• Нет той пропасти, в которую мы сами не могли бы упасть

    04 января 2018


    Илья Забежинский

    Помол­чи, пото­му что война…

    При­слал мне один доб­рый чело­век видео, на кото­ром дедуш­ка-вете­ран горест­но вспо­ми­на­ет, как сол­да­ты наши и офи­це­ры, толь­ко-толь­ко сту­пив на немец­кую зем­лю, тут же бро­си­лись наси­ло­вать, при­чем кол­лек­тив­но наси­ло­вать, немец­ких жен­щин, деву­шек и даже дево­чек под радост­ное одоб­ре­ние наших же пол­ков­ни­ков и генералов.

    Я, конеч­но, послу­шал немно­го. Но до кон­ца не стал. Тош­но. Что мне хотят дока­зать? Что чело­век – пора­жен гре­хом до край­ней сте­пе­ни? Я при­мер­но представляю.

    Или авто­рам кажет­ся, что имен­но рус­ский чело­век пора­жен гре­хом до край­ней степени?

    С дру­гой сто­ро­ны, я вполне пони­маю, что мно­гое, из рас­ска­зан­но­го тем чуть живым ста­ри­ком с орден­ски­ми план­ка­ми – прав­да. Навер­ня­ка где-то было. Во вся­ком слу­чае, мог­ло быть.

    Поче­му я так в этом уверен?

    Опыт.

    Дет­ство, про­ве­ден­ное во дво­ре. Совет­ская шко­ла. Сту­ден­че­ское обще­жи­тие. И, нако­нец, два года в армии на край­нем Севере.

    Что я хочу сказать?

    Муж­ские сооб­ще­ства, не име­ю­щие, тем более, в себе аске­ти­че­ско­го кор­ня, — ужас­ны. Армия наи­бо­лее нагляд­ный тому пример.

    Через край бью­щая жест­кость силь­ных по отно­ше­нию к сла­бым. Дедов­щи­на во всей кра­се. Где даже не то важ­но, что­бы заста­вить тебя, моло­до­го сол­да­та, рабо­тать вме­сто тех, кто боль­ше про­слу­жил. Нет, тебя созна­тель­но пыта­лись уни­зить, низ­ве­сти до состо­я­ния раба, я бы даже ска­зал – расчеловечить.

    При­шед­ше­му в армию «духу», а поз­же и «соло­вью» (это так у нас на севе­ре назы­ва­ли совсем моло­дых сол­дат и сол­дат, про­слу­жив­ших толь­ко пол­го­да) бес­пре­стан­но устра­и­ва­ли про­вер­ки на вши­вость. Пом­ню, на вто­рой день в бане кто-то из «дедов» бро­сил мне в тазик свои воню­чие носки:

    - Эй, дух, постирай.

    Дру­гой кто-то пытал­ся заста­вить под­шить ему новый под­во­рот­ни­чок на гим­на­стер­ку. Тре­тий – залезть на тум­боч­ку и рас­ска­зы­вать с нее матер­ные стиш­ки. Чет­вер­тый – поче­сать ему пятки.

    Я был про­ин­струк­ти­ро­ван, мне стар­шие, отслу­жив­шие уже, това­ри­щи рас­ска­за­ли, что все­го это­го делать нель­зя, ина­че «зач­мы­рят». То есть будешь ходить уни­жен­ным до кон­ца служ­бы. Как бы ни пуга­ли, как бы ни били, но делать это­го нельзя.

    Я дер­жал­ся, тер­пел, выл по ночам, ждал, пока отста­нут. Отста­ли. Но отста­ли с уни­же­ни­я­ми, само поло­же­ние раб­ства не пре­кра­ща­лось до исте­че­ния пер­во­го года службы.

    Они не рабо­та­ли. Рабо­та­ли мы. Они лежа­ли и смот­ре­ли на нас. Они отби­ра­ли у нас мас­ло и белый хлеб. Мы не виде­ли мяса целый год. Они съе­да­ли, нам не оста­ва­лось. Они не чисти­ли туа­ле­тов, мы чисти­ли. Они не топи­ли дол­ги­ми север­ны­ми ноча­ми печ­ку в палат­ке на 35-гра­дус­ном моро­зе в лаге­рях, мы топи­ли и за них, и за себя. Они спа­ли, мы не спали.

    Я не жалость хочу вызвать к себе. Я хочу толь­ко спро­сить, кто были эти «дедуш­ки», кото­рые с нами такое тво­ри­ли? Марсиане?

    Обыч­ные ребя­та. Дере­вен­ские, город­ские, самые обыч­ные. Ну, да, у меня было боль­ше кни­жек про­чи­та­но. Они были совсем про­стые. Вся раз­ни­ца. Я таких про­стых и до армии и после встре­чал во мно­же­стве. Обыч­ные ребя­та. И это не было жела­ние необ­ра­зо­ван­но­го уни­зить обра­зо­ван­но­го. Так же уни­жа­ли таких же про­стых ребят.

    Сей­час они нор­маль­ные все. Те, кто были тогда деда­ми. Мно­гие нашли меня в соци­аль­ных сетях, хотят общать­ся, их не муча­ет совесть, не хочет­ся извиниться.

    Я их пони­маю. В прин­ци­пе, то же самое про­ис­хо­ди­ло и в Ленин­град­ском дво­ре, и, даже в Ленин­град­ской элит­ной англий­ской шко­ле. И в их дво­рах. И в их шко­лах. Те же сооб­ще­ства, те же нра­вы. За что про­сить про­ще­ния, за что сты­дить­ся, если вез­де все то же? Если грех – нор­ма, чего стыдиться?

    По рас­ска­зам я себе пред­став­ляю, что где-то при­мер­но так это и в науч­ных сооб­ще­ствах про­ис­хо­дит. И в куль­тур­ных. И в педа­го­ги­че­ских. И в чинов­ни­чьих. Толь­ко спо­со­бы уни­же­ния и борь­бы за суще­ство­ва­ние не столь бру­таль­ны, но зато более изощренны.

    Еще один вопрос. А кто сам стал «дедуш­ка­ми», когда те деды ушли? Вы не знаете?

    Вы абсо­лют­но пра­вы. Мы сами же и ста­ли, мы – быв­шие «духи» и «соло­вьи» ста­ли дедуш­ка­ми и дембелями.

    Хоро­шо, допу­стим, я не тре­бо­вал матер­ных стиш­ков и нос­ки сти­рать. Но «моло­дые» так же рабо­та­ли вме­сто меня на самой гряз­ной рабо­те, когда я сам был «дедом». Они рабо­та­ли, я гля­дел. И так же, как когда-то у меня, я отби­рал у них белый хлеб и мас­ло. И пер­вый и луч­ший кусок мяса за сто­лом пред­на­зна­чал­ся мне.

    И Вань­ке Саку­ли­ну, про­сто­му воло­год­ско­му нето­роп­ли­во­му дере­вен­ско­му пар­ню с голу­бы­ми гла­за­ми и рыжи­ми коно­пуш­ка­ми (Вань­ка, про­сти меня!), я губу раз­бил за то, что сжег он мой вале­нок на печ­ке, когда вме­сто меня топил ее в холод­ной казах­стан­ской сте­пи в Капу­сти­ном Яре.

    Да, мно­гие ска­жут, мы сту­ден­ты, при­дя в Совет­скую Армию, смяг­чи­ли там нра­вы. Да, нам не нуж­ны были матер­ные стиш­ки. Но каж­дый из нас про­шел свой путь от духа до дем­бе­ля, от шестер­ки до авто­ри­те­та, как ска­за­ли бы в местах более режим­ных, неже­ли наши воин­ские части.

    Жесто­кость и жела­ние воз­вы­сить­ся над дру­ги­ми, с помо­щью силы, или с помо­щью непи­са­но­го или писа­но­го зако­на, не зави­сят от образования.

    К тому же жесто­кость, это лишь одна сто­ро­на этой истории.

    При­бавь­те теперь сюда, гипер-гипер-гипер сек­су­аль­ную кол­лек­тив­ную оза­бо­чен­ность, царя­щую в одно­по­лых неас­ке­ти­че­ских сооб­ще­ствах. Оза­бо­чен­ность, куль­ти­ви­ро­вав­шу­ю­ся в той же самой пара­диг­ме: двор – шко­ла – обща­га – армия. Все раз­го­во­ры, шут­ки, помыс­лы об «этом». Анек­до­ты, саль­но­сти, исто­рии яко­бы из жиз­ни. Кол­лек­тив­ное напи­са­ние писем яко­бы неве­стам, подру­гам, слу­чай­ным зна­ко­мым. Пре­зри­тель­ное отно­ше­ние к тем, кто еще «не попро­бо­вал». Пуб­лич­ное, на тол­пу, сма­ко­ва­ние подроб­но­стей теми, кто «попро­бо­вал».

    Вот извест­ная армей­ская шут­ка, наи­бо­лее вер­но харак­те­ри­зу­ю­щая состо­я­ние ума совет­ско­го военнослужащего:

    - О чем Вы дума­е­те, гля­дя на кир­пич? — спро­си­ли у архитектора.

    - О пре­крас­ных зда­ни­ях, кото­рые я могу из него построить.

    - А Вы о чем дума­е­те, гля­дя на кир­пич? – спро­си­ли у математика.

    - О чет­ко­сти линий и углов и о чудес­ных пропорциях.

    - А Вы? – спро­си­ли у художника.

    - Об игре оттен­ков тер­ра­ко­ты в его окраске.

    - А о чем Вы дума­е­те, гля­дя на кир­пич? – спро­си­ли, нако­нец, у солдата.

    - Я? О бабе.

    - Как, о бабе? Поче­му о бабе?

    - А я все­гда о ней думаю.

    Теперь пред­ставь­те вот это закос­нев­шее в жесто­ко­сти и сек­су­аль­ной оза­бо­чен­но­сти сооб­ще­ство и добавь­те куль­ти­ви­ро­вав­шу­ю­ся в годы вой­ны жаж­ду мести.

    У каж­до­го поги­ба­ли дру­зья. Мно­гие поте­ря­ли семью, род­ных. Каж­дый видел, что нем­цы остав­ля­ли после себя на окку­пи­ро­ван­ных тер­ри­то­ри­ях. И призывы:

    - Ото­мсти!

    - Ото­мсти!!

    - Ото­мсти!!! — кото­рые нес­лись со всех сторон.

    От поэтов и до полит­ру­ков одно и главное:

    - Ото­мсти!

    Про­сто, когда я слу­жил, у нас не было жаж­ды мести. Вот и все. И не было внеш­них вра­гов перед нами. И нам никто не давал горо­дов на раз­граб­ле­ние. А я вам ска­жу, еще не извест­но, что бы мы там творили…

    И тут, навер­ное, кто-то обя­за­тель­но ска­жет, что это, мол, все совок. Все от совет­ской вла­сти пошло. Да от рус­ской гру­бо­сти, страст­но­сти, неоте­сан­но­сти. От низ­ко­го уров­ня культуры…

    Про­сти­те, пожа­луй­ста, а что тво­ри­ли немцы?

    Куль­тур­ней­шая евро­пей­ская нация! От Баха и Моцар­та, от Шил­ле­ра и Гете – до Геге­ля и ста­ри­ны Кан­та! Им что, про импе­ра­тив не рассказывали?

    Чисто­плот­ней­шая, акку­рат­ней­шая нация! Сам мно­го раз наблю­дал, как они шам­пу­нем тро­туа­ры моют.

    И что?

    Давай­те поло­жим на чаши весов, на одну – мило­го нем­ца, кото­рый шоко­ла­дом и гале­та­ми под­карм­ли­вал моих рус­ских роди­чей на псков­щине, а на дру­гую – неиз­вест­ных мне эсэсов­цев, живьем зако­пав­ших несколь­ко десят­ков моих еврей­ских роди­чей в Бело­рус­сии. И что, какая перетянет?

    А аме­ри­кан­цы, ска­жи­те мне, были святыми?

    А япон­цы, чье сми­рен­ное, ува­жи­тель­ное отно­ше­ние к гостям нас так поко­ря­ет? Мы что не зна­ем, как они стро­и­ли доро­ги в Юго-Восточ­ной Азии? На каком коли­че­стве тру­пов они их стро­и­ли. Давай­те еще спро­сим корей­цев и китай­цев о япон­ской вежливости…

    Про это есть, кста­ти, мно­го хоро­ше­го аме­ри­кан­ско­го кино. Нету, прав­да, тако­го же хоро­ше­го про самих американцев.

    Я не знаю, что ска­зать. Не знаю даже, зачем тут пишу, рас­па­ля­юсь, с кем-то полемизирую.

    Знаю точ­но, что не хочу защи­тить наси­лие ни в какой его форме.

    Но так же не хочу тер­петь одно­бо­ких штампов.

    А штам­пы про­ни­за­ли наше созна­ние. Штам­пы «пат­ри­о­ти­че­ские». Штам­пы «демо­кра­ти­че­ские». Штам­пы про­рос­сий­ские. Штам­пы антироссийские…

    Исто­рию, как извест­но, пишут побе­ди­те­ли. Чье-то созна­ние побе­ди­ли аме­ри­кан­цы. Чье-то – яко­бы пат­ри­о­ти­че­ская идея. И вот обе сто­ро­ны раз­бе­га­ют­ся, каж­дая в свой окоп. И у каж­дой сто­ро­ны в этой войне есть доб­рые «наши», кото­рые детей спа­са­ли и с голод­ны­ми пай­ком дели­лись, и злые «они», кото­рые послед­нее отби­ра­ли и дево­чек насиловали.

    Мне дове­лось застать оче­вид­цев, жить сре­ди людей, про­шед­ших войну.

    Поэто­му про доб­рых нем­цев, кото­рые под­карм­ли­ва­ли деток я лич­но слы­шал и про подон­ков пар­ти­зан, кото­рые послед­ние кро­хи у детей отби­ра­ли тоже лич­но слышал.

    И про зве­рей нем­цев, кото­рые рука­ми мест­ных укра­ин­цев и бело­ру­сов мою еврей­скую род­ню в зем­лю живьем зака­пы­ва­ли, и про геро­ев крас­но­ар­мей­цев, кото­рые немец­ких дево­чек из огня выни­ма­ли. Все тоже лич­но. От очевидцев.

    Я не знаю, про что я пишу.

    Навер­ное, все же про то, что не знаю, на что сам был бы спо­со­бен в ужа­са­ю­щих обсто­я­тель­ствах вой­ны и, глав­ное, в состо­я­нии помра­че­ния гре­хом, на какие глу­би­ны паде­ния я был бы способен.

    А мы все, надо нам, хри­сти­а­нам, это чест­но при­зна­вать, мы все нахо­дим­ся в состо­я­нии тако­го помра­че­ния. “Нет пра­вед­но­го ни одно­го,” – это апо­стол ска­зал. И нет таких про­па­стей, в кото­рые каж­дый из нас не мог бы пасть в опре­де­лен­ных обстоятельствах.

    Мы лежим на диване, сидим у ком­пью­те­ра и судим пад­ших, как немо­гу­щие пасть. А мы можем. Очень даже можем.

    Веч­ная песня.

    Уче­ни­ки засну­ли в Геф­си­ма­ни. А мы бы не засну­ли. Пер­во­свя­щен­ни­ки рас­пя­ли. А мы бы не рас­пя­ли. Петр отрек­ся. А мы бы не отрек­лись. Отцы наши были жесто­ки. Уж мы бы не были жестоки.

    Эх-эх-эх… И засну­ли бы. И рас­пя­ли бы. И пре­да­ли бы. И жесто­ки были бы, да еще и побо­ле. На жену-то не в силах не рявк­нуть, если ска­жет толь­ко чего попе­рек. Что уж гово­рить о вра­гах оте­че­ства или демо­кра­тии, кому какой при­мер боль­ше нравится.

    Папа мой вое­вал и не любил гово­рить про вой­ну. Гово­рил толь­ко, что вой­на ужас­на. И если услы­шишь, сынок, про подви­ги и геро­изм, то луч­ше про­сто постой и помол­чи. Помол­чи, пото­му что война…

    Мне сло­ва эти близ­ки и понят­ны – сло­ва муд­ро­го, про­шед­ше­го все 4 года вой­ны на пере­до­вой оче­вид­ца. При­вез­ше­го с фрон­та оско­лок в гру­ди и шесть бое­вых наград, кото­рые ни разу с тех пор не надевал.

    Ска­жу еще одно коро­тень­кое сло­во. И замол­чу сра­зу. Как папа советовал.

    Конеч­но же, не воен­ную побе­ду, мне кажет­ся, сле­ду­ет вос­хва­лять и тор­же­ство­вать нам 9 мая, а пла­кать и молить­ся об усоп­ших и об их гре­хах. И о нас самих тоже. Да не впа­дем и мы в ту же самую напасть, если зав­тра Роди­на сно­ва позо­вет нас в поход.

    Илья Забе­жин­ский

    Источ­ник: ВКон­так­те

    Оставить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

    *

    Проект находится в стадии тестирования Скрыть объявление