Властелин колец. Две крепости — Джон Толкин

Властелин колец. Две крепости — Джон Толкин

(1 голос5.0 из 5)

Летопись вторая из эпопеи «Властелин Колец»

Книга третья

Три кольца — владыкам эльфов под небесами,
Семь — царям гномов в дворцах под горами,
Девять — для смертных людей, обреченных тленью,
Одно — Властелину Мордора
На чёрном троне под тенью.
Кольцо — чтоб найти их, Кольцо — чтоб свести их
И силой Всевластия вместе сковать их
В ночи Мордора под тенью.

Уход Боромира

Арагорн спешил к вершине, внимательно вглядываясь в землю. Хоббиты ходят легко, и их следы трудно обнаружить даже Следопыту, но недалеко от вершины тропинку пересекал ручеёк, и на влажной земле он нашёл то, что искал.

«Я не ошибся, — сказал он сам себе. — Фродо взбегал на вершину холма. Интересно, что он там увидел? Но он вернулся той же дорогой и снова спустился с холма».

Арагорн колебался. Ему хотелось подняться и осмотреться и, быть может, увидеть что-нибудь, что разрешит его сомнения, но время не ждало. Внезапно он рванулся вперёд и побежал на вершину, по мощёной площадке и вверх по ступеням. Затем он сел в кресло и огляделся. Но солнце спряталось за тучи и окрестности тонули в туманной дымке. Арагорн обвёл глазами все стороны света, начиная с севера, однако не увидел ничего, кроме отдалённых холмов. Лишь очень далеко и высоко в небе парила большая птица, похожая на орла, которая широкими кругами плавно спускалась к земле.

Пока он всматривался в окрестности, его чуткие уши уловили шум, доносящийся снизу, из леса на западном берегу Реки. Арагорн замер. Послышались крики, среди которых он к своему ужасу различил пронзительные вопли орков. Затем вдруг хрипло и призывно взревел большой рог, и зов этот ударил в холмы и раскатился по ним гулким эхом, перекрыв своим гортанным криком рычание водопада.

— Рог Боромира! — воскликнул он. — Он в беде!

Арагорн спрыгнул с возвышения и помчался по тропе вниз. «Увы! Какой-то злой рок лежит на мне сегодня, и всё, что я делаю, оборачивается бедой… Где Сэм?»- думал он на бегу.

Пока он бежал, крики становились всё слабее, и всё отчаяннее звучал рог. Свирепо и резко взвыли орки, и призыв рога вдруг угас. Арагорн мчался теперь по самому низу склона, но прежде, чем он достиг подножия холма, шум стал стихать. Когда он повернул налево и побежал туда, откуда только что доносились крики, звуки всё отступали, и под конец он больше ничего не слышал. Держа наготове свой яркий меч, с криком «Элендил! Элендил!» Арагорн продирался сквозь заросли.

Примерно через милю от Парт Гален, на маленькой прогалине близ озера он нашёл Боромира. Тот сидел, прислонившись спиной к большому дереву, как будто отдыхая. Но Арагорн увидел, что он пронзён множеством стрел с чёрным оперением. В руке Боромира всё ещё был зажат меч, но клинок сломался около рукояти; его рог, расколотый надвое, лежал рядом. Вокруг валялось много убитых орков, и целая куча их возвышалась у его ног.

Арагорн опустился рядом с ним на колени. Боромир открыл глаза и попытался заговорить. Наконец раздались слова:

— Я пытался отнять у Фродо Кольцо… Я виновен. Я заплатил.

Его взгляд скользнул по сражённым врагам — не менее двадцати их лежало здесь.

— Их увели… невысокликов. Орки захватили их… Я думаю, что они живы: орки связали их…

Он замолчал и утомлённо сомкнул глаза, но спустя мгновение заговорил снова:

— Прощай, Арагорн. Иди в Минас Тирит и спаси мой народ! Я всё погубил.

— Нет! — произнёс Арагорн, взяв его за руку и целуя в лоб. — Ты победил. Немногие способны одержать такую победу. Спи с миром! Минас Тирит никогда не падёт!

Боромир улыбнулся.

— Какой дорогой они ушли? Был ли здесь Фродо? — спросил Арагорн.

Но Боромир больше ничего не сказал.

— Увы! — проговорил Арагорн. — Так умер наследник Денетора, Правителя Сторожевой Крепости! Это горький конец. Наш Отряд совсем развалился. Это я всё погубил. Напрасно Гэндальф надеялся на меня… Что же я теперь должен делать? Боромир завещал мне идти в Минас Тирит, и я всей душой стремлюсь туда же, но где Кольцо и Хранитель? Как я найду его и спасу наш Поход от краха?

Он всё ещё стоял на коленях, едва сдерживая слёзы, и продолжал сжимать руку Боромира. В таком положении его нашли Леголас и Гимли. Они появились с западного склона холма, тихо скользя, как на охоте, между деревьями. Гимли держал в руке топор, а Леголас свой длинный кинжал, его колчан был пуст. Выйдя на прогалину, они сначала застыли в изумлении, а потом горестно склонили головы при виде открывшейся им картины.

— Увы! — сказал Леголас, подходя к Арагорну. — Мы преследовали и убили в лесу много орков, но здесь мы были бы нужнее. Мы бросились сюда, когда услышали рог, но, как видим, слишком поздно. Боюсь, что ваши раны смертельны.

— Боромир мёртв, — тяжело проговорил Арагорн. — Я невредим, но меня не было здесь с ним. Он пал, защищая хоббитов, пока я был на холме.

— Хоббиты! — вскричал Гимли. — Где же они? Где Фродо?

— Я не знаю, — ответил Арагорн устало. — Перед смертью Боромир сказал мне, что орки связали их; он считал, что они живы. Я послал его вслед за Мерри и Пином, но спросить, были ли Фродо или Сэм с ним, я не успел — было уже поздно. Всё, что я сделал сегодня, обернулось бедой. Что же мы предпримем теперь?

— Прежде всего мы обязаны похоронить павшего, — сказал Леголас. — Мы не можем оставить его лежать, словно падаль, среди этих мерзких орков.

— Но мы должны спешить, — возразил Гимли. — Он не одобрил бы нашей медлительности. Мы должны преследовать орков, если есть надежда, что хоть один из наших товарищей жив и уведён в плен.

— Ведь мы не знаем, был ли Хранитель Кольца с ними или нет, — заметил Арагорн. — А вдруг мы его бросим? Быть может, сначала следует разыскать его? Тяжкий предстоит нам выбор!

— Тогда сделаем прежде всего то, что мы должны сделать, — сказал Леголас. — У нас нет ни времени, ни орудий, чтобы похоронить нашего друга, как полагается, и насыпать над ним курган. Мы могли бы закрыть его тело камнями.

— Это слишком долго и трудно, — возразил Гимли. — Здесь, у берега, и камней-то подходящих почти нет.

— Тогда мы положим его в лодку вместе с оружием и оружием побеждённых им врагов, — сказал Арагорн. — Мы проводим его до порога Рэроса и предадим Андуину. Река Гондора позаботится хотя бы о том, чтобы никакой лиходей не оскорбил его праха.

Они быстро обыскали тела орков и собрали их клинки, расколотые шлемы и щиты в груду.

— Смотрите! — воскликнул Арагорн. — Вот и следы! — Он вытащил из груды зловещего оружия два кинжала с широкими лезвиями и золотисто-красным узором и, поискав ещё, чёрные, отделанные красными камнями ножны.

— Это не орков! — сказал он. — Их носили хоббиты. Несомненно, орки ограбили их, но не решились взять клинки, зная, что это работа западных мастеров с наговором на погибель Мордора. Значит теперь наши друзья, если они ещё живы, безоружны. Я возьму эти вещи в надежде когда-нибудь вернуть их.

— А я, — сказал Леголас, — соберу все стрелы, какие смогу найти. Мой колчан пуст.

Он перерыл всю кучу, обшарил прогалину и нашёл немало неповреждённых стрел, которые, однако, были длиннее, чем те, какими обычно пользуются орки. Леголас пристально их рассматривал.

Арагорн же, посмотрев на убитых, сказал:

— Многие, что лежат здесь, не из Мордора. Если я что-нибудь знаю об орках и их племенах, то некоторые с севера, с Мглистых гор. Но кое-каких я вижу впервые. Их вооружение совершенно не похоже на обычное оружие орков!

Среди трупов было четыре воина-гоблина громадного роста, смуглых, раскосых, с толстыми ногами и длинными руками. Они были вооружены короткими широкими мечами, а не изогнутыми ятаганами, как принято у орков, и имели при себе луки из тиса, по длине и форме похожие на луки людей. На их щитах была начертана странная эмблема: маленькая белая рука в центре чёрного поля. А на их железных шлемах спереди была выведена белым металлом руна «S».

— Я до сих пор не видел таких знаков, — сказал Арагорн. — Что вы думаете?

— «S» — это Саурон, — сказал Гимли. — Самое очевидное прочтение.

— Нет! — возразил Леголас. — Саурон не пользуется рунами эльфов.

— И никогда он не пользуется своим настоящим именем, а также не позволяет его писать или произносить, — добавил Арагорн. — И он никогда не использует белый цвет. Орки из Барат-дура носят эмблему Красного Глаза.

Он на мгновение задумался.

— Я полагаю, что «S» — это Саруман, — сказал он наконец. — В Скальбурге творится нечто недоброе, и запад больше небезопасен. Всё, как опасался Гэндальф: предатель Саруман каким-то образом узнал о нашем походе. Весьма возможно, что ему известно и о гибели Гэндальфа. Выходцы из Мории могли ускользнуть от бдительных лориэнцев, или же они могли обойти Лориэн и попасть в Скальбург другим путём. Орки передвигаются быстро. Но у Сарумана много способов узнавать новости. Помните тех птиц?

— Ладно, у нас нет времени на разгадывание загадок, — перебил его Гимли. — Давайте унесём отсюда Боромира!

— Но затем нам придётся разгадать эти загадки, если мы хотим правильно выбрать путь, — ответил Арагорн.

— Может быть, здесь нет правильного выбора, — отозвался Гимли.

Взяв топор, Гимли срубил несколько веток. Они связали их вместе тетивами луков и настелили свои плащи на раму. На этих носилках они понесли тело своего друга к берегу вместе с трофеями его последней битвы, которые решено было отправить вместе с ним. Это был короткий, но нелёгкий путь, потому что Боромир был высок и могуч.

У кромки воды Арагорн остался охранять носилки, а Леголас и Гимли поспешили назад на Парт Гален. Идти нужно было не меньше мили, поэтому вернулись они нескоро, приведя с собой две лодки.

— Странные известия! — сказал Леголас. — На берегу оказались только две лодки. Мы не обнаружили никаких следов третьей.

— Были ли там орки? — спросил Арагорн.

— Мы не заметили никаких признаков этого, — ответил Гимли. — И орки взяли бы или уничтожили все лодки, и вещи тоже.

— Я поищу следы, когда мы вернёмся, — сказал Арагорн.

Они уложили Боромира на дно лодки и подложили ему под голову свёрнутый эльфийский плащ с капюшоном. Затем расчесали его длинные тёмные волосы и распустили их по плечам, застегнули на нём золотой пояс из Лориэна. Рядом положили его шлем, а на колени — осколки рога, рукоять и клинок его меча. В ногах сложили мечи его врагов. После этого они прицепили нос его лодки к корме другой и вывели их на воду, печально гребя вдоль берега, пока не вышли в стремнину рукава реки и не миновали зелёный газон Парт Галена. Крутые бока Тол Брандира пылали в солнечном свете: был поздний полдень. Проплыв немного к югу, они увидели перед собой брызги Рэроса, закрывшие даль золотым туманом. Рёв и грохот водопада сотрясал безветренный воздух.

Скорбно отвязали они похоронную лодку, в которой спокойно и мирно лежал Боромир, скользя по глади воды. Течение подхватило её и понесло дальше, в то время, как они, табаня вёслами, удерживали свою лодку на месте. Постепенно его лодка, отдаляясь, превратилась в тёмную точку среди золотого света, а затем вдруг исчезла. Рэрос грохотал по-прежнему. Река приняла Боромира, сына Денетора, и никогда больше не видели его в Минас Тирите, стоящим, как бывало, поутру на стенах Белой Крепости. Но в Гондоре потом долго говорили, что эльфийская лодка миновала водопад и пенистый водоворот и пронесла его вниз, через Осгилиат и широкую дельту Андуина, и ночью, под звёздами вынесла в Великое Море.

Трое друзей безмолвно проводили его взглядом. Затем Арагорн заговорил.

— Они будут высматривать его со стен Белой Крепости, — промолвил он. — Но он не вернётся ни с гор, ни с моря.

Сказав это, он начал петь:

Над Ристанией, поверх болот и степей, где высокие травы растут,

Пронёсся западный ветер и налетел на редут.

«Какую весть, о стремительный дух, принёс ты мне в эту ночь?

Осветил для тебя Боромира Высокого звёздный свет иль месяца луч?»

«Я видел: сквозь семь стремительных рек с серой и грозной водой,

Сквозь глухие просторы на север тёмный его уносил конь.

Сына Денетора рог громовой ветер тех мест слыхал,

А я, улетая всё дальше к востоку, больше его не встречал».

«О, Боромир! С высокой стены глядел я на запад вдали,

Но ты не вернулся с пустых равнин, с бурой безлюдной земли».

Леголас подхватил:

С приморских гор южный ветер слетел, с песчаных дюн и скал,

Протяжно, как в узком ущелье запел, над воротами простонал.

«Какую весть, о стенающий дух, донёс ты с юга ко мне?

Жив ещё Боромир Светлый? Он медлит, и я в тоске».

«Не знаю: живым я его не встречал. Так много костей лежит

Под грозным небом средь белых скал, ими берег тёмный покрыт.

И очень многих отнёс Андуин прямо в морской прилив.

Северный ветер ты лучше спроси. Я чую его порыв».

«О, Боромир! От крепких ворот дорога к югу ведёт,

Но ты не вернулся с морских берегов, где в скалах ветер поёт».

Арагорн снова запел:

Северный ветер коснулся ворот, створками их прогремев.

Ясно и холодно прозвучал над стеной его громкий напев.

«Какая весть, о могучий дух, волнует сейчас твою грудь?

И где теперь Боромир Смелый? Долог был его путь».

«Я слышал: донёс Амон Хен его клич. Ждала там его беда.

В бою треснул щит и сломался меч, и скрыла его вода.

Он так благороден и так величав, но в битве смертельно устал,

И Рэрос, Рэрос, Златой водопад, вечный приют ему дал».

«О, Боромир! Со стен крепостных будет направлен мой взгляд

Отныне и до исхода дней лишь на Рэрос, Златой водопад».

И кончилась песня. Затем они повернули свою лодку и повели её против течения так быстро, как могли, назад, к Парт Гален.

— Вы оставили мне восточный ветер, — сказал Гимли, — но я ничего не хочу говорить о нём.

— Так и должно быть, — ответил Арагорн. — В Минас Тирите терпят восточный ветер, но никто не спросит его о вестях. Однако Боромир идёт своим путём, а мы должны как можно быстрее выбрать наш.

Он осмотрел зелёный луг торопливо, но тщательно, часто склоняясь к самой земле.

— Здесь не было орков, — заявил он. — Помимо этого ничего нельзя сказать наверняка. Все следы здесь наши и помногу раз пересекаются. Я ничего не могу сказать о том, возвращался ли сюда кто-нибудь из хоббитов после того, как начались поиски Фродо.

Арагорн вернулся к берегу в том месте, где ручеёк, сочащийся из родника, струйкой впадал в Реку.

— Здесь есть несколько ясных отпечатков, — сказал он. — Хоббит вошёл в воду и вышел назад, но я не могу сказать, как давно это было.

— Ну, и как же ты разгадаешь эту загадку? — спросил Гимли.

Арагорн не стал отвечать сразу, а сначала вернулся к месту стоянки и осмотрел вещи.

— Двух заплечных мешков нет, — сказал он. — И один из них точно Сэма: он был заметно больше и тяжелее. Вот вам и ответ: Фродо уехал на лодке и его слуга вместе с ним. Фродо, должно быть, вернулся, когда никого из нас здесь уже не было. Я встретил Сэма, взбиравшегося на холм, и велел ему следовать за мной, но ясно, что он этого не сделал. Он угадал намерения своего хозяина и вернулся сюда до того, как Фродо уплыл. Ему не удалось так просто отделаться от Сэма!

— Но почему он оставил нас, не сказав ни слова? — спросил Гимли. — Это странный поступок!

— И геройский поступок! — сказал Арагорн. — Я думаю, Сэм был прав: Фродо не желал вести за собой ни одного друга на верную гибель в Мордор. Но он знал, что сам должен идти туда. Что-то случилось после того, как он оставил нас, что побороло его страх и сомнения.

— Может быть, орки наткнулись на него, и он бежал, — предположил Леголас.

— Он несомненно бежал, — ответил Арагорн. — Но я полагаю, что не от орков.

Что именно он думал о причине внезапного решения и бегства Фродо, Арагорн не сказал. Последние слова Боромира он сохранил втайне надолго.

— Итак, наконец кое-что прояснилось, — сказал Леголас. — Фродо больше нет на этой стороне Реки: только он мог взять лодку. И Сэм с ним: только он взял бы свой рюкзак.

— Теперь дело за нами, — сказал Гимли. — Мы должны либо взять оставшуюся лодку и последовать за Фродо, либо гнаться за орками пешком. Любой путь сулит мало надежды. Мы уже потеряли драгоценное время.

— Дайте мне подумать! — сказал Арагорн. — Быть может сейчас я сделаю правильный выбор и переборю злой рок этого несчастливого дня! — Некоторое время он стоял и молчал, но под конец сказал следующее: — Я буду преследовать орков. Я думал проводить Фродо до Мордора и остаться с ним до конца, но даже если я и найду его теперь в Глухоманье, я покину пленников на муки и смерть. Моё сердце наконец-то говорит ясно: судьба Хранителя более не в моих руках. Отряд сыграл свою роль. Мы, оставшиеся, не можем покинуть наших друзей, пока у нас ещё есть силы. Идёмте! Мы выступаем немедленно. Оставьте здесь всё, что можно! Мы не прервём погони ни днём, ни ночью!

Они подняли последнюю лодку и укрыли её между деревьев, спрятав под неё всё, что можно было оставить, кроме самого необходимого. Затем они покинули зелёную лужайку, Парт Гален. День уже угасал, когда они вернулись к той прогалине, где погиб Боромир. Здесь они разыскали след орков: это было нетрудно.

— Никакой другой народ так не топает, — сказал Леголас. — Похоже, им доставляет удовольствие рубить и крушить всё живое, что бы ни попалось на их пути.

— Но при этом они двигались очень быстро, — заметил Арагорн, — и они не устали. А позднее нам придётся искать их след среди голых камней.

— Так скорей за ними! — воскликнул Гимли. — Гномы тоже могут двигаться быстро, и они не менее выносливы, чем орки. Но погоня будет долгой: у них большое преимущество во времени.

— Да, — согласился Арагорн. — Нам всем понадобится выносливость гномов. Что ж! С надеждой или без неё мы пойдём по следам наших врагов. И горе им, если мы окажемся быстрее! Мы устроим такую погоню, которой будут дивиться все три рода — и эльфы, и гномы, и люди. Вперёд, Три Охотника!

Как олень, он прянул вперёд, быстро скользя между деревьями. Он вёл их, не останавливаясь, стремительно и без устали: цель была наконец-то определена. Леса вокруг озера остались позади. Они поднялись по длинному склону, гребень которого темнел на фоне краснеющего закатом неба. Сумерки сгущались, а они продолжали свой путь: серые тени на покрытой камнями земле.

Всадники Ристании

Сумерки сгустились. Лёгкий туман поднялся между деревьями и повис над блёклыми берегами Андуина, но небо было ясным. Появились звёзды. Растущая луна встала на западе, и тени от скал почернели. Они приблизились к подножию каменистых холмов, и их шаг замедлился: по следу стало идти гораздо труднее. Нагорье Эмин Муил тянулось с севера на юг двумя длинными обрывистыми хребтами. С запада их склоны были круты и почти неприступны, восточные же склоны значительно положе и изрезаны многочисленными оврагами и узкими лощинами. Всю ночь трое друзей карабкались вверх среди скал, поднялись на гребень первого и самого высокого хребта и снова спустились во мрак глубокой извилистой долины по другой его стороне.

Здесь в тихие прохладные предрассветные часы они устроили короткий привал. Луна давно уже зашла, звёзды сияли над ними, свет утра ещё не появился над тёмными холмами позади. Арагорн на время растерялся: след орков спустился в долину и исчез.

— Куда они могли свернуть, как ты думаешь? — спросил Леголас. — На север, прямиком к Скальбургу или к Фангорну, если, как ты считаешь, именно такова их цель? Или к югу, по направлению к Энтрице?

— Они не пойдут к реке, какую бы цель ни преследовали, — сказал Арагорн. — И, если только могущество Сарумана резко не возросло и в Рохане не стало совсем плохо, они выберут кратчайший из всех возможных путь через степи Ристании. Продолжим поиск к северу!

Глубокая долина тянулась между хребтами, как каменный жёлоб, и небольшой ручеёк струился между валунами по её дну. Справа угрюмо нависали утёсы, слева смутные и призрачные в ночи высились серые склоны. Трое друзей прошли к северу около мили. Арагорн искал след, изучая землю в расщелинах и оврагах, сбегающих с западного хребта. Леголас шёл немного впереди. Неожиданно эльф вскрикнул, и остальные подбежали к нему.

— Мы уже догнали кое-кого из тех, за кем охотимся, — сказал он, сопровождая свои слова жестом. — Взгляните!

Остальные посмотрели в указанном направлении и увидели груду тел, которую сначала они приняли за валуны, валяющиеся у подошвы склона. Там лежало пять мёртвых орков. Они были жестоко изрублены, а двое обезглавлены. Земля была пропитана их тёмной кровью.

— Ещё одна загадка! — воскликнул Гимли. — Но чтобы разгадать её, нужен дневной свет, а мы не можем ждать так долго.

— Тем не менее, это обнадёживает, — заметил Леголас. — Враги орков, вероятнее всего, наши друзья. Населены ли эти холмы?

— Нет, — сказал Арагорн. — Ристанийцы редко заходят сюда, и до Минас Тирита слишком далеко. Может быть, здесь охотился какой-то отряд людей с неизвестной нам целью. Но вряд ли. Я так не думаю.

— А что ты думаешь? — спросил Гимли.

— Я думаю, что враги привели врага с собой, — ответил Арагорн. — Это северные орки, пришедшие издалека. Среди убитых нет гигантских орков с той странной эмблемой. Полагаю, здесь была ссора — обычная вещь для такого сброда. Может быть, они спорили, каким путём идти дальше.

— Или о пленниках, — сказал Гимли. — Остаётся надеяться, что они не встретили свой конец заодно с вот этими.

Арагорн внимательно осмотрел землю по широкому кругу, но никаких других следов сражения не нашёл. Они двинулись дальше. Небо на востоке уже стало бледнеть, звёзды погасли, постепенно светало. Ещё немного к северу, и они подошли к узкой расщелине, сквозь которую тонкий ручей, падая и разбиваясь, прорубил себе каменистую тропку вниз, в долину. Кое-где по его берегам пробивалась трава и росли кустарники.

— Наконец-то! — сказал Арагорн. — Вот след, который мы искали! После спора орки поднялись вверх по этому ручью.

Преследователи быстро повернули и последовали по новой тропе. Они прыгали с камня на камень бодро, словно освежённые ночным отдыхом. Наконец они выбрались на вершину серого хребта, и вдруг свежий ветер развеял их волосы и плащи: холодный ветер рассвета.

Обернувшись, они увидели, как озарились за Рекой дальние холмы. В небе разгорался день. Над плечами тёмной земли вставал красный край солнца, но мир на западе оставался бесформенным и сумрачным. Однако, пока они стояли и смотрели, следы ночи растаяли и краски вернулись на просыпающуюся землю: зелень разлилась по степям Ристании, белые туманы замерцали над речными долинами и далеко слева, в тридцати или более лигах, встали голубые и пурпурные Белые горы, взметнув свои пики, увенчанные сверкающими снегами, которые утро окрасило в розовый цвет.

— Гондор! Гондор! — воскликнул Арагорн. — Увижу ли я тебя снова в лучший час?! Мой путь пока не ведёт на юг к твоим прозрачным рекам:

Гондор! Гондор! О, ты, что лежишь между Горами и Морем!

Западный ветер тебя овевал, Белого Дерева блеск освещал,

Изливаясь, словно мерцающий дождь, в сад Короля былого.

Стены гордые Крепости Белой! Свет венца и трона златого!

Гондор! О, Гондор! Засияет ли вновь блеск, что тебя освещал?

Пролетит ли западный ветер опять между Горами и Морем?

— А теперь идёмте! — сказал он, отведя глаза от юга и устремив их на северо-запад, на путь, по которому они должны были идти.

Хребет, на котором стояли друзья, круто обрывался у них под ногами. Примерно в двадцати саженях внизу был широкий изрезанный уступ, заканчивающийся отвесным утёсом — Восточная Стена Рохана. Так кончался Эмин Муил; перед ними до самого горизонта простирались зелёные степи Ристании.

— Смотрите! — воскликнул Леголас, указывая в бледное небо над ними. — Там снова орёл! Он очень высоко. Похоже, возвращается к северу. Он летит очень быстро. Смотрите!

— Нет, даже мои глаза не различают его, дорогой мой Леголас, — сказал Арагорн. — Он, должно быть, слишком высоко. Хотел бы я знать, кем он послан и зачем, если это та самая птица, которую я видел раньше. Но смотри! Я вижу нечто более близкое и более нужное: там что-то движется по равнине!

— Много точек, — сказал Леголас. — Это большой пеший отряд, но я не могу больше ничего добавить. Я не вижу, кто они. Они впереди на много лиг, полагаю, что на двенадцать. Однако на глаз трудно оценить расстояние на равнине.

— Тем не менее, мне кажется, что теперь нам не придётся искать след и гадать, куда идти, — заметил Гимли. — Давайте отыщем спуск вниз, да побыстрее.

— Сомневаюсь, что ты сумеешь найти спуск быстрее того, каким воспользовались орки, — отозвался Арагорн.

Они продолжили преследование своих врагов в ясном свете дня. По-видимому, орки двигались с самой большой скоростью, на какую были способны. Всё снова и снова преследователи находили оставленные или выброшенные вещи: пищевые мешки, огрызки и корки чёрствого серого хлеба, порванный чёрный плащ, подкованный железом башмак, разбитый о камни. След вёл к северу по самому краю обрыва, и наконец они вышли к глубокой расщелине, пробитой в скале потоком, который шумно низвергался вниз, рассыпая брызги. По этому узкому ущелью спускалась в долину ухабистая, с крутыми ступеньками тропа. Достигнув подножия, они вдохнули странный, резкий запах трав Ристании. Зелёное море тихо колыхалось у самых ног Эмин Муила. Падающий поток исчезал в густых зарослях камыша и водяных растений, и трое друзей слышали, как он журчит в зелёном туннеле, уводящем длинными пологими склонами к топям далёкой долины Энтрицы. Казалось, что они оставили зиму за холмами позади. Здесь воздух был влажнее и теплее и наполнен слабым ароматом, будто весна уже наступила и соки вновь побежали по траве и листьям. Леголас глубоко вздохнул, словно залпом сделал большой глоток после долгой жажды в пустынном краю.

— А-а! Пахнет зеленью! — сказал он. — Это лучше, чем выспаться. Бежим!

— Лёгкие ноги понесут здесь быстро, — сказал Арагорн. — Быть может, гораздо быстрее, чем обутых в тяжёлые башмаки орков. У нас есть шанс уменьшить их преимущество!

Они пустились бежать друг за другом, как гончие по свежему следу, и глаза их горели нетерпением. Широкая прогалина — безобразный коридор, протоптанный орками — вела почти точно на запад. Там, где они прошли, душистые травы Ристании были смяты и почернели. Внезапно Арагорн предупредительно вскрикнул и слегка обернулся.

— Стоп! — крикнул он. — Не подходите ко мне!

Он быстро побежал вправо, в сторону от основного следа, так как заметил другие следы, ведущие в том направлении. Это были частично затоптанные орками отпечатки маленьких босых ступней; сначала они шли прочь от основного следа, затем, пересекаясь со следами орка, резко поворачивали назад и, наконец, исчезали, окончательно затоптанные. В самой дальней точке Арагорн наклонился, что-то поднял в траве и бегом вернулся.

— Да, — сказал он, — дело ясное: следы хоббита. Думаю, Пина — они меньше, чем у других. И посмотрите на это! — Он поднял вещичку, блеснувшую в солнечном свете. Она была похожа на только что развернувшийся лист бука — дивная и совершенно чуждая этой безлесной равнине.

— Брошка с эльфийского плаща! — воскликнули Леголас и Гимли одновременно.

— Листья Лориэна не падают даром, — сказал Арагорн. — Её не уронили случайно: она брошена как знак для возможных преследователей. Думаю, что Пин нарочно отбежал от тропы для этого.

— Значит, по крайней мере, он был ещё жив, — заметил Гимли. — И мог пользоваться головой, и ногами тоже. Это обнадёживает. Мы больше не преследуем впустую.

— Будем надеяться, что он не слишком дорого заплатил за свою смелость, — произнёс Леголас. — Вперёд! У меня сердце кровью обливается при мысли, что этих весёлых мальчуганов гонят, как скот.

Солнце поднялось в зенит, а затем медленно покатилось вниз. Лёгкие облака пришли со стороны далёкого моря на юге и были унесены свежим ветром. Солнце садилось. Тени сзади росли и протягивались всё дальше к востоку. Но охотники продолжали бежать вперёд. Сутки миновали с тех пор, как погиб Боромир, а орки всё ещё были далеко впереди. Никто из них не попал пока в поле зрения на плоской равнине.

Когда мрак ночи сомкнулся над ними, Арагорн остановился. За весь день они сделали лишь две короткие передышки, и двенадцать лиг лежало между ними и Восточной Стеной, на которой они недавно стояли.

— Мы снова поставлены перед выбором, — сказал он. — Остановимся ли мы на ночь или пойдём вперёд до тех пор, пока сможем держаться на ногах?

— Если только наши враги тоже не остановятся, то, пока мы будем спать, они оставят нас далеко позади, — сказал Леголас.

— Наверное, даже орки должны останавливаться в походе? — проговорил Гимли.

— Орки редко путешествуют открыто при свете солнца, а эти так поступили, — возразил Леголас. — Без сомнения, они не будут отдыхать и ночью.

— Но если мы будем идти ночью, то не сможем разглядеть их след, — возразил Гимли.

— Их след прям и не сворачивает ни вправо, ни влево так далеко, насколько видят мои глаза, — ответил Леголас.

— Может быть, мне и удастся вести вас в темноте, не сбившись с прямой, — сказал Арагорн. — Но если мы заблудимся или они свернут в сторону, то, когда рассветёт, может пройти немало времени, пока след отыщется снова.

— И ещё одно, — добавил Гимли. — Только днём мы сможем заметить, не ответвляются ли от него какие-нибудь другие следы. Если одному из пленников удастся бежать или кого-то из них уведут к востоку, скажем, к Великой Реке, в Мордор, мы можем пропустить это место и никогда не узнать об этом.

— Это верно, — сказал Арагорн. — Но я хорошо разобрался в следах: преобладают орки Белой Руки и вся орда связана со Скальбургом. Их курс это подтверждает.

— Не следует слишком поспешно судить об их намерениях, — возразил Гимли. — И как насчёт побега? В темноте мы наверняка пропустили бы следы, которые привели тебя к броши.

— С тех пор орки, без сомнения, удвоили охрану, а пленники всё больше теряют силы, — вмешался Леголас. — Они не смогут бежать, если мы не поможем. Но об этом рано пока думать, сначала мы должны нагнать их.

— Но даже я. гном, привыкший путешествовать и не лишённый выносливости моего народа, не могу бежать всю дорогу до Скальбурга без отдыха, — сказал Гимли. — Моё сердце тоже обливается кровью, и я хотел бы продолжить путь как можно скорее, но сейчас я должен немного отдохнуть, чтобы бежать лучше. А если мы остановимся, то слепая ночь лучшее время для этого.

— Я сказал, что это будет трудный выбор, — произнёс Арагорн. — Ну, и на чём же мы кончим наш спор?

— Ты ведёшь нас, — ответил Гимли, — и ты самый опытный в таких вещах. Решай!

— Сердце влечёт меня идти, — сказал Леголас, — но мы должны держаться вместе. Я последую твоему совету.

— Вы вручаете выбор плохому советчику, — промолвил Арагорн. — С тех пор, как мы прошли через Аргонат, мои решения не были удачными.

Он довольно долго стоял, обратившись лицом к северо-западу, и молча вглядывался в надвигающуюся ночь.

— Мы не пойдём в темноте, — сказал он наконец. — Риск потерять след или пропустить любые ответвления от него кажется мне большим. Если бы луна давала достаточно света, мы могли бы воспользоваться им, но — увы! Она пока молодая и бледная, да и садится рано.

— И в любом случае, сегодня она за тучами, — проворчал Гимли. — Если бы Владычица дала нам светильник наподобие того, какой она подарила Фродо!

— Он гораздо нужнее там, где он есть, — сказал Арагорн. — Ведь истинная цель похода — там. А наша роль в великих делах этого времени весьма незначительна. Погоня с самого начала казалось тщетной и, быть может, её исход не зависит от того, прав ли я сейчас или ошибаюсь… Ну, я решил. Используем время наилучшим образом!

Он бросился на землю и мгновенно заснул, потому что не спал с той ночи, что прошла под тенью Тол Брандира. Прежде чем рассвело, Арагорн проснулся и встал. Гимли тихо лежал в глубокой дрёме, но Леголас стоял, вглядываясь в темноту на севере, задумчивый и безмолвный, как молодое дерево в безветренную ночь.

— Они очень, очень далеко, — сказал он печально, повернувшись к Арагорну. — Я чувствую сердцем, что они не отдыхали этой ночью. Теперь лишь орёл смог бы их догнать.

— Тем не менее, мы будем преследовать их так, как сможем, — сказал Арагорн и разбудил гнома:

— Вставай! Нам нужно идти, — сказал он. — След остывает!

— Но ещё совсем темно, — отозвался Гимли. — Даже Леголас с вершины хребта не смог разглядеть их, пока не встало солнце.

— Боюсь, что они ускользнули от моего взгляда и с равнины, и с вершины, и под луной, и под солнцем, — промолвил Леголас.

— Где бессилен взгляд, там земля донесёт до нас весть, — сказал Арагорн. — Земля должна стонать под их тяжёлой поступью.

Он растянулся плашмя, приложив ухо к дёрну, и так долго лежал неподвижно, что Гимли, поинтересовавшись, уж не упал ли он в обморок или не умер ли, заснул снова. Забрезжил рассвет, и слабый серый свет разлился вокруг них. Наконец Арагорн встал, и друзья смогли увидеть его лицо: оно было бледным и осунувшимся, а взгляд выражал беспокойство.

— Вести земли смутны и приводят в замешательство, — сказал он. — Никакого движения на много миль вокруг нас. Поступь наших врагов слаба и далека, но громко звучат копыта лошадей. Я припоминаю, что уже слышал их, когда засыпал, и этот звук нарушил мой сон: лошади, галопом скачущие на запад. Но теперь они быстро удаляются от нас к северу. Хотел бы я знать, что происходит в этих краях!

— Идёмте! — сказал Леголас.

Так начался третий день погони. Все его долгие часы они то торопливо шагали, то бежали под тучами и проблёскивающим сквозь них солнцем, словно усталость не могла потушить огонь, сжигавший их души. Заговаривали они редко, окружённые широкими пустыми пространствами. Их эльфийские плащи сливались с серовато-зелёными степями, так что увидеть охотников даже на расстоянии вытянутой руки могли бы только глаза эльфа при ярком свете полдня. В глубине души они часто благодарили Владычицу Лориэна за лембас, которые можно было есть даже на бегу и черпать в них свежие силы.

Весь день след их врагов вёл прямо на северо-запад, не сворачивая и не прерываясь. Уже на исходе дня они приблизились к пологим безлесным склонам, ведущим к горбатым холмам, которые плавно изгибались на горизонте. След орков немного отклонился к северу и стал слабее, так как грунт здесь был более твёрдым, а трава короткой. Вдали по левую сторону извивалась Энтрица: серебряная нить на зелёной подкладке. Не было заметно ничего движущегося. Арагорна часто удивляло, что он не видит следов ни животных, ни людей. Ристанийцы жили большей частью далеко на юге, у лесистых окраин Белых гор, скрытых сейчас туманом и тучами. Тем не менее, повелители коней держали прежде в Восточных Степях множество табунов и стад, и здесь часто можно было встретить пастухов. Даже зимой не сворачивались их палаточные лагеря. Но сейчас местность была пустынна, и стояла тишина, не предвещавшая мира.

В сумерках друзья снова остановились. Двадцать две лиги прошли они по долинам Рохана, и стена Эмин Муила скрылась уже в тенях на востоке. Молодой месяц блестел на туманном небе, но мало света давал он, и тускло мерцали звёзды.

— Сейчас мне особенно жалко терять время на отдых и на любую остановку, — сказал Леголас. — Орки бегут так, будто их подгоняет хлыст Саурона. Боюсь, что они успели достичь леса и тёмных холмов, и в настоящий момент уже пробираются в тени деревьев.

Гимли скрипнул зубами.

— Это горький конец наших надежд и трудов, — сказал он.

— Надежд, быть может, но не трудов, — отозвался Арагорн. — Мы не повернём назад. Но я устал. — Он обернулся и внимательно посмотрел на пройденный ими путь, откуда их нагоняла ночь с востока. — Странные дела творятся здесь. Я не доверяю тишине. Я не доверяю даже бледной луне. Звёзды слабы, а я устал так, как редко уставал раньше, устал не так, как следопыт, шедший по ясному следу. Здесь действует чья-то воля, которая подгоняет наших врагов и воздвигает перед нами невидимые барьеры: дух устал сильнее, чем тело.

— Верно! — сказал Леголас. — Я чувствую это с тех пор, как мы спустились с Эмин Муила. И воля эта не позади, а впереди нас.

Он указал рукой через равнины Рохана на запад, темнеющий под серпом луны.

— Саруман! — пробормотал Арагорн. — Но он не заставит нас отступить! Сейчас мы вынуждены остановиться… Вот и луна как раз прячется в подступившие тучи. Но когда вернётся день, мы пойдём на север между холмами и топями.

Как и прежде, первым вскочил Леголас, если он вообще когда-либо по-настоящему спал.

— Проснитесь! Проснитесь! — воскликнул он. — Заря уже алеет. Странные вещи ожидают нас у края леса. К добру или к худу, не знаю, но нас ждут. Проснитесь!

Остальные вскочили и почти сразу же двинулись в путь. Холмы медленно приближались. Они добрались до них за час до полудня: зелёные склоны, сливающиеся в хребет, вытянутый на север. У его подножия земля была сухой и трава короткой, но между ним и рекой, петляющей в блёклых зарослях тростника и камыша, раскинулась очень широкая, не менее десяти миль в поперечнике, низменность. Точно к западу от самого южного склона виднелся громадный круг, внутри которого дёрн был сбит и вытоптан многочисленными тяжёлыми ногами. За ним снова начинался след, оставленный орками. Он сворачивал к северу, вдоль сухого подножья холмов. Арагорн задержался и тщательно изучил следы.

— Они отдыхали здесь какое-то время, — сказал он. — Но даже отходящие следы уже старые. Боюсь, что сердце не обмануло тебя, Леголас: думаю, что прошло три раза по двенадцать часов с тех пор, как орки стояли, где стоим сейчас мы. Если они сохранили свою скорость, то должны были вчера на закате достичь границ Фангорна.

— Я ничего не могу различить ни на севере, ни на западе, кроме травы, теряющейся в тумане, — буркнул Гимли. — Мы сможем увидеть этот лес, если поднимемся на холмы?

— Он довольно далеко отсюда, — ответил Арагорн. — Если я правильно помню, холмы тянутся лиг на восемь или больше к северу, а затем до истоков Энтрицы к северо-западу простирается широкая равнина, ещё лиг пятнадцать, быть может.

— Так идём! — сказал Гимли. — Мои ноги смогут нести меня ещё мили и мили. Хотелось бы только, чтобы не было так тяжело на сердце.

Солнце садилось, когда они наконец приблизились к концу линии холмов. Они шли без остановки уже много часов, и теперь двигались медленно, а плечи Гимли окончательно поникли. Гномы тверды, как камни, и в работе и в пути, но, когда надежда окончательно угасла в его сердце, эта бесконечная погоня стала сказываться на нём. Арагорн, мрачный и безмолвный, шёл следом за ним, снова и снова задерживаясь, чтобы рассмотреть какие-то отпечатки на земле. Только Леголас шагал также легко, как всегда; его ноги едва заметно приминали траву, и слабые следы исчезали, когда она вновь выпрямлялась. Но в эльфийском дорожном хлебе он находил всё, что требовалось, и мог спать, если это состояние можно назвать сном, уводя свои мысли по неведомым путям сновидений эльфов, даже когда продолжал идти с открытыми глазами при свете этого мира.

— Давайте взберёмся на этот зелёный холм! — предложил он.

Остальные утомлённо последовали за ним, карабкаясь по длинному склону, который вывел их на вершину. Холм был круглый, ровный и голый, одиноко возвышающийся севернее всех прочих. Солнце село, и вечерние тени упали, как занавес. Они были одни в сером бесформенном мире без предметов и расстояний. Лишь далеко на северо-западе сумерки были гуще, чем умирающий свет: Мглистые горы и лес у их подножия.

— Ничего мы здесь не увидим, — проворчал Гимли. — Что ж, теперь мы снова должны остановиться и переждать ночь. Становится холодно!

— Со снегов дует северный ветер, — сказал Арагорн.

— И ещё до утра он сменится восточным, — отозвался Леголас. — Но остановимся, раз вам это необходимо. И не теряйте надежды. Завтрашний день неизвестен, и решения часто приходят с восходом солнца.

— Уже трижды вставало солнце за время нашей погони и не принесло совета, — сказал Гимли.

Ночь становилась всё холоднее. Арагорн и Гимли спали урывками и, просыпаясь, видели Леголаса, который стоял рядом с ними или прохаживался взад и вперёд, что-то тихо напевая на своём родном языке; и когда он пел, белые звёзды загорались на иссиня-чёрном небосводе. Так прошла ночь. Они проснулись вместе с рассветом, который медленно разгорался в небе, теперь чистом и безоблачном, пока наконец не вспыхнул восходом. Было зябко и ясно. Ветер дул с востока, и весь туман рассеялся; перед ними в резком свете чернела обширная пустая равнина.

Впереди на востоке виднелись открытые всем ветрам Нагорья Рохана, которые они уже много дней назад видели мельком с Великой Реки. С северо-запада подступал тёмный лес Фангорна: его тенистый край вставал примерно в десяти лигах, а дальние склоны терялись в голубой дымке. И ещё дальше мерцала, как бы завёрнутая в серый плащ, белая вершина Метедраса, крайнего пика Мглистых гор. От леса навстречу им текла Энтрица, теперь быстрая и узкая, с глубоко врезанными берегами. След орков поворачивал от холмов по направлению к реке.

Прослеживая своими зоркими глазами тропу орков до реки и за рекой к лесу, Арагорн увидел на зелёной стене вдали какую-то тень — тёмное, быстро движущееся пятно. Он бросился на землю и снова внимательно прислушался. Леголас стоял рядом с ним, притеняя свои ясные глаза эльфа длинной тонкой рукой, и видел не тени, не пятна, а маленькие фигурки всадников, многих всадников, и блеск утра на остриях их копий напоминал мерцание мельчайших звёзд. Далеко за ними тонкими волнистыми нитями поднимался тёмный дым.

В пустых полях было тихо, и Гимли слышал, как ветерок шелестит в траве.

— Всадники! — воскликнул Арагорн. — К нам приближается много всадников на быстрых конях!

— Да, — подтвердил Леголас. — Их сто пять. У них жёлтые волосы и тяжёлые копья. Их вождь очень рослый.

Арагорн улыбнулся.

— Остры глаза эльфов, — промолвил он.

— Да ну! Всадники чуть дальше, чем в пяти лигах! — отмахнулся Леголас.

— Пять лиг или одна, — проговорил Гимли, — мы не можем избежать встречи с ними на этой голой равнине. Подождём их здесь или пойдём своей дорогой?

— Мы подождём, — ответил Арагорн. — Я устал, а наша охота сорвалась. Или, во всяком случае, нас опередили другие, поскольку эти всадники возвращаются по следу орков. Мы можем получить от них новости.

— Или удары копьями, — добавил Гимли.

— Я вижу три пустых седла, но не вижу хоббитов, — промолвил Леголас.

— Я не сказал, что мы услышим хорошие вести, — произнёс Арагорн. — Но к добру или к худу мы подождём их здесь.

Три друга оставили вершину холма, где они были видны как на ладони на фоне бледного неба, и неторопливо спустились по северо-западному склону. Чуть выше подножия холма они остановились и, закутавшись в свои плащи, сели тесной группкой прямо среди вялой травы. Время тянулось медленно и нудно. Дул слабый, но пронизывающий ветер. Гимли тревожился.

— Что ты знаешь об этих всадниках, Арагорн? — спросил он. — Так ли уж нам нужно сидеть здесь, дожидаясь мгновенной смерти?

— Я жил среди них, — ответил Арагорн. — Они горды и своевольны, но прямодушны, их мысли честны, а поступки щедры. Они отважны, но не жестоки, мудры, но несведущи, не пишут книг, но поют баллады так же, как пели их люди перед Чёрными Годами. Но я не знаю ни что произошло здесь за последнее время, ни каково настроение ристанийцев сейчас, когда они оказались между предателем Саруманом и угрозой со стороны Саурона. Они давние союзники гондорцев, хотя не родня им. В минувшие годы, давным-давно, Эорл Младший привёл их с севера, и по крови они ближе к бардингам из Дола и беорнингам из Леса, среди которых и поныне много высоких светловолосых людей, подобных всадникам Ристании. Наконец, они не любят орков.

— Но Гэндальф говорил, что по слухам они платят дань Мордору, — сказал Гимли.

— Я верю в это не больше, чем верил Боромир, — отрезал Арагорн.

— Ты вскоре узнаешь правду, — сказал Леголас. — Они уже приближаются.

Наконец даже Гимли услышал далёкий топот скачущих лошадей. Всадники, возвращавшиеся по следу, повернули от реки и приблизились к холмам. Они неслись, как ветер.

Теперь над степью зазвучали ясные сильные голоса. Внезапно они подлетели с шумом, подобным грому, и передний всадник, слегка свернув, промчался у подножия холма и повёл отряд назад к югу вдоль западного края холмистой гряды. Они поскакали за ним: длинный ряд одетых в кольчуги воинов, стремительных, сверкающих, грозных и прекрасных.

Их лошади были высокого роста, сильные и изящных пропорций, с лоснящейся серой шкурой, развевающимися по ветру длинными хвостами и заплетёнными в косы гривами на гордых шеях. Люди, скакавшие на них, были под стать коням — высокие и стройные, их светло-льняные волосы выбивались из-под лёгких шлемов и длинными прядями летели за ними, лица были суровыми, с резкими чертами. В руках они держали длинные копья из ясеня, расписные щиты висели за спинами, на поясах — длинные мечи, кольчужные рубахи спускались до колен.

Они попарно проносились мимо, не замечая трёх чужаков, которые молча сидели в траве и насторожённо наблюдали за ними, хотя каждый воин поднимался на стременах и внимательно оглядывал окрестности. Отряд почти проехал, когда Арагорн внезапно поднялся и спросил громким голосом:

— Что нового на севере, всадники Ристании?

С изумительной скоростью и проворством они приостановили своих коней, повернулись и рассыпались кругом. Уже три друга оказались внутри кольца всадников, скачущих по окружности вверх по склону холма, за холмом и вниз, вокруг и вокруг них, всё сужая охват. Арагорн стоял молча, а двое других сидели неподвижно, гадая, в какую сторону повернут события.

Внезапно, без слова или крика, всадники остановились. Лес копий был направлен на чужаков, а некоторые наездники держали в руках луки, уже положив стрелы на тетиву. Один из них выехал вперёд: высокий воин, выше остальных, с его шлема, как гребень, спускался белый лошадиный хвост. Концом своего копья он почти коснулся груди Арагорна. Арагорн не шевельнулся.

— Кто вы такие и что вы делаете в этой стране? — спросил всадник на всеобщем языке. Его произношение и манера говорить напоминали речь гондорца Боромира.

— Меня называют Бродяжником, — ответил Арагорн. — Я пришёл с севера. Я выслеживаю орков.

Всадник соскочил с коня. Передав своё копьё другому, который подъехал к нему и тоже спешился, он обнажил свой меч и встал напротив Арагорна, пристально и не без удивления разглядывая его. Наконец он снова заговорил.

— Сначала я подумал, что вы сами орки, — сказал он. — Но теперь я вижу, что это не так. Вы, наверное, мало знаете об орках, если вышли на охоту за ними таким образом. Они быстры и хорошо вооружены, и их много. Если бы вы даже сумели догнать их, то мигом превратились бы из охотников в дичь. Но в тебе есть что-то странное, Бродяжник. — Всадник снова устремил свои ясные светлые глаза на следопыта. — Это имя не для такого, как ты. И одеяние твоё тоже необычно. Ты выскочил из травы? Как же вам удалось укрыться от наших взоров? Вы эльфы?

— Нет, — ответил Арагорн. — Только один из нас эльф: Леголас из Лесного Королевства в далёком Лихолесье. Но мы шли через Лориэн, и нас сопровождают дары и благосклонность Владычицы.

Всадник посмотрел на них ещё более удивлённо, но взгляд его посуровел.

— Так значит, есть Владычица в Золотом Лесу, как повествуют старые предания! — сказал он. — Говорят, что немногие избегли её сетей. Воистину непонятные дни! Но раз её благосклонность с вами, так, может быть, вы тоже ловцы в сети и чародеи? — Он внезапно устремил холодный взгляд на Леголаса и Гимли и спросил: — Почему вы молчите?

Гимли встал, крепко расставив ноги. Его рука легла на рукоять топора, тёмные глаза сверкнули.

— Назови мне своё имя, повелитель коней, и я скажу своё, и многое кроме этого, — заявил он.

— Что касается имени, — ответил всадник, глядя на гнома сверху вниз, — то чужаки должны представляться первыми. Однако меня зовут Эомир, сын Эомунда, и называют Третьим маршалом Ристании.

— Тогда Эомир, сын Эомунда, Третий маршал Ристании, позволь гному Гимли, сыну Глоина, предостеречь тебя от неразумных слов. Ты дурно говоришь о том, что много выше твоего понимания, и только недалёкий ум может оправдать тебя.

В глазах Эомира сверкнула молния, а воины Рохана сердито заворчали и сомкнулись, выставив копья.

— Я отрубил бы твою голову вместе с бородой и со всем прочим, мастер гном, будь она хоть немного повыше от земли, — бросил Эомир.

— Он здесь не один, — сказал Леголас, натянув тетиву и накладывая стрелу движением более быстрым, чем мог уследить взгляд. — Ты умрёшь прежде, чем нанесёшь удар.

Эомир поднял меч, и дело обернулось бы плохо, но Арагорн прыгнул между ними, подняв руку.

— Извини, Эомир! — воскликнул он. — Когда ты узнаешь больше, то поймёшь, почему мои товарищи рассердились. Мы не намерены вредить никому в Рохане — ни людям, ни коням. Не хочешь ли ты выслушать наш рассказ прежде, чем перейти к ударам?

— Хочу, — сказал Эомир, опуская меч. — Но странствующим по Ристании следовало бы поумерить заносчивость в эти смутные дни. Сначала скажи мне своё настоящее имя.

— Сначала скажи мне, кому вы служите, — возразил Арагорн. — Вы друзья или враги Саурона, Чёрного Властелина Мордора?

— Я служу только Владыке Рохана, герцогу Теодену, сыну Тенгеля, — ответил Эомир. — Мы не подчиняемся Властелину далёкой Чёрной Страны, но и не воюем сейчас с ним в открытую, и если вы бежите от него, вам лучше покинуть маркгерцогство. На всех наших границах сейчас беспокойно и нам угрожают, но мы стремимся только быть свободными и жить, как жили, охраняя наше достояние и не подчиняясь никакому постороннему властителю, доброму или злому. В лучшие времена мы были гостеприимны, но теперь непрошенных чужаков ждёт быстрая и суровая встреча. Говори! Кто ты? Кому ты служишь? И кто велел тебе преследовать орков в нашей стране?

— Я не служу, — сказал Арагорн, — но слуг Саурона я преследую в любой стране, где их встречу. Мало кто среди смертных людей знает об орках больше меня, и я не преследовал бы их таким образом, будь у меня выбор. Орки, за которыми мы гнались, пленили двух моих друзей. В таких обстоятельствах человек, не имеющий лошади, идёт пешком, и он не спрашивает разрешения идти по их следу. И он не пересчитывает врага по головам, разве что мечом. Я не безоружен.

Арагорн распахнул свой плащ. Эльфийские ножны блеснули, когда он схватился за них, и выхваченное лезвие Андрила полыхнуло, как пламя.

— Элендил! — воскликнул он. — Я Арагорн, сын Арахорна, а прозываюсь Элессар, Эльфийский Камень, Дунадан, наследник Исилдура, сына Элендила из Гондора. Вот Меч, Что Был Сломан и выкован заново! Поможешь ли ты мне или помешаешь мне? Решай быстро!

Гимли и Леголас смотрели на своего друга в изумлении: никогда до этого они не видели его ещё в таком настроении. Он словно вырос, а Эомир сжался, и на его живом лице промелькнул краткий отблеск могущества и величия каменных королей. На мгновение Леголасу почудилось, что на челе Арагорна вспыхнуло белое пламя, подобно сверкающей короне.

Эомир отступил и с благоговением посмотрел в его лицо, а затем опустил свои гордые глаза.

— Действительно странные дни, — пробормотал он. — Сказки и легенды оживают, выскакивая прямо из травы.

Затем он произнёс:

— Скажи мне, господин, что привело тебя сюда? И что значило тёмное пророчество? Уже давно Боромир, сын Денетора, отправился за ответом, и конь, которого мы дали ему, вернулся назад без седока. Что принес ты нам с севера?

— Необходимость выбора, — ответил Арагорн. — Можешь передать Теодену, сыну Тенгеля, следующее: перед ним лежит путь открытой войны, вместе с Сауроном или против него. Сегодня нельзя жить так, как прежде, и немногие сохранят то, что имеют. Но об этих важных вещах мы поговорим позже. Если судьба позволит, я сам приду к герцогу. Но сейчас я в большой нужде и прошу помощи или, по крайней мере, известий. Ты слышал, что мы преследуем орду орков, которые увели наших друзей. Что можешь ты сказать нам?

— Что вам не нужно преследовать их дальше, — ответил Эомир. — Орки уничтожены.

— А наши друзья?

— Мы не обнаружили никого, кроме орков.

— Однако, это странно, — сказал Арагорн. — Вы осмотрели убитых? Были ли там другие тела, кроме орков? Маленькие, как дети на ваш взгляд, без обуви, одетые в серое?

— Там не было ни гномов, ни детей, — сказал Эомир. — Мы сосчитали все трупы и обыскали их, сложили штабелем и затем сожгли, как это принято у нас. Пепел ещё курится.

— Мы говорим не о гномах и не о детях, — вставил Гимли. — Наши друзья были хоббитами.

— Хоббитами? — удивился Эомир. — А кто это? Это странное имя.

— Странное имя для странного народа, — печально проговорил Гимли. — Но они были очень дороги нам. Похоже, что вы в Рохане слышали о пророчестве, смутившем Минас Тирит. Там говорилось о невысоклике. Хоббиты и есть невысоклики.

— Невысоклики! — рассмеялся всадник, стоявший рядом с Эомиром. — Невысоклики! Но это всего лишь маленький народец из старых песен и детских сказок севера. Да где мы: в легенде или всё-таки стоим на зелёной траве среди бела дня?

— Одно другому не мешает, — заметил Арагорн. — Не мы, но наши потомки сложат легенды о нашем времени. Зелёная трава, говоришь ты? Это неисчерпаемый источник легенд, хоть ты и топчешь её при свете дня!

— Время не ждёт, — сказал всадник, не обращая внимания на Арагорна. — Мы спешим на юг, милорд. Оставьте этих сумасбродов фантазировать в одиночестве. Или давайте свяжем их и отвезём к герцогу.

— Спокойнее, Эотаин! — ответил ему Эомир на родном языке. — Оставь меня пока. Вели эореду собраться на тропе и приготовиться скакать к Переправе.

Эотаин, ворча, отошёл и передал приказ остальным. Всадники отъехали, оставив Эомира наедине с тремя друзьями.

— Всё, что ты сказал, странно, Арагорн, — заговорил он. — Но ты говоришь правду, это ясно. Народ маркгерцогства не лжёт, и потому его нелегко обмануть. Однако ты не сообщил всего. Быть может, теперь ты расскажешь более подробно о своём поручении, чтобы я решил, что делать?

— Я вышел из Имладриса, как его называют в песнях, много недель назад, — ответил Арагорн. — Со мной шёл Боромир из Минас Тирита. Я намеревался дойти до этого города вместе с сыном Денетора, чтобы помочь его народу в войне с Сауроном. Но отряд, с которым я шёл, имел другие цели. О них я не могу сейчас сказать. Нашим предводителем был Гэндальф Серый.

— Гэндальф! — воскликнул Эомир. — Гэндальф по прозвищу Серый Плащ известен в Ристании, но его имя — я хочу предостеречь тебя — уже давно не в почёте у герцога. Он много раз появлялся в нашей стране на памяти людей, спустя год или много лет, когда ему было угодно. Он вечный предвестник странных событий: носитель зла, как говорят теперь некоторые.

И впрямь, со времени его последнего появления летом дела пошли неладно. С этих пор начались наши трения с Саруманом. До этого мы считали Сарумана нашим другом, но затем появился Гэндальф и предостерёг нас, что в Скальбурге готовятся к внезапному нападению. Он сказал, что сам был пленником в Ортханке и с трудом бежал, и он просил помощи. Но Теоден не поверил ему, и Гэндальф ушёл. Не упоминай имени Гэндальфа в присутствии Теодена! Он не может судить справедливо. Ибо Гэндальф взял коня по имени Тенегон, самого лучшего в табунах герцога, вожака меарас, на которого позволено сесть только Владыке Ристании. Предком этого рода был великий конь Эорла, знавший человеческую речь. Семь ночей назад Тенегон вернулся, но гнев герцога не утих: конь теперь буен и не даётся в руки людей.

— Значит, Тенегон один нашёл дорогу с далёкого севера, — сказал Арагорн, — ибо именно там Гэндальф расстался с ним. Но увы! Гэндальф никогда более не сядет на коня. Его поглотила тьма в шахтах Мории, и он больше не вернётся.

— Дурные вести, — промолвил Эомир. — По крайней мере, для меня и для многих, но не для всех, в чём ты убедишься, если предстанешь перед герцогом.

— Эти вести более горестны, чем кто-либо может представить себе в этой стране. Тем болезненнее они отзовутся прежде ещё, чем кончится год, — сказал Арагорн. — Но когда вождь пал, оставшийся должен занять его место. Мне выпало вести отряд весь долгий путь от Мории. Мы шли через Лориэн — было бы намного лучше, если бы ты узнал истину о нём прежде, чем снова говорить об этом, — и оттуда вниз по Великой реке до Рэроса. Там был убит Боромир — теми самыми орками, которых вы уничтожили.

— Все твои известия горестны! — в ужасе вскричал Эомир. — Его смерть — великая утрата для Минас Тирита и для всех нас. Это был достойный человек! Его все хвалили. Он редко бывал в герцогстве, ибо почти всё время сражался на восточных границах, но я видел его. Он показался мне больше похожим на стремительных сыновей Эорла, чем на серьёзных гондорцев, и человеком, которому было предначертано стать со временем великим вождём своего народа. Но мы не слышали об этом горе Гондора. Когда он погиб?

— Уже идёт четвёртый день со дня его смерти, — ответил Арагорн. — И вечером того же дня мы отправились в путь из тени Тол Брандира.

— Пешком? — воскликнул Эомир.

— Да, как ты сам видишь.

В глазах Эомира отразилось громадное удивление.

— Бродяжник — слишком невыразительное прозвище, сын Арахорна, — сказал он. — Ветроног, назвал бы я тебя. Это деяние трёх друзей достойно быть воспетым во многих замках. Сорок пять лиг отмерили вы прежде, чем истекло четыре дня! Вынослив род Элендила!

Но теперь, господин, скажи, чего ты хочешь от меня. Я должен спешно вернуться к Теодену. В присутствии моих людей я высказался осторожно. Верно, что мы сейчас не воюем в открытую с Чёрной Страной, и есть некоторые, близкие к ушам герцога, которые дают трусливые советы. Однако война приближается. Мы не откажемся от старого союза с Гондором, и пока он борется, мы будем помогать ему: так говорю я и все, кто поддерживает меня. Мне поручен Восточный Рохан — поставлен под охрану Третьего маршала — и я передвинул все наши табуны и пастухов: отвёл их за Энтрицу. Здесь нет никого, кроме стражи и быстрых разведчиков.

— Так вы не платите дани Саурону? — спросил Гимли.

— Не платим и никогда не будем платить, — сказал Эомир, сверкнув глазами. — Однако до моих ушей дошло, что эта ложь всё ещё живёт. Несколько лет назад Властелин Чёрной Страны пожелал купить у нас коней за большую цену, но мы отказали ему, поскольку он заставил бы их служить злым целям. Тогда он послал грабителей орков, и они уводили коней везде, где удавалось, выбирая преимущественно чёрных: мало осталось этой масти у нас. По этой причине наша вражда с орками обострилась.

Но сейчас больше всего нас заботит Саруман. Он потребовал от нас стать его вассалами, и из-за этого несколько месяцев назад между нами началась война. Он привлёк к себе на службу орков, наездников на волках и дурных людей и отрезал нас от Ристанийского ущелья, так что мы осаждены и с востока, и с запада.

Трудно иметь дело с таким врагом: он чародей одновременно искусный и необычайно коварный, и может принимать множество видов. Говорят, что он появляется там и тут в образе старика в плаще и капюшоне; очень похож на Гэндальфа, по словам некоторых. Его шпионы ускользают от любых сетей, а его птицы зловещими предзнаменованиями бороздят небо. Я не знаю, чем всё это кончится, и моё сердце томят дурные предчувствия: сдаётся мне, что не все его друзья живут только в Скальбурге. Но когда ты попадёшь в замок, ты сам разберёшься. Или ты не собираешься идти туда? И я напрасно надеюсь, что ты послан мне в час нужды и сомненья?

— Я приду, когда смогу, — сказал Арагорн.

— Идём сейчас! — предложил Эомир. — Наследник Элендила поистине необходим сыновьям Эорла в трудную годину. В эти минуты в Западных Степях продолжаются бои, и я боюсь, что они могут окончиться для нас поражением.

Сюда на север я пришёл без приказа, и в моё отсутствие замок охраняет лишь немногочисленная стража. Но три ночи назад разведчики предупредили меня о том, что с Восточной Стены движется орда орков, и вдобавок сообщили, что некоторые из них носят белые знаки Сарумана. Подозревая союз между Ортханком и Чёрной Крепостью, которого я опасаюсь, я повёл свой эоред, мой собственный отряд, и мы настигли орков на исходе ночи два дня назад на границе Энтова леса. Мы окружили их и вчера на рассвете сразились. Я потерял пятнадцать человек и двенадцать лошадей. Орков оказалось больше, чем мы полагали. К ним присоединились другие, пришедшие с востока через Великую Реку — их след лежит немного севернее этого места, — и ещё одна группа вышла из леса. Гигантские орки, которые тоже несли белую руку Скальбурга: эта порода гораздо сильнее и свирепее прочих.

В конце концов мы одолели их. Но мы слишком долго отсутствовали. Нас ждут на юге и на западе. Так почему бы вам не пойти с нами? Как видите, есть свободные лошади. Там найдётся дело для Меча, да и топору Гимли и луку Леголаса тоже, если они простят мои необдуманные слова, касающиеся Владычицы Леса. Я сказал лишь то, что говорят все в моей стране, и охотно узнал бы правду.

— Благодарю тебя за прямую речь, — сказал Арагорн. — Сердце влечёт меня присоединиться к тебе, но я не могу бросить друзей, пока ещё остаётся надежда.

— Надежде нет места, — возразил Эомир. — Мы не нашли твоих друзей на северной границе.

— Но мои друзья не остались и позади. Недалеко от Восточной Стены мы нашли ясное свидетельство того, что по крайней мере один из них был тогда жив. Но мы не обнаружили ни следа их на всём пространстве между Стеной и холмами, и никакой след не уводил в сторону от основной тропы, если только мой опыт не изменил мне.

— Так что же, ты полагаешь, с ними случилось?

— Я не знаю. Они могли быть убиты и сожжены вместе с орками, но ты заверил, что этого не произошло, — и я больше этого не опасаюсь. Могу предположить только, что ни были уведены вглубь леса перед битвой или, может быть, до того, как вы окружили ваших врагов. Можешь ли ты поручиться, что никто не вырвался от вас таким образом?

— Я могу поручиться, что ни один орк не спасся после того, как мы увидели их, — сказал Эомир. — Перед битвой мы растянулись вдоль края леса, и после этого ни одна живая душа не прорвалась сквозь наше кольцо. Тем более, что твои друзья не орки. Не обладают ведь они искусством эльфов?

— Наши друзья были одеты так же, как и мы, — сказал Арагорн, — а вы не заметили нас при ясном дневном свете.

— Я забыл об этом, — проговорил Эомир. — Трудно быть в чём-либо уверенным среди стольких чудес. Мир становится всё более странным: эльф и гном идут вместе по нашим обычным степям, и люди говорят с Владычицей Леса и остаются в живых, и Меч, что был сломан в давние времена, прежде чем в Рохан прискакали отцы наших отцов, вновь годен для битвы… Как же человеку решить, что надлежит делать, в такое время?

— Так же, как всегда решал, — ответил Арагорн. — Добро и зло не изменились со вчерашнего дня, и они не стали одним для эльфов и гномов и другим для людей. Долг человека различать их как в Золотом Лесу, так и в собственном доме.

— Поистине так, — сказал Эомир. — Но я не сомневаюсь ни в тебе, ни в том, что охотнее всего сделал бы. Однако я не свободен в своих поступках. Против наших законов позволять чужакам расхаживать, где им угодно, по нашей земле, пока сам герцог не даст им разрешения на это, и особо строго соблюдается этот приказ в дни опасности. Я просил тебя вернуться вместе со мной добровольно, но ты не захотел. Я не желал бы начинать сражение сотни с тремя.

— Не думаю, чтобы ваши законы требовали от тебя этого, — возразил Арагорн. — Я не чужак. Я бывал в этой стране прежде, и не один раз, и скакал с войском ристанийцев, хоть и под другим именем и в ином обличье. Тебя я раньше не встречал, ибо ты молод, но я беседовал с Эомундом, твоим отцом, и с Теоденом, сыном Тенгеля. Никогда в прежние дни ни один Владыка этой страны не принуждал человека отказываться от таких поисков, как мои. Мой долг абсолютно ясен: продолжать их. Так реши же, сын Эомунда; выбор должен быть наконец сделан. Помоги нам или, на худой конец, позволь нам свободно уйти. Или позаботься исполнить ваш закон. Если ты выберешь это, то в меньшем числе вернётесь вы в войско или к вашему герцогу.

Эомир помолчал немного, потом сказал:

— Мы оба должны спешить. Мои воины раздражены отлучкой, а ваша надежда угасает с каждым часом. Вот моё решение: вы можете идти. Более того — я дам вам лошадей. Прошу только об одном: когда ваши поиски завершатся или окажутся тщетными, возвращайтесь с лошадьми через переправу в Медусельд, замок в Эдорасе, где находится сейчас Теоден. Этим вы убедите его, что я решил верно. Я тоже там буду, и, быть может, моя жизнь будет находиться в ваших руках. Не подведи!

— Не подведу! — ответил Арагорн.

Громадное удивление всего отряда и много мрачных и полных сомнения взглядов вызвал приказ Эомира отдать свободных коней путникам, но лишь Эотаин отважился высказаться открыто:

— Это ещё неплохо для господина из рода гондорцев, на что он претендует, — сказал он. — Но слышал ли кто-нибудь, чтобы коня Герцогства отдали гному?

— Никто, — ответил Гимли. — И не беспокойтесь: никто никогда этого и не услышит. Я лучше пойду пешком, чем сяду на спину такого гигантского зверя по доброй воле или по принуждению.

— Но сейчас тебе придётся сесть на коня, иначе ты задержишь нас, — сказал Арагорн.

— Садись сзади меня, друг Гимли, — предложил Леголас. — Тогда всё будет в порядке: тебе не придётся ни брать лошадь, ни возиться с ней.

Арагорну подвели высокого тёмно-серого коня, и следопыт сел на него.

— Его имя Счастьедар, — сообщил Эомир. — Пусть он послушно несёт тебя и к лучшей участи, чем Гарульфа, его покойного хозяина!

Леголасу дали более низкого и светлого коня, но норовистого и горячего, по кличке Арод. Однако Леголас попросил снять седло и узду.

— Я в них не нуждаюсь, — сказал он и легко вскочил на коня.

К общему удивлению, Арод покорно нёс его и охотно повиновался подаваемым командам; таков был способ общения эльфов со всеми добрыми животными. Гимли помогли сесть позади эльфа, и он вцепился в своего друга, чувствуя себя не более спокойно, чем Сэм Скромби в лодке.

— Добрый путь и удачи в поисках! — крикнул Эомир. — Возвращайтесь как можно скорее, и пусть в будущем наши мечи сверкнут вместе!

— Я приду, — сказал Арагорн.

— И я тоже приду, — сказал Гимли. — Вопрос о Владычице Галадриэли всё ещё не улажен. Я научу тебя учтивым речам!

— Посмотрим, — сказал Эомир. — Произошло столько странных событий, что учиться учтивости к прекрасной даме под ласковыми ударами топора гнома не покажется великим чудом. Добрый путь!

На этом они расстались. Кони Ристании были очень резвы; когда Гимли оглянулся, отряд Эомира едва виднелся вдали. Арагорн не мог оглядываться: он следил за мелькавшей перед ним тропой, низко склонив голову к шее Счастьедара. Прежде чем они подъехали к берегу Энтрицы, они заметили другой след, о котором говорил Эомир, идущий с востока, от Нагорий.

Арагорн спешился и изучил землю, затем снова вскочил в седло, отъехал, склонившись на бок, немного к востоку, заботясь о том, чтобы не затоптать следы, затем снова спешился и исследовал грунт, прохаживаясь взад и вперёд.

— Здесь мало что можно выяснить, — сказал он, возвратясь. — Основная орочья тропа затоптана всадниками на их обратном пути; к лесу они ехали ближе к реке. Но эти следы с востока свежие и ясные. И нет ни одного следа, ведущего назад к Андуину. Теперь мы должны ехать медленнее, чтобы быть уверенными, что ни один след не ответвляется от основного. С этого места орки должны были заметить, что их преследуют; они могли сделать попытку увести своих пленников прежде, чем были настигнуты.

Пока они скакали вперёд, небо затянуло. С Нагорья пришли низкие серые тучи. Туманная дымка скрыла солнце. Всё ближе вырисовывались покрытые лесом склоны Фангорна, медленно темнеющие по мере того, как солнце клонилось к западу. Они не видели никаких признаков новой орочьей тропы ни справа, ни слева, но тут и там им попадались мёртвые орки, лежавшие в конце оставленных ими следов с торчащими в спине или горле стрелами с серым оперением.

Наконец, уже под вечер, они выехали на край леса и нашли на открытой поляне между первыми деревьями место большого костра. Зола была ещё тёплой и дымилась. В стороне была громадная куча шлемов и кольчуг, расколотых щитов и сломанных мечей, луков и дротиков и другого оружия. На колу в середине была надета голова громадного гоблина; на его разбитом шлеме ещё была видна белая эмблема. Чуть дальше, рядом с рекой, там, где она стремительно вырывалась из-под покрова леса, высился недавно насыпанный курган. Рыхлая земля была покрыта свежесрезанными ветвями; вокруг неё было воткнуто пятнадцать копий.

Арагон и его спутники исследовали окрестности поля битвы, но день угасал, и тусклое вечернее солнце садилось в тумане. К началу ночи они не нашли ни следа Мерри или Пина.

— Большего мы сделать не можем, — печально проговорил Гимли. — Мы встретили немало загадок с тех пор, как подошли к Тол Брандиру, но эта — сложнейшая из всех. Полагаю, что обгорелые кости хоббитов смешались с костями орков. Это будет тяжёлой вестью для Фродо, если он доживёт до того, чтобы её услышать, и для старого хоббита, который ждёт в Раздоле. Элронд был против их участия в походе.

— А Гэндальф нет, — отозвался Леголас.

— Но Гэндальф сам решил идти с нами, и он первый погиб, — ответил Гимли. — Дар предвидения изменил ему.

— Совет Гэндальфа был основан не на предвидении собственной безопасности или безопасности других, — сказал Арагорн. — Есть дела, которые лучше начать, чем отказаться от них, даже если они могут окончиться крахом. Но я не хочу уходить отсюда сейчас. Во всяком случае, мы должны дождаться здесь утреннего света.

Друзья расположились на ночлег немного в стороне от поля битвы под раскидистым деревом, похожим на каштан, которое, однако, до сих пор сохранило бурую прошлогоднюю листву, напоминающую длинные скрюченные пальцы на сухих руках; она уныло шуршала под ночным ветерком.

Гимли дрожал. У них было только по одному шерстяному одеялу на каждого.

— Давайте разведём костёр, — сказал он. — Меня больше не волнует опасность, даже если орки слетятся на него такой же тучей, как летние мотыльки на лампу.

— Если бедолаги хоббиты заблудились в лесу, костёр может привлечь их сюда, — сказал Леголас.

— И может привлечь не только орков и хоббитов, — отозвался Арагорн. — Мы вблизи горных границ предателя Сарумана. Кроме того, мы на самом краю Фангорна, а говорят, что рискованно рубить деревья в этом лесу.

— Но ристанийцы устроили здесь вчера большой костёр, — сказал Гимли. — И они рубили деревья для огня, как мы видели. Однако они благополучно провели здесь ночь после завершения своих трудов.

— Их было много, — возразил Арагорн. — И им нет дела до гнева Фангорна, поскольку они появляются здесь редко и не бродят под деревьями. Нам же, похоже, предстоит зайти в самый лес. Так будьте осторожны! Не рубите живых деревьев!

— Этого и не нужно, — заметил Гимли. — После всадников осталось довольно щепок и веток, и здесь очень много сушняка.

Он набрал топлива и принялся высекать огонь. Арагорн молча сидел, прислонясь спиной к дереву и погрузившись в свои мысли, а Леголас стоял поотдаль на опушке и всматривался в глубокую тень леса, слегка подавшись вперёд, словно пытался уловить звучащие вдали голоса.

Когда гном развёл небольшой костёр, друзья придвинулись к нему и сели вместе, загородив свет своими закутанными в плащи фигурами. Леголас взглянул вверх на простирающиеся над ними ветви дерева.

— Смотрите! — сказал он. — Дерево радуется огню!

Быть может, колеблющиеся тени обманывали их взоры, но всем им померещилось, что сучья клонятся и изгибаются так, чтобы оказаться над пламенем, а верхние ветви опускаются, тогда как бурые листья распрямились и трутся друг о друга, словно замёрзшие морщинистые руки, тянущиеся к теплу.

Друзья промолчали, потому что тёмный, неведомый лес показался им неожиданно огромным затаившимся существом, полным неведомых намерений. Немного погодя Леголас заговорил снова:

— Келеборн не советовал нам заходить вглубь Фангорна, — сказал он. — Не знаешь, почему, Арагорн? Что это за сказки о лесе, которые слышал Боромир?

— Я слышал много легенд в Гондоре и других местах, — ответил Арагорн, — но до слов Келеборна я считал их только сказками, которые люди и не выдают за правду. Я хотел спросить тебя, что же из них соответствует истине. А если лесной эльф не знает, что может ответить человек?

— В своих путешествиях ты заходил дальше меня, — сказал Леголас. — Я ничего не слышал об этом на моей родине, кроме нескольких песен, рассказывающих о том, как некогда, очень давно, здесь жили онодримы, которых люди называют энтами. Ибо Фангорн стар, стар даже с точки зрения эльфов.

— Да, он стар, — подтвердил Арагорн. — Он стар, как лес у Могильников, и гораздо больше. Элронд говорил, что они сродни: последние остатки могучих лесов эпохи Эльдер, в которых бродили перворожденные, когда люди ещё спали. Но Фангорн хранит в себе собственную тайну. В чём она заключается, я не знаю.

— А я и не хочу узнать, — сказал Гимли. — Пусть обитатели Фангорна не волнуются! Я вовсе не собираюсь их тревожить.

Они кинули жребий. Первому выпало караулить Гимли. Остальные легли и почти сразу же заснули.

— Гимли! — сонно проговорил Арагорн. — Не забывай, что опасно рубить ветви или сучья с живых деревьев в Фангорне. Но не отходи далеко в поисках топлива. Лучше дай костру угаснуть! В случае чего буди меня!

Вслед за этим он погрузился в сон. Леголас уже лежал неподвижно, его тонкие руки были сложены на груди, а глаза, как это в обычае у эльфов, открыты и отражали одновременно и текущую ночь, и глубокий сон. Гимли сидел, сгорбившись, у огня и задумчиво проводил большим пальцем по лезвию топора. Дерево шелестело. Других звуков не было.

Внезапно он поднял взгляд и обнаружил как раз за краем светового круга от костра согбенного старика, опирающегося на посох, и закутанного в серый плащ; его широкополая шляпа была надвинута до самых глаз. Гимли, изумлённо вскрикнув, вскочил с единственной мыслью, мгновенно пришедшей ему в голову, что Саруман поймал их. Арагорн и Леголас, мгновенно пробудившись, сели и вытаращили глаза. Старик не говорил и не двигался.

— Итак, отец, чем мы можем быть вам полезны? — спросил Арагорн, вскочив на ноги. — Если вам холодно, подойдите и обогрейтесь!

Он шагнул вперёд, но старик исчез. И следа от него не осталось поблизости, а они не отважились отойти далеко. Луна ушла, и ночь была очень тёмной.

Внезапно Леголас закричал:

— Лошади! Лошади!

Лошадей не было. Они сорвались с привязи и исчезли. Некоторое время друзья стояли неподвижно и молча, потрясённые этим новым ударом злого рока. Они были у границы Фангорна, и бесконечные лиги лежали между ними и воинами Рохана, их единственными друзьями в этой обширной и полной опасностей стране. Пока они стояли, им послышались далеко в ночи конское ржанье и храп. Затем всё снова стихло, кроме холодного шороха ветвей.

— Итак, они ускакали, — проговорил наконец Арагорн. — Мы не можем найти или поймать их, значит, если они не вернутся по собственной воле, нам придётся обойтись без них. Мы начали путь пешком и продолжим его так же.

— Пешком! — сердито бросил Гимли. — Ноги не смогут прокормить нас так же хорошо, как нести!

Он подбросил топлива в костёр и плюхнулся рядом с ним.

— Всего несколько часов назад ты не соглашался сесть на ристанийского коня, — рассмеялся Леголас. — А теперь тебе непременно нужно ехать верхом!

— Что-то не похоже, что мне представится такая возможность, — проворчал Гимли. — Хотите узнать, что я думаю? — начал он снова, немного спустя. — Я думаю, что это был Саруман. Кто ещё? Помните слова Эомира: он ходит в образе старика в плаще и капюшоне. Он так и сказал. Старик исчез вместе с нашими лошадьми или спугнул их, вот мы и засели тут. Это плохо для нас кончится, запомните мои слова!

— Запомнил, — сказал Арагорн. — Но запомнил также и то, что этот старик был в шляпе, а не в капюшоне. Однако я не сомневаюсь в правоте твоего предположения, и значит, мы подвергаемся здесь опасности и днём, и ночью. Но сейчас нам ничего не остаётся, как продолжить отдых, пока возможно. Теперь я буду часовым, Гимли. Мне нужнее подумать, чем выспаться.

Ночь тянулась медленно. Леголас сменил Арагорна, а Гимли — Леголаса, и его вахта кончилась, но ничего не случилось. Старик больше не показывался, и лошади не возвратились.

Урхи

Пин видел мрачный и мучительный сон: ему казалось, что он слышит свой собственный слабый голосок, эхом отдающийся в чёрных туннелях: «Фродо, Фродо!». Но вместо Фродо сотни отвратительных оркских рож скалилось на него из мглы, сотни безобразных рук тянулись к нему со всех сторон. Где Мерри?

Он проснулся. Холодный воздух коснулся его лица. Он лежал на спине. Настал вечер, и небо над ним быстро тускнело. Пин повернулся и убедился, что сон был немногим хуже яви. Его запястья, колени и лодыжки были стянуты верёвками. Рядом лежал Мерри с бледным до белизны лицом и лбом, обвязанным грязной тряпкой. А вокруг них стояло и сидело множество орков.

В раскалывающейся от боли голове Пина медленно всплыли обрывки воспоминаний, постепенно отделяясь от остатков сна. Конечно: они с Мерри побежали в лес. И что только на них нашло? Зачем они так понеслись, не послушав Бродяжника? Они долго бежали и кричали — он не мог вспомнить, как далеко и как долго, — и внезапно наскочили прямо на банду орков, которые стояли, прислушиваясь, но, по-видимому, не замечая Мерри и Пина, пока те не направились прямо к ним в руки. Тогда они завопили и ещё целые дюжины гоблинов выскочили из-за деревьев. Они с Мерри обнажили мечи, но орки не пожелали драться, а всё только старались схватить их, даже когда Мерри отсёк несколько рук и кистей. Эх, старина Мерри!

Затем из-за деревьев выскочил Боромир. Он-то заставил их драться: многих убил, а остальные бежали. Но они не успели отойти далеко, как их снова атаковали — не меньше сотни орков, и некоторые из них очень крупные; дождём посыпались стрелы, все на Боромира. Боромир протрубил в свой громадный рог: зов гулко раскатился по лесу, и сначала орки испугались и отступили, но, не услышав в ответ ничего, кроме эха, напали яростнее, чем прежде. Пин почти ничего больше не помнил. Последнее, что он видел, это Боромир, прислонившийся к дереву и выдёргивающий стрелу; затем обрушилась тьма.

— Полагаю, что меня стукнули по голове, — сказал он сам себе. — Не удивлюсь, если Мерри досталось не меньше. Что сталось с Боромиром? Почему орки нас не убили? Где мы, и куда нас тащат?

Он не мог ответить на эти вопросы. Он замёрз, и его мутило.

«И зачем только Гэндальф уговорил Элронда отпустить нас! — подумал он. — Какой толк был от меня? Одни неприятности: лишняя забота и дополнительная обуза. А теперь я похищен, и стал дополнительной обузой для орков… Хоть бы Бродяжник или кто-нибудь пришёл и освободил нас! Но вправе ли я хотеть этого? А если это нарушает все планы?! Я должен освободиться!»

Он слегка пошевелился, но зря. Один из орков сидел рядом с хоббитами и говорил что-то другому стражнику на их отвратительном наречии.

— Отдыхай, пока можешь, мелкий недоумок! — тут же сказал он Пину на всеобщем языке, который прозвучал почти так же безобразно, как его родная речь. — Отдыхай, пока можешь! Мы вскоре найдём применение твоим ногам. Ты пожалеешь, что они у тебя вообще есть, прежде чем мы дойдём!

— Будь моя воля, так ты уже жалел бы, что не умер, — сказал другой. — Ты бы у меня запищал, жалкий крысёныш!

Он встал над Пином, приблизив свои жёлтые клыки к его лицу. В руке он держал чёрный нож с длинным зазубренным лезвием.

— Лежи смирно, или я пощекочу тебя вот этим, — прошипел он. — Не напоминай о себе, а то я забуду данный мне приказ. Проклятые скальбургцы! Углук у багронк ша пушдуг Саруман-глоб бубхош скай…

Он начал длинную гневную речь на своём языке, которая постепенно сошла на неразборчивое бормотание и завершилась рыком.

Перепуганный Пин лежал тихо, хотя боль в его запястьях и лодыжках усиливалась, а камни под ним впивались в спину. Чтобы отвлечься от своих ощущений, он начал напряжённо прислушиваться ко всему, что мог услышать. Вокруг раздавалось много голосов, и в этих голосах орков всё время звучали ненависть и гнев. Вероятнее всего, начиналось что-то похожее на ссору, которая всё разгоралась.

К удивлению Пина, довольно многое из разговоров было понятно: большая часть орков пользовалась обычным языком. По-видимому, орда состояла из двух или трёх совершенно различных племён, которые не понимали наречий друг друга. Гневный спор касался того, что они должны предпринять дальше: какой дорогой идти и что делать с пленниками.

— Нет времени заняться ими как следует, — сказал один. — Некогда забавляться на бегу.

— С этим ничего не поделаешь, — сказал другой, — Но почему бы не убить их быстро, прямо теперь? Они проклятая обуза, а мы спешим. Вечереет, нам пора бы двигаться дальше.

— Приказ, — низко и хрипло рыкнул третий голос. — Убейте всех, но не невысокликов; они должны быть доставлены живыми и как можно скорее. Таков мой приказ.

— Но какая надобность их доставлять? — спросил кто-то. — Почему живыми? Для забавы?

— Нет! Я слышал, что один из них имеет нечто, нечто необходимое для Войны, какую-то эльфийскую или чью-то ещё заговорённую штуку. Во всяком случае, их будут допрашивать.

— Это всё, что ты знаешь? Почему бы нам не обыскать их и не найти эту вещь? Может найдём такое, что нам самим пригодилось бы.

— Было интересное добавление, — с усмешкой проговорил голос выше предыдущего, но более злобный. — И я сообщу его: мы не должны обыскивать или калечить пленников. Таков мой приказ.

— И мой тоже, — добавил низкий голос. — Живыми, в качестве пленников, но невредимыми. Таков мой приказ.

— Но не наш! — бросил один из прежних голосов. — Мы вышли из шахт, чтобы убивать и мстить за наших. Я хочу убить их и затем вернуться на север.

— Хоти дальше! — отозвался хриплый голос. — Я Углук. Я командую. Я вернусь в Скальбург кратчайшей дорогой.

— Кто же хозяин: Саруман или Великий Глаз? — вкрадчиво спросил злобный голос. — Мы должны немедленно вернуться в Лугбурз.

— Можно, если бы мы могли перебраться через Великую Реку, — вставил другой голос. — Но нас слишком мало, чтобы рискнуть спуститься к мостам.

— Я же перебрался, — возразил злобный голос. — К северу отсюда на восточном берегу нас ждёт крылатый назгул.

— Может быть, может быть! Тогда вы улетите с нашими пленниками и получите похвалу и награду в Лугбурзе, предоставив нам пешкодралом пробираться через страну коней, как сможем. Нет, мы должны держаться вместе. Эти земли опасны: полны грязных бунтовщиков и разбойников.

— Ау, мы должны держаться вместе, — прорычал Углук. — Я не доверяю вам, мелким свиньям. Вы только в собственном свинарнике хвосты дерёте. Давно бы уже разбежались, кабы не мы. Мы боевые урхи! Мы убили могучего воина. Мы захватили пленников. Мы служим Саруману Белому, Белой Руке, Руке, что кормит нас человечиной. Мы пришли из Скальбурга и привели вас сюда, и мы уведём вас назад той дорогой, какой захотим. Я Углук. Я сказал.

— Ты сказал больше, чем достаточно, Углук, — усмехнулся злобный голос. — Интересно, что об этом подумают в Лугбурзе? Там могут решить, что плечи Углука стоит облегчить от непомерно раздувшейся головы. Там могут спросить, откуда взялись столь странные идеи. Уж не от Сарумана ли? Или он думает, что он сам себе господин со своими погаными белыми знаками? Там могут согласиться со мной, с Гришнаком, их верным посланцем, и я, Гришнак, говорю так: Саруман дурак и глупый грязный предатель. Но Великий Глаз видит его насквозь.

Значит, свиньи? Как вам, ребята, нравится, что вонючие приспешники грязного колдунишки обзывают вас свиньями? Пари держу, что их кормят мясом орков!

В ответ раздались пронзительные вопли на языке орков и звон оружия. Пин осторожно перевернулся, пытаясь увидеть, что происходит. Его стражники ввязались в драку. В сумерках он разглядел громадного чёрного орка, возможно Углука, стоявшего лицом к лицу с Гришнаком, низким кривоногим существом, очень широкоплечим, с длинными руками, свешивающимися почти до земли. Вокруг них было много гоблинов пониже. Пин решил, что это орки с севера. Они потрясали кинжалами и ятаганами, но не решались напасть на Углука.

Углук что-то крикнул, и к нему подбежали другие орки, почти такого же размера, как он. Затем внезапно, без предупреждения, он прыгнул вперёд и двумя быстрыми ударами ятагана снёс головы двум своим противникам. Гришнак отступил в сторону и растворился в тенях. Остальные отшатнулись, а один, пятясь, споткнулся о Мерри, лежавшего на его пути, и с проклятием упал. Но это, похоже, спасло ему жизнь, потому что орки, последовавшие за Углуком, перепрыгнули через него и изрубили своими широкими саблями другого. Это был стражник с жёлтыми клыками. Его труп упал прямо на Пина, всё ещё сжимая длинный зазубренный кинжал.

— Спрятать оружие! — крикнул Углук. — Хватит чепухи! Отсюда мы пойдём прямо на запад: вниз по лестнице, потом напрямик к холмам и затем вдоль реки к лесу. И идти будем днём и ночью. Ясно?

— Ну, — подумал Пин, — если только этот урод не сразу подчинит себе всю банду, у меня есть шанс.

В нём затеплилась слабая надежда. Лезвие чёрного кинжала царапнуло его по руке и скользнуло ниже, к запястьям. Пин чувствовал, как из пореза сочится кровь, но ощутил и холодящее прикосновение стали к коже.

Орки были готовы двинуться в путь, но кое-кто из северян всё ещё не соглашался, и скальбургцы убили ещё двоих, прежде чем запугали оставшихся. Везде царила суматоха, сыпались проклятия. На какое-то время Пин остался без охраны. Его ноги были связаны надёжно, но руки стянуты только в запястьях и спереди. Он мог двигаться обеими руками вместе, хотя узы были затянуты очень крепко. Пин отпихнул мёртвого орка в сторону и, едва осмеливаясь дышать, принялся водить узлом верёвки на запястьях по лезвию ножа. Нож был острый, и мёртвая рука держала его крепко. Верёвка перерезана! Пин быстро схватил её, связал снова в свободный браслет из двух колец, сунул в него руки и затих.

— Прихватите с собой пленников! — крикнул Углук. — Да не выкидывайте фокусов с ними! Если, когда мы вернёмся, они не будут живы, кое-кто тоже сдохнет!

Какой-то орк схватил Пина, как мешок, сунул свою голову между его связанных рук, грубо потянул их вниз, так что лицо Пина упёрлось ему в шею, и потрусил с ним прочь. Другой так же обошёлся с Мерри. Крепкие, словно клешни, кисти орка, сжимали руки Пина, как железные тиски; когти впивались в мясо. Хоббит закрыл глаза и снова погрузился в кошмарное забытьё.

Внезапно его снова бросили на каменистый грунт. Была ранняя ночь, но тонкий месяц уже клонился к западу. Они находились на краю утёса, который как бы выплывал из туманной мглы. Поблизости раздавался шум водопада.

— Разведчики наконец вернулись, — сказал какой-то орк совсем рядом.

— Ну, и что видели? — прорычал голос Углука.

— Только одиночного всадника, который ускакал к западу. Теперь всё чисто.

— Теперь, это точно. Но надолго ли? Идиоты! Надо было застрелить его. Он поднимет тревогу. Уже утром эти проклятые лошадники узнают о нас. Теперь нам придётся сваливать вдвое быстрее.

Над Пином склонилась какая-то тень. Это был Углук.

— Сядь! — велел он. — Моим парням надоело тащить тебя. Мы спускаемся, и теперь ты пойдёшь на своих двоих. И без глупостей! Не кричать, не пытаться удрать. Ты заплатишь нам за любой фокус, и плата тебе не понравится, хотя не испортит удовольствие хозяину.

Он перерезал путы на коленях и лодыжках Пина, схватил его за волосы и поставил на ноги. Пин упал, и Углук снова поднял его за волосы. Орки захохотали. Углук просунул ему между зубов фляжку и влил в горло несколько глотков жгучей жидкости. Пин почувствовал, как по его жилам пробежал огонь. Боль в ногах утихла, и он смог стоять.

— Теперь другого! — бросил Углук.

Пин увидел, как он направился к Мерри, лежавшему рядом, и пнул его. Мерри застонал. Грубо схватив хоббита, Углук привёл его в сидячее положение и сорвал повязку с его головы. Затем намазал рану какой-то тёмной мазью из маленькой деревянной коробочки. Мерри кричал и неистово дёргался.

Орки хлопали и хохотали.

— Не может выдержать такого лечения, — ржали они. — Не знает, что для него полезно! Ай! Мы повторим эту забаву позднее!

Но в настоящий момент Углук не был склонен к развлечениям. Он спешил, и потому вынужден был потворствовать невольным спутникам. Он лечил Мерри на манер орков, и его средства подействовали быстро. Когда он влил напиток из своей фляги в горло хоббита, перерезал верёвки на ногах и поднял его, Мерри остался стоять. Выглядел он бледно, но мрачно и вызывающе, и гораздо более живым. Рана на голове больше не мучила его, но коричневый шрам на лбу остался до конца его дней.

— Привет, Пин! — сказал он. — И ты тоже участвуешь в этой небольшой экспедиции? Где нас ждёт постель и завтрак?

— Где, где, — рыкнул Углук. — Нигде! Придержите языки. Не разговаривать друг с другом! Обо всём будет доложено наверх, и уж Он найдёт, чем вам отплатить. Вас и уложат, и накормят, как полагается: больше, чем сможете сожрать.

Орда орков начала спуск по узкой расщелине, ведущей к срытой туманом равнине. Мерри и Пин, разделённые дюжиной или больше орков, спускались вместе с ними. У подножья они вступили в траву, и сердца хоббитов немного приободрились.

— Теперь прямо! — крикнул Углук. — На запад и чуть к северу. Следуйте за Лугдушем!

— Но что мы будем делать с восходом? — спросили некоторые из северян.

— Продолжим бежать, — сказал Углук. — А вы что думали? Сидеть в траве и ждать, пока к пикнику присоединятся белокожие?

— Но мы не можем бежать при свете солнца.

— Вы побежите передо мной, — прорычал Углук. — Побежите! Или никогда не увидите вновь свои любимые дыры. Клянусь Белой Рукой! Что толку посылать в набег этих полуобученных горных ублюдков?! Бегом, проклятые личинки! Бегом, пока ночь!

Вся банда кинулась бежать длинными прыжками, как бегают орки. Они неслись беспорядочно, толкаясь, пихаясь и сыпля проклятиями, но очень быстро. Каждый хоббит охранялся тремя. Пин был почти в хвосте колонны. Он прикидывал, сколько ещё сможет передвигаться с такой скоростью: он не ел с самого утра. У одного из его стражников был хлыст. Но пока напиток орков всё ещё горел в нём и взбадривал, не давая угаснуть рассудку.

Снова и снова перед мысленным взором Пина возникало напряжённое лицо Бродяжника, склонившегося к тёмной тропе и бегущего, бегущего следом. Но что сможет разобрать на ней даже следопыт, кроме запутанных следов орков? Маленькие отпечатки ног хоббитов исчезали под подбитыми железом башмаками орков, бегущих перед ними, за ними и вокруг них.

Они отошли от утёса примерно на милю, когда местность перешла в широкую низину, где земля была мягкой и влажной. Здесь лежал туман, слабо мерцавший в последних лучах тонкого месяца. Тёмные фигуры орков впереди сначала расплылись, а потом и вовсе исчезли в плотной пелене.

— Эй! Ровнее! — крикнул Углук сзади.

Внезапная мысль пришла Пину в голову, и он тут же воплотил её в действие. Он резко свернул вправо и, увернувшись от цепких лап стражника, нырнул головой прямо в туман, растянувшись среди травы.

— Стой! — взвыл Углук.

На мгновение возникла суматоха и путаница. Пин вскочил и побежал, но орки уже кинулись за ним. Один появился прямо перед ним.

«Нет надежды сбежать! — подумал Пин. — Но есть надежда, что часть моих следов сохранится на сырой земле».

Он поднёс свои связанные руки к горлу, отстегнул брошь с плаща и уронил её в тот самый миг, как его уже схватили длинные и твёрдые, как клещи, лапы.

«Наверное, здесь она и будет валяться до конца времён, — подумал он. — Не знаю, зачем я это сделал. Если другие спаслись, они, вероятнее всего, ушли вместе с Фродо».

Хлыст петлёй захлестнул его ноги, и Пин приглушённо вскрикнул.

— Довольно! — крикнул Углук, подбегая. — Ему ещё долго бежать. Заставьте их обоих бежать! Плеть пока пойдёт только как погонялка.

— Но это ещё не всё! — прорычал он, поворачиваясь к Пину. — Я не забуду. Расплата просто отложена. Бегом!

Ни Пин, ни Мерри не помнили об остальной части пути многого. Кошмарные сны и кошмарные пробуждения сливались в долгую череду страданий, а надежда всё таяла. Они бежали и бежали, стараясь удержаться наравне с орками, то и дело подхлёстываемые искусно направленными жгучими ударами. Когда они останавливались или спотыкались, их хватали и некоторое время волокли.

Тепло от питья орков исчезло. Пин снова чувствовал холод и тошноту. Внезапно он упал лицом в траву. Жёсткие руки с острыми когтями схватили и подняли его. Его снова потащили, как мешок, и тьма сомкнулась над ним, но была ли это тьма следующей ночи или смерклось только у него в глазах, он не мог сказать.

Постепенно до его сознания донеслись спорящие голоса. Похоже было, что многие орки требуют остановки. Углук кричал. Пин почувствовал, что его бросили, что он упал и лежит, и глубокое чёрное забытьё сомкнулось над ним. Но он ненадолго избавился от страданий: вскоре он опять почувствовал железную хватку безжалостных рук. Долгое время его подбрасывало и трясло, а между тем мгла медленно рассеивалась, и он снова вернулся в мир и обнаружил, что уже утро. Звучали приказы, и его грубо сбросили на траву. Здесь он и лежал некоторое время, борясь с отчаянием. Голова кружилась, но по жару в теле Пин понял, что ему дали ещё глоток. Стоящий над ним орк швырнул ему немного хлеба и кусок вяленого мяса. Пин жадно проглотил чёрствый серый хлеб, но не мясо. Он проголодался, но не настолько, чтобы съесть мясо, которое кинул ему орк; чьё это было мясо, Пин даже предположить не смел.

Он сел и огляделся. Мерри был неподалёку. Они находились на берегу узкой быстрой реки. Впереди вздымались горы; высокий пик уже освещали первые лучи солнца. На нижних склонах темнело пятно леса.

Орки кричали и спорили; казалось, вот-вот вспыхнет новая ссора между северянами и скальбургцами. Часть показывала на юг, часть махала лапами на восток.

— Очень хорошо, — рыкнул Углук. — Тогда оставьте их мне! Не убивать, как я уже говорил; но, если вы хотите бросить всё, ради чего мы пошли, бросайте! Я приберу. Пусть всю работу делают боевые урхи, как обычно. Боитесь белокожих, так бегите! Бегите! Вон лес, — крикнул он, показывая вперёд. — Ступайте туда! Это ваша единственная надежда! Проваливайте! И быстро, пока я не снёс ещё несколько голов, чтобы вложить в остальные немного разума.

Снова посыпались проклятия и удары, и тогда большая часть северян, около сотни, стронулась с места и помчалась, не разбирая дороги, вдоль реки по направлению к горам. Хоббиты остались со скальбургцами — угрюмой бандой примерно из сорока крупных темнокожих косоглазых орков с длинными луками и короткими мечами с широкими лезвиями. Часть северян, повыше и понаглее, тоже осталась с ними.

— А теперь разберёмся с Гришнаком, — сказал Углук.

Но даже из его собственных приспешников кое-кто продолжал обеспокоенно поглядывать на юг.

— Я знаю, — прорычал Углук. — Проклятые лошадники гонятся за нами. Но это всё из-за тебя, Снага. Тебе и остальным разведчикам следовало бы пообрубать уши. Но мы воины. Мы ещё попируем лошадиным мясом, а может, и чем получше.

В это мгновение Пин увидел, что часть группы указывает на восток. С той стороны послышались хриплые вопли: это снова появился Гришнак, а за ним шла ещё пара дюжин длинноруких кривоногих орков. На их щитах был изображён красный глаз. Углук выступил навстречу.

— Так ты вернулся? — презрительно бросил он. — Хорошенько подумав, э-э?

— Я вернулся присмотреть, чтобы приказ был выполнен и пленники невредимы, — ответил Гришнак.

— Неужели! — прохрипел Углук. — Бесполезная трата сил. Я позабочусь, чтобы приказ был выполнен под моим руководством. А зачем ещё ты вернулся? Ты торопился. Что-нибудь оставил?

— Оставил дурня! — огрызнулся Гришнак. — Но с ним было несколько крепких парней, которых жаль было бы терять. Я знаю, ты завёл их в беду. Я пришёл помочь им.

— Великолепно! — расхохотался Углук. — Но если вы не поднабрались духу для битвы, то ты выбрал не тот путь. Ты же шёл в Лугбурз! Белокожие приближаются. А что случилось с твоим драгоценным назгулом? Под ним ещё одного жеребца подстрелили? Вот если б ты его сюда приволок, так ещё был бы толк, коли эти назгулы действительно таковы, как утверждают.

— Назгулы, назгулы! — проговорил Гришнак, дрожа и облизывая губы, словно это слово имело мерзкий, болезненный привкус. — Ты говоришь о том, что гораздо глубже досягаемости твоего грязного бреда, Углук. Назгулы! Ах-ха! Коли они таковы, как утверждают. Однажды ты пожалеешь, что сказал это. Обезьяна! — свирепо прорычал он. — Ты должен бы знать, что они — зеница Великого Глаза. Но крылатые назгулы: ещё не сейчас, не сейчас. Он ещё не позволил им показываться на этом берегу Великой Реки, пока рано. Они для Войны — и для других целей.

— Похоже, ты знаешь много, — заметил Углук. — Полагаю, больше, чем тебе полезно. И возможно, в Лугбурзе заинтересуются, каким это образом и почему. А грязную работу пускай делают урхи из Скальбурга, как обычно. Не стой тут, распустив слюни! Остальные свиньи уже ускакали в лес. Вали за ними! Или тебе не вернуться живым к Великой Реке. Пустая затея! А теперь быстро! Не то я отдавлю тебе пятки.

Скальбургцы снова схватили Мерри и Пина и вскинули их на спины. Затем толпа отправилась в путь. Они бежали час за часом, останавливаясь только для того, чтобы перебросить хоббитов свежим носильщикам. То ли потому, что они были быстрее и выносливее, то ли по плану Гришнака, но скальбургцы постепенно обгоняли орков из Мордора, и племя Гришнака замыкало тыл. Вскоре они почти догнали северян. Лес постепенно приближался.

Пин был весь в синяках и ссадинах, его раскалывающаяся от боли голова тёрлась о грязную челюсть и волосатое ухо несущего его орка. Прямо перед ним были ссутуленные спины, и чаща толстых ног поднималась и опускалась, поднималась и опускалась без остановки, как будто они были сделаны из проволоки и рога и отбивали кошмарные секунды бесконечного времени.

К вечеру группа Углука перегнала северян. Те ослабели под лучами зимнего солнца, стоявшего над ними в бледном холодном небе: их головы повисли и языки высунулись.

— Личинки! — ржали скальбургцы. — Уже спеклись! Белокожие поймают вас и съедят. Они приближаются!

Крик Гришнака показал, что последнее больше не шутка. Всадники, скакавшие очень быстро, уже показались, правда, всё ещё далеко позади, но они настигали орков, настигали их, подобно приливу, заливающему берег и путников, застрявших в зыбучих песках.

Скальбургцы помчались с удвоенной скоростью, изумившей Пина: жуткий, отчаянный рывок перед концом скачки. Потом он заметил, что солнце уже садится, проваливаясь за Мглистые горы, и тени протянулись по земле. Воины Мордора подняли головы и тоже поднажали. Тёмный лес был совсем близко. Они уже достигли первых деревьев. Местность начала подниматься всё более круто, но орки не останавливались. Углук и Гришнак кричали, подгоняя их для последней попытки.

***

«У них всё-таки получится. Они удерут», — подумал Пин.

Он так вывернул шею, что умудрился глянуть одним глазом через плечо, и увидел, что мчавшиеся по равнине всадники с восточной стороны уже поравнялись с орками. Закат позолотил их копья и шлемы, солнечные блики играли на их светлых развевающихся волосах. Они отжимали орков к реке, не давая им рассыпаться, и гнали вдоль русла.

Пину очень хотелось понять, что это за народ. Теперь-то он жалел, что не узнал больше в Раздоле и мало смотрел на карты и прочие вещи. Но в те дни сдавалось, что планы путешествия были в гораздо более надёжных руках, и он никак не рассчитывал оказаться отрезанным от Гэндальфа, или Бродяжника, или даже Фродо. Всё, что он мог вспомнить о Ристании, заключалось в том, что конь Гэндальфа, Тенегон, родом отсюда. Это вселяло надежду.

«Но как им узнать, что мы не орки? — подумал он. — Сомневаюсь, чтобы они когда-либо слышали о хоббитах. Наверное, мне следует радоваться, что этих гнусных орков, скорее всего, уничтожат, но при всём при том не мешало бы спастись самому».

Его и Мерри вполне могли убить вместе с их носильщиками прежде, чем ристанийцы узнают о них. Некоторые всадники были лучниками, умеющими стрелять на скаку. Быстро проносясь вереницей, они выпускали стрелы по отставшим, и некоторые падали. Затем всадники поворачивали прочь, уходя от ответных выстрелов своих врагов, которые яростно отстреливались, не смея остановиться. Это повторялось неоднократно. Однажды случайная стрела упала среди скальбургцев. Один из них, прямо перед Пином, упал и больше не поднялся.

Ночь пришла, но всадники так и не начали решающей битвы. Многие орки погибли, однако их осталось добрых две сотни. В ранних сумерках орда подошла к бугру. Край леса был очень близок, не более чем в трёх фарлонгах, но орки не могли бежать дальше: всадники окружили их. Небольшая группа ослушалась команды Углука и помчалась к лесу; только трое возвратились.

— Хорошо же мы влипли, — усмехнулся Гришнак. — Прекрасное руководство! Я надеюсь, великий Углук выведет нас отсюда так же успешно, как завёл!

— Спустите невысокликов! — распорядился Углук, не обращая внимания на Гришнака. — Ты, Лугдуш, возьмёшь ещё двоих и останешься их сторожить. Они не должны быть убиты, разве что мерзкие белокожие прорвутся сюда. Ясно? Пока я жив, они нужны мне живыми. Но они не должны кричать или освободиться. Свяжите им ноги!

Последняя часть приказа была выполнена без всякого милосердия. Но Пин обнаружил, что впервые он оказался рядом с Мерри. Орки сильно галдели, орали и гремели оружием, так что хоббиты некоторое время смогли перешептываться друг с другом.

— Вряд ли получится, — сказал Мерри. — Я уже почти при последнем издыхании. Не думаю, что уползу далеко, даже если бы я был свободен.

— Лембас! — прошептал Пин. — Лембас. У меня есть немного. А у тебя? Похоже, они не взяли ничего, кроме наших мечей.

— Да, у меня в кармане лежит пачка, — ответил Мерри. — Только они, наверное, раскрошились. Да я ведь не смогу залезть ртом в карман!

— Тебе и не надо. Я…- Но в это мгновение грубый пинок предупредил Пина, что шум прекратился и стражи начеку.

Ночь была холодная и тихая. Вокруг холма, на который загнали орков, полностью окружая его, горели небольшие сторожевые костры, золотисто-красные во мгле. Орки были вооружены длинными луками, но всадники не показывались против света, и много стрел было выпущено впустую просто на огонь, пока Углук не остановил это. Всадников не было слышно. Среди ночи, когда луна вышла из тумана, их можно было время от времени увидеть: тёмные фигуры в непрерывном патрулировании мелькали время от времени в лунном свете.

— Они ждут солнца. Проклятье им! — проворчал один из стражников. — Почему мы не пробуем прорваться? Хотел бы я знать, о чём думает старый Углук?

— Бьюсь об заклад, что хочешь, — прорычал Углук, подойдя сзади. — Считаешь, что я вообще не думаю, э-э? Проклятые! Вы не лучше остального сброда: ублюдочных личинок и обезьян из Лугбурза. С ними бесполезно атаковать. Они тут же завизжат и удерут, а этих грязных лошадников собралось более чем достаточно, чтобы прикончить нас всех на равнине.

Есть только одна вещь, на которую годны эти недоноски: они остро видят в темноте. Но белокожие обладают лучшим ночным зрением, чем большинство людей, про которых я слышал. И не забывайте про их коней: те могут разглядеть ночной ветерок, — по крайней мере, так говорят. Однако кое о чём эти щёголи и не подозревают: Маухур с отрядом находится в лесу, и они вот-вот появятся.

Слов Углука вполне хватило, чтобы удовлетворить скальбургцев, но другие орки были одновременно и подавлены и взбудоражены настолько, что отказывались подчиняться. Они выставили нескольких часовых, но большинство из них лежало на земле, отдыхая в приятной тьме, поскольку настали самые глухие часы ночи. Луна, склонившаяся к западу, вошла в густое облако, и Пин мог теперь видеть не далее, чем на фут. Свет от костров не доходил до бугра. Но всадники, между тем, не собирались просто дожидаться рассвета, позволяя своим врагам наслаждаться отдыхом. Внезапно с восточной стороны холма раздались крики: что-то произошло. По-видимому, несколько человек подъехали ближе, соскользнули с коней, подкрались к краю лагеря и убили нескольких орков, после чего снова скрылись. Углук ринулся остановить панику.

Пин и Мерри сели. Их стражники, скальбургцы, ушли вместе с Углуком. Но если у хоббитов и мелькнула мысль о бегстве, то тут же и исчезла. Длинные волосатые руки схватили каждого из них за шею и тесно придвинули друг к другу. Они смутно различили громадную голову Гришнака и его отвратительное лицо, просунувшееся между ними. Вонючее дыхание касалось их щёк. Гришнак принялся ощупывать хоббитов своими длинными лапами. Пин вздрогнул, когда твёрдые холодные пальцы скользнули вдоль его спины.

— Ну как, крошки! — тихо шепнул Гришнак. — Наслаждаетесь приятным отдыхом? Или нет? Возможно, место несколько неудобное: мечи и хлысты с одной стороны и острые копья с другой! Малышам не следует ввязываться в предприятия, которые слишком велики для них.

Его пальцы продолжали обыск, а глаза алчно светились.

Внезапно до Пина, словно он прочитал сокровенное стремление врага, дошло: «Гришнак знает о Кольце! Он ищет его, пока Углук занят; наверное, хочет добыть его для себя». Холодный страх сжимал сердце хоббита, но в то же время он прикидывал, что можно извлечь из желания Гришнака.

— Не думаю, что ты не найдёшь его таким способом, — прошептал он. — Его не просто найти.

— Найти его? — отозвался Гришнак. Его пальцы оставили обыск и сжали плечо Пина. — Найти что? О чём ты говоришь, малец?

На мгновение Пин замолк, затем внезапно издал в темноте горловой звук: горрлум, горрлум.

— Ни о чём, моя прелесть, — добавил он.

Хоббиты почувствовали, что пальцы Гришнака дрогнули.

— Ого! — тихо прошипел гоблин. — Так вот он о чём? Ого! Оч-чень, оч-чень опасно, мои крошки.

— Возможно, — сказал Мерри, сообразивший, что затевает Пин. — Возможно, и не только для нас. Однако ты лучше знаешь свои дела. Нужно оно тебе или нет? И что ты дал бы за него?

— Нужно ли мне? Нужно ли мне? — произнёс Гришнак, словно озадаченный, но его руки дрожали. — Что я дал бы за него? Что вы подразумеваете?

— Мы подразумеваем, — сказал Пин, с опаской подбирая слова, — что обыск ощупью в темноте не слишком надёжен. Мы могли бы избавить тебя от напрасного труда и сберечь время. Но сначала ты должен развязать нам ноги, иначе мы ничего не сделаем и ничего не скажем.

— Мои дорогие догадливые глупцы, — прошипел Гришнак. — Всё, что вы имеете, и всё, что вы знаете, из вас вытрясут в надлежащее время. Всё! И вы еще будете жалеть, что не знаете больше, чтобы удовлетворить допрашивающего, обязательно пожалеете. Причём скоро. Мы не торопимся на допросах. О нет! А зачем ещё, по-вашему, вас оставили в живых? Мои драгоценные спутники, уж, пожалуйста, поверьте мне, что вовсе не по доброте душевной, и даже не по очередному недосмотру Углука.

— Охотно верю, — сказал Мерри. — Но вам уже не дотащить спокойно вашу добычу до дому. И похоже, что по твоему-то не получится в любом случае. Какая польза великому Гришнаку, если мы попадём в Скальбург? Саруман присвоит себе всё, что сможет найти. Если ты хочешь получить что-то для себя, самое время заключить сделку.

Гришнак начал терять терпение. И особенно взбесило его, как казалось, имя Сарумана. Время шло, и паника пошла на убыль. Углук и скальбургцы могли появиться с минуты на минуту.

— Оно у вас — у того или другого? — прорычал он.

— Горрлум, горрлум, — сказал Пин.

— Развяжи нам ноги! — сказал Мерри.

Хоббиты почувствовали, как затряслись руки орка.

— Проклятье вам, вонючие крысёныши! — прошипел он. — Развязать вам ноги? Я вытяну из вас все жилы! Считаете, я не могу обыскать вас до костей? Обыскать вас! Да я раздеру вас на мелкие дрожащие кусочки! Я не нуждаюсь в ваших ногах, чтобы утащить вас — и забрать себе всё!

Внезапно он схватил их. Сила его длинных рук и плеч была ужасающей. Сунув хоббитов себе под мышки и крепко прижав к бокам, он плотно зажал каждому рот своими громадными лапами и, низко пригибаясь, прыгнул вперёд. Затем быстро и молча подошёл к краю холма и, выбрав брешь в охране, скользнул, как зловещая тень в ночи, вниз по склону и на запад, к реке, которая вытекала из леса. В том направлении было обширное открытое пространство всего с одним костром.

Пройдя десяток ярдов, он остановился, всматриваясь и прислушиваясь, но ничего не увидел и не услышал. Затем медленно покрался вперёд, согнувшись чуть ли не вдвое, присел на корточки и снова прислушался. Потом встал, словно решившись на рывок, и в этот момент в темноте перед ним обрисовалась фигура всадника. Лошадь захрапела и встала на дыбы. Человек издал предупредительный возглас.

Гришнак бросился плашмя на землю, подмяв под себя хоббитов, затем взялся за меч. Без сомнения, он собирался убить своих пленников прежде, чем их спасут или они получат возможность бежать, но это ему не удалось. Меч слабо звякнул и чуть блеснул в свете костра слева от него. Из мрака, свистя, вырвалась стрела: была ли она пущена искусной рукой или направлялась случаем, но она пронзила его правую руку. Он выронил меч и пронзительно вскрикнул. Послышался быстрый стук копыт, и только Гришнак вскочил и побежал, как тут же был сбит с ног, и копьё прошло сквозь него. Он издал отвратительный всхлипывающий вопль и затих.

Хоббиты остались лежать плашмя на земле так, как их бросил Гришнак. На помощь товарищу быстро подскакал другой всадник. Неизвестно почему, быть может, благодаря особому зрению, лошадь поднялась и легко перескочила через них, однако её седок не увидел хоббитов, лежавших завёрнутыми в эльфийские плащи и в тот момент слишком оглушённых и испуганных, чтобы двигаться.

Наконец Мерри пошевелился и тихо прошептал:

— Чем дальше, тем лучше; но как нам удастся избежать копья?

Ответ пришёл незамедлительно. Крик Гришнака вспугнул орков. По пронзительным воплям и визгам, доносящимся с холма, хоббиты догадались, что их исчезновение обнаружено. Углук, должно быть, снёс ещё несколько голов. Внезапно справа, за пределами круга сторожевых костров, со стороны леса и гор донеслись ответные крики орков. По-видимому, подошёл Маухур и напал на осаждающих. Раздался топот скачущих лошадей. Всадники, не обращая внимания на стрелы орков, сомкнули тесное кольцо вокруг холма, чтобы отрезать возможность любой вылазки, а один отряд отправился разбираться с вновь прибывшими. Внезапно Мерри и Пин обнаружили, что, оставаясь на месте, они оказались вне круга: ничто больше не мешало им бежать.

— Теперь, — сказал Мерри, — если бы руки и ноги у нас были свободны, мы могли бы удрать. Но я не могу дотянуться до узлов, чтобы перегрызть их.

— Не стоит стараться, — отозвался Пин. — Я не успел тебе сказать: мне удалось освободить руки. Эти петли только для вида. Лучше съешь сначала немного лембас.

Он стряхнул верёвки с запястий и вытащил свёрток. Галеты раскрошились, но остались хорошими, по-прежнему завёрнутыми в листья. Каждый хоббит съел по два-три куска. Их вкус напомнил им дорогие лица, и смех, и благотворную пищу в спокойные дни, оставшиеся так далеко. Некоторое время хоббиты задумчиво жевали, сидя в темноте и не обращая внимания на крики и звуки идущего рядом сражения. Пин первый вернулся к действительности.

— Надо удирать, — сказал он. — Минуточку!

Меч Гришнака лежал рядом, но он был слишком тяжёл и неудобен для того, чтобы воспользоваться им, так что Пин пополз вперёд и, найдя тело гоблина, вытащил из ножен длинный острый кинжал. С его помощью он быстро перерезал верёвки.

— Теперь за дело! — сказал он. — Может быть, когда мы немного согреемся, то снова сможем стоять и идти. Но в любом случае сначала лучше убираться отсюда ползком.

Они поползли. Дёрн был густым и плотным, и это облегчало дело, но двигались они медленно. Хоббиты издалека обогнули сторожевой костёр и помаленьку доползли-таки до реки, журчащей в чёрных тенях под обрывистыми берегами. Здесь они оглянулись.

Шум стих. Очевидно, Маухур и его «парни» были убиты или отброшены. Всадники снова принялись за своё безмолвное зловещее патрулирование. Им оставалось недолго ждать. Ночь была на исходе. На востоке, который не был покрыт облаками, небо начало светлеть.

— Нам нужно укрыться, — сказал Пин, — или нас обнаружат. Вряд ли нас утешит, если всадники поймут, что мы не орки, после того, как мы будем мертвы. — Он встал и потопал ногами. — Эти верёвки стягивали меня, как проволока, но сейчас ноги достаточно разогрелись, чтобы попробовать ковылять на них. А ты как, Мерри?

Мерри поднялся.

— Да, — сказал он. — Я тоже справлюсь. Лембас здорово подбадривают! И они гораздо благотворнее, чем этот жгучий напиток орков. Интересно, что он из себя представляет? Наверное, лучше не знать. Сейчас бы глоток воды, чтобы смыть даже воспоминание о нём!

— Не здесь, берег слишком крут, — отозвался Пин. — Ну, вперёд!

Они повернули и зашагали рядом друг с другом вдоль русла реки. Позади них на востоке разгорался рассвет. На ходу хоббиты непринуждённо обменивались замечаниями, обсуждая в истинно хоббитской манере события, случившиеся с момента их пленения. Слушая их, никто не мог бы догадаться, что они жестоко страдали и находились в ужасной опасности, обреченно направляясь навстречу мукам и смерти, да и теперь, как им отлично известно, почти не имеют надежды когда-либо встретить друзей и обрести безопасность.

— Тебе не кажется, мистер Крол, — сказал Мерри, — что ты всё сделал, чтобы заполнить целую главу в книге старины Бильбо, если, конечно, мне выпадет шанс сообщить ему об этом? Здорово получилось; в особенности твоя догадка насчёт игры, которую вёл тот волосатый негодяй, и то, как ты подыграл ему. Но хотел бы я знать, заметит ли хоть кто-нибудь твой след и найдёт ли брошку? Мне было бы очень горько потерять свою, и боюсь, что твоя пропала навсегда… Мне хоть начёс на ногах делай, чтоб достать до тебя. Но кое в чём кузен Брендизайк даст тебе форы. В том смысле, чтобы определить, где он находится. Полагаю, ты-то не имеешь ни малейшего понятия, где мы сейчас. Но я проводил время в Раздоле с большей пользой. Мы идём к западу вдоль Энтрицы. Впереди самое начало или последний отрог, это с какой стороны посмотреть, Мглистых гор и Фангорн.

В этот момент они как раз дошли до тёмного края леса, стеной вставшего перед ними. Казалось, что ночь задержалась среди его могучих деревьев, отползая перед наступающим рассветом.

— Веди вперёд, мистер Брендизайк! — сказал Пин. — Или веди назад. Нас остерегали подходить в Фангорну. Но такой многознайка, вероятно, этого не забыл.

— Я-то не забыл, — ответил Мерри. — Но мне сдаётся, что лучше войти в лес, чем вернуться прямо в центр битвы.

Он первым шагнул под огромные ветви деревьев, старых, как сама древность. С них свешивались громадные бороды лишайников, качавшиеся под дуновениями ветерка. Хоббиты опасливо оглянулись из теней на оставшийся позади склон: маленькие хрупкие фигурки, похожие в сумеречном свете на детей эльфов, выглянувших в седой древности из лесной чащи и застывшие в удивлении перед своим первым рассветом.

Рассвет, красный, как пламя, пришёл из-за Великой Реки и Бурых равнин, покрыв серые лиги и лиги. Его приветствовало разнёсшееся окрест пение охотничьих рогов: всадники Рохана внезапно подали признаки жизни. Рог отвечал рогу.

Мерри и Пин услышали ржание боевых коней, ясное в холодном воздухе, и неожиданно зазвучавшее пение людей. Над горизонтом огненной аркой показался диск солнца. Тогда с громкими криками всадники атаковали с востока. Красный свет мерцал на кольчугах и копьях. Орки завыли и выпустили все оставшиеся у них стрелы. Хоббиты увидели, как некоторые всадники упали, но их цепь взлетела на холм, прокатилась по нему, развернулась и атаковала снова. Уцелевшая часть орды дрогнула и побежала, кто куда, преследуемая всадниками, которые убивали их одного за другим. Но одна группа орков, образовавшая чёрный клин, успешно продвигалась вперёд в направлении леса, вверх по склону, напав на часовых. Они подходили всё ближе, и казалось, что им наверняка удастся прорваться: они уже убили трёх всадников, загородивших им путь.

— Мы смотрели слишком долго! — сказал Мерри. — Это Углук! Я не хочу снова повстречаться с ним.

Хоббиты развернулись и побежали в глубину лесных теней.

Из-за этого они и не увидели последних событий: как Углук был настигнут и остановлен у самого края Фангорна. Здесь он был убит наконец, пав от руки Эомира, Третьего маршала Ристании, который спешился и сразился с ним на мечах. И зоркоглазые всадники добили в широких степях тех немногих орков, которые уцелели и всё ещё имели силы бежать.

Затем, похоронив павших соратников, насыпав над ними курган и пропев им хвалу, всадники сложили громадный костёр и развеяли пепел своих врагов. Так окончился этот набег, и никаких известий о нём никогда не достигло ни Мордора, ни Скальбурга; но дым от костра поднялся высоко в небо и был замечен многими бдительными глазами.

Древобород

Между тем хоббиты пробирались настолько быстро, насколько позволял тёмный и дремучий лес, вдоль русла быстрого потока к западу, вверх по горным склонам, всё глубже и глубже в Фангорн. Постепенно их страх перед орками утих, и шаг замедлился. Они ощутили удушливое головокружение, как если бы воздух вдруг стал слишком разреженным или непригодным для дыхания.

Наконец Мерри остановился.

— Так дальше не пойдёт, — сказал он, отдуваясь. — Я должен отдышаться.

— А я попить, во что бы то ни стало, — добавил Пин. — Я умираю от жажды.

Он вскарабкался на могучий древесный корень, свешивающийся в поток, и набрал в ладони немного воды. Она была чистой и холодной, и Пин сделал немало глотков. Мерри последовал его примеру. Вода освежила их и словно бы вселила надежду в их сердца; некоторое время они сидели на берегу реки, болтая в воде ноющими ногами и оглядывая деревья, которые безмолвно стояли вокруг них, постепенно, ряд за рядом, сливаясь в неверном свете в сплошную стену везде, куда бы они ни посмотрели.

— Я надеюсь, ты ещё не заблудился? — сказал Пин, прислонясь спиной к гигантскому древесному стволу. — В конце концов, мы можем идти вдоль этой реки, Энтрицы, или как ты её там назвал, и вернуться тем путём, каким пришли.

— Сможем, если ноги понесут, — отозвался Мерри, — и если мы хорошенько отдышимся.

— Да, здесь очень мрачно и душно, — согласился Пин. — Это напоминает мне чем-то старую комнату в Большом Доме Кролов, который в Смиалсах, в Кролгорде: огромное помещение, где мебель ни разу не передвигалась и не менялась поколениями. Говорят, что Старый Крол жил в ней год за годом, старея и ветшая вместе с ней, а когда он умер, больше века назад, её так и оставили, как есть. А ведь Старый Геронтиус был моим пра-пра-прадедушкой; так что давненько это было. Но всё это пустяки по сравнению с тем, каким древним кажется этот лес. Посмотри только на все эти длиннющие свешивающиеся бороды и усы лишайников! И сдаётся мне, что большинство деревьев до сих пор покрыто сморщенной сухой листвой, которая так и не опала. Неопрятно. Не могу представить, как выглядела бы здесь весна, если она когда-нибудь заглядывает сюда; и ещё меньше, во что бы превратилась весенняя уборка.

— Но во всяком случае, солнце-то сюда наверняка время от времени заглядывает, — сказал Мерри. — Этот лес совсем не похож на Лихолесье, как его описывал Бильбо. Там всё черно и мрачно, и живут всякие порождения тьмы и мрака. Здесь же скорее сумрачно и ужасно, как бы это сказать… древесно, вот. Не представляю животных, которые жили бы здесь или хотя бы задерживались надолго.

— Ну уж, только не хоббиты, — подхватил Пин. — И пробираться через него мне тоже что-то очень не хочется. Наверняка здесь на сотни миль вокруг не найдётся ничего съедобного. А каковы наши запасы?

— Маловаты, — ответил Мерри. — Мы ведь убежали без всего, кроме запасных свёртков с лембасами, а всё остальное бросили.

Они посмотрели, что осталось от эльфийских галет: обломки, которых с трудом хватит на пять дней, и это было всё.

— И никаких пледов или шерстяных одеял, — добавил Мерри. — Сегодня ночью мы изрядно замёрзнем, куда бы ни пошли.

-И всё же, давай выберем дорогу сейчас, — предложил Пин. — Утро-то, небось, продолжается.

В этот момент чуть дальше в лесу они заметили жёлтый свет: должно быть, лесной полог внезапно пронизали солнечные лучи.

— Ого! — удивлённо воскликнул Мерри. — Наверное, пока мы здесь сидели, солнце зашло за тучку, а теперь показалось из-за неё снова, или же просто поднялось повыше и теперь проглядывает сквозь какой-то проём. Это недалеко, — пойдём и проверим!

Идти пришлось дальше, чем они думали. Местность постепенно повышалась, и повсюду стали попадаться камни. Пока они шли, окончательно рассвело, и вскоре хоббиты увидели перед собой скалистую стену: склон холма или обрывистый конец длинного корня, отходящего от далёких гор. На ней не росли деревья, и вся её поверхность была залита солнцем. Ветви деревьев у подножия стены торчали вверх, неподвижно и прямо, словно тянулись к теплу. Всё, что выглядело прежде косматым и серым, ожило: лес окрасился в яркий коричневый тон, и даже тёмно-серая кора походила на блестящую кожу. Стволы деревьев, как молодая трава, отливали нежной зеленью, создавая ощущение ранней весны или хотя бы её мимолетного видения.

В поверхности каменной стены было нечто вроде ступенек, быть может, естественных, появившихся в результате растрескивания скалы из-за выветривания, потому что они были шероховатыми и неправильной формы. Высоко наверху, почти вровень с макушками лесных деревьев, был уступ, а над ним — утёс. На уступе не росло ничего, кроме нескольких куртинок травы у его кромки, да старого ствола дерева, на котором остались всего две склонённые ветви: больше всего он походил на грубую, корявую фигуру старика, стоявшего и щурившегося на утренний свет.

— Поднимемся наверх! — радостно сказал Мерри. — Глотнём воздуха и оглядим окрестности!

Они начали карабкаться на утёс. Если это и были ступеньки, то они предназначались для ног подлиннее, чем их. Хоббиты слишком торопились, чтобы обращать внимание на то, что, пока они лезли, все их раны и ушибы, полученные в плену, удивительным образом исцелились и их энергия возвратилась. Наконец они подобрались к краю уступа как раз у подножия старого ствола, вскочили на него и, повернувшись спиной к утёсу, перевели дух и посмотрели на восток. Они увидели, что зашли в лес всего на три или четыре мили: макушки деревьев спускались по склонам к равнине. Там, вблизи края леса, столбом поднимались клубы чёрного дыма, плывшие по направлению к ним.

— Ветер переменился, — сказал Мерри. — Он снова задул с востока. Здесь наверху холодно.

— Да, — согласился Пин. — Боюсь, это лишь слабый проблеск, и скоро всё опять посереет. Какая жалость! Этот косматый старый лес совсем по-другому выглядит в солнечных лучах. Мне почти что понравилось здесь.

— Тебе почти что понравился Лес! Это хорошо! Это необыкновенно любезно с твоей стороны, — произнёс странный голос. — Обернитесь и дайте мне взглянуть на ваши лица. Мне сдаётся, что я чувствую неприязнь к вам обоим, но не будем спешить. Обернитесь!

Две длинные руки с узловатыми пальцами легли им на плечи и повернули их, мягко, но с неодолимой силой; затем обе громадные руки подняли их в воздух.

Хоббиты обнаружили, что их рассматривает в высшей степени необыкновенное лицо, принадлежащее человекообразной, почти троллеобразной фигуре добрых четырнадцати футов высотой, очень крепкой, с высокой головой и практически без шеи. Было ли это существо одето в материал, похожий на серо-зелёную кору, или это было его шкурой, трудно сказать. Во всяком случае, руки на небольшом расстоянии от туловища были не сморщены, а покрыты тёмно-коричневой кожей. Большие ступни тоже. Но в тот момент хоббиты почти ничего не заметили, кроме глаз. Эти глубокие глаза рассматривали их медленно и торжественно, но очень проницательно. Они были карими, но светились зелёным светом. Впоследствии Пин часто пытался описать свои первые впечатления о них: «Казалось, будто за ними был бездонный колодец, наполненный памятью веков и долгими, медленными, неизменными мыслями, но на их поверхности рябило настоящее, подобно солнцу, просвечивающему сквозь густую листву раскидистого дерева, или зыби на поверхности очень глубокого озера. Я не знаю, но казалось, что было в них нечто, что проникало в самую суть, спящее, можно бы сказать, или, точнее, ощущавшее себя между корнями и кроной, между недрами земли и небом, которое внезапно пробудилось и рассматривало тебя с тем же спокойным вниманием, какое оно уделяло в течение бессчётных лет собственным внутренним делам».

— Хрум, хум, — пробормотал голос. Низкий голос, похожий на звук большой эоловой арфы. — Действительно, очень странно! Не спешить — это мой девиз. Но если бы я увидел вас прежде, чем услышал ваши голоса — приятные, тонкие голоса; они напомнили мне о чём-то, что я не могу вспомнить, — я мог бы растоптать вас, приняв за мелких орков, и лишь затем обнаружить свою ошибку. Но вы очень странные. Клянусь корнями и сучьями, очень странные!

Пин, хотя ещё не оправился от изумления, не слишком испугался. Под взором этих глаз он испытывал странное беспокойство, но не страх.

— Пожалуйста, — проговорил он, — скажите, как вас зовут? И кто вы?

В древних глазах появилось странное, почти осмотрительное выражение. Глубокий колодец закрылся.

— Хрум, — ответил голос. — Ну, хорошо. Я энт, или, точнее, так меня называют. Да, энт, вот слово. Вы можете сказать, что я господин Энт, как принято говорить у вас. Одни называют меня Фангорном, другие Древобородом. Пусть будет Древобород.

— А энт? — спросил Мерри. — Что это такое? И как вы называете себя сами? Как ваше настоящее имя?

— Охо-хо! — отозвался Древобород. — Хо! Это был бы долгий рассказ! Не так быстро. И сейчас я спрашиваю. Вы в моей стране. Интересно, кто вы такие? Я не могу определить вас. Похоже, что вас нет в древних списках, которые я учил, когда был молод. Но это было очень, очень давно, и с тех пор могли появиться новые списки. Посмотрим! Посмотрим! Как это там?

Узнайте список, преданье времён:

Четыре свободных народа в нём.

Первые эльфы, древней всех племён,

За ними гномы, тёмен их дом.

Земли плоть энты, древней валунов,

После смертные люди, господа скакунов.

Хм, хм, хм.

Бобёр-строитель, олень-прыгун,

Мишка — пчёл разоритель, секач — ревун.

Псы всегда голодны, зайцы страха полны…

Хм, хм.

Орлы остроглазы, быкам же дана

Корона рогов, а змея холодна.

Лебедь белейший, ястреб быстрейший…

Хум, хм, хум, хм, как там дальше? Рум тум, рум тум, румти тум том. Это был длинный список. Но в любом случае вы, похоже, нигде в нём не упоминаетесь!

— Нас, наверное, всегда забывали включить в старые списки и старые легенды, — сказал Мерри. — Хотя мы существуем достаточно давно. Мы хоббиты.

— Почему бы не добавить новую строчку? — предложил Пин:

Невысоклики-хоббиты, жители нор.

Поместите нас среди четырёх, следом за людьми (Большим народом), и всё будет в порядке.

— Хм! Неплохо, неплохо, — проговорил Древобород. — Так и сделаем. Так вы живёте в норах, э-э? Это весьма похоже на правду и весьма уместно. Но кто называет вас хоббитами? Это слово не похоже на эльфийское. Эльфы придумали все старые слова, они создали речь.

— Никто больше не зовёт нас хоббитами. Мы сами называем себя так, — сказал Пин.

— Хум, хмм! Продолжим! Не так быстро! Вы называете сами себя хоббитами? Но вы не станете представляться так кому-либо. Вы должны открыть ваши настоящие имена, если вы этого не боитесь.

— Мы этого не боимся, — сказал Мерри. — По-настоящему я Брендизайк, Мериардок Брендизайк, но все зовут меня просто Мерри.

— А я Крол, Перегрин Крол, но обычно меня называют Пин.

— Хм, я вижу, что вы действительно торопыги, — сказал Древобород. — Я польщён вашим доверием, но вам не следовало бы сразу вести себя так свободно. Есть энты и энты, знаете ли; или, можно сказать, есть энты и существа, похожие на энтов, но не они. Я стану называть вас Мерри и Пином, если позволите — приятные имена. Но я не сообщу вам своего имени, во всяком случае, не сейчас. — В его глазах зелёными искрами замерцало странное полу-сочувственное, полу-насмешливое выражение. — Во-первых, это заняло бы слишком много времени: моё имя растёт вместе со мной, а я прожил долго, очень долго, так что моё имя подобно истории. Истинные имена поведают вам историю вещей, к которым они относятся; имена, данные на моём языке, на древнем энтском, как вы можете сказать. Это красивый язык, но нужно очень много времени, чтобы произнести что-либо на нём, поскольку мы ничего не говорим на этом языке, если только это не стоит времени, потраченного на то, чтобы сказать и чтобы выслушать.

А теперь, — его глаза словно сузились и прояснились, а взгляд стал очень внимательным и почти пронзительным, — что происходит? Как вы во всём этом замешаны? Я могу видеть и слышать (и осязать, и чувствовать) многое с этого… этого… этого а-лалла-лалла-румба-каманда-линд-ор-бурамё. Извините меня: это часть названия, данного мной этой вещи. Я не знаю, каким словом называется она на других языках: понимаете, то, где мы находимся, где я стоял и смотрел на прекрасное утро, и думал о солнце, и травах за пределами леса, и лошадях, и облаках, и о пробуждении мира. Что происходит? Что затевает Гэндальф? И эти… бурарум, — он издал рокочущий звук, как диссонанс на большом органе, — эти орки, и молодой Саруман в Скальбурге? Я жду новостей. Но только не слишком быстро.

— Много чего происходит, — сказал Мерри. — И даже если мы поторопимся, нам пришлось бы рассказывать очень долго. А вы просите нас не спешить. Но должны ли мы вообще говорить вам что-либо прямо сейчас? Вы не сочтёте грубостью, если мы спросим, что вы собираетесь делать с нами и на чьей вы стороне? Вы знаете Гэндальфа?

— Да, я знаю его: это единственный маг, которого действительно заботят деревья, — ответил Древобород. — А вы знаете его?

— Да, — сказал Пин печально, — мы его знали. Он был нашим большим другом и нашим предводителем.

— Теперь я могу ответить на ваш другой вопрос, — сказал Древобород. — Я ничего не собираюсь делать с вами, если только вы не подразумеваете под этим «сделать для вас» без вашего позволения. Возможно, мы кое-что сделаем вместе. Я ничего не знаю о сторонах. Я иду собственным путём, но ваш путь может некоторое время идти рядом с моим. Но вы говорите о мастере Гэндальфе так, как будто он принадлежит истории, что окончилась.

— Да, — подтвердил Пин грустно. — История, кажется, продолжается, но я боюсь, что Гэндальф выбыл из неё.

— Хо, продолжим! — сказал Древобород. — Хум, хм, ах, так. — Он помолчал, смерив хоббитов долгим взглядом. — Хум, ах, тогда я не знаю, что сказать. Продолжим!

— Если вы хотите услышать больше, — произнёс Мерри, — мы расскажем вам. Но это займёт некоторое время. Может быть, вы нас спустите? Не посидеть ли нам вместе на солнышке, пока оно не ушло? Наверное, вы устали держать нас.

— Хм, устал? Нет, я не устал. Я не скоро устаю. И я не могу сесть. Я не слишком, хм, гибок. Но солнце, действительно, уходит. Оставим этот… скажите, как вы его называете?

— Холм? — предположил Пин.

— Уступ? Ступень? — предположил Мерри.

Древобород задумчиво повторил слова.

— Холм. Да, вот что. Но это слишком быстрое слово для вещи, которая стоит здесь с тех пор, как был создан мир. Неважно. Покинем его и пойдём.

— Куда пойдём? — спросил Мерри.

— Ко мне домой, точнее, в один из моих домов, — ответил Древобород.

— Это далеко?

— Не знаю. Возможно, вы назовёте это далёким. Но какое это имеет значение?

— Видите ли, мы лишились всех своих вещей, — сказал Мерри. — И у нас очень мало еды.

— О! Хм! Не тревожьтесь об этом, — отозвался Древобород. — Я дам вам напиток, который поможет вам зеленеть и расти долго, долго. А если мы решим расстаться, я могу доставить вас к границам моей страны в любом месте по вашему выбору. Идёмте!

Бережно, но крепко держа хоббитов на согнутых руках, Древобород поднял сначала одну большую ступню, потом другую, и оказался на краю уступа. Похожие на корни пальцы ног вцепились в скалу. Он осторожно и торжественно сошёл по ступенькам и спустился под полог Леса.

Затем он широкими неторопливыми шагами двинулся между деревьями всё глубже и глубже в чащу, но не слишком удаляясь от реки, вверх по течению к горным склонам. Большинство деревьев, казалось, спали или также не подозревали о нём, как и о любом другом существе, которое просто проходило мимо, но некоторые трепетали, а некоторые при его приближении поднимали свои ветви над его головой. Всё время, пока он шёл, он разговаривал сам с собой на длинном, бегущем потоке музыкальных звуков.

Хоббиты молчали. Они чувствовали себя необычайно удобно, безопасно и покойно, и у них было достаточно поводов поразмышлять и поудивляться. Наконец Пин снова рискнул заговорить:

— Извините пожалуйста, Древобород, — сказал он. — Могу я спросить вас кое о чём? Почему Келеборн предостерегал нас против вашего леса? Он говорил, что рискованно заходить в него.

— Хмм, он так сказал? — громыхнул Древобород. — А я мог бы сказать то же самое, если бы вы шли другой дорогой: не рискуйте заходить в чащи Лаурелиндоренана! Так его называли эльфы, но теперь они дали имя короче — Лотлориэн называют они его. Возможно, они правы; быть может, он увядает, а не расцветает. Когда-то это была Страна в Долине Поющего Золота, теперь это Поток Сновидений. Пусть так! Но это странное место, проникнуть в которое не так-то легко. Я поражён, что вы вышли оттуда, но ещё более поражён, что вы вошли туда: это не удавалось никому из путников уже много-много лет. Это странное место.

И это так. Тамошнее племя дожило до беды. Увы, это так, до беды. Лаурелиндоренан линделориндор малинорнелион орнемалин, — пробормотал он сам себе. — Я полагаю, они постепенно выпадают из этого мира. Ни этот край, ни что-либо ещё за пределами Золотого Леса уже не таково, каким было, когда Келеборн был молод. Однако: «Таурелиломёа-тумболиморна Тумбалетаурёа Ломёанор», — вот что они обычно говорили. Всё меняется, но есть неизменная истина.

— О чём вы? — спросил Пин. — Какая истина?

— Деревья и энты, — ответил Древобород. — Я сам не понимаю всего, что происходит, поэтому я не могу объяснить этого вам. Некоторые из нас пока ещё остаются истинными энтами, и в своём роде достаточно бодрыми, но многие растут, почти не просыпаясь, одревесневают, как вы можете выразиться. Конечно, большинство деревьев — просто деревья, но многие наполовину проснулись. Некоторые совсем проснулись, а немногие вполне, ах, вполне становятся подобными энтам. Так ведётся издревле.

Когда это происходит с деревом, иногда оказывается, что у некоторых гнилые сердца. Ничего не происходит с их древесиной, я не это имею в виду. Ну да, я знал несколько весьма старых ив в нижнем течении Энтрицы, увы, давно исчезших: они имели огромные дупла, из-за которых полностью развалились на куски, но оставались спокойными и мило-беседующими, как молодые листья. И есть некоторые деревья в долинах под горами, звенящие, как колокольчики, и насквозь гнилые. Кажется, этот сорт размножился. Здесь всегда было немало опасных мест, да и сейчас остаётся ещё несколько очень чёрных пятен.

— Вы имеете в виду, что они напоминают Вековечный Лес далеко на севере? — спросил Мерри.

— Увы, увы, немного напоминают, но значительно хуже. Я не сомневаюсь, что далеко на севере ещё остаётся небольшая тень от Великой Мглы, и недобрая память передаётся потомству. Но в этой стране есть глубокие долы, где Мгла никогда не рассеивалась, и деревья там старше, чем я. Однако мы делаем, что можем. Мы не подпускаем чужаков и безрассудных храбрецов, и мы учим и натаскиваем, мы ходим и пропалываем.

Мы пастухи деревьев, мы древние энты. Немногие из нас дожили до нынешних дней. Овца становится похожей на пастуха, а пастух на овцу, как говорят, но медленно, и ничто не вечно в этом мире. Живая и тесная связь существует между деревьями и энтами, и они идут сквозь века вместе. Ибо энты более похожи на эльфов: они менее заняты собой, чем люди, и лучше понимают суть других вещей. Но, с другой стороны, энты больше напоминают людей: восприимчивее к изменениям, чем эльфы, и, как вы можете сказать, быстрее воспринимают внешнюю окраску. Или лучше, чем оба этих народа, ибо они более постоянны и дольше других хранят память о вещах.

Некоторые из моего рода теперь выглядят совсем как деревья, и нужно нечто великое, чтобы разбудить их, и они говорят только шёпотом. Но некоторые из моих деревьев обладают гибкими ветками, и многие могут говорить со мной. Эльфы, конечно, начали будить деревья и учить их говорить, и обучаться их древесному языку. Они всегда хотели разговаривать со всеми, древние эльфы. Но когда пришла Великая Мгла, они ушли за Море или бежали и скрылись в укромных долинах и поют песни о днях, которым никогда не прийти вновь. Никогда вновь. Увы, увы, некогда отсюда до Лунных гор всё было покрыто лесом, а это был лишь его Восточный конец.

То были светлые дни! Время, когда я мог бродить и петь все дни напролёт и ничего не слышать, кроме эха своего голоса в горных пещерах. Леса были похожи на леса Лотлориэна, но гуще, крепче и моложе. А аромат воздуха! Я стоял неделями и просто дышал.

Древобород замолк, продолжая широко шагать. Его гигантские ноги двигались почти бесшумно. Затем он снова начал гудеть, и гудение это перешло в бормочущее пение. Постепенно хоббиты поняли, что он напевает для них:

В ивовых рощах Тазариона я бродил весной.

Ах! Аромат и прелесть весны в Нан-тазарион!

Здесь хорошо, я сказал.

Летом пришёл я в ильмовый лес к тебе, Оссирианд.

Ах! Лунный свет и плеск быстрых вод твоих семи рек, Оссир!

Здесь лучше всего, я решил.

К букам Нельдорета я пришёл ясным осенним днём.

Ах! Вид золотой и багровой листвы, осень на Таур-на-Нельдор!

Чего бы ещё я желал?

К соснам на скалах Дортониона я поднялся зимой.

Ах! Белый покров и ветвей чернота зимой на Ород-наТон!

Мой голос свободно взлетал в небеса,

Но скрыла те земли забвенья волна.

И брожу я теперь по Амбарона, по Тауреморна, по Амболомё,

В своём краю, по земле Фангорн,

Где корни глубоки,

А годы бессчётней опавшей листвы

В Тауреморналомё.

Он допел и шагал дальше молча, и во всём лесу не было слышно ни звука.

День убывал, и сумерки сквозили в просветах между деревьями. Наконец хоббиты различили темнеющий перед ними крутой склон: они подошли к подножию гор, к зелёной подошве высокого Метедраса. По склону, бойко прыгая со ступеньки на ступеньку, сбегал молодой ручеёк Энтрицы, бравший своё начало в горных родниках. Справа от речки был длинный склон, покрытый травой, серой в сумеречном свете. Здесь не росли деревья и было видно открытое небо; в озёрах меж облачных берегов мерцали звёзды.

Древобород, почти не замедляя шага, поднялся по склону. Внезапно хоббиты заметили прямо перед собой широкий проход. Два громадных дерева стояли по его сторонам, как живые стойки ворот, но не было здесь иного заграждения, кроме их скрещенных и переплетающихся друг с другом сучьев. Когда старый энт подошёл, деревья подняли свои ветви, кроны их затрепетали и зашелестели. Это были вечнозелёные деревья, и их листва, тёмная и глянцевая, блестела в сумеречном свете. За ними открывался широкий ровный коридор, словно длинный зал, прорубленный в склоне горы. Его стены постепенно повышались, пока не достигали пятидесяти или более футов, и вдоль каждой стены стояли в ряд деревья, которые по мере продвижения внутрь тоже тянулись вверх.

В дальнем конце была отвесная каменная стена, но в нижней части она слегка выступала вперёд и нависала гротом, образуя неглубокую сводчатую нишу — единственный покрытый участок в зале, не считая ветвей деревьев, которые укрывали густой тенью всё пространство, за исключением широкого открытого прохода посередине. Маленький, но полноводный ручеёк, выбегающий из родника наверху, стекал тонкой струйкой по отвесной поверхности стены, рассыпаясь на серебряные капли, словно тонкий занавес, перед сводчатой нишей. Вода собиралась в каменный бассейн у подножья деревьев и, выплёскиваясь оттуда, текла прочь вдоль открытого участка до впадения в Энтрицу, бегущую через лес.

— Хм! Мы на месте! — сказал Древобород, прервав долгое молчание. — Я пронёс вас около семидесяти тысяч шагов энтов, но сколько это составляет по вашим меркам, я не знаю. Во всяком случае, мы вблизи корней Последней Горы. Частью имени этого места, я думаю, могут считаться слова Родниковый Зал, в переводе на ваш язык. Я люблю его. Сегодня мы переночуем здесь.

Он спустил хоббитов на траву в проходе между деревьями, и они пошли вслед за ним по направлению к большой арке. Теперь хоббиты заметили, что, колени старого энта при ходьбе едва сгибались, но ноги делали широкие шаги. Он ступал сначала на большие пальцы (и они были действительно большие и очень широкие), а затем уже на всю ступню.

На мгновение Древобород задержался перед завесой падающей воды и сделал глубокий вдох, затем он рассмеялся и вошёл внутрь. Там стоял громадный каменный стол, но не было стульев. Задняя стена ниши тонула во мраке. Древобород поднял два громадных сосуда и поставил их на стол. Казалось, что сосуды наполнены водой, но он простёр над ними руки, и те немедленно начали пылать — один золотым, а другой зелёным светом — и лучи этих двух светильников заполнили нишу, как будто летнее солнце светило сквозь покров молодой листвы. Оглянувшись, хоббиты увидели, что деревья в зале также начали светиться, сначала слабо, но постепенно разгораясь, пока края каждого листка не вспыхнули — некоторые зелёным, некоторые золотым, некоторые красным, как медь, светом, в то время как стволы деревьев напоминали столбы, усыпанные светящимися камнями.

— Так, так, теперь мы вновь можем беседовать, — сказал Древобород. — Вы хотите пить, я полагаю. И вы, наверное, утомлены. Выпейте это!

Он направился к задней стене ниши, и хоббиты увидели, что там стоит несколько высоких каменных кувшинов с тяжёлыми крышками. Древобород поднял одну из крышек и погрузил внутрь большой ковш, с помощью которого наполнил три кубка: один очень высокий и два поменьше.

— Это дом энта, — сказал он, — и в нём, я боюсь, нет никаких сидений. Но вы можете сесть на стол.

Он поднял хоббитов и усадил их на большую каменную плиту на высоте шести футов от земли. Там они и сидели, свесив ноги и делая маленькие глотки.

Напиток был похож на воду и весьма напоминал по вкусу те глотки, которые они сделали из Энтрицы близ края леса, но в нём ощущался слабый запах или привкус, трудный для описания: едва уловимый, но похожий на аромат дальнего леса, донесённый холодным ночным ветерком. Действие напитка началось от пальцев ног и постепенно разлилось по всему телу, неся свежие силы и энергию вверх, прямо к макушке. Внезапно хоббиты почувствовали, что волосы у них на голове действительно поднялись, подрастая, свиваясь в кудри и ложась локонами. Что касается Древоборода, тот сначала погрузил ноги в бассейн за аркой и затем осушил свой кубок одним долгим, медленным глотком. Хоббиты думали, что он никогда не остановится. Наконец он отставил кубок прочь.

— А-ах, — вздохнул он. — Хм, хум, теперь мы можем спокойно беседовать. Вы можете сидеть на полу, а буду лежать, потому что это не даст напитку подняться к голове и склонить меня ко сну.

Справа в нише стояла громадная кровать на низких ножках, не более чем парой футов в высоту, покрытая толстым слоем сухой травы и веток. Древобород медленно опустился на неё (при этом он лишь слегка согнулся в поясе) и вытянулся во всю длину с руками под головой, глядя в потолок, на котором плясали блики света, похожие на игру листвы в сиянии солнца. Мерри и Пин уселись около него на охапки травы.

— Теперь расскажите мне вашу повесть, но не спешите! — сказал Древобород.

Хоббиты принялись рассказывать ему историю своих приключений с того момента, как они покинули Хоббитон. Они рассказывали не совсем по порядку, потому что постоянно перебивали друг друга, а Древобород часто останавливал рассказчиков, вынуждая их своими расспросами возвращаться к более ранним событиям или забегать вперёд, к последующим происшествиям. Они ничего не сказали про Кольцо и не сообщили ему, зачем и куда они шли, а он не спрашивал об этом.

Древоборода черезвычайно интересовало всё: и Чёрные Всадники, и Элронд, и Раздол, и Вековечный Лес, И Том Бомбадил, и шахты Мории, и Лотлориэн, и Галадриэль. Он снова и снова просил их описывать земли Шира и задал по их поводу один странный вопрос:

— Вы ни разу не видели никаких, хм, никаких энтов в тех местах? Ну, не энтов, а, лучше сказать, энток.

— Энток? — переспросил Пин. — А они похожи на вас?

— Да, хм, точнее, нет; я теперь не знаю точно, — произнёс Древобород задумчиво. — Но им понравилась бы ваша страна, вот я на всякий случай и спросил.

Особенно интересовало Древоборода всё, что касалось Гэндальфа, а также все поступки Сарумана. Хоббиты очень жалели, что они так мало знают о них: только довольно невнятный пересказ Сэмом того, о чём поведал на Совете Гэндальф. Но, во всяком случае, им обоим было совершенно ясно, что Углук и его банда пришли из Скальбурга и говорили о Сарумане как о своём хозяине.

— Хм, хум! — сказал Древобород, когда их сбивчивый рассказ дошёл наконец до битвы орков и всадников Ристании. — Так, так! Да тут целая охапка новостей, и немалая. Вы не сообщили мне всего, нет, конечно, далеко не всё. Но я не сомневаюсь, что вы делаете это по желанию Гэндальфа. Насколько я понял, затеяно что-то большое, и, быть может, я узнаю об этом в добрый или дурной час. Но, клянусь корнями и сучьями, творятся странные дела: появляются побеги невысокликов, даже не внесённых в старые списки, и смотрите! Девять забытых Всадников возвращаются вновь для охоты за ними, и Гэндальф берёт их в великий поход, и Галадриэль даёт им прибежище в Карас Галадоне, и орки гонятся за ними через все лиги Глухоманья, — поистине, они подхвачены великой бурей. Надеюсь, они выдержат её!

— А что вы скажете о себе? — спросил Мерри.

— Хум, хм, меня не волнуют Великие Войны, — ответил Древобород. — Они больше касаются эльфов и людей. Это дело магов: маги всегда беспокоились о будущем. Я не стремлюсь заботиться о будущем. Я не присоединяюсь окончательно ни к одной стороне, ибо никто не стоит полностью на моей стороне, если вы понимаете меня; никто не заботится о лесах так, как я забочусь о них, даже нынешние эльфы. Хотя к эльфам я отношусь более благосклонно, чем к прочим: именно эльфы излечили нас от немоты в давние времена, а это великий дар, что не забывается. Но наши пути разошлись. Тем не менее, конечно, есть вещи, на стороне коих я никоим образом не могу быть, я полностью против них: эти — бурарум (он снова издал низкий рокочущий диссонанс) — орки и их хозяева.

Я забеспокоился, когда тень легла на Лихолесье, но, когда она отползла в Мордор, на время я перестал тревожиться: Мордор далеко. Но, кажется, ветер опять дует с Востока, и, быть может, близится час завядания всех лесов. Старый энт ничего не может сделать для того, чтобы остановить этот шторм: он должен выдержать его или сломаться.

Но вот Саруман! Саруман — сосед, и я не могу смотреть на его поведение сквозь пальцы. Полагаю, я должен что-то сделать. В последнее время я часто задумывался над тем, что мне нужно предпринять насчёт Сарумана.

— Кто такой Саруман? — спросил Пин. — Вы можете рассказать что-нибудь о нём?

— Саруман — маг, — ответил Древобород. — Больше этого я не могу сказать. Я не знаю истории магов. Впервые они появились после того, как из-за Моря пришли Большие Корабли, но прибыли ли они вместе с Кораблями, я не знаю. Полагаю, Саруман считался величайшим среди них. Некоторое время назад он бросил скитаться по свету и присматривать за делами людей и эльфов, по вашему счёту, очень давно, и осел в Ангреносте, или Скальбурге, как называют его ристанийцы. Сначала он жил тихо, но слава его росла. Говорят, он был выбран главой Совета Светлых Сил, но ничего особенно хорошего из этого не получилось. Теперь я думаю, что он уже тогда мог пойти по дурной дороге. Но, во всяком случае, он не причинял беспокойства своим соседям. Я беседовал с ним. Было время, когда он постоянно бродил вокруг моих лесов. Тогда он был учтив, всегда спрашивал моего разрешения (по крайней мере, когда встречал меня) и всегда охотно слушал. Я сообщил ему немало такого, до чего он никогда бы не дошёл самостоятельно, но он никогда не платил мне тем же. Я не могу припомнить, чтобы он вообще что-нибудь сообщал мне. И он всё больше и больше менялся: его лицо, каким я его помню — я не видел его много дней — всё больше становилось похожим на окно в каменной стене, окно, закрытое изнутри ставнями.

Думаю, теперь я понял, что он затевает. Он замыслил стать Силой. Его мысль подобна металлическим колёсам, и ему нет дела до того, что растёт, кроме тех вещей, которые служат ему в данный момент. А теперь ясно, что он — чёрный предатель. Он спутался с грязным народом, с орками. Брум, хум! И ещё хуже: он что-то делает с ними, что-то опасное. Ибо эти скальбургцы больше похожи на злобных людей. Примета всех тёмных созданий, пришедших с Великой Мглой, то, что они не выносят солнца, но орки Сарумана выдерживают его, даже если и ненавидят. Я хотел бы знать, как он этого достиг? Люди ли это, которых он погубил, или же он скрестил племена орков и людей? Это было бы весьма чёрным делом!

Древобород некоторое время громыхал, словно произносил глухие, будто идущие из-под земли, энтские проклятия.

— Некоторое время назад я начал удивляться, почему орки осмеливаются так свободно ходить через мой лес, — продолжил он. — И лишь недавно я понял, что это дело рук Сарумана, который уже давно вызнал все дороги и выведал мои тайны. Теперь он и его грязный народ несут опустошение. Внизу, у края, они срубили много деревьев — хороших деревьев, часть которых они просто обкорнали и оставили гнить, — это забавы орков, — но большинство изрубили и унесли, чтобы поддерживать огонь в Ортханке. Теперь они — дым, который вечно поднимается в эти дни над Скальбургом.

Проклятие ему, корни и ветви! Многие из этих деревьев были моими друзьями, которых я знал от зерна и проростка, многие имели голоса, теперь навек утраченные. И ныне там одни пеньки, и лишь ежевика растёт на месте поющих… Я был лентяем. Я пустил всё на самотёк. Это нужно остановить!

Древобород рывком поднялся с кровати, встал и ударил рукой по столу. Светящиеся сосуды вздрогнули и выбросили два снопа пламени.

— Я остановлю это! — прогудел он. — И вы пойдёте вместе со мной. Вы сможете помочь мне. Этим вы также поможете и своим друзьям, ибо, если не обуздать Сарумана, Ристания и Гондор будут иметь врага и впереди, и позади. Наши дороги идут вместе — на Скальбург!

— Мы пойдём с тобой, — сказал Мерри. — Мы сделаем всё, что сможем.

— Да! — подхватил Пин. — Я с удовольствием увидел бы Белую Руку поверженной. Я хотел бы быть при этом, даже если сам не принесу большой пользы. Мне никогда не забыть Углука и пути через Ристанию.

— Хорошо! Хорошо! — отозвался Древобород. — Но я говорил поспешно. Мы не должны спешить. Я погорячился. Я должен остыть и подумать. Легче крикнуть остановлю, чем сделать это.

Он шагнул под арку и некоторое время стоял под струящимся дождиком водопада, затем рассмеялся, встряхнулся, и там, где упали соскользнувшие с него капли воды, они вспыхнули красными и зелёными искорками. Древобород вернулся, снова улёгся на кровать и замолк.

Спустя некоторое время до хоббитов опять донеслось его бормотание. Казалось, что он считает на пальцах:

— Фангорн, Финглас, Фладриф, увы, увы, — вздохнул он. — Беда в том, что нас осталось так мало, — сказал он, поворачиваясь к хоббитам. — Только деревья помнят о первых энтах, которые бродили по лесам до прихода Мглы: лишь я, Фангорн, Финглас и Фладриф — дадим им их эльфийские имена. Вы можете называть их Лугопас и Кожекор, если считаете, что так лучше. Из нас троих Лугопас и Кожекор не особенно пригодны для этого дела. Лугопас стал сонным, почти одревеснел, как вы можете сказать: он привык простаивать всё лето напролёт в полусне в глубокой луговой траве, поднимающейся до его колен. Он покрыт листьями волос. Зимой он обычно просыпается, но последнее время он слишком заспался для того, чтобы идти куда-то далеко. Кожекор жил на склонах гор западнее Скальбурга, там, где было хуже всего. Он был ранен орками, а многие из его народа и его древесной паствы были убиты и уничтожены. Он ушёл высоко в горы к самым любимым своим берёзам, и он не захочет спуститься. Однако смею заявить, что я могу повести за собой приличный отряд нашей молодёжи — если сумею объяснить им необходимость этого, если смогу воодушевить их. Мы неспешный народ. Как жаль, что нас осталось так мало!

— А почему вас так мало, если вы так долго живёте здесь? — спросил Пин. — Многие поумирали?

— О, нет! — сказал Древобород. — Никто не умер сам по себе, как вы могли бы выразиться; некоторые, конечно, за долгие годы погибли в результате пагубных случайностей, а многие заснули, уподобившись деревьям. Но нас никогда не было особенно много, и не становится больше. Уже очень, очень давно не было энтиков — или, по-вашему, детей. Понимаете, мы потеряли энток.

— Это ужасно! — сказал Пин. — Как же случилось, что все они умерли?

— Они не умерли! — отозвался Древобород. — Я никогда не говорил умерли. Я сказал: мы их потеряли. Мы потеряли и не можем найти их.

Он вздохнул.

— Я думал, большинство народов знают про это. Есть песни о поиске энтами энток, которые пелись эльфами и людьми от Лихолесья до Гондора. Они не могли окончательно забыться.

— Э-э, опасаюсь, что эти песни не перебрались через Горы на запад и не попали в Шир, — сказал Мерри. — Может быть, вы расскажете нам или споёте одну из них?

— Да, я это сделаю, — ответил Древобород, который, казалось, был доволен просьбой. — Но я не смогу рассказать подробно, только вкратце. А затем мы прервём нашу беседу: завтра нам предстоит много говорить и много делать, а может быть, и начать путь.

— Это во всех отношениях странная и печальная история, — продолжил он, помолчав. — Когда мир был молод, и леса были больше и глуше, энты и энтки — и энтки-девы были тогда: ах! прелестная Фимбертил, легконогая Лозинка в дни нашей юности! — они гуляли вместе и жили вместе. Но по-разному развивались наши склонности: энты увлеклись тем, что встретили в этом мире, а энтки отдали свои думы другому. Энтам полюбились огромные деревья и густые чащи, и склоны высоких гор, и они пили из горных потоков и ели лишь те плоды, что сами падали с деревьев в их руки, и они учились у эльфов и говорили с деревьями. А энтки отдали свои думы небольшим деревьям, и лугам в солнечном свете за краем лесов, и они видели гущи тёрна, и дикие яблони и вишни в весеннем цвету, и зелёные травы на заливных лугах летом, и увядающие травы осенних полей. Они не хотели говорить с ними, но желали, чтобы их слышали и повиновались их словам. Энтки приказывали им расти так, как хотели, цвести и плодоносить для их удовольствия. Энтки любят порядок, изобилие и мир (под которым они понимают, что всё должно оставаться так, как устроено ими). Так энтки создали сады, чтобы жить в них. А энты продолжали странствовать и лишь изредка заходили в сады. Затем, когда на север пришла Тьма, энтки перебрались через Великую Реку и создали новые сады, и распахали новые поля, и мы встречались с ними всё реже. После того, как Тьма была рассеяна, страна энток пышно расцвела, а поля их были обильны зерном. Многие люди обучались искусству энток и воздавали им великие почести, мы же были для людей лишь легендой и тайной лесных дебрей. Однако же мы всё ещё здесь, а все сады энток запустели; люди назвали их потом Бурыми равнинами.

Я помню, что давным-давно, во времена войны между Сауроном и людьми с Моря, мне захотелось снова увидеть Фимбертил. Когда я последний раз видел её, она показалась мне прекрасной, хотя мало похожей на прежних дев-энток. Ибо энтки согнулись и почернели от своей работы, их волосы выгорели на солнце и приобрели оттенок спелого зерна, а щёки стали похожими на красные яблоки. Однако глаза их остались глазами нашего народа. Мы пересекли Андуин и пришли в их страну, но мы нашли лишь пустыню. Всё было выжжено и выкорчевано — война прокатилась над ней. А энток там не было. Мы долго звали и долго искали, и спрашивали всех встречных, куда ушли энтки. Некоторые отвечали, что нигде не видели их, а другие говорили, что видели, как они уходили к западу, а третьи — к востоку, а четвертые — к югу. Но куда бы мы ни шли, мы нигде не нашли их. Наше горе было очень велико. Но густые леса звали, и мы вернулись в них. Много-много лет мы опять и опять покидали леса и искали энток, бродя повсюду и окликая их их прекрасными именами. Но время шло, и всё реже выходили мы, и забредали не так далеко. И теперь энтки для нас — только воспоминание, и бороды наши отросли и поседели. Эльфы сложили много песен о Поиске энтов, некоторые из которых переведены на язык людей. Но мы не поём их, когда думаем об энтках, довольствуясь тем, что называем их прекрасные имена. Мы верим, что встретимся когда-нибудь снова и, быть может, найдём где-нибудь страну, в которой сможем жить вместе и быть счастливы. Но предсказано, что это исполнится не раньше, чем когда и мы, и они потеряем всё, что имеем. И возможно, что это время, наконец, близится. В древности Саурон уничтожил сады, а сейчас Враг, похоже, собрался засушить все леса.

Есть эльфийская песня, в которой говорится об этом, по крайней мере, я понимаю её именно так. Некогда её пели и вверх и вниз по Великой Реке. Заметьте, это не песня энтов: слишком долгой была бы она на энтском! Но мы знаем её наизусть и поём время от времени. На вашем языке она звучит так:

Энт: Когда весной по ветвям хлынет сок и бук развернёт листву,

Когда свежий ветер остудит лоб и заблещет ручей в лесу,

Когда шаг широк, и легко дышит грудь, и воздух гор так ясен,

Вернись ко мне! Вернись ко мне! Скажи, что мой край прекрасен.

Энтка: Когда весна в садах и полях, хлеба колосятся в цвету,

И кружевом белым, как первым снегом, покрыты деревья в саду,

Когда солнце сверкает после дождя, земли аромат так ясен.

Я здесь останусь и не приду, ибо мой край прекрасен.

Энт: Когда лето пышное сменит весну, и зажелтеет луна,

Когда под пологом спящей листвы тихо дремлют леса,

Когда чащи густы, зелены, холодны под западным ветром на кручах,

Вернись ко мне! Вернись ко мне! Скажи, что мой край самый лучший!

Энтка: Когда лето согреет своим теплом висящие фрукты в садах,

Ягоды зреют, хлеба тяжелеют, и жатва начнётся в полях.

И капает мёд из жёлтых сот, и яблоки сладки, пахучи.

Я здесь останусь и не приду, ибо мой край самый лучший.

Энт: Когда зима налетит и убьёт дыханьем леса на холме,

И рухнут деревья, и хмурый день утонет в беззвёздной мгле,

Когда мертвящий просеется дождь под ветра восточного вой,

Тебя взглядом найду, и тебя позову, и сам приду за тобой!

Энтка: Когда зимой стихнет звонкий напев и мгла окутает край,

Когда сломан будет бесплодный сук, тогда, светлый труд мой, — прощай!

Я глаза подниму и тебя подожду, пока мы не будем вдвоём,

Тогда мы вместе отправимся в путь, в долгий путь

под мертвящим дождём.

Вместе: Тогда мы вместе уйдём той тропой, что на запад уводит вдаль,

И где-нибудь найдём ту страну, где нас покинет печаль.

Древобород окончил песню.

— Вот, собственно, и всё, — сказал он. — Конечно, по-эльфийски: беззаботно, быстро и со скорым концом. Но, по-моему, она достаточно красива, хотя энты могли бы больше сказать по этому поводу, если бы у них было время! Однако теперь я собираюсь встать и поспать немного. Где вы хотите встать?

— Обычно мы ложимся, чтобы поспать, — ответил Мерри. — Нам будет хорошо везде, где бы мы ни легли.

— Лечь, чтобы поспать?! — сказал Древобород. — Ну, конечно же, вы ложитесь! Хм, хум, я забылся. Пока я пел, мне вспомнились старые времена: всё казалось, что я разговариваю с молодыми энтиками. Хорошо, вы можете лечь на кровать. Я пойду постою под дождём. Спокойной ночи!

Мерри и Пин вскарабкались на кровать и зарылись в мягкую траву и папоротник: свежие, ароматные и тёплые. Светильники угасли, деревья тоже перестали мерцать, но хоббиты могли различить за аркой стоящего неподвижно Древоборода с руками, воздетыми над головой. Яркие звёзды заглядывали в зал, освещая падающую воду, которая сбегала по его рукам и голове и сотнями серебряных капель стекала и стекала к его ногам. Вслушиваясь в шелест капель, хоббиты погрузились в сон.

Проснувшись, они увидели бледное солнце, освещавшее большой двор и пол ниши. В небе проносились клочковатые высокие облака, гонимые восточным ветром. Древоборода видно не было, но когда Мерри и Пин искупались в бассейне под аркой, они услышали его погмыкивание и пение, потому что он возвращался по тропе между деревьями.

— Ху, хо! Доброе утро, Мерри и Пин, — прогудел он, когда увидел их. — Вы долго спали. Я уже сделал много сотен шагов сегодня. Теперь попьём и пойдём на Спорище Энтов.

Он наполнил им два кубка из каменного кувшина, но теперь из другого. Вкус был не такой, как вчера: более землистый и густой, более насыщенный и, если можно так сказать, похожий на еду. Пока хоббиты пили, сидя на краю кровати и прикусывая понемногу от эльфийских галет (больше потому, что чувствовали необходимость пожевать за завтраком, чем потому, что хотели есть), Древобород стоял, хрумкая на энтском, или эльфийском, или другом незнакомом языке и посматривая на небо.

— Где находится Спорище Энтов? — отважился спросить Пин.

— Ху, эх? Спорище Энтов? — отозвался Древобород, оборачиваясь. — Это не место, а собрание энтов, которое в наши дни бывает нечасто. Но мне удалось заручиться немалым количеством обещаний прийти. Мы соберёмся там, где обычно: в Травяной Лощине, как зовут это место люди. Это к югу отсюда. Мы должны попасть туда до полудня.

Вскоре они отправились. Древобород нёс хоббитов на руках, как в предыдущий день. Выйдя из двора, он повернул направо, перешагнул ручей и зашагал к югу вдоль подножия больших обрывистых склонов, поросших редкими деревьями. Выше них хоббиты увидели рощи берёз и рябин, а поверх них вздымались тёмные сосновые леса. Вскоре Древобород немного отошёл от горных склонов и нырнул в густые чащи, где деревья были больше, выше и толще, чем когда-либо прежде видели хоббиты. Сначала они опять ощутили было духоту, которую почувствовали, когда впервые рискнули вступить в Фангорн, но это вскоре прошло. Древобород не заговаривал с ними. Он хрумкал басовито и задумчиво себе под нос, но Мерри и Пин не улавливали отдельных слов: это звучало как бум, бум, румбум, бурар, бум, бум, дарар бум бум, дарар бум — и так далее, с постоянным изменением нот и ритма. Временами им казалось, что они слышат отклик — гудение или вибрирующий шум, который словно исходил из земли или из сучьев над их головами, а может быть, из дупел деревьев. Но Древобород не останавливался и не поворачивал головы.

Они шли долго — Пин попытался сосчитать «шаги энтов», но сбился перевалив за три тысячи, — когда Древобород замедлил шаг. Внезапно он остановился, спустил хоббитов вниз, поднёс свои узловатые руки ко рту, сложив их трубочкой, и не то издал клич, не то протрубил через них. По лесу, как из басовитого горна, прокатился громкий хум, хом, который, казалось, разбудил в деревьях эхо, поскольку издали, сразу с нескольких направлений, донёсся похожий хум, хом — не эхо, а ответ.

Древобород опять посадил Мерри и Пина на плечи и снова зашагал, временами повторяя призыв, и с каждым разом ответы звучали громче и ближе. Таким образом они, наконец, вышли к непроницаемой стене тёмных вечнозелёных деревьев, совершенно незнакомых хоббитам: они разветвлялись прямо от корней и были сплошь покрыты тёмной глянцевой листвой, как у остролиста, только без шипов, и щетинились колосовидными соцветиями с крупными бутонами оливкового цвета.

Повернув влево и обогнув по краю эту огромную живую изгородь, Древобород за несколько шагов очутился у узкого входа. Сквозь него вела тропа, резко нырявшая вниз по длинному крутому склону. Хоббиты увидели, что они спускаются в большую лощину, круглую, как чаша, очень широкую и глубокую, края которой увенчаны высокой темно-зеленой изгородью. Дно было исключительно ровным и покрытым травой, и здесь не было деревьев, кроме трёх очень высоких и красивых серебристых берёз, стоявших на дне чаши. С запада и востока в лощину спускались ещё две тропинки.

Некоторые энты уже собрались, многие только подходили по другим тропам, кое-кто спускался теперь вслед за Древобородом. Хоббиты с удивлением разглядывали их: они ожидали увидеть существ, столь же неотличимых от Древоборода, как один хоббит от другого (во всяком случае, для постороннего глаза), и были очень изумлены, не встретив ничего подобного. Энты так же отличались один от другого, как дерево от дерева: некоторые так, как одно дерево от другого дерева того же вида, но совершенно иного роста и возраста, а некоторые так, как один вид дерева отличается от другого, как берёза от бука, дуб от ели. Здесь было несколько старых энтов, бородатых и корявых, подобно крепким, но древним деревьям (хотя никто из них не выглядел таким древним, как Древобород), и здесь были энты высокие, сильные, чистотелые и гладкокожие, как лесные деревья в пору их зрелости, но не было ни молодых энтов, ни подростков. Всех вместе их было около двух десятков, собравшихся на широком травянистом дне лощины, и столько же ещё подходило.

Сначала Мерри и Пину бросилось в глаза именно разнообразие: различный вид, цвет кожи, обхват и высота, длина рук и ног и число пальцев на ногах и руках (последнее колебалось от трёх до девяти). Некоторые более или менее походили на Древоборода и напомнили им буки или дубы. Но были и другие. Многие напоминали каштаны: бурокожие энты с длинными руками и растопыренными пальцами и короткими, толстыми ногами. Некоторые походили на ясени: высокие, стройные серые энты с многопалыми руками и длинными ногами. А некоторые имели сходство с елями (самые высокие энты), с берёзами, рябинами и липами. Но когда все энты собрались вокруг Древоборода, слегка склонив головы и неторопливо бормоча своими музыкальными голосами, и принялись долгими внимательными взорами разглядывать чужаков, тогда хоббиты увидели, что все они принадлежат к одному народу и у всех одинаковые глаза, правда, не столь древние и глубокие, как у Древоборода, но с одинаковым спокойным, ровным, глубокомысленным выражением и с теми же зелёными искорками.

Как только все собрались и встали широким кольцом вокруг Древоборода, начался странный и непонятный разговор. Энты медленно бормотали, сначала один, потом другой, пока не запели хором что-то протяжное, то ускоряющееся, то замедляющееся, сперва громкое на одной стороне кольца, затем стихающее и снова нарастающее в громкий гул на другой его стороне. Хотя Пин и не мог понять или хотя бы уловить ни слова — разговор шёл, по-видимому, на языке энтов, — сперва он с удовольствием прислушивался, но затем его внимание в значительной степени ослабело. Спустя долгое время (а пение всё не затихало) он начал удивляться, неужели, при всей «неторопливости» языка энтов, они до сих пор тянут «доброе утро», и прикидывать, сколько дней они будут петь свои имена, если Древобород начнёт перекличку. «Хотел бы я знать, как на энтском будет “да” или “нет”», — подумал он и зевнул.

Древобород сразу же это заметил.

— Хм, ха, хей, мой Пин! — сказал он, и другие энты сразу же прекратили своё пение. — Я всё забываю: ведь вы торопыги. Да и в любом случае, скучно прислушиваться к языку, которого не понимаешь. Теперь вы можете спуститься. Я сообщил ваши имена Спорищу Энтов, и они посмотрели на вас и согласились, что вы не орки и что новая строчка должна быть включена в старые списки. Дальше мы пока не продвинулись, но и это уже быстрое дело для Спорища Энтов. Вы с Мерри можете пока прогуляться по ложбине, если хотите. Если пожелаете освежиться, в северном склоне бьёт источник хорошей воды. Здесь будет сказано ещё несколько слов, прежде чем Спорище действительно начнётся. Я подойду к вам попозже и скажу, как продвигаются дела.

Он спустил хоббитов на землю. Они низко поклонились, прежде чем уйти. Эта проделка, по-видимому, очень позабавила энтов, судя по тону их бормотания и по искоркам в глазах, но скоро те вернулись к своему занятию. Мерри и Пин вскарабкались по тропе, которая шла с запада, и выглянули из отверстия в живой изгороди. По краям лощины поднимались длинные, поросшие деревьями склоны, а далеко за ними, над елями на самом дальнем хребте вздымалась острая и белая вершина высокой горы. К югу, слева от них, тянулся сплошной лес, теряющийся в серой дымке. И далеко-далеко, почти на пределах видимости проглядывало бледно-зелёное марево. Мерри предположил, что это виднеются степи Ристании.

— Интересно, где Скальбург? — спросил Пин.

— Я не вполне представляю, где мы, — ответил Мерри, — но вон тот пик, вероятно, Метедрас, а Скальбург, насколько я помню, лежит в узком и глубоком ущелье на самом краю гор. Наверное, он за тем хребтом; сдаётся, что слева от горы над ним стоит что-то вроде дымки или дыма, как считаешь?

— А на что похож Скальбург? — снова спросил Пин. — Хотел бы я знать, что энты вообще могут сделать против него.

— И я тоже, — сказал Мерри. — Скальбург — это, по-моему, что-то вроде кольца гор или скал с равниной внутри и одиночным утёсом в центре, который называется Ортханк. У Сарумана на нём башня. В окружающей равнину стене есть ворота, возможно, не одни, и, кажется, через неё бежит река. Она стекает с гор и потом течёт в Ристанийское ущелье. Непохоже, что такое место по силам энтам. Но у меня странное чувство по отношению к ним: по-моему, они вовсе не такие безопасные, хорошие и, как бы это сказать, забавные, какими кажутся. Они выглядят медлительными, осторожными и терпеливыми, почти беззащитными, и всё же, я полагаю, что они могут воодушевиться. А уж если это произойдёт, я ни за что не хотел бы оказаться на другой стороне.

— Да! — согласился Пин. — Я понимаю, о чём ты. Здесь может быть такая же разница, как между старой коровой, которая спокойно лежит и пережёвывает жвачку, и атакующим быком, и перемена может произойти внезапно. Интересно, сумеет ли Древобород их воодушевить. Я думаю, он постарается. Пока они не выглядят особо воодушевлёнными. Однако сам он воодушевился прошлой ночью, а потом загнал своё воодушевление обратно внутрь, словно пробкой заткнул.

Хоббиты повернули назад. Голоса энтов всё ещё усиливались и стихали в бесконечном совещании. Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы заглянуть через высокую живую изгородь: оно горело на верхушках берёз и залило северный край лощины холодным жёлтым светом. Там хоббиты увидели небольшой блестящий родничок. Они прошли по ободу большой чаши у подножья вечнозелёных деревьев — было очень приятно никуда не спешить и чувствовать под ногами прохладную траву — и спустились к источнику. Хоббиты сделали несколько глотков из чистой пронзительно-холодной струи, сели на мшистый камень и принялись следить за бликами солнца в траве и тенями проплывающих над лощиной облаков. Бормотание энтов продолжалось. Это место казалось хоббитам очень чуждым и бесконечно далёким от их мира и всего, что когда-либо случалось с ними. Им страстно захотелось увидеть лица и услышать голоса друзей, особенно Фродо и Сэма, и Бродяжника.

Наконец голоса энтов замолкли; хоббиты подняли глаза и увидели, что к ним направляется Древобород вместе с другим энтом.

— Хм, хум, вот и я, — сказал Древобород. — Вы устали, или почувствовали нетерпение, хмм, эх? Ну, я боюсь, что вам ещё рано чувствовать нетерпение. Пока мы закончили первый этап, но мне ещё предстоит объяснить положение дел тем, кто живёт далеко, вдали от Скальбурга, и тем, кого я не смог обойти до Спорища, а потом нам ещё надо будет решить, что делать. Правда, решают энты не так долго, как обсуждают все факты и события, по поводу которых должны составить собственное мнение. Однако, нельзя отрицать, что мы пробудем здесь ещё долго: вероятно, не менее пары дней. Поэтому я привёл вам товарища. У него есть поблизости дом. Его эльфийское имя Брегалад. Он говорит, что уже составил своё мнение и не нуждается в том, чтобы оставаться на Спорище. Хм, хм, из нас, энтов, он первый, кого можно назвать торопливым. Думаю, вы подойдёте друг другу. До свидания!

Древобород повернулся и покинул их.

Брегалад некоторое время стоял, неспешно изучая хоббитов, а они смотрели на него, прикидывая, когда же им удастся заметить хоть след «торопливости». Он был высок и, по-видимому, входил в число относительно молодых энтов. Кожа на его руках и ногах была гладкой и блестящей, губы красными, а волосы серовато-зелёными. Он мог сгибаться и качаться, как тонкое дерево на ветру. Наконец он заговорил; его голос, тоже резонирующий, был выше и звонче, чем у Древоборода.

— Ха, хмм, мои друзья, пойдёмте гулять! — сказал он. — Я Брегалад, на вашем языке — Быстрокив, но это, конечно, только прозвище. Меня называют так с тех пор, как я ответил старшему энту «да» ещё до того, как он окончил вопрос. А ещё я быстро пью и ухожу раньше, чем остальные успеют смочить свои бороды. Пойдёмте со мной!

Он опустил стройные руки и протянул каждому хоббиту по длиннопалой ладони. Весь этот день они бродили с ним по лесу, распевая и смеясь, потому что Быстрокив смеялся часто. Он смеялся, когда солнце показывалось из-за облаков; он смеялся, когда они подходили к речке или ручейку — тогда он останавливался и обрызгивал голову и ноги водой. Временами он смехом отвечал на шум или шёпот деревьев. Когда им встречалась рябина, он ненадолго задерживался, вытягивал руки и пел, покачиваясь при этом.

С наступлением ночи он привёл их к своему дому энта, который был всего лишь мшистой плитой, поставленной наклонно внизу поросшего травой обрыва. Кругом росли рябины, и здесь же (как и в любом доме энта) находился источник, бивший с пузырями из земляной стенки. Они поговорили, пока над лесом не сгустилась тьма. Дом был недалеко, и до него доносились голоса со Спорища энтов, которые, казалось, стали глубже и неторопливее, и среди них опять и опять выделялся один сильный голос, выводящий высокую, быструю мелодию, пока остальные стихали. А Брегалад тихо, почти шёпотом, говорил с хоббитами на их языке; они узнали, что он принадлежит к роду Кожекора, и что страна, где он жил, была опустошена. С точки зрения хоббитов это вполне объясняло его «торопливость», по крайней мере, в отношении орков.

— В моём доме росли рябины, — рассказывал Брегалад тихо и печально, — рябины, которые укоренились много-много лет назад, когда я был ещё ребёнком, в дни мира и покоя. Самые старые были посажены энтами, чтобы угодить энткам, но те посмотрели на них, улыбнулись и сказали, что они знают края, где цветы белее, а плоды обильнее. Но нет иных деревьев из всего их племени, племени розоцветных, которые казались бы мне такими прекрасными. И эти деревья росли и росли, пока крона каждого не стала похожа на зелёный зал, и тяжёлые гроздья их красных ягод осенью дарили красоту и радость. Птицы стаями собирались на них. Мне нравятся птицы, даже когда они галдят, а рябины охотно делились с ними. Но птицы стали недружными и жадными, они дрались на деревьях, сбрасывали ягоды вниз и не ели их. Потом пришли орки с топорами и срубили мои деревья. Я пришёл и позвал их длинными именами, но они не дрогнули, они не услышали и не ответили: они лежали мертвые.

О Орофарнё, Лассемиста, Карнимириё!

О рябины, сияла цветов белизна средь ваших светлых кудрей!

О рябины, моя наслаждалась душа вашим блеском средь летних дней,

Так обширны стволы, и листва так легка, и голоса так нежны,

И златые венцы желто-красных гроздей украшали ваши власы!

О рябины! Мертвы! На поникших главах серы и сухи ваши кудри,

И в осколках венцы, и в увядших ветвях затихли навеки звуки!

О Орофарнё, Лассемиста, Карнимириё!

Хоббиты погрузились в сон под звуки тихого пения Брегалада, который на нескольких языках оплакивал гибель деревьев, любимых им.

Следующий день они тоже провели вместе с ним, однако не уходили далеко от его «дома». Большую часть времени они молча сидели под защитой навеса, потому что ветер был холоднее, а облака плотнее и темнее; солнце выглядывало редко, а вдали возвышались и опускались голоса энтов на Спорище, временами громкие и сильные, временами тихие и печальные, то быстрые, то медленные и торжественные, как погребальная песнь. Наступила вторая ночь, но энты продолжали собрание под несущимися тучами и дрожащими звёздами.

Холодный и ветреный родился третий день. На восходе солнца голоса энтов поднялись до мощного крика и снова зазвучали глуше. К исходу утра ветер стих, воздух наполнился тревожным ожиданием. Хоббиты видели, что Брегалад теперь внимательно прислушивается, хотя сами они отсюда, из дома энта в узкой лощине, едва различали звуки Спорища.

Вечер пришёл, и солнце, склоняясь к горам на западе, посылало длинные жёлтые лучи в просветы и разрывы между тучами. Внезапно они осознали, что вокруг стало очень тихо: весь лес стоял в насторожённом молчании. Ну конечно, голоса энтов замолкли! Что бы это значило? Брегалад стоял, выпрямившись и напрягшись, и неотрывно глядел на север, в направлении Травяной Лощины.

Потом прогрохотал громкий звенящий крик: ра-хум-рах! Деревья затрепетали и склонились, точно их ударил порыв ветра. Затем всё опять стихло, а потом послышалась маршевая музыка, похожая на торжественный барабанный бой, и над накатывающимися ударами и гулом взмыли голоса, поющие высоко и мощно:

Идём, идём, под гул и гром, та-рунда рунда рунда ром!

Энты подходили, их песня звучала всё громче и ближе:

Идём, идём, под звон и гром, та-рюна рюна рюна ром!

Брегалад подхватил хоббитов и устремился из дома.

Вскоре они увидели подходящую маршем колонну: энты, покачиваясь, спускались вниз по склону гигантскими шагами навстречу им. Во главе был Древобород, и около пятидесяти энтов следовало за ним по двое в ряд, в ногу, одновременно отмахивая вбок руками. Когда они приблизились, в их глазах стали заметны огонь и искры.

— Хум, хом! Пришли мы под гром, пришли мы сюда наконец! — провозгласил Древобород, увидев Брегалада и хоббитов. — Сюда, присоединяйтесь к Собранью! Мы идём. Идём на Скальбург.

— На Скальбург! — многоголосым хором подхватили энты. — На Скальбург!

Пусть Скальбург могуч средь каменных круч, кольцо его стен разомкнём!

Идём, идём, на бой мы идём, мы камни расколем и двери сорвём!

Идём, идём, под гул и гром, вперёд на Скальбург! Идём! Идём!

За ствол и сучья, что сжёг огонь, пылая гневом, идём на бой!

В страну, где пепел, под рокот и гром, под звон и грохот идём, идём!

Идём на Скальбург, идём, как гром!

Идём, как гром, идём, как гром!

Так они пели, маршируя на юг.

Брегалад с сияющими глазами занял место в шеренге рядом с Древобородом. Старый энт взял у него хоббитов и усадил их на свои плечи, и так они и ехали гордо во главе поющего отряда с колотящимися сердцами и высоко поднятыми головами. Хотя они и ожидали, что что-нибудь обязательно произойдёт, их совершенно ошарашила внезапность перемены, произошедшей с энтами. События нахлынули мгновенно и бурно, как прорвавшийся сквозь дамбу поток.

— В конце концов, энты приняли решение довольно быстро, не правда ли? — позволил себе заметить Пин, когда пение на момент замолкло, и слышны были только удары рук и ног.

— Быстро? — отозвался Древобород. — Хум! Да, действительно. Быстрее, чем я ожидал. В самом деле, я не видел их столь воодушевлёнными, как сейчас, уже много веков. Мы, энты, не кажемся способными воодушевляться, и мы никогда бы не воодушевились, если бы нам не стало ясно, что и наши деревья, и наша жизнь в большой опасности. Такого не случалось в этом Лесу со времён войны между Сауроном и людьми с Моря. Это из-за орков, их опустошительной рубки — рарум — даже без плохой отговорки, что необходимо поддерживать огонь, это они разгневали нас, и предательство соседа, который должен был бы помочь нам. Магам следовало бы быть мудрее, ведь они мудры. Для такого предательства нет подходящих проклятий ни на энтском, ни на эльфийском, ни на языках людей. Гибель Саруману!

— Вы действительно сломаете ворота Скальбурга? — спросил Мерри.

— Хо, хм, да, мы способны на это, знаете ли! Вы, наверное, не подозреваете, как мы сильны. Может быть, вы слышали о троллях? Они весьма сильны. Но тролли лишь грубая подделка, созданная Врагом в Великой Тьме в пику энтам, как орки — эльфам. Мы сильнее троллей. Мы — плоть земной тверди, мы можем разрывать камни, как делают это корни деревьев, но быстрее, гораздо быстрее, если захотим! Если нас не срубят, или не уничтожат огнём, или не взорвут с помощью колдовства, мы сможем разнести Скальбург на осколки и сокрушить его стены в щебень.

— Но ведь Саруман постарается остановить вас?!

— Хм, ах, да, это так. Я не забыл этого. Однако я долго обдумывал этот вопрос. Но, понимаете ли, многие энты моложе меня, моложе на многие жизни деревьев. Они сейчас все воодушевлены, и их мысли направлены только на одно: разрушить Скальбург. Но скоро они начнут размышлять, они немного остынут, когда мы будем пить вечером. Как нам будет хотеться пить! А пока пусть маршируют и поют! Нам предстоит долгий путь, и времени для размышления будет достаточно. С чего-то надо начать.

Древобород маршировал, временами запевая вместе с остальными. Но немного погодя его голос перешёл в бормотание и, наконец, вовсе замолк. Пин заметил, что его старый лоб нахмурен, изборождён морщинами. В конце концов Древобород поднял глаза, и Пин увидел, что они печальны, печальны, но не безнадёжны. Глаза старого энта светились, словно зелёное пламя опустилось глубже в темный колодец его мыслей.

— Конечно, мои друзья, весьма похоже, — медленно проговорил он, — весьма похоже, что мы идём навстречу нашей гибели последним маршем энтов. Но если мы останемся дома и ничего не предпримем, гибель всё равно найдёт нас, раньше или позже. Эта мысль долго росла в наших сердцах, и вот почему мы сейчас маршируем. Это не поспешное решение. И, быть может, последний марш энтов окажется достоин песни. Увы, — вздохнул он, — перед тем, как уйти навеки, мы можем помочь другим народам. Однако мне хотелось бы, чтобы песни об энтках оказались правдой. Мне так хотелось бы снова встретиться с Фимбертил! Но, друзья мои, песни, подобно деревьям, приносят плоды только в надлежащее время и надлежащим образом, а иногда они безвременно увядают.

Энты шагали очень быстро. Они спустились в длинный лог, который вёл к югу, затем начали подниматься всё выше и выше по его крутому западному борту. Чащобы остались внизу; они шли через разбросанные рощицы берёз, потом добрались до голых склонов, на которых росли редкие тощие сосны. Солнце опустилось за цепь холмов впереди. Упали серые сумерки.

Пин оглянулся. Число энтов увеличилось, или случилось что-то ещё! Там, где должен был лежать тусклый пустой склон, который они миновали, ему померещились целые рощи деревьев. Но они двигались! Могло ли быть так, что деревья Фангорна пробудились, и лес двинулся на холмы, отправившись на войну? Он протер глаза, полагая, что сон и вечерние сумерки обманывают его, но громадные серые тени неуклонно двигались вперёд. Слышался шум, похожий на ветер в густых сучьях. Энты приблизились к гребню холмистой гряды, и пение прекратилось. Настала ночь, всё стихло: ни звука, за исключением слабой дрожи земли под ногами энтов и шороха, похожего на шёпот, как от многочисленных листьев, сметённых в кучу. Наконец они остановились на вершине и взглянули вниз, в тёмную яму, громадную расщелину на краю гор: Нан Курунир, Долина Сарумана.

— Ночь спустилась на Скальбург, — сказал Древобород.

Белый всадник

— Я промёрз до костей, — сказал Гимли, похлопывая руками и притопывая ногами.

День, наконец, наступил. Оставшиеся от Отряда позавтракали при первых лучах, как смогли, и теперь при всё усиливающемся свете готовились снова исследовать землю в поисках следов хоббитов.

— И не забывайте про старика! — напомнил Гимли. — Я был бы счастлив увидеть отпечатки его сапог.

— Интересно узнать, почему? — спросил Леголас.

— Потому что старик с ногами, которые оставляют следы, мог бы действительно оказаться не более того, кем кажется, — ответил Гимли.

— Возможно, — согласился эльф. — Но даже тяжёлый сапог не оставит здесь отпечатков: трава густая и жёсткая.

— Это не поставит в тупик следопыта, — возразил Гимли. — Даже одна смятая травинка скажет Арагорну вполне достаточно. Но я не рассчитываю, что он обнаружит какие-нибудь следы. Прошлой ночью мы видели зловещий призрак Сарумана. Я уверен в этом даже при утреннем свете. Быть может, его глаза наблюдают за нами из Фангорна прямо сейчас.

— Вполне возможно, — сказал Арагорн. — Но я не уверен. Я думаю о лошадях. Ты ночью сказал, Гимли, что их спугнули. Я так не думаю. Ты слышал их, Леголас? Ты слышал, чтобы они вели себя, как животные в панике?

— Нет, — ответил Леголас. — Я слышал их отчётливо. И если бы не темнота и наш собственный испуг, я предположил бы, что они одичали от внезапной радости. Они вели себя как лошади, которые повстречали друга после долгой разлуки.

— И я так думаю, — сказал Арагорн. — Но я не смогу разгадать эту загадку, если только они не вернутся. Идёмте! Света уже достаточно. Давайте сначала посмотрим, а строить предположения будем позже. Начнём отсюда, от нашей стоянки: тщательно обследуем окрестности и двинемся вверх по склону по направлению к лесу. Наша цель — найти хоббитов, однако при этом не будем забывать и о нашем ночном визитёре. Если нашим друзьям представилась возможность бежать, то они должны были спрятаться среди деревьев, иначе бы их заметили. Если мы ничего не найдём здесь и на краю леса, тогда ещё раз обследуем поле битвы и, напоследок, пепелище. Но на это надежды мало: Всадники Ристании сделали своё дело слишком хорошо.

Некоторое время друзья внимательно, почти ползком, осматривали окрестности. Над ними печально возвышалось дерево, его сухая листва снова поникла и шуршала на холодном восточном ветру. Арагорн медленно продвигался дальше. Он вышел к пеплу сторожевого костра у берега реки и начал обследовать землю по направлению к холму, где была битва. Внезапно он остановился и низко наклонился, почти коснувшись лицом травы, а потом позвал остальных. Те подбежали.

— Наконец-то нашёлся след! — сказал Арагорн. Он поднял и показал им сломанный лист — большой бледно-золотистый лист, уже увядший и начавший буреть. — Это лист мэллорна из Лориэна, а вот тут на нём мелкие крошки, и ещё больше крошек в траве. И взгляните! Рядом лежат обрывки разрезанных верёвок!

— А вот нож, которым их разрезали! — сказал Гимли. Он наклонился и вытащил из травяной кочки короткое зазубренное лезвие, глубоко втоптанное в дёрн. Рукоятка, с которой оно соскочило, лежала рядом. — Это оружие орков, — добавил он, держа клинок с величайшей осторожностью и с отвращением рассматривая резную рукоять: она была выполнена в виде безобразной головы с раскосыми глазами и злобным оскалом.

— Ну, эта загадка — сложнейшая из всех, которые мы до сих пор встретили! — воскликнул Леголас. — Связанный пленник бежит и от орков, и от окруживших их всадников. Затем он останавливается, хотя всё ещё остаётся на виду, и разрезает свои узы ножом орка. Но каким образом и почему? Ведь если у него были связаны ноги, как он мог идти? А если были связаны руки, то как он смог воспользоваться ножом? А если он не был связан, то зачем он вообще резал верёвки? Потом, довольный своим искусством, он садится и спокойно перекусывает дорожным хлебом! Одного этого, даже без листа мэллорна, уже совершенно достаточно, чтобы показать, что это был хоббит. После чего, полагаю, он превратил руки в крылья и, распевая, полетел в лес. И найти его будет очень просто: стоит только самим отрастить крылья!

— Здесь не обошлось без колдовства, — сказал Гимли. — Чем занимался тот старик? Как тебе толкование Леголаса, Арагорн? Можешь ты выдумать что-нибудь получше?

— Может быть, и могу, — ответил Арагорн, улыбаясь. — Тут рядом есть другие следы, которые вы не учли. Я согласен, что пленник был хоббитом и перед тем, как попасть сюда, должен был иметь руки или ноги свободными. Я полагаю, что руки, потому что так загадка решается проще и ещё потому, что я прочитал по следам: он был принесён на это место орком. Здесь, несколькими шагами дальше, пролилась кровь, кровь орка. Вокруг всего этого места глубокие отпечатки копыт и след, как будто проволокли что-то тяжёлое. Орк был убит всадником, а позднее его тело оттащили к костру. Но хоббита не увидели: он не был «на виду», потому что была ночь, а на нём по-прежнему оставался эльфийский плащ. Он был обессилен и голоден, и нет ничего удивительного в том, что, перерезав свои путы кинжалом павшего врага, он отдохнул и немного поел, прежде чем ползти дальше. Но очень утешительно узнать, что у него в кармане оказалось немного лембас, хотя он и убежал без всего. Это очень по-хоббитски. Я говорю он, хотя надеюсь, что Мерри и Пин были вместе. Однако надежды здесь больше, чем уверенности.

— Но как, по-твоему, одному из наших друзей удалось освободить руки? — спросил Гимли.

— Понятия не имею как, — ответил Арагорн. — И не знаю, зачем орк утащил их. Несомненно, не для того, чтобы помочь им бежать. Но теперь я, кажется, начинаю понимать загадку, над которой ломал голову с самого начала: почему, убив Боромира, орки удовлетворились тем, что схватили Мерри и Пина? Они не искали оставшихся, не напали на наш лагерь, а вместо этого со всей скоростью рванули к Скальбургу. Полагали ли они, что захватили в плен Хранителя Кольца и его верного товарища? Не думаю. Их хозяева не рискнули бы отдать столь ясный приказ оркам, даже если знали об этом сами: они не стали бы говорить им в открытую про Кольцо — это неверные слуги. Но я думаю, что орки получили приказ пленить хоббитов, живыми и любой ценой. Перед битвой была сделана попытка улизнуть с ценными пленниками. Не исключено и предательство — это очень на них похоже. Какой-нибудь крупный и дерзкий орк мог попытаться спастись с добычей, чтобы получить награду в одиночку, только себе. Я всё сказал. Домысливать можно что угодно, но, в любом случае, совершенно очевидно, что по крайней мере одному из наших друзей удалось бежать. Наш долг — найти его и помочь ему, прежде чем вернуться в Рохан. И не нам трепетать перед Фангорном, если нужда загнала его в это тёмное место.

— Не знаю, что пугает меня больше: Фангорн или мысль о долгом пешем пути через Ристанию, — пробурчал Гимли.

— Тогда идём в лес, — сказал Арагорн.

Вскоре Арагорн нашёл свежие следы. В одном месте, вблизи берега Энтрицы, он натолкнулся на отпечатки ног: безусловно, следы хоббитов, но слишком нечёткие, чтобы можно было сказать что-то определённое. Затем эти отпечатки обнаружились у корней большого дерева на самом краю леса. Но земля была голая и сухая и не поведала многого.

— По крайней мере один хоббит стоял здесь и смотрел назад, а затем направился в лес, — сказал Арагорн.

— Тогда нам тоже придётся идти туда, — отозвался Гимли. — Но что-то не нравится мне вид этого Фангорна, да нас и предостерегали против него. Хотелось бы мне, чтобы погоню можно было продолжить где-нибудь в другом месте!

— Я не думаю, что лес таит зло, что бы там ни говорили легенды, — сказал Леголас. Он стоял у края леса, подавшись вперёд, словно прислушиваясь, и вглядываясь широко раскрытыми глазами в лесные тени. — Нет, он не злой, или же то, что есть в нем недоброго, очень далеко отсюда. Я ощущаю лишь слабое эхо тёмных мест, где сердца деревьев черны. Вблизи нас нет злобных намерений, но всё очень насторожённое и гневное.

— Да, но у него нет причин сердиться на меня, — поспешно проговорил Гимли. — Я не причинял ему вреда.

— Совершенно верно, — отозвался Леголас, — Но, тем не менее, ему был нанесен вред. Здесь что-то происходит внутри, или собирается произойти. Вы не ощущаете напряжённости? Она стесняет мне дыхание.

— Я чувствую, что воздух спёртый, — ответил гном. — Этот лес светлее Лихолесья, но он ужасно глухой и замшелый.

— Он стар, очень стар, — сказал эльф. — Настолько стар, что я снова почти ощущаю себя юным, чего не чувствовал с тех пор, как путешествую с вами, дети. Он стар и полон воспоминаний. Я мог бы быть счастлив здесь, если бы пришёл сюда в дни мира.

— Ты-то, пожалуй, мог бы, — фыркнул Гимли. — Ведь ты, как-никак, лесной эльф, хотя все эльфы, к каким бы племенам они ни относились, — странный народ. Тем не менее, ты успокоил меня. Куда пойдёшь ты, пойду и я. Но держи свой лук наготове, а я ослаблю пояс, чтобы мой топор ходил посвободнее. Не для того, чтобы вредить деревьям, — добавил он поспешно, поднимая глаза на дерево, под которым они стояли. — Просто я не хочу неожиданно столкнуться с тем стариком без убедительного аргумента в руке, вот и всё. Идёмте!

Трое охотников углубились в лес Фангорна. Отыскивать следы Гимли и Леголас предоставили Арагорну. Последний мало что видел здесь — лесная почва была суха и покрыта плотным слоем листвы; но, предполагая, что беглецы должны были остановиться около воды, он часто сворачивал к берегу реки. Так они нашли место, где Мерри и Пин пили и обмывали ноги. Было очевидно, что здесь отпечатки ног двух хоббитов — одни чуть меньше других.

— Это хорошие вести, — сказал Арагорн. — Но следы двухдневной давности. И похоже, что дальше хоббиты отошли от реки.

— Так что теперь будем делать? — спросил Гимли. — Мы не можем идти за ними через весь огромный Фангорн. У нас плохо с припасами. Если мы не найдём их быстро, то ничем не сможем помочь им, разве что сядем рядом и докажем нашу дружбу тем, что умрём от голода вместе с ними.

— Если это будет единственное, что мы сможем сделать, то мы обязаны поступить именно так, — ответил Арагорн. — Идёмте дальше.

В конце концов они подошли к обрывистому крутому склону холма Древоборода и окинули взглядом каменную стену с грубыми ступеньками, ведущими на высокий уступ. Солнечные лучи пронизывали бегущие облака, и лес выглядел теперь не так серо и мрачно.

— Давайте поднимемся и осмотримся! — предложил Леголас. — Мне не хватает дыхания. Я охотно глотнул бы немного свежего воздуха.

Друзья начали подниматься. Арагорн шёл последним. Медленно продвигаясь, он внимательно изучал ступеньки и уступы между ними.

— Я почти уверен, что хоббиты поднимались сюда, — сказал он. — Но здесь есть и другие следы, очень странные, которых я не понимаю. Интересно, увидим ли мы с этого уступа хоть что-нибудь, что поможет нам определить, какой дорогой они пошли дальше?

Арагорн выпрямился и огляделся, но не увидел ничего полезного. Уступ был обращён к югу и востоку, но лишь на востоке было открытое пространство, где виднелись верхушки деревьев, спускающиеся рядами к равнине, с которой они пришли.

— Мы описали большой круг, — сказал Леголас. — Если бы мы покинули Великую Реку на второй или третий день и свернули к западу, то оказались бы здесь все вместе и невредимыми. Немногие способны предвидеть, куда заведёт их путь, пока не пройдут его до конца.

— Но мы же не собирались идти в Фангорн, — возразил Гимли.

— Однако мы здесь, и милейшим образом угодили в западню, — отозвался Леголас. — Смотрите!

— На что смотреть? — спросил Гимли.

— Там, между деревьев.

— Где? У меня нет глаз эльфа.

— Тс! Говорите тише! Смотрите! — повторил Леголас, указывая. — Там, внизу, в лесу, откуда мы только что пришли. Это он. Вы не видите, как он переходит от дерева к дереву?

— Я вижу, теперь вижу! — прошептал Гимли. — Смотри, Арагорн! Разве я не предостерегал вас? Это старик. Весь укутан в серое тряпьё, поэтому я его и не заметил сначала.

Арагорн взглянул и увидел согнутую, медленно движущуюся фигуру. Человек был недалеко. Он походил на старого нищего, который устало бредёт, опираясь на корявый посох. Голова его была опущена, и он не смотрел на них. В другом краю друзья приветствовали бы его учтивыми словами, но сейчас они стояли молча, охваченные странным ожиданием: что-то приближалось к ним, какое-то скрытое могущество — или угроза.

Гимли некоторое время смотрел расширенными глазами, как фигура приближается шаг за шагом, затем, не в состоянии долее сдерживать себя, внезапно воскликнул:

— Твой лук, Леголас! Натяни его! Скорее! Это Саруман! Не позволяй ему заговорить или наложить на нас заклятие. Стреляй первым!

Леголас взял лук и натянул его, медленно, словно чья-то чужая воля препятствовала ему. Он свободно взялся рукой за стрелу, но наложить её на тетиву не спешил. Арагорн стоял молча, лицо его было напряжённым и сосредоточенным.

— Чего ты ждёшь? Что с тобой? — свистящим шёпотом спросил Гимли.

— Леголас прав, — спокойно произнёс Арагорн. — Мы не можем стрелять в старого человека просто так, без повода и без предупреждения, какие бы сомнения или страхи не терзали нас. Следить и ждать!

В этот момент старик ускорил шаги и с неожиданной быстротой очутился у подножья скалы. Затем он внезапно посмотрел вверх, в то время как трое друзей, не двигаясь, смотрели вниз. Стояла полная тишина.

Лица старика видно не было: он был в колпаке, поверх которого была надета широкополая шляпа, полностью скрывавшая все черты, за исключением кончика носа и седой бороды. Но Арагорну показалось, что он улавливает блеск пронзительных глаз из-под густых, спрятанных под капюшоном бровей.

Наконец старик нарушил молчание.

— Поистине желанная встреча, друзья мои, — сказал он тихим голосом. — Я хочу говорить с вами. Вы спуститесь или мне подняться?

Не дожидаясь ответа, он начал подъём.

— Нет! — крикнул Гимли. — Останови его, Леголас!

— Разве я не сказал, что хочу говорить с вами? — спросил старик. — Оставь этот лук, мастер эльф!

Лук и стрела выпали из рук Леголаса, безвольно повисших по бокам.

— А ты, мастер гном, будь добр убрать руку с рукояти топора, пока я не поднимусь. Этот аргумент тебе не понадобится.

Гимли дёрнулся и застыл, как камень, изумлённо тараща глаза, в то время как старик проворно, подобно козе, вспрыгивал по грубым ступенькам. Казалось, что вся усталость покинула его. Когда он добрался до уступа, на какое-то мгновение, слишком мимолётное, чтобы быть уверенными в этом, блеснуло что-то белое, словно одежда, скрытая серыми отрепьями. В тишине дыхание Гимли воспринималось, как громкий свист.

— Желанная встреча, скажу я ещё раз! — произнёс старик, подходя к ним. В нескольких шагах от друзей он остановился и опёрся на посох, выставив вперёд голову и устремив на них взгляд из-под капюшона. — Что же вы можете делать в этих местах? Эльф, человек и гном, одетые на эльфийский манер. Несомненно, за этим кроется история, которую очень стоит послушать. Подобные вещи здесь увидишь нечасто.

— Вы говорите как тот, кто хорошо знает Фангорн, — сказал Арагорн. — Это действительно так?

— Не очень хорошо, — ответил старик. — Чтобы изучить его, понадобилось бы не одна жизнь. Но я прихожу сюда время от времени.

— Нельзя ли узнать ваше имя и затем услышать то, что вы хотели сказать нам? — спросил Арагорн. — Утро проходит, а у нас есть дело, которое не может ждать.

— Относительно того, что я хотел сказать, я уже сказал это. Я спросил: что вы делаете здесь и что вы можете поведать о себе? Что же касается моего имени…- тут он рассмеялся долгим тихим смехом.

Арагорн почувствовал, как от этого звука по его телу пробежала дрожь — странный, холодный трепет. Но это не было дрожью испуга или ужаса, а скорее походило на внезапный укус ледяного воздуха или на холодный дождь, пробудивший от тревожного сна.

— Моё имя! — повторил старик. — А вы ещё не догадываетесь? Я думаю, что вы слышали его прежде. Да, вы слышали его прежде. Но вернёмся к вашей истории.

Трое друзей стояли молча и не отвечали.

— Здесь находится некто, начавший сомневаться в том, можно ли обсуждать ваше дело, — сказал старик. — К счастью, я кое-что знаю о нём. Полагаю, что вы пришли по следам двух молодых хоббитов. Да, хоббитов. Не таращьте глаза, как будто вы никогда не слышали этого странного имени. Вы слышали, и я тоже. Так вот, они поднялись сюда позавчера, и они встретили кое-кого, кого не ожидали встретить. Это успокоило вас? И теперь вы хотели бы знать, куда их забрали? Так, так, быть может, я смогу сообщить кое-что об этом. Но почему мы стоим? Как видите, ваше дело теперь уже не такое безотлагательное, как вы думали. Давайте сядем и будем вести себя более непринуждённо.

Старик отвернулся и направился к груде упавших камней и глыб у подножья утёса за их спиной. Мгновенно, словно с них спали чары, друзья перевели дух и зашевелились. Рука Гимли рванулась к рукояти топора, Арагорн обнажил меч. Леголас поднял лук.

Старик не обратил на это внимания, но склонился и уселся на низкий плоский камень. При этом его серый плащ распахнулся, и они, теперь уже вне всякого сомнения, увидели, что под ним он весь одет в белое.

— Саруман! — крикнул Гимли, подскочив к нему с топором в руке. — Говори! Где ты спрятал наших друзей? Что ты с ними сделал? Отвечай, или я проделаю в твоей шляпе такую дыру, что даже колдуну будет непросто её залатать!

Но старик оказался слишком проворен для гнома. Он вскочил на ноги и вспрыгнул на макушку большой скалы. Там он стоял, возвышаясь над ними, и словно бы внезапно вырос. Шляпа и серые лохмотья спали. Его белая одежда сияла. Он поднял посох, и топор Гимли со звоном упал на землю. Меч Арагорна, застывший в его неподвижной руке, неожиданно сверкнул огнём. Леголас издал громкий крик и пустил стрелу высоко в воздух; она исчезла в вспышке пламени.

— Митрандир! — воскликнул эльф. — Митрандир!

— Желанная встреча, повторю я тебе снова, Леголас! — сказал старик.

Они все уставились на него. Волосы его были белы, как снег под солнцем, и белизной сияла его одежда, глаза под густыми бровями были яркими и пронзительными, как лучи солнца, и от него исходила сила. Друзья стояли, раздираемые изумлением, радостью и страхом, и не находили слов.

Наконец Арагорн пошевелился.

— Гэндальф! — произнёс он. — Вопреки смерти ты вернулся к нам в час нужды! Что за мгла покрывала мой взор? Гэндальф!

Гимли не сказал ничего, лишь опустился на колени, притеняя рукой глаза.

— Гэндальф, — повторил старик, как будто припоминая забытое и долго не употреблявшееся слово. — Да, вот это имя. Я был Гэндальф.

Он спустился со скалы, поднял свой серый плащ и закутался в него: казалось, будто сиявшее солнце снова ушло в облака.

— Да, вы можете по-прежнему называть меня Гэндальфом, — сказал он, и его голос был голосом их старого друга и предводителя. — Встань, мой добрый Гимли! Я не упрекаю тебя, и ты не причинил мне никакого вреда. Ни у кого из вас, друзья, нет оружия, которое могло бы ранить меня. Радуйтесь! Мы встретились вновь на повороте течения. Приближается великая буря, но течение повернуло.

Он положил руку на голову Гимли, гном поднял взгляд и неожиданно рассмеялся.

— Гэндальф! — сказал он. — Но ты весь в белом!

— Да, теперь я белый, — сказал Гэндальф. — В самом деле, можно было бы сказать, что я и есть Саруман. Саруман, каким он должен был быть. Но теперь расскажите мне о себе! С тех пор, как мы расстались, я прошёл огонь и воду. Я забыл многое из того, что, казалось мне, знал, и узнал вновь многое из забытого. Я вижу многое из того, что ещё далеко, но не вижу того, что совсем рядом. Расскажите мне о себе!

— Но что ты хочешь узнать? — спросил Арагорн. — Было бы долго рассказывать обо всём, что случилось с тех пор, как мы расстались на мосту в Мории. Может быть, ты сначала расскажешь нам о хоббитах? Нашёл ли ты их, и что с ними?

— Нет, я не нашёл их, — ответил Гэндальф. — Над долинами Эмин Муила была мгла, и я не знал об их пленении, пока орёл не сообщил мне.

— Орёл! — воскликнул Леголас. — Я видел орла высоко и далеко в небе над Эмин Муилом, последний раз три дня тому назад.

— Да, — сказал Гэндальф. — Это был Гваихир Ветробой, который спас меня из Ортханка. Я послал его вперёд себя следить за Рекой и собирать сведения. Его взгляд остр, но он не мог увидеть всего происходящего под холмами и деревьями. Кое-что он видел, а кое-что я видел сам. Теперь Кольцо находится за пределами моей помощи или помощи кого-либо из Отряда, который вышел из Раздола. Оно едва-едва не открылось Врагу, но спаслось, не без моей небольшой помощи, ибо я был на вершине, и я боролся с Чёрной Крепостью, и Тень миновала. Потом я устал, очень устал, и я долго бродил в бреду.

— Выходит, ты знаешь про Фродо! — воскликнул Гимли. — Что с ним?

— Я не могу сказать. Он избежал великой опасности, но многое ещё предстоит ему. Он решил идти один в Мордор, и он отправился туда. Это всё, что я знаю.

— Не один, — сказал Леголас. — Мы думаем, что Сэм пошёл с ним.

— Он пошёл?! — отозвался Гэндальф, и на его лице промелькнула улыбка, а глаза блеснули. — В самом деле пошёл? Это для меня новость, хотя она меня и не удивляет. Хорошо! Очень хорошо! Вы облегчили моё сердце. Вы должны рассказать мне подробнее. Садитесь-ка рядом со мной и поведайте мне всё о вашем путешествии.

Друзья уселись на землю у его ног, и Арагорн принялся рассказывать. Долгое время Гэндальф не говорил ничего и не задавал вопросов. Его руки лежали на коленях, а глаза были закрыты. Наконец, когда Арагорн поведал о смерти Боромира и о его последнем пути по Великой Реке, старик вздохнул.

— Ты не сказал всего, о чём знаешь или догадываешься, Арагорн, друг мой, — тихо промолвил он. — Бедный Боромир! Я не мог предвидеть, что произойдёт с ним. Это было мучительное испытание для такого человека: воина и повелителя. Галадриэль сообщила мне, что он в опасности. Но он спасся в конце концов. Я рад. И не напрасно пошли с нами молодые хоббиты, даже если бы только ради спасения Боромира. Но роль, что предстоит им сыграть, не только в этом. Их привели к Фангорну, и приход их был подобен падению маленького камушка, с которого начинается сход горной лавины. Как раз пока мы беседуем здесь, я слышу первые раскаты. Лучше бы Саруману не быть захваченным вдали от дома, когда плотина прорвётся!

— В одном ты не изменился, дорогой друг, — заметил Арагорн. — Ты всё ещё говоришь загадками.

— Как? Загадками? — переспросил Гэндальф. — Нет! Просто я беседовал сам с собой. Старая привычка: обращаться к мудрейшему из присутствующих; длинные объяснения, необходимые для молодёжи, утомительны. — Он рассмеялся, но теперь смех прозвучал тёпло и доброжелательно, как блеск солнечных лучей.

— Я уже давно не отношусь к молодёжи даже по счёту долгожителей, — сказал Арагорн. — Быть может, ты откроешь мне свои мысли более ясно?

— Что же мне тогда сказать? — проговорил Гэндальф и на время глубоко задумался. — Ну вот, если вы хотите как можно яснее понять часть моих мыслей, вкратце то, как я вижу вещи в настоящий момент. Враг, конечно, давно знал, что Кольцо двинулось в путь и что его несёт хоббит. Теперь он знает численность нашего Отряда, вышедшего из Раздола, и кто входит в его состав. Но он ещё не понял ясно нашу цель. Он полагает, что все мы идём в Минас Тирит — это то, что он сделал бы сам на нашем месте. И в его понимании это был бы тяжёлый удар по его могуществу. Поэтому он пребывает в великом страхе, ожидая, что вот-вот появится могучий противник, владеющий Кольцом, и пойдёт на него войной, чтобы свергнуть его и занять его место. То, что мы можем хотеть свергнуть его и не занимать его место, просто не укладывается у него в голове. И даже в кошмарном сне ему не может присниться то, что мы пытаемся уничтожить Кольцо. В этом, без сомнения, вы можете увидеть добрый знак и нашу надежду. Ибо, чтобы предотвратить воображаемую угрозу, ему приходится без промедления развязывать войну, поскольку тому, кто ударит первым и достаточно сильно, дальнейших ударов может уже и не понадобится. Поэтому силы, которые он долго готовил, теперь все пришли в движение — раньше, чем он намеревался. Мудрый глупец. Надежда умрёт лишь в том случае, если он использует всю свою мощь для охраны Мордора, чтобы никто не мог войти, и всё своё умение направит на охоту за Кольцом: тогда ни Кольцо, ни Хранитель не смогут долго избегать его. Но сейчас его глаз направлен куда угодно, но только не на то, что рядом с собственным домом, и особенно часто смотрит он на Минас Тирит. И очень скоро силы его обрушатся туда, подобно буре.

Ибо он уже знает, что слуги, посланные им на перехват Отряда, опять потерпели неудачу. Они не нашли Кольца. И они не привели ни одного хоббита в качестве заложника. Если бы им удалось сделать хотя бы последнее, то и это было бы для нас тяжёлым ударом, может быть, роковым. Но не будем омрачать наши сердца, представляя себе испытания, которым была бы подвергнута их нежная верность в Чёрной Крепости. Враг потерпел поражение — пока. Благодаря Саруману.

— Так Саруман не предатель? — спросил Гимли.

— Несомненно, предатель, — ответил Гэндальф. — Двойной. Но не странно ли это? Ничто из того, что обрушилось на нас в недавнем прошлом, не кажется столь тяжёлым, как предательство Скальбурга. Даже как властелин и командующий войсками Саруман очень усилился. Он угрожает ристанийцам, отвлекая их от помощи Минас Тириту в то время, когда основной удар приближается с востока. Однако предательское оружие всегда опасно для держащей его руки. Саруману тоже захотелось захватить Кольцо для себя или, на худой конец, заполучить нескольких хоббитов для своих дурных целей. А между тем наши враги сумели лишь с поразительной скоростью, буквально в мгновение ока, доставить Мерри и Пина к Фангорну, куда они иначе вообще не попали бы!

Кроме того, они исполнились новых сомнений, которые серьёзно нарушают их планы. Никакие вести о битве не достигнут Мордора, благодаря всадникам Рохана, но Чёрный Властелин знает, что двое хоббитов были захвачены в Эмин Муиле и уведены к Скальбургу вопреки воле его собственных слуг. И теперь ему приходится опасаться Скальбурга так же, как Минас Тирита. Если Минас Тирит падёт, Саруману придётся плохо.

— Как жаль, что между ними лежит страна наших друзей, — сказал Гимли. — Если бы их земли не разделяли Скальбург и Мордор, тогда те могли бы драться между собой, а мы наблюдали бы и выжидали.

— Победитель вышел бы из этой войны сильнее, чем прежде, и свободным от сомнений, — возразил Гэндальф. — Но Скальбург не может драться с Мордором, если только Саруман не добудет сперва Кольца. Но теперь ему уже никогда не сделать этого. Он ещё не знает о грозящей ему опасности. Есть многое, чего он не знает. Он так торопился наложить руки на свою добычу, что не мог ждать и вышел навстречу своим посланцам, чтобы проследить за ними. Но он пришёл слишком поздно, и битва кончилась прежде, чем он оказался в этих местах, так что он не стал здесь задерживаться. Я гляжу в его мысли и вижу его сомнения. Он не знает леса. Он полагает, что всадники убили и сожгли всех на поле битвы, но он не знает, несли орки пленников или нет. И он не знает о ссоре между его слугами и орками Мордора; не знает он и о Крылатом Посланнике.

— Крылатый Посланник! — воскликнул Леголас. — Я стрелял в него из лука Галадриэли над Сарн Гебиром, и я сбил его с неба. Он окатил нас всех ужасом. Что это за новое чудище?

— Тот, кого ты не можешь убить стрелой, — ответил Гэндальф. — Ты убил только его скакуна. Это было хорошо сделано, но Всадник уже снова верхом. Ибо это назгул, один из Девяти, которые пересели теперь на крылатых скакунов. Вскоре их ужасная тень накроет последнюю армию наших друзей, затмив солнце. Но они еще не получили приказа перейти Реку, и Саруман ещё не знает о новой форме, в которой предстали призраки Кольца. Он думает только о Кольце. Участвовало ли оно в битве? Нашли ли его? Что, если Теоден, Властелин Герцогства, получит его и узнает о его могуществе? Вот опасность, которую он видит, и он помчался в Скальбург, чтобы удвоить и утроить свой натиск на Ристанию. А между тем есть другая опасность, совсем рядом, которую он не видит, занятый своими горячечными думами. Он забыл про Древоборода.

— Снова ты беседуешь сам с собой, — с улыбкой сказал Арагорн. — Я не знаю Древоборода. И хоть я и догадался частично о двойном предательстве Сарумана, однако я ещё не понимаю, каким образом прибытие двух хоббитов в Фангорн послужило ещё чему-нибудь, кроме того что заставило нас предпринять долгую и бесплодную погоню.

— Подожди минутку! — воскликнул Гимли. — Есть ещё одна вещь, которую я хотел бы сперва узнать. Прошлой ночью мы видели тебя, Гэндальф, или Сарумана?

— Поскольку вы определённо видели не меня, — ответил Гэндальф, — я должен предположить, что вы видели Сарумана. Очевидно мы так похожи, что твоё желание проделать неизлечимую дыру в моей шляпе вполне простительно.

— Ладно, ладно! — смущённо пробормотал Гимли. — Я рад, что это был не ты.

Гэндальф снова рассмеялся.

— Да, мой добрый гном, — сказал он. — Приятно убедиться, что ты не во всём был неправ. Если бы я не знал этого слишком хорошо! Но, конечно, я никогда не упрекну тебя за то, как ты меня приветствовал. Как же могу я сделать это, я, который так часто советовал своим друзьям подозревать даже собственную руку, если она имеет дело с Врагом! Будь благословен, Гимли, сын Глоина! Быть может, ты однажды увидишь нас вместе и найдёшь разницу между нами!

— Но хоббиты! — перебил их Леголас. — В поисках их мы прошли долгий путь, а ты, кажется, знаешь, где они. Так где же они сейчас?

— С Древобородом и энтами, — ответил Гэндальф.

— Энты! — воскликнул Арагорн. — Так значит, есть истина в древних сказаниях о жителях глухих лесов и гигантских пастухах деревьев?! Неужели энты до сих пор живут в этом мире? Я думал, что они остались лишь в старинных преданиях, если только и были когда-либо чем-то большим, чем легендой Ристании.

— Легендой Ристании! — возмутился Леголас. — Вот ещё! Каждый эльф в Лихолесье пел песни о старых онодримах и их давнем горе. Но даже и для нас энты — только воспоминание. Если бы я встретил кого-нибудь из них, доныне бродящего по лесу, то тогда я действительно почувствовал бы себя снова юным! Но Древобород — это всего лишь перевод имени Фангорн на всеобщий язык, а ты, похоже, говоришь о нём, как о личности. Кто такой Древобород?

— А! Теперь ты спросил слишком много, — ответил Гэндальф. — Малая часть того, что я знаю о его долгой, неторопливой жизни, составит повесть, на которую у нас сейчас нет времени. Древобород — это Фангорн, хранитель Леса. Он старейший из энтов, старейший из всех живых существ Средиземья, которые до сих пор гуляют под его солнцем. Я очень надеюсь, Леголас, что ты когда-нибудь всё же встретишься с ним. Мерри и Пину повезло: они повстречали его здесь, на том самом месте, где мы сидим. Ибо он пришёл сюда два дня тому назад и унёс их в свой дальний дом у самых корней гор. Он часто приходит сюда, особенно когда встревожен и слухи из внешнего мира беспокоят его. Я видел его четыре дня назад, шагающего между деревьями, и думаю, что он заметил меня, потому что он задержался; но я не заговорил с ним, поскольку был угнетён мыслями и устал после борьбы с Глазом Мордора, и он тоже не заговорил и не назвал моего имени.

— Возможно, он тоже подумал, что ты — Саруман, — сказал Гимли. — Но ты говоришь о нём, как о друге. А я полагал, что Фангорн опасен.

— Опасен! — воскликнул Гэндальф. — И я тоже опасен, очень опасен, гораздо опаснее, чем все, кого ты можешь встретить, если только тебя не приволокут живым к трону Чёрного Властелина. И Арагорн опасен, и Леголас опасен. Ты окружён опасностями, Гимли, сын Глоина. Ибо даже ты опасен, на свой собственный лад. Определённо, лес Фангорна — небезопасное место, и не в последнюю очередь для тех, кто слишком легко хватается за топор. И Фангорн сам по себе — он тоже опасен, но вместе с тем он мудр и доброжелателен. Однако теперь его долго назревавший гнев выплеснулся через край, и весь лес наполнен им. И вызвано это прибытием хоббитов и теми вестями, что они принесли. Гнев вскоре хлынет, подобно потоку, но этот поток повернёт против Сарумана и топоров Скальбурга. Произошло то, чего не случалось со времен Древних Дней: энты пробудились и поняли, что они сильны.

— Что же они хотят сделать? — спросил Леголас в изумлении.

— Я не знаю, — сказал Гэндальф. — Полагаю, что они и сами не знают. Интересно…- Он замолк и в раздумье опустил голову.

Остальные смотрели на Гэндальфа. Луч солнца сквозь летящие облака упал на его руки, которые теперь лежали на коленях ладонями кверху: казалось, что они наполнены светом, как чаша водой. Наконец он поднял глаза и, не прищуриваясь, посмотрел прямо на солнце.

— Утро проходит, — сказал он. — Скоро мы тоже должны будем идти.

— Мы отправимся искать наших друзей и встретиться с Древобородом? — спросил Арагорн.

— Нет, — ответил Гэндальф. — Не этот путь предстоит нам. Я говорил о надежде, но только о надежде. Надежда — это не победа. Нам и всем нашим друзьям предстоит война, война, в которой только использование Кольца могло бы дать нам уверенность в победе. Это наполняет меня великой скорбью и великим страхом: ибо многое будет уничтожено и всё может быть потеряно. Я Гэндальф, Гэндальф Белый, но Чёрный всё ещё сильнее.

Он поднялся и пристально посмотрел на восток, притеняя глаза рукой, словно видел вещи гораздо более отдалённые, чем кто-либо из них мог различить. Затем покачал головой.

— Нет, — тихо сказал он, — оно уже за пределами нашей досягаемости. Будем рады по крайней мере тому, что соблазн использовать Кольцо больше не грозит нам. Нам предстоит встретить лицом к лицу опасность, граничащую с отчаянием, но эта, смертельная, опасность устранена.

Гэндальф повернулся к друзьям.

— Успокойся, Арагорн, сын Арахорна! — сказал он. — Не сожалей о своём выборе в долине Эмин Муила, не называй погоню бесплодной. Среди сомнений ты выбрал тропу, которая кажется верной. Ты решил, как должно, и это было вознаграждено. Ибо мы встретились вовремя, тогда как иначе наша встреча могла произойти слишком поздно. Но поиски друзей окончены. Твой дальнейший путь определён данным тобой словом. Ты должен идти в Эдорас и предстать перед Теоденом в его замке. Ибо ты там нужен. Пора Андрилу снова заблистать в открытом бою, которого он так долго ждал. Сейчас в Ристании война и худшее зло: неладно с Теоденом.

— Значит, мы никогда не увидим вновь весёлых молодых хоббитов? — спросил Леголас.

— Я так не сказал, — ответил Гэндальф. — Кто знает? Имей терпение. Иди, куда ты должен идти, и надейся! В Эдорас! Я тоже иду туда.

— Это долгий путь для пешехода, молодого или старого, — заметил Арагорн. — Я боюсь, что битва кончится гораздо раньше, чем я приду туда.

— Посмотрим, посмотрим, — отозвался Гэндальф. — Пойдёшь ли ты сейчас вместе со мной?

— Да, мы двинемся в путь вместе, — ответил Арагорн. — Но я не сомневаюсь, что ты попадёшь туда быстрее меня, если пожелаешь.

Он встал и окинул Гэндальфа долгим взглядом. Остальные молча смотрели на этих двоих, стоящих лицом друг к другу. Серая фигура человека, Арагорна, была высока и сурова, как камень, рука — на рукояти меча; он походил на неведомого короля, ступившего из морского тумана на берега простых людей. Перед ним стояла фигура старика, белая, сверкающая, словно из неё изливался свет, согбенная, обременённая годами, но обладающая могуществом, превосходящим силу короля.

— Разве я не прав, Гэндальф, — произнёс наконец Арагорн, — сказав, что ты можешь попасть туда, куда пожелаешь, быстрее, чем я? А теперь я скажу, что ты — наш предводитель и наш стяг. У Чёрного Властелина есть Девятеро, но с нами Один, могущественнее, чем те: Белый Всадник, прошедший через огонь и пропасть, — и они затрепещут перед ним. Мы пойдём туда, куда ты поведёшь.

— Да, мы все вместе последуем за тобой, — сказал Леголас. — Но сначала я жажду узнать, Гэндальф, что произошло с тобой в Мории. Не расскажешь ли ты нам? Неужели ты не задержишься хотя бы для того, чтобы объяснить своим друзьям, как тебе удалось спастись?

— Я уже задержался слишком надолго, — ответил Гэндальф. — Времени мало. Но даже если бы у нас был в распоряжении целый год, я и то не поведал бы вам всего.

— Тогда расскажи нам, что хочешь, и насколько позволяет время! — попросил Гимли. — Ну же, Гэндальф, расскажи нам, как ты разделался с Балрогом!

— Не называй его имени! — сказал Гэндальф, и на мгновение показалось, что облачко боли прошло по его лицу. Он сидел молча и выглядел древним, как смерть. — Я долго падал, — произнёс он наконец, очень медленно, как бы с трудом вспоминая. — Я долго падал, и он падал вместе со мной. Его огонь охватил меня. Я горел. Затем мы врезались в глубокую воду, и всё померкло. Было холодно, как в волне смерти, и сердце моё почти замёрзло.

— Глубока пропасть под мостом Дарина, и никто не измерил её, — сказал Гимли.

— Однако она имеет дно, невидимое и неведомое, — ответил Гэндальф. — Там я наконец и очутился, на самом дне каменного ложа. И он вместе со мной. Его огонь потух, но теперь он сдавливал меня, как липкая грязь, сильнее, чем хватка удава.

Мы бились глубоко под землёй, где время не имеет счёта. Он всё сжимал меня, а я всё рубил его, пока, наконец, он не бежал в тёмные туннели. Их сделал не народ Дарина, Гимли, сын Глоина. Много, много ниже самых глубинных ярусов гномов твердь изгрызена неведомыми тварями. Даже Саурон их не знает, ибо они древнее его. И вот мне выпало бродить по ним, но я не стану рассказывать об этом, чтобы не омрачать дневного света. В этом отчаянном положении мой враг был единственной моей надеждой, и я преследовал его попятам. Так он и вывел меня в конце концов назад по тайным путям Казад-дума: увы, они известны ему слишком хорошо. Всё выше взбирались мы, пока не подошли к Бесконечной Лестнице.

— Давно уже потеряна она, — произнёс Гимли. — Многие говорят, что она никогда не была сделана, разве что в легендах, а другие утверждают, что она разрушена.

— Она была сделана и не была разрушена, — сказал Гэндальф. — От глубочайших подземных камер до высочайшего пика поднимается она, восходя непрерывной спиралью во много тысяч ступеней, пока не выводит, наконец, в Крепость Дарина, что высечена в массивной скале Заркзигила, вершины Сильвертина.

Там, на Келебдиле, было одинокое окно в снегах, и перед ним на головокружительной высоте лежал над туманами мира узкий уступ, как орлиное гнездо. Свирепо сверкало там солнце, но всё внизу было завёрнуто в облака. Он выскочил через окно и, как раз когда я вышел за ним, вспыхнул новым пламенем. Этого никто не видел, иначе, пожалуй, песни о Битве на Вершине пелись бы ещё и в грядущие века. — Тут Гэндальф неожиданно рассмеялся. — Но что можно было бы сказать в песне? Глядевшим снизу на дальний пик казалось, что гроза увенчала гору. Они слышали гром и говорили, что молнии бьют в Келебдил и отпрыгивают назад, разбиваясь на языки пламени. Разве этого не довольно? Вокруг нас поднялся великий дым, пар и густой туман. Лёд падал, как дождь. Я сбросил моего врага вниз, и он упал с вершины, и ударился о склон горы и расколол его там, где разбился об него насмерть. Затем тьма сомкнулась надо мной, мысли исчезли, и я потерял ощущение времени и далеко зашёл по дорогам, о которых не стану рассказывать.

Нагим я был послан назад — на краткий срок, пока не будет выполнена моя задача, и нагим лежал я на вершине горы. Крепость позади меня была разбита в пыль, окно исчезло, разрушенная лестница была завалена обожженными и расколотыми камнями. Я лежал один, забытый, без надежды на спасение, на твердом роге, вздымавшемся над миром. Там лежал я, глядя вверх, пока звёзды кружились надо мной, и каждый день был длиннее, чем век внизу, на земле. До моего слуха слабо доносился ропот, поднимавшийся со всех земель: нарождающийся и умирающий, звуки пения и плача, и тихий, вечный стон сдавленных горой камней. И таким меня в конце концов снова нашёл Гваихир Ветробой, и он подхватил меня и унёс.

«Я обречён быть твоей вечной ношей, надёжный друг», — сказал я.

«Ношей — да, — ответил он, — но не прежней. Ты легче лебединого пуха в моих когтях. Сквозь тебя просвечивает солнце, и право же, я не думаю, что ты нуждаешься во мне: даже если я выпущу тебя, то тебя подхватит ветром».

«Только не бросай меня! — выдохнул я, поскольку опять почувствовал себя живым. — Неси меня в Лотлориэн!»

«Именно таков приказ Владычицы Галадриэли, которая послала меня разыскать тебя», — ответил он.

Вот так я и попал в Карас Галадон и узнал, что вы недавно ушли. Я задержался ненадолго в неизменном времени той страны, где дни приносят не тление, но исцеление, и я обрёл исцеление и был одет в белое. Я дал совет и получил совет. Оттуда я пошёл неизведанными путями и принёс некоторым из вас послания. Арагорну меня просили передать следующее:

Где дунедаины твои, Элессар?

Долго ли будет скитаться твой клан?

Близок час, как Утрата пойдёт вперёд,

И север Серый Отряд пришлёт.

Но темна твоя доля, неясен конец пути,

И дорогу к Морю стерегут Мертвецы.

Леголасу она шлёт следующие слова:

О Леголас, Зелёный Листок, в тени деревьев без горя

Тёк твоих дней весёлый поток. Но берегись моря!

Помни, если услышишь ты крик чаек на берегу,

Сердцем тебе не отдыхать больше вовеки в лесу.

Гэндальф замолчал и закрыл глаза.

— Значит, мне она ничего не передала? — спросил Гимли и повесил голову.

— Темны её слова, — сказал Леголас. — И мало говорят они тому, кто получил их.

— Это не утешение, — буркнул Гимли.

— Что же тогда? — удивился Леголас. — А ты хотел бы, чтобы она прямо сказала тебе о твоей смерти?

— Да, если ей нечего больше сказать.

— Что такое? — вмешался Гэндальф, открыв глаза. — Да, думаю, я могу угадать, что значат её слова. Прости, Гимли! Я просто ещё раз обдумал её послания. Но она действительно велела передать тебе несколько слов, не тёмных и не грустных.

«Гимли, сыну Глоина, — сказала она, — передай привет его Дамы. Хранитель локона, куда бы ты ни пошёл, мои мысли последуют за тобой. Но, смотри, направь свой топор на нужное дерево!»

— В счастливый час вернулся ты к нам, Гэндальф! — воскликнул гном, выкидывая коленца и громко распевая на странном языке гномов. — Идём! Идём! — кричал он, размахивая топором. — Если голова Гэндальфа теперь священна, пойдём искать ту, которую стоит рассадить!

— За ней не придётся далеко ходить, — сказал Гэндальф, вставая. — Идёмте! Мы истратили всё время, отпущенное на встречу разлучавшихся друзей. Теперь нужно спешить.

Он снова завернулся в свой старый рваный плащ и пошёл впереди. Следом за ним друзья быстро спустились с высокого уступа и направились назад через лес вниз по берегу Энтрицы. Больше они не обменялись ни одним словом до тех пор, пока снова не очутились на траве у края Фангорна. Нигде не было видно ни признака лошадей.

— Они не вернулись, — сказал Арагорн. — Это будет утомительный переход!

— Я не пойду пешком. Время поджимает, — ответил Гэндальф. Затем, подняв руки, он громко свистнул. Звук был таким ясным и пронзительным, что остальные поразились, как он мог вообще слететь с таких старых губ. Он свистнул трижды, и вслед затем им почудилось, что вдалеке слышится ответное ржание лошади, принесённое с равнин восточным ветром. Друзья ждали, что будет дальше. Вскоре раздался перестук копыт, вначале едва ли более громкий, чем дрожание почвы, доступное лишь Арагорну, когда он лежал на траве, но постепенно усиливающийся и перешедший в отчётливые быстрые удары.

— Приближается не одна лошадь, — отметил Арагорн.

— Разумеется, — сказал Гэндальф. — Мы слишком большая ноша для одной.

— Там три, — добавил Леголас, вглядываясь в степь. — Смотрите, как они бегут! Это Счастьедар, и мой друг Арод рядом с ним! Но впереди там ещё один конь: очень крупный жеребец. Я не видел ничего подобного ему прежде.

— И никогда больше не увидишь, — отозвался Гэндальф. — Это Тенегон. Он вожак меарас, самых благородных коней, и вряд ли даже Теодену, герцогу Ристании, доводилось когда-либо видеть лучшего. Не правда ли, он сияет, как серебро, и бежит так же плавно, как стремительный поток? Он пришёл ради меня — конь Белого Всадника. Мы отправимся в бой вместе.

Пока старый маг говорил, громадный конь уже мчался вверх по склону к ним. Его шкура блестела, а грива летела по ветру от стремительного бега. Два остальных следовали за ним, но теперь уже далеко позади. Как только Тенегон увидел Гэндальфа, он приостановился и громко заржал, а потом, подойдя к нему мелкой рысью, склонил свою гордую голову и, пофыркивая, прикоснулся большой мордой к шее старика.

Гэндальф ласково погладил его.

— Не близок был путь из Раздола, друг мой, — сказал он. — Но ты мудр и быстр и приходишь в нужде. Нам снова предстоит долгий совместный путь, и не будет новой разлуки в этом мире!

Вскоре подскакали отставшие лошади и спокойно встали рядом, как будто ожидая приказа.

— Мы немедленно отправляемся в Медусельд, замок вашего хозяина Теодена, — серьёзно объяснил им Гэндальф. Лошади наклонили головы. — Время не ждёт, поэтому, с вашего разрешения, друзья, мы поскачем. Мы просим бежать вас так быстро, как вы только сможете. Счастьедар понесёт Арагорна, а Арод — Леголаса. Гимли я посажу перед собой и Тенегон, с его позволения, понесёт нас обоих. Мы задержимся только для того, чтобы попить немного.

— Теперь я частично понимаю загадку прошлой ночи, — сказал Леголас, легко вскакивая на спину Арода. — Неважно, убежали ли они вначале от страха или нет, но затем наши лошади встретили Тенегона, их вожака, и приветствовали его ржанием. Ты знал, что он рядом, Гэндальф?

— Да, я знал, — ответил маг. — Я мысленно звал его, прося поспешить, ибо ещё вчера он был далеко на юге этой страны. Но столь же быстро он может отнести меня туда снова!

Гэндальф дал команду Тенегону, и конь поскакал довольно быстро, но теперь не без оглядки на остальных. Чуть погодя он неожиданно свернул и, выбрав место, где берега были ниже, переправился через реку и повёл их точно на юг по ровной, плоской степи. Ветер проносился по бесконечным милям травы, как серые волны. Нигде не было ни признака дороги или тропы, но Тенегон не останавливался и не колебался.

— Он направляется прямо к замку Теодена у подножия Белых гор, — сказал Гэндальф. — Так быстрее. В Восточной Ристании, где с той стороны реки пролегает главный северный тракт, почва твёрже, но Тенегон знает дорогу через все пади и топи.

Много часов скакали они через луга и речные долины. Часто трава была так высока, что достигала колен всадников, и их кони, казалось, плыли в серо-зелёном море. Они миновали множество скрытых прудов и обширных зарослей осоки, колышущихся над коварно чавкающими трясинами, но Тенегон находил путь, а другие лошади следовали у него в хвосте. Солнце медленно клонилось к западу. Глядя на бескрайнюю равнину, всадники на несколько мгновений увидели его у самого горизонта, когда оно, словно красный огонь, опускалось в траву. Там, почти на пределах видимости, подступали с обеих сторон освещённые закатными лучами плечи гор. Казалось, что оттуда поднимается дым, застилая солнечный диск и окрашивая его кровью, словно, опускаясь за край земли, солнце действительно подожгло траву.

— Там лежит Ущелье Ристании, — сказал Гэндальф. — Оно сейчас почти точно на западе от нас. В той стороне Скальбург.

— Я вижу густой дым, — сказал Леголас. — Что это может значить?

— Войну и битву! — ответил Гэндальф. — Поскакали!

Герцог Золотого замка

Они скакали сквозь солнечный закат, и тихие сумерки, и наступающую ночь. Когда они наконец остановились и спешились, даже Арагорн одеревенел и очень устал. Однако Гэндальф позволил им отдохнуть всего несколько часов. Леголас и Гимли спали, а Арагорн лежал пластом, распростёршись на спине, но Гэндальф стоял, опершись на посох и вглядываясь в темноту на востоке и западе. Всё было тихо, и не было ни следа и не звука живых существ. Когда они снова поскакали, ночное небо загородили длинные облака, гонимые пронзительным ветром. Они скакали под холодной луной так же быстро, как и при свете дня.

Часы шли, а они так и продолжали скакать вперёд. Гимли клевал носом и чуть было не упал, если бы Гэндальф не подхватил его и не растолкал. Счастьедар и Арод, усталые, но ретивые, следовали за своим неутомимым вожаком: едва различимой серой тенью впереди. Мили мелькали мимо. Растущая луна склонялась к облачному западу.

Воздух резко похолодел. Тьма на востоке начала медленно приобретать холодный серый оттенок. Слева от них над далёкими чёрными стенами Эмин Муила ударили в небо красные лучи. Настал ясный и яркий рассвет. В уши им свистел боковой ветер, шелестящий в склонявшейся под ним траве. Внезапно Тенегон остановился и заржал. Гэндальф указал вперёд.

— Смотрите! — воскликнул он, и остальные подняли усталые глаза.

Перед ними высились горы юга с вершинами, тронутыми белым, и чёрными прожилками. Травы взбегали на холмы, столпившиеся у подножия гор, и растекались по многочисленным долинам, пробиравшихся в самое сердце великих гор, всё ещё туманным и тёмным, поскольку их пока не коснулся рассвет. Прямо перед путешественниками открывалась самая широкая из этих лощин, подобная заливу между холмами. В её глубине просматривалась плотная масса гор с одним высоким пиком, а в устье, подобно часовому, вздымался одинокий холм. У его подножья тянулась, как серебряная нить, река, вытекающая из лощины, а на вершине, все ещё очень далеко, путники уловили в лучах восходящего солнца слабое мерцание, похожее на отблеск золота.

— Говори, Леголас! — велел Гэндальф. — Скажи, что ты видишь там, перед нами?

Леголас всмотрелся вперёд, притеняя глаза от косых лучей восходящего солнца.

— Я вижу белый поток, который стекает со снегов, — сказал он. — Там, где он выходит из тени долины, с востока вздымается зелёный холм. Мощная стена, ров и колючая изгородь окружают его. За ними высятся крыши домов, а в середине, на зелёной террасе стоит на вершине большой замок людей. И сдаётся мне, что он покрыт золотом. Его блеск далеко разливается над страной. Столбы его ворот тоже золотые. Там стоят люди в сверкающих кольчугах, но и замок, и подворья ещё спят.

— Эти подворья носят имя Эдорас, — сказал Гэндальф. — А золотой замок — Медусельд. Здесь живёт Теоден, сын Тенгеля, герцог Ристании. Мы прибудем туда в начале дня. Отсюда прекрасно виден весь путь. Но теперь мы должны двигаться более осторожно, ибо идёт война, и ристанийцы, властелины коней, не спят, даже если так кажется издали. Я советую вам всем не обнажать оружия и не произносить надменных речей, пока мы не предстанем перед троном Теодена.

Утро было светлым и ясным, и птицы пели, когда путники подъехали к реке. Она быстро сбегала на равнину, изгибалась у подножья холмов широкой излучиной, преграждая им путь, и текла в сжатых тростниками берегах на восток, чтобы слиться с Энтрицей. Местность была зелёной: на влажных лугах и вдоль травянистых берегов реки росли ивы. В этих южных краях они уже слегка окрасились по краям ветвей в розоватый цвет, чувствуя приближение весны. Здесь, между низкими берегами, был брод, сильно утоптанный лошадьми. Путники переехали через него и вышли на широкую дорогу с колеями, ведущую к нагорью.

У подножья обнесённого стеною холма дорога бежала в тени высоких и зелёных могильных насыпей. На их западных склонах трава белела, словно занесённая снегом: среди дёрна проглядывали бесчисленными звёздочками небольшие цветы.

— Взгляните! — сказал Гэндальф. — Как прекрасны эти ясные глазки в траве! Симбельмюнё называют их люди в этой стране, вечнопамятки; ибо они цветут круглый год и растут там, где лежат мёртвые. Смотрите! Мы достигли великих курганов, где спят предки Теодена.

— Семь насыпей слева и девять справа, — промолвил Арагорн. — Много человеческих жизней окончилось с тех пор, как был построен Золотой замок.

— Пять сотен раз опадали красные листья в Лихолесье, на моей родине, с тех пор, — сказал Леголас. — Но для нас это кажется очень небольшим сроком.

— Однако для всадников герцогства это было столь давно, — отозвался Арагорн, — что само основание этого дома — лишь предание, сохранённое в песнях, а предшествовавшие этому годы утеряны во мгле веков. Теперь они называют эту страну их домом, их родиной, и язык их отличается от северного диалекта.

Он тихо запел на неторопливом языке, неизвестном ни эльфу, ни гному, но они слушали, поскольку строгая музыка была в нём.

— Полагаю, это и есть наречие Ристании, — сказал Леголас, — потому что оно очень похоже на эту страну: сочное и широкое, как степи, и вместе с тем твёрдое и суровое, как горы. Но я не понимаю, о чём речь, за исключением того, что песня полна печали смертных.

— Я постарался перевести её на всеобщий язык, — сказал Арагорн. — На нём она звучит примерно так:

Где же всадник и конь? Где рог, задававший ветру вопрос?

Где шлем с султаном и полёт по ветру длинных волос?

Где рука, что играла на арфе? Где ясный огонь очагов?

Где весна, плодоносная осень и колосья высоких хлебов?

Всё промчалось, как дождь по горам, как ветер степями;

Дни былые на запад ушли и проглочены тьмой за холмами.

Дым костра, что угас, кто из вас соберёт?

Кто ушедшие годы из-за моря вернёт?

Так говорил давным-давно забытый поэт Ристании, напоминая, как высок и благороден был Эорл Младший, прискакавший с севера, и какие крылья были на ногах его коня, Феларофа, отца лошадей. Люди и доныне поют так вечерами.

Когда он договорил, курганы остались позади. Следуя извилистой дорогой, карабкающейся на зелёные склоны холмов, они достигли наконец широких, обдуваемых ветром стен и ворот Эдораса.

Там сидело много людей в блестящих кольчугах, которые мгновенно вскочили и загородили дорогу копьями.

— Стойте, неизвестные здесь путники! — крикнули они на языке Ристании и потребовали от путешественников назвать имена и цель прибытия. В глазах их было удивление, но мало дружелюбия, и они бросали мрачные взгляды на Гэндальфа.

— Хорошо, что я понимаю ваш язык, — ответил маг на том же наречии. — Однако мало путников знают его. Почему вы не говорите на всеобщем языке, как это принято на западе, если хотите, чтобы вам отвечали?

— Такова воля герцога Теодена, который не желает открывать ворот перед теми, кто не говорит на нашем языке и не является нашим другом, — ответил один из стражей. — Здесь принимают радушно в дни войны только наш народ и тех, кто приходит из Мандбурга, что в Гондоре. Кто вы, прискакавшие без оглядки через степи в столь странных одеждах и на лошадях, похожих на наших собственных коней? Мы давно уже сторожим здесь и долго наблюдаем за вами. Никогда ещё мы не видели столь странных всадников и ни одной лошади более резвой, чем конь, что несёт тебя. Он один из меарас, или наши глаза обмануты чарами. Кто ты — маг, шпион Сарумана или вы призраки, созданные им? Говори и не медли!

— Мы не призраки, — сказал Арагорн. — И твои глаза не обманули тебя. Действительно, мы приехали на ваших лошадях, о чём ты, конечно, знал прежде, чем задал вопрос, как я полагаю. Но воры редко возвращаются в конюшню. Это Счастьедар и Арод, которых Эомир, Третий маршал Герцогства, одолжил нам всего два дня тому назад. Мы привели их обратно, как и обещали ему. Разве Эомир не вернулся и не предупредил о нашем приходе?

В глазах стража отразилось волнение.

— Я ничего не могу сказать об Эомире, — ответил он. — Если то, что ты сказал мне, правда, тогда Теоден, без сомнения, слышал об этом. Быть может, ваше появление не было полностью неожиданным. Две ночи тому назад к нам пришёл Злоречив и объявил, что по воле Теодена ни один путник не должен пройти сквозь ворота.

-Злоречив? — переспросил Гэндальф, кинув острый взгляд на стража. — Не говори больше ничего! У меня дело не к Злоречиву, а к самому герцогу. Я спешу. Может быть, ты сходишь или пошлёшь известить его о нашем прибытии?

Глаза мага сверкнули под густыми бровями, когда он устремил их неотрывный взгляд на человека.

— Да, я пойду, — медленно проговорил тот. — Но чьи имена я должен сообщить? И что сказать о тебе? Сейчас ты выглядишь старым и усталым, но я догадываюсь, что под этой видимостью ты силён и страшен.

— Ты хорошо видишь и говоришь, — сказал маг. — Ибо я Гэндальф. Я вернулся. И смотри! Я тоже привёл назад лошадь. Это Тенегон Великий, с которым не может совладать ничья другая рука. А рядом со мной Арагорн, сын Арахорна, наследник Королей, и идёт он в Мандбург. Здесь также Леголас, эльф, и Гимли, гном, наши товарищи. Теперь иди и скажи своему хозяину, что мы у его ворот хотели бы поговорить с ним, если он позволит нам войти в его замок.

— Странные имена назвал ты, однако! Но я сообщу о вашей просьбе и узнаю волю моего хозяина, — пообещал страж. — Подождите здесь немного, и я принесу вам ответ, который он пожелает дать. Но особенно не надейтесь! Сейчас тёмные дни.

Он быстро ушёл, предоставив своим товарищам охранять путников.

Спустя некоторое время он вернулся.

— Следуйте за мной! — сказал он. — Теоден разрешил вам войти, но всё ваше оружие, будь то просто посох, вы должны оставить у порога. Стражи дверей сохранят его.

Тёмные ворота распахнулись. Путники вошли и двинулись следом за своим проводником. Они увидели широкую дорогу, мощёную обтёсанными камнями, которая, петляя, вела вверх короткими пролётами удобных ступеней. Много деревянных домов и много прочных дверей миновали они. Рядом с дорогой в каменном русле бежал, пенясь и журча, ручей чистой воды. Наконец они достигли вершины холма. Здесь, на зелёной террасе, была сооружена высокая платформа, из основания которой бил прозрачный родник, который изливался из камня, вырезанного в виде конской головы, и наполнял широкий бассейн, дающий начало бегущему вниз ручью. На вершину зелёной террасы вела каменная лестница, высокая и широкая, по обе стороны которой на самой верхней площадке были устроены каменные сидения. На них сидели другие стражи, держа на коленях обнажённые мечи. Их золотые волосы были рассыпаны по плечам, солнце отражалось в зелёных щитах, длинные кольчуги ослепительно сверкали, и когда они встали, то казались выше, чем смертные люди.

— Перед вами двери, — сказал проводник. — Я должен вернуться на свой пост у ворот. Прощайте! И да пребудет с вами благосклонность герцога!

Он повернулся и быстро зашагал вниз по дороге. Остальные поднялись по длинной лестнице под взглядами высоких стражников. Те стояли неподвижно и безмолвно, пока Гэндальф не ступил на мощёную площадку в конце лестницы. Тогда они внезапно произнесли ясными голосами изысканное приветствие на их родном языке:

— Привет вам, пришедшие издалека! — сказали они и повернули рукояти своих мечей по направлению к путникам в знак мира. В солнечном свете сверкнули зелёные камни. Затем один из стражников выступил вперёд.

— Я Страж дверей Теодена, — сказал он на всеобщем языке. — Моё имя Хама. Вы должны оставить ваше оружие здесь, прежде чем войдёте.

Тогда Леголас отдал ему свой кинжал с серебряной рукоятью, колчан и лук.

— Сохрани их бережно, — сказал он. — Они из Золотого Леса, и сама Владычица Лотлориэна подарила их мне.

Удивление отразилось в глазах стражника, и он поспешно положил оружие к стене, словно опасался держать его.

— Ни один человек не дотронется до них, обещаю тебе, — сказал он.

Арагорн некоторое время стоял в нерешительности.

— У меня нет желания, — сказал он, — снимать меч или доверять Андрил руке постороннего человека.

— Такова воля Теодена, — ответил Хама.

— Мне не ясно, почему воля Теодена, сына Тенгеля, даже если учесть, что он герцог Ристании, должна расцениваться превыше желания Арагорна, сына Арахорна, наследника Элендила из Гондора.

— Это дом Теодена, не Арагорна, будь он даже королём Гондора на троне Денетора, — сказал Хама, быстро отступив к дверям и загораживая дорогу. Его меч снова оказался в руке и был направлен теперь на следопыта.

— Не тратьте пустых слов, — вмешался Гэндальф. — Требование Теодена бессмысленно, но оно должно быть выполнено. Король волен поступать в собственном замке так, как пожелает, глупо это или мудро.

— Верно, — сказал Арагорн, — И я исполнил бы просьбу хозяина дома, будь это даже хижина дровосека, если бы при мне был любой другой меч, а не Андрил.

— Как бы он ни звался, — ответил Хама, — ты должен оставить его здесь, если не хочешь биться в одиночку со всеми людьми в Эдорасе.

— Не в одиночку! — сказал Гимли, нащупывая рукоять топора и мрачно глядя снизу вверх на стражника, как если бы тот был молодым деревом, которое Гимли намеривался свалить. — Не в одиночку!

— Тише, тише! — произнёс Гэндальф. — Мы все здесь друзья. Или должны ими быть, ибо, если мы поссоримся, единственной наградой нам послужит смех Мордора. Моё дело не ждёт. Во всяком случае, вот мой меч, добрый Хама. Храни его бережно! Его имя Яррист, потому что он сделан эльфами в древние времена. А теперь позволь мне пройти. Давай, Арагорн!

Арагорн медленно расстегнул пояс и сам прислонил меч к стене.

— Я оставляю его здесь, — сказал он. — Но я приказываю тебе не дотрагиваться до него и не позволять никому другому брать его в руки. В этих эльфийских ножнах живёт Меч, Что Был Сломан и выкован заново. Телхар первым сделал его в глубине веков. Смерть постигнет любого, кто обнажит меч Элендила, кроме наследника Элендила.

Страж отступил назад и с изумлением поглядел на Арагорна.

— Похоже, ты прилетел на крыльях песни из забытых времён, — проговорил он. — Всё будет так, как ты приказал, господин.

— Ладно, — сказал Гимли. — Если уж Андрил присоединился к этой компании, то мой топор тоже может остаться тут без стыда. — И он положил его на землю. — А теперь, если всё сделано по вашему желанию, позволь нам войти и поговорить с твоим хозяином.

Страж всё ещё колебался.

— Твой посох, — сказал он Гэндальфу. — Прости меня, но он тоже должен быть оставлен у дверей.

— Глупости! — возразил Гэндальф. — Осторожность — это одно, а неучтивость — совсем другое. Я стар. Если я не смогу опираться на свою палку при ходьбе, то тогда усядусь здесь и буду сидеть до тех пор, пока Теоден не соблаговолит приковылять сюда сам, чтобы поговорить со мной.

Арагорн рассмеялся.

— У каждого человека есть нечто ценное, которое трудно доверить другому. Но неужели ты лишишь старика его подпорки? Успокойся! И, может быть, ты всё-таки впустишь нас?

— Посох в руках мага может быть большим, чем опора для старости, — возразил Хама. Он пристально посмотрел на ясеневый посох, на который опирался Гэндальф, и добавил: — Но в сомнении достойный человек предпочитает доверять своему здравому смыслу. Я полагаю, что вы друзья и люди, заслуживающие всяческого уважения, которые не имеют злых намерений. Вы можете войти.

Стражники подняли тяжёлые засовы ворот и медленно повернули их створки, заскрипевшие на громадных петлях, внутрь. Путешественники вошли. После свежего воздуха на холме им показалось, что внутри темно и жарко. Широкий и длинный зал был наполнен тенями и полусветом; высокий потолок поддерживали могучие колонны. Но здесь и там сквозь восточные окна, пробитые в толстых стенах у самой крыши, падали ясные солнечные лучи, подобные сверкающим копьям. Через отверстие в потолке между тонкими клочьями поднимающегося дыма проглядывало бледно-голубое небо. Когда глаза их привыкли к полумраку, путешественники заметили, что пол выложен разноцветными камнями: под их ногами прихотливо сплетались между собой витиеватые руны и странные символы. Они увидели также, что колонны богато украшены резьбой и тускло отсвечивают золотом и смутно различимыми красками. Стены были завешаны множеством тканых шпалер, по широким полям которых проходили маршем персонажи древних легенд, потемневшие с годами или же плохо различимые в полутьме. Но на одну шпалеру падал солнечный луч: молодой человек на белом коне. Он трубил в громадный рог, и его золотые волосы развевались на ветру. Голова лошади с широкими красными ноздрями была вскинута в горделивом ржании, словно конь уже почуял битву, а у его колен бушевала и крутилась пенистая зелёная вода.

— Смотрите, это Эорл Младший! — сказал Арагорн. — В момент, когда он прискакал с севера на Битву на Поле Келебранта.

Четыре товарища двинулись вперёд мимо ярко пылавших в длинном очаге посреди зала дров, затем остановились. В дальнем конце зала позади очага у северной стены напротив двери было возвышение в три ступеньки, и в центре этого возвышения стоял большой позолоченный трон. На нём сидел человек, настолько обременённый годами, что выглядел почти как гном, но его белые волосы были длинными и густыми и мощными прядями ниспадали с обеих сторон тонкого золотого обруча вокруг лба. В центре обруча посреди лба сиял единственный белый алмаз. Борода человека лежала, подобно снегу, на его коленях, но глаза, всё ещё горевшие ясным светом, блеснули, когда он внимательно взглянул на путников. Позади его трона стояла женщина, одетая в белое. У ног его на ступеньках сидела сгорбленная фигура человека с бледным умным лицом и прикрытыми тяжёлыми веками глазами.

Стояла тишина. Старик не шевельнулся на троне. Наконец Гэндальф заговорил:

— Привет тебе, Теоден, сын Тенгеля! Я вернулся. Ибо знай! Близится буря, и теперь все друзья должны собраться вместе, так как по отдельности каждый будет уничтожен.

Старик медленно поднялся на ноги, тяжело опершись на короткий чёрный посох с рукояткой из белой кости, и теперь путники увидели, что, хотя он и согнут, но, однако всё ещё высок и, несомненно, был прям и величав в дни своей юности.

— Я приветствую тебя, — сказал он, — и, быть может, ты ждёшь слов «добро пожаловать». Но воистину вызывает сомнение, мастер Гэндальф, что эти слова подходят тебе. Ты всегда был вестником несчастья. Беды следуют за тобой, словно вороны, и каждая следующая хуже предыдущих. Я не хочу обманывать тебя: когда я услышал, что Тенегон вернулся без всадника, я обрадовался возвращению коня, но ещё больше отсутствию седока. И когда Эомир принёс весть, что истёк последний час твоей долгой жизни, я не горевал. Но вести, приходящие издалека, редко правдивы. Ты опять объявился здесь! И с тобой, как можно ожидать, пришло зло худшее, чем прежде. Почему я должен говорить тебе «добро пожаловать», Гэндальф Каркающий Ворон? Объясни мне это.

Он опять медленно опустился на свой трон.

— Твои слова справедливы, господин, — подал голос бледный человек, сидящий на ступеньках возвышения. — Ещё и пяти дней не прошло с тех пор, как пришло горестнейшее известие, что у Западных границ убит ваш сын Теодред, ваша правая рука, Второй маршал Герцогства. Эомир не внушает доверия. Если бы ему было дозволено распоряжаться, всего несколько человек было бы оставлено для охраны ваших стен. И это в момент, когда Гондор даёт знать нам, что Чёрный Властелин опять шевелится на востоке. Таков час, который этот скиталец выбрал для возвращения. Действительно, с какой стати мы должны говорить тебе «добро пожаловать», мастер Каркающий Ворон? Латшпель, назову я тебя, Зловестник, а злые вести — дурные гости, как у нас говорят.

Он зловеще усмехнулся, приподняв на мгновение свои толстые веки и кинув на путников мрачный взгляд.

— Ты считаешься мудрым, мой друг Злоречив, и, без сомнения, ты надёжная опора твоего хозяина, — мягко ответил Гэндальф. — Тем не менее, человек может принести дурные вести двумя путями. Он может быть носителем зла, а может предоставить всему идти своим чередом и прийти только с предложением помощи в час нужды.

— Это так, — сказал Злоречив. — Но есть и третий сорт: подбиратель костей, надоеда, вмешивающийся в печали других, стервятник, нагуливающий жир на войне. Какую помощь ты когда-либо оказывал, Каркающий Ворон? И какую помощь ты предложишь теперь? Это мы оказали тебе помощь, которую ты искал, когда последний раз был здесь. Тогда мой господин приказал тебе выбрать лошадь, какую пожелаешь, и убраться прочь, и в своей наглости ты к общему удивлению остановился на Тенегоне. Мой господин был тяжко огорчён, и всё же казалось, что такая цена за то, чтобы поскорее избавиться от тебя, не слишком высока. Я полагаю, что то же самое повторится ещё раз: ты скорее хочешь найти помощь, чем оказать её. Ты привёл людей? Ты доставил сюда лошадей, мечи, копья? Это я назвал бы помощью, это было бы достойно нашей благодарности. Но кто те, что следуют за тобой? Три оборванных бродяги в сером, и ты сам, наиболее похожий на нищего из всех четырёх!

— В последнее время твой двор несколько потерял в учтивости, Теоден, сын Тенгеля, — отозвался Гэндальф. — Разве гонец из твоей стражи не сообщил имена моих спутников? Нечасто кому-либо из владык Рохана доводилось принимать трёх таких гостей. Оружие, которое они сложили у твоих дверей, лучше, чем множество смертных воинов, пусть даже самых могучих. Серы их одеяния, ибо эльфы одели их, и в них прошли они сквозь мрак великих опасностей, чтобы появиться у тебя в замке.

— Так значит вы правда, как сообщил Эомир, в союзе с Чародейкой из Золотого Леса? — спросил Злоречив. — В этом нет ничего удивительного: вечно ткалась в Заповедье паутина обмана.

Гимли шагнул было вперёд, но внезапно почувствовал, что рука Гэндальфа схватила его за плечо, и он остановился, застыв, как камень.

В Заповедье, что эльфы зовут Лориэн,

Редко ступала нога людей.

Сиял немногим смертным глазам

Вечный ласковый свет, струящийся там.

Галадриэль! Галадриэль!

Светла вода в твоей чаше досель,

И белая держит рука звезду,

И девственный свет озаряет листву.

Заповедье, что эльфы зовут Лориэн,

Прекрасней, чем грёзы смертных людей.

Так Гэндальф тихо пропел, а затем внезапно изменился. Откинув в сторону свой рваный плащ, он выпрямился, перестал опираться на свой посох и заговорил ясным холодным голосом:

— Мудрый говорит лишь о том, что он знает, Грима, сын Галмода. Ты стал безмозглым червём. Поэтому молчи и держи свой раздвоенный язык за зубами. Я не для того прошёл через огонь и смерть, чтобы препираться с прислужником до тех пор, пока не грянет гром.

Маг поднял свой посох. Раздался удар грома. Солнечный свет исчез из восточных окон, весь зал погрузился внезапно в ночную тьму. Огонь упал к тускло тлеющим углям. Лишь Гэндальф был виден, стоящий перед почерневшим очагом, высокий и белый.

Во мраке раздалось шипение Злоречива:

— Разве я не советовал вам, господин, запретить его посох? Этот идиот Хама предал нас!

Полыхнуло, словно молния расколола крышу. Затем всё стихло. Злоречив растянулся ничком.

— А теперь, Теоден, сын Тенгеля, будешь ли ты слушать меня? — произнёс Гэндальф. — Попросишь помощи? — Он поднял свой посох и указал на высокое окно. Казалось, что мгла в этом месте рассеялась, и сквозь проём можно было увидеть вдали и в вышине кусочек сияющего неба. — Не всё настолько темно. Сохраняй мужество, герцог Ристании, так как лучшей помощи тебе не найти. Никакого совета не могу дать я тем, кто отчаялся. Но всё же я могу дать совет, и мне есть, что сказать тебе. Выслушаешь ли ты мои слова? Они не для всех ушей. Выйди из своих дверей и оглянись вокруг. Слишком долго сидел ты во мраке, доверяя искажённым рассказам и нечистым побуждениям.

Теоден медленно оставил свой трон. В зал снова возвратился неяркий свет. Женщина, поспешно подойдя к герцогу, поддержала его под локоть; старик неуверенными шагами спустился с возвышения и тихо пошёл через зал. Злоречив остался лежать на полу. Они приблизились к дверям, и Гэндальф постучал.

— Откройте! — крикнул он. — Герцог Ристании выходит!

Двери распахнулись, и внутрь ворвался свежий воздух. Ветер обдувал холм.

— Вели твоей страже спуститься к подножию лестницы, — сказал Гэндальф. — А вы, госпожа, оставьте его со мной ненадолго. Я позабочусь о нём.

— Ступай, Эовин, племянница, — сказал старый герцог. — Время страха прошло.

Женщина повернулась и медленно вошла в дом. В дверях она обернулась и посмотрела назад. Серьёзен и задумчив был её быстрый взгляд, когда она оглянулась на герцога с холодным сожалением в глазах. Прекрасным и благородным было её лицо, а длинные волосы походили на потоки золота. Она была стройной и высокой, в белом платье с серебряным поясом, но казалась строгой и суровой, как сталь: дочь королей. Такой Арагорн впервые увидел при ясном дневном свете Эовин, госпожу Ристании, и обратил внимание на её красоту, холодную девическую красоту, подобную утру ранней весны. И она внезапно обратила внимание на него: высокого наследника королей, умудрённого годами, одетого в серый плащ, скрывающего могущество, которое она всё же чувствовала в нём. На мгновение она застыла, как статуя, затем быстро повернулась и ушла.

— Теперь, герцог, — сказал Гэндальф, — посмотри на свою страну! Вдохни вновь свежий воздух!

С крыльца на высокой террасе перед ними открывались за рекой зелёные степи Ристании, теряющиеся вдалеке в серой дымке. Завесы косого дождя струились вниз. Небо над ними и к западу ещё темнело грозовыми тучами, и вдали над невидимыми вершинами холмов ещё сверкали молнии, но ветер дул с севера, и гроза, пришедшая с востока, уже удалялась, сносилась на юг, к морю. Внезапно сквозь разрыв в тучах позади них пробились солнечные лучи, блистающие, как серебро, и река вдалеке замерцала, словно хрусталь.

— Здесь не так уж и темно, — произнёс Теоден.

— Да, — сказал Гэндальф. — И года не так уж и тяжело лежат на твоих плечах, как ты привык думать. Брось свою палку!

Чёрный посох выпал из герцогских рук и стукнул о камни. Он распрямился, медленно, как человек, который окостенел после того, как долго склонялся над монотонной и нудной работой. Теперь он стоял высокий и прямой, и его глаза, когда он взглянул в чистое небо, засинели.

— Темны были мои сны в последнее время, — сказал он, — но я чувствую себя вновь проснувшимся. Сейчас мне хотелось бы, чтобы ты появился раньше, Гэндальф. Ибо я боюсь, что ты пришёл уже слишком поздно, только чтобы увидеть последние дни моего дома. Недолго простоит теперь высокий замок, построенный Брего, сыном Эорла. Огонь поглотит его трон. Что надлежит делать?

— Многое, — ответил Гэндальф. — Но в первую очередь послать за Эомиром. Разве я ошибаюсь, полагая, что ты держишь его в заточении по совету Гримы, которого все, кроме тебя, называют Злоречивом?

— Это верно, — сказал Теоден. — Он ослушался моих приказаний и угрожал Гриме смертью в моём зале.

— Человек может любить тебя, и, тем не менее, не любить Злоречива или его советов, — заметил Гэндальф.

— Вполне возможно. Я сделаю так, как ты просишь. Позвать ко мне Хаму! Раз он не справился с должностью стража дверей, пусть попробует себя как гонец. Пусть виноватый приведёт виновного на суд, — сказал Теоден, и его голос был мрачен, однако он смотрел на Гэндальфа с улыбкой, и пока он улыбался, исчезли многие морщины, проложенные заботами, и уже не возвратились вновь.

Когда Хаму вызвали и он ушёл, Гэндальф подвёл Теодена к каменной скамье, а потом сел сам на верхнюю ступеньку перед герцогом. Арагорн и его товарищи встали рядом.

— Теперь не время сообщить всё, что ты должен услышать, — сказал Гэндальф. — Однако, если моя надежда не обманчива, вскоре настанет час, когда я смогу дополнить свой рассказ. Знай! Ты вступаешь в опасность более грозную, чем те, что ум Злоречива мог воткать в твои сны. Но помни! Ты не спишь более, ты живёшь. Гондор и Ристания не должны более сражаться в одиночку. Враг неимоверно силён, однако у нас есть надежда, о которой он и не подозревает.

Теперь Гэндальф заговорил быстро. Его голос был тих и таинственен, и никто, кроме герцога, не слышал, что он сказал. Но, пока он говорил, глаза Теодена всё более прояснялись, и наконец он встал со своего сидения в полный рост, и Гэндальф рядом с ним, и они вместе смотрели с вершины на восток.

— Воистину, — произнёс Гэндальф снова в полный голос, энергично и ясно, — что путь, в котором заключается наша надежда, проходит там, где нас подстерегает величайший страх. Судьба всё ещё висит на волоске. Но надежда пока есть, если только мы сможем продержаться краткий срок непобеждёнными.

Остальные тоже посмотрели на восток. Они вглядывались поверх всех долгих лиг в даль, за горизонт, и мысли их были полны надеждой и страхом, ибо были направлены за Чёрные горы в страну Тьмы. Где сейчас Хранитель Кольца? И как же тонок тот волосок, на котором всё ещё висит судьба! Леголасу, когда он напрягал свои дальнозоркие глаза, мерещилось, что он улавливает отблеск белого: быть может, где-то очень далеко солнце блестело на шпиле Сторожевой Крепости. И ещё дальше, бесконечно далеко, но всё же реальной угрозой, виднелся тонкий язычок пламени.

Теоден медленно уселся снова, как если бы усталость всё ещё пыталась овладеть им вопреки воле Гэндальфа. Он обернулся и посмотрел на свой большой дом.

— Увы! — сказал он. — Мне суждены злые дни, которые должны смутить мою старость вместо заслуженного мной покоя. Увы храброму Боромиру! Юный погиб, а зажившийся старик седеет.

Он сжал колени морщинистыми руками.

— Твои пальцы вспомнят свою былую крепость лучше, если сомкнутся на рукояти меча, — сказал Гэндальф.

Теоден встал и протянул руку к боку, но никакого меча не было на его поясе.

— Куда это Грима его запрятал? — пробормотал он себе под нос.

— Возьми этот, владыка! — произнёс ясный голос. — Он всегда был к твоим услугам.

Двое мужчин неслышно взошли по лестнице и стояли теперь несколькими ступенями ниже её вершины. Говорил Эомир. На его голове не было шлема, и кольчуга не прикрывала его грудь, но в руке он держал обнажённый меч и, преклонив колено, протягивал его рукоятью вперёд своему господину.

— Кто дал его? — спросил Теоден сурово. Он повернулся к Эомиру, и воин в удивлении уставился на него. Где тот старик, которого он оставил сгорбившимся на троне или низко склонявшимся над своим посохом?

— Это дело моих рук, господин, — сказал Хама, трепеща. — Я понял, что Эомир должен быть освобождён. И такая радость вспыхнула в моём сердце, что, может быть, я ошибся. Всё же, поскольку он снова был свободен, и он маршал Герцогства, я принёс ему его меч, когда он попросил меня.

— Чтобы положить его у твоих ног, мой господин, — добавил Эомир.

Некоторое время Теоден стоял молча, глядя на Эомира, всё ещё преклонявшего перед ним колено. Никто не двигался.

— Ты не хочешь принять меч? — произнёс Гэндальф.

Теоден медленно протянул вперёд руку. Когда его пальцы коснулись рукояти, наблюдавшим показалось, что в его худощавую руку вернулись твёрдость и сила. Неожиданно он поднял клинок и рассёк им с блеском и свистом воздух, издав громкий клич. И ясно зазвенел его голос, когда он запел на языке Ристании призыв к оружию:

Вставайте, Всадники! Теоден зовёт!

Беда встрепенулась, тёмен восток!

Взнуздайте коней, трубите в рог!

Вперёд, эорлинги, вперёд!

Стражники, думая, что их зовут, взлетели вверх по ступенькам и, поражённые, уставились на своего господина, а затем, как один человек, обнажили свои мечи и склонили их к его ногам.

— Веди нас! — крикнули они хором.

— Весту Теоден хал! — воскликнул Эомир. — Мы рады видеть вас снова пришедшим в себя. Никто не скажет более, Гэндальф, что ты приносишь одни беды.

— Возьми назад свой меч, Эомир, племянник! — сказал герцог. — Ступай, Хама, и отыщи мой собственный меч! Он на попечении Гримы. Принеси его мне. Итак, Гэндальф, ты сказал, что можешь дать мне совет, если я захочу выслушать его. Каков твой совет?

— Ты уже дал его себе сам, — ответил Гэндальф. — Искать опору в Эомире, а не в человеке с лживыми мыслями. Отбросить сожаление и страх и начать действовать. Каждый человек, способный сесть на коня, должен быть немедленно послан на запад, как тебе советовал Эомир: сначала мы должны разделаться с Саруманом, пока есть время. Если это не удастся, мы погибнем, а если одержим успех — тогда обратимся к следующей задаче. Тем временем все оставшиеся — женщины, дети и старики — должны спрятаться в ваших укрытиях в горах. Разве они не были подготовлены в преддверии таких злых дней, как эти? Вели им захватить провизию, но не медлить и не обременять себя ценностями, как большими, так и малыми. На карту поставлены их жизни.

— Теперь твой совет опять кажется мне хорошим! — сказал Теоден. — Передайте всем моим подданным приказ быть наготове! Но вы — мои гости. Правду сказал ты, Гэндальф, что мой двор потерял в учтивости. Вы скакали всю ночь, но сейчас уже и утро на исходе, а вы не спали и не ели. Дом для гостей будет немедленно подготовлен: там вы сможете выспаться, после того как поедите.

— Нет, владыка, — ответил Арагорн. — Сейчас нет времени для отдыха. Воины Ристании должны выехать сегодня, и мы поскачем вместе с ними: топор, меч и лук. Мы принесли их не для того, чтобы прислонить к твоей стене, герцог. И я обещал Эомиру, что мой меч и его будут обнажены вместе.

— Теперь действительно есть надежда на победу! — сказал Эомир.

— Надежда — да, — ответил Гэндальф. — Но Скальбург силён, и всё ближе подступает другая опасность. Не медли, Теоден, после нашего ухода: веди своих подданных как можно скорее к горному Гнезду в Сироколье!

— Нет, Гэндальф! — возразил герцог. — Ты сам не знаешь силы своего целительского искусства. Так не будет. Я сам отправлюсь на войну, чтобы пасть в первых рядах, коли суждено. Тогда я усну крепче.

— И тогда даже поражение Ристании будет прославлено в пенях, — промолвил Арагорн.

Воины, стоявшие рядом, забряцали оружием и воскликнули:

— Герцог поведёт нас! Вперёд, эорлинги!

— Но твои подданные не должны остаться без защиты и предводителя, — сказал Гэндальф. — Кто поведёт их и будет править ими за тебя?

— Я подумаю об этом, прежде чем уйду, — ответил Теоден. — А вот и мой советник.

В этот момент Хама снова вышел из замка. За ним, раболепно изгибаясь, шёл между двух людей Грима Злоречив. Его лицо было очень бледно, глаза моргали на солнечном свету. Хама преклонил колено и протянул Теодену длинный меч в ножнах, отделанных золотом и зелёными камнями.

— Вот, господин, твой старый меч Херугрим, — сказал он. — Он был найден в его сундуке. Трудно было уговорить его дать ключ. И много других вещей было там, которые считались пропавшими.

— Ты лжёшь, — отозвался Злоречив. — А этот меч вы, повелитель, сами отдали мне на хранение.

— А теперь его потребовали у тебя снова по моему приказу, — сказал Теоден. — Это вызывает твоё неудовольствие?

— Конечно, нет, господин, — ответил Злоречив. — Я прикладываю все усилия, чтобы оберегать вас и всё, что принадлежит вам. Но не утомляйтесь и не подвергайте свои силы слишком суровому испытанию. Предоставьте другим заниматься этими надоедливыми гостями. Ваше мясо уже готово для подачи на стол. Не угодно ли вам поесть?

— Угодно, — сказал Теоден. — И рядом со мной должна быть поставлена еда для моих гостей. Войско отправляется сегодня. Послать всех герольдов! Пусть они соберут всех, кто живёт поблизости! Всех мужчин и крепких юношей, способных носить оружие, всех, кто имеет лошадей. Пусть сядут в сёдла у ворот до второго часа пополудни!

— Дорогой господин! — воскликнул Злоречив. — Этого-то я и боялся. Этот маг заколдовал вас. Неужели никого не останется для защиты Золотого Замка ваших отцов и всех ваших сокровищ? Никого, чтобы охранять герцога Ристании?

— Если здесь и есть колдовство, — сказал Теоден, — то оно кажется мне более благотворным, чем твоё нашёптывание. Твоё знахарство заставило бы меня скоро ходить на четвереньках, подобно животному. Нет, не останется никого, даже Гримы. Грима тоже поскачет. Ступай! У тебя есть время счистить ржавчину с твоего меча.

— Милосердия, господин! — жалобно взвизгнул Злоречив, раболепно пресмыкаясь на земле. — Пожалей того, кто утратил силы в служении тебе! Не удаляй меня от себя! Пусть хотя бы я останусь рядом с тобой, когда остальные уйдут. Не отсылай своего верного Гриму!

— Ты получил мою милость, — ответил Теоден. — И я не удаляю тебя от себя. Я сам ухожу на войну вместе с моими людьми и приказываю тебе следовать за мной и доказать свою верность.

Глаза Злоречива заметались от лица к лицу с загнанным выражением зверя, ищущего выход из кольца врагов. Он облизнул губы длинным бледным языком.

— Следовало ожидать такого решения от властелина из рода Эорла, даже если он стар, — произнёс он. — Но те, кто действительно любит его, могли бы и поберечь остаток его лет. Однако я вижу, что пришёл слишком поздно. Другие, кого смерть моего повелителя, возможно, огорчит мало, уже убедили его. Если уж я не могу разрушить дело их рук, послушайтесь меня только в одном, господин! В Эдорасе следовало бы оставить того, кто знает ваши мысли и чтит ваши приказы. Назначь верного заместителя. Вели твоему советнику Гриме хранить всё вплоть до твоего возвращения — и я молюсь, чтобы мы дождались его, хотя никто из мудрых не сочтёт это особенно вероятным.

Эомир рассмеялся.

— А если этот довод не освободит тебя от войны, многоуважаемый Злоречив? — сказал он. — Какую менее важную услугу ты возьмешь тогда на себя? Отнести мешок муки в горы, если хоть один человек доверит его тебе?

— Нет, Эомир, ты не вполне понял мысль мастера Злоречива, — проговорил Гэндальф, обращая к нему свой пронзительный взгляд. — Он дерзок и хитёр. И даже сейчас он продолжает опасную игру и отыграл ход. Он уже потратил целые часы моего драгоценного времени. На брюхо, змей! — внезапно крикнул он наводящим ужас голосом. — Будь проклята твоя ненасытность! Сколько времени прошло с тех пор, как Саруман купил тебя? За какую цену? И какова была обещанная награда? Когда все мужчины будут мертвы, ты получишь свою долю сокровищ и женщину, которую желаешь? Слишком долго наблюдал ты за ней из-под прикрытых век и караулил её шаги.

Эомир схватился за меч.

— Я давно это знал, — пробормотал он. — Из-за этого я хотел убить его ещё прежде, забыв закон замка. Но теперь есть другие причины.

Он шагнул вперёд, но Гэндальф рукой задержал его.

— Эовин теперь в безопасности, — сказал он. — А ты, Злоречив, ты сделал всё, что мог, для своего истинного хозяина. И кое-какую награду уже заслужил. Однако Саруман склонен пренебрегать заключёнными сделками. Я советовал бы тебе быстро удалиться и напомнить ему, чтобы он не забыл про своего верного слугу.

— Ты лжёшь, — повторил Злоречив.

— Это слово слишком часто и легко срывается с твоих губ, — сказал Гэндальф. — Я не лгу. Взгляни, Теоден, на эту змею! Ты не можешь без риска ни взять его с собой, ни оставить здесь. Его следовало бы убить. Но он не всегда был таким, как сейчас. Некогда он был человеком и так или иначе служил тебе. Дай ему лошадь и позволь ему идти на все четыре стороны. Его выбор послужит ему карой.

— Ты слышал это, Злоречив? — произнёс Теоден. — Выбирай: или ты поскачешь со мной на войну и докажешь нам свою верность в битве, или уходи немедленно куда захочешь. Но тогда, если мы встретимся вновь, не рассчитывай на моё милосердие.

Злоречив медленно поднялся, посмотрел на всех из-под полуприкрытых глаз, напоследок вгляделся в лицо Теодена и открыл рот, как если бы собрался говорить. Затем внезапно выпрямился в полный рост, его руки напряглись, глаза засверкали. Такая ненависть была в нём, что люди отшатнулись от него. Он оскалил зубы, со свистящим выдохом плюнул под ноги герцога и, быстро развернувшись, метнулся вниз по лестнице.

— За ним! — приказал Теоден. — Следите, чтобы он никому не навредил, но не трогайте его и не препятствуйте ему. Дать ему лошадь, если он пожелает.

— И если хоть одна согласится нести его, — добавил Эомир.

Один из стражников побежал вниз по лестнице. Другой направился к источнику у подножия террасы и набрал в шлем воды. Этой водой он ополоснул дочиста камень, осквернённый Злоречивом.

— А теперь, мои гости, идёмте! — сказал Теоден. — Идите и подкрепите силы, насколько позволяет время.

Они вернулись в большой дом. Снизу из города до них уже доносились крики герольдов и рёв боевых рогов. Ибо герцог собирался выехать сразу, как вооружатся и соберутся все жители города и ближних селений.

За герцогским столом сидели Эомир и четыре гостя; здесь же была госпожа Эовин, которая прислуживала герцогу. Они быстро поели и попили. Теоден расспрашивал Гэндальфа про Сарумана, остальные молчали.

— Кто может угадать, давно ли он превратился в предателя? — говорил Гэндальф. — Он не всегда был порочен. Я не сомневаюсь, что некогда он был другом Ристании, и он находил вас полезными даже тогда, когда его сердце оледенело. Но он уже долго подстраивал ваше падение, нося маску дружелюбия, пока, наконец, не был готов. В те годы задача Злоречива была нетрудной, и всё, что ты делал, становилось быстро известно в Скальбурге, так как твои земли были открыты и путники свободно проходили и возвращались. А твои уши постоянно наполняло нашёптывание Злоречива, отравляющее твои думы, леденящее сердце и ослабляющее тело, тогда как остальным оставалось лишь бессильно наблюдать, ибо твоя воля была в его власти.

Но когда я бежал из тюрьмы и предупредил тебя, тогда для тех, кто хотел видеть, маска дружелюбия была сорвана. И тогда Злоречив повёл опасную игру, всё время пытаясь задержать тебя, помешать твоим силам собраться полностью. Он был ловок, притупляя осторожность людей или играя на их страхах, используя случайности. Разве ты не помнишь, как горячо он ратовал за то, что не нужно отправлять людей для сумасбродной погони на севере, тогда как непосредственная опасность грозит с запада? Он вынудил тебя запретить Эомиру преследовать вторгшихся орков. Если бы Эомир не распознал голос Злоречива, говорящий твоими устами, эти орки теперь уже достигли бы Скальбурга, принеся великий трофей. Конечно, не тот трофей, который так жаждет Саруман, но, по крайней мере, двух членов моего Отряда, знающих о той тайной надежде, о которой даже тебе, повелитель, я не могу пока говорить открыто. Осмелишься ли ты представить себе, на какие страдания их обрекли бы теперь или что Саруман мог бы уже узнать нам на погибель?

— Я в большом долгу перед Эомиром, — сказал Теоден. — Преданное сердце оправдывает дерзкий язык.

— Скажи также, — добавил Гэндальф, — что слепые глаза искажают истину.

— Действительно, мои глаза были почти слепы, — согласился Теоден. — Больше всего я в долгу перед тобой, мой гость. Ты снова появился вовремя. Прежде чем мы уйдём, мне хотелось бы вручить тебе дар, какой ты сам выберешь. Ты можешь взять всё, что принадлежит мне. Я оставляю себе только мой меч!

— Вовремя я появился или нет, мы ещё посмотрим, — отозвался Гэндальф. — А что до твоего дара, властелин, я выберу то, что мне необходимо: надёжность и скорость. Дай мне Тенегона! До этого ты лишь одолжил мне его взаймы, если это можно назвать займом. Но теперь я поскачу на нём навстречу великой опасности, послав серебристо-белого против чёрного. А я не могу рисковать ничем кроме того, что является моей собственностью. И вдобавок мы уже полюбили друг друга.

— Ты хорошо выбрал, — ответил Теоден. — И ныне я отдаю его тебе с радостью. Тем не менее, это великий дар. Нет никого, подобного Тенегону. В нём возродился один из могучих скакунов древности, и никогда не появится больше равного ему. А остальным моим гостям я подарю лучшее из того, что найдётся в моих арсеналах. В мечах вы не нуждаетесь, но там есть шлемы и кольчуги искусной работы, полученные моими предками из Гондора. Выберете из них подходящие прежде, чем мы уйдём, и пусть они хорошо вам служат!

Тотчас пришли люди, несущие военные доспехи из герцогской кладовой, и облачили Арагорна и Леголаса в сияющие кольчуги. Они выбрали также шлемы и круглые щиты, лицевая сторона которых была вызолочена и украшена зелёными, красными и белыми драгоценными камнями. Гэндальф доспехи не одел, и Гимли не нуждался в звенящей рубахе, даже если бы и нашлась такая, что подошла бы к его фигуре, ибо в кладовых Эдораса не было кольчуги, сделанной лучше, чем его латы, скованные под Горой на севере. Но он выбрал каску из железа и кожи, которая хорошо прикрывала его круглую голову, а также маленький щит. На нём была изображена скачущая лошадь, белая на зелёном. Это была эмблема дома Эорла.

— Пусть он надёжно хранит тебя! — сказал Теоден. — Его сделали для меня во времена Тенгеля, когда я был мальчишкой.

Гимли поклонился.

— Я горжусь честью носить твой девиз, герцог Ристании, — произнёс он. — Однако лучше уж я буду носить лошадь, чем она меня. Я предпочитаю стоять на своих ногах. Но, может быть, я всё же попаду туда, где смогу стоять и сражаться.

— Вполне может статься, — ответил Теоден.

Герцог встал, и Эовин тотчас выступила вперёд, подавая вино.

— Ферту Теоден хал! — промолвила она. — Прими эту чашу и выпей в счастливый час. За твоё здоровье, за уход и возвращение!

Теоден отпил из чаши, и затем она предложила её гостям. Когда Эовин встала перед Арагорном, она внезапно запнулась и посмотрела на него сияющими глазами. А он опустил глаза на её красивое лицо и улыбнулся. Но, когда он брал чашу, его рука коснулась её руки, и он почувствовал, что она вздрогнула от прикосновения.

— Привет тебе, Арагорн, сын Арахорна, — сказала она.

— Привет тебе, госпожа Ристании! — ответил он, но лицо его теперь было взволнованным, и он не улыбался.

Когда все выпили, герцог пошёл через зал по направлению к дверям. Там его ожидали стражники и стояли герольды, и собрались вместе всё дворянство и знать, которые оставались в Эдорасе или жили поблизости.

— Знайте! — сказал Теоден. — Я отправляюсь в поход, и, кажется, это будет моя последняя скачка. У меня нет детей. Мой сын Теодред убит. Я нарекаю своим наследником Эомира, моего племянника. Если никто из нас не вернётся, тогда изберите нового властелина, кого захотите. Но одному из вас я сейчас поручу моих подданных, которых я покидаю, чтобы он правил ими вместо меня. Кто из вас хочет остаться?

Ни один человек не отозвался.

— Разве здесь нет никого, чьё имя вы хотите назвать? В ком мои подданные найдут опору?

— В доме Эорла, — ответил Хама.

— Но я не могу отпустить Эомира, да и он сам не останется, — возразил герцог. — А он последний из этого рода.

— Я не сказал Эомир, — ответил Хама. — И он не последний. Здесь есть Эовин, дочь Эомунда, его сестра. Она бесстрашна и великодушна. Все любят её. Оставь её править эорлингами, когда мы уйдём.

— Да будет так, — сказал Теоден. — Пусть герольды известят народ, что госпожа Эовин поведёт их!

Герцог опустился на сидение перед дверями, Эовин встала на колени перед ним и приняла от него меч и прекрасные латы.

— Прощай, племянница! — сказал он. — Мрачен этот час, но, может быть, мы вернёмся в Золотой Замок. Однако в Сироколье люди смогут долго обороняться, и если битва пойдёт плохо, туда придут все уцелевшие.

— Не говори так! — ответила она. — Каждый день будет казаться мне годом, пока вы не вернётесь.

Но, пока она произносила эти слова, глаза её были обращены на Арагорна, который стоял рядом.

— Герцог вернётся, — сказал тот. — Не бойся! Не запад, но восток грозит нам гибелью.

Затем герцог спустился по лестнице, рядом с ним Гэндальф. Остальные следовали за ними. Когда они двинулись к воротам, Арагорн оглянулся. Эовин одиноко стояла перед дверьми дома на вершине лестницы, положив обе руки на рукоять поставленного перед собой меча. Теперь она была одета в кольчугу, сверкавшую на солнце, как серебро.

Гимли с топором на плече шагал рядом с Леголасом.

— Прекрасно, наконец-то мы выступили! — сказал он. — Людям нужно немало слов, чтобы начать дело. Моему топору неспокойно в руках. Впрочем, я не сомневаюсь, что ристанийцы — отличные бойцы, когда доходит до битвы. Только их способ ведения войны мне мало подходит. Как я попаду на битву? Я бы предпочёл идти, а не болтаться, как мешок, за спиной Гэндальфа.

— Я полагаю, что это более надёжное сидение, чем многие другие, — заметил Леголас. — Однако, когда посыпятся удары, Гэндальф, без сомнения, с радостью спустит тебя на землю. Или это сделает сам Тенегон. Топор — не оружие для всадника.

— А гномы — не наездники. Я собираюсь рубить шеи оркам, а не брить головы людям, — сказал Гимли, похлопывая по рукояти своего топора.

У ворот их встретило большое войско людей, старых и молодых, все уже в сёдлах. Их число превышало тысячу, а копья были подобны колеблющемуся лесу. Громко и радостно закричали люди, когда Теоден выступил вперёд. Одни держали наготове Снегогрива, лошадь герцога, другие — лошадей Арагорна и Леголаса. Гимли стоял, переминаясь с ноги на ногу и хмуря брови, но к нему подошёл Эомир, ведя свою лошадь.

— Привет тебе, Гимли, сын Глоина! — воскликнул он. — У меня нет времени учиться учтивым речам под твоей розгой, как ты обещал. Но, может быть, мы оставим нашу ссору? В конце концов, я больше никогда не скажу ничего дурного о Владычице Леса.

— Я забуду на время свой гнев, Эомир, сын Эомунда, — ответил Гимли. — Но если тебе доведётся увидеть Владычицу Галадриэль собственными глазами, тогда ты должен будешь признать её прекраснейшей из дам, или наша дружба кончится.

— Да будет так! — сказал Эомир. — Но до тех пор прости меня и в знак прощения, прошу, согласись скакать вместе со мной. Гэндальф возглавит войско вместе с герцогом, но Огненог, мой конь, понесёт нас двоих, если ты пожелаешь.

— Буду крайне признателен, — сказал Гимли, весьма довольный предложением. — Я с радостью сяду с тобой, если мой товарищ Леголас сможет скакать рядом с нами.

— Так и будет, — заверил Эомир. — Леголас слева от меня, Арагорн — справа, и никто не осмелится встать перед нами!

— Где Тенегон? — спросил Гэндальф.

— Свободно скачет в травах, — ответили ему. — Он никому не позволил поймать себя. Вон он, у брода, словно тень между ивами.

Гэндальф свистнул и громко позвал коня, который тут же вскинул голову, заржал и быстро помчался к войску, подобно стреле.

— Если бы можно было увидеть дыхание западного ветра, оно приняло бы образ этого коня, — проговорил Эомир, глядя, как подбегает гигантский конь, чтобы остановиться перед магом.

— Дар, кажется, был уже вручён, — сказал Теоден, — но слушайте все! Здесь, сегодня, я называю моего гостя, Гэндальфа Серый Плащ, мудрейшим из советников, самым желанным из странников, владыкой Герцогства и предводителем эорлингов до тех пор, пока длится наш род, и я дарю ему Тенегона, принца всех коней.

— Благодарю тебя, герцог Теоден, — ответил Гэндальф. Затем он неожиданно отбросил прочь свой серый плащ, швырнул в сторону шляпу и вскочил на спину коня. На нём не было ни шлема, ни кольчуги. Его снежно-белые волосы свободно развевались на ветру, а белые одежды ослепительно сверкали на солнце.

— Да здравствует Белый Всадник! — воскликнул Арагорн, и все подхватили его слова:

— Наш герцог и Белый Всадник! — закричали они. — Вперёд, эорлинги!

Звучали трубы. Лошади становились на дыбы и ржали. Копья бряцали о щиты. Затем герцог поднял руку, и с грохотом, подобным внезапному порыву урагана, последнее войско Ристании грозно поскакало на запад.

Долго провожала взглядом Эовин блеск их копий на равнине, стоя неподвижно одна перед дверями безмолвного дома.

Теснина Хельма

Когда они ускакали из Эдораса, солнце уже клонилось к западу и светило им в глаза, золотя обширные степи Ристании. Торный тракт вёл на северо-запад вдоль подножия Белых гор, и они скакали по нему вверх и вниз по зелёным буграм, пересекая вброд небольшие быстрые речки. Далеко впереди и справа маячили Мглистые горы, поднимаясь всё темнее и выше с каждой пройденной милей. Перед ними медленно садилось солнце. Сзади нагонял вечер.

Войско скакало. Необходимость подстёгивала их. Боясь прийти слишком поздно, они мчались со всей возможной скоростью, задерживаясь лишь изредка. Резвы и выносливы были скакуны Ристании, но много лиг лежало перед ними: более сорока лиг птичьего полёта отделяли Эдорас от Бродов Скальтока, где они надеялись найти воинов герцога, удерживавших войска Сарумана.

Ночь сомкнулась над ними. Наконец они остановились, чтобы разбить лагерь. Они проскакали около пяти часов и далеко углубились в западную равнину, но более половины пути всё ещё лежало перед ними. Большим кругом под звёздным небом и растущей луной устроили они бивак. На всякий случай костров не разводили и выставили кольцо верховых стражей, а разведчики поскакали далеко вперёд, мелькая, как тени, в оврагах и балках. Долгая ночь прошла без тревоги и новостей. На рассвете затрубили рога и, спустя час, они продолжили путь.

Облаков над головой не было, но в воздухе чувствовалась тяжесть, для этого времени года было жарко. Солнце вставало в дымке, и позади них, медленно поднимаясь в небо, наступала мгла, словно сильная буря надвигалась с востока. А вдалеке на северо-западе, у подножья Мглистых гор, казалось, нависала другая мгла, тень которой медленно сползала из Чародейской Долины.

Гэндальф подскакал к Леголасу, ехавшему рядом с Эомиром.

— У тебя острые глаза твоего благородного племени, Леголас, — сказал он. — И они способны отличить воробья от зяблика на расстоянии мили. Скажи, можешь ли ты увидеть что-нибудь вон там, в направлении Скальбурга?

— Много миль лежит между нами, — ответил Леголас, вглядываясь в указанном направлении и притеняя глаза своей узкой длинной рукой. — Я вижу мглу, в которой движутся фигуры. Громадные фигуры у далёкого берега реки. Но кто они такие, я не могу сказать. То, что мешает мне разглядеть их, не туман и не облако: это некая тенистая завеса, специально наведённая какой-то силой, и она медленно спускается по течению. Словно сумерки под бесконечным лесом потекли вниз с холмов.

— А сзади на нас надвигается настоящая буря из Мордора, — сказал Гэндальф. — Будёт чёрная ночь.

Когда начался второй день их скачки, духота усилилась. Вечером над ними начали скапливаться догнавшие их чёрные тучи; мрачную пелену с клубящимися краями испещряли блистающие вспышки. Солнце село, кроваво-красное в мглистой дымке. Наконечники копий всадников вспыхнули огнём, когда последние лучи света подожгли бок Трихирна; войско уже очень близко подошло к последнему северному отрогу Белых гор с его тремя зазубренными вершинами, щетинившимися на фоне заката. В последних вспышках красного света люди из авангарда заметили чёрное пятнышко: всадник, скачущий им навстречу. Они остановились, дожидаясь его.

Он подъехал — усталый человек в погнутом шлеме и с расколотым щитом, медленно спешился и некоторое время стоял, тяжело дыша. Наконец он заговорил:

— Эомир здесь? — спросил он. — Вы пришли наконец, но слишком поздно и со слишком малыми силами. Дела шли всё хуже с тех пор, как пал Теодред. Вчера нас отбросили назад за Скальток с большими потерями, многие погибли при переправе. А ночью свежие силы перешли через реку и напали на наш лагерь. Весь Скальбург, должно быть, опустел, а Саруман вдобавок вооружил диких горцев и пастухов с Сирых равнин за рекой, и эти тоже напали на нас. Нас задавили численностью. Стена щитов была прорвана. Эркенбранд из Западных Лощин увёл всех, кого смог собрать, к своей крепости в Теснину Хельма. Остальных рассеяли.

Где Эомир? Скажите ему, что впереди нет надежды. Он должен вернуться в Эдорас прежде, чем туда придут волки из Скальбурга.

Теоден сидел молча, скрытый от взгляда воина спинами своих телохранителей. Теперь он послал лошадь вперёд.

— Подойди, встань передо мной, Кеорл, — сказал он. — Я сам здесь. Последнее войско эорлингов скачет вперёд. Я не вернусь без битвы.

Лицо всадника озарилось радостью и удивлением. Он выпрямился, затем преклонил колено, протягивая свой изрубленный меч герцогу.

— Приказывай, повелитель! — воскликнул он. — И прости меня! Я думал…

— Ты думал, что я остался в Медусельде, согбенный, как старое дерево под зимним снегом. Ведь было так, когда ты уходил на войну. Но западный ветер отряхнул сучья, — сказал Теоден. — Дать этому человеку свежего коня! Веди нас на помощь к Эркенбранду!

Пока Теоден говорил, Гэндальф проскакал немного вперёд и сидел там один, пристально вглядываясь то в северном направлении, к Скальбургу, то в западном, к заходящему солнцу. Теперь он вернулся.

— Скачи, Теоден! — сказал он. — Скачи к Теснине Хельма! Не иди к Бродам Скальтока и не мешкай на равнине! Я должен оставить тебя ненадолго. Тенегон понесёт меня сейчас на дело, не терпящее отлагательств.

Повернувшись к Арагорну, Эомиру и воинам герцогского дома, он крикнул:

— Берегите хорошенько герцога Ристании, пока я не вернусь. Дожидайтесь меня у Ворот Хельма! Добрый путь!

Он дал команду Тенегону, и гигантский конь, словно стрела из лука, рванулся вперёд и исчез в мгновение ока: серебряная вспышка в закатных лучах, ветер над травой, летящая тень, ускользающая от взгляда. Снегогрив захрапел и попятился, стремясь скакать вслед, но лишь быстрокрылая птица при попутном ветре могла бы догнать его.

— Что это значит? — спросил один из телохранителей у Хамы.

— Что Гэндальф Серый Плащ спешит, — ответил Хама. — Он всегда уходит и приходит неожиданно.

— Злоречив, будь он здесь, не затруднился бы найти объяснение, — сказал другой.

— Весьма вероятно, — отозвался Хама. — Но что до меня, я подожду до тех пор, пока не увижу Гэндальфа снова.

— Может быть, тебе придётся долго ждать, — сказал второй.

Войско теперь свернуло с тракта, ведущего к Бродам Скальтока, и направилось к югу. Ночь упала, а они всё скакали. Холмы придвинулись ближе, но высокие пики Трихирна уже потускнели на фоне темнеющего неба. Всё ещё в нескольких милях впереди, на дальней стороне дола под названием Западные Лощины, виднелась глубокая узкая долина, большое ущелье, из которого в сердце гор вёл узкий горловидный проход. Люди этого края называли его Тесниной Хельма в честь героя древней войны, который скрывался в нём. Всё круче и уже становилась теснина по мере продвижения с севера под тень Трихирна, пока не вырастали по её сторонам часто посещаемые воронами утёсы, похожие на могучие крепости, закрывающие свет.

У Ворот Хельма, перед устьем Теснины, от северного утёса отходил скалистый отрог. На этом отроге были возведены древние каменные стены, а за ними — высокая башня. Люди говорили, что в далёкие дни славы Гондора морские короли построили эту твердыню руками великанов. Горнбург называли её за то, что звуки труб из крепости, отражаясь в Теснине, доносились назад, словно давно забытые армии струились на войну из пещер под хребтами. И ещё одна стена была протянута от Горнбурга до южного утёса, чтобы запереть вход в ущелье. Из-под неё по широкой штольне вытекала Теснинная река, описывала излучину у подножья Горнбургской скалы и сбегала по глубоко врытому руслу по центру широкого зелёного клина, полого спускавшегося от Ворот Хельма к Валу Хельма. Далее она вырывалась в узкую Теснинную долину и выбегала на просторы Западных Лощин. Здесь, в Горнбурге у Ворот Хельма, жил ныне Эркенбранд, господин Западных Лощин на границе Герцогства. Когда настали смутные дни, грозящие войной, он, будучи мудрым, восстановил стену и усилил укрепления.

Всадники были ещё в нижней долине перед устьем Теснинного ущелья, когда разведчики, высланные вперёд, услышали крики и рёв рогов. Из темноты со свистом посыпались стрелы. Один из разведчиков быстро возвратился и сообщил, что всадники на волках рыщут по всей долине и что войско орков и диких полеван поспешно движется с юга от Бродов Скальтока и, по-видимому, направляется к Теснине Хельма.

— Мы видели много наших людей, убитых при попытке прорваться сюда, — сказал разведчик. — И мы встретили рассеянные отряды, бродящие здесь и там без предводителя. Что произошло с Эркенбрандом, по-видимому, никто не знает. Похоже, что его настигнут прежде, чем он сможет добраться до Ворот Хельма, если только он уже не погиб.

— Видел ли кто-нибудь Гэндальфа? — спросил Теоден.

— Да, господин. Многие видели старика в белом на коне, носящегося туда и сюда по равнинам, подобно ветру в траве. Кое-кто принял его за Сарумана. Говорят, что он ещё до темноты ускакал по направлению к Скальбургу. Некоторые говорят также, что ещё прежде видели Злоречива, направлявшегося к северу с отрядом орков.

— Плохо придётся Злоречиву, если Гэндальф его встретит, — сказал Теоден. — Тем не менее, сейчас мне недостаёт обоих моих советников, как старого, так и нового. Но при таких обстоятельствах у нас нет лучшего выбора, чем идти, как сказал Гэндальф, к Воротам Хельма вне зависимости от того, там Эркенбранд или нет. Известно ли, как велико войско, приближающееся с севера?

— Оно очень велико, — ответил разведчик. — Те, что бегут, считают каждого врага за двоих, однако я говорил с отважными воинами и не сомневаюсь, что главные силы врага во много раз больше, чем все, которые у нас есть здесь.

— Тогда поспешим, — сказал Эомир. — Промчимся сквозь врагов, которые уже пробрались между нами и укреплениями. В Теснине Хельма есть пещеры, в которых могут укрыться целые сотни, и тайные пути, ведущие на вершины хребтов.

— Не надейся на тайные пути, — отозвался герцог. — Саруман давно уже вызнал всё про эту местность. Однако здесь мы сможем обороняться довольно долго. Идёмте!

Арагорн и Леголас ехали теперь вместе с Эомиром в авангарде. Они скакали сквозь ночные сумерки всё медленнее, поскольку тьма углублялась, а дорога поднималась всё выше и выше к югу в тусклые складки у подножья гор. Врагов перед ними почти не было. Время от времени они натыкались на рыщущие банды орков, но те убегали прежде, чем всадники могли захватить или убить их.

— Боюсь, что весть о подходе герцогского войска, — сказал Эомир, — очень скоро станет известна предводителю врагов: либо самому Саруману, либо тому капитану, которого он послал.

Позади нарастал шум войны. Теперь до них доносились из темноты звуки хриплого пения. Они уже довольно далеко углубились в Теснинное ущелье, когда оглянулись и увидели факелы: бесчисленные огненные точки на чёрном поле под ними, рассыпанные по равнине словно красные цветы, или змеящиеся по нижним лощинам длинными мерцающими линиями. То тут, то там вспыхивали заревом пожары.

— Это большое войско, и оно гонится за нами попятам, — сказал Арагорн.

— Они несут огонь, — сказал Теоден, — и поджигают по дороге стога, постройки и деревья. Это была богатая долина со многими хуторами. Увы, мой народ!

— Если бы сейчас был день, и мы могли бы устремиться на них с гор, подобно урагану! — промолвил Арагорн. — Мне горько бежать от них.

— Нам осталось отступать немного, — отозвался Эомир. — Впереди, уже совсем рядом, насыпанный в древности Вал Хельма — траншея и насыпь, перекрывающая ущелье в двух фарлонгах от Ворот Хельма. Там мы сможем обернуться и дать бой.

— Нет, нас слишком мало для защиты Вала, — возразил Теоден. — Он длиной в милю или больше, и проход в нём широк.

— У прохода встанет наш арьергард, если нас будут теснить, — сказал Эомир.

Не было ни звёзд, ни луны, когда всадники приблизились к проходу в Валу, через который вытекала река, а рядом с руслом тянулась дорога к Горнбургу. Сам Вал возник перед ними совершенно неожиданно — высокая тень позади чёрной ямы. Когда они подскакали, их окликнул часовой.

— Герцог Ристании скачет к Воротам Хельма, — ответил Эомир. — Говорю я, Эомир, сын Эомунда.

— Это нежданная, но благая весть! — сказал часовой. — Торопитесь! Враг идёт за вами попятам.

Войско миновало проход и остановилось на травянистом склоне за Валом. Здесь они узнали, к их радости, что Эркенбранд оставил часть людей для защиты Ворот Хельма и что с тех пор многие подошли сюда.

— Возможно, наберётся тысяча, годных для пешей битвы, — сказал Гамлинг, старик, предводитель тех, кто охранял Вал. — Но большинство из них видело слишком много зим, как я, или слишком мало, как этот вот мой внук. Какие известия об Эркенбранде? Вчера прошёл слух о том, что он отступает сюда со всеми оставшимися от лучших всадников Западных Лощин. Но он не пришёл.

— Боюсь, что теперь он и не придёт, — сказал Эомир. — Наши разведчики ничего не узнали о нём, а враги заполнили всю долину за нами.

— Хотел бы я, чтобы он спасся, — промолвил Теоден. — Он был могучим воином. В нём ожила вновь доблесть Хельма Молоторукого. Но мы не можем дожидаться его здесь. Нам необходимо оттянуть теперь все наши силы за стены. У вас достаточно запасов? Мы привезли мало провизии, поскольку выехали для открытой битвы, а не для осады.

— За нами в пещерах Теснины треть населения Западных Лощин, старых да малых, детей и женщин, — сказал Гамлинг. — Но там большие запасы продовольствия, много животных и корма для них.

— Это хорошо, — заметил Эомир. — Они сожгли или разграбили всё, что оставалось в долине.

— Если они придут рассчитаться за наше добро к Воротам Хельма, им придётся дорого заплатить, — сказал Гамлинг.

Герцог и его всадники проехали. Перед мостками через поток они спешились, длинной вереницей перевели лошадей через скат и вошли в ворота Горнбурга. Здесь их приветствовали с радостью и обновлённой надеждой: теперь опять хватало людей для обороны и крепости, и перегораживающей Теснину стены.

Эомир быстро привёл войско в готовность. Герцог со своими телохранителями остался в Горнбурге вместе с большинством людей из Западных Лощин. Но основную часть сил, которыми располагал, Эомир послал на Теснинную Стену, её башню и пространство за нею, потому что удержание их представлялось сомнительным, если атака будет вестись упорно и большими силами. Лошади были уведены глубоко в Теснину под той охраной, какую можно было выделить.

Теснинная Стена была двадцати футов высотой и такой толстой, что по ней могли идти в ряд четыре человека, защищённые парапетом, поверх которого способен был глянуть только очень высокий воин. Повсюду были каменные бойницы, удобные для стрельбы. На Стену можно было попасть по лестнице, спускающейся от ворот внешнего двора Горнбурга; вели на неё и три пролёта ступеней из Теснины позади, но фасад Стены был гладким, и большие камни в нём были так тесно пригнаны друг к другу, что и щёлки нельзя было найти на их стыках, а верх Стены нависал над низом, как утёс, подрытый морем.

Гимли стоял, прислонившись к зубцу. Леголас сидел на парапете, держа лук и вглядываясь во тьму.

— Здесь мне нравится больше, — сказал гном, топнув о камень. — Моё сердце всегда приободряется, когда мы приближаемся к горам. Здесь хороший утёс. У этой страны крепкие кости. Я чувствовал их ногами, когда мы поднимались от вала. Дайте мне год и сотню из моего племени, и я превращу это ущелье в место, о которое будут разбиваться, как вода, целые армии.

— Не сомневаюсь, — сказал Леголас. — Но ты гном, а гномы — странный народ. Мне здесь не нравится и чувствую, что днём мне не понравится здесь ещё больше. Но ты поддерживаешь меня, Гимли, и я рад, что ты стоишь рядом на своих крепких ногах и с тяжёлым топором. Мне хотелось бы, чтобы рядом с нами было больше народу из твоего племени. Но ещё больше я бы дал за сотню хороших стрелков из Лихолесья. Они бы нам пригодились. У ристанийцев найдутся неплохие лучники, но их слишком мало здесь, слишком мало.

— Слишком темно для стрельбы, — возразил Гимли. — И вообще, самое время поспать. Спать! Мне хочется спать, как не хотелось ни одному гному ни до ни после меня. Езда верхом — утомительное занятие. Тем не менее, топор так и вертится у меня в руках. Дайте мне ряд оркских шей и место для замаха, и вся усталость спадёт с меня!

Медленно тянулось время. Далеко внизу, в долине, всё ещё горели россыпью огни. Войско из Скальбурга теперь подступало в молчании. Можно было видеть, как вьются вверх по ущелью многочисленные линии их факелов.

Внезапно у Вала послышались вопли, визги и неистовые боевые крики людей. Пылающие факелы появились над краем и тесно сгрудились в проходе, а затем рассыпались и исчезли. С поля галопом прискакали люди и поднялись по мосткам к воротам Горнбурга. Арьергард воинов из Западных Лощин втянулся внутрь.

— Враг рядом! — сказали они. — Мы выпустили все стрелы, какие у нас были, и заполнили ров орками. Но мы не могли сдерживать их дольше. Они уже карабкались на вал во многих местах, густо, как наступающие муравьи. Но мы научили их не носить факелы.

Полночь осталась позади. Небо совершенно почернело, и тишина в тяжёлом воздухе предвещала бурю. Внезапно тучи распорола сверкающая вспышка. Пылающая молния ударила в восточный хребет. На мгновение люди на стенах увидели всё пространство между ними и Валом, залитое белым светом: оно кипело и было сплошь покрыто чёрными фигурами — некоторые коренастые и широкие, некоторые высокие и суровые, в островерхих шлемах и с чёрными щитами. И ещё сотни и сотни просачивались через Вал и проход. Тёмный прилив поднялся до стен, протянувшихся от утёса к утёсу. В долине пророкотал гром. И хлынул дождь.

Стрелы густо, как дождь, свистели над зубцами и падали, звеня и взблёскивая, на камни. Некоторые нашли цель. Штурм Теснины Хельма начался, но со стены не послышалось ни шума, ни оклика, не слетело ни одной ответной стрелы.

Атакующее войско остановилось, поставленное в тупик безмолвной угрозой утёса и стены. Молнии снова и снова распарывали тьму. Затем орки завизжали, размахивая мечами и копьями, и выпустили тучу стрел в тех, кого могли разглядеть за зубцами. Воины Герцогства в изумлении смотрели на них, и им казалось, что они стоят над огромным полем с чёрными колосьями, колеблемыми бурей войны, и каждый колос мерцает остистым светом.

Загремели медные трубы. Враги кинулись вперёд: одни на Теснинную Стену, другие по мосткам и скату, ведущему к воротам Горнбурга. Здесь собрались самые крупные орки и полеване с холмистых Сирых Равнин. Мгновение они колебались, а потом ринулись вперёд. Полыхнула молния, выставив напоказ каждый шлем и щит с мёртвенно-бледной Рукой Скальбурга. Враги достигли вершины утёса, стянулись к воротам.

И вот, наконец, раздался ответ: их встретил ураган стрел и град камней. Они заколебались, дрогнули, побежали назад, а затем атаковали снова, дрогнули и атаковали снова, и так всё время, подобно приливу, который достиг высшей точки. Снова зазвучали трубы, и натиск рычащих воинов усилился. Они держали над собой свои большие щиты, как крышу, а в середине тащили два могучих ствола. Позади толпились стрелки-орки, осыпая градом стрел лучников на стенах. Они достигли ворот. Деревья, раскаченные сильными руками, ударились в створки с рокочущим грохотом. Если воин падал, сражённый летящим сверху камнем, выпрыгивали двое других, чтобы занять его место. Снова и снова громадные тараны раскачивались и крушили ворота.

Эомир и Арагорн стояли вместе на Теснинной Стене. Они услышали рык и глухой стук таранов и затем при внезапной вспышке света увидели опасность, грозящую воротам.

— Идём! — сказал Арагорн. — Настал час, когда мы обнажим клинки вместе!

Со скоростью огня пронеслись они вдоль Стены, вверх по ступенькам и попали во внешний двор на Скале. Пока они бежали, к ним присоединилось несколько отважных мечников. В западном углу крепостной стены, там, где она соединялась с утёсом, была небольшая калитка, от которой по узкой кромке между стеной и обрывом скалы тянулась к большим воротам тропа. Эомир и Арагорн выскочили из калитки, их люди — по пятам за ними. Два меча блеснули из ножен, как один.

— Гутвинё! — воскликнул Эомир. — Гутвинё за Герцогство!

— Андрил! — воскликнул Арагорн. — Андрил за дунедаинов!

Ударив сбоку, они атаковали полеван. Андрил вздымался и падал, полыхая белым огнём. Крик прокатился по стене и крепости:

— Андрил! Андрил вступил в бой! Клинок, Что Был Сломан, сияет вновь!

Обескураженные таранщики бросили деревья и приготовились к бою, но стена их щитов была пробита, как ударом молнии, и они были сметены, порублены или сброшены с утёса в поток, бегущий по камням. Орки бежали, беспорядочно отстреливаясь.

На мгновение Эомир и Арагорн задержались перед воротами. Гром грохотал теперь на расстоянии и молнии сверкали далеко над горами на юге. Снова подул резкий северный ветер. Тучи разорвались и были снесены, выглянули звёзды, и над утёсами, ограничивающими ущелье, взошла плывущая на запад луна, сияя жёлтым светом в уцелевших клочьях грозовых облаков.

— Мы пришли не слишком рано, — сказал Арагорн, разглядывая ворота.

Их большие петли и железные засовы были искорёжены и погнуты, многие доски расколоты.

— Однако мы не можем стоять здесь вне стен и защищать их, — заметил Эомир. — Смотри!- Он указал на мостки. За рекой уже снова собралась громадная толпа орков и людей. Свистели стрелы и ударялись о камни вокруг них. — Идём! Мы должны вернуться и посмотреть, что можно сделать, чтобы забаррикадировать ворота изнутри камнями и брусьями. Идём же!

Они повернулись и побежали. В этот момент около дюжины орков, неподвижно лежавших между убитыми, вскочили на ноги и молча и стремительно набросились на них сзади. Двое метнулись на землю под ноги Эомиру, опрокинули его и моментально навалились сверху. Но маленькая тёмная фигурка, которую до сих пор никто не заметил, выпрыгнула из теней и хрипло выкрикнула:

— Барук Казад! Казад-ай-мену!

Взлетел и тяжело обрушился топор. Двое орков упали без голов. Остальные бежали.

Эомир с усилием поднялся как раз в тот момент, когда Арагорн подоспел к нему на помощь.

Калитка была снова закрыта, железные ворота укреплены и заложены изнутри камнями. Когда все очутились внутри и в безопасности, Эомир повернулся.

— Благодарю тебя, Гимли, сын Глоина! — сказал он. — Я не знал, что ты был с нами на вылазке. Но нежданный гость часто оказывается самым приятным. Как ты там очутился?

— Я последовал за тобой, чтобы немного взбодриться, — сказал Гимли, — но посмотрел на этих горцев, и они показались великоваты для меня, поэтому я просто присел у камня, чтобы полюбоваться на игру ваших мечей.

— Мне будет нелегко отблагодарить тебя, — произнёс Эомир.

— Тебе представится ещё не один шанс, прежде чем кончится эта ночь, — рассмеялся Гимли. — Но я доволен. Я ничего не рубил, кроме дерева, с тех пор, как покинул Морию.

— Два! — сказал Гимли, похлопывая по рукояти топора.

Он вернулся на стену на своё место.

— Два? — переспросил Леголас. — Я действовал успешнее, хотя теперь принуждён нащупывать валяющиеся стрелы. Мои все вышли. Тем не менее, я довёл счёт до двадцати. Но это всего лишь несколько листиков в лесу.

Небо теперь быстро прояснялось, а опускающаяся луна ярко сияла. Но свет принёс мало надежды всадникам Ристании. Враги перед ними, казалось, увеличивались в числе быстрее, чем убывали, и всё больше вливалось их на дно долины через проход. Вылазка на Скалу дала только короткую передышку. Атаки на ворота были удвоены. А на Теснинную Стену войска Скальбурга накатывались, подобно морю. Орки и горцы кишили у её подножья от конца к концу. Верёвки с абордажными крючьями перебрасывались через парапет быстрее, чем люди успевали перерубать их или сбрасывать назад. Сотни длинных лестниц были подняты. Многие из них были сброшены и разбиты, но ещё большее количество занимало их место, и орки взлетали по ним, как обезьяны из дремучих лесов юга. Мёртвые и раненые валялись у подножия стены кучей, словно галька в бурю. Всё выше поднимался ужасный холм, но враги только прибывали.

Воины Ристании всё больше уставали. Все их стрелы были израсходованы, все копья брошены, мечи изрублены, а щиты расколоты. Трижды Арагорн и Эомир собирали их, и трижды полыхал Андрил в безнадёжных попытках отбросить врагов от стены.

Затем поднялся шум позади, в Теснине. Орки проползли, как крысы, по туннелю, в который вытекала река. Здесь они притаились в тени утёсов, пока атака снаружи не разгорелась в полную силу и почти все воины кинулись на верхушку стены. Тогда они выскочили. Некоторые уже прорвались в горло Теснины и затесались среди лошадей, сражаясь со стражниками.

Со стены прыгнул Гимли с яростным криком, который эхом отразился от скал:

— Казад! Казад!

В скорее у него оказалось достаточно работы.

— Ай-ой! — кричал он. — Орки за стеной! Ай-ой! Сюда, Леголас! Здесь хватит на двоих! Казад-ай-мену!

Гамлинг Старший взглянул вниз со стен Горнбурга, услышав громкий голос гнома, перекрывший весь шум.

— Орки в Теснине! — крикнул он. — Хельм! Хельм! Вперёд, хельмениды! — кричал он, сбегая вниз по лестнице со Скалы, и много воинов из Западных Лощин последовало за ним.

Их натиск был яростным и внезапным, и орки дрогнули перед ним. Вскоре их загнали в самое горло ущелья, и там они были перебиты или бежали с визгами по узкому проходу, чтобы пасть перед стражами тайных пещер.

— Двадцать один! — воскликнул Гимли. Он нанёс удар обеими руками и свалил последнего орка к своим ногам. — Теперь мой счёт снова больше, чем у мастера Леголаса!

— Мы должны заткнуть этот крысиный лаз, — сказал Гамлинг. — Гномы славятся своим искусством обращения с камнями. Помоги нам, маленький господин!

— Мы не обтёсываем камни ни боевыми топорами, ни ногтями, — сказал Гимли. — Но я помогу, как смогу.

Они собрали небольшие валуны и обломки, которые валялись под рукой, и под руководством Гимли люди Западных Лощин перекрыли внутренний конец туннеля, оставив только узкое отверстие. Теснинная река, вздувшаяся от дождя, билась и пенилась в этом отверстии, медленно разливаясь холодными лужами от утёса до утёса.

— Наверху будет посуше, — заметил Гимли. — Идём, Гамлинг, посмотрим, как дела на стене!

Он взобрался наверх и нашёл Леголаса рядом с Арагорном и Эомиром. Эльф обтирал свой длинный кинжал. В атаке был временный перерыв с тех пор, как попытка прорваться через туннель сорвалась.

— Двадцать один! — сказал Гимли.

— Хорошо! — отозвался Леголас. — Но на моём счету теперь две дюжины. Здесь была работа для кинжала.

Эомир и Арагорн устало опирались на свои мечи. Слева на Скале снова раздался грохот и крики битвы. Но Горнбург всё ещё держался крепко, подобно острову в море. Его ворота лежали в руинах, но через баррикаду из брёвен и камней до сих пор не удалось прорваться ни одному врагу.

Арагорн посмотрел на бледные звёзды и луну, уже заходящую за западные хребты, которые окаймляли долину.

— Эта ночь тянется, как многие годы, — сказал он. — Долго ли ещё будет медлить день?

— Рассвет уже близок, — отозвался Гамлинг, который тоже поднялся на стену и стоял рядом с ним. — Но боюсь, что рассвет нам не поможет.

— Однако рассвет всегда приносит надежду людям, — сказал Арагорн.

— Но эти порождения Скальбурга, эти полу-орки и гоблино-люди, выведенные всей хитростью Сарумана, не испугаются солнца, — возразил Гамлинг. — А тем более полеване с холмов. Вы разве не слышите их голосов?

— Я слышу их, — сказал Эомир. — Но для моих ушей это лишь пронзительный птичий крик и звериный вой.

— Тем не менее, многие здесь кричат на языке Сирых Равнин, — ответил Гамлинг. — Я знаю этот язык. Это древнее наречие людей, которое некогда звучало во многих западных долинах Герцогства. Слышите?! Они видят нас и рады, поскольку не сомневаются в нашей гибели. «Король! Король!» — кричат они, ибо так называют нашего герцога. — «Мы захватили их короля! Смерть захватчикам! Смерть соломоголовым! Смерть разбойникам и севера!» И за полтысячелетия не забыли они той обиды, что владыки Гондора отдали Герцогство Эорлу Младшему и заключили с ним союз. Саруман подогрел эту старую ненависть. Их племя беспощадно, когда поднимется. Теперь они не отступят ни в сумерках, ни с рассветом, пока Теоден не будет захвачен или их самих не убьют.

— И всё же день даст мне надежду, — заметил Арагорн. — Разве не сказано, что ни один враг не возьмёт Горнбурга, пока его защищают люди?

— Так говорят менестрели, — промолвил Эомир.

— Так будем защищать его и надеяться! — сказал Арагорн.

Стоило ему это произнести, как взревели трубы, а затем раздался грохот, вспышка пламени и дым. Воды Теснинной реки вырвались наружу, шипя и пенясь: их больше ничто не сдерживало, а в стене было пробито зияющее отверстие. В него полилось войско тёмных фигур.

— Колдовство Сарумана! — воскликнул Арагорн. — Они снова проползли по трубе, пока мы беседовали, и зажгли огонь Ортханка под нами. Элендил, Элендил! — крикнул он, спрыгнув вниз, в пролом, но в этот момент сотни лестниц были прислонены между зубцами. Над стеной и под стеной прокатилась последняя атака, стремительная, как чёрный вал над песчаным холмом. Защитники были сметены. Одни всадники отходили назад, всё глубже и глубже в Теснину, погибая и сражаясь, с боем шаг за шагом прокладывая себе путь к пещерам. Другие пробивались к крепости.

Широкая лестница вела из Теснины на Скалу к задним воротам Горнбурга. У её подножья стоял Арагорн. В его руке неподвижно сверкал Андрил, и ужас перед мечом на время остановил врагов, пока по ступенькам один за другим к воротам поднимались все, кто смог добраться до лестницы. Позади, на верхней ступени стоял на колене Леголас. Его лук был согнут, но лишь одна подобранная стрела — вот всё, что у него осталось, и теперь он внимательно вглядывался, готовясь застрелить первого орка, который осмелится приблизиться к лестнице.

— Все, кто мог, уже вошли невредимыми внутрь, Арагорн, — окликнул он. — Вернись!

Арагорн повернулся и заторопился вверх по лестнице, но споткнулся на бегу от усталости. И сразу же враги ринулись вперёд. Воющие орки кинулись вверх, вытянув длинные лапы, чтобы схватить его. Передний упал с последней стрелой Леголаса в горле, однако остальные бросились на Арагорна. Но тут громадный валун, сброшенный со стены, загрохотал вниз по лестнице и смёл их назад, в Теснину. Арагорн достиг ворот, и они быстро захлопнулись за ним.

— Плохи дела, друзья мои, — сказал он, вытирая рукой пот со лба.

— Плоховаты, — отозвался Леголас, — но, тем не менее, не безнадёжны, пока ты с нами. Где Гимли?

— Не знаю, — ответил Арагорн. — В последний раз я видел его сражающимся на земле за стеной, но враги разъединили нас.

— Увы! Это дурная весть! — проговорил Леголас.

— Он стоек и силён, — сказал Арагорн. — Будем надеяться, что ему удастся прорваться к пещерам. Там на время он будет в безопасности. В большей безопасности, чем мы. Такое убежище придётся по вкусу гному.

— Надеюсь на это, — сказал Леголас. — Но мне хотелось бы, чтобы он пробился сюда. Я жажду сообщить мастеру Гимли, что теперь мой счёт тридцать девять.

— Если он пробился к пещерам, он снова догонит тебя, — рассмеялся Арагорн. — Никогда не видел, чтобы так владели топором!

— Я должен пойти поискать стрелы, — сказал Леголас. — Хорошо бы эта ночь поскорее кончилась, чтобы у меня было лучшее освещение для стрельбы.

Теперь Арагорн вошёл в крепость. Здесь к своему ужасу он узнал, что Эомир не достиг Горнбурга.

— Нет, он не поднимался на утёс, — сказал один из людей с Западных Лощин. — В последний раз я видел его, собиравшего вокруг себя людей и бьющегося в устье Теснины. С ним были Гамлинг и гном, но я не смог пробиться к ним.

Арагорн прошёл через внутренний двор и поднялся в верхнюю палату башни. Там стоял герцог, прижавшись к узкому окну и глядя на долину.

— Что нового, Арагорн? — спросил он.

— Теснинная Стена взята, господин, и все защитники сметены, но многие отступили к Скале.

— Эомир здесь?

— Нет, господин. Но многие из твоих людей отступили в Теснину, и говорят, что Эомир был среди них. В узком горле они смогут отбросить врагов и войти в пещеры. На что они там могут надеяться, я не знаю.

— Не большее, чем мы. Хорошие запасы продовольствия, как было сказано. И воздух там здоровый, потому что он поступает сверху сквозь расщелины в скалах. Они смогут там долго продержаться.

— Но орки принесли с собой чёрное колдовство из Ортханка, — сказал Арагорн. — У них есть взрывающийся огонь, с помощью которого они захватили Стену. Если им не удастся войти в пещеры, они смогут замуровать тех, кто внутри. Но сейчас мы должны думать о нашей собственной защите.

— Меня терзает это заточение, — проговорил Теоден. — Если бы я мог вонзить копьё напоследок, скача впереди моих людей по полю, быть может, я вновь ощутил бы радость битвы, и так кончил. Но здесь от меня мало пользы.

— Однако здесь вас защищает сильнейшее укрепление Герцогства, — сказал Арагорн. — Больше надежды отстоять вас в Горнбурге, чем в Эдорасе или даже в Сироколье в горах.

— Сказано, что Горнбург никогда не будет взят приступом, — промолвил Теоден. — Но теперь моё сердце полно сомнений. Мир меняется, и всё, что когда-то было сильным, теперь оказывается ненадёжным. Как может любая крепость противостоять такому воинству и такой безоглядной ненависти? Если бы я знал, что силы Скальбурга настолько выросли, быть может, я не поскакал бы столь опрометчиво им навстречу, несмотря на всё искусство Гэндальфа. Сейчас его совет кажется не таким хорошим, как под утренним солнцем.

— Не суди о совете Гэндальфа, пока всё не кончится, господин, — сказал Арагорн.

— Конец не замедлит, — ответил герцог. — Но я не хочу кончить здесь, словно старый барсук в западне. Снегогрив, Счастьедар и лошади моей охраны во внутреннем дворе. Когда настанет рассвет, я велю людям протрубить в рог Хельма и поскачу вперёд. Поедешь ли ты со мной тогда, сын Арахорна? Быть может, мы расчистим путь или кончим так, что будем достойны песни — если останется кто-нибудь, чтобы спеть о нас.

— Я поскачу с тобой, — сказал Арагорн.

Простившись с герцогом, он вернулся на стены и прошёл вокруг всего их кольца, ободряя людей и оказывая помощь там, где атака была жарче. Леголас шёл с ним. Снизу поднимались взрывы огня, сотрясая камни. Были заброшены абордажные крюки и приставлены лестницы. Снова и снова орки поднимались на внешнюю стену, и снова защитники сбрасывали их вниз.

Наконец Арагорн остановился над главными воротами, не обращая внимания на вражеские стрелы. Когда он взглянул вперёд, он увидел, что небо на востоке побледнело. Тогда он поднял пустую руку ладонью наружу в жесте переговоров.

Орки завыли и принялись зубоскалить.

— Давай вниз! Слазь! — кричали они. — Слезай, если хочешь говорить с нами! Тащи сюда своего герцога! Мы боевые урхи. Если он не придёт, мы выкурим его из норы. Тащи сюда этого запрятавшегося труса!

— Герцог остаётся или выходит по своей собственной воле, — сказал Арагорн.

— Тогда чего ты там делаешь? — заорали в ответ они. — Чего смотришь? Или ты хочешь увидеть силу нашей армии? Мы боевые урхи!

— Я смотрю на рассвет, — сказал Арагорн.

— Что тебе в рассвете? — загоготали они. — Мы урхи! Мы не оставляем битвы ни ночью, ни днём, ни в хорошую погоду, ни в бурю. Мы пришли убивать под луной или под солнцем. Что тебе в рассвете?

— Никто не знает, что сулит ему новый день, — сказал Арагорн. — Уходите, пока он не повернул к вашему худу.

— Спускайся, или мы собьём тебя со стены! — кричали они. — Это не переговоры! Тебе нечего сказать!

— Мне осталось сказать только одно, — ответил Арагорн. — Ни один враг ещё не брал Горнбурга. Уходите, или никто из вас не получит пощады. Никого не останется в живых, чтобы отнести вести на север. Вы не знаете, что вам грозит.

Таким могущественным и царственным выглядел Арагорн, стоявший один над разрушенными воротами над войском врагов, что многие из полеван замолкли и оглянулись через плечо в долину, а некоторые в сомнении посмотрели в небо. Но орки громко загоготали, и над стеной просвистел град дротиков и стрел, когда Арагорн спрыгнул вниз.

Раздался грохот и вспышка огня. Арка над воротами, на которой он только что стоял, рассыпалась на куски и обрушилась в дыму и пыли. Баррикаду разметало, словно ударом молнии. Арагорн побежал к герцогской крепости.

Но лишь только ворота пали и орки посыпались сквозь них, готовясь к атаке, позади них поднялся ропот, подобный дальнему ветру, который затем слился в гул многочисленных голосов, выкрикивающих странную весть, пришедшую с рассветом. Орки на Скале, услышав гомон ужаса, дрогнули и оглянулись. И в этот момент неожиданно и устрашающе с вершины крепости зазвенел призыв большого рога Хельма.

Все, чьих ушей коснулся этот звук, задрожали. Многие орки бросились ничком, зажимая уши когтистыми лапами. Звук за звуком из теснины накатывалось эхо, словно бы на каждой скале и на каждом холме стояли могучие герольды. Но люди на стенах подняли, глаза, вслушиваясь с удивлением, ибо эхо не умирало. Каждый звук рога отражался от холмов и отвечал другому всё ближе и громче, гремя неистово и свободно.

— Хельм! Хельм! — кричали всадники. — Хельм воскрес и снова идёт в бой. Хельм за герцога Теодена!

И под этот крик вышел герцог. Его конь был белым, как снег, щит золотым, а копьё длинным. По правую руку от него ехал Арагорн, наследник Элендила, за ними скакали дворяне из дома Эорла Младшего. По небу разлился свет. Ночь умерла.

— Вперёд, эорлинги!

Они атаковали, с кличем и громом устремившись в ворота, затем пронеслись по мосткам и пролетели сквозь войско Скальбурга как ветер по траве. Позади них в Теснине раздались суровые кличи людей, которые потоком лились из пещер, гоня перед собой врагов. Ринулись вперёд все воины, оставшиеся на Скале. А трубный звук ревущего рога так и гремел эхом в горах.

Герцог и его спутники скакали вперёд. Капитаны и могучие бойцы гибли или бежали перед ними. Ни орк, ни человек не оказывал им сопротивления. Они стояли лицом к долине, повернувшись спиной к мечам и копьям всадников, и кричали и выли от страха перед великим чудом, обрушившимся на них с восходом.

Так герцог Теоден выехал из Ворот Хельма и расчистил себе путь к большому Валу. Здесь отряд встал, как вкопанный. Свет всё сильнее разливался над ними; солнечные лучи горели над восточными холмами и сияли на наконечниках копей, но всадники молча сидели на лошадях и смотрели вниз на лощину.

Местность изменилась. Там, где прежде лежал зелёный дол, чьи травянистые склоны охватывали предгорные холмы, теперь высился лес. Громадные деревья, голые и безмолвные, стояли за рядом ряд со сплетёнными ветвями и вершинами, словно покрытыми инеем. Их изогнутые корни прятались в высокой зелёной траве, и мгла была под ними. Между Валом и краем этого безымянного леса оставалось всего около двух фарлонгов открытого пространства, на которых толпилось теперь войско Сарумана в ужасе перед герцогом и в ужасе перед деревьями. Враги бежали от Ворот Хельма к Валу, и вскоре за Валом никого из них не осталось, но ниже они сгрудились, как пчелиный рой. Напрасно они ползли и карабкались по стенам ущелья, ища спасения: с востока склоны были слишком отвесны и скалисты, а с запада приближалась их конечная погибель.

Над гребнем внезапно показался всадник, одетый в белое, сияющий в восходящем солнце. В холмах запели рога, и за всадником вниз по пологому склону поспешно спустилась тысяча пеших воинов с мечами в руках. Среди них шагал высокий и могучий боец с красным щитом. Достигнув края долины, он прижал к губам громадный чёрный рог и протрубил громовой сигнал.

— Эркенбранд! — закричали всадники. — Эркенбранд!

— Да здравствует Белый Всадник! — воскликнул Арагорн. — Гэндальф вернулся снова!

— Митрандир! Митрандир! — крикнул Леголас и добавил: — Вот это действительно волшебство! Скорей! Я должен взглянуть на этот лес прежде, чем чары исчезнут.

Войско из Скальбурга орало, кидаясь то туда, то сюда, из страха в страх. В крепости снова пропел рог. Вниз через проход в Валу устремился отряд герцога. Вниз с холмов ринулся Эркенбранд, господин Западных Лощин. Вниз прыгнул Тенегон, подобно оленю, который свободно скачет по горам. Ужас перед Белым Всадником заставил врагов обезуметь. Полеване падали перед ним ниц, орки крутились и визжали, отбрасывая мечи и копья. Они побежали, подобно чёрному дыму, гонимому горным ветром, и, воя, бросились под выжидательно затаившуюся тень деревьев. И из этой тени ни один не вернулся.

Путь на Скальбург

Вот так в свете ясного утра герцог Теоден и Гэндальф Белый Всадник снова встретились на зелёной траве у Тесниной реки. Здесь были также Арагорн, сын Арахорна, и Леголас, эльф, и Эркенбранд из Западных Лощин, и дворяне Золотого Дома. Вокруг них собрались ристанийцы, всадники Герцогства, но их удивление было сильнее радости победы, и они не сводили глаз с леса.

Внезапно послышался громкий крик, и вниз от Вала спустились те, кого оттеснили к пещерам. Там шёл Гамлинг Старший, и Эомир, сын Эомунда, и рядом с ним шагал Гимли, гном. Он был без шлема, а вокруг его лба была повязка, запятнанная кровью, но голос его был громок и звонок.

— Сорок два, мастер Леголас! — крикнул он. — Увы! Мой топор зазубрен: у сорок второго был железный ошейник на шее. А как у тебя?

— Ты превысил мой счёт на одного, — ответил Леголас, — но я не в обиде на проигрыш, настолько рад видеть тебя на ногах!

— Здравствуй, Эомир, племянник! — сказал Теоден. — Теперь, когда я увидел тебя невредимым, я действительно рад.

— Привет тебе, властелин Герцогства! — ответил Эомир. — Тёмная ночь миновала, и день наступил снова. Однако день принёс странные вещи!

Он повернулся и в удивлении уставился сначала на лес, а затем на Гэндальфа.

— Ты снова появился неожиданно в час нужды, — сказал он.

— Неожиданно? — переспросил Гэндальф. — Я же сказал, что вернусь и встречусь с вами здесь.

— Но ты не назвал часа и не сообщил того, как ты придёшь. Ты привёл странную помощь. Ты силён в колдовстве, Гэндальф Белый!

— Может быть. Но коли так, то мне ещё не представилось случая показать это. Я только дал добрый совет в опасных обстоятельствах, да воспользовался резвостью Тенегона. Гораздо большим вы обязаны вашей собственной доблести, а также крепким ногам воинов Западных Лощин, которые шли всю ночь.

Теперь все уставились на Гэндальфа с ещё большим удивлением. Некоторые мрачно посматривали на лес, проводя рукой по лбу, как если бы думали, что глаза их видят не то, что глаза мага.

Гэндальф весело расхохотался.

— Деревья? — спросил он. — Нет, я вижу лес так же отчётливо, как и вы. Но это дело не моих рук. И не то, что могло бы свершиться по совету мудрого; всё сложилось лучше, чем я замышлял, и даже лучше, чем я смел надеяться.

— Но если это не твоё волшебство, то чьё же? — спросил Теоден. — Не Сарумана, это ясно. Значит, есть более могущественный мудрец, о котором мы узнаём лишь теперь?

— Это не волшебство, но гораздо более древняя сила, — ответил Гэндальф. — Сила, бродившая по земле прежде, чем запел эльф и стукнул молот:

Прежде, чем нашли железо или дерево срубили,

В дни, когда луна ласкала новорожденные горы,

Раньше, чем Кольцо сковали, чем настали злые годы,

Начался их путь неспешный сквозь леса по древним тропам.

— И что же служит ответом на твою загадку? — спросил Теоден.

— Если вы хотите узнать это, вы должны пойти со мной в Скальбург, — сказал Гэндальф.

— В Скальбург?! — закричали они.

— Да, — подтвердил Гэндальф. — Я должен вернуться в Скальбург, и те, кто хочет, могут пойти вместе со мной. Там мы можем увидеть странные вещи.

— Но во всём Герцогстве не наберётся достаточно людей, даже если бы они уже были все собраны и оправились от ран и усталости, чтобы штурмовать крепость Сарумана, — сказал Теоден.

— Тем не менее, я иду в Скальбург, — отозвался Гэндальф. — Надолго я там не задержусь. Мой путь теперь ведёт на восток. Ждите меня в Эдорасе прежде, чем луна пойдёт на убыль!

— Нет! — сказал Теоден. — В чёрный предрассветный час я сомневался, но сейчас мы не расстанемся. Я пойду с тобой, если таков твой совет.

— Я хочу как можно скорее поговорить с Саруманом, — сказал Гэндальф. — И, поскольку он причинил вам великий вред, то вам тоже следовало бы присутствовать при этом. Но когда вы сможете выехать и насколько быстро поскачете?

— Мои люди утомлены битвой, — ответил Теоден, — и я тоже устал. Раньше я мог скакать далеко и спать мало. Но увы! Мои годы не выдуманы и не навеяны лишь нашёптыванием Злоречива. Досадно, что здесь не принесут исцеления никакие лекарства, и даже сам Гэндальф.

— Тогда позволь всем, кто поедет со мной, сейчас отдохнуть, — сказал Гэндальф. — Мы тронемся в путь в вечерних тенях, и это к лучшему, поскольку я советую, чтобы с этого момента все ваши передвижения совершались как можно более незаметно. Но не бери с собой многих, Теоден. Мы идём вести переговоры, а не сражаться.

Герцог выбрал оставшихся невредимыми людей, которые имели резвых коней, и послал их с вестью о победе во все долы Герцогства; они несли также приказ всем мужчинам, молодым и старым, спешить в Эдорас, где на второй день после полной луны Властелин Ристании объявляет сбор всех годных для военной службы. Для поездки в Скальбург герцог взял с собой Эомира и двенадцать воинов из своего дома. С Гэндальфом захотели ехать Арагорн, Леголас и Гимли. Несмотря на свою рану, гном не пожелал остаться.

— Это был слабый удар, и каска отразила его, — сказал он. — Нужно побольше, чем такая орочья царапина, чтобы удержать меня здесь.

— Я займусь ей, пока ты будешь отдыхать, — пообещал Арагорн.

Герцог снова вернулся в Горнбург и уснул; такого спокойного сна он не знал уже многие годы. Все остальные, назначенные в отряд, тоже отдыхали. Прочие же, все, кто не был тяжело ранен, принялись за большую работу, потому что многие пали в битве и лежали мёртвыми на поле или в Теснине.

Ни одного орка не оставили в живых; тела их были бессчётны. Но большая часть горцев-полеван сдалась. Они были испуганы и молили о пощаде.

Воины Герцогства разоружили их и заставили работать.

— Помогите теперь исправить то зло, которое вы причинили, — сказал Эркенбранд. — Потом вы поклянётесь, что никогда больше не перейдёте Бродов Скальтока с оружием и никогда больше не будете поддерживать врагов людей, после чего можете свободно вернуться в свои земли, ибо вы были обмануты Саруманом и многие из вас получили смерть в награду за доверие ему. Но если бы вы победили, ваша участь была бы немногим лучше.

Люди с Сирых Равнин были изумлены, потому что Саруман говорил им, что ристанийцы безжалостны и сжигают своих пленников живьём.

В центре поля перед Горнбургом были насыпаны два кургана, под которыми похоронили всех всадников Герцогства, павших при обороне: в одном тех, что с Восточных Долин, в другом тех, что с Западных Лощин. В отдельной могиле в тени Горнбурга лежал Хама, капитан телохранителей герцога. Он пал перед Воротами.

Орки были свалены в большие кучи поотдаль от курганов людей близ края леса. Что делать дальше, люди не знали, так как эти кучи были слишком велики для того, чтобы засыпать их или сжечь. У них было мало дров для костра, и никто и думать не смел поднять топор на странные деревья, даже если бы Гэндальф и не предупредил их, что смертельно опасно трогать кору или ветви.

— Оставьте орков лежать, — сказал Гэндальф. — Утро вечера мудренее.

Вечером отряд Теодена приготовился к походу. Похороны только начались, и Теоден, оплакивая потерю Хамы, бросил первую горсть земли на могилу.

— Великий урон причинил Саруман мне и всей этой стране, — и я вспомню про это, когда мы встретимся.

Солнце уже склонялось к холмам на западе Ущелья, когда Теоден, Гэндальф и их спутники поскакали от Вала вниз. Позади них собралась большая толпа всадников и жителей Западных Лощин, старых и молодых, детей и женщин, которые вышли из пещер. Песнь победы пели они ясными голосами, а затем замолкли, не сводя глаз с деревьев и гадая, что произойдёт дальше, потому что они боялись их.

Всадники приблизились к лесу и остановились: ни лошади, ни люди не хотели входить в него. Деревья были серыми и грозными, и под ними была тень или мгла. Концы их длинных веток свисали, подобно скрюченным пальцам, их корни выпирали из земли, словно тела невиданных чудовищ, и тёмные пещеры открывались под ними. Но Гэндальф двинулся вперёд, возглавив отряд, и в том месте, где дорога из Горнбурга уходила под деревья, они заметили теперь проход, похожий на тёмную изогнутую арку под мощными сучьями. Сквозь него и двинулся Гэндальф, а они последовали за ним и, к своему изумлению, обнаружили, что тракт тянется дальше, а рядом с ним течёт Теснинная река, и небо над ними открыто и залито золотистым светом. Однако по обеим сторонам большого прохода в лесу всё уже было окутано сумраком, сгущавшимся чуть дальше в непроницаемый мрак, из которого доносились скрип и стоны сучьев, и отдалённые крики, и гневный ропот без слов. Не было видно ни орков, ни других живых существ.

Леголас и Гимли снова ехали вместе на одной лошади, держась теперь рядом с Гэндальфом, потому что Гимли боялся леса.

— Здесь жарко, — сказал Леголас Гэндальфу. — Я ощущаю вокруг себя сильный гнев. Ты чувствуешь, как пульсирует в ушах воздух?

— Да, — подтвердил Гэндальф.

— Что же сталось с несчастными орками? — спросил Леголас.

— Этого, думаю, никто никогда не узнает, — ответил Гэндальф.

Некоторое время они ехали молча, но Леголас постоянно бросал по сторонам быстрые взгляды и всё время норовил задержаться, чтобы послушать звуки леса, если бы Гимли это позволил.

— Это самый странный лес из всех, которые я когда-либо видел, — сказал эльф. — Хотя я видел много дубов, выросших из жёлудя и погибших от старости. Мне хотелось бы, чтобы сейчас было время побродить между деревьями. У них есть голоса, и со временем я бы понял их мысли.

— Нет, нет! — отозвался Гимли. — Оставим их! Я уже догадываюсь, что у них в мыслях: ненависть ко всему, что ходит на двух ногах, и речь их лишь о том, как удушить и сокрушить.

— Не ко всему, что ходит на двух ногах, — возразил Леголас. — Мне кажется, в этом ты ошибаешься. Они ненавидят орков. Ибо они не из этих мест и мало знают об эльфах и людях. Долы, откуда они родом, находятся далеко. Из Фангорна, Гимли, из его глубоких лощин пришли они, как я полагаю.

— Тогда это опаснейший лес во всём Средиземье, — сказал Гимли. — Я благодарен за роль, которую они сыграли, но они мне не нравятся. Ты можешь находить их чудесными, но я видел в этой стране большее чудо, более прекрасное, чем любая роща или поляна на всём белом свете. Моря душа всё ещё переполнена им.

Странны поступки людей, Леголас! Они обладают одним из чудес северного мира, и что же они говорят о нём? Пещеры, говорят они! Дыры, чтобы скрыться во время войны, чтобы сложить в них запасы! Мой дорогой Леголас, знаешь ли ты, что пещеры Теснины Хельма огромны и прекрасны? Если бы про них было известно, сюда началось бы бесконечное паломничество гномов, просто чтобы посмотреть на них. О да, они платили бы чистым золотом за короткий взгляд!

— А я заплатил бы, чтобы туда не ходить, — отозвался Леголас. — И вдовое больше дал бы за то, чтобы меня вывели, если бы довелось в них заблудиться!

— Ты не видел, поэтому я прощаю твою шутку, — сказал Гимли, — но ты говоришь глупости. Ты считаешь прекрасным подгорный дворец вашего короля в Лихолесье, который в древности помогли сделать гномы? Но это же просто лачуга по сравнению с пещерами, которые я здесь видел: огромные залы, наполненные вечной музыкой воды, что струится в бассейны, прекрасные, как Келед-зарам в звёздном свете.

И, Леголас, когда зажжены факелы и люди ходят по песчаному полу под звучащими эхом сводами — ах! — тогда, Леголас, в полированных стенах блестят камни, кристаллы и прожилки драгоценных руд, и свет льётся через мраморные складки в форме раковин, полупрозрачные, как руки королевы Галадриэли. Там есть колонны, Леголас, белые, шафранные и тёмно-розовые колонны, рифлёные и самых причудливых форм, которые вздымаются с многоцветных полов навстречу искрящемуся орнаменту потолка: крылья, шнуры, шторы, тонкие, как замёрзшие облака, копья, знамёна, шпили подвешенных дворцов! Их отражают тихие озёра: мерцающий мир глядит из тёмных прудов, покрытых прозрачным стеклом, — города, подобные которым могли бы привидеться разве что Дарину в его сне, с бесконечными коридорами и многоколонными залами, в тёмные ниши между которыми не может проникнуть никакой свет. А потом — плих! — падает серебряная капля, и круги на стекле заставляют все башни дрожать и колебаться, подобно водорослям и кораллам в морских гротах. А затем наступает вечер, и они блекнут и угасают; факелы переносят в другое помещение — и другой сон. Там целые анфилады палат, Леголас: зал открывается в зал и извилистый путь, свод за сводом, лестница за лестницей, уводит в самое сердце гор. Пещеры! Пещеры Теснины Хельма! Счастлив случай, что привёл меня туда! Мне горько было покидать их.

— Тогда я хочу пожелать тебе в утешение, Гимли, — сказал эльф, — пройти войну невредимым и вернуться, чтобы снова их увидеть. Только не рассказывай всего своим родичам! Судя по всему, дела для них там почти нет. Может быть, люди этой страны поступают мудро, держа язык за зубами: одна семья прилежных гномов с молотами и долотами может напортить больше, чем они сделали.

— Нет, ты не понял, — возразил Гимли. — Ни один гном не останется равнодушным к подобной красоте. Никто из племени Дарина не станет разрабатывать в этих пещерах камни и жилы, даже если в них можно найти алмазы и золото. Станешь ли ты рубить стоящую в весеннем цвету рощу на дрова? Мы бы ухаживали за этими полянами цветущего камня, а не раскапывали их. С осторожным искусством, удар за ударом, быть может, откалывая за весь волнительный день не более кусочка скалы, так мы способны работать, и когда минуют годы, мы откроем новые пути и покажем дальние, ещё тёмные палаты, угадываемые пока лишь как пустоты за трещинами в скале. И светильники, Леголас! Мы сделали бы светильники, лампы, какие сияли некогда в Казад-думе; и тогда мы прогнали бы прочь ночь, которая лежала там с тех пор, как возникли горы, а когда захотим отдохнуть, мы позволили бы ночи вернуться.

— Ты растрогал меня, Гимли, — сказал Леголас. — Я никогда не слышал ещё, чтобы ты говорил так, как сейчас. Ты почти заставил меня пожалеть, что я не видел этих пещер. Ладно! Давай договоримся: если мы оба благополучно выберемся из ожидающих нас опасностей, мы ещё некоторое время постранствуем вместе. Ты навестишь Фангорн вместе со мной, а потом я пойду с тобой смотреть Теснину Хельма.

— Не такой обратный путь я выбрал бы, — отозвался Гимли. — Но перенесу как-нибудь Фангорн, если ты пообещаешь мне вернуться в пещеры и разделить их чудеса вместе со мной.

— Обещаю тебе, — ответил Леголас. — Но увы! Сейчас нам придётся оставить на время и пещеры, и лес. Смотри! Мы приблизились к концу деревьев. Далеко ли до Скальбурга, Гэндальф?

— Около пятнадцати лиг для ворон Сарумана, — ответил Гэндальф. — Пять от устья Теснинного ущелья до Бродов и ещё десять от Бродов до ворот Скальбурга. Но мы не проскачем весь путь этой ночью.

— А когда мы попадём туда, что мы увидим? — спросил Гимли. — Ты, наверное, знаешь, а я даже предположить не могу.

— Я сам толком не знаю, — ответил маг. — Я был там вчера в начале ночи, а с тех пор много чего могло произойти. Но я думаю, что ты не назовёшь путешествие напрасным, несмотря на то, что позади остались Сверкающие Пещеры Агларонда.

Наконец отряд выехал из-под деревьев; они оказались в нижнем конце Ущелья, где дорога из Теснины Хельма разветвлялась — один путь вёл на восток, в Эдорас, а другой на север, к Бродам Скальтока. Когда они покинули полог леса, Леголас задержался, оглянулся с сожалением и вдруг внезапно вскрикнул.

— Там глаза! — сказал он. — И тени ветвей выглядывают глаза! Я никогда прежде не видел таких глаз.

Остальные, захваченные врасплох его криком, остановились и обернулись, а Леголас совсем повернул было назад.

— Нет, нет! — закричал Гимли. — Делай, что хочешь, в своем безумии, но сначала дай мне слезть с лошади! Я не хочу видеть никаких глаз!

— Стой, Леголас, Зелёный Листок! — остановил его Гэндальф. — Не возвращайся в лес, не сейчас. Твоё время ещё не пришло.

Пока он говорил, из-за деревьев выступили вперёд три странные фигуры. Они были ростом с троллей, двенадцати или более футов высотой, их сильные тела, прямые, как молодые деревья, казалось, были покрыты тесно прилегающей одеждой или кожей серого и бурого цвета. Их конечности были длинными, а руки имели много пальцев, волосы густы и жёстки, а бороды серо-зелёные, как мох. Глаза их были спокойны и серьёзны, но смотрели они не на всадников: их взгляд был обращён к северу. Внезапно они поднесли свои длинные руки ко ртам и послали вдаль звенящий клич, чистый, как звук рога, но более музыкальный и разнообразный. На зов ответили, и, ещё раз обернувшись, всадники увидели других таких же существ, которые приближались, широко шагая по траве. Они быстро надвигались с севера, покачиваясь, подобно идущей по болоту цапле, но не с её скоростью, так как их ноги несли их гораздо быстрее, чем крылья цаплю. Всадники громко закричали от изумления, и некоторые положили руки на рукояти мечей.

— Вам не понадобится оружие, — сказал Гэндальф. — Это просто пастухи. Они не враги, и, говоря по правде, им вообще нет до нас никакого дела.

Так, по-видимому, и было, поскольку, пока он говорил, высокие существа, и не взглянув на всадников, вошли в лес и исчезли.

— Пастухи! — сказал Теоден. — А где их стада? Кто они, Гэндальф? Потому что ясно, что для тебя, во всяком случае, они не в диковинку.

— Это пастухи деревьев, — ответил Гэндальф. — Давно уж не слушал ты сказок у камина, не так ли? Однако в твоей стране есть дети, которые из спутанного клубка рассказов могут вытянуть ответ на твой вопрос. Ты видел энтов, о, герцог, энтов из Леса Фангорна, который на вашем языке называется Энтов лес, Энтвуд. Или ты думал, что это название было придумано просто так? Нет, Теоден, напротив: это вы для них лишь мимолётная повесть, а все годы от Эорла Младшего до Теодена Старшего лишь краткий промежуток для них, и очень мало значат все деяния твоего дома.

Герцог безмолвствовал.

— Энты! — произнёс он наконец. — Кажется, я начинаю с помощью древних легенд немного понимать чудо с деревьями. Мне довелось дожить до странных дней. Долго заботились мы о наших животных и полях, строили дома, изготовляли орудия или скакали на помощь Минас Тириту, и это мы называли жизнью людей и обычным ходом мира. Нас мало заботило то, что лежит за пределами нашей страны. У нас были песни, повествующие об этом, но мы забыли их, продолжая по привычке напевать только детям. А ныне эти песни странным образом вошли в нашу жизнь, и персонажи их воочию явились под солнцем.

— Ты должен радоваться, герцог Теоден, — сказал Гэндальф. — Вы не одиноки, даже если не знаете своих союзников. Ибо ныне опасность грозит не только короткой человеческой жизни, но и жизни таких существ, которых вы считали только легендой.

— И одновременно мне следует печалиться, — отозвался Теоден. — Ведь, как бы ни повернулось военное счастье, разве не может кончиться тем, что многое дивное и прекрасное навсегда исчезнет из Средиземья?

— Может, — ответил Гэндальф. — Зло Саурона нельзя загладить полностью или сделать так, как если бы его и не было. Но такова наша судьба. Продолжим же теперь начатый нами путь!

Отряд повернулся спинами к Ущелью и лесу и взял путь на Броды. Леголас последовал за ними с неохотой. Солнце садилось. Оно уже опустилось за горизонт, но, выехав из тени холмов, они посмотрели на запад, к Ущелью Ристании, и увидели красное небо и летящие облака, низ которых был окрашен в цвет пожара. И на фоне их тёмными пятнами вилось и кружилось много чернокрылых птиц. Некоторые с печальными криками пронеслись над их головами, возвращаясь в свои гнёзда на скалах.

— Стервятники кружат над полем битвы, — произнёс Эомир.

Теперь они ехали не торопясь, и сумерки сгустились над ними. Медленно поднялась луна, почти полная, и в её холодном серебряном свете волнистая степь поднималась и падала, подобно широкому серому морю. Они скакали около четырёх часов, считая от распутья, когда приблизились к Бродам. Длинный склон быстро сбегал туда, где в каменистом русле меж двух высоких, покрытых травой террас пенилась река. Ветер донёс до них вой волков. У всех стало тяжело на сердце при мысли о многих павших в этом месте воинах.

Дорога нырнула в покрытую травой лощину, прорезав путь сквозь террасу к реке и далее на тот берег. Поперёк реки лежали три ряда плоских с поверхности камней, между которых был брод для лошадей, ведущий с обоих берегов к пустынному островку посередине. Всадники посмотрели вниз на броды, и они показались им незнакомыми, потому что здесь меж камней всегда бурлила и плескалась вода, но теперь всё было тихо. Дно реки почти пересохло: пустое пространство с галькой и тёмным песком.

— Здесь стало очень мрачно, — сказал Эомир. — Какая болезнь поразила реку? Саруман разрушил много прекрасных вещей, не уничтожил ли он и источники Скальтока тоже?

— Похоже на то, — отозвался Гэндальф.

— Увы! — сказал Теоден. — Должны ли мы пройти там, где звери и стервятники пожирают столь много отважных всадников Герцогства?

— Наш путь лежит здесь, — ответил Гэндальф. — Прискорбна гибель твоих людей, но, по крайней мере, ты увидишь, что волки с гор не пожрали их. Это их друзья орки являются угощением на пиру, ибо такова в действительности дружба этого племени. Идём!

Они съехали к реке, и при их приближении волки прекратили вой и скрылись украдкой. Страх напал на них при виде Гэндальфа в лунном свете и Тенегона, его коня, сияющего, как серебро. Всадники достигли островка, а горящие глаза с тоской следили за ними, притаившись в прибрежных тенях.

— Смотрите! — сказал Гэндальф. — Здесь поработали друзья.

И они увидели, что посреди отмели была сооружена могильная насыпь, окружённая камнями и утыканная по бокам многими копьями.

— Здесь лежат все воины Герцогства, павшие вблизи этого места, — сказал Гэндальф.

— Вечный покой им! — промолвил Эомир. — И когда копья их сгниют и покроются ржавчиной, курган их долго ещё будет стоять, охраняя Броды Скальтока!

— И это тоже дело твоих рук, Гэндальф, мой друг? — спросил Теоден. — Ты многое совершил за вечер и ночь!

— С помощью Тенегона и других, — ответил Гэндальф. — Я скакал много и быстро. Но здесь, рядом с этой насыпью, я хочу сказать вам в утешение: многие пали в битве за Броды, но меньше, чем прошёл слух. Больше было рассеяно, чем убито. Я собрал вместе всех, кого смог найти. Часть людей я послал с Гримбольдом из Западных Лощин на соединение с Эркенбрандом. Части велел заняться похоронами. Они следуют теперь за твоим маршалом Эльфхельмом. Я отправил его со множеством всадников в Эдорас. Я знал, что Саруман бросил все свои силы против тебя, и слуги его были отозваны со всех других поручений и посланы к Теснине Хельма; страна, по-видимому, очистилась от врагов. И всё же я опасался, что всадники на волках и мародёры могут, тем не менее, ринуться к Медусельду, пока он остаётся без защиты. Но теперь, я думаю, бояться не стоит: ты найдёшь свой дом спокойно ждущим твоего возвращения.

— И я буду рад увидеть его снова, — сказал Теоден. — Хоть и не сомневаюсь, что кратким будет моё пребывание там теперь.

На этом отряд распрощался с отмелью и курганом, переехал через русло реки и поднялся на дальний берег. Затем они поскакали дальше, радуясь, что оставили позади мрачные Броды. Когда они отъехали, вой волков возобновился.

Вниз от Скальбурга к переправе вёл древний тракт. Некоторое время он бежал вдоль реки, сворачивая вместе с ней на восток, а потом на север, но затем покидал реку и вёл прямо к воротам Скальбурга, которые находились у подножья гор с западной стороны долины, примерно в шестнадцати милях. Отряд придерживался этого направления, но не скакал по тракту, так как земля по его сторонам была твёрдой и ровной, покрытой на многие мили короткой густой травой. Они двигались теперь быстро, и к середине ночи Броды остались примерно в пяти лигах позади. Тут они остановились, завершив свой ночной путь, потому что герцог устал. Они приблизились к подножию Мглистых гор, и навстречу им протянулись длинные отроги Нан Курунира, между которыми лежала долина, тёмная, ибо луна склонилась к западу и её свет загораживали холмы. Но из глубоких теней дола вздымался громадный столб дыма и пара; поднимаясь, он ловил лучи опускающейся луны и растекался мерцающими серебристо-чёрными валами по звёздному небу.

— Что ты думаешь об этом, Гэндальф? — спросил Арагорн. — Похоже, что горит весь Чародейский Дол.

— Над этим долом в последнее время всегда курится дым, — сказал Эомир. — Но ничего подобного мне ещё видеть не приходилось. Это скорее пар, чем дым. Саруман варит какое-то зелье, чтобы приветствовать нас. Быть может, он вскипятил все воды Скальтока, из-за чего река и пересохла.

— Может быть, — сказал Гэндальф. — Завтра мы узнаем, чем он занимается. А пока давайте отдохнём немного, если удастся.

Они расположились рядом с руслом Скальтока. Было очень тихо и пустынно. Некоторые поспали немного, но поздней ночью закричал часовой, и все пробудились. Луна зашла. В небе сияли звёзды, но над землёй ползла мгла чернее, чем ночь. Она накатывалась на них по обоим берегам реки, продвигаясь к северу.

— Стойте на месте! — велел Гэндальф. — Не обнажайте оружия! Ждите! И это пройдёт мимо.

Мгла сгустилась вокруг них. Над головами продолжали приветливо мерцать немногочисленные звёзды, но по сторонам выросла стена непроницаемого мрака: они оказались в узком проходе между двумя движущимися, невероятно высокими тенями. Послышались шепчущие, тяжело вздыхающие и непрерывно шелестящие и гудящие голоса, и земля вздрагивала под ними. Это продолжалось, как показалось им от страха, довольно долго, но, наконец, мгла и шорох прошли мимо и исчезли между отрогами гор.

Далеко на юге, у Горнбурга, в середине ночи люди услышали сильный шум, как гул ветра в долине, и земля задрожала. Все были испуганы, и никто не решился выглянуть наружу. Но утром люди вышли и изумились: убитые орки исчезли, и деревья тоже. В нижней части Теснинной долины трава была смята и вытоптана, как будто гигантские пастухи пасли здесь громадное стадо скота, но примерно в миле ниже Вала в земле была вырыта огромная яма, а поверх неё высилась куча камней. Люди решили, что здесь закопаны убитые ими орки, но были ли вместе с ними и те, кто бежал в лес, никто не мог сказать, потому что ни один человек не осмелился ступить ногой на эту насыпь. С тех пор её всегда называли Мертвяцкой Ямой, и никогда не росла над нею трава. И никто никогда больше не видел в Теснинном ущелье странных деревьев: ночью они отправились в обратный путь и ушли далеко в тёмные долы Фангорна. Так они отомстили оркам.

Герцог и его отряд больше не спали в эту ночь, но они не видели и не слышали больше ничего странного, за исключением одного: голос реки рядом с ними внезапно пробудился. Сначала раздался шум воды, торопливо заливающей камни, а когда он пронёсся, Скальток вновь потёк и забурлил в своём русле, как прежде.

На заре они тронулись в путь. Свет пришёл серый и бледный, и они не видели восхода солнца: воздух был тяжёл от тумана, и зловонный пар висел над окружающими их землями. Отряд продвигался медленно, теперь уже по тракту — широкому, твёрдому и отлично ухоженному. Через туман смутно проступал длинный отрог гор, возвышающийся слева от них. Они вступили в Нан Курунир, Чародейский Дол. Это была укромная долина, открывавшаяся только на юг. Некогда она была красива и зелена, и через неё тёк к степям Скальток, уже глубокий и мощный, потому что вбирал в себя множество родников и ручьёв, змеящихся среди омытых дождями холмов, а вокруг его русла раскинулся приятный и изобильный край.

Теперь было не так. Рядом со стенами Скальбурга ещё сохранились пашни, обрабатываемые рабами Сарумана, но большая часть долины запустошила, покрылась сорными травами и колючим кустарником. Куманика стелилась по земле и оплетала кусты и берега, образуя лохматые пещеры, в которых находили приют маленькие зверушки. Деревьев здесь не было, но среди травы ещё можно было разглядеть обгорелые остатки и пни былых рощ. Это была печальная, безмолвная местность, наполненная лишь плеском струящейся по камням воды. Пар и дым сбивались в мрачные облака и жались к лощинам. Всадники не разговаривали. Многих в глубине души мучило сомнение, и они гадали, какой печальный конец уготован их путешествию.

Спустя несколько миль тракт превратился в широкую улицу, мощённую большими плоскими плитами, уложенными искусно и плотно: ни травинки не пробивалось между щёлками. По её сторонам тянулись канавы, наполненные журчащей водой. Внезапно перед ними возникла высокая колонна. Она была чёрной с белым камнем наверху, которому резцом и красками была придана форма длинной Белой Руки, палец которой указывал на север. Теперь они знали, что ворота Скальбурга поблизости, и у них было тяжело на сердце, но глаза их не могли пронзить мглу впереди.

Под отрогами гор, внутри Чародейского Дола несчётное число лет стоял этот древний город, который люди называли Скальбургом. Его форма частично сложилась вместе с горами, но люди Заокраинного Запада немало потрудились над ним в древности, да и Саруман жил здесь давно и не бездельничал.

Так был устроен он, когда Саруман стоял на вершине своего могущества и признавался многими величайшим из магов. Громадная стена из камней, подобно вздымающимся утёсам, выступала из-под защиты горной стены и вновь уходила в стену. Только один вход был проделан в ней: огромная арка, пробитая в южной стене. Здесь, сквозь чёрную скалу был прорублен длинный туннель, замыкаемый с обоих концов мощными железными воротами. Они были так устроены и подвешены на громадных петлях — настоящих стальных столбах, врубленных в камень, что, когда они были открыты, их можно было привести в движение бесшумно, лёгким нажатием руки. Тот, кто проходил в них и выбирался наконец из гулкого туннеля, видел перед собой большую круглую равнину, слегка вогнутую, как огромная плоская чаша, примерно в милю диаметром. Когда-то она была зелёной, с аллеями и рощами плодовых деревьев, орошаемой потоками, стекавшими с гор в озеро. Но ни травинки не росло здесь в последние дни Сарумана. Жёсткие и тёмные дороги были вымощены булыжником, а по их бокам вместо деревьев выстроились ряды колонн, мраморных, медных и железных, соединённых тяжёлыми цепями.

С внутренней стороны стен были высечены многочисленные помещения, палаты, залы и переходы, так что весь открытый круг был окружён бесчисленными окнами и тёмными дверями и просматривался насквозь. Здесь могли жить тысячи: работники, слуги, рабы и воины вместе с большими запасами оружия; под ними в глубоких логовищах кормились и спали волки. Равнина тоже была просверлена и изрыта. Глубоко в землю уходили стволы шахт; их верхние концы были прикрыты низкими насыпями и каменными куполами, так что в лунном свете Кольцо Скальбурга походило на кладбище с беспокойными покойниками. Ибо земля дрожала. Шахты посредством множества спусков и спиральных лестниц уводили к глубоким подземным пещерам, где у Сарумана были сокровищницы, склады, оружейные мастерские, кузни и большие печи. Там непрерывно вращались железные колёса и стучали молоты. По ночам из отдушин вырывались струи испарений, освещённые снизу красным, синим или ядовито-зелёным светом.

Все окаймлённые цепями дороги сбегались к центру. И там стояла башня удивительной формы, приданной ей строителями древности, которые отделали Кольцо Скальбурга; и всё же казалось, что она не создана искусством людей, но воздвиглась из костей земли в древних родовых муках гор. Это был пик на утёсе-острове, чёрный и неприступный: четыре мощных простенка из многогранных камней сходились в один, но у вершины обрывались зияющими рогами с острыми, как наконечник копья шпилями и гранями, подобными лезвию кинжала. Между ними оставалась узкая площадка с полом из полированных камней, расписанных странными знаками, стоя на которой, человек находился в пятистах футах над равниной. Это был Ортханк, цитадель Сарумана, название которого имело (по замыслу или случайно) двойное значение, ибо по-эльфийски слово ортханк означало Горный Клык, а на древнем наречии Герцогства — Коварная Мысль.

Силён и чуден был Скальбург, и долгое время был он также и прекрасен, и здесь жили властелины — вассалы Гондора на западе, и мудрецы, наблюдавшие за звёздами. Но Саруман постепенно приспособил его для своих изменившихся целей и улучшил, как ему казалось, ибо он был обманут. Ведь все эти ремёсла и хитрые приспособления, ради которых он оставил свою прежнюю мудрость и наивно мнил своим собственным изобретением, происходили из Мордора; так что сделанное им было лишь небольшой копией, детской моделью или рабским подражанием обширным укреплениям, арсеналам, тюрьмам и мощным горнилам Барат-дура, Чёрной Крепости, которая не страдала от соперничества, смеялась над лестью и выжидала своё время, кичась неизмеримой силой.

Такова, согласно молве, была твердыня Сарумана, потому что на живой памяти ристанийцев никто не входил в её ворота, за исключением, быть может, некоторых, подобных Злоречиву, которые посещали её тайно и никому не рассказывали о том, что видели.

Гэндальф подъехал к высокой чёрной колонне с Рукой, миновал её, и, как только он это сделал, всадники с удивлением увидели, что рука перестала быть белой. Она покрылась пятнами, подобными засохшей крови, и, вглядевшись внимательней, они обнаружили, что ногти её покраснели. Не обращая внимания на эти изменения, Гэндальф ускакал в туман, и они неохотно последовали за ним. Всё вокруг было, как после внезапного наводнения: широкие лужи воды тянулись по сторонам дороги, заполняя углубления, и тонкие струйки воды бежали между камнями.

Наконец Гэндальф остановился и поманил их к себе. Приблизившись, всадники увидели, что туман перед ними рассеялся и показался бледный солнечный свет. Миновал полдень. Они достигли ворот Скальбурга.

Но ворота валялись сброшенные и искорёженные на земле. А вокруг были растрескавшиеся или расколотые в щебень камни, сваленные в бесформенные кучи и разбросанные далеко по сторонам. Громадная арка всё ещё стояла, но теперь она открывалась в расщелину без крыши: туннель был разрушен, а в его боковых стенах, подобных утёсам, были пробиты громадные щели и бреши; башни были разбиты в пыль. Если бы океан поднялся в гневе и обрушился бурей на горы, он не смог бы причинить больших разрушений.

Круг за туннелем был залит водой, над которой поднимался пар: бурлящий котёл, в котором сбивались в кучи и плавали обломки балок и брусьев, ящики, бочонки и сломанные механизмы. Искорёженные и покосившиеся колонны возносили свои расколотые стволы над водой, но все дороги были затоплены. Далеко впереди, полускрытый клубящимися облаками, возвышался, словно остров, скалистый утёс. Башня Ортханка стола несломленная штормом, всё ещё тёмная и высокая. Бледные воды плескались у её ног.

Герцог и его отряд безмолвно сидели на лошадях, дивясь чуду и осознавая, что мощь Сарумана была сокрушена, но кем, они не могли понять. Они снова посмотрели на проход под аркой и разрушенные ворота. Сбоку валялась большая груда валунов, и теперь они вдруг заметили, что на них привольно раскинулись две маленькие фигурки, одетые в серое и почти невидимые между камней. Рядом с ними стояли бутылки, кубки и тарелки, словно они только что хорошо подкрепились и теперь отдыхали после своих трудов. Один казался спящим, другой лежал, закинув ногу на ногу, с руками под головой, прислонившись спиной к обломку скалы, и выпускал изо рта длинные струи и маленькие колечки голубого дыма.

Некоторое время Теоден, Эомир и все их люди глазели на них в полном изумлении. Среди всего крушения и всех развалин Скальбурга это казалось им самым диковеннейшим из увиденного. Но прежде чем герцог смог заговорить, маленькая выдыхающая дым фигурка внезапно заметила их, молча сидящих в сёдлах на краю тумана. Она вскочила на ноги. Это оказался молодой мужчина, или очень похожий на него, но не более чем в полчеловека ростом. Голова его с каштановыми вьющимися волосами была непокрыта, но он был одет в свидетельствовавший о долгом пути плащ той же окраски и формы, в какие были одеты спутники Гэндальфа, когда они прискакали в Эдорас. Он очень низко поклонился, прижав руки к груди, а затем, будто бы и не замечая мага и его друзей, обратился к Эомиру и герцогу.

— Добро пожаловать в Скальбург, господа! — сказал он. — Мы охранники ворот. Меня зовут Мериардок, сын Сарадока, а моего товарища, который — увы! — побеждён усталостью, — тут он толкнул другого ногой, — зовут Перегрин, сын Паладина, из рода Кролов. Наша родина далеко на севере. Господин Саруман дома, но в настоящий момент он заперся вместе с неким Злоречивом, иначе он, без сомнения, поспешил бы сюда приветствовать таких почтенных гостей.

— Несомненно, поспешил бы! — рассмеялся Гэндальф. — Уж не Саруман ли приказал вам сторожить эти разбитые ворота и наблюдать за прибытием гостей, когда ваше внимание отвлекается от тарелки и бутылки?

— Нет, дорогой сэр, этот вопрос ускользнул от его внимания, — степенно ответил Мерри. — Он был очень занят. Приказ, данный нам, исходит от Древоборода, который взял на себя управление Скальбургом. Он велел мне надлежащим образом приветствовать герцога Ристании, что я и постарался исполнить как можно лучше.

— А как же своих товарищей? Как же Леголаса и меня? — взорвался Гимли, неспособный сдерживаться дольше. — Мошенники! Шерстолапые косматые бездельники! На прекрасную охоту вы заставили нас выйти! Две сотни лиг сквозь болота и лес, сражения и смерть за вами следом, чтобы обнаружить вас здесь бездельничающими, пирующими и… курящими! Курящими! Где вы раздобыли табак, разбойники?! Молот и клещи! Я буквально разрываюсь от гнева и радости, так что чудо будет, если я не лопну!

— Ты высказался вместо меня, Гимли, — рассмеялся Леголас. — Хотя я в первую очередь спросил бы, где они раздобыли вино.

— Одну вещь вы точно не обрели во время охоты, а именно, здравого смысла, — сказал Пин, открыв один глаз. — Вы нашли нас здесь, сидящими на поле битвы и победы, среди военных трофеев, и вы ещё удивляетесь, откуда взялись некоторые честно заработанные удобства?

— Честно заработанные? — переспросил Гимли. — Вот уж в это я никак не могу поверить!

Всадники расхохотались.

— Я не сомневаюсь, что мы присутствуем при встрече дорогих друзей, — сказал Теоден. — Так значит, это их недоставало в твоём отряде, Гэндальф? Этим дням просто суждено быть наполненными чудесами. Многое я уже видел с тех пор, как оставил свой дом, а теперь здесь передо мною воочию стоит ещё один народ из легенды. Не они ли невысоклики, которых некоторые среди нас зовут холбитланами?

— Хоббиты, с вашего позволения, господин, — поправил Пин.

— Хоббиты? — переспросил Теоден. — Ваш язык странно изменился, но имя звучит вполне похоже. Хоббиты! Однако, никакая молва, достигшая моих ушей, не воздавала должное истине.

Мерри поклонился, и Пин поднялся и тоже низко склонился.

— Вы очень любезны, господин, или, я надеюсь, что именно так я могу понять ваши слова, — сказал он. — Но здесь другое чудо! С тех пор, как я покинул свой дом, я прошёл многие земли, но нигде ещё мне не довелось встретить народа, который хоть слово бы слышал о хоббитах.

— Мой народ пришёл с севера очень давно, — ответил Теоден. — Но я не хочу обманывать вас: мы не знаем никаких рассказов о хоббитах. Всё, что говорится среди нас, заключается в том, что очень далеко, за многими горами и реками живут невысоклики, и дом их — норы в песчаных холмах. Но нет легенд, повествующих об их деяниях, потому что сказано, что они мало чем занимаются и избегают взглядов людей, очень ловко исчезая в мгновение ока, и они могут голосом подражать чириканью птиц. Но, по-видимому, о вас можно сказать больше.

— Разумеется, можно, господин, — подтвердил Мерри.

— Об одном, — продолжил Теоден, — я никогда не слышал: что они выпускают дым изо ртов.

— В этом нет ничего удивительного, — ответил Мерри. — Потому что этому искусству мы научились всего несколько поколений назад. Тобольд Звонкорог из Длинной Поймы, что в Южном уделе, был первым, кто вырастил табак в своём саду, году примерно в 1070 по нашему счёту. О том, как старому Тоби досталось растение…

— Вы не представляете грозящей вам опасности, Теоден, — перебил Гэндальф. — Эти хоббиты будут сидеть на краю развалин и обсуждать вкус блюд и небольшие деяния их отцов, дедушек и прадедушек и дальних родственников до последнего колена, если вы поощрите их неуместным терпением. Выберем другое время, более подходящее, для того, чтобы слушать историю про курение. Где Древобород, Мерри?

— Я полагаю, на северной стороне. Он пошёл попить — чистой воды. Почти все остальные энты с ним, всё ещё занимаются своим делом, — вон там.

Мерри показал рукой по направлению к дымящемуся озеру, и когда остальные посмотрели туда, до них донёсся отдалённый грохот и треск, как если бы лавина сорвалась с горного склона. Издали донеслось хум-хом, подобно победному рёву рога.

— А Ортханк они оставили без охраны? — спросил Гэндальф.

— Там вода, — сказал Мерри. — Но Быстрокив и некоторые другие энты караулят его. Не все эти столбы и колонны на равнине водружены Саруманом. Мне сдаётся, что Быстрокив у утёса, у подножья лестницы.

— Да, там высокий серый энт, — подтвердил Леголас. — Но его руки свешиваются по бокам, и он стоит неподвижно, как дверной столб.

— Сейчас поздний полдень, — сказал Гэндальф. — А нам ещё с раннего утра не выпало случая поесть. Тем не менее, я хочу как можно скорее увидеть Древоборода. Оставил ли он мне какое-нибудь сообщение, или тарелки и бутылка заставили вас забыть о нём?

— Он оставил сообщение, — ответил Мерри, — и я как раз собирался его передать, но мне помешало множество других вопросов. Было сказано, что если герцог Ристании и Гэндальф поскачут к северной стене, то они найдут там Древоборода, который будет рад приветствовать их. Я могу добавить, что они найдут также лучшее, чем здесь, угощение, обнаруженное и отобранное вашими покорными слугами.

Он поклонился.

Гэндальф рассмеялся.

— Это уже лучше! — сказал он. — Итак, Теоден, поскачешь ли ты со мной на поиски Древоборода? Нам придётся обойти сбоку, но это недалеко. Когда ты увидишь Древоборода, то узнаешь многое, потому что Древобород — это Фангорн, старейший и главнейший из энтов. И когда ты заговоришь с ним, ты услышишь речь старейшего из всех живых существ.

— Я поеду с тобой, — сказал Теоден. — Прощайте, мои хоббиты! Может быть, мы встретимся снова в моём доме! Тогда вы сядете рядом со мной и расскажете всё, что хранит ваш слух: такие отдалённые деяния ваших предков, какие вы ещё помните; и мы поговорим также о Тобольде Старом и его знании трав. Прощайте!

Хоббиты низко поклонились.

— Так вот каков герцог Ристании! — пробормотал Пин себе под нос. — Очень милый старик. Очень вежливый.

Обломки крушения

Гэндальф и герцогский отряд ускакали, повернув к востоку, чтобы обойти кругом разрушенные стены Скальбурга. Но Арагорн, Гимли и Леголас с ними не поехали. Оставив Арода и Счастьедара блуждать в поисках травы, они подошли и сели рядом с хоббитами.

— Так, так! Охота окончена, и мы в конце концов вновь встретились там, куда никто из нас даже и не думал попасть, — сказал Арагорн.

— А теперь, когда великие мира сего удалились обсуждать высокие предметы, — сказал Леголас, — может быть, охотники смогут получить ответ на свои незначительные вопросы. Мы проследили ваш путь до самого леса, но осталось немало такого, о чём я охотно узнал бы истину.

— И есть многое, что мы хотели бы узнать от вас, — отозвался Мерри. — Кое-что нам рассказал Древобород, старый энт, но этого совершенно недостаточно.

— Всему своё время, — ответил Леголас. — Мы были охотниками, и за это вы первыми должны рассказать нам всё о себе, это во-первых…

— Или во-вторых, — перебил Гимли. — Рассказ пойдёт лучше после обеда. У меня болит голова, и сейчас поздний полдень. Вы, бездельники, могли бы исправиться, разыскав для нас что-нибудь из тех трофеев, о которых вы говорили. Еда и питьё могут покрыть часть моего счёта к вам.

— Тогда ты получишь их, — сказал Пин. — Хотите устроиться прямо здесь или с большими удобствами в том, что осталось от Сарумановской караульной, там, под аркой? Мы тут просто устроили пикник, так, чтоб можно было одним глазком поглядывать на дорогу.

— Меньше, чем одним глазком! — фыркнул Гимли. — Но я не войду ни в один оркский дом и не коснусь ни их мяса, ни чего-либо другого из того, что они жрали.

— Нам бы и в голову не пришло просить тебя об этом, — сказал Мерри. — Мы сами натерпелись от орков столько, что по гроб жизни хватит. Но в Скальбурге было много другого народа. У Сарумана хватало мудрости, чтобы не доверяться оркам. Его ворота сторожили люди, кто-то из его преданных слуг, полагаю. Во всяком случае, они были в милости и снабжались хорошей провизией.

— И табаком? — спросил Гимли.

— Нет, я так не думаю, — рассмеялся Мерри. — Но это другая история, которая может подождать до конца обеда.

— Ладно, тогда пойдём и пообедаем! — сказал гном.

Хоббиты показывали дорогу; друзья вошли под арку и приблизились к широкой двери слева, к которой вела лестница. Она открывалась прямо в просторный покой с другими маленькими дверцами в торце и очагом с дымоходом сбоку. Покой был высечен в скале, и когда-то он должен был быть тёмным, потому что его окна смотрели только в туннель. Но свет проникал теперь сквозь обрушенную крышу. В очаге горели дрова.

— Я развёл небольшой огонь,- сказал Пин.- Он ободрял нас в тумане. Тут было несколько вязанок хвороста, а большинство дров, которые нам удалось найти, отсырели. Но здесь хорошая тяга в трубе. Кажется, она пробита прямо в скале и, к счастью, не завалена. И огонь сейчас очень кстати. Я поджарю вам тосты. Хлеб, боюсь, трёх- или четырёхдневной давности.

Арагорн с друзьями уселись на одном конце длинного стола, а хоббиты исчезли за одной из внутренних дверей.

— Там кладовая и, к счастью, не затопленная,- сказал Пин, когда они вернулись, нагруженные тарелками, кубками, чашами, ножами и разнообразной снедью.

— И вам не придётся воротить нос от тарелки, мастер Гимли,- добавил Мерри.- Это не жратва орков, а, как назвал её Древобород, людская еда. Вы что будете, вино или пиво? Там внутри бочонок — очень неплохой. А это первоклассная солонина. Или, если хотите, могу отрезать и пожарить несколько ломтиков бекона. Жаль, что нет зелени: подвоз продовольствия в последние несколько дней был сильно затруднён! Я не могу предложить вам к хлебу ничего, кроме масла и мёда. Вы довольны?

— Конечно, да,- отозвался Гимли.- Счёт к вам сильно уменьшился.

Все трое вскоре занялись обедом, а двое хоббитов, не смущаясь, пошли по второму разу.

— Мы же обязаны составить гостям компанию,- объяснили они.

— Этим утром вы просто исключительно учтивы,- рассмеялся Леголас.- Но если бы мы не приехали, вы, скорее всего, уже опять составили бы компанию друг другу.

— Может быть, а почему бы и нет? — отозвался Пин.- Мы скверно питались у орков, да и до этого отнюдь не роскошествовали. Давненько нам уже не доводилось наедаться в своё удовольствие.

— Не похоже, чтобы это вам повредило,- заметил Арагорн.- В самом деле, вы просто пышете здоровьем.

— Увы, это так,- подтвердил Гимли, оглядывая их поверх чаши с ног до головы.- Эй, да ваши волосы стали вдвое гуще и курчавее с тех пор, как мы расстались, и я мог бы поклясться, что вы оба немного подросли, если только это возможно для хоббитов вашего возраста. Во всяком случае, Древобород не заставил вас голодать.

— Не заставил,- согласился Мерри.- Но энты только пьют, а питьём от души не насытишься. Напитки Древоборода может быть и очень питательны, но хочется чего-нибудь посущественнее. Да и лембасы способны немного поднадоесть.

— Так вы пили воды энтов? — спросил Леголас.- А! Тогда я думаю, что глаза Гимли не обманули его. Странные песни поются о напитках Фангорна.

-Много странного рассказывают о его стране,- сказал Арагорн.- Я никогда не переступал её границ. Ну-ка, расскажите мне побольше о ней и об энтах!

— Энты,- начал Пин.- Ну, прежде всего, все энты разные. Но их глаза… их глаза очень чудные…- с трудом выдавил из себя он и погрузился в молчание.- О… ну…- продолжил он,- ты уже видел некоторых издали… Во всяком случае, они видели вас и сообщили, что вы в пути; и ты увидишь ещё других, я полагаю, прежде чем уедешь отсюда. Ты составишь своё собственное мнение.

— Ну, ну! — сказал Гимли.- Мы начали историю с середины. Я предпочёл бы рассказ по порядку, начиная с того странного дня, когда наш Отряд распался.

— Услышишь, если хватит времени,- отозвался Мерри.- Но сначала, если вы кончили есть, вы должны набить и раскурить свои трубки. И тогда на время мы сможем представить себе, что мы снова спокойно сидим в Бри, или в Раздоле.

Он достал маленький кожаный кисет, полный табака.

— У нас его куча,- сказал он.- И вы тоже перед уходом сможете набрать, сколько захотите. Сегодня утром мы с Пином занимались спасательными работами: вылавливали вещи, плавающие кругом. Пин нашёл два небольших бочонка, всплывших, надо понимать, из подвала караульни. Когда мы их вскрыли, то обнаружили, что они наполнены вот этим — таким тонким табаком, какого можно только пожелать,- и совершенно неподпорченным.

Гимли взял немного, растёр на ладони и понюхал.

— Выглядит хорошо и пахнет приятно,- сказал он.

— Отличный табак! — подтвердил Мерри.- Мой милый Гимли, это «Лист Длинной Поймы»! На бочонках ясней ясного был выжжен торговый знак Звонкорога. Как они попали сюда, я и вообразить не могу. Разве что лично для Сарумана. Никогда бы не подумал, что этот табак расходится так широко. Но сейчас он очень даже кстати!

— Был бы кстати,- поправил его Гимли,- если бы я мог набить им трубку. Увы! Я потерял свою в Мории, или раньше. А среди ваших трофеев нет трубки?

— Боюсь, что нет,- сказал Мерри.- Мы не нашли ни одной, даже здесь, в караульной. Саруман, похоже, приберегал этот деликатес для себя. И мне кажется, что будет мало толку, если мы постучимся в двери Ортханка и попросим трубку у него! Просто пустим трубки по кругу, как полагается добрым друзьям в крайней нужде.

— Минуточку! — сказал Пин. Засунув руку под рубаху на груди, он вытащил маленький, тщательно перевязанный свёрток.- Я берёг рядом со своей шкурой одно-два сокровища, такие же ценные для меня, как Кольца. Вот она — моя старая деревянная трубка. А вот и другая — ни разу не использованная. Я долго носил их с собой, сам не зная почему, поскольку, конечно, никогда всерьёз не рассчитывал найти в пути табак, когда мой весь вышел. Но теперь-то они, наконец, пригодятся.

Он взял маленькую трубку с широкой плоской чашечкой и протянул её Гимли.

— Закроет ли это счёт между нами? — спросил он.

— Закроет! — вскричал Гимли.- Более того, благороднейший из хоббитов, я оказываюсь в глубоком долгу перед тобой!

— Ну, я пошёл обратно на свежий воздух,- сказал Леголас.- Посмотрю, что поделывают ветер и небо!

— Мы пойдём с тобой,- сказал Арагорн.

Они вышли и уселись на камни, нагромождённые перед входом в ворота. Отсюда теперь открывался хороший вид на долину: туман поднялся и был унесён свежим ветром.

— Давайте-ка отдохнём здесь немного! — предложил Арагорн.- Будем сидеть, как сказал Гэндальф, на краю развалин и беседовать, пока он занимается своими делами. Я чувствую такую усталость, какую редко ощущал раньше.

Он завернулся в свой серый плащ, закрыв им кольчугу, вытянул длинные ноги, откинулся назад и выпустил изо рта толстую струю дыма.

— Гляньте-ка! — сказал Пин.- Бродяжник-следопыт вернулся!

— А он никуда и не уходил,- отозвался Арагорн.- Я Бродяжник и одновременно Дунадан, и я принадлежу как Гондору, так и Северу.

Некоторое время они молча курили, и солнце светило на них, посылая косые лучи в долину между высоких белых облаков на западе. Леголас лежал неподвижно, пристально глядя вверх на солнце и небо и тихонько напевая себе под нос. Наконец он уселся.

— Ну, давайте! — сказал он.- Время уходит, а туманы унесены ветром, точнее, были бы унесены, если бы вы, странный народ прекратили окутывать себя дымом. Как насчёт рассказа?

— Ну, моя история начинается с того, что я выплыл из тьмы и очутился скрученным среди лагеря орков,- сказал Пин.- Погодите, какой сегодня день?

— Пятое марта по счёту Шира,- ответил Арагорн.

Пин посчитал на пальцах.

— Всего девять дней назад! — сказал он.- А кажется, что год миновал с тех пор, как нас схватили. Что ж, хотя половина из всего этого была похожа на кошмарный сон: по моему подсчёту он длился три ужасных дня. Мерри поправит меня, если я забуду что-нибудь существенное. Я не буду входить в подробности: плётки, отвратительная еда, вонь и тому подобное,- нечего тут вспоминать.

С этими словами он углубился в рассказ обо всём, что касалось последней битвы Боромира и пробежки орков от Эмин Муила до Леса. Остальные кивали головами, когда некоторые события совпадали с их предположениями.

— Вот некоторые драгоценности, которых вы лишились,- сказал Арагорн.- Вы будете рады получить их обратно.

Он расстегнул под плащом пояс и снял с него два кинжала в ножнах.

— Здорово! — сказал Мерри.- Никак не предполагал, что мы увидим их снова! Я пометил своим нескольких орков, но Углук вырвал их у нас. Как он злился! Сначала я подумал, что он собирается заколоть меня, но он отбросил их прочь, словно обжёгся.

— А вот и твоя брошь, Пин,- сказал Арагорн.- Я бережно хранил её, потому что это очень ценная вещь.

— Я знаю,- отозвался Пин.- Было очень жалко расставаться с ней, но что ещё я мог сделать?

— Ничего больше,- ответил Арагорн.- Тот, кто не может при необходимости расстаться с сокровищем,- раб. Ты поступил правильно.

— Ловко тебе удалось перерезать верёвку на запястьях! — заметил Гимли.- Тебе помог счастливый случай, но, можно сказать, ты ухватился за него обеими руками!

— И задал нам хорошенькую задачку, — добавил Леголас.- Я-то всё удивлялся, не удалось ли вам отрастить крылья!

— К несчастью, не удалось,- сказал Пин.- Но вы ещё не знаете о Гришнаке.

Он содрогнулся и ничего больше не добавил, предоставив Мерри рассказывать о последних ужасных моментах: обыскивающих лапах, горячем дыхании и страшной силе волосатых рук Гришнака.

— Всё, что вы рассказали об этих орках из Мордора, или Лугбурза, как они его называют, тревожит меня,- сказал Арагорн.- Чёрный Властелин уже знает слишком много, и его прислужники тоже. И Гришнак, очевидно, отправил нескольких гонцов за Реку после ссоры. Красный Глаз будет смотреть в сторону Скальбурга. Но Саруман, во всяком случае, сам себя загнал в тупик.

— Да, какая бы сторона ни победила, его виды на будущее плоховаты,- согласился Мерри.- С того момента, как орки сунулись в Ристанию, для него всё пошло наперекосяк.

— Мы видели мельком старого негодяя, по крайней мере, так намекнул Гэндальф,- сказал Гимли.- На краю Леса.

— Когда это было? — спросил Пин.

— Пять ночей назад,- ответил Арагорн.

— Постойте-ка,- сказал Мерри.- Пять ночей назад… Теперь мы подошли к той части истории, о которой вы не знаете ничего. Мы встретили Древоборода утром после битвы, и той же ночью мы были в Родниковом Зале, одном из его энтских домов. Следующим утром мы пошли на Спорище Энтов — это собрание энтов, самая странная вещь и всех, какие мне только доводилось видеть. Оно продолжалось весь тот день и следующий, а мы провели обе ночи с энтом по имени Быстрокив. И затем, уже к вечеру на третий день их собрания, энты внезапно затрубили. Это было потрясающе. Лес вёл себя так, словно в нём копилась грозная буря, и вдруг всё разом прорвало. Хотел бы я, чтобы вы слышали их песню, когда они двинулись строем.

— Если бы её слышал Саруман, он был бы теперь за сотню миль отсюда, даже если бы ему пришлось улепётывать на своих двоих,- добавил Пин:

Пусть Скальбург могуч средь каменных круч,

кольцо его стен разомкнём.

Идём, идём, на бой мы идём,

Мы камни расколем и двери сорвём!

Они сделали гораздо больше. Основная часть пения была без слов и напоминала звуки рогов и бой барабанов. Это очень будоражило. Но тогда я подумал, что это был всего-навсего марш и ничего больше, просто песня — до тех пор, пока не попал сюда. Теперь-то я знаю лучше.

— Мы спустились с последнего хребта в Нан Курунир, когда наступила ночь,- продолжил Мерри.- Именно тогда мне впервые подумалось, что сам Лес двинулся за нами. Сначала я решил, что сплю и вижу энтский сон, да Пин увидел то же самое. Мы оба тогда перепугались, но что это было, поняли только гораздо позднее.

Это шли хуорны, по крайней мере, так их называют энты на «коротком языке». Древобород не захотел распространяться о них, но я думаю, что это энты, которые стали почти совсем как деревья, во всяком случае, с виду. Они молча стоят здесь и там в лесу или на его опушках и беспрерывно наблюдают за деревьями. Но я полагаю, что в глубине самых тёмных лощин их сотни и сотни.

Они обладают огромной мощью и, кажется, могут закутываться в мглу: увидеть их движущимися очень трудно. Но они движутся. Они могут двигаться очень быстро, если они рассержены. Стоишь себе спокойно, скажем, наблюдая за погодой или вслушиваясь в шорох ветра, и затем внезапно обнаруживаешь, что оказался посреди леса с громадными деревьями, которые ощупывают всё вокруг. У них сохранились голоса, и они могут разговаривать с энтами — поэтому их и называют хуорнами, сказал Древобород,- но они стали дикими и сумасбродными. Опасными. Встреча с ними перепугала бы меня насмерть, если бы рядом не было истинных энтов, которые следят за ними.

Итак, когда упала ночь, мы прокрались вниз по глубокому ущелью к внешнему краю Чародейского Дола — энты вместе со всеми их шелестящими позади хуорнами. Конечно, видеть их мы не могли, но весь воздух был полон скрипа. Это была очень тёмная, ненастная ночь. Как только они спустились с гор, то начали двигаться с громадной скоростью и шумели, как порывы ветра. Луна так ни разу и не выглянула из-за туч, и вскоре после полуночи вдоль всей северной стороны Скальбурга вырос высокий лес. Врагов было не видно и не слышно. Только высоко в башне мерцало одинокое окошко, и всё.

Древобород и ещё несколько энтов тишком обогнули стену так, чтобы видеть большие ворота. Пин и я были с ними. Мы сидели на плечах Древоборода и чувствовали, как он дрожит от возбуждения. Но, даже взбудоражившись, энты могут быть очень терпеливы и осмотрительны. Они стояли неподвижно, как высеченные из камня, дышали и слушали.

Затем внезапно поднялась ужасная суета. Ревели трубы, и рёв этот эхом отражался от стен Скальбурга. Мы думали, что нас обнаружили, и сейчас начнется битва. Но ничего подобного. Просто все люди Сарумана маршировали прочь. Я мало знаю об этой войне и о всадниках Ристании, но кажется, Саруман рассчитывал покончить с герцогом и всем его войском последним ударом. Он опустошил весь Скальбург. Я видел, как проходили враги: бесконечные ряды марширующих орков и целые их отряды верхом на крупных волках. А затем ещё и батальоны людей. Многие из них несли факелы, и в бликах я мог разглядеть их лица. Большинство было вполне обычными людьми, довольно высокими и темноволосыми, хотя и свирепыми, но выглядевшими не совсем по-злодейски. Но были и другие, совершенно отвратительные: ростом с людей, но с лицами гоблинов, жёлтые, косоглазые, со злобным выражением. Знаете, они напомнили мне того южанина в Бри, но только тот не так явно походил на орка, как большинство из этих.

— Я тоже подумал о нём,- сказал Арагорн.- Нам пришлось иметь дело со множеством этих полу-орков в Теснине Хельма. Теперь, кажется, совершенно ясно, что тот южанин был шпионом Сарумана, но действовал ли он совместно с Чёрными Всадниками или работал только на Сарумана, я не знаю. Очень сложно понять с этими лиходеями, когда они объединяются, а когда обманывают друг друга.

— Ну вот, всех их вместе было никак не меньше десяти тысяч,- продолжил Мерри.- Им понадобился целый час, чтобы пройти сквозь ворота. Одни спустились по тракту к Бродам, другие повернули на восток. Там, примерно в миле, где река бежит по глубоко врезанному руслу, был сооружён мост. Вы можете увидеть его, если встанете. Они все пели наперебой, хохотали и вообще поднимали ужасный шум. Я думал, что для Ристании дела выглядят очень мрачно. Но Древобород не шевельнулся. Он сказал: «Этой ночью я займусь Скальбургом, скалами и камнями».

Но хотя я и не мог различить, что творилось во мраке, мне кажется, что, как только ворота закрылись, хуорны начали двигаться к югу. Я думаю, что они занялись орками. К утру они были далеко внизу долины, или, во всяком случае, там была тень, сквозь которую никто не мог бы проникнуть взглядом.

Как только Саруман отправил всю свою армию, настала наша очередь. Древобород спустил нас вниз и отправился к воротам. Затем он принялся стучать в них и звать Сарумана. Ответа не было, разве что со стены посыпались стрелы и камни. Но стрелы бессильны против энтов. Они ранят их, конечно, и приводят в бешенство, подобно жалящим насекомым, однако энт может быть так густо утыкан стрелами, как подушечка для иголок, и не понести серьёзного ущерба. Во-первых, их нельзя отравить, а кроме того, их кожа, по-видимому, очень толстая и плотная, как кора. Нужен очень сильный удар топора, чтобы ранить их серьёзно. Поэтому они не любят топоров. Но на одного энта нужно очень много воинов с топорами: человек, один раз ударивший энта, никогда не получит возможности для второго удара. Удар кулака энта сминает железо, как тонкую жесть.

Когда в Древоборода вонзилось несколько стрел, он разгорячился и, безусловно, начал действовать, по его выражению, «поспешно». Он издал громкий хум-хом, и более дюжины энтов заторопились к нему. Энт в гневе ужасающ. Их пальцы на руках и ногах словно вмёрзли в скалу, и они разорвали её, будто хлебную корку. Это было очень похоже на столетний труд древесных корней, но всё произошло в несколько мгновений.

Они напирали, тянули, рвали, трясли и колотили, и кланг-банг, краш-крак, в пять минут они превратили в руины эти гигантские ворота, а некоторые уже принялись вгрызаться в стены, как кролики в песчаный холм. Уж не знаю, что думал Саруман о происходящем, но, во всяком случае, он не знал, что тут делать. Может быть, конечно, его колдовская сила ослабла за последнее время, однако, как бы там ни было, по-моему, у него гораздо меньше духу, самой обычной отваги в трудном положении, если он оказался в нём один, без своих рабов, механизмов и всего прочего, ну, вы понимаете, что я хочу сказать. Совсем не так, как у старины Гэндальфа. Я не удивлюсь, если окажется, что всей своей славой он обязан преимущественно тому, что когда-то ловко засел в Скальбурге.

— Нет,- возразил Арагорн.- Некогда он был велик настолько, насколько о нём шла слава. Его познания были глубоки, мысли остры, а руки обладали волшебным искусством, и он умел властвовать над мыслями других. Он мог убедить мудрых и запугать простой народ. И эту силу он определенно сохранил и поныне. Я рискну назвать лишь немногих в Средиземье, кто мог бы безопасно поговорить с ним с глазу на глаз даже теперь, когда он потерпел поражение. Гэндальф, Элронд и Галадриэль, возможно, да и то лишь потому, что его порочность стала совершенно очевидна, но других таких очень мало.

— Включи в их число энтов,- сказал Пин.- Кажется, один раз он смог их обойти, но никогда больше ему этого не удастся. И в любом случае, он не понял их и допустил грандиозную ошибку, не приняв их в свои расчёты. У него не было плана против них и не было времени составить его, когда они взялись за дело. Вскоре после начала нашей атаки из всех дыр, проделанных энтами, посыпались оставшиеся в Скальбурге крысы. Людям энты позволили уйти, допросив их, всего двум-трём дюжинам. Но не думаю, что удалось удрать хоть одному орку, во всяком случае, не от хуорнов. Вокруг Скальбурга к тому времени вырос целый их лес, не считая тех, что спустились в долину.

Когда энты разнесли большую часть южной стены и когда все его слуги удрали, бросив хозяина, Саруман в панике бежал. Похоже, что, когда мы появились, он был у ворот. Наверное, вышел понаблюдать за маршем своего блистательного воинства. Когда энты взломали ворота, он помчался прочь. Они сначала не заметили его, но ночь прояснилась, и засияли звёзды; их света вполне достаточно для энтов. Внезапно Быстрокив издал громкий вопль: «Убийца деревьев! Убийца деревьев!» Быстрокив — спокойное, мягкое существо, но тем яростнее он ненавидит Сарумана за то, что его племя жестоко пострадало от топоров орков. Он устремился по дороге, ведущей от внутренних ворот, а двигаться он, когда взбудоражен, может со скоростью ветра. Бледная фигура, мелькавшая между тенями колонн, уже почти добралась до лестницы к воротам башни, но только почти. Быстрокив так стремительно бросился за ней, что ему не хватило всего одного или двух шагов, чтобы схватить и придушить врага, когда тот проскользнул в дверь.

Когда Саруман целым и невредимым достиг Ортханка, он очень быстро привёл в действие некоторые из своих драгоценных механизмов. К тому времени многие энты были уже внутри Скальбурга: одни последовали за Быстрокивом, другие ворвались с севера и востока. Они были повсюду и успели нанести немалый урон. Внезапно вспыхнул огонь и повалили зловонный дым: отдушины и шахты по всей равнине принялись извергать струи и столбы огня. Некоторые энты обожглись и покрылись волдырями. Один из них, кажется, его звали Букотел, очень высокий и красивый энт, попал под струю жидкого огня и вспыхнул, как факел,- ужасное зрелище!

Это привело их в бешенство. Я-то думал, что они ещё до этого были действительно взбудоражены, но я ошибался. Наконец-то я увидел, на что это похоже. Это было просто ошеломляюще. Они ревели, гудели и трубили, пока камни не начали трескаться и падать от одного производимого ими звука. Мы с Мерри лежали на земле, затыкая уши плащами. Повсюду вокруг утёса Ортханка метались энты, подобно воющему урагану, ломая колонны, обрушивая лавины валунов в скважины и взметывая вверх огромные каменные плиты, как листочки. Крепость очутилась в центре бушующего смерча. Я видел, как железные столбы и каменные блоки взлетали ввысь на сотни футов и разбивались об окна Ортханка. Но Древобород не потерял головы. Он, к счастью, не получил ни одного ожога. Ему не хотелось, чтобы его народ в своей ярости покалечил сам себя или чтобы Саруман удрал среди всего этого смятения через какую-нибудь дыру. Многие энты бросились на Ортханк, но тот победил их. Он очень гладкий и твёрдый. Быть может, в нём скрыто какое-то волшебство, более древнее и сильное, чем Сарумана. Во всяком случае, они не могли ни ухватиться за него, ни расколоть, и только наносили себя раны и синяки, пытаясь сделать это.

Так что Древобород вступил в круг и громко закричал. Его чудовищный голос перекрыл весь грохот. Внезапно наступила мёртвая тишина. Из высокого окна башни послышался пронзительный смех. Но он оказал на энтов странное действие. Прежде они кипели, теперь стали холодны, неумолимы, как лёд, и спокойны. Они покинули равнину и, неподвижные и безмолвные, встали вокруг Древоборода. Он немного поговорил с ними на своём языке: наверное, сообщил им план, который задолго до этого сложился в его старой голове. А затем они просто молчаливо исчезли в сером свете. К тому времени начало светать.

Думаю, что они выставили часовых у башни, но те были так надёжно укрыты в тени и держались так тихо, что я не мог разглядеть их. Остальные ушли на север. Весь этот день они что-то делали, но что именно, видно не было. Большую часть времени мы провели одни. Это был унылый день. Мы побродили немного, стараясь держаться так, чтобы нас не увидели из окон Ортханка: они глазели на нас так угрожающе… Большую часть времени мы потратили на поиски чего-нибудь съедобного. Ну, и ещё сидели и беседовали, прикидывая, что происходит на юге, в Ристании, и что сталось со всеми остальными из нашего Отряда. Временами до нас доносился отдалённый грохот, стук падающих камней и глухой шум, отдающийся в горах.

Вечером мы обошли круг, чтобы посмотреть, что происходит. В верхнем конце долины стоял большой тёмный лес хуорнов, другой такой же лес окружал северную стену. Мы не осмелились войти внутрь. Но оттуда доносился шум, словно что-то рвалось и раздиралось. Энты и хуорны рыли громадные ямы и траншеи и сооружали большие дамбы и запруды, собирая в них все воды Скальтока и других речек и ручьёв, которые только смогли найти. За этим занятием мы их и оставили.

В сумерках Древобород ввергнулся к воротам. Он бормотал и гудел себе под нос и казался довольным. Он остановился, распрямил свои большие ноги и руки и глубоко вздохнул. Я спросил, не устал ли он. «Устал? — переспросил он.- Устал? Нет, не устал, но одеревенел. Мне нужен хороший глоток из Энтрицы. Мы тяжело поработали, за сегодня мы раздробили больше камней и изгрызли больше земли, чем за многие годы до этого. Но конец уже близок. Когда настанет ночь, не медлите вблизи этих ворот или в старом туннеле! Здесь хлынет вода, и сначала это будет гнилая вода, пока не смоется вся грязь Сарумана. Тогда Скальток снова побежит чистым». Он принялся разбирать стену дальше, действуя неторопливо и спокойно, словно бы развлекаясь.

Мы уже прикидывали, где лучше устроиться, чтобы спокойно улечься и поспать, как произошла самая поразительная вещь из всего, что только было. Послышался стук копыт, как будто по дороге мчится всадник. Мы с Мерри быстро легли и затаились, а Древобород укрылся в тени под аркой. Внезапно появился гигантский конь, похожий на вспышку серебра. Было уже темно, но я отчётливо видел лицо всадника: казалось, что оно светится, и все его одежды были белыми. Я уселся, открыв рот и не сводя с него глаз. Попытался окликнуть, и не смог.

Этого и не потребовалось. Он остановился как раз рядом с нами и посмотрел вниз. «Гэндальф!» — произнёс я наконец. Но мой голос был не громче шёпота. Думаете, он сказал: «Привет, Пин! Какой приятный сюрприз?». Ничего подобного! Он сказал: «Вставай, олух из породы Кролов! Где, во имя всех чудес, среди всех этих руин Древобород? Он мне нужен. Быстро!»

Древобород услышал его голос и выступил из тени, и странная же это была встреча! Я был поражён, потому что никто из них, по-видимому, совсем не удивился. Гэндальф, очевидно, рассчитывал найти здесь Древоборода, а Древобород, вероятнее всего, специально мешкал вблизи ворот с целью встретить его. Хотя мы рассказали старому энту всё про Морию. Но затем я вспомнил странный взгляд, которым он посмотрел на нас тогда. Я могу только предположить, что он видел Гэндальфа или имел какие-либо известия о нём, но ничего не хотел говорить наспех. «Не спешить» — его девиз; но никто, даже эльфы, не скажут многого о передвижениях Гэндальфа, когда его нет.

«Хум! Гэндальф! — сказал Древобород.- Я рад, что ты пришёл. Я могу распоряжаться лесом и водой, стволами и камнями, но здесь требуется управиться с колдуном».

«Древобород,- сказал Гэндальф.- Мне нужна твоя помощь. Ты сделал много, но нужно больше. Мне нужно управиться примерно с десятью тысячами орков».

Затем оба отошли и посовещались друг с другом в уголке. Это должно было показаться Древобороду очень поспешным, потому что Гэндальф страшно торопился и уже очень быстро говорил что-то, прежде чем они вышли за пределы слышимости. Они совещались несколько минут, возможно, четверть часа. Затем Гэндальф вернулся к нам с гораздо более довольным, почти весёлым видом. Ну, и сказал, что рад видеть нас.

«Но Гэндальф! — воскликнул я.- Где ты был? И видел ли ты других?»

«Где бы я ни был, я вернулся,- ответил он в своей обычной манере.- Да, кое-кого из остальных я видел, но с новостями придётся подождать. Это опасная ночь, и я должен быстро уехать. Но рассвет может оказаться ярче, а коли так, то мы снова встретимся. Позаботьтесь о себе сами и держитесь подальше от Ортханка! Пока!»

После того, как Гэндальф исчез, Древобород был очень задумчив. Очевидно, он много узнал за короткое время и теперь переваривал это. Он посмотрел на нас и сказал: «Хм, так, я нахожу, что вы не такие торопыги, как я думал. Вы сказали много меньше, чем могли бы, и не больше, чем были должны. Хм, да уж, здесь целая охапка новостей! Ладно, сейчас Древобород снова должен заняться делом».

Прежде чем он ушёл, мы кое-что у него выспросили, и это совсем нас не утешило. Правда, в тот момент мы больше думали о вас троих, чем о Фродо и Сэме или о бедном Боромире. Потому что мы поняли, что началась или вскоре начнётся великая битва, и что вы участвуете в ней и можете никогда не вернуться.

«Хуорны помогут»,- сказал Древобород. Затем он ушёл, и больше мы его не видели до нынешнего утра.

Была глубокая ночь. Мы лежали на вершине кучи из камней и не могли видеть ничего вокруг. Мгла или тени скрыли всё, подобно громадному покрывалу. Воздух казался тяжёлым и горячим, и он был полон шороха, треска и бормотания, похожего на голоса. Я думаю, что ещё целые сотни хуорнов двинулись на помощь в битве. Позднее далеко над Ристанией раздались сильные раскаты грома и засверкали молнии. Всё снова и снова за многие мили возникали внезапно вонзающиеся в небо горные пики, чёрные и белые, и тут же опять исчезали. А позади нас тоже был шум, подобный грому в горах, но другой. Временами вся долина отвечала ему эхом.

Наверное, было около полуночи, когда энты сломали дамбы и обрушили все собранные воды сквозь проход в северной стене вниз на Скальбург. Мгла хуорнов прошла, и гром укатился вдаль. Луна склонялась за западные горы.

Скальбург начал заполняться чёрными разливающимися потоками и заводями. Покрыв собой равнину, они блестели в последнем свете луны. Всё снова и снова вода находила дорогу вниз в дыры и скважины. С шипением вырывался белый пар. Дым всплывал кверху тяжёлыми подушками. Были вспышки и мощные полохи пламени. Громадное кольцо испарений клубами поднималось, извиваясь вокруг Ортханка, пока он не стал похож на высокий пик в тучах, освещаемый огнём снизу и лунным светом сверху. И всё больше воды устремлялось внутрь, пока наконец Скальбург не начал напоминать огромную плоскую кастрюлю, которая кипит и выбрасывает пар.

— Мы видели облака пара и дыма на юге прошлой ночью, когда приблизились к устью Нан Курунира,- сказал Арагорн.- Мы боялись, что Саруман заваривает какое-то новое колдовство против нас.

— Не он! — сказал Пин.- Возможно, он поперхнулся, так как больше ни разу не смеялся. К утру, вчерашнему утру, вода проникла во все дыры и поднялся густой туман. Мы укрылись наверху в той караульной и, надо сказать, вскоре натерпелись страху. Озеро принялось стремительно подниматься, залило старый туннель, и вода стремительно захлёстывала ступеньку за ступенькой. Мы уже думали, что попались, как орки в норе, но нашли винтовую лестницу в задней части кладовой, которая вывела нас на вершину арки. Пришлось протискиваться, чтобы выбраться, потому что верхняя часть переходов осыпалась и завалена упавшими камнями. Так мы сидели высоко над потоком и наблюдали, как тонул Скальбург. Энты продолжали заливать его водой, пока все огни не погасли и все пещеры не заполнились. Туман медленно сгустился и поднялся вверх гигантским облачным зонтиком: наверное, в милю высотой. Вечером над восточными холмами встала громадная радуга, а затем закат скрылся за плотным моросящим дождём, выпавшим на склонах гор. Кругом было очень тихо. Где-то вдалеке печально выло несколько волков. Ночью энты остановили воду и вернули Скальток в его прежнее русло. Так всё и кончилось.

С тех пор воды начали постепенно убывать. Я думаю, что они уходят через какие-то подземные пещеры. Если Саруман выглядывает из окошек, он видит повсюду только грязь и кошмарный беспорядок. Мы чувствовали себя очень одинокими. Ни одного энта среди развалин, чтобы поговорить, и никаких новостей. Мы провели ночь наверху над аркой; там было холодно и сыро, и мы не спали. У нас было ощущение, что с минуты на минуту что-нибудь произойдёт. Саруман ведь так и сидит в своей башне. Потом в темноте раздался шум, подобно ветру, несущемуся из долины. Я думаю, что это вернулись энты и хуорны, которые уходили; но куда они все делись теперь, я не знаю. Было туманное сырое утро, когда мы слезли вниз и осмотрелись, и вокруг ничего не было. Вот и весь рассказ. Теперь, после всей суматохи, всё выглядело почти мирным. А с тех пор, как Гэндальф вернулся, то в какой-то степени и безопасным. Я заснул!

Некоторое время все молчали. Гимли снова набил трубку.

— Есть одна вещь, которую я хочу знать,- сказал он, разжигая её своим огнивом и трутом.- Злоречив. Ты сказал Теодену, что он с Саруманом. Как он туда попал?

— Ох, да. Я забыл о нём,- сказал Пин.- Его здесь не было до сегодняшнего утра. Мы только что разожгли огонь и немного позавтракали, когда снова появился Древобород. Мы услышали его хумканье и то, что он зовёт нас снаружи.

«Я заглянул сюда, просто чтобы посмотреть, как у вас дела, пареньки,- сказал он,- и сообщить кое-что новое. Хуорны вернулись. Всё прекрасно. Да. Всё просто замечательно!» Он рассмеялся и похлопал себя по бокам: «Никаких больше орков в Скальбурге, никаких топоров! И прежде, чем день состарится, сюда придут люди с юга. Некоторых из них вы будете рады видеть».

Едва лишь он это сказал, как мы услышали стук копыт на дороге. Мы вылетели из ворот, и я стоял и смотрел, почти ожидая увидеть Бродяжника и Гэндальфа, скачущих во главе войска. Но из тумана выехал человек на старой загнанной лошади, и сам он выглядел, как законченный старый обманщик. Никого больше не было. Когда он выехал из тумана и внезапно увидел прямо перед собой развалины и обломки крушения, он застыл, раскрыв рот, и лицо его стало почти зелёным. Он был настолько сбит с толку, что сначала не заметил нас. А когда заметил, то вскрикнул, попытался повернуть лошадь и ускакать, но Древобород сделал три шага, вытянул длинную руку и поднял его с седла. Лошадь в ужасе понеслась прочь, а человек распростёрся на земле. Он сказал, что он Грима, друг и советник герцога, и был послан с важным поручением от Теодена к Саруману.

«Никто больше не осмелился скакать по открытой местности, переполненной грязными орками,- сказал он,- так что послали меня. И я проделал путь, полный опасностей, и я голоден и устал. Мне пришлось отклониться далеко к северу, потому что меня преследовали волки».

Я уловил косой взгляд, кинутый им на Древоборода, и сказал сам себе: «Лгун». Древобород рассматривал его в своей обычной неторопливой манере, а жалкий негодяй извивался тем временем на земле. Наконец старый энт произнёс: «Ха, хм, я ждал тебя, мастер Злоречив». При этом имени человек вздрогнул. «Гэндальф пришёл сюда первым; так что я знаю о тебе столько, сколько нужно, и я знаю, что делать с тобой. “Загони всех крыс в одну ловушку”,- сказал Гэндальф. И я это сделаю. Теперь я хозяин Скальбурга, но Саруман заперся в своей башне, и ты можешь идти и передать ему все поручения, какие только сможешь выдумать».

«Дозвольте мне пройти! Дозвольте мне пройти! — проговорил Злоречив.- Я знаю дорогу».

«Я не сомневаюсь, что ты знал дорогу,- сказал Древобород.- Но здесь кое-что несколько изменилось. Иди и смотри!»

Он позволил Злоречиву пройти, и тот заковылял под аркой, а мы следовали за ним попятам, пока он не вошёл внутрь кольца и не увидел озера, лежащего между ним и Ортханком. Тогда он повернулся к нам.

«Отпустите меня! — заскулил он.- Отпустите меня! Моё поручение теперь не имеет смысла!»

«Действительно так,- отозвался Древобород.- Но у тебя только две возможности: стоять вместе со мной до тех пор, пока сюда не прибудут Гэндальф и твой господин, или перебраться через воду. Что ты выберешь?»

При упоминании о своём господине человек затрепетал и сунул было ногу в воду, но отшатнулся. «Я не умею плавать»,- сказал он.

«Вода не глубока,- ответил Древобород.- Она грязная, но не причинит тебе вреда, мастер Злоречив. Ступай туда!»

И бедняга начал барахтаться в воде. Он погрузился почти по шею ещё до того, как вышел из поля моего зрения. Последнее, что я видел, как он ухватился за какое-то бревно или балку. Однако Древобород брёл за ним, следя за его успехами.

«Так, он вошёл внутрь,- сказал он, когда вернулся.- Я видел, как он вползал по ступенькам, подобно перепачканной крысе. И, между тем, в башне до сих пор кое-кто есть: высунулась рука и втянула его внутрь. Так что он там, и надеюсь, что приветствие ему понравилось. Теперь я хочу пойти и отмыться от ила. Если кто-нибудь захочет меня увидеть, то я буду на северной стороне. Здесь внизу нет чистой воды, годной энтам для питья или для омовения. Поэтому я хочу попросить вас, пареньки, подождать у ворот людей, которые приедут. Заметьте себе, что среди них будет Владыка степей Ристании! Вы должны будете приветствовать его настолько учтиво, насколько сумеете. Его люди одержали победу в большой битве с орками. Может быть, вам лучше известны людские речи, подходящие для такого господина, чем энтам. В моё время было много владык в зелёных степях, но я никогда не запоминал ни их речей, ни имён. Им понадобится людская пища, и я полагаю, что вы знаете о ней всё. Так что найдите, если сможете, то, что, по-вашему, годится для еды герцогу». Вот и вся история. Только я охотно узнал бы, кто такой этот Злоречив? Он что, действительно советник герцога?

— Он был им,- сказал Арагорн.- Как и шпионом и прислужником Сарумана в Ристании. Судьба не была благосклонна к нему более, чем он заслужил. Вид развалин всего того, что он мнил таким сильным и могущественным, уже сам по себе должен был послужить достаточным наказанием. Но я боюсь, его ожидает кое-что похуже.

— Да, не думаю, что Древобород послал его в Ортханк исключительно по доброте душевной,- сказал Мерри.- Было похоже, что он получил от этого дела мрачное удовлетворение, и он посмеивался про себя, когда пошёл мыться и пить. Ну, мы тоже развили бурную деятельность, исследуя обломки и перерыв всё вокруг. Нашли поблизости две-три кладовых, которые остались выше уровня воды. А Древобород прислал нескольких энтов, и они унесли большую часть припасов.

«Нам нужна еда для двадцати пяти человек»,- сказали энты. Так что, как видите, кто-то заботливо подсчитал размер вашего отряда ещё до того, как вы прибыли. Предполагалось, конечно, что вы трое отправитесь с остальными сильными мира сего. Но мы приняли вас даже немного лучше. Уверяю, что себе мы оставили то же самое, что и отправили, а лучше, потому что мы не отправили напитки.

«Как насчёт питья?» — спросил я энтов.

«Там есть вода Скальтока,- ответили они,- и она достаточно хороша как для энтов, так и для людей». Но я надеюсь, что у энтов нашлось время для приготовления кое-каких своих напитков из горных источников, и мы увидим бороду Гэндальфа закурчавившейся, когда он вернётся. После того как энты ушли, мы почувствовали, что устали и голодны. Но мы не жалуемся — наши труды были хорошо вознаграждены. Ведь именно благодаря поискам людской еды Пин и обнаружил этот трофей среди прочих обломков, я имею в виду бочонки Звонкорога. «Табак лучше оставить на после еды»,- сказал Пин; за этим делом вы нас и застали.

— Вот теперь всё совершенно ясно,- сказал Гимли.

— За исключением одной вещи,- добавил Арагорн.- Табака из Южного удела в Скальбурге. Чем больше я размышляю над этим, тем более любопытным мне это кажется. Я никогда не был в Скальбурге, но я странствовал в этих краях и хорошо знаю пустынные земли, что лежат между Ристанией и Широм. Уже многие годы никто не провозит этим путём товары и не путешествует по нему, во всяком случае, не путешествует открыто. Полагаю, что Саруман завёл тайные сношения с кем-то в Хоббитании. Злоречивы могут найтись и в других домах, кроме дома герцога Теодена. Стояла ли дата на бочонках?

— Да,- ответил Пин.- Это урожай 1417 года, прошлого, ой, нет, конечно, уже позапрошлого: хороший был год.

— А, ладно, надо надеяться, что какое бы зло ни затевалось тогда, оно теперь миновало. В любом случае, это сейчас вне пределов нашей досягаемости,- со вздохом промолвил Арагорн.- Тем не менее, я думаю, что должен упомянуть об этом обстоятельстве Гэндальфу, хотя оно может показаться и мелочью среди его великих дел.

— Хотел бы я знать, чем он занимается,- сказал Мерри.- Дело уже к вечеру. Пойдёмте осмотримся! Теперь-то, Бродяжник, ты можешь войти в Скальбург хоть сейчас, если пожелаешь. Но это не очень приятное зрелище.

Голос Сарумана

Они прошли сквозь разрушенный туннель и встали на куче камней, разглядывая тёмный утёс Ортханка и его многочисленные окна, всё ещё грозные, несмотря на разруху вокруг. Вода уже почти спала. Там и сям оставались тёмные лужи, покрытые пеной и обломками крушения, но большая часть широкого круга была опять открыта: грязная пустошь с разбросанными в беспорядке камнями, изрытая чёрными дырами и утыканная столбами и колоннами, пьяно склонившимися в разных направлениях. По краям разбитой чаши виднелись глубокие канавы и огромные насыпи, словно галька, нашвырянная сильным штормом, а за ними взбегала вверх зелёная извилистая лощина, переходя в глубокое ущелье меж тёмных отрогов гор. На другой стороне разорённого круга они увидели прокладывающих себе путь всадников. Они двигались с северной стороны и уже почти приблизились к Ортханку.

— Там Гэндальф, Теоден и его люди! — сказал Леголас.- Давайте пойдём к ним навстречу!

— Идите осторожно! — предупредил Мерри.- Тут есть подвижные плиты, которые могут опрокинуться и сбросить вас в яму, если вы не побережётесь.

Они медленно пошли по остаткам дороги, ведущей от ворот к Ортханку; плиты её были разбиты и облеплены грязью. Всадники, увидев, что они приближаются, задержались в тени утёса и подождали их. Гэндальф поскакал вперёд навстречу друзьям.

— Ну вот, у меня была интересная дискуссия с Древобородом, мы вместе составили кое-какие планы,- сказал он,- и, кроме того, получили совершенно необходимый отдых. А теперь мы опять должны двинуться в путь. Надеюсь, что ваши друзья тоже отдохнули и подкрепились?

— Да,- ответил Мерри.- Но наша дискуссия началась и окончилась дымом. Надо сказать, благодаря этому мы несколько лучше расположены к Саруману, чем прежде.

— Неужели? — спросил Гэндальф.- Ну что ж. А я нет. Теперь у меня перед уходом осталась последняя задача: я должен нанести Саруману прощальный визит. Это опасно и, вероятнее всего, бесполезно, но я обязан это сделать. Те, кто захочет, могут пойти со мной. Но остерегайтесь! И без насмешек! Сейчас не время для этого.

— Я пойду,- сказал Гимли.- Я хочу увидеть его и узнать, действительно ли он так похож на тебя.

— А как ты это узнаешь, мастер гном? — спросил Гэндальф.- При желании Саруман может показаться тебе похожим на меня, если это будет соответствовать его цели. Или ты уже достаточно мудр, чтобы различать все его подлоги? Что ж, может быть. Посмотрим. Возможно, он постесняется предстать сразу перед многими разными глазами. Но я приказал всем энтам не стоять на виду, так что, быть может, мы заставим его выйти.

— А в чём опасность? — спросил Пин.- Он будет стрелять в нас или лить из окон огонь? Или он может наложить на нас чары на расстоянии?

— Последнее очень возможно, если вы легкомысленно подскачете к его дверям,- ответил Гэндальф.- Но неизвестно, что именно он может сделать или что попытается испробовать. Небезопасно приближаться к загнанному в угол дикому зверю. И Саруман обладает могуществом, о котором вы и не подозреваете. Берегитесь его голоса!

Теперь они приблизились к подножью Ортханка. Он был чёрен, а утёс блестел, словно мокрый. Края многогранных камней были острыми, будто только что высеченными. Несколько царапин и мелких плоских выбоинок у подножья — вот и все следы, оставленные яростью энтов.

С восточной стороны высоко над землёй меж двух столбов были большие двери, а над ними — закрытое ставнями окно, выходящее на балкон, загороженный железными прутьями. К дверям вёл крутой пролёт из двадцати семи широких ступеней, каким-то неизвестным образом высеченных из того же чёрного камня. Это был единственный вход в башню, но в её уходящих ввысь стенах было пробито множество узких окон, прячущихся в глубоких амбразурах. Издали они выглядели как маленькие глазки на отвесных стенах из рога.

У основания лестницы Гэндальф и герцог спешились.

— Я собираюсь подняться,- сказал Гэндальф.- Я был в Ортханке и знаю грозящую мне опасность.

— И я тоже поднимусь,- сказал герцог.- Я стар и больше не боюсь опасностей. Я хочу поговорить с врагом, который причинил мне столько зла. Эомир пойдёт со мной и присмотрит, чтобы мои старые ноги не дрожали.

— Как хочешь,- отозвался Гэндальф.- Со мной пойдёт Арагорн. Остальных оставь дожидаться нас у подножья лестницы. Они увидят и услышат достаточно, если будет на что смотреть и что слушать.

— Нет,- возразил Гимли.- Мы с Леголасом хотим увидеть всё поближе. Мы с ним одни представляем здесь оба наших народа. Мы тоже хотим сопровождать вас!

— Тогда идём! — сказал Гэндальф и начал подниматься по лестнице. Рядом с ним шёл Теоден.

Всадники беспокойно сидели на лошадях по бокам лестницы и мрачно поглядывали на высокую башню, опасаясь, что с их господином может случиться недоброе. Мерри и Пин сидели на нижней ступеньке, чувствуя себя неуверенно и небезопасно.

— Верных полмили до ворот, да ещё и по грязи,- бормотал Пин.- Хотел бы я как-нибудь незаметно ускользнуть отсюда обратно в караульню! И зачем мы сюда потащились? Нас не звали.

Гэндальф встал перед дверями Ортханка и стукнул по ним своим посохом. Раздался гулкий звук.

— Саруман, Саруман! — крикнул он громко и повелительно.- Саруман, выходи!

Ответа некоторое время не было. Наконец открылось окно над дверьми, но в тёмном отверстии никто не показался.

— Кто здесь? — спросил голос.- Что вам надо?

Теоден вздрогнул.

— Мне знаком этот голос,- сказал он.- И я проклинаю тот день, когда впервые прислушался к нему.

— Ступай и приведи Сарумана, раз уж ты стал его лакеем, Грима Злоречив,- сказал Гэндальф.- И не трать наше время!

Окно захлопнулось. Они ждали. Внезапно зазвучал другой голос, тихий и мелодичный, и звук его зачаровывал. Те, кому доводилось прислушиваться к этому голосу без опаски, редко могли повторить услышанные ими слова, а если и могли, то начинали удивляться, как мало они значили. Большинство же помнило только, что слушать его было наслаждением; всё, что он произносил, казалось мудрым и убедительным, и в слушателях просыпалось желание поспешно согласиться с ним, чтобы и самим выглядеть мудрыми. Другие же речи казались им по контрасту путанными и нескладными, и, если они противоречили голосу, в очарованных им сердцах просыпался гнев на говоривших. На некоторых чары действовали только пока голос обращался непосредственно к ним, а когда он заговаривал с другими, то прежние слушатели улыбались, как люди, разобравшиеся в ловком фокусе, на который остальные смотрят, разинув рот. Многим же достаточно было лишь звука этого голоса, чтобы покориться ему; но для тех, кого голос подчинил, действие чар продолжалось и тогда, когда они были далеко, и они постоянно слышали убеждающие нашёптывания этого мягкого голоса. Но никто из слушающих этот голос не оставался равнодушным, никто не мог без усилия мысли и воли отбросить его требования и приказы, пока хозяин голоса владел им.

— Да? — спросил сейчас этот голос кротко.- Зачем вы тревожите меня? Вы не хотите дать мне покоя ни днём, ни ночью?

Его тон был тоном доброжелательного сердца, огорчённого незаслуженной несправедливостью.

Они поражённо подняли глаза, ибо не слышали, как Саруман подошёл, и увидели фигуру, которая стояла у перил балкона и смотрела на них сверху вниз: старик, закутанный в большой плащ, цвет которого нельзя было определить точно, потому что он изменялся при его движениях или когда они водили глазами. Лицо его было продолговатым, лоб высоким, глаза — запавшие и тёмные с неуловимым выражением, однако взгляд, обращённый на них, был степенным, доброжелательным и немного усталым. Его волосы и борода были белыми, но у губ и ушей проглядывало несколько тёмных прядей.

— Похож и непохож,- пробормотал Гимли.

— Но к делу,- сказал мягкий голос.- По крайней мере, двух из вас я знаю по именам. Гэндальфа я знаю слишком хорошо, чтобы надеяться, что он будет искать здесь помощи или совета. Но ты, Теоден, Властелин Герцогства Ристания, славный своим благородным гербом, но ещё более благородным выражением лица, присущему роду Эорла. О, достойный сын Тенгеля Триждыславного! Почему ты не пришёл прежде и как друг? Ибо я очень хотел видеть тебя, могущественнейший владыка западных стран, и особенно в эти последние годы, чтобы уберечь тебя от глупых и дурных советов, которые тебе давали! Неужели теперь уже поздно? Несмотря на обиды, нанесённые мне, в которых воины Ристании — увы! — тоже принимали участие, я, тем не менее, мог бы спасти тебя и избавить от краха, который неотвратимо приближается, если ты и дальше поскачешь по избранному тобою пути. В действительности лишь я один могу сейчас тебе помочь.

Теоден открыл рот, словно хотел заговорить, но ничего не сказал. Он взглянул вверх в лицо Сарумана с тёмными степенными глазами, устремлёнными на него, а затем на Гэндальфа, который стоял рядом с ним, и казалось, что он колеблется. Гэндальф не шевельнулся; он стоял молча, как камень, как тот, кто терпеливо ждёт сигнала, который ещё не прозвучал. Всадники сначала было зашевелились, сопроводив слова Сарумана одобрительным бормотанием, а затем также затихли, словно зачарованные. Им казалось, что Гэндальф никогда не обращался столь учтиво и почтительно к их господину. Грубым и злонамеренным показалось им всё, что он