Азбука веры Православная библиотека Прочее «Мы должны всё претерпеть ради Христа...»


свящ. Анатолий Жураковский

«Мы должны всё претерпеть ради Христа...»

Содержание

Павел Проценко. Лицом к лицу: Пастырский опыт о. Анатолия Жураковского Богословские эссе Иуда Илия Фесвитянин. I II III IV V VI VII Проповеди Слово при отпевании Павла Ивановича Морозова, заслуженного профессора оперативной хирургии, сказанное в Софийском Соборе В день памяти Свт. Иоанна Златоуста Об иконе Божией Матери Пятая неделя Великого поста Благовещение. В среду крестопоклонной седмицы В Великую Пятницу Христос Воскресе! Отдание Пасхи В день всех Святых, в земле российской просиявших «Ревность о доме твоем...» О покаянии «Мы спасаемся его жизнью...» Письмо из ссылки к своей пастве. О строительстве общинной жизни  

 

Священник Анатолий Жураковский (1898–1937) принадлежал к последнему, младшему, поколению российского Серебряного века. Ученик знаменитого философа прот. В. В. Зеньковского, участник киевского религиозно-философского общества, поэт, богослов, духовный писатель, он в годы революции принимает священный сан и становится деятельным строителем общинной жизни. Его паствой прокладывались новые пути христианского свидетельства во враждебном мире. Активно противодействовал обновленчеству и духовному коллаборационизму. Расстрелян на Соловках.

Сборник его трудов впервые издается в России.

Павел Проценко. Лицом к лицу: Пастырский опыт о. Анатолия Жураковского

До тех пор я не успокоюсь, до тех пор не скажу своего «Ныне отпущаеши», пока не почувствую, что в сердце каждого из вас рухнули до конца перегородки, отделяющие Церковь и Ее мир от жизни и праздники от будней, служение Богу от обычного делания. Община наша... должна стать особым мирком, который обнимает, собирает под одним куполом жизнь каждого из нас во всей полноте ее проявлений... И детская улыбка, и обыденный труд, и светлая юность, и насыщенная жизнью старость, и все должно освятиться и просветлеть от Церкви и Церковью.

Жизнь в Церкви и Церковь в жизни всех – это должно стать нашей задачей.

О. Анатолий Жураковский

В данном очерке в отличие от выходивших ранее публикаций приводятся некоторые новые данные об о. Анатолии Жураковском и связанных с ним лицах, поэтому он снабжен необходимым кратким комментарием. Цитаты из писем о. Анатолия и воспоминаний о нем чаще всего приводятся по книге: Свящ. Анатолий Жураковский. Материалы к житию / [Сост. П. Г. Проценко] Р.: YMCA-PRESS, 1984 (далее – Материалы...). Точная дата смерти о. Анатолия впервые приведена в следующей публикации: Солнце здесь невечереющее. Оно не знает заката / Публ. П. Г. Проценко // Северные просторы: Иллюстрированный журнал. М., 1992. №1/2. С. 27–31; №3/4. С. 28–33. Биография о. Анатолия издана на итальянском языке. См.: Procenko Pavel, Semenenko-Basin llija. Anatolij Zurakovskij. Milano: «La Casa di Matrona», 1999) и частично воспроизведена на русском в киевском издании. См.: Проценко Павел, Семененко-Басин Илья. Священник Анатолий Жураковский: Возрождение во время катастрофы // Синопсис: Православний часопис: Богослов я. Фiлософiя. Культурологiя. Kиiв, 2001. С. 373–411. Квадратные скобки в цитатах означают уточнения, введенные автором очерка.

Все дальше уходит от нас XX век, но страшные испытания и катастрофы, сотрясшие его, еще долго будут определять пути человечества. Две смертоносные мировые войны, бесчисленные региональные столкновения и конфликты, терроризм, разлившийся по всему миру, – это лишь внешний контур сдвига, произошедшего за последнее столетие. С внутренней же стороны главное, что настигло народы, – массовое расчеловечивание, утрата индивидуальных черт не просто отдельными людьми (что скорее является темой века XIX), но огромными людскими массами. Оторванность достижений цивилизации от ее духовных корней породила бесчисленные «потерянные поколения». Потерянные, а потому и слабые. Расслабленные волей и душой, а потому добровольно отдающие свою свободу тем, кто обещает быстрейшее опьянение.

Столетие назад лишь немногие предчувствовали угрозу для могучей европейской цивилизации. Лишь немногие испытывали тревогу о судьбе России, на всех парах двигавшейся в индустриальный рай, крепнувшей технически и культурно. И вскоре лишь единицы оказались способными в вихре разгоревшихся войн и революций к поиску тех путей, на которых может полноценно развиваться человек. Одним из тех, кто нашел этот сокровенный «путь жизни», оказался киевский священник Анатолий Жураковский – и он не просто нашел этот путь сам, но и повел по нему других. Прежде чем обратиться к пастырскому опыту отца Анатолия Жураковского, необходимо обрисовать основные черты его биографии и рассказать о круге идей и лиц, сформировавших его личность.

Анатолий Евгеньевич Жураковский родился в Москве, в семье педагога, 17 марта 1897 года. Он был вторым ребенком. После него, с интервалами в два года, появились еще брат и сестра. Отец, Евгений Дмитриевич, гуманитарий широкого профиля, преподавал в средних и высших учебных заведениях русский язык, эстетику, теорию искусства. Мать, Ольга Васильевна, была идейной и в то же время совершенно непрактичной женщиной. С юных лет она страдала распространенной тогда болезнью – туберкулезом, что вынуждало семью в поисках подходящего климата неоднократно переезжать в более теплые края.

В революционном 1905 году семью Жураковских постигло большое горе: заболел туберкулезом младший сын, Аркадий. Болезнь, а затем и смерть брата, беспомощность взрослых, и в частности отца, ушедшего на это время из дома, чтобы не видеть страданий ребенка, пробудили в восьмилетием Анатолии жажду молитвы. Не получивший религиозного воспитания, он ради выздоровления брата дает обет простаивать все церковные службы на коленях. Регулярно посещая ближайший храм, он своей недетской, сосредоточенной молитвой обращает на себя внимание прихожан и клира – диакон этой церкви становится его первым взрослым другом и церковным наставником. А когда Аркадий умирает, Анатолий принимает решение продолжать свой молитвенный труд уже ради матери. Так, помимо «естественного» порядка вещей, сложившегося вокруг мальчика, он выходит в мир взрослых и ответственных решений, самостоятельно совершает духовный прорыв.

Прорыв этот тем поразительнее, что атмосфера родительского дома была начисто лишена всякой «мистики», как пренебрежительно называли тогда религиозный опыт. Родители были людьми талантливыми, по-своему тонкими, всецело погруженными в высшие интересы, отождествлявшиеся с передовой литературой, естественнонаучными и социальными теориями. Типичные «шестидесятники», поклоняющиеся прогрессу, они вскоре обеспокоились церковными настроениями сына и даже пытались «излечить» их с помощью знакомого психолога.

Одно из переломных событий в жизни Анатолия Жураковского произошло в Киеве, центре обширного юго-западного края империи, куда в 1911 году перебралась его семья из Закавказья в поисках более благоприятного климата для здоровья Ольги Васильевны. До этого, в Тифлисе, где Анатолий окончил пятый класс, вокруг него кипела жизнь – он организовал христианский кружок из своих гимназических товарищей. Оказавшись поначалу в духовном одиночестве в раскинувшемся на легендарных днепровских холмах древнем городе, колыбели русской веры и культуры, подросток продолжал свое духовное развитие самостоятельно. Прекрасно зная мировую и отечественную литературу, он меняет круг чтения, сосредоточившись на богословии и святоотеческих трудах. Отчуждение сына от сферы родительских интересов вызвало напряжение в семье, но и привело к знакомству с сослуживцем отца, молодым университетским приват-доцентом, философом и педагогом Василием Васильевичем Зеньковским1. Председатель киевского Религиозно-философского общества, один из активных деятелей русского религиозного ренессанса начала XX столетия, Зеньковский заинтересовался необычным подростком. Во время состоявшейся вскоре встречи, пораженный настроением и познаниями Анатолия, он предлагает ему свою помощь в занятиях. Знакомство постепенно переросло в сотрудничество и дружбу.

Жураковский посещает заседания Религиозно-философского общества. У него появляются новые старшие друзья-наставники. Бессменный секретарь Общества блестящий богослов Василий Ильич Экземплярский2 неоднократно защищает юношу от полиции: по закону гимназистам не положено было гореть религиозным энтузиазмом и посещать различные общества. Сближается Анатолий и с профессором философии Киевской духовной академии Петром Павловичем Кудрявцевым3. Знакомство с этими людьми, по словам духовной дочери будущего мученика О. В. Михеевой, «окончательно решило его судьбу». Так часто бывает – человек умом увидел нечто новое и прекрасное, которое требует для своего познания перестройки всей будничной личной жизни. Но он предпочитает находиться от своего открытия на некотором расстоянии, потому что не знает, как начать вхождение в эту представшую взору страну надежд. Вдруг появляются единомышленники, и вместе они делают решительный шаг вперед. Тогда начинается новая реальность.

Обретенные друзья-наставники вводят его в круг влиятельного приходского киевского духовенства, куда входили и либеральные ученые-протоиереи4, и заслуженные профессора духовной академии, а также деятельные священники-практики, неутомимо работавшие над организацией жизни прихожан на христианских началах. Так, в эти годы началось сближение Анатолия с выдающимся библеистом и гебраистом, протоиереем профессором Александром Глаголевым5. Духовник местной академической корпорации, он в 1913 году прославился своей экспертизой во время суда над евреем Бейлисом, результаты которой послужили к оправданию последнего. Вместе с тем о. Александр регулярно читал статьи таких правых публицистов, как М. О. Меньшиков и архиепископ Антоний (Храповицкий), и во многих мировоззренческих вопросах был с ними солидарен6.

Другой маститый киевский протоиерей, ближайший друг Глаголева Михаил Едлинский7 был ярким представителем «практиков», настоящим народным священником, пользовавшимся большой популярностью среди населения края. Он был настоятелем старинного храма – Бориса и Глеба на Подоле, в приходе которого развернул активную благотворительную и просветительную деятельность. Среди его дел – создание городского Общества трезвости, постройка трехэтажного «Народного дома», в котором действовал детский сад для ребят, чьи матери были заняты на работе, а также приют для брошенных младенцев. По воскресеньям в лекционном зале устраивались концерты и познавательные лекции с «волшебными картинками». Святой Иоанн Кронштадтский приезжавшим к нему паломникам с берегов Днепра указывал на о. Михаила как на своего духовного собрата. Этот киевский пастырь, внешним обликом напоминавший библейского пророка, был одновременно и строгим ригористом, требовавшим от близких соблюдения буквы устава, и ревностным христианином, бравшим под свою опеку униженных и угнетенных. Во время еврейского погрома 1905 года о. Михаил во главе крестного хода вышел навстречу разъяренной толпе и заставил ее разойтись.

Представителями левого крыла группы киевских церковных деятелей были все тот же П. П. Кудрявцев и выдающийся историк профессор В. П. Рыбинский. Их общественно-политические взгляды были близки идеям, которые в современной Европе выражаются партиями христианской демократии, а в области церковно-общественной они стояли на позициях умеренного, осторожного, но неуклонного реформаторства. Делегат Поместного Собора 1917–1918 годов, Кудрявцев внес существенный вклад в понимание насущности живого литургического творчества и необходимости церковной реформы. Для его взвешенной позиции показательны следующие места из доклада на Предсоборном Совете (лето 1917 г.): «Мы в церковной области не привыкли к творчеству. В течение веков мы главным образом хранили то, что получили... Однако Господь ждет от нас не только сохранения, но и приумножения дарованных Им талантов... Конечно, подлинно церковное творчество расцветает лишь на почве бережно хранимого наследия... В какую полосу своей истории вступает наша Русская Церковь? В полосу ли уединенного хранения... религиозных сокровищ или в полосу творческого расцвета церковно-религиозных сил нашего народа?.. Будет у нас религиозное одушевление – тогда не механически, а органически обновится наше богослужение»8.

Еще одно ценное человеческое качество – бережное отношение к самобытности другого – характерно для участников этого киевского кружка христианских ревнителей. Вот как ярко оно проявлялось у Кудрявцева. На вопрос дочери, почему он преподает не собственно философию, а ее историю, он ответил: «Потому что мне хочется, чтобы каждый человек самостоятельно уяснил себе свое мировоззрение. Я не хочу никому навязывать свою точку зрения»9.

Другая выдающаяся особенность всех кружковцев – стремление к преодолению сословных, классовых и прочих барьеров на пути к знанию, к действию по убеждению. Дореволюционный русский мир был миром иерархическим в значительной степени, но все же это был мир сообщающихся сосудов, – мир, в котором между высшими, культурными, и низшими слоями народа не была возведена железобетонная стена взаимного отчуждения. И киевские церковно-общественные деятели многое делали для того, чтобы взаимосвязь между социальными кругами общества улучшалась. Яркий пример тому опять же находим в биографии Кудрявцева. Его упрекали в том, что он расходует свои силы на преподавание в женском епархиальном училище, где за его многогранную педагогическую работу платили немного, а образовательный уровень учениц был невысоким. «Видите ли, – пояснял он, – в этой школе воспитываются дети сельского духовенства, той среды, из которой я сам вышел... и им, детям этим, в первую очередь принадлежит и мой опыт, и мои знания, и, если хотите, моя душа».

Вот в такой атмосфере, насыщенной нравственными, научными и культурными исканиями, оказался юный Анатолий Жураковский. Эта атмосфера резко отличалась от той, что царила дома, в дружеском кругу его родителей, державших у себя что-то вроде демократического разночинного салона. В мировоззрении «шестидесятников», к которым они относились, царствовали рационализм, материализм, поверхностное народничество, радикальные взгляды на общественные процессы. Однако была одна черта, общая для обоих этих слоев российских образованных людей: активное отношение ко всему происходящему, стремление повлиять на социальные и духовные процессы в стране. Но если социальный и культурный активизм радикальной интеллигенции имел длительную историю, то активизм религиозно настроенной интеллигенции начал проявляться лишь с 80-х годов XIX века, пробужденный примером Федора Достоевского, Владимира Соловьева и поздних славянофилов.

Как видим, с раннего возраста для Анатолия Жураковского было чрезвычайно характерно активное отношение к жизни. Направление и содержание этой активности вырабатывалось в общении со старшими друзьями, в самоуглублении и творчестве. Если для его родителей-шестидесятников целью было построение разумной действительности и выработка справедливого социального механизма, обслуживающего улучшенный вид человека – общественного животного, то для их сына целью стала свобода во имя христианской любви. Комната сыновей в квартире Жураковских, в доме на извилистой Дмитровской улице, своеобразно отражала эти два направления в русском образованном обществе. Старший, Геннадий, впоследствии известный советский ученый-педагог, автор очерков по истории мировой педагогики в свете классовой борьбы, повесил над своей кроватью портрет Льва Толстого. На стене той половины комнаты, что принадлежала Анатолию, висело «изображение Христа, написанное углем в человеческий рост... Христос шел по дороге, простой белый хитон мягкими складками спадал с плеч, не закрывая одетых в сандалии ног. Выражение глубокой задумчивости лежало на Его лице, глаза видели что-то далекое от того, что Его окружало. В комнате было как-то особенно тихо и ясно от света, струившегося с полотна».

С одной стороны – социально-нравственное учение, построенное на морализаторстве, и его великий вождь, с другой – Богочеловек, ведущий в вечность. Строгая замкнутость системы – и открытость жизни, без конца и без края. Кого выбрать: сухого систематизатора или Творца? Анатолий пошел за Творцом. Но еще предстояла долгая борьба с самим собой за го, чтобы сметь идти за Ним, за собирание себя во Христе.

В 1915 году Анатолий, окончив гимназию, поступает в Киевский университет, одновременно на классическое и философское отделения историко-филологического факультета. Под руководством В. В. Зеньковского он успевает написать работу «Жозеф де Местр и Константин Леонтьев» и получить за нее золотую медаль. Однако мировая война срывает его с места. Вместе с рядом университетских факультетов он эвакуируется в Саратов. Затем следует работа в Земском Союзе, мобилизация в армию вольноопределяющимся. На фронте, проходящем через территорию Западной Украины, он оказывается в составе железнодорожного батальона, во втором эшелоне, преподает в школе для солдат физику и математику. Удивительно, что все свои основные напечатанные при жизни литургические и религиозно-философские сочинения он пишет в армии! В эти студенческие и армейские годы развивается его давняя дружба с Ниной Сергеевной Богоявленской, будущей женой10.

Для Анатолия Жураковского переломными стали 1916–1920 годы – время переходное, болезненное и мучительное, полное внутренних борений, даже отчаяния, но и побед над собственным несовершенством и слабостью. Так совпало, что пора взросления и превращения в мужа пришлась у него на великий исторический разлом: мировая война, революция, гражданская война, кризис религии и культуры, столкновение науки и веры, гибель империи, гибель народной веры, деградация образованного общества, массовые казни и смерти близких. Даже в мирные годы процесс внутреннего и психофизического развития человека чаще всего сопровождается кризисом. Социальные катаклизмы не отменяют жизни, необходимости ее строительства. Но как жить, когда вовне все враждебно человеку, а внутри, в душе, царят расслабленность и смута рефлексивных переживаний? В многочисленных письмах из действующей армии, которые он посылал своей невесте, доверенному собеседнику, Анатолий признается: «Моя религия еще не захватила всего моего существа – она лишь на периферии, – отсюда моя восприимчивость к переменам и ослабление религиозного огня во время их. Моя религия не настолько сильна во мне, чтобы просветить всю толщу жизни, всю полноту жизненных связей и отношений»11.

Относительно спокойный быт прифронтовой части не заслонял Анатолия от картин внезапной и бессмысленной гибели (станцию, на которой стоял батальон, часто бомбили немецкие аэропланы). Сквозь призму происходящего все планы на будущее превратились в дым, а унизительная бедность, настигшая в это время родительскую семью, давила дополнительным грузом. По материальным причинам Анатолий не мог себе позволить питаться вместе с офицерами, что полагалось юнкеру по статусу, и тем самым еще плотнее был погружен в общую солдатскую массу. В сентябре 1916-го он писал Нине о тяжелой депрессии: «...как я изнервничался за это время. Все говорим о какой-то пользе для нервной системы, о том, что здесь отдохну рассудком и т. д. Нет, благодарю покорно за такой отдых. Это какая-то пытка, точно каждый нерв вытягивают поодиночке»12.

Свое психическое состояние Жураковский объяснял душевной неустойчивостью, оглядкой на мирские ценности, на планы, с которыми еще недавно связывал свое будущее, на многообразные желания устройства в этом мире. Конечно, в стабильные эпохи без подобных «прикидок на будущее» нельзя обойтись, невозможно двигаться вперед, однако в эпохи перемен, когда обнажается никчемность почти всех общественных институций, человек оказывается наедине со стихиями и наедине с собственной слабостью. Самое печальное, считает Анатолий, что бессилие людей перед природными, историческими и надчеловеческими процессами есть результат не только их онтологической греховности, но и нежелания подняться над ними, переродиться. «Во мне нет и тени той здоровой цельности, какая присуща человеку средневековья, – констатирует он в письме к Нине. – Во мне же каждое чувство и мысль встает, как рогатка, тая в себе антиномию, и этот антиномизм расслабляет волю и порождает муку... Оттого мне так и близок Петрарка, этот «первый человек нового времени»... Так и во мне все двоится».

Достижение цельности – важный элемент идейных построений российских неоплатоников, последователей религиозной философии Владимира Соловьева, – всех тех, кого мы сегодня называем в числе деятелей русского религиозного возрождения Серебряного века. Собирание всех естественных дарований, всего телесного и душевного, всего культурного и цивилизованного, накопленного эволюционным развитием народов, всего индивидуального и общего, мелкого и великого в некоем сверхприродном сплаве, усвоенном неповторимой человеческой личностью посредством благодати и преображенном религиозным упованием, – вот своеобразная и глубокая концепция личного и общественного спасения, сконструированная русскими идеалистами. Иными словами, все нужно взять из рук Творца и все Ему отдать в благодарении. Или, как прозвучало в незрелом, но искреннем и горячем стихотворении студента Жураковского:

Мне ничего не надо, кроме Бога...

Мне дорога лишь Божья благодать,

Его хочу любить и прославлять.

В армии Анатолий обращается к Иисусовой молитве и элементам аскетического трудничества. В статьях, написанных им для киевского журнала «Христианская мысль», он уясняет для себя основы церковного мировоззрения, сводит их к некоей простоте, которая позволяет его чувству обнимать весь мир христианской любовью. Бог вселюбящ, и слабость обычного грешника не завершается бесконечностью адских мучений. Бог рядом, Он внутри всех процессов земного бытия и может избавить от тления, привносимого страстями. В работе о браке («Таинство любви и таинство брака») проводится мысль, что наивысшей формой соединения людей есть бесстрастная беседа, раскрывающая и облик другого, и правду о мире. Видеть и уяснять правду, подлинную картину происходящего, настоящее лицо ближнего (а не маску) настолько важно для Жураковского, что все препятствующее этому является для него небытием. Существование для него имеет смысл только как сплошное усилие преображающей любви. Только тогда все получает свое значение, становится символом вечного, знаком, указующим путь: «Сквозь знакомый нам обыкновенный, будничный образ, сквозь знакомое нам серое лицо просвечивает лик любимого, другой, нетленный образ, которому мы готовы кланяться, как кланяемся иконам, ликам святых. Тот, кого мы любим, делается для нас единственным, неповторимым; каждое его движение, каждая черта в его лице... таит сокровенный смысл... Точно плотная пелена серой, тусклой, ровной мировой данности разрывается для нас в одном месте, и мы видим уже другой мир, другое бытие, непохожее на это текучее, безликое бывание».

Как многие деятели русской культуры, Жураковский видит главную опасность для истинной жизни в сером мещанском укладе, которым заканчиваются романтические порывы, в пошлости и цинизме, которые заменяют обывателям высокую нравственность. Но выход из обыденности состоит не в перевоспитании масс каленым железом (вскоре именно это и начали осуществлять партийные вожаки), а в пробуждении чувств мирных и прекрасных, в очищении и вызволении сокровенного человека из плена. Посреди напряженных интеллектуальных размышлений и религиозных созерцаний для молодого человека, затерянного на фронтах войны, зажигается свет: «Евангельское учение! Невидимыми нитями оно вплетено в жизнь. Идти и видеть эти нити, вечно ощущать в себе Божественное Слово – вот счастье, вот цель. И как радостно теперь иногда думать, что все-таки Он всех спасет и всех примет и все Его увидят. Как радостно чувствовать, что нет уже в Его лице того холодного и непонятного, что пугало, мучило, страшило, но чувствуешь, что оно. Его учение, не розовое, не черное, но красное, победное13. О, если бы и самому сделаться красным! Если бы и самому приобщиться ко всей этой полноте страданий и ликования, сделаться участником всего этого – и муки, и торжества».

Он готов не к изменению (всегда насильственному) лика родной земли, а к ее пасхальному преображению14, к выявлению подлинного облика людей в общем евхаристическом деле. Уже после Февральской революции 1917 года в одном из писем появляются энергичные строки о том, как маленькая жизнь обычного человека способна преобразиться в священном служении: «Жизнь хотя и определяется внутренним началом, но слагается из маленького: из улыбок, из добрых и злых слов, из взглядов, из шуток, из слез, из маленьких капель горестей и радостей. Почему в этом мелком я такой тусклый и серый, и злой, и неприветливый? Почему, слагая мозаику жизни – мозаику, на которой мне захотелось бы запечатлеть икону, почему я беру не сияющие и драгоценные алмазы... но камень грубый и серый, непрозрачный и безрадостный? И что я создам, если у меня в руках такой камень? Мне хочется всю жизнь нашу превратить в богослужение, где каждый шаг, каждое движение было бы благолепным, благоуханным, светлым. Но знаю, что я ничто, и молюсь Иисусу».

Вскоре последовала демобилизация по состоянию здоровья, и в мае 1917, очутившись в бурлящем Киеве, Жураковский смог убедиться, что значит быть «ничем». Что значит жить в эпоху, когда все скрепы государственного устройства разваливаются, когда теряют силу все человеческие начинания и даже церковная организация оказывается безвольной щепкой в океане разнузданных революционных стихий. Киевские церковные деятели, как и участники Религиозно-философского общества, как и многие интеллигенты, надеялись на жизнетворчество «освобожденного» от царизма народа. В период между двумя русскими революциями в городе числилось около десятка православных братств, уже после прихода к власти украинских администраций было основано еще столько же. В их уставах непременно содержались пункты, свидетельствующие о намерении вести конкретную благотворительную, социальную, миссионерскую и просветительную деятельность среди масс. Большей частью эти программы остались на бумаге15. Во всяком случае, когда Киев наполнили потоки беженцев с севера (от коммунистической власти) и с запада (от австрийско-польской экспансии), прийти им на помощь было некому; как всегда, «обычный» человек, зажатый беспощадными политическими процессами, оказался в отчаянном положении.

Типичными картинами на улицах стали сцены душераздирающего горя и соседствующего с ним равнодушия, описанные епископом Сергием (Лавровым): «Курсистки, с плакатами на груди и спинах, умоляющие дать квартиру и... безучастно рассматривающая их публика. Это в один день. Назавтра другая картина... Человек с невероятными усилиями и ухищрениями вырвался, убежал из совдеповской тюрьмы. Он лелеял себя надеждою – приехавши на Украину, утолить свой многомесячный голод и мирно отдохнуть в «несоциализированном» уголке, хотя бы нанятом. Но что он нашел? Он пишет: «По дороге был ограблен. Есть нечего – вчера продал последнюю рубаху... Десять дней сплю на улице и два дня уже не ел... В три часа иду умирать, если не получу никакой помощи...» Рядом с такими явлениями – беспримерное мародерство... Почему же нас не трогают и не ужасают те кошмарные явления, что происходят кругом нас день изо дня и грозят умножиться?»16.

На помощь бедствующим приходили отдельные православные люди, немногие священники, вроде мудрого и сострадательного приходского о. Александра17 из романа М. А. Булгакова «Белая гвардия», смущенно утешающего сокрушенного горем прихожанина. Эта зияющая пустота самозамкнутосги вместо активной христианской взаимопомощи красноречивее всяких ученых докладов свидетельствовала о кризисе в Церкви. Народ, чья свобода была скована столетиями, не привык к самостоятельным решениям, к активной борьбе за веру. Между пастырем и паствой лежала пропасть взаимонепонимания, что сказалось в мертвящей пассивной атмосфере, характерной для большинства приходов. Один из украинских священников, протоиерей Евгений Капралов, писал в те дни: «У нас нет паствы, которая чувствовала бы свою религиозную ответственность в вопросах христианской общественной жизни. Связь нашего православного прихожанина с Церковью почти сплошь внешняя. Она выражается исключительно в исполнении обязательных обрядовых предписаний...»

Уже давно Анатолий Жураковский и его старшие единомышленники из активных церковных групп обсуждали необходимость освобождения Церкви от бюрократизма и жесткой государственной опеки. Еще до всяких революционных сотрясений они выступали в печати с проектами по оздоровлению приходского устройства, по восстановлению живой связи между верующим народом и духовенством (их требование выборного священства получило одобрение и на Всероссийском Поместном Соборе), они богословски обосновали и разработали меры по евхаристическому обновлению богослужебной практики, по углублению проповеднического воздействия на паству. Их планы имели под собой серьезную теоретическую основу, за ними стоял выстраданный опыт.

Творческое отношение к происходящему, стремление переломить ход событий видно в отношении соратников Жураковского к «украинской проблеме». В апреле 1918 года к власти приходит националистическое Гетманское правительство. Для многих представителей православного духовенства движение «самостийников» было равносильно измене Православию, поскольку последнее ассоциировалось с политической верностью Москве. Однако Религиозно-философское общество, которое возглавляли учителя и друзья Жураковского, принимает иное решение и берет курс на активное сотрудничество с национально-демократическим правительством. Руководитель общества В. В. Зеньковский становится министром исповеданий. Профессора Кудрявцев и Экземплярский входят в комиссию по переводу Священного Писания на украинский язык (до сих пор в кругах специалистов этот перевод считается наилучшим). Зеньковский выдвинул идею «двуединой культуры», которую разделяли все участники общества. Она заключалась в том, что государственность Украины должна строиться на основе веками освященной нераздельной двуединой украинско-русской культуры. Без взаимодействия с великой русской культурной традицией украинская культура не сможет состояться. Поэтому русские научные, культурные и общественные силы также должны поддерживаться новой державой. На этих принципах «двуединства», общей веры и судьбы Министерством исповеданий была основана независимая двуязычная церковная газета «Слово», в которой (на русском языке) печатался Анатолий Жураковский. Он и его друзья считали, что нельзя терять времени в междоусобных распрях, а нужно делать все возможное для проповеди Православия в настоящий момент. (Даже сейчас, в начале XXI века, многое из того, что было сделано ими тогда, осталось актуальным и требует изучения.)18

И все же, как показало время, в большой степени начинания киевского кружка были прекрасными кабинетными разработками, начертанием стратегии церковных действий (причем для мирного, благоприятного строительству времени), но не самими действиями! Для Анатолия, который относился к слову как к деянию, а действие воспринимал как раскрытие энергий Божественного Слова, такое положение было весьма мучительным, особенно в условиях массовой дехристианизации народа, которая разворачивалась на его глазах. Его статья о слове, ставшая редакционным манифестом одноименной газеты, прибывала верующих ответственно относиться к слову и тем самым поднять его цену в глазах обывателей: «Именно слово и именно в наши дни более всего измельчало, опошлилось, потеряло свой религиозный, вечный смысл. Оскудение нашей жизни особенно сказалось в оскудении нашего слова, устного и печатного... Нужно, чтобы зазвучало наконец такое слово, серьезное и значительное слово о Христе и о Его забытой миром правде... Это будет началом, первым шагом христианизации нашей жизни...»19

В одной из своих статей Жураковский уточняет, что же такое путь христианизации, который так важно найти и предложить современникам: «Внести свет Христов во все темные уголки жизни, делать его определяющим началом всех наших чувств, мыслей, действий – вот что значит христианизировать жизнь. Но как сделать это?»

Лучше один раз увидеть настоящего последователя Христа, чем много раз прочесть, каким он должен быть. Жураковский становится свидетелем того, как искреннее пастырское служение, словно из ничего, творит новую реальность, оживляя сердца верующих и изменяя направление их жизни. Летом 1917 года он знакомится с «человеком действия», бывшим церковным миссионером в Сибири о. Спиридоном (Кисляковым, 1875–1930). На фронте, куда того направили полковым священником, он так воздействовал своим словом на солдат, что те беззаветно бросались в бой. Его проповеднический и наставнический дар был высоко оценен начальством, и он был возведен в сан архимандрита. Оставил он свое фронтовое служение после случая, глубоко потрясшего его восприимчивую натуру. Однажды о. Спиридон был поражен видом бомбившего их позиции немецкого самолета, на крыльях которого чернел крест. Это произвело на него неизгладимо тяжелое впечатление – словно сама смерть падала на людей из креста, который сам по себе знаменует победу над смертью. Священник пережил это событие как позор всех христиан – и свой собственный позор. После случившегося он добивается увольнения из армии и попадает в Киев, где сближается с профессором Экземплярским. Последний записывает и вскоре публикует в своем журнале его воспоминания, имевшие, несмотря на уже начавшуюся смуту, отклик среди верующих в России.

Родом из крестьян, отец Спиридон с детства был погружен в самую гущу народной религиозной жизни с ее напряженным исканием правды. Подростком он странничает по Руси, совершает паломничество в Киев, а затем на Афон, где принимает монашество. Вернувшись на родину, он проповедовал среди беднейших слоев населения, состоял священником на сибирской каторге и в тюрьмах, обращая отверженных к Богу. Как у многих самородков из низов, его религиозность бескомпромиссна, малейшее отступление от евангельских призывов как в собственной, так и в общецерковной практике он воспринимает как личный грех. Недостатки церковнослужителей – да и всей церковной системы того периода – принимались им как личная боль и грозное предзнаменование грядущего над страной Суда.

Такова внутренняя конституция о. Спиридона. В нем была заметна некоторая экстатичность, которая, однако, происходила не из чувственности, а из крестьянской наивности и предельной искренности. Такими же были и те юродивые и народные подвижники из Устюжской земли, в общении с которыми в молодости проходил он свои первые университеты. Есть христианство формы – сухое, твердое, сосредоточенное на исполнении устава, организационно встроенное в мир и с ним взаимодействующее на основе закона. Без этой служилой основы Церковь не может выполнять свою миссию. А есть христианство обнаженного сердца, которое собеседует с Богом и наполняет церковное служение Божественными энергиями. Без него церковное дело превращается в пустой сосуд. Конфликт между этими двумя сторонами Церкви постоянно происходит в истории. Архимандрит Спиридон принадлежал ко второму, напряженно взыскующему правды и наиболее редкому типу верующих.

Личность его притягивала людей. Происходит необычное явление. В смутное время попав в незнакомый город, почти не имея здесь связей, не получив назначения, без работы и средств к существованию, он очень скоро создает церковное братство Иисуса Сладчайшего среди рабочих-железнодорожников. В те годы служащие железных дорог представляли собой значительную социальную силу, особенно заметную в аграрной России. Киев являлся крупным железнодорожным центром юго-запада страны, поэтому здесь существовала обширная колония железнодорожных работников. Территориально располагалась она в двух рабочих районах – Соломенском и Шулявском. Эти окраины в чиновничьих и полицейских кругах считались неблагонадежными, «красными». Еще в 1903 году на Соломенке у стен депо войсками были расстреляны участники всероссийской политической стачки. А в 1905-м ремесленники и пролетарии создали революционную «Шулявскую республику», не подчинявшуюся городской администрации. Среди такого непростого люда о. Спиридон развернул активную миссионерскую деятельность.

В кратчайшие сроки ему удалось создать и возглавить значительную по своему численному составу и активности общину нового типа. Своего храма у общины не имелось20. По соглашению с местными причтами братство собиралось то в одном, то в другом храме на службы и проповеди о. Спиридона. Братством регулярно устраивались просветительные беседы с народом, отдельные собеседования проходили с детьми (для них же совершались и особенные, детские, службы). Широкая миссионерская и благотворительная работа проводилась целенаправленно среди босяков, люмпенов, нищих21. В ней принимали активное участие члены Религиозно-философского общества, в частности П. П. Кудрявцев. Ближайшим и верным помощником архимандрита стала О. П. Прохаско, приемная дочь известной киевской революционерки, помогавшая ему, между прочим, улаживать отношения с коммунистическими властями.

Такая активная деятельность сочеталась в общине с молитвенным и евхаристическим подъемом. Литургия совершалась при открытых царских вратах и с чтением вслух «тайных» священнических молитв литургического канона22, проповедь всегда касалась самых животрепещущих нравственных проблем, а исповедь происходила порой во всеуслышание (наподобие той, что проводил и св. Иоанн Кронштадтский). Иногда к архимандриту прямо перед выносом Чаши подходил какой-нибудь опустившийся и даже внешним обликом страшный человек и признавался в совершенных преступлениях. Тогда о. Спиридон обращался к народу, переполнявшему храм, с вопросом, отпустит ли такие грехи Бог?.. Такой живой и активный образ служения привел к религиозному подъему в рабочей среде и в результате дал возможность братству существенно помогать обездоленным (сам священник не получал зарплаты и все имевшиеся личные средства раздавал бедным).

Анатолий Жураковский довольно быстро подружился с о. Спиридоном. Накануне большевистского переворота они вдвоем посещали воинские казармы, проповедуя среди озлобленных и распропагандированных солдат: «...никогда не забуду, как, еще за несколько дней до первого выступления в Киеве большевиков, я, тогда солдат, вместе с одним священником-монахом посетил некоторые киевские казармы. Целью нашего посещения было напоминание этим людям о Христе, о Евангелии, о Боге...

Помню, как холодно и неприветливо нас встретили сначала. Но нескольких слов священника было достаточно, чтобы настроение изменилось. Лица стали добрее, глаза загорелись внутренним огнем, у многих по щекам потекли слезы. Они плакали, эти люди, одного имени которых все боялись в те дни. Мы вступали в беседу с ними и почти всюду слышали одно: «Поздно вы пришли. Опоздали. Не можем мы теперь ни слушать вас, ни думать, о чем говорите. Все в нас болит, все перемешалось, сами себя потеряли. Почему раньше нам никто о Христе не говорил? Иными мы были бы тогда, и все было бы легче». И было стыдно от их слов».

В феврале 1918 года, после варварского обстрела Киева большевиками, архимандрит Спиридон и Анатолий Жураковский организовали помощь многочисленным пострадавшим: питанием, одеждой, уходом за детьми. Отец Спиридон стал для своего молодого друга примером священнослужителя, связанного с Церковью не профессионально лишь, а всей своей жизнью, всей силой своей жертвенной личности. Только такое служение и могло преодолевать хаос смутной эпохи.

В статьях этого периода Жураковский проводит мысль, что лишь при наличии активного христианского сообщества, организованного в общину или братство, могут появиться новые формы жизни. В революционное лихолетье этот вчерашний солдат и недоучившийся студент вдруг увидел с достоверностью очевидца, что Россия может в будущем обновиться, если христиане будут освещать мир своим образом жизни. Свет добрых дел, творческого поиска и веры и есть единственное убежище, единственное пространство свободы. Такое отношение к происходившему давало Жураковскому силы и мудрость не по годам. Это видно, в частности, из одного его неопубликованного письма. В Киевском университете, в котором Анатолий учился на философском факультете, преподавал знаменитый философ-идеалист Алексей Гиляров. Еще недавно, в мирные докризисные годы, его окружали почитатели, многочисленные ученики. Профессор снисходительно относился к «историческому» христианству и свою философскую систему считал истиной в последней инстанции. Но вот грянула катастрофа... Жураковский пишет о еще недавних событиях 1919 года: «Мне вспоминается Гиляров в голодный год в университете – на факультетском собрании. Растерянно смотрит на меня, еще более растерянно спрашивает: «Ну что же, что же будет? Я ничего не знаю. Философия и религия бессильны вот при таких обстоятельствах, вот теперь, когда есть нечего». И это говорит философ, – продолжает Анатолий, – мыслитель, человек, заявляющий, что он один в Киеве имеет «мировоззрение». И к чему это мировоззрение, эта философия – когда они «бессильны» в самую роковую и ответственную минуту?!».

Итак, в годы революции, невиданно унизившей человека, мы видим Анатолия Жураковского обладателем действенной, а не бессильной и номинальной веры. Знаменательным становится его брак с Ниной Богоявленской, заключенный в первый год революции. Это символ якоря, надежности среди разбушевавшихся стихий; их домашний корабль вошел в надежную гавань. Однако нервное напряжение и физическое истощение приводят к тому, что ранней весной 1920 года Анатолий, заболев тяжелой формой туберкулеза (наследственная болезнь его матери), приближается к смерти. Врачи заявили, что они бессильны помочь. Удивительным образом эти грозные обстоятельства приводят не к уходу его из жизни, а к обретению «второго дыхания». Жураковский не только выздоравливает телесно, но и как бы случайно – помимо своей воли – принимает священнический сан.

Способствовал такому повороту событий о. Спиридон. Несмотря на опасность для собственной жизни (всюду орудовали «самостийные» вооруженные образования), он ходил по деревням и проповедовал слово Божие23. В Красногорке, деревне Киевской губернии24, крестьяне обратились к нему за помощью в устройстве храма и проведении в нем пасхальной службы. И вот тут-то опытный миссионер предложил им заключить необычное соглашение. Он достает необходимую для церкви25 утварь, а они пусть возьмут к себе больного юношу и кормят его, как деревенского пастуха, поочередно. Ударили по рукам... Знаменательный эпизод произошел при завершении договорной процедуры через несколько дней. Архимандрит Спиридон уже привез с собой Анатолия и после краткого слова к ним о необходимости во всем видеть и искать Божией воли спросил: «А хотите ли вы сейчас увидеть перед собой Христа?» – и в полной тишине показал на больного студента и сказал: «Вот юноша, помогите выходить его, и среди вас будет присутствовать Христос»26.

На свежем воздухе и при хорошем питании Анатолий выздоровел. Крестьяне, успевшие его полюбить, просили остаться у них священником. 18 августа 1920 года в знаменитой колыбели русского и украинского Православия, Киево-Печерской лавре, он был рукоположен в иереи.

Перед рукоположением Анатолий Жураковский оканчивает университет. Уже священником приехав ненадолго в город, он неожиданно встречает своих сокурсников. Они решают проведать его в деревне, посмотреть на его новую жизнь. Потом его стали приглашать на беседы в студенческие группы, на выступления с докладами на религиозные темы. Он читал лекции среди студентов родного ему историко-филологического факультета. Так потянулся к о. Анатолию ручеек сверстников, смятенных от пережитого безобразия революционных лет, утративших порой сам смысл существования. Вскоре о близком, «своем», священнике узнали в кругах культурной элиты. Отсюда также потянулись к священнику отчаявшиеся люди. Вскоре киевская паства стала хлопотать о переводе его в город27.

Сопротивление возникло с неожиданной стороны. Маститые потомственные киевские священники не хотели иметь рядом с собой неожиданного конкурента – молодой священник, прекрасный оратор и проповедник, быстро приобретал популярность; многие боялись утратить материальный доход из-за того, что к Жураковскому уйдут их прихожане. Так произошло традиционное, по Евангелию, столкновение «званых» и «избранных». Однако благодаря позиции Экзарха Украины Михаила (Ермакова)28, высоко ценившего о. Анатолия, ситуация разрешилась положительно. «Избранный» получил убогий храм для своей межтерриториальной общины.

С осени 1921 года о. Анатолий уже служит в маленькой деревянной домовой церковке св. Марии Магдалины при детском приюте на тенистой узкой улочке возле родного университета. Посещали ее несколько пожилых людей, да на клиросе пели несколько девочек из близлежащих домов. Некоторые «сердобольные» священники выражали Нине Жураковской лицемерное сочувствие: они, мол, с мужем умрут с голоду при отсутствии паствы. Но о. Анатолий своим служением явно попал в цель: очень скоро храм наполнился молящимися, причем преимущественно молодежью и представителями высокообразованных слоев общества. «В церкви не осталось места для толпы, – свидетельствует современник, – это было одно молитвенное целое с предстоящим пред престолом, который молился о них и о всем мире»29.

Как видим, на слово молодого пастыря отозвались люди. В довольно короткий срок о. Анатолий приобрел широкую известность в городе, став одним из авторитетнейших киевских священнослужителей. На его проповеди люди приезжали издалека. Многие искали возможности личной беседы с ним для разрешения тревожащих вопросов. Интересная деталь: отца Анатолия горячо поддерживает ряд известных ученых. Кроме того, по просьбе различных общественных групп он принимает участие в публичных диспутах с атеистами, опровергая маститых представителей официальной идеологии. В мае 1922 года Жураковский вместе с единомышленниками (это были математик Борис Делоне и философ Валентин Асмус) принимает участие в грандиозном трехдневном диспуте на тему «Наука и религия». В те дни народ забрасывал его цветами. По воспоминаниям одной современницы о. Анатолия, он «был удивительный оратор. Он необыкновенно быстро обрел популярность, причем среди высшей интеллигенции. К нему ходили академики. Необычайно быстро он организовал вокруг себя круг молодежи»30... Когда о. Анатолию случалось бывать в небольших украинских городках, на улицах появлялись афиши, где сообщалось, что прибыл «знаменитый киевский проповедник» и все желающие могут прийти на его проповедь в местном храме. Все эти внешние признаки широкой популярности были следствием одного главного принципа деятельности о. Анатолия. Среди того смятения, которое охватило русских людей, он видел единственный надежный ориентир – Лик Иисуса Христа.

В те взбаламученные годы о. Анатолий Жураковский смог предложить пастве не только живительное слово пастыря, но и насущное церковное дело. Уже в 1917 году он мечтал о создании братств, которые объединяли бы верующих не по формально-территориальному (приходскому) принципу, а по закону любви Христовой. Характерно, что вся первая треть XX века проходила в России под явным и тайным (во время преследований) знаком возрождения православных общин. Большую роль в нем сыграла, например, знаменитая московская община священников Мечевых. Однако, пожалуй, только в недрах церковного братства, возникшего стараниями отца Анатолия Жураковского в Киеве, колыбели русского христианства, родились чеканные формулы «общего православного дела» и целый проект по строительству «малой церкви» при любых внешних обстоятельствах.

Вскоре после рукоположения Анатолия Жураковского появилась и стала действовать на благо Церкви и людей община, состоявшая из братства, которое было названо в честь свт. Иоанна Златоуста, а также сестричества – в честь св. Марии Магдалины. Помимо дел, связанных с поддержанием жизни и деятельности храма, братья и сестры участвовали в работе «стола милосердия». По сути, они занимались благотворительностью, сбором и распределением материальных средств среди бедноты. Несколько входивших в общину врачей помогали больным, а юные сестры ухаживали за лежачими больными. Все это делалось безвозмездно. Особое внимание община о. Анатолия уделяла заботе о детях. Так, сестры, окончившие в свое время гимназию, а порой и высшее учебное заведение, занимались в качестве домашних учителей с детьми из верующих семей. Заботилась община, несмотря на скудость материальных средств, и о заключенных (прежде всего о гонимых единоверцах, но также и о многих других узниках).

Вся эта напряженная благотворительная деятельность общины проходила на фоне активной богослужебной, молитвенной и культурной жизни. Братья и сестры занимались самообразованием – богословским и литургическим. Собираясь вместе, они читали и обсуждали Священное Писание, а также богословскую и классическую литературу. Желающие могли углубить свои знания, занимаясь под руководством профессоров Киевской духовной академии, к тому времени уже разогнанной большевиками. Домашними уроками, изготовлением игрушек зарабатывались деньги на нужды общины. Воистину вся эта благотворительность и уход, помощь преследуемому духовенству, просветительная работа стали подлинной христианской альтернативой тоталитарному пути развития общества. Вместе с тем важно подчеркнуть и жесткую отделенность этой общины от вялых, неорганизованных верующих, появлявшихся в храме лишь по праздникам и воскресеньям. Удивительно, что, хотя о. Анатолий Жураковский начал реализовывать свою мечту в весьма неподходящее (казалось бы) время, он был счастлив, оттого что паства его получила возможность приобретать цельную и наполненную смыслом христианскую жизнь.

Число желающих влиться в общину и посещать службы в домовой церквушке, где служил о. Анатолий, постоянно увеличивалось, что вызвало беспокойство властей, которые не могли спокойно смотреть на проявления духовного возрождения в городе. Через год после начала служения о. Анатолия в церкви св. Марии Магдалины храм закрыли. Община была вынуждена перейти в церковь свт. Иоанна Златоуста при бывшем Религиозно-просветительном обществе. Еще через год (в октябре 1923 г.) власти отобрали и этот храм.

В это время о. Анатолий уже находился под арестом, случившимся в ночь на Страстной четверг 1923 года. Поражает воодушевление, с которым он принимает уготованные ему испытания. В одном из писем о. Анатолия из тюремной камеры сохранилось удивительное описание его чувств, когда непрошеные гости «препоясали его и повели, куда он не хотел» (ср.: Ин.21:18): «Часто чувство радости охватывает душу острой болью, иногда разливается спокойным светом в сердце... Никогда уверенность в Нем и в праведности Его путей не была в душе такой жизненной, твердой. Своей воли нет, нет своих планов, фантазий и даже нет своей ответственности. Есть Его воля, Его мудрость, Его пути, Его благость. Это началось в ту ночь, когда вышел я в неизвестность из дома, оторвавшись от старой жизни, от прошлого... Каждый день благодарю Бога за всю ниспосланную Им радость»31. После недолгого пребывания в киевской тюрьме о. Анатолия переводят в Москву, где он содержится в Бутырской тюрьме. Сохранились неясные свидетельства об издевательствах, которые пришлось ему перенести в застенке. Но доподлинно известно, что Жураковский не был сломлен, а в камере при нем имелась епитрахиль, что свидетельствует о совершении им и в тюрьме священнических обязанностей. Кроме того, ему, молодому священнику, выпало поддержать в камере дух свое го архипастыря, Экзарха Украины митрополита Михаила (Ермакова), схваченного властями в то же время. Пребывание в тюрьме окончилось для Жураковского скорым неправым судом, приговорившим его к ссылке в далекий Краснококшайск32.

«И с тех пор (т. е. со времени первого ареста – Ред.), – пишет одна из его духовных дочерей, – он стал мучеником, а мы сиротами»33. Но и в ссылке связь о. Анатолия и его общины не прервалась. К своему пастырю постоянно приезжали его духовные дети. Братьям и сестрам адресовал он свои духовные послания. Так, уже из ссылки, в июне 1923 года о. Анатолий передает своей пастве письмо, ставшее своего рода манифестом, утверждающим главные принципы жизни, возводимой на основе христианского братолюбия. Вот несколько пылающих строк из этого послания:

«Для Христа гонимого... хотим мы создать уголок, где был бы Он не случайным Гостем только, но где Ему принадлежало бы все всегда и безраздельно, где все было бы пронизано Его лучами, все светилось бы Его Именем и преисполнялось Его благодатью.

В средние века иногда целые города строили храмы вместе, сообща, так было и у нас на Руси – так воздвигались так называемые «обыденные», т. е. построенные в один день, общей волей и общим устремлением людей храмы. Так и мы строим храм нашей общины работой – нашей жизнью. И храм этот – наша община. В этом храме все должно принадлежать Единому, каждый уголок, каждый камешек.

До тех пор я не успокоюсь, до тех пор не скажу своего «Ныне отпущаеши», пока не почувствую, что в сердце каждого из вас рухнули до конца перегородки, отделяющие Церковь и Ее мир от жизни и праздники от будней, служение Богу от обычного делания. Община наша... должна стать особым мирком, который обнимает, собирает под одним куполом жизнь каждого из нас во всей полноте ее проявлений... И детская улыбка, и обыденный труд, и светлая юность, и насыщенная жизнью старость, и все должно освятиться и просветлеть от Церкви и Церковью. Жизнь в Церкви и Церковь в жизни всех – это должно стать нашей задачей. И на пути к решению этой главной задачи, задачи нашей работы и нашей жизни, мы обретем потерянную тайну любви и единения друг с другом.

Разрозненные, разделенные, чужие, потерявшие тропинки, ведущие в душу друг друга, ставшие чужими на стогнах мира, мы должны врасти друг в друга. Мы должны стать Едино во Христе Иисусе, Господе нашем.

Вот, любимые мои, как я понимаю строительство «общины», как понимал его всегда. Оно всегда было для меня прежде всего делом глубоко внутренним, не целью внешних достижений, внешних дел, но путем внутреннего преображения жизни в нас, связанных в многоединство, в создании нового мира, нового царства любви, тайны Церкви»34.

Так ли обстояло дело в общине, не оставлен ли паствой этот путь жизни? Этот вопрос и в ссылке постоянно задавал себе пастырь. «Трудился в винограднике, но есть ли плод на лозах?.. С маленьким, но верным стадом шел к живому источнику. Не рассеяно ли стадо?» – спрашивал себя во время тревожных раздумий в ссылке о. Анатолий. И вот пришло время встречи – благодаря хлопотам киевской общины ее пастырь был освобожден. Вернулся в Киев он в декабре 1924 года, сразу после праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы. Его паства не принесла разочарования – он находит оставшуюся часть своей общины более сплоченной и самостоятельной, нежели прежде. Повзрослевшие в перенесенных испытаниях пастырь и паства начинают новый этап в строительстве своей духовной жизни. К этому времени община осталась без храма. После возвращения о. Анатолия его старший друг о. Александр Глаголев по разрешению архиерея предоставил в распоряжение гонимых часть помещений на своем приходе. Это был маленький храм вмчц. Варвары на втором этаже колокольни прихода Николы Доброго.

Знаменательно, что именно в то тяжкое время в общине зажглись огоньки «домашних церквей»: из членов общины образовалось несколько молодых семей. Родились первые дети, прошли первые крестины... Жизнь продолжалась.

С осени 1921 по октябрь 1930 года деятельность общины, как мы отчасти уже видели, протекала в кругу установившихся для всех ее членов обязанностей. Помимо дел милосердия, благотворительности и просвещения, братья и сестры занимались посильным миссионерством, распространением православной литературы. Кроме того, некоторые члены общины принимали участие в церковном сопротивлении (сбор сведений о преследовании православных35) и координации подпольной церковной жизни (установление связей с общинами Питера, Москвы и др.). И сам о. Анатолий, и ряд братьев принимали участие в выработке богословских и церковных позиций по текущим общественно-церковным проблемам. Целый ряд общинников – как старых (например, Экземплярский и др.), так и молодых – занимались творческой литературной и мемуарной работой. И все это – на фоне активной молитвенной и литургической жизни, самообразования, взаимопомощи (досуг чаще всего проходил совместно: культурные мероприятия, поездки на природу и т. п.). Вот как описывает работу общинников старшая сестра, Ольга Васильевна Михеева, вскоре прошедшая через арест, ссылку, годы скитаний вне родных мест:

«Была трудная жизнь. Хотелось помочь облегчить жизнь старым, немощным, болеющим прихожанам. Был организован стол милосердия, куда в течение недели люди приносили крупу, муку, овощи, деньги. В воскресенье все принесенное за неделю раздавалось нуждающимся. Было трудно с деньгами, их было очень мало или, вернее, совсем не было. Вечерами и в свободное время сестры и прихожане делали игрушки, куклы, клеили кульки и все это продавали на базаре. За вырученные деньги делали передачи заключенным, посылали посылки ссыльным. Накануне праздника Маккавея, 1 августа, женщины жертвовали головки мака, васильки, любисток, чернобривцы, желтые гвоздики в большом количестве. Сестры делали букеты и продавали в притворе храма, а под Вербное воскресенье продавали букеты из вербы с искусственными цветами и зеленью. Цветы делали сами. Деньги шли на бедных и заключенных. В Пасхальную ночь, наутро после заутрени и литургии, большие корзины с куличами, яйцами, колбасой, сахаром и другими продуктами сестры отвозили в ДОПР36. По очереди въезжали нагруженные продуктами подводы от разных церквей. Широко открывались ворота... Привратник приветствовал с праздником сестер. В большом помещении сестры раздавали привезенные продукты. По очереди из всех коридоров и камер приходили старосты камер. Им отпускали яйца, куличи, колбасу, сахар и прочее так, чтобы вся тюрьма получила привет из церкви и никто не оставался обижен. К празднику делали передачи заключенным священникам, посылали посылки ссыльным. Если кто-нибудь обращался за медицинской помощью, нужно было подежурить у больного или умирающего, никому не отказывали, всегда находились люди, которые охотно и безвозмездно помогали. Доктор Яновский37 и другие врачи не только лечили больных, но, уходя, оставляли им деньги на лекарства»38.

Облик этой общины станет более осязаемым, если взглянуть на образы людей, входивших в паству о. Анатолия и попытаться понять, почему она с таким духовным энтузиазмом отозвалась на его служение.

С одной стороны, к нему пришли молодые люди из высокообразованных дворянских семей, т. е. из тех слоев общества, на которые новая власть поставила печать классового изгойства. Одним из наиболее ярких представителей этого круга была юная Анна Даниловна Карпека (1905–1988, в замужестве Артоболевская). Чрезвычайно одаренная музыкально, она в 1918 году поступает в консерваторию по классу фортепиано к знаменитому профессору В. В. Пухальскому. Специалисты предвещают ей большое артистическое будущее. Однако обстановка Гражданской войны, постоянная смена властей, стрельба на улицах, криминализация общества, а главное, неимоверные жестокости, проявленные большевиками во время своего пришествия в город, вогнали четырнадцатилетнюю девушку в тяжелейшую депрессию. Она записывает в дневнике (1919): «Теперь поражает действительность, та масса смертей, которые мы видим со всех сторон. Везде, везде, в каждой семье – смерть... Господи, гаснет уже вера, что будет что-нибудь хорошее. Будет ли?.. Последний луч, последняя искра погасла»39.

Будучи тонким и эстетически чутким человеком, она с детства была воспитана в вере и принимала жизнь и мир как дары Творца. То невиданное унижение человеческого достоинства и обесценивание самой жизни человеческой, которые она постоянно наблюдала в годы революции, особенно в период правления большевиков, заставило ее осознать свое одиночество и отчаянно вопрошать о смысле бытия. Из дневника 1920 года:

«Это даже не жизнь, а какое-то ужасное существование, все направленное только к одной цели: не умереть с голоду. Это ужасное существование, полное кошмаров, смертей. Господи, как ужасно! Мне теперь снова стало тяжело, тяжело на душе и, главное, тяжело от такого страшного одиночества... Совсем никто не близок к тебе, никто не понимает тебя так, как бы ты хотела. А сейчас, когда все кругом так ужасно, так безумно тяжело быть совсем одной. Почему у меня чувство такой страшной одинокости? Ведь я знаю, что вообще-то меня люди любят, и я сама люблю людей, но все-таки даже при самых близких и хороших отношениях с ними это чувство не проходит»40.

Но весной 1921 года случайная встреча с о. Анатолием в теплушке перевернула ее жизнь. Потом уже будет приезд к нему в деревню Красногорку, беседы о жизни, о культуре, включение в нарождавшуюся общинную жизнь – все это вернуло девушке радость существования. Она почувствовала, что нужна людям. Лето 1922 года она прожила с семьей Жураковских в дачном пригороде Киева, часто исповедовалась, причащалась. Отец Анатолий очень точно понял проблему Анны. Он говорил о ней как «о девочке, которая стоит на распутье между маленькой и удушливой «жизненкой» и большой, прекрасной благоуханной Тайной – Жизнью». Ей хотелось блестящей профессиональной карьеры, простого человеческого благополучия, она с легкостью могла забыть духовный мир. Одновременно ей был дорог мир высшей красоты, который один дает смысл всякому быту и бытию на земле. Она боялась утратить внутреннее измерение жизни. Поэтому о. Анатолий, уже в письмах из ссылки, призывал ее «не только жизненку, но и жизнь отдать для Жизни». Для этого нужно через свое искусство нести благую весть людям. Он молился о том, чтобы Господь послал Анне «жизнь, «полную светлой гармонии», осиянную, такую же окрыленную, такую же прозрачную, как молитвы на Литургии...».

Летом 1923 года семнадцатилетняя Анна Карпека посещает о. Анатолия в далекой марийской ссылке. Вернувшись домой, она в письме к своему духовнику описала опыт возмужания, приобретенный общиной в гонениях, в подвиге верности. Общинники почувствовали себя свободными, и она также ощутила в себе силы свободно служить своим идеалам: «Как и прежде – Вы впереди, а мы, стараясь не отставать, идем за Вами. Разница только в том, что прежде Вам приходилось тащить нас, а мы упирались и нередко были непосильным грузом нашему слишком юному, хотя и Господней благодатью сильному батюшке. Теперь же мы идем за Вами свободным шагом. Души наши открыты, и лучи благодати, свободно проникая туда, творят в них свое великое чудо просветления... Мне кажется, потому [Бог попустил Вас забрать в ссылку], что пришло время остаться нам одним перед Ликом Того, Кого Вы учили нас любить. Потому что пришло время нам дать отчет Ему и себе в том, что мы сделали»41.

Через несколько лет Анна Даниловна выйдет замуж и уедет в Ленинград, а затем в Москву. Она прославится как прекрасный пианист, станет одной из основательниц всемирно известной русской пианистической школы, вырастив целую плеяду выдающихся учеников. По свидетельству многих, эта «великая женщина» своей жизнью, педагогическим мастерством и творчеством свидетельствовала о наличии в жизни Высшей Красоты42.

Другой тип молодежи, отозвавшейся на служение киевского пастыря, принадлежал к обывательской среде. Растерянная, по инерции сохранявшая память о бытовой стороне религии и национальных традициях, эта среда всеми силами старалась продемонстрировать новой власти свою верноподданность и надежность. С той или иной степенью искренности обывательская среда уверовала в кумиров коммунистической идеологии. Однако их дети, выращенные в традициях христианской морали, ощущали дикость советской псевдокультуры и классовой нравственности. Ненадежность и предательство витали в воздухе того времени. Сверстница А. Д. Карпеки, студентка Политехнического института Ася Карышева выросла в такой небогатой «двоеверной» обывательской семье. Познакомившись со студентами, бывавшими на службах у о. Анатолия, она стала посещать церковь. Один из ее соучеников, член общины Сергей Орлов, так вспоминал атмосферу дома Карышевых: «Я помню, как в первый раз я пришел к Асе, познакомился с ее родными, узрел обстановку их жизни. В одном углу висел образ Спасителя, в другом – портрет Ленина на черной ленте, повешен, как икона»43.

Родители, узнав о религиозном пробуждении дочери, стали препятствовать ей в посещении храма, перестали пускать к ней верующих друзей. Но ни родители, ни советский «коллектив» не в состоянии были дать девушке цельное, согласное с ее внутренним чувством восприятие действительности, не могли предложить ей общее дело. Даже тогда, когда Ася подчинялась родительским запретам, она уже не хотела быть как все и, чтобы не принимать участия в обязательных советских идеологических мероприятиях, посещала различные образовательные кружки44. Она стремилась воцерковить для себя все стороны обыденной реальности. Однако земной путь ее был прерван безвременной кончиной. Во время болезни ее окружали общинники, они же проводили ее в последний путь.

Третий тип окормлявшейся о. Анатолием молодежи – отпрыски старой служилой интеллигенции. Воспитанные в вере, в обстановке советской действительности и наступления со всех сторон агрессивных атеизма и материализма они терялись перед многообразием жизненных проблем. Большей частью «старая», традиционная церковность, сформировавшаяся в условиях «симфонии» с государством, не имела в своем арсенале ответов на вызовы времени. Более того, даже в небольших церковных группах аскетически настроенных подвижников часто преобладали настроения самозамыкания, ухода от мира в собственный мирок с надеждой переждать и молитвой вернуть историю в старое русло.

Показателен случай с Валентиной Яснопольской, выросшей в семье педагогов (с русско-польскими корнями) из Вильно. В 1923 году, очутившись в Киеве, она отважно вызволяет из недр ОГПУ арестованного священника Димитрия Иванова45. Он стоял во главе маленькой тайной монастырской общинки, которую и стала посещать Валентина. Ей нравились красивые уставные службы, молитвенный настрой монахинь, однако этот размеренный, ушедший в себя ритм жизни не прибавлял той «умной» ясности сознания, которая так необходима в двадцать лет при выборе дальнейшей жизненной стратегии. Фактически она оставалась наедине со своими недоумениями перед лицом глобального материалистического вызова и атеистической агрессии: идеи Маркса, которые она штудировала в институте, угнетали ее психику. Как-то поздним вечером в поисках душевного облегчения она решила зайти в первый попавшийся храм. Заметив свет наверху одной колокольни, она поднялась туда. Дальнейшие впечатления необходимо процитировать, чтобы почувствовать те токи оптимизма и веры, которые излучала в окружающий мир община Жураковского: «…в небольшой комнатке увидела... стоявшего у аналоя молодого священника, кого-то исповедовавшего. Это был о. Анатолий Жураковский, недавно вернувшийся из ссылки, о котором я слышала как о замечательном проповеднике. Я подошла к нему и рассказала о волновавших меня вопросах: о том, что не знаю, как совместить современную науку и религию. Он предложил прийти к нему домой, так как был слишком поздний час для обсуждения столь непростых предметов.

В назначенный день я пришла к нему. Батюшка дал мне книги по интересовавшим меня вопросам и предложил познакомить со своей молодежью. А вокруг него собиралась (и постоянно увеличивалась) группа молодых людей, в основном из интеллигенции. Сам о. Анатолий был незаурядным, широко образованным человеком, священником с огромным личным обаянием и даром слова. Его вечерние проповеди по вторникам всегда привлекали много народу. Молодежь объединялась в различные кружки: от философских и до кружков по изготовлению игрушек, цветов и тому подобных изделий на продажу и для сбора средств в помощь больным, одиноким, неимущим. Идеалом для его прихожан стали общины первых веков христианства. Но в круг их интересов также входили и Кант, и Владимир Соловьев, и Достоевский, и Всеволод Иванов. Существовала и группа по изучению богословия. С детьми велись занятия по Закону Божьему.

Мой первый духовный отец, священник Димитрий Иванов, напоминал мне всегда древнее святоотеческое изречение о келье души, дверь в которую необходимо держать закрытой, чтобы обучиться премудрости. Но в 19–20 лет мне хотелось совместить два мира: внутренний, церковный, и внешний, светский. И в приходе у о. Анатолия, выйдя из храма, я попадала не в чуждый враждебный мир, а в общинную жизнь, начало которой полагалось в храме. Мы радовались и встречам с о. Анатолием, и встречам друг с другом, между нами царила любовь... Все, кому о. Анатолий еще в совсем юном возрасте помог приоткрыть истину, остались верными ей на всю жизнь»46.

В силу внутреннего строя своей личности, жаждавшей распространения света истины не только на ближних, но и на дальних (это был своего рода комплекс религиозно трансформированного «шестидесятничества»), о. Анатолий обращался и к современникам, отпавшим от веры. Отпавшим, но мучившимся жестокостью окружавшего «нового» мира. В своих проповедях Жураковский часто словно бы обращается к этим ушедшим из Церкви массам. Среди них – не только толпы трусливых, но и множество честных людей, людей с обостренной совестью. Возможно, они смогли бы преодолеть страх перед миром, если бы в самом храме их встретили неравнодушные служители Бога. Служители, которые знали бы, о чем истосковались души пришедших к ним.

«Да... большая пропаганда ведется уже целых десять лет против Церкви, – говорил в одной из проповедей о. Анатолий. – Но работа по созданию Церкви велась как будто не десять лет, а сотни лет, тысячу и больше, и все, значит, пошло насмарку. Чья же это вина?»47. Свою меру ответственности за унижение достоинства человека и Церкви несут и миряне, которые искали в религии утешения, не проявляя ревности о доме Божием. В результате пассивности христиан «народ наш... стал отверженным народом, потому что сам отверг святыню Церкви Божией»48.

Слово о. Анатолия имело необычайную силу. Во время его службы храмы (до 1927 года он служил порой по приглашению в разных городских церквах) были переполнены. Неудивительно, что власти воспринимали священника Жураковского как опасного врага. Мы помним, что первый раз, весной 1923 года (в ночь на Чистый четверг), когда этот рядовой священник стал фактически одним из главных борцов с обновленчеством в Киеве, его арестовывают с формулой: за подрыв советской власти путем проповедей49. Второй – и последний – раз он был арестован в 1930 году (на Покров50) как «руководящий» участник «всероссийского церковно–монархического контрреволюционного центра». В эту сфабрикованную чекистами организацию зловещие фантазеры из ОГПУ свели наиболее активных и последовательных сторонников бескомпромиссного отношения к антирелигиозной политике Кремля («непоминающщие», «иосифляне» и др.). Аресты по этому делу прошли во многих городах страны.

Такого пастыря, как о. Анатолий Жураковский, гонители христианства могли только уничтожить, потому что церковное дело, им созданное, само по себе невозможно было разрушить, как невозможно остановить рост дерева или погасить луч солнечного света. Можно лишь срубить растение, убрать источник освещения. Коллегия ОГПУ на своем судебном заседании 3 сентября 1931 года приговорила о. Анатолия к расстрелу «с заменой заключением в концлагерь сроком на десять лет». Этот приговор был вынесен ему и епископу Алексею (Бую)51 – их имена стоят во главе длинного списка приговоренных52.

Затем последовали годы мучительного, пыточного заключения в концлагерях, созданных для строительства Беломоро-Балтийского канала, и на Соловках (Соловецкие лагеря особого назначения). Поразительное описание о своем свидании с узником оставила Ольга Михеева, посетившая его в мае 1934 г. Посреди картины земного ада с его унизительным бессмысленным трудом мы видим облик исстрадавшегося человека: «Недалеко... группами и поодиночке работали люди в серых бушлатах, что-то копали, возили на тачках... Вдали стояли стрелки. Мы подошли ближе. Низко нависло холодное северное небо, моросил мелкий дождь. Кругом было серо, неприглядно, уныло. Временами дул резкий ветер, низко нагибал чахлые березки... Ноги тонули в вязкой черной земле... Идти было томительно трудно... Подойдя ближе к работавшим, мы увидели батюшку. Он стоял, опершись на лопату. Худое, усталое лицо его все обветрилось и казалось бронзовым. Бушлат и шапка намокли. На сапогах были глыбы густой грязи. Он обернулся и нас увидел... Он был очень голоден и, когда ел хлеб, принесенный нами, весь нервно дрожал».

Он сознавал, что за свободу нужно платить и что его мучения – это тоже служение. В стихах того периода он подчеркивает жертвенный смысл своего последнего жизненного этапа:

Пила звенит. Молчи. Терпи. Так надо.

В себя войди. В венце живых лучей

В глубинах сердца – храм. Готовь елей,

Войди в алтарь и засвети лампаду.

В юности он мечтал о том, чтобы каждого встреченного им человека приобщить к жизни преизбыточествующей. Нужно только не закрывать глаза на правду, на действительное состояние нашего мира, самих себя, наших братьев. Он надеялся, что, всмотревшись в черты лица ближнего, искаженные заботами и тревогами серых будней, можно силой любви напомнить другому о его вечном призвании, восстановить его лик в христианском делании. Еще он хотел служить в «небольшой красивой церкви на берегу моря, сквозь окна которой должно было быть видно необъятное, широкое море, волны которого будут омывать стены храма».

В каком-то смысле эти мечты сбылись в немыслимой раньше обстановке. В оскверненном соловецком храме на берегу северного холодного океана, среди ругани и грязи барачной жизни, в среде опустившихся, замордованных людей о. Анатолий молитвенно созерцал проблески неизреченной славы Божественного замысла о человеке. «Благословение миру и жизни звучит в глубине сердца непрестанно», – писал он.

И это его служение оборвалось в Соловецком концлагере. Двадцатого ноября 1937 года 3-м отделом НКВД «Белбалткомбината» он был обвинен в «шпионаже в пользу Польши»53. Третьего декабря того же года, в 1 час 15 минут, священник Анатолий Евгеньевич Жураковский был расстрелян54.

Высокую трагедию жизни и муки смерти он встретил лицом к лицу, не закрываясь от боли, не прячась от необходимости мученического подвига. Его искреннее и в чем-то наивное следование истине Православия – образец пастырской самоотверженности. В этом мудрость христианства, как и в той евангельской безмерной свободе, с которой мы можем продолжить этот пронзительно прямой путь или сойти с него на дорожки земных предпочтений.

Богословские эссе

Эссе «Иуда», написанное о. Анатолием Жураковским в ссылке (г. Краснококшайск, дек. 1923 г.), публикуется по машинописному тексту, полученному составителем от О. В. Михеевой, духовной дочери о. Анатолия Жураковского. Библейские ссылки принадлежат составителю.

Иуда

С Иудою случилось что-то странное... Впрочем, уже давно, вот уже скоро два года, как вообще с ним совершается что-то совсем необычайное. Он уже перестал быть собою, тем Иудой Симоновым, которым был еще так недавно...

Если бы два года назад ему кто-нибудь сказал, что он будет жить так, как он живет теперь, он засмеялся бы говорящему в лицо и назвал бы его сумасшедшим. Он – Иуда – вдруг неожиданно бросит свой маленький уютный домик, свой виноградник, который он обрабатывал с такой любовью, эти густые лозы, благоухающие каждый вечер и пылающие на предзакатном солнце... Он будет, как нищий, как бродяга, неуверенный в завтрашнем, а иногда даже в сегодняшнем хлебе, бродить с толпою галилеян, прежде так презираемых им, из деревни в деревню, из города в город... Он будет, наконец, спорить с раввинами, возбуждая их гнев и негодование, иногда доходящие до проклятий и резкой брани...

Нет, все это было вовсе немыслимо, невозможно, несообразно ни с чем...

И, однако, несообразное, невозможное случилось...

Вот уже скоро два года он не был в своем домике и в своем винограднике. Он даже не знает, целы ли они. Да его это и не интересует. Он о них не вспоминал уже давно, давно...

А между тем этот дом такой родной и еще недавно такой любимый. Ведь и дом, и виноградник – родовое наследие. Он помнит, как еще старик дед оберегал заботливо и благоговейно разрастающиеся лозы. А с покойным отцом он сам ходил вместе по дорожкам и учился от него науке виноградаря.

Потом отца не стало, не стало и матери... Но виноградник остался по-прежнему и, кажется, стал еще дороже со дня их смерти для сердца его, Иуды. Там он забывал о своем сиротстве, там вспоминал о прошлом, там сладко мечтал о будущем.

Несмотря на свои почти тридцать лет, он еще не знал женщин. Он избегал не только их ласк – их он не знал вовсе, – но даже встреч с ними. И взоры, бросаемые иногда ими на его стройное тело и некрасивое, но мужественное лицо, обрамленное рыжеватыми волосами, всегда смущали его и казались ему нескромными и ненужными.

Как раз невдалеке от его домика жила известная в окружности женщина, привлекавшая к своему порогу молодых и немолодых мужчин... Но Иуда проходил мимо ее дома с отвращением, и когда однажды она, проходя, точно нечаянно задела его краем одежды, он отвечал ей глухим проклятием.

Но чем меньше Иуда знал женщин, тем больше он мечтал о них. И мечтал там, в винограднике. Там любил он долгими часами повторять звучные стихи Песни песней, и они опьяняли его своим сладким ритмом. Его воображению рисовались картины мирной и радостной семейной жизни. Вот он, Иуда, вводит под свой кров тихую и покорную невесту, Ревекку или Рахиль, со смуглой кожей, с темными, густыми, вьющимися, распущенными под прозрачным покрывалом волосами, с длинными опущенными ресницами... Он ясно уже ощущал, как оживится тихий покой его дома и заструится по освещенным солнцем горницам новое тепло... Он наслаждался заранее все растущим и умножающимся, как там, у далеких праотцев Моисеева Бытия, семейным счастьем, видел длинные ряды нисходящих поколений, ласкал и целовал маленькие детские личики...

И когда каждый год, на Пасху, он приходил в Иерусалим, в храм на поклонение святыне, его молитва была все о том же – об этом будущем счастье и уюте, спокойном и мирном.

Может быть, потому он и любил так эти ежегодные паломничества, что связывались они в его сердце с этой молитвой.

Впрочем, конечно, он молился не только об этом. Ведь он был иудей, настоящий иудей, трепетно и кровно любящий свой народ, его прошлое, настоящее и будущее. В нем всегда жила и, кажется, по мере его роста росла и крепла мечта и надежда на грядущего Мессию. И его молитва была об этом пришествии, о желанном избавлении родины от ненавистных осквернителей-язычников.

И как любил он там, в храме, бродить в толпе, переходить от одних к другим, прислушиваясь к затаенным вздохам надежд, к сладким для сердца словам мечты и к длинным речам учителей, пытающихся определить подлинный смысл пророчеств о времени Грядущего.

Так протекали его дни – спокойно и мирно. Каждодневная работа в винограднике нарушалась только ежегодными паломничествами. Иуда был доволен своей жизнью в ожидании того, что было ее последним смыслом, – брака...

Только иногда, это бывало очень редко, его посещали часы какой-то странной, почти непреодолимой тоски, и тогда, случалось, он лежал целые ночи без сна на земле в винограднике, смотря на прозрачное звездное небо, или целыми днями почти совсем забрасывал работу.

В те часы мечта о жене и семье вдруг угасала и становилась пустой и скучной.

Иногда тоска приходила в храме. Кадильный дым и возгласы священников казались тогда ненужными, толпа отвратительной, мудрые учителя глупыми и смешными.

Иуда боялся этих часов и, когда в обычном состоянии вспоминал о них, старался объяснить их тем, что слишком долго откладывает брак.

И вот все переменилось.

Это случилось сразу, в один день.

В тот день Иуда впервые увидел Его. Иуда никогда не забудет этой минуты, прозрачного воздуха, солнечных палящих лучей, заливавших раскаленный песок дороги, высокую фигуру в длинной белой одежде, на которой так ярко вырисовывалась темная, почти лиловая от загара кожа.

Он не забудет этих услышанных впервые звуков Его голоса – от них сразу так затрепетало сердце.

В этот день Иуда не отходил от Него и не переставал слушать и смотреть.

Точно где-то в нем, в его глубине зазвучала новая, иная Песнь песней, и та, что читал в винограднике, показалась теперь только слабым предчувствием и намеком.

С того дня он уже не возвращался домой, и, вероятно, теперь его виноградник совсем зарос и одичал...

Каждое утро, когда, еще в холодной прозрачности, просыпался Иуда где-нибудь под чужим, предоставленным из любви к его Учителю кровом или прямо под открытым, небом он чувствовал острую радость от сознания, что вот он опять сейчас увидит Его Лицо, услышит Его голос, какие-то новые необычайные слова, от которых опять все существо будет пылать и содрогаться.

Он начинал день с молитв благодарности за совершенный дар посетившего его блаженства.

Молитва его со времени встречи стала совсем новой.

С тех пор как из уст Учителя он услышал слова о Боге, имя – Отец Небесный, точно Бог пришел к нему из какой-то заповедной глубины, из сокровенной тьмы Святого Святых, и, такой Далекий, Страшный и Неприступный, стал так близко, совсем рядом. Он чувствовал так часто эту близость, точно самый воздух кругом него и в нем самом был напоен Богом.

И это чувство достигало в нем иногда такой остроты, что, беседуя с кем-нибудь, он останавливался на полуслове, чтобы отдаться вполне захватывающему ощущению таинственной близости.

Чувство Бога и Его близости сливалось в нем с еще более сильным и волнующим чувством близости к Учителю. Граней тут не было, одно переходило в другое. С Учителем он был всегда. И даже когда на короткие часы с ним разлучался, все-таки реально ощущал Его присутствие. И когда ложился с наступлением ночи на ложе, к радостному физическому чувству покоя, наступившего после дня ходьбы и утомительных трудов, присоединялось бесконечно более радостное чувство неразлучности с Любимым даже здесь, в полном мраке, в глубоком и сладком сне. Иногда это чувство сосредоточивалось просто где-то в сердечной глубине, иногда оно сопровождалось светлыми видениями.

Тогда казалось, что Сам Учитель неслышно подошел к изголовью и склонился так низко, что длинные пряди волос касаются лица, а глаза, Его глаза, льют лучи, смотрят с нежной и грустной любовью в самое сердце.

И тогда Иуда просыпался, вслушивался в тишину и, смотря на далекие звезды через открытую кровлю, неслышно плакал слезами умиления и восторга.

Он понял теперь, о чем была его тоска там, раньше, когда он был еще один. Он понял, что всю жизнь он искал только этой встречи, о ней томился, ее предчувствовал, любил всем существом своим Того, за Кем шел теперь, любил, еще не зная Его, любил, кажется, с самой колыбели. Теперь он ничего не желал, ни о чем не мечтал. Быть всегда с Ним, ловить взоры Его глаз, слышать Его голос, касаться Его рук, наслаждаться Его словами и Его молчанием – в этом был последний предел возможного и мыслимого, человеческого и сверхчеловеческого, земного и небесного блаженства.

И вдруг что-то оборвалось, надломилось внутри...

Кажется, это нарастало уже давно, но открылось вполне вот только теперь, в последние дни...

Иуда сначала просто не хотел замечать того, что в нем случилось, не хотел думать об этом, потому что оно, как призрак, вставало между ним и его счастьем; но это «оно» было неотступно и могущественно. И вот Иуда уже не может больше с ним не считаться. Он мучительно всматривается в его темную пустоту, ищет его корней в далеком прошлом, спрашивает себя – когда и откуда оно пришло.

И день за днем встают в его памяти странные видения этих двух последних лет, проведенных вместе с Учителем...

* * *

Самыми светлыми, неповторимо радостными были, конечно, первые дни, первые месяцы их странствования.

Они бродили тогда большей частью по Галилее, где так по-особенному голубеет прозрачное небо, так ласково солнце, так благоуханны цветы и даже травы.

В длинных легких одеждах, бездомные и свободные, переходили они из города в город, из деревни в деревню по широким желто-зеленым просторам, по берегам прозрачно-задумчивого, таинственного и тихого, как небо, озера.

Иуда был тогда в каком-то непрекращающемся восторге, почти опьянении. И этот же восторг, это же опьянение он видел на лицах всех – и ближайших учеников, и собиравшейся и вновь разбегавшейся изменчивой толпы. Все точно нашли что-то такое, чего искали всю жизнь, и оттого стали радостными и совсем простыми, как дети, которых они подводили к Учителю.

Точно Учитель, как вот там, в Кане, в эти самые первые дни, коснулся легким движением руки холодной влаги, наполняющей чашу жизни, и она вдруг заискрилась, заиграла, засверкала на солнце сладким и опьяняющим вином...

В этом общем возбуждении оставался спокойным и всегда тихим, кажется, только один Учитель, но Его спокойствие и тишина казались безоблачными, до дна просветленными прозрачно-голубым лучистым сиянием...

Где-нибудь на берегу или на поляне останавливались. Нестройный гул голосов стихал, и после нескольких минут глубокого ненарушимого молчания, проносившегося над толпой, сидевший посредине Учитель начинал говорить...

Его слова не походили на проповедь... Он говорил совсем просто, говорил о солнце, о маленьких птичках, кружившихся в теплом воздухе, о больших белых цветах, благоухавших у Его ног... Если Он приводил слова Закона, они точно оживали в Его устах, точно спадала с них какая-то мертвая давящая тяжесть, и они становились тоже простыми и радостными в своей простоте, как все вокруг Него.

А каждый раз, когда Он говорил «Отец Небесный», точно какая-то волна проносилась над толпой, само небо казалось голубее и прозрачнее, ближе и вместе бездоннее и сердце содрогалось, таяло и пламенело...

Иуда любил в часы этих бесед смотреть на лица слушающих... Кое-кого из толпы он знал, но гораздо больше было неизвестных вовсе, сошедшихся из разных мест. Однако и эти неизвестные казались обычно знакомыми, такие у них были простые лица, встречающиеся так часто, на каждом углу, на каждом перекрестке. И вот эти-то обыкновенные, точно подернутые пылью лица в часы бесед изменялись, становились новыми, непохожими на себя. Ранним, еще серым утром первые лучи солнца, упав в холодную полумглу, зажигают все предметы своим сиянием, и серая дымка спадает, уступая место теплому розовому зареву... Так розовели и золотились от каких-то разливавшихся в воздухе лучей эти глаза и лица.

Все точно сдвигалось, сходило со своих мест, становилось необычайным. Старые делались как дети, дети казались иногда серьезными, как взрослые, от мудрых отлетала их мудрость и осеняла головы самых простых и неученых. Женщины, о которых другие учителя говорили, что лучше разбить скрижали Закона, чем передать их им, – они длинными вереницами располагались у Его ног, неотступно ловя каждое Его слово, и иногда тихо плакали, и это казалось всем естественным и понятным и никого не удивляло.

В те дни, казалось, еще не было недовольных, или, по крайней мере, они таили свое недовольство. Даже учителя, приходившие из Иерусалима, не спорили, а только спрашивали, и даже на их лицах иногда, может быть помимо их воли, мелькало выражение радостного изумления.

В словах Учителя вовсе не было тех кричащих угроз, которыми так богаты были проповеди других странствующих раввинов. Его голос, ровный и прозрачный, напоминал серебряный звук трубы, созывающей в Иерусалиме верных в храм на утренней заре. И, однако, была в этом голосе какая-то власть, непреодолимая сила, пред которой смиренно и радостно склонялось побежденное, добровольно отдающееся в плен сердце.

Когда Он кончал говорить, толпа сгущалась плотным, теснящим Его кольцом. Сквозь эту толпу старались пробиться поближе ползущие по земле калеки, натыкались на неосторожных, пробирались, тыкая вперед палками, слепые, других вели сострадательные, а некоторых несли на носилках. Внимательно и сосредоточенно, как всегда, спокойно и серьезно Он наклонялся низко к носилкам, к этим параличным и сухоруким, похожим больше на какие-то обрубки или на чудовища, чем на людей, и иногда вкладывал свои тонкие длинные пальцы в гноящиеся зловонные раны, и от этих прикосновений как будто отбегали темные призраки ужаса, и вместо исчезавшей смерти улыбалась расцветавшая жизнь.

Иногда радостный и густой гул толпы прерывался внезапным и резким криком. Это кричали бесноватые, изрыгая с пеною у рта отвратительные проклятия, судорожно колотясь о землю и царапая об острые камни лицо и руки.

Тогда Он глядел на них долгим пристальным взглядом, и крики затихали, а в широко открытых глазах загорались огоньки новой мысли и воскрешенного сознания.

Так дни проходили за днями... И так радостно было каждый вечер вспоминать о прожитом дне и ждать манящего «завтра», ложиться, чувствуя легкую усталость во всем теле от постоянной ходьбы. А утром, встав, не знать, где встретишь ночь, и идти днем много верст по зеленеющим полям, свободно и беззаботно, не думая ни о хлебе, ни о ночлеге. Так радостно было впивать в себя эту свободу, знать, что нет на душе никаких оков, кроме сладостных уз все растущей любви к Нему, Кому раз отдалось и каждый миг все снова и снова отдается сердце.

И мир, казалось, потерял границы. Земля слилась с прозрачным озером, а озеро на далекой и таинственной линии горизонта сливалось с небом. Так смешались и сдвинулись все пределы, время, казалось, остановилось, и сладкое блаженство восторга струилось пьянящим и неиссякающим потоком.

Так было там, в Галилее, в первые дни странствований.

Иуде почему-то запомнилось особенно одно чудо.

Вместе с Учителем в небольшой толпе, где-то далеко от города шли днем по желтой, раскаленной, как всегда, дороге в тихой и задумчивой беседе.

И вдруг совсем рядом прозвучал резкий угрожающий окрик. В нескольких шагах от них выросла закутанная в пожелтевшие от гноя покровы фигура прокаженного. На страшном, нечеловеческом лице зияла открытая впадина вместо носа, а из синих губ вырывались пронзительные крики, предупреждавшие верных, чтобы они спешили прочь, охраняя себя от осквернения и отвратительного наваждения грозящей смерти.

Все бывшие с Учителем с ужасом ринулись назад, и кто-то, может быть Петр, в невольном страхе схватил Его за руку, как бы охраняя от надвигающейся угрозы. Но Учитель, освободив руку, со стремительностью, так редко проявляющейся в Его движениях, быстро приблизился к надвигающемуся призраку.

Все как будто застыли от ужаса, а Он протянул вперед руку, снимая повязки, касаясь внимательно и нежно бесчисленных гнойников. И прямо на глазах у всех вместо отпадающей черной гнили на обнаженных костях зарозовело новое нарождающееся тело.

А Учитель стоял весь белый в Своем одеянии, и Иуде казалось, от Него идут белые прозрачные лучи, и эти лучи – любовь, и это она претворяется в плоть на обновляющемся теле очищающегося.

С тех пор Иуде не раз приходилось видеть исцеления прокаженных, но никогда он не мог забыть о первом, им виденном.

После этого исцеления Учитель долгие дни не мог показываться в городе, как оскверненный нечистым прикосновением, и странствовал вместе с учениками по бесконечным пустынным дорогам.

* * *

Один раз только почудилось Иуде, тень какой-то глубокой, пронизывающей до мозга костей грусти прошла в ясной тишине их невозмутимой галилейской радости. Кто знает, может быть, именно только почудилось. Ведь это было как раз в минуту расцвета, напряжения радости.

Это было там, в первые дни, в Кане, на браке, тогда еще Учитель не был так известен и так почитаем, и туда на брак Его позвали не как Учителя, а скорее просто как знакомого, больше даже звали Его Мать. Но Он пришел со всеми только что окружившими Его учениками.

Было уже за полночь, и свадебное пиршество было в полном разгаре. Шумели и говорили, радуясь и перебивая друг друга. Высокая белая фигура Учителя показывалась в разных углах горницы. То одни, то другие окружали Его, и Он беседовал с ними.

Но вот, точно утомленный этим весельем и праздником, Он вышел из горницы, туда, к преддверью, и остановился на пороге, вдыхая свежий предутренний воздух. Ученики вышли вместе с Ним. Они тоже устали, а главное, хотелось побыть опять наедине с Ним, ощутить острую радость Его близости и Его необычайности.

Иуда стоял совсем рядом с Учителем и видел, как к Нему подошла Его Мать. Такая же высокая и стройная, как Он, тоже в длинных белых одеждах. Она наклонилась к Нему ласково и нежно, трогая слегка Своею тонкою рукою края Его хитона. Она говорила Ему, кажется, о том, что у нерасчетливых и бедных хозяев не хватает вина для пиршества.

И вот тут Иуда увидел, как лицо Учителя изменилось, точно затуманилось пеленой острой и пронизывающей грусти. И Иуде показалось, что на миг – нет, это продолжалось меньше мига – Учитель взглянул на него, и от этого взгляда резкая боль прожгла его, Иудино, сердце.

Совсем тихо Он отвечал Матери. Он, кажется, сказал Ей о Своем часе. Этот час еще не пришел. И от этих слов лицо Ее покрылось смертельной бледностью, точно вспомнила Она о чем-то бесконечно страшном.

Они стояли рядом молча, такие похожие друг на друга в своей красоте и в своем страдании.

Но это продолжалось только миг. Может быть даже, все это только так показалось Иуде.

А затем Учитель уже обернулся к высоким водоносам и смотрел, как слуги наполняют их водою по Его слову.

И потом все видели, как в этих водоносах было вино вместо воды, такое красное, похожее на кровь.

Что сделалось с учениками тогда? Они пробовали вино, вырывая друг у друга, они смеялись и даже, кажется, плакали, как дети, с гордым и ликующим торжеством показывая друг другу на Учителя, не смея, однако, подойти к Нему слишком близко и рассказать о своем ликовании, как будто бы почувствовали сразу какую-то черту, которая легла в этот час между Ним и ими.

А Учитель стоял на пороге спиною к горнице и смотрел на восток, где, разгоняя предутренний туман, восходящее солнце зажигало первые красные полосы, и кровавые отсветы ложились на Его лицо, руки и на складки длинных белых одежд.

* * *

Потом, уже значительно позже, видел Иуда эти тени грусти.

Это было в незабываемый ни для него, ни для других апостолов день.

Накануне этого дня Учитель не спал с ними вместе. С вечера Он ушел в горы, и они знали, что Он проведет всю ночь в молитве. Так поступал Он часто, особенно после дней, когда людей около Него было слишком много, или накануне других дней, отмеченных чем-нибудь особенным в Его служении.

Наутро, когда Он пришел к ожидавшей Его толпе, Он не стал беседовать. Став посредине, Он внимательно смотрел на собравшихся, останавливая иногда Свой пристальный взор на отдельных лицах. И тех, на кого Он так смотрел, Он потом называл по имени и знаком указывал им, чтобы они вышли из толпы и стали рядом с Ним.

И сразу вся толпа поняла, что в эту минуту совершается что-то бесконечно значительное в жизни тех, чьи имена Он называл, и, может быть, не только в их жизни. И все затаили дыхание, и каждый трепетно ждал: «Не я ли?»

А Учитель медленно и громко вызывал избранных. Вот вышел покрасневший от волнения Петр, его брат Андрей, всегда радовавшийся воспоминанию, что он первый пошел за Учителем, вот молодые сыновья Зеведеевы, Иоанн и Иаков, а вон и Матфей, еще недавно сидевший у мытницы и собиравший подати.

Семь... Десять... Одиннадцать... Учитель остановился...

Иуда стоял в толпе, отделенный от Учителя спинами стоявших ближе. И сердце его замирало... Господи... Зачем, зачем Он их выбирает? Может быть, Он хочет сделать из них первый легион, когда пойдет на Иерусалим, чтобы там воссесть на престоле Давидовом? Если так, то разве не знает Он, разве не видит, что вот здесь в толпе стоит тот, кто готов не раздумывая отдать за Него свою жизнь, разве не знает о любви его, Иуды, о его трепещущем сердце, о восторге, не престающем ни днем, ни в темной тишине ночи?..

Пусть же Он возьмет его, Иуду, остановит на нем Свой выбор. Ведь все равно его сердце и его жизнь принадлежат Учителю.

А Учитель молчал... Казалось, Он находился в каком-то странном раздумье, и глаза Его были полузакрыты. Но вот Он поднял Свои длинные ресницы, и Его испытующий взгляд, скользя по лицам ждущей толпы, упал на лицо Иуды. На миг их глаза встретились, и во взорах Учителя увидел Иуда снова страшную печать той невыразимой грусти, что мелькнула там, в Кане, только теперь была она еще острее и нестерпимее. И Иуда затрепетал всем телом от ответной непонятной боли, от страха каких-то неотразимых предчувствий, от мысли, что чаша избрания не коснется его уст.

Но как-то особенно внятно в общем молчании прозвучал тихий голос Учителя: «Иуда».

В этот день его и одиннадцать Он возвел на гору там молился о них, возложил на них руки и назвал апостолами.

Когда же началась перемена?

И что случилось?

Иуда силился вспомнить.

Да, кажется, это началось после встречи с этим сумасшедшим стариком, с раввином Бен-Акибой.

Они с Учителем были тогда в Иудее, в Иерусалиме, на празднике Пасхи.

Хотя Иудея для него, Иуды, родная, но, с тех пор как он ходит за Учителем, Галилея кажется ему роднее и ближе.

Здесь, среди иудейских учителей, среди этих ученых раввинов и воспитанного ими народа, Учитель кажется совсем чужим и Его слова звучат так странно. Здесь ведь и солнце светит иначе, иное небо, иные цветы, иные птицы и иные люди. Здесь нет этой восторженной галилейской толпы, и, кажется, каждый, услышав слово Учителя, прежде взвесит его на каких-то невидимых весах, посмотрит, пощупает, как товар руками, и потом только пустит через голову на поверхность сердца.

Там, в Галилее, раввины только сомневались, вопрошали, недоумевали. Здесь они сразу ополчились решительно и определенно как враги Учителя.

Иуда помнит их лица после той субботы, когда в Вифезде Учитель исцелил расслабленного. В этих лицах был не только гнев, но и ярость. Недаром среди учеников бродили страшные слухи; впервые было произнесено это слово о возможном убийстве Учителя, от которого Иуда содрогнулся.

И Учитель – Он никогда еще не был таким, как здесь. С какою властью и с какою силою, какие непонятные, захватывающие дух слова говорил Он им.

«Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин.5:17).

«Как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет»... «Как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так и Сыну дал иметь жизнь в Самом Себе» (Ин.5:21,26).

И потом, как последний страшный приговор, как какое-то грозное пророчество: «Но знаю вас: вы не имеете в себе любви к Богу. Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете Меня; а если иной придет во имя свое, его примете» (Ин.5:42–43).

И вот там, в те дни встретился Иуда с раввином Бен-Акибой.

Иуда шел один по дороге, и когда увидел приближающуюся старческую фигуру с длинной седой бородой и развевающимися пейсами, он хотел свернуть с пути.

Но Бен-Акиба уже заметил его.

«Стой, – закричал он, – куда ты идешь, Иуда Симонов? Ты, кажется, хочешь уйти, чтобы не встречаться со мною, старым другом твоего отца, покойного Симона? Ты уже не хочешь больше знать раввина Бен-Акибу? А разве не он, не Бен-Акиба таскал тебя на руках, когда ты, еще маленький мальчик, уставал бродить около храма, куда привели тебя твои родители на праздник? Разве не Бен-Акиба толковал тебе, юноше, о Законе и открывал тебе тайну за тайной и премудрость за премудростью? Разве не с Бен-Акибой еще недавно, две Пасхи назад, ты говорил так страстно о времени пришествия Мессии?

И теперь ты убегаешь от Бен-Акибы, как от разбойника... О, я знаю, кого это дело, я знаю, за кем ты ходишь теперь день и ночь неотступно вот уже много месяцев. Галилеянин! Назарянин! Бедный, бедный Симон! Если бы он знал только, что будет с его сыном! Разве не знаешь ты, что, следуя за этим Назарянином, ты изменяешь Богу, отцам и народу? Не Он ли хочет разрушить великий храм отцов? Не Он ли оскверняет открыто субботу? Не Он ли привлекает необразованных и превозносит их над нами? И не называет ли Он Сам Себя Богом и не хочет ли предать нас всех Своим безумием в руки римлян? Богохульник! Но нет, Он не уйдет от наших рук! Я клянусь тебе, что старый Бен-Акиба еще увидит Его кровь, пролитую на землю! Этой старческой рукой я сам подниму камень, чтобы размозжить Ему голову.

Или нет. Мы предадим Его римлянам, прежде чем Он успеет предать нас, и пусть солдаты-язычники пригвоздят ко кресту Его руки...»

Вся кровь прилила Иуде к лицу. Но, делая страшное усилие над собой, сдавленным голосом он прервал поток отвратительных проклятий:

«Стой, старик. Ты, должно быть, не знаешь сам, о чем ты говоришь. Ты, вероятно, никогда не видал Учителя и не слыхал Его слов. Иначе ты знал бы, что Он самый кроткий из людей, что Он прекрасен, как утренняя восходящая звезда. Он проповедует любовь и учит о Боге Отце. Он исцеляет больных и очищает прокаженных. От Него разбегаются бесы, и воскрешенные Им мертвые благословляют Бога...»

Но Бен-Акиба заглушил его слова своим криком: «Лжешь, лжешь ты, потому что и Он – лжец... Кроткий... Любящий... Бог Отец... Я не называю своего Бога Отцом, а зову Его Владыкой и Господином, но мой Бог добрее Его Бога, Он не хочет унизить, уничтожить и предать на позор Свой избранный народ. Он не преследует людей как свою добычу. Он не требует от них невозможного. Он знает, что они слабы, и довольствуется принесением жертв и точным выполнением Закона. Он благословляет их не нищетой, а богатством, не одиночеством, а многочадием. Он – Бог любви, настоящей любви, от которой зажигаются очаги и зачинаются дети... А Его Бог? Не Бог жизни, а Бог смерти, не Бог мира, а Бог исступления, Бог нищеты и страданий. Он хочет разметать домашние кровы. Он делает людей нищими, бездомными, бродягами. Он хочет убить в них гордость и мужество, чтобы они стали рабами, молчали и покорствовали бы, когда их бьют по лицу... Он грозит неслыханными бедствиями Иудее и обещает гибель мира... Даже Своим избранникам Он предрекает позор и муки... Ты говоришь, что Он исцеляет больных и воскрешает мертвых. Я не верю, ты слышишь, не верю этой басне о воскрешении. Но пусть даже Он вернул какой-то вдове ее сына с погребального одра, зато скольких матерей Он лишил их детей, увлекши их за Собою и внеся раздор в семью, где царил покой. И разве не обесчадил Он и Свою Мать и не покинул Свой дом и Своих сестер и братьев?.. Он освобождает бесноватых... Но разве Сам Он не бесноватый и разве не вселил Он легион бесов во всех, кто теперь идет за Ним, шаг за шагом, отказываясь от счастья и от жизни? Он не Человеколюбец, а Человеконенавистник. Его Бог – Веельзевул, князь бесовский. И это его именем и его силой Он творит Свои чудодейства».

«Я говорю тебе, старик, что ты ничего не знаешь и потому безумствуешь. Тому, кто оставит ради Него свои жилища, Он обещает сотни кровов, тому, кто оставил мать, – сотни матерей и тому, кто оставил отца, – сотни отцов».

«Сотни отцов! И это говорит сын Симона, покойного Симона, который любил своего ребенка, как свою душу. Сотни отцов! Кто смеет сказать такое слово? Разве не тот твой отец, кто тебя носил в себе как часть своей плоти? И разве не кощунство называть этим священным именем того, кого ты первым встретил на дороге? Нет, так может говорить только тот, кто сам никогда не был отцом и кто не рожден от человека. Недаром про Него говорят, что у Него нет на земле отца... Я знаю, кто Его отец. Его отец тот, кого Он проповедует как Бога, Его отец – диавол».

Иуда уже не слушал дальше. Зажав уши и закрыв лицо ладонями поднятых рук, он хотел бежать, но Бен-Акиба схватил его за рукав, отводя его руки от глаз, приблизил к его лицу свое, ставшее вдруг из яростного сладострастным:

«А скажи, – почти прошипел он, – скажи, тому, кто оставил свою жену, ведь твой Учитель не обещал сто жен?..»

Но вместо ответа Иуда толкнул его в грудь с такою силой, что он полетел на землю, богохульствуя и проклиная.

* * *

С тех пор Учитель стал казаться Иуде более строгим и требовательным, чем раньше. Не то чтобы Он стал строже к Иуде, нет, но вообще к людям. А может быть, это Иуде показалось, или он заметил то, что не замечал раньше.

Ему вспоминается один случаи. Это было в Галилее. Они проходили по селению и, когда приблизились к одному дому, оттуда услышали похоронные причитания и плач. Невдалеке от дома стояли двое. Один – еще юноша – был очень печален, другой, постарше, его утешал. Иуда знал этого юношу. Его звали Ионафаном.

Он часто бывал в толпе, слушавшей Учителя, и Иуда видел, как горели тогда его глаза. Но старый отец Ионафана, кажется, недолюбливал Учителя и препятствовал сыну сделаться Его постоянным учеником.

Но почему он теперь плачет? И что значат эти погребальные звуки? Уж не умер ли его отец и оттого он так печален?

Когда они приблизились к стоящим, Учитель подошел к Ионафану и, посмотрев на него так, как Он один только умеет смотреть, сказал: «Следуй за Мною».

Ионафан весь просветлел от радости, сразу затопившей его горе. Он наклонился и поцеловал у Учителя край одежды.

«Господи, позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего».

Но Учитель отвечал спокойно и властно: «Иди за Мной и предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф.8:21–22).

На мгновение словно складка какой-то борьбы или усилия легла на лицо Ионафана. На лицах тех, кто около Учителя, Иуда часто видел эту складку. Иногда она не сходила много дней, изменяя лицо человека. Она как будто знаменовала собой назревавшую решимость. Или человек пойдет за Учителем по городам и весям, и тогда расправится складка, озарив лицо лучами радости, или он уйдет совсем прочь. И тогда надолго, а может быть, навсегда на нем будет лежать и от него падать какая-то новая сгустившаяся тень.

Но Ионафан колебался недолго. Через минуту он присоединился уже к их толпе и шел с ними дальше...

А за спиной раздавались жалобные погребальные причитания над мертвым отцом, оставленным сыном.

* * *

Он вспоминает случай с другим юношей, с тем богатым, который приехал к Учителю и привел с собою, кажется, целый караван сокровищ.

Он лежал у ног Учителя и спрашивал Его о путях жизни вечной. Но Учитель отвечал на этот раз просто ссылкой на закон Моисеев. А когда юноша, волнуясь и почти плача, говорил, что это он знает и хочет и ищет чего-то другого, более высокого и совершенного, глаза Учителя стали особенно ласковыми и любящими. Но Он молчал. Он как будто задерживал ответ, точно готовился сказать что-то, от чего вопрошающему будет очень больно, и медлил причинить ему боль.

«Одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест» (Мк.10:21).

Так отвечал Он наконец.

И все тогда сразу поняли ответ.

Всем было ясно, что юноша не пожалеет множества своих сокровищ. Конечно, щедрой рукой готов он раздавать их бедным. Но Учитель сказал: «Все».

Это значит: завтра же он должен сбросить с себя богатые одежды и надеть такой же, как на них, грубый и простой хитон, оставить свой дом и с посохом переходить из города в деревню и из деревни в город, стать бездомным и нищим, питаться подаяниями и получать кров из милости... «ВСЕ»... В этом «все» была его жизнь, кровь его предков и его собственная, еще кипящая юношеская кровь. И он стоял перед Учителем бледный, со знакомой Иуде складкой на лице...

А потом, не говоря ни слова, повернулся и пошел прочь.

Все были охвачены ужасом.

А Учитель смотрел вслед уходящему долгим и грустным взором...

* * *

Они шли по дороге: Учитель и ближайшие ученики. На краю дороги, в нескольких шагах от них стоял маленький домик. На пороге сидел еще не старый чернобородый еврей, занятый каким-то ремеслом. Рядом высокая смуглая женщина с обнаженными выше локтей руками склонилась над скамьей, где были разложены овощи. А на дороге перед ними на желтом песке маленький ребенок, девочка с длинными вьющимися волосами, играл, перебирая камешки.

Учитель шел впереди и почти поравнялся с нею. Тогда она, поднявшись на маленькие, еще нетвердо ступающие ножки, побежала к Нему навстречу, показывая Ему свои камешки и что-то доверчиво рассказывая...

Учитель остановился и низко наклонился к девочке. Его лицо было нежно, но Он не улыбался. И тем удивительнее была эта внимательная серьезность, с которой этот взрослый Человек, этот Великий Человек, Тот, Кто говорил о Себе – Сын Божий, «от начала Сущий», приклонился почти до земли, чтобы лучше расслышать и понять лепет этого тянущегося к Нему ребенка.

Потом они пошли дальше, а девочка, радуясь и смеясь, побежала к порогу, и сидевший там отец поднял ее одною рукой, а другой привлек мать, чтобы она полюбовалась общим сокровищем.

И совсем странная, необычайная мысль мелькнула в сознании Иуды.

А ведь у Него, у Учителя, никогда не будет Своих детей. Вот так будет ходить и ласкать тех, кого принесут к Нему или кто прибежит к Его коленям... Но ведь для Него все дети – Его дети и все – дети Его Отца Небесного... Ну а вот у Иуды... У Иуды тоже не будет детей... Почему? Ведь Учитель не запрещает иметь их? Не Он ли так нежен с ними? И не начал ли Он Своего служения с посещения брака там, в Кане? И так часто бывает Он в тихих семьях, принимающих Его так радушно.

Иуда не слышал от Него запрещения и даже не говорил с Ним об этом...

Но в самом деле, может ли Иуда думать о семье, когда у него нет и не будет крова, когда впереди постоянное странствование с Учителем, следование за Ним, наполняющее всю жизнь и отнимающее все силы? И как согласовать мечты о маленьком семейном угле и об его уюте с участием в великом, Божественном и грозящем такими опасностями служении? Вот Симон женат, но не живет ли он как оставивший жену?

Но откуда эти вопросы? Откуда эти мысли? Проклятый Бен-Акиба!

Разве не счастлив Иуда? Разве не ощущает он величайшей радости освобождения от маленьких, но вяжущих земных пут и разве не обладает вместе с Учителем и Отцом Небесным всей полнотой дарованного ему любовью мироздания?

Отчего же вдруг, при виде этого маленького человеческого, может быть слишком человеческого, счастья острие какой-то непреодолимой тоски проникло ему в сердце? Точно пахнуло на него чем-то далеким, унесенным из детства, и захотелось, мучительно захотелось уюта и какого-то иного тепла, иной ласки, иного покоя, не того, который обещает Учитель.

Они шли дальше, а Иуда все еще оборачивался и смотрел на удаляющийся домик, улыбающуюся женщину, что-то рассказывающего отца и смеющегося ребенка.

* * *

Потом Учитель говорил с фарисеями о браке. Они спрашивали Его о разводе, и Он отвечал: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает»... «Кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует; и если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует» (Мк.10:11–12).

Фарисеи ушли, но ученики ужаснулись Его ответу. Он показался им противным не только прошлому, освященному веками, мудростью и верой, но и самой человеческой природе. Ни у их отцов, ни у учителей, ни у языческих мудрецов не существовало такого обычая. Казалось, муж и жена спаивались оковами, врезающимися в живое тело, и на них ложилась тяжесть, непосильная для человеческих плеч. Самое сладкое делалось горьким, и самое манящее – страшным.

И кто-то из учеников произнес невольно: «Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться» (Мф.19:10).

А Учитель отвечал: «Не все вмещают слово это, но кому дано. Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; а есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сами сделали себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит» (Мф. 19:11–12).

И слова эти показались тогда странной загадкой. К кому относится это «может вместить», к тому ли, кто принимает на себя бремя брака, какой Он, Учитель, признавал единственно возможным и благословенным от Бога, или к другим, к этим «скопцам ради Царства Небесного»?

Что же благословляет Учитель последним благословением и где путь совершенный? Но где бы он ни был – неторным, и страшным показался он ученикам... А спросить Его больше боялись.

А в это время как раз пришли матери, принесли и привели детей, чтобы Он благословил их, и воздух наполнился детским смехом и радостными голосами...

Но ученикам казалось, что это как раз не вовремя. Теперь, после разговора о браке, им не хотелось видеть детей, и казалось, что они помешают Учителю. И ученики стали прогонять пришедших. Но Учитель остановил их, Он, казалось, хотел дать им почувствовать, что они не поняли чего-то самого главного в Его словах. И в Его лице и голосе был гнев, так редко Его посещавший: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» (Мф. 19:14).

И Он положил Свои руки на маленькие головки, и колечки волос заплелись вокруг Его пальцев, и, подняв глаза к небу, Он молился радостно и умиленно.

* * *

И все учение, все беседы Учителя стали теперь иными для Иуды... Точно самый голос Учителя изменился... Как будто в прозрачный звук серебра кто-то подбавил стали... Прежде каждый раз, когда Учитель говорил, казалось, будто Он срывает пригоршнями, целыми охапками длинные, прозрачные, благоухающие белые лилии. Сам весь белый, тонет в их белизне и потом бросает их в толпу, и все кругом становится белым, благоуханным, все – и природа, и люди – сливаются в одно безграничное поле, заросшее лилиями.

И теперь лилии по-прежнему в руках Учителя. Но как будто бы на их тонких стеблях выросли колючие шипы, и каждый, кто принимает их и хочет насладиться их ароматом, ранит до крови и руки, и лицо.

Учитель, впрочем, вовсе не скрывает этих шипов. Он часто Сам говорит об узком пути, по которому должны пройти Его последователи к вратам Царства. Он говорит, что Царство это достигается усилием; только употребляющие усилие его восхищают. Он открыто предвещает Своим последователям страдания, много страданий... Он даже часто упоминает о страшном, позорном и отвратительном орудии пытки и смерти – кресте для Своих учеников, и им по временам кажется, что слова эти больше, чем просто сравнение. Наконец, Он прямо требует от тех, кто идет за Ним, чтобы они возненавидели своих отцов, матерей, жен и детей, а главное и самое страшное – самую жизнь свою.

И Иуда знает, что требование это – не просто слова, потому что Учитель никогда не говорит только для того, чтобы говорить, и все слушающие знают, что каждое Его слово должно стать делом и в Его, и в их жизни. И оттого каждое слово звучит радостно и страшно...

И чем менее грубо, чем утонченнее и духовнее понимает Иуда эти слова о ненависти, тем страшнее они ему кажутся...

* * *

Иуда наблюдал за лицом Учителя. Выражение его менялось. Иуда видел его строгим, спокойным, внимательным, нежным, задумчивым, грустным, страшным, гневным, видел, как по нему текли слезы...

Но никогда, никогда не видел Иуда Учителя смеющимся. И даже никогда не заметил улыбки у краев прекрасных, тонких, ярко очерченных губ...

* * *

Иуда заметил, что не он один где-то в самой своей сокровенной глубине изменился в своем отношении к Учителю.

Он видел, что многие, кто шел за Учителем, теперь уже не ходят, другие, прежде такие восторженные, отдавшиеся Учителю сполна, хотя по-прежнему сочувственны и даже благоговейны, но гораздо сдержаннее, осторожнее, точно боятся восторгаться, и боятся не кого-нибудь извне, а боятся как будто самих себя.

Иуда любит посещать вместе с Учителем дома, в которые их приглашают. Ему нравится этот розовый, ясный свет, который Учитель вносит с Собою в каждую горницу и от которого все кругом загорается и розовеет. Его волнуют и бесконечно трогают эти восторженные и умиленные лица растерявшихся от радости хозяев, эти простые слова и эта простая вера...

Иуда любит заходить в те дома, где он побывал с Учителем, потом наедине.

Посещение Учителя всегда остается незабвенным и неизгладимым. Но различно Его влияние на разные человеческие души.

Для одних воспоминание о посещении становится источником непрекращающейся радости. Что-то меняется в их душе, в их жизни, в самом их доме. Как будто что-то большое и светлое родилось в них в тот день, и с каждым мигом это что-то все растет, ширится, заполняет жизнь плотнее, как разлитое ароматное миро.

Ну а с другими бывает совсем иначе... Они как будто не любят даже вспоминать о дне посещения, хотя иногда отзываются и хорошо об Учителе... Но, кажется, и для них этот день не случайный. Но это день, когда что-то не родилось, а умерло в их жизни. Они что-то навеки потеряли в своем старом мире и в своем старом покое, но все-таки не хотят с ним проститься. И розовый свет посещения стал в них и вокруг них густою непрозрачною тенью.

Иуде кажется, что в отношении к Учителю есть какая-то роковая черта. До этой черты все обыкновенно идут одним общим путем, ну а здесь, у этой черты, расходятся. За ней как раз как будто начинается то сокровенное, что носит Учитель в самой глубине Своего сердца, за ней лежит совершенный дар, уготованный Им для мира и человека.

Но чтобы перейти за эту черту, надо что-то отложить от себя, от чего-то обнажиться, снять какие-то покровы. И покровы-то, кажется, ветхие, но они плотно прилипли к коже, и, отдирая их, пожалуй, кусками будешь отдирать мясо.

Или иначе... Приходящий к этой черте точно стоит у берега прозрачной, светлой речки в палящий полдень. Тому, кто не привык плавать, войти в воду страшно. Холодом охватит все тело, будешь задыхаться, и будет казаться, что погибаешь, тонешь.

Ну а если поплывешь – какая прохлада, какая благодать... Когда люди у этой черты – это самый страшный миг в их жизни. Тогда ложится на их лица та знакомая складка. И никогда, никогда она не исчезнет с лица бесследно: или радость, или тоска, или свет, или мрак от нее на всю жизнь...

Может, лучше совсем никогда не подходить к этой черте? Ведь есть люди, и как много их, которые о ней совсем даже не знают...

И есть преступившие... О некоторых Иуда наверное знает, что они – переступили...

Вот Симон, кажется, переступил... А Иоанн Зеведеев переступил наверное. Он уже не вернется назад, и какое у него спокойное и радостное лицо...

Ну а он – Иуда?

Он подходил к самой черте...

Он как будто глядел туда, за эту черту, и у него кружилась голова и захватывало дыхание...

Но вот она лежит перед ним – невидимая, но ощутимая, более тонкая, чем волосок паутины.

Так тонка и так непреодолима!

* * *

Недаром первое Свое чудо совершил Учитель там, в Кане, на браке... С тайной брака непонятными узами связано Его служение.

Ведь вот и Иоанн Креститель называл Его Женихом, радующимся о Своей Невесте.

И Сам Он часто говорил о таинственном брачном пире. Недавно фарисеи упрекали Его за то, что Его ученики не постятся. Но Он отвечал им: «Могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними Жених?» (Мф. 9:15).

И Он сравнивал Свое учение с молодым бурлящим вином, разрывающим обветшавшие мехи.

А Иуде что-то подступало к горлу, так что хотелось плакать. Он не знал только – от радостного восторга или от тоски...

* * *

Старый раввин Бен-Акиба, видимо, делает свое дело...

Он, конечно, не одному Иуде говорил свои страшные слова об Учителе.

Теперь уже фарисеи, точно сговорившись, повторяют, что Учитель не друг, а враг Иеговы... Мудрый, добрый старый Бог Иудеи ревнив и строг в исполнении Закона, но, требуя от людей для Себя законной десятины и точности в исполнении обряда, Он в остальном предоставляет широкое поле человеческой свободе. Обрезание для Него, но обрезанная плоть остается плотью и может жить по своему закону...

А Учитель? Он снисходителен к нарушающим законную форму и не сохраняющим субботу, но Его слова, сжигая, обращают в пепел самую сердцевину жизни. Проникая в душу с вкрадчивой лаской, они становятся там страшными и неумолимыми.

Учитель – одержимый, вышедший из Себя, бесноватый, Он служит Веельзевулу, его проповедует, его именем совершает чудеса.

Об этом говорят теперь так много, и это утверждают ученейшие. А недавно, когда Он сидел в одном доме, окруженный народом, и учил, к Нему пришли Мать и братья Его. И они тоже слышали, что Он вышел из Себя, и хотели взять Его. Но, когда Ему сказали об этом, Он спросил:

«Кто Матерь Моя? И кто братья Мои?»

И, осмотрев сидящих вокруг, говорит: «Вот Матерь Моя и братья Мои, ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и Матерь» (Мф.12:49–50).

И ближние Его ушли, не увидав Его...

Теперь все чувствуют, что между Ним и учителями Иудеи легла непроходимая пропасть. Не Он начал войну, но Он принял вызов. Какие страшные слова сказал Он недавно. Он, прощавший самых ужасных, самых нестерпимых грешников, велевший прощать не до семи, но до седмижды семидесяти раз – Он говорил о грехе, во веки не прощаемом.

«Будут прощены, – говорил Он, – будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили, но кто будет хулить Духа Святого, тому не будет прощения вовек, но подлежит он вечному осуждению (Мк. 3:28–29).

И все поняли, что говорит Он о них, о фарисеях, восставших на самый дух Его учения и жизни...

И если они называли Его бесноватым, а дух Его Веельзевулом, то Он, кажется, в Свою очередь считал их одержимыми и думал, что они служат не Богу, а сатане.

Он говорит, что, когда злой дух выйдет из человека, он блуждает по безводным местам, ища покоя, и не находит. И тогда возвращается в дом, откуда вышел. И найдя его незанятым, выметенным и убранным, идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, вошедши, живут там, и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом. (Мф. 12:43–45).

И ученики поняли, что Он говорил об учителях и о народе, послушном им. Это от них отошел дух нечистый, когда Он, Учитель, подошел к ним со святыней Своего Духа. Но они не восхотели Его принять. И вот вернулся к ним сатана с семью злейшими, возбуждая их к ненависти и хуле.

И теперь борьба неизбежна, и борьба эта не на жизнь, а на смерть. Кто-то должен погибнуть. Кто истинный Бог? Их ли Бог – обряда и Закона, старый Бог, не требующий разрушения их мирного, теплого и уютного царства плоти, или Его Бог, ради Которого должен человек отречься от всего, что он имеет, и от самой жизни своей.

Если Один Бог, то другой сатана, и если Один восторжествует, то другой должен рассыпаться в прах.

...Учитель как будто даже не хочет говорить для фарисеев и тех, кто с ними.

Он говорит о них словами пророка: «Огрубело сердце людей сих, и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и да не обратятся, чтобы Я исцелил их» (Мф.13:15).

Он облекает Свое учение в форму иносказаний и притч, непонятных для непосвященных.

Своим ученикам наедине Он разъясняет сокровенный смысл.

Он говорит теперь о Царствии Божием, и Его слова так необычайны. Проповедуемое Им Царство так не похоже на то, о котором толкуют раввины. Оно так далеко от всего, что кругом, что видят глаза и осязают руки. Оно точно совсем в ином мире. И вместе с тем иногда, когда они слушают, оно кажется совсем близким, как будто бы оно вот здесь, под сердцем.

Тогда Учитель говорит: «Царствие Божие внутри вас» (Лк.17:21).

* * *

Смотрели на закат... Все небо пылало, точно совершился там какой-то исполинский пожар.

Учитель был грустен.

И, смотря на небесное зарево, Он говорил тоже об огне.

«Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится!» (Лк.12:49–50).

«Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф.10:34).

* * *

Иуда часто видел во сне Учителя. И раньше это были такие радостные сны. Учитель приходил и нежно склонялся над его изголовьем.

Но странный сон видел Иуда недавно. Снилось ему, что он не человек, а какое-то необыкновенное существо, наполовину человек, а наполовину зверь, вот как те странные изваяния с лицом человека и туловищем животных, которым, как слышал он, поклоняются в Египте.

Звериное мясо покрыто шерстью – там снизу. Но она растет, постепенно покрывает его тело и, того гляди, покроет голову, и тогда из человека станет он чудовищем, бессмысленным и страшным.

Он не один: кругом него много таких же, как он, и все они копошатся на дне какой-то пропасти.

А наверху, на уступе, стоит Учитель, как всегда, весь в белом, и еще белее кажется от падающих на Него солнечных лучей.

У Него в руках меч, длинный-длинный, почти в длину человеческого роста. Обеими руками держит Он рукоять и опирается на нее лицом.

Он бесконечно грустен.

Нижней части лица не видно.

Глаза закрыты, а из-под опущенных ресниц медленно одна за другой текут слезы...

А руки, кажется, ранены или даже проткнуты насквозь, и по рукоятке и по лезвию меча струится кровь.

И вот, Иуда знает, что меч Учителя должен коснуться его тела. Он отсечет от него нарастающее звериное мясо. Будет больно, может быть очень больно, но в этом, и только в этом, спасение от страшной и отвратительной гибели. Так будет и с другими. Меч коснется всех тел и пройдет туда, в самую глубину земли, откуда рождается и ползет эта звериность.

И все хотят этого, все ждут, хотя со страхом, но и с радостью.

Но вот Иуда узнает близко от себя раввина Бен-Акибу. Он уже почти совсем зарос звериным телом, видно только еще окруженное отовсюду мясом и шерстью лицо. И вот он хулит Учителя. Он говорит всем, что копошиться здесь хорошо и тепло, а меч не исцелит, он убьет их, в нем не спасенье, а смерть.

Надо, пока еще не поздно, вырвать меч и сразить им Стоящего наверху.

И с ужасом замечает Иуда, как будто все окружающие его полузвери соглашаются с Бен-Акибой. Шепотом, осторожно, еще боясь, они выражают ему свое одобрение.

И вот все взоры обращаются на Иуду. Он обреченный, и он должен повиноваться. Это он убьет Учителя – это неизбежно. Вот он сейчас будет карабкаться по скользким отвесным стенам, с силой вырвет он у Учителя меч, Учитель не будет защищаться.

Он вонзит нож в самое сердце. И алая кровь хлынет на белые одежды.

Так будет через миг.

А сейчас Учитель стоит, склонив голову на рукоять, и медленно текут слезы, сливаясь на руках с кровавыми струйками...

Когда Иуда проснулся, он чувствовал сильную боль в левом боку, около сердца.

* * *

Учитель послал учеников на проповедь.

Иуда вместе с Симоном Зилотом, теперь уж без Учителя, переходят из города в город, благовествуя об исполняющихся обетованиях.

Его поразили слова какого-то насмешника, кажется, из необрезанных.

«Ты вот все говоришь, о Боге, но я не видел ни одного человека, который бы видел и знал Бога. Один ссылается на другого... Никто ничего не знает и не видит, но убеждает сам себя, что видит и знает другой... Этот самообман люди называют верой...»

А он, Иуда, видел Бога?

Он видел Учителя...

В самом деле, Кто такой Учитель?

Ученики уверены, что Он – Мессия...

Но ведь Мессия, и по учению раввинов, и как будто даже по Писанию, должен быть могущественным царем. Он – бездомный нищий. Ученики думают, что эта нищета призрачна и что настанет миг, когда на смену ей придет богатство и власть. Но Он Сам как будто думает иначе. Он, кажется, не хочет прощаться со Своей нищетой. И тем не менее, Он не возражает тем, кто считает Его Мессией.

Мало того... Он, по-видимому, не удовлетворяется этим.

Когда Он говорит о Боге, грани между Ним и Богом стираются. Бога Он называет Отцом, Себя – Сыном.

Но видно из Его слов, что и в Его чувстве, и в Его мысли Сын и Отец – Одно.

Он – Бог.

Когда Иуда видит Его лицо и слышит Его слова, он не может спрашивать и сомневаться. Он верит всему. Но теперь, когда он впервые после многих месяцев уже несколько дней не видел Учителя, эта мысль кажется ему нестерпимой:

Он – Бог.

Иуда вспоминает, как он, Иуда, молился в иерусалимском храме еще юношей. Под высокими стенами, в широких, почти необозримых просторах, в бесчисленной толпе он чувствовал себя совсем маленьким, точно затерявшимся.

Бог казался ему тогда безмерно громадным. Он слышал, что Бог являлся Моисею на Синае в огне, пламени и буре. Под страхом смерти ни животное, ни человек не смели приблизиться к пылающей горе. Когда Моисей сошел с горы, никто не мог выдержать силы исходящих от его лица отблесков славы Господней...

И этот Человек в длинной белой одежде с почти лиловыми от загара руками, нищий и бездомный, окруженный толпой больных и отверженных, Он – Бог?

Но разве Бог одевается в человеческие одежды и ходит на двух ногах?

Он любит Учителя, но иногда ему бывает Его просто жалко.

Когда вечером, утомленный толпой, Он оставляет, учеников и уходит на всю ночь в горы молиться, Иуда Его жалеет. Этот Человек, всегда окруженный людьми, расточающий бесчисленные благодеяния и вызывающий как будто восторженную любовь, – Он кажется иногда бесконечно одиноким.

Ведь вся эта толпа несет к Нему свою боль и свои скорби, и никто не спросит Его – отчего такая грусть у Него во взоре... Никто даже не замечает этого. Точно Он существует только для них, от Него всего можно требовать, ничего не давая.

А ближайшие ученики? Но между Им и ними лежит какая-то грань, которую ни они, ни Он никогда не переступают. Недаром они так часто Его боятся и так плохо понимают. Его слова, а Он никогда не говорит им о самом сокровенном. И Иуде кажется, что Учитель скорбит смертельно о Своем одиночестве, несмотря на то что, по Его словам, с Ним всегда Отец Небесный.

И Иуде жалко Учителя...

Но разве можно жалеть Бога?

Он – Сын Божий. Он Бог – сокровенный...

Но если так, то почему хоть на миг Он не откроет Своего лица хотя бы им, отдавшимся Ему беззаветно? Почему Он не покажет им Бога в Себе или вне Себя въявь, лицом к лицу?...

Всюду покровы, всюду тайна...

И какие покровы, какая тайна!

И почему Он не обнаружит Своей Божественной силы?

...Он творит чудеса.

Но вот теперь он сам, Иуда, тоже творит чудеса. Конечно, его чудеса меньше чудес Учителя, но все-таки и он исцеляет больных и поднимает с одра расслабленных...

Да может быть, творить чудеса вовсе не так трудно... Для этого, может быть, достаточно знать имя, которое обычно хранится в секрете...

Да притом, какие же это чудеса для Бога?

Не надо много чудес.

Пусть Он сотворит одно, но такое, чтобы потряслась земля и небо и чтобы, растерянные и побежденные, упали во прах все противящиеся Его слову...

Он требует всего от человека... Но Сам Он только обещает. Он ничего не дает в залог, по крайней мере ничего такого, что можно было бы увидеть глазами и ощупать руками.

Хотя бы что-нибудь такое, во что не надо было бы верить, что можно было бы знать наверное, главное, наверное знать.

Все, все висит в воздухе без опоры.

Выбор страшен.

Ведь надо отдать то, что можно и руками ощупать, и глазами увидеть, и ощутить всем телом. Надо отдать жизнь.

А ведь живет человек только однажды.

* * *

День возвращения учеников к Учителю был днем светлой радости.

После разлуки, показавшейся такой долгой, снова видели Его лицо, слышали Его голос, касались Его рук.

Все наперерыв спешили рассказать Ему о всем виденном и слышанном... Радовались, как дети, чувствуя в себе новые творческие силы, сознавая себя причастными к какому-то нечеловеческому могуществу.

Иуда, охваченный общим настроением, тоже радовался, забыв о своих сомнениях и о своей муке.

И Учитель был радостен.

Ласково смотрел Он на учеников, а потом поднял взор к небу и стал молиться.

И молитва Его звучала силой и восторгом.

«Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил это от мудрых и разумных и открыл младенцам. Ей, Отче, ибо таково было Твое благоволение» (Мф.11:25–26).

И, обратившись к ученикам, Он назвал их блаженными. «Многие пророки и цари, – говорил Он, – желали видеть, что вы видите, и не видели, слышать, что вы слышите, и не слышали» (Лк.10:24).

Но потом опять знакомая грусть легла на Его лицо.

, – сказал Он – видел сатану, спадшего с неба, как молнию...» (Лк.10:18).

Иуда вздрогнул. Ему показалось, что где-то совсем рядом с ним огромная, черная тень...

А Учитель, обращаясь к народу, призывал труждающихся и обремененных, обещая дать им покой и возложить на них благое иго и легкое бремя.

* * *

Ночью плыли по морю... Учитель, с вечера отослав их, остался на берегу с народом, а потом, вероятно, ушел в горы молиться.

Они были одни...

Поднималась буря. Прямо в лицо дул сильный ветер, и глухо волновалось море...

В лодке было одиноко и страшно...

Но вот там, на волнах морских, заметили они какой-то белый отсвет.

Точно столб морских брызг, сияющих в лунном свете, какое-то белое облако двигалось к их лодке.

Все ближе и ближе призрак...

Вот он уже почти поравнялся с ними, так похожий на Учителя своей лучистой белизной...

Как будто хочет миновать их, устремляясь к невидимой цели...

Тогда они закричали от ужаса.

Он обернулся, и прозвучал сквозь гул морской знакомый голос, похожий на звук серебряной трубы иерусалимского храма, сзывающей на молитву:

«Это Я, не бойтесь».

И Петр, восторженный и страстный, как всегда, вскочил в лодке:

«Господи, если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде...»

И Он сказал: «Иди».

И вот, затаив дыхание, точно во сне, видят они невероятное видение.

Тихо двигается, белый, как свет, Учитель, и на встречу Ему идет Петр, тяжело ступая по воде, как по ровной галилейской дороге. Вдруг случилось что-то страшное...

Точно подломилось что-то под Петром, и он рухнул всем телом туда, в холодную бездонную глубину, крича нечеловеческим голосом о помощи.

Но Учитель протянул ему руку, и в ту же минуту они были в лодке среди онемевших учеников.

Петр, смешной и растерянный, испуганный и радостный, выжимал намокшие полы одежды.

Учитель сел на корму, посмотрел на него и сказал в наступившей сразу ясной и спокойной тишине:

«Маловерный! Зачем ты усомнился?» (Мф.14:22–32).

* * *

На другой день они были в Капернауме, в синагоге.

Сначала синагога была пуста, и они были почти одни.

Но потом сразу нахлынула толпа.

Это прибыли лодки с другого берега, и народ искал Учителя.

Люди входили целыми толпами и громко выражали удивление – как это Учитель перебрался сюда, когда, кажется, не было лодок на берегу. Скоро в синагоге были заняты не только все скамейки, но и все проходы. Люди теснили друг друга, взгромождались даже на окна.

Казалось, все ждали чего-то необычайного.

И Иуда тоже ждал... Он был весь под впечатлением ночного видения и события предшествующего дня. Ведь накануне Учитель напитал пятью хлебами пять тысяч, и Иуда слышал в толпе восторженные и упорные голоса о том, что Его надо провозгласить царем.

Теперь эта возбужденная толпа пришла сюда.

Не пришел ли час, Его час, о котором Он говорил?

Может быть, сейчас Он откроет им всю полноту Своей Божественности, сотворит знамение, которого еще никогда не видали люди, и они поведут Его к престолу Давида, преклоняясь и ликуя.

Все ждали...

И вот Учитель начал говорить.

Но как не соответствовали Его слова общему ожиданию!

Он говорил властно, как Обличитель.

«Истинно, истинно говорю вам: вы ищете Меня не потому, что видели чудеса, но потому, что ели хлеб и насытились. Старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий, ибо на Нем положил печать Свою Отец, Бог... Хлеб Божий есть Тот, Который сходит с небес и дает жизнь миру... Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда. Но Я сказал вам, что вы и видели Меня, и не веруете. Все, что дает Мне Отец, ко Мне придет, и приходящего ко Мне не изгоню вон...» (Ин.6:26–27,33,35–37).

И чем дальше, тем Его слова становились необычайнее.

«Я – хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира... Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие» (Ин.6:51–55).

Толпа слушала Его с удивлением. Одни перебивали Его и хотели обратить Его речь к чему-нибудь более понятному, интересному и нужному. Другие громко смеялись и показывали на Него пальцами. Некоторые, ругаясь и отплевываясь, уходили из синагоги. Но большинство, кажется, просто скучало.

Многие громко говорили друг с другом о посторонних и обыкновенных вещах.

Но Иуда слушал затаив дыхание.

Ему казалось, что он понимает и то, что совершается кругом, и что-то, может быть самое главное, в словах Учителя.

Вот все эти пришедшие, в большинстве простые, грубые люди. Вся жизнь их проходит в тяжелом и однообразном труде. Здесь много поденщиков, которые каждый день гнут спину из-за неверного куска хлеба. У многих, почти у всех, еще дома кричат маленькие детские рты, которые тоже просят пищи.

И вот они услыхали об Учителе. Он показался им милостивым. Может быть, Он сжалится над ними. Вчерашний день показал, что без всякого труда Он может напитать их в таком, множестве.

Они не просят о многом. Они хотят хлеба. Пусть все будут сыты. И тогда они будут свободны и не пойдут на поденную работу.

Но вместо хлеба, которого они просили, Он отдавал им кровь Своего сердца.

Он стоял там, впереди, и протягивал к ним руки. Белым сияющим видением Своей плоти, Божественной красотой Своего лица Он хотел пленить их так, чтобы они забыли о своей нужде и своем горе и пошли за Ним, освобожденные неизреченным даром Его любви.

И был миг, когда Иуда готов был ринуться к Нему и отдать Ему свое сердце в последний раз, навсегда и безвозвратно.

Но прошла минута, и он почувствовал, что он не с Ним, а с ними, с этой неслушающей и не хотящей слушать толпой.

Как они, он хочет хлеба и знамения.

Когда Учитель кончил, синагога почти опустела.

Многие даже из тех, кто считался постоянными учениками, махая рукой, уходили, и видно было, что больше они не вернутся.

Учитель осмотрелся кругом. Казалось, Он только теперь заметил пустоту.

И, переведя глаза на двенадцать, Он спросил их:

«Не хотите ли и вы отойти?»

Но Петр, точно опьяненный восторгом, воскликнул:

«Господи, к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни!»

А Учитель сказал совсем тихо:

«Не двенадцать ли вас избрал Я? Но один из вас –диавол» (Ин. 6:67–68,70).

Иуда почувствовал, что тонкое, холодное острие прикоснулось к его телу и прошло туда, в самую глубину сердца.

* * *

Шли по Галилее.

Учитель задержался в одном селении, а Иуда ушел вперед их и теперь возвращался навстречу Учителю.

Вдруг он услышал пронзительные детские крики.

Недалеко от дороги увидел он женщину. Наклонившись, она била ребенка, мальчика, по обнаженной спине.

Иуда остановился как прикованный и смотрел.

Но мальчик как-то вырвался от матери и бросился к Иуде, явно ища у него защиты.

И тут случилось что-то странное.

Сорвав с себя толстую веревку пояса и охватив мальчика, Иуда стал бить его дико и исступленно, с яростью и наслаждением. И звуки ударов сливались с детскими воплями.

Это продолжалось всего несколько мгновений, так что растерявшаяся мать не успела подойти.

Иуда поднял голову и далеко на горизонте увидел развевающиеся белые воскрилия. Он выпустил мальчика и, закрыв лицо руками, заплакал отрывистым, похожим на лай, плачем.

* * *

Фарисеи опять требовали от Него знамения. Они обступили Его и спрашивали, долго ли Он будет держать их в недоумении.

Казалось, на этот раз они говорят серьезно и нужно немногое, чтобы они поверили.

Но Он отвечал:

«Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка» (Мф.12:39).

И, оставив их, отошел.

Что же это за знамение? Знамение Ионы пророка, или знамение Сына Человеческого, как Он говорит иногда?

Может быть, какое-нибудь еще неслыханное чудо, которое Он таит и не открывает?

* * *

Когда были на пути к Кесарии Филипповой, Учитель спрашивал учеников: за кого почитают Его люди? И они отвечали: одни – за Иоанна Крестителя, другие – за Илию, а иные – за Иеремию или за одного из пророков.

Учитель спросил: «А вы за кого почитаете Меня?».

И тогда Петр, точно охваченный каким-то вдохновением, воскликнул: «Ты Христос, Сын Бога Живаго».

Учитель возложил на него Свои руки:

«Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах. И Я говорю тебе: ты Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16:15–18).

И ученики радовались. Им казалось, что они наконец обрели то, чего так долго искали.

Они знают, Кто их Учитель. И они неотступно пойдут за Ним путями Его славы.

Но, как часто это бывало около Него, радость вдруг сменилась грустью.

Он начал опять говорить им, и, кажется, еще никогда Он не говорил так.

От Его слов они побледнели, и холод пробежал по их телам.

Он говорил, что вот они пойдут в Иерусалим и там надлежит Ему много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников, и быть убиту, и в третий день воскреснуть.

Смущенные, они молчали и не смели спрашивать.

Но Петр, кажется, от недавнего одобрения Учителя стал слишком смелым. Раньше он, вероятно, не посмел бы сделать того, что сделал.

Он отвел Учителя в сторону и, заикаясь, путаясь, хватая Его за руки, умолял Его: «Будь милостив к Себе, Господи! Да не будет этого с Тобою!»

Но Учитель, обратившись, громко сказал ему:

«Отойди от Меня, сатана! Ты Мне соблазн, потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое!» (Мф. 6:22–23).

И Иуде почудилось, что опять черная тень упала где-то близко.

Учитель вместе с Петром и учениками подошел к толпе, от которой они ушли вперед.

И Он начал говорить так, что слышно было далеко, в самых последних рядах.

«Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо, кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее. Какая польза человеку, если приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? Ибо, кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда приидет во славе Отца Своего со святыми ангелами» (Мк. 8:34–38).

И Он говорил о человеке, начавшем сооружать башню и не вычислившем предварительно издержек. Он не окончил строить, и над ним будут смеяться, говоря: «Этот человек начал строить, и не мог окончить».

«Так, – говорил Он, – всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником» (Лк. 14:30,33).

И Иуде казалось, что человек, о котором говорит Учитель, – он и что он не кончит своей башни.

С этого дня все чаще и чаще стал говорить Учитель о готовящемся для Него позоре и о грозящей Ему смерти.

И от этих слов у учеников мутилось в глазах и сердце сжималось в мучительном ужасе.

* * *

Иуде снился сон.

Он, Иуда, летит вместе с другими учениками на громадной, головокружительной высоте.

Все они облечены и соединены одной общей белой, легкой и просветленной Плотью. И это та Плоть, о которой говорил Учитель в Капернауме.

У них нет крыльев, но реющие и наполняющие воздух лучи делают их полет свободным и легким.

Но вдруг Иуда на миг посмотрел вниз, в пространство, над которым пролетали.

Там, где-то в глубине, он увидал черную точку, и он узнал, почувствовал, что эта черная точка – маленький виноградник, родовое наследие от отцов, которое он бросил, когда пошел за Учителем. И на мгновение, только на мгновение, точно жалость об этом винограднике, о воспоминаниях, связанных с ним, кольнула его в сердце.

Это было мгновение, но за это мгновение случилась катастрофа.

Он чувствует, что что-то оборвалось и он уже не летит, а падает с ужасающей быстротой в пустую, темную бездну.

Лучи уже не держат его, и их нет в окружающей тьме. А за спиной его – сломанные ветром крылья, и их поломанные перепонки, болтаясь, бьют его по голове и по лицу.

Иуда проснулся...

И опять снилось Иуде.

Он лежит на краю какой-то дороги. Там близко Учитель, Радостный, Нежный и Светлый, такой же любимый, как тогда, в первые дни в Галилее.

Ему нужно сделать одно движение, и они будут вместе. Все станет простым, понятным, ясным, и никто и ничто никогда не разлучит их.

Но вот Иуда чувствует, что совсем рядом с ним, с той стороны, где Учитель, начинает подниматься, стена. Иуда силится отодвинуть ее, свалить. Стена мягкая, точно из каких-то шелковистых тканей, руки тонут в ней, но она растет и остается неподвижной.

Вот это уже не стена. Иуда уже в какой-то комнате, и мягкие стены со всех сторон обступают его, а сверху совсем низко нависает полог. И какой-то удушливый аромат разлит в воздухе и нежит тело.

И сладко чувствует Иуда, что это уже не стена рядом с ним, а обнаженное тело женщины...

* * *

На другой день рано утром Иуда оставил Учителя.

Опять, теперь уже совсем один, он шел по песчаным дорогам.

Радостное чувство свободы наполняло его душу. Прежде он радовался свободе с Учителем, теперь свободе от Учителя. Ему казалось, что он нашел то, что потерял с Учителем, – самого себя, настоящего Иуду. Точно стертые этими двумя последними годами черты снова отчетливо выступили.

В самом деле, ведь те, кто с Учителем, совсем меняются, теряют себя, становятся другими.

Вот Иоанн Зеведеев. Иуда помнит, что Иоанн был прежде вспыльчивым и гневным, а теперь, чем дальше, тем как-то все становится тише, и все более похож на Учителя, даже лицом, если только кто-нибудь на Учителя может быть похожим.

Пожалуй, так изменился бы и он, Иуда... Если бы... Если бы не случилось того, что случилось.

С удовольствием останавливался Иуда и беседовал со встречными или с обитателями домиков, попадавшихся на пути. Ему было приятно говорить с ними о совсем простых, обыкновенных вещах и чувствовать, что у них есть своя жизнь, вовсе не зависящая от того, чем живет и чему учит Учитель.

Многие даже вовсе не знали о Нем.

И Иуде казалось, что перед ним открывается и обвевает его теплом и уютом новый мир, где легко и нестрашно.

Первую ночь Иуда ночевал где-то в пути, а поздно вечером второго дня перед ним на склоне дороги раскинулся его виноградник, с домиком, стоящим внутри.

Сердце его задрожало... Но когда он подошел к наполовину разломанной ограде, страшная картина разрушения открылась перед его взором.

Не только все было запущено, заросло и одичало.

Нет, видно, кто-то хозяйничал здесь грабительски и злобно.

Взращенные руками отцов и дедов лозы были поломаны и многие вырваны с корнями. Их пожелтевшие, засохшие тела, как длинные мертвецы, лежали в траве.

По заросшему травой бездорожью прошел Иуда к дому. И там было то же самое. Двери были открыты настежь. Из комнат, казалось, все было взято, и только по углам кое-где валялись какие-то обломки.

Иуда вышел на крыльцо и остановился.

Никогда еще родной виноградник не казался ему таким дорогим и желанным... Сердце его ныло, и казалось, что в сгущающихся сумерках встают, смотрят на него с укором и недовольно шепчутся тени мертвых, принесших когда-то на это место столько труда и любовной заботы.

Куда пойдет он теперь? Где проведет эту ночь и другие долгие ночи?

И вдруг внезапная мысль прорезала его сознание. Он увидел огонек в окне близлежащего домика. Он вспомнил. Это дом той женщины, к которой ходило и ходит, вероятно, и теперь много мужчин, молодых и немолодых.

Когда она когда-то, проходя, коснулась Иуды краем своей одежды, он отвечал ей проклятием.

Тогда он мечтал о прекрасной Ревекке или Рахили, которую он введет под свой кров, отдав ей свою непорочность.

Теперь у него нет своего крова... Смятый, поломанный и точно оскверненный, смотрит на него виноградник торчащими палками сучьев.

И он сам, Иуда, тоже смят и поломан, как этот виноградник. Не ему мечтать теперь о Рахили.

Пусть женщина, эта продажная женщина, возьмет порыв его первой, безумной страсти и его так свято и с таким трудом хранимую девственность.

И пусть проклятие его греха, как и проклятие всей его загубленной жизни, падет на Того, Кто его соблазнил.

Он быстро пошел туда, к манящему огоньку, и скрылся за порогом.

* * *

Утром, несколько дней спустя, Иуда стоял около своего дома.

Все ночи проводил он теперь там, в том доме рядом, а все дни – здесь, у себя.

Он работал много и многое сделал. Конечно, от старого богатства не осталось и следа, но уже виноградник не имел такого печального вида, и дом не казался таким пустым.

И теперь он тоже работал, подчищая и выпрямляя лозы.

К нему подошел и с ним поздоровался высокий, худой еврей. Это был Рувим, один из его соседей, с которым он еще не встречался по возвращении.

«Что, Иуда, работаешь? – говорил он. – Давненько тебя здесь не было. Ты, кажется, был все с тем Назарянином. А хозяйство твое порядком порасстроилось. Я даже не знаю, когда ты теперь соберешь урожай в винограднике. Я думаю, тебе хорошо было бы нанять работника...»

И он давал советы и указания.

«А знаешь, – продолжал он, – ведь я два дня назад видел этого Назарянина. Я ведь только приехал. Он все по-прежнему ходит и учит. И что бы там ни говорили раввины, а хорошо говорит этот Человек. Когда я его слушал, Он говорил о каком-то браке или брачном пире. Видишь ли, царь устроил пир для своего сына. И созвал гостей. Только гости не захотели прийти. Все оказались заняты, и у каждого нашлась отговорка. Один женился сам как раз в тот вечер, другой торговал, третий купил землю и должен был ее осмотреть. И никто, никто из гостей не пришел. Долго ждал царь. Долго нетронутыми стояли яства, а он все подходил к окнам и смотрел на дорогу. Вот уже и звезды зажглись на небе, все никого нет. И увидел царь, что не придут гости. И разгневался, и опечалился сильно. И послал своих слуг на улицы, переулки, распутья, чтобы они позвали и привели всех, кого найдут, – нищих, калек и убогих. И заполнился пир возлежащими. Вышел царь, но среди собравшихся заметил одного, который поленился надеть брачную одежду и так и лежал в грязном рубище, как бродил по дорогам. И велел царь взять его и выбросить вон...

Это, должно быть, какое-то иносказание, я не понял только хорошо, что оно значит. А Учитель говорил: «Много званных, да мало избранных».

Э, да ты, кажется, так занят, что и не слушаешь даже. Ну, прощай, я зайду еще к тебе попозже».

И он ушел.

А Иуда стоял, низко опустив голову.

Итак, Он по-прежнему ходит по песчаным, желтым дорогам... По-прежнему говорит Свои страшные, сжигающие слова... И Его голос как серебро, глаза задумчиво грустны, и по-прежнему так прекрасны Его руки.

А ночью Он один уходит в горы и молится...

И Он опять говорит о браке, о нем, об Иуде, пришедшем на пир в разодранной и неубеленной одежде...

А вот он, Иуда, здесь копает землю, перевязывает поломанные лозы, а по ночам, по ночам он там, у этой женщины...

«Стой, Иуда, что ты делаешь, ты с ума сошел?»

Он обернулся. Перед ним стояла она и смеялась.

«Глупый! Смотри, ты выдергиваешь лозы с корнями и топчешь их».

Но лицо Иуды стало страшным.

«Отойди от меня, сатана».

Он бросился бежать прочь от виноградника.

* * *

Через несколько дней Иуда опять ходил с Учителем.

Иногда бывало так, что ученики оставляли Учителя на несколько дней. У многих были семьи, и они уходили к ним на короткий срок, а потом возвращались.

Учитель не спрашивал ни о чем уходивших.

Они рассказывали иногда сами. Впрочем, знали, что Учитель все знает и без рассказов.

Знал это и Иуда, хотя ничего не рассказывал.

Когда он возвращался, он думал, что будет лежать у ног Учителя, поведает все и выпросит прощение. И вместе с прощением придет благодать.

Но, когда пришел, ничего не сказал. И не было ни прощения, ни благодати.

* * *

За Учителем ходили женщины. Это было необычайно, потому что раввины чуждались женщин.

От присутствия женщин было кругом как-то мягче, нежнее. Но это нисколько не нарушало внутренней простоты духовной семьи Учителя, настолько здесь был особенный какой-то дух, что даже Его враги никогда не ставили ни Ему, ни Его ученикам в укор это присутствие.

Учитель говорил о будущем веке и о воскресении, что тогда сыны воскресения будут как ангелы, которые не женятся и не выходят замуж.

И казалось, что около Него уже здесь, как там, дух ангельский, дух воскресения.

Иуда раньше чувствовал себя причастным этому духу и совершенной, исходящей от Учителя, свободе.

Но теперь, после его бегства, и тут что-то в нем изменилось.

Окружающие его по-прежнему жили в мире, возносящемся над земным, просветленном и совершенном.

Но он уже принадлежал к другому миру.

Когда мимо него проходила Мария из Магдалы или Иоанна, жена Хузы, он чувствовал, что его сердце бьется учащенней и кровь приливает к вискам.

* * *

Иуда, заведовал маленькой, случайной казной семьи. Обязанность его касалась, главным образом, помощи нищим. Заметили его хозяйственность и поручили ему это дело.

Он исполнял его аккуратно и внимательно.

Но теперь... Теперь уж не раз брал он монеты из ящика и прятал их в потаенных складках своей одежды.

Почему? Зачем?

Он сам хорошенько не знал этого. Может быть, он еще мечтал о винограднике и о домике, который когда-нибудь надо будет поправить, а может быть... Просто ему противны были эти оборванные фигуры, лица с печатью унижения и грязные протянутые руки. И не хотелось возиться с ними.

* * *

Шли к Иерусалиму... Все знали, что это путешествие в Иерусалим бесконечно важно... Там будет одновременно и конец, и начало. Там разыграется последнее страшное сражение и – падут в прах побежденные враги... Там разрешатся все недоумения, и солнце воссияет по-новому для них, для их родины и для мира.

Учитель часто казался грустным. Он много говорил о позоре и смерти Сына Человеческого.

Но ученики как будто привыкли к этим словам и где-то в глубине сердца отказывались принимать их, допуская лишь как загадку, которая скоро и неожиданно разрешится.

Несмотря на эти слова, они так были уверены в торжестве, стоящем при дверях, что постоянно втихомолку спорили друг с другом о первенстве в грядущей славе.

Иуда совсем забыл о всем своем личном, о муках и сомнениях недавнего прошлого. Он весь был охвачен общим настроением. Даже в нем это настроение было сильнее, чем в других.

Да и понятно. Ведь только он один из двенадцати был иудей.

И судьба Иудеи была его личной судьбой.

С нею он был связан узами плоти и крови и ради нее был готов пожертвовать всем. И теперь ему казалось, что эта судьба, счастье, свобода и слава его народа и родины в руках одного Человека, его Учителя. Он Один, если захочет, может вознести отчизну народа и веру отцов над преклонившимся и изумленным миром.

Захочет ли? Вознесет ли?

В этом вопросе сосредоточивалось все, и перед ним все другие казались такими личными, маленькими и ненужными.

* * *

По мере приближения к Иерусалиму напряженность ожиданий все росла и росла.

И когда пришли в Вифанию к горе Елеонской, всеми овладело восторженное волнение.

Учителю привели ослицу с осленком, покрыли ее одеждами.

Он сел и двинулся вперед.

Громадная толпа окружала Его. Одни шли из самой Галилеи, другие присоединились из близлежащих селений.

Все были в каком-то упоении.

Срывали с себя одежды, бросали их под ноги Учителю, резали ветви с деревьев и постилали их по дороге.

Громкие крики, как удары грома, перекатывались по рядам и отдавались далеко окрест глухим, гудящим эхом...

«Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядый во имя Господне! Осанна в вышних!» (Мф.21:9).

Казалось, исполняются предсказания пророков. Народ нашел своего Царя и Мессию. Сомневавшийся, приходивший и отступивший, он теперь уверовал и побежден окончательно и идет в триумфальном шествии за своим Победителем.

Иуда все понял. Все испытания, все отречения нужны были для этого мига. Миг пришел, и то, что было уничижением, воссияет немеркнущей славой.

Учитель остановился.

Прямо перед Ним расстилался в своей странной и пестрой многокрасочной красоте царственный и божественный город, город Святого Святых, город Ковчега Завета. Единственный город во вселенной, ставший жилищем Бога. Город великих обетований. Город, куда придет и где воцарится Мессия.

Величественные громады храма возносились над разноликим множеством больших и маленьких зданий. Чудилось, что там над ними витают тени царей и пророков, встречают Грядущего и невидимо склоняются перед Ним.

Миг – и вот ангелы Божии поднимут Его на пламенеющих крыльях, понесут и поставят там, на этих тяжелых кровлях, и голосом, прозрачным, как серебряная труба молитвы, возвестит Он суд восхищенному народу и трепетно послушному миру.

Учитель не двигался.

Ослица, на которой Он сидел, опустила голову, хлопала большими смешными ушами и пощипывала лежащие на дороге ветви. Ее осленок прижался к ней.

Маленький мальчик, смеясь, подбежал, тронул ее за хвост и, испуганный, убежал прочь.

Другие махали ручонками и кричали то, что слышали от больших: «Благословен Грядый во имя Господне!»

Толпа на миг затихла, и только в отдаленных рядах еще глухо перекатывалось: «Осанна!»

Губы Учителя дрогнули.

Иуде казалось, что случится сейчас необычайное. Он улыбнется. И в этой улыбке будет чаемое миром спасение, и с ней воссияет новое солнце.

Но Учитель заплакал.

Громко плакал Он и восклицал, протягивая руки туда, к застывшему в страшном молчании городу:

«О, если бы и ты хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих. Ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами, и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду. И разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне за то, что ты не узнал времени посещения твоего» (Лк. 19:42–44).

Что-то оборвалось в сердце Иуды и полетело тяжелым камнем в пропасть, негодуя и плача.

И когда шествие двинулось дальше и народ, махая одеждами, кричал «Осанна!» уже на самых улицах города, Иуда был холоден и равнодушен.

* * *

Целые дни с утра и до позднего вечера Он учил в храме. Слова Его были необычайны, но они казались еще необычайней от страшного несоответствия всем ожиданиям и надеждам.

Он говорил о хозяине, насаждавшем прекрасный виноградник. Злые виноградари не захотели вернуть принадлежавших ему плодов. Они насмеялись над слугами, отправленными им, и избили их. И когда он послал к ним своего единственного сына, они не постыдились и его и, выведя за ограду, убили.

Он говорил о страшном краеугольном камне, отвергнутом строителями. Горе тому, кто упадет на этот камень, горе тому, на кого он упадет.

Он говорил о сынах воскресения подобных ангелам, которые не женятся и не выходят замуж, и о Боге не мертвых, но живых.

Он говорил о царе, давшем таланты своим слугам, и о неверном рабе, закопавшем свой талант в землю.

О невестах говорил Он, ждущих жениха, темной ночью в белых, брачных одеждах с зажженными светильниками. У пяти мудрых дев ярко горит пламя, богато напоенное елеем. Но пять неразумных, сохранив девство, забыли о малом, о – елее для своих светильников.

Ночью бегут они по улицам города, прося и умоляя встречных о недостающем масле. Но, когда они вернутся, двери чертога уже закроются и сладкий голос жениха покажется им страшным: «Не знаю вас». И тщетно будут они биться у рокового преддверья, зажимая уши от нежных отзвуков, разрывая белые брачные одежды, стеная и плача об отвергнутом даре их ненужной непорочности.

Он говорил о Страшном Суде. И слова неизреченной, неслыханной миром любви: «Что вы сделали одному из братьев Моих меньших, то сделали Мне» – странно сплетались с неумолимо грозным: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный» (Мф. 25:40–41).

Иногда Он выходил из храма и, садясь около него, наблюдал за маленькими событиями окружающей жизни.

И тогда Он утверждал, что вдова, положившая в храмовую кружку две лепты, дала больше, чем богачи, приносящие неисчислимые сокровища, потому что она принесла – все.

А когда наступала ночь, Он уходил из города. Казалось, Его давила городская духота и сутолока.

И Он отдыхал за городской чертой, в мире сладостных ночных благоуханий, под бездонным и многозвездным небом.

* * *

Он вошел в храм и начал говорить.

Слова Его были грозны. Никогда еще Он не говорил так.

Казалось, долгое томительное удушье разрешилось наконец страшными, разящими громовыми ударами.

Испуганно притаилась толпа, мрачно безмолствовали учителя, и, кажется, самые громады стен, слышавшие так много, насторожившись, внимали последнему приговору.

А Он как будто срывал с этих вождей народа одну за другой их пышные торжественные одежды. И они, казавшиеся такими неприступными и важными, делались уродливыми и жалкими в своей отвратительной наготе.

Но Он разоблачал, кажется, не только их, но и их бога, перед которым они преклонялись. И грозный, неприступный бог предков делался маленьким и почти ручным, похожим на одного из бесов, посланных Им когда-то в свиное стадо. Бог-диавол, бог мелких уступок и сделок, бог постоянной половины, лжец и отец лжи, всегда лгущий им и питающийся их ложью.

И в каждом Его слове веяли волны Духа иного Бога, Бога совершенной жертвы и совершенного дара.

«Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам; ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что поедаете домы вдов и лицемерно долго молитесь: за то примете тем большее осуждение. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что обходите море и сушу, дабы обратить хотя одного и когда это случится, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас... Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие! Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды... Горе вам, книжники, и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты... Дополняйте же меру отцов ваших. Змии, порождения ехиднины! Как убежите вы от осуждения в геенну?» (Мф.23:13–15,24–25,27,32–33).

И, вылетая за стены храма, Его слова вздымались горящими факелами и падали, рассыпая искры над великим и святым городом, единственным городом во вселенной, где обитает Бог.

«Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст. Ибо сказываю вам: не увидите Меня отныне, доколе не воскликнете: ’’благословен Грядый во имя Господне!» (Мф.23:37–39).

Когда Он вышел из храма, ученики с ужасом поняли, что никогда Он уже не переступит его порога.

А под опустевшими сводами, казалось, еще глухо отдавались и перекликались страшные призывы:

«Горе вам, горе...»

* * *

Случилось что-то страшное и непонятное...

Ученики были совсем смущены и растеряны.

Учитель ушел из храма.

Это было непостижимо.

Мессия, обличающий врагов... Мессия, ревнующий о доме Божием и изгоняющий торгующих там... Все это понятно... Но Мессия, оставляющий храм навсегда? Это непостижимо! Это немыслимо! Это разрушает все пророчества и обетования.

И кто победил? Он – Ушедший или они – оставшиеся?

Ушел ли Он, сдав им, как побежденный, цитадель, которую не в силах был удержать, или как Победитель бросил им то, что Ему не нужно, и устремился к иным вершинам?

И что оставил Себе? Песчаные и каменистые дороги, поля, усеянные белыми пахучими цветами, горы, где Он молился по ночам, прозрачное озеро и еще более прозрачное днем и полное тайны ночью небо?

И где и какую жертву принесет Он теперь?

Они окружили Его плотным кольцом.

Забыв свой страх перед Ним, они показывали Ему пылавшие в закатных лучах оставшиеся там, позади, громады. Думали, что их очарование вернет Его отходящее сердце.

Но Он был неумолим:

«Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; все будет разрушено» (Мф.24:2).

И Он начал говорить о будущем. Страшные, нестерпимые картины открывал Он перед их взором.

Будут войны, голод, моры, землетрясения по местам. Народ восстанет на народ и царство на царство. Это будет только начало болезней (см. Мк.13:8).

А потом их, Его учеников, будут предавать на мучения и убивать. За имя Его они будут ненавидимы всеми.

«Тогда соблазнятся многие; и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга...» (Мф.24:10).

Многие лжепророки восстанут, сотворят великие знамения и чудеса, соблазнят многих, стараясь прельстить, если возможно, и избранных.

Умножатся беззакония и охладеет любовь...

«Горе же беременным и питающим сосцами в те дни!.. Тогда будет великая скорбь, какой не было от начала мира доныне, и не будет. И если бы не сократились те дни, то не спаслась бы никакая плоть» (Мф.24:19–22).

«И будут знамения в солнце и луне и звездах, а на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится. Люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную; ибо силы небесные поколеблются...» (Лк. 21:25–26).

Иуда слушал, и ему казалось, что великое разрушение уже началось. Величественные стены храма рушатся, и камни, ударяясь друг о друга, летят со страшным грохотом в бездну. Громадное красное солнце на западе истекает последним теплом и готовит миру холодную беспросветную ночь.

Из темной глубины неба с оглушительным треском летят горящие осколки, как слишком зрелые плоды со смоковничного дерева.

И ангельские полчища, силы небесные недоумевают и, закрывая лицо крылами, колеблются в своей хвале и своем уповании. И весь этот ниспадающий поток ужасов вызвал Он, Учитель, Своим словом.

О, как Он могущественен!

Иуда не сомневается больше в Его могуществе. Недаром он видел смердящего четырехдневного Лазаря, выходящего из гроба. Он сам ощущал это зловоние смерти, И на его глазах спадали погребальные пелены и снова жило начавшее разлагаться тело.

Он кажется Иуде теперь каким-то страшным демоном, играющим легко и свободно вереницами человеческих поколений и сонмами миров.

Он, один Он и никто другой, ни прежде, ни теперь, ни после, Он один только может спасти человека, свою многоскорбную, грешную, но все-таки Божественную отчизну и чающий спасения мир.

Но Он не хочет.

Светлый и тихий, Он пленен какой-то нечеловеческой темной мечтой и влюблен в таинственную красоту страдания.

Нищий и убогий, Он стоит здесь, принося в дар Своей нищете несметные сокровища Своих сил.

Он идет навстречу страшному хаосу. Сам бросается в отверстое лоно бездны. И вместе с Ним идут те, кто ради Него оставили жен и детей и возненавидели по Его слову жизнь.

И Иудею, возлюбленный Богом виноградник, невесту Божию, Он влечет за Собою.

И туда, в хаос, низвергает Он землю, солнце и вселенную.

И только когда разлетятся в куски мириады миров и погибнет в неимоверных страданиях неисчислимое множество человеческих поколений, Он обещает зажечь белый свет воскресения.

Иуда знал, что теперь он ненавидит этого Человека...

И он не может больше дышать с Ним одним воздухом.

* * *

В доме воскресшего Лазаря была вечеря.

Было много гостей, было празднично и весело.

Учитель возлежал около стола.

И вот среди пира вошла сестра Лазаря, задумчивая и тихая Мария. И в руках у нее был сосуд, наполненный благоухающим миром.

Подойдя к Учителю, она разбила сосуд и пролила миро на Его голову и ноги.

А сама склонилась к земле, и ее густые золотистые волосы густой пеленой рассыпались по Его ступням.

Все смолкло, и все замерли в восторженном изумлении.

Горница вся благоухала от мира.

Но Иуда не разделял общего восторга.

Ему казалось, что Учитель не вправе поступать так, как Он поступает.

Как, разве не Он изгоняет из мира всякое великолепие и роскошь, разве не Он требует от всех последней предельной нищеты? Почему же теперь Он не остановит женщину, берет от нее то, от чего должен отказаться?

Почему не потребует, чтобы она отдала свое богатство нищим, калекам и прокаженным, бросила бы его сюда, в Иудин ящик? Он, Иуда, более вправе распорядиться этим богатством, чем Учитель, Он ведь не проповедовал отречения во всем.

И в общей благоговейной тишине всегда молчаливый Иуда в первый раз заговорил громко:

«К чему такая трата? Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим?» (Мк.14:4–5).

Тень смущения и негодования пробежала по всем лицам. Все поняли, что слова Иуды относились не к Марии, а к Тому, чьи ноги она обтирает своими волосами.

И Учитель отвечал Иуде:

«Что смущаете женщину? Она доброе дело сделала для Меня. Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда имеете. Возлив это миро на Тело Мое, она приготовила Меня к погребению» (Мф. 25:10–12).

* * *

В эту ночь Иуда вовсе не спал.

Он решился предать Учителя.

Он Его ненавидел.

Этот Человек отнял от него его счастье, разбил его жизнь, сломал его душу. Он уничтожил его веру и предал неслыханному позору веру его народа. Он готовит страшное унижение его родине. Он грозит гибелью миру.

Конечно, с Ним трудно бороться.

Иуда знает Его могущество.

Но Его безумие больше Его сверхчеловеческой силы.

Ради него Он жертвует ею. Он Сам обрекает Себя на смерть. Пусть же совершится то, что должно совершиться.

Таких сил нельзя оставлять в руках безумца. Он испепелит ими мир.

Когда-то Иуда просто хотел уйти от Него. Но от Него нельзя уйти. Отравленное, губительное дыхание Его уст достигает всюду.

Он – Соблазнитель. И тот, кто хоть раз вкусил от Его соблазна, рано или поздно будет принадлежать Ему. Его надо уничтожить. В Его лице есть тайна. От нее можно потерять рассудок. Ради нее готовы на бесчисленные страдания, и одна мечта о том, что они увидят ее в день воскресения, влечет их за Ним в зияющую пустоту.

Но Иуда препобедит и рассеет Его соблазн.

Он – Иуда-предатель – истинный спаситель мира.

Завтра он пойдет к раввину Бен-Акибе и предаст Учителя.

Он не будет просить за Него слишком дорого. Он возьмет ровно тридцать сребренников, цену беглого раба.

Пусть по этой цене идет Тот, Кто мог бы и не захотел стать царем.

А на эти деньги Иуда купит рабыню для своего виноградника.

Тогда каждый получит то, что заслужил.

* * *

К концу первого дня опресночного в потаенной горнице Учитель совершал Свою последнюю вечерю с учениками.

Там был и Иуда.

Он уже почти сделал свое дело и в эту ночь, всего через несколько часов, должен был провести стражу первосвященников в сад, где Учитель обыкновенно молился, и передать Его ей.

Иуда плохо видел и плохо понимал, что совершалось кругом.

Вот Учитель, кажется, берет кувшин, наливает воду в таз. Вот подпоясывается полотенцем...

Но что это?

Он наклоняется к земле, к ногам его, Иуды. Он льет на них воду. Он вытирает их Своими руками. Одно прикосновение этих рук было когда-то для Иуды блаженством. Да разве и теперь не ощущает он этого блаженства? А Его волосы падают и ласкают ноги Иуды, как там, на вечере, волосы женщины. Мгновенье... и, кажется, Иуда сам упадет к Его ногам и будет целовать их.

Или... или он схватит вон тот длинный нож и вонзит его Ему в склоненную шею.

Но мгновение прошло, и Учитель перешел уже к тому, кто возлежит рядом с Иудой.

Потом совершали вечерю... Вдруг Учитель побледнел... Какое-то странное возбуждение овладело Им. Он возмутился духом.

И, смотря прямо перед Собою, Он сказал громко и отчетливо – так, что Иуда вздрогнул:

«Истинно, говорю вам, что один из вас предаст Меня... Впрочем... Сын Человеческий идет по предназначению; но горе тому человеку, которым Он предается. Лучше было бы этому человеку не родиться» (Мф.26:21,24; Лк.22:22).

Испуганные, опечаленные, растерянные, не доверяющие ни друг другу, ни себе, спрашивали ученики с нежностью и слезами:

«Не я ли, Господи?». И Иуда спросил: «Не я ли?». И тихо, так, что слышал один Иуда, Он сказал: «Ты говоришь». И Он взял хлеб и, благословив, преломил его и, раздавая ученикам, сказал: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое». И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: «Пейте из нея все, ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф.26:25–28.).

То, о чем Он говорил в Капернаумской синагоге, совершилось.

Знали, что, когда придет Мессия, Он устроит великолепное пиршество. В роскошном дворце, окруженный легионами воинов и бесчисленных рабов, при громких победных криках, Мессия-Царь предложит собравшимся пышную и невиданно драгоценную трапезу. Это будет пир для всего мира, по крайней мере для всех верных. Он положит конец голоду и нищете.

Но это – не чаемый Мессия, это безумный, странный Мессия-Нищий. Его пир – вот эта вечеря в потаенной горнице, под страхом казни. Вместо рабов Он Сам служит возлежащим, наклоняясь к земле и умывая им ноги.

На Его трапезе не видно многих яств. Он дает пирующим только Свою приуготовленную к смерти плоть в этом чистом пшеничном хлебе и Свою Кровь в прозрачной и искрящейся влаге этой чаши.

Этим единственным даром, кровью Своего сердца, Собою Самим хочет Он возрадовать мир и утолить его голод и жажду.

Его час пришел. Вот час, о котором Он говорил в Кане. Конец сходился с началом. Чудо первой с чудом последней ночи. Вода, ставшая вином, ныне претворяется в кровь.

И не совершается ли здесь тоже брак, тот брак, о котором Он говорил так часто, брачный пир Царского Сына?

Последней и страшной тайной обручается Он с учениками и с миром. Соединяется последней роковой связью. Ее уже нельзя разрушить, не уничтожив себя.

Иуда один знал это...

Обручится ли он с Учителем этим обручением крови? Возьмет ли от Учителя последний дар, дар Его сердца? Примет ли в себя Его убеленное Тело он, восставший на это Тело во имя другой, темной плоти и готовящий Ему страшное поругание?

Взял, принял...

И сейчас же точно темное, холодное облако сошло к нему в душу, и точно какая-то новая, посторонняя сила овладела им.

Бессмысленными и странными глазами смотрел он кругом.

Но, несмотря на эту бессмысленность, и он заметил нависшую угрозу.

Иоанн делал Петру какие-то знаки, и тот, возбужденный, красный, протягивал руку к одному из лежавших на столе ножей...

Еще мгновение... Кто знает, что было бы через мгновение...

Но Учитель, обращаясь прямо к нему, Иуде, громко сказал:«Что делаешь, делай скорее» (Ин.13:27).

И, почти шатаясь, Иуда встал и вышел.

И была ночь, когда он вышел.

* * *

Иуда во главе вооруженной стражи первосвященника шел в Гефсиманском саду за Учителем.

Вступили в глубину сада... Вышли на открытую поляну и заметили несколько человеческих фигур.

Впереди был Он.

Он был такой же, как всегда. Только казался бледнее в страшном ночном свете. Да на лбу алели несколько маленьких капелек крови.

Должно быть, поранил Себя терновником.

Еще никогда не ненавидел Его так Иуда.

За позор этой ночи, за ужас своего преступления, за свою гибель ненавидел он Учителя.

Ему казалось, что не он предает Учителя, а Учитель – его.

Обрекает его на неслыханно мучительную казнь.

И он подошел и поцеловал прекрасные, сжатые, никогда не улыбавшиеся уста:

«Радуйся, Равви!»

И тихо отвечал Учитель:

«Друг! Зачем ты пришел?» (Мф. 26:49–50).

И в голосе, и во взоре была знакомая бездонная грусть.

Его окружили, взяли и повели...

Иуда отстал и остался один в густой широкой аллее.

И вдруг сразу, в одно мгновение, вспомнилось ему все, прошла перед ним вся его жизнь с Учителем от первой встречи на широкой песчаной дороге и до этих маленьких алых капелек у Него на лбу...

И в этот миг он понял тайну – тайну грусти Учителя.

Это была тайна любви Учителя к нему, Иуде.

Еще тогда, с первой встречи, принял его Учитель в Свое сердце. Он говорил, что нет больше той любви, как если кто положит душу свою за своих друзей.

И Он каждый миг отдавал душу Свою за Иуду.

Каждый миг предавал Его Иуда своим взором, но Он не отводил Своих глаз.

Он знал, что готовит Ему Иуда. Он мог бы уничтожить Иуду одним Своим словом или просто отойти от него. Но Он предпочитал быть преданным Своим другом, чем от него отречься.

Несколько часов тому назад, на вечере, Он спас ему жизнь.

И теперь, прощаясь навек, Он назвал его другом.

«Друг, зачем ты пришел?»

И Он шел умирать за него, верный до конца Своей дружбе.

Медленно двигался Иуда...

Шум удаляющихся шагов стихал... Мелькали в кустах последние колеблющиеся отсветы фонарей.

Иуда был один в надвигающемся отовсюду мраке.

С ним больше не было Друга...

* * *

Иуда не хотел смотреть, как Его судят и мучают.

Только выходя из дома первосвященника, куда его вызывали, он увидел в углу двора Его одинокую, беспомощную фигуру.

Он стоял вполоборота, почти спиной, и был окружен смешанной толпой длинно бородых евреев и римских солдат.

Так странно было видеть Его здесь.

Не было ни цветов, ни прозрачной воды голубого озера, ни маленьких ласкающихся к Нему деток, ни благоговейно склоненных женщин, не смеющих прикоснуться к краю Его одежды, ни больных, ждущих исцеления.

Среди громадных римских солдат Он казался маленьким.

Спина была обнажена, и длинная белая одежда, забрызганная кровью, волочилась за Ним по жидкой грязи.

Его били.

Худой рыжебородый еврей, весь в черном, открывал большой беззубый рот, набирал слюну, плевал Ему в лицо, поднимал костлявую руку и неумело с размаху ударял по щеке. Потом что-то бормотал – кажется, молился – и потом опять плевал и бил, нудно и однообразно.

Сзади били двое. Один – молодой еврей, почти юноша, с толстыми губами, делал свое дело с наслаждением. Поднимая палку, он наносил удары и даже рычал от удовольствия. Другой – римлянин, большой и сильный, бил спокойно и серьезно. Казалось, он не знал, Кого и за что он бьет. Для него это был только преступник, которого бить можно и нужно.

Кто-то смеялся грубо и весело.

Несколько солдат рядом о чем-то спорили, кажется, о чем-то совсем ином и постороннем.

Иуда отвернулся и пошел к выходу. Вслед за ним летели звуки ударов, и так странно было, что все, казавшееся таким неимоверно сложным, трудным и громадным, так просто и грубо разрешается этими звуками.

Выходя, он услышал громкий голос Петра и испугался. Петр, должно быть, как там, в Кесарии, говорит, что Он – Сын Божий, и спорит. Если он еще не схвачен и увидит Иуду, он размозжит ему голову.

Но, вслушавшись, удивился и успокоился.

Петр, волнуясь и запинаясь, божился и клялся, что он не знает этого Человека.

И Иуда подумал, что он не один.

* * *

Потом он был в толпе, перед дворцом прокуратора. Был с самого края, прячась у крыльца дома.

Там, впереди, были самые, яростные, настаивающие по наущению священников на Его смерти. Здесь, сзади, больше было просто любопытных.

Ходили разные слухи. Кто-то рассказывал, что утром у священников было волнение. Говорили, что идет громадная толпа исцеленных Им калек и больных, прокаженных и бесноватых, во главе с воскресшим Лазарем, требовать Его освобождения. Но никто не пришел, и успокоились.

Ждали чуда.

Рядом с крыльцом, где был Иуда, стояли две девушки, одна еще не старая, а другая почти совсем ребенок. Она, всхлипывая, плакала навзрыд. Старшая ее утешала и говорила, что чудо, наверное, будет, хотя, кажется, сама в это верила плохо.

Другие ждали больше из любопытства.

Спорили. Одни говорили, что Он Сам совершит чудо, другие – что небо откроется так, как было однажды на Иордане и недавно здесь, в Иерусалиме. И заговорит Его Отец.

Но чуда не было.

Небо по-прежнему струило нестерпимо палящий зной.

И Отец молчал.

А когда Его вывели к народу и толпа увидела Его изменившееся лицо и окровавленное тело, стало ясно, что ждать нечего. И все, что знали о Нем раньше, показалось сказкой, несбыточной и невозможной.

Тогда стали требовать Его смерти упорно и неотступно.

* * *

Когда вечером того же дня Иуда подходил к опустевшей Голгофе, первое, что он увидел, был крест одного из разбойников.

Тяжелое мертвое тело повисло, как будто бы сидя на деревянной перекладине... В оскаленных зубах, казалось, еще дрожала хула...

Потом увидел Учителя.

Сначала почти не узнал.

Как хорошо он знал это тело, казавшееся почти прозрачным в длинных складках одежды.

Теперь оно все распухло и было от этого неестественно громадным. Оно сплошь было покрыто синяками и ссадинами. Рубцы от бичей переплетались с длинными полосами от палочных ударов. И всюду были маленькие и большие язвы от колючек на концах бичей. Все это истекало кровью, гноилось, и густые рои насекомых присасывались к ранам.

Пальцы вытянутых рук торчали, как сучья на дереве, судорожно сжимая гвозди.

Голова, бессильная подняться к небу, опустилась на окровавленную и распухшую грудь в недоумевающем и безответном вопросе.

Глаза были полуоткрыты и смотрели большими закатившимися белками.

Оно было ужасно – это тело.

Казалось, все отвратительные язвы, все гнойники прокаженных, все раны и уродства, которые Он изгонял Своими прикосновениями, теперь, как бы мстя Ему, впились и повисли на Его теле.

И все-таки Он казался Иуде Единственным, Удивительным и Несравненным.

Не было и не будет Такого.

Иуда видел теперь, что победил Он – Распятый в их страшной и неравной борьбе.

Еще до распятия Он пленил мир Собою. Уходя, Он оставил его пустым и беззвучным. Распинаясь, Он вознес его с Собою на крест.

Вся красота обесценена и повержена в прах страшным сравнением с Его непобедимым совершенством.

Вся радость отравлена жгучим ужасом Его неимоверных страданий.

Его кровь будет разлита теперь даже в солнечных лучах, и ее запах будет во всех земных ароматах.

И когда люди на своих ложах будут простирать друг другу объятия, к ним всегда будут протягиваться эти сочащиеся кровью руки с торчащими пальцами.

Если бы Иуда не совершил своего дела, кто знает, может быть, никто не дерзнул бы поднять на Него свою руку. И тогда Его страшная мечта рассеялась бы, уступая послушной и терпеливой любви мира. И не там, за гранью гроба, но здесь, на земле, воссияла бы божественная улыбка Воскресения...

Но он, Иуда, он сам воплотил это безумие.

В этом безумии – то неслыханное чудо, которого требовали и ждали от Него люди.

Этот крест – обетованное Им знамение Сына Человеческого.

Теперь Иуда знает, наверное знает, Кто Он. Он не сомневается больше.

«Воистину этот Человек был Сын Божий» (Мк.15:39).

И от безумия этого чуда обезумеет мир, изнеможет, как и он, Иуда, в неравной борьбе.

Одни отдадут Ему всю полноту своего сердца. Это те, кто пойдет за Ним всюду, куда бы Он ни пошел.

Блаженны они, потому что в Его крови они убелят свои одежды.

Но это будут только избранники.

А другие? Бесчисленные множества, легионы маленьких иуд, отравленные не до конца, не умеющие жить и боящиеся умереть?

Как и он, будут биться они в невыразимой муке, верить и сомневаться, восходить и падать, благословлять и проклинать, любить и ненавидеть, преклоняться и, отрекаясь, предавать.

Но горе предающему Сына Человеческого.

Лучше было бы не родиться такому человеку.

Лучше было бы не родиться Иуде...

Женщины, стоявшие у креста, обернулись, услышав страшный, нечеловеческий крик.

Они увидели фигуру, кажется, человека, бежавшего или катившегося прочь от креста с раздирающими душу воплями.

Это был Иуда. Он бежал, спотыкался, падал и вновь бежал. Поднятыми к лицу руками он тянул свою бороду, и оттого щеки раздувались, глаза выступали из орбит, и лицо казалось смешным и страшным.

Он бежал к храму бросить свои сребренники на холодные плиты.

* * *

Вечером в субботу один из учеников видел его тело в глубине обрыва. Оно сорвалось с дерева и разбилось о камни.

Оно было отвратительно.

Из рассекшегося живота ползли внутренности...

Казалось, его уже тронули собаки.

Лицо было расплющено. Но его узнали по клочкам рыжеватых волос и остаткам того особенного выражения, которое наблюдали у него последние месяцы.

* * *

А на утро следующего дня Мария Магдалина возвестила им, плачущим и рыдающим, что у отваленного камня гроба снова Живой Учитель благовествовал ей всемирную радость Воскресения.

Краснококшайск, 7–13 декабря 1923 г.

Богословское эссе «Илия Фесвитянин», вероятно, написано в 1928, после выхода в свет «Декларации» (от 29.07.1927) митр. Сергия (Страгородского). Впервые опубликовано составителем в: Русский пастырь: Православный пастырский журнал воспитанников Свято-Троицкой духовной семинарии. Сан-Франциско. 1993. № I (15). С. 5–17; № II (16). С. 76–96. Там же, в предисловии к публикации, обоснована предполагаемая датировка текста. Библейская сюжетная канва работы – столкновение пророка с жрецами-идолопоклонниками – очевидно отсылает читателя к актуальным церковно-общественным событиям 1927–1928 гг.

Илия Фесвитянин.

I

В нашей душе живет слепое преклонение перед новым, перед современным. Воспитанные на ложной, фантастической идеологии прогресса, мы неизбежно представляем себе историю как восходящий путь, как цепь достижений, влекущих нас все выше и выше, возникающих над прошлым, которое кажется нам убогим, бессодержательным, жалким. Сравнивая себя с предшествующими поколениями, мы представляем себя обычно если не более мудрыми, чем они, то во всяком случае несомненно более внутренне содержательными, одаренными, духовно свободными. Наши запросы, наши стремления кажутся нам титаническими. В своем духовном мире, думаем мы, открыли мы те пути к освобождению, которых вовсе не ведали наши предки.

В этом слепом самопревозношении утверждают нас особенно философия, литература и искусство. Всматриваясь в созданные ими образы, вдумываясь в выдвинутые ими проблемы, мы приходим к убеждению, что и образы эти, и проблемы совсем новые, неслыханные по своей глубине, по силе заложенных в них дерзаний. Древность, предшествующие поколения – говорим мы – не знали ничего подобного.

Но, несомненно, это утверждение – только горделивый предрассудок. Прошлое, миры иных эпох, иных культур закрыты от нас. Нам никогда не понять их своеобразия, сокровенной тайны их души, и потому с большой оскорбительной, а подчас и святотатственной легкостью судим мы о них по себе, упрощаем, принижаем, приспособляем к своим шаблонам все, что кажется нам непонятным и что таит в себе глубины, превосходящие нашу проницательность и недоступные нашему разумению.

Но чем пристальнее, чем любовнее всматриваешься в эту седую древность, в эти священные и святые тени прошлого, тем яснее становится для внутреннего взора, как безмерно богато оно, это прошлое, несравнимо своеобразно, как поверхностно и пошло это желание принизить его в угоду настоящему, представить его только ступенью для будущего. Образы прошлого, искания прошлого – искания жизни подлинно дерзновенны, величественны, прекрасны, и только наша духовная незрячесть, а порою и невежество побуждают нас говорить о широте наших горизонтов, о глубине наших сомнений, о силе и смелости наших дерзаний.

Если это можно утверждать относительно самых разнообразных миров, культур и эпох, то совершенно особенной силой и совершенно исключительным правом надо утверждать это о мире Библии. Если бы мы умели только читать Библию, как померкли бы сразу перед ее светом зарницы наших откровений, как опустились бы в цене и наше богоискательство и наше богоборчество. Современные богоискатели, даже ученые-психологи, пытающиеся в многотомных научных исследованиях о религиозном опыте вскрыть тайну встречи человеческой души с Бесконечным, – они собирают плоды, свои открытия, на убогих пажитях свидетельств наших современников, большей частью религиозно бездарных и духовно не окрыленных. Джемс заполняет целые страницы своего основополагающего в вопросе о религиозном опыте труда – «Многообразие религиозного опыта» – выписками из дневников, исповедей и писем современников. Конечно, может быть, нужно и это. Но как бездонно углубилось бы содержание этих научных исследований, как бесконечно возросла бы их внутренняя ценность, если бы они были построены не на основании случайного, малоценного религиозного материала, а на основании проницательного анализа подлинно классических памятников религиозной жизни, и в первую очередь, конечно, Библии. Надо только найти утерянный ключ к пониманию подлинного духа библейских образов, надо освободиться от давящего гнета школьных шаблонов и попытаться понять эти образы не в их эпической статике, связанной с определенным историческим моментом, а в их внутренней творческой динамике, живой во все времена и эпохи.

При свете, вынесенном из глубинных недр Библии, многие дерзания современного богоборчества покажутся наивными, недоросшими до горних пределов, и не только образы Ницше, ибсеновский Бранд, но даже жуткие загадки Достоевского станут менее давяще грандиозными.

На этих страницах мне хочется воскресить, в меру моих сил и моего разумения, образ Илии Фесвитянина – пророка, образ, исполненный сверхчеловеческой мощи и вместе необъятной привлекательности, столь близкий нам по тайне своих устремлений и своего богоборчества и столь далекий от нас в огненной силе своего богопознания. Еще на школьной скамье мы все познакомились с этим образом, но тогда его превратили для нас в лубок, религиозно бессодержательный и поэтически бездарный.

Теперь нам надо совершенно изгладить из памяти этот старый, выцветший в нашем сознании штамп и попытаться проникнуть в подлинный смысл захватывающе величественного библейского лика.

II

Илия Фесвитянин – это один из вечных спутников человечества, один из тех, чьи неумирающие тени реют над потоком истории и влекут к себе человеческий дух. Разные народы в разные эпохи устремляли свои взоры на его лик, свидетельствуя о тайне, которую они провидят в строгих чертах.

Илия, несомненно, величайший пророк Ветхого Завета. Но этого мало. Ветхозаветный иудей связывал с образом Илии самые свои драгоценные чаяния, чаяния Мессии: пришествие Мессии, по преданию, должно было предвариться новым явлением Илии. В Новом Завете пророк Илия занимает совсем особое место: с ним связано имя Пророка-Предтечи. Иоанн проповедовал в духе и силе Илии. Накануне входа Иисуса в Иерусалим и величайших событий, последовавших за этим входом, Илия на Фаворе являлся во славе, и Сын Человеческий беседовал с ним о грядущем, и, когда спускались с горы Фаворской, Иисус с учениками снова говорил о нем же, об Илии, об его пришествии.

Средневековье связывало с Илией драгоценную для себя тайну своего сокровенного искусства – алхимии.

У арабов-магометан существует предание о каком-то духе – страннике, являющемся в роковые миги истории и вновь исчезающем. И сказание об этом духе опять-таки связывают с Илией.

С ним же срастаются эсхатологические, апокалипсические предчувствия человечества. Илия как-то снова явит себя миру в последние времена. И каждый раз, когда в человечестве пробуждалась эсхатологическая тревога, – а это мы наблюдаем многократно на протяжении истории – каждый раз образ пророка Илии становится ближе и понятнее для человека.

Итак, не только тогда, когда там, на далеком небосклоне, перекатываются громовые раскаты и сверкает молния, но и когда в недрах нашего исторического существования разражаются бури, огненная тень Илии приближается к нам и между нами и ею вырастает трепетная связь.

Илия-пророк представляется взору человечества как вечный странник. Он, как огненный метеор, вспыхивает пожаром в тревожные миги человеческого бытия, неведомо откуда появляется и неведомо куда исчезает.

Конечно, таким он рисуется взору исторического человечества, потому что так изображает его Библия.

Внезапно появляется Илия на страницах библейского рассказа. Библия ничего не говорит нам ни о его родителях, ни о рождении, ни о возрастании духовном, даже ничего не говорит о том, как и когда он ощутил в себе высокое призвание, божественный дар пророчества.

В Третьей Книге Царств в 17 главе мы читаем: «И сказал Илия (пророк) Фесвитянин, из жителей Галаадских, Ахаву: ’’Жив Господь, Бог Израилев, пред Которым я стою! в эти годы не будет ни росы, ни дождя, разве только по моему слову» (3Цар.17:1).

Это первое свидетельство Библии об Илии. Так встает он сразу перед нами во весь рост в своем грозном величии, внезапном и страшном, как гроза Божественного гнева.

Так же внезапно появлялся он каждый раз и перед своими единоплеменниками и современниками со своими пророчествами и предречениями, с глаголом Божиим в своих устах. Появлялся там, где его меньше всего ждали, ошеломлял одним своим явлением, одним своим видом прежде всяких слов и внезапно исчезал, уходил в далекие пустыни, в уединенье, где долгие годы проводил одинокий, неведомый никому, наедине со своим Богом, и тогда бесполезно было его искать, хотя бы в поисках участвовали и тысячи верных царских слуг, как это бывало.

Пораженные этой внезапностью его явлений, современники считали, что пророк Божий непосредственно в Божественной деснице, что Дух Божий, как на крыльях ветра, переносит его по просторам земли, из пустынь несет в горы, из гор в долины, берет его из уединенного безлюдья и ставит пред лицом царей и сильных мира.

Царедворец Авдий, посланец царя Ахава, встречает Илию, и пророк велит ему идти к своему повелителю и возвестить, что он – Илия – здесь. Но Авдий трепещет, боится оказаться лжецом, потому что, как и все, он весь под впечатлением таинственной внезапности пророческих явлений и исчезновений. «Ты теперь говоришь, – говорит Авдий Илии, – ты теперь говоришь: «пойди, скажи господину твоему: Илия здесь». Когда я пойду от тебя, тогда Дух Господень унесет тебя, не знаю куда; и если я пойду уведомить Ахава и он не найдет тебя, то он убьет меня; а раб твой богобоязнен от юности своей» (3Цар. 18:11–12).

И так же неожиданно, таинственно, как появляется он в библейском рассказе перед нами и перед своими современниками, так же еще более таинственно уходит он из жизни, уносимый на огненной колеснице огненными конями в неведомые Божественные высшие сферы бытия, и тщетно не один день ищут остатков его земной жизни по горам, ущельям, пустыням...

Ничего не говоря о рождении Илии, о его родителях, Библия, однако, говорит о его родине – он из жителей Галаадских. Галаад – это пустыня, окаймляющая Иудею, населенная кочующими, еще не осевшими племенами.

Значит, дух Скитальца Вечности воплотился в теле кочевника в стране кочевий.

И, по-видимому, Илия был сыном своего племени, носил в себе эту стихию кочевья, на которую излился в нем «громокипящий кубок» пророческого вдохновения.

Самая наружность Илии, совершенно необычная, обличала в нем не только пророка, аскета, пустынника, бросающего вызов всякой роскоши, всякой условности и даже всякому быту, но и говорила о стране, из которой он вышел, об особых нравах ее жителей.

Илию легко было узнать по его внешнему виду, по особенным, характерным только для него одного признакам.

В Библии рассказывается, как к царю Охозии явились его слуги и возвестили ему о встрече ими человека, устрашившего их грозными предведениями.

Царь Охозия спросил: «Каков видом тот человек, который вышел навстречу вам и говорил вам слова сии?». Они сказали ему: «Человек тот весь в волосах и кожаным поясом подпоясан по чреслам своим». И сказал он: «Это Илия Фесвитянин» (4Цар. 1:7–8).

К этому краткому, но выразительному описанию – «человек весь в волосах и кожаным поясом подпоясан по чреслам своим» – надо прибавить один только не менее характерный признак: милоть, козья шкура, – с нею, по-видимому, Илия не расставался, она была орудием чуда в его руках, заветным даром, оставленным им преемнику Елисею.

Не только во внешнем облике сквозила в Илии натура жителя Галаада – кочевника. Иногда она видимо пробуждалась в нем стихийным действенным порывом. Мы увидим еще, как после своего единоборства и победы над идолопоклонством на Кармиле, после того как по его молитвенному призыву хлынули потоки дождя, пророк-чудотворец, точно окончив свою миссию, превращается в кочевника-бедуина и в потоках, хлещущих с неба, препоясав свои чресла, бежит перед колесницей царя Ахава как его скороход до самого Израиля. Так, говорят, и теперь еще путешественников поражают в тех местах эти бегуны-кочевники, соперничающие в скорости и выносливости с мчащимися конями, способные, как стрела, стремительно и стройно совершать много верст в быстром беге.

Таковы некоторые черты внешнего облика пророка.

Внутренний же облик открывается перед нами в своеобразной и могучей красоте, по мере того как событие за событием развертывается перед нами картина его жизни и его служения.

Только одно сразу бросается в глаза, и это – самое главное в Илии-пророке: Илия никогда не бывает один – он всегда со своим Богом. Говорить об Илии – это значит говорить о Боге. «Жив Господь, Бог Израилев, перед Которым я стою» – так всегда начинает Илия свое слово, свои пророчества, в этом – выражение его богосознания. «Жив Господь, Бог твой, перед Которым ты стоишь» – так обращаются к нему другие; в этом свидетельство их живого сознания, что он Божий, что он с Богом и Бог с ним.

Связь Илии с Богом особая, личная, интимная. Бога именует он своим: «Господи, Боже мой», – и другие чувствуют его право так говорить и свидетельствуют об этом праве. «Господь, Бог твой», – говорят они. Илия, однако, не созерцатель-мистик, весь погруженный в толщу сверхчувственных откровений и сладостных видений. Бог Илии – Живой Бог, как он о Нем говорит, это не Бог созерцания, а Бог действия. Он проявляет себя в потоке исторических событий, в больших и малых человеческих делах как огненный Судия, Бог Ревнитель.

И сам Илия точно весь из огня. «Услышь меня в огне», – молится он Богу. И в конце его жизни он исчезает, уносимый огненными конями на огненной колеснице.

Таков этот величайший пророк Библии. Таковы яркие черты, выступающие при первом пристальном взгляде, устремленном на его грозный, но вместе чарующий лик.

III

Илия начинает свое пророческое служение при царе Ахаве. Историк, смотрящий на мир не под углом религии, пожалуй, не согласится с той оценкой этого царя и его деятельности, какую мы находим в Библии. Он признает Ахава, пожалуй, недурным правителем, заботившимся о благе своего народа. Но у библейского историка своя оценка. Ни в жизни отдельного человека, ни в жизни эпох и народов не ценит он внешних достижений, обилие чувственных, осязаемых благ. С точки зрения невидимого, но подлинно Сущего, с точки зрения отношения души отдельного человека или целого народа к Вечному, Божественному рассматривает он события, и поэтому в Библии для Ахава, пытавшегося отторгнуть душу Израиля от Живого Единого Бога и обратить ее к служению идолу Ваалу, – в ней для него мы находим слова сурового и решительного осуждения.

«Делал Ахав, сын Амврия, неугодное пред очами Господа более всех, бывших прежде него, – читаем мы в Библии, – Он взял себе в жену Иезавель, дочь Ефваала, царя Сидонского, и стал служить Ваалу и поклоняться ему. И поставил он Ваалу жертвенник в капище Ваала, который построил в Самарии. И сделал Ахав дубраву, и более всех царей Израильских, которые были прежде него, Ахав делал то, что раздражает Господа, Бога Израилева, (и погубил душу свою)» (3Цар.16:30–33).

За это же нечестие должен был Илия возвестить Ахаву грозное осуждение.

«И сказал Илия (пророк), Фесвитянин, из жителей Галаадских, Ахаву: жив Господь, Бог Израилев, пред Которым я стою! в сии годы не будет ни росы, ни дождя, разве только по моему слову» (3Цар.17:1).

Нам трудно понять, осознать до конца, представить себе воочию неумолимо грозное значение пророческой вести.

Даже мы, живущие в бесконечных просторах России, знающие, сколько томительно-жуткого ужаса таится в слове «засуха», хранящем как будто бы в себе хруст высохшей от палящих лучей земли, даже мы не в силах представить себе сколько-нибудь ясно, что такое засуха там, в раскаленных песках и пустынях Палестины. Когда нет дождей, небо становится там медяное, и земля как высохшие сосцы женщины, и люди и звери в бессильном отчаянии, кусая от жажды языки, посылают проклятия Давшему жизнь и Обрекшему ее на безысходную муку. И вот это ни с чем не сравнимое бедствие вызвал Илия своим творческим словом над царем, над страной, над народом.

И вызвав, точно прогремев громом ужаса, ушел прочь в далекие пустыни, чтобы не видеть ни нечестия, ни бедствия и чтобы быть наедине со своим Живым, но карающим смертью Богом.

«И было к нему слово Господне: пойди отсюда, и обратись на восток, и скройся у потока Хорафа, что против Иордана. Из этого потока ты будешь пить, а воронам Я повелел кормить тебя там. И пошел он, и сделал по слову Господню; пошел и остался у потока Хорафа, что против Иордана. И вороны приносили ему хлеб и мясо поутру, и хлеб и мясо по вечеру, а из потока он пил» (3Цар.17:2–6).

Но скоро бедствие, вызванное огненным глаголом Илии, достигает и его самого в его уединении. Поток, из которого он пил, высыхает. Но Господь Сам заботится о Своем пророке. Он посылает его в пределы языческие, в Сарепту Сидонскую, к женщине-вдове: она должна его кормить и хранить его жизнь.

И Илия идет. Сначала нам кажется непонятным, как и почему он делает это. Он, неумолимый Илия, обрекший свой народ на мучительное наказание за идолопоклонство, он сам идет теперь в пределы языческие, спасаясь от голода. Нет ли здесь измены или, по крайней мере, уступки, вызванной слабостью?

Нет, конечно, это не слабость и не уступка. Это внутренняя терпимость, таящая в себе глубокий религиозный смысл.

Тот, кто знает Иегову, Единого, Истинного Бога, Бога-Ревнителя, тот не смеет даже помыслить о служении и поклонении иным богам, богам языческим. Всякий такой помысл есть для него страшное внутреннее падение, грозящее ему роковой гибелью.

Но тот, кто не знает Иеговы, тот, кто самым своим неведением обречен жить в мире темного многобожия, он, в этом своем поклонении многим, ощупью, быть может, ищет путей к Единому. То, что для иудея – идолопоклонство, то для живущего в пределах Сидонских еще просто язычество. И если один, как изменивший, как ниспавший, как не постигший тайны, должен быть подвергнут суровой каре, сожжен огнем Божественной ревности, то другой, как еще не доросший, непросветленный, быть может, должен быть просветлен и поднят к высотам подлинного Богопознания. Поэтому Илия, неумолимый и безжалостный к иудеям, милостив и снисходителен к женщине из Сарепты.

Он пошел к ней и по дороге встретил ее у врат города. Она собирала дрова. И он просил ее, чтобы она принесла ему пить и есть. Она сказала: «Жив Господь, Бог твой! у меня ничего нет печеного, а только есть горсть муки в кадке и немного масла в кувшине; и вот, я наберу полена два дров, и пойду, приготовлю это для себя и для сына моего; съедим это, и умрем» (3Цар.17:12).

Но Илию не тронуло это скорбное признание. На себя он смотрел как на посланника Божия. Жертва для него от вдовы – жертва Богу. И он потребовал от нее жертвы полной, жертвы совершенной, потребовал, чтобы во имя того Бога, Которого она называла «твой Бог», она отдала последнее пропитание свое и сына. В награду совершенной вере он обещал чудо.

«И сказал ей Илия: не бойся, пойди, сделай, что ты сказала; но прежде из этого сделай небольшой опреснок для меня, и принеси мне; а для себя и своего сына сделаешь после. Ибо так говорит Господь, Бог Израилев: мука в кадке не истощится, и масло в кувшине не убудет до того дня, когда Господь даст дождь на землю» (3Цар.17:13–14).

И она не усомнилась, она поверила словам этого человека, которого видела впервые, но в чьем дыхании веял на нее дух Божий. Она пошла и сделала так, как сказал ей Илия. И сбылось предреченное им чудо.

В бытность Илии у вдовы Сидонской еще одно событие совершилось там: «...заболел сын этой женщины, хозяйки дома, и болезнь его была так сильна, что не осталось в нем дыхания. И сказала она Илии: что мне и тебе, человек Божий? Ты пришел ко мне напомнить грехи мои и умертвить сына моего. И сказал он ей: дай мне сына твоего. И взял его с рук ее, и понес его в горницу, где он жил, и положил его на свою постель» (3Цар.17:19).

Есть биографии, есть жизни, которые точно просятся на полотно или на стенные фресковые изображения, точно ждут своего художника: так они драматичны, живописны, картинны. Несомненно, такова жизнь Илии. Из художников прошлого, кажется, только один Микеланджело в своих грандиозных сверхчеловеческих образах мог бы запечатлеть судьбу пророка. И если бы он создавал ряд изображений, на одном он, конечно, нарисовал бы Илию несущим на руках мертвого юношу со взором, в котором застыл вопрос, обращенный к Вечности.

В самом деле, что мог думать тогда Илия? Разве не считал он себя Божиим посланником и разве не по глаголу Божию пришел он сюда, к этой женщине? Почему же его приход точно принес с собою такое тягостное бедствие ей, породил в сердце этой язычницы не преклонение перед Божеством, но плохо скрываемую хулу?

Вся жизнь Илии – это сплошное чудо, ряд чудес, ниспосланных для него по его молитве. Каждый раз, когда в душе его поднимались вопросы к Бесконечному, он бестрепетно лицом к лицу обращался туда к своему Богу, и молил, и ждал ответа. И хотя молитва его обычно была похожа на требование, на вызов, бросаемый Ветхому днями, он получал ответ, и этот ответ был – чудо.

Так и теперь.

«И воззвал к Господу, и сказал: Господи, Боже мой! неужели Ты и вдове, у которой я пребываю, сделаешь зло, умертвив сына ее?» (3Цар.17:20).

Вот молитва – вызов Илии Фесвитянина. Он знал, что он избранник Божий. Он смеет так молиться.

У Леонида Андреева в «Повести об отце Василии Фивейском» есть место, где священник бессильно пытается дерзнуть воскресить молитвой умершего.

Как это слабо, как бледно перед глубиной и мощью дерзания библейского прообраза.

Русский писатель, сначала богоборец, а потом богочтец, заканчивающий свою жизнь послушником в монастыре, Константин Леонтьев – монах Климент рассказывает в одном из своих писем о молитве в час его обращения от неверия к вере.

Когда он лежал в комнате с занавешенными окнами (от внутреннего ужаса он боялся дневного света), когда он изнемогал от смертельной болезни, взоры его упали на икону Богоматери, и в душе этого неверующего доселе эстета-богоборца мысль о том, что отвратительно умереть такой безобразной смертью, что ему рано умирать, что он не может умереть, так как не совершил того, что мог совершить в меру своих сил и таланта, – эта мысль соединилась в его душе с непонятной уверенностью, что вот Она, эта женщина, изображенная на иконе, держит сейчас в Своих руках трепещущие, готовые порваться нити бытия. Она может возжечь в нем снова угасающий пламень его жизни.

С поднятыми кверху и сжатыми в кулаки руками обратился он к Ней с молитвой, похожей на бунт. «Рано, рано мне умирать», – говорит он и обещает, если выздоровеет, отречься от своей исполненной сладострастия жизни, постричься в монахи и отдать Ей до конца все свои силы, всю свою душу, все свое существо.

И – он исцелен.

Это чудо, эти переживания близкого нам по духу человека, почти нашего современника, помогут нам хоть отчасти понять бесконечно более значительный внутренний смысл молитвы Илии, проникнуть в тайну его дерзания.

Молитва Илии была вопросом к Богу о том, правы ли Его судьбы, святы ли его суды, справедлив ли приговор. Она была своеобразной формой богоборчества, конечно не темного богоборчества неверия или маловерия, но святого богоборчества веры, тайна которого раскрыта в Библии. Ведь она говорит нам о ночной борьбе Иакова-Израиля с Богом; в этой борьбе была открыта тайна Завета.

За молитвой борьбы следует молитва смирения.

«И, простершись над отроком трижды, он воззвал к Господу и сказал: Господи, Боже мой! да возвратится душа отрока сего в него!» (3Цар. 17: 21).

И разве опять не просится на картину, не ждет своего воплощения в красках эта полная захватывающей силы минута: живой, распростершийся над мертвым, припадающий к нему в ожидании неслыханного чуда, страшного явления Божественной силы.

И чудо совершилось.

«И услышал Господь голос Илии, и возвратилась душа отрока сего в него, и он ожил. И взял Илия отрока, и свел его из горницы в дом, и отдал его матери его, и сказал Илия: смотри, сын твой жив. И сказала та женщина Илии: теперь-то я узнала, что ты человек Божий и что слово Господне в устах твоих истинно» (3Цар.17:22–24).

IV

Испытание, ниспосланное Богом Израилю через Илию, пришло к концу. После многих дней скорби и ужасов уже на третий год Илия получил новое приказание от Господа: «Пойди, и покажись Ахаву, и Я дам дождь на землю» (3Цар.18:1).

Засуха была еще в полном разгаре. Имя Илии, как виновника все еще длящегося неописуемого бедствия, должно было быть ненавистно для царя Ахава и многих его приближенных. И действительно, по словам Библии, не было ни одного народа и царства, куда бы ни посылал Ахав искать Илию, и когда ему говорили, что Илии нет, он брал клятву с того царства и с того народа, что не могли отыскать его (3Цар.18:10).

Илия знал о гневе царя и о его распоряжениях. Когда он появился на путях к царскому дворцу нежданно, внезапно и грозно, он встретился с царедворцем Ахава – благочестивым Авдием – и сказал ему: «Пойди, скажи господину твоему: Илия здесь» (3Цар.18:8). И Авдий, изумленный и трепещущий, предупреждал его о грозящей опасности и вместе отказывался быть вестником о его пришествии перед царем, боясь, что, движимый духом Господним, Илия исчезнет так же внезапно, как появился, и он, Авдий, будет в ответе за ложь. Но Илия заявил о своей непреклонной воле увидеть царя. «Сказал Илия: жив Господь Саваоф, перед Которым я стою! Сегодня я покажусь ему. И пошел Авдий навстречу Ахаву и донес ему. И пошел Ахав навстречу Илии» (3Цар. 18:15–16).

И вот встретились они – царь Израиля и пророк Всевышнего. Для Ахава Илия был бунтовщик, непокорный противник его царственным велениям, возмутитель народа.

С гневом, хотя, быть может, и не без тайного трепета перед его непонятной силой, обратился Ахав к Илии. «Когда Ахав увидел Илию, то сказал Ахав ему: ты ли это, смущающий Израиля?» (3Цар.18:17). Как к подсудимому обратился Ахав к Илии, но Илия предстал перед ним как судья. Он готов был вступить с ним в единоборство, чтобы его, царя Израилева, гордящегося своею мощью, обвинить в его человеческом бессилии и покорить Царю царствующих – Господу.

Не Илия должен отвечать перед Ахавом, как нарушитель мира, но Ахав перед Илией, как непокорный божественной воле, как восставший против веления Вышнего.

«И сказал Илия: не я смущаю Израиля, а ты и дом отца твоего тем, что вы презрели повеления Господни и идете вслед Ваалам» (3Цар.18:18). И не только Ахава, но и весь народ Израильский, богоотступный, немощный, трусливый и двоедушный, вызывает Илия на единоборство. Он хочет явить народу бессилие его кумиров, слабость его всегда колеблющейся воли и могущество своего Бога и действенность Его велений.

"Теперь, – говорит он Ахаву, – пошли и собери ко мне всего Израиля на гору Кармил, и четыреста пятьдесят пророков Вааловых, и четыреста пророков дубравных, питающихся от стола Иезавели. И послал Ахав ко всем сынам Израилевым, и собрал всех пророков на гору Кармил» (3Цар. 18:19–20).

И вот всему народу бросает Илия свой вызов. Он требует от народа твердой воли, целостного сердца, нераспавшейся, нераздробленной, нерастленной души. Он обращается к народу со своеобразным «все или ничего». Он, Илия, способен понять язычников, подобных женщине из Сарепты, не ведущих Иегову и до конца отдавших свое сердце многобожию, но с величайшим негодованием, презрением относится он к тем, кто всегда изменяет, как неверная женщина, и непрестанно колеблется между Истинным Богом и истуканами неверных.

«И подошел Илия ко всему народу, и сказал: долго ли вам хромать на оба колена? Если Господь есть Бог, то последуйте Ему; а если Ваал, то ему последуйте. И не отвечал народ ему ни слова» (3Цар. 18:21).

Одинокий, окруженный с одной стороны жрецами, служителями кумиров, с другой – народом, тупым, равнодушным, колеблющимся и маловерным, Илия ощущает свою неразрывную связь с Богом, Живым и Чудотворящим, и отсюда в нем несокрушимая твердость и сознание непобедимого могущества. Он знает, что он, Илия Фесвитянин, из жителей Галаадских, нагой и безоружный, сильнее этого царя, окруженного полчищами рабов и воинов, этого множества жрецов, облаченных в великолепие и роскошь, этого народа, слепого, трепещущего перед лицом этих сил земных, этих тысяч. Илия готов бросить вызов Небу, потому что он знает, что Небо ему ответит. Там, где другие видят мертвый, безжизненный полог, ничего не ощущают, кроме действия слепых, беспомощных и жестоких стихий, там он, Илия, зрит Огнепалящий Лик Бога и Отца, Того, Кем живо его сердце, Того, с Кем непрестанно ведет он таинственную беседу в сокровенности своей души, Того, Кто вопрошает и дает ответ.

Илия предлагает испытание чудом.

"Я один, – сказал Илия народу, – я один остался пророк Господень, а пророков Вааловых четыреста пятьдесят человек (и четыреста пророков дубравных). Пусть дадут нам двух тельцов, и пусть они выберут себе одного тельца, и рассекут его, и положат на дрова, но огня пусть не подкладывают; а я приготовлю другого тельца, и положу на дрова, а огня не подложу. И призовите вы имя бога вашего, а я призову имя Господа, Бога моего. Тот Бог, Который даст ответ посредством огня, есть Бог. И отвечал весь народ и сказал: хорошо, пусть будет так» (3Цар. 18:22–24).

На следующее утро настал день испытания. В жизни человечества есть роковые мгновения, роковые дни. В эти дни пламенная, твердая, не знающая колебаний вера одного противостоит холодной тупости и безразличию тысяч, вступает с ними в единоборство.

И она, вера, побеждает, побеждает вопреки здравому смыслу и всем его исчислениям, побеждает вопреки ожиданиям и видимому неравенству сил.

Так было там, на Кармиле.

Приблизительно мы можем попытаться нарисовать себе картину тех событий. Достаточно вспомнить хотя бы Савонаролу, его эпоху, вызов, брошенный им современникам, папе и всей иерархии.

Мы можем представить себе пеструю, шумную многотысячную толпу, собравшуюся на другой день после вызова Илии у подножия горы. Одни – пламенно фанатичные, готовые к борьбе, другие – трусливо верующие, но не доросшие в своей вере до чаяния чуда, третьи просто любопытные и безразличные.

Среди них толпы жрецов, облаченных в свои особенные одежды, полных тревоги, готовых отступить от испытания и не смеющих этого сделать.

И в стороне от всех такой не похожий ни на кого, такой единственный и такой одинокий, всегда со своим Богом – Илия, в своей козьей шкуре, обновленный, обросший волосами.

С утра уже началось испытание.

«И взяли они, – говорит Библия о жрецах Вааловых, – взяли они тельца, который дан был им, и приготовили, и призывали имя Ваала от утра до полудня, говоря: Ваале, услышь нас! Но не было ни голоса, ни ответа. И скакали они у жертвенника, который сделали. В полдень Илия стал смеяться над ними, и говорил: кричите громким голосом, ибо он бог; может быть, он задумался, или занят чем-либо, или в дороге, а может быть, и спит, так он проснется» (3Цар. 18:26–27).

И вслед за этой бесплодной и бессильной молитвой пришли непременные спутники всякого религиозного бессилия и бесплодия, всякой лжерелигии – исступление и неистовство.

«И стали они кричать громким голосом, и кололи себя, по своему обыкновению, ножами и копьями, так что кровь лилась по ним. Прошел полдень, а они все еще бесновались до самого времени вечернего жертвоприношения, но не было ни голоса, ни ответа, ни слуха» (3Цар.18:28–29).

И тогда настала очередь Илии. «И сказал Илия Фесвитянин пророкам Вааловым: теперь отойдите, чтобы и я совершил мое жертвоприношение. Они отошли и умолкли.) Тогда Илия сказал всему народу: подойдите ко мне. И подошел весь народ к нему» (3Цар.18:29–30).

И вот перед лицом всего народа, любопытного и ждущего, Илия восстанавливает разрушенный жертвенник Господень. По числу двенадцати колен Израилевых кладет он двенадцать камней и окружает их рвом. И возложенную на камни жертву он поливает водой, и вода заполняет ров.

Так он сгущает атмосферу ожидания, нарочно затрудняет путь к чуду, уплотняет косную стихию невозможности, чтобы тем совершеннее была победа, тем несомненнее сверхъестественность последующих событий, тем ярче и очевиднее обнаружилась бы сила и мощь его Бога.

И потом в страшном предгрозовом молчании толпы встает он один на один перед своим Богом, перед Тем, Кого не знают, не видят они, стоящие вокруг, но Кого он знает и Кому он служит.

Одинокий пророк обращается к одинокому, оставленному, отверженному людьми Богу. Его молитва – опять вызов. Он молится об огне, и его молитва как огонь, и сам он пламенный, точно зажженный и возгоревшийся от небесного огня прежде, чем возгорелась приносимая им жертва.

«Во время приношения вечерней жертвы, – рассказывает Библия, – подошел Илия пророк, (и воззвал на небо) и сказал: Господи, Боже Авраамов, Исааков и Израилев! (Услышь меня, Господи, услышь меня ныне в огне!) Да познают в сей день (люди сии), что Ты один Бог в Израиле, и что я раб Твой и сделал все по слову Твоему. Услышь меня, Господи, услышь меня! Да познает народ сей, что, Господи, Бог, и Ты обратишь сердце их (к Тебе)» (3Цар. 18:36–37).

И Небо не осталось безмолвным. Точно невидимые нити протянулись между сердцем человека-пророка, обратившегося на миг в пламенник молитвы, и бездонной глубиной огнепалящего свода. И точно глянул оттуда, из этой глубины Таинственный Лик, и в безмолвии прозвучал голос чуда.

«И ниспал огонь Господень, – рассказывает Библия, – и пожрал всесожжение, и дрова, и камни, и прах, и поглотил воду, которая во рве. Увидев это, весь народ пал на лице свое и сказал: Господь есть Бог, Господь есть Бог!» (3Цар. 18:38–39).

Но Илия – человек, человек своего времени, человек грозного Ветхого Завета. И Библия не скрывает перед нами его человеческой ограниченности, человеческой стихии, в нем живущей. Ведь он жил еще до благодати, до благовестия Евангелия, до явления миру Тихого Света в Том, Кто сказал о Себе, что Он пришел не губить, а спасать человеческие души.

В грозном лике пророка, рядом со святой божественной строгостью, суровостью проглядывают черты как будто бы и человеческой, может быть слишком человеческой, жестокости.

«И сказал им Илия: схватите пророков Вааловых, чтобы ни один из них не укрылся. И схватили их. И отвел их Илия к потоку Киссону, и заколол их там» (3Цар.18:40).

Но несмотря на то что Илия еще в Ветхом Завете, в царстве грозных карающих велений, жестокое дело, совершенное им, не остается без внутренних тягостных последствий для жизни его духа. У Илии будет своя трагедия, будут дни жуткой мучительной борьбы. Эту трагедию увидим мы в дальнейшем, но корни ее заложены именно здесь, в гневе Илии, в путях жестокой казни, на которые стал он там, на потоке Киссоне.

Страшное дело, совершенное Илией, – как бы последний удар громов, прозвучавших по слову пророка над отвернувшейся от Бога землей, над отвергнувшим Бога народом. С ним наступает и конец каре; смирившиеся, уверовавшие восприимут дар милости.

Раскаленная земля скоро дождется влаги, и смертоносное небо принесет жизнь.

И сам Илия, точно слившийся с этой общей атмосферой ожидания, нетерпеливого и радостного, он уже не возвещает ни суда, ни наказания. Вместе с прозревшим народом, вместе с чающей природой он есть воплощенное чаяние, порыв, влекущийся навстречу нарастающей, несущей спасение буре.

«И сказал Илия Ахаву: пойди, ешь и пей; ибо слышен шум дождя. И пошел Ахав есть и пить, а Илия взошел на верх Кармила, и наклонился к земле, и положил лице свое между коленами своими. И сказал отроку своему: пойди, посмотри к морю. Тот пошел, и посмотрел, и сказал: ничего нет. Он сказал: продолжай это до семи раз. В седьмой раз тот сказал: вот, небольшое облако поднимается от моря, величиною в ладонь человеческую. Он сказал: пойди, скажи Ахаву: «запрягай (колесницу твою) и поезжай, чтобы не застал тебя дождь». Между тем небо сделалось мрачно от туч и от ветра, и пошел большой дождь. Ахав же сел в колесницу, (заплакал), и поехал в Изреель» (3Цар. 18:41–45).

А Илия уже как будто не Илия-пророк. В нем проснулась стихия его племени, стихия кочевий, среди которых он рожден. Как бедуин, как скороход царя, мчится он, ликующий, в многошумных, животворящих, плещущих потоках небесной влаги.

«И была на Илии рука Господня. Он опоясал чресла свои, и бежал пред Ахавом до самого Изрееля» (3Цар.46).

V

В библейском рассказе, как и в жизни, как и в истории, часто с самыми пленительными светлыми образами рядом выступают другие, непохожие на них, тоже исполненные мощи, как бы соперничающие с ними в силе, но направляющие эту силу не к свету, не к вершинам, а в темную губительную глубину. Безднам противолежат бездны, пламенникам света – жуткие двойники мрака.

И часто эти темные лики – образы женщин.

Если есть вечно-женственное влечение к Небу, если в тайне приснодевства и Богоматеринства, в имени Марии женственная стихия становится спасающей мир и обручает его Вечности, то ведь есть и другая женственность, страшная женственность Содома, растленное марево глубин сатанинских...

И если со страниц истории смотрят на нас просветленные очи обретших Небесного Жениха, получивших от Него бесценный дар «сокровенного сердца человека в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа» (1Пет. 3:4), если длинные вереницы мучениц, преподобных и мироносиц восходят к Небу и замыкаются Тем, Кем святится земля и Кем живет Церковь, то как бы по другому склону идут другие: Саломия, Иродиада, царица Евдокия, обрекшие на страдальческий путь величайшего пророка евангельской Истины.

И как бы во главе их, темных, как их прообраз, выступает та, которая боролась с Илией, царица Иезавель, жена царя Ахава.

Ведь именно ей, ее влиянию на царя приписывает Библия распространение язычества в Израиле, добровольный плен Ваалу, на который обрек себя народ во главе с царем.

Понятно, что все дело Илии, все, что было на Кармиле и при потоке Киссоне, все это было вызовом Иезавели, страшным ударом, разящим ее жестокую и коварную гордость.

Она не может отдать и не отдаст без борьбы пророку того, что считает своим владением и своим правом. Она будет бороться с ним, как равная с равным, вступая в бой с ним, а если придется, то и с его Богом.

«И пересказал Ахав Иезавели все, что сделал Илия, и то, что он убил всех пророков мечом. И послала Иезавель посланца к Илии сказать: (если ты Илия, а я Иезавель, то) пусть то и то сделают мне боги, и еще больше сделают, если я завтра к этому времени не сделаю с твоею душою того, что сделано с душою каждого из них» (3Цар.19:1–2).

И странное дело, Илия, который не боялся ни царя, ни народа, вступая с ними в открытое единоборство, Илия бежит от угрозы женщины.

Не потому ли, быть может, что внутренней мощи его духа нанесен удар им самим там, при потоке Киссоне, в часы жестокой казни?

В жизни величайших светильников веры и упования, в жизни боговидцев бывают миги величайших искушений, внутренней богооставленности, грозящей отчаянием.

Светлый, прозрачный, весь струящийся лучами поток жизни святых и праведных, открытый благоговейным взорам верных, не таит ли он в себе сокровенную от мира темную пучину предельного ужаса, препобежденного тихим веянием благодати? И раскаленные пески и камни египетских пустынь, и холодная промерзшая земля наших непроходимых дебрей, где оказались такие близкие и вместе такие далекие молитвенники о нас, путевожди нашего спасения – и камни, и земля, орошенные умиленными слезами молитв и освященные легкими стопами горних видений, – не были ли они свидетелями неизреченных на человеческом языке беспомощных мук и испытаний, о которых спокойно, эпически и кратко повествуют жития: «боролся», «подвизался»?

Иоанн, Предтеча и Креститель Господень, от чрева матери живший одним образом Грядущего, устремивший к Нему всю полноту своего пустынного подвига и своего пророческого служения, отдавший Ему все венцы и награды, взявший себе только радость быть другом Жениха, гласом вопиющего, уготовляющего путь, но видевший Духа и слышавший голос Отца, сам свидетельствовавший об Агнце, вземшем грехи мира, почти накануне своей мученической кончины из страшного подземелья темницы посылает вопрос, полный несказанно мучительных сомнений: «Ты ли Тот, Который должен прийти, или ожидать нам другого?» (Мф. 11:23).

Антоний Великий искушается долгой невыносимой борьбой в пустыне, и только в конце искушения Бог, казалось совсем отступивший, говорит в его сердце, что все время был Он Тайным Свидетелем.

И преподобный целый год не может молиться от дьявольских прилетов, и обжавшие кругом его демоны немолчно хулят и прекословят – нет Бога, нет Бога!

Не то же ли было и с Илией? После долгих лет совершенного Богообщения, когда в тайниках души все нарастала и нарастала пророческая мощь и божественное вдохновение, после страшного единоборства с царем и народом, после неслыханного чуда Кармила вдруг приходят томительные миги бессилья и мучительной тоски.

«Увидев это, – говорит Библия об Илии, – он встал и пошел, чтобы спасти жизнь свою, и пришел в Вирсавию, которая в Иудее, и оставил отрока своего там. А сам отошел в пустыню на день пути и, пришед, сел под можжевеловым кустом, и просил смерти себе, и сказал: довольно уже, Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих» (3Цар.19:3–4).

Не грозящий и не бросающий вызов, а немощный, раздавленный внешней опасностью и внутренней слабостью, точно оставленный своим Богом, потерявший путь к Нему, лежал он там, под можжевеловым кустом.

Но Тот, Кто открыл ему Свой Лик в огненном чуде и вложил в него дух карающих проречений, пришел теперь к нему со знамением утешения, Милующий и Кроткий...

«И лег и заснул под можжевеловым кустом. И вот Ангел коснулся его и сказал: встань, ешь (и пей). И взглянул Илия, и вот, у изголовья его печеная лепешка и кувшин воды. Он поел, и напился, и опять заснул. И возвратился Ангел Господень во второй раз, коснулся его и сказал: встань, ешь (и пей); ибо дальняя дорога пред тобою» (3Цар.19:5–7).

В укрепляющем ангельском хлебе мудрые справедливо видят прообраз Божественного таинства Евхаристии, поддерживающего нас силою Божественной любви в самые трудные и в самые страшные минуты.

В дальнюю дорогу звал Илию Ангел. Когда сердце наше немощствует в нас и вежды тяжелеют от печали, когда, еще недавно обогащающие других, мы становимся внезапно такими маленькими, такими слабыми, такими беспомощными и ждем, чтобы пришел и приник Кто-то Другой, по-настоящему Сильный и по-настоящему Умеющий помочь, тогда Господень Ангел влечет нас в далекий путь.

Тогда нам надо оставить людей и уйти в сокровенную глубину. Там ждет нас самое большое чудо, там встретят самые светлые озарения.

«И встал он, поел и напился, и, подкрепившись тою пищею, шел сорок дней и сорок ночей до горы Божией Хорива» (3Цар. 19:8).

К горе Хориву пришел Илия, туда, где другому избраннику, пророку Моисею, на заре его пророческого служения открылся Бог в таинственном чуде Неопалимой Купины, чуде, ставшем прообразом Девы Матери и тайны Боговоплощения.

«И вошел он там в пещеру, и ночевал в ней. И вот, было к нему слово Господне, и сказал ему Господь: что ты здесь, Илия? Он сказал: возревновал я о Господе, Боге Саваофе; ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники, и пророков Твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут, чтобы отнять ее» (3Цар.19:9–10).

«Возревновал я…» Не только в темных недрах нашего существа, но и на горних вершинах духа возгорится огонь ревности.

Если то, что мы называем обычно ревностью, есть темная тень наших темных вожделений, то ведь есть и другая ревность, неразрывно связанная с совершенною и цельною любовью. Ведь и Бог наш – Бог ревнитель. Есть ревность о Нем, о Едином Возлюбленном, Кому непрестанно изменяет человеческое сердце.

«Возревновал я...» До краев исполнилась его душа жгучею болью о Боге, о Божьем деле, оставленном людьми и как будто до конца погибающем в мире.

Не оттого ли эта нестерпимость скорби, что не открылась ему последняя тайна, тайна Божественных путей, тайна Божественного долготерпения? Не казалось ли ему в его нетерпении, что единый миг, единое чудо, единое откровение Кармила должно покорить все сердца, а непокорных должна постигнуть жестокая кара, как тех, кого убил он у потока Киссона?

И не ведал он еще, что не огнепалящим страхом, не громом Божественных угроз, а несказанной жертвой любви, самоуничижением Сына, нисходящего в Своем послушании даже до крестной смерти, не Кармилом, а Голгофой восхотел Отец собрать воедино рассеянных чад.

«Остался я один...» Еще совсем недавно он не мог бы сказать этих слов. Если около него не было никого из людей и если среди людей он всегда был одинок, то ведь неотлучно с ним был Тот, о Ком говорил он: «Жив Бог и жива душа моя».

А теперь холодная, леденящая пустота обступала окрест. И как Моисею в Неопалимой Купине, так ему, Илии, в другом знамении было явлено милующее утешение в таинственном прообразе грядущей Божьей Вести.

«И сказал (Господь): выйди и стань на горе пред лицем Господним. И вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом; но не в ветре Господь. После ветра землетрясение; но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра, (и там Господь)» (3Цар.19:11–12).

В этом чуде, в этом Богоявлении, о котором так целомудренно, прикровенно говорит Библия, не было ли в нем ответа на все вопросы, сомнения, искания и вызовы пророка? Там, на Хориве, не был ли он возведен на высшую ступень восхождения, для которой Кармил был только преддверием? Не было ли тут и бесконечно нежного упрека за совершившееся при потоке Киссоне? Не открывается ли нам в этом рассказе, как в намеке, и самая первопричина смятения Илии? Она все там же, все в этом же совершенном при потоке Киссоне деле, в недостатке Божественной тишины, в гневе, первенствующем над любовью.

Да, к грозному, но изнемогшему в своей грозе пророку пришел на Хориве Другой, Грядущий в веках, Кроткий и Смиренный сердцем, о Нем сказано: «Отрок мой, Которого Я избрал, Возлюбленный Мой, Которому благоволит душа Моя... Трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит... И на имя Его будут уповать народы» (Мф.12:18–21; Ис.42:1–4).

Но утешение не было полным. Как отдаленные раскаты пролетевшей бури, перекликались в душе отзвуки уходящего из сердца отчаяния.

«Услышав сие, Илия закрыл лице свое милотью своею, и вышел, и стал у входа в пещеру. И был к нему голос, и сказал ему: что ты здесь, Илия? Он сказал: возревновал я о Господе, Боге Саваофе; ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили жертвенники Твои, и пророков Твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут, чтобы отнять ее» (3Цар.19:13–14).

И другое утешение дает Илии Господь, более человеческое утешение. Он посылает Илию помазать на царство другого царя и вместо себя дать народу другого пророка.

И открывает Господь Илии тайну: не все склонили свои головы перед Ваалом, есть другие, непокорные, помнящие о Боге Живом.

«Я оставил между израильтянами семь тысяч (мужей); всех сих колена не преклонялись пред Ваалом, и всех сих уста не лобызали его» (3Цар.19:18).

В дни самых тяжелых испытаний и самого тяжелого богоотступничества не должны ли мы вспомнить об этих семи тысячах? Когда нам кажется, что все изменили и что мы бесконечно одиноки в своей вере и в своем поклонении, должны мы ведать и помнить, что есть другие, неведомые нам, не преклонившиеся перед Ваалом, не лобызавшие его, берегущие свои светильники, служащие истинной святыне.

Слова, сказанные на Хориве, учат нас.

Ведь Хорив, как Кармил, не только историческое событие, поворотный миг на путях Богоискания человечества, это ступень восхождения, через которую возносится к Божественным обителям всякий дух, восходящий горе!

И вот Илия идет, чтобы по слову Господню помазать другого в пророки вместо себя.

Тот, кто будет пророком, его преемником, теперь земледелец.

Это – Елисей, сын Сафатов.

Илия подошел к нему, «когда он орал; двенадцать пар (волов) было у него, и сам он был при двенадцатой. Илия, проходя мимо него, бросил на него милоть свою» (3Цар.19:19).

Ту милоть, которой закрывал Илия свое лицо в часы Богоявлений, ее бросил он на Елисея.

И Божественный порыв, неудержимый, огнепалящий, влекущий с несказанной силой на путь нового служения, пробудился в душе того, кто еще миг назад спокойно водил своих волов от межи к меже.

«И оставил (Елисей) волов, и побежал за Илиею, и сказал: позволь мне поцеловать отца моего и мать мою, и я пойду за тобою. Он сказал ему: пойди и приходи назад; ибо что сделал я тебе? Он, отойдя от него, взял пару волов и заколол их и, зажегши плуг волов, изжарил мясо их, и роздал людям, и они ели. А сам встал, и пошел за Илиею, и стал служить ему» (3Цар.19:20–21).

Ничего не сделал Илия Елисею. Только милоть свою набросил на него. Но старого Елисея уже нет. Старое уже сожжено. Старое он расточил, чтобы собрать новое, чтобы служением пророку Божию приготовить себя к служению Богу, к видениям, к откровениям, к пророчеству...

Усталый Илия скоро отдохнет в Божественных обителях. У него есть преемник.

VI

Тайна подлинно великого в том, что оно одинаково велико и в великом, и в малом.

Поэт, вдохновленный свыше, облекает в красоту, возводит к пределу совершенства не только то, что поражает нас своей грандиозностью, но и самое маленькое, то, что кажется ничтожным и не стоящим внимания не научившемуся видеть взору.

Этот листок, что засох и свалился,

Золотом вечным горит в песнопенье...

У Пушкина, наряду с его большими романами, поэмами, трагедиями, знаем мы так называемые «маленькие трагедии», написанные им когда-то на отдыхе, в деревне... «Каменный гость», «Пир во время чумы», «Моцарт и Сальери»... Но разве каждая из этих «маленьких» трагедий не хранит в себе целый мир и разве не говорит она о величии поэта не менее внятно, чем его «большие» творения?

И святой не только там, на недоступных для нас, простых смертных, вершинах сияет своей святостью, не только в великих подвигах являет ее миру. Серая, обыкновенная жизнь, томящая нас своим однозвучным шумом, загорается от его касаний, открывает под его ласковыми взорами скрытую от нас осиянную глубину.

Жития святых – это не только повествования о великих подвигах, это рассказы и о самом простом, ласковом, трогательно-нежном и вместе ослепительно светлом и непорочно-святом и чистом.

Иоанн Златоуст – святой великий, подлинно великий, величайший, быть может, один из самых великих служителей и пророков Нового Завета. Это человек, перед которым стояла задача, необъятная в своей грандиозности. При мысли об этой задаче становится страшно и захватывает дух. Мир, только что внешне покорившийся Единому Богу, по-прежнему продолжающий служить иным богам и кумирам, хотел он въявь и воистину пленить, очаровать образом Единого Учителя так, чтобы не ложны были слова – «едино стадо и Един Пастырь», «Альфа и Омега», «Первый и Последний».

Евангелие, которым люди хотели только любоваться как прекрасной, но неисполнимой мечтой, хотел он сделать законом жизни, воплотить в полноте его совершенства, во всем его не знающем уступок безумии.

В своем служении Иоанн колебал престолы, приводил в движение народные множества, царства, церкви.

И вот в жизнеописании Иоанна Златоуста встречаемся мы с таким фактом. В Константинополе у одного диакона был служка-мальчик. За какое-то ослушание рассерженный диакон избил своего служку.

Казалось, это «маленькое событие» должно пройти незамеченным. Кому и какое дело до слез и обиды мальчика-служки?

И однако Иоанн Златоуст тогда архиепископ Константинополя, несмотря на множество своих обязанностей и величие своих дел, увидел с высоты своего престола несправедливость, и обиду, и детские слезы.

Диакон был изгнан им из клира. И когда потом лжесобор врагов великого святителя собирал против него клеветы и ложные обвинения, вспомнили и об этом деле и строгость, высказанную им по отношению к диакону, поставили ему в число обвинений.

И я не знаю, был бы образ вселенского учителя так обаятельно, волнующе прекрасен, если бы не было в его жизни этого события с мальчиком, этой черточки, довершающей его красоту.

И мученический венок, сплетенный ему обвинительным актом, был бы он так совершенен, если бы в числе других громадных обвинений не была ему засчитана и эта «маленькая вина»?

Бог наш не только Тот, Кто направляет путь миров и вселенной к неведомой нам цели, но и Тот, Кто видит нашу маленькую жизнь, помогает в нашей маленькой человеческой скорби, не оставляет без внимания маленькой несправедливости, растлевающей наше бытие, и от единого Его дуновения то, что было маленьким, становится неизреченно великим и чудесным.

И божественность Библии в том открывается миру, что в ней рядом с повествованиями о мировых событиях и чудесах есть свои «маленькие трагедии», рассказы о делах обыкновенной человеческой жизни, и в этих рассказах отражается мир Божий, как солнце в прозрачной утренней росинке.

Библия как сад, где рядом с громадой редко цветущей магнолии благоухают маленькие, но не менее прекрасные цветы и соцветия.

Так и в рассказе об Илии пророке. После Кармила, после Хорива читаем мы в Библии о винограднике Навуфея. Навуфей был израильтянин, самый обыкновенный бедный еврей.

«И было после сих происшествий, – рассказывает Библия, – у Навуфея, изреелитянина, в Изрееле был виноградник подле дворца Ахава, царя Самарийского» (3Цар.21:1).

В этом-то и было несчастие Навуфея, что его виноградник был подле царского дворца и что он понравился царю.

«И сказал Ахав Навуфею, говоря: отдай мне свой виноградник; из него будет у меня овощной сад; ибо он близко к моему дому; а вместо него я дам тебе виноградник лучше этого, или, если угодно тебе, дам тебе серебра, сколько он стоит» (3Цар.21:2).

История Навуфея, хорошо знакомая нам история...

Вы, конечно, помните чеховский «Вишневый сад». Придут богатые сильные люди без «сентиментальных поэтических предрассудков», придут и вырвут с корнями то, что насаждали когда-то с любовью руки давно умерших, и точно второю смертию снова умрет еще живая частица души отшедших, и куда-то в холодное пустое небытие отлетят светлые воспоминания детства, и вместо виноградных лоз, весной благоухающих ароматом цветов, а осенью гнущихся от тяжелых гроздий, вырастет «овощной сад».

Для Навуфея его виноградник не просто «вишневый сад», родовое наследство, трепещущее воспоминаниями детства, для него это место святое, источающее каждый год священную влагу.

Нет, Навуфей не отдаст своего виноградника ни за какое серебро, хотя бы его просил об этом даже царь.

И Навуфей сказал Ахаву: «Сохрани меня Господь, чтобы я отдал тебе наследство отцов моих!»

«И пришел Ахав домой встревоженный и огорченный тем словом, которое сказал ему Навуфей Изреелитянин, говоря: не отдам тебе наследства отцов моих. И лег на постель свою, и отворотил лице свое, и хлеба не ел» (3Цар.21:3–4).

Ахав смутился. Он не посмел открыто насильнически, беззаконно нарушить права своего подданного.

Но за Ахавом стоит Иезавель. Снова выступает она в библейском рассказе, темная, как ночь, коварная, как злой дух.

«И вошла к нему жена его Иезавель, и сказала ему: отчего встревожен дух твой, что ты и хлеба не ешь?» (3Цар.21:5).

И Ахав рассказал ей о Навуфее и о всем, что случилось между ними.

Иезавель не привыкла уступать, отказываться от исполнения своих желаний. Царская власть казалась ей прежде всего правом необузданно и ненаказуемо исполнять все свои похоти и вожделения. И несовместимым с достоинством царя казалось ей уступить правам какого-то ничтожного еврея. Ведь она был дочь Ефваала, царя Сидонского, и евреи казались ей народом чужим и презренным.

«И сказала ему Иезавель, жена его: что за царство было бы в Израиле, если бы ты так поступал? Встань, ешь хлеб, и будь спокоен; я доставлю тебе виноградник Навуфея Изреелитянина. И написала она от имени Ахава письма, и запечатала их его печатью, и послала эти письма к старейшинам и знатным в его городе, живущим с Навуфеем. В письмах она писала так: объявите пост и посадите Навуфея на первое место в народе; и против него посадите двух негодных людей, которые свидетельствовали бы на него и сказали: «ты хулил Бога и царя», и потом выведите его и побейте его камнями, чтобы он умер» (3Цар.21:7–10).

И конечно, все случилось так, как писала Иезавель. Так было и так будет. Не для того ли и существуют слабые, чтобы сильные могли властвовать над ними, насиловать и убивать?

«Объявили пост, и посадили Навуфея во главе народа. И выступили два негодных человека, и сели против него, и свидетельствовали на него эти недобрые люди перед народом, и говорили: Навуфей хулил Бога и царя. И вывели его за город, и побили его камнями, и он умер» (3Цар. 21:12–13).

Навуфея убили. Умер Навуфей. Там, за чертой города, побили его камнями за бунт и богохульство. Больше никогда не увидать Навуфею своего виноградника, не наслаждаться ни сладким вином, ни пьянящим благоуханием.

«И послали к Иезавели сказать: Навуфей побит камнями и умер. Услышав, что Навуфей побит камнями и умер, Иезавель сказала Ахаву: встань, возьми во владение виноградник Навуфея Изреелитянина, который не хотел отдать тебе за серебро; ибо Навуфея нет в живых, он умер» (3Цар. 21:14,15).

Когда Ахав услышал, что Навуфей был убит, он разодрал свои одежды и надел вретище. Так думал он смыть брызги крови убитого еврея, попавшие на него. Но он не стал расспрашивать и узнавать о подробностях смерти Навуфея. Мертвым нечего делать в царстве живых, и не для того убивают, чтобы убитые мешали после убийцам.

Ахав отдал тени убитого Навуфея все, что ей принадлежало. Теперь о Навуфее можно и забыть. Теперь Ахав пойдет любоваться своим новым виноградником, пока он еще не обратил его в овощной сад.

Но если на земле царствует Ахав и владычествует Иезавель, то там, в небесах, есть Другой Владыка. Зорко и неотступно смотрит на землю Всевидящее Око, и не утаятся от Его неустанно бдящего взора темные человеческие дела, творимые под покровом тьмы.

Большое и малое взвешивается на точных весах Вечности, и не ложен Голос, изрекающий последний приговор.

И если цари угнетают, совершают насилия и убийства, то всегда противостоят им пророки, вещающие Божественную правду, одинаково о самом большом и о самом малом.

Если есть Давид, отнимающий у Урии его единственное, его последнее сокровище, его жену, то ведь есть и Нафан.

И если живут и действуют Ахав и Иезавель, то живет и Илия Фесвитянин из жителей Галаадских, пророк Божий.

«И было слово Господне к Илии Фесвитянину: встань, пойди навстречу Ахаву, царю Израильскому, который в Самарии; вот, он теперь в винограднике Навуфея, куда пришел, чтобы взять его во владение; и скажи ему: «так говорит Господь: ты убил, и еще вступаешь в наследство?» и скажи ему: «так говорит Господь: на том месте, где псы лизали кровь Навуфея, псы будут лизать и твою кровь» (3Цар.21:17–19).

Говорят, нет ничего прекраснее виноградника в тихий вечерний час. Солнце, точно само, утомленное палящим южным днем, медленно падает там, на западе, и последние закатные лучи трепетно неуловимыми волнами золотят зеленеющие лозы... А цветы благоухают, и пьянят, и ласкают, и нежат своим ароматом, и чистым, и сладостным.

В прозрачный вечерний час бродит Ахав по тропинкам виноградника Навуфея. И отдыхает, и наслаждается в спокойной тишине.

Но что это? Как темная ночная тень, вырос там на конце тропинки из залитой солнцем земли грозный призрак.

По-прежнему развевается милоть. Покрытое волосами тело кажется еще более изможденным, и глаза, как всегда, горят и светят нездешним огнем и светом, и нет, кажется, для них ничего сокровенного.

И вдруг в задумчивой тишине виноградника в отвратительной и ужасающей наготе открылось Ахаву содеянное им кровавое дело.

Искаженные наслаждением лица мучителей... Глухие удары летящих по воздуху камней... Последние стоны умирающего и безобразная масса костей и окровавленного мяса, час назад бывшая телом человека...

И совесть, которую нельзя убить, как Навуфея, там, в образе этого покрытого милотью человека, точно застывшего в лучах солнца у края виноградника...

И страшная неотвратимость Божественной кары...

«И сказал Ахав Илии: нашел ты меня, враг мой! Он сказал: нашел; ибо ты предался тому, чтобы делать неугодное пред очами Господа и (раздражать Его). (Так говорит Господь): вот, Я наведу на тебя беды, и вымету за тобою... за оскорбление, которым ты раздражил Меня и ввел Израиля в грех. Также и о Иезавели сказал Господь: псы съедят Иезавель за стеною Изрееля... Не было еще такого, как Ахав, который предался бы тому, чтобы делать неугодное пред очами Господа, к чему подущала его жена его Иезавель. Он поступал весьма гнусно, последуя идолам, как делали Аморреи, которых Господь прогнал от лица сынов Израилевых. Выслушав все слова сии, Ахав (умилился пред Господом, ходил и плакал) разодрал одежды свои и возложил на тело свое вретище, и постился, и спал во вретище, и ходил печально. И было слово Господне к Илии Фесвитянину (об Ахаве), и сказал Господь: видишь, как смирился предо Мною Ахав? За то, что он смирился предо Мною, Я не наведу бед в его дни» (3Цар.21:20–29). Так совершилось, так закончилась последняя борьба Илии с Ахавом и Иезавелью. Если там, на Кармиле, Ахав поражен был точно высшей силой огнепалящего чуда, то здесь, в винограднике Навуфея, голос Божественной правды проник в самую глубину его сердца, и все существо его затрепетало от новой, неведомой раньше муки – раскаяния о темном и преступном прошлом.

И как там, у Кармила, с небесных высот бурным потоком хлынули животворящие струи дождя, так здесь, быть может в первый раз в жизни, потекли по липу его слезы и смыли кровь Навуфея, побитого камнями.

Да, это была победа Бога над тайной пучиной человеческого сердца, совершенная Им через избранника Его Илию Фесвитянина пророка.

VII

Илия шел с Елисеем из Галгала. Это было на заре, но уже на предвечерней, закатной поре его служения. К концу склонялась жизнь, наполненная чудес и созерцаний.

И точно самый воздух был напоен какими-то сладостными, несбыточными предчувствиями.

В вихре Господь восхотел вознести Илию на небо (4Цар.2:1).

И как тогда к Хориву, так теперь к другому освященному Божественным касанием месту, к Вефилю, где струилась когда-то с неба Божественная лестница Иакова, спешит Илия. И как тогда, в таинственный миг Богоявления наедине хочет быть Илия с чаемым чудом.

«И сказал Илия Елисею: останься здесь, ибо Господь посылает меня в Вефиль» (4Цар.2:2).

Трепетным ожиданием насыщен, кажется, самый воздух. Но молчание предварит грядущую радость свершений... О каких-то неведомых «сынах пророков» из Вефиля говорит Библия. Они тоже ждали, извещенные, быть может, каким-то Божественным знамением.

«И вышли сыны пророков, которые в Вефиле, к Елисею, и сказали ему: знаешь ли, что сегодня Господь вознесет господина твоего над главою твоею? Он сказал: я также знаю, молчите» (4Цар.2:3).

Из Вефиля к Иерихону идет Илия, и там опять вопрошают «сыны пророков». И опять молчание хранят врата тайны.

И в третий, последний раз хочет Илия отстранить Елисея, как бы боясь, что грядущее будет слишком, до нестерпимости, ярким для не окрепшей еще в пророчествованиях и не искусившейся в созерцаниях души юноши.

«И сказал ему Илия: останься здесь, ибо Господь посылает меня к Иордану. И сказал он: жив Господь и жива душа твоя! не оставлю тебя. И пошли оба» (4Цар.2:6).

И час чуда настал.

«Пятьдесят человек из сынов пророческих пошли и стали вдали напротив их, а они оба стояли у Иордана» (4Цар.2:7).

И милотью рассек Илия иорданские струи и, как посуху, перешел с Елисеем по обнаженному дну

И стояли они вдвоем на другом берегу в нарастающей буре ожидания.

И как последний и совершенный дар, как награду за неотступность в горнем устремлении обещает Илия Елисею даровать все, чего только он ни попросит, если только увидит последнюю тайну его восхождения.

И не малого просит Елисей: «Дух, который в тебе, пусть будет на мне вдвойне».

И обещает Илия.

И в странно трепетной беседе дальше идут двое.

«Когда они шли и дорогою разговаривали, вдруг явилась колесница огненная и кони огненные, и разлучили их обоих, и вознесся Илия в вихре на небо» (4Цар.2:11).

А Елисей, сразу ставший одиноким, к небу простер свои руки. «Елисей же смотрел и воскликнул: отец мой, отец мой, колесница Израиля и конница его! И не видел его более. И схватил он одежды свои, и разодрал их на две части» (4Цар.2:12).

Куда вознесся Илия? В чем тайна его восхождения? Конечно, восхождение это – не полная победа... Оно не предвосхищает, но лишь предваряет и предобразует то, что однажды совершил Единый Воскресший.

«В доме Отца Моего обителей много» (Ин.14:2). Тайна окружает нас отовсюду, и неисчислимое множество миров и сфер теснит и обволакивает то маленькое, что называем мы миром.

И грани, которые кажутся нам непоколебимо недвижными, первым и последним пределом не только воспринимаемого, но и действительного, для того, кто хоть раз воочию увидел Бога, разламывают они свои цепи и разрушают свой плен.

В горние, неведомые нам сферы, в неведомые планы бытия взят был Илия от земли.

Оставшиеся на земле думали еще о том, чтобы найти его труп. Им казалось, что как раньше не раз, так и теперь он будет перенесен в другое место. И если это последнее чудо пророка, то они обретут где-нибудь в горных высях его мертвое тело.

Только Елисей один ведал, что нераскрываема для человеческих очей совершенная тайна чуда.

«Сыны пророков» вышли навстречу Елисею, «поклонились ему до земли и сказали ему: вот, есть у нас, рабов твоих, человек пятьдесят, люди сильные; пусть бы они пошли и поискали господина твоего; может быть, унес его Дух Господень, и поверг его на одной из гор, или на одной из долин. Он же сказал: не посылайте. Но они приступали к нему долго, так что наскучили ему, и он сказал: пошлите. И послали пятьдесят человек, и искали три дня, и не нашли его. И возвратились к нему, между тем как он оставался в Иерихоне, и сказал им: не говорил ли я вам: «не ходите»?» (4Цар. 2:15–18).

Так в последней тайне, в огненном пылающем вихре – сплошное чудо жизни пророка.

И разве сам он не был пылающим пламенным чудом Божественного огня, в огне живущим и в огне чудотворящим?

Со страниц Божественной Книги, повествующей нам об Илии, смотрит на нас сама Вечность.

Илия Фесвитянин – вечный спутник человечества, близкий всем векам и народам. Его муки и его трагедии, таящиеся в простых, как складки его милоти, словах рассказа, эти неизменные прообразы тех неизбежных скорбей и мук, глубинам которых сопричащается всякий действительно взыскующий невидимого града.

И его чудеса не просто необычайные события далекого прошлого, это ступени восхождения для всех влекшихся к вратам Вечности, снопы света, брошенные оттуда в нашу жизнь, отброшенную от подлинной Горней Правды.

Его образ и его жизнь, кажущиеся нам такими необычайными и далекими своей необычайностью, становятся бесконечно близкими, нужными, отвечают на самые затаенные порывы нашего сердца, если только мы сами, через покров чуда, проникнем в их сокровенную глубину.

Образ Илии пророка в сердце Израиля запечатлен в веках.

И отдаленный от Илии столетиями другой учитель Израиля, Иисус, сын Сирахов, в своей книге «Премудрость» сложил ему гимн, свидетельствующий о потрясающей силе впечатления, произведенного его явлением на Израиля и на мир.

«И восстал Илия пророк, как огонь, и слово его горело, как светильник. Он навел на их голод, и ревностью своею умалил число их; словом Господним он заключил небо, и три раза низводил огонь. Как прославился ты, Илия, чудесами твоими, и кто может сравниться с тобою во славе! Ты воздвиг мертвого от смерти и из ада словом Всевышнего; ты низводил в погибель царей и знатных с ложа их; ты слышал на Синае обличение на них и на Хориве суды мщения; ты помазал царей на воздаяние и пророков – в преемники себе; ты восхищен был огненным вихрем на колеснице с огненными конями; ты предназначен был на обличения в свои времена, чтобы утишить гнев, прежде нежели обратится он в ярость, обратить сердце отца к сыну и восстановить колена Иакова. Блаженны видевшие тебя и украшенные любовью, – ибо мы жизнью поживем» (Сир. 48:1–11).

Проповеди

Все проповеди приводятся по машинописным спискам, полученным П. Г. Проценко от О. В. Михеевой, духовной дочери о. Анатолия Жураковского.

Слово при отпевании Павла Ивановича Морозова, заслуженного профессора оперативной хирургии, сказанное в Софийском Соборе

Еще один ушел из поредевших рядов истинных служителей подлинного знания, тех, кто отдавал всю свою жизнь безраздельно и самоотверженно работе на благо ближних и дальних. Как мало остается их, этих служителей. Какое безлюдие, какая пустота кругом... И кто придет им на смену? Всюду воцаряется, торжествует какая-то тупость и самодовольное полузнание, наступают какие-то томительные сумерки просвещения. И самое страшное не то, что оскудевает научное знание, изживается в своем объеме, мельчает в своей глубине. Самое страшное – это надвигающееся банкротство нравственных начал, оскудение духа, крах души. Вместо высокого нравственного одушевления, самоотверженного энтузиазма, каким жили такие люди, как покойный, видим всюду торжество самых низменных, корыстных и пошлых жизненных интересов, нескрываемый, безудержный эгоизм.

Покойный дожил до 80 лет и до последних дней своей жизни сохранил он пламенный интерес к своему делу, желание еще и еще работать для блага ближних. Откуда же черпал он запасы жизненной творческой энергии, откуда у таких людей, как покойный, этот неоскудеваемый нравственный энтузиазм, неослабевающее горение духа? За два дня до его кончины я пришел к нему ночью от имени Церкви, и вместе со мною в его комнату вошел Христос. И на мой вопрос о его вере он, осенивши себя широким крестом, отвечал мне: «Верую и исповедую».

Не в этом ли главная тайна его души? «Верую и исповедую». Он имел все время дело с человеческим телом, изучая материю в ее явлениях и законах, но за оболочкой тела, за пеленой материи провидел он царство духа, мир неиссякаемых Божественных сил и оттуда, из этого мира черпал помощь, поддержку и свет. «Верую и исповедую». Вы, соблазненные вашим полузнанием, пытающиеся поставить ваш немощный рассудок на место мудрости тысячелетий, прислушайтесь к голосу, звучащему из гроба: верую и исповедую. Вы, сомневающиеся, колеблющиеся, стоящие на распутье, не знающие, в чем найти смысл жизни, точку опоры в страшной окружающей пустоте, вслушайтесь и вы в слова этого предсмертного завета: верую и исповедую. Такие люди, как покойный, учат не только со своих кафедр в аудиториях, они учат в жизни и самой жизнью. И сегодня он дает через меня как своего духовника последний урок своим ученикам и тем, кто захочет слушать. И в этом уроке таится самое главное, с чем он жил и что открыл у гроба. «Верую и исповедую». Унесем же с собой этот урок и свет, сохраним его в своей душе. Великая радость для нас, верующих, знать, что такие люди, как покойный, носители подлинной науки, бескорыстные в своем служении человечеству, – они с нами, в нашем уповании, в нашей вере. «Верую и исповедую». А о покойном будем молиться, чтобы было ему дано по его вере, чтобы та истина, с которой он соприкасался здесь в символах науки, открылась ему лицом к лицу в обителях Отца Небесного, чтобы дано было ему проникнуть к самому Первоисточнику того Добра, которое не уставал он искать на путях своей жизни.

Будем молиться и о себе, чтобы Божественный Хозяин выслал на Свою оскудевающую ниву работников, приносящих плод и возвращающих его Отцу жизни, Ему же слава и держава во веки веков. Аминь.

14 марта 1927 г.

В день памяти Свт. Иоанна Златоуста

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

«Величаем тя, святителю отче Иоанне Златоусте, и чтим святую память твою».

Святой, память которого мы поминаем сегодня, – великий святой Иоанн Златоуст. Он особенно близок нам. Не потому только он близок нам, что под сводами его святого храма мы, многие из нас, провели часы и дни, о которых мы никогда не забудем, дни, когда мы молились вместе нашему великому Святителю. Не потому только так особенно дорог нам он и его страдальческий трудный путь, так особенно понятен он нам, так особенно ранит наше сердце. Он близок нам всем своим служением, всем своим устремлением, всем своим горением, всем тем, чем он жил и ради чего он умер. Его жизнь, его мысли, его подвиги были устремлены на то, что так нас всех мучает, что нас волнует, на разрешение того, что мы должны разрешить, чтобы жить.

Великий святой Иоанн Златоуст был не просто верующим человеком. Он был хоругвеносцем веры, знаменосцем ее. Он нес знамя, и на этом знамени были начертаны слова о верности Христу и Его святому Евангелию – воистину в истории Церкви со времен апостольских не было и, быть может, никогда более не будет так возлюбившего Евангелие, более горевшего этой любовью, чем великий святой Иоанн Златоуст. И даже теперь путь к святому Евангелию легче через духовный опыт, через творения святого Иоанна Златоуста.

Евангелие – страшная книга. Творения дерзновеннейших мечтателей, дерзновеннейших учителей человечества, самых великих утопистов – они кажутся наивными и немощными перед одной страницей Нагорной проповеди. Евангелие – страшная книга. «Оставь отца и мать, не заботься о завтрашнем дне, будь как птицы, как полевые лилии, будь как солнце, не различающее добрых и злых. Возненавидь самую жизнь и иди за Мной... Никого не называй учителем, кроме Меня, никого не называй отцом, кроме Бога, и иди за Мной... Тебя будут гнать, тебя будут преследовать, тебя поведут на судилище, тебя убьют, но ты иди, иди на гонения, на преследования – иди за Мной...» Эти слова написаны в Евангелии. Это Евангелие говорит нам эти страшные слова. И этими словами оно, братья и сестры, потрясло мир.

Когда эти слова прозвучали над миром, мир разделился надвое. Одни пошли за Ним, куда бы Он ни пошел. Но их было немного. А другие (и это – мы все) – отступили от Него. Но одни отступили явно, они явно сказали, что Он был лжецом, что Он не был Богом, они подняли знамя борьбы против Него – это Его явные враги. Другие же отступили от Него с великим лукавством. Они назвали Его Богом и Его Книгу – Божественной. Эту Книгу они облачили в дорогие одежды и положили на своих престолах. Перед этой Книгой они склоняют свои колени, но в глубине души своей они не верят этой Книге. Они между этой Книгой и своей жизнью воздвигли непроницаемую стену. Они думают – и это не они, а мы, – и мы думаем, что эта Книга – преувеличение, что в нашей жизни ее заветов выполнить до конца нельзя. Надо сначала острие евангельского меча, этого страшного обоюдоострого меча, притупить, чтобы мы могли принять его.

И вот, братья и сестры, веками мы притупляем этот меч, веками мы изобретаем, создаем разные уловки, мы веками научились думать, что Евангелие только для тех, кто ушел из мира, – для отшельников, для аскетов и монахов; а для нас Евангелие – слишком строгая, слишком страшная книга. Но вот святой Иоанн Златоуст, которого мы сегодня величали, служит нам живым укором, ибо он не был отшельником или, вернее, был, но оставил путь отшельника для мира; он вернулся из отшельничества в мир, чтобы в мире исполнить заповеди Божьи.

Он был уверен и всей жизнью своей свидетельствовал о том, что эти заповеди не только для отшельников, для монахов, а что они и для мира. Он доказал это, и в этом смысл всего его учения, его жизни и его смерти. Он болел одной болью, болью о том, что люди не идут за Христом, не только те не идут, которые открыто отрекаются от Него, но не идут и те, которые называют себя верующими. Если бы, говорил он, кто-нибудь пришел в наш мир, узнал бы учение Христа, и узнал бы нашу жизнь, и сравнил бы эту жизнь и Его учение, то он бы счел нас не христианами, а самыми жестокими врагами Христа, потому что наш путь не с Ним, а против Него. «Мы, – говорил он, – мы умертвили Его тело».

Когда в прошлом столетии Достоевский сказал, что наша Церковь находится в параличе, многие испугались, но они не знали, что полторы тысячи лет тому назад Златоуст сказал более страшные слова: «Мы сделали Его тело мертвым». Страшно это говорить, но еще страшнее сознавать и видеть. Но, братья, он утверждал, что эта измена Его духу, что это отступление вовсе не закон. «Нет, – говорил он, – исполнить Его заповеди можно и нужно. Христос не заповедал нам ничего невозможного, ничего неосуществимого. Если бы Он заповедал нам переставлять горы, перелетать через моря, если бы Он заповедал что-нибудь противоестественное, сказал: люди, любите зверей, диких зверей, – тогда Его заповеди, может быть, были бы неосуществимы. Но он не заповедал этого. Он заповедал простое и легкое: «Любите друг друга». Воистину это закон жизни, и по этому закону можно и должно жить...

И вот, братья и сестры, святой Иоанн Златоуст начинает творить свое служение во имя Распятого и творит его с той целью, чтобы уверить людей, что по закону евангельскому можно жить, можно, и нужно, и легко.

Он выступил на служение в то время, когда языческий мир просыпался от долгого сна и во сне язычества еще грезил по-язычески. Эти грезы проявились и в философии, и в жизни, и с ними боролась тогда Церковь. Одни боролись с ересями на почве умозрений, а другие, и среди них первый Иоанн Златоуст, хотели прежде всего обратить ко Христу сердца и жизнь верных. Мы видим, как в Антиохии он пасет свою паству и требует от нее верности Евангелию. Затем в Константинополе он устремляет свои взоры уже на всю вселенную.

Когда на заре Возрождения итальянский монах Савонарола хотел во Флоренции устроить республику Христа, он внешне подошел к осуществлению этой задачи, и из его попытки не вышло ничего поучительного; про Златоуста можно сказать, что весь мир хотел он сделать царством Христа, где бы святое Евангелие было единственным законом жизни. Он требовал низложения всего того, что делало жизнь тяжкой. Он говорил: «Все верующие, принесите свои имущества к ногам церковным, мы распределим их справедливо, и тогда мы Небо сведем на землю». Это его слова.

Когда ему возражали, что есть неверующие, что есть язычники, которые не пойдут за ними, он говорил, что этих неверующих мы должны обратить к подвигам жизни. «Если, – говорил Он, – мы будем жить так, как жили христиане в Иерусалиме, тогда весь мир обратится и падет к ногам Распятого». Он хотел расширить, раздвинуть стены храма на весь мир. Он говорил, что жертвенник, алтарь и престол не только в храме, но в сердце каждого из нас – Жертвенник, который мы можем всюду воздвигнуть и там приносить живые жертвы Богу; и не только жертвенником является сердце каждого из нас, но каждый наш ближний – тоже жертвенник. Вся наша жизнь – личная и общественная, наше личное служение и общение с ближними, – все должно сделаться богослужением единому Спасителю. «Тогда, братья, мы сведем Небо на землю, тогда воцарится Христос, и Евангелие станет законом».

Так учил и думал святитель, но жизнь наносила тяжелые удары и испытания его вере, его надежде. То его не понимали, когда он проповедовал, то богатые восставали на него, потому что он хотел лишить их богатства, власти считали его бунтовщиком, священники и епископы сочли его опасным мечтателем. Верующие, которые и слушали его и как будто любили, – на самом деле не понимали его, не понимали тайны его служения, его жизни. Когда он горел перед ними, как свеча, открывал им свое сердце, они ему аплодировали, как артисту. Это непонимание становилось все более жгучим. Но Златоуст сам говорил о себе: «Я утвердил ноги свои на камне».

И вот мы видим: одна ссылка, скорое возвращение из нее, затем другая ссылка, наконец, многострадальный последний путь – третья ссылка на смерть; одинокая смерть в пути. Но последние его слова – слова хвалы: «Слава Богу за все».

Да, он утвердил ноги свои на камне, он мог сказать вместе с апостолом Павлом: «Я знаю, в Кого я уверовал». Когда его лучший друг диаконисса Олимпиада писала ему в ссылку послания, полные отчаяния, когда она ему – этому страдальцу и мученику – говорила, что не может долее терпеть, – он не падал духом от этого малодушия, он взирал на распятого Бога и знал, что если Распятый воскрес, то воскреснем и мы; те, которые распинаются с Ним, с Ним и воскреснут. Здесь или там, в этом ли мире или за его пределами, но Святыня восторжествует, закон ангельский станет законом жизни, и Христос воцарится в Своей Церкви. И тогда, братья и сестры, тогда Он Сам снимет венец терновый с чела Церкви – своей многострадальной Невесты, убелит Ее одежды и облечет Ее в ризы славы.

Так веровал Златоуст и в этой вере умер. Сегодня, братья, мы почитаем его память. Образ его – великая помощь и великое утешение нам – слабым и немощным. Великое утешение, но и укор, и призыв. «Величаем», – поем мы. Но если «величаем», то значит, и становимся под его знамя, а на этом знамени – верность Христу и Евангелию, верность до самой смерти. Если величаем, если становимся под его знамя, то его путь должен стать нашим путем, его горение – нашим горением и его страдания – нашими страданиями.

И вот, братья и сестры, сегодня, в этот праздник, в день этого торжества мы не только получаем утешение, но мы и даем обет, потому что каждое слово, которое мы повторяем в церковном богослужении, – это великая помощь, великое утешение, но всегда и обет.

«Величаем тя, святителю отче Иоанне Златоусте, и чтим святую память твою, ты бо молиши за нас Христа Бога нашего».

27 января 1925 г.

Об иконе Божией Матери

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня святая Церковь празднует в честь иконы Матери Божией, Единой Чистой и Благословенной. Ничто, кажется, не вызывает в сердце неверующего большего озлобления и ненависти, чем икона. Неверующий человек относится к святой иконе не только невнимательно и небрежно, а с ненавистью и злобой. Он старается икону оскорбить и осквернить. И это понятно, так как дух злобы и неверия, который всегда владеет сердцем неверующего, побуждает его ко всяким оскорблениям святыни. Он не может выносить святую икону, потому что она пробуждает его совесть, пробуждает у него память о Боге, которую неверующий человек хочет в себе усыпить и окончательно уничтожить.

Напротив, для верующего человека икона является великой драгоценностью, и когда он не видит ее, его душу охватывает беспокойство и ему кажется, что нет у него самого главного и самого важного. И напрасно лгут неверующие, отступившие от Церкви, говоря, что, почитая святые иконы, мы воздаем поклонение дереву. Конечно, мы не настолько наивны, чтобы не отличать Того, Кто изображен на иконе, от самой иконы. Когда мы почитаем иконы, мы, конечно, почитаем не краски, не дерево, на котором написана святая икона, а мы почитаем то, что на ней изображено. Мы почитаем иконы Пресвятой Богородицы, но воздаем хваление Самой Пречистой, мы, почитая иконы Спасителя, воздаем хваление Ему Самому. Подумаем о том, какое значение в нашей обычной жизни имеет икона. Вот вы встаете утром и начинаете ваш обычный день. Начинаются ваши повседневные мелкие заботы, которые отвлекают ваши мысли от всего Горнего, от всего Небесного. К этим заботам примешивается и грехопадение, и страсти, и озлобление, а там, где грех, где злоба, там непременно и печаль, и тоска. Весь ваш день проходит в этом смятении, в этом кружении помыслов, в этом вихре страстей, в тоске, доходящей часто до отчаяния. Но вот среди этой суеты ваш взор упал на святую икону. Эта икона – немой, но живой свидетель вашей жизни, она страж нашей совести, который и днем и ночью сторожит нашу жизнь и напоминает нам о вечности. Вы взглянули на святую икону. О чем же говорит вам она? Она говорит о том, что святыня не там, не за облаками, не там где-то в горних высотах. Нет – Бог Святый здесь, в нашей маленькой комнатке, здесь Бог, здесь Ангелы, здесь Христос, здесь Царство Небесное. Святая икона говорит вам о том, что, после того как совершилось чудо Воплощения, Господь неотступно пребывает с человеком, потому что святая икона неразрывно связана с воплощением Бога Слова, потому что только после Боговоплощения открылась человеку возможность иконопочитания. И потому еще святые отцы неразрывно связывали догмат иконопочитания с догматом воплощения Бога Слова.

Святая икона говорит вам о вечности, о святыне, напоминает вам о ней среди нашей житейской повседневной суеты. И когда вы предаетесь грехам, святая икона, как совесть ваша, напоминает вам о чистоте, напоминает вам о Судьбе. Когда вас одолевают заботы, святая икона говорит вам о вечности, когда вы начинаете тосковать, когда сердце ваше охватывает смятение, святая икона зовет вас к радости и обещает утешение и надежду. Вот почему так дорога для верующего святая икона. Когда верующий зажигает лампадку или затепливает свечу перед иконой, то в это же самое время в душе его зажигается незримая лампада перед вечной незримой божественной святыней. И поэтому там, где вы видите холодное, равнодушное отношение к святой иконе, там, знайте, уже началось разложение религиозной жизни, там уже началось охлаждение. И напротив, там, где вы видите любовь к святой иконе, там ждите истинной любви к Господу Богу.

Сегодня святая Церковь почитает икону Божией Матери, именуемую Казанской. И тут снова возникают вопросы и сомнения – почему, в самом деле, святая Церковь почитает такое множество икон Матери Божией? Каждому из этих ликов, каждой иконе Церковь установила особое празднество. Если вы возьмете перечень икон Божией Матери и вдумаетесь в него, то вы будете поражены тем, что вы увидите. Вас поразит множество перечислений, название множества местностей, но вдумайтесь глубоко, и вы увидите, что это не сухой перечень, а живая летопись о милостях Матери Божией, о Ее непрестанных явлениях, о Ее неиссякающей любви к роду человеческому, потому что каждая икона Матери Божией неразрывно связана с каким-нибудь особым явлением милости Матери Божией к человечеству. Там Она явилась пастухам в ночном бору, и они видели Ее огненное сияние, видели следы Ее пречистых ног. Там Она явилась больному и подняла его с одра болезни, там Ее видел ребенок и свидетельствовал о Ней, там Она отвратила надвигающееся полчище врагов, там остановила эпидемию – всюду милость Ее, всюду Ее непрестающее милосердие. Множество икон в честь Матери Божией свидетельствует о милосердии, которое расточает Она по всей земле. Вот и здесь у нас в Киеве иконы Матери Божией, и там в Почаеве на отрогах Карпат – тоже Ее икона, в шумной Москве, в далекой Казани, во Владимире, в Смоленске, в каждом уголке земли вы найдете икону Матери Божией, и каждая эта икона есть живое свидетельство о чуде, о явленном милосердии Матери Божией к нам. В маленьком городке, затерянном в лесах, где я прожил полтора года, тоже была своя явленная икона Богоматери. И в этом городке, затерянном среди болот и лесов, и там была Она. Во имя Ее много веков тому назад был создан монастырь, и осенью, 1 августа, эта икона приносилась из монастыря в город. Много тысяч верующих стекалось на это празднество. Я видел там людей, говорящих на ином, непонятном, странном нам языке в странных белых одеждах – этих полудикарей, только что отошедших от язычества и пришедших издалека, чтобы встретить икону Божией Матери; и сердце каждого повторяло: «И откуду мне сие, да прииде Мати Господа моего ко мне» (Лк.1:43), потому что каждый чувствовал, что здесь, среди лесов, идет Она Сама, чтобы явить Свою милость к роду человеческому, чтобы показать, что и этого уголка Она не забыла и являет ему Свою любовь. Да разве это только в нашей стране? Если мы обратимся к другим странам, где мы видим разные обычаи, разные культуры, то и там всюду, в различных городах вы найдете алтари в честь Матери Божией и Ее иконы. Может быть, эти иконы написаны иначе, но и они говорят о Единой Чистой и Благословенной. Так, братья и сестры, до самого края земли пронеслось Ее имя, до самого края земли мы всюду находим свидетельства непрестающих чудес Ее милосердия, которые столько веков проливаются над холодным и равнодушным миром. Но, братья и сестры, это множество икон говорит нам не только о милосердии Матери Божией, они говорят, нам и о Ее сокровенных чаяниях, Ее жизни. «Тайн еси Богородица рай» – Она есть средоточие множества тайн, Она живой сад Божий. «Раем тайн» называет Ее святая Церковь, и эта тайна Матери Божией недоступна для нашего человеческого ума. Один богослов делает справедливое замечание о том, что если мы возьмем все догматическое богословие, то будем поражены тем, как мало там говорится о Богоматери. Мы, может быть, найдем там всего несколько страничек, посвященных Ей, в то время как святая Церковь не перестает славить Ее имя, а в жизни каждого верующего это имя занимает особое, несказанное, ни с чем не сравнимое место.

Итак, наш человеческий разум, наша мудрость не в силах проникнуть в тайну Богоматери. Если мы хотим открыть эту тайну, хотим найти откровение о Богоматери, то мы должны прежде всего обратиться к богослужебным гимнам, к молитвам, а потом и к святым иконам, так как они не только летопись о милосердии Богородицы, но это и живое откровение о тайнах Ее жизни. Самые изображения Богоматери очень различны, а особенно различны наименования, они отображают разные стороны тайн Богоневесты, тайн Приснодевы. Неизвестно, откуда эти наименования икон ведут свое начало, неизвестно, почему одна икона называется так, а другая иначе. Эти наименования рождены в недрах самого церковного сознания, поэтому они являются живым свидетельством многовекового опыта, и мы должны в них вслушиваться и стараться через них открыть тайну Матери Божией. Эти наименования не только созданы человеком, но они, несомненно, являются каким-то Божественным откровением. Вот, братья и сестры, мы с вами видим солнце, но человеческий взор не в состоянии вынести этого слишком яркого света. Мы не можем смотреть непосредственно на солнце, а оно бросает свои лучи на нашу землю, на наши земные деревья, на цветы, и мы ловим эти солнечные блики, мы радуемся им и в них ощущаем красоту и тепло солнечного света. Так, братья и сестры, и в духовной жизни – Божественный свет недоступен для наших очей. На древних лучших иконах все святые обычно изображаются разными цветами радуги, а Господь Иисус Христос изображается всегда в ровном белом сиянии. Это свидетельствует о том, что царственное сияние как бы раздробляется в святых. И вот в таком же Божественном, белом сиянии изображается на древних иконах и Божия Матерь. Она сияет Божественным светом, который недоступен для наших очей, мы можем видеть только отблеск, только блики, и эти отблески – это и есть иконы. Каждая икона, особенно явленная, прославленная Самою Божией Матерью, – это живой луч от Ее сияния, брошенный в нашу темную и серую жизнь. Поэтому, братья и сестры, так свойственно каждому из нас поклоняться иконам Божией Матери, поэтому Церковь празднует каждую икону отдельно и каждый раз как бы празднует отдельную тайну в этом ряде тайн Богородицы. Поэтому-то каждому из нас даже в своем киоте хочется иметь разные иконы: и «Нечаянную Радость», и «Казанскую», и «Всех скорбящих», и «Умиление», и «Взыскание погибших». И это понятно, потому что каждая икона говорит нам об особой тайне, каждая является особым откровением о Богоматери и каждое это откровение бесконечно нам дорого.

Первая тайна – это тайна девства Богоматери, потому что Ее девство – это воистину тайна. Девство Богоматери непостижимо для человеческого разума, непонятно, неестественно, о нем мы не можем размышлять, не можем его постигнуть. Оно особой благодатной природы. Поэтому у католиков даже учение о девстве Богоматери вылилось в особый догмат непорочного зачатия. Православная Церковь этого догмата не знает, но это не потому, что она меньше почитает Божию Матерь, а потому, что она не находит возможным входить в эту тайну, сокровенную от человека. Она перед лицом этой тайны закрывает свое лицо и в смирении преклоняется перед Ее непорочностью, перед чистотой Ее Приснодевства. И вот иконы дают нам живое свидетельство об этой тайне, они говорят о ней яснее, чем всякие богословские суждения. Но та икона, где Богоматерь изображена одна, без Младенца, там как-то особенно изображена тайна Ее непорочного девства. Вот икона «Умиление». Здесь Она склонилась одна, без Младенца, над Ней синее небо и в небе звезды. И совершенно ясно становится откровение этой иконы о Ее горней чистоте, о горней непорочности Девы. Недаром преподобный Серафим так любил эту икону и называл ее «Радостью всех радостей». Вот другая икона, на которой тоже Богоматерь. Одна – Калужская икона Богоматери, так называемая «Огневидная» икона, и другие, на которых хотя и изображена Богородица с Младенцем, но самое название их прежде всего говорит о Ее Приснодевстве. Вот «Благоуханный Цвет» – Пресвятая Богородица протягивает Младенцу цветок. Смысл этой иконы в том, что вся наша жизнь полна зловонной греховности, а истинное благоухание там, где чистота и непорочность. Ни о ком нельзя с таким правом сказать – благоухающая, как о Пресвятой Богородице. На нашей темной земле произрастают сорные растения, и даже каждый цветок отравлен каким-нибудь ядовитым соком. Только один Благоуханный Цветок произрос среди этих терний – это Пресвятая Богородица. Она не только Благоуханный Цвет – Она «Неувядаемый Цвет», как говорит другая икона, потому что Ее девство – залог Воскресения, победы над смертью.

Вот иконы, которые свидетельствуют о Ее отношении к Духу Святому: «Благодатная Живодательница», приявшая Жизнь Самого Бога. Вот еще иконы, которые свидетельствуют о тайне Ее Приснодевства и вместе с тем о Ее уневещивании Богу. Вот иконы, которые свидетельствуют о тайне Боговоплощения, о тайне, через которую Матерь Божия явила миру воплощение Слова. Это иконы, изображающие Богородицу с Младенцем. Вот икона «Знамение» – Богоматерь изображена с руками, поднятыми кверху, а в лоне Ее Младенец. Эта икона говорит о воплощении Господа нашего через Матерь Божию. Вот икона «Неопалимая Купина». Здесь ветхозаветный символ неопалимой купины сплетается с апокалиптическим символом – Жены, Облеченной в солнце. Но, братья и сестры, я не знаю ни одной иконы, которая бы глубже говорила о Боговоплощении, чем одна икона, именуемая «Всевидящее Око Божие». Эта древняя икона находится на хранении в Академии художеств, и она так глубока по своему содержанию, что мы не можем пройти мимо нее. Эта икона кажется с первого взгляда совершенно непонятной, и ее трудно себе представить, не видя ее. Она представляет собою несколько концентрических кругов; в середине круга – Богомладенец, в следующем круге расположены два ока – одно справа, другое слева. Далее третий круг, как бы сотканный из лучей, и в этом круге под Богомладенцем – Богоматерь. Четвертый круг – небо, усеянное звездами, и в нем архангелы. С боков находятся апокалиптические животные, символизирующие собой евангелистов. А вверху над Богоматерью изображен Бог Отец, и от Него на Богоматерь сходит Дух Святой. Так что сверху мы видим Бога Отца, от Него на Божью Матерь нисходит Дух Святой, а от Матери рождается Бог Сын, Бог Слово. Бог Слово – есть всевидящее око Божие. Бог Слово есть Свет мира, есть Солнце мира, и это знаменуется солнечными лучами, которые расходятся и идут к самому небу. Так что здесь мы видим живое свидетельство об этой тайне, о слиянности Божией Матери с Духом Святым, о Боговоплощении, о том, что Христос есть истинное Солнце правды, все Собою освещающее.

Вот иконы, которые говорят об особенной близости Богородицы к Ее Сыну, – вот икона Казанской Божией Матери, которую мы чтим сегодня; на этой иконе особенно изображена нежность Богородицы к Младенцу. Эта нежность, может быть, и заставляет так особенно чтить эту икону. Вот икона «Сладкое лобзание», на которой изображена Богородица, целующая Младенца. Затем икона «Призри на смирение», где Богородица изображена в венце, со скипетром. Эта икона говорит о том, что Ее смирение увенчано Божественной славой. Это все иконы радостные, а есть и такие, которые говорят о скорбях, о страданиях Матери Божией. Вот икона «Недреманое око» – на ней мы видим лежащего Богомладенца, над Ним Богородица, вверху ангел, несущий орудия страстей. Эта икона говорит о том, что с самого рождения Младенца Матерь Божия предвидела оружие, которое пройдет Ее сердце. Богоматерь склонилась над Младенцем и как бы защищается от семи направленных на Нее стрел. Почему семи? Потому что семь слов сказал Христос на кресте, и каждое из них ранило сердце Его Матери смертельной скорбью. Поэтому скорбь Матери и Сына символизированы семью стрелами. Икона называется «Семистрельная». Вот икона «Страстная», особенно почитаемая в московском Страстном монастыре. На ней изображена Богоматерь с Младенцем и ангелы, несущие орудия страстей. Затем икона, говорящая о том же, – «Не рыдай Мене, Мати».

Вы видите, братья и сестры, как тайна жизни Богоматери отображается на всех этих иконах. Но не только об этих горних тайнах Богородицы говорят нам иконы. Они говорят также и об отношении Матери Божией к человеческому роду, к падшему человеку, к его грехам и его страстям. Иконы Богоматери свидетельствуют о непрестающей, непрекращающейся заботе Ее о роде человеческом. «Скоропослушница» – вот как именует Церковь одну икону. «Целительница», «Избавительница», «Милующая» – вот наименование икон Матери Божией. А есть наименования, говорящие об особых дарах Матери Божией людям. Вот, например, икона «Подательница ума». Эта икона говорит о том, что мы должны обращаться за мудростью не только к книгам, не только к мудрецам человеческим, а прежде всего должны обращаться к Матери Божией, Которая источает из Себя чистоту Божественного света. А вот икона «Спорительница хлебов», написанная по предложению оптинского старца Амвросия, который установил особый праздник этой иконе 15 октября и сам скончался в этот день. Эта икона говорит о том, что всходы земные, которые колосятся по лицу земли, тоже растут по благословению Матери Божией.

А вот особенно трогательная икона – «Помощь в родах»: она говорит о том, что когда женщина находится в великой скорби и муке, когда человек рождается в мир, то помыслы прежде всего должны быть обращены к Матери Божией, Которая Единая родила Бога, пришедшего во плоти.

А вот иконы, которые свидетельствуют об особой радости, посылаемой Матерью Божией, – «Утоли моя печали», «Нечаянная радость», «Всех скорбящих радость». От одного наименования этих икон точно светлые лучи спускаются к нам, в нашу скорбную жизнь. Но милость Матери Божией проливается на нас не только в наших земных скорбях, но и в наших душевных обстояниях; в дни душевных смятений мы тоже должны искать поддержки у Божией Матери. «Споручница грешных». Мы знаем, как Мария Египетская, великая грешница, случайно попала в Иерусалим. Она хочет войти в храм и поклониться Кресту Господню, но не может, точно силы невидимые удерживают ее. В смятении подымает она взор свой, и ее взор точно встречается со взором Матери Божией, глядящей на нее с иконы. Один миг, одна минута, в которую встретились два взора, взор Чистой Благословенной со взором грешницы – и вся душа этой грешницы потрясена, она падает в слезах и покаянии и встает уже не грешницей, а той святой, которая весь мир удивит подвигами благочестия. И все это случилось от соприкосновения с Матерью Божией, от одной встречи с Ее взором.

Она «Споручница грешных». Она «Вратарница», которая отверзает перед нами врата. «Вратарница» – так называется иначе Иверская икона Божией Матери. В Москве на площади находится эта маленькая часовенка с образом Иверской Матери Божией, с образом «Вратарницы». И каждый день туда стекаются тысячи верующих, для того чтобы поклониться этому образу. А вот икона «Умягчение злых сердец», такая близкая и нужная нам в наше время; она говорит о том, что если мы хотим человеческое сердце облегчить от злобы, то мы должны прежде всего обращаться к Матери Божией, а не действовать только своими силами.

И вот, наконец, икона «Взыскание погибших», находящаяся в нашем храме с правой стороны. Я никогда не забуду одного дня в моей жизни. В этот теплый весенний день я ходил по (нрзб.), на сердце было смутно и тревожно. И вот в одном из уголков этого дворика я нахожу столбик. Подхожу, всматриваюсь и вижу, что там икона, икона Божией Матери «Взыскание погибших», икона, которую, вероятно, забыли стереть. И вот от одной этой встречи, от одного соприкосновения с этой иконой стало на душе и легко, и радостно. Она здесь, Ее никто не может стереть, и в Ее любви и милосердии ничто не страшно – ни человеческая скорбь, ни грех, ни гнев – ничто, потому что Ее любовь беспредельна, потому что Она всюду проникает Своей любовью. Вы видите, братья и сестры, как много дает любви одно только воспоминание об этих святых иконах Божией Матери. Поэтому, когда мы скорбим, когда в печали – вспомним и перечислим в нашем сердце эти наименования икон Божией Матери: «Всех скорбящих радость», «Нечаянная радость», «Утоли моя печали», «Умягчение злых сердец» – и от одного этого перечисления в сердце нашем станет светлее, и радостнее, и спокойнее.

И, наконец, последняя тайна – тайна связи Богородицы с Церковью, тайна связи Богородицы с грядущей славой человечества. Вот икона «Нерушимая стена», которую мы видим в соборе Св. Софии. Эта икона, над истолкованием смысла которой работали многие ученые исследователи, по самому своему изображению открывает таинственную связь Божией Матери с Церковью. Она изображает Матерь Божию, молящуюся за мир. Но такие же изображения мы находим в древности, и там они означали Церковь, так что образ Божией Матери здесь как бы сливается с образом Церкви. На таких иконах Богородица обыкновенно изображается в одеянии диакониссы с орарем, как бы служительница Церкви. И здесь мы видим тайное предстательство Ее за весь мир. Там же мы находим таинственную икону «Софии Премудрости Божией». Но мыслители не могли открыть истинного смысла этой иконы. Чувствуется, что она восходит к древности и что икона эта изображает собой Православную Церковь. Мы знаем несколько икон Софии. Например, Новгородскую Софию. На этой иконе изображен престол – трон, на нем восседает человек с огневидными крыльями. С одной стороны стоит Божия Матерь, с другой – Иоанн Предтеча, а над всеми благословляющий Господь. Надо думать, что эта икона изображает всю полноту прославленной Церкви. Мы почитаем каждого святого в отдельности, но мы должны знать, что каждый святой – это только один из камней в великом храме церковном, который еще строится и будет построен в конце времен. И тогда мы увидим прославленную Церковь. Церковь – это есть Тело Божие, поэтому, почитая святую Церковь, поклоняясь Ей, мы тем самым поклоняемся Господу Иисусу. Но тайна Церкви неразрывно связана с тайной Богородицы, потому что Она есть сердце Церкви. Поэтому на другом изображении, находящемся тоже в храме Св. Софии, мы видим семистолпный киворий, под которым стоит Богоматерь. Вокруг архангелы и святые, которым Она раздает дары Святого Духа. Таким образом, мы видим, что иконы Св. Софии символизируют обоженную, прославленную тварь, прославленную Церковь как Тело Господа Иисуса. И в центре этой прославленной твари – образ Божией Матери. Вы видите, сколько тайн нам открывают иконы Божией Матери. Поэтому будем же поклоняться этим иконам, будем их праздновать, будем стремиться к тому, чтобы каждый праздник в честь иконы Божией Матери был постижением Ее тайны, был бы ступенью к горнему восхождению Ее божественной жизни. «Не умолчим никогда, Богородице, силы Твоя глаголати, недостойнии. Аще бо Ты не бы предстояла молящи, кто бы нас избавил от толиких бед, кто же бы сохранил до ныне свободны? Не отступим, Владычице, от Тебе: Твоя бо рабы спасаеши присно от всяких лютых».

Пятая неделя Великого поста

Один церковный писатель сравнивает дни церковных воспоминаний, праздники, посты с храмами, построенными Богу. Но храмы эти созданы не в пространстве, а во времени. Бог живет вне времени и пространства, Он везде и нигде, но есть такие места, где особенно обнаруживается Его могущество и близость. Там мы особенно ощущаем близость Бога, промысел Его о нас. В разных храмах открываются нам разные дары благодати, разные явления горнего мира. В одних мы особенно ощущаем близость Божией Матери, в других – молитвенное соучастие в нашей молитве того или иного святого, в третьем нам открывается смысл того или иного события из земной жизни Богочеловека. Подобно тому как Бог чужд формам пространства, чужд Он и формам времени – для Него не существует ни лет, ни месяцев, ни дней. Но есть времена, сроки, дни, когда мы особенно ощущаем действие благодати Божией, когда Бог бывает особенно нам близок. Это дни церковных памятей, посты и праздники. Вот эти-то дни – это как бы храмы, воздвигнутые Богу во времени. И вот, вероятно, самым величественным, самым грандиозным из всех этих храмов является Великий пост с примыкающей к нему Пятидесятницей. В храме этом множество икон, множество приделов, алтарей. Пятая неделя уже наступила, с тех пор как мы вступили под величественные своды этого храма. Каждая неделя – как бы придел, где нас встречают свои воспоминания и свои святыни, и мы переходим от образа к образу, от иконы к иконе, из придела в придел, от алтаря к алтарю. И вот в этом новом приделе пятой недели – новые видения и новые святыни. Вот образ Марии Египетской – великой подвижницы покаяния – блудницы, ставшей святой. О ней особенно вспоминает Церковь в эти дни. Вот ветхозаветные праздники, о них мы услышим завтра в великом каноне Андрея Критского. Вот трогательный пример новозаветной святости – это кающиеся грешники, мытари, блудницы. И они пройдут перед нами в тропарях канона. Но над всеми этими образами, воспоминаниями, видениями возносится один образ, одно видение – и это образ Матери Божией и Преблагой Приснодевы. Ведь известно, что эта пятая неделя поста заканчивается субботой, которая носит название Похвалы Пресвятой Богородицы или Субботы Акафиста, потому что в этот день прославляется Матерь Божия и читается акафист в честь Ее. Исторические воспоминания, связанные с этим днем, отличаются сложностью. По-видимому, как думают ученые, первоначально день этот был просто днем празднования Благовещения. Читаемый в этот день акафист представляет собой так называемый «кантакион» в честь Благовещения и не имеет формы акафиста. Действительно, если мы отбросим призывания, обращенные к Богоматери: «Радуйся», то мы увидим, что в своем основном содержании акафист посвящен раскрытию догматического смысла события Благовещения. Призывания «радуйся», а также и первый кондак «Взбранной Воеводе» являются позднейшими прибавками. В дальнейшем воспоминания Благовещения осложнились целым рядом других воспоминаний, связанных с историей Византии, особенно о событиях, в которых видели проявление особой милости Божией Матери. Наконец служба Благовещения вовсе отделилась от службы этой субботы и была перенесена на другой день. Этот же день стал днем гимна в честь Богоматери, днем прославления Ее не за какие-нибудь отдельные проявления Ее любви, а за Ее Божественную красоту и ни с чем не сравнимое совершенство. Бывает так, что, когда путник идет долгим и трудным путем, он останавливается где-нибудь у ручейка, под тенью дерева, отдыхает от пережитых в пути испытаний, набирается сил для дальнейшего путешествия. Мы идем сейчас нелегким путем, проходим поприще Великого поста. Церковь пробуждает нашу спящую совесть множеством воспоминаний и устрашений, скорбных и тревожащих. Вот только что она звала нас на поклонение Святому Кресту, звала к созерцанию страшной крестной тайны. И она готовит нас теперь к новым, еще более волнующим воспоминаниям – скоро начнутся Страстные дни, и она поведет нас шаг за шагом за Христом по Его Страстному пути, туда, на Голгофу, к последнему пределу Его смерти. Но вот в эти дни, в дни прославления Божией Матери, Церковь как бы хочет дать отдых, утешение нашей душе, после всего пережитого вдохнуть новые силы для того, что еще надо пережить, и она обращает наши взоры к Великой Утешительнице человеческого рода, подводит под Ее спасительную сень. Никогда, быть может, не ощущаем мы так ярко бессилие человеческого слова, как именно тогда, когда пытаемся говорить о Богоматери. И нам ли говорить о Ней? Нашими ли грешными и порочными устами произносить Ее имя, нашими ли помыслами, погруженными в тщету, касаться Ее Божественных риз? Поднимем взоры туда, к Ней, к небесным высотам, и видим мы только бездонную лазурь, только края клубящегося высоко над облаками омофора. Нет образа более горнего, более возносящегося над миром, чем Ее образ. И, однако, нет образа более близкого нам, более откровенно связанного со всей нашей жизнью, чем Она. Не только все в церковной жизни, в нашем благодатном духовном опыте, но даже все в нашем естественном земном существовании полно предчувствий, предварений, прообразов Ее и встречи с Нею. Прежде чем появляется человек на свет, он живет в лоне своей матери, составляет неотъемлемую часть ее существа. И когда он рождается, неразрывная связь всего его организма с материнским лоном нарушается. Он питается плотью матери, согревается ее теплом, живет ее жизнью. Первое слово, которое произносит ребенок, – это имя матери, и первое чувство, пробуждающееся в его душе, – это чувство даже не любви к матери, а совершенного единства с ней, совершенной зависимости от нее, успокоения в ней. Вот это-то естественное отношение естественного человека-ребенка к матери заключает в себе прообраз отношения возрожденного человека-христианина к Матери Жизни и Света, к Приснодеве. Так же, как там, в мире естественных человеческих отношений, и здесь, в мире благодати духовной, человек живет жизнью Матери, питается Ее теплом, и его основное чувство, основное переживание, самоопределение всего существа – это сознание совершенной зависимости от Нее, неразрывного единства с Нею. Как для ребенка в единстве с матерью, так и для духовного человека в единстве с Приснодевой – залог жизни и спасения. Когда маленького человека, ребенка, при первых проблесках зарождающегося сознания подносят к иконе Божией Матери, образ этой Женщины с Младенцем сливается в его душе с образом его матери. Так естественно любовь к виновнице нашего природного бытия является в нас стихией, которая потом преобразуется в таинственную благодатную связь с Матерью Света и служит символом и прообразом этой связи. Но проходят годы, ребенок растет, становится постепенно отроком, юношей, взрослым человеком. И с течением лет изменяется в его сердце отношение к матери. Может быть, он любит ее по-прежнему, может быть, благоговеет перед нею, но теперь это чувство любви и благоговения не заполняет собою, как прежде, всей полноты его существования, не является единственным и всепроницающим. Понятия «жизнь» и «мать» не совпадают для него больше, полноту совершенства, полноту жизни он уже не ищет, как раньше, в одном только образе матери. Он ищет новых воплощений этой полноты. Приходят новые встречи, рождаются новые отношения. Но каждая встреча и каждое отношение неизбежно оставляет в душе томительное чувство неудовлетворенности. То, что вначале кажется совершенным воплощением полноты, то потом неизбежно обнаруживает ущербность и скудость. И благо человеку, если он в ранние годы, в годы своей молодости узнает и поймет, что нельзя найти горнего в дольнем, что все земные встречи и все земные отношения – только символы, только преддверия таинственной встречи с Единой Чистой и Благословенной. Если ему откроется это – он не растратит жар души в пустыне. Как рыцарь бедный, будет иметь он «одно виденье, непостижное уму» и сгорит душою в безумии своей ненасытной для мира любви. Горе человеку, если он забудет о горнем, если в земном будет искать полноты, сокрытой в вечности. От встречи будет переходить к встрече, от отношений к отношениям, оскверняя самое святое имя – любовь, и новая встреча будет все больше и больше опустошать душу, разлагать ее в бесплодном томлении, покрывать покровом тления и нечистоты. Но даже на этом пути саморазложения души, в гибельном пристрастии к вещественным стихиям мира сохранит он до самого конца, до самой смерти, если только не снизойдет на самое дно ада, где-то в своей сокровенной глубине возвышающую, волнующую и спасающую тоску о не найденном на земле видении Вечнодевственного, о неосуществленной и всегда вожделенной встрече. Мне вспоминается поэма одного русского поэта. В этой поэме вспоминает он о скитаниях жизненного пути. В начале говорит он о своей матери, о первом встретившем его на заре жизни образе. Но вот, в последних строфах, относящихся уже к начинающейся старости, к наступающей осени жизни, он после всех своих странствий возвращается снова к ней, к матери, и поет тихий предвечный гимн, но в словах этого гимна земной образ вырастает, переступает через все пределы, сливается с горним видением Матери Жизни, и там, в никогда не оскудевающем лоне, ищет он теперь, после всех тягостных разочарований, неложного утешения, освобождения от томительного плена пристрастий, свершения обманутых жизнью надежд, восполнения поруганной и растраченной на распутьях чистоты. Так от колыбели и до темной могилы реет и носится над нами одинокая вечноженственная тень, и первый лепет младенца, и бурные волнения юности, и томительная тоска приближающейся смерти – все эти неосознанные порывы души к ней, единой, не осуществленной на земле встрече. И все земное – только символ, только прообраз и предварение этой встречи. Но так не только в нашей личной жизни. И жизнь человечества в целом полна теми же впечатлениями, таит в себе бесчисленные множества предварений, предчувствий и символов. Вот история избранного израильского народа. Вся история эта, как раскрывается она в церковном сознании, в понимании святых отцов и в нашем богослужении, не что иное, как цепь прообразов и символов грядущей и вожделенной тайны Приснодевы и Богоматери. Вот видение Иакова – утвержденная от земли к небу лестница. Вот неопалимая, горящая и несгорающая купина, где открылся Бог Моисею. Это Ее символ, символ ненарушимых материнством чистоты и девства. Это Она – море Чермное, потопившее фараона мысленного, это Она – столп огненный и облачный, путеводящий в ночи и осеняющий днем благодатным покровом. Это Она – «преукрашенная Царица» псалмов и «прекрасная Невеста» Песни песней. Это Она – непроходимая, обращенная к Востоку дверь пророческих видений. Это Она – Таинственная Премудрость, созывающая мир с высоким проповеданием, уготовляющая вино и хлеб для новой трапезы. Так в Ветхом Завете, в истории народа иудейского все полно Ею и все говорит о Ней.

Но разве только в одной этой истории? Нет, и другие народы, и человечество в целом не были лишены до конца божественных откровений и жили той же, хотя, может быть, и более смутной, надеждой. И там, в иных символах и в иных прообразах, мы находим то же чаяние, то же устремление к тайне Единой Чистой Матери и Девы. Разве не о Ней говорят непревзойденные в истории достижения греческого искусства? Разве не предчувствием Ее всепобедительного совершенства дышат все эти несовершенные образы земной красоты и не предощущаем ли мы свидетельства о Ней и в народных мифах, и в философски-поэтических прозрениях? И в Египте с его сказаниями об Озирисе и Изиде, и в Финикии, и в Персии – всюду единство верований, единство мифов, единство прообразов и символов. Враги христианства и религии хотят обратить это единство в оружие, направленное против нас, а это единство говорит за нас. Оно свидетельствует о подлинно вселенском характере нашей надежды, о том, что Тот, в Кого мы веруем как в воплотившегося Бога, был не только славой израильского народа, но и «чаянием языков». И не о том ли, не о вселенском ли предчувствии тайны Его и тайны Его Матери говорит и то, что даже на небесном своде, в таинственной книге звезд прочитали люди свидетельство об этой тайне, назвав одно из созвездий именем Девы. Люди ждали. Вся жизнь человечества была устремлена к единому мигу и Ее явлению.

И Она пришла. Она явилась не в призрачном великолепии земного величия, не в красоте олимпийской богини, не в пышности царственной роскоши явилась Она чающему миру. Там, в далекой Галилее, где небо такое голубое, где так прозрачен воздух, где так благоухают цветы и травы, пришла Она в обличии совершенной тишины и совершенного смирения. Как одна из галилейских женщин, выходила Она из назаретской хижины со своим водоносом и шла к водоему, и люди шли мимо, касались Ее одежд, называли Ее – Мария. И не знали, что здесь, под этим покровом – величайшее сокровище мира, ради которого был нарушен безмолвный покой небытия и призвана к жизни вселенная. И только, быть может, один Иосиф, когда касался Ее руки своими старческими руками, ощущал веяние несказанной тайны и волны, готовой затопить мир благодатью. Но ангелы приходили к Ней и склоняли перед Ней колени, приветствовали Ее «Радуйся!» и называли «благодатной».

И был день, для всех людей и для всего мира похожий на все земные дни. В этот день так же, как всегда, суетились, мучились, веселились в своем невеселом веселии люди. Но в этот день решалась судьба мира. Она сказала «Се, Раба Господня», Дух осенил Ее, и Она зачала во чреве Своем Слово Жизни. Девять месяцев Она носила Его под сердцем, Она приняла Его в Свои руки. Она видела Его первую улыбку, первые неуверенные детские движения. Она видела и знала то, чего никто не видел и чего никто никогда не узнает, потому что евангелисты не сообщили нам почти ни одного слова об этих сладостных тайнах первых лет. К Ней первой пришли испуганные пастухи и Ей рассказали о страшных видениях ангельской славы. Далекие мудрецы Востока пред Ней излагали свои вычисления, плоды своей мудрости. К Ней протягивал Симеон свои дрожащие руки, и Она слышала его ликующий пророческий гимн и жуткую загадку об оружии, пронзающем Ее сердце.

Она открывала Книгу Закона и вместе с Ним становилась на молитву перед Отцом Небесным. И когда, много лет спустя, Он выходил на страшный путь общественного служения, Она подвела Его к первому чуду. И когда от Божественного прикосновения вода в водоносах Каны искрилась радостным вином, Она стояла рядом и Она одна, быть может, поняла страшный смысл Его слов о «Его часе» и в этом первом ликовании прозревала и величественную тишину Тайной Вечери, и ужас Голгофы, и торжество Воскресения. Потом наступили другие дни. Тишина первых назаретских дней отступила от Него, и вместе с ней отошла в тень Его Матерь. Около Него были другие – Его ученики, друзья, действительные и мнимые, толпы любопытных, кающиеся грешники, вопрошающие книжники. Эта толпа как бы оттеснила Ее собою.

Она ждала. Она ждала, что Ее время еще придет. И оно пришло.

Был день, когда Его оставили все. Ученики отступились от Него, один предал, другой отрекся, остальные разбежались в страхе. Исцеленные Им, воскрешенные к жизни, помилованные и облагодетельствованные, все еще так недавно теснившиеся к Нему, составлявшие Его окружение, теперь куда-то исчезли, скрылись в иной толпе, толпе проклинающих, издевающихся, предающих на позор. Одинокий, беспомощный, поруганный и опозоренный, Он умирает на кресте. Это был Его час, о котором Он помышлял еще в Кане. Но вместе с тем это был и Ее час. Отошедшая в тень, словно оттесненная от Него народными толпами в дни Его славы, теперь – в день Его позора и Его оставленности и одиночества – Она опять была с Ним здесь, рядом, у Креста, разделяя с Ним последнюю муку, Его несказанную скорбь. Бывшая единственной Свидетельницей беспомощности Его младенчества, Она видела теперь иную, более страшную беспомощность. Соучастница первой тайны – Его рождества, Она стала соучастницей тайны Его смерти.

Понятно поэтому, почему Ее образ так неразрывно связан в жизни и сознании Церкви с образом Ее Сына. Нет имени более близкого, более сплетенного с именем Иисуса, чем имя Мария. И здесь в храме, как там в вечности, Ее лик ошуюю Престола Божественной Славы – одесную предстоит Он.

Множеством имен прославляет Церковь Ее, стремясь в этом множестве запечатлеть отдельные грани Ее тайны. Но из всех имен этих три имени, кажется мне, больше всего говорят об Ее совершенстве. Имена эти – Приснодева, Богоневеста и Богоматерь. Церковь называет Ее Приснодевой, иногда просто Девой. В одном из величайших гимнов, посвященных Ей, в кондаке Рождества, Церковь возглашает: «Дева днесь Пресущественнаго раждает». Не слишком ли мало, не недостаточно ли сказать о Ней – Дева? Конечно, всякое имя в приложении к Ней кажется недостаточным и несовершенным. Но из земных слов имя «Дева» как будто ближе всего подводит к Ее тайне. Нет добродетели более горней, более необычайной, более бескорыстной, превосходящей все земные, чем добродетель девства. Разливаясь пышным многоцветным потоком земных произрастаний, заполняет землю собою бурлящая в человеке родовая стихия. И вот весь этот поток, собирая воедино, девство устремляет к небу. Оно приносит в жертву Богу самое сокровенное в человеке, самые корни человеческой жизни и человеческого существа. Их просветляет оно и освящает горней святыней. Поэтому девство накладывает на человека ощутимую, даже и не для особенно прозорливых очей, печать вечности. В истории человечества было немало девственников. Их знает не только христианство, но и языческая глубокая древность. Но ни в ком из этих девственников и девственниц стихия девства не сохранилась до конца убеленной и неприкосновенной. Каждый сопричастен скверне, если не в касании плоти, то в касании духа, в неуловимых движениях мысли и сердца. И только Ее – Ее одну называет Церковь Единой Чистой, Преблагословенной, Приснодевой.

Если бы не было Ее, то должны были бы мы сказать, что все на земле поругано и осквернено, все несет в себе семя тления, все дышит зловонным дыханием смерти. Но Она была, Она есть, и вместе с Нею на нашу землю упал кусок чистой лазури, освящает собою весь мир и каждого, прикасающегося к Ней, нетленная и непорочная Святыня. Церковь называет Ее Богоневестой. Этим хочет указать Церковь на особенную, только Ей данную близость к Богу. Не только потому Она близка Богу неизреченной близостью, что Бог Слово вошел в Ее недра, Его тело было выткано из Ее тела, было частью Ее плоти. Нет. Кроме этой близости, особой, непонятной для человеческой мысли и неизреченной в слове близостью была Она близка к Богу, к Духу Святому. «Дух Святый найдет на Тя, и Сила Вышняго осенит Тя, темже и раждаемое Свято наречется Сын Божий» (Лк.1:35). Дух осенил Ее полнотой Своего осенения. В этом тайна Ее Рождества, Ее уневещения Богу. Ведь Бог создал мир для того, чтобы обручить Его Себе, заключить с ним таинственный брачный союз через человека. Но проходили века и тысячелетия, и не было в мире ни единой человеческой души, достойной Божественного брака. И оставались мир и человек одинокими, отверженными от вечности, отделенными от Бога бездной своей нечистоты и своего несовершенства. Но когда появилась Она и когда Ее имя Мария прозвучало на земле, тогда Бог с высоты Своего престола увидел наконец на земле человеческое сердце, достойное и способное принять дар Божественной и совершенной любви. И Он обручился с Нею кольцом вечности, обручением Святаго Духа. Так совершился вожделенный в веках брак, ради которого был создан мир.

Церковь называет Ее Богоматерью. И этим говорит Церковь, что в Ней и через Нее находит новое освящение и свой смысл не только тайна Девства, но и другая жуткая тайна – тайна рождения в мир человека. Эта тайна есть тайна надежды.«Женщина, когда рождает, терпит скорбь... но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир» (Ин.16:21). Рождение человека – рождение надежды. Один индусский мудрец говорит, что появление человека в мире, каждая детская головка всякий раз свидетельствуют о том, что Бог еще не отчаялся в созданном Им мире. Мы живем жизнью темной, томительной и преступной. И мы знаем, что наша жизнь не настоящая. Где-то в самой сокровенной глубине своего существа мы ощущаем, мы верим, что есть жизнь иная, просветленная и совершенная, и что тайна этой жизни недостижима для человека. И вот, когда темное отчаяние от бессмысленности, от неподлинности нашей жизни овладевает нами, мы вспоминаем о детях. Если бы не было детей, отчаяние было бы беспросветным. Но кругом нас и за нами дети. Пусть мы жили нашу жизнь в потемках, пусть мы не пришли к желанной цели и даже не можем дать себе отчет, где и в чем она, эта цель. Но за нами дети, и мы верим, мы не можем не верить, потому что без этой веры нет жизни, что они найдут то, что мы тщетно искали, войдут в Обетованную землю, которую мы не увидали ни разу. Перед ними откроются наконец закрытые для нас врата правды и блаженства. Так, умирая, подводя итог прожитому, каждый из нас и каждое поколение хочет оправдать свою жизнь, найти ее смысл в будущем, в грядущих поколениях, в детях. Они придут, они должны прийти к свету – значит, не напрасно прожита наша жизнь, не напрасно мучились, страдали, изнемогали мы в нашей борьбе и в нашем томлении. Но поколения сменяются, и цель по-прежнему остается недостижимой и неопределимой. Обетованная земля маячит только в мечтах. Врата вечной тайны закрыты наглухо и безнадежно, и каждое поколение несет в мир не исполнение надежд, но тоску разочарований и бессмыслицы. Если бы не было Вифлеемских ясель, если бы не прозвучало в веках это слово «Богоматерь», то бессмысленной была бы вся человеческая история и не было бы оправдания бесконечным и бесплодным тысячелетним страданиям человечества, этой бесконечной цепи бесчисленных человеческих рождений. Но нет, совершилось в веках Вифлеемское чудо. Порвалась она, эта цепь, вплелось в нее Божественное звено вечности. В несказанном Рождестве Богоматери обретает смысл и завершение вся полнота человеческих рождений. Им освящается она, в Нем находят совершенное оправдание все муки и все страдания, потому что рожденным от Нее был не человек только, но Бог, Богочеловек. «Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины» (Ин.1:14).

Но не только прошлое человечества и мира обретает в Ней и через Нее свое оправдание и свой смысл. Ею освящается и вся полнота нашего настоящего и нашего будущего. Наша жизнь святится Церковью. Маленькое наше бытие от истоков Церкви орошается животворящею струей, а тайна Церкви – Тайна Богоматери. В Церкви каждое таинство и каждая молитва связаны с Ней, с Ее именем, совершается Ее ходатайством, Ее помощью. Она Живоносный Источник Церкви, Облако, окропляющее Церковь благодатью. «Если, – говорит один мыслитель, – Христос – Глава Церкви, то Богоматерь – Ее Милующее Сердце».

А наше будущее, светоносное и лучезарное будущее человечества и мира – оно в Богоматери. Через Нее человечество и вся тварь, каждая былинка и каждое дыхание жизни, каждая плоть устремляется к вечному бытию в несказанном свете, к совершенному обручению, к осиянной полноте Духа. Она – Жена, Облеченная в Солнце. Она – горний Иерусалим, украшенный, как невеста, для брачной вечери Агнца.

Дни поста – дни раздумья и самоиспытания. В эти дни душа с неудержимой силой влечется к новой, совершенной, облагодетельствованной жизни, отвращаясь от удушливого «вчера» с его засасывающей и томительной греховностью. Влечется и изнемогает в мучительной и бесплодной борьбе с поднимающейся из всех пор души самостью и тьмою. Поднимается в молитвенных взлетах и падает снова в роковое бессилие, в тяготу непрестанно повторяющихся соблазнов и отступлений. Но никто, никто, может быть, не ощущает в такой полноте труд, и отраду, и подвиг этих дней, как мы, пастыри Церкви. Здесь, у этих аналоев, открываются перед нами каждый час, и днем, и вечером, и ночью, язвы человеческих душ, их непосильная борьба, позор падений и безнадежная, изнемогающая усталость. Бессильные помочь, такие маленькие и слабые перед этой бездонной пучиной греха и скорби, как никогда, быть может, мы ощущаем в эти дни скудость наших сил и немощь нашего слабого человеческого естества. И не находя в самих себе ни сил, ни ответов, ни светоносной и помогающей другим благодати, именно в эти дни, как никогда, быть может, протягиваем мы наши руки туда, к Ней, нашей неустанной Помощи и Утешению, вручая Ее заступлению и любви страждущий и заблудившийся мир и изнемогающие человеческие души. Ведь Ее называет Церковь – «Стена Нерушимая», «Радость всех скорбящих», «Радость всех радостей», «Неопалимая купина», «Умягчение злых сердец», «Взыскание погибших».

«О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь, ангельский собор и человеческий род, освященный храме и раю словесный, девственная похвал о, из Неяже Бог воплотися и Младенец бысть, прежде век сый Бог наш. Ложесна бо Твоя престол сотвори и чрево Твое пространнее небес содела. О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь, слава Тебе».

18 марта 1925 г. Вторник.

Благовещение. В среду крестопоклонной седмицы

Громадный черный крест, и из самой середины вырастают белые лилии и розы, обвивают собою крест, сплетаются гирляндами. Это символ сегодняшнего дня, воспоминаний, сплетающихся сегодня в таких удивительных сочетаниях. Послушайте, как переплетаются между собой гимны, возглашаемые сегодня Церковью: «Днесь спасения нашего главизна», «Благовествуй, земле, радость велию», «Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою» и вместе: «Кресту Твоему покланяемся, Владыко».

Сегодня траурный день – среда средокрестная. Самая сердцевина поста, средоточие нашего молитвенного постного подвига. День, когда во всех храмах предлежит Крест, которому Святая Церковь совершает поклонение в течение всей этой седмицы. И вместе с тем сегодня мы празднуем Благовещение, праздник света, весенний праздник несказанных надежд и чаяний. В этом празднике, как в нераспустившейся почке, таится вся полнота евангельской радости. Здесь непорочная святыня Девства, земля, преображающаяся в свет под яркими лучами Вечного Солнца, здесь небо, приникающее к земле. Это праздник Единой Чистой и Благословенной, и это день откровения Богочеловека, Того, ради Кого была создана вселенная. Это вершина, откуда открывается вся безмерность евангельских горизонтов. Это благовест, возвещающий спасение, нетление и воскресение и обожение человеку, и не только человеку, но и всей стенающей твари, чающей откровения сынов Божиих. А Крест?

Крест – это символ самой страшной муки и самого страшного ужаса, который был когда-либо в мире. Здесь все. Предельная боль изнемогающего тела, позор пытки, ужас насильственной смерти, издевательства человека над человеком, кощунство и хула на Бога, трусость и отречение, измена и предательство, торжество низости и бессилие добра и совершенства, одиночество и, наконец, богооставленность: «Боже Мой, Боже Мой, вскую Мя оставил еси?»(Мф.27:46).

И вот сегодня сочетаются вместе – радость Благовещения и скорбь Голгофы, обрызганный кровью траур Креста и благоухающие белые лилии Назарета. И конечно, не случайно это совпадение. В нем самая сущность, самая тайна христианства. Крест, прорастающий розами и лилиями, розы и лилии, сплетающиеся в распростертый над миром Крест, – вот христианство. Христианство – это религия Голгофы, религия последнего, предельного страдания. В нем должно переплавиться сердце мира. Распятый человек должен умереть вместе с Распятым за мир и Умирающим Богом. Язвы гвоздиные и прободенное сердце Бога и Человека – вот христианство. Но вместе с тем христианство, Евангелие – это свет, это победа, это радость совершенная. И всякая радость земная и все, чем хотят утешить и возвеселить человека, все земные учения, все религии мира – все это ничто перед Божественным благовестом радости Евангелия. Богоусыновление, воскресение, обожение – вот имя этой радости, вот ее обетование, уже открывшееся в веках в Начальнике жизни.

Но тайна христианства в том, что его победительный свет рождается в темном лоне скорби, струится из бездонной глубины преодоленной муки. Всякая радость, всякое торжество рождается, приходит в мир и озаряет вечность, только проходя через горнило страданий. И всякое страдание – только путь, только ступень к свету и торжеству и блаженству. В этом христианство. И в самом деле, разве Благовещение в самом себе не таит крестной скорби, самоуничижения Бога и Голгофских страданий? И слова Богоматери в этот несказанный миг, решивший судьбу Вселенной: «Се, Раба Господня, буди Мне по слову Твоему» (Лк.1:38) – разве не были они не только исповеданием радости, но и выражением жертвенной готовности на страстной подвиг Ее непорочного сердца?

А с другой стороны, Крест Христов – Крест животворящий. Он не только символ страданий, но и знак победы. Это знакомое нам с детства пересечение линий, когда-то отображавшее в себе величайшую человеческую жестокость, со времени смерти Искупителя открывает в себе миру неизмеримость Богочеловеческой любви. А любовь – это величайшая победа, полнота торжества и блаженства. Так Крест говорит нам не только о побеждающем, но и о побежденном зле, тая в себе зарю и неизбежность Воскресения.

В истории христианства каждая новая ступень восхождения, каждое откровение благодати дается миру и Церкви через препобежденную скорбь, преодоленное страдание. И чем больше дар, тем скорбь мучительнее и глубже. И обратно. Каждая скорбь – непременно обетование и залог радости. В Царстве Небесном каждая слеза станет жемчужиной и каждая капля мученической крови – рубином. И это закон не только жизни Церкви, но и жизни всякой обрученной Христу души. Мы не с Ним, если не сострадаем Ему и не восходим вместе с Ним на Крест. Если мы с Ним – нет для нас безысходного страдания, муки безнадежной, но всякая скорбь – только путь к вечной немеркнущей славе. Но еще одно воспоминание отмечает собою для нас сегодняшний день.

Ровно год тому назад в этот день Небесному нашему Пастыреначальнику было угодно отозвать к Себе – верим, отозвать в Свои блаженные обители – нашего архипастыря и отца, святейшего Тихона, патриарха Московского и всея России. И отныне в истории русской и вселенской Церкви всеми грядущими поколениями будет отмечаться этот день как день его преставления. И когда вспоминаешь о его жизни или, лучше сказать, о его блаженной кончине, в душе встают и говорят вместе и скорбь Голгофы, и радость Благовещения. Путь его в мире был путь крестный, встретил он на этом пути и клевету, и измены, и предательство, и позор, выпил чашу жгучих и мучительных страданий. Но разве не видим мы уже теперь, как крест ниспосланных ему испытаний, ставший крестом всей русской Церкви, прорастает на наших глазах белыми лилиями чистого, неподкупного, неподклонного стихиям мира, пресветлого Православия. И мы веруем и исповедуем, что весь он, весь этот крест, прорастет, прордеет их благоуханным цветением. За днями сомнений и испытаний придут они, дни победного торжества. Буди! Буди! Через Благовещение и крест к невечереющему свету воскресения! «Распятие бо претерпев, смертию смерть разруши».

25 марта 1926 г.

В Великую Пятницу55

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Свершилось. Какая страшная минута! Какой страшный час! И неужели это действительно было?

Неужели действительно человек поднял руку и убил своего Бога? Неужели действительно маленький человеческий грех, маленькое человеческое безумие стало таким громадным, таким безмерным, выросло до неба и затопило в своей темной пучине Величайшую Святыню мира?

Неужели действительно – когда на земле один только раз на протяжении всей человеческой истории явилась Совершенная Красота, Совершенная Святость и Непорочность, – неужели человек в эту минуту, вместо того чтобы преклониться перед Ней и отдать Ей всю свою жизнь, свою душу вместо этого поднял руку и Его, Единого Несравненного, пригвоздил к кресту, издевался над Ним и умертвил Его позорной, страшной смертью? Неужели это возможно? Неужели это действительно было?

Да, это было, это есть, и это будет.

Самое страшное, самое ужасное в том мгновении, которое мы с вами переживаем, – это то, что оно не только мгновение, что оно не только прошлое, но и настоящее, и, должно быть, и будущее. Самое страшное то, что ужас, о котором мы вспоминаем, длится и поныне. И мы не чужды ему, но каждый из нас в большей или меньшей степени причастен к этому ужасу, этому преступлению и позору. Одни из нас, быть может, сопричастились ему только отдельными мгновениями своей жизни, другие, быть может, отдали ему многие дни, а третьи, может быть, всю жизнь отдали до сегодняшнего дня служению этому ужасу и этому позору.

Когда мы вспоминаем о Голгофском событии, когда вспоминаем о тех, кто окружал Иисуса и на кого прежде всего падает вина за Его смерть и Его страдания, то мы готовы представить себе этих людей какими-то необычайными извергами, единственными в истории человечества, вовсе не похожими на нас. Между нами и ими в нашем сознании существует пропасть. Мы говорим о них и о их преступлении как о чем-то непостижимом и невероятном для нашего сознания. Мы говорим так не только о тех, которые Его распинали и обрекли на смерть, но мы часто говорим или по крайней мере думаем так даже об апостолах.

В самом деле – думаем мы, – если бы мы были там, мы поступили бы иначе, мы бы не разбежались вместе с апостолами, мы бы не отреклись вместе с Петром, мы бы не оставили Его, когда Он изнемогал в предсмертной муке и когда Он умер на кресте.

Так думаем мы, и их дела кажутся нам не только страшными, но и совсем непохожими на нашу жизнь.

А вместе с тем всмотритесь внимательно и спокойно во все подробности Голгофского события.

Вот перед вами ученики. Они испугались, они разбежались, они поколебались. Но кто из нас смеет сказать, что он, видя Того, Кто называет Себя Богом, в этом предельном страшном уничижении, не поколебался бы в глубине души в истинности Его слов?

Один ученик отрекся, и нам кажется это бесконечно странным. Но, в конце концов, что он сделал? Он сказал только маленькую неправду, он только сказал, что он Христа не знал.

Подумаем о нашей жизни, о нашей ежедневной маленькой лжи. Каждый вспомнит, что он много раз, слишком много и даже не мучаясь, произносил эту маленькую ложь, это отречение и, произнося это, не думал, что он отрекается от Жизни и совершает страшное преступление.

Одно имя Иуды способно повергнуть нас в содрогание, но, в конце концов, разве можем мы свидетельствовать, что его душа, его тайна совсем чужда нашей душе, нашей жизни? Кто из нас может сказать о себе, что он никогда не соблазнился бы, если бы Учитель вел его таким тернистым, таким многоскорбным путем, каким хотел вести учеников Христос? Но разве мы никогда не соблазнялись об Иисусе, разве не предавали Его явно и тайно?

Наконец, нам кажется ужасным приговор, произнесенный книжниками. Но ведь и у них было оправдание – ведь они говорили, что лучше умереть одному за благо народа. За ними стояли древность и предания, они считали себя величайшими представителями национальной идеи, а в Нем они видели только бунтовщика, который грозит их миру и миру их народа. Разве мы никогда не произносили в глубине своей души такого оправдания: лучше умереть единому за благо народа? Если мы и неповинны в крови, то, может быть, мы тайно сочувствуем этому, а тем самым и произносим формулу смертного приговора.

Его распинают, Его убивают – наконец, над Ним издевались, – и это, конечно, самое страшное и самое отвратительное из всего того, что сделали по отношению к Нему люди. Даже тогда, когда Он был бесконечно унижен и осужден на смерть, они нашли в себе достаточно низости, чтобы плевать Ему в лицо и бить по ланитам. Низость дошла до того, что, когда Он пал под крестом, они бросали Ему в лицо свои насмешки и оскорбления. Нам кажется это таким страшным и невозможным, о чем мы не можем ни подумать, ни сказать. Смех человеческий порождается обыкновенно противоречием между слишком высоким и слишком малым. Противоречие, которое видели стоящие у креста, было слишком велико: Тот, Кто назвал Себя Богом, был приговорен к позорной смерти, как преступник.

Они спрашивали, они говорили: «Если Ты Сын Божий – сойди со креста». Разве в нашей душе никогда не возникали такой же вопрос и такая же мысль: «Если Ты Сын Божий – сойди со креста». Разве не рождалась в нашей душе эта страшная бурная мысль в тяжкие минуты нашей жизни?

Какая страшная минута, братья и сестры! Эта минута, которую мы сейчас переживаем, – это не только минута воспоминаний, но это минута Страшного Суда над нашей совестью. В эту минуту невольно проходит перед нашей совестью вся наша жизнь, и мы видим, мы свидетельствуем, что в этой жизни есть, несомненно, такие мгновения, которые связаны с Его смертью, что есть такие мгновения, которые причинили Ему страдание. Мы видим, мы свидетельствуем, что Голгофа и Его смерть были вызваны не каким-нибудь единственным в истории мира движением человеческой ненависти и человеческого греха.

Нет, они были сотканы из бесконечных отступлений и предательств, они были сотканы из тех маленьких грехопадений, которыми мы обычно живем в течение нашей жизни.

И, стоя здесь, перед Его бездыханным телом, преданным за нас, мы не можем не свидетельствовать, что мы – виновники Его смерти, что мы нашими малыми, ничтожными грехами, о которых мы даже не можем вспомнить на исповеди, этими мелкими отступлениями соткали Ему багряную ризу крови, мы виновны в Его страдании, смерти и позоре.

Но если это так, если совесть каждого из нас обличает нас в том, что и мы не без греха, то разве можно жить? Разве можно жить, зная, что своей жизнью, может быть, не единый раз, а много раз, быть может многими мгновениями, ты повинен в Голгофе? Разве можно жить, зная, что своей жизнью ты ведешь на смерть Его – Единого Чистого, Несравненного, одной капли крови Которого не стоит весь мир?

Разве можно жить с этим сознанием? И где выход, где спасение от этого ужаса, от этой такой страшной мысли, такой недоступной и такой простой и несомненной?

Выход, братья и сестры, – здесь же, спасение – в Нем же. Здесь не только воспоминания, не только суд, но здесь и спасение.

Сегодня, когда я шел в этот храм, когда я прошел совсем маленькое пространство – всего только несколько домов, я встретил много людей. И когда я старался всмотреться в их лица, то я убедился, что эти люди не будут сегодня в церкви, быть может, не будут даже и в Великую Ночь Воскресения. И когда я вошел в храм, еще пустой, и встал возле креста – мне стало страшно от этой пустоты, страшно от мысли о том множестве людей, которые совсем не придут в эти дни в храм, и о том, как мало тех, кто придет к Нему в эти минуты воспоминания о Его смерти.

Мне стало страшно. Но когда я стоял у креста – мысль прорезала мое сердце, – мысль о том, что, может быть, так и нужно. Я вспомнил тот вечер и ту ночь, когда свершилось событие, о котором мы вчера вспоминали. Вспомнил эту маленькую горсточку людей, которая несла Благоуханное Тело, и я думал о том, как бесконечно Он был одинок тогда, так же, как и ныне. И тогда множество людей праздновали свой праздник, весь мир был занят своим делом: одни воевали, другие управляли народами, третьи совершали куплю и продажу, четвертые совершали свои молитвы, как они думали, своему Богу, пятые были полностью заняты домашней жизнью, а Он был одинок, и только несколько человек провожали Его Тело к последнему пределу – погребению.

И в моей душе пронеслись все века, начиная от этого страшного вечера и до этого мгновения. Я подумал о том, что на протяжении всех этих веков Он, вероятно, был так же одинок. Были времена, когда от него отходили, были времена, когда подходили ближе. Были времена, когда служение, которое мы здесь совершаем, обставлялось пышностью, когда во всех храмах были толпы народа и каждый считал своим долгом присутствовать на этом служении. Были времена, когда люди, разодетые в пышные, царственные одежды, приходили и преклоняли колена. Это были времена, когда казалось, что христианство торжествует победу над миром. Но кто знает, быть может, и в эти времена Он был не менее одинок, чем в ту ночь, когда Его провожали к последнему пределу эти женщины и эти люди, не побоявшиеся перенести Его Тело от креста в пещеру. Может быть, так и нужно, чтобы Он был одиноким. Может быть, в этом – величайшая тайна, непонятная для нас тайна спасения.

Вам, вероятно, приходилось бывать около большого водного пространства. Если вы бросали в воду камни, то вы видели, какие большие круги расходятся по воде от их падения. Тот, кто видит эти круги издали, тот, может быть, не знает, что причиной этих кругов являются камни. Сегодняшнее величайшее событие, которое потрясло всю мировую историю, вызвало в этой истории величайшее движение – все то, что мы называем на протяжении веков добром и красотой, все то, перед чем мы преклоняемся как перед совершенством, – все это находится в связи с Его жизнью, Его смертью, Его именем.

И даже наши враги, которые на своем знамени написали о безумной вражде к Нему, если в их душе осталась хоть тень добра, хоть тень отблеска красоты, если в их душах теплится хоть огонек человечности, то это тот огонек, который они зажгли от огней Великого четверга и Великой пятницы.

И, вспоминая свою жизнь, мы не можем не свидетельствовать, что всем самым прекрасным в нашей жизни, всем самым светлым мы обязаны этим воспоминаниям о Его смерти. Все светлое, все прекрасное, все, чем держится мир, все связано именно с этой минутой, с этим воспоминанием.

Отсюда, братья и сестры, – исход. Из этой роковой, из этой страшной, из этой мучительной неизбежности исход один, и этот исход – здесь, у Его гроба. Если мы повинны в Его муках, в Его страдании и смерти, то вместе с тем только в этой смерти, в этом страдании мы можем найти утешение. Тот маленький грех, с которым мы не можем совладать, этот грех исцеляется только Им, только живым соприкосновением с Его тайной.

Стоя здесь, перед Его бездыханным Телом, углубляясь всей мыслью, всем сердцем в тайну Его страдания, мы переживаем не только муку и тоску по Нему, но вместе с этим переживаем и самое светлое, самое несказанное чудо. Это чудо является живым свидетельством Его силы, и оно совершается в нас самих. Мы чувствуем, как здесь все то, с чем мы пришли, весь этот груз, который мы накопили в себе долгими годами наших прегрешений, все то, что мы впитывали из этого мира, который идет путем ненависти к Нему, – все это здесь, перед Его бездыханным Телом, исчезает, уничтожается само собой.

И самый темный из нас – тот, кому казалось, что вся его душа обратилась в одну язву от этих грехов, – в несколько мгновений соприкосновения с Ним может стать чистым и незапятнанным. Каждое сердце возрождается от одного прикосновения к Нему, к Его Телу, к Его тайне.

Братья и сестры, будем прикасаться к Нему своими недостойными устами, будем приносить Ему наше покаяние и нашу скорбь и будем просить у Него Единого исцеления. И весь этот день, всю эту ночь и завтра постараемся столько мгновений отдать этому воспоминанию, этой близости, этой тайне, сколько только мы можем. Будем в себя вдыхать этот аромат, идущий от Его Тела, и пусть Он сам совершит в нас то возрождение, которое мы сами не можем в себе совершить, и пусть Он потопит в Своей любви весь мрак, все несовершенство, все страшное, что нас отделяет от Бога, что делает нашу жизнь такой темной и страшной.

Но, братья и сестры, было бы странно и было бы наивно, если бы мы думали, что этих мгновений и часов достаточно. О нет! В этом-то и несовершенство наше, что мы приходим к Нему только в эти дни, что мы помним о Его смерти, о Его страдании только несколько мгновений, когда Церковь напоминает нам об этом и звоном своих колоколов, и множеством бесконечно прекрасных молитв и евангельских чтений, говорящим о тайне Его Смерти и Воскресения.

Братья и сестры, только тогда мы найдем спасение в этой Смерти, если она будет не мгновенным нашим воспоминанием, но если мы с ней свяжем всю нашу жизнь, если мы отдадим ей всю тайну своей жизни и своего сердца.

Надо молиться о том, чтобы мы не забыли этих молитв, надо молиться о том, чтобы образ этой смерти, этого мгновения вырос настолько в нашей душе, чтобы он закрыл собой весь ужас мира, весь хаос бытия, надо молиться о том, чтобы действительно эта тайна покрыла всю полноту нашей жизни.

Братья и сестры, пусть эта минута будет не только минутой обета верности Ему, потому что, в конце концов, этот обет мы уже дали, когда приняли крещение, мы его даем каждый раз, когда причащаемся, – пусть эта минута будет минутой мольбы к Нему, чтобы Он – Единый Сильный, Единый Святый, Единый Бессмертный – в ответ на то преступление, которое мы совершили и в котором мы повинны, чтобы Он в ответ на это дал бы нам тайну спасения, спас бы нас от нас самих, от нашей тьмы; как Сам знает, как Сам хочет, каким Сам ведает путем привел бы нас к светозарному, блаженному мигу воскресения.

Буди, буди.

17 апреля 1926 г.

Христос Воскресе!

Как радостно, как победно звучит это приветствие в наших храмах и в наших домах в эти святые дни. И только одно омрачает наше торжество, нашу светлую радость – это сознание того, что далеко не во всех сердцах у окружающих нас приветствие встречает ответный отзвук. Мы знаем, что много, очень много в наши дни единокровных с нами, рожденных с нами в одной вере, освященных когда-то таинствами Церкви, принимавших когда-то участие в наших молитвах и в нашем исповедании, а ныне вовсе отступивших от нас и от церковной святыни. Вероятно, каждый из собравшихся здесь со скорбью может свидетельствовать, что в среде близких ему лиц есть такие, кто даже в эти светлые пасхальные дни не переступил порог храма, не преклонился перед Воскресшим и о ком хочется молиться особенно пламенно и неотступно.

Сегодня у нас торжество. Мы празднуем «пир веры». Неверующий Фома колебался, сомневался, отказывался верить. Но увидел, но прикоснулся, но осязал своими руками – и уверовал, и поклонился, и исповедовал: «Господь мой и Бог мой!» (Ин.20:28). Но в этот день нашего торжества за порогами храмов неверие совершает свое торжество и силится заглушить звуки наших хвалений голосами ненависти и богохульства. И мысль о том, что их много, много отступивших, слепорожденных и самовольно ослепивших себя, – эта мысль не только наполняет сердце скорбью, но многих немощных лишает внутренней устойчивости, заставляет колебаться, рождает во многих душах тягостные сомнения. Братья, в эти дни сомнений и испытаний твердо будем помнить слова нашего Спасителя, сказанные апостолам в прощальной беседе: «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте» (Ин.14:1). В яркий, солнечный день подымите взоры ваши в лазурь, полную солнечных лучей. Как торжественно и победно струит свой свет и свое тепло солнечный диск! Но вот откуда-то набежали облака, мгновение – и солнца нет, точно его кто-то похитил у нас, закрыл серой дымкой, отнял у нас его свет. Но подождите еще мгновение, облака промелькнули, и опять все полно солнечным светом. Облакам принадлежит только мгновение, оно пройдет, и с ним промчатся облака, а солнце – солнце останется. Быстро проходят облака, но ярко светит солнце. Таков же закон и человеческой истории, истории Христовой Церкви. Наше солнце – это Христос, Победитель смерти и всякой тьмы. Вечным, немеркнущим, невечереющим светом сияет наше Солнце. Но бывают мгновения и в нашей личной жизни, и в жизни человечества, когда облака греха, сомнения, неверия закрывают от нас Божественный свет, и мы не видим солнца, точно его кто-то от нас отнял, и скорбью, смятением наполняется душа, охваченная мраком. Но, братья, будем помнить в такие мгновенья: быстро проходят облака, но ярко светит солнце. Не думайте, что только в наши дни неверие вступило в борьбу с верой и подняло свою голову. Так было от начала, и Спаситель предсказывал, что так будет до конца, до самого Его второго пришествия. Вспомните важнейшие моменты в истории христианства. Вот перед нами страшная минута Голгофской жертвы. Христос умирает на кресте. Не казалось ли тогда, что вместе с Ним умирает все самое светлое, что есть на земле, умирает добро, и красота, и самая идея Божественного. Не торжествовали ли тогда Его враги победы своей, как им казалось, окончательной и совершенной победы. Еще недавно Он был страшен для них. Он привлекает тысячи человеческих сердец, и они думали, что весь мир идет за Ним. Но вот теперь Он перед ними, бессильный, уничтоженный, опозоренный. Его источник чудес иссяк, Он умирает. Он Сам вопиет о Богооставленности. Вот Он испускает дух, они погребают Его, заваливают камнем Его бездыханный труп, накладывают свои печати, ставят стражу. И что же? Мы знаем, что было потом. В прах рассыпались печати. Тяжкий камень точно отброшен невидимой рукой, отлетел прочь, и охваченная ужасом стража разбежалась. А оттуда, из темного лона земли, вырываются, текут, струятся волны, целый океан всепобеждающего Божественного света. Быстро проходят облака, но ярко светит солнце.

Потом началась история Церкви. Маленькая первохристианская община, в которой, по словам Деяний, насчитывалось всего 120 человек, состоявших из людей необразованных, худородных, бедных, стояла перед лицом громадного языческого мира со всей его тысячелетней культурой, наукой, искусством, пышным великолепием и могуществом, опирающейся на несметное войско властью. В союзе с иудейством этот языческий мир поставил своей задачей раздавить ненавистное ему вновь возникающее учение. Упорно и неотступно начал он борьбу, действуя то грубым насилием, жестокими и кровавыми казнями, то путем тонкой политической хитрости, стараясь вырвать из рядов христианства самых лучших и самых твердых и поставить Церковь в положение полного бесправия и совершенной беспомощности. «Вас не должно существовать, вы не должны быть – non licet vas esse», – торжественно заявляли языческие императоры христианам. Не казалось ли тогда, что в этой неравной борьбе христианство, конечно, обречено на скорую и неминуемую гибель, не казалась ли победа язычества легкой и совершенно несомненной? Но мы знаем, что вопреки всем возможным ожиданиям и всем человеческим расчетам победило христианство, а язычество сложило к ногам Воскресшего свое оружие и исповедало Его: «Господь мой и Бог мой». Быстро проходят облака, но ярко светит солнце.

Но, конечно, борьба не кончилась этой внешней победой. Отрава язычества прошла внутрь, в самую сердцевину церковной жизни. За эпохой гонений последовала эпоха ересей и расколов. Были периоды, когда волна ересей – этого язычества, принявшего личину христианства, – вздымалась так высоко, что, казалось, готова была затопить собою самую вершину Божественной святыни. Так, например, сильнейшая из ересей – арианство в союзе с государственной властью в IV веке заполнила собою всю Церковь. Весь епископат Востока и Запада был охвачен этим гибельным, уничтожающим в самом корне христианство учением; был день, когда даже Римский папа Либерий подписал очень сомнительный документ, сомнительное исповедание веры. Во всей вселенной остался только один православный епископ, это был епископ Александрии Афанасий Великий. Шесть раз он был лишаем своей кафедры и, изгоняемый из своего города, должен был скитаться и прятаться в отдаленных пустынях. Не казалось ли тогда, что Православие окончательно побеждено и уже никогда не возродится? Но час пришел, и старый Афанасий, вновь возвращенный на свою кафедру, был свидетелем того, как Божественная истина воссияла в новом свете, как загорелись снова потухшие и подвинутые светильники церквей и мир снова исповедал Того, Кого еще недавно готов был признать тварью: «Господь мой и Бог мой». Быстро проходят облака, но ярко светит солнце.

Из глубины веков перенесемся мыслью к тому, что было сравнительно недавно. Вспомним хотя бы расцвет неверия во Франции в XVIII веке. Неверующим мудрецам казалось, что они покончили с Богом и христианством навсегда и окончательно. Один из них написал даже книгу, в которой он вкратце излагает христианское учение. В предисловии к своей книге он выражает несомненную уверенность, что христианство должно исчезнуть в ближайшие десятилетия и самая память о нем не сохранится. И вот своей книгой он хотел оставить грядущим поколениям свидетельство об этом вымершем учении. Имя этого человека забыто, книга его не сохранилась и истлела, как сотни тысяч других книг, направленных против Божественной истины, стремящихся затемнить в своем множестве вечную евангельскую жемчужину. И миллионы людей, как и прежде, несут Распятому и Воскресшему свое преклонение, свой благоговейный восторг, свой трепет, свою жизнь и свое исповедание: «Господь мой и Бог мой». Быстро проходят облака, но ярко светит солнце.

Братья, нет ничего беспомощнее, нет ничего немощнее, нет ничего бессодержательнее неверия. Неверующий человек говорит обычно тупо, решительно и самодовольно. Для него нет тайн, нет непосильного, все просто, ясно и понятно. На все вопросы он имеет готовый ответ, но поговорите с ним подольше, поставьте перед ним загадки жизни во всей их остроте, и вы увидите воочию, как в конце концов беспомощен он в своих ответах. У него на все только один ответ, и ответ этот – пустота, небытие, бессмысленное и бессодержательное ничто. Вот миллионы людей в течение тысячелетий преклоняют колена перед Невидимым. Усталые, изможденные и обессиленные, они становятся на молитву, и через несколько мгновений с ними, в глубине их души, совершается чудо, перерождающее все их существо, восстанавливающее иссякшие силы и наполняющее их сердца вдохновением и светом. Невидимое – оно бесконечно реально, оно движет бесконечным множеством человеческих существ, созидает, разрушает, пересоздает человеческие общества, окрыляет своим дыханием самые светлые и самые лучшие человеческие жизни. Но спросите неверующего о невидимом. В чем его побеждающая сила, непостижимая мощь, действительность, перед чем преклоняются и преклонялись люди в течение тысячелетий и что открывалось и открывается в видимом как главный двигатель человеческой истории? У неверующего один ответ – ничто, небытие, пустота, ничего нет. Вот перед нами христианство – могучее, победоносное, обогатившее мир множеством сокровищ. Христианство со всем тем, что внесло оно в историю человечества, в философию, науку, искусство, в область человеческой нравственности, в сокровенную глубину человеческого духа, самых высоких духовных устремлений. Как безмерное громадное здание, воздвигнутое силами, превышающими всякое разумение, предстоит оно перед нашими очами. Кем оно создано и где его основание? Мы знаем, что оно построено на Божественном и Живом камне. В основании его Христос Распятый и Воскресший. Но спросите неверующего, что ответит вам он? Воскресения, скажет он, не было, Христа тоже не было. Откуда же христианство, откуда Евангелие, что же было? Ничего не было, была пустота, небытие, ничто. И наконец, спросите неверующего о тайне вселенной. О тайне ликующего солнечного света и темной многозвездной ночи. О тайне благоуханного цветка, яркой весенней зелени, распускающейся теперь повсюду, о тайне человеческого духа, приходящего из неизвестности и снова отходящего в неизвестность. Откуда, почему, как рождено и возникло все это, что было вначале? Пусть ответит неверующий. И мы слышим все те же бессильные и ничего не объясняющие и растерянные слова – пустота, небытие, ничто. Какая беспомощность, какое бессилие и убожество мысли! И неужели же в самом деле этот короткий и беспомощный ответ – ничто – так труден и недоступен, что человечеству нужны были тысячелетия напряженнейших и мучительнейших исканий, чтобы найти это короткое слово и увидеть в нем последний и победный триумф человеческой мысли? Неужели же люди, устремляя свои духовные взоры в неведомое, восходя со ступени на ступень, пролагали трудный путь к истине только для того, чтобы в конце концов как последнее откровение обрести вот этот ответ: пустота и небытие? Моисей восходил на пылающий Синай, Сократ пил цикуту, Платон углублялся в свои созерцания, величайшие представители религии и философии отдавали свою жизнь подвигу только дня того, чтобы в конце концов торжествующее человечество, разгадав заветную тайну, нашло бы на дне ее только одну пустоту, только мертвое и бессмысленное ничто. Какой ужас, какое безумие!

О, конечно, неверие вовсе не порождение человеческого разума. Не верьте этой лжи, незаконно и самозванно прикрывается она именем разума. Неверие рождается в сердце, в его темных и оскверненных грехом глубинах. Еще Псалмопевец открыл это: «Рече безумен в сердце своем – несть Бог» (Пс. 13:1;52:2). Вы думаете, эти тысячи людей, которые не приходят сюда, чтобы молиться с нами, они действительно и окончательно убеждены в истинности своих заблуждений, не верят потому, что приведены к неверию доводами своего рассудка? Конечно, это не так. Они не верят, потому что не хотят верить. Верить в Бога – это слишком страшно, это обязывает. Если есть Бог – это значит, что есть возмездие, есть суд нелицеприятный и страшный и перед этим судом надо ответить за каждый час, за каждое мгновение, за каждый шаг жизни. Если есть Бог, то все в воле Его, и я не могу уйти из Его воли. А если нет Бога – тогда воля моя, и мне все позволено, и я могу наслаждаться и насиловать, убивать и совершать преступления, потому что преступления нет и закон жизни – только мое ничем не сдерживаемое «хочу». Я не хочу возмездия, я не хочу никакой иной мысли, несовместимой с моим хотением правды. Я не хочу, чтобы был Бог, и Его нет; Его не должно быть, и Его нет. Вот истинная логика неверия.

У немецкого писателя Шиллера в одном из его произведений рассказывается о человеке, проведшем всю жизнь в преступлениях, жестокости, в неверии. Он умирает, этот человек, и вот перед смертью он зовет священника и вступает с ним в беседу. Он начинает говорить своим обычным, полным насмешки тоном: «Ты все веришь, что там что-то есть, ты все проповедуешь о Боге. Ты еще говоришь о каких-то иных мирах, которых, конечно, никогда не было и никогда не будет». Но спокойно отвечает священник: «Да, я говорю о Боге. Он есть. И ты тоже знаешь, что Он есть и что тебя ждет Его возмездие». Умирающий начинает раздражаться, приходит в гнев: «Ты лжешь, Его нет, Его не может быть, Он призрак, выдумка человеческой фантазии». Но спокойно отвечает священник: «Он есть, ты знаешь это. Ты ответишь перед Его судом». В ярости умирающий бросается на священника и начинает его душить. «Его нет, ты слышишь? Его нет. Я не хочу, чтобы Он был! Его нет!» Но спокойно отвечает священник: «Он есть, и ты ответишь перед Его судилищем за все преступления, за все ужасы, за каждое мгновение, за каждый шаг своей жизни». Таков спор неверия с верой. Такова логика неверия, логика сердца, омраченного похотью, злобой и преступлением. Страшно впасть в руки Бога Живаго. Неверие рождается в сердце, но оно так безвольно и так беспомощно, что не может быть нелживым. В своей борьбе с верой оно всегда хочет на кого-то опереться и найти каких-то союзников. Когда иудеи осудили Христа, за что они вынесли Ему смертный приговор? Конечно, за то и только за то, что Он был слишком свят и прекрасен и Своей Божественной красотой обличал преступный мрак их жизни. Но они не могли открыто обвинить Его в этом и не имели права самостоятельно подвергнуть Его смертной казни. И вот они ведут Его к Пилату и лжесвидетельствуют и обвиняют Его как государственного преступника и нарушителя императорских законов. История повторяется. И в наши дни обвинители Христа ищут новых Пилатов и новых союзников для своего преступления. Так, они обвиняют Христа и христианство перед лицом науки, заявляя, что христианское учение противоречит научному мировоззрению и потому не может быть терпимо и должно быть признано отжившим и ненужным. Но как их Пилат не находил Иисуса виновным, так и наука, поскольку она не поддается влиянию озлобленных, неистовых криков, несущихся с площади, не может найти ни в Христе, ни в Его учении никаких преступлений. В течение веков подлинное научное мировоззрение становится все скромнее и смиреннее и само открывает и устанавливает свои границы, границы условного, предположительного и относительного, за которым начинается неподвластный ей мир иной Божественной реальности, мир религии. И мало того. В лице величайших своих представителей на протяжении веков наука не только оправдывает Иисуса, но она склоняется перед Ним в торжественном исповедании: «Господь мой и Бог мой!»

Научное мировоззрение не только не исключает собою религиозных предпосылок, но оно их неизбежно предполагает. Христианство говорит: «В начале было Слово» (Ин.1:1) – или, по-гречески, Логос, Разум, Смысл. И только предположив, что действительно есть Высший Разум, все Им сказано, все Им утверждается, мы можем допустить возможность разумного познания действительности, возможность науки. Неверие отрицает наличность Высшего Разума во Вселенной. Для него началом бытия является бессмысленная и косная материя, а разум человека есть явление случайное и необъяснимое. Если так, как же возможно разумное понимание мира? Как же возможно подлинно научное и философское мышление? Нет, истинное познание не только не противоречит существу нашей веры, благовестию светозарной пасхальной ночи, но оно само возникает из недр этого благовестия, из недр пасхального Евангелия. «В начале было Слово».

И новое лжесвидетельство возводят неверующие на Иисуса, на религию. Они обвиняют христианство перед лицом общественной морали. Они говорят, что христианство – это религия богатых, средство, при помощи которого богатые подчиняют и подчиняли себе в течение веков бедных, эксплуатировали и обращали в рабство трудящихся. Какая чудовищная, какая лживая клевета! Мы веруем в Бога, Пришедшего во плоти. Он жил с нами, наш Бог, ходил по нашей земле и был подобным нам Человеком. Как же жил Он? Быть может, Он родился и пребывал в царских чертогах, был окружен великолепием, пышностью, богатством? Избирал себе друзей из среды знатных и богатых? Быть может, Он был полководцем и заставлял подчиняться Себе насилием и множеством войск? Если это так, то, конечно, неверующие правы и наша религия – религия богатых и эксплуататоров. Но нет, мы знаем, что это не так. Не в пышных царских чертогах, а в убогой пещере родился Он и был положен в ясли, Он родился в семье плотника, и Сам был плотник, на руках Его были мозоли. Он был нищим, Он не имел постоянного приюта в своих скитаниях. Он проповедовал нищету, объявил нищих блаженными, отказ от имущества ставил условием вхождения в Свое Царство. Он был Другом всех отверженных и призывал к Себе всех труждающихся и обремененных. Сильные и знатные мира, обличаемые Им, объявили Ему беспощадную борьбу, они обвинили Его как государственного преступника. Они подвергли Его самым позорным истязаниям, наконец предали Его страшной смертной казни. Как же смеют лгать лжесвидетели неверия? О каком же Боге говорят они как о Боге эксплуататоров и насильников? Мы не знаем такого Бога и не хотим его знать. Наш Бог – Бог трудящихся, обремененных, Бог смиренных и сокрушенных сердцем, Бог милосердия и любви. Все униженные и оскорбленные, все отверженные и угнетенные миром в Нем обретают свое прибежище и силу. Ему приносят свое исповедание – «Господь мой и Бог мой». О, конечно, я знаю, что в истории христианства были случаи, когда богатые и насильники злоупотребляли Евангелием и делали Его орудием в своих руках для своих темных целей. Так было, так есть и так будет. Но разве ответственна религия за эти злоупотребления и за эту неправду? Посмотрим, что сделали люди с наукой и ее достижениями. В тысячах мастерских во всех концах земного шара создаются ежечасно страшные орудия, при помощи которых можно в одно мгновение отнять жизнь у сотен людей. Смертоносные газы могут обратить в кладбище целые селения и города, губительные лучи на громадном расстоянии навсегда лишают множество людей радости видеть свет Божий. И ведь для всех этих ужасов человек пользуется наукой, ее достижениями, ее открытиями. Кто же ответственен за все это? Отвечает ли за все эти злоупотребления наука как таковая? Конечно, нет. Вся ответственность падает только на человеческую злобу, на страшную и безумную человеческую жестокость. Так и религия не отвечает и не может отвечать за все те злоупотребления, которые совершали от ее имени в течение столетий. Христианство не отвечает за все подделки под него, созидавшиеся прежде, созидаемые и поныне. Но самые эти подделки свидетельствовали и свидетельствуют о жизненной силе и подлинной ценности христианства. В самом деле, видели ли вы когда-нибудь поддельный булыжник? Конечно, нет. Да и кому придет в голову подделывать булыжник, раз он не имеет никакой цены? Поддельные же бриллианты встречаются часто и имеют большой сбыт. Так, широко распространялись и широко распространяются, наряду с подлинным христианством, его всевозможные подделки, обращающие святыню на служение темным и немощным стихиям этого мира. Но мы отметаем раз и навсегда все эти подделки, все то, что выдает себя за христианство, христианское учение так или иначе, но обосновывает свое бытие на лжи, компромиссе и насилии.

И только перед Распятым и Воскресшим, Единым, Чистым и не знающим порока и скверны мы преклоняем колена в торжественном исповедании: «Господь мой и Бог мой». Не смущайтесь же, братья и сестры, этими наветами, распространяемыми неверием. Неверие – это философия отчаяния и ужаса. Неверующий ходит над бездною, как лунатик, очарованный призрачными видениями. Он спит и не замечает этой бездны. Но рано или поздно он проснется и увидит страшную, зияющую под его ногами пустоту, пропасть, называемую коротким словом – смерть. Смерть – это последний роковой предел, к которому приводит нас неверие. Об этот предел рано или поздно должны разбиться в прах все грезы, все пышные обещания земного счастья и довольства. Тайновидец Иоанн в своем Откровении рассказывает об открывшихся ему видениях. Видел он горделиво выступавших всадников. Вот всадник на коне рыжем. Мир отнимает он от земли и несет войну. Вот всадник на коне вороном. Меру и вес несет он с собою. Но всадник последний – на коне бледном. Имя ему смерть, и ад следует за ним. Таковы соблазны, которыми пленяется человечество на путях неверия. Война и утехи борьбы, пышность и роскошь, созидаемые промышленностью и цивилизацией, пройдут, промчатся, как всадники Откровения. Рано или поздно заблудившийся на путях неверия человек и человечество в целом встретятся с этим роковым последним всадником, всадником на коне бледном. Имя ему смерть, и ад следует за ним. Горе проснувшемуся над темной бездной пустоты и не увидевшему перед собою лестницы, возводящей к Горнему Престолу. Горе тому, кто встретится с последним всадником безоружный и беспомощный. Нет для него спасения, нет исхода. Только в благовестии Евангелия, только в светозарной тайне Пасхальной ночи дано непобедимое оружие, разгоняющее всякий мрак, разящее всякие ужасы и отчаяние. И видел Тайновидец иного всадника на коне белом... Он, Верный и Истинный, праведно судит и воинствует. Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадем. Он имел имя написанное, которого не знал никто, кроме Его Самого. Он был облачен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему «Слово Божие». И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облаченные в виссон белый и чистый. Он пасет их жезлом железным. Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя. На одежде и на бедре Его написано имя: «Царь царей и Господь господствующих» (Откр.19:11–16). Блажен, кто будет с Ним в Его победоносном воинстве.

Братья, наша вера – величайшее сокровище жизни и спасения. Будем хранить ее как заповедную святыню сердца, хранить в себе, хранить в наших ближних. Особенно же в наших детях, потому что их слабым, неокрепшим сердцам грозит в наши дни наибольшая опасность. И навстречу всему безумию, отчаянию и всем хулениям мира понесем нашу благую, светоносную и победительную весть: Христос воскресе! Христос воскресе! Христос воскресе! Ему же слава и держава во веки веков. Аминь.

26 мая 1926 г. Киев, храм на Соломенке.

Отдание Пасхи

Христос воскресе! Радостно и грустно, братья и сестры! Сегодня в последний раз звучит это приветствие. Радостно, потому что от этих слов всегда веет радостью, грустно, потому что мы знаем и помним, что это пасхальное приветствие сегодня и завтра прозвучит в последний раз и смолкнет. Уже не будет служба сопровождаться пением торжественного «Христос воскресе!». Смолкнут эти гимны до будущего года, до будущей светозарной ночи, которую мы будем ждать. Мы не знаем, все ли мы дождемся этой ночи, может быть, некоторые из нас последний раз в земной жизни слышат «Христос воскресе», может быть, некоторые из нас услышат это приветствие уже там, за гранью земного бытия, у престола Отца Небесного. Поэтому эти последние пасхальные гимны навевают на душу и радость, и грусть. Вот почему, братья и сестры, в этот праздник отдания Пасхи и праздник Вознесения Христова, который непосредственно к нему примыкает, в эти праздники мы испытываем некоторое грустное чувство. Действительно, если мы вспомним это великое событие – Вознесение Господне, то при первой мысли покажется, что как будто здесь скорее грусть, а не ликование.

В самом деле – вот ученики Спасителя. Они после Его мучительных страданий обрели Его воскресшим. И вот они наслаждаются и блаженствуют от этого нового общения с Ним. Но после сорока дней они видят Его на горе Елеонской, видят, как Он удаляется от них, как возносится на небо и исчезает у них на глазах. Он уходит от них за грань этого мира, и ученики Его остаются исполненные скорби. И действительно, в песнопениях этого богослужения говорится о скорби и даже рыданиях учеников в этот день, в эти мгновения вознесения Господа. И однако, братья и сестры, этот день святая Церковь называет не грустным днем, а праздником, и праздником великим, и говорят песнопения этого дня о радости: «Радость сотворивый учеником обетованием Святаго Духа». И говорит Церковь, как вы услышите завтра, не о разлуке с Господом, а, напротив, об общении, о единении с Ним. Вы услышите завтра эти бесконечно радостные слова: «Аз есмь с вами, и никтоже на вы». Вознесение святая Церковь рассматривает не как разлуку, а как начало более тесного, более глубокого общения с Господом. Чтобы понять смысл этого великого праздника – праздника Вознесения, нужно вспомнить об его внутренней связи, об его внутреннем отношении ко всему делу Христову, ко всей Его жизни. Этот праздник – только одна из ступеней Божественного восхождения, одна из ступеней по тому Божественному пути, по которому Господь вел Своих учеников к горнему неугасимому Свету. Вы помните этих учеников в начале их ученичества, при первых встречах с Господом. (...)

Вы видите, братья и сестры, как постепенно, со ступени на ступень Господь ведет Своих учеников. Он говорит им: «Вы поверили, потому что увидели Меня. Блаженны невидевшие и уверовавшие» (см. Ин.20:29). И это иное познание откроется в День Святого Духа, после Вознесения. И вот Господь возносится от Своих учеников, удаляется от них, для того чтобы возвести опять на новую ступень Божественной, духовной жизни.

Как понимать Вознесение Господне? Некоторые понимают его тоже слишком чувственно, слишком по-земному, Они предполагают, что Вознесение является как бы простым восшествием Господа в какие-то высшие, но все же чувственные сферы бытия. Многие сомневающиеся утверждают, что учение о Вознесении непримиримо с тем учением о мире, которое теперь известно науке. Они говорят, что наукой уже открыто единство этого мира и потому учение о восшествии Спасителя куда-то в горние миры, в горние области связано с иным мировоззрением, в котором то небо, которое мы созерцаем, является какой-то чувственной сферой, куда мог взойти Спаситель. Таким людям нужно сказать, что они заблуждаются, не зная Писания и силы Божией. Смысл события Вознесения Господня не в каком-то переселении Господа из одних сфер бытия чувственного в другие. Вознесение Господне, его суть, в том, что отныне Господь не будет являться Своим ученикам в тех явлениях, в каких Он являлся в течение сорока дней, а будет открываться им в другой жизни и иными путями. То, что видели ученики, было только явлением. Это явление, через которое им была открыта Божественная тайна – тайна Восхождения Сына Человеческого. Поэтому-то явление, которое увидели ученики, нельзя принимать и понимать чувственным образом.

Итак, Он взошел от них на небо, чтобы возвести их на новую ступень общения с Собою. Они тосковали, они грустили, но тоска и грусть их были растворены радостью, потому что в день Вознесения над ними занялась заря, заря Дня Пятидесятницы. Настанет день, Божественный великий День, День совершенного откровения, когда на каждом из них почиет Дух Святый в огненном языке, когда они снова обретут своего Учителя, но обретут полнее и совершеннее, чем обрели Его даже в светлое утро Воскресения. Действительно, то новое общение, которое они обретут в День Пятидесятницы, будет более совершенным и полным, чем то, которое они имели в дни Его земного существования и даже в те дни, когда Он являлся им воскресшим. Почему так? Потому что Его общение с ними в дни Его жизни и Воскресения было ограничено пространством и временем. Он жил в определенном пространстве, и, чтобы жить с Ним, они должны были быть в пределах этого пространства. Он жил в условиях времени и даже являлся в определенные времена и сроки. И хотя они видели Его Воскресшим – это были только мгновения. Они собирались и ждали Его, и вот – через закрытую дверь являлся Он и учил их, и сердца их наполнялись радостью и светом. Они говорят с Ним, видят Его, но пройдут мгновения, и Он исчезнет; в сердцах их будет радость, но радость, растворенная тоской и скорбью, потому что Его опять нет с ними. Но теперь, после явления Святаго Духа, они будут иметь Его неотступно во всех пространствах и во все времена. Куда только ни занесет их жизнь, куда только ни пойдут они с Его проповедью, Он будет с ними. (...) Вы видите, что ученики действительно обрели такое великое общение со своим Господом, какого они не имели в дни Его земной жизни. (...)

Теперь от учеников Господа, непосредственно Его видевших, обратим взоры к нам. И для нас, братья, праздник Вознесения должен служить новой ступенью к восхождению. В сердце человека живут два настроения, два чувства, как бы две души – одно чувство, одно настроение влечет человека к земному. Представим себе такое состояние: в яркий летний день вы выходите в сад, сад полон благоухания и солнца, ярко зеленеет трава, только что распустившийся жасмин льет свой аромат, с неба струятся лучи солнца и тепла. И вот, вы исполняетесь радостью от этого земного великолепия, вы наполняетесь счастьем. Вы радуетесь этой земной радостью, и вы готовы сказать с поэтом: «Горе нежившим и горе отшедшим». Вас невыразимо радует эта земная красота, эта земная жизнь, это земное счастье. Это одно настроение, свойственное человеку. Но есть и другое настроение, и другое влечение в человеческой душе. Вот вы выходите в тот же сад, вы выходите ночью, когда царит безмолвие. Над вами горят звезды, над вами бесконечный загадочный небесный свод. Вы всматриваетесь туда, в эту бездну, и видите, как эта бездна открывается все дальше и дальше, ей нет конца. И странное чувство овладевает вашей душой. Чувство бесконечности и вечности заглядывает в душу вашу, и вы вспоминаете другого поэта, который говорил о душе человеческой, которую ангел нес в своих объятиях в мир, нес и пел ей песнь, небесную песнь, которая запала в эту душу. И она в пределах земли тосковала о ней, и песни земли казались ей скучными, и она всегда исполнена была тоской, тоской о вечности. Вот это другое настроение, другое влечение. Это влечение к вечности. Эти два настроения лежат в основе миропониманий. Одно миропонимание утверждает, что человек – существо земное, что он родился, чтобы жить на земле, и только на земле. На земле человек родился, здесь он умирает и ничего не найдет, кроме земного. Это миропонимание будто бы обещает радость, но на самом деле таит в себе большую печаль. Оно будто бы освобождает человека от всех жертв и обещает ему веселую жизнь, но на самом деле оно исполнено отчаяния, потому что приходит смерть и разрушает всякое земное счастье.

И есть другое мировоззрение. Это мировоззрение христианское, мировоззрение религиозное, которое утверждает, что весь этот мир есть только образ иного мира, что он только маленький уголок бесконечности. Это мировоззрение говорит, что истинное бытие – это не то, которое мы видим, ощущаем в нашем чувственном опыте, а то бытие, которое невидимо, незримо для наших очей. Все видимое – это только образ, только тень истинного бытия. В течение этих двух лет, перед моим возвращением сюда, мне пришлось жить в маленьком глухом городке, затерявшемся в глухих лесах. Там я встречал людей, которые никогда, от самого своего рождения, прожив долгую жизнь, не выходили из пределов своего городка. Они никогда не видели ни больших зданий, ни поездов, ни пароходов, ни даже Волги, которая протекала близко. И вот у этих людей был совершенно особенный кругозор, особенное мировоззрение. Им казалось, что их городок – это что-то самое большое, самое важное и ценное в мире. Какое-нибудь двухэтажное здание, имевшееся в этом городке, казалось им самым великолепным зданием, какое только можно себе представить. Собор их им кажется чудом архитектуры, пение там – самое лучшее, лучше которого не бывает. И живут люди в своем маленьком мирке, и не хотят иного знать, и ничего иного себе не представляют. Но человек, который попадает туда из иных мест, из иных городов, который знает иные поля и просторы, этот человек чувствует себя и недовольным, и связанным, и ограниченным этим узким и тесным мирком. Он мечтает о других просторах, о другой жизни, о других видениях. Вот тайна человека, живущего этим миром. Этот мир – только маленький мирок, маленькая точка в бесконечности, Тот, кто не знает иного мира, кто не познал миров иных, тот, конечно, удовлетворяется этим миром, этими звуками и видениями, ему кажется, что здесь все есть. Но тот, на кого дохнула хоть раз вечность, чьего сердца хоть раз коснулась бесконечность, тот уже всегда будет тосковать и томиться в этом маленьком мирке и будет устремляться всем сердцем в миры иные, в простор бесконечности.

Вот, братья и сестры, к каким просторам бесконечности влечет нас религия, влечет нас христианство. Конечно, мы все, собравшиеся здесь, исповедуем эту веру в бесконечность. Мы далеки от мысли, что действительно жизнь может ограничиться этим маленьким мирком, может ограничиться пятью человеческими чувствами. Но вместе с тем мы должны признать, что и мы, посещающие храмы и знающие тайну бесконечности, и мы нередко поддаемся соблазну земной ограниченности и земной тленности. И мы нередко поддаемся этим земным чувственным влечениям, поддаемся настолько, что переносим их в область религии. Так, например, мы часто хотим и ищем видимого общения с нашим Господом. Нам бы хотелось видеть Его так, как видели Его апостолы, как видела Его Мария Магдалина и Его ученики. Мы забываем о том, что можем видеть Его более близко, чем видели они. Мы забываем, что мы блаженны, что мы можем быть блаженными, потому что нам дано познание Его более полное и более совершенное. И вот праздник Вознесения зовет нас горе́ (...). Он говорит нам, что самое дорогое, самое ценное в жизни – это не то, что открывается нам в чувственном опыте, а сокровенное, невидимое, но ощутимое для сердца. Он говорит нам, что мы имеем более живое общение с Господом, чем даже если бы Господь был с нами в Своем земном теле, в Своих земных явлениях. Мы можем соединяться с Господом так тесно, так полно, как не можем мы соединяться ни с одним из людей, потому что между людьми всегда стоит какая-то грань, но с Господом мы можем соединяться так тесно, так таинственно, что действительно два сердца – сердце человека и сердце Господа могут слиться как бы в единое сердце. Вот какую радость нам возвещает праздник Вознесения, радость обетования Святого Духа, потому что он говорит о Святом Духе, об этом озарении, которым он нас озарит и даст нам полноту единения с нашим Господом.

Каждый праздник обращает наши взоры к оценке нашей духовной жизни, а центр нашей христианской церковной жизни – это святой Престол, и то таинство, которое там совершается, – таинство святой Евхаристии. Каждый праздник открывает в этом таинстве какие-то новые стороны, по-новому говорит нам об этом благодатнейшем таинстве, о том, что составляет самую сердцевину нашей церковной жизни. И праздник Вознесения тоже говорит о таинстве Евхаристии, потому что в нем мы обретаем полноту нашего единения с Господом.

(...) Бывают такие периоды летом, когда, как говорят, заря сходится с зарей. Не успевает погаснуть вечерняя заря, как уже занимается утренняя. Я помню, что как раз два года назад в Москве летом я провел не одну бессонную ночь около окна, когда я наблюдал эту встречу зари с зарей. И бывает как будто один момент, когда вы не знаете, что это – вечер или утро: еще будто бы вечер не погас, а может быть, это уже загорается утро. Это таинственный миг ночи. Вот с этим мгновением я хочу сравнить праздник Вознесения. В нем сходится заря с зарей – заря пасхальная догорает, а заря Пятидесятницы восходит. И встреча этих двух зорь, это таинственное явление – праздник прощания и праздник встречи, предчувствия ее. Да исполнятся наши сердца этим Божественным предчувствием ее и да осуществится это предчувствие в день Святого Вознесения, чтобы мы могли воспевать не только устами, но и всем сердцем эти сладостные слова, которые вы не один раз услышите завтра во время богослужения: «Аз есмь с вами, и никтоже на вы». Аминь.

13 мая 1925 г.

В день всех Святых, в земле российской просиявших

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Господь, наш Спаситель, не оставил Своих рабов в чрезмерной скорби, не оставил Свою Церковь в чрезмерных обстояниях. Когда какого-либо раба, или какой-либо народ, или Церковь постигают напасти, Господь проливает Свою милость, обнаруживает Свое человеколюбие. Так было, так и есть с нашей Церковью и с нашим народом. Последние годы величайших испытаний для Церкви, величайших скорбей, какие Церковь когда-либо испытывала, когда она должна была видеть позор сынов Своих, должна видеть, как они ругаются над святыней, изменяют святыне и «уходят на страну далекую» (Лк.15:13). Среди скорбей и испытаний не оставляет Церковь нас своею милостию и накануне скорбей проявила особую милость. Милость эта выразилась в том, что Господь благословил, и Дух Святой соизволил, и в Москве был созван Церковный Собор, и после долгого перерыва раздался голос русской Церкви и прозвучал для того, чтобы дать ободрение верующим сынам. Московский Собор восстановил разрушенное патриаршество и указал путь, по которому должна идти Церковь русская. Среди множества других дел вот что сделал Собор: он установил новый праздник. Сегодня мы празднуем память Всех святых земли Русской.

Московский Собор установил особый праздник, как бы захотел в службе святым собрать память всех святых. В этом торжестве он захотел собрать и киевских угодников, и угодников, просветивших Русь, и московских угодников дальнего Севера, угодников, которые жили задолго до нас и недавно. В один день прославляем память Антония и Феодосия – киевских угодников, и память преподобного Сергия, и преподобного Серафима, и память далеких соловецких угодников. Все они как будто смотрят на нас, и мы взываем к ним, и протягиваем к ним руки, и прославляем их, сродников наших по плоти. По особому указанию Божию Московский Собор установил этот праздник. Ни в чем мы не нуждаемся так, как в помощи, и никто больше, чем они, не может оказать нам помощь. Собор подвигнут был великой любовью. Мы должны любить всех угодников. Хотя все святые соединены с нами благодатью, но особенно близки нам святые русские угодники. Ведь они жили на нашей земле, ходили по той же земле, по которой и мы ступаем, говорили на том же языке, хранили те же обычаи, текла в них та же кровь. Они не только сродни нам по духу, но и по плоти. Наши скорби и страдания никому так не близки, как им, и никто из горних обитателей не взирает на нас с большей любовью и нежностью, чем они. Среди бед и скорбей и испытаний Собор Московский и Церковь протягивают руки к Собору Небесному, к сонму святых, и взывают о помощи, заступлении, о молитве, о снисхождении к темным, заблудшим. Любовь двигала Собором к созданию праздника. Надежду заключает в себе это торжество.

Как далеко от нас это слово – надежда! Суровая безнадежность и холодное отчаяние готовы завладеть душой. Так темно кругом, страшно, пустынно от этого греха, ужаса, сердце замирает и изнемогает. Кажется, что землю, о которой сказал поэт и мыслитель, что ее «в рабском виде Царь Небесный исходил благословляя», Он оставил и ушел, гонимый ненавистью и холодным равнодушием. Кажется, что и народ наш, который называли богоносцем, стал богоборцем, избранный народ, которому вручено было пресветлое Православие, стал отверженным народом, потому что сам отверг святыню Церкви Божией.

В эти дни скорбей, когда среди величайших обстояний, безнадежности проходит сегодняшнее торжество, когда поругано усталое, изнемогающее сердце, в душе загорается надежда, вера, и вместо беспросветной скорби, уныния хлынет радость. Ведь сколько было угодников, рожденных народом, плоть от плоти его, кость от кости; были угодники, которые предстояли перед Богом; они наши святые. Если они были и есть у Престола Всевышнего, не говорит ли это о великой милости, не заставляет ли думать, что упование, вера с нами, что Господь не оставляет людей, благодаря их подвигам и предстательству. Сегодняшний праздник – день упования, надежды, от тьмы взор устремляется к вечной, светлой радости.

Но сегодняшний праздник не только ласкает сердце надеждой, успокаивает, укрепляет, обнадеживает, он – страшный день суда над нашей совестью и жизнью. Если память каждого святого – суд для нас, потому что образ святого обличает нашу жизнь, грешную, безумную, то образ святого – сродника нашего по плоти – особенно обличает нашу жизнь, и они имеют право обличать нас и призывать к суду. Они отцы наши, они родили нас в муках рождения не только по плоти, но и по духу. Своими руками они несли величайшее сокровище пресветлого Православия и передали нам как святыню, как наследие, как дар отцов детям. Взирая на них, мы не можем не испытывать жгучего стыда за все, в чем виноваты перед их даром наследства. Мы верим, что они с нами, когда говорим о них, призываем их имена. Каким взором смотрят они на нас, что должны испытывать за нас – радость или печаль отца, чувство удовлетворения или жгучее чувство стыда за детей, оставивших наследие и ушедших в страну далекую? Что должны испытывать митрополит Филипп или патриарх Гермоген, взирая на своих преемников, принявших от них жезл святительский и бросивших его к подножию мира? Что должны испытывать преподобный Сергий и преподобный Серафим – эти пламенные угодники, истинные священники Бога Вышнего, взирая на нас, имеющих дар священства, но не имеющих дара чистоты, молитвы, умиления? Что должны испытывать предки наши, в мирском звании достигшие спасения, – Михаил, князь Черниговский, боярин Феодор, отказавшиеся прыгнуть через огонь и предпочтившие смерть измене? Что должны испытывать они, видя, как их дети готовы скакать через всякие огни, чтобы спасти кусок своего имущества, не думая о правде?

Сегодня день суда, обличения. Дети их, мы должны плакать, потому что мы – блудные дети, мы – изменившие отцам, мы растоптали наследство и полученную святыню готовы растоптать в угоду миру, лжи, неправде. Воистину нам нет спасения, нет выхода из этой тьмы и безумия. Мы не знаем выхода, потому что все изъязвлены грехом, бессильны, немощны, преступны. Они наши отцы, и они не могут не жалеть нас заблудших, скорбных, и их любовь больше отвращения, их снисхождение больше гнева, они не только обличители, но и помощники, заступники, молитвенники. Отцы святые нашей отчизны, сродники наши по плоти, простите нас, блудных сынов, безумных, преступных, скверных. Там, у Престола Невечереющего Света, у Престола Царя Небесного, помолитесь о каждом из нас, таких грешных, помолитесь о родной земле, о Церкви, о настоящем, о будущем помолитесь и молитвой отвратите нашу печаль, волной разливающуюся, чтобы приобщить нас великой радости в день Суда: стать и поклониться Богу Великому, Богу отцов наших, Егоже слава и держава во веки. Аминь,

9 июня 1930 г.

«Ревность о доме твоем...»

Перед нами Иерусалим, величественный Храм, сверкающий белыми колоннами и золотом, священники в белых одеждах торжественно, с кадилами в руках совершают служение Господу. Все переполнено, масса народа. Пение гимнов и песнопений оглашает воздух. Но к этим звукам, воздающим хвалу Господу, примешивается какой-то шум, какие-то крики, нарушающие торжественность и стройность служения Создателю. Что это? Оказывается, здесь же, во дворе, помещаются торговцы голубями и животными, наполняющими своими криками воздух. Здесь происходит продажа животных, предназначенных для жертвоприношения, здесь совершается купля и продажа, обмен денег, обман, ложь.

А что же священник, фарисеи, учителя? Они не только проходят мимо, но некоторые останавливаются и сами принимают участие в этой купле-продаже, они сами заинтересованы в этом. Правда, есть такие, которые находят это неуместным, но они постыдно молчат, и правда, что они могут сделать, если большинство торговцев – родственники первосвященника Анны.

Но вот в воротах появляются новые богомольцы. Одежда их покрыта пылью, лица загорелые, обветренные. Они пришли издалека, из Галилеи. Впереди них идет один, которому остальные оказывают знаки особого уважения и почитания. Лицо Его исполнено благости и милосердия. Они пробираются дальше. Вдруг Он внезапно останавливается, пораженный криком животных и звоном монет. Лицо Его мгновенно преображается, глаза, полные благости и кротости дотоле, полны теперь возмущения и гнева, пречистые Его руки, прикосновение которых исцеляет болезнь, которые творят чудеса, воскрешают мертвых, быстро связывают узлы в бечевке, которой Он изгоняет животных. Он опрокидывает столы с деньгами, которые со звоном падают и катятся по углам храма, и голосом, в котором чувствуется сила и власть, Он обращается к торговцам и говорит: «Возьмите это отсюда, и дома Отца Моего не делайте домом торговли» (Ин.2:16). И все повинуются. Все чувствуют власть, силу этого молодого раввина, никому еще не известного, который вместе со словами опрокидывает и все их традиции, обычаи, державшиеся испокон веков. Опомнившись, иудеи спросили, имеет ли Он власть это делать. Он ответил: «Разрушьте этот храм, и Я в три дня воздвигну его» (Ин. 2:19). Иудеи не поняли. Фарисеи, учителя затаили злобу в себе, они не простят своего унижения перед народом. Если бы я был зодчий, то на дверях храма изобразил бы эту картину: Его с лицом, полным гнева, испуганные лица торговцев и затаенная злоба и ненависть в глазах учителей-фарисеев. А дальше что? Приходили бы прихожане, кланялись бы, лобзали. Ну, а потом? Привыкли бы. Ведь люди, целуя крест, забывают о Распятом, люди целуют Евангелие, не вдумываясь или забывая те истины, которые написаны в Нем, не исполняют и заповедей Его.

Прошли времена, исчезли жившие с Ним, храм Иерусалимский разрушен. На месте его построен новый храм, наша Церковь... А что же внутри изменилось? То же торгашество в храме, та же купля-продажа, тот же звон денег. Священнослужители так же, как и тогда, величественны в своих одеяниях и раболепны с власть имущими. Та же ложь, тот же обман проникает сюда, за порог храма. Правда, тут не приносятся в жертву животные, но приносится Жертва Самого Господа. Там, за вратами царскими, помещается даже не Святая Святых, там помещается Престол Самого Бога, ведущий нас на Небо. И что же, даже за эти царские врата проникает ложь, и нечистота, и сгустки людских страстей. Я не буду говорить сегодня ничего своего, а приведу слова святителя, почитаемого наравне с Иоанном Златоустом, Василием Великим, – слова Григория Богослова. Ему удалось утвердить в Константинополе, полном ересей, православие. Казалось бы, ему оставалось только быть счастливым, а именно тут-то он и приходит к решению удалиться и, видя мерзость, ложь, раболепство, полное непонимание того высокого положения, на которое призвано духовенство, с горечью произносит такие слова: «Не напрасно ли Ты, Господи, приходил на землю и давал на пригвождение Твои пречистые руки, чтобы творилось то, что сейчас?».

Да, много должен был перечувствовать и перестрадать святитель, чтобы сказать это. К этому я не могу ничего прибавить. Хотелось бы убавить, но тоже не могу.

Когда перед большими праздниками видят около храма сотни людей, то с радостью и гордостью говорят: «Смотрите, есть еще верующие, целые сотни, войти нельзя!» Ну а тысячи, миллионы, которые ушли в далекие края, они где? Они вас не беспокоят? Те, которые даже на заутреню не приходят? Наши сестры и братья, наши дети, всех их мы потеряли, они где?

Говорят, что виновато настоящее, время гонения... Да, пропаганда, и большая пропаганда, ведется уже целых десять лет против Церкви. Но работа по созданию Церкви велась как будто не десять лет, а сотни лет, тысячу и больше, и все, значит, пошло насмарку? Чья же это вина?

Да наша, и только наша. Это мы, священнослужители, их оттолкнули, не сумели ответить на запросы их душ. Говорят, что худшие ушли, а лучшие остались. Это ложь. Ушло много и много людей с очень хорошими, честными, чуткими душами. Почему в частной жизни, когда готовится к серьезной операции врач, он весь преисполнен внимания, напряжения? Отчего художник, приступая к своему творчеству, весь полон трепета, восторга? Ну а священник, готовясь к своему служению и молитвословию?.. Самые образованные, самые культурные люди говорят, что ни искусство, ни наука не могут дать того восторга, того напряжения и счастья, как только молитва. Только здесь в храме мы можем познать, что такое красота и счастье. Отчего же люди, зашедшие случайно в храм издалека, не замечают этой красоты и не испытывают этого восторга? Да очень просто – оттого что их и нет теперь в настоящих церквах. Священники совершают службу холодно, кое-как, с пропусками, сюда вносится та же ложь, то же торгашество, та же нечистота, что и во время Иисуса Христа. Эти случайные путники, постояв немного, начинают чувствовать такую скуку, такую тоску, что уходят еще дальше в далекую страну. Мы любим приходить в храм, чтобы стать около стены и поплакать. Нам так тяжело живется. Мы хотим здесь найти успокоение. Мы устали. Мы закрываем глаза, затыкаем уши, чтобы не видеть и не слышать тех раздоров и распрей, которые совершаются в Церкви. Какое вам дело? Вы же не можете сами ничего сделать, ну и стойте и плачьте, чтобы не прослыть беспокойными людьми, вмешивающимися не в свое дело. Когда совершил Иисус Христос изгнание торговцев из храма, ученики вспомнили, что в Писании сказано: «Ревность по доме Твоем снедает Меня» (Пс. 68:10; Ин.2:17). Тут, конечно, говорится не о той ревности, которая является спутницей страсти низменной, а о ревности высшей любви, которая печется о любимом, ревнует о благе, о пользе для него. Иисус Христос доказал Своими поступками ревности о храме, что у Него в жилах течет не вода, как у тех, кто безропотно и покорно проходит мимо торгующих в храме, будучи в душе и не совсем согласным с этим. Иисус Христос дает в конце сегодняшнего Евангелия утешение: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня созижду его». Он говорит о новом Храме, о новом Иерусалиме, и мы будем молить Бога, чтобы Он дал нам там место. Аминь.

23 мая 1927 г.

О покаянии

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Наступает великая минута, когда мы приходим к аналою исповедать грехи свои. Наступает тот час, когда духовник будет свидетелем, как откроется душа перед Богом. Мгновения исповеди особенно важны; Сам Христос сказал, что больше будет радости у Отца Небесного об едином раскаявшемся, чем о 99 праведниках. Миг покаяния, раскаяния, когда вся душа раскрывается, отметает от себя грех, устремляется к горней высоте, – это великий миг, когда Небо радуется, вся Церковь радуется в тот миг, когда около аналоя стоит грешник и исповедуется не только устами, но и всем сердцем и душой. Бывают мгновения в жизни духовника, когда ему кажется, что он видит перед аналоем отверстое небо, ликование Отца Небесного и ангелов. Бывает исповедь, которая очищает не только того, кто исповедуется, но потрясает душу исповедующего. Ему кажется, что он присутствует при тайне и себя чувствует потрясенным, обновленным. Иоанн Лествичник рассказывает об исповеди разбойника: «И видел, – говорит он, – двух ангелов: у одного на хартии было начертано все зло, которое он сделал, а другой ангел стирал все, что было начертано». Иногда видит духовник эту хартию с начертанными прегрешениями, которые стирают горячие слезы. Но должен свидетельствовать вам, братья и сестры, как исповедующий не один год, в часы ночи такая радость нечасто посещает душу духовника. Бывают минуты, когда он чувствует себя растерянным, смущенным у аналоя. Как будто человек исповедуется, кается, но не чувствуется жизнь, не чувствуется того, что совершается тайна, что грех оплакивается, что плачет душа и сердце. Часто священник, стоя около аналоя, около грешника, чувствует, что он стоит над чашей, над которой он должен произнести слова преложения, но он не знает, что на дне чаши: если там пустота, если нет вина, то слова его бессильны, потому что нет вещества для таинства. Так духовник не знает, есть ли покаяние, раскаяние в душе грешника. Не чувствуя силы отклонить покаяние, священник произносит слова отпущения, но чувствует неудовлетворенность от неумения пробить родник живой воды и привести кающегося к ногам Спасителя.

Исповедь должна быть землетрясением для души, душа должна ощутить всю мерзость, возгореться желанием обновления. Не говорю о том, что слова «всем грешен» или «ничем не грешен» не должны иметь места, они слышатся все реже, но бывают исповедующиеся, которые как будто долго и тщательно обдумывают, но душа не удовлетворена, и не ощущается, что кающийся стоит перед лицом Божиим, много земного, человеческого. Как будто один человек говорит другому о своих грехах, о ближних, склонен осудить их. Но здесь нет страшной тайны, не чувствуется, что человек стоит перед лицом Бога; все человеческое, не имеющее непосредственного отношения к оценке духовной жизни, должно отсутствовать. Чувствуется, что человек не сознает, что он перед лицом Бога, перед священником, который не просто знакомый ему человек, а свидетель, заместитель всей Церкви, перед которой кающийся предстоит.

Мы теряем в жизни годы, месяцы, мгновения, самые хорошие мгновения исповеди. Как хочется иногда вернуть их, но они потеряны навеки, эти мгновения исповеди – такие драгоценные, имеющие значение для духовной жизни, для вечности. Страшно, что эти мгновения прошли напрасно, не принесли того плода, который они должны принести. Страшно потерять самое, самое ответственное, более важное, чем все другое. Если что-нибудь приносит пользу для вечности, то только эти минуты покаяния. Будем готовиться к исповеди не внешним образом – хождением в церковь, постом, все это тоже нужно, но особенно нужно духовное напряжение, умное делание, которое должно быть совершено перед лицом Христа, Отца Небесного. У себя в комнате, в час вечера или ночью, стань на колени, забудь обо всем, представь себе, что ты говоришь с Ним, как с другом, вспоминай, кайся, умоляй, представь себе, что с Ним сонмы ангелов, апостолы, у них проси прощения. И так кайся, умоляй, делай так не один раз, а несколько. Когда ты себе представишь, что ты в последний раз стоишь перед Богом, что душа твоя завтра будет взята, что ты предстанешь на судище, тогда душа придет в сознание предстоящего, вечного. Так все временное, случайное, мимолетное, что не имеет значения для вечности, отойдет, душа обнажится, увидит бездну греха, смрада и другую бездну, бездну любви, сияние благодати. И когда душа придет в трепет, иди к духовнику, и тогда ты будешь исповедоваться не только в храме, но и перед Небом. И то, что ты будешь говорить, будет иметь значение для всей вселенной. Об этом должно молиться, чтобы так учиться исповедоваться, поклоняться и прославлять Господа и Владыку, Емуже слава и держава во веки веков. Аминь.

18 февраля 1928 г.

«Мы спасаемся его жизнью...»

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

«Мы спасаемся Его жизнью» – это слова сегодняшнего Апостола, слова апостола Павла (см. Рим.5:10). «Мы спасаемся Его жизнью». Это слова, в которых апостол Павел выразил самое важное из всего того, что пришлось ему пережить, самый глубокий опыт своего сердца. «Мы спасаемся Его жизнью».

Было время, когда апостол Павел погибал, когда он не был еще Павлом, а был Савлом – фарисеем. Это было время постоянной внутренней борьбы, усилий, но борьбы безнадежной. Два человека боролись в нем, два закона: один закон внешний, человеческий, закон плоти, другой – закон внутренний, закон духа. Два существа боролись в нем, и он чувствовал, что изнемогает, погибает. Напрасно прилагал он подвиг к подвигу, напрасно старался исполнить отеческие предания; чем больше проходило времени, тем яснее он сознавал, что исполнение закона встречает разочарование и безнадежность. Когда он изнемогал и чувствовал, что погибает, неожиданно пришло спасение. Был день, и в этот день открылся ему Тот, Кого он гнал доселе, открылся Иисус, Сын Божий, Христос Спаситель. Он увидел Его очами веры, не только увидел, но ощутил Его, Иисуса, Сына Божия, ощутил всей своей жизнью. Тогда открылись в нем новые источники жизни, новые силы обнаружились, и он почувствовал, что не в нем самом его жизнь, его человеческие силы, а что это Иисус Христос, Сын Божий, не он сам живет, а Иисус Христос в нем, Павле, открывает Духа Святого. Он почувствовал, что гибели нет и путь спасения тот, который в нем, больше того, который в мире, и он мог воскликнуть: «Не я живу, а живет во мне Христос» (Гал.2:20). Так совершилось спасение, и он свидетельствует: «Мы спасаемся Его жизнью»: не нашими человеческими жалкими силами, не нашими человеческими добродетелями, маленькими подвигами – спасаемся Его жизнью. Жизнь Иисуса Христа открывается в нашем сердце. И когда приходит это откровение – бессильные становятся сильными, немощные – могучими, темные – просветленными, и все существо становится иным. Бессильны тогда стихии мира, и враг рода человеческого кажется поверженным, и мы чувствуем, что мы на пути ко спасению. Так бывает и так должно быть с нами. Как часто мы, подобно Савлу, ощущаем, что погибаем. Мы чувствуем, что погибаем под влиянием многих причин – под влиянием несчастий или под влиянием жизненных обстоятельств, внутреннего отчаяния, уныния, безнадежности, которые настолько овладевают нами, что мы теряем устойчивость или чувство погибели овладевает нами, и самым страшным является то, когда темные страсти поднимаются со дна души и душа бессильна бороться. Напрасно человек будет надеяться на собственные силы или на помощь близких. Одна наша надежда – Он, Христос. «Мы спасаемся Его жизнью».

Если в эти минуты скорби, испытаний, искуплений заглянет луч Божьей благодати и хлынут из горних источников божественные силы, то мы почувствуем себя на пути спасения. Он наш Спаситель. «Мы спасаемся Его жизнью».

Как бы ни было тягостно, как бы ни были тяжелы обстоятельства, надо открыть сердце навстречу гостю Божественному, Ему, Грядущему, потому что Он готов прийти и Он стучит в сердце, но сердце бывает плотно закрыто. Если мы откроем душу Ему навстречу и Он войдет в душу, то мы ощутим, почувствуем, узнаем, что нет гибели, нет отчаяния для христианина, мы поймем, что значат слова апостола Павла: «Мы спасаемся Его жизнью». Мы тогда воскликнем вместе с апостолом: «Не я живу, но живет во мне Христос». Аминь.

16 июня 1930 г.

Письмо из ссылки к своей пастве. О строительстве общинной жизни

Впервые опубликовано в: Материалы... с. 75–81.

Мои дорогие, мои любимые, данные мне Господом Иисусом, соединенные с сердцем моим узами Его любви. Христос да благословит вас и да сохранит вас под кровом крыл Своей Животворящей благодати. Как благодарить всех вас за радость вашего привета, наполнившего сразу светом и теплом мое томительное уединение? Когда после ночи, в течение которой как раз опять чужие люди до рассвета шарили в моих бумагах и вещах, отбирая все письма, записки и рукописи, когда приехал С. с весточкой о вашей верности Господу и любви, я подумал, что, право, ради такой минуты стоит пережить и заключение, и ссылку Когда бы вы знали только, как полна вами моя душа, с вами я всегда во всех молитвах, во всех мгновениях жизни, во всех уголках сердца...

Я бесконечно обрадован вестью, что община, уменьшившись в числе, не уменьшилась в силе, – напротив, по письмам и сообщениям чувствуется, что есть в ней живой рост. Это меня особенно радует. Если бы не было этого роста, если бы дело оканчивалось попыткой сохранить старое, я считал бы его погибшим: все, что не растет, – умирает. Это закон. Но новые попытки, новые искания свидетельствуют о подлинной живой и неугасающей жизни. Вы просите советов и указаний. Трудно давать их, находясь в таком отдалении, особенно трудно говорить об отдаленных мерах и начинаниях. Да и вообще я плохой указатель. Ведь и когда был с вами, я всегда, мои дорогие, пытался и хотел быть не столько руководителем и отцом, ведущим вас куда-то, сколько братом вашим, который вместе с вами идет, устремляется к Вожделенному, Неугасающему, Невечереющему Свету.

Не советы хочу вам давать, но, как прежде, в радостные дни нашей общей работы, хочу поделиться с вами своими думами, своими мечтами.

Наша община, все, что мы делали и делаем (пишу «делаем», а не «делаете», потому что и я с вами молитвой и любовью), все это для меня большая, особая попытка по-новому, по-небывалому устроить не какой-то уголок в жизни, не какое-то «дело», но устроить самую жизнь во всем многообразии ее проявлений. В этом для меня самое главное, личное – в этом моя мечта и моя надежда.

В течение многих, многих лет, на протяжении многих, многих поколений мы строили нашу жизнь без Бога, без устремлений к Горнему, только из тех камешков, которые находили тут, долу, на земле. Все, что влекло нас к небу и струилось оттуда к нам, мы предумышленно изгоняли из жизни, называли мечтою или призраком, закрывали тщательно все щелочки и трещинки в нашем здании, откуда голубели нам бесконечные, манящие, осиянные выси. Мы в лице многих поколений и у нас, и на Западе отреклись от Христа, от христианства, от Церкви. Мы искали какого-то другого имени, чтобы написать его на своем знамени, и, так как глубина сердца не хотела другого имени и не преклонялась перед Ним, мы остались совсем без знамени, потеряли свое «во имя», впотьмах, растерянные, без догмата разбрелись по распутьям и бездорожью. Христа и Церковь мы предали в руки замкнутой касты, к которой сами относились только с осуждением и презрением. И, одинокий, оставленный нами, Он стал уже для нас не путем жизни и не Светом мира, но как бы добычей и достоянием тех, кто из служения Ему сделал себе профессию и ремесло.

Церковь для нас перестала быть Возлюбленным Вертоградом Небесного Жениха, уделом Его любви – она стала какой-то замкнутой организацией немногих, чужой для жизни мира. Так стало для нас. Вдали от Церкви, от Отчего дома хотели мы найти свое счастье и свою радость. И мы нашли только тернии и волчцы, только свиные рожцы, которые не могут утолить нашего голода, нашей жажды, нашей затаенной тоски о беспредельном. Мы дошли до последней черты, до предельного ужаса, до конечного отчаяния.

И когда мы думали, что все огни погасли и что больше нет надежды, белые голоса прозвучали нам свыше, провещали нам, что спасение есть и что оно близко. Тайна Церкви, сладчайшая из всех земных тайн, открылась нам в сокровенности сердца, и мы поняли вдруг, что Церковь, Ее дары, Ее любовь, Ее благодать не для других, а для нас, потерявших ее и заблудившихся. Мы подошли к высокой церковной стене, и оттуда глянул на нас Лик, и в лучах Божественных взоров увидели мы просветленными очами то, что казалось нам навсегда потерянным, несбыточным и недостижимым. И мы поняли тогда, что всю жизнь от юных дней, полных сомнений и бунта, и до глубокой старости, полной тоски и скорбной немощи, мы любили только Его одного. Одного Его искали, о Нем одном и Его святой Церкви тосковало наше сердце. Жить и служить Ему – поняли мы – это одно и то же. Уйти от Него, отвернуться – это значит умереть. Это братья мои любимые, это наша община. Разве не правда, что, быть может, самые ревностные в ней – те, кто еще недавно был если не в рядах восставших против Церкви, то по крайней мере в рядах равнодушных и сомневающихся? Теперь мы на новых путях. Если не на пороге, то, во всяком случае, лишь на первых ступенях новой жизни. Еще робкие, еще слепые, не прозревшие до конца, неопытные дети в новом строительстве, мы ощупью идем туда, где, знаем, ждет нас полнота Божественных свершений.

Для Христа гонимого на стогнах враждующего против Него мира хотим мы создать утолок, где был бы Он не случайным Гостем только, но где Ему принадлежало бы все всегда и безраздельно, где все было бы пронизано Его лучами, все светилось бы Его Именем и преисполнялось бы Его благодатью.

В средние века иногда целые города строили храмы вместе, сообща, так было и у нас на Руси – так воздвигались так называемые «обыденные», т. е. построенные в один день, общей волей и общим устремлением людей, храмы.

Так и мы строим храм нашей общины работой – нашей жизнью. И храм этот – наша община. В этом храме все должно принадлежать Единому, каждый уголок, каждый камешек.

До тех пор я не успокоюсь, до тех пор радость моя не будет совершенной, до тех пор не скажу своего «Ныне отпущаеши», пока не почувствую, что в сердце каждого из вас рухнули до конца перегородки, отделяющие Церковь и Ее мир от жизни и праздники от будней, служение Богу от обычного делания. Община наша – так мечтал и мечтаю и об этом молюсь – должна стать особым мирком, который обнимает, собирает под одним куполом жизнь каждого из нас во всей полноте ее проявлений. Этот мирок должен быть уделом Того, Кому обручились, Кому служим. И детская улыбка, и обыденный труд, и светлая юность, и насыщенная жизнью старость – все должно освятиться и просветлеть от Церкви и Церковью. Жизнь в Церкви и Церковь в жизни всех – это должно стать нашей задачей. И на пути к решению этой главной задачи, задачи нашей работы и нашей жизни, мы обретем потерянную тайну единения и любви друг с другом.

Разрозненные, разделенные, чужие, потерявшие тропинки, ведущие в душу друг друга, ставшие чужими на стогнах мира, мы должны стать бесконечно близкими, родными, сокровенно связанными, должны врасти друг в друга и жить друг в друге. Мы должны стать едино во Христе Иисусе, Господе нашем.

Вот, любимые мои, как я понимаю строительство «общины», как понимал его всегда. Оно всегда было для меня прежде всего делом глубоко внутренним, не цепью внешних достижений, внешних дел, но путем внутреннего преображения жизни в нас, связанных в многоединство, созданием нового мира, нового царства любви и благодати, выявлением в полноте тайны Христовой любви, тайны Церкви. В этом для меня Пресветлое Православие, солнечное, благодатное. В западном христианстве церковная жизнь вылилась в определенную, строго вычеканенную форму замкнутой, юридически оформленной церковной организации. Мы на Востоке – еще в процессе созидания, творчества. И мы должны явить миру свой лик, образ целостного христианства, объемлющего и просветляющего всю полноту жизни, образ Церкви как живого организма любви, связующего в нерасторжимое единство и пасущих, и пасомых, и пастырей, и мирян.

Когда мы станем на путь осуществления этой задачи, сокровище Православия, сокровенное веками под спудом, станет явным и, как алмаз, воссияет миру глубиной таящегося в нем Света. Осуществление этой задачи... есть наш долг, дело нашей жизни.

Диавол – только обезьяна Бога. Он не может выдумать ничего своего, но хочет опозорить, осквернить все Божие в отвратительной гримасе. Так и теперь, накануне творческого сдвига в церковной жизни, веяние которого мы все ощущаем уже радостным сердцем, он, трепеща и беснуясь уже заранее перед грядущей весной подлинного рассвета церковной жизни, пародирует ее в отвратительной трагикомедии так называемого «церковного обновления». Но мы верим и знаем – весна все-таки придет. Ни холодный лед окружающего нас равнодушия, ни искусственно построенные плотины, ни все эти гримасы и потуги обессилевшего, обанкротившегося богоненавистничества – ничто, ничто не остановит ее прихода. Она придет!

И хлынут потоки – потоки любви и благодати на иссохшую и обледеневшую землю наших сердец, хлынут теплые весенние лучи, и тайна Православия, зори которой явлены миру у нас на Руси в особой, осиянной святости Сергия и Серафима, в благодатном служении о. Иоанна [Кронштадтского], в тишине Оптиной пустыни, в пророческих грезах Достоевского, Соловьева, Хомякова, – тайна Православия воссияет.

Милые, любимые братья и сестры мои о Господе, дети моего сердца. Этой тайной, этой светлой благоуханной вестью, этим предчувствием, этим чаянием я живу, дышу, радуюсь в своем одиночестве, в своей неутолимой скорби о покинутом милом храме, об оставленном служении и о своем и вашем сиротстве.

Открылась весть весенняя:

Удар молниеносный,

Разорванный,

Пылающий,

Блистающий

Покров.

В грядущие, громовые

Блистающие

Весны,

Как в радуги прозрачные,

Спускается Христос.

И голос поднимается

Из огненного облака:

"Вот

Чаша

Благодатная,

Исполненная днесь

И огненные голуби из огненного воздуха

Раскидывают светочи,

как два крыла, над ней.

И ради этой вести, ради этой тайны готов я отдать и свою радость, и свою молодость, и свободу, и жизнь.

Стройте же, любимые мои, храм, что начали мы созидать вместе. И я здесь, ваш невидимый сомолитвенник и споспешник, вместе с вами буду строить, как умею, своей молитвой и любовью.

Да благословит же наш труд Он, ведущий нас к немеркнущей радости дорогой скорбей и испытаний.

Чаще и достойнее принимайте Святые Христовы Тайны, и пусть Святая Троица будет всегда местом, куда влекутся все ваши желания, устремления, надежды, – местом, где ваши сердца делаются Единым Сердцем, и это единое сердце претворится в Сердце Христово. Сильные, сносите немощи слабых. Пусть каждый из вас в минуту испытания, скорби и слабости находит поддержку и утешение в любви и в молитве ближних. Особенно любовно, трепетно и благоговейно храните души молодых, еще не окрепших в вере и в жизни, колеблющиеся, как огоньки свечек, сердца юных братьев и сестер и детские, тянущиеся к Господу души.

...О некоторых внешних путях жизни и мерах, о которых я думал, расскажет вам Нина. Она же расскажет и о моей жизни. У меня тут такое впечатление, что вы представляете ее несколько лучше, чем она есть на самом деле. Конечно, сравнительно с судьбой многих и со стороны внешних условий я живу очень хорошо. Но все-таки жизнь здесь скорее напоминает мне жизнь в тюрьме, чем жизнь на курорте.

Великое, ни с чем не сравнимое утешение в том, что я совершаю у себя в комнате Божественную литургию, я живу с женой, жизнь моя заключена не в рамках нескольких шагов, но в рамках нескольких верст, но, как в тюрьме, я совершенно бесправен, и бдительные взоры тюремщиков преследуют повсюду и парализуют возможность работы. Церковной работы никакой здесь не начинал. Трудные условия для ее начала, конец же наступит несомненно с неумолимой быстротой и повлечет за собой тяжелые последствия. Но не страх удерживает меня – вы знаете меня, – а огнепалящее желание другой, большой работы и встречи с вами.

Не грешно иногда великое сравнивать с малым. Так я сравниваю себя с Иоанном Дамаскиным, воспетым в поэме А. Толстого, обреченным в монастыре на долгое молчание в то время, когда в душе слагались и неудержимо просились молитвословия и песни. Так и у меня в душе восходят и заходят никому не рассказанные, не поведанные, погребенные в молчании думы, слова и молитвы...

Но да будет воля Божия, святая и совершенная. Только бы Он услышал мои грешные, убогие молитвы, сохранил вас в Своей любви и благодати.

Да осенит вас Своим Покровом Матерь Божия, да прольет в сердца ваши миро Своего утешения и Своей чистоты. Христос посреди вас есть и будет! Ему слава ныне и вовеки. Аминь!

Ваш недостойный молитвенник и брат иерей Анатолий.

19 (6) июля 1923 г.

День преп. Сисоя Великого.

Особую милость Божию вижу в том, что и здесь я вместе со своим соузником и сомолитвенником, дорогим и возлюбленным о Господе о. Ермогеном. Вместе с ним возносим мы молитвы о всех вас к Престолу Божию, и ныне он шлет вам свой привет и свое благословение.

* * *

1

В. В. Зеньковский (1881–1962) – русский философ, богослов, педагог. Окончил Киевский университет. Читал курсы по философии и психологии на Высших женских курсах в Киеве. В 1918 г. занимал пост министра вероисповеданий в правительстве гетмана П. П. Скоропадского. В 1920 г. эмигрировал. С 1923 г. – один из основателей и председатель Русского студенческого христианского движения. С 1942 г. – протопресвитер.

2

В. И. Экземплярский (1875–1933) – религиозный писатель, богослов, профессор кафедры нравственного богословия Киевской духовной академии (КДА). Редактор журнала «Христианская мысль».

3

П. П. Кудрявцев (1868–1937) – религиозный писатель, философ, профессор кафедры истории философии КДА, церковный и общественный деятель. Участник Поместного Собора РПЦ 1917–1918 гг. Дважды подвергался аресту.

4

В контексте того времени (и в применении к церковной интеллигенции) определение «либеральный» нуждается в расшифровке, поскольку тогда прочитывалось иначе, нежели сейчас. По существу, этот термин был синонимом «просвещенности», «культурности» и политической умеренности и не имел радикальной окраски.

5

Глаголев Александр Александрович (1872–1937) – протоиерей, профессор КДА. Дважды арестовывался. Умер во время допроса или был расстрелян в тюрьме.

6

Об этом, в частности, свидетельствуют ссылки на указанных консервативных публицистов в лекции о. Александра, посвященной памяти св. Иоанна Кронштадтского (1909), а также рассказ родственницы протоиерея М. И. Егорычевой-Глаголевой автору этих строк.

7

Едлинский Михаил Емельянович (1859–1937) – протоиерей, расстрелян.

8

Цит. по: Балашов Н., прот. На пути к литургическому возрождению. М., 2001. С. 127–128.

9

Кудрявцева Е. П. Воспоминания об отце. Киев, 1982. Машинопись // Архив П. Г. Проценко (далее – Архив...).

10

Н. С. Жураковская (1896–1975) окончила историко-филологический факультет Киевского университета. В 1923 г. добровольно отправилась в ссылку с мужем. В заключении находилась с февраля 1931 по 1933 г. В Мариинских лагерях сблизилась с В. М. Лосевой, женой философа А. Ф. Лосева.

11

Письмо от 19.07.1916 г. // Материалы... С. 45.

12

Материалы... С. 51.

13

Красный цвет в православной символике означает пасхальную победу.

14

0 «христианской идее преображения земли» как важной составляющей церковной социальной работы писал в это время близкий кругу Жураковского прот. Константин Аггеев, участник Всероссийского Поместного Собора 1917–1918 гг.

15

Что касается новых украинских братств, то в основном они проявили себя в области национальной политики и культуры.

16

См.: Сергий (Лавров), епископ. В поисках «человека» // Слово: Ежедневная церковно-общественная, политическая и литературная газета. Киев, 1918. 10 окт. № 9. Епископ, по-видимому, сам оказался в городе в числе беженцев.

17

Его прототипом был о. Александр Глаголев. См. о нем выше.

18

Следует подчеркнуть, что все члены киевского Религиозно-философского общества были верны каноническому Православию и все свои силы отдавали на служение ему.

19

Жураковский А. Слово // Слово: Ежедневная церковно-общественная, политическая и литературная газета. Киев, 1918.

20

Отец Спиридон был председателем братства, а не настоятелем храма или руководителем прихода, как это обычно бывало.

21

Когда о. Спиридон умер от инфаркта, то и гроб его несли нищие; похоронная процессия растянулась на несколько километров, что в 1930 году воспринималось как демонстрация верующего народа.

22

Эти особенности служения в братстве позже были благословлены Патриархом Тихоном, он же подарил о. Спиридону собственный фотопортрет с автографом.

23

В конце этого же года он писал патриарху Тихону о том, что при определенных внешних обстоятельствах пойдет по Руси бродячим миссионером.

24

По сути, это было большое село, не имевшее, однако, собственного храма и в Великий пост, когда разливались весенние воды, отрезанное от приходского храма в с. Андреевка.

25

Церковь устроили в бывшем помещичьем доме и освятили в честь Рождества Богородицы.

26

Этот эпизод в конце 1970-х гг. был записан автором со слов С. Л. Лукьяновой, жены ближайшего ученика о. Спиридона, впоследствии расстрелянного.

27

Просителями перед митрополитом стала группа профессоров Киевского университета.

28

Митрополит Михаил (Ермаков, 1862–1929) – дважды арестовывался, был в ссылке.

29

Материалы... С. 18.

30

Из беседы автора с В. И. Кельман, 1993 г.

31

Материалы... С. 72.

32

С 1927 г. – Йошкар-Ола (Республика Марий Эл).

33

Материалы... С. 72.

34

Материалы... С. 77–78.

35

Один из старших братьев, Георгий Косткевич, передал через польское консульство в Киеве список преследуемого духовенства, о чем позднее, после ареста (1930), дал показания.

36

Дом предварительного заключения.

37

Выдающийся терапевт с международной известностью, член украинской Академии наук.

38

Неопубликованный комментарий О. В. Михеевой к биографии о. А. Жураковского // Архив...

39

Карпека А. Д. Дневник 1919 года. Машинопись. // Архив...

40

Там же. Запись от 28.02.1920 г. Курсив мой.

41

Письмо к о. Анатолию Жураковскому от 5 июня 1923 г. Машинопись // Архив...

42

«От нее исходила какая-то удивительная энергия. Был в ней какой-то свет, огонь. Несла она светильник искусства, любви к людям», – пишет один из ее последних учеников (И.И. Жуков; род. 1962). Другой ее ученик, народный артист России Юрий Розум, отмечает, что Анна Даниловна была необычайно эрудированна не только в музыке, но и в философии и религии. Артоболевская дружила со многими знаменитыми современниками (пианистами Г.Г. Нейгаузом, М.В. Юдиной, писателем Ю.Н. Тыняновым и др.). Выдающийся педагог, она много лет преподавала в знаменитой Центральной средней музыкальной школе при Московской консерватории; стала автором классического учебного пособия по обучению начинающих игре на фортепиано,. В 2005 г. музыкальная общественность России провела фестиваль фортепианного искусства, посвященный столетию со дня рождения А.Д. Артоболевской (Карпеки).

43

Из неопубликованных воспоминаний (1925) С.М. Орлова // Архив...

44

Советская идеологическая машина требовала от граждан обязательного участия в так называемой «общественной работе», отказ от которой служил признаком неблагонадежности. Однако одно время участие в театральных, литературных, научных кружках считалось приемлемым эквивалентом проверенных идеологических мероприятий.

45

Протоиерей Димитрий Иванов умер от истощения в 1933 г. в Архангельске, куда был сослан после освобождения из концлагеря.

46

Мироносицы в эпоху ГУЛАГа: Сборник / Сост. и коммент. П. Г. Проценко. Нижний Новгород: Издательство Братства во имя св. князя Александра Невского, 2004. С. 497–499.

47

Неопубликованные проповеди о. Анатолия Жураковского. Проповедь 1927 г. // Архив...

48

Неопубликованные проповеди о. Анатолия Жураковского. Проповедь 1930 г. // Архив...

49

Эта деталь стала известна благодаря архивным разысканиям киевского историка С. И. Белоконя.

50

«Днем утешения» называл (в одной из своих статей) этот церковный праздник о. Анатолий.

51

Излагаю по выписке из протокола заседания. В изложении О. В. Михеевой такой же приговор был вынесен и еп. Димитрию (Любимову).

52

Среди «подельников» о. А. Жураковского – выдающийся философ А. Ф. Лосев, религиозный писатель и замечательный организатор церковной жизни из мирян М. А. Новоселов, старец Зосимовой пустыни Митрофан, известные ученые, почитаемые в Церкви священники.

53

Возможно, это обвинение всплыло в связи с показаниями Г. Косткевича, о которых сказано выше.

54

Отец Анатолий был причислен к лику мучеников РПЦЗ в 1981 г. В силу объективных причин – труднодоступности его следственных дел, многочисленности подельников – составить полную картину последнего периода его жизни сегодня невозможно. Однако и то, что нам известно о его судьбе и служении, говорит о высоте этого опыта.

55

Впервые, с ошибочной датировкой, проповедь опубликована С. Белоконем в: Синопсис: Православний часопис: Богослов'я. Фiлософiя. Культурологiя. Киiв, 2000. С. 18–22.


Источник: "Мы должны все претерпеть ради Христа…": проповеди, богословские эссе, письмо из ссылки к своей пастве / Священник Анатолий Жураковский; сост. Павел Проценко. - Москва : Православный Свято-Тихоновский гуманитарный ун-т, 2008. - 344, [3] с.

Комментарии для сайта Cackle