рый силь­нее вся­ких боль­ше­ви­ков и может защи­тить оби­тель от каких угодно зве­рей, лишь бы только оби­тель любила Добро и тво­рила его, утвер­жда­лась бы на страхе пред Богом, а не пред людьми.

Какою муд­ро­стью веяло от этих слов пре­ста­ре­лого игу­мена, сколько под­лин­ной веры выра­жали они!

— По чело­ве­че­ству, я и точно навожу опас­ность на оби­тель, укры­вая вас, — гово­рил нам игу­мен, — а по-Божи­ему, я творю добро, спа­сая вас от смерти, за что же Гос­подь будет нака­зы­вать меня и оби­тель?! Они, — гово­рил игу­мен, ука­зы­вая на бра­тию, — не знают, что Гос­подь ско­рее нака­жет меня, если я выпущу вас на рас­тер­за­ние боль­ше­ви­ков, имея воз­мож­ность укрыть вас… Живите себе спо­койно, пока не ска­жется воля Божия, а на чело­ве­че­скую волю бра­тии не обра­щайте вни­ма­ния… Они все боль­ше­вики, и если бы я им дался, то меня бы пер­вого они разорвали.

И дей­стви­тельно, про­шло немного вре­мени, как бра­тия предъ­явила игу­мену Ману­илу тре­бо­ва­ние об уходе на покой, и Ста­рец сове­то­вался с нами, как ему реа­ги­ро­вать на такого рода наг­лое тре­бо­ва­ние. Разу­ме­ется, и брат мой, и я уси­ленно убеж­дали игу­мена не только откло­нить такое тре­бо­ва­ние, но и исполь­зо­вать всю пол­ноту его вла­сти для обуз­да­ния зачин­щи­ков. Кон­чи­лось тем, что игу­мен созвал всю бра­тию и выбра­нил ее пло­щад­ною бра­нью, про­явив при этом совер­шенно исклю­чи­тель­ное муже­ство, изу­ми­тель­ную наход­чи­вость и из ряда вон выхо­дя­щую сме­лость. После учи­нен­ного раз­носа бра­тия мгно­венно сми­ри­лась, и жизнь оби­тели вошла в свое обыч­ное русло. Это была едва ли не един­ствен­ная в епар­хии оби­тель, где еще дер­жа­лась власть законно постав­лен­ного игу­мена. Во всех про­чих мона­сты­рях бра­тия быстро рево­лю­ци­о­ни­зи­ро­ва­лась, изго­няла преж­них началь­ни­ков, заме­няла их выбор­ными и про­яв­ляла откры­тое непо­ви­но­ве­ние к закон­ной власти.

Лич­ность игу­мена Ману­ила до того при­ме­ча­тельна, что я дол­жен оста­но­виться на ней подробнее.

Кре­стьян­ский сын игу­мен Мануил с дет­ства чув­ство­вал вле­че­ние к ино­че­ской жизни. Он, несо­мненно, родился не только с даро­ва­ни­ями, но и с той тос­кой по иде­алу, какая обес­це­ни­вала в его гла­зах все окру­жа­ю­щее и гнала его из мира. Заглу­шая эту тоску, он под­вер­гал себя не только аске­ти­че­ским опы­там, но и тяже­лым епи­ти­миям, доб­ро­вольно нала­гая на себя вся­кого рода испы­та­ния, носил вериги, пре­да­вался посту, про­во­дил ночи в поле на молитве и пр. Будучи сыном состо­я­тель­ных роди­те­лей и не испы­ты­вая нужды, он доб­ро­вольно биче­вал себя, помо­гал боль­ным, отка­зы­вая себе в куске хлеба, и горел только одним жела­нием все­цело пре­дать себя воле Божией и посту­пить в мона­стырь. Однако роди­тели были про­тив такого наме­ре­ния и, при­строив его на службу при­каз­чи­ком в сосед­нем городе, думали женить его.

Это реше­ние до того испу­гало 16-лет­него юношу, что он без оглядки бро­сился бежать куда глаза гля­дят, пока не добе­жал до бли­жай­шего мона­стыря, где и укрылся. Чисто­сер­дечно рас­ска­зав насто­я­телю мона­стыря о при­чи­нах, заста­вив­ших его бежать из роди­тель­ского дома, он попро­сил при­нять его в число бра­тии, что тот и испол­нил, обе­щая засту­питься за него пред родителями.

Как про­те­кала даль­ней­шая жизнь игу­мена Ману­ила, я не знаю, ибо позна­ко­мился с ним лишь неза­долго до рево­лю­ции, а ближе узнал его только во дни сво­его пре­бы­ва­ния в Скиту. Это был уже глу­бо­кий ста­рец, очень рас­тол­стев­ший и обле­нив­шийся, ничем не инте­ре­со­вав­шийся и рав­но­душ­ный ко всему окру­жа­ю­щему. Он еле пере­дви­гался с места на место, да и то с помо­щью двух послуш­ни­ков, под­дер­жи­вав­ших его, хотя не про­пус­кал ни одной цер­ков­ной службы и акку­ратно являлся в храм четыре раза в сутки на утреню, ран­нюю обедню, вечерню и все­нощ­ную, где пре­да­вался дре­моте. Тем не менее от его зор­кого наблю­де­ния не усколь­зал ни малей­ший про­мах свя­щен­но­слу­жи­те­лей, кото­рых он грозно окри­ки­вал, заме­чая ошибку. Его игу­мен­ское кресло сто­яло раньше в алтаре, но по тре­бо­ва­нию бра­тии, заявив­шей игу­мену, что он своим при­сут­ствием в алтаре вно­сит соблазн, было выне­сено на левый кли­рос. Игу­мен Мануил под­чи­нился тре­бо­ва­нию, однако не про­стил его и, сидя на кли­росе, про­яв­лял свою игу­мен­скую власть в фор­мах еще более стро­гих, чем раньше.

— Чего ты вер­тишься в алтаре, как ско­тина, — раз­да­вался с кли­роса власт­ный голос игу­мена, обра­щен­ный к ново­по­став­лен­ному диа­кону, неумело совер­шав­шему каждение.

В устах вся­кого дру­гого такие при­емы и напра­ши­ва­лись бы на осуж­де­ние, однако со сто­роны игу­мена Ману­ила здесь было столько про­сто­ду­шия и незлоб­ли­во­сти, столько опы­тов дознан­ной уве­рен­но­сти в непри­ме­ни­мо­сти ника­ких иных при­е­мов отно­ше­ния к его неве­же­ствен­ной и гру­бой бра­тии, что, конечно, осуж­дать его было бы неспра­вед­ливо. И сам игу­мен про­шел суро­вую школу жизни, сам вышел из кре­стьян и бра­тию свою дис­ци­пли­ни­ро­вал спо­со­бами, казав­ши­мися ему наи­луч­шими, не допус­кая и мысли, что его методы и системы вос­пи­та­ния бра­тии могут рож­дать соблазн. Скит, началь­ни­ком кото­рого он был, являлся в его гла­зах вот­чи­ной, а бра­тия — его даро­выми работ­ни­ками. И со своей точки зре­ния он был прав, ибо никак не мог стать на дру­гую точку зре­ния. Игу­мен Мануил, всту­пив в управ­ле­ние Ски­том, застал там только забро­шен­ное уще­лье между горами, не под­да­вав­ше­еся ника­кой обра­ботке, усе­ян­ное пнями от сруб­лен­ного леса, однако обла­дая исклю­чи­тель­ной энер­гией и боль­шим прак­ти­че­ским умом при­рож­ден­ного стро­и­теля, при­вел Скит в цве­ту­щее состо­я­ние, обно­вил ста­рую малень­кую цер­ковь, зало­жил фун­да­мент и довел до пер­вого этажа огром­ный камен­ный храм, выстроил игу­мен­ский и брат­ский кор­пуса, гости­ницу для палом­ни­ков, создал див­ную пасеку и фрук­то­вый сад и заста­вил гово­рить о себе и своей дея­тель­но­сти не только Киев, но и сосед­ние губер­нии. Так как в этой работе ему не только никто не помо­гал, а наобо­рот, все, кто мог, мешали, то игу­мен Мануил, закон­чив свою стро­и­тель­скую дея­тель­ность, замкнулся в Скиту, не вхо­дил в обще­ние даже с архи­ерей­ской вла­стью и про­яв­лял чрез­вы­чай­ную неза­ви­си­мость и самостоятельность.

С назна­че­нием мит­ро­по­лита Вла­ди­мира в Киев, Вла­дыка, объ­ез­жая свою епар­хию, посе­тил и Скит Пре­чи­стыя, рас­по­ло­жен­ный на окра­ине города. После тор­же­ствен­ного Бого­слу­же­ния и досто­долж­ного при­ема Мит­ро­по­литу была пред­ло­жена рос­кош­ная тра­пеза, стол ломился от питий и яств, а в хру­сталь­ных вазах, откуда-то взя­тых напро­кат, кра­со­ва­лись див­ные груши-дюшес. Залю­бо­вав­шись ими, Мит­ро­по­лит взял одну.

— Вот вы взяли грушу, — ска­зал игу­мен Мануил Мит­ро­по­литу, — а того не зна­ете, что каж­дая из них стоит 10 руб­лей. А кто мне дал денег, чтобы купить их?! Лавра? Нет, своим потом и тру­дом зара­бо­тал их, да теперь и вас уго­щаю! Вот оно что! Кушайте, Вла­дыка, на здоровье!

Мит­ро­по­лит помор­щился, но ничего не отве­тил, зная, что с игу­ме­ном Ману­и­лом пре­пи­ра­тель­ства бес­по­лезны и пси­хо­ло­гию кре­стья­нина пере­де­лать невозможно.

Часто вспо­ми­ная о посе­ще­нии Скита мит­ро­по­ли­том Вла­ди­ми­ром, игу­мен Мануил любил рас­ска­зы­вать и об эпи­зоде с гру­шами, и я одна­жды не удер­жался, чтобы не ска­зать игумену:

— Как же вы так нелю­безно посту­пили с мит­ро­по­ли­том, да еще вашим гостем!

Игу­мен сде­лал очень удив­лен­ное лицо и недо­уме­вая спро­сил меня:

— Почему нелю­безно? Это вот бра­тия моя точно отго­ва­ри­вала меня от лиш­них затрат, ну а я ради мит­ро­по­лита не пожа­лел и 100 руб­лей за один только деся­ток груш. Оно, конечно, за тра­пе­зою кому-либо из бра­тии более бы при­стало ска­зать об этом мит­ро­по­литу и тем под­черк­нуть мое усер­дие, но бра­тия, как нарочно, сидела точно воды в рот набравши, и все мол­чали как рыбы. Я кре­пился и выжи­дал, да так ничего и не дождался. Тогда я сам ска­зал об этом мит­ро­по­литу, чтобы Вла­дыка знал, что я не поску­пился на прием, хотя послед­ний и вле­тел мне не в одну сотню руб­лей, одна рыба чего сто­ила, а кроме рыбы чего только не было! За месяц того не про­ешь, что про­ели за один только день, про­сти Господи!

Побуж­де­ния игу­мена были чистые, а выли­ва­лись они в форму, обыч­ную в кре­стьян­ском быту, и попытки изме­нить эти формы яви­лись бы бесполезными.

Брату моему была отве­дена кел­лия в игу­мен­ском кор­пусе, меня же поме­стили на пасеке, где я жил в сосед­стве с стар­цем-мона­хом Пет­ром и послуш­ни­ком послед­него в малень­ком домике, окру­жен­ном со всех сто­рон фрук­то­выми дере­вьями и цве­тами. Пасека была отре­зана не только от всего мира, но даже от Скита, и вокруг царила уди­ви­тель­ная тишина. Если бы не бес­по­кой­ство и тре­воги о сест­рах, из кото­рых одна томи­лась в N‑ской губер­нии, а дру­гая уехала на неиз­вест­ное в N‑скую губер­нию, о брате, кото­рого я хотя и видел каж­дый день, но в без­опас­но­сти кото­рого не был уве­рен, о дру­зьях и зна­ко­мых, повсюду рас­се­ян­ных и тре­пе­тав­ших за свою участь, то я дол­жен был бы при­знать, что не нашел бы луч­шего места для духов­ной жизни. Там, на пасеке, было все, что воз­но­сило дух к небу, что успо­ка­и­вало мятеж­ную душу, научало и воз­рож­дало ее. […]

А между тем вокруг меня были только гру­бые, неоте­сан­ные мужики, жив­шие инте­ре­сами желудка, не спо­соб­ные учесть ни бла­го­дат­ных усло­вий внеш­ней обста­новки, ни про­ни­каться сущ­но­стью и кра­со­тою мона­стыр­ского Бого­слу­же­ния. Они шли в храм, точно на работу, какою тяго­ти­лись, шли нехотя и лениво, ибо все их инте­ресы вра­ща­лись вокруг хозяй­ства Скита и его дохо­дов, вокруг чер­ной работы в поле и на ого­роде, а бого­слу­же­ние в храме только отвле­кало их от этой работы.

В сво­бод­ное же от чер­ной работы время шли суды и пере­суды, и, разу­ме­ется, более всего доста­ва­лось игу­мену Ману­илу, кото­рого неве­же­ствен­ная бра­тия хотя и поба­и­ва­лась, но изрядно нена­ви­дела, быть может, именно потому, что он в духов­ном отно­ше­нии стоял неиз­ме­римо выше всех про­чих насель­ни­ков Скита. […]

Таков был состав бра­тии Скита.

И глядя на нее, я с новой силою ощу­щал то вели­кое недо­ра­зу­ме­ние, какое пред­став­лял собой нынеш­ний состав совре­мен­ных монастырей.

С точки зре­ния мира, бра­тия мона­стыря состо­яла из мона­хов, дово­див­ших свое сми­ре­ние до таких пре­де­лов, что даже насто­я­тели в сане архи­манд­рита или игу­мена, иеро­мо­нахи и иеро­ди­а­коны не гну­ша­лись чер­ной работы в поле, на ого­роде или в конюшне, сли­ва­ясь в брат­ском еди­не­нии со всеми послуш­ни­ками оби­тели. На самом же деле там были не свя­щен­но­слу­жи­тели, зани­мав­ши­еся чер­ной рабо­той, а чер­но­ра­бо­чие, по недо­ра­зу­ме­нию носив­шие рясы и обле­чен­ные свя­щен­ным саном.

Будь то дей­стви­тель­ные монахи, чер­но­ра­бо­чие по послу­ша­нию, а не по при­зва­нию, по при­роде же куль­тур­ные, обра­зо­ван­ные люди, созна­тель­ные хри­сти­ане, какую бы огром­ную нрав­ствен­ную силу вно­сили бы они в жизнь, каким бы яви­лись несо­кру­ши­мым опло­том Пра­во­сла­вия и про­ти­во­ве­сом злу мира! […]

Внеш­нее рас­сто­я­ние между нашими поло­же­ни­ями теперь и раньше было, дей­стви­тельно, огром­ным, однако и брат, и я, тянув­ши­еся к ино­че­ству, любив­шие и пони­мав­шие его, если и тяго­ти­лись в Скиту, то не поло­же­нием послуш­ни­ков, ибо ника­ких послу­ша­ний не несли, а окру­жав­шей нас сре­дой, с кото­рой не нахо­дили общего языка и кото­рая не выска­зы­вала нам открыто сво­его недоб­ро­же­ла­тель­ства и нерас­по­ло­же­ния лишь потому, что боя­лась игумена.

Такое отно­ше­ние не мешало, однако, той же бра­тии обра­щаться к нам за раз­ного рода нуж­дами и даже вести с нами в часы досуга беседы на отвле­чен­ные темы. Осо­бенно инте­ре­со­ва­лась бра­тия вопро­сами аст­ро­но­мии и кос­мо­гра­фии, в какие вкла­ды­вала свое­об­раз­ное содер­жа­ние, рас­смат­ри­вая све­тила небес­ные как места пре­бы­ва­ния Бога и анге­лов и инте­ре­су­ясь рас­сто­я­нием этих мест от земли. Конечно, наши рас­сказы и объ­яс­не­ния нико­гда не удо­вле­тво­ряли бра­тию, нис­про­вер­гав­шую доводы разума и науки такими репли­ками, про­тив кото­рых воз­ра­жать было трудно.

— И одного только я не возьму себе в толк, — горячо воз­ра­зил одна­жды один из таких оппо­нен­тов, — зачем это нужно гос­по­дам моро­чить нам головы и гово­рить то, чему и малый ребе­нок нико­гда не пове­рит… И где же это видано, и кто же сему пове­рит, что земля вер­тится?! Да если бы она вер­те­лась, то пер­выми бы попа­дали наши коло­кольни, про­сти Гос­поди… А коли не падают, зна­чит, по мило­сти Божией, земля пока стоит на своем месте… И опять-таки, зачем ей и пона­до­би­лось бы вер­теться!… Все это ни к чему…

— Так-то оно так, — воз­ра­зил дру­гой, — а про то бывают и землетрясения…

— А где же они бывают, — запаль­чиво воз­ра­зил пер­вый, — бывают, да не у нас, а у басур­ман, да и опять-таки только затем, чтобы они познали Бога, а пра­во­слав­ному люду зем­ле­тря­се­ния без надоб­но­сти, их Бог и не посылает.

— Это конечно, — мешался в раз­го­вор тре­тий монах, — ну а на чем же, соб­ственно, дер­жится сама земля-то?!

— На чем дер­жится, — скеп­ти­че­ски посмот­рел на вопро­сив­шего пер­вый монах, гово­рив­ший уве­ренно и поль­зо­вав­шийся авто­ри­те­том у бра­тии, — на том и дер­жится, на чем ей пола­га­ется держаться…

— Батюшка, батюшка, а вот уче­ные гово­рят, что даже знают, сколько верст от одной звезды до дру­гой, да во сколько дней бы можно было дое­хать к ним от земли, если бы можно было постро­ить желез­ную дорогу до неба, — ска­зал какой-то моло­дой послушник…

— А ты им и веришь, — скеп­ти­че­ски заме­тил батюшка. — Во-пер­вых, не нашлось бы и такой длин­ной лест­ницы, чтобы ее при­ста­вить к небу, а во-вто­рых, если бы и нашлась такая, то до чего ты ее заце­пишь, чтобы дер­жа­лась? Ну, поло­жим, на земле бы еще и можно было ее утвер­дить, ну а на небе-то к чему ее при­ста­вишь, коли там один только пар? А если не к чему при­ста­вить, то и не поле­зешь на нее, а если не поле­зешь, то и не выме­ря­ешь и не пере­счи­та­ешь… Глу­по­сти это все…

Неиз­вестно, до чего бы дого­во­ри­лась бра­тия, если бы на гори­зонте не пока­зался игу­мен Мануил. Тяжело опи­ра­ясь на руку моего брата, игу­мен мед­ленно под­ни­мался по кру­той тро­пинке, направ­ля­ясь в пасеку, куда захо­дил еже­дневно для осмотра ого­род­ных про­дук­тов и фрук­то­вых дере­вьев, состав­ляв­ших пред­мет его осо­бен­ных забот и попе­че­ний. Чего только не было на ого­роде?! Ярко-крас­ные, пух­лые, соч­ные поми­доры, огурцы, арбузы, дыни и клуб­ника, мор­ковь, редька и редиска, упи­тан­ные, кра­си­вые, сви­де­тель­ству­ю­щие своим видом о неж­ном уходе за ними хозяина.

Между ними на рас­сто­я­нии одной сажени друг от друга росли фрук­то­вые дере­вья, яблони и груши раз­ных сор­тов, сливы, вишни, пер­сики и абри­косы, а вокруг сада, с трех сто­рон, огром­ные кусты все­воз­мож­ных ягод… Там была и малина, и смо­ро­дина, и кры­жов­ник, и еже­вика и чего только не было!… И, любу­ясь пло­дами своих тру­дов, игу­мен с любо­вью оста­нав­ли­вался подле каж­дого дерева и кустика, и, сры­вая фрукты, напол­нял ими свои кар­маны… Осо­бенно часто он оста­нав­ли­вался на поми­до­рах и то и дело накло­нялся к земле, чтобы сорвать наи­луч­шие, при­го­ва­ри­вая при этом: «Если я их не заберу сего­дня, то зав­тра уже их не будет… При­дут «черти» и покра­дут». Под «чер­тями» игу­мен разу­мел свою бра­тию, кото­рая, дей­стви­тельно, часто появ­ля­лась на пасеке, зани­ма­ясь «тай­но­еде­нием». Я не мог воз­дер­жаться от улыбки, глядя на то неимо­вер­ное коли­че­ство раз­ного рода пло­дов, какое поме­ща­лось в кар­ма­нах игу­мен­ского под­ряс­ника. Ока­за­лось, что там были не кар­маны, а при­вя­зан­ные к обеим сто­ро­нам мешки, один из кото­рых пред­на­зна­чался спе­ци­ально для поми­до­ров, часто даже недо­зре­лых, кото­рые потом отле­жи­ва­лись на солнце, а дру­гой для про­чих пло­дов, в том числе для арбу­зов и дынь…

К ним игу­мен Мануил про­яв­лял осо­бенно тро­га­тель­ную заботливость.

Как-то одна­жды, гуляя с игу­ме­ном по ого­роду и обра­тив вни­ма­ние, что он сры­вает огром­ные листья лопуха и покры­вает ими арбузы и дыни, я ска­зал: «Зачем вы это дела­ете, батюшка, они любят солнце, ско­рее созреют, а вы покры­ва­ете их лопухом…»

Игу­мен тяжело вздох­нул и отве­тил: «Конечно, любят, но если их не скро­ешь, то они и не убе­ре­гутся от бра­тии… Бра­тия — это те же боль­ше­вики… Чуть только уви­дят хоро­шень­кого кавун­чика (так в Мало­рос­сии зовется арбуз) или кра­са­вицу дыню, так сей­час же и про­гло­тят их… Вот я и спа­саю их под лопу­хами, авось не приметят…»

Мирно и тихо про­те­кала наша жизнь в Скиту в пер­вые дни нашего при­езда. Скры­тый в уще­лье горы Скит был отго­ро­жен от мира точно высо­кими сте­нами, мало кому был даже изве­стен, и его трудно было найти. Но вот про­шел месяц, боль­ше­вики неистов­ство­вали в городе все больше, из Киева дохо­дили слухи один ужас­нее дру­гого, и от моего взора не укры­ва­лось то бес­по­кой­ство и те тре­воги, какие пере­жи­вала бра­тия. На рас­спросы или не отве­чали, или успо­ка­и­вали меня.

И тут, быть может, впер­вые предо мною рас­кры­лась неж­ная, пол­ная брат­ской любви душа моего брата Вла­ди­мира. Стран­ные отно­ше­ния свя­зы­вали меня с моим бра­том. Мы точно боя­лись при­знаться друг другу в своей любви, нико­гда и ни в чем ее не выра­жали вовне, оба были доста­точно угрюмы, необ­щи­тельны, тогда как оба в оди­на­ко­вой мере тре­во­жи­лись друг за друга и внут­ренне были между собой свя­заны нераз­рыв­ными нитями. Бес­по­кой­ство моего брата обо мне выра­жа­лось все­гда так наглядно, он так мало умел скры­вать его, что мне доста­точно было только взгля­нуть на него, чтобы уга­дать какую-либо беду. Так слу­чи­лось и тогда, когда брат, узнав о рас­стреле кузена Димит­рия, скрыл от меня эту ужас­ную весть, и я узнал о ней лишь позд­нее, да и то слу­чайно, от одного из иеро­мо­на­хов, совер­шав­ших пани­хиду по «уби­ен­ном рабе Божием Димит­рии», кото­рый на вопрос мой, о ком он молился, выдал тайну моего доб­рого брата. […]

Все чаще и чаще поки­дали мир луч­шие люди, все сирот­ли­вее ста­но­ви­лось на душе, и не за кого было держаться.

Вокруг же буше­вали сти­хии ада, вла­ды­че­ство­вал сатана…

Было страшно и жутко… Стою я одна­жды в храме за все­нощ­ной, и мой взор слу­чайно пал на высо­кое окно, через кото­рое вид­не­лись очер­та­ния горы, у под­но­жия кото­рой стоял наш скит­ский храм. Затре­пе­тало мое сердце, когда на фоне зарева захо­дя­щего солнца я уви­дел чер­ные силу­эты боль­ше­ви­ков, осто­рожно про­би­рав­шихся с ружьями в руках через кусты и спус­кав­шихся по направ­ле­нию к церкви…

Уви­дела их и бра­тия, и ледя­ной ужас ско­вал всех. Как сей­час, помню то страш­ное бес­по­кой­ство, какое охва­тило осо­бенно свя­щен­но­слу­жа­щих, совер­шав­ших Бого­слу­же­ние… Дро­жа­щим голо­сом, тихо, точно про себя, они пода­вали воз­гласы и, будто при­го­во­рен­ные к смерти, не знали, про­дол­жать ли Бого­слу­же­ние или пре­рвать его, забла­го­вре­менно скрыться или ждать напа­де­ния на храм. Страшно вол­ну­ясь, они бес­по­мощно и робко огля­ды­ва­лись на игу­мена Ману­ила и, каза­лось, без­молвно вопро­шали его, что им делать и как поступить…

— Чего ты уста­вился на меня как баран, — крик­нул на весь храм игу­мен, и этот власт­ный голос Старца с кор­нем вырвал панику, охва­тив­шую мона­хов. Бого­слу­же­ние про­дол­жа­лось, хор стал петь еще громче, нисколько не сму­ща­ясь при­сут­ствием боль­ше­ви­ков, кото­рые в числе 5–6 чело­век вошли в храм.

По окон­ча­нии все­нощ­ной игу­мен Мануил, под­дер­жи­ва­е­мый с двух сто­рон послуш­ни­ками, не обра­щая ни малей­шего вни­ма­ния на боль­ше­ви­ков, вышел из храма по направ­ле­нию к своим покоям. Его сей­час же окру­жила толпа бого­моль­цев, подо­шед­шая под благословение.

— А вы, черти, почему не под­хо­дите под бла­го­сло­ве­ние, — обра­тился игу­мен к боль­ше­ви­кам, — без­бож­ники вы, нехри­сты, чего лазите по мона­сты­рям да мутите народ, грабители…

— Батюшка, батюшка, — шеп­нул послуш­ник, дер­гая игу­мена за рясу и оста­нав­ли­вая его.

— Чего там батюшка, — обо­рвал игу­мен, а затем, обра­ща­ясь к боль­ше­ви­кам, ска­зал им:

— Вас сколько здесь, — 6 чело­век, ну а нас 26, уби­рай­тесь откуда при­шли, а то при­кажу выгнать…

Боль­ше­вики, при­вык­шие, что перед ними все тре­пе­тали, и не ожи­дав­шие такой встречи, при­шли в страш­ное заме­ша­тель­ство и до того сму­ти­лись, что, глядя на них, бого­мольцы, и осо­бенно бабы, засту­пи­лись за них.

А кто же из зна­ко­мых с дерев­ней и кре­стьян­ским бытом не знает, в каких фор­мах про­яв­ля­ется такое заступ­ни­че­ство кре­стьян­ских баб, отра­жа­ю­щее столько юмора, им одним свой­ствен­ного? Неда­ром кре­стьян­ские парни так боя­лись при­вхож­де­ния в их вза­им­ные споры баб, осо­бенно жалост­ли­вых, дви­жи­мых только уча­стием, но еще более обост­ряв­ших вся­кого рода споры. Так слу­чи­лось и здесь. Желая сгла­дить непри­ят­ное впе­чат­ле­ние от слов игу­мена, бабы ска­зали ему:

— Батюшка, да то они так только сдуру, а ребята они ничего себе…

Ска­зан­ные на мало­рос­сий­ском языке эти слова при­об­ре­тали обид­ный смысл и заде­вали само­лю­бие боль­ше­ви­ков, кото­рые были при­сты­жены настолько, что ушли из Скита, ничего не тро­нув и отка­зав­шись даже от пред­ло­жен­ной им трапезы.

— Не жизнь, а каторга, — нередко раз­да­ва­лось в среде братии…

И умный игу­мен Мануил все­гда нахо­дил слова, вра­зум­ляв­шие братию.

— На каторге только под­не­воль­ный труд, а нет страха за зав­траш­ний день, за свою жизнь, все живут на гото­вом, обо всех забо­тится началь­ство, только воли нет сво­бод­ной… А на что она монаху… А сей­час Гос­подь послал такое время, что поза­ви­до­вать можно и каторге… Тре­пе­тать при­хо­дится день и ночь, от страха работа валится из рук, молитва на ум и на сердце не идет, дро­жим все, точно при­го­во­рен­ные к смерти… Не знаем, на что и для кого тру­диться… Зав­тра при­дут жиды и все забе­рут, да вдо­ба­вок еще и убьют… Вот оно что! А откуда же тре­пет, откуда не зна­ю­щий жало­сти к жертве страх?.. От мало­ве­рия! От непо­ни­ма­ния, что зна­чит нести Крест Гос­по­день и в чем сей Крест заклю­ча­ется!… Заклю­ча­ется же Крест Гос­по­день в скор­бях, печа­лях и болез­нях, в тру­дах и забо­тах, в доса­дах, огор­че­ниях и неуда­чах, в туге душев­ной и телес­ной. Мно­го­за­бот­ли­вость и мно­го­по­пе­че­ние уве­ли­чи­вает тяжесть Кре­ста, а сме­лое пре­да­ние себя воле Божией сни­мает эту тяжесть. Думайте не о гря­ду­щих напа­стях, а о том, что вы — дети Божии, хотя и ока­ян­ные и недо­стой­ные, а все же Его дети… Он ли, Мило­серд­ный, не попе­чется о вас?! Тогда и страха не будет…

Игу­мен Мануил пред­став­лял собой в дан­ном отно­ше­нии пол­ную про­ти­во­по­лож­ность своей бра­тии. Он вырос и соста­рился в совер­шенно иных усло­виях жизни, отвер­гал рево­лю­цию, как тако­вую, вовсе не счи­тался с ней, не при­зна­вал ее и даже не хотел верить тому, что рево­лю­ция — совер­шив­шийся факт, с кото­рым при­хо­дится счи­таться поне­воле. Он был слиш­ком умен для того, чтобы радо­ваться рево­лю­ции, однако же, как и вся­кий кре­стья­нин, был уве­рен, что рево­лю­ция кос­нется только инте­ре­сов гос­под­ского класса и не заде­нет ни его лично, ни резуль­та­тов его упор­ного дол­го­лет­него труда.

На боль­ше­ви­ков он смот­рел так же, как смот­рел на каж­дого бун­тов­щика и сму­тьяна в сте­нах сво­его Скита, и, не допус­кая согла­ша­тель­ства с послед­ним, не мыс­лил иного отно­ше­ния и к боль­ше­ви­кам, воз­му­ща­ясь общим пре­смы­ка­тель­ством перед ними и жалу­ясь на то, что рус­ский народ без боя сдал свои пози­ции «страха ради иудей­ска». В этом игу­мен Мануил был бес­ко­нечно прав, а своим соб­ствен­ным при­ме­ром оправ­ды­вал свои теории.

Поло­же­ние в Киеве ста­но­ви­лось все более нестер­пи­мым; с прось­бой о при­юте в Скиту обра­ща­лись к игу­мену Ману­илу даже епи­скопы, но игу­мен кате­го­ри­че­ски отка­зы­вал им, ссы­ла­ясь на то, что содер­жа­ние епи­ско­пов разо­рит Скит. Тем не менее, каким-то обра­зом в Скит про­би­ра­лись не только монахи из Киев­ских мона­сты­рей, но даже миряне, при­чем послед­ние без ведома игу­мена, а по про­тек­ции низ­шей братии. […]

С каж­дым днем настро­е­ние в Скиту дела­лось тре­вож­нее… Доста­точно было боль­ше­ви­кам найти дорогу к нему, дабы их посе­ще­ния уча­сти­лись, и не про­хо­дило дня, чтобы жизнь не нару­ша­лась вне­зап­ными нале­тами него­дяев. Одно­вре­менно росли и слухи, один ужас­нее дру­гого, и эти слухи впо­след­ствии под­твер­жда­лись. В сосед­нем мона­стыре боль­ше­вики пере­ре­зали бра­тию и огра­били иму­ще­ство; в одном из при­ле­гав­ших к Скиту сел убили свя­щен­ника, жену и детей его; в уман­ском име­нии, при­над­ле­жав­шем Скиту, рас­стре­ляли насто­я­теля храма, заве­до­вав­шего име­нием, и несколь­ких мона­хов. Бра­тия Скита тре­пе­тала… Один только игу­мен Мануил сохра­нял невоз­му­ти­мое спо­кой­ствие. И как же дорого было это спо­кой­ствие для окру­жав­ших, с какой любо­вью взи­рали на игу­мена даже те, кто втайне его нена­ви­дел, когда игу­мен, сидя за обе­дом, сма­ко­вал его, про­дол­жая спо­койно сидеть за сто­лом в те моменты, когда боль­ше­вики гра­били хозяй­ство Скита и угро­жали игу­мену убий­ством. В этих слу­чаях рас­те­рян­ная бра­тия бро­са­лась к игу­мену и, вме­сто того чтобы защи­щать его, сама пря­та­лась за игу­мена и про­сила его защиты. Между тем в рас­по­ря­же­нии игу­мена, кроме запаса бран­ных слов, не име­лось ника­ких дру­гих средств само­за­щиты. Он был немо­щен и стар, толст и непо­дви­жен, и вся его наруж­ность отра­жала нечто до край­но­сти коми­че­ское, его при­рода была точно насы­щена юмо­ром. Он не испы­ты­вал ни малей­шего страха перед боль­ше­ви­ками, а наобо­рот, был убеж­ден, что они боятся его, ибо должны бояться, должны ценить в его лице игу­мена и под­чи­няться ему.

Был день, когда боль­ше­вики, ворвав­шись в Скит, начали открыто гра­бить его. Бра­тия при­бе­жала к игу­мену и под­няла вопль.

— Гони их к чер­тям, не дадут даже пообе­дать спо­койно, — ска­зал игу­мен, громко отрыгнувшись.

Однако бра­тия была до того тер­ро­ри­зо­вана и запу­гана, что без игу­мена не реша­лась воз­вра­щаться к боль­ше­ви­кам, кото­рые соби­ра­лись уво­дить лоша­дей и коров.

И, при­ка­зав вести себя под руки, игу­мен Мануил, тяжело пере­ва­ли­ва­ясь с одной ноги на дру­гую, вышел к боль­ше­ви­кам и раз­ра­зился страш­ной бра­нью. Эффект, однако, полу­чился на этот раз обрат­ный. За каж­дым его сло­вом сле­до­вала такая отрыжка, какая мешала ему гово­рить и какая в резуль­тате вызы­вала друж­ный смех не только у боль­ше­ви­ков, но и у бра­тии. Я уже упо­ми­нал о наруж­но­сти о. игу­мена, на кото­рую нельзя было смот­реть без улыбки, и чита­тель может себе пред­ста­вить эту кар­тину раз­носа боль­ше­ви­ков игу­ме­ном, вся фигура кото­рого и отрыжка, сопро­вож­дав­шая каж­дое его слово, так настой­чиво опро­вер­гала его ссылки на ску­дость мате­ри­аль­ных средств Скита, живу­щего впроголодь.

Пере­сме­и­ва­ясь между собой, боль­ше­вики делали свое дело, однако игу­мена не тро­нули, а уходя из Скита и уводя лошадь и корову, даже сде­лали в шутку под козырек.

— Оставьте же хотя корову, под­лецы, на какого черта она нужна вам, — бро­сился им вдо­гонку игу­мен, — разве вы, такие-сякие, не зна­ете, что коровка здесь и выросла, в Скиту… — И игу­мен замах­нулся на них пал­кой, при­ведя своей сме­ло­стью в изум­ле­ние бра­тию, кото­рая удер­жи­вала игу­мена, опа­са­ясь худ­шего, и хва­тала его за рясу.

— А почем мы знаем, где коровка выросла, нам это без послед­ствий, — огрыз­нулся кто-то из большевиков.

Но таковы уже свой­ства рус­ской кре­стьян­ской логики, коим верны оста­лись и боль­ше­вики. Спор немед­ленно пере­шел в дру­гую плос­кость, и нача­лась пере­бранка по вопросу о том, где выросла коровка, и судьба ее была постав­лена в зави­си­мость от того, как этот вопрос раз­ре­шится. Конечно, вся бра­тия начала клят­венно заве­рять, что коровка и роди­лась, и выросла в Скиту, и… в резуль­тате коровку уда­лось отсто­ять, а лошадь боль­ше­вики увели с собой.

На радо­стях игу­мен при­ка­зал дать коровке двой­ную пор­цию сена.

— Да при­бавьте ей еще чего-нибудь, — ска­зал игу­мен, погла­див коровку по голове с той любо­вью, о кото­рой гово­рили его доб­рые глаза.

Эти налеты до край­но­сти нер­ви­ро­вали брата и меня, и мы жили не только под угро­зой быть еже­ми­нутно схва­чен­ными, но и под угро­зой при­чи­нить много огор­че­ний Скиту, нас при­ютив­шему. Появ­ля­лись боль­ше­вики и на пасеке, при­чем меня вся­кий раз пря­тали, запи­рая на ключ мою кел­лию и застав­ляя дверь с наруж­ной сто­роны тяже­лыми шка­фами. Между тем Киев непре­рывно оса­ждался то повстан­цами, то пол­ками Белой Армии Дени­кина, и боль­ше­вики дожи­вали свои послед­ние дни. Силь­ней­шая кано­нада раз­да­ва­лась днем и ночью, и мы со дня на день ждали сво­его спа­се­ния. Однако прежде чем оно насту­пило, при­шлось пере­жить еще одно послед­нее, но зато и самое тяже­лое испы­та­ние, о кото­ром я и до сих пор вспо­ми­наю с нерв­ной дро­жью. В ночь с 5 на 6 авгу­ста, под празд­ник Пре­об­ра­же­ния Гос­подня, послы­шался роб­кий стук в дверь моей кел­лии. Я вздрог­нул и спро­сил, кто там.

— Не бойся ничего, — ска­зал мне глу­хим голо­сом мой брат, — открой дверь…

Я уви­дел пред собой брата, иеро­мо­наха С., каз­на­чея Скита иеро­мо­наха Кор­ни­лия и еще кого-то, точно не помню. Было 2 часа ночи.

— Не бойся, — ска­зал мне еще раз мой брат, — оде­вайся ско­рее… Полу­чи­лось изве­стие, что боль­ше­вики узнали, где мы нахо­димся, и хотят сде­лать обыск в Скиту. Нам нужно скрыться в дру­гое место, куда мы сей­час и пой­дем пере­си­деть неко­то­рое время.

Я почув­ство­вал, как сильно затре­пе­тало мое сердце… Мое вол­не­ние еще более уве­ли­чи­лось, когда я взгля­нул на брата, кото­рый силился меня успо­ко­ить, но сам испы­ты­вал такое же вол­не­ние. Я быстро оделся и поки­нул свою кел­лию. Весь Скит уже был на ногах, и общая суета и тре­вога не укры­ва­лась от меня. Я дога­ды­вался, что от меня что-то скры­вали, но, глядя на иду­щих со мной, не рас­спра­ши­вал их. Мы вышли в про­ти­во­по­лож­ную сто­рону, не по направ­ле­нию к выходу из Скита, и я спро­сил: «Куда мы идем?»

Кто-то отве­тил мне, что не стоит идти через двор и ворота Скита, а для сокра­ще­ния рас­сто­я­ния лучше идти напря­мик. И мы пошли по пря­мой линии, пре­одо­ле­вая вся­кие пре­пят­ствия, пере­ле­зая через высо­кие заборы, при­чем мне то и дело напо­ми­на­лось, что не нужно делать шума и ста­раться идти молча, неза­метно. Я недо­уме­вал, зачем нужны были такие предо­сто­рож­но­сти, когда боль­ше­вики только «соби­ра­лись» являться в Скит, и было даже неиз­вестно, когда явятся. Я не знал того, что от меня скры­ва­лось, именно, что боль­ше­вики уже давно при­шли и в тот самый момент, когда мой брат явился за мной, они уже рыс­кали по всему Скиту и обыс­ки­вали кел­лии монахов.

Об этом мне ска­зали мои спут­ники лишь тогда, когда мы вышли за тер­ри­то­рию Скита и нахо­ди­лись в лесу.

Моро­сил мел­кий дождь, тучи стре­ми­тельно нес­лись по небо­склону, то скры­вая луну, то заво­ла­ки­вая ее тон­ким покро­вом. Каза­лось, что не тучи, а луна куда-то летела, то пря­чась за тучи, то выгля­ды­вая из них для того, чтобы пока­зы­вать нам дорогу.

Мы шли в лес­ную дачу, при­над­ле­жав­шую Покров­скому мона­стырю и отсто­яв­шую от скита на рас­сто­я­нии 4–5 верст. Однако про­шло уже два часа, а мы все шли и шли, а дача не пока­зы­ва­лась. Я чув­ство­вал, что начи­наю уже терять силы. Навстречу попа­да­лись нам костры и возле них силу­эты сол­дат с ружьями за плечами.

«Это боль­ше­вики», — раз­да­ва­лось шепо­том, и мы сво­ра­чи­вали в сто­рону и обхо­дили их. Таких встреч было несколько, но Гос­подь неви­димо хра­нил нас, и мы успе­вали заме­чать их вовремя и менять направ­ле­ние дороги. Нако­нец мы подо­шли не то к про­те­кав­шей в лесу реке или ручью, не то к огром­ной луже, настолько глу­бо­кой, что перейти ее вброд не пред­став­ля­лось воз­мож­ным. Обхо­дить же ее было опасно, ибо мы неми­ну­емо встре­ти­лись бы с боль­ше­ви­ками. Мы оста­но­ви­лись в нере­ши­тель­но­сти, не зная, что делать. Выру­чил нас иеро­мо­нах Кор­ни­лий, кото­рый снял сапоги, под­вер­нул до колен брюки и пооче­редно пере­нес на своих бога­тыр­ских пле­чах сна­чала брата, а затем меня. Мы пошли впе­ред… Какое-то непо­нят­ное ощу­ще­ние овла­де­вало мной… Тоска давила меня, пред­чув­ствие чего-то тяже­лого, неот­вра­ти­мого, неиз­беж­ного тес­нило меня и ско­вы­вало, и в то же время какая-то необъ­яс­ни­мая апа­тия овла­де­вала мной… Созна­ние не рабо­тало, я шел, впе­рив взор впе­ред, маши­нально пере­сту­пая ногами, и чув­ство­вал такую бес­ко­неч­ную уста­лость, такое без­мер­ное том­ле­ние духа, что, каза­лось, отдался бы боль­ше­ви­кам, не сде­лав ни малей­шего уси­лия вырваться из их рук.

Вдруг, точно вко­пан­ный, я оста­но­вился на месте и едва не вскрик­нул. В несколь­ких шагах от меня, пере­се­кая нам дорогу, шло какое-то неве­до­мое живот­ное, окра­шен­ное в ярко­пе­пель­ный цвет, вели­чи­ной в теленка. Живот­ное шло мед­ленно, точно не обра­щая ника­кого вни­ма­ния на иду­щих, мотая голо­вой и раз­ва­ли­ва­ясь во все сто­роны, как ходят тигры, и вдруг мгно­венно исчезло на моих гла­зах, коих я не сво­дил с него.

«Видели?» — спро­сил я своих спут­ни­ков, тре­пеща всем телом…

Никто ничего не видел, я же остался в убеж­де­нии, какого дер­жусь и доныне, что видел диа­вола в образе неве­до­мого, не суще­ству­ю­щего на земле живот­ного. Я не допус­каю, что мои нервы, как бы ни были раз­вин­чены, могли создать в моем вооб­ра­же­нии подоб­ную кар­тину, ибо необы­чай­ную фигуру этого на ред­кость гнус­ного по виду живот­ного вижу и до сих пор пред сво­ими глазами.

Про­шло уже четыре часа, как мы вышли из Скита, и я от утом­ле­ния с окро­вав­лен­ными ногами сва­лился на землю и не мог идти дальше.

Было уже светло… Но мы нахо­ди­лись уже на рас­сто­я­нии несколь­ких сот сажен от лес­ной дачи, и между моими спут­ни­ками было решено, что иеро­мо­нах Кор­ни­лий пой­дет на раз­ведку и пре­ду­пре­дит о нашем при­ходе матушку, заве­ды­ва­ю­щую дачей, а осталь­ные оста­нутся дожи­даться в лесу.

Про­шло не более полу­часа, как о. Кор­ни­лий вер­нулся, заявив, что лес­ная дача занята боль­ше­ви­ками, кото­рые пока еще спят, и что нам нужно как можно ско­рее спа­саться от них бег­ством. Куда? Никто не знал. Это изве­стие как гро­мом пора­зило нас, и осо­бенно меня, не имев­шего уже физи­че­ской воз­мож­но­сти под­няться с земли. Однако делать было нечего. Страх побе­дил уста­лость, и мы снова выбра­лись из леса и очу­ти­лись в поле, не зная, что делать дальше и в каком направ­ле­нии двигаться.

Но Мило­серд­ный Гос­подь, охра­няв­ший нас в пути, послал нам неожи­данно чудес­ную помощь. Не про­шло и часу, как мы услы­шали шум подъ­ез­жав­шей к нам кибитки, послан­ной за нами из лес­ной дачи вдо­гонку с изве­стием, что боль­ше­вики, пере­но­че­вав в даче, ушли в неиз­вест­ном направ­ле­нии и что мы можем вер­нуться обратно. Так мы и сде­лали и, при­е­хав в дач­ный домик, улег­лись, изму­чен­ные и уста­лые, спать…

Было уже около двух часов попо­лу­дни, когда мы вновь были испу­ганы неожи­данно при­быв­шим из Скита послуш­ни­ком с каким-то пору­че­нием к иеро­мо­наху Кор­ни­лию от игу­мена Ману­ила. Страх, однако, быстро рассеялся.

Послуш­ник объ­явил, что боль­ше­вики уже уехали из Скита, увезя с собой жив­шего в Скиту без ведома игу­мена Ману­ила какого-то быв­шего каз­на­чея или кас­сира, слу­жив­шего раньше у них, а затем им изме­нив­шего, что пред­по­ло­же­ние о наме­ре­нии их разыс­ки­вать «кня­зей» ока­за­лось неосно­ва­тель­ным, что они даже не спра­ши­вали обо мне и брате, а яви­лись к этому кас­сиру и, аре­сто­вав его, увезли с собой. В заклю­че­ние игу­мен про­сил нас всех вер­нуться обратно в Скит.

Чудо Божие снова свер­ши­лось над нами, и мы бла­го­по­лучно вер­ну­лись в Скит, где игу­мен ожи­дал нас с чаем, сидя за самоваром.

— Учи­тесь про­зре­вать бла­гую волю Гос­подню о нас в собы­тиях повсе­днев­ной нашей жизни, — ска­зал игу­мен, слу­шая наш рас­сказ о том, как мы сби­лись с пути и, вме­сто того чтобы пройти три вер­сты, про­блуж­дали ночью около 15 верст.

— Если бы не сби­лись с дороги, то наткну­лись бы на боль­ше­ви­ков, а они бы и пере­стре­ляли вас всех, вот Гос­подь и не захо­тел этого и укрыл вас, — закон­чил муд­рый игумен.

И, вспо­ми­ная теперь об этом новом заступ­ле­нии Божием, таком оче­вид­ном, таком чудес­ном, я только и могу воз­дать хвалу Богу, не пости­гая того, как без­мерна любовь Божия к греш­ному чело­веку и как бли­зок к нам Мило­серд­ный Отец наш Небесный.

Неделю спу­стя доб­ро­вольцы ворва­лись в Киев, выгнали оттуда боль­ше­ви­ков, и мы с бра­том могли вер­нуться к себе в дом.

Это было 15 авгу­ста 1919 года, в день Успе­ния Пре­свя­той Богородицы.

Долг глу­бо­кой бла­го­дар­но­сти к игу­мену Ману­илу застав­ляет меня почтить сер­деч­ной при­зна­тель­но­стью его память.

Это был чело­век ста­рого закала, свое­обыч­ный, настой­чи­вый, под­час тяже­лый и труд­ный в обще­жи­тии, но чело­век глу­бо­кой, чисто дет­ской веры, являв­шейся для него и кре­по­стью, и силой. Мало обра­зо­ван­ный и про­све­щен­ный све­том зна­ния, весьма скеп­ти­че­ски отно­сясь к заво­е­ва­ниям науки, он опи­рался только на свою веру и сквозь призму ее рас­смат­ри­вал и оце­ни­вал окру­жа­ю­щее. Его вера рас­кры­вала пред ним необъ­ят­ные гори­зонты неви­ди­мого, каза­лось, обна­жала и тайны загроб­ного мира и давала ему такое спо­кой­ствие, рож­дала такую силу духа, какая зара­жала мало­душ­ных и какую не в силах были осла­бить ника­кие зем­ные ужасы и страхи, так жестоко тер­зав­шие маловерных.

И, глядя на игу­мена Ману­ила, я все более убеж­дался в том, что каж­дому чело­веку нужно ровно столько зна­ния, чтобы уметь сквозь призму его видеть, позна­вать и любить Бога, что над­ме­вает не зна­ние и наука, а гор­дость, что при­бли­жает к Богу не про­стота и неве­же­ство, а усми­ре­ние, и что гор­дость и сми­ре­ние оди­на­ково могут при­над­ле­жать и уче­ным, и простецам.

Вели­кая вера игу­мена Ману­ила нико­гда не посрам­ляла его, и бла­го­дать Божия видимо почи­вала на нем, охра­няя и защи­щая его, и бла­го­слов­ляя его труды.

11 мая 1920 года он скон­чался и погре­бен там же, в Скиту, в зара­нее при­го­тов­лен­ном склепе. Мир праху тво­ему, вели­кий тру­же­ник и чест­ный монах! Упо­кой, Гос­поди, сми­рен­ную душу раба Тво­его, схи­и­гу­мена Серафима!

Игу­мен Мануил…

Печа­та­ется по: Нилус С. А. Игу­мен Мануил (в схиме Сера­фим), осно­ва­тель Рож­де­ство-Бого­ро­дич­ного мона­стыря в Цер­ков­щине под Кие­вом и Свято-Геор­ги­ев­ского Скита близ г[орода] Умани Киев­ской губ[ернии]: I. Авто­био­гра­фия, состав­лен­ная С. А. Нилу­сом по мате­ри­а­лам, собран­ным послуш­ни­ком Сав­вою Бурен­ком; II. Келей­ные записки Саввы Буренка. Киев: Типо­гра­фия быв­шей 1‑й Киев­ской Артели Печат­ного Дела (Трех­свя­ти­тель­ская, 5), 1919. 143 с.

Един­ствен­ный доступ­ный для насто­я­щего изда­ния экзем­пляр книги ока­зался дефект­ным — часть стра­ниц имеют обре­зан­ные края. Утра­чен­ный текст обо­зна­ча­ется квад­рат­ными скоб­ками. Пред­по­ло­жи­тель­ное чте­ние ого­ва­ри­ва­ется особо в постра­нич­ных сносках.

Для чего и кому нужны православные монастыри?

Печа­та­ется с сокра­ще­ни­ями по: Вос­по­ми­на­ния кн. Н. Д. Жева­х­ова. Новый Сад, 1928. Т. 2. 

В дни раз­грома тыся­че­лет­него зда­ния пра­во­славно-рус­ского духа, в гроз­ные дни, нами пере­жи­ва­е­мые, дух неве­рия, воль­но­дум­ства, нового язы­че­ства, дух анти­хри­ста, гря­ду­щего в мир, упо­треб­ляет тысячи все­воз­мож­ных средств для тор­же­ства своей про­па­ганды: печать во всех ее видах — от пери­о­ди­че­ских жур­на­лов с иллю­стра­ци­ями и без иллю­стра­ций; улич­ные газеты, направ­ля­е­мые, за малым исклю­че­нием, зри­мой и незри­мой еврей­ско-масон­ской рукой; под­мет­ные листки под­поль­ного оте­че­ствен­ного и загра­нич­ного про­из­вод­ства; кагал явно и тайно жидов­ству­ю­щих и лже­фи­ло­соф­ству­ю­щих про­фес­со­ров выс­ших учеб­ных заве­де­ний, на ско­рую руку сфаб­ри­ко­ван­ных и рас­про­па­ган­ди­ро­ван­ных сель­ских учи­те­лей; раз­лич­ные обще­ства и союзы и, нако­нец, заба­стовки всех видов и име­но­ва­ний — все это непро­ни­ца­е­мой тучей, вырвав­шейся из пре­ис­под­ней, охва­тило самое дыха­ние рус­ского пра­во­слав­ного чело­века, грозя заду­шить его насмерть.

Оче­видно, что про­тив силы недо­ста­точно про­сто науч­ных дока­за­тельств или обра­ще­ния к смыслу пере­жи­той нами тыся­че­лет­ней исто­рии, обна­жа­ю­щей всю гибель­ность того пути, на кото­ром нас насильно и стре­ми­тельно тол­кают в про­пасть, из глу­бины кото­рой нам нет и не может быть воз­врата. Если дух анти­хри­ста, кото­рого теперь ожи­дает бес­со­зна­тельно и в ред­ких слу­чаях созна­тельно почти все веру­ю­щее чело­ве­че­ство, высту­пает про­тив нас крепко спло­чен­ной и еди­но­душ­ной армией своих пред­ста­ви­те­лей, то и вера Хри­стова должна на борьбу с ним выста­вить такую твер­дыню, кото­рая могла бы про­ти­во­сто­ять всей сово­куп­но­сти адских сил, вос­став­ших вкупе на Гос­пода и на Хри­ста Его: она должна дей­ство­вать тем же испы­тан­ным ору­дием, кото­рым она дей­ство­вала в жесто­кие и страш­ные дни язы­че­ского и еврей­ского гоне­ния на Цер­ковь Хри­стову на утрен­ней заре христианства.

Ору­жие это — нрав­ствен­ное пре­вос­ход­ство свя­то­сти и сми­рен­ной любви испо­вед­ни­ков Хри­ста перед совре­мен­ными нам слу­жи­те­лями диа­вола и анти­хри­ста. Это ору­жие в чистых руках, как и самое Имя Хри­стово, как Крест Хри­стов, одно может одо­леть всю несмет­ную рать сил адо­вых, опол­чив­шихся на нашу Родину, тыся­че­лет­нюю носи­тель­ницу духа истин­ной Хри­сто­вой, апо­столь­ской веры.

Без этого ору­жия нет средств борьбы, без него поле вели­кой битвы роко­вым обра­зом оста­нется за врагами.

Это хорошо известно пре­ис­под­ней, и стрелы ее, раз­жен­ные сата­нин­ской нена­ви­стью, всей силой своей направ­лены теперь на эту сто­рону хри­сти­ан­ского духа. Кому из скорб­ных наблю­де­ний совре­мен­но­сти не оче­ви­ден поход, пред­при­ня­тый про­тив хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти? Стоит только взгля­нуть на объ­яв­ле­ния о мир­ских зре­ли­щах, начи­ная с теат­ров и кон­чая кине­ма­то­гра­фами, на рекламы изда­ва­е­мых в голо­во­кру­жи­тель­ном коли­че­стве раз­врат­ных книг, газет и бро­шюр, без­нрав­ствен­ных видов и кар­то­чек, чтобы ясно видеть цель, кото­рую строго систе­ма­ти­че­ски пре­сле­дует дух извест­ного про­тив­ника истины.

Горе живу­щим на земле и на море! Потому что к вам сошел диа­вол в силь­ной яро­сти, зная, что вре­мени ему оста­ется уже немного… (Отк. 12:12).

И вот, раз­вра­щая хри­сти­ан­ский мир, дух дей­ству­ю­щего в мире анти­хри­ста, одо­лев мирян, набро­сился яростно на послед­ний оплот хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти и чистоты, хра­ни­те­лями кото­рой при­званы быть пра­во­слав­ные мона­стыри. Исто­рия бли­жай­ших к нам по вре­мени тай­ных и явных напа­де­ний на эти твер­дыни Пра­во­сла­вия хорошо известна хри­сти­а­нам, еще не отпав­шим от веры отцов. Кле­вета и изде­ва­тель­ство, щедро рас­сы­па­е­мые в газе­тах и жур­на­лах на мона­ше­ство само­зван­ными раде­те­лями чело­ве­че­ского бла­го­ден­ствия, еще свежи в нашей памяти, и нане­сен­ные ими раны обще­че­ло­ве­че­ской сове­сти не только не зажи­вают, но еже­часно рас­трав­ля­ются. Тяжесть обо­роны усу­губ­ля­ется тем, что по суще­ству при­зва­ния и слу­же­ния истин­ного мона­ше­ства оно постав­лено в невоз­мож­ность защи­щаться тем же ору­жием, кото­рое про­тив него под­ни­ма­ется: оно должно мол­чать, зная и веруя, что, чем больше над его сми­ренно скло­нен­ной голо­вой изли­ва­ется бешен­ства, ругани и поно­ше­ний, тем боль­шая соби­ра­ется мзда на небе­сах для поно­си­мых, тем более им весе­лия и радо­сти. «Аще, гово­рит Спа­си­тель, — от мира бысте были, мир убо свое любил бы; яко же от мира несте, но Аз избрах вы от мира, сего ради нена­ви­дит вас мир…» Не было от века слы­хано, чтобы люди, отка­зав­ши­еся от мира, были любимы всем миром, чтобы на них не кле­ве­тали и не зло­сло­вили. Отка­зы­ва­ясь от этой нена­ви­сти, вос­ста­вая на само­за­щиту, доби­ва­ясь любви от мира, служа и при­слу­жи­ва­ясь ему мир­ским дела­нием — вос­пи­та­нием и обра­зо­ва­нием детей мира, мир­ской бла­го­тво­ри­тель­но­стью и всем тем, чего от него лице­мерно тре­бует дух вре­мени, и таким обра­зом забы­вая еди­ное на потребу — очи­ще­ние сво­его сердца, отда­ва­ясь все­цело внеш­нему дела­нию, монах изме­няет сво­ему суще­ствен­ней­шему при­зва­нию, не хочет быть после­до­ва­те­лем Хри­ста, отка­зы­ва­ется от несе­ния Кре­ста, взя­того им доб­ро­вольно, отре­ка­ется от стя­жа­ния Цар­ства Божия внутрь себя, меняя его на цар­ство князя мира сего, века сего. Пусть бра­нят его, пусть поно­сят и в газе­тах, и в собра­ниях, в домах и на улич­ных пере­крест­ках, пусть обли­вают его помо­ями, изли­ва­ю­щи­мися из сердца поно­си­те­лей, — ему не стоит обра­щать вни­ма­ния на грязь и пустоту этой беше­ной бол­товни; пусть ее читают и ею увле­ка­ются те, кому ругань эта по сердцу: ведь разум­ный и трез­вый чело­век не оста­нется на улице перед пья­ным обо­рван­цем, кото­рый ста­нет ругать его только за то, что он не так зама­ран гря­зью, как тот пропойца.

Не отве­щай безум­ному, — гово­рит Пре­муд­рый, — да не подо­бен ему будеши, но отве­щай безум­ному по безу­мию его, да не явится мудр у себе (Прит. 26:4–5). Эта мысль Пре­муд­рого в отно­ше­нии к под­ня­тому вопросу уди­ви­тельно верна, и един­ственно убе­ди­тель­ным отве­том безу­мию хули­те­лей мона­ше­ства может быть только, как мы и гово­рили выше, — нрав­ствен­ное пре­вос­ход­ство свя­то­сти отрек­шихся от мира перед теми, кто из мира воз­вы­шает голос кле­веты и кощун­ствен­ной хулы на это свя­тей­шее уста­нов­ле­ние дея­тель­ного хри­сти­ан­ства. Мона­ше­ское житие в прин­ципе есть житие рав­но­ан­гель­ское, а Ангелы живут в сфере, недо­ступ­ной для кле­веты и чело­ве­че­ского зло­ре­чия; и пока цвет мона­ше­ства, кото­рый еще и в наше скуд­ное любо­вью и верою время бла­го­ухает свя­ты­ней дея­тель­ной анге­ло­по­доб­ной любви, пока цвет этот еще не осы­пался с дерева Хри­сто­вой Церкви и не лишился спо­соб­но­сти пло­до­но­сить для духов­ного окорм­ле­ния Свя­той Руси Сера­фи­мов Саров­ских, Лео­ни­дов, Мака­риев, Амвро­сиев, Ила­ри­о­нов Оптин­ских, — до тех пор не страшны мона­сты­рям нашим все хулы, вся нена­висть, все напа­де­ния анти­хри­стова мира на эти твер­дыни Православия.

Когда на Хри­ста Гос­пода кле­ве­тали пред Пила­том, Он мол­чал, и Пилат пре­дал Его на про­пя­тие; но Хри­стос вос­крес, и кто может срав­ниться с Ним в славе?

И мона­ше­ству нет иного пути, кроме крест­ного, нет и ору­жия защиты иного, кроме мол­ча­ния на все изветы и стро­гого испол­не­ния каж­дым из мона­хов тех обе­тов, кото­рые он воз­ло­жил на себя сво­бод­ным изволением.

Не сло­вом, а делом должно защи­тить мона­ше­ству­ю­щее брат­ство, да видят люди доб­рые дела его и про­сла­вят Отца Небесного.

Нам воз­ра­зят: а где доб­рые дела эти? Мы их не видим!

Отве­тим: при­иди и виждь!…

Раз­би­рая ста­рые доку­менты и раз­ные руко­писи архи­вов Опти­ной Пустыни, я нашел между ними два письма одной мона­хини Белев­ского мона­стыря к каз­на­чею Опти­ной Пустыни, иеро­мо­наху Фла­виану[69]. Мона­хиня эта в миру была не из числа послед­них по родо­ви­то­сти про­ис­хож­де­ния, обра­зо­ва­ния, богат­ству и вли­я­тель­но­сти. Имя ее в мона­ше­стве — Ила­ри­она, а в миру — Надежда Сер­ге­евна Лиха­рева; до постри­же­ния сво­его она была женой бога­тей­шего поме­щика Туль­ской, Рязан­ской и Сим­бир­ской губер­ний, Кашир­ского пред­во­ди­теля дво­рян­ства, гвар­дей­ского штабс-рот­мистра Алек­сандра Нико­ла­е­вича Лихарева.

Про­чтем их с тобою, мой доро­гой чита­тель, мы своей нескром­но­стью не потре­во­жим тени ни мона­хини Ила­ри­оны, ни иеро­мо­наха Фла­ви­ана — ничьей памяти не омра­чим мы, если про­чи­таем эти письма, для нас же с тобою най­дем в них кое-что, Бог даст, и на пользу…

Письмо 1‑е

Все­чест­ней­ший и мно­го­ува­жа­е­мый, доро­гой батюшка, отец Фла­виан! — так пишет мона­хиня Ила­ри­она. — Более недели заду­мала Вам писать и едва сего­дня собра­лась с силами испол­нить это. Так мое здо­ро­вье из рук вон плохо, что не знаю, как мне и быть. С бла­го­сло­ве­ния матушки игу­ме­нии реши­лась начать лече­ние мине­раль­ными водами, хотя эти затеи вовсе не по моему кар­ману, но матушка ска­зала, что Гос­подь пошлет на лече­нье, и я верую сему. Воды из Москвы при­везли, пить их буду на мона­стыр­ской даче. Бог даст, пере­еду туда на 6‑й неделе, дня через три; ранее матушка ска­зала, что неудобно, ибо эти дни празд­ника возят туда на три дня всех наших кли­рос­ных погу­лять; когда кли­рос­ные воз­вра­тятся, тогда я поеду туда со своею Вар­ва­рою. Куша­нье сами будем гото­вить, да при водах тре­бу­ется диета в пище. Воды же я начала пить уже здесь с 19-го числа; док­тор так посо­ве­то­вал, чтобы ему можно было видеть дей­ствие вод пер­вые дни. Чув­ствую себя плохо: ноги невы­но­симо болят. Вчера для празд­ника Тро­ицы едва про­сто­яла обедню, а как при­шла домой, целый день сто­нала от боли в ногах. К болезни ног при­со­еди­ни­лись еще посто­ян­ное лихо­ра­доч­ное состо­я­ние и такая сла­бость, что все лежу. Вот в каком состо­я­нии здо­ро­вье мое, доро­гой батюшка. Док­тор обе­щает, что воды помо­гут, но мне плохо верится, чтобы здо­ро­вье мое поправилось.

Вчера немало днем попла­кала и посе­то­вала на роди­мого[70], что забыл дочку свою и не вымо­лит у Гос­пода хотя бы малого послаб­ле­ния скор­бям моим и болез­ням. Пишу Вам все это, доро­гой батюшка (может, я оши­ба­юсь), потому что мне кажется, что никто, как Вы, не при­мет во мне столько уча­стия: Вы — близ­кий уче­ник роди­мого, доро­гого нашего Старца и, верно, любя­щие его и Вам близки. Прошу Вас усердно: помя­ните меня греш­ную и хво­рую на могил­ках неза­бвен­ных стар­цев[71], а батюш­ки­ной могилке ска­жите, что дочка изне­мо­гает телом и духом.

Будьте так мило­стивы, напи­шите мне повер­нее, когда будет освя­ще­ние нового храма в боль­нице[72]. Мне нужно знать это: ковер еще до сих пор не дошит, а я уеду на дачу; когда буду знать, к какому вре­мени он нужен, то хотя с дачи сде­лаю рас­по­ря­же­ние под­шить его и Вам послать. Пелену шью — хорошо выхо­дит, да мед­ленно подви­га­ется, еще и поло­вины нет: по слу­чаю болезни не при­хо­дится рабо­тать больше двух часов в день, и то не все­гда. С помо­щью Божией как-нибудь доде­лаю; если бы преж­ние силы, давно бы уже она готова была. Хочется и самой быть в Опти­ной на освя­ще­нии храма; может быть, к тому вре­мени здо­ро­вье и поправится.

Никому о сем не говорю, Вам же скажу о своем наме­ре­нии: хочу на даче на сво­боде заняться делом, о кото­ром давно меч­таю; хочу напи­сать все, что помню о род­ном батюшке Ила­ри­оне с того счаст­ли­вого дня, когда узнала его. Много инте­рес­ного пом­нится, грех даже умол­чать о тех чуде­сах, кото­рые тво­рил с нами доро­гой Ста­рец. Соберу все письма по порядку: может быть, при­дет время, Гос­поду угодно будет про­сла­вить сми­рен­ного нашего Старца, най­дутся жела­ю­щие запи­сать жизнь роди­мого[73], тогда, может, и записки мои при­го­дятся. Кажется, ни с кем таких чудес не совер­ша­лось, как с нами. Не знаю, одоб­рите ли мое наме­ре­ние. Утешьте меня отве­том, доро­гой батюшка. Письма мне будут пере­сы­лать на дачу. Помо­ли­тесь о мне греш­ной: очень мне трудно и тяжело.

С истин­ным сер­деч­ным ува­же­нием оста­юсь навсе­гда пре­дан­ная Вам

Ила­ри­она Лиха­рева 24 мая 1876 г.

Чув­ству­ешь ли ты, чита­тель, тре­пет чистей­шей любви и веры, кото­рыми про­ник­нуты эти строки, дыша­щие такой пол­но­той чув­ства, над кото­рой и смерть не имеет вла­сти? «А батюш­ки­ной могилке ска­жите, что дочка изне­мо­гает и телом и духом!» Слышны ли вам, хули­тели мона­ше­ства, бес­цен­ные слова эти? Зримы ли вам алмазы слез, оро­сив­ших этот вопль души, тос­ку­ю­щей по одном из тех неве­до­мых миру, кото­рых целый мир не стоит? Пой­мете ли вы даже и самое то чув­ство, кото­рое дик­то­вало это забы­тое письмо? А ведь таким чув­ством и жило, и дышало пра­во­слав­ное сердце рус­ского чело­века, стро­и­теля былой нашей славы…

А вот и дру­гое письмо:

Письмо 2‑е

Мно­го­ува­жа­е­мый, доро­гой батюшка, отец Фла­виан! При сем при­ла­гаю труд мой малый — записки о роди­мом, доро­гом Старце. Писала их с любо­вью. Хотя в этих запис­ках обли­ча­ется преж­няя жизнь моя, но я раду­юсь этому, ибо это еще более будет слу­жить в похвалу доро­гого отца. Одним сло­вом, отдаю их на Вашу волю свя­тую; про­чтите и решите, годятся ли они. Думаю, что роди­мому нра­вится мой труд, ибо во время состав­ле­ния этих запи­сок я два раза во сне видела доро­гого отца, да такого доб­рого и лас­ко­вого… Скоро думаю воз­вра­титься в келью, хотя здесь хорошо на даче; но мона­стыр­ская жизнь как-то более мне по духу. Здо­ро­вье мое — слава Богу. 2‑го числа кончу воды. Прошу вас, доро­гой батюшка, не забы­вайте молиться о делах моих, кото­рые скоро должны решиться окон­ча­тельно. На могилке роди­мого поми­найте о сем. Плохо будет, ежели окон­чатся не в мою пользу.

Несколько раз думала напи­сать Вам, мно­го­ува­жа­е­мый батюшка, не нахо­дите ли Вы нуж­ным при­гла­сить на освя­ще­ние боль­ницы и храма Тинь­ко­вых[74], Афа­на­сия Нико­ла­е­вича и супругу его, Ната­лью Андре­евну: они искренно любили покой­ного Старца; я и теперь часто имею с ними пере­писку; они до сих пор глу­боко чтут память роди­мого и много скор­бят о том, что не стало уже в Опти­ной отца Илариона.

Веро­ятно, они с любо­вью при­е­хали бы на сие тор­же­ство. Про­стите, что как будто учу Вас, кого при­гла­шать, но я очень люблю Тинь­ко­вых за их любовь к род­ному, потому и жела­лось их утешить.

Помо­ли­тесь о мне греш­ной; если что не так состав­лено в запис­ках, то покройте это любо­вью и Вашим снисхождением.

Июнь 1876 год Ила­ри­она Лихарева

Я нашел записки мона­хини Ила­ри­оны и с любо­вью к свет­лой ее памяти и памяти вдох­но­вив­шего ее Старца делюсь ими с моим доро­гим читателем.

В запис­ках этих он най­дет ключ к разу­ме­нию вели­кой тайны вли­я­ния истинно мона­ше­ского духа на мно­госкорб­ное, но веру­ю­щее чело­ве­че­ское сердце; он пой­мет, для чего и кому нужны наши пра­во­слав­ные мона­стыри; пой­мет он и то, для чего и кому важно и нужно их уничтожение…

Записки монахини Иларионы Лихаревой

I.

Три года душа моя стре­мится к испол­не­нию того, к чему только теперь реша­юсь при­сту­пить. Воз­об­но­вить в памяти моей и запи­сать неза­бвен­ные дни и годы, про­жи­тые мною близ доро­гого старца, отца Илариона.

Немного их было, увы! По воле Божией, скоро я лиши­лась отца и бла­го­де­теля души моей… Робею, при­сту­пая к такому труд­ному делу — изъ­яс­нить на бумаге то, что почти необъ­яс­нимо: как, бывши низ­ри­нута в про­па­сти гре­хов­ные, поги­бала душа, поги­бало тело; чув­ство­вала и скор­бела о своей гибели, но сил не было выпу­таться самой из сети мир­ской жизни. Гос­подь, Кото­рый видит сердце чело­века и его про­из­во­ле­ние, видел и мое стрем­ле­ние к осво­бож­де­нию и послал мне спа­си­теля, отца и покровителя.

Чтобы понят­нее было то, что я хочу выра­зить в своих запис­ках, начну крат­кую, насколько воз­можно, био­гра­фию свою. Если, веро­ятно, при­дется крас­неть мне при вос­по­ми­на­нии о преж­ней моей без­об­раз­ной жизни, зато я найду уте­ше­ние в том, что, обли­чая свою гре­хов­ность, тем более выяс­няю силу бла­го­дати, дан­ную моему Старцу.

Роди­лась я в городе Т. от роди­те­лей бла­го­род­ных и довольно знат­ного рода. Хотя отец мой не имел огром­ного состо­я­ния, но жил в пол­ном достатке, содер­жал боль­шое семей­ство — нас было семеро — и дал даже более чем при­лич­ное вос­пи­та­ние; не щадили ничего, чтобы дать нам и хоро­шее образование.

Я была в семей­стве вто­рая. Насколько помню сама, — а то после и моя мать гово­рила, — с ребя­че­ства я была кра­сива собою и в дет­стве кра­со­тою обра­щала на себя вни­ма­ние мно­гих. Вос­пи­та­ние дано было нам стро­гое. Отец был харак­тера суро­вого; боя­лись мы ужасно.

Семей­ство наше поль­зо­ва­лось ува­же­нием, и все нахо­дили, что мы полу­чили хоро­шее нрав­ствен­ное воспитание.

Я рано стала созна­вать свою кра­соту, и с годами во мне начало раз­ви­ваться кокет­ство. Мне нра­ви­лось, что заме­чают мою наруж­ность. Еще с две­на­дцати лет, помню, я уже заме­чала, кому нрав­люсь, и это меня весьма уте­шало. Чув­ство это было, конечно, глу­боко во мне скрыто: отец, как я уже гово­рила, был весьма строг; да и по годам мало было слу­чаев раз­виться этой стра­сти нравиться.

Нако­нец минул мне шест­на­дца­тый год. Уроки еще про­дол­жа­лись, но стар­шую мою сестру и меня уже стали изредка выво­зить на вечера.

Сестра моя была не хороша собою, и это еще более выка­зы­вало мое пре­вос­ход­ство. На поги­бель ли мою так дела­лось, но я под­час сама удив­ля­лась, что сто­ило мне только куда пока­заться, как меня уже окру­жала толпа поклон­ни­ков, и я, несмотря на свои юные годы, более чем искусно умела завле­кать их и сме­яться над ними.

При таких дан­ных мне недолго было найти себе под­хо­дя­щую партию.

К нам в город при­е­хал слу­чайно по своим делам Алек­сандр Нико­ла­е­вич Лиха­рев. Чело­век он был извест­ный, бога­тый, свет­ский, кра­си­вый, лов­кий. Он был круп­ным поме­щи­ком Туль­ской, Рязан­ской и Сим­бир­ской губер­ний; вос­пи­ты­вался в Паже­ском кор­пусе одно­вре­менно с Госу­да­рем Алек­сан­дром Нико­ла­е­ви­чем и был ему лично изве­стен как по кор­пусу, так и по службе в гвар­дии. Лиха­рев уви­дел меня на балу у губер­на­тора, и я ему сильно понра­ви­лась, а он мне еще более. Муд­рено ли было понра­виться пят­на­дца­ти­лет­ней девочке?.. Лиха­рева мало знали в Т., и о нем ходили раз­ные слухи: кто гово­рил, что он богат; дру­гие — что про­иг­рав­шийся кар­теж­ник. Все, конечно, заме­чали, как он неот­ступно всюду сле­до­вал за мною; нашлись даже люди, кото­рые стали предо­сте­ре­гать отца моего о том, что Лиха­рев имеет обы­чай в каж­дом городе, где пожи­вет, выби­рать себе неве­сту, а затем под каким-нибудь пред­ло­гом взять да уехать, поки­нув свою наре­чен­ную. Отцу очень не нра­ви­лось уха­жи­ва­ние за мной Лиха­рева, и сколько раз дово­дил он меня до слез, отка­зы­вая ему от нашего дома. Три месяца про­дол­жа­лась эта исто­рия; нако­нец Лиха­рев сде­лал мне фор­маль­ное пред­ло­же­ние. Отец долго коле­бался; он прямо гово­рил мне, что сча­стья нельзя ждать от такой пар­тии, что я, как дитя, не знаю ни света, ни людей, что у Лиха­рева только обо­лочка бле­стя­щая, а что для семей­ной жизни он него­ден — пустой чело­век; мно­гое и дру­гое в том же роде гово­рил мне мой отец, но ника­кие слова, ника­кие убеж­де­ния на меня не подей­ство­вали: я сто­яла упорно на своем; да и Лиха­реву я, видно, серьезно нра­ви­лась, потому что он уси­ленно хло­по­тал устро­ить нашу свадьбу.

Нако­нец роди­тели согла­си­лись; и тут пошла обык­но­вен­ная жизнь счаст­ли­вых влюб­лен­ных. Лиха­рев был один сын у матери; состо­я­ние было хоро­шее, род­ство знат­ное. Вос­пи­та­ние самое свет­ское, утон­чен­ное. Тогда мне все это пред­став­ля­лось в осле­пи­тель­ном блеске, и только теперь я поняла, что этим внеш­ним блес­ком при­кры­ва­лась одна пустота и тще­сла­вие… Жениху нра­ви­лось во мне тоже одно только внеш­нее — моя счаст­ли­вая, как при­нято гово­рить, наруж­ность. Он и сам мне неод­но­кратно высказывал:

— Хочу, — гово­рит он, — чтобы жена моя была лучше всех.

Можно себе пред­ста­вить, какое дей­ствие эти слова про­из­во­дили на склон­ность мою к кокет­ству: сам мой буду­щий муж желал и — чего? Выка­зы­вать перед людьми мою красоту…

И к чему же это повело?!

II.

После сва­дьбы муж повез меня в Москву, пред­ста­вил род­ным, кото­рых было мно­же­ство, зна­ко­мым, кото­рых было еще больше; и нача­лась жизнь — ряд дней непре­стан­ного празд­ника, про­ве­ден­ных в безум­ных удо­воль­ствиях: балы, театры, обеды, рос­кош­ные наряды. Деньги не жале­лись, часу не дава­лось отдыху; и меня, шест­на­дца­ти­лет­нюю жен­щину-ребенка реши­тельно закру­жили до оду­ре­ния. Поклон­ни­ков у меня была тьма; но скажу истину — они меня не очень зани­мали: я очень любила мужа, и он мне один нра­вился. Я часто даже выска­зы­вала ему свое жела­ние — хоть один день, хоть один вечер поси­деть наедине дома. Но в ответ на это он только сме­ялся и гово­рил, что я — про­вин­ци­алка, нико­гда не буду утон­чен­ной свет­ской жен­щи­ной, и наку­пал мне все больше и больше наря­дов, рев­ниво следя за тем, чтобы я была лучше всех одета. В угоду ему, я наря­жа­лась, выез­жала, кокет­ни­чала, но в душе, как и теперь помню, у меня уже тогда запала какая-то грусть: не о такой жизни мне меч­та­лось. Мой муж любил меня как наряд­ную кра­си­вую куклу, но не как жену.

Все это теперь пони­ма­ется, а тогда поч