<span class=bg_bpub_book_author>Сергей Нилус</span><br>Полное собрание сочинений. Том 3. Святыня под спудом

Сергей Нилус
Полное собрание сочинений. Том 3. Святыня под спудом

(18 голосов4.3 из 5)

Приложение

Оптинские письма святителя Игнатия Брянчанинова к разным лицам

От редак­тора

Пусть знамя Хри­стово раз­ве­ва­ется над сло­вом моим…

Епи­скоп Игнатий

Свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов (5. II. 1807 — 30. IV. 1867) — выда­ю­щийся духов­ный писа­тель и аскет. Его твор­че­ское наслед­ство кроме бого­слов­ских тру­дов вклю­чает более 800 писем, отправ­лен­ных раз­ным лицам. И письма эти уже давно бла­го­че­сти­вые люди рас­смат­ри­вают как нрав­ствен­ные и нази­да­тель­ные поуче­ния вели­кого подвиж­ника Божия. К сожа­ле­нию, тек­сты писем Свя­ти­теля еще тол­ком не изданы и не отком­мен­ти­ро­ваны, име­ются лишь круп­ные пуб­ли­ка­ции адрес­ных под­бо­рок да кор­пус извле­че­ний и выдер­жек из под­лин­ни­ков. Но и непол­ные письма свя­ти­теля Игна­тия во мно­гом уже усво­ены пра­во­слав­ным созна­нием, они стали неотъ­ем­ле­мой частью сокро­вищ­ницы оте­че­ствен­ной духов­ной литературы.

Пред­ла­гаем под­борку Оптин­ских писем Свя­ти­теля, послан­ных им как непо­сред­ственно из этой про­слав­лен­ной оби­тели, так и тех, в кото­рых слы­шится «оптин­ская нота», но писан­ных в дру­гом месте и в дру­гое время. Свя­ти­тель Игна­тий и Оптина Пустынь — тема обшир­ная и одними его пись­мами она не исчер­пы­ва­ется. В нашем же слу­чае, чтобы про­яс­нить неко­то­рые вопросы, затра­ги­ва­е­мые Сер­геем Нилу­сом в его Оптин­ской книге «Свя­тыня под спу­дом», письма Свя­ти­теля как ничто дру­гое необ­хо­димы, ибо вос­кре­шают мона­стыр­скую жизнь, вос­со­здают кар­тины и харак­теры Опти­ной вре­мен старца Макария.

Впер­вые Дмит­рий Алек­сан­дро­вич Брян­ча­ни­нов — так звали в миру Свя­ти­теля — попал в Оптину юно­шей, в 1829 году. Тогда он вме­сте с таким же бла­го­нрав­ным юным послуш­ни­ком, Миха­и­лом Васи­лье­ви­чем Чиха­чо­вым, при­был в Пустынь вслед за стар­цем Лео­ни­дом, наде­ясь при­нять здесь постриг. Насто­я­тель о. Мои­сей ока­зал послуш­ни­кам ласку, и они оста­лись до вре­мени в мона­стыре. В письме к игу­мену Бело­бе­реж­скому Вар­фо­ло­мею от 12 июня 1829 года его духов­ные чада, Дмит­рий и Михаил, рас­ска­зы­вают о невзго­дах, кото­рые их постигли в этом «при­ста­нище надежды» — рас­стро­ен­ное здо­ро­вье и суро­вые усло­вия суще­ство­ва­ния. Оби­тель еще была небла­го­устро­ена, и тяже­лый мона­стыр­ский быт ока­зался непо­си­лен исто­щен­ным впе­чат­ли­тель­ным юношам.

Вскоре они поки­нули оби­тель. В жиз­не­опи­са­нии свя­ти­теля Игна­тия это собы­тие рас­смот­рено подробно. Вот как опи­саны в нем те невзгоды, кото­рые при­шлось пере­не­сти в Опти­ной моло­дым послушникам:

«Про­тив­ники стар­че­ства в Опти­ной Пустыни, вызвав­шие гоне­ние на о. Лео­нида, не могли, конечно, хорошо отно­ситься и к его духов­ным уче­ни­кам и после­до­ва­те­лям; они смот­рели на этих послед­них недо­вер­чиво и непри­яз­ненно, хотя по настав­ле­нию Старца его духов­ные дети, по воз­мож­но­сти, сми­ря­лись перед всеми и соблю­дали со своей сто­роны всё, чтобы не вызы­вать недо­ра­зу­ме­ний. Отсюда понятно, что и Дмит­рию Алек­сан­дро­вичу Брян­ча­ни­нову и другу его Чиха­чову нелегко было жить в Опти­ной пустыни. При­быв сюда вскоре после водво­ре­ния здесь о. Лео­нида с уче­ни­ками, они посе­ли­лись в мона­стыре и пона­чалу думали, что им удастся устро­ить жизнь свою также мирно и покойно, как прежде в Пло­щан­ской Пустыни. Об этом пер­вом вре­мени своей жизни в Опти­ной Дмит­рий Алек­сан­дро­вич так писал искренне рас­по­ло­жен­ным (к нему и Чиха­чову) ино­кам, все­гда ока­зы­вав­шим им любовь, ласки и госте­при­им­ство, о. Вар­фо­ло­мею и о. Али­пию: «При­е­хав в Оптину Пустынь, нетер­пе­ливо хотели писать к вам; но моя болезнь, уве­ли­чен­ная путе­ше­ствием, оста­нав­ли­вала то, к чему влекло сер­деч­ное чувство.

При­ня­тые о. Стро­и­те­лем весьма лас­ково, мы оста­лись жить в мона­стыре: к сему побу­дили нас обсто­я­тель­ства наши, мона­стыр­ские и скит­ские. Кельи отве­дены нам наверху, в том дере­вян­ном фли­геле, кото­рый нахо­дится про­тив новой тра­пезы и состав­ляет сим­мет­рию с насто­я­тель­скими кели­ями. Михаил Васи­лье­вич ходит на кли­рос: я, как боль­ной, при­ста­ни­щем моей надежды дол­жен иметь не труды свои, не заслуги — мило­сер­дие и заслуги Бого­че­ло­века Иисуса».

Но мир­ная жизнь моло­дых подвиж­ни­ков про­дол­жа­лась недолго; вскоре же для них настали тяж­кие и мно­го­труд­ные дни: про­тив­ники стар­че­ства отно­си­лись к ним весьма небла­го­склонно и недо­вер­чиво, как к уче­ни­кам отца Лео­нида; к тому же гру­бая мона­стыр­ская пища, при­прав­лен­ная пло­хим пост­ным мас­лом, весьма вре­дила и без того сла­бому здо­ро­вью Дмит­рия Алек­сан­дро­вича, кото­рый совсем осла­бел, ста­ра­ясь есть воз­можно меньше. Видя, что дру­гой пищи взять негде, дру­зья при­ду­мали у себя в келье варить похлебку без масла и, с боль­шим затруд­не­нием выпра­ши­вая круп, кар­то­феля и кастрюльку и упо­треб­ляя вме­сто ножа топор, сами гото­вили себе более лег­кую и снос­ную пищу. Но такая жизнь не могла про­дол­жаться долго: пер­вым сва­лился с ног окон­ча­тельно изну­рен­ный Дмит­рий Алек­сан­дро­вич, а вскоре захво­рал мучи­тель­ной лихо­рад­кой и уха­жи­вав­ший за ним Чиха­чов: силь­ный озноб сме­нялся у него жаром и бре­дом. Послу­жить боль­ным было некому; сам под­ни­ма­ясь с тру­дом, Брян­ча­ни­нов помо­гал чем мог другу, и тут же опять падал, лиша­ясь сил. «Что ска­зать вам о нашем пре­бы­ва­нии в Опти­ной Пустыни? — оно было довольно тягостно, и очень бы мы рас­стро­и­лись, если бы не поспе­шили выехать», — писал Дмит­рий Алек­сан­дро­вич тем же ино­кам — о. Вар­фо­ло­мею и о. Алипию.

Гос­подь Бог сжа­лился над юными стра­даль­цами и послал им Свою все­силь­ную помощь. Узнав о бед­ствен­ном поло­же­нии сво­его сына, Алек­сандр Семе­но­вич и Софья Афа­на­сьевна Брян­ча­ни­новы сми­ло­ва­лись над ним и пред­ло­жили ему. при­е­хать к ним на зиму вме­сте с дру­гом его Чиха­чо­вым, обе­щая, что они не будут больше пре­пят­ство­вать ему идти по избран­ному пути. При­ни­мая с бла­го­дар­но­стью это види­мое попе­че­ние Божьего Про­мысла, дру­зья сей­час же отпра­ви­лись в Покров­ское на при­слан­ной за ними кры­той бричке. Дмит­рий Алек­сан­дро­вич немного поздо­ро­вел к этому вре­мени, но Чиха­чов был еще так слаб, что его должны были поло­жить в эки­паж. Посте­пен­ное облег­че­ние от болезни почув­ство­вал он только после того, как они при­ло­жи­лись к мощам пре­по­доб­ного Сер­гия в Тро­иц­кой Лавре и свя­ти­теля Димит­рия Ростов­ского в Яко­влев­ском мона­стыре, куда заез­жали по дороге[139].

Не сошли с мона­ше­ской стези моло­дые послуш­ники, их духов­ное вос­хож­де­ние про­дол­жа­лось. В конце июня 1831 года Дмит­рий Брян­ча­ни­нов был постри­жен в ангель­ский образ и наре­чен Игна­тием. Затем он 23 года насто­я­тель­ство­вал в Тро­ице-Сер­ги­е­вой пустыни, что под Петер­бур­гом, на берегу Фин­ского залива. К 1856 году архи­манд­рит Игна­тий, поверг­ну­тый в скорбь кон­чи­ной Импе­ра­тора Нико­лая Пав­ло­вича, сво­его дер­жав­ного покро­ви­теля, обре­ме­нен­ный насто­я­тель­скими забо­тами, усу­губ­ля­е­мыми нездо­ро­вьем, решает уйти на покой, чтобы пре­даться уеди­не­нию, без­мол­вию и лите­ра­тур­ным заня­тиям. Для про­жи­ва­ния он изби­рает Оптину Пустынь и во время отпуска едет туда осмот­реться и подо­брать келию, чтобы подроб­нее озна­ко­миться с рас­по­ряд­ком Скита и оби­тели в целом. Свои непо­сред­ствен­ные впе­чат­ле­ния архи­манд­рит Игна­тий частично рас­кры­вает в письмах.

Самое обсто­я­тель­ное письмо отправ­лено им из Опти­ной 12 июня 1856 года, его полу­ча­тель — Нико­лай Нико­ла­е­вич Мура­вьев-Кар­ский (14. VII. 1794 — 18. X. 1866), гене­рал от инфан­те­рии, участ­ник Оте­че­ствен­ной войны 1812 года, усми­ри­тель бун­тов­щи­ков в Польше и Вен­грии, ини­ци­а­тив­ный и талант­ли­вый вое­на­чаль­ник. С архи­манд­ри­том Игна­тием гене­рала свя­зы­вала дав­няя дружба, и пере­писку мно­гие годы они вели ожив­лен­ную. В пору намест­ни­че­ства Мура­вьева-Кар­ского на Кав­казе (1854–1856) брат Свя­ти­теля, Петр Алек­сан­дро­вич Брян­ча­ни­нов, состоял Став­ро­поль­ским губер­на­то­ром, и в пере­писке дру­зей часто упо­ми­на­ется его имя. Впо­след­ствии род­ной брат Свя­ти­теля уйдет послуш­ни­ком в Николо-Баба­ев­ский мона­стырь, в тай­ном постриге при­мет имя Павел; скон­ча­ется в глу­бо­кой ста­ро­сти 25 июня 1891 года. После кон­чины Свя­ти­теля брат вме­сте с пле­мян­ни­ком, сена­то­ром Н. С. Брян­ча­ни­но­вым, при­ло­жат серьез­ные уси­лия к сбе­ре­же­нию и пуб­ли­ка­ции его тру­дов. Бла­го­даря этим заме­ча­тель­ным людям уце­лела и обшир­ная пере­писка епи­скопа Игна­тия, ныне уже широко извест­ная. В нашей «Оптин­ской под­борке» име­ются также письма и к Петру Алек­сан­дро­вичу. Что же каса­ется Н. Н. Мура­вьева-Кар­ского, то пуб­ли­ку­е­мое к нему письмо полу­чено им было в день его отставки. С 22 июля 1856 года Нико­лай Нико­ла­е­вич уже больше не состоял на воен­ной службе, для почета Госу­дарь назна­чил его чле­ном Госу­дар­ствен­ного Совета с пра­вом жить, где захо­чет. Отстав­ной гене­рал обос­но­вался в своем родо­вом селе Скор­ня­кове, что в Задон­ском уезде, туда и при­хо­дили посы­ла­е­мые Свя­ти­те­лем письма. Похо­ро­нен Мура­вьев-Кар­ский у восточ­ной стены Вла­ди­мир­ского собора Задон­ского Бого­ро­диц­кого монастыря.

Недол­гое пре­бы­ва­ние архи­манд­рита Игна­тия в Опти­ной закон­чи­лось для него воз­вра­ще­нием в Сер­ги­еву Пустынь. При­чину отъ­езда подвиж­ник изло­жил в письме от 12 авгу­ста того же 1856 года. Адре­со­вано письмо всё тому же Петру Алек­сан­дро­вичу. Вот несколько строк из этого важ­ного доку­мента: «Несмотря на мое жела­ние остаться в Опти­ной Пустыни, я не сошелся с насто­я­те­лем ее, и потому время моего уда­ле­ния из Сер­ги­ев­ской отсро­чи­лось на неогра­ни­чен­ное время. Отда­юсь на волю Божию. При­хо­дится жить иначе, нежели как рас­суж­да­ется жить. Такова участь не одного меня.

По чело­ве­че­скому суж­де­нию обще­ство Скита Оптин­ского и духов­ник, отец Мака­рий, луч­шее, чего бы можно было желать по насто­я­щему состо­я­нию хри­сти­ан­ства и мона­ше­ства в Рос­сии, но Про­мысл Божий, руко­во­дя­щий нашею уча­стию, муд­рее суж­де­ния чело­ве­че­ского». Гос­поду было угодно, чтобы Его избран­ник послу­жил Пра­во­слав­ной Церкви еще и в свя­ти­тель­ском сане.

27 октября 1857 года состо­я­лась хиро­то­ния архи­манд­рита Игна­тия во епи­скопа Кав­каз­ского. Посвя­щал его в архи­ерей­ский сан Петер­бург­ский мит­ро­по­лит Гри­го­рий. Вскоре, 4 января 1858 года, епи­скоп Игна­тий засту­пил управ­лять Кав­каз­ской епар­хией. Там Свя­ти­тель про­явил себя как рев­ност­ный, изобиль­ный Божи­ими дарами иерарх. Но наме­ре­ние обре­сти покой и воз­мож­ность вплот­ную про­дол­жить лите­ра­тур­ные заня­тия в конеч­ном счете воз­об­ла­дали, и с 13 октября 1861 года Вла­дыка обос­но­вы­ва­ется в покой­ном Николо-Баба­ев­ском мона­стыре. Эта оби­тель и ста­нет его послед­ним зем­ным приютом.

В под­борке Оптин­ских писем нема­лый инте­рес пред­став­ляют суж­де­ния Свя­ти­теля о выпу­щен­ных мона­сты­рем в свет извест­ных кни­гах, а также его про­ни­ца­тель­ный взгляд на писа­ния Нико­лая Гоголя, в част­но­сти, на «Выбран­ные места из пере­писки с дру­зьями». Ведь Гоголь духовно воз­рас­тал в Опти­ной, и оби­тель также доро­жила свя­зью с ним. Сам епи­скоп Игна­тий был чрез­вы­чайно бли­зок рус­ской клас­си­че­ской лите­ра­туре, своим твор­че­ством он нераз­рывно свя­зан с ее дви­же­нием, поэтому совре­мен­ники счи­та­лись с его мне­нием. Без­упреч­ный лите­ра­тур­ный вкус Свя­ти­теля при­шелся по душе лите­ра­то­рам и всех после­ду­ю­щих поко­ле­ний. Чтил, любил и хорошо знал писа­ния Вла­дыки Сер­гей Нилус. И это свое почи­та­ние Свя­ти­теля он про­нес через все невзгоды огнен­ных лет, испы­тав на себе бла­го­твор­ное воз­дей­ствие его бого­вдох­но­вен­ных творений.

А. Н. Стрижев

Письма святителя Игнатия Петру Александровичу Брянчанинову

Чем больше про­хожу путь жизни и при­бли­жа­юсь к концу его, тем более раду­юсь, что всту­пил в мона­ше­ство, тем более вос­пла­ме­ня­юсь сер­деч­ною рев­но­стию достиг­нуть той цели, для кото­рой Дух Свя­тый уста­но­вил в Церкви мона­ше­ство. Мона­ше­ство не есть учре­жде­ние чело­ве­че­ское, а Боже­ское, и цель его, отда­лив хри­сти­а­нина от сует и попе­че­ний мира, соеди­нить его, посред­ством пока­я­ния и плача, с Богом, рас­крыв в нем отселе Цар­ствие Божие. Милость из мило­стей Царя царей — когда Он при­зо­вет чело­века к мона­ше­ской жизни, когда в ней дарует ему молит­вен­ный плач и когда при­ча­стием Свя­таго Духа осво­бо­дит его от наси­лия стра­стей и вве­дет в пред­вку­ше­ние веч­наго бла­жен­ства. Людей, достиг­ших сего, слу­ча­лось видеть.

Но что при­об­рели про­чие люди, гоняв­ши­еся за суе­тою в тече­ние всей своей зем­ной жизни? Ничего: а если и при­об­рели что вре­мен­ное, то оно отнято у них неумо­ли­мою и неиз­беж­ною смер­тию, кото­рая мило­стива к тому чело­веку, кото­раго сердце не вполне при­ле­пи­лось к земле при­зва­нием Божиим: Днесь, аще глас Его услы­шите, не оже­сто­чите сер­дец ваших (Евр. 3:7–8).

Вот мой ответ на твое наме­ре­ние окон­чить дни Твои в мона­стыре для пока­я­ния и для проч­наго при­ми­ре­ния с Богом.

Отно­си­тельно же сына Тво­его; нели­це­при­ят­ный Бог при­нял и его жела­ние, только в насто­я­щее время этого испол­нить невоз­можно, потому что в наше время мона­стыри нахо­дятся в ужас­ней­шем поло­же­нии, и мно­гие хоро­шие люди, всту­пив в них без долж­наго при­го­тов­ле­ния, раз­стро­и­лись и погибли. Пусть Алеша при­учает себя к мона­стыр­скому послу­ша­нию послу­ша­нием роди­телю; пусть при­го­тов­ляет себе заня­тия в мона­стыре, соот­вет­ствен­ныя сво­ему про­ис­хож­де­нию, пра­ви­лам и силам, тща­тель­ным изу­че­нием наук, рус­ской лите­ра­туры, язы­ков, хорошо бы латин­скаго и гре­че­скаго; между про­чим, не надо пре­не­бре­гать и кал­ли­гра­фией. Уче­ность дает воз­мож­ность сохра­нить в мона­стыре уеди­не­ние при келей­ных заня­тиях и может сде­лать инока полез­ным обще­ству в нрав­ствен­ном отношении.

Для уеди­нен­наго житель­ства и для удоб­ства к пока­я­нию у меня есть в виду Оптина Пустынь, Калуж­ской губер­нии, близ города Козель­ска, в пяти вер­стах. Удоб­ства этого места суть: при пустыни нахо­дится Скит, куда запре­щен вход жен­скому полу, окру­жен­ный мач­то­выми сос­нами, сле­до­ва­тельно, защи­щен­ный от ветра вполне; в этом Скиту живет довольно дво­рян, под руко­вод­ством старца, также из дво­рян, весьма хоро­шей жизни; зани­ма­ются пере­во­дом с гре­че­скаго св. Отцов и изда­нием их. Вот нрав­ствен­ная сто­рона: есть уеди­не­ние и есть духов­ное обще­ство, свое, бла­го­род­ное, а этого нет ни в одном мона­стыре рус­ском. Свя­той Пимен Вели­кий ска­зал, что всего важ­нее хоро­шее обще­ство. И так, что осо­бенно важно в мир­ском быту для бла­го­вос­пи­тан­наго чело­века, то оста­ется осо­бенно важ­ным и в мона­ше­стве. Это, важ­ное для нас, будет чрез­вы­чайно важно для тех юно­шей, кото­рые будут сопут­ство­вать нам: уми­рая, мы будем уте­шаться мыс­лию, что остав­ляем их на хоро­ших руках. В мате­ри­аль­ном отно­ше­нии Оптина Пустынь также хороша; невы­год­ная сто­рона состоит в том, что живой рыбы мало и дорога, также и дрова дороги.

На мысль об учре­жде­нии сво­его новаго мона­стыря скажу, что заве­де­ние сво­его мона­стыря повле­чет нас к мате­ри­аль­ным попе­че­ниям, кои будут пре­пят­ство­вать попе­че­нию о наших душах. Силь­ная зави­си­мость нашего духов­наго состо­я­ния от нашего наруж­наго состо­я­ния и позна­ние чело­века, заим­ство­ван­ное из опыт­ных настав­ле­ний свя­тых Отцов, при­во­дит к тому заклю­че­нию, что гораздо легче пре­успеть, живя стран­ни­ками и при­шель­цами в чужой сто­роне, нежели, если бы мы осно­вали мона­сты­рек на своей родине, где нас все знают и мно­гие ува­жают. Вот мое суж­де­ние о нашем общем житель­стве, может быть, в еди­но­на­де­ся­тый час нашей зем­ной жизни.

Что каса­ется соб­ственно до меня, то я обя­зан мно­гим людям за мно­гое и, между про­чим, за дру­же­ское рас­по­ло­же­ние, мною ничем неза­слу­жен­ное, я обя­зан Нико­лаю Нико­ла­е­вичу [Мура­вьеву-Кар­скому]. Но Богу я обя­зан без­мерно: потому что Он посе­тил меня мило­стию свыше, кото­рой я дол­жен соот­вет­ство­вать моим пове­де­нием. Это соот­вет­ствие может заклю­чаться, по моему мне­нию, только в том, если я про­веду оста­ток дней моих в глу­бо­ком и стро­гом уеди­не­нии. Это непо­нятно для дру­гих, для кото­рых сокрыта моя совесть и кото­рые могут судить о мне только по наруж­но­сти, но для меня вполне ясно. Вся­кая доб­ро­де­тель с раз­вле­че­нием — не моя. Иска­ние или жела­ние какого-либо выс­шаго сана для меня — грех и безу­мие. Если уви­дишься с Н. Н., то объ­ясни ему это. Впро­чем я и сам хочу напи­сать ему и про­сить его, чтоб он оста­вил свои виды на меня. По осо­бен­ному недо­ве­рию так име­ну­е­мого духов­ному зва­нию к дво­рян­ству, пред­ста­вятся Нико­лаю Нико­ла­е­вичу боль­шие затруд­не­ния в испол­не­нии его наме­ре­ния, даже можно пред­ска­зы­вать вер­ную неудачу. Я не желаю, чтобы он ком­про­ме­ти­ро­вал себя ради меня; не желаю чтоб из-за меня выс­шия духов­ныя лица взвол­но­ва­лись; нако­нец, и для себя нахожу более выгод­ным уда­ле­ние, нежели воз­вы­ше­ние, и воз­вы­ше­ние без­п­лод­ное, на корот­кое время остатка зем­ной жизни…

Архи­манд­рит Игнатий.

14 фев­раля 1856

Любез­ней­ший друг и брат,

Петр Алек­сан­дро­вич!

На письмо твое от 24-го апреля, полу­чен­ное мною в Петер­бурге, отве­чаю из Опти­ной Пустыни, нахо­дя­щейся в Калуж­ской губер­нии, в 4‑х вер­стах от города Козель­ска. Скажу тебе, что я очень рад, что ты мог укло­ниться от управ­ле­ния име­нием Нико­лая Нико­ла­е­вича [Мура­вьева-Кар­ского]. Пожерт­во­ва­ние, кото­рое чело­век при­но­сит собою достой­ному чело­веку, особ­ливо когда с таким пожерт­во­ва­нием соеди­нена польза Оте­че­ства, — пре­красно; но пожерт­во­ва­ние собою Богу, Кото­рому мы и без того при­над­ле­жим, несрав­ненно пре­вос­ход­нее. Сверх того послед­нее пожерт­во­ва­ние соб­ственно для нас необ­хо­димо; необ­хо­димо нам прежде смерти при­ми­риться и соеди­ниться с Богом, посред­ством пока­я­ния, чтобы не услы­шать на суде Его: «не вем вас: оты­дите от Мене назы­вав­шие Меня Гос­по­дом Своим и нару­шав­шие Мои запо­ве­да­ния». Живя в Сер­ги­е­вой Пустыни, кото­рая все-таки мона­стырь, я не выдер­жи­ваю напора волн и вих­рей житей­ских, часто колеб­люсь и падаю: что же ска­зать о жизни в пол­ной зави­си­мо­сти от мира и посреде его?

В таком убеж­де­нии я захо­тел согля­дать соб­ствен­ными очами Оптину Пустынь, кото­рая в насто­я­щее время есть бес­спорно луч­ший мона­стырь в Рос­сии в нрав­ствен­ном отно­ше­нии, особ­ливо Скит ея, нахо­дя­щийся в 100 саже­нях от самой Пустыни, ограж­ден­ный со всех сто­рон веко­выми сос­нами на пес­ча­ном грунте, недо­ступ­ный для жен­ского пола, могу­щий удо­вле­тво­рить бла­го­че­сти­вым жела­ниям отшель­ника в наш век. В нем живет много дво­рян, зани­ма­ю­щихся духов­ною лите­ра­ту­рою; но тамош­нее сокро­вище — духов­ник или ста­рец их, в руках кото­рого нрав­ствен­ное руко­вод­ство скит­ской бра­тии и боль­шей части бра­тий мона­стыр­ских, то есть всех бла­го­на­ме­рен­ных и пре­успе­ва­ю­щих в доб­ро­де­тели. Он — из дво­рян, 68-ми лет; со мною в самых дру­же­ских отно­ше­ниях. Сооб­ра­жая потреб­но­сти души моей и моего тела, я избрал Скит местом для окон­ча­ния дней моих в без­мол­вии, и, чтобы дать этому начи­на­нию неко­то­рую проч­ность, поку­паю кор­пус дере­вян­ных кел­лий. При этом деле я упо­мя­нул здеш­ним глав­ным ино­кам, бесе­до­вав­шим со мною, и о тебе. Кел­лии тре­буют поправки, даже пере­стройки; для житель­ства оне будут годны лишь к лету 1858-го года. Таковы мои соб­ствен­ные дей­ствия, в кото­рых явствует мое про­из­во­ле­ние и суж­де­ние; но это про­из­во­ле­ние, это суж­де­ние, эти дей­ствия вру­чаю воле Божией, моля Ее руко­во­дить мною и рас­по­ла­гать по Ея пре­муд­рым и все­б­ла­гим целям.

Весьма хорошо сде­ла­ешь, отдав Алешу в семей­ство Мура­вье­вых и потому, что обра­зо­вать его в Тифлисе гораздо удоб­нее, и потому, что Тебе, веро­ятно, при­дется про­во­дить много вре­мени в разъ­ез­дах. Кроме того моло­дой чело­век, вос­пи­ты­ва­ясь на чужих руках, лучше обти­ра­ется; семей­ство же Мура­вьева стро­гой нрав­ствен­но­сти. Нико­лай Нико­ла­е­вич, кажется, про­чен на своем месте. Много было тол­ков в Петер­бурге, что с ним никто не ужи­ва­ется, что по этой при­чине дадут ему дру­гое назна­че­ние; но пред моим отъ­ез­дом уже тол­ко­вали, что не ужи­ва­ются с ним взя­точ­ники и про­чие лица, рас­по­ло­жен­ные к зло­упо­треб­ле­ниям, что по этой при­чине надо подер­жать его на Кав­казе, чтоб он успел истре­бить гнездо взя­точ­ни­ков и заве­сти семью бла­го­на­ме­рен­ных людей.

Оста­ется мне поже­лать Тебе бла­го­по­луч­ного лече­ния в Пяти­гор­ске, о чем не оставь напи­сать по окон­ча­нии курса вод подробно, и про­чих всех вре­мен­ных и веч­ных благ.

Тебе пре­дан­ней­ший брат,

Архи­манд­рит Игнатий.

1856 года 11 июня.

Оптина Пустынь

Н. Н. Муравьеву-Карскому

Мило­сти­вей­ший государь,

Нико­лай Николаевич!

Полу­чив письмо Ваше из Став­ро­поля, я не хотел отве­чать Вам из среды рас­се­ян­но­сти Петер­бург­ской, а желал испол­нить это из уеди­нен­ной Опти­ной Пустыни, куда сби­рался съез­дить по тре­бо­ва­ниям и души, и тела. Нахо­дясь уже в этой Пустыне, полу­чил и дру­гое письмо Ваше, от 4 мая. В ниже­сле­ду­ю­щих стро­ках отве­чаю на оба письма.

Прежде всего счи­таю нуж­ным ска­зать Вам несколько слов о месте моего пре­бы­ва­ния: это опи­са­ние объ­яс­нит пред Вами при­чину основ­ную и при­чину конеч­ную или цель моего путе­ше­ствия. Оптина Пустыня нахо­дится в Калуж­ской губер­нии, в четы­рех вер­стах от города Козель­ска на воз­вы­шен­ном и пес­ча­ном берегу реки Жиз­дры, с запад­ной сто­роны; с про­чих сто­рон она окру­жена высо­ким сос­но­вым лесом. На восток от Пустыни, в саже­нях ста от нее, среди леса нахо­дится Скит, при­над­ле­жа­щий Пустыне. Оптина Пустыня есть один из мно­го­люд­ней­ших Рос­сий­ских мона­сты­рей по коли­че­ству бра­тии и, конечно, пер­вый мона­стырь в Рос­сии по нрав­ствен­ному каче­ству бра­тии; особ­ливо это досто­ин­ство при­над­ле­жит Скиту ее, в. кото­ром живет много дво­рян. Неко­то­рые из них очень обра­зо­ванны, зна­комы с новей­шими и древ­ней­шими язы­ками, зани­ма­ются духов­ною лите­ра­ту­рою, пре­иму­ще­ственно же пере­во­дами самых глу­бо­ких сочи­не­ний свя­тых Отцов. Духов­ным нази­да­нием брат­ства зани­ма­ется, так име­ну­е­мый ста­рец их, иеро­мо­нах Мака­рий, 68 лет, из дво­рян, с юно­сти монах, обо­га­щен­ный духов­ным чте­нием и духов­ными опы­тами; он живет в Скиту; ему обя­зана Оптина Пустыня своим нрав­ствен­ным бла­го­со­сто­я­нием. Много мона­хов из дру­гих мона­сты­рей, много мона­хинь, мно­же­ство мир­ских людей, удру­чен­ных скор­бями и нуж­да­ю­щихся в настав­ле­нии, сте­ка­ется в Оптину Пустыню к отцу Мака­рию за спа­си­тель­ным сове­том и сло­вом уте­ше­ния. Его непри­нуж­ден­ность, про­стота, откро­вен­ность совсем про­ти­во­по­ложны той натя­ну­той и жест­кой свя­то­сти, за кото­рою уха­жи­вают раз­лич­ные гра­фини и кня­гини. Скит­ская семья ино­ков подобна, в рели­ги­оз­ном отно­ше­нии, кор­ням дерева, тру­дя­щимся в мраке неиз­вест­но­сти и добы­ва­ю­щим, однако, для дерева необ­хо­ди­мые жиз­нен­ные соки. На заглав­ных листах тру­дов ски­тян нет имени автора; оно заме­нено скром­ною стро­кою: изда­ние Опти­ной Пустыни. В самом мона­стыре устав обще­жи­тель­ный, то есть общая тра­пеза, общая одежда, общая биб­лио­тека, цер­ков­ная служба еже­днев­ная и про­дол­жи­тель­ная, общие и спе­ци­аль­ные труды. В Скиту служба цер­ков­ная отправ­ля­ется два­жды в неделю, в суб­боту и вос­кре­се­ние; в про­чие дни недели про­из­во­дится денно-нощ­ное чте­ние Псал­тыри бра­тиею пооче­редно; тру­дится бра­тия по кел­лиям, но труды их пре­иму­ще­ственно умствен­ные. Жен­скому полу вос­пре­щен вход в Скит; да и из скит­ской бра­тии, кто нуж­да­ется выйти из Скита, каж­дый раз дол­жен про­сить на то бла­го­сло­ве­ния у старца; мона­стыр­ской бра­тии предо­став­лен вход в Скит во вся­кое время дня для удо­вле­тво­ре­ния их духов­ных нужд. Тра­пеза в Скиту самая постная.

Из этого опи­са­ния Вы можете видеть, как бли­зок мне Скит! Тща­тель­ное чте­ние и изу­че­ние самых глу­бо­ких писа­ний свя­тых Отцов при­вело меня в мона­стырь, под­дер­жи­вало, питало в нем. В Скиту я нахожу свой род заня­тий, свой род мыс­лей; в Скиту я вижу людей, живу­щих в точ­ном смысле для чело­ве­че­ства в духов­ном, высо­ком его назна­че­нии; вижу людей, с кото­рыми могу делиться мыс­лями, ощу­ще­ни­ями, пред кото­рыми могу изли­вать мою душу. Началь­ник Опти­ной Пустыни и глав­ные иноки оной зна­комы со мною около 30 лет; а с о. Мака­рием я нахо­жусь, смею ска­зать, в самых дру­же­ских отно­ше­ниях. Нако­нец — здеш­ний кли­мат бла­го­де­те­лен для моего здо­ро­вья. Все при­чины, вне и внутри меня, соеди­ня­ются для того, чтоб заста­вить меня упо­тре­бить все уси­лия к пере­ме­ще­нию моему в Скит. Чтоб хотя конец моей жизни про­ве­сти на пра­вах чело­века и для чело­ве­че­ства в духов­ном и обшир­ном смысле этого слова. — Напро­тив того, все при­чины, внутри и вне меня, застав­ляют меня упо­тре­бить все уси­лия, чтоб вырваться из Петер­бурга и Сер­ги­е­вой Пустыни. Что тре­бу­ется там от духов­ного лица? Пара­дер­ство, одно пара­дер­ство; не тре­бу­ется от него ни разума, ни позна­ний, ни душев­ной силы, ни доб­ро­де­тели. Все это вме­ня­ется ему в порок: его вни­ма­ние должно быть сосре­до­то­чено на одно пара­дер­ство, на одно чело­ве­ко­уго­дие, между тем как то и дру­гое соде­лы­ва­ется, по есте­ствен­ному, пси­хо­ло­ги­че­скому закону, чуж­дыми уму и сердцу, заня­тым рас­смат­ри­ва­нием глу­бо­ким и про­све­щен­ным чело­века — суще­ства духов­ного, обле­чен­ного в тело на корот­кое время, поме­щен­ного в веще­ствен­ный мир на корот­кое время, дол­жен­ству­ю­щего изу­чить веч­ность и ее законы во дни пре­бы­ва­ния сво­его в теле. Пара­дер­ство и духов­ное созер­ца­ние не могут пре­бы­вать в одной душе; они в непри­ми­ри­мой вражде; одно дру­гим непре­менно должно быть вытес­нено. Каким было мое поло­же­ние в Петер­бурге в тече­ние 23-лет­него пре­бы­ва­ния моего там? Оно было поло­же­нием дви­жу­щейся ста­туи, не имев­шей права ни на слово, ни на чув­ство, ни на закон. Если я слы­шал несколько при­вет­ли­вых слов, то эти слова были сла­бее тех, кото­рые про­из­но­сятся люби­мому пуделю или буль­догу и на кото­рые по необ­хо­ди­мо­сти отве­ча­ется мол­ча­нием, сохра­ня­ю­щим досто­ин­ство ста­туи в мол­ча­щем. По непре­лож­ному закону пра­вед­ного воз­да­я­ния в обла­сти нрав­ствен­но­сти, те, кото­рые обра­щают чело­ве­ков в ста­туй, сами обра­ща­ются в ста­туи, лиша­ясь раз­ви­тия ума и сердца и зако­вы­ва­ясь в одну чув­ствен­ность. Пред­ставьте себе: каково душев­ное поло­же­ние чело­века, оста­вив­шего все для раз­ви­тия в себе усо­вер­шен­ство­ван­ного хри­сти­ан­ством чело­ве­че­ства, и лиша­е­мого, в тече­ние чет­верти сто­ле­тия, мораль­ного суще­ство­ва­ния, всех прав и вся­кой надежды на него!

К тому же, кли­мат петер­бург­ский раз­ру­шает остатки сил моих и здоровье.

Напи­сал я Вам так подробно о себе, чтоб Вы видели мой образ суж­де­ния о чело­ве­ках, так как вся­кий чело­век судит о ближ­них по самому себе.

Пере­хожу к брату Петру. Пер­во­на­чаль­ная служба его была без опре­де­лен­ной цели, как слу­жит у нас боль­шая часть дво­рян. Когда он посту­пил к Вам в адъ­ютанты, тогда он ожил для обя­зан­но­стей граж­да­нина. Его бес­ко­рыст­ное сердце, спо­соб­ное любить с горяч­но­стию и вер­но­стию, при­вя­за­лось к Вам на всю жизнь свою и на всю жизнь Вашу. Такое сердце чуждо лести и интриги; его откры­вает время, потому что оно с пер­вого взгляду может пока­заться холод­ным, между тем как льстец и обман­щик с пер­вого взгляду могут пока­заться очень теп­лыми. Обсто­я­тель­ства отторгли Петра от Вас, не отторг­нув от Вас его сердца. Граж­дан­ская цель, открыв­ша­яся было пред ним, опять скры­лась; он слу­жил, был в отставке, женился, потому что так при­шлось, по образцу мно­гих — боль­шей части людей. В тече­ние этого вре­мени здо­ро­вье его рас­хля­ба­лось совер­шенно, как Вы сами зна­ете. Нрав­ствен­ные при­чины побу­дили его всту­пить в службу уже не столько для службы, сколько для сохра­не­ния самого себя от празд­но­сти и ее послед­ствий. Его пре­дан­ность Вам при­влекла его на Кав­каз; но хилость его пока­зы­вает ему ясно, что зем­ное поприще для него пре­кра­ти­лось: почему нисколько не будет странно, если его душа, смо­лоду напи­тан­ная бла­го­че­стием, воз­жаж­дет уеди­не­ния, особ­ливо при пере­ме­ще­нии моем в Скит или дру­гое пустын­ное место, по ука­за­нию Божию. Я бы очень желал для него, если б он мог при­го­то­виться в страну загроб­ную под руко­вод­ством опыт­ного Мака­рия, в обще­стве людей, отселе начав­ших свою небес­ную, бес­смерт­ную жизнь — духом.

В конце зимы, то есть в тече­ние Вели­кого поста, носи­лись в Петер­бурге слухи, что Вы полу­чите дру­гое назна­че­ние. В при­чину такого пере­ме­ще­ния эти слухи при­во­дили тяжесть Вашего харак­тера для под­чи­нен­ных, из коих мно­гие уда­ли­лись от их полез­ной службы. Но после Пасхи сто­лич­ные слухи стали раз­гла­шать иное: что Вы тяжелы для взя­точ­ни­ков и для всех, рас­по­ло­жен­ных к зло­упо­треб­ле­ниям, и по этому самому пре­бы­ва­ние Ваше на Кав­казе и полезно, и нужно. Впро­чем, судьба каж­дого чело­века в дес­нице Божией! С моей сто­роны я желал бы, чтобы Вы оста­лись на Кав­казе. На это име­ются все усло­вия в Вас самих и в пред­ше­ство­вав­шей Вашей жизни. В тече­ние всей Вашей жизни Вы зани­ма­лись изу­че­нием воен­ных и граж­дан­ских наук, имели мно­же­ство опы­тов своих, были оче­вид­цами опы­тов дру­гих людей, озна­ко­ми­лись вполне с Кав­ка­зом. Про­мысл Божий (чело­век — только ору­дие!) поста­вил Вас пра­ви­те­лем этой страны в такую годину, в кото­рую само выс­шее пра­ви­тель­ство убе­ди­лось, что Рос­сии невы­но­симо тяжки ее внут­рен­ние враги — взя­точ­ники, воры, слуги без чести и без сове­сти, води­мые глу­пей­шим эго­из­мом. Если не обуз­дать их бла­го­вре­менно, то они погу­бят Оте­че­ство. Вы при­званы к борьбе про­тив них! Не отсту­пайте и не усту­пайте. Ваш подвиг не бле­стящ, но суще­ственно нужен и поле­зен. В Вас пус­кают стрелы и кин­жалы, Вам нано­сят сер­деч­ные раны; эти неве­ще­ствен­ные ору­жия и язвы видны Богу и оце­нены Им: ибо не только, по сло­вам одного вид­ного свя­того, подвиг и смерть за Хри­ста есть муче­ни­че­ство, но и подвиг, и стра­да­ния за правду при­чис­ля­ются к муче­ни­че­ству. На насто­я­щем Вашем поприще Вы можете совер­шить гораздо более добра, нежели на вся­ком дру­гом, потому что Вы к нему преду­го­тов­лены. Не остав­ляйте его; если же интрига небла­го­на­ме­рен­ных све­дет Вас с него, то Вы сой­дете с него с мир­ною сове­стию, не нося в себе упрека, что Вы не усто­яли пред силою зла и пре­дали ему обще­ствен­ное благо; Вас будет уте­шать при­го­вор Спа­си­теля, Кото­рый ска­зал: бла­женны изгнан­ные правды ради! бла­женны, когда ради ее, имя ваше будет осы­пано злою мол­вою в обще­стве чело­ве­ков. Радуй­тесь и весе­ли­тесь, яко мзда Ваша много на небеси (Мф. 5:10–12). Под­ви­зай­тесь, но под­ви­зай­тесь един­ственно для Бога и доб­ро­де­тели, а не для исто­рии и мне­ния о Вас чело­ве­ков: и исто­рия, и мне­ние люд­ское без­жа­лостны к эго­и­стам, ищу­щим всеми ухищ­ре­ни­ями зем­ной славы; напро­тив того, они бла­го­го­веют пред слу­жи­те­лем доб­ро­де­тели, бла­го­родно забы­ва­ю­щем о них и име­ю­щем в виду славу от Бога в веч­но­сти: они отдают ему спра­вед­ли­вость рано или поздно.

В дея­тель­но­сти чело­ве­че­ства на земли при­ни­мают уча­стие не только духов­ные суще­ства, вре­менно обле­чен­ные телами, то есть чело­веки, но и такие суще­ства, кото­рые не обле­чены телами, и потому назы­ва­ются духами, хотя в соб­ствен­ном смысле один Бог — Дух. Духи дей­ствуют на ум при­но­си­мыми ими помыш­ле­ни­ями и на сердце — при­но­си­мыми ими ощу­ще­ни­ями. Как вся дея­тель­ность чело­века зави­сит от мыс­лей и ощу­ще­ний, то духи, гос­под­ствуя в этой духов­ной или мыс­лен­ной обла­сти, стоят во главе дея­тель­но­сти чело­ве­че­ской. Раз­де­ля­ясь подобно чело­ве­кам на доб­рых и злых и будучи совер­шен­нее, нежели чело­веки, в добре и зле, одни из них с уси­лием борются про­тив зла, а дру­гие про­тив добра. Свя­щен­ное Писа­ние назы­вает их нача­лами и вла­стями; самое язы­че­ство при­знает и суще­ство­ва­ние их, и уча­стие в дея­тель­но­сти чело­ве­че­ской, назы­вая их гени­ями и раз­де­ляя гениев на доб­рых и злых. Точно: начало вся­кого важ­ного или мало­важ­ного дела со всеми его послед­стви­ями есть мысль, а мысль, при­ня­тая уже за истину, есть мне­ние, власт­ву­ю­щее над чело­ве­ком и над чело­ве­ками. Все это ска­зано для объ­яс­не­ния, что подвиж­ник правды дол­жен взять меры предо­сто­рож­но­сти и воору­житься не только про­тив зло­на­ме­рен­ных чело­ве­ков, но и про­тив зло­на­ме­рен­ных духов, хитро при­но­ся­щих свои вну­ше­ния лука­вые и пагуб­ные, замас­ки­ро­ван­ные личи­ною пра­вед­но­сти. Свя­тые отцы, в глу­бо­ких писа­ниях своих, изло­жили при­знаки, по кото­рым позна­ется помысл, при­но­си­мый злым духом. Этот помысл все­гда темен, при­во­дит сердце в сму­ще­ние и печаль, а сокро­вен­ная цель его — вос­пре­пят­ство­вать добру; обли­ча­ется же он Свя­щен­ным Писа­нием, или сло­вом Божиим.

Вгля­ди­тесь в Ваш помысл сомне­ния, о кото­ром Вы пишете в письме Вашем от 4 мая: не имеет ли он этих при­зна­ков? Свя­тое и непре­лож­ное слово Божие гово­рит о подвиж­ни­ках правды, что они верою побе­дита цар­ствия, соде­яша правду, полу­чиша обе­то­ва­ния, загра­диша уста львов и проч. (Евр. 11:33). Вера в Бога, все­гда сопро­вож­да­е­мая остав­ле­нием упо­ва­ния на себя, пре­одо­ле­вает все скорби и иску­ше­ния, побеж­дает все пре­пят­ствия. Помысл веры в Бога све­тел, про­ли­вает уте­ше­ние, радость и силу в сердце, его при­ем­лю­щее; при­но­сится он Анге­лом из мыс­лен­ного рая. Наде­ю­щи­еся на Гос­подаяко гора Сион: не подви­жутся во век!

Вот, что вну­ши­лось ска­зать Вам, со всею откро­вен­но­стию, как Вы желали. Не знаю, довольно ли спра­вед­ливы слова мои, но ска­зан­ное мною ска­зано от искрен­ней любви к Вам и от любви к доро­гому Оте­че­ству, кото­рое жалею — жалею!

Пред отъ­ез­дом моим из Петер­бурга я позна­ко­мился с гра­фом Саке­ном; выехал я 17 мая. Нака­нуне выезда моего из Петер­бурга захо­дило ко мне лицо, при­над­ле­жа­щее к выс­шему кругу; между про­чим мне ска­зано было: «У нас нет мира: война! война!» Здесь отды­хаю от слы­ша­ния зем­ных собы­тий, кото­рые идут и прой­дут своею чере­дою, назна­чен­ною им свыше. Пола­гаю выехать отсюда 20 июня и быть в Сер­ги­е­вой Пустыни к 1 июля.

При­зы­вая обиль­ное бла­го­сло­ве­ние Божие, имею честь оста­ваться Вашего Высо­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ства покор­ней­шим слу­гою и богомольцем

Архи­манд­рит Игнатий.

1856 года 12 июня. Оптина Пустынь.

Батюшке о. Макарию Оптинскому

Ваше Пре­по­до­бие

Досто­по­чтен­ней­ший Ста­рец о. Макарий!

При­ношу Вам искрен­ней­шую бла­го­дар­ность за вос­по­ми­на­ние Ваше о мне греш­ном и поздрав­ле­ние с вели­ким Празд­ни­ком Празд­ни­ков, Вос­кре­се­нием Хри­сто­вым, с кото­рым и я Вас рав­но­мерно поздрав­ляю, желая Вам и всей Вашей о Гос­поде бра­тии здра­вия и спасения.

При­ношу Вам бла­го­дар­ность за экзем­пляр вновь издан­ной книги Пре­по­доб­наго Фео­дора Сту­дита. Сооб­разно тому, как Вы изво­лите писать, Высо­ко­прео­свя­щен­ней­ший Мит­ро­по­лит Мос­ков­ский Фила­рет бла­го­во­лил напи­сать мне, то он желает напе­ча­та­ния книги Пре­по­доб­наго Иса­ака Сир­скаго. Все мона­ше­ство обя­зано бла­го­дар­но­стию этому Архи­пас­тырю за изда­ние Оте­че­ских книг Опти­ною Пусты­нею. Дру­гой на месте его никак не решился дать доз­во­ле­ние на такое изда­ние, кото­рое едва ли уже повто­рится. В свое время книги, издан­ныя Вашею оби­те­лию, будут весьма дороги и редки. Я совер­шенно согла­сен с Вами, что для мона­ше­ства, кото­рое житель­ствует по кни­гам свя­тых Отцов, необ­хо­дим точ­ный пере­вод с под­лин­ни­ков посред­ством лица, вполне зна­ю­щаго мона­ше­скую жизнь. Тако­вым лицом без сомне­ния был Ста­рец Паи­сий. Рус­ские же пере­воды не имеют этого досто­ин­ства. Заключу сии строки покор­ней­шею моею прось­бою к Вам о раз­ре­ше­нии Ната­лии Пет­ровне выслать к нам по 12-ти экзем­пля­ров Фео­дора Сту­дита и Симеона Новаго Бого­слова, всего 24 экзем­пляра с озна­че­нием цены за них.

Пре­про­во­ди­тель­ныя при сем запи­сочку и деньги потру­ди­тесь пере­дать Старцу схи­мо­наху Лео­ниду. Пору­чая себя Вашей оте­че­ской любви и испра­ши­вая Ваших свя­тых молитв, с чув­ством искрен­ней­шей пре­дан­но­сти и ува­же­ния имею честь быть Вашего Пре­по­до­бия покор­ней­шим послушником

Архи­манд­рит Игнатий.

30 апреля 1853

Батюшке о. Макарию Оптинскому

Ваше Пре­по­до­бие, досто­по­чтен­ный и мно­го­лю­без­ный Ста­рец отец Макарий!

При­ношу Вам искрен­ней­шую бла­го­дар­ность за мило­сти­вое вос­по­ми­на­ние Ваше о мне, недо­стой­ном, и за при­слан­ную книгу. Все Рус­ское мона­ше­ство обя­зано осо­бен­ною бла­го­дар­но­стию Опти­ной пустыне за изда­ние мно­гих Тво­ре­ний свя­тых Отцов пере­вода Старца Паи­сия, столь точно пере­да­вав­шаго оте­че­ския мысли. И пере­вод на Рус­ский язык мона­ше­ских оте­че­ствен­ных писа­ний, по зна­нию мона­ше­ской жизни, гораздо удо­вле­тво­ри­тель­нее совер­ша­ется бра­ти­ями Оби­тели Вашей, нежели пере­вод их людьми чуж­дыми этой жизни.

Отец Архи­манд­рит Мои­сей бла­го­ра­зу­мием своим и тер­пе­ли­вым ноше­нием немо­щей ближ­няго при­влек в недро Оби­тели своей избран­ное ино­че­ское обще­ство, кото­рому подоб­наго нет во всей России…

Потру­ди­тесь пере­дать мой усерд­ный поклон о. Архи­манд­риту Мои­сею, о. Игу­мену Анто­нию, о. Юве­на­лию и о. Льву

20 июля 1855

Желание переселиться в Оптину Пустынь из Сергиевой обители и другие вопросы

Прошу Ваших свя­тых молитв, чтобы Мило­серд­ный Гос­подь даро­вал и мне исторг­нуться из челю­стей мира и при­со­еди­ниться к Вашему Бого­спа­са­е­мому стаду, если есть на то Его Свя­тая воля. Что же каса­ется до меня, то самый ответ и убо­гое мое суж­де­ние убеж­дают меня посто­янно в вели­чай­шей пользе и даже необ­хо­ди­мо­сти уда­ле­ния из здеш­няго шум­наго места, кото­рое и в нрав­ствен­ном отно­ше­нии — точно село при пути. Всё ино­че­ское уни­что­жа­ется здесь раз­се­ян­но­стию, все посевы стап­ты­ва­ются мимо­хо­дя­щими. Здесь то же на самом деле видно сбы­тие изло­жен­ных св. Иса­а­ком в 75 слове. Вижу спра­вед­ли­вость их и на себе и на братии…

P. S. Здесь в лесах Тих­вин­скаго уезда открыт Ста­рец, жив­ший в лесу более 50 — и лет, в вели­ком зло­стра­да­нии, пре­тер­пев­ший бие­ния от бесов, и, как гово­рил мне неко­то­рый весьма бла­го­го­вей­ный инок, — укра­шен­ный духов­ными дарованиями.

Батюшке о. Макарию Оптинскому

Хри­стос Вос­кресе! Ваше Пре­по­до­бие Пре­по­доб­ней­ший и мно­го­лю­без­ный Старец!

При­мите мое усерд­ней­шее поздрав­ле­ние с насту­пив­шим Празд­ни­ком и вме­сте с тем искрен­ней­шую при­зна­тель­ность за поздрав­ле­ние Ваше в дра­го­цен­ном для меня письме Вашем от 30-го марта, так как и все письма Ваши для меня дра­го­ценны, и при одном зре­нии почерка Вашего, прежде чте­ния самого письма уже чув­ствую в греш­ной душе моей утешение.

Желая, чтоб мыс­лен­ное сребро — биб­лио­тека свя­тых Отцов, собран­ная Гол­лан­дом, — не лежала под спу­дом, но давала лихву бого­при­ят­ную, обра­ща­ясь между людьми спо­соб­ными зани­маться ею, я раз­су­дил лучше отдать это сребро на руки чело­веку, нежели при­ко­вать его к какому-либо месту, в коем оно очень легко может попасть под спуд — в шкаф, и сде­латься там пищею моли, мышей, без вся­кой пользы для людей.

Было время, когда Белые берега оби­ло­вали бла­го­на­ме­рен­ными ино­ками, были вре­мена, когда оби­ло­вала ими Пес­туша, оби­ло­вала ими в свое время Пло­щан­ская пустынь; теперь насту­пило время цвета для Опти­ной; время цвета прой­дет своей чере­дой, — про­цве­тут дру­гие места, также на свое время; почему при­ко­вать книгу к месту я счел менее надеж­ным, нежели пору­чить ее чело­веку. Наде­юсь, что о. Юве­на­лий, пополь­зо­вав­шись ею, и пополь­зуя ею Хри­сти­ан­ство, когда достиг­нет седин и изне­мо­же­ния, то пору­чит ее бла­го­на­деж­ному иноку, кото­рый опять будет дер­жать в обо­роте мыс­лен­ном сребро.

Испра­ши­вая Ваше бла­го­сло­ве­ние и пору­чая себя Вашим свя­тых молит­вам, с чув­ством искрен­ней­шаго ува­же­ния и пре­дан­но­сти имею честь быть Ваш покор­ный послушник.

Архи­манд­рит Игна­тий, 13 апреля 1857

Варфоломею, игумену Белобережскому

Ваше Высо­ко­пре­по­до­бие,

Чест­ней­ший Отец Игу­мен Варфоломей!

При­мите мою искрен­ней­шую при­зна­тель­ность за мило­сти­вое вос­по­ми­на­ние Ваше о мне в день моего Ангела, за поздрав­ле­ние с Празд­ни­ками и насту­па­ю­щим Новым Годом. Рав­но­мерно поздрав­ляя Вас, желаю Вам всех истин­ных благ, а между ними поправ­ле­ния Вашего дра­го­цен­ней­шего здравия.

По уси­лив­шейся болез­нен­но­сти моей я бываю редко в Петер­бурге. У Прео­свя­щен­наго Нила был одна­жды, но не застал его дома; он в Сер­ги­е­вой Пустыне не бывал; встре­тился с ним одна­жды у Сино­даль­наго Обер-Прокурора…

Сею вес­ною про­вел я четыре недели в Опти­ной Пустыне. Спа­сет Бог Отца Мака­рия! Им живут и дышат бра­тия и посе­ти­тели! Оби­тель по внеш­нему сво­ему устрой­ству сде­ла­лась весьма откры­тою, лес очи­щен, посе­ти­те­лей мно­же­ство. Тамош­ний сер­ный ключ при­нес мне зна­чи­тель­ную пользу. Книги Вели­каго Вар­со­но­фия и Аввы Доро­фея пере­ве­дены на рус­ский язык весьма удачно. Спа­сет Бог и за такие обще­по­лез­ные труды тру­дя­щихся отцев и братии!…

Отец Михаил и про­чие бра­тие сви­де­тель­ствуют Вам глу­бо­чай­шее почте­ние и про­сят Ваших Свя­тых молитв.

Испра­ши­вая их о себе, с чув­ствами совер­шен­наго почте­ния и искрен­ней­шей пре­дан­но­сти имею честь быть Вашего Высо­ко­пре­по­до­бия покор­ней­шим послушником

Архи­манд­рит Игнатий.

27 декабря 1856

О нравственной трудности в своей жизни, мнение о монастырях, оптинском старце Макарии и о духе того времени

Ваше Высо­ко­пре­по­до­бие, Высо­ко­пре­по­доб­ней­ший отец Игумен!

При­ношу Вам искрен­ней­шую бла­го­дар­ность за вос­по­ми­на­ние Ваше о мне. Вам 61 год, а мне 57. Лета бы неболь­шия, но я уже окан­чи­ваю жизнь мою, потому что «зли быша дни мои», — по выра­же­нию Пат­ри­арха Иакова.

Здо­ро­вье у меня от при­роды сла­бое; труд­но­стями жизни оно сокру­шено. Вели­чай­шая труд­ность была нрав­ствен­ная: в ново­на­ча­лии моем я не мог найти монаха, кото­рый был бы живым изоб­ра­же­нием аске­ти­че­скаго уче­ния Отцов Пра­во­слав­ной Церкви. Жела­ние после­до­вать этому направ­ле­нию, по при­чине созна­ния пра­виль­но­сти его, поста­вило меня в поло­же­ние оппо­зи­ци­он­ное по отно­ше­нию ко всем и ввело меня в борьбу, из кото­рой пер­стом Божиим, един­ственно пер­стом Божиим, я выве­ден, в Баба­ев­ское уеди­не­ние, если только выве­ден. И на отшед­шаго, как видите, поды­мают голос, и поды­мают его по той же при­чине — по при­чине укло­не­ния от уче­ния Свя­той Церкви и при­ня­тия поня­тий, про­тив­ных, даже враж­деб­ных этому учению.

Отно­си­тельно мона­сты­рей, я пола­гаю, что время их кон­чено, что они истлели нрав­ственно и уже уни­что­жи­лись сами в себе. Вам изве­стен Оте­че­ский путь, состо­я­щий в духов­ном подвиге, осно­ван­ном на телес­ном подвиге в разуме. Опять Вам известно мона­ше­ство Рус­ское: ука­жите на людей, про­хо­дя­щих этот подвиг пра­вильно. Их нет. Суще­ствует по неко­то­рым мона­сты­рям телес­ный подвиг, и то более на показ людям. О. Мака­рий Оптин­ский реши­тельно отвер­гал умное дела­ние, назы­вая его при­чи­ною пре­ле­сти, и пре­по­да­вал одно телес­ное испол­не­ние запо­ве­дей. Свя­той Исаак Сир­ский гово­рит, что телес­ное дела­ние без душев­наго — сосцы сухие и ложе­сна бес­плодны: это видно на вос­пи­тан­ни­ках Опти­ной Пустыни. Но о. Мака­рий в наше время был луч­шим настав­ни­ком мона­ше­ства, дей­ство­вал по своим поня­тиям, с целию уго­жде­ния Богу и пользы ближ­ним, при зна­чи­тель­ном само­от­вер­же­нии. Если бы, как Вы гово­рите, и реши­лись воз­ста­но­вить мона­ше­ство, то нет ору­дий для воз­ста­нов­ле­ния, нет мона­хов, а актер ничего не сде­лает. Дух вре­мени таков, что ско­рее должно ожи­дать окон­ча­тель­ных уда­ров, а не воз­ста­нов­ле­ния. «Спа­саяй, да спа­сает свою душу», ска­зали свя­тые Отцы.

О моем укло­не­нии от обще­ствен­наго слу­же­ния не жалейте и не думайте, что я мог бы в нем при­не­сти какую-либо пользу. По духу моему, я реши­тельно чужд духа вре­мени, и был бы в тягость дру­гим. И теперь тер­пят меня мило­стиво един­ственно потому, что нахо­жусь в дали и глуши…

Спаси Вас Гос­поди за любовь и вни­ма­ние, кото­рое Вы ока­зы­ва­ете мона­хине Марии Шахо­вой. И на ней можно видеть, как направ­ле­ние, по уче­нию свя­тых Отцов, в наше время не тер­пимо. Не тер­пят его от того, что чужды ему, не знают его, не изу­чали его, ни сколько не заня­лись им. Гово­рят, что ныне в книж­ных лав­ках обеих Сто­лиц вовсе пре­кра­тили рас­ход на духов­ныя книги, или он так мал, что можно при­знать его пре­кра­тив­шимся. Всему, что ска­зано в Писа­нии подо­бает быть.

Пору­чая себя Вашим свя­тым молит­вам, с чув­ствами искрен­ней­шей пре­дан­но­сти и ува­же­ния имею честь быть Вашего Высо­ко­пре­по­до­бия покор­ней­шим слугою

Епи­скоп Игнатий.

4 фев­раля.

P. S. Очень верно изоб­ра­зил пер­во­му­чен­ник Сте­фан болезнь своих совре­мен­ни­ков (См. Деян. 7:51). Нена­висть к Свя­тому Духу явля­ется от при­ня­тия про­тив­наго духа, кото­рый может вкрасться непри­метно при дей­ствии свой­ствен­наго себе слова.

О вновь вышедшей книге: «Житие и писания молдавскаго старца Паисия Величковскаго». О Иисусовой молитве

Поз­во­ляю себе послать к Вам вновь вышед­шую книгу: «Житие и писа­ния Мол­дав­скаго старца Паи­сия Велич­ков­скаго», того бла­го­че­сти­ваго и духов­но­про­све­щен­наго мужа, кото­рому чада Пра­во­слав­ной Церкви обя­заны за пере­вод с гре­че­скаго на сла­вян­ский язык Доб­ро­то­лю­бия, Иса­ака Сир­скаго и дру­гих Отцов. В вновь вышед­шей книжке, кото­рую я давно знаю в руко­пи­сях, с осо­бен­ною ясно­стию изло­жено уче­ние, весьма при­ли­че­ству­ю­щее нашему вре­мени, уче­ние о Иису­со­вой молитве, о кото­рой ныне по боль­шей части имеют самое тем­ное, сбив­чи­вое поня­тие. «Иные», счи­та­ю­щие себя за ода­рен­ных духов­ным раз­суж­де­нием и почи­та­е­мые мно­гими за тако­вых, «боятся» этой молитвы, как какой заразы, при­водя в при­чину «пре­лесть» — будто бы непре­мен­ную спут­ницу упраж­не­ния Иису­со­вою молит­вою, — сами уда­ля­ются от нея и дру­гих учат уда­ляться. Изоб­ре­та­тель тако­ваго уче­ния, по мне­нию моему, — диа­вол, кото­рому нена­вистно Имя Гос­пода Иисуса Хри­ста, как сокру­ша­ю­щее всю его силу: он тре­пе­щет этого все­силь­наго Имени, и потому окле­ве­тал Его пред мно­гими хри­сти­а­нами, чтоб они отвергли ору­жие пла­мен­ное, страш­ное для их врага, — спа­си­тель­ное для них самих.

Дру­гие, зани­ма­ясь Иису­со­вой молит­вой, хотят немед­ленно ощу­тить ея духов­ное дей­ствие, хотят насла­ждаться ею, не поняв, что насла­жде­нию, кото­рое подает один Бог, должно пред­ше­ство­вать истин­ное пока­я­ние. Надо попла­кать долго и горько прежде, нежели явится в душе духов­ное дей­ствие, кото­рое — бла­го­дать, кото­рое, — повто­ряю, подаст един Бог в извест­ное Ему время. Надо прежде дока­зать вер­ность свою Богу посто­ян­ством и тер­пе­нием в молит­вен­ном подвиге, усмот­ре­нием и отсе­че­нием всех стра­стей в самых мелоч­ных дей­ствиях и отрас­лях их.

Пред­став­ля­е­мая мною «книга» пока­зы­вает непре­лест­ный образ упраж­не­ния Иису­со­вою молит­вою, состо­я­щий в тихом про­из­но­ше­нии ея устами, или и умом, непре­менно при «вни­ма­нии» и с чув­ством «пока­я­ния». — Диа­вол не тер­пит вони пока­я­ния; от той души, кото­рая издает из себя эту воню, он бежит прочь с пре­ле­стями сво­ими. Про­хо­ди­мая таким обра­зом Иису­сова молитва — пре­вос­ход­ное ору­жие про­тиву всех стра­стей, пре­вос­ход­ное заня­тие для ума во время руко­де­лия, путе­ше­ствия и в дру­гих слу­чаях, когда нельзя заняться чте­нием и псал­мо­пе­нием. Тако­вое упраж­не­ние молит­вою Иису­со­вою при­ли­че­ствует всем вообще хри­сти­а­нам, как житель­ству­ю­щим в мона­сты­рях, так и житель­ству­ю­щим посреди мира.

Стрем­ле­ние же к откры­тию «сер­деч­наго духов­наго дей­ствия» при­ли­че­ствует наи­бо­лее, почти един­ственно ино­кам, — и то познав­шим подробно боре­ние со стра­стями, при удоб­ствах, достав­ля­е­мых местом и про­чими обсто­я­тель­ствами. Если же кто бы то ни был, дви­жи­мый, по выра­же­нию свя­таго Иоанна Лествич­ника, гор­дост­ным усер­дием, ищет полу­чить преж­де­вре­менно сла­дость духо­вую или сер­деч­ное молит­вен­ное дей­ствие, или какое дру­гое духов­ное даро­ва­ние, при­ли­че­ству­ю­щее есте­ству обнов­лен­ному — тот неми­ну­емо впа­дает в пре­лесть, каким бы обра­зом молитвы он ни зани­мался, псал­мо­пе­нием ли или Иису­со­вою молит­вою. Это при­ве­лось видеть и на опыте. Упо­ми­на­е­мый в житии Пахо­мия Вели­каго пре­льщен­ный ста­рец, стоя по дей­ствию пре­ле­сти на рас­ка­лен­ных углях босыми ногами, про­из­но­сил молитву Гос­подню: «Отче наш». При­чина пре­ле­сти — не молит­во­сло­вие, не псалмы, не каноны и ака­фи­сты, не молитва Иису­сова, — нет! Сохрани Боже вся­каго от тако­ваго бого­хуль­ства! Гор­дость и ложь — вот при­чины пре­ле­сти! Гор­дость и ложь, кото­рых винов­ник — диа­вол. А он, чтоб сва­лить с себя вину, дер­зостно и бого­хульно окле­ве­тал Иису­сову молитву, — сам же встал в сто­роне, как ни в чем не повин­ный. Ныне мно­гие хло­по­чут, осте­ре­га­ются и дру­гих осте­ре­гают от молитвы Иису­со­вой, утвер­ждая, что должно от нея уда­ляться, как от при­чи­ня­ю­щей пре­лесть; а о диа­воле, насто­я­щем винов­нике пре­ле­сти, ни слова, — совсем забыли. Ах! какая явная хит­рость диа­вола! как он пря­чется искусно.

Очень огор­чает меня, что ныне так уте­рян людьми истин­ный духов­ный разум, а раз­ныя лож­ныя, вполне лож­ныя мысли, полу­чили такую силу!

Книга Паи­сия имеет зна­чи­тель­ные недо­статки в лите­ра­тур­ном отно­ше­нии. Что до того? Часто сми­рен­ные пустын­ники, выходя из пустынь своих лишь при­кры­тые руби­щем, сло­вом скуд­ным и несклад­ным воз­ве­щали хри­сти­ан­скому миру свя­тую и спа­си­тель­ную Истину; напро­тив того, сколько видим книг, убран­ных звуч­ными сло­вами, в строй­ном систе­ма­ти­че­ском порядке, — а оне заклю­чают в себе яд, уби­ва­ю­щий души!

О книге Николая Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями»

С бла­го­дар­но­стью воз­вра­щаю Вам книгу, кото­рую Вы мне достав­ляли. Услышьте мое мне­ние о ней. Виден чело­век, обра­тив­шийся к Богу с горяч­но­стию сердца. Но в деле рели­гии этого мало. Чтоб она была истин­ным све­том соб­ственно для чело­века и изда­вала из него непод­дель­ный свет для ближ­них его, необ­хо­димо нужно в ней опре­де­ли­тель­ность. Опре­де­ли­тель­ность заклю­ча­ется в точ­ном позна­нии Истины, в отде­ле­нии Ея от всего лож­наго, от всего лишь кажу­ща­гося истин­ным. Это ска­зал Сам Спа­си­тель: «Истина сво­бо­дит вы». В дру­гом месте Писа­ния ска­зано: «Слово Твое Истина суть». Почему жела­ю­щий стя­жать опре­де­ли­тель­ность глу­боко вни­кает в Еван­ге­лие, сооб­ра­жа­ясь с уче­нием Гос­пода, выправ­ляет свои мысли и чув­ство­ва­ния. Когда чело­век совер­шит этот труд, тогда он воз­мо­гает отде­лить в себе пра­виль­ныя, доб­рыя мысли и чув­ство­ва­ния от под­дельно, мнимо пра­виль­ных и доб­рых. Тогда всту­пает в чистоту, как и Гос­подь после Тай­ной вечери ска­зал уче­ни­кам Своим, обра­зо­ван­ным уже уче­нием Истины: «Вы чисты есте за слово, еже рех вам».

Но одной чистоты недо­ста­точно для чело­века: ему нужно ожив­ле­ние, вдох­но­ве­ние. Так, — чтоб све­тил фонарь, недо­ста­точно чисто вымы­тых сте­кол, нужно, чтоб внутри его зажжена была свеча. Так сде­лал Гос­подь с уче­ни­ками Сво­ими. Очи­стив их Исти­ною, Он ожи­вил их Духом Свя­тым, — и они соде­ла­лись све­том для чело­ве­ков. До при­я­тия Духа Свя­таго Апо­столы не были спо­собны научать чело­ве­че­ство, хотя уже и были чисты.

Такой ход дол­жен совер­шиться с каж­дым хри­сти­а­ни­ном, хри­сти­а­ни­ном на самом деле, а не по одному имени; сперва очи­ще­ние Исти­ною, а потом про­све­ще­ние Духом.

Правда, есть и у чело­века врож­ден­ное вдох­но­ве­ние, более или менее раз­ви­тое, про­ис­хо­дя­щее от дви­же­ния чувств сер­деч­ных. Истина отвер­гает это вдох­но­ве­ние, как сме­шан­ное, умерщ­вляет его, чтоб Дух, При­шедши, вос­кре­сил его в обнов­лен­ном состо­я­нии. Если же чело­век прежде очи­ще­ния Исти­ною будет руко­вод­ство­ваться своим вдох­но­ве­нием, то он будет изда­вать для себя и для дру­гих не чистый свет, но сме­шан­ный, обман­чи­вый, потому что в сердце его живет не про­стое добро, но добро, сме­шан­ное со злом более или менее. Вся­кий взгляни в себя и поверь сер­деч­ными опы­тами слова мои! — Они точны и спра­вед­ливы, ско­пи­ро­ваны с самой натуры.

При­ме­нив эти осно­ва­ния к книге Гоголя, можно ска­зать, что она издает из себя и свет и тьму. Рели­ги­оз­ныя его поня­тия неопре­де­ленны, дви­жутся по направ­ле­нию сер­деч­наго вдох­но­ве­ния неяс­наго, без­от­чет­ли­ваго, душев­наго, а не духов­наго. Он писа­тель, а в писа­теле непре­менно «от избытка сердца уста гла­го­лют», или: сочи­не­ние есть непре­мен­ная испо­ведь сочи­ни­теля, по боль­шей части им не пони­ма­е­мая, а пони­ма­е­мая только таким хри­сти­а­ни­ном, кото­рый воз­ве­ден Еван­ге­лием в отвле­чен­ную страну помыс­лов и чувств, в ней раз­ли­чил свет от тьмы; книга Гоголя не может быть при­нята цели­ком и за чистые гла­голы Истины. Тут сме­ше­ние; тут между мно­гими пра­виль­ными мыс­лями много неправильных.

Жела­тельно, чтоб этот чело­век, в кото­ром заметно само­от­вер­же­ние, при­ча­лил к при­ста­нищу Истины, где начало всех духов­ных благ.

По этой при­чине сове­тую всем дру­зьям моим зани­маться по отно­ше­нию к рели­гии един­ствен­ным чте­нием — свя­тых Отцов, стя­жав­ших очи­ще­ние и про­све­ще­ние по подо­бию Апо­сто­лов, потом уже напи­сав­ших свои книги, из кото­рых све­тит чистая Истина и кото­рыя чита­те­лям сооб­щают вдох­но­ве­ния Свя­таго Духа. Вне этого пути, сна­чала узкаго и при­скорб­наго для ума и сердца, — всюду мрак, всюду стрем­нины и про­па­сти! Аминь.

О кончине о. Макария Оптинского

Письмо твое от 31 октября полу­чил, и пора­до­вался изве­стию, что новый мит­ро­по­лит рас­по­ло­жился к Сер­ги­е­вой пустыне и ея насто­я­телю искренне желаю, чтоб это рас­по­ло­же­ние при­шлось и упро­чи­лось для блага оби­тели, для мира и спа­се­ния живу­щих в ней, и для самаго свя­ти­теля, кото­рый впер­вые в жизни своей имеет дело с мона­ше­ству­ю­щими, пони­ма­ю­щими мона­ше­ство. Оттолк­нуть от себя мона­хов и разо­гнать очень легко, а собрать и обра­зо­вать — весьма трудно, даже невоз­можно без осо­бен­наго дара Божия. О. Архи­манд­рит Мои­сей изве­стил меня о кон­чине старца иерос­хи­мо­наха Мака­рия и про­сил бро­шюру сочи­не­ния о. Лео­нида Каве­лина. Оптина лиши­лась души своей. О. Мака­рий хотя и был наи­бо­лее телес­ным испол­ни­те­лем запо­ве­дей, но имел любовь к ближ­нему и ею под­дер­жи­вал брат­ство. Он неза­ме­ним по моему мне­нию и взгляду!… Св. Исаак Сир­ский ска­зал, что телес­ное дела­ние без душев­наго к разуму Божию при­бли­жаться не может, а весьма спо­собно к достав­ле­нию мне­ния о себе… Оску­дело мона­ше­ство, и еще более должно оску­деть. Спа­саяй да спа­сет свою душу. Всей бра­тии мой усерд­ней­ший поклон.

Епи­скоп Игнатий.

15 ноября 1860

Об о. Макарии Оптинском

Начало письма моего будет ответ на конец тво­его от 8‑го ноября. Невоз­можно среди молвы удер­жи­вать свое настро­е­ние в оди­на­ко­вом поло­же­нии, как это воз­можно в уеди­не­нии. Впро­чем, и в уеди­не­нии слу­ча­ются укло­не­ния, про­из­во­ди­мыя стра­стями пад­шаго есте­ства, кото­рыя не могут не про­яв­лять сво­его при­сут­ствия в чело­веке. На эти изме­не­ния должно смот­реть бла­го­ра­зумно, как бы на пере­мены погоды, по срав­не­нию, сде­лан­ному пр. Мака­рием Вели­ким, и не оста­ваться долго в увле­че­нии, ско­рее выхо­дить из него.

Потру­дись пере­дать П. В., что я хотя и не зна­ком с нею лично, но по духу весьма зна­ком и очень раду­юсь ея зна­ком­ству с Оптин­скими стар­цами. Судьбы Божия — непо­сти­жимы, но по чело­ве­че­скому суж­де­нию нельзя довольно не пожа­леть о кон­чине о. Мака­рия Оптин­скаго. Этот чело­век был неоце­нен­ное сокро­вище для хри­стиан, живу­щих среди мира. Он был при­го­тов­лен и пред­на­зна­чен для того слу­же­ния, кото­рое про­хо­дил. Про­стота и сво­бода в обра­ще­нии, любовь и сми­ре­ние врож­ден­ныя, обра­зо­ва­ние себя чте­нием Оте­че­ских книг, пови­но­ве­нием искус­ным стар­цам дали ему воз­мож­ность рано сде­латься духов­ни­ком и настав­ни­ком, а дол­го­вре­мен­ный опыт усо­вер­шил его в этом слу­же­нии. Совет его А; В. был бы суще­ственно полезным.

Мой путь был совсем дру­гой: я был часто и подолгу болен, подолгу не выхо­дил из своей кел­лии, тер­пел много непри­ят­но­стей. Все это отде­ляло меня от обще­ства чело­ве­че­скаго и сосре­до­то­чи­вало в себе. Такое душев­ное поло­же­ние лишило меня зна­ния чело­ве­ков. Чем далее иду путем жизни, тем более уда­ля­ется от меня это зна­ние, потому что иду очень оди­ноко. Тебе известно, что и монах тогда только может взойти в сно­ше­ние со мною, когда очень, очень при­гля­дится ко мне.

Стран­ное дело! Когда мое само­воз­зре­ние уви­дят напи­сан­ным, тогда оно нра­вится. Почему? Потому что при­вле­кает также к само­воз­зре­нию. Пола­гаю, что о. Анто­ний Боч­ков может быть гораздо удо­вле­тво­ри­тель­нее меня: он гораздо зна­ко­мее меня с чело­ве­ками. Если же А. В. угодно будет что напи­сать мне через П. В., то я сочту обя­зан­но­стью своею отве­чать тем же путем, что Богу угодно будет даро­вать в ответ.

Реп­ный сок очень сильно гонит мок­роты золо­туш­ныя и рев­ма­ти­че­ския. Советы с вра­чами отла­гаю до весны. Хотел бы не лечиться вовсе — отвле­кает от духов­наго делания.

Епи­скоп Игнатий.

22 ноября 1862

О последних днях страданий, кончине и погребении Оптиной Пустыни духовника и начальника скита, старца иеросхимонаха Илариона (Пономарева), в Бозе почившего 18 сентября 1873 года

Состав­лено для своих келей­ных вос­по­ми­на­ний о Старце оче­вид­цем, мона­хом Порфирием

От редак­тора

Здесь впер­вые пуб­ли­ку­ется ряд руко­пи­сей Оптин­ского архива, тема­ти­че­ски свя­зан­ных с кни­гой Сер­гея Нилуса «Свя­тыня под спу­дом». Руко­писи эти пред­став­ляют собою сбор­ник-кон­во­лют, в кото­ром содер­жатся про­из­ве­де­ния, пере­пи­сан­ные на поч­то­вой бумаге почер­ками пис­цов и пере­пле­тен­ный в мастер­ской оби­тели. Руко­пись пре­тер­пела все бед­ствия Оптин­ского архива, неко­гда весьма зна­чи­тель­ного по объ­ему и дра­го­цен­ного по сво­ему составу. В его кор­пусе были руко­пис­ные книги, пере­писка Оптин­ских стар­цев, раз­ного рода доку­мен­таль­ные и архив­ные мате­ри­алы. Руко­пис­ные листы сшиты в тет­ради и переплетены.

Вскоре после погрома оби­тели, в 1925 году, руко­писи из Опти­ной Пустыни музей­щики вывезли в Козельск, затем частично воз­вра­тили в мона­стырь и сва­лили в рухоль­ную. Три года спу­стя, в 1928‑м, руко­пис­ные и книж­ные фонды Опти­ной пере­везли в Москву (33 000 книг и 1 009 еди­ниц руко­пи­сей). В насто­я­щее время это собра­ние нахо­дится в отделе руко­пи­сей Рос­сий­ской госу­дар­ствен­ной биб­лио­теки и содер­жит 1 008 еди­ниц хра­не­ния (фонды 213, 214). Неко­то­рая часть Оптин­ского собра­ния руко­пи­сей в резуль­тате такого рода пере­тря­сок ока­за­лась на руках. Пуб­ли­ку­е­мые тек­сты как раз и взяты нами из руко­пис­ного сбор­ника, нахо­дя­ще­гося в част­ной коллекции.

Откры­ва­ется сбор­ник пись­мом келей­ника старца Ила­ри­она, извест­ного быто­пи­са­теля Опти­ной Пустыни Пор­фи­рия (Петр Пет­ро­вич Севрю­гин; 25.VI.1835 — 23.IV.1878) к архи­манд­риту Лео­ниду (в миру Лев Алек­сан­дро­вич Каве­лин; 20.11.1822 — 22. Х. 1891), быв­шему в ту пору насто­я­те­лем Ново — Иеру­са­лим­ского став­ро­пи­ги­аль­ного мона­стыря. Архи­манд­рит Лео­нид знал Оптину с дет­ства, а в 1852 году стал ее послуш­ни­ком и здесь через 5 лет постри­жен в мона­ше­ство. Тогда же он испы­тал бла­го­дат­ное духов­ное воз­дей­ствие старца Мака­рия, жиз­не­опи­са­нию кото­рого посвя­тил одну из луч­ших своих книг — «Ска­за­ние о жизни и подви­гах старца Опти­ной Пустыни иерос­хи­мо­наха Мака­рия» (М., 1861). Перу о. Лео­нида при­над­ле­жит и фун­да­мен­таль­ный труд «Исто­ри­че­ское опи­са­ние Козель­ской Вве­ден­ской Опти­ной Пустыни» (ч. 1–2, чет­вер­тое при­жиз­нен­ное изда­ние — М., 1885). В своём письме к нему келей­ник Пор­фи­рий подробно опи­сы­вает послед­ние дни, кон­чину и погре­бе­ние старца Ила­ри­она (в миру Родион Ники­тич Поно­ма­рёв; 18. IV. 1805–18. IX. 1873). Письмо это цели­ком пуб­ли­ку­ется впер­вые, незна­чи­тель­ные извле­че­ния из него быто­пи­са­тель Пустыни иеро­мо­нах Ага­пит (Бело­ви­дов) вклю­чил в свою книгу «Жиз­не­опи­са­ние старца Опти­ной Пустыни, иерос­хи­мо­наха Ила­ри­она», вышед­шую в 1897 году в Калуге без ука­за­ния сочи­ни­теля, ска­зано лишь: «состав­лена одним из уче­ни­ков» старца. Это письмо и автор­ские к нему при­ло­же­ния весьма ценны для всех, кто изу­чает исто­рию Опти­ной, кто инте­ре­су­ется твор­че­ством быто­пи­са­те­лей обители.

Дру­гие мате­ри­алы сбор­ника помо­гут чита­те­лям пол­нее пред­ста­вить круг чте­ния насель­ни­ков оби­тели, их соби­ра­тель­ские наклон­но­сти. Замы­кает руко­пис­ную книгу ран­нее про­из­ве­де­ние Сер­гея Нилуса «Голос веры из мира тор­же­ству­ю­щего неве­рия» — вос­по­ми­на­ния о посе­ще­нии Сарова летом 1901 года. Книжка вышла в свет в 1902 году (цен­зур­ное раз­ре­ше­ние 5 декабря 1901 г.). Отдель­ным почер­ком мона­стыр­ского писца испол­нен текст пер­вого духов­ного тво­ре­ния Нилуса, цели­ком вошед­шего затем в состав тома «Вели­кое в малом». Можно пред­по­ло­жить, что Сер­гей Нилус был зна­ком с этим руко­пис­ным сбор­ни­ком и даже в какой-то мере участ­во­вал в его состав­ле­нии. Ведь заня­тия в Оптин­ском архиве он рас­смат­ри­вал как своё мона­стыр­ское послушание.

А. Н. Стрижев

О послед­них днях стра­да­ний, кон­чине и погре­бе­нии Опти­ной Пустыни духов­ника и началь­ника скита, старца иерос­хи­мо­наха Ила­ри­она (Поно­ма­рева), в Бозе почив­шего 18 сен­тября 1873 года

Состав­лено для своих келей­ных вос­по­ми­на­ний о Старце оче­вид­цем, мона­хом Порфирием

Пись­мом нашего отца Игу­мена Вы изве­ща­лись о постиг­шей нас глу­бо­кой и горест­ной скорби: в лише­нии доро­гого и неза­бвен­ного нашего старца, батюшки отца Ила­ри­она, мирно почив­шего о Гос­поде 18 сен­тября 1873 года, в поло­вине шестого утра, тихою хри­сти­ан­скою кон­чи­ною. Про­сили Вы сооб­щить Вам подроб­ное опи­са­ние его стра­да­ний, кон­чины и погре­бе­ния. Видя из строк Ваших искрен­нюю духов­ную любовь к почив­шему нашему отцу, не можем не испол­нить убе­ди­тель­ней­шей Вашей просьбы. Но прежде чем при­сту­пить к такому опи­са­нию, счи­таем себя недо­стой­ными взять на себя труд касаться повест­во­ва­ния бла­жен­ной памяти почив­шего нашего Отца, ибо не знаем, угодно ли было ему самому это наше повест­во­ва­ние? Быть может, он, как еще при жизни своей любил паче неве­до­мым быть миру, тем более поже­лал бы теперь, чтобы менее о нем выска­зы­ва­лись и гово­рили. А потому, чтобы не опе­ча­лить этим поко­я­щийся в Бозе дух его, прежде чем начать о нем наши скуд­ные строки, хотел мыс­ленно испро­сить на это его бла­го­сло­ве­ние: Бла­го­слови мно­го­бо­лез­ненне наш отче, нам, скорб­ным чадам твоим, в уте­ше­ние печа­лу­ю­щих сер­дец наших, о тебе пове­дать!… Не в похвалу твою, — в похвале ты не име­ешь нужды, — а ска­зать во славу Божию о том, какие Гос­поду Богу угодно было послать тебе напо­сле­док дней твоих пред­смерт­ные болез­нен­ные испы­та­ния, чтобы очи­стить ими тебя, как в гор­ниле, и после увен­чать обе­щан­ным — пре­тер­пев­шим до конца за подвиги. Итак: бла­го­слови, пре­по­доб­ный отче, нам начать!

Молит­вами свя­тых отец наших, Гос­поди Иисусе Хри­сте, поми­луй нас.

Должны ска­зать Вам откро­венно, что всех стра­да­ний, какие во время болезни своей пере­нес почив­ший, опи­сать нельзя, так оне были раз­но­об­разны, без­чис­ленны и тяжки, что нет ника­кой воз­мож­но­сти пере­дать Вам хоть отча­сти все то, что пере­чув­ство­вал и пере­стра­дал сам боль­ной. Одним сло­вом, не было и не оста­ва­лось ни одного живого места, кото­рое бы не болело и не пере­ба­ли­вало бы в его страж­ду­щем теле. Только одна душа в нем, как в пра­вед­ном Иове, оста­ва­лась непри­кос­но­вен­ною, по сло­вам пре­по­доб­ного Иса­ака Сирина: «И уязв­ляет их в тело их, якоже Иова, точию же к душам их не при­бли­жа­ется вред. Несть бо воз­можно, — гово­рит Пре­по­доб­ный, — егда путем правды ходим, не усре­сти нас сето­ва­нию, и телу в неду­зех не болети и болез­нех» (Слово 35).

Начало болез­ней его после­до­вало с января 1872 года. Под скит­ский хра­мо­вой празд­ник Собор свя­того Иоанна Пред­течи, 7 января, Ста­рец стоял в скит­ской церкви бде­ние, выхо­дил с о. игу­ме­ном Иса­а­кием на литию и вели­ча­ние. Гото­вился слу­жить, также с о. Игу­ме­ном, обедню в самый день празд­ника. Но еще в ночь на этот празд­ник почув­ство­вал себя очень дурно: голо­во­кру­же­ние с голов­ною болью; не мог быть в слу­же­нии и не выхо­дил в цер­ковь; а так как гото­вился к слу­же­нию этого дня, то поже­лал сооб­щиться Свя­тых Хри­сто­вых Таин келейно, кото­рые и при­но­сили ему в кел­лию. С этого дня голо­во­кру­же­нием и после голов­ною болью обо­зна­чи­лась и неза­мет­ным обра­зом посте­пенно стала раз­ви­ваться его болезнь, хро­ни­че­ский харак­тер кото­рой уже несколько лет прежде выра­жался ката­ром в лёг­ких и печени и частым уду­шьем, но все­гда облег­чался удачно и свое­вре­менно меди­цин­ским посо­бием. Почув­ство­вав себя несколько лучше, Ста­рец поже­лал отслу­жить в Ските на службу на вос­крес­ный день и в празд­ник Собора Трех Свя­ти­те­лей, 30 января. Отслу­жил вечерню, а бде­ние, за сла­бо­стию сил и немо­же­нием, попро­сил отслу­жить о. Фла­ви­ана, мона­стыр­ского каз­на­чея; сам же только так при­сут­ство­вал все бде­ние до конца. Ран­нюю Литур­гию в этот празд­ник отслу­жил сам и после, При­шедши из церкви, гово­рил, что с боль­шим тру­дом окон­чил слу­же­ние. Вскоре после того подо­шла Сыр­ная сед­мица, начался свя­той Вели­кий пост. На пер­вой неделе Вели­кого поста, по обя­зан­но­сти своей духов­ни­че­ской, всех духов­ных чад своих, бра­тий скит­ских и мона­стыр­ских, а также мно­гих и из мир­ских лиц Ста­рец испо­ве­до­вал сам и в то же время неопу­сти­тельно ходил в цер­ковь, выста­и­вал все про­дол­жи­тель­ные цер­ков­ные службы этой недели до конца и при всём этом наблю­дал стро­гий пост, ничего не вку­шал, кроме однех сырых ово­щей, кото­рые на пер­вой сед­мице, за исклю­че­нием варева, пред­ла­га­ются и всем бра­тиям одна­жды в сутки. Несмотря на физи­че­ское утом­ле­ние свое в про­дол­же­ние пер­вой сед­мицы, Ста­рец поже­лал на вос­крес­ный день (Неделя Пра­во­сла­вия, 5 марта) опять быть слу­жа­щим. Сам отслу­жил в Ските вечерню, с вечера бде­ние, гото­вился слу­жить Литур­гию, но, При­шедши в цер­ковь, опять почув­ство­вал дур­ноту головы, так что не в состо­я­нии был слу­жить Литур­гию, попро­сил вме­сто себя отслу­жить о. Фла­ви­ана. Сам же только отслу­жил обедню и сооб­щился Свя­тых Хри­сто­вых Таин. Это слу­же­ние его (то есть вечерни) было уже послед­нее. Он более не слу­жил, и скит­ская цер­ковь более не огла­ша­лась его воз­гла­сом, и скит­ское бра­тие, духов­ные чада его, не видя и не слыша более цер­ков­ного его слу­же­ния, при­уныли. В преж­нее время этот обыч­ный для него вели­ко­пост­ный труд пер­вой сед­мицы был теперь, при начав­шейся болезни, ему не по силам; уто­мил его до край­но­сти изне­мо­же­ния, обна­ру­жил силь­ней­шие при­падки болезни, таив­шейся внутри, и сло­жил его в постель.

Со вто­рой недели Вели­кого поста Ста­рец не выхо­дил уже из кел­лии ни в цер­ковь и никуда. Сперва стра­дал он болью головы, сердца, печени и лёг­ких, а от сего частою томи­тель­ною бес­сон­ни­цею и уду­шьем; часто по нескольку суток сряду про­во­дил он без сна. Уду­шье бывало у него так велико, что ни на минуту не давало ему уснуть. Меди­цин­ские посо­бия ино­гда только отча­сти, мало облег­чали ему стра­да­ния, но не помо­гали ему от бес­сон­ницы и уду­шья. После все эти мно­го­слож­ные его недуги про­из­вели и при­со­еди­нили еще к себе водянку. Водянка сперва пока­за­лась в животе, ногах и, посте­пенно рас­про­стра­ня­ясь, раз­ли­ва­лась по всему телу. Вот с этого-то вре­мени все тело его начало стра­дать, по Пса­лом­нику: все ложе его обра­тил еси в болезни его (Пс. 40:4). Испы­ты­вал он силь­ней­шую голов­ную боль, с шумом, трес­ком и голо­во­кру­же­нием, стра­дал он посто­янно, как мы ска­зали, болью в сердце, печени и лёг­ких, болели у него еще почки; часто затруд­ня­лись есте­ствен­ные отправ­ле­ния и эти отправ­ле­ния его сопро­вож­да­лись самыми мучи­тель­ными болями; обра­зо­ва­лась по местам боль­шая, мешав­шая ему опу­холь; эта опу­холь пре­пят­ство­вала ему лежать, ходить и сидеть, так что нужно было при­бе­гать к осо­бым для этого спо­со­бам. Появ­ля­лись по телу его и созре­вали про­дол­жи­тель­ные, жгу­чие нарывы и вереда; один кор­бун­ку­леоз­ный веред на шее в про­дол­же­ние целого месяца зрел и сту­жал боль­ному. При этом чув­ство­ва­лась тоска в теле и заня­тие духа, душило уду­шье, томила частая бес­сон­ница; от частой про­дол­жи­тель­ной бес­сон­ницы осо­бенно много постра­дал боль­ной; по нескольку ночей сряду и даже суток частенько при­хо­ди­лось ему про­во­дить без сна, в одном мучи­тель­ном том­ле­нии пере­хо­дить с места на место до самого рас­света. Часто слу­ча­лось, что среди глу­бо­кой лет­ней ночи выво­дили его из кел­лии на воз­дух, чтобы сколько-нибудь облег­чить ему томи­тель­ное уду­шье и труд­ное его дыха­ние, а также и днем уду­шье не доз­во­ляло ему сомкнуть глаза, по Иову: нощи же болез­ней даны ми суть. Аще уснy, гла­гoлю: когдa дeнь? егдa же востaну, пaки: когдa вeчеръ? испoл­ненъ же бывaю болез­ней от вeчера до yтра. (Иов. 7:4). Нoщь въ дeнь пре­ло­жихъ (Иов. 17:12).

В осо­бен­но­сти же ночами поды­ма­лись и испы­ты­ва­лись им все терп­ко­сти сту­же­ния болез­ней, дохо­див­ших часто до неча­я­ния пере­жить им ночь, так что на такой слу­чай все­гда при­но­си­лись для него Свя­тые запас­ные Дары и часто сооб­щали его. А чтобы хотя сколько-нибудь сокра­тить томи­тель­ные для себя бес­сон­ные ночи, боль­ной Ста­рец про­сил читать ему с вечера Псал­тирь и Оте­че­ские писа­ния и после этого чте­ния, нимало не успо­ко­и­вая себя сном, про­сил читать ему и утрен­ние молит­вен­ные скит­ские пра­вила и, при общем нощ­ном сне, своим неспа­нием дей­стви­тельно Упо­до­бихся неясыти пустын­ней, быхъ яко нощ­ный вранъ на нырищи. Бдехъ и быхъ яко птица осо­бя­ща­яся на зде (Пс. 101:7–8).

Любил Ста­рец петь ирмос «нощь несветла невер­ным Хри­сте…» И певал сам этот ирмос до конца. Частые, непре­рыв­ные бес­сон­ницы нако­нец исто­мили боль­ного до край­но­сти так, что ему ничего не помо­гало от них. Ста­рец изъ­явил жела­ние при­нять вели­кий ангель­ский образ — схиму; чин постри­же­ния тайно над ним совер­шил о. Игу­мен на вто­рой неделе Вели­кого поста, в чет­верг утром, в память Сорока муче­ни­ков. Было это 9 марта 1872 года. Облекли его в свя­тую схиму с преж­ним его име­нем. А 13 марта, в поне­дель­ник тре­тьей недели Вели­кого поста, по жела­нию его, о. Игу­мен с четырьмя иеро­мо­на­хами совер­шил над ним Таин­ство Еле­освя­ще­ния. При­бег­нувши к сему духов­ному вра­чев­ству, боль­ной Ста­рец не желал было серьёзно лечиться от вра­чей. Но потом, при уси­ле­нии тяж­ких неду­гов, был убеж­ден любо­вию мно­гих духов­ных чад своих не отвер­гать и сего посо­бия, пред­ла­га­е­мого вра­чами. Осно­вы­ва­лись на том, что вра­чев­ства пред­ла­га­ются от бла­го­ра­зум­ных и искус­ных в сем роде вра­чей, и по спра­вед­ли­во­сти они могут назы­ваться спа­си­тель­ными сред­ствами. Об этом и Свя­щен­ное Писа­ние сви­де­тель­ствует, ска­зуя: Почи­тай врача про­тиву потребъ чeстiю его, ибо Гос­подь созда его:

Гос­подь созда от земли вра­чевaнiя, и мужъ муд­рый не возг­ну­ша­ется ими.

(Сир. 38:1 и 4). При­том же и все рас­ходы по лече­нию духов­ные дети Старца из любви к сво­ему отцу взяли на себя, счи­тая за вели­кое уте­ше­ние чем-нибудь послу­жить для боль­ного и тем самым убе­дить его к согласию.

Прео­свя­щен­ный Ники­фор, быв­ший архи­епи­скоп Аст­ра­хан­ский и Став­ро­поль­ский, в беседе своей на Еван­ге­лие от Марка, в неделю вто­рую Вели­кого поста, каса­тельно лече­ния такое рас­суж­де­ние пред­ла­гает: «Будучи боль­ным, — пишет он, — всё упо­ва­ние о выздо­ров­ле­нии воз­ложи на Бога и проси Его со вся­ким бла­го­го­ве­нием и сми­рен­но­муд­рием. Не остав­ляй также и того, что тебе сотво­рить можно: при­зови врача, храни диету, при­ни­май лекар­ства, не отвер­гай вра­чев­ства. Бог есть и болезни твоея Врач, и здра­вия тво­его Пода­тель»[140].. Но тогда только подает тебе Бог и здра­вие и жизнь, когда не отвер­га­ешь нуж­ного для исце­ле­ния. Тако посту­пил царь Езе­кия. Он наде­ялся полу­чить от Бога исце­ле­ние от своей смер­то­нос­ной болезни и про­сил от Него с вели­кими и теп­лыми сле­зами как жизни, так и здра­вия, однако не отка­зался сте­реть и смок­вий и при­ло­жить из них сде­лан­ный пла­стырь на свою язву, по совету Про­рока Исаии, гово­рив­шего ему: И рече Исaiа ко езекiи: возми? от смoквiй и сотри?, и при­ложи? пла­стырь на язву и здравъ будеши. (Ис. 38:21.) Видишь ли, како Пра­вед­ный Бог хощет, чтобы мы нахо­дяся в болез­нях, не пре­зи­рали сотво­рен­ные Им врачевства.

Ожи­дали для поправ­ле­ния здо­ро­вья боль­ного Старца теп­лого, весен­него и лет­него вре­мени, на кото­рое врачи более всего наде­я­лись: лече­ние при поль­зо­ва­нии бла­го­твор­ным воз­ду­хом при­не­сет ему пользу. Но надежда и ожи­да­ния эти не оправ­да­лись — весна и лето при всем ста­ра­нии лечив­ших его искус­ных меди­ков не при­несли суще­ствен­ной пользы в поправ­ле­нии его здо­ро­вья. Болезни его были уже в пол­ном раз­ви­тии, и ничего нельзя было сде­лать вра­чам там, где все чело­ве­че­ские уси­лия были тщет­ными и зна­ния науки к сми­ре­нию сво­ему дошли до того пре­дела, о кото­ром гово­рится в псалме: Пред??лъ поло­жилъ еси?, егоже не прейдутъ (Пс. 103:9). Про­шли также осень и зима с длин­ными, бес­сон­ными ночами его тяж­ких стра­да­ний; испол­нился год — болезни не усту­пали лече­нию, шли себе в даль­ней­шем своем раз­ви­тии и бес­щадно удру­чали больного.

С нача­лом же Нового года его забо­ле­ва­ния явили ему еще и новые стра­да­ния, воз­никла новая болезнь — водянка. Сперва опу­холь нача­лась с живота, потом пере­шла в ноги; стали оте­кать у него ноги и отекли по пояс, отя­же­лили его так, что он вна­чале мог еще пере­хо­дить с места на место и потом кое-как дви­гаться при помощи келей­ных своих бра­тий. Чув­ствуя уси­ле­ние и при­бав­ле­ние неду­гов и непре­рыв­ную бес­сон­ницу, боля­щий Ста­рец поже­лал по исте­че­нии года опять удо­сто­иться Таин­ства свя­того Еле­освя­ще­ния, кото­рое и было испол­нено 25 июня 1873 года, утром в 7 часов; осо­бо­ро­вал его вто­рично о. Игу­мен с шестью иеро­мо­на­хами. Нака­нуне по его жела­нию при­не­сены были из скит­ской церкви чудо­твор­ные иконы Зна­ме­ние Божией Матери и свя­того Иоанна Кре­сти­теля, пред кото­рыми и было совер­шено молеб­ствие с водо­свя­ще­нием и при­зы­ва­нием помощи Божией на страж­ду­щего боль­ного, и боля­щий был окроп­лен свя­тою водою. После молебна отслу­жили пани­хиду по покой­ным стар­цам оби­тели — схи­ар­хи­манд­рите Мои­сее, игу­мене Анто­ние, иерос­хи­мо­на­хам Льве и Мака­рие. И что заслу­жи­вает осо­бого вни­ма­ния, боля­щий Ста­рец, не спав­ший до этого несколько суток, томи­мый уду­шьем и бес­сон­ни­цей, по окон­ча­нии молит­вен­ных пес­но­пе­ний тот­час скло­нился ко сну и успо­ко­ился про­дол­жи­тель­ным сном, под­кре­пив­шим его донельзя осла­бев­шие силы. С этого вре­мени, за молит­вами почив­ших стар­цев, не стало у него такой непре­рыв­ной томи­тель­ной бес­сон­ницы, какая была прежде, когда по нескольку суток не мог он спать. Бес­сон­ница была у него и после, но в про­дол­же­ние суток уда­ва­лось ему ино­гда хоть час, два или три уснуть, и это было вели­ким уте­ше­нием, потому что под­креп­ляло его сла­бые силы, облег­чало недуги. Зато водянка стала ему очень сту­жать, уве­ли­чи­вая всё более и более опу­холь живота и отёк ног его. Она стала под­хо­дить и мешать его дыха­нию, так что с 21 авгу­ста 1873 года от силь­ного уду­шья не мог он даже лежать в постели, не мог делать дви­же­ния, стал сидеть день и ночь посто­янно в крес­лах, сам при­под­ни­маться не мог, а в слу­чае нужды его при­под­ни­мали и пере­ме­щали келей­ные бра­тии. Болезнь водянки отя­же­лила и как бы ско­вала его всего так, что он не в состо­я­нии был впо­след­ствии сам при­под­нять ноги и даже пере­дви­нуть ее на дру­гое место, только одна голова и руки оста­ва­лись еще в дви­же­нии. Голову он мог повер­нуть, при­под­нять, а руками спо­со­бен был пере­би­рать четки до послед­него сво­его дыха­ния. В таком крайне затруд­нен­ном и стес­ни­тель­ном поло­же­нии своем, он более похо­дил на сидя­щего в рако­вине, чем в живом теле, из глу­бины души взы­вая сло­вами Псал­мо­певца: Спаси? мя, Боже, яко вни­доша воды до души? моея?.

Угл­бохъ въ тим??нiи глу­бины?, и н??сть посто­янiя: прiидoхъ во глу­бины? мор­скiя, и буря потопи? мя (Пс. 68:1–2).

Не только вхо­див­шие к нему на минуту полу­чить послед­нее про­щаль­ное бла­го­сло­ве­ние не могли без состра­да­ния видеть его толико страж­ду­щего, но и посто­янно нахо­див­ши­еся при нем келей­ные бра­тие тоже не могли рав­но­душно смот­реть на его бес­чис­лен­ные стра­да­ния. И скрепя сердце ста­ра­лись, по воз­мож­но­сти, в его при­сут­ствии сдер­жи­вать внутри себя те скорб­ные чув­ства, кото­рые про­яв­ля­лись сами собой, дабы не опе­ча­лить его тем и не нару­шить бла­го­душ­ного его устро­е­ния. Ибо в это время не мог он рав­но­душно смот­реть на сто­рон­ние слезы, они вли­яли на его и без того ура­нен­ное болез­нию сердце. И со сто­роны вра­чей, в осто­рож­ность сего, наблю­да­лось стро­гое внимание.

Духов­ная же отрада, какая чув­ство­ва­лась боль­ным среди его стра­да­ний, отча­сти сооб­ща­ясь нахо­див­шимся при нем бра­тиям, несколько облег­чала их скорбь. При­том же и сам Ста­рец, как заметно было, ста­рался в гла­зах их отно­ситься к болез­нен­ному поло­же­нию сво­ему как бы слегка, не выра­жая осо­бенно ничем — ни вздо­хом, ни сло­вом ропота своих тяж­ких неду­гов. Такая ров­ность в харак­тере и муже­ствен­ная твер­дость в духе не остав­ляли его до конца, выра­жа­ясь сло­вами Псал­мо­певца: А?ще бо и пойду посред?? с??ни смерт­ныя, не убо­юся зла, яко ты? со мною еси? (Пс. 22:4). В про­дол­же­ние болезни своей страж­ду­щий Ста­рец неод­но­кратно с глу­бо­ким чув­ством выра­жал келей­ным своим бра­тиям[141] сер­деч­ную свою при­зна­тель­ность, говоря так: «Спаси вас Гос­подь за неусып­ные труды ваши. Гос­подь не оста­вит вас, еще немного оста­ется вам послу­жить. Потру­ди­тесь, бра­тие, скоро при­дет время — поже­лали бы послу­жить, да будет некому».

Смотря на его безыс­ход­ные и с каж­дым днем уве­ли­чи­ва­ю­щи­еся стра­да­ния, невольно при­хо­дили на память слова пре­по­доб­ного Ефрема Сирина: «Боли болезнь болез­ненне, да мимо­те­чеши сует­ных болез­ней болезни». И?бо предъ лицемъ челов??ческимъ аще и муку npiu?мутъ, упо­вaнiе ихъ без­смeр­тiя исполнено:

и вмал? нака­зани бывше, вели­кими благод??телствовани будутъ, яко Богъ искуси? ихъ и обр??те ихъ достойны себ??:

яко злато въ гор­нилt искуси ихъ, и яко все­плoдiе жерт­вен­ное прiятъ я?. (Прем. 3:4–6). И так до самой кон­чины своей боль­ной Ста­рец про­вел 29 дней на одном месте, сидя в крес­лах. Но плоти его бол??ша, душа же его о себ?? с??това. (Иов. 14:22). При­го­тов­ля­ясь к отше­ствию из сей вре­мен­ной жизни, мно­го­бо­лез­нен­ный стра­да­лец с 17 авгу­ста, в про­дол­же­ние 33‑х дней, до самой кон­чины своей еже­дневно сооб­щался Свя­тых Хри­сто­вых Таин, выслу­ши­вая при оном неопу­сти­тельно все пра­вила ко При­ча­ще­нию. Такое частое сооб­ще­ние Свя­тым Таин­ствам было как бы суще­ствен­ною для него необ­хо­ди­мо­стию и даже, можно ска­зать, самою потреб­но­стию его жиз­нен­ного духа, по сло­вам Писа­ния: Что бо ми? есть на небеси?? и оттебе что восхот??хъ на земли?? (Пс. 72:25). Испол­ниши мя? весeлiя съ лицемъ тво­имъ (Пс. 15:11). В этом одном он нахо­дил для себя всё: уте­ше­ние, укреп­ле­ние, силу и необъ­яс­ни­мую отраду духа, кото­рая вся­кий раз после сооб­ще­ния Свя­тых Таин выра­жа­лась в нем и заме­ча­лась духов­ными его чадами и всеми, кому при­хо­ди­лось у него быть.

Также и келей­ные молит­вен­ные пра­вила наблю­дал он и про­сил всё ему вычи­ты­вать в под­хо­дя­щие минуты, а в осталь­ное время непре­стан­ная (умная) Иису­сова молитва нераз­лучно была с его дыха­нием, что можно заме­тить было по чёт­кам в его руках, кото­рые он посто­янно пере­би­рал. Любил также слу­шать и про­сил ему читать тво­ре­ния свя­того Иоанна Зла­то­уста, пре­по­доб­ного Иса­ака Сирина, Доб­ро­то­лю­бие, «Слово о смерти» прео­свя­щен­ного епи­скопа Игна­тия и дру­гие писа­ния. Даже во время лет­них его лес­ных про­гу­лок в эки­паже, для поль­зо­ва­ния воз­ду­хом, все­гда читы­вали ему из свя­то­оте­че­ских писа­ний, по его назна­че­нию. «Ничто так не питает душу монаха, — гова­ри­вал Ста­рец, — как чте­ние оте­че­ских писаний».

В послед­нее время, с тех пор как появи­лась у него частая голов­ная боль, весьма редко и мало кого он при­ни­мал у себя из посе­ти­те­лей; не мог даже выслу­ши­вать и гово­рить, тот­час начи­на­лось у него голо­во­кру­же­ние. Только одно чте­ние молит­вен­ных, келей­ных пра­вил и свя­то­оте­че­ских книг не утом­ляло его и не про­из­во­дило голо­во­кру­же­ния; выслу­ши­вал он их сво­бодно и вни­ма­тельно и легко уяс­нял себе чита­е­мое. Такую исклю­чи­тель­ную воз­мож­ность к слу­ша­нию и вни­ма­нию душе­по­лез­ного слова боль­ной Ста­рец счи­тал для себя за осо­бую милость Божию, и было это вели­ким уте­ше­нием и под­креп­ле­нием для его духа. Видел в этом и дару­е­мое ему «послед­нее время», чтобы при­го­то­вить себя к ско­рому отше­ствию. Неко­то­рые стихи из молит­вен­ных чте­ний про­сил повто­рять и сам повто­рял их вслух, уте­ша­ясь силою этих слов.

При­певы в ака­фи­стах Слад­чай­шему Иисусу и Божией Матери — Иисусе, Сыне Божий, поми­луй мя; Радуйся Неве­сто Нене­вест­ная! и Алли­луиа — про­сил, чтобы ему келей­ные пели, a сам, сидя в кресле, под­пе­вал им сла­бым, дро­жа­щим и изну­рен­ным своим голо­сом. По окон­ча­нии же молит­вен­ного пра­вила «на сон гря­ду­щим» сам делы­вал все­гда отпуст, и, про­ща­ясь, испра­ши­вал у бра­тии вза­им­ного про­ще­ния и свя­тых молитв, гото­вясь про­во­дить ночь в обыч­ных своих бес­сон­ных стра­да­ниях, кото­рые пре­иму­ще­ственно бывали ночью. Весьма редко при­хо­ди­лось ему про­ве­сти ночь покойно, боль­шею же частью ночи про­хо­дили у него в одном мучи­тель­ном том­ле­нии от уду­шья и бес­сон­ницы. Если когда и слу­ча­лось ему нена­долго забыться малым сном или корот­ким дре­ма­нием, то и это скуд­ное мало­со­ние его редко когда про­хо­дило покойно и без­мя­тежно; часто нару­ша­лось оно раз­ными тре­вож­ными, бесов­скими стра­хо­ва­ни­ями и пред­став­ле­ни­ями, тоже по Иову: устра­ша­еши мя? сoнiями и вид??нiями ужа­са­еши мя?: (Иов. 7:14). Они, лишая его и малого покоя, сту­же­нием своим дово­дили его до край­него изне­мо­же­ния телес­ного. Мало того, не только ночами, но и днем бес­по­ко­или его раз­ными явле­ни­ями, мешая молит­вен­ному его пре­бы­ва­нию. Об этих виде­ниях не любил рас­ска­зы­вать Ста­рец, ста­рался не вни­мать иску­ше­ниям, ограж­дая себя про­тив нава­жде­ний молит­вою и муже­ствен­ным тер­пе­нием. Ино­гда только келей­ным ска­зы­вал, что виде­ния и прежде угро­жали ему тем же: «Мы тебе всё при­пом­ним!» И соби­ра­лись за всё ему ото­мстить; это было при заня­тиях его, когда испо­ве­до­вал он бес­но­ва­тых боль­ных. «А теперь вот, по попу­ще­нию Божию, — гово­рил Ста­рец, — и на деле испол­ня­ются их козни, но да будет Воля Божия!» И, сми­ряя себя, при­бав­лял: «По гре­хам моим это, Богу попу­ща­ющу, врагу дей­ству­ющу. Ну, пусть их, пусть их, что им поз­во­лено, то и делают, телес­ную мою хра­мину разо­ряют…» Бла­го­душно пере­нося всё это, счи­тал, что испы­та­ния попу­щены за грехи, за всю про­шлую жизнь. При каж­дом виден­ном иску­ше­нии пола­гал себя достой­ным этого иску­ше­ния, при этом все­гда, ограж­да­ясь Крест­ным зна­ме­нием, пре­да­вался Воле Божией.

Несмотря на тяж­кие стра­да­ния свои, боль­ной Ста­рец во всё про­дол­же­ние своей болезни не остав­лял и духов­ной своей дея­тель­но­сти, с кото­рой по мно­го­лет­ним заня­тиям как бы срод­нился; мно­гих из при­хо­див­ших к нему бра­тий при­ни­мал и испо­ве­до­вал сам, в осо­бен­но­сти же из свя­щен­но­слу­жа­щих — никому из них нико­гда не отка­зы­вал. При­ни­мал он также живей­шее уча­стие и во всём том, что только каса­лось его стар­че­ской и духов­ной дея­тель­но­сти. Так, в июне 1872 года при­ни­мал он четы­рех ново­по­стри­жен­ных ино­ков, в числе коих и писав­ший сии строки удо­сто­ился быть. А 30 авгу­ста 1873 года осо­бенно он был духовно уте­шен тем, что одна из пре­дан­ных духов­ных уче­ниц его, по бла­го­сло­ве­нию его, вос­при­яла на себя еван­гель­ский ярем Хри­стов — свя­той ангель­ский образ мона­ше­ства. Боля­щий Ста­рец, забы­вая недуги свои, радо­вался, как дитя, и из глу­бины души бла­го­да­рил Бога, что дав­нее жела­ние его испол­ни­лось еще при его жизни. «Ну, слава Богу, — гово­рил он, — очень я рад, что она пострижена».

Кстати упо­мя­нем еще одно обсто­я­тель­ство печаль­ное, к кото­рому тоже с пол­ным сочув­ствием отнесся Ста­рец: 23 сен­тября 1872 года скон­чался скит­ский иеро­мо­нах о. Ила­рий; неожи­дан­ное и ско­рое отше­ствие о. Ила­рия чув­стви­тельно было для Старца. Про­живши вме­сте с о. Ила­рием дол­гое время келей­ными у покой­ного Старца, батюшки Мака­рия, и после того всё время в Скиту, боль­ной Ста­рец очень жалел о. Ила­рия и, вспо­ми­ная то время, как они слу­жили батюшке о. Мака­рию, гова­ри­вал о нём со сле­зами и с глу­бо­ким чув­ством гру­сти. Часто в раз­го­воре касался и о загроб­ной его уча­сти, говоря: «Как неис­по­ве­димы судьбы Божии! Что бы такое это зна­чило, что так неожи­данно и скоро оста­вил нас отец Ила­рий?» И вскоре после такой гру­сти и оза­бо­чен­но­сти его о почив­шем, о. Ила­рий не замед­лил явиться ему с своим уте­ше­нием: в сон­ном виде­нии виделся ему в пол­ном оде­я­нии мона­ше­ском — ман­тии, с весе­лым лицем, усла­ди­тельно пою­щим ирмос: «Покры­ваяй водами пре­вы­спрен­няя своя, пола­гаяй морю пре­дел песок, и содер­жай вся; Тя поет солнце, Тя слави луна, Тебе при­но­сит песнь вся тварь, яко Соде­телю всех во веки»[142]. Пение о. Ила­рия всего этого ирмоса было как бы незем­ное и настолько усла­ди­тель­ное для боль­ного Старца, что он, проснув­шись, до глу­бины души рас­чув­ство­вался этим необык­но­вен­ным сла­дост­ным пением, попро­сил при­не­сти нот­ный ирмо­ло­гий и сам со сле­зами напе­вал этот ирмос. И дол­гое время это пение зву­чало в его ушах и дер­жа­лось в живой памяти, и он неод­но­кратно за осо­бен­ное уте­ше­ние счи­тал для себя напе­вать Бого­ро­дич­ный ирмос с окру­жа­ю­щими его бра­ти­ями. Из уте­ши­тель­ного сно­ви­де­ния Ста­рец заклю­чал: о. Ила­рий за мно­го­лет­ние труды свои в мона­ше­стве и в загроб­ной жизни обрел милость Божию[143].

Не забы­вал Ста­рец также и отда­лен­ных духов­ных чад своих, чрез дик­товку отве­чал на нуж­ные пись­мен­ные вопросы их, под­пи­сы­вая в конце письма свое имя. Когда же опух­шие кисти рук мешали ему в писа­нии, тогда под­пи­сы­вал он началь­ные свои две буквы: «И. И.» [Иеро­мо­нах Иларион].

Содер­жа­ние писем его в то время было пре­иму­ще­ственно про­щаль­ное; Ста­рец, изве­щая о при­бли­жа­ю­щейся кон­чине своей, про­щался с духов­ными сво­ими детьми и зна­ко­мыми, испра­ши­вая у всех хри­сти­ан­ского про­ще­ния, про­сил свя­тых молитв о себе и по кон­чине молит­вен­ного поми­но­ве­ния[144]. В послед­ний раз, за два дня до кон­чины своей (16 сен­тября), под­пи­сал он в письме свое имя, про­ща­ясь с одной из пре­дан­ных юных своих уче­ниц Н. Р[озен], при­вет­ствуя ее вме­сте с тем с пред­сто­я­щим днем Ангела, посы­лая ей на память в пода­рок книгу пре­по­доб­ного Иоанна Лествич­ника. Поже­лал он про­ститься также и со всеми бра­ти­ями; 21 авгу­ста, по сооб­ще­нии Свя­тых Хри­сто­вых Таин, при­ни­мал скит­ских и мона­стыр­ских бра­тий, про­щался с ними, испра­ши­вал про­ще­ния, про­сил свя­тых молитв, бла­го­слов­лял их финиф­тя­ными ико­ноч­ками, делая при оном неко­то­рым из духов­ных чад своих крат­кие послед­ние настав­ле­ния. Двум мона­стыр­ским ино­кам, про­ща­ясь, ска­зал что это про­ща­ние его с ними уже послед­нее, что и им тоже недолго оста­ется жить и чтобы к исходу тоже гото­ви­лись. Выслу­шав от Старца эти послед­ние про­щаль­ные его к ним слова, со сле­зами про­сти­лись они со своим духов­ным отцем и настав­ни­ком в послед­ний раз и вышли от него с зата­ен­ною мыс­лию о пред­сто­я­щем каж­дому из них ско­рому отше­ствию[145].

Изве­стясь о труд­ном состо­я­нии боль­ного, 22 авгу­ста при­была и Белев­ского мона­стыря матушка игу­ме­ния Пав­лина с сест­рами, чтобы про­ститься с труд­но­бо­ля­щим Стар­цем. Ста­рец всех при­ни­мал с любо­вию и про­щался со всеми, бла­го­слов­ляя ико­ноч­ками. Матушку игу­ме­нию бла­го­сло­вил боль­шою живо­пис­ною ико­ною сво­его Ангела, пре­по­доб­ного Ила­ри­она. Ста­рец про­сил ее не вдруг при­ез­жать всем сест­рам, а поне­множку. «Еще время тер­пит, — ска­зал он, — я еще несколько недель про­сижу в крес­лах; что я за барин такой! В водя­ной болезни недели по четыре сидят». Этими сло­вами, как впо­след­ствии ока­за­лось, он как бы пред­на­зна­чал время сво­ему сиде­нию. При­по­ми­ная, стал он пере­чис­лять преж­них почив­ших стар­цев, быв­ших в водянке, по скольку кто из них сидел в крес­лах. «А мне-то греш­ному, отчего же не поси­деть», — гово­рил Ста­рец. При­ез­жали также и даль­ние в послед­ний раз пови­даться и про­ститься с боля­щим Стар­цем: Мало­я­ро­сла­вец­кого мона­стыря о. игу­мен Паф­ну­тий, Вели­ко­луц­кая матушка игу­ме­ния Пал­ла­дия, Вели­ко­устюж­ская матушка игу­ме­ния Наза­рета; Бала­шев­ской Покров­ской общины началь­ница матушка Сарра; Орлов­ского мона­стыря матушка игу­ме­ния Амфи­ло­хия; Туль­ского мона­стыря быв­шая матушка игу­ме­ния Мака­рия; Сев­ского мона­стыря сестры (род­ные пле­мян­ницы покой­ного Старца, батюшки о. Мака­рия); мона­хини — каз­на­чея Афа­на­сия Гле­бова; матушка Мела­ния Ива­нова; матушка Маг­да­лина Воей­кова[146]; матушка Сер­гия Ерголь­ская; Туль­ского мона­стыря сестры; а также Ната­лья Пет­ровна Кире­ев­ская (5 июля при­е­хала в оби­тель и про­была всё время до самой кон­чины Старца, погре­бе­нии его, 23 сен­тября уехала из оби­тели.) А прео­свя­щен­ный Уфим­ский и Мен­зе­лин­ский епи­скоп Петр, дав­ний хоро­ший зна­ко­мый Старца, узнавши о труд­ной болезни его, при­слал ему сво­его сочи­не­ния книжку: «Настав­ле­ние и уте­ше­ние в болезни и в пред­смерт­ное время». Эта книжка доста­вила боль­ному боль­шое утешение.

Ожи­дался этим вре­ме­нем в оби­тель и Калуж­ский архи­епи­скоп Гри­го­рий. Когда боля­щий Ста­рец услы­шал, что 27 авгу­ста при­был Вла­дыка, зело о сем воз­ра­до­вался духом, желая при­нять его Свя­ти­тель­ское бла­го­сло­ве­ние и воз­бла­го­да­рил Бога, ска­завши: «Слава Тебе Гос­поди! и я, греш­ный, удо­сто­юсь при­нять на пред­сто­я­щий мне загроб­ный путь Свя­ти­тель­ское про­ще­ние и бла­го­сло­ве­ние. Это вели­кое дело!» И с усер­дием и бла­го­го­ве­нием ожи­дал Владыку.

29 авгу­ста, в день скит­ского празд­ника Усек­но­ве­ния главы свя­того Иоанна Пред­течи, в пер­вом часу дня Вла­дыко был в Ските в сопро­вож­де­нии бла­го­чин­ного отца архи­манд­рита Мои­сея, нашего отца игу­мена Иса­а­кия и отца каз­на­чея Фла­ви­ана. Сперва про­шел он в цер­ковь, помо­лясь и при­ло­жив­шись к свя­тым ико­нам, бла­го­сло­вил скит­скую бра­тию. Из церкви пошли посе­тить боля­щего стра­дальца. Вошедши, Вла­дыко бла­го­сло­вил сидя­щего в крес­лах мно­го­бо­лез­нен­ного Старца и, подви­нув кресло, сел около боль­ного и уте­шил его своею духов­ною бесе­дою. Вла­дыко с боль­шим уча­стием ска­зал боль­ному: «Печально мне видеть Вас, отец Ила­рион, в таком труд­ном, болез­нен­ном состо­я­нии! Но что же делать, на это есть Воля Божия! Гос­поду угодно было послать Вам такой крест. Мужай­тесь и кре­пи­тесь (духом) в Духе»[147]. Боль­ной Ста­рец про­сил его свя­тых молитв и бла­го­сло­ве­ния: «Бла­го­сло­вите, свя­тый Вла­дыко, меня в новый, неве­до­мый мне путь и помо­ли­тесь, чтобы на воз­душ­ных мытар­ствах меня не задер­жали». Вла­дыко с уми­ли­тель­ной улыб­кой пре­по­дал боль­ному Старцу бла­го­сло­ве­ние и про­ще­ние, затем ска­зал: «Нет, я верую, что Вы не будете задер­жаны. Этот путь Ваш — самый крест­ный, без­опас­ный, спа­си­тель­ный и бла­жен­ный! Бла­жен сей путь, брате, имже идеши». После послед­него уте­ши­тель­ного собе­се­до­ва­ния с боля­щим Стар­цем Вла­дыко, про­ща­ясь, бла­го­сло­вил его и поже­лал ему, ска­завши: «Ну, про­стите, отец Ила­рион, желаю Вам мило­сти Божией и помощи Его Свя­той совер­шить подвиг Ваш до конца, полу­чив от Гос­пода Бога в буду­щей жизни утешение».

Про­стясь с Вла­ды­кою, полу­чив напут­ствен­ное его бла­го­сло­ве­ние, боль­ный Ста­рец еще более стал про­ни­каться чув­ством ско­рого сво­его отше­ствия, чаще стал выска­зы­вать мысли свои о пред­сто­я­щей ему загроб­ной жизни, чаще стал видеться ему в сно­ви­де­ниях покой­ный его ста­рец, батюшка отец Мака­рий. Виде­ние люби­мого Старца много уте­шило боль­ного его уче­ника. Из неод­но­крат­ных ему виде­ний, рас­ска­жем с его слов хоть одно, более дру­гих заме­ча­тель­ное и уте­шив­шее больного.

За месяц до кон­чины, 18 авгу­ста, виделся ему в самом тон­ком сне покой­ный его ста­рец, батюшка отец Мака­рий. Явился ему и гово­рит: «А я вот к тебе, Ила­рион, заехал». И будто куда-то спе­шит, говоря: «Мне теперь неко­гда, делов у меня много. Я к тебе еще буду, заеду за тобой, а поку­дова прости».

Это виде­ние уте­шило боль­ного, и после оно часто явля­лось ему, уте­шая. Тем же днем одному из стар­ших мона­стыр­ских бра­тий виделся в сон­ном виде­нии батюшка отец Мака­рий, спе­шив­шим из мона­стыря в Скит, в сопро­вож­де­нии мно­гого народа, мона­ше­ству­ю­щих и мирян; в их числе и видев­ший Старца был, про­сил у него бла­го­сло­ве­ние. Ста­рец же ему ска­зал: «Бери ско­рей бла­го­сло­ве­ние, мне нужно торо­питься ско­рей в Скит, я там буду…»

Нака­нуне дня памяти кон­чины покой­ного его старца, батюшки Мака­рия, боль­ной почув­ство­вал себя в такой вели­кой сла­бо­сти, что думал, не послед­ний ли при­шел его час. В пер­вом часу по полу­ночи про­сил поспе­шить читать ему пра­вила ко При­ча­ще­нию и попро­сил подать ему люби­мый, самый малень­кий порт­рет батюшки Мака­рия, висев­ший над его посте­лью. Когда же ему его подали, он взял и стал крепко его цело­вать, как бы при­ни­мая от самого Старца бла­го­сло­ве­ние. По выслу­ша­нии же Пра­вила тот­час при­об­щился Свя­тых Хри­сто­вых Таин и бла­го­да­рил Гос­пода, ска­завши до трех раз со сле­зами: «Слава Тебе Боже! Слава Тебе Боже! Слава Тебе Боже! что Ты спо­до­бил меня греш­ного Свя­тых Живо­тво­ря­щих Хри­сто­вых Таин при­ча­ща­тися». Затем Ста­рец спро­сил: «Сколько раз при­об­щался я Свя­тых Таин?» Ему отве­тили: «Два­дцать». Опять стал с глу­бо­ким чув­ством и сле­зами бла­го­да­рить Гос­пода: «Слава Тебе Гос­поди! Да не в суд или осуж­де­ние будет мне сие При­ча­ще­ние, но во исце­ле­ние души и тела». После этих слов еще ска­зал: «Ну, теперь хоть бы и уми­рать можно, да нет, смерть что-то вер­ну­лась назад; надо, видно, еще потру­диться, не готов я, ока­ян­ный. Хотел было меня Батюшка взять, но не взял; не совсем готов, видно, еще я». И, обратя молит­вен­ный взор свой на свя­тые иконы, со вздо­хом про­из­нес: жела­етъ душа моя? къ теб??, Боже.

Воз­жада душа моя? къ Богу кр??пкому, живому: когда прiидy и явлюся лицу Бoжiю? (Пс. 41:2–3). «Обаче да будет Воля Твоя Свя­тая, Гос­поди, на мне греш­ном! Как Тебе угодно — так и да будет!… Мало мне по гре­хам моим ока­ян­ному, лучше здесь постра­дать, да там милость Божию полу­чить. Телес­ная бо и сия муче­ния, весе­лия суть рабом Твоим». Сими сло­вами уте­шал себя болез­нен­ный стра­да­лец в стра­да­ниях. И, огра­див себя Крест­ным зна­ме­нием, ска­зал: «Подаждь, Гос­поди, мне тер­пе­ние и пока­я­ние». После этого опять виделся ему батюшка о. Мака­рий, уте­шал его, пока­зы­вая ему свои места, вели­ко­лепно убран­ные палаты. Чув­ствуя ско­рую при­бли­жа­ю­щу­юся кон­чину свою и, имея пред умными очами слова Гос­подни: устрой о дом? тво­емъ, уми­ра­еши бо ты? (Ис. 38:1), боль­ной Ста­рец еще за десять дней стал оза­бо­чи­ваться о при­го­тов­ле­нии нуж­ной для себя одежды; обо всем подробно ска­зы­вал сам, что при­го­то­вить нужно и в чем его поло­жить. При­звал сво­его род­ного брата о. Сте­фана, про­сил его сшить вла­ся­ницу и всё про­чее, что нужно к поло­же­нию во гроб. Про­сил брата схо­дить к мона­стыр­скому о. Иову, кото­рый зани­ма­ется опря­ты­ва­нием умер­ших бра­тий, и подо­сто­вер­нее узнать от него обо всем, что тре­бу­ется для сего при­го­то­вить, говоря при этом: «У меня когда-то всё было при­го­тов­лено ко дню моей кон­чины, но вла­ся­ницу свою кому-то я отдал и про­чее всё роз­дал; теперь у меня ничего не оста­лось; зай­ми­тесь, не откла­ды­вая, а то тогда неко­гда будет».

Между тем от уве­ли­чив­шейся водянки опух­шие ноги его в икрах потрес­ка­лись, и вода из тре­щин стала про­са­чи­ваться и с каж­дым днем все больше и больше исте­кать, а вме­сте с сим и изну­рен­ные физи­че­ские силы его зна­чи­тельно стали упа­дать и сла­беть. Такое быст­рое исте­че­ние воды явно пред­ска­зы­вало послед­ний его болезни исход и ско­рую кон­чину; ибо пол­года тому назад подоб­ный при­мер был: скон­чался в Ските (5 марта 1873 года) от водя­ной монах Алек­сандр Лиха­рев[148], духов­ный сын Старца, у кото­рого тоже за силь­ным исте­че­нием воды из опух­ших ног вскоре и почти неожи­данно после­до­вала бла­жен­ная кон­чина, с напут­ствием за два часа до кон­чины Свя­тыми Таи­нами. Боль­ной Ста­рец, в одно время и одною болез­нию стра­дав­ший с батюш­кой Алек­сан­дром, часто с уми­ли­тель­ным чув­ством и сле­зами вспо­ми­нал о его бла­жен­ном конце и о том, какой послед­ний исход был его водя­ной болезни. Потому, как только стала у него из ног пока­зы­ваться вода, и сам он тоже стал ожи­дать себе ско­рой кон­чины, уже давно «жела­ние имый раз­ре­ши­тися и со Хри­стом быти» (Флп. 1:23).

Исте­че­ние воды посте­пенно уси­ли­ва­лось, дошло нако­нец до того, что келей­ные не успе­вали менять про­стыни и повязки с опух­ших ног его. Вслед­ствие чего не замед­лил после­до­вать и пред­смерт­ный в его болезни кризис.

Ночь на 16 сен­тября, за два дня до кон­чины своей, боль­ной Ста­рец про­вел осо­бенно трудно и тяжко; был у него силь­ней­ший лихо­ра­доч­ный парок­сизм — озноб; во всю ночь очень сильно всего его трясло и зно­било. После этого после­до­вал самый край­ней­ший и послед­ний упа­док его сил; день про­вел в боль­шой сла­бо­сти. Ночь же на 17‑е число про­вел еще труд­нее и тяже­лее, был у него тоже парок­сизм, но менее, чем в про­шлую ночь; в обе эти ночи была у него бес­сон­ница и боль­ного сооб­щили Свя­тых Хри­сто­вых Таин.

День 17-го числа про­вел он без пищи и пития и в вели­кой сла­бо­сти. В этот день про­сил он про­честь ему отход­ную молитву. По выслу­ша­нии отход­ной, ска­зал окру­жав­шим келей­ным его бра­тиям: «Не ска­зы­вайте никому, что нынче читали мне отход­ную». И с этим, как бы покон­чив уже всё зем­ное и отре­шась от всего, Ста­рец и очи свои, прежде взи­рав­шие на пред­сто­яв­ших ему, опу­стил долу, — Отврати? очи мои? еже не вид?ти суеты? (Пс. 118:37), — в ожи­да­нии чего-то необык­но­вен­ного… Вече­ром этого дня в послед­ний раз при­хо­дили к окан­чи­ва­ю­щему стра­даль­че­ский подвиг, уми­ра­ю­щему Старцу про­ститься с ним: отец архи­манд­рит Юве­на­лий и насто­я­тель Опти­ной Пустыни отец игу­мен Иса­а­кий. А с духов­ным Отцем своим, батюш­кой Амвро­сием, по сла­бому здо­ро­вью, про­щался он зара­нее, и после, чрез письмо, в про­дол­же­ние болезни его. Батюшка отец Амвро­сий часто посе­щал боль­ного и испо­ве­до­вал его. Боль­ной Ста­рец вели­кое духов­ное уте­ше­ние и отраду полу­чал от собе­се­до­ва­ния с ним. Ибо глу­бо­кое почи­та­ние, ува­же­ние и любовь имел он к духов­ному сво­ему отцу. Вече­ром того же дня, нака­нуне кон­чины его, батюшка отец Амвро­сий при­слал к боль­ному сво­его келей­ного осве­до­ми­теля о состо­я­нии его здо­ро­вья. На вопрос келей­ного боль­ной Ста­рец ска­зал: «Я очень слаб, но чув­ствую себя легко». И пору­чил про­сить у батюшки о. Амвро­сия про­ще­ния, бла­го­сло­ве­ния и свя­тых молитв.

Всех при­хо­див­ших в этот вечер к нему боль­ной при­ни­мал и в послед­ний раз про­щался со всеми. Достоль­ные слова его к окру­жав­шим духов­ным детям были ска­заны им со сле­зами: «Бра­тие мои! Мир и любовь имейте между собою и ко всем. И тогда познают вси, яко мои уче­ницы есте. По слову нашего Спа­си­теля, аще любовь имате между собою (Ин. 13:35).

Сле­ду­ю­щую ночь, на 18 сен­тября, боль­ной Ста­рец про­вел без сна; выслу­шавши всё пра­вило ко При­ча­ще­нию, одну молитву читал по книжке даже сам, в поло­вине пер­вого часа по полу­ночи сооб­щился он Свя­тых Хри­сто­вых Таин и ску­шал тре­тью часть просфоры.

С этого вре­мени все болезни его как бы утихли, успо­ко­и­лись, вер­нее ска­зать, совсем оста­вили его и он более их не чув­ство­вал, был покоен и бла­го­ду­шен, сидел покойно, тихо пере­би­рая в руках четки. Вокруг него тоже было тихо, без­молвно. Одним сло­вом, цар­ство­вала все­об­щая глу­бо­кая тишина, как бывает зати­шье перед гро­зой. При­бли­жа­лась страш­ная и роко­вая минута, вели­кое и сокро­вен­ное таин­ство смерти, когда душа от тела отхо­дит, рушится их соче­та­ние и есте­ствен­ный союз Божиим хоте­нием отсе­ка­ется — ужас­ное таин­ство и страш­ное всем.

«Без­молв­ствуйте убо, без­молв­ствуйте и не тре­вожьте больше ничем лежа­щаго!… про­чее умол­чите и вели­кое таин­ство узрите: страш­ный бо час, умол­чите! да с миром душа от идет: в под­визе бо вели­цем содер­жится, и во страсе мнозе молит Бога», — обра­щает к нам, окру­жа­ю­щим отхо­дя­щего, глас свой Свя­тая наша Церковь.

«Страшно и ужасно, — по сло­вам свя­того Ефрема Сирина, — что тогда испы­ты­вает на себе душа, но никто из нас не знает сего, кроме тех одних, кото­рые пред­ва­рили нас там, кроме тех одних, кото­рые изве­дали сие на опыте. Они видят, чего нико­гда не видали; слы­шали от Вла­стей, чего нико­гда не слы­хали; тер­пят, чего нико­гда не тер­пели… Отхо­дя­щий, про­ща­ясь со всеми нами и всех при­вет­ствуя, гово­рит: «Про­щайте, бра­тия; про­щайте, доб­рые люди, встаньте и при­лежно помо­ли­тесь о мне в час сей. В дале­кий путь иду я теперь, в путь, кото­рым еще не ходил, в новую для меня страну, из кото­рой никто не воз­вра­щался, в землю тем­ную, где не знаю, что встре­тит меня… Про­стите, ближ­ние мои, про­стите. Еще недолго, и вы нако­нец при­дете туда же. При­хо­дите ско­рей, насти­гайте нас; ожи­даем вас там, ожи­даем, что и вы при­дете к нам». Так кон­ча­ю­щийся бесе­дует с нами, пред­сто­я­щими, и вне­запно язык свя­зы­ва­ется, глаза изме­ня­ются, ум поки­дает, уста умол­кают, голос пре­ры­ва­ется. «Моли­тесь, чтобы с миром ото­шла душа его; про­сите, чтобы дано ему было место упо­ко­е­ния; при­па­дите с моле­нием, чтобы иметь ему чело­ве­ко­лю­би­вых Анге­лов; при­па­дите с моле­нием, чтобы обре­сти ему Судию снис­хо­ди­тель­ным… Моли­тесь, потому что он теперь в вели­ком боре­нии»[149].

В чет­верть шестого часа утра уми­ра­ю­щий Ста­рец ска­зал пред­сто­яв­шим келей­ным: «Что-то мне неловко сидеть; экая это комис­сия!» И про­сил, его попра­вить; когда же попра­вили ему подушки, он спро­сил: «Что теперь, хорошо ли?» Ему ска­зали, что хорошо, и про­сили его уснуть, говоря так: «Батюшка роди­мый, усните, вы всю ночь про­вели без сна». Это было около поло­вины шестого утра; роко­вая минута при­бли­зи­лась, время подвига кончилось…

Исто­мив­шийся мно­го­стра­да­лец, как все­гдаш­ний истин­ный послуш­ник, за послу­ша­ние сло­жил опух­шие руки свои на грудь и глаза закрыл; пере­би­рая чётки, стал тихо засы­пать. И, немного скло­нивши голову направо, редко стал дышать. С минуту было ред­кое и тихое его дыха­ние, потом оно при­оста­но­ви­лось, чрез пол­ми­нуты, еще раз дох­нул тихо — и едва заметно было это его дыха­ние. Оно — послед­нее!… Он испу­стил дух, пре­давши его в руце Гос­поду. Без­смерт­ная душа его оста­вила болез­нен­ную, телес­ную свою хра­мину. Кон­чи­лись бес­чис­лен­ные его стра­да­ния. Он уснул, почивши после бес­сон­ных ночей без­мя­теж­ным, непро­буд­ным сном — до общего Вос­кре­се­ния: В??рую вид?ти бла­гая Гос­подня на земли? живыхъ. (Пс. 26:13).

«Ангел смерти… вели­кий страх посе­лил во мне, — гово­рит от лица уми­ра­ю­щего свя­той Ефрем Сирин, — в содро­га­ние при­вел душу и тело, потому что начал отде­лять во мне кость от кости. Отде­лил член от члена и душу от спут­ника ее — тела; совлек с нее пло­тя­ную ткань, свил ее и унес. Порвал струны на цев­нице, и умолк звук ее; с кор­нем вырвал древо жизни… Замкнул уста для слова, изъял свет из очей; мгно­венно угас све­тиль­ник»[150]. И ещё из свя­того Ефрема Сирина: «Вели­кое дело видеть, как душа раз­лу­ча­ется с телом. Велик час этой необ­хо­ди­мой для всех минуты, когда голос изне­мо­гает, когда язык не в состо­я­нии чисто выго­во­рить слово. Туда и сюда непре­станно обра­щаем мы взоры и не узнаем сто­я­щих пред нами… А если и узнаем, то не можем побе­се­до­вать с ними… В этот час… ничто не зани­мает нас, кроме заботы о наших гре­хах и о том, как пред­ста­нем пред Судией; что ска­жем в свое оправ­да­ние…»[151]

«Во время смерти пред­стоит вели­кий страх всем греш­ни­кам. Напро­тив того, час раз­лу­че­ния достав­ляет радость всем свя­тым, всем пра­вед­ным, всем подвиж­ни­кам… Пра­вед­ные, свя­тые и подвиж­ники весе­лятся в час смерти и раз­лу­че­ния, имея пред очами сво­ими вели­кий труд сво­его подвиж­ни­че­ства, бде­ния, молитвы, поста, слезы, болезни. Душа их ликов­ствует, потому что по раз­лу­че­нии с телом своим желает войти в покой»[152].

Той умретъ въ сил? про­стоты? своея?, всец??лъ же бла­го­ду­ше­ствуяй и бла­го­усп­ваяй, утроба же его испол­нена тука, мозгъ же его раз­ли­ва­ется. (Иов. 21:23–24). «Неизъ­яс­нимо удо­воль­ствие той души, кото­рая с уве­рен­но­стию раз­лу­ча­ется с телом и ски­дает оное, как одежду. Ибо так как она достигла уже упо­ва­е­мых благ, то остав­ляет его без горе­сти; спо­койно вру­чает себя свыше при­шед­шему свет­лому и крот­кому Ангелу»[153].

«Желая скон­ча­тися, бла­жен­ный Ила­рион Вели­кий чистым умом гла­гола: изыди, душе моя, что бои­шися? изыди, что сму­ща­е­шися? Ось­мь­де­сят лет слу­жила еси Хри­сту, и смерти бои­шися! В тех сло­ве­сех пре­даде дух свой Богу»[154].

Мно­го­бо­лез­нен­ный стра­да­лец, про­стра­давши год восемь меся­цев, окон­чил труд­ный подвиг тяж­ких болез­ней своих, сидя в крес­лах, на кото­рых без­сменно про­си­дел 29 суток. Скон­чался он в белом бала­хоне, при­кры­тый белым покры­ва­лом по пояс. И в этом сидя­щем поло­же­нии своем похо­дил более на уснув­шего, чем на без­ды­хан­ного чело­века. Голова его несколько скло­ни­лась вниз, на пра­вую сто­рону, лицо его светло и покойно, с улыб­кой на устах, глаза еще им самим были закрыты, также и руки им самим сло­жены на груди и дер­жали чётки. Тот­час по кон­чине отпели по нем литию и канон по исходе души от тела, с при­пе­вами: «Покой, Гос­поди, душу усоп­шаго раба Тво­его», и про­чие заупо­кой­ные стихи с «над­гроб­ным рыда­нием, тво­ряще песнь: алли­луиа». Отслу­жив канон, под­хо­дили к нему, сидя­щему, испра­ши­вали у него бла­го­сло­ве­ние, как у живого, и цело­вали его теп­лую руку и голову.

Мно­го­труд­ное и избо­лев­ше­еся стра­даль­че­ское тело сняли с кресла и, опря­тавши по обы­чаю мона­ше­скому, облекли во свя­тую схиму и во всё оде­я­ние, зара­нее им самим назна­чен­ное; с болью сердца поло­жили покой­ного на стол в той же кел­лии, в кото­рой стра­дал он и доб­лестно окон­чил стра­даль­че­ский свой подвиг. Нача­лись по нем непре­рыв­ные пани­хиды сме­няв­ши­мися иеро­мо­на­хами. Про­ве­дав о скон­ча­нии Старца, вскоре при­шли отец Игу­мен с отцом архи­манд­ри­том Юве­на­лием отслу­жить пани­хиду. Отец Игу­мен соборне с скит­скими и мона­стыр­скими четырьмя иеро­мо­на­хами отслу­жил пани­хиду, а отец архи­манд­рит Юве­на­лий, сораз­де­ляя общую скорбь, молча при­сут­ство­вал при неостыв­шем еще теле ново­пре­став­лен­ного, кото­рое окру­жали собрав­ши­еся ски­тяне и мно­гие из мона­стыр­ских братий.

Трое­крат­ная печаль­ная повестка скит­ского и мона­стыр­ского коло­кола опо­ве­стила и всех оби­та­те­лей Опти­ной, что не стало Старца. Тогда кел­лии усоп­шего стали напол­няться мона­ше­ству­ю­щими и мир­скими, спе­шив­шими к без­ды­хан­ному телу его отслу­шать пани­хиду и помо­литься о упо­ко­е­нии души почив­шего. Все лица обо­его пола допус­ка­лись в Скит без исклю­че­ния. Плач и рыда­ния слы­ша­лись до позд­него вечера; духов­ные дети, оси­ро­тевши, опла­ки­вали сво­его Старца, руко­во­ди­теля и опыт­ного настав­ника. В чет­вер­том часу попо­лу­дни, при пол­ном собра­нии ски­тян к почив­шему Началь­нику была отслу­жена по нем пани­хида, поло­жено мно­го­труд­ное тело его во гроб и выне­сено в скит­скую Пред­те­чеву цер­ковь, где тоже нача­лись неумол­ка­е­мые пани­хиды и про­дол­жа­лись они до десяти часов вечера.

На 19 сен­тября были в Ските вечерня, утреня и ран­няя в этот день заупо­кой­ная Литур­гия. После оной Литур­гии отцом Игу­ме­ном с четырьмя иеро­мо­на­хами и двумя иеро­ди­а­ко­нами была отслу­жена в Ските по Старце пани­хида. С этого дня нача­лись и в про­дол­же­ние сорока дней еже­дневно слу­жи­лись в Ските и в мона­стыре заупо­кой­ные по нем Литургии.

В мона­стыре слу­жи­лась осо­бая заупо­кой­ная Литур­гия по Старце, пер­вая ран­няя в четыре часа, и после Литур­гии слу­жи­лись все­гда пани­хиды и свя­щен­но­слу­жи­тели выхо­дили на его могилу про­петь литию.

Заупо­кой­ную Литур­гию в мона­стыре в про­дол­же­ние 40 дней еже­дневно отправ­лял преж­ний каз­на­чей, заслу­жен­ный и досто­бла­жен­ный ста­рец, иерос­хи­мо­нах Савва, духов­ный сын почив­шего. Питая все­гда глу­бо­кое ува­же­ние и любовь к покой­ному, отец Савва, несмотря на пре­клон­ность своих лет, собравши стар­че­ски сла­бые, послед­ние силы, поже­лал выра­зить этим усерд­ную при­зна­тель­ность и любовь к духов­ному сво­ему отцу. К вечеру того же 19-го числа при­были мно­гие сестры Белев­ского мона­стыря, а матушка игу­ме­ния Пав­лина при­была в день кон­чины Старца, в деся­том часу утра.

На два­дца­тое число, в среду, были в Ските вечерня, затем бде­ние. Вся скит­ская цер­ковь напол­ни­лась мона­ше­ству­ю­щими и мир­скими — собра­лись по чув­ству любви и усер­дия отдать послед­ний долг усоп­шему сво­ему Старцу, настав­нику и бла­го­де­телю духов­ному, про­ститься с ним и про­во­дить его к месту бла­жен­ного его упо­ко­е­ния. В мона­стыре тоже было свое бде­ние. После бде­ния в Ските духов­ные чада почив­шего слу­жили всю ночь над ним непре­рыв­ные пани­хиды до четы­рех часов утра, про­пето было ими две­на­дцать пани­хид. Два­дца­того сен­тября, в чет­верг, в день погре­бе­ния, в 5 часов утра была совер­шена в Ските собор­ная, заупо­кой­ная Литур­гия; слу­жили три иеро­мо­наха. По окон­ча­нии Литур­гии отцом архи­манд­ри­том Юве­на­лием с шестью иеро­мо­на­хами отслу­жена была собор­ная пани­хида. После пани­хиды, при зауныв­ном пере­звоне скит­ских коло­ко­лов, после­до­вал вынос усоп­шего Старца из Скита в мона­стырь, к позд­ней Литур­гии и отпеванию.

Весь путь от Скита до север­ных врат мона­стыр­ских (мимо дере­вян­ных гости­ниц), сплош­ной мас­сой стоял народ. На всем пути до мона­стыр­ского Вве­ден­ского собор­ного храма шесть раз оста­нав­ли­ва­лось шествие для пения литии; у север­ных мона­стыр­ских врат печаль­ное шествие встре­чали Тихо­нов­ский бла­го­чин­ный отец архи­манд­рит Мои­сей, два игу­мена: отец игу­мен Иса­а­кий и из Жебыни (живу­щий там на покое) отец игу­мен Иона с шестью иеро­мо­на­хами и бра­тиею Опти­ной обители.

В восемь часов нача­лась в соборе позд­няя Литур­гия, кото­рую совер­шал отец архи­манд­рит Мои­сей, в сослу­же­нии двух игу­ме­нов и шести иеро­мо­на­хов. На отпе­ва­ние выхо­дили два архи­манд­рита: отец архи­манд­рит Мои­сей и отец архи­манд­рит Юве­на­лий; два игу­мена, шест­на­дцать иеро­мо­на­хов и два иеро­ди­а­кона (скит­ские и мона­стыр­ские). Собор­ная цер­ковь, пол­ная народа, осве­ща­лась люст­рой и празд­нич­ными боль­шими све­чами. И всем при­сут­ству­ю­щим при отпе­ва­нии были роз­даны свечи. По окон­ча­нии отпе­ва­ния нача­лось тро­га­тель­ное про­ща­ние с усоп­шим Стар­цем. Сперва под­хо­дила своя бра­тия, потом под­хо­дили и все про­чие, быв­шие в храме — мона­ше­ству­ю­щие и мир­ские, про­ща­лись с ото­шед­шим на веч­ный покой.

Мно­го­труд­ное тело почив­шего нашего Старца пре­дали погре­бе­нию в мона­стыре, с пра­вой сто­роны, про­тив часовни батюшки отца Мака­рия, в осо­бом уго­то­ван­ном склепе. Между ними только про­ход, раз­де­ля­ю­щий свя­щен­ные их могилы.

По погре­бе­нии в память Старца в мона­стыр­ской тра­пезе был общий обед. Для мона­хов обед устро­или на гости­нице, там же для них был и общий чай; неко­то­рые лица званы на обед к отцу Игу­мену. Для нищей бра­тии соста­вили осо­бый обед, на 20 чело­век, с денеж­ной раз­да­чей. В девя­тый, два­дца­тый и соро­ко­вой день слу­жили собор­ные Литур­гии и панихиды.

Доро­гая для нас свя­щен­ная могила Старца осе­ня­ется кре­стом с Рас­пя­тием Спа­си­теля, осве­ща­ется неуга­си­мою лам­па­дою, хра­нит нам стра­даль­че­ские останки, как некое духов­ное сокро­вище и вле­чет к себе, как к месту живу. Горест­ное чув­ство гру­сти и скорби по отшед­шем настав­нике напол­няет наши сердца. Не ума­ля­ется скорбь и про­хо­дя­щими днями — всё также неутешно скор­бим мы и сетуем о нашей все­гдаш­ней раз­луке с ним. В молит­вах наших о нем мы нахо­дим лишь малую отраду для духа; скорбь же свою мы можем только чув­ство­вать, не пере­да­вая сло­вами — так она чув­стви­тельна и глу­бока. Уте­шает разве то, что в честь Ангела покой­ного нашего Старца, для все­гдаш­него о нем молит­вен­ного памя­то­ва­ния, будем мы иметь при новой мона­стыр­ской брат­ской боль­нице цер­ковь во имя пре­по­доб­ного Ила­ри­она. Сам покой­ный Ста­рец весьма сочув­ство­вал постро­е­нию брат­ской боль­ницы, под­дер­жи­вал эту мысль своим соуча­стием. Даже и при послед­них днях своей при­труж­ден­ной жизни оза­бо­чи­вался он о при­ве­де­нии сей мысли в испол­не­ние. И вот дав­нее жела­ние покой­ного Старца и всего о Хри­сте Оптин­ского брат­ства к общему уте­ше­нию и во славу Божию будет испол­нено — постро­ится боль­ница, а при ней цер­ковь во имя пре­по­доб­ного Ила­ри­она в молит­вен­ную память мно­го­бо­лез­нен­ного стра­дальца, неза­бвен­ного нашего Старца, батюшки отца Ила­ри­она. Этот свя­щен­ный памят­ник будет веч­ный для его души. Душа его во бла­гихъ водво­рится (Пс. 24:13). Над местом же телес­ного его упо­ко­е­ния поста­вится чугун­ная часовня, подоб­ная той, что видна на месте упо­ко­е­ния старца, батюшки отца Макария.

Глав­ный же памят­ник для покой­ного Старца — его мно­го­лет­ние молит­вен­ные труды в оби­тели и мно­го­бо­лез­нен­ные телес­ные его стра­да­ния, за кото­рые Гос­подь Бог несо­мненно увен­чает его вен­цом Небесным.

Ему же и от нас да будет слава, честь и дер­жава, во веки веков. Аминь.

«Смерть мужу — покой» — ска­зал пра­вед­ный Иов (3, 23). Почив­шему же Старцу наи­паче нужен покой веч­ный, и мы умильно вопием о нем к Богу: «Упо­кой его Гос­поди! Со свя­тыми упокой!»

Дни памяти почив­шего Старца

День рож­де­ния и Ангела мир­ского его имени Иро­ди­она. — 8 апреля.

День постри­же­ния в ман­тию13 авгу­ста 1849 года.

День Ангела в мона­ше­стве21 октября.

Постри­же­ние в схиму — 9 марта 1872 года.

День бла­жен­ной кон­чины18 сен­тября 1873 года, во втор­ник, в поло­вине шестого часа утра.

Сооб­щив Вам подроб­ное опи­са­ние о почив­шем нашем отце, мы уве­рены, что и Вы, по духов­ной любви Вашей к почив­шему, про­чтя наши о нем скуд­ные строки, будете все­гда памя­то­вать о нем, в свя­тых Ваших молит­вах, а также и о писав­шем сии строки, мно­го­греш­ном м. Пор­фи­рии, тоже помолитесь…

Над­гроб­ный плач

Над мерт­вым пла­чися, изчезе бо свет: слад­чае пла­чися над мерт­вым, яко почил есть (Сир. 22:9–10). Над­гроб­ное рыда­ние тво­ряще песнь: Аллилуиа.

С??ющии сле­зами, рaдо­стiю пожнутъ.

Ходя­щии хож­даху и пла­ка­хуся, мета­юще с??мена своя?: гря­дуще же npiu?дутъ рaдо­стiю, взем­люще руко­яти своя?. (Пс. 125:5–6).

Пролiю? предъ нимъ молeнiе мое, печаль мою? предъ нимъ возвщу. (Пс. 141:3).

При­и­дите, послед­нее цело­ва­ние дадим, бра­тие, умер­шему, умо­ля­юще о нем Бога: остав­ляет он нас и ко гробу тщится, не печется более о сует­ных, отцы и бра­тие! се раз­лу­ча­емся с ним, упо­ко­ити его, Гос­поду помолимся!

Какое раз­лу­че­ние, о бра­тие! Какое рыда­ние в насто­я­щем часе! При­и­дите и целуйте быв­шаго вмале с нами: пре­да­ется он гробу, с мерт­выми погре­ба­ется и всех нас ныне раз­лу­ча­ется, упо­ко­ити его Гос­поду помолимся.

Плачу и рыдаю, егда помыш­ляю смерть, и вижу во гробе лежа­щую по образу Божию создан­ную нашу кра­соту, без­зрачну, без­славну, не иму­щую вида. О чудесе! что сие еже о нас бысть таин­ство! Како пре­да­хомся тле­нию, и при­пря­го­хомся смерти? Воис­тину Бога пове­ле­нием, якоже писано есть, пода­ю­щаго пре­став­л­ше­муся упокоение!

Обо­льемся все сле­зами, когда видим пред собою почив­шаго, и при­бли­жив­шеся все цело­вати, ровно же и сия при­ве­ща­вати: се оста­вил еси любя­щия тя, не гла­го­леши с нами про­чее, о отче! чесо ради не гла­го­леше, якоже гла­го­лал еси нам? но сице мол­чиши, еже гла­го­лати с нами: Аллилуиа…

Се ныне видим лежаща, но нам к тому не пред­ле­жаща: се уже и язык умолче, се уже и устне пре­сташа: здрав­ствуйте друзи, чада: спа­сай­теся бра­тие! спа­сай­теся зна­е­мые! аз бо в путь мой шествую; но память тво­рите о мне с пес­нию: Аллилуиа…

Вос­по­ми­наю вам, бра­тие мои, и чада, и дру­зья мои, не забы­вайте меня, когда моли­тесь ко Гос­поду: молю, прошу, и с уми­ле­нием взы­ваю, навы­кайте сим в памяти, и пла­чите меня день и нощь, якоже Иов, к дру­зьям, реку к вам: седите паки рещи: Аллилуиа…

Се лежу, воз­люб­лен­ные мои бра­тие, посреде всех мол­ча­лив и без­гла­сен: уста упразд­ни­шася, язык пре­ста, и устне пре­пя­шася; руце свя­за­стеся, и нозе спле­то­стеся; зрак изме­нися, очи уга­со­сте и не видят рыда­ю­щих; слух не при­ем­лет печа­лу­ю­щих вопль; нос не обо­няет кадиль­наго бла­го­во­ния: истин­ная же любовь нико­гда же умерщвляется.

Темже молю всех зна­е­мых и дру­гов моих, помя­найте меня пред Гос­по­дом, яко да в день суд­ный обрящу милость на Судищи оном Страшном.

Спа­сай­тесь, отцы и бра­тие, спа­сай­тесь все друзи: срод­ницы же и чада: в путь бо иду, имже нико­гда же шество­вах, но при­и­дите помя­нувши мою к вам любовь, после­дуйте, и гробу пре­да­дите тело мое, и иму­щаго судите сми­рен­ную мою душу, со сле­зами Хри­ста молите, яко да огня измет мя негасимаго.

Духов­ные мои бра­тие и спост­ницы, не забудьте меня, когда моли­тесь, но зряще мой гроб, поми­найте мою любовь и молите Хри­ста, да учи­нит дух мой с праведными.

Образ есмь неиз­ре­чен­ныя Твоея Славы, аще и язвы ношу пре­гре­ше­ний, ущедри Твое созда­ние, Вла­дыко, и очи­сти Твоим бла­го­у­тро­бием, и воз­же­лен­ное оте­че­ство подаждь ми, рая паки жителя мя сотворяя.

Тебе, бла­го­де­телю, и всех Вла­дыце Хри­сту, при­па­даем со сле­зами тепле, над­гроб­ную сию с пла­чем взы­ва­юще песнь: вер­наго раба Тво­его упо­кой, яко благоутробен.

Не забы­вай вопи­ю­щих Тебе с пла­чем при­лежно, Свя­тая Бого­ро­дице, всех упо­ко­е­ние, обре­сти бла­гая вер­ному Тво­ему рабу, от нас преставлшемуся.

Прис­но­мя­теж­ное море жития пре­тек, к Тво­ему при­ста­нищу при­тече верою пре­ста­ви­выйся, но во Твоей тихо­сти и прис­но­жи­вот­ной сла­до­сти, со свя­тыми настав­ляяй его, упо­кой Хри­сте душу раба Твоего.

Душа моя тужит, и очи мои желают слез. Кто даст главе моей воду, и оче­сем моим источ­ник слез? И пла­чуся непре­станно день и нощь, да ослабу при­иму болезни сердца моего. «Велию соде­ло­вает печаль, и сму­ще­ние и сокру­ше­ние сердца, раз­лу­че­ние между любя­щими. Яко тяжко есть раз­лу­ча­тися душе с телом, тако люби­мому от любя­щаго: понеже по общему разу­ме­нию, душа паче тамо живет, идеже любит, нежели тамо, идеже ожив­ляет. Печаль­ное и слез­ное раз­лу­че­ние бывает между любя­щим, а наи­паче в то время, егда сице­вое бывает раз­лу­че­ние, яко друг друга к телу видети невоз­можно. Вся­кое раз­лу­че­ние между любя­щим печаль соде­ло­вает, паче же всех смерть. Не что иное бо смерть есть, токмо раз­лу­че­ние души от тела, и от дру­гов, и от всех, с кото­рыми обра­ще­ние бывает. «О, коль болез­ненно любя­щим раз­лу­че­ние сие смерт­ное!…» — пишет свя­той Димит­рий Ростов­ский[155]. «Что ни гово­рите сердцу, а ему сродно горе­вать о потере близ­ких; как ни удер­жи­вайте слезы, а они невольно стру­ятся ручьем над моги­лой, в кото­рой сокрыт род­ствен­ный, дра­го­цен­ный прах. Правда, сле­зами не воз­вра­тить того, что взято моги­лой, но потому-то и слезы стру­ятся ручьем, что воз­врата нет из могилы.…. Сам Спа­си­тель, до конца пре­тер­пев­ший Свои неопи­санно тяж­кие стра­да­ния на Кре­сте, над пра­хом друга Сво­его Лазаря воз­му­тился духом и про­сле­зился»[156].

Мно­гие при­меры видим в Свя­щен­ном Писа­нии и в Житиях Свя­тых опла­ки­ва­ния своих умер­ших. А нам, немощ­ным людям, кольми паче свой­ственно есть опла­ки­вать близ­ких усоп­ших; однако ж, эта скорбь должна иметь гра­ницы и слезы наши должны иметь свою меру, но не так, как у тех, о кото­рых гово­рит Апо­стол: Якоже и про­чие неиму­щии упо­ва­ния (1Фес. 4:13).

Да и не только людям сродна слез­ная печаль и сето­ва­ние о раз­луке с почив­шими, но и бес­сло­вес­ные живот­ные опла­ки­вали подобно людям раз­луку свою с чело­ве­ком, к кото­рому имели при­зна­тель­ность и кото­рого навсе­гда лишались.

Тро­га­тель­ное повест­во­ва­ние о сем сооб­щает свя­ти­тель Димит­рий Ростов­ский в житии пре­по­доб­ного Гера­сима Иор­дан­ского[157]. Даже самые вос­по­ми­на­ния о почив­ших близ­ких нам людях бывают для нас отрадны и уте­ши­тельны, и самые те места, в коих оби­тали они, будут напо­ми­нать о быв­шем радост­ном уте­ше­нии и извле­кать из ней при­зна­тель­ную слезу; ибо радость любезна — бывает слезна. Так бывало и в древ­но­сти: оби­тель, в кото­рой оби­тал вели­кий ста­рец, мно­гие бла­го­го­ве­ю­щие посе­щали, а уче­ники старца, по кон­чине его, пере­ска­зы­вали посе­ти­те­лям: на сем месте отец наш с при­хо­дя­щими все­гда бесе­до­вал, здесь он сижи­вал и читы­вал, здесь молился, а здесь тра­пе­зо­вал; вот в этом месте уеди­нялся он для бого­мыс­лия, а в этом при­ни­мал весьма крат­кий покой. И про­чее, и про­чее; а посе­ти­тели с бла­го­го­ве­нием всё это слу­шали, удив­ля­лись и пла­кали; ибо в раз­луке и это слу­жит нема­лым утешением.

«Егда же пре­по­доб­ный авва Гера­сим ко Гос­поду отиде и от Отец погре­бен бысть, по смот­ре­нию Божию лев (яже слу­жаше Пре­по­доб­ному более пяти лет) не обре­теся тогда в Лавре и по малем вре­мени при­иде, и искаше Старца сво­его. Авва же Сав­ва­тий и уче­ник аввы Гера­сима, видев льва, гла­гола к нему: Иор­дане (иже бе имя тому льву, наре­чен­ное Пре­по­доб­ным), Ста­рец наш остави нас оси­ро­те­лых, и ко Гос­поду от иде! И даяше ему пищу, гла­голя, возми и яждь: лев же не хотяше при­яти пищи, но часто семо и овамо смотря, и сво­его Старца лица, рыкаша вельми скор­бящи. Авва же Сав­ва­тий и про­чии старцы, погла­жду­юще его по хребту, гла­го­лаху: от иде Ста­рец ко Гос­поду, оста­вив нас; но тако гла­го­люще, не можаху того уста­вити от вопля и рыка­ния: и елико они сло­весы сво­ими уте­шити его мняху, толико он паче рыдаше, и под­ви­заше боль­ший вопль рыкая, и изме­няя гласы, и лицем и очесы являя печаль свою, юже име­яше, не видя Старца. Тогда гла­гола ему авва Сав­ва­тий: «Аще не имаши нам веры, пойди с нами, и пока­жем ти место, идеже лежит Ста­рец. И поемши его, веде на гроб, идеже Пре­по­доб­ный бе погре­бен. Отсто­яше же гроб от церкви, яко пять сту­пе­ней нож­ных, и став авва Сав­ва­тий верху гроба Пре­по­доб­наго, гла­гола ко льву: се здесь Ста­рец наш погре­бен есть, и пре­клонь колена верху гроба старча, авва Сав­ва­тий пла­каше. Лев же сия слы­шав, и видев пла­чуща Сав­ва­тия, уда­ряше и той гла­вою о землю, рыкая зело. Таже рык­нув вельми, издше абие верху гроба Старча»[158].

Прибавления

При­бав­ле­ние I. К с. 655.

Письмо насто­я­теля Вос­кре­сен­ского Ново-Иеру­са­лим­ского мона­стыря, отца архи­манд­рита Лео­нида (Каве­лина) к старцу иерос­хи­мо­наху о. Илариону

Досто­по­чтен­ней­ший и воз­люб­лен­ный о Гос­поде, батюшка отец Иларион!

Письмо твое от 23 авгу­ста полу­чил я 26-го. Не буду уве­рять, колико оно пре­о­гор­чило меня своим содер­жа­нием — ведает сие Серд­це­ве­дец Господь.

Итак, про­сти, чест­ный отче, про­сти, воз­люб­лен­ный ми о Хри­сте брате. Бла­жен путь в оньже идешь… яко уго­то­вася Тебе место покоя; верю сему пре­ис­кренне, ибо Ты честно и усердно послу­жил общему нашему Отцу[159] и Бла­го­де­телю душ наших, честно послу­жил нашему мир­ному пре­бы­ва­нию — Скиту свя­того Иоанна Пред­течи Господня.

Плачу и рыдаю заочно со всеми теми, кото­рые теряют в тебе, подобно мне, духов­ного отца и собе­сед­ника, иные опыт­ного и люб­ве­обиль­ного настав­ника, дру­гие попе­чи­тель­ного о нуж­дах их про­мыс­ли­теля! Про­сти, брате и друже мно­го­лю­би­мый, и аще стя­жеши милость от Мно­го­мило­сти­вого нашего Гос­пода, помяни мое недо­сто­ин­ство во своих свя­тых молит­вах к Нему; я же, мно­го­греш­ный и недо­стой­ный, как не остав­лял выну поми­нать твое чест­ное имя в своих греш­ных молит­вах, так и впредь, по долгу дружбы и любви к тебе, не оставлю и по отше­ствию твоем молить Гос­пода о упо­ко­е­нии души твоей в оби­те­лях Отца Светов.

Твой духов­ный друг и брат, многогрешный

ар[химандрит] Лео­нид

Новый Иеру­са­лим 28 авгу­ста 1873 года.

При­ме­ча­ние. Отец архи­манд­рит Лео­нид (Каве­лин) пола­гал начало мона­ше­ства и жил до сте­пени иеро­мо­наха в Опти­ном Скиту под стар­че­ством отца Макария.

При­бав­ле­ние II. К с. 655.

23 сен­тября 1872 года посе­тила наш Оптин­ский Скит общая скорбь: в чет­верть девя­того часа утра, тот­час по отходе в Ските ран­ней обедни, скон­чался наш скит­ский иеро­мо­нах отец Ила­рий. Со втор­ника он слёг в постель, от про­студы при­клю­чи­лась ему тифоз­ная горячка, а в пят­ницу пред­смерт­ный после­до­вал удар. Поже­лал он сооб­щиться Свя­тых Хри­сто­вых Таин; по сооб­ще­нии было совер­шено над ним Таин­ство свя­того Еле­освя­ще­ния и была про­чтена ему отход­ная молитва. На дру­гой день, в суб­боту, пре­дал дух свой Богу, про­живши в мона­ше­стве около сорока лет.

Оста­вил Скиту по себе память дет­ской про­стоты, про­сто­сер­де­чия и при­вет­ли­во­сти. Скит­ская бра­тия любили о. Ила­рия за его про­стоту и сер­дечно жалеют о раз­луке с почив­шим, такой неожи­дан­ной и скорой.

Отец Ила­рий про­ис­хо­дил из козель­ских купе­че­ских детей, посту­пил в Скит в марте 1835 года, опре­де­лен туда 14 июня 1846 года. Был несколько лет келей­ни­ком у батюшки отца Мака­рия. Постри­жен 29 июня 1852 года, посвя­щен: во иеро­ди­а­кона 16 июня 1855 года, во иеро­мо­наха — 13 авгу­ста 1862 года.

По назна­че­нии отца Ила­ри­она в Ски­то­на­чаль­ники, пере­шел в собор­ную кел­лию. В 1863 году назна­чен в помощ­ники мона­стыр­ского духов­ника. Скон­чался 23 сен­тября 1872 года, на 65‑м году от рож­де­ния. Похо­ро­нили его 25 сен­тября, на скит­ском клад­бище, между Рас­пя­тием, сбоку схи­мо­наха Вас­си­ана. Веч­ная ему память.

При­бав­ле­ние III. К с. 662.

Алек­сандр Нико­ла­е­вич Лиха­рев, поме­щик Рязан­ской, Туль­ской и Сим­бир­ской губерний.

Вос­пи­ты­вался в Паже­ском кор­пусе; был на службе в гвар­дии и после того в долж­но­сти Кашир­ского пред­во­ди­теля дво­рян­ства. По при­бы­тии в Оптину Пустынь жил до поступ­ле­ния в Скит около года на мона­стыр­ской гости­нице, вме­сте с женою своею, Надеж­дою Сергеевною.

Шестого ноября 1869 года посту­пил он к нам в Скит на житель­ство, в число брат­ства, а супруга сперва посту­пила в Орлов­ский деви­чий мона­стырь, а потом в апреле 1870 года пере­шла в Белев­ский мона­стырь. Во все время пре­бы­ва­ния сво­его в оби­тели Алек­сандр Нико­ла­е­вич, при туч­но­сти тела, стра­дал лег­кою водя­ною болез­нию, а между тем все­гда нудился к испол­не­нию поло­жен­ных пра­вил скитских.

В послед­них чис­лах января 1873 года, ездивши в Белев, про­сту­дился и забо­лел и в болезни, согласно его жела­нию, был постри­жен в ман­тию 9 фев­раля того же 1873 года. А 12 фев­раля осо­бо­ро­ван свя­тым елеем и до самой кон­чины своей каж­до­часно при­го­тов­лялся к смерти и часто при­об­щался Свя­тых Хри­сто­вых Таин. Пятого же марта попо­лу­дни, в час, тихо и мирно скон­чался, а 7 марта, после Пре­ждео­свя­щен­ной Литур­гии, похо­ро­нен на скит­ском клад­бище, по его избра­нию, под боль­шой липой. Поло­жена над ним боль­шая чугун­ная плита.

Во время келей­ного постри­же­ния его в ман­тию духов­ни­ком, отцом Пам­вою, ска­зы­вал Алек­сандр Нико­ла­е­вич, что видел поодаль себя на ручке кресла сидя­щих двух бесят, в образе кра­си­вых маль­чика с девоч­кой, с печаль­ными лицами, и про­сил покро­пить свя­тою водою, чтобы про­гнать сидев­ших. Но их, кроме его одного, никто не видал, а потому удив­ля­лись, не знавши при­чины его про­ше­ния, пока он не объ­яс­нил. Виде­ние это про­дол­жа­лось до чте­ния Еван­ге­лия — тогда они исчезли.

О виде­нии этом духов­ник отца Алек­сандра, боль­ной ста­рец о. Ила­рион сде­лал такое заклю­че­ние, что оно обо­зна­чает грехи, в кото­рых он не при­нес еще пока­я­ния. Сове­то­вал ему при­пом­нить, не оста­лось ли чего-нибудь у него, по забве­нию. Отец Алек­сандр, после­дуя совету Старца, пере­би­рая в памяти, дей­стви­тельно нашел забы­тые грехи и в них пока­ялся. Веч­ная да будет память почив­шему в бла­жен­ном его успении!

При­бав­ле­ние IV. К с. 649, 656.

Келей­ными почив­шего Старца были: монах отец Нико­лай (Фуфаев), впо­след­ствии, при постри­же­нии в ман­тию, наре­чен­ный Несто­ром, в про­дол­же­ние восьми лет и трех меся­цев слу­жив­ший Старцу до самой его бла­жен­ной кон­чины; и помощ­ник его, монах отец Филипп, в ман­тии назван­ный Фила­ре­том, год и два месяца про­быв­ший при послед­них его стра­да­ниях; а также ман­тий­ный монах отец Пор­фи­рий, восемь лет зани­мав­шийся у Старца пись­мен­ными делами.

29 сен­тября 1867 г.

Письмо Н. Розен, духов­ной дочери Старца

Милая и доро­гая N. N.

Не могу выдер­жать, чтобы не напи­сать Вам о том впе­чат­ле­нии, кото­рое про­из­вело на меня посе­ще­ние Опти­ной Пустыни! Нико­гда в жизни моей не про­вела таких дней.

После Вашего отъ­езда, в тот же день, в 2 часа отпра­ви­лись мы в Скит. Батюшка позвал меня первую и бесе­до­вал со мною более двух часов; на дру­гой день испо­ве­до­ва­лась тоже более двух часов и вышла от него совер­шенно пере­рож­ден­ная. Найти в чело­веке столько доб­роты, уча­стия, ласки — нико­гда не думала я, чтобы подоб­ные люди могли быть на земле. Я открыла ему всю душу свою, он назвал меня своею доче­рью — и я люблю его теперь более всех на земле; все дру­гие мои при­вя­зан­но­сти зем­ные обра­ти­лись в прах. Чтобы быть достой­ной назы­ваться его доче­рью, готова на все жертвы, на все испы­та­ния в жизни; душа моя узнала, что такое духов­ная радость! Я про­была в Пустыни три дня, долее, чем пред­по­ла­гала — не в силах была уехать. И осталь­ные дни была осчаст­лив­лена бесе­дой с ним два раза в день. Он мне поз­во­лил быть у него после ран­ней обедни и в два часа и вся­кий раз не только поз­во­лял гово­рить с ним сколько хочу, но даже вызы­вал на откро­вен­ность. Да, это не чело­век, а Ангел во плоти; что за тер­пе­ние, что за кро­тость, что за любовь к чело­ве­че­ству! Можно только удив­ляться и молиться. Я счаст­лива и покойна — и это состо­я­ние души про­дол­жа­ется до сих пор; берегу я это чув­ство, как ску­пой золото.

При­е­хала домой — жизнь при­няла обы­ден­ный поря­док, но при­сут­ствую я здесь только телом: душа моя, все мысли — там. Поз­во­лил мне писать к нему, и сего­дня отпра­вила письмо. Теперь живу одною мыс­лию — опять побы­вать там. Полу­чила раз­ре­ше­ние поехать туда по пер­вому пути (муж мой тоже сби­ра­ется ехать со мной).

Если бы в моей воле было, я бы собрала всех, кого только знаю, и повезла бы туда. Мне кажется, кто там хоть раз был и ощу­тил эту радость — не может остаться дур­ным чело­ве­ком. Я сме­я­лась над Вами, что Вы про­ли­вали столько слез; я сама ревела, про­ща­ясь с Батюш­кой, и до сих пор не могу вспом­нить о нем без слез…

Счаст­ливы Вы, что так близко живете от такого свя­того места. Вы не можете пред­ста­вить, как я бла­го­дарю судьбу, что встре­тила Вас там; Вы мне дали слу­чай позна­ко­миться с Батюш­кой. Он Вас (обоих) очень любит и много о Вас гово­рил со мною; по мило­сти Вашей и меня приютил.

(Пому­чи­лись мы на поряд­ках, воз­вра­ща­ясь домой — дожди и грязь, так, что в Сер­пу­хове реши­лась бро­сить эки­паж и при­е­хала домой по желез­ной дороге…)

Прошу Вас, хоть и редко, пишите ко мне, все­гда рада буду иметь о Вас изве­стие, да к тому же Вы ближе, чем я, к Оби­тели, более име­ете там знакомых.

Меня ужасно тре­во­жит здо­ро­вье Батюшки. Ну как он зане­мо­жет, а я, живя вдали, и не узнаю об этом. Милая N., дайте мне слово, что если Вы узна­ете что-нибудь небла­го­по­луч­ное, чего сохрани Бог, то тот­час напи­шете мне — я всё брошу и приеду!

Иноку Свя­тыя Афон­ския Горы пока­зано в быв­шем ему виде­нии, что молит­вами Божией Матери души умер­ших пре­хо­дят сво­бодно чрез про­пасть, нахо­дя­щу­юся пред вхо­дом в Небес­ныя обители

Один бла­го­че­сти­вый инок Свя­тыя Афон­ския Горы, кото­рый по сми­ре­нию не назы­вает себя по имени, опи­сы­вает о себе сле­ду­ю­щее быв­шее ему виде­ние. Седь­мого марта 1854 года, вставши в пол­ночь, чтобы идти к утрени, и При­шедши в цер­ковь, когда бра­тия читала полу­нощ­ницу, стал я в форме на свое место и раз­мыш­лял, как Спа­си­тель наш при­шел в мир сей и, вопло­тив­шись от Пре­свя­тыя Прис­но­девы Марии, при­нял столько тру­дов из любви к нам, человекам.

Нахо­дясь в сих мыс­лях, при­шел в столь силь­ное уми­ле­ние, что слезы, как ключи воды, текли из глаз моих. При­чем, читая умствен­ную молитву Иису­сову: Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божии, поми­луй мя, при­шел в боль­шее еще уми­ле­ние, а любовь к Богу пылала в сердце моем, как огнь. В это время вижу я лест­ницу, кото­рой один конец начи­нался в моем сердце, а дру­гой дося­гал до небес. И хотя видел цер­ковь и бра­тию, читав­ших пра­вило утрен­нее, но молиться не мог, и, опу­стивши в форме доску, сел на оную. В ту минуту ничего я уже не видел внеш­него, ни церкви, ни бра­тии, а видел пре­крас­ный луч, осве­щен­ный столь луче­зар­ным све­том, что, каза­лось, он про­ис­хо­дил как бы от мно­гих солн­цев, при­чем луч сей испещ­рен был цве­тами необык­но­вен­ной кра­соты. Смотря с удив­ле­нием на сей луч, кото­рому подоб­ного нико­гда не видал, и не пости­гая, как зашел на оный, уви­дел на нем мно­же­ство мужей, кои все были в мона­ше­ском оде­я­нии, но не в чер­ном, а в светло-злато-сия­ю­щем белом оде­я­нии, и на гла­вах их были венцы, сия­ю­щие необык­но­вен­ною красотою.

Идя по сему лугу, уви­дел я дру­гое собра­ние: тут все были моло­дые, и оде­я­ния на них были воин­ские. Когда я подо­шел к ним ближе, они ото­шли от меня и гово­рили между собою как бы в один голос: кто из нас желает взять этого брата и дове­сти до Царя? Тогда один из них, Воин, как бы пол­ко­во­дец, вели­че­ствен­ного и могу­ще­ствен­ного вида, пре­вос­хо­див­ший всех сла­вою и све­том, как бы луна между звез­дами, ска­зал: «Я возьму его и про­вожу». И назвал меня по имени. «Вы зна­ете, — про­дол­жал он, — как он любит меня и молится мне, и что много раз я хода­тай­ство­вал у Царя за эту душу». Услы­шавши это, я поду­мал, кто таков этот Воин, кото­рому подоб­ного в кра­соте и вели­чии нико­гда не видал, и как он знает мое имя? Тогда Воин, при­бли­зив­шись ко мне, ска­зал: «Брат, — и назвал меня по имени, — я знаю, что ты любишь Царя и меня любишь, а потому я и про­вожу тебя к Нему». На что я отве­чал ему, что я недо­стоин видеть Царя и какой это Царь, о кото­ром он гово­рит. «Ты спра­ши­ва­ешь, — ска­зал Воин, — какой это Царь, а между тем, не зная Его, любишь, а также любишь и меня, хотя и меня не зна­ешь, а потому и дол­жен идти со мною к Царю».

Не находя слов отве­чать ему, я пошел за ним по тому лугу, кото­рый видел, и думал, какой это воин, кото­рый так меня любит и так много для меня делает? И хотел спро­сить его имя, но сове­стился и думал, что узнаю после, спу­стя немного вре­мени. Окон­чился этот луг, направо коего уви­дел я две высо­кие стены и посреди них весьма узкую дорогу. Воин пошел по этой дороге прямо, а я боялся. Заметя это; он оста­но­вился и ска­зал: «Брат! Для чего ты боишься идти за мною? Знай, что этот страх про­ис­хо­дит от того, что ты не тво­ришь Иису­со­вой молитвы: Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй мя, кото­рую вся­кий хри­сти­а­нин дол­жен тво­рить при каж­дом своем дыха­нии». Услыша это, я начал умственно читать сию молитву, и вдруг раз­ли­лось в душе моей вели­кое уми­ле­ние. И сама молитва начала изли­ваться от души моей, и сде­ла­лось мне не только мирно и спо­койно, но и сердце мое начало пылать и гореть любо­вию к Богу, почему и весь страх и боязнь совер­шенно от меня ото­шли. Тогда Воин, оста­но­вясь, ска­зал: «Брат, вижу что ты теперь спо­кой­нее. Если хочешь иметь все­гда мир, какой име­ешь теперь, не дол­жен быть лени­вым, но часто тво­рить молитву Иису­сову. И каж­дый чело­век, кото­рый хра­нит сию молитву, очи­ща­ется душой от вся­кого греха и вку­шает сла­дость любви Божией, как и ты теперь несколько вку­сил оной, но доселе обле­нился и оста­вил совер­шенно сию молитву. Почему и при­ка­зы­ваю нико­гда не остав­лять её и каж­дый вечер испо­ве­до­вать духов­нику все помыслы хоро­шие и нехо­ро­шие». Ска­зав это, он пошел прямо по узкой дороге, а за ним после­до­вал и я. Когда мы дошли до сре­дины дороги, уви­дел я на верху стены боль­шой Крест. Дошедши до Кре­ста, Воин, оста­но­вясь пред ним, осе­нил себя трое­кратно зна­ме­нием Свя­таго Кре­ста и, покло­нив­шись три раза Кре­сту, ска­зал тро­парь: Кре­сту Тво­ему покла­ня­емся, Вла­дыко, и Свя­тое Вос­кре­се­ние Твое сла­вим. По учи­не­нии сего он ска­зал мне, чтобы и я делал то же, что он делает. И после сего пошел далее.

Про­дол­жая путь, вскоре при­шли к концу дороги, на краю коей уви­дел я вели­кую про­пасть, кото­рая не имела конца и пре­де­лов со всех сто­рон, а внизу оной была тем­ная без­дна. Смотря на эту про­пасть, уви­дел в чрез­вы­чай­ной дали высо­кие горы, дося­га­ю­щие неба, и чрез сию про­пасть как бы мост, состо­я­щий из одной узкой круг­лой жерди, не более как кру­гом только в одну чет­верть, и укреп­лен­ную одним кон­цом в конец дороги, а дру­гим дося­за­ю­щую до горы и колеб­лю­щу­юся как бы дре­вес­ный лист от силь­ного ветра. Видя, что Воин наме­ре­ва­ется идти прямо по этой жерди, я смот­рел по пра­вую и по левую сто­рону, ища про­хода без­опас­нее этой жерди. Заме­тив это, Воин упрек­нул меня, что я не творю молитвы и от этого я опять сму­тился и при­шел в страх. И когда я подал ему пра­вую руку, мы пошли по жерди, кото­рая коле­ба­лась под нами, как нить, отчего я, При­шедши опять в сму­ще­ние, не мог идти далее. Воин, посмот­рев на меня, ска­зал: «Брат, здесь надобно при­зы­вать Имя Матери Божией, Она здесь много помо­гает!» Услы­шав это, я в тоже время начал взы­вать: «Пре­свя­тая Бого­ро­дица, помоги мне!» И вдруг боязнь, кото­рую я чув­ство­вал, уда­ли­лась, и я пошел за Вои­ном без­бо­яз­ненно. Спу­стя немного про­пасть эта кон­чи­лась и мы достигли какого-то города. Здесь Воин оста­но­вился и ска­зал: «Брат! Теперь мы про­шли уже все опас­но­сти!» Я, смотря на город и видев в нем мно­же­ство рас­ту­щих дерёв, похо­жих на мас­лич­ные, думал: для кого так много рас­тет этих дерёв? При входе в город Воин хотел оста­вить мою руку, но я не хотел выпу­стить её из его руки, и от вели­кой любви, кото­рую ощу­щал к нему, удер­жи­вал его руку. Когда мы дошли до сре­дины города и сре­дины горы и немного оста­но­ви­лись, я, смотря вокруг себя во все сто­роны, уви­дел пред собою боль­шую гору, по кото­рой мы и пошли далее. Взойдя на верх горы, уви­дел я боль­шие врата, отво­рен­ные на Восток.

Воин, осе­нив себя трое­кратно зна­ме­нием Свя­таго Кре­ста и при­ка­зав мне сде­лать то же, пошел во врата, а за ним и я после­до­вал. При вступ­ле­нии во врата уви­дел я поле, кото­рому конца не было видно, но подобно небу рас­сти­лав­ше­еся в без­ко­неч­ность. Луче­зар­ный Свет в сем поле был так силен, что, каза­лось, оно осве­щено было мно­гими солн­цами. Самая кра­сота поля и цве­тов, коими оно было испещ­рено и устлано, пре­вос­хо­дила не только всё доселе мною виден­ное, но и ум чело­ве­че­ский не может вооб­ра­зить подоб­ных кра­сот. Когда я, всё это видя, помыш­лял, что желал бы навсе­гда остаться в сих местах, Воин ска­зал: «Брат! Ты дума­ешь, что желал бы здесь остаться, но тебе должно уви­деть еще и дру­гие страны, несрав­ненно лучше этих, и потом уви­деть и Самого Царя».

Когда опять пошли мы далее, уви­дел я боль­шое собра­ние мужей, число коих было так велико, что глаз не мог обо­зреть без­чис­лен­ность оных. Они все были в мона­ше­ских оде­я­ниях, но одежды их были не чер­ные, а свет­лые. И на гла­вах венцы, и лица их сияли как солнце. Они все гово­рили Воину: «Радуйся, свя­тый вели­ко­му­че­ник Геор­гий! Благо, что при­шел сюда». — «Радуй­теся и вы, — отве­чал свя­тый Геор­гий, — и раду­юсь видеть вас, угод­ники Божии!» — «Свя­тый Геор­гий! — ска­зали они ему, — ты спо­руч­ник и попе­чи­тель этой души.

Этот монах прежде был хорош, а теперь стал ленив к молитве». И смотря на меня, ска­зали: «Брат! — и назвали меня по имени, — как слу­чи­лось, что ты прежде был усер­ден, а теперь стал ленив? Ты хорошо зна­ешь, что, если чело­век живет на земле и сто лет и насла­жда­ется всеми бла­гами рос­коши, пре­сы­ще­ния и удо­воль­ствия, не забо­тясь о душе своей, при­дет час или минута смерти, когда адская про­пасть погло­тит всех живу­щих в нера­де­нии и лено­сти, ходя­щих по воле сер­дец своих и пре­бы­ва­ю­щих без пока­я­ния, как ты пре­бы­ва­ешь в лени. Рас­смотри, как ты прежде был высок и с какой высоты нис­пал и сде­лался недо­стой­ным пре­бы­вать в сих местах Цар­ствия Небес­ного, в кото­рых мы оби­таем». Потом, обра­тясь к свя­тому Геор­гию, ска­зали: «Геор­гий, воз­люб­лен­ный Хри­ста, сопут­ствуй душе этой и доведи её до Царя, и мы будем забо­титься и молиться о ней».

После этого мы пошли полем, тогда я вспом­нил, как путе­во­ди­тель мой в пер­вом поле, когда я только что уви­дел его, гово­рил обо мне своим собра­тиям, вои­нам: «Я знаю, как он любит меня и молится мне!» Вспом­нивши это, я упал ему на выю и, крепко обни­мая, не сдер­жи­вая чувств своих, долго лобы­зал лице его. Затем, взяв­шись за руку, пошел с ним далее и уви­дел дру­гое собра­ние мужей, также в мона­ше­ских оде­я­ниях. Но сия­ние от одежд их было так луче­зарно и венцы на них бли­стали так светло, что я не мог смот­реть и пере­но­сить их блеска. Впро­чем, число сих свя­тых было очень мало. Тогда я ска­зал свя­тому Геор­гию: «Свя­тый Геор­гий, брат мой! Какие дела совер­шили на земле эти свя­тые, что они столь пре­вос­хо­дят кра­со­тою и сия­нием про­чих, коих доселе я здесь видел?» На что свя­тый Геор­гий отве­чал: «Брат! Это души мона­хов, жив­ших на земле без настав­ни­ков и учи­те­лей, руко­вод­ству­ясь Свя­тым Писа­нием и уче­нием древ­них свя­тых Отцев. Под­ра­жая им, они совер­шили подвиги бла­го­че­стия. И за то Гос­подь про­сла­вил и воз­ве­ли­чил их в Цар­ствии Своем». Тогда я ска­зал: «Свя­тый Геор­гий! Теперь исто­щи­лись на земле уже такие свя­тые. И есть ли еще тако­вые в наше время?» Свя­тый Геор­гий отве­чал: «Очень мало! Теперь на земле — всё более злые люди, любви нет, вме­сто любви нена­висть, веры мало, вме­сто правды цар­ствует ложь, сердца охла­дели, ничего нет для них труд­нее как спа­се­ние души, все любят суету. Мало, очень мало, кото­рые любят спа­се­ние и забо­тятся, как преж­ние, о спа­се­нии души своей, а кото­рые и любят спа­се­ние теперь — им этот путь очень тяжек и тру­ден». Ска­завши это, свя­тый Геор­гий замол­чал, и мы молча про­дол­жали путь.

Спу­стя немного я уви­дел на востоке боль­шие палаты, подоб­ные двор­цам. Они так были про­странны, что не видно было их конца. Из этих палат раз­ли­вался силь­ный свет, кото­рый рас­про­стра­нялся на всю окруж­ность, и осве­щал сия­нием необык­но­вен­ного блеска сии палаты. Архи­тек­тура, формы и раз­меры их были так вос­хи­ти­тельны и необык­но­венно кра­сивы, что ум чело­ве­че­ский не смо­жет и вооб­ра­зить такого вида, и были все как бы из чистого золота. Когда я спро­сил Свя­того Геор­гия, какие это дворцы и палаты, Он отве­чал — Цар­ские, в кото­рых оби­тает Царь.

За сим подо­шли мы к двор­цам, для входа в кото­рые были отпер­тые врата. Свя­тый Геор­гий осе­нил себя трое­кратно Крест­ным зна­ме­нием и, сде­лав три поклона, вошел во врата. Я, под­ра­жая ему во всем, после­до­вал за ним. Когда мы вошли во врата, то пред­ста­ви­лась нам боль­шая ограда, со стены коей виден был весь дво­рец и все палаты. Прямо пред нами были дру­гие врата. Когда мы вошли в сии, дру­гие, врата, уви­дели боль­шой и необык­но­вен­ной кра­соты кори­дор, кото­рый шел прямо от врат и по коему ходило много мужей в мона­ше­ском оде­я­нии баг­ря­ного вида, как бы то была самая чистая кровь. В пра­вых руках дер­жали они Кре­сты, а в левых фини­ко­вые ветви, на гла­вах были венцы необык­но­вен­ного сия­ния, и лица бли­стали как мол­ния. Все они подо­шли к нам и ска­зали: «Свя­тый Геор­гий! Ты взял эту душу под свое покро­ви­тель­ство, когда еще при­ве­дешь её к нам, и водво­ришь у нас?» Свя­тый Геор­гий отве­чал: «Когда угодно будет Богу!»

В конце кори­дора вид­не­лись боль­шие двери. Все они были укра­шены дра­го­цен­ными бле­стя­щими каме­ньями, кото­рым подоб­ных я нико­гда не видал. Направо от две­рей был образ Гос­пода Иисуса Хри­ста, а налево — образ Божией Матери. Свя­тые с мол­ниезрач­ными лицами ска­зали мне: «Брат, почему ты не под­ви­за­ешься и не тру­дишься для спа­се­ния души своей? Мы тебя давно здесь ожи­даем». Ска­завши это, они взяли меня на руки, как бы мла­денца, и под­несли к две­рям про­тив образа Божией Матери. И все, а с ними и свя­тый Геор­гий, запели: «Аксиос! Достойно есть яко воис­тинну»… весь тро­парь сего сла­во­сло­вия Божией Матери. Когда они пели, то каж­дое слово запе­чат­ле­лось в сердце моем. По окон­ча­нии пения все поло­жили зем­ные поклоны пред обра­зом Матери Божией и при­кла­ды­ва­лись к образу. Потом ска­зали мне: «Мы это делаем для тебя, чтобы не думал, что виде­ние это — от врага пре­лесть, но что Бог по вели­кой мило­сти Своей бла­го­во­лил удо­сто­ить тебя видеть всё это для блага души твоей». Ска­завши это, они от нас уда­ли­лись, и я остался со свя­тым Геор­гием про­тив дверей.

Двери эти немед­ленно отво­ри­лись без помощи рук чело­ве­че­ских. Вели­кий свет про­лился из две­рей, и слы­шан был глас: «Велика милость Божия для сынов чело­ве­че­ских!» Сквозь отво­рен­ные двери я уви­дел огром­ную цер­ковь, кра­сота и вели­ко­ле­пие коей пре­вос­хо­дили всё, что только может вооб­ра­зить ум чело­ве­че­ский. Среди церкви был Пре­стол напо­до­бие Цар­ского, на коем вос­се­дал Сам Спа­си­тель. Обла­че­ние на Гос­поде было архи­ерей­ское, а на Боже­ствен­ной Главе воз­ло­жена была корона напо­до­бие венца Цар­ского. Вид Его, Боже­ствен­ный, был юный, трид­ца­ти­лет­него мужа. Вокруг Пре­стола пред­сто­яло мно­же­ство свя­тых, из коих одни были в одеж­дах иеро­мо­на­ше­ских, а дру­гие в мона­ше­ских. Свет Лица Гос­подня сиял и пре­вос­хо­дил сия­нием сто тысяч солн­цев, или ска­зать более, что неис­чис­ли­мое число солн­цев не может срав­няться со све­том Его Боже­ствен­ного Лица и всего Его Боже­ства. Свет, про­ис­хо­див­ший от Лица Гос­подня, изли­вался и на всех пред­сто­я­щих Ему свя­тых и так сли­вался в одно целое, что невоз­можно было рас­по­знать отдель­ное сия­ние света Лица Гос­подня от сия­ния ликов свя­тых, окру­жав­ших Его и осве­щен­ных Его Светом.

Свя­тый Геор­гий подо­шел прямо к Гос­поду, но я не мог после­до­вать за Геор­гием и, чув­ствуя страх, оста­но­вился. Свя­тый Геор­гий, оста­но­вясь, обра­тился ко мне, спро­сив: «Для чего ты не при­бли­жа­ешься ко Гос­поду?» На что Гос­подь ска­зал: «Он этого недо­стоин!» Свя­тый Геор­гий при­бли­зился один ко Гос­поду, и все свя­тые, окру­жав­шие его, покло­ни­лись Геор­гию, подобно тому как вели­кий пол­ко­во­дец, при­бли­жа­ясь к царю зем­ному, зрит как все окру­жа­ю­щие кла­ня­ются ему и отдают честь. Сам Гос­подь, когда при­бли­зился Геор­гий, вос­стал от Пре­стола и, отверзши Свои объ­я­тия, лобы­зал его чело и ска­зал: «Хорошо, что ты при­шел ко Мне, Мой воз­люб­лен­ный!» Ска­завши это, Гос­подь вос­сел опять на Пре­стол, а Геор­гий сде­лал три зем­ные поклона и, обло­бы­зав ноги Гос­пода, ска­зал: «Гос­поди! Ты много воз­лю­бил род чело­ве­че­ский и для искуп­ле­ния и спа­се­ния оного про­лил всю Боже­ствен­ную Кровь! Про­сти и сию душу и Спо­доби её быть достой­ною при­бли­зиться к Тебе!» Гос­подь отве­чал: «Я не прощу этого монаха, он прежде был хоро­шей жизни, но теперь сде­лался лени­вым. Я много даро­вал ему даров, дру­гие пра­вед­ники Мои рабо­тают и тру­дятся для Меня 30 и 40 лет, и Я не даю им подоб­ных даров, кото­рыми удо­сто­и­вал этого монаха». На что Геор­гий ска­зал: «Гос­поди! Ты веда­ешь, каков теперь мир, каковы люди — сла­бые и немощ­ные, не таковы, какие были прежде. И когда кто из насто­я­щих людей захо­чет под­ра­жать древним свя­тым, дру­гие, и неко­то­рые даже духов­ники и старцы, гово­рят: «Теперь не то время, и про­шли те вре­мена, когда пред­при­ни­мали такие подвиги». Гос­подь отве­чал: «Я знаю всё, знаю, что на земле мира нет и истин­ных доб­ро­де­те­лей нет. Они кон­чи­лись. Правды нет, веры мало, любви не стало; на земле цар­ствует ложь и нена­висть. Не только живу­щие в мире, но и монахи, иеро­мо­нахи, духов­ники, настав­ники и старцы ходят по сте­зям неправды, и вто­рично Меня рас­пи­нают. Я много тер­пел и терплю, ожи­дая их пока­я­ния — и испо­ве­да­ния. А этот брат, хотя Я и ущед­рял его Моею любо­вию, про­во­дит дни в лено­сти и забо­тится душою только о теле и вре­мен­ной жизни. Я много раз при­зы­вал его и гово­рил ему, он слы­шал глас Мой и откры­вался духов­нику, кото­рый под­твер­ждал, что глас этот от Бога. Но он, не вни­мая этому и не забо­тясь о Моем гла­голе, оста­вил преж­ние труды, а потому и недо­стоин прощения».

Уже с пер­вых слов Гос­пода объят я был таким стра­хом и тре­пе­том, что с ужа­сом ожи­дал, как Гос­подь пове­лит низ­ри­нуть меня в ад. Но любовь ко Гос­поду, кото­рая прежде напол­няла мое сердце, скоро изгнала страх сей. Свя­тый Геор­гий ска­зал: «Гос­поди! Ты зна­ешь всё сокро­вен­ное и видишь, как монах этот любит Тебя во глу­бине сво­его сердца». И падши к ногам Гос­пода ска­зал: «Гос­поди! Ты веда­ешь, что я всю кровь мою про­лил из любви к Тебе, ради моей крови отдай мне этого брата, про­сти его и удо­стой при­бли­зиться к Тебе!» Тогда Гос­подь мило­сти­вым оком и весе­лым лицем взгля­нул на Геор­гия и, взявши его за руку, под­нял и ска­зал: «Да будет тебе якоже хощеши!» Тогда Геор­гий встал, а Гос­подь взял сосуд, напол­нен­ный чем-то крас­ным, как бы кровь, и, держа его в левой руке и дес­ни­цею бла­го­слов­ляя, ска­зал: «Геор­гий, возьми этот сосуд, он пре­ис­пол­нен Моею любо­вию, иди и дай этому брату». Геор­гий взял и, подо­шедши ко мне, ска­зал: «Брат! Осени себя трое­кратно зна­ме­нием Свя­того Кре­ста и пей из сего сосуда!» Когда я пил из сосуда, не знаю, что в нем было, но было так сла­достно, что во всю жизнь не вку­шал ничего подоб­ного. И сердце мое запы­лало в ту же минуту любо­вию к Богу, я видел, как Геор­гий, взявши от меня сосуд, пере­дал его Гос­поду уже пустым — в нем не оста­ва­лось уже ничего. И не стало во мне ни страха, ни боязни; я сам без посред­ства Геор­гия, при­бли­зив­шись к Гос­поду, повергся к Боже­ствен­ным сто­пам Его и, лобы­зая оные, пла­кал несколько вре­мени. После сего Гос­подь ска­зал: «Геор­гий, возьми этого брата и иди с ним на землю. Он дол­жен тру­диться и под­ви­заться, чтобы сде­латься таким же, каким был прежде. И для сего очи­стится, как злато в гор­ниле огнен­ном, и после Я при­иму его сюда. Если же пре­бу­дет в такой же лени, как был во всё это время, то он сам видел — про­пасть погло­щает тех, кто живёт нера­диво и лениво, и не тру­дится для Бога, и не при­но­сит пло­дов покаяния».

После сих слов Гос­пода свя­тый Геор­гий взял меня за руку, и он и я, сотво­ривши по три зем­ных поклона пред Гос­по­дом и обло­бы­зав ноги Его, отпра­ви­лись в обрат­ный путь. И двери за нами затво­ри­лись. Когда опять вышли в тот кори­дор, то все свя­тые в баг­ря­ных одеж­дах при­бли­зи­лись к нам. И когда я ска­зал Геор­гию, что желал бы навсе­гда остаться в этих местах, он мне отве­тил, что этого сде­лать невоз­можно, потому что Царь пове­лел, что дабы я прежде очи­щен был, как злато в гор­ниле. При этом и свя­тые в баг­ря­ных одеж­дах мне гово­рили: «Брат! Спеши очи­стить душу свою подви­гами и тру­дами, и мы будем тебя ожи­дать. Помни ту про­пасть, кото­рая погло­щает живу­щих в лено­сти». Про­сили и свя­таго Геор­гия, чтобы он забо­тился о моей душе, обе­щая самим молиться о мне ко Господу.

После этого мы пошли далее и про­шли врата и ограду, а также и дру­гие врата, вошли в поле, где опять я уви­дел тот неболь­шой собор свя­тых, пре­вос­хо­див­ших про­чих кра­со­той и вели­чием. Это были души мона­хов насто­я­щего вре­мени, и, смотря на них при­лежно, ста­рался заме­тить — не увижу ли кого-либо посреди них извест­ных мне лиц. Но не видал ни одного, при­чем сердце мое пре­ис­пол­нено было такою любо­вию к свя­тому Геор­гию, что вся душа моя соеди­ни­лась с ним. Про­дол­жая путь и При­шедши поле, достигли горы. Гора эта была так пре­красна, что мы долго уте­ша­лись ею и, смотря на рас­ту­щие на ней мас­лич­ные древа, вос­хи­ща­лись зре­нием сих кра­сот, при­чем смот­рел я со стра­хом и на ту про­пасть, кото­рая была под горою. Спу­стив­шись же с горы, мы подо­шли к жерди, пере­ки­ну­той чрез сию про­пасть в виде моста. Свя­тый Геор­гий взял меня за руку, и я пошел за ним без страха. Когда достигли сре­дины про­па­сти, свя­тый Геор­гий оста­но­вился и ска­зал: «Брат! Видишь ли сколь­кими мило­стями и бла­го­де­я­ни­ями награж­дает Гос­подь твою душу! Смотри не забудь, что видел. Под­ви­зайся и не будь ленив и нера­див, при­го­тов­ляй себя быть достой­ным вку­сить опять из Божи­его сосуда. Матерь Божия и я будем тво­ими заступниками».

Засим, осе­нив меня по лицу три раза Крест­ным зна­ме­нием, стал неви­дим, и я остался один посреди про­па­сти на жерди, кото­рая коле­ба­лась подо мною, как нить. При­чем слы­шал я из про­па­сти мно­же­ство голо­сов, кои вопи­яли: «Пой­дем возь­мем этого монаха, — и назы­вали меня по имени, — теперь ушел от него Геор­гий и он остался один. Поспе­шим взять его! Видите, что он хочет по этому узкому дереву пере­пра­виться чрез про­пасть!» К тому же слы­шал я и громы из глу­бины про­па­сти. Тогда, ужас­нув­шись, возо­пил: «Гос­поди! Какая душа может перейти чрез эту про­пасть без испы­та­ний и опас­но­сти? И что может здесь помочь ей?» Тогда услы­шал с неба глас гово­ря­щий, подобно грому: «Доб­рые дела помо­гают перейти этою доро­гой. Или когда Матерь Божия молится за какую душу — лишь тогда только душа эта спа­са­ется от сей про­па­сти». Услы­шав это, я возо­пил: «Матерь Божия и свя­тый Геор­гий! Помо­гите мне, грешному!»

Тогда уви­дел я опять свою цер­ковь и бра­тию, окан­чи­ва­ю­щих утреню.

Опи­са­ние сего виде­ния полу­чено жив­шею в Москве одною бла­го­че­сти­вою осо­бою, при соб­ствен­но­руч­ном письме Высо­ко­прео­свя­щен­ней­шего Иси­дора, мит­ро­по­лита Нов­го­род­ского и Санкт-Петер­бург­ского, апреля 5 дня, 1861 года.

Кон­чина пра­вед­ника. Письмо Пила­то­вой жены Клав­дии о Спа­си­теле к быв­шей ее подруге Фульвии

Ты про­сишь меня, любез­ный вер­ный друг, опи­сать тебе собы­тия, совер­шив­ши­еся со дня нашей раз­луки. Молва о неко­то­рых из них доле­тала до тебя, и таин­ствен­ность, в кото­рую они обле­чены, посе­ляет в тебе бес­по­кой­ство о моей уча­сти. Пови­ну­ясь тво­ему неж­ному при­зыву, я ста­ра­юсь собрать в моей памяти раз­бро­сан­ные обломки цепи моей жизни. Если в этом опи­са­нии ты встре­тишь обсто­я­тель­ства, кото­рые пора­зят твой разум, то вспомни, что Вер­хов­ные твор­че­ские силы окру­жили непро­ни­ца­е­мыми заве­сами наше рож­де­ние, суще­ство­ва­ние и смерть и что невоз­можно сла­бым смерт­ным изме­рить тайны судеб их! Я не буду напо­ми­нать тебе о пер­вых днях моей жизни, так мирно про­ле­тев­ших в Нар­боне, под кро­вом роди­тель­ским и в охра­не­нии твоей дружбы. Ты зна­ешь, что с наступ­ле­нием моей шест­на­дца­той весны, я была соеди­нена узами брака с рим­ля­ни­ном Пон­тием, потом­ком древ­него и зна­ме­ни­того дома, зани­мав­шим тогда в Ибе­рии важ­ное пра­ви­тель­ствен­ное место. Едва мы вышли из храма, как мне должно было ехать с Пон­тием в про­вин­цию, ему вве­рен­ную. Нера­достно, но и без отвра­ще­ния я после­до­вала за супру­гом, кото­рый по своим летам мог быть отцом моим. Я тос­ко­вала о вас, тихий оте­че­ский дом, счаст­ли­вое небо Нар­боны, пре­крас­ные памят­ники, све­жие рощи моей родины! Я при­вет­ство­вала вас гла­зами, пол­ными слез… Пер­вые годы моего заму­же­ства про­шли спо­койно, небо даро­вало мне сына. Он был мне дороже днев­ного света! Я раз­де­ляла мои часы между испол­не­нием обя­зан­но­стей и удо­воль­стви­ями, поз­во­ли­тель­ными жен­щи­нам. Сыну моему минуло пять лет, когда Пон­тий, по осо­бен­ной мило­сти импе­ра­тора, был назна­чен про­кон­су­лом Иудеи.

Мы отпра­ви­лись с нашими слу­жи­те­лями по живо­пис­ной дороге; я любо­ва­лась этою стра­ною, бога­тою и пло­до­ви­тою, кото­рой муж мой дол­жен был управ­лять име­нем Рима. Вла­дыки наро­дов в Иеру­са­лиме меня окру­жали поче­стями, но я жила в совер­шен­ном уеди­не­нии, ибо евреи подо­зри­тельны, горды, нена­ви­дят чуже­стран­цев — «языч­ни­ков», как они нас назы­вают. По их зло­ре­чию, мы осквер­няем своим при­сут­ствием землю, будто бы заве­щан­ную им Богом.

Я про­во­дила время с моим мла­ден­цем посреди моих тихих садов, где мирты пере­пле­та­лись с фисташ­ками, где строй­ные пальмы воз­вы­ша­лись рядом с цве­ту­щими поме­ран­цами и гра­на­то­выми дере­вьями, — там, под этою све­жею тенью, я выши­вала покровы для алта­рей или читала стихи Вир­ги­лия, столь усла­ди­тель­ные для слуха и еще более слад­кие для сердца. В ред­кие минуты досуга, кото­рые муж мой уде­лял мне, он бывал мра­чен и гру­стен. Как ни тверда рука его, но и она была еще сла­бою, чтобы удер­жать в пови­но­ве­нии этот жесто­ко­вый­ный народ, так долго неза­ви­си­мый, воз­му­ти­тель­ный от при­роды, раз­де­ля­е­мый тыся­чью буй­ных сект, кото­рые согла­ша­лись только между собою в одном — в беше­ной нена­ви­сти к имени римскому!

Одно лишь из зна­чи­тель­ных семейств в Иеру­са­лиме ока­зы­вало мне неко­то­рую дружбу; это была семья началь­ника сина­гоги. Я нахо­дила удо­воль­ствие в посе­ще­нии его супруги — Сало­мии, явив­шей обра­зец доб­ро­де­тели и кро­то­сти, в сви­да­нии с их две­на­дца­ти­лет­ней доче­рью Семи­дой, любез­ною и пре­крас­ною. Ино­гда они гово­рили мне о Боге отцов своих, читали мне неко­то­рые отрывки из свя­щен­ных книг. И ска­зать ли тебе, Фуль­вия? Вспо­ми­ная слы­шан­ные из уст Сало­мии хвалы Все­выш­нему Богу Иакова, Богу Еди­ному, неве­ще­ствен­ному, веч­ному, недо­ступ­ному стра­стям и поро­кам, кото­рым мы так часто даем боже­ствен­ные имена на алта­рях наших, Мило­сер­дому, Все­мо­гу­щему Богу, соеди­ня­ю­щему бла­гость, чистоту и вели­чие, — я слышу голос Семиды. Он сли­ва­ется со зву­ками псал­тири царя Давида, кото­рые я про­бо­вала повто­рить на лире. Как часто в моем уеди­не­нии, подле колы­бели моего сына, я повер­га­лась на колени, молясь Богу о милых моему сердцу. Ему ведь сама судьба, с ее желез­ною рукою, готова поко­риться, как раба Вла­дыке. И я вста­вала все­гда под­креп­лен­ною и утешенною.

Но с неко­то­рого вре­мени Семида ока­за­лась нездо­рова. Как-то утром мне ска­зали, что она скон­ча­лась в объ­я­тиях матери, при­чем без пред­смерт­ного том­ле­ния. Сра­жен­ная горе­стию, обняв сво­его сына, я поспе­шила к ним, чтобы попла­кать с несчаст­ною Сало­миею. Дойдя до иско­мой улицы, мои люди с тру­дом могли про­ло­жить дорогу моим носил­кам, ибо флейт­щики, пев­чие и толпы народа тес­ни­лись вокруг дома. Оста­но­вясь на под­ходе, я заме­тила, что толпы рас­сту­пи­лись пред груп­пой иду­щих, и рас­сту­пи­лись с почти­тель­ным любо­пыт­ством. Во-пер­вых, в этой группе я узрела отца Семиды. Но вме­сто горе­сти, кото­рую я ожи­дала про­честь на почтен­ном лице его, оно выра­жало глу­бо­кое убеж­де­ние и стран­ную надежду, для меня непо­нят­ные. Подле него шли три чело­века про­стой и гру­бой наруж­но­сти, бедно оде­тые, за ними, завер­нув­шись в ман­тию, шел некий Муж во цвете лет. Я под­няла глаза. И вдруг опу­стила их, как бы пред ярким сия­нием солнца. Мне каза­лось, что чело Его оза­рено, что вен­це­об­раз­ные лучи окру­жают Его локоны, нис­па­дав­шие по пле­чам, как у жите­лей Наза­рета. Невоз­можно выра­зить тебе, что я почув­ство­вала при взгляде на Него. Это было вме­сте могу­ще­ствен­ное вле­че­ние, ибо неизъ­яс­ни­мая сла­дость раз­ли­ва­лась во всех чер­тах Его, и тай­ный ужас, потому что глаза Его изда­вали блеск, кото­рый как бы обра­щал меня в прах. Я после­до­вала за Ним, сама не зная, куда иду.

Дверь отво­ри­лась, и я уви­дела Семиду; она лежала на одре, окру­жен­ная све­тиль­ни­ками и ове­ян­ная аро­ма­тами. Она была еще пре­красна небес­ным спо­кой­ствием, но чело было блед­нее лилий, рас­сы­пан­ных у ног ее. И сине­ва­тый перст смерти оста­вил след на ее впа­лых лани­тах и поблек­ших устах. Сало­мия сидела подле неё без­молв­ная, почти лишен­ная чувств. Она, каза­лось, даже не видела нас. Иаир, отец девицы, бро­сился к ногам Незна­комца, оста­но­вив­ше­гося у постели, и, ука­зы­вая Ему крас­но­ре­чи­вым жестом на усоп­шую, вскри­чал: «Гос­поди! Дочь моя в руках смерти, но если Ты поже­ла­ешь, она ожи­вет!» Я затре­пе­тала при сих сло­вах, как бы сердце при­ко­ва­лось к каж­дому дви­же­нию Незна­комца. Он взял руку Семиды, устре­мил на неё Свои могу­чие взоры и про­из­нес: «Встань, дитя Мое». Фуль­вия, она пови­но­ва­лась! Семида при­под­ня­лась на своем ложе, под­дер­жи­ва­е­мая неви­ди­мою рукою, глаза ее откры­лись, неж­ный цвет жизни рас­цвел на ее щеках. Она про­тя­нула руки и вскри­чала: «Матушка!» Этот крик раз­бу­дил Сало­мию. Мать и дочь судо­рожно при­жа­лись друг ко другу, а Иаир, про­стер­шись на землю и осы­пая поце­лу­ями одежды Того, Кого назы­вал Учи­тель, повто­рял: «Что должно, чтоб слу­жить Тебе, чтобы полу­чить жизнь веч­ную?» — «Изу­чить и испол­нять два закона: любить Бога и любить ближ­него!» Ска­зав это, Он скрылся от нас, как эфир­ная, свет­лая тень. Я сто­яла на коле­нях, сама того не заме­чая, затем встала и воз­вра­ти­лась домой. Бла­жен­ное семей­ство вме­сте с отцом Иаи­ром было на вер­шине насла­жде­ния. Изоб­ра­зить их нельзя ни кистью, ни пером.

За ужи­ном я рас­ска­зала Пон­тию всё, чему была сви­де­тель­ни­цею. Он поник голо­вою и ска­зал: «И ты видела Иисуса Наза­рет­ского? Это Его нена­ви­дят фари­сеи и сад­ду­кеи, люди Ирода и лукав­ные левиты. С каж­дым днем воз­рас­тает эта нена­висть, и мще­ние витает над гла­вою Его. А между тем речи Наза­ря­нина — речи муд­реца и чудеса Его — чудеса Истин­ного Бога. За что они нена­ви­дят Его? За то, что Он обли­чает их пороки и непо­кор­ность. Я слы­шал Его одна­жды: «Убе­лен­ные гробы, порож­де­ние ехидны, — гово­рил Он фари­сеям. — Вы взва­ли­ва­ете на рамена бра­тий ваших ноши, до кото­рых бы не хотели кос­нуться кон­цом пальца; вы пла­тите подати за травы — мяту и тмин, но мало забо­ти­тесь об уплате долж­ного по зако­нам веры, пра­во­су­дия и мило­сер­дия». Смысл этих слов, глу­бо­ких и истин­ных, раз­дра­жает этих над­мен­ных людей, и гори­зонт мра­чен для Наза­ря­нина». — «Но ты будешь защи­щать Его, — вскри­чала я с ужа­сом, — ты име­ешь власть!» — «Моя власть не что иное, как при­зрак пред этим мятеж­ным, ковар­ным наро­дом! Между тем я бы душевно стра­дал, если б дол­жен был про­лить Кровь этого Мудреца».

С этими сло­вами Пон­тий встал и вышел, погру­жен­ный в глу­бо­кую думу. Я оста­лась одна в мрач­ной и невы­ра­зи­мой гру­сти. День Пасхи при­бли­жался. На этот празд­ник, столь важ­ный у евреев, сте­ка­лось в Иеру­са­лим мно­же­ство народа со всех кон­цов Иудеи для при­не­се­ния в храме тор­же­ствен­ной жертвы. В чет­вер­ток, пред­ше­ство­вав­ший этому празд­нику, Пон­тий ска­зал мне с горе­стию: «Будущ­ность Иисуса Наза­ря­нина очень неуте­ши­тельна. Голова Его оце­нена, и сего­дня вече­ром Он будет пре­дан архи­ереям». Я задро­жала при этих сло­вах и повто­рила: «Но ты защит­ник Его!» — «Могу ли я это сде­лать, — мрачно ска­зал Пон­тий. — Он будет пре­сле­дуем, измен­ни­че­ски пре­дан и осуж­ден на смерть жестокую».

В час сна, едва я скло­нила голову на подушку, как таин­ствен­ные виде­ния овла­дели моим вооб­ра­же­нием. Я видела Иисуса, видела Его таким, как Сало­мия мне опи­сы­вала Сво­его Бога: Лик Его бли­стал как солнце, Он парил на кры­льях Херу­ви­мов — пла­мен­ных испол­ни­те­лей Воли Его; оста­но­вясь в обла­ках, Он, каза­лось, был готов судить поко­ле­ния наро­дов, собран­ных у Его стоп. Мано­ве­нием Своей дес­ницы Он отде­лял доб­рых от злых; пер­вые воз­но­си­лись к Нему, сия­ю­щие веч­ною юно­стию и боже­ствен­ною кра­со­тою, а вто­рые — низ­вер­га­лись в без­дну огня. И Судия ука­зы­вал им на раны, покры­вав­шие Его тело, говоря им гро­мо­вым голо­сом: «Воз­дайте Кровь, Кото­рую Я про­лил за вас!» Тогда эти нече­сти­вые про­сили у гор покрыть их, а землю, чтобы она погло­тила их. И чув­ство­вали они себя бес­смерт­ными для муки и бес­смерт­ными для отча­я­ния. О какой сон, какое откровение!

Лишь только заря зару­мя­нила вер­шины хол­мов, я встала, с серд­цем еще сжа­тым от ужаса, и села у окна поды­шать све­жим утрен­ним воз­ду­хом. Вскоре послы­шался смер­то­нос­ный рёв, доно­сив­шийся из цен­тра города.

Крики про­кля­тия, ужас­нее, чем гул взвол­но­вав­ше­гося оке­ана, доле­тали до меня. Сердце страшно билось, чело обли­ва­лось холод­ным потом. Вдруг я заме­тила, что этот гул при­бли­жа­ется под нажи­мом бес­чис­лен­ной толпы, и вот засто­нала мра­мор­ная лест­ница, веду­щая в пре­тор. Тер­за­е­мая неиз­вест­но­стью, я беру на руки сына, играв­шего подле меня, прячу его в склад­ках покры­вала — и бегу к моему мужу. Добе­жав до двери суди­лища и заслы­шав за нею голоса, не посмела я войти внутрь и только при­под­няла пур­пу­ро­вый зана­вес. Какое зре­лище, Фуль­вия! Пон­тий сидел на своем троне из сло­но­вой кости, сидел во всем вели­ко­ле­пии, коим Рим наде­ляет своих вель­мож. Под бес­страст­ным выра­же­нием лица Пилат едва скры­вал страш­ное вол­не­ние. Пред ним с свя­зан­ными руками, в изо­дран­ной одежде, с окро­вав­лен­ным лицем стоял Иисус Наза­ря­нин, спо­кой­ный и непо­движ­ный. В Его облике не чув­ство­ва­лось ни гор­до­сти, ни боязни. Он был тих — как невин­ность; поко­рен — как агнец.

Но Его кро­тость пере­пол­нила меня ужа­сом, при­пом­ни­лось: «Воз­дайте Кровь, Кото­рую Я про­лил за вас!» Вокруг Него бес­но­ва­лась пре­зрен­ная толпа, при­влек­шая Его на суди­лище. К толпе при­со­еди­ни­лось несколько страж­ни­ков, начет­чи­ков и фари­сеев. Взгляды их были дерз­кими, и узнать их было легко по пер­га­мент­ным таб­лич­кам с тек­стами из закона: таб­лички эти они носили на лбу. Все эти страш­ные люди дышали нена­ви­стью, и адское пламя отсве­чи­ва­лось в их гла­зах. Каза­лось, духи злобы сме­ши­вали свои голоса с кри­ками неисто­вого бешенства.

Нако­нец, по знаку Пон­тия водво­ри­лось мол­ча­ние. «Чего вы от Меня хотите?» — спро­сил Иисус. «Мы тре­буем смерти», — отве­чал один из свя­щен­ни­ков. Иудеи закри­чали: «Он пред­ска­зы­вает раз­ру­ше­ние храма, назы­вает Себя Царем Иудей­ским и Сыном Божиим. Да будет Он рас­пят!» Эти сви­ре­пые вопли не умол­кают в моих ушах, и образ Непо­роч­ной Жертвы пред­стает гла­зам моим. Затем Пон­тий заго­во­рил, обра­тясь к Иисусу: «Итак, Ты — Царь Иудей­ский?» — «Ты гово­ришь это» — отве­чал Иисус. «Ты ли Хри­стос — Сын Божий?» Иисус не отве­чал ни слова. Вопли воз­об­но­ви­лись прон­зи­тель­ней преж­него, как рыка­ние голод­ных тиг­ров. «Отдай Его нам на Крест!» — кри­чали иудеи. Пон­тий, нако­нец, заста­вил их замол­чать и ска­зал: «Я не нахожу ничего пре­ступ­ного в Этом Чело­веке и хочу отпу­стить Его».

В ответ на это народ закри­чал: «Отдай Его нам, рас­пни Его!» Я не могла слу­шать долее, при­звала неволь­ника и послала его к моему мужу, прося минуту сви­да­ния. Пон­тий немед­ленно оста­вил суди­лище и при­шел ко мне. Я бро­си­лась пред ним на колени, говоря: «Ради всего тебе доро­гого и свя­того, ради нашего дитяти, залога свя­щен­ного брач­ного соеди­не­ния, не будь участ­ни­ком в смерти Этого Пра­вед­ника. Я видела Его в эту ночь в чуд­ном сне, обле­чен­ного Боже­ствен­ным вели­чием; Он судил людей, тре­пе­тав­ших пред Ним. И между тенями несчаст­ных, низ­вер­жен­ных в без­дну пла­мени, я узрела лица тех, кои теперь тре­буют Его смерти. Бере­гись под­нять на Него свя­то­тат­ствен­ные руки! О верь мне, одна капля Его Крови навле­чет навеки на тебя осуж­де­ние. «Всё, что про­ис­хо­дит, ужа­сает меня самого, — отве­чал Пон­тий, — но что я могу сде­лать? Рим­ская защита немно­го­чис­ленна и слиш­ком слаба в срав­не­нии с наро­дом-демо­ном. Гибель угро­жает всем нам. И от суда тут не пра­во­су­дия ждут, но мще­ния. Но успо­койся, Клав­дия! Иди в сад, зани­майся нашим сыном, твои глаза да не видят этих кро­ва­вых сцен». Засим Пилат вышел. Остав­шись одна, я пре­да­лась отча­ян­ной горе­сти. Иисус был еще пред судом, под­вер­га­ясь насмеш­кам черни и вои­нов. Порывы их яро­сти рав­ня­лись Его неодо­ли­мому тер­пе­нию. Пон­тий в раз­ду­мье воз­вра­тился на свое суди­лище, при его появ­ле­нии раз­да­лись крики: «Смерть, смерть!» И раз­да­ва­лись крики оглу­ши­тель­нее преж­него. По освя­щен­ному вре­ме­нем обы­чаю, пра­ви­тель на Пасху осво­бож­дает одного из пре­ступ­ни­ков, осуж­ден­ных на казнь, в знак мило­сер­дия. Но в этом бла­го­угод­ном деле пра­ви­тель все­гда счи­та­ется с мне­нием народа.

Памя­туя такое обык­но­ве­ние, Пон­тий крик­нул гром­ким голо­сом: «Кото­рого отпу­стить вам на празд­ник, Варавву или Иисуса, назы­ва­е­мого Хри­стом Наза­рет­ским?» — «Отпу­сти Варавву!» — вскри­чала толпа. Варавва был убий­цей и гра­би­те­лем, извест­ным всей округе сво­ими жесто­ко­стями. Пон­тий снова спро­сил: «Что же мне делать с Иису­сом Наза­рет­ским?» — «Да будет рас­пят!» — «Но какое зло Он сде­лал?» Увле­чен­ная яро­стию толпа повто­ряла: «Да будет рас­пят!» Пон­тий опу­стил голову в отча­я­нии. Без­пре­рывно воз­рас­тав­шая ярость черни, каза­лось, угро­жала всей вла­сти рим­ской. Вол­не­ние уве­ли­чи­ва­лось еже­ми­нутно. Ни бур­ный шум цирка, ни пре­ние народ­ного форума не впе­чат­ляли меня так и не бес­по­ко­или. Вели­че­ственно бли­стало чело Жертвы, ничто не могло оту­ма­нить этого ясного взгляда. Его очи воз­вра­тили жизнь дочери Иаира, они с неоце­нен­ным выра­же­нием мира и любви гля­дели на своих пала­чей. Он стра­дал без сомне­ния, но стра­дал с радо­стию, и душа Его, каза­лось, уле­тела к неви­ди­мому Пре­столу. Пре­тор был навод­нен наро­дом. Он несся бур­ным пото­ком лиц и голо­сов, несся стрем­глав с вер­шины Сиона, где воз­двиг­нут храм, до подошвы суди­лища. Каж­дую минуту новые голоса при­со­еди­ня­лись к этому адскому хору. О вечно пагуб­ный час!

Пон­тий встал. Сомне­ние и мерт­вый ужас отоб­ра­зи­лись на его лице. Важ­ным жестом он омо­чил руки в урне, напол­нен­ной водой, и вос­клик­нул: «Я неви­нен в Крови этого Пра­вед­ника! Да падет она на вас и детей ваших!» Народ заво­пил, стол­пился вокруг Иисуса. И вот уже повели Его в бешен­стве, я взгля­дом про­во­жала Жертву, обре­чен­ную на заклание.

Вдруг оту­ма­ни­лось мое зре­ние, сердце сжа­лось в судо­ро­гах. Каза­лось, жизнь моя кос­ну­лась своей послед­ней грани… Я опом­ни­лась на руках моих неволь­ниц подле окна, выхо­див­шего на двор суди­лища. Взгля­нув в окно, я уви­дела следы про­ли­той Крови: здесь биче­вали Наза­ря­нина, а поодаль еще вен­чали Его и тер­нием. Теперь Он испус­кает дух.

Подроб­но­сти ужас­ного зло­дей­ства удво­или мою горесть, я чув­ство­вала нечто чрезъ­есте­ствен­ное в собы­тиях этого скорб­ного дня. Небо и то было в тра­уре — пере­клу­бив­шись в чудо­вищ­ные формы, огром­ные облака висели над зем­лею. Из их сер­ни­стых гор выле­тали свер­ку­чие мол­нии. Город, столь шум­ный с утра, был теперь угрюм и без­мол­вен. При­жав к груди дитя, я чего-то ожи­дала. К девя­тому часу мрак сгу­стился, затряс­лась земля, всё затре­пе­тало. Поду­ма­лось, что мир рушится и сти­хии воз­вра­ща­ются в преж­ний свой хаос. Я при­пала к земле, в это время одна из моих неволь­ниц, иудейка, вбе­жала в ком­нату и закри­чала: «Настал послед­ний день! Бог воз­ве­щает это чуде­сами: завеса храма, скры­вав­шая Свя­тая Свя­тых, рас­па­лась. Горе месту свя­тому! Мол­вят, что и гробы откры­лись, и мно­гие видели вос­став­ших пра­вед­ни­ков — от Заха­рии, уби­ен­ного между хра­мом и жерт­вен­ни­ком, до Иере­мии, пред­ска­зав­шего паде­ние Сиона. Мерт­вые сви­де­тель­ствуют нам гнев Божий. Кара Все­выш­него раз­ли­ва­ется с быст­ро­тою пла­мени». От этих слов как не поте­рять рас­судка! Но я встала и, едва пере­дви­гая ноги, вышла на лест­ницу. Там встре­тила сот­ника, участ­во­вав­шего в казни Иисуса. Был сот­ник вете­ра­ном, посе­де­лым в боях. Он все­гда был смел, но теперь изне­мо­гал от мук рас­ка­я­ния. Я собра­лась рас­спро­сить его, но он про­шел мимо меня, повто­ряя в отча­я­нии: «Тот, Кого мы убили, был истинно Сын Божий». Я вошла в боль­шую залу, там сидел Пон­тий, закрыв свое лицо руками. «Ах, почему я не послу­шался твоих сове­тов, Клав­дия? — вос­клик­нул он. — Почему не защи­тил Того Муд­реца ценою жизни моей. Мое гнус­ное сердце не вку­сит более покоя!» Я не смела отве­чать, не было у меня уте­ше­ний для этого невоз­на­гра­ди­мого несчастия.

Тишина пре­рва­лась лишь рас­ка­тами грома. Потрясся дво­рец, гулко засто­нали своды, несмотря на бурю, явился какой-то ста­рик у входа нашего жилища. Когда его ввели, он со сле­зами бро­сился в ноги моему мужу. «Имя мое Иосиф Ари­ма­фей­ский, я при­шел умо­лять тебя доз­во­лить мне снять с Кре­ста тело Иисуса и погреб­сти Его в саду мне при­над­ле­жа­щем». — «Возьми», — отве­чал Пон­тий, не под­ни­мая глаз. Ста­рик вышел, я уви­дела, что к нему при­со­еди­ни­лась толпа жен­щин в длин­ных покрывалах.

Так закон­чился тот роко­вой день. Иисуса погребли в могиле, выби­той в скале. У входа в пещеру поста­вили стражу. Но Фуль­вия! В тре­тий день, сия­ю­щий сла­вою и побе­дою, Он явился над этим гро­бом! Вос­крес Иисус, испол­нив Свое пред­ре­че­ние. И, тор­же­ствуя над смер­тию, пред­стал уче­ни­кам Своим и мно­го­чис­лен­ному народу. Так сви­де­тель­ствуют о Нем уче­ники Его, сви­де­тель­ство под­твер­ждено их Кро­вию, про­ли­тою пред тро­нами кня­зей и судей за Гос­пода Иисуса. Но самое вер­ное о Нем сви­де­тель­ство — есть Его уче­ние, вве­рен­ное несколь­ким рыба­рям Тиве­ри­ады. Это уче­ние рас­про­стра­ни­лось уже по всей Импе­рии. Люди про­стые, сми­рен­ные, неиз­вест­ные вдруг сде­ла­лись крас­но­ре­чи­выми и муже­ствен­ными. Новая вера раз­рос­лась, как тени­стое дерево, и бла­го­род­ная бла­го­дать ее кос­нется неко­гда всех рим­лян. И не их одних.

С того вре­мени не сопут­ство­вал успех Пилату: он сде­лался добы­чей нена­ви­сти иудеев, стал пре­зи­раем теми, чьим стра­стям потраф­лял; жизнь его — отрава и муче­ние. К уеди­не­нию при­бегли Соло­мия и Семида, они со стра­хом смот­рели на жену пре­сле­до­ва­теля Иисуса и на Его палача. Теперь они сде­ла­лись уче­ни­ками Того, Кто воз­вра­тил их друг другу. Я видела, несмотря на их крот­кую доб­роту, неволь­ный тре­пет на их лицах при моем при­бли­же­нии. Вскоре пере­стала посе­щать их. Я углу­би­лась в чте­ние и усво­е­ние нра­во­уче­ний Иисуса, пере­дан­ных мне Сало­миею. О друг мой, что являла ничтож­ная сует­ная муд­рость жре­цов наших в срав­не­нии с уче­нием, кото­рое только Бог мог заве­щать земле? Как глу­боки эти муд­рые речи, как дышат они миром и бла­го­стию! Пере­чи­ты­вать их — мое един­ствен­ное удовольствие.

Через несколько меся­цев Пон­тия лишили вла­сти, и мы воз­вра­ти­лись в Европу, блуж­дая из города в город. Он вла­чил ношу скорби своей, отя­го­тив душу. Я сле­до­вала за ним: «Жена Каина, — гово­рили люди, ‑не отвергла изгнан­ного мужа». Но что за жизнь моя с ним? Дружба и дове­рен­ность не суще­ство­вали более между нами. Он видел во мне сви­де­теля сво­его пре­ступ­ле­ния, а я вижу между нами воз­дви­га­ю­щийся образ окро­вав­лен­ного Кре­ста, на Коем он, судия, без­за­конно при­гвоз­дил невин­ную Жертву. Звук его голоса — это голос про­из­но­ся­щего при­го­вор, еще леде­нит мое сердце. И когда муж после тра­пезы совер­шает умо­ве­ние, мне кажется, что он погру­жает руки не в воду, но в дымя­щу­юся Кровь, следы Кото­рой не могут изгладиться.

Одна­жды я хотела пого­во­рить с ним о рас­ка­я­нии и мило­сер­дии. Но не забыть мне его ярост­ного взгляда, его слов, вырвав­шихся из его уст. Скоро дитя мое умерло в моих объ­я­тиях, но я не опла­ки­вала его. Счаст­ли­вец! Он умер бла­жен­ный, не испы­тав­ший про­кля­тий, пре­сле­ду­ю­щих нас. Мла­де­нец сверг­нул с себя страш­ную ношу сво­его отца.

Несча­стия везде бегут вслед за нами, везде появи­лись хри­сти­ане. Даже в дикой стране, где мы про­сили убе­жища у тума­нов мор­ских, про­из­но­сят с отвра­ще­нием имя Пилата. Известно мне стало, что Апо­столы, про­ща­ясь друг с дру­гом пред отправ­ле­нием на про­по­ведь Еван­ге­лия, напо­ми­нали: «Он рас­пят при Пон­тии Пилате». Это ана­фема, кото­рую будут повто­рять века!

Про­щай, Фуль­вия! Помо­лись обо мне, да воз­мо­жет Все­мо­гу­щий Бог ода­рить тебя сча­стием, коего так желали мы друг другу… Прости!

Пуб­ли­ка­ция А. Н. Стрижева


[139] Лео­нид Соко­лов. Епи­скоп Игна­тий Брян­ча­ни­нов. Его жизнь, лич­ность и морально-аске­ти­че­ские воз­зре­ния. Ч. I. Киев, 1915. С. 90–91.

[140] Тол­ко­вое вос­крес­ное Еван­ге­лие 1847 г. Ч. 2. С. 396.

[141] См. При­бавл. VI. стр. 687.

[142] Ирмос на Рож­де­ство Бого­ро­дицы, песнь 8‑я, гл. 8‑й.

[143] Об о. Ила­рии, см. При­бав­ле­ние II, с. 684–685.

[144] Одно из ответ­ных писем на письмо Старца, см. При­бав­ле­ние I, с. 683–684. Из него можно видеть, какого рода шла у Старца в это время пере­писка со сво­ими знакомыми.

[145] Об этих двух заме­ча­тель­ных ино­ках смотри в конце опи­са­ния, с. 687.

[146] Одна из самых пре­дан­ных и люби­мых уче­ниц старца батюшки о. Макария.

[147] Вла­дыко сове­то­вал боль­ному не остав­лять совсем лече­ния, а про­дол­жать оное, хотя для облег­че­ния страданий.

[148] См. о нем При­бав­ле­ние III, с. 685–687.

[149] Св. Ефрем Сирин. Слово на почив­ших о Хри­сте. М., 1850. Ч. 4. С. 265–270.

[150] Св. Ефрем Сирин. Плач уми­ра­ю­щего отца. М., 1851. Ч. 6. С. 83.

[151] Св. Ефрем Сирин. О суете жизни и о пока­я­нии. Тво­ре­ния Свя­тых Отцев. XVI. 11, 12.

[152] Его же. О сер­деч­ном сокру­ше­нии М., 1848. Ч. 1. С. 273, 274.

[153] Преп. Фео­гност. Главы о дея­тель­но­сти и созер­ца­нии. Гл. 60. «Хри­сти­ан­ское чте­ние». 1826. XXIII. С. 164.

[154] Четьи-Минеи. Окт., 21.

[155] Свя­той Димит­рий, мит­ро­по­лит Ростов­ский. Тво­ре­ния. Ч. 5, слово на поми­но­ве­ние. С. 111.

[156] Уте­ше­ние в смерти близ­ких сердцу. Про­то­и­е­рея Доб­ро­нра­вина. Изд. 4‑е. Спб., 1872.

[157] Четьи-Минеи, 4 марта. (Эта повесть пред­ла­га­ется в конце Описания.)

[158] Четьи-Минеи, 4 марта. Житие пре­по­доб­ного Гера­сима Иорданского.

[159] Старцу батюшке отцу Мака­рию, у кото­рого о. Ила­рион был во все время келей­ни­ком до самой кон­чины о. Макария.

Комментировать

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки