Сорокоуст

Опубликовал Людмила Никеева в блоге «Людмила Никеева». Просмотры: 1657

Самой первой иконой, которую я купила, придя в Церковь, была икона «Умиление», Серафимо-Дивеевская. Я купила ее в церковном киоске по пути в храм на Серафимовском кладбище, тогда практически ничего не зная о святом Серафиме… И, вспоминая это сейчас, я ощущаю себя крохотной фигуркой, которую Кто-то нежно берет и переставляет, куда и когда восхощет… И семнадцатилетний интервал между двумя диспозициями твоей души – для Него даже не миг…
В последнее время все чаще снова застаю себя в Знаменском скиту Дивеевской обители, в Рождественский пост 2012-2013. Об этих днях я написала сразу по возвращении оттуда, по горячим следам:
«Свойства файла: Создан 11 января 2013 года». Но не публиковала эти свои заметки, ограничившись «фотоотчетом»: Новый год в Дивеево. А сейчас, дослушав «Всемирный светильник», всегдашнее мое «Серафимовское» чтение, перечитала и тот давнишний очерк…

«Вы Людмила?» – издалека меня вычислив на пустой в этот ранний час арзамасской платформе, спрашивает крепкий человек в рабочей куртке. «А мы вас тут ждем уже сорок минут». (Поезд запоздал на сорок минут.) Спрашиваю, кто мы: неужели кто-то еще меня встречает?.. «Мы с моей старенькой машиной!» – говорит брат Владимир.

Когда подъезжаем к Скиту, издали вижу две фигурки, машущие руками. Мать К. и сестра В. Обе в дубленках: мороз. Обнимаемся и целуемся по-монашески, в плечо. В. – послушница, с ее мамой я жила в одной келье в майский свой приезд, и с ней мы тоже уже как родные.


Сразу в трапезную. Борщ. Салатики, гречневая каша. И чай! горячий! Печенье и даже конфеты. В Скиту даже в пост не пропадешь!

А вот и скитоначальница, матушка А. Приветливо здоровается – и сходу: «Не хотите поехать в Дивеево? Нашу сестричку надо навестить, она в больнице».

Ослепительно солнечный, яркий, совершенно весенний, хоть и морозец, день. Поклоняемся Батюшке...
Потом – Казанский храм, поклоняемся мощам преподобных сестер Дивеевских, потом – как водится, Святая Канавка…


Никола Зимний... В большие праздники в Скиту, как и по всей Обители, – выходной день, и мы с м. К. опять ненадолго едем в Дивеево. Опять благословенная Канавка…

«Благословите! – сказал мне кто-то, кажется, сестра Н., когда я только приехала. – Вы у нас церковничать будете?» «Не знаю… – отвечаю. – Куда поставят!»
А потом оказывается, что именно церковничать я и буду, я просто не знала, что помогать в храме – это и есть церковничать… Я ведь и приехала именно на сорокоуст. 30 ноября состоялось освящение Знаменского, главного, придела в отреставрированном т. наз. летнем храме, и теперь он, как новорукоположенный иерей, служит сорокоуст. Сорок дней подряд (по 8 января) дважды в день, утром и вечером, – службы. И, поскольку сестер мало, а послушаний много, в храме каждые руки нужны.


«Благослови(те)!» Так здесь приветствуют друг друга, вместо «здравствуй(те)!» Да, конечно, точно так же было и в Горненском монастыре в Иерусалиме. И, конечно, так было и в прошлые мои приезды сюда. Но я – не запомнила это. Просто не пришло еще тогда время?.. Наверное, так. Потому что тогда, и в январе, и в мае, я все же ощущала себя гостем, а в этот раз – своей. Потому что приехала на сорокоуст? Не знаю. Но было так.

И 20-го началось мое послушание в храме. Приходила к 7 утра, ставила (куда мне указали) свечи, зажигала их, когда приходил батюшка, следила за подсвечниками, после службы – разбирала и рассортировывала свечи, чистила подсвечники, очищала горшочки, в которые кладут огарки, и т.п., и т.д. В 11.30 шла в гостевую трапезную, завтракать, чем Бог пошлет:). А Бог посылал щедро, обильно и вкусно. Потом – отдых и снова в храм. К 16.00 шла на «чай», даю в кавычках, потому что это, по сути, был второй обед. А после – на вечернюю службу, до 19.

«Не мерзнете? Не голодаете?» – чуть не каждый день спрашивает при встрече м. А. «Да что вы, матушка! Более чем не голодаю! Я вообще к еде отношусь спокойно». – «Я тоже к еде отношусь спокойно, но я десять лет была келарем, и для меня до сих пор очень важно накормить людей, чтобы все были сыты!» Когда успела? Она ж совсем молодая, года 32, кажется. И такое хозяйство на себе везет! За стольких людей отвечает! Быстрый ум, прекрасное чувство юмора. Храни ее Господь!

22-го – День Обители, праздник, о котором я не знала. 21-го вечером поехали на всенощную, потом вернулись обратно, а утром рано – на Литургию. В самых общих чертах я рассказала о нем здесь: На Празднике Четвертого удела... Но тут хочу поделиться еще кое-чем... Дело в том, что на всенощной мать К. пошла фотографировать на хоры, сказав, что потом за мной придет, а мне сказала: «А ты иди вот туда, в уголочек, я м. С. сказала про тебя». И, дав мне складной стульчик, ушла, а я оказалась «в уголочке» .

«Присмотрите за свечами? – сказала м. С. и ушла. Я стала присматривать и время от времени вставала, чтобы поправить или убрать свечи. Убрав, садилась и прислонялась спиной к деревянной стеночке за мной. «В уголочке».
И вдруг… меня как озарило: где я сижу, к чему прислоняюсь... К какой такой стеночке. А прислонялась спина моя грешная к задней стене резной деревянной сени над ракой с мощами Батюшки... Я была в своем теплом пальто-скафандре, и мне и так было в нем жарко, но тут я просто начала плавиться и, после минутного колебания, подхватила стульчик и ушла оттуда. К счастью, еще было куда пристроиться среди мирян, и там, на своем месте, я сразу обсохла.

Вскоре пришла мать К., поискала меня там, где оставила, и потом только увидела. «Что ж ты ушла?.. Я же тебя специально поближе к Батюшке посадила!.. Я, когда была в Дивеево (а она восемь лет там была до Скита!..), всегда там сидела». – «Ну, то ты, а то я!.. Я там не на своем месте…» – «Ну, ладно… – вздохнула она, – тогда бери свой стульчик, пойдем на хоры». И она увела меня на хоры.

До сих пор не знаю, что это было: сознание своего недостоинства – или все-таки маловерие? Неумение принять милость Божию?..


А на хоры ведет широченная винтовая чугунная (дырчатого, как в старину делали, чугуна) лестница. И оттуда я видела «в натуре» все то, что поместила в блоге про Праздник Четвертого удела. Но никакие фотографии не в силах передать всю эту картину в движении, на них не увидишь, как колеблется пламя свечей на огромных подсвечниках, как волнуется людское море и как поводит сведенными от долгого стояния плечами совсем еще молодой иподиакон…

В этот праздник, как мне потом сказали, «одели» двоих Знаменских сестер… Само посвящение я не видела: оно происходит в тайне от непосвященных, более того, остальные сестры встают стеной, так, чтобы никто не мог видеть происходящее.

Утром мы приехали в Дивеево снова, теперь уже на праздничную Литургию, и мать К. сразу отвела меня на хоры, а сама ушла исповедаться и причаститься (мне потом принеся запивку в красивой чашечке и просфорку), я же еще с самого начала положила причаститься на Спиридона Тримифунтского, на что еще у себя в соборе взяла благословение у отца Константина. День этот для меня особенно важен, потому что именно в этот день отдал Богу душу мой дед Никифор, которого я не могу помнить (он умер в мои полтора года), но которого с твердой уверенностью почитаю своим молитвенником. Да и сюда-то, не сомневаюсь, привел меня именно дед-мордвин: старинное село Покровские Селищи, где он родился, – всего в 300 километрах от Дивеево.


До Спиридона было солнце, по ночам небо было усеяно крупными, яркими звездами. Но в ночь на 25-е (вот тебе и Солнцеворот!) пришла вьюга. В эту ночь, перед Причастием, я почти не спала (скорее всего, в связи с переменой погоды) и всё думала: «Как же я буду причащаться?» А утром, идя в храм, к счастью, по ветру, думала: «Как же я буду возвращаться?» – против ветра-то, который разворачивал спиной?

Но и причастилась, и ветер утих… О, маловерная!..

...31-го, до обеда, был последний день моего храмового послушания. «Вот… Вы у меня церковничали!..» – сказала со своей чудной улыбкой м. М., церковница. «Вы меня простите, если что не так! Спасибо вам!» – сказала я. «И вы меня простите! Может, я что не так сказала…» – «Ну что вы, мать М.! за что же вас-то прощать!»
Божий человек, эта мать М.... Надо было видеть, как однажды подсвечник, поставленный перед Царскими вратами мать В., алтарницей, на глазах стал падать (мать В. уже ушла в алтарь), и как мать М. в мгновение ока, словно пантера, иного слова не подберу, метнулась к подсвечнику и в последнюю секунду успела его подхватить…


…Да, думала я, вспоминая, как чистила эти подсвечники и всё сдерживала себя, свою привычку куда-то торопиться: «Проклят всяк, делающий дело Господне с небрежением!»
…Как читала Псалтирь в совершенно пустом иногда (мать М.: «Вы подождете меня? только не оставляйте храм, пока я не приду!») храме и было острое чувство, что я – наедине с Богом… (Теперь миряне Псалтирь больше не читают – Матушка Игумения не благословляет теперь…)
…Как сказали мне однажды: «Вы не почитаете акафист Батюшке Серафиму? Сестры не успели, только Матери Божьей прочитали!» А там неукоснительно каждое утро читают оба эти акафиста… Все сестры разошлись по послушаниям, а я осталась одна перед иконой Батюшки, с акафистом...
…Как встают там на колени при словах: «Благословенно Царство…», как на коленях слушают весь Евхаристический канон, «Величит душа Моя Господа…», «Слава в вышних Богу!». И притом все – и миряне тоже… И «Параклис» по воскресеньям, перед Литургией… «Только у нас служится Параклис, больше нигде!» – с гордостью сказала мне мать А., и я сказала, что в Святогорском монастыре тоже служится, у меня запись есть, а потом пожалела: зачем сказала? Лучше бы так и думали: что только у них, моих дорогих!


Про то, как встречала Новый год, я писала в блоге. И как проснулась ночью и долго не спала в «благодарной тишине». Но там я не стала вдаваться в детали, а именно, что такого счастья я, может быть, никогда и не испытывала, как тогда, когда лежала с открытыми глазами и почему-то больше всего радовалась, что мне так хорошо и удобно здесь, в этой гостиничке, на этой чистой, удобной постели, на этой белой уютной простыни. Почему-то я на нее смотрела (хотя как я могла ее видеть, ведь я на ней лежала, укрытая одеялом, а вот помню эту белизну в призрачном свете фонаря за окном...), и она меня особенно умиляла. А о том, что все это – потому, что как раз в это время, между четырьмя и пятью ночи, совсем рядом, по Канавке шла Матерь Божья, я старалась не думать. То есть думать, но очень-очень робко, очень-очень гадательно…

2 января, в день св. прав. Иоанна Кронштадтского, я уезжала домой. С утра было Причастие: общемонастырское, и я удостоилась его вместе со всеми. Подходя ко кресту, испросила благословения на дорогу домой.
Перед отъездом – как раз начиналась вечерняя служба – зашла в храм, попрощаться, со всеми, кто в нем обитает, видимо и невидимо…


…С тех пор, как я вернулась из Скита, у меня разладился сон. Полтора уже месяца я так и живу с головой, повернутой назад, и до сих пор не могу снова привыкнуть после Знаменского храма к своему собору, несуразно большому, с его многолюдством, к метро, к толпам на переходах через Московский и Энгельса…

Разладился сон… Из-за этого иногда пропускаю службы, даже праздничные.


И снова спас меня «краешек ризы Господней»:
«Теперь Вы уже в Петербурге, – писала игумения Арсения П. Брянчанинову (брату того самого знаменитого Игнатия), переживавшему тот же самый кризис перехода из одного мира в другой. – Господь да благословит вас и да поможет вам потрудиться в пользу истины! Вы боитесь рассеянности при встрече с родными и знакомыми, и, конечно, рассеянность будет, но только бояться ее не следует. Сидя в келлии, мы боремся с помыслами страстными, греховными, а среди людей – с самими страстями. Вот и выходит одно и то же, только в последнем случае борьба обширнее, живее, действительнее. В келлии мы изучаем слово Божие, а среди людей должны стараться исполнять его. В Петербургских гостиных заповеди Божии могут исполняться на деле, и вы не сетуйте, что не успели выписать их из Евангелия. Исполняться же они могут тогда, когда вы свою душу будете становить на пути самоотвержения, а целию действий своих будете иметь отречение. Это состояние души сейчас же укажет на то, что должно быть в ее отношениях с людьми, с ближними. Она сейчас найдет эту среднюю меру, которая чужда сласти, человекоугодничества, как одинаково чужда холодности, жестокости, жесткости. Эта средняя мера есть любовь».

…И я почему-то вспомнила свою попутчицу на обратном пути из Арзамаса. Когда я ехала из дома, у меня был билет на нижнюю полку, обратно же предстояло ехать на верхней. И, когда я попыталась на нее взгромоздиться, стало понятно, что, может быть, один раз мне это и удастся, но я же ведь не смогу провести там 15 часов, ни разу не слезши:). «Да ладно, – сказала пассажирка, помогавшая мне в этих попытках. – Ложитесь на мое место». И, переложив свою постель с нижней полки на мою верхнюю, ушла в соседнее купе, где ехали ее друзья. Я не знала, как ее и благодарить. А утром даже спросила, как ее зовут, чтобы помолиться о ней. «Лена, – просто сказала она. – Да ладно, не переживайте: что ж мы, не люди!»

Я потом долго думала, кто такие эти «мы», а потом, вспомнив, что на столике возле меня она могла видеть журнал с крупными буквами «ОБИТЕЛЬ» на обложке, – поняла...


Святый преподобный Батюшка Серафиме, моли Бога о нас!

14332-de59980d7643f609e8ab8be70c9a76db.jpg
  • Людмила Никеева
  • Татьяна Анатольевна (СПб)
  • Людмила Никеева
  • Татьяна Анатольевна (СПб)
Вам необходимо войти, чтоб оставлять комментарии