Масленица

Т.А. Агап­кина

МАС­ЛЕ­НИЦА (рус. мас­ле­ница, укр. мас­ниця, бел. мас­ленiца, пол. Zapusty, словац. Fašiangy, чеш. masopusl, словен. pustni teden, с.-х. Покладе, болг. Сирна неделя, макед. Про­штена недеља) — тра­ди­ци­он­ный празд­ник, отме­ча­е­мый в тече­ние недели (иногда трех дней) перед Вели­ким постом и мар­ки­ру­ю­щий в народ­ном кален­даре гра­ницу зимы и весны, а также мясо­еда и Вели­кого поста и тем самым как бы под­во­дя­щий итоги истек­шего года и сезона. Мас­ле­ница широко отме­ча­лась в кален­даре рус­ских, зап. славян и юж. славян-като­ли­ков, менее широко — у сербов, болгар и маке­дон­цев, очень скромно — у укра­ин­цев и бело­ру­сов. Самыми важ­ными счи­та­лись послед­ние дни мас­ле­ницы (у славян-като­ли­ков — три дня, ср. пол. оstatki; у пра­во­слав­ных — дни с чет­верга по вос­кре­се­нье), глав­ным же был послед­ний день — заго­ве­нье (соот­вет­ственно втор­ник у като­ли­ков, вос­кре­се­нье у пра­во­слав­ных). Среди риту­аль­ных форм, наи­бо­лее типич­ных для M., выде­ля­ются ряже­нье, мас­ле­нич­ные чучела и мас­ле­нич­ные костры.

В рус­ской тра­ди­ции наи­бо­лее замет­ными эпи­зо­дами мас­ле­ницы было устрой­ство и после­ду­ю­щее уни­что­же­ние чучела мас­ле­ницы, иногда заме­ня­е­мого ряже­ным, и раз­жи­га­ние кост­ров (в кото­рых сго­рали старые вещи, ско­ром­ная пища и часто мас­ле­нич­ное чучело). У зап. славян, а также сло­вен­цев и хор­ва­тов фигуре рус­ской мас­ле­ницы соот­вет­ство­вали Запуст, Мясо­пуст, Пуст, Фашник, Кар­на­вал и нек. др. пер­со­нажи-чучела, уни­что­же­нием и пору­га­нием кото­рых завер­шался празд­ник. Здесь также было попу­лярно соору­же­ние зооморф­ных масок («козел», «бык», «тур», «мед­ведь» и др.) как риту­аль­ный способ обес­пе­че­ния пло­до­ро­дия и урожая с помо­щью живо­твор­ной силы. Всем южным сла­вя­нам известны обычаи мас­ка­рад­ных игр на Mас­ле­ницу, сопро­вож­да­е­мые ряже­нием в живот­ных, ими­та­цией свадеб, в состав кото­рых вхо­дили юмо­ри­сти­че­ские сценки, эро­ти­че­ские и обсцен­ные шутки. Тра­ди­ция мас­ка­рад­ных шествий уси­ли­ва­ется по мере дви­же­ния на запад ю.-слав. тер­ри­то­рии. У балк. славян наи­бо­лее попу­ляр­ным риту­а­лом было раз­жи­га­ние мас­ле­нич­ного огня в форме кост­ров, а также огром­ных факе­лов и горя­щих стрел, пус­ка­е­мых во все сто­роны. Спе­ци­фику бол­гар­ской мас­ле­ницы опре­де­ляют также кукер­ские игры. Ю.-слав. мас­ле­ница — время раз­гула ведьм (вештиц), обе­ре­гам от кото­рых посвя­щены мно­го­чис­лен­ные маги­че­ские дей­ствия, пред­при­ни­ма­е­мые в это время. Наи­бо­лее ради­каль­ным сред­ством было сим­во­ли­че­ское «сжи­га­ние вештиц». На юго-западе Маке­до­нии при сжи­га­нии нитки (на кото­рой была под­ве­шена халва) про­из­но­сили: «Гори, Стоjно, веш­тице!» и зага­ды­вали: если нитка гасла быстро, наде­я­лись, что ведьма умрет; если же нитка про­дол­жала гореть, значит, ведьма оста­нется жива.

Основ­ной и наи­бо­лее общей темой мас­ле­нич­ных празд­неств явля­ется тема вос­про­из­вод­ства. Мас­ле­нич­ные обычаи, запреты, пред­пи­са­ния и тра­ди­ци­он­ные раз­вле­че­ния ори­ен­ти­ро­ваны на ини­ци­и­ро­ва­ние и акти­ви­за­цию био­ло­ги­че­ской жизни в начале хозяй­ствен­ного года. Объ­ек­том мно­го­чис­лен­ных репро­ду­ци­ру­ю­щих обы­чаев и маги­че­ских риту­а­лов на мас­ле­ницу явля­ются куль­тур­ные рас­те­ния, скот и чело­век. Тема пло­до­ро­дия куль­тур­ных рас­те­ний и фер­тиль­но­сти жен­щины и скота нахо­дит также выра­же­ние в образ­но­сти кален­дар­ных кукол типа мас­ле­ницы или Кар­на­вала и в масках живот­ных, сим­во­ли­зи­ру­ю­щих пло­до­ви­тость и силу.

Рост куль­тур­ных рас­те­ний. Мас­ле­нич­ные обычаи, направ­лен­ные на обес­пе­че­ние роста и пло­до­но­ше­ния куль­тур­ных рас­те­ний (почти повсе­местно — льна и конопли, реже — кар­то­феля, репы, хлопка, овса, капу­сты и др.), известны у всех славян. Они имеют в основе те или иные виды орга­ни­зо­ван­ного дви­же­ния: танец, хоро­вод, ката­ние на запря­жен­ных в сани лоша­дях или на салаз­ках с гор, кача­ние на каче­лях, вожде­ние обря­до­вой про­цес­сии. На всем западе слав. мира (у лужи­чан, поля­ков, зап. бело­ру­сов и укра­ин­цев, чехов, мора­ван и сло­ва­ков, хор­ва­тов и сло­вен­цев) наи­бо­лее известны мас­ле­нич­ные танцы, прыжки и под­скоки. Чехи, живу­щие в Сла­во­нии, гово­рили: не будешь тан­це­вать, не уро­дится у тебя репа. Танцы были обыч­ными: «на овес, лен и иные куль­туры» поляки тан­це­вали в такт полек, кра­ко­вя­ков или чар­даша. Изредка встре­ча­лись и спе­ци­аль­ные танцы (напр., ю.-чеш. konopickа́ и з.-морав. konopice). Во время танцев испол­ня­лись при­певки и песенки, рас­кры­ва­ю­щие смысл про­ис­хо­дя­щего, ср. словсн. «Da bog dа́ da b: vam tako velika repa narasla!» [Дай вам Бог, чтобы у вас такая боль­шая репа выросла!] (Kur. PLS 1:34).

На востоке балк.-слав. ареала, а также у рус­ских место танцев занял хоро­вод. У сербов, болгар и маке­дон­цев коло/хоро/оро играли для того, чтобы конопля и другие куль­туры выросли высо­кими и побыст­рее созрели. В Родо­пах пустов­ско хоро (запуст­ный хоро­вод) играли в 1‑й день Вели­кого поста, чтобы уро­ди­лись пше­ница, конопля, а также все, что сеют в тече­ние года. На юго-западе Брян­щины на мас­ле­ницу водили особо длин­ные хоро­воды — через все село (это назы­ва­лось бежать у полотно), чтобы лен был хоро­шим. С темой вос­про­из­вод­ства свя­заны и драки. В вост. Польше счи­та­лось, что драка рыба­ков спо­соб­ствует хоро­шему лову. Жители Пен­зен­ской губ. на мас­ле­ницу дра­лись на кулач­ках «не из одного удо­воль­ствия и потехи, а из-за того, чтобы полу­чить более силь­ный урожай в насто­я­щее лето» (ТА, д. 1365, л. 1). На Ниже­го­род­чине на мас­ле­ницу дра­лись партии баб, чтобы лен родился. Из других более окка­зи­о­наль­ных форм маги­че­ского воз­дей­ствия на буду­щий урожай и при­плод известны: стрельба на полях, у заго­нов для скота или у пчель­ни­ков (хорв., болг.); хло­па­нье в ладоши (лемков.); обходы ряже­ных (болг.); гром­кое пение; мас­со­вые гуля­ния; бег напе­ре­гонки; уча­стие в танцах и мас­ле­нич­ных хоро­во­дах высо­ких парней; рас­пус­ка­ние девуш­ками волос и тяга­ние их за волосы; обиль­ная выпивка «на высо­кий лен», пус­ка­ние стрел от мас­ле­нич­ных кост­ров, сту­ча­ние по амба­рам и бочкам с вином и др.

Маги­че­ское воз­дей­ствие на рост и пло­до­но­ше­ние куль­тур­ных рас­те­ний при­званы ока­зать также спе­ци­аль­ные обычаи, в сим­во­ли­че­ской форме вос­про­из­во­дя­щие основ­ные зем­ле­дель­че­ские заня­тия ранней весны: пахота риту­аль­ная и сев риту­аль­ный.

Мас­ле­нич­ные обычаи и уста­нов­ле­ния каса­лись также вос­про­из­вод­ства скота и домаш­ней птицы. По в.-серб. пове­рьям, обычай мас­ле­нич­ного «лам­кања» яиц и халвы (аналог в.-слав. «куса­ния калиты») испол­нялся для того, «чтобы не было ничего бес­плод­ного ни у скота, ни у домаш­ней птицы». Хор­ваты пекли на мас­ле­ницу krafne — жирные пон­чики, аналог рус­ских блинов, пола­гая, что от этого куры несут больше яиц. В бел. Поле­сье жен­щины гово­рили, что телята будут родиться добрые, здо­ро­вые, если печь блины целую неделю.

Забота о бла­го­по­луч­ном «во́де» скота и домаш­ней птицы стала лейт­мо­ти­вом жен­ского празд­ника назы­ва­е­мого Воло­сий (Власий, Волосся, Улас) и отме­ча­е­мого в мас­ле­нич­ный чет­верг (грод­нен., полес., в.-укр.). В этот день скот пол­но­стью осво­бож­дали от работы и кор­мили лучше обыч­ного, зака­зы­вали в церкви моле­бен, звали зна­харя, кото­рый при­ни­мал меры по защите скота от нечи­стой силы, соблю­дали целый ряд запре­тов, чтобы обез­опа­сить скот от болез­ней. В укр. Поле­сье в этот день обильно поли­вали маслом варе­ники и блины, варили варе­ники с сыром, «чтобы телята хорошо сосали молоко» (ПА). ср. также: Улас на сыр и масло лас, Улас на варе­ники лас (ПА, гомел., жито­мир.), от бел., з.- и ю.-рус. ласы, ласыи лако­мый до чего‑л., на что‑л., охочий, падкий на что‑л. На Ровен­щине на Воло­сия варили варе­ники и обильно поли­вали их маслом, «шоб булы тэлятки ласые на цыцку», т. е. чтобы телята охотно сосали коров (ПА). В Харь­ков­ской губ. в мас­ле­нич­ный чет­верг жен­щины широко гуляли в шинке под пред­ло­гом того, чтобы коровы были лас­ковы к теля­там и не бод­ливы. Неуча­стие в гуля­ниях и воз­ли­я­ниях гро­зило неуда­чей в раз­ве­де­нии скота.

Фер­тиль­ность чело­века. На Мас­ле­ницу зна­чи­тель­ное место отво­ди­лось эро­ти­че­ски окра­шен­ным обы­чаям, раз­вле­че­ниям, играм, обря­дам и песням, боль­шая часть кото­рых свя­зана с про­из­во­ди­тель­ным нача­лом и наце­лена на его акти­ви­за­цию.

Мас­ле­ница у вост. и зап. славян (осо­бенно у рус­ских) явля­ется празд­ни­ком моло­до­же­нов, чество­ва­ние кото­рых отно­сится к основ­ным эпи­зо­дам всей мас­ле­нич­ной недели. Моло­до­жены, поже­нив­ши­еся в тече­ние года, на мас­ле­ницу съез­жа­лись в какое-нибудь одно место (обычно в бли­жай­шее тор­го­вое село) на гуля­ние. По отно­ше­нию к моло­до­же­нам совер­ша­лись дей­ствия, рав­но­силь­ные бес­чин­ствам, выпол­няв­шие неко­гда очи­сти­тель­ную и испы­та­тель­ную функ­ции. Моло­дых попарно укла­ды­вали в спе­ци­ально выры­тую яму и забра­сы­вали снегом; выва­ли­вали в сугроб из саней; мазали («мас­лили») снегом по лицу; выва­лив из саней, волокли по снегу, кидали моло­до­же­нов друг на друга; застав­ляли при­людно цело­ваться друг с другом или с посто­рон­ними и т. д.

В Польше широ­кое рас­про­стра­не­ние полу­чил wkup do bab ‘вступ­ле­ние в бабы’ или wuwożenie novożencowej ‘вывоз моло­дой, сим­во­ли­зи­ру­ю­щие «выход» жен­щины за пре­делы семей­ного обряда (сва­дьбы) и «втя­ги­ва­ние» ее в обще­ствен­ную жизнь, соот­вет­ству­ю­щую ее новому поло­же­нию. В послед­ние дни мас­ле­ницы или в Пепель­ную среду жен­щины со всего села, собрав­шись вместе, обхо­дили дома моло­до­же­нов и, впряг­шись в сани, пере­вер­ну­тую борону, мешок с пеплом, укра­шен­ный воз, тачку, чесаль­ный гре­бень, сажали на него моло­дую жен­щину и волокли ее из дома в корчму (порой выва­ли­вая при этом на землю), где та должна была уго­стить всю ком­па­нию выпив­кой.

Парал­лельно на Мас­ле­ницу совер­ша­лись риту­алы, адре­со­ван­ные той части моло­дежи, кото­рой по воз­расту пола­га­лось всту­пить в брак, но она — по каким-либо при­чи­нам — не выпол­нила своего жиз­нен­ного пред­на­зна­че­ния. Моло­дые люди и девушки под­вер­га­лись осуж­де­нию и сим­во­ли­че­скому нака­за­нию, поскольку любое нару­ше­ние и замед­ле­ние соци­аль­ной дина­мики гро­зило бла­го­по­лу­чию всего сооб­ще­ства.

С темой фер­тиль­но­сти чело­века свя­заны и другие обычаи. Это и фал­ли­че­ская сим­во­лика мас­ле­нич­ных кукол-чучел (рус. «мас­ле­ницы», бел. «деда»), уни­что­же­ние кото­рых рас­це­ни­ва­лось как залог буду­щего урожая; и песни эро­ти­че­ского содер­жа­ния, разыг­ры­ва­ю­щие тему кои­туса и про­дол­же­ния рода, ср. кое­гром. песню: «Ешь, хуй, слаще, еби девок чаще, еби девок, еби баб, делай малень­ких ребят!» (РЭФ: 310); и словац. муж­ские танцы žabskа́, žabskу́, вос­про­из­во­дя­щие прыжки и спа­ри­ва­ние лягу­шек; и з.-слав. обычай «брить мужчин», пред­по­ла­га­ю­щий физи­че­ский кон­такт лиц про­ти­во­по­лож­ного пола (ср. устой­чи­вую кор­ре­ля­цию] бороды и усов как типично муж­ских атри­бу­тов с пред­став­ле­нием о муж­ской сек­су­аль­но­сти).

У юж. славян эро­ти­че­ское начало и тема «вос­про­из­вод­ства» чело­века нашла выра­же­ние прежде всего в играх куке­ров и других ряже­ных. Среди пер­со­на­жей мас­ле­нич­ного ряже­ния основ­ное место зани­мают парные маски типа «дед» и «баба», «кукер» и «куке­рица»; посто­ян­ным атри­бу­том кукера явля­ется «фаллос», а основ­ные эпи­зоды игр ряже­ных свя­заны с темой сек­су­аль­ных домо­га­тельств и вос­про­из­вод­ства.

Особое вни­ма­ние в кукер­ских играх и ряде спе­ци­аль­ных риту­аль­ных дей­ствий мас­ле­ницы уде­ля­лось бес­плод­ным жен­щи­нам, При­ходя в дом, где не было детей, кукеры: высоко под­ни­мали вверх дет­скую фигурку и выкри­ки­вали: «Има гу, има гу, жа имаш дица!» [Имей его, имей его, будешь иметь ребенка!]. В ц.-сев. обла­стях Бол­га­рии на мас­ле­ницу разыг­ры­ва­лась ялова свадба ‘бес­плод­ная сва­дьба’: два парня, пере­оде­тые в моло­дых супру­гов, сади­лись в повозку, в кото­рую впря­жены все пой­ман­ные в селе собаки; сопро­вож­дали паро­дий­ную про­цес­сию «кум», «доктор» и другие ряже­ные, при этом «доктор» лечил забо­лев­ших «ново­же­нов». Тема бес­пло­дия про­иг­ры­ва­ется и в речи­та­тив­ных при­го­вор­ках, испол­ня­е­мых на мас­ле­ницу у сербов, ср.: «Ала­лиjа Буба­луа, Koja жена jaловa, нека роди ɧавола» [Алалия, бубаjия, кото­рая жен­щина бес­плодна, пусть родит дья­вола] (КСК 1999:421), в кото­рых бес­пло­дие жен­щины рас­це­ни­ва­ется как зло и грех, нака­зы­ва­е­мые в итоге рож­де­нием непра­виль­ного потом­ства. В Кастав­щиие (Сло­ве­ния) в мас­ле­нич­ный втор­ник без­дет­ным жен­щи­нам, меч­та­ю­щим иметь детей, раз­ре­ша­лось есть спе­ци­аль­ное блюдо supice (хлеб, намо­чен­ный в молоке и яйцах и обжа­рен­ный в масле), кото­рый обычно пода­вали на кре­сти­нах.

Общин­ная кри­тика. У хор­ва­тов, сло­вен­цев, мора­ван, чехов, поля­ков, а также изредка на востоке Балкан (у болгар и маке­дон­цев) на мас­ле­ницу совер­ша­лись риту­алы, пред­став­ля­ю­щие собой форму выра­же­ния обще­ствен­ной кри­тики по поводу небла­го­вид­ного пове­де­ния отдель­ного чело­века и сооб­ще­ства в целом в тече­ние про­шед­шего года (ср. словен. назва­ния этих риту­а­лов: javna kritika ‘пуб­лич­ная кри­тика’, srenjska kritika ‘обще­стве­ниая кри­тика’, vaska kritika ‘дере­вен­ская кри­тика’). В хорв. риту­а­лах общин­ная кри­тика зву­чала в рамках «суда» над Кар­на­ва­лом _ основ­ным пер­со­на­жем мас­ле­нич­ного празд­ника. В послед­ний день мас­ле­ницы устра­и­ва­лось sudenje Катеѵаіа, Fašnlka, Pokladа́. Для этого каждый год к мас­ле­ницы гото­вили новое «обви­ни­тель­ное заклю­че­ние» (testament), в кото­ром в шут­ли­вой форме в адрес жите­лей села вне зави­си­мо­сти от их воз­раста и соци­аль­ного поло­же­ния выска­зы­ва­лись обви­не­ния в воров­стве, пьян­стве, семей­ных неуря­ди­цах, изме­нах и др. Чучело про­во­зили по селу в сопро­вож­де­нии «жан­дар­мов», а затем «судья» зачи­ты­вал обви­ни­тель­ное заклю­че­ние и при­го­вор (οsuda), в кото­ром именно Кар­на­вал при­зна­вался винов­ным во всех пре­гре­ше­ниях истек­шего года, после чего его тем или иным спо­со­бом «каз­нили» (сжи­гали, топили и т. п.). На самом западе Сло­ве­нии в мас­ле­нич­ный втор­ник взрос­лые муж­чины, устро­ив­шись на теле­гах посср­с­дине пло­щади, инсце­ни­ро­вали забав­ные собы­тия из жизни мест­ных жите­лей, осо­бенно напи­рая на то, кто, где и в чем про­ви­нился.

Общин­ная кри­тика на мас­ле­ницу имела место у мора­ван, чехов и поля­ков в рамках обря­дов «похо­рон кон­тра­баса», «казни мед­ведя» и др. Кри­тика мест­ных поряд­ков сосре­до­то­чена в т. н. «заве­ща­ниях басы» (т. е. кон­тра­баса) — про­стран­ных текстах и диа­ло­гах, где высме­и­ва­лись старые холо­стяки и сплет­ники, пья­ницы, довер­чи­вые мужья, а ответ­ствен­ность за все грехи про­шед­шего года воз­ла­га­лась на этот пер­со­наж. У сло­ва­ков в Запуст­ный втор­ник моло­дежь про­сила у вла­стей поз­во­ле­ния устро­ить забаву и «осу­дить петуха на сне­се­ние головы». Петуха осуж­дали на смерт­ную казнь за амо­раль­ное пове­де­ние, кражи, разбой и другие про­ступки и в итоге отру­бали голову. В Познань­ском вое­вод­стве ряже­ный на мас­ле­ницу «мед­ведь», воору­жен­ный нешу­точ­ного раз­мера палкой, гонял по улице встреч­ных, а попав­шихся ему деву­шек коло­тил. При этом окру­жа­ю­щая толпа кри­чала: «Кото­рая хоро­шего пове­де­ния, то пусть она удерет, а кото­рая плохая, то пусть он ей пасть разо­рвет!» (Kolb.DW 9:140).

Ана­ло­гич­ные обычаи харак­терны и для вост. части Балкан, хотя они встре­ча­ются не повсе­местно (Стран­джа, капанцы, Софий­ский край). В Стран­дже муж­чины зажи­гали старую кор­зину, наби­тую соло­мой, под­ни­мали ее высоко вверх на несколь­ких палках и выкри­ки­вали осуж­да­ю­щие реплики про­кля­тия в адрес одно­сель­чан, напри­мер: «Който открадна биво­лите на дяда Стойка, да гори като тоя кош» [Кто украл быков у дяди Стойка, пусть горит, как эта кор­зина]. Сна­чала «выска­зы­ва­лись» самые стар­шие жители села, а после них это имел право сде­лать каждый. Среди выкри­ки­ва­е­мых пори­ца­ний особое место зани­мали так назы­ва­е­мые блуд­ства, осуж­дав­шие неза­кон­ные сек­су­аль­ные связи и супру­же­скую невер­ность. В составе кукер­ских игр общин­ная кри­тика зву­чала в разыг­ры­ва­е­мом здесь же судеб­ном про­цессе. В Маке­до­нии обычаи общин­ной кри­тики (напевање и ниви­кување ‘напе­ва­ние, накри­ки­ва­ние’) в адрес сосед­него села также про­ис­хо­дили вблизи мас­ле­нич­ных кост­ров.

Мас­ле­ница тра­ди­ци­онно счи­та­ется бес­чинно-орги­а­сти­че­ским празд­ни­ком, когда чело­век осво­бож­да­ется от своих обя­зан­но­стей и полу­чает право игно­ри­ро­вать все обще­ствен­ные нормы. Наи­бо­лее заметно эта сво­бода про­яв­ля­ется в эро­ти­че­ски окра­шен­ных риту­а­лах и играх, а также в отно­ше­нии к пище.

У рус­ских наи­бо­лее попу­ляр­ной формой риту­аль­ного орги­а­сти­че­ского пове­де­ния на мас­ле­ницу были обна­же­ние и сквер­но­сло­вие. На Рус. Севере, на Урале, в Сибири в послед­ний день мас­ле­ницы при сте­че­нии народа мужики разыг­ры­вали на улице (на морозе), как «мас­ленка парится в бане». Для этого мужик, изоб­ра­жав­ший мас­ленку, раз­де­вался донага, брал веник, входил в «баржу» или «лодку» и там парился на потеху пуб­лике. Иногда та же сценка при­ни­мала форму паро­дий­ного очи­сти­тель­ного обряда, кото­рому под­вер­га­лись все, кто при­ни­мал уча­стие в мас­ле­нич­ных бес­чин­ствах. Среди орги­а­сти­че­ских мас­ле­нич­ных раз­вле­че­ний в других слав. тра­ди­циях известны и сквер­но­сло­вия, и обсцен­ные шутки, и непри­стой­ные забавы и жесты. У сербов, болгар и маке­дон­цев полная рас­кре­по­щен­ность про­яв­ля­лась в пове­де­нии людей около мас­ле­нич­ного огня и, в част­но­сти, в риф­мо­ван­ных выкри­ках типа болг.: «Олалия, попе, олалия! Една мома одила на плява! Видяла сдна мишка. То не било мишка, а дядова попова пишка!» [Олалия, поп, олалия! Одна девушка пошла за соло­мой. Видела мышку. Это была не мышка, а попов penis] (ФЕ:253).

Потреб­ле­ние пищи и спе­ци­ально обжорство также было смыс­лом празд­нич­ного вре­мени, ибо с его помо­щью моде­ли­ро­ва­лась буду­щая «сытая жизнь», ср. макед. паре­мию Се насте­гал како на Поклади “нажрался, как на мас­ле­ницу”. Тра­пеза на мас­ле­ницу игно­ри­ро­вала все огра­ни­че­ния, свя­зан­ные с коли­че­ством и поряд­ком приема пищи. По бел. обычаю, в послед­ний день мас­ле­ницы надо было есть 7 раз (по числу недель поста); поляки счи­тали, что в Запу­сты «надо было есть столько раз, сколько раз собака махнет хво­стом», и назы­вали это «обжор­ство про запас»; хор­ваты пред­пи­сы­вали в послед­ний день Кар­на­вала есть мясо до 9 раз. Сло­венцы пола­гали, что в эти дни надо есть по 10 и более раз; они гово­рили, что на мас­ле­ницу Pust заби­рает нож из рук хозя­ина и отдает его работ­ни­кам и детям чтобы они могли отре­зать себе самый боль­шой кусок. Вместе с обжор­ством в мас­ле­нич­ных обы­чаях акту­а­ли­зи­ро­ва­лась стихия мате­ри­ально-телес­ного низа, наи­бо­лее выра­зи­тель­ным про­яв­ле­нием кото­рой был мотив «тол­стого брюха». Бело­русы утвер­ждали, что на мас­ле­ницу они обвя­зы­вают брюхо лыком и едят до тех пор, пока лыко не порвется; укра­инцы счи­тали необ­хо­ди­мым доесть в Заго­ве­нье всю ско­ром­ную пищу, не оста­вив ничего: «Хочь пузо роз­дайсь, а Божий дар не останьсь» (ХСб 1894:253). Во Вла­ди­мир­ской губ., как и в других местах, в Про­ще­ное вос­кре­се­нье дети ходили «про­щаться» к крест­ным роди­те­лям, при­нося им в каче­стве уго­ще­ния пирог гро­мад­ной вели­чины.

Свя­зан­ные с пищей мотивы выра­жали также идею пере­хода от ско­ром­ной мас­ле­нич­ной пищи к вели­ко­постной. Ско­ром­ную пищу уни­что­жали (у рус­ских сжи­гали в костре остатки блинов, молока и сме­таны) или гово­рили, что уни­что­жают: «Молоко горит, мясо горит»; уда­ляли за пре­делы куль­тур­ного про­стран­ства: напри­мер, клали ско­ром­ные остатки в кор­зину и вешали высоко на шест (рус.), наса­жи­вали на прут или вертел и вты­кали на крышу под стреху (хорв.); отда­вали «чужим», напри­мер цыга­нам (шума­дий.). Мас­ле­ница была конеч­ной точкой в жиз­нен­ном цикле отдель­ных про­дук­тов — ста­рого молока, мяса, а также вина. Бол­гары рас­ска­зы­вали, в част­но­сти, о том, что про­шло­год­нее вино хра­нится до мас­ле­нич­ного заго­ве­нья, а то, что пере­жи­вет эту дату, пре­вра­ща­ется в уксус. Важное место на мас­ле­ницу зани­мало наро­чи­тое декла­ри­ро­ва­ние отказа от ско­ром­ной пищи, предо­сте­ре­же­ние от се упо­треб­ле­ния, моде­ли­ро­ва­ние пра­виль­ного повсе­днев­ного пове­де­ния. Бол­гар­ские кукеры и другие ряже­ные (напри­мер, баба Рога или баба Коризма, оли­це­тво­ряв­шие Вели­кий пост) в чистый поне­дель­ник обхо­дили дома с дере­вян­ными саб­лями и били детей, чтобы они не про­сили мяса. У болгар в Варне кукеры кри­чали на улицах: «Кто ест яйца?» и гнали тех, на кого им пока­зы­вали. У рус­ских в послед­ний день мас­ле­ницы по деревне возили дровни с шестом, на кото­ром сидел чело­век и кричал: «Молоко грех есть!»

Про­ща­ние с мас­ле­ни­цей завер­ша­лось в первый день Вели­кого поста (Пепель­ную среду или Чистый поне­дель­ник), кото­рый счи­тали днем очи­ще­ния от грехов и ско­ром­ной пищи.

Статья из книги «Сла­вян­ские древ­но­сти», Том III. Лит.: Сок. ВЛКО; Агап. МОСК.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки