АЗБУКА НОВОСТЕЙ

  • Загрузка...
    rss
  • Есть ли в 140 миллионной России человек, способный управлять одной из 3-х ветвей власти – исполнительной?

    Загрузка ... Загрузка ...
  • Видео

  • Мы ВКонтакте

  • Актуальные задачи политических реформ в России

    Просмотров: 71


    18 декабря 2017

    Лекция декана юридического факультета Северо-Западного института управления РАНХиГС Сергея Цыпляева. Тема дискуссии — «Актуальные задачи политических реформ в России».

    Два слова вступительных. Я вообще по образованию физик: теоретическая физика, теория ядра и элементарных частиц, математические методы теории поля, поэтому это предполагает мой взгляд на вещи. Я меньше интересуюсь, может быть, какими-то внешними яркими деталями, а больше существом дела. По политической жизни: в 1989 году избран народным депутатом СССР, членом Верховного Совета, секретарь Комитета по вопросам обороны и государственной безопасности. С 1992 по 2000 — полномочный представитель Президента РФ в Санкт-Петербурге Бориса Николаевича Ельцина, участник Конституционного Совещания. Я просто говорю о том, о чём вы меня потом можете спросить, за что я отвечаю. Сейчас действительно: юридический факультет Северо-Западный институт управления и Совет по внешней и оборонной политике — я член совета; и Комитет гражданских инициатив А.И Кудрина, я тоже член Комитета.

    А теперь к теме. Мы будем с вами говорить об актуальных проблемах политической реформы, то есть государственного строительства России. Многие представляют себе ситуацию, что мы сейчас вот что-то поменяем там в экономике, туда деньги дадим, сюда деньги дадим, здесь винтики подкрутим, чиновников немножко подучим — и все оно само собой пойдёт, не затрагивая политическую сферу. Я думаю, это будет трудновато. Каждый раз, когда мы смотрим вокруг, у нас возникает немой вопрос: страна богатейшая, есть всё — по части территории полезных ископаемых, чего угодно. В общем, достаточно образованный и способный народ — а результат нас совершенно не устраивает. Каждый раз получается совсем не то, чего бы нам хотелось. Если мы попробуем покопаться и уберем все стандартные наши объяснения — там татаро-монголы, потом пошли у нас поляки, немцы, англичане — я там не знаю, можно кого ещё вспомнить, — евреи, саботажники и вредители, масоны, НАТО, Соединенные Штаты — в последнее время у нас как бы один человек всегда, всегда есть кто-то виноватый. Если собрать список, то все время — внешние причины. Да, и «пятая колонна», совсем забыл — вот те проблемы, которые нам не позволяют развиваться. Если мы всё это уберем со стола — эти простые и часто сторонние объяснения, то вдруг мы поймём, что ответ звучит так. У нас, в нашей традиционной культуре, понижена способность к самоорганизации, и это начинается очень издалека, и это постоянно воспроизводится и воспроизводится. Стоит нам казалось бы, смести полностью всю постройку со стола — революция прошла, чистое поле, строй не хочу — что в 1917 году, что в 1991 году. Власть развалилась, абсолютно ничего нет, собираем из отдельных кирпичиков. И дальше через какое-то время идёт самосборка, и мы снова имеем здание под названием «система», под названием «вождь и племя» — я так это называю. Мы постоянно воспроизводим одну и ту же социальную модель, весьма архаическуюи весьма примитивную: «вождь и племя».

    И в результате, куда бы мы ни сунулись, мы видим одну картину. Есть непогрешимый несменяемый вождь и вокруг него племя. Что нельзя в племени? – В племени невозможно возражать, спорить с вождем, и самое страшное: разномыслие не допускается — причём само племя не допускает. И вторая вещь, которая происходит, самая страшная, табуированная: любая претензия кого бы то ни было на место вождя — это вообще потрясение основ, это вызов, это страшное дело. Он несменяем, он непогрешим. Объяснение всегда одно: это биологическая вещь идущая — вот соседнее племя, угроза — они придут, захватят наших коров, наши источники, наших женщин, и поэтому мы должны всё время готовиться к обороне, а может быть, лучше заранее с ними разобраться, и поэтому у нас разномыслие подавляется, полное единство. Причём эта модель касается не только верхнего политического эшелона. Вот это такое же мы сегодня видим в политике, в экономике, в науке, в культуре. Я постоянно имею дискуссии с представителями наших культурных структур, которые говорят: не, ну как же можно, чтобы этот человек ушёл со своего поста, ну он же такой великий… Я говорю: ну и что? А сколько великих и способных оказалось подавленными, потому что вы не даете им двигаться. Вот эти две позиции: как мы можем развивать разномыслие, как мы можем развивать конкуренцию, как мы можем развивать самоорганизацию, и как мы обеспечим сменяемость, то есть движение поколений — вот эти все глубинные вопросы стоят сегодня на повестке дня и надо понимать, как их решать.

    Я начну очень коротко по каждому из них. Проблема самоорганизации. Нырнем в нашу историю. Один раз, наверно, мы на нашей такой более или менее исторической памяти видели, как это возможно сделать. Царь-освободитель Александр II — он за 17 лет произвел такое громадное количество реформ, что сейчас нам даже трудно представить. Это уничтожение военных поселений, это отмена белого рабства — крепостного права, это судебная реформа, это земская реформа, это реформа статистики, это военная реформа, это реформа высшего образования, реформа среднего, и ещё реформа городского самоуправления. Вот только то, что я перечислил, загибая пальцы. Он понимал, что развитие надо запускать снизу и по-другому невозможно. И были, как вы знаете, созданы земства, которые существовали в России до 1917 года, несмотря на жуткое сопротивление Александра III и Николая II, они практически обеспечили запуск энергетики развития. Сегодня, когда мы смотрим на эти времена, нам даже трудно представить, что было сделано. Вот создание земств — 1864 год. В это время в стране практически нет школ — вообще. То есть 90% населения просто неграмотное. Я могу сказать, что даже когда уже происходило во времена Советской власти — у моей бабушки проводили коллективизацию в Новгородской области вот здесь — это одна половина моих корней, — то выбрали самого образованного человека, чтобы стоял во главе колхоза, — баба Шура, у неё было 4 класса земской школы. Это был самый образованный человек на всю деревню при создании колхозов. Так вот, с нуля эти земства смогли довести состояние, что к 1917 году в стране была построено 40 тысяч школ. Если посмотреть на бюджет, который был в земствах — а люди понимали, что нужно на местах, они не ждали, что им расскажут сверху, они просто смотрели и видели жизнь. Они понимали, что первое — это образование, и 27% бюджета шло на образование; вторая позиция — это медицина, и 20% шло на здравоохранение. Земский врач, земский учитель, земские школы, земские больницы – всё, что мы ещё сейчас используем по всей стране — это было сделано всё тогда. Некоторые исследователи вообще считают, что в тот момент в земствах было 60% совокупного сбора налогов; 20% собиралось на уровне регионов и 20% — в царскую казну. То есть там были деньги, там были полномочия, там была инициатива людей, они хотели переделать страну. Создавались школы. Да, четыре класса всего лишь были школы исходные — там Закон Божий, русский язык, математика и история – всё, что преподавалось, но потом пошли агрошколы, то есть учреждения, которые начали улучшать агротехнику, начали улучшать сельское хозяйство; земства начали работать с собой — самодержавие забеспокоилось. Им запрещали публиковать даже свои записи дискуссий и более того — им даже запрещали встречаться, организовывать какие-то совместные действия. Потому что они понимали, что вот снизу начинает идти самоорганизация и она требует представительства, она требует парламента. Из земского движения вышла партия конституционных демократов — она практически была основана на земском движении. И вот эта мощная энергия дала нам и бизнес, крестьяне пошли работать, и появились люди, которые вдруг, откуда ни возьмись, которые в состоянии управлять страной — оттуда пошли кадры, оттуда пошла энергия. Конечно, если посмотреть, земства держали на себе всё, это вот теперешнее местного самоуправление. По существу, все вопросы повседневной жизни они решали — вплоть до снабжения продовольствием. Это не царь занимался, хлеб привозил — всё делали земские управы, чиновники; собирались собрания — интереснейшее время, интереснейшая фаза. Это всё дало гигантский толчок в стране. Страна, в общем-то, неслась вперёд на громадной скорости, проценты роста превосходили американские. И считалось, что всё – Россия, всё у неё хорошо, вот это сейчас пойдут следующие шаги и дальше всё будет замечательно. Но мы знаем, что благодарное общество ответило, и понятны, правда, причины: семью покушениями на Александра II — седьмое было успешное, храм Спаса на Крови стоит ровно над тем местом, где он был убит, соответственно, террористами. Причём поведение царя: первый террорист пошёл с бомбой, бомбу выронил, и у него она выпала, взорвалась и оторвала ему ноги. Нормальная сейчас охрана дала бы команду срочно уезжать, с дикой скоростью снося всё на этом месте. Царь приказал остановиться и пошёл посмотреть, не надо ли чем-то помочь этому пострадавшему человеку. В этот момент пришел второй террорист – конечно, там всё дублировалось, бросил очередную бомбу под ноги царя, и царь погиб. Как ответило в целом общество на реформаторов, на освободителя — это тоже надо понимать. У нас весь город заставлен памятниками Петру I, и вы нигде не найдете памятника Александру II, царю-освободителю, который дал нам свободу, потому что мы не понимаем этой ценности. Есть один памятник в селе Путиловов Кировском районе — там жили свободные люди, поставили бюст тогда, и он пережил их. И где-то, говорят, есть в университете, но я пока ещё внутри этот памятник не нашёл. Вот эта вещь — запуск самоорганизации, создание снова запуска местного самоуправления. Я считаю, что это вообще главная политическая задача для страны на ближайшие десятилетия. Если этого фундамента местного самоуправления повсеместного с участием людей, с деньгами, с полномочиями, не возникнет, то ничего не произойдет.

    Теперь представление, как сейчас выглядят деньги. Общий объем денег, в бюджет собранных. Федеральный центр забирает 65-70%, субъект Федерации — 20%, местному самоуправления остается 5-10% денег. Вот 60% — проклятое царское время, 5-10% сегодня. И понятно, чтобы там люди ходят с протянутой рукой — вы выбрали мэра, он идет просить деньги сверху, другого механизма нет. Давайте попробуем за ближайшие какие-то, я не знаю, опять же годы, десятилетия, сделать хотя бы не так, как при Александре I, а так: 1/3 федеральный бюджет, 1/3 региональный, 1/3 местный. Но это потребует невероятной политической воли класса в целом и людей, и желания, потому что это означает, что бюджет федеральный надо сократить вдвое. Вы можете представить, что это будет. Это делать надо только медленно-медленно-медленно, жесточайшим образом пересматривая все эти вопросы, которые сегодня решаются наверху – якобы, а должны решаться там, потому что там люди — они знают, как жить, они знают чего делать.

    Вот в этом смысле поговорю про местное самоуправление. Могу сказать, какая наша болезнь ещё, которая нас постоянно тащит не туда. Мы привыкли считать, что централизованное и одинаковое — это лучше чем децентрализованное и разнообразное. И при прочих всех вещах всегда считаем: нет, ну давайте всё это сделаем, отрегулируем во всероссийском масштабе. А почему, собственно? Страна разнообразна, почему нельзя отдельно здесь, отдельно здесь, отдельно там? Я вам расскажу одну историю. ХХ съезд ВЛКСМ, выступает первый секретарь комсомола Туркмении, тогда был такой Язгельды Потаевич Гундогдыев — я потом с ним общался, у него трагическая судьба, поэтому я запомнил это имя отчество и фамилию на всю жизнь. И он, такой весёлый парень говорит, что вот ЦК Комсомола присылает нам указание отправлять комсомольцев в деревню и докладывать, сколько комсомольцев мы отправили в деревню. Нам всем понятно: деревня обезлюдела и надо посылать, это всё делать. А у нас, он говорит, в Туркмении, ситуация ровно обратная — у нас полные деревни молодёжи, у нас там безработица, и наша главная задача вытащить этих ребят из деревни — либо в город на работу, либо учиться. Так я, говорит, что делаю — объясняет Езгельды: я отправляю ребят из деревни в город, а в Москву отсылаю отчёт, как будто этих ребят отправил из города в деревню. Горбачёв смеётся, все смеются — а вообще надо плакать, потому что вы понимаете, что вы пытаетесь из центра ручным способом управлять всей страной, а это невозможно, потому что страна крайне разнообразная, и вы должны понимать, что должны проблемы решаться максимально низко.

    Вот это вторая проблема, с которой мы сталкиваемся: нам нужно провести серьезную децентрализацию, наполнить полномочиями местное самоуправление, наполнить полномочиями регионы и очень сильно сократить возможности и т.д. федерального центра. Это тяжело приходит в голову москвичам и петербуржцам, потому что мы уверены, что мы же самые умные, мы же должны страной руководить, а они там без нас чего наворотят, они там всё украдут, и тогда и т.д. и т.п. Я обычно говорю: знаете, когда все решения вы собрали в центр и туда собрали все деньги — вот это самый лучший способ всё украсть — когда люди не видят непосредственно на местах, что происходит с их бюджетами. Чем дальше вы уносите центры принятия решений, тем в большей степени вы содействуете тому, чтобы эти решения были тайными. Этот централизаторский зуд, конечно, у нас ужасный. Наша Конституция — мы будем сейчас неоднократно возвращаться, написана из идеи уже того, что власть идёт снизу. Вот когда люди рассказывают какие-то варианты идей, я сразу пытаюсь понять, какая схема у него в голове. Либо он считает, что власть идет снизу вверх — так как написано в Конституции, что единственным источником власти и носителем суверенитета у нас является народ. Либо он думает, что вся власть идет сверху — вот у нас есть самодержец, и он там дальше, федеральный центр, всех казнит и милует, дает полномочия. Федеральный центр говорит, чего регионам можно, чего нельзя. В Конституции написано по-другому. У нас сказано: вот есть федеральный центр — вот его полномочия; вот есть регионы — вот их полномочия; и вот есть местное самоуправление — и вот их полномочия. При этом четко сказано, что местное самоуправление не входит в систему органов госвласти и чётко сказано, что органы госвласти в субъектах должны формироваться ими самими. Это написано прямо в Конституции. У нас Конституция построена на идеях горизонтали, на идеях разграничения полномочий между уровнями. Мы всё время думаем о вертикалях, пристроенных везде где только можно.

    Вот это та проблема, с которой нам придется сталкиваться — что нам нужно строить институты и вводить в свою голову, что нужно давать возможность людям инициативы, нужно децентрализовывать. Парадокс заключается в том, что вот говорят: сепаратизм — чем больше вы централизуете страну сверх определенного разумного уровня, тем больше вы ее готовите к развалу. Это история Советского Союза — когда централизация принятия решений — сколько должен стоить билет в кинотеатр на Сахалине, принималось в Москве, кончилось тем, что все части захотели уйти из этого сумасшедшего дома, когда вам диктуют всё  — стоимость гвоздя и т.д. и т.п. Вот это вот ирония судьбы и диалектика. Если вы слишком всё унифицируете и централизуете – считайте, что вы готовите страну к развалу на отдельные части.

    И ещё одна проблема, которая, наверное вам больше понятна, она очень плохо решается нами. Ясно, что человек смертен. Обычно это очень неприятное открытие для диктаторов. Они все живут и ведут себя так, как будто они бессмертны. С какого-то момента я уже по многим руководителям вижу, как человек стал вести себя, как будто он бессмертный фараон. Ну, например, любое строительство дворцов. Если вы понимаете, что вы смертны — это бессмысленная затея. Это означает, что вы считаете, что вы будете жить вечно. И каждый раз мы видим, что любой диктатор, начиная стареть, начинает поощрять исследования по продлению жизни, по бессмертию — это было практически во всех странах. И вот этот биологический закон требует, чтобы происходила вовремя смена поколений. И вот эта штука нам тоже абсолютно не удаётся. Куда бы мы ни пришли — опять непогрешимый несменяемый лидер, он уходит только одним способом — он уходит, только уходя из жизни физически, только смерть останавливает его. Причём я могу так вам сказать: нам кажется, что же это все понимают. Ничего подобного. Как только дело доходит до лично вас или до какой-то другой сферы, человек говорит: нет, ну как же можно!..

    Я только что провел, можно сказать, смелый эксперимент. У нас на факультете мы запустили выборы старост. Выборы старост происходят много где. Но в положении записали одну интересную вещь: что староста избирается на год, и он не имеет права переизбрания. Каждый год — новый староста, сменяемость власти. Я вам доложу — это была история… Восстала вся традиционная культура. Но мы с большими дискуссиями прошли через ученый совет факультета — там обычное единогласие, здесь были возражающие. А самой тяжелой вещью был разговор с действующими старостами. Я говорил с ними 2, 5 часа. Они мне рассказали всё, что мы слышим в наших газетах. И что они самые лучшие, раз их выбрали, и что больше никого нет, и никто не хочет; и что вообще это такая сложная работа, что ее не освоить; это что ж — каждый раз новый — ну можно хоть два года; нет, но зачем же нам менять старосту на последнем курсе; а вот мы так устроим, что мы старосту изберём, а я всё равно буду руководить, давайте мы устроим тандем. Я говорю: пожалуйста, это ваш вопрос. Они говорят: а мы вообще не будем избирать старосту, потому что вот тогда так. Ну, тогда мы распустим вашу группу, расформируем. Это означает, что вы попали не в тот ВУЗ, потому что юристы — это те люди, которые должны организовывать жизнь общества, это центральная группа профессиональная, которая строит всю систему законов сегодня, и т.д. и т.п. Если вы не понимаете выборность, не понимаете сменяемость, то тогда вам надо в другое место. И я скажу, что это происходит очень тяжело. Самая рафинированная интеллигенция не понимает этой вещи. Я вам приведу простой пример. Союз театральных деятелей. Выступает со своей речью Константин Райкин, произносит зажигательную речь о том, что цензура; о том, что это недопустимо и т.д. — ну как бы все необходимые вопросы, связанные с либерализмом, вот. А после этого — этот же Союз театральных деятелей очень тихо и незаметно делает совершенно оглушительное действие, которое мы даже не заметили. Они избрали председателем своего совета известного режиссера и актера Александра Калягина на пятый пятилетний срок. У меня больше нет вопросов к этой организации и к этим людям. Ребята, вы в своём интеллигентном кругу не в состоянии запустить нормальные демократические вопросы, вы не в состоянии сделать то что вы хотите, чтобы происходило кругом — что вы требуете от строителей, от дальнобойщиков, от торговли чтобы они вам демократию отстроили! Вы себя не можете. Кто вас заставил это сделать? Вас никто это не заставил — у вас так голова устроена.

    Вот это самая тяжелая штука, к которой я сейчас буду переходить, вот все эти позиции, которые обсуждаем: что проблема не в тексте Конституции, которая у нас очень хорошая, я готов обсуждать и т.д. Проблема не в том, что там какие-то полномочия. Проблема в том, что мы так понимаем жизнь. И куда нас ни приведи, мы делаем вот эти вот конструкции. Поэтому я хочу, чтобы мы начинали понимать, что проблема лежит не только в том, что просто надо одного царя заменить на другого — и все будет прекрасно. Проблема вот в этой голове. Максимилиан Волошин в 1919 году написал (я люблю цитировать — несколько цитат, вот самая короткая), что «не в первый раз мечтами о свободе мы строим новую тюрьму». Потому что мы так привыкли, нас оставить — мы начинаем это воспроизводить. Вот это самая главная задача и главная загадка. Мы понимаем, что мы сейчас с вами какие-то государственные моменты обсуждали, я сказал — вот сменяемость власти.

    Еще хочу два слова сказать по сменяемости. Конечно, традиции очень разные. Вот я с изумлением прочитал в свое время — и мне запало в душу, что Альберт Эйнштейн покинул заведование кафедрой в Принстоне, Принстонском университете потому, что ему исполнилось 65 лет. И это абсолютный закон. Никакой возможности оставаться в административной должности после 65 лет — даже если вы Альберт Эйнштейн, потому что должны приходить следующие поколения, и это должно происходить. Иначе вы начинаете играть в такую известную игру. Знаете игру «Царь горы»? Если у вас нет ясного понимания, что вы должны уйти, то вы на уровне инстинкта начинаете уничтожать любых возможных претендентов. Физически — как в случае со Сталиным, либо морально, или там организационно, вы стараетесь, чтобы он ушел, вы его подавите, вы не дадите ему вырасти вместо того, чтобы его готовить себе на замену. Вот что означает отсутствие подобных сроков. Я могу сказать, что это один еще из заветов Дэн Сяопина – третий, — когда он обсуждал все свои вещи какие делал, говорил: Мао был великим человеком, 2/3 у него хорошего, 1/3 плохого — они всё это решают очень четко, почему, говорит 1/3 плохого — потому что он очень долго находился у власти. И поэтому даже Китай внутриэлитным способом без всяких там надписей и демократии решил: два срока по 5 лет — и идёт полная замена. И сейчас мы понимаем, что ещё один них был и сейчас есть термин, или условие неформальное — это внутриэлитно, даже без всяких выборных дел, они понимают, что иначе они просто не выдержат, как партия, они потеряют власть целиком. Они посмотрели, что у нас происходило. 68 лет — ты обязан уйти из всех органов руководящих. Вот сейчас они на съезде избрали снова постоянный комитет Политбюро CK КПК — пять человек покинуло, ушло — и пришло пять новых. И принцип один: все те, кто пять ушли — они вот уже за это время превзошли 68 лет. Всё. Даже ближайший человек, который боролся с коррупцией, главный организатор борьбы с коррупцией — Ван Цишань ушел, потому что ему 69 лет. Анам сказали: ну, как же можно — такой человек, и вот его вывести, но он же так нам нужен. Нет, этот механизм. В Китае очень сильно дискутируют, сможет ли или пойдет ли на нарушение заветов Ден Сяопина Си Цзинь Пин, и попробует ли он пойти на третий срок. Поскольку никто не увидел сейчас в составе явной понятной пары приемников, но внутри общества считается, что нет — это завет Дэн Сяо Пина, и надо выполнять. Десять лет — следующий. Сейчас пятое поколение руководителей. Это уже осознал даже Китай. Нам, к сожалению, это система даётся очень тяжело. Но у нас есть пример, конечно — рядом Назарбаев и Казахстан. Там Конституция менялась уже неоднократно — она менялась постоянно. И два срока появлялись, и два срока убирались, и два срока возвращались. Теперь сейчас, знаете, там такая схема: сказано, что — да, президент имеет право избираться только два срока подряд. Но это правило не распространяется на первого президента. Можно подумать, что второй после этого не переделает под себя. Сейчас Назарбаев уже на шестом сроке, и все понимают, что никаких вариантов, кроме как окончания с окончанием жизни. Я не исключаю, что мы пойдём по той же дороге — в силу того, потому что традиции у нас ровно те же. Поэтому как бы надо быть готовыми к этому развитию. Вот это проблема срочности и сменяемости власти — она стоит ребром. Причём это не только говорю там, это означает, что во всех сферах — в науке, в культуре, предстоит, сжав зубы и руки, установить сроки обязательного возрастного покидания — независимо от ваших заслуг, административных позиций, а во многих вещах определять количество сроков выборных, в которых вы можете пребывать — и никаких исключений, даже для Эйнштейна. Вот это та проблема, с которой, я думаю, тоже будем мучиться довольно сильно и довольно длительное время.

    И ещё одна проблема, с которой пока тяжело. Мы все помним и знаем, изучаем раздел Конституции под названием «права и свободы человека и гражданина». Он выписан у нас достаточно неплохо. Есть одна сложность. Мы пошли по дороге – какой? Два варианта было: либо написать немножко прав человека и сказать, что никто не имеет права их вообще даже трогать и ограничивать и регулировать — так как сделано в американской Конституции — «Билль о правах», 10 поправок. Когда вы читаете, что Конгресс не имеет право издавать ни одного закона, ограничивающего свободу слова и печати, ограничивающего право мирно собираться без оружия и заявлять правительству свои просьбы. И первая позиция — не имеет право устанавливать обязательную религию, либо ограничивать исповедание какой бы то ни было религии. То есть вообще — вообще нельзя устанавливать ни одного закона. Вот тогда таких позиций должно быть немного. Мы прописали широкий спектр возможных позиций прав и свободы человека, описав довольно широко, так как сегодня это всё выглядит во всевозможных декларациях ООН. Но тогда надо устраивать регулятор, потому что это надо ограничивать, это реально необходимо по многим позициям. Ну, например, свободный выезд за границу — он ограничивается, если вы работаете с секретностью. Конечно, когда исходная делалась Конституция, никто не считал, что законодатель будет злонамерен. Но законодатель сейчас так крутит ручку в сторону нулевого, полной остановки, что мы видим, что значит, значительное количество позиций ограничивается теми или иными законами. И с одной из позиций вам, понятное дело, придётся очень серьезно скоро столкнуться. Именно из-за этого регулятора прав и свобод Конституции.

    Чтобы являлось бы противовесом, чтобы не давало крутить эту ручку так далеко законодателю — это всегда то, что сами граждане считают для себя это важным. И они говорят: стоп-стоп-стоп, нельзя нам ограничивать ни свободу слова, ни свободу собраний и т.д. и т.п. Все опросы, которые проводятся много-много-много лет, и которые приходится смотреть, к сожалению, пока говорят о том, но это в силу практики, опять истории, что граждане очень невысоко ставят для себя эти все политические ценности. И, в общем-то, не очень готовы выходить за них, так сказать, высказываться, и требовать, и настаивать, и спрашивать у будущих депутатов: вы будете нам обеспечивать это? Нет, они, скорее всего, спросят? обеспечите ли вы нам какие-то льготы, а что у нас будет с этим, какие вы нам сделаете цены. То есть экономико-финансовые вопросы стоят гораздо более высоко, чем базисные права и свободы человека, которые пока не стали нашей кровью и плотью. Если попытаться сформулировать: я не верю в несколько чудес, которые сегодня обсуждаются. Вообще Бердяев писал, что ожидание чуда есть одна из слабостей русского народа. Чудо первое. Цены на газ и на нефть неожиданно поднимутся, у нас все опять станет хорошо. Это общее разделяемое ожидание — от правительства до простого рабочего. А что, если нет? Прошлая пустыня нефтяная продолжалась 16 лет, нефть рухнула в 1986 году в 2,5 раза — она была на максимуме в 1979-1980 гг., вы помните — тогда мы проводили Олимпиаду, вводили войска в Афганистан, закладывались сериями военные лодки, баллистическими ракетами. Потом нефть пошла вниз, мы просто не понимали в 1986 году — она ушла в 2,5 раза в сопоставимых ценах, упала ниже 20 долларов и лежала там 16 лет. И только в 2002 году она начала расти. То есть в принципе мы можем ожидать, что сейчас нефтяная пустыня может оказаться 16 лет, а может, и больше. Этого вам никто не предскажет. Надеяться только на цену на нефть не приходится. И еще очень короткое утверждение по цене на нефть. Если брать объем нефти, приходящийся на душу населения в условных единицах топлива, то я скажу, что Норвегия — это 35 тонн (нефть и газ в условных единиц на душу населения), 60 с лишним в Катаре, 29 — Саудовская Аравия, 7 – Венесуэла, 2-3 тонны — Россия. То есть это означает, что на нефти и газе мы не проживем, на всех не хватит, очень понемножку получится. Когда мы собираем все деньги, нам кажется, что их очень много. На самом деле, если разделить всё на граждан, то получается по чуть-чуть.

    Второе чудо, в которое я не верю. Я не верю в чудо — доброго царя, что как всегда: вот только завтра придёт добрый царь — и всё он нам наладит, исправит, и мы вдруг изменимся. Вчера чиновник воровал — а сегодня он играет на скрипке и исполняет вам полонез Огинского. Это не произойдет. Это, в самом деле, очень длинная и сложная вещь.

    И третья вещь, которую я тоже не считаю — это более интеллигентское ожидание чуда: мы завтра перепишем Конституцию — и сразу всё будет по-другому. Я говорю: слушайте, мы уже прожили 4 года при парламентской республике — вам понравилось? Все говорят: когда мы жили при парламентской республике? Ну как же: вы что – забыли? Ничего не решающий президент, который нам только рассказывает истории, показывает дорогу, полновластный премьер-министр, опирающийся на правящую партию в парламенте, который имеет большинство. Для полной картины не хватало только одного: чтобы у министров был бы депутатский значок и депутатская неприкосновенность. Аплодисменты от товарища Улюкаева. Вам это всё понравилось. Они говорят: нет, ведь при парламентской республике всё будет совершенно по-другому. А почему? Вот так ровно и будет. Только просто избиратели лишатся права голосовать за президента — они будут выбирать только парламент. А дальше мы найдём вождя. Просто вождем будет премьер-министр. Мы снова зададим вопрос: кто у нас вождь, и вокруг этого всё будем строить.

    О Конституции два слова скажу. На самом деле проблема в том — для нас она написана на вырост. Да, там есть свои неприятные и слабые места, я готов это обсуждать. Это, конечный результат политической борьбы, которая происходила. Конституция выходит опаленная из битв. Но в целом мы ещё далеко, далеко не освоили. Если вы возьмете текст, я всегда задаю этот вопрос и всегда почти получаю неправильный ответ. Самая сильная власть, по нашей Конституции, это парламент. Тот, кто устанавливает законы и тот, кто утверждает бюджет — это всё. Но те люди, которые там сидят, либо не хотят и не могут этой властью пользоваться. Так вопрос не к тому, что написано, а вопрос, что за люди работают, и как они работают, и как они ориентируются, и как они строят. И вот эта проблема: как сегодня нам вместо нации верноподданной превратиться в нацию республиканцев, — она является центральной, которую мы обсуждаем. Республиканец — это тот человек, который твердо стоит на своих ногах, который не ждет ничего, ни от какого царя. Он знает, как организовать жизнь — мы все соберемся, договоримся, как мы организуем безопасность, кто у нас будет обеспечивать, как у нас будут работать школы, что у нас тут будет с пожарной и т.д. У нас полномочия, деньги, знания и способность организовывать жизнь. И мы добьемся, чтобы у нас был контроль над налогами, контроль над бюджетом, и т.д. и т.п. Ничего лучше, кроме, конечно, вот если посмотреть по миру — контроля граждан за близлежащими властями, не происходит. Никакой контроль сверху нигде практически никогда эффективно не работает. Поэтому я бы сказал, что это, конечно, колоссальная задача. Это не на один избирательный цикл. По каким-то частностям — мы с вами поговорим, и на первый взгляд кажется, что она неразрешима, что это вообще невозможно поднять.

    Но я всегда говорю следующую вещь. Давайте посмотрим на два числа. 1265 и 1906. Какие есть версии по этим двум числам? 1265 — это начал работать английский парламент. 1906 — это начал работать наш парламент. 600 с лишним лет дистанции и мы ее нагоняем. Понятно, что за один день это сделать невозможно. Это очень не хочется слушать молодому поколению. Мне тоже всегда хотелось, что мы сейчас должны всё сделать сразу в 1989 году. Но потом приходит понимание, что эту дистанцию в один прыжок не преодолеть. Да, мы сделали грамотные шаги, и то, что сегодня не такая Конституция, что была раньше, и по многим позициям мы сильно продвинулись вперед. Мы могли бы еще дальше продвинуться, но дальше начинает мешать вот эта «коробка», которая говорит: нет, но мы же привыкли так жить, а по-другому мы жить не умеем и не хотим. В мире не только мы эту дистанцию преодолеваем, мы видим более-менее успешных. Возьмите Германию, 1918 год — это страна, которая была империей до 1918 года, к 1914 году они подошли в состоянии, — это описано в книгах, — страна, которая считала себя в кольце врагов; они верили, что они находятся в окружении, они находились на подъеме, но тем не менее, что Франция, Россия, Антанта — аналог НАТО, их обязательно уничтожит. И поэтому Генеральный штаб посчитал и настаивал на том, что Германия должна готовиться к самому худшему, что промедление смерти подобно, что только вот Россия достроит железные дороги в 1917 году на французские кредиты — и тогда всё, и тогда уже они точно на нас нападут. Поэтому нужен превентивный удар – что, собственно, и произошло в 1914 году, а потом и в следующий заход. И Германию учили всем миром два раза. Серьёзно, с дубиной по голове, как надо себя вести. Очень дорого обошлось обучение Германии — в том числе и всем окружающим — но ничего, они научились. Я надеюсь, что мы в состоянии научиться более простым способом, без германских примеров. Тем более, что когда говорят: ну как же, вот у нас традиция, — я говорю нет-нет, у нас была одна точка в нашей истории, которая являлась критической точкой. Мы могли пойти туда, мы могли пойти сюда. Эта критическая точка — это сражение на Шелони, которую мы даже иногда и не обсуждаем. Это война — битва между ордынской Москвой и самоуправляемым Новгородом. Пришел Иван III, а в Новгороде дискуссия. Одни говорят, что надо отстаивать нашу свободу; другие говорят: может, давайте ляжем под твердого царя. Ну и пока дискутировали, конечно, на Шелони они проиграли. В нашей гражданской войне самоуправляемый демократический Север, который был отстроен на лучшем уровне по сравнению даже с Европой — он проиграл Югу, в отличие от американской Гражданской войны. Но это означает, что традиции у нас были, 450 с лишним лет функционировало самоуправление в Великом Новгороде и Пскове. Нам есть на что опереться, просто надо опираться на нужные скрепы. Потому что у нас есть разные скрепы в нашей истории. Одни говорят: вот нет, даёшь вот это, а другие могут сказать: а вот это тоже наша история, и мы не какие, так сказать, не люди безродные — вот это всё наш опыт. И вы знаете, кстати, между прочим, я думаю — многие были в Новгороде, видели памятник тысячелетию Руси? Видели. Там стоит колокол  — на нём вокруг вся история, там есть все цари — за исключением одного. Даже царская власть понимала, что поставить в Новгороде памятник с Иваном Грозным невозможно. Иван IV всё равно не доверял самоуправляемому Новгороду, прислал туда карательную экспедицию и уничтожил всех все роды, которые были самостоятельные и сильные. Там просто была применена тактика геноцида — как писали летописцы, Волхов был красный от крови. Вот это так сражались, так решалась судьба самоуправления и свободы на Российской территории тогда. Но, тем не менее, традиции были, и вот этот колокол, который там стоит – считайте, что это наш колокол свободы, стоящий в Новгороде. Поэтому я хотел бы пожелать — вот мы свою дистанцию, наверное, в уже значительной степени прошли, я пришел в политику активную в 1989 и 11 лет отдал, что называется, работе в государственных органах. Сегодня в значительной степени предпочитаю участвовать именно в общественных дискуссиях, просветительских и прочих проектах. Я надеюсь, что следующее поколение шагнет дальше и будет гораздо успешнее. Вот я хотел бы вам пожелать, чтобы вы нас в этом отношении потом сильно превзошли и сказали: ну, вот видите: мы сделали гораздо больше. Иногда кажется, что ничего нельзя сделать — вот идет-идет реакция, а потом вдруг ни с того ни с сего возникает какая-то такая ситуация, возникает энергетика, приходит новое поколение, которое говорит: а собственно, почему нельзя, а мы сделаем — и у них получается. Я хочу пожелать, чтобы у вас всё получилось. Спасибо. А теперь вопросы

    Романовы проиграли, потому что продавали хлеб, который играл тогда роль нефти, не кажется ли Вам что история повторяется?

    Нет, Романовы проиграли не потому, что они продавали хлеб. Россия действительно продавала товары на экспорт, и в значительной степени за эти товары покупала высокотехнологические продукты. Так жили очень многие. Средние века. Абсолютный лидер мира до 1500 года — кто? Китай, он на 1000 лет раньше овладел бронзовым литьем, на 100 лет раньше овладел производством бумаги, чем Европа, на 80 лет раньше начал строить шлюзы, и процесс был такой, что вся Европа везла туда золото, серебро — а оттуда везла товары: бумагу, фарфор, порох и т.д. и т.п.. Так кто выигрывал на этом? Тот, кто продавал эти товары или тот, кто покупал? Я думаю, что продавать товары — это очень выгодная штука, если вы их нормально делаете. Посмотрите сейчас. Когда Китай стал подниматься? Когда Дэн Сяо Пин реализовал первый свой завет, который звучит так: что ни одна страна мира, независимо от внутренней политической организации, не может осуществить модернизацию, если она проводит политику закрытых дверей. Это он сказал в 1977 году — а еще до нашей перестройки ого-го! — и открыл страну. Сейчас у них основной драйвер экономики был — это продажа товаров на экспорт. Вы видите, что творится. Они завалили мир товарами, но в результате в обмен они покупают всё, что им необходимо, включая заводы, технологии, и строятся, и гонят вперёд со страшной скоростью. Так продажа товаров, это всегда выгодно, если только вы, конечно, не занимаетесь — чем? продразверсткой, экспроприацией и забираете товары насильно. Если наш российский крестьянин продавал товары в Европу — хорошо. В чём проблема Николая II? Первое: и Александр III, и Николай II категорически не желали никаких перемен, они желали сохранять самодержавие так, как оно было при царе Горохе, когда страна была крестьянской. У вас идёт взрывное развитие капитализма, вы обязаны вносить изменения в вашу систему. И главная ошибка, которую совершил Николай, мы даже не знаем, как это произошло, когда он принял решение фактически вписаться в конфликт вокруг Сербии, который закончился Первой мировой войной. У него была возможность вписываться/не вписываться — есть записка Петра Дурново, который был архиправым — он был министром внутренних дел в правительстве Витте и бился с Витте, чтобы его убрали. А когда закончилась правительство, он ушёл в Госсовет и руководил фракцией самых правых. Он написал вот такое письмо царю в феврале 1914 года, что России ни в коем случае нельзя вступать в войну с Германией, что это закончится катастрофой — и России, и Германии, и во что это выльется, и почему мы не готовы, и что надо делать. Долгое время этот документ считался, в общем, выдуманным фальсификацией, потому что все говорили: ну не мог же человек так всё предвидеть, вот такое ощущение, что вот он просто смотрел и всё понимал. Потом нашли соответствующие документы в архиве и сказали: да. Какова реакция царя на письмо? Неизвестно. Мы помним, что он постреливал по воронам, очень волновался за судьбу семьи, он был человеком негосударственным — это совершенно понятно, и судьба семьи его волновала гораздо больше, чем судьба страны. Он принял решение. – мораль, в чём была задача: ну как же, мы же должны славян защищать — раз; и второе — мы должны же решить свою главную задачу: овладеть проливами Босфор и Дарданеллы и овладеть Константинополем. Это была идея фикс царского режима — овладеть проливами. Ну, вот и овладели. Война 1914 года надорвала экономику, она не выдержала мобилизационно, и кончилось это крахом. Крахом кончилось не то, что как сказать вам — хлеба не было, а то что хлеб не приехал. Вам достаточно прекратить поставки хлеба в Петербург и в Москву — и вот завтра будет революция, это только и всего. Но когда у вас экономика приходит в хаос, и когда вот непонятно, что происходит с деньгами, а потом умные царские головы принимают решение заморозить цены на зерно, то крестьянин свободный говорит: нет, я пока подожду продавать, потому что я не понимаю: чего это мне цену навязывают, и непонятно, что будет дальше с этими деньгами, поэтому я его придержу. Ну и придержали. А зерно же поставляли муниципалитеты — я же говорил в первой части. Не стало зерна на рынке — возникла революция. Так это всё внутренние решения, а не потому что продавали куда-то.

    Как в наших условиях можно вырастить поколение без паттерна «вождь и племя», ведь старое поколение всегда будет этому противиться?

    Я скажу, что это не простая задача. Но для этого происходят две вещи. Во-первых, я считаю, что сейчас поколение молодое будет более образованным, чем предыдущее всё равно в среднем; и второе: вы сейчас видите весь мир. Вы ездите, общаетесь, смотрите и понимаете, как работают другие страны. И вот эту вещь – информация: а как же работают те, кто оказался эффективным — это надо смотреть, и понимать, и изучать. Вот этот вот широкий объем информации – он, я думаю, будет давать определенный результат, и в целом подъем уровня образования, и вот то, что – видите, вы же здесь сидите не потому, что вам прислали приказ — это же ваша собственная инициатива. Вот это и есть росток: вы сами принимаете решение, что надо включиться.

    Кто достиг самого высокого уровня самоорганизации в мире — какая страна, как вы думаете? Совершенно недостижимый уровень развития самоорганизации – Швейцария, но знать надо. Швейцарцы каждый месяц ходят на референдум общенациональный, у них 26 кантонов, на кантональные ходят, и на местные, и решают всё подряд на референдумах. Это очень высокий уровень самоорганизации общества, никто до этого уровня не доходит. Какие вопросы они решают? Они решают вопросы: будем строить минареты или нет? Решили — запретили. Потом они сказали: не нужны нам «понаехавшие», и сказали, что не надо нам этих всех людей понаехавших типа французов, немцев и итальянцев, и там было жуткое возмущение — кто это, мы такие «понаехавшие»? Но это шутка. А серьезные вопросы, например: швейцарское правительство принимает решение о закупке партии истребителей «Грипен» у Швеции и объявляет это решение, но не успевает заключить твердый контракт. Оппозиция тут же собирает подписи (там не очень много надо) и объявляет референдум. И швейцарцы на референдуме голосуют 53% против закупки истребителей. После этого что означает: правительство не имеет право закупить истребители, и оно должно решать вопросы обеспечения безопасности иными способами. Леваки местные собирают подписи, ставят вопрос на референдум — вот это вот сейчас самый интересный последний момент: а давайте мы будем выплачивать каждому швейцарцу фиксированный доход! То есть неважно, что вы делаете — вот у вас есть паспорт швейцарца: значит, вам 3000 франков в месяц в кассу, и плюс там, по-моему, 800 франков на ребёнка — вот без вопросов. 3000 франков — ну это, наверное, где-то порядка наверное 4000 долларов в месяц, помножьте на 60 – 240 тысяч так бы вам отвалили в месяц… Ну, давайте не будем 240, давайте 50 тысяч — вот мы завтра ставим вопрос на референдум: давайте, чтобы каждому по 50 тысяч и ещё на ребёнка там чего-то. Как думаете, какой будет результат на референдуме у нас?.. Нет-нет, 100% не будет — ну что вы, я думаю, 90% где-то. Во-первых, сразу же поймут, во что это выльется, предприниматели, и предприниматели за это не проголосуют. Есть определенная часть свободных людей, кто кормится своим трудом, он тоже так не поступит, но процентов 86 получим. Швейцария: большинство — не очень большое, но проголосовало против, и главный аргумент, который звучит так: что никто не должен получать незаработанных денег. Если вы можете работать — вы обязаны работать, сами зарабатывайте — что это мы будем всех сажать, и вот так они решают свою жизнь.

    Женева. Я когда рассказываю нашим депутатам, включая даже самых демократических ребят, они говорят: нет, ну так нам невозможно. Женева — это кантон, тоже самое, как город федерального значения. У них 100 депутатов, все они работают на общественных началах, никто не получает зарплаты, потому что это как бы ну это дело чести: быть депутатом. Ну-ка, попробуйте предложите сейчас нам?.. Правительство состоит из семи министров и нет никакого губернатора, президента, вице-губернаторов, и т. д. Семь министров, и каждый из них по очереди выполняет функции премьер-министра, первого министра. В гараже мэрии стоит две машины для иностранных делегаций. Вы что — такой бедный человек, чтобы машину купить не можете, или если нет, то ездите на трамвае — но это ваши проблемы, вы на работу приедете. А почему мы должны вам давать, а все остальное общество должно ездить на своих? Я вам скажу, что это так — общество не поймет, если министры начнут ездить на государственных машинах. Вот так они устраивают свою жизнь. Но что интересно — тоже очень важная вещь. Там, конечно, дело в том, что они совершенно по-другому, чем у нас, воспринимают жизнь. Они считают себя хозяевами, они считают, что власть у них исполнитель воли. Не они — исполнители воли власти, а власть работает на них, и они это требуют.

    Например, несколько историй, которые рассказывают, как мозги устроены, вот что нам надо поменять. 1990 год, мы первый раз с советской делегацией (я был во главе делегации) приехали наблюдать за переговорами по химоружию. Приехали американцы. «Philip Morris» организовал для нас поездку на корабле по Женевскому озеру, и там ужин компания спонсировала. И под конец компания «Toblerone» — являлась тоже их собственностью, это треугольные шоколадки, и подарили нам шоколадки в качестве подарка. Вот такая шоколадка — 4, 5 кг, еще в такой коробке. Я когда привёз ее в город, положил на шкаф — это был 1990 год, и сказал семье: так, это у нас аварийный стратегический запас на случай голода. У нас этот шоколад реально пролежал три года, когда мы поняли, что голода не будет, мы его съели. Вы не представляете состояние ощущения 1990 года здесь. Так вот, подошла машина, мы садимся, наш переводчик — мы его спрашиваем: вас подвезти? Он говорит: да нет, тут три квартала мне надо дойти, и я пойду сам. Мы уехали, утром встречаемся: ну, как дела? Он говорит? не дошёл. Что такое? Через квартал приехала полиция: стой, кто идет! Что несёшь: — Шоколадку.- Шутник! — поехали. Какая картина? Швейцарец сидит, в окошко смотрит, смеркается, Женева, шесть часов вечера, по улице идет человек с этой коробкой. Подозрительно… Звонок в полицию. Полиция мгновенно приезжает. Наши дипломаты приезжают в деревню какую-то — через полчаса приезжает полиция. Местный швейцарец видит: приехала дипломатическая машина, здесь этого никогда не было, что-то подозрительно. Звонок — приезжает полиция. Если вы на дороге нарушаете правило, но там стоит гаишник — что делает нас человеком, когда вы едете ему навстречу? Он вам сигналит фарами, что вот там стоит ГАИ, он предупреждает своего потенциального убийцу, чтобы тот не попался. Что сделает швейцарец, если вы проехали и обогнали его — он идёт свою скорость, а вы обогнали его резко. Он позвонит в полицию, и там вас примут. Потому что швейцарцы понимают, что закон — это их собственность, это их завоевание, это их гарант, и они за него борятся.

    Последняя история у моего приятеля приключилась. У него девочка училась в швейцарской школе, где-то дети по тринадцать лет. Что-то затеял ингушский мальчик (это международная школа) такого, что нельзя сделать, запрещено. Швейцарская девочка пошла и поставила в известность учителя, чтобы он это дело пресёк. Ну, чтобы наш сказал народ: заложила. Тоже самое сказали эти. Начался конфликт, втянулись родители. Родители мальчика сказали родителям девочки: ну, что же ваша девочка, ну зачем же, ну почему же, и т. д. У нас как бы что: пришли, сказали: так, ты в угол — а ты молодец, тебе пятёрка. Там модератор садится, начинают обсуждать, почему так поступили, что да как. Вот модератор спрашивает девочку тринадцати лет: почему ты так решила поступить? Она говорит: я гражданка Швейцарии, и я знаю, что закон должен соблюдаться, и я обязана сделать всё, чтобы закон соблюдался. И она это делает: она идёт и предпринимает меры. Потому что закон — это стены, за которые они борятся. Мы до этого уровня еще очень далеки. Я могу сказать, что конечно, даже американцы до этого уровня самоорганизации, конечно, не доходят, как швейцарцы. Туда приезжают наши олигархи с толстым кошельком, уверенные, что демократия, расслабуха, сейчас всё купим, то да сё. Через месяц обычно раздаётся страшный крик: да это же тюрьма вообще, шаг вправо, шаг влево — тебя тут же прихватывают, потому что тут же звонят и говорят, докладывают, и т.д. и т.п. На самом деле самая крепкая штука — это демократический порядок, а не авторитарный, если реально народ как общество, его поддерживает и понимает, насколько это ценно.

    Как они возникли, они же тоже возникли – ну, горцы, ну, воины, ну, казалось бы, типа нашего Кавказа исторически развивались, потом пошла Реформация. Это одна из точек Реформации – Кальвин, как и Германии. Вот это общество вот такое самоуправляемое в сложных горных условиях, оно сложилось. Я думаю, что в общем, у нас Север, конечно, привык к такой жизни, нам будет тяжело с южной частью России, на Севере эти вещи будут идти раньше, и мы понимаем всегда, что вот так линия проходила во времена относительно честных выборов: вот там поддержка демократических сил, а вот туда всё сильнее и сильнее — коммунисты. Ничего не попишешь, так оно и есть.

    Приходится доказывать, что сменяемость власти — это абсолютно христианский принцип, чтобы Вы сказали людям монархических взглядов?

    Это тяжёлая штука, потому что монархия, конечно, не предполагала сменяемости власти — наша монархия. Конечно, есть разные монархии, и разные принципы смены власти, но в целом, конечно, человеческая природа и биология вела к тому, что монархия заключалась в том, что власть, конечно, добровольно очень редко кто уходил. Чаще всего там традиция монархическая — это править до смерти. Бывали интересные истории. В Турции, в Османской империи, поскольку вождь — он же почти священный, то вообще в принципе невозможно обсуждать, что он может умереть. Как вы можете говорить о том, что он может умереть! Поэтому невозможно было даже прописать правила наследования власти, потому что вождь же вечный. И поэтому каждый раз, когда умирал вождь, там начиналась жесточайшая схватка за это место, потому что просто не было правил, и эти истории происходили. То же самое — история с Петром. Да, он правила-то прописал, но все время оттягивал, не хотел же никого назначать – страшно. Назначишь: у того сразу глаз загорится, это вопрос моей жизни и смерти встает, поэтому так и не назначил и скончался. Вообще, в целом, конечно, монархическая система, конечно, хороша, на первый взгляд. Но, во-первых, тогда мы играем в генетическую лотерею, что нам там даст эта генетика, кто окажется монархом. А второе, как написано даже в самой традиционалистской монархии – английской, в 13% случаев при передаче власти что-то пошло не так. То гвардия, то захват власти, то восстание, то ещё что-нибудь, кого-нибудь отравили, кого-то в детстве порешили. Поэтому этот механизм довольно уязвимый. Конечно, человечество ушло в нормальный предсказуемый вариант, когда мы построили механизмы, которые позволяют выбирать. Я, конечно, абсолютный республиканец – ну, извините, поэтому считаю, что других вариантов я не вижу для развития. Обратный ход монархии нереален. Если посмотреть — все монархии постепенно развиваются в сторону конституционного ограничения, а те, которые не развиваются, те неуспешны. Вот это, к сожалению, как бы экспериментальной факт.

    Что Вы можете посоветовать для развития самоорганизации на местах – чтение литературы, как нам поднять нашу самоорганизацию?

    Вот первый такой — с одной стороны, он был и позитивный, а с другой стороны, и негативный звонок — это последние выборы в местное самоуправление в Москве, куда пошло очень много ребят, и они уже там стали заниматься — сейчас они осознают полное отсутствие полномочий, полное отсутствие финансов. И отрицательный момент в этих выборах заключался в том, что на эти выборы пришло всего 15%. Это говорит о том, что граждане не понимают. Тяжелейшая история заключается именно в том, что у нас основные как бы двигатели движения сегодня демократического — это Москва и Петербург, а именно здесь в силу сложности мегаполисов, местного самоуправления нет вообще. Мы сейчас будем рассказывать гражданам, что такое местное самоуправление — они вообще не понимают, где это, что это, и как это. Поэтому, конечно, местное самоуправление, наверное, пойдёт, опять же, скорее всего не в Москве, не в Петербурге, но местное самоуправление — это Екатеринбург, это Саратов, это Самара — это все крупные города. Самый богатый муниципалитет какой в мире и большой, как вы думаете? Конечно, вот тут уже Америка — это Нью-Йорк. Это выбирается мэр, это просто местное самоуправление, вот весь Нью-Йорк — это просто местное самоуправление — вот вам пример, как оно всё работает. Выбирается мэр, и он управляется так в значительной степени, как он начинал управляться, когда это было вот небольшое поселение. Вот как начали они управляться в режиме местного самоуправления, вот так они доуправлялись до многомиллионного города.

    И второй момент я могу сказать. Конечно, мало только лишь читать, когда дело доходит до практики, это, конечно, очень много вы узнаете о своих соотечественниках — и вообще о человеческой природе. На самом деле нам нужно научиться делать ТСЖ, гаражный и дачный кооператив — там ровно те же проблемы. Сейчас у нас восстание в садоводстве по поводу как раз собрания — тоже там битва, выбирают руководителя, который потом начинают почему-то отруливать куда-то финансы со страшной силой, и попробуй что-то решить, Попробуй самоорганизуйся. Это очень сложная штука. Вот на дачном садоводстве, на кооперативе, на общественной организации. Я могу сказать — даже можно далеко не ходить. Мы пока не можем собрать ни одной демократической партии, как бы это ни было прискорбно. Когда у нас свои вожди партии по 24 года находятся в этом положении — это о чём говорит? Это говорит о глубокой проблеме. Мы сидим и разговариваем, что вот это надо менять, и никогда ни при каких условиях не поддерживать варианты, что у нас несменяемый один и тот же вождь, не поддерживать нигде и никогда. И придется убеждать большинство граждан — ничего не попишешь. А как иначе? Вот как даже та самая революция — убедили же граждан. Я не могу сказать там каких-то популистских лозунгов, но они смогли убедить и всё, и пошла революция. Так и здесь — придётся убеждать и доказывать, и показывать – чем, собственно, постоянно я и занимаюсь. Но это, конечно, иногда удручает. Какая штука удручает? — Что вот эта вот культура такого тоталитарного свойства — она очень сильна, в том числе и в высокообразованной, и в интеллигентной части. Меня крайне расстраивает постоянное писание интеллигенцией писем президенту по любому поводу — независимо от какого вопроса. Я иногда спрашиваю: слушайте, почему мы не пишем папе Римскому, может, патриарху надо написать, может, вообще ещё куда. Почему президенту-то? Вот у нас история. Даже собрался Общероссийский гражданский форум, самые такие активисты, серьезные ребята, ходили и пытались собирать подписи президенту о необходимости объявления амнистии. Они пришли ко мне, я говорю: слушайте, ребята, всё замечательно — вы знаете, кто у нас амнистию объявляет по Конституции? Ничего подобного! — Государственная Дума, вот именно. Мы почему пишем президенту в соседний аул, Дума же объявляет? – Нет, но вы же знаете, как у нас всё делается. Вот потому так и у нас всё и делается, поскольку и вы это воспроизводите. И сейчас уже в прессе говорится: три уже предложения по амнистии опять направлены президенту. Ребята, ну я могу так сказать: если мы по любому вопросу — вот это, конечно, очень сильно воспроизводит «Прямая линия», многие вещи, пишем письма президенту, то, конечно, тогда нам тяжело. А почему мы это делаем? Потому что вот мы так считаем, что так должно быть. Вера в доброго царя – да, это есть, и более того: вот если президент, «Прямая линия», выходит бабушка и говорит: у нас в деревне нет водопровода. Он там записывает, дает команду. Как должно было бы быть в ситуации — ну если совсем правильно? Президент должен сказать: извините, уважаемая, но я не имею права вмешиваться в деятельность местного самоуправления, это не входит в мою компетенцию, и поэтому я вам могу только посоветовать обратиться к вашим депутатам местным, и чтобы они этот вопрос решили. Я единственно — если он партийный президент, — могу по партийной линии туда отправить соответствующую информацию. Если только президент скажет, что это не входит в компетенцию, то 90% граждан скажут: да это вообще что это за власть такая, президент не настоящий! То есть в нашем понимании президент вправе принять к рассмотрению и решить любой вопрос. Это означает, что мы хотим не политического лидера — мы требуем диктатора. И диктатор появляется — ваши мечты сбываются, товарищи.

    Вопрос директора Большого театра – ну, это вопрос жизни или смерти страны — письмо президенту. Я когда был полномочным представителем — ко мне приходят: крыша прохудилась, с соседями проблемы, квартиру дайте, и всё президенту — как иначе? Слушайте, а почему — я говорю, — не папе Римскому писать — результат тоже будет. Ответ: а вы думаете, что два миллиона, посланные туда, там чего-то делается, кроме десяти вещей, которые вам показали по телевизору? Вот так работает Саудовская Аравия. Там король каждый месяц проводит меджлис, специально отобранные люди под камеры приходят, кланяются, он благодарит и направляет, и после этого они уходят — и он показывает, что меджлис у меня всегда открыт для народа, и все вопросы решаются только так. Так вот убеждение заключается в том, что так вопросы не решаются.

    Я могу тоже сказать свой пример о том, как восприятие других людей. Это же опять в мозгах заложено. Я приезжаю в Америку, звоню (уже до этого был) знакомому конгрессмену, говорю, что я вот в Вашингтоне. Он говорит: ну заходи, вот в такое-то время заходи, вот там у меня конгресс, я там сижу. Я иду — с папочкой, в костюме, с красным флажком депутата народного СССР по Вашингтону, приближаюсь к этому офису. Это был, наверное, 1990 год, и вдруг меня охватывает ужас: а как туда пойду, я же не знаю, у меня ни телефона, ни мобильника – ничего. Представляете: вы идете сейчас к Кремлю и или в Госдуму — как вы туда войдете? Ну, чего делать не знаю, иду. Нет, вас туда никто не пустит, это надо бюро пропусков, кто-то должен заказать — я же ничего этого не знаю. Я подхожу к этому входу, вхожу — там стоит здоровенный черный охранник, на меня смотрит, значит там у него эта рамка там стоит, этот, конечно, агрегат. Он мою папочку пропускает через агрегат, просит снять с меня плащ. Как раз «Буря в пустыне» происходит — весь плащ так прощупывает, что у меня там пластида нет – Проходите. Я вхожу в этот гигантский офис, где сидят эти конгрессмены, не знаю, даже куда идти. И никого — вообще никого, пустые коридоры. У всех открыты двери. Я начинаю идти по кругу, и мне быстро попадается конгрессмен этого штата. Я вхожу в комнату — открыта дверь, из-за такой стоечки встает девушка, спрашивает: что я могу? – Знаете, я вот такой-то, я пришел. — Сейчас я доложу. Она заходит, он выходит в белой рубашечке, как положено, в красном галстуке, сияющий конгрессмен. Здорово–здорово. Вы можете к депутату прийти вообще, вот до Госдумы, нигде не показав никакого документа, и вообще вас никто не спросит, куда вы идете. И более того, я могу сказать: когда я был народным депутатом СССР, у нас там кругом стоял всё время палаточный лагерь людей. Так американский человек — он вообще не понимает, зачем туда ходить, он все вопросы решает там, где он живёт, и он знает, что он должен решать все вопросы там, где он живет, со своими соседями, и т. д.

    Я могу привести пример вот того, как это происходит — совершенно незаконный вариант, но вот это так, как должно быть. Костромская область, один из поселков — сейчас про него снова написали. Мост приказал долго жить. Граждане пошли в муниципалитет — те посчитали на счетах, сказали: 15 млн. надо, чтобы отремонтировать мост, но денег нет, и поэтому вы держитесь без моста. Они вышли все, говорят: что делать будем, как жить-то вообще? Вот поселок, а моста нет, денег нет. Откуда вы его возьмете? Ну, можно вариант — президенту писать и ждать, пока вдруг случайно вам повезет — из 2 млн ваш письмо барабан вытащит. Вот они сказали: давайте сбросимся и отремонтируем мост сами – ну, в конце концов, мост не очень сложный. Они сбросились, потратили 300 тысяч и отремонтировали мост. Абсолютно незаконно — это правильно, потому что вы не имеете право ремонтировать чужое имущество без согласия его собственника. Вы должны сделать сертифицированный проект, вы должны, чтобы соответственно там с этими сертификатами отработала строительная компания, вы должны сдать его надзирающим инстанциям — это да. Но всё равно — вот сам подход: ребята, мы же сами всё можем решить, только должны быть соответствующим образом законы, чтобы это можно было сделать проще. И вот в этом и есть ответ. Почему в царское время земства могли, и царь грозил время пальцем и говорил: вы что, совсем с ума сошли — столько денег тратить на здравоохранение и медицину, ну нельзя же столько денег тратить на здравоохранение и медицину! Они говорили: надо, и делали так, как они считали нужным. Почему тогда они могли, а мы сейчас не можем. Никто царю не писал письма. Хотя там тоже были интересные истории. Да, могу рассказать. Ну, как Пестель — отец Пестеля, — был губернатором Восточной Сибири, и правил – это в «Былое и Думы» у Герцена написано, почитайте «Былое и Думы Герцена» — вам всё очень многое станет понятно. Такое ощущение, что мы никуда и не уходили, дело не в Советской власти. Значит так — он рулил прямо из Петербурга, управлял. При этом когда кто-то спросил царя: а вот вы не видите, что это там, что такое на кресте — он в окошко смотрел: а вы у Пестеля спросите. А почему у Пестеля? А он, — говорит, — отсюда видит, что в Восточной Сибири происходит. Он правил так, что он сек и сажал купцов первой гильдии, то есть вообще абсолютным диктатором жесточайшим. Купцы решили, что надо идти в Москву. Надо как-то везти к царю. Если, говорят, напрямую пойдём — не доедем, обязательно перехватят. Они отправили купца с соответствующей бумагой и с караваном чая в Индию. Он ушел в Индию и оттуда потом приехал в Петербург, дошел до царя, когда он там гулял где-то, всё изложил — тот взял бумагу, помрачнел, сказал: ну, иди. Он говорит: нет, говорит, надежа-царь, ты меня теперь в тюрьму посади, а иначе быть мне не жить. Тогда он сказал генералу Милорадовичу: ты отвечаешь головой за него – коменданту, генерал-губернатору Петербурга. Тот говорит: тогда, царь, дозволь мне его к себе домой поставить, потому что иначе я его безопасность обеспечить не могу. После чего было разбирательство, Сенат попытался сделать как бы такое решение мягкое, когда царь был в отъезде, в командировке, они рассмотрели этот вопрос без царя, там многократно возвращались, кончилось тем, что мягкая вещь — отставили его от должности. Ну, дальше понятно, что происходит. Дальше идут уже сын Пестеля — уже выходит на Сенатскую площадь в результате подобной, вообще абсолютно безумной коррумпированной диктаторской власти, которая доводила дело постоянно до взрыва. Там очень много написано, и когда всё это Герцен рассказал, он говорит: есть только два средства — гласность и усиление начала народовластия. Больше он ничего не смог придумать. Горбачёв повторил всё то, что писал Герцен. Поэтому, коллеги, волшебного средства у меня нет. Если было бы волшебное средство — я бы не здесь сидел. После всех этих лет работы и прочего я понял, что пока мы не переубедим себя в определенных вещах и не научимся жить по-другому, нам сделать будет очень сложно что бы то ни было.

    Причём ещё один тоже ингредиент самый тяжелый есть, который тоже очень тяжело даётся. Вот я как раз студентам рассказывал: слушайте, мы все хотим, чтобы у нас была такая уважаемая страна, великое государство, и прочее. Вот когда вы ездите на курорты, какое самое важно из качеств курортов, которое всегда все подчеркивают? Без русских. Я говорю: ребята, если вы друг друга видеть не можете — как вы хотите сделать великую страну? Как-то надо чего-то менять. Если мы друг другу так не доверяем, то есть вот этот ключевой момент: у нас нет взаимного доверия, а что здесь можно, как вот это всё делать? И с этим придется тоже что-то делать. То есть проблемы вот эти стоят сложные, и их придётся решать.

    Я с самого начала предупреждал, что поскольку я физик, то я рассматриваю системные вопросы — мне замена Васи на Петю в этой системе ничего сильно не даст. Я могу обсуждать избирательные системы, какие проблемы у нас есть, чего там делать, оно может помогать. То есть я сформулировал критерии, а дальше все остальные политические решения говорят: это помогает самоорганизации, это помогает созданию всех систем — это правильное решение. Если это мешает развитию самоорганизации – значит, это неправильное решение. Потому что вот критерий — справляемся с ним или не справляемся.

    Как Вы считаете, возможна ли смена власти без революции?

    Я могу так сказать, что вообще революция в России штука совершенно уникальная. Довести Россию до революции — это надо обладать необычайным искусством. Страна достаточно анархистская и пофигисткая, и она была такой всегда. Вот довести страну до революции — это надо вообще совершить невероятное количество идиотских поступков для того, чтобы это сделать. Вообще мы можем мы справляемся. Вот последняя фантастическая история – Татарстан, где на ровном месте сейчас взорвали всю республику — вот просто ни зачем. Вот потому. Так что революция — очень маловероятная вещь. Я считаю, что у нас бунт наступает, когда пропадает две вещи из трех — это хлеб, водка и курево. Вот если из трех позиций две пропадают, тогда уже начинается революция. Вы помните, что в царское время вначале запретили водку, а потом пропал хлеб. При Горбачеве было ровно то же самое — в самом начале практически пропал алкоголь, потом здесь курево кончилось, у нас мужики перекрывали Невский — курева не было в городе. Это была проблема — вы просто не представляете. Поэтому, в общем-то, мы люди очень терпеливые, очень гибкие и очень адаптивные. Чтобы нас довести до революции это что-то, нам надо по-моему пятки поджаривать и под ногти иголки загонять. Поэтому я не считаю, что в ближайшее время возможны какие-то совершенно фантастические революционные события — опять же, если не происходит какой-нибудь идиотизм. Ну, даже к этому как-то адаптировались. Например, смотрите две вещи. Я уже говорил про 1914 год, а потом еще в 1905 зачем-то взяли и расстреляли демонстрацию — вот зачем? А вот чтобы им не казалось. Тоже самое повторилось на Украине, когда майдан уже затухал и уже почти там осталось очень мало студентов, товарищи Янукович и Кº решили так: их выкинуть с майдана, что больше не было никому неповадно, и студентов гнали и били, они прятались на Андреевском спуске, всё это снимало телевидение. Завтра там уже стояло 100 тысяч, и после этого майдан уже не остановился. Задается вопрос: вот вы уверены, что вы можете вот так вот? Вот это — потеря реальности и создание проблемы на пустом месте.

    Теперь прежде Татарстана по революции. Я считаю, что конечно, вот такой перерыв развития, когда возникает революция — именно насильственная, а не просто там — пришла власть, рухнула, другую создали, и более-менее ничего. Чаще всего, конечно, в начале происходит жуткий провал по всем позициям.

    Уровень бедности достиг 30%, закрываются фабрики и заводы..

    Я могу так сказать, что ситуация безусловно ухудшается, всё, что вы говорите, это правда, и это мы чувствуем. Пока у нас еще есть загашник и нефть опять с 40 поднялась до 60 немножко. Чуть-чуть вздохнуть удалось. Это первое. Второй момент, я думаю, что мой прогноз — скорее всего — лично мой прогноз, что правление будет происходить до как бы естественной смерти и погружения у Кремлевской площади. Потом приходит следующее поколение к руководству, в этот момент возникают надежды, и всё начинает как-то меняться и как-то крутиться. Приходящие не отвечают, потому что сделали события предыдущим. Пока я не могу сказать, что это самый оптимистический прогноз. Я бы хотел другого. Но мне представляется, что наверное, мы пойдем по такой схеме. Когда задают вопрос о революции, я всегда задаю один вопрос — когда обсуждают там или изменение или демократизация: дайте мне движущие силы. Кто? Кто движущая сила революции? Вот сейчас почувствовали, между прочим, власть среагировала на это — они увидели резкое изменение, появление поколенческого разрыва. На всех предыдущих митингах, в которых мне приходилось участвовать, там собирались все ветераны девяностых, и это было постоянно. Мы видели, как все кругом стареют, седеют и так далее. И вдруг появляется новое поколение, потому что они вдруг поняли, что власть не дает им образа будущего. Этот образ будущего похож на войну и т.д. и т.п. — везде требуют программы работы с молодёжью, что-то предлагать молодёжи, президент поехал по молодёжи, и т.д. и т.п. Реакция формально не называемая, но она есть. Это заставляет задуматься. Всегда опасно, когда упускается молодое поколение для руководящей части.

    Теперь по поводу способов взорвать ни на чём. Вот это опять наше понимание, что мы должны быть одинаковы везде. Значит, история с татарским языком — она вообще печальная, самая печальная на свете — я шучу, конечно. На каком языке писали татары до Советской власти, какими буковками? Арабской вязью, конечно, писали. Пришли большевики — они заменили арабскую вязь на латиницу. До 1932 года татарский язык был на латинице, потом большевики как-то решили, что-то нехорошо получилось — у этих кириллица, у этих латиница, и перевели их на кириллицу. Дальше у нас возникает новая Конституция в 1993 году, в соответствии с которой каждая республика — это одно единственное исключение из общих равноправных субъектов, что каждая республика имеет право на второй государственный язык. Татарстан говорит: наш второй государственный язык татарский, там где-то 50/50 населения. После этого они принимают решение — наш государственный язык, мы живем в своей республике, и мы считаем, что правильно перевести на его на латиницу, и принимают закон о поэтапном переводе языка на латиницу. Тут вдруг ни с того ни с сего поднимается Государственная Дума и говорит: это что, это как, это сепаратизм! И принимает закон о том, чтобы все языки принимались только на кириллице. И Конституционный суд, в который обращается Татарстан, подтверждает это решение. Я задаю вопрос: господа, вам какая разница — какими буковками написаны слова, из которых ни одного вы все равно не понимаете. Вот если там люди захотели перейти на латиницу — что это решит? Вот вы зачем будите зверя? Но это была только первая половина. Вторая половина произошла сейчас. В каком-то из заседаний — я так понимаю, чтобы понравиться определенной части населения, президент сказал, что неродные языки должны изучаться только на добровольной основе. Хорошее заявление. После этого что происходит: прокуратура мгновенно приходит во все татарские школы с протестом. А у них сегодня татарский язык как второй государственный, изучается как обязательный. Я понимаю — вступить в переговоры; я понимаю — поискать вариант, может быть, перебалансировки, увеличить объём русского, у кого там есть претензии. Я понимаю — принять решение с нового года. Но когда посередине года приходит прокуратура и в ультимативном порядке требует свернуть, выкинув три тысячи учителей на улицу, я задаю вопрос: вы что делаете перед выборами? Дальше происходит следующее. Татарстан вскипает, там молитвы во всех мечетях, собирается собрание общее, начинаются несанкционированные выступления, включая артистов и т.д. и т.п. И сейчас в итоге правительство там тоже на жаровнях подпрыгивает, оно приняло решение (руководство Татарстана): продолжать изучение татарского языка как обязательного. Ваши действия? Да, там есть большая часть русскоязычного населения, которая не желает изучать татарский язык, но ответ очень простой: у нас большая страна, у нас же кругом в основном только русский. Если вы хотите обязательно жить в Татарстане — ну тогда играйте по этим правилам. Если вы вот на смерть не хотите изучать язык — ну переедьте в другой субъект. — Нет, мы хотим, чтобы всё было, как мы сказали, чтоб нам было удобно. И так чтобы при этом заниматься вот этой такой резкой русификацией — всё равно она происходит, но она же происходит долго и печально, сейчас вот взяли и взорвали Татарстан. Вот это то, как собственно, говоря, происходит периодически революции — когда они запускаются, казалось бы, на ровном месте совершаются фатальные ошибки. Фатальные ошибки возможны. Просто так вот если будем вот так плыть, я думаю, что пока люди будут приспосабливаться. Я вам могу сказать, что, конечно, революция — это всегда столичные города. Но столичные города живут ещё более-менее. Когда мы выезжаем в регионы – конечно, там ситуация еще тяжелее, очень тяжёлая. Вот мой прогноз пока такой: что мы будем приспосабливаться и писать письма президенту. К сожалению.

    Раз мы говорим про выходы на улицу, вообще во взаимодействии граждан и власти есть пять уровней — как в компьютерной игре. Самый нижний уровень — это верноподданнические письма, это ходоки к Ленину, это вот этот меджлис, это «Прямая линия», это письма к царю, мы ходатайствуем — он может согласиться, может не согласиться. Власть совершенно вольна. Согласились — мы благодарим, не согласились — мы расстраиваемся. Это вот самый первый уровень воздействия, обратная связь на власть.

    Уровень второй. Пока всё нормально, всё тихо, когда становится плохо — начинаются протесты. Тогда власть сама решает: либо протест подавить, либо на него реагировать. Это такое управление по отклонениям. Стало больно — заорали. Ну, ладно – значит, тут немножко отпустили. Вот это второй уровень, в который мы с трудом вылезаем, и нам очень тяжело на него вылезти. Мы видим, какие это жуткие проблемы, потому что психологическая картина власти у нас привычная, что все одобряют и поддерживают. И как раньше было: если в вашем вверенном вам субъекте есть какие-то протесты – значит, вы плохо работаете, говорили секретарю парткома: вы там у себя наведите порядок, что у вас там творится, всё должно быть идеально — полная соборность, вот к этому стремятся, хотя это, на самом деле, очень важная обратная связь.

    Третий уровень, который пока мы совсем фрагментарно имеем, это вызывает самые тяжёлые проблемы — это гражданский контроль. Когда вы имеете уже фиксированные институализированные структуры, которые проверяют, что творится в архитектуре, что творится в экологии, что в правозащитной части, что происходит в коррупции: всё это приносите власти и власть вам говорит спасибо. Потому это добровольные помощники, санитары леса — обратная связь принятия решений. Это у нас вообще совсем тяжело, и это уже иностранные агенты.

    Четвёртый уровень — это когда вы уже определяете повестку политическую, это конкурентная политическая система, когда власть, во-первых, постоянно вами меняется по необходимости и постоянно отслеживает настроение граждан для того, чтобы не потерять популярность на выборах.

    Ну, и пятый уровень. Это я рассказывал — это Швейцария, это уже самоуправление, где общество само определяет и принимает решение по всевозможным сложным вопросам — ответственно принимает решение, понимая что это их жизнь. Нам никак с первого на второго уровень не перебраться в этом деле. Ну, попытаемся. В советское время же, вы знаете, вообще невозможно было любой выход — там даже коллективное письмо — это уже проблема, это уже разборка, это уже посадки. Сейчас уже люди выходят.

    …Я скажу, что письма — мешки писем, которые лежат в ЦK партии — писали письма сразу в ЦK партии, никто не мог заставить. Вы знаете, но я же не считаю, что люди вообще не в состоянии были жить. При любых условиях как-то люди находили способ жить. Раньше писали в ЦK партии. Я могу сказать, что периодически публикуется в журнале «Власть» подборка писем — о чём писали люди — иногда на самом деле, когда я читаю, я даже поражаюсь: в каком-то смысле они очень открыто писали, они даже не могли себе представить, может быть, какие-то реакции, они прямо резали правду-матку, и писали туда, в ЦK партии, письма.

    Я могу точно сказать, что, конечно, самодержавие сопротивлялось. Столыпин помогал. Программа Столыпина расселения крестьян, программа выхода из общины, наделения их землей — он помогал, но он не очень много смог этим сделать. Витте тоже ведь очень много реформ делал. Как раз Витте и убедил царя, чтобы манифест дать, чтобы политические права предоставить, то есть эти люди как раз понимали. Но вот дальше появляется время Александра III и Николая II, так сказать, в целом. Витте — это уже Николая II, там вот фрагменты. Но в целом самодержавие и дворянство, конечно, относилось к этому — верхний слой, — негативно. Я могу сказать, что картина была та же самая в Австрии, где император австрийский, как и наш император, не позволяли строить железные дороги, например. Потому что считали, что это приведет к тому, что сюда приедет пролетариат, что это вообще полностью приведет к революции. Они не давали строить железные дороги — это официально известно, — ни в Австро-Венгрии, ни в России. Поэтому, собственно, и железных дорог не было. Вот такая вещь. А уж земства, конечно, это была некоторая уступка, как считали они, и они это ограничили, как могли. Александр III, вы помните, издавал документы, которые ограничивали доступ низших слоев к образованию — что кухаркиным детям незачем учиться, и т.д. и т.п. Вот весь этот набор приводил к тому, что энергия сопротивления росла – ну, а война докончила всё остальное. Столыпин говорил, что только война способна погубить Россию – Вот еще это к вопросу ошибок. Всегда говорят: только война способна погубить Россию, и каждый раз это происходило.

    Вопрос по поводу закрытия Европейского Университета.

    Вы знаете, такой большой, конечно, солидарности я не наблюдал, потому что у нас разные университеты, и смотрят по-разному на эти вещи. Я разговаривал — у меня там довольно много знакомых, мы обсуждаем возможность, что называется, посмотреть может быть каких-то преподавателей, дать им возможность поработать, их привлечь, потому что, скорее всего, я думаю что Европейский Университет, похоже, не восстановится в такой форме, как он был. Я считаю, что это тоже одна из таких глупостей, которая непонятно зачем. Вот если подумать: смысл был всё это делать, ради чего всё это происходило? У меня такое ощущение, что исходный посыл был, совершенно, не связанный с политикой, а просто здание решили отобрать — это было главное. А потом, когда уже начался — заодно и университет закроем, раз они еще выступают, с нами судятся – нет, чтобы тихо спокойно уйти, поблагодарить или сказать: можно ли нам где-нибудь в предбаннике посидеть, они судиться начали. Ну, и тогда там взыграло ретивое, и сказали: тогда будем закрывать. Я считаю, что в принципе это ущерб, это те самые глупости, которые ухудшают ситуацию, это неправильно. Какие-то высказывания, поддержки, были, но форм таких способов решить проблему, связанную с аккредитацией, довольно немного. Надо сказать, что опять же уровень самоуправления по вузам у нас ведь тоже невелик — это из той же серии, это всё вот опять туда-туда-туда и туда, откуда ректоры берутся, как они появляются — это завязано. Но вот что можем, то, как говорится, вслух говорим, выступаем, делаем — я неоднократно высказывался и на «Эхе Москвы» по поводу Европейского университета, попробуем помогать, что здесь могу сказать.

    Ваше мнение по поводу введения санкций против России, которые ожидаются в феврале.

    В целом я могу сказать по ситуации. Конечно, в той ситуации, в которой мы оказались — это достаточно плохая вещь. Потому что для России всегда и сегодня ключевая проблема, которая надо решать — это технологическое отставание. И технологическое отставание разговором, что мы сейчас это «на щелчок» импортозаместим — это могут гуманитарии говорить, кто никогда не работал в этой сфере. А тех, кто хотя бы понимал, как это всё происходит, они понимают, что это невозможно, и мы не знаем, и очень плохо знаем. Я тоже пытаюсь рассказывать, но это отдельный блок: как проходила индустриализация, кто такой Альберт Кан — американский архитектор-проектировщик, который здесь построил пятьсот с лишним заводов, и в основном оборудование заводов покупалось оттуда. Сталинградский тракторный был куплен в Америке – размонтирован, перевезен, собран. Днепрогэс проектировали американцы. Все генераторы стояли «Сименса», турбины американские «Ньюпорт-ньюс», которые теперь «Нортроп Грумман», кроме одной; Магнитку строили — американские домны стоят, пермские моторы — это «Райт циклон», «ГАЗ» — это «Ford» и т. д. и т. п. И это было единственно возможное решение в тот момент. Контракт был размером у этого Альберта Кана больше в сопоставимых ценах нынешнего федерального бюджета. Если бы в тот момент победили сторонники идеи чучхе (импортозамещения), то к 1941 году у нас бы не было вообще ничего — просто одни трехлинейки. Я как физик, сейчас задавался вопросом: а как так могло произойти — 1922 год, совершенно разбитая страна, ну вот вообще гражданская война закончилась. И грубо говоря, к 1930 годам уже стоит колоссальная индустрия. Ответ такой: партии и правительству сказали, — но так не бывает. Появился ответ, нашелся ответ. Сейчас уже он где-то начинает обсуждаться. Я читал большую статью: вот таким образом решали эти проблемы. И сейчас у нас тоже основная проблема: где мы и как мы будем участвовать в технологической гонке. В одиночку всё сделать, начиная с нуля — это нереально. Это очень большие проблемы. Поэтому санкции наносят очень большой удар по технологической части. Санкции нанесли очень большой удар по финансовой части — негде взять длинных денег, и мы видим, что происходит с банками, и в целом, конечно, это как анаконда, которая медленно сжимает кольца. Единственный, кто получил как бы плюс — это сельхозпроизводители, но за наш счёт — мы же им заплатили, этот плюс – конечно, цены поднялись. Но мы же не сельхозстрана, чтобы говорить, что нам сегодня все это выгодно. От антисанкций они получили плюс, а от санкций, конечно, плюса никакого не получается. Сколько это может продолжаться? Ну, мы так жили в советское время у нас было ограничение по технологиям, это мы получили еще по итогам ситуации с еврейской эмиграцией и с войной в Афганистане. Мы получили массу ограничений. И, в общем, через какое-то время не выдержали этой гонки.

    Я вам только одну фразу скажу: чтобы мы понимали сегодня. Полезная штука — информация. Военные расходы по миру. Американцы — 50% мировых расходов на войну; второе место занимает Китай — 10%; третье-четвёртое место мы делим с Саудовской Аравией — 4% мировых расходов. Если мы берем НАТО, включим всех союзников Соединенных Штатов и прочих — это где-то 75-80% оборонных расходов. Это не к тому, что надо страшным образом закричать, упасть, и биться в падучей. Это просто нужно тогда понимать реальное соотношение и ставить реальные задачи. Надо включать дипломатию, надо включать поиски диалога, сотрудничества, потому что военный паритет в отсутствие экономического паритета невозможен. А как выглядит экономика? США — это где-то 20-25% мирового ВВП; мы — это где-то 2% мирового ВВП. 1 к 10. И это тоже надо понимать. ВВП России сегодня — 1/2 ВВП Калифорнии. Это тоже не проблема, вместо того что надо упасть страшно, и вообще сразу умереть. Это означает, что вот это реалии, из которых мы должны исходить. А вот господин Фалин, секретарь ЦK КПСС, который писал, что, конечно, даже тогда уже руководство партии понимало, что зашли в милитаризации так далеко, что добром это не может кончиться. Секретарь ЦК КПСС пишет в книге, что один танк — это сельский госпиталь, потом там он ещё всё это сравнивает, и последнее, что запоминается сразу: одна атомная подводная лодка с баллистическими ракетами — это годовая программа жилищного строительства города Москвы советского времени. Такие лодки мы закладывали сериями. Больше вопросов нет по поводу экономики. Где эти лодки, где это жильё?

    Я могу так сказать, что мы играем сейчас в игру: угрожают, только угроза не та, угроза совершенно не та. Мы же видим, что угрозы не связаны с блоком НАТО, с Западом, и т.д. и т.п. Мы понимаем, что у нас Ближний Восток, и всё отсюда происходит — вот там большие угрозы, там это реальность. Могут быть ещё какие-то варианты. Там неконтролируемая ситуация, и мы видим постоянно, что творится с терроризмом и т.д. А здесь я могу сказать, что вот мы встали в этот привычный клинч с соседним племенем. Ну, и это большой бизнес «ястребов» с той и с другой стороны. Также было и в американские времена. Дипломаты пытаются договориться, а военно-промышленный комплекс говорит: нет-нет, смотрите: они вон там такое делали, они нам угрожают — мы тоже должны это делать. Тогда оттуда раздается голос: смотрите, они вот это сделали — а ну-ка мы делаем то! И это совместный бизнес «ястребов», который гонит военно- промышленную гонку. Кто в этой гонке проиграет? Ну, тот у кого мотор слабее. Советский Союз просто развалился под нагрузкой вот этой попытки гнаться со Штатами и с НАТО в военном паритете.

    Проект находится в стадии тестирования Скрыть объявление