Православие и русская литература. Том II. Часть 3 — Дунаев М.М.

Православие и русская литература. Том II. Часть 3 — Дунаев М.М.

(6 голосов4.3 из 5)

Мы же уста­но­вим при­чину важ­ней­шую: гор­дын­ное стрем­ле­ние (или бес­со­зна­тель­ное тяго­те­ние) к само­утвер­жде­нию вне связи с Твор­цом — и неиз­беж­ное стра­да­ние твари в бес­смыс­лен­но­сти такого бытия.

Тип лиш­него чело­века в твор­че­стве рус­ских писа­те­лей рас­крылся на раз­лич­ных уров­нях его суще­ство­ва­ния, его созна­ния, нрав­ствен­ного облика, соци­аль­ного пове­де­ния. Он при­влёк вни­ма­ние Тур­ге­нева с самого начала его писа­тель­ской деятельности.

Аннен­ков писал о Тур­ге­неве: «… он в тече­ние десяти лет зани­мался обра­бот­кой одного и того же типа — бла­го­род­ного, но неуме­лого чело­века, начи­ная с 1846 года, когда были напи­саны «Три порт­рета», и вплоть до «Рудина», появив­ше­гося в 1856 году, где самый образ такого чело­века нашёл пол­ное своё вопло­ще­ние»39. Пожа­луй, Аннен­ков не совсем точен: эта «обра­ботка» нача­лась ещё раньше, с пер­вой тур­ге­нев­ской пове­сти «Андрей Коло­сов». Но вна­чале лиш­ний чело­век иссле­ду­ется писа­те­лем лишь на уровне инди­ви­ду­аль­ного созна­ния, и рефлек­ти­ру­ю­щий герой ран­них пове­стей, по сути, ещё не явля­ется «лиш­ним» в пол­ном смысле самого тер­мина: то есть лиш­ним для обще­ства, его окру­жа­ю­щего, — так про­блема вна­чале не ста­ви­лась. Лишь в «Днев­нике лиш­него чело­века» впер­вые про­ис­хо­дит осо­зна­ние героем своей обособ­лен­но­сти в обще­стве: герой пове­сти стра­дает от того, что не может стать «как все», но пре­одо­леть свою обособ­лен­ность, упо­до­бив­шись боль­шин­ству, он также не способен.

Даль­ней­шая логика про­ста: если кто-то не может опу­ститься до уровня обще­ства, то его инди­ви­ду­а­ли­сти­че­ская замкну­тость будет пре­одо­лена лишь в том слу­чае, когда под­ни­мется уро­вень обще­ствен­ного раз­ви­тия. Задача же повы­ше­ния обще­ствен­ного уровня воз­ла­га­ется опять-таки на чело­века, кото­рый для этого обя­зан пре­одо­леть зави­си­мость от внеш­них обсто­я­тельств. «Всё вели­кое совер­ша­ется через людей» (2,40), — гордо заяв­ляет герой пер­вого тур­ге­нев­ского романа Дмит­рий Рудин. Но: если чело­век не обре­тёт необ­хо­ди­мой внут­рен­ней сво­боды, не вый­дет из-под вла­сти заеда­ю­щей среды, то обра­зу­ется пороч­ный замкну­тый круг, тра­гич­ный в своей безысходности.

Про­блема обре­те­ния инди­ви­ду­у­мом сво­боды ста­но­ви­лась важ­ной как для него самого, так и для общества.

Поэтому-то таким зна­чи­тель­ным обще­ствен­ным собы­тием стало появ­ле­ние романа «Рудин» (1855), в кото­ром Тур­ге­нев впер­вые пока­зал стрем­ле­ние лиш­него чело­века стать нелиш­ним, попытку его актив­ного выхода в сферу социальную.


34 Пана­ева (Голо­ва­чева) А. Я. Восро­ми­на­ния. М. , 1956. С. 194, 203

35 И. С. Тур­ге­нев в вос­по­ми­на­ниях. .. Т. 1. С. 107

36 Тур­ге­нев И. С. Письма. Т. 2. М. , 1987. С. 353.

37 См. Матю­шенко Л. И. О соот­но­ше­нии жан­ров пове­сти и романа в твор­че­стве И. С. Тур­ге­нева. В кн. : Про­блемы тео­рии и исто­рии лите­ра­туры. М. , 1971.

38 Тур­ге­нев в рус­ской кри­тике. С. 401.

39 И. С. Тур­ге­нев в вос­по­ми­на­ниях. .. Т. 1. С. 105

5.

«Рудин» — и под­ве­де­ние ито­гов уже создан­ному, и поиски новых путей лите­ра­тур­ного твор­че­ства. В нём и про­ек­ция мно­гих соб­ствен­ных про­блем автора. Немало было раз­го­во­ров, что в «Рудине» писа­тель изоб­ра­зил Баку­нина. Отча­сти так. Но не в мень­шей сте­пени и себя самого. Ведь это именно тот раз­ви­тый, но жен­ственно без­воль­ный герой, появ­ле­ние кото­рого в тур­ге­нев­ских про­из­ве­де­ниях Аннен­ков объ­яс­нял при­чи­нами чисто био­гра­фи­че­скими, нахо­дя­щи­мися не вне, а внутри автор­ской инди­ви­ду­аль­но­сти. Между Тур­ге­не­вым и Руди­ным, если не счи­тать мел­ких част­но­стей, лишь одно раз­ли­чие (правда, весьма суще­ствен­ное «лишь»): Рудин не спо­со­бен к худо­же­ствен­ному твор­че­ству. Однако и Рудин — «гени­аль­ная натура». А сла­бая воля, рефлек­сия — черты, не по сто­рон­ним наблю­де­ниям Тур­ге­неву известные.

Но если созда­ние романа стало для Тур­ге­нева пря­мым выхо­дом в мир все­об­щего, то герою его такой выход не удался.

Необы­чайно силь­ный интел­лект, гро­мад­ные зна­ния, иде­аль­ные стрем­ле­ния и неспо­соб­ность к какой бы то ни было прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти вот Рудин. С пер­вых же фраз, им про­из­не­сён­ных, в нём сразу откры­ва­ется и про­ни­ца­тель­ный, слегка иро­нич­ный ум, вышко­лен­ный фило­соф­скими упраж­не­ни­ями, и дар крас­но­ре­чия, и воз­вы­шен­ное вдох­но­ве­ние (но и склон­ность к неко­то­рой рисовке — не лёг­кая ли усмешка автора над соб­ствен­ным дав­ним гре­хом?). В рудин­ском осуж­де­нии эго­изма, себя­лю­бия отра­зи­лось его стрем­ле­ние к обще­ствен­ной дея­тель­но­сти. Он уже не может, подобно своим лите­ра­тур­ным пред­ше­ствен­ни­кам, либо про­сто ску­чать, либо, подобно Печо­рину, «пус­каться в экс­цен­трич­но­сти» (Писа­рев), но всё же иные пути для него пока закрыты. Какое бы заня­тие ни изби­рал он для себя вплоть до фан­та­сти­че­ского наме­ре­ния устро­ить судо­ход­ство на какой-то мел­кой рос­сий­ской реке — всё кон­ча­ется для него неуда­чей. Даже поприще пре­по­да­ва­теля (вот бы уж, кажется, достой­ное при­ме­не­ние его таланту крас­но­ре­чия!) — и на том он тер­пит поражение.

«И между тем неужели я ни на что не был годен, неужели для меня так-таки нет дела на земле? Часто я ста­вил себе этот вопрос, и, как я ни ста­рался себя уни­зить в соб­ствен­ных гла­зах, не мог же я не чув­ство­вать в себе при­сут­ствия сил, не всем людям дан­ных! Отчего же эти силы оста­ются бес­плод­ными?» — недо­уме­вает он, раз­мыш­ляя над своей судь­бою. «Мне реши­тельно скры­вать нечего: я … хочу достиг­нуть цели близ­кой, при­не­сти хотя ничтож­ную пользу. Нет! не уда­ётся. Что это зна­чит? Что мешает мне жить и дей­ство­вать, как дру­гие?.. Я только об этом теперь и меч­таю. Но едва успею я войти в опре­де­лён­ное поло­же­ние, оста­но­виться на извест­ной точке, судьба так и сопрёт меня с неё долой… Я стал бояться её — моей судьбы… Отчего всё это? … Слова, всё слова! дел не было!» (2,133–134).

Но какое дело мог совер­шить в Рос­сии тот, кто изощ­рял и отта­чи­вал свой ум в упраж­не­ниях сил­ло­гиз­мами немец­кой пре­муд­ро­сти? До гер­це­нов­ского ост­ро­ум­ного вывода отно­си­тельно «алгебры рево­лю­ции» Рудин, к сча­стью, не додумался.

Сим­во­лична судьба Рудина, стран­ству­ю­щего без види­мой цели и с каким-то без­раз­ли­чием к самой воз­мож­но­сти этой цели (ехал в одном направ­ле­нии, но без­ро­потно согла­сился отпра­виться совсем в дру­гую сто­рону) по бес­ко­неч­ным рос­сий­ским доро­гам — таким видим мы его в одной из заклю­чи­тель­ных сцен романа.

Правда, неспо­соб­ный к дли­тель­ным уси­лиям воли, Рудин обла­дает нату­рой импуль­сив­ной, склон­ной к мгно­вен­ным высво­бож­де­ниям душев­ной энер­гии. Один из таких импуль­сов при­вёл его на париж­скую бар­ри­каду в июне 1848 года и логи­че­ски завер­шился смер­тью (логи­че­ски — в раз­ви­тии образа, лите­ра­тур­ного типа, а не в судьбе героя: для него это, разу­ме­ется, чистая слу­чай­ность). Правда, эпи­зод на бар­ри­каде — более позд­нее автор­ское допол­не­ние романа, вызван­ное отча­сти жела­нием при­дать геро­и­че­скую окраску сво­ему созда­нию, но в сути харак­тера такое допол­не­ние ничто не изме­нило. Аннен­ков ска­зал верно: «Роман был погре­баль­ным вен­ком на гробе всех ста­рых рас­ска­зов Тур­ге­нева о тех абстракт­ных рус­ских нату­рах, устра­ня­ю­щихся и пас­си­ру­ю­щих перед явле­ни­ями, ими же вызван­ными на свет…»40

Нетрудно заме­тить, что не только Аннен­ков, но и все писав­шие о «Рудине» пыта­лись раз­гля­деть в романе про­блемы лишь сво­его вре­мени, его стрем­ле­ния и сла­бо­сти, надежды и беды. Тур­ге­нев же — веро­ятно, сам того не подо­зре­вая — затро­нул про­блему надвре­мен­ную, истинно рели­ги­оз­ную по сути своей: ведь вле­че­ние Рудина к само­утвер­жде­нию напо­ром соб­ствен­ного разума, таланта, попыт­кою про­явить инди­ви­ду­а­ли­сти­че­скую волю (пусть и неудач­ною) — не что иное есть, как зауряд­ный гума­низм. Рудин прав как будто, когда утвер­ждает: всё вели­кое в мире совер­ша­ется через людей, — но не знает лишь, что всё вели­кое, истинно вели­кое, не спо­собно осу­ще­ствить себя вне Бла­го­дати. Блеск и нищету именно гума­низма Тур­ге­нев непред­на­ме­ренно выявил едва ли не во всех своих рома­нах, начи­ная с «Рудина». Даже тогда, когда само­утвер­жда­ю­щийся инди­вид как будто обре­тает у писа­теля волю к дости­же­нию соб­ствен­ных целей, он неиз­бежно тер­пит пора­же­ние, неиз­менно обна­ру­жи­вая перед чита­те­лем ту или иную ущерб­ность соб­ствен­ной натуры. Тур­ге­нев­ские герои все — пыта­ются утвер­ждать себя вне Бога (тяго­те­ние, выра­жа­ю­щее внут­рен­нюю суть гума­низма), ищут опору в соб­ствен­ном харак­тере, разуме, талан­тах и пр. а не в Бла­го­дати. Тупик.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки