Под вечер в Гатчине. Памяти прот. Иоанна Преображенского

Ольга Ивановна Валькова
Под вечер в Гатчине
Памяти протоиерея Иоанна Преображенского
(† 16/29.1.1991)

В те давние времена не приходилось особенно раздумывать, в какую церковь идти к службе. У нас выбор был только из двух возможностей: или в Лавру, в Троицкий собор ее, или в Никольский.
До Лавры легче было добираться — на метро. Привлекала и отъединенность этого места. Едва ступишь за бывшие монастырские ворота под Надвратной церковью — наступала тишина. Темный коридор, мощенный булыжником, между двумя кладбищами — Лазаревским и Тихвинским — приводил к речке Монастырке. Внизу, под мостом, плескались утки. Впереди розовела над рекой Благовещенская церковь (теперь — музей); по другую сторону моста тянулись бывшие келии. Поднимались с высоких тополей стаи черных птиц и неслись за митрополичьи покои наискось, минуя черную пропасть коммунистической площадки.
Во всех зданиях Лавры размещались поселенцы: какой-то завод, станция переливания крови, может, и многие другие учреждения. Казалось, что там, за освещенными окнами, люди обреченно делают свое ненужное дело.

В самом Троицком соборе царил тогда особый духовный подъем. Прихожане помнили еще, как возвращали храм верующим в 1959 году, так и не сумев за 20 лет создать в нем дом занимательной науки. Сколько было радости, энтузиазма, личного участия в восстановительном ремонте. Появился настоящий хор под управлением Павла Герасимова. Носился слух, что его настойчиво приглашали в Капеллу дирижером светского хора. Даже слишком настойчиво. И он, дабы положить конец этим посягательствам, принял сан диакона. Тогда его оставили в покое. Правда, он почти никогда не служил, но внутри храма всегда появлялся в черном подряснике.

Поначалу пятеро священников, как бы сплотившись вместе, служили в Троицком соборе довольно долгое время. Среди них находился и отец Иоанн Преображенский, митрофорный протоиерей. К елеепомазанию он всегда выходил за прямоугольное ограждение, вытянувшееся от солеи почти до центра храма. Останавливался у решетки, справа. Постоянство это было привычно и вместе с тем — радостно.
Когда мы ближе познакомились с отцом Иоанном в доме батюшки Петра Белавского, то каждый раз за праздничной всенощной в Лавре стали подходить именно к нему. Елеепомазание в соборе всегда совершалось чинно, хотя собиралась, как правило, большая толпа. Порой случались неожиданности.
Однажды молодая девушка с непокрытой головой, модно одетая — не церковная, значит, — вбежала в собор и быстро устремилась вперед. И вдруг со всего роста упала навзничь, не достигнув решетки, где находился отец Иоанн — как обычно. Бросились ей помогать, подняли. Она, постояв, пробормотала: «Все хорошо, все хорошо». И покорно удалилась из храма. Другой раз молодой человек, очевидно, редко посещавший церковь, горя нетерпением, вдруг спросил меня — я стояла неподалеку от отца Иоанна:
Это Патриарх?
Нет. Это — митрофорный протоиерей.
Что это значит?
Объяснила.
А может он стать Патриархом?
Конечно, может, если на то будет воля Божия.
А как?
Его интересовал церковный путь…
Он должен тогда стать монахом, потому что женатым священникам не дозволяется принимать епископский сан…
А Патриарх — епископ?
Я поняла, что пора беседу прекратить: ведь длилась служба.

* * *
Жительствовал отец Иоанн в Мариенбурге и на место служения своего ездил пригородной гатчинской электричкой. Изредка только оставался ночевать в городе. Как-то ранним утром пришлось нам добираться этим путем от станции Можайская до станции Тайцы — всего одну остановку. Ехали в аптеку за дефицитным лекарством.
Вбегаем в вагон. Он пуст. А мы искали людей: опасались в такую зимнюю рань каких-нибудь происшествий. Огляделись: в середине вагона у окна спит человек. Подходим ближе, а это оказывается отец Иоанн! Сразу отлегло от сердца. И вопрос сразу: будить? Решаем — нет: видимо, измучен он и вечерней службой накануне и ранним вставанием. А поезд уже подлетает к Тайцам. Неслышно выскальзываем на платформу. Проходя по перрону мимо, смотрю я в окно и вижу: отец Иоанн проснулся, собрался в нашу сторону и благословляет нас наперсным крестом!

В Мариенбурге отец Иоанн жил в своем доме, совсем неподалеку от церкви Покрова Божией Матери. Когда у настоятеля этой церкви батюшки Петра Белавского по случаю именин или в другие праздники собирались гости, отец Иоанн часто оказывался среди них и всегда оживлял общество как интересный, талантливый собеседник. Он обладал тонким чувством юмора и умел ярко показать с этой стороны многие пережитые события, сохраняя, однако, во время рассказа совершенно невозмутимую серьезность.
Так однажды живописал он удивительные перипетии, сопровождавшие послевоенный ремонт знаменитого Троицкого собора во Пскове. Местные власти сопротивлялись, как только могли, быстрому возрождению святыни и тут же сами оказывались невольными пособниками Божьего дела. После завершения строительства освящение собора возглавил специально прибывший для этого Патриарх Алексий I. В конце концов в городской гостинице был устроен праздничный банкет, но между столиками сновали — ба, знакомые все лица! — сотрудники местных органов, переодетые в форму официантов.
Другой раз — уже в более поздние времена — отцу Иоанну как дежурному священнику довелось служить панихиду над могилой адмирала Епанчина, похороненного на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры. Кладбище это находилось тогда еще в полном запустении: где могила адмирала — никто толком не знал. А в Ленинград из княжества Лихтенштейн прибыл известный меценат, Эдуард Фальц-Фейн, потомок и близкий родственник покойного адмирала.
И с уморительной пунктуальностью повествовал отец Иоанн о неуклюжей суете советских властей вокруг этого, непривычного для них, «мероприятия».

* * *
…Стоял теплый, ясный день начала осени — 6 сентября по новому стилю. В Мариенбург на именины батюшки Петра, как обычно, съехались многие священнослужители. После службы, уже на крыльце дома вдруг спохватились, что ближайшего соседа — протоиерея Иоанна Преображенского — почему-то нет. Выяснилось, что он болен.
И вот, когда окончилась трапеза, делегация из трех человек отправилась навестить недугующего. По узкому проулку шли рядом: посредине — владыка Мелитон (Соловьев) в голубом подряснике, справа — белоснежный по одежде и по сединам отец Петр, а слева, в черном, отец Игорь Ранне (секретарь Ленинградской епархии). И высокие лиственницы с церковного двора, и частные домики с другой стороны проулка, казалось, улыбались и радовались этому необычному шествию. Ведь в те времена появляться на улице в священническом одеянии было категорически запрещено. Но у нас — у всех, кто вышел тогда за калитку и, греясь в лучах предвечернего осеннего солнца, смотрел им вслед — звучала в душе еще какая-то особая нота. Быть может, это сказывалось предчувствие будущих событий, которые в скрижалях Господних уже были, наверное, явлены. И для тех, кто уходил, и для того, к кому они шли.

* * *
Пришлось и нам единожды навестить отца Иоанна в его Мариенбургском пристанище. Случилось это так. Он долго не появлялся на службах в Лавре. Возникло безпокойство. В церкви Покрова, в Мариенбурге, встретили его матушку — Зинаиду Павловну. Выяснилось, что он все еще нездоров. Попросили разрешения и зашли к ним.
Отец Иоанн сидел на диване. Лицо его еще хранило следы недавней болезни. А глаза, черные, живые, блестели молодо. Он считал, что еще рано сдаваться, только седые волосы — белые вехи старости — отмечали его уже преклонный возраст. Обыкновенно очень осторожный и сдержанный, как все много пережившие люди, он в этот час забыл свои тревоги и, вспоминая прошлое, разговорился. Устраиваясь удобнее на диване, он, видимо, радовался неожиданным собеседникам.
«Да, много, много пройдено… Четырнадцати лет остался один с десятилетней сестренкой на руках. Отец мой — протоиерей Георгий — примкнул к иосифлянам — вы понимаете, что это такое? Его схватили — и больше мы его никогда не видели. Маму нашу сразу выслали из Вырицы, где мы жили тогда, в Вышний Волочек. Мы остались с Оленькой вдвоем. Она в школу ходила. Но ведь существовать как-то надо. Поступил я тогда в училище ФЗО (фабрично-заводское обучение). Там кормили, хоть и плохо, но все же я мог и сестре крохи еды принести. Очень тяжело было, голодали мы…»
Люди посоветовали:
Напиши Крупской.
Говорили, что она добрая и помогает детям. Он взял и написал. Прошло несколько месяцев — и вдруг его вызывают в Большой дом.
Писал Крупской? — спрашивают.
Писал, — отвечает он.
Почему не по инстанциям? Жаловался? Что писал? Кто тебя научил?
Он объясняет, что просил возвратить маму из Вышнего Волочка. Плохо им вдвоем с сестрой. Она маленькая. Голодают и раздетые совсем.
Инспектор протянул Ване бумагу: матери разрешали вернуться домой.
Отвел он сестренку к соседям, а сам, сразу же, поехал в Вышний Волочек. Как поехал — и вспомнить страшно. Денег ведь никаких не было. Промедлить же боялся — вдруг передумают…

* * *
Во время войны отец Иоанн вместе с семьей оказался на оккупированной территории.
Немцы разрешили открыть во Пскове церкви, и он недолго служил в Троицком соборе. Вскоре началось наступление наших, советских, войск. Немцы, откатываясь, угоняли с собой мирных русских людей для работы в Германии. Попала в эту беду и семья отца Иоанна. Колонна пленных двигалась к Печорам, а там — эстонская граница и рядом — чужбина. Чудом — иначе не скажешь — отцу Иоанну удалось достать бутылку водки. Она и спасла: один из конвоиров согласился не заметить, когда пленные ускользнули на монастырскую территорию. «Шнапс» решил дело.
Колонну погнали дальше. Началась бомбежка. Даже и не расскажешь, что творилось на небе и на земле. Семья отца Иоанна укрылась в Богом зданных пещерах. В глубокие коридоры подземелья не уходили, а устроились у входа, в боковом помещении. Там теперь пребывает рака преп. Ионы Псково-Печерского и гробница прав. Лазаря, а при ней вериги его чугунные.
И опять случилось чудо. На Успенскую площадь монастыря упала бомба. Убило осколком катакомбного схиепископа Макария. Он, говорят, все опасался, как бы не было ему мгновенной смерти.
А у них в укрытии взрывной волной лишь сбросило со стены большую икону свт. Николая Чудотворца. И никто не пострадал. Как будто спас всех Никола-Чудотворец: икона плавно опустилась вниз, закрыла окно.

* * *
Еще вспоминал отец Иоанн о своем служении в Псковском соборе в послевоенные уже времена:
Однажды сразу после воскресной литургии подходит к нему незнакомая девушка. Лицо очень расстроенное.
Отец Иоанн, — говорит она, — мне к вам указали. Мама моя к вам ходила. А теперь она лежит в Областной больнице. И просит, чтобы вы пришли ее причастить. «Умираю я», — так мне сказала.
И девушка заплакала.
В те времена, сразу после войны, еще разрешали священникам посещать больницы. И у отца Иоанна такое разрешение имелось. Случалось ему не раз приходить и в Областную больницу.
Вы успокойтесь, — сказал он девушке. — Подождите, я сейчас переоденусь и вместе пойдем к вашей маме. Бог милостив. На все Его святая Воля. Может, и поживет еще она.
Ради воскресения надел он на себя новый голубой шелковый подрясник. А был он тогда молодой и очень решительный. Девушка приободрилась. И у отца Иоанна настроение радостное отчего-то. Народу по улицам много — выходной день и погода чудесная. Солнце над собором, а собор — в самой вышине: дома во Пскове тогда все больше деревянные, одноэтажные были, да и в землянках еще люди жили и разрушений полно.
Приходят. Больные группами во дворе гуляют, на солнышке греются. Самая большая это больница во Пскове. Отец Иоанн привычно направляется в приемный покой.
Не пускают.
Он предъявляет удостоверение.
Не можем, — говорят. — Знаем, что вы посещали больных, да теперь у нас сменился главный врач. Дал новое распоряжение: священников не пускать.
Делать нечего. Возвратился отец Иоанн на больничный двор. Девушка кинулась сама умолять о пропуске. Выбежала вскоре обратно и рыдает.
Больные, что гуляли, окружили их. Узнали, в чем дело, и поясняют: «Инородец он, новый наш главный врач, вот почему священников боится».
Отец Иоанн постарался утешить девушку. «Господь знает и видит, — говорил он, — что мама ваша хотела по-христиански поступить. И сейчас уже, будем надеяться, причастила ее невидимо Варвара-великомученица. И священник здесь со Святым Дарами стоит. Вы не смотрите, что разделяют нас друг от друга двери, запоры, стены. Все возможно для Бога, и надо верить, что не оставил Он вашу маму в трудный час. А вот главному врачу этому не позавидуешь: бедствует душа человека, который творит такие тяжелые дела».
Больные слушали, толпа все прибывала. Тут отец Иоанн целую проповедь произнес: радостно стало, что все сочувствуют гонимым и страждущим.
А на третий день привезли эту бывшую прихожанку в собор отпевать. Оказалось, что умерла она в тот самый час, когда ее дочь и священник стояли под окнами больницы.
Родные, собравшиеся у гроба, плакали и сокрушались. «Не плачьте, — говорил им отец Иоанн, — взгляните на лицо покойницы!» А оно было необычно умиротворенное и как бы с улыбкой. И отпевание рабы Божией Ольги прошло с особенным духовным подъемом. Долго не умолкали в городе разговоры об этом событии.
Прошло немного времени. Приехал к главному врачу Областной больницы его сын, студент Медицинского института. В первый же день побежал на реку купаться. Рассказывали: мелькнула над водой черная кудрявая голова. Мелькнула и скрылась под водой. И сразу утонул. Три дня искали и не нашли, пока тело его не прибило к берегу. Сын был единственный. И многие верующие люди невольно думали, а некоторые даже и говорили прямо: «Гнев Божий явлен принародно».

Но тут неожиданно пришлось всей семье отца Иоганна уехать из Пскова. Случилось это так.
Ходила постоянно в храм одна женщина, худая такая и молчаливая. Муж у нее погиб на фронте. Девочку лет десяти она одна воспитывала. Девочка — как тень матери, а глаза уже не по-детски смотрят. Вот, подходят они после службы к отцу Иоанну и обе плачут навзрыд. Оказалось, что на уроке физкультуры учительница — родственница того главврача — увидела у девочки крестик. Подбежала, сорвала с шеи, растоптала ногами. А когда плачущая ученица попыталась поднять крест, — не позволила, подхватила его сама и выбросила с ожесточением куда-то в плохое место.
Отец Иоанн возмутился — горячий был — и прямо в ЦК написал: какая же это свобода религии, если поощряется осквернение святыни? Из Москвы ответили. Учительницу с работы уволили. А ему наедине посоветовали уехать куда-нибудь подальше, и поскорее.
Так оказалась семья в г. Валдае. От знаменитого Иверского монастыря к тому времени ничего не осталось, кроме стен и зданий. Не спасло и огромное озеро. Но чудотворный образ Царицы Небесной — главная монастырская святыня — пребывал теперь в кладбищенской церкви. И устраивали с ним крестные ходы — большие, многолюдные, вокруг всего города.
В те годы в семье отца Иоанна уже трое детишек росло. Старшего, Колю, бывало, из алтаря и не выманить. В уголке где-нибудь на коленках пристроится, молится, да потом так и уснет. Сонного его передавали матери, чтобы домой унесла. А служба шла дальше по строгому своему распорядку.

* * *
…С обыском к ним пришли, как обычно, ночью. В библиотеке отца Иоанна хранилось довольно много богословской литературы, которая тогда негласно считалась запрещенною. Но самое опасное, что нашлось среди книг, это церковный календарь, изданный во Пскове при немцах. Там встречались слова: «Слава фюреру» и, может быть, еще что-то в этом роде. Хранился календарь как исторический документ, как свидетельство эпохи.
Дорого обошелся хозяину этот исторический экспонат: дали 25 лет. Правда, следователь успокоил: «25 лет, — сказал он, — теперь никто не сидит».
Держали отца Иоанна в Новгородской тюрьме, той самой, где прежде, при ежовщине, отец Петр Белавский тоже проходил свой крестный путь. Свиданья в тюрьме не разрешали. На одном из допросов предложили стать доносчиком. Отец Иоанн отказался.
Матушка Зинаида Павловна приехала в Новгород со всеми детьми: Коле девять лет исполнилось, Юре семи не было, а Ларе только пятый годик шел. Билась-билась матушка — не пускают свидеться. Пошла она с горя вокруг тюрьмы. Заключенные заметили ее на городском валу.
«Не твоя ли там с детьми гуляет?» — спрашивают отца Иоанна.
Глянул он — и обомлел. И заплакал.
Покричали заключенные матушке. Остановилась она. Стоит, детей руками охватила. Всех троих разом. Обнимает их и тоже плачет.
Тяжкие думы и боль сердечная пронзили тогда отца Иоанна: «Бедная ты моя, что же я с тобою наделал? Как же ты теперь с ними, одна, жить-то будешь?..»
Когда он рассказывал нам об этих минутах, казалось, что все настоящее — небольшой его кабинетик, внуки, то и дело мелькающие мимо открытой двери, весенняя капель за окнами, большой белый пес, что безпокоился во дворе, — вся эта нынешняя явь отодвинулась куда-то. И оба они — митрофорный протоиерей Иоанн и матушка Зинаида — беззвучно плакали, снова возвращаясь сейчас в те страшные горькие дни.
…Попал потом отец Иоанн в Сибирь, под Красноярск. Всего перевидать и пережить пришлось. Случалось ему и служить там. На Пасху в недостроенном бараке человек 600 собралось. И начальники не тронули — ради праздника. Заключенные сшили ему епитрахиль из полотенец. Антиминса негде было взять. Приходилось служить лишь обедницу. Католики, глядя на православных, просили и себе разрешения на службу. А у русской братии никакого разрешения и не было.
В 53-м году умер Сталин. Появилась надежда на освобождение. «Когда же, когда же, гражданин начальник?» — стали спрашивать. А начальник отвечает: «Вот если бы вы в самом деле какое-нибудь преступление совершили, тогда другое дело: амнистия вам. Вас бы давно освободили. А теперь — ждите».
И все политические ждали. И дождались с Божией помощью.
Здесь отец Иоанн устало откинулся на спинку дивана и неожиданно переменил разговор.
— …Видел на днях я сон. Солнце садится. Дом двухэтажный, красивый особнячок. У раскрытого окна на втором этаже стоит отец Петр. Ведь он умер, — вспоминаю. Весь в белом батюшка. Белую бороду свою рукой поглаживает, улыбается и говорит:
«Заходите ко мне, отец Иоанн! Здесь хорошо».
Обо всех этих событиях, с присущей ему живостью, рассказывал нам отец Иоанн во время той первой и, как оказалось, последней домашней встречи с ним, которая состоялась в его небольшом доме в Мариенбурге, под Гатчиной.
…Солнце спряталось за потемневшие дома. Вешние ручьи натянули на себя прозрачную ледяную пленку. И творили весеннее половодье в тиши и глубине.

* * *
Отец Иоанн вскоре поправился и опять служил в Лавре. Начиналась другая эпоха. Можно было теперь свободно выезжать за границу. Отец Иоанн и матушка Зинаида Павловна решились побывать с группой паломников Троицкого собора на Средиземном море, у мощей прп. Исидора Пелусиотского.
Но после такой необычной поездки отец Иоанн серьезно занемог. Ему становилось все хуже, и пришлось поместить его в больницу. Оттуда и позвонил нам старший сын его — иерей Николай Преображенский с печальным сообщением о наступившей кончине (29 янв. 1991 г.).
Торжественно отпевали отца Иоанна в Мариенбурге при большом стечении народа. И похоронили рядом с отцом Петром, который — в сонном видении — так ласково приглашал собрата и друга к себе наверх, в светлые чертоги.

Комментарии

Спаси Вас Господи, дорогая сестра! Нам так нужны такие повествования, что бы учиться вере у обычных людей, не святых, жизнь которых нам кажется недосягаемой.

Валентина.
 
Дорогая Валентина, да Вы перечитайте! Не канонизирован, да, то есть формально - не "святой", но Вы уверены, что так же достойно, как он, перенесли бы все тяготы, которые выпали этому "обычному" человеку? Что его жизнь для нас "досягаема"? Я, например, за себя не уверена.
Давайте не будем опускать планку до нас, грешных.
 
Спасибо,Людмила,за рассказ о хорошем батюшке-поучительно и душе приятно.Пишите,у Вас хорошо получается.
 
"...Давайте не будем опускать планку до нас, грешных"
Дорогая Людмила! Спаси Вас Господи! Я просто имела в виду, что, увидев, что не канонизированный человек живет такой высокой жизнью, нам легче понять, что это возможно и для нас. А стремиться к святости мы имеем право, т.е. даже обязаны по своему христианскому долгу.
Простите меня за косноязычие. Валентина.
 
Низкий поклон за Ваши записи об о.Иоанне,я имею счастье жить неподалёку от Мариенбурга,и после Вашей повести непременно схожу на могилку этого дивного пастыря.Спаси Господи,что Вы не даёте зарастать нашей памяти .
 
Вчера случайно наткнулась на эту статью, и просматривая ее, обнаружила ряд недостоверной информации. Например, следующее:
«Да, много, много пройдено… Четырнадцати лет остался один с десятилетней сестренкой на руках. Отец мой — протоиерей Георгий — примкнул к иосифлянам — вы понимаете, что это такое? Его схватили — и больше мы его никогда не видели. Маму нашу сразу выслали из Вырицы, где мы жили тогда, в Вышний Волочек. Мы остались с Оленькой вдвоем. Она в школу ходила. Но ведь существовать как-то надо. Поступил я тогда в училище ФЗО (фабрично-заводское обучение). Там кормили, хоть и плохо, но все же я мог и сестре крохи еды принести. Очень тяжело было, голодали мы…»

Свое опровержение вышеприведенных в кавычках слов хочу начать с того, что они не могли быть сказаны о. Иоанном Преображенским, не по манере изложения, не по содержанию. Отец Иоанн был до конца дней своих человеком адекватным, интеллигентным, помнящим и любящим своих родных, с которыми поддерживал теплые и близкие отношения. Он не мог называть свою младшую сестру Оленькой и утверждать, что они остались с ней одни. Оленька приходилась ему старшей сестрой, с разницей в возрасте в 10 лет. Всего у родителей о. Иоанна было девять детей, на момент смерти его отца в 1933 году здравствовали семь, из них шестеро дожили до старости (четверо пережили о. Иоанна, в их числе и Оленька). Его мама Александра Дмитриевна действительно была выслана из Вырицы. Но местом ее «нового» проживания стал не Вышний Волочок. Первое время вместе с ней находилась младшая дочь Александра до тех пор, пока Александру не исключили из школы за твердый отказ НЕ носить нательный крестик. Так как Александра была способной и отлично училась, Александра Дмитриевна настояла на том, чтобы несовершеннолетняя дочь вернулась в Вырицу и попыталась там восстановиться в школе, на строительство которой когда-то ее муж о. Георгий Преображенский пожертвовал деньги и где до революции преподавал Закон Божий. Вернувшись в Вырицу, Александра жила в маленькой комнате, снимаемой ее старшими сестрами и братьями в доме Иоанна Григорьевича Никитина, протоиерея петербургского собора Спаса-на-Крови, отбывавшего в то время срок на Соловках и впоследствии расстрелянного. ...
 
Сверху