История одной дружбы

Ю. И. Рубан, А. И. Рубан
u0-weu-d2-b92c9733f40abb7fb31f52928b229238^pimgpsh_fullsize_distr.jpg

Аннотация. Статья приоткрывает страничку истории бессмертной дружбы двух «античных христиан», воспетую одним из них. Памяти своего Великого друга он посвятил надгробное Слово и традиционный в античной лирике цикл эпитафий. Публикуемые здесь эти проникновенные стихи, впервые полностью переведённые размером оригинала, вносят новые черты в традиционные образы внешне невозмутимых святителей. Статья и комментарии вводят читателя в атмосферу уникальной церковной эпохи, богословское содержание которой во многом определили именно наши герои.​



К ИСТОРИИ ОДНОЙ ДРУЖБЫ
(Василий Великий и Григорий Богослов)


История сохранила нам немало примеров дружбы достохвальных мужей, прославившихся в делах брани, на поприще учености либо благочестия, – как язычников, так и почитателей единого Бога. Не пытаясь собрать имена многих адамантов в ожерелье славы, назовём лишь всем известных Гильгамеша и Энкиду, Давида и Ионафана, Ахилла и Патрокла, Августа и Мецената. Но сколь ни сильна выраженная в слове и на деле их привязанность друг ко другу, её всё же превосходит божественная любовь двух великих каппадокийских христиан, Василия и Григория, – превосходит настолько, насколько небо отстоит от земли. «В сравнении с нами ничего не значили их Оресты и Пилады, их Молиониды [1] , прославленные Гомером», – так свидетельствовал сам Григорий в знаменитом надгробном Слове своему другу [2] .

С непередаваемой живостью и утонченной трогательностью он, выученик известного ритора Гимерия [3] , поведал в нём историю своей встречи с Василием в дни золотой студенческой юности, пришедшейся на бурные 50-е годы IV столетия. Это произошло в Афинах, «обители наук», которые всегда останутся для Григория «подлинно золотыми». [4]

Он уже находился в этом городе, когда туда прибыл будущий Василий Великий, готовившийся к юридической карьере и совершенствовавший себя в лучших риторических школах Каппадокии и Константинополя. Впрочем, молва об этом необыкновенном человеке достигла Афин гораздо раньше, чем волны Эгейского моря вручили корабль с находящимся на его борту Василием пристани Пирея. Человек аристократического происхождения, чья изящная худощавая фигура всю жизнь облекалась в простое, даже утрированно простое одеяние, Василий с юношеских лет обладал той величавой серьезностью и благородством, которые избавили его от обязательных для новичков грубоватых шуток афинских студентов. Уже тогда чувствовалось, что Бог уготовал ему особое поприще, а позднее, ещё при жизни, получил он от современников прозвание «Великий».

Григорий, сразу узревший ореол, окружавший новоприбывшего ученика, убедил своих собратьев в неуместности совершения над ним театрализованного обряда посвящения в студенты. «И это было началом нашей дружбы. Отсюда первая искра нашего союза. Так уязвились мы любовью друг к другу» [5] .

Вскоре Григорию пришлось участвовать в диспуте между Василием и надменными армянскими софистами, не могущими согласиться с превосходством новичка во всех науках. И этот второй случай, свидетельствует он сам, «возжигает в нас уже не искру, но светлый и высокий пламенник дружбы. <...> Когда же, по прошествии некоторого времени, открыли мы друг другу свои желания и предмет оных – любомудрие [6] , тогда уже стали мы друг для друга всё – и товарищи, и сотрапезники, и родные. Одну имея цель, мы непрестанно возрастали в пламенной любви друг к другу. <...> В таком расположении друг ко другу, такими золотыми столпами, как говорит Пиндар, подперши чертог добростенный [7] , простирались мы вперёд, имея содейственниками Бога и свою любовь. О, перенесу ли без слёз воспоминание об этом! <...> Казалось, что одна душа в обоих поддерживает два тела. <...> Мы были один в другом и один у другого. У обоих нас одно было упражнение – добродетель, и одно усилие – до отшествия отсюда, отрешаясь от здешнего, – жить для будущих надежд» [8] .

Но Василий и Григорий не могли предположить всего того, что ожидает их в будущем, какому вихрю испытаний они, ставшие пастырями человеческих душ, будут подвергнуты, каким тернистым окажется жизненный стадий каждого, пробежав который, получат они из рук Иисуса Христа свои венцы нетления и вечной славы [9] .

История дальнейшей жизни друзей, вернувшихся на родину (благодаря этим светочам Каппадокия и стала центром богословской образованности на Востоке), – это история борьбы за единство Церкви, жизнь которой «дробилась на множество мелких ручейков» [10] . Святой Василий, ставший в 370 году епископом Кесарии, первенствующей кафедры всего Понтийского диэцеза, вынес это единство на своих плечах. Ноша была почти непосильна, и он умер ещё до исполнения ему пятидесяти лет. В год его смерти церковное общение арианствующего Востока с православным Западом стало свершившимся фактом (Антиохийский собор, сентябрь – октябрь 379 г.). «Но Василий Великий не дожил до этого события: как и Моисей, он довел свой народ только до границы земли обетованной. Василий Великий скончался 1 января 379 года, оплаканный кесарийцами без различия состояний и даже вероисповеданий (и язычниками, и евреями). <...> Григорий, находившийся в Селевкии Исаврийской, был тяжело болен, когда <...> дошла до него туда печальная весть о смерти глубоко им любимого Василия. Он лишён был утешения быть на его погребении и лишь впоследствии почтил своего друга блестящим похвальным Словом» [11] , – «лебединой песнью» самого Григория.

Для окончательного же прекращения смуты на христианском Востоке православным надлежало «стать твёрдою ногою в Константинополе. Этот подвиг выпал на долю Григория Богослова» [12] . В том же 379 году он отправился в столицу и, несмотря на противодействия ариан и арианствующих (дело доходило до покушения на его жизнь), «твёрдо отстоял себя и православие», получив за свои блестящие догматические Слова, собиравшие толпы народа, имя Богослова [13] .

Созванный вскоре Константинопольский Собор (II Вселенский, май – июнь 381 г.), подтвердил веру 318-ти Никейских отцов и тем подвёл определённую черту под продолжавшимися несколько десятилетий триадологическими спорами. Но ради восстановления хрупкого церковного единства Григорию пришлось уйти в добровольное изгнание, сложив с себя высокий сан предстоятеля столичной кафедры и председателя Собора. Время ждало не моралиста, а политика (впрочем, как и почти всегда). Трезво оценив ситуацию, он обратился к участникам Собора со словами: «Если из-за меня возникают затруднения для церковного мира, то я готов быть вторым Ионой: пусть меня бросят в море!» [14]

Григорий сознавал, что ему плохо удаётся роль придворного архиерея-политика. Простая монашеская жизнь с её отсутствием вельможных привычек казалась многим несовместимой с положением патриарха, непростительным «сумасбродством», невыносимым укором собственному образу жизни [15] . К этому присоединялись внутренняя свобода и независимость интеллектуала и поэта пред лицом власть предержащих: «Желаю чтить престолы, но только издали!» – заявлял он [16] .

Другие, напротив, находили Григория слишком мягким: «Он не воспользовался переменою внешних обстоятельств и "ревностию самодержца" для того, чтобы отплатить арианам за зло» [17] . Многим «серединным» епископам «он был неприятен как несмолкаемый проповедник той истины, что Святой Дух есть Бог» [18] . Думается, сам Григорий был бы весьма удивлен, узнав, что его арианствующие гонители изображаются на иконах в виде сонма благостных «святителей», восседающих друг подле друга с притворным единодушием.

Мы почти ничего не знаем о последних годах жизни Григория Богослова, прошедших в провинциальной безвестности. Неведома и точная дата его смерти (после 390 года). Впрочем, сам Григорий, «отторгнутый от великого союза» с другом [19] , считал свою жизнь уже завершённой. Это настроение выражено и в нижеприводимых эпитафиях, особенно № 2 и 6; последняя написана от лица вкушающего небесное блаженство святого Василия [20] . «Для того и соблюдён я на земле, чтобы надгробными речами сопровождать братий», – говорил он, обращаясь к умершей сестре Горгонии [21] .

Вскоре земные дела были окончены, родные и друзья оплаканы и погребены, и ничто уже не препятствовало Григорию воссоединиться со своим другом. Золотая цепь, выкованная в годы далекой юности, связала их навсегда.



Святой Григорий Богослов

ЭЛЕГИИ НА СМЕРТЬ СВЯТОГО ВАСИЛИЯ ВЕЛИКОГО,
АРХИЕПИСКОПА КЕСАРИИ КАППАДОКИЙСКОЙ [1]


2

Тело, я прежде считал, без души сможет жить, о Василий,
Друг мой, служитель Христа, только не я без тебя.​
Я перенёс твою смерть – и живу. Для чего? Вознеси же
Ты в небеса и меня, в хоры блаженных к себе.​
Не забывай меня! Я, гроб свидетель, тебя не забуду.
Если бы даже хотел. Клятва Григория в том.​

3

Сразу, лишь мудрого в Боге Василия душу уносит
Троица, он же с земли радостно к Ней поспешил,​
Воинство всё в небесах взликовало, встречая пришельца.
Каппадокийцев же весь город [2] оплакал его;​
Даже вселенная вопль испустила: «Умер глашатай! [3]
Скрепа погибла навек славного мира с тобой».​

4

Мир сотрясается весь [4] от враждебных речей недостойно,
Троицы, равной во всём, единомощной [5] удел.​
Горе! Василия губы уже ведь сомкнуты молчаньем;
К жизни вернись! И своим словом, служеньем своим​
Смуту смири. Ведь явил только ты своей жизни теченье –
Равное слову, и речь – равную жизни твоей.​

5

Бог Вседержитель един [6] ; и один архипастырь достойный, –
Тот, кого видел наш век, – ты, о Василий, из всех:​
Истины громозвучащий посланец, сияющий светоч
Люда Христова, красой светозарящий души,​
Понта и каппадокийцев великая слава. И ныне
Я умоляю: и впредь жертвы за мир приноси.​


6

Я здесь покоюсь, Василия сын, архипастырь Василий,
Лучший Григория друг, сердцем его я любил.​
Тут кесарийцы меня погребли. Так даруй ему, Боже,
Всякое благо и пусть жизни достигнет скорей​
Нашей [7] . Какая же польза, что медлит, тоскуя в юдоли,
Тот, кто стремится достичь дружбы небесной высот?​

7

Ты на земле ещё тихо дышал, а Христу уже всё ты –
Душу и тело, слова, руки свои посвятил,​
Вышняя слава Христа, о Василий, опора священства,
Веры расколотой [8] столп, более крепкий теперь.​

8

Милые сердцу Афины! [9] Всеобщий храм дружбы! Витийство!
Божеской жизни обет, принятый нами давно!​
Знайте: Василий, в согласье с желаньем, – на небе, Григорий
Здесь на земле до сих пор, узы неся на устах [10] .​

9

О кесарийцев великая слава! Пресветлый Василий!
Грома удар – твоя речь, молния – жизнь на земле.​
Всё же священный престол [11] ты покинул. Христово желанье
Это: скорее сопрячь с Царства сынами тебя.​

10

Духа глубины обнял ты умом без остатка, всецело –
Мудрость земную, для нас храмом ты был во плоти.​
Ты управлял восемь лет [12] почитающим Бога народом,
Это, Василий, твоих подвигов малость земных.​

11

Здравствуй, Василий! Хотя тебя нет на земле уже с нами.
Это Григорий тебе надпись на гроб посвятил.​
Ты это слово любил. Так прими же, Василий, подарок
Столь ненавистный, но мне – дружбой завещанный долг.​

11b

Эти двенадцать элегий, о богоподобный Василий,
Прах твой желая почтить, в дар я, Григорий, принёс.​


Комментарии к элегиям

[1] Перевод выполнен но изданию: Anthologia Graeca. II. Вuch VII–VIII. Grechisch – Deutsch / Ed. Beckby. München, [1957]. S. 448–454. Нумерация эпитафий – по этому же изданию. (Первая эпиграмма не входит в этот цикл.) Распределение стихов между эпитафиями не совпадает в различных изданиях, их число поэтому возрастает до двенадцати. (Смотрите также их русский прозаический перевод: Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, архиепископа Константинопольского: Изд. 3-е. М., 1889. Т. V. С. 316–318.) Предлагаемый здесь полный перевод цикла элегий святого Григория на смерть его друга размером подлинника (элегический дистих – сочетание гекзаметра с пентаметром) впервые был опубликован нами в 1997 году (см. ниже примечания к статье). Эпитафии № 2–11 перевел Анатолий Рубан, № 11b – Юрий Рубан. Последнему также принадлежит статья и примечания. Комментарии написаны совместно. Без преувеличения можно сказать, что святой Григорий – не менее Поэт, чем Богослов, при этом один из плодовитейших поэтов Античности. См.: Говоров А. Святой Григорий Богослов, как христианский поэт. Казань, 1886. Общее количество стихотворений Григория автор исследования определяет числом 408; общее количество стихотворных строк – 17 531 (с. 302). В этот счет не входит поэма «Христос Страстотерпец» (2151 строка), принадлежность которой Григорию дискутируется до последнего времени. Эпиграммы Григория (в том числе и надгробные, эпитафии) занимают всю восьмую книгу Палатинской антологии (254 эпиграммы).
Современному читателю следует помнить, что в период Античности эпиграмма (букв. «надпись»), в отличие от современного одиозного значения термина, – это почтенный жанр лирики. По содержанию эпиграммы делятся на посвятительные, любовные, надгробные и др.

[2] Каппадокийцев же весь город... – Кесария (Цезарея) Каппадокийская, столица римской провинции Каппадокия, центр Малой Азии.

[3] Умер глашатай, скрепа погибла навек... – Смысл 5-й и 6-й строк: умер Василий Великий, – глашатай мира и одновременно сам – скрепа и залог мира среди людей.

[4] Мир сотрясается весь... – Имеется в виду борьба между православными сторонниками св. Афанасия Александрийского, поддерживаемого Римом, и бесчисленными восточными партиями ариан и так называемых «полуариан». Длившаяся десятилетиями (с начала 20-х годов IV в.) и вызвавшая к жизни ряд церковных соборов, в работу которых вмешивались римские императоры, сторонники разных христианских партий, эта полемика завершилась только на II Вселенском Соборе 381 г.

[5] Троицы ... единомощной – этим определением Григорий подчёркивает православное учение о сущностном равенстве (хомоусии, омоусии, то есть единосущии) Лиц Святой Троицы.

[6] Бог Вседержитель един... – Против еретичествующих ариан, считавших Бога Сына «Творением» Бога Отца и отрицавших тождество Их божественной природы (сущности), а потому как бы разделявших на «разных Богов» Единую Троицу.

[7] Всякое благо и пусть жизнь достигнет... нашей – т. е. жизни на небесах.

[8] Веры расколотой ... – из-за ересей и церковных разделений (см. выше комм. 4).

[9] ... Афины – Григорий учился в этом городе в 348–358, а Василий – в 351–356 гг.

[10] Вероятно, намёк на удаление Григория со столичной кафедры и прекращение церковно-общественной деятельности.

[11] ... священный престол ... – архиепископская кафедра Кесарии Каппадокийской.

[12] ... восемь лет ... – с 370 года по 1 января 379 года.


Примечания к статье

* Статья публиковалась дважды. См.: ΜΟΥΣΕΙΟΝ: Профессору Александру Иосифовичу Зайцеву ко дню семидесятилетия; Сб. статей / Отв. ред. В. С. Дуров. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997. С. 244–251; а также: Верующий разум. Журнал Отдела религиозного образования и катехизации Санкт-Петербургской митрополии. № 2(2) 2013. С.107–114 (под заголовком "Дружбой завещанный долг..."). Настоящая электронная публикация осуществляется, с небольшими дополнениями, по второму изданию.

[1] Молиониды – Еврит и Ктеат, братья-близнецы. У Гесиода и позднейших писателей они представляются сросшимися вместе (diphyeis). Об иных хрестоматийных парах друзей см.: Афанасьева В. К. Гильгамеш и Энкиду. М., 1979; Мифы народов мира: Энциклопедия: В 2 т. Изд. 2-е. М., 1987–1988; О дружбе Давида с Ионафаном – 1-я Книга Царств 18:1–4; 19:1–7; 20 (ст. 41–43, – прощание, – сюжет известной картины Рембрандта); 2-я Книга Царств 1:17–27 (плач Давида по Саулу и Ионафану).

[2] Слово 43, надгробное Василию, архиепископу Кесарии Каппадокийской // Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, архиепископа Константинопольского: Изд. 3-е. М., 1889. Т. IV. С. 62.

[3] Аверинцев С. Византийская литература // История всемирной литературы: В 9 т. М., 1984. Т. 2 / Редкол.: X. Г. Короглы, А. Д. Михайлов, П. А. Гринцер. С. 342.

[4] Слово 43... С. 53.

[5] Там же. С. 57.

[6] «Любомудрие» – буквальный церковнославянский перевод греческого слова философиа (философия), долго употреблявшийся и в русской богословской литературе. Термин сохранён в этом несколько архаичном переводе XIX века намеренно, поскольку гораздо лучше выражает смысл сказанного Григорием, чем современное «философия». В настоящее время «объективная» (поскольку светская) наука философия противопоставлена «субъективному» (поскольку церковному) богословию, что узаконено разделением специализаций и учёных степеней. Но для каппадокийцев такого разделения не существовало! Высшей философией («любовью к Мудрости») была для них любовь к Богу, сопровождавшаяся стремлением выразить Божественное Откровение в филигранных терминах античной философии, достигшей к тому времени вершины своего развития. Именно их вклад в православную Триадологию (учение о Святой Троице) стал решающим в догматической победе над арианством и основой соборного определения, вошедшего в наш Символ веры.

[7] Вольный пересказ первых строк оды Пиндара Агесию из Сиракуз, на победу в колесничном ристании на месках [мулах]: «Златыми подпирая крепко-/стенный столпами притвор / здания, словно великолепный чертог / строим» (пер. М. Амелина).

[8] Слово 43... С. 58–60.

[9] См.: Первое Послание к Корифянам ап. Павла 9:24–25. Павел сравнивает христиан с атлетами, бегущими «на ристалище» (греч. эн стадио). Первоначально словом «стадий» (стадион) обозначалось расстояние, которое должен был пробежать бегун на короткую дистанцию (олимпийский стадий = 192, 28 м), а затем – место, где проводились соревнования по бегу и другие спортивные состязания. Отсюда – наше слово «стадион» (но уже с ударением на последнем слоге).

[10] Болотов В. Лекции по истории Древней Церкви: В 4 т. Пг., 1918. Т. 4. С. 95.

[11] Там же. С. 103, 106.

[12] Там же. С. 104.

[13] Там же. С. 106.

[14] Смотрите красочное описание хода заседаний II Вселенского собора в автобиографической поэме Григория «На мою жизнь» (Русский прозаический перевод: Творения... Т. VI. С. 47 сл.). Вот как изображает он столкновение епископов Запада и Востока (приведшее в конечном итоге к его отставке): «Те и другие сошлись между собою (скажу нечто в подражание трагикам), как вепри, остря друг на друга свирепые зубы и искошая огненные очи. Коснувшись же многих вопросов, причём водились более раздражением, нежели разумом, и в моём деле усмотрели они нечто весьма горькое <...>» (С. 56).

[15] Покидая столицу и обращаясь последний раз к собору, Григорий так изъяснил своё несоответствие занимаемому им ранее высокому сану: «На меня неприятно действует приятное для других, и увеселяюсь тем, что для других огорчительно. Посему не удивился бы, если бы меня, как человека беспокойного, связали и многие признали сумасбродным. <...> Не удивился бы, если бы почли меня исполненным вина, как впоследствии учеников Христовых за то, что стали говорить языками; почли не зная, что это сила Духа, а не исступление ума. <...> Может быть, и ещё за то будут порицать меня (ибо уже и порицали), что нет у меня ни богатого стола, ни соответственной сану одежды, ни торжественных выходов, ни величавости в обхождении. Не знал я, что мне должно входить в состязания с консулами, правителями областей, знатнейшими из военачальников, которые не знают, куда расточить своё богатство, – что и мне, роскошествуя из достояния бедных, надобно обременять своё чрево... Не знал я, что и мне надобно ездить на отличных конях, блистательно выситься на колеснице, – что и мне должны быть встречи, приемы с подобострастием, что все должны давать мне дорогу и расступаться предо мною, как пред диким зверем, как скоро даже издали увидят идущего. Если это было для вас тяжело, то оно прошло. Простите мне эту обиду. Поставьте над собою другого, который будет угоден народу, а мне отдайте пустыню, сельскую жизнь и Бога» (Слово 42 – прощальное, произнесенное во время прибытия в Константинополь 150 епископов // Творения... Ч. IV. С. 35–37).

[16] На мою жизнь // Творения... Ч. VI. С. 58.

[17] Болотов В. Лекции... Т. IV. С. 112.

[18] Там же. Называя этих людей «двоесловными» или «двусмысленными», Григорий констатировал: «Держась середины, они принимают всякое мнение. И это было бы ещё хорошо, если бы они действительно держались середины, а не предавались явно противной стороне» (цит. по: Карташев А. В. Вселенские соборы. Клин, 2004. С. 172–173). В результате, для умиротворения арианствующих иерархов были приняты такие «сверхтолерантные» формулировки, что в них Святой Дух не назван не только «Единосущным (Отцу)», но даже и просто «Богом»! Решительный противник терминологического «лукавства», св. Григорий был бы очень удивлён тем, что эти явно временные определения, родившиеся в компромиссной атмосфере II Вселенского собора, до сих пор сохраняются в нашем Символе веры. На это парадоксальное обстоятельство справедливо указывал известный русский богослов (См.: Карташев А. В. Ук. соч. С. 261, прим. 1).

[19] Слово 43... С. 111.

[20] Душевное состояние тех лет воплощено и в кратком письме к ритору Евдоксию. «Ты спрашиваешь, как наши дела? Очень плохи. Не стало моего Василия, не стало и Кесария, брата духовного и брата плотского. Вместе с Давидом взываю: "Отец мой и мать моя оставили меня!" (Пс. 26:10). Недугует тело, близка старость, кругом заботы, дела угнетают, друзья не верны, Церковь не имеет пастыря. Ушло прекрасное, обнажилось злое. Мы плаваем во мраке, нигде не видно маяка. Христос уснул. Что ещё будет? От зол одно избавление – смерть. Но и тамошнее страшит меня, если судить по здешнему» (Памятники византийской литературы IV—IХ вв. С. 76–77). К последним годам жизни относится также Параклитикон («Песнь увещательная»), написанный элегическими дистихами. Его перевод размером подлинника сделал митр. Московский Филарет (Дроздов) во время пребывания в Гефсиманском скиту (август 1866 г.). См.: Чтения в Московском Обществе любителей духовного просвещения. М., 1867. Кн. 3. С. 17–18 (с параллельным греческим текстом).

[21] Творения ... Ч. I. С. 233.
  • Like
Реакции: 4 человек

Комментарии

Нет комментариев для отображения
Сверху