История религий

про­фес­сор Андрей Зубов

Оглав­ле­ние:


Лекция 1

Для всех нас воз­мож­ность встре­чаться друг с другом – это одна из глав­ных рели­ги­оз­ных, а не только чисто бытий­ных и чело­ве­че­ских задач. Поэтому встре­чаться важно не только для реше­ния быто­вых задач, но и рели­ги­оз­ных. Почему?

Дело в том, что чело­век всегда (с тех пор, как только стал чело­ве­ком) стра­дает от двух страш­ных врагов. Они совер­шенно реальны. Он стоит перед ними лицом к лицу. Он с ними живет. Какие же это два врага?

Один враг – это наша конеч­ность, наша смерть. Каждый из нас абсо­лютно точно знает (я думаю, не сомне­ва­ясь ни на йоту), что его земное пре­бы­ва­ние, его жизнь когда-то пре­кра­тится, закон­чится. С тех пор как чело­век живет на земле, он несет в себе это знание. И с этим зна­нием соеди­ня­ется иное знание, совер­шенно безум­ное, совер­шенно неве­ро­ят­ное, и в тоже время такое же общее. Вы могли бы не знать ничего ни о какой рели­гии, не знать ничего о Боге, но когда вы ребенка спро­сите о том, будет ли он жить вечно, то малень­кий ребе­нок, не сомне­ва­ясь, скажет: «Да». Он не знает смерти, и душа каж­дого из нас тоже не знает смерти. Душа каж­дого из нас в глу­бине гово­рит, что мы бес­смертны, а реаль­ный опыт жизни убеж­дает каж­дого из нас в том, что мы смертны. Это первое раз­дво­е­ние, первая очень боль­шая тра­ге­дия чело­века.

Второе раз­дво­е­ние, вторая тра­ге­дия, пре­одо­ле­нием кото­рой отча­сти мы зани­ма­емся сейчас с Вами здесь, это тра­ге­дия чело­ве­че­ской отчуж­ден­но­сти. О ней меньше гово­рят. Она менее наглядна, но, в сущ­но­сти, она также совер­шенно на виду.

Что такое отчуж­ден­ность? Этим муд­ре­ным словом назы­ва­ется очень про­стое явле­ние. Каждый из нас в глу­бине души ощу­щает себя таким же, как и все другие: «Любой чело­век подо­бен мне». Из-за этого мы можем гово­рить друг с другом, встре­чаться друг с другом, можем всту­пать в брак, рож­дать детей. Из-за того что мы одно, мы единое. Однако в то же время всю свою жизнь, начи­ная с огор­че­ний дет­ства, каждый чело­век знает, что и “враги чело­веку ближ­ние его”, что среди самых близ­ких людей: среди друзей, сослу­жив­цев, род­ствен­ни­ков, даже очень часто в семье, с женой, мужем, детьми, чело­век чув­ствует себя бес­ко­нечно оди­но­ким. Общего языка нет. Мы всегда счи­таем, что это какой-то нон­сенс, какая-то ошибка. Но этот нон­сенс харак­те­рен для всего чело­ве­че­ства, и эта ошибка про­яв­ля­ется не только в личных отно­ше­ниях: наши войны, кон­фликты, вза­им­ная нена­висть, мил­ли­оны людей, погиб­ших или от соци­аль­ной вражды или от вражды поли­ти­че­ской, или от меж­на­ци­о­наль­ных кон­флик­тов за исто­рию чело­ве­че­ства, гово­рят нам, что люди дей­стви­тельно враги друг другу. И в то же время мы в глу­бине души знаем, что каждый чело­век подо­бен нам, и мы все – неко­то­рое един­ство. Мы стре­мимся к любви и не полу­чаем любви. И это второй огром­ный опыт – опыт нашей отчуж­ден­но­сти от дру­гого при ощу­ще­нии нашего един­ства. Это тот опыт, кото­рый мы с вами будем пытаться пре­одо­леть. Это тот опыт, кото­рый мы должны вообще пытаться пре­одо­ле­вать. Когда вы зовете соседку, гово­рите ей: “Пойдем вместе выпьем чаю”, вы можете гово­рить о самых про­стых вещах: о том, что было по теле­ви­зору; о том, что напи­сано в газе­тах – это не столь важно, самое глав­ное, то обще­ние душ, кото­рое при этом про­ис­хо­дит. Это обще­ние душ зна­чи­тельно важнее тем. Один из круп­ней­ших рус­ских совре­мен­ных фило­со­фов, с кото­рым мне в юности при­шлось общаться, как-то сказал: «Давайте соби­раться и просто пить чай. Не надо при этом выду­мы­вать неве­ро­ят­ных тем для раз­го­во­ров. Если они придут, то придут сами. Самое глав­ное – обще­ние».

Эти две задачи – задача пре­одо­ле­ния смерти и пре­одо­ле­ния отчуж­ден­но­сти – не вчера появи­лись и не поза­вчера, и не тысячу лет назад. С ними всегда суще­ствует чело­век, с того момента, когда чело­век ощутил себя “хомо сапи­енс”, то есть, чело­ве­ком мыс­ля­щим. То, как это про­изо­шло, явля­ется вели­кой тайной, потому что биб­лей­ский рас­сказ дает нам только канву, стер­жень, заклю­ча­ю­щийся в том, что чело­век сотво­рен не просто из земли, как живот­ное, он сотво­рен по образу и подо­бию Божи­ему. “Сотво­рим чело­века по образу Нашему и по подо­бию Нашему”, – гово­рится в книге Бытия. И в этом согласны все рели­ги­оз­ные тра­ди­ции мира, что чело­век несет в себе нечто Боже­ствен­ное. Так вот, с тех пор как чело­век осо­знал себя чело­ве­ком, перед ним встали две эти вели­кие, страш­ные и зна­чи­тель­ные про­блемы. Соб­ственно говоря, пре­одо­ле­ние их и есть рели­гия.

Многие из вас, я уверен, знают про­ис­хож­де­ние слова рели­гия. Слово рели­гия латин­ского про­ис­хож­де­ния и вос­хо­дит к отгла­голь­ному при­ла­га­тель­ному “лиго” – соеди­ня­ю­щий, соеди­нять, “ре” – воз­врат­ная частица – вос­со­еди­не­ние. Вос­со­еди­не­ние чего? Вос­со­еди­не­ние чело­века и Бога, связи между чело­ве­ком и Богом. А зачем чело­веку вос­со­еди­не­ние этой связи, и вообще, зачем чело­веку Бог?

Вот многие гово­рят: «Нас учили в школе, что вообще люди довольно поздно создали себе рели­гию». Марк­сизм учил, что рели­гия – это про­дукт ощу­ще­ния нашей бес­по­мощ­но­сти перед силами при­роды. И отча­сти он был прав, мы дей­стви­тельно бес­по­мощны, но только не перед дождями и извер­же­ни­ями вул­ка­нов, не перед холо­дами и жарой. От этого у чело­века сред­ства нахо­дятся. Мы на самом деле бес­по­мощны (точно так же бес­по­мощны, как в первый день, когда первый чело­век ступил на эту землю), в том, что каса­ется нашей отчуж­ден­но­сти друг от друга и нашей конеч­но­сти. Мы ни на минуту не при­бли­зи­лись к реше­нию этой задачи. Потому что, по-види­мому, своими чело­ве­че­скими силами, мы при­бли­зиться к ней не сможем. И именно поэтому чело­век ищет связи с тем, что имеет власть над смер­тью и раз­де­лен­но­стью. Это то, что имеет власть над смер­тью и раз­де­лен­но­стью; это то, что нахо­дится по ту сто­рону смерти и раз­де­лен­но­сти; то, что бес­смертно и целостно, а это бес­смерт­ное и целост­ное – то, что создало этот мир, потому что древ­ний чело­век, равно как и мы с вами, если разумны, пре­красно знал, что всегда есть при­чина любой вещи, и нико­гда в этом не сомне­вался. С тех пор как чело­век стал суще­ством дума­ю­щим, он пре­красно это понял, а до этого, видимо, пока у него не было интел­лекта, он и не нуж­дался в таком пони­ма­нии. Но как только возник интел­лект, чело­век осо­знал, что не только у живот­ного есть при­чина – его роди­тели; не только у рубила есть при­чина – мастер, кото­рый его сделал; не только у рисунка есть при­чина – худож­ник, кото­рый его нари­со­вал, но и у всего мира есть при­чина, и эта при­чина – Тот, кто создал мир, и с Ним свя­зы­ва­ется упо­ва­ние чело­века на бес­смер­тие и целост­ность. Так воз­ни­кает рели­гия.

И теперь мы зада­димся вопро­сом: когда? Когда это про­изо­шло? Точно отве­тить на этот вопрос совре­мен­ная наука не может. Но то, что мы можем ска­зать, зна­чи­тельно.

Чело­век, к сожа­ле­нию, стал писать очень поздно, а рели­гия отно­сится к той сфере чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, кото­рая назы­ва­ется духов­ной дея­тель­но­стью, но духов­ная дея­тель­ность для нас теря­ется, если она не отра­жена в каких-то кон­крет­ных памят­ни­ках. Чтобы понять, каков был духов­ный мир, напри­мер, древ­него грека, мы должны открыть Гомера, Геси­ода. А что мы откроем, чтобы понять, каким был духов­ный мир древ­него, дои­сто­ри­че­ского чело­века? Он не писал и даже в глу­бо­кой древ­но­сти не рисо­вал, потому что живо­пись появи­лась, по данным науч­ной палео­ан­тро­по­ло­гии – науки о древ­нем чело­веке – где-то 35 тыс. лет назад, а чело­век суще­ствует намного дольше. Как же мы можем понять духов­ный мир древ­него чело­века? Для нас это важно потому, что только тогда мы можем ска­зать: при­суща ли имма­нентно рели­гия чело­веку или нет?

Кстати ска­зать, наше слово “вера” – это ведь тоже слово очень похо­жее на слово рели­гия. Мы иногда не заду­мы­ва­емся об эти­мо­ло­гии, то есть, о внут­рен­нем смысле слова “вера”, а оно вос­хо­дит на самом деле к древ­нему индо­ев­ро­пей­скому слову “вара­тра”, а это не что иное, как веревка, канат. Это то, что свя­зы­вает чело­века с Богом. Отсюда про­ис­хож­де­ние слова «вера» в нашем рус­ском языке.

Итак, каким же обра­зом мы можем понять духов­ный мир самого древ­него дои­сто­ри­че­ского чело­века? Для этого у нас оста­лись скуд­ней­шие памят­ники – очень мало мате­ри­аль­ных остат­ков, кото­рые явля­ются лишь отпе­чат­ками, лишь частич­ками былого духов­ного мира. Но счи­тать, что если у нас мало этих отпе­чат­ков и остат­ков, то духов­ный мир древ­него чело­века был при­ми­ти­вен, нет ника­ких осно­ва­ний. Мы знаем то, что древ­ний чело­век тех­но­ло­гично был при­ми­ти­вен, что его орудия труда были при­ми­тивны, но кто и когда сказал, что духов­ный мир чело­века и его тех­ни­че­ская осна­щен­ность – это то, что идет рука об руку; кто дока­зал это? И тут воз­ни­кает сле­ду­ю­щий вопрос.

Мы с вами при­выкли жить в более или менее удобно устро­ен­ном нами и нашими отцами мире. Мы даже не заме­чаем, сколь искус­ствен­ную мы среду сде­лали: что мы живем в домах, одеты в одежду, поль­зу­емся мно­го­чис­лен­ными ору­ди­ями. Это все искус­ствен­ный мир, кото­рый создали мы сами. Для чего? Для того, чтобы отго­ро­диться от мира есте­ствен­ного. Но мы един­ствен­ные во всем про­стран­стве мира, созда­ю­щие этот искус­ствен­ный мир. Если бы чело­век был таким же живот­ным, как осталь­ные живот­ные, тогда бы он шел обыч­ным путем: он сам бы при­спо­саб­ли­вался к миру, как при­спо­саб­ли­ва­ются живот­ные. А чело­век, напро­тив, при­спо­саб­ли­вает мир под себя. Почему? Никто, поль­зу­ясь только науч­ными или фило­соф­ско-науч­ными дан­ными, не смог объ­яс­нить этот уди­ви­тель­ный факт. Почему мы един­ствен­ные создаем искус­ствен­ный мир оби­та­ния? И на самом деле, нас всех в школе учат, что труд создал из обе­зьяны чело­века. Однако вы не думали при этом: а что такое труд? Ведь труд как раз есть то самое, что делает искус­ствен­ную среду. Труд – это то самое, что пре­об­ра­зует мир. Не труд, если угодно, сделал из обе­зьяны чело­века, а нечто в чело­веке заста­вило его тру­диться. Самое важное, самое инте­рес­ное: что именно заста­вило чело­века тру­диться и пре­об­ра­зо­вы­вать мир? Самое при­ми­тив­ное первое орудие какого-нибудь австра­ло­пи­тека – южной обе­зьяны, кото­рое по совре­мен­ным палео­ан­тро­по­ло­ги­че­ским дати­ров­кам отно­сится к пери­оду около 2,5 млн. лет назад, ока­зы­ва­ется намного ближе к нашим совре­мен­ным слож­ней­шим ком­пью­тер­ным систе­мам, чем к живот­ному миру, потому что это камен­ное орудие есть сред­ство пре­об­ра­зо­ва­ния мира, и только для этого оно сде­лано. Чело­век создал искус­ствен­ное орудие, чтобы где-то как-то создать искус­ствен­ную среду. Потом появ­ля­ется исполь­зо­ва­ние огня, потом появ­ля­ются искус­ствен­ные жилища, и так пошло до сего­дняш­него дня. Если любое живот­ное все более и более при­спо­саб­ли­ва­ется к среде, то мы с вами все менее и менее при­спо­соб­лены к среде. Если каж­дого из нас без этой удоб­ной циви­ли­зо­ван­ной обо­лочки, голень­кого, вот сейчас посе­лить куда-нибудь в Ураль­скую тайгу, то долго он там не про­су­ще­ствует, а живот­ное пре­красно про­су­ще­ствует и спа­сибо скажет, что вы его отпу­стили.

Так что же побу­дило чело­века пойти совер­шенно иным путем?

И вот здесь начи­на­ется первая загадка рели­ги­оз­ного харак­тера. Воз­ни­кает такое ощу­ще­ние, что чело­век этот мир вос­при­нял не как свой родной мир, а как чужой, от кото­рого он должен отде­лить себя.

И понять это мы можем, только если вспом­ним, что чело­век попал в этот земной мир в резуль­тате какой-то вели­кой ката­строфы, кото­рую хри­сти­ан­ская тра­ди­ция име­нует гре­хо­па­де­нием. Чело­век был изгнан в этот мир и “про­клята была земля за чело­века”. И ока­зав­шись в этом про­кля­том мире, чело­век с самого пер­вого дня и самого пер­вого момента своего быто­ва­ния в нем, еще не умея ничего делать, потому что у него еще не было навыка жить в этих тяже­лых “кожа­ных ризах”, пре­об­ра­зует этот мир, меняет его, и чем дальше, тем больше.

Перед чело­ве­ком, в сущ­но­сти, стоят две про­блемы:

а) при­спо­соб­ле­ние мира к нему, к чело­веку и б) воз­вра­ще­ние души к Богу.

Эти два пути не про­ти­во­по­ложны. Как суще­ство есте­ствен­ное, чело­век должен жить в мире, и все мы в нем живем, но как суще­ство духов­ное, он должен решить свою про­блему отторг­ну­то­сти, отчуж­ден­но­сти от своего Творца. Он должен вос­со­еди­нить себя с Богом. И мы с глу­бо­чай­шей древ­но­сти заме­чаем, как чело­век дви­жется по этим двум путям.

Причем пред­ста­вим себе на минуту (я в это глу­боко верю, но никому не навя­зы­ваю своих взгля­дов), что Биб­лей­ская идея гре­хо­па­де­ния чело­века верна. Что мы будем из этого иметь в чисто науч­ном плане? Чело­век нис­пав­ший, изгнан­ный на землю, сохра­няет память о Рае, а это, без­условно, сохра­няет духов­ное знание Бога, пусть и иска­жен­ное грехом, и в этом смысле он оста­ется еще духовно, сер­дечно совер­шен­ным суще­ством. А вот его спо­соб­ность жить и орга­ни­зо­вы­вать свою жизнь в этом новом для него мире равна нулю. Что про­ис­хо­дит впо­след­ствии? Впо­след­ствии про­ис­хо­дит все боль­шее и боль­шее (ну и как у нас с вами бывает) овла­де­ние внеш­ним миром, но при этом сохра­не­ние или паде­ние неко­то­рого духов­ного запаса, того духов­ного знания, кото­рое у чело­века было до момента изгна­ния из Рая. Таким обра­зом, мы можем ска­зать, что чело­век суще­ствует как бы в двух планах: как физи­че­ское суще­ство, как суще­ство, обра­щен­ное к внеш­нему миру, чело­век раз­ви­ва­ется; как духов­ное суще­ство, как суще­ство, обра­щен­ное внутрь себя, чело­век пре­бы­вает – не раз­ви­ва­ется, а пре­бы­вает. А теперь посмот­рим, наш вывод, соот­вет­ствует ли он реаль­ному опыту, реаль­ным фактам?

Вы знаете, когда я был еще школь­ни­ком и вовсе не был веру­ю­щим чело­ве­ком, я очень часто зада­вался таким вопро­сом: с одной сто­роны вроде бы циви­ли­за­ция раз­ви­ва­ется; я ясно вижу, что в XIX веке люди не ката­лись на авто­мо­би­лях, а в XVXVI веках не знали огне­стрель­ного оружия; теперь мы все это знаем, но с другой сто­роны, я пре­красно вижу, что, напри­мер, памят­ники лите­ра­туры Древ­ней Греции, в част­но­сти поэмы Гомера, с худо­же­ствен­ной точки зрения совер­шенны, и ничего луч­шего мы не напи­сали. И в XX веке даже лучшие наши поэты учатся у антич­ных авто­ров, а не пре­вос­хо­дят их. Точно так же обстоит дело в обла­сти фило­со­фии: какой-нибудь Платон – это вер­шина фило­соф­ского знания. Можно, конечно, пойти каким-то другим путем, можно пред­ла­гать какие-то другие фило­соф­ские идеи, но у Пла­тона налицо совер­шен­ный уро­вень работы мысли, и выше этого уровня чело­век не под­нялся ни с Геге­лем, ни с Кантом, ни тем более с К. Марк­сом. Мы знаем также массу других подоб­ных при­ме­ров. Возь­мите, напри­мер, какие-нибудь гре­че­ские статуи – совер­шен­ная скульп­тура, или архи­тек­туру, кото­рая до сих пор не вышла из тех правил худо­же­ствен­ных зако­нов, в кото­рых суще­ство­вала она и во вре­мена греков и, в сущ­но­сти, до них, напри­мер, когда стро­и­лись храмы Египта. Совер­шен­ное худо­же­ствен­ное твор­че­ство суще­ство­вало, навер­ное, очень давно, а совер­шен­ное при­спо­соб­ле­ние среды под чело­века – это посто­янно раз­ви­ва­ю­щийся про­цесс. Более того, когда в конце XIX века люди открыли живо­пись камен­ного века, верх­не­па­лео­ли­ти­че­скую живо­пись, то она тоже ока­за­лась совер­шен­ной. Там в основ­ном изоб­ра­жали живот­ных. Так вот, ока­за­лось, что изоб­ра­же­ние живот­ных худож­ни­ком верх­него палео­лита пре­вос­хо­дит по своим худо­же­ствен­ным каче­ствам, то, что может сде­лать совре­мен­ный худож­ник-ани­ма­лист. Это совер­шен­ное изоб­ра­же­ние.

Итак, факты под­твер­ждают, что чело­век суще­ствует в двух планах: как духов­ное суще­ство он совер­ше­нен, он может есте­ственно дегра­ди­ро­вать, падать, опус­каться, но в своих высо­чай­ших подъ­емах он не раз­ви­ва­ется. И поэтому Гомер, Пушкин, Пастер­нак, Шекс­пир – это один уро­вень, ника­кого про­гресса здесь нет, а вот в плане внеш­нем чело­век раз­ви­ва­ется. Он все лучше и лучше осва­и­вает среду.

Но наша с вами будет боль­шая беда, если мы внеш­нее раз­ви­тие, при­спо­саб­ли­ва­ние среды под чело­века будем счи­тать всем быто­ва­нием чело­века, всей его сущ­но­стью. Тогда мы ничего не поймем. Тогда мы будем счи­тать, что наш духов­ный мир сейчас несрав­ненно богаче, пред­по­ло­жим, древ­него егип­тя­нина или древ­него грека, да и первых хри­стиан, а это явно не так.

Рели­гия отно­сится к обла­сти духов­ной куль­туры, и поэтому, если наше пред­по­ло­же­ние, кото­рое мы выска­зали, верно, то мы должны пред­по­ло­жить, что основ­ные рели­ги­оз­ные формы, най­ден­ные чело­ве­ком, пусть внешне и при­ми­тивно выра­жен­ные, потому что чело­век тогда еще не умел стро­ить храмов и писать книги, внут­ренне будут очень глу­бо­кими.

И вот теперь давайте посмот­рим, какие же формы пер­выми встре­чают нас в мире рели­гии? Об этом можно гово­рить очень много. Я попро­бую рас­ска­зать бук­вально о несколь­ких фактах совре­мен­ного, пере­до­вого, плана науки в обла­сти изу­че­ния рели­гии древ­него чело­века.

Думаю, сам факт того, что чело­век стал осва­и­вать окру­жа­ю­щий мир, – это уже рели­ги­оз­ный факт: не потому чело­век стал чело­ве­ком и “сапи­енс”, и мудрым, что он взял орудие, а он взял орудия, потому что был мудрым. И это очень легко понять. Дело в том, что орудие ведь надо сде­лать и надо потом научить своего сына, для этого нужен какой-то план, какая-то идея. Таким обра­зом, чело­век сна­чала имел идею, а потом ее реа­ли­зо­вал; обрат­ного не бывает. Попро­буйте без всякой идеи что-то начать сту­кать и делать бес­смыс­ленно, у вас, поверьте, даже камен­ного рубила не полу­чится, не говоря уже о более совер­шен­ных ору­диях. Поэтому сна­чала должен быть любой тех­ни­че­ский замы­сел, потом реа­ли­за­ция. Поэтому сна­чала должен быть интел­лект, потом уже орудие. Итак, не труд сделал обе­зьяну чело­ве­ком, а интел­лект сделал мир орудий. Чело­век сна­чала был суще­ством мыс­ля­щим, потом уже стал про­из­во­ди­те­лем орудий, а не наобо­рот. Это первая пози­ция.

Но наши данные об австра­ло­пи­теке настолько скудны, что мы почти ничего не можем ска­зать о нем в плане его духов­ной жизни. Пожа­луй, первое откры­тие, кото­рое нам поз­во­ляет сде­лать хотя бы какие-то первые намеки о том, что чело­век жил рели­ги­оз­ной жизнью, причем не про­стой, – это находка синан­тропа, китай­ского чело­века, при­мерно отно­ся­ща­яся сейчас уче­ными к 500 тыс. лет назад, когда жили эти суще­ства. Находки сде­ланы были в 1928–1929 годах в Китае, китай­ским ученым Пей Вен Джуном. То суще­ство, кото­рое сейчас назы­вают синан­тро­пом, в то время назы­вали пите­кан­тро­пом, обе­зья­но­че­ло­ве­ком, потому что тогда ученые искали так назы­ва­е­мое поте­рян­ное звено, т.е. про­пу­щен­ное звено между обе­зья­ной и чело­ве­ком. В конце XVIII века появи­лась идея о том, что чело­век про­изо­шел от обе­зьяны. Но вся беда в том, что дей­стви­тельно время от вре­мени, находя иско­па­е­мого чело­века, ученые гово­рили: «Вот это пере­ход­ная форма, в кото­ром число при­зна­ков обе­зьяны и чело­века равно». Про­хо­дило немного вре­мени, и ученые при­зна­вали: «Да, это, бес­спорно, не совре­мен­ный чело­век. Да, его физи­че­ский облик, его ана­то­ми­че­ское стро­е­ние несколько иное, объем мозга другой, но это не обе­зьяна, это чело­век; это другой, но чело­век». И вот таким другим, но чело­ве­ком, был синан­троп. Объем его мозга меньше, чем у совре­мен­ного чело­века. У совре­мен­ного чело­века объем мозга – около 1600 куб. см, у синан­тропа – где-то 850–900 куб. см. Он был мал ростом: при­бли­зи­тельно 1,5 м. Но мы мало что можем ска­зать о нем, потому что все эти рисунки мох­на­тых и ужас­ных людей, кото­рые встре­ча­ются в наших школь­ных учеб­ни­ках, бес­ко­нечно далеки от дей­стви­тель­но­сти, Понятно, что ни кожи, ни шерсти не сохра­ни­лось, и были ли эти люди такими или дру­гими внешне, мы просто не знаем. Вот, что каса­ется объема мозга, что каса­ется роста, что каса­ется несколько суту­лого поло­же­ния тела, это да: был над­бров­ный валик, был заты­лоч­ный гре­бень – все это было. Но как сказал круп­ней­ший совре­мен­ный спе­ци­а­лист в обла­сти дои­сто­ри­че­ских рели­гий, швей­цар­ский и немец­кий ученый Карл Нард: «Никто еще не сказал, какой нужен объем мозга, чтобы знать Бога и любить Его». И это очень глу­бо­кие слова.

Итак, когда про­фес­сор Пей Вен Джун открыл пещеры в 50 км от Пекина, где он обна­ру­жил остатки вот этих древ­них иско­па­е­мых людей. Это было очень инте­рес­ное откры­тие, потому что в этих пеще­рах нахо­дился тол­стый, до 1,5 м слой золы. Совер­шенно ясно, что эти люди исполь­зо­вали огонь. До этого думали, что огонь люди долго не знали, что огонь – это позд­нее изоб­ре­те­ние чело­века. Про­фес­сор Пей Вен Джун дока­зал, что 500 тыс. лет назад люди активно поль­зо­ва­лись огнем: жарили на нем пищу, обо­гре­вали им свои пещеры. Забе­гая вперед, должен вам ска­зать, что теперь мы твердо знаем, что чело­век поль­зо­вался огнем еще более 1 млн. лет назад, а одно из кост­рищ, остат­ков костра, най­ден­ное в Африке, дати­ро­вано сейчас 2,5 млн. лет назад. Не исклю­чено, что знание огня имма­нентно чело­веку, что оно очень и очень древ­нее. С тех пор как чело­век стал чело­ве­ком, он знал, что такое огонь, и умел поль­зо­ваться им. По край­ней мере, это очень древ­нее знание. А уж ко вре­мени синан­тропа люди вла­дели огнем весьма хорошо. А ведь что такое огонь?

Все живот­ные боятся огня, все дикие звери бегут от огня, а чело­век почему-то наобо­рот, научился его исполь­зо­вать, поко­рил огонь. Огонь – это не только тех­ни­че­ское сред­ство, не только сред­ство для обо­грева пещеры; огонь – это уди­ви­тель­ное веще­ство, уди­ви­тель­ная суб­стан­ция. Если древ­ний чело­век имел веру в Бога, то совер­шенно есте­ственно он думал, считал и был совер­шенно прав, что Бог бес­ко­нечно совер­шен­ней чело­века, бес­ко­нечно далек от того гряз­ного мира, мира греха и несо­вер­шен­ства, в кото­рый погру­жен чело­век. Бог – это Небо, чело­век – это земля. И мы знаем, что эти тра­ди­ции сохра­ни­лись до сих пор. И мы очень часто гово­рим о небес­ном и земном. Когда мы гово­рим о небес­ных оби­те­лях у Бога, то, разу­ме­ется, мы пре­красно знаем, что это не какие-то там облачка. Небо – это символ, это образ; и если чело­веку надо было ска­зать, что между ним и его Твор­цом бездна, то луч­шего образа как рас­сто­я­ние от неба до земли он не мог себе при­ду­мать, не мог пред­ста­вить. Видимо, этот образ он и имел. По край­ней мере, как только чело­век начи­нает гово­рить понятно для нас, сим­во­лика неба ста­но­вится сим­во­ли­кой Бога. Я под­чер­ки­ваю, что это не то же самое, что наше физи­че­ское небо. Поэтому, когда наши при­сяж­ные ате­и­сты гово­рили, что вот Гага­рин поле­тел в космос и никого там не нашел, то, разу­ме­ется, вы сами пони­ма­ете, какова цена этим заяв­ле­ниям. Он там никого и не мог бы найти. Бог на самом деле не в физи­че­ском мире удален от чело­века, наобо­рот, как раз по физике, по есте­ству Бог бес­ко­нечно близок к чело­веку. “Цар­ство Божие внутри вас”, – гово­рит Еван­ге­лие, а у мусуль­ман в Коране есть вообще вели­ко­леп­ная фраза, где Бог гово­рит: “Я ближе к тебе, чем твоя ярем­ная вена”, то есть, та жила, по кото­рой пита­ется мозг кровью. Но в обла­сти духов­ной между Богом и чело­ве­ком бездна. Какая бездна? Бездна нашего греха. И если чело­век дей­стви­тельно имел опыт греха и имел знание своей пад­ше­сти, то, конечно же, этот образ Неба и земли был есте­ствен­ным для него. Земля, по кото­рой мы ходим ногами, и небо, кото­рое сияет над нами, дарит нам свет и тепло, но не дости­жимо нами. И вот огонь – это един­ствен­ная из всех суб­стан­ция, кото­рая пре­одо­ле­вает эту недо­сти­жи­мость. Все пред­меты падают на землю; все орга­ни­че­ские веще­ства, раз­ла­га­ясь, пре­вра­ща­ются в землю, а огонь один от земли под­ни­ма­ется к небу. Над ним как бы не властна сила этого греха, сила земли. Поэтому огонь вполне мог стать и стал (вы знаете обо всех этих обы­чаях огнен­ных жертв, все­со­жже­нии и т. д.) и стал у всех наро­дов сред­ством пере­дачи жертвы с земли на небо. Впо­след­ствии в тра­ди­ции Индии, в Ведах, огонь так и будет назы­ваться “Кравья вахана” – “пере­нос­чик жертвы” с земли на Небо. И поэтому откры­тие и исполь­зо­ва­ние огня – это тоже не чистая физика, это еще и явно неко­то­рое духов­ное дело, неко­то­рый духов­ный опыт. Но этого мало. Когда про­фес­сор Пей Вен Джун открыл эти пещеры, он обна­ру­жил в золе очагов чело­ве­че­ские кости. Конечно, тут же боль­шие люби­тели решить, что древ­ний чело­век вообще был хуже обе­зьяны, ска­зали: «Ну, разу­ме­ется, они были людо­едами. Понятно, что они поедали друг друга, ели и живот­ных, и людей – все, что попа­дется под руку». То ли из китай­ского пат­ри­о­тизма, поскольку были най­дены останки людей, живших на этой земле, то ли по каким-то иным, более глу­бо­ким при­чи­нам (я думаю, что по более глу­бо­ким), но про­фес­сор Пей Вен Джун не согла­сился с этой точкой зрения, кото­рую выска­зал его науч­ный руко­во­ди­тель, швед­ский ученый Бирген, и стал соби­рать факты, опро­вер­га­ю­щие идею людо­ед­ства. Факты эти лежали на поверх­но­сти. В золе были най­дены отнюдь не какие-то там кости чело­века, ника­ких мелких костей най­дено не было, но были най­дены верхи череп­ных коро­бок, то есть верх­няя часть черепа. Не мог же древ­ний чело­век поедать кожу с головы и больше ничего. Самое вкус­ное нахо­дится на других местах. Поэтому не с людо­ед­ством это свя­зано, а с чем-то другим. С чем? И про­фес­сор Пей Вен Джун пред­по­ла­гает, что речь идет о каком-то древ­нем обычае захо­ро­не­ния, древ­нем обычае культа умер­ших. Очень может быть, что синан­троп хоро­нил своих умер­ших, а головы их, после рас­пада мягких тканей, хранил в пеще­рах, чтобы умер­шие предки и живые были рядом. Вполне воз­можно также, что он пре­да­вал огню головы умер­ших, чтобы лич­ность чело­века (а голова свя­зана с лич­но­стью, неслу­чайно суще­ствует культ черепа, а не всего тела) была пере­не­сена силой огня в небес­ный, боже­ствен­ный мир. Как бы там ни было, даль­ней­шие иссле­до­ва­ния скорее под­твер­ждают, нежели опро­вер­гают это пред­по­ло­же­ние. И находки Пей Вен Джуна, – это, пожа­луй первое сви­де­тель­ство того, что чело­век древ­ней­ший (не “хомо сапи­енс”, а чело­век, кото­рого назы­вают “хомо эрек­тус” – “чело­век пря­мо­хо­дя­щий”, а раньше назы­вали пите­кан­тро­пом) имел какую-то рели­ги­оз­ную интен­цию, рели­ги­оз­ное жела­ние. Чуть позже в исто­рии мы уже будем знать это навер­няка, и вот это “чуть позже” тоже для исто­рии и науки имеет очень инте­рес­ное откры­тие.

Речь идет о захо­ро­не­ниях дру­гого неан­дер­тальца: не “хомо сапи­енс”, а “хомо неан­дер­та­лес”, то есть, иначе говоря, неан­дер­тальца. Вы помните, что неан­дер­та­лец был открыт в 1856 году. Тогда один немец­кий учи­тель, гуляя по долине Неан­дер­тал, неда­леко от реки Рейна, вдруг встре­тил двух маль­чи­шек из своей школы, кото­рые ему ска­зали: “Гос­по­дин учи­тель, тут в мело­вом карьере рабо­чие нашли какие-то ста­рин­ные кости, а мы знаем, что вы этим инте­ре­су­е­тесь”. Немец – чело­век дотош­ный, любо­пыт­ный, есте­ственно, он тут же побе­жал в этот карьер. И точно, там были чело­ве­че­ские кости. Этот немец (учи­тель) был боль­шой либе­рал, про­тив­ник церкви. А в то время как раз все искали это поте­рян­ное звено. Дока­зать, что чело­век про­изо­шел от обе­зьяны, было очень важно для борцов с рели­гией, потому что ясно: если чело­век про­изо­шел от обе­зьяны, какой же он образ Божий? Сле­до­ва­тельно, это про­ме­жу­точ­ное звено между обе­зья­ной и чело­ве­ком, каза­лось бы, ста­вило крест на биб­лей­ской кар­тине мира. Поэтому этот учи­тель с удо­воль­ствием взял эти кости (это дей­стви­тельно были кости иско­па­е­мого чело­века) и тут же сооб­щил об этом своему другу, про­фес­сору срав­ни­тель­ной антро­по­ло­гии в г. Бонн. Тот при­е­хал, осмот­рел. Все ясно. На сле­ду­ю­щий год в Бонне на докладе ана­то­мов Гер­ма­нии дела­ется сооб­ще­ние, о том, что найден “гомо неан­дер­та­лес” – пере­ход­ное звено от обе­зьяны к чело­веку. Веру­ю­щие ученые были крайне сму­щены. Для них это было тоже дока­за­тель­ством того, что биб­лей­ская кар­тина мира неверна. Я рас­ска­зы­ваю это потому, что вы сейчас уви­дите, как на самом деле сложно соеди­ня­ется с верой науч­ное знание. Про­стых спо­со­бов соеди­не­ния здесь нет, и эта исто­рия одна из самых поучи­тель­ных в этом отно­ше­нии. Итак, они были сму­щены и гово­рили что угодно: что этого не может быть, что это не чело­век, что это фаль­си­фи­ка­ция, что вообще это недавно умер­ший чело­век. Один ученый даже сказал, что на самом деле это кости рус­ского казака, кото­рый во время напо­лео­нов­ских войн напился и пьяным сва­лился со скалы, вот из-за этого и ока­зался в пещере. Вы помните, что напо­лео­нов­ские войны прошли за 30 лет до этого и у всех были на слуху, и казаки в Европе были все­об­щим ужасом. Понятно, что казак не может быть похож на обыч­ного чело­века. Он явно какой-то немножко другой. Эта теория не вос­тор­же­ство­вала, но сто­рон­ники того, что все это ошибка, и на самом деле это ника­кой не древ­ний чело­век, пред­ло­жили дать эти кости на экс­пер­тизу круп­ней­шему спе­ци­а­ли­сту в обла­сти пато­ло­го­ана­то­мии, бер­лин­скому про­фес­сору Рудольфу Вир­хову, зная, что он не только круп­ный спе­ци­а­лист, но и бла­го­че­сти­вый люте­ра­нин. Про­фес­сор Рудольф Вирхов тща­тель­ней­шим обра­зом лет десять иссле­до­вал эти кости, как только немец может иссле­до­вать, и в итоге, конечно, его рели­ги­оз­ная совесть побе­дила, и он на докладе в Бер­лине в 1878 году сооб­щил, что находка при­над­ле­жит при­мерно Рим­скому вре­мени, то есть в этих остан­ках про­изо­шло заме­ще­ние обыч­ных тканей каль­ци­тами. Это про­ис­хо­дит очень мед­ленно, и ни о каком чело­веке пери­ода напо­лео­нов­ских войн тут речи быть не может. Значит, это древ­ний чело­век, но пери­ода Древ­него Рима, ске­лету где-то 2–2,5 тыс. лет. Это обыч­ный чело­век, кото­рый с дет­ства был болен рахи­том, а в ста­ро­сти еще стра­дал подагрой, и поэтому его, бед­ного, всего так пере­ко­ре­жило. Рудольф Вирхов был такой авто­ри­тет, что все, конечно, замол­чали. Сто­рон­ники обе­зья­но­че­ло­века были при­сты­жены. Но не надолго.

Про­хо­дит 7 лет после этого доклада, и во фран­цуз­ском местечке Спи нахо­дят несколько подоб­ных же ста­ри­ков и старух боль­ных рахи­то­вой подагрой. Здесь явно что-то не то. И более того, рядом с ними нахо­дят камен­ные орудия и кости давно вымер­ших в Европе живот­ных, ну, скажем, мамонта. О Рим­ском вре­мени речи быть не может. Тор­же­ствуют, есте­ственно, сто­рон­ники обе­зья­но­че­ло­века. Другие сму­щены. Раз­ре­ше­ние этой исто­рии при­хо­дит немного позже.

В 1908 году опять же немец, но рабо­тав­ший во Фран­ции, Отто Гаузер, нахо­дит захо­ро­не­ние неан­дер­тальца. Это захо­ро­не­ние около местечка Ле Мустье ста­но­вится рево­лю­цией в науке. До этого неан­дер­таль­цев изоб­ра­жали этаким мох­на­тым, гигант­ским обе­зья­ной с дикой мордой и с дубин­кой в руке. Понятно, о какой рели­гии может быть речь у такого суще­ства. Со времен Энгельса нам вну­шают, что древ­ние люди не знали семьи, жили пер­во­быт­ным стадом, людо­ед­ством гре­шили, ника­кой рели­гии и в помине у них не было. Что каса­ется стада и так назы­ва­е­мого про­мис­ку­и­тета (бес­по­ря­доч­ных отно­ше­ний полов), то надо вам ска­зать, что даже высшие обе­зьяны (гориллы и шим­панзе) ника­ким стадом не живут, ника­кого бес­по­ря­доч­ного отно­ше­ния полов у них нет. Изу­че­ние высших при­ма­тов совер­шенно ясно дока­зало, что уже у них суще­ствует так назы­ва­е­мая гарем­ная семья, то есть самец, у кото­рого несколько жен-самок и дете­ныши. Почему чело­век должен быть зна­чи­тельно хуже, чем обе­зьяны, более при­ми­тив­ным в этом отно­ше­нии – это уж совсем непо­нятно. Тем более что архео­логи совер­шенно точно уста­но­вили, что древ­ние люди жили неболь­шими груп­пами по 10–12 чело­век. По всей види­мо­сти, эти были также гарем­ные семьи. Но что каса­ется захо­ро­не­ния, то здесь под­ня­лась буря. Ведь вы же дога­ды­ва­е­тесь, что захо­ро­не­ния так просто не бывают. Это мы с вами при­выкли к тому, что просто чело­век умер (неза­ви­симо от того, веру­ю­щий чело­век или неве­ру­ю­щий), и его надо похо­ро­нить и пре­дать земле. А когда этот обычай появ­лялся, в нем был какой-то смысл, какая-то логика. Мы-то сейчас все делаем как? Мы сейчас гово­рим: так надо. Вот чело­век умер, мы зер­кала в доме заве­сим – так надо. Чело­век умер, его на клад­бище снесли, похо­ро­нили, вер­ну­лись домой, все вымыли руки – так надо. Но мы не знаем, почему так надо. А когда впер­вые возник обычай мытья рук или заве­ши­ва­ния зеркал, тогда ведь, навер­ное, знали, почему так надо, иначе бы не стали заве­ши­вать зер­кала и мыть руки. Так же и когда первый раз решили похо­ро­нить чело­века в земле, навер­ное, тоже знали, почему это надо сде­лать. А просто сейчас мы поза­были, как это делать, и гово­рим: так надо.

Каким же было это первое захо­ро­не­ние? И почему было так надо? Долгое время марк­сист­ские ученые пыта­лись дока­зать, что это было чисто гиги­е­ни­че­ское дело. В самом деле, в учеб­нике для вузов изда­тель­ства Мос­ков­ского уни­вер­си­тета опи­сы­ва­ется первое захо­ро­не­ние неан­дер­таль­цев. До этого люди уже жили сотни тысяч лет и имели огром­ный опыт созна­тель­ного бытия, но это все забыто. Неан­дер­тальца счи­тают полным иди­о­том. И опи­сы­ва­ется при­бли­зи­тельно сле­ду­ю­щее. Вот жила группа неан­дер­таль­цев в пещере. И вот один раз, когда они собра­лись на охоту, они уви­дели, что неан­дер­та­лец Ваня не встает вместе со всеми осталь­ными неан­дер­таль­цами. Они его толк­нули в бок, поше­ве­лили, дер­нули за волосы, а он, бедо­лага, лежит и лежит, потом остыл совсем и холод­нень­кий стал. Раз­вели около него костер, а он все равно не встает. Ну, тогда решили, пусть себе спит, а он на третий день и заво­нял. Тогда его забро­сали вет­ками. А он все равно не встает и воняет, тогда его решили зако­пать. Так воз­никли захо­ро­не­ния.

А теперь я вам рас­скажу, что нашел Отто Гаузер и сколь нечи­сто­плотна бывает иногда идео­ло­ги­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ная наука, когда она в вузов­ском учеб­нике поз­во­ляет писать такую глу­пость. Най­дено было сле­ду­ю­щее. Отто Гаузер, кстати, был очень акку­рат­ным чело­ве­ком, и когда это захо­ро­не­ние было обна­ру­жено рабо­чими, а это было дожд­ли­вым вече­ром, он не поле­нился прийти к этому месту под дождем, увидел все и запре­тил делать рас­копки. Тут же послал теле­граммы кол­ле­гам по всему миру, чтобы они при­е­хали, и вместе с ним при сви­де­те­лях про­вели рас­копки. Настолько важным было то, что, с его точки зрения, он обна­ру­жил. На 70 теле­грамм отклик­ну­лись всего два любо­пыт­ных немца. Тем не менее, было три ученых, была кино­съемка. Этого было доста­точно, чтобы зафик­си­ро­вать то, что нашли. Нашли сле­ду­ю­щее. В неглу­бо­кой, спе­ци­ально выры­той четы­рех­уголь­ной могиле, глу­би­ной при­мерно сан­ти­мет­ров 40, что, кстати, ясно гово­рит о том, что ника­кой изо­ля­ции от внеш­него мира не было, и труп­ный запах явно ощу­щался на поверх­но­сти, поэтому ни о каком гиги­е­ни­че­ском захо­ро­не­нии и речи быть не может. Там, где был похо­ро­нен этот чело­век (это был юноша из Ле Мустье, 16–17 лет), нико­гда не жили неан­дер­тальцы, это было именно захо­ро­не­ние.

Итак, юноша был поло­жен на правый бок, его колени были слегка согнуты, его телу была при­дана поза сна: его правая рука лежала под голо­вой и на камен­ной подушке, как спит чело­век. Ясно, что чело­век там ока­зался не слу­чайно, не в резуль­тате паде­ния его в яму во время сна. Ясно, что чело­век умер, потом выко­пали яму и туда поло­жили тело, кото­рому спе­ци­ально при­дали позу сна. Почему поза сна? Конечно, это все сим­во­ли­че­ски. Когда чело­век спит, он вроде бы на время уми­рает, но потом про­сы­па­ется и опять живет; вроде бы созна­ние отле­тает, а потом при­хо­дит в него. И явно древ­ний чело­век хотел пока­зать: ты умер, но ты спишь; ты проснешься, ты вста­нешь; твое состо­я­ние – это вре­мен­ное состо­я­ние. Окру­жа­ю­щие пре­красно пони­мали, что он тленен, что его тело раз­ло­жится, пре­вра­тится в скелет. Все это они пре­красно знали, не глупее нас с вами были, но они хотели этим пока­зать, что когда-то насту­пит момент, когда он проснется или, как мы любим гово­рить, он вос­крес­нет.

На Перед­нем Востоке сейчас най­дено 90 захо­ро­не­ний неан­дер­таль­цев. На горе Кармел (гора, упо­ми­на­ю­ща­яся в Библии) най­дены захо­ро­не­ния неан­дер­таль­цев в эмбри­о­наль­ной позе. Это уже не поза сна, а поза эмбри­она в животе матери, когда колени резко подо­гнуты до под­бо­родка, голова скло­нена вперед, пятки каса­ются ягодиц. Образ тоже совер­шенно поня­тен. Кстати, могила оваль­ной формы, напо­ми­на­ю­щей матку. Это образ смерти, как нового рож­де­ния. Ты умер, ты вошел в утробу земли, и ты должен родиться вновь, как рож­да­ется ребе­нок из утробы матери. Идея того, что ты должен вновь родиться – это первая идея, свя­зан­ная с захо­ро­не­нием, мы иногда даже не думаем: почему хоро­нят в земле; мы даже не заду­мы­ва­емся: почему кладут тело в землю, хотя чело­век цер­ков­ный это знает. Во время отпе­ва­ния гово­рится: “Земля ты еси, и в землю отъ­и­деши”. Мы все пре­красно знаем, что созданы из земли. Как бы не были хороши наши тела, как бы не были они кра­сивы, на самом деле, как вы пони­ма­ете, это есть не что иное, как земля и прах. И это не потому, что так надо думать, а потому, что мы созданы из земли совер­шенно есте­ствен­ным обра­зом. Все, что мы едим, – это ведь тоже земля. Итак, мы состоим из земли есте­ствен­ным обра­зом. Да, мы любим пола­ко­миться вкус­ной кол­бас­кой и вкус­ным сыром. Но не надо заблуж­даться на этот счет. И сыр, и кол­баска про­изо­шли из земли, и вполне понятно, как. В землю попа­дает зер­нышко, из кото­рого потом вырас­тает колос, а то и целое дерево. Откуда все это взя­лось? Из земли. Зер­нышко явля­ется лишь дрож­жами, пре­об­ра­зу­ю­щими почву, прах пре­вра­ща­ется в рас­те­ние, рас­те­ние поеда­ется живот­ным, коров­кой. Да и коровка растет из заро­дыша, из чрева матери, а потом пре­вра­ща­ется в здо­ро­вен­ного быка, потому что ест травку. А травка – из земли, из тех же семян, соот­вет­ственно, трава – тоже пере­ра­бо­тан­ная земля. И травка, и коровка, и молочко – пере­ра­бо­тан­ная земля. Эта земля потом, конечно же, отхо­дит в прах.

Впо­след­ствии у чело­века появится образ груди земли, молока земли, кото­рым пита­ется все живое. И богиня смерти, земли, погре­бе­ния и воз­рож­де­ния обя­за­тельно будет изоб­ра­жаться с четко под­черк­ну­той грудью, кото­рой она как бы кормит умер­шего. Этот образ несколько позже появится у чело­века и будет долго сохра­няться в чело­ве­че­ской куль­туре. Мы все пита­емся моло­ком земли под разным видом, и все потом входим в ее утробу после смерти. Могила – это не что иное, как утроба земли. Неко­то­рые языки даже сохра­нили бли­зость этих поня­тий. Напри­мер, те, кто знает англий­ский язык, могут вспом­нить, что по-англий­ски слово утроба мате­рин­ская – это “вомб”, а могила – это “томб”. Это слова очень близ­кие по зна­че­нию. И это далеко не только в англий­ском языке.

Мы назы­ваем землю “мать сыра земля”. Почему? Да потому, что она наша мать, мы из нее рож­дены и в нее входим. Отсюда тайна могилы. И когда древ­ний чело­век не без труда, поверьте, у него не было экс­ка­ва­тора и даже лопаты со сталь­ным нако­неч­ни­ком, копал для своего умер­шего гро­бо­вую яму, он имел в виду явно совер­шенно четко тот образ, о кото­ром я вам рас­ска­зал. Но этим все не закан­чи­ва­ется. Это не только та утроба, в кото­рой спит или поко­ится, как заро­дыш, умер­ший. Рядом с этим юношей в могиле лежали обо­жжен­ные кости живот­ного (на самом деле были поло­жены куски мяса, но понятно, что мясо истлело), под про­тя­ну­тую левую руку, а правая рука лежала под голо­вой, было поло­жено рубило, кото­рым поль­зо­ва­лись при работе неан­дер­тальцы. Что это озна­чает? Это не озна­чает, что древ­ние люди верили, что чело­век в могиле будет есть, не глупее нас с вами были, знали, что там не едят и не пьют, и руби­лом не рабо­тают. А для чего же клали? Да для того, чтобы пока­зать, что ты на самом деле жив, что, ока­зав­шись в могиле, чело­век оста­вался жив, потому что пища и труд – это сим­волы жизни. И если у тебя в могиле лежат пища и орудия труда, то тем самым они сим­во­ли­че­ски пока­зы­вают, что ты жив.

Скажем пару слов о слове символ. Слово символ (греч. “сим­балло”) – это инте­рес­ное гре­че­ское слово. Оно вос­хо­дит к тра­ди­ции, кото­рая была у многих древ­них наро­дов, когда не было само­ле­тов, когда дороги были дол­гими и рас­ста­ва­лись близ­кие люди на многие годы. И тогда, чтобы люди или даже их дети, если те умрут, узна­вали, что их отцы дру­жили, при рас­ста­ва­нии лома­лась дере­вян­ная дощечка, и каждый брал себе поло­вину. Если потом, через много лет, эти люди или их дети встре­тятся, они, даже не узнав друг друга, соеди­нив дощечку, поймут, что они были дру­зьями или их отцы были дру­зьями. И они тоже станут дру­зьями. Итак, символ – это когда из двух состав­ля­ется одно целое.

А теперь, почему мы исполь­зуем поня­тие символ? Да потому, что мы состав­ляем тоже из двух одно целое. Мир духов­ных реаль­но­стей неизоб­ра­зим. Мы можем нари­со­вать елку, и это будет очень похоже. Можем изоб­ра­зить внеш­ние черты чело­века и даже при­дать ему какой-то умный блеск глаз, и это будет иногда похоже, иногда нет, когда этого блеска на самом деле нет. Однако мы не можем изоб­ра­зить духов­ный мир. И чтобы изоб­ра­зить духов­ный мир чело­века, чтобы изоб­ра­зить духов­ную реаль­ность Бога, мы всегда при­бе­гаем к изоб­ра­же­ниям по подо­бию, так же как дощечка рисо­вала подо­бие на изломе двух ее поло­ви­нок. Вот это изоб­ра­же­ние по подо­бию – древ­ней­ший опыт чело­века изоб­ра­жать неизоб­ра­жа­е­мое с помо­щью сим­во­ли­че­ского упо­доб­ле­ния. Но у сим­вола есть два уровня. Первый, про­стой и нам доста­точно понят­ный, – это символ изоб­ра­зи­тель­ный. Ну, пред­по­ло­жим, мы изоб­ра­жаем у Анге­лов крылья, когда их рисуем на иконах, совер­шенно не потому, что на самом деле Ангелы имеют крылья, подоб­ные голу­би­ным; мы знаем, что Ангелы – бес­те­лес­ные сущ­но­сти, но мы изоб­ра­жаем крылья, чтобы отра­зить, как пишут в ико­но­пис­ных под­лин­ни­ках, их лег­кость, их спо­соб­ность пере­ме­щаться в про­стран­стве почти мгно­венно, их воз­не­сен­ность к пре­столу Божи­ему, как птицы воз­но­сятся в небо. То есть, мы даем изоб­ра­зи­тель­ный символ.

Но символ еще имеет и другое зна­че­ние. Это то, что назы­вают сим­во­лом явлен­ным или, исполь­зуя гре­че­ское слово, эпи­фа­ни­че­ским сим­во­лом. Это то, когда некая неизоб­ра­зи­мая духов­ная реаль­ность, изоб­ра­жа­ясь в неких земных и веще­ствен­ных сущ­но­стях, вос­про­из­во­дит себя, ста­но­вится собой, сохра­няет свои каче­ства в этой вос­про­из­ве­ден­ной зем­ными сред­ствами реаль­но­сти. Это назы­ва­ется явлен­ный символ.

И вот когда неан­дер­та­лец клал своему умер­шему другу пищу, он делал именно этот изоб­ра­зи­тель­ный символ. Он не просто наме­кал на то, что он когда-то там проснется и будет жив; он этим явно как бы созда­вал ситу­а­цию, созда­вал воз­мож­ность буду­щего воз­рож­де­ния жизни. Погре­баль­ный обряд был не только набо­ром мелан­хо­ли­че­ских вос­по­ми­на­ний, погре­баль­ный обряд был мощ­ней­шим ору­дием, сред­ством победы над смер­тью, и одно­вре­менно зна­ме­нем, убеж­де­нием того, что смерть будет побеж­дена.

Мы много гово­рим об этой находке для того, чтобы убе­диться в том, что обна­ру­жен­ное нами в Ле мустье – это реаль­ный рели­ги­оз­ный факт, причем сим­во­ли­че­ски намного более глу­бо­кий, чем многие наши дей­ствия. Я думаю, этой цели мы достигли. Мы уви­дели, что это не слу­чай­ное, что это глу­боко рели­ги­оз­ное дей­ство. В завер­ше­ние этого образа еще оста­но­вимся на одном моменте, най­ден­ном в этом захо­ро­не­нии. Этот момент, может быть, самый слож­ный для вос­при­я­тия, про­ни­зан­ный сим­во­лами, но и самый важный.

Дело в том, что вокруг головы умер­шего лежали необ­ра­бо­тан­ные, но явно спе­ци­ально поло­жен­ные куски кремня. Для чего? Сам Отто Гаузер пред­по­ло­жил, что это были полу­фаб­ри­каты, из кото­рых на досуге умер­ший будет делать рубила. Но, как вы дога­ды­ва­е­тесь, древ­ний чело­век не был оза­бо­чен тем, чтобы своего умер­шего занять делом на том свете, чтобы он там не очень скучал. Видимо, задача была опять же сим­во­ли­че­ская. Какая? Кре­мень, кроме того, что он был сред­ством для изго­тов­ле­ния орудий, еще ведь был сред­ством для полу­че­ния огня. Удар кремня о кре­мень высе­кает искры, как вы знаете. Эти искры, падая на сухой мох, могут воз­жечь огонь. А огонь – это связь чело­века с Богом. «И ведь мы подобны этому кремню, – навер­ное, так думал древ­ний чело­век, – ведь и мы сами внешне такие тяже­лые, такие мате­ри­аль­ные ложимся в эту утробу земли, но в нас, как в этом тяже­лом камне, живет огонь, в нас живет духов­ная, стре­мя­ща­яся к небу, сущ­ность». И поэтому именно вокруг головы, то есть того, что свя­зано осо­бенно с лич­но­стью чело­века (не слу­чайно голова, лицо, лич­ность это все слова одного круга) были поло­жены камни. Этим как бы выска­заны поже­ла­ния, убеж­де­ния, приказ, если угодно, душе умер­шего под­няться к небу. Так много может ска­зать без пись­мен­ного текста одно захо­ро­не­ние.

И вот мы смот­рим на даль­ней­шее раз­ви­тие чело­ве­че­ства. И мы видим, что эти духов­ные иска­ния все более и более услож­ня­ются и углуб­ля­ются. 30–35 тыс. лет назад чело­век начал рисо­вать. Дей­стви­тельно, мы обна­ру­жи­ваем находки пещер­ной живо­писи. Первая такая находка была сде­лана, если мне не изме­няет память, в 1886 году в испан­ской пещере Аль­та­мира. Она была открыта, как и многое в науке, слу­чайно. Многие из вас, навер­ное, помнят, как было сде­лано это заме­ча­тель­ное откры­тие. Один испан­ский дво­ря­нин и охот­ник отпра­вился как-то на охоту, и вдруг его собака юрк­нула в какую-то дырку. Собака, увидев, что в дырке ничего инте­рес­ного нет, вылезла наружу. Но он заме­тил, что там вход в пещеру и решил: когда будет вос­кре­се­нье, я, как чело­век бла­го­че­сти­вый, сна­чала помо­люсь, а потом с дочкой пойду погу­ляю, покажу ей вот эту свою находку. Запас­шись боль­шим фона­рем, этот гос­по­дин отпра­вился после вос­крес­ного бого­слу­же­ния на про­гулку. Он раз­ва­лил камни, рас­чи­стил вход в пещеру, и они с доче­рью вошли под ее своды. Гос­по­дин бодрым шагом в своих охот­ни­чьих крагах шел впе­реди, девочка еле поспе­вала за ним. И вдруг она закри­чала: “Папа, папа, быки”. Папа ничего не видел кроме раз­во­дов на стенах. Но вдруг, при­гля­дев­шись, он увидел, что дей­стви­тельно эти мно­го­цвет­ные раз­воды скла­ды­ва­ются в изоб­ра­же­ния уди­ви­тель­ных живот­ных. Это были быки, лошади, мамонты. Кто это нари­со­вал? В эту пещеру явно никто не лазил. Через несколько лет науч­ный мир уста­но­вил, что фрески пещеры Аль­та­мира дои­сто­ри­че­ского про­ис­хож­де­ния. К насто­я­щему вре­мени известно много таких фресок, и одни их них нахо­дятся неда­леко от вас в Капо­вой пещере. Надо ска­зать, что Капо­вая пещера – это един­ствен­ный памят­ник палео­ли­ти­че­ской живо­писи за пре­де­лами Западно-Евро­пей­ского, так назы­ва­е­мого Франко-Кан­та­брий­ского ареала. Это тоже загадка: почему здесь они есть, а больше их нигде нет от Фран­ции к Востоку? Этот памят­ник уни­ка­лен, поэтому бережно его хра­ните.

Итак, откры­лись фрески. Для чего они дела­лись? Вы помните, что это был конец XIX века – время сим­во­лизма, время искус­ства для искус­ства. Конечно же, тут же стали гово­рить о том, что древ­ний чело­век рисо­вал потому, что он не мог не рисо­вать: душа пела, и он рисо­вал. Только вот как-то странно пела у него душа. Она почему-то пела у него в самых глухих дырках пещер, в кро­меш­ной тем­ноте. Иногда она даже так странно пела, что он что-нибудь нари­сует, а потом выйдет и зало­жит, заму­рует вход, чтобы никто больше не видел. Вы видели хоть одного совре­мен­ного худож­ника, кото­рый так делает, если же он, конечно, не на канат­чи­ко­вой даче нахо­дится? Конечно, нет. Это явно не было искус­ство для искус­ства. И это явно не было искус­ство для услаж­де­ния эсте­ти­че­ских потреб­но­стей своих сопле­мен­ни­ков. Это было что-то другое.

Сле­ду­ю­щее пред­по­ло­же­ние, кото­рое вошло на стра­ницы вузов­ских учеб­ни­ков, – это пред­по­ло­же­ние 20‑х годов, что это была так назы­ва­е­мая охот­ни­чья магия. Дей­стви­тельно, мы на этих фрес­ках нахо­дим довольно много изоб­ра­же­ний живот­ных, кото­рых пора­жают копьями и стре­лами. Но, во-первых, намного больше живот­ных, кото­рых никто не уби­вает. Во-вторых, есть живот­ные, кото­рых вообще нет в при­роде: какие-то стран­ные живот­ные или полу­жи­вот­ные, полу­люди. Если это охот­ни­чья магия, то непо­нятно, когда охот­ники наде­я­лись встре­тить такое живот­ное. А самое глав­ное, что к этому вре­мени фрески были настолько хорошо изу­чены, что стало ясно: для того, чтобы нари­со­вать одну мало-маль­ски при­лич­ную фреску, худож­ник должен был потра­тить при­мерно пол­года. Работа была очень слож­ной. Сна­чала высе­ка­лось изоб­ра­же­ние насеч­кой, потом рас­ти­ра­лись спе­ци­аль­ным обра­зом мине­раль­ные кра­си­тели на есте­ствен­ных орга­ни­че­ских жирах – на крови и мозге живот­ных. Речь идет явно о жерт­во­при­но­ше­нии. Причем краски гото­ви­лись очень долго, и нано­си­лись на стену по слоям, причем оче­ред­ной слой нано­сился после пол­ного высы­ха­ния преды­ду­щего слоя. Только это могло обес­пе­чить такое каче­ство работы, кото­рое поз­во­лило этим фрес­кам уце­леть до сего дня. Вы знаете, что многие сред­не­ве­ко­вые фрески, даже “Тайная Вечеря” Лео­нардо да Винчи в Милане, нахо­дятся сейчас на грани гибели. Прошло пять­сот лет, и фреска не выдер­жи­вает. А эта стоит 35 тыс. лет и нахо­дится в пре­крас­ном состо­я­нии, если к ее раз­ру­ше­нию не будет при­кла­ды­вать руку чело­век.

Итак, если это была охот­ни­чья магия, то есть чело­век рисо­вал для того, чтобы убить зверя, то он бы десять раз умер от голода, пока этого зверя рисо­вал, прежде чем вышел на охоту и убил его. Причем непо­нятно: почему при этом маги­че­ское изоб­ра­же­ние зверя дела­ется в самой глу­бине пещеры? Такая охот­ни­чья магия известна у совре­мен­ных наро­дов, но это всегда то, что дела­ется нака­нуне дня охоты, дела­ется под тем же солн­цем и под тем же небом, под кото­рым про­ис­хо­дит охота. И после удач­ной охоты изоб­ра­же­ние тут же уни­что­жа­ется, чтобы убитое живот­ное как бы сим­во­ли­че­ски опять могло вер­нуться в свое стадо. Тут ничего подоб­ного нет. Изоб­ра­же­ния дела­лись на века под землей, входы заму­ро­вы­ва­лись. И мы можем пред­по­ло­жить, что речь идет о чем-то совсем другом. Это были изоб­ра­же­ния навсе­гда каких-то рели­ги­оз­ных дей­ствий. Каких? Мы можем пред­по­ло­жить, что речь идет об ином мире, о том мире, в кото­рый древ­ние люди меч­тали вер­нуться после смерти. Это мир, в кото­ром вечно про­ис­хо­дили жерт­во­при­но­ше­ния; это мир, в кото­ром вечно пас­лись стада; это мир, в кото­ром чело­век чув­ство­вал себя зна­чи­тельно лучше, чем будучи изгнан­ным на эту землю. Чело­век откры­вает вели­кую тайну живо­писи, как потом откроет тайну пись­мен­ного слова: то, что нари­со­вано, суще­ствует вечно. И поэтому не надо посто­янно совер­шать риту­аль­ные дей­ствия, доста­точно его нари­со­вать, и оно будет про­ис­хо­дить всегда. Это было свя­щен­ное изоб­ра­же­ние для чело­века, потому-то оно так рисо­ва­лось, потому-то оно так скры­ва­лось, потому его так берегли. Могут пройти века, могут уме­реть род­ствен­ники тех людей, ради кото­рых рисо­ва­лись эти изоб­ра­же­ния, но вечно будет при­но­ситься жертва в память этих умер­ших. И мы сейчас с вами должны кос­нуться еще одной важной темы, свя­зан­ной с нашим сего­дняш­ним днем и с глу­бо­чай­шей древ­но­стью.

Это тайна жертвы. Чело­век узнает, что такое жертва. Когда это про­ис­хо­дит? Навер­ное, бес­ко­нечно давно. Но ученые впер­вые могут ска­зать, что древ­ний чело­век знал, что такое жерт­во­при­но­ше­ние тоже с эпохи неан­дер­тальца. Это отдель­ная и очень инте­рес­ная тема, но, сум­ми­руя все, хочу ска­зать: у нас гово­рят, что древ­ние люди покло­ня­лись мед­ве­дям, зубрам, мамон­там или другим живот­ным. Ничего подоб­ного! Они им не покло­ня­лись. Они их исполь­зо­вали как объект жерт­во­при­но­ше­ния. Они покло­ня­лись мамонту и зубру не больше, чем совре­мен­ные хри­сти­ане покло­ня­ются кресту, кото­рый исполь­зуют как мате­ри­аль­ную форму для совер­ше­ния Евха­ри­сти­че­ского Таин­ства Это были лишь сред­ства. Это были земные сущ­но­сти, кото­рым надо было при­дать боже­ствен­ную форму. Откуда это мы можем знать? А вот откуда.

Древ­ний чело­век совсем не должен был охо­титься на мамонта или пещер­ного мед­ведя. Охота на них была очень сложна, очень трудна, а пищи вокруг было доста­точно много. Зачем рис­ко­вать жизнью, если можно и так наесться и напиться? Однако рис­ко­вали и даже поги­бали, но охо­ти­лись на этих огром­ных живот­ных. А потом мы нахо­дим бивни мамонта и остатки ске­лета мамонта в моги­лах людей верх­него палео­лита. Нахо­дим особые мед­ве­жьи пещеры, где неан­дер­тальцы тре­петно хранят кости мед­ведя и осо­бенно их черепа. Это явно свя­щен­ные пред­меты, но они до этого прошли некое рели­ги­оз­ное дей­ствие. В чем дело? А вот в чем.

Древ­ний чело­век жил очень при­ми­тив­ной жизнью, и в то же время у него были очень глу­бо­кие образы на очень про­стом уровне. Один из наших клас­си­че­ских обра­зов – это образ еды. Все мы знаем, что если мы, про­стите, кушать не будем, то умрем. Боле того, все мы знаем, что пища нас соеди­няет с тем, что мы едим. Если неан­дер­та­лец хоро­нил своих умер­ших в могиле, он пре­красно знал, что пища делает чело­века пер­стью, плотью. Впро­чем, пища и делает тело чело­века, и поэтому чело­век воз­вра­ща­ется в землю. Ну, есте­ственно, у чело­века воз­никла мысль: а где взять такую пищу, кото­рая соеди­няет не с землей, а с небом, не со смер­тью, а с жизнью? Нево­ору­жен­ным взгля­дом такую пищу обна­ру­жить на земле было бы невоз­можно. Даже очень доро­гая черная икра соеди­няет нас с землей. Ну что тут поде­ла­ешь: нет другой пищи. И, видимо, тогда воз­никла вот какая мысль: надо нечто земное сим­во­ли­че­ски объ­явить, упо­до­бить, сде­лать обра­зом Небес­ного, земное сде­лать обра­зом Небес­ного. Тогда мы, вкушая эту внешне земную, но на самом деле небес­ную пищу, будем соеди­няться с Небом. Ну а что сде­лать обра­зом Небес­ного? Не будем забы­вать, что чело­век нео­лита был охот­ни­ком, он не знал зем­ле­де­лия, ско­то­вод­ства. Что же ему делать? Есте­ственно, найти самое мощное, самое силь­ное живот­ное, ибо Бог мощен, и символ в каких-то пара­мет­рах, каких-то изме­ре­ниях должен был быть подоб­ным Пер­во­об­разу. И поэтому наи­бо­лее мощное живот­ное (для неан­дер­тальца им являлся пещер­ный мед­ведь – гигант­ское живот­ное, длиной более четы­рех метров, высо­той в холке 1,8 метра; для кро­ма­ньонца это мамонт) ста­но­вится обра­зом Бога. Их ловят, их после каких-то свя­щен­но­дей­ствий уби­вают, их мясо вку­шают, чтобы соеди­ниться с объ­ек­том жертвы, а кости или сохра­няют, или кладут в могилы, чтобы небес­ное пре­бы­ва­ние умер­шего было утвер­ждено таким сим­во­лом. В этом идея жертвы. Не потому что древ­ний чело­век хотел накор­мить Бога. На этот счет пре­красно ска­зано в 49‑м псалме Давида: “Разве Я пью кровь тель­цов и ем мясо козлов? У Меня все звери дуб­рав­ные и скот на тысячи гор”). Разу­ме­ется, не думали древ­ние люди, что Бог такой вот голод­ный мужи­чок, кото­рому только надо кусок кинуть, чтобы он был добрым. Это мы так, оглуп­ляя древ­него чело­века, думаем. И образ жертвы был совсем иной, это образ соеди­не­ния. И есть масса вели­ко­леп­ных памят­ни­ков верх­него палео­лита, в част­но­сти, памят­ни­ков живо­писи, кото­рые об этом, без­условно, сви­де­тель­ствуют.

Итак, мы видим, что древ­ний чело­век из глу­бины веков нес глу­бо­кую и силь­ную веру. Но нес он еще и другую идею. Он нес идею соб­ствен­ной нека­че­ствен­но­сти. И чем ближе к нашему вре­мени, тем силь­нее эта идея нашей нека­че­ствен­но­сти, нашей греш­но­сти овла­де­вает душой чело­века. Чело­век начи­нает делать с точки зрения мате­ри­а­ли­ста совер­шенно абсурд­ные вещи. Уже сама идея охоты на мамонта абсурдна. Для малень­кой общины охота на мамон­тов была не только в высшей сте­пени труд­ным и мате­ри­ально бес­по­лез­ным делом: она просто не смогла бы съесть все это мясо, оно бы раз­ло­жи­лось, зато огром­ное коли­че­ство хищ­ни­ков пришло бы из тайги пожи­виться остат­ками раз­ла­га­ю­ще­гося мамонта, и люди были бы постав­лены в опас­ность. Но гораздо яснее это новое, все более уси­ли­ва­ю­ще­еся чув­ство чело­ве­че­ского греха, чело­ве­че­ского несо­от­вет­ствия Боже­ствен­ному замыслу о нем, встре­ча­ется в сле­ду­ю­щую эпоху – эпоху бук­вально пред­ше­ству­ю­щую созда­нию госу­дар­ства. Это так назы­ва­е­мая эпоха нео­лита – новый камен­ный век, когда чело­век пере­хо­дит от соби­ра­ния пищи к ее про­из­вод­ству. Воз­ни­кает зем­ле­де­лие и ско­то­вод­ство. Чело­век пере­хо­дит к осед­лому образу жизни. Это огром­ная тема, почему он пере­хо­дит к такому образу жизни? Все далеко не так просто.

Ско­то­вод­ство и зем­ле­де­лие воз­ни­кают не из эко­но­ми­че­ской необ­хо­ди­мо­сти, а, скорее всего, по рели­ги­оз­ной необ­хо­ди­мо­сти. Это особая тема. Но замечу сле­ду­ю­щее. Чело­век в эпоху нео­лита, сев на землю, создав деревни, первым делом зани­ма­ется стран­ными вещами. Он начи­нает хоро­нить своих умер­ших, причем не после того, как они умерли, а после того, как раз­ло­жи­лись мягкие ткани и оста­лись одни кости. Он начи­нает эти кости хоро­нить в полу своего дома, в том жилище, где он живет. Этого раньше не было. Но все посе­ле­ния ран­него нео­лита харак­те­ри­зу­ются тем, что в круг­лом жилище дела­ется свя­щен­ный уча­сток: при­мерно под углом 60 гра­ду­сов, рас­хо­дя­щимся от нахо­дя­ще­гося в центре жилища очага в про­ти­во­по­лож­ную от входа сто­рону, где обра­зу­ется сектор, в кото­ром есть эта свя­щен­ная земля, где хоро­нятся кости умер­ших. Иногда черепа умер­ших пред­ков просто ста­вятся на полочки в этой свя­щен­ной части жилища. Иногда они моде­ли­ру­ются гипсом, как в древ­нем дои­сто­ри­че­ском мире, а отнюдь не в том, кото­рый заво­е­вал Иисус Навин в древ­нем Иери­хоне, а иногда они моде­ли­ру­ются гипсом, вос­про­из­водя снова черты лица умер­шего. Что это? Про­яв­ле­ния болез­нен­ной пси­хики? Нет. Просто тогда с необык­но­вен­ной силой воз­ни­кает чув­ство един­ства рода. Древ­ние люди осо­знают, что мы ведь про­изо­шли от наших отцов и дедов, их кровь течет в нас, поэтому они помо­гают нам. Они рядом с нами. Мы должны забо­титься о них, при­но­сить жертвы, а с другой сто­роны, они охра­няют нас, защи­щают нас, поэтому их черепа стоят в доме, они как бы участ­вуют в домаш­нем совете. Это была при­чина, почему чело­век осел на землю. Чело­век еще не умел раз­во­дить рас­те­ния, выра­щи­вать живот­ных, а уже стал оби­та­те­лем осед­лых посе­ле­ний, потому что какая-то новая идея заста­вила его не возить кости умер­ших с собой: их уже надо пре­дать земле. А если их при­дать земле, вло­жить в утробу земли, их нельзя бро­сать, значит надо жить с ними. Это был первый этап, первый резон пере­хода к осед­ло­сти.

Только при­бли­зи­тельно, через 1,5–2 тысячи лет после того, как чело­век сел на землю, он стал выра­щи­вать хлеб, одо­маш­ни­вать и раз­во­дить живот­ных. Это про­ис­хо­дит где-то 12 тыс. лет назад. Но прошло еще где-то 5–6 тыс. лет, и мы видим какую-то духов­ную рево­лю­цию. При­чины ее мы не знаем. Про­честь о ней мы не можем – чело­век тогда не умел писать. А рево­лю­ция име­ется. В чем она заклю­ча­ется?

Про­ис­хо­дит несколько уди­ви­тель­ных раз­де­ле­ний, в кото­рых мы живем до сих пор. Неожи­данно умер­ших пере­стают хоро­нить в домах. Их повсюду выно­сят на клад­бище. Впер­вые воз­ни­кают клад­бища, т.е. раз­де­ля­ется “дом живых” и “дом умер­ших”. Мы видим и второе раз­де­ле­ние. До этого глав­ным цен­тром рели­ги­оз­ной дея­тель­но­сти чело­века (об этом можно судить по нали­чию массы пред­ме­тов, име­ю­щих рели­ги­оз­ные функ­ции) было само жилище, где он жил, его дом. Там был алтарь, там совер­ша­лись жертвы, там стояли, видимо, какие-то образы боже­ствен­ного. И вдруг дом и храм раз­де­ля­ются и уже навсе­гда. И у нас они раз­де­лены. Это про­ис­хо­дит где-то за 6 тыс. лет до Рож­де­ства Хри­стова. Третье, самое стран­ное и может быть для нас непри­выч­ное, – это появ­ле­ние в исто­рии чело­ве­че­ства изоб­ра­же­ния Небес­ного Бога в образе чело­века. Мы с вами настолько при­выкли к иконе, что этому, в общем-то, и не удив­ля­емся. А на самом деле чело­век всегда избе­гал этого делать. Почему? Потому что, в сущ­но­сти, до при­ше­ствия Христа Бога не видел никто, нико­гда. Сын Божий, явив­шись, Его нам явил. И древ­ний чело­век пре­красно пони­мал, что Бог не изоб­ра­зим, он образа не имеет. И поэтому Его надо изоб­ра­жать в каких-то сим­во­ли­че­ских формах. Напри­мер, в верх­нем палео­лите Бога очень часто изоб­ра­жали в виде мамонта или зубра, то есть того живот­ного, кото­рого при­но­сили в жертву и через кото­рого соеди­ня­лись с Богом, но в виде чело­века – нико­гда. В эпоху ран­него нео­лита, когда умер­ших хоро­нили под полом дома, как пра­вило, Небес­ного Бога изоб­ра­жали в виде бес­фор­мен­ного камня. Просто брали камень и ста­вили его вер­ти­кально, иногда на нем рисо­вали глаза, как знак того, что он все видит. Но эта бес­фор­мен­ность была знаком того, что Бог не имеет формы, Он без­ви­ден, и бес­фор­мен­ность камня об этом гово­рит, а в то же время камень вечен (это еще один символ) и незыб­лем, в отли­чие от дерева. И поэтому необ­ра­бо­тан­ный кусок камня, пожа­луй, – лучший образ Бога, кстати, он дошел до исто­ри­че­ского вре­мени. Если вы помните, когда Иаков шел из Хар­рана, и ему явился Бог, он берет камень, ставит его вер­ти­кально и воз­ли­вает елей на вер­шину камня. Это дей­ствие очень древ­него нео­ли­ти­че­ского про­шлого; это образ, кото­рый, видимо, суще­ство­вал еще тыся­че­ле­тия назад.

И вот, при­мерно за 6 тыс. лет до Рож­де­ства Хри­стова, мы неожи­данно встре­чаем чело­ве­ко­по­доб­ное изоб­ра­же­ние Небес­ного Бога. Им обычно явля­ется муж. Я не буду гово­рить вам о том, что еще со времен нео­лита встре­ча­ется образ земли в виде жен­щины со всеми под­черк­ну­тыми при­зна­ками бере­мен­но­сти, рож­де­ния, но обычно лишен­ный лица, то есть это без­лич­ная, вечно рож­да­ю­щая мать-земля, но чело­ве­че­ского облика, потому что мать рож­дает подоб­ных себе. А тут впер­вые изоб­ра­жа­ется муж, потому что семя жизни дается Небес­ным Богом, а, значит, Небес­ный Бог всегда изоб­ра­жа­ется в муж­ском образе. Он изоб­ра­жа­ется в виде мужа с боро­дой, часто в рога­той шапке, потому, что зубр и другие копыт­ные живот­ные были обра­зами Небес­ного Бога, и поэтому рога боль­ших копыт­ных живот­ных ста­но­вятся боже­ствен­ным сим­во­лом. Вспом­ните, что о жерт­вен­нике Синай­ской тео­фа­нии, кото­рый Бог велел постро­ить Моисею в пустыне, гово­рится: “И изведи рога с четы­рех сторон жерт­вен­ника”. Почему? При чем здесь рога и жерт­вен­ник? Опять же это очень древ­ний образ, потому что задолго до Моисея в Египте было то же самое, в Месо­по­та­мии было то же самое. Это вос­по­ми­на­ние оста­лось с преж­них времен, когда копыт­ные были обра­зом Бога. Они ими и оста­лись, в сущ­но­сти, ведь во все­со­жже­ниях Изра­иля упо­треб­ляли быков, тоже круп­ных копыт­ных. Вот, Он часто изоб­ра­жен в этой шапке с бычьими рогами и часто Он изоб­ра­жен едущим на быке, то есть на своем жерт­вен­ном живот­ном. Но это чело­век. Что это озна­чает? Что люди вдруг решили, что Бог похож на чело­века, после того как они так долго и давно знали, что это не так? Нет, конечно. Люди пыта­лись изоб­ра­зить прямо про­ти­во­по­лож­ное, что чело­век подо­бен Богу. Но поскольку невоз­можно изоб­ра­зить чело­века в боже­ствен­ном облике, поскольку ощу­ти­мого облика Бог для нас не имеет, то един­ствен­ный способ пока­зать, что чело­век подо­бен Богу — (это то, что назы­вают фило­софы – совер­шить инвер­сию, то есть пере­во­рот) пока­зать, что Бог подо­бен чело­веку. И отсюда появ­ле­ние антро­по­морф­ных изоб­ра­же­ний, изоб­ра­же­ний Бога в чело­ве­че­ском облике. А это свя­зано еще с одним важ­ней­шим ощу­ще­нием: да, я подо­бен Богу, но какая же я при этом свинья! Как уди­ви­тельно я на самом деле не соот­вет­ствую этому образу. Чем более высоко мое при­зва­ние, тем низ­мен­нее моя эмпи­ри­че­ская реаль­ность. Это все равно, что кто-то из нас знал бы, что он цар­ской крови и при­зван на цар­ский пре­стол, а при этом был бы пья­ни­цей, раз­врат­ни­ком и, в общем, тем, кого мы назы­ваем бомжом. И если бы у него оста­лись остатки созна­ния, как бы он мучился тем, что у меня такое при­зва­ние, у меня такая задача, а я вот тут копа­юсь в помой­ных отбро­сах и ничего не делаю, чтобы быть соот­вет­ству­ю­щим этому образу. Вот, нечто подоб­ное мучи­тельно входит в душу древ­него чело­века. А может не входит, а только, наобо­рот, уси­ли­вает. Мы хри­сти­ане каемся на испо­веди, но, в общем, в глу­бине души счи­таем себя вполне при­лич­ными людьми. А когда чело­век всю свою жизнь тратит на то, чтобы эту неадек­ват­ность, несо­от­вет­ствие пере­бо­роть, не жалея ника­ких сил, то мы такого чело­века святым назы­ваем. Так вот, в то дале­кое время целые куль­туры делали то, что сейчас делают отдель­ные избран­ные люди. Но прежде чем перейти к послед­нему на сего­дня сюжету, я рас­скажу вам об одном инте­рес­ном факте, кото­рый тоже тре­бует объ­яс­не­ния.

Дело в том, что в эпоху нео­лита люди почти отка­зы­ва­ются от захо­ро­не­ний своих умер­ших с каким-то бога­тым, как мы назы­ваем, инвен­та­рем, какими-то бога­тыми вещами. Людей хоро­нят очень просто: как бога­тых, так и бедных. Мы можем дога­даться, что чело­век был богат, во-первых, потому что само соору­же­ние гроб­ницы более мас­сив­ное, а во-вторых, потому что оста­лись какие-то личные вещи: кольца, какие-то доро­гие костя­ные оже­ре­лья, в общем, то, что не у каж­дого было. Но в целом это очень скром­ные захо­ро­не­ния. И един­ствен­ный пред­мет, кото­рый всегда стоит в таком захо­ро­не­нии, – это малень­кий гли­ня­ный сосу­дик. Он может стоять в голо­вах умер­шего, может стоять на груди, около рук, может быть несколько сосу­ди­ков быть около локтей, груди и в голо­вах.

Что это такое? Это явно не пища, ника­ких следов пищи там нет, но точно такие сосу­дики исполь­зуют в быту в кос­ме­тике жен­щины того вре­мени. Я должен ска­зать вам по сек­рету, что жен­щины всегда жен­щины и поэтому всегда исполь­зо­вали кос­ме­тику с глу­бо­чай­ших времен. Это сосуды для масла, для при­ти­ра­ния. Ну что, древ­ние решили, что у мерт­вого все есть, только ему не хва­тает масла для пол­ного сча­стья? Чтобы понять это, для начала мы должны вспом­нить, что обо­зна­чает слово рас­ти­тель­ное масло. Вы знаете, что само слово масло, по-гре­че­ски “элеус” – наше елей. Но в гре­че­ском языке два слова «милость» и «масло» про­из­но­сятся совер­шенно оди­на­ково, а пишутся для удоб­ства раз­ли­че­ния по-раз­ному: одно через обыч­ное “о”, а другое через букву омега. И когда мы назы­ваем Бого­ро­дицу мило­сти­вая, то по-гре­че­ски это «тео­то­кия элеуса”, то есть, если угодно, «мас­ля­ная». Почему? Нам, севе­ря­нам, это не вполне понятно. Однако те, кто когда-нибудь ездил на южные курорты, знают, что под паля­щим солн­цем наша кожа быстро теряет свою эла­стич­ность, трес­ка­ется, обле­зает и, в общем, если чело­век пере­ле­жал на солнце, то он может тяжело забо­леть, Но это про­ис­хо­дит, когда мы от нечего делать жаримся на солнце. А ведь чело­век юга, чело­век Востока, чело­век Пале­стины, чело­век Египта должен был рабо­тать в поле весь све­то­вой день, причем именно летом, когда все растет, когда солнце совер­шенно испе­пе­ляет и когда такая жара, что удоб­ные белые одежды не оде­нешь, а при­хо­дится в обыч­ной набед­рен­ной повязке, кото­рая почти ничего не закры­вает, вка­лы­вать от зари до зари, чтобы был урожай. Что после этого будет с кожей? И вот поэтому-то масло для при­ти­ра­ния на Перед­нем Востоке с глу­бо­чай­шей древ­но­сти, с дои­сто­ри­че­ской древ­но­сти, явля­ется не при­ви­ле­гией модниц и рос­кош­ных женщин, а обыч­ным сред­ством жизни. Его дают рабам наравне с хлебом и чес­но­ком, иначе они будут совер­шенно нетру­до­спо­собны. Это абсо­лютно необ­хо­ди­мый эле­мент жизни. Он умяг­чает сол­неч­ные лучи, смяг­чает кожу, он поз­во­ляет чело­веку жить в усло­виях этого паля­щего солнца.

А теперь вспом­ним одно из семи таинств Церкви – Таин­ство Елео­по­ма­за­ния. Вы знаете (осо­бенно люди цер­ков­ные), что когда чело­век болен или когда чело­век при смерти, он должен, если совсем плох, при­звать, как напи­сано у апо­стола Иакова, пре­сви­те­ров Церкви к себе, кото­рый пома­жет его елеем и помо­лится, и он будет здоров или же, наобо­рот, раз­ре­шится и пойдет в веч­ность. А если чело­век болен, но не настолько плох, то он сам при­хо­дит на совер­ше­ние Таин­ства Елео­по­ма­за­ния в цер­ковь в Вели­кий пост. У нас у всех суще­ствует убеж­де­ние, а, надо ска­зать, что к убеж­де­ниям нужно при­слу­ши­ваться вни­ма­тельно, что в Таин­стве Елео­по­ма­за­ния даже те грехи, кото­рые вы запа­мя­то­вали или не осо­знали, смы­ва­ются в этом таин­стве. Есть такая точка зрения.

И это очень древ­нее пред­став­ле­ние. Дело в том, что солнце, небо – это знаки Боже­ствен­ного бытия. Испе­пе­ля­ю­щие лучи солнца начи­нают для древ­него чело­века все яснее и яснее свя­зы­ваться с Божиим гневом, с взыс­ка­тель­ным отно­ше­нием Бога к своему образу и подо­бию, кото­рое ока­зы­ва­ется совер­шенно не подоб­ным. И подобно испе­пе­ля­ю­щему гневу Божи­ему, чело­век может просто сго­реть. Мало того, это тоже символ, но это символ Боже­ствен­ной мило­сти, к кото­рой мы взы­ваем, чтобы Бог про­стил нам грехи. Чело­век ослаб, как мла­де­нец, кото­рый совер­шил какой-то плохой посту­пок и гово­рит: «Мама, прости, я больше так не буду делать». Мама сим­во­ли­че­ски шлеп­нет, но, в общем, не будет нака­зы­вать. Вот также и мы просим у Бога мило­сти, и знаком этой мило­сти явля­ется этот сосу­дик для масла в погре­бе­ниях нео­лита всюду встре­ча­ю­щийся: иногда закры­тый кры­шеч­кой, иногда отдельно сто­я­щий.

И вот послед­ний сюжет, о кото­ром я обещал вам рас­ска­зать и кото­рый в неко­то­ром роде явля­ется дока­за­тель­ством того, что я сказал вам до этого. Это тот послед­ний период, кото­рый отде­ляет уже при­выч­ную нам, хотя и древ­нюю, но все-таки, нор­маль­ную для нас госу­дар­ствен­ность, пись­мен­ность – все то, что мы назы­ваем “циви­ли­за­ция”, хотя не совсем верно упо­треб­ляем это слово.

Где-то при­мерно за 5 тыс. лет до Рож­де­ства Хри­стова, а иногда думают даже за 6 тыс. лет (дати­ровки колеб­лются) совсем в отда­лен­ном тогда районе мира, нахо­див­шемся на куль­тур­ной пери­фе­рии, воз­ни­кает стран­ное рели­ги­оз­ное дви­же­ние. В том, что это именно рели­ги­оз­ное дви­же­ние, мало кто сейчас сомне­ва­ется. Оно тоже не оста­вило пись­мен­но­сти, но оно оста­вило памят­ники и какие памят­ники! Около 5–6 тысяч лет до Рож­де­ства Хри­стова на бере­гах северо-запад­ной Европы: в совре­мен­ных Англии, Фран­ции, Дании, Атлан­ти­че­ском побе­ре­жье Испа­нии – начи­нают ста­вить соору­же­ния из гро­мад­ных камней. Эти соору­же­ния вошли в исто­рию как куль­тура мега­лита: “мега” и “литос” – боль­шие камни. Одно из этих соору­же­ний все более-менее знают, о нем писали тысячу раз: это Сто­ун­хендж. Но таких соору­же­ний сотни и тысячи. Они мно­го­об­разны. Это могут быть отдель­ные вер­ти­кально постав­лен­ные камни высо­той до 20 м каждый. Это могут быть такие домики из гигант­ских камен­ных глыб, каждая весом по 10 ‑20 тонн, то есть стены, а задняя стена и крыша из неве­ро­ятно тол­стой плиты. Это могут быть камни, постав­лен­ные кру­гами. Это могут быть, нако­нец, гале­рей­ные гроб­ницы. Кстати, эти домики, доль­мены, – это тоже гроб­ницы. Они когда-то были засы­паны сверху землей, но землю сдуло, остался один камен­ный каркас. Это могут быть гале­рей­ные гроб­ницы, когда к такому домику-доль­мену при­стра­и­вали еще длин­ную пер­пен­ди­ку­ляр­ную гале­рею, и воз­ни­кала форма креста. Над всем этим насы­пался курган и обра­зо­вался склеп мно­го­ра­зо­вого исполь­зо­ва­ния, куда раз за разом, век за веком, люди вно­сили кре­ми­ро­ван­ные останки, то есть кости, своих умер­ших.

Эта куль­тура воз­ни­кает в северо-запад­ной Европе. Это выяс­нили срав­ни­тельно недавно – в 1960‑е годы. До этого пред­по­ла­гали, что эта куль­тура пришла из Сре­ди­зем­но­мо­рья и была намного позже. И когда открыли радио­угле­род­ный анализ, кото­рый поз­во­ляет довольно точно дати­ро­вать время созда­ния памят­ника, тогда ока­за­лось, что самые древ­ние памят­ники – это памят­ники, рас­по­ло­жен­ные в северо-запад­ной Европе, пери­ода 5–6 тыся­че­ле­тий, когда ничего подоб­ного на Перед­нем Востоке и в помине не стро­или. Эта куль­тура посте­пенно осва­и­вает все Сре­ди­зем­но­мо­рье, доби­ра­ется до Сирии, Египта, Месо­по­та­мии. Потом она рас­про­стра­ня­ется дальше, на побе­ре­жье Индий­ского океана, и памят­ники мега­ли­ти­че­ского типа можно встре­тить в совре­мен­ной Индо­не­зии и даже на ост­ро­вах Тихого океана. Они есть и у нас на Север­ном Кав­казе, Абха­зии. Так что это очень широко рас­про­стра­нив­ши­еся формы.

Одно инте­рес­ное свой­ство – это то, что они рас­про­стра­ни­лись вдоль берега моря, а по мере уда­ле­ния от моря их число и вели­чина умень­ша­ются, и где-то в 200 км от мор­ского берега мега­ли­ти­че­ские памят­ники исче­зают. Их строят разные народы. Быто­вая куль­тура стро­и­те­лей мега­ли­тов в разных рай­о­нах мира разная, а вот памят­ники одни и те же, то есть мы имеем дело с чем-то напо­до­бие вели­ких рели­гий, кото­рые охва­ты­вают собой, побеж­дают души многих наро­дов. Ну, скажем, рус­ский, испа­нец и филип­пи­нец совсем разные люди, и их быто­вая куль­тура совер­шенно раз­лична, а те и те – хри­сти­ане. Церкви, хотя и очень похожи, конечно, отли­ча­ются. Но цер­ков­ные здания Като­ли­че­ской Церкви на Филип­пи­нах и Пра­во­слав­ной Церкви в Ека­те­рин­бурге в основ­ных своих пози­циях очень близки, отли­чия скорее вто­ричны. Вы сразу пой­мете, попав в Манилу, что вы в церкви, а не, скажем, в бас­сейне. Мы здесь имеем дело с тем, что разным наро­дам пере­да­ва­лась какая-то одна сумма идей. И в то же время мы встре­ча­емся с уди­ви­тель­ными фак­тами. Вот, напри­мер, малень­кая нынеш­няя Дания – это полу­ост­ров Ютлан­дия: ряд рай­о­нов полу­ост­рова – восток и север – это мега­ли­ти­че­ская куль­тура; ряд рай­о­нов полу­ост­рова – запад и центр – и ника­кой мега­ли­ти­че­ской куль­туры, ника­ких гигант­ских камен­ных построек. Люди по ста­ринке хоро­нят в земле своих умер­ших, живут самым обыч­ным обра­зом. А тут на постройку Сто­ун­хен­джа, по под­сче­там совре­мен­ных иссле­до­ва­те­лей, при той тех­но­ло­гии, кото­рая была тогда и кото­рая теперь изу­чена довольно хорошо, было потра­чено 30 млн. чело­веко-часов.

Есть еще целый ряд памят­ни­ков столь же тру­до­ем­ких, напри­мер, огром­ная гале­рей­ная гроб­ница Ирлан­дии. Но даже для обыч­ной малень­кой гале­рей­ной гроб­ницы, кото­рая обслу­жи­вала несколько хуто­ров где-нибудь на севере Шот­лан­дии (а тогда, надо ска­зать, жители мега­лита жили хуто­рами, они не знали госу­дар­ства, это были семей­ные хутора, объ­еди­нен­ные в сосед­ние общины), кото­рую стро­ило несколько хуто­ров, должно было быть затра­чено не менее 10 тыс. чело­веко-часов. А я под­чер­ки­ваю, что люди жили семьями, да им при­хо­ди­лось кроме этого выра­щи­вать хлеб, охо­титься, ловить рыбу. При­рода северо-запад­ной Европы суро­вая, круп­ных мага­зи­нов, где все можно было бы купить, не было тогда, и чело­веку при­хо­ди­лось рабо­тать от зари до зари. Так ока­зы­ва­ется, что он все свое сво­бод­ное время и даже время несво­бод­ное тратил на стро­и­тель­ство этих огром­ных рели­ги­оз­ных, в первую оче­редь, заупо­кой­ных, могиль­ных соору­же­ний. Как будто он свих­нулся! Ну, мы сейчас тоже иногда пойдем на клад­бище, посе­тим могилки наших умер­ших, но никто же сам не будет жить в хижине, а стро­ить дворец для своих умер­ших, скорее наобо­рот. Это мы – веру­ю­щие люди, а что гово­рить о неве­ру­ю­щих?! А там чело­век сам ютился в таких жалких хижи­нах, что их совсем недавно, только в 70‑е годы, уда­лось обна­ру­жить с помо­щью точ­ней­ших мето­дов архео­ло­ги­че­ского иссле­до­ва­ния, а зато строил такие гроб­ницы, кото­рые видны и по сей день. Причем строил не так, как у нас сейчас какой-нибудь гру­зин­ский магнат хочет постро­ить склеп для умер­шего папы с анге­лами и с такими фин­ти­флюш­ками, так как у него денег очень много, а строил потому, что, видимо, желал все свои силы, всю свою энер­гию, все свои воз­мож­но­сти потра­тить на победу над смер­тью. А это о чем гово­рит? Это гово­рит только об одном: об ощу­ще­нии своей неадек­ват­но­сти, нека­че­ствен­но­сти, гре­хов­но­сти, кото­рое было так велико, что чело­век пони­мал – только полным сре­до­то­че­нием сил, полной само­заб­вен­ной отда­чей рели­ги­оз­ному делу, он может наде­яться на милость Божию и на победу над смер­тью.

О памят­ни­ках мега­лита можно много гово­рить. Они очень инте­ресны, их сим­во­ли­че­ские ряды уди­ви­тельно мно­го­об­разны. Но скажу только об одном, чтобы вас хоть как-то при­бли­зить к реаль­но­сти. Мы вот все, напри­мер, при­выкли к могиль­ному холму. Когда чело­век уми­рает, мы не просто его зака­пы­ваем, но всегда делаем холмик на могиле и даже не думаем: почему? На Руси язы­че­ской и даже в первое время хри­сти­ан­ской Руси над моги­лами умер­ших дела­лись кур­ганы. Почему? А вот в эпоху мега­лита это ста­но­вится понят­ным. В эту эпоху кур­ганы тоже делали, причем огром­ные. Ирланд­ский курган в местечке Нью Грэндж имеет при­мерно 40 м диа­мет­ром, и внутри него нахо­дится гале­рей­ная гроб­ница со сводом глав­ной камеры 7 м высо­той.

Люди стро­или без цемента, про­стым нало­же­нием камней друг на друга. Непро­стые штуки делали. Но зачем все это дела­лось? Дело в том, что архео­логи, изучая эти древ­ние гроб­ницы, обна­ру­жили, что там, где более или менее сохра­ни­лась окру­жа­ю­щая мест­ность в нетро­ну­том виде, ока­зы­ва­ется, есть система рвов и насы­пей вокруг кур­га­нов. А сам курган, как вы пони­ма­ете, имеет отвер­стие вход, гале­рею. Сам вход закрыт кам­нями, но есть узкое отвер­стие, через кото­рое можно про­тис­нуться, а вокруг какие-то рвы и насыпи. Когда сде­лали кон­траст­ные аэро­фо­то­съемки, то обна­ру­жи­лось, что эти рвы и насыпи обра­зуют фигуру полной жен­щины. Ну, англи­чане, в общем, боль­шие юмо­ри­сты. Они назвали эти находки «fat lady», т. е. жирная гос­пожа. Это такие полные дамы, явно бере­мен­ные, и их живо­том явля­ется этот курган. Все понятно: если могила – это утроба земли, то гале­рей­ное захо­ро­не­ние с кур­га­ном, это не что иное, как бере­мен­ный живот земли. Внося в эту утробу мерт­вых, из нее ожи­дают нового рож­де­ния умер­ших. О том, что это рож­де­ние не на нашу землю, гово­рит целый ряд сим­во­лов. Ну, напри­мер, то, что пупо­ви­ной этого кур­гана явля­ется менгир, постав­лен­ный на его вер­шину. Как вы знаете, пупо­вина свя­зы­вает мла­денца с телом матери. А тут наобо­рот, умер­ший связан с Небом. И, нако­нец, сама точка выхода из кур­гана, т. е. то место, откуда должны родиться умер­шие, не только по форме ана­то­ми­че­ски вос­про­из­во­дит дето­род­ные органы, но еще и ори­ен­ти­ро­вано на очень инте­рес­ную точку – на точку, в кото­рой 21–22 декабря каж­дого года под­ни­ма­ется солнце. На эту точку ори­ен­ти­ро­ваны выходы из кур­га­нов. Иногда ори­ен­ти­ро­ваны на точку вос­хож­де­ния луны в этот день, но это особый раз­го­вор. Из-за этого, кстати, многие стали гово­рить, что это аст­ро­но­ми­че­ские соору­же­ния, кото­рые были сде­ланы для того, чтобы ука­зать, где вос­хо­дит солнце в такой-то день. Но я думаю, что люди не будут рабо­тать 30 мил­ли­о­нов чело­веко-часов, чтобы пока­зать нам, дура­кам, где вос­хо­дит солнце 21-го декабря. Это не самая глав­ная задача. А вот сим­во­лом это было очень важным. Вы помните, что такое 21‑е декабря? Это день зим­него солн­це­во­рота, т. е. до этого солнце, как и сейчас, все умень­ша­ется, день все умень­ша­ется, холод насту­пает, как бы смерть, зима тор­же­ствует над жизнью и летом. Ночь, смерть, зима, тьма. И вдруг про­ис­хо­дит победа. Солнце начи­нает расти. Солнце повер­нуло на лето, скоро будет тепло, скоро будет все больше света, жизнь побе­дила смерть. На эту точку, на точку, где совер­ша­ется это вели­кое таин­ство победы над смер­тью, обра­щены выходы из кур­га­нов. О чем это гово­рит? Это гово­рит о том, что древ­ние стро­и­тели наде­я­лись на то, что когда мерт­вые вос­крес­нут, они пойдут к своему Небес­ному Отцу, к Тому, Кто дал семя жизни. Они поко­ятся в этом чреве матери своей, в чреве земли в ее без­мер­ной утробе, до момента, когда насту­пит день, и они воз­ро­дятся. Они воз­ро­дятся к Тому, Кто дал им семя жизни. К солнцу, Богу, Небу. Но чтобы это про­изо­шло, надо сосре­до­то­чить силы, отдать Богу всего себя. Мы будем жить в жалких хижи­нах, мы будем жить самым скром­ным бытом, но мы все свои силы сосре­до­то­чим на том, чтобы сде­лать угод­ное Тебе, чтобы пока­зать, что мы ищем не зем­ного, а небес­ного. Одни народы, готовы были на это мак­си­маль­ное сосре­до­то­че­ние сил, на это мак­си­маль­ное сжатие пру­жины, а другие не были готовы. Одни готовы были стро­ить эти памят­ники, а другие про­дол­жали по ста­ринке хоро­нить в земле своих умер­ших по прин­ципу: а ну ничего, и так обой­дется. А есть такие инте­рес­ные районы, где пыта­лись под­ра­жать этим жите­лям мега­ли­ти­че­ских посе­ле­ний, но с мини­маль­ными затра­тами труда. Напри­мер, они тоже ста­вили мен­гир­чики, но 20 см вели­чи­ной. Ну, вроде бы то же самое, ну, и не осо­бенно тяжело. Вот, напри­мер, Фран­цуз­ский Цен­траль­ный массив дает такие при­меры. Итак, тайна мега­ли­ти­че­ской куль­туры нам неиз­вестна. О насто­я­щих мыслях этих людей мы можем только дога­ды­ваться. Надо вам ска­зать, что в Запад­ной Европе эта куль­тура угасла при­мерно за 2 тыс. лет до Р.Х. Видимо, люди не выдер­жали этого напря­же­ния сил, не смогли так напря­женно рабо­тать над своим спа­се­нием, и когда Запад­ная Европа для нас ста­но­вится извест­ной (из «Запи­сок о Галль­ской войне» Юлия Цезаря, в какой-то сте­пени из «Исто­рии» Герод­ота), то она живет уже в усло­виях обыч­ной дико­сти. Все давно забро­шено: люди живут в мире не напря­жен­ного иска­ния Бога, а в удоб­ном мире духов.

Ока­зы­ва­ется, есть два выхода из любой ситу­а­ции. Один – это жерт­во­вать собой ради Бога, уме­реть ради Бога, чтобы быть с Ним. Если зерно не умрет, то оста­нется одно, а если умрет, родит колос, т.е. один путь – это само­от­дача Богу и надежда, что тогда твои грехи будут про­щены, а второй путь – это мах­нуть рукой на Бога, забыть о Нем и сосре­до­то­читься на этой земной жизни, жить ради этой жизни. Многие люди гово­рят: «Я живу, потому что я живу, надо жить; ах как тяжело жить». Так вот, ока­зы­ва­ется, что этот второй путь, он такой же древ­ний, как и первый. Мы о нем можем дога­ды­ваться, поскольку эти раз­де­ле­ния на тех, кто жил ради веч­но­сти, и на тех, кто жил потому, что надо жить, про­ис­хо­дил и раньше. Но в эпоху мега­лита это раз­де­ле­ние очень явное, прямо видно, как про­хо­дит эта гра­ница между пле­ме­нами, кото­рые живут по разные сто­роны реки. Это гра­ница двух цен­но­стей и двух целей.

И что про­ис­хо­дит? Те, кто, напря­гая все свои силы, ищут Небес­ного, может быть сами осту­па­ются и падают, и, в конеч­ном счете, их куль­тура уга­сает и ста­но­вится обыч­ной куль­ту­рой и жизнью в мире духов, управ­ля­ю­щих зако­нами этой земли. Но они пере­дают свою эста­фету другим, и в Восточ­ном Сре­ди­зем­но­мо­рье при­мерно за 3,5 тыс. лет до Р.Х. воз­ни­кают уже вели­кие пись­мен­ные куль­туры, кото­рые открыли новый способ соби­ра­ния чело­ве­че­ских сил ради реше­ния рели­ги­оз­ных задач. Этот новый способ – госу­дар­ство. Воз­ни­кает госу­дар­ство, как сред­ство орга­ни­за­ции жизни для реше­ния рели­ги­оз­ной задачи. Нам иногда гово­рят, и у нас в России до сих пор в моде так назы­ва­е­мая гид­рав­ли­че­ская теория Вет­фо­геля, что госу­дар­ство воз­никло для того, чтобы создать искус­ствен­ную ирри­га­цию. Ну, понятно, это эко­но­ми­че­ские при­чины всему виной, но надо посмот­реть, а на что в резуль­тате этих ирри­га­ци­он­ных систем тратил все сред­ства житель Древ­него Египта. Что он обжи­рался хлебом или строил себе дома куль­туры? Чем он зани­мался? Он строил себе заупо­кой­ные гроб­ницы, пира­миды, храмы; 80 % энер­гии древ­него цар­ства пер­вого пери­ода Древ­него Египта тра­тятся на рели­ги­оз­ные цели. Исходя из этих данных, мы можем ска­зать, что госу­дар­ствен­ной зада­чей было не реше­ние эко­но­ми­че­ских, а реше­ние рели­ги­оз­ных вопро­сов, но с еще боль­шим соби­ра­нием сил. Но об этом будем гово­рить на сле­ду­ю­щей лекции. А те народы, кото­рые мах­нули на духов­ную жизнь рукой, не создали ни циви­ли­за­ции, ни госу­дар­ства, ни пись­мен­но­сти, и те из них, кто дошел до нас, а такие, как вы знаете, есть, это до сих пор обще­ства, име­ну­е­мые непись­мен­ными наро­дами. И мы, ученые, всегда зада­емся вопро­сом, это опять же загадка: почему живут бок о бок два народа – один имеет циви­ли­за­цию, куль­туру, пись­мен­ность, лите­ра­туру, а в 50 кило­мет­рах живет племя, кото­рое ничего этого не имеет, живет бок о бок с этим наро­дом тысячи лет и, кажется, совер­шенно не хочет обра­зо­вы­ваться?

Я все время вспо­ми­наю извест­ный анек­дот про негра и мис­си­о­нера. Мис­си­о­нер идет по Африке и видит негра, кото­рый спит под дере­вом днем. Тот его будит, гово­рит ему: «Вста­вай, про­сы­пайся». А негр гово­рит: «Зачем?»

— Ну, как, это ведь день, ты должен рабо­тать, выра­щи­вать урожай.

— А зачем?

— Ну, как, когда ты про­дашь урожай, у тебя будут деньги, ты постро­ишь дом, создашь семью.

— Ну и что?

— Как? Тогда ты снова посе­ешь хлеб на боль­шом поле, ты ста­нешь бога­тым чело­ве­ком.

— Ну и что потом?

— Ну, а потом ты можешь спо­койно отды­хать.

— Так я и так отды­хаю.

Так вот, те кто “и так отды­хает”, ничего не создают. А колос­саль­ное напря­же­ние сил ради дости­же­ния веч­но­сти создает и мате­ри­аль­ную куль­туру, и мате­ри­аль­ную циви­ли­за­цию, и пись­мен­ность, и госу­дар­ство. Но это раз­го­вор уже сле­ду­ю­щей лекции.

Теперь о самом глав­ном, что было ска­зано в этой лекции. Моей зада­чей было пока­зать вам, что чело­век рели­ги­оз­ный – “хомо рели­ги­о­зус” – это то же самое, что и “хомо сапи­енс”, что на самом деле самое глав­ное и самое сокро­вен­ное отли­чие чело­века от всего осталь­ного живого мира – это то, что он ищет соеди­не­ния с Богом и желает этого соеди­не­ния всеми силами и, рабо­тая с колос­саль­ным напря­же­нием сил над своей духов­ной зада­чей, созна­вая свою греш­ность, свою сла­бость, свою неадек­ват­ность, ста­ра­ясь пре­одо­леть ее, чело­век как бы побочно создает весь тот мир, в кото­ром мы живем сейчас. Когда чело­век отка­зы­ва­ется от этой духов­ной задачи, он утра­чи­вает и свои дости­же­ния чисто циви­ли­за­ци­он­ного плана. Так нас учит, ну если угодно, исто­рия рели­гии или исто­ри­че­ская наука.


Ответы на вопросы:

Вопрос: Что вы знаете о других формах жизни в нашей Все­лен­ной и вообще в миро­зда­нии?

Ответ: О других формах жизни в нашей Все­лен­ной я ничего не знаю: может, есть эти формы, может быть, их нет. Пони­ма­ете, в отли­чие от какой-то фор­маль­ной догмы, наука, даже если ученый явля­ется чело­ве­ком веру­ю­щим, всегда исхо­дит из факта. Если у нас, скажем, будут неопро­вер­жи­мые факты того, что есть мыс­ля­щая жизнь на Марсе, это отнюдь не опро­вер­гает Библию, но только услож­нит еще больше наше пони­ма­ние духов­ной реаль­но­сти. Вот и все. Так же как и находка неан­дер­тальца ничего не опро­вергла, но углу­била наши позна­ния.

Что каса­ется смысла жизни, то я думаю, что смысл вообще любого дей­ствия нахо­дится за рам­ками самого дей­ствия, т. е., когда вы, напри­мер, стро­ите дом, то смысл жизни не в том, чтобы стро­ить дом, а смысл жизни в том, чтобы в нем жить. Точно также смыс­лом жизни явля­ется то, что нахо­дится по ту сто­рону жизни. А что нахо­дится по ту сто­рону жизни? Веч­ность. Если нет веч­но­сти, то жизнь теряет смысл. Также если нет воз­мож­но­сти жить в доме, то стро­и­тель­ство дома абсурдно. Поэтому смысл жизни в том, чтобы достичь веч­но­сти, достичь веч­ного бытия, пре­одо­леть те грани, те пре­делы, с кото­рых я начал сего­дня насто­я­щую лекцию: грех, смерть и грани отчуж­де­ния. И поверьте, что этим жило чело­ве­че­ство всю его исто­рию и даже до исто­рии.

Вопрос: Как я понял, все лучшее, чего достигло чело­ве­че­ство, – это куль­тура Древ­ней Греции?

Ответ: Нет, непра­вильно поняли. Я хотел ска­зать, что вообще поня­тие “достигло” к куль­туре, если мы это назы­ваем куль­ту­рой, не отно­сится. Поня­тие достигло, т. е. про­гресс, раз­ви­тие име­ется в обла­сти циви­ли­за­ции, т.е. в отно­ше­нии чело­века с окру­жа­ю­щим его про­стран­ством. Там чело­ве­че­ство достигло мно­гого, и я думаю, что еще боль­шего достиг­нет. Что же каса­ется куль­туры, а куль­тура, не забу­дем, про­ис­хо­дит от слова “куль­тус” – это отно­ше­ние чело­века с Богом, про­ра­щи­ва­ние себя Богу, агро­куль­тура – это лишь эпи­фе­но­мен слова куль­тура как культ, как выра­щи­ва­ние души Богу.

Итак, если очень коротко гово­рить, циви­ли­за­ция раз­ви­ва­ется, куль­тура пре­бы­вает. Время от вре­мени в куль­туре про­ис­хо­дят откаты, дегра­да­ции; так, одна из таких дегра­да­ций явля­ется, к сожа­ле­нию, в наше время. Но потом про­ис­хо­дит такой сину­со­и­даль­ный про­цесс, подъем, и мы знаем в исто­рии и в дои­сто­ри­че­ское время много пери­о­дов упад­ков и много пери­о­дов подъ­емов, так же как и вы знаете из своей соб­ствен­ной жизни много при­ме­ров пери­о­дов духов­ных подъ­емов и много пери­о­дов, к сожа­ле­нию, духов­ных упад­ков. Вот поэтому Древ­няя Греция тут не причем. Я ее привел как наи­бо­лее извест­ный нам всем пример. Я мог бы с таким же успе­хом гово­рить и о шедев­рах Древ­ней Индии, напри­мер, о печа­тях Мохен­джо Даро или о рос­писи крит­ских ваз, но мне было важно гово­рить о том, что знает каждый, поэтому я взял Древ­нюю Грецию, кото­рую знает каждый.

 Вопрос: Что озна­чают знаки: чело­век, лев, орел, телец на иконе “Неопа­ли­мая купина”?

Ответ: Это знаки еван­ге­ли­стов. Каждый из еван­ге­ли­стов, если угодно, имеет свой гераль­ди­че­ский знак. Еван­ге­лист Иоанн орла, Матфей – чело­века, Марк – льва, и Лука – тельца. Понятно, что они свя­заны с осо­бен­но­стями повест­во­ва­ния еван­ге­ли­стов. Но все-таки, что они обо­зна­чают? Есть довольно много трак­то­вок того, что они выра­жают. Так, скажем Еван­ге­лие от Матфея чело­вечно, еван­ге­лист Иоанн вос­па­ряет подобно орлу и т. д. Я скорее вам рас­скажу о другом: если уж речь зашла о сим­во­лах, то я хотел бы ска­зать о том, когда мы впер­вые можем уве­рено гово­рить о появ­ле­нии сим­во­лики креста. Впер­вые сим­во­лика креста появ­ля­ется (хотя знаки креста иногда бывают и раньше, и, воз­можно, уходит в неиз­вестно какую древ­ность, но, без­условно, знак креста свя­зы­ва­ется с Небес­ным Богом как раз в мега­ли­ти­че­скую эпоху) в доме­га­ли­ти­че­ских доль­ме­нах Испа­нии. Там очень харак­тер­ное изоб­ра­же­ние креста, в одной из рук гори­зон­таль­ных планок кото­рого зажат топор. А топор – это вовсе не какой-то там топор Рас­коль­ни­кова. Топор в ту дале­кую эпоху был одним из важ­ней­ших сим­во­лов Небес­ного Бога. Почему? Во-первых, он был связан, видимо, с обра­зом бое­вого оружия, как глав­ного муж­ского атри­бута, а во-вторых, был связан с ударом, шумом и сим­во­ли­зи­ро­вал собой молнию, т.е. то, что соеди­няет миры: небо и землю; к тому же молния была уни­вер­саль­ным обра­зом брака, един­ства неба и земли, из кото­рого появ­ля­ется чело­век. Вот, кстати, знаком топора Бог изоб­ра­жался и в иеро­гли­фике Древ­него Египта. Это первое изоб­ра­же­ние креста и совер­шенно ясно, что оно имеет сле­ду­ю­щую смыс­ло­вую нагрузку: это вер­ти­каль, соеди­ня­ю­щая небо и пре­ис­под­нюю – живых и мерт­вых, вернее Живого Бога и мерт­вых, поко­я­щихся в земле, опло­до­тво­рен­ных семе­нем Бога, а гори­зон­таль – это все­общ­ность, объ­ем­лю­щая все. Значит ли это, что наш знак креста теряет свой смысл? Ничего подоб­ного.

Не надо нико­гда забы­вать, что Хри­стос сказал: “Я пришел не изме­нить, но испол­нить”. Все чаяния древ­него чело­века, если они были вер­ными, если они не были лож­ными, если это были упо­ва­ния души, знав­шей Бога, искав­шей Его, – все это реа­ли­зу­ется Хри­стом. И этот древ­ней­ший знак жизни, знак победы над смер­тью (не будем забы­вать, что у еги­пет­ских богов в руке крест – амех, именно боже­ствен­ный крест) был рас­крыт как бы из сим­во­ли­че­ской формы в реаль­ную на Гол­гофе. В этом смысл креста, кото­рый мы носим. Крест из сим­вола стал реаль­но­стью победы. Вот в этом вели­кое дело Христа.

Вопрос: Что такое искус­ство? Искус­ство – это искус – иску­ше­ние. Как отно­ситься к искус­ству. Искус­ство от Бога или от демо­нов?

Ответ: Как и к любому дру­гому делу. Вот я исполь­зую мик­ро­фон, если бы я его не исполь­зо­вал, то многие бы из вас не услы­шали то, что сего­дня здесь про­ис­хо­дит. Я исполь­зо­вал вчера само­лет, чтобы при­ле­теть к вам из Москвы. Что это – от демо­нов или от Бога? Все зави­сит от того, как и для чего вы это исполь­зу­ете. Если вы исполь­зу­ете искус­ство для того, чтобы обра­тить чело­века только к зем­ному, как бы ори­ен­ти­ро­вать его на земную реаль­ность как на само­цен­ность, то это от демо­нов. Если вы исполь­зу­ете искус­ство для того, чтобы через земное (а дру­гого у нас просто нет, небес­ного вы нари­со­вать не смо­жете, даже если будете семи пядей во лбу) воз­ве­сти дух к Небес­ному и напом­нить о нем чело­веку, воз­бу­дить в нем жажду веч­ного, то это от Бога. Разве это от демо­нов? И чем гени­аль­ней худож­ник, тем глубже он может ввести чело­века в пучину демо­низма и, наобо­рот, тем больше может помочь чело­веку в его подъ­еме к Богу. Гени­аль­ность, это, если угодно, – ней­траль­ная сила. В этом смысле Гейне рас­смат­ри­вал ее, как ней­траль­ный дух, кото­рый у одного чело­века силь­нее, а у дру­гого слабее, а знак духу даете вы. И за это каждый из нас даст перед Богом ответ. Поэтому я считаю, что надо ста­раться напра­вить свою душу и свой талант на слу­же­ние Богу; не отка­зы­ваться от таланта, не гово­рить, что мой талант плохой, поскольку любой талант хорош, только его надо упо­треб­лять, как надо, в том вся задача.

Вопрос: Судя по Библии, чело­век в момент гре­хо­па­де­ния был пол­но­цен­ней интел­лек­ту­ально и эмо­ци­о­нально. Но как это сов­ме­стить с посте­пен­ным ростом разума, раз­ви­тием миро­по­ни­ма­ния?

Ответ : А я думаю, что не было посте­пен­ного роста разума, было посте­пен­ное при­вы­ка­ние к овла­де­нию окру­жа­ю­щей средой. Вы пони­ма­ете, что это значит? Мы можем ска­зать, что если в XIX в. не знали теории отно­си­тель­но­сти, то Пушкин был глупее нас с вами? Нет, не можем. Он был умнее нас с вами, и Досто­ев­ский был умнее нас с вами, и Платон… Хотя многих вещей, кото­рыми мы с вами поль­зу­емся, не думая об этом, они не знали. Поэтому, когда древ­ний чело­век поль­зо­вался руби­лом и жил в пещере, это не значит само по себе, что он глупее нас с вами. Надо посмот­реть, как он чув­ство­вал и во что верил. А я как-то пытался это пока­зать вам в меру моих скром­ных сил. Те, кто не дове­ряет мне, пусть возь­мут альбом верх­не­па­лео­ли­ти­че­ской живо­писи, и тогда вы уви­дите, что он чув­ство­вал не менее глу­боко, чем мы, только иначе – опыт был иной, но не менее глу­боко, а навер­ное, даже более глу­боко, чем мы. Такого пока­ян­ного чув­ства, кото­рое застав­ляло воз­во­дить вот эти Сто­ун­хен­джи. у нас сейчас с вами нет, а значит, мы при­ми­тив­ней того чело­века, а не совер­шен­нее его, а вот в смысле орга­ни­за­ции внеш­ней жизни, да, мы совер­шен­ней.

Теперь, что каса­ется объема мозга.. Должен вас еще огор­чить. Дело в том, что у неан­дер­тальца объем голов­ного мозга больше, чем у совре­мен­ного чело­века. У совре­мен­ного чело­века объем мозга состав­ляет где-то 1500 куби­че­ских сан­ти­мет­ров, у неан­дер­тальца – 1700 куб. см. Ну можно, конечно же, 100 раз гово­рить, что у него был боль­шой мозг, но он не был задей­ство­ван, но это уже, как гово­рится, чистая спе­ку­ля­ция, а вот то, что он был больше, это факт. Я думаю, что создать первую могилу, первое рубило и первое сим­во­ли­че­ское изоб­ра­же­ние Бога право же намного слож­нее, чем изоб­ре­сти мягкую дис­кету.

Вопрос: Спа­сутся ли люди из мега­ли­ти­че­ской куль­туры? В оккуль­тизме тоже ищут высшую реаль­ность и от мно­гого ради этого отка­зы­ва­ются, но они ведь не спа­сутся, значит, сам факт усилия не спа­си­те­лен для чело­века?

Ответ: Вы помните, как Анто­ний Вели­кий, сам монах-пустын­ник, жил в полной аскезе. Он пошел как-то раз по каким-то делам в Алек­сан­дрию и вдруг увидел там весь город­ской раз­врат, суету, бес­смыс­лицу и, вер­нув­шись, стал молиться Богу: «Гос­поди, они же все погиб­нут! Как же все эти люди! Они не спа­сутся». И так он скор­бел о людях города, что объ­явил полный пост и сказал: «Я не сойду с этого места на скале под солн­цем, пока Ты, Гос­поди, мне не объ­яс­нишь, как же все эти люди, ну, грубо говоря, кроме меня или еще несколь­ких мона­хов, остав­лены». И услы­шал он тогда голос Божий: «Анто­ний, Анто­ний, думай о своем спа­се­нии. О себе думай. Не мучься о том, как там». А потом дали ему такой опыт: он пошел в Алек­сан­дрию и встре­тил там людей намного более бла­го­че­сти­вых, чем он, только живу­щих иначе.

Вы помните, есть такой заме­ча­тель­ный момент в цер­ков­ном бого­слу­же­нии, как бого­слу­же­ние Вели­кой Суб­боты перед Пасхой, когда Хри­стос сходит во ад. Вы помните, что после того, как Христа рас­пяли, Он сходит во ад. Вели­кая Суб­бота перед днем Пасхи – день таин­ствен­ного мол­ча­ния. Почи­тайте заме­ча­тель­ное бого­слу­же­ние этого дня – сти­хиры Вели­кой Суб­боты, где гово­рится о том, что Хри­стос спус­ка­ется во ад “во аде яко Бог”. Для чего он спус­ка­ется в ад? Чтобы выве­сти из ада кого? Всех от века бывших пра­вед­ни­ков. Ну откуда же до Христа пра­вед­ники? Кто это такие? Это все, кто жил с Богом; это все, кто искал Его; все, кто стре­мился к Нему; все, кто жерт­во­вал собой ради Него. И вспом­ните еще одну вещь. В Еван­ге­лии есть заме­ча­тель­ные слова. Сам Гос­подь гово­рит, что когда придет на землю Сын Чело­ве­че­ский и все Святые Ангелы с Ним, тогда Он раз­де­лит всех греш­ни­ков и пра­вед­ни­ков, как пас­тырь отде­ляет овец от козлов, и поста­вит одних по правую руку, а других – по левую руку, и Он спро­сит тех, кто – по правую руку, пра­вед­ни­ков: «Я был голо­ден, и вы накор­мили меня. Я алкал, и вы напо­или меня. Я был в тем­нице, и вы посе­тили меня». И они скажут: «Гос­поди, когда мы видели Тебя в тем­нице? Когда мы видели Тебя голод­ным или жаж­ду­щим?» И Он отве­тит: «То, что вы сде­лали одному из малых сих, вы сде­лали Мне. При­дите ко мне, воз­люб­лен­ные мои, насле­дуйте уго­то­ван­ное вам Цар­ство от созда­ния мира». А другим скажет: «Я жаждал, и вы не дали Мне пить. Я был в тем­нице, и вы не наве­стили Меня». И греш­ники Ему тоже скажут: «Гос­поди, когда мы Тебя видели в тем­нице или голод­ным, или жаж­ду­щим?» А Он отве­тит им: «Ведь если вы не сде­лали это одному из малых сих, вы не сде­лали этого Мне. Пой­дите от Меня, про­кля­тые, в муку вечную».

Лекция 2

 Итак, я напомню, доро­гие друзья, что вчера мы с вами гово­рили как бы о дои­сто­ри­че­ских путях иска­ния Бога, о том, что с глу­бо­чай­шей древ­но­сти чело­век пытался найти какие-то свои пути к воз­вра­ще­нию в поте­рян­ный рай, но точно понять, как он искал, мы не можем, потому что нет глав­ного памят­ника. Глав­ным памят­ни­ком духов­ной куль­туры явля­ется, конечно же, слово – слово про­из­не­сен­ное и слово напи­сан­ное. Пред­ставьте себе на минуту, что от хри­сти­ан­ства (не дай, конечно же, Бог, чтобы это про­изо­шло на самом деле) не оста­нется ни слов, ни книг. Тогда мы с боль­шим трудом и в очень малень­ком объеме сможем вос­ста­но­вить, как верили хри­сти­ане. Вот в таком же поло­же­нии нахо­дятся ученые, изу­ча­ю­щие рели­гии дале­кого про­шлого. Но при­мерно 5 тыс. лет назад чело­век научился писать, чело­век освоил письмо, и это помогло нам взгля­нуть не только на то, как он верил и чем он жил, но и взгля­нуть на то, чему верили его предки, пока они не вла­дели пись­мен­но­стью. Ведь понятно, что рели­гия, в общем-то, очень кон­сер­ва­тив­ная форма куль­туры. Посмот­рите, как много в нашей хри­сти­ан­ской тра­ди­ции того, что уходит кор­нями в Визан­тию, в первые века, а то и вообще в вет­хо­за­вет­ные эле­менты бого­слу­же­ния, ну, скажем, чтение или пение псал­мов. Мы целые тыся­че­ле­тия при­вя­зы­ваем сейчас к сего­дняш­нему бого­слу­же­нию Церкви, и тот чело­век, кото­рый не просто стоит в храме и молится, но еще и знает исто­рию молитвы, исто­рию бого­слу­же­ния, ощу­щает как бук­вально вся исто­рия, вся куль­тура веков скон­цен­три­ро­ва­лась в сего­дняш­нем рели­ги­оз­ном дей­ствии. Таким же обра­зом и, навер­ное, даже еще в боль­шей сте­пени (потому что наше время – это время довольно быст­рых изме­не­ний) чело­век был тра­ди­ци­о­нен тогда, когда он научился писать, и поэтому, читая первые пись­мен­ные тексты, мы можем понять, во что верили люди за тыся­че­ле­тия до того, как письмо появи­лось на свет. Сле­до­ва­тельно, мы в какой-то сте­пени можем понять, пра­вильны ли были наши рекон­струк­ции той рели­ги­оз­ной жизни, в кото­рой жил дои­сто­ри­че­ский чело­век.

Но прежде чем мы начнем наш раз­го­вор о вере ранней исто­рии, на мину­точку оста­но­вимся и посмот­рим: а почему воз­никло письмо? Что заста­вило чело­века писать? На самом деле ответ на этот вопрос не прост. Это ведь не просто так полу­чи­лось. Что же могло заста­вить писать? Самые ранние пись­мен­ные формы очень корот­кие (они вос­хо­дят ко второй поло­вине IV тыся­че­ле­тия до Р.Х., это при­бли­зи­тельно гра­ница тре­тьей и чет­вер­той чет­верти IV тыся­че­ле­тия). Это личные имена. Эти личные имена в Египте и Месо­по­та­мии писали на таб­лич­ках, кото­рые поме­щали в могилу умер­ших, т.е. это личные имена умер­ших. Их поме­щали не так, как сейчас у нас пишут на над­гро­бье, чтобы другие люди знали; их поме­щали в могилы, где никто их нико­гда не про­чтет. Но это было то имя, кото­рым, по всей види­мо­сти, умер­ший должен был быть вызван к вечной жизни. Вы помните, как в Апо­ка­лип­сисе гово­рится о том, что каж­дому спас­ше­муся будет дано новое имя на белом камне, кото­рое никто не знает. Ведь имя – это очень важная часть лич­но­сти. Мы, назы­вая вещь, как бы вызы­ваем ее из небы­тия к бытию, и поэтому для чело­века древ­но­сти было очень важно, чтобы имя зву­чало. Те из нас, кто ходит в цер­ковь, кто остав­ляет поми­наль­ные записки, знают, как важно, когда свя­щен­ник во время про­ско­ми­дии выни­мает частички за умер­ших, про­из­нося при этом их имена.

Но мы же все знаем, что мы не вечны, дети наши не вечны, прой­дет время, и забу­дутся имена. И вот древ­ний чело­век, чтобы имя не забы­лось, стал выпи­сы­вать звуки имени, и с этого вре­мени появи­лось письмо. Несколько позже ему будет дано ути­ли­тар­ное упо­треб­ле­ние, скажем, в храмах стали ука­зы­вать, куда и в каком коли­че­стве при­но­сить жертвы в храмах, но когда мы стал­ки­ва­емся с пер­выми раз­вер­ну­тыми тек­стами, то это опять же рели­ги­оз­ные тексты и тексты заупо­кой­ные.

Первые раз­вер­ну­тые тексты, кото­рые дошли до нас в совер­шенно точной вре­мен­ной дати­ровке, и мы не можем сомне­ваться в том, когда они были напи­саны, это так назы­ва­е­мые еги­пет­ские «Тексты Пира­мид». Они писа­лись в пира­ми­дах царей 5‑й и 6‑й дина­стий Древ­него цар­ства, это где-то 2400–2200 гг. до Р.Х. Эти тексты, если их собрать, обра­зуют боль­шую книгу. Они высе­ка­лись в камне навечно. До этого гроб­ницы не имели над­пи­сей, и тут эти над­писи появи­лись. Глав­ные над­писи писа­лись в камере, где лежало тело умер­шего царя. Эта камера, после того как вно­сили гроб с телом царя, пол­но­стью заму­ро­вы­ва­лась, в нее нельзя было войти. Тем не менее, она была покрыта веч­ными над­пи­сями, выби­тыми в камне. Не забу­дем, что слово иеро­глиф озна­чает в пере­воде – “свя­щен­ное начер­та­ние”. “Глифос” – это выби­тый, это черта, т.е. то, что выбито в камне, отсюда про­ис­хо­дит слово иеро­глиф. Теперь же ученые смогли про­честь эти над­писи. Они пере­ве­дены на многие языки мира, и сейчас в Москве дела­ется их первый пере­вод на рус­ский язык. Я должен вам ска­зать, что это тексты потря­са­ю­щей силы. Конечно, в них надо войти, они писа­лись для другой куль­туры, и сразу их так легко не возь­мешь, но ведь сразу чело­век неве­ру­ю­щий и Еван­ге­лие не про­чтет. Обычно, когда так, от нечего делать, берут Еван­ге­лие, лома­ются на первой главе – родо­сло­вии Иисуса, когда идут имена, имена и имена, ста­но­вится скучно, и Еван­ге­лие закры­ва­ется. Вот там вхож­де­ние в текст еще слож­нее.

Но что мы видим в этих еги­пет­ских текстах? Если сум­ми­ро­вать, то в этих текстах гово­рится о победе над смер­тью и о телес­ном вос­кре­се­нии умер­шего чело­века. Ну, соб­ственно, я по памяти при­веду один отры­вок текста на рус­ском языке в пере­воде, кото­рый сейчас дела­ется. Имя того царя, в гроб­нице кото­рого сделан этот текст, – Тэтти. И вот так звучит этот текст: “Охо, Охо! Вос­стань, о Тэтти, собери кости свои, прими плоть твою, отряхни прах с членов твоих, прими питие твое, кото­рое не про­кисло и хлеб твой не испор­чен­ный пле­се­нью. Встань, Тэтти! Взойди на Небо! Открыты для тебя врата Неба! Ты встал у дверей, закры­тых для греш­ни­ков. Врата откры­ва­ются тебе! При­врат­ник выхо­дит к тебе. Ведет он тебя к Отцу твоему. Встре­чает тебя Отец твой, обни­мает тебя, лас­кает тебя, ставит тебя впе­реди всех вос­крес­ших, звезд негиб­ну­щих. Вос­стань, о Тэтти! Ты не под­вер­жен смерти”. Вот это один из многих сотен тек­стов, кото­рые вклю­чены в корпус «Тек­стов Пира­мид». Конечно, не все тексты столь поэ­тичны. Неко­то­рые из них содер­жат в себе слу­жеб­ные, риту­аль­ные фор­мулы, но суть их ясна. И суть их свя­зана вот с чем. Суть их свя­зана с риту­а­лами, в узком смысле этого слова.

Мы часто упо­треб­ляем слово ритуал. И, тем не менее, мы иногда не отдаем себе отчет, в чем смысл слова «ритуал». Слово ритуал в нашем про­из­но­ше­нии вос­хо­дит к древ­нему индо­ев­ро­пей­скому корню “рита”. “Рита” – это ритм. Что такое «рита»? Это поря­док мира, это строй мира, это уста­нов­лен­ный поря­док бытия, сотво­рен­ного Богом. Чело­век пони­мал, что он вышел из этого порядка, что он разо­рвал уста­нов­лен­ный закон, ему надо вер­нуться в него. Как вер­нуться? Мы не знаем, какие приемы исполь­зо­вал чело­век в дои­сто­ри­че­ское время, совсем давно, мы о них можем только дога­ды­ваться. Кое-что с трудом можно найти и в этих текстах, как полу­за­бы­тое, но когда-то исполь­зо­вав­ше­еся. Но когда чело­век эти тексты писал, он был одер­жим вот какой идеей: он должен, хотя бы на время, совер­шив опре­де­лен­ные обряды очи­ще­ния, стать вновь таким, каким он был до гре­хо­па­де­ния. И тогда, в этом состо­я­нии чистоты, хотя бы вре­мен­ной, он может молиться Богу, он может смот­реть на Бога, он может ожи­дать, что если он умрет в этом состо­я­нии, то достиг­нет соеди­не­ния с Богом.

Суть риту­ала заклю­ча­лась в том, что чело­век вос­про­из­во­дил те дей­ствия, кото­рые были в мире богов, причем дей­ствия, свя­зан­ные с побе­дой над злом. Вы знаете, конечно, Биб­лей­скую исто­рию гре­хо­па­де­ния. Тогда чело­век под­дался соблазну врага рода чело­ве­че­ского. И вот сутью риту­ала было как бы про­иг­ры­ва­ние этой сцены, но наобо­рот, чтобы чело­век в ней отка­зы­вался сле­до­вать врагу рода чело­ве­че­ского, и напро­тив, побеж­дал его, причем не чело­век, а неко­то­рое бого­по­доб­ное суще­ство. И вот в Древ­нем Египте такой моде­лью для победы над злом, служил миф о первом чело­веке, первом земно­род­ном, кото­рого име­но­вали Озирис. Это полу­че­ло­век, полу­бог, потому, что его отцом была Земля. У егип­тян все изме­ни­лось, у них муж­ским нача­лом ста­но­вится Земля, а жен­ским нача­лом ста­но­вится Небо, и это не слу­чайно. Итак, отцом Ози­риса явля­ется Геб – Земля, а мате­рью явля­ется Нут – Небо. Его, если угодно, пред­ком, в неко­то­ром роде тоже отцом явля­ется сам Бог-Творец. Это суще­ство – Озирис, явля­ется первым царем мира. Как первый царь мира, он, конечно же, хорошо правит всей Все­лен­ной, но вызы­вает зависть у своего брата. И злоб­ный брат с помо­щью раз­лич­ных ухищ­ре­ний, в конеч­ном счете, уби­вает его. На первый взгляд кажется, что зло вос­тор­же­ство­вало. Но оста­ется вдова умер­шего, одно­вре­менно жена и сестра его Изида. Она не только опла­ки­вает своего погиб­шего мужа, но с помо­щью опре­де­лен­ных маги­че­ских средств, какой-то силы, на мгно­ве­ние ожив­ляет его и ока­зы­ва­ется спо­соб­ной зачать от него, уже умер­шего, сына. Рож­да­ется сын от умер­шего Ози­риса, и этот сын потом в схватке побеж­дает убийцу и ожив­ляет своего умер­шего отца. Он дает ему жизнь. Причем схватка очень жесто­кая, и этому злоб­ному брату Ози­риса во время схватки уда­ется вырвать глаз у сына Ози­риса, Гора. Но этот глаз потом дается умер­шему отцу, и с помо­щью этого глаза он ожи­вает. Здесь речь идет о каких-то обра­зах, причем очень не про­стых. Спе­ци­а­ли­сты по Египту много спорят по этому поводу, и нам сейчас нет воз­мож­но­сти вда­ваться в какие-то тон­ко­сти и подроб­но­сти этого спора. Но важно то, что любой умер­ший счи­тался Ози­ри­сом. И любой умер­ший, вкушая жертву, кото­рая была сим­во­ли­че­ским глазом его сына Гора, полу­чал вечную жизнь, полу­чал вос­кре­се­ние, причем вос­кре­се­ние телес­ное.

Еги­пет­ская мумия – это образ как раз телес­ного вос­кре­се­ния умер­шего. Егип­тяне муми­фи­ци­ро­вали своих умер­ших, как бы желая пока­зать: твое тело хра­нится в непри­кос­но­вен­но­сти. Кроме муми­фи­ка­ции тел они делали статуи умер­ших с очень точным порт­рет­ным сход­ством, и эти заупо­кой­ные статуи, кстати говоря, послу­жили нача­лом совре­мен­ного скульп­тур­ного порт­рета. Делали такие статуи и ста­вили их внутри гроб­ницы в заму­ро­ван­ных каме­рах не для того, чтобы на них смот­рели удив­лен­ные про­хо­жие, а чтобы они были той моде­лью, по кото­рой когда-нибудь в буду­щем вос­ста­но­вится тело.

Изучая книгу тек­стов Пира­мид, мы совер­шенно ясно видим, что древ­ние егип­тяне верили в телес­ное вос­кре­се­ние умер­ших. И еще очень важную вещь мы начи­наем пони­мать, читая эту книгу. Мы пони­маем, откуда воз­никла идея цар­ской власти. Идея цар­ской власти воз­ни­кает тоже из этого прин­ципа – риту­ала. Дело в том, что любой чело­век, чтобы достичь какой-то земной цели (не говоря уже о целях высших, небес­ных) такой как богат­ство, здо­ро­вье, рож­де­ние наслед­ника, совер­шал риту­аль­ные дей­ствия, т.е., он на время входил в мир богов, совер­шая очи­ще­ние, или просил спе­ци­аль­ного жреца совер­шить это риту­аль­ное дей­ствие; он был заказ­чи­ком риту­ала. Он входил в мир богов, он там побеж­дал зло, кото­рое мешает реа­ли­за­ции всего доб­рого, и после этого доброе про­ис­хо­дило в этом мире. Но древ­ний чело­век понял, что должно быть какое-то земное суще­ство, кото­рое посто­янно нахо­дится в состо­я­нии риту­аль­ной чистоты, в состо­я­нии риту­аль­ного дей­ствия, кото­рое явля­ется как бы богом на земле, т.е. сим­во­ли­че­ским отра­же­нием Бога на земле. И этим суще­ством, нахо­дя­щимся посто­янно в состо­я­нии риту­аль­ной чистоты, явился царь, т.е. появился инсти­тут цар­ской власти. Ранее его не было. Цар­ская власть воз­ни­кает именно как рели­ги­оз­ная функ­ция, и такой она соб­ственно оста­ется до послед­него вре­мени. Как бы не упро­ща­лись цар­ские риту­алы, даже совре­мен­ные монархи Европы сохра­няют опре­де­лен­ные свя­щен­ные функ­ции, потому что когда-то в неза­па­мят­ной древ­но­сти цар­ская власть воз­ни­кает как чисто рели­ги­оз­ное дей­ство. Нас иногда сму­щает то, что в древ­но­сти боль­шин­ство царей не управ­ляли в нашем смысле слова: всегда был первый министр, визирь, кото­рый зани­мался хозяй­ствен­ными, адми­ни­стра­тив­ными делами, а царь был вроде бы был и не причем. Мы это иногда объ­яс­няем тем, что царей уда­лось оттес­нить. Ничего подоб­ного! Царь и не должен был зани­маться адми­ни­стра­тив­ными делами. Глав­ной зада­чей царя явля­лось рели­ги­оз­ное дей­ство. В Египте царь являлся един­ствен­ным посред­ни­ком между Богом и людьми, и все жрецы были его пред­ста­ви­те­лями, а поли­ти­че­ские функ­ции выпол­няли мини­стры. Но поскольку поли­тика явля­ется тоже частью общей жизни, ну, если угодно, в неко­то­ром роде свя­щен­но­дей­ствием, то, конечно же, царь активно участ­во­вал в поли­ти­че­ской жизни, но именно в плане рели­ги­оз­ного дей­ства, а не чисто мир­ской дея­тель­но­сти.

Итак, все раннее госу­дар­ство, ока­зы­ва­ется, направ­лено на идею спа­се­ния. Мы сейчас иногда, когда смот­рим на кар­тинки еги­пет­ских пира­мид, вслед за древними гре­ками думаем: какие ужас­ные дес­поты были эти еги­пет­ские цари, как они жестоко застав­ляли свой народ стро­ить себе такие неве­ро­ят­ные, колос­саль­ные гроб­ницы. И только потом с удив­ле­нием узнаем, что никто не застав­лял стро­ить такие гроб­ницы. Конечно, работа была орга­ни­зо­вана, но это не был под­не­воль­ный, раб­ский труд: люди стро­или гроб­ницу вовсе не потому, что хотели уго­дить царю, они хотели уго­дить себе. Ока­зы­ва­ется, что, явля­ясь риту­аль­ным богом, по пред­став­ле­ниям древ­них, царь в себе, в своей плоти, спасал своих верных под­дан­ных. Те, кто были верны царю, как бы вопло­щен­ному риту­аль­ному боже­ству, вместе с ним шли в веч­ность. Царь являлся спа­си­те­лем своих людей. Что это озна­чает? Это озна­чает то, что в при­роде царя древ­ние видели соеди­не­ние двух начал: чисто чело­ве­че­ского, подоб­ного всем осталь­ным людям, и боже­ствен­ного, и поэтому наде­я­лись, что царь как бы пере­бра­сы­вает собой мост из этого мира в мир веч­но­сти. Поэтому-то егип­тяне име­но­вали царя богом; подобно Богу, царь име­но­вался “нэчер” – “чистый Бог”. Именно поэтому гроб­ница царя была как бы ору­дием спа­се­ния всего народа. И именно поэтому еги­пет­ский царь раз­да­вал своим верным под­дан­ным (в первую оче­редь мини­страм, близ­ким ему людям, кого он знал, но также и любому отли­чив­ше­муся егип­тя­нину) в виде отли­чия не звезду героя Древ­него Египта, а эле­менты погре­баль­ного риту­ала: гроб, сар­ко­фаг и т.д. За счет госу­дар­ства стро­или гроб­ницу, причем рядом с соб­ствен­ной цар­ской гроб­ни­цей, и этот дар счи­тался самым доро­гим. Почему так было? Потому что не так важно полу­чить звезду на шею, а намного важнее полу­чить уве­ре­ние в том, что ты будешь с царем в веч­но­сти, И между тем тексты пира­мид ясно гово­рят о том, что царь спа­сает верных своих, как член плоти своей, т.е. он их спа­сает, как часть своей плоти.

Когда мы сейчас читаем Еван­ге­лие, мы иногда не пони­маем или при­ни­маем за кра­си­вый эпитет, когда Иисуса име­нуют Царем. Когда Нафа­наил вос­клик­нул: “О, Равви, Ты Царь Изра­и­лев!”, мы это пони­маем, как просто кра­си­вую фигур­ную речь. Однако для древ­него иудея, как и для любого древ­него восточ­ного чело­века, поня­тие царь было вовсе не просто эле­мен­том рито­ри­че­ского подъ­ема фразы, как для нас. Для них царь был спа­си­те­лем. Другое дело, что евреи не верили в то, что земной царь может спасти. Но весь Восток верил. И когда в псалме Давида гово­рится о «Не надей­тесь на людей и князя чело­ве­че­ские, в них же несть спа­се­ния», то Давид ясно ука­зы­вал, что вокруг него другие народы наде­ются на это. Конечно, с нашей с вами сего­дняш­ней точки зрения это была ошибка, но ошибка харак­тер­ная. Дело в том, что древ­ние оши­ба­лись не суще­ственно, а, если угодно, во вре­мен­ном смысле. Для них каждый их пра­ви­тель был их спа­си­те­лем. Но на самом деле их пра­ви­тель был лишь обра­зом, отблес­ком того Спа­си­теля, кото­рый должен был придти, того истин­ного Царя, Цар­ство Кото­рого не от мира сего. Это не то, что хитрый фараон исполь­зо­вал это в своих идео­ло­ги­че­ских целях. Конечно, люди всякие есть. Навер­ное, и цари всякие были: были хитрые, ковар­ные, гадкие, а были очень достой­ные. Но важен факт: люди, когда упо­вали на то, что через царя они полу­чат спа­се­ние, тем самым фак­ти­че­ски ожи­дали гря­ду­щего Мессию, обма­ны­ва­ясь во вре­ме­нах и сроках. Таков был путь Египта. И царь, надо вам ска­зать, при­но­сил жертвы за всех умер­ших егип­тян. Конечно, не сам при­но­сил, от его имени при­но­сила огром­ная армия жрецов. Но была погре­баль­ная фор­мула: при­но­сит царь жертву за такого-то чело­века. На самом деле царь этого чело­века и в глаза нико­гда не видел и имени его не знал, но каким-то опре­де­лен­ным спо­со­бом, сим­во­ли­че­ски, этот про­сто­лю­дин и царь свя­зы­ва­лись жерт­вой. Это пока­зы­вает, что егип­тяне верили в царя как спа­си­теля. В титул любого царя вхо­дило имя Гора, сына Ози­риса, и понятно почему. Как Гор – сын Ози­риса, оживил своего отца, также царь ожив­ляет любого умер­шего, дает ему вечную жизнь. Вот это – основ­ное в рели­гии Египта. Если огром­ную рели­гию Египта свести к одному зерну, то это зерно заклю­чено именно в даро­ва­нии вечной жизни.

Но перед нами теперь встает еще один вопрос, опять же свя­зан­ный с древними наро­дами. Нас всех учили в школе, что тот же Египет, та же Месо­по­та­мия, были стра­нами, где была масса богов. Надо вам ска­зать, что первое сомне­ние в мно­го­бо­жии этих наро­дов зарож­да­ется, когда начи­наем изу­чать совре­мен­ную Индию, потому что в неко­то­ром роде совре­мен­ная Индия очень похожа на Древ­ний Египет. На первый взгляд там тоже масса богов, сотни статуй, имен, изоб­ра­же­ний, часто совер­шенно шоки­ру­ю­щих, и народ дей­стви­тельно покло­ня­ется сотням богов. Но как только вы спро­сите совре­мен­ного обра­зо­ван­ного индийца, дей­стви­тельно веру­ю­щего инду­и­ста, или про­чтете какой-нибудь серьез­ный индий­ский текст, даже трех­ты­ся­че­лет­ней дав­но­сти, то вы узна­ете, что все эти боги – это не что иное, как про­яв­ле­ния энер­гии еди­ного Бога Творца и более ничего. Другое дело, что эти энер­гии пер­со­ни­фи­ци­ру­ются, что для нас непри­вычно. Но если бы мы, скажем, бла­гость Бога, Его силу, Его муд­рость стали бы пер­со­ни­фи­ци­ро­вать, то полу­чили бы тот же пан­теон. Но нигде: ни в Египте, ни в Месо­по­та­мии, ни в Индии – боги нико­гда не нахо­дятся в таких отно­ше­ниях кон­фликта, как в Древ­ней Греции. Это не какая-то мифо­ло­ги­че­ская игра. Это именно про­яв­ле­ние единой силы в ее мно­го­об­ра­зии. О Греции мы пого­во­рим чуть позже. Дело в том, что наши пред­став­ле­ния о мно­го­бо­жии сфор­ми­ро­ва­лись под вли­я­нием той гре­че­ской рели­гии, кото­рую донес до нас Гомер и Гесиод. Но это свое­об­раз­ная рели­гия, она непо­хожа на другие рели­гии Древ­него Мира.

Что же каса­ется Египта, то до нас дошло довольно много тек­стов о еди­но­бо­жии, напри­мер, зна­ме­ни­тый Лейб­ниц­кий папи­рус, где прямо гово­рится, что есть один Бог-Творец, Кото­рый «из ничего сотво­рил мир, сотво­рил его». Когда этот текст был открыт, ученые были потря­сены. А дело в том, что в Бри­тан­ском музее довольно долго, со времен похо­дов Напо­леона в Египет, лежал огром­ный камень из чер­ного гра­нита. Этот огром­ный гра­нит­ный камень исполь­зо­вался совре­мен­ными еги­пет­скими кре­стья­нами в каче­стве мель­нич­ного жер­нова для водя­ной мель­ницы, но такой был креп­кий гранит, что на нем без труда ученые прочли древ­не­еги­пет­ские иеро­глифы. Явно, что этот камень когда-то имел лучшее пред­на­зна­че­ние. Только в 1901 г. англий­ский ученый Брэс­тед смог про­честь текст.

К сожа­ле­нию, то, что было ближе к отвер­стию, через кото­рое был продет жернов, стер­лось совсем, но по краям текст сохра­нился пол­но­стью и чита­ется довольно легко. Это зна­ме­ни­тый теперь среди егип­то­ло­гов “Мем­фис­ский бого­слов­ский трак­тат”. Он был сделан в VII веке до Р.Х., но язык и все, что свя­зано с этим тек­стом, ясно гово­рит нам о том, что это текст, создан­ный две с поло­ви­ной тысячи лет назад, просто пере­пи­сан­ный несколько раз. Ну, пред­по­ло­жим, если сейчас кто-нибудь возь­мет Библию совре­мен­ного типо­граф­ского изда­ния, он же не будет думать, что Библия напи­сана тогда, когда напе­ча­тана эта книга. Совер­шенно ясно, что это пере­пе­чатка, даже пере­вод на новый язык того, что давным-давно было напи­сано в Древ­ней Иудее, если это Ветхий Завет. Вот при­бли­зи­тельно такая же исто­рия этого камня. Когда Брэс­тед пере­вел этот текст и впер­вые опуб­ли­ко­вал его в немец­ком егип­то­ло­ги­че­ском жур­нале, весь ученый мир был потря­сен. В этом тексте гово­ри­лось о том, что “Бог-Творец замыс­лил все в сердце, про­из­нес своим языком, и все стало, и все появи­лось на свет”. «Мы, – писал Брэс­тед – раньше думали, что это гре­че­ская фило­со­фия ввела поня­тие Логоса – тво­ря­щего Слова». Надо ска­зать, что поня­тие Логоса, как тво­ря­щего Слова до Еван­ге­лия в гре­че­ской после­пла­то­нов­ской фило­со­фии – это довольно обыч­ный образ. Ока­за­лось, что греки не обма­ны­вали, когда гово­рили, что они всему научи­лись у егип­тян. Все это дей­стви­тельно было в еги­пет­ском тексте, за много тысяч лет до греков это было уже про­из­не­сено. Итак, ока­зы­ва­ется, что о вели­чай­шей истине о тво­ре­нии мира из ничего Словом (“замыс­лил в сердце и про­из­нес языком”) егип­тяне уже знали, а воз­можно об этом знали задолго до егип­тян, но только впер­вые это было напи­сано здесь.

Итак, мы пони­маем, что если иссле­до­вать эти древ­ней­шие пись­мен­ные тексты (а древ­ней­шая пись­мен­ность – это Египет и Месо­по­та­мия), то мы увидим, что чело­век, напи­сав­ший их, был бес­ко­нечно мудр. Он иначе мыслил, чем мы. Его бого­сло­вие было иным – это было бого­сло­вие образа, а не бого­сло­вие фор­мулы. Наше бого­сло­вие фор­мулы появи­лось в резуль­тате зна­ком­ства Отцов Церкви с гре­че­ской клас­си­че­ской фило­со­фией и с диа­лек­ти­че­ским мето­дом.

Но, тем не менее, у древ­них было глу­бо­чай­шее знание. Другое дело, и самая, быть может, глав­ная ошибка древ­но­сти была не в том, что они были мно­го­бож­ни­ками: они не были мно­го­бож­ни­ками, они верили в Еди­ного Бога-Творца, они также верили в вос­кре­се­ние, победу над смер­тью. Ошибка была в том, что они пере­но­сили на кон­крет­ного риту­аль­ного бога-чело­века то, что должно было слу­читься когда-то в буду­щем. Но, может быть, они и знали, что это должно будет слу­читься когда-то в буду­щем, и пони­мали, что этот риту­аль­ный бого­че­ло­век (реаль­ный еги­пет­ский или шумер­ский царь) – лишь символ, но символ эпи­фа­ни­че­ский, т. е. не просто изоб­ра­же­ние, но одно­вре­менно и какая-то пред­ре­а­ли­за­ция того, что должно быть в буду­щем. В любом случае мы можем ска­зать, что древ­ний чело­век жил напря­жен­ной идеей спа­се­ния. Если в Египте была тра­ди­ция: царя Гора, спа­са­ю­щего своего умер­шего отца Ози­риса, то иная модель была в Месо­по­та­мии. Это модель, кото­рая в после­ду­ю­щем очень сму­щала и гре­че­ских писа­те­лей, и язы­че­ских и ранних хри­сти­ан­ских авто­ров.

Дело в том, что в Месо­по­та­мии появи­лась идея так назы­ва­е­мого свя­щен­ного брака (“иеро­га­мос” – свя­щен­ный брак). В чем был его смысл? Дело в том, что глав­ной риту­аль­ной моде­лью в Месо­по­та­мии был миф об Иннане и Думузи. Иннана – это царица Неба, это боже­ствен­ное суще­ство, дочь, как ее назы­вали, и одно­вре­менно супруга, выс­шего Небес­ного Бога (т.е. это явно какая-то жен­ская энер­гия). Итак, Иннана всту­пает в брак с земным чело­ве­ком Думузи. В резуль­тате этого брака про­ис­хо­дит так, что Иннана при­во­дит к тому, что Думузи не уми­рает пол­но­стью, что он как бы часть вре­мени про­во­дит в под­зем­ном мире, а потом он часть вре­мени про­во­дит в мире богов, т. е. смерть, кото­рая вла­деет чело­ве­ком все­цело, раз­ру­шена. И почему раз­ру­шена? Потому, что Думузи реаль­ный муж Иннаны, и поскольку муж и жена ста­но­вятся одной плотью, они пере­дают друг другу свои каче­ства. Помните биб­лей­ское выска­зыв­ние: “И оста­вит чело­век отца и мать свою и при­ле­пится к жене, и будут двое одна плоть”. Итак, Думузи полу­чает боже­ствен­ные каче­ства, потому, что он ста­но­вится мужем боже­ствен­ного суще­ства.

Эта логика при­во­дит к тому, что в Месо­по­та­мии царь каж­дого города еже­годно в ново­год­ний празд­ник (а ново­год­ний празд­ник, это празд­ник воз­об­нов­ле­ния бытия, каждый год это все бытие как бы кон­ча­ется и потом воз­об­нов­ля­ется вновь) всту­пает в свя­щен­ный брак с вер­хов­ной жрицей Иннаны, кото­рая сим­во­ли­зи­рует собой саму богиню. Не надо думать, что в этом браке был какой-то там эро­ти­че­ский, сек­су­аль­ный момент. Царь имел гарем, и ему соеди­няться с какой-то другой жен­щи­ной раз в год осо­бого инте­реса не было. Это было чисто рели­ги­оз­ное дей­ство. Но брак был соеди­не­нием природ: чело­ве­че­ская и боже­ствен­ная при­роды соеди­ня­лись в этом браке. И царь, как чело­век, соеди­ня­ясь в браке со жрицей, как боги­ней, тем самым соеди­нял весь народ, весь свой город. Он был посред­ни­ком между миром богов и миром людей, но иным, чем в Египте.

Вот эти две формы, каждая из кото­рых явля­ется свое­об­раз­ной, сохра­ни­лись на про­тя­же­нии многих веков. Однако где-то на грани II и Ш тыся­че­ле­тий эти риту­аль­ные куль­туры пере­жи­вают глу­бо­чай­ший кризис. Про­ис­хо­дит нечто подоб­ное совре­мен­ным рево­лю­циям. Такая рево­лю­ция в Египте дошла до нас в извест­ном тексте – “Рече­ние Ипуэра”. Этот текст пере­ве­ден на рус­ский язык ака­де­ми­ком Карас­тов­це­вым, и те, кто хочет, могут его про­честь, хотя кое-где ака­де­мик увлекся кра­со­тами смысла и пере­вел не очень точно, но в целом текст пере­ве­ден хорошо. Это ужас­ная граж­дан­ская рево­лю­ция, это страш­ная ката­строфа, кото­рую пере­жил Египет. Исто­рики пре­красно ее знают. Она чита­ется и в памят­ни­ках. При­мерно на про­тя­же­нии 300 лет была эпоха без­вре­ме­нья, так что мы с вами можем быть опти­ми­стами. Это была эпоха, когда были уни­что­жены цар­ские гроб­ницы, сожжены мумии царей, раз­граб­лены и уни­что­жены храмы. Жрец Ипуэр, оче­ви­дец этих собы­тий, вос­кли­цает: “Тайны страны умер­ших рас­крыты. Те, кто обла­дали вла­стью стали ничем; те, кто были ничем, стали обла­дать всем. Жизнь повер­ну­лась подобно гон­чар­ному кругу”. Здесь ака­де­мик Карас­тов­цев пере­вел не совсем точно, и этот пере­вод вошел в школь­ные учеб­ники: “И жизнь пере­вер­ну­лась подобно гон­чар­ному кругу”. Но гон­чар­ный круг, как известно, не пере­во­ра­чи­ва­ется, а пово­ра­чи­ва­ется. Итак, жизнь повер­ну­лась пол­но­стью. Но потом про­изо­шла ста­би­ли­за­ция.

А в чем при­чина рево­лю­ции? Да, в Месо­по­та­мии было нечто похо­жее, но поскольку там это была не чисто граж­дан­ская ката­строфа, а одно­вре­менно было и наше­ствие вар­ва­ров, то в какой-то сте­пени можно спи­сать этот факт на внеш­нюю ката­строфу, что всегда проще. Но в Египте – это типич­ная граж­дан­ская война, граж­дан­ская ката­строфа.

В чем же при­чина? Любая, надо вам ска­зать, граж­дан­ская ката­строфа такого мас­штаба про­ис­хо­дит не просто из-за борьбы за власть. Когда под­ни­ма­ется вся масса народа, всегда в этом есть какая-то духов­ная при­чина. И эта духов­ная при­чина была и в Египте. Мы можем только дога­ды­ваться, потому что никто из тогдаш­них людей не про­ана­ли­зи­ро­вал это глу­боко и миро­воз­зрен­че­ски. Жрец Ипуэр скорее описал это собы­тие, и, как сто­рон­ник тра­ди­ци­он­ного хода вещей, ужас­нулся им. Еще такое же опи­са­ние собы­тий дошло до нас в про­ро­че­стве Нефер­тити. Это тоже инте­рес­ный текст, каса­ю­щийся той же эпохи. Но, исходя из боль­шой суммы данных, можно рекон­стру­и­ро­вать сле­ду­ю­щую духов­ную кар­тину.

Вера в то, что царь спа­сает, ока­за­лась поко­леб­лен­ной. Царь ока­зался обыч­ным чело­ве­ком, слабым суще­ством, кото­рое не дает надежды на спа­се­ние. Во многом это было и с этикой. Даже в рече­ния Ипуэра по поводу царя есть обли­че­ние, что для Египта совер­шенно не свой­ственно: “Ты, – гово­рит он, – пра­ви­тель, в твоих руках сила, власть и муд­рость, а ты все это упу­стил. Ты оста­вил страну на раз­граб­ле­ние. Ты не сохра­нил един­ство страны, ты сам не сохра­нил того порядка в себе, кото­рый мог быть сохра­нен в стране”.

Ока­зы­ва­ется, риту­аль­ный бог-царь должен был посто­янно в себе вос­про­из­во­дить пра­виль­ные риту­аль­ные формы. Вы знаете, что для монарха до послед­него вре­мени сохра­ня­ется так назы­ва­е­мый цар­ский ритуал. Ну, я думаю, что даже любому из вас, встре­тив­шись слу­чайно, скажем, с англий­ской коро­ле­вой, не придет в голову подойти к ней и ска­зать: «Ну, как там пожи­ва­ешь, здо­рово» или пожать ей руку. Будет какое-то есте­ствен­ное бла­го­го­ве­ние перед коро­лем. Как вы помните, когда в Австра­лии одна­жды встре­чали коро­леву Ели­за­вету Вторую, пре­мьер-министр Австра­лии ее чуть при­об­нял за талию, чтобы просто где-то под­дер­жать, когда она осту­пи­лась (такой, знаете, чисто инстинк­тив­ный жест), и ему после этого при­шлось пода­вать в отставку. Есть вещи, кото­рые нельзя делать даже с совре­мен­ным совер­шенно секу­ля­ри­зо­ван­ным монар­хом. И точно также в древ­но­сти монарх весь был скован риту­аль­ными огра­ни­че­ни­ями. Он во всем должен вос­про­из­во­дить все как бы боже­ствен­ное, он должен был быть чужд вся­кому зем­ному. А чело­век, име­ю­щий колос­саль­ную власть, очень слаб, он все-таки очень чело­век. И это, по-види­мому, при­вело к кри­зису веры в то, что царь спа­сает. Именно это вызвало крах древ­не­еги­пет­ской монар­хии, потом монар­хия вос­ста­но­ви­лась, и фор­мально вся титу­ла­тура оста­лась, но внут­ренне уже никто не верил серьезно в то, что царь явля­ется спа­си­те­лем. Это ушло, оста­лась только форма. И после этого навсе­гда пре­кра­тили стро­ить пира­миды, стро­или намного более скром­ные гроб­ницы. Народ уже нельзя было под­нять на эти гигант­ские дела.

В мире наме­ча­ется как бы новое виде­ние, не риту­аль­ное спа­се­ние, не спа­се­ние через упо­доб­ле­ние какому-то дей­ствию в мире богов, обра­зом кото­рого явля­ется царь, а нечто иное. Сна­чала это появ­ля­ется в Египте, в Месо­по­та­мии, позд­нее рас­про­стра­ня­ется на пери­фе­рию куль­тур­ного мира и захва­ты­вает почти все страны.

Это время пере­хода – тран­зи­ции – зани­мает почти все второе тыся­че­ле­тие. Это был непро­стой про­цесс. Суть его состо­яла в сле­ду­ю­щем. Дело в том, что чело­век обна­ру­жи­вает в себе нечто боже­ствен­ное, некую боже­ствен­ную частицу. Может быть, это знание было и раньше. Но, без­условно, оно свя­зано с углуб­лен­ной молит­вой. Опыт молитвы всегда, в любой куль­туре, в любой тра­ди­ции, откры­вает в чело­веке некую боже­ствен­ную искру. Она всегда есть. И чело­век начи­нает пони­мать, что вот все гро­мозд­кие формы, все огром­ные госу­дар­ствен­ные формы, создан­ные для спа­се­ния, вроде бы и не очень нужны, что основа спа­се­ния нахо­дится в глу­бине сердца, что сутью спа­се­ния явля­ется не вер­ность царю, а вер­ность Богу, Творцу, а царь это просто пра­ви­тель, не более того. С этой мыслью входит в исто­рию еврей­ский народ. Но одно­вре­менно эта мысль глу­боко пора­жает куль­туры Южной Азии. Египет и Месо­по­та­мия, как страны очень древ­ние, с усто­яв­ши­мися циви­ли­за­ци­ями, тоже пере­жили этот кризис. Появился ряд инте­рес­ней­ших скеп­ти­че­ских тек­стов, где люди как бы выра­жают сомне­ние в вечной жизни вообще. Что каса­ется Египта, то я всегда вспо­ми­наю такой заме­ча­тель­ный текст: это заупо­кой­ная стела жены вер­хов­ного жреца города Мем­фиса. Жен­щина умерла довольно моло­дой, 34 лет, и она оста­вила (это в Египте было при­нято) речь, кото­рую она ска­зала перед смер­тью. Воз­можно, это был под­лин­ный текст, воз­можно, неко­то­рая сти­ли­за­ция, этого мы ни когда не узнаем. Но этот текст уди­ви­те­лен: “О, мой муж, супруг, друг! Ешь, пей, насла­ждайся жизнью, радуйся всему. Ведь страна мрака, в кото­рую я ушла, – это страна без воз­врата. В ней нет сча­стья, в ней нет радо­сти”. Кажется, вна­чале полный пес­си­мизм, и вы не забудьте, что она жена вер­хов­ного жреца, не абы кто, и это чест­ный текст, видимо, так дей­стви­тельно пере­жи­вали тогда многие. Однако вдруг, вслед за этим, в этом же тексте уди­ви­тель­ный прорыв надежды: “…поверни лицо мое к север­ному ветру (а в Египте север­ный ветер со сто­роны Сре­ди­зем­ного моря всегда при­но­сил про­хладу и дождь в отли­чие от иссу­ша­ю­щих пустын­ных ветров), дай мне вздох­нуть эту све­жесть жизни. Может быть, я еще вос­кресну…”. Это было время глу­бо­чай­шего скеп­сиса, глу­бо­чай­шего сомне­ния. Я это рас­ска­зы­ваю потому, что, навер­ное, чело­ве­че­ство нико­гда не шло глад­кой доро­гой, оно всегда осту­па­лось, сомне­ва­лось, мучи­лось, вста­вало и шло дальше.

Еще один заме­ча­тель­ный текст из Египта, это так назы­ва­е­мое 125‑е рече­ние “Книги Мерт­вых”. «Книга Мерт­вых» появи­лась где-то через 1000 лет после «Тек­стов Пира­мид» и прочно вошла в народ­ную тра­ди­цию. Тексты «Книги Мерт­вых» запи­сы­ва­лись на папи­русе и вкла­ды­ва­лись в те ткани, кото­рыми пеле­нали мерт­вые тела. Эти тексты дошли до нас в огром­ном коли­че­стве бла­го­даря тому, что сухой климат Египта сохра­няет папи­рус, так же, соб­ственно говоря, как и тела умер­ших. И вот в 125‑й главе «Книги Мерт­вых», кото­рая была най­дена на несколь­ких телах, мы встре­чаем очень инте­рес­ный текст. Умер­ший, есте­ственно, ока­зы­ва­ется в ином мире после смерти. И он гово­рит: “Как здесь темно, как здесь бес­про­светно. Здесь нет ни хлеба, ни пития и нет здесь утех любви». В ответ на это Вер­хов­ный Бог ему гово­рит: “Я даро­вал тебе веч­ность вместо хлеба и пития, вечную радость вместо утех любви, покойся в мире”. Этот текст тоже кон­фликт, но кон­фликт раз­ре­шен­ный. И мы пони­маем, что все второе тыся­че­ле­тие про­дол­жа­ется вот эта борьба – борьба двух начал. Надо ска­зать, что для Египта это борьба кон­ча­ется только хри­сти­а­ни­за­цией страны. Во II в. после Р.Х. первой из всех стран мира Египет ста­но­вится цели­ком хри­сти­ан­ским. Язы­че­ской оста­ется только гре­че­ская Алек­сан­дрия. А обыч­ные фел­лахи Египта, обыч­ные зем­ле­дельцы, видимо, мало­об­ра­зо­ван­ные, а то и вовсе необ­ра­зо­ван­ные люди, ста­но­вятся ядром и цен­тром еги­пет­ского мона­ше­ства. Конечно, без мно­го­ты­ся­че­лет­ней под­го­товки души, без тех запро­сов, кото­рые фор­ми­ро­вала дохри­сти­ан­ская рели­ги­оз­ная тра­ди­ция с ее скеп­си­сом, сомне­ни­ями и наход­ками, такой быст­рой хри­сти­а­ни­за­ции быть не могло. Пришел истин­ный Царь – Тот, Кого ждали в Египте на про­тя­же­нии тыся­че­ле­тий, Тот, Кто дей­стви­тельно побеж­дает смерть. Пришел Тот, Кто есть дей­стви­тель­ный посред­ник, и народ узнал своего Царя. И Египет пере­шел в хри­сти­ан­ство.

А вот в Южной Азии про­цесс пошел по дру­гому пути. Там тоже в глу­бо­чай­шей древ­но­сти была вера в личное вос­кре­се­ние, телес­ное вос­кре­се­ние, хотя цар­ской власти там не было, но было упо­ва­ние на то, что, участ­вуя в ритуале, чело­век как бы вос­про­из­во­дит ту победу над смер­тью, кото­рую осу­ще­ствил когда-то Бог. Речь идет о Ведах – древ­ней­шем уровне индий­ской рели­гии. Вы знаете, что Веды – это тексты, вернее, суммы гимнов, кото­рые на про­тя­же­нии многих тыся­че­ле­тий устно пере­да­ва­лись из поко­ле­ния в поко­ле­ние. Веды вообще было запре­щено запи­сы­вать, поскольку свя­щен­ный текст нельзя было пре­да­вать мерт­вой букве. И чтобы эти Веды сохра­ня­лись, была, соб­ственно говоря, раз­ра­бо­тана целая соци­аль­ная струк­тура древ­не­а­рий­ского обще­ства, к кото­рому в неко­то­ром роде гене­ти­че­ски при­над­ле­жим и мы с вами – рус­ские. Потому что рус­ский народ, вообще, как и народы сла­вян­ские, – это один из наро­дов индо­ев­ро­пей­ской семьи языков.

При­мерно около 5 тыс. лет назад про­ис­хо­дит какой-то непо­нят­ный этни­че­ский про­цесс, в резуль­тате кото­рого арий­ские пле­мена начи­нают быстро рас­про­стра­няться на про­сто­рах Евра­зии. Одни пошли в Запад­ную Европу и достигли Атлан­ти­че­ского океана, и совре­мен­ное госу­дар­ство Ирлан­дия, на родном своем кельт­ском языке – назы­ва­ется «эйрэ» – это не что иное, как «страна ариев», «эйрэ» – арии. Другие пошли на юг, и гре­че­ский мир – Греция и Малая Азия – тоже были заво­е­ваны ариями. А третьи пошли на Восток: одни ушли в Иран, и в Иране обра­зо­ва­лась страна Иран (Арьян-Шахр – «страна ариев»), а другие пошли еще дальше на юго-восток и, перейдя Инд, вышли к южным пред­го­рьям Гима­лаев (совре­мен­ный Пен­джаб). Они заво­е­вали и поко­рили древ­ние доарий­ские госу­дар­ства Инда, – госу­дар­ства, кото­рые были открыты только в XX веке, и при­несли на про­сторы Инда древ­нюю веди­че­скую рели­гию. Ну, я не буду вам рас­ска­зы­вать о том, как было орга­ни­зо­вано ведий­ское обще­ство, но оно все было уди­ви­тель­ным обра­зом все при­спо­соб­лено для пере­дачи Вед. Те из вас, кто зани­ма­лись исто­рией, знают, что в рим­ском обще­стве было такое поня­тие “триба” – это три группы, соеди­нен­ные вместе. Вот отсюда, кстати говоря, англий­ское слово трай­бо­лизм – это пер­во­быт­но­об­щин­ный строй. Слово «триба» не одно­значно пони­ма­нию слова «племя». Наше слово «племя» – это те люди, кото­рые про­изо­шли от одного предка, кото­рые все вышли как бы из одной утробы, из одного чрева, в конеч­ном счете. А “триба” как раз пред­по­ла­гает нали­чие трех раз­лич­ных групп, каждая из кото­рых род­ственно не соеди­нена с другой, но они живут сов­местно, выпол­няя одну опре­де­лен­ную задачу. Триба состоит из группы свя­щен­ни­ков, из группы воинов, из группы зем­ле­вла­дель­цев и про­стых домо­хо­зяек.

Свя­щен­ники есть глав­ные хра­ни­тели тра­ди­ций пле­мени, тра­ди­ций трибы. Именно свя­щен­ники должны были заучи­вать корпус Вед и пере­да­вать его из поко­ле­ния в поко­ле­ние. Другие сосло­вия тоже их учили, но не в полном объеме. Корпус Вед состав­ляет нема­лый объем. Немного отвле­чемся. Выяс­ним, что такое Веда? Слово “Веда” – это наше слово «ведать». «Ведать» – значит знать, но не знать в нашем обыч­ном смысле слова, что чело­век знает, напри­мер, англий­ский язык, мате­ма­тику, Ведать, изве­дать – значит соеди­ниться с объ­ек­том знания, стать с ним единым целым. Ведать – значит полу­чить свя­щен­ное един­ство с тем, что ты изучил. Отсюда наши слова “ведун”, “колдун”. Они тоже про­ис­хо­дят из этих же корней. Веда – это очень высо­кий уро­вень соеди­не­ния с объ­ек­том позна­ния, чуть ли не брач­ное един­ство с ним. Итак, корпус Вед состоит из 4‑х памят­ни­ков. Сейчас на рус­ский язык завер­ша­ется полный пере­вод наи­бо­лее круп­ной и наи­бо­лее извест­ной Веды, это Ригведа. Ригведа – “Веда песен”, зани­мает три тома. Поскольку Вед четыре, то томов должно быть 12. Поскольку Веды с самого начала исполь­зо­ва­лись с ком­мен­та­ри­ями, то в итоге коли­че­ство томов рас­пол­за­ется до боль­шой биб­лио­теки. Арии не писали вообще, у них не было пись­мен­но­сти, все запо­ми­на­лось наизусть, причем запо­ми­на­лось так, что когда впер­вые Веды были запи­саны, а запи­саны они были после рож­де­ства Хри­стова, то запи­сан­ные в разных концах Индии, они не отли­ча­лись даже запя­тыми, т.е. была абсо­лютно адек­ват­ная пере­дача огром­ного кор­пуса тек­стов. Понятно, чтобы такой текст пере­да­вать, необ­хо­димо было под­чи­нить этому все задачи жизни. Если мега­ли­ти­че­ская куль­тура вся ори­ен­ти­ро­ва­лась на стро­и­тель­ство заупо­кой­ных памят­ни­ков, то не мень­шее усилие наши предки упо­треб­ляли на то, чтобы сохра­нить опре­де­лен­ные гимны, кото­рые по их глу­бо­кому убеж­де­нию были даром Бога – «шрути», т. е. “услы­шан­ное”, то, что было услы­шано какими-то древними муд­ре­цами от самого Бога. Пред­ставьте себе, что такое выучить одну Библию наизусть. А тут по объему текста во много раз больше Библии. Для того чтобы это выучить, уче­ни­че­ство для свя­щен­ни­ков про­дол­жа­лось с 7 лет до 21 года. Все это время маль­чики, а потом юноши должны были нахо­диться в доме учи­теля и учить эти тексты наизусть с его слов и при этом учить их упо­треб­ле­ние. Ну, что же это были за уди­ви­тель­ные тексты, кото­рые тре­бо­вали такого к себе отно­ше­ния, ради кото­рых соб­ственно и суще­ство­вало обще­ство? «Обще­ство суще­ствует бла­го­даря Ведам, мир суще­ствует бла­го­даря Ведам», – гово­рили древ­ние индо-арии. Что за такие уди­ви­тель­ные тексты? Когда мы сейчас найдем и начнем читать рус­ский пере­вод Ригведы, нас это очень разо­ча­рует. Мы увидим, что это какие-то не очень понят­ные собы­тия в мире богов, на кото­рые наме­кает и о кото­рых очень редко гово­рит прямо древ­ний поэт. «Ну, стоило ли ради этого огород горо­дить?» – спро­сим мы. Ну, конечно, если это тексты только для того, чтобы уди­вить, пора­до­вать или успо­ко­ить душу, не стоило. Но, если эти тексты свя­заны с послед­ней побе­дой над врагом, т. е. смер­тью, то какова та цена, кото­рую жалко запла­тить за победу над смер­тью? Такой цены нет.

Как же помо­гали эти древ­ние тексты побе­дить смерть? Опять же мы встре­ча­емся с тем же самым риту­а­лом, но без цар­ского эле­мента. Возь­мем клас­си­че­ский гимн. Это 32‑й гимн 1‑й ман­далы (пер­вого круга Ригведы), гимн, в кото­ром опи­сы­ва­ется, как Индра побеж­дает чудо­вище Вритру. Индра – это один из тех существ, кото­рые древ­ние индийцы назы­вали “агити” – “бес­пре­дель­ный”, так они наиме­но­вали богов. Они бес­пре­дельны, они все есть энер­гия еди­ного |Бога, кото­рого име­нуют Аджа – «нерож­ден­ный». Наше слово гене­зис (отсюда и гене­тика, ген) – это позд­ние гре­че­ские реплики индо­ев­ро­пей­ского слова “джа” – «рож­даться», «появ­ляться». А – отри­ца­тель­ная частица, в резуль­тате «Аджа» – «нерож­ден­ный». Так име­но­вали в глу­бо­чай­шей древ­но­сти Творца Мира, Бога-Творца, в Индии. Все боги, все «агити», все бес­пре­дель­ные – это про­яв­ле­ние энер­гии Творца, не более того. Но каждый из них имеет как бы личный образ и дей­ствует, если угодно, авто­номно от осталь­ных, и в то же время они нико­гда не всту­пают в кон­фликт­ные отно­ше­ния друг с другом, как, скажем, гре­че­ские боги. Итак, Индра (а слово “Индра” опять же индо­ев­ро­пей­ского про­ис­хож­де­ния и явля­ется одно­ко­рен­ным словом с нашим словом «ядре­ный», т.е. креп­кий, здо­ро­вый) – это образ силы, Он всту­пает в бой с чудо­ви­щем, имя кото­рого Вритра (Вритра, на сан­скрите – это пре­града, пло­тина). Это чудо­вище лежит и не пус­кает воды чело­ве­че­ские в небес­ный мир, а воды небес­ные не пус­кает в мир чело­ве­че­ский. Это чудо­вище как бы легло таким сре­до­сте­нием между миром богов и миром людей. Что это такое? Это чудо­вище опи­сы­вают в виде змея. Хотя, конечно же, вы пони­ма­ете, что образ змея – это поэ­ти­че­ский образ; на самом деле это неко­то­рое мета­фи­зи­че­ское поня­тие. Итак, Индра сра­жа­ется с Ври­трой и уби­вает его, и после этого воды чело­ве­че­ские начи­нают сво­бодно течь в Небо, т. е. умер­шие могут вос­хо­дить на Небо, а Боже­ствен­ная Бла­го­дать может нис­хо­дить в мир. Глав­ный эпитет Индры – Вритра-хан, т.е. убийца Вритры.

Теперь посмот­рим, как этот гимн пре­вра­ща­ется в риту­аль­ную форму. Каждый жрец, читая этот гимн, одно­вре­менно держит в уме то, что сделал Индра, чтобы осво­бо­дить людей и уни­что­жить пре­граду, и совер­шает опре­де­лен­ные, четко фик­си­ро­ван­ные дей­ствия, кото­рые сим­во­ли­че­ски изоб­ра­жают дей­ствия Индры по убий­ству Вритры. Таким обра­зом, зло, кото­рое мешает чело­веку соеди­няться с миром богов, уни­что­жа­ется на время совер­ше­ния риту­ала. И поэтому та цель, то жела­ние, кото­рое имеет заказ­чик риту­ала, реа­ли­зу­ется. Это могут быть земные вещи, это может быть победа над смер­тью и воз­мож­ность войти в веч­ность.

Древ­ние индийцы, судя по тому, что они хоро­нили своих умер­ших после их кре­ма­ции в кур­га­нах, а также судя по целому ряду заупо­кой­ных гимнов, кото­рые дошли до нас в Ведах, верили в то, что умер­шие после того, как они побе­дят смерть, войдут в мир веч­но­сти, в запре­дель­ную даль, как име­но­вали мир боже­ствен­ной веч­но­сти древ­ние арии – Варах-Пара­ва­тах – «запре­дель­ная даль». И вот этот скеп­сис, кото­рый пора­зил Египет и Месо­по­та­мию, кос­нулся и индий­ских племен, только несколько позже, где-то на грани 1200 года до Р.Х. Но если Египет и Месо­по­та­мия как-то пере­бо­лели этим, и, в общем-то, не пле­ни­лись отбра­сы­ва­нием риту­ала настолько, чтобы вместе с ним отбро­сить идею телес­ного вос­кре­се­ния и идею уни­каль­но­сти жизни, то с Индией все было иначе. Былая пери­фе­рия чело­ве­че­ства ста­но­вится цен­тром новой сово­куп­но­сти рели­ги­оз­ных идей. Эти рели­ги­оз­ные идеи рож­да­ются в кругу, как мы ска­зали бы, мона­ше­ству­ю­щих.

Дело в том, что в Индии к раз­де­ле­нию обще­ства на три группы – на трибы, потом, когда они пришли в Индию, доба­ви­лась чет­вер­тая, чет­вер­тая каста. Каста – это евро­пей­ское слово, пор­ту­галь­ское, сами индийцы име­нуют их варной цвета. Чет­вер­тая варна, кото­рой раньше не было, – это шудры, это слуги. Вот шудрам запре­ща­лось изу­чать Веды, а трем высшим кастам раз­ре­ша­лось. Кроме этого учения о 4‑х кастах, в Индии суще­ство­вало учение о 4‑х так назы­ва­е­мых ашра­мах (отсюда наше слово храм), т.е. о четы­рех этапах жизни чело­века. Каждый чело­век должен был про­хо­дить в своей жизни 4 этапа в отно­ше­ниях с боже­ствен­ным миром. Первый этап – это уче­ни­че­ство от 7 лет до 21 года у свя­щен­ни­ков, когда ученик давал обет пол­ного послу­ша­ния учи­телю и пол­ного поло­вого воз­дер­жа­ния, пол­ного цело­муд­рия. Второй этап – это этап домо­хо­зя­ина. В 21 год он, уже всему научен­ный, воз­вра­щался в свою деревню от учи­теля. К этому вре­мени роди­тели подыс­ки­вали ему неве­сту, он женился и начи­нал жизнь домо­хо­зя­ина. Чело­век про­дол­жает совер­шать обряды, риту­алы, но он рож­дает детей, рабо­тает. Этот период про­дол­жа­ется при­мерно где-то лет 60, причем делится на два этапа. Первый этап, лет до 40, – это время рож­де­ния детей и, если угодно, чисто домаш­ней и хозяй­ствен­ной дея­тель­но­сти, а время от 40 до 60 лет – это про­дол­же­ние супру­же­ской жизни, после этого могут рож­даться еще дети, но глав­ное вни­ма­ние уде­ля­ется уже на обще­ствен­ные дела. Таким обра­зом, от 40 до 60 лет чело­век должен зани­ма­ется делами своей деревни, быть в составе дере­вен­ских ста­рост. Ну, а если он чело­век из более извест­ной семьи, он может идти на более высо­кий уро­вень управ­лен­че­ской струк­туры. Но при­мерно в 60 лет все это кон­ча­ется (здесь четких сроков нет, счи­та­ется, что он должен уви­деть сына своего сына – внука, уже вырос­шего, уже при­шед­шего из уче­ни­че­ства). После этого этому достой­ному гос­по­дину пола­га­ется пере­дать огонь домаш­него очага, на кото­ром совер­ша­ются жерт­во­при­но­ше­ния, стар­шему сыну, а самому уйти в лесной мона­стырь. Глупо и не нужно всю жизнь жить в деревне, в какой-то момент надо оста­вить хозяй­ство и зани­маться в основ­ном молит­вой. И можно уйти со своей, понятно, немо­ло­дой женой и жить вместе в этом лесном мона­стыре рядом с такими же доми­ками других лесных мона­хов. Это третье состо­я­ние – состо­я­ние лес­ного мона­ше­ства, общин­ного мона­ше­ства. Эти лесные монахи раз­во­дят свои ого­роды и, в основ­ном, явля­ются учи­те­лями для под­рас­та­ю­щих буду­щих свя­щен­ни­ков. Однако это еще не конец. Далеко не всем, но тем, кто чув­ствует в себе еще боль­шее стрем­ле­ние к духов­ному росту, можно совер­шить послед­ний шаг – можно стать бро­дя­чим оди­но­ким отшель­ни­ком или, как гово­рят в Индии, санъ­яси. Такой чело­век отка­зы­ва­ется и от дома, и от своей супруги, и от сооб­ще­ства отшель­ни­ков. Он дает обет вечно быть в пути, нигде не жить больше трех дней, нико­гда не про­из­но­сить ни одного слова кроме слова молитвы, т. е. только беседа с Богом, ника­ких бесед с людьми; только своим духов­ным детям можно давать настав­ле­ния, но ничего, нико­гда не про­сить и, есте­ственно, не про­из­во­дить ника­кой пищи. Такой стран­ству­ю­щий монах идет молча с чашей для пода­я­ния из деревни в деревню: что ему кладут в чашу, то он и ест. Этот обычай суще­ствует до сих пор, и многие индий­ские мини­стры и госу­дар­ствен­ные сек­ре­тари закан­чи­вают свою жизнь бро­дя­чими мона­хами на дороге. Начи­на­ется совер­шенно нор­маль­ная форма завер­ше­ния чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния. Причем жела­тельно, когда все поло­жено (а кладут в блюдо, понятно, разное: кто поло­жит слад­кую рисо­вую кашу, кто острый, напер­чен­ный, овощ), все это вместе поло­жить в одну чашу, выйти за пре­делы деревни, сме­шать с речной водой в один ком и запих­нуть в рот, чтобы не полу­чить ника­кого удо­вле­тво­ре­ния от еды. Вот это прин­ципы санъ­ясы. Многие мини­стры так закан­чи­вали свою жизнь, и это счи­та­лось нор­маль­ным.

Но почему я здесь об этом рас­ска­зы­ваю? Дело в том, что как раз в лесных мона­сты­рях Индии, среди не санъ­яси, а вот этих “вана­прастха” – лесных отшель­ни­ков появ­ля­ется новое учение. Это учение отча­сти мы встре­чаем в других куль­ту­рах, но здесь оно дости­гает очень боль­шей силы. Оно заклю­ча­ется в том, что на самом деле Веды – это чепуха, что Веды учат внеш­ним дей­ствиям, внеш­ним риту­а­лам, а на самом деле Бог всегда внутри чело­века. Чело­ве­че­ский дух («Атман») тож­де­стве­нен “Аджа” – Богу-Творцу, кото­рого к этому вре­мени начи­нают име­но­вать “Брах­ман”, т.е. Атман равен Брах­ман, тож­де­стве­нен Брах­ману – “ты еси То”, на сан­скрите – “та твам Аси”. Чув­ству­ете похо­жесть сла­вян­ского языка и сан­скрита? Брах­ман и Атман тож­де­ственны. Какой из этого дела­ется вывод? Из этого сде­ла­ется сле­ду­ю­щий вывод, что весь этот мир – это иллю­зия; весь этот мир – это лишь пре­льще­ние. Причем не только внеш­ний мир, но само твое тело, сами твои чув­ства, сама твоя самость – это все иллю­зия. Это все только мешает, это все только при­вя­зы­вает чело­века к этому зем­ному миру. Как гово­рится в одном индий­ском тексте, надо “раз­ру­бить узлы”, надо осво­бо­диться.

Тексты, в кото­рых рас­ска­зы­ва­ется об этом новом учении (они, кстати, тоже пере­ве­дены на рус­ский язык) – это Упа­ни­шады. Слово Упа­ни­шады про­ис­хо­дит от индий­ских, сан­скрит­ских корней – “упа­ни­сад”, что значит “сиде­ние у”, име­ется в виду у ног учи­теля. Так сидит ученик у ног учи­теля: учи­тель сидит на низкой ска­мейке, ученик на циновке рядом с его ногами и задает ему вопросы. Все Упа­ни­шады – это всегда диалог, диалог учи­теля и уче­ника. В дей­стви­тель­но­сти это могут быть самые разные диа­логи. Это может быть дей­стви­тельно диалог учи­теля и уче­ника, это может быть диалог царя и под­дан­ного, это может быть диалог Бога и чело­века и, нако­нец, диалог мужа и жены, сына и отца. Неко­то­рые Упа­ни­шады дости­гают боль­шого худо­же­ствен­ного совер­шен­ства.

Сутью упа­ни­ша­дист­ского учения явля­ется та истина, что чело­век должен, отбро­сив свою лич­ность, соеди­ниться с Брах­ма­ном, с Аджа, с Абсо­лют­ным Боже­ствен­ным бытием, но ценой отказа от себя: не только от своего тела, но и от своей лич­но­сти. Это пре­красно выра­жено в тексте, кото­рый вошел в одну из самых древ­них Упа­ни­шад – в Бри­ха­да­ра­ньяху Упа­ни­шаду – “Лесную Упа­ни­шаду”. В этом тексте рас­ска­зы­ва­ется, что был такой мудрец Ядж­на­валке. Он довольно часто фигу­ри­рует в Индии, даже есть книга Ядж­на­валке. У него было две жены Май­трейя и Катья­янь. С Май­трейей можно было гово­рить о Брах­мане, т.е. о Боге, с Катья­янь можно было гово­рить о том, о чем можно гово­рить с обыч­ной жен­щи­ной. И вот насту­пил момент, когда Ядж­на­валке решил стать лесным отшель­ни­ком – боно­праст­хом. Он не берет с собой своих жен, он решил жить отдельно, в связи с этим он решил раз­де­лить между ними свое иму­ще­ство, а иму­ще­ство, видимо, было нема­лень­ким.

И вот он обра­ща­ется к Май­трейе и гово­рит: “Гос­пожа, я решил оста­вить это состо­я­ние и перейти к иному, и хочу раз­де­лить свое имение между тобой и Катья­янь”. И Май­трейя спра­ши­вает: “Скажи мне, гос­по­дин, если я получу богат­ство, стану ли я бес­смерт­ной?»

— Нет, Май­трейя, ты ста­нешь подобна тем, кто имеет богат­ство, но нельзя достичь бес­смер­тия с помо­щью богат­ства.

— Так зачем же мне то, что не делает меня бес­смерт­ной? Нет, гос­по­дин, ты мне лучше рас­скажи о том, что дает веч­ность.

— Ты и раньше мне была осо­бенно дорога, гос­пожа, а теперь стала еще дороже. Послу­шай же о бес­смерт­ном и вечном. Не ради мужа дорог муж, но ради Атмана. Все осталь­ное также: не ради сыно­вей дороги сыно­вья, не ради Вед дороги Веды, а ради Атмана дороги Веды, и надо забыть, все надо отбро­сить, только ценить одно – Атман, только Дух – это един­ствен­ная цен­ность. Это един­ствен­ное, что спа­сает. Все осталь­ное ценно постольку, поскольку оно при­ни­ма­ется через Атмана. Нет ощу­ще­ния Духа, все осталь­ное без духа можно отбро­сить без оглядки.

Он дает целый ряд при­ме­ров, очень ярких, очень нагляд­ных и завер­шает свой диалог так: “Итак, доро­гая, только об Атмане надо думать, только Атмана надо созна­вать, только Атман надо любить, только к Атману надо стре­миться. Нет после смерти созна­ния”. И вот тут-то бедная Май­трейя раз­вела руками: она была такой при­лич­ной, веди­че­ски обра­зо­ван­ной жен­щи­ной, очень бла­го­че­сти­вой. Конечно, она наде­я­лась пойти в эту бес­пре­дель­ную даль Парах Пара­ва­тах и счи­тала, что муж объ­яс­нит ей, как это сде­лать лучше, и тут он гово­рит, что нет после смерти созна­ния.

— Ты меня смутил, гос­по­дин, своими сло­вами.

— Воис­тину, я не говорю ничего сму­ща­ю­щего, Май­трейя. Ведь когда есть двое, то один сознает дру­гого, то один ощу­щает дру­гого, то один вку­шает дру­гого, то один познает дру­гого. Но когда все для тебя стало Атма­ном, то что и как ты смо­жешь созна­вать, то что и как ты смо­жешь обо­нять, то что и как ты смо­жешь любить, ведь ты же с Ним стала одно целое.

Дей­стви­тельно, слово созна­ние на самом деле пред­по­ла­гает нали­чие двух, Слова содру­же­ство, сожи­тель­ство всегда пред­по­ла­гают нали­чие двух, кото­рые суще­ствуют вместе. Созна­ние, это когда ты созна­ешь Бога, и Бог сознает тебя, когда между Богом и чело­ве­ком идет опре­де­лен­ный диалог, т.е. диалог – это беседа двоих. А когда Атман тож­де­стве­нен Брах­ману, когда он соеди­ня­ется с ним, то о каком созна­нии может идти речь? Это скорее напо­ми­нает то, как капля воды, падая в море, сли­ва­ется с оке­а­ном. Где потом най­дешь эту каплю воды? Она и океан – это одно целое, потому что эта капля и была взята из этого океана. Это люби­мый индий­ский образ для объ­яс­не­ния того фено­мена, о кото­ром я веду речь. Итак, «Нет после смерти созна­ния», – объ­яс­няет Ядж­на­валке и после этого уходит в лес. Что из этого сле­дует?

След­ствие из этого колос­саль­ное. Дело в том, что если чело­век есть лишь иллю­зия, а един­ствен­ная реаль­ность – это Дух, тож­де­ствен­ный боже­ствен­ному Духу, то перед чело­ве­ком откры­ва­ются несколько путей, и о них гово­рится в той же «Лесной Упа­ни­шаде» впер­вые в исто­рии чело­ве­че­ства. В этом тексте мы впер­вые узнаем о том, чем сейчас живет Южная Азия и чем сейчас болеет наше Оте­че­ство. Это теория пере­се­ле­ния душ, теория пере­во­пло­ще­ния. Об этом, правда, рас­ска­зы­ва­ется в ином диа­логе, но в той же книге «Лесной Упа­ни­шаде».

О чем идет речь? Дело в том, что если чело­век есть лишь боже­ствен­ная сущ­ность, то он может, отбро­сив все земное (все связи, все при­вя­зан­но­сти), соеди­ниться с Брах­ма­ном. Брах­ман есть абсо­лют­ное, бес­те­лес­ное и полное Боже­ствен­ное бытие. Соот­вет­ственно и чело­веку необ­хо­димо стать столь же абсо­лют­ным, столь же не при­вя­зан­ным ни к чему: ни телесно, ни душевно, и тогда он сможет с ним соеди­ниться. Поэтому те, как гово­рится в этом втором тексте, кто чтут в лесу веру как сущее, те дости­гают соеди­не­ния с Брах­ма­ном. А если не чтут, если они не знают этого, что тогда? А тогда они вре­менно попа­дают в небес­ный мир, в этот “Парах пара­ва­тах”, но он ока­зы­ва­ется не вечным боже­ствен­ным бытием, а лишь неко­то­рым таким “домом отдыха” для заслу­жив­ших чест­ной рабо­той хоро­шее пре­бы­ва­ние на Небе, но лишь вре­менно. Прой­дут какие-то вре­мен­ные пери­оды; добрые дела, кото­рыми заво­е­вано Небо, исчер­па­ются, потому что все, что можно исчис­лить коли­че­ственно, все это при­хо­дит к концу, и ты опять ока­жешься на этой земле, и жизнь будет повто­ряться вновь и вновь, до тех пор, пока ты не будешь чтить только Брах­ман. И ученик спра­ши­вает: «А что же будет для тех, кто не делал ни того, ни дру­гого? Такие же чудаки тоже есть». «Они, – гово­рит учи­тель, – воз­вра­тятся после смерти куса­ю­щи­мися тва­рями, гнус­ными насе­ко­мыми, вся­кими про­чими живот­ными».

И логика этого учения понятна. Если тело есть эле­мент лич­но­сти чело­века, как верили древ­ние егип­тяне, то тогда понятно, без тела чело­века нет. И если мы меч­таем о том, чтобы чело­век был в веч­но­сти, необ­хо­димо вос­кре­се­ние во плоти, это ясно. А если мы счи­таем, что тело лишь иллю­зия, лишь помеха, при­вя­зы­ва­ю­щая нас к иллю­зор­ному бытию и стра­да­нию, то понятно, что надо отбро­сить тело. Но понятно также, что если ты при этом отбра­сы­ва­нии тела не дости­га­ешь Абсо­люта, то вхо­дишь в новое тело, и все повто­ря­ется раз за разом. Эта идея, впер­вые появив­ша­яся в Индии где-то около 12 в. до Р.Х., ста­но­вится пле­ни­тель­ной для всей Южно-Ази­ат­ской циви­ли­за­ции. Она ока­зы­ва­ется не только частью рели­ги­оз­ных идей, она ста­но­вится, если угодно, частью есте­ствен­ных пред­став­ле­ний Южной Азии. Какие бы рели­гии не появ­ля­лись впредь в Южной Азии, они все будут нести на себе отпе­ча­ток этого убеж­де­ния в пере­рож­де­ние душ. И если для евро­пейца пере­се­ле­ние душ – это что-то сим­па­тич­ное, если он – не хри­сти­а­нин, потому что пожил один раз, потом можно пожить еще раз, то для индийца – это ужасно, потому что он-то пре­красно знает, что жизнь – это стра­да­ние. Мы тоже об этом знаем, но как-то до конца в это не верим и думаем, что жизнь у нас не очень полу­чи­лась, ну, может быть, в сле­ду­ю­щий раз полу­чится, а индиец твердо знает, что не полу­чится. И поэтому, то, что мы назы­ваем уче­нием о пере­рож­де­нии, индиец назы­вает иначе – уче­нием о воз­вра­ща­ю­щейся смерти. Вы чув­ству­ете, что опти­мизма здесь намного меньше. И поэтому един­ствен­ный выход – выйти за пре­делы этого безум­ного бес­смыс­лен­ного кольца. Для индийца в сущ­но­сти ад – это не что-то там под землей нахо­дя­ще­еся, а сама эта жизнь. И надо изба­виться от этого ада жизни, выйти из этого круга в веч­ность Брах­мана.

На самом деле все не так просто. Дело в том, что реаль­ный чело­ве­че­ский опыт гово­рил индийцу, что чело­ве­че­ский дух не хочет пол­но­стью исче­зать в Боже­ствен­ном. Ему хочется сохра­нить какое-то лич­ност­ное начало. Но тогда надо при­знать, что Атман – это не чистая боже­ствен­ная частица, что в ней есть какой-то эле­мент чело­ве­че­ского. Тогда нару­ша­ется чистота кон­струк­ции.

До насто­я­щего вре­мени в Индии суще­ствуют несколько инду­ист­ских школ. Одна из них гово­рит о том, что чело­век пол­но­стью рас­тво­ря­ется в Брах­мане и нет после смерти созна­ния. Наи­бо­лее четко и глу­боко эта мысль выска­зана в так назы­ва­е­мой школе “Адвайта-Веданта”, т.е. абсо­лют­ный монизм, абсо­лют­ное един­ство. Их точка зрения: есть Бог и больше ничего иного. Другая школа, кото­рая име­ну­ется “Вшпи­шита-Адвайта” (не полный монизм, отно­си­тель­ный монизм), гово­рит о том, что лич­ность чело­века после смерти и суще­ствует, и не суще­ствует. И чело­век вечно пре­бы­вает в Боге, но не сли­ва­ется с Ним пол­но­стью. Вторая тра­ди­ция свя­зана с идеей Боже­ствен­ной любви. В Индии это учение полу­чает боль­шое раз­ви­тие, на сан­скрите это “Бхакти” – “Боже­ствен­ная любовь”. Суть его заклю­ча­ется в том, что любовь делает из двух одно, но при этом каждый не пере­стает быть лич­но­стью. Муж с женой, если они любят друг друга, ста­но­вятся одним целым, но при этом понятно, что это все-таки два чело­века, две лич­но­сти. Вот так и чело­век с Богом. Их полная и бес­ко­неч­ная любовь чело­века к Богу делает его одним целым с Брах­ма­ном, но при этом лич­ность сохра­ня­ется.

Сто­рон­ни­ком второй точки зрения явля­ется очень инте­рес­ный и глу­бо­кий индий­ский мистик Рама­нуджа, кото­рый жил в ХII в. после Р.Х. Его после­до­ва­те­лями явля­ются сотни и сотни тысяч совре­мен­ных индий­цев. Сто­рон­ни­ком первой точки зрения явля­ется другой индий­ский мистик, живший в VIII в. Это зна­ме­ни­тый Шан­кара, после­до­ва­тели кото­рого тоже очень рас­про­стра­нены. Но вся эта инду­ист­ская мистика свя­зана с одним вопро­сом. Дело в том, что когда мы чего-то желаем, мы соеди­няем себя с объ­ек­том жела­ния. Но поскольку объект жела­ния всегда иллю­зо­рен, то мы не должны ничего желать, потому что если мы с чем-то себя соеди­няем, что на самом деле иллю­зорно, то понятно, что мы себя не соеди­няем с Богом. Ну, скажем, когда чело­век желает, поло­жим, богат­ства, он соеди­няет себя с богат­ством, а не с Богом, и поэтому Атман снова пере­рож­да­ется в этом мире, не соеди­ня­ется с Брах­ма­ном. Когда чело­век желает спа­се­ния, бес­смер­тия, “Парах Пара­ва­тах”, то он соеди­няет себя с небом, но вре­менно, и опять ока­зы­ва­ется на земле. И тут воз­ни­кает самое страш­ное иску­ше­ние. А когда чело­век себя соеди­няет с Брах­ма­ном, когда он ощу­щает, что “ты еси То”, “та твам Аси”, может быть, он тоже не дости­гает цели. «Как так?» – спро­сим мы. А вот как.

Индий­ские бого­словы были, так ска­зать, не лыком шиты и не лаптем щи хле­бали, они, в общем-то, раз­би­ра­лись в таких вещах. Бог без обра­зен, Брах­ман не имеет ника­кого образа. Когда даже мы назы­ваем имя, когда мы имеем какое-то наиме­но­ва­ние цели, мы всегда бьем мимо цели, если речь идет о Боге-Творце. И, соот­вет­ственно, мы соеди­няем себя не с Брах­ма­ном, а с неко­то­рыми иллю­зи­ями нашего созна­ния. А что делать? И вот эта самая мысль пора­зила того чело­века, кото­рый явился осно­ва­те­лем буд­дизма. Это северо-индий­ский принц Сид­хартха-Гау­тама. Кстати говоря, и глав­ными твор­цами Упа­ни­шад и осно­во­по­лож­ни­ками буд­дизма и других рели­ги­оз­ных тече­ний Индии, появив­шихся где-то за 5–6 вв. до Р.Х., были в основ­ном не свя­щен­ники, не брах­маны, а люди из цар­ского и воин­ского сосло­вия, кото­рые в этой системе триб обо­зна­ча­лись именем “кшат­рии” (от слова кшатра – “власть”). Именно эти люди, видимо, менее свя­зан­ные риту­аль­ными пред­пи­са­ни­ями и в то же время доста­точно обра­зо­ван­ные, могли сво­бодно искать истину. И вот, Сид­хартха Гау­тама ушел из дома, отка­зав­шись от цар­ского пре­стола, бросив моло­дую жену и ново­рож­ден­ного ребенка, два­дцати девяти лет. Он сна­чала уходит к учи­телю, кото­рый его учит упа­ни­ша­ди­че­скому знанию, когда Атман тож­де­стве­нен Брах­ману. Он учится у него несколько лет, но в итоге разо­ча­ро­вы­ва­ется и уходит от него. Потом он вместе с несколь­кими мона­хами прак­ти­кует край­нее умерщ­вле­ние плоти. Если в первом случае надо было осо­знать тож­де­ство Атмана и Брах­мана (это путь знаний), то во втором случае это был путь дела, путь дей­ствия. Надо было реально отка­заться от всех жела­ний, прак­ти­че­ски не есть, не пить и пол­но­стью тело свое изно­сить, чтобы осво­бо­дить дух. Сид­хартха Гау­тама, конечно же, и тут был первым. Он был чело­ве­ком рев­ност­ным. Но в итоге, поте­ряв как-то от голода созна­ние, он понял, что тру­дился зря, что этот путь не спа­сает. Тогда он уда­ля­ется от этих мона­хов, под их весе­лый смех, что он, мол, слабак, не выдер­жал, сло­мался, и после несколь­ких лет бро­дяж­ни­че­ства по доро­гам Индии дает обет, что не сойдет с места до тех пор, пока не познает истину, даже если умрет.

И истина ему откры­ва­ется. Но какая истина? Ему откры­ва­ется истина, что нам вообще не надо стре­миться ни к какой поло­жи­тель­ной цели, т.е. поня­тие Бога мы выно­сим за скобки, Он может суще­ство­вать и может не суще­ство­вать. Глав­ное, что жизнь здесь – это стра­да­ние. И надо поду­мать не о том, куда уйти из жизни, а о том, как уйти из жизни. Для нас с вами этот вопрос кажется очень про­стым. Ну, если тебе так надо­ело жить, а веч­ность тебя не инте­ре­сует, то возьми, застре­лись, и дело с концом. Но для индийца это не такой про­стой выход. Ты застре­лишься и снова пере­ро­дишься, да еще в таком непри­гляд­ном виде, что потом тебе при­дется стра­дать в два раза больше. Само­убий­ство – не выход для любого чело­века южно-ази­ат­ской тра­ди­ции, веру­ю­щего и неве­ру­ю­щего. А что же тогда делать? Как тогда быть? И вот тут-то появ­ля­ется учение буд­дизма.

Сутью учения буд­дизма явля­ется при­уче­ние чело­века к тому, что ему не за что удер­жаться в жизни, что вся жизнь – это стра­да­ние, что вся жизнь – это совер­шенно нере­аль­ный поток, в кото­ром совер­шенно бес­смыс­ленно пытаться утвер­диться. Жизнь непо­сто­янна, она посто­янно раз­ру­ша­ется, меня­ется, как калей­до­скоп в дет­ской тру­бочке. И нако­нец самое послед­нее и самое слож­ное для пони­ма­ния неин­дийца, это то, что нет души, нет души у чело­века и нет души у мира, т.е. то, что на языке ран­него буд­дизма напали назы­ва­ется “анатга” – без­душ­ность. Чело­веку надо понять, что его как бы уже нет, есть лишь сово­куп­ность эле­мен­тов. Так же как любят гово­рить буд­ди­сты: «Что такое колес­ница? Есть обод, есть дышло, есть спицы, а колес­ница – это просто набор этих эле­мен­тов. Раз­бе­решь эле­менты – и нет колес­ницы, собе­решь эле­менты – есть колес­ница». Соот­вет­ственно, и чело­век – это набор эле­мен­тов, ну, там назы­вают 21 эле­мент или 13 эле­мен­тов назы­вают разные школы, это набор эле­мен­тов, а чело­века нет; и только когда ты обма­ны­ва­ешься и оши­бочно дума­ешь, что ты есть, ты будешь снова пере­рож­даться. А вот когда ты не обма­ны­ва­ешься и пони­ма­ешь, осо­зна­ешь до глу­бины души, что тебя как бы и нет, то ты дости­га­ешь уга­са­ния. Вот это уга­са­ние на сан­скрите назы­ва­ется – нир­вана. Нир­вана – это уга­са­ние. Озна­чает ли, что Будда был ате­и­стом? Нет! Будда – это слово озна­чает «про­свет­лен­ный», это ува­жи­тель­ное про­звище, а личное имя Сид­хартха Гау­тама. Озна­чает ли это, что это учение есть атеизм? Нет.

Один раз с Буддой про­изо­шла сле­ду­ю­щая исто­рия. Один из его уче­ни­ков, брах­ман по имени Малунке, поду­мал: «Почему это Будда не рас­ска­зы­вает нам о том, есть Бог или нет Бога, суще­ствует подвиж­ник после смерти или не суще­ствует, вечен этот мир или не вечен? Не нра­вится мне все это, пойду и спрошу Учи­теля. Если он мне скажет, буду у него учиться, а если опять будет уви­ли­вать, уйду». И он направ­ля­ется к Гау­таме как-то вече­ром и гово­рит ему: «Почему ты нам не рас­ска­зы­ва­ешь об этих вопро­сах? Если ска­жешь, объ­яс­нишь, буду у тебя учиться, а если не объ­яс­нишь – не буду». И Будда гово­рит: «Слушай, Малунке, разве я тебе обещал рас­ска­зы­вать о том, вечен мир или не вечен?

— Нет, не обещал.

— Или, может быть, ты гово­рил, что будешь у меня учиться, если я тебе это рас­скажу самого начала?

— Нет, этого я не просил, это сейчас мне пришло в голову.

— А вот послу­шай – гово­рит Будда. – Пред­ставь себе, что какой-то чело­век ранен отрав­лен­ной стре­лой, вокруг него собра­лись друзья и род­ствен­ники и гово­рят: «Сейчас мы позо­вем тебе врача», а этот чело­век отве­чает: «Нет, подо­ждите звать врача. Вы мне сна­чала ска­жите, какой чело­век пора­зил меня стре­лой: он был черный, белый, желтый. Ска­жите, из чего он пора­зил меня отрав­лен­ной стре­лой: из лука или из само­стрела. Ска­жите, какой была стрела: с таким нако­неч­ни­ком или с другим. Да и, ска­жите, какого врача вы хотите мне вызвать». Пока это все ему будут объ­яс­нять, он уже умрет от яда. Так же и я. Я могу вам все это рас­ска­зать, но вы все 100 раз умрете, пока я буду это рас­ска­зы­вать. Это не нужно, это излишне, это бес­по­лез­ное знание. А что надо знать? Надо знать, что мир есть стра­да­ние, что жизнь есть стра­да­ние, что мир непо­сто­я­нен, и надо знать, что есть путь пре­кра­ще­ния стра­да­ния. Это тот путь, кото­рому я вас учу. А знать: вечен ли мир или не вечен, есть Бог или нет Бога, это лишнее знание, оно только мешает вам выйти из мира.

Стран­ная пози­ция для нас с вами. Но надо ска­зать, что на этой пози­ции стро­ится одна из вели­чай­ших восточ­ных рели­гий, кото­рая по числу своих сто­рон­ни­ков не многим меньше, чем хри­сти­ан­ство. Это буд­дизм. Буд­дизм, ока­зы­ва­ется чисто отри­ца­тель­ной репли­кой инду­изма, в кото­рой не ста­вится поло­жи­тель­ной цели вообще, а ста­вится цель только отри­ца­тель­ная – ухода из мира. Это не значит, что поло­жи­тель­ной цели нет, просто о ней не сле­дует думать, потому что любая мысль о поло­жи­тель­ной цели тебя соеди­няет с сущ­но­стями более низ­кими, чем эта цель. Таков Буд­дизм. И вот, в Индии веру­ю­щие это в основ­ном инду­и­сты сейчас, а в стра­нах окру­жа­ю­щих Индию – буд­ди­сты.

И надо вам ска­зать, что хри­сти­ан­ская про­по­ведь среди этих наро­дов бес­ко­нечно затруд­нена. Не потому, что они не хотят при­нять, ну, там, убьют тебя, нет, ничего подоб­ного: инду­и­сты очень доб­ро­душ­ные, в целом, люди и, как древ­ние афи­няне, с удо­воль­ствием гово­рят обо всем боже­ствен­ном, но при этом вы их никак не убе­дите, что Хри­стос нужен. Вы гово­рите, что Хри­стос пришел спасти. «Он же Спа­си­тель плоти», – гово­рит Апо­стол Павел. «А зачем же – гово­рят индийцы, – нам плоть спа­сать? От нее надо изба­виться побыст­рее, отбро­сить ее. Если мы будем спа­сать плоть, то мы соеди­нимся с ней; зачем нам соеди­няться? Нам не нужно соеди­няться с плотью, нам не нужно соеди­няться с этим миром. Вы учите о гре­хо­па­де­нии, в чем тут гре­хо­па­де­ние? Чело­век вообще суще­ствует в иллю­зии, и надо отбро­сить иллю­зию и соеди­ниться с реаль­но­стью». «Вы согласны, что реален один Бог?» – спра­ши­вает инду­ист хри­сти­а­нина. Хри­сти­а­нин гово­рит: «Да, абсо­лют­ной реаль­но­стью явля­ется, конечно же, только Творец, потому, что тво­ре­ние уже вызвано Им, и эта реаль­ность как бы вто­рич­ного порядка». «Ну, так зачем же нам оста­нав­ли­ваться на реаль­но­сти вто­рич­ного порядка, мы сразу пойдем к реаль­но­сти пер­вого порядка, пойдем непо­сред­ственно к Богу, к Творцу, к Брах­ману. Зачем нам все осталь­ное?» – отве­чает инду­ист. И диалог, как пра­вило, пре­кра­ща­ется. Вот почему-то так про­изо­шло в мире, и это тайна, кото­рую на самом деле нелегко рас­крыть: огром­ный кон­ти­нент, где живет боль­шое коли­че­ство людей, вовсе не стра­да­ю­щих от недо­статка бла­го­че­стия, мыслит спа­се­ние совсем не так. Но есть еще и другая часть кон­ти­нента со свое­об­раз­ной рели­гией – это Даль­ний Восток.

На Даль­нем Востоке издревле суще­ство­вало, сколь мы можем точно рекон­стру­и­ро­вать, тоже пред­став­ле­ние о телес­ном вос­кре­се­нии умер­ших. В общем, когда-то, видимо, в Ш тыся­че­ле­тии пред­став­ле­ния были одни и те же по всему миру. Но этот вели­кий кризис, кото­рый прошел по миру во П и в начале I тыся­че­ле­тия, на Даль­нем Востоке отлился в учения, свя­зан­ные с име­нами несколь­ких древ­них китай­ских муд­ре­цов. Наи­бо­лее извест­ные из них – это Кон­фу­ций и Лао-Цзы. Что послу­жило их осно­вой?

Для рели­гий запад­ного мира, для рели­гий Египта, Месо­по­та­мии харак­терна уни­каль­ность чело­ве­че­ской лич­но­сти. Эта осо­бен­ность чело­века нико­гда не ста­ви­лась под вопрос, как не ста­вился под вопрос и тот факт, что чело­век должен спа­стись, пре­одо­леть смерть. Это было как-то само собой оче­видно. Если в рели­гии Южной Азии появи­лось пред­став­ле­ние о том, что чело­век должен осво­бо­диться, в конеч­ном счете, от самого себя и от мира, то для Восточ­ной Азии доми­ни­ру­ю­щей идеей ока­зы­ва­ется идея того, что весь мир явля­ется отпе­чат­ком Абсо­лют­ного Боже­ствен­ного Бытия. Весь мир, по этим пред­став­ле­ниям, явля­ется отпе­чат­ком Неба, или точнее, того, что выше Неба, а то, что нахо­дится выше Неба, име­ну­ется в китай­ской тра­ди­ции Путь или Дао. Но это не тот путь, о кото­ром сказал Спа­си­тель: «Аз есмь истина, путь и жизнь», т.е. если ты идешь через Меня, ты спа­сешься. Это иной путь, это путь всех вещей – в этом смысле слова упо­треб­ля­ется слово Дао. Дао – это путь всех вещей, т.е. то, что опре­де­ляет пути всех вещей, то, что опре­де­ляет само бытие.

Для китайца, кото­рый, как вы знаете, до сих пор любит упо­треб­лять печати вместо под­писи на личных бума­гах, образ печати и отпе­чатка ясно соеди­ня­ется с обра­зом Творца и тво­ре­ния. Тво­ре­ние – это отпе­ча­ток Дао, отпе­ча­ток Творца. Но, есте­ственно, опять же, мы имеем дело, конечно же, с

сим­во­ли­че­ским обра­зом, потому что Дао бес­те­лесно, без­видно и отпе­ча­таться в виде елок, гор, морей не может. Дао – это опре­де­лен­ный поря­док, строй мира. Чело­век в этом порядке зани­мает свое место, и это отнюдь не глав­ное место, чело­век – лишь один из эле­мен­тов мира. Как сказал китай­ский мыс­ли­тель, после­до­ва­тель Лао-Цзы, Чжоан-Цзы: «Чело­век – не более кон­чика волоска на лоша­ди­ной шкуре», т.е. пред­став­ле­ние о чело­веке довольно скром­ное. Китаец вовсе не поет гимн чело­веку, как поет запад­ная тра­ди­ция, напри­мер, песня Гиль­га­меша, еги­пет­ские гимны, я уже не говорю об иуда­изме. Здесь же отно­ше­ние к чело­веку очень скром­ное, но вот что важно: дело в том, что эта частичка – чело­век – имеет авто­ном­ную волю. Вот это китайцы знают не хуже всех осталь­ных: весь осталь­ной мир, как отпе­ча­ток, так и остался, а чело­век сво­бо­ден. Чело­век – это особая частица, а коли это сво­бод­ная воле­вая частица, то она может нахо­диться в этом отпе­чатке мира, а может выхо­дить из него и ломать весь узор, и чем дальше выхо­дит, тем больше ломает.

Все это было бы не так плохо, но то, что выхо­дит из узора при­во­дит к гибели самого чело­века, потому что боже­ствен­ный строй – это жизнь, это веч­ность, а выход из боже­ствен­ного строя – это гибель, это смерть. Понятно, чело­веку хочется остаться в строе мира. Как это сде­лать? И вот тут два глав­ных учения пред­ла­гают два разных пути. Если угодно, это два метода. Они не враж­дебны друг другу. Они как бы рав­но­уров­не­вые. Здесь необ­хо­димо немного отвлечься и ска­зать, что китайцы соци­аль­ные суще­ства по своей при­роде в отли­чие от индий­цев. Вообще, это на самом деле очень инте­ресно. Посмот­рите: за всю исто­рию Индии в этой огром­ной и древ­ней куль­туре, кото­рая все-таки довольно рано осво­ила пись­мен­ность, нет ни единой цель­ной исто­ри­че­ской хро­ники, только эпос – «Махаб­ха­рата» и «Рама­яна» или рели­ги­оз­ные тексты, потом уже появ­ля­ется секу­ляр­ная или полу­се­ку­ляр­ная лите­ра­тура типа драм и т.д. Но исто­рией индийцы не увле­ка­ются. Вообще изу­чать исто­рию этой иллю­зии – какая глу­пость, зачем? Китаец же думает так: какая же это иллю­зия – это отпе­ча­ток Боже­ствен­ного. Это бес­ко­нечно ценно для него, и поэтому китай­ский исто­рио­граф регу­лярно с глу­бо­чай­шей древ­но­сти делает записи дат, собы­тий и людей. Китай­скую исто­рию мы знаем по годам дос­ко­нально, а индий­скую знаем очень при­бли­зи­тельно, очень плохо. Китаец любит этот мир, любит его плоть: не потому, что она сама по себе хороша, как ее любят наши совре­мен­ные люди, а потому, что это отпе­ча­ток Боже­ствен­ного, отпе­ча­ток Дао. И поскольку китаец очень любит эту плоть и соци­а­лен, то ему, есте­ственно, очень часто совсем не хочется выхо­дить из этого мира. А мир весь пошел враз­нос, потому что его пес­чинки ведут себя совер­шенно без­об­разно. И что же пред­ла­га­ется?

Кон­фу­ций пред­ла­гает свое учение. Это учение о ритуале, учение о том, как в обще­стве вос­ста­но­вить пра­виль­ный строй, как в обще­стве вос­ста­но­вить гар­мо­нию. Это, если угодно, соци­ально-поли­ти­че­ская этика, и наши совре­мен­ные иссле­до­ва­тели (я имею в виду, не обя­за­тельно рос­сий­ских, а наших евро­пей­ских иссле­до­ва­те­лей) очень часто обма­ны­ва­ются и гово­рят, что это чисто поли­ти­че­ское учение. Ничего подоб­ного. Кон­фу­ций гово­рит, что его целью было при­зна­ние воли Неба. Он прямо пишет об этом в своем круп­ней­шем сочи­не­нии – это книга Лунь-Юй, кото­рая тоже издана на рус­ском языке. Самое глав­ное – познать волю Неба и понять, как надо орга­ни­зо­вать обще­ство. Он, бедный Кон­фу­ций, ходит от одного пра­ви­теля к дру­гому и пыта­ется ему дока­зать, что надо сле­до­вать воле Неба, и тогда он готов, как хоро­ший министр, все пра­вильно орга­ни­зо­вать. Ну, есте­ственно, все пра­ви­тели гонят его. Это понятно. После того, как он уми­рает, его учение просто запре­щают, его после­до­ва­те­лей уни­что­жают, они ста­но­вятся муче­ни­ками. Но про­хо­дит лет 200 – 300, и кон­фу­ци­ан­ское учение ста­но­вится обще­при­знан­ным в Китае и явля­ется тако­вым до конца китай­ской нор­маль­ной госу­дар­ствен­но­сти, кото­рая пре­кра­ти­лась, как вы помните в 1949 году, когда ком­му­ни­сты побе­дили в Китае.

Итак, задача Кон­фу­ция – создать ритм соци­аль­ного мира, поэтому его две глав­ные идеи – это идея риту­ала, когда все должно быть очень четко по-китай­ски, это Ли. Ли – это ритуал, т.е. все должно быть четко орга­ни­зо­вано, все рели­ги­оз­ные дей­ствия должны быть пра­вильно выве­рены, а также отно­ше­ния отдель­ных людей друг к другу. Все стро­ится на 5 отно­ше­ниях: роди­те­лей и детей, мужа и жены, царя и под­дан­ных, стар­ших бра­тьев и млад­ших бра­тьев, и, нако­нец, отно­ше­ния друзей. Все эти отно­ше­ния должны быть четко опре­де­лены и постро­ены по четким пра­ви­лам, тогда в обще­стве будет гла­вен­ство­вать Дао. Но, чтобы обще­ство не рас­па­лось, одно­вре­менно должно быть нечто соеди­ня­ю­щее его, и это соеди­ня­ю­щее образно име­ну­ется музы­кой. Поэтому Кон­фу­ций любил гово­рить, что обще­ство стро­ится на музыке и ритуале: ритуал раз­де­ляет, музыка соеди­няет. Это, конечно же, не музыка в нашем пони­ма­нии, а то, что мы назы­ваем музы­кой сфер, т.е. это тот Боже­ствен­ный ритм, кото­рый в наи­бо­лее доступ­ных для нас формах про­яв­ля­ется в совер­шен­ном звуке, т.е. в музыке, кото­рая соеди­няет боль­шие сово­куп­но­сти людей воедино.

Но подход кон­фу­циан все же смущал многих китай­цев. Многие пре­красно видели, что, как это обще­ство не совер­шен­ствуй, оно совер­шен­ным не ста­но­вится. И поэтому един­ствен­ным спо­со­бом они видели полный уход из мира, полный выход из него, чтобы соеди­ниться с непо­вре­жден­ной при­ро­дой, с абсо­лютно совер­шен­ным Боже­ствен­ным миром там, где он еще сохра­нился. Такие люди ста­но­вятся отшель­ни­ками, они уходят в глухие горы, леса, какие-то самые кра­си­вые уголки Под­не­бес­ной, чтобы там, сосре­до­то­чив­шись на един­стве с Дао, достичь этой пол­ноты. И китайцы уве­рены, что такие люди вообще не уми­рают, они ста­но­вятся живыми бес­смерт­ными. Они настолько входят в этот ритм мира, что живут вечно, посте­пенно начи­нают питаться воз­ду­хом и небес­ной росой.

Соеди­не­ние с этим пре­крас­ным миром создает обычай любо­ва­ния непо­вре­жден­ной при­ро­дой. Это вы все пре­красно знаете, доста­точно посмот­реть на пре­крас­ные китай­ские кар­тины. Эти кар­тины – не что иное, как иконы, это иконы Дао. Поскольку Дао не видел никто нико­гда, а при­рода – это его отпе­ча­ток, значит, смотря на отпе­ча­ток, мы вос­хо­дим к самому пер­во­об­разу. Таков прин­цип китай­ской иконы. Поэтому, когда мы смот­рим на пре­крас­ные полотна каких-то совре­мен­ных китай­ских живо­пис­цев, мы должны пом­нить, что это рели­ги­оз­ное изоб­ра­же­ние, а не просто изыск пей­заж­ной живо­писи. Точно также япон­ский сад камней, точно также сред­не­ве­ко­вые китай­ские башни любо­ва­ния при­ро­дой. В наи­бо­лее кра­си­вых местах стро­или спе­ци­аль­ные пави­льоны, куда люди под­ни­ма­лись, чтобы насла­ждаться дивным окру­жа­ю­щим пей­за­жем.

Осо­бенно китайцы любили соче­та­ние воды и гор, и это тоже не слу­чайно. Кон­фу­ций считал, что иде­а­лом чело­века должно быть чело­ве­ко­лю­бие, гума­низм, как не совсем удачно пере­во­дят это на рус­ский язык. Это то, что по-китай­ски назы­ва­ется Жень – чело­век. Так вот, Кон­фу­ций гово­рит, что чело­ве­ко­лю­би­вый (т.е. иде­аль­ный кон­фу­ци­а­нец) любит горы, а совер­шенно мудрый (т.е. после­до­ва­тель Лао-Цзы, аскет) любит воду. Когда я это впер­вые встре­тил, я не понял, что это озна­чает. Лишь через неко­то­рое время я понял это и понял при­чину соче­та­ния воды и гор на китай­ских кар­ти­нах. Дело в том, что в китай­ской поэзии Дао, т.е. боже­ствен­ное бытие, часто свя­зы­ва­ется с оке­а­ном. Это море, это бес­ко­неч­ная вода. Почему? Потому что вода аморфна, вода не имеет формы, вода текуча и, тем не менее, вода – это жизнь, вода – это все.

В одном древ­нем китай­ском тексте гово­рится, что когда вода набе­гает на берег, она остав­ляет на нем пес­ча­ный след. Ну, помните, волны, отпе­чатки волн на берегу. Итак, мир подо­бен отпе­чатку Дао, как и песок на берегу: полоса этого песка подобна отпе­чатку волны. Так что же такое горы? Горы – это отпе­ча­ток Дао, это земная реаль­ность, вос­про­из­во­дя­щая Боже­ствен­ную, поэтому чело­ве­ко­лю­би­вый – это тот, кто любит этот мир в лучшем смысле этого слова, тот, кто любит соци­аль­ную гар­мо­нию мира, тот любит горы, а тот, кто любит само Дао, тот любит воду. В этом рас­кры­тие этого кра­си­вого образа.

Итак, для китай­ской тра­ди­ции, что харак­терно? Вера в бес­смер­тие, глу­бо­кая убеж­ден­ность в том, что бес­смер­тие может быть телес­ным, но может быть без вос­кре­се­ния, но оно телесно; вера в то, что этот мир не иллю­зия, а бес­цен­ная реаль­ность, бес­цен­ное Боже­ствен­ное тво­ре­ние, и в то же время очень мало­ува­жи­тель­ное отно­ше­ние к чело­веку. Чело­век – это только кончик волоска на лоша­ди­ной шкуре мира. Хотя он имеет особую сво­бод­ную волю, он не есть мерило всех вещей, кото­рым явля­ется чело­век для Запада и кото­рым являлся Боже­ствен­ный Дух для рели­гий.

Мы видим три рели­ги­оз­ных виде­ния, кото­рые к моменту при­ше­ствия Спа­си­теля застыли в своей раз­лич­но­сти.

Одно гово­рило о вос­кре­се­нии, гово­рило о том, что чело­век телесно вос­крес­нет и о том, что мир создан для чело­века .В одном древ­нем еги­пет­ском тексте прямо гово­рится об этом. Там дано поуче­ние царю, кото­рое было напи­сано в эпоху пер­вого пере­ход­ного пери­ода, т. е. в эпоху этой рево­лю­ци­он­ной смуты. В нем отец-царь учит своего сына: “Заботься о людях – пастве Бога. Для них создал Он небо и землю, для них пора­зил Он живот­ное, оби­та­ю­щее в водах, для них создал Он царя», т.е. все создано для людей, и для них суще­ствует царь, а не люди для царя.

С другой сто­роны, Южная Азия, где этот мир отбра­сы­ва­ется, как ненуж­ный, и в чело­веке, в сущ­но­сти, вычле­ня­ется только его бого­по­до­бие, но зато дается надежда на полное сли­я­ние с Богом.

И третий вари­ант – китай­ский вари­ант, где глубже, чем где-либо пере­жи­ва­ется благо тво­ре­ния самого по себе и благо тво­ре­ния, не зави­ся­щее от чело­века. Эта точка зрения такова: не для чело­века создан мир, он сам по себе создан и пре­кра­сен сам по себе; только ты его, чело­вече, не порти, а войди с ним в один ритм, и тогда ты спа­сешься, а мир и без тебя суще­ствует пре­красно, и ты ему только меша­ешь своим свое­во­лием. Эти три виде­ния как бы создают ту сте­рео­си­стему, в кото­рой раз­да­ется про­по­ведь Христа. Но об этом мы будем гово­рить с вами завтра, а сейчас я с удо­воль­ствием отвечу на ваши вопросы.

Вопрос: Как вы лично обрели веру? Знаете ли вы сан­скрит? Читали ли вы «Брахма Сам­хиту»?

Ответ: Так, что я вам могу ска­зать? Ну, во-первых, отве­тим на то, что проще. Сан­скрит я не знаю, т.е. я его не изучал спе­ци­ально и читаю я в основ­ном в пере­во­дах, хотя эти­мо­ло­ги­че­ские изыс­ка­ния при­хо­дится про­во­дить посто­янно. Теперь, что каса­ется «Брахма Сам­хиты». «Брахма Сам­хиту» я не читал.

Теперь, что каса­ется пер­вого вопроса. Я обрел веру лет два­дцати пяти от роду после того, как я долго, в общем-то, искал ее. Я родился в семье нере­ли­ги­оз­ной и, пожа­луй, какую-то рели­ги­оз­ность, впро­чем, очень дале­кую от насто­я­щего хри­сти­ан­ства, мне могла пере­дать только моя няня, в неко­то­ром роде Арина Родиовна. Однако вера, рели­ги­оз­ные ощу­ще­ния были со мной, ну, бук­вально, с самого начала. Я помню, как я ребен­ком ужа­сался идее своей конеч­но­сти, своей смерт­но­сти так, что спать не мог по ночам. Мне было страшно оттого, что меня не будет. Как это может быть? Вот все это будет: мир будет, солнце будет, а меня не будет. Потом, где-то, когда мне было лет 8 или 9, я с неко­то­рым ужасом пере­жи­вал идею адских мук. Ну, опять же, через мою няню мне пере­дано было это знание. А потом я полу­чил от своей пожи­лой тетушки ее Новый Завет на рус­ском языке, кото­рый ей пода­рили, когда она еще учи­лась в Петер­бурге в одной из хоро­ших гим­на­зий до рево­лю­ции. Она его пере­дала мне. Я его храню до сих пор. Тогда я начал его читать и (мне было тогда лет 12–14) мало что понял, хотя там все совер­шенно понятно, как теперь кажется, но текст был закрыт для меня. Но я выучил почему-то на рус­ском языке на память молитву “Отче наш” и взял за пра­вило ее читать вече­ром в кро­вати, не имея при этом ника­кой глу­бо­кой рели­ги­оз­ной интен­ции. Я это делал какое-то время, и потом лет в 16, навер­ное, пре­кра­тил. Но я вот сейчас в глу­бине души чув­ствую, что это имело боль­шое зна­че­ние для моей жизни.

А потом прошло много самых разных собы­тий, и когда мне было около 25 лет, одним пре­крас­ным вече­ром… Я к тому вре­мени был кан­ди­да­том наук, гума­ни­та­рием, спе­ци­а­ли­стом по совре­мен­ной исто­рии Востока. В то время я имел неко­то­рый мате­ри­аль­ный доста­ток и жил по тогдаш­ним совет­ским усло­вия совсем неплохо, ни в чем не испы­ты­вал боль­шой нужды и даже малой какой-то потреб­но­сти. Жил хорошо. Я, в общем-то, так полу­чи­лось, был рожден в доста­точно при­ви­ле­ги­ро­ван­ной семье выс­шего мос­ков­ского чинов­ни­че­ства, поэтому во многом не испы­ты­вал недо­стат­ков. И вот в какой-то момент, имея жену, дочь, квар­тиру, кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию – все, в общем, что можно было и желать для жизни, я сбе­сился с жиру, т.е. я вдруг понял, что все это абсо­лютно не нужно, что это все ничто. Зачем это все нужно, если все это кон­ча­ется ничем? Более того, я по-насто­я­щему увлекся наукой и с удо­воль­ствием рабо­тал, как науч­ный иссле­до­ва­тель (мне было страшно инте­ресно рабо­тать, я писал тогда вторую свою книгу). И вдруг я ясно понял, что в книге (не по цен­зур­ным сооб­ра­же­ниям, хотя и по ним тоже, но самое глав­ное потому, что вообще очень много в душе есть невы­ра­зи­мого) я выражу себя про­цен­тов на 5–10, а все осталь­ное я не скажу ни жене, ни другу, ни в книге – никому, как и каждый, навер­ное, из вас. Это все умрет вместе со мной и уйдет в небы­тие. Так зачем все это? И потом, я также понял, что есть неко­то­рое нрав­ствен­ное изме­ре­ние жизни, что без­нрав­ствен­ная жизнь – это плохо, но почему плохо? Если и пра­вед­ник, и греш­ник, если нрав­ствен­ный и без­нрав­ствен­ный равно уходят в пустоту, в небы­тие, то не все ли равно, как жить? Вот эти три мысли в какой-то момент меня оза­рили, и хотя это мысли эле­мен­тар­ные, они заста­вили меня чисто умо­зри­тельно, чисто фило­соф­ски понять, что если нет цели жизни, выне­сен­ной за пре­делы этой жизни, то тогда у жизни вообще нет цели. Кроме того, я понял одну про­стую вещь. Нена­долго отвле­чемся, Я поясню это при­ме­ром. Каждый, навер­ное, из нас живет сово­куп­но­стью част­ных целей: скажем, сего­дня мы ставим себе задачу пойти в кино, мы ставим задачу напи­сать книгу, мы ставим задачу раз­бо­га­теть, мы ставим задачу ско­пить денег и поехать на юг отдох­нуть и тысячу других задач, боль­ших и малень­ких. Но если все эти задачи реа­ли­зу­ются только после того, как под­го­товка к ним испол­нена, то когда реа­ли­зу­ется вся жизнь?

Полу­ча­ется, что сово­куп­ность част­ных задач ведет в никуда. Такого быть просто не может. И я ясно тогда понял, что должна быть некая абсо­лют­ная цель, выне­сен­ная за пре­делы этой жизни, цель, для кото­рой вся эта жизнь явля­ется под­го­тов­кой, так же как накоп­ле­ние денег явля­ется под­го­тов­кой для поездки на юг летом. А коль так, то у этой цели нашей жизни должен быть какой-то оце­ноч­ный смысл – почему? Ну, если все здесь плохое или хоро­шее кон­ча­ется смер­тью, то должно быть нечто такое, где хоро­шее и плохое, нако­нец, себя как бы реа­ли­зует, себя про­яв­ляет, сле­до­ва­тельно, есть нечто реа­ли­зу­ю­щее между добром и злом, и, сле­до­ва­тельно, есть то, что люди назы­вают Богом. Вот с этими чисто фило­соф­скими идеями я весной был послан в колхоз на сель­ско­хо­зяй­ствен­ные работы. Как все пре­мудро бывает в этой жизни! Дело в том, что туда, есте­ственно, поехала целая группа людей из моего инсти­тута восто­ко­ве­де­ния, но я, как боль­шой сиба­рит, почел воз­мож­ным денек сэко­но­мить и поехал на день позже других. И когда я вошел в ком­нату, где должен был жить, то увидел неко­его достой­ного гос­по­дина моих нынеш­них лет, кото­рый в рабо­чее время сидел на койке и читал псалмы Давида. Это был один из круп­ней­ших наших индо­ло­гов: чело­век, кото­рый сделал полный адек­ват­ный пере­вод на рус­ский язык и опуб­ли­ко­вал его в извест­ной книге “Бха­га­вад-Гита” в тра­ди­ции науч­ной кри­тики”; чело­век, кото­рый в это время рабо­тал над пере­во­дом Рама­нуджи на «Бха­га­ваду Пурану». Это был Все­во­лод Сер­ге­е­вич Семен­цов, кото­рый с этого вре­мени стал моим бли­жай­шим другом, глу­боко веру­ю­щий хри­сти­а­нин и в то же время один из умней­ших и интел­лек­ту­аль­ней­ших людей России конца 70‑х годов, к сожа­ле­нию, без­вре­менно ушед­ший в лучший мир. Этот чело­век, в общем-то, стал бесе­до­вать со мной, и в резуль­тате бесед, споров, как-то очень быстро, я понял то, что я рас­скажу вам на сле­ду­ю­щей лекции – уни­каль­ность смысла хри­сти­ан­ского пути. Ну, а дальше все пошло по наез­жен­ной дороге: духов­ник, цер­ковь, ката­комб­ные наши встречи, молитвы, вен­ча­ние при закры­тых дверях. Я раз­велся, жена меня бро­сила после этого, поэтому был через неко­то­рое время сле­ду­ю­щий брак, вен­ча­ние при закры­тых дверях церкви, изгна­ние из инсти­тута за рели­ги­оз­ные убеж­де­ния, но все это было потом. Начало, как всегда, было очень хоро­шим… Ну, про­стите, был такой вопрос, я так не стал бы рас­ска­зы­вать о себе.

Вопрос: Очень инте­рес­ные лекции, спа­сибо. Есть ли у вас печат­ные работы на эти темы?

Ответ: Я вам могу ска­зать так. Вообще-то основ­ной моей науч­ной темой явля­лась долгое время не исто­рия рели­гий. Исто­рией рели­гий я занялся в 1988 году вплот­ную, как про­фес­си­о­наль­ным делом, когда мне уже в начале пере­стройки пред­ло­жили читать курс по исто­рии рели­гий в Мос­ков­ской Духов­ной Ака­де­мии. До этого я зани­мался скорее тео­рией власти в восточ­ной фило­со­фии и восточ­ных рели­ги­оз­ных систе­мах. Это каса­лось, конечно, и рели­гио­ве­де­ния, но как бы одним боком. Я этими вопро­сами про­дол­жаю зани­маться до сих пор. Что каса­ется исто­рии рели­гий, то я за это время напи­сал несколько науч­ных статей. Из них более или менее попу­ляр­ными, т. е. теми, кото­рые может про­честь, не соску­чив­шись, чело­век, не иску­шен­ный в этой обла­сти, явля­ются сле­ду­ю­щие. Это “Эсха­то­ло­ги­че­ская уни­каль­ность хри­сти­ан­ства”, кото­рая была напи­сана и опуб­ли­ко­вана в жур­нале “Кон­ти­нент”. Я не помню точно номер, но если мне не изме­няет память, она вышла в 1994 году в одном из 4‑х номе­ров “Кон­ти­нента”, я не помню точно в каком. Вторая статья явля­ется тоже доста­точно доступ­ной, это «Победа над послед­ним врагом», т.е. над смер­тью. Эта статья вышла в первом номере “Бого­слов­ского вест­ника” – нового жур­нала, кото­рый стал изда­ваться, как орган Мос­ков­ской Духов­ной Ака­де­мии, по-моему, в 1993 году. Но он, по-моему, зачах на втором номере. Потом в таком весьма спе­ци­фи­че­ском жур­нале, как “Мос­ков­ский пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ский журнал” (но на самом деле, там собра­лась такая хоро­шая ком­па­ния) вышла моя статья “Апо­ло­гия смерти”, по-моему, это тоже в 1994 году первый номер. Но вас ни в малой сте­пени не должно огор­чать, что статей мало, поскольку я сейчас рабо­таю над фун­да­мен­таль­ной рабо­той “Исто­рия рели­гий” и свой курс лекций решил пре­вра­тить вот в такое мно­го­том­ное изда­ние. Первый том “Рели­гии дои­сто­ри­че­ские и вне­исто­ри­че­ские” уже сдан в печать, это где-то около 20 печат­ных листов. Над вторым томом “Рели­гии Древ­него Перед­него Востока”, я рабо­таю в насто­я­щее время, и если вы будете молиться, чтобы я не умер в бли­жай­шее время, то я наде­юсь работу дове­сти до конца. Сейчас я ее считаю рабо­той своей жизни. Если я сделаю ее, то буду счи­тать, что соци­аль­ный смысл моего суще­ство­ва­ния на земле испол­нен. Ну, не знаю, если буду жив, может быть, еще что-нибудь напишу. Это боль­шая и нелег­кая работа, если учесть, что довольно много лекций и науч­ной работы в других сферах, и статей, и пуб­ли­ци­стики и всего про­чего. Кроме того, мне сейчас пред­ло­жили издать в серии “Лики твор­че­ства” мои статьи, раз­бро­сан­ные в разных жур­на­лах, и я хочу это сде­лать, так что, может быть, в бли­жай­шем буду­щем, может быть, через год, появится том статей вашего покор­ного слуги. Это то, что каса­ется пуб­ли­ка­ций.

Что каса­ется хри­сти­ан­ства, я ведь не явля­юсь спе­ци­а­ли­стом в обла­сти хри­сти­ан­ства. Я явля­юсь спе­ци­а­ли­стом, как раз по нехри­сти­ан­ским рели­гиям, т.е. мой курс “Исто­рия рели­гии”, кото­рый я читаю в духов­ных учеб­ных заве­де­ниях, это все кроме хри­сти­ан­ства, потому что хри­сти­ан­ство читают спе­ци­ально. Пони­ма­ете меня, да? Вот, но, конечно же, в этих вопро­сах, я посто­янно каса­юсь и хри­сти­ан­ства, т. е., хри­сти­ан­ство и другие рели­гии – вот прин­цип, по кото­рому стро­ятся основ­ные мои работы.

Вопрос: Почему Пра­во­сла­вие назы­вает рели­гию Египта и Индии язы­че­скими?

Ответ: О, что каса­ется язы­че­ства, это вообще инте­рес­ная тема. На самом деле боль­шин­ство из нас почему-то думает, что язы­че­ство – это поли­те­изм, т.е. мно­го­бо­жие. Однако это совер­шенно неверно. Если вы посмот­рите гре­че­ский текст Нового Завета, то уви­дите, что когда гово­рят о языч­нике или языч­ни­ках, то по-гре­че­ски это звучит “та этли” – “этли”, т. е. народы. Язы­че­ская рели­гия – это рели­гия наро­дов, племен, а не рели­гия интер­на­ци­о­наль­ная, если угодно, не хри­сти­ан­ство и не рели­гия Вет­хо­за­вет­ного Изра­иля, кото­рая явля­лась как бы нача­лом буду­щей рели­гии все­лен­ской. Рели­гия язы­че­ская – это не бого­слов­ское опре­де­ле­ние, не осо­бен­ность бого­сло­вия какого-то язы­че­ства, а язы­че­ская рели­гия – это рели­гия народа, в отли­чие от рели­гии интер­на­ци­о­наль­ной, кото­рой явля­ется хри­сти­ан­ство. В этом смысле, кстати говоря, хри­сти­ан­ство в ни малой сте­пени ни явля­ется рус­ской наци­о­наль­ной рели­гией. Когда гово­рят: “Мы хри­сти­ане или пра­во­слав­ные, потому что мы рус­ские”, то это глу­бо­чай­шая, если угодно, даже дог­ма­ти­че­ская ошибка, потому что мы тогда хри­сти­ан­ство делаем язы­че­ской рели­гией, мы делаем его рели­гией нашего рус­ского народа. Ничего подоб­ного. Наци­о­наль­ной рели­гией Руси явля­ется рус­ский пога­низм, рус­ское язы­че­ство, кото­рое суще­ство­вало до Вла­ди­мира и какое-то время после этого оста­ва­лось. В хри­сти­ан­стве же, как вы помните: “Нет ни эллина, ни иудея, ни скифа, ни рим­ля­нина, ни раба, ни сво­бод­ного, но все одно – во Христе”. Хри­сти­ан­ство интер­на­ци­о­нально, оно обра­ща­ется к тому, что поверх наци­о­наль­ного, а инду­изм – это рели­гия индий­цев. Наши братья-криш­на­иты, кото­рые явля­ются рус­скими людьми, ста­но­вятся после­до­ва­те­лями Свами Бра­пху­пады – осно­ва­теля криш­на­изма, они при­ни­мают Агни Повиду, т. е. они ста­но­вятся инду­и­стами, индий­цами, через посвя­ще­ние. И в этом смысле инду­изм есть язы­че­ство, но не потому, что он учит мно­го­бо­жию, а потому что оно есть рели­гия индийца.

Буд­дизм язы­че­ством не явля­ется вообще ни с какой точки зрения. И когда его назы­вают язы­че­ством, это просто ошибка. Буд­дизм, точно такая же рели­гия, как хри­сти­ан­ство, это фор­мально интер­на­ци­о­наль­ная рели­гия. И Будда ее созда­вал, как рели­гию всех наро­дов.

Что каса­ется Еги­пет­ской рели­гии, то понятно, что это язы­че­ство, потому что это рели­гия еги­пет­ского народа. Но язы­че­ство и мно­го­бо­жие – это совер­шенно разные вещи. Должен вам ска­зать, я, к сожа­ле­нию, обо всем гово­рить не могу, чтобы вообще понять мно­го­бо­жие как рели­гию, как веру во многих богов, среди кото­рых нет еди­ного Бога-Творца, кото­рому все осталь­ные боги или под­чи­нены, как слу­жеб­ные духи или явля­ются Его энер­гией, таких рели­гий просто нет. Есть рели­гии, где верят в мно­го­чис­лен­ных духов и Бога-Творца задви­гают подальше в угол, и о Нем почти забы­вают. Да, такие рели­гии есть. Это рели­гии совре­мен­ных непись­мен­ных наро­дов. Вот, наши само­еды, ненцы, адыгеи, ульчи, орочи, гот­тен­тоты, або­ри­гены Австра­лии, индейцы Север­ной и Южной Аме­рики, если они не обра­ти­лись в хри­сти­ан­ство, явля­ются в этом смысле демо­ни­стами, т.е. они живут в мире духов, забыв о Боге-Творце, хотя в глу­бине души помнят, что Такой есть, но Он давно устал, отошел от дел мира и ими не зани­ма­ется. А рели­гии наро­дов, где верят в Бога-Творца и молятся Ему, это всегда рели­гии, в конеч­ном счете, моно­те­и­сти­че­ские, потому что всегда есть единый Бог-Творец и у жите­лей Месо­по­та­мии, и у егип­тян, и у индий­цев. А что каса­ется буд­дизма, я уже вам сказал, там про­блема более слож­ная.

Лекция 3

 Итак, насту­пила наша послед­няя с вами лекция. К сожа­ле­нию, поскольку тема, как вы сами чув­ству­ете, без­бреж­ная. Ну, что поде­ла­ешь. Все нача­тое во вре­мени, во вре­мени должно и закон­читься. Мы закон­чили преды­ду­щую лекцию рас­ска­зом о трех типах рели­ги­оз­ной куль­туры, о трех реше­ниях глав­ного вопроса, кото­рый всегда стоял перед чело­ве­ком – вопроса веч­но­сти над смер­тью, победы над отчуж­ден­но­стью и раз­де­лен­но­стью чело­ве­че­ской. Вы помните, что Даль­ний Восток, Южная Азия и запад­ная часть мира раз­лично решили эти вопросы. Очень коротко напомню вам, что для Даль­него Востока было харак­терно вос­при­я­тие всего миро­зда­ния, всего Кос­моса, как отпе­чатка Боже­ствен­ного тво­ре­ния. Все явля­лось Боже­ствен­ным, и чело­век должен был войти в этот Боже­ствен­ный мир, стать его гар­мо­нич­ной частью, войти в строй и ритм мира. При этом особое место и зна­че­ние чело­века не под­чер­ки­ва­лось, но чело­век дости­гал бес­смер­тия, целост­но­сти и един­ства через свою гар­мо­ни­за­цию с миром, сотво­рен­ным Богом. Южная Азия, напро­тив, отбра­сы­вала этот мир, как иллю­зию, как некую искус­ствен­ную, если угодно, модель, кото­рая была сотво­рена Богом только для одного: чтобы дух чело­ве­че­ский мог вер­нуться к своему Созда­телю. В отли­чие от Даль­него Востока Южная Азия открыла чело­ве­че­ству вели­кую истину пол­ного сли­я­ния Чело­века и Бога: вос­ста­нов­ле­ние не просто един­ства, но сли­я­ние Бога и чело­века таким обра­зом, что чело­ве­че­ский дух, как капля, должен рас­тво­риться в океане Боже­ствен­ного бытия, но при этом чело­век терял свою чело­веч­ность, свою лич­ность. После смерти, как вы помните, не было созна­ния. С другой сто­роны, этот мир также весь отбра­сы­вался, как ненуж­ное. И тело чело­века, и внеш­ний мир рас­смат­ри­ва­лись, если угодно, как некий раке­то­но­си­тель, кото­рый должен был выве­сти ракету на орбиту, а потом он может быть отбро­шен и сго­реть за нена­доб­но­стью.

И, нако­нец, запад­ная часть чело­ве­че­ства рас­смат­ри­вала этот мир, как цен­ность, и чело­века, как хозя­ина, как царя этого мира. Она видела, что чело­век сво­бодно выби­рает между добром и злом; она учила, что чело­век должен был вос­крес­нуть, побе­дить смерть, и искала посред­ни­ков между Богом и чело­ве­ком в этом вели­ком акте победы над смер­тью и воз­вра­ще­нии чело­века к Богу. Этим посред­ни­ком чаще всего для древ­него Запад­ного мира являлся боже­ствен­ный пра­ви­тель, боже­ствен­ный царь. Вот три этих пози­ции, три хода, в кото­рых зафик­си­ро­ва­лось чело­ве­че­ство. И при этом ни одна из этих частей мира не несла в себе пол­ноты, они жили фак­ти­че­ски ожи­да­нием. И вот в этом мире, полном ожи­да­ния истины, появ­ля­ется один странно воз­ник­ший народ, кото­рый несет в себе как бы особую, совер­шенно уни­каль­ную миссию, кото­рую не может понять ни сам этот народ до конца, ни тем более народы его окру­жа­ю­щие. Речь идет, как вы пони­ма­ете, о народе еврей­ском.

Как он возник? Во-первых, само слово еврей вос­хо­дит к слову «хапиру» – «пере­шед­ший поток, пере­шед­ший реку». Так назы­вали в Месо­по­та­мии бег­ле­цов – тех, кто решил не жить в этом ста­биль­ном мире Месо­по­там­ской циви­ли­за­ции между Тигром и Евфра­том, но решил перейти за р. Евфрат. Как пра­вило, ухо­дили за Евфрат, в запад­ную пустыню, спа­са­ясь: кто от цар­ского гнева, кто, желая стать раз­бой­ни­ком, кто, убегая от раб­ства, кто по каким-то иным при­чи­нам.

Если вспом­нить Библию, то вы знаете, что Авраам сделал именно этот выбор: он ушел за реку, но не потому, что бежал от гнева царя и не потому, что хотел там легкой наживы – он сле­до­вал голосу Бога. В чем был смысл этого при­зыва? Смысл этого при­зыва был в полном послу­ша­нии. Нам, совре­мен­ным людям, довольно легко пере­ме­ща­ю­щимся на огром­ные рас­сто­я­ния, меня­ю­щим место житель­ства, сложно порой понять, что значил родной дом для чело­века древ­но­сти. Но древ­ний чело­век только и чув­ство­вал себя уве­ренно среди своих сограж­дан, в своем городе, среди своих близ­ких, среди род­ствен­ни­ков. И вдруг чело­веку гово­рится: “Выйди от рода своего, выйди из города своего и пойди в землю, кото­рую Я укажу тебе”. Даже для того чтобы просто услы­шать этот голос, чтобы вос­при­нять его серьезно, чело­веку нужна была глу­бо­кая вера, глу­бо­кая убеж­ден­ность в том, что Бог может гово­рить с чело­ве­ком.

Авраам был граж­да­ни­ном Ура Хал­дей­ского, одного из тех древ­ней­ших горо­дов мира, кото­рые известны еще архео­ло­гии дои­сто­ри­че­ской. Без­условно, он был вос­пи­тан в бла­го­че­стии своего города и своей страны. И именно эта тра­ди­ци­он­ная куль­тура поз­во­лила ему серьезно вос­при­нять голос Бога и пойти этим путем. Я не буду вам пере­ска­зы­вать Ветхий Завет, тем более, что вы все его, конечно же, в той или иной сте­пени знаете. Это не моя задача. Но с точки зрения мно­го­об­ра­зия рели­гий, очень важно задать вопрос: в чем же была миссия Изра­иля, какую же истину нес Изра­иль? Ну, не будем забы­вать, что Авраам, выйдя из Ура Хал­дей­ского, еще несколько раз выдер­жал самые тяже­лые испы­та­ния, кото­рые давал ему Бог, вплоть до испы­та­ния, когда, по слову Божи­ему, его един­ствен­ный ребе­нок, сын, рож­ден­ный им в ста­ро­сти, должен был быть его руками при­не­сен в жертву. И опять же, для нас это явля­ется вообще чем-то неве­ро­ят­ным, но ведь для Авра­ама это была вообще довольно нор­маль­ная вещь. Вокруг жили народы, кото­рые при­но­сили в жертву своих пер­вен­цев Богу. Авраам, конечно, был удив­лен, что от него потре­бо­вали такой жертвы. Он считал, что это вар­вар­ство, дикий обычай, но в то же время этот обычай суще­ство­вал, и он был готов и здесь под­чи­ниться Богу, но вы знаете, что Бог не принял жертвы Исаака и заме­нил его овном, как, кстати говоря, издревле прак­ти­ко­ва­лось в Месо­по­та­мии. В Месо­по­та­мии была с глу­бо­чай­шей древ­но­сти при­нята заме­сти­тель­ная жертва вместо чело­века. Чело­век как бы вместо того, чтобы самого себя убить, при­не­сти жертву Богу, при­но­сил в жертву вместо себя овна. И в текстах Месо­по­та­мии оста­лась такая фор­мула: «Его грудь – за мою грудь, его плечи – за мои плечи, его голова – за мою голову».

Итак, путем целого ряда испы­та­ний Авраам явил себя верным Богу, и от него про­ис­хо­дит народ, кото­рый полу­чает назва­ние народа еврей­ского и народа избран­ного.

В чем же избра­ние и в чем смысл суще­ство­ва­ния еврей­ского народа? Мы сейчас, живя в мире инфор­ма­ции, иногда счи­таем, что смыс­лом любого дей­ствия явля­ется несе­ние какой-то инфор­ма­ции, что изра­иль­ский народ нес какое-то особое знание, кото­рого не было у других наро­дов. Вот, что каса­ется клас­си­че­ской тра­ди­ции совре­мен­ного иуда­изма, то они так и гово­рят, что среди огром­ного коли­че­ства наро­дов, не знав­ших Бога, Изра­иль един­ствен­ный хранил истину моно­те­изма, истину еди­но­бо­жия. Но когда мы сейчас зани­ма­емся дру­гими наро­дами и рели­ги­ями Египта, Месо­по­та­мии, окру­жа­ю­щих их наро­дов, то видим, что знание еди­ного Бога-Творца было свой­ственно многим. Не в этом значит дело. А в чем?

Ока­зы­ва­ется, что вообще не в знании. Все знания были. Ну, не всеми, конечно, они раз­де­ля­лись, не все их имели, но пони­ма­ние истины хра­ни­лось у многих наро­дов. Все дело в том, что не было самого глав­ного – не было абсо­лют­ной покор­но­сти Богу. Ока­зы­ва­ется, что глав­ная точка, в кото­рой, соб­ственно говоря, испы­ты­ва­ется чело­век, это не точка знания, а точка твоего лич­ного сер­деч­ного отно­ше­ния с Богом. Почему? Да потому, что вся ката­строфа про­изо­шла не из-за того, что первый чело­век чего-то не знал. Адам знал все зна­чи­тельно лучше, чем мы, потому что он был сотво­рен Богом по Своему образу и подо­бию. Не в знании дело. Адам ослу­шался Бога.

Нам надо пого­во­рить о том пони­ма­нии гре­хо­па­де­ния, кото­рое суще­ствует в Библии и отблес­ками, отзву­ками кото­рого явля­ются пре­да­ния очень многих наро­дов.

Все вы знаете – одни серьезно и углуб­ленно, другие, к сожа­ле­нию, в полу­шу­точ­ной форме – этот на самом деле бес­ко­нечно тра­ги­че­ский рас­сказ о гре­хо­па­де­нии Адама. Что же про­изо­шло? Чело­век был сотво­рен по образу и подо­бию Божи­ему и был посе­лен в Боже­ствен­ном вели­ко­леп­ном мире – в мире, где все было совер­шенно, в мире, где Адам был царем. Откуда мы это можем знать? Бог при­во­дит всех живот­ных к Адаму, все суще­ства при­во­дятся под руку Адама, и он им всем дает имена. А вы помните, что имя – это знание вещи. Когда мы знаем истин­ное имя, то мы знаем саму суть вещи. Значит, Адам был сделан хозя­и­ном всего мира, его царем.

Адаму было ска­зано пло­диться и раз­мно­жаться, ему была дана жена одной при­роды с ним. А дальше про­изо­шло испы­та­ние сво­бо­дой. Тот образ и подо­бие Божие, кото­рый был дан Адаму, как я уже вам гово­рил, это отнюдь не образ внеш­него подо­бия – у Бога нет види­мого образа, Бог не имеет лица, Он без обра­зен, и это пре­красно знали древ­ние. И когда гово­рили, что Адам имеет образ Божий, это значит, что он имел неко­то­рую подоб­ность Богу, а внут­рен­няя подоб­ность Богу – это сво­бода, то уди­ви­тель­ное каче­ство сво­боды, кото­рое есть у Бога и кото­рое было дано чело­веку.

Сейчас слово сво­бода заез­жено, и мы его вос­при­ни­маем иногда в самых раз­лич­ных смыс­лах: от сво­боды поли­ти­че­ской до сво­боды от самых эле­мен­тар­ных нрав­ствен­ных норм. Но сущ­ность сво­боды в ином. Сущ­ность сво­боды – это воз­мож­ность выбора, воз­мож­ность выбора между добром и злом, и этот выбор про­из­во­дит каждый из нас много раз на дню, правда, к сожа­ле­нию, это далеко не всегда заме­чает. Сколько раз мы все стал­ки­ва­емся с про­бле­мой: одно хочу, а другое хорошо. Иногда мы делаем то, что хотим, хотя знаем, что это плохо, а иногда мы делаем то, что надо, хотя знаем, что это непри­ятно. В одном индий­ском тексте ска­зано так на этот счет: “Одно дело хоро­шее, другое дело при­ят­ное. Мудрый выби­рает хоро­шее, глупец выби­рает при­ят­ное”. Очень точные слова. Это одна из млад­ших Упа­ни­шад.

Итак, перед Адамом должен был стать этот выбор. Коль у него была сво­бода, эта сво­бода должна была испы­ты­ваться. Какой смысл в сво­боде, когда чело­век не имеет воз­мож­но­сти выбора? И Бог-Творец Адама дает ему воз­мож­ность сде­лать выбор. Он раз­ре­шает или, как любит гово­рить Цер­ковь, попус­кает выбор. В чем же раз­ре­ше­ние выбора? Дело в том, что хотя об этом не гово­рится в Библии прямо, но вся хри­сти­ан­ская тра­ди­ция и тра­ди­ция вообще чело­ве­че­ская с глу­бо­чай­ших времен, начи­ная, навер­ное, с дои­сто­рии, пре­красно знает, что кроме людей, в мире суще­ствуют мно­го­чис­лен­ные духи. Нет народа, кото­рый не верил бы в суще­ство­ва­ние духов: от австра­лий­ских або­ри­ге­нов до самых высо­ко­ум­ных греков и римлян. Платон рас­ска­зы­вает о демоне, т.е. о духе, и об ангеле-хра­ни­теле, и какие-нибудь самые наив­ные ненцы или ульчи вам рас­ска­жут о мире духов, в кото­ром они живут.

В том, что духи окру­жают чело­века, стал сомне­ваться только совре­мен­ный чело­век, кото­рый поте­рял спо­соб­ность ощу­щать реаль­ность духов­ных неви­ди­мых природ. Для чело­ве­че­ства это нико­гда не было про­бле­мой. Духи были есте­ственны для чело­века, и окру­же­ние духами было также есте­ственно, как есте­ственно окру­же­ние горами, пти­цами и лесами. Но дело в том, что в отли­чие от птиц и зверей и подобно чело­веку, духи имеют сво­боду. Они тоже могут выби­рать, и еще до созда­ния чело­века часть духов выбрала путь отступ­ле­ния от Бога. Подроб­но­стей мы не знаем, и все тра­ди­ции мира всегда пере­дают эти подроб­но­сти и объ­яс­не­ния мифи­че­ски, т.е. они рас­ска­зы­вают опре­де­лен­ные пре­да­ния, кото­рым не надо верить дословно, но в них, как в сказке, ложь, да в ней намек. Вот этот намек есть. Мы не всегда его, правда, можем понять. Но и как бы там ни было, духи уже раз­де­ли­лись на тех, кто с Богом, и тех, кто отсту­пил от него. Тех духов, кто остался с Богом, мы назы­ваем анге­лами. Почему? Ангел – это по-гре­че­ски послан­ник. Соот­вет­ственно, ангелы – это те, кто выпол­няют волю Бога, кого Бог посы­лает к людям.

Итак, Адаму дается иску­ше­ние. Некий дух, может быть, какой-то высший дух, трудно ска­зать, тот, кто сопро­тив­ля­ется Богу, тот, кто явля­ется про­тив­ни­ком Бога, допу­щен до того, чтобы пред­ло­жить Адаму выбор. Он спра­ши­вает жену Адама: “Точно ли Бог раз­ре­шил вам есть от вся­кого дерева?». «От вся­кого раз­ре­шил, но есть древо позна­ния добра и зла, плоды кото­рого Бог сказал не есть нам, потому что в тот день, когда мы съедим плод с этого дерева, мы смер­тию умрем», – отве­чает ему Ева. О ябло­ках ли или о других плодах печется Бог и забо­тится злой дух? Нет, конечно. Гастро­но­ми­че­ские инте­ресы равно чужды обеим сто­ро­нам. Речь идет о другом. Перед нами сим­во­ли­че­ская кар­тина, кото­рая просто дается в нагляд­ной для про­стого чело­века форме. Когда мы гово­рим плод, мы ведь всегда имеем в виду не только реаль­ное яблоко, вино­град или грушу, мы гово­рим – плод наших дел, как цель, как смысл, как резуль­тат, как венец дела. Когда мы гово­рим о вку­ше­нии плода, мы пред­по­ла­гаем соеди­не­ние. Помните, мистика пищи, о чем я гово­рил вам на про­шлых лек­циях, соеди­не­ния в нечто единое с тем, что мы познаем. Итак, плод позна­ния добра и зла – это есть нечто иное, как само позна­ние добра и зла, вкушая этот плод, мы познаем добро и зло. Но что значит позна­ние добра и зла? Иногда даже гово­рят, что вот какой был злой Бог, он не хотел, чтобы люди знали; какая цен­ность – все знать, а Он не хотел, чтобы люди знали. Но мы забы­ваем, что знание есть двух родов. Есть знание-инфор­ма­ция - без­обид­ное знание. Напри­мер, вы можете знать, сколько авто­бу­сов оста­нав­ли­ва­ется на оста­новке вот около этого дома. Ничего оттого, что вы это будете знать, не изме­нит вас, кроме того, что вы не опоз­да­ете на оче­ред­ной авто­бус, что само по себе хорошо. Но есть знание-соеди­не­ние, соеди­не­ние в одно целое. Это то самое позна­ние, в резуль­тате кото­рого объект позна­ния и позна­ю­щий ста­но­вятся одним целым. Именно об этом втором позна­нии идет речь в рас­сказе о гре­хо­па­де­нии.

Чело­век соеди­ня­ется с добром и злом. Что это значит? В сущ­но­сти, с добром Адам был соеди­нен с самого начала, с момента своего сотво­ре­ния, потому что един­ствен­ным добром явля­ется сам Бог: Он – Абсо­лют­ное Благо. Но он не был соеди­нен со злом. Что такое зло? Зло не есть нечто иное рав­но­цен­ное добру.Зло есть просто отсут­ствие добра. Это надо очень хорошо понять: речь идет не о том, что зло и добро ведут бой друг с другом на равных. Нет ника­кой борьбы между добром и злом. Есть только наш выбор между добром и отсут­ствием добра. Когда мы выби­раем отсут­ствие добра, мы уходим поти­хо­нечку в пустоту, в небы­тие, мы уни­что­жаем свою реаль­ность, потому что наша реаль­ность, создан­ная Богом, есть реаль­ность суще­ство­ва­ния как бы лицом к лицу с Богом. Когда мы отво­ра­чи­ва­емся от Бога, мы как бы исче­заем, мы просто пере­стаем быть, и в той сте­пени, в какой мы отво­ра­чи­ва­емся от Бога, мы погру­жа­емся в пустоту, в небы­тие. Это небы­тие может быть раз­лично. Скажем, наша соб­ствен­ная страна прошла этот страш­ный опыт, когда по мере потери веры про­ис­хо­дило опу­сто­ше­ние даже внеш­них форм жизни, даже соци­аль­ных форм жизни, при­род­ных форм жизни. Мы губили мир вокруг себя. В других стра­нах эти про­цессы могут про­ис­хо­дить иначе, внеш­ний строй жизни может сохра­няться, а внут­ренне чело­век может опу­сто­шаться, но всегда отход от добра, от Бога и от блага ведет к опу­сто­ше­нию, потому что заме­нить это нечем. Нечем заме­нить чело­веку поиск и обре­те­ние истины, бес­смер­тия, вечной жизни. Разве смер­тью заме­нишь жизнь? Разве злом заме­нишь добро? Нет, конечно. Это неадек­ват­ная замена.

Итак, Адаму пред­ла­га­ется выбор между тем, чтобы быть с Богом или не быть с Богом. Злой дух не обма­ны­вает, он гово­рит абсо­лют­ную правду. «Нет, – гово­рит он, – ты не погиб­нешь, но ты ста­нешь таким, как боги, зна­ю­щие добро и зло». Боги – это они. Не Бог – единый Бог-Творец, а мно­же­ство духов­ных существ, кото­рые есть по всему миру. Во многих тра­ди­циях и наро­дах их назы­вают богами. Так их назы­вают в Сирии, Египте, так их иногда назы­вают даже в Писа­нии. Скажем, апо­стол Павел пишет, что много есть так назы­ва­е­мых богов на небе и на земле, но у нас есть один Бог – Бог-Творец, создав­ший все. Итак, дух не лука­вит: вы будете, как мы, вы будете соеди­нены и с добром, и со злом. И под­дав­шись на это, чело­век согла­ша­ется познать зло, соеди­ниться со злом. Он ослу­шался Бога не потому, что Бог, как жесто­кий деспот (знаете, так иногда вос­пи­ты­вают волю ребенка) выкла­ды­вает перед ним яблоко и гово­рит: «Только вот это яблоко ты не ешь». Нет, совсем не это. Бог просто пони­мал, что чело­век будет выби­рать между добром и злом, и пре­ду­пре­дил, что соеди­не­ние со злом губит. Но это не такая гибель, к кото­рой мы при­выкли, т.е. к гибели внеш­ней, а гибель внут­рен­няя. Внешне ты оста­нешься, но внут­ренне ты уже будешь пуст. Так же как отход от Бога не привел к тому, что мы все исчезли, но наша страна внут­ренне опу­сто­ши­лась.

Итак, резуль­та­том непо­слу­ша­ния Богу стал грех, и он потом пере­хо­дит из поко­ле­ния в поко­ле­ние. То зло, то опу­сто­ше­ние, то отвер­же­ние от Бога, кото­рое про­изо­шло, должно было быть ком­пен­си­ро­вано. Как? И вот здесь – глав­ная про­блема, кото­рая поз­во­ляет нам понять основ­ные пути совре­мен­ных рели­гий Запада. Дело в том, что мы умо­зри­тельно можем себе пред­ста­вить несколько выхо­дов в реше­нии этой про­блемы. Ну, во-первых, вы видите, что Даль­ний Восток и Южная Азия просто оста­вили про­блему гре­хо­па­де­ния. Они забыли о ней, они ото­дви­нули ее. Нет этой про­блемы. Без нее будем решать про­блему спа­се­ния. Но решать про­блему спа­се­ния без обра­ще­ния к акту гре­хо­па­де­ния – это, значит, рас­статься или с надеж­дой на вос­со­еди­не­ние чело­века с Богом, как Китай, или рас­статься с надеж­дой на вос­кре­се­ние тела и мира, как Индия. Запад не идет на эти жертвы, и перед чело­ве­ком воз­ни­кает как бы несколько путей.

Первый из них таков. Чело­ве­че­ская при­рода глу­боко повре­ждена грехом. Грех в ней транс­ли­ру­ется из поко­ле­ния в поко­ле­ние. Его испра­вить мы сами не можем, потому что мы рож­да­емся с ним. Мы не можем себя выта­щить за волосы из болота. Необ­хо­димо, чтобы пришел Спа­си­тель, некое суще­ство, кото­рое сво­бодно от этого бре­мени греха Ада­мова, но кото­рое при этом вполне чело­век. Как может такое суще­ство появиться? Все боже­ствен­ные цари, все боже­ствен­ные пра­ви­тели, кото­рых име­но­вали сот­эрами, спа­си­те­лями, все они были обыч­ными эмпи­ри­че­скими людьми. Грех был в них, и даже если люди верили, что они соеди­няют в себе Боже­ствен­ную и чело­ве­че­скую при­роду, они всегда в себе соеди­няли боже­ствен­ную при­роду с при­ро­дой пад­шего чело­века, с при­ро­дой сына Адама, и это совер­шенно ясно видно из исто­рии Египта, исто­рии Месо­по­та­мии, что чело­век-царь, он все равно греш­ное суще­ство. Разве в нем есть что-то боже­ствен­ное. А иного не дано. И вот, как раз миссия Изра­иля была не в том, что он донес бы до нас какое-то новое знание, но миссия Изра­иля была в том, что он откры­вал воз­мож­ность появ­ле­ния такого суще­ства – суще­ства, кото­рое будет вполне чело­ве­ком и при этом будет в отли­чие от всех осталь­ных людей сво­бодно от греха Адама. Как это может быть?

Для этого мы на минуту должны себе пред­ста­вить самую обыч­ную и баналь­ную вещь. Как появ­ля­ется, как зачи­на­ется чело­век. Речь, конечно, в данном случае идет не о физио­ло­гии, а о том, что про­ис­хо­дит соеди­не­ние муж­ского и жен­ского начал, причем во всех тра­ди­циях мира пере­дат­чи­ком родо­вых качеств явля­ется муж­ское семя. Жен­щина – это всегда та почва, та при­рода, то есте­ство, в кото­рое падает семя, и все зави­сит от того, какова почва и каково семя, но зави­сит по-раз­ному. Возь­мем при­меры из обла­сти сель­ского хозяй­ства. Какая бы ни была почва, если вы посе­ете ячмень, то и взой­дет или не взой­дет ячмень; пше­ница в данном случае нико­гда не взой­дет. На хоро­шей почве будет хоро­ший урожай, на плохой почве – плохой урожай, на камнях вообще ничего не будет, но всегда взой­дет то, что вы посе­яли; нико­гда не взой­дет ничего дру­гого. Таким обра­зом, родо­вая осо­бен­ность пере­да­ется через семя, а про­яв­ле­ние этой родо­вой осо­бен­но­сти пере­да­ется через при­роду жен­щины, через землю. Только соеди­не­ние этих двух эле­мен­тов дает жизнь. Один эле­мент сам по себе жизни не даст. В этом вели­кая тайна соеди­не­ния полов.

Но все дело в том, что чело­ве­че­ская при­рода может соеди­ниться только с родо­вой осо­бен­но­стью чело­века, потому что от отца всегда будет транс­ли­ро­ваться семя, испор­чен­ное ада­мо­вым грехом. И как бы не были чисты и бла­го­че­стивы роди­тели, все равно грех Адама, пере­да­ю­щийся от отцов к детям, дохо­дит до них. Конечно, уро­вень чистоты и нечи­стоты раз­ли­чен: у пра­вед­ных роди­те­лей рож­да­ются более достой­ные дети, другое дело, что они тоже сво­бодны пасть, делать какие-то глу­по­сти, но, тем не менее, залог луч­шего и залог худ­шего роди­тели всегда дают. Когда мы слышим слова Библии (а на самом деле это то, в чем не сомне­ва­ется никто во всем рели­ги­оз­ном чело­ве­че­стве), что Бог нака­зы­вает греш­ника до тре­тьего и чет­вер­того рода и милует пра­вед­ника до тысячи родов, мы не должны воз­му­щаться. Это нор­мально. Ведь никто же не воз­му­ща­ется тем, что у роди­те­лей-алко­го­ли­ков рож­да­ется ребе­нок с врож­ден­ными дефек­тами. Ребе­нок, конечно, ни в чем не вино­ват, но родо­вая нека­че­ствен­ность пере­да­ется ему. Поэтому родо­вое пре­ем­ство всегда тянет за собой самое первое, изна­чаль­ное – адамов грех. Итак, чтобы появи­лось без­греш­ное суще­ство, семени мужа не должно быть, а в то же время при­рода и каче­ствен­ность чело­века должны быть. Поэтому един­ствен­ной воз­мож­но­стью появ­ле­ния такого Спа­си­теля, кото­рый бы испра­вил чело­ве­че­скую при­роду, не имея в себе самого ада­мо­вого греха, может быть непо­роч­ное зача­тие. Не потому необ­хо­димо непо­роч­ное зача­тие, что пороч­ное зача­тие плохо само по себе, но оно неиз­бежно несет в себе пере­дачу дела Адама, а здесь ему должна быть постав­лена пло­тина. Поэтому, с одной сто­роны, это должно было быть соеди­не­ние чело­ве­че­ской при­роды с Боже­ствен­ной волей и силой, а с другой сто­роны, это должно было быть совер­шенно доб­ро­воль­ное соеди­не­ние. Чело­век сво­бо­ден. Нельзя ничего меха­ни­че­ски сде­лать с ним. Чело­век должен совер­шенно доб­ро­вольно ска­зать: «Да, я согла­сен» или «Нет, я не согла­сен». И эта драма доб­ро­воль­ного согла­сия, кото­рая уди­ви­тель­ным обра­зом (вообще в мире все зер­кально) напо­ми­нает пер­во­на­чаль­ное доб­ро­воль­ное несо­гла­сие Адама, совер­ша­ется в сион­ской гор­нице, когда вся исто­рия Изра­иль­ского народа, как острие иглы, схо­дится в одной девушке, кото­рая как бы в про­ти­во­по­лож­ность своей древ­ней пра­бабке – Еве должна ска­зать, что она согласна. Она может отка­заться, она совер­шенно сво­бодна, и она делает совер­шенно сво­бод­ный выбор в том, что она согласна под­чи­ниться воле Божией. Хотя чисто житей­ски совер­шив­ше­еся для нее – ката­строфа, потому что чисто житей­ски это будет озна­чать только одно: что она зачнет без мужа, и весь Изра­иль будет счи­тать ее пре­лю­бо­дей­кой при женихе. У этого могут быть самые страш­ные послед­ствия. Вы помните, что обру­чен­ный с нею Иосиф, будучи чело­ве­ком пра­вед­ным, не хочет обли­чить Марию, чтобы ее побили кам­нями, но хочет тайно ее отпу­стить. Но кто знает, как посту­пит Иосиф?! Это страш­ный выбор. Она идет на него абсо­лютно спо­койно, потому что верит в волю Божию и в милость Божию до конца.

Итак, если мы посмот­рим на всю двух­ты­ся­че­лет­нюю исто­рию Изра­иль­ского народа от при­зва­ния Авра­амова до того момента, кото­рый назы­ва­ется Бла­го­ве­ще­нием и кото­рый был спа­си­тель­ным выбо­ром для всего чело­ве­че­ства, то увидим, что эти два тыся­че­ле­тия – это под­го­товка к этому моменту. Каждый из нас знает, что в его жизни бывают какие-то минуты, часы и дни, кото­рыми опре­де­ля­ется вся даль­ней­шая жизнь. Иногда только раз в жизни совер­ша­ется насто­я­щий выбор. Посмот­рите на ту же исто­рию Вет­хого Завета: мы видим царя или про­рока не на про­тя­же­нии всей его жизни – с рож­де­ния до смерти, а видим один сгу­сток его жизни, когда он опре­де­ляет себя. Напри­мер, в жизни царя Давида есть несколько момен­тов, кото­рые опре­де­ляют его даль­ней­шую судьбу: момент выбора, когда он с Богом, и момент, когда он отхо­дит от Бога, соблаз­нив­шись женой своего гене­рала – Урии Хет­те­я­нина, после чего вся жизнь Давида идет враз­нос: он лиша­ется цар­ства, под­дан­ных, сына, он гоним, он оскорб­лен. Как одно дей­ствие, один акт, один выбор может изме­нить все, и ведь так бывает у каж­дого из нас. Я знаю те моменты своей жизни, кото­рые опре­де­ляли ее даль­ней­шее тече­ние на деся­ти­ле­тия. Я уверен, что каждый из вас, если вни­ма­тельно посмот­рит на соб­ствен­ную жизнь, тоже найдет эти минуты. И вот, эта минута настала для всего Изра­иль­ского народа, а если гово­рить шире, для всего чело­ве­че­ства.

Для того-то и был при­зван Авраам из Ура Хал­дей­ского, для того-то он и испы­ты­вался жерт­во­при­но­ше­нием Исаака, для того и при­зы­вался Изра­иль­ский народ в Египет, для того стра­дал он под пятой фара­о­нов, для того он был выве­ден Мои­сеем в пустыню и сорок лет ски­тался по ней, для того судили судьи и для того пра­вили цари и про­ро­че­ство­вали про­роки, чтобы одна шест­на­дца­ти­лет­няя девушка в Сион­ской гор­нице ска­зала всего несколько слов: «Се, раба Гос­подня. Да будет мне по слову Твоему». И отошел от нее Ангел».

Итак, свер­ши­лось: про­изо­шло вопло­ще­ние бого­че­ло­ве­че­ского суще­ства. Бог стал чело­ве­ком. Это так неве­ро­ятно, что я, поль­зу­ясь обыч­ным инстру­мен­та­рием логики, кото­рым привык поль­зо­ваться, ничего не смогу объ­яс­нить. Другое дело, что я как ученый, чело­век, вырос­ший в системе дис­кур­сив­ной логики, пони­маю, что иначе было нельзя. Но как это про­изо­шло, каков был меха­низм этого таин­ствен­ного соеди­не­ния двух природ: Боже­ствен­ной и чело­ве­че­ской – объ­яс­нить невоз­можно. Знаю только одно: как фор­му­ли­ро­вал Чет­вер­тый Все­лен­ский Собор в Хал­ки­доне, что две эти при­роды: Боже­ствен­ная и чело­ве­че­ская – соеди­ни­лись нераз­дельно и нес­ли­янно. Они стали одним целым, и в то же время каждая из них была особой при­ро­дой, и ни одна не погло­тила другую. Также знаю (это было сфор­му­ли­ро­вано на Первом Все­лен­ском Соборе в Никее): то Боже­ствен­ное, что вопло­ти­лось и воче­ло­ве­чи­лось в Деве Марии и что мы после Иоанна Бого­слова назы­ваем Словом Божиим (иногда не совсем пони­мая, что обо­зна­чает это поня­тие), – Эта сущ­ность еди­но­сущна Творцу и Отцу вся­че­ских, еди­но­сущна Тому запре­дель­ному и абсо­лют­ному Богу, кото­рого искали, начи­ная с палео­лита, все народы Земли. Эта сущ­ность едина с Ним. Она такая, как Он.

Почему нам это так важно? Иногда кажется, что сухая область дог­ма­тики никак не свя­зана с нашей живой верой. Э, нет, очень даже свя­зана! Дело в том, что цель вопло­ще­ния и воче­ло­ве­че­ния была в том, чтобы нас испра­вить, уни­что­жить послед­ствия греха и соеди­нить нас с Богом вновь. Это подобно тому, как если бы вы обра­ти­лись к царю и попро­сили одно­ком­нат­ную квар­тиру, а вам бы дали особ­няк. Такого сейчас не бывает, потому что давно нет царей, но в прин­ципе царь всегда должен дать больше, чем у него попро­сят, иначе стыдно обра­щаться с прось­бой. Нам тоже дан дар боль­ший, чем мы про­сили и больше чем мы искали.

Итак, надо было испра­вить нашу при­роду. Бог должен был стать чело­ве­ком, потому что иначе наша при­рода не была бы исправ­лена, а поскольку наша при­рода была испор­чена, это могла быть только смерть тра­ги­че­ская.

Лекции про­чи­таны в сто­лице Урала г. Ека­те­рин­бурге летом 2001 г.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки