<span class=bg_bpub_book_author>Сергей Нилус</span><br>Полное собрание сочинений. Том 3. Святыня под спудом

Сергей Нилус
Полное собрание сочинений. Том 3. Святыня под спудом

(18 голосов4.3 из 5)

1849 год

С 24 мая про­хо­дил отря­дами через наш город пехот­ный полк, квар­ти­ро­ван­ный в Белеве, похо­дом в Вен­грию. Мно­гие офи­церы и ниж­ние чины при­хо­дили в наш мона­стырь, слу­шали напут­ствен­ный моле­бен, при­ни­мали бла­го­сло­ве­ние про­лить кровь за Веру, Царя и Оте­че­ство. Но еще более тро­га­тельно было видеть бла­го­че­стие пол­ко­вого коман­дира, кото­рый, про­ходя с пол­ком через город Козельск, при­был к нам в мона­стырь с штаб- и обер-офи­це­рами и с ними несколько десят­ков отбор­ных сол­дат. Все они слу­шали по Литур­гии моле­бен. После молебна пол­ко­вой коман­дир при­шел в насто­я­тель­ские покои и про­сил о. Игу­мена бла­го­сло­вить сто­яв­ших у крыльца во фронт вои­нов. О. Игу­мен с хри­сти­ан­ским нази­да­тель­ным сло­вом и оте­че­скою любо­вью бла­го­сло­вил каж­дого порознь, желая им сохра­нить вер­ность Царю и Оте­че­ству и побе­дить вра­гов, измен­ни­ков сво­ему Государю.

Пол­ков­ник с офи­це­рами были учре­ждены чаем и закус­кою. При­няв­шие бла­го­сло­ве­ние ходили также в Скит, где при­ни­мали от стар­цев бла­го­сло­ве­ние, после чего отпра­ви­лись в путь с верою и надеж­дою на Все­мо­гу­щего Бога, даю­щего победу над врагами.

Пол­ков­ник высо­кого роста, худо­щав, волосы на голове седы.

Рязан­ский пехот­ный полк, квар­ти­ро­вав­ший в Калуж­ской губер­нии, высту­пил в поход из Калуги 15 мая. Поляки — как офи­церы, так и сол­даты — из всей армии остав­лены внутри Рос­сии с отда­ле­нием от гра­ниц польских.

6 августа. Случай, достойный замечания

За ран­ней Литур­гией сего 6‑го числа рясо­фор­ный монах Савва, боль­нич­ный слу­жи­тель, ска­зал послуш­нику Иакову ‑поно­марю:

— Что вы нико­гда не поста­вите свечки угод­нику Божи­ему, пре­по­доб­ному Евфи­мию, к его иконе?

Икона эта у окна, возле север­ной двери алтаря, в при­деле Вели­ко­му­че­ника Геор­гия Победоносца.

— Ризою, — про­дол­жал о. Савва, — укра­сили, а свечки не ста­вите. Это все равно, что надеть на тебя дра­го­цен­ную одежду, а хлеба не давать.

Послуш­ник Иаков отве­чал, что свечи к ико­нам ста­вят не поно­мари, а свеч­ники. В это время подо­шел помощ­ник свеч­ника, послуш­ник, штаб-лекарь Мак­сим Васи­лье­вич Путин­цев, и начал ста­вить свечи к мест­ным ико­нам. Монах Савва вынул из кар­мана пять копеек медью и говорит:

— Мак­сим Васи­лье­вич, возьми пять копеек да поставь свечу пре­по­доб­ному Евфимию!

Мак­сим Васи­лье­вич отве­чал, что о. Галак­тион (свеч­ник) на пять копеек не дает свечки, и не взял их. Савва остался в скорби.

Только Мак­сим Васи­лье­вич спу­стил пани­ка­дило пред Цар­скими вра­тами, как уви­дел на пани­ка­диле десять копеек медью. Он уди­вился и гово­рит о. Савве:

— Ну, отец Савва, давай теперь свои пять копеек: я пойду поставлю пре­по­доб­ному Евфи­мию пят­на­дца­ти­ко­пе­еч­ную свечку — теперь отец Галак­тион даст.

Только он при­нес и поста­вил свечку и пошел обратно к свеч­ному ящику, как его вне­запно посреди церкви оста­но­вила какая-то жен­щина. Подает ему десять копеек медью и говорит:

— Возьми, батюшка, за свечку!

— За какую свечку? — спро­сил Мак­сим Васильевич.

— Да вот за ту, что ты сей­час поставил.

Тут вспом­нили, что перед этой ико­ною, дей­стви­тельно, нико­гда све­чей не ста­вили; а мимо нее часто при­хо­дится ходить в алтарь.

Не вну­ше­ние ли это было о. Савве от пре­по­доб­ного Евфимия?

10 августа. Об истинном благочестии

Аще кто льстит сердце свое, сего суетна есть вера (Иак. 1:26).

Сколько само­обо­льще­ний на пути бла­го­че­стия! Одни думают, что бла­го­че­стие состоит един­ственно во мно­же­стве молитв; дру­гие пола­гают его во мно­же­стве дел внеш­них, отно­ся­щихся к славе Божией и пользе ближ­него; иные — только в одних непре­стан­ных жела­ниях при­об­ресть спа­се­ние; неко­то­рые — в испол­не­нии одних внеш­них стро­гих обря­дов или пра­вил Церкви.

Все это хорошо и необ­хо­димо до извест­ной сте­пени. Но тот обма­ны­ва­ется, кто пола­гает в этом осно­ва­ние и сущ­ность истин­ного благочестия.

Истин­ное бла­го­че­стие, кото­рое освя­щает нас и совер­шенно посвя­щает Богу, состоит в испол­не­нии истин­ной воли Божией в то время, в том месте, в тех обсто­я­тель­ствах, в кото­рых Бог поста­вил нас — в испол­не­нии всего того, что Он тре­бует от нас. Сколько бы ни было в нас бла­го­че­сти­вых чув­ство­ва­ний и жела­ний, сколько бы мы ни сде­лали бли­ста­тель­ных дел, они тогда будут иметь цену в очах Божиих и мы тогда только полу­чим за них награду от Бога, когда этими чув­ство­ва­ни­ями, жела­ни­ями и делами мы дей­стви­тельно испол­няем волю Божию. Слуга какого-нибудь гос­по­дина пусть делает самые бли­ста­тель­ные дела в его доме, но если не испол­няет его воли, то эти дела, кото­рых гос­по­дин не тре­бует от него, не будут иметь ника­кой цены, и гос­по­дин его по спра­вед­ли­во­сти будет гово­рить, что слуга его худо испол­няет свою должность.

Истин­ное бла­го­че­стие тре­бует не только того, чтобы мы испол­няли волю Божию, но и того, чтобы мы испол­няли ее с любо­вию. Бог хочет, чтобы все наши при­но­ше­ния Ему совер­ша­емы были охотно и с радо­стию. Во всех Своих запо­ве­дях Он прежде всего тре­бует от нас сердца чистого, испол­нен­ного к Нему любо­вию. Любовь и мило­сер­дие к нам небес­ного Царя и Гос­пода нашего столь бес­ко­нечны, что мы должны пола­гать все свое бла­жен­ство в том, чтобы быть самыми вер­ными и совер­шенно пре­дан­ными Ему рабами. Эта вер­ность и пре­дан­ность должны быть все­гда и везде оди­на­ково посто­янны во всех непри­ят­но­стях жизни, во всем, что про­тивно нашим видам, наме­ре­ниям и склон­но­стям; они должны соде­лать нас гото­выми жерт­во­вать испол­не­нию Закона Божия всеми нашими бла­гами, нашим вре­ме­нем, нашей сво­бо­дою, нашей сла­вою и, нако­нец, нашею жиз­нию. Питать в себе такую пре­дан­ность Богу и выра­жать ее в делах — вот истин­ное бла­го­че­стие. Но так как осно­ва­ние воли Божией ино­гда бывает для нас неиз­вестно, то долг само­от­вер­же­ния тре­бует, чтобы мы ее испол­няли раб­ски, со сле­пым пови­но­ве­нием, но муд­рым в самой сле­поте своей. Обя­зан­ность эта необ­хо­дима для всех людей. Самый про­све­щен­ный чело­век, кото­рый спо­со­бен руко­во­дить дру­гих к Богу, имеет нужду в Боже­ствен­ном води­тель­стве, хотя бы планы его были бы ему совер­шенно неизвестны.

Из воспоминаний отца иеросхимонаха Иоанна

Батюшка отец Иоанн вос­пи­ты­вался и всю юность своей жизни про­вел в рас­коле и только в зре­лом воз­расте вос­со­еди­нился с Пра­во­слав­ною Цер­ко­вию. Сего 4 сен­тября 1849 года он без­бо­лез­ненно, непо­стыдно и мирно ото­шел ко Гос­поду в чая­нии жизни веч­ной. Мир праху его.

В бума­гах, остав­шихся после его смерти, мною най­дена была свое­руч­ная записка его под загла­вием: «Исто­ри­че­ское изве­стие о при­клю­че­нии в жизни и чисто­сер­деч­ная при­зна­тель­ность Нов­го­род­ской епар­хии, Свято-Тро­иц­кого, Алек­сан­дро-Свир­ского мона­стыря, иеро­мо­наха Иса­а­кия, в схиме Иоанна».

Заме­ча­тель­ный это был раб Бога Выш­него! С любо­вью о Гос­поде впи­сы­ваю в свои заметки его автобиографию.

«Родился я, — пишет о. Иоанн, — в 1763 году, месяца мая 1‑го дня, от пра­во­вер­ных роди­те­лей — от отца, име­нем Иоанна, и матери, Анны, по про­зва­нию Мали­нов­ки­ных, про­жи­вав­ших в Эко­но­ми­че­ской сло­боде, назы­ва­е­мой Под­но­вье, отсто­я­щей от Ниж­него Нова-города вниз по тече­нию Волги-реки в пяти вер­стах. Кре­щен и свя­тым миром пома­зан от пра­во­слав­ного свя­щен­ника. По смерти же роди­те­лей моих остался пяти годов от рож­де­ния моего и, по таким обсто­я­тель­ствам, вос­пи­ты­вался и гра­моте рус­ской обу­чался от ста­ро­об­ряд­цев; и тогда посте­пенно влили они в юное сердце мое дог­маты сво­его уче­ния, через кото­рые и отторг­нули меня от Свя­той Церкви. По рев­но­сти же моей к пустын­но­жи­тель­ному про­жи­ва­нию, на осьм­на­дца­том году от рож­де­ния моего, оста­вивши дом и оте­че­ство мое, уда­лился в Кер­жен­ские леса и скиты, в коих про­жил нема­лое время и, по неве­де­нию моему Свя­щен­ного Писа­ния и сла­бо­сти рас­судка моего, во всем сле­до­вал тогда, яко плен­ник некий, уда­лен­ный Свя­тыя Церкви, жизни их. Но во все то время не нахо­дила душа моя спо­кой­ствия, все­гда почти чув­ствуя какой-то недо­ста­ток и скуку в рас­суж­де­нии рели­гии, наи­бо­лее же потому, что видел между оными скит­ни­ками и даже во всех раз­ного толка ста­ро­об­ряд­цах вели­кое несо­гла­сие в тол­ко­ва­нии Свя­щен­ного Писа­ния и рели­гии. Мне при­хо­ди­лось видеть у мно­гих ста­ро­об­ряд­цев, что у них в одном доме и семей­стве даже по три секты содер­жится: муж «пере­ма­зан­ской» секты, жена — «пере­кре­щенка», или «нетов­щинка», или дру­гой секты, а дети дру­гих тол­ков при­дер­жи­ва­ются. И по этим при­чи­нам, как муж с женой своей, так и дети с отцом своим и с мате­рью вкупе не пьют и не едят и Богу не молятся, почи­тая каж­дый себя за пра­во­вер­ного, а дру­гих ере­ти­ками и пога­ными. Поэтому они пьют и едят только из своих сосу­дов, из кото­рых дру­гим не поз­во­ляют кушать. Тоже и ико­нам, пред кото­рыми сами молятся, дру­гим покло­няться не допус­кают. Но в чем у них все­гда ока­зы­ва­лось вели­чай­шее согла­сие, так это в нена­ви­сти и хуле на Пра­во­слав­ную Цер­ковь. Сой­дутся между собою они и как только уви­дятся, так и начи­нают друг с дру­гом спо­рить о Церкви, о правоте своих — это для них хлеб насущ­ный; и вся­кий из них свою секту похва­ляет, а дру­гие, как непо­треб­ные, осуж­дает. И тут все они горя­чатся до бес­ко­неч­но­сти. Но если при­лу­чится тут такой чело­век, кото­рый похва­лять будет Греко-рос­сий­скую Цер­ковь и дог­маты ее, а ста­ро­об­ряд­че­ские толки, яко неле­пые, опро­вер­гать, — то они немед­ленно же тогда все про­ис­хо­дя­щие между ними раз­доры пре­кра­тят и при­ми­рятся, но воору­жатся, яко раз­бой­ники или глад­ные звери, на того чело­века и даже готовы рас­тер­зать его, осо­бенно же если тако­вой будет из их сосло­вия. Если бы они не опа­са­лись свет­ского пра­ви­тель­ства, то в состо­я­нии были бы посту­пать с тако­вым, как в древ­но­сти Иудеи посту­пили со свя­тым Архи­ди­а­ко­ном Сте­фа­ном. Это я испы­тал на прак­тике, о чем скажу ниже. Это еди­но­ду­шие в нена­ви­сти отча­сти объ­яс­ня­ется вос­пи­та­нием ста­ро­об­ряд­че­ских детей. Ста­ро­об­рядцы пер­вый и наи­стро­жай­ший детям своим урок дают, чтобы они Греко-рос­сий­ской Церкви нашей гну­ша­лись и нико­гда бы не вхо­дили в оную, яко в ере­ти­че­скую и сквер­ную. Посему, держа их на руках своих, пока­зы­вают паль­цем на мимо про­хо­дя­щих свя­щен­ни­ков наших и гово­рят им:

— Смотри: идет ере­тик, анти­хри­стов слуга, щепот­ник, стри­жены усы, табаш­ник… Смотри, бегай их, яко душе­па­губ­ных вол­ков и бла­го­сло­ве­ния от них нико­гда не принимай!

Так от пеле­нок вну­ша­ется злоба и нена­висть дет­скому сердцу.

Такие и подоб­ные им вздоры пока­зы­ва­лись мне отвра­ти­тель­ными и тогда, но осо­бенно же то, что у ста­ро­об­ряд­цев запре­ща­лось поми­но­ве­ние душ усоп­ших моих роди­те­лей за то, что роди­тели мои умерли и погре­бены в обще­нии с Пра­во­слав­ной Церковью.

В спо­рах о правоте своих сект и тол­ков дело дохо­дило ино­гда до драки. Видевши тако­вые сума­сброд­ные бредни, я удив­лялся и недо­уме­вал: какая и отку­дова тому алу при­чина? откуда такое раз­де­ле­ние между ними? Все они, думал я, читают только одни люби­мые ими ста­ро­пе­чат­ные книги, по кото­рым поют и Богу молятся; через них же наде­ются и спа­се­ние полу­чить: а в тол­ко­ва­ниях между собой раз­ли­че­ствуют… И недо­уме­вал я.

Про­живши с тако­выми нема­лое время и довольно насмот­рев­шись на все казусы их, чрез кото­рые даже и голова моя забо­лела, я воз­на­ме­рился от тако­вых, яко душе­вред­ных, послед­ствиев избе­жать и спо­ко­иться в тишай­ших местах. Наслы­шался я, что тако­вые име­ются в Костром­ской губер­нии, в Рымов­ских лесах; и в тако­вой надежде, оста­вивши выше­озна­чен­ные Кер­жен­ские скиты, яко пре­ис­пол­нен­ные раз­ных раз­вра­тов и гнус­ных неле­по­стей (да не воз­гла­го­лют уста мои дел чело­ве­че­ских!), уда­лился я в озна­чен­ные Рымов­ские леса, в кото­рых обрел скит, назы­ва­е­мый Высо­ков­ский[2]. Жители же оного — иноки и бельцы — все были ста­ро­об­рядцы «пере­ма­зан­ской» секты, кото­рой и я тогда при­дер­жи­вался, яко сле­пец — палки. Пора­до­вался я им, яко еди­но­вер­цам, и там наде­ялся души моей спо­кой­ствие иметь.

По усерд­ному моему рас­по­ло­же­нию к мона­ше­ской жизни, в том скиту постригся я во ино­че­ство от бежав­шего от Свя­той Церкви к ста­ро­об­ряд­цам иеро­мо­наха Ефрема, от рож­де­ния моего на два­дцать вто­ром году.

Про­живши несколько вре­мени, уви­дел я и в том скиту, якоже и в Кер­жен­ских, раз­доры по при­чине, что близ него име­лись и дру­гие скиты, в кото­рых жила раз­ная сво­лочь раз­ных тол­ков: «попов­щина», «пере­ма­занцы», «диа­ко­нов­щина», «спа­сов­щина», «нетов­щина», «пере­кре­ще­ванцы», «само­кре­ще­ванцы» и дру­гие, якоже и в Кер­жен­ских ски­тах. Чрез их посе­ле­ние в Рымов­ских лесах живу­щий там народ до край­но­сти развратился.

С этими-то людьми скит­ники наши нередко вида­лись и, по их обык­но­ве­нию, про­из­во­дили пыл­кие и неосно­ва­тель­ные споры о верах своих; а я, все сие видевши, при­хо­дил в недо­уме­ние и край­нее рас­строй­ство духа моего. И как было не рас­стра­и­ваться, когда, при про­чих раз­врат­но­стях ста­ро­об­ряд­че­ских, мне сердце пово­ра­чи­вало еще, напри­мер, сле­ду­ю­щее настав­ле­ние, кото­рое они дают детям своим, особ­ливо жен­скому полу: ныне-де время послед­нее, анти­хри­стово, почему Цер­ко­вью овла­дели раз­ные ереси и от пра­во­ве­рия отступ­ства, чрез что архи­ереи и свя­щен­ники уже без­бла­го­датны. По сим при­чи­нам ныне в церкви вен­чаться грешно; но по чело­ве­че­ской немощи дев­ствен­ную жизнь пре­про­вож­дать при­скорбно, а потому не вся­кий чело­век сие может вме­стить. В таких обсто­я­тель­ствах «хоть семе­рых роди, а замуж не выходи».

Как же было окрест­ному насе­ле­нию от таких нра­во­уче­ний не раз­вра­титься? Оттого дух мой при­хо­дил в силь­ное рас­строй­ство, и я молился: «Гос­поди Иисусе Хри­сте! Есть ли ныне где истин­ная Цер­ковь и вера? Я между ста­ро­об­ряд­че­скими ско­пи­щами тако­вых не пре­движу, потому что они сами себя поро­чат и ере­ти­ками назы­вают»… Так молился я, но что каса­ется до воз­вра­ще­ния моего в недра матери нашей, Греко-Рос­сий­ской Церкви, от неяже еще в юно­сти, по неве­же­ству моему, отторгся, тому пре­пят­ство­вали тогда неко­то­рые сум­не­ния о свя­то­сти и непо­роч­но­сти ее, потому что ста­ро­об­рядцы раз­врат­ными тол­ко­ва­ни­ями вскру­жили как свою, так и мою голову, яко бы ныне от лет Никона, быв­шего Мос­ков­ского Пат­ри­арха, чрез книж­ное исправ­ле­ние, в Греко-Рос­сий­ской Церкви цар­ствует анти­христ, и в ней полу­чить спа­се­ние невозможно.

И был я в скорби и недо­уме­нии тяг­чай­шем, не остав­ляя, однако, молитвы ко Спасу Все­ми­ло­сти­вому, да вра­зу­мит меня Он сам и да ука­жет Он мне истин­ный путь ко спа­се­нию греш­ной и ока­ян­ной души моей…

Во время про­жи­ва­ния моего в Высо­ков­ском скиту, я насто­я­те­лем оного послан был с кни­гою по раз­ным горо­дам и селе­ниям собра­ния ради денеж­ной мило­стыни на содер­жа­ние бра­тии и дру­гие раз­ные потребы и, при­бывши с кни­гой той между про­чим в город Мологу, от молог­ского купца, Петра Тимо­фе­е­вича Маль­цова[3], пре­бы­вав­шего еще тогда в рас­коле, но уже скло­няв­ше­гося к Пра­во­сла­вию, услы­шал анек­дот о рас­коль­ни­ках заме­ча­тель­ный, извест­ный ему как оче­видцу и повли­яв­ший на него, как истин­ный гла­гол Божий. Вот что рас­ска­зал мне Петр Тимофеевич:

«В Бер­лю­ков­ском рас­коль­ни­че­ском скиту, в Муром­ском уезде Вла­ди­мир­ской губер­нии, в лес­ных местах, в нем же живяше рас­коль­ни­ков около 150 чело­век, жил и един брат, име­нем Алек­сей, имев­ший ремесло пере­пле­тать книги. Умел он хорошо гра­моте и пере­пле­тал у жив­ших в скиту ста­ро­пе­чат­ные книги для всего скита, а между тем при­но­си­мые к нему книги мно­га­жды про­чи­ты­вал. И так, начи­тав­шись этих книг довольно, имевши к тому и поня­тие хоро­шее, вра­зу­мился от них, что без Церкви Свя­той Собор­ной и без при­об­ще­ния Боже­ствен­ных Таин спа­стися никому не можно. И начал он раз­мыш­лять, коле­баться и сму­щаться об отлу­че­нии своем от Свя­тыя Церкви и желал со све­ду­щими людьми посо­ве­то­ваться о том.

Бысть же тогда в том скиту про­жи­ва­ю­щий, отлу­чив­шийся от Свя­тыя Церкви бег­лый поп, чело­век неглу­пый, но бежав­ший от Церкви за неко­то­рые дур­ные поступки свои. Озна­чен­ный Алек­сей пере­плет­чик, придя к сему попу, наедине стал про­сить его, говоря, что он желает пого­во­рить с ним о нуж­ном духов­ном деле, а также полу­чить от него совет с тем, чтобы поп оный о том никому не объ­яв­лял, покляв­шись ему в вер­но­сти пред обра­зом Божиим, ибо Алек­сей боялся, чтобы ски­тяне не узнали о том и не при­били бы его. Поп на просьбу его дал ему клятву, что он из слов его ничего никому не ска­жет. Тогда Алек­сей открылся ему о своем сум­не­нии, ска­зы­вая, что он много пере­чи­тал книг древ­них и во всех-де их напи­сано, что кроме Свя­той Собор­ной Церкви и без при­об­ще­ния Боже­ствен­ных Хри­сто­вых Таин спа­стися невоз­можно никому. И про­сил Алек­сей того попа Име­нем Божиим, чтобы он по чистой сове­сти ска­зал ему для душев­ной пользы, сколько знает, сущую правду. Вот поп и ска­зал ему:

— Я тебе скажу правду, только и ты кля­нись мне так же, как и я тебе перед обра­зом клялся, дабы, что я, тебе скажу, никому того не объявлять.

Посем Алек­сей таким же поряд­ком клялся попу, что он никому не пове­дает того, что ему поп ска­жет. После тако­вого клят­вен­ного обя­за­тель­ства поп ска­зал ему следующее:

— Чтен­ное тобою в озна­чен­ных кни­гах есть самая сущая правда и истина; и кроме Свя­той Собор­ной Апо­столь­ской Церкви и без при­об­ще­ния Боже­ствен­ных Таин Тела и Крови Хри­сто­вой спа­стися никому невозможно.

И про­чее об истине и веч­но­сти Церкви поп много уве­рял и гово­рил Алексею.

— А что я живу здесь, — гово­рил тот поп Алек­сею, — тому при­чи­ной дела мои: укры­ва­юсь от началь­ства, избе­гая наказания.

От сего Алек­сей, уве­рив­шись в свя­то­сти Церкви, начал помыш­лять, как бы отлу­читься из скита, пока­яться и при­со­еди­ниться к Собор­ной Апо­столь­ской Церкви.

Были у Алек­сея в том скиту двое искрен­них дру­зей-при­я­те­лей. А он наслы­шан уже был, что в Саров­ской пустыни монахи живут воз­держно и что сия пустынь не очень далека рас­сто­я­нием от Бер­лю­ков­ского скита, посему, ска­зав двум бра­там по духу, будто ему нужно отлу­читься для неко­то­рой надоб­но­сти, отпро­сился у насто­я­теля. Что идет он в Саров­скую пустынь, о том он не ска­зал никому, ниже своим двум бра­там духовным.

И отпра­вился он так в наме­рен­ный путь свой посмот­реть жития оных отцов пустыни…

Долго ли, коротко ли шел Алек­сей пере­плет­чик из сво­его скита к отцам пустын­ным, но, пройдя боль­шой лес, вышел он яве к Саров­ской пустыни и, уви­дев оную, вдруг воз­ра­до­вался духом и начал моли­тися в радо­сти на цер­ковь Божию со сле­зами. И егда моля­шеся, тогда у дес­ныя его руки три пер­вые пер­сты на зна­ме­ние кре­ста сло­жи­шася чудесно сами по себе, и он ими молился, тако­вому сло­же­нию пер­стов весьма удив­ля­ясь. И заклю­чил в уме своем Алексей:

— Видно, так Богу угодно!

При­шедши в пустынь, уви­дел Алек­сей бра­тию в подви­гах молит­вен­ных и тру­дах ино­че­ских; уви­дел он службу цер­ков­ную, исправ­ля­е­мую весьма тща­тельно и со стра­хом Божиим; и воз­лю­бися все сие ему весьма, и пока­ялся он в сей пустыни, и при­об­щен был ко Свя­той Церкви.

Пожив там нема­лое время, воз­вра­тился Алек­сей в Бер­лю­ков­ский рас­коль­ни­че­ский скит с чая­нием обра­тить ему и двух дру­зей своих из раскола.

И, При­шедши, начал сперва к одному беседу про­сти­рать, кото­рый был посмыс­лен­нее из сих и помяг­ко­сер­деч­нее; но, на пер­вый слу­чай, тот стал совсем отре­каться и про­ти­во­ре­чить сильно. По малом же вре­мени уда­лось-таки Алек­сею мало что вну­шить ему о Свя­той Церкви, ска­зы­вая при­том и о Саров­ской пустыни и о бла­го­устрой­стве ее. Итак, уго­во­рил его Алек­сей, чтобы он схо­дил туда и посмот­рел и пожил бы в ней хотя недол­гое время. И согла­сился на то друг Алек­сея и пошел туда по той же дороге, по кото­рой и Алек­сей ходил. Егда же вышел он из густого леса к Саров­ской пустыни и уви­дел ее, то, будучи на том же месте, на кото­ром и Алек­сей стоял и молился, ощу­тил и сей раб Хри­стов в себе вели­кую духов­ную радость; и в таком бла­го­дат­ном вос­торге начал молиться на цер­ковь Божию, что в Саров­ской стоит пустыни. Егда же моля­шеся, о чудесе! — тогда и у сего брата в моле­нии у пра­вой руки три пер­вые пер­ста сло­жи­лись нечув­стви­тельно сами по себе, и тремя пер­стами он и зна­ме­ние крест­ное на себе сотво­рил. И, помо­лясь, при­шел в Саров­скую пустынь и начал в ней при­смат­ри­ваться ко всему мона­ше­скому житель­ству, тру­дам и цер­ков­ной молитве. По зна­ком­ству же, заве­ден­ному Алек­сеем, начал и сей с неко­то­рыми отцами в раз­го­воры вхо­дить, рас­ска­зы­вая о себе, с каким наме­ре­нием при­шел к ним.

По доволь­ном про­жи­тии в сей пустыни, оста­вил и этот рас­кол и при­со­еди­нился к Свя­той Церкви. Потом воз­вра­тился он в Бер­лю­ков­ский скит с вели­кою радо­стью и душев­ною поль­зой и, При­шедши, объ­явил о себе Алек­сею, что и он при­со­еди­нился к Православию,

И бысть между сими двумя бра­тьями радость и любовь больше преж­ней. И стали они сове­то­ваться, как бы им и тре­тьего друга сво­его извлечь из душев­ной поги­бели, то есть из рас­кола. И начали они ему помалу пред­ла­гать, что без соеди­не­ния цер­ков­ного и при­об­ще­ния Свя­тых Хри­сто­вых Таин спа­стися никому невоз­можно. Дока­зы­вали они ему о веч­но­сти и непо­ко­ле­би­мо­сти Свя­той Церкви и о том, что, как Цер­ковь без епи­скопа сто­ять не может, так и хри­сти­ан­ство; и про­чее мно­гое гово­рили они ему; но тот брат, яко упря­мый рас­коль­ник, даже и слы­шать сего от них не хотел, но еще и бра­нил их, уко­ряя. И сколько они ни гово­рили, сколько ни уве­ще­вали и ни про­сили, но тот ника­кого уве­ща­ния их не принимал.

Не успев в сло­вес­ных убеж­де­ниях, стали они про­сить его, яко друга, чтобы он побы­вал в Саров­ской пустыни. Но он и от этого дела отре­кался; однако же по мно­гой просьбе и моле­нию их едва согла­сился идти туда. Итак, помо­лясь Богу, пошел и этот, с поз­во­ле­ния насто­я­теля на отлучку, по той же дороге, по кото­рой ходили и два брата, два друга его.

Егда подо­шел и сей к Саров­ской пустыни и вышел из лесу на то же место, на кото­ром моли­лись прежде оба его друга, и уви­дел мона­стырь, то вдруг неска­занно воз­ра­до­вался и от радо­сти начал молиться усердно на цер­ковь Божию в духов­ном вос­торге. И егда моля­шеся, тогда у дес­ныя его руки три пер­вые пер­сты сло­жи­шася сами о себе воедино и моля­шеся ими, воз­ла­гая на себя образ Свя­таго Кре­ста. По молитве же, удив­ля­шеся попре­многу, како пер­сты его сло­жи­шася сами о себе, тогда как прежде ему и в ум даже не при­хо­дило нико­гда трое­перст­ным сло­же­нием моли­тися. И при­шел он в Саров­скую пустынь, где уви­дел образ мона­ше­ской жизни бла­го­чин­ной, тру­до­лю­би­вой, и цер­ков­ную службу Божию устава доб­рого, и вся бла­гая, дею­ща­яся к полу­че­нию Цар­ствия Небес­наго: и, взо­шед в дру­же­ство с тамош­нею бра­тиею, осо­бенно с при­я­те­лями дру­зей его, стал с ними вести беседы о своем состоянии.

Много вну­шала ему Саров­ская бра­тия о Свя­той Церкви от Свя­щен­ного Писа­ния и чрез нема­лое время, при содей­ствии помощи Божией, воз­могла и сего упря­мого в рас­коле тре­тьего брата вра­зу­мить и обра­тить к Свя­той Церкви. Итак, и тре­тий брат оста­вил рас­коль­ни­че­ское суе­ве­рие и сде­лался сыном Пра­во­слав­ной Церкви.

Потом рас­про­стился он с Саров­скими отцами и, испро­сивши их бла­го­сло­ве­ния, воз­вра­тился в Бер­лю­ков­ский скит к двум дру­зьям своим и пере­ска­зал им все, что с ним было.

И стало их уже в Бер­лю­ков­ском скиту три­чис­лен­ная еди­ница пра­во­вер­ных между мно­же­ства жесто­ких раскольников…

По некоем вре­мени, при Божией помощи, при­об­рели они в том скиту к сво­ему еди­но­мыс­лию несколько рас­коль­ни­ков; и стало такое отступ­ле­ние от рас­кола известно всем, отчего в Бер­лю­ков­ских рас­коль­ни­ках про­изо­шел вели­кий мятеж, сму­ще­ние и ропот, а на Алек­сея с това­рищи — вели­кая нена­висть, ибо их сочли за раз­вра­ти­те­лей бла­го­че­стия. И стал тут Алек­сей с еди­но­мыш­лен­ни­ками сво­ими защи­щать явно Свя­тую Цер­ковь и обряды ее, а рас­коль­ни­ков, яко непра­во­вер­ных, обли­чать. И по мно­гой рас­пре той бысть общее согла­сие, а осо­бенно со сто­роны рас­коль­ни­ков, наде­ю­щихся на житие и молитвы, удо­сто­ве­риться чудом. И поло­жиша, яко евреи, име­ю­щие рев­ность не по разуму, такое усло­вие, чтобы по посте и молитве, поста­вить котел в руку глу­бины, налить его водою, а на дно котла поло­жить круп­ного песку; потом котел раз­ва­рить огнем, воду вски­пя­тить и, когда вода заки­пит белым клю­чом, опу­стить в воду голую руку и достать со дна котла песку, помо­лясь Богу, чтобы, чья будет пра­вая вера, того и рука оста­лась бы неврежденной.

Сде­лавши такое усло­вие, поло­жили они с обеих сто­рон несколько дней поститься и молиться Гос­поду Богу, да явит Он им Свою милость.

И было с обеих сто­рон усер­дие вели­кое, пост и молитва прилежные.

И явил Гос­подь Бог, видя усер­дие, бла­го­дат­ное чудо для пока­за­ния истины и для душев­ного спасения.

По окон­ча­нии назна­чен­ных дней поста и молитвы собра­лись все в назна­чен­ное ими место, поста­вили котел с водою, под­ло­жили огонь и раз­ва­рили воду так сильно, что она закло­ко­тала. Но тут вышла пря, кому из котла прежде выни­мать песок. Но Алек­сей настоял, чтобы ски­тя­нам от боль­шего их числа выни­мать пер­вым, поелику тех было более нежели в десять крат, да при­том же они и при­со­ве­то­вали, чтобы чрез такое чудо явлено было, чья вера истинная.

И было с обеих сто­рон пре­ние великое.

Нако­нец Алек­се­е­вым насто­я­нием и раз­ными дока­за­тель­ствами при­нуж­дены были ски­тяне избран­ному от себя на то рев­ност­ней­шему по рас­колу брату пове­леть выни­мать песок из кло­ко­чу­щего котла. Вели­кое было усер­дие и рев­ность того брата, но и страх не меньше.

Помо­лясь Богу, при­сту­пил ски­тя­нин тот к котлу; но как только вло­жил голую руку в кипя­щую воду и опу­стил кисть руки, то руку его так сва­рило, что сей рев­ност­ный ски­тя­нин отбе­жал от котла с вели­ким воплем.

Потом ски­тяне при­ну­дили и Алек­сея при­сту­пить к котлу. Огра­див себя креп­кою верою и крест­ным зна­ме­нием и сотво­рив над кот­лом тремя пер­стами зна­ме­ние Кре­ста Гос­подня, опу­стил и Алек­сей в кипя­щий котел всю голую пра­вую руку и, захва­тив со дна горсть песку, вынул и пока­зал его всем тамо быв­шим и зрящим.

Рука же его бысть цела и здорова.

Тако­вым чудом при­ве­дены были Бер­лю­ков­ские скит­ники в вели­кое изум­ле­ние и, оста­вивши рас­кол, обра­ти­лись в Пра­во­сла­вие, а неко­то­рые оже­сто­чен­ные в рас­коле разошлись.

И рас­про­с­треся о сем чудеси слух по всей стране той; а Алек­сей с духов­ными и еди­но­мыш­лен­ни­ками сво­ими собра­ти­ями вышли из Бер­лю­ков­ского скита и водво­ри­лись по род­ным пра­во­слав­ным монастырям.

О чудес­ном же том собы­тии изве­щено было и в Саров­скую пустынь, и в дру­гие места во славу Пре­свя­таго Имени Божия и Свя­той Церкви Его».

Вот что рас­ска­зано мне было име­ни­тым молог­ским куп­цом Маль­цо­вым, и глу­боко затро­нул сердце мое рас­сказ этот.

В 1790 году, бывшу мне по тому же сбору в Санкт-Петер­бурге, я по совету одного, со мною при­лу­чив­ше­гося из Кер­жен­ских ски­тов, монаха Паи­сия вошел с ним вме­сте из любо­пыт­ства в Пет­ро­пав­лов­ский собор, что в кре­по­сти, посмот­реть на Литур­гию. Стали мы с Паи­сием вблизи и прямо про­тив Цар­ских врат. По окон­ча­нии Литур­гии свя­щен­ник, по обык­но­ве­нию, осе­нил людей кре­сто­об­разно рукою с воз­гла­ше­нием: «бла­го­сло­ве­ние Гос­подне на вас» и т. д. Тогда, по дей­ству врага рода хри­сти­ан­ского, нападе на меня страх и ужас и яко стрела вон­зися в мое сердце, и я почув­ство­вал нестер­пи­мую тош­ноту, а в голове боль такую, что даже в гла­зах потем­нело. Не терпя более быть в храме, я в ту же самую минуту, быстро вышедши из церкви, яко изум­лен­ный, бежал до Апрак­сина пере­улка, где квар­ти­ро­вал в доме петер­бург­ского купца Никиты Федо­рова Ямщи­кова. В этом доме тогда устро­ена была молен­ная, ста­ро­об­ряд­че­ская часовня «пере­ма­зан­ской» секты, и при ней бег­лые попы про­жи­вали. Там про­жи­вали и при­ез­жие мона­хини из раз­ных ста­ро­об­ряд­че­ских мона­сты­рей. Я тогда в такое изум­ле­ние при­шел, что встреч­ные люди каза­лись мне точно какие дере­вья. И когда я при­шел в двор дома Ямщи­кова и когда в покои вошел, все пока­зы­ва­лось в гла­зах моих, яко дым, да и самый дом пред­став­лялся мне в ином виде. Встре­чая там зна­ю­щих мне людей, я спрашивал:

— Чей это дом? Куда я зашел?

И они тако­вому вопросу изум­ля­лись и даже сме­я­лись. Потом они спра­ши­вали меня, какая была при­чина моему изум­ле­нию. Я отве­чал на это:

— По любо­пыт­ству моему вошел я в Пет­ро­пав­лов­ский собор во время Литур­гии, и слу­жа­щий свя­щен­ник осе­нил меня рукой, по обык­но­ве­нию их, херо­сложно[4], и я пола­гаю, что чрез такое осе­не­ние поте­рял я спа­се­ние свое и погиб я душевно навеки.

Херо­слож­ное пер­сто­сло­же­ние ста­ро­об­рядцы тол­куют яко бы ере­ти­че­ское пре­да­ние, да к тому же и яко печать анти­хри­стову, почему и крайне опа­са­ются в свя­тую цер­ковь вхо­дить и бла­го­сло­ве­ние принимать.

Заме­ча­ния вся­кого достойно, что монах Паи­сий, тогда быв­ший также рас­коль­ни­ком «пере­ма­зан­ской» секты, потом оста­вил оную и при­со­еди­нился к Свя­той Церкви, в кото­рой и скон­чался в доб­ром испо­ве­да­нии в Высо­ков­ской пустыни».

15 сентября

Про­дол­жаю впи­сы­вать в свой днев­ник записки почив­шего иерос­хи­мо­наха Иоанна.

«Еще в том же году, бывши в Вели­ком Нов­го­роде, я по совету того же монаха Паи­сия вошел с ним в собор, назы­ва­е­мый Софий­ский, то есть Пре­муд­ро­сти Божией, ради покло­не­ния свя­тым мощам угод­ни­ков Божиих. И вто­ри­тельно почув­ство­вал я тогда сата­нин­скую стрелу, почему и здесь мне пока­за­лось яко некая мгла, отчего и пол цер­ков­ный пока­зался мне якобы неров­ный, то есть ино­гда на оном явля­лись бугры, а ино­гда — ямы. Опять в мысли мои вошел страх и ужас до того, что я думал, как бы мне не про­ва­литься сквозь землю. От сего и свя­тым мощам я покло­нялся с тороп­ли­во­стью и цело­вал оные с холод­ным духом.

Обаче после выше­по­ка­зан­ных со мною про­ис­ше­ствий, по любо­пыт­ству частию, а частию по усер­дию стал я посе­щать пра­во­слав­ные мона­стыри и пустыни, как-то: Нико­ла­ев­ский Пеш­нош­ский мона­стырь, Бер­лю­ков­скую, Ека­те­ри­нин­скую и дру­гие пустыни, Свято-Тро­иц­кую Сер­ги­еву Лавру, Фло­ри­щеву пустынь; был и в досто­по­чтен­ней­шей Саров­ской пустыни, и в Санак­сар­ской. Наи­паче воз­ве­се­лила дух мой свя­тая Саров­ская пустынь, в коей цер­ков­ное стол­по­вое пение отправ­ля­ется пре­красно и мона­ше­ское бла­го­чи­ние испол­ня­ется в наи­стро­жай­шей сте­пени, како­вого бла­го­че­стия в ста­ро­об­ряд­че­ских мона­сты­рях и ски­тах мне видеть не приходилось.

В сей вели­кой пустыни и я, нижай­ший, в 1807 году удо­сто­ился пополь­зо­ваться от пра­во­славно-мона­ше­ству­ю­щих душев­ными и телес­ными Авра­ам­скими нази­да­ни­ями в тече­ние шести меся­цев и за все сии чув­стви­тель­нейше бла­го­дарю и молю Слад­чай­шего Иисуса, да воз­даст им достой­ную мзду, егда при­и­дет во славе Своей, а в нынеш­нем веце да про­цве­тает пустынь сия, яко крин Гос­по­день. О пустыни сей по спра­вед­ли­во­сти смею ска­зать: вот в нынеш­нем веке при­мер­ная пустынь, укра­шен­ная как по внеш­но­сти, так и внут­ренне хри­сти­ан­скими, мона­ше­скими доб­ро­де­те­лями. Во дни моего про­жи­ва­ния в оной пустыни мона­ше­ству­ю­щих нахо­ди­лось более ста чело­век и столько же послуш­ни­ков; и все они, каж­дый по силам своим, усо­вер­ша­лись в доб­ро­де­тели. И были между ними такие вели­кие, что стол­пом огнен­ным дося­гали еще при жизни своей самих небес… Был я и в Бело­е­зер­ском, и Ново­е­зер­ском, и в Тих­вин­ском, и в дру­гих мона­сты­рях Нов­го­род­ской епар­хии, в коих име­ются свя­тых угод­ник Божиих нетлен­ные мощи и свя­тые чудо­твор­ные иконы: и во всех этих свя­тых местах я вхо­дил с бла­го­ра­зум­ными людьми в раз­го­воры и в рас­суж­де­ния о Пра­во­сла­вии Греко-Рос­сий­ской Церкви и о ста­ро­об­ряд­че­ском состо­я­нии. И мне пред­став­ляли от Свя­щен­ного Писа­ния и раз­ных досто­вер­ных цер­ков­ных учи­те­лей дока­за­тель­ства и убе­ди­тель­ные, неоспо­ри­мые резоны, яко в Греко-Рос­сий­ской Церкви ере­сей и от пра­во­ве­рия отступств не име­ется ника­ких, но Пра­во­сла­вие сохра­ня­ется и сияет, яко солнце, в пол­ной мере, якоже и в древ­но­сти. Дока­зы­вали мне, сколь потребно ко спа­се­нию душев­ному соеди­не­ние с Цер­ко­вью, кото­рая, якоже корабль для пере­плы­тия моря, потребна — без нее же спа­стися невоз­можно. Дока­зы­вали мне, сколь душе­вре­ден порок отступ­ле­ния цер­ков­ного, егоже даже и кровь муче­ни­че­ская загла­дить не в состо­я­нии. Каса­тельно же ста­ро­об­ряд­че­ского, вер­нее ска­зать, рас­коль­ни­че­ского состо­я­ния, то мне дока­зано было, что оно, яко отторг­ше­еся Свя­тыя Церкви, за то и под клят­вою пра­вильно обре­та­ется. Горе тако­вым, кои, нахо­дясь в рас­коле, не пред­ва­рят испра­вить себя пока­я­нием и при­со­еди­не­нием к ней.

Наслу­шав­шись всех этих и мно­гих дру­гих ясней­ших дока­за­тельств, я был убеж­ден сове­стию при­знаться тогда в заблуж­де­нии своем. При­том же еще, досто­вер­ней­шего ради уве­ре­ния о свя­то­сти Пра­во­слав­ной Церкви, я вдался при­леж­ному чте­нию Свя­щен­ного Писа­ния и раз­ных, издан­ных от Свя­той Церкви книг про­тив непо­ко­ря­ю­щихся ей. Такими путями посте­пенно стал я яко от сна про­буж­даться, и в чув­ство при­хо­дить, и при­зна­вать совер­шен­ное свое ста­ро­об­ряд­че­ское заблуж­де­ние. О, как удив­лялся я тогда своей преж­ней сле­поте и неве­же­ству! И молился я Гос­поду, чтобы бла­го­дать и бла­гость Божия, умуд­ря­ю­щая мла­ден­цев и не хотя­щая смерти греш­нику, открыла и мне умные очи в совер­шен­ное позна­ние свя­то­сти, и непо­роч­но­сти, и пра­во­сла­вия Греко-Рос­сий­ской Церкви.

В тако­вом бла­гом разу­ме­нии о Свя­той Церкви про­жил я в Высо­ков­ском скиту еще пять годов, в тех мыс­лях, чтобы и про­чим своим заблуд­шим собра­тиям пока­зать путь к позна­нию истины.

Во время про­жи­ва­ния моего в скиту, по внеш­но­сти еще при­над­лежа к рас­коль­ни­че­скому заблуж­де­нию, в одну ночь, спящу мне в покое на постели, услы­шал я ужас­ные громы и видел страш­ные мол­нии, отчего я сде­лался в пре­ужас­ном страхе и тре­пете. И в таком поло­же­нии будучи, я при­ник­нул, будто бы в окно посмот­реть, и уви­дел я весь воз­дух покры­тым тем­ными, даже чер­ными обла­ками, и из них ревела ужас­ная буря, а в той — огонь и дым. И падали звезды с неба, и птицы, сра­жен­ные на полете вне­зап­ною смер­тью, вали­лись на землю; а на земле люди, вели­кое мно­же­ство людей, бегали как поме­шан­ные и кричали:

— Горе, горе! Горе нам, греш­ным: Вто­рое При­ше­ствие Хри­стово наступает!

Видя все эти ужасы и не терпя быть в покоях, я выбе­жал наружу к этим людям и между ними уви­дел некиих чер­ных (думаю — демо­нов), опу­ты­вав­ших всех, кого я видел, тол­стой, как канат, верев­кой; и чер­ные эти влекли опу­тан­ных к какой-то высо­кой горе, в кото­рой зияло, как про­пасть, широ­кое и глу­бо­кое отвер­стие. Верев­кой этой с про­чими людьми захва­чен был и я; и сколько я ни ста­рался осво­бо­дить себя от нее, сде­лать того не мог: когда я хотел пере­ско­чить через нее, она под­ни­ма­лась вверх, а когда я хотел под­лезть снизу, — она опус­ка­лась до самой земли; и были все мои труды тщетны. И — увы мне, ока­ян­ному! — не мог я осво­бо­диться и с про­чими был вовле­чен в про­пасть, в кото­рой уви­дел вели­кое мно­же­ство свя­зан­ных людей, чер­ных и смрад­ных, лежа­щих на дне про­па­сти, сте­ня­щих и тря­су­щихся. И спро­сил я неко­его человека:

— Что это и какие это люди?

— Это, — отве­тил он мне, — греш­ники, осуж­ден­ные на бес­ко­неч­ные муки. Здесь и твоя часть!

О Боже мой! Сколько же в то время о своей уча­сти сожа­лел я и пла­кал, и в каком был я тогда ужасе — того не могу ни язы­ком изъ­яс­нить, ни на сей хар­тии пером начертать.

Посем про­бу­дился, имея очи испол­нен­ные слез и все чув­ства мои — трепетания.

Про­шло с того виде­ния без малого уже 60 лет, а оно стоит передо мною, как живое, до сего дня, почему и почи­таю я его не за про­стой сон, а за некое чудес­ное откро­ве­ние, дан­ное мне для исправ­ле­ния греш­ной моей жизни».

16 сентября

Про­дол­жаю руко­пись о. Иоанна.

«Виде­ние это, ука­зав­шее мне, что сво­ими силами без помощи истин­ной Церкви мне, да и никому, спа­стись нельзя, укре­пило меня в наме­ре­нии ско­рее уйти из раскола.

Во все время пяти­лет­него моего, по воз­вра­ще­нии со сбора, пре­бы­ва­ния в Высо­ков­ском скиту я мно­го­кратно всту­пал со своею рас­коль­ни­че­чьею собра­тиею в беседы о пра­во­сла­вии Греко-Рос­сий­ской Церкви и об ее обря­дах. В этих бесе­дах я обна­ру­жи­вал все заблуж­де­ние их, почему неко­то­рые из них убеж­дены были сове­стью своею при­знаться в неве­же­стве своем и заблуж­де­нии и тем оправ­дать истин­ность и свя­тость Пра­во­слав­ной Церкви. А оже­сто­чен­ные в рас­коле бедне гне­ва­х­уся на мя за сие, скре­же­таху зубами сво­ими, назы­вали ере­ти­ком и отступ­ни­ком от их пра­во­сла­вия и изби­рали удоб­ное время попот­че­вать меня по-сол­дат­ски. Хотя я и знал их мысли, но не наде­ялся, что могло от них, яко от мона­ше­ству­ю­щих и собра­тий, после­до­вать для меня что-либо вред­ное. Более же обес­пе­чи­вался я тем, что из числа бра­тии неко­то­рые уже защи­щали меня, да при­том же и насто­я­тель того скита под­дер­жи­вал мою руку. Обаче, неко­то­рое время спу­стя, неко­то­рые от бра­тий, рев­ностно при­дер­жи­вав­шихся рас­кола и злоб­ство­вав­ших на меня, наро­чито собра­лись в каз­на­чей­скую келью. Выпили они там несколько горя­чи­тель­ного, позвали меня яко бы для дела и при­ка­зали сесть, а сами завели речь о Греко-Рос­сий­ской Церкви, о об ее обря­дах и, по обык­но­ве­нию их, стали про­из­но­сить на нее раз­ные кле­веты и нестер­пи­мые руга­тель­ства. И при­сту­пили они тут ко мне, и стали спра­ши­вать, как я разу­мею о ней и согла­сен ли с мне­нием их. И на вопросы их я ска­зал им следующее:

— Для чего вы меня истя­зу­ете и хощете знать мне­ние мое, яко новое, о Церкви Свя­той? Известно вам всем, что я о сем пункте и прежде сего мно­го­кратно гова­ри­вал с вами и дока­зы­вал. Да и ныне скажу, что Пра­во­слав­ная Греко-Рос­сий­ская Цер­ковь свята и непо­рочна и обряды ее честны и при­я­тия достойны, а ваше мне­ние и состо­я­ние порочно и душе­вредно. Да загра­дятся же уста гла­го­лю­щих сует­ная и лож­ная на Цер­ковь Христову!

И они, дей­стви­тельно, мол­чаша, а я продолжал:

— Отцы чест­ные и бра­тия! Побой­тесь вы Бога и суда Его! Доку­дова будем спать, яко в нощи, в неве­же­стве нашем? Вон­мем и воз­ста­нем! Уже время про­бу­диться и при свете Еван­гель­ского све­тиль­ника посмот­реть на состо­я­ние нашего суе­ве­рия. Мне пока­зы­ва­ется ясным, яко осно­ва­ние веры нашей — не на твер­дом камени, а на песке, потому что во всех наших ста­ро­об­ряд­че­ских сек­тах не пред­ви­дится истин­ного при­ста­нища, то есть Свя­тыя Церкви, в коей любовь и согла­сие, како­вых в ско­пи­щах наших нет, потому и Церкви не име­ется. В Церкви должно быть Епи­ско­пам, без кото­рых Цер­ковь суще­ство­вать не может; а в ста­ро­об­ряд­че­ской мни­мой не точию что епи­ско­пов не име­ется, но даже и свя­щен­ни­ков пра­виль­ных нет. Хотя и мнится им иметь неко­то­рых якобы пас­ты­рей, но непра­виль­ных и без­бла­го­дат­ных, отлу­чив­шихся Свя­тыя Церкви инте­реса ради или за какую-нибудь важ­ную погреш­ность, из-за кото­рой, избе­гая заслу­жен­ного нака­за­ния, они и при­хо­дят к ста­ро­об­ряд­цам. И таких-то зако­но­пре­ступ­ни­ков ста­ро­об­рядцы укрывают.

Услы­шав это, они закри­чали как сумасшедшие:

— Ах ты ере­тик! Как ты осме­лился поно­сить бла­го­че­стие пас­ты­рей наших, чрез кото­рых мы, яко чрез Анге­лов Божиих, наде­емся спа­се­ние полу­чить? Не потер­пим более сего! Мы уже давно соби­ра­лись за сие тебя попот­че­вать хоро­шенько; настало ныне то время: мы тебя поучим, чтобы ты о сем гово­рил покороче.

Итак, Иако­влевы дети, на брата сво­его, Иосифа, разъ­ярив­шись, яко дивии звери, зубами сво­ими заскре­же­тали, бро­си­лись на меня, схва­тили за волосы и уда­рили о помост. Они меня били, топ­тали ногами, сколько зло­сти их было угодно; а иные из них, смотря на сие, сме­я­лись и восклицали:

— Терпи, терпи, брате, да на успехи ти будет! Писано бо есть: «Аще при­сту­павши рабо­тати Гос­по­деви, уго­тови душу твою во иску­ше­ние». Ты ныне познал Пра­во­сла­вие, ну, так бы и гово­рил о нем покороче!

Бла­го­да­ре­ние пре­ми­ло­сер­дому Богу — не оста­вил Он меня: нашлись из той же пар­тии кое-кто подоб­ро­душ­нее и, сожа­лея обо мне, побе­жали дать знать о сем насто­я­телю скита, иноку Гера­симу, кото­рый был для меня особо бла­го­де­тель­ный отец и покро­ви­тель. Насто­я­тель при­бе­жал вско­ро­сти с дру­гими бра­ти­ями и едва мог исторг­нуть меня из рук тиран­ских и скрыть меня от них в пота­ен­ное место. Они же, по тако­вом надо мною тор­же­стве, напи­лись, сколько могли, пья­ные и, яко бес­ну­ю­щи­еся, кри­чали, бегали, искали меня повсюду, но, к сча­стью моему и их, не отыскали.

Через три дня после того, когда я опра­вился от побоев, насто­я­тель выпро­во­дил меня ночью из скита тихими сто­пами в деревню, назы­ва­е­мую Высо­ково, отсто­я­щую от того скита в трех вер­стах, а из Высо­кова на наем­ной под­воде я был им отправ­лен в Ниж­ний Новгород.

И решился я с того вре­мени с озна­чен­ными скит­ни­ками и с подоб­ными им ком­па­ний более ника­ких не водить и совер­шенно при­со­еди­ниться к Свя­той Церкви.

Но пот­че­ва­ние то голова моя, грудь и ребра чув­ствуют и доднесь.

Что же каса­ется оскор­бив­ших меня, то неко­то­рые из них, напо­сле­док рас­ка­яв­шись, много сожа­лели о тако­вом поступке и, при содей­ствии Божией бла­го­дати, придя в чув­ство, через год вме­сте с насто­я­те­лем своим при­со­еди­ни­лись к Греко-Рос­сий­ской Свя­той Пра­во­слав­ной Церкви. Оже­сто­чен­ные же и пре­быв­шие без рас­ка­я­ния, те, яко прузи, разы­до­шася по раз­ным Кер­жен­ским скитам».

17 сентября

Скон­чав­шийся в Гос­поде иерос­хи­мо­нах Иоанн, из запи­сок кото­рого я выпи­сал себе для памяти наи­бо­лее инте­рес­ное и нази­да­тель­ное, истинно вели­кий был раб Божий и испо­вед­ник креп­кий Пра­во­слав­ной веры, кото­рой он и послу­жил даже до крови. Всю свою мно­го­труд­ную, по при­со­еди­не­нии к Свя­той Церкви, жизнь он посвя­тил борьбе с рас­ко­лом и пись­мен­ными сво­ими тру­дами, и горя­чим сло­вом убеж­де­ния. Мир свя­тому праху труд­ника Божия! При­со­еди­не­ние к Пра­во­сла­вию целого рас­коль­ни­чьего Высо­ков­ского скита созда­лось едва ли не на муче­ни­че­ской его крови: после истя­за­ний его, поне­сен­ных им от высо­ков­ских изу­ве­ров, только год ведь про­шел, как весь скит уже стал пра­во­слав­ным. Сми­ре­ние его не допу­стило его в запис­ках поста­вить в при­чин­ную зави­си­мость эти два собы­тия, но име­ю­щему уши слы­шати и очи видети связь собы­тий этих почти очевидна.

За год до смерти о. Иоанна, под 13‑м чис­лом октября 1848 года, им запи­сан виден­ный им зна­ме­на­тель­ный сон. Запи­сан он дословно так:

«1848 года, октября 13-го числа, в нощи, во сне, пред­ста­ви­лось: будто бы я и пре­мно­же­ство раз­ного зва­ния людей сто­яли во храме, укра­шен­ном свя­тыми ико­нами. И пред Цар­скими вра­тами, пред ана­лоем, в виде чело­века, по мне­нию моему, стоит будто бы Гос­подь Иисус Хри­стос. Он стоит и читает тихо книгу, в коей напи­саны были грехи, соде­лан­ные чело­ве­ками. И я, зная пре­мно­же­ство соде­лан­ных мною при жизни раз­ных гре­хов и пре­ступ­ле­ний про­тив Закона Божия, обли­ча­е­мый сове­стью, стою в вели­ком страхе и тре­пете, ожи­дая от Пра­вед­ней­шего Судии конеч­ного изре­че­ния и осуж­де­ния меня на бес­ко­неч­ное том­ле­ние в адских тем­ни­цах. А для ввер­же­ния туда греш­ни­ков позади нас сто­яли демоны в виде чело­ве­че­ском, ожи­дав­шие при­ка­за­ния для испол­не­ния дела. Но, паче чая­ния, неиз­вестно почему, такое осуж­де­ние остав­лено было до дру­гого вре­мени… После такого виде­ния я проснулся и долго был в ужасе, от кото­рого даже почув­ство­вал болезнь в себе».

В тех же запис­ках отца Иоанна я нашел еще нечто, достой­ное бла­го­го­вей­ного вни­ма­ния. Нечто это — «Малая повесть об одной брян­ской мона­хине», запи­сан­ная соб­ствен­ною рукою почив­шего Старца. Выпи­сы­ваю ее целиком.

Малая повесть об одной брянской монахине

В декабре 1842 года был я по делам мона­стыр­ским в г. Врян­ске Орлов­ской губер­нии, и взду­ма­лось мне пойти в тамош­ний деви­чий мона­стырь, где, отстояв утреню, в меж­ду­ча­сие от утрени до обедни вышел я из церкви и сел на лавочке отдох­нуть. Тут подо­шла ко мне одна мона­хиня, по имени Евге­ния, кото­рая должна была поно­ма­рить во время сле­ду­ю­щей Литур­гии, и спро­сила меня:

— Из какого вы, батюшка, монастыря?

Я отве­тил.

— Где вы были и куда путь держите?

— Был, — отве­чаю, — в Кро­мах и дру­гих городах.

— Хорош был, — спра­ши­вает, — сбор в Кромах?

— Плох, — отве­чаю, — уж очень там, матушка, много оже­сто­чен­ных раскольников.

Мона­хиня усмех­ну­лась, а затем стала мне рассказывать:

«Я, батюшка, ведь и сама кром­ская — знаю хорошо город этот. Была я рож­дена и вос­пи­тана пра­во­слав­ными роди­те­лями, а замуж выдана за рас­коль­ника «пере­кре­щен­ской» секты. По мало­умию моему, меня уго­во­рили, — осо­бенно све­кор, лютый враг Свя­той Церкви, — всту­пить в эту секту с испол­не­нием их душе­па­губ­ного обряда. В деревне Кал­че­вой меня и пере­кре­щи­вали. Когда стали меня погру­жать в кадушку, напол­нен­ную водою, я при­шла в какой-то ужас и вдруг ощу­тила во всем теле необык­но­вен­ную немощь. В страхе неча­янно взгля­нула я вверх и вижу: от меня отле­тел белый голубь, кото­рого я и теперь, как сей­час, вижу. По мир­ской рас­се­ян­но­сти я с тече­нием вре­мени об этом поза­была, но когда, попу­ще­нием Божиим, в краях наших начала сви­реп­ство­вать холера, кото­рой и я не мино­вала, то тут я опом­ни­лась от сво­его заблуждения.

Как схва­тила меня холера да стала кор­чить, тут и стала я про­сить Бога, чтобы Он открыл мне веру истин­ную, пра­во­слав­ную. Только не наде­я­лась я тогда и ночь про­жить… Когда стало мне уж очень плохо, выползла я, чрез вели­кую силу, в кухню для того только, чтобы меня видели, как я поми­рать буду. Не чаяла я тогда в живых остаться… Только около полу­ночи я вдруг почув­ство­вала облег­че­ние и слышу голос:

— Евфро­си­ния! при­со­еди­нись к Церкви.

В миру меня Евфро­си­нией звали… И было мне это, что я голос слы­шала, до трех раз. Поутру я почув­ство­вала совер­шен­ную ослабу от болезни и стала рас­ска­зы­вать домаш­ним, что со мною в ночи было. А све­кор как взгля­нет на меня сви­ре­пым взо­ром да как крикнет:

— Вишь, как дья­вол нена­ви­дит добра-то! — хочет перед смер­тью нару­шить твое спокойствие.

Я опять от этих слов поко­ле­ба­лась; а к вечеру болезнь вер­ну­лась ко мне с сугу­бой силой.

Я опять выползла в кухню и опять явственно слышу тот же голос:

— Евфро­си­ния! при­со­еди­нись к Церкви.

Спала ли я или нет, когда слы­шала этот голос, — ска­зать не умею, но, кажется, не спала. Тут я уже в пол­ном созна­нии в ответ на голос этот дала обе­ща­ние при­со­еди­ниться к Церкви, но в то же время мысль моя коле­ба­лась между реши­мо­стью моею и бояз­нью све­кра с его нена­ви­стью к Пра­во­слав­ной Церкви. Вдруг взор мой упал на какую-то икону Божией Матери, кото­рой, я знала, в кухне не было, и вижу я: накло­ня­ется эта икона надо мною, и так до несколь­ких раз… Поутру опять болезнь моя от меня отступила.

При­шла ко мне в это утро пле­мян­ница моя справ­ляться о моем здо­ро­вье, а я совсем здо­рова, да и рас­ска­зы­ваю ей, что со мною было. Схва­тила меня пле­мян­ница за руки и стала усердно про­сить идти с нею в цер­ковь… Сна­чала я было стала отго­ва­ри­ваться, а потом под­да­лась на ее уве­ща­ния и, хоть с неохо­той, а все-таки реши­лась идти. Только вышла я с ней из дому в про­улок, как вдруг слышу, посы­па­лись откуда-то на меня страш­ные руга­тель­ства. Гляжу — какие-то стран­ные люди везут на лоша­дях огром­ной тол­щины бревна и кла­дут мне их попе­рек дороги. Я пере­ле­заю через них, а пле­мян­ница с удив­ле­нием на меня смот­рит и нечего не видит. Трудно мне было через эти бревна лазить, а все-таки, сопро­вож­да­е­мая руга­тель­ствами этих людей, я добра­лась-таки с пле­мян­ни­цей до церкви, и, к вели­кому моему изум­ле­нию, в церкви, на столпе, я вижу ту икону, кото­рая ночью, в виде­нии, несколько раз накло­ня­лась надо мною.

И объ­ята я была стра­хом вели­ким и радо­стью пресладкою.

Отсто­яла я Боже­ствен­ную литур­гию; при­хожу домой, а муж мой и спра­ши­вает меня:

— Где была?

Я и рас­ска­зала ему все по порядку, что со мною было, и как изыс­кал меня Гос­подь Своею милостию.

Выслу­шал меня муж со вни­ма­нием да и говорит:

— Не пре­пят­ствую я тебе в доб­ром деле.

Наутро собра­лась я к заут­рени, а све­кор сви­репо так на меня гля­дит и спрашивает:

— Ты это куда?

А муж за меня отвечает:

— Батюшка! К заут­рени жена идет; вы ей не пре­пят­ствуйте — она при­со­еди­ни­лась к Свя­той Церкви.

Аж зары­чал све­кор мой, но делать было, видно, нечего: поздно схва­тился — дело было сде­лано. А вслед за этим под­ко­сила моего све­кра коса смерт­ная, и так и умер он в своем закос­не­нии. Умер вско­ро­сти тут и муж мой, но его Гос­подь перед смер­тью удо­стоил при­со­еди­ниться к Пра­во­сла­вию. И оста­лась я вдо­вою с двумя мало­лет­ними детьми — сыном и доче­рью. Отдала я сына в Брянск к хозя­ину, а он, немного поживши, уго­рел в бане да и помер. При­шла я в Брянск поми­нать сына, зашла в деви­чий мона­стырь да тут и оста­лась и дочь свою с собою при­хва­тила — слава тебе, Господи!»

С любо­вью и радо­стью выпи­сал я себе для нази­да­ния эти истин­ные собы­тия из жития бла­жен­ныя памяти старца иерос­хи­мо­наха Иоанна. Молит­вами его свя­тыми да упра­вит и мой путь к веч­но­сти все­щед­рый Пода­тель благ веч­ных, в Тро­ице сла­ви­мый Гос­подь наш!…

20 сентября. О слабом и несовершенном обращении к Богу

Люди, уда­лив­ши­еся от Бога, думают, что они опять при­бли­зи­лись к Нему, коль скоро несколько стали при­бли­жаться к Нему. Самые обра­зо­ван­ные, самые про­све­щен­ные люди часто нахо­дятся в таком гру­бом заблуж­де­нии каса­тельно этого пред­мета. Если про­сто­лю­дин, кото­рому уда­ва­лось бы часто видеть Царя на улице, возо­мнил бы себе, что он тем самым уже нахо­дится при дворе в числе цар­ских при­бли­жен­ных, то заблуж­де­ние его ничем бы не отли­ча­лось от выше­ука­зан­ного. Люди, несо­вер­шенно обра­ща­ю­щи­еся к Богу, обык­но­венно остав­ляют гру­бые пороки, но про­дол­жают вести жизнь, хотя и менее пороч­ную, но все же мир­скую жизнь, испол­нен­ную рас­се­ян­но­сти. Они судят о себе срав­не­нием своей насто­я­щей жизни с про­шед­шею, а не по Еван­ге­лию, кото­рое должно быть един­ствен­ным осно­ва­нием суж­де­ния. Люди эти почи­тают себя пра­вед­ными и засы­пают глу­бо­ким сном бес­печ­но­сти, не забо­тясь более о своем спа­се­нии. Такое состо­я­ние может быть опас­нее явно раз­врат­ной жизни. Раз­врат­ная жизнь может воз­му­тить и про­бу­дить дрем­лю­щую совесть, воз­ро­дить рас­по­ло­жен­ность к вере и побу­дить к вели­ким уси­лиям при­об­ре­тать спа­се­ние. Несо­вер­шен­ное же, поверх­ност­ное и внеш­нее обра­ще­ние к Богу только заглу­шает спа­си­тель­ный голос сове­сти, водво­ряет и утвер­ждает в сердце лож­ное спо­кой­ствие и соде­лы­вает неис­це­ли­мыми внут­рен­ние душев­ные болезни.

Чело­век, несо­вер­шенно обра­тив­шийся к Богу, обык­но­венно гово­рит: «Я рас­ка­ялся перед духов­ным отцом во всех сла­бо­стях моей про­шед­шей жизни; я читаю хоро­шие книги; хожу к Бого­слу­же­нию, молюсь Богу и, кажется, искрен­ним серд­цем избе­гаю гру­бых, по край­ней мере, поро­ков; но я при­зна­юсь, что не чув­ствую себя спо­соб­ным жить так, как бы я совсем не при­над­ле­жал к миру, и не могу пре­рвать моих отно­ше­ний к нему. Рели­гия была бы слиш­ком строга, если бы она запре­щала такие связи с миром, кото­рые, по моему мне­нию, не заклю­чают в себе ничего предо­су­ди­тель­ного. Все утон­чен­но­сти, кото­рые ныне пред­ла­гают в деле бла­го­че­стия, идут так далеко, так они тре­бо­ва­тельны, что ими можно чело­века ско­рее при­ве­сти в мало­ду­шие и осла­бить его дея­тель­ность, нежели воз­ро­дить в нем любовь к добру». Таково рас­суж­де­ние хри­сти­а­нина, кото­рый хотел бы полу­чить рай за самую деше­вую цену, кото­рый не хочет вду­маться, чем чело­век одол­жен Богу и какою доро­гою ценою при­об­ре­та­ется веч­ное бла­жен­ство теми, кто его полу­чает. Такой чело­век далек от совер­шен­ного, истин­ного обра­ще­ния к Богу: он не знает ни важ­но­сти, ни обшир­но­сти Закона Божия, ни обя­зан­но­стей пока­я­ния. Хоте­лось бы ему, чтобы нрав­ствен­ное Еван­гель­ское уче­ние поз­во­ляло неко­то­рые дела, при­ят­ные для нашего само­лю­бия. Но Еван­ге­лие свято и неиз­ме­ня­емо; все люди будут судимы по его заповедям.

Сла­бый и бес­печ­ный хри­сти­а­нин! Оставь лож­ные умство­ва­ния и прими себе в руко­во­ди­тели Еван­ге­лие: оно пока­жет тебе истину и научит сле­до­вать ей.

О необходимом условии к получению Духа Святаго

«Отец иже на небеси даст Духа про­ся­щим у Него». Дух Свя­тый есть Дух истины. Он руко­во­дит чело­века к духов­ному совер­шен­ству. Напро­тив, дух злобы, дух мира и дух нашего соб­ствен­ного само­лю­бия есть дух обмана и заблуж­де­ния: он уда­ляет чело­века от истин­ного блага. Если мы хотим быть сво­бодны от вли­я­ния на нас духа злобы и духа мира, если мы желаем руко­во­диться един­ственно Духом Божиим, то отре­чемся от духа само­лю­бия, совле­чемся похо­тей плоти и обле­чемся в правду и свя­тость воли Божией. Отверг­нем сует­ную муд­рость ума нашего и после­дуем един­ственно Пре­муд­ро­сти Божией; не будем обо­го­тво­рять кумира само­лю­бия нашего, подобно кра­си­вой, но пре­дан­ной миру жен­щине, кото­рая бого­тво­рит кумир лица сво­его. Серд­цем будем подобны мла­ден­цам, чтобы иметь про­стоту веры, чистоту и невин­ность нра­вов, чтобы чув­ство­вать ужас греха и не сты­диться уни­же­ния и свя­того юрод­ства крест­ного, кото­рое есть сила и Божья премудрость.

21 октября

Пяток. Попо­лу­дни в 8 часов вечера неожи­данно при­был в мона­стырь наш о. Намест­ник Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавры, архи­манд­рит и кава­лер Анто­ний с Мало­я­ро­слав­ским о. игу­ме­ном Анто­нием[5].

22 октября

Хра­мо­вой празд­ник явлен­ныя иконы Бого­ма­тери Казан­ския. Боже­ствен­ную службу совер­шал отец игу­мен М. соборне. Высо­кие гости — о. архи­манд­рит Анто­ний с о. игу­ме­ном Анто­нием утром посе­тили все мона­стыр­ские службы: брат­скую тра­пезу, хле­бо­пе­карню, рухоль­ную и проч., потом слу­шали позд­нюю Литур­гию. Тра­пе­зо­вали обще с бра­тией. О. архи­манд­рит Анто­ний, по сми­ре­нию сво­ему, не согла­сился в тра­пезе сесть на при­го­тов­лен­ном стуле возле насто­я­теля, но сидел вме­сте с бра­тиею, почи­тая себя стран­ни­ком и ничтоже глаголаше.

Попо­лу­дни, в 3 часа о. Намест­ник с о. игу­ме­ном Анто­нием отпра­ви­лись в Скит, посе­тили ски­то­на­чаль­ника, о. М., цер­ковь и про­чие в Скиту места.

23 октября. Воскресенье

О. Намест­ник с о. игу­ме­ном Анто­нием паки отпра­ви­лись в Скит к обедне в 7 часов утра и до 11 часов время про­во­дили в духов­ной беседе со ски­то­на­чаль­ни­ком, стар­цем о. М. Оттуда все трое при­были в оби­тель к насто­я­телю отцу игу­мену М. и тра­пе­зо­вали чет­веро. Отец Намест­ник при тра­пезе, каза­лось, более насы­щал — питал своею люб­ве­обиль­ною сми­рен­но­муд­рою бесе­дою души слу­ша­ю­щих, нежели пища — тело: так он слад­ко­гла­го­лив, что, слу­шая его, не почув­ству­ешь уста­ло­сти и в целые сутки.

Попо­лу­дни в 3 часа паки о. Намест­ник с о. игу­ме­ном Анто­нием отпра­ви­лись в Скит; отпра­вили пани­хиду в скит­ской церкви по иерос­хи­мо­нахе Иоанне и про­чих почив­ших стар­цах, запи­сан­ных о. Намест­ни­ком, и вновь про­дол­жали беседу с о. ски­то­на­чаль­ни­ком, о. М. о душев­ной пользе. Вече­ром же в насто­я­тель­ских кел­лиях про­дол­жали духов­ную беседу до 12 часов ночи.

24 октября. Понедельник

О. Намест­ник и старцы были у ран­ней Литур­гии, после кото­рой назна­чен отъ­езд из оби­тели. Бесе­дуя в послед­ний раз в насто­я­тель­ских кел­лиях, о. Намест­ник сказал:

— Время, старцы Божии, рас­статься нам!

Тро­га­тельны были минуты про­ща­ния их. О. Намест­ник про­чи­тал молитвы с отпус­ком на путе­ше­ствие; все чет­веро поверг­лись сми­ренно друг другу в ноги, пла­кали и про­сили вза­им­ных молитв друг о друге.

До мона­стыр­ского парома шли все пеши. На берегу, про­стив­шись со стар­цем о. М., убе­дили его не вхо­дить в паром, опа­са­ясь для него про­студы, ибо он, забыв свою недав­нюю болезнь и ста­рость, про­во­жал легко оде­тый. Когда паром дви­нулся от берега, о. Намест­ник ска­зал с покло­не­нием старцу о. М., сто­яв­шему на берегу:

— Про­стите, батюшка отец М., пере­кре­стите нас!

Батюшка в свою оче­редь покло­нился и, сми­ренно пови­ну­ясь, осе­нил зна­ме­нием крест­ным плыв­ших на пароме и сказал:

— Не пойду, пока не увижу бла­го­по­луч­ной пере­правы вашей.

Когда же паром при­стал к дру­гому берегу, ста­рец о. М. сказал:

— Теперь раду­юсь, видя бла­го­по­лучно достиг­ших берега. Бла­го­сло­вите же и меня, о. архимандрит!

Пови­ну­ясь Старцу, и о. Намест­ник сде­лал на Старца зна­ме­ние кре­ста и уми­ленно сказал:

— Буди с вами бла­го­сло­ве­ние Божие. Про­стите, батюшка, и помолитесь.

И оба они на раз­ных бере­гах низко покло­ни­лись друг другу.

О. игу­мен М. про­во­жал о. Намест­ника с о. игу­ме­ном Анто­нием до сельца Коже­мя­кина за 20 верст от оби­тели, где посе­тили поме­щика, Нико­лая Ива­но­вича Хлю­стина, кото­рый наро­чито при­ез­жал в нашу оби­тель и убе­ди­тельно про­сил заехать к нему в дом. Там рас­ста­лись и с о. игу­ме­ном М., кото­рый воз­вра­тился в мона­стырь в 9‑м часу вечера; а о. Намест­ник с о. игу­ме­ном Анто­нием отпра­ви­лись до Пере­мышля на оби­тель­ских лоша­дях; из Пере­мышля же того же вечера, в 8 часов, отпра­ви­лись в Калугу, поспе­шая из опа­се­ния осен­ней ненаст­ной погоды.

Посе­ще­ние досто­ува­жа­е­мого о. архи­манд­рита Анто­ния, изъ­яв­лен­ное им архи­пас­тыр­ское бла­го­сло­ве­ние высо­ко­прео­свя­щен­ней­шего Фила­рета, Мит­ро­по­лита Мос­ков­ского и достав­лен­ные неоце­нен­ные дары на бла­го­сло­ве­ние мона­стырю и Скиту пре­бу­дут неиз­гла­димо в памяти. Тро­га­тельно видеть обра­ще­ние между собою таких соеди­нен­ных духов­ным сою­зом любви о Хри­сте мужей; еще более нази­да­тельно и уте­ши­тельно было слу­шать духов­ную их друг с дру­гом беседу.

Вот как о сем посе­ще­нии выра­зился батюшка, ста­рец наш, о. М. в письме от 25 октября к знакомым.

«Все эти дни мы были в при­ят­ных хло­по­тах: в пят­ницу вече­ром, то есть 21-го числа, уте­шили нас своим посе­ще­нием почтенно-любез­ные гости — Лавр­ский Намест­ник, о. архи­манд­рит Анто­ний с Мало­я­ро­слав­ским игу­ме­ном о. Анто­нием. Лас­ко­вому, при­ят­ному его обра­ще­нию с нами, убо­гими, а паче со мною, ничтоже сто­ю­щим, надо было удив­ляться. Кажется, он любо­вию дышал, что все выра­жа­лось уми­лен­ными его чув­ствами. Вся­кое слово его люб­ве­обиль­ной беседы запе­чат­ле­ва­лось в серд­цах наших, а опи­сать оные тупое мое перо с таким же умом не имеет спо­соб­но­сти. Награ­дил Скит наш свя­ты­нею и еще обе­щал при­слать. С каким бла­го­го­ве­нием при­нял руко­де­лие Скита нашего — ложечки и точе­ные штучки — надо было удив­ляться! И хотел пред­ста­вить оные Мит­ро­по­литу. Ну, сло­вом, оста­вил память и при­мер нелест­ной любви и сми­ре­ния. Что можем воз­дать ему? Токмо в бла­го­дар­ном сердце сохра­нить сие чув­ство и молить Гос­пода про­стым сло­вом: спаси его, Господи!»

1-го ноября. О терпении в бедствиях

Спа­си­тель ска­зал: «В тер­пе­нии вашем стя­жите души ваша». Чело­век, не жела­ю­щий охотно пере­но­сить несча­стий жизни этой, не имеет вла­сти над собою: он, так ска­зать, бежит от самого себя. Но чело­век, охотно и без роп­та­ния пере­но­ся­щий бед­ствия, посы­ла­е­мые Про­ви­де­нием, нахо­дится в мире с самим собою и Богом. Быть мало­душ­ным и нетер­пе­ли­вым зна­чит желать того, чего не имеем, желать сво­боды от вся­кого зла, совер­шенно несо­об­раз­ной со свой­ством огра­ни­чен­ной при­роды чело­ве­че­ской, или зна­чит не желать того, что имеем, не желать поль­зо­ваться силами, дан­ными нам для пере­не­се­ния несча­стий. Мало­ду­шие и нетер­пе­ние пока­зы­вают, что чело­век увле­ка­ется стра­стями сердца сво­его, кото­рых обуз­дать не может ни разум, ни вера. Несча­стие, кото­рое тер­пит чело­век, пере­стает быть несча­стием, если он тер­пит его охотно и со сми­ре­нием. Для чего же нетер­пе­нием и ропо­том из мни­мого зла сде­лать себе зло истин­ное? Внут­рен­нее спо­кой­ствие нахо­дится не в чув­ствах, а в воле. Оно нимало не нару­ша­ется и самою силь­ною горе­стию, если воля оста­ется твер­дою, спо­кой­ною и покор­ною Промыслу.

Слыша ропот и него­до­ва­ние чело­века, нахо­дя­ще­гося в несча­стии, можно поду­мать, что он самый невин­ный в мире, что весьма неспра­вед­ливо не поз­во­лено ему быть в раю зем­ном. Но пусть он вспом­нит все грехи свои перед Богом, пусть осно­ва­тельно раз­мыс­лит о глу­бине сво­его раз­вра­ще­ния, о своем недо­сто­ин­стве пред Богом; тогда он, без сомне­ния, согла­сится, что Пра­во­су­дие Божие имело при­чины нака­зать его несча­стием. Тогда вме­сте с блуд­ным сыном в глу­бо­ком сми­ре­нии ска­жет он: «Согре­ших на небо и пред Тобою! Я знаю, чем дол­жен я Тво­ему пра­во­су­дию, но мое сердце неспо­собно дать Тебе удо­вле­тво­ре­ние. Ежели бы Ты про­стил мне пре­ступ­ле­ния Закона Тво­его, мое сердце не почув­ство­вало бы бла­го­дар­но­сти к Тебе: оно более бы уда­ли­лось от Тебя. Но Твоя мило­сер­дая Дес­ница сама испол­няет надо мною то, чего испол­нить я сам нико­гда не был бы в состо­я­нии: она пора­жает меня, будучи побуж­дена к тому Твоею бла­го­стию; пора­жает, дабы исце­лить мои душев­ные раны. Дай мне силу пере­но­сить тер­пе­ливо Твои спа­си­тель­ные удары! Греш­ник дол­жен с бла­го­дар­но­стью при­ни­мать от Тебя их, как спо­соб воз­вра­ще­ния к Тебе, кото­рого избрать он сам не имел бы ни муд­ро­сти, ни силы. Твое мило­сер­дие ко мне, сыну поги­бели, при­гвоз­дило неко­гда ко кре­сту Еди­но­род­ного сына Тво­его и соде­лало Его Мужем болез­ней… Пусть же стра­даль­че­ский образ Его пока­зы­вает мне непре­станно, что я дол­жен более стра­шиться муче­ний веч­ных, нежели муче­ний, уго­тов­ля­ю­щих мне веч­ное Цар­ствие с Сыном Твоим…»

Образ­цом тер­пе­ния вся­ких скор­бей, даже до скорби смерт­ной, были все­гда для нас наши вели­кие старцы. Таким кре­сто­нос­цем тер­пе­ния был и ста­рец Лео­нид, в схиме Лев, отшед­ший ко Гос­поду в мона­стыре нашем 11 октября 1841 года, с неболь­шим, стало быть, семь лет тому назад. Я жил при его стар­че­ство­ва­нии в оби­тели нашей более десяти лет. Вся жизнь этого вели­кого Старца была скорбь и гоне­ние; по неис­по­ве­ди­мым путям Боже­ствен­ного Про­мысла про­ходя в мир гор­ний веч­ного радо­ва­ния, он и перед самым исхо­дом души своей из тела при­зван был потер­петь тяж­кие стра­да­ния. У меня сохра­ни­лось письмо одного из бли­жай­ших уче­ни­ков его, стро­и­теля Тихо­нов­ской пустыни, Герон­тия, к одной бого­лю­би­вой особе, и в письме этом изоб­ра­жена кон­чина этого «до конца пре­тер­пев­шего» подвиж­ника веры Христовой.

«Пред­чув­ствуя, — так пишет Герон­тий, — ско­рое скон­ча­ние свое и отше­ствие к Богу, батюшка, в быт­ность в нашей оби­тели, сказал:

— Не увижу я, видно, тра­пезу новую…

В то время, за бла­го­сло­ве­нием его, она начала строиться.

Мы же ответили:

— Может, Гос­подь и про­длит вашу жизнь и нас утешит?

Но он ответил:

— Нет, едва ли до зимы про­живу; уж я отъ­ез­дился к вам и не буду здесь больше.

И давал конеч­ное реше­ние в недоумениях.

Одному князю мос­ков­скому (имени его не могу озна­чить) говорил:

— Поживи, если хочешь, до ноября и схо­ро­нишь меня.

Но ему так уди­ви­тельны пока­за­лись эти слова, что он не решился остаться. Когда же дошло до него изве­стие о кон­чине батюшки, то он сбыв­чи­во­сти его слов весьма уди­вился и писал: «Неужели сей све­тиль­ник полу­чил скон­ча­ние дней своих?» — о чем и послано было к нему уве­ри­тель­ное известие.

В пер­вых чис­лах сен­тября начал батюшка осла­бе­вать здо­ро­вьем, но до 15-го числа еще ходил по келье, а в празд­ник Рож­де­ства Бого­ро­дицы и Воз­дви­же­ния Чест­наго Кре­ста Гос­подня, на все­нощ­ном бде­нии, кото­рое по болезни его слу­жили у него в келье, во время поло­жен­ное сам кадил, но был под­дер­жи­ваем и пел по силе своей вели­ча­ние. 16-го числа, по сво­ему жела­нию, был осо­бо­ро­ван св. елеем при мно­же­стве бра­тий, любив­ших его, куда я неча­янно подо­спел со сво­ими сотруд­ни­ками — о. Сер­гием, о. Миха­и­лом и о. Ефре­мом. И уди­ви­тельно нам было смот­реть, отчего такое боль­шое сте­че­ние бра­тий, ибо никому не ска­зы­вали и хотели тайно от всех, кроме свя­щен­ных особ и им сослу­жа­щих, сие испол­нить. Это было жела­ние самого батюшки нашего. От сего дня более начал он гото­виться к общему долгу — смерт­ному часу и при про­ше­нии молитв от при­хо­дя­щих бра­тий уте­шал их своим бла­го­сло­ве­нием; иному при­том давал книгу, иному — образ и никого не остав­лял без уте­ше­ния. В 28‑й день сен­тября, по его жела­нию, был сооб­щен Св. Хри­сто­вых Таин и над ним был про­пет канон исход­ный. Это уди­ви­тельно было и ужасно всем. Раз­мысля в себе ско­рое свое сирот­ство, начали бра­тия про­сить его, дабы не остав­лял их в скорби. Он же, слыша сие и видя, воз­му­тился духом и, мало про­сле­зив­шись, сказал:

— Дети! Если у Гос­пода стяжу дерз­но­ве­ние, всех вас приму к себе. Я вас вру­чаю Гос­поду: Он вам помо­жет тече­ние сие скон­чать, только вы к Нему при­бе­гайте — и сохра­нит Он вас от всех иску­ше­ний. А о сем не сму­щай­тесь, что канон про­пели: может быть, и еще раз шесть или семь пропоете.

Что и слу­чи­лось на самом деле, ибо по его сла­бо­сти канон сей пели от 28 сен­тября до 11 октября восемь раз и две­на­дцать раз сооб­щали его Св. Хри­сто­вых Таин. Пищи же ника­кой не мог вкушать!

От 28-го сего сен­тября начал более осла­бе­вать силами, а 6 октября не стал уже и вста­вать, но на смерт­ном одре лежа, взы­вал уми­лен­ным гласом:

— О Все­дер­жи­телю, о Иску­пи­телю, о Пре­ми­ло­сер­дый Гос­поди! Ты видишь мою болезнь: уже не могу более тер­петь — при­ими дух мой в мире!

А потом:

— Гос­поди, в руце Твои пре­даю дух мой!

А после сих про­из­но­ше­ний непре­станно взы­вал и к Божией Матери, пре­бла­го­сло­вен­ной Бого­ро­дице, прося от Нее помощи. К при­хо­дя­щим же отцам и бра­тиям говорил:

— Помо­ли­тесь, чтобы Гос­подь ско­рее сокра­тил жизнь мою!

Но потом, паки пови­ну­ясь воле Божией и воз­ла­гая себя на Его Про­мысл, взывал:

— Гос­поди! да будет воля Твоя и, якоже Тебе угодно, тако сотвори.

И так про­дол­жал подвиг свой до утра 11-го числа.

Утром же 11 октября в 20 минут 10-го часа начал кре­ститься и говорить:

— Слава Богу! слава Богу!

И, ска­завши много раз эти слова, помол­чал мало и обсту­пив­шим его потом сказал:

— Через час милость Божия на мне будет.

И через час с того вре­мени, как ска­зал это, начал более весе­литься духом и радо­ваться серд­цем и хотя в тру­дах болезни, но, упо­вая на буду­щее воз­да­я­ние, не мог скрыть лица, кото­рое все более и более стало свет­леть. Когда при­бли­зился вечер и забла­го­ве­стили к вечерне, он, услы­шав звон, при­ка­зал читать вечерню и слу­шал оную, а каноны велел оста­вить. Сам же начал говорить:

— Слава Богу, слава Богу!… Слава Тебе, Господи!

И бого­мудро, вели­кою поль­зою испол­нен­ные давал вопро­ша­ю­щим его ответы. Про­стясь со всеми, послал нас ужи­нать, оста­вив при себе только одного брата, кото­рый, заме­тивши его ред­кое дыха­ние и быст­рый взор на икону Пре­свя­тыя Бого­ро­дицы, в ту же минуту позвал нас; но уже батюшка пере­стал гово­рить. Мы, видя его кон­чину, про­сле­зи­лись. Но он, посмот­ревши на нас, пере­кре­стил сам себя, а потом, сло­жив руку, бла­го­сло­вил ясно всех нас пред­сто­яв­ших и опять взгля­нул на икону Божией Матери, как будто про­сил о нас засту­питься. После сего закрыл глаза и ото­шел в Небес­ные Селе­ния в 7 часов и 20 минут вечера 12-го числа октября.

По кон­чине батюшки нашего при­бли­жен­ные Старца и бра­тия начали сове­то­ваться, где погреб­сти его тело, и у всех яви­лось жела­ние поло­жить его в мона­стыре про­тив при­дела св. Нико­лая Чудо­творца Вве­ден­ской церкви, и пред­ло­жили о сем игу­мену, на что он изъ­явил согла­сие. Удив­ле­ния достойно, как при сем сбы­лись слова батюшки, кото­рые мы, однако, при­пом­нили уже после похо­рон: он еще при жизни своей, как бы шутя, уго­ва­ри­вался с нахо­див­шимся в мона­стыре, где он стар­че­ство­вал, Алек­сеем Ива­но­ви­чем Желя­буж­ским, скон­чав­шимся там же в июне, и гово­рил ему:

— Ста­рец! мы с тобою рядыш­ком ляжем и бок с боком.

Так и лег с ним рядом.

Достойно еще удив­ле­ния, что тело батюшки, нахо­дясь во гробе до тре­тьего дня, согрело всю одежду и даже немного доску гроба; ручки же его были весьма мягки и имели осо­бен­ную белизну. Между тем он, бывши боль­ным, имел и руки, и все тело холод­ными и мно­гим любя­щим его говорил:

— Когда получу милость Божию, то тело мое согре­ется гораздо теплее.

Это мы и уви­дали на самом деле. Особ­ливо же о сем гово­рил батюшка сво­ему бли­жай­шему и люби­мому келей­нику, Иакову.

При погре­бе­нии народу было мно­же­ство, как в вели­кий празд­ник, и по любви к Старцу его тело цело­вали со сле­зами и про­ща­лись непре­рывно четыре часа.

Такова награда от Бога еще здесь, на земле, бого­угод­ному тер­пе­нию. Какова же она там, на Небе?!

9 ноября

2 марта, в среду Св. Четы­ре­де­сят­ницы, — отме­чено в моих чер­но­ви­ках, — выбыл из нашего мона­стыря г. Поро­хов­щи­ков Иван Алек­сан­дро­вич, посту­пив­ший про­шлого, 1848 года, в октябре месяце из отстав­ных пору­чи­ков. Он все время пре­бы­ва­ния у нас зани­мался чер­те­жами, сня­тием копий с пла­нов и фаса­дов мона­стыр­ских зда­ний и также с натуры.

Заме­ча­тельно про­ис­хож­де­ние его и не менее заме­ча­тельна его судьба.

Родился он в Алба­нии в 1803 году от отца турка-маго­ме­та­нина и матери гре­чанки. Отец Поро­хов­щи­кова, по имени Али, был берей­то­ром и с послан­ни­ком турец­ким при­был в Петер­бург при Импе­ра­торе Павле. Понра­вился Али Импе­ра­тору и убеж­ден был остаться при Дворе. Потом он при­нял хри­сти­ан­скую веру, и при кре­ще­нии ему дали имя Алек­сандр. Он слу­жил и при Импе­ра­торе Алек­сан­дре I, зани­мая долж­ность метр­дотеля, и за гра­ни­цею был без­от­лучно при Госу­даре. На службе цар­ской он заслу­жил долж­ность кол­леж­ского асес­сора, всту­пил во вто­рой брак и скон­чался при Дворе Импе­ра­тора Нико­лая Пав­ло­вича в 1827 году в Москве, где и погре­бен в Дон­ском мона­стыре, оста­вив по себе наслед­ство сыну — 40 душ кре­стьян в Мос­ков­ской губер­нии. Сын его, Иван Алек­сан­дро­вич, оста­вался в Алба­нии у деда сво­его. Оси­ро­тевши от матери, он был при­ве­зен в Петер­бург восьми лет и поме­щен в число сирот, покро­ви­тель­ство­ван­ных Импе­ра­три­цею Мариею Фео­до­ров­ною, и был окре­щен в хри­сти­ан­скую веру. По смерти Госу­да­рыни его вос­пи­ты­вала фрей­лина княжна Гор­ча­кова, а потом — гра­финя Стро­га­нова; вос­пи­ты­вали по-кня­же­ски, и он был любим ими. Судьба гото­вила ему, каза­лось, обшир­ные богат­ства и связи, но он ими не умел вос­поль­зо­ваться. Стро­га­нова уехала за гра­ницу, а Иван Алек­сан­дро­вич был пере­дан в Петер­бург­ский Импе­ра­тор­ский театр. У него откры­лись таланты, и он восем­на­дцати лет от роду был выпу­щен на сцену. Актер, музы­кант, танц­мей­стер, он в то же время запи­сан был в кава­ле­рий­ский полк, бывши при театре, полу­чил чин воен­ный. По смерти Импе­ра­тора Алек­сандра I, Импе­ра­тор Нико­лай, уви­дав в подан­ном списке в числе акте­ров пра­пор­щика Поро­хов­щи­кова, потре­бо­вал его на лицо и спро­сил, почему он не нахо­дится при полку. Поро­хов­щи­ков отве­тил, что он этого давно желает (театр ему уже тяжел ста­но­вился), но дирек­тор театра доло­жил, что Поро­хов­щи­ков нахо­дится при театре по воле покой­ного Госу­даря и что на пред­став­ля­е­мые Поро­хов­щи­ко­вым пьесы нет дру­гого спо­соб­ного актера.

При открыв­шейся в 1829 году войне с тур­ками Поро­хов­щи­ков выпро­сился у Импе­ра­тора из театра в полк и был при­ко­ман­ди­ро­ван к Гене­раль­ному штабу за гра­ницу в дей­ству­ю­щую армию, при Дибиче; был в сра­же­ниях; затем вое­вал с поля­ками и нахо­дился при взя­тии Варшавы.

По окон­ча­нии войны он в 1837 году вышел в отставку пору­чи­ком и посту­пил музы­кан­том в При­двор­ную пев­че­скую капеллу, но за само­воль­ное вступ­ле­ние в брак уда­лен из нее в 1842 году. Это-то и было нача­лом его паде­ния на счаст­ли­вой дороге его жизни. Из Петер­бурга он вынуж­ден был отпра­виться с женою в Харь­ков. Здесь, как и везде, он в каче­стве зна­тока сво­его дела мог полу­чать хоро­шие доходы и жить без­бедно, но супруга его, при­вык­шая щего­лять по Петер­бургу и обла­дав­шая, кроме того, иными непо­хваль­ными каче­ствами, рас­стро­ила его семей­ную жизнь. Он дрался за нее на дуэли и затем оста­вил ее. После того он жил в домах мно­гих бога­тых поме­щи­ков, обу­чал их детей тан­цам, игре на фор­те­пи­ано, на скрипке и дру­гих инстру­мен­тах; обу­чал хоры музы­кан­тов извест­ных поме­щи­ков Калуж­ской губер­нии — Клу­шина, тепе­реш­него вице-губер­на­тора, Домо­гац­кого, Сма­гина, Тол­ма­чева, Толу­бе­ева и др. Полу­чал он за это в год до 7 тысяч, но для него одного и этого не доста­вало. Оста­вив супругу, он заглу­шал горе свое хмель­ными напит­ками и мотов­ством, оже­сто­ча­ясь серд­цем про­тив всего чело­ве­че­ства. К рели­гии он стал совер­шенно рав­но­ду­шен; поста, как он сам созна­вался, нико­гда не знал во всей своей жизни и более 29 лет не при­об­щался Св. Таин. Нако­нец, в авгу­сте 1848 года, бывши с това­ри­щем своим на Мака­рьев­ской ярмарке по своим тан­це­валь­ным и музы­каль­ным заня­тиям, он забо­лел жесто­кою холе­рою. Смерть устра­шила его, и он воз­на­ме­рился, если оста­нется жив, испра­вить свою жизнь, при­нуж­да­е­мый к тому еще и недо­стат­ком во всем. От холеры он выздо­ро­вел, но оглох до того, что ему надо было кри­чать над самым ухом. Кое-как рас­пла­тив­шись за постой в гости­нице послед­ними сво­ими вещами, пла­тьем, про­дав даже свою скрипку за пол­цены (сто­ила 1500 руб­лей, а отдал за 800 руб­лей), он в край­ней нужде едва добрался до нашей оби­тели, о кото­рой он прежде, про­жи­вая в Калуж­ской губер­нии, слы­шал много доб­рого. Не имея надежды испра­вить свою жизнь в мир­ских домах, он остался у нас в мона­стыре; надел мона­стыр­ское послуш­ни­че­ское пла­тье, по силе своей тру­дился при общих послу­ша­ниях в поварне, а днем зани­мался чер­те­жами. В Филип­пов пост гото­вился и удо­сто­ился при­об­щиться Св. Таин, после чего от этого дара Божией бла­го­дати совер­шенно успо­ко­ился духом. В день При­ча­ще­ния он с радост­ней­шими сле­зами говорил:

— Теперь я опять сде­лался сыном Церкви.

Нази­да­тельно было слы­шать пря­мое и откро­вен­ное созна­ние его в отчуж­де­нии от вся­кого рели­ги­оз­ного чув­ства. В мона­стыре ему откры­лось мно­гое, чего он не мог позна­вать в суете мира.

Г. Поро­хов­щи­ков росту неболь­шого; волосы чер­ные; образ лица круг­лый, турец­кий; харак­тер пыл­кий, как у ази­атца, но доб­рый, состра­да­тель­ный и бла­го­дар­ный; а с нуж­да­ю­щимся он готов делиться послед­ним. Он умен и хорошо обра­зо­ван; гово­рит на язы­ках: фран­цуз­ском, турец­ком, татар­ском, гре­че­ском и молдаванском.

Почув­ство­вав облег­че­ние в своей сове­сти и утвер­див­шись в бла­гих начи­на­ниях, Поро­хов­щи­ков объ­яс­нил о. Игу­мену, что он, как обя­зан­ный семей­ною жиз­нью, теперь наме­рен отпра­виться в Москву.

Доб­ро­вольно пере­оделся в мир­ское пла­тье и отпра­вился с бла­го­сло­ве­нием из оби­тели сей.

Во все время сво­его пре­бы­ва­ния в оби­тели вел себя скромно и мирно со всеми.

10 ноября. Почему одни умирают внезапною смертью без покаяния, а иные долго болеют?

Такой вопрос пред­ла­гает себе чело­ве­че­ское сердце, пора­жа­е­мое видом раз­но­об­раз­ной смерти, соби­ра­ю­щей свою бес­пре­рыв­ную жатву в этом мно­го­бо­лез­нен­ном мире. Ум чело­ве­че­ский на этот вопрос ответа не дает и дать не может. Но вот что неко­гда было открыто Духом Свя­тым чрез бла­жен­ного Нифонта пре­по­доб­ному Гри­го­рию о неко­то­рых тай­нах смерти и жизни.

— Отец свя­той! Почему, скажи мне, так не равна бывает смерть людям, что одни долго перед смер­тью стра­дают и болеют, а дру­гие уми­рают ско­ро­по­стижно? — спро­сил пре­по­доб­ный Гри­го­рий бла­жен­ного Нифонта, епи­скопа кипр­ского города Констанции.

Отве­чал бла­жен­ный Нифонт:

— Сын мой Гри­го­рий! послу­шай, что о вне­запно и без пока­я­ния уми­ра­ю­щих гово­рит Свя­щен­ное Писа­ние: «И низ­ло­жил еси я, вне­гда раз­гор­де­шася». Так нака­зу­ется только гор­дость, грех диа­вола: повин­ные этому греху так и уми­рают. Кто стра­дает пред смер­тью про­дол­жи­тель­ною и тяже­лою болез­нью, тот, хотя бы и одер­жим был вся­кими стра­стями, конец своей жизни пред пере­хо­дом в веч­ность про­во­дит в про­дол­жи­тель­ном и доб­ром пока­я­нии. Гос­подь исце­ляет только сокру­шен­ных серд­цем, при­ни­мая их сер­деч­ное сокру­ше­ние в объ­я­тия Свои, ибо никто из пра­вед­ных не может без скорби окон­чить дней своих. Нам ли, греш­ным, не дано будет такого иску­ше­ния ради очи­ще­ния мно­гих наших скверн, если Гос­подь и самого апо­стола Павла не поща­дил, но дал ему в плоть «пакост­ника плоти», чтобы не пре­воз­но­сился апо­стол Гос­по­день оби­лием выс­ших даро­ва­ний бла­го­дати Свя­таго Духа? При­мер пра­вед­ного Иова, на кото­рого сатана испро­сил наве­сти иску­ше­ние, пусть вра­зу­мит нас и болез­нью сми­рит, чтобы научиться нам сми­рен­но­муд­рию. Чело­ве­че­ская злоба наша так трудно под­чи­ня­ется вра­че­ва­нию, что нам мало гре­шить самим, мы еще и тще­сла­вимся и осуж­даем, а не слы­шим Гос­пода, гово­ря­щего нам: «Что высоко у людей, то мер­зость пред Господом».

Почему младенцы тяжело страдают и болезненно умирают? Почему Господь их рано от нас восхищает?

Об этом спро­сил тоже пре­по­доб­ный Гри­го­рий бла­жен­ного Нифонта, говоря:

— Вот и еще, отец мой, вижу, что в лютых болез­нях страж­дут мла­денцы; какой грех сотво­рили они? Как понять, за что низ­ла­гает их Бог?

Отве­чал блаженный:

— Когда умно­жа­ются грехи чело­ве­че­ские и уже неис­цельна ста­но­вится злоба люд­ская, тогда Гос­подь вос­хи­щает к Себе детей их и посы­лает на них мно­го­чис­лен­ные и тяж­кие болезни, чтобы этим уце­ло­муд­рить их роди­те­лей. Видя муче­ния детей своих, греха не сотвор­ших, не устра­шатся ли и не обра­тятся ли они сами на пока­я­ние? Не вос­клик­нут ли они: «Горе нам, греш­ным, что за наши без­за­ко­ния мучатся незло­би­вые мла­денцы! Что же будет нам, ока­ян­ным, в страш­ный день Вто­рого При­ше­ствия Гос­подня?» И если, видевши то, роди­тели не испра­вятся, но пре­бу­дут в преж­нем нече­стии, то под­верг­нутся еще боль­шей страш­ной муке, потому что нака­заны были и не ура­зу­мели. Детям же, здесь постра­дав­шим и мучен­ным ради обра­ще­ния к пока­я­нию роди­те­лей, воз­да­дутся Гос­по­дом венцы и поче­сти в веке бес­ко­неч­ной жизни.

— Но, отец свя­той! — ска­зал на это пре­по­доб­ный Гри­го­рий бла­жен­ному Нифонту, — ведь в Писа­нии ска­зано, что каж­дый по делам своим при­ем­лет, но не ска­зано — за грехи другого.

Отве­чал бла­жен­ный Нифонт:

— Мило­сер­дый Гос­подь видит ока­ме­не­ние чело­ве­че­ского сердца и нера­зу­мие, ибо мно­гие, живу­щие в мире, подъ­емля на себя труды вели­кие ради тще­сла­вия, на Бога роп­щут и в печали своей даже смерть при­зы­вают, а в гре­хах своих не каются и о душах своих попе­че­ния не имеют. По этой-то при­чине Гос­подь нака­зы­вает как детей, так и самих роди­те­лей раз­лич­ными бедами, чтобы болез­нью детей очи­стить роди­тель­ские без­за­ко­ния и воз­бу­дить самих роди­те­лей к при­не­се­нию пока­я­ния и тем оправ­дать их на Страш­ном Суде Своем. Итак, сын мой, знай, что мла­денцы без греха стра­дают для того, чтобы им за напрас­ную их смерть полу­чить жизнь нетлен­ную, а роди­те­лям их удо­сто­иться за их стра­да­ния цело­муд­рия истин­ного покаяния.

И поди­вился такому тол­ко­ва­нию пре­по­доб­ный Гри­го­рий, и сказал:

— Мно­гих вопро­шал я о сем и не мог ура­зу­меть истины. Теперь же воис­тину разу­мею, что тво­ими устами, чест­ной отец, Сам Дух Свя­тый даро­вал мне извещение.

На это отве­чал ему бла­жен­ный Нифонт:

— Нет, брат, нет! В моей душе нет ни одного дела доб­рого, нет и в устах моих ни одного полез­ного слова, только одна скверна и мер­зость. Но в тебе — вера о Гос­поде неоскуд­ная и ты меня, греш­ного, вопро­шал с такою искрен­но­стью, желая познать истину, что Бог, не желая оскор­бить веры бла­гой души твоей, по вере твоей и дал тебе, сын мой Григорий!

Уди­вился Гри­го­рий сми­ре­нию свя­того и сказал:

— О раб бла­гий Гос­пода! раб воз­люб­лен­ный и вер­ный! Вся­кий цело­муд­рен­ный ум, и чистое сердце, и помысл немя­теж­ный, и сердце чистое полу­чит освя­ще­ние от Свя­таго Духа и Духом Свя­тым от сия­ния Его подает про­све­ще­ние нахо­дя­щимся во тьме.

Возвещение блаженного Нифонта тому же преподобному Григорию о том, что святые будут и в последнее время, но будут сокровенны от людей, подвизаясь втайне

— Еще спрошу тебя, отец! — так гово­рил бла­жен­ному пре­по­доб­ный Гри­го­рий, — открой мне: есть ли еще на всей земле свя­тые Божии подвиж­ники, кото­рые бы, сияя доб­ро­де­те­лью, как Ангелы, были подобны Анто­нию Вели­кому, Илла­ри­ону, Павлу и дру­гим мно­гим, явным и тай­ным, ихже знает только Бог Один?

И отве­чал блаженный:

— Сын мой! до скон­ча­ния века не оску­деют свя­тые, но в послед­ние годы скро­ются от людей и будут уго­ждать Богу в таком сми­рен­но­муд­рии, что явятся в Цар­стве Небес­ном выше пер­вых чудо­нос­ных Отцов. А такая награда им будет за то, что в те дни не будет пред очами их никого, кто бы тво­рил чудеса, и люди сами от себя вос­при­мут усер­дие и страх Божий в серд­цах своих, ибо в то время и чин архи­ерей­ский неис­ку­сен будет и не ста­нет любить пре­муд­ро­сти и разума, а будет забо­титься только о коры­сти. Подобны им и иноки будут от обла­да­ния боль­шими име­ни­ями; от сует­ной же славы помра­чатся душев­ные их очи, и будут у них в пре­не­бре­же­нии любя­щие Бога всем серд­цем; среб­ро­лю­бие же в них будет цар­ство­вать со всею силою. Но горе ино­кам, любя­щим злато: не узрят они Лица Божия! Чер­нец и белец, даю­щие золото в рост, если не отста­нут вскоре от этого зла, лихо­им­цами и здесь назо­вутся, и молитва их при­нята не будет, и пост без пользы, и при­но­ше­ние жертвы Богу, и мило­стыня — все вме­нится им в мер­зость и осквер­не­ние. По широ­кому пути пой­дут они… Но я не хочу много гово­рить о них, ибо и сам я от юно­сти и до ста­ро­сти не попекся о своем спасении.

Знай же, что умно­жится вся­кая злоба от неве­де­ния Писания.

И уже умно­жи­лась теперь «вся­кая злоба», пере­пол­няя едва ли не до краев чашу гнева Гос­подня. Еще у нас в Пра­во­слав­ной Рос­сии Бог пока гре­хам тер­пит, но надолго ли? У нас еще в бла­го­сло­вен­ной тишине свя­той оби­тели — слава Богу — все, за молитвы наших стар­цев, тихо, мирно; но и в наше уеди­не­ние нет-нет, да про­ник­нет молва из внеш­него мира; и сви­де­тель­ствует молва эта о том, что умно­жа­ются и у нас, на Руси, без­за­ко­ния мира, и что все тес­нее и тес­нее ста­но­вится веру­ю­щему сердцу жить на белом свете, угро­жа­ю­щем стать тьмою.

Одному такому сердцу, тре­пе­щу­щему в тис­ках умно­жа­ю­щейся неправды, в ответ на письмо его, отец игу­мен А., близ­кий по духу нашей оби­тели, писал так:

«Вы недо­вольны окру­жа­ю­щим вас миром; и я — также. Но вы ищете здесь чего-то, а я знаю и верую, что Цар­ство Хри­стово не от мира сего, ожи­даю и правды, и совер­шен­ства в буду­щей жизни. Несча­стен чело­век, если он здесь, на земле, ста­нет искать и покоя, и правды, здесь, где осуж­дена и рас­пята Истина. Вы спра­ши­ва­ете: где же мило­сер­дие? Но я спрошу вас: можно ли и должно ли быть мило­сер­дым к тем суще­ствам, кото­рые тысячи лет бьют, и тер­зают, и кле­ве­щут, и обма­ны­вают друг друга? Надобно еще удив­ляться мило­сер­дию Пра­ви­теля мира, что солнце, луна и звезды доселе совер­шают свой поря­док и что земля дает плоды к насы­ще­нию нена­сыт­ного, алч­ного, кро­во­жад­ного чело­века. Кто отстра­нит себя от соуча­стия в люд­ских неправ­дах (отстра­нит по воз­мож­но­сти, ибо вполне этого нельзя сде­лать), тот познает в самом себе и правду, и мило­сер­дие Божие; тот во всех пре­врат­но­стях жизни будет выше всех испы­та­ний и внут­рен­него сво­его чело­века не пре­кло­нит ни за что и ни перед кем из под­лой коры­сти и даже само­со­хра­не­ния. Я знал до пяти чело­век (не более) в жизни моей шести­де­ся­ти­лет­ней, кото­рые были бла­женны в этом мире скор­бей и, лишен­ные всего, даже крова и насущ­ного хлеба, не забо­тясь вовсе об этом днев­ном под­креп­ле­нии, ходили по миру, как воль­ные птицы, и совер­шенно пре­дали себя в волю Божию. Два из них были из куп­цов, и при­том бога­тых: один — Зино­вьев, скон­чав­шийся вось­ми­де­сяти с лиш­ком лет на Вала­аме; дру­гой — Лосев, два­дцать лет юрод­ство­вав­ший и утоп­лен­ный в 1847 году за правду. О трех осталь­ных гово­рить долго. Кто сам будет мило­серд к дру­гим и строг к себе, тот познает и мило­сер­дие Божие и в душе своей ощу­тит радость и бла­жен­ство, что все блага, и покой, и удачи этого мира не возь­мет за свою горь­кую слезу о бед­ном и пад­шем чело­ве­че­стве. Самые скорби и слезы его души пра­ведны и будут греть, а не тер­зать его душу; он без слов, одним появ­ле­нием своим доста­вит несчаст­ливцу мир и неко­то­рое облег­че­ние. Не про­кля­тия и запросы к пра­во­су­дию Божию услы­шатся от него, а только одно теп­лое жела­ние отдать самого себя за ближ­него. Любовь ко всему миру — от послед­него живот­ного, от бед­ной мыши до греш­ного чело­века — ощу­тит он в себе; вот где — совершенство!

Про­стите. Вот мои поня­тия, если и неудо­вле­тво­ри­тель­ные, то опыт­ные. Скажу, что здесь хри­сти­а­нин все­гда най­дет и радость, и дело, и мир душев­ный, если полю­бит ближ­него любо­вью Еван­гель­ской. Но для этого он дол­жен пройти мно­же­ство испы­та­ний. Эту тяж­кую науку желал бы я лучше познать, нежели еврей­ские и эллин­ские слова даже о Имени Непо­сти­жи­мого: в них легко оши­биться, особ­ливо мало зна­ю­щему; но совесть наша знает и без Канта, что худо и что хорошо…

Но как любить ближ­него любо­вью Еван­гель­ской, когда на место Еван­ге­лия ум чело­ве­че­ский поста­вил теперь фило­со­фию, на место Бога — гор­дыню ума своего?

«Умно­жа­ется, — по гла­голу бла­жен­ного Нифонта, — вся­кая злоба от неве­де­ния Писания…»

15 ноября

Но «да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли».

Как здесь на земле, так и на небе не про­ис­хо­дит ничего без воли и поз­во­ле­ния Божия. Но люди любят волю Божию только тогда, когда она согласна с соб­ствен­ными их жела­ни­ями. Будем любить ее одну, — тогда земля будет для нас небом. Будем бла­го­да­рить Бога за все, как за худое, так и за доб­рое, потому что зло дела­ется доб­ром, когда мы его при­ни­маем как нис­по­слан­ное Богом. Не будем роп­тать на пути Про­мысла Божия, но будем с бла­го­го­ве­нием искать в них, сколько поз­во­лят наши силы, сле­дов пре­муд­ро­сти и бла­го­сти Божиих. И в тече­нии све­тил небес­ных, и в порядке вре­мен года, и в про­ис­ше­ствиях жизни чело­ве­че­ской — везде испол­ня­ется воля Божия. Будем молить Бога, чтобы воля Его испол­ня­лась и в нас, чтобы и мы ее любили, чтобы она все для нас услаж­дала, уни­что­жала нашу волю и одна она цар­ство­вала в нас, ибо одна воля Божия есть воля бла­гая, и угод­ная, и совер­шен­ная, — и наша обя­зан­ность испол­нять ее.

Гос­подь наш Иисус Хри­стос ска­зал о Себе, что Он все­гда угод­ная тво­рил Отцу Сво­ему. Иисус Хри­стос есть обра­зец наш, и Отец Его есть также и наш Отец. Итак, будем молить Гос­пода, чтобы дей­ство­вал Он в нас по воле Отца Сво­его так, как Он сам дей­ство­вал по ней; чтобы Он таин­ственно соеди­нил нас с Собою и мы не желали бы ничего, как угод­ная тво­рить Отцу Его. Тогда все сде­ла­ется в нас непре­стан­ною жерт­вою Богу, непре­стан­ною молит­вою, посто­ян­ным выра­же­нием нашей любви к Богу.

Передо мною объ­е­ми­стая ста­рая руко­пис­ная книга, оза­глав­лен­ная «Памят­ная записка о скон­чав­шихся и погре­бен­ных в Бого­хра­ни­мой Оби­тели (нашей) и в Ските св. Иоанна Пред­течи, нахо­дя­щемся при оной». На книге этой на заглав­ном месте — надпись:

«Кто есть чело­век, иже пожи­вет и не узрит смерти?

Бла­женны уми­ра­ю­щие о Гос­поде, ей! — почиют от тру­дов своих».

Сколько в книге этой запи­сано имен хри­стиан, про­вед­ших жизнь свою Гос­пода ради и под­чи­нив­ших волю свою воле Господней!

Отмечу в днев­нике своем из книги этой кое-что на душев­ную потребу и пользу самому мне, мно­го­греш­ному Евфимию.

«30 апреля 1815 года, попо­лу­дни в 4 часа скон­чался схи­мо­нах Иоан­ни­кий на 55‑м году от рож­де­ния. В мона­стырь посту­пил из поно­ма­рей Жизд­рин­ского уезда, села Тол­сто­ше­ева в 1802 году; постри­жен в ман­тию 1806 года марта 29-го, а в схиму в 1810‑м в апреле месяце. В послу­ша­нии тру­дился при пасеке, быв­шей в мона­стыр­ском лесу. При сей пасеке уеди­нен­ная его кел­лия послу­жила пер­вым осно­ва­нием уеди­нен­ной жизни, ибо на сем самом месте в 1819 году построен ныне суще­ству­ю­щий Скит, и даже доселе соблю­дена в цело­сти попе­че­нием насто­я­теля та самая дере­вян­ная келья, в кото­рой жил схи­мо­нах Иоан­ни­кий. В ино­че­ских подви­гах пре­успе­вал, в осо­бен­но­сти послу­ша­нием, тихо­стью и кро­то­стью с бла­жен­ной про­сто­тою и незло­бием; имел нели­це­мер­ную любовь к насто­я­телю, игу­мену Авра­амию, и ко всей о Хри­сте бра­тии; к церкви Божией при­те­кал пер­вый и исхо­дил послед­ний. По доб­ром под­визе о спа­се­нии души своей почил бла­женно о Гос­поде с напут­ствием всех потреб­ных для веч­ной жизни Таинств. Тело погре­бено 2 мая, в вос­крес­ный день. Мно­гие из окрест­ных жите­лей память его доселе почи­тают слу­же­нием на его могиле пани­хид о упо­ко­е­нии его души».

А вот и воз­люб­лен­ный схи­мо­на­хом Иоан­ни­кием насто­я­тель его, игу­мен Авра­амий! В руко­писи собы­тие это запи­сано так:

«Умер в 12‑м часу ночи 14 января 1817 года насто­я­тель нашей Пустыни, игу­мен Авра­амий на 58‑м году от рож­де­ния, поло­жив­ший пер­вое осно­ва­ние воз­об­нов­ле­нию Оби­тели. Погре­бен в южной паперти Вве­ден­ского собора. Теперь, с рас­ши­ре­нием храма, место его погре­бе­ния вошло внутрь при­дела во имя свя­ти­теля Нико­лая Чудо­творца. Над местом тем ныне икона Вве­де­ния Бого­ма­тери в киоте и пред нею лампада.

По кон­чине игу­мена най­дено в бума­гах его духов­ное заве­ща­ние такого содержания:

«Духов­ная гра­мота К. В. О. Пустыни мно­го­греш­ного чер­но­ризца, игу­мена Авраамия.

Во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа. Аминь.

Се аз, мно­го­греш­ный игу­мен Авра­амий, слу­шая глас Гос­пода моего, во Свя­том Еван­ге­лии гла­го­лю­щего: «Будите готовы, яко в онь же час не мните Сын Чело­ве­че­ский при­и­дет. Не весте бо когда Гос­подь при­и­дет, в вечер, или в полу­нощь, или в куро­гла­ше­ние, или утро, да не при­шед вне­запу обря­щет вы спяща». Того гласа Гос­подня слу­шая и бояся, а к тому же частым неду­го­ва­нием одер­жим бывая и день от дня изне­мо­гая телом, чая на вся­кое время онаго, Гос­по­дем гла­го­лан­ного неча­ян­ного часа смерт­ного и по силе при­го­тов­ля­яся к исходу от сея жизни, — сею духов­ною гра­мо­тою моею вестно хощу сотво­рити вся­кому, иже вос­хо­щет по кон­чине моей взыс­ки­вати име­ния моего келей­ного, воеже бы не тру­ди­тися ему вотще и не истя­за­вати слу­жив­ших мне Бога ради. Да весть мое сокро­вище и богат­ство, еже от юно­сти моея не соби­рах. Сие не тще­сла­вяся реку, но да иска­те­лей моего по мне име­ния вестно сотворю: отне­леже бо приях свя­тый ино­че­ский образ и постри­гохся в Мос­ков­ской епар­хии, в Нико­ла­ев­ском Пеш­нош­ском мона­стыре в три­де­сять тре­тие лето воз­раста моего и обе­щах Богови нищету изво­лен­ную имети, от того вре­мени даже до при­бли­же­ния моего ко гробу не стя­жах име­ния и мше­ло­им­ства, кроме свя­тых книг и соро­чек с кар­ман­ными плат­ками. Не соби­рах злата и сребра, не изво­лях имети излиш­них одежд, ни каких-либо вещей, кроме самых нуж­ных, и то для слу­же­ния: две ряски — теп­лая и холод­ная и один под­ряс­ник; но нес­тя­жа­ние и нищету ино­че­скую духом и самим делом по воз­мож­но­сти моей соблю­сти тщахся, не пекийся о себе, но воз­ла­га­яся на Про­мысл Божий, иже нико­гдаже мя остави. Вхо­дя­щия же в руце мои от бла­го­де­те­лей свя­тыя оби­тели сея пода­я­ния и тыя исто­ще­вах на мона­стыр­ские нужды для бра­тий и на раз­ные постройки; также ижди­вах на нужды нужд­ных, идеже Бог повеле. А о име­нии моем ник­тоже убо не тру­дится, по смерти моей испы­туя или взыс­куя како­ваго-либо келей­ного моего собра­ния, ибо ниже что на погре­бе­ние остав­лено, ни на поми­но­ве­ние, да нищета ино­че­ская наи­паче на кон­чине явится: Богу бо верую, яко при­ят­нее Ему будет, аще ни еди­ная цата по мне не оста­нется, неже егда бо мно­гое собра­ние было раз­да­ва­емо. И аще мне тако нищу ник­тоже вос­хо­щет обыч­ному пре­дати погре­бе­нию, молю убо тех, иже свою смерть памят­ствуют, да отвле­кут мое греш­ное тело на К. клад­бище и тамо между тру­пи­ями да поверг­нут е. Аще же вла­ды­че­ству­ю­щих изво­ле­ние пове­лит меня, умер­шего, погреб­сти по обы­чаю хри­сти­ан­скому, то прошу и молю хри­сто­лю­би­вых погре­ба­те­лей, да погре­бут они меня в сей О. Пустыни у собор­ной церкви, по пра­вую сто­рону у южных вход­ных две­рей; и никого не зовите на погребение.

Аще же ли кто от хри­сто­люб­цев изво­ляет без­де­нежно помя­нуть греш­ную мою душу в молит­вах своих Бога ради, тако­вый и сам да помя­но­вен будет во Цар­ствии Небес­ном. Тре­буяй же за поми­но­ве­ние мзды, того молю, да не поми­нает мя, нища, ничтоже на поми­но­ве­ние оста­вивша. Бог же да будет мило­стив и мне, греш­ному, во веки. Аминь.

Сице­вый завет мой, се моя духов­ная гра­мота, тако­вое о име­нии моем изве­стие. Аще же кто сему изве­стию не имет веры, нач­нет со испы­та­нием искати по мне злата и сребра, то, аще и много потру­дится, ничтоже обря­щет, и судит ему Бог».

Бла­жен, три­бла­жен игу­мен свя­тый, сотвор­ший волю Гос­пода своего!…

В той же книге мона­стыр­ских запи­сей нахожу под 1828 годом запись такую:

«22 декабря. Скон­чался в Скиту пре­по­доб­ный ста­рец Доси­фей на 75‑м году от роду. Постри­жен в Пло­щан­ской пустыни. Из одно­двор­цев Дра­гун­ской сло­боды города Кара­чева. Про­вож­дал пустын­ную жизнь более 40 лет в лесах Рос­лавль­ского уезда Смо­лен­ской губер­нии. Достиг бла­жен­ного незло­бия и искрен­ней про­стоты. Из Смо­лен­ских лесов при­был на житель­ство в Скит в октябре 1827 года. Пред смер­тию его за несколько вре­мени досто­па­мят­ный был слу­чай: супруга одо­ев­ского поме­щика, Алек­сандра Сер­ге­е­вича Воей­кова, лежала в горячке близ смерти. Окру­жав­шие ее одр поте­ряли вся­кую надежду на воз­вра­ще­ние ее к жизни. Боль­ная забы­лась на минуту, и в это время окру­жав­шим ее пока­за­лось, что она бесе­дует с кем-то неви­ди­мым. После этого она вдруг встала с постели сама собою, без посто­рон­ней помощи, и спросила:

— Где же монах? Он мне сей­час ска­зал: «Что ты лежишь? Вста­вай да в О. Пустынь при­ез­жай моле­бен слу­жить, а я на твое место лягу — так Бог велел!»

Боль­ной отве­тили, что никого в ком­нате, кроме них, не было. С того часа боль­ная чрез несколько дней была здо­рова и поспе­шила с супру­гом в О. Пустынь. Когда они при­е­хали, то, по Божьему стро­е­нию, пер­вым встре­тили на скит­ской дорожке старца Доси­фея, кото­рый только один из всей бра­тии был в то время в Скиту, а про­чая бра­тия была на послу­ша­нии. Уви­давши Старца, быв­шая боль­ная, нико­гда раньше его не видав­шая и ничего о нем не слы­хав­шая, в ту же минуту вспом­нила, что именно его видела в своем виде­нии, в том же образе и в том же оде­я­нии. Ста­рец пока­зал им внут­рен­ние постройки в Скиту и при­вет­ливо побе­се­до­вал с ними на пользу души в про­стоте сердца. Вско­ро­сти после того, в декабре месяце, Ста­рец зане­мог, про­бо­лел 12 дней и тихо почил о Гос­поде в твер­дом упо­ва­нии на спа­се­ние свое после 50-лет­них тру­дов в монашестве».

Такова чудес­ная сила пустын­ных подви­гов. Такова сила пустын­ной молитвы. «Непре­станно моли­теся», — гово­рит апо­стол Павел. Наша зави­си­мость от Бога так велика, что не только мы должны делать все для Бога, но должны про­сить у Него и средств уго­ждать Ему. Эта обя­зан­ность при­бе­гать к Нему во всех наших делах не должна казаться нам тягост­ною, напро­тив, она должна быть для нас уте­ши­тель­ной. Не есть ли бла­жен­ство бесе­до­вать с Богом, откры­вать Ему все сердце свое и чрез молитву быть в тес­ней­шем обще­нии с Ним? Сам Бог побуж­дает нас к молитве. Разве не даст Он нам те блага, кото­рых про­сить у Него Сам побуж­дает нас? Итак, будем молиться ему с верою, будем опа­саться, чтобы плод молитвы нашей не уни­что­жился сомне­нием, кото­рое, как гово­рит апо­стол Иаков, подобно вол­не­нию, воз­ме­та­е­мому и раз­ве­ва­е­мому. Если кто из вас нахо­дится в печали, гово­рит тот же св. апо­стол, тот дол­жен уте­шать себя молит­вою. Но сколь мы несчастны! — мы чув­ствуем скуку в этом небес­ном заня­тии. Наше хлад­но­кро­вие к молитве есть источ­ник дру­гих отступ­ле­ний от Закона Божия! «Про­сите, и дастся вам; ищите и обря­щете; тол­цыте, и отвер­зется вам». Если бы мы должны были про­сить только богат­ства, то какая бы забот­ли­вость, какое усер­дие, какое посто­ян­ство наше было бы в молит­вах! Если бы мы должны искать только сокро­вища, то куда бы только не про­никло наше жела­ние найти его? Если бы мы должны были сту­чать в двери, чтобы полу­чить сво­бод­ный вход в тай­ный совет Царя, чтобы открыть себе путь к важ­ней­шим долж­но­стям госу­дар­ствен­ным, то сколько бы раз мы повто­ряли свои удары! Чего только не делаем мы, чтобы найти лож­ное сча­стье! До каких уни­же­ний, до каких даже бед­ствий не дово­дим мы себя един­ственно для при­зрака мир­ской славы! Сколько тру­дов, сколько ста­ра­ний упо­треб­ляем мы для полу­че­ния ничтож­ных удо­воль­ствий, кото­рые остав­ляют по себе только одни угры­зе­ния сове­сти!… Истин­ное сокро­вище есть только сокро­вище бла­го­дати, и его-то люди обык­но­венно не хотят искать и про­сить у Бога. Будем же неослабно сту­чать в двери мило­сер­дия Его: Он их отво­рит нам, ибо слова Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста не могут быть неверны: неверны только мы.

Отмечу в запис­ках моих еще две смерти, запи­сан­ные в книге мона­стыря нашего: рядо­вого послуш­ника и знат­ной боярыни.

«1839 года в авгу­сте (число не обо­зна­чено) скон­чался рясо­фор­ный монах Мака­рий, в миру — вязем­ский купец, Макар Оси­пов Бары­шев. Лет пре­ста­ре­лых. В мона­стыре с 1837 года. По силе своей тру­дился в послу­ша­нии на чреде чте­ния Псал­тири. Крот­кого нрава и прав­ди­вого. Побо­лел недели три. При смерти необык­но­венно скоро заго­во­рил Иису­сову молитву и, на вопрос о сем, послуш­нику сказал:

— При­се­дят бесы!

И ука­зал рукою к ногам своим.

Почил о Гос­поде тихо».

Это одна запись. А вот и другая:

«1841 года, авгу­ста 30. Скон­ча­лась на мона­стыр­ской гости­нице под­пол­ков­ница, Гра­финя Алек­сандра Ильи­нична фон дер Остен-Сакен на 44‑м году от рож­де­ния. Они при­е­хала в гости­ницу в июне сего года нездо­ро­вая и посте­пенно осла­бе­вала. Во все сие время нахо­ди­лась при ней род­ствен­ница, вдова, гра­финя Ели­са­вета Алек­сан­дровна Тол­стая, черн­ская поме­щица. Пред смер­тию, по про­чте­нию духов­ни­ком отход­ной, она тихим голо­сом с поспеш­но­стью гово­рила неви­ди­мому духу:

— Руку, руку! Пустите руку!…

И скон­ча­лась тихо. При погре­бе­нии довольно было род­ных ее: мало­лет­ние пле­мян­ники, графы Тол­стые[6], гене­рал Ерголь­ский и другие…»

… Выпи­сал я ска­за­ние об этих двух смер­тях себе в нази­да­ние: уже пого­ва­ри­вают умники из мир­ских о мире невидимом:

— Какие там бесы? Кто их видел? Монахи да попы выду­мали их, чтобы пугать ими неве­же­ствен­ных про­сто­лю­ди­нов и власт­во­вать над ними!

Жал­кие безумцы! каков будет их ужас в час смертный!…


[2] Этого Высо­ков­ского скита жители напо­сле­док, при содей­ствии Божией бла­го­дати, оста­вивши все свои бого­про­тив­ные и неле­пые мне­ния, в 1806 году при­со­еди­ни­лись к нашей Пра­во­слав­ной Греко-Рос­сий­ской Церкви, а в 1820 году, по про­ше­нию их, скит их по Имен­ному соиз­во­ле­нию Госу­даря нашего, Импе­ра­тора Алек­сандра Пав­ло­вича, и по бла­го­сло­ве­нию Св. Синода утвер­жден в пра­виль­ный и пере­име­но­ван во вто­ро­класс­ную Высо­ков­скую Успен­скую пустынь. Насто­я­тель же того скита, инок Гера­сим, яко достой­ный, от Костром­ского и Галич­ского епи­скопа Саму­ила хиро­то­ни­сан во иеро­мо­нахи и назна­чен в озна­чен­ную пустынь строителем.

[3] Петр Тимо­фе­е­вич Маль­цев вскоре после этого при­со­еди­нился к Пра­во­сла­вию и в 1832 году скон­чался в доб­ром исповедании.

[4] Именословно.

[5] Не из числа обык­но­вен­ных смерт­ных были эти оба посе­ти­теля: Намест­ник Лавры Архи­манд­рит Анто­ний и Мало­я­ро­слав­ский игу­мен Анто­ний. Пер­вый был бли­зок к пре­по­доб­ному Сера­фиму и к вели­кому Мит­ро­по­литу Мос­ков­скому Фила­рету; вто­рой — род­ной брат вели­кого Оптин­ского игу­мена (впо­след­ствии архи­манд­рита) Мои­сея и Саров­ского игу­мена Исаии, отли­чался вели­ким подви­гом лич­ной духов­ной жизни. Оба были яркими пред­ста­ви­те­лями духов­ной силы истин­ного мона­ше­ства пер­вой поло­вины XIX века.

[6] Один из них был Лев Нико­ла­е­вич Тол­стой, совре­мен­ный нам отступ­ник и ере­си­арх. Гра­финя Алек­сандра Ильи­нична Остен-Сакен была вос­пи­та­тель­ни­цей мало­лет­них Тол­стых. Вот что пишет о ней Л. Н. Тол­стой: «Тетушка была жен­щина истинно рели­ги­оз­ная. Ее люби­мым чте­нием было чте­ние жития свя­тых, беседы с стран­ни­ками, юро­ди­выми, мона­хами и мона­хи­нями, из коих одни жили посто­янно в нашем доме, тогда как дру­гие посе­щали его мимо­хо­дом. В числе мона­хинь, про­жи­вав­ших у нас посто­янно, была некая Мария Гера­си­мовна, крест­ная мать моей сестры. В моло­до­сти она стран­ство­вала по мона­сты­рям под видом юро­ди­вого Ива­нушки. Мария Гера­си­мовна кре­стила мою сестру, потому что матушка ей обе­щала это, если Гос­подь пошлет ей дочь; имея уже четы­рех сыно­вей, матушка очень желала иметь дочь, и когда она роди­лась, то ее кре­стила Мария Гера­си­мовна. Она жила частью в жен­ском мона­стыре в Туле, а осталь­ное время у нас… Тетушка, Алек­сандра Ильи­нична, была не только обря­дово-рели­ги­оз­ной, то есть соблю­дала посты, много моли­лась и бесе­до­вала с людьми свя­той жизни, каким был о. Лео­нид из Опти­ной Пустыни, но она жила истинно хри­сти­ан­скою жиз­нью, чуж­да­лась не только рос­коши и помощи слуг, но сама ста­ра­лась услу­жить дру­гим. У нее нико­гда не было денег, потому что она раз­да­вала их всем, кто про­сил у нее… Гор­нич­ная Даша, пере­шед­шая к ней в услу­же­ние по смерти бабушки, рас­ска­зы­вала мне, что когда бабушка жила в Москве, то, идя в цер­ковь, она про­хо­дила на цыпоч­ках мимо спав­шей девушки и делала сама все то, что, по обще­при­ня­тому обы­чаю, должна делать гор­нич­ная. Трудно себе пред­ста­вить, до чего она была про­ста и нетре­бо­ва­тельна во всем, что каса­лось жизни и одежды… Рели­гия, напол­няв­шая душу тетушки, имела для нее такое высо­кое зна­че­ние, была так выше всего, что она не могла ни на что сер­диться, ничем огор­чаться и не при­да­вала всему зем­ному того зна­че­ния, какое обык­но­венно при­дают ему…»

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки