О браке

Оглав­ле­ние


О браке

Будучи мона­хом, я, конечно, ничего не могу ска­зать о браке исходя из соб­ствен­ного опыта. То, на чем я осно­вы­ва­юсь, – опыт обще­ния с очень мно­гими людьми, в том числе семей­ными парами, с кото­рыми я знаком близко и с кото­рыми общался на про­тя­же­нии многих лет.

Цер­ко­вью брак вос­при­ни­ма­ется как таин­ство, причем таин­ством явля­ется не столько вен­ча­ние, сколько сам брак как союз муж­чины и жен­щины. Ни одна рели­гия, ни одно миро­воз­зре­ние не отно­сится к браку так, как хри­сти­ан­ство, бла­го­слов­ля­ю­щее чудо соеди­не­ния двух людей в единую плоть, единую душу и единый дух.

Далеко не всегда проч­ность брака обес­пе­чи­ва­ется вен­ча­нием. Бывает, что люди всту­пили в цер­ков­ный брак, над ними было совер­шено вен­ча­ние по всем кано­нам, а брак не сохра­нился, рас­пался. И наобо­рот, можно при­ве­сти мно­же­ство при­ме­ров, когда по тем или иным при­чи­нам супруги не вен­ча­лись, но при этом в тече­ние многих лет жили как единое нераз­рыв­ное целое, как проч­ная хри­сти­ан­ская семья.

Мне дума­ется, что суще­ствует два типа брака. Первый – брак как таин­ство, второй – брак как сожи­тель­ство. Брак как таин­ство – это когда два чело­века соеди­нены друг с другом настолько полно, глу­боко и нераз­дельно, что не мыслят себе жизни друг без друга, когда они дают обет вер­но­сти друг другу не только на земную жизнь, но и на всю после­ду­ю­щую веч­ность.

Обра­зом брака как таин­ства может слу­жить судьба первой в исто­рии супру­же­ской пары – Адама и Евы. Они были созданы для сов­мест­ного суще­ство­ва­ния, Гос­подь дал их одного дру­гому. Они при­няли друг друга как дар, у них не было выбора, не было коле­ба­ний. Они вместе жили в раю, вместе были изгнаны из рая, вместе начи­нали жизнь на земле, вместе рас­тили детей, вместе пере­жили смерть Авеля и другие скорби, выпав­шие на их долю. Они отошли в мир иной и вместе ока­за­лись в аду. На иконе Соше­ствия во ад изоб­ра­жен Хри­стос, выво­дя­щий из ада этих двух людей, кото­рые сохра­нили вер­ность друг другу как в раю, так и в аду, как в радо­сти, так и в скорби, как в дни успе­хов, так и в моменты паде­ний. Они вместе жили, вместе умерли и вместе вос­кресли. Речь идет уже не о двух чело­ве­че­ских судь­бах, но об одной судьбе двух людей, свя­зан­ных нераз­рывно, навечно.

Таин­ствен­ным явля­ется брак, кото­рый заклю­чен по любви, по вза­им­ному согла­сию, но вырос в нечто гораздо боль­шее, чем пер­во­на­чаль­ная влюб­лен­ность. В таком браке у супру­гов явля­ется реши­мость пере­жи­вать вместе не только свет­лые, но и скорб­ные моменты, не только все доброе и пре­крас­ное, но и то горь­кое, с чем неиз­бежно свя­зана земная жизнь.

Часто брак начи­на­ется с под­лин­ной, горя­чей, искрен­ней влюб­лен­но­сти. Люди дают обет вер­но­сти друг другу, нахо­дясь в состо­я­нии порыва, полета, вдох­но­ве­ния, а иногда и упо­е­ния, ослеп­ле­ния. Влюб­лен­ные пона­чалу видят друг в друге только хоро­шее, иде­а­ли­зи­руют друг друга. Но упо­е­ние со вре­ме­нем про­хо­дит, празд­ник сме­ня­ется буд­нями, и тогда супруги начи­нают с горе­чью про­зре­вать недо­статки друг друга. Многое из того, что раньше каза­лось ярким и пре­крас­ным, вдруг ока­зы­ва­ется туск­лым, бес­цвет­ным, темным. Такое про­зре­ние может насту­пить и через несколько меся­цев, и через несколько лет. Если супру­гам уда­ется пре­одо­леть этот кризис, пере­жить его вместе, брак сохра­ня­ется, если не уда­ется, брак дает тре­щину и дело начи­нает идти к раз­воду.

Брак как таин­ство может состо­яться только в том случае, если он с самого начала – и даже еще до начала – будет соот­вет­ство­вать тем тре­бо­ва­ниям, кото­рые предъ­яв­ляет к браку хри­сти­ан­ская Цер­ковь. Почему Цер­ковь уста­но­вила стро­гие пра­вила, каса­ю­щи­еся, в част­но­сти, вза­и­мо­от­но­ше­ний между жени­хом и неве­стой до брака? Почему суще­ствуют отдельно обру­че­ние и вен­ча­ние, кото­рые в древ­но­сти совер­ша­лись в разное время, и вре­мен­ной про­ме­жу­ток между ними состав­лял порой несколько лет? Сейчас, как пра­вило, и обру­че­ние, и вен­ча­ние совер­ша­ются одно­вре­менно, но изна­чаль­ный смысл этих двух собы­тий совер­шенно разный. Обру­че­ние сви­де­тель­ство­вало, что муж­чина и жен­щина реши­лись при­над­ле­жать друг другу, что они дали друг другу обет вер­но­сти, то есть, по сути дела, уже всту­пили в брак, но их брак до вен­ча­ния еще не явля­ется пол­но­цен­ной семей­ной жизнью: они, в част­но­сти, должны воз­дер­жи­ваться от супру­же­ского обще­ния. Они встре­ча­ются и рас­ста­ются, и этот опыт сов­мест­ного пре­бы­ва­ния и раз­луки закла­ды­вает тот фун­да­мент, на кото­ром затем будет постро­ено проч­ное здание брака.

В наше время брак нередко рас­па­да­ется именно потому, что у него не было проч­ной основы: все было постро­ено на мимо­лет­ном увле­че­нии, когда люди, не успев вбить в землю сваи, опре­де­лить, каким должен быть «дизайн» их буду­щего дома, сразу же начи­нают воз­во­дить стены. Такой дом неиз­бежно ока­зы­ва­ется постро­ен­ным на песке. Подули ветры, раз­ли­лись реки – и он падает. Цер­ковь именно потому уста­нав­ли­вает для супру­гов под­го­то­ви­тель­ный срок, чтобы муж­чина и жен­щина сумели постро­ить брак не только на страст­ном поло­вом вле­че­нии, но на чем-то гораздо более глу­бо­ком – на душев­ном, духов­ном и эмо­ци­о­наль­ном еди­не­нии, на сов­мест­ном жела­нии отдать жизнь друг другу.

Таин­ствен­ный брак заклю­ча­ется, если можно так ска­зать, на горя­чее сердце, но на трез­вую голову. Спешка здесь неуместна. Муж­чина и жен­щина должны иметь доста­точно вре­мени, чтобы первое увле­че­ние, кото­рое рис­кует пройти, было испы­тано вре­ме­нем. Опыт сов­мест­ного и раз­дель­ного пре­бы­ва­ния должен дать им ответ на вопрос, готовы ли они жить вместе, готов ли каждый из них ска­зать: «Да, это именно тот чело­век, с кото­рым я могу раз­де­лить всю свою жизнь, кото­рому могу отдать все, что у меня есть».

Нельзя заклю­чать брак, если у одной из сторон оста­ются хоть какие-то сомне­ния отно­си­тельно пра­виль­но­сти выбора. Нельзя идти под венец, если где-то, пусть даже на самом отда­лен­ном гори­зонте созна­ния, при­сут­ствует «третий». До тех пор, пока оста­ется двой­ствен­ность, пока оста­ются сомне­ния и коле­ба­ния, с заклю­че­нием брач­ного союза спе­шить нельзя. Если же под­го­то­ви­тель­ный период прошел, а люди не только не раз­лю­били друг друга, но, наобо­рот, еще крепче при­вя­за­лись друг к другу, срод­ни­лись, поняли, что они готовы соеди­нить свои судьбы, тогда после вен­ча­ния их брак полу­чает завер­ше­ние, обре­тает пол­ноту через физи­че­скую бли­зость.

Суще­ствует ложное, оши­боч­ное мнение – что Цер­ковь против супру­же­ского обще­ния, что оно, по учению Церкви, должно быть све­дено к мини­муму. Неко­то­рые свя­щен­но­слу­жи­тели рас­про­стра­няют мнение, выда­вая его за учение Церкви, о том, что обще­ние супру­гов в браке допу­стимо исклю­чи­тельно с целью чадо­ро­дия, то есть для зача­тия ребенка; в тече­ние всего осталь­ного вре­мени от поло­вого обще­ния надо воз­дер­жи­ваться. Это не учение Церкви и нико­гда тако­вым не было. Бог не создал бы людей такими, какие они есть, не вложил бы в муж­чину и жен­щину вле­че­ние к друг к другу, если все это было нужно исклю­чи­тельно ради дето­рож­де­ния. Супру­же­ская бли­зость имеет свою цен­ность и свой смысл, явля­ясь неотъ­ем­ле­мой частью брач­ного союза. Конечно, Цер­ковь уста­нав­ли­вает опре­де­лен­ные дни и пери­оды, когда супруги при­зы­ва­ются воз­дер­жи­ваться от брач­ного обще­ния – это время Вели­кого и других постов, то есть то время, кото­рое дается Цер­ко­вью для того, чтобы люди могли скон­цен­три­ро­ваться на духов­ной жизни, время аске­ти­че­ского подвига, испы­та­ния. Обра­ща­ясь к супру­гам, апо­стол Павел гово­рит: «Не укло­няй­тесь друг от друга, разве по согла­сию, на время, для упраж­не­ния в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не иску­шал вас сатана невоз­дер­жа­нием вашим» (1Кор. 7:5).

Брак – это воз­мож­ность для супру­гов посто­янно откры­вать что-то друг в друге, заново узна­вать друг друга. В этом смысле жизнь в браке можно срав­нить с жизнью рели­ги­оз­ной, с бого­об­ще­нием. Внеш­ние формы нашего обще­ния с Богом изо дня в день одни и те же. Мы читаем одни и те же молитвы, при­хо­дим на одну и ту же Литур­гию – все это оста­ется неиз­мен­ным в тече­ние всей нашей жизни. Но при этом, если мы серьезно и глу­боко живем рели­ги­оз­ной жизнью, мы каждый раз откры­ваем в при­выч­ных словах новый смысл и новое содер­жа­ние. И Бог откры­ва­ется нам через эти молитвы и бого­слу­же­ния всякий раз по-иному, по-новому. Каждая Литур­гия, каждая встреча с Богом в молитве – это некое откры­тие. В бого­об­ще­нии нет ничего одно­об­раз­ного, рутин­ного, буд­нич­ного, обы­ден­ного. Так и в браке. В нем супруги, несмотря на то, что при­вы­кают друг к другу, узнают при­вычки, спо­соб­но­сти и воз­мож­но­сти друг друга, тем не менее не пере­стают откры­вать друг друга, и их сов­мест­ная жизнь не пере­стает быть празд­ни­ком еже­днев­ного откро­ве­ния, обре­те­ния чего-то нового и пре­крас­ного в близ­ком чело­веке. Све­жесть вза­им­ного вос­при­я­тия в таком браке не про­хо­дит, не исче­зает. Цветы, с кото­рых нача­лось обще­ние влюб­лен­ных в юности, не увя­дают, оста­ются вечно цве­ту­щими.

Супруги в браке при­званы вза­имно допол­нять друг друга. Очень важно научиться видеть и ценить в другом то, чего нет у тебя.

В браке люди осо­знают, что, если бы они не встре­ти­лись, они оста­ва­лись бы непол­но­цен­ными, неза­вер­шен­ными. Это не озна­чает, конечно, что брак явля­ется един­ствен­ной воз­мож­но­стью само­ре­а­ли­за­ции. Есть и другие пути. Есть и путь без­бра­чия, путь мона­ше­ства, когда все то, чего чело­веку не хва­тает, вос­пол­ня­ется в нем не другой чело­ве­че­ской лич­но­стью, но Самим Богом, когда сама боже­ствен­ная бла­го­дать «немощ­ная вра­чует и оску­де­ва­ю­щая вос­пол­няет».

Чем брак как сожи­тель­ство отли­ча­ется от брака как таин­ство? Брак как сожи­тель­ство озна­чает, что в какой-то момент судьба свела двух людей, но между ними нет той общ­но­сти, того един­ства, кото­рое необ­хо­димо для брака, чтобы он стал таин­ством. Живут двое – и у каж­дого своя жизнь, свои инте­ресы. Они давно бы раз­ве­лись, но жиз­нен­ные обсто­я­тель­ства застав­ляют их оста­ваться вместе, потому что, напри­мер, невоз­можно раз­де­лить квар­тиру. Такой брак, – будь он «вен­чан­ный» или «невен­чан­ный», – не обла­дает теми каче­ствами, кото­рыми должен обла­дать хри­сти­ан­ский брак, когда, как гово­рит апо­стол Павел, муж явля­ется для жены тем же, чем Хри­стос для Церкви, и жена для мужа тем же, чем Цер­ковь для Христа. В таком браке отсут­ствует тесная, нераз­рыв­ная вза­и­мо­связь, вер­ность, жерт­вен­ная любовь. Люди в таком браке не пере­сту­пают через свой эгоизм и, прожив вместе много лет, оста­ются замкну­тыми каждый на самом себе, а значит, чужими друг другу.

У вся­кого брака, начав­ше­гося как про­стое сожи­тель­ство, есть потен­циал пере­рас­та­ния в таин­ство, если супруги рабо­тают над собой, если они стре­мятся упо­до­биться соот­вет­ственно Христу и Церкви. Брак, кото­рый начался как сожи­тель­ство, может обре­сти новое каче­ство, если супруги вос­при­ни­мают брак как воз­мож­ность вырасти в некое новое един­ство, выйти в иное изме­ре­ние, пре­одо­леть свой эгоизм и замкну­тость. Очень важно научиться вместе пере­но­сить испы­та­ния. Не менее важно учиться пере­но­сить недо­статки друг друга. Нет людей и супру­же­ских пар, у кото­рых не было бы недо­стат­ков. Нет семей, где все про­хо­дило бы иде­ально и гладко. Но, если супруги хотят, чтобы их брак был таин­ством, если хотят создать насто­я­щую, пол­но­цен­ную семью, они должны бороться с недо­стат­ками вместе, вос­при­ни­мая их не как недо­статки другой поло­вины, но как свои соб­ствен­ные.

Очень важно, чтобы не было и другой край­но­сти, когда вза­им­ная при­вя­зан­ность, любовь и вер­ность ста­но­вятся источ­ни­ком рев­но­сти, дес­по­тизма и духов­ного наси­лия. Это слу­ча­ется, когда один из супру­гов вос­при­ни­мает другую поло­вину как соб­ствен­ность, подо­зре­вает его или ее в невер­но­сти, во всем видит угрозу. Очень важно, чтобы при духов­ном, душев­ном и телес­ном един­стве супруги умели не пося­гать на сво­боду дру­гого, ува­жать в нем лич­ность, чтобы каждый при­зна­вал за другим право на воз­мож­ность иметь и какую-то свою жизнь помимо той, что про­те­кает в семей­ном кругу. Эта сво­бода, есте­ственно, не должна быть сво­бо­дой от брач­ных уз, от нрав­ствен­ных норм, но она должна помочь чело­веку рас­кры­вать в браке, как и в других сто­ро­нах жизни, свою инди­ви­ду­аль­ность.

Особая тема – дети. Когда в семье рож­да­ется первый ребе­нок, брач­ные отно­ше­ния супру­гов всту­пают в новую фазу: появ­ля­ется третье лицо, кото­рое, осо­бенно в первые годы своей жизни, нахо­дится в полной зави­си­мо­сти от роди­те­лей – не только физи­че­ской, мате­ри­аль­ной, но и духов­ной. Все то, что про­ис­хо­дит с роди­те­лями и между роди­те­лями, неиз­бежно ска­зы­ва­ется на детях. Если брак роди­те­лей явля­ется таин­ствен­ным, пол­но­цен­ным хри­сти­ан­ским браком, кото­рый осно­ван на любви и само­по­жерт­во­ва­нии, если супруги посе­щают цер­ковь, вместе молятся, с ранних лет при­об­щают ребенка к цер­ков­ной жизни, к той бла­го­дати, кото­рую дети полу­чают неосо­знанно, но кото­рая дается им столь же обильно, а иногда и более обильно, чем взрос­лым, то в такой семье ребе­нок растет в гар­мо­нии с роди­те­лями, с окру­жа­ю­щими, с самим собой и с Богом. Если же в отно­ше­ниях супру­гов суще­ствует дис­гар­мо­ния, если их сов­мест­ное бытие явля­ется в лучшем случае сожи­тель­ством, то ребе­нок не может впи­тать в себя чув­ство един­ства и еди­не­ния со своими роди­те­лями, ибо этого чув­ства нет между ними.

Что про­ис­хо­дит с людьми, если их брак не состо­ялся? Они либо раз­во­дятся, либо про­дол­жают жить вместе в силу тех или иных внеш­них обсто­я­тельств. И здесь трудно ска­зать, что лучше.

С одной сто­роны, конечно, всякий развод – это тра­ге­дия. Цер­ковь не при­вет­ствует развод, считая его явле­нием про­ти­во­есте­ствен­ным, ибо если союз между муж­чи­ной и жен­щи­ной заклю­чен, то он должен про­дол­жаться и в этой, и в буду­щей жизни. С другой сто­роны, Хри­стос гово­рит, что развод допу­стим по вине любо­де­я­ния (Мф. 5:32). Бывают и другие ситу­а­ции, когда развод не только допу­стим, но и жела­те­лен. Есть семьи, где сов­мест­ная жизнь пре­вра­ща­ется в пытку, напри­мер, когда один из супру­гов стра­дает алко­го­лиз­мом или нар­ко­ма­нией, когда в семье посто­ян­ные скан­далы, ссоры, когда муж изби­вает жену или детей и т. д. Я не думаю, что в этом случае, даже если брак был вен­чан­ным, Цер­ковь будет наста­и­вать на сохра­не­нии семьи.

Бывают случаи, когда брак, сохра­ня­ясь «де-юре», рас­па­да­ется «де-факто», когда супруги живут каждый своей жизнью, изме­няют друг другу, но при этом почему-то счи­тают, что ради детей нужно сохра­нять види­мость семьи, потому что, если они раз­ве­дутся, дети будут трав­ми­ро­ваны. Дей­стви­тельно, развод роди­те­лей, как пра­вило, ста­но­вится для детей глу­бо­кой трав­мой, раной, кото­рая может не зажить в тече­ние всей их после­ду­ю­щей жизни. Более того, непол­ные семьи – семьи, в кото­рых нет либо отца, либо матери – часто ока­зы­ва­ются при­чи­ной многих труд­но­стей для ребенка, потому что у него отсут­ствует опыт пол­но­цен­ных и пол­но­кров­ных семей­ных вза­и­мо­от­но­ше­ний. В деле вос­пи­та­ния ребенка у каж­дого из роди­те­лей разные и вза­и­мо­до­пол­ня­ю­щие функ­ции – что-то дает ребенку отец, чего не может дать мать, что-то, что недо­ступно отцу, дает мать. Но если взрос­лые только делают вид, что все у них пре­красно, тогда как на самом деле это не так, дети чув­ствуют фальшь, причем, гораздо тоньше, чем взрос­лые. Детей не обма­нешь. Они, может быть, не сумеют этого раци­о­нально объ­яс­нить, но на под­со­зна­тель­ном и на эмо­ци­о­наль­ном уров­нях будут ощу­щать ложь. Неиз­вестно, что в таком случае лучше для роди­те­лей – раз­ве­стись или про­дол­жать созда­вать види­мость семьи.

Хотел бы еще раз под­черк­нуть: для того, чтобы брак осу­ще­ствился как таин­ство, необ­хо­димо строго сле­до­вать хри­сти­ан­ским нрав­ствен­ным уста­нов­кам. Не надо думать, что если Цер­ковь, напри­мер, реко­мен­дует буду­щим супру­гам до вен­ча­ния воз­дер­жи­ваться от супру­же­ской бли­зо­сти, то это тре­бо­ва­ние осно­вано на каких-то уста­рев­ших сред­не­ве­ко­вых нормах, и что, поскольку сейчас моло­дежь живет по-дру­гому, то все это соблю­дать не обя­за­тельно. Эти нормы были уста­нов­лены не слу­чайно. Они про­ве­рены в тече­ние многих веков жизнью многих поко­ле­ний. В наше время многие браки рас­па­да­ются, именно потому, что они заклю­ча­ются без твер­дой основы. Доста­точно моло­дым людям почув­ство­вать влюб­лен­ность – и они идут в ЗАГС или к алтарю. Но через какое-то время ока­зы­ва­ется, что они «не сошлись харак­те­рами», а на самом деле они просто не успели хорошо узнать друг друга.

Поэтому, чем ближе всту­пив­шие в брак муж­чина и жен­щина будут к тем нрав­ствен­ным нормам, кото­рые уста­но­вила Цер­ковь, чем строже они будут соблю­дать эти нормы, тем больше у них шансов на то, что их сов­мест­ная жизнь в браке дей­стви­тельно станет тем таин­ством, тем еже­днев­ным празд­ни­ком, каким и должен быть хри­сти­ан­ский брак.

Вопросы и ответы

- Сохра­нятся ли супру­же­ские узы и после смерти? Ведь Хри­стос гово­рит, что в Цар­ствии Божием не будут ни жениться, ни выхо­дить замуж…

- В буду­щем веке не будут ни жениться, ни выхо­дить замуж, но, я думаю, не будут и раз­во­диться. Те люди, кото­рые не всту­пили в брак здесь, на земле, там, конечно, уже в него не всту­пят. Но на вопрос о том, сохра­ня­ется ли там един­ство супру­гов, заклю­чен­ное здесь и здесь вырос­шее и сфор­ми­ро­вав­ше­еся, став­шее таин­ствен­ным, думаю, можно отве­тить вполне опре­де­ленно: да, сохра­нится. И на Страш­ном суде, я думаю, такие супруги будут пред­сто­ять вместе. Если же люди живут вместе, но без любви, без вза­и­мо­по­ни­ма­ния, то это, конечно, не пол­но­цен­ный брак. Такое сожи­тель­ство может быть долгим – вплоть до смерти одного из супру­гов. Но в буду­щем веке эти люди оста­нутся чужими друг другу, потому что чужими были здесь.

- Вы нари­со­вали заме­ча­тель­ную кар­тину иде­аль­ного брака. Но ведь чело­век грешен, и поскольку никто из нас не иде­а­лен, то иде­аль­ного брака, по-моему, вообще быть не может, может быть лишь стрем­ле­ние к нему. Но как с каждым веру­ю­щим время от вре­мени про­ис­хо­дит отда­ле­ние от Бога, ощу­ще­ние бого­остав­лен­но­сти, так и в браке, мне кажется, такие этапы неиз­бежны. Поэтому брак, чтобы состо­яться как таин­ство, должен быть посто­ян­ным сотвор­че­ством двоих.

- Конечно, не бывает иде­аль­ных супру­гов, но все-таки бывают браки, пусть и не иде­аль­ные, но, во всяком случае, соот­вет­ству­ю­щие тому, что име­ну­ется хри­сти­ан­ским браком. Мне кажется, дело и заклю­ча­ется в том, что из союза двух далеко не иде­аль­ных людей, решив­ших соеди­нить судьбы и жить так, чтобы недо­статки одного вос­пол­ня­лись досто­ин­ствами дру­гого, может вырасти нечто если не иде­аль­ное, то очень при­бли­жен­ное к идеалу под­линно хри­сти­ан­ской жизни.

О мона­ше­стве

Есть нечто суще­ственно общее между браком и мона­ше­ством. Это не два про­ти­во­по­лож­ные пути, но два пути, кото­рые во многом близки один дру­гому. Чело­век как инди­ви­дуум – суще­ство не вполне пол­но­цен­ное, он реа­ли­зу­ется как лич­ность лишь в обще­нии с другим. И в браке вос­пол­не­ние недо­ста­ю­щего про­ис­хо­дит через обре­те­ние второй «поло­вины», вто­рого «я», через обре­те­ние «дру­гого». В мона­ше­стве этим «другим» явля­ется Сам Бог. Тайна мона­ше­ской жизни заклю­ча­ется в том, что при­няв­ший мона­ше­ство цели­ком ори­ен­ти­рует свою жизнь на Бога. Чело­век созна­тельно и доб­ро­вольно отка­зы­ва­ется не только от брака, но и от мно­гого дру­гого, доступ­ного обыч­ным людям, чтобы мак­си­мально сосре­до­то­читься на Боге и посвя­тить Ему всю свою жизнь, все свои помыслы и дела. И в этом смысле мона­ше­ство близко к браку. Не слу­чайно многие Отцы Церкви срав­ни­вали мона­ше­скую жизнь с жизнью супру­же­ской и гово­рили об устрем­ле­нии души чело­ве­че­ской к Богу в тех же выра­же­ниях, в кото­рых гово­рили о супру­же­ской жизни. Пока­за­тельно, что одним из основ­ных тек­стов, исполь­зо­вав­шихся в аске­ти­че­ской лите­ра­туре, посвя­щен­ной мона­ше­ству, была биб­лей­ская Книга Песни Песней Соло­мона, кото­рая, говоря о любви между муж­чи­ной и жен­щи­ной, каса­ется таких глубин чело­ве­че­ского есте­ства, что в равной сте­пени при­ме­нима и к той любви, кото­рая суще­ствует между душой чело­ве­че­ской и Богом. Душа хри­сти­а­нина – неве­ста Хри­стова, и именно в этом плане в мона­ше­стве реа­ли­зу­ется тот «брач­ный потен­циал», кото­рый есть у каж­дого чело­века. Все то, что недо­стает чело­веку, инди­ви­ду­уму, чтобы стать лич­но­стью, пер­со­ной, чтобы осо­знать свое пер­со­наль­ное бытие в еди­не­нии и обще­нии с другим, в мона­ше­стве обре­та­ется через обще­ние с Богом. Это первое.

Второе. Чело­век не должен при­ни­мать мона­ше­ство только на том осно­ва­нии, что он не сумел всту­пить в брак. Нередко моло­дые люди, осо­бенно выпуск­ники духов­ных семи­на­рий, ока­зы­ва­ются перед дилем­мой: они созрели для свя­щен­но­слу­же­ния, полу­чили духов­ное обра­зо­ва­ние, готовы начать само­сто­я­тель­ную взрос­лую жизнь, но по тем или иным обсто­я­тель­ствам не сумели «решить семей­ный вопрос», найти себе спут­ницу жизни. И слу­ча­ется, что архи­ерей начи­нает давить на такого чело­века: раз ты не женат, значит, при­ни­май мона­ше­ство и руко­по­ла­гайся. Это, конечно, совер­шенно недо­пу­стимо, потому что как для брака, так и для мона­ше­ства чело­век должен созреть, и любая спешка, а тем более дав­ле­ние, здесь неуместны и недо­пу­стимы. Мона­ше­ство можно при­ни­мать лишь в одном случае – если чело­век чув­ствует к этому горя­чее при­зва­ние. Мона­ше­ское при­зва­ние не может быть минут­ным поры­вом: оно должно вызре­вать в чело­веке на про­тя­же­нии дол­гого вре­мени, ста­но­виться все более явным, все более силь­ным. Если же чело­век не уверен в своем при­зва­нии, колеб­лется, то при­ни­мать мона­ше­ство нельзя. В беседе о браке я гово­рил при­мерно о том же: нельзя всту­пать в брак, пока сохра­ня­ется сомне­ние, что именно этот чело­век – тот, с кото­рым ты готов раз­де­лить всю свою жизнь, ради кото­рого готов пожерт­во­вать своей жизнью. Ана­ло­гич­ный подход должен быть в отно­ше­нии при­ня­тия мона­ше­ского пострига.

Третье. Мона­ше­ство имеет разные внеш­ние формы. Есть монахи, живу­щие в мона­сты­рях, есть живу­щие в миру. Есть монахи, выпол­ня­ю­щие цер­ков­ное послу­ша­ние, напри­мер, пре­по­да­ю­щие в духов­ных школах, есть монахи, кото­рые зани­ма­ются бла­го­тво­ри­тель­но­стью или соци­аль­ным слу­же­нием, забо­тятся о бедных. Есть монахи – свя­щен­но­слу­жи­тели на при­хо­дах. Одним словом, внеш­няя кар­тина мона­ше­ской жизни может быть самой разной. Но внут­рен­няя суть от этого не меня­ется. А она заклю­ча­ется, как мне кажется, в двух вещах – в оди­но­че­стве и в непре­стан­ном пред­сто­я­нии Богу. Поэтому чело­век, кото­рый не чув­ствует при­зва­ния к оди­но­че­ству, к тому, чтобы всю свою жизнь без остатка отдать Богу, не должен ста­но­виться мона­хом.

Слу­ча­ется, что моло­дые люди при­ни­мают мона­ше­ство, ори­ен­ти­ру­ясь на те или иные воз­мож­но­сти, кото­рые, как они пола­гают, можно будет полу­чить, приняв постриг.

Огром­ную и тра­ги­че­скую ошибку допус­кают люди, кото­рые при­ни­мают постриг ради цер­ков­ной карьеры. В совре­мен­ной прак­тике Пра­во­слав­ной Церкви архи­ереем может стать только мона­ше­ству­ю­щий. Это при­во­дит к тому, что люди с карьер­ными устрем­ле­ни­ями при­ни­мают мона­ше­ство, чтобы достичь цер­ков­ных высот. Но высот этих дости­гают очень немно­гие, потому что мона­хов много, а епи­ско­пов мало. И нередко такие люди уже в зрелом воз­расте ока­зы­ва­ются перед ситу­а­цией, когда пони­мают, что их жела­ние недо­сти­жимо, что они «выпали из обоймы» или так и не вошли в ту «обойму», кото­рая постав­ляет кадры для архи­ерей­ского слу­же­ния. И насту­пает страш­ней­ший кризис. Чело­век пони­мает, что он погу­бил свою жизнь, лишив­шись мно­гого ради иллю­зии. Подоб­ные ситу­а­ции должны быть исклю­чены. Мона­ше­ство можно при­ни­мать только в том случае, если чело­век цели­ком ори­ен­ти­ро­ван на Бога, готов отдать Богу свою жизнь, идти тес­ными вра­тами. Мона­ше­ство – это мак­си­маль­ное выра­же­ние того «тес­ного» пути, о кото­ром гово­рит Гос­подь (Мф. 7:13; Лк. 13:24). Это путь дости­же­ния внут­рен­них высот, путь внут­рен­них обре­те­ний – при внеш­них поте­рях. При­ня­тие же пострига ради каких-то внеш­них целей извра­щает самую суть мона­ше­ства.

Недо­пу­стимо при­ни­мать мона­ше­ство и по послу­ша­нию. К сожа­ле­нию, довольно часто слу­ча­ется, что чело­век на каком-то этапе своей жизни не может решить, при­ни­мать ли ему мона­ше­ство или всту­пить в брак. Не имея доста­точ­ных внут­рен­них сил для само­сто­я­тель­ного реше­ния, он гово­рит себе: «Пойду к духов­нику (вари­ант: поеду к такому-то старцу), и что он мне скажет, на то и будет воля Божия». Такой подход поро­чен. Все ответ­ствен­ные реше­ния чело­век должен при­ни­мать сам. И нести за них полную ответ­ствен­ность. Конечно, нет ника­кой гаран­тии, что ошибки не про­изой­дет. Многие люди оши­ба­лись в выборе своего жиз­нен­ного пути. Но чело­век, кото­рый сам допу­стил ошибку, сам же может ее испра­вить, пусть даже это и дорого ему обой­дется. Если же ошибка допу­щена кем-то другим и чело­век пони­мает, что его судьба не состо­я­лась, потому что когда-то, по нера­зу­мию, опро­мет­чиво он вверил реше­ние своей судьбы дру­гому, то такую ошибку испра­вить уже некому.

В беседе о браке я гово­рил, что есть два вида брака – брак как таин­ство и брак как сожи­тель­ство. То же самое можно ска­зать и о мона­ше­стве: оно может быть таин­ством, а может им не быть. Мона­ше­ство, кото­рое явля­ется таин­ством, пре­об­ра­жает всю жизнь чело­века, изме­няет ее корен­ным, ради­каль­ным обра­зом.

Кстати говоря, суще­ствует совер­шенно непра­виль­ная тра­ди­ция, уна­сле­до­ван­ная от того вре­мени, когда наша Цер­ковь нахо­ди­лась под силь­ным вли­я­нием запад­ной схо­ла­стики, – про­во­дить гра­ницу между таин­ствами и обря­дами и отно­сить брак к раз­ряду таинств, а мона­ше­ский постриг – к раз­ряду цер­ков­ных цере­мо­ний, лишен­ных таин­ствен­ного харак­тера. Мона­ше­ский постриг – такое же таин­ство, как и другие таин­ства Церкви, потому что содер­жит в себе все при­знаки таин­ства. Чело­век, при­ни­ма­ю­щий мона­ше­ство, полу­чает другое имя, подобно тому как это про­ис­хо­дит в Кре­ще­нии. Он обла­ча­ется в новую одежду. Как и в таин­стве Кре­ще­ния, по вере Церкви, чело­веку про­ща­ются грехи, в том числе и те, что явля­ются кано­ни­че­ским пре­пят­ствиям для при­ня­тия свя­щен­ного сана. И даже в самом чино­по­сле­до­ва­нии мона­ше­ского пострига оно названо таин­ством, когда постри­га­ю­щий гово­рит постри­га­е­мому: «Ты при­сту­пил к этому вели­кому таин­ству». Но мона­ше­ство только тогда осу­ществ­ля­ется как таин­ство, когда при­ни­ма­ется по при­зва­нию, дабы стать путем внут­рен­него совер­шен­ство­ва­ния, путем вос­хож­де­ния чело­века по той «лествице» обре­те­ния доб­ро­де­те­лей и борьбы со стра­стями, кото­рую так пре­красно изоб­ра­зил в своей клас­си­че­ской книге святой Иоанн Синай­ский.

В каком случае можно гово­рить, что мона­ше­ство не состо­я­лось как таин­ство, что при­ня­тие пострига ока­за­лось неуда­чей или ошиб­кой? В том случае, когда чело­век принял постриг либо против воли, по послу­ша­нию дру­гому лицу, либо в слиш­ком раннем воз­расте по соб­ствен­ному нера­зу­мию, либо под вли­я­нием настро­е­ния или энту­зи­азма, кото­рые потом прошли. Такой чело­век, уже будучи мона­хом, пони­мает, что он совер­шил ошибку, что для мона­ше­ской жизни он совер­шенно не пред­на­зна­чен. Из этой ситу­а­ции есть три исхода.

При первом исходе чело­веку уда­ется себя пере­ло­мить: он гово­рит себе, что, коль скоро стал мона­хом, коль скоро Бог привел его к этому образу жизни, нужно сде­лать все, чтобы мона­ше­ство стало дей­стви­тельно таин­ством еди­не­ния с Богом. И чело­век ста­ра­ется с помо­щью Божией настро­ить свою жизнь на нужный аске­ти­че­ский лад. Это лучший вари­ант, но, к сожа­ле­нию, такой исход доста­точно редок.

Чаще встре­ча­ются второй и третий вари­анты. Второй вари­ант: чело­век оста­ется в мона­ше­стве, дабы не нару­шить мона­ше­ские обеты, но при этом не испы­ты­вает ни радо­сти, ни вдох­но­ве­ния от того, что он монах, а просто «тянет лямку», кляня свою судьбу. Третий вари­ант: монах поки­дает мона­стырь, «рас­стри­га­ется», как гово­рят в про­сто­ре­чии, ста­но­вится миря­ни­ном.

Трудно ска­зать, что лучше. С одной сто­роны, мона­ше­ские обеты даются чело­ве­ком раз и навсе­гда, и, согласно кано­ни­че­ским пра­ви­лам Церкви, даже тот монах, кото­рый сложил с себя ино­че­ское оде­я­ние и всту­пил в брак, про­дол­жает оста­ваться мона­хом, но мона­хом падшим, живу­щим во грехе. И за ред­чай­шими исклю­че­ни­ями бывшие монахи, всту­пая в брак, не полу­чают цер­ков­ного бла­го­сло­ве­ния на брач­ную жизнь и не могут быть обвен­чаны в храме. Такова тра­ди­ция Пра­во­слав­ной Церкви. В этом смысле мона­ше­ские обеты нала­гают на чело­века боль­шие обя­за­тель­ства, чем брач­ные обеты: Цер­ковь может при­знать развод, но ника­кого «рас­стри­же­ния» цер­ков­ные каноны не при­знают. И если в брак можно всту­пить дважды, то мона­ше­ские обеты дважды дать нельзя.

В тече­ние первых двух лет моей мона­ше­ской жизни я жил в мона­стыре, в кото­ром едва ли не каждый второй монах отка­зы­вался от обетов и уходил из мона­стыря. Неко­то­рые из ушед­ших жени­лись. Как пра­вило, такие браки были неудач­ными и вскоре рас­па­да­лись. Помню случай, когда чело­век бросил мона­ше­ство через два дня после пострига, что сви­де­тель­ство­вало о его полной внут­рен­ней него­тов­но­сти к мона­ше­ской жизни. Вспо­ми­наю и другой случай: моло­дой чело­век посту­пил в мона­стырь на огром­ном энту­зи­азме, искренне хотел отречься от мира, вести святой образ жизни, но по натуре был общи­тель­ным, свет­ским, а в мона­стыре не нашел той духов­ной пищи, того духов­ного руко­вод­ства, кото­рое могло бы не только удер­жать его на стезе мона­ше­ской жизни, но и сде­лать эту жизнь духовно напол­нен­ной. В резуль­тате он начал терять трез­ве­ние, кон­троль над собой, стал ходить в город, свя­зался с жен­щи­нами, начал играть в рок-группе (в про­шлом он был музы­кан­том). Дальше – алко­голь, нар­ко­тики. В резуль­тате он ушел из мона­стыря, женился, раз­велся и, не дожив до сорока лет, умер от пере­до­зи­ровки нар­ко­ти­ков. Этот и другие подоб­ные случаи укре­пили во мне убеж­де­ние, что реше­ние о мона­ше­ском постриге может быть при­нято только по очень трез­вом и серьез­ном раз­мыш­ле­нии, только после того, как чело­век глу­боко укре­пился в своем жела­нии жить мона­ше­ской жизнью, убе­дился, что это его при­зва­ние, только после дол­гого искуса.

Мне часто при­хо­дится общаться с моло­дыми людьми, кото­рые стоят на рас­пу­тье. Неко­то­рые из них гово­рят: «Я поду­мы­ваю о мона­ше­стве, но у меня есть сомне­ния, коле­ба­ния». Я этим людям обычно отве­чаю, что до тех пор, пока у них сохра­ня­ется хотя бы тень сомне­ния, хотя бы даже слабое коле­ба­ние, мона­ше­ство при­ни­мать не сле­дует. Сове­тую им не спе­шить, подо­ждать хотя бы года три, а затем про­ве­рить, не ослабло ли это жела­ние, не охла­дело ли оно, и если оно сохра­ни­лось, то решаться на при­ня­тие мона­ше­ства. Ошибка может иметь роко­вые послед­ствия, так как, дав мона­ше­ские обеты, а затем поняв, что мона­ше­ство ему не по силам, чело­век редко бывает спо­со­бен вер­нуться к нор­маль­ной жизни. Он оста­ется на всю остав­шу­юся жизнь духовно трав­ми­ро­ван­ным, нрав­ственно иска­ле­чен­ным.

Как и в браке, в мона­ше­стве суще­ствует своя дина­мика, и монах может раз­ви­ваться либо в поло­жи­тель­ном, либо в отри­ца­тель­ном направ­ле­нии. В мона­ше­стве чело­век не стоит на месте: он либо идет по пути к Богу, мало-помалу накап­ли­вая духов­ный потен­циал, либо посте­пенно рас­тра­чи­вает тот неболь­шой пер­во­на­чаль­ный запас, кото­рый есть у вся­кого чело­века, при­ни­ма­ю­щего мона­ше­ство. И в этом смысле, конечно, очень важно, чтобы чело­век с самого начала пра­вильно себя настроил. Как и в браке, в мона­ше­стве воз­можна пер­во­на­чаль­ная эйфо­рия и после­ду­ю­щее разо­ча­ро­ва­ние. Бывает, что, приняв постриг, чело­век в первые дни или месяцы живет словно на небе, он счаст­лив, ему кажется, что сбы­лась его мечта, что мона­ше­ская жизнь – именно то, к чему он стре­мился. Но потом насту­пает отрезв­ле­ние. Чело­век начи­нает видеть, что в мона­ше­ской жизни есть свои труд­но­сти и иску­ше­ния, к кото­рым он ока­зы­ва­ется не готов. Очень важно суметь пере­жить этот кри­ти­че­ский момент. Если в браке супруги могут вдвоем пре­одо­леть кри­ти­че­ские ситу­а­ции, то в мона­ше­стве чело­век остав­лен наедине с собой. Конечно, он не один, если пре­бы­вает в Боге, но под­держки от людей монаху часто не хва­тает. Нередко ему недо­стает пра­виль­ного духов­ного руко­вод­ства, осо­бенно в наше время, когда опыт­ных духов­ни­ков мало.

В совет­ское время в Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви было всего 18 мона­сты­рей, но даже тогда жало­ва­лись на нехватку опыт­ных духов­ных руко­во­ди­те­лей. Сего­дня число мона­сты­рей пере­ва­лило за 500, но духовно опыт­ных настав­ни­ков от этого не при­ба­ви­лось. Ведь духов­ные руко­во­ди­тели должны вырас­тать деся­ти­ле­ти­ями, и чтобы они выросли, должна суще­ство­вать проч­ная мона­ше­ская тра­ди­ция. Сами духов­ники должны быть уче­ни­ками опыт­ных настав­ни­ков. Сила мона­ше­ства заклю­ча­ется именно в пре­ем­стве духов­ного руко­вод­ства, кото­рое, как и апо­столь­ское пре­ем­ство, идет от пер­во­хри­сти­ан­ских времен: духов­ный опыт пере­да­ется от учи­теля к уче­нику, а потом ученик сам ста­но­вится учи­те­лем и пере­дает опыт своим уче­ни­кам.

В исто­рии хри­сти­ан­ской свя­то­сти немало при­ме­ров, когда мона­ше­ский опыт пере­да­вался от учи­теля к уче­нику. Пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов был уче­ни­ком пре­по­доб­ного Симеона Бла­го­го­вей­ного. Полу­чив от учи­теля глу­бо­кие знания в обла­сти аске­ти­че­ской и мисти­че­ской жизни, он запи­сал их и пере­дал своим уче­ни­кам. Никита Стифат, напи­сав­ший житие Симеона Нового Бого­слова, был его бли­жай­шим уче­ни­ком. И у самого Никиты Сти­фата, есте­ственно, были уче­ники. Непре­рыв­ная цепь пре­ем­ства духов­ного опыта про­дол­жа­ется от древ­них времен до наших дней. И даже в совет­ское время в Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви эта цепь не пре­рва­лась, хотя и была ослаб­лена: духовно опыт­ные руко­во­ди­тели, старцы, были в те годы боль­шой ред­ко­стью, но они все же суще­ство­вали.

А что про­ис­хо­дит сейчас? Откры­ва­ется неболь­шой мона­стырь, епи­скоп направ­ляет туда два­дца­ти­трех­лет­него игу­мена, тот берет с собой несколь­ких два­дца­ти­лет­них послуш­ни­ков, и они начи­нают друг друга вос­пи­ты­вать. Нет ника­кой гаран­тии, что юноша, назна­чен­ный насто­я­те­лем только потому, что надо было, полу­чив в цер­ков­ное рас­по­ря­же­ние мона­стыр­ское здание, кого-то туда срочно посе­лить, станет дей­стви­тельно хоро­шим настав­ни­ком для этой моло­дежи, кото­рая при­хо­дит, может быть, с боль­шим энту­зи­аз­мом, с огнем, но при недо­статке духов­ного руко­вод­ства может разо­ча­ро­ваться и ока­заться на ложном пути.

Мне кажется, что, так же как и при­ня­тие свя­щен­ства, при­ня­тие мона­ше­ства должно про­ис­хо­дить в зрелом воз­расте. В древ­них мона­сты­рях не постри­гали не только пятнадцати‑, сем­на­дца­ти­лет­них, но даже и два­дца­ти­лет­них. К постригу гото­ви­лись очень долго. Прежде чем посту­пить в мона­стырь, чело­век долго раз­мыш­лял. Никто не наста­и­вал, чтобы он шел в мона­стырь, как сейчас это делают неко­то­рые духов­ники, под­тал­ки­вая моло­дежь к при­ня­тию мона­ше­ства. Посту­пив в мона­стырь, чело­век долго нахо­дился в ста­тусе послуш­ника, и если разо­ча­ро­вы­вался, мог спо­койно уйти, чтобы начать пол­но­цен­ную жизнь в миру. И только если чело­век, про­ведя много лет в мона­стыре, пони­мал, что это его путь, его постри­гали. Таким обра­зом, постриг был не нача­лом его мона­ше­ского пути, а неким итогом дол­го­лет­него искуса: постриг под­твер­ждал, что чело­век при­зван к мона­ше­ству, что его жела­ние стать мона­хом не было ско­ро­спе­лым, поспеш­ным, что это было его соб­ствен­ное жела­ние, а не жела­ние дру­гого лица, пытав­ше­гося при­ну­дить его к мона­ше­ству.

Я говорю это, пре­красно созна­вая, что вы можете мне напом­нить о том, как я сам принял постриг в два­дца­ти­лет­нем воз­расте. На это могу только отве­тить, что мне в каком-то смысле повезло, мое реше­ние при­нять мона­ше­ство было, воз­можно, юно­ше­ским, незре­лым, но, тем не менее, за про­шед­шие 13 лет не было ни секунды, когда бы я в этом разо­ча­ро­вался, когда бы поду­мал: «А не было ли это ошиб­кой?» Даже в самые труд­ные минуты, а таких было немало, я нико­гда не чув­ство­вал, что моим при­зва­нием могло бы стать что-то иное.

Другим же повезло гораздо меньше. И мне известно немало слу­чаев, когда, приняв мона­ше­ство в юности, чело­век через какое-то время осо­зна­вал, что это было ошиб­кой, но про­дол­жал оста­ваться в мона­стыре, «тянуть лямку» без вдох­но­ве­ния, без радо­сти. Мне при­хо­дится видеть мона­хов, кото­рые пре­бы­вают в пер­ма­нент­ном состо­я­нии уныния и кото­рым все в этой жизни опо­сты­лело. Чтобы хоть как-то уте­шиться, они либо ходят на кон­суль­та­ции к пси­хо­те­ра­пев­там, либо целыми днями слу­шают клас­си­че­скую музыку, либо ищут уте­ше­ние в алко­голе.

Если же мона­ше­ство при­нято с соблю­де­нием всех пере­чис­лен­ных усло­вий, при­нято по при­зва­нию, оно может стать для чело­века источ­ни­ком рас­кры­тия его внут­рен­него потен­ци­ала, дать ему те воз­мож­но­сти, кото­рые не дает жизнь в миру. Монах по опре­де­ле­нию сво­бо­ден от многих уз, кото­рыми свя­зы­вает жизнь чело­века мир­ского. У монаха есть воз­мож­ность сосре­до­то­читься на самом глав­ном, и если он ори­ен­ти­рует свою жизнь на это глав­ное, – на то, что явля­ется «единым на потребу», то есть на Самого Бога, – его при­об­ре­те­ния могут быть очень велики. Прежде всего, он может познать на соб­ствен­ном опыте, что значит та бли­зость души чело­ве­че­ской к Богу, о кото­рой святые Отцы писали в тол­ко­ва­ниях на Книгу Песни Песней. Он может познать Бога или, как гово­рил отец Софро­ний, цити­руя слова апо­стола Иоанна Бого­слова, «уви­деть Бога как Он есть». Он может при­об­ре­сти многие духов­ные навыки и достичь свя­то­сти. Конечно, путь к свя­то­сти открыт для каж­дого чело­века вне зави­си­мо­сти от того, монах он, свя­щен­ник или миря­нин, живет в мона­стыре или в миру. Но мона­ше­ство может создать для чело­века особые усло­вия, при кото­рых он встре­чает меньше пре­пят­ствий, чем люди мир­ские. На пути мона­хов лежат другие пре­пят­ствия – те иску­ше­ния, кото­рые не зна­комы людям, живу­щим в миру. Это особая борьба, особый подвиг. Но, повто­ряю, воз­мож­ность рас­крыть свой внут­рен­ний потен­циал, посвя­тить всю свою жизнь Богу предо­став­ля­ется тем мона­хам, кото­рые при­няли постриг по при­зва­нию.

Мона­ше­ство, как я уже сказал, – это наи­бо­лее ради­каль­ное выра­же­ние того хож­де­ния «узкими вра­тами», к кото­рому Гос­подь при­зы­вает всех хри­стиан. В древ­ней Церкви мона­ше­ство скла­ды­ва­лось посте­пенно. Были группы аске­тов, подвиж­ни­ков, кото­рые давали обет без­бра­чия; неко­то­рые из них ухо­дили в пустыни, другие оста­ва­лись жить в горо­дах. Глав­ной своей целью они ста­вили духов­ную работу над собой – то, что в Ветхом Завете назы­ва­лось «хож­де­нием перед Богом», когда вся жизнь чело­века была ори­ен­ти­ро­вана на Бога, когда всякое дело, всякое слово было посвя­щено Богу. В Сирий­ской Церкви в IV веке эти подвиж­ники назы­ва­лись «сынами Завета» или «дочерьми Завета»: они давали обет без­бра­чия, чтобы посвя­тить себя слу­же­нию Богу и Церкви. В Кап­па­до­кии в тот же период мона­ше­ское дви­же­ние раз­ви­ва­лось быст­рыми тем­пами, созда­ва­лись общины аске­тов. Важную роль в фор­ми­ро­ва­нии кап­па­до­кий­ского мона­ше­ства сыграл свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий. От него до нас дошло несколько сбор­ни­ков нрав­ствен­ных правил. При­нято счи­тать, что это мона­ше­ские пра­вила, однако слово «монах» в них не упо­треб­ля­ется. Дело в том, что Васи­лий Вели­кий писал свои пра­вила не только для мона­хов, но для всех аске­ти­че­ски настро­ен­ных хри­стиан – всех тех, кто хотел стро­ить свою жизнь по Еван­ге­лию. Ведь по сути мона­ше­ство – не что иное как еван­гель­скай образ жизни, стрем­ле­ние к испол­не­нию тех же самых запо­ве­дей, кото­рые даны живу­щим в миру. Не слу­чайно святой Иоанн Лествич­ник гово­рил: «Свет мона­хам – ангелы, а свет для людей – мона­ше­ское житие». И не слу­чайно в визан­тий­скую эпоху и на Руси мона­ше­скую жизнь вос­при­ни­мали как некий эталон, и жизнь обще­ства была в зна­чи­тель­ной сте­пени ори­ен­ти­ро­вана на аске­ти­че­ские мона­ше­ские пра­вила.

Таким обра­зом, нет ника­кого про­ти­во­ре­чия не только между мона­ше­ством и браком, но и между мона­ше­ством и жизнью в миру. Святой Исаак Сирин гово­рит, что «мир» есть сово­куп­ность стра­стей. И монах уходит от такого «мира» – не от мира как тво­ре­ния Божия, но от пад­шего, гре­хов­ного мира, погряз­шего в поро­ках. Уходит не из нена­ви­сти к миру, не из гну­ше­ния миром, но потому, что вне мира он может нако­пить в себе тот духов­ный потен­циал, кото­рый потом реа­ли­зует в слу­же­нии людям. Пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский гово­рил: многие обви­няют мона­хов, что они даром едят хлеб, но молитва, кото­рую они воз­но­сят за людей, ценнее мно­гого из того, что люди совер­шают в миру для пользы ближ­них.

Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский гово­рил: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спа­сутся». Уходя в пустыню на пять, десять, два­дцать, трид­цать лет, отшель­ники при­об­ре­тали «дух мирен», тот внут­рен­ний мир, кото­рого так не хва­тает живу­щим в миру. Но потом они воз­вра­ща­лись к людям, чтобы поде­литься этим миром с ними. И, дей­стви­тельно, тысячи людей спа­са­лись вокруг таких подвиж­ни­ков. Конечно, было мно­же­ство подвиж­ни­ков, кото­рые ушли из мира и не вер­ну­лись в мир, кото­рые умерли в неиз­вест­но­сти, но это не значит, что их подвиг был тщет­ным, потому что молитвы, кото­рые они воз­но­сили за ближ­них, многим помогли. Достиг­нув свя­то­сти, они стали хода­та­ями и заступ­ни­ками за тысячи людей, кото­рые были спа­сены их молит­вами.

При­ни­мая постриг, монах дает три основ­ных обета: нес­тя­жа­ния, цело­муд­рия и послу­ша­ния.

Нес­тя­жа­ние можно пони­мать по-раз­ному. Речь может идти о полной доб­ро­воль­ной нищете, когда чело­век отка­зы­ва­ется от всех земных благ, от всякой соб­ствен­но­сти. Но в боль­шин­стве слу­чаев речь идет о том, что монах, обла­дая теми или иными мате­ри­аль­ными бла­гами, отно­сится ко всему, что имеет, так, будто это взято взаймы. Монах и к жизни должен отно­ситься так, будто она дана ему взаймы. В «Лествице» и других памят­ни­ках аске­ти­че­ской лите­ра­туры гово­рится о доб­ро­де­тели стран­ни­че­ства, когда чело­век пони­мает, что не имеет здесь, на земле, «пре­бы­ва­ю­щего града, но гря­ду­щего взыс­кует», потому что его духов­ная родина – Небес­ный Иеру­са­лим. И именно к нему устрем­лен духов­ный взор монаха.

Обет цело­муд­рия не сво­дится только к без­бра­чию. «Цело­муд­рие» – сла­вян­ское слово, кото­рое несет в себе очень глу­бо­кий смысл. Оно гово­рит о том, что чело­век должен «целостно мудр­ство­вать», то есть во всех своих поступ­ках и помыс­лах руко­вод­ство­ваться «муд­ро­стью, схо­дя­щей свыше», кото­рая есть Сам Хри­стос.

И, нако­нец, послу­ша­ние. Этот мона­ше­ский обет может быть испол­нен по-раз­ному: монах в мона­стыре нахо­дится в послу­ша­нии у своего игу­мена, монах, слу­жа­щий на при­ходе, – у своего епи­скопа. Но каковы бы ни были внеш­ние обсто­я­тель­ства жизни монаха, он всегда должен пом­нить, что его жизнь уже не при­над­ле­жит ему, она отдана Богу, Церкви и людям. И монах только тогда оправ­ды­вает свое при­зва­ние, когда его жизнь при­но­сит плоды и по отно­ше­нию к Богу, и по отно­ше­нию к Церкви, и по отно­ше­нию к людям. Монах при­но­сит пользу в отно­ше­нии Бога, если посто­янно рабо­тает над собой и, духовно пре­успе­вая, вос­хо­дит «от силы в силу». Он при­но­сит пользу Церкви, либо если сов­ме­щает свою мона­ше­скую жизнь со слу­же­нием Церкви в сане свя­щен­ника, либо если, не будучи свя­щен­ни­ком, зани­ма­ется какой-то другой цер­ков­ной дея­тель­но­стью, напри­мер, бла­го­тво­ри­тель­но­стью, пре­по­да­ва­нием. Монах при­но­сит пользу людям, если либо пере­дает им тот духов­ный опыт, кото­рый нако­пил в себе, либо накап­ли­вает в себе этот опыт, чтобы потом поде­литься им с людьми, либо просто молится за людей.

В конеч­ном итоге, послу­ша­ние – это вслу­ши­ва­ние в волю Божию, стрем­ле­ние чело­века мак­си­мально при­бли­зить свою волю к воле Божией. И монах – это тот, кто доб­ро­вольно отре­ка­ется от своей воли, пере­да­вая всю свою жизнь в руки Божии. Монах должен стре­миться достичь столь пол­ного сли­я­ния своей воли с волей Божией, чтобы упо­до­биться Иисусу Христу, Кото­рый в Геф­си­ма­нии взывал к Своему Отцу: «Отче Мой! если воз­можно, да минует Меня чаша сия; впро­чем, не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39). В этих словах про­яви­лась, с одной сто­роны, Его чело­ве­че­ская воля и есте­ствен­ный для вся­кого чело­века страх перед стра­да­ни­ями, а с другой, – полная пре­дан­ность воле Божией и все­це­лая готов­ность вве­рить Свою жизнь Богу.

Хотел бы в заклю­че­ние ска­зать о том, что мона­ше­ство, в отли­чие от брака, явля­ется уделом избран­ных – избран­ных не в том смысле, что они лучше других, но в том смысле, что они чув­ствуют при­зва­ние и вкус к оди­но­че­ству. Если у чело­века нет потреб­но­сти в пре­бы­ва­нии в оди­но­че­стве, если ему скучно наедине с собой и с Богом, если ему посто­янно тре­бу­ется что-то внеш­нее для запол­не­ния, если он не любит молитву, не спо­со­бен рас­тво­риться в молит­вен­ной стихии, углу­биться в нее, при­бли­зиться через молитву к Богу, – в таком случае он не должен при­ни­мать мона­ше­ство.

Вопросы и ответы

- Для чего вообще нужен статус мона­ше­ства? Надо давать людям, име­ю­щим к этому склон­ность, воз­мож­ность жить такой жизнью. А статус мона­ше­ства, может быть, сле­дует давать только лишь людям, достиг­шим духов­ных высот, обла­да­ю­щим духов­ным авто­ри­те­том, всту­пив­шим в зрелый или пре­клон­ный воз­раст. Это помогло бы избе­жать ошибок .

- Я не считаю, что мона­ше­ство – удел одних ста­ри­ков. Не думаю, что нужно постри­гать в монахи только людей, достиг­ших духов­ной опыт­но­сти, потому что эта опыт­ность как раз и при­об­ре­та­ется через мона­ше­скую жизнь. Надо избе­гать край­но­стей. Я думаю, что если для вступ­ле­ния в брак лучший воз­раст – от два­дцати до трид­цати, то для мона­ше­ства – от трид­цати до сорока. Можно, конечно, при­нять постриг и раньше, но сте­пень риска тогда повы­ша­ется. Кате­го­ри­че­ски недо­пу­стимо, на мой взгляд, постри­гать лиц, не достиг­ших два­дцати лет. Мне известны случаи при­ня­тия мона­ше­ства и в более раннем воз­расте, что впо­след­ствии послу­жило для тако­вых мона­хов пово­дом к отказу от мона­ше­ских обетов. Думаю, что в подоб­ных слу­чаях постриг можно при­знать недей­стви­тель­ным, ибо под­ро­сток, почти ребе­нок к такому серьез­ному шагу не может быть готов.

- Вы ска­зали, что мона­ше­ство – это наи­бо­лее «узкий путь». Хочу поспо­рить с этим. Мы, живя в миру, не уходим доб­ро­вольно от труд­но­стей. У нас семьи, мы должны рабо­тать, зара­ба­ты­вать свой хлеб в поте лица, у нас труд­ные отно­ше­ния с окру­жа­ю­щими. А монахи, по-моему, обес­пе­чили себе в мона­сты­рях жизнь более спо­кой­ную, они заняты само­со­вер­шен­ство­ва­нием, к кото­рому нужно стре­миться и нам. Но выкро­ить время, чтобы читать те же вели­кие книги, что и они, нам гораздо труд­нее, потому что у нас семьи, дети, внуки. У них же вре­мени на это доста­точно. Не кажется ли вам, что наш путь, если мы хотим тоже быть хоро­шими хри­сти­а­нами, в чем-то даже труд­нее, чем мона­ше­ский?

- Кажется. Когда я говорю, что мона­ше­ство есть наи­бо­лее ради­каль­ное выра­же­ние «узкого пути», я не имею в виду, что оно – нечто сверх­труд­ное. Во многих отно­ше­ниях жить в миру гораздо труд­нее. Мона­ше­ство – это «узкий путь» в смысле отре­че­ния от многих вещей, кото­рые обыч­ным людям при­над­ле­жат по праву. И мона­ше­ству­ю­щие отре­ка­ются от многих внеш­них вещей ради внут­рен­них обре­те­ний. Но не думаю, что мона­ше­ство выше брака или что оно больше спо­соб­ствует дости­же­нию свя­то­сти, чем брак. Любой путь, кото­рый изби­рает чело­век, если он стре­мится к Богу, – это путь труд­ный, это «тесные врата». И если чело­век стре­мится жить по-еван­гель­ски, он всегда будет встре­чать пре­пят­ствия и всегда будет их пре­одо­ле­вать. Мона­ше­ская жизнь, как и жизнь в браке, дана чело­веку для того, чтобы он смог мак­си­маль­ным обра­зом реа­ли­зо­вать свой внут­рен­ний потен­циал. Она дана для обре­те­ния Цар­ствия Божия, кото­рое может стать уделом каж­дого из нас после смерти, но опытно при­об­щаться к нему мы можем уже здесь, на земле.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки