<span class=bg_bpub_book_author>Сергей Нилус</span><br>Полное собрание сочинений. Том 3. Святыня под спудом

Сергей Нилус
Полное собрание сочинений. Том 3. Святыня под спудом

(18 голосов4.3 из 5)

1857 год

Отцом игу­ме­ном Анто­нием полу­чено было на этих днях письмо от прис­ной ему духов­ной дочки, мона­хини Нек­та­рии. В утвер­жде­ние немощ­ной веры моей и на молит­вен­ную память об этой рабе Божией хочу я это письмо выпи­сать себе в назидание.

«Ваше высо­ко­пре­по­до­бие, все­чест­ней­ший отец игу­мен! — так пишет мона­хиня Нек­та­рия, — пись­мецо ваше, писан­ное в про­шлом году, я полу­чила в новом. С насту­пив­шим вен­цом бла­го­сти Гос­под­ней, с новым годом, поздра­вить мне вас бла­го­сло­вила матушка игу­ме­ния и от нее. Они бла­го­да­рят вас за память вашу и впредь про­сят не забы­вать вашими свя­тыми молитвами.

На письме вашем адрес, вме­сто Нек­та­рии, вы напи­сали — Марии; но Вели­ко­сель­цева одна: матушка прямо мне и при­слала. Суе­ве­рия не имею, кажется, а поду­ма­лось: что это батюшка меня пере­име­но­вал? не изгла­дится ли имя Нек­та­рии из книги живых? Буди воля Божия.

Час от часу хуже живется. Только читаю с боль­шою радо­стию ваши нази­да­тель­ные письма и каж­дую строку при­ме­няю к себе, где есть что-нибудь доб­рое. Нет у меня ни поста осо­бен­ного, ни молитвы, ни пра­вила; часто и малым пра­ви­лом сплошь оста­юсь в долгу: слава Богу, погор­диться нечем. Не знаю, больна ли я или ленива? Точно про­тив воды плыву; только в церкви мне ровно посво­бод­нее и хожу полегче, а внут­ренно-то все сплю; и будто так и быть должно. Боль­шое будет мне, батюшка, горе за лень и нерадение.

Пере­чи­ты­ваю ваши письма, но в одном, про­стите, что-то не совсем схо­жусь с вами: вы как-то точно не одоб­ря­ете порядка нашей про­ско­ми­дии — заме­ча­ете, что она слиш­ком боль­шая: сотни помян­ни­ков, тысячи имен, тол­котню наших сестер, груду частиц… Это все спра­вед­ливо. Но возь­мите во вни­ма­ние просьбы про­ся­щих доне­сти до жерт­вен­ника их помян­нички (это свя­тое послу­ша­ние испол­няет мно­го­греш­ная Нек­та­рия) — тут что делать? Несколько пихают просфоры и гово­рят в одно и то же время по нескольку имен; а как про­сят-то! «Ради Бога, матушка, не забудь того и того!» А памят­цов накла­дут столько, что войду в алтарь, и поло­жить нельзя — целая ноша! Да и не забыть нельзя. Ну, — гово­ришь себе — Ангел Гос­по­день, донеси их усер­дие! Как же тут быть, батюшка, моей пребестолковости?..

Боюсь, батюшка, писать, да давно хочу у вас спро­сить: так ли, по пути ли мои мысли? Агнец на дис­косе — это Мла­де­нец Виф­ле­ем­ский; частицы — мы, сухое сенцо. При­дет весна веч­ная; ожи­во­тво­римся все заслу­гами Бого­че­ло­века: кто — цвет, кто — малень­кий цве­то­чек или листо­чек; а иной — боль­шой сте­бель… Гос­поди! хоть бы самой-то малень­кой были­ноч­кой вос­крес­нуть! Сено-то сухое вспых­нет зараз… Ах, как страшно-то будет!… Я во сне немножко видела это давно. Если пом­нить этот страх все­гда, так надо зарыться в пещеру. Или, видно, по гре­хам моим не дает Гос­подь мне этой памяти!…

Вы помните ли, батюшка, у нас в Гори­цах празд­нуют Смо­лен­ской Царице Небес­ной? Боль­шое бывает сте­че­ние народу; и вот тут-то про­ско­ми­дия ска­зать, что боль­шая. Дру­гой год тому назад при­шлось мне сто­ять, по тес­ноте в церкви, у самых поно­мар­ских врат. Смотрю, недо­стой­ная — как поста­вили свя­щен­но­слу­жи­тели Дары на Пре­стол, вижу — над дис­ко­сом, поверх звез­дицы — дымок, или пар тонкий.

Откуда это? — думаю. Смотрю в сто­рону, в дру­гую — неот­куда этому быть, а дымок стоит. Только вдруг в Чаше-то точно что заки­пело, и вино в Чаше под­ня­лось кверху и покро­пило над звез­ди­цею. Вдруг преж­ний малень­кий дымок вспых­нул как пламя; по части­цам на дис­косе запы­лало, а вино обратно вер­ну­лось в потир. Я со страху к земле при­пала и только говорю: «Боже, мило­стив буди мне, греш­ной!» и «Гос­поди, поми­луй!…» Что пели и читали, я не слы­хала в ту минуту: видела только пламя не пламя, такое про­зрач­ное… Недо­стойна я видеть бла­го­дать, пояда­ю­щую грехи наши… Под­ня­лась с земли; двери поно­мар­ские уже закрыты; а на них напи­сан Архан­гел Михаил с пла­мен­ным мечом. Я обра­до­ва­лась тому, что он между мною, греш­ни­цей, и алта­рем пред­стал… Вы, батюшка, при­но­сите бес­кров­ную Жертву: помя­ните убо­гую Нек­та­рию, вашу пле­мян­ницу Горицкую.

Вот и еще недо­уме­ние: имела глу­пость поло­жить обе­ща­ние в пер­вый год моей жизни в мона­стыре съез­дить в Тих­вин и не знала, что это не должно. Матушка схим­ница Мав­ри­кия тогда мне гово­рила, что она будет про­сить матушку Игу­ме­нию, чтобы отпу­стила. После десяти лет я про­си­лась у матушки Игу­ме­нии Арсе­нии; но она ска­зала, что берет мое обе­ща­ние на себя, и не отпу­стила. А я и рада была. Теперь же что-то при­хожу часто к мысли: ну, если я не выполню, умру? Не спу­тать бы мне души своей этим? Что вы, батюшка, на это мне ска­жете? Боюсь и мыс­лию надолго выйти из оби­тели, также бес­по­ко­ить и матушку, все­чест­ней­шую Игу­ме­нию Фила­рету. Я так при­выкла к доб­рой своей матушке: вся­кий день меня пере­кре­стит; поце­лую ее ручку — и весело мне, и радостно! Дай ей, Гос­поди, пожить подольше! Дай, Гос­поди, и вам, батюшка, тер­пе­ния побольше читать бес­тол­ко­вые строки!

Я верую, что вы пой­мете меня. Осе­ните вашим все­мощ­ным бла­го­сло­ве­нием пустую голову мно­го­греш­ной Нектарии».

Про­стое и в под­лин­нике мало­гра­мот­ное письмо это пора­зило меня: какая про­стота, какая любовь, какая вера! Какое, нако­нец, оправ­да­ние веры! Не говоря уже о важ­ней­шем в этом письме откро­ве­нии чудес­ного виде­ния, кото­рое могло быть дано только истинно обла­го­дат­ство­ван­ной душе, — что за див­ное сми­ре­ние, что за чистота сер­деч­ная скво­зят и дышат в каж­дой строчке, в каж­дом слове этого посла­ния окорм­ля­е­мой к сво­ему духов­ному руко­во­ди­телю и Старцу! Поду­мать только: «обра­до­ва­лась» тому, что Архан­гел Михаил своим изоб­ра­же­нием на закры­тых поно­мар­ских (север­ных) вра­тах закрыл от ее «недо­стой­ных», но удо­сто­ен­ных очей виде­ние Страш­ной Тайны — это ли не глу­бо­чай­шее сми­ре­ние дет­ски-чистого сердца?.. А эта кар­тинка сокро­вен­ных недр мона­стыр­ской жизни, мона­ше­ской любви, незри­мой, да и не понят­ной миру: матушка Игу­ме­ния Фила­рета кре­стит еже­дневно, как дочку, свою послуш­ницу; послуш­ница целует, как у род­ной, люби­мой матери, ручку; и над всей этой чистей­шей любо­вью — весе­лье и радость как хру­сталь про­зрач­ной и свет­лой души! Как же не зреть таким Бога и всей Его прис­но­сущ­ной свет­лей­шей славы и в сем еще веке, и в буду­щем!… Вни­май, монах, вни­май, бла­го­го­вей и поучайся!

Чем еще помя­нуть мне, убо­гому и нера­ди­вому монаху, насту­пив­шее ново­ле­тие? Не памя­тью ли о том, что моя вре­мен­ная жизнь на земле дана мне в залог иной луч­шей веч­ной жизни, к кото­рой пере­ход — вели­кое таин­ство смерти?.. В руко­пи­сях наших я нашел заве­ща­ние Мос­ков­ского Мит­ро­по­лита Пла­тона: да будет оно мне в память неиз­беж­но­сти исхода греш­ной души моей из греш­ного тела и в вос­по­ми­на­ние о вели­ких доб­ро­де­те­лях почив­шего вели­кого иерарха Рос­сий­ской Церкви. Вот это завещание:

«Гос­поди Боже мой! Ты создал мя еси, якоже и все твари, даро­вав душу бес­смерт­ную и соеди­нив оную с телом смерт­ным и тленным.

Сей состав дол­жен в свое время раз­ру­шиться, всем бо детям Ада­мо­вым пред­ле­жит еди­ною умрети, потом же суд.

Достигши далее семи­де­сяти лет, болез­нями удру­ча­е­мый и раз­ными иску­ше­ни­ями ослаб­ля­е­мый, жду сего страш­ного, но вкупе и вожде­лен­ного часа, ибо и мла­дый, и здра­вый не весть, егда Гос­подь приидет.

Яко уже насту­пившу сему часу и огла­ша­ющу уши моя сему судеб Твоих гласу, испо­ве­да­юся тебе, Гос­поди, всем серд­цем моим и -

Бла­го­дарю Тя, яко про­све­тил еси мя све­том Еван­ге­лия Твоего.

Бла­го­дарю Тя, яко отро­дил мя еси новым таин­ствен­ным рож­де­нием, во усы­нов­ле­ние Хри­стом Твоим.

Бла­го­дарю Тя, яко вос­приял мя еси в сооб­ще­нии Крове искуп­ле­ния чрез Хри­ста Твоего.

Бла­го­дарю Тя, яко удо­стоил еси быти мне хотя малей­шим чле­ном свя­тей­шего тела Церкве Хри­ста Твоего.

Бла­го­дарю Тя, яко бла­го­во­лил еси быти мне в при­чте вла­дыч­няго дома Тво­его — Церкве Твоей и, хотя сосуд есмь ску­дель­ный, но не возг­ну­шался в свя­щен­ном и цар­ском доме Твоем.

Бла­го­дарю Тя, яко во мно­гих моих делах к нази­да­нию пре­муд­рого стро­е­ния Церкве Твоея во бла­гий успех содей­ство­вать и бла­го­да­тию спо­мо­ще­ство­вать бла­го­во­лил еси.

Бла­го­дарю Тя, яко во мно­гом мое нера­де­ние мно­гих бла­гих дел чрез злые наме­ре­ния пре­вра­ще­ние при­кры­вал Ты дол­го­тер­пе­нием Своим.

Бла­го­дарю Тя, яко Ты, Гос­поди щед­рый и мило­сти­вый, дол­го­тер­пе­ли­вый и истин­ный не по мно­гим моим и сквер­ным без­за­ко­ниям сотво­рил еси мне, и не по тяж­ким гре­хам моим воз­дал еси мне, вды­хая ко обра­ще­нию моему чув­ствие обли­че­ния и раскаяния.

Бла­го­дарю Тя, яко во мно­гих моих иску­ше­ниях и напа­стях, пра­ведно на меня нис­по­слан­ных, не попу­стил Ты мне впасть в уны­ние и отча­я­ние, но под­креп­лял Ты мя силою свыше, по мере веры моея, яже есть дар Твой.

Бла­го­дарю Тя за мно­гие дары Твои и по телу и по душе, коими зло­упо­треб­ляя, являл я безу­мие мое и небла­го­дар­ность; аще же кое бла­гое их упо­треб­ле­ние при­несло какой-либо плод, буди Тебе Еди­ному бла­го­да­ре­ние, честь и слава.

Бла­го­дарю Тя, яко в надежде мило­сер­дия Тво­его даро­вал Ты мне таин­ство пока­я­ния, паче же — бес­цен­ные заслуги и Свя­тей­шую Жертву Тела и Крови Хри­ста Тво­его, Иску­пи­теля моего, Хода­тая моего, Вели­кого и Веч­ного Архи­ерея, сего Небес­ного и Свя­тей­шего Жреца, еди­но­жды на кре­сте Себе за мя при­нес­шего и во веки освя­тити мя могущего.

При­ими, Гос­поди, сие мое сер­деч­ное исповедание.

Про­сти мои грехи и при­крой их чест­ною ризою Хри­ста Тво­его. Даруй вос­пети со всеми свя­тыми: бла­жени, ихже оста­ви­шася без­за­ко­ния и ихже при­кры­шася греси. Бла­жен муж, емуже не вме­нит Гос­подь греха.

Бла­го­слови, Гос­поди, Пра­во­слав­ную Цер­ковь Рос­сий­скую и утверди оную в вере и бла­го­че­стии во веки непоколебиму.

Бла­го­слови, Гос­поди, всех бла­го­де­тель­ство­вав­ших и доб­ро­же­ла­тель­ству­ю­щих мне в пути жизни моея и мило­стиво вос­при­ими на Ся долг моего им обя­за­тель­ства к воздаянию.

Про­сти, Гос­поди, и всем чем-либо меня или по неве­де­нию, или по общей сла­бо­сти оскор­бив­шим и оби­дев­шим; и я их про­щаю пред лицем Твоим.

А паче про­сти, Гос­поди, мне мно­гих по неве­де­нию или по дей­ствию стра­сти оскор­бив­шему и оби­дев­шему и рас­по­ложи их, да, про­стив мя от сердца, помо­лятся о мне лицу Твоему.

Прошу и молю всю Цер­ковь Свя­тую, да пред свя­щен­ным жерт­вен­ни­ком при­но­си­мой таин­ственно-духов­ной, уми­ло­сти­ви­тель­ной Жертвы Хри­сто­вой и о мне, греш­ном Пла­тоне, про­лиют бого­угод­ные молитвы во отраду души моей.

Земле! раз­верзи свои недра и при­ими от тебя взятое.

Гос­поди! при­ими дух мой, Гос­поди, в руце Твои пре­даю дух мой!

Вем, Емуже и веро­вах, и изве­щен есмь, яко силен залог мой сохра­нити в день он».

На под­лин­ном: «Писах своею рукою мно­го­греш­ный Мит­ро­по­лит Пла­тон. 1801 года, фев­раля 20-го дня.

Прошу сие заве­ща­ние про­честь в церкви при погре­бе­нии, по про­чте­нии Еван­ге­лия, пред молит­вою разрешительною».

20 января

Вос­кре­се­нье. К сожа­ле­нию всей о Хри­сте бра­тии, о. Архи­манд­рит Мои­сей не слу­жил по болезни ног: в левой его ноге раны откры­лись до изне­мо­же­ния. Иноки Доро­феи «креп­кого жития», видимо, еще соблю­да­ются Гос­по­дом в лице нашего отца Архи­манд­рита и досто­слав­ного брата его по плоти и по духу, отца игу­мена Анто­ния, и им подоб­ных, втайне рабо­та­ю­щих Гос­по­деви. Мір не знает их и знать не хочет. Мы, монахи, недо­стой­ные спут­ники их на пути к цар­ству неза­хо­ди­мого Света, и мы даже редко удо­сто­и­ва­ется узнать при жизни их, какая уми­ло­сти­ви­тель­ная за грехи мира жертва при­но­сится Богу их сокро­вен­ными подви­гами: бде­нием, поще­нием, молит­вен­ным сто­я­нием, сле­зами — всем бес­ко­неч­ным, как душа чело­ве­че­ская, внут­рен­ним подви­гом мона­ше­ским, отра­жа­ю­щимся в подви­гах и внеш­них. Раны на ноге о. Архи­манд­рита Мои­сея откры­лись и поме­шали ему слу­жить Боже­ствен­ную литур­гию. А как при­об­ре­тены были им эти раны? Когда отец Архи­манд­рит и брат его, о. Игу­мен Анто­ний, оста­вив ради Хри­ста вся крас­ная мира, уда­ли­лись на пустын­но­жи­тель­ство в глу­хие, едва про­хо­ди­мые леса Рос­лавль­ского уезда Смо­лен­ской губер­нии, то к подвигу молит­вен­ному они при­ло­жили и бого­угод­ное руко­де­лие пере­писки книг свя­щен­ных — бого­слу­жеб­ных, житий свя­тых и вели­ких учи­те­лей мона­ше­ства, древ­них аске­тов. Время, поло­жен­ное для молитвы, они про­во­дили стоя; стоя же зани­ма­лись они и своим руко­де­лием из чув­ства бла­го­го­ве­ния к тем вели­ким и слав­ным, чьи пись­мен­ные труды они пере­пи­сы­вали для сво­его келей­ного упо­треб­ле­ния. Отсюда — мучи­тель­ные раны на ногах у обоих бра­тьев. Никому бы из нас, даже при­бли­жен­ных, это не было бы известно, если бы Гос­подь не про­слав­лял про­слав­ля­ю­щих Его для нази­да­ния нашего и укреп­ле­ния в вере и подвигах.

Когда о. Игу­мен Анто­ний началь­ство­вал в ново­устро­ен­ном Скиту нашей оби­тели, то в числе скит­ской бра­тии был один инок доб­рой нрав­ствен­но­сти, но стра­дав­ший неду­гом при­стра­стия к излиш­нему ноч­ному отдох­но­ве­нию, почему частенько и не являлся к утрен­нему брат­скому пению. В Скиту утреня, как и у нас в мона­стыре, поется в час или два попо­лу­ночи. С тече­нием вре­мени обы­чай этот так уко­ре­нился в иноке, что он и вовсе пере­стал под­ни­маться к утрени. В то же время и у отца ски­то­на­чаль­ника, Игу­мена Анто­ния, болезнь ног уси­ли­лась в такой сте­пени, что он не мог обуть сапоги и потому тоже пере­стал ходить к общим служ­бам, испол­няя пра­вило у себя в келье. Пока­за­лось ли это нашему иноку оправ­да­нием сво­его нера­де­ния, или уже вра­жии наветы тому были при­чи­ной — кто знает, но только в своем нера­де­нии он стал упор­ство­вать так, что когда будиль­щик при­хо­дил его звать к утрени име­нем отца Игу­мена, то он и на такое при­гла­ше­ние не захо­тел отзы­ваться. Дове­дено это было до све­де­ния о. Анто­ния, кото­рый, конечно, не замед­лил позвать к себе неис­прав­ного инока.

— Ты что же это опус­ка­ешь ходить к утрени? — спро­сил его Скитоначальник.

— Про­стите, батюшка, Бога ради, немощь мою, — отве­чал инок, — но, истинно говорю, не могу так рано под­ни­маться. Все испол­няю, во всем при­ла­гаю ста­ра­ние быть исправ­ным, но это сверх сил моих. Да будет ли еще угодно Богу, если, пови­ну­ясь вам, я понесу непо­силь­ное послу­ша­ние это с ропо­том, а, понесши его, уже на целый затем день ни к чему не буду способен?

Со всею любо­вью и силою убеж­де­ния о. Анто­ний уве­ще­вал упор­ству­ю­щего брата, про­сил, молил, дока­зы­вал, что непо­слу­ша­ние в одном делает ничтож­ным все исправ­ное в осталь­ном; но инок наш не под­дался убеж­де­ниям — хоть уходи совсем вон из Скита. Чем же вра­зу­мил его отец Игу­мен? Будиль­щик про­дол­жал ходить будить, инок про­дол­жал про­сы­пать утреню, пока не совер­ши­лось нечто, что сло­мало-таки упор­ство оже­сто­чив­ше­гося сердца. Ото­шла раз скит­ская утреня; на ней при­сут­ство­вал сам о. Игу­мен. Кон­чи­лась служба, вышла из храма бра­тия, и после всех вышел и Игу­мен; но не в келью свою пошел он, а прямо напра­вился в келью того инока. Подо­шел он к двери, помо­лит­вился, вошел в келью. Инок, уви­девши сво­его Ски­то­на­чаль­ника, вско­чил с ложа испу­ган­ный, а о. Анто­ний, как был в ман­тии, так и упал ему в ноги:

— Брате мой, брате мой поги­ба­ю­щий! Я за тебя, за душу твою обя­зан дать ответ пред Гос­по­дом: ты не пошел на свя­тое послу­ша­ние — пошел я за тебя. Уми­ло­сер­дись, брате мой, и над собой, и надо мною, грешным!

Сам гово­рит у ног сво­его послуш­ника, сам пла­чет, а под ман­тией его — целая лужа крови: набра­лась в сапоги из откры­тых ран на ногах от сто­я­ния кровь и при зем­ном поклоне брату и выли­лись, как из ушата.

Так и спас вели­кий немощ­ного сво­его соратника.

Пока в духов­ных нед­рах Рос­сии скры­ва­ется еще такая сила духа любви Хри­сто­вой, жива еще и будешь жива, свя­тая родина моя! Поми­луй, Гос­поди, если сила эта оскудеет!…

Кто Бог велий, яко Бог наш? Ты еси Бог, тво­ряй чудеса!

Нашему старцу, отцу Мака­рию, когда он еще был иеро­мо­на­хом Пло­щан­ской пустыни, из Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавры при­слано было сле­ду­ю­щее сообщение:

«В Бого­ро­диц­кую Пло­щан­скую пустынь Иеро­мо­наху Мака­рию Свято-Тро­иц­кая Сер­ги­ева Лавра.

1823 года, ген­варя 30

Исцеление девицы Екатерины Николаевны Грезенковой. С тем, чтобы для прочтения и пользы посылать и другим верующим

Све­де­ние о сем исце­ле­нии заим­ство­вано частию из ска­за­ния отца полу­чив­шей исце­ле­ние, частию из оче­вид­ного сви­де­тель­ства мно­гих в Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавре. Симеона Столп­ника церкви свя­щен­ник Нико­лай Фео­до­ров также пись­менно засви­де­тель­ство­вал как о необы­чай­ной болезни девицы Гре­зен­ко­вой, так и о чудес­ном исце­ле­нии. Обсто­я­тель­ней­шее же опи­са­ние всего про­ис­ше­ствия с подроб­ным озна­че­нием вре­мени, когда что слу­чи­лось, сде­лано род­ствен­ни­ком ее, титу­ляр­ным совет­ни­ком, Васи­лием Доб­ро­воль­ским, оче­вид­ным сви­де­те­лем быв­шего и спут­ни­ком боля­щей Гре­зен­ко­вой в Тро­ице-Сер­ги­еву Лавру.

«Я дол­гом почел, — пишет он в своей записке — запи­сать для себя, что видел и что слы­шал от самой болящей».

Мы думаем, что не менее того есть долг сооб­щить сие и дру­гим веру­ю­щим в бла­го­дат­ное Про­ви­де­ние для уте­ше­ния и назидания.

1821 года, марта 3‑го дня, девица Гре­зен­кова ездила про­ститься с при­няв­шею ее при рож­де­нии пови­валь­ною баб­кою, кото­рая в этот день скон­ча­лась. Воз­вра­тясь домой, Гре­зен­кова почув­ство­вала зуб­ную боль, стрельбу в ушах, потом боль в пра­вом боку и, нако­нец, под­верг­лась судо­ро­гам и лому, вынуж­дав­шим ее кри­чать день и ночь. Лече­ние про­из­во­ди­лось при­зван­ным вра­чом, но, вме­сто помощи, при­вело ее в вели­кое рас­слаб­ле­ние. По вре­мени при­гла­шен был дру­гой, но и этот не имел успеха. Нака­нуне Свет­лого Хри­стова Вос­кре­се­ния при­со­ве­то­вал он поста­вить боль­ной в хрен ноги, но после этого у нее свело пра­вую ногу к спине. Врач уве­рял, что это ничего не зна­чит. Потом взят был и тре­тий врач, кото­рый и обе­щал ско­рое выздо­ров­ле­ние, но, не видя облег­че­ния, сам отка­зался нако­нец от пользования.

Ека­те­рина Нико­ла­евна во время болезни своей неод­но­кратно видела во сне Пре­по­доб­ного Сер­гия, кото­рый при­ка­зы­вал ей ска­зать отцу ее, чтобы ехал с ней «к Тро­ице». Пре­по­доб­ный ска­зал ей так:

— Ты будешь здо­рова, только не скоро: иначе скоро забудешь!

Но роди­тели ее, почи­тая эти сно­ви­де­ния обык­но­вен­ным дей­ствием вооб­ра­же­ния и болез­нен­ного состо­я­ния, хотя и соби­ра­лись ехать в Лавру для уте­ше­ния страж­ду­щей, но с отъ­ез­дом медлили.

Одна­жды ночью, когда Ека­те­рина Нико­ла­евна спала, быв­шие при ней девицы уви­дели, что она вдруг повер­ну­лась, вскрик­нула, про­тя­нула све­ден­ную ногу и упер­лась ею в грудь одной из них. Чрез несколько вре­мени ногу опять начало сво­дить, и когда хотели удер­жать ее, боль­ная не велела тро­гать. Было это ночью. Поутру окру­жа­ю­щие рас­ска­зали об этом ее роди­те­лям. Те спро­сили ее: не видала ли чего во сне? Тогда она рас­ска­зала следующее:

— Видела я, что при­шел Пре­по­доб­ный Сер­гий с Божиею Мате­рью, и оба, нало­жив на ногу руки, ска­зали: «Теперь пове­рят!» Божия Матерь ска­зала еще: «Жаль, давно ты стра­да­ешь. Поез­жай, он исце­лит тебя».

Но как выпря­ми­лась нога, боль­ная не чув­ство­вала и не пом­нила даже, что не велела удер­жи­вать, когда ее опять стало сводить.

После этого, конечно, неве­рие усту­пило место вере, и решено было соби­раться в Лавру.

Между тем Пре­по­доб­ный еще виделся ей и при­ка­зал на дорогу испо­ве­до­ваться и при­об­щиться Свя­тых Хри­сто­вых Таин. В ночи же пред тем днем, в кото­рый ей над­ле­жало испо­ве­даться и при­об­щиться, она опять видела во сне Божию Матерь и Пре­по­доб­ного, кото­рый при­шел со Св. Дарами, чтобы при­об­щить ее. Она ска­зала, что ее будут зав­тра испо­ве­до­вать и сооб­щать, но Пре­по­доб­ный ответил:

— Нет нужды: то будет зав­тра, а я теперь при­общу тебя.

Когда же Пре­по­доб­ный при­об­щил ее, то Божия Матерь отерла уста ее пеле­ною. Потом вновь Матерь Божия пове­лела ей ехать, говоря:

— Поез­жай! и если доро­гой тебе будет хуже, не отча­и­вайся: мы будем с тобою всю дорогу.

Нако­нец 12 мая Гре­зен­ковы отпра­ви­лись в путь, и по чрез­вы­чай­ной сла­бо­сти боль­ной на пере­езд шести­де­сяти с неболь­шим верст потре­бо­ва­лось им четыре дня.

16 мая, к вечеру, при­е­хали они в Тро­ице — Сер­ги­ев­ский посад, и когда под сте­нами Лавры оста­но­ви­лись, чтобы найти удоб­ную квар­тиру, боль­ная очну­лась и, услы­хав, что при­е­хали, пере­кре­сти­лась, и слезы радо­сти поли­лись из глаз ее.

18 мая боль­ную на доске и на перине внесли в собор­ную цер­ковь и поло­жили на пра­вой сто­роне у пра­вого кли­роса, про­тив самой раки Пре­по­доб­ного. До начала Литур­гии, по жела­нию боль­ной, она испо­ве­до­ва­лась у иеро­мо­наха Гав­ри­ила при гробе Пре­по­доб­ного. К выносу Св. Даров ее при­несли для при­ня­тия Тела и Крови Хри­сто­вых, а потом пере­несли на преж­нее место.

По окон­ча­нии Литур­гии и собор­ного молебна, когда народ при­ло­жился к мощам Пре­по­доб­ного, боль­ная при­не­сена была ближе к раке, и для Гре­зен­ко­вых начали слу­жить част­ный моле­бен. В это самое время у боль­ной нача­лись силь­ные судо­рож­ные движения.

«Она схва­тила мою руку, — гово­рит г. Доб­ро­воль­ский, — и при­ло­жила к сво­ему сердцу, кото­рое билось так, как будто бы хотело вырваться из нее».

Нога боль­ной в то же время стала выпрям­ляться и, когда окон­чился моле­бен, была уже совсем выпрям­лена. Боль­ная несколько раз кре­сти­лась, а при­сут­ство­вав­шие за этим молеб­ном, видя явле­ние Божией мило­сти, моли­лись со сле­зами, и мно­гие сто­яли на коле­нях. По окон­ча­нии молебна боль­ную при­ло­жили к мощам.

С пря­мой ногой при­везли ее на квар­тиру; но часа два спу­стя ногу опять начало сво­дить, и к дру­гому утру она была све­дена по-прежнему.

21 мая, в день празд­но­ва­ния Божией Матери в честь Ее Вла­ди­мир­ской иконы, боль­ная при­ве­зена была опять в собор и постав­лена на преж­нем месте. И опять во время молебна, после Литур­гии, нога стала выпрям­ляться и выпря­ми­лась совсем, с тою только раз­ни­цею, что судо­рож­ные дви­же­ния не были так сильны, и сердце хотя и необык­но­венно, но билось меньше преж­него. После молебна, как и в пер­вый раз, при­ло­жили боль­ную к мощам Пре­по­доб­ного и при­везли домой с пря­мой ногой. Но через несколько вре­мени ее начало сво­дить опять.

22 мая, также во время молебна у гроба Пре­по­доб­ного, нога вновь выпря­ми­лась, но уже без судо­рож­ных дви­же­ний. По воз­вра­ще­нии же боль­ной домой ногу опять свело и, кроме того, свело пальцы левой руки.

29 мая, в Тро­и­цын день, во время молебна, нога выпря­ми­лась, и когда стали при­кла­ды­вать боль­ную к мощам Пре­по­доб­ного и рука ее кос­ну­лась одежд, покры­вав­ших св. мощи, то выпря­ми­лись и све­ден­ные пальцы левой руки. Воз­вра­тив­шись домой, она рас­ска­зы­вала, что в то время она чув­ство­вала, как будто ее кто уда­рил по руке. После этого руку уже более не сводило.

30 мая, в день Соше­ствия Св. Духа, 31 мая, 3 июня, 4‑го, 5‑го, 6‑го и 8‑го того же месяца вся­кий раз при гробе Пре­по­доб­ного, во время молебна угод­нику Божи­ему, нога выпрям­ля­лась; при этом необ­хо­димо заме­тить, что уже со вто­рого раза ее сво­дило раз от разу все менее, и нако­нец 8 июня нога как выпря­ми­лась, так и оста­лась прямою.

Во все время пре­бы­ва­ния боль­ной в Лавре лекарств она не упо­треб­ляла, кроме масла из лам­пады Пре­по­доб­ного. В то же самое время не при­ни­мала она также и ника­кой пищи, от чего при­шла в такое рас­слаб­ле­ние, что в конце июня у нее закры­лись глаза и голос осла­бел до того, что она сде­ла­лась как бы немою.

По исце­ле­нии ноги ее и паль­цев руки боль­ная зна­ками давала понять роди­те­лям, что должно ехать в Москву и быть пока доволь­ными. Этим как будто вну­шала им, что еще не при­шло время окон­ча­тель­ного ее исцеления.

24 июня боль­ную при­везли в Москву с закры­тыми гла­зами, без упо­треб­ле­ния языка, но с пря­мой ногой и здо­ро­вой рукой.

В таком состо­я­нии она про­была до 24 ноября, то есть до дня сво­его Ангела. В этот день, когда при­шел свя­щен­ник при­об­щить ее Св. Таин, она вдруг открыла глаза.

Нако­нец, 1822 года, в день Свет­лого Хри­стова Вос­кре­се­ния, Спа­си­тель мира, по молит­вам Угод­ника Сво­его, бла­го­во­лил довер­шить мило­сер­дие Свое над стра­да­ли­цею. Когда отец ее воз­вра­тился домой от Свет­лой заут­рени, подо­шел к ней с пас­халь­ным при­вет­ствием и сказал:

— Хри­стос Вос­кресе, дочка!

Уста боль­ной раз­ре­ши­лись, и пер­вое слово ее было:

— Воис­тину Воскресе!

После этих слов боль­ная попро­сила дать ей палку, с ее помо­щью встала с постели, стала с тех пор укреп­ляться, а ныне окон­ча­тельно здорова».

На доку­менте этом отметка:

«Полу­чено из Синода 30 декабря 1822 года».

О Пасха Велия и таин­ствен­ная, о Хри­сте! Какое море без­дон­ное чудес тво­ришь Ты, Жиз­но­да­вче, Вос­кре­се­нием Твоим! Самому миру не вме­стить пише­мых о них книг: истинно, источ­ник Ты, Вла­дыко, вся­ких сокро­вищ прис­но­не­оску­де­ва­ю­щий и приснотекущий!

В день Хри­стова Вос­кре­се­ния 1822 года довер­шено было на Москве чудо исце­ле­ния девицы Гре­зен­ко­вой, а годом раньше, в апреле 1821 года, свя­щен­ник ниже­го­род­ского Бла­го­ве­щен­ского собора, о. Павел Ива­нов, донес сво­ему епар­хи­аль­ному архи­ерею, епи­скопу Ниже­го­род­скому и Арза­мас­скому Мои­сею, следующее:

«В при­ходе моем, в доме титу­ляр­ного совет­ника, Кеса­рия Андре­ева Гули­мова, слу­чи­лось сле­ду­ю­щее про­ис­ше­ствие, по важ­но­сти своей заслу­жи­ва­ю­щее вни­ма­ния всех бла­го­мыс­ля­щих людей, а именно: сестра оного Гули­мова, девица Ирина Андре­ева, име­ю­щая от роду 35 лет, сде­ла­лась больна и лиши­лась зре­ния, слуха, языка и дви­же­ния, так что не могла ничего ни видеть, ни слы­шать, ни ходить и в таком состо­я­нии нахо­ди­лась на одре болезни до исте­че­ния про­шед­шей Св. Четы­ре­де­сят­ницы сего 1821 года. Ныне же полу­чила исце­ле­ние ско­рое, без вся­кой постепенности.

Пред празд­ни­ком Вос­кре­се­ния Хри­стова она видела себя во сне, как сама мне о сем потом пере­ска­зы­вала, в вели­ко­леп­ном храме Гос­под­нем, кра­сота коего пре­вы­шала вся­кое опи­са­ние. В этом храме она узрела неко­его све­то­нос­ного Мужа, обле­чен­ного в зла­тую одежду, окру­жен­ного паря­щими Анге­лами и в дес­нице Своей дер­жа­щего зна­ме­ние нашего спа­се­ния — спа­си­тель­ный крест. Муж этот велел ей к Себе при­бли­зиться. Она содрог­ну­лась пред Его вели­чием. Он вто­рично ей пове­лел то же, и она со стра­хом при­бли­зи­лась к Сему Бла­жен­ному Мужу, пала к Его сто­пам и в то время, как она поверг­лась пред Ним, она усмот­рела на ногах Его по одной глу­бо­кой ране, равно и на руках Его после сего уви­дела тако­вые же раны. Муж сей бла­го­сло­вил ее и дал ей обло­бы­зать спа­си­тель­ный крест, ска­зав благосклоннейше:

— Стра­да­ния твои кон­чи­лись, и ты в день Вос­кре­се­ния Моего будешь здрава.

И, дей­стви­тельно, слова сии оправ­да­лись самым собы­тием: вос­си­яв­шее от гроба солнце правды оза­рило оную стра­да­лицу лучом мило­сер­дия Сво­его и про­све­тило тьму ее в самый радост­ней­ший Вос­кре­се­ния день, спу­стя несколько вре­мени после Литур­гии, когда стра­да­ю­щая вдруг почув­ство­вала в себе необык­но­вен­ную пере­мену: лег­кость в ногах, облег­че­ние в голове; глаза откры­лись, язык стал гово­рить, хотя и не очень явственно, ибо она от при­роды была кос­но­язычна; слух ее сде­лался спо­соб­ным к слы­ша­нию; сло­вом, в одну минуту она стала здо­рова. В неиз­ре­чен­ной радо­сти она встала с болез­нен­ного одра сво­его, вышла в дру­гую ком­нату и, подойдя к зер­калу, рас­смат­ри­вала себя как бы после глу­бо­кого сна.

— Ах! — вос­клик­нула она, — как я сде­ла­лась стара, худа, сама на себя не похожа.

Мать ее, Евдо­кия Роди­о­новна, видя дочь свою, кото­рой она слу­жила около четы­рех лет в болезни, не имея ника­кой надежды на выздо­ров­ле­ние, была в недо­уме­нии и едва могла прийти в состо­я­ние спро­сить ее:

— Иль ты видишь, дочка?

— Вижу, матушка, — отве­чала она.

— И ходить можешь?

— Могу свободно.

Явле­ние это пора­зило все семей­ство удив­ле­нием и неопи­сан­ною радо­стию. Все про­ли­вали слезы, при­нося хвалу и бла­го­да­ре­ние Все­выш­нему, тво­ря­щему див­ные чудеса.

Помя­ну­тый брат ее, г. Гули­мов, бро­сясь в объ­я­тия исце­лен­ной сестры своей, говорил:

— Воз­можно ли тому быть, чтобы ты, сестра, когда-либо могла быть здо­рова? Ныне вос­крес Спа­си­тель мира и тебя утешил!

О сем досто­при­ме­ча­тель­ном про­ис­ше­ствии в апреле я лично узнал от сего осчаст­лив­лен­ного дома и из уст исце­лив­шейся девицы слы­шал вели­чие Божие.

Почему дол­гом моим почел доне­сти о сем вашему прео­свя­щен­ству, яко Архи­пас­тырю моему, пеку­ще­муся о рас­про­стра­не­нии славы Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, с тако­вым к доне­се­нию моему допол­не­нием, что оная стра­да­лица на дру­гой день чудес­ного сво­его оздо­ров­ле­ния поспе­шила в храм Архи­стра­тига Миха­ила для при­не­се­ния Гос­поду Богу живей­шей благодарности.

О сем досто­па­мят­ном про­ис­ше­ствии было сего апреля 16 дня иссле­до­ва­ние как с духов­ной сто­роны, так и с граж­дан­ской при полиц­мей­стере и двух част­ных, и все то най­дено справедливейшим.

Сей спи­сок в Мос­ков­ский поч­тамт при рапорте при­слан из Ниже­го­род­ской поч­то­вой кон­торы 23 апреля 1821 года».

Кто Бог вели­кий, яко Бог наш!…

8 апреля

Попо­лу­дни при­была в оби­тель нашу Мария Ива­новна Гоголь, мать покой­ного извест­ней­шего писа­теля, Нико­лая Васи­лье­вича Гоголя. С Марией Ива­нов­ной был и внук ее, Нико­лай. Она про­жила у нас до 17 апреля.

Боже мой! до чего велико и страшно писа­тель­ское при­зва­ние, тот боже­ствен­ный талант, кото­рый вру­ча­ется Тобою Тво­ему избран­нику не для само­услаж­де­ния себя­лю­би­вой чело­ве­че­ской гор­до­сти, не для ско­ро­гиб­лю­щей зем­ной славы, а для славы Свя­тей­шаго Имени Тво­его, да свя­тится оно в серд­цах чело­ве­че­ских и да устро­яет в них Цар­ствие Твое — Цар­ство любви и бла­го­дар­но­сти к Тебе, к миру духов­ному и внеш­нему, пре­муд­ро­стию Твоею создан­ному, любви и бла­го­во­ле­ния к венцу созда­ния Тво­его — к чело­веку, кото­рого Ты малым чем ума­лил еси от Ангел, вен­чав его и честию, и сла­вою, и за спа­се­ние кото­рого Ты про­лиял Чест­ней­шую Кровь Твою и на крест воз­нес Пре­чи­стое Тело Твое. Ты Бог-Слово, в Тро­ице Пре­свя­той сла­ви­мый, не на раз­ру­ше­ние, а на сози­да­ние дал чело­веку боже­ствен­ное слово Твое, освя­тил уста его Хле­бом небес­ным, даю­щим жизнь миру, чтобы ни одно слово гни­лое не изо­шло из уст освя­щен­ных и не погу­било ни одной души чело­ве­че­ской для бла­жен­ной веч­но­сти, ни одной сло­вес­ной овцы Хри­сто­вой не извело из ограды пажи­тей Гос­под­них. При­ве­сти и соблю­сти Хри­сту во всей пол­ноте любви Его душу хри­сти­ан­скую — вот един­ствен­ная задача хри­сти­ан­ского писа­теля, вот истин­ное упо­треб­ле­ние дове­рен­ного ему таланта. Лука­вое, оязы­чив­ше­еся время наше едва ли не навсе­гда утра­тило разу­ме­ние смысла, зна­че­ния и назна­че­ния писа­тель­ского дара и, убла­жая духов­ную гор­дость чело­ве­че­ского сердца писа­теля, отво­дит его с пря­мого, истин­ного пути и увле­кает в без­дну глу­бин сата­нин­ских, из тьмы кото­рых нет воз­врата к свету высоты небес­ной и тем более — пре­не­бес­ной. Духом отри­ца­нья и сомне­нья дышат про­из­ве­де­ния новей­ших свет­ских писа­те­лей, явной и тай­ной насмеш­кой про­ник­нуты они, ядо­вито осме­и­вая не только то, что достойно, как сла­бость, сожа­ле­ния и исправ­ле­ния, но и самую доб­ро­де­тель и свя­тое свя­тых сокро­вен­ной чело­ве­че­ской души. Кому, падши, покло­ня­ются они?

… Гоголю со всей его чистой хри­сти­ан­ской душой, с серд­цем, напо­ен­ным Хри­сто­вой исти­ной, не уда­лось мино­вать общего тече­ния взба­ла­му­чен­ного житей­ского моря, и свой боль­шой корабль он под­чи­нил его силе и воле, думая совер­шить боль­шое пла­ва­ние и… раз­бил его со всеми дове­рив­ши­мися его наблю­де­нию пас­са­жи­рами об утес отри­ца­ния и сомне­ния. Талант, дан­ный на сози­да­ние, обра­тился на раз­ру­ше­ние: под жгу­чим ядом насмешки, обли­че­ния про­жглось и про­ва­ли­лось рубище, при­кры­вав­шее доселе наготу обще­ства рус­ского, а на сотка­ние ему новой ни силы, ни разума, ни даро­ва­ния не хва­тило у того «духа», кото­рый талан­том Гоголя обли­вал все его про­из­ве­де­ния своим ядом. Испол­ни­лось и на Гоголе Гос­под­нее слово: «Без Мене не можете тво­рити ничесоже».

Трудно пред­ста­вить чело­веку непо­свя­щен­ному всю без­дну сер­деч­ного горя и муки, кото­рую узрел под ногами сво­ими Гоголь, когда вновь откры­лись зату­ма­нен­ные его духов­ные очи, и он ясно, лицом к лицу, уви­дал, что без­дна эта выко­пана его соб­ствен­ными руками, что в ней уже погру­жены мно­гие, им, его даро­ва­нием, соблаз­нен­ные люди, и что сам он стре­мится в ту же без­дну, очертя свою бед­ную голову… Кто изоб­ра­зит всю силу про­ис­шед­шей отсюда душев­ной борьбы писа­теля и с самим собою, и с тем внут­рен­ним его вра­гом, кото­рый извра­тил боже­ствен­ный талант и напра­вил его на свои раз­ру­ши­тель­ные цели? Но борьба эта для Гоголя была побе­до­носна, и он, на смерть избран­ный боец, с честью вышел из нее в цар­ство неза­хо­ди­мого Света, иску­пив свой грех пока­я­нием, тес­ным соеди­не­нием со спа­са­ю­щею Цер­ко­вию и зло­ре­чием мира.

Да упо­коит душу его мило­сер­дый Гос­подь в селе­ниях праведных!

26 мая

Празд­ник Св. Пяти­де­сят­ницы. Утром, в поло­вине чет­вер­того часа, скон­чался в оби­тели нашей Нико­лай Алек­сан­дро­вич Щего­лев. В чер­но­ви­ках моих я нашел отметку такого содер­жа­ния: 1856 года, января 23-го. В один­на­дцать часов утра из Мало­ар­хан­гель­ского уезда Орлов­ской губер­нии при­ве­зено к нам в оби­тель тело умер­шей в 1855 году отро­ко­вицы Марии, дочери отстав­ного пору­чика, Нико­лая Алек­сан­дро­вича Щего­лева, кото­рый сам сопро­вож­дал тело. Покой­ная отро­ко­вица была погре­бена в име­нии сво­его отца, но он, с доз­во­ле­ния Мини­стра внут­рен­них дел Лан­ского, пере­вез ее тело в нашу оби­тель с наме­ре­нием, как вдо­вый и оди­но­кий, остаться в Опти­ной на все­гдаш­нее житель­ство. Г. Щего­лев — чело­век еще сред­них лет, не более 35 лет от роду, но стра­дает силь­ным рев­ма­тиз­мом, при­клю­чив­шимся с ним на воен­ной службе во время сопро­вож­де­ния из Вар­шавы в Петер­бург Высо­ко­на­ре­чен­ной Неве­сты Цеса­ре­вича, ныне Импе­ра­трицы Марии Александровны.

То было в про­шлом году в январе, а в нынеш­нем мае сего числа г. Щего­лев, посе­лив­шийся было в нашей оби­тели в каче­стве испы­ту­е­мого, уже успел пере­се­литься в оби­тели вечные.

В немно­гом, что оста­лось после него в келье, была между про­чим най­дена соб­ствен­но­руч­ная его руко­пись, оза­глав­лен­ная «Био­гра­фия моей жизни». Эта био­гра­фия не лишена неко­то­рой нази­да­тель­но­сти, и потому я даю ей место на стра­ни­цах моего дневника.

«Судьбы Гос­подни неис­по­ве­димы ко мне, недо­стой­ному — так пишется в этой руко­писи. — Щедр Гос­подь и мно­го­мило­стив: не дал погиб­нуть и мне, ока­ян­ному, по Сво­ему мило­сер­дию, но спас меня от поги­бели, Боже и Иску­пи­телю мой! Несколько раз в моей жизни защи­щал меня, мно­го­греш­ного, Созда­тель мой неви­ди­мым Про­мыс­лом Своим.

Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже!

Я слу­жил еще юнке­ром в 1837 году в Дра­гун­ском его Импе­ра­тор­ского Высо­че­ства Наслед­ника Цеса­ре­вича полку. Был я на Цар­ском смотру при городе Воз­не­сен­ске Хер­сон­ской губер­нии. Покой­ный Импе­ра­тор Нико­лай Пав­ло­вич за четыре вер­сты от Воз­не­сен­ска сомкнул в колонну весь наш 24-тысяч­ный кор­пус, и как у нас была двой­ная служба — пешая и кон­ная, то, чтобы пора­зить, во славу рус­ского воин­ства, раз­ных послан­ни­ков, быв­ших при Госу­даре, Госу­дарь ско­ман­до­вал всему корпусу:

— С места: марш-марш!

Это озна­чало — во весь опор сомкну­той колонной.

Мы не доска­кали полу­вер­сты до Воз­не­сен­ска, как Госу­дарь скомандовал:

— Стой!

И две части людей спе­шил с лоша­дей; ружья с плеч долой; сомкнул пешие колонны в бата­льоны; со всего кор­пуса застрель­щи­ков впе­ред, — и штур­мом брать город Воз­не­сенск холо­стыми зарядами.

Дей­стви­тельно, для ино­стран­цев это была кар­тина уди­ви­тель­ная: в один момент яви­лась пехота и нача­лось при­мер­ное сражение.

Когда весь кор­пус несся во весь опор колон­ною, то от глу­бо­кого песку и пыли не видно было рядом чело­века, — все равно как бы горел губерн­ский город. В это самое время, когда мы от места отска­кали с вер­сту, в пер­вом эскад­роне нашего пер­вого полка, из пер­вой шеренги под рядо­вым спо­ткну­лась лошадь, и он сле­тел долой; на скаку на него наткнулся рядо­вой вто­рой шеренги и тоже сле­тел; потом вто­рого эскад­рона перед­ней и зад­ней шеренги на эту кучу наткну­лись рядо­вые и попа­дали; потом тре­тьего эскад­рона обеих шеренг люди попа­дали — чело­века четыре. Я был за этим эскад­ро­ном в замке за унтер-офи­цера. Подо мною была очень быст­рая матка хоро­шей езды: она пере­ско­чила через кучу сол­дат. Я с нее сле­тел и очу­тился впе­реди всей кучи. Мне обо­драло все лицо пес­ком, и хлы­нула кровь; лошадь же моя, как и все, понес­лась со своим эскад­ро­ном. Потом 5‑го, 6‑го и 7‑го эскад­рона люди наты­ка­лись на нас и сле­тали; и мне под­ко­вой про­ло­мило край кивера, ото­рвало саблю с кожа­ной пор­ту­пеей, изо­гнуло саблю и, нако­нец, разо­рвало под­ко­вой на спине попе­рек куртку. Перед 8‑м эскад­ро­ном ветер повер­нул в дру­гую сто­рону, и нашу кучу люди начали объ­ез­жать. В куче нашей четы­рех чело­век побило до смерти, неко­то­рых изра­нило; меня же цирюль­ники под­няли без чувств, обмыли мне лицо уксу­сом и вином, давали нюхать спирт; после этого я очнулся, под­кре­пил себя белым вином, и меня довезли до лаге­рей на подводе.

Так неожи­данно спас меня Тво­рец мой небес­ный. Не готов еще я был, видно, для Его царствия.

После сва­дьбы Наслед­ника Цеса­ре­вича, Алек­сандра Нико­ла­е­вича, ныне Госу­даря Импе­ра­тора, как он был шефом нашего полка, то три его полка — наш, гусар­ский и пехот­ный Боро­дин­ский — в начале Апреля 1841 года всту­пили для цере­мо­ни­ала в Москву на Цар­ский смотр. От города Подоль­ска до Москвы мы высту­пили в пол­ной парад­ной форме. Я был офи­це­ром. За 12 верст от Москвы нас начал нудить дождь как из ведра. Мои сапоги были почти полны воды, не говоря уже о белье, кото­рое было все мокро. Когда мы в Москве подъ­е­хали к квар­тире, то мой чело­век и ден­щик едва сняли меня с лошади. Меня стала тре­пать лихо­радка, сде­лался силь­ней­ший жар и бред. Пол­тора дня меня поль­зо­вал пол­ко­вой штаб-лекарь Афа­на­сьев. Видя, что мне хуже, он отнесся к пол­ко­вому коман­диру, гене­ралу Левенцу, чтобы меня, как труд­но­боль­ного, отпра­вили на Горо­хо­вое поле в гос­пи­таль. Отвезли меня туда на тре­тий день моей болезни в хозяй­ской коляске. Орди­на­тор Сон­цев и дежур­ный док­тор при­ка­зали мне поста­вить 60 пия­вок, но ни одна не при­ня­лась. Потом поста­вили 50 банок на спину, иссекли всю спину, но ни капли крови не было. Обер­нули меня всего гор­чич­ни­ками — тоже пользы не было. В добав­ле­ние мне давали раз­ные микс­туры и порошки, но я лежал реши­тельно как колода до семи с лиш­ком суток моей болезни. Нако­нец уви­дали, что мне нет ника­кого спа­се­ния и дали знать глав­ному воен­ному док­тору, гене­ралу Пели­кану. Он немед­ленно при­е­хал — награди его, Гос­поди, Сво­ими щед­ро­тами! — и говорит:

— Жаль моло­дого чело­века: жизни ему не более двух часов. Ско­рее испы­тать одно сред­ство: велеть фельд­ше­рам поста­вить ему в каж­дую ноздрю по пиявке.

И как только пиявки напи­лись крови досыта и отва­ли­лись, я через десять минут после того мог гово­рить и сидеть. Когда выда­вили пия­вок, то крови моей нельзя было отли­чить от дегтя.

Опять мило­сер­дие Божие явно спасло мне жизнь. Опять я не был готов при­об­щиться к жизни вечной.

И был я после того женат, и имел пяте­рых детей. Чет­веро из них умерли при самом своем рож­де­нии. Я про­сил Гос­пода Бога с усер­дием, чтобы Он даро­вал мне живого ребенка в мое уте­ше­ние, и был я обра­до­ван Гос­по­дом: у меня роди­лась дочь Мария. Она так меня уте­шала; и я ее любил без души. Она тоже была неимо­верно при­вя­зана ко мне; к тому же она была очень смаз­ли­вень­кий и вост­рень­кий ребе­нок. Я отпра­вился от радо­сти в Киев покло­ниться Божиим угод­ни­кам и по воз­вра­ще­нии из Киева, подо­шедши к образу Спа­си­теля, бла­го­да­рил Его от искрен­него сердца за Его мило­сти и гово­рил Ему так:

— Но если Тебе, Созда­телю мой, угодно будет взять от меня мое уте­ше­ние, и дочь моя умрет, то вот Тебе мое обе­ща­ние: землю мою я про­дам в моем име­нии и выстрою храм во имя Ангела моей дочери и там ее похо­роню; людей всех отпущу на волю без­де­нежно и дам им поне­многу земли, а сам уйду в монастырь.

Так я молился; но про­шло время, и я, вме­сто того, стал уси­ленно зани­маться сель­ским хозяй­ством и извле­кать из него как можно больше дохо­дов для того, чтобы сде­лать мою дочь бога­той неве­стой; я изну­рял своих кре­стьян рабо­той, не обра­щая вни­ма­ния на празд­ники, и все копил деньги, чтобы больше при­об­ре­сти дочери. И все, что только я ни пред­при­ни­мал, все мне удавалось.

Шести лет, шести меся­цев и шести дней от роду дочь моя забо­лела и умерла.

На тот день как ей уме­реть, она утром ска­зала мне:

— Я умру, но вы меня в деревне не хоро­ните: сами тут жить не будете и уйдете в монастырь.

Этими сло­вами она как обу­хом уда­рила меня по голове, ибо, не зная моих наме­ре­ний, все в точ­но­сти высказала.

В тре­тий раз мило­серд­ная Дес­ница моего Вла­дыки спасла меня от смерти, но на этот раз не телес­ной только, но и душев­ной: смерть моего невин­ного ребенка была за меня очи­сти­тель­ной и уми­ло­сти­ви­тель­ною жерт­вой пред пра­во­су­дием Судии нели­це­при­ят­ного. Гос­подь видел, что я был на краю ужас­ной гибели, и явил мне, непо­треб­ному, Свое мило­сер­дие, удо­стоив даро­ва­нием мне неко­то­рого вре­мени для покаяния».

Эта руко­пись най­дена в пере­пле­тен­ной книжке, оза­глав­лен­ной «Молит­вен­ник Нико­лая Щеголева».

В книжке этой были еще две записи, начер­тан­ные рукою почившего.

Пер­вая:

«1856 года, 22 декабря, в два часа утра я видел сон: будто бы я в чьем-то доме цело­вал язвы Хри­ста Спа­си­теля с жад­но­стью и про­сил Его сими словами:

— Иску­пи­телю мой, спаси меня от ада!

И услы­шал голос Его, громко мне сказавший:

— Молись — и искуплю!

Вскоре я проснулся, и на душе стало так при­ятно, так легко; и я от вос­хи­ще­ния не знал, как бла­го­да­рить Бога».

Вто­рая:

«Над­пись на камне или на чугун­ной доске на моей могиле:

«В надежде вос­кре­се­ния, молю вас, отцы свя­тии, бра­тия и мимо­хо­дя­щии, воз­зрите на прах непо­треб­ного раба Нико­лая и помо­ли­тесь ко Все­выш­нему Пре­ми­ло­сер­дому Богу и Пре­свя­той Вла­ды­чице Бого­ро­дице о остав­ле­нии моих пре­гре­ше­ний. Да помя­нет того Гос­подь Бог во Цар­ствии Своем, кто вспом­нит меня, ока­ян­ного, в своих молит­вах. Боже все­щед­рый, помяни во цар­ствии Твоем недо­стой­ного раба Тво­его Николая».

Искрен­ний и вер­ный раб Бога выш­него ото­зван был из мира сего в день Пре­свя­тыя Тро­ицы: таков был див­ный совет Пре­веч­наго о рабе Своем Нико­лае. Слава, Гос­поди, смот­ре­нию Тво­ему и милосердию!

15 июля

Попо­лу­дни к нам при­была Татьяна Бори­совна Потем­кина, извест­ней­шая по бла­го­че­стию вос­ста­но­ви­тель­ница Свя­то­гор­ской обители.

Вот достой­ная пред­ста­ви­тель­ница ста­рин­ного рус­ского дво­рян­ского духа. О, если бы с нее брали при­мер свой те родо­ви­тые, бога­тые и знат­ные дво­рянки наши, детям кото­рых вру­ча­ются вет­рила и руль госу­дар­ствен­ного корабля нашего! Весь мир давно бы был у ног Хри­ста, у ног твоих, свя­тая родина моя! Но как бы в зна­ме­ние вре­мени и самой Татьяне Бори­совне не было дано бла­го­сло­ве­ния Божия на чадо­ро­дие — она без­детна и со скор­бью этою мирится, как истин­ная христианка.

20 июля

И грустно, и смешно! Не без иску­ше­ний внутри ограды мона­стыр­ской про­во­дят жизнь свою иноки. В мона­сты­рях обще­жи­тель­ных, осо­бенно там, где насаж­дено и про­цве­тает, как Божиею мило­стию у нас, стар­че­ство, Гос­подь, попус­кая воз­ни­кать иску­ше­ниям, посы­лает и лег­кое их избы­тие: побе­жал к старцу, открыл ему свое сердце — гля­дишь, в келью-то вер­нулся и уми­ро­тво­рен­ный, и радост­ный. Там, где строго соблю­да­ется устав обще­жи­тель­ный и живет еще вера в стар­цев, там врагу спа­се­ния пожива пло­хая. Не то — в мона­сты­рях штат­ных. Как они, про­сти Гос­поди, еще держатся?

Одним из нема­лых иску­ше­ний, вхо­дя­щих в обще­жи­тие наше брат­ское от инуду, явля­ется обы­чай[13] у неко­то­рых вла­дык посы­лать к нам на исправ­ле­ние, «под начал», про­ви­нив­шихся мир­ских кли­ри­ков и неко­то­рых мона­хов из дру­гих небла­го­устро­ен­ных мона­сты­рей. Если «под­на­чаль­ные» при­над­ле­жат к раз­ряду про­сте­цов, то горе еще не так велико, потому что в про­стоте сер­деч­ной, как бы ни пал чело­век, почти все­гда тлеет искорка сми­ре­ния, кото­рая бла­го­да­тию Божией может еще раз­го­реться огнем пока­я­ния; но вот горе — это когда падает чело­век, чем-либо огор­див­шийся — поло­же­нием ли, богат­ством ли, или, хуже всего, мни­мою уче­но­стию: такие — истин­ная язва для сми­рен­ных ино­ков общежития.

Сего­дня выдался денек на славу, хотя по народ­ному пове­рью на про­рока Божьего Илию и над­ле­жало быть грозе. Стала заго­раться тихая лет­няя вечер­няя теп­лая зорька. После вечер­ней тра­пезы и общего молит­вен­ного пра­вила кое-кто из ста­ри­ков наших, убе­лен­ные седи­нами, умуд­рен­ные опы­том, вышли поси­деть на кры­лечке брат­ского кор­пуса, полю­бо­ваться на поту­ха­ю­щую зорьку, на заго­ра­ю­щи­еся в потем­нев­шем небе звезды — Божьи очи. Пове­лась тихая беседа; а больше помал­ки­вали, любу­ясь на дар Божий, на Божие неска­занно-пре­крас­ное тво­ре­ние, насла­жда­ясь теп­лы­нью лета, аро­ма­том бла­го­уха­ю­щей смолы Оптин­ских сосен, окру­жа­ю­щих наше без­мол­вие. Вышел поси­деть с ними и я.

— Ну, опять этот «уче­ный» к нам тащится! — с тихим неудо­воль­ствием шеп­нул чей-то него­ду­ю­щий голос. — Нака­за­ние Божие для оби­тели, а для моло­дежи нашей — соблазн! И чего это, про­сти Гос­поди, к нам таких присылают?

Смотрю — к ста­рич­кам нашим под­хо­дит и не. без раз­вяз­но­сти при­са­жи­ва­ется мно­го­уче­ный, но и мно­го­страст­ный ака­де­мик-иерей из белого духо­вен­ства, запре­щен­ный и при­слан­ный к нам на кли­рос­ное послу­ша­ние впредь до исправ­ле­ния. Подо­шел, при­сел на сво­бод­ное местечко и не без иро­нии к нам с вопросом:

— О чем бесе­ду­ете, отцы святые?

О. П. отве­тил за всех:

— На Божий дар любу­емся, Богу нашему дивуемся!

— Ну что ж, и это — добро! — в том же иро­ни­че­ском тоне про­дол­жал ака­де­мик, от кото­рого не только на ближ­них, но и на даль­них попа­хи­вало «вла­гой весе­ля­щей», — только вижу я, не с той сто­роны вы к этому пред­мету под­хо­дите. Зако­но­па­тили вас тут в четы­рех мона­стыр­ских сте­нах, и сидите все на ста­рых дрож­жах да кис­нете, как тысячу лет назад кисли. А погля­деть бы вам да послу­шать, что теперь наука пока­зы­вает да гово­рит, — то-то было бы для вас откровение…

И с этих слов благо, что никто не воз­ра­жал, пустился тут ака­де­мик тол­ко­вать «Божий дар» наш по-уче­ному, а для Бога-то и самого малень­кого местечка не оста­вил. Все миро­зда­ние, каза­лось, разо­брал: та-то звезда так-то назы­ва­ется и отстоит от Земли на столько-то; та-то — то-то, а эта — так-то… Пошел тол­ко­вать, как про­изо­шла земля, как роди­лись туман­но­сти, созвез­дия, пла­неты, их спут­ники… От звезд и к чело­веку стал под­би­раться академик…

Слу­шали его, слу­шали старцы, а, может быть, не все и слу­шали; только о. П. не вытерпел.

— Див­люсь я на тебя, брат! — говорит.

— А что? — при­оса­нился муж ученый.

— Да вот пре­муд­ро­сти твоей див­люсь: все-то ты постиг, во все-то ты про­ник, все-то ты по своей науке изме­рил; а вот неве­лика, кажись, твоя рюмка, из кото­рой ты водку-то свою тянешь, а все до дна ее никак не доберешься.

Надо было видеть кон­фуз академика!

И грустно, и смешно! А бес­чис­лен­ная Оптин­ская сосна к ночи все силь­нее и силь­нее бла­го­ухала, все ярче и ярче раз­го­ра­лись небес­ные звезды, а старцы еще долго сидели одни и вели тихую свою беседу.

7 сентября

Вот уже и жел­то­ли­стая, золо­тая осень насту­пила. Баг­рян­цем золо­тым оделся лист­вен­ный лес, а в оби­тели нашей семь послуш­ни­ков оде­лись ангель­ской одеж­дой: сего­дня за Боже­ствен­ной литур­гией отец Архи­манд­рит Мои­сей постриг в ман­тию между про­чими двух наро­чи­тых мужей: Льва Алек­сан­дро­вича Каве­лина из знат­ных дво­рян и из духов­ного зва­ния окон­чив­шего курс Костром­ской семи­на­рии Миха­ила Чебы­кина. Пер­вому наре­чено имя Лео­нид[14], вто­рому — Марк[15]. Какая судьба уго­то­вана им — то уже дело Пре­муд­ро­сти и Разума Божия; но мнится мне неза­у­ряд­ной судьба их. Помоги им Гос­подь скон­чать тече­ние жизни своей при­вре­мен­ной в подви­гах доб­рых, в вере, надежде и любви Божественной.


[13] К сожа­ле­нию, не обы­чай, а закон. — Ред.

[14] О. Лео­нид (Каве­лин) скон­чался Намест­ни­ком Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавры.

[15] О. Марк (Чебы­кин) скон­чался 18 марта 1909 г. Игу­ме­ном на покое в Опти­ной Пустыни.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки