Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные её внуком Д. Благово

Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные её внуком Д. Благово

(10 голосов4.3 из 5)

Глава четырнадцатая

I

В 1819 году в первых числах марта преставился архиепископ Августин, управлявший московскою епархией более пятнадцати лет. Он еще при жизни покойного митрополита Платона стал заведовать делами, когда тот по старости лет и по болезненности своей отказался от управления. Москва привыкла к нему, и хотя его не особенно любили, но все о нем очень жалели. Покойный Дмитрий Александрович и я — мы не были с ним коротко знакомы и бывали у него только тогда, когда имели какую нужду по нашей церкви, но часто с ним встречались у Обольянинова, видались у Апраксиных, у сестры Неклюдовой и у других некоторых наших знакомых. В то время вообще как-то нечасто езжали к архиереям: сами ли они были чересчур недоступны, или светские люди не очень домогались втираться в дом к архиереям, только к ним мало езжали и не докучали им, как потом это завелось в Москве, разумеется, кроме особых случаев знакомства, как вот, например, дядюшка граф Степан Федорович Толстой, который был дружен с преосвященным Тихоном Задонским и вел с ним переписку. Да и архиереи мало посещали нашу братию, за исключением городских должностных сановников или каких-нибудь особенно сановных особ. Но в губерниях архиереи больше имели общения с дворянством, и у батюшки в Боброве преосвященные бывали, и он их угащивал с подобающим приличием.

Преосвященному Августину, когда он преставился, было лет пятьдесят с чем-нибудь, не более.

Он был из себя хорош, сановит и важен, в служении величествен, несмотря на то, что был невелик ростом и не по росту тучен. Цвет лица у него был отменно ярок, был и румянец во всю щеку; взгляд имел приятный, но внушающий уважение. Проповеди он сказывал мастерски и всегда приличные обстоятельствам; в этом он имел большую сноровку и в двенадцатом году имел много случаев выказать свое красноречие[1], потому что обстоятельства были потрясающие. Тогда он составил молитву на изгнание супостатов, сочинил пастырское увещание, и говорили, что и в составлении манифеста государя он принимал участие.

Митрополит Платон к нему особенно благоволил и просил государя, чтобы Августина у него не брали и никуда не переводили; потому-то он с 1804 года и до своей кончины в 1819 году все в Москве и находился, а то бы его давно куда-нибудь в губернию непременно вывели.

Государь его очень жаловал и оказывал ему доверие и награждал немаловажно: он был еще дмитровским епископом, когда получил Александровскую ленту,[2] а потом имел эту кавалерию, украшенную алмазами,[3] алмазный крест на клобуке[4] и очень ценную панагию, пожалованную от государя. В 1818 году он был переименован из дмитровского епископа в архиепископа московского и коломенского, и, поживи он еще год или два, мы увидели бы его московским мирополитом, но Господь веку ему не продлил. И отчего он умер? Не знаю, многим ли это известно. Вообще говорили, что он скончался от тяжкой болезни и даже будто бы от чахотки. Это вздор: он был преплотный из себя, а ему придумали смерть от чахотки! Он умер просто-напросто от икры. Но как было сказать, что кончина архиерея последовала от икры? — неприлично. Как будто и святые не умирали, съеденные от зверей, когда Господь попускал; мало ли какой случай может выйти; тут конфузного ничего нет для святителя. Вот как это случилось.

Преосвященному прислал кто-то в гостинец перед масленицей большую банку зернистой икры, которую он любил кушать каждый день. В субботу либо в воскресенье ему мало ли подали к столу икры, или вовсе не подали, только он, сидя уже за столом, потребовал, чтобы принесли. Келейник бросился на погреб опрометью и от поспешности поскользнулся, упал и разбил банку. Зная горячий и вспыльчивый нрав владыки, келейник не решился доложить ему о том, что случилось. Страха ради, служка наскоро выбрал самые крупные осколки стекла и подал икру на тарелке. Преосвященный кушал торопливо, а тут он был еще в сердцах, что заставили его дожидаться, стало быть, ел, не замечая, что глотает мелкие кусочки стекла… К вечеру он стал чувствовать спазмы в желудке, страшную резь; тотчас послали за его доктором Мудровым. Сделалось воспаление, и в несколько дней так его свернуло, что на первой неделе пришлось петь над ним «со святыми упокой».

Погребение было торжественное, и в Кремле, где отпевали, собралось народу премножество; но мне не пришлось, не помню почему, быть самой на погребении. Потом тело повезли в Троицкую лавру и там положили в Успенском соборе на том месте, которое он для себя облюбовал. Рассказывали мне, что года еще за два или за три до своей кончины, будучи однажды в лавре, он вошел в Успенский собор и — ни с того ни с сего — остановился с левой стороны собора, где положен какой-то рязанский архиерей, {Моисей, архиепископ рязанский, умер в 1651 году, живя на покое в Троицкой лавре.} и, посмотрев, сказал: «Здесь просторно, здесь и для меня место будет». Так по его желанию его и схоронили у западной стены напротив южных дверей.

Отец преосвященного Августина был сперва в Москве дьячком, а потом священником; звали его Василием. Он занимался иконописанием и, когда был причетником при церкви Большого Вознесения, что на Никитской, имел случай сделаться лично известным князю Потемкину, который жил в его приходе, и заслужил его милостивое к себе расположение; по прозвищу он был Виноградский. Будучи искусным в иконописании, он участвовал в числе трудившихся мастеров над поновлением стенной иконописи московского Успенского собора,[5] при императрице Екатерине в 1770-х годах, и преосвященный Августин, говорят, всегда с умилением взирал на стенные изображения святых в этом соборе, почитая память своего родителя, и старался угадывать, что было делом его кисти, а может статься, и знал понаслышке, что именно его трудов. После двенадцатого года, когда после неприятельского разорения обновляли Кремль и все соборы и храмы под наблюдением преосвященного Августина, он в особенности заботился о том, чтоб Успенский собор был приведен совершенно в прежний вид, не столько, может статься, потому, чтобы имел попечение о сохранении старины, сколько желал, чтоб уцелели труды его отца.

II

Мудров, который был врачом преосвященного Августина, в свое время имел большую известность и почитался весьма искусным и опытным. Он был хороший человек и добрый старик, но горяч нравом, и потому у него не раз выходили с преосвященным размолвки и ссоры, так что они подолгу друг с другом не видались. Раз как-то они о чем-то поспорили, сперва шутя, по-дружески покалывали друг друга; но преосвященный, как это с ним иногда бывало, разгорячился вдруг взаправду и Мудрова задел каким-то словцом за живое. Тот тоже был самолюбив и самонравен, — как ни крепился, а вспылил.

— Вы, я вижу, владыко, начинаете сердиться; при вашем сложении вам это вредно, и потому я вас оставлю.

— Сделай милость, уходи, давно бы пора: ты мне %надоел своим спором.

— А, я вам надоел, благодарю покорно… Так прощайте же, я вам больше не слуга, ищите себе другого врача; я вас лечить не стану…

— И не нужно, убирайся вон…— кричал, вскочив, Августин, — кланяться вашему брату не буду…

На лестнице Мудров повстречался с секретарем преосвященного Малиновским, который, услышав, что владыка кричит и топает ногами, бежал снизу узнать, что такое приключилось.

— Что владыка? — спрашивает он.

— Что? — с досадой передразнил его Мудров, — чего тебе спрашивать: разве ты его не знаешь? Рассвирепел… Вот помяни ты мое слово, что хватит его когда-нибудь удар наповал, так что и не пикнет.

Так они и рассорились и перестали видаться. Преосвященный стал бранить Мудрова и встречному и поперечному, и по-своему, не стесняясь в словах, и это доходило до Мудрова с разных концов и, пожалуй, еще с добавлением.

— Ну ладно, брани меня и ругай, а уж нога моя у него не будет; умирать станет — и тогда не поеду я к нему.

Прошло после этого несколько времени. Преосвященный плотно покушал и занемог не на шутку. Домашние видят, что без доктора не обойтись.

— За кем послать? — спрашивают эконом и секретарь.

— Кого хочешь, хоть с торгу бери, только не Мудрова, про него никто и не заикайся: я не хочу его, вздорного старичишку.

Взяли какого-то другого лекаря, который, не зная привычек преосвященного, не понял, в чем дело, и стал лечить его невпопад, так что вместо облегчения усилил болезнь. Больной пуще раздражается и всеми лекарствами недоволен. Эконом и Малиновский шепчутся:

— Не послать ли за Мудровым?

— Прогоните вы от меня этого негодяя, — говорит преосвященный.

— Недовольны вы им, прикажите послать за Мудровым, — предлагает секретарь.

— Раз что я сказал, что не хочу его и прогнал его от себя, сдержу слово: не позову.

Малиновский знал характер преосвященного, не стал настаивать, чтоб еще пуще не раздосадовать его, а взял да от себя и послал известить Мудрова, что владыка болен.

Прошло довольно времени после ссоры. Мудров был незлопамятен и душевно привязан к преосвященному Августину. Узнав, что он нездоров, старик не вытерпел и по старой дружбе тотчас явился на зов. Малиновский прямо без доклада повел его к больному.

— Что, владыко, — говорит Мудров, — должно быть, старый друг лучше новых двух?

Преосвященный обрадовался.

— Ты на меня сердишься? — спрашивает он.

— Видите, я приехал, стало быть, не сержусь… а вы сердитесь?..

— Ну, ну, полно, я тебе рад и давно бы послал, да из упрямства хотел на своем поставить… Приехал, ну и спасибо.

— Что же такое с вами приключилось, чем вы нездоровы? Покажите-ка язык? Да, — говорит Мудров, — язычком вам хвалиться нельзя; у вас, владыко, прескверный язык.

Оба расхохотались, опять поладили. Мудров по-прежнему стал ездить каждый день, и преосвященный скорехонько выздоровел.

III

Преосвященный Августин имел много прекрасных свойств: он был весьма строг, но справедлив; консисторию держал в ежовых рукавицах, и белое духовенство, в то время по большей части грубое и распущенное, его трепетало. Он иногда по-отечески бивал своею тростью, а не то и руками, кто его прогневает, но никого не делал несчастным. Когда просились на место из его родственников и были чужие достойные люди, он всегда оказывал предпочтение чужим, а своих заставлял ждать, иногда и подолгу:

— Свои люди, не взыщут, сочтемся.

Он не был ни пристрастен, ни корыстолюбив, и главный его недостаток состоял в чрезмерной запальчивости; но ежели он кого во время гнева обидел, после того всегда старался утешить — когда деньгами, когда дав лучшее место.

При своей природной остроте ума он был очень скор на ответы и находчив и, невзирая ни на какое лицо, не обинуясь, говорил правду, даже и в глаза. Однажды после служения в московском Успенском соборе (в 1814 или 1815 году) он произнес поучительное слово о том, что следует обуздывать свои страсти и удаляться от вредных учений западных безбожников.

При этом слове присутствовал один из московских сановников, очень дерзкий на язык и известный по своему безнравственному образу жизни. Во время проповеди преосвященный часто и пристально на него посматривал; вельможу коробило, он бледнел, багровел и волей-неволей должен был выслушивать и молчать. Когда обедня отошла и преосвященный, надев мантию, вышел из алтаря на амвон, чтобы благословлять народ, этот недовольный вельможа нарочно стал у самого амвона, громко разговаривая со своим соседом; тот его толкнул локтем и сказал вполголоса:

— Потише, архиерей.

— Ну что же, что архиерей? Он и сам мне нынче все уши прокричал…

Полуобернувшись к этому дерзкому, преосвященный через плечо сказал ему во всеуслышание присутствующих:

— Что же делать, ваше сиятельство: слово Божие одно для всех, а так как в толпе много бывает и глухих, то их ради и приходится нам говорить громко, чтоб и они услышали слово истины; глухим кричат ведь и на ухо, не взыщите…

Тот прикусил себе язык: он хотел оконфузить архиерея и вместо того сам себя одурачил.

Люди, не расположенные к преосвященному, сложили про него стихи, которые ходили по рукам, и мне кто-то их дал:

Всем москвичам нам знать не худо,
Какие мы имеем чуда:
В Кремле стоит большой Ванюшка
И пребольшущая царь-пушка…
А чудо третье — Августин кадушка
И кроткая ханжа Марфушка.

Эта Марфушка была известная в свое время Марфа Яковлевна Кроткова.

IV

Кротковых я стала знать еще в молодости. К нам езжала одна немолодая девица Арина Степановна, преумная и пребойкая. Ей было лет сорок или с лишком; нехороша собой, сутуловата, но премилая и прелюбезная. Батюшка очень к ней благоволил: как узнает, что она у нас, уж непременно придет.

— Ну, что новенького да хорошенького ты нам привезла? чай, по вестям поехала?

Сидит часа два она у нас, и не увидишь, как время идет; ни на минуту не умолкнет, все говорит, все говорит, и не то чтобы вздор какой-нибудь, а все очень умное и складное.

И батюшка все сидит, не отойдет ни на минуту: находил удовольствие ее слушать.

— Экая ведь умница, — скажет он бывало, как она от нас уедет.

Мы даже подшучивали промеж себя, что Арина ездит к нам, чтобы в себя влюбить батюшку и сделаться нашею мачехой.

Она была самая старшая из детей Степана Егоровича Кроткова. Эти Кротковы татарского происхождения, как и многие наши дворянские роды, происшедшие от князьков, выехавших из Орды. Они искони гнездились где-то в Симбирской губернии. Отец Арины Степановны был небогатый помещик, живший в своем именьице в симбирской глуши; он был женат, имел с лишком двадцать человек детей, еле-еле сводил концы с концами и жил в великой скудости.

Когда злодей Пугачев стал свирепствовать в той местности, грабя и убивая богатых помещиков, нагрянул он и к Кроткову. Все в доме переполошилось.

— Подавай, какие у тебя есть деньги, — требует он, — выкладывай все свое серебро.

— Какие деньги, — говорит Кротков, — что получу, то и проживу, а серебра у меня и в заводе не бывало.

Облюбовал Пугачев кротковское именьице и начал строить там разные сараи да вышки для складки грабежом добытых имуществ и наездами там живал со своею ватагой. Кротков не участвовал ни в каких пугачевских нападениях, а только страха ради сторожил все, что к нему привозили. Но когда Пугачеву стало жутко от посланных против него от императрицы, он почему-то захватил с собою и Кроткова, опасаясь, может статься, чтобы тот как-нибудь его не выдал. Кротков видит, что дело плохо, что вот-вот не нынче-завтра схватят злодея и что тогда, пожалуй, и его сочтут за укрывателя и припутают к делу, и будет ему очень худо; он улучил удобное время и дал тягу.

Когда Пугачева схватили и Кротков уверился, что ему уже опасаться больше нечего и Пугачев к нему не возвратится, он и начал все оставшееся разбирать и рассматривать. Тогда оповещено было от правительства, что все, что оставлено бунтовщиком в тех имениях, в которых он имел притоны со своею шайкой или склады, все поступает в пользу владельцев. Пошел Кротков по сараям да по клетушкам и вышкам и нашел там бочонки с золотом и с серебром, серебряную посуду, меха, оружие, иконы в дорогих окладах и множество церковной утвари, похищенной по разным церквам и монастырям. В овинной яме золото было насыпано ворохом просто на циновке; серебряной посуды оказалось десятки пудов.

Касательно церковной утвари Кротков старался разузнать, где что было похищено, в каком монастыре или из какой церкви, и все по принадлежности возвратил, а все прочее оставил в свою пользу, и объявил он, что ему досталось тысяч на триста, что по-тогдашнему было очень много, а кто говорил, что он только вполовину сказал, сколько ему досталось.

Начал он покупать себе имения и в одном выстроил церковь и пожертвовал в нее все у него оставшееся в числе пугачевского наследства церковное имущество, утварь, облачение и прочее, неизвестно откуда захваченное и потому не возвращенное куда бы следовало. Стало быть, он не попользовался ничем церковным.

Но не впрок пошло богатство, доставшееся так неожиданно. У Кроткова было несколько сыновей, сколько именно — не сумею сказать, но знаю только, что они были лихие молодцы и ловко спускали с рук пугачевские золотенькие и ни в чем себе не отказывали. В особенности который-то из них был горазд на всякие проказы и ни перед чем не останавливался: когда что задумает, все ему было нипочем, лишь бы на своем поставить.

Степан Егорович был нравом крутенек, а на денежку скупенек и очень нехотя давал денег своим молодцам на мотовство, а этого-то сына, говорят, зачастую бивал и напоследок, наскучив его мотовством и шалостями, чуть ли не велел конюхам выпороть на конюшне. Это водилось в наше время и не считалось бесчестием: не от чужого побои, а от родителя.

Сын, однако, разобиделся на отца и задумал отмстить ему.

Отец прогнал его от себя.

Что ж он придумал? Без ведома отца взял да и продал одно из лучших его имений и в число крестьян велел вписать и отца — Степана Егорова.

Можно представить себе удивление старика: он и знать не знает и ведать не ведает, и вдруг оказывается, что его имение продано, да еще вдобавок продан и он сам и из дворянина попал на старости лет в подушный список крепостных крестьян.

Это дело было очень гласно в свое время, и, как ни просто в ту пору было продать и купить имение, старик едва выпутался из беды, и, ежели бы он не взмиловался над своим сыном, тому не миновать бы ссылки за подлог и ужасный свой поступок с отцом. Сначала старик и слышать не хотел о прощении сына, так он был на него раздражен.

— Издыхай он, окаянный, в кандалах, Иуда, продавший отца родного.

Однако потом сестры уломали старика и склонили его выручить брата из беды. Старику это дело дорого стоило; он выгородил сына, но видеть его не хотел и сравнительно с братьями дал ему самую ничтожную часть из своего имения. Все братья были замешаны в этом деле, кроме Степана Степановича, который почему-то участия в нем не принимал и потому впоследствии времени от этого очень выиграл.

Чтобы наказать своих сыновей за их продерзость и чтоб они не выжидали корысти ради отцовской смерти, старик задумал жениться и женился на молодой девушке, дворянке, но бедной, на Марфе Яковлевне. Чьих была она сама по себе — не припомню; жила она в одном знатном доме, была собою очень недурна и преблагочестивая и пребогомольная. Вот Господь и поискал ее счастьем: вдруг сватается за нее богатый и старый вдовец. Женившись на ней, старик укрепил за женой все свои самые лучшие и богатые имения и не ошибся: Марфа Яковлевна оказалась очень хорошею женой, мужа-старика уважала и покоила до его кончины, была ко всем несчастным очень сострадательна и много делала добра.

Она была набожна и очень потому расположена к духовенству, и в особенности она питала уважение к преосвященному Августину. Из этого и составили целую сплетню. Кроткову злословили, называли ханжой, и на преосвященного возводили разные напраслины, и на них клеветали. Не мудрено, что и сыновья Кротковы тут принимали участие и в отместку своей мачехе не щадили ее репутации. Очень понятно, что, будучи молодою, благочестивою и бездетною вдовой и располагая большими средствами, она много жертвовала на храмы и монастыри и что чрез это сыскала благоволение преосвященного Августина, но из этого выводили совсем иные заключения.

Изо всех пасынков лучше других с Марфою Яковлевной был Степан Степанович, за то и она ему оставила прекрасный каменный дом в Москве на Басманной[6] с пространным садом, в котором были пруды, вымощенные белым камнем. Жену его я знала еще молоденькою девушкой, когда у отца ее, отставного генерал-майора, было имение верстах в сорока от наших Яньковых, у которых в Петрове я познакомилась с нею, а потом мы всегда были хороши. Они долго жили у себя в деревне, в Симбирске, и приезжали в Москву на короткое время.

Степан Степанович был добрый, хороший и прямой человек, но очень необтесан в обращении. Жена его была добрейшая и благочестивая женщина, очень умная, рассудительная и характер имела вполне кроткий. Муж был ей во многом обязан и вполне это чувствовал и не раз мне со слезами говаривал: «Это, матушка, моя благодетельница, мой ангел-хранитель; не будь она моею женой, я бы совсем пропал и погиб, я бы с круга спился и был бы нищим».

Из сестер его я больше всех знавала Арину Степановну, которая умерла незамужняя, и Варвару Степановну, которая была за Шалимовым, и, когда они были нашими соседями и жили в Песках, я часто с ними видалась. Шалимов лечил меня электрическою машиной от ревматизма[7] в руке и мне помог. Он был очень умный и ученый человек, служил секретарем в московском депутатском собрании[8] и, пока был здоров глазами, занимался химией и был членом масонской ложи. Потом совершенно ослеп. Пески они продали, и я их потеряла из виду.

Еще одна из сестер, Александра Степановна, была за Порошиным, братом того, который находился при великом князе Павле Петровиче преподавателем, и ему было пожаловано имение в 300 душ за братнины заслуги.

V

В 1820 году, октября 2, я лишилась дочери Софьи; ей пошел четырнадцатый год, и более уже года была она больна сухоткой. В последние месяцы ее болезни были три странных случая с нею, о которых доктора немало рассуждали, — она имела дар ясновидения.

Однажды Авдотье Федоровне Барыковой портниха принесла платье, лиловое, прекрасного цвета, и она за две комнаты от той, в которой лежала больная, стала примеривать это платье.

Вдруг Сонюшка говорит девушке:

— Поди и попроси Авдотью Федоровну, чтоб она платья не снимала и пришла бы в нем мне показаться; цвет платья очень хорош.

Спрашивают у больной: «Да почему же вы знаете, что Авдотья Федоровна примеряет платье; разве кто вам сказывал?».

— Нет, мне никто не говорил, я и не знала, что ей сшили новое платье, а я вижу, что цвет очень хорош.

В другой раз, ночью, она говорит сестре Анне Петровне, которая, отпросившись у игуменьи побыть у меня несколько дней, спала в Сонюшкиной комнате:

— Тетенька, вы не бойтесь меня разбудить; можете повернуться, я не сплю.

А сестра, проснувшись, хотела повернуться на другой бок, но, из боязни разбудить больную, лежит и не шевельнется, и та вдруг угадала ее мысли.

— Да почему же ты знаешь, что я проснулась? — спрашивает сестра.

— Я сама не знаю, почему, только я чувствовала, что вы не почиваете, и знала, что вы думаете.

Дня за три до кончины Сонюшки я стала собирать разные мелочи, которые хотела отправить при случае в деревню, и между прочим попались мне два Сонюшкиных подносика, и, завернув их в бумагу, я хотела было тоже положить вещи в ящик; это было внизу.

В эту минуту сверху от Сонюшки идет девушка и говорит мне:

— Софья Дмитриевна приказала вам сказать, сударыня, что вы напрасно хотите отправить ее два подносика: они, может быть, еще понадобятся.

Доктора объясняли тогда эти три случая и называли их «природным ясновидением» и приписывали магнетизму, который иногда примечается у слабых больных от особенной чувствительности нервов и от их возбуждения при упадке телесных сил.

Сонюшку отпевали в нашем приходе, у Пятницы Божедомской, а хоронить повезли в Горки и положили в церкви у придела пророка Даниила, возле южных дверей.

Мадам Рено неутешно плакала по Сонюшке и, чувствуя, что она уже больше не нужна в доме, так как Клеопатре было уже 20 лет, пришла ко мне и, отказавшись от жалованья, которое получала, просила остаться жить в доме, предлагая даже платить за себя. Я очень ее любила как добрую и хорошую старуху, с удовольствием согласилась ее у себя оставить и, конечно, не дозволяла ей за себя платить. Она была мне большою подмогой и часто с моими барышнями выезжала в город, делала визиты и так прожила у меня в доме до своей кончины, которая последовала два года спустя, в то время, как мы были в Петербурге, в 1822 году.

VI

Сестра княгиня Александра Вяземская более года жила уже в Петербурге со своими двумя мальчиками, Андрюшей и Сашей, которые были записаны юнкерами и готовились поступить на службу в полк. Она писала ко мне и звала меня приехать в Петербург пожить с нею и вместе с тем потешить детей, которые очень все грустили и об отце, и после кончины Сонюшки. В Петербурге я никогда не бывала, и мне любопытно было и самой побывать в этом пресловутом городе,[9] и хотелось показать его дочерям. Брат князь Николай Семенович был в Москве зачем-то, он и уговорил меня ехать.

Так я и собралась в конце августа или в начале сентября. Князь Николай Семенович поехал в своей коляске, а я в четырехместной карете: я, три мои дочери, Авдотья Федоровна Барыкова и горничная; из людей я взяла Фоку да Федора.

Ехали по старой петербургской дороге, которою ездили, когда еще не было шоссе[10]. Дорога была, как все большие трактовые дороги, местами хороша, но были и очень дурные места; мосты каменные, построенные при покойной государыне Екатерине, и каменные пирамиды вместо верстовых столбов.[11] Так как мы ехали на наемных лошадях, то останавливались где и когда хотели и по нескольку часов лишнего проводили в городах, на которые лежал нам путь.

Первый большой город был Тверь; останавливались ненадолго, однако кое-что видели; город очень чистенький, и его очень красит Волга. Покойная государыня очень к Твери благоволила, и, когда город сгорел в конце 1760-х годов, она послала большое денежное пособие, — говорят, будто бы миллион, — и что поэтому-де и главная улица называется Миллионная;[12] так я слышала. В особенности Тверь украсилась с тех пор, как в ней пожила великая княжна Екатерина Павловна, <в> 1811–1812 годах, сестра покойного государя Александра Павловича, бывшая сперва за принцем Ольденбургским, который и был генерал-губернатором в Твери. Город очень возвысило то, что он был под управлением государева зятя. Для них тогда был выстроен прекрасный дворец с двумя церквами, православною и лютеранскою, в двух зданиях, соединенных с дворцом длинными галереями[13]. Дворец почти рядом с собором, очень древним.[14] Великая княгиня овдовела в конце 1812 года и, говорят, была неутешна, так что опасались тогда за ее жизнь, а в 1816 году она вышла вторым браком за короля Виртембергского и скончалась в 1819 году. Вдовствующая императрица Мария Федоровна, в особенности любившая Екатерину Павловну, очень горевала о ее кончине, и государь был очень тронут этою потерей. В Твери за Волгой Отрочь монастырь, в котором жил в заточении Филипп митрополит, где он и приял мученический конец,[15] и тут же некоторое время был настоятелем преосвященный Тихон Задонский, прежде своего епископства.[16] Версты четыре от города — Желтиков монастырь, где мощи святителя Арсения.[17] Дорога песками и сосновым бором; монастырь старинный.

Верст 60 за Тверью — Торжок, хорошенький и чистенький городок; там монастырь мужской, построенный преподобным Ефремом Новоторжским; мощи его на вскрытии и под спудом мощи келейника его,[18] преподобного Авраамия.

Станции три за Торжком начинаются Валдайские горы и тянутся верст на 60, так что приходилось более дня ехать этими горами. Эта часть пути очень утомительна. На одной из станций валдайские девки пристают к проезжим со своими баранками и кренделями. Князь Николай Семенович был очень туг на денежки, и когда к нему стали приставать валдайки со своими кренделями, он все с ними бранился и ничего не хотел покупать; вдруг одна какая-то поудалее говорит ему: «Купи у меня, барин, а я тебя поцелую». Что ж, ведь растаял и накупил премножество этих баранок, прислал нам в карету несколько связок и потом с досады, что истратил какой-нибудь рубль или два, несколько станций был не в духе и на всех нас дулся, а ямщику всю спину простучал тростью за то, что тот тихо его везет…

На другой станции торгуют валдайскими колокольчиками, которые особенно звонки.

В Новгороде мы останавливались дольше и побывали в соборе[19] и монастырях, где много мощей и святыни. Были в Юрьеве монастыре, который неподалеку от города. В то время он был древний монастырь, очень неважный по своим постройкам, показавшийся мне даже очень обветшавшим и совсем не таковым, как сделался впоследствии, когда благочестивая и богатая графиня Орлова стала ему благотворить из желания угодить отцу Фотию, которого тогда там еще не было[20].

Пожелала я помянуть и несчастного князя Долгорукова, казненного при императрице Анне, мужа известной Натальи Борисовны,[21] дочери фельдмаршала Шереметева и отца князя Михаила Ивановича; нашли ту церковь, где он погребен, и поминали.

При нашем приезде в Петербург погода стояла прекрасная, и мы на первых же порах могли многое осмотреть. Я сговорилась с сестрой Вяземской, и мы нашли себе дом, в котором мы могли жить вместе, где-то около Офицерской улицы.

Первые мои выезды были в домик Петра Великого, чтобы приложиться к иконе Спасителя, которая там находится,[22] в Казанский собор и в Невскую лавру.

Казанский собор был отделан вновь, с серебряным иконостасом, сделанным из серебра, отбитого у французов,[23] и все восхищались его великолепием. Икона Казанской Божьей Матери, в богатейшей ризе из чистого золота, украшена очень крупными бриллиантами и жемчугом, частию из пожертвованных обеими императрицами;[24] все это было тогда недавно сделано и об этом много было разговоров. Показывали один очень крупный цветной камень — изумруд ли или синий яхонт — не припомню, принесенный в дар покойною великою княгиней Екатериной Павловной и который ценили очень дорого, а всю ризу оценили тысяч в четыреста ассигнациями, как тогда считали. По стенам развешано множество иностранных знамен, ключей от крепостей, взятых нашими войсками, и несколько фельдмаршальских жезлов, взятых в последнюю войну с французами,[25] разорителями Москвы.

В Невской лавре мне хотелось побывать, во-первых, потому, что там мощи благоверного князя Александра Невского, а потом и потому, что там под Благовещенскою церковью был положен дед Дмитрия Александровича Даниил Иванович Яньков, и мне хотелось отслужить по нем панихиду. Он скончался в 1738 году, живя в Петербурге, поэтому там и схоронен, а жена его — в московском Никитском монастыре. Мы отыскали его могилу и служили по нем панихиду; потом, говорят, эту церковь перестраивали, и, может статься, теперь и могилы его не найдешь; над ним была плита, отлитая из чугуна. Меня очень удивило, что рака с мощами благоверного князя не открыта; я просила приложиться, и мне сказали, что рака никогда не открывается, потому что Петр Первый, положив там мощи, заблагорассудил раку запереть и ключи бросил в Неву. Очень это странным показалось мне. Монашествующих там что-то немного, все больше средних лет и молодые послушники; старичков три или четыре. Про одного из них мне рассказывали очень трогательную и назидательную историю.

Он был гвардейским офицером; фамилии и имени его не помню. Служил он при императоре Павле. Вместе с ним находился в том же полку его родственник, с которым он был одних почти лет и очень дружен. Этот приятель его был очень рассеянной жизни, ужасно влюбчив и, полюбив одну молодую девушку, задумал ее увезти. Но девушка хотя и любила молодца, будучи строгих правил, хотела сперва обвенчаться и потом готова была бежать, а не иначе, а влюбленный офицер был уже женат, только жил с женой не вместе, стало быть, ему венчаться было невозможно. Что делать в таком затруднении? Он открылся своему другу. Тот и придумал сыграть комедию: обвенчать приятеля своего на дому, одевшись в священническую ризу.

Предложили молодой девице венчаться по секрету, дома, под предлогом, что тайный брак в церкви священник венчать не станет. По неопытности своей молодая девушка не поняла, что тут обман, согласилась и в известный день, обвенчавшись со своим мнимым мужем, бежала. Он пожил с нею сколько-то времени, она родила дочь, и потом он ее бросил. Не знаю, примирилась ли она с своими родными, только нашлись люди, которые ей помогли напасть на след ее мужа, и она узнала, что он уже женатый и от живой жены на ней женился. Она подала прошение на высочайшее имя императора Павла, объясняя ему свое горестное положение. Император вошел в положение несчастной молодой девушки, которую обманули, и положил замечательное решение: похитителя ее велел разжаловать и сослать, молодую женщину признать имеющею право на фамилию соблазнителя и дочь их законною, а венчавшего офицера постричь в монахи. В резолюции было сказано, что «так как он имеет склонность к духовной жизни, то и послать его в монастырь и постричь в монахи». Сперва молодой человек был, говорят, в отчаянии, но с именным повелением спорить не станешь. Раба Божия отвезли куда-то далеко и постригли. Он был вне себя от такой неожиданной развязки своего легкомысленного поступка и жил совсем не по-монашески, но потом благодать Божия коснулась его сердца: он раскаялся, пришел в себя, и когда мне его показывали, он был уже немолод и вел жизнь самую строгую, так что многие к нему приходили за советами, и он считался опытным и весьма хорошим старцем. Сперва он был где-то в дальнем монастыре, а так как о нем просили, то и перевели его потом в Невскую лавру. Так Господь разными путями к себе призывает, нередко и безрассудства наши обращает нам во спасение.

Смольный монастырь, устроенный при императрице Елизавете Петровне, в то время был уже упразднен и со времен Екатерины обращен в институт,[26] который, однако, продолжал называться Смольным монастырем, и я застала еще двух старушек-монахинь, которым дозволено было там доживать свой век. У нас была родственница Станкевич, воспитывавшаяся в этом институте и вышедшая оттуда в 1810 или 1809 году; при ней было еще шесть монахинь, которые участвовали в воспитании девиц.

VII

В Петербурге у меня нашлись родные и знакомые, с которыми давно я не видалась и которые мне очень обрадовались. Самая близкая мне и по родству, и по сердечному чувству была сестра Екатерина Александровна Архарова. Мужа ее Ивана Петровича не было уже в живых; он скончался за год до кончины Дмитрия Александровича, и она переселилась жить в Петербург со своими дочерьми Софьей и Александрой. Они там вышли замуж. Софья Ивановна была за графом Александром Ивановичем Соллогуб. Его мать была по себе Нарышкина, звали ее Наталья Львовна, родная сестра Дмитрия Львовича, женатого на прекрасной собою и весьма известной тогда Марье Антоновне, урожденной княжне Четвертинской.[27] Графу Алексадру Ивановичу на вид было лет под сорок, он был весьма приятной наружности и самый приветливый и ласковый человек, каких я видала: войдет он в гостиную и никого не позабудет, всем найдет что сказать приятное, и старику, и ребенку, каждому улыбается, каждого приласкает; жена его, очень милая женщина, была малообщительная и имела какое-то пренебрежительное выражение лица, не очень к ней располагавшее. Тогда у них было два мальчика: Левушка, лет девяти или десяти, и Володя, лет семи.

Александра Ивановна[28] была замужем за Алексеем Васильевичем Васильчиковым, лет пятидесяти или более. Этот был очень необщителен, холоден в обхождении, высокого роста, красивый лицом и с волосами очень редкими на голове. Его мать звали Анной Кирилловной; она была урожденная графиня Разумовская, родная племянница известного графа Алексея Григорьевича Разумовского, который был тайно обвенчан с императрицей Елизаветой Петровной. Анна Кирилловна Васильчикова была потом монахиней в котором-то из московских монастырей.

Родной дядя Алексея Васильевича Васильчикова Александр Семенович, говорят, весьма видный из себя мужчина и очень привлекательный по наружности, был некоторое время в особой милости императрицы Екатерины.

Екатерина Александровна Архарова живала по летам в Павловском, и покойный государь Александр Павлович к ней очень благоволил и иногда запросто приходил к ней и у ней кушивал. Однажды с ней был пресмешной случай, и будь это с другою, то, может статься, та бы и переконфузилась, а Екатерина Александровна показала присутствие духа. Был у нее государь и, как обыкновенно, когда кушивал у ней, вел ее к столу; вдруг она чувствует, что с нее спускается одна из юбок; она приостановилась, дала ей время упасть, перешагнула и, как будто не замечая, что случилось с нею, продолжала идти к обеду и не подала и виду, что заметила, и во все время обеда была так же весела и спокойна, как и обыкновенно. Она была кавалерственною дамой меньшого креста, а Александра Ивановна — фрейлиной. Она была высока ростом, имела прекрасный цвет лица и в первой своей молодости была очень привлекательна лицом и приветлива и ласкова. Екатерина Александровна очень мне обрадовалась, приняла по-родственному, и ей мы были обязаны, что многое видели по ее протекции, чего бы иначе, может статься, и не видали.

В то время жили в Петербурге и наши соседи по деревне — Голицыны: князь Сергей Сергеевич, женатый на Наталье Степановне Апраксиной, и, будучи егермейстером, он тоже отворял нам многие двери, которые остались бы для нас заключенными.

Павловское было любимым загородным местопребыванием вдовствующей императрицы[29], и я много об нем слыхала от покойного брата князя Дмитрия Михайловича Волконского, который там был директором. Сперва это было небольшое поместьице, но когда император Павел, будучи еще великим князем, облюбовал это место, он стал там строиться, начали сажать парк и сад, чтоб осушить местность, очень сырую. Это вышло царское жилище.

Рассказывали мне люди достоверные и которые могли знать, что делалось при дворе Екатерины и помнили то время, что императрица, которая, как известно, была не слишком нежная мать, не старалась никогда приблизить к себе сына, сначала поощряла его строиться в Павловском, которое только в пяти верстах от Царского Села, где она по летам всегда изволила жить; но потом нашла, что это все еще слишком близко. Многие из вельмож Екатерины хотя и вертели пред нею своими лисьими хвостами, помышляли, однако, что придет время, когда Екатерины не станет, и что плохо тогда им будет от ее наследника; они, чтобы заранее заручиться, втихомолку езжали и в Павловское. Кто-то императрице об этом шепнул, и она купила тогда у любимца своего Григория Орлова его имение Гатчину и пожаловала всю Гатчинскую волость своему сыну. Это было гораздо подальше от Царского Села, а от Петербурга очень неблизко, верст сорок или более.

Название Гатчины, говорят, оттого произошло, что там много гатей от топкости местности.[30] Строения там были уже и при Орлове очень достаточные, но великий князь строился еще и расширял дворец и сделал для себя там жилище вполне царское.

Примечания к главе четырнадцатой

[1]архиепископ Августин… выказать свое красноречие… — Августин (Алексей Васильевич Виноградский; 1766–1819), архиепископ московский.

[2] Александровская лента. — См. примеч. 11 к Главе шестой.

[3]кавалерию, украшенную алмазами… — Кавалерия — орденская лента, которую носили через плечо. Об алмазных украшениях к орденам см. примеч. 19 к Главе седьмой.

[4]алмазный крест на клобуке… Лица духовного звания могли быть награждаемы всеми орденами (кроме ордена Станислава) и получать те же украшения к орденам, что и лица светские.

[5]над поновлением стенной иконописи московского Успенского собора… — Успенский собор, место погребения московских митрополитов и патриархов, был значительно обновлен в 1771 г. Живопись же его «поновлялась» в 1773 г.

[6]прекрасный каменный дом в Москве на Басманной… — «На углу Ново-Басманной улицы и Басманного переулка, д. No 23» (Экз. В. К. Журавлевой, с. 331).

[7]лечил… электрическою машиной от ревматизма… — Электрические машины, изобретение которых относится к первой половине XVIII в., вскоре нашли применение и в медицине, главным образом для электризации (или франклинизации — по имени американского ученого Б. Франклина (1706–1790), известного своими трудами по электричеству и ставшего с 1780 г. иностранным почетным членом Петербургской академии наук).

[8]в московском депутатском собрании… — Вероятно, речь идет о городской Думе, являвшейся главным органом городского общественного управления.

[9]в этом пресловутом городе… — Здесь: пресловутый — известный, знаменитый.

[10] Ехали по старой петербургской дороге, которою ездили, когда еще не было шоссе. — Шоссейная дорога между Петербургом и Москвой была построена к 1820 г. До этого «дорога была всюду несносная, то по выбитым деревянным бревенчатым мостовым, то по камням, ямам и пескам» (Пыляев, Старая Москва, с. 324).

[11]и каменные пирамиды вместо верстовых столбов. — Часть этих столбов-пирамид сохранилась (Московский проспект; Пулковское шоссе; поворот на г. Пушкин).

[12] Покойная государыня очень… благоволила… Миллионная… — Екатерина II действительно «благоволила» Твери. При ней (в 1775 г.) город стал губернским; после пожаров 1763 и 1773 гг. восстановление его производилось на субсидию от казны и по плану, утвержденному императрицей. Упоминаемая в тексте Миллионная улица официально называлась Большой Московской (ныне Советская ул.).

[13] Для них тогда был выстроен прекрасный дворец… длинными галереями. — Императорский путевой дворец был построен в 1763 г. по проекту архитектора М. Ф. Казакова и первоначально служил местом пребывания проезжающих царских особ. Перед войной 1812 г. дворец был несколько перестроен архитектором К- И. Росси. В это же время (с 1809 г.) он стал резиденцией тверского генерал-губернатора принца Петра Фридриха Георга Ольденбургского и его супруги вел. княжны Екатерины Павловны, сестры Александра I. Она вышла за принца в 1809 г. и овдовела в 1812 г. В 1816 г. Екатерина Павловна вышла замуж за наследного принца Вюртембергского, с этого же года ставшего королем Вюртемберга.

[14]рядом с собором, очень древним. — Тверской мужской Отрочь-Успенский монастырь был основан в 1265 г.

[15]в заточении Филипп митрополит… мученический конец… — В 1569 г. в монастыре находился в заточении московский митрополит Филипп (в миру боярин Федор Степанович Колычев; 1507–1569), противник опричнины. Здесь же он был задушен Малютой Скуратовым по приказу царя Ивана IV.

[16]тут же некоторое время был настоятелем преосвященный Тихон Задонский, прежде своего епископства. — В 1759–1761 гг. Тихон Задонский был архимандритом Отроча монастыря (о нем см. примеч. 52 к Главе первой).

[17]Желтков монастырь, где мощи святителя Арсения. — Тверской епископ Арсений (ум. 1409) был основателем тверского Желтикова монастыря.

[18]Мощи его на вскрытии и под спудом мощи келейника его… — Т. е. мощи, наглухо заделанные в раке (гробнице); сверху, в открытой раке, могли находиться открытые мощи. Так, в Архангельском соборе московского Кремля под открытыми мощами царевича Дмитрия («под спудом») были положены мощи черниговских чудотворцев князя Михаила и боярина Федора.

[19] В Новгороде… побывали в соборе… — Т. е. в Софийском соборе (1045–1050 гг.) Новгородского кремля.

[20] …в Юрьеве монастыре… графиня Орлова стала ему благотворить… угодить отцу Фотию, которого тогда там еще не было. — Юрьев монастырь был основан в начале XII в. «При поступлении Фотия в Юрьев монастырь, — читаем у М. И. Пыляева, — эта обитель была самая бедная, пришедшая в совершенную ветхость. Фотий выпросил у императора Александра I для поддержания монастыря ежегодно по 4000 руб. Но монастырь обогатился не этим вкладом — несколько миллионов было пожертвовано графиней Орловой для возобновления его <…>. Серебро, золото, бриллианты, рубины, сапфиры, изумруды, жемчуг и разные драгоценные в художественном отношении вещи напоминают как о несметных богатствах Орловой, так и о безграничности ее пожертвований…» (Пыляев, Старая Москва, с. 204); об этом же писал Д. Д. Благово (см. с. 375).

[21]помянуть и несчастного князя Долгорукова… мужа известной Натальи Борисовны… — Обер-камергер князь Иван Алексеевич Долгоруков (1708–1739), фаворит юного царя Петра II, «опутанный, — по словам историка, — сетью придворных интриг и «конъюнктур» своего отца (А. Г. Долгорукова. — Т. О.) и родственников <…>, гибнет наряду с ними, менее их виновный в их олигархических замыслах. Живя жизнью легкомысленного придворного только три года, князь Иван девять лет томится в Березовском остроге и в тюрьмах Тобольска и Шлюссельбурга и умирает страшной, позорной смертью — колесованием…» (Корсаков, с. 92). Казнь совершилась неподалеку от Скудельничьего кладбища под Новгородом. См. также примеч. 13 к Главе второй.

[22]домик Петра Великого, чтобы приложиться к иконе Спасителя, которая там находится… — М. И. Пыляев, подробно описав домик Петра I и две его жилые комнаты, отметил: «В одной из этих комнат теперь устроена часовня, где поставлен образ Спасителя и висит молитва «Отче наш», написанная рукою дочери Петра Елисаветы…» (Пыляев, Старый Петербург, с. 51). Здесь же в книге помещена фотография часовни (с. 59).

[23]был отделан вновь, с серебряным иконостасом, сделанным из серебра, отбитого у французов… — Казанский собор был построен в 1801–1811 гг. по проекту и под руководством архитектора А. Н. Воронихина. «Серебряный чеканной работы иконостас,— пишет историк Петербурга, — сделанный из серебра (40 пуд.), пожертвованного донскими казаками из добычи, доставшейся им от французов в 1812 г. Из этого серебра вначале предполагалось вылить четырех евангелистов; но в 1836 г. решено, с прибавкой 20 пуд. серебра, отлить иконостас» (Михневич Вл. Петербург весь на ладони… СПб., 1874, с. 156).

[24] Икона Казанской Божьей Матери, в богатейшей ризе из чистого золота… обеими императрицами… — Икона считалась покровительницей дома Романовых и русского воинства. Она находилась в Казани, откуда Иваном Грозным была перенесена в Москву и установлена в Казанском соборе (воздвигнутом в 1612 г. на средства князя Д. М. Пожарского в память освобождения города; до 1934 г. стоял рядом с Иверскими воротами на Ивановской (Красной) площади). Петр I перенес икону в Петербург. Ее поместили в церкви Рождества Богородицы, которая находилась на месте будущего Казанского собора (немного ближе к Невскому проспекту). Специально для нее и было решено строить новый собор. Риза для иконы была отлита в 1811 г. из червонного золота и украшена драгоценными камнями и жемчугом, пожертвованными императрицами Елизаветой Алексеевной и Марией Федоровной.

[25]множество иностранных знамен… взятых в последнюю войну с французами… — Во время последующего освободительного похода войск (1813–1814 гг.) в страны Западной Европы русским военачальникам вручались ключи от пройденных армией городов. Эти ключи, а также трофейные знамена и жезл маршала Даву были внесены для хранения в Казанский собор (всего 107 знамен и штандартов, 93 ключа; в 1914 г. эти трофеи были переданы Московскому историческому музею; жезл Даву хранится в Эрмитаже).

[26] Смольный монастырь… со времен Екатерины обращен в институт… — См. примеч. 10 к Главе третьей.

[27]весьма известной тогда Марье Антоновне, урожденной княжне Четвертинской. — Красавица М. А. Нарышкина (в свете ее называли «черноокою Аспазией». Г. Р. Державин посвятил ей стихотворение «Аспазия» (1809)) дочь польского князя Антония Святополк-Четвертинского и жена обер-егермейстера Д. Л. Нарышкина, в 1801–1814 гг. была открытой возлюбленной Александра I.

[28] Александра Ивановна Архарова «в 1848 г. жила в д. 46 по Б. Никитской, где у нее бывал Гоголь, учивший ее старшего сына Василия в 1831 г. в Петербурге, Грановский, С. М. Соловьев, Самарин и т. д. Ее дочь Екатерина была замужем за В. А. Черкасским» (Экз. В. К. Журавлевой, с. 339).

[29]любимым загородным местопребыванием вдовствующей императрицы… — После смерти своего супруга Павла I Мария Федоровна осталась жить в Павловске, где все было сохранено в том виде, как было при покойном императоре. Двор Марии Федоровны именовался «старым двором».

[30] Название Гатчины… много гатей от топкости местности. — Считается, что название Гатчина произошло от наименования небольшого старинного новгородского селения (XV—XVI вв.) Хотчино. Малонаселенная местность изобиловала непроходимыми густыми лесами и болотами, что могло дать основание объяснять название и таким образом, как передает Е. П. Янькова.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20