Отчет по командировке в Палестину и прилегающие к ней страны

Замечательнейшие по древним памятникам места Иудеи (вне Иерусалима), Самарии, Галилеи верхней и нижней, Финикии и ливанской области.

Ерихо-иерусалимская дорога и путь Азазела. – Русские Галгалы. – Иерихон. – Иордан. – Мертвое море.

26 февраля 1874 года, в 9 часов утра, караван путешественников выступал из северных ворот „русских построек“ в Иерусалиме. После двухнедельного проливного дождя, наконец прояснилось и барометр предсказывал на некоторое время хорошее состояние погоды. Но в воздухе было холодно и сыро. Можно было бы назвать риском путешествие, требовавшее 8–10 дней пребывания под открытым небом, в такую пору года, которую местные арабы называют канун, т. е. порою, когда хорошо только лепить горшки из раскисшей от дождей глины, если бы целью экскурсии не была Иорданская долина, египетский климат которой также отличается от иерусалимского, как климат крымского прибрежья от климата Чатырдага и Ай-Петры. Молча и кутаясь в бурки, проследовали путешественники вдоль северной стены города, остановились на несколько минут у северо-западного угла стены, где пред тем была найдена в стене одна греческая надпись, и медленно начали спускаться в поток кедрский (кедронский), как его называет Библия, долину Иосафатову, как называют его христианские предание, вади фараун, как называют его арабы. Собственно говоря прямой путь для идущих в Иорданскую долину от русских построек лежит чрез город; войдя в яффские ворота Иерусалима, путешественники должны были выйти Гефсиманскими над самым кедронским потоком. Но наши путешественники знали, что этот прямой путь вовсе не был бы кратчайшим. Проследовать Иерусалимом из конца в конец верхом на лошади, по его узким переплетающимся улицам, дело не легкое вообще. А в такую раннюю пору дня, когда городские улицы полны толпами богомольцев, устремляющихся в храм гроба Господня, чтобы воспользоваться временем свободного входа и выхода (с раннего утра до 10 часов ), когда с окрестных деревень сбежались в Иерусалим арабы искать дневного пропитания, мысль пробраться чрез город караваном, вместо того чтобы обойти его кругом, показалась бы смешною. Крутым спуском, около 350 футов глубины, путешественники спустились в глубину потока. Плохой, новейшей конструкции, мост, с идущим под ним на север тоннелем, перевел путников с западной на восточную скалу потока, пред самою площадкою церкви Ситти-Мариам (гробницы Богоматери), низкий портал которой, как бы выступающий из глубины потока, и по работе похожий на портал храма гроба Господня, обращен прямо к мосту, проводящему чрез русло кедрона. От гробницы Богоматери путешественники повернули по дороге на юг, мимо высоких стен Гефсиманского сада, по склону Елеонской горы, среди новейшего еврейского некрополя. Ровно в 10 часов взошли на хребет Елеонской горы, шагов около 1000 на юг от главной Елеонской вершины, где стоит памятник вознесению Господню. Отсюда дорога пошла по широкому, идущему полукругом, юго-восточному контрфорсу Елеонской горы, от которого берет начало вади каттун, параллельная кедрону. В разных местах дороги видны следы древнего, вероятно римского, пути выстланного мостовою. Вправо и влево от дороги уцелело несколько гробниц древне-еврейских еще не открытых. Не прошло и полтора часа пути как путешественникам открылась Вифания – одна из окружающих Иерусалим подгородных деревень, замечательная по евангельским воспоминанием. Едва путешественники вступили в деревню, как их окружило все наличное население от нагих ребятишек до старцев и воздух огласился криками: „бакшиш, бакшиш“. Кто собирается путешествовать по библейскому востоку, тот должен знать значение этого эластичного арабского выражение, играющего огромную роль не только в среде бедных жителей деревень, живущих подачками, но и в политических сферах страны. Когда бакшиш слышится из уст нищего араба, он может считаться равносильным нашему выражению: „на чай“ или: „на водку“ и состоит в подарке полупиастра. Но когда это самое выражение обращает султан Абдул-Азис к египетскому вице-королю, тогда оно имеет другое значение и равняется десяти миллионам фунтов стерлингов. Между этими двумя крайними бакшишами стоит целая система средних бакшишей, на которых зиждется оттоманская империя. Никакой местный чиновник не возьмётся за дело, составляющее его прямую обязанность, без бакшиша; здесь бакшиш значит взятка. Положим, вы являетесь в таможню с своим дорожным багажом и просите, чтобы вас осмотрели и пустили на волю. На вас не обращают никакого внимания. Вы просите разъяснение дела у своего проводника, знакомого с местными обычаями и получаете в ответ, что вы должны заплатить таможенному чиновнику. На что? спрашиваете вы. Вам отвечают; „необходимо, это бакшиш“. Разумеется, вы можете жаловаться, но это значит здесь переносить бакшиш из низшей инстанции в высшую и платить лирами вместо пиастров. Эта тирания турецко-арабского бакшиша была известна древней России, имевшей много дел с этими бакшишами. В грамоте Петра Великого, данной на имя московского старообрядца Иоанна Лукьянова, турецкие власти приглашаются не обременять путешественника бакшишами.

Деревня Вифания в настоящее время носит имя Ель-Азарие, как и древние христиане, кроме евангельского её название, употребляли также Lasarium, по имени праведного Лазаря. Деревня лежит на горе, примыкающей к восточному склону Елеона и так сокрыта за горою, что путешественник, идущий со стороны Иерусалима, замечает ее только уже наткнувшись на её первые хижины. Как бы в соответствие своему евангельскому имени (Вифания этимологически значит: дом бедных), Вифания с своими 30 или 40 домиками представляет тяжелый вид крайней бедности и нищеты. Как видно из исторических свидетельств, жители Вифании в предшествующие века занимались разбоями на дорогах и тем снискивали себе пропитание; всякий пилигрим, проходящий чрез деревню, платил контрибуцию. В настоящее время они живут милостынею, подаваемою богомольцами, которых они преследуют своими просьбами не многим разве мягче, чем их предки преследовали древних пилигримов. Между тем местность Вифании очень богата и плодородна. Со стороны Елеона к деревне примыкают большие оливковые, фиговые, миндальные и рожковые сады, в которых, как видно из множества сохранившихся древних цистерн, некогда велось большое хозяйство. Предоставив Аллаху заботиться об этих садах и цистернах, жители Вифании единственною своею собственностью считают ныне источник действительно хорошей и свежей воды, за которую каждый из них не задумался бы заплатить жизнью, в случае каких-либо сторонних вторжений. Улицы деревни вьются зигзагами и похожи на стремнины, так что ходить по ним нужно прыжками. В хижинах, до крайности плохих и неопрятных, видны по местам большие древне-еврейские камни, конечно, поднятые готовыми из соседних развалин. Над дверью одного дома вставлена часть древнего, хорошо сделанного карниза. Деревня имеет две мечети, по своей мизерности гармонирующих с общим видом Вифании; одна лежит на южной стороне дороги, имеет купол и напоминает надгробную часовню; другая – на северной стороне с плоской крышей.

Нужно полагать, что древняя Вифания лежала не на месте нынешней, а на запад от неё, где доселе видны значительные древние развалины и большие разрушенные цистерны. По свидетельству Ин.11:18, Вифания лежала в 15 стадиях от Иерусалима. Эта Вифания была разрушена за три года пред разрушением Иерусалима римлянами, как говорит талмуд (Bava mezia 88, 1), за какое то противодействие закону, может быть за то, что в ней находили приют грабители соседних пустынь. Во время Евсевия, Вифания снова возникает из развалин, но уже лежит в 16 стадиях от Иерусалима (по Иерониму на второй миле от Иерусалима) т. е. несколько на восток от развалин первой Вифании. Нынешняя же Вифания лежит в 17 стадиях от Иерусалима, т. е. Ещё далее на восток. Причиною последнего передвижения этой деревни к востоку, было то, что на восток от древней Вифании лежала гробница праведного Лазаря. По мере обращения жителей Вифании в христианство, и вследствие уважения к гробнице Лазаря, бывшей в тоже время и церковью и давшей новое имя деревне, жилые здания все ближе и ближе подвигались к ней и наконец совершенно окружили её, оставив позади место древней Вифании.

Из памятников древности в Вифании прежде всего бросаются в глаза развалины, известные под именем дома или замка Лазаря, на юго-западном конце деревни в 20 шагах от гробницы Лазаря. Сохранившаяся часть здания показывает, что оно было довольно значительно (около 30 шагов длины и ширины) и принадлежало к древнееврейским памятникам Иродова периода; стены сложены из больших камней 7–9 футов длины с узкими и неглубокими выпусками. По всей вероятности это было сторожевое укрепление, передовой форпост иерусалимской крепости, имевший назначением препятствовать приближению к столице бродячих племен пустыни. Название же дома Лазаря это укрепление получило после того, когда, 1138 году, супруга Фулькоса, короля иерусалимского, перестроила его в женскую обитель во имя сестер Лазаря, Марии и Марфы. В настоящее время от этой обители остались не имеющие вида развалины; но путешественники предшествующих веков находили здесь уцелевшие залы, дортуары, кухни, коридоры и проч.

Второю и главною достопримечательностью Вифании служит гробница Лазаря, лежащая в западной части деревни подле самой мечети. Вход в гробницу обращен на север и охраняется арабами. Завидя приближающегося путешественника, первый случившийся араб становится в дверях гробницы и никого не впустит внутрь, пока не получит нужного ему бакшиша. Впрочем за это он принесет вам огарок и осветит темную глубину пещеры. (Уже в 16 веке путешественники жаловались, что за вход в гробницу Лазаря с каждого лица брали 10 драхм). Лестница гробницы состоит из 26 ступеней и ведет сперва в направлении с севера на юг, а потом поворачивает на запад и приводит в антишамбр гробницы, довольно высокую и просторную камеру (3 метров длины на 2 ширины) с отвесными сводами, иссеченную в скале; во время крестоносцев она служила капеллою. В юго-западном углу камеры небольшой, идущий от стены, каменный выступ, служащий ныне престолом католиков, по преданию, служил ложем на котором лежало тело Лазаря прежде внесения во внутреннюю камеру. Вход в последнюю в северной стороне антишамбра; он узок и состоит из двух ступеней. Внутренняя камера гробницы или собственно место погребение имеет ныне 6½ фут. длины и ширины. Но, очевидно, она была переделана и, как показывает огива в своде, именно крестоносцами, которые расширили её и обложили тесаными камнями, тогда как первоначально она имела стеною одну живую скалу. Ныне обкладка стены крестоносцев едва держится и сквозь щели её видна мягкая местная скала маляки. Гробница Лазаря пользуется большим уважением даже магометан, приходящих сюда для молитвы из Иерусалима. К гробнице непосредственно примыкает с восточной стороны магометанская мечеть, от которой был особенный непосредственный вход во внутреннюю камеру гробницы (ныне заложенный обшивкою крестоносцев), и в некоторые дни сюда входили имамы в торжественной процессии. По свидетельству Баумгартена, в 16 веке над гробницею Лазаря развевалось арабское знамя с арабскою надписью и изображениями.

Возражения, выставляемые против подлинности этой гробницы, опираются главным образом на несходстве её устройства с устройством иерусалимских древних гробниц. Тогда как другие древне-еврейские гробницы, иссекавшиеся в ребрах скалы, идут на горизонтальной линии от входа, гробница Лазаря нисходит в глубину 28 ступеней. Но мы уже заметили, что, кроме этого глубокого спуска, гробница Лазаря имеет другой ход с восточной стороны, гораздо менее глубокий, приводящий непосредственно во внутреннюю камеру. Возможно, что этот восточный вход, соответствующий входам всех древне-еврейских гробниц, и был первоначальным входом. Это подтверждается тем, что при этом именно восточном входе была построена христианская церковь, впоследствии обращенная в мечеть. Что же касается нынешнего спуска, то он мог быть сделан впоследствии христианами, когда первый вход с мечети совершенно перешел в руки магометан. И действительно Котовик и Кварезмий свидетельствуют, что „ход с вестибюлем гробницы некогда был с мечети или древней церкви, и вместо него впоследствии был сделан другой... Кроме того подлинность этой гробницы доказывается рядом древних свидетельств. Её признавали гробницею Лазаря пилигрим 333 года, блаж. Иероним, Антонин и другие.

Во время крестовых походов указывали в Вифании место дома Симона прокаженного на запад от дома Лазаря, т. е. на месте древней Вифании. На этом месте была даже построена церковь, существовавшая впрочем не долго, и не оставившая следов.

В евангелии (Лк.19:29) упоминается ещё деревня Бетфагия, как смежная с Вифаниею. Никаких следов её в настоящее время не существует. Но, как видно из описаний, она лежала на южном склоне Елеона между гробницами пророков и нынешнею вифанскою дорогою. Ориген, Иероним и Иоанн Златоуст свидетельствуют, что Бетфагия была на Елеонской горе, принадлежала священникам и имя свое (Бет-Фагия с сирского: дом челюсти) получила от того, что, при заклании жертвенных животных, челюсть всегда отдавалась священникам. Талмуд (Monachoth 11, 2) прибавляет, что Бетфагия лежала у подошвы Елеона (вероятно южной) на пути в Вифанию и была нераздельна от Иерусалима в том смысле, что не выходила из границ субботнего пути, т. е. 2000 шагов от Иерусалима. Служа подворьем иерусалимского храма, она должна была быть доступной для служителей храма всегда, не исключая и дней субботних. В половине XII века ещё видели развалины Бетфагии (Epiphan. 58), а не далеко от церкви Pater-noster стояла часовня, носившая имя Бетфагии. Затем следы Бетфагии исчезают и на её счет высказываются самые разнообразные предположения. Мнение Робинсона (Palästina 11, 312), что Бетфагия лежала по ту сторону Вифании, по дороге в Иерихон, противоречит всем историческим свидетельствам.

За Вифанией дорога разделяется. Одна в юго-восточном направлении ведет в деревню Абудис, населенную полудикими жителями, стоящую на вершине горы и обращающую на себя внимание своими пещерами, напоминающими пещеры Силоамской деревни или каменоломни, и развалинами древне-еврейских камней с выпусками и арабской башни. Другая дорога в направлении на северо-восток, служившая границею колен Иудина и Вениаминова, ведет к Иерихону. Мы на этот раз взяли последнюю дорогу. Местность, отделяющая Вифанию от Иерихона, представляет неровную возвышенность, усеянную крутыми причудливыми скалами, разорванными землетрясениями, перерезываемую бесчисленными ущельями и до тинами. Если Палестина вообще очень удобна, для разбойнических набегов, то это особенно нужно сказать об этой местности, издавна называвшейся пустынею. Оставив в стороне источник Бир-ель-Аид, вытекающий против пункта, где дорога переменяет свое северо-восточное направление на восточное, трудным и крутым спуском мы сходим в вади-ель-Хот, долину корыта – название, как думают, происшедшее от большого источника в начале долины, с фонтаном и корытом. У христиан этот источник называется фонтаном апостолов, – что во всяком случае не неосновательно. Если апостолы несомненно ходили этою дорогою, то они должны были останавливаться здесь, если не на пути в Иерихон, (так как не далеко отсюда они встречали уже другой источник), то на возвратном пути в Иерусалим (так как от этого источника почти до самого Иерихона источников других нет). Уже в V веке этот источник назывался апостольским и имел часовню, по разрушении которой на этом месте был построен арабский хан для останавливавшихся здесь путешественников. В настоящее время от хана остались едва заметные развалины, тем не менее и ныне ни один прохожий не пройдет мимо этого места и этого «корыта», не напившись сам, не напоив своего осла или лошадь. Запомним пока имя этого источника и начинающейся от него долины, по которой нам нужно следовать большую часть нашего пути: ель-Хот. Невозможно, чтобы оно значило только корыто (долина корыта – весьма не определительное название); но всей вероятности это искаженное древнее имя совершенно другого значения. Не найдется ли для него объяснений далее на нашем пути?..

Отдохнув несколько минут и, по обычаю, напившись воды у фонтана апостолов, мы следуем далее на восток долиною Хот, сперва по правой стороне сухого ложа потока, потом по левой. (На месте, где дорога переходит с правой стороны на левую, долина имеет еще одно название Ес-Секке). Чрез 20 минут от фонтана апостолов мы оставляем за собой две долины, под прямыми углами входящие в долину нашего пути; из них одна входит с севера и носит имя Каазиз, другая с юга и засеяна ячменем; далее встречается ещё третья долина, также идущая с юга, вади Монфак, за которою, в правой стороне от нашей дороги, лежат развалины с именем Ом-расрас, представляющие четырехугольное строение с остатками колонн и цистерною. На том основании, что на стене цистерны иссечен крест, полагают, что развалины Ом-расрас принадлежали христианскому монастырю, может быть тому, который был построен в этой местности императрицею Евдоксиею. Что же касается арабского название его Расрас, то оно означает только высокий холм и часто встречается в Сирии, а потому едва ли может указывать какую-либо древность. Против Расрас идет долина ес-Зенбе, может быть библейский Зебоим (Неем.11:34).

Следуем далее все тою же долиною Хот. Встречаем следы мостовой древней дороги, которая и прежде встречалась нам несколько раз. Во время римского владычества, когда Иерихон был вторым городом Иудеи, сообщение между ним и Иерусалимом, очевидно, не было так трудно как теперь. Тогда как мы с трудом здесь можем пробираться верхом на лошади, в то время здесь проходили всякого рода колесницы². Римляне, говорится в талмуде, могли ходить только по мостовой, и где в стране есть мостовые на дорогах, там непременно жили римляне. Следуя далее то суживающеюся, то расширяющеюся вади Хот, встречаем, чрез 2 часа пути от фонтана апостолов, площадь и на ней небольшие развалины с именем Тур-ед-Дабор, которым называется и одна из соседних долин, вади-Дабор. Имя библейское. Он упоминается Нав.15:7, как пункт определяющий северную границу колена Иудина. С ним совершенно тождественно имя Керит-Сана или Керит-Сефер, город книжников (Нав.15:19, 45). Если в самом деле здесь было местопребывание книжников, посвятивших себя занятию законом, то их занятий ничто не могло развлекать среди этой безмолвной пустыни. По следам книжников впоследствии сюда удалялись христианские богомыслители от мирской рассеянности. От развалин Дабор иссеченным в скале спуском сходим в лощину и через 20 минут достигаем развалин одинокой гробницы с именем кабр-ель-Кук, при которых от нашей вади-Хот отделяется новая долина Сидр (лотосов), уходящая на юг.

Наконец, мы оставляем вади-Хот и, чрез ряд небольших подъёмов, всходим на возвышенность, служащую срединным пунктом между Иерусалимом и Иерихоном. Как такой этот пункт с древнего времени долженствовал быть отмечен особенным именем. Всякого рода средина, разделяющая на две части прямое следование, заключала в себе для древних семитов особенное символическое значение – был ли это центр в геометрическом круге, срединный стих в библейской книге, или срединный холм в кряже гор – и получала особенную отметку, для напоминание путнику, что половина пути уже сделана, что сделано восхождение к центру, как выражались раввинские писатели, а осталась легчайшая часть, нисхождение от центра. Справимся однако ж, какую кличку получила эта средняя точка между Иерусалимом и Иерихоном. Хан-Гадрур, Хан-Гадрур, отвечают несколько арабов в один голос. Гадрур – какое жесткое и очевидно не арабское имя! И к какому замечательному открытию оно приведет, если вызываемое им по созвучию одно древне-еврейское имя может быть наложено на эту местность. Известен богослужебный обряд ветхозаветной церкви в день очищение – десятое число седьмого месяца – изгонять в пустыню одного из двух козлов, принесенных от лица всего народа израильского в жертву греха. По объяснению талмуда (Ioma 6, 8), этот козел очищения или козел Азазела выводился из Иерусалима в пустыню до горы Бет-Гадур, отстоявшей в трех милях от Иерусалима. Что под пустынею, в которую изгонялся козел Азазела, нужно разуметь именно пустыню, в которой мы находимся – это бесспорно. Пустыня – было собственное имя для местности, разделявшей Иерусалим и Иерихон. Книга Левит прибавляет, что пустыня Азазела должна была быть пустынею в строгом смысле, «местностью, в которой не жили люди». Этому предписанию закона вполне удовлетворяла местность, в которой мы находимся, нигде не представляющая следов древних селений; мы встречали только развалины отдельных сооружений, и то принадлежащих позднейшим периодам. Среди этой пустыни место Азазела, к которому отправлялся козел греха, талмуд полагает в расстоянии трех миль (римских) от Иерусалима. Хотя до нынешнего хан-Гадрур будет несколько больше трех миль; но это можно объяснить или α) тем, что в талмуде эта местность указана не точно, только в приблизительном расстоянии, или β) тем, что к этому пункту могла быть другая кратчайшая дорога чрез недоступные ныне овраги, или γ) тем, что местом Азазела могла быть собственно не та возвышенность, которая ныне носит имя Гадрур, а одна из соседних к ней, ближайших к Иерусалиму, что в сущности не делает большого различия, а передвижение имен с одного пункта на другой ближайший даже очень часто встречается в топографических показаниях палестинских арабов. Что касается самых названий талмудического и нынешнего, Бет-Гадур и хан-Гадрур, то они совершенно тожественны, с тою особенностью, что нынешнее название произносится по сирскому выговору с вставною буквою р (как Дармаск вместо Дамаск). Таким образом сделанное нами открытие места Азазела, кажется, устанавливается твердо. Но если хан-Гадрур есть Бет-Гадур или место Азазела, злого духа принимавшего козла отпущения, то вади-Хот, которая ведет сюда, будет уже не долина корыта – что было бы очень наивно – а долина греха или козла греха, вади Хет. Нет ничего невозможного, что нынешнее название долины Хот вышло из древнего название Хет (грех), потерявшего смысл для позднейшего времени, по прекращении ветхозаветной жертвы. Может быть даже в встреченной нами на пути другой долине Казиз звучит имя самого духа тьмы Азазела. Созвучие этих имен будет еще яснее, если мы отбросим флексию в имени Азазел; получается Азаз=Азиз= Казиз. Таким образом путь к Азазелу лежал на границе колен Иуды и Вениамина и был тем же путем, по которому впоследствии римляне провели иерихонское шоссе и который доселе есть единственный путь чрез пустыню до Иерихона. Выйдя из храма восточными воротами (но не триумфальными или золотыми, а другими, бывшими вероятно там, где Сольси нашел в стене харама следы моста или балкона), послы с козлом греха проходили кедронское кладбище, направлялись мимо места сожжения рыжей коровы на Елеонской возвышенности, за которою и скрывались в пустыни с глаз народа, наблюдавшего за ними с восточного портика храма. Можно думать, что местом изгнания козла, как носителя грехов и преступлений народа, предполагалось Мёртвое море и местность Содома и Гоморры. Но это было бы очень далеко от Иерусалима, так что послы, сопровождавшие козла, не могли бы до вечера того же праздничного дня возвратиться в Иерусалим. Между тем хан-Гадрур представляет такой пункт, что, отправившись к нему после утреннего богослужения, послы до заката солнца могли возвратиться в город. Путь, которым преступления народа уносились к князю тьмы, конечно, в народном представлении считался опасным от враждебных действий демонов, сделался путём в преисподнюю. Таким же представляет этот путь и нынешнее народное сказание. Проходя долиною Хот или Хет, вы встретите в нескольких пунктах группы небольших пирамидок, сложенных из поднятых на дороге камней; эти пирамидки, по верованию арабов, имеют заклинательную силу против злых духов. К довершению ужасов, вызывавшихся в народе этим местом ссылки козла преступлений народных, здесь издавна укрывались разбойники и всякие государственные преступники, находившие слишком много убежищ в ущельях и пещерах этой местности, едва доступных человеку. Самое то место, на котором мы находимся теперь, кроме имени Гадрур, имеет еще имя Ахмар, кровавое место. Одна из ближайших к нам гор называлась Adomim, что значит, говорит Иероним, sanguinum, quia multus in eo sanguis crebris latronum fundebatur incursibus. Эта местность подала Спасителю повод к притче о впадшем в разбойники Лк.10:30–37. Самые скалы, окружающие хан-Гадрур, особенно на западной стороне, горят кровавыми пятнами известковой юры. Один из французских путешественников XIV века говорит, что на этом месте стояла башня с именем красной, Tour rouge, для напоминания путешественникам кровавой известности этого места, как красный цвет памятника Захарии в Иерусалиме напоминал о пролитой народом крови первосвященника. Итак, мы стоим здесь в центре пустыни физической и в центре пустыни нравственной, области преступлений и злых сил³. Свое одиночное мнение о значении этого места, мы высказываем тем смелее, что существующие у географов Палестины объяснение его имени очень натянуты и не дают никаких выводов. Напр. Сепп колеблется между сопоставлением имени хан-Гадрур с Кудрами и с императором Адрианом. – Но обратимся к развалинам хан-Гадрур.

Пока наш караван располагался на отдых в пещере холма Гадрур, вправо от дороги, в которой неизбежно должны останавливаться все следующие в Иерихон из Иерусалима или обратно, – мы отправились рассмотреть развалины хана, лежащие против пещеры по другую сторону дороги. Место хана представляет четырехугольник 150 футов длины на 20 ширины, окруженный иссеченным в скале рвом 40 футов глубины. В развалинах, принадлежащих отчасти римлянам отчасти крестоносцам, можно отличать доселе конюшни и комнаты для приезжающих; на восточной стороне уцелела цистерна, ныне сухая. Ещё в XIV веке этот хан был цел и в, нем ночевали обыкновенно богомольцы ходившие из Иерусалима на Иордан. Присутствие хана не отнимало однако ж характера пустыни у этой местности. Обыкновенный восточный хан вовсе не есть жилое место, в котором путешественник может найти теплый угол. Это совершенно пустое здание, никому не принадлежащее, построенное кем-либо из благодетелей страны, в память какого либо торжественного событие своей жизни, и затем забытое. Каждый путешественник, проходя мимо, может зайти в хан укрыться от зноя или ночной росы. Но сюда также смело заходит и разбойник, и гиена забежит подобрать остатки человеческой трапезы... Что же касается рва, окружавшего хан-Гадрур, то он сделан римлянами, имевшими здесь военный наблюдательный пост.

От хан-Гадрур дорога до Иерихона идет крутыми спусками и представляет гораздо больше следов древних развалин, чем первая половина пути. И следы римской дороги здесь встречаются чаще и в лучшем виде. Первая вади, в которую мы вступаем за хан-Гадрур, носит даже имя римской, вади-ер-Руман. В ней встречается несколько незначительных развалин, из которых одни носят имя хербет Самра. Упоминаемая многими путешественниками большая капитель среди этих развалин, есть и доселе; арабы называют её даббус-ель-абед, булава невольника. Какое значение можно дать этим именам? На том основании, что существующий доныне на восточном берегу Иордана дворец Гиркана, скрывавшегося в нем от преследований власти, в местном предании назван дворцом невольника, каср-ель-абед, некоторые заключают, что и в этом пункте имел убежище какой-либо беглец из Иерусалима, считавший себя вне действия законов среди пустыни⁴. Что касается другого собственного имени Самра, то может быть оно объясняется преданием, что в этом пункте имела место история самарянина, впавшего в разбойники, или может быть здесь звучит библейское имя Самраим, упоминаемое Нав.15:22. Далее находим отмеченные собственными именами: вади Тейсун (имя не единственное; на восточном берегу Иордана есть аин Тейс), с остатком древней дороги и защищавшей её стены, крутой косогор акбат-ес-Саккар (запертый) и развалины Бейт-Джабор. Чем дальше, тем спуски делаются круче, окружающие горы причудливее и неприступнее. В одном месте мы наткнулись на стоймя поставленный при дороге камень, может быть столб римской мили, прозванный арабами чертова булава, даббус-ес-шейтан. И каких только прозвищ не выдумает досужий араб, изобревший целые тысячи имен для невзрачного верблюда, которого он погоняет, для жалкого подобия меча, которым он владеет и проч.?..

Наконец начинается спуск собственно иерихонский, акбат-ер-Риха, до такой степени крутой, вьющийся над глубокими обрывами, что осторожные римляне свою иерихонскую дорогу принуждены были в этом пункте прикрыть стенами. В одном месте, именно там, где барометр показывает давление воздушного столба равное уровню средиземного моря, совершенно неожиданно появляется в стене, закрывавшей дорогу от обрыва, канал водопровода, хотя кругом нигде не видно источника, к которому он был приспособлен. За водопроводом видны развалины римской башни с двумя именами Бейт-Джабур (дом великанов) и Гак-ед-Дама, напоминающим иерусалимское село крови, известную Гакельдаму. Впереди пред нами уже ничем не заслоняемая Иорданская долина, Ель-Гор. После пасмурного дня проглянуло заходящее солнце и синие вершины моавитских гор за Иорданом обратило в тёмно-пунцовые. Но самая долина Ель-Гор покрыта туманом, сквозь который мы едва различаем течение Иордана. Первое впечатление Ель-Гора впоследствии напомнила мне долина Келесирии. Обе эти долины одинаково ограждены стенами гор, имеют почти одинаковую широту и направление. С каждым шагом вниз воздух делается теплее и теплее. Путешественники один за другим сбрасывают с плеч плащи... ещё несколько скачков с скалы на скалу – и мы начинаем чувствовать под собою легкий склон, приближающийся к долине. Влево от дороги нам встретились ещё развалины с поэтическим именем Бейт-бен-ель-джебел, дом дочери гор, и, почти против них, развалины хербет Какон. За развалинами мы взяли направление на север и переправились чрез речку ель-Кельт, зимний приток Иордана, давно уже сопровождавший нас невидимкой, скрываясь между горами по левую сторону нашей дороги. Приближаясь к акбат-ер-Риха, мы уже слышали шум его вод падающих водопадами. Здесь в долине он спокойно уже несет свои воды, собранные где-то в окрестностях Вефиля, на помощь священному Иордану. Это та «иерихонская вода», мей-Иерихо, которая в кн. Нав.16:1 ср. 18:12, 13 указана границею колен Иудина и Вениаминова. По мнению Робинсона, Кельт есть Крит, упоминаемый 1Цар.17:3–7, т. е. вади, в которой скрывал её пророк Елисей, питаемый вороном, и по поводу которой долго было в заблуждении древнее предание, почему-то переносившее её (Евсевий, Иероним) на восточную сторону Иордана. Хотя в тексте говорится, что «пророк должен был идти от Самарии к потоку Криту, который при Иордане, на восток», – между тем как вади Кельт будет лежать от Самарии на юго-востоке; но выражение «на восток» можно относить не к потоку Крит, а к Иордану, в который впадает Крит. Собственно же пророк Елисей должен был направиться, как поправляет библейское место Флавий (Древн. VIII, 13, 2), от Самарии на юг, если он хотел избрать ближайший путь к Криту. Это показывает, что для Флавия Крит был нынешний Кельт. Что же касается самого имени Крит, то его превращение в Кельт очень легко могло случиться обыкновенным путем пертурбации семитических согласных. Высокие, отвесные стены скал, скрывающие поток Кельт от ерихо-иерусалимской дороги, могли служить достаточной защитой скрывавшемуся здесь пророку, между тем как небольшая зелень, пестреющая над руслом потока и делающая его уединенным оазисом среди абсолютно бесплодных гор, сообщала даже некоторую приятность уединению пророка. В христианский период эта вади привлекала многих отшельников. Против упомянутого нами акбат-ес-саккар, за горою, заслоняющею от дороги вади Кельт, есть даже развалины какого-то средневекового монастыря, носящие имя Дейр-ель-Кельт, с водопроводом и большою цистерною. Но вот мы приблизились к месту ночлега, где уже раскинута наша палатка на земле купленной русской духовной иерусалимской миссией. И так это не обман самообольщения. Русская земля среди Иорданской долины.

* * *

Прежде чем займёмся изучением окружающей нас местности Ель-Гора, мы должны определить пункт, на котором стоит наша палатка. Чему в древней топографии Ель-Гора соответствует русский участок, купленный миссией в Иорданской долине? О. Начальник миссии, отличающийся тонким эстетическим и археологическим чутьем, выбрал для покупки весьма бойкое место, против нынешней деревни и башни Рихи, на левом берегу речки Кельт, недалеко от впадения в нее так называемого источника Елисея. Это тот оазис Иорданской долины, на котором обыкновенно раскидывают свои палатки заходящие в Иорданскую долину европейские путешественники. Здесь уцелели лучшие деревья Иорданской долины. Большая смоковница, едва ли не единственная в Иорданской долине, в новейшем предании получившая имя Закхея – вероятно потому, что она пригнулась к земле и что на нее удобно взлезть – а также исполинский виноградный куст-царь всех Иорданских, а может быть и всех палестинских виноградников, обнимающий под своими ветвями более 10 квадратных сажень, перешли в собственность русской миссии. Привлекательность и плодородие этого уголка тем более замечательны, что доселе он был в совершенном запустении. После некоторого ухода, это место, при безмерном богатстве своей почвы, будет русским Эдемом на востоке. Новые владельцы уже приступили к его возрождению. Вместе с нашим караваном сюда привезены из Яффы для рассадки апельсинные, лимонные, гранатовые деревья и пальмы, некогда стоявшие здесь целым лесом, а теперь совершенно уничтоженные арабами. Далее, русское место хорошо выбрано тем, что оно в соседстве с так называемою башнею Рихи, в которой всегда есть какой нибудь турецкий отряд для острастки бедуинам, кочующим по всей долине Ель-Гор. Даже в настоящее время, пока еще приходящих сюда путешественников заслоняют не каменные стены, а только парусина палатки, здесь живут по целым месяцам, не встречая никаких нападений. Но, конечно, это место будет ещё более безопасно, если его окружат каменные стены предположенного здесь к постройке приюта. Во время моего пребывания здесь, уже приготовлялся материал для русских построек. По общему палестинскому обычаю, арабы, подрядившиеся доставлять этот материал, брали его готовым из развалин одной соседней древней обители, кажется монастыря св. Герасима; почти все привезенные ими камни имели следы фресков, а некоторые и греческие надписи.

Между тем само русское место также наполнено развалинами, и притом гораздо более древними. О. Антонин шутя говорил, что он купил театр Иродов, тот самый исторический театр, в который умирающий тиран созвал многочисленных зрителей с тем, чтобы они были избиты в момент его смерти, и чтобы смерть царя не обошлась без слез его подданным. Но развалины, существующие на русском месте в Иорданской долине, требуют еще продолжительных раскопок, чтобы можно было что либо сказать по их поводу. Довольно пока повторить, что они лежат на весьма видном месте, возвышающемся холмом со стороны вади ель-Кельт и имеют прекрасный вид на прибрежье Мёртвого моря и Иордана.

Пока о. Антонин раскопает развалины, скрывающиеся под бурьяном и терном на его земле и выяснит вполне их значение, попробуем придти к какому либо заключению на основании сделанных уже открытий на этом месте. Несколько лет тому назад здесь был найден очень древний каменный саркофаг (по другим рассказам колонна) с моавитскими надписями, в настоящее время хранящийся в луврском музее. Значение его, к сожалению, доселе ещё не определено, вследствие сомнения, брошенного в область новейших моавитских открытий, одним французским скептиком, завистником немецких открытий в Палестине. Я с своей стороны не сомневаюсь, что этот памятник, также как и все открываемые в последнее время моавитские древности с надписями, подлинны. Между тем небольшая раскопка, сделанная на моих глазах о. Антонином, открыла на месте нахождения первого памятника другой, не менее замечательный памятник: гранитный камень, обделанный в виде круга, около 10 футов в диаметре и 5 футов высоты. Вся периферия или весь обод этого громадного (к сожалению разбитого на две части) круга испещрена яминами в палец глубины, расположенными без видимого порядка и полустертыми от времени. Грунт, окружающий этот камень, очень уступчивый и мягкий, похож на насыпное возвышение, tumulus, каких очень много в окрестности. Когда один из моих спутников шутя спросил меня, какое имя я намерен дать этому камню, у меня случайно сорвалось с языка: Галгала. Тогда я не имел еще определенной мысли об этом памятнике и этой местности, а смотрел только на форму памятника, представляющую круг или колесо, по-еврейски: гилгал. Но впоследствии, по ближайшем рассмотрении характера памятника и его местности, я больше и больше убеждался, что я был прав в своем определении и что это место должно быть названо Галгалою или, так как оно поступило в русскую собственность, русскою Галгалою. Высказывая от себя только такое смелое предположение, я не опасаюсь критики, совершенно потерявшейся в определении библейского места и имени Галгал, так что каждый исследователь имеет на это свой взгляд. Останавливало меня только то, что сам о. Антонин, которому принадлежит честь открытия камня, не хотел согласиться с именем, предложенным мною его владению в Иорданской долине. Тем не менее в свое оправдание могу сказать здесь следующее.

Памятник, открытый о. Антонином (бесспорно подлинный, так как на наших глазах он был вырыт) не может быть отнесен ни к арабскому, ни к римскому, ни к древнееврейскому искусству. Не похожий на всё, что создало человечество в исторические времена, он имеет отношение только к тем первобытным мегалитическим памятникам, которых в новейшее время стали находить большое количество в Европе (у вас в Крыму их очень много), Азии и Америке и которые, смотря по местности, имеют различное устройство. Обыкновенно их вид такой: на вершине кургана, иногда и просто на поле, возвышается каменная плита в виде стола на каменных стенках (долмен); этот стол служит центром, вокруг которого, в виде концентрических кругов, располагаются другие подобные камни, менгиры и пельвены (menhir, pelven); иногда таких кругов камней набирается несколько. Например, в Англии, в 9 милях от Салисбери, подобный памятник образован из 4 концентрических кругов, из которых крайний или наружный имеет 108 футов в диаметре и сложен из 30 отдельно лежащих камней, каждый 16 футов высоты, 7 ширины и 3 толщины (см. Denkmäler der Kunst von August Voit, Taf. 6. 7). Эти памятники всегда служили религиозным целям и пользовались большим почтением в народе; при них или под ними часто открывают золото и разные драгоценные вещи (кто знает, не скрывается ли золотой родник и под нашим памятником?); иногда они служили гробницами чтимых в народе лиц, и тогда при них находят оружие. Что касается имени этих памятников, то их чаще всего называли по их наружному виду; так приведенный нами для примера памятник в Салисбери древние англичане называли Stonehenge, Кельты Choir Gour, т. е. большой круг; другие назывались малыми кругами, а чаще всего просто кругами. Что и древние обитатели Палестины имели понятие об этих общечеловеческих памятниках и устрояли их у себя под тем же именем кругов или орбит, видно, напр., из кн. Осии (Ос.12:11): «они закаляют тельцов в круге (Галгале) и жертвенники их стоят как круглые камни (גלים)⁵ на полевой меже». Очевидно здесь разумеется группа жертвенных камней, стоявших на известном один от другого расстоянии. Если же вся группа названа кругом (галгала), то это значит, что расположение отдельных камней замыкалось в орбиту. Из того, что в древних преданиях употребляется это имя во множественном числе (чаще говорится Галгалы чем Галгала) можно думать, что здесь разумеется именно соединение многих концентрических кругов, как в памятнике Салисбери. Яснее говорится об этих мегалитических палестинских памятниках в талмуде. Центральный камень этих памятников или долмен у талмудистов называется бет-колис, дом колеса или дом в колесе от קל=כל=גל=Галгала. Этот «дом колеса» состоял из двух камней, положенных один против другого, поверх которых клался третий камень, – т. е. представлял вид встречаемых в Европе долменов. Кругом бет-колис располагалось неопределенное число других меньших камней, пельвенов, клавшихся в одиночку и, по всей вероятности, в виде кругов вокруг главного камня. Всякий, желавший выразить культу бет-колис свое внимание, приносил в его концентрические круги повое звено или свой камень, который вставлялся на место с соблюдением известных обрядов. Выражение: «класть камень к бет полис», זרק אבן לבית קוליס впоследствии сделалось у евреев даже приточным выражением пустоты, глупости, бесцельного вращения в колесе, откуда видно, что этот обычай был необыкновенно распространен и долго держался, по крайней мере, в простом классе народа. Даже место Притч.26:8 талмудисты и бл. Иероним понимали в смысле пословицы, взятой из обычая класть камни к бет-колис. (См. Avodah sarah IV, I. Sanh. 60 и друг.). Один из этих памятников бет-колис или Галгал представляет и камень открытый на русской земле в Иорданской долине. Никакому другому употреблению он не мог служить.

Если кому либо покажется натяжкою отождествление библейской Галгалы с отдельным камнем потому только, что этот камень круглый и по своей отделке приближается к первобытным человеческим памятникам, то мы ответим, что и все существующие объяснения Галгалы выходят из идеи круга, соответственно еврейскому корню слова. Предполагают, напр., что имя Галгалы взято было от холма, имевшего кругловидную форму. Но назвать холм колесом, орбитою, Галгалою, не совсем натурально. На языке древних евреев такие холмы назывались Фаворами, а не Галгалами. Тем менее справедливо считать Галгалу селением или городом в предположении, что древние становища восточных народов представляли вид кругов вокруг палатки или дома шейха. Чтобы понять правильным образом значение библейских Галгал, необходимо обратиться к разъяснению говорящих о них библейских мест. В кн. Нав. 4 гл. видно, что Галгалою был не холм и не селение, а только памятник, и памятник особенного вида. Двенадцать камней, взятых со дна Иордана и известным образом положенных были названы Галгалою. Что они не были сложены в кучу, а оставались в виде отдельных камней, видно из того, что сложенные в один памятник они перестали бы указывать 12 колен еврейских, т. е. перестали бы соответствовать своему назначению; кроме того ниже в ст. 21 они продолжают называться отдельными камнями, хотя в то время памятник уже был устроен. Что эти камни были круглы, видно уже из того, что они были подняты со дна Иордана и обмыты течением воды. Наконец, что во взаимном между собою отношении эти камни представляли вид круга, видно из прямых слов: «двенадцать камней взял Иисус и поставил их в Галгалу» т. е. в виде галгалы или круга. Таким образом памятник Иисуса Навина принадлежал к числу первобытных человеческих памятников и книга, описывающая построение этого памятника, должна принадлежать глубокой древности. По свид. Флавия, памятник Иисуса Навина лежал в долине Ель-Гор в 50 стадиях от Иордана и в 10 от Иерихона (Древн. V. I. 4).

Но мы далеки от того, чтобы ставить свой памятник в какое-либо соотношение с Галгалою Иисуса Навина, служившею памятником чудесного перехода чрез Иордан. Памятник Навина был ближе к Иордану и состоял из местных известковых камней. Между тем наш памятник сделан из гранита, которого нет в Палестине и который можно было выписать только из Египта или синайского полуострова. Но Галгал было много, как и вообще мегалитических памятников. Где найден один памятник этого рода, там всегда можно предполагать много других. Не даром имя Галгал (по нынешнему арабскому произношению Джельджуль) звучит по всей Иорданской долине. В кн. Суд.3:19 упоминается особенная Галгала, отличная от Галгалы Навина: «Еглом возвратился от истуканов, которые образуют Галгалу (т. е. круг, расставлены кругом)». Так как в тексте здесь винительный падеж, то его напрасно переводят предложным: «в Галгалах», предполагая существование идолов в городе такого имени. В кн. Втор.11:29, 30 упоминается третья «Галгала при горе Гаразине у дуба Море». Ход речи в последней цитате показывает, что здесь Галгала не могла быть городом. Натурально ли сказать: «Город стоит у дуба?» Так отметить можно было только отдельное сооружение или памятник. В кн. Амоса (Ам.4:4) упоминается ещё Галгала в противопоставлении Вефилю. Это место очень важно для разъяснения понятия Галгалы. Как Вефиль, по своему первоначальному понятию, есть только одинокий жертвенник, так и Галгала, в своем древнем значении, не могла быть городом, а была только религиозным памятником. Но если Вефиль был четырёхугольным, иссеченным в скале, столом или очагом жертвенника, то Галгала была отдельным камнем, не связанным с грунтом и притом, как показывает её название, круглым. Как Вефили были свойственны горной Палестине, так Галгалы принадлежали долинам, где не было натуральных скал для иссечение Вефилей. Но по значению эти два понятия совершенно одинаковы. Галгала есть Вефиль низменностей, Вефиль есть Галгала гор. Те и другие памятники в различных руках имели различное посвящение: то в честь истинного Бога, то в честь идолов. Рядом с Вефилями патриархов, стоит Вефиль языческий; рядом с Галгалою Иисуса Навина и Галгалою Самуила (1Сам. 13, 7; 15, 33 – 1Цар.13:7; 15:33) стоят Галгалы Ваала. Около Галгал, как и около Вефилей, вследствие уважения к месту, могли впоследствии селиться жители и образовать города и селения. Так Вефиль патриарха Иакова стал городом Вефилем. Возможно, что это случилось и с некоторыми из Галгал. Так на северо-восток от Яффы, в 3¼ часах пути, есть ныне большая деревня с именем Джильджиле (арабское произношение Галгалы), вероятно ведущая имя от одного из мегалитических памятников саронской долины. Но в приведенном нами месте Ам.4:4 употребление имён Вефиля и Галгалы отличается тем, что первое стоит без члена, как обыкновенно сочиняются еврейские собственные имена, а последнее с членом, – что было бы противно словосочинению, если бы и здесь предполагалось собственное имя города. Таким образом в данном месте пророк разумеет под Вефилем не только жертвенник или религиозный памятник, но и город возникший при нем, тогда как Галгала представлялась пророку ещё одиноким вааловым святилищем. Нужно заметить, что и в других местах имя Галгалы библейский текст всегда связывает с членом как не собственное имя.

Не разумел ли пророк Амос именно нами открытой Галгалы, когда сопоставлял её с Вефилем? К такому сопоставлению могло подать некоторый повод то, что наша Галгала и Вефиль лежат при одной и той же реке Ель-Кельт – Крит, Вефиль при её истоке, наша Галгала на её нижнем течении. Вдоль русла этой реки могло быть сообщение между этими двумя святилищами, посвященными одному и тому же божеству. Если это сопоставление произвольно, то несомненно, кажется, будет снесение нашей Галгалы с гораздо более древнею Галгалою, указанною Нав.15:7: «граница колена Иудина идет от долины Акор до Дебура, потом на север в направлении к Галгале, находящейся против прохода Адумим, на южной стороне потока, и доходит граница до вод источника солнечного, начинаясь от источника Рогел». В этих словах как нельзя яснее указан путь, которым мы пришли в Иорданскую долину из Иерусалима. Началом границы служит источник Рогел; доселе существующий под этим именем при Силоамской деревне. Аккор и Дебур – местности на ерихо-иерусалимской дороге, доселе удержавшие свои древние имена. Проход Адумим есть тот самый трудный и крутой спуск, которым мы спустились в Ель-Гор; он именно лежит на южной стороне главного потока этой местности Ель-Кельт. Если же так, то Галгала, лежавшая против этого прохода, будет падать именно на место нашего памятника. Совершенно согласно с нашим памятником и то древнее сказание, что Галгала имела отношение к источнику Елисея. Когда пророк Елисей появлялся в Иерихоне, говорит агада, жертвенные волы, стоявшие в Галгале, мычали так громко, что их можно было слышать в Иерусалиме, а поток Елисея приходил в движение. Между тем Елисеев источник протекает именно на границе русского места.

Теперь мы можем смелее определять долмен русской Галгалы. Обыкновенные мегалитические памятники Ель-Гора были из местного Иорданского известкового камня, подобно памятнику Иисуса Навина. Мягкость этого материала, а также необделанность этого рода памятников были причиною того, что они исчезли бесследно, или может быть валяются где-нибудь смешавшись с грудами местных камней. Долмен, открытый о. Антонином, своим иноземным материалом (гранит) показывает, что культ, которому он служил – культ Ваала прочно утвердился в долине и, не довольствуясь местными алтарями, искал алтаря более прочного и ценного. За этим алтарём он обращается в Египет (ближе к Палестине гранит не встречается), потому что культ Ваала-солнца сам вышел из Египта, где ему посвящались именно гранитные памятники. По свидетельству Свиды, в Петре быль посвящен египетскому солнцу также гранитный камень, стоявший на золотых подставках. Далее, но своей обделке наш камень был круглым. Это опять признак святилищ и алтарей Ваала-солнца. Финикийские святилища Ваала, по свидетельству Гекатея, состояли из кругов. Аполлон – греческое солнце имеет замечательное святилище круглой формы. Далее фракийский храм солнца и святилище Весты в Риме были круглы. У нынешних арабов племени Тарик есть святилище по имени Ель-Лат, посвященное солнцу; оно состоит из гранита и имеет форму близкую к кругу, пятиугольную, и по измерениям (12 футов в диаметре и 5 футов высоты) приближается к нашему камню. Другой подобный камень, с именем Манат, почитается арабским племенем Гудаилитов. Дальнейшая обделка нашего камня, именно круглые ямины, рябящие его периферию, показывают, что памятник имел отношение к кровавому культу. Нильсон (стр. 46, 62) говорит об одном древнем гранитном жертвеннике со множеством круглых ямин по сторонам, хранивших следы крови, которою они намащались при жертвоприношениях. Древний жертвенник на скале Гаразина также испещрен яминами. Впрочем такие ямины могли служить и другим целям; иногда по ним совершались религиозные гадания, как доселе ещё гадают по известным 23 яминам на камне мечети Омара в Иерусалиме; иногда такие ямины, расположенные в известном порядке, имели значение заклинательных знаков и делались над входами домов, напр., их можно видеть на притолоках ворот в развалинах Бет-Цура (по дороге в Хеврон); в Палестине находят древние медальоны, испещренные яминами. В яминах нашего камня могли соединяться все эти значение. Наконец и то обстоятельство, что наш камень разбит имеет особенную важность, потому что такого объёма твердая, гранитная масса не могла разбиться случайно. Очевидно она выдержала нападение врагов, видевших в этой грубой массе выражение известной идеи. Таких врагов камень Ваала мог иметь много, начиная от благочестивых Иудейских царей, разрушивших в стране многие тысячи языческих жертвенников и камней. Нужно думать, что наш камень был главным или центральным в построении Галгалы; его окружали другие камни, может быть лежащие где-нибудь под позднейшими наслоениями в соседстве.

Не смотря однако ж на это поругание, которому подвергся наш памятник, к нему, или по крайней мере к месту его, доселе тяготеет народное предание. Тогда как вся Иорданская долина в настоящее время представляет пустыню без всяких признаков оседлого жилища, на страже нашего памятника стоит деревня Риха, так что это место никогда не оставалось без человеческого жилища. Такое тяготение местных жителей к этому пункту не зависит от почвы, – как она здесь ни богата – потому что жители деревни её богатством почти не пользуются. Мне кажется, что упорное пребывание жителей Рихи на этом месте, не смотря на постоянные противодействие тому со стороны кочевых племен Ель-Гора, особенно племен Эхтайман и Абу-Саир, имеет для себя основание в тёмном воспоминании древнего религиозного значение этого места, может быть считавшегося особенно счастливым. Об этом месте можно сказать то же, что Иероним говорит о какой-то другой, виденной им здесь, Галгале, местность которой совершенно опустошенная, пользовалась уважением не покидавших ее местных жителей, locus desertus ab illius regionis mortalibus miro cultu habitus. Но, с другой стороны, не видно, чтобы при нашем памятнике когда-либо существовал город.

И так место, купленное в Иорданской долине русскою миссиею, принадлежало древней хананейской Галгале, одной из самых значительных Галгал Палестины. Тех исследователей, которые определяют положение Галгал в разных других пунктах Ель-Гора, я просил бы указать вещественный след культов, имевших место при Галгале, особенно следы жертвенников галгальских. Такие открытия не должны представляться необыкновенными, если, по выражению пророка Осии (Ос.12:11), жертвенников галгальских здесь было столько, сколько камней бывает на межах полей. Только с открытием в Иорданской долине чего-либо похожего на долмен или на древние мегалитические памятники можно определять положение Галгал. Я посетил три пункта, к которым европейские исследователи приурочивают Галгалы. 1) Около получаса на север от Рихи есть холм, носящий имя Джельджуль=Галгала. На холме видны развалины четырех зданий, из которых три расположены рядом одно возле другого, а четвертое примыкает к ним с северной стороны. Большие остатки византийской мозаики, находимые при этих памятниках, указывают их позднейшее происхождение. Впрочем, едва ли это были развалины христианских церквей; четырехугольники зданий не имеют абсидов и обращены не на восток, а на юг по обычаю мечетей. И только. Ничего более древнего холм Джельджуль не представляет. 2) Вторая Галгала, посещенная мною, была Галгала Сольси, признанная этим исследователем за Галгалу Иисуса Навина. Это довольно большой насыпной холм, tumulus, пред самым всходом в Иудейские горы с Иорданской долины, так называемым акбат-ер-Риха, которым мы спустились в долину. Сольси основывается на том, что у арабов этот tumulus носит имя Тель-абус Салаит, холм обрезков тела, или Тель-ель-Алаик, холм запекшейся крови. По объяснению Сольси, это есть холм кровавой ампутации обрезания или acervus praeputiorum, о котором говорит Иероним в своем путешествии. Хотя это мнение о Галгале Иисуса Навина не имеет отношение к нашей Галгале языческого культа, но мы не можем согласиться с ним по его несоответствию с топографией израильского стана по переходе чрез Иордан. Флавий говорит, что Галгала или памятник обрезания еврейского народа, вступившего в землю своих праотцев по возвращении из Египта, лежала в 50 стадиях от Иордана, между тем как до холма Тель-абус-Салаит будет более 70 стадий от Иордана. 3) Третью Галгалу арабы указывают на юго-востоке от нынешнего русского места, на холме с развалинами, принадлежавшими монастырю св. Герасима (откуда берутся камни для постройки русского приюта). Есть и другие Галгалы, именем которых местные арабы, охотники поводить путешественника, окрестили многие пункты, носящие следы каких-либо развалин. У каждого проводника окажется своя Галгала.

* * *

Но где же Иерихон, посещение которого было главною целью нашей экскурсии? Мы воображали себя в Иерихоне, пока этот Иерихон не превратился в Галгалу. Дело в том, что имя Иерихона носит непосредственно граничащая с русским местом с северной стороны деревня Риха, имеющая около 20 лачуг и шалашей, полуразрушенную сторожевую башню, Каср-ер-Риха, служащую вместе деревенским ханом и небольшие огороды пшеницы, окруженные колючими кустарниками. Но эта деревня не может иметь никакого отношения к древнему Иерихону, за исключением созвучия имени, принятого этою деревнею потому, что на месте действительного Иерихона ныне нет селений, которые могли бы оспаривать у Рихи честь этого имени. Можно подумать, что поэтическое имя Рихи «пахучий» первоначально дано в насмешку этой деревне, разящей запахом навоза и похожей более на логовище животных, чем на человеческий приют».

И только в совершенном отчаянии от невозможности найти место настоящего Иерихона можно было остановиться на нынешней Рихи. Но, по счастью, мы не лишены исторических свидетельств о местоположении Иерихона. На основании этих свидетельств, Иерихон нужно полагать ближе к горам, замыкающим с западной стороны долину Ель-Гор, следовательно, на запад от русского места. Но низменное положение древнего Иерихона у подошвы гор, с которых сносится потоками в окружающую местность много песку и грязи, было причиною того, что развалины древнего города сокрылись под позднейшими вековыми наслоениями и требуют глубоких и продолжительных раскопок.

Нужно отличать три древних Иерихона, возникавших один при другом, развалины которых в их отдельности видели путешественники первых веков христианства. Самый древний Иерихон, разрушенный Иисусом Навином, лежал, по описанию Флавия (Войн. IV. 8. 3), при выходе одного источника, того самого, который впоследствии назывался источником Елисея, вследствие чуда, совершенного над ним пророком. Это был замечательный источник. Служа первоначально центром, около которого вырос большой укрепленный город со стенами и воротами, резиденция одного из могущественных хананейских царей, этот источник разделил участь побежденного Навином и заклятого Иерихона, засорился, потерял вкус и сделался не только соленым, как большая часть источников, лежащих на север и юг отсюда, но и положительно вредным как для растительной, так и животной жизни. Пророк Елисей возвратил этому источнику вкус и необыкновенную производительную силу. Стоило немного испить этой воды, говорит Флавий, чтобы получить огромную пользу; стоило один раз вспрыснуть этой водой и земля оплодотворялась такою жатвою, какой не давало самое продолжительное орошение другою водой. Этот исторический источник в настоящее время имеет приятную, впрочем тепловатую, воду, и называется «царским источником», Аин-ес-султан. Выходя из-под одного холма, в 20 минутах от горы Сорокадневной, этот источник дает довольно большой ручей, впадающий в поток Кельт, недалеко от русского места. Таким образом, пройдя от своей палатки вверх по течению источника до его начала, мы будем на месте древнейшего или первого Иерихона (35 минут на СЗЗ от русского места).

Вот мы у самого истока Елисеева или царского источника. Большая, энергическая струя его, вырываясь из-под камней, впадает в искусственный бассейн, сложенный из больших камней циклопической отделки, имеющий 657 футов длины на 490 ф. ширины; отсюда большим, сложенным из таких же камней, каналом течет далее в направлении на юго-восток. На западной стороне этого источника возвышается группа небольших холмов, тесно соединенных между собой и в целом своем составе уединенных от окружающей местности. На таких холмах строились древние египетские города. Вся группа холмов покрыта слоями мусора, из-под которого виднеется много различных осколков древней посуды и древних камней. Самый средний и высший холм, представляющий вид естественного акрополя в группе, среди мелких древних камней, имеет два уцелевшие остатка стены древнейшей циклопической кладки из огромных, почти необделанных, камней. Хотя этих остатков недостаточно, чтобы по ним определять характер здание, но несомненно, что они принадлежали стене первого Иерихона, разрушенного Навином. Грубая кладка стены не соответствует позднейшим сооружениям, какие могли быть на этом месте, напр., цитадели Симона Маккавея, бывшей где то неподалеку или монастырю Юстиниана, стоявшему на источнике Елисея, по свидетельству Прокопия. Принимаемое нами положение первого Иерихона, на холмах у источника Елисея, вполне соответствует истории соглядатайства Иерихона и его взятия Навином. Так как Иерихон израильтяне могли свободно обходить кругом с ковчегом завета, то, конечно, его положение было открытым и доступным со всех сторон, – что вполне соответствует упомянутой группе сомкнувшихся холмов; если представить Иерихон лежащим несколько дальше на запад от источника Елисея, тогда обхождение кругом города, по причине почти недоступных западных гор, было бы невозможно. И с другой стороны представлять древний Иерихон на восток от источника Елисея нельзя без противоречия тому, что, по Нав.4:16, соглядатаи Иисуса Навина, спустившись с городской стены, при содействии Раави, немедленно скрываются от преследования в Иудейских горах. если по Страбону (XVI, 2) древний Иерихон был расположен амфитеатрально, то и это соответствует виду названной группы холмов. В IV веке и позже на этих холмах еще указывали дом Раави, который, по свидетельству пилигрима 333 года, лежал несколько выше источника Елисея. – На северо-запад от места первого Иерихона есть развалины позднейших мельниц, известные под именем таггуаин-ес-суккар, сахарные мельницы. Ещё в недавнее время вода на эти мельницы доставлялась каналом от источника Елисеева.

Не смотря на проклятие Иисуса Навина, древний или первый Иерихон был восстановлен, хотя не на своем первоначальном месте. После плена вавилонского Иерихон делается вторым городом Иудеи после Иерусалима, и особенно укрепляется Ионафаном Маккавеем и Иродом первым. Этот второй Иерихон посещал Господь Иисус Христос. Мф.20:29; Мк.10:46; Лк.18:35, 19:1. Во время осады Иерусалима при Веспасиане Иерихон был разрушен, и снова восстановленный потом Адрианом существовал до крестовых походов.

Второй Иерихон – назовем его Иродовым – лежал, по определению пилигрима 333 года, в расстоянии 1000 шагов на юг от источника Елисея и развалин первого Иерихона. если первый Иерихон сосредоточивался при источнике, то второй Иерихон оставил источник, чтобы быть ближе к важному стратегическому пункту местности – проходу, соединяющему горы Иудины с Иорданскою долиною, нынешнему акбат-ер-Риха, которым мы сошли в долину. Второй Иерихон состоял из целой группы укреплений, которые нужны были, главным образом, для защиты горного прохода. По свидетельству Страбона, на проходе иерихонском стояли одна напротив другой две башни с именами Фрекс и Таврус. Флавий говорит, что здесь было еще третье укрепление по имени Дагон, то самое, в котором был предательски убит Симон Маккавей своим зятем Птоломеем (Древн. XIII, 8 1. Войн. 1. 11, 3). В настоящее время развалины этого укрепления указывают под именем хербет-Какон. Непосредственно у этих развалин стоит tumulus, называемый арабами холмом казни или крови, вероятно по преданию об убиении здесь Симона Маккавея. (Это тот холм, который Сольси признал Галгалою Иисуса Навина). Книга Маккавейская (1, 16, 15) говорит о четвертом иерихонском укреплении Док или Докос, лежавшем на север от города, где ныне находятся развалины и источник аин-Дук. Ирод I-й строит здесь пятое (разрушенное в царствование Агриппы) укрепление Кипрос (Древн. XVI, 5. 2. Войн. 11. 18, 6), потом театр, гииподром, дворец и другие общественные здания. Но, приблизившись с системою своих башен к горному проходу акбат-ер-Риха, второй Иерихон удалился от воды «царского источника», между тем другого источника на занятой им местности не было, а проходивший чрез второй город горный поток Ель-Кельт давал нечистую воду и то только зимой. Посему строители второго Иерихона принуждены были проводить воду в город каналами из источника, питавшего первый Иерихон. Это нужно было не только для жителей второго Иерихона, но и для садов, окружавших город, потому что, по свидетельству Флавия, растительность в Иерихоне могла быть только по источникам и каналам. Таким образом второй Иерихон был городом башен и водопроводов. Этот характер его легко может быть замечен и в настоящее время. Все что осталось от второго Иерихона состоит в развалинах водопроводных арок и насыпных холмах, служивших основаниями башен. Таких холмов с следами зданий, tumulus, можно насчитать около пяти среди пустынной местности Иерихона. Один из tumuli имеет совершенно круглую форму; может быть он принадлежал Иродову театру; другой обделан многоугольником, углы которого имеют следы столбов, вероятно бывших под арками. Робинсон и Сольси находили здесь остатки колонн и капителей, которых мы не нашли. На tumuli и вне их встречаются следы древнееврейской мозаики (лифостратон) и позднейшей. Между tumuli указывают след одной улицы, вымощенной камнем, в направлении с севера на юг. От Иерихонских водопроводов до ныне уцелело два остатка (двух водопроводов), из которых один имеет одиннадцать арок огивных, что показывает позднейшую переделку водопроводов, вероятно во время крестоносцев. Доктор Сепп, в своем стремлении насчитать как можно больше остатков древней Палестины, относит нынешний вид иерихонских арок в форме огив ко времени Ирода. «Здесь, говорит он, в третий раз встречается стрельчатая арка времени Ирода». (Первую огиву времени Ирода Сепп нашел в одном иерусалимском гроте у пруда Мамиллы, вторую в Coenaculum). К сожалению наука не позволяет согласиться с огивою такого раннего времени. Тем не менее и мы думаем, что остатки иерихонских водопроводов принадлежат древнееврейскому времени и только реставрированы впоследствии. Один из этих остатков принадлежит водопроводу, построенному Архелаем (Древн. XVIII. 13, 1); другой есть Иродов водопровод Кипрос. Но, конечно, уцелевших остатков иерихонских водопроводов недостаточно, чтобы по ним восстановить полную систему водоснабжения второго Иерихона и его окрестностей, как можно восстановить систему водоснабжения древнего Иерусалима, каналы которого, проведенные в недрах скал, сохранились почти неприкосновенными. Можно сказать только, что система иерихонских каналов и водопроводов, простиравшихся, по Страбону (XVI, 9), на 100 стадий длины, разветвлялась далеко кругом города, подобно иерусалимской системе, и кроме «царского источника», питалась ещё одним источником, менее обильным, но считающимся ныне лучшим во всей долине Ель-Гор, источником, лежащим около получаса на юго-восток от остатков водопроводов и известным под именем аин-Гаджла, библ. Бет-Гаджла (на границе колен Иуды и Вениамина).

Эти каналы и водопроводы делали второй Иерихон, по выражению Флавия, божественным местом, θεῖον χωρίον. Что в других местах встречалось редко, говорит Флавий (Войн. II. 6. 6. и V, 3, 5), как драгоценное произведение земли, здесь было обыкновению и часто, так что не было в мире страны, которая могла бы сравниться с иерихонскою. Воздух в Иерихоне от местоположения, орошения и садов был приятен и умерен, в то время как в других местах Иудеи был холод, а в остальных частях Ель-Гора палящий зной. Здесь росли целые леса пальм различных сортов, так что самый Иерихон назывался городом пальм. Иерихонское бальзамическое дерево было известно в Египте и Греции. Здесь разводился особенный вид роз, называвшихся иерихонскими розами (Сир.24:18), в настоящее время встречающийся в диком виде в песчаных пустынях Сирии и Аравии⁶. Вообще о громадности садов Иерихона можно заключить из того, что доходы из них могли составить царский подарок Клеопатре от Антония.

Рисунок 1. План Иерихона

Что касается третьего Иерихона, созданного императором Адрианом, то он лежал на месте второго, только с небольшим расширением на юго-восток. О его существовании в первые века христианства видно из актов соборов, где нередко встречаются имена иерихонских представителей церкви, напр. имя Януария иерихонского на соборе Никейском 325 года. Юстиниан построил в Иерихоне приют для приходивших сюда пилигримов. Но в 637 году Иерихон был разрушен арабами так, что на месте города стоял только один дом, который называли домом Раави. Крестоносцы снова построили его на прежнем месте, восстановили из развалин древние водопроводы и снова сообщили местности тот вид, какой она имела во время Флавия. Но с падением крестоносцев Иерихон исчезает навсегда.

В настоящее время, вместо древних бальзамов и пальм, на развалинах древнего Иерихона растут одни дикие колючие кустарники, сделавшие почти недоступными русла древних каналов, обвившиеся колючими букетами вокруг древних водопроводных арок и tumuli. В этой стране, говорит один путешественник, в настоящее время не может расти растение не вооруженное шипами и иглами. Из больших растений здесь существуют: нёбд (акриды), колючее дерево с плодами величиною в нашу вишню, с зернышком, довольно приятного вкуса и, заменивший древнее бальзамическое дерево, цаккум, так названный по имени Закхея, история которого в местном предании связана с историей садов иерихонских. Из мелких растений здесь в весеннее время много различных видов цветов, между которыми господствует снежно белая горчица и бархатный малиновый мак. Но роза иерихонская на месте древнего Иерихона ныне не встречается. Между бесчисленным множеством насекомых этой местности находят много видов общих Иерихону с Индиею.

* * *

Посмотрим теперь на другие исторические пункты, окружающие русское место в Иорданской долине. Если взойдя на террасу башни Рихи окинете взором окружающую вас местность Ель-Гора, вы заметите следующие исторические пункты.

Около 30 верст на север от вашего наблюдательного пункта из линии Иудейских гор, стоящих природным бастионом на западной стороне Иорданской долины, выступает в средину долины белая вершина, высоко поднявшаяся над рядом других гор, почти неприступная со всех сторон, кроме северной. Эта гора, сильно суживая Иорданскую долину, делит ее на две части: Ель-Гор северный, сокрытый от вашего наблюдения и Ель-Гор южный. В настоящее время её называют Карн-Сартабэ (рог Сартабэ). Имя древнее. Под ним эта гора известна в талмуде, где она считается сигнальным постом, вторым после Елеонской горы, отчетливо видной с Карн-Сартабэ. На вершине её стоят развалины замка Александрии, построенного Александром Иамнеем и разрушенного Помпеем. Между развалинами видны окаменевшие следы костров, может быть тех же сигнальных огней, возвещавших Иорданской долине наступление новолуний и праздников. Но это ещё не вся историческая важность этого «рога». Имя Сартабэ очень напоминает Цартан, указанный в кн. Нав.3:16, как пункт, у которого стали стеною воды Иордана, оставив все дальнейшее русло реки сухим. Писатель, участвовавший в переходе и очевидец события, легко мог указать на этот выдающийся из гор рог, как на определяющий пункт в открывавшейся пред ним картине. Таким образом местом перехода израильтян чрез Иордан была вся южная часть его русла от устья до рога Сартабэ, около 40 русских верст. Но и это ещё не все значение горы Сартабэ. Кроме имени Сартабэ, эта гора с северной своей стороны называется ещё у арабов Таль-атабу-Эйд, т. е. «всход, ведущий к Эйду». Словом Эйд=Эд, свидетель (т. е. вещественный свидетель), у древних евреев назывались такие памятники, которые ставились двумя дружественными сторонами в знак мира и верности. Так как Иорданская долина сосредоточивает в себе еврейскую историю только в период Иисуса Навина, то и объяснение памятника Эйд на горе Сартабэ нужно искать в книге этого писателя. И действительно в 22 гл. Нав. ст. 34 говорится о жертвеннике с именем Эйд, воздвигнутом у Иордана сынами Рувима, Гада и полуколеном Манассии во свидетельство того, что в служении скинии свидения они никогда не отделятся от колен западных. Если положение памятника Эйд писатель книги Навина определяет «на высоте между Силомом и Галаадом», то это вполне идет к рогу Сартабэ, одному из самых видных пунктов Иудеи и лежащему именно на древнем пути из земли Силомской в землю Галаадскую. При такой исторической важности этого пункта, игнорирование его большею частью путешественников было большою несправедливостью, если даже не говорить о том широком ландшафте, какой можно видеть с его вершины, обнимающем вместе северную и южную половину Ель-Гора.

Обратившись на восток, вы увидите с своего наблюдательного пункта, в ряду синих моавитских гор, гору, Небо, место смерти Моисея; зеленая полоса, виднеющаяся у северной подошвы горы и выходящая до Иордана, есть долина Хешбона, моавитского города, скрывающегося за горою Моисея. Впрочем нынешние палестинские мусульмане гору смерти Моисея, Наби-Муса и даже саркофаг Моисея указывают на западной стороне Ель-Гора между горами Иудейскими, вправо от ерихо-иерусалимской дороги, где есть мечеть имени Моисея и куда ежегодно весною бывают торжественные процессии из Иерусалима (с восточною музыкою и плясками дервишей), на которые собираются пилигримы из отдаленнейших пунктов Сирии и во время которых Иудейская пустыня оглашается таким шумом, каким едва ли она оглашалась в то время, когда её проходила армия израильских колен. В этом почитании магометанской горы Моисея скрывается историческая ошибка. Как свидетельствует Кварезмий (11, 737), на этой горе умер и погребен один христианский отшельник по имени Моисей, принятый мусульманами за Моисея-пророка и вождя народа израильского. Подобных ошибок в мусульманской истории и географии очень много; мусульмане празднуют, напр., никогда не существовавших 40 пророков ислама – 40 христианских мучеников, по ошибке принятых преданием в магометанский календарь. Впрочем, как уверяет Пьеротти, имевший случай проникнуть в недоступную для христиан мечеть на горе Наби-Муса, заключенная в мечети гробница принадлежит древнееврейскому периоду. Я не имел возможности видеть эту псевдо-Моисееву гробницу, и должен был ограничить свое любопытство сообщенною мне арабскою легендою, связанною с этою гробницею. Пророк Моисей – рассказывает пилигримам имам мечети Наби-Муса – дожил уже до 120 лет и не испытал старческой немощи, потому что Бог обещал не посылать ему смерти до тех пор, пока пророк сам свободно не войдет в гробницу. Но так как Моисей знал, что народ после его смерти уклонится от закона и навлечет на себя гнев Божий, то и не торопился умирать и тщательно избегал приближения к какой либо гробнице. Но вот однажды прогуливаясь по горам, лежащим к западу от Иордана, Моисей заметил на одном белом, как снег, холме четырех мужчин, которые с большим старанием копали пещеру в недре скалы. Это были четыре ангела, посланные Аллахом и одетые в грубую поселянскую одежду, чтобы обмануть пророка. «Что это вы делаете в таком пустынном месте?» спросил Моисей мнимых работников... «Мы приготовляем сокровищницу для нашего царя, который хочет скрыть здесь лучшие свои сокровища. Наш труд уже кончен и мы ожидаем с минуты на минуту присылки сокровищ». Между тем солнце полило палящие лучи, от которых в окрестности не было другого убежища, кроме дышавшего прохладою грота. Утомленный Моисей переступает порог пещеры и садится у входа на каменную скамью, которая оказалась прикрытым саркофагом. Едва только Моисей сел, как один из четырех работников предложил ему прекрасное благоухавшее яблоко, для освежения. Моисей поднес яблоко к губам и обоняв его запах уснул вечным сном. Его душа взята ангелами пред трон Аллаха, а его тело покоится в этой устроенной ангелами гробнице. Между тем скала, обманувшая проницательность пророка, сохраняет доселе свою наружную белизну, какую ей дали ангелы, чтобы привлечь внимание Моисея и её блеском отдалить от души пророка мысль о гробе; но её внутренность темнее ангела смерти». Гора Наби-Муса действительно замечательна своим черным смолистым камнем, из которого жители Вифлеема делают разные мелкие изделия для продажи.

Если с своего наблюдательного пункта вы обратитесь на запад, пред вами будет суровая, почти отвесная гора, священная по христианским воспоминанием, так как на ней Господь Иисус Христос провел 40 дней уединения и поста пред вступлением на дело своего божественного служения. Её называют «сорокадневную горою», джебел-Коронтоль. Это та самая гора, у подошвы которой лежал первый Иерихон, разрушенный Иисусом Навином. Так как во время Иисуса Христа первый Иерихон лежал в развалинах, а второй Иерихон был южнее, то этим объясняется возможность избрания этой горы для уединения. Посещение горы сорокадневной обыкновенно соединяют с посещением источника Елисея и развалин Иерихона. Всход на гору чрезвычайно труден, а для непривычных к горам совершенно не возможен. Недаром католические путеводители за этот всход предлагают богомольцам полную индульгенцию. Местом 40-дневного уединения Спасителя считается впрочем не самая вершина, а одна из пещер, которых много в боках горы, именно пещера ближайшая к вершине, впоследствии расширенная и обделанная в христ. церковь, по преданию, царицею Еленою; на стенах её доселе видны следы фресков. В настоящее время здесь живут трое иноков греков, а в одной из нижних пещер горы спасается абиссинец-отшельник. Мы видели его случайно, при восхождении на гору. Трудно представить себе личность более кроткую и более соответствующую повергающему величию этой горы и связанным с нею воспоминаниям⁷. Не смотря на заключенное и едва доступное положение 40-дневной пещеры, иноки, живущие в ней, выдерживают почти ежедневные нападения бедуинов, забирающих у них последние корки хлеба. На южной стороне пещеры сделана площадка над обрывом страшной высоты, обращенная к другой соседней горе, также изрытой пещерами, в настоящее время совершенно недоступными. По рассказу арабов, в этой второй горе есть пещера в несколько десятков комнат, замечательно обделанная, но ныне недоступная. В эту пещеру хотел проникнуть Н. В. Берг в „своих скитаниях по белу свету“; но пройдя ползком полчаса подземным проходом, путешественник оробел и возвратился не осмотрев подземелья (Русский Вестник 1867 июль). Не скрывается ли в этих высотах какой-нибудь пещерный хананейский город? Невозможно, чтобы жившие здесь христиане отшельники обделывали подобным образом свои пещеры.

Вместе с христианами почитают сорокадневную гору и магометане. Позволяем себе привести относящуюся к этой горе легенду палестинских мусульман о посте Спасителя, очевидно переделанную из евангельской истории. «Beликий пророк Иша (Иисус) заключился с своими учениками в этом месте, чтобы здесь, вдали от мирских развлечений, провести предписанный Кораном пост священного месяца Рамадана. Так как от пещеры горы сорокадневной запад закрыт горами Иудейскими, вследствие чего здесь нельзя было наблюдать захождение солнца, время, когда магометане прекращают пост; то Иша сделал из глины фигуру птицы, дунул на нее – и птица замахала своими тяжелыми крыльями и улетела в одну из темных пещер горы. Это птица Кофаш, летучая мышь, скрывающаяся днем и появляющаяся только с захождением солнца. Каждый вечер, когда в городах муэдзины возвещают правоверным окончание поста, птица вылетала из пещеры и кружилась около Иисуса, который тогда вставал с своими учениками для молитвы. Между тем раскрывалось небо и в пещеру входил серебряный стол, на котором лежали большая изжаренная рыба, пять хлебов, соль, маслины, гранаты, финики и свежий салат – произведение небесных садов. Пророк садился за стол и ангелы служили ему».

Среди этих исторических гор восточных и западных лежит Иорданская долина, Ель-Гор. Самая средина её занята ложем Иордана, по ту и другую сторону которого долина образует две террасы: террасу ближайшую к реке или нижнюю, имеющую около 8 минут широты и террасу ближайшую к линии гор или верхнюю, возвышающуюся над первою на 50–100 футов. Уровень той и другой террасы постепенно повышается с севера на юг; между Геннисаретским озером и мертвым морем он дает 666 футов разницы. Замечательно, что в настоящее время берега Иордана представляют совершенную пустыню. На всем течении реки лежат только три деревни, между выходом Иордана из Геннисаретского озера и впадением Гиеромакса. А от последнего пункта до устьев Иордана нет ничего напоминающего присутствие человека. Ни один рыбачий курень не ютится на его песчаном берегу, ни одна лодка не рассекает его священных вод. Небезопасность этой местности, как пограничной с областью кочевых племен и наполненной испарениями Мертвого моря чувствительными везде вдоль берегов Иордана и дающими себя знать тяжкими лихорадками (ср. Войн, Иуд. IV, 8, 2. 3), в настоящее время, как и в древности, отгоняет отсюда жителей в горы, где они чувствуют себя безопаснее и дышат здоровым воздухом. Грунт долины в нижних частях около Мертвого моря похож на грунт Александрии и состоит из наносного песку.

* * *

Иордан протекает в расстоянии полутора часа на восток от русского места. У арабов он известен более под именем еш-Шерия, „водопой“, иногда с прибавлением кбир „большой“; впрочем и имя Урдун встречается у арабских писателей. Путешественники, приходящие на Иордан, обыкновенно раскидывают палатки у развалин одного древнего монастыря, на его правом берегу, известных под именем Каср-Егуди „крепость Иудейская“. Здесь был монастырь св. Иоанна Крестителя, построенный царицею Еленою, на месте одной древней пещеры, в которой некогда укрывались приходившие на Иордан. Здесь же было место крещения Иоаннова. По евангельскому описанию, это место называлось Вифаварой „местом переправы“ чрез реку. В настоящее время, начиная от рога Сартабэ до устья Иордана, есть три или четыре брода чрез Иордан. Главный из них лежит при входе в вади Шаиб или Нимрин на северо-восток от Иерихона. Другой известный брод, с именем Ель-Гелю, лежит на юго-восток от Иерихона, около получаса вверх от устья реки; он имеет в зимнее время 120 футов ширины и 6 футов глубины. Вифавара лежала в средине между двумя этими переходами; её нужно искать на линии ерихо-иерусалимской дороги с спуском в Иорданскую долину с гор Иудиных и на линии Галгалы (русского места), следовательно на границе колен Иудина и Вениаминова. Упоминаемая в кн. Нав.15:6, 18:22, Беф-Арава есть, по всей вероятности, другое чтение Вифавары. Это подтверждается христианским преданием, которое не колебалось в признании этого именно пункта для воспоминание крещение Иисуса Христа. На этом месте равноапостольная Елена строит монастырь в честь крестившего здесь Иоанна. На этом же месте впоследствии строит церковь Юстиниан, на основании того же предания. По свидетельству Арнульфа о 670 года, против монастыря Иоанна, на самой реке, стояла часовня в честь крещения Спасителя, а среди реки был водружен крест, к которому можно было подойти чрез перекинутую с берега арку; самые берега Иордана по ту и другую сторону были обложены мрамором. С течением времени разделяются греческие и латинские предания о месте крещение Спасителя. И теперь православные и католические богомольцы приводятся на священное купанье 6 января к различным пунктам Иордана. Показателем же действительного места древнего крещение во Иордане, повторяем, должны считаться развалины монастыря Иоанна, Каср-Егуди.

Широта Иордана различна в различное время года. Самая большая широта доходит до ¾ версты; самая меньшая равняется вержению камени. Течение реки весьма быстро; самый искусный пловец выплывает на противоположный берег на 80 футов ниже вхождения в реку. Множество мелких кустарников и кусков дерна, оторванных быстротою течения, уносятся рекою в Мёртвое море. От быстрого течения и песчано-глинистого русла вода Иордана желта и непрозрачна. Температура Иорданской воды в конце февраля 1874 года имела 12° по Реомюру (9,6°C). В мое второе посещение Иордана в июне того же года вода имела 20° (16°C), когда в воздухе было 28° (22,4°C). В месяце крещения Господа Иисуса Христа вода Иордана должна была иметь около 10° Реом. (8°C) Температура не высокая, но, конечно, не на столько холодная, чтобы в ней могло встретиться препятствие крещению. Доктор Сепп, между многими возражениями, выставленными им против древних церковных преданий, поместил возражение против возможности совершения Иоаннова крещение в самое холодное время года. По его мнению, крещение Иоанново должно было иметь место не в январе, когда на Иордан приходят в двойной одежде, а в сентябре, около праздника Кипур, день очищения. Это возражение может быть и имеет смысл для Сеппа, привыкшего к кабинетной атмосфере и притом человека далеко не молодого и не пользующегося здоровьем. Охотно верим, что температура 10° Реом. (8°C) для него трудно выносима. Но русский человек может только улыбнуться на такое возражение. На наших морских купаньях в Одессе и Крыму температура морской воды не редко среди лета понижается даже до 8° (6,4°C), но из-за этого ни один больной не подумает прервать купание. Сепп ссылается на арабов, которые никогда не купаются в зимнем Иордане. Это совершенно ничего не доказывает, потому что арабы и летом не любят купаться. Купанье в зимнем Иордане представляло бы некоторую опасность во время холодных северных ветров и дождя; в тихую же погоду оно даже приятно. Напрасно Сепп приводит в пример нескольких богомольцев, заплативших жизнию за счастье выкупаться в Иордане 6 января. Это, по всей вероятности, были люди больные, увечные или престарелые. А между тем сколько тысяч других богомольцев купаются здесь в это же время без малейшего вреда для здоровья. Впрочем замечание Сеппа о трудности зимнего крещения не ново. О нем говорится уже в талмуде (Berachoth Hieros. fol. 6. 3). Известно, что у евреев, независимо от христианского крещения, было крещение прозелитов в Иудейство совершавшееся также зимою. По крайней мере во время р. Иозуабен-Леви поднимался в еврейских школах вопрос о том, не следует ли вывести из практики крещение женщин, на том основании, что холод Иорданской воды вредно действует на женское плодородие. Здесь, очевидно, нужно разуметь зимнее крещение, потому что летом вода очень тепла в Иордане.

Берега Иордана оттенены деревьями и кустарниками. Особенно много здесь тамарисков и ив. Но, конечно, нынешняя Иорданская растительность дает только слабое понятие о том, вошедшем в пословицу, лесе, которым гордилась древняя Палестина и в котором водилось множество львов и других хищных зверей. В настоящее время, с измельчанием Иорданского леса, львы не известны в долине; встречают только гиен и шакалов, особенно шакалов, от пронзительного печального воя которых стонет по ночам вся долина и окружающие её горы.

Мы оставили священный Иордан и с «ветками Палестины» в руках направились вниз по прямой дороге к Мёртвому морю. Купанье в Иордане освежило наш караван и долина огласилась русскою песнею, если я не ошибаюсь, обращенною Лермонтовым к ветке А. Н. Муравьева, сорванной на том самом месте, где мы сорвали свои. «Широкий» бас, тот самый, который так поразил графа де-Вогюэ (Revue des deux mondes 1875 1-er Avril. 543) пел:

Скажи мне ветка Палестины

Где ты росла, где ты цвела?...

Если бы ветка могла отвечать, она сказала бы словами другого поэта: Nahe dem Erdharz-See, wo Sodom stand.

У вод ли чистых Иордана

Востока луч тебя ласкал?

Если бы поэт видел Иордан, он сказал бы: «у вод ли быстрых».

Ночной ли ветр в горах Ливана

Тебя сердито колыхал?

Что росло в горах Ливана, то уже ветка не Палестины, а другой страны. Бедная ветка, перенесенная наплывом поэтического вдохновения за чуждую границу!

И пальма та жива-ль по ныне?

Пальма? Так это была пальма? Значит она не видела Иорданского берега. Вдоль священной реки ни одна пальма не колеблет своей вершины, как сказал другой поэт. Наши ветки – тамарисковые, ивовые, тростниковые. Но, может быть, Лермонтов не был уверен, что ветка А. Н. Муравьева росла на берегу Иордана.

Все так ли манит в летний зной

Она прохожего в пустыне

Широколиственной главой?

Какая превосходная, мягкая картина и как грубо она противоречит действительности! В любой петербургской гостиной поэт мог видеть пальму. Как же он не заметил, что у пальмы вовсе не широкий лист, но длинный и узкий. Представьте горшок с пальмою наших гостиных поставленным на шест высоты телеграфного столба, и вы получите палестинскую пальму. Следовательно, далее, прохожий напрасно обрадовался бы, завидев этот высокий ствол без тени. Да если бы и была какая-либо тень от пальмы, то она лишняя для путника в Палестине, где пальма растет не «в пустыне», а только в городских садах. Кто в летний зной завидел на пути пальму, тот уже рассчитывает не на её тощую тень, а на прохладу караван-серая или даже гостиницы в европейском смысле.

И дольний прах ложится жадно

На пожелтевшие листы.

И это оплакивание не идет к представлению палестинской пальмы. Если «в разлуке безотрадной пальма увяла», то ей не долго придется стоять с пожелтевшими листами на жертву дольнему праху. Совершенный недостаток всякого строительного материала в Палестине заставляет арабов дорожить каждою сухою веткою, не то что целым деревом. Увядшая пальма немедленно обратится в ворот у колодца, а пожелтевший лист ляжет на плоскую крышу деревенской избы, чтобы, вместе с глиною, защищать какое-нибудь арабское семейство от зимних дождей.

Песня смолкла – и мы в молчании приблизились к берегу Мёртвого моря, этому больному месту св. земли, самым именем своим выражающему идею нынешней Палестины. Вода стояла неподвижно и имела такой густой стальной блеск, что её можно было принять за плотную шлифованную поверхность, если бы её не выдавали слегка колышущиеся зеленые ветки, занесенные Иорданом и несколько каких-то серых птиц, повидимому безнаказанно плавающих вдали на её поверхности.

Мёртвое море действительно мертво только в своих недрах. По самым точным новейшим изысканием в них нет ничего похожего на живое существо. Рыба, зашедшая сюда из Иордана, почти мгновенно умирает. Мертвенность Мёртвого моря происходит от необыкновенного насыщения его разными минеральными частями, по которому оно может считаться чем-то средним между жидкостью и камнем. Трудно объяснить причину такого плотного насыщения, как и вообще трудно объяснить большую плотность морской воды сравнительно с пресною. С одной стороны это может зависеть от необыкновенной быстроты испарений в долине Ель-Гор, уносящих все элементы пресной воды, доставляемой в море Иорданом и оставляющих одни твердые минеральные части. С другой стороны это зависит от свойства местного грунта, ополаскиваемого водами этого моря. На южном конце в море выходят целые соляные горы. На дне моря находят множество минеральных ключей, большею частью горячих, делающих Мертвое море, по выражению Линча, огромным вскипевшим котлом⁸. Для интересующихся представляем здесь результаты химического анализа воды Мертвого моря.

Следствием таких составных частей Мёртвого моря служит упоминаемая древними писателями чудесная особенность его воды не принимать в свое лоно ничего постороннего, но все попадающие в нее предметы держать на своей поверхности. Полагали, что даже железо не тонет в Мёртвом море. Аристотель говорит, что на этом море люди никогда не учившиеся плавать, плавают и ходят. По свидетельству Флавия, император Веспасиан приходил делать опыт над водою Мёртвого моря он бросил в неё нескольких человек с связанными руками, и они тотчас всплыли. Тот же опыт мы повторили на себе и убедились, что другого результата не может быть. Если бы не вредное действие этой воды и её испарений на кожу, то Мёртвое море можно было бы сделать предметом весьма любопытных экскурсий и прогулок. Диксон приписывает купанью в Мёртвом море совершенно особенные чувственные удовольствие – что шло бы к содомской почве моря, но это не верно. Некоторые путешественники прибавляют, что вода Мёртвого моря находится в вечной неподвижности, так что самые сильные ветры не могут взволновать её поверхности. Это несправедливо. Мёртвое море не только волнуется ветрами, но и бывает очень бурно; его волны бывают очень высоки, а главное очень тяжелы, так что корабль, пущенный сюда, хотя, конечно, держался бы выше, чем в другом море, но с другой стороны едва ли был бы в состоянии продолжительное время выдерживать удары его каменных волн. Силу этих ударов можно поверить на береговых скалах, страшно обезображенных и глубоко разбитых морем.

По своему уровню Мёртвое море в зимнее время ниже средиземного на 1292 фута, а летом во время засухи на 1300–1312 ф. Таким образом толща воды в 20 футов ежегодно испаряется в воздух и насыщает его составными частями Мёртвого моря. На значительное пространство кругом Мёртвого моря земля покрыта солью, падающею вместе с испарениями. По временам, во время сильных жаров, здесь бывают замечательные атмосферные явление минеральных соляных ветров и ураганов, которые в библии описываются как мертвые восточные ветры; все чего коснутся они своим соляным дыханием, немедленно иссыхает и умирает (Ис.27:8; Иер.18:17; Иез.17:10, 19:22; Иов.27:21). Пьеротти, во время своего пребывания в Иорданской долине в 1856 году, произвел один опыт над действием соляного дождя. Узнавши от бедуинов, по известным им приметам, о приближении соляных облаков, Пьеротти выставил на жертву урагану овцу, купленную им нарочито для опыта. Привязанное к дереву животное простояло ночь под соляным дождем, и к утру найдено мертвым. В том же 1856 году один соляной ураган достиг Иерусалима и засыпал все улицы и террасы в городе соляною пылью. Впрочем другого подобного случая в Иерусалиме не помнят. Царством соляных ураганов должна считаться только Иорданская долина. Другим атмосферным явлением в области Мёртвого моря служат миражи поразительной отчетливости давшие повод к многочисленным сказкам древним и новым. Иосиф Флавий видел на Мёртвом море миражи целых городов, в которых он признал преступные тени Содома и Гоморры. Мы видели (во второе посещение моря в июне 1874 года) мираж в виде отчетливо рисовавшегося черного столба у восточного берега моря. По наблюдением Флавия (Войн. IV, 8, 4) это море три раза в день меняет свой цвет. Не знаю, что нужно понимать под этими изменениями. Я мог заметить только, что вода моря, обыкновенно чистая и прозрачная, всплескиваясь на берег, получает черный оттенок. Можно подумать, что с этого Оттенка Мёртвого моря греческие поэты рисовали воды Стикса.

Рамкою бассейна Мёртвого моря служит южное продолжение тех же гор, которые с западной и восточной стороны замыкают Иорданскую долину⁹. Бассейн моря занимает все пространство долины между горами и врезывается глубоко в подошвы гор, так что следование по непосредственному берегу моря невозможно. Чтобы обойти море нужно пробираться с вершины на вершину, обходить утесы, переходить глубокие вади, что чрезвычайно затрудняет экскурсии вокруг моря. Длина Мёртвого моря 10 нем. миль, ширина 2½. По длине своей море разделяется на две неровные части небольшим полуостровом Ель-Лизан (язык) упоминаемым под этим именем Нав.15:2, выступающим из восточного кряжа гор. Северная часть моря вчетверо больше южной и имеет глубины 1400 футов. Южная часть очень мелка и имеет в некоторые годы не более 3–4 футов воды, так что здесь между восточным и западным берегом Мёртвого моря устанавливается переправа в брод, обыкновенно чрез пролив, оставляемый полуостровом и соединяющий северную половину моря с южною. Мелководьем этой части моря пользовались и в древнее время. В кн. 2Хр. 20, 1. 2 (2Пар.20:1, 2) ср. Флав. Древн. IX, 1. 2 говорится о переходе чрез Мёртвое море в Иудейскую землю Моавитян и Аммонитян. Так как они вышли из моря у Енгади (ныне Аин-Джидди), лежащего против полуострова Лизан, недалеко от места нынешней переправы чрез Мёртвое море в броде, то здесь нет надобности разуметь переправу на лодках, которых и не могло быть в распоряжении восточных племен. Впрочем лодки не были неизвестны на Мёртвом море. Флавий говорит, что на лодках раз езжали по морю промышленники для собирание плавающего по нем асфальта, употреблявшегося древними в лекарствах и корабельных работах¹⁰. Но так как асфальт появляется главным образом в южной части моря, совершенно не судоходной, то и в этом замечании Флавия нельзя видеть правильного плавания по Мёртвому морю. Более ясное свидетельство дает тот же Флавий (Войн. IV. 7. 5) в истории римского периода, где говорится, как Плакид, военачальник Веспасиана, на лодках преследует Иудеев, искавших спасение на Мёртвом море (то же конечно на лодках). В талмуде иерусал. (Schabath 7, l. Chagiga 23, 1) говорится о лодках, ходивших по Иордану. Арабский географ XII века Едризи говорит о доставке в Иерихон с пределов Цоара лодками фруктов и других жизненных принадлежностей. В новейшее время на водах Мёртвого моря являлись только отдельные, привезенные из Европы, лодки европейских исследователей.

Первый из европейских путешественников, отважившийся пуститься в плавание по Мёртвому морю, был ирландский ученый Костиган, переправивший в 1835 году лодку из Бейрута на верблюде до Тивериадского озера, и отсюда Иорданом достигший Мёртвого моря. К сожалению единственным результатом этого предприятия была смерть исследователя; никаких заметок Костигана о его занятиях здесь не осталось. Чрез два года по смерти Костигана на водах Мёртвого моря являются исследователи Мор и Бек на лодке, перевезенной ими из Яффы. Единственным результатом, сделанным этою экспедициею, было в первый раз тогда высказанное положение о низком уровне Мёртвого моря сравнительно с средиземным, – хотя это положение было определено ещё не точно 500 футами. Третья экспедиция на Мёртвое море была сделана в 1847 году лейтенантом Молине, измерившим глубину Мёртвого моря в разных местах. Но экспедиции помешали арабы, напавшие при устье реки Зейки на экипаж и разграбившие его. В заключение, Молине, подобно Кастигану, заплатил жизнию за свое смелое предприятие. Наиболее удачною была экспедиция Линча и Дэля, предпринятая чрез год после экспедиции Молине. Предметы занятий этой экспедиции (остававшейся в Мёртвом море 22 дня с 18 апреля по 10 мая) были: определение глубины моря и его сравнительного уровня, географическое положение моря и свойства его берегов, свойство и составные части воды в различных местах и различных глубинах, различные атмосферные явление на Мёртвом море и проч. И эта экспедиция стоила жизни одному из исследователей Дэлю (его гробницу показывают путешественникам на американском кладбище в Бейруте). Подробный отчет этой замечательной экспедиции был издан под заглавием: Official Report of the United States Expedition to expore the Dead Sea and the River Iordan. Сухопутная экспедиция вокруг берегов Мёртвого моря доселе была одна в собственном смысле ученая; это экспедиция французского академика де-Сольси в 1850–1851 годах, результаты которой опубликованы в сочинении: Voyage autour de la mer morte et dans les terres bibliques.

Кто говорит о Мёртвом море, тот не может не припомнить связанной с его историею погибели городов Содома и Гоморры, библейское свидетельство о которых с изумительною настойчивостью повторяется нынешними арабскими сказаниями. На северо-западном берегу Мёртвого моря есть пустынная долина с гротами и другими не ясными следами древних сооружений; арабы называют её именем Гоморры, вади Гуморан. На юго-западном берегу Мёртвого моря есть гора, носящая имя Содома, Усдум. На северной стороне моря, против места, с которого обыкновенно наблюдают море европейские путешественники, есть небольшой остров, который арабы называют Реджом Лут, развалины Лотовы, как и все Мёртвое море у них известно под именем Лотова озера. В глубине вод Мёртвого моря арабы различают развалины многих городов, а образуемые подводными ключами течение Мёртвого моря считают действием погибших здесь народов, тени которых доселе не могут успокоиться и время от времени из своих подводных разрушенных жилищ буровят водяную толщу. Кто знаком с регулярностью восточной жизни и имеет понятие о том упорстве, с каким из рода в род переходят на востоке древние повествования и предания, тот поймет, почему мы призываем во свидетели библейского рассказа о Содоме и Гоморре арабских шейхов, кочующих у Мёртвого моря.

Дорога до Вифлеема. – Гробница Рахили. – Вифлеем. – Гора Франков или вилла Иродова. – Лабиринт Харейтун. – Харам-Рамет-ель-Халил или ограда скинии Давида. – Хеврон и памятник на гробнице Авраама.

Дорога от Иерусалима до Вифлеема – самая удобная между всеми палестинскими дорогами, прямая, ровная и с 1869 года (года посещения Востока европейскими государями) считается экипажною дорогою, хотя в настоящее время, по отсутствию в Палестине экипажей, удобством этой дороги не пользуются. С вифлеемскою дорогою, по удобству, можно сравнить только яффскую, также приспособленную к колесной езде, хотя, во своим тяжелым подъёмам, гораздо более утомительную. Спешим прибавить, что нынешняя дорога от Иерусалима до Вифлеема и далее до Хеврона, в нескольких местах, пересекает полотно древнего вифлеемского и хевронского шоссе, римские следы которого доселе можно различать около Вифлеема и Хеврона.

Выехав из котловины Иерусалима чрез известное поле гороха-место лагеря Помпея, приходившего в Иерусалим поразить Аристовула и отдать первосвященство Гиркану, сыну Александра Ианнея – и загородный сад первосвященника Каиафы, на склоне горы «злого совещания», путешественник вступает на поляну, ныне известную у арабов под именем ель-Бекаа, древнюю емек-рефаим, что можно переводить: долина великанов или долина привидений. Последним названием долина могла быть обязана соседству некрополя Тофет, а первым необыкновенному росту своих обитателей хананейского периода. Но самое название долины носит ель-Бекаа не в нашем смысле местности сжатой горами, а наоборот в смысле местности открытой, не заслоняемой горами, подобно Саронской долине, Езраилонской и др. Это – большая (около часу пути в длину и ширину), почти ровная возвышенная плоскость, слегка склоняющаяся на запад к вади Ель-Верд. Такая значительная для горной Иудеи плодородная долина и так близко лежащая к столице не могла не обратить на себя особенное внимание с первого времени утверждение Иудеев в Иерусалиме. На месте покрывавших ее первобытных теревинфов хананейского периода, вырубленных во время Давида и Соломона, при построении Иерусалима (от теревинфов вся долина называлась ещё теревинфовою), цари Иудейские развели здесь искусственные сады, орошавшиеся каналами, проведенными от цистерн, следы которых можно видеть доселе. Одна из этих цистерн ныне носит имя Бир-Ель-Неджун, источник звезды, на основании предания, что волхвы, приходившие в Вифлеем, на поклонение родившемуся Спасителю, делали здесь последнее астрономическое наблюдение над руководившею их звездою и окончательно определили по ней цель своего путешествия¹¹. О садах и цистернах долины рефаимов упоминается часто в апокрифических евангелиях. Когда святое семейство проходило этою долиною, говорит христианское предание, садовые деревья склоняли свои ветви с плодами, глубокие цистерны поднимали свою воду до краев, а гнездившиеся в садах птицы оглашали воздух песнями, – поэтический образ, воспроизведенный в известной картине Корреджио Madona colla scutella. Подобно другим палестинским садам, сады Ель-Бекаа охранялись сторожевыми башнями, развалины которых виднеются в разных местах долины; из них одни почему-то называются именем Симеона Богоприимца а у арабов Хербет-Ель-Катамун. Наконец долина рефаимов замечательна как поле библейских сражений (2Сам. 5, 8. 1Хр. 11, 15; 14, 9. – 2Цар.5:8; 1Пар.11:15, 14:9. Сравн. Нав.15:8).

На юге долина Ель-Бекаа оканчивается холмом, носящим имя пророка Илии, потому что на этом месте стоит этого имени укрепленный монастырь, первоначальное основание которого относят к VII веку по Р. Хр.; разрушенный землетрясением, монастырь был возобновлен Мануилом Комнином в XII веке; последний раз он был обстроен около 1850 года. Ничего заслуживающего изучение монастырь не представляет; его посещают только ради замечательного вида, открывающегося с его террас на окрестность. Стоя на срединной возвышенности между Иерусалимом и Вифлеемом, монастырь прор. Илии дает возможность видеть с своих террас в одно время храм гроба Господин и базилику рождества Христова, Елеонскую гору, Иорданскую долину и проч. При входе в монастырь есть источник прекрасной воды, от которого, по преданию, пила пресв. дева Мария на пути в Египет. Недалеко от колодца, по другую сторону дороги, под тенистою сикоморою виднеется белая известковая скала, указываемая преданием как место отдохновения пророка Илии, во время его бегства из Самарии, о котором говорится 1Цар.19:3; не ясный след на камне предание называет отпечатком тела пророка. Нужно заметить однако ж, что имя пророка Илии приурочено к этому пункту произвольно. По древнейшим сказанием, имя этой местности дал не пророк Илие, а иерусал. патриарх Илия (6-го века), построивший здесь монастырь во имя своего ангела и в нем погребенный (См. Topogr. von Ierusalem von Tobler, II. 551). А история рассказанная 1Цар.19:3 имела место не здесь, а в Вирсавии, как это ясно определяет библейский писатель. Сюда же это воспоминание перенесено только для того, чтобы сосредоточить библейские воспоминание около Иерусалима.

Тем не менее однако ж местные арабы-магометане сложили целую легенду о пребывании пророка Илии в этой местности. Вот в каком виде мне её передавали. «Во дни Бени-исраэль, (сынов Израилевых) жил один благочестивый и верный мусульманин по имени Елесс или Елиас, которого Бог избрал быть пророком и учителем народа. Отправляя его на проповедь, Бог сказал ему: иди проповедывать мое учение, а чтобы неверующие поверили твоему слову, Я буду творить чудеса по твоим следам: всякое место, которого коснется твоя нога, хотя бы то была самая бесплодная пустыня, немедленно сделается плодоносным и цветущим; если ты сядешь под сухим деревом, оно тотчас покроется свежими зелеными листьями, так что между людьми ты будешь известен под именем «зеленого пророка» (магометане к имени пророка Илии всегда прибавляют Кедер, т. е. зеленый). Однажды пророк шел с проповедью из Иерусалима в Хеврон. Остановившись для отдыха на месте, где теперь монастырь его имени, «зеленый пророк» прилег под сухою смоковницею на придорожном камне; камень от прикосновения к нему пророка размягчился и получил отпечаток фигуры пророка, а сухая смоковница, под которою он сел, тотчас зазеленела листьями и цветет доселе. Следуя далее, «зеленый пророк» достиг места, где царь Соломон построил пруды и где в то время жил один могущественный шейх, приводивший в ужас окрестность своими жестокостями. Узнавши, что «зеленый пророк» проходит чрез его владение, шейх приказал схватить его, имея в виду воспользоваться источавшимся от него чудесным даром плодородия. Он заковал пророка в цепи и водил его по окрестности, чтобы свою бесплодную землю сделать плодородною. Но на этот раз пророк совершил противное чудо; везде, где он проходил, плодородная земля обращалась в камень, зеленые деревья роняли листья и иссыхали. Такою осталась эта земля до настоящего времени. При виде такого зрелища, шейх пришел в ярость и заключил окованного цепями пророка в «запечатанный колодезь» Соломона. Едва Илия вступил туда, как цепи спали с его рук, узкий канал водопровода, ведущий в Иерусалим, расширился, и «зеленый пророк» вышел свободным на площадь Соломонова храма. Но после этого случая он ходил по земле уже невидимым и доселе ходит принося с собою плодородие, а однажды в год совершает путешествие в Мекку». – Как ни много восточной фантазии в этом сказании, но в нем нельзя не узнать отдаленного воспоминания о записанных в библии событиях из жизни пророка Илии. Нечестивый шейх, преследующий «зеленого пророка» это – израильский царь Ахав супруг Иезавели; «запечатанный источник», в котором заключен Илия и каналы которого расширяются пред ним, это – закрытое, не дающее дождей небо, расторгнутое молитвою Илии, а зеленый цвет пророка это – возвращенное земле чрез него плодородие.

От монастыря пророка Илии до Вифлеема дорога иссечена в склоне горного хребта, отделяющего долину Вифлеемскую, лежащую на восток, от глубокой вади Агмед, лежащей на запад. Чрез 8 минут от монастыря, на левой стороне дороги, встречается группа домиков с именем Дейр-Ибне, напоминающим филистимский город Иамнию, ныне Ибне, хотя не имеющим к нему никакого отношения. Чрез 15 минут от монастыря, вправо от дороги, лежат развалины Хербет-Хамис с цистерною, разбросанными, гладко обсеченными камнями, колоннами и гробницами. Католики из Бейтджалы указывали это место Робинсону, как развалины города Рамы, о котором говорится Мф.2:18; Иер.31:11. Но предание греческие не подтверждают этого, а древние писатели Евсевий и Иероним полагали Раму ближе к Вифлеему, у гробницы Рахили, чтобы найти буквальное объяснение «плача Рахили, слышанного в Раме», при избиении младенцев в Вифлееме. Во всяком случае развалины Хербет-Хамис произвольно приписывают Раме.

В расстоянии получаса от монастыря пророка Илии, вправо от дороги, путешественникам указывают памятник на гробнице Рахили, Куббет-Рахиль. Нынешний вид памятник получил в 1841 году, когда он был возобновлен известным Моисеем Монтефиоре. Это небольшая часовня, сложенная из квадратных камней, под сарацинским куполом, с папертью на северной входной стороне. В часовне помещается саркофаг, сделанный из камней в виде могильного холма и оштукатуренный, 11 футов длины (с востока на запад), 4 футов ширины и 5 высоты. Пред саркофагом большая мраморная плита закрывает устье входа в погребальный склеп, состоящий из весьма глубокой натуральной пещеры, почти не тронутой человеческою рукою и совершенно пустой. Кругом памятника Рахили образовался целый некрополь других гробниц еврейских и магометанских, а на восточной стороне памятника иссечена в скале большая цистерна – необходимая принадлежность всякого еврейского некрополя. Кроме того на северо-восточной стороне часовни можно отличать основание какого-то весьма древнего здание. В 1821 году здесь были найдены два камня с латинскою надписью: TJTJ... FLAVREJ... В почитании гробницы Рахили соединяются евреи, христиане и магометане. Стены часовни расписаны еврейскими, арабскими и греческими надписями богомольцев, приходивших сюда на поклонение. Местные арабы сюда собираются для торжественных молитв во время бездождия. Замужние женщины берут отсюда куски камня и носят их во время беременности. Католическая церковь своим богомольцам предлагает индульгенции за посещение гроба Рахили.

В подлинности указываемой гробницы едва ли может быть сомнение. Уже та всеобщая известность, которою с древнейшего времени пользовалось место погребения Рахили и по которой древние писатели не только библейские, но и египетские¹², указывают на неё, как на определяющий пункт в описании других неизвестных пунктов, ручаются за то, что гробница Рахили никогда не могла быть забыта и что, следовательно, нынешний памятник поставлен не на случайном месте, а на месте действительной гробницы Рахили. По свидетельству кн. Быт.35:16–20, памятник, поставленный Иаковом над гробом Рахили, лежал на дороге вифлеемской, в расстоянии одной станции от Вифлеема (по LXX: одной стадии от Вифлеема, по переводу Саадии: в расстоянии одной мили). Это приблизительно соответствует расстоянию, в настоящее время отделяющему гробницу Рахили от Вифлеема, первоначального вида памятника, то Аркульф (в VII веке) называет его пирамидою, сложенною из 12 камней, на которых были вырезаны имена 12 сынов Иакова¹³.

Не доходя до гробницы Рахили, в нескольких минутах на север от неё, путешественнику показывают небольшое пространство земли, носящее имя Джурн-ель-Гоммос, т. е. поле овечьего гороха, покрытое мелкими камешками, похожими на горошины. Об этом поле местное предание рассказывает следующее: «однажды Богоматерь, проходя по этой дороге с своим Сыном, встретила одного земледельца, засевавшего поле, и спросила его, что он сеет. Земледелец отвечал с усмешкою: «камни». «Если ты сеешь камни, отвечала Богоматерь, то камни тебе должны и вырасти». И – о чудо! – горох, который поселянин держал в руке, мгновенно окаменел и засеянная им нива с тех пор производит одни каменные горошины (горошек Богоматери, по выражению русских богомольцев), каким бы зерном её ни засеяли». Нужно заметить, что это не единственное палестинское сказание такого рода. На горе Кармеле есть место, носящее имя сада пророка Илии, производящее круглые камни, похожие на арбузы. Однажды, говорит предание, пророк Илия, проходя этим местом, встретил человека, стерегшего гряды арбузов, и, томимый жаждою, попросил позволения вырвать один. Страж грубо отказал ему говоря: «это не арбузы, это камни». «Камни?» отвечал пророк, «да, с этой минуты это не больше как камни». Арбузы стали камнями и растут на этом месте доселе. Ещё сказание. На восток от Хеврона, при большом заливе Мёртвого моря, начинающемся у Енгади, есть место известное под именем пруда Авраама, Биркет-ель-Халил. Однажды, рассказывают арабы, патриарх Авраам, пришел сюда из Хеврона, чтобы купить соли, которая в большом количестве собиралась здесь и продавалась промышленниками. Последние, имея какое-то неудовольствие на патриарха, на этот раз отказали ему, говоря, что соли у них нет, хотя целые кучи готовой соли лежали кругом. А это что? спросил Авраам. Камни, отвечали промышленники. Тогда разгневанный патриарх проклял это место словами: отныне здесь ничего не найдут кроме камней и ни один купец более не придет сюда. Мгновенно соль промышленников обратилась в камень и дорога от Енгади до Хеврона покрылась камнями и непроходимыми оврагами, и с того времени не имеют успеха здесь соляные промыслы¹⁴.

Многие путешественники полагали, что «горошек Богоматери» также как «арбузы пророка Илии» и «соль патриарха Авраама» представляют в собственном смысле окаменелости гороха, арбузов и соли. Это мнение кажется очень правдоподобным на первый взгляд. Особенно кармельские арбузы представляют удивительное сходство с настоящими белыми арбузами. Между тем их и в настоящее время вырабатывает местная почва – известковая скала, насыщенная кристаллами кварца. Подобную кристаллизацию местного известняка представляет «горошек Богоматери» и «соль Авраама». Настоящих окаменелостей из допотопного мира, каких много находят в Европе, доселе не встречали в Палестине, за исключением незначительных окаменелых раковин, встречающихся в пустыне Иоанна, недалеко от деревни Аин-Карим (Горняя), на запад от Вифлеема.

У гробницы Рахили дорога разделяется. Вправо на запад небольшая тропинка ведет чрез долину в красующееся на отлете соседней горы сельцо Бейт-Джалу=Джило=Гило, древний Иудейский город, родину Ахитофела Нав.15:51; 2Сам. 15, 12 (2Цар.15:12) ¹⁵. Прямо на юг идет большая дорога в Хеврон. Третья дорога, среди роскошной аллеи масличных дерев, уклоняется на юго-восток к прекрасной родине Богочеловека. И вот

Уже глядит светло, приветно

Изжелта-белый Вифлеем.

Ему подножием далеко

Рельефно выдалась гора;

Кругом террасами широко

Вся опоясана она.

И между них по горным склонам

Сады красуяся манят

И светло-палевым лимоном

И нежным яхонтом гранат.

За ними тесным полукругом

Дома приветливо встают

И поднимаясь друг над другом

Вниманье путника зовут....

По белокаменной дороге

За нами весело следят

И вифлеемец босоногий,

И куча смугленьких ребят,

И их товарищ неразлучный

В отважном беге по горам,

Барашек крашенный и тучный

Как бы приросший к крутизнам.

Вот с перламутровым издельем

Нас окружает молодежь,

Шумя с расчитанным весельем:

«Купи москов, хаджи, хорош».

Там под смоковницей высокой

Глядит так ласково с сынком

Лицо арабки черноокой

В её хитоне голубом....

Эти прекрасные строки из обращённого к Вифлеему стихотворения моего спутника в путешествии по Палестине, поэта, весьма верно изображают впечатление уютности, спокойствие, довольства и – скажу – прелести, оставляемое видом Вифлеема и его ближайшей окрестности, замечательно плодородной, не смотря на свой меловой грунт. Такое же, конечно, впечатление производил этот уголок и на древних жителей Палестины, когда они называли его Ефрафою, т. е. местностью напоминающею плодородные прибрежья Ефрата; (хотя впоследствии это имя было заменено другим, еврейским, но его идея была удержана: Вифлеем, значит тоже, что хлебный магазин). Такое же впечатление этот уголок производил на Давида, когда он называл его «садом в горах » (Пс.132:6) и с соседней «пастушеской долины» любовался пышным овалом вифлеемской возвышенности, усыпанным мириадами деревьев и цветов, по серебрящемуся на солнце меловому полю. Такое же впечатление оставил Вифлеем и в крестоносцах, сравнивавших его с итальянскими виллами (Вильг. Тирский XI, 12). Даже нынешние вифлеемские изделия из перламутра и глины связаны с историей древнего Вифлеема. О них говорится в одном апокрифическом евангелии, где, между занятиями детства Иисуса Христа, упоминается приготовление глиняных вифлеемских изделий. Таким образом в тождестве нынешнего Вифлеема, отстоящего в 2 часах от Иерусалима и библейского Вифлеема, отстоящего от Иерусалима в 6 римских милях (по Иерон.), нет никакого основания сомневаться. Это тождество решился оспаривать доселе только один Ноак, хотевший видеть в Вифлееме не «уютное место садов и пастушеских песней», а место воинских криков и древних сражений (корень לחם действительно означает и войну и хлеб), которое он и нашел в ливанской области на юго-запад от Дамаска!!!

Хотя древний Вифлеем имел довольно монументальных вооружений, как-то: гробницу Иессея и Давида, крепость Ровоама и Юстиниана и др., но от них не осталось никакого следа; даже место их не может быть определено. Единственным, сохранившимся памятником древней вифлеемской истории служит священнейшая для всего христианского мира пещера рождества Христова. (Замечательно, что и другие евангельские воспоминания, имевшие отношение к рождеству Христову, сосредоточиваются около пещер: в пещере указывают место Благовещение пресв. Деве Марии, место рождения Богоматери св. Анною, место свидания Богоматери с Елисаветою, даже место рождества Предтечи Иисуса Христа). По евангельскому свидетельству, Иисус Христос родился в стойле для домашнего скота, в вертепе бессловесных, между тем в Палестине, с древнейшего времени и до ныне, овины, конюшни, верблюжьи стойла и т. под. устраиваются всегда в пещерах натуральных, искусственно расширенных; особенно это нужно сказать о таких малых городах, каким был Вифлеем. Хотя евангелисты и не говорят, кому принадлежали пещера и ясли, бывшие местом рождества Христова, но то несомненно, что они были во дворе той же гостиницы, в стенах которой напрасно искали убежища Богоматерь и её Обручник. Всякая частная пещера была бы совершенно неудобна для того, чтобы в ней могли приютиться путешественники, а в больших пещерах, назначенных для лошадей и верблюдов при гостиницах, нередко проводят ночи путешественники и в настоящее время. Имея в виду это последнее обстоятельство, мы легко поймем, каким образом могли отличить христиане пещеру рождества Христова от бесчисленного множества других пещер вифлеемских, из которых многие доселе служат стойлами для скота (даже многие дома нынешнего Вифлеема своим нижним этажом, отводимым обыкновенно для домашнего скота и прислуги, имеют пещеры). Такой город, как Вифлеем и притом лежавший в стороне от большой дороги не мог иметь больше одной гостиницы, как это видно и из Лк.2:7. Когда ангел говорит пастырям: найдете младенца лежащего в яслях, и не прибавляет никаких пояснений о их местонахождении, то это доказывает, что под именем яслей φάτνῃ в Вифлееме знали одни ясли по преимуществу, ясли общественные, принадлежавшие гостинице и притом одной определенной гостинице¹⁶. Эта гостиница и принадлежавшая ей и, конечно, бывшая в её дворе пещера для скота, – если даже предположить, что они скоро после рождества Христова были заброшены и потеряли прежнее значение, – не могли быть забыты преданием. Гостиница или караван-серай на востоке есть священное место. Скорее забудут место какого-нибудь разрушенного святилища и целого укрепления, чем место хана. Даже если бы пришлось искать пещеру рождества Христова в настоящее время, её легко было бы узнать между другими вифлеемскими пещерами при руководстве местного предания.

Но пещеру рождества Христова искали в первый раз люди, отдаленные от события разве несколькими десятками лет, следовательно в то время, когда ещё стояла на месте гостиница, предложившая Богоматери свой овин или пещеру. По свидетельству блаж. Иеронима (Epist. XLIX ad. Paul), пещера рождества Христова не только была известна уже в первом веке, но и пользовалась особенным культом, так что император Адриан, для нанесения удара христианской вере, поставил в ней, на месте рождества Христова, статую Венеры. Пещеру рождества Христова без труда нашел в половине 2-го века путешественник Иустин мученик (Dialog. cum Tryphone § 78), а по свидетельству Оригена (Против Цельс. I, 51) её часто посещали не только христиане, но и языческие путешественники. Таким образом нельзя сомневаться в том, что и равноапостольной Елене палестинские христиане указали действительную пещеру рождества Христова. Затем сооружение базилики на этом месте и основание двух монастырей, мужского и женского, Иеронимом и Павлою, сохранило св. место от забвения до ныне. Возражение, что пещера рождества Христова была уничтожена евреями, едва ли может иметь основание. Известно, что указом Адриана запрещено было евреям жить в Вифлееме, чем так удачно пользуется Тертуллиан в своей «книге против Иудеев».

Базилика царицы Елены заняла место древнего вифлеемского хана и покрыла собою пещеру рождества Христова. Возвышаясь на отлете северо-восточной части вифлеемской горы, она далеко видна путешественнику, идущему из Иерусалима, и представляет весьма замечательный и заслуживающий изучения памятник не только потому, что он скрывает в своих стенах священнейшее место евангельской истории, но и по своему архитектурному устройству. Это единственный в Палестине древний храм, сохранившийся от IV века..

Вифлеемская базилика состоит из пяти зал, разделяемых коринфскими монолитными колоннами (розового мрамора с белыми жилками), имеющими шесть метров высоты, с коринфскими же капителями. Все боковые залы имеют одинаковую ширину 4 метров, а ширина центральной залы равняется ширине двух боковых. Такую ширину имеет и трансепт, оконечности которого (на северной и южной стороне) замыкаются полукруглыми абсидами, представляющими заметный полукруг и с наружной стороны. По другую сторону трансепта, назначенную для алтаря, снова являются пять нервов храма с такою же шириною, но с различною длиною: далее других простирается средний нерв, оканчивающийся полукруглым абсидом, равным абсидам трансепта и имеющий всего 26 метров 30 сантим. длины. Два ближайшие к нему боковые нерва короче среднего на 5 метров и оканчиваются не полукругами, а прямою стеною; два крайние нерва по ту и другую сторону ещё короче и оканчиваются также прямою стеною. Таким образом стены базилики представляют вид креста, от верхней закругленной оконечности которого до оконечностей боковых стена идет двумя уступами. Но этот прекрасный остов базилики не имеет сводов; его покрывает крыша из кедрового дерева, сделанная в конце XVII века. Стены базилики были расписаны мозаическими изображениями святых, длинные силуэты которых виднеются ещё доселе в нескольких местах. Более других уцелели: семь бюстов, представляющих семь последних предков Иосифа в порядке, указанном евангелистом Матфеем; их имена подписаны латинскими буквами типа XII века. Головы их обнажены и окружены сиянием; у них длинные волосы и бороды, на плечах зеленые туники и желтые мантии. Из других древних изображений того же XII века замечательна серия соборов: Никейского, Константинопольского 1-го, Халкидонского, Константинопольского 2-го, Константинопольского 3-го, Никейского 2-го, а также изображение церкви Аптиохийской и Сардийской и остаток из серии картин поместных соборов: Анкирского, Антиохийского, Сардийского, Лаодикийского, Карфагенского. Во всех этих рисунках видна греческая рука, писавшая под влиянием латинским. В настоящее время (с 1842 года) алтарная часть, вместе с трансептом, отделена стеною от остальной части храма, обратившейся, таким образом, в огромный вестибюль, в котором не только богомольцы находят помещение, но и отводятся временные квартиры солдатам; в то время, как по другую сторону стены кадят священники и идет богослужение, здесь курят, торгуют, бранятся, вообще повторяют сцены бывшего на этом месте некогда караван-серая.

При начале главного (алтарного) абсида две круглые лестницы ведут с двух противоположных сторон средней залы в подземную часть вифлеемского храма – пещеру рождества Христова. В настоящее время пещера представляет почти правильный четырёхугольник 12 метров длины на 5 ширины и 3 высоты, не считая 3½ метров, отделяющих потолок пещеры от пола базилики, и весьма напоминает римские крипты, над которыми строились храмы. Но нынешний глубокий спуск в крипт (18 ступеней, 6½ метров) не есть первоначальный; как все пещеры, пещерные сараи и стойла, она имела первоначально горизонтальный вход. Когда выравнивалось место для храма Венеры, бывшего на этом месте, потом для христианской базилики, этот горизонтальный вход исчез (потому что был засыпан прилегавший к нему склон холма), и вместо него сделаны три новые входа, тогда как первоначальная пещера имела только один вход, обращенный в сторону, с которой его освещало восходящее солнце. Таким образом здесь произошло нечто противоположное тому, что мы видели при гробе Господнем; тогда как пещера св. гроба была постепенно более и более обнажаема и снимаема, так что наконец осталась только небольшая часть её первоначальных стен, пещера рождества Христова, напротив того, глубже и глубже засыпалась и скрывалась под землею – что и спасло её от участи гроба Господня. Но конечно и пещера рождества Христова не осталась в первоначальном виде; её значительно выровняли и обложили мраморною обшивкою; кроме того, так как местный меловой грунт, по своей рассыпчивости, не мог бы выдержать тяжести базилики, то натуральный потолок пещеры был снят и заменен искусственным. Самое место рождества Христова указывают на восточной стороне пещеры, представляющей нишу в виде абсида; здесь на мраморном поле блестит серебряная звезда с подписью: hic de Virgine Maria Iesus Christus natus est. В нескольких шагах отсюда, на южной стороне пещеры, по трем ступеням сходят в небольшую впадину скалы 2½ метров длины на 2 3/10 метров ширины, указывающую место тех яслей, в которые был положен родившийся Спаситель. В настоящее время ясли пещерных загонов и стойл в Палестине представляют обыкновенно грубо иссеченное в стене пещеры корытообразное углубление. Иероним, видевший пещеру рождества Христова, называет её ясли простою натуральною скважиною в скале (in hoc foramine petrae), образовавшеюся случайно и делавшею излишним приготовление нарочитых яслей. Таким образом нельзя признать латинского предание о перенесении яслей из вифлеемского крипта в базилику Санта-Мариа-Маджоре в Риме, потому что простой скважины в скале, служившей яслями, нельзя было отделить от грунта пещеры; мы не говорим уже о том, что указываемая в Риме часть яслей Христовых не принадлежит к роду камня вифлеемской пещеры. Натуральные ясли, образованные самою природою для колыбели Богочеловека, могли быть сглажены отчасти при расширении пещеры, а может быть остаются и до-селе под нынешнею мраморною обшивкою. Нельзя не припомнить здесь, что когда, при Ибрагиме-паше, была снята новейшая обшивка крипта, то в одной стене скалы была найдена иссеченная в скале гробница (Bethlehem von Tobler. стр. 23. 39. 72. 217). Открытие гробницы в стойле, назначавшемся для овец или верблюдов, не представляет ничего удивительного; весьма многие древние гробницы в Иерусалиме в настоящее время обращены в овчарни (особенно в гинномском некрополе), при чем яслями служат гробничные ложи или иссеченные в стенах ниши для саркофагов. Нет ничего невозможного, что и крипт рождества Христова в более древнее время, до построения вифлеемской гостиницы, был гробничною пещерою, тем более, что он лежал непосредственно за стеною города, между тем во всей Палестине редкие из ближайших к городам пещер избежали участи служить гробницами. Впоследствии когда в соседстве с пещерою был построен караван-серай и самая пещера была обращена в конюшню, она продолжала сохранять вид Гробницы, и, как показало упомянутое сейчас открытие, сохраняет его доселе под своею мраморною обшивкою. Если древние писатели и путешественники игнорируют это обстоятельство, то это можно объяснить частию тем, что ни один из них в подробное изучение пещеры не входил, частию тем, что уже в самом начале, если не с первого века, то со времени царицы Елены, стены пещеры были замаскированы искусственными накладками. И так Спаситель мира родился не только в «вертепе бессловесных», но и в вертепе мертвых, чтобы из сени смертной принести свет миру. Украшениями крипта рождества Христова служат несколько прекрасных икон (особенно прекрасна картина поклонения волхвов Маелло 1781 года) и 30 неугасимых лампад, яркий свет которых, отражаясь в зеркальной поверхности мрамора, представляет крипт как бы объятым пламенем.

С пещерою рождества Христова, расположенною под главною залою базилики в направлении с востока на запад, имеет связь целая галерея других подземелий, идущих на север под боковые залы и даже переходящих по ту сторону стен базилики. Выйдя из грота рождества западным ходом, принадлежащим католикам, вступаете в тёмный и узкий коридор, иссеченный в скале, который приводит вас сперва в капеллу, посвященную св. Иосифу Обручнику, потом в так называемый krypta innocentium, в котором, по преданию, совершилось избиение 20,000 вифлеемских младенцев, далее к алтарю и гробнице бл. Иеронима, Павлы и Евстохии, и Евсевия, ученика Иеронима и его преемника в управлении вифлеемскими монастырями. Галерея оканчивается иссеченною в скале камерою, 8 шагов длины на 7 ширины, с скамьями, иссеченными в скале, известною под именем оратории бл. Иеронима, в которой обращает на себя внимание картина, представляющая этого ученого учителя в задумчивости над библией, поддерживающим свой высокий лоб рукою. Подземный коридор, соединяющий грот рождества Христова с этими капеллами, выходит в католическую церковь св. Екатерины, пристроенную к базилике, на её северной стороне. Это подземное сообщение католической церкви с местом рождества Христова сделано в XV веке, когда греки запретили католикам вход в грот чрез базилику. Мы заметили уже, что и два хода из базилики в нынешнем их виде позднейшего происхождения. Первоначально базилика имела один только спуск на месте нынешнего северного. Противоположный ему южный спуск сделан не ранее VIII века для удобства богомольцев.

Рисунок 2. Подземная часть вифлеемской базилики

Из ближайших окрестностей Вифлеема освящены преданием следующие пункты. 1) Недалеко от базилики, на юго-восток от неё, лежит довольно большая натуральная пещера, известная под именем млечной, потому что, по преданию, здесь отдыхала Богоматерь и кормила грудью своего божественного Сына. Местные жители приписывают глине этой пещеры особенную целебную силу, врачующую кормилиц. 2) Около получаса на северо-восток от базилики есть подземная полуразрушенная церковь Деир-ер-Рауат, монастырь пастырей, по преданию, построенная на месте, где пастыри получили благовестия в ночь рождения Спасителя. Впрочем в этом предании позволительно усомниться. Никогда палестинские пастухи не проводят ночи среди долины, но стараются укрыться с стадами в горные пещеры, особенно в холодное время; тем более они не могли иметь стоянки в долине монастыря Деир-ер-Рауат, самой плодородной в окрестностях Вифлеема и следовательно бывшей не пастбищем, а нивою. Кроме того у Иеронима есть свидетельство, что явление ангела пастырям имело место при башне Едер, которая, как и всякая сторожевая башня, не могла быть в глубине долины. Едва ли не основательнее мнение Гюармани что древнее предание место явление ангелов пастырям полагало на холме, отстоящем в 1¼ версты на восток от Вифлеема и доселе носящем название стойла баранов, Сейяр-ер-Ранем. Здесь есть развалины древней христианской церкви о трех абсидах с катакомбами и при ней развалины четырёхугольной башни, может быть библейской башни Едер, т. е. башни стада. 3) Около тысячи шагов на север от города заслуживает внимания группа трех цистерн, иссеченных в скале, к которым предание относит рассказ о трех храбрых воинах, принесших воду из этих цистерн, когда они были в руках врагов филистимлян (1Хрон. 11, 16 – 1Пар.11:16). 4) Чрез Вифлеем проходит один из Иерусалимских водопроводов от прудов Соломона.

Из более отдаленных окрестностей Вифлеема заслуживают внимания: гора франков и лабиринт харейтун.

Гора франков (у арабов джебель фередис, гора райская) лежит в расстоянии часа пути на юго-восток от Вифлеема (чрез вади-ер-Рагиб и вади-ет-Таамира). Среди Иудейских гор она имеет совершенно изолированное положение, как Фавор среди гор галилейских, и, как Фавор, вершину увенчанную развалинами. Возвышаясь на 500 футов над окружающею местностью, она дает превосходную точку для наблюдение; отсюда видно с одной стороны средиземное море, с другой стороны пальмовые рощи и белые стены Керака, моавитского города, лежащего по ту сторону Мёртвого моря. Бока горы, трудные для всхода по самой своей природе, ещё более затруднены искусственными насыпями и террасами, опоясавшими и сравнившими гору (впрочем на южной стороне видны в горе следы пещер). Вершина горы, имеющая 300 метров в окружности, окружена простою, по довольно крепкою, похожею на древний амфитеатр, круглою цитаделью, защищавшеюся четырьмя башнями, расположенными в одинаковом одна от другой расстоянии, на четырех сторонах круга стены. Самая крепкая башня, представлявшая также форму полного круга, была на восточной стороне цитадели; она возвышалась несколькими ярусами, из которых теперь можно отличать только два нижних. Во всех остальных стенах цитадели был расположен ряд камер, из которых одни похожи на хлебные магазины, другие на казармы для солдат. В уцелевшей части цитадели на западной стороне доселе можно видеть большую круглую 4½ метров в диаметре камеру без окон, но с сферическим куполом, на вершине которого сделано отверстие для света, 0,28 в диаметре; из этой камеры дверь ведет на запад в другую меньшую квадратную комнату с тремя заваленными дверьми. Система постройки всей цитадели римская с легким влиянием Иудейским, выразившимся в выпусковой обделке камней (хотя не всех, но только более видных по своему положению в стене). Величина отдельных камней довольно значительна, даже весьма значительна если взять во внимание, что они были доставлены на эту крутую гору с долины; при этом длина отдельных камней колеблется между 2 и 1 метром, а высота везде равняется 0,58 метра, т. е. 0,055 еврейского локтя. От основание стены до сводов лежит обыкновенно 2–3 ряда камней. В сводах везде римский полукруг без всякого следа огивы – доказательство, что древняя цитадель на этом месте не была переделываема. Наконец, в полу некоторых камер уцелели следы грубой мозаики цветов белого и чёрного. Окруженная круглою стеною цитадели внутренняя площадь вершины горы не имеет следов зданий; может быть здесь был сад. Некоторые исследователи, основываясь на том, что средняя часть вершины представляет значительную впадину, сравнительно с её краями, на которых стоит крепость, называли гору франков древним вулканом, а впадину на темени горы засорившимся кратером. Другие впадину горы франков считали искусственною, сделанною с целию образовать амфитеатр внутри цитадели. Эти гипотезы совершенно излишни: впадина на горе франков образовалась сама собою после того, как по краям вершины был сделан искусственной вал, представляющий, вместе с развалинами самой крепости, кольцеобразное возвышение, действительно очень поразительное и способное ввести в заблуждение того, кто не потрудится изучить его образование и происхождение. На северо-западной стороне горы франков, от вершины до подошвы, идет широкая прямая стена, при которой была большая каменная лестница, приводившая в цитадель. Нижний конец лестницы у подошвы горы упирался в другое низменное укрепление, может быть составлявшее одно целое с верхним укреплением, в настоящее время представляющее безобразные следы развалин, опоясанных террасами. У подошвы этих террас, в ложе долины вади-ет-Тин, виден древний пруд, носящий имя Биркет-Бенд-ес-Султан, питавшийся нарочито проведенною сюда ветвью от водопроводов Соломона и имеющий 69½ метров длины на 46½ метров ширины. В центре этого, ныне сухого, бассейна возвышается искусственный островок с развалинами какого-то сооружение, небольшого, но тщательно обделанного, сколько можно судить по остаткам мозаики украшавшей пол.

Все эти остатки на горе франков дают идею царской виллы, укрепленной и защищенной крепостью. Хотя в настоящее время местность, окружающая гору, совершенно бесплодна, а самая гора только на короткое время зимою покрываемся тощею травою, но это не дает права заключать, что эта местность всегда была также дика и пустынна. Напротив, название этой горы у арабов райскою (Фередис), ныне не имеющее смысла, название прилегающей к вей пустынной долины фиговою, вади-ет-Тин, показывают, что здесь было не обыкновенное военное укрепление (для этого развалины горы франков очень малы), а частная укрепленная вилла одного из богатых и роскошных иерусалимских повелителей, построенная в римский период еврейской истории. Арабское предание прибавляет, что повелитель, проводивший часы отдохновение на горе франков, в «вилле райской», был человек суровый и недоверчивый, скрывавшийся от людей и приходивший в свою виллу из Иерусалима и обратно подземными коридорами. Имеют ли действительное основание эти таинственные сказания или нет, но они идут вполне только одному лицу древне-еврейской истории, восстающему каким-то мрачным титаном из-за стен многих разрушенных палестинских крепостей и из глубины недоступных подземных дворцов и тоннелей. Нужно прибавить, что сооружение на горе франков в архитектурном отношении современно постройке подземелий, существующих на юго-восточном углу харама в Иерусалиме, собственно столбов и сводов подземелья. Размер и даже сорт камней, их обделка, замычка сводов и там и здесь совершенно тождественны. Если бы разбросанные на горе франков камни собрать и починить ими своды юго-восточного подземелья в Иерусалиме, в тех местах, где они повредились и так неудачно починены арабами, то можно ручаться, что самый зоркий архитектор не догадался бы, что они приготовлены были первоначально не для этого подземелья.

Со времени Марити, многие исследователи палестинских древностей (Раумер, Робинсон, Сольси, Зальцман и друг.) не сомневаются, что гора франков или джебел-Фередис есть еврейский Иродиум, построенный в память победы над Иудеями на этом месте Иродом великим и так часто упоминаемый Иосифом Флавием Древн. XIV, 13, 9; XV, 9, 4; Войн. Иуд. 1, 13, 8; 1, 21, 10. «В расстоянии 60 стадий от Иерусалима Ирод обделал один сосцеобразный холм, названный по его имени Иродиумом. Вершину сего холма он «окружил круглыми башнями и стеною и застроил богато украшенными палатами, не только внутри прекрасно обделанными, но и на внешних стенах имевшими различные украшение. Сюда провел Ирод большое количество воды издалека и на большие издержки, и для всхода на гору сделал лестницу в 200 ступеней из самого белого мрамора. Кроме того внизу горы он построил другие дворцы, служившие частью складами съестных припасов, частью для помещение приезжавших сюда друзей Ирода, так что гора с возвышающимся на вершине, подобно акрополю, замком могла казаться городом, хотя она была только царским «жилищем». Все это вполне совпадает с горою франков и её развалинами. Как Иродиум Флавия, гора франков имеет сооружение на вершине и у своей подошвы; как Иродиум, она имеет круглые, напоминающие амфитеатр, стены и башни, лестницу, возводившую на вершину и водохранилище, получавшее воду издалека (от прудов Соломона). Если гора франков лежит несколько дальше, чем на 60 стадий по нынешней дороге из Иерусалима, то это объясняется очень просто тем, что цитуемый нами Иудейский историк всегда употребляет в своих измерениях только приблизительную величину по глазомеру. Во всяком случае другого места для Иродиума первого или лежавшего по сю сторону Иордана (другой Иродиум был за Иорданом) кроме горы франков указать невозможно. Можно предполагать даже, что гора франков была местом погребения Ирода и что следовательно Ирод не был погребен в его за иорданском Иродиуме, как многие думают. По свидетельству Флавия, Ирод, умерший в Иерихоне, куда он возвратился после неудачного пользования минеральными водами в Каллироэ, был погребен, согласно его завещанию, в Иродиуме, куда он был перенесен с торжественною процессией, следовавшею за его телом на пространстве 200 стадий (Войн. 1, 33, 9). Но, по исчислению Флавия, Иерихон отстоял от Иерусалима в 150 стадиях; если сюда прибавить 60 стадий, отделявших, по Флавию, Иерусалим от первого Иродиума, получим 210 или круглее 200 стадий. К другому Иродиуму за иорданскому эта цифра не может быть приложена; кроме того этот последний не на столько занимал Ирода, чтобы он мог вспомнить о нем при смерти. И так гробницы Ирода великого нужно искать на горе франков. Зальцман считал гробницею Ирода упомянутый выше искусственный остров среди пруда у подошвы горы франков. Хотя окруженная водою гробница представляет очень оригинальное явление, но кто не знает, что оригинальности были в характере Ирода. Если при жизни своей Ирод так любил водную стихию, что создал в Иудее невиданный во всем древнем мире морской театр (так называемый «пруд арок», третий в группе прудов Соломона); то можно не удивляться и тому, что он окружил водою свою гробницу, тем более, что, по еврейскому обычаю, вода при гробницах была необходима¹⁷.

С горою франков связаны ещё другие предания. Иероним с этою горою отождествляет возвышенность Бет-херем, лежавшую между Иерусалимом и Фекоа и упоминаемую Иер.6:1, на которой Вениамитяне зажигали сигнальные костры. Положение горы франков действительно благоприятствует такому предположению, хотя Тоблер напрасно старался найти здесь самые следы древних костров, какие он находил на горе Сартабэ. Со времени Ирода, когда гора франков стала царскою виллою, она должна была потерять значение сигнального пункта. В христианский период у подошвы горы франков, среди развалин, возник монастырь св. Агафона, тот замечательный монастырь, иноки которого ходили с камнями во рту во исполнение обета молчания. Нынешнее название горы «горою франков» явилось в конце 17 века, и основывается на предании, что крестоносцы, после последней потери Иерусалима, удалились сюда и, в течение 40 лет, защищались здесь от магометан. Но, не говоря уже о том, что об этом обстоятельстве не упоминает ни один из писателей западных и магометанских, эта гора слишком мила, чтобы быть приютом целой армии в течение такого продолжительного времени; и архитектура сооружений на горе франков не имеет никаких следов из времени крестоносцев. Если бы арабское предание о самозаключении армии крестоносцев в Иродовом укреплении имело основание, то его нужно было бы относить к крепости Массада, гораздо более уединенной и удаленной от Иерусалима, между развалинами которой кстати есть и следы работ крестоносцев.

В 25 минутах на юг от горы франков, по скалистой неровной тропинке чрез вади-Артас, достигаем известного палестинского лабиринта Харейтун или иначе ель-Мнила (тайник). От египетских лабиринтов он отличается тем, что его образовало не искусство, а сама природа. Известно, что верхний пласт палестинской почвы представляет везде почти застывшую кору лавы. Мягкий грунт под корою во многих местах осел и образовал натуральные подземные проходы и пещеры часто поразительных форм и величины. Но нигде эти подземные натуральные ходы не представляют такой величины, причудливости и вместе красоты форм, как в харейтунском лабиринте. Это – бесчисленное множество натуральных коридоров, пересекающихся в различных направлениях, то больших, удобных для прохода человека (наичаще 7 футов высоты и 3 широты), то малых, в которых можно пройти только ползком, наполненных ящерицами и нетопырями. Коридоры приводят в натуральные же камеры, из которых одни имеют вид небольших круглых пещер, другие представляют гигантские ямы 100 и более футов длины с сводами и куполами. Так как осмотреть все извилины лабиринта не возможно, то путешественники посещают только главную и удобопроходимую ветвь идущую в северо-южном направлении. Пройдя 420 футов от входа в ветвь, вступаем в первую камеру, носящую название «глубокая»; направляясь на север отсюда, чрез 70 футов приходим во вторую камеру, известную под именем Ионы Гордона, англичанина, посетившего её в 1804 году; отсюда узкий коридор в 303 фута длины приводит в третью камеру или «залу францисканцев», расписанную именами посещавших её францисканских монахов. От этой последней камеры идет два хода: один, в прямом направлении на север, скоро делается непроходимым, другой, вправо от первого, идет еще 217 футов до новой камеры и затем прерывается. Замечательно, что все коридоры, большие и малые, встречаются под прямыми углами, хотя не на одной горизонтальной линии; во многих местах они соединяются лестницами, ведущими в верхние ярусы проходов. Стены лабиринта состоят везде из ослепительно-белого маляки, представляющего такую выполированную поверхность, какой не имеет ни одна из искусственных пещер Иудеи и Иерусалима и какую можно видеть только на береговых камнях, омытых морем. Нужно предположить, что лабиринт Хорейтун обязан своим происхождением подземным токам и есть ничто иное, как сеть водяных жил, ныне иссякших; никакой деятель природы, кроме воды, не мог так гладко выровнять эти переходы. Движение воды, проходившей в этих жилах, доказывается стрельчатою формою коридоров, особенно малых, а также тем, что во многих местах лабиринта доселе сочится вода, а так называемая «глубокая камера» часто наполняется водою; коричневая горизонтальная линия на стенах её показывает уровень, до которого вода достигает (2 фута); внизу соседней долины от лабиринта идет целый источник гнилой воды, аин-Натув. Независимо от этого геологического интереса, лабиринт Хорейтун имеет особенный интерес археологический. В отдаленных углах проходов, где температура из 20° Реом. (16°C), на которых она стоит в первых камерах, доходит до 30° и где на стенах имена европейских посетителей постепенно исчезают, начинают появляться древние надписи, самаритянского шрифта, частью вырезанные на камне, частью сделанные коричневою краскою на белом фоне стен. К сожалению они сохранились так плохо, что доселе не могли быть ещё скопированы и изданы. Впрочем о значении их отчасти можно судить из того, что, вместе с ними, появляются в проходах саркофаги и урны с остатками костей, почти все разбитые и опустошенные. Таким образом лабиринт Хорейтун служил некрополем какой-то ближайшей деревни, может быть той, развалины которой имеют с ним одно имя, Хербет Хорейтун. Чтобы покой умерших не нарушался посетителями лабиринта, гробницы были поставлены в отдаленной и узкой ветви прохода. Можно думать, что и многие другие необследованные доселе, узкие и трудно доступные ветви лабиринта скрывают древнееврейский некрополь. – Как и следовало ожидать, таинственность лабиринта Хорейтун и присутствие в нем древних гробниц вызвало много легенд у нынешних арабов, называющих лабиринт пещерою колдовства и волшебства (Хорейтун происходит от древнееврейского חַרְטֹם маг, волшебник). Может быть здесь жили какие-нибудь знахари или волшебники, как в пещерах Аиндорских. Когда мы посещали лабиринт, из соседнего собора собралось много бедуинов, но и один из них не решился войти в лабиринт из боязни сделаться жертвою живущих в нем джинов. Кто зайдет в глубину лабиринта, говорят арабы, тот не может выйти тою же дорогою, потому что демон закрывает за ним ходы; нужно будет полсти под землею до Хеврона или Мёртвого моря, где, по преданию арабов, есть выходы из подземелья. Бывают и другого рода опасности более существенные; Штраус в одном проходе лабиринта встретился с гиеною.

Лабиринт Хорейтун есть та самая таинственная пещера Адуллам, в которой скрывался Давид от преследований Саула. Если по 2Сам. 23, 13–17; 1Хрон. 11, 15–19 (2Цар.23:13–17; 1Пар.11:15–19) пещера Адуллам была недалеко от Вифлеема и лежала на высоте скалы; то это соответствует положению нашего лабиринта, удаленного от Вифлеема всего на ½ часа и отрывающегося над глубоким ущельем вади Артас таким трудным подходом в стене скалы, что незнакомая нога не может подойти к нему без сторонней помощи. Оставаясь в пещере Адуллам, Давид считает себя совершенно безопасным от преследований Саула и, действительно, всегда ускользает из рук своего врага, по его собственному выражению, как куропатка, неожиданно являющаяся из-под ног прохожего и также неожиданно ускользающая. Однажды сам Саул вошел в пещеру Адуллам и, соблазнившись её тенью, заснул. В это время Давид, который с своими людьми, не примечаемый Саулом, следил за его движениями, вышел из своего убежища и отрезал край одежды царя, и потом переговаривался с Саулом и его воинами, показывая им отрезанный край одежды и, очевидно, не смущаясь близостью своих врагов. Все эти подробности находят объяснение в лабиринте Хорейтун и только в нем одном. Живя в Вифлееме, Давид, конечно, не один раз посещал лабиринт и хорошо знал все его секретные проходы, и в то время как его преследователи, незнакомые с лабиринтом блуждают в темноте, ища беглеца, последний смеется в лицо своим тиранам, вполне уверенный, что в крайнем случае он воспользуется одною из меньших и трудно доступных ветвей и выйдет из лабиринта далеко от своих врагов, на берегу Мёртвого моря или в Хевроне. И независимо от лабиринта, окружающая его пустынная местность весьма удобна для укрывательства. Таким образом тожество лабиринта Хорейтун и пещеры Адуллам бесспорно, и мы считаем себя вправе не согласиться с объяснением Иеронима, который полагает Адуллам в 12 римских милях от Елевтерополиса (Бейт-Джибрина), чтобы отождествить его с Егломом. Из Нав.12:12, 15, 15:35, 39 видно, что Адуллам и Еглом две совершенно различные местности.

В 5 минутах от лабиринта, по другую сторону дороги, видны развалины монастыря св. Харитона и при нем небольшая, но прекрасно сделанная и сохранившаяся цистерна, напоминающая пруды тирские, Рас-ель-аин. А в 50 минутах на север лежит известный монастырь св. Саввы в потоке Кедронском, идущем к Мёртвому морю и известном, в нижних частях своих, под именем потока огня, вади-ен-Нар, так как у его устья предание полагает Гоморру.

* * *

Возвратимся теперь к гробнице Рахили, служащей в настоящее время, как и в древности, пунктом разделения дорог, и отправимся по дороге, идущей на юг от неё, служившей царским путём между Иерусалимом и Хевроном – двумя столицами израильского царства. Направляясь на юг, параллельно Мёртвому морю, к которому обращено бесчисленное между Иерусалимом и Хевроном – двумя столицами израильского царства. Направляясь на юг, параллельно Мёртвому морю, к которому обращено бесчисленное множество потоков с гор Иудейских, дорога хевронская не могла быть прямою, но большею частью состояла из подъёмов и спусков, и в настоящее время совершенно пустынна. Между долинами, чрез которые нужно здесь переправиться заслуживают упоминания α) долина прудов Соломона, в которой можно замечать следы древнего полотна дороги, β) вади-Бийяр, в которой берет начало один из водопроводов Соломона из древних цистерн и колодцев, заглохших в траве и кустарниках и γ) вади-Арруб – большая цветущая долина с прекрасными рощами теревинфов и бесчисленными видами диких цветов, лежащая на средине пути между Вифлеемом и Хевроном. В долинах и на склонах гор везде видны следы древней обработки бывших здесь садов и огородов, обделанных террасами, по обще палестинскому обычаю. Рядом с остатками садов и огородов, развалины древних зданий и даже целых городов, встречающиеся на пути, показывают, что эта местность была заселена. Между развалинами заслуживают внимания: α) Бет-Фагур=Φαγώρ LXX толк., Phagor Иеронима и Евсевия; β) Берейкут, древняя Бераха, от которого получила имя соседняя вади, лежащая на юг от Фекои – место благодарственной жертвы Иосафата (2Хрон. 20, 26 – 2Пар.20:26). γ) Аин-ед-Дирве, библ. Гедор (Нав.15:58), на левой стороне дороги, фонтан, построенный из хорошо обделанных камней, из которого вода собирается в резервуар при самой дороге, представляющей остаток римского шоссе. Повыше фонтана устроена платформа, на которой лежат развалины древней христианской базилики, 20 шагов длины и 13 ширины. В некотором расстоянии от базилики возвышается обделанная в виде отвесной стены скала, в которой иссечены погребальные гроты с loculi и с лежащими под круглыми арками. В разных местах наружной стены видны квадратные ямины, назначавшиеся для перекладин, из чего нужно заключить, что к скале примыкали какие-то искусственные постройки и что, следовательно, погребальные гроты первоначально были жилищами троглодитов. Кроме того на одной из оконечностей скалы находится другой источник, также называемый Аин-ед-Дирве, вытекающий из под скалы и подземным каналом соединяющийся с фонтаном, который при дороге. Замечательно, что с источником Аин-ед-Дирве Евсевий и Иероним связывают историю крещения евнуха Кандакийского апостолом Филиппом. (Деян.8:38). Б нескольких минутах на запад от Аин-ед-Дирве на холме лежат развалины небольшой четырехугольной башни времени крестоносцев, стоявшей на месте какого-то еврейского сооружения из больших выпусковых камней и известной в нынешнем предании под именем Бет-Цур; на склонах холма видны кучи разбросанных древних камней и между ними четыре древние гробницы, иссеченные «в скале, из которых одна с вестибюлем; все без loculi. Только всего и осталось от того замечательного Иудейского Бет-Сура, укрепление которого, построенное Ровоамом и усиленное Иудою Маккавеем, считалось самою сильною крепостью во всей Иудее (Флав. Древн. XIII. 5, 6). Около 20 минут на юг от Аин-Дирве на большой возвышенности, влево от дороги, видны большие развалины Гильгуль, библ. Халхуль, упоминаемый вместе с Бет-Цуром Нав.15:58. Развалины Гильгуль представляют раскиданные по полю, выветрившиеся камни хананейской обделки без выпусков; в тех местах, где ряды камней лежать ещё на месте, не видно никаких следов цемента. Среди развалин много древних гробниц, иссечённых в скалах. Одна из этих гробниц считается у местных мусульман гробницею пророка Ионы; над нею построена из древних камней мечеть, недоступная для христиан, Джама-Наби-Юнес. Нужно полагать, что имя пророка Ионы перенесено па это место по ошибке; древнейшее еврейское предание указывало в Галгуле гробницу не Ионы, а Гада, пророка – современника Давида.

В 25 минутах от Галгуля и 30 от Хеврона, на большой открытой возвышенности, влево от дороги, встречаем, самый замечательный остаток древности на всем пройденном нами доселе пути от Иерусалима. Это большая каменная ограда Харам-Рамет-Ель-Халил, представляющая четырёхугольник 200 футов длины на 170 ширины и 10–12 футов высоты и состоящая из трех рядов камней необыкновенно плотного известняка, пересыпанного окаменевшими раковинами и не встречающегося в окрестности, по крайней мере на поверхности; камни все сложены без цемента и поражают своею громадностью (есть камни 20–25 и более футов длины). Впечатление, производимое громадностью материала, ещё более увеличивается от того, что камни не лежат в стене, а стоят стоймя так, что ширина камней обращена в высоту. Так как поставленные таким образом камни сами по себе не представляли бы необходимой прочности, то стена сделана двойная: два одинаковых камня в одинаковом виде ставятся стоймя один против другого, один обращенный лицом внутрь здание, другой наружу (камни внутренние хуже обделаны чем наружные), а среднее между ними пространство наполнено щебнем и песком; таким образом образуется стена шириною около 7½ футов. Как наружные так и внутренние камни все гладкие, обделаны без выпусков и расположены таким образом, что меньшие камни занимают нижние ряды, а наибольшие третий или верхний ряд (при этом уступов в отношении рядов между собою не заметно). Такая кладка стены показывает, что верхний из существующих ныне трех рядов был заключительным и имел целью скреплять своею большею тяжестью нижние слабейшие ряды. Мы совершенно отвергаем мнение, что над этими существующими здесь рядами шли когда-либо другие ряды. Разве могла бы держаться высоко поднятая стена, составные камни которой стоят стоймя, сложены без цемента и в размерах увеличиваются в верхних рядах? Кроме того, если бы над уцелевшими тремя рядами были когда-либо другие ряды, ныне сброшенные с своих мест, то их развалины можно было бы замечать поблизости. Между тем кругом стены Рамет-Ель-Халил нет никаких следов от камней похожих на камни стены. Очевидно, что три ряда камней рассматриваемого памятника представляют не развалины и не остаток стены, а вполне сохранившийся памятник, и что, следовательно, мы имеем дело здесь не с жилым зданием, а с древнею оградою, защищавшею открытую четырёхугольную площадь. Вход в ограду малый и узкий существовал только на юго-западной стороне – из чего можно заключать, что внутренность ограды была доступна для не многих, или по крайней мере не для всего народа. Между тем в средине западного фасада один громадный камень, имеющий 26 футов длины, не стоит стоймя, как другие, а лежит плашмя, так что стена в этом месте образует широкое отверстие, чрез которое вероятно наблюдали совершавшиеся внутри церемонии наружные зрители, лишенные права переступать порог харама. Что касается внутренней, окруженной оградою, площади харама, то она разделялась на три искусственные террасы, из которых нижняя лежала на уровне порога двери и занимала третью часть всей площади, вторая возвышалась над нижнею на 10 футов и занимала вторую треть всей площади, третья терраса соединялась с второю двумя, идущими во всю её длину, ступенями. На террасах не было никаких строений, по крайней мере каменных, кроме одного колодца (очевидно переделанного в позднейшее время). Между камнями служащими верхнею закраиною колодца есть куски древнего и необыкновенно просто сделанного карниза, принадлежащие к остаткам первоначального колодца, бывшего на этом месте.

Какое же представление можно вынести из рассмотрение этого памятника – четырёхугольной большой ограды, temenos, окружающей площадь террас? Многие исследователи, вслед за Робинсоном, видели здесь развалины базилики Константина великого, построенной на месте дуба Мамврийского. Но, не говоря уже о том, что место Мамврийской рощи древнее предание указывало не здесь, а южнее и ближе к Хеврону, стены памятника ни в каком случае не могли принадлежать базилике, тем более базилике Константина. Нужно было очень невнимательно осмотреть памятник, чтобы не заметить, что это не стена здания, а просто каменная ограда, и что кладка стены не ближе стоит по времени к кладке византийской, чем эта последняя могла бы стоять к какой-либо нынешней. Другие не менее неудачно называли этот памятник древним прудом, не обращая внимание на то, что стены ограды очень слабы для того, чтобы удерживать воду, что в стенах были ворота и проч. Для того, чтобы говорить о каком-либо палестинском памятнике, прежде всего нужно спросить о нем местное предание, выражающееся всегда в его новейшем названии. Наш памятник арабы называют сложным именем: Харам-Рамет-Ель-Халил. Здесь три имени: 1) Харам, что значит на языке арабов святилище и притом древнее (христианские храмы называются всегда книси, искаженное ἐκκλεσία, а не харам); из всех древних памятников Иудеи харамом называется ещё только ограда Соломонова храма и гробница Авраама. 2) Рамет=Рама высота, название в настоящее время не имеющее значения, но в древности означавшее холм, посвященный известному культу или богослужению. 3) Ель-Халил – нынешнее имя Хеврона¹⁸. И так, местность нашего памятника предание называет хевронским холмом, служившим какому-то культу в описанной нами священной ограде. К этому преданию нужно присовокупить, что способ постройки ограды харама не имеет никакого отношения не только к сарацинской или греко-римской, но и даже к еврейской архитектуре финикийского периода, начинающегося со времени Соломона. Её можно сравнивать только с развалинами Гильгуль и других хананейских городов, рассыпанными по всей этой местности.

Обратимся теперь к истории библейских святилищ. Последнее место, на котором стояла скиния и медный жертвенник Моисея, до построения иерусалимского храма, по свидет. кн. Царств, был «высокий холм в Гаваоне». Флавий полагает, что это место было в Хевроне. Именно, путешествие Соломона в Гаваон для жертвоприношение, рассказанное 1Цар.3:4, Флавий (Древн. VIII, 2, 1) называет путешествием в Хеврон. Это видимое противоречие мы объясняем тем, что Гаваон лежал в близком соседстве с Хевроном и мог назваться именем последнего как главного города в округе¹⁹. Из песни, воспетой Давидом на холме Гаваона, по торжественном перенесении туда ковчега завета, видно, что этот холм был высок, давал вид на море и был покрыт лесом. Смотря на величественный вид, который открывался с гаваонского холма, обращавшегося с того дня в «дом Божий», и преисполненный радостью народного торжества, Давид воспел: «веселятся небеса и радуется земля о том, что Иегова здесь воцарился; плещет море и радуются поля; шумят деревья лесные вокруг жилища Иеговы (1Пар.16:30–33)». Если в окрестности Хеврона можно указать не одну местность покрытую лесом и дающую вид на море и поля, то и место памятника Рамет-Ель-Халил не уступает другим в этом отношении (одна из прилегающих к нему долин доселе называется преданием теревинфовою, Галлат-Ель-Ботме). Но нет нигде не только в окрестности Хеврона, но и во всей Иудее другого места, настолько соответствующего тем представлением, какие мы имеем о скинии Давидовой, как памятник Харам-Рамет-Ель-Халил, т. е. святилище хевронской высоты. Хотя это была ещё скиния, а не храм, но она не могла оставаться в том виде, в каком её ставили евреи во время странствования в пустыне. Так как она была святилищем неподвижным и уже не была защищаема станом народа, располагавшимся вокруг неё в пустыне, то она должна была защищаться каменною стеною, тем более твердою и монументальною, чем богаче и могущественнее был её строитель (см. Мишна Sebachim XIV. 6). Если скиния Силомская, т. е. ограда этой скинии, представляла такое значительное сооружение, что развалины её уцелели до времени пророка Иеремии (Иер.7:12) и даже до бл. Иеронима (Epitaph. Paulae, также Comment. ad Sophon.); то скиния, построенная Давидом для жертвенника Моисеева, должна была быть ещё монументальнее. В этом отношении не будет оскорбительно для имени царя Давида, если оно будет наложено на рассматриваемый нами памятник, вполне достойный царского подарка святилищу. Далее Харам-Рамет-Ель-Халил вполне соответствует предполагаемому устройству еврейского святилища. Он представляет ограду, без которой не могли стоять ни скиния, ни храм. Террасы, расположенные внутри ограды, прекрасно соответствуют трем дворам, которые приводили в скинию и в храме Соломоновом разделялись ступенями. Колодезь внутри ограды – необходимая принадлежность обрядов ветхозаветной жертвы. Что касается священников, назначенных Давидом к святилищу Гаваонскому, то они могли иметь жилища вне священной ограды, на восток от неё, где до настоящего времени уцелело много разновременных развалин, из которых некоторые имеют и еврейско-финикийскую обделку выпусками. Таким образом открытая нами скиния Гаваонская представляла переход от первоначальной скинии к храму Соломонову. Этот «дом Божий» в Гаваоне обращал на себя такое внимание, что, по свидетельству Sebbachim 54, самый храм Соломонов предполагали сначала строить на этом месте²⁰, особенно потому что местность здесь открыта и превышает гору Морию, и, следовательно, более удобна для наблюдений над восходом и закатом солнца и появлениями луны, лежавших на обязанности священников. И когда, наконец, по особенному повелению Божию, храм Соломонов был построен на Мории, очередной служитель храма каждое утро всходил на его крышу, и смотрел по направлению к Хеврону и Ефаму, на высотах которых должны были показаться первые лучи восходящего солнца, определявшие время утренней жертвы. (Талм. Ioma 3, 2). Замечательно, что это талмудическое предание повторяют арабские писатели, сопоставляющие Харам-Рамет-Ель-Халил с храмом иерусалимским и приписывающие построение его строителю иерусал. храма Соломону²¹.

Возвратившись от Рамет-Ель-Халил на иерусалимо-хевронскую дорогу, чрез 30 минут пути, входим в вади Халил, в которой расположен Хеврон. Если все вообще палестинские дороги поражают путешественника своею дикостью и трудностью и делают почти необъяснимым вопрос об употреблении колесниц в горной области древнееврейского царства, то дорога, приближающая к Хеврону, во многих пунктах способна заронить сомнение на счет известности и простой верховой езды у древнейших обитателей Палестины. Не всякая лошадь может пробраться чрез эти раскиданные скалы известковой горы не сломивши шеи себе и седоку. А между тем, как видно уже из истории патриарха Иосифа, колесницы египетские могли пройти до дубравы Мамврийской, к месту шатров Иакова, т. е. к Хеврону. Один древне-египетский памятник передает историю египетского сановника Могара, путешествующего в Палестине, хотя с большим трудом, в египетской колеснице во время Моисея (см. Путешествие одного египтянина в Палестину, Сирию и Финикию в XIV веке пред Рожд. Христ. Труды К. д. Акад. 1876. Март). Тем более в период царей Иудейских, а особенно в римский период еврейской истории, не обходились без колесниц. Достаточно вспомнить, что по дороге из Иерусалима в Газу (по преданию чрез Хеврон) проследовал вельможа Каппадокийский, приезжавший в Иерусалим на поклонение в эфиопской двухколесной колеснице (Деян.8:28). Необходимо предположить, что древняя Палестина была опоясана настоящими экипажными дорогами, в настоящее время совершенно неизвестными. И вот на лицо доказательство. В одной версте от Хеврона, на нынешней иерусалимской дороге, уцелел значительный остаток мостовой древнего римского пути. К сожалению, в настоящее время нет возможности проследить все направление этого пути, так как он извивался в самых неправильных линиях, выискивая проходимых мест, в ущельях вади, и размыт или занесен потоками. Конечно и колесницы древние были легче нынешних и могли проходить свободно там, где нынешний четырёхколесный экипаж не мог бы тронуться с места. Кстати заметить, что самые тщательные рассмотрения остатков древних палестинских дорог не открыли следов колеи выбиваемой нынешними колесами. Смотря напр., на большое римское шоссе, проходящее по финикийскому берегу и замечательно сохранившееся, можно подумать, что его никогда не касалось колесо; его камни имеют свежесть только что взятого из каменоломни материала. Если с одной стороны это зависело от продолжительного неупотребления пути, то с другой стороны не неосновательно будет объяснить это обстоятельство легкостью экипажей, тем более, что в Палестине они назначались всегда только для пассажиров, а товары и всякие тяжести перевозились на верблюдах.

Хеврон. В происхождении и названии этого города скрывается какое-то невыясненное в истории отношение к Египту. Писатель кн. Чис.13:22 делает о Хевроне замечание, что он был построен за семь лет прежде Цоана египетского²². Это замечание не могло быть случайным, и для его объяснения недостаточно сослаться на то, что писатель кн. Чисел сам вышел из Египта и знал историю Цоана, в котором жили евреи (Пс.78:12, 43), также как и Хеврона. Здесь нужно предположить такую же причину, какую имел Флавий для сопоставления времени построения Соломонова храма с временем построение Тира. Как в последнем случае писатель хочет сделать честь строителям Соломонова храма, тирским художникам, так и в первом случае приведенное замечание Моисея, по всей вероятности, вызвано участием египтян в построении Хеврона. Есть свидетельства, что в то время, как евреи строили города в Египте, египтяне строили города в Палестине, с тем различием, что евреи исполняли в Египте черные работы при постройках, а египтяне в Палестине, как впоследствии финикияне, были распорядителями, архитекторами и инженерами. Говоря это, мы имеем в виду известный договор хеттеев с фараоном Рамзесом II, в котором упоминается о египетских мастеровых и рабочих, ходивших в страну хеттеев. Таким образом и Хеврон, первоначально принадлежавший хеттеям, мог быть построен при участии египтян, как Цоан несомненно был обязан многими своими постройками евреям. Этим легко объяснится и известность Хеврона в Египте и других местах далеко за пределами Палестины. Кроме египетских памятников, говорящих о Хевроне также часто, как еврейские писатели говорят о Цоане, о нем упоминает одна набатейская надпись в следующем выражении, имеющем характер пословицы: «да будет Хеброн помянут добром» (Zeitschrift der deutschen morgenländischen Gesellschaft XVII, 638). Такою славою Хеврон был обязан своим иноземным строителям, которые, возвратившись в Египет, записали на своих памятниках имя новосозданного города. Близкое отношение Хеврона к Египту открывается ещё более в названии города, по мнению многих исследователей, происшедшем от имени фараона Хенеброна, царствовавшего пред Аменофисом. Трудно объяснить, почему здесь было выбрано имя этого фараона. Так как, по свидетельству египетских памятников, князья хеттейские относились с большим уважением к египетским правителям и во многих городах хеттейских были статуи фараонов, окружавшиеся особенным почтением; то может быть и Хеврон имел статую Хенеброна и от неё получил имя. Нужно заметить однако ж, что Хеврон было не единственное имя этого города. Первоначальным и туземным названием его было Кириат-Арба, как назывался один великан из сынов Енака (Нав.14:15). Так как имя Хеврон долго считается неизвестным в народе именем (Быт.23:2. Нав.14:15, 15:13, 21:11; Суд.1:10 и друг.), то может быть так называли этот город только египтяне и за ними уже Моисей, Иисус Навин и друг. Как и следовало ожидать, имя египетского фараона вытеснило наконец имя неизвестного хананейского великана.

Как видно из Нав.14:12–15, 21:11 первоначальный Хеврон исполинов был расположен на горе, следовательно, не на месте нынешнего, а вероятно на запад от него таким образом, что гробница Авраама, ныне лежащая в городе, была вне города, на поле Ефрона, сына Цахарова (Быт.23:9). Но, уже во время семилетнего царствования Давида над Израилем из Хеврона, город приблизился к священной гробнице патриархов, т. е. спустился в долину до пруда (2Сам. 4, 12 – 2Цар.4:12). (Это позднейшее положение Хеврона LXX произвольно переносят и на древнейшее, прибавляя в Быт.23:2 к описанию города не существовавшие в подлиннике слова: «который в долине»). Нынешний Хеврон, занимающий место Хеврона Давидова, лежит на высоте 3,500 футов над уровнем средиземного моря, т. е. на 1,000 футов выше Иерусалима, и занимает узкую долину Ель-Халил, идущую в направлении с северо-запада на юго-восток, между двумя цепями зеленых цветущих холмов, обделанных выложенными дерном террасами, среди которых живописно выступают белые скалы и белые куполы магометанских уэли. Вся долина и склоны гор заняты садами масличными, квитовыми, гранатовыми, абрикосовыми, фиговыми и проч. Но особенно замечателен здесь виноград, тот самый исторический виноград, которым некогда посланные Моисеем соглядатаи возбудили в еврейском народе ревность к занятию земли ханаанской. Уход за виноградом здесь состоит в том, что стволу кустарника дают подняться вверх не более 6–8 футов и затем срезывают верхушку его, заставляя растительную силу идти по боковым ветвям, которые оттого разрастаются на большие пространства и поднятые на искусственные подставки образуют густой свод в 5–7 сажен в диаметре. Время собрания винограда (сентябрь) считается праздничным в Хевроне; почти все жители города оставляют дома и переселяются под виноградные своды садов. Жаль только, что, верные заповеди Корана, жители Хеврона неблагоприятно смотрят на виноделие, которое оттого стои́т много ниже виноделия древних евреев; прекрасные древние давильни винограда, в большом количестве встречающиеся в окрестностях Хеврона, остаются без употребления²³. Между тем, при сколько-нибудь сносном способе приготовления, хевронское вино превзошло бы все сорта хереса, с которым оно сходно по цвету и вкусу. Вместо вина хевронский виноград обращается или в изюм, составляющий главный предмет вывозной торговли с Египтом, или в так называемый дибс, библ. דבש, сироп, из которого приготовляются разные сорта пирожного.

Самый город состоит из трех частей. Главная часть его, занимающая поле Ефрона, сына Цахарова (Быт.23:9), при гробнице патриархов, которую она окружает с южной и западной стороны, расположена на восточном поднятии долины Ель-Халил и носит имя Харет-ель-Харам, т. е. квартал святилища. Вторая часть, известная под именем Харет-ес-Шиук, т. е. квартал шейхов, лежит на север от первой, у подошвы горы джебель Бейлув, на том же восточном поднятии долины, имеет свою мечеть и со всех сторон окружена садами. Третья часть, самая меньшая, Харет-ель-Вад, т. е. квартал долины, частью лежит в глубине долины, частью переходит на западный подъём её. Улицы городские имеют обыкновенный восточный характер: они узки, грязны и главные из них идут в направлении долины, т. е. с северо-востока на юго-запад. Дома во всех кварталах высокие, сложены из квадратного камня, и имеют плоские крыши, на которых возвышаются куполы. Жители почти все мусульмане – остаток древних типичных правоверных мусульман, которых уже нет в Иерусалиме. Кроме магометан, в Хевроне считают 60 семейств испанских евреев и 50 немецких, живущих в квартале харама, среди тысячи опасностей, для того только, чтобы молиться издали на гробницу своего родоначальника.

Главную достопримечательность Хеврона представляет так называемый хевронский харам или памятник на пещере Махпела́, избранной Авраамом для гробницы себе и своему дому. Хевронский харам лежит на восточной стороне главного квартала, у подошвы горы Рас-ель-Джаарбе, в которую он отчасти упирается своим юго-восточным углом, на площадке, иссечённой в скале нарочито для памятника, и имеет вид четырёхугольного укрепления, по измерениям архитектора Тобоа, 60 метров, 34 сантиметров длины на 34,09 метр. ширины. Высота стен харама равняется 18½ метрам; но она разделяется на две части: нижнюю стену или основную, сложенную из 7 рядов камней, в виде гладкой стены и верхнюю из 8 рядов камней, украшенную контрфорсами или пилястрами (без капителей), которых на каждой продольной стороне по 16 и на каждой поперечной по 8, не считая угловых контрфорсов. Расстояние между пилястрами везде математически равное, 2 метр. 13 сантим. Также строго одинакова и величина пилястр, из которых все средние имеют 9 метр. 25 сант. высоты и 1 метр. 15 сант. ширины, между тем как угловые пилястры, распространенные на две соприкасающиеся чрез них под прямым углом стороны харама, имеют 2. метр., 86 сант. ширины на каждой стороне. Нижняя гладкая часть стены соединяется с верхнею наклонным уступом, опоясывающим средину здание со всех сторон. Вершина стены венчается простым карнизом египетской системы, в виде широкой гладкой повязки. Крыши здание не имело. Материалом при постройке этого памятника служил почти исключительно камень, ныне известный под именем миззи; только в верхних рядах камней, вместе с миззи, встречаются плиты мрамора св. креста. Тот и другой материал в Хевроне не встречается но доставлен из Иерусалима, или может быть добыт из какой либо глубокой, ныне неизвестной, местной каменоломни. Средняя величина отдельных камней, вошедших в состав стены 3 метра длины на 1 метр 70 сант. ширины; но есть камни 6 метр. длины и более, особенно в нижней половине стены. Все камни, не исключая даже тех, которые вошли в состав пилястр, сложены без цемента и обделаны выпусками, имеющими около 180 миллиметров ширины и около 20 миллим. глубины и сделанными гладким долотом, занимавшим всю ширину выпусков. В позднейшее время турецкие владетели харама замазали цементом наружную часть соединений камней и выпуски. Кроме выпусков, общих всем камням, некоторые камни имеют еще особенные украшение в виде выходящих из среднего поля камня, не вполне чисто закругленных, горизонтальных столбиков, 30 сантиметров высоты. Трудно сказать, какое назначение могли иметь эти столбики. Может быть это какие-нибудь метки из рода тех значков, которые нам встречались на иерусалимской цитадели, или может быть это простые украшение (как горизонтально выдающиеся колонны в новейших арабских стенах); подобные столбики есть в юго-западном углу иерусалимского харама, в цитадели дамасской и др. Но что особенно замечательно в хевронском хараме, так это то, что он не имеет входа, который можно было бы назвать первоначальным и вполне соответствующим монументальному достоинству памятника. Двое дверей, которыми входят во внутренность харама в настоящее время, на углах северной стены, далеко не соответствуют памятнику и сделаны уже в позднейшее время, вместе с приводящими к ним лестницами. Отсюда следует заключение, что, по мысли строителя хевронского памятника, во внутренность ограды харама, заключающую в себе площадку над пещерою Махпела́, не должна была ступать нога человеческая, чтобы не осквернить земли на гробах патриархов, как и у нас могильные насыпи закрываются от осквернений глухими решетками. В таком случае вход в гробничные камеры патриархов первоначально должен был быть вне этой неприступной ограды, потому что гробницы патриархов посещались чтителями их памяти. Может быть этот наружный ход в пещеру был в том месте, на котором и в настоящее время евреи собираются молиться и посылать свои жалобы Аврааму, где в основании стены видна местная скала, обделанная под камень.

Рисунок 3. Северо-западный угол хевронского харама

Постройки, наполняющие в настоящее время площадь в станах харама, принадлежат позднейшему времени. Они состоят из сквозных портиков, к которым прилегают камеры и часовни, и из базилики о трех залах. Стиль портиков трудно определить, но стиль церкви очевиден: её огивные своды и арки обличают руку крестоносцев. Деревянная, на две стороны склоняющаяся, крыша базилики, служит также ясным показателем своего происхождения: такую крышу во всей Палестине и Сирии можно видеть ещё только на вифлеемской базилике и на «великой мечети» в Дамаске, древней церкви св. Иоанна Крестителя. По бокам галерей и в самой церкви имамы указывают памятники патриархов и их жен. Они большею частью иссечены из скалы в виде небольших уэли (часовен). На четырех углах стен харама крестоносцы устроили четыре башни, из которых две уцелели и служат ныне минаретами, третья притупилась и стоит без употребления, а четвертая совершенно упала. Этими немногими сведениями о внутренности харама мы обязаны доктору Розону, имевшему счастливый случай побывать в Хевронском хараме в свите его Высочества принца Уэльского – единственного христианина, вошедшего прямым путем в хевронское святилище. В то время как не только все константинопольские мечети, но и иерусалимский харам сделался доступными христианам, вход в святилище хевронское ревниво оберегается магометанством от иноверных пришельцев и – замечательное явление на востоке – никакой бакшиш не может подкупить стражей мечети. Что же касается самих пещер, служивших патриаршими гробницами, то они недоступны даже для мусульман. По верованию арабов, патриархи пребывают в своих гробницах живыми и могут поразить того, кто осмелился бы вторгнуться в место их покоя. Такое верование впрочем наследовано арабами от древности; оно указывается уже и талмуде (см. Schoettgen. Horæ hebraicæ 1,205. 206). Подобною привилегиею недоступности, кроме пещеры Махпелы́, пользуется ещё гроб Магомета в Медине и так называемый гроб Давида в Иерусалиме. Рассказывают, что когда, назад тому несколько лет, потребовалось сделать починки в гробнице Магомета, имамы объявили, что тот работник, который возьмется за них, будет чествуем в народе как святой, но когда, по окончании своей работы, он выйдет из святой гробницы, ему отрубят голову. Впрочем главный шейх хевронского харама в известные дни безнаказанно спускается в пещеру патриархов забирать пожертвования, бросаемые туда чрез верхнее отверстие.

Рисунок 4. План и фасад хевронского харама

Оставляя в стороне не имеющие особенного исторического значение постройки внутри харама, мы должны определить здесь происхождение описанных нами древних фундаментальных стен, служащих оградою и укреплением для гробниц патриархов. Памятник хевронский занимает первое место между всеми палестинскими памятниками прежде всего по своей целости. Тогда как все другие местные памятники, не исключая и иерусалимских, в настоящее время представляют груды развалин, тогда как сами египетские пирамиды, по выражению одного путешественника, похожи на изрытые бурями горы, хевронский памятник, благодаря общему уважению к имени патриархов у евреев, христиан и магометан, сохранился в неприкосновенной целости, не потеряв ни одного из своих составных камней. Хотя в средние века пещеры патриархов были открыты, и доступны пилигримам, но есть основание думать, что в них не сделано никаких повреждений и что древние саркофаги патриархов стоят в них на своих местах. Кроме этого, можно сказать, чудесного спасения от проклятия, тяготеющего над развалинами Иудеи, хевронский памятник обращает на себя внимание высоким совершенством создавшего его искусства. Хотя в настоящее время вид памятника много теряет от окруживших его арабских городских построек, хотя самые стены его много потеряли от турецкого безвкусия, замазавшего штукатуркою выпуски камней, величественная и стройная масса памятника служит предметом общего удивления всех европейских путешественников. При всей своей простоте, хевронский памятник отличается такою гармонией и лёгкостью в соединении частей целого, такою строгостью и выдержанностью плана, такою изящностью работы и тщательностью в отделке каждого составного камня, какие мы привыкли встречать только в классической архитектуре. Едва ли мы ошибемся, если хевронский памятник назовем самым совершенным памятником древней Палестины, представителем архитектурных созданий древних евреев. Хотя мы не знаем, какой вид в целом представлял иерусалимский храм Соломона, но, по фундаментальности и наружной красоте, он не мог превосходить хевронского памятника. Но последний несомненно превосходил иерусалимский храм необыкновенно искусным и строгим выбором материала. Тогда как в остатках иерусалимского храма есть камни весьма плохо сохранившиеся, полуразмытые дождями, особенно камни из сорта маляки, в стенах хевронского харама нельзя указать ни одного камня, сколько-нибудь уступившего действию времени и повредившегося. Только цвет камней из белого (каким он был еще во время Иосифа Флавия) перешел в тот золотистый цвет, который сам по себе считается уже одним из признаков глубокой древности палестинских памятников.

Касательно времени происхождения хевронского памятника нужно сказать следующее. Принадлежа к системе древнееврейских памятников, он занимает среднее место между первым и вторым иерусалимским храмом. Обделка материала хевронского харама несравненно выше обделки камней, оставшихся от Соломонова храма и скорее приближается к камням дворца Гиркана и второго храма. Но, с другой стороны, простота в общей постройке, отсутствие орнаментов, на которые так падко было еврейское искусство во век Ирода, египетский карниз здания отодвигают его происхождение к гораздо более древней эпохе, к другим народным нравам, другому развитию и искусству, чуждому современникам дворца Гиркана и второго храма. Большое сходство хевронский памятник имеет только с остатком древней городской стены Иерусалима (второй), найденном на русском месте, прилегающем к храму гроба Господня, стены, похожей по работе на стену плача, но несравненно более древней. Обделка этой части иерусалимской второй стены сходна с хевронской до подробностей, до величины и глубины выпусков и до следов рабочих инструментов на камне, которые и здесь и там тождественны. Но что особенно замечательно, так это сходство упомянутой стены с хевронскою в устройстве контрфорсов. Так как никакой другой из палестинских памятников не представляет ничего подобного этим украшениям, то мы, вопреки мнению Пьеротти (Macpéla ou tombeau des patriarches à Hébron. 1869), настаиваем на том, что система контрфорсов была принадлежностью определенной эпохи, и именно эпохи сооружения второй иерусалимской стены, когда всякой постройке старались придать вид крепости (контрфорсы всего естественнее в стенах крепости).

Посмотрим теперь на исторические свидетельства, приводимые исследователями о нашем памятнике. Иосиф Флавий (Войн. IV, 9, 7), говоря о происхождении Хеврона, делает такую прибавку: «жители страны свидетельствуют, что в Хевроне жил Авраам, родоначальник Иудеев, после того как он оставил Месопотамию, и что отсюда его дети вышли в Египет. Гробницы их еще до ныне существуют в сем малом городе, сделанные из мрамора и самою искусною работою. «Ὧν καὶ τὰ μνημεῖα μέχρι τοῦ νῦν ἐν τῇδε τῇ πολίχνῃ δείκνυται, πάνυ καλῆς μαρμάρου καὶ φιλοτίμως εἰργασμένα». Что здесь под гробницами из мрамора разумеется нынешний хевронский памятник, мог сомневаться только один Ренан. Но в этом свидетельстве для нас особенно важно выражение: до ныне существуют μέχρι τοῦ νῦν. Такое выражение писатель мог употребить только о памятнике, за которым он признал значительную древность. Чрез 260 лет после Флавия, известный европейский путешественник 333 года писал: Chebron... ubi est memoria per quadrum ex lapidibus mirae pulchritudinis, in qua positi sunt Abraham, Isaac, Iacob, Sara, Rebecca et Lia. Квадратный памятник, сделанный из камней mirae pulchritudinis – это самое точное определение нынешнего хевронского памятника. Между тем говорящий это путешественник, также как и Флавий в приведенном месте и в Древн. I. 14, как будто расположены думать, что настоящий памятник современен патриархам и что он уже был построен, когда были погребены Авраам, Исаак, Иаков. Далее путешественник VI века Антонин свидетельствует о Хевроне: Est ibi basilica aedificata in quadriporticu; atrium in medio discoopertum; et per medium discurrit cancellus, et ex uno latere intrant Christiani, ex alio Iudaei, incensa facientes multa. Таким образом в VI веке уже было два нынешних входа на площадь харама, принадлежавшую тогда совместно христианам и евреям, и, по древнему обычаю, гробницы патриархов чествовались иллюминациями. Виллибальд в VIII веке называет хевронский памятник castella Abramia, какое название удерживается и у средневековых христианских путешественников.

По талмудическим полулегендарным сказанием, пещера Махпела́ современна сотворению мира и, прежде Авраама, в ней были погребены Адам и Ева. В талмуд. трактате Bava bathra (folio 58) говорится о каком-то рабби Бана, который посетивши отделение Авраама, Исаака, и Иакова в пещере Махпела́, хотел войти в отделение Адама, но услышал запрещающий голос: «ты видел уже мое подобие (по каббале Иаков в своей красоте имел сходство с Адамом), а видеть мой образ тебе запрещено». В кн. Ialkout Roubeni есть следующее предание, заимствованное из Зогары: «когда отец наш Авраам вступил в пещеру Махпела́, чтобы погребсти там Сару, Адам и Ева встали из своих саркофагов и хотели оставить гробницу. «С тех пор как ты владеешь этою пещерою, сказал Адам Аврааму, мы должны постоянно краснеть за наш грех, в виду твоих добрых дел». «Успокойтесь, отвечал Авраам, мои заслуги снимут и ваш стыд». При этих словах Адам и Ева возвратились в свой гроб». Что касается самого название пещеры Махпела́, т. е. двойная, то талмудисты объясняли его устройством пещеры, состоящей якобы из двух соприкасающихся камер, из которых первая служит вестибюлем для второй. Более историческое описание сделано еврейским путешественником XII века Беньямином Тудел: «В Хевроне есть великий храм, называемый святой Авраам, в котором находятся пещеры патриархов, состоящие из трех отдельных пещер, из которых две ближайшие пусты, а в третьей помещается 6 гробниц Авраама, Исаака, Иакова, Сары, Ревекки и Лии. На каждой гробнице есть еврейская надпись. На гробнице Авраама написано: это гроб Авраама отца нашего (мир да будет над ним!). Тут же в стороне стоят бочки с человеческими костями, потому что, по древнему обычаю израильтян, каждое семейство старалось кости своих предков положить в пещере Авраама». К свидетельству Беньямина: путешественник того же века рабби Петахия прибавляет:; «вход в первую пещеру, также как из первой во вторую, идет по лестницам в 15 ступеней. Но спуск в третью пещеру заложен железною решеткою, сквозь которую веет такой сильный ветер, что, приблизившись к отверстию для молитвы, мы были отброшены назад²⁴. Пещеры ограждены храмом, в стенах которого есть камни 70 локтей длины». У арабских историков есть следующее сказание о хевронском хараме: «когда Соломон, сын Давида окончил постройку иерусал. храма, Бог повелел ему ещё построить памятник на гробнице Авраама. Соломон пошел и устроил памятник на месте, которое называется Рама (Харам-Рамет-ель-Халил). Но Бог сказал ему: это не то место, которое Я избрал. Смотри на небо; ты увидишь лучи света, выходящие из облаков; на месте, где эти лучи падают на землю, построй памятник. Тогда Соломон построил нынешний хевронский харам (Bargès l'abbé. Bulletin de l’oeuvre des pèlerinages en Terre sainte, février 1863, p. 285–286). Наконец наш русский путешественник XII века, игумен Даниил о сугубой пещере и хевронском хараме пишет следующее: «Печера же та сугуба въ камени изсечена; и есть ныне съдан город камен около печеры тоя, тверд вельми; създан есть великым камением хитро вельми и несказанно; стены его высоки суть; посреди же города того утверждена есть крепко печера та. Помощен же есть город той дсками мороморяными белого мрамора, иесть же печера та под мостом тем мороморяным исподи, утверждено вельми, идеже лежат Авраам и Исаак и Иаков и вси сынове Иаковли, и жены их ту лежат, Сарра и Ревекка и Лиа, а Рахиль кроме лежить, у Вифлиома на пути. Суть же в городце том в дне гробы, създаны розно себе; над гробы же теми яко церквицы създаны круглы». – О других позднейших свидетельствах мы можем и не упоминать.

Принимая во внимание приведенные свидетельства о хевронском хараме и сопоставляя их с указанными архитектоническими основаниями, мы отвергаем не только мнение Вогюэ и Ренана, относящее происхождение хевронского памятника к периоду Иродова храма и дворца Гиркана, но и более принимаемое мнение Томсона (II, 386), ставящего хевронский памятник в периоде между вавилонским пленом и Маккавеями. Можно ли предположить, чтобы возвратившиеся из плена евреи создали такой художественный памятник, когда их интеллектуальные и материальные средства, обнаруженные при возобновлении Иерусалима, были так слабы, что вызывали громкие насмешки сторонних иноплеменных зрителей, знакомых с настоящими монументальными памятниками (Неем.4:3). С другой стороны в Хевроне, после вавилонского плена, Иудаизм не был настолько господствующим, чтобы им можно было объяснить народное рвение, необходимое для тяжелых работ но устройству такого памятника. Известно, что в это время Хеврон даже не всегда принадлежал Иудеям (1Мак.5:65. Фл. Древн. XII, 8. 6. Ср. Menke Bibelatlas. 4). Не менее несостоятельна, по моему мнению, и противоположная гипотеза Сольси, Зальцмана, Пьеротти и друг., относящая сооружение нынешнего хевронского памятника к Давиду или Соломону, хотя она находит для себя основание в приведённом арабском предании. Правда, при Давиде и Соломоне было в Хевроне святилище для жертвоприношений, в котором Соломон получил дар своей необыкновенной мудрости и к которому ходил на поклонение Авессалом (2 Сам.,. 15, 7–10 – 2Цар.15:7–10. Флав. Древн. VIII, 2. 1); но оно не имело никакого отношения к гробницам патриархов (мы видели выше, что под этим святилищем нужно разуметь нынешний Харам-Рамет-ель-Халил). Остается выбирать время между Соломоном и вавилонским пленом. Но так как ближайшие к Соломону цари, занятые Иерусалимом и его храмом, который долго ещё после Соломона не был окончен, не имели времени строить памятник в Хевроне, а ближайшие к плену цари, предвидевшие падение государства, не имели к тому охоты; то построение хевронского памятника падет на время средних царей до-пленного периода. Само собою разумеется, что строителей хевронского памятника нужно искать только между благочестивыми царями, старавшимися об укреплении народной религии, основывавшейся на завете Бога с почивавшим в Хевроне праотцем. Здесь область предположений исчерпывается. Чтобы назвать по имени строителя хевронского харама, нужно определенное библейское свидетельство.

Заинтересованный в высшей степени хевронским харамом, этим единственным в Палестине цельным древнееврейским памятником, я не мог согласиться с исследователями, что о такой величественной постройке и при том на таком священном месте, как гробница Авраама, нет прямого или косвенного намека в Библии и, перечитывая нарочито свящ. книги, нашел, к моему удовольствию, ясное решение вопроса о хевронском памятнике, только не в исторических книгах, к которым обыкновенно обращаются за этого рода свидетельствами, но у одного из пророков, именно прор. Исаии. «Посмотрите на укрепление צור которое вы истесали и на тёсанные камни гробницы, которую вы воздвигли²⁵; посмотрите на Авраама отца вашего и на Сарру, родительницу вашу, которого одного я избрал, благословил и умножил; посмотрите как утешил Иегова Сион, сделавши это пустынное место как Едем, эту одичавшую область как сад Иеговы. Ис.51:1–3». Так как в этом месте пророк, обращая внимание на какую- то известную народу гробницу, связывает с нею непосредственно имя Авраама и Сарры, то здесь было бы странно разуметь какую-либо случайную гробницу, а не гробницу названных лиц. Чтобы обратить внимание народа еврейского на давно уже отошедших в вечность родоначальников их, пророк приглашает народ взглянуть на гробницу, скрывающую их прах. Но эта патриаршая гробница не есть простая пещера Махпела́, купленная Авраамом, но построенный на этом месте потомками патриарха монументальный памятник. Выражение, подобранные пророком для описания этого памятника, весьма характерны: материал, из которого построен памятник есть מקבת, т. е. отломанные части скалы или весьма большие плиты камня; способ, которым приготовлены камни для памятника, обозначен корнями: נקר вырубать, добывать из каменоломни, и חצב обтесывать; наконец весь памятник назван צור укрепленное здание, крепость. Все эти выражения прекрасно объясняются в приложении к нынешнему хевронскому памятнику, построенному в виде настоящей крепости (древние христианские путешественники прямо называли его крепостию, castella Abramia) и даже снабженному контрфорсами, подобно второй стене иерусалимской крепости. Подобно тому, как древние христианские путешественники, при упоминании о хевронском памятнике, более всего удивлялись громадным, прекрасно обделанным камням, из которых сложены его стены (lapides miræ pulchritudinis, великым камением създан есть хитро вельми), добытым из весьма глубокой каменоломни (в верхних пластах палестинского грунта этот камень не встречается), и пророк Исаия, упомянув о крепости Авраама, прибавляет замечание особенное о её замечательных составных камнях. «Смотрите, как твердо построена эта крепость, как бы говорит пророк, как велики, несокрушимы и прекрасны образующие её камни; так величественно, твердо и прекрасно должно цвести потомство Авраама». Далее, по словам пророка, построение «крепости Авраама» должно было возвысить прилегавшую к ней область Иудеи, бывшую доселе в запустении. Это замечание вполне соответствует тому печальному состоянию, в котором находился Хеврон, часто переходивший во власть соседних племен и почти не упоминаемый в библейской истории после того, как его оставил Давид для Иерусалима. Таким образом кажется ясно, что пророк Исаия разумеет в приведенном месте нынешний хевронский памятник. Но этого мало. Так как пророк называет своих слушателей строителями крепости Авраама (вы истесали, вы воздвигли) и видит в этом особенное «благочестие своего народа и стремление к правде», то едва ли это можно понимать в переносном, а не в прямом смысле построения памятника современниками Исаии. Далее, так как, кроме 51-ой главы, нигде в других своих речах пророк не возвращается к упоминанию о «гробнице и крепости Авраама», то естественно думать, что эта глава и речь по времени ближе всех других речей к построению памятника. Наконец, так как упоминание о «крепости Авраама» поставлено пророком в приступе речи и дает собою повод к воспоминанию о завете Бога с народом еврейским и о божественных благодеяниях, составляющему все содержание речи, то это может привести к мысли, что 51-я глава Исаии представляет нарочитую речь, сказанную по построении памятника при его торжественном посвящении. Следовательно, чтобы определить точную дату построения памятника, нужно решить вопрос о годе речи, заключающейся в 51-ой гл. Исаии, к сожалению не датированной. Это вопрос для нас посторонний. Достаточно будет заметить, что из четырех царствований, обнимаемых пророческою деятельностью Исаии, построение памятника в Хевроне должно падать на царствование благочестивого Езекии. В таком случае указанное выше ближайшее сходство хевронского памятника со второю иерусалимскою стеною, построенною сыном Езекии Манассиею, будет необходимым следствием одновременности происхождения.

После харама, к библейским древностям Хеврона принадлежат два пруда, из которых больший лежит в глубине вади, на южной стороне города и представляет обложенный тесанными камнями квадратный бассейн 133 футов длины на каждой стороне; глубина пруда 29 футов, но вода достигает в нем не выше 18 футов зимою, а около сентября совершенно высыхает; по четырем углам бассейна есть лестницы, ведущие на дно пруда. Другой, меньший пруд лежит на север от главной части города и имеет 85 футов длины на 55 ширины и 19 глубины (зимней воды 8–10 футов). Хотя существующая теперь каменная обкладка прудов обнаруживает поправки арабов, но самые бассейны прудов принадлежат отдалённому библейскому времени. Особенно глубокой древности бо́льший из хевронских прудов; о нём упоминается в истории Давида (2Сам. 4, 12 – 2Цар.4:12). Кроме этих прудов, birketh, Хеврон имеет много древних цистерн, из которых заслуживает упоминания цистерна при хараме, носящая имя Бир-Сара, т. е. колодезь Сары, состоящая из большого, четырёхугольного бассейна, со сводом на четырёх квадратных колоннах; для входа в цистерну служит лестница в 20 ступеней. – Что касается других памятников, помещаемых библиею в Хевроне: дома Давидова, гробницы Авенира и Иевосфея (2Сам. 4, 12 – 2Цар.4:12), то нынешние указания их образовались случайно и уже в арабское время. – Между арабскими сооружениями в Хевроне заслуживает упоминания цитадель, примыкающая к северной стороне харама, разрушенная в 1834 году Ибрагимом-пашой, и в том же квартале харама находящийся хан, построенный египетским султаном Сейф-ед-Дином в 679 году геджры (1280), как гласит арабская надпись на его воротах.

Спешим прибавить, что между хевронскими садами и виноградниками есть русский виноградник на русской земле. Этим приобретением Россия обязана от. Антонину, о покупке которым места в Иорданской долине мы уже говорили. Подобно последнему русское место в Хевроне выбрано очень удачно: оно лежит в одной версте от города и занимает часть долины вади-Зепта и южный склон большого холма, известного под именем холма Теревинфа, а у Флавия под именем холма Огиг (Ог великан) Древн. 1. 10. 4, на западной стороне иерусалимской дороги. С террасы построенного здесь нового русского дома, можно видеть значительную часть западной Палестины до средиземного моря. Это новое приобретение от. Антонина есть не только большое благодеяние для приходящих сюда богомольцев, но и большой шаг в истории просвещения новейшей Палестины, потому что доселе никто из христиан не имел собственности в этом гнезде мусульман староверов, считающих христиан своими личными врагами. Понятно, что и со стороны от. Антонина нужно было много такта, чтобы склонить местных жителей к продаже выбранного им места, много твердости и смелости, чтобы поселиться в таком опасном соседстве. Надеемся, что этот пример найдет подражателей, и в соседстве с русской землей в Хевроне возникнут европейские фермы, подобно тому как пример от. Антонина, по письмам из Иерусалима, уже привлек европейских фермеров в Иорданскую долину.

Предоставляя времени определить важность русского приобретения в Хевроне, мы ограничимся указанием его исторического значения. Как в Иорданской долине от. Антонин приобрел не только выгодное место, но и историческое, так и хевронский русский участок замечателен по связанным с ним преданием и не лишен древних памятников. Возвышенность холма, составляющая северную часть русской земли, изрыта древними гробницами, иссеченными в скале в одну камеру с местами для саркофагов. При нашем обозрении места, одна из гробниц показалась нам ещё не тронутою; входной камень, сделанный в виде громадной затычки, средняя часть которой выступает четырёхугольником, равным устью входа, плотно закрывал гробницу. Но, по открытии входа, мы нашли одну чисто обделанную просторную камеру без следов саркофагов. Замечательно, что обыкновенных в Иерусалимском некрополе loculi здесь нигде нет. Это показывает, что Хеврон не поддавался влиянию иерусал. обычаев, но оставался при местном способе устройства гробниц. Может быть гробницы на русском месте остались от Хеттеев и принадлежат к числу тех гробниц, которые посещал Иосиф Флавий (Древн. V. 2. 3), интересовавшийся бывшими ещё тогда в них скелетами хевронских великанов, и о которых говорит библейское свидетельство Быт.23:6. Но кому бы эти гробницы ни принадлежали, существование их в этом месте предполагает соседство города или какого-либо древнего селения более близкого, чем Хеврон. Кроме гробниц мы нашли здесь и другой след заселённости этого пункта. На западном склоне русского холма сохранилась большая виноградная давильня²⁶, представляющая иссеченную в скале четырёхугольную яму, около 10 футов длины на 6 ширины и глубины; на северной стороне её – углубленная в скале, склоняющаяся к яме, впрочем повреждённая, площадка, с которой выжатый виноградный сок стекал в яму. Стенки ямы не имеют никаких следов цемента, которым обмазывались позднейшие давильни и цистерны; вино вверялось здесь цельной и твердой как железо скале. Но замечательны большие размеры этой виноградной давильни. Другие из открытых доселе экземпляров древней давильни в Палестине гораздо меньше. Виноградная давильня, виденная мною в Берфилее (на дороге из Иерусалима в Лидду), одна из самых больших, представляющая два иссечённые в склоне горы прямоугольные углубления, одно выше другого, имеет в верхнем отделении 9 футов длины и ширины и 12 дюймов глубины, а в нижнем 2 фута 6 дюймов длины, ширины и глубины. Виноградная давильня, открытая Робинсоном в Габле, недалеко от Антипатриды, имеет в верхнем отделении 8 фунтов длины и ширины и 15 дюймов глубины, а в нижнем 4 фута длины и ширины и 3 фута глубины. Сравнительно с этими последними, давильня на русском месте в Хевроне представляет целый колодезь вина. Тот, кому она принадлежала и чьи виноградники зрели на нынешней русской земле в Хевроне, должен был быть важным лицом, если не владетельным князем округа. В таком случае соседние с давильнею гробницы принадлежали членам его семейства в последовательных поколениях.

Между тем как северная возвышенная часть русского места занята некрополем, южная часть его, склоняющаяся к вади Зепта, с древнего времени и доныне, известна по громадности и долговечию своей растительности. Иосиф Флавий видел здесь дерево современное сотворению мира. В настоящее время здесь растет древнейшее во всей Палестине дерево дуб, (не теревинф), по своей громадности могущий выдержать сравнение с наибольшими из ливанских кедров, с платаном дамасским и платаном константинопольским на Босфоре. Имея у корня 23 фута в окружности, он разделяется вверху на три исполинские ветви, обнимающие под собою пространство 89 футов в диаметре. В недавнее время русский хевронский дуб едва не сделался жертвой фанатизма местных жителей, хотевших уничтожить его огнём, однако ж вышел из испытания невредимым, как та вековая олива, которую напрасно старались сжечь персы в Афинах. Только одна ветвь его, более других пострадавшая, засохла; если верить слухам, в настоящее время она стоит уже в мечети Омара, по распоряжению иерусалимского губернатора. В соседстве с русским дубом-исполином подрастает другой дуб, той же породы и уже значительных размеров, внук исполина, готовящийся заступить место своего предка, когда тот наконец заплатит долг природе и кончит свое тысячелетнее существование. Не вдалеке от дуба протекает прекрасный источник, без которого не мог обойтись древний сад и виноградник.

На знойном востоке любят зелень деревьев, а вековые деревья, дающие большую тень, окружаются особенными культами, как благодетели, посылаемые небом на утешение человеку. Каждая местность имеет своего священного исполина, свидетеля древней народной жизни: Сирия имеет свои кедры; Месопотамия имеет прославленное арабами дерево Атле, среди развалин Вавилона, потомок его висячих садов; Мекка имеет свою священную смоковницу, увешанную оружием и трофеями. Для Палестины таким священным деревом служит русский дуб. Но он выше и меккской смоковницы, и Атле, и кедров по связанным с ним преданием. Местные арабы считают его потомком первобытного рая, бывшего, по их мнению, на этом именно месте. Недалеко от русского места указывают одну древнюю пещеру, известную в народе под именем гробницы жителя рая Адама (гробницу Евы предание указывает почему-то в другом месте, недалеко от Мекки). Замечательно, что это предание разделяли многие писатели: Адрихомий (Ind. 90), Брокард (Itiner. VI), Бреда (Salig. tom. X. cap. 5) и даже бл. Иероним, упоминающий о гробнице Адама в Хевроне²⁷. Этот же дуб, потомок дерев райских, местное предание считает также библейским Мамврийским дубом, у которого Бог являлся патриарху Аврааму. С этим согласны и древние предания. Если по Флавию дуб мамврийский лежал в 6 стадиях от Хеврона на север, если бл. Иероним видел дуб мамврийский в 2 римских милях от Хеврона по иерусалимской дороге, если русский паломник, игумен Даниил, видел его в 2 верстах от Хеврона, а Созомен – в 15 стадиях; то этими определениями (кроме последнего) указывается местность ближайшая к нынешнему русскому дубу. Но из истории Сократа (1, 18) известно, что мамврийская роща, сделавшаяся, в первые века христианства, предметом каких-то суеверных обрядов, была вырублена по распоряжению импер. Константина, а стараниями епископа кесарийского Евсевия на её месте была построена христианская церковь. И так, главным доказательством подлинности того места, которое в первые века христианства считалось мамврийскою дубравою, должны служить развалины христианского храма. На русском месте их нет. Но в 20 минутах на север от него, на запад от иерусал. дороги, есть груда древних развалин, носящая имя Хербет-ен-Нассара, т. е. развалины христианские; по всей вероятности это и есть базилика Евсевия. Таким образом нужно предположить, что мамврийская дубрава занимала все пространство от русского дуба до Хербет-ен-Нассара, чем объяснится и не полное соответствие между указанными цифрами, определяющими положение дуба у древних писателей. А что место мамврийской дубравы не должно было забыться преданием, лучше всего доказывается тем что на нём с древнейшего времени была станция караванной дороги в Египет. По Chronicon Paschale; император Адриан в дубраве мамврийской продавал египетским купцам пленных евреев (по мерке пшеницы за человека). Таким образом мамврийская роща, видевшая, первую зарю еврейской истории, видела и её печальный закат.

Из отдаленных южных окрестностей Хеврона заслуживают упоминание развалины города Зиф (1½ часа на юг от Хеврона), с множеством древних цистерн и подземных магазинов в скалах, о котором упоминается в истории Давида (1Сам. 23, 19; 24, 1 – 1Цар.23:19, 24:1) и города Кармела (3 часа от Хеврона), о котором говорится 1Сам. 25 (1Цар.25), и между развалинами которого обращают на себя внимание три небольших храма, о трех абсидах каждый, кажется византийского периода, и особенно древнееврейская цитадель, 20 шагов длины на 4 ширины, сложенная из огромных камней с выпусками, довольно впрочем неопределенными, напоминающая иерусалимскую башню Давида. Город Кармел имел свой пруд, устроенный в ложе долины, 44 шагов длины на 26 ширины, питавшийся, кроме дождевой воды, ещё источником выходящим из одного грота посредством водопровода. Но особенно замечательны развалины крепости Зеббе, древней Массады, лежащие в 7 часах трудного, едва доступного пути от Хеврона.

Массада. Описание этой крепости у Флавия так подробно и так соответствует нынешнему её состоянию, что при нем было бы излишним вдаваться в собственные описания. «Крепость Массада лежит на весьма высокой и большой скале, окруженной со всех сторон непроходимыми крутизнами и долинами столь глубокими, что дна их нельзя видеть с вершины горы. Только два ущелья сравнительно менее крутые, считаются доступною дорогою к Массаде. Одно из них идет с востока, от Мёртвого моря; другое более удобное идет с запада. Первый путь, узкий и вьющийся неровными извилинами, носит название «змей», напоминая путешественнику, чтобы он твердо держался на обеих ногах, чтобы не погибнуть в зияющих по ту и другую сторону пути глубинах пропасти. Таким путем нужно идти, 30 стадий в высоту, после которых открывается вершина не остроконечная, а усеченная в виде площади. На этой скале Ионафан, первосвященник, первый построил крепость, которую он назвал Массада מצדה (крепость). Впоследствии Ирод укрепил это место различными постройками. Всю вершину горы он обнес стеною, имевшею семь стадий в окружности, построенною из белых камней высоты 12 локтей и толщины 8 локтей. Стена защищалась 37 башнями. (высоты 50 локтей), из которых коридорами проходили в другие постройки, построенные внутри крепости, вдоль всей стены, в которую они упирались. Между тем вся средняя часть площади, представлявшая мягкую и удобную для обработки землю, была отдана от царя земледельцам, чтобы, в случае невозможности доставки хлеба со стороны, заключенные в крепости не остались без продовольствия. На западной стороне горы, на всходе в крепость был построен дворец. Стены этого дворца, обращенного фронтом на север, были очень высоки и крепки; на четырех углах их было четыре башни 60 локтей высоты. Внутренность дворца состояла из множества прекрасно устроенных зал, портиков и купальных комнат, украшенных мраморными колоннами и мозаикою. Около дворца и в других местах были вырублены в скале глубокие цистерны, хранившие воду в таком количестве и качестве, что можно было почесть эти цистерны живыми ключами. От дворца был тайный проход в верхнюю часть крепости под землею, так что совне его нельзя было видеть. Чтобы затруднить подход к крепости неприятелю, Ирод построил в узкой долине, ведущей с запада к Массаде, (другая долина «змей» была по природе недоступна) высокую башню, в расстоянии 1000 локтей от дворца, совершенно заграждавшую дорогу к крепости. В магазинах крепости Ирод сложил множество оружия, достаточного для 10,000 воинов, также много необделанного железа, меди и свинцу, между тем как в других складах было сложено множество вина, масла, фиников и проч. Свежесть горного воздуха способствовала весьма продолжительному сохранению этих продуктов. Таким образом природа и искусство согласились укрепить это место, избранное Иродом для своего убежища в виду угрожавших ему опасностей от Иудейского народа и египетской царицы Клеопатры».

Если крепость Массада не оказала особенной услуги лично Ироду, то для народа Иудейского с её именем связана замечательная страница его истории, последняя страница в истории его независимости. Когда уже вся страна была во власти римлян, одна крепость оставалась независимою, и только при правителе Флавия Сильве была наконец взята римлянами, хотя без всякой для них пользы. Это была крепость Массада. Решившись завладеть этою крепостью, Сильва привел к ней все войска, бывшие в его распоряжении и оцепил гору в намерении никого не выпустить из крепости, которая между тем гордо высилась над занятыми Сильвою ущельями, доступная как казалось разве птичьим крыльям. Осмотрев местность, Сильва заметил, на западной стороне горы крепости, выдающуюся часть скалы, от которой до вершины горы оставалось 300 локтей. Занятие римлянами этой скалы, носившей название Левке, было первым шагом к завладению крепостью. Посредством сделанной здесь насыпи и башни, стенобитные машины системы Веспасиана были придвинуты к стенам крепости. Между тем, пока римляне успели сделать пролом в этой стене, заключенные воздвигли другую стену из деревянных бревен, между которыми была насыпана земля, долженствовавшая своею мягкостью ослаблять силу ударов орудиями. Но Сильва поджег эту новую стену и, считая взятие крепости конченным, ожидал посольства от побежденных. Но побежденных уже не было. Желая умереть свободными иудеями, заключенные в крепости, по предложению своего коменданта Елеазара, знаменитого потомка Иуды, решились умертвить себя сами. Из всего общества жребием были избраны десять человек, которые должны были, проходя по рядам лежавшего па земле народа, закалать поочередно каждого. Когда от жителей Массады осталось только десять палачей, эти последние выбрали из себя жребием одного, который должен был умертвить остальных девять. Наконец остался в крепости один независимый иудей. Осмотрев занятую убитыми площадь и не найдя никого живым, он зажег царский дворец и пал на свой меч, рядом с своими сподвижниками (Войн. Иуд. VII. гл. 8 и 9).

Как устройство крепости Массады, так и осадные работы Сильвы легко могут быть определены и указаны в настоящее время. Подойдя к горе с западной стороны, путешественник, прежде всего, встречает скалу Левке, на которой стоял Сильва, имеющую около 100 сажен в длину и ширину. На север от Левке идет узкая вьющаяся, чрезвычайно трудная вади, поворачивающая, на северной стороне Массады, к Мёртвому морю; это «Змей» Флавия. Всход на вершину горы от Левке в настоящее время необыкновенно труден; сделанная римлянами насыпь для всхода обвалилась и путешественник должен буквально ползти по узкой горной косе над зияющими пропастями. Взойдя на гору, встречаете дверь хорошо сохранившуюся, но имеющую форму огивы, что заставило Сольси и Сеппа искать начала этого рода арок во времени Ирода. Но гораздо вероятнее, что эта дверь была реставрирована в позднейшее время, может быть крестоносцами, которые, по свидетельству предания, занимали крепость Массаду. Это подтверждается и тем, что стены этих ворот расписаны крестами, латинскими и греческими буквами и разными символическими знаками, планеты Венеры и друг. Непосредственно за дверью открывается площадь крепости, окруженная развалинами защищавшей её стены, в которую упираются выходящие фронтами внутрь площади здания, в виде небольших квадратных келий с малыми отверстиями в стенах, похожими на отдушины; вероятно это был ряд магазинов для провианта. Чрез 100 шагов внутрь крепости встречаем большие развалины, у арабов известные под именем Каср, т. е. башня, сложенные из больших камней, с следами арок, с мозаикою на стенах и в полу и украшениями, приближающимися по работе к верхнему карнизу золотых иерусалимских ворот. Трудно сказать, какое назначение имела эта башня. Во всяком случае нельзя согласиться с Сольси, что это есть Иродов дворец, о котором говорит Флавий; тех многочисленных зал, купален с портиками и колоннами, которые упоминаются у историка, здесь нет; внутренность здание по своему плану скорее напоминает церковь, которая могла быть построена здесь в одно время с упомянутыми стрельчатыми воротами крестоносцев. На северной стороне площади видны развалины другого укрепления, представлявшего окруженный глубоким и широким рвом четырёхугольник, около 100 метров длины и ширины. Хотя из безобразной груды нынешних развалин нельзя вывести никакого представления о внутреннем устройстве этого укрепления, но, судя по обделке камней, его нужно считать самою древнею частью Массады. Возможно, что это – первая крепость Массады, построенная Ионафаном. Как в средине площади горы, так и вдоль стен, встречаются цистерны, из которых одни большие и четырёхугольные, другие имеют форму колодцев. Кроме этих сооружений, вся внутренняя часть площади, бывшая в стенах крепости и имеющая около 1000 метров в длину и 400 в ширину, не имела никаких построек, как внутренняя площадь Иродовой виллы на горе франков. – От осадных работ римских внизу крепости уцелели до настоящего времени 4 квадратных редута, 3 на юго-западной стороне в так называемой долине развалин, вади-ель-Гафаф, и 1 на северной, в долине «Змей». От этих редутов идут две ветви осадной стены или каменного вала, обнимавшего гору крепости со всех сторон.

Третье место, после Иерусалима и Хеврона между Иудейскими городами, по многочисленности и важности древних памятников, принадлежит Бейт-Джибрину, имя которого нераздельно от представления первобытной до-исторической Палестины с пещерными городами и жителями-великанами. Хотя следы первобытных пещерных жилищ встречаются во многих городах Палестины, не исключая и Иерусалима, но такой многочисленной группы исполинских пещерных жилищ, храмов, магазинов, и проч., какую представляют подземелья в окрестностях Бейт-Джибрина, нет не только в Палестине, но и во всем древнем мире. А так как это обширное пещерное царство доселе ещё не обследовано с научною точностью и в описаниях европейских путешественников (у русских путешественников, к удивлению, имя Бейт-Джибрина вовсе не встречается), окружено почти сказочною таинственностью; то посещение его может доставить двойной интерес искателю древности. Нужно иметь в виду только, что обозрение пещер Бейт-Джибрина не всегда возможно; зимою и весною большая часть пещер бывает наполнена дождевою водою, которая стоит здесь часто до июля. Наша экскурсия имела место в последних числах июля.

Дорога до Бейт-Джибрина. От прудов Соломона мы повернули на запад у самого «запечатанного источника», и направились по откосу горы над долиною виноградников, недавно возделанных американской колонией. По словам моего проводника, при посадке винограда, удобряли почву здесь водою Мёртвого моря. Обстоятельство странное на первый взгляд; но один древний памятник от 10 века говорит о возможности удобрения земли для виноградников жидкостью Гомрия, вытекающею из берегов Мёртвого моря. «Это, говорит памятник, задержанные под спудом соки древней плодоносной гоморской почвы». Проехали чрез хребет горы, и опять направились по противоположному откосу. Опять взвилась дорога на вершину горы, с которой открылась зеркальная поверхность средиземного моря, и опять направились по косогору. В долинах арабы жгут известь и уголь, и на верблюдах доставляют в Иерусалим. На вершине пятой горы встречаем большое одинокое дерево, цистерну и незначительные древние развалины Джеджи, занятые двумя арабскими семействами. По расспросам оказалось, что мы сбились с дороги в Бейт-Джибрин, которая пошла несколько севернее. Если кого-нибудь можно было обвинять в этом, то только одинокую смоковницу Джеджи, так приветливо смотревшую с своей высоты, что моему проводнику Финкельштейну показалось невозможным, чтобы наш путь лежал не мимо её. Во всяком случае ошибку нужно было поправить, а для этого мы должны были спуститься в лежавшую на север от нас долину Ель-Масарр, уже без всякой дороги, по чрезвычайно крутому склону горы, казавшемуся на первый взгляд неприступным. Но есть ли непроходимый путь для выросшего на скалах сирийского коня, который, по словам поэта, моего спутника,

... на, пути в конец изрытом

Несет так бережно тебя,

Как будто смотрит он копытом

Как будто думает ногой.

По мере спуска в долину вади-ель-Масарр, т. е. египетскую, ведущую в Египет, воздух гуще и гуще наполняется запахом олеандров и дикого кедра, кустарники которого растут здесь в огромном количестве. Газель выпрыгнула из ущелья и испуганная выстрелом Финкельштейна унеслась в долину. Сойдя в долину мы наткнулись на деревню Наха̀лин (пасечник), не имеющую в въезда; по крайней мере с восточной и южной стороны деревню окружает гладкая как лед и притом наклонною площадью идущая скала, трудная даже для арабской лошади. Из Наха̀лина мы взяли направление на юго-запад, долиною Ель-Масарр, и в одной версте от деревни встретили лужу свежей ещё крови; в 10 шагах отсюда мы заметили опять камень обрызганный кровью, потом чрез 10 шагов другой, третий и т. д. на пространстве целой версты. После я узнал, что в ночь пред нашим проездом в Наха̀лине было совершено убийство, на месте, где мы нашли лужу крови, а следы крови на камнях означали, что родственники убитого угрожают мщением, и что, следовательно, убийца должен бежать в места убежища, какими в настоящее время служат города, охраняемые турецким гарнизоном, как Иерусалим, Вифлеем, Яффа. Чрез полчаса от Нахалина, следуя юго-западному направлению долины Ель-Масарр, мы достигли источника аин-Фарес (евр. פרס значит морской орёл), обложенного четырёхугольною, весьма древнею стеною, от которого на юг струится ручей, наполняющий небольшой пруд, бассейн которого обложен большими древними камнями. Вода источника чистая, приятная и в июле имеет 11° Реом. (8,8°C). Кругом небольшой оазис свежей травы, напоминающий луговую зелень умеренного пояса. От аин-Фарес наша дорога принимает прямое направление на запад, и идет по камням в русле осеннего потока, между высокими скалистыми горами, густо покрытыми, как чешуей, серыми глыбами камня, из-под которых выдаются кустарники теревинфа, четочного дерева, дикого кедра и проч. Благодаря холодку, какой сохраняют под собой раскиданные по горам камни, эти кустарники отличаются здесь замечательною свежестью, которой не имеет в Палестине дерево растущее на расчищенной почве. Около ¾ часа от аин-Фарес видна с дороги возвышающаяся на горе деревня Джеба (Гивея), занимающая очень красивое, но опасное место. Как сообщил мне проводник, эта деревня зимою 1874 года была совершенно разрушена бурями. Это вполне правдоподобно, потому что Джеба лежит на самом высоком хребте Иудейских гор, где обыкновенный в Палестине северо-западный ветер имеет чрезвычайную силу. Даже в долине нашей дороги весьма чувствителен этот ветер, дующий самыми разнородными струями: то вдруг повеет каким-то огненным египетским ветром, способным в несколько минут ослабить человека до потери сознания, то погонит струю оживляющего морского ветра даже с запахом моря, то залпом брызнет в глаза песком, сухими листьями и целыми ветвями и на несколько секунд делает невозможным движение вперед. Эти струи ветра постоянно меняются, и местная лошадь предчувствует их; пред самым моментом горячей струи лошадь всегда ускорит шаги, чтобы скорее пройти огненную полосу, наоборот пред ударом вихря остановится и закроет глаза. В течение двух часов от Джебы дорога ничем не разнообразится; те же облизанные водою камни в русле вади скользят под копытами лошадей, те же стены скалистых гор с дикими кустарниками теснятся по обе стороны дороги, та же страшная пустынность места, не оживляемая ни голосом человека, ни видом животного. Говорят, что в этой местности водятся дикие кабаны, но кажется невероятным, чтобы это тяжелое и неуклюжее животное чувствовало себя здесь свободным. Около часу от Джебы мы встретили в северной стороне вади небольшую пещеру с именем пещеры судей, мокгарет-ель-кади, а несколько далее другую пещеру, наполненную холодною водою.

Наконец горы понизились, и мы вступили в полосу, составляющую переход от возвышенности Иудиной к филистимской низменности. Узкая вади Ель-Масарр перешла в широкую долину Ес-Сант, представляющую, довольно оживленный вид. Среди долины протекает ручей, одетый тростником, в котором водятся дикие голуби. В воздухе появились зяблики – единственные почти пернатые певцы Палестины (соловьи поют только в Иорданской долине). Далее мы встретили рощи масличных дерев и группы цистерн, показывающие, что эта местность некогда была заселенною. В настоящее время заслуживает внимания в этой местности только одна деревня, лежащая на возвышенности, на северной стороне долины, Бейт-Неттив, библ. Нетофа, упоминаемая в мишне (Schebiith IX, 5) как замечательно плодородная местность с остатками колонн, древних камней с выпусками, а особенно с красивым фризом на огромном древнем камне, служащем теперь верхнею притолокою дверей хана²⁸. Два колодца, принадлежащие деревне, несколько цистерн и иссечённых в скале магазинов, несомненно принадлежат еврейской древности. Чрез час пути от Бейт-Неттив на запад мы оставили долину Ес-Сант и поворотили на юго-запад в вади Ес-Секке (улица), при самом входе в которую, вправо от дороги, расположена огромная, иссечённая в скале, весьма древняя цистерна с водою 8° Реом. (6,4°C). При цистерне раскинуты выветрившиеся развалины хананейского периода, носящие название Хирбет Дженнабе (притон воров). Долина Ес-Секке, идущая на протяжении двух часов, живописно обрамлена рядами небольших, в виде византийского купола возвышающихся, зеленых холмов, сообщающих долине вид городской улицы (отсюда название долины). По долине Ес-Секке мы посетили развалины: Друзие с остатками римских работ и Сура с цистернами и древнею каменоломнею. Наконец по большой римской арке среди развалин мы узнали Бейт-Джибрин.

Солнце уже закатывалось в море когда мы в ехали в село и остановились у хана. Улицы были полны выходящим из дверей и окон домов печным дымом до такой степени, что мы едва могли отличать окружающие предметы; незнакомый с восточною жизнью мог бы подумать, что село загорелось пожаром, и что вот-вот из дыма польется пламя. Этот расстилающийся по улицам дым составляет характерный признак восточной деревни, его любят арабы, он дает им предвкушать теплоту семейного очага, подобно тем столбам дыма над нашими деревнями, которые сзывают с полей наших работников к семейному очагу. Услужливый шейх устроил для нас место пред воротами хана, служащими на нынешнем востоке тем, чем некогда были городские ворота, т. е. местом народных сходок, и занялся приготовлением кофе. Между тем к хану стали подъезжать другие гости, шейхи кочевых племен местности, которых жители деревни обязаны ежедневно накормить не только потому, что этого требует гостеприимство, но и потому что без этого феллахи могут опасаться за безопасность своих стад и полей. Приезжающие гости вели себя самым чинным образом. Сделавши общий салям, гость подходит по порядку к каждому из присутствующих феллахов, исполняя обряд лобопожатия, т. е. прикасаясь трижды своим лбом к лбу приветствуемого. С более близкими гость целуется пять или семь раз. Кроме приветствия: салям алейкум (мир вам), часто слышалось наше: «доброго вечера» с магометанским оттенком: «вечер вам с богатством»; на это отвечают: «сто вечеров с богатством». Поздними сумерками поспел общий ужин, состоявший из кофе, чечевичной каши, кислого козьего молока и трубок. В этот вечер я утвердил для себя понятие об обходительности и благородстве духа и характера деревенских арабов. Понадобится, положим, принести гостям воды; несколько арабов встают и оспаривают друг у друга кувшин и честь доставить требуемое; несколько минут слышится: «это мой долг»; нет это я, который должен принести воду»; «видит Бог принести должен я, никто другой»... Давно уже зажглись яркие, сирийские звезды и соседняя долина Джедейде покрылась паром, а гости все ещё продолжали сидеть вокруг пылающих хворостин, наполняя воздух табачным дымом и изредка перекидываясь отрывочными замечаниями. Наконец хозяин хана объявил, что для нас готов второй специальный ужин c чаем, а также комната, которая должна была служить для вас квартирою на всё время пребывания в этой местности. Но прежде чем мы расстались с обществом, Финкельштейн сделал еще несколько операций над бедуинскими глазами, залив их бывшими с нами каплями lapid. divin.

* * *

Бейт-Джибрин окружен со всех сторон масличными деревьями и лежит на невысоком холме, у соединения двух небольших вади, из которых одна идет на ЮЗ, а другая на ВСВ. Как все значительные пункты древности, Бейт-Джибрин был закрыт со всех сторон более высокими холмами, заслоняющими горизонт, так что стоя на террасе городского хана вы напрасно будете искать глазами вида на филистимское прибрежье и море, хотя близость последнего чувствуется в воздухе, а особенно в красивом ковре зелени на северной стороне города и самом виде города, легкими уступами возвышающегося над долиною своими наскоро построенными, черною грязью обмазанными, плоскокрышими домиками, и в открытом весёлом характере своих красиво сложенных и рослых жителей. По своему протяжению нынешний город занимает только одну треть древнего города, бывшего на этом месте; другие две трети заняты плантациями табаку и винограда и кладбищем, среди которых виднеющиеся развалины помогают определить черту древнего города.

Древний Бейт-Джибрин был окружен стеною, сложенною из больших, чисто обделанных, гладких камней, без цемента. Большая часть этой стены совершенно разрушена; видеть её устройство в настоящее время можно только на северной стороне, где уцелел остаток 300 шагов длиною. Стена имела более одного метра толщины и защищалась с наружной стороны рвом, величину которого в настоящее время нельзя определить вследствие огромной массы позднейших наслоений. На восточной и западной стороне, где местность более доступна для неприятельских нападений, стена защищалась двумя укреплениями, из которых восточное совершенно разрушено и занято кладбищем, на могилах которого в виде украшений стоят куски древних колонн, принадлежавших укреплению. Вполне уцелели только ворота, ведшие в крепость, представляющие римский полукруг и напоминающие триумфальные арки. Недалеко от ворот сохранился продолговатый бассейн, получавший воду из одного отдаленного источника (ныне аин-Фера). Гораздо значительнее было второе укрепление, занимавшее небольшую возвышенность на северо-западной стороне города и, как видно, выдержавшее много разновременных перестроек. Судя по многим выпусковым камням в составе укрепления, первоначальное построение её принадлежит еврейско-римскому периоду. Позже она была перестроена крестоносцами и сокращена в размерах до 70 шагов в квадрате. Наконец в XVI веке она была снова переделана арабами, как показывает надпись над главными воротами, в 958 году геджры (1551). На восточной стороне укрепления видны двое дверей ныне заваленных и большой колодезь, построенный из прекрасных римской обделки камней, ныне известный под именем Бир-ель-Калаа (колодезь крепости)²⁹. Внутри крепости, на южной стороне её, сохранилась галерея, идущая от востока к западу и по-видимому составлявшая некогда боковое крыло христианской церкви. Её образуют пять столбов по ту и другую сторону, к которым приставлены колонны из белого мрамора с коринфскими капителями римского периода, очевидно взятыми из какого-то более древнего сооружения и противоречащими огивным аркам, которые над ними возвышаются. Возле этой галереи, но вне крепости, на прилегающей платформе, ныне занятой табачной плантацией, видны другие колонны тожественные с теми, которые сохранились в галерее, и вероятно принадлежавшие той же церкви, которая, в таком случае, занимала упомянутую платформу. Сохранению одной галлереи от всей церкви способствовало то, что эта часть здания отошла внутрь соседней крепости при её перестройке арабами, тогда как остальная часть церкви была разрушена. Кроме указанной галереи, внутри крепости видны груды древних камней, принадлежащих обвалившимся сводам и стенам. Вполне сохранившеюся древнею частью внутри крепости можно считать только дюжину подземных магазинов, из которых одни имеют полукруглые арки и принадлежат римлянам, другие имеют арки стрельчатые и принадлежат арабам. Подобные же подземные римские магазины можно видеть и при выходе из крепости; некоторые из них служат ныне убежищем бедных горожан. Независимо от этих остатков древности Бейт-Джибрина, в каждом почти доме нынешнего города можно видеть древние камни, куски колонн и т. под.

Кроме этих наружных остатков древности, которые сами по себе уже делают Бейт-Джибрин третьим по замечательности пунктом во всей Иудеи, здесь есть несравненно больше подземных остатков древности, принадлежащих царству троглодитов и не имеющих никакого отношения к описанной крепости. Так как описать все подземелья Бейт-Джибрина невозможно, то я ограничусь указанием главнейших из них.

Арак-ель-Мои. Это подземелье, лежащее в 10 минутах на северо-восток от нынешней деревни, состоит из длинного ряда громадных камер, иссечённых в меловом известняке, частью четырёхугольных, частью круглых, с куполовидными сводами, имеющими в своей вершине отверстие четырёхугольные и круглые. По высоте своих сводов и громадности поддерживающих их колонн, представляющих неотделимую часть земной толщи, в которой вырыто подземелье, эти подземные залы могут соперничать с самыми большими из известных европейских храмов, а вся анфилада этих подземных зал занимает пространство ¾ версты длиною. К сожалению, несколько средних зал подземелья обрушилось от землетрясения, вследствие чего подземелье распалось на две половины. На стенах зал видны отрывочные следы древних надписей, между которыми можно отличать следы грубо иссечённых гиероглифов, потом синайские, древне-еврейские надписи и две куфических. Последние надписи говорят: 1) «О Боже, Сын Сулеймана свидетельствует, что нет другого Бога кроме Бога»; 2) «О Боже, прости Эзиду, сыну Омара, внуку Кандия». Какой-нибудь молодой шейх совершил великое преступление, и в безмолвии этой пещеры оплакивал его. Само собою разумеется, что эти древнеарабские надписи не имеют никакого отношения к первоначальной истории подземелья. Скорее можно было бы искать такого отношения в египетских синайских или древнееврейских надписях подземелья, но, к сожалению, доселе они не могли быть прочитаны. Кроме надписей, на стенах подземелья Арак-ель-Мои мы нашли другие следы древней культуры именно иссечённые в стене изображения человеческих фигур мужской и женской в нескромных позах и с растопыренными руками и ногами; – таких фигур много встречается на памятниках финикийских. Судя по этим позам и по крайней грубости исполнения работы, а также потому, что в соседстве с ними изображен диск луны, под видом человеческой головы, можно отнести эти изображения к хананейскому периоду служения Астарте. Некоторые из зал имеют на стенах в виде украшений параллельные ряды не глубоких и узких ниш, вероятно назначавшихся для ламп при торжественных иллюминациях. В одном месте мы встретили на стене изображение креста, сделанное в позднейшее время проникавшими сюда христианскими отшельниками. Наконец в одном отделении бьет ключ солоноватой воды, по вкусу похожей на силоамскую, давший повод к нынешнему названию подземелья (Арак-ель-Мои, водная скала).

Какое назначение могло иметь это подземелье? Многие путешественники считали его древнею каменоломней и для сравнения указывали на каменоломни иерусалимские и египетские. Но между этими каменоломнями и подземельем Арак-ель-Мои общее только то, что все они иссечены в недрах скал. Но тогда как настоящие каменоломни наполнены всегда остатками добывавшегося в них камня, подземелье Бейт-Джибрина не только не имеет подобных остатков, но напротив имеет следы древних орнаментов, которые могут быть свойственны только жилым зданиям. Кроме того, грунт подземелья, по своей уступчивости удобный для прорытия пещер, был бы весьма неудачно выбран для добывания строевого материала. Да и больших древних построек, требовавших такого громадного количества камня, какое было выброшено при образовании этих катакомб, нет в окрестностях Бейт-Джибрина, а описанные нами развалины крепости по материалу не имеют отношение к Арак-ель-Мои. Остается предположить, что эго подземелье было человеческим жилищем пещерного периода Палестины.

Арак-ель-Глил. Это подземелье по устройству сходно с предыдущим, только анфилада его подземных зал короче (кажется всего восемь зал). В одной зале под сводами иссечены большие ниши в виде полок шкапа, но они так высоко от пола, что пользоваться ими могли только великаны. Финкельштейн вздумал было пошарить в этом допотопном шкапе, но все усилия его взобраться на высоту шкапа оказались бесполезными, не смотря на помощь целого десятка собравшихся вокруг нас досужих арабов.

Арак-ель-Хель. Это большое подземелье с разветвлениями отличается от пред идущих тем, что его залы менее высоки, но более длинны и не имеют сверху никаких отверстий для света. По своей внутренней обделке подземелье Арак-ель-Хель превосходит все другие подземелья Бейт-Джибрина. Его длинные залы украшаются карнизами, представляющими вид плетеной мелкой работы, издали похожей на какие-то письменные знаки; своды зал расписаны разными геометрическими фигурами, сделанными чисто и правильно; равным образом и вход подземелья, а также переходы из залы в залу обделаны орнаментами очень старательно. В одной из зал, по всей вероятности главной, видны в восточной стене две нити, одна пустая, а другая с статуею, иссеченною из той же скалы и неотделимою от ниши. К сожалению голова и руки статуи отбиты, так что определить её значение невозможно. Бывшие с нами арабы называли статую женщиною. На основании всего этого, можно сделать предположение, что подземелье Арак-ель-Хель было храмом эдомитским или филистимским. Если культ этого храма скрывался в совершенной темноте (в настоящее время; подземелье освещается чрез обвал, но первоначально оно не имело никаких отверстий для света), то это может указывать на присутствие мистерий Астарты в его составе, с которыми нельзя было явиться на свет. Самое название подземелья Хель (от חלל, сравн. Лев.19:29, 21:7, 14), по-видимому, указывает на эти гнусные мистерии. Такое предположение тем вероятнее, что и в вышеупомянутых гротах мы видели следы посвящения хананейской Астарте. Между тем присутствие статуи в подземелье Ель-Хель, вместе с другими орнаментами, показывает высшую степень развития местного культа, также как и искусства. В настоящее время залы этого подземного храма заняты несколькими арабскими семействами. Стены и своды в нескольких камерах совершенно почернели от разводимых здесь огней. При нашем входе несколько десятков кур с криком разлетелось по темным углам подземелья....

Арак-ель-Сук. Если предшествующие гроты производят впечатление древних храмов, то настоящий невольно дает идею древнего базара или рынка, как это выразили местные жители в нынешнем названии его (Сук – рынок). Вход в него гораздо более затруднителен, чем входы предшествующих подземелий; тогда как доселе мы въезжали в подземелья верхом на лошади, теперь нужно было при помощи импровизированной лестницы спускаться чрез отдушину подземелья в глубину не менее 20 футов. Некогда сюда входили по большой каменной лестнице, но этот проход в настоящее время завален. Внутренность подземелья Ель-Сук представляет улицу около 120 шагов длины и 10 ширины и 20 футов высоты, идущую с востока на запад и пересекаемую под прямыми углами двумя поперечными улицами такой же длины и ширины, так что все подземелье представляет фигуру креста о шести равных концах, двух северных, двух южных, одного восточного и одного западного. Только восточный конец не вполне пропорционален, так как к нему. примыкала цистерна, ныне обвалившаяся. Вдоль стен улицы, по ту и другую сторону, идут иссечённые в скале широкие выступы, на подобие тех подмостков, какие в настоящее время делаются на восточных базарах и занимаются продавцами. Стены и даже потолки улиц Ель-Сук истыканы для украшение небольшими нишами, расположенными симметрически рядами; наибольшее число ниш (около 250) мы насчитали в западном конце подземелья. В полу подземелья проведен желобок для стока воды, которая в настоящее время, не имея выхода, загнивается и портит и без того тяжелый воздух; наши свечи горели здесь каким-то красноватым огнем. Такое устройство подземелья Арак-ель-Сук достаточно подтверждает нынешнее название его рынком или базаром. По рассказам наших проводников, в Бейт-Джибрине недавно ещё жила старуха, которая помнила, что в этом подземелье продавали зерновой хлеб. Это свидетельство, при недостатке других, мы считаем очень важным и на основании его положительно утверждаем, что Арак-ель-Сук представляет древний рынок для продажи хлеба, который доставлялся сюда с филистимской долины и здесь, на средоточном пункте караванных сношений между Дамаском, Самариею, Иерусалимом и Хевроном с одной стороны, Газою и Египтом с другой, продавался. Первоначальное же происхождение этого подземелья скрывается во времени троглодитов.

Магара-Тель-ель-Кбир. Вход в этот лабиринт очень узок и сокрыт глубоко под нынешним грунтом местности, представляющим белый и чрезвычайно мягкий сорт маляки. Равным образом и внутреннее устройство лабиринта весьма неправильно; нужно большое знакомство с ним, чтобы не заблудиться в его переходах, тем более, что внутренность лабиринта в настоящее время не имеет никаких отверстий для света; видные во многих камерах отдушины в потолках все засорены. Мы едва нашли в деревне человека, который решился сказать, что он не раз бывал в лабиринте, но и тот путался и ставил значки в проходах, чтобы найти выход. И независимо от того, странствование в лабиринте Магара-Тель-ель-Кбир очень утомительно потому, что переходы между отдельными камерами большею частью засыпаны землею, занесенною просачивающеюся сюда дождевою водою, так что приходится пробираться ползком; дорога часто прерывается лестницами, ступени которых иссечённые в скале, идут не горизонтально, а откосом, что делает их очень опасными, особенно в период дождей, когда они бывают влажны (две такие лестницы ограждены большим выступом, предотвращающим возможность падения). По величине отдельные камеры настоящего подземелья меньше чем предшествующие, но путешественник, обозревающий их при слабом освещении, какое могут предложить деревенские проводники, легко может вообразить, что они гораздо обширнее, нежели есть на самом деле, тем более, что ему приходится пробираться по узким откосам, с одной стороны которых зияет черная бездна, а с другой возвышается отвесная стена, высоты которой он не может рассмотреть в темноте. Наше шествие по этим путям напоминало одну из тех таинственных ночных процессий, какие часто описываются в путешествиях по Италии; каждый из нас держал зажженную восковую свечу, и эти светлые точки искрились, перебегали с места на место, и порою совершенно скрывались в проходах, чрез которые вела наша дорога. Мне невольно пришло в голову, что мы точно хороним кого, и эта иллюзия делалась ещё полнее, когда, мы вступили в часть подземелья, представляющую вид церкви или натыкались на разбросанные здесь настоящие человеческие скелеты.... Могу рекомендовать это подземелье художникам, ищущим вдохновений в путешествии по востоку.

Что касается до истории подземелья Магара-Тель-ель-Кбир, то местные арабы, кроме нескольких сказок, ничего о нем не знают. Судя по нынешнему виду лабиринта нужно предположить, что здесь первоначально были натуральные пещеры, образованные самою природою. Хотя грунт здесь так мягок, что не было бы большого труда и весь этот лабиринт выбить в скале, особенно для тех великанов, которые создали подземелья Аран-ель-Мои и Аран-ель-Хель; но человеческая рука по необходимости дала бы больше правильности и порядка камерам, если бы она создала их первоначально. Только с течением, времени местные жители пещерного периода обделали искусственно эти пещеры и пробили проходы из отделения в отделение, там, где их не было, малые пещеры несколько расширили, а в больших и глубоких сделали лестницы. Заботливость в обделке лестниц выступами или перилами, а также ниши для светильников, из которых некоторые доселе хранят следы давней копоти, показывают, что здесь было человеческое жилище. В одной камере я нашел в углу столба насквозь пробитую дыру. На мой вопрос, что она может означать, арабы отвечали, что это сделано для привязывания лошадей. Если так, то лабиринт некогда имел другой вход, потому что нынешним нельзя провести сюда лошадь. Это подтверждается тем, что в ближайшей отсюда камере одна из стен заложена тесанными камнями позднейшей кладки. Здесь мог быть первоначальный вход, заделанный впоследствии, когда всё подземелье было обращено в гробницы. А что оно служило наконец и гробницами, это видно из сохранившихся доселе в некоторых камерах скелетов, также ламп и других принадлежностей древнего погребения. Более полные сведение о подземелье могут дать только раскопки исследователей, доселе ещё не касавшиеся памятников Бейт-Джибрина.

Есть ещё много других подземелий, отличающихся от предшествующих более или менее в своей наружной форме, напр., полуразрушенное подземелье Арак-Шераф, о трех больших залах, служащих ныне овечьим загоном, подземелье названное Финкельштейном гротом сапога, представляющее длинный коридор 60 шагов длины, идущий с севера на юг и потом поворачивающий на запад и оканчивающийся в виде носка сапога, и друг. Но кроме этих больших подземелий, служащих царскими отделениями между жилищами троглодитов, в ближайшей окрестности Бейт-Джибрина можно насчитать более тысячи малых пещер в одну камеру. Обыкновенно они круглы (35 шагов в окружности), в стенах имеют украшение в виде выдолбленных мелких ниш закругленных вверху, внизу прямоугольных расположенных рядами, а на дне пещеры около 20 футов высоты каменный стол, также украшенный нишами, служивший вероятно очагом, вокруг которого собирались семейства. Отверстие в потолке над очагом выпускало дым из подземелья, а также вводило свежий воздух и освещало подземелье. Некоторым путешественникам эти пещеры казались цистернами. Это ошибочно. Украшения на стенах, лестницы, столы, остатки древней глиняной посуды, встречающиеся в них, показывают, что это были человеческие жилища. Замечательно при этом, что эти малые простые пещеры расположены всегда при больших и сложных, которые они окружают со всех сторон. Но если большие подземелья служили храмами, базарами и друг. общественными местами, то малые представляют частные жилища, иссечённые в скалах отдельными семействами по одному образцу. Таким образом взятые вместе, подземелья Бейт-Джибрина представляют обширный подземный город со следами весьма значительной, хотя и своеобразной, культуры.

Независимо от описанных пещер первичного периода истории, в Бейт-Джибрине встречаются позднейшие пещеры еврейского периода, служившие гробницами. Наибольшая из них имеет следующее устройство. Из полуразрушенного большого вестибюля идут два внутренних хода. Первый ход (в восточной стене) ведет в просторную гробничную камеру с неправильно расположенными loculi, имеющими 2½–5 футов ширины, 6 длины и 3 высоты, также с гробничными ложами и arcosolium. Второй ход (в южной стороне вестибюля) ведет в большую правильно устроенную камеру с тремя loculi под фронтисписом на каждой стороне; промежуточные пространства между loculi украшены изображениями львов и волов. На оси входа в эту первую камеру четырёхугольная дверь ведет во вторую камеру, имеющую 13 loculi (по 5 на восточной и западной сторонах и 3 на восточной).

* * *

Обратимся теперь к истории Бейт-Джибрина. Со времени Робинсона никто не сомневается, что Бейт-Джибрин есть древний Елевтерополис. Свидетельство Евсевия и Иеронима, что Елевтерополис лежал в 6 римских милях от Идны, по дороге в Хеврон, в 10 милях от Ермука, по дороге в Иерусалим, в 10 милях от Зареи по дороге в Диосполис (Лидду), в 24 милях от Аскалона, математически точно указывает на нынешний Бейт-Джибрин, между тем как уцелевшие развалины последнего вполне соответствуют тому значению, какое древние свидетельства приписывают Елевтерополису, центральному пункту южной Иудеи. Но история Елевтерополиса представляет второй позднейший период истории Бейт-Джибрина. До римского Елевтерополиса здесь был семитский город Бет-Гобрин (т. е. дом сильных или великанов), о котором упоминает Флавий (Войн. IV, 8. 1) и Птолемей (с. XV). Имя римского Елевтерополпса, сменившего древний Бет-Гобрин, первый раз упоминается в III веке на монетах чеканенных в честь Юлии Домны, супруги Септимия Севера, который, во время своего путешествия по Палестине, дал разные привилегии многим местным городам, в том числе и Бет-Гобрину. Новое название города, по всей вероятности, должно было выражать самый характер полученной привилегии (Ἐλευϑεροπόλις, город свободных). Нужно полагать однако ж, что римское имя оставалось только официальным, а потому, с наступлением владычества арабов, оно снова уступило место первоначальному имени города, сохраненному до ныне (Джибрин есть арабское произношение еврейского Гобрин).

Что касается до времени происхождения древних сооружений, сохранившихся в Бейт-Джибрине, то положительным образом его можно указать только для римской крепости (описанной выше), которая, по свидетельству Аммиана Марцеллина была построена в III веке (aevo superiore extructas. XIV, 8. 11) вероятно Септимием Севером. Не так легко определить происхождение подземных памятников Бейт-Джибрина. Прежде всего нужно признать, что они принадлежат не римскому Елевтерополису, а первоначальному Бет-Гобрину; не только в римский период, но и даже в период еврейской самостоятельности, в Палестине не строили пещерных городов, хотя и пользовались натуральными пещерами страны для различных надобностей. Блаж. Иероним приписывает подземелья Бейт-Джибрина библейским Хорреям, самое имя которых указывает пещерных жителей троглодитов (от חר пещера). In finibus est Eleutheropolis, ubi ante habitaverant Horraei, quos vocant troglodytas. Этих первоначальных обитателей Бейт-Джибрина вытеснили Едомитяне, поселившиеся в их пещерах, как говорит Иероним: Omnis australis regio Idumacorum, de Eleutheropoli usque ad Petram et Ailam (haec est possessio Esau), in specubus habitatiunculas habet, et propter nimios calores solis, quia meridiana provincia est, subterraneis tuguriis utitur (Comment. ad Obad. vr. 5, 6). Это объяснение Иероним заимствует из еврейского предание (ср. Авд., гл. 3), которое так тесно сближало Горреев с Бейт-Джибрином, что эти два имени употребляло одно вместо другого. Напр. выражение Быт.25:30: «Хорреи в горах Сеира» мидраш (Bereschith rabba. с. 42) переводит: «Елевтерополис в горах Сеира». Кроме Хорреев недомитян, здесь жили ещё Хеттеи, так что Бейт-Джибрин всегда почти находился в руках не евреев и между израильскими городами не должен считаться. Такое именно мнение высказано в Берешит Рабба, где (гл. 61) слова благословения Исаака Исаву: «и от росы небесной свыше» объясняются о Бейт-Джибрине.

Обратим внимание теперь на надписи, уцелевшие в подземельях Бейт-Джибрина от времени троглодитов. Прежде всего между ними встречаются так называемым синайские письмена. В настоящее время принята гипотеза, что синайские письмена, сохранившиеся на скалах в долине Мукатев и кругом горы Зербала, принадлежат христианским пилигримам, путешествовавшим на Синай из Египта в IV веке. Но 1) хотя содержание синайских надписей, состоящее главным образом из собственных имен и слов эвлогического характера, как שלם (мир), זכור (памятный или на память), ברוך (благословен), действительно может принадлежать пилигримам, но в них нет ни одного христианского имени и нигде не называется Синай, предполагавмая цель путешествия. 2) Косма Маюмский (535), первый упоминающий об этих письменах, приписывает их древним евреям, прибавляя, что в его время язык и шрифт синайских письмен уже нигде не употреблялся. Но спрашивается: каким образом могло случиться, что в 535 году по Рожд. Хр. не имели понятия о шрифте, которой был в общем употреблении в IV веке? Каким образом мог существовать в IV веке шрифт, от которого не осталось никаких других следов, кроме этих надписей на скалах? Это могло иметь место только в первых периодах истории, когда еще не существовало других книг, кроме великой книги природы, на которой человек записывал свои не многословные летописи. 3) Диалект, к которому принадлежат синайские надписи, есть арамейский, а шрифт приближается к пальмирским надписям. Таким образом синайские письмена принадлежат древнейшим выходцам из северных областей Арамеи. Так как они встречаются ещё в пещерах Каира и в гранитных каменоломнях Асванских и вовсе не встречаются около горы Синая (Джебел-Муса) то, очевидно, что северные пришельцы, оставившие следы на синайском полуострове, направлялись не на Синай, а в Египет, подобно евреям и царям-пастырям. После этого Бейт-Джибрин, с синайскими письменами в своих подземельях, должен считаться станцией северного арамейского племени на его пути в Египет. Весьма возможно, что кроме Бейт-Джибрина, синайские письмена будут найдены и в других местах Палестины, лежащих на древней дороге в Египет с севера.

Гиероглифы египетские на стенах Бейт-Джибринских гротов, по всей вероятности, принадлежат Хеттеям. Известно, что со времени Рамзеса II, князья Хета стояли под непосредственным влиянием Египта и его цивилизации. Не только военное и гражданское устройство Хеттеев основывалось на египетской системе, но и самая домашняя жизнь в этом племени не отличалась от египетской; статуи фараонов и египетских божеств можно было встречать между украшениями частных домов Хеттеев также как и на городских площадях. Есть основание думать, что и язык Хеттеев в это время был очень близок к египетскому; по крайней мере между собственными именами Хеттеев, встречающимися на египетских памятниках нет ни одного семитического корня (Zeitschrift für Aeg. Spr. und Alth. Mai 1866. 29). Весьма естественно, что и письмо Хеттеев в это время было египетское. И так, гиероглифы на памятниках Бейт-Джибрина хеттейского происхождения и по времени принадлежат эпохе близких союзных отношений Египта и Хета, начинающейся с фараона Рамзеса Мейямона царя египетского и Хетасара князя Хета.

Древнееврейские надписи подземелий принадлежат евреям, появляющимся в Бейт-Джибрине в талмудический период. Известно, что между талмудическими авторитетами считается несколько уроженцев этого города (Palaestina Relandi. II, 641). Им, по всей вероятности, принадлежат и гробницы с loculi и вестибюлями, которые мы встречали между описанными подземельями. Но иерусалимский обычай устроения гробниц здесь был изменен влиянием языческим, вследствие чего мы видим здесь несвойственные еврейским гробницам орнаменты животных на карнизах. По мнению Тоблера, еврейские гробницы Бейт-Джибрина принадлежат IV веку по Р. Хр.

Что касается изображений, встречающихся в больших подземельях Бейт-Джибрина, принадлежащих культу Астарты, то нет оснований считать их за каким-либо одним из живших здесь племен, потому что служение Астарте было известно всем им. Древние памятники Сирии и Финикии покрыты подобными изображениями. Нужно прибавить, что кроме описанных изображений в Бейт-Джибринских подземельях часто находят филистимские статуэтки, особенно же изображение мухи или комара на жертвеннике. Шейх деревни показывал нам целую коллекцию изображений мух и комарей, вырезанных на сардолике, коралле и меди, собранных им по поручению какого-то английского путешественника. Известно, что в древнее время в этой области создался целый культ этих докучливых насекомых, а медальоны с их изображениями носились как талисманы, спасающие от их ярости. А так как появление мух и их особенная ярость всегда есть следствие общего состояния погоды, то им стали приписывать пророчественную силу. Известно, что царь Охозия в болезни присылал сюда из Самарии, чтобы узнать свою судьбу от филистимского бога насекомых (4Цар.1:2, 3, 6, 12). Как на остаток древнего поклонения комарам и мухам, можно указать на нынешнюю суеверную боязнь местных жителей пред этими насекомыми; убить комара, когда он впился в тело человеческое, здесь считается грехом. Однажды, когда после бессонной ночи от нападений комарей, мы заметили об этом своему хозяину, тот ответил нам: «велик Аллах! царь этих насекомых утвердил свой трон в вашей местности». Нужно пожить здесь некоторое время, чтобы понять возможность боготворения этого ничтожнейшего из земных творений. От наших комарей здешние отличаются тем, что вследствие грубости крыльев, не сопровождают своих нападений тою музыкою жужжание, в которой наши поэты находили так много гармонии и меланхолии.

* * *

Но Бейт-Джибрин есть только один город в области палестинских троглодитов, пещерные жилища которых разбросаны по всему пространству южной и юго-западной Иудеи. Подробное изучение этого пещерного царства потребовало бы многолетних трудов и разысканий. Мы должны были ограничиться посещением только некоторых ближайших к Бейт-Джибрину пещерных округов и пунктов, какие могли указать нам Бейт-Джибринские феллахи. Чтобы не утомлять читателя однообразными описаниями, какие я мог сделать при кратковременном обозрении этих пещер, назову здесь только коротко несколько более замечательных. 1) Бейт-Рух пещерное селение троглодитов в 2-х часах на юг от Бейт-Джибрина. Это группа иссечённых в скале пещер всегда в одну камеру, частью четырёхугольных, частью круглых; сходят в них иногда по ступеням, иногда по особенному откосу. Обделка пещер довольно тщательна, не смотря на свою простоту; в некоторых пещерах мы находили каменные скамьи и ниши для светильников. На этом подземном до-историческом селении в позднейшее время возникло новое наземное селение, сложенное из тесанных камней, при чем первоначальные пещеры продолжали оставаться нижними этажами домов. В настоящее время верхняя часть селения представляет безобразные покинутые развалины, тогда как нижняя подземная часть вполне сохранилась и служит убежищем пастухов и бедуинов. 2) В 20 минутах на юго-запад от Бейт-Рух мы встретили развалины древнего городка, совершенно покинутого, носящего название Бейт-Мирсим, сменившего первобытный пещерный город; каждый дом города сообщался с пещерой, служившей нижним этажом здание. 3) Арак-ель-Карак. Это обширное подземелье, окружность которого равняется целой версте, лежит в расстоянии двух часов на запад от Бейт-Джибрина. Иссечённое в белом туфовом известняке, оно представляет ряд зал, расположенных вокруг исполинского двора, обделанных в форме куполов и освещаемых сверху круглыми отверстиями. Несколько зал кажутся нетронутыми, но большая часть разрушена частью землетрясениями, частью новейшими искателями древних сокровищ. По своей обделке подземелье Арак-ель-Карак сходно с Бейт-Джибринским подземельем Арак-ель-Мои. Особенным прибавлением в нем можно считать то, что в глубине некоторых галерей иссечены в скале засеки для зернового хлеба, в которых еще в настоящее время арабы соседней деревни держат солому и назначаемое на зиму зерно. Среди двора, поросшего высокою травою, много полузасыпанных цистерн. 4) Тель-ес-Сафие, т. е. холм блестящийся, в 2-х часах на север от Бейт-Джибрина. На северо-западной стороне холма иссечены бывшие древние каверны, вход в которые защищался каменными оградами, чем опровергается мнение, что эти каверны были только каменоломнями времени крестоносцев. Основываясь на названии этого холма, его можно отождествить с библейским Мицфе (Нав.15:38). Изолированное положение холма, открывающее широкий вид во все стороны, на север до Рамли, на юг до Газы, на запад до средиземного моря оправдывает такое название. 5) В 20 минутах на восток от Тель-ес-Сафие лежит в настоящее время бедная арабская деревушка Дейр-Дюббан (монастырь мух). Большая возвышенная площадь, на которой расположена эта деревня, пробита множеством круглых отверстий, похожих на устья колодцев, и называемых местными жителями Ель-Бийяр. Это окна подземных зал, расположенных под площадью деревни в мягком белом туфе возвышенности Дейр-Дюббана и представляющих три больших галереи. Главная галерея подземелий состоит из пятнадцати сообщающихся между собою круглых зал, каждая около 20 шагов в диаметре и 12 метров высоты; все залы вверху обделаны куполообразно, а в самой вершине своей имеют отверстие или окна. Вообще устройство настоящих подземелий не отличается от Арак-ель-Мои и Арак-ель-Глил в Бейт-Джибрине. Главная из зал имеет в стенах ряды небольших ниш треугольных и круглых, назначавшихся для светильников, а на одной – из стен – четыре креста, три больших и один малый. Происхождение этих последних (позднейших) украшений конечно принадлежит христианскому периоду, но первым ли векам или эпохе византийской или крестовым походам – решить нельзя. Известно только, что, по изгнании крестоносцев из Палестины, христиане в этот уголок не заходили. Из этой залы, носящей у путешественников название «залы крестов», ведет ход в другую смежную залу, ледащую в самой глубине галереи и также имевшую особенное посвящение. Кроме ниш, которыми и здесь истыканы все стены до самой вершины, эта зала имеет прислоненный к стене большой (2½ метра высоты) камень обсечённый в виде жертвенника или проповеднической кафедры. Никогда не забуду того торжественного ощущения, которое я испытал здесь, когда мой проводник, взобравшись на этот исполинский жертвенник, осветил пред нами скрывавшийся в темноте купол залы, загоревшийся вдруг разнородными цветами своих кристаллических образований... Если все подземелья Дейр-Дюббана производят впечатление подземных храмов; то эта заключительная камера с жертвенником должна была быть adytum этих храмов. Заслуживает еще особенного упоминания зала с арабскими надписями куфического типа, к сожалению доселе не прочитанными ещё. Впрочем к первоначальному происхождению подземелья эти надписи не могут иметь никакого отношения. Единственным положительным основанием для суждения о происхождении рассматриваемых подземелий может служить только нынешнее название их Дейр-Дюббан (т. е. монастырь мух), показывающее, что здесь были подземные святилища аккаронского бога мух, о котором говорится 4Цар.1:2, 3, 6, 16. Флав. Древн. IX, 2, 1.

Вообще же происхождение подземных жилищ в Палестине стоит в связи с историею происхождение человеческого рода. Так как, по свидетельству древних писателей (Диодор 1, 8; Витрувий II, 1. 1.), первые племена человеческого рода жили в пещерах и так как Палестина, вместе с остальною частью передней Азии, была именно местопребыванием первых человеческих родов; то открытие здесь пещерных жилищ указывает именно те пункты, которые прежде других были заселены человеком. (Древние развалины покрывающие св. землю, но не связанные с пещерами принадлежат уже второму историческому периоду). Кроме описанных нами подземелий южной Палестины, пещерные города встречаются на восточном берегу Иордана на Хауранской возвышенности, потом в малой Азии, Армении, Грузии и Крыму. Нужно прибавить однако ж, что подземелья Бейт-Джибринские превосходят все другие своею необыкновенною величиною, как и первобытные жители этой местности были великанами в сравнении с другими племенами (самое имя Бейт-Джибрин значит дом или местопребывание великанов). С другой стороны Бейт-Джибринские пещерные селения устроены не на вершинах гор, как пещерные города Крыма и Кавказа, представляющие вид военных укреплений, но в небольших холмах, и даже в долинах, из чего видно, что они принадлежат тому времени, когда война ещё не была известна в человечестве, или что страх войны был чужд палестинским великанам.

* * *

Первое впечатление³⁰ от Яффы с моря путешественники изображают в высоких поэтических чертах³¹. Сепп и Штангль называют Яффу «царскою дочерью», которая встала на встречу пришедшему во св. землю путешественнику. Хотя это выражение можно понимать буквально, потому что древнееврейские писатели называли Иудейские города дочерями царственного Иерусалима и Израиля, но и как поэтическое сравнение оно прекрасно идет к Яффе, к гирлянде роскошных садов окружающих город, к кокетливому виду жмущихся друг за другом, амфитеатром расположенных зданий, издали похожих на бойницы и храмы, к самому виду занимаемого городом и похожего на профиль человеческой головы холма, с которым древнее предание связывало легенду об освобождении царской дочери Андромеды от власти морского чудовища Персеем.

Очарование исчезает тотчас при вступлении в город, да еще прежде при высадке с парохода на берег. Древняя яффская пристань, как все сирийские пристани, в настоящее время совершенно занесена песком, так что пароходы должны останавливаться в открытом море в расстоянии целой мили от берега. Конечно сойти в арабской лодке на берег большого труда не составит, но здесь приходится в первый раз столкнуться европейцу с азиатом – и это столкновение многих пугает. Толпа арабов, врывающихся на пароход с предложением пассажирам своих услуг по перевозке на берег, европейцам представляется толпой пиратов, устремившихся завладеть кораблем. Это отчасти понятно. Вызывающие фигуры арабов, доходящая до наглости простота их обращения, жадность, с которою они оспаривают друг у друга пассажиров, как источник их дневного пропитания, все это способно поразить человека незнакомого с местными обычаями. Свое понятие имеет араб и о честности и, следовательно, об условиях, на которых он согласился доставить вас до берега. В надежде на то, что, движимый благочестивыми чувствами, палестинский путешественник имеет лишние лепты в запасе, арабы при всяком случае возвышают договорочную плату, хотя все такие посягательства легко устраняются одним энергическим сопротивлением. Даже в невинной песне, которою арабские лодочники сопровождают работу веслами, европейцам слышалась страшная мелодия, вызывающая духов бури и непогоды, чтобы, за одно с арабами, доконать путешественника. Я справлялся об этой песне и могу уверить, что она не имеет ничего угрожающего, напротив желает путнику защиты «от дурного ветра и безумного моря», открытого всем ветрам и опасного здесь гораздо больше арабских лодочников и провожатых. Не говоря уже об осенних и зимних месяцах, даже среди лета, редкий день обходится у яффского берега без сильного северо-западного ветра и зыби, тем более опасной, что путь к берегу заслонён здесь грядою скал, составлявших естественную защиту древней гавани (как в Сидоне), и ныне имеющих один узкий и весьма опасный дефилей для прохода. 15 декабря 1873 года, когда я первый раз высаживался на палестинский берег с русского парохода Олег, один из каяков с пассажирами был выброшен зыбью на скалу, причем погиб лодочник и две русские богомолки. При таких обстоятельствах ещё простительнее некоторая требовательность арабов; человек рискующий жизнью для вас имеет право на лишний пиастр награды.

Тяжелое впечатление, полученное путешественником при высадке на яффский берег с парохода, еще более увеличивается при вступлении в город. Вместо дворцов, башен и храмов «царской дочери» чудившихся с парохода, вы видите кучу сдавленных, неопрятных, плохо и без порядка сложенных каменных строений, амбразуры в стенах башен превращаются в пустые оконные отверстия, сквозь которые глядит не прикрытая нагота восточной жизни... Улицы города чрезвычайно темны, узки и грязны и в самом далеком будущем не предвещают городу никакого прогресса, если необходимыми условиями прогресса служат простор и свет. «Каким образом будущие обитатели Яффы будут пользоваться европейскими экипажами на тех улицах, на которых ныне едва проходит навьюченный осел? Как можно представить себе на этой улице европейский магазин, когда уже царствующая здесь темнота не позволяла бы прочесть вывески. Нет, прогресс для востока есть разрушение».

Самое большее внимание путешественников в Яффе обращают на себя 1) местный базар и 2) знаменитые яффские сады.

Яффский базар важен для путешественников тем, что на нем они в первый раз встречают лицом к лицу тот народ, с которым им придется иметь дело в путешествии по Палестине. Отсюда понятно то любопытство, с каким европеец всматривается в каждого встречного жителя обетованной земли. Выше всех в пестрой толпе базарного народа, по величественной осанке и дородности, выступает фигура местного имама, с зеленой или белой чалмой, считающего своею обязанностью присутствовать везде, где случайно собралась какая-либо толпа, всегда окружённого обществом, которому он читает назидание, за счет которого пьет кофе и курит наргиле (кальян); покончив с одним обществом и с одним наргиле, он осматривается по сторонам, и тот из правоверных, на кого служитель пророка устремит более внимательный взгляд, не замедлит предложить ему новую чашку кофе или новую порцию наргиле, и один пророк знает сколько таких чашек и приемов в течение дня проглотит его раб. Не мешает и европейскому путешественнику предложить свою чашку кофе этому священно-служителю, потому что от него зависит допустить или не допустить его к обозрению многих древних памятников, ныне обращённых в мечети и уэли. После имамов из базарной толпы выдаются официальные фигуры турецких жандармов, вооруженных бичами и переходящих от группы к группе, хотя не пьющих кофе и не курящих; их услугами вам также придется пользоваться; это ваши провожатые и защитники от насилий. Большую часть базарной толпы представляют феллахи, оседлые жители соседних деревень, от гостеприимства и внимания которых главным образом будет зависеть успех путешествия по Палестине, древняя история которой хранит в местном народном предании много страниц не занесенных в письменные памятники. Вот и пришелец бедуин, всматривающийся во все своими вороватыми глазами и сторонящийся от всех; он будет нужен вам только на окраинах обетованной земли, например, за Иорданом, или на синайском пути. От оседлого жителя тотчас отличите бедуина по его живому загорелому и всегда тощему лицу, по оборванной одежде и длинной спускающейся с головы шали (ketieh), закрывающей затылок от действия солнечных лучей. Весь этот народ толпится в нижней восточной части города, на длинной не правильной базарной улице, у ворот, называющихся просто Баб-ель-Белад (ворота города) или Баб-Абу-Набут, по имени построившего их губернатора. Особенно люден бывает яффский базар около времени Пасхи, когда к обыкновенной базарной толпе прибавляются тысячи богомольцев, приходящих на поклонение в Иерусалим.

Пробравшись чрез яффский базар за восточную черту города, вы очутитесь среди яффских садов, представляющих уцелевший уголок первобытной Палестины, у Ламартина названный сказочным садом гесперид, и тем более замечательный, что другого подобного уголка нет в Палестине. Кто видел вечно зеленые, цветущие и благоухающие сады Яффы, тот может составить себе понятие об обилии земных благословений, которыми текла земля народа Божия. Лимонные, апельсинные и гранатовые деревья, перемешивающие свои плоды и листья в живописном беспорядке, составляют главную часть яффских садов, и отличаются изумительным плодородием; почти круглый год они отягчены плодами; еще не успеют собрать последних плодов одного сбора, как уже деревья цветут второй раз. Известно, что яффские сады снабжают лимонами и апельсинами все большие русские рынки и многие порты Европы и Азии. Кроме апельсинов и лимонов, здесь растут в изобилии фиговые, миндальные, персиковые, абрикосовые, тутовые деревья, а также гигантские сикоморы и пальмы. В меньшем количестве разводятся здесь бананы и сахарный тростник. Нужно заметить, однако ж, что, яффские сады процветают только благодаря постоянным искусственным орошениям, без которых растительность здесь не мыслима, так как почвою садов служит не чернозем, а сухой и жаждущий песок. Каждый сад имеет здесь несколько орошательных колодцев, из которых каналами разводится вода под каждое дерево. Так как эти орошения совершаются почти непрерывно, то яффские сады постоянно оглашаются скрипом колодезных колес и ревом вертящих их ослов. Само собою разумеется, что нынешнее содержание садов арабами далеко ещё неудовлетворительно, равным образом и по объему, пояс садов, окружающих Яффу, нельзя назвать значительным³². Вся Саронская долина, открывающаяся за городом, при безмерном богатстве своей почвы, могла бы обратиться в такой же сад, если бы на нее распространить систему орошения. Тем путешественникам, которые захотели бы разом видеть весь оазис садов яффских, мы можем посоветовать взобраться на террасу яффского часового мастера, польского еврея, дом которого занимает самый высший пункт стоящего под городом холма, и терраса которого представляет чело «царской дочери», открытое во все стороны.

Остатков древней библейской Яффы (Иоппии) нынешний город не представляет, хотя нет никакого сомнения, что при его постройке пользовались материалом из развалин древнего города, подобно тому как в настоящее время для новых построек жители Яффы привозят материал из развалин городов Кесарии и Аскалона. Этим последним городам принадлежат валяющиеся на яффской набережной и у фонтана Абу-Набут шесть гранитных колонн, а также большая красивая капитель, лежащая у входа греческой церкви и несколько других кусков колонн и капителей, валяющихся на улицах. Когда, назад тому несколько лет, нужно было исправить яффскую набережную, за материалом обратились к той же Кейсарии. Один из фонтанов на яффской дороге сделан из саркофага, найденного в Аскалоне.

Яффа окружена зубчатою стеною арабской системы, построенной в начале прошедшего столетия и в 20-х годах нынешнего [XIX] столетия возобновленной пашой Абу-Набудом после опустошение её генералом Бонапартом. Нынешняя городская стена, прикрытая бастионами и окруженная рвами, представляет полукруг или лучше лук, хордою которого служит стена, обращенная к морю. На стене и валах крепости стоят пушки, которые также можно отнести к яффской древности; колеса под пушками подгнили и рассыпались; многие пушки, повернулись дулами на город; кучи картечи служат забавою для мальчишек. На южном бастионе крепости, под тенью большой сикоморы, стоит одинокая гробница; не подумайте однако ж, что здесь, на стене турецкой крепости, погребен турецкий военачальник; это «гробница командира британских войск Эдварда Томаса Михеля, умершего в 1841 году...». Нужно сказать, впрочем, что само турецкое правительство сознает бесполезность яффской крепости и продает по частям её камни на частные постройки. Что касается древней стены Иоппии, то на западной и северной сторонах она соответствовала нынешней стене города. Можно даже отличать уцелевшие древние остатки в основании нынешней стены; напр., большой древний остаток из больших гладких камней «рамли» (песчаного местного камня) можно видеть на взморье у так называемых новых ворот, ведущих в карантин. Но на южной и восточной сторонах древний город распространялся гораздо дальше нынешнего и обнимал своей стеной нынешнее христианское кладбище и место карантина, как это ясно видно из уцелевших остатков древней стены по дороге к карантину вдоль берега. Таким образом и небольшая бухта пред зданием карантина, ныне занесенная песком, входила в город и вероятно служила второй яффской пристанью (после главной, в которой стоят арабские барки и каики в настоящее время), впрочем, не защищенной скалами как первая. Замечательно, что эту вторую яффскую бухту арабы называют Биркет-ель-Камар, т. е. бассейн луны. В этом названии нам слышится отголосок древности, потому что, по свидетельству Плиния (Hist. natur. V. XIV), жители Иоппии служили богине луны Деркето или Атаргатис. В отношении к этому служению нужно понимать и легенду об Андромеде и морском чудовище, связываемую преданием с скалистым берегом Яффы. Что касается восточной стены древней Иоппии, то хотя следов её не сохранилось, мы должны отодвинуть её на значительное расстояние от нынешнего города, может быть до фонтана Абу-Набут, потому что древний некрополь Иоппии, лежавший без сомнения не вдалеке от городской стены, найден в расстоянии целой версты на восток от нынешнего города.

Между строениями Яффы заслуживают посещения: 1) Мечеть Джама-ет-Табие (мечеть бастиона), названная так по её близости к бастиону, защищающему город с юго-западной стороны, ближайшему к морю. Местное предание считает ее домом Симона кожевника, в котором жил апостол Петр во время пребывания в Иоппии (Деян.10:5, 6). Положение этого мусульманского святилища соответствует свидетельству кн. Деяний о близости дома Симона к морю. По всей вероятности, мечеть образована из древней христианской церкви имени ап. Петра. Другое новейшее предание, созданное францисканскими монахами, о доме Симона кожевника на месте нынешнего латинского монастыря не имеет основания. 2) Греческий монастырь, возвышающийся великолепными террасами над яффскою пристанью; его храм не большой, но очень красивый, разделяется на три нерва, из которых средний украшен 10-ю древними мраморными колоннами. Надпись над входом говорит: «храм сей, посвященный великомученику святому Георгию и разрушенный временем, построен заново блаженнейшим патриархом иерусалимским Кириллом, на издержки храма гроба Господня, в 1858 году». 3) Армянский монастырь, приобретший печальную известность с 1799 года, когда в келиях его, обращенных в госпиталь, были отравлены 4000 солдат, по распоряжению генерала Бонапарта.

Наконец к памятникам всякого древнего города в Палестине должны принадлежать гробницы. Долгое время исследователи не могли найти следов древнего Яффского Некрополя. Только в 1873 году значительная часть некрополя была открыта при расчистке сада, приобретённого русской духовной иерусалимской миссией, на северной стороне большой яффской дороги, в расстоянии получаса от города. Раскопки, произведённые в русском саду о. Антонином, в июне 1874 года, открыли здесь ряд гробниц древнееврейских и несколько христианских. Рассыпчивость местного грунта, состоящего из песчаного какули, делала невозможным устройство больших гробниц в том виде, как они устроены в Иерусалиме; вестибюлей здесь нигде нет; открытый вход, не закрываемый одним цельным камнем, а засыпавшийся мелкими камнями и песком, приводит непосредственно в погребальную камеру большей частью небольших размеров; loculi гробниц очень малы и могли вмещать только тела без саркофагов. Наибольшая гробница, найденная на западной стороне русского сада, состоит из двух гробничных камер, непосредственно следующих на одной оси одна за другой; в каждой камере 4 loculi, два справа и два слева. В соседстве с этой гробницей и на одной платформе с нею была другая гробница в одну камеру, расположение которой трудно определить по причине обвалов. Шагов 20 на север от этих двух гробниц открыта богатая гробница, состоящая из одной большой камеры с семью loculi расположенными полукругом; некоторые из loculi имеют за собой сокровищницы, составляющие в иерусалимских гробницах принадлежность одних царских loculi. На восточной стороне русского сада отрыта гробница в одну камеру с двумя уцелевшими loculi; в гробницу вела иссечённая в камне лестница, а окружающая ее площадь скалы расчищена. Кроме того, найдены две гробницы без loculi, христианского периода. Первые гробницы, т. е. древнееврейские с loculi были когда-то опустошены; они не имеют никаких следов саркофагов и скелетов; их сокровищницы совершенно пусты. Христианские же гробницы оказались нетронутыми; в них найдено несколько древних вещей: две серебренных серьги, две жемчужины, вероятно выпавшие из серег, древняя лампа с крестиком в носовой части; два небольших бронзовых колокольчика, лжица и два очень оригинальных сосуда для благовоний³³, из которых каждый представляет двойной стеклянный флакон, к которому, вместо ручки, приделана стеклянная плетенка, как это у нас делают в соломенных корзинах. Последние вещи были найдены при скелете, на месте, где приходилась рука, – из чего можно заключить, что флаконы с духами были вложены в руки почившего и что, следовательно, последний был женщина. Не зависимо от указанных гробниц, в русском яффском саду и в ближайших к нему найдено восемь каменных и мраморных надгробных плит с еврейско-греческими надписями, к сожалению разбитых; на одной плите под греческою надписью стоит еврейская, от которой осталось שלום.... ק....; на другой плите под греческою надписью изображен еврейский семисвещный светильник; на третьей греческая надпись содержит еврейские имена MNHMA..... IOYΔAI..... ZAKXEOY..... Найдены остатки и других позднейших надгробных плит; на одной из них фигурирует католический епископ в кардинальской шапке, вероятно времени крестовых походов; (таким образом в это время в Яффе была епископская кафедра). Ко всему этому нужно прибавить, что местность, представляющая в настоящее время русский сад в Яффе, в народном предании издавна пользуется уважением как «место погребения Тавифы». И доселе еще жители Яффы толпами приходят сюда в праздничные дни для прогулок, не смотря на отдаленность этого пункта от города, на неудобство пути в глубоком песке и на то, что гораздо ближе к городу есть много более тенистых и более удобных садов для прогулок³⁴. Стараниями о. Антонина здесь построен уютный домик, имевший счастье видеть в своих стенах его Императорское Высочество великого князя Николая Николаевича старшего; античными украшениями дома служат три древних колонны одна гранитная и две мраморных.

* * *

Чтобы воспользоваться утреннею прохладою, мы выехали из Яффы до восхода солнца, южными воротами города. Окрестность за городом уже пробудилась; в садах качают воду оросительными машинами; в город на встречу нам идут женские фигуры, нагруженные сельскими продуктами для городского базара. Чрез полчаса мы вышли из яффских садов, и увидели пред собою с правой стороны ряд песчаных холмов, идущих вдоль морского берега, с левой поля язурские колосящиеся пшеницею. Пшеница прерывается турмосом (род гороха) и дурою, очень известным в Палестине и Египте родом проса, мука которого, замешанная на масле или верблюжьем молоке, составляет одно из самых лакомых блюд у арабов; (другой вид проса, у арабов известный под именем докнь, пользуется меньшим значением и употребляется в видах каши). Арабы не знают либиховой теории переменных посевов и сеют где попало какое случится зерно. Ряд песчаных холмов уходят все дальше и дальше к западу, и мы выдвигаемся на более и более широкую равнину полей турмоса. Чрез час пути встретили сад Сагинера аги, оазис маслин и тутов; Тоблер (Dritte Wanderung) находил этот сад цветущим и красивым; в настоящее время он совершенно разорен с того времени как померкла «звезда счастия» аги. За поместьем Сагинера вступаем в глубокий песок среди больших баштанов арбузов и дынь, за которыми ещё один новый вид разнообразит поле – цесам, из которого приготовляют масло. Чем дальше удаляемся от моря, тем нивы более зрелы; наконец появляются поля, покрытые жнецами и оглашающиеся песнями (впрочем далеко не веселыми). Проходим местность с группою источников, эюн-ара, где бледно песчаный грунт переходит в коричневый – обыкновенный грунт плодородных местностей Иудеи и Галилеи. Но так как эта плодородная полоса труднее обрабатывается чем песок, то она и оставлена невозделанною и представляет собою одичавший луг покрытый кочками и сухою острою травою. Чрез полчаса, проехав небольшой холм, снова выходим на поле пшеницы уже собранной. «Собиратели колосьев» семействами расположились среди поля и совершают второй сбор, который часто бывает очень обильным, потому что после первоначального сбора хлеба, остается на поле по крайней мере шестая часть жнива, ушедшая сквозь пальцы жнецов. Бывает, что, после первого собирание колосьев, другое бедное семейство овладевает полем, ставит на нем шалаш и остается до тех пор, пока будет съеден последний колос, последний стебель вырван и сожжен.

Останавливаемся на несколько минут в деревне Бэбэ, в гидах Кубэйбэ (Тоблер), Лакбэбэ (Зибер), Гибэбэ (Барклей), лежащей при иссохшем потоке вади Хнын и состоящей из двух десятков слепленных из грязи мазанок, но тем не менее манящей издали взор некоторою растительностью. Огороды табаку и огурцов ограждены живою изгородью кактусов, составляющих неизбежную принадлежность палестинских деревень, подобно вербам на заборах наших малороссийских сел. И нельзя представить лучшей ограды, чем эта линия кактусов двух и более сажен высоты, сросшихся в сплошную почти стену и снабженных твердыми и острыми 2–3 вершков длины шипами. Местное животное с особенною осторожностью проходит мимо такого забора; с трудом разве заставите свою лошадь свернуть под тень кактуса. Разведение кактусов, как живой изгороди, тем более удобно, что они растут очень скоро без малейшего ухода; случайно воткнутый в землю лист кактуса дает целую школу кустарников. Прибавим к этому необыкновенное плодоносие кактуса, каждый лист которого в Палестине дает 30–50 яблок, составляющих приятную и полезную пищу, – и мы поймем ту роль, какую назначено было играть кактусу в древнееврейской истории. Когда народ Божий занял обетованную землю и разделил ее между собою на части, Иисус Навин, для точнейшего и нерушимого соблюдение границ земли колен и родов, распорядился по всем межам больших и малых делений земли развести кактусы³⁵. Таким образом встречающееся у библейских писателей выражение «сад Иеговы» о земле обетованной имеет для себя вещественное основание. Это был настоящий сад, внутри которого в различных направлениях расходились желто-зеленые ленты кактусов, а по границам тянулась непрерывная линия этих колючих и твердых кустарников, долженствовавших скрывать пересаженную сюда из Египта виноградную лозу – Израиля. Впоследствии, когда стена кактусов оказывалась недостаточным оплотом против внешних вторжений в царство Божие, последнее ограждается каменною стеною. Ныне найдено, что в тех местах, где Палестина не имела твердой естественной границы, в виде неприступных гор или моря, в разные времена еврейской истории были построены защиты в виде китайской стены; такая стена на юге Палестины была около Газы, на западе около Антипатриды и Яффы, на востоке около Геннисаретского озера.

Деревня Бэбэ при нашем проезде была совершенно пуста; мой проводник пробовал стучать в двери нескольких домов, но не получил ответа. После мы узнали, что жители Бэбэ бежали пред нашествием иерусалимского паши, который тогда собирал десятину в этой местности. В некотором отдалении от деревни, на открытом выгоне, представляющем естественный вид библейского гумна, была сложена беспорядочными кучами собранная с окрестного поля пшеница. И здесь не было ни души. Несколько ослов, зарывшись в пшеницу, беззаботно дремали. Нужно заметить, что не смотря на свою крайнюю бедность, палестинские феллахи чрезвычайно небрежно относятся к полю, составляющему если не единственный, то главный источник их существования. Однажды мы сбились с дороги, так что нам приходилось возвращаться несколько верст в обход: к удивлению работавший на поле араб указал нам более прямую дорогу чрез свою пшеницу. Причиною такой небрежности можно считать только местную администрацию, которая своими бесконечными налогами и притеснениями препятствует развитию в народе понятия о собственности.

Из Бэбэ мы направились на юго-восток по направлению к видневшимся на холмах селам Зарнука и Акер. Первое село также незначительно как Бэбэ и подобно последнему позднейшего происхождения. Несколько десятков шмон, сложенных из необожжённого кирпича и прикрытых хворостинами, сухими листьями и глиною, окружены плантациями табаку; небольшая мечеть посвящена шейху Могаммеду. Более значительно село Акер (древний Екрон), имеющее 800 душ жителей, большие плантации табаку, а на южной стороне окруженный исполинскими кактусами сад, среди которого возвышается одинокая пальма, принадлежащая шейху; здесь же в небольшой ограде, посвященной памяти какого-то дервиша, лежат две колонны белого мрамора и огромный точильный камень – единственные остатки древнего Екрона, считавшегося между пятью главными городами филистимской области. Некоторые исследователи сомневаются в подлинности этого пункта, предполагая, что древний Екрон должен был оставить по себе значительные развалины, по крайней мере от своего храма, пользовавшегося известностью по совершавшимся в нем пророчествам. Здесь возможны два объяснения: или древний Екрон своими сооружениями не отличался от глиняных построек нынешнего Акера, и тогда он легко мог исчезнуть без остатка, или же построенный из тесаных камней он был занесен покрывающим филистимский берег песком, подобно Газе и другим филистимским городам. Одним из доказательств тождества нынешней деревни Акер и древнего города Екрон (или с членом: Аккарон) может служить то, что нынешняя мечеть Акера у арабов называется именем древнего лже-пророка аккаронского, Наби-Акер.

Из Акера мы повернули на запад и вступили на возвышенную широкую и весьма плодородную полосу филистимской равнины, на востоке упирающуюся в горы Иудины, на западе сливающуюся с синею далью средиземного моря. Обрамленная кустарниками речка, принимающая в себя воды западного склона всех гор Иудиных от Вефиля до Хеврона, ещё более увеличивает привлекательность и плодородие этой полосы. Замечательно, что в местном предании эта речка называется потоком пророка Рувима, Нар-Рувим, под которым, по мусульманскому преданию, разумеется никто другой как патриарх Рувим, старший из 12 сынов Иакова, погребенный якобы на берегу этой реки, недалеко от её впадения в море. На этом месте ныне устроено мусульманское святилище, небольшая четырёхугольная ограда, в которой расположен украшенный фонтанами и усаженный большими тутовыми деревьями двор, представляющий вид небольшого оазиса среди окружающей пустынной местности: в глубине двора в каменной часовне стоит большой саркофаг, чествуемый мусульманами как «гроб патриарха Рувима». Не беремся объяснять, откуда могло возникнуть такое предание.

В расстоянии одного часа пути от Акера, на упомянутой широкой плоскости, на западном берегу реки Рувима, возвышаются три красивых и очевидно выровненных когда-то человеческими руками, холма, соединяющихся основаниями и имеющих около 100 футов высоты. Южный из этих холмов в настоящее время занят деревнею Ибнэ, заменившую город Иамвию. Нужно полагать, что древний город не ограничивался одним холмом, но распространялся на все три холма группы. Это видно из того уже, что древняя дорога из Рамли и Иерусалима и уцелевший до ныне римский мост чрез реку Рувима направлены не на холм нынешнего города, а на другой, средний в группе, ныне пустынный. Нынешняя деревня Ибнэ не отличается от упомянутых выше деревень; она окружена плантациями табаку, абрикосовыми и оливковыми деревьями – потомками тех дерев, под тенью которых восседали члены Иудейской Академии по разрушении Иерусалима до революции Бар-Кохбы (Талм. иер. Berachoth IV, 1), имеет несколько колодцев и прудов, из которых один очевидно построен из древнего материала; три колонны из белого мрамора, принадлежавшие какому-то монументальному сооружению, валяются у пруда. Уцелевшим остатком древности в деревне Ибнэ можно считать только небольшую, просто построенную, средневековую христианскую церковь Ибеллим среди деревни, ныне обращенную в мечеть; древний фронтовый вход в церковь заделан, остались действующими боковые двери на северной стороне. Внутренность мечети очень грязна; стены везде испачканы каракулями магометанских пилигримов. К церкви пристроена арабами служащая минаретом башня, под тенью которой, за отсутствием в городе хана, собираются для беседы отцы семейств подобно тому как, по свид. талмуда (Mekhiltha 13),еврейский синедрион Иамнии собирался для совещаний при большой башне с голубятнею. Чтобы не пропустить случая посмотреть на филистимскую землю с высоты птичьего полета, мы успели взобраться на высоту минарета и были вознаграждены, по выражению Шатобриана, улыбкою окрестности, имеющей, но крайней мере теперь, при уборке хлеба с полей, счастливый вид оживления и довольства. Другая мечеть деревни Ибнэ, посвященная арабскому праведнику Абу-Греру, позднейшего происхождения; между своими орнаментами она имеет две древних колонны серого мрамора; третья такого же вида колонна валяется без назначения на песке при входе в мечеть; между гробницами окружающими мечеть лежит один каменный древний саркофаг двух метров длины, неизвестно где найденный. К этим ничтожным следам, уцелевшим от древней Иамнии и свидетельствующим о другого рода зданиях, бывших некогда на этом месте, можно прибавить ещё только большую коринфскую капитель, хранящуюся на одном частном дворе. От древней городской. стены, которую разрушал уже Озия (2Пар.26:1), нет никаких следов.

В Иамнии мы были задержаны на время знойным вихрем подувшим с юга (Лк.12:55) около полудня, известным в Палестине под именем хилюк (на арабском языке мне не могли указать корня этого слова). В несколько минут небо приняло пепельный цвет, солнце, по библейскому выражению, обратилось в луну, а воздух в какую-то вулканическую печь. Мечеть Ибеллим в которую мы укрылись вместе с толпою арабов оказалась не надежною защитою от урагана; едва можно было дышать от жары и пыли. Чрез полчаса все прошло и мы оставили мечеть, не простившись с арабами, которые, следуя библейскому обычаю (2Сам. 4, 5–7 – 2Цар.4:5–7), все спали. Блажен над кем покров шатра до вечера, говорит бедуинская песня.

Опять поля, и вдаль ушла синяя панорама древней Иамнии. По дороге встречаем на полях несколько искусственных древних прудов, большею частью разрушенных, но отличающихся замечательным цементом; во многих местах этот цемент держится на месте в виде листового камня, когда уже вся стена осыпалась. Если в древнее время филистимская долина могла быть житницею Палестины, то только благодаря искусственным орошениям, без которых её богатая почва обращается в камень. Начиная от Яффы до Газы, в каждой деревне есть в настоящее время несколько орошательных прудов, водою которых питаются сады и баштаны. Чтобы хранящаяся в прудах вода не поглощалась жадною землею и с другой стороны чтобы от прудов удобно было проводить воду каналами по всем направлением, они строятся всегда на возвышенных пунктах из твердого камня и на высоких каменных основаниях. Это – настоящие висячие пруды, обыкновенно квадратные 10 метров длины и ширины и 2 глубины. При каждом орошательном пруде есть колодцы, называющиеся здесь как и в Египте sakia, (в местной низменности прорытие колодцев очень не трудно), из которых вода накачивается в пруд и отсюда разносится водопроводами, состоящими большею частью из кожаных труб. Такие именно орошательные пруды и колодцы, только в несравненно большем количестве, были известны у древних обитателей филистимской долины. Все почти уцелевшие памятники местной древности состоят в развалинах прудов, стоящих на каменных основаниях, сложенных из мелких, но необыкновенно плотно скрепленных цементом камней. Эти древние пруды встречаются не только в городах и деревнях, но и среди полей, из чего видно, что некогда здесь велось полное систематическое орошение всей возделываемой земли, вероятно по примеру египтян, из которых и вышли филистимляне, поставленные в кн. Бытие гл. X, 14 (Быт.10:14) между сыновьями Мицраима. Следуем далее. Окруженная грядами табаку, не известная в истории деревня Бушит, или собственно Бейт-ес-Шит, отстоящая в 50 минутах от Иамнии, кажется бедною в сравнении с последнею; и холм её ниже Иамнийского, и кактусы окружающие огороды меньше, и выгон с свезённым хлебом скромнее. В деревне есть пруд и мечеть, блистающая своими белыми куполами и построенная из древнего материала. Небольшие поля, принадлежащие Бушиту, уже все сняты, и снимаются вторично бедуинами, оставившими за собою скромный промысл собирателей колосьев с того времени, как у них отняли право входить хозяевами на полное собранного хлеба гумно и забирать всё, оставляя деревенских жителей снова идти на свое собственное поле и собирать колосья от безжалостно отнятой у них жатвы. Чувствуя свое нынешнее превосходство, а может быть и из старого страха пред теми, кто недавно ещё был их грозою, феллахи оставляют часть своих полей неубранными для бедуинов.

За полями Бушита на юг идет значительная часть невозделанной земли весьма низменного грунта, имеющая всю прелесть русского луга с бесчисленными родами цветов всех призматических колеров. с трещанием кузнечиков, с перепелками шныряющими под ногами лошадей. На лугу бродит стадо овец знаменитой жертвенной породы, бросающееся в глаза ростом, дородностью, длинною шерстью, а особенно большими и жирными курдюками. (Рогатый скот в Палестине очень мелок и держится только для работ). Чрез час мы оставили луг и вступили снова на легкую возвышенность, занятую полями села Яцура, древнего Гацора, не представляющего ничего отличного от всех предшествующих сел. Если города и села нагорной Палестины резко отличаются разнообразием положения и видами, то филистимские города представляют удивительное сходство между собою; везде тот же невысокий холм окруженный гирляндою кактусов, среди которых жмутся несколько десятков одинаковой величины мазанок пепельно-тёмного цвета, издали кажущихся черными пятнами на бледно-песчаном грунте; такой вид представляли вероятно «селения кедарские» (от кедар черный), упоминаемые в библии. В пяти минутах от Яцура лежат развалины древнего хана, неизвестно кем построенного: в тени развалин сидели на цыновках несколько арабов с трубками и дружелюбно уступили нам свое место для отдыха. Вообще в этой местности я нигде не встречал ничего похожего на те враждебные со стороны арабов отношения, на которые жаловались европейские путешественники прежних годов. Всякого европейца путешественника здесь называют нассарани (христианин), тогда как в Иерусалиме общее имя для европейцев есть хаджи (богомолец), а в верхней Сирии франдш (франк).

Оставив Яцур мы направились на юго-запад в направлении к Азоту и на пути посетили две соседних между собою деревни Батание-ес-Шаркие (Ватания восточная) и Батание-ель-Гарбие (Ватания западная), при колодцах которых нашли куски колонн и разбросанные камни древней отделки; проехали две небольших вади и с закатом солнца вступили в прекрасную аллею исполинских кактусов Ашдуда, за которыми скрываются цветущие сады апельсинных, лимонных, гранатовых дерев и пальм.

Как настоящий филистимский город, Ашдуд или Азот большую часть своих уцелевших древностей сосредоточивает в колодцах и прудах, которых здесь много; главный древний пруд находится среди нынешней деревни и совершенно разрушен. Других памятников древности не сохранилось. От знаменитого храма Дагонова, хранившего некоторое время ковчег завета, развалины которого (храма) указывали ещё в 17 веке, в настоящее время не осталось никаких следов. Место его занимают две мечети древне-арабской структуры, построенные из древнего материала; та и другая мечеть имеют две древних колонны грубо обделанных, стоящих в виде подпор, под сводом и составляющих единственные украшение мечетей. Такая бедность этих новейших построек, строившихся из материала древних развалин, показывает, что и первоначальные памятники древнего Азота не отличались монументальностью и богатством архитектурных украшений. Одна из мечетей с запущенным двором в настоящее время служит ханом, в котором мы провели ночь. Нужно сказать впрочем, что древний Азот, или по крайней мере древний акрополь Азота, упоминаемый под именем горы Азота в книге Макк. IX. 15 (1Мак.9:15), был не на самом месте нынешней деревни Ашдуд, но на северо-запад от неё, на примыкающем к ней большом холме, ныне занятом садами и окруженном по обычаю стеною кактусов, занявших место первоначальных каменных стен и башен азотского акрополя. ещё в 1821 путешественники (Щольц 254) видели основание стен этого акрополя, и нынешние жители Азота уверяют, что, при посадке маслин на этом месте, они часто натыкаются на остатки древней стены, сложенной из больших прекрасно обделанных камней не местного происхождения. Что это за стена была, можно видеть из того, что, по свидетельству Геродота (II. LVI), египетский царь Псамметих принужден был 29 лет держать её в осаде, прежде чем мог завладеть ею; другого города так долго сопротивлявшегося осаде, говорит Геродот, мы не знаем в истории. Осада в самом деле удивительная, если взять во внимание, что город в течение такого огромного срока не получал извне продовольствия. Вероятно, подобно многим городам окрестностей Бейт-Джибрина, Азот под своим акрополем имел пещерную часть города с подземными выходами, служившими филистимлянам путями сообщение с остальным миром в продолжение осады. Разъяснить эту загадку могут только раскопки. Нынешние арабы называют место азотской крепости Ер-Рас, т. е. высота или акрополь, соответственно древнему библейскому названию его горою Азота.

Если первобытный филистимский Азот лежал на север от нынешней деревни этого имени, то средневековый Азот; тянулся от нынешней деревни далеко на юг. Доказательством могут служить большие развалины, лежащие в 15 минутах на юг от нынешней деревни, за её садами, принадлежащие хану средневековой постройки. Представляя совне правильный четырёхугольник, хан состоял внутри из длинных галерей с стрельчатыми арками, из комнат и кладовых, расположенных вокруг большого внутреннего двора. Галереи были украшены мраморными колоннами, от которых уцелела одна, вложенная в порог дверей хана, на северной стороне. Существование такого хана в Азоте показывает, что этот город принимал участие в караванной торговле Сирии и Египта. Ещё в прошедшем (XVIII) столетии проезжающие купцы находили надежную защиту за железными дверями и высокими стенами этого хана. Но в настоящее время он совершенно оставлен, а прекрасные камни его стен продаются по частям обществом Ашдуда в разные соседние города. Из материала того же хана невдалеке от него построена большая часовня с двумя куполами – гробница двух праведников чествуемых арабами под именами: Ибрагим-ель-Матбули и Солиман-ель-Фарси. Во дворе часовни помещён один древне-еврейский саркофаг двух метров длины, украшенный резными гирляндами цветов и виноградными кистями. Между часовнею и развалинами хана, под тенью сикомор, большой древний колодезь прекрасной воды, напояющий, за недостатком египетских купцов, соседний огород... Здесь мы нашли толпу детей, торгующих находимыми в Азоте древними монетами, исключительно времени крестовых походов.

За Ашдудом мы взяли прямое направление на юг и проследовали «селениями кедарскими»: Драс с древним колодезем и при нём кусками древних мраморных колонн, Суафир-ес-Шарбие (Суафир западный) и Суафир-ес-Шаркие (Суафир восточный) с древними камнями в арабских хижинах. Есть ещё невдалеке Суафир-ес-Шемание (Суафир северный). Эта группа трех сел, носящих одно имя и лежащих в близком между собою соседстве, соответствует древнему библейскому городу Шафир (Мих.1:11). От Суафир-ес-Шаркие направились на юго-запад по направлению к Аскалону. Несколько разрушенных древних прудов встречаются среди поля. Песок постепенно делается глубже и глубже – признак, что мы приближаемся к морю. Чрез два часа мы прибыли в красивую деревню Хамаме с исполинскими кактусами. Судя по нынешнему виду деревни, она стоит на древнем историческом пункте: многие дома её, а также мечеть, построены из древнего материала; по улицам и в садах валяются куски колонн белого мрамора и большие древние камни. Замечательно, что нынешнее арабское имя деревни Хамаме значит голубь. Можно думать, что в этом пункте было какое-нибудь древнее святилище посвященное голубям, как птицам стоявшим под близким покровительством Венеры. По свидетельству Луциана (de Dea Syria XIV) и Евсевия (praepar. evang. VIII), в городах этой местности плодилось необыкновенное множество голубей, убивать которых считалось преступлением, потому что, по верованию сирийцев, в голубя превратилась Семирамида после своей смерти. В Аскалоне и его окрестности часто находят древние медали, представляющие женщину, стоящую на корме корабля и в правой руке держащую голубя а в левой стрелу. В Иамнии была известна исполинская башня для голубей, пользовавшаяся таким значением, что, по талмуду (Mekuitha 13), при ней происходили заседания Иудейского синедриона по разрушении Иерусалима. Но может быть Хамаме названа так по имени пророка Ионы (что с еврейского также значит голубь); так как по Епифанию (de vitis prophetarum 246) отечеством пророка Ионы был город Амаум, то последнее имя легко могло перейти у арабов в Хамаме. Такое предположение сделано Сеппом.

От Хамаме до города Ель-Медждель 45 минут тихой езды. В нынешней Сирии есть много местностей с именем: Ель-Медждель: есть Медждель на берегу Генисаретского озера, есть Медждель на Ливане, есть Медждель в Келесирии, Иерусалим Ноака и др. По своему корню это имя означает только: башня ( מגדל ) и указывает пункты, на которых некогда были укрепления или другого рода башни. Наш Медждель для отличия от других определяется ещё именем соседнего к нему древнего пункта Медждель-Аскалюн. Город оставляет весьма приятное впечатление по своим огромным масличным садам, а главным образом по здоровому сложению и весёлости своих жителей, – о чем так много говорят путешественники. Проведя ночь в единственном хане города – сборном пункте горожан, мы имели случай проверить эти свидетельства. Мне особенно бросился в глаза высокий рост жителей (того, что называют у нас низким и средним ростом здесь не встречается) и чрезвычайное оживление всех физиономий, чуждое того болезненно сосредоточенного выражения, которое считается характеристическим признаком мусульман. До поздней ночи в хане шла речь о сборе десятины и об иерусалимском паше, приезда которого ожидали в Меджделе чрез два дня. Нужно было видеть непринуждённый хохот, которым постоянно прерывался этот разговор, во всяком случае неприятный для турецкого подданного. Три тысячи лир следует с наших садов, говорит рассказчик. «Да есть ли столько листьев в этих садах?» отвечает кто-то. Общий продолжительный смех.

Близость развалин Аскалона служит причиною того,. что большая часть домов Меджделя построена из тёсаного, камня, какого мы не встречали от самой Яффы. Лучшим зданием города, конечно, служит мечеть, с её высоким и красивым минаретом, построенная из древнего материала на широкой площади, окруженной лавками. Во дворе мечети выложенном широкими мраморными плитами, взятыми из развалин храма в Аскалоне, мы нашли много колонн и коринфских капителей, частью валяющихся без назначения, частью поставленных в виде орнаментов. Недалеко от мечети главный колодезь города, при котором корыта для лошадей сделаны из гранитных и мраморных колонн, положенных горизонтально и обмазанных глиною; ось колодезного колеса, вращаемого верблюдом, покоится на прекрасной коринфской капители серого мрамора. В хане Меджделя большая коринфская капитель обращена в ступку, в которой толчется кофе; две прекрасных витых колонны белого мрамора служат для привязывания лошадей в стойле. Пороги многих частных домов блестят мраморными плитами и гранитом.

Ещё до восхода солнца нас разбудил медждельский муэдзин, сзывавший правоверных с соседнего минарета и, говоря словами поэта, мы приветствовали день, который должен был показать нам развалины Аскалона. Чрез 20 минут от Меджделя, среди садов с висячими прудами, мы достигли места, где известный Ибрагим-паша в 1832 году думал было насчет старого Аскалона построить «новый Аскалон», Аскулян-ед-Джедина, но должен был бросить свою затею по политическим обстоятельствам. От начатых Ибрагимом-пашой построек уцелел только широкий и глубокий колодезь с прекрасным павильоном и огромными цистернами. «Новый Аскалон» должен был служить военным пунктом, хотя в положении его едва ли была какая-нибудь другая выгода, кроме близости рабочого материала в развалинах древнего Аскалона, которые без сомнения все ушли бы на постройки, если бы судьба не отклонила этого нового и тяжкого удара грозившего «невесте Сирии» (так арабы называли Аскалон в средние века, Арусет-ес-Шам ).

Оставив «новый Аскалон», чрез 15 минут пути среди открытой песчаной долины, мы вступили в деревню Джура, занимающую место северо-восточного предместья древнего Аскалона. Жителям деревни принадлежит вся площадь древнего города, и они раскапывают её под сады и огороды; а потому неудивительно, что у них в каждом доме можно встретить более или менее замечательную находку из развалин Аскалона. Особенно много капителей и монет средневековых и римских. Запасшись местным провожатым, мы отправились наконец в Аскалон.

Развалины Аскалона лежат на самом берегу моря среди песчаной пустыни. Они состоят прежде всего из стены с башнями, окружавшей город со всех сторон в виде полукруга, выпуклая сторона которого обращена на восток, а усеченная на запад к морю. Длина последней стороны, представляющей хорду полукруга, равняется 1,100 метрам, а протяжение самого полукруга 1,600 метрам; таким образом вся окружность города равна 2,700 метрам. Хотя, по причине глубоких наслоений песка, осаждающего стену и во многих местах уже закрывшего её, нельзя точно определить высоты стены, но приблизительно её нужно полагать в 10 метров. Широта стен 2–3 метра. Что касается кладки стены, то она имела с наружных сторон облицовку (ныне большей частью уже снятую) из правильных рядов больших хорошо обделанных камней; внутренняя толща стены состоит из массы щебня и береговых камешков скрепленных очень плотно известковым раствором. Особенную составную часть стен составляют мраморные и гранитные колонны, без порядка в огромном количестве сваленные в толщу стены и во многих местах горизонтально выступающие из плоскости стены, как пушки из амбразур. Главною частью стены была восточная сторона, составляющая вершину полукруга и командующая всею остальною стеною и городом по своему возвышенному положению. Здесь были главные городские ворота, защищавшиеся справа и слева двумя большими башнями ныне разрушенными. Впрочем эти ворота не выводили непосредственно за стену города; их защищали ещё другие двери, бывшие в переднем охранительном, ныне разрушенном, укреплении. Восточная часть крепости уцелела более всех других и по своему возвышенному положению более других защищена от напора песчаных волн пустыни. – Второй важнейшей частью стены была западная или морская, расположенная в 30 шагах над морем, на крутых песчано-каменистых береговых утесах, имеющих 15–30 метров высоты над морем. Утесы однако ж оказались не достаточно твердыми и осыпаясь постепенно сбросили с себя большую часть стены; громадные куски её, лежащие на берегу, разбираются на постройки соседними деревнями. В западной части стены особенно много древних гранитных колонн; в одном отвалившемся куске стены мы насчитали их более 50. Подобно восточной, и западная стена имела свои ворота, защищавшиеся башнями и валами, у нынешних жителей Джуры известные под именем Баб-ель-Багар, т. е. ворота моря. С западною стеною города имела связь древняя аскалонская пристань. Так как морской берег здесь идет прямой линией, не представляющей ничего похожего на залив или бухту, то для защиты кораблей были построены в море искусственные молы, в настоящее время занесенные песком, похожие на кесарийские. А чтобы молы могли противостоять сильным у сирийского берега морским прибоям, они были построены главным образом из гранитных колонн, кучи которых в настоящее время лежат в море, составляя главный предмет торговли жителей Джуры с большими городами Сирии. Молы защищались каменными стенами, остатки которых уцелели и обращают на себя внимание необыкновенной прочностью цемента. – Южная сторона городской стены почти вся потонула под песком, который, под действием сильных южных ветров, пересыпаясь чрез городскую стену, грозит занести совершенно всю местность Аскалона, если какие-нибудь благоприятные обстоятельства не положат ему преграды. Что касается северной части стены, то она пострадала более всех и в настоящее время почти недоступна по причине непроходимых чащ кактуса и других колючих кустарников. К этому нужно прибавить, что линия стены, начиная от восточных ворот, идет постепенным понижением по ту и другую сторону, соответственно расположению холмов окружающих город, понижающихся к морю.

Для того, кто с представлением Аскалона соединял представление о памятниках филистимской культуры и остатках древнего язычества, к которому долго тяготел Аскалон уже во времена процветание христианства, для того описанная нами крепость, при всем своем красивом и замечательно сохранившемся виде, должна потерять своё обаяние. Не нужно быть специалистом в истории архитектуры, чтобы видеть позднее происхождение крепости. Правда огромная масса колонн в её стенах могла бы относиться к библейскому времени; но эти колонны не для того были вывезены и обделаны, чтобы быть сваленными, как мы находим их, вместе с массою щебня, в толщу городской стены хотя бы даже такого цветущего города каким был Аскалон. Подобное обращение с архитектурными орнаментами палестинских памятников обличает работу арабских зодчих, не умевших сделать надлежащего употребления из массы колонн, уцелевших от разрушенных дворцов и портиков древнего Аскалона. Так как все без исключение колонны, как находящиеся доселе в развалинах Аскалона, так и проданные отсюда во многие города Сирии, как видно из их материала, первоначально вывезены из Египта и островов Греции и относятся к греко-римской отделке (большей частью коринфские); то они принадлежат последнему периоду еврейской истории, говоря точнее, Ироду великому, который всегда имел в виду Аскалон, как место своего рождения и который не обращая внимание на то, что еврейские законоучители объявили этот город нечистым для евреев, по свид. Флавия (Войн. 1. 21. 2) застроил его портиками, фонтанами и банями, т. е. такими монументальными сооружениями, которые, по вкусу того времени, требовали огромного количества колонн. Что же касается самой стены города, то, так как между сооружениями Ирода в Аскалоне Флавий не помещает построение стен кругом города, а между тем называет Аскалон весьма укрепленным городом (Древн. XVII, 11. 5), то это показывает, что Аскалон еще прежде Ирода имел филистимскую стену. Эта стена была настолько сильна, что, по свидетельству одной клинообразной надписи, открытой в Корсабаде, под её защитою один из аскалонских царей, некто Сидка, мог противостать самому Сеннахириму. Эта первоначальная стена, имевшая, конечно, свой особенный характер постройки, стояла на месте нынешней, потому что, по общему обычаю древности, возобновление разрушенных городов и зданий не оставляло их первоначальных оснований так же, как их первоначального материала. И так уцелевшая до настоящего времени аскалонская стена построена из материала древней филистимской стены и Иродовых построек в Аскалоне.

Хотя мы не можем указать по имени строителя нынешней стены Аскалона, но у нас есть свидетельство, что во время крестовых походов Аскалон имел те стены, развалины которых мы описали. Разумеем описание Декалона, передаваемое Вильгельмом тирским (XVII, 21). Оно так ясно соответствует нынешней крепости, что, для восполнения представленного нами описания, мы приводим его.

«Аскалон, один из пяти городов филистимских, лежит на берегу моря; он имеет форму полукруга, которого хорда или диаметр вдоль берега, а окружность или арка обращена к сухой земле, на восток. Весь город представляет вид наклонной к стороне моря впадины, окруженной со всех сторон искусственными возвышениями, на которых идет стена с многочисленными башнями, построенная прочно, скрепленная между камнями цементом более твердым чем камень; стена имеет значительную широту и высоту. Кроме стены, город защищен поясом передовых укреплений также построенных очень твердо. Город не имеет ни внутри ни в соседстве ни одного источника, но в нем много колодцев, вода которых чиста и приятна на вкус; есть и цистерны для собирания дождевой воды. Окружность стен пересекается четырьмя воротами, защищаемыми высокими и крепкими башнями. Первые ворота, обращенные на восток, называются porta major, также иерусалимскими, потому что обращены к св. городу; они прикрываются двумя весьма высокими башнями, служащими основанием и опорою для всего города, который расположен у их подошвы и которым они командуют. Ворота иерусалимские предшествуются тремя или четырьмя другими меньшими воротами передовых укреплений, которые несколькими поворотами нужно было пройти, чтобы достигнуть больших ворот. Вторые главные ворота обращены на запад и называются воротами моря, porta maris. Третьи обращены на юг к Газе и называются по имени этого города. Четвертые обращены на север и называются яффскими. Аскалон, по свойству своей местности, не имеет и не имел пристани сколько-нибудь безопасной для кораблей, но песчаный и опасный берег. Что касается местности окружающей город, то она состоит из песка и не может быть возделываема, хотя благоприятна для винограда и фруктовых дерев».

Это свидетельство вызывает некоторые замечания. 1) Вильгельм тирский свидетельствует, что в Аскалоне никогда не было порта. Это по-видимому противоречит тому, что в Аскалоне до настоящего времени сохранились молы, образующие искусственную пристань. Историк хочет сказать, что Аскалон не имел «удобной» пристани или порта. А что Аскалон всё-таки имел пристань, это в другом месте подтверждает тот же Вильгельм, говоря, что в аскалонской пристани стоял флот крестоносцев, потом флот египетский. 2) Возвышения кругом города, на которых стоит стена, историк называет «искусственными». Так как в настоящее время эти возвышения засыпаны песком, то мы не можем проверить это свидетельство. Но, как видно из общего направления их, они описывали вокруг города правильный полукруг, слишком правильный, чтобы в его образовании не предположить участие человеческих рук. 3) Из числа ворот, описанных Вильгельмом, в настоящее время можно указать только двое: восточные и западные; но нет никакого основание отвергать, что остальные засыпаны песком, который на этих сторонах покрыл почти всю стену до самой вершины.

Перейдем теперь внутрь стен древнего Аскалона. Как справедливо заметил Вильгельм, внутренность города, замкнутого описанными стенами, представляет «котловину и напоминает вогнутость чаши». Такая местность представлялась удобною для постройки города, потому что, по самой своей низменности, она очень плодородна и богата водою, хотя, с другой стороны, по своему положению она представляла многие невыгоды, главною из которых было то, что её долина, окруженная песчаною пустынею, легко могла быть заносима песком. В этом отношении Аскалон представляет исключение из числа других филистимских городов, строившихся на холмах, более или менее возвышенных над уровнем пустыни. Недостаток холма заменился, при построении Аскалона, искусственными насыпями и стенами кругом города, без которых мы не можем представить Аскалона в самый первый период его существования. И в настоящее время только этим стенам и насыпям обязана котловина Аскалона тем, что она не имеет того печального мёртвого вида, в какой облекает время подобные опустелые и совершенно покинутые места. Вся его местность представляет в настоящее время роскошный, цветущий сад, тем более привлекательный, что кругом его, за стенами города, расстилается нагая, в собственном смысле мёртвая пустыня. Не знающий истории места мог бы подумать, что насыпи и стены вокруг котловины Аскалона устроены для того именно, чтобы защищать от пустыни этот прекрасный оазис растительности. Только всмотревшись ближе в перспективу сада, путешественник замечает прикрытые яркой зеленью сикомор и абрикосов безобразные обломки древних стен, колонны и т. под. Среди садов по грудам щебня и раскиданным камням вьются тропинки, отделяющие части сада принадлежащие различным владельцам. Таким образом изучение развалин Аскалона по необходимости соединяется с прогулкою в его саду и, вместе с археологическим интересом, удовлетворяет в путешественнике интерес эстетический.

Самую несомненную и главную древность между остатками Аскалона представляют бассейны для воды, из которых многие в настоящее время содержат воду, питающую сады. Большая часть колодцев (они круглы и прекрасно обделаны) принадлежит римлянам; только верхние закраины их обделаны арабами в новейшее время из богатого материала древних капителей, колонн, мраморных плит и проч. Есть также остатки висячих прудов из рода тех, какие мы находили по филистимским полям и дорогам. Но особенно отмечаются преданием два древних бассейна. Первый лежит на юго-западной стороне города и известен под именем Бир-ель-Банат, т. е. колодезь дев; к нему примыкает древний вал, называющийся бастионом дев. Такое название унаследовано от глубокой древности; во время крестовых походов в Аскалоне знали одну древнюю башню, бывшую во владении рыцарей Иоаннитов, под именем башни дев. В этом древнем названии колодезя, башни и бастиона, т. е. целой юго-западной части города, находят связь с легендою о первоначальном основании Аскалона неким Аскалом, которого царь лидийский Ациам послал с войском в Сирию и который из любви к одной девушке сириянке не возвратился на родину, но поселился на месте нынешнего Аскалона. Другой исторический колодезь Аскалона у арабов называется именем Авраама, Бир-Ибрагим-ель-Хаурани. Это круглый бассейн, имеющий пять метров в диаметре, в настоящее время разрушенный и полузасыпанный; в него сходили по каменной лестнице. Древние путешественники этот бассейн называют двумя именами: нынешним, т. е. колодезем Авраама (Беньямин туд.) и колодезем мира, puteus pacis; последнее название объясняли тем, что в этом бассейне погребены кости трех братьев мучеников. По некоторым свидетельствам, этот бассейн принадлежит древнему театру или был на месте театра, in loco theatri factus. (Reland. 589).

Кроме колодцев, от древнего Аскалона осталось несколько развалин больших общественных построек, о первоначальном виде и назначении которых можно только догадываться при пособии местного предания. В одном месте показывают едва заметное основание древнего здания, которое, по преданию, было первоначально языческим храмом, потом, христианскою церковью, наконец магометанскою мечетью. На этом месте была произведена ещё в 1815 году любопытная раскопка знаменитой леди Эстер Стенгоф, имевшая целью впрочем не археологические открытия, а разыскание сокровищ, которые предание предполагало зарытыми в основаниях храма Венеры³⁶. В течение двух недель 150 рабочих, под руководством самой леди, раскапывали развалины храма под звуки музыки, которую прислал акрский паша, для развлечение знаменитой раскопщицы. Сокровищ, разумеется, никаких не нашли, но значение развалин отчасти объяснили: прежде всего осмотрели стены, оказавшиеся очень толстыми; между остатками стен нашли много гранитных колонн 5½ метров длины, капителей и проч. Расчистив основание храма, нашли три различного устройства мостовых одна над другой, что ясно показывало, что храм пережил три периода, три раза был разрушаем и возобновляем. Но главной находкой была величественная, богато сделанная мраморная статуя, принадлежавшая римскому храму, с прекрасным мраморным пьедесталом; к сожалению она была разбита арабами, думавшими найти в ней тот клад, для которого предпринимались раскопки. – Можно отличать между развалинами ещё два других аскалонских храма, из которых от одного находившегося среди города сохранился только обращенный на восток абсид, одной кладки с стеною, окружающею город, от другого, находившегося в западной части города и такой же системы, сохранились следы главной залы и двух боковых нервов 48 шагов длины и в средине четыре столба, на которых стояли мраморные колонны с коринфскими капителями. Обе базилики принадлежат крестоносцам, хотя они были сделаны из более древнего материала и орнаментированы римскими колоннами взятыми из портиков Ирода великого. Недалеко от первого храма видны развалины большого сооружения, также одной системы с стеною города и даже одной широты с нею, у арабов называемые Ель-Калаа т. е. за́мок; устройства его нельзя представить по причине крайнего разрушение памятника. – В одном месте мы нашли большую площадку, выложенную камнем и имевшую по сторонам большие гранитные колонны; может быть древний форум или биржи. В другом месте мы заткнулись на большую (2½ метра) гранитную колонну, стоящую доселе на своем пьедестале; на одной линии с нею лежит ряд поваленных колонн такого же материала и формы; наш проводник назвал это место Сук, т. е. улица, вернее кажется портик. Других заметных остатков древности не видно на поверхности древнего города. Без сомнения они сокрыты под наслоениями песка, который, не смотря на защиту стен, заносится сюда ураганами. Подземные остатки Аскалона в настоящее время раскапываются промышленниками, добывающими здесь древние камни для продажи; их раскопки, доведенные до 8–10 метров, мы встречали в пяти местах и сходили в них. Не смотря на такую глубину, почва в раскопках везде представляет осыпающийся щебень и без порядка разбросанные древние камни, колонны и капители. Только в одном месте, в глубине раскопанной ямы, оказалось основание древнего здания, сложенное без цемента из больших гладких камней, которые при нас извлекались для отсылки в Рамлю. Вместе с камнями в раскопках находят куски древней посуды и древние монеты римские, куфические и крестоносцев. Но особенно замечательно, между подземными остатками Аскалона, подземелье известное ныне под именем Ель-Габс, т. е. тюрьма; это ряд больших тёмных зал с римскими сводами, похожих на цистерны. По свидетельству араба владеющего этим местом, из зал был некогда подземный ход на берег моря. Что же касается Аскалона филистимского, то до него ещё не достигали раскопки.

В рассмотрении Аскалона незаметно прошел день. Чтобы не возвращаться в Медждель, мы решились провести ночь на развалинах Аскалона, тем более, что к нашему обществу присоединилось пять арабов, сторожей садов. Место для ночлега нам указали на западной стороне сада, над самим морем, возле одной новой арабской часовни, где обыкновенно ночуют заходящие сюда европейцы. Вечер выпал прекрасный. Молодая луна стояла над западом и отражалась в море бесконечною пирамидою света, вершина которой колебалась у наших ног, а основание исчезало где-то у устьев Нила. Частых в Палестине аэролитов в тот вечер было больше, чем бывает светляков в Езраилонской долине в весенние месяцы. Воздух дышал переменными струями горячего пара соседней пустыни и прохлаждающего тока от моря, и в этом воздухе все казалось дрожащим. Стены и сады «великого Аскалона» как-то выросли и ожили. Сон бежал от наших глаз и мы провели всю ночь, слушая повествование нашего проводника о каком-то древнем султане, заклявшем развалины Аскалона, чтобы они более не восстановлялись.

Ровно шесть веков прошло как это заклятие отяготело над Аскалоном и с тех пор ни одно человеческое жилище не возникало на его развалинах. Рассказ о разрушении Аскалона передаётся у Вильг. тир. В 1153 году крестоносцы первый раз подступили к Аскалону и осаждали его в продолжении пяти месяцев без всякого успеха, потому что простые стенобитные машины не причиняли никакого вреда громадной стене города. Наконец ими была изобретена особенная катящаяся башня в несколько ярусов, которая, не смотря на свои исполинские размеры, удобно подкатывалась к стене и из окон которой крестоносцы сражались с осажденными. Чтобы уничтожить эту губительную башню, осажденные нашли возможность поджечь её. Но так как башня в это время была близко к стене и сильный ветер направлял пламя на город, то часть городской стены (вероятно на южной стороне) была повреждена огнем и обрушилась. Через образовавшийся пролом тамплиеры бросились в город, но, не желая пустить других крестоносцев разделить с ними добычу, не допустили их следовать за собою и тем помешали завладению городом, потому что, по своему незначительному числу, они были смяты неприятелем, успевшим между тем заделать брешь образовавшуюся в стене. Только несколько дней спустя была возобновлена атака и город был взят; стены были исправлены; мечеть города была обращена в храм ап. Павла, а жители оставшиеся в живых изгнаны из Аскалона в пустыню, где они были избиты самими турками за то, что допустили христиан овладеть магометанским городом. В 1187 году стена Аскалона второй раз была пробита и взята Саладином, который впоследствии, видя необходимость снова уступить Аскалон христианам, сам распорядился разрушить город с его стенами и мечетями. Рассказывают, что, присутствуя лично при этом разрушении, Саладин неутешно плакал. В 1192 году христиане, придя к Аскалону, нашли его покинутым и разрушенным и тотчас приступили к обновлению его стен и башен. Но труды по возобновлению города были так велики и так истощили силы крестоносцев, что между ними наконец послышались возражения, что крестовый поход должен иметь в виду завоевание Иерусалима, а не построение Аскалона. Между тем магометане снова начали заявлять свои права на крепость Аскалона, вследствие чего было решено, во избежание споров, разрушить городские стены. Это постановление впрочем не было исполнено с полною строгостью потому что в 1270 году магометане снова являются разрушающими Аскалон из опасения, чтобы христиане снова не укрепились в нем. С этого времени город более не возобновлялся.

Как видно из этого свидетельства, в развалинах Аскалона нужно отличать работы крестоносцев и арабов. Последним принадлежат остатки на западной и южной стороне худшей работы и заключающие больше колонн в стенах, а крестоносцам остатки на восточной стороне лучше построенные и защищенные. При разрушении города наступали более на арабские башни как слабейшие, вследствие чего они находятся в худшем виде.

Прежде чем оставить Аскалон, мы посетили новейшую магометанскую мечеть, находящуюся на восток от города в ближайшей долине вади-ен-Немель. Мечеть посвящена шейху Могаммеду и окружена тутовыми и смоковничными деревьями, среди которых расположено новейшее кладбище деревни Джура. Ещё далее на восток отсюда, на песчаном холме, возвышаются среди пустыни развалины небольшой мечети, некогда бывшей наблюдательною башнею или сторожевым форпостом аскалонской крепости, над которою она возвышается по своему положению. Отсюда мы направились прямо на юг по песчаному берегу, чтобы посетить место храма Дагонова, бывшего, по свидетельству Диодора, недалеко от Аскалона, при озере, лежащем у устья речки Нар-Ерибиа. По древней легенде здесь потонула Деркето или Астарта, стыдясь своих преступных связей с одним сирийцем, плодом которых была Семирамида. Оставив дитя среди пустыни и убив своего любовника, Деркето бросилась в озеро и утонула. В память её сирийцы построили на берегу озера великолепный храм с гробницею, в котором боготворили её под образом рыбы с женскою головою. У талмудистов этот храм называется «великою гробницею», которая, вследствие совершавшихся здесь языческих богослужений, делала нечистым для евреев весь округ этого храма до городов Ягура, Гоба. и Турина (Тосефта Oholoth гл. XVIII). Следов гробницы и храма Деркето в настоящее время нет на берегу озера. Вероятно они были разрушены в первые века христианства, а развалины их занесены песком. В этом месте, кажется, нужно полагать и тот город, который в древнехристианских документах называется «портом Аскалона», отличным от самого Аскалона (так что епископы Аскалона отличаются от епископов порта Аскалона), потому что нет никакой возможности допустить, чтобы «порт Аскалона», в виде особенного городка или даже предместья, лежал между описанными стенами «великого Аскалона» и морем, так как эти стены непосредственно омываются морем. Если арабский историк Абулфеда расстояние между Аскалоном и Газою определяет в три парасанга (арабский парасанг равняется трем морским милям), то эта цифра будет вдвое меньше расстояния между Газою и выше описанными развалинами Аскалона, но она как раз будет соответствовать озеру Ерибия лежащему на средине между Газою и описанными развалинами. Беньямин тудел. от 1160 года различает два Аскалона, древний и новый. Новым мог назваться тогда перестроенный арабами и крестоносцами Иродов Аскалон, от которого древний отстоял, по Беньямину, на расстоянии четырех парасангов, что приблизительно соответствует пройденному нами расстоянию от развалин Аскалона до озера. К этому нужно прибавить, что большой храм Астарты, построенный по свидетельству Диодора, при озере, неизбежно должен был послужить центром для образования более или менее значительного города. Может быть даже этот город при озере и храме разумеет, Диодор в словах: «у города Аскалона есть озеро, а при озере возвышается храм», а не тот Аскалон, развалины которого мы исследовали. Наконец нынешние арабы называют озеро и связанную с ним речку, кроме упомянутого имени, ещё именем Аскалона, Нар-Аскалун.

От пруда Ерибиа мы направились на юго-восток, вдоль потока этого имени, и чрез 50 минут пути достигли деревни Дейр-Еснед, библ. Ашна (Нав.15:33, 43), окруженной садами и огороженной кактусами. Тощие верблюды везли последние связки пшеницы на гумно также окружённое кактусами. Так как доселе мы следовали северным берегом потока Ерибиа, то здесь переправились на южный берег по большому мосту, построенному вероятно римлянами (как и мост в Ашдуде), но впоследствии разрушенному и возобновлённому арабами. Последним принадлежит и хан, развалины которого мы нашли за мостом вправо от дороги. Чрез полчаса от моста достигли бедной деревни Димре, которая привлекла нас к себе своими пещерами, о которых говорят гиды. Пещеры действительно нашлись и принадлежат глубокой древности, но они не значительны; это крайняя западная граница того обширного пещерного царства, которого центром были исполинские подземелья Бейт-Джибрина. Подобно другим соседним деревням этой местности, лежащим не вдалеке от развалин Аскалона и Газы, деревня Димре имеет несколько колонн гранитных и мраморных, которые были привезены сюда в качестве орнаментов для деревенского колодца, но теперь лежат разбросанными. Чрез 40 минут от Димре на нашем пути лежит деревня Бейт-Ханун с неизменными кактусами и садами; в местной мечети и у колодца куски колонн и камни привезенные из Аскалона. От Бейт-Хануна до Газы около 10 верст дорога идет почти непрерывающимся лесом маслин, отличающихся от маслин иерусалимских большею широтою и серебристостью листьев; это вид olea europaea. Деревья имеют высоту 25–30 футов и до 18 футов в окружности, при прямом и ровном стволе, не разделяющемся на части как масличные деревья Гефсиманского сада.

Масличные деревья в настоящее время служат одним из главных показателей благосостояния местности на библ. востоке, к которым отчасти принадлежит еще пшеница. Город имеющий в изобилии маслины всегда есть достаточный город. Многие иудейские и самарийские города считаются богатыми по своим масличным рощам, хотя они вовсе не имеют возделываемых полей; даже Иерусалим не имеет никакой другой собственности, кроме масличных рощ, доставляющих главную пищу низшего класса населения. В сравнении с этими городами Газа может называться богатейшим городом Сирии; никакой другой город Палестины не имеет таких больших масличных лесов, какие тянутся за Газою с северной и западной стороны, между тем как на восток от города идут обширные поля пшеницы, отличающиеся египетским плодородием. Ближе к городу расположены, среди заборов из живого кактуса, сады гранатовых, апельсинных, абрикосовых, миндальных и других дерев; особенное внимание обращают на себя пальмы, которых здесь, в соседстве с Египтом, так много, как ни в каком другом уголке Палестины. Впрочем газские сады далеко не имеют свежести яффских садов.

Газа лежит между двумя рядами песчаных холмов, из которых один на западе закрывает город от моря (отстоящего в расстоянии четырех верст), другой на востоке ограждает город от пустыни. Нынешний город состоит из четырёх кварталов, представляющих четыре отдельные селения, между которыми главное или собственно город есть квартал Даредж, составляющий западную часть Газы и соответствующий древней крепости Газы. Имя Даредж значит лестница и, по объяснению местных жителей, дано этой части города потому, что она расположена на холме, на который всходят с других кварталов по лестницам. Впрочем это имя могло образоваться и из древнего названия Ерид, как, по талмуду иерусал. (Abodah Zara 1. 4), называлось одно место Газы, на котором стоял идол и был расположен базар (Ерид собственно и значит: базар). Холм Даредж, круглый и некогда обделанный человеческою рукою, имеет около 20 метров высоты и отличается от холмов других филистимских городов тем, что он закрыт со всех сторон более высокими холмами подобно многим городам верхней Палестины. На этом холме прежде всего нужно искать остатков от памятников древнего города. Но, к сожалению, все эти остатки носят на себе следы продолжительных разрушений и состоят главным образом в одиночных древних камнях, вошедших в состав новейших каменных построек этой части города (все другие кварталы Газы не имеют каменных домов). Даже от крепостной стены, окружавшей город не осталось камня на камне. Несколько гранитных и мраморных колонн, валяющихся в нескольких местах на дороге, указываемых преданием как остатки городских ворот, составляют всё, что осталось от славной газской крепости, выдерживавшей нападение Александра македонского, Ионафана и Саладина.

К уцелевшим памятникам средневековой Газы относятся: 1) большая мечеть Джама-ель-Кбир и 2) здание серая. По преданию «большая мечеть» есть древняя христианская базилика, построенная в V веке царицей Евдоксией и посвященная Иоанну крестителю. Внутренность базилики состоит из трех нервов имеющих длины 30 метров; средний нерв отделяется от боковых тремя четырёхугольными столбами и двумя полустолбами на каждой стороне, поддерживающими стрельчатые арки, над которыми возвышается карниз; к столбам приставлены колонны почерневшего от времени мрамора. По высоте главный нерв превышает боковые, а потому и обращенные к нему колонны расположены двумя рядами, так что непосредственно на капителях нижних колонн помещены базисы верхних. На одной из колонн верхнего ряда, представлен еврейский семисвещный светильник и под ним три строки греческой надписи, которой мы не скопировали не имея лестницы под руками. Абсиды базилики, обращавшиеся на юго-восток, были сняты арабами при постройке минарета, представляющего не лишенную грации восьмиугольную башню.

Многие исследователи не сомневаются приписать большую мечеть в её нынешнем виде императрице Евдоксии. Действительно колонны мечети могли принадлежать этому времени; но столбы, к которым они приставлены, стрельчатые своды и арки обличают позднейшее время. Кроме того, по свидетельству Порфирия, церковь построенная в Газе императрицей Евдоксией, именовавшаяся Eudoxiana, имела форму креста, тогда как нынешняя мечеть представляет правильный четырёхугольник. Таким образом мы вынуждаемся приписать «большую мечеть» в Газе только крестоносцам, которые, при постройке её, пользовались материалом разрушенной в то время базилики Eudoxiana, подобно тому как последняя, по свидетельству Порфирия и Иеронима, была построена на месте и из развалин древнейшего языческого святилища газского посвящённого богу Марна. Нужно прибавить, что тайские греки местом базилики Eudoxiana признают площадь занимаемую ныне их приходскою церковью³⁷ недавно возобновленною, и имеющую стрельчатые арки и коринфские колонны, не отличающиеся от колонн «великой мечети». В стенах этой церкви, между разнородными древними камнями и горизонтально выдающимися из стен колоннами, я нашел два камня обделанных древними выпусками, – доказательство, что этого рода архитектурная система была известна и в филистимской области.

Газский серай, представляющий присутственное место Газы, построен арабами в начале 13 века, но из материала несравненно более древнего. Ещё в прошедшем веке этот серай был не только цел, но и с редким великолепием украшен внутри и извне. В настоящее время он представляет собою развалину, за исключением одной присутственной залы, поддерживаемой от разрушения. Нужно полагать, что занимаемое сераем место принадлежало древнему дворцу или башне, так как оно совпадает с высшею точкою холма, и так как в недалеком расстоянии от него уцелело до ныне основание древней стены, относимой к римскому периоду; самые развалины серая называются у арабов серай-ель-атика, древний серай.

Далее, материал и орнаменты древних памятников Газы можно видеть во всех малых мечетях города. Таковы в особенности: мечеть посвященная наби-ель-Гахем, деду Магомета, мечеть при воротах города Бад-ед-Дарум, название которой взято с башни Дарум, существовавшей в Газе в средние века, мечеть Абу-ель-Отман и друг. Все эти новейшие постройки частью представляют реставрированные древние сооружения, частью построены из древнего материала; от колонн поддерживающих арки мечетей до мраморных плит, которыми выстланы их открытые дворы, все здесь взято готовым из памятников римских и средневековых. Кроме мечетей нынешняя Газа имеет много магометанских часовен, также построенных из древних камней. Заслуживает особенного внимания часовня, лежащая на месте юго-восточных ворот древнего города, чествуемая мусульманами как место погребения Сампсона, вопреки Суд.16:31. Недалеко отсюда предание указывает место храма Дагона покрытое щебнем, из-под которого виднеются куски гранитных колонн, по словам моего проводника, тех самых колонн, которые были сдвинуты с своих мест в храме Дагона израильским исполином и вслед за которыми обрушились опиравшиеся, на них храмовые арки и своды³⁸. Равным образом все почти частные дома квартала Даредж построены из древних камней; между ними можно указать как более важные: большие дома Сеида-халил-Шавва, Сулеймана-Абу-Дауд, Селима-Менсуры-эфенди и друг. Наконец обширное мусульманское кладбище, почти со всех сторон окружающее город, имеет много драгоценных остатков древности, кусков от карнизов византийской работы, коринфских капителей, колонн, мраморных досок и проч.

Обходя ближайшую окрестность древнего города, мы встретили в разных местах поросшие кустарниками искусственные насыпи, как говорит местное предание, насыпанные Александром македонским при осаде крепости Газы. Действительно, по свидетельству древних историков, македонский герой, осаждавший Газу в своем походе против Египта, осыпал город со всех сторон, особенно с западной наиболее сильной, большим валом, имевшим 250 футов высоты и две стадии (?) ширины, на котором расположил свои стенобитные машины (Arrian 11, 25) и чрез который, по взятии города, подражая Ахиллесу, влачил тело защищавшего город героя Бетиса, привязанное к своей колеснице.

Все эти остатки древности ясно доказывают тожество холма Даредж с местом древнего города. Если Арриан и своём описании древней Газы, покоренной Александром македонским, прибавляет, что она отстояла в 20 стадиях от моря и была окружена песчаными холмами, то и это соответствует расстоянию квартала Даредж от моря и его положению. Этим свидетельствам противоречит только предание передаваемое Иеронимом (на Амоса, Ам.1:7), что «место древней Газы оставлено не занятым, а новый город этого имени построен в другом месте». Это предание не может быть вполне оправдано. Достоверно только то, что в первые века христианства Газа подвинулась в долину, на юг от развалин древнего города и холма Даредж. Эта новая южная часть города, не представляющая никаких монументальных памятников древности, есть то, что историки называли новая Газа, νέα Γάζα, противопоставляемая древней Газе, παλαιὰ Γάζα, или Газе пустынной, Ἔρημος Γάζα, т. е. холму Даредж.

Была ещё третья Газа, Газа морская, или порт, основанный жителями древней Газы (не лежавшей непосредственно на берегу моря), подобно тому как и другие значительные города филистимиды, Азот и Иамния, удаленные от моря, имели на морском берегу свои особенные учреждения и укрепления, носившие их имена. Созомен (Hist. eccl. VIII) свидетельствует, что при императоре Константине морская Газа, по обращении её жителей в христианство, была признана самостоятельным городом, независимым от своей митрополии и названа, в честь одного из сыновей императора, Констанцией, но, по восшествии на престол импер. Юлиана, потеряла свою независимость и возвращена к прежнему имени и значению «морского квартала древней Газы», или Maiuma Gazæ (египетское слово от ma место и jam море).

Порт или Маюма древней Газы лежал в расстоянии четырех верст на запад от холма Даредж, на берегу моря. Хотя бывший здесь городок не только разрушен, но и совершенно засыпан песком, но его место определить не трудно. И доселе ещё к этому порту (если можно назвать так едва заметный залив, полузанесенный песком) пристают барки из Египта и Бейрута, ради которых на берегу живет таможенный досмотрщик. Несколько валяющихся на берегу выброшенных морем досок и бревен от разбитых судов показывают ненадежность этого порта, защищенного только от восточного ветра материком. Таким же, конечно, порт был и в древнее время, потому что никаких следов искусственных мол, подобных кесарийским или аскалонским, здесь не видно. Нужно предположить, что имевшие продолжительную стоянку в этом порте судна, например, по свидетельству Диодора Сицилийского (XX. 74. 1.), стоявший здесь флот Деметрия, извлекались из воды на сушу, как это делается и в настоящее время. Впрочем ныне имя Газы порт потерял. Его называют арабы именем дервиша Гассана, кости которого покоятся в небольшой полуразрушенной мечети над морем. Мой проводник рассказывал мне, что, по верованию газских мусульман, прах дервиша Гассана служит залогом, охраняющим жителей Газы от вражеских нападений, подобно тому как в Лондоне народное предание считает погребенные на белой горе кости валлийского короля Брана священным талисманом, силою которого стоит и процветает столица Англии.

От городка «морской Газы» до настоящего времени уцелели обломки большой стены бывшего здесь укрепления, снаружи обложенной облицовкою гладких квадратных камней, а внутри составленной из щебня и мелких береговых камешков, скрепленных в сплошную массу крепким цементом. Эту стену можно было бы назвать современною стене Аскалона, если бы от последней она не отличалась отсутствием колонн в толще стены. Восстановить форму бывшего здесь укрепления невозможно, потому что уцелевшие развалины разбросаны морским прибоем по берегу моря и занесены песком. Точно также занесены песком и остатки других древних сооружений морской Газы, существование которых под наслоениями песка доказывается раскопками, производимыми на этом месте промышленниками, добывающими из-под песка древние камни для продажи. (Замечательно, что в этой торговле древним материалом простые обделанные квадратные камни ценятся выше гранитных и мраморных колонн, а последние распиливаются на части и продаются по кускам). Мы встретили несколько десятков ям, раскопанных промышленниками и в некоторые из них спускались; но каких-либо замечательных по древности остатков не встречали; попадаются большею частью без порядка лежащие гладкие камни; только в одной раскопке, на глубине 6 метров, лежало несколько выпусковых камней по обделке похожих на два выпусковых камня сохранившихся в стенах нынешней греческой церкви в Газе. Вместе с камнями промышленники часто вырывают и древние саркофаги иссечённые из камня (два саркофага мы видели при доме таможенного досмотрщика) и при них слюдовые и глиняные слезники, кольца, серьги, статуэтки, монеты и проч. Небольшую коллекцию древних статуэток, скупленных у газских камнепромышленников, показывал мне; о. игумен греческой церкви, у которого я имел приют во время трёхдневного пребывания в Газе. Большая часть их были женские бюсты из черного камня египетской работы. Само собою разумеется, что с каждою новою раскопкою истощаются остатки древнего города и, судя по рассказам самых промышленников, не далеко уже то время, когда наконец выудят последние камни подземной Газы. Почти целый день блуждали мы по песчаным дюнам, насыпанным пустынею на месте морской Газы. Трудно представить себе, что-нибудь печальнее этой местности... В десяти минутах от часовни Гассана, в тени небольшой группы старых деревьев, стоит другая часовня имени шейха Радуана, как некоторые думают, занимающая место христианского монастыря, бывшего некогда в морской Газе.

Нужно признаться, что, называя древнею морскою Газою местность ныне известную под именем шейха Гассана, мы находимся в опасности смешать с морскою Газою другой приморский город, бывший в большой близости к Газе, Антедон, построенный Иродом великим (Флав. Войн. 1. 21. 8). Хотя некоторые исследователи указывают место Антедона в нескольких минутах на юг от часовни Гассана, но уже такая крайняя близость этих двух пунктов не мирится с представлением двух различных городов и портов. Нельзя ли допустить, что Антедон есть особенное имя той же морской Газы?

Имея в своем распоряжении лишний день, по осмотре остатков Газы, мы решились воспользоваться им, чтобы посетить несколько памятников лежащих еще далее на юг по дороге в Египет и дойти до границы отделявшей обетованную землю от пустыни. Выйдя из Газы мы следовали берегом моря, на юго-запад, в глубоком песке. Чрез час достигли большой вади, ныне носящей имя Газы, по всей вероятности, соответствующей библейскому потоку Бесор (1Цар.30:9, Восор), а ещё чрез час вступили в плодородный оазис, называемый у арабов Дейр-ель-Белаг, т. е. монастырь фиников. Некоторые отождествляют деревню Дейр-ель-Белаг с укреплением Дарум, упоминаемым средневековыми писателями. «Цитадель Дарум, говорит Вильгельм тирский, была построена иерусалимским королем Аморием, который, при построении её, пользовался древним материалом из развалин, остатки которых сохранились доселе. Местные старожилы рассказывают, что некогда здесь был монастырь принадлежащий грекам, откуда произошло название местности именем Дарум, что значит: дом греков. Построенная Аморием цитадель занимала пространство вержения камени, имела квадратную форму и по углам защищалась четырьмя башнями, из которых одна была больше и укреплённее остальных. От моря цитадель Дарум отстояла на пять стадий, а от Газы на четыре мили». По преданию крепость Дарум и предшествовавшая ей греческая церковь были на том месте, которое в настоящее время занимает мечеть деревни Дейр-ель-Белаг, хотя нынешний вид мечети не имеет никакого отношения к древнему укреплению, за исключением нескольких древних колонн, служащих орнаментами мечети.

Оставив «монастырь фиников», вступаем в широкую песчаную пустыню, лишенную всякой растительности. Только чрез два часа утомительного пути показался оазис, известный под именем Хан-Юнес, основательно отождествляемый некоторыми с древним Енисом, упоминаемым у Геродота (III, 5). Обыкновенных остатков древности, т. е. колонн, капителей, мраморных плит разбросано много по улицам деревни Хан-Юнес. Более ясным остатком древности можно считать здесь развалины большого, четырехугольного укрепления с башнями, по преданию, построенного султаном Барбуком в 790 году геджры, из какого-то более древнего материала. За Хан-Юнес снова открылась мертвая пустыня песчаных дюн, давящая тяжесть которой несколько смягчалась близостью моря, шум которого доносился до нас.

Чрез час за Хан-Юнес мы достигли места древней Рафии, считавшейся границею Азии и Африки и первым городом обетованной земли на пути из Египта, своим именем обязанной титаническому племени библейских рефаимов. Место древней Рафии ныне необитаемо. Сохранился один глубокий древний колодезь, обложенный большими каменными квадратами, в верхней закраине которого лежат пять гранитных колонн, принадлежавших древнему портику, место которого легко отличить и в настоящее время. На большой площадке, покрытой мусором и занесенной песком, доселе стоят на своих местах, под тенью тощей акации, на засыпанных песком основаниях, две гранитные колонны портика не отличающиеся от колонн лежащих при колодце и у арабов прозванные воротами Медины, Баз-ель-Мединет, и у европейских путешественников геркулесовыми столбами, отделяющими Азию от Африки или лучше обетованную землю от земли исмаильтян. (Как все значительные города, Рафия, отстоявшая от моря в расстоянии получаса, имела свой морской квартал на берегу моря, но следы его занесены песком). Кстати заметить, что, по свидетельству одного египетского памятника, при Рафии была великая китайская стена, служившая границею Сирии и Египта.

Рафия была последним южным пунктом моего следования по филистимской низменности. Бросив взгляд на бесконечную пустыню, расстилающуюся по ту сторону Рафии и на поле сражения Антиоха великого и Птоломея Филопатора, мы тем же путем возвратились обратно в Газу поздними сумерками, не встретив, вопреки предсказанию от игумена, никакого нападения со стороны бедуинов. Только подъезжая к Газе, мы были испуганы бешеными криками, доносившимися до нас от большого костра, горевшего на дороге. Но скоро мы узнали, что это был местный спектакль, в честь одного новобрачного газского эфенди, состоявший в прыганье чрез горевший костёр. Сперва около двух десятков молодых людей поочередно перепрыгивали чрез пламя, потом по двое разом и по трое. За тем действие осложнилось: двое бежали с противоположных сторон и должны были перескакивать чрез огонь одновременно, не задевая друг друга. Чем дальше, тем более расширялся костёр и тем отчаяннее делались скачки; в воздухе сильно запахло горелыми волосами... За простыми скакунами появились маски, помню, одна с бараньими рогами на лбу, другая с живым голубем на голове, третья с большою пальмовою ветвью. Это действие кончилось тем, что пальма нос о нос столкнулась с бараньими рогами. По счастью последняя маска была сильнее и пальма была выброшена обратным движением далеко от огня, но сам бараний рог сильно обжегся. Последнее действие представлял всадник, намеревавшийся перескочить чрез огонь верхом на осле. Это действие не вышло. Никакие усилия не могли подвинуть осла на самопожертвование в честь жениха, лично присутствовавшего при игре, хотя не принимавшего в ней участие. Обжегши несколько раз морду, осёл бросился в сторону, прорвался чрез, толпу и понесся с своим всадником по дороге к морю. Толпа с криками побежала за беглецом и уже больше не возвращалась.

Обратный путь от Газы до Яффы мы совершили по самому берегу моря, имея в виду осмотреть морские учреждение Азота и Иамнии, которых мы прежде не нашли. Морское учреждение Азота, лежавшее в двух часах на север от Аскалона, ныне совершенно покинутые развалины, известные под именем Минет-Ашдуд, т. е. порт Азота, представляло небольшое укрепление 70 шагов длины на 45 ширины с круглыми башнями на своих углах и двумя воротами, западными обращенными к морю и восточными обращенными к Азоту. По работе укрепление можно сравнить с развалинами укрепления морской Газы. Минет-Ибне, т. е. порт Иамнии, лежит в часах двух далее на север и состоит из естественной губы, образуемой двумя выходящими в море косами, из которых южная, скалистая, была некогда обделана искусственно и называется у арабов Ед-Дербэ, т. е. удар, от шумных ударов волн. От городка, бывшего на этом месте, сожжённого Иудой Маккавеем³⁹, уцелел только некрополь древнееврейского типа, занимающий два больших скалистых холма. Цельные гробницы сохранились впрочем только в одном южном холме. Одна из гробниц представляет иссечённую в скале камеру четырех метров длины и ширины с девятью loculi, три на правой стороне, три на левой и три против входа; устье входа обделано грубым карнизом. Другая гробница состоит из такой же величины камеры на половину занесенной песком. Видны следы и других гробниц ныне разрушенных и лестниц приводивших к ним. Внизу из-под горы некрополя бьет ключ чистой воды, необходимой при древнем погребении. Даже скалистая коса, выдвинувшаяся в море и защищавшая древний порт Иамнии, имеет следы древней гробницы, со всех сторон окружённой морем. Видно, заметил мой спутник, владелец этой гробницы был еврейский поэт, если ему пожелалось почить вечным сном здесь, под бесконечную песню моря.

Две дороги к средиземному морю: α) чрез гору Самуила, Веторон, Модин, Лидду; β) чрез Колуние, Кариаф-Иарим, вади Али, Рамлю.

От Иерусалима до Яффы две дороги. По одной чаще ходили ко гробу Господню древние христианские пилигримы из Европы, по другой чаще или даже исключительно ходят пилигримы нынешние. Различие между этими двумя дорогами ставят в соотношение с религиозным настроением древних пилигримов, считавших время своего странствования по св. местам временем подвигов и видевших в каждом новом препятствии на пути ко гробу Господню только огненную степень к престолу благодати и пилигримов новейшего времени, негодующих у самого гроба Господня на недостаток удобств европейской жизни. Первая дорога представляет собою путь узкий и трудный, среди раскиданных известковых гор, чрез едва доступные даже для пешеходов рытвины и скалы, в которых воображение христианских странников видело врагов креста Христова, обращенных в камни божественным проклятием. Вторая дорога, в своем нынешнем виде, представляет совершенно удобное, хотя не без крутых подъёмов, шоссе, легко могущее служить полотном для железной дороги, которую, как слышно, взялась провести от Яффы до Иерусалима одна английская компания. Последняя дорога, первоначально не вполне удобная для колесной езды (ковчег завета везомый на колеснице из филистимского плена по этой дороге едва не был опрокинут в одном месте 2Сам. 6, 6 – 2Цар.6:6), была исправлена римлянами (остатки римского шоссе и моста можно видеть ныне в Колуние). И на первой дороге также есть римские следы по улучшению пути; но там это улучшение ограничивалось приспособлением пути к одной верховой езде и на сколько можно судить по сохранившимся его остаткам в настоящее время, состояло в истёсанных в камне лестницах, напоминающих знаменитую тирскую лестницу, возводящих на крутые вершины скал и низводящих в ущелья. Первая дорога лежит чрез Mons gaudii, Беторон верхний, Беторон нижний, Лидду, и есть та самая дорога, которою со времени Ирода происходило правильное сообщение между Иерусалимом и Антипатридою и которою, по Деян.23:31, ходил в Кесарию под стражею ап. Павел для отдания показаний. Вторая дорога лежит чрез Колуние, Абу-Гош, Латрун и Рамлю. Так как последняя дорога представляет южную параллель первой, то мы будем называть эти дороги просто северною и южною⁴⁰. – Пройдем сначала северною дорогою, ныне покинутою и не упоминаемою у наших путешественников, но, по своим древним остаткам и воспоминаниям, не уступающею южной.

* * *

Северная дорога, начинаясь от дамасских ворот Иерусалима, идет на северо-запад, мимо гробницы Судей, чрез вади Ом-ель-Емб, спускается в глубокую поперечную долину теревинфов, восходит на возвышенность Бейт-Икса, снова спускается в долину Агмед и чрез 2 часа восходит на гору Самуила – одну из самых выдающихся вершин Иудейских гор, возвышающуюся на 2635 футов над уровнем средиземного моря, т. е. выше Елеонской горы и состоящую из светло-жёлтого известняка с красными жилками, полирующегося как мрамор (мрамор св. креста). У древних пилигримов эта вершина была известна под именем mons gaudii, потому что отсюда открывался для путешественников первый вид на Иерусалим (...Tumba Samuel prophetae, qui mons vocatur Exultationis vel Laetitiae ab aliis Gaudii, eo quod peregrinis reddit primum sanctae civitatis aspectum. Иоанн Манден. Itinerarium p. 175). Кроме прекрасного вида на Иерусалим, гора Самуила открывает во все стороны обширные панорамы, на юге до окрестностей Хеврона, на запад до самого средиземного моря, на север до Вефиля, на восток до гор Галаада и Моавитиды.

Вершина горы Самуила без всякого сомнения есть важный исторический пункт. Часть её занята в настоящее время бедною магометанскою деревнею, утвердившеюся на месте древнего пещерного города. Между её домами-пещерами заслуживает упоминание пещера называемая Бейт-ель-Гамут, в которой местное предание видит древнюю купальню и вместе христианскую церковь. При 20 шагах длины на 10 ширины, она имеет стены истёсанные в скале, а свод сложенный из тёсаных камней. Восточная часть пещеры, с нишею, называемою арабами христианским алтарём Миграб-ет-Нассара, истёсана на две ступени глубже западной входной стороны, как это обыкновенно делалось в цистернах или купальнях. Церковью же могла, служить эта пещера только в позднейшее время вероятно у крестоносцев, которым принадлежит и нынешняя стрельчатая дверь в пещеру. Рядом с пещерою Гамут, на восток от неё, сохранилась другая несколько меньших размеров, а на запад – истёсанный в скале двор, разделяющийся на небольшие отделения стенками также истёсанными в скале. Кроме пещер, на горе Самуила видны развалины древних построек, в которых можно отличать несколько выпусковых камней. Но самую знаменательную древность „горы Самуила“, привлекающую сюда христианских, еврейских и магометанских пилигримов, представляет небольшая бедная мечеть, стоящая на самой выдающейся части вершины, построенная хотя из древнего материала, но уже в магометанский период, что можно заключить из того, что она обращена с севера на юг к Мекке (полагают, что, она построена в 1625 году Мугаммедом иерусалимским пашой). В западной стороне мечети каменная лестница в 6 ступеней приводит в истёсанную в скале тёмную камеру, в которой стоит покрытый пеленою деревянный саркофаг, вмещающий в себя, по рассказу шейха мечети, тело пророка Самуила. Еврейское предание, кроме гробницы Самуила, помещает здесь гроб отца его Елканы и матери Анны, а также гробницу первосвященника Илия. Само собою разумеется, что это предание нужно понимать не в строгом смысле погребения пророка именно на этом высшем пункте горы Самуила (что было бы противно Ис.22:16), а только как приблизительное указание местности, т. е. что пророк Самуил был погребен на склонах горы ныне носящей его имя в одном из многочисленных погребальных вертепов, которые были замечены здесь ещё Котовиком (р. 317) и из которых некоторые были прекрасно обделаны с портиками и фронтонами. Что же касается саркофага Самуила, вмещающего якобы до ныне кости пророка; то он противоречит ясным историческим свидетельствам о перенесении мощей пророка Самуила императ. Аркадием сперва во Фракию, а потом в Константинополь. Потеряв таким образом подлинный саркофаг с костями пророка и не желая оставаться без этого драгоценного залога завета с Богом, местные евреи в позднейшее время открыли у себя поддельный гроб Самуила. По крайней мере Беньямин туд. от XII века свидетельствует, что, „крестоносцы, пришедши в Раму и найдя там в одной синагоге гроб с костями пророка Самуила, по примеру имп. Аркадия, взяли его, перенесли в Силом и поставили его в построенной ими церкви, названной именем пророка“. Таким образом нынешний саркофаг Самуила представляет уже вторую подделку под его гроб. – На склонах горы Самуила, среди оливковых и гранатовых садов, раскиданы остатки древних зданий, носящие ими Ель-Круш а также древние пещеры.

Таким образом, если верить нынешнему палестинскому преданию, рассматриваемая нами местность есть древний Раматаим-Цофим, город, в котором родился и умерь пророк Самуил. Действительно, положение этой горы на южном протяжении гор Ефремовых и северном гор Иудиных согласно с библейскими показаниями о Раматаим-Цофим, самое имя которого, означающее высоту наблюдателей или сигнальный пункт, весьма идет к горе Самуиловой, по своему положению долженствовавшей служить первым западным наблюдательным пунктом после Елеонской горы – центра сигнальных передач. Двойственным числом имени Раматаим (собств. две высоты) вероятно имелось в виду именно отношение горы Самуила к Елеонской горе, составляющей высший пункт на восточной стороне Иерусалима, как гора Самуила ла западной. Если же нынешняя гора Самуила есть Раматаим-Цофим, то высший пункт её вершины есть место жертвенника Самуила, стоявшего на высоте (бама), где ныне стоит мечеть имени пророка Самуила. Хотя эта мечеть называется гробницею пророка ныне, а не жертвенником, но такое смешение названий объясняется влиянием христианского обычая ставить алтари на гробах святых. Пещеры, окружающие мечеть, в таком случае были те ניות, которые в библии называются жилищами сынов пророческих, собравшихся вокруг Самуила. Близость этого пункта к Иерусалиму в последствии времени давала пророкам возможность ежедневно посещать храм и проповедывать в народе. Как место рождения и смерти великого пророка, гора Самуила пользуется большим уважением нынешних евреев. 28 ияра, в день смерти пророка (см. Orach chajim, 580), сюда отправляется торжественная процессия евреев из Иерусалима.

Но, независимо от имени пророка Самуила, рассматриваемый пункт связан еще с другими историческими именами. Мы заметили, что одна из пещер горы называется Бейт-ель-Гамут или просто Гамут. Это имя имеет непосредственное отношение к еврейскому חמת, которое, в римский период истории, было латинизировано в Амаус или Еммаус, что значит: тёплые воды или бани, θέρμαι. Так как пещера Гамут в своем первоначальном виде служила цистерною или купальнею, как показывает её устройство, то указываемое объяснение её имени получает вещественное доказательство. В дополнение к тёплым водам, другое имя, сохранённое местным преданием, связываемое с древними развалинами на западном склоне горы Самуила, в восьми минутах от верхней платформы горы, называет холодные ванны или купальни. Так мы понимаем необъяснённое исследователями название Круш от халдейского קרושא холод. Хотя это имя арабы прилагают к смешанной массе каменных развалин, но весьма возможно, что под ними скрываются истёсанные в скале цистерны подобные Бейт-ель-Гамут. Есть ещё третье имя могущее служить объяснением обоих предшествующих. Недалеко от мечети Самуила, несколько ниже её платформы, струится источник, вода которого собирается в глубоком и широком бассейне, истёсанном в скале. Арабы называют его Бир-ес-Саиа, что соответствует халдейскому סייעא помощь; Бир-ес-Саиа будет значить источник помощи или помогающий, целебный. Важное значение здесь имел бы химический анализ воды этого источника. Но доселе ещё она не была исследована, потому что к сопоставлению горы Самуила с Еммаусом, кроме нас, ещё никто из исследователей не приходил. (Я взял было в пузырёк воды из источника Саиа, имея в виду предложить её на рассмотрение специалистам, но к сожалению в дороге пузырёк разбился). Но если даже вода пророка Самуила не отличается особенным богатством минеральных частей, то это ещё не будет доказывать, что она была такою назад тому девятнадцать веков. Как бы то ни было, но у нас есть основание для отождествления горы Самуила с одним из Еммаусов (городов с лечебными купальнями), которых библия и Иосиф Фл. уноминают несколько в Палестине.

Мне кажется, что здесь был именно Еммаус евангельский, упоминаемый Лк.24:13. Если евангелист ставит его в расстоянии около 60 стадий – 10½ верст от Иерусалима, то это как раз соответствует двум часам отделяющим от Иерусалима гору Самуила. Правда в некоторых древних списках евангелие Луки codex Cyprius, codex Vindobonensis и знаменитом codex Sinaiticus Еммаус отодвигается от Иерусалима в приведенном месте вместо 60, на 160 стадий, что равняется 20 римским милям; но эта последняя цифра противоречит ходу рассказа, в котором ученики, выйдя из Еммауса под вечер, в туже ночь приходят в Иерусалим (Лк.24:29, 33). О непосредственной близости Еммауса к Иерусалиму свидетельствует и то обстоятельство, что, по свидетельству талмуда (вавил. Makkoth 13. Karithoth 15), народные еврейские учители, которым конечно не выгодно было далеко удаляться от столицы, имели здесь свой forum disputationum, на который для разрешения разных религиозных недоумений, приходили и жители Иерусалима; в талмуде есть серия особенных постановлений, носящая имя еммаусских галах. Евангельский рассказ о посещении Еммауса двумя учениками Иисуса Христа во время, когда распространилась первая весть о его воскресении, подтверждает указываемое значение этого города, потому что из хода рассказа видно, что ученики шли в Еммаус с целью узнать мнение учёных книжников об Иисусе Христе, как Мессии, на форуме Еммауса. Самого Спасителя, явившегося им на пути в Еммаус, они, кажется, приняли сначала за одного из еммауских учителей и удерживали его до тех пор, пока Он не вывел их из недоумения, после чего они немедленно возвращаются в Иерусалим поздним вечером. Выбор горы Самуила для религиозных диспутов мог иметь особенное историческое значение, потому что в гротах этой самой горы некогда жили сыны пророческие, преемниками преданий которых считали себя позднейшие рабби. Если в настоящее время арабы называют один из этих гротов христианскою церковью, то вероятно это означает, что, по преданию христиан, этот древний грот – некогда жилище сынов пророческих и фарисейских рабби, был также тем убежищем, в которое ввели Иисуса Христа двое учеников для беседы о Мессии. Не нужно удивляться, что тот же грот предание называет цистерною Еммаус; – название различных соседних гротов с течением времени легко могли смешаться и соединиться в одном. Если нам возразят, что от древнего Еммауса должно было остаться больше древних развалин, чем их представляет гора Самуила, то мы можем сослаться на свидетельство Кварезмия (720–721), что в 1517 году при Саладине уцелевшие камни Еммауса, кубические и тщательно обделанные, были перевезены в Иерусалим на починку городских стен. К сожалению Кварезмий, как и другие древние путешественники, не указывает ясно места Еммауса и его новейшего названия. Из его описания видно однако ж, что Еммаус лежал на северо-запад от Иерусалима, в расстоянии двух галльских миль (галльская миля – 1500 шагов), и представлял первую станцию на пути богомольцев возвращавшихся из Иерусалима в Европу (чрез Яффу) и последнюю для приходящих в Иерусалим; сюда обыкновенно иноки провожали выезжавших из Иерусалима путешественников, которые с этого места бросали прощальный взгляд на Сион; наоборот, приезжавшие в Иерусалим здесь встречали своих иерусалимских знакомых и единоверцев и отсюда в первый раз наслаждались видом Иерусалима, – отчего эта гора получила название mons gaudii. Все это вполне соответствует горе Самуила, на которой лежит первая деревня по северной дороге из Иерусалима, с которой прекрасно виден весь Иерусалим и которая в вышеприведённом свидетельстве Иоанна Мандев. прямо называется mons gaudii (Tumba Samuel vocatur mons Gaudii). Но так как в настоящее время ходят в Иерусалим другою южною дорогою, то и Еммаус, как место проводов и mons gaudii, начали указывать в других местах. Доктор Сепп и А. С. Норов полагают евангельский Еммаус в Колуниэ, первой деревне на южном пути из Иерусалима в Яффу, что не может быть принято уже потому, что в расстоянии между Колуниэ и Иерусалимом (45 стадий) не достает целых 15 стадий до цифры расстояния евангельского Еммауса. Другие исследователи (католические монахи) полагали евангельский Еммаус 1 в нынешней деревне Кубейбэ, лежащей в расстоянии ¾ часа на запад от горы Самуила, с развалинами средневековой христианской церкви, построенной якобы на месте того дома, в котором Иисус Христос преломил хлеб с двумя учениками; в праздник Пасхи сюда приходили из Иерусалима францисканские монахи и совершали богослужение. Но и это мнение не может быть принято, потому что расстояние от Кубейбэ до Иерусалима на 15 стадий превышает цифру расстояния евангельского Еммауса от Иерусалима и самая деревня Кубейбэ не лежит на дороге богомольцев⁴¹. Было ещё много других предположений об евангельском Еммаусе – на горе Кастул высокой конусовидной горе недалеко от Колуние с развалинами римской башни, в деревне Абу-Гош или Кариаф-ель-Енаб представляющей вторую станцию на южном пути из Иерусалима к морю, в Латруне – третьей станции, Аммоасе – деревне, соседней Латруну соответствующей Еммаусу-Никополису и др. Но все эти гипотезы ни на чём не основываются или имеют одни внешние кажущиеся основания.

Спустившись по северному склону горы Самуила, мы взяли направление на север к древнему Гаваону, ныне Ель-Джиб, составлявшему, вместе с тремя другими соседними ему городами, самостоятельное государство, при завоевании обетованной земли Иисусом Навином (Нав.9:3). Ель-Джиб лежит в расстоянии 20 минут от горы Самуила, среди прекрасной долины, одной из плодороднейших в Палестине. На сколько в древнее время была богата растительностью эта долина, можно судить из того, что жители Гаваона уже во время Иисуса Навина считались самыми искусными дровосеками и на их обязанность возложена была доставка дров для святилища (Нав.9:27). Деревня лежит на вершине уединившегося среди долины холма, на который восходят по огромным иссечённым в скале ступеням, названным в библии „великою скалою Гаваона“ (2Сам. 20, 8 – 2Цар.20:8). Само собою разумеется, что Ель-Джиб не занимает всей окружности древнего города, простиравшегося далеко на восток от нынешней деревни. Среди без порядка разбросанных домиков деревни возвышается в виде крепости массивная постройка, по преданию, бывшая некогда христианским храмом. На восток от деревни, у подошвы холма струится обильный источник свежей и чистой воды, стекающий в большой подземный резервуар, в который сходят по каменной лестнице: недалеко от источника другой бассейн открытый, 24 шагов длины на 15 ширины, ныне наполовину засыпанный. Эта та «большая вода Гаваонская», о которой говорится Иер.41:12. Таким образом тожество нынешней деревни Ель-Джиб и хананейского Гаваона не подлежит сомнению. У Иосифа Фл. (Войн. 11. 19, 1) Гаваон ставится в расстояние 50 стадий от Иерусалима. Это не точно. Расстояние между ними превышает 70 стадий.

От Гаваона до следующего исторического пункта Беторона 2 часа трудного пути. Так как в последний период еврейской истории это была главная дорога от Иерусалима к морю, то с нею связаны многие страницы истории последних войн евреев за независимость. Из самой трудности этой дороги еврейские полководцы умели извлекать выгоды. По примеру Иисуса Навина, который загнал на эту дорогу пятерых царей амморейских, где они и погибли не от мечей и копий, а от камней (Нав.10:10, 11), на этой дороге Иуда Маккавей с небольшою горстью воинов делает засаду и разбивает огромные силы сирийской армии, предводительствуемые Сероном (1Мак.3:16–24). На этой дороге 3000 иудеев одерживают над сирийским войском, предводительствуемым Никанором, ту блистательную победу, которая до позднейшего времени жила в памяти евреев под именем «победы тринадцатого числа Адара». (1Мак.7:39–40). На этой дороге Симон сын Гиоры с неравными силами задерживает римлян и овладевает их обозом (Войн. Иуд. 11, 19, 1. 2). Трудность этой дороги тем более обращает на себя внимание, что Беторон считался одним из городов убежища, путь к которым должен был быть путем первого разряда и, по раввинским преданиям, имел всегда 30 локтей ширины, тогда как даже большие караванные дороги имели только 16 локтей ширины, а обыкновенные дороги из города в город 8 локтей (Bava bathra fol. 99). Отчасти исправлена была эта дорога только римлянами, которые в одних местах прорубили теснины, в других иссекли каменные лестницеобразные всходы на горы и таким образом сделали её удобною не только для пешеходов, но и для всадников (Деян.23:24, 32) ⁴².

Под именем Беторона известны два города: один лежащий на высокой площади Иудиных гор, окруженный глубокими оврагами, напоминающий птичье гнездо, другой на сравнительно меньшей горе, лежащей в 50 минутах на запад от первого. Первый ныне известен под именем Бейт-ур-ель-Фока, т. е. Беторон верхний: второй под именем Бейт-ур-ель-Тата, т. е. Беторон нижний. Их соединяют между собою иссечённые в скалах, широкие, римские лестницы, упоминаемые 1Мак.3:24 под именем «всходов Беторонских». Тот и другой город в настоящее время представляют небольшие деревни, окруженные масличными и фиговыми садами и без заметных остатков древности. Несколько иссечённых в скале не глубоких цистерн, несколько древних выпусковых камней в стенах деревенских хижин, небольшие развалины какой-то средневековой башни, – вот всё что осталось от наследия внуки Ефрема Сары (1Хр. 6, 68 – 1Пар.6:68). Нужно полагать, что и в древнее время эти два города обращали на себя внимание более своим положением, как защищавшие вход в горы Иудины с долины, чем своими памятниками и богатством. Построенные Соломоном стены Беторона (2Хр. 8, 5 – 2Пар.8:5), по всей вероятности, были истёсанные в скале валы, затруднявшие доступ к городу, а не искусственные стены. Замечательно однако ж, что в библейском свидетельстве (2Хр. 8 гл. – 2Пар. 8 гл.) Беторон сопоставляется с Тадмором или Пальмирою, самым отдаленным городом великого Соломонова царства на восточной границе, построение которого так много стоило еврейскому народу, что позднейшие поколения сделали его предметом сказочных преданий. В талмуде есть какое-то тёмное воспоминание о Бетороне, представляющее город окруженным человеческими трупами и потому нечистым для евреев. Впрочем многие известные еврейские учители происходили из Беторона и отличались особенным остроумием, как и в настоящее время местные жители обращают на себя внимание путешественников сметливостью и умом, светящимся в их открытом и несколько дерзком выражении лица.

От Беторона нижнего до Лидды 5 часов пути сначала холмистою местностью, потом ровною песчаною долиною Саронскою. В стороне от дороги виднеются деревни: Ель-Бордж, которую Робинсон отождествляет с Тамною, упоминаемою Иосифом Фл., с развалинами башни времени крестовых походов, и Берфилея с древними цистернами и замечательным экземпляром древней виноградной давильни, состоящей из двух истёсанных в скале и лежащих одно выше другого прямоугольных углублений, из которых верхнее имеет 9 футов длины 11 ширины и 12 дюймов глубины, и своим дном склоняется в сторону второго углубления, имеющего 2 фута 6 дюймов длины, ширины 11 глубины; сок выжатый в верхнем отделении, особыми каналом стекал в нижнее, где и отстаивался. Далее следуют: деревня Джимзу, библ. Гимзо (2Хр. 28, 18 – 2Пар.28:18) с древними цистернами и местность известная под именем пророка Даниила наби-Даниал, где небольшая отенённая масличными деревьями часовня прикрывает гробницу самого пророка. Каким образом кости пророка Даниила могли перейти сюда с берегов Евфрата остается не известным. Не вероятнее ли будет согласиться с Ганно, что имя Даниила предание приняло по ошибке вместо Дана. Даниан?

Прежде чем вступим в Лидду, свернём несколько в сторону от своей дороги, в Модин, родину Маккавеев, ныне Ель-Медиэ, деревню лежащую в 20 на север от Берфилеи. Деревня Ель-Медиэ состоит из 140–150 убогих домиков с мечетью шейха Давида, в стенах которой много древних камней. В 1866 году францисканский патер Форнер, на пути из Самарии в Лидду, заходил в эту деревню и первый подал мысль о возможности отождествить её с родиною Маккавеев. Эту мысль старались доказать научным образом французский исследователь В. Герен и архитектор Маус в 1870 году. По расследованиям произведённым Гереном оказалось, что нынешнее название деревни именем Ель-Медиэ не первоначально (прежде деревню называли Ель-Миниэ), но перенесено на неё с покинутых древних развалин, лежащих в 20 минутах на запад от деревни, по другую сторону большой вади Ель-Медиэ. Развалины Ель-Медиэ раскинуты на трех холмах, носящих в арабском предании различные имена: юго-восточный холм – Хербет-ель-Егуди, южный – Хербет-ель-Хаммам, северо-западный – Хербет-ель-Гербагуи. Наибольшее внимание исследователей обратила на себя часть Хербет Егуди (развалины еврейские) и – так как здесь дело шло об открытии гробниц Маккавеев – некрополь её. Было найдено 24 гробницы, иссечённые в скале отвесно, в виде наших могильных ям, 2 метров глубины; одни гробницы были простые, другие – двойные с двумя acrosolium, и не засыпались землею, но сверху накладывались большою каменною плитою 2½ метров длины на 1 метр ширины, плотно закрывавшею устье ямы. (Между гробницами можно видеть древние каменоломни и большую трёхчастную давильню). В этом некрополе искал гробниц Маккавеев, прежде Герена, некто Сандрецкий, проживающий в Иерусалиме лекарь из поляков, со скуки присоединившийся к английской экспедиции в Палестине; из числа 24 гробниц этой местности он избрал семь на южной стороне некрополя и назвал их местом Модинской гробницы Маккавеев. Это указание было отвергнуто Гереном, потому что указанные Сандрецким семь гробниц – все двойные, следовательно погребенных здесь лиц было не семь, а четырнадцать. Кроме того эти гробницы принадлежали к числу спэосов и не имели никаких наружных памятников, между тем как гробницы Маккавеев были украшены пирамидами и портиками. Вопреки Сандрецкому, Герен указывает место погребения Маккавеев на другом холме развалин Ель-Медиэ, носящем название хербет Гербагуи, по имени одного арабского шейха, памятник которого возвышается на верхней части холма. Не вдалеке от этого новейшего памятника Герен заметил прекрасно обделанную платформу и на ней развалины большого четырёхугольного здания, 27 метров 77 сант. длины на 6 м. 71 сант. ширины, сложенного из больших, прекрасно обделанных, гладких камней. Судя по виду развалин, Герен заключил, что разрушение памятника совершилось давно и было сделано с крайним насилием и остервенением и что, следовательно, памятник имел некогда большое значение в глазах того народа, враги которого разорили этот памятник. Только на восточной стороне развалин от памятника сохранилась небольшая камера, сложенная из прекрасных камней и имеющая два метра в квадрате. Камера покрывалась потолком из огромных каменных плит 2 м. 20 с. длины, на которых, как видно, была ещё какая-то верхняя надстройка, совершенно разрушенная. По ближайшем рассмотрении внутренности камеры оказалось, что пол её, состоявший из большой каменной плиты, в тоже время был покрышкою гробничного ящика, находившегося под ним, вертикально иссечённого в скале и имевшего 2 метра длины, 1,08 ширины и 70 сант. глубины; дно ящика было выложено мозаикою черного, белого и красного цветов. Этот гроб, по мнению Мауса, предназначенный для двух лиц, был вскрыт и опустошен при разрушении памятника, потому что никаких следов саркофага здесь не оказалось. Другую подобную камеру с двойною гробницею можно отличить на западной стороне развалин. Таким образом получится четыре гробницы. Остальные три гробницы Маккавейские, по мнению Герена и Мауса, должны быть в средней части развалин до ныне не раскопанной. Что касается общего вида памятника, то он должен был представлять семь (по Герену), или пять (по Маусу) пирамид, выступавших из одних и тех же стен или одного корпуса и, следовательно, представлявших один памятник или одну фамильную гробницу. Кругом памятника была галерея, украшенная колоннами, остатки которых, 47 сантиметров в диаметре, частью валяются доселе кругом развалин, частью разобраны кителями ближайших деревень, особенно Лидды; большие мраморные колонны известного храма св. Георгия в Лидде, говорят, взяты отсюда.

Для того чтобы судить о степени достоверности вновь открытой Гереном гробницы Маккавеев, нужно прежде всего приложить к ней древние исторические свидетельства. В 1Мак.13:25–30 говорится: „Симон взял кости Ионафана брата своего и похоронил их в Модине, городе отцов своих; и воздвиг Симон памятник над гробом отца своего и братьев своих и вывел его для благовидности высоко из тёсаного камня с передней и задней стороны; и поставил на нем семь пирамид, одну против другой, отцу и матери и четырем братьям; и сделал на них искусные украшения, кругом высокие столбы, а на столбах полное вооружение – на вечную память, и подле оружий изваянные корабли, так что они были видимы даже с кораблей ходивших по морю: этот надгробный памятник, построенный Симоном, стоит в Модине до сего дня. В 1Мак.16:4, 5 говорится, что холм Модина примыкал к большой равнине, так что Иуда и Ионафан, прийдя из Иерусалима в Модин одним переходом, ночуют в этом городе, а на следующее утро выступают в равнину и начинают сражение на берегу ручья, который они перешли. Иосиф Фл. (Др. XII, 6. 1.) говорит, что Модин принадлежал колену Иудину. Наконец в Ономастиконе Евсевия читаем, что Модин лежал вблизи Диосполиса. Эти описание в значительной степени прилагаются к открытому Гереном памятнику. 1) Он лежит в местности, которой предание дает имя Медиэ, – что легко можно признать за арабизованное произношение Модина, особенно по чтению Иосифа Фл. Μοδιέμ (Древн. 12. 11, 2). 2) Он лежит недалеко (2 часа) от Диосполиса (Лидды), на выдающемся холме долины, с которого открывается широкий вид на Саронскую долину до моря; следовательно и наоборот с кораблей, проходивших вдоль берега между Яффою и Кесариею, стоявший на этом месте памятник легко мог быть виден, особенно при восходе или закате солнца. 3) Памятник Герена покрывал не одну гробницу, но целую группу гробниц (число их пока не определено по причине большой массы развалин) и был сделан очень тщательно и богато, с вестибюлями и галереями.

Если т. обр. внешние признаки подтверждают тожество гробниц Герена и гробниц Маккавеев, то с другой стороны такому признанию совершенно противоречат внутренние признаки, но которым рассматриваемый памятник не только не может быть Маккавейским, но и вообще не принадлежит к памятникам еврейским. Кладка камней и самая отделка последних (чисто гладкая) не может принадлежать евреям, а особенно Маккавеям. Хотя Герен вообще не считает характеристическим признаком исключительно еврейской отделки выпуски, но с другой стороны он не найдет основания приписать евреям гладкую обделку камня. Тем более нельзя признать древне-еврейскими гробницы открытые Гереном. Доселе ещё не найдено ни одной древне-еврейской гробницы в виде вертикальной ямы. Как ни разнообразны иерусалимские гробницы в своём устройстве, но все они представляют горизонтально углубляющиеся в скалу камеры без отношения к тому, были ли над ними наружные пристройки в виде башен и галерей или нет. Есть и положительные доказательства, что гробницы Ель-Медиэ все вообще (потому что все они имеют одинаковое устройство) принадлежат христианскому времени. В некоторых из этих гробниц мы находили вырезанные на стенах кресты и греческие надписи христианского периода. Клермон-Ганно среди развалин Ель-Медиэ нашел прекрасно сделанную христианскую крещальню с надписью христ. греческого имени Софронии. Таким образом Модин Герена, без всякого сомнения, был христианским городом, и потому открытую им гробницу Маккавеев мы должны, к нашему сожалению, отвергнуть. Но с другой стороны, принимая во внимание близкое созвучие имен Модина и Медиэ, а также указанные нами внешние признаки тожества этих двух местностей, мы согласны с Гереном, что более подходящего пункта, чем Медиэ, для библейского Модина нельзя указать или по крайней мере никто из исследователей доселе ещё не указал. С своей стороны я полагаю, что гробниц Маккавеев нужно искать не среди покинутых развалин Медиэ, а при нынешней деревне Ель-Медиэ, на восточной стороне вади этого имени и что – вопреки слышанному Гереном от шейха объяснению – эта деревня дала свое имя Медиэ соседним к ней развалинам на западной стороне вади, а не наоборот. Это мнение я основываю на том, что α) в стенах домов деревни Ель-Медиэ есть остатки более древнего материала, чем камни описанных развалин, принадлежащих христианскому периоду; β) гробницы, прилегающие к самой деревне, более древни, чем выше описанные, хотя следов пирамид при них не сохранилось; γ) непрерывное в течении веков удерживание жителями деревни для своих жилищ именно этого холма показывает, что он имеет историческое значение, потому что новые жители Палестины всегда избирают для себя места освященные пребыванием библейского народа. Где бы однако ж ни были гробницы Маккавеев, след их в настоящее время едва ли будет указан, потому что эти гробницы были совершенно разрушены вместе с древним Модином, так что уже талмудические учители их не узнавали. Этим только можно объяснить то обстоятельство, что о таком важном пункте, как место погребения Маккавеев, талмуд нигде не упоминает⁴³.

Лидда или Луд есть без сомнения библейский город לוד, принадлежавший колену Вениаминову. По талмудам, Лидда лежала в расстоянии одного дня пути от Иерусалима. „Для того, чтобы оживить иерусалимские рынки, говорит талмуд (Мишна, Maaser scheui, V, 2), было предписано законом приносить туда натурою начатки плодов; но так как это было бы очень затруднительно для мест отдаленных от Иерусалима, то это постановление было сокращено таким образом: приносить начатки натурою должны жители мест, отстоявших в расстоянии одного дня пути во все стороны от Иерусалима; именно на восток до Иорданской долины, на север до Акрабы, на юг до Плата, на запад до Лидды“. Впрочем это определение не совсем мирится с следующим местом того же талмуда: „женщины города Лидды, замесив тесто, отправлялись в Иерусалим и возвращались прежде чем тесто успевало вскиснуть“.

Главное богатство города представляют сады, окружающие город, наполненные различными фруктовыми деревьями и снабжённые орошательными колодцами, из которых один носит имя пророка Илия, Бир-мар-Елиас. Преобладает в садах финиковая пальма, хотя в настоящее время совсем не имела бы смысла гипербола талмуда, извещающая, что жители Лидды принуждены увязать до колен в струящемся соке фиников. Дерева, служившего для деревянных работ, которыми славились некогда базары Лидды (особенно пользовались известностью бочки лиддские), в настоящее время нет; все постройки города делаются исключительно из камня. По разрушении Иерусалима и храма, плодородие и промышленность Лидды падают, но вместе с тем нравственный уровень города возвышается; здесь основывается весьма важная школа, стоявшая на весьма широких нравственных началах, сколько можно судить по следующей галахе, которую талмуд называет лиддскою: „чтобы избежать смерти, можно нарушить при случае все постановления закона Моисеева, за исключением постановлений об идолослужении, убийстве и кровосмешении“. Мудрецы лиддские, иначе называвшиеся южными (в противоположность галилейским или тивериадским) вошли в пословицу. „Кто хочет снискать мудрость, говорится в талмуде, идите на юг, в Лидду, а кто ищет богатства, идите на север, в Галилею“. Вставочные месяцы еврейского времясчисления и исправление народного календаря могли сделать только в школе лиддской и за этими определениями сюда присылались нарочитые делегаты от синедриона. Но с третьего века по Р. Хр., с утверждением христиан в Лидде, репутация этой школы падает: её обвиняют в гордости и религиозном индифферентизме; а со времени утверждения христианского епископства в Лидде, еврейская школа здесь закрывается, впрочем кажется, больше по причине крайней бедности местного населения, которое в мидраше определяется так: „в сумме человеческой бедности девять десятых частей принадлежат Лидде“.

Из остатков библейской древности в Лидде можно указать: α) мост на восточной стороне городе упоминаемый в талмуде, как место, на котором известный Apostomos сжег Пятикнижие; стрельчатые арки (числом 3) моста показывают его позднейшую переделку, но в основании моста мы нашли несколько камней древнееврейских с выпусками. β) Место на северной стороне города с едва заметными развалинами, известными у местных жителей с именем Бейт-Нитза – как в талмуде называется большой дом, в верхнем этаже которого помещалась знаменитая еврейская школа в Лидде. γ) Но самый замечательный памятник древней Лидды представляет гробница прозелита Алкея, открытая Вильсоном в 1865 году, в саду Абу-Аминь-ель-Кей. Так как это открытие привлекало сюда много любопытных, то хозяин сада заложил вход в гробницы, так что мы принуждены были отрывать его. О гробнице можно сказать следующее. В песчаном грунте сада, по небольшой лестнице в пять или шесть ступеней, сходили в узкий коридор, разделявший две погребальные камеры: на восток вправо вел четырёхугольный открытый вход, влево на запад круглый вход, закрывавшийся большим каменным эллипсоидом. Обе камеры имеют одинаковую величину, 9 футов длины на 6 ширины, и высоту неопределимую, так как пол гробницы засыпан песком и землею, но и в настоящее время здесь свободно может стоять человек среднего роста. Обе камеры сложены из тёсаных камней маляки римской обделки, без цемента и с сводами сегментарной арки. В каждой стене восточной камеры (за исключением стены входной) по три loculi, сложенных из такого же камня и отличающихся от иерусалимских большею длиною и шириною, – что, конечно, зависело от того, что иерусалимские гробницы все иссечены в живой скале, а не сложены из тесаного камня. В западной камере, имевшей сквозной проход, нет loculi; по рассказам арабов, камера эта была наполнена небольшими глиняными ящиками с человеческими костями, рассыпавшимися от соприкосновения с воздухом по вскрытии гробницы. Уцелел только один ящик, сделанный из камня миззи, на одной из продольных сторон которого вырезана следующая греческая надпись: ΘΑΚΗСΥΙΩΝΑΛΚΙΟΥСΙΜΩΝΟСΓΩΒΑΡ, т. е. гробница сынов Алкея, Симона, Говар. Присутствие loculi показывает древнееврейскую гробницу, а греческая надпись показывает последний период еврейской истории. Что эта не была христианская гробница видно ещё из того, что ни на стенах камер, ни на саркофаге нет нигде знака креста, без которого не бывает христианских гробниц. О лице Алкея Симона мы будем иметь повод говорить подробнее чрез несколько страниц ниже.

Рисунок 5. Гробница сынов Алкея

Замечательным памятником христианской Лидды служит древняя базилика св. Георгия, занимающего весьма важное место в восточных сказаниях христианских и магометанских, замученного при Диоклетиане, в конце третьего века, в Никомидии и, по преданию, погребённого в своём родном городе Лидде. Базилика св. Георгия построена в половине XII века, вместе с церковью св. Иоанна Крестителя в Севастии. Она состояла из трёх зал с абсидами внутри цилиндрическими, а снаружи имевшими форму многоугольников. Под главным абсидом был крипт, в котором предание помещало гробницу св. Георгия. Разрушенная Саладином базилика стояла в развалинах до последнего времени, и только не давно возобновлена иерусалимским патриархом Кириллом. Между орнаментами базилики заслуживают внимания капители колонн с рисунками листьев кактуса, как говорит предание, перенесенные сюда с портиков гробницы Маккавеев в Модине. Недалеко от базилики обломок древней колонны, вросший в песок, предание называет показателем места, где было совершенно чудо апостолом Петром (Деян.9:32–35).

От Лидды до Яффы три часа пути Саронскою долиною. Особенных остатков древности здесь не встречается, тем более древностей еврейских, которые вообще уменьшаются в прямом отношении расстояний от Иерусалима; прибрежье средиземного моря в талмудах вовсе и не считается Палестиною. Из заселённых пунктов здесь встречаются следующие: деревня Саферие, окруженная рощами маслин и лишенная всяких признаков древности; деревня Бейт-Дажан, с бедными мазанками слепленными из грязи; в тутовых садах её есть орошательный пруд, ныне сухой и покинутый и незначительные следы древних развалин с гранитными и мраморными колоннами – может быть остатки того дома Дагонова, который дал имя деревне (Бейт-Дажан = Дагон); деревня Яцур, древний Гезер с фонтаном аин-Даляб (источник платана); в домиках деревни заметны кое-где древние камни значительных размеров. С холма Яцура отчетливо видна красивая Яффа и уже слышен шум океана (как талмуд называет средиземное море) или римского моря (как называют его арабы). Не доезжая 10 минут до садов Яффы, влево от дороги, бросается в глаза, среди равнины, группа белых новых построек оружейных высокою стеною. Это – новая еврейская коллегия, основанная парижским обществом евреев с смелою целью воспитать здесь преемников древним учителям Лидды и Иамнии. При нашем посещении главный корпус здания был отделан только вчерне и учение ещё не было открыто; но было собрано уже 29 учеников 10–12-летних мальчиков из Иерусалима, Яффы, Константинополя, Смирны и Одессы.

Таким образом северная дорога от Иерусалима до Яффы и в настоящее время, не смотря на все позднейшие улучшения, не далека от того состояния, в котором нашел её в XIV веке пред Р. Христ. египетский путешественник Могар, направлявшийся в Яффу с гор Иудиных и на Беторонском спуске потерявший весь свой багаж, после того как изломалась его колесница и порвалась сбруя. Но если трудность этого пути не остановила любознательного Могара, то тем более она не должна пугать нынешних путешественников, могущих найти здесь несравненно больше интереса, чем находил древний египтянин.

* * *

Возвратимся обратно от моря в святой город южною дорогою, которою ходят в Иерусалим нынешние пилигримы и на которой не привыкший к верховой езде путешественник может проехать в экипаже. Южная дорога отделяется от северной у Яцурского источника и идет тою же Саронскою долиною. Чрез полчаса от Яцура встречается в левой стороне от шоссе деревня Сарфенд с двумя древними цистернами и древними камнями в стенах арабских домиков, особенно в арабской часовне. Замечательно созвучие имени этой деревни с деревнею Сафвриэ, отстоящею от неё в получасовом расстоянии и лежащею на северной дороге. По всей вероятности эти две деревни разделили между собою древнее имя Сарифеи, большого города, у историков сопоставляемого с Елевферополисом, Газою и Аскалоном, разрушенного мусульманами в 797 году по Р. Хр.

Чрез полчаса от Сарфенда достигаем Рамли, городка по внешнему виду весьма похожего на Лидду, от которой он отделен часовым расстоянием. Сады Рамли также цветущие, как и лиддские, и также широко раскинуты, начинаясь там, где кончаются лиддские. Но Рамля обнаруживает больше оживления, как станция на пути пилигримов в Иерусалим. По установившемуся обычаю здесь проводят ночь путешественники, так как в один день сделать всю дорогу от Яффы до Иерусалима невозможно, а между тем другого безопасного места для ночлега на пути нет. Для русских богомольцев в Рамле есть большой приют, Москов-хан, упоминаемый у всех русских путешественников по св. земле. В прибавление к этим описаниям, могу прибавить здесь, что широкая и длинная терраса русского приюта представляет весьма удобный пункт для наблюдения не только над положением города, но и над всею окрестностью до самых гор Иудиных. Помню одну прекрасную августовскую ночь, проведенную мною на этой террасе в обществе двух московских путешественников – это мёртвое молчание царившее над городом, не прерывавшиеся ни голосом человека, ни лаем собаки, ни пением петуха...если бы не едкий запах дыма, которым с вечера до полуночи бывают наполнены палестинские деревни, можно было бы подумать, что Рамля покинута жителями. Странное противоречие: известный своего поэтичностью араб обнаруживает полный её недостаток в жизни. Тогда как у нас летний лунный вечер непременно вызовет одного-другого деревенского поэта из хаты под открытое небо, и заставит отвести душу в песне, здешние поэты не любят красот своей природы и на песни очень скупы. Не лунный диск с своими арабесками, а похожий на луну, круглый и бледный меджидие составляет предмет мечтаний здешних юношей и дев.

От библейской Рамли (Аримафеи) сохранилось до настоящего времени только несколько водохранилищ, к которым конечно относится выражение игумена Даниила (ХII века): ту воды многи суть. 1) На южной стороне города очень глубокий и прекрасно устроенный колодезь, носящий имя Бир-ель-Мористан (колодезь умалишенных), от соседства мечети служащей приютом умалишенных. 2) На восточной стороне города довольно большой четырёхугольный пруд, 40 шагов длины и ширины, с двумя лестницами на углах; в настоящее время содержит воду зимою. 3) На западной стороне города, большой, ныне совершенно разрушенный, древний пруд, носящий название „пруда дочери неверных (Биркет-Бент-ель-Кофер)“, как в Иерусалиме называется один из водопроводов, идущих от прудов Соломона. 4) Но самое замечательное из водохранилищ Рамли находится на северной стороне города, у арабов Аин-аз-Зия, у местных христиан „цистерна царицы Елены“. Бассейн лежит в небольшой долине и состоит из пяти сложенных из камня и непосредственно сообщающихся между собою коридоров, под арками, каждый 30 шагов длины на 6 ширины, освещаемых сверху четырёхугольными отдушинами, имевшими некогда назначение колодезных устьев. Коридоры разделяются стенками на большие камеры, впрочем не уединённые, но всегда сообщающиеся с сетью других камер открытою дверью, так что во всех коридорах и камерах уровень воды одинаков. Вода в цистерне очень глубока, около 3 сажен, и не иссыхает в самое сухое лето, что заставляет предполагать, что, кроме дождевой воды, здесь собирается вода из особенного родника. Первоначальный вход в цистерну сохранился на северной стороне и состоит из 30 каменных ступеней, приводящих к среднему уровню воды. Но в настоящее время подходят к бассейну с восточной стороны, где крайняя стена обвалилась и дала непосредственный доступ к цистерне стадам, которых гонят сюда на водопой (для другого употребления вода этой цистерны не годится). При нашем посещении толпа мальчиков купалась в цистерне, оглашая криками подземелье. – Что касается происхождения цистерны, то хотя первоначальное устройство её могло принадлежать глубокой древности, может быть современной царице Елене, но стрельчатые своды арок в коридорах и арабская надпись на стене цистерны, с датою 372 года магометанской эры, показывают её позднейшую реставрацию.

Другие памятники Рамли принадлежат христианскому и арабскому периоду. Между ними особенно заслуживают внимания: большая мечеть и белая мечеть. Большая мечеть Джама-ель-Кебир, возвышающаяся против русского приюта, древняя христианская церковь Иоанна Крестителя, построенная в XII веке крестоносцами, состоит из трех зал с абсидами. Средняя зала, вдвое превосходящая боковые по высоте и освещаемая вверху семью стрельчатыми готическими окнами, отделяется от боковых зал семью стрельчатыми арками, опирающимися на четырёхугольные столбы, украшенные колоннами и пилястрами с капителями во вкусе коринфских. Главный вход в базилику заделан арабами, пробившими, по своему обычаю, дверь в северной стене. К мечети примыкает башня минарета, переделанная из христианской колокольни. – Белая мечеть, на западной стороне города, состоит из большой квадратной ограды 40 метров длины и ширины, с входом на восточной стороне, обращенной к городу. Вдоль внутренней стороны ограды идет ряд стрельчатых аркад наполовину разрушенных, а среди площади возвышаются две часовни с гробницами местных праведников. К южным и восточным аркадам примыкают большие подземелья, представляющие галереи, сложенные в виде стрельчатых аркад, возвышающихся двумя ярусами, вероятно служившие цистернами; некоторые из аркад вполне сохранились. Но самою замечательною частью на площади „белой мечети“ служит башня, возвышающаяся посредине западной стороны ограды, в предании известная под именем „башни сорока мучеников“, построенной во время крестовых походов тамплиерами. Башня представляет четырёхугольник не вполне квадратный, 9 метров ширины и 9½ длины и 16 высоты, в котором витая лестница более 109 ступеней, освещаемая стрельчатыми окнами, возводит на верхнюю площадку, ныне сильно поврежденную. Хотя небольшие орнаменты над окнами башни обличают арабскую работу а надпись на притолоке входной двери прямо приписывает построение башни мусульманам в 1318 году; но, при известном стремлении арабов обращать христианские памятники в мусульманские святилища, легко можно объяснить указанные арабские следы позднейшими приспособлениями, когда христианский памятник 40 мучеников был обращен в минарет „белой мечети“. Замечательно при этом, что имя 40 праведников башня продолжает удерживать и в магометанском предании, только эти 40 праведников уже не Савастийские мученики, а сорок друзей Магомета, положивших жизнь за распространение магометанства. – Латинский монастырь, посвященный Иосифу аримафейскому и, по преданию, построенный на месте дома и мастерской Никодима и Иосифа. Некогда здесь указывали и гробницу Иосифа аримафейского, но это, без сомнения, была только часовня, посвященная этому праведнику, потому что, по более достоверным преданиям, гробница Иосифа аримафейского была в Иерусалиме, в соседстве с гробом Господним.

Из других зданий Рамли некоторую древность имеет городской серай, ныне на половину разрушенный. Остальные строения представляют деревенские мазанки, в стенах которых встречаются большие древние камни без выпусков. Что касается окружавшей город крепостной стены с 12 воротами, то её последние следы занесены песком.

За Рамлею дорога идет еще в продолжении двух часов тою же Саронскою долиною, постепенно принимающею более и более холмистый вид и пересекающеюся несколькими потоками. Вправо от дороги встречается здесь сельцо Барриэ, очень бедное, даже не защищённое кактусами, без всяких следов древности, и другое село Кебаб, также не имеющее древних вещественных остатков, но в арабском предании связываемое с одним библейским эпизодом. „Некогда великий царь Соломон, рассказывает предание, был очень недоволен жителями этой местности, потому что они не смотря на свои огромные достатки, многочисленные стада овец и коз, в течение многих лет не уплачивали лежавших на них податей и налогов. Так как у царя Соломона было правило, взимать налоги только с владельцев, имевших не менее 40 голов мелкого скота и 30 крупного; то жители этой местности обходили закон тем, что свои стада разделяли между собою, назначая владельцами стад своих жен и даже малолетних детей и таким образом у них выходило, что ни один отдельный владелец не имел более 39 голов мелкого скота и 29 крупного и, следовательно, все были свободны от платы. Узнав об этой хитрости, Соломон разгневался, но не теряя еще надежды на исправление жителей долины, послал к ним пророка для обличения. Но пророк был осмеян и прогнан. Тогда мудрый царь наказал город следующим образом. По его повелению город был окружен несметным множеством шакалов, которые своим огненным дыханием сожгли город и все окружавшие поля, которые тогда были покрыты созревшею пшеницею. Обгорелые трупы сожженных таким образом жителей местности, вместе с трупами их многочисленных стад, образовали тот холм, на котором стоит нынешняя деревня и который носит имя Кебаб (горелый), как вечный памятник небесного мщения, совершенного рукою Соломона (мир да будет над ним!)“. Этот рассказ, не смотря на свой сказочный характер, очень напоминает историю 300 лисиц или шакалов Сампсона (имя которого по созвучию перешло в Соломона), тем более что деревня Кебаб лежит именно в той обширной равнине, которая, некогда была театром мщения библейского исполина и среди которой и в настоящее время искусный охотник без особенного труда может поймать в одну ночь гораздо более 300 шакалов.

Несколько далее за Кебаб у первых контрфорсов гор Иудиных, видны с дороги незначительные развалины каких-то совершенно покинутых строений. Хотя прямых признаков библейской древности развалины не представляют, но уже один истаявший вид этих, едва заметных под наслоениями песка, стен не мог образоваться в позднейшее время. В 1874 году эти развалины были рассмотрены не раз уже упомянутым нами исследователем Кл. Ганно, причем в некотором расстоянии от развалин была открыта древнееврейская надпись, иссеченная на расчищенной части скалы огромными буквами финикийско-квадратного и греческого шрифта, в следующем виде:

Рисунок 6. Надпись на развалинах около деревни Кебаб (1-й экз.)

Не много далее, по другую сторону развалив, был найден второй экземпляр той же надписи, вырезанной на выдающейся части скалы, в виде двух строк, лежащих одна на другой в обратном виде, так что каждую из строк нужно было читать с противоположной стороны и чтобы прочесть всю надпись, нужно было обойти кругом камня.

Рисунок 7. Надпись на развалинах около деревни Кебаб (2-й экз.)

По переводу сделанному Ганно эти надписи означают: граница города Гезера. (Что касается третьего греческого слова надписи, то, по мнению Ганно, оно могло означать чиновника утверждавшего границу или только резника надписи). Эта граница могла указывать или границу субботнего пути вокруг города – в каком случае открытие Ганно служило бы вещественным подтверждением точного в то время исполнения предписаний мишны о субботе – или указанием пределов, до которых простиралась защитительная сила учрежденных для ненамеренных убийц городов убежища, между которыми, действительно, считался и город Гезер. Во всяком случае открытие Ганно, представило собою весьма важный археологический документ и возбудило такую горячую зависть в рыщущих ныне по Палестине немецких искателях древности, что её жертвою едва не сделался новооткрытый памятник. В то время как Ганно, открывши надпись, ещё занят был отделением от массы скалы той части, на которой были вырезаны слова, к нему явился с приветствием известный иерусалимский банкир Биркгейм, владеющий небольшим клочком земли и домом, недалеко от места открытия и служащий поставщиком древностей в прусском консульстве. Прикрываясь участием к успешным изысканиям Ганно, Биркгейм предложил ему до отправления камней с надписями в Европу, оставить их на сохранении в его доме. Когда Ганно, не подозревая обмана, согласился, Биркгейм овладел камнями и немедленно отправил их в Иерусалим, в прусское консульство. По счастию Ганно узнал вовремя об этой проделке и вырвал камни из рук немцев: но тут вмешался в дело паша и арестовал камни, имея в виду отправить их, как собственность правительства, в Константинопольский музей. Впрочем отсылка камней в музей, кажется, не состоялась; по крайней мере они долго валялись один на террасе дворца иерусалимского губернатора, другой на гауптвахте в Рамле⁴⁴.

Не оспаривая важности нового открытия Ганно, я однако ж не могу согласиться с предложенным им чтением надписи, которому, на мой взгляд, решительно противоречит третье слово её текста, представляющее несомненно собственное имя лица. Хотя это имя греческое, но оно, очевидно, одного времени и резца с двумя первыми еврейскими словами, а соединение еврейских и греческих слов в палестинских надписях есть именно характеристический признак надписей последнего века пред Р. Хр. Таким образом все три слова надписи нужно читать совместно, как равно принадлежащие к её содержанию. Вместе с тем является необходимость среднее слово надписи считать не собственным, а нарицательным (גזר участок, удел, владение), потому что смешение имени города и название лица в тексте нашей надписи отнимало бы у неё всякий смысл. Итак, по моему мнению, надпись Ганно нужно перевесть: межа или граница владений Алкея. Или даже ещё иначе: так как в слове גזר средняя буква в надписи не ясна; то ее можно принимать не за заин, а за вав: גור=גר пришлец, прозелит; отсюда получится: межа прозелита Алкея. Таким образом мы стоим теперь на границе участка одного из больших владетелей Саронской долины еврейско-греческого периода палестинской истории. Если это лицо было прозелитом, то надпись на камнях при дороге могла иметь назначением напоминать путешественникам и бедным жителям местности об открытом гостеприимстве владельца, так как вообще вступавшие в лоно Иудейской церкви язычники прежде всего старались заявить о своей ревности по новой вере добрыми делами и благотворительностью, блестящий пример чему представляет известная прозелитка Елена Абиаденская, неистощимую благотворительность которой доселе ещё помнит иерусалимское предание. Может быть находящиеся на месте открытия надписи древние развалины, признанные Ганно за развалины города Гезера, принадлежат большой гостинице или караван-сераю, в который приглашал Алкей прохожих для отдохновения. Такие места обставлялись всегда особенными бросающимися в глаза знаками. В Иерусалиме до настоящего времени точно указывают место, где прозелитка Елена принимала и угощала бедных во время голода. Можно прибавить сюда и более точное сведение. Мы видели выше, что между памятниками Лидды есть гробница имени „сынов Алкея“, как гласит сохранившаяся на саркофаге греческая надпись. Таким образом прозелит Алкей имел местопребывание в Диосполисе, а владения его простирались на юго-восток от Диосполпса до гор Иудиных. В мишне (Guittin, 1.1) упоминается какое-то село Кефар-Лодим, отличное от Лидды, но между тем носящее её имя. Не есть ли это загородное поместье жителя города Лидды Алкея?

Следуя далее по южной дороге в Иерусалим, встречаем расположенную несколько в стороне, влево от дороги, бедную деревню Аммоас, название и положение которой вполне соответствует древнему Еммаусу-Никополису, прославленному победою Иуды Маккавея над Сирийцами. В определении топографии Еммауса-Никополиса в 1 Мак., гл. 3 и 4 обращает на себя внимание настойчивое указание на то, что этот город лежал в долине, простиравшейся до Гезера. Азота и Иамнии. Этим конечно имелось в виду отличить этот город от другого города того же имени, лежавшего не в долине, а в горах Иудиных. Но с другой стороны из 1Мак.4:18 видно, что Еммаус-Никополис не был отдален от гор Иудиных и притом лежал при дороге ведшей из Иерусалима на запад, т. е. не вдалеке от спуска с гор Иудиных в Саронскую долину. Таким образом точно определяется место, в котором лежит нынешняя деревня с древним именем Аммоас. Из памятников древнего Иудейского города сохранился большой древний колодезь и остаток большого пруда, а в прилегающих горах несколько гробничных пещер, не имеющих определённого характера и без loculi. А от христианского Никополиса сохранились развалины древней базилики, два абсида которой, выступающие полным полукругом, ещё стоят на своих местах. Между камнями базилики, очень крупными и очень чисто отделанными, есть некоторые с выпусками, взятые из развалин Иудейских построек. На север от базилики разбросаны развалины, потерявшие всякие формы, из гладких камней.

Возвратясь из Аммоаса снова на большую иерусалимскую дорогу, начинаем всход на горы Иудины, на одном из первых контрфорсов которых встречаем, вправо от дороги, на выдвинувшейся над долиною части горного кряжа, большие древние развалины, носящие имя Аль-Атрон. Грозный вид этих покинутых развалин, положение их при самом входе в тесное ущелье Иудиных гор, населённое хищниками и вдобавок созвучие имени Аль-Атрон с латинским словом latro, дали повод древним западным путешественникам назвать этот город Латруном, т. е. жилищем разбойников. Чтобы не оставить место без значения в библейской истории, перенесли сюда родину распятого со Спасителем разбойника Диемы (вопреки более древнему преданию, признающему разбойника Диему египтянином). Подобное объяснение, как оно ни гармонирует с характером места, излишне, так как у нас есть под руками достоверное историческое свидетельство. В кн. 1Хрон. 2, 54 (1Пар.2:54), в перечне исторических названий соответствующих следуемому нами пути, между прочим упоминаются: Кириаф-Иарим, Бет-Иоав и Атрот⁴⁵. Первые два пункта мы встретим несколько выше в горах, а последний есть именно нынешний Аль-Атрон или, в латинской форме, Латрун. Прибавленный в начале слова звук есть член арабский, а окончание буквою н есть любимая флексия арабского языка; получается: Атрот=Атротн=Атрон. Впрочем нынешние развалины Латруна имеют мало непосредственного отношения к библейскому Атроту. Хотя значительная часть материала могла принадлежать древнему городу, но самые постройки были реставрированы крестоносцами, обратившими внимание на этот пункт как ключ, замыкающий дорогу к Иерусалиму, по значению равный Беторону. Главная часть укрепления, занимавшего выдающийся пункт холма, принадлежит иудейскому Атроту, на сколько можно судить по пирамидальной, откосом идущей, кладке стены из огромных камней без цемента. Но внутри крепости огромные цистерны с стрельчатыми арками, равно как и вторая стена укрепления, проходившая несколько ниже по склону холма, ныне едва приметная, принадлежат крестоносцам. Кроме крепости здесь видны следы других построек и между ними развалины церкви крестоносцев.

У Латруна южная дорога вступает в ущелье, прорезающее горы Иудины с запада на восток и носящее название вади-Али. Чрез 20 минут от входа в ущелье, вправо от дороги, виден древний колодезь круглой формы с очень хорошею и неиссякающею водою, сложенный из больших гладких камней, у арабов известный под именем Бияр-Иаув, и при нем развалины церкви или мечети, Дейр-Иаув. Если Латрун есть Атрот, то Бияр-Иаув есть Бет-Иоав, упомянутый рядом с Атротом в кн. 1Хрон. 2, 54 (1Пар.2:54). Чрез четверть часа пути от Бияр-Иаув, тоже по правую сторону дороги, выступает из кряжа горы большой уступ, на который путешественники не обращают внимания, но которому местное предание приписывает чрезвычайное значение. На вершине его иссечён из скалы большой стол, признаваемый арабским и еврейским преданием за тот „большой камень“, на котором было место стояния ковчега завета на поле Иисуса [Вефсамитянина], в Бет-Шемеше, по возвращении его из плена филистимского (1Сам. 6, 15 – 1Цар.6:15). Что это предание имеет основание, лучше всего доказывает расположенная за той же горой деревня с именем Бейт-Емси, в котором нельзя не признать библейского имени Бет-Шемеш. Жители деревни хорошо знают библейскую главу о возвращении от филистимлян ковчега завета, которую они комментируют следующим образом. „Ковчег взятый в плен филистимлянами, на все города, куда его привозили, насылал два наказания: необыкновенное множество крыс и мышей и болезнь приливов крови. Филистимляне, видя на себе гнев Божий за пленение ковчега завета, отвезли его в деревню Бейт-Емси, построили при дороге каменный столб и поставили на нем ковчег, после чего болезнь их прекратилась и мыши исчезли“. Болезнь приливов крови и ударов выставляется здесь вероятно в соответствие имени Бет-Шемеш или Бейт-Емси, что собственно значит: жилище солнца, так как болезнь приливов крови в Палестине зависит главным образом от действия солнечных лучей. „Большой камень“ Бейт-Емси, пользуется известностью во всей Сирии. Пилигримы из отдаленных мест приходят сюда и лечатся от болезней зависящих от приливов крови, прикосновением и целованием места ковчега завета. Местные камешки разбираются как средство прогоняющее мышей и крыс.

Продолжая путь тою же вади-Али, встречаем чрез ¾ часа от „большого камня“ Бейт-Емси группу дерев каменного дуба, называемую у арабов рощею имама Али, Шейрет-имам-Али – прекрасное место для отдыха. В роще сохранились развалины древней мусульманской часовни и небольшая цистерна с полуразрушенным сводом, питающаяся зимними дождями. С этим местом связано одно тенденциозное сказание, которое я считаю своею обязанностью привести здесь в том виде как его передают местные жители.

„В первые времена распространения исламизма на земле, Сеид-Али был богатый и важный владелец в йеменской области. Никто из соседей-шейхов не мог соперничать с Али и Бог благословил все его предприятия, хотя в это время он не был еще просвещён верою в пророка и служил идолам. Репутация его храбрости была так велика, что правитель йеменской области, управлявший во имя султана римского, желая иметь на своей стороне такого могущественного представителя племен пустыни, дал ему в жены свою единственную дочь, прекрасную Мериам. По прошествии трех дней свадебного пиршества, Сеид-Али увидел вошедшую в его шатер молодую супругу, закрытую золоченным покрывалом. Следуя местному обычаю, он разрезал острием меча покрывало жены и оцепенел от изумления при виде необыкновенной красоты и блеска лица Мериам. Но между тем как под влиянием этой красоты, Сеид-Али исполняется любовию, невидимая сила поражает его тело, которое делается недвижимою статуею при каждом взгляде на Мериам. Видя такое чудо, Сеид-Али принимает магометанство и старается склонить к тому же Мериам, так как один дервиш-пророк предписал ему, что он может иметь в супружестве только магометанку. Но Мериам отказывается. Тогда Сеид-Али расстается с нею и возвращает её в дом её отца, объявив ей, что в тот день, когда прозреет её душа верою в Бога, он соединится с нею. С этого дня спокойствие отошло от души Сеида: он оставил сподвижников своих побед, свои стада и пустыню, в которой протекла его молодость, заключился в ущелье, называющееся ныне его именем вади Али, на пути в Иерусалим, оделся в одежду дервиша и посвятил свои дни служению пилигримам, приходящим в город Давида. Много лет прошло, а Сеид-Али все оставался безвыходно в долине, молясь о соединении с Мериам. Но вот однажды, во время послеполуденного отдыха, Сеиду-Али привиделось, что он вошел в горницу своей супруги, которая была одета в брачные одежды и сидела на золотом ложе, окружённая гуриями. Пробудясь от сна, он видит пред собою одетую в лохмотья странницу, почерневшую от пыли и зноя, просящую воды именем Магомета. Сеид-Али приблизился и узнал в ней свою возлюбленную Meриам, обратившуюся на путь истины. Он устремился к ней, но в это время душа его перешла в вечность вместе с душою Meриам. Тела их были погребены на месте, которое ныне называется именем Сеида-Али, а деревья растущие там посажены ангелами, которые построили и вакуф (место отдыха), чтобы мимо ходящие могли воспоминать о почивших здесь служителях пророка и о чудесах Аллы“.

Этот символический рассказ находит объяснение в обстоятельствах пленения ковчега завета филистимлянами и его возвращения. Покрытая золотым покрывалом, окруженная гениями, Мериам, обращающая в мертвую статую и убивающая прикасающегося к ней мужа, это – покрытый золотом, недоступный человеческому прикосновению, ковчег завета Иеговы. Славный Сеид-Али, супруг Мериамы, теряющий свою супругу, закрываемую от него тьмою идолослужение и потом снова соединяющийся с нею, это – избранный еврейский народ, теряющий ковчег завета, который отходит от него к идолопоклонникам филистимлянам. Над этим общим значением личности Сеида-Али выступает отдельный образ библейского лица левита Узы, который „прикоснулся к ковчегу завета при перенесении его, чтобы поддержать его и умер у самого ковчега завета“. Таким образом переводя нынешнее предание на язык истории и сказочного Сеида-Али обращая в исторического левита Узу, мы должны и нынешнюю рощу Сеида-Али отождествить с местом поражение Узы, которое место, по самому библейскому свидетельству (2Сам. 6, 8 – 2Цар.6:8), не было забыто преданием и называлось именем Узы. Хотя это предание может быть не отличается топографическою точностью, так как „место поражения Узы“ должно было быть ближе к Иерусалиму за Кериаф-Иаримом; но несомненно то, что новейшее предание подтверждает библейскую историю пленения ковчега завета, и что ковчег завета возвращался от филистимлян долиною носящею ныне имя Али или Узы.

Еще одно место стояния возвращавшегося из плена филистимского ковчега завета указывает на нашем пути предание в деревне Абу-Гош или Кариаф-ель-Енаб, отстоящей в расстоянии двух часов от рощи Сеида-Али. Так как, по библейскому свидетельству, ковчег завета был перенесен из Бет-Шемеша в город Кариаф-Иарим, по дороге к Иерусалиму, на восток и так как, по Евсевию и Иерониму, Кариаф-Иарим лежал в десяти милях на запад от Иерусалима, то этим ясно указывается нынешняя деревня Кариаф-ель-Енаб (город виноградников), сложное имя которого потерпело перемену вместе с тем, как древний лес окружавший город (Кариаф Иарим значит город лесов) был вырублен и заменен виноградными плантациями. Впрочем и в настоящее время этот пункт окружён рощами маслин и тутов. Если библейский историк прибавляет, что в Кариаф-Иариме ковчег завета был поставлен в доме Абинадава стоявшем на горе, то и это указание соответствует Кариаф-Енабу, расположенному на крутом склоне горы и своими домиками напоминающему проходящему долиною путешественнику группу птичьих гнезд. В той мысли, что Абинадав, принявший в свой дом ковчег завета, был шейх Кариаф-Иарима и что шейхи в палестинских селах живут в наследственных домах, мы посетили дом (Ель-Бордж, крепость) нынешнего шейха, не имеющий впрочем даже в своем материале ничего древнего. Единственным древним памятником Абу-Гоша служит церковь на западной стороне города, построенная в XII веке крестоносцами. Она состоит из трёх зал равной величины и трёх незаметных снаружи абсидов без транзепта и купола; средняя зала выше боковых и освещается небольшими окнами. Церковь не имела никаких орнаментов, кроме живописи в фресках. И доселе ещё в абсидах можно отличать два сияния, окружавшие головы святых; на северной стене виден епископ в византийской мантии. Но главную достопримечательность церкви представляет её крипт, простирающийся под всем пространством церкви и по расположению и обделке совершенно соответствующий верхнему отделению церкви: те же три залы, три абсида, те же следы фресков. Хотя церковь в своем нынешнем виде не древнее XII века, но в её стенах есть материал римский и древнееврейский с выпусковою отделкою. В настоящее время церковь совершенно заброшена и служит конюшнею ещё с XVI века, впрочем держится пока прочно. Огромный куст вырос над самою дверью и грозит расколоть стену; высокою травою поросла крыша. К церкви примыкало с восточной стороны какое-то другое строение ныне совершенно разрушенное. Если верить преданию, церковь Абу-Гоша была посвящена пророку Иеремии, на основании ошибочного мнения, что Кариаф-Иарим был древний Анафоф, родина пророка Иеремии; (по более точным новейших исследованиям Анафоф есть нынешняя Аната на север от Иерусалима).

Чрез час за Абу-Гошем вправо от дороги на высокой конусообразной вершине возвышаются развалины башни известной под именем Кастул (лат. castellum), построенной императором Веспасианом для римского гарнизона; вдоль подошвы горы Кастул можно отличать следы римского шоссе. Впрочем башня Кастул была впоследствии перестроена и, на сколько можно судить по нынешним остаткам, именно в христ. церковь; некоторые полагают здесь церковь св. Клеопы, построенную в IV веке. Многие путешественники, после неудачных попыток поместить Модин в Латруне (Робинсон), Кебабе (Греве), и друг. м., ставят его на горе Кастул, на том основании, что высота её башни видна с моря, от которого, по Иосифу Флавию, можно было видеть пирамиды построенные Симоном Маккавеем. (Кастул действительно стоит в линии самого высокого кряжа Иудиных гор). Другие исследователи называют Кастул евангельским Еммаусом, не видя возможности принять разнообразные мнения, ставящие этот город в Колуние, Кариаф-Иариме, Кубейбе, Аммоасе, Латруне. Вид с башни Кастул на окрестность один из самых обширных: с одной стороны он достигает средиземного моря, с другой теряется в моавитских горах: Иерусалим, Вифлеем, гору Самуила можно изучать с горы весьма удобно.

Возвратясь снова на яффско-иерусалимскую дорогу, спускаемся в глубокую плодородную долину, называемую вади Ханипа, или долина теревинфов, или ещё вади Колуние. Вьющееся зигзагами полотно шоссе на спуске в долину напомнило нам спуск на южный берег Крыма от Байдарских ворот; только там путь кажется уходящим в море, а здесь он идет в оазис садов миндального, лимонного, апельсинного, гранатового и других дерев и виноградников, которыми изобилует долина. В самой долине встречаем, на левой стороне от дороги, развалины древнееврейской конструкции; большие камни с глубокими выпусками имеют около метра длины на 70 сантиметров ширины. Трудно определить назначение этого строения но, судя по его положению в цветущей долине, при большой дороге (остаток римского шоссе можно замечать при самых развалинах) а также по размерам основания (около 10 метров длины на 7 ширины) и по прилегающим большим цистернам, здесь была гостиница, одна из тех укрепленных гостиниц последнего периода еврейской истории, о которых говорит евангелие (Луки, гл. 10) и образец которых мы видели в Хане-Гадрур на Ерихо-иерусалимской дороге. Гостиница была переделана вероятно крестоносцами, так как в развалинах есть много камней гладких с средневековою обсечкою. В ближайшем соседстве гостиницы не видно других развалин. Но в расстоянии полуверсты на север от них, на возвышающемся правильными уступами склоне горы, ютится сельцо Колуние, стоящее на месте древнего города, сколько можно судить по древним гробницам и нескольким экземплярам древнего гумна, а также по его имени, очевидно, наследованному от древности. Впрочем утвердившегося объяснения имени Колуние от латинского colonia я не могу признать, точно также как и отождествление этой местности с евангельским Еммаусом, сделанного Сеппом и А. С. Норовым, отождествление, основывающегося на том, что, по свидетельству Иосифа Флавия, император Адриан основал в Еммаусе римскую колонию. Я отчасти объяснил уже, почему евангельский Еммаус не может быть помещен в Колуние. Прибавлю к этому, что, по моему личному мнению, арабское имя этой деревни имеет отношение к библейскому имени занимаемой деревнею долины Теревинфов, т. е. происходит не от латинского colonia, а от греческого κᾶλον (κάλινος) или ξύλον дерево, евр. כלונסא; долина Калоние или Ксилоние, т. е. долина богатая деревом, есть греческое название библейской долины теревинфов, а имя деревни взято с названия долины. Мне даже приходила на мысль возможность отождествления Калоние или Ксилоние с библейским Кариаф-Иарим (городом лесов), местом стояния ковчега завета; но этому будут противоречить указанные Евсевием и Иеронимом десять миль расстояния от Кариаф-Иарим до Иерусалима (от Калонии до Иерусалима всего 5½ римских миль). Во всяком случае это не Еммаус.

Если мы свернём с большой дороги на юг от Колуние долиною теревинфов, то чрез полчаса пути будем в деревне Аин-Карим, по христианскому преданию „горнем граде Иудове“, или Горней, упоминаемой Лк.1:39.

Хотя выражение евангелиста может быть принято в общем и неопределённом значении, одного из нагорных городов Иудеи и хотя принимаемое многими исследователями предположение Реланда, что в тексте евангелия Луки вместо „город Иуды“, нужно читать: „город Иута“ (какого имени город упоминается Нав.21:16 [Иетта́] приблизительно в этой местности) мне представляется шатким; тем не менее нельзя допустить, чтобы древнее предание могло ошибиться в определении этого места. Даже если верно то, что ясные упоминание об Аин-Карим идут только от времени крестовых походов, мы не имеем основания заподозривать их достоверность, не имея в виду никакого другого места для противопоставления преданию.

В Аин-Карим указывают два места, специально посвященные евангельским воспоминанием. 1) Место рождества Иоанна Предтечи – латинский монастырь на восточной стороне деревни, первоначально построенный крестоносцами и имеющий вид крепости. Монастырская церковь, состоящая из трех зал, имеет 37 шагов длины на 20 ширины и венчается куполом, стоящим на четырёх больших столбах. Главный алтарь посвящен Захарии, отцу Иоанна Предтечи; правый боковой алтарь – посещению пресвятой Девы; левый, имеющий вид крипта – рождеству Предтечи, самое место которого указывают под мраморным столом алтаря. 2) Место свидания Богоматери с Елисаветою, указываемое преданием на противоположной стороне деревни, ныне часовня построенная из весьма древних камней, между которыми есть древнееврейские. В настоящее время эта часовня, принадлежащая францисканам, со всех сторон окружена русскою землею и русским садом, приобретённым от. Антонином. Прекрасный двухэтажный дом служит приютом для русских богомольцев, обыкновенно проводящих здесь несколько дней отдыха после трудностей путешествия в Иерусалим.

На юго-запад от Аин-Карим, в долине, составляющей продолжение долины теревинфов, предание помещает пустыню, в которой, по евангельскому свидетельству, прошло детство Иоанна Крестителя. Здесь указывают и пещеру служившую жилищем Предтечи: она имеет 7¼ метров длины на 3¼ метр, ширины и 2½ метра высоты. Такие размеры сообщены пещере конечно в позднейшее время, когда она была обращена в капеллу. Позднейшему времени принадлежат и два окна пробитые в стене, освещающие пещеру и иссечённый в скале балкон над долиною.

Чем ближе к Иерусалиму, тем пустыннее окрестность. Богатую растительность Яффы и Саровской долины земля постепенно сбрасывает, приготовляя чувство путешественника к виду развалин и запустения Иерусалима.

* * *

Библия не однократно упоминает о крокодилах. Кто не помнит напр. 40-й и 41-й глл. книги Иова, в которых внешний вид и свойства крокодилов изображены так точно и так наглядно, что комментаторы библейские считали себя вынужденными предположить в писателе книги Иова лицо долго жившее на берегах Нила для нарочитого изучения этих амфибий. Мы можем сказать, что такое предположение было излишне. Не оставляя земли своего народа, библейские писатели могли видеть и наблюдать крокодилов в той области, которая впоследствии называлась кесарийскою, но которую древние писатели называли всегда областью крокодилов как и нильскую долину.

На южной части возвышенности Кармела, недалеко от поля Мегиддо, на котором Иудейский царь Иосия сражался с фараоном Нехао, берут начало две небольшие реки, текущие с востока на запад в приморскую долину, составляющую северное продолжение долины Саронской и впадающие в средиземное море. Одна из них, северная, называется у арабов Нар-Зерка; она течет очень быстро и в нижних частях своих имеет два метра летней воды и около 25 шагов ширины; её вода холодна и очень мутна, напоминая цветом Нил в его разливе; в значительной части своего протяжения река одета неприступными колючими кустарниками, откуда вышло и имя реки (от персидского слова zirik панцирь). Другая река, южная, ныне называется Нар-Акдар, т. е. черная речка; как видно уже из названия, она также мутна как и первая, хотя не так быстра и глубока; недалеко от своего впадения в море, Акдар разливается широким озером поросшим тростником и камышом. На той и другой реке некогда были мосты, остатки которых, римской конструкции, сохранились доныне. В своем взаимном отношении Нар-Зерка и Нар-Акдар образуют расщепнутый эллипсис, поперечный диаметр которого равняется трем часам пути.

Та и другая река, независимо от упомянутых названий, имеют у арабов еще особенное общее имя Муиет-ет-Темса, что значит: воды крокодилов, – имя унаследованное от глубокой древности. Плиний, (Hist. nat. V. 19), Страбон (XVI, pag. 758) и Птоломей знали в Палестине реку, в которой водились крокодилы и даже город, лежавший при этой реке, называвшийся в честь крокодилов Крокодилополисом и лежавший между Иоппиею и Птоломеидою. Средневековые писатели продолжают указывать в том же пункте Палестины реку крокодилов. Иаков де-Витри (гл. LXXXI) говорит, что крокодилов можно видеть в Палестине, в кесарийской области, также как и в Египте. Готфрид Винсоф прибавляет к этому рассказ о двух воинах из армии Готфрида-Львиное-сердце, которые, купаясь в одной из указанных рек, были пожраны крокодилами. Это последнее обстоятельство подало повод называть реку Нар-Акдар flumen mortuum, тогда как Нар-Зерка у крестоносцев называлась прямо flumen Crocodilon. Пококк (II), стараясь объяснить существование крокодилов в земле обетованной, предполагает, что в древнейшее патриархальное время область этих двух рек принадлежала какой-то египетской колонии, которая, выходя из египетского верования в крокодилов, как источников благосостояния страны, развела их и в своем палестинском владении. „Я сам видел, продолжает Пококк в подтверждение рассказа, в Акре крокодилов пойманных в flumen mortuum; они имели от 5 до 6 футов длины“. Свидетельство Пококка о перенесении крокодилов в Палестину из Египта подтверждает и нынешнее арабское предание, по которому реки Зерка и Акдар некогда были совершенно безопасны, но из Египта были привезены сюда две пары крокодилов, из которых одна была брошена в Нар-Зерку, а другая в Нар-Акдар. Этих двух пар было достаточно, чтобы указанные реки сделались вторым после Нила отечеством крокодилов.

Существуют ли в нынешней разоренной Палестине потомки египетских богов? Рассказы окрестных жителей решают этот вопрос положительно. Местные пастухи часто находят на песчаных берегах той и другой реки следы ног амфибий и пригоняя стада на водопой не раз бывали свидетелями мгновенного исчезновение под водою одной другой овцы. Неосторожные всадники, переезжавшие реку в местах считающихся опасными, делались, вместе с своими лошадьми, жертвою алчности крокодилов. Часто случалось арабам находить на берегу скелеты самих крокодилов, обыкновенно не больше 4-х футов длины. Рассказывают, что в 50-х годах была даже предпринимаема местными владельцами стад большая охота на крокодилов, имевшая успех, так что после неё следы крокодилов на берегах стали замечаться редко и водопой в Нар-Зерка сделался безопаснее, подобно тому как и Нил в настоящее время сделался почти безопасным от крокодилов до самих водопадов. Чтобы иметь какое либо живое доказательство всех этих рассказов, мы, в сопровождении одного пастуха, долго искали на берегу Зерки отпечатка ноги крокодила, но безуспешно; видели только скелет крокодила и то очень давний, вероятно тот самый, который осматривали баварский профессор Ротт и архитектор-археолог Пьеротти.

Как мы заметили, на палестинских реках, населенных крокодилами, с незапамятных времен лежал город почитателей крокодилов, в честь последних названный Крокодилополисом, основанный без сомнения переселенцами из Крокодилополиса египетского, привлеченными сюда необыкновенным плодородием почвы (впоследствии обратившим на себя внимание Ирода великого), подтверждаемым свидетельствами Страбона и Иосифа Флавия. Особенное внимание Страбона обратил на себя лес, которым была покрыта эта местность (от которого в настоящее время не осталось и следа). Что же касается самой египетской колонии, что о ней уже Страбон знал только по преданию, а от города Крокодилополиса уже в то время были одни развалины. В настоящее время даже развалинами нельзя назвать следов этого города (место его отыскать легко руководствуясь описанием Плиния и Страбона; арабы называют его Абу-Тантур); они совершенно истаяли от времени и лежат при самом устье реки Зерки, на холме подобном тем, какие обыкновенно избирали для своих городов египтяне. Среди покрывших холм колючих кустарников видны основание какой-то, впрочем позднейшей, башни и следы мозаики. Собственно же египетских остатков не сохранилось; вероятно они были перенесены отсюда в соседние города, особенно Иродом на украшение Кесарии; на развалинах последней доселе лежит один из принадлежавших Крокодилополису обелисков. Подземелья находимые в окрестности, весьма древние, могли быть подражанием известному египетскому лабиринту, назначавшемуся для гробниц крокодилов.

От египтян область крокодилов перешла к какому-то хананейскому народу, который владел ею до Ирода великого. По крайней мере в свидетельстве Иосифа Флавия (Древн. XX. 8. 7) сирийцы доказывают иудеям, что до основания приморской Кесарии Иродом великим на этом месте никогда не жил ни один иудей. Вместо египетского города крокодилов, несколько на юг от него, хананеяне построили здесь другой город, уже во время Иосифа Флавия считавшийся очень древним, называвшийся Шоршоп или Стратон, полнее Мигдал-Стратон т. е. Башня Стратонова. Приморский город „Башня Стратонова“ не менее Крокодплополиса был известен своим цветущим состоянием и богатством. О нем есть лестное упоминание в известной финикийской надписи Езмунацара, царя сидонского в следующей формуле: „пусть владыки царей даруют нам красоту страны Шар-Шаршоп (Башни Шаршоп), которая полна лучшего хлеба“. Что касается имени Стратоп, то о нем можно сказать только, что оно семитического происхождения и вероятно вышло из собственного имени богини моря Астарты или Атаргатис, почитание которой сменило здесь поклонение крокодилам. Хотя „Башня Стратопова“ несколько удалилась от реки крокодилов, но сообщение с нею поддерживала каналом, который проведен был в древнейшее время из Зерки в водохранилища „Башни Стратоновой“. Очень возможно, что вместе с водою Крокодилополиса в „Башню Стратонову“ перешли и его верования. Морское чудовище, центавр, служившее у хананеян чувственным образом Астарты, стоило крокодилов. Самая „Башня Стратонова“ лежала на холме и была построена пирамидально с наклонным возвышением стен. Больше ничего нельзя сказать о „Башне“ и об окружавшем ее хананейском городе совершенно стертом возникавшими на этом месте позднейшими городами.

В последний период еврейской истории город Башни Стратонова пришел в упадок после разорение какими-то врагами. Но Ирод великий обращает на него внимание, возобновляет его из развалин, и делает из него Кесарию, т. е. город не только посвященный Кесарю римскому, но и имевший кесарского величия. Вот подробный рассказ Иосифа Флавия (Древн. XV. 9, 5–6. Войн. Иуд. 1. 21. 5–7 Древн. XV. 9. 6) о сооружении Кесарии Иродом великим.

„Являя повсюду свое великолепие и не опуская из виду оказывать знаки почтения и усердия Кесарю и знатнейшим римским вельможам, Ирод строил в честь их города и храмы, впрочем не в самой Иудее, чего не могли бы снести его подданные, которым закон запрещал отдавать почтение истуканам, как это делали греки, вовне этой области, оправдываясь пред Иудеями тем, будто бы он делал это не по своей воле, но по распоряжению лиц более могущественных, на самом же деле для того, чтобы показать Кесарю, что для него важнее его слава и честь, чем законы и обычаи народа. Имел он в виду и собственную пользу, желая построенные им достопамятности оставить потомкам на память своего славного царствования. По этой причине созидая города Ирод не щадил денег и не останавливался ни пред какими издержками“.

„Так приметив вне Иудеи, на берегу моря, одно место весьма удобное для построения города, называвшееся прежде Башня Стратонова, Ирод возобновил из развалин бывший здесь древний город, расширив его по своему несравненно более широкому плану, из материала (белых камней) привезенного им из далеких стран. В городе красовались великолепные дворцы, а также многие постройки частных граждан заслуживали удивления. Но самым важным сооружением Ирода в Кесарии, требовавшим наиболее трудов и издержек, была пристань, величиною равнявшаяся Пирею или даже превосходившая его, в которую вводились корабли для стоянки. Город сей стоит в Финикии между Дорою и Иоппиею, так что мимо него должны были проходить корабли, направлявшиеся в Египет. Между тем Дора и Иоппия хотя расположены при море, не представляли никакой защиты для кораблей, потому что жестокие ветры, дующие из Африки, направляют постоянно на берег морскую зыбь, которая заносит песком прибрежную часть моря и производит мелководье, затрудняющее приближение судов к берегу. Ирод желая исправить это неудобство начертил для кесарийской пристани такие размеры, что она могла вмещать в себе целые флоты. Пристань защищалась искусственною молою, для сооружения которой Ирод бросал в море, в глубину 20 сажен, громадной величины камни, имевшие 50 футов длины, 18 ширины и 9 высоты, а некоторые и того более. Когда таким образом была заполнена бездна и мола видна стала из воды, тогда на ней была построена стена окружностью в двести футов. Сто футов стены имели назначением отражать волны, которые, удараясь о камни, разбивались и уходили назад, – отчего эта часть стены называлась προκυμία, т. е. собственно молою. Другие же сто футов молы служили основанием каменной стене окружающей пристань, уставленной огромными башнями, из которых важнейшая и прекраснейшая была названа Друзом в честь Друза пасынка Кесарева, скончавшегося в юности. Сделаны были также большие магазины со сводами для товаров и камеры для приюта матросам, а вокруг всей пристани была вымощена широкая набережная, на которой выходившие из кораблей с наслаждением прогуливались. Вход в пристань с моря был обращен к северу, потому что в этом месте северный ветер самый безвредный и тихий (?). Вступавшие в пристань пред устьем входа видели на правой и левой стороне по три колоссальных статуи, из которых бывшие на левой стороне стояли на башне, а бывшие на правой стороне на двух обтёсанных камнях, соединённых вместе и по величине превосходивших стоявшую напротив башню. С пристанью был соединен и город, здание которого, все построенные из белого камня, прямыми правильными улицами были раскинуты вокруг пристани как вокруг центра. Между другими зданиями города в глаза путешественников бросался особенно возвышавшийся на холме величественный храм посвященный Кесарю с двумя исполинскими статуями, из которых одна, подобная Аргирской Юноне, представляла собою Рим, а другая, сделанная по образцу статуи Юпитера, что в Олимпии, представляла римского Кесаря. Кроме храма Ирод построил в Кесарии театр, стены которого были иссечены в скале и амфитеатр в южной части города, могущий вмещать в себе бесчисленное множество зрителей, учредил при них пятилетние игры в честь Кесаря, открытые в 192-ю Олимпиаду, с богатейшими призами, которыми награждались не только первые победители, но и вторые и третьи. Между тем как на поверхности города вырастали такие здание, с не меньшими издержками и трудами под поверхностью города были проводимы правильными линиями подземные тоннели, которыми вступала под город морская вода и выносила вон стекавшие туда нечистоты. Двенадцать лет строился этот город и в честь Кесаря был назван Кесариею“.

Таким образом на месте египетского города крокодилов и хананейской Башни Астарты явился третий город опять нееврейский, а римский. Посмотрим теперь что осталось от этого последнего города до настоящего времени.

Город Кесария Иродова и иначе Кесария приморская (ныне Кесариэ) был расположен вокруг своей пристани, в виде не полной луны, выпуклая наружная сторона которой была обращена на восток, а внутренняя усеченная на запад к морю. Длина последней равняется 2,300 метрам, а окружность первой 4,500 метрам. Вся эта площадь, своим видом ещё напоминавшая бывший некогда здесь город луны или Астарты, была защищена со всех сторон стеною и рвом. В настоящее время ров почти везде занесен песком, а стена разрушена так, что от неё можно указать только небольшие следы, едва достаточные для того, чтобы проследить её направление. На основании этих небольших остатков можно однако ж определить, что стена была построена из щебня, взятого весьма крепким цементом; наружная сторона стены была облицована большими тесанными камнями, снятыми в позднейшее время арабами. Защитою городской стены служили выступавшие из неё башни, от которых до настоящего времени остались следы одной, бывшей на южной стороне, где стена вилась по небольшим холмам глубокого песку, подобно южной стене Аскалона. Также мало определенных древних остатков внутри стен на той площади, среди которой Иосиф Флавий видел приводившие в изумление постройки общественные и частные. Сказать, что от города Иродова остались одни развалины – будет мало. Самые развалины здесь раскиданы, засыпаны песком и едва заметны в виде отдельных камней и колонн мраморных и гранитных; черные, белые и красные элементы древней мозаики в форме прямоугольных призм, весьма похожих на элементы первобытной мозаики, находимые во многих местностях Финикии, пестреют в песке; многочисленные древние цистерны, полуобвалившиеся, полузасыпанные песком, без малейших следов водяной влаги, указывают места бывших дворов и домов; кое-где случайно снесенный ветром песок обнажил прекрасно сохранившуюся мостовую, определяющую направление бывшей улицы (с востока на запад); валяется несколько каменных тумб и сбитых с своих мест милевых камней, обозначавших расстояние от главных пунктов города (на одной тумбе вырезано имя Септимия Севера). Всё остальное покрыто толщею песка, на которой поросли переплетающиеся колючие кустарники, до крайности затрудняющие движение попавшего сюда живого существа. Бесчисленное множество свежих ям, вырытых в песке арабскими камнепромышленниками, ищущими здесь древнего материала и едва заметных из-под кустов, делают даже опасною прогулку в этой местности, так как, по рассказам арабов, в ямах скрываются от дневной жары шакалы и гиены, единственные современные обитатели Кесарии Иродовой.

Более выдающимися древними остатками среди пустынного поля Кесарии можно считать следующие. 1) В южной части площади Кесарии можно видеть следы Иродова театра, имевшего около ста шагов длины; театр врезывался в скалистый холм, обсечённый полукруглыми уступами, на которых были расположены места для зрителей; на месте самой арены лежит 9 колонн розового гранита. И только. 2) На восточной стороне площади Кесарии, между мелкими камнями, лежит сбитый с своего места, уже упомянутый нами, обелиск розового гранита, служивший первоначально одним из украшений Крокодплополиса, по подражанию обелискам египетского города этого имени. Замечательно, что по своей величине (14 метров длины) наш обелиск равняется единственному обелиску сохранившемуся от египетского Крокодилополиса (потом Арсиноэ), в нынешней деревне Ебгид, надписанному именем фараона Узертезена (XII династии). К сожалению кесарийский обелиск, взятый Иродом из древних развалин, был заново обтёсан, причем погибли украшавшие его гиероглифы; только на одной стороне сохранился легкий след знака сидящей человеческой фигуры и след картуша. Подобное уничтожение древних надписей входило в намерение многих древних правителей. Известно, что между самими египетскими фараонами были такие, которые на памятниках своих предшественников стирали их имена и заменяли своими. Если верить некоторым арабам, то и наш обелиск на той стороне, которою он лежит в песке, имеет греческую надпись, заменившую гиероглифы. Но это едва ли справедливо, потому что никто из исследователей не говорит о существовании надписи на кесарийском обелиске. Что касается роли указанной обелиску Иродом, то, по предположению многих исследователей (Герена, Вильсона, Томсона и др.), он служил украшением центра кесарийского цирка; а так как основание, на котором обелиск стоял можно видеть доселе (оно также из розового гранита и имеет один метр к квадрате), то приспособительно к нему мы можем представить расположение и план всего цирка, взяв во внимание при этом уцелевшие на местах три громадные тумбы, определяющие (Герен) границы спины (spina), каменной стены в цирке, около которой объезжали и которая всегда должна была иметь 12 футов ширины и 4 фута высоты. По разрушении цирка сброшенный с своего основания обелиск сильно пострадал; его разбили и распилили на части с намерением перенести куда-то в другое место, но даже в кустах обелиск оказался слишком тяжелым и оставлен на месте. 3) Большая клоака, имевшая своим назначением выносить нечистоты из города в море, одна из тех, которые описываются у Иосифа Флавия. Проследить её в настоящее время можно только на протяжении 13 метров; она состоит из гладких камней, очень искусно сложенных и цементованных и имеет свод римского полукруга. 4) Водопроводы, доставлявшие воду в Кесарию Иродову, один идущий на протяжении 30 минут с севера, из реки крокодилов (Зорка), другой, вьющийся на протяжении целых пяти часов, доставлявший в Кесарию неоскверненную крокодилами воду с востока, с возвышенности Кармела, от богатого источника Себбарим (где ныне деревня этого имени), самым названием своим показывающего верную и неиссякающую воду. Водопровод Себбарим шел частью подземным каналом, частью открыто на арках и имеет римскую кладку особенно в сводах арок; без сомнения он принадлежит Ироду великому. Что касается водопровода Зерка, то он, кроме римской кладки, имеет в некоторых местах ещё особенную более простую и более древнюю; очевидно он был только исправлен Иродом, а первоначальное проведение его принадлежит владетелям „Башни Стратоновой“. Да и лишнее было бы Ироду проводить разом два нарочитых водопровода с двух различных мест.

Почти в средине широкой полукруглой площади Иродова города возвышался кесарийский Кремль, называющийся у Иосифа Флавия срединною возвышенностью, на которой была расположена важнейшая часть города с храмом Кесаря. Это та часть города (представлявшая несколько более десятой части всей площади Кесарии), которая первоначально была занимаема Башнею Стратоновою⁴⁶ вокруг которой разросся впоследствии город Иродов и в пределы которой он снова сократился во времена крестоносцев. Здесь больше древних остатков, но они принадлежат только средневековой древности. Стены средневековой Кесарии, возобновленные в последний раз Людовиком святым, представляют параллелограмм около 600 шагов юго-северной длины на 400 шагов западо-восточной ширины и в настоящее время около 8–10 метров высоты. Широта стены равняется двум метрам в верхних частях; нижняя часть стен расширяется к основанию, образуя откос подобный откосу башни Давида в Иерусалиме. В нижней широкой части стены проведены коридоры, служившие к сообщению между крепостными башнями, которых уцелело на восточной фронтовой стороне 10, на южной 4, на северной 3. Башни имели одинаковую величину, 11 метров длины на 9 ширины и возвышались двумя этажами. Южная стена, кроме башен, имела ещё поддерживавшие её столбы в одинаковом один от другого расстоянии. Материалом для средневековых стен и башен большею частию служили развалины Иродовых построек; те части стены, которые крестоносцы строили из свежего материала, отличить легко, потому что крестоносцы недостававший им камень брали на месте из берегового песчаника, тогда как Ирод великий весь свой материал выписывал из далеких местностей, не только готовые колонны из Египта и островов Греции, но и простой тесаный камень с гор Ефремовых. Средневековая стена, подобно Иродовой, была окружена со всех сторон рвом, 12 метров ширины на 7 глубины, обделанным местными камнями. Войти в средневековую Кесарию можно было 4-мя воротами, из которых одни вели из порта; ныне остались нетронутыми только южные ворота. Вообще говоря, стены Кесарии – самый замечательный средневековый остаток в Палестине после стен Аскалона, хотя, повторяем, в кесарийских средневековых стенах была только возобновлена Башня Стратонова, поддержанная Иродом великим, как зерно, от которого должен был начать свой рост новый город Кесарев, а потом средневековый.

Внутри стен средневековой Кесарии, среди разбросанного без порядка, поросшего кустарниками, древнего материала, указывают место того храма, который, по описанию Иосифа Флавия, был построен Иродом во имя Кесаря и имел такое необыкновенное величие. Но от храма остались только подземные крипты (с сводами римского полукруга), составлявшие необходимую принадлежность всякого древнего святилища. По разрушении храма Кесаря на его месте и из его материала была построена христианская базилика, основание которой имеют 70 шагов длины на 28 ширины; остатки трех полукруглых абсидов базилики доселе стоят на своих местах, тогда как остальные части здания совершенно разрушены. (Базилика несколько раз переходила из христианского храма в магометанскую мечеть и опять в христианский храм). Невдалеке от этой большой базилики видны развалины другой христианской церкви, вероятно также стоявшей на месте древнего Иродова киоска.

Обратимся теперь к главной части Кесарии Палестинской, к её порту, ради которого собственно и была предпринята Иродом постройка города в этом месте. Идея древнейших народов Палестины о пристани и порте отличалась от нашей. От порта не требовалось служить защитою для кораблей от морского волнения, потому что корабли, приходя к месту стоянки, немедленно извлекались на сушу. Для этого нужно было только, чтобы морской берег не был в данном месте высок и скалист, но ровен и песчан, при довольно глубоком дне, и чтобы при нём выходил в море мыс с возвышением в виде маяка, по которому мореходцы могли бы отличать место своей стоянки, где их ожидали рабочие для извлечения груза и самого корабля на берег, и с которого легко можно было бы видеть соседнюю корабельную станцию. Навигация состояла здесь в передвижении кораблей от мыса до мыса в дневной рейс, чтобы вечером выйти с кораблем на сушу, а с наступлением утра, при благоприятной погоде, дойти до следующего мыса. Корабельная пристань, упоминаемая Быт.49:13, как прототип портовых городов חוף אניות давшая свое имя нынешней Хайфе, была, как есть и в настоящее время, плоским морским берегом, на который удобно вынести лодку, с выходящим в море мысом Кармела – прекрасным естественным маяком для мореходцев. Таким образом не имея заливов и бухт, Палестина имела целую систему портов, т. е. сигнальных и ночлежных пунктов для кораблей вдоль всего восточного берега средиземного моря: выйдя из Газы, корабли в дневной рейс достигали до аскалонской пристани, вторую ночь проводили в Азоте, третью в Иамнии, четвёртую в Яффе, пятую в Башне Стратоновой, шестую в Атлите и т. дал. Финикияне первые сделали попытку установки якорного стояния, ради которого они искали для своих портов близкого соседства острова или рифа, могущего заслонять хотя отчасти местостояние кораблей от зыби. Таким образом финикийские пристани в Араде, Триполи, Сидоне, Тире, Библосе, Яффе защищены выступающими из моря рифами, прорезанными в одном или в нескольких местах, чтобы дать дорогу для прохода кораблей по ту сторону рифа; где скалы были низки, они служили основаниями, на которых ставили искусственные стены – прототип венецианских murazzi. Но и это не были нарочитые и вполне безопасные пристанища, особенно для таких легких кораблей, какими пользовались древние. Строить же искусственную молу, заградить морским волнам и ветру доступ к пристани – эта мысль казалась древним до такой степени несбыточною, что её употребляли как пословицу в смысле невозможного и дикого предприятия.

Пристань „Башни Стратоновой“ походила на другие палестинские порты: Газу, Иамнию, Азот и проч., не имея даже выгод финикийских пристаней. Положение её очень обыкновенно. От юго-западного угла средневековой кесарийской крепости выступает в море небольшая полоса земли, в виде рифа, 150 метров ширины, образуя при береге Кесарии два небольших залива, из которых северный открывается непосредственно пред средневековым городом и Башнею Стратоновою, а южный омывает холм Иродова театра и амфитеатра. Сами по себе эти заливы защищали корабли только от восточного ветра, а наиболее сильным африканским ветрам были совершенно открыты. Всё удобство берега „Башни Стратоновой“ состояло только в том, что его риф, с которого открывался довольно широкий вид на море и прибрежье до самого Атлита, легко мог служить маяком, а песчаный пологий берег, при глубине 20 сажен, не представлял препятствий подходу к твердой земле для выгрузки и извлечения в случае надобности на сушу самого корабля. Ирод великий взялся сделать из „Башни Стратоновой“ надежную якорную стоянку, подобную Пирею, чтобы облегчить торговые сношения Иудеи с Малою Азиею, Грециею и всем западом. Выступавший в море риф, по свидетельству Иосифа Фл., был протянут Иродом на 100 футов в море и таким образом образовался замкнутый залив, имевший вход с севера и носивший имя Друза, в память умершего пасынка Кесарева.

В настоящее время от порта Друз сохранились следы двух мол, между которыми бассейн залива имеет 90 метров ширины. Южная мола была обделанным и удлинённым натуральным мысом; искусственное удлинение его в настоящее время размыто и занесено песком и едва виднеется из воды; осталась целою опять, как и до Ирода, одна натуральная твердыня. На мысе сохранились основание защищавшей порт Иродовой башни 20 метров в квадрате, на возвышении 6 метров над уровнем моря. Громадные не местного происхождения камни с выпусками последнего еврейского периода, образцом которых служат выпуски стены плача, суть без сомнения те самые камни, которые Иосиф Флавий видел в кесарийской моле, хотя указываемой Иосифом величины (50 футов длины, 18 ширины и 9 высоты) ныне они не имеют. Остальные постройки Ирода, бывшие, по Иос. Флав., на этом мысе, как то: магазины для грузов и отделения для матросов, совершенно исчезли; только в одном месте можно отличить основание трех смежных камер с полом выстланным мозаикою. На восточной стороне обращенный в молу мыс был отрезан от суши каналом шириною в 10 метров, имевшим назначение сообщать северную бухту с южною. По своем разрушении башня Иродова на южной моле была возобновлена крестоносцами из развалин, причём бесчисленное множество Иродовых колонн было свалено без порядка в толщу стен, подобно колоннам древнего Аскалона, при построении его средневековой крепости или, говоря ближе, подобно колоннам равенским, сваленным в степы Ахенского собора, построенного Карлом Великим. Башня крестоносцев совершенно разрушена. Недавно находили ещё здесь две уцелевших стрельчатых камеры; ныне их нет; сохранилась только цистерна. При башне, но уже в море, лежит большая мраморная плита 2 метров ширины, служившая пьедесталом статуи. – Что касается второй Иродовой молы, выходившей из северного угла залива, а также входа в порт, представлявшего, по Иосифу Фл., сооружение высокого искусства, то от них не осталось камня на камне. Исполинская зыбь, направляемая средиземным морем на палестинский берег, совершенно разорила этот порт, казавшийся Иосифу Фл. несокрушимым и занесла песком некогда глубокое дно залива (уже во время крестовых походов порт Друз был разрушен и недоступен для судов). Только отдельные камни, мраморные плиты и колонны виднеются на дне моря подобно исполинским порослям... Особенно жаль прекрасных гранитных и мраморных колонн, которых в кесарийском заливе так много, что в соединении с колоннами, валяющимися на берегу Аскалона и Тира, они представили бы достаточно материала, чтобы весь палестинский берег обвести двойною колоннадою.... При нашем посещении Кесарии, не вдалеке от порта лежал выброшенный бурею турецкий пароход. Что же, спрашивается, должны были терпеть на этом пути древние мореплаватели, смиренно признававшие себя рабами моря, если здесь не без опасностей ходят нынешние корабли, считающие себя его владыками?

В описании Иосифа Флавия обращает на себя внимание сопоставление кесарийского порта с Пиреем, сопоставление, конечно, не случайное. По всей вероятности Ирод старался подражать порту афинскому. О сходстве порта Друза и Пирея, кроме упомянутой Иосифом Фл. одинаковости их величины, можно сказать ещё следующее. 1) Тот и другой порт имели искусственные молы в дополнение к своей естественной защите. 2) Входы в ту и другую пристань с моря были одинаково украшены статуями, стоявшими на высоких столбах и представлявшими символические фигуры львов и сфинксов (Porto-draco, Porto-leone) с морскою загадкою на устах. 2) Подобно пирейской пристани, которая во время Фемистокла была окружена стеною, имевшею 60 стадий в окружности, чтобы быть со всех сторон неприступною, и кесарийский порт был окружен со всех сторон не только с суши, но и с моря стеною, прочность которой приводила в удивление. 3) Как Пирей был только отдельною частью Афин, так и порт Друз, по мысли Ирода, должен был представлять особенную морскую часть Кесарии. Соответственно той знаменитой дороге, соединявшей укрепление Пирея с укреплениями Афин, которую знала вся Греция под именем Ἁμαξιτός, т. е. публичной дороги по преимуществу, Ирод построил знаменитую мозаическую набережную (имевшую 25 футов ширины), которая вела от порта Друз в Кесарию к храму и театру и на которой прогуливались приезжавшие в город иностранцы. В талмуде кесарийская набережная называется Шунита⁴⁷ – название, показывающее особенную оригинальность и остроумие, выразившиеся в постройке набережной, в кладке её мостовой, в украшавших ее статуях и проч. Следы этой мраморной набережной отчасти сохранились и до ныне. 4) Даже в широких каналах, которыми Ирод окружил как собственно порт, так и всю Кесарию, каналах, которые, по описанию историка, наполняясь водою при поднятии моря ветрами, делали из Кесарии древнюю Венецию, можно видеть подражание Пирею, полуостров которого, при возвышении воды в море, обращался в остров, вследствие низменности перешейка, связывавшего полуостров с континентом; что в Пирее сделала сама природа, то в Кесарии произвело искусство.

Независимо от важности своего порта, построенная Иродом Кесария сделалась важным городом и в правительственном отношении, объявив себя соперницею самого Иерусалима. Талмуд так об этом выражается: „если бы вам сказали, что два города Иерусалим и Кесария пали вместе, не верьте; если бы вас уверяли, что Иерусалим и Кесария совместно процветают, не верьте; но если бы вам сказали, что один из этих городов пал, а другой процветает, тогда верьте“. Такое возвышение нового города в ущерб „святому Иерусалиму“ было, конечно, противно духу чистой иудейской партии, тем более, что новая приморская столица имела совершенно языческий характер. Здесь был языческий храм; запрещённые законом статуи правителей, их жен и дочерей украшали площади и здание; жителями города были по преимуществу иностранцы, не хотевшие знать предписанных законом Моисея ограничений в своей жизни и заводившие здесь все обычаи и учреждение городов римских. Правители кесарийские без труда склоняли народ в римское идолопоклонство. Однажды, рассказывает Иосиф Флавий, Ирод Агриппа, войдя в театр Кесарии в тунике из серебряной парчи, горевшей от лучей восходившего солнца, произвел такое впечатление на свою свиту, что его тотчас объявили богом, призывая весь народ к поклонению. Но на этот раз необыкновенный случай спас народ от идолослужения. Едва новый бог, воссев на серебряный трон, начал принимать поклонение, как скрывавшаяся где-то между театральными декорациями сова, ослеплённая небывалым блеском и криками народа, вылетела из своего убежища и пометавшись села пред царем на веревке, предназначавшейся для экзерциций акробатов. По объяснению предвещателей это было очень дурною приметою: Агриппа тут же заболел от страха и – умер. Мало того, иудеям приходилось терпеть в Кесарии положительные преследования от язычников. Кесарийские греки, при встрече с Иудеями, осыпали их насмешками, повторяя при этом сказку о прокаженных евреях, изгнанных из Египта. Дело доходило и до кровавого гонения. В Кесарии, говорит Иосиф Фл., иудеи имели синагогу (талмуд для отличия от других кесарийских синагог называет ее „синагогою возмущения“), в соседстве с которою был дом одного грека – непримиримого врага иудеев. Чтобы нанести обиду религиозному чувству своих противников, грек построил при самой синагоге разные мастерские, шум в которых сливался с молитвенными возгласами в синагоге и мешал богослужению. Притом, так как, синагога лежала не на одной из больших и правильных кесарийских улиц, а в отдаленном и тесном переулке, то построенные в соседстве с синагогою мастерские затруднили проход к синагоге. Иудеи обратились к правителю Флору с жалобою на грека и подарком восьми талантов, прося о снятии мастерских. Флор берет деньги, а сам видя возгорающееся волнение спешит уехать в Севастию. Началось волнение. На другой день по от езде Флора, который был субботою, когда все кесарийские Иудеи собрались в синагогу, один мятежник приходит к дверями, синагоги, ставит на пороге горшок и закаляет над ним птицу, показывая вид жертвоприношение прокаженных. Такого осквернение места и закона Иудеи уже не вынесли. Произошла схватка, окончившаяся поражением немногочисленных иудеев, которые, захватив с собою книги закона, убежали в Нарвату, лежавшую на восток, в 60 стадиях от Кесарии, откуда отправили в Севастию депутацию с жалобою на кесарийских греков и с учтивым напоминанием о восьми талантах. Но Флор заключил в темницу посланных, обвиняя иудеев в том, что они вынесли из Кесарии свящ. книги.

После этого понятно, почему в талмудах Кесария считается городом нечистым для евреев, городом мерзости и проклятия, областью библейского Едома (последним выражением может быть намекалось на идумейское происхождение Ирода, строителя Кесарии). Особенно нечистою признают талмуды западную сторону Кесарии, т. е. набережную и восточную „от тетрапороса (башни с четырьмя пассажами) до подземелий“ (мишна, Oholoth 18, 9. тосефта, Oholoth 18). Пребывание в этих частях города, по галахе, оскверняло еврея также, как и пребывание в гробнице. Впрочем такое запрещение, наложенное на Кесарию учителями закона, вызывало протесты, особенно со стороны молодых иудеев, которым не могло не нравиться великолепие новой столицы и её иноземные обычаи, так что один из рабби в самом талмуде выставляет возражение, что восточная сторона Кесарии (где был цирк) напрасно считается нечистою (т. иерус. Gittin 1. 1). И вообще учители талмуда признавались, что Кесария, при всей своей нечистоте, есть „город жизни“, в смысле материальных удобств.

В первые века христианства предание указывало в Кесарии памятники, имевшие отношение к апостольской истории. По свидетельству пилигрима 333 года, в Кесарии показывали купель, в которой ап. Петр крестил сотника Италийского полка Корнилия с семейством (Деян. 10). Св. Павла, по свидет. Иеронима, видела здесь дом благовестника Филиппа и его четырех дочерей – пророчиц (Деян.21:8, 9), также темницу, в которой заключен был ап. Павел. В средние века здесь указывали дом, в котором состоялся собор 195 года, определивший время празднования Пасхи, дом, в котором жил Ориген во время своего пребывания в Кесарии, также дом Памфила и Евсевия, образовавших здесь первую христианско-богословскую школу и первую христианскую библиотеку, имевшую такие размеры, что её было достаточно Евсевию для написания его истории.

Вот вкоротке история разрушения Кесарии. В 638 г. военачальник халифа Омара Абу-Обейда овладел городом. Во время первого крестового похода эмир, владевший Кесариею от имени халифа египетского, заключил договор с Готфридом Бульонским, по которому магометане удерживали за собою город, обязавшись платить дань крестоносцам. Балдуин I-й взял Кесарию в 1102 году после 15-дневной осады с суши и с моря. Отнятая у христиан Саладином в 1187 году, Кесария снова переходит к христианам в 1191 году и опять к мусульманам в 1219 году. В 1251 году Людовик святой возобновляет стены и валы кесарийской крепости. В 1265 году египетский султан Бибарс, а в 1291 году султан Калил разрушают Кесарию, и с того времени путешественники изображают этот город совершенно покинутым, жилищем гиен и шакалов.

* * *

Остается сказать два слова о дороге в Кесарию, обыкновенно путешественники приезжают сюда из Яффы чрез Арсуф, древнюю Аполлонию, упоминаемую Иосифом, Плинием и Птоломеем и Ум-Калид – место сражений крестоносцев и маршала Бонапарта. Но так как эта дорога очень обременительна по своей пустынности и кроме развалин одного римского моста, не имеет никаких древних памятников, то мы прибыли в Кесарию другою северною дорогою из Акры, имея в виду при этом осмотреть лежащие на этом пути большие древние развалины в нынешней арабской деревне Атлит, принадлежавшие известной в истории крестовых походов „крепости пилигримов“, Castellum peregrinorum.

Средневековая „крепость пилигримов“ в Палестине, имевшая назначением служить защитою многочисленным в то время богомольцам, прибывавшим с запада, лежала на скалистом мысе, на самом берегу моря. На восточней стороне мыса для защиты крепости с суши была проведена толстая стена, которая занимала всю ширину перешейка, соединявшего полуостровок с континентом, так что взойти на мыс можно было только единственными крепостными воротами, бывшими в южной части стены. Последняя защищалась тремя башнями и впереди себя имела широкий защитительный ров, вероятно наполнявшийся водою из моря, так что таким образом полуостров обращался в полный остров. В этом смысле мы понимаем свидетельство Адрихомия (Theatrum terrae sanctae 37), который говорить, что полуостров Атлита некогда был островом. Собственно Castellum состоял из двух башен, соединявшихся промежуточною куртиною и ныне совершенно разрушенных арабскими камнепромышленниками, забирающими здесь материал для соседних городов. Впрочем в развалинах одной из башен можно ещё отличать две стрельчатые залы, возвышавшиеся двумя этажами. На западной стороне полуострова есть ещё развалины третьей башни, называвшейся у крестоносцев дворцом тамплиеров; от неё осталась одна большая огивная зала с тремя окнами и дверью. Провиант приезжавших сюда пилигримов хранился в особенных складах, остатки которых, ныне обращенные жителями деревни Атлита в стойла для овец, сохранились на южной стороне полуострова пред небольшим портом, представляющим иссечённую в виде полукруга береговую скалу. Само собою разумеется, что „крепость пилигримов“ не могла быть без церкви; остатки её действительно можно ещё отличать в самом центре полуострова. На набережной виднеются в песке остатки разной посуды: находят монеты средневековые.

В характере построек „крепости пилигримов“, вообще говоря, обращает на себя внимание прочность и чистота отделки. Арки представляют здесь чистый вид латинской огивы средних веков; камни обтесаны везде очень чисто и имеют огромные размеры, впрочем больше в наружных и особенно угловых частях стен, тогда как внутренняя сторона имеет всегда меньший материал; соединение камней правильное и прочное. Но обделка лицевой стороны камней не везде одинакова: тогда как одни камни имеют чисто гладкую обсечку, другие большие камни имеют правильные выпуски, не отличающиеся от выпусков на древних иерусалимских камнях. На основании присутствия камней последней отделки в стенах крепости, несомненно построенной крестоносцами, Ренан делает заключение, что выпусковые камни были известны в Палестине до позднейшего времени, и вовсе не служат признаком древнееврейской или арамейской архитектуры. Но более близкое рассмотрение памятников Атлита показало бы Ренану, что материал их стен принадлежит не весь одному и тому же времени. Если бы крестоносцы сами истесали весь материал „крепости пилигримов“, то почему они не дали выпусковой отделки всем камням, а только некоторым, оставив бо́льшую часть в совершенно гладком виде? Отчего одни камни „крепости пилигримов“ слишком велики и далеко переступают норму средневекового камня, а другие имеют нормальную величину камней известных в несомненно принадлежащих крестоносцам памятниках? Отчего на одних камнях обсечка лицевой стороны идет диагонально по правилу архитектуры крестоносцев, а на других, не имеет определенного направления? Отчего одни камни до того выветрились, что сделались похожими на окаменевшую губку, другие из того же сорта напротив имеют сравнительно свежий вид? Все это несомненно доказывает, что при построении „крепости пилигримов“, кроме свежего материала, добытого и обделанного в каменоломнях самыми крестоносцами, был употреблен в дело и какой-то другой, несравненно более древний материал, отличавшийся по виду от камней крестоносцев. Есть и положительное свидетельство у Иакова де-Витри, что на месте „крепости пилигримов“ крестоносцы отрыли две древнейшие стены, одну широкую и длинную, другую менее значительную, и между ними большое число разбросанных камней, а также монет не известных им, вероятно финикийских⁴⁸. Templarii ex adverso promontorii fodientes et deportantes. laborantes per septem hebdomadas, tandem ad fundamentum primum pervenerunt, ubi murus antiquus longus et spissus, apparuit. Inventa est pecunia in moneta modernis ignota... Deinde in anteriori parte arenam effodientes et deportantes, alius murus brevior inventus est, et inter commurorum planitiem fontes aquae dulcis largiter ebullierunt; lapidum etiam et caementi copiam Dominus ministravit (Gesta Dei per Francos p. 1131). Ренан знает это место, но он понимает его по своему: так как крестоносцы „не скоро“ отрыли остатки древней стены, то, по мнению Ренана, это показывает, что на этом месте не было такого значительного древнего остатка (aucun reste apparent), который мог бы дать все выпусковые камни, находящиеся в „крепости пилигримов“. Но спрашивается, что показывает продолжительное расчищение этого места крестоносцами, если не то, что оно все было покрыто древними развалинами, в виде отдельных разбросанных камней (lapidum copia)? Независимо от этого, отрытые из-под кучи камней „две цельные стены“, из которых одна была даже замечательна по своей длине и толщине (longus et spissus), что должны были представлять собою, если не нетронутую ещё массу готового древнего материала? Две прекрасные гранитные колонны, доселе уцелевшие между развалинами, также принадлежат не крестоносцам. Таким образом, вопреки Ренану, мы считаем „крепость пилигримов“ возобновлённою древнею крепостию. Нижние части её стен, с кладкою не похожею на верхние ряды, даже вполне принадлежат древней крепости. Само собою разумеется, что и противоположное мнение Томсона (11, 246), якобы все древности Атлита принадлежат в нынешнем их виде финикиянам и что крестоносцы вовсе ничего здесь не строили, – высказано поспешно и неосновательно. Работы крестоносцев не только есть в Атлите, но и представляют классический образец защитительных средневековых построек.

Древний город, развалинами которого воспользовались крестоносцы при построении „крепости пилигримов“, был несравненно больше последней и имел своеобразный характер. Доказательством могут служить другие древние остатки, расположенные далеко на восток от „крепости пилигримов“. Особенно замечательны здесь остатки древней башни, стоявшей на скале обсечённой в виде стены и окруженной иссечённым в скале рвом 13 метров ширины; в отвесных стенах рва выбито большое число ниш в виде шкапов различной величины четырёхугольных и полукруглых. Спрашивается, какое назначение могли дать крестоносцы этим нишам и шкапам, выкопанным в глубине открытого рва, когда единственною целью работ крестоносцев было защитить приют богомольцев от нападений арабских хищников, доселе ещё враждебно преследующих христиан в этом месте? Эти работы в скалах могли принадлежать только строителям того времени, а может быть и того племени, которому принадлежат работы в подземельях Бейт-Джибрина и Дейр-Дюббана, и след. ров не был здесь простою защитою для башни (он и не мог быть защитительным рвом, потому что окружал башню не со всех сторон, а только с южной и восточной). На верхней площадке холма стоят поросшие терном безвидные развалины, но уже вторые на этом месте.

Ещё более замечательную древность, современную упомянутому рву с нишами, представляет в Атлите древний проход, называемый у арабов Баб-ель-Аджал, т. е. ворота смерти, а у крестоносцев via stricta или petra incisa. Это – улица или лучше открытый тоннель, от 3-х до 4-х метров ширины и 256 метров длины, перерезающий цепь скалистых холмов на древней дороге и направляющийся с востока на запад параллельно морю. Стены прохода неравной высоты иссечены отвесно в скале, а самое шоссе имеет во всю длину улицы небольшие тротуары по бокам. Первым назначением этого прохода было, конечно, выровнять путь чрез гору. Но сюда присоединилось ещё особенное военное назначение. Ясно видные доселе на восточном и западном концах дефилея следы дверей и засовов, замыкавших входы, а также иссечённые в стенах ниши, достаточные чтобы укрывать человека, показывают, что дефилей должен был задерживать вторжение неприятеля, боевые колесницы которого не могли обойти тоннеля; могло случаться и так, что впустив неприятеля в дефилей, владетели этого пункта запирали выход для него с противоположной стороны. Кроме того дефилей защищался особенною современною ему башнею, лежавшею на возвышении пред входом; от башни сохранилось основание, 20 шагов длины на 15 ширины, представляющее опять выровненную высоту самой скалы; от стены защищавшей башню сохранились едва заметные следы. Во времена крестовых походов тоннелем via stricta пользовались разбойники, находя удобным нападение на стесненные в проходе караваны. Здесь шайка разбойников напала на самого короля Балдуина. „Когда Балдуин I, рассказывает Вильгельм Тир. (X, 27), возвращался в Кесарию после неудачной осады Птоломеиды, то на месте называемом petra incisa, на него напали разбойники, которые скоро были разогнаны; но один из них попал стрелою в короля около сердца, так что король едва не умер от раны. Это обстоятельство и было поводом построения на этом месте „крепости пилигримов“ для острастки хищникам.

Вообще древний город, бывший на этом месте, может быть отнесен к пещерному периоду истории Палестины, хотя уже далеко не варварскому. Название нынешней деревни, лежащей среди древних развалин, Атлит (каменолом) вероятно имеет отношение к характеру древних остатков на этом месте. Кроме упомянутых нами работ в скалах Атлита, заслуживают внимания ещё: большие древние каменоломни; колоссальная работа широких ступеней, иссечённых в скале на берегу моря: искусственная обделка залива в виде полукруга. На одной выдающейся части скалы вырезана надпись финикийского древнего шрифта в виде двух букв айн и тав. Есть ли это древнее имя или какой либо особенный неизвестный технический знак, – я не знаю, но его достаточно, чтобы определить национальность первобытных жителей местности. Конечно и на древних монетах, найденных здесь в большом количестве крестоносцами, были надписи того же финикийского шрифта.

Какое же имя усвоить тому древнему городу, развалины которого заняли крестоносцы своею „крепостью пилигримов“, а потом бедная арабская деревня Атлит? Положительного ответа на этот вопрос нельзя дать. Одни полагают, что здесь лежал Магдиэл, упоминаемый Евсевием и Иеронимом на пути из Птоломеиды в Кесарию; другие полагают здесь город Керту, виденный пилигримом 333 года на кармельском берегу; третьи думают, что здесь лежал один из тех подчиненных Доре городов, о которых говорится Нав.17:11. 1Хрон. 7, 29 (1Пар.7:29). Когда уже вся Палестина была потеряна крестоносцами, этот пункт ещё находился в их власти, и был оставлен только в 1291 году.

* * *

На север от Иерусалима – Ель-Бире. – Вефиль. – Гробницы Иисуса Навина и царя израильского Иеровоама I.

Возвратимся ещё раз в св. город, чтобы от него начать путь в северные области Палестины, Самарию и Галилею. Обращённые на север ворота Иерусалима, носящие название дамасских, указывают крайний пункт, который нужно иметь нам в виду в этом направлении.

Выйдя из Иерусалима дамасскими воротами, проходите мимо разбросанных раскопками Сольси развалин Иродова театра, мимо холма, который двум последователям Робинсона казался Голгофою⁴⁹, оставляете вправо от себя гробницы царей Иудейских, восходите на Скопус – наблюдательный пункт инженеров Тита и отсюда бросаете последний взгляд на Иерусалим, который должен скрыться от глаз ваших, когда вы сойдете, с Скопуса в вади Солиман.

Дорога на север от Иерусалима в самарийскую область не отличается заметно от пройденных нами путей иудейских. Местность представляет тот же вид дикости и опустошения: кругом обожжённые скалы, бесплодные холмы, пересекаемые небольшими песчаными площадями; только изредка местность оживляется бледными рощами тощих маслин. Большая часть встречающихся на пути холмов носит на себе следы каких либо древних остатков, истаявших от времени и едва заметных, библейских תל עולם, представляющих живой комментарий Втор.13:17; Иов.15:28. Путешественник ни на минуту не может забыть, что он пробирается среди развалин погибшего древнего царства. Самая дорога, которою он следует, есть не более как развалина; обезображенные остатки древнего римского шоссе, разбитые милевые камни⁵⁰ встречаются почти на каждой миле. Но пусть не спешит путешественник, подобно Ренану, отворачиваться от этих древних остатков, как „не заслуживающих внимания“ и выводить из них заключение „о крайнем недостатке вкуса к пластическим искусствам у древних евреев“. „Следуя от Кармела в Иерусалим, говорит Ренан, я видел пред собою замечательную археологическую пустыню без малейших остатков настоящих архитектурных сооружений“. Действительно, попадавшиеся Ренану на этой дороге остатки не имеют ничего величественного, подобного развалинам Финикии, от рассмотрения которых исследователь непосредственно направлялся в Иерусалим. По отчего не хочет Ренан эту „беспримерную археологическую пустоту Палестины“ объяснить беспримерными опустошениями и разорениями этой области? Тогда как разорители древних сооружений Греции и Рима ограничивались их внутренним опустошением, делая их неудобными для человеческого обитания, а остов здания всегда почти оставляли не тронутым, опустошители Палестины не знают границ в своем расхищении древних памятников. Здесь не только разрушат древнее здание, но его последнее основание разметут, а его составные камни разнесут по соседним городам и селам, так что на месте древнего памятника останется только куча осколков и щебня, да несколько выветрившихся камней, оставленных на месте камнепромышленниками по их негодности для нового употребления. Таким образом кто, подобно Ренану, на основании этих осколков судит о ничтожности строительных средств еврейского народа, тот, по восточной пословице, судит о вкусе яйца по скорлупе. Между тем Ренан, завернувшись в свой дорожный плащ, чтобы не смотреть на расстилавшуюся пред ним „археологическую пустыню“, продолжает размышлять: „этот недостаток монументальности в сохранившихся здесь древних памятниках показывает, что к ним не прилагали руки римляне; только римские создания в Палестине могли назваться архитектурными постройками, а от построек евреев мог сохраниться только песок и глина. Даже древние столицы израильские: Вефиль, Тирца, Мицпа, не возобновлявшиеся в свое время римлянами, не сохранили никаких следов древних памятников“. Это справедливо. Но спрашивается: какие памятники остались от Севастии, Тира, Сидона, Кесарии и др. городов, в пересоздании которых несомненно принимало участие римское искусство? Что осталось от самой Элии Капитолины, её римских стен, дворцов, храмов и театров Адриана? Такие же ничтожные, ничего не говорящие осколки камней и колонн. И если бы не осталось римских памятников в странах менее подвергавшихся опустошениям варваров, если бы не было Италии, то, на основании римских остатков в Палестине, нам пришлось бы составить такое же бледное понятие о римском искусстве, какое составил Ренан об искусстве еврейском. Между тем наиболее замечательные палестинские памятники, ускользнувшие от разрушения, не имеют никакого отношения к римскому искусству, но принадлежат древнейшему периоду царей Иудейских, напр., памятник хевронский, остатки иерусалимского храма, бесчисленное множество еврейских гробниц и проч. Но оставим Ренана. Он много потрудился в своей финикийской миссии и, по его собственному выражению, к расследованиям на палестинской почве вовсе не расположен.

Нужно заметить, что прямая дорога из Иерусалима на север в самарийскую область пользовалась у иудеев дурною известностью и даже носила на себе некоторый род заклятия. Известная вражда иудеев к самарянам простиралась так далеко, что, по талмудам, самарийская область вовсе не должна была считаться Палестиною, т. е. землею достойною носить на себе народ Божий. Это была нечистая полоса земли, имевшая назначением оттенять назорейскую чистоту других частей Палестины, точно также как между отдельными людьми нечистые, по талмуду, существуют только для того, чтобы при них была заметнее чистота праведников. Все правила, какими ревнители закона ограждали от иудеев отдельные нечистые места, были приложены к целой области Самарии. Попавший сюда иудей видел себя окруженным со всех сторон царством нечистоты, среди которого он должен был закрыть свою душу и свои чувства от всяких внешних приражений и спешить поскорее в чистую среду на чистый воздух. Он не мог зайти в дом самарянина, чтобы отдохнуть от пути или провести ночь; это было бы то же, что остановиться на отдых или провести ночь в гробнице оскверненной трупами. Оп не мог купить хлеба, испечённого в этой области или для лошади ячменя, выросшего на её полях; это было бы то же, что покупать идоложертвенное, лежавшее на алтарях Ваала. Он не мог обратиться с вопросом и даже прикоснуться к местному жителю без того, чтобы нечистота сего последнего не отразилась и на нём. „Два народа ненавистны душе моей, говорит сын Сирахов (Сир.50:27, 28) и третий не должен считаться народом: живущие в горах Самарии, Филистимляне и глупый народ живущий в Сихеме“. Так как названные здесь „жители Сихема“ представляют тот же народ, что и „живущие в горах Самарии“, то, очевидно, что подобным разделением писатель хотел указать крайнюю степень ненависти к этому народу, нечистому как вообще в цельном представлении области Самарии, так и в представлении отдельных городов, особенно главного города области Сихема. По свидетельству нового завета (Мф.10:5), жители этой области для иудеев были то же, что язычники. Самаряне с своей стороны ненавидели иудеев самою глубокою ненавистью и не опускали случая вредить им. Вот напр., что говорится в мишне (Rosch haschana 11, 2): „у иудеев был обычай объявлять возжигавшимися на горах кострами наступление новолуния; но самаряне препятствовали этому, возжигая в горах ложные костры в неположенное время, и так. обр. вводя в заблуждение иудеев“. „У иудеев, рассказывает Иосиф Фл. (Древн. XVIII, 2, 2), был обычай в праздник опресноков отворять после полуночи ворота храма; но однажды в ночь этого праздника один самарянин проник в храм иерусалимский и по всему пространству его разбросал кости мертвых, сделав так. обр. храм нечистым для народа“. При первосвященнике Онии самяряне брали в плен и продавали иудеев, попадавшихся в их владениях, а пилигримов, ходивших в Иерусалим чрез Самарию, убивали, руководясь при этом, независимо от религиозной ненависти, жаждою грабежа и добычи. „Кто берет с собою деньги, отправляясь в путь самарийский, говорится в талмуде (Bava kama 98 а), тот похож на человека, бросающего кошелек в бездну моря; потому что в том и другом случае деньги не будут принадлежать их владельцу“. После всего этого понятно, почему прямая дорога на север от Иерусалима чрез Самарию считалась нечистою и избегалась людьми заботившимися о сохранении законной чистоты, особенно людьми богатыми. Сношение с Галилеей Иерусалим поддерживал более чрез Иерихон и нейтральную Иорданскую долину.

* * *

Более замечательными пунктами на северном или самарийском пути от Иерусалима можно назвать следующие.

Холм Тель-ель-Фуль (холм бобов) в расстоянии одного часа от Иерусалима; на открытой вершине его возвышалась одинокая башня, принадлежавшая вероятно к системе сторожевых башен, и имевшая назначение передового форпоста Иерусалима с северной стороны. Предположение, что здесь была резиденция Саула, упоминаемая 1Сам. 10, 20; 11, 4; 15 31 (1Цар.10:20? 11:4? 15:31), принимаемое многими последователями Робинсона, не имеет никакого основания. Такое место, как резиденция Саула, не могло быть забыто преданием и потерять свое древнее имя. Впрочем камни, из которых была построена башня, грубой отделки и без выпусков, могли принадлежать хананейскому периоду палестинской истории. В центре башни четырёхугольный колодезь, на дне которого большой цельный камень с отдушиною, открывающею ход в цистерну 1½ метра в диаметре. Со всех четырёх сторон башни видны свежие раскопки лейтенанта Варена, не давшие впрочем никаких результатов.

Чрез полчаса от Тель-ель-Фуль, при дороге стоят развалины средневекового хана, в виде четырёх параллельных коридоров, с стрельчатыми сводами, носящие название Харайб-ер-Рам, по имени соседней деревни Рамы (замечательной ныне не имеющими вида развалинами древней башни, построенной царём израильским Ваасою на границе царства Иудейского и Израильского 1Цар.15:17 и мечетью занимающею место древней христианской церкви). Не доезжая хана, вправо от дороги, видны развалины древней церкви (с криптом), часть материала которой была взята на русские постройки в Иерусалиме; развалины у арабов называются Хербет-Бейт-Кута.

Чрез полчаса за ханом встречаются следы древнего города, у арабов носящие название Атара, состоящие из двух прудов, нескольких гробниц и разбросанных камней древних больших построек; город имел свой источник – аин-Атара. Судя по имени и положению развалин, их можно отождествить с известным городом Бейтаром, в котором Бар-Кохба защищался от импер. Адриана и который, по талмудам, был городом ученых и книжников (в нем насчитывали 500 школ, из которых самая меньшая имела не менее 500 учеников). Во время осады Адриана в этом городе укрывалось полмиллиона иудеев, которые все были казнены победителем. „Убитых было так много, говорит талмуд, что лошади римлян ходили до колен в человеческой крови; кровавый ручей с места убийств прорыл сей путь среди скал до моря, и был так велик и шумен, что на расстоянии четырех миль от берега морская вода была красна от крови. Может быть ты думаешь, что Бейтар лежал не вдалеке от моря, если от него могла образоваться до моря кровавая река? Ошибаешься. От Бейтара до моря сорок миль пути“. К этому определению местоположения Бейтара Евсевий (Hist. eccl. IV. 2) и известный евр. путешественник Естори прибавляют, что Бейтар лежал не вдалеке от Иерусалима. Далее мидраш говорит, что принуждённые сдаться жители Бейтара бежали в ущелье Риммон, где и были избиты. Это последнее место легко найти; оно доселе удержало древнее имя и лежит в трех часах на северо-восток от Атары, недалеко от Вефиля и некогда было занято городом того же имени, расположенным на недоступной высоте среди глубоких оврагов. Многочисленные гроты, цистерны и остатки древних камней с выпусками показывают, что город принадлежал еврейской древности. Это та самая „скала Риммона, лежавшая в пустынной местности“, в которой некогда, в продолжение четырех месяцев, спасались Вениамитяне (Суд.20:45–48). Таким образом расстояние нынешней Атары α) от моря, β) от Иерусалима и γ) от ущелья Риммон вполне совпадает с указанными данными о положении талмудического Бейтара.

От Атары чрез 40 минут пути путешественники делают первую большую остановку, по выезде из Иерусалима, в небольшой арабской деревне Ель-Бире, от которой Иероним насчитывал семь милевых столбов (семь миль) до Иерусалима. Ель-Бире расположен на холме, далеко видном на север и юг, и имеет вид города только что разрушенного неприятелем, когда пострадавшие от погрома жители ещё не успели заново обстроиться и живут в наскоро сложенных из уцелевших остатков домиках (хотя уже целые века прошли с того времени как в Ель-Бире произошло разрушение). Среди развалин пробивается незначительное число деревьев, которых в окрестности нигде не видно и которые и здесь выращены искусственно, представляя остаток монастырских садов крестоносцев, которым почти исключительно принадлежат развалины Ель-Бире. Самым важным памятником города служат развалины церкви, стоящей на вершине занимаемого городом холма и представляющей прямоугольник 32 метров длины на 18 ширины, с тремя залами и абсидами на восточной стороне. В северной стене развалин церкви, между камнями крестоносцев есть несравненно более древние камни, отличающиеся большим объёмом и выпусковою отделкою – остаток работ гаваонитян. О давности совершившегося здесь разрушения может свидетельствовать покрывшая стены храма растительность, а особенно большие гранатовые деревья, выросшие среди главной залы. Не вдалеке от церкви стоит построенная из части её развалин магометанская часовня, над входом в которую красуется в стене, в виде притолоки, громадная плита с орнаментами средневековых надгробных камней, по всей вероятности снятая с гробницы какого-нибудь крестоносного рыцаря. На противоположной стороне города сохранились развалины госпиталя крестоносцев, состоявшего из огромных тёмных галерей с огивными аркадами. В южной стене госпиталя можно видеть остаток древнейшего гаваонитского сооружения, развалинами которого воспользовались крестоносцы; камни этой древнейшей части стены имеют грубую отделку без выпусков и неравную величину; ряды камней в стене возвышались уступами как в стенах египетских пирамид. И в других частях госпиталя, особенно же в столбах, поддерживавших своды арок, есть значительное число древне-хананейских камней. В нижней части города при дороге струится обильный источник, водою которого некогда наполнялись два пруда, ныне совершенно разрушенные и занятые огородами. Более сохранившийся из прудов представляет квадратную площадь 40 шагов длины и ширины, окруженную развалинами грубой хананейской стены из больших камней. В настоящее время вода источника собирается в особенный, также древний, покрытый сводом резервуар, при котором совершают свои ежедневные молитвы нынешние жители Ель-Бире, исключительно магометане. Своему источнику Ель-Бире обязан своим значением в христианском предании (в древнееврейской истории этот город почти не известен) и своим именем (Бире-Берет, источник, см. Нав.9:17). Христ. предание относит к источнику Ель-Бире эпизод евангельской истории переданный Лк.2:43–45. „Когда по окончании дней праздника Иосиф и Мария возвращались в Назарет, отрок Иисус незаметно остался в Иерусалиме; Иосиф же и матерь его думали, что он идет с другими. Прошедши же дневной путь, стали искать его между родственниками и знакомыми, и не найдя его возвратились в Иерусалим, где и обрели его чрез три дня учащего во храме“. Возвращение в Иерусалим Марии и Иосифа за отроком Иисусом, по преданию, последовало из Ель-Бире. Так как Иосиф не был человеком богатым, то он мог не бояться грабежей в горах самарийских и идти в Назарет, вместе с простыми богомольцами, не в обход Иорданскою долиною, а прямою дорогою, следовательно чрез Ель-Бире. Хотя евангелист заметил, что Иосиф и Мария прошли „день пути“ от Иерусалима, прежде чем заметили отсутствие Иисуса, а от Иерусалима до Ель-Бире всего три часа пути, но это объясняется тем, что караван евангельских богомольцев должен был подвигаться медленнее нынешних путешественников и, по всей вероятности, вышел из Иерусалима не ранним утром. С другой стороны трудно предположить, чтобы, проходя путем Ель-Бире, он не воспользовался удобством этого места и не остановился здесь для отдыха при ручье. В этой мысли и мы остановились для отдыха у источника, где нас немедленно окружила толпа феллахов с полными пригоршнями древних монет (исключительно средневековых) и с неотвязчивыми требованиями бакшиша. „Самаряне умеют выпрашивать милостыню“, говорит одна талмудическая пословица.

От Ель-Бире до Вефиля (ныне Бейтин) Иероним насчитывал пять милевых камней. Дорога идет среди скал, в одном только месте прерывающихся большою долиною. В разных местах придорожные скалы выровнены человеческою рукою. Как раз на средине пути между Ель-Бире и Вефилем, в придорожной скале, влево от дороги, видны заваленные древние жилища ханаанеев, иссечённые в камне; некоторые из них ныне служат гробницами для соседних деревень. Особенно замечательны две каверны, открывающиеся площадкою при самой дороге; в одной из них гладко обсечённый, плоский потолок поддерживается двумя столбами истёсанными в живой скале. Впоследствии это древнее человеческое жилище было обращено в цистерну, которую А. С. Норов называет Аюн-уль-Харамие, т. е. „источник воров“ и, кажется, ошибочно, потому что этого имени источник есть дальше не вдалеке от Джифны. Проводник Герена называл эту цистерну Аин-ель-Разал, т. е. источник газели. Несколько далее на пути в Вефиль при дороге встречаем другой источник Аин-Акба, стекающий в круглый древний резервуар, а отсюда в сады соседней деревни.

Вефиль или Бейтин расположен, подобно Ель-Бире, на склоне холма и имеет такой же характер. Это – масса до основания разрушенных древних зданий, среди которых находит убежище небольшая горсть феллахов. Большая часть камней имеют средневековую и арабскую обсечку, но есть и выпусковые и грубой формы первобытные камни; остатков колонны мы не находили. Более цельные остатки представляет башня, возвышающаяся на вершине холма, на северо-западной стороне города и развалины христианской церкви. Башня (незначительная по величине) была возобновлена из древних развалин в позднейшее время, но её нижняя часть сохранила древнюю кладку из грубых первобытных камней; при башне расположен сад, среди которого разбросано много камней некогда входивших в её состав. Что касается церкви, то она была сделана просто, в одну залу, с одним абсидом, обращённым на восток; длина церкви 14 метр., ширина 8 метров. На западной стороне города, в прилегающей к нему долине, видны развалины большого Израильского пруда, 96 метров длины на 66 ширины; стена пруда, построенная из массивного камня, сохранилась вполне на южной стороне его, тогда как другие части её разрушены. Площадь пруда в настоящее время представляет зеленый луг, с прекрасным источником, вода которого собирается в небольшом позднейшего происхождения круглом бассейне. По другую сторону долины пруда, на противолежащем городу холме, видны раскиданные без порядка вулканическим движением груды скал, на которые наложила свою печать человеческая рука; в нескольких местах здесь можно отличать следы древних гробниц совершенно разрушенных, может быть тех самых гробниц, „лежавших на горе против Вефиля“, которые, по 2Цар.23:15–18, были осквернены и разрушены иудейским царем Иосиею; в других местах обломки скал пробиты на сквозь круглыми искусственными пробоинами, имевшими, как полагают, отношение к суеверным обрядам практиковавшегося в Вефиле языческого богослужения. Замечательно, что и нынешние жители Вефиля удержали, по преданию, некоторые обычаи древнего идолослужения. Так в самом центре нынешней деревни, на улице сделана из мелких камней без цемента небольшая, не имеющая входа, круглая ограда, среди которой насыпана куча таких же мелких камней, в виде грубой статуи или истукана – очевидное воспоминание святилищ Ваала; после каждой бури истукан рассыпается и немедленно восстановляется снова. Ещё: в каждом почти доме нынешнего Вефиля, на косяке наружной двери, можно замечать группу выдолбленных в камне небольших круглых ямочек или сделанных красною краскою такой же величины и вида кружков, которым местное верование приписывает волшебную силу, возбраняющую доступ в дом ангелу смерти (такие значки на домах можно встречать и в других городах Палестины, но не так часто). Такие же символические значки делались на особенных священных медальонах, находимых, вместе с древними монетами, в развалинах Вефиля чаще, чем в других местах Палестины. К объяснению этих заклинательных значков может служить следующее сказание, передаваемое талмудами: „в Вефиле было место, которым „не могли овладеть ни Сеннахирим ни Навуходоносор и куда не имел доступа ангел смерти; старики жители Вефиля, наскучившие жизнию, должны были выходить за стену города, где ими овладевал ангел смерти и они умирали“ (т. вавил. Sota 46. Bereschith rabba гл. 46). Так как в настоящее время стен Вефиля не существует и ангел смерти с окрестной пустыни легко может проникать на улицы города; то жители Бейтина защищаются от него в домах заклинательными знаками на косяках, долженствующими напомнить ангелу о древних преимуществах этого места и остановить преждевременную смерть человека. Может быть в этом веровании нужно видеть перенесённое на языческо-мифическую почву историческое библейское повествование о кровавых знаках на дверях еврейских домов, долженствовавших удерживать погублявшего египетских первенцов ангела смерти в ночь исшествия из Египта.

Таким образом в тожестве древнего Вефиля и нынешнего Бейтина не может быть сомнения. Если Евсевий и Иероним полагают Вефиль „в 12 римских милях от Элии, по дороге в Сихем, по правую сторону“, то это вполне соответствует положению Бейтина. Даже первоначальное хананейское название Вефиля Лузою, что значит „миндальный“, находит в настоящее время подтверждение для себя в неизвестном в окрестности изобилии миндального дерева в садах Бейтина. Нужно заметить впрочем, что имя Вефиля этот город удержал только в преданиях местных жителей, а путешественники предшествующих веков, руководствуясь показаниями палестинских монахов, полагали Вефиль гораздо далее на север; так Брокард полагал его на пути из Сихема в Севастию, Егезипп на горе Гаразине и проч.

В полуверсте от Вефиля на восток лежат на возвышении ещё особенные древние развалины, представляющие ограду новейшей конструкции, но из древнего материала; среди ограды остатки древнего укрепления или может быть церкви. Некоторые путешественники называли этот пункт местом жертвенника Авраама и откровения таинственной лестницы Иакову (Быт.12:8, 13:8–10), а в соседней роще указывали тот „дуб плача“, под которым была погребена Девора кормилица Ревекки (Быт.35:8). Но, по моему мнению, выбор этого пункта противоречит библейским свидетельствам. Если бытописатель полагает место жертвенника Авраама „между Вефилем и Гаем“ (Гай лежал вблизи Иерихона), то он должен был разуметь местность гораздо более отдаленную от Вефиля и гораздо более близкую к Гаю.

От Бейтина мы направились на северо-запад в Джиоку (1½ часа пути). Дорога здесь в первый раз принимает плодоносный характер и идет сначала полями коричневого грунта, потом необыкновенно крутым спуском среди масличных и тутовых деревьев; чрезвычайной величины каменные глыбы висят на высоте над спуском и имеют самые причудливые формы: один выступ горы поражает видом настоящей мечети с минаретами. Город Джифна, древняя Гофна, лежит в уединенной долине, со всех сторон защищенной горами от ветров и представляющей один из самых плодоносных уголков Палестины с целым лесом дерев абрикосовых, фиговых, ореховых, масличных. По талмудическим сказанием Джифна или Гофна отличалась и необыкновенным человеческим плодоносием; к ней относится известное сказание о 80 священниках – родных братьях, бракосочетавшихся в одну ночь с 80 девушками – родными сестрами (т. иерус. Taanith, IL. 8). Из памятников древности Джифна имеет: древний источник, древнюю масличную давильню, действующую и в настоящее время, развалины древней византийской церкви, от которой уцелели две, стоящие доселе на своих местах, колонны и часть абсида, и развалины древнего здание крестоносцев, как видно из толщины его стен, имевшего назначение укрепления.

В трех часах пути на северо-запад от Джифны лежат развалины известные у арабов под именем Хербет-Тибне, т. е. развалины Тибны – один из замечательнейших пунктов Самарии, в котором новейшие исследователи указывают гробницу Иисуса Навина. Конечно путешественник не преминет посетить это место.

* * *

„Одним из самых замечательных открытий в области палестинской археологии, сделанных в последнее время, нужно считать открытие гробницы древнего вождя народа Божия, преемника Моисеева, Иисуса сына Навина. В то время как гробница Моисея оставалась тайною для евреев, так что священная летопись делает о ней нарочитую прибавку: никто не знает гробницы Моисея до сего дня (Втор.34:6), гробница Иисуса Навина пользовалась известностью и поклонением евреев во все время их исторической жизни“ (Ричард). Человек Божий, которому было определено не вступить в обетованною землю при жизни, не должен был найти место на ней и по смерти (хотя умершие в Египте патриархи были перенесены в Палестину); пустыня, бывшая поприщем деятельности Моисея, должна была принять его тело и занести песком его гробницу. Но Иисусу Навину, завоевателю и владельцу земли обетованной, ничто не препятствовало иметь в ней открытую гробницу и быть погребенным со всеми почестями вождя. И действительно древние памятники свидетельствуют, что гробница И. Навина пользовалась известностью и принимала поклонение многих поколений во все время самостоятельной жизни еврейского народа. Между тем с падением еврейской нации возникает нечто противоположное: гробница завоевателя земли обетованной Иисуса Навина теряет свое прежнее значение, вместе с чем местное народное предание начинает искать гробницы Моисея, как будто с потерю земли обетованной симпатии еврейского народа к Иисусу Навину ослабели и уступили место симпатиям к вождю пустыни Моисею. По крайней мере новейшее палестинское предание ничего не знает о гробнице Иисуса Навина, а гробницу Моисея не только указывает, но и окружает особенным культом. Наука, призванная восстановлять чистые древние предания и отвергать ложные, отвергла, как мы видели выше, подлинность чтимой ныне арабами гробницы Моисея и озаботилась отысканием забытой гробницы Иисуса Навина, несомненно принадлежащей Палестине. Честь открытия гробницы И. Навина приписывают французскому исследователю В. Герену. Мы должны войти здесь в рассмотрение оснований его открытия.

Чтобы судить о степени достоверности открытия гробницы Иисуса Навина, мы должны прежде всего обратиться к историческим данным о его месте жительства и погребения. В кн. Нав.19:49, 50 о месте жительства Иисуса Навина говорится: „и дали сыны израилевы, по повелению Божию, среди себя удел Иисусу сыну Навину город Тимнат-Серах (по другому чтению: Тимнат-Харес), который он просил, на горе ефремовой; и построил он там город и жил в нём“. В этом же городе И. Навин построил для себя гробницу, в которой и погребли его: „и умер Иисус сын Навин на сто десятом году от рождения, и похоронили его в пределе его владения, в „Тишнат-Серах, на горе ефремовой, на север от горы „Гааш“ (Нав.24:29, 30). Это свидетельство повторяется и в кн. Суд.2:9. В тексте LXX Нав.24:30 к рассказу о погребении И. Навина прибавляется особенное обстоятельство: „и положили с ним во гробе, в котором похоронили его, каменные ножи, которыми Иисус обрезал сынов израилевых в Галгале, когда вывел их из Египта, и они находятся там до сего дня“. Место погребения И. Навина знал Евсевий: „Гааш, есть гора ефремова; в её северной части погребен Иисус Навин; его замечательную гробницу указывают доселе близ деревни Фамны“. Иероним, говоря о посещении гробницы И. Навина св. Павлою, замечает: Sepulcra quoque in monte Ephraim Iesu filii Naue et Eleasari filii Aaron sacerdotis e regione venerata est, quorum alter est in Thamnath-Sare a septentrionali parte Gaas, alter in Gaaba filii sui Phinees; satisque mirata est quod distributor possessionum sibi montana et aspera delegisset. К этим древним свидетельствам нужно прибавить ещё три средневековых. В сочинении: „Описание св. гробниц“ путешественника XIII века рабби Иакова (Carmoly, р. 186) читаем: „в Кефар-Харес погребены Иисус сын Нуна и отец его, и Халев; недалеко от этих памятников расположено большое кладбище“. В книге XVI века „Гробницы праведных “ (Carmoly, р. 387) говорится: „в Квфар-Харес есть гробницы Иисуса и отца его Нуна, одна возле другой, также гробница Халева; на гробницах их сделан большой памятник, отеняемый двумя деревьями“. Тоже свидетельство повторяется в сочинении 1537 года „Гробницы патриархов“ (Carmoly, р. 444), где гробница И. Навина полагается в Кефар-Харес под тенью деревьев.

Таким образом все древние свидетельства согласны в том, что гробница Иисуса Навина была в его городе Тимнат-Серах или Тимнат-Харес, который в средние века называли Кефар-Харес. И так прежде всего нужно указать место жительства Иисуса Навина, а потом уже определять место его гробницы.

Американский исследователь Робинсон первый отождествил Иисуса Навина с нынешними развалинами Хербет-Тибне, лежащими в горах, в 5-ти часах на северо-восток от Лидды и в 3-х часах на северо-запад от Джифны. Признав достоверность этого отождествления, Герен занялся расследованием некрополя Тибне, результатом чего было открытие гробницы, которая не только Герену, но и Сольси, Ричарду и др. новейшим исследователям палестинских древностей показалась подлинною гробницею Иисуса Навина.

Развалины Тибне состоят из остатков небольшой средневековой башни с двумя древними цистернами, окружённой большою оградою, пред которою разбросаны едва приметные следы древних частных домов из мелкого камня. Развалины города лежат на холме, с трех сторон, запада, востока и севера, окружённом глубокими ущельями, а с южной стороны легкими уступами сходящем в долину, в которой некогда было предместье города; здесь также видны развалины небольших зданий и древний пруд иссечённый в скале, 30 шагов длины на 15 ширины и 2 метра глубины. Прямо на юг против холма с развалинами Тибне возвышается другой холм, скалистый, поросший колючими кустарниками, в северном, обращенном к городу, склоне которого расположен древнееврейский некрополь, несомненно принадлежащий Тибне. Из гробниц этого некрополя особенное внимание обращают на себя следующие три. № 1) Гробнице предшествует полуразрушенный вестибюль, из которого чрез четырёхугольное отверстие входят в прекрасную погребальную залу с 15 loculi; на оси первого входа из вестибюля другое отверстие ведет во вторую камеру небольшую и без loculi. № 2) Вторая гробница открывается вестибюлем с тремя, полузасыпанными землею, полукруглыми арками (в настоящее время вестибюль обращен в загон для овец); на двух арках сохранились остатки грубо сделанных древних орнаментов, иссечённых в живой скале в виде двух розеток, а, по Сольси, в виде uraeus или царских змей и пальм. В центре внутренней стены вестибюля узкое отверстие ведет во внутренние погребальные камеры, ныне совершенно заваленные и недоступные. № 3) Третья и самая замечательная из гробниц некрополя Тибне, у арабов называемая Кубр-ель-Анбие, состоит: α) из большого, иссечённого в скале, двора 7 метров ширины на 13 метр. длины, β) из открытого вестибюля 7 метров длины на 3 м. 30 сант. ширины и 3 м. 70 сант. высоты; свод вестибюля поддержан двумя столбами по средине и двумя пилястрами по углам; столбы и пилястры имеют капители самого простого первоначального вида. Большой ветвистый дуб, выросший над вестибюлем, повредил своими корнями его плафон и один из его столбов. Внутренние стены вестибюля украшены девятью параллельными рядами небольших ниш (число всех ниш 294) из рода тех, которые в древнееврейских гробницах предназначались для ламп на случаи освещения гробницы; в верхних краях ниш доселе сохранились следы копоти. γ) Узкое и низкое отверстие во внутренней стене вестибюля ведет в истёсанную в лоне скалы погребальную камеру, почти квадратную, 4 метр. 20 сант. длины на 4 м. 10 сант. ширины и 2 м. 40 с. высоты. Со всех четырех сторон залы иссечены широкие скамьи (подобные скамьям царских гробниц в Иерусалиме), на уровне которых, в строго равных расстояниях, расположены loculi по пяти в каждой стороне кроме входной; loculi все полукруглой формы вверху и прямоугольной внизу и имеют 2 метр. 10 сант. длины, 55 сант. ширины и 80 сант. высоты. Центральный loculus, лежащий на оси входа из вестибюля и имеющий высоту и широту равные остальным loculi, удлинен на 26 сант. более остальных и служит проходом во вторую погребальную камеру, меньшую предшествующей, имеющую 2 метра, 35 сант. длины и ширины на 1 метр 36 с. высоты и по уровню лежащую на 36 сант. глубже прохода. Последняя камера имеет только один loculus, лежащий на оси обоих входов и представляющий самую важную часть гробницы – место покоя родоначальника владевшей гробницею фамилии. По сведением, собранным Сольси, последняя камера недавно была опустошена феллахами, которые нашли в ней древние светильники о трех отверстиях, сделанные из какого-то желтого и очень твердого металла (светильники перешли в собственность одного аги башибузуков, приобретшего их за 30 пиастров). (См. ниже рисунок этой гробницы).

Последняя из описанных гробниц или гробница Анбие, по мнению Герена, принадлежала Иисусу Навину. Основанием для Герена послужили следующие сопоставления. 1) Гробница Анбие была, без сомнения, главною в некрополе Тибне, который есть не что иное как библейский Тимнат-Харес; но в городе Иисуса Навина чья гробница могла быть главною, если не гробница строителя города и владетеля его? 2) Гробница Анбие пользовалась необыкновенным чествованием, как это видно из огромного количества мест для светильников горевших в её вестибюле, подобного которому нет в других палестинских гробницах. Такое чествование вполне прилично вождю народа еврейского, завоевателю Палестины и соответствует свидетельству Иеронима о почтении оказываемом всею страною гробнице Иисуса Навина (е regione venerata est.). 3) По библейскому свидетельству Иисус Навин был погребен „в северном склоне горы Гааш, лежавшей при городе И. Навина“. И гробница Анбие, вместе с остальною частью некрополя, лежит в северном склоне горы граничащей с развалинами города Тибне. 4) Измерение отдельных частей и пропорций гробницы, по тщательному рассмотрению их инженером Оресом (Revue archéologique, 1866. Etude des dimentions du tombeau de Josué), оказались принадлежащими древне-египетской метрической системе, единицею которой был царский локоть из семи ладоней. Между тем египетская система измерения непременно была в употреблении у евреев в первое время по их возвращении из Египта в Палестину. 5) По свидетельству LXX в гробницу Иисуса Навина были положены ножи, как орудие всеобщего обрезания, совершенного ими в Галгале. Между тем, по разысканиям, произведенным аббатом Ричардом, в гробнице Анбие, между различными древними орудиями и остатками древней посуды, найдены каменные ножи в первой и второй камерах, в вестибюле и дворе гробницы; некоторые из ножей ещё были очень остры. Снесением преданий об обрезании к гробнице Иисуса Навина объясняются и те торжественные иллюминации, которые, по вышесказанному, имели место при гробнице Анбие, потому что обрезание у древних евреев сопровождалось возжжением многих светильников, знаменовавших свет закона и царства Божия, в область которого вступал обрезываемый. (Слова Иереми́и (Иер.25:10): „тогда престанет звук мелющих и не будет света светильников“ талмудисты объясняют об операции обрезание: под „звуком мелющих“ нужно разуметь растирающих благовонные порошки для присыпания раны обрезания, под исчезновением „света светильников“ нужно разуметь прекращение тех торжественных освещений, какие были обычны при праздновании обрезания. Sanhedrin). Весьма возможно, что жители ближайшей к гробнице Иисуса Навина окрестности, при каждом семейном празднике обрезания, торжественно приходили к его гробнице для молитвы и совершали те иллюминации, следы которых видны доселе в вестибюле Анбие. По свидетельству вышеупомянутых средневековых еврейских путешественников, гробница Иисуса Навина была окружена растительностью. Это вполне относимо к гробнице Анбие, не только отенённой растительностью, но и подавленной её могуществом.

Все эти положения, не смотря на их видимую доказательность, заключают в себе много невероятного. Если указываемые развалины древнего города принадлежат евреям и носят имя Тибны, то это ещё не служит доказательством тождества их с Тимнат-Харес И. Навина. Тибн или Тимн в палестинской географии насчитывается много: одна Тимна была в колене Иудином, другая в колене Ефремовом, третья в колене Дановом, четвёртая в пределах филистимских; Евсевий упоминает, еще одну Тимну на пути из Иерусалима в Диосполис. А потому, для точного обозначения этих мест, к имени Тимны или Тибны всегда прибавляли другое собственное имя (слово Тимна значит собственно „участок“ или „отчисленное место“ и само по себе не может считаться собственным именем). По этой причине и имя города И. Навина имеет сложное построение Тимнат-Харес и в его рассмотрении нужно обращать внимание не столько на первую, сколько на вторую составную часть. Хотя частные предания, больше привыкшие к слову Тимна, чем к слову Харес, могли остановиться на первом и таким образом Тимну Иисуса Навина смешать с другими Тимнами, но предание более твердое, какое, например, мы видели в приведенных выше свидетельствах еврейских путешественников, называло город И. Навина не Тимна, а Харес или Кефар (деревня) Харес. Во всяком случае, признаваемое Робинсоном и Гереном тожество Тибне с библейским Тимнат-Харес этими исследователями не доказано.

Между тем далее в характере гробницы, открытой Гереном, нет ничего такого, что с необходимостью тяготело бы к отдалённому времени Иисуса Навина. Те положительные доказательства, на которых опирается Герен, не могут быть признаны точными. Выставляемые им изыскания инженера Ореса о египетской якобы системе измерения частей гробницы Анбие не могут быть приняты, потому что моисеев локоть (он же и локоть Иисуса Навина) имел только 6 ладоней (мишна Kelim XVII, 9. Буксторф, Hist. arcae foed. VII, 86) или, по раввинским вычислениям, равнялся 144 ячменным зернам, положенным плотно одно подле другого в их ширину, – какую длину имеет и арабский локоть. Такой же шестиладонный локоть был в употреблении и в древнем Египте, между тем как удлиненный семиладонный локоть, иначе называвшийся царским, вошел в употребление египтян в позднейшее время. Да если бы система измерения гробницы Анбие была в строгом смысле моисеевою или египетскою, это все таки не доказывало бы, что гробница принадлежит времени Иисуса Навина, потому что ни откуда не видно, что эта система измерения не употреблялась позже при царях Израильских и Иудейских. Ещё менее может соответствовать времени Иисуса Навина искусство и чистота отделки частных подробностей гробницы Анбие, могущей выдержать сравнение с художественною отделкою гробниц Кбур-ель-Молук и Ер-Романие в Иерусалиме. Было бы совершенно непостижимо, каким образом народ, в течение сорокалетнего странствования в пустыне отвыкший от всяких работ и правильных занятий так что, по 1Сам. 13, 19 (1Цар.13:19) и дал., в его среде нельзя было найти ни одного кузнеца и весь Израиль должен был ходить к филистимлянам для исправления своих земледельческих снарядов и орудий, каким образом этот народ мог взяться за исполинскую работу иссечения гробницы Анбие и выполнить её с таким совершенством? Колонны, пилястры, сегментарные арки, орнаменты uraeus на гробнице Иисуса Навина стояли бы слишком одиноко, не находя подтверждения ни в каком аналогичном примере из истории того времени.

Но самым решительным подтверждением открытия для Герена послужили каменные ножи, найденные его последователем аббатом Ричардом в гробнице Анбие, соответственно свидетельству LXX о хранении каменных ножей обрезания в гробнице Иисуса Навина. Это положение слишком важно, чтобы его принять голословно. Начать с того, что ни еврейский подлинник библии, ни таргумы, ни перевод сирский ничего не знают о ножах обрезания в гробнице И. Навина. Можно ли думать, что во всех этих текстах произошли намеренные или случайные пропуски? Это было бы тем более странно, что такие пропуски во всех указанных текстах должны были случиться два раза сряду, в двух местах, Нав.21:42 и Нав.24:30, где LXX имеют несуществующее в них упоминание о ножах обрезания в гробнице И. Навина. Я думаю, что здесь пропуск не мог произойти, и что, следовательно, наоборот у LXX есть излишек, т. е. что рассказ о ножах есть позднейшая случайная интерполяция. Обратите далее внимание на внутреннюю невероятность рассказа LXX. Какое значение для личности Иисуса Навина имели ножи обрезания, чтобы он мог, после операции над сынами Израиля в Галгалах, носить их с собою, потом положить на сохранение в своем удельном городе (Нав.21:42 по LXX) и наконец завещать похоронить их с собою в гробнице (Нав.24:30 по LXX). Последнее обстоятельство, т. е. отношение ножей обрезания к гробнице И. Навина особенно непонятно. Ужели орудие обрезание могли считаться трофеями для Иисуса Навина или предметами его частной собственности и как такие войти в категорию тех драгоценных и заветных предметов, которые, по еврейскому обычаю, клались в гробницу вместе с их владетелем? Не настояла ли для Иисуса Навина необходимость противоположного свойства, т. е. не удерживать при себе орудий заветной операции, как не изъятых из употребления народа предметов, а наоборот отдать заготовленные им ножи обрезания (если эти ножи были им лично приготовлены) представителям родов и фамилий, долженствовавшим продолжать заветную операцию в роды родов? Точно также и для позднейших еврейских поколений установление обрезания не на столько было связано с личностью Иисуса Навина, чтобы нельзя было мыслить обрезание не касаясь его памяти, и если бы народу пришлось когда-либо, в трудные времена своей истории, сложить орудие обрезания, как священное знамя веры, на чьей либо могиле, то для этого, без всякого сомнения, выбрали бы могилу патриарха Авраама, а не кого-либо другого. Мы выразились: „сложить (знамя веры)“, потому что передаваемое у LXX погребение ножей обрезания, на наш взгляд, могло бы найти место только в период падения обрезания, при заключении исторической миссии народа, а не при его восстановлении, немедленно по занятии обетованной земли. Таким образом уже по тем крайним недоумением, какие вызывает рассматриваемая интерполяция LXX, трудно приписать ей полную историческую достоверность. Как мало исторического элемента лежит в основании этой интерполяции можно судить ещё из того, что блаж. Иероним, руководствуясь, конечно, тем же преданием, которое легло и в основание интерполяции LXX, к ножам обрезания присовокупляет самые краеобрезание сынов Израиля, якобы сохраненные Иисусом Навином и уцелевшие до времени Иеронима, видевшего их своими глазами (Epit. 2). Реланд (Palaestina, 1031) делает такую догадку о происхождении легенды о ножах обрезания и краеобрезаний на гробнице Иисуса Навина: „удельный город И. Навина Тимнат-Харес в просторечии произносился с перестановкою коренных согласных (такая свобода произношения с перестановкою букв допускается в языках семитических) Тимнат-Захар (זכר) что значит: „удел мужеского пола“, или „аттрибутов мужеского пола“. В объяснение почему город Иисуса Навина назывался таким необычным именем впоследствии явилось сказание о хранящихся якобы в нем талисманах, ножах обрезания сынов Израиля“. Может быть в соответствие этому сказанию и в его воспоминание позднейшие почитатели памяти И. Навина на самом деле положили ножи обрезания в гробницу называвшуюся его именем, – чем объяснится заключительное выражение интерполяции LXX: „и лежат там (ножи обрезания) до сего дня“.

Обратимся теперь к открытию аббата Ричарда. Читателей не знакомых с историею последних исследований и открытий в Палестине действительных и подложных, мы должны предупредить, что ножи обрезание были найдены в то время, когда, после открытия целой массы моавитских и лжемоавитских памятников, уже перестали удивляться самым невероятным открытиям, считая возможным нахождение всякой древности, когда в 1870 году иерусалимский антикварий Шапира продавал одному немецкому путешественнику еврейский манускрипт книги пророка Иеремии, „бывший в руках семидесяти толковников, с которого именно они сделали свой перевод Иеремии и найденный на синайском полуострове“ (Scholz, Der masorethische Text und die LXX Ueberselzüng des Buches Ieremias, Regensburg. 1875). „Если письменный памятник мог сохраниться от времени LXX, то немые памятники, каменные и металлические, могли сохраниться от первых времен библейской истории“, подумал абб. Ричард и на первый раз отправился в Иорданскую долину, начал шарить в кустах на холме Галгал и нашёл ножи Иисуса Навина. Открытие кажется ему так просто и естественно, что он не считает его неожиданностью и даже не обнаруживает приятного удивления от находки⁵¹. Но увы! что казалось так просто аббату Ричарду заставило бы всякого другого исследователя протереть глаза от неописанного изумления. Во-первых, кто и по какому откровению помог Ричарду найти подлинное место Галгал Иисуса Навина, о которых было сделано несколько сотен различных предположений и определение местности которых наконец признано наукою не возможным (Ричард руководствовался совершенно свободным предположением Герена о Галгале обрезания на нынешнем холме Дейр-Гаджла, недалеко от аин-Гаджла)? Во-вторых, возможно ли, чтобы ножи, брошенные здесь назад тому 32 столетия, могли быть найдены лежащими где нибудь между кустами открыто, на поверхности земли, среди местности, которая всегда была заселена, а во время Ирода великого даже весьма тщательно обработана под виноградные плантации и сады? Если даже допустить, что во всё это время они не были тронуты человеческою рукою, то как могло случиться что их не занесли глубоким песком зимние потоки, а особенно соседний холму Гаджла большой, широко разливающийся поток Нар-ель-Кельт? В-третьих, то, что назвал Ричард поясами, были ли ножи в собственном смысле, если некоторым исследователям, видевшим их в коллекции Ричарда, они показались только „наконечниками стрел“? В четвёртых, если это действительно были ножи и если даже они найдены именно на месте или по близости Галгал Иисуса Навина, то откуда видно, что это были именно орудие обрезания, а не простые орудие каменного периода, которых много находят и в Европе и которые случайно могли попасть и на холм Галгалы после ли Иисуса Навина или даже прежде него в древнейшие патриархальные времена? Напрасно аббат Ричард и Герен не обратили внимание на замечательное исследование Буртона и Дреко Unexplored Syria, London, 1872, Vol. II, p. 290 и дал., из которого видно, что каменные орудия всевозможных видов, сделанные из обожжённого камня и времени, встречаются во всей Палестине и Сирии и по виду не отличаются от ножей, найденных на холме Гаджла, так что, для признания в последних именно инструментов обрезания, нужно, чтобы они имели на себе особенные признаки их специального происхождения и назначения.

От ножей, найденных в Иорданской долине, перейдём теперь к ножам открытым в гробнице Анбие.

Здесь прежде всего бросается в глаза то обстоятельство, что орудие обрезания одновременно встречаются в двух различных местах. Ужели в руках Иисуса Навина их могло быть так много, и огромное количество их, найденное на холме Галгал, было только малою частью их, а за остальными нужно было отправляться на поиски в другое место, на могилу Иисуса Навина? И, с другой стороны, зачем было Иисусу Навину, забиравшему с собою ножи обрезания в Тимнат-Харес, часть их разбросать на месте обрезания в Галгалах? Не будет ли это противоречием свидетельству LXX, которое, по-видимому, говорит о перенесении всех ножей в Тимнат-Харес? Но посмотрим однако ж, что за ножи открыты Рачардом в гробнице Анбие. „В гробнице Иисуса Навина открытой Гереном, говорит абб. Ричард в письме к аббату Моаньо, я нашел каменные ножи в большом количестве. Они лежали в земле, наслоившейся в гробничных камерах, между различными обломками, оставленными здесь разорителями гробницы. И в гробничных loculi, особенно восточных, мой нукер нашел каменные орудия между остатками древней глиняной посуды. Много орудий en silex я нашел и вне гробницы, в вестибюле и пред вестибюлем; везде, где можно было отличить землю выброшенную. из гробниц, я искал древних остатков и находил каменные ножи. Орудие эти имеют много сходства с теми, которые я нашел в Иорданской долине и я убежден в их тожестве“. В реферате о гробнице Иисуса Навина, читанном на съезде в Эдинбурге 5-го августа 1871 года, Ричард прибавляет, что древние каменные орудия, найденные им в гробнице Анбие „имели различные формы, и кроме собственно ножей, здесь были пилы, стрелы, какие-то особенные круглые орудия и проч.“ Итак каменные ножи в гробнице Анбие были найдены Ричардом не сами по себе, но только между другими видами древних каменных орудий, не имевших уже никакого отношения к обрезанию. Спрашивается теперь, каким образом можно было рядом с предметами особенного священного значения, каковы были ножи обрезания, класть пилы, стрелы, горшки и другие орудия частного значения и употребления (заметьте, не упомянутые у LXX)? Не должны ли были эти последние орудия отнять преимущественное значение у ножей обрезания, а вся масса предметов, найденных в гробнице Анбие, не должна ли была вызывать в памяти потомства скорее простое представление первобытной хозяйственной жизни, чем частное представление исключительного религиозно-исторического воспоминания? Я именно того мнения, что всякий не предубежденный исследователь гробницы Анбие, признающий открытие Ричарда, должен придти к мысли о принадлежности гробницы одному из замечательных практических деятелей в обществе Израиля, может быть художнику или изобретателю разных полезных орудий, а никак не религиозному деятелю. Нужно заметить при этом, что, как засвидетельствовал Сольси, в гробнице Анбие прежде Ричарда были найдены не каменные, а металлические древние вещи, между прочим вид металлической лампы о трех отверстиях, а каменных орудий ни Сольси ни Герен и никто другой из исследователей, ни прежде ни после Ричарда, здесь не встречал (мы также целых три часа напрасно копались в гробнице; никакого следа никаких каменных орудий не оказалось кроме нескольких глиняных черепков). Спрашивается теперь: каким образом возможно было соединение в гробнице Анбие предметов каменного и металлического периодов? И каким образом то, чего никто из исследователей не примечал в гробнице Анбие, нашел аббат Ричард и не путем раскопок нашел (аббат не говорит, что он производил здесь какие-нибудь раскопки), а просто подбирал руками?

Короче говоря открытие аббата Ричарда фиктивно. Так как нам нет основания заподозривать почтенного аббата в намеренном обмане, то необходимо предположить, что он был введен в обман своим драгоманом или упоминаемым им провожатым-шейхом деревни Ель-Бирцент. Иначе не может быть объяснено необыкновенное счастие сопровождавшее разыскание Ричарда. Отправляется он в Иорданскую долину, чтобы найти вещественные следы совершившегося здесь вступления народа в завет обрезание, – и немедленно без всяких трудов находит орудие обрезания, ножи в большом количестве, хотя ищет не там, где бы следовало. Нужно Ричарду проверить, такие ли ножи перенесены Иисусом Навином в свою гробницу, – и пред ним открывается целое поле ножей вокруг гробницы и целая масса их в гробнице, хотя опять гробницы И. Навина он ищет может быть не там, где бы следовало. Очевидно, бедный аббат был жертвою в руках ловкого проводника или драгомана, который, зная о его предприятии, заготовил в Иерусалиме большой короб древних орудий и, где находил нужным, разбрасывал их пред наивным исследователем. Это – один из эпизодов большой истории так называемых шапировских древностей. Что̀ нашла немецкая ученая экспедиция, отправлявшаяся за-Иордан проверить источник моавитских памятников? То, что хотел показать членам экспедиции сам Шапира или его агент Селим-ель-Кари, иерусалимский фабрикант древностей, так что и по окончании экспедиции остался в полной силе вопрос, точно ли моавитские древности раскиданы в пустыне Диббана или они принадлежат мастерской Селима, – Moabitisch oder Selimisch? Если таким образом целый ареопаг ученых специалистов был поставлен в тупик искусною подделкою, не уступавшею ничем подлинным моавитским памятникам (находимым в Диббане в ограниченном числе), то агенту Шапиры или какому-либо другому местному продавцу древностей ничего не стоило провести аббата Ричарда и вооружить его ножами, оплаченными, конечно, весом золота. С аббатом можно сказать поступили ещё довольно снисходительно – провели на одних ножах, тогда как диббанская экспедиция возвратилась с целою тысячью видов древних памятников от мелких кухонных принадлежностей моавитян до большой статуи Ваала с профилем Наполеона III. Самое худшее в этой истории, без сомнения, то, что подделка моавитских памятников, также как ножей галгальских, подрывает окончательно веру в ту немногую часть подлинных древностей, которые, конечно, есть и между моавитскими древностями и между галгальскими ножами. Что касается последних, то нас менее поражает наивность аббата Ричарда, принимающего подносимые ему ножи за орудие Иисуса Навина, чем недостаток научного отношения к ним у Герена, воспользовавшегося без всякой критики открытием Ричарда для окончательного отождествление гробницы Анбие с библейскою гробницею Иисуса Навина.

Отвергая таким образом принадлежность Иисусу Навину гробницы Анбие, мы не думаем умалять тем значение открытия Герена. Напротив мы убеждены, что найденная им гробница есть самый важный из сохранившихся до ныне памятников всей Самарии. Но уже по такому своему совершенству гробница Анбие может принадлежать только самому цветущему времени царей израильских, до отведения в плен десяти колен, потому что во всем позднейшем периоде, после разрушения израильского царства Сеннахиримом, для такого памятника не будет места в истории. Положительными доказательствами таковой древности гробницы служат упомянутые выше особенности её отделки, слишком совершенные для времени первых работ евреев в Палестине и вполне приличные после-соломоновскому времени больших построек царей израильских в Шомроне, Раме и др. Если стоять в области гипотез, то гробницу Анбие, равно как и весь некрополь, принадлежащий развалинам Тибне, как самый лучший во всем владении десяти колен, можно приписать самим царям израильским. А так как израильские цари от Амврие до падения десяти колен погребались в городе Шомроне (ныне Севастие), то гробница Анбие могла принадлежать только первым правителям десяти колен до Амврие. Идя далее в область предположений, мы можем в нынешнем названии гробницы Анбие видеть изменённое имя сына Иеровоамова Авии, умершего в молодых летах, к глубокой скорби отца и матери, торжественно оплаканного всем народом и похороненного в фамильной гробнице Иеровоама I. Приведенное при этом летописцем замечание пророка силомского Ахии (1Цар.14:13–18), что „Авия один из потомков Иеровоама имеет войти в сделанную последним гробницу, потому что в нем нашлось нечто доброе пред Иеговою“, может служить объяснением почему семейная гробница первых царей израильских назвалась именно его именем. Так как скоро после смерти Авии израильские цари перенесли столицу в Шомрон или Самарию, где их ожидали новые гробницы, то предсказание пророка Ахии о гробнице Иеровоама вполне подтвердилось. Хотя после погребения Авии преемник Иеровоама Вааса был погребен в том же городе (1Цар.16:6), но так как он не был сыном Иеровоама, то и не мог быть положен в его гробнице. Таким образом гробница Анбие, самая замечательная из гробниц царства израильского, была современною лучшей гробнице царства Иудейского, т. е. гробнице Кбур-ель-Молук в Иерусалиме. Затруднение для нас будет состоять здесь в том, что, по библейскому свидетельству, израильские цари до Амврия жили и умирали в Тирце, тогда как гробница Анбие принадлежала городу Тибне. Это опять можно объяснить гипотезою. Мы видели выше, что городов с именем Тибна было много и для отличия их между собою к ним прибавляли особенные прозвания. Отчего же нельзя предположить, что и Тирца называлась Тимнат-Тирца, и что предание сгладило это название, отбросив последнее слово и таким образом смешав рассматриваемый город с другими Тимнами. Другое предположение: имя Тирца могло перейти в Тибне путем обыкновенной в семитических языках пертурбации согласных. Так мидраш (schir haschirim VI, 3) имя Тирца читает Тиран=Тирна=Тирбна=Тибне. Третье предположение: имя Тирцы могло быть прямо заменено именем Тимны по имени Тамния, последнего правителя десяти колен в Тирце. Так как соперник Тамния Амврий, долго боровшийся с ним за царские права, перенес свою резиденцию в Шомрон или Самарию, то остававшаяся долее других городов верною Тамнию Тирца могла впоследствии называться „городом владения Тамния“, или просто Тамною=Тибне. Во всяком случае перемена в имени первой столицы десяти колен тем более вероятна, что после Амврия имя Тирцы вдруг исчезает из истории и ни в одном из позднейших перечней городов не встречается, что было бы не понятно при историческом значении этого города, бывшей столицы, настолько славной и известной, что даже древнейшие иерусалимские писатели имя её приводили как синоним величия и красоты (Песн.6:4). Вероятнее всего, что позднейшие библейские писатели знали Тирцу под другим именем, может быть именно под именем Тимны или Тибцы=Тибне, той самой Тимны, которая и позднейшее время, по Иосифу Фл. (Войн. III, 3. 5), получала назначение быть главным городом топархии, назначение, имевшее своим основанием опять древнее положение этого города, как столицы Тирцы, потому что позднейшие правители Палестины, в определении достоинства городов, руководствовались их значением в древней истории.

Предположение о тожестве нынешней Тибны и древней Тирцы мы высказываем тем смелее, что географы Палестины не указывают сколько-нибудь соответствующей местности для израильской столицы до-самарийского периода, а об отыскании гробниц царей израильских (которые, при еврейском способе их устройства, во всяком случае должны были сохраниться) никто из исследователей доселе и не подумал. Более других предположений исследователям казалась вероятною догадка путешественника XIII века, монаха Бурхарда, который полагал Тирцу в расстоянии четырёх галльских миль на восток от Севастии, – какому пункту соответствует нынешняя арабская деревня Таллуза. Но эта догадка, основывающаяся единственно на некотором созвучии между словами Тирца и Таллуза (хотя между ними гораздо меньше созвучия, чем между именами Тибне и Тирца), решительно не подтверждаемая видом Таллузы, не имеющей никаких древних строений и даже в своих нынешних арабских домиках не имеющей ни одного древнего камня. Равным образом и местоположение Таллузы в пустынной местности, не имеющей ни одного оживляющего источника, таково, что взятое с вида древней Тирцы сравнение книги Песн.6:4 к нему можно было бы отнести только в ироническом смысле.

Рисунок 8. Гробница Анибе (Авии)

Если таким образом гробница Анбие принадлежит Иеровоаму первому, то где искать гробницу Иисуса Навина, о которой так много говорят древние свидетельства и которая пользовалась таким почтением еще во время блаж. Иеронима? Выходя из того предположения, что в имени города Навинова Тимнат-Харес, отличительным термином служит именно последнее из его составных слов, я начал искать Хареса на горах ефремовых, среди которых библейские летописцы полагают гробницу Иисуса Навина – и нашел его как раз на средине пути между гробницею Анбие в Тибне и Сихемом, влево от большой дороги из Иерусалима в Наблус, в расстоянии получаса на запад от Леббена. Именно: я нашел две небольших деревни, лежащих в 15 минутах одна от другой; из них одна носит имя Харес, а другая Квфар (деревня) Харес (по своей нынешней незначительности и уединенности эти деревни не на всех картах Палестины обозначаются). Это приурочение одного и того же имени к двум рядом лежащим селам не могло быть позднейшим или случайным (для местных жителей оно даже весьма неудобно, потому что вносит сбивчивость в определение мест), но непременно наследовано от древности. Так как во всей области Ефрема нет другого пункта с именем Харес, то мы должны тем тверже испытать найденное место, историческое значение которого подтверждается сохранившимися на нем древними остатками. В Харесе сохранились развалины древней защитительной башни, находящиеся, как и следовало ожидать, в состоянии полного разложения. Материал башни большею частью перешел в новейшие арабские домики деревни, а особенно в мечеть, три нерва которой разделяются мраморными колоннами различных видов несомненно древними. В Кефар-Харес также сохранились остатки древнего укрепления из грубо обделанных хананейских камней, часть которых вошла в стены мечети посвященной имени Неби-Кефил, т. е. пророка двойного или второго. Та и другая деревня (Харес и Кефар-Харес) имеют древние гробницы но самого простого первобытного устройства без всяких орнаментов, с весьма посредственною чистотою отделки и полуразрушенные. Из них одна гробница в Кефар-Харес кажется особенно древнею; при ней стоит мусульманская (из древних камней построенная) часовня – признак народного уважения к месту; некогда гробница отенялась рощею, от которой в настоящее время остался один величественных размеров зеленый теревинф.

Название деревень Харес и Кефар-Харес, их положение в самом центре самарийской области, а также название их мечети именем „второго пророка“, все это мне кажется вполне соответствующим библейскому городу в горах ефремовых, Тимнат-Харес (участок Харес), назначенному в удел „второму“ после Моисея представителю еврейской нации. По крайней мере нельзя сомневаться в том, что найденный нами пункт есть тот самый Кефар-Харес, в котором вышеупомянутые еврейские путешественники XIII–XVI веков находили гробницу Иисуса Навина и отца его Нуна. По счастию наблюдательные путешественники заметили и признак, по которому можно узнать гробницу праведника – это отенявшие его деревья, из которых, как мы сейчас заметили, одно стоит на своей страже до ныне. Упомянутый путешественниками особенный памятник, стоявший при гробнице Иисуса Навина, мог быть тот самый, который ныне обращен в часовню при гробнице Кефар-Харес.

Предоставляю читателю решить, которая из двух гробниц более приличествует Иисусу Навину? Указываемая ли Гереном, Сольси и аббатом Ричардом огромная замечательной отделки гробница, имеющая ближайшее сходство с „гробницами царей“ в Иерусалиме, представляющая в своих камерах целый магазин древних орудий, или указываемая мною гробница совершенно простой отделки без всяких украшений, кроме отенявшей её зеленой рощи, во всяком случае служившей выражением окружавшего её народного уважения?

Можно указать ещё несколько побочных доказательств в подтверждение сделанного мною передвижения гробницы Иисуса Навина тремя часами на север от места указанного Гереном. Места поставляемые библиею в соседстве с городом И. Навина, необъяснимые у Герена, можно указать и ныне в окрестности деревень-близнецов Харес и Кефар-Харес. Упомянутый Быт.38:14 Енаим, дорога от которого непосредственно вела в Тимну (предполагаем, что эта именно патриархальная и некогда единственная Тимна впоследствии была обращена в Тимнат-Харес Иисуса Навина), мог быть нынешний Кефр-Аин, деревня с незначительными древними остатками, лежащая в 20 минутах на юг от Кефар-Харес. Гора Гааш, на север от которой, по библ. описанию, была гробница Иисуса Навина, есть кряж горы, заслоняющий деревни Харес и Кефар-Харес с юга, до ныне удерживающий созвучное библейскому имя Граш=Гаш (буква рош, ר, которой нет в еврейском Гаш, вошла по произношению арамейскому, как Дармаск=Дамаск): на горе Граш расположена и деревня этого имени с цистернами, принадлежавшими древнему библейскому городу. Если, по 2Сам. 23, 30 (2Цар.23:30), при горе Гааш была значительная долина того же имени, то и при горе Граш есть долина, отделяющая её кряж от холма деревень-близнецов (между тем как ущелья, окружающие Тимну Герена, не могут назваться долиною и не имеют никакого имени). Далее, само собою предполагается, что город местожительства Иисуса Навина не был удален от Сихема, куда вождь обыкновенно созывал народ для слушания своих увещаний и распоряжений, и от Силома, где было святилище и ковчег завета (Нав. гл. 18, ст. 1, гл. 24). Это опять говорит более в пользу деревень-близнецов Хареса и Кефар-Хареса, потому что от них Сихем отдалён всего на три часа пути, тогда как от Тимны Герена он отдален целым днем трудного пути. Что касается Силома, то все исследователи согласно признают его в нынешнем городе Сейлуме, лежащем не далее часу на восток от Хареса и Кефар-Хареса (на наблусской дороге в Иерусалим) и заключающем в себе несомненные признаки своего древнего исторического значение: α) большие древние камни и колонны, встречающиеся по всей площади города, а особенно в стенах арабской часовни и ныне разрушенной христианской церкви (по Герену синагоге), имевшей вид крепости и β) многочисленные гробницы – все древне-еврейской системы с вестибюлями и одною гробничною камерою (с loculi и с ложами под полукруглыми арками); в одной из этих гробниц (отличить её между другими в настоящее время не возможно) ещё в средние века местные жители указывали гробницу Илия и его сыновей Офни и Финееса и свое почтение к ней выражали неугасимыми лампадами горевшими в её вестибюле (один еврейский путешественник XIV века на страже гробницы Илия нашел какого-то еврея каббалиста, высчитывавшего в её уединении будущие судьбы своего народа. Carmoly, р. 251).

* * *

Сихем, Неаполь-Наблус и его древности. Храм сатрапа Санаваллата на Гаразине (Абу-Ранем). Самария-Севастие. Бетулие. Бейсан. Скифополис.

Наблус есть испорченное арабами римское слово Неаполь (буквы п арабы не выговаривают, заменяя её буквою б). Полное название этого города в римский период было Флавия-Неаполь от имени императора Тита Флавия Веспасиана. Ещё назывался Наблус Мабартою или Мабакартою, т. е. городом благословений, как свидетельствуют Плиний и Иосиф Фл.⁵². Но первоначальным библейским именем города было имя Сихем⁵³. Уже в Быт.12:6 говорится о местности Сихема, в которой патриархи ходят с стадами и имеют стоянки, хотя в то время города на этом месте не было или он был еще весьма незначительным. Если Симон и Левий, в отмщение за свою сестру Дину, избивают жителей Сихема, то под последними нужно разуметь только соседний пастушеский табор или весьма незначительное селение. При разделении ханаанской земли Иисусом Навином, Сихем, уже город, отошел к колену Ефремову и считался городом левитов и одним из трех городов, отделённых на правом берегу Иордана для убежища ненамеренным убийцам. Девятая глава книги Судей представляет Сихем укрепленным городом с стенами, воротами и башнями, украшенным храмом Ваал-Берита и опасным для путешественников по многочисленным шайкам разбойников, наполнявших окрестные горы (каким он остался до последнего времени). Особенно же Сихем был укреплен и расширен Иеровоамом I, имевшим здесь свою столицу, так что этого именно царя считали основателем Сихема. Впрочем такое возвышение Сихема продолжалось не долго; по смерти Иеровоама и сына его Надава, столица израильского царства была перенесена в Тирцу, а потом в Самарию. При разрушении царства десяти колен, Сихем, конечно, пострадал, также как и другие города израильские, но вероятно не был разрушен до основания, как был разрушен Иерусалим при пленении Иудейского царства, потому что поработитель израильского царства имел в виду заместить пленённые десять колен переселенцами с востока. Эти последние, известные под именем кутеев а потом самарян, неразрывно связали свою историю с историею Сихема, особенно со времени построения храма на Гаразине – после чего Сихем сделался для самарян тем, чем для Иудеев был Иерусалим. Свой храм самаряне ставили даже выше иерусалимского, как построенный на действительном якобы месте жертвоприношения Авраамом сына своего Исаака (Морию иерусалимскую самаряне считают неподлинною). И на императорских медалях Гаразин с храмом служит горбом Сихема или по тогдашнему Неаполя. В 487 году по Р. Хр. самаряне восстали против христиан и в наказание за это были изгнаны из Сихема, причем храм их был обращён в христианскую церковь пресв. девы Марии. С этого времени самаряне не упоминаются в истории и значение Сихема падает, особенно с утверждением здесь мусульманского ига. Замечательно, что писатели крестовых походов не упоминают о самарянах в повествованиях о Наблусе. (Нельзя согласиться с Робинсоном, что крестоносцы смешивали самарян с евреями, от которых они отличаются даже складом лица, ничем не напоминающим еврейского типа). Тем не менее секта самарян дожила до настоящего времени, сократившись в 50 семейств, ревниво оберегающих чистоту своей крови от всяких внешних брачных примесей, и потому быстро вырождающихся. В настоящее время эта секта стала предметом учёных исследований, как хранящая среди себя предание древних кутеев и один из древнейших письменных памятников, так называемое самаритянское пятокнижие, в котором для самарян заключается вся библия и текст которого, по их преданию, написан рукою Абишуя, сына Финаса, сына Елеазара, сына Аарона, брата Моисея, 1Хрон. 6, 4 (1Пар.6:4) (действительная древность самаритянского пятокнижия не превышает 1000 лет). Что касается языка самарян и существующего у них произношения библейских слов, то в нём напрасно думали видеть древний израильский выговор; их произношение совершенно уклонилось от древнего, подчинясь арабскому языку, которым они говорят в настоящее время (напр., в произношении библейских слов самаряне пользуются только тремя гласными: а, и, у, господствующими в арабской грамматике и отвергают мазоретское произношение согласных, бегед-кефет). По преданием самарян члены их секты, кроме Наблуса, живут еще где-то в другой стране света, за рекою Шаббатион, чрез которую можно пройти только в субботу. Но так как самаряне в субботу не путешествуют, то и сообщений никаких не существует между теми и другими⁵⁴.

Наблус лежит при северной подошве Гаразина и южной Гевала, в пролегающей между ними долине, на самой черте разделения вод средиземного моря и Иордана, т. е. на высшем пункте между Иорданскою долиною и средиземным морем, который на данной параллели имеет 570 метров над средиз. морем. Как сжатая горами, площадь Наблуса имеет удлинённую форму и соответственно течению своей долины направляется с юго-востока на северо-запад. Город имеет четыре квартала: харет-Кариун на юго-восточной стороне, харет-ель-Габеле на северо-восточной, харет-ель-Ясмине (сюда принадлежит и самаринская часть города) на южной и юго-западной и харет-ель-Гарб на северо-западной. Главная базарная улица, по широте равняющаяся иерусалимской улице Давида и вероятно первоначально проложенная римлянами, идет по средней, самой нижней линии (вади) долины с востока на запад и разделяет город на две части: северную или гевальскую, куда принадлежат мусульманские кварталы Габеле и Гарб и южную или гаразинскую, куда принадлежат кварталы Кариун и Ясмине; на этой улице расположены все лавки и мастерские, главные из которых занимают среднюю часть улицы, покрытой в этом месте сводом и образующей базарную галерею. Остальные улицы, узкие и грязные, могли иметь более древнее происхождение, может быть самаринское, так как они направляются к Гаразину. Для защиты от окружающих город хищных племен, Наблус, подобно древнему Сихему, окружён со всех сторон зубчатою, белою, арабскою стеною с двумя главными воротами на двух концах римской улицы; есть ещё ворота выводящие на юг к Гаразину, но нет ворот со стороны Гевала. Предание самарян и магометан показывают, что древний город (до основания разрушенный вражескими нападениями а особенно землетрясениями) простирался гораздо дальше нынешнего на восток⁵⁵, до того места, где теперь новые турецкие казармы, назначенные защищать восточную границу города от вторжения бедуинов и построенные, по указанию предания, на древней городской черте. Это предание подтверждается тем, что по древним свидетельствам (Carmoly, Itinéraires de la Terre Sainte, р. 445) гробница Иосифа праведного была отделена от Сихема субботним путем, т. е. 2000 локтей, между тем в настоящее время она отдалена от города пространством вдвое или втрое большим⁵⁶. Нужно заметить при этом, что самый грунт сихемской долины, лежащей на восток от нынешнего города, имеет серый цвет не свойственный девственной почве Палестины, и пересыпан остатками древней глиняной посуды, а также мусором и камнями; в нескольких местах здесь видны ещё большие холмы древних развалин, не имеющих впрочем определённых признаков своего происхождения. Протекающий у турецких казарм древний источник Дафне своим именем указывает на римский период истории Сихема, а богатая обделка этого источника может служить доказательством, что он если не лежал в черте древнего города, то был в непосредственной к нему близости. Таким образом римский Неаполь, по длине своего протяжения, вдвое превышал нынешний Наблус. С другой стороны и шириною своею древний город вероятно превосходил нынешний. Это можно заключать уже из библейского название Сихем, т. е. плечи, что может означать только то, что город с той и другой стороны своего протяжения поднимался на склоны сжимающих его широту гор, – между тем нынешний город не выступает из широты ложа долины. Я полагаю, что древний город особенно расширялся на юг к Гаразину, так как древние самаряне старались всегда жить по возможности ближе к свящ. горе. Это подтверждается и чем, что проведенный от одного богатого источника, вытекающего на юг от города, на склоне Гаразина, древний римский водопровод, проходящий вдоль северной подошвы Гаразина, во всю свою длину не касается нынешнего города, между тем как он мог иметь только одно назначение – доставлять воду в самый город. А что вся площадь нынешнего Наблуса входила в черту библейского Сихема и римского Неаполя, в этом не может быть сомнения: восточный народ не покинет освящённого древними пенатами местопребывания, хотя бы оно десять раз обращалось в пепел.

Архитектурными достопримечательностями города нужно считать прежде всего его мечети, которых здесь пять, соответственно числу церквей, восстановленных в Наблусе императ. Юстинианом из самарянских синагог. Вот важнейшие из наблусских мечетей. Джама-ель-Кбир или мечеть большая, признаваемая древнею византийскою церковью св. Иоанна Крестителя, но в нынешнем своем виде принадлежащая только крестоносцам, что можно заключить из того уже, что, вопреки древнему обычаю, практиковавшемуся в построении палестинских церквей, она обращена не на восток, а на запад. Её портал на восточной стороне, состоящий из трех стрельчатых архивольт (особенно богато отделана верхняя архивольта в романском вкусе), возвышающихся последовательными уступами и опирающихся с той и другой стороны на группы трех колонн, имеет большое сходство с порталом храма гроба Господня. Кроме восточного портала, вся остальная наружная часть мечети не может быть наблюдаема, как закрытая сдвинутыми вокруг неё домами и лавками. Внутренняя часть базилики состояла из трех зал длинных и узких, своды которых опирались на столбах с колоннами. Последние впрочем, как можно заключать из их разнообразия и несоответствия базисов стволам и капителям, в нынешнем их порядке расставлены арабами (есть и пустые места, не имеющие колонн, там, где по плану они должны были быть), после того как они были разбросаны при разрушении базилики. Несравненно большее впечатление древности производит другая наблусская мечеть, Джама-ен-Ниср т. е. мечеть коршуна, расположенная в самом центре города, сложенная из массивных стен, под стрельчатым сводом в три нерва, которые отделяются один от другого гранитными монолитными колоннами дорического стиля, взятыми, конечно, из какого-то другого более древнего памятника, может быть из самого гаразинского храма. Далее заслуживает внимания почти оставленное в настоящее время магометанское святилище с минаретом окружённое садами, известное под именем плача Иосифа, Hyzn-Iusuf или мечети зеленого дерева, Джама-ель-Кадра, стоящее на самом краю города на западе, на месте, где, по преданию, Иаков оплакивал сына своего Иосифа (под одним сухим деревом, которое вдруг зацвело при вести о нахождении Иосифа в Египте). Это предание очень древнее; его разделяют вместе с магометанами и самаряне, имевшие на этом месте древнюю синагогу, развалины которой доселе можно отличать в стенах мечети. В южной стене минарета мечети Ель-Кадра, построенной в стиле башни 40 мучеников в Раиле, есть каменная плита трех футов длины на два ширины с древнею красиво вырезанною, среди затейливой виньетки, самиританскою надписью, содержащую сокращённый текст самарит. десятословия и принадлежащую времени процветания самарянской нации до Юстиниана (см. об этой надписи в Zeitschrift der deutschen Morg. Gesellschaft XIII, стр. 275 и дал.). Но если зеленая мечеть первоначально была построена самарянами, то от них она должна была перейти к христианам, которые обратили это святилище на восток и пристроили абсид о 3-х окнах⁵⁷. Наружная дверь мечети сложена из мелких архитектурных остатков различных времен. – Четверть часа на восток за стеною нынешнего города, но в черте древнего города, у подножия Гаразина, среди оливковой рощи, есть малая но многокупольная магометанская часовня с именем Макам-Риджаль-ель-Амуд, т. е. „дом людей колонны“, по магометанскому преданию построенная на гробницах 40 пророков израильских – столбов и опор народа (арабск. עמיד אלקום). По самарянскому преданию на этом месте погребены Иаковом терафимы, но не под дубом, а под каменным сводом (так самаряне переводят אלה Быт. 35:4). Терафимы, по своему внешнему виду, действительно могли назваться „людьми колонны“ т. е. колоннообразными человеческими фигурами или статуями больших или меньших размеров; они ставились в углах стен первоначально в виде священных талисманов, а потом в виде простых архитектурных орнаментов; из них вышла колонна персидского ордена, стволом которой служит фигура раба, одетого в персидский костюм и так называемая кариатида, в которой ствол колонны заменяется фигурою женщины (Эрехтенон в Афинах). Независимо от этих святилищ, представляющих фиктивную собственность наблусских самарян (которые свои права на них основывают на их первоначальном самарянском происхождении), в Наблусе есть одно святилище, состоящее в действительном владении самарян, называемое собственно самарянскою синагогою или церковью, Кенисет-ес-Самире. Оно лежит у подножия Гаразина, в стенах города и состоит из небольшой, едва могущей вмещать в себе уцелевшую отрасль самарянского племени, четырёхугольной залы со сводом, в котором большое круглое отверстие служит единственным проводником дневного света в синагогу, лишенную окон. Украшениями синагоги служат: вбитые в стену каменные дощечки с текстами из самаританского пятокнижия, несколько спускающихся с потолка стеклянных ламп и зеленая занавесь, закрывающая нишу в восточной стене синагоги, где хранится священный свиток пятокнижия в медном ковчеге дамасской работы, украшенном серебром и эмалью, с кистями в виде металлических шариков. Свящ. свиток лежит в ящике, завёрнутый в розовую шелковую пелену, расписанную золотыми буквами. Впрочем этим древним сокровищем нынешние самаряне почти не пользуются из опасения окончательно стереть значительно выцветший текст, и в своих богослужениях заменяют его другим позднейшим списком. Только европейским путешественникам за плату позволяют взглянуть на древний памятник, и то только взглянуть, не касаясь руками. И нужно видеть торжественное лицо самарянского первосвященника (нынешнего зовут Амран), когда он раскрыв ящик и распеленав свиток, в классической позе станет пред зрителем, держа в руках спускающийся до земли пергамент, так густо усеянный буквенными знаками, что незнакомому с самарит. шрифтом его содержание кажется одним фантастическим словом, растянувшимся до бесконечности.

Других достопримечательностей в городе нет, если не упоминать о нескольких больших частных домах, каковы напр. дома Такан Абдулгади и Казим, построенные в виде средневековых фамильных за́мков и об одном ныне заброшенном хане (хан-ет-Туджар), представляющем четырёхугольник, обведённый внутри двух ярусными галереями, с фонтаном в центре. Но если Наблус имеет мало цельных памятников древности, то он не менее других важнейших городов Сирии наполнен мелкими остатками древности, кусками колонн и камней древней обделки, хотя эти остатки размётаны здесь временем больше чем где-либо в другом месте. На тротуаре большой базарной улицы с незапамятного времени лежит большая, полузасыпанная щебнем, мраморная колонна конической формы одного метра в диаметре нижнего конца, а в соседстве с нею другая колонна такой же обделки и размеров, но из простого местного камня и ещё глубже ушедшая в землю. Третий очень большой гранитный монолит колонны лежит у входа в большую мечеть. Что касается древних камней, то их можно видеть с улицы в стенах следующих домов: α) в доме Нахалили-эффенди – 7 рядов древних римских камней и обломок древнего карниза; β) в доме который нам называли хаммат Берда – 4 ряда камней миззи с едва приметными выпусками, очевидно лежащих не на своих первоначальных местах: между камнями здесь можно видеть в стене распиленную колонну; γ) три ряда выпусковых камней в доме паши, до 1¼ метра длины; в мостовой пред домом обломок древнего карниза простой работы. Но наиболее интересными и древними мне показались δ) два ряда камней с прекрасными выпусками в упомянутом уже доме Абдулгади, очевидно взятых из древних сихемских развалин и вовсе не соответствующих остальному материалу дома. Равным образом и в большинстве остальных домов нынешнего Наблуса (без исключения каменных и с куполами) значительная часть материала взята из развалин древнего Сихема и Неаполя.

Можно указать и то место, из которого древний город брал материал для своих построек. Главные каменоломни Сихема-Неаполя находятся в северных склонах Гаразина, камень которого представляет удобный для вырубки нумулитический известняк (третичной формации). Это – различной величины и вида пещеры, образовавшиеся по извлечении камня из недр священной горы; наибольшая из пещер, по величине равняющаяся пещерам силоамским, носит имя „великой скалы“, арак-ель-кбир; совершенно тёмная, без всяких отдушин, она служит притоном хищных воронов; из стен и сводов сочится вода, показывающая близость водяных жил, которыми богат Гаразин. Но остатки самых работ древних каменотёсов здесь едва приметны, так как здесь в разные времена находили приют самаряне, которые выбросили оставшиеся здесь древние камни, а стены пещеры выровняли. На восток от арак-ель-кбир идут другие пещеры каменотёсов менее глубокие, на пространстве целого километра вдоль горы. От каменоломен были сделаны искусственные спуски, которыми тяжёлые камни по обделке скатывались к подошве горы в город. Позже были каменоломни и в склонах Гевала, но они совершенно завалены землетрясениями. Выезжая из Наблуса по дороге в Севастию, можно видеть в нескольких местах разбитые гевальские каменоломни, даже с остатками больших древних камней.

Город Наблус очень богат водою. В его ближайшей окрестности насчитывают около 80 источников, большая часть которых служила древнему городу и имеет очень древнюю обделку. Само собою разумеется, что, при таком избытке живых неиссякающих ключей, цистерны были излишни в Наблусе (доселе не найдено здесь ни одной древней цистерны). Вот важнейшие по древней обделке источники: 1) Аин-ель-Кариун, снабжает водою городской квартал своего имени и мечети Кбир и Ен-Ниср. На юго-восток от последней мечети, на площади Ель-Кариуя, стоит древний саркофаг с орнаментами щитов, в виде бассейна у фонтана. 2) Рас-ель-аин, по своей силе и энергии принадлежащий к числу важнейших источников Палестины, берет начало на склонах Гаразина, откуда прекрасным водопроводом римской конструкции, частью подземным, частью открытым, течет на восток вдоль подошвы Гаразина, не входя в нынешнюю черту города; вероятно на том месте, где оканчивается водопровод, была римская цитадель, но от неё не осталось ни следа; на своем пути источник питал ещё один древний пруд на южной черте города. Из-под Гаразина текут ещё 3) Аин-ель-Мурасрасу и 4) Аин-ель-Азале. У западных ворот города текут 5) Аин-ель-Казаб и четверть часа далее 6) Аин-бет-Ильма. На восточной стороне города вытекают 7) Аин-Дафне, уже упомянутый нами, своим именем (δάφνη) напоминающий времена Сихема-Неаполя и 8) Аин-Белата (т. е. источник обложенный каменными плитами), получивший название от прекрасных каменных плит, из которых римляне сделали канал от этого источника и пруд напоявшийся им (пруд впрочем в новейшее время был переделан). При последнем источнике в настоящее время расположена деревня позднейшего происхождения, как это видно из того уже, что она называется именем источника Белата. Было впрочем мнение, что Белата есть измененное Беллута בלוטא (греч. βάλανος), что в халдейском языке означает дуб и, следовательно, указывает место того сихемского дуба, о котором говорится Втор.11:30 и который, по своему величественному виду, назывался у патриархов Море (мамврийским), подобно хевронскому дубу. К сожалению, сихемский дуб не оставил по себе потомков подобных хевронским. 9) Аин-Аскар, в 20 минутах на север от предшествующего, вытекает из-под разрушенных древних сводов у подошвы Гевала, где иссечён в скале род трона с двумя ступенями – остаток какого-то древнего культа, соединявшегося с водою Гевала – и течет в очень древний бассейн и отсюда в водопровод, очень прочно сделанный, имеющий 1 метр ширины и 2½ высоты. Вход к источнику некогда закрывался каменною монолитною дверью, ныне валяющеюся при бассейне. Имя Аскар основательно отождествляют с евангельским Сихарем, лежавшим близи Гаразина и Сихема-Неаполя (Ин.4:5). Его можно отождествить также и с Ен-Сохер упоминаемым в мишне (Menahoth 6, 2), как место замечательное по своему необыкновенному плодородию: „когда однажды во всей Палестине не было хлеба по причине продолжительного бездождия, хлебы предложения для иерусалимского храма закупались в городе Ен-Сохер“. Это свидетельство подтверждается тем, что прилегающая к Аин-Аскар долина (у арабов Макна), одна из самых обширных в горной Самарии, так обильно орошается водою, что для неё дожди почти не нужны. Развалины Сихаря или Сохера давно уже покинуты и занесены песком; впрочем основание некоторых зданий отличить ещё можно; сохранилась также часть римского шоссе, соединявшего Сихарь с Неаполем-Сихемом.

Но самым древним и самым замечательным водохранилищем Наблуса служит, без сомнения, евангельский колодезь, упоминаемый в 4-й главе евангелия Иоанна и в соответствие этому свидетельству, называющийся Бир-ес-Самирие (колодезь Самаряныни) или Бир-Якуб (колодезь Иакова). Он лежит в нескольких минутах от Аин-Белата, на холме, прилегающем к подошве Гаразина, при иерусалимской дороге, древнем караванном пути из Дамаска в Египет. Коледезь покрыт сводом, принадлежавшим бывшей некогда над ним капелле и при 7 футах в разрезе имеет глубину 75 футов (в действительности колодезь глубже, но дно его завалено камнями, которые бросаются сюда путешественниками, по падению камней измеряющими глубину колодца), – что вполне достаточно для того, чтобы самарянка могла сказать Иисусу Христу слова Ин.4:11. Нынешний колодезь во всю свою глубину обложен камнями небольшими, но хорошо сложенными и цементованными, – чего нельзя считать противоречием свидетельству ев. Иоанна, что колодезь патриарха Иакова был выкопан, т. е. вырублен в камне, потому что стенки первоначального колодца могли истереться или осыпаться от времени и потребовать новой обшивки и цементовки. Положение колодца при иерусалимской дороге пред самым Гаразином согласно с тем, что Спаситель остановился у него на своем пути из Иерусалима в Галилею и что в последовавшем здесь разговоре Спасителя с самарянкою делается обращение к священной горе самарян (ст. 20, 21), а открывающаяся на восток отсюда упомянутая выше долина Макна, замечательная по своему плодородию, дававшая два сбора пшеницы в один год (как не многие места в Палестине), легко объясняет ст. 35-й, по которому в окрестности колодезя Иакова нивы уже были белы и готовы к жатве, тогда как в других местах жатва должна была начаться ещё чрез четыре месяца. Далее подлинность колодца Бир-Якуб подтверждается существованием при нём монументального памятника царицы Елены, имевшего целью предохранить последующие поколения христиан от забвения места освященного вниманием к нему Спасителя. Этот памятник представлял собою фигуру креста, но не того замаскированного, невидного снаружи креста, который изображают базилики, но креста наружного, четыре узких конца которого равной величины расходились в совершенно равных расстояниях один от другого, служа не столько залами, сколько четырьмя коридорами, приводившими с четырёх сторон к центру креста, где был самый колодезь. До настоящего времени от этого памятника, разрушенного землетрясениями, осталось только несколько колонн разбросанных кругом колодца. Колодезь Иакова в настоящее время совершенно заброшен и не имеет воды ещё с 17-го века⁵⁸, хотя в народе ходит легенда о чудесном появлении воды в колодце ежегодно в неделю Самаряныни. Жители Наблуса свое невнимание к колодцу Бир-Якуб оправдывают тем, что он им не нужен, так как несравненно ближе к городу есть много других источников. Нужно думать, что и евангельская самарянка приходила к колодцу Бир-Якуб не из Сихема (хотя древний Сихем, простиравшийся на восток гораздо дальше нынешнего Наблуса, был ближе к источнику Иакова чем Наблус) и что, следовательно, бл. Иероним и Епифаний ошибались, считая названный у евангелиста Сихарь повреждённым именем того же Сихема или Неаполя. (Повторяем, что, по нашему мнению, Сихарь есть нынешний Айн-Аскар). Наконец, непонятное на первый раз обстоятельство ископания колодца в этом месте, необыкновенно богатом живыми, открыто бьющими ключами, вполне объясняется отношением его к патриархальному времени, когда каждое отдельное племя старалось иметь свою собственную независимую воду и с этою целью искапывало колодцы на всех местах своих стоянок. Так как колодезь Иакова, конечно, находится на том участке, который купил здесь Иаков (Быт.33:19), то нужно признать, что в этот участок не входили богатые соседние ключи Аин-Белата и Аин-Аскар или что первобытные жители местности, продавая Иакову землю и пастбища, оставили за собою бывшие на ней источники, обязав патриарха выкопать себе особенный колодезь. Впрочем и в евангельской истории колодезь Иакова считается, по-видимому, собственностью отдельных лиц или семейств, по крайней мере по евангельскому рассказу он не так был устроен и приспособлен, чтобы из него каждый проходящий мог удобно напиться (Ин.4:11)⁵⁹.

Богатству своих вод Наблус обязан разнообразием своей растительности и свежим видом окружающих его садов, в которых тонут белые оштукатуренные стены города с его минаретами и куполами. В садах много лимонных дерев, апельсинных, абрикосовых, тутовых, масличных, фиговых и гранатовых, а также роз, из которых приготовляется розовая вода столь употребительная в палестинских храмах всех религий и вероисповеданий. В огородах разводится много видов столь любимой на востоке сонной одури, фиалок, из которых приготовляются местные духи, огурцов, лука и проч.⁶⁰. При таком богатстве своего положения Наблус издавна привлекал к себе жителей со всех сторон и был многолюднее многих других городов Сирии. Здесь был средоточный пункт торговли между Яффою и Бейрутом с одной стороны и за иорданскими городами с другой, особенно хлопчатою бумагою, зерном и маслом. На его собственных фабриках издавна приготовлялись бумажные материи, а также снурки и позументы из красного шелка. Свидетельством о давности наблусских фабрик, вероятно от времени крестовых походов, могут служить насыпанные кругом города большие холмы выварок углекислого калия и других элементов, похожие на кучи пепла. Таких холмов три на западной стороне, между магометанским и самарянским кладбищами, три на восточной, по сторонам иерусалимской дороги и один на северной. Некоторые исследователи считали эти холмы пеплом жертвенных всесожжений израильского и самарянского культов (как и холм на северной стороне Иерусалима), но ближайший химический анализ открыл в пепле одни растительные субстанции.

Остается указать гробницы древнего города. Подобно всем остальным жителям Палестины, сихемляне и самаряне свои гробницы иссекали в склонах каменных гор. Но замечательно, что древнейшие гробницы были не на Гаразине, а на Гевале, может быть потому, что нечистота смерти оскверняла собою священную гору в глазах древних самарян. Некрополь Сихема занимает большое пространство по южному склону Гевала и есть один из самых древних и обширных некрополей Самарии. Но, к сожалению, большая часть древних гробниц исчезла, когда эта часть горы была обращена в каменоломни. Много пострадали древние гробницы и от землетрясений, которыми целый ряд гробниц совершенно разрушен. В одном месте мы встречали отделившийся от горы большой обломок скалы, в котором иссечено гробничное ложе, оторванное землетрясением от какой-то гробницы. Уцелевшие древние гробницы (в настоящее время все открытые и опустошённые) имеют сравнительно грубую отделку и лишены всяких орнаментов, – что с одной стороны может объясняться свойством грунта, состоящего из пористого известняка, с другой стороны могло быть следствием сравнительной грубости вкуса местных жителей. Сравнивая эти простые гробницы с монументальными гробницами Анбие (в Хербет-Тибне). мы должны придти к заключению, что строители тех и других принадлежали не одному времени и стояли на разных ступенях культурного развития. Если гробницы Анбие, как мы видели, принадлежат периоду царства 10 колен до ассирийского плена, то древние сихемские гробницы могут принадлежать только следующему за тем периоду кутеев или самарян, и – насколько можно судить по сходству их вырубки с вырубкою колодцев и цистерн самаринского храма на Гаразине – именно периоду этого храма. Впрочем принадлежавшие этим гробницам саркофаги, несколько экземпляров которых можно встречать в городских садах, где они служат бассейнами у фонтанов, имели довольно тонко сделанные, хотя простые орнаменты геометрических фигур. Обыкновенный план гробниц следующий: чрез четырёхугольное или полукруглое отверстие входят в квадратную камеру средних размеров, по сторонам которой под закругленными арками расположены гробничные места в виде яслей. Но есть гробницы больших размеров и более сложного устройства. Вот план самой большей из сохранившихся гробниц Сихема с большим двором, круглым бассейном для воды омовений и тремя отдельно стоящими гробничными камерами, двумя в северной и одною в восточной стене двора.

Рисунок 9. Гробница Сихема

Нынешнее самаринское кладбище лежит на юго-западной стороне Наблуса, в долине. Гробницы (обыкновенные неглубокие ямы) покрыты длинными каменными плитами и, вопреки обычаю нынешних евреев, не имеют надписей. На кладбище устроен дом плакальщиц, в котором совершаются установленные оплакивания самарянами умерших; близко к гробницам самаряне не подходят, боясь оскверниться их нечистотою. Заботливость о сохранении назарейской чистоты так велика у нынешних самарян, что даже своих собственных отцов и братий они никогда не погребают сами, предоставляя исполнение этого обряда наемщикам-магометанам.

Совершенно отдельно от самарянских гробниц древних и новых, в долине между Гаразином и Гевалом, на поле купленном патриархом Иаковом, в 20 минутах на север от источника Иакова, стоит одинокая гробница его сына, патриарха и царедворца египетского, Иосифа праведного. Гробница окружена четырёхугольною оградою, без сводов, 15 футов высоты на 4 ф. толщины, сложенною из мелкого камня и обнимающею не более двух с половиною квадратных сажен земли. Среди этой ограды возвышается саркофаг или лучше могильная насыпь, обложенная камнями и оштукатуренная, имеющая 8 пядей длины на 7 высоты. У головы и ног саркофага сделаны два очага или два жертвенника курений, на которых возжигаются благовония в честь праведника по древнему обычаю. Таким образом памятник на гробнице Иосифа в настоящее время представляет магометанский уэли, из рода тех, какие обыкновенно ставятся арабами на гробах прославленных шейхов и праведников. Магометанское происхождение памятника подтверждается ещё тем, что его ограда обращена с севера на юг, к Мекке и в южной стене имеет миграб, т. е. нишу, значение которой соответствует христианскому алтарю. Белые стены уэли исписаны именами еврейских пилигримов. При одной стене расстилается раскидистый куст винограда... Что этот новый магометанский памятник скрывает под собою древнюю гробничную пещеру, может быть доселе вмещающую в себе набальзамированное тело Иосифа, перенесённое из Египта и погребённое в Сихеме (Быт.50:25; Нав.24:32), это подтверждается еврейским, христианским и магометанским преданием так настойчиво, что сомневаться в подлинности этого места не уместно. Остается пожелать – да простит праведник это желание! – чтобы, для окончательного удостоверения, гробница была раскрыта и подвергнута основательному научному расследованию, вместе с гробницами Махпела в Хевроне и Наби-Дауд в Иерусалиме. – Замечательно, что перенесенные из Египта кости патриархов погребены не в одном месте, но в двух далеких один от другого пунктах: тогда как Иаков и братья Иосифа погребены в Хевроне (Быт.50:13. Иос. Флав. Древн. 11,8,2), сам Иосиф погребён в Сихеме (Быт.50:25; Нав.24:32). Побуждением к такому разделению саркофагов патриархов, почивавших в Египте, вероятно, в одной общей гробнице, послужило с одной стороны то, что личные владения патриархов, приобретённые ими у хананеян, были в этих двух пунктах, Хевроне и Сихеме, с другой стороны то, что северные колена не могли допустить удаление всех свящ. саркофагов в Хеврон, особенно же колена двух сыновей Иосифа, из которых одно получало в удел самый Сихем, не могли отдать саркофага своего родоначальника.

* * *

С древностями Сихема имеют связь древние памятники горы Гаразин или, по мазоретскому произношению, Гериззим, история которого нераздельна от истории Сихема-Неаполя-Наблуса. Если Сихем в разные периоды переменял свои имена, то его священную гору Гаразин знали всегда под одним этим именем. Слово Гаразин или Гериззим, גרזים нееврейского происхождения, но санскритского, от корня giri (откуда славянское «гора») и читается собственно girisa, т. е. бог гор – одно из имен Сивы, голова которого, по индийской мифологии, покоится на высокой горе и источает от себя живую воду, очищающую мир. Хананеяне, приняв имя индийского божества, вместе с культом его, который они применили к сихемской горе, дали этому имени, в знак особенного почтения, окончание множеств. числа, применительно к слову אלהים. Со времени Иисуса Навина культ Сивы был изгнан с Гаразина и заменен другим в духе религии израильтян. Но, впоследствии, переселённые с берегов Ганга в окрестности Сихема куттеи снова должны были узнать в названии горы имя своего национального божества и восстановить на ней тот же древний культ, который индийцы определяли именем girisa или, по еврейскому произношению, Гериззим. Когда Иисус Христос, беседуя с самарянкою у сихарского источника, высказал слово о „воде текущей в живот вечный“, самарянка отвечала: „откуда у тебя живая вода, когда у тебя нечем зачерпнуть её из глубокого колодца (Иакова)“ (Ин.4:10–11). И так α) самарянка веровала в живую воду, β) этой именно живой воды она нарочито пришла почерпнуть из города. Если же таким образом колодезь Иакова, получавший свою воду из жил Гаразина, давал, по верованию самарян, не простую воду, но живую (как бы они ни понимали это выражение, это все равно); то это показывает, что у куттеев имя Сивы или Гиризы смешалось с именем Иакова, а колодезь Иакова с священною главою Сивы, дающею живую воду, очищающую мир. В противоположность этому культу вещественной воды, Иисус Христос высказал здесь, у подножия Гаразина, свое учение о воде духовной и о служении Богу духом. И в позднейших сказаниях можно видеть намеки на самарянский культ воды на Гаразине. В Bereschith rabba (sect. 32) высказывается самарянское сказание о том, что гора Гаразин есть гора благословений, потому что „ея живые воды не смешались с мертвящими водами потопа, который не смел коснуться ея почвы“, а по преданию талмуда (Ioma 69, 1.) самарянское святилище было на Гаразине гораздо прежде исторического самарянского храма, построенного Санаваллатом. В Schir haschirim rabba (4, 4) есть следующая агада о Гаразине: „рай стоит на святой горе, на Гаразине дом Божий, на четырех столбах, вокруг которых мы собираемся: первый столб – город Шогам (драгоценный камень оникс или сардоникс – поэтическое название Сихема), второй столб – жертвенник Авраама, третий столб – пещера Иосифа, отца Ефрема и Манассии, четвертый столб – участок поля, бывший в его владении и среди этих столбов – гора мира, священное жилище“. – Гаразину или горе благословений противопоставляется гора проклятий, Гевал, как Синаю (теплота, лето) противопоставляется Хорив (холод или осень), как Гималаю (hiemalis, зимний) противопоставляется Кализа (calidus, теплый).

У Евсевия и Иеронима есть свидетельство, что библейскихь гор Гаразина и Гевала нужно искать не в соседстве Сихема, а в соседстве Иерихона и Галгал Иисуса Навина, т. е. в Иорданской долине. Вот слова Евсевия (почти буквально они повторяются и у Иеронима): „Говорят, что при Иерихоне есть две горы соседних и одна к другой обращённых, из которых одна есть Гаразин, а другая Гевал; самаритане указывают две горы вблизи Неаполя под этими именами, но они сильно ошибаются (vehementer errant), потому что указываемые ими горы слишком отдалены одна от другой, чтобы крик с одной горы были слышны на другой“. Так как предание о Гаразине при Сихеме-Неаполе Евсевий-Иероним называет самаританским, то противоположное мнение о Гаразине иерихонском должно было выйти от противников самарян, т. е. от Иудеев (преданий не подтверждаемых иудейскими учителями Иероним, как известно, и не принимал). Это – такое же проявление фанатического стремления вырывать священные предметы из чужих рук и помещать их в своем районе, подобных которому много встречается в преданиях нынешних православных греков в Палестине с одной стороны и католиков с другой. Если греки начнут указывать какой-либо священный пункт библейского воспоминания в своем владении, то католики немедленно станут опровергать это свидетельство, как фальшивое, противопоставляя ему другое подлинное свящ. место в своём владении, и наоборот, вследствие чего весьма многие единичные древние пункты указываются в двух различных и непримиримых местах, и многие единичные древние предметы – в двух экземплярах. Какое из двух преданий фальшиво в нашем случае, легко решить на основании более древних свидетельств. Во Втор.11:29, 30 местность Гаразина и Гевала определяется так: „Гаразин и Гевал лежат за Иорданом (по отношению к народу бывшему на восточном берегу Иордана), по дороге к захождению солнца, в земле хананеев, живущих на равнине, против Галгалы, близ дубравы Море“. Хотя в этом месте положение Гаразина и Гевала определяется близостью не к городу Сихему⁶¹, которого в то время ещё могло не быть, а к дубраве мамврийской; но последняя, как известно, кроме Хеврона, в то время была ещё только в сихемской долине (Быт.12:6; Суд.9:6). Ещё точнее подтверждает самарянское предание Иосиф Флавий, который притом передает свое свидетельство без всяких оговорок, – из чего видно, что в его время не существовало разделений в традиционном определении местоположения Гаразина и Гавала. „Когда израильтяне, говорит он, овладели ханаанскою землю, они поставили жертвенник, обращённый к западу солнца, недалеко от города Сихема, расположенного между двух гор, из которых одна стоить направо называемая Гаризин, а другая налево называемая Гевал; народ израильский был разделён на две половины: шесть колен были расположены на первой из названных двух гор, а шесть других колен на второй“. Таким образом перенесение Гаразина и Гевала к Иерихону могло случиться не ранее первых веков по Рожд. Христ. Что же касается того Евсевие-Иеронимова возражения, что сихемские Гаразин и Гевал отделены один от другого слишком значительною долиною (долина между этими горами равняется 1,500 футам), чтобы народ, стоявший одною половиною на одной горе, а другою на другой, мог принимать участие в священнодействии, которое совершали левиты между этих двух гор, т. е. в разделявшей их долине (Втор.27:11–14); то эта придирка отзывается талмудическою казуистикою в буквальном понимании текста. Народ мог занимать не вершины Гаразина и Гевала, с которых действительно не слышно и не видно того, что совершается в долине, а склоны и подошвы этих гор, точно также, как в рассказе Суд.9:7 Иофам говорит свою речь к стоявшему в долине народу не с самой вершины Гаразина, а с одного из нижних его контрфорсов. Как бы то ни было, но ложное предание о Гаразине и Гевале на Иордане, при Иерихоне, держалось не долго и после Иеронима никто из писателей о нем не упоминает.

И так обратимся к рассмотрению сихемского Гаразина, который в сказаниях самарян поэтически называется Мориею, высотою Божиею, Aramala, мировою горою Gabat Olam, а у арабов Джебел-ет-Тур (как они называют еще Фавор, Елеон и Синай).

Восхождение на Гаразин или, как читает пилигрим 333 года, Агазарен, требует часа времени. Мы начали его от западной стороны Наблуса широкою дорогою среди садов, приведшею нас к первой возвышенности, на которой берет начало упомянутый нами источник Рас-ель-аин и с которой открывается прекрасный вид на Наблус и его сады. От Рас-ель-аин идет уже довольно крутой подъём в юго-восточном направлении, всё ещё среди небольшой зелени маслин и фиг. Дорога постепенно суживается, наконец исчезает вместе с растительностью, которая покрывает одни нижние склоны горы, и то только со стороны источника Рас-ель-аин, тогда как со всех других сторон Гаразин обнажен и бесплоден. Впрочем в древнее время растительности на Гаразине, по крайней мере по дороге нашего следования, было гораздо больше, на сколько можно судить по остаткам искусственных, с каменными подмостками, террас, которыми склоны горы выравнивались для садов и виноградников. Чрез полчаса достигаем вершины Гаразина в нижней части её, где путешественник видит себя среди диких кустарников и разбросанных камней от древних строений. Особенно здесь обращают на себя внимание довольно ещё заметные остатки двух стен, параллельных одна другой и вероятно принадлежавших одному большому строению. Здесь, на площади горы, мы нашли в сборе всё самарянское общество Наблуса, выселившееся сюда из города для празднования пятидесятницы (это было 20 апреля 1874 года). Двадцать самарянских палаток стояли среди раскиданных древних камней, а некоторые из них были нарочито прислонены к базисам и стволам древних колонн из местного камня. При нашем приходе все мужчины самаряне стояли на молитве, на священном месте, которое они называют Кибла (этим именем называется камень в иерусалимской мечети Омара и свящ. камень в Мекке). От лагеря самарян еще 10 минут до главного пункта горы, к которому собственно мы направлялись и где стояло знаменитое самарянское святилище.

Храм самаринский, – построенный сатрапом Дария, Санаваллатом для своего зятя Манассии, во время осады Тира Александром великим, в 335 году пред Рожд. Христ. и разрушенный в 135 году пред Рожд. Христ. Иоанном Гирканом, – занимал самую высшую часть вершины Гаразина, открытую на север и восток и возвышающуюся выше всех гор Самарии (Иосиф Фл. Древн. XI, VIII, 2), именно на 870 метров над уровнем средиземного моря и на 300 метров над долиною Наблуса. Так как вершина горы, состоящая из твердого известняка, была недостаточно ровна, именно представляла склон с востока на запад: то строители самарянского храма, подобно строителям Иудейского храма в Иерусалиме, нашли нужным предварительно выровнять и расширить её искусственными насыпями в виде террас или уступов, сохранившихся доселе, но значительно осевших, подобно насыпям на Мории, и обнаруживших первоначальную неровность вершины. Камни, которыми снаружи были обложены террасы, без выпусков, но очень грубой и древней обделки, и ряды их возвышаются, как ряды камней в иерусалимском храме, стеною пирамиды. Самый храм Санаваллата состоял из двух частей: северной и южной. Южная, бо́льшая часть представляет в развалинах четырёхугольную ограду, 100 шагов длины на 80 ширины (по измерению Сольси 79 метров длины на 64 метра 50 сантим. ширины, 1 метр 35 сантиметров толщины), состоящую в настоящее время из 15 рядов больших, сложенных без всякого цемента, пористых камней из местных гаразинских каменоломен, нечистой отделки, с глубокими выпусками и очень грубо обделанным средним полем. На каждом из углов четырёхугольника ограды возвышалась башня 8 метров в квадрате (в настоящее время башни разрушены и имеют только высоту стен, т. е. 15 рядов камней); кроме того на южной стороне ограды была ещё башня в среднем пункте стены. Башни выдаются из стены на 1 метр 90 сантим.; только в восточной стене (проходившей по самой высшей черте вершины) угловые башни не выходят из стены снаружи, – из чего можно заключить, что эта сторона была заднею стороною в храме, к которой не было непосредственного подхода, вследствие открывавшегося за нею глубокого обрыва. Башня, лежавшая на северо-восточном углу четырёхугольника ограды, в новейшее время переделана в мусульманскую часовню, в честь погребённого в ней арабского праведника еш-Шейх-Абу-Ранем, именем которого у арабов называются и все развалины харама. В северной стене четырёхугольника ограды были единственные ворота храма, 5 метров 80 сантиметров ширины, украшавшиеся пилястрами, от которых сохранился только один базис на восточной стороне. С правой и левой стороны ворот, и далее, вдоль внутренних сторон ограды, были расположены небольшие кельи, принадлежавшие, очевидно, не тому строителю, который строил стены; на притолоке одной из них виден византийский крест. Только кельи расположенные при южной стене ограды, противоположной входу, имеют такой же характер, как и стена ограды, и могут считаться службами храма Санаваллата. Самое святилище храма занимало среднюю часть огражденной стеною площади, подобно святилищу иерусалимского храма и представляло восьмиугольное здание из гладких камней, наружные стороны которого не равны, а внутренние имеют равную длину 9 метров. Вход в святилище был на севере, т. е. соответствовал входу во двор, но отделки его в настоящее время определить нельзя. На двух сторонах восьмиугольника, соприкасающихся со стороною входа, были две, параллельные по положению и устройству, капеллы, уединявшиеся дверью от среднего пространства восьмиугольника. Две следующие стороны, параллельные главной оси восьмиугольника, идущей с севера на юг, были открыты и соединены с среднею ротондою, представляя её большие абсиды. Дальнейшие две стороны заключали в своих стенах закрытые капеллы такого же устройства как и предшествующие. Наконец южная, главная сторона восьмиугольника, противоположная входу, представляла большой открытый абсид, имевший глубину 9 метров, т. е. равную длине каждой отдельной стороны восьмиугольника. Пол в черте восьмиугольника был выровнен, но в одном месте, как оказалось из расследования английского инженера Вильсона, представлял натуральную скалу, выступавшую на несколько футов. Двор, окружавший святилище, был выложен большими кубиками мозаики, белыми, черными и красными, сделанными из обожжённой глины. – Северная, меньшая часть храма Санаваллата сделана в виде пристройки на северо-западной стороне первого двора и в настоящее время занята магометанским кладбищем, раскинутым здесь в честь упомянутого шейха Абу-Ранем, погребённого на самой стене харама. Эта часть несомненно одной работы с предшествующею; хотя её камни несколько меньше камней первой ограды, но они имеют такую же обделку глубоких выпусков вокруг шереховатого поля. Здесь была цистерна 35 метров длины на: 18½ ширины, внутри цементованная, в настоящее время совершенно сухая. Особенное, очень искусно сделанное отверстие в северной стене цистерны, открывавшееся и закрывавшееся особенным механизмом, имело назначением выпускать излишек воды, который переходил тогда в другую цистерну (Бир-ер-Ресас), иссечённую в глубине скалы, отстоящую от первой своим устьем на 4 метра. Само собою разумеется, что цистерна (первая) не была единственною целью северной пристройки храма Санаваллата; над нею возвышались башни и жилая часть храма.

Рисунок 10. Храм Санаваллата

Если мы называем памятник Абу-Ранем самарянским храмом, то, конечно, потому что мы убеждены в его несомненной подлинности. Так как храм Санаваллата был построен по образцу иерусалимского храма (Иосиф Фл. Древн. XI, VIII, 2). то критерием для нас в настоящем случае должно быть соответствие памятника Абу-Ранем иерусалимскому Харам-эс-Шериф. Это соответствие легко заметить при самом беглом осмотре. Хотя библейские источники называют иерусалимский храм правильным четырёхугольником, но, по свидетельству Иосифа Флавия (Войн. VI, 5, 4)⁶² и народное еврейское предание и какие-то древние апокрифические пророчества, для прочного существование храма, считали необходимым, чтобы он, вопреки законной мере и форме, не был правильным четырёхугольником, и именно вследствие этого суеверного представления, была нарушена правильность четырёхугольника харама пристройкою на северо-западном углу площади башни Варис, впоследствии башни Антония с прудами. На это суеверное иудейское представление обращают внимание и самаряне при постройке своего храма, и именно на северо-западном углу Абу-Ранем или площади своего храма нарушают правильность её четырёхугольника „спасительною пристройкою“, имевшею назначение башни Антония при храме иерусалимском. Далее, подобно тому как святилище иерусалимского храма занимало средину выровненной насыпями площади Харам-эс-Шериф, где до настоящего временя стоит восьмиугольный храм мечети Омара, и святилище самарянского храма или Абу-Ранем представляет развалины восьмиугольного здание среди выровненной насыпями площади. Кельи вдоль внутренних стен памятника Абу-Ранем очень напоминают подобные кельи вдоль северной и западной сторон нынешнего Харам-эс-Шериф. Даже для того обстоятельства, что иерусалимское святилище одною своею частию опиралось на живой скале, которая своим натуральным видом выступала над полом святого святых и ныне выступает в мечети Омара, мы находим соответствие в рассмотренном нами гаразинском восьмиугольнике, среди которого Вильсон отрыл выдающуюся часть живой скалы Гаразина. Круглая красиво обделанная цистерна, лежащая в стороне от самарянского храма с развалинами возвышавшегося над нею павильона напоминает известный „купол цепи“ на площади Харам-эс-Шериф, представляющий павильон над колодцем. Уже это соответствие памятника Абу-Ранем иерусалимскому хараму в таких частных чертах дает основание признать в нем действительные остатки самарянского храма построенного Санаваллатом. Прибавим к этому, что кладка стены ограды Абу-Ранем и её камни, все без исключения с выпусками, принадлежат несомненно библейской древности до-римского периода, имея особенное сходство с отделкою камней и их кладкою в фаворской крепости Антиоха великого, и что других монументальных остатков, по которым можно было бы указать место самарянскаго храма, на Гаразине нет. Возражение Ренана, что выпусковые камни памятника Абу-Ранем принадлежат византийскому периоду, основывающееся на том, что подобного вида камни встречаются в развалинах в Вефиле и в базилике вифлеемской, устраняется само собою. Если в этих последних храмах византийского происхождение подобные камни встречаются только как исключение между массами другого вида гладких камней, то это ясно показывает, что строители храмов не обделывали их, а взяли готовыми⁶³.

Но против нас восстают здесь новейшие предания местных арабов и самарян, которые видят в рассмотренных развалинах древнюю крепость, а не остатки Санаваллатова храма и с другой стороны предание христиан, называющих Абу-Ранем храмом Пресв. Девы Марии, по свидетельству Прокопия (De aedific. V, 7), построенным на месте богослужения самарян. Так как местные арабы называют памятник Абу-Ранем цитаделью или крепостью (Ель-Калаа), то Робинсон считал его Юстиниановою крепостью построенною на Гаразине, по свидет. Прокопия, не самарянами, а против самарян, чтобы защитить от их нападений бывший якобы здесь христианский храм. На это предположение справедливо отвечает Сольси, что α) нарочито построенная крепость ни в каком случае не могла ограничиваться одними воротами, как памятник Абу-Ранем и β) должна была защищаться парапетами и иметь стены свободные изнутри, тогда как стены нашего памятника были бы недоступны для собственного гарнизона крепости, вследствие заслоняющих их внутренних пристроек или келий. Если же нынешние арабы называют Абу-Ранем древнею крепостью, то это не может иметь особенного значения, потому что на языке арабов всякий грандиозный древний памятник называется Калаа т. е. крепость, не исключая и христианских церквей и колоколен. Гораздо больше значения для нас имеет то, что нынешние самаряне отказываются в рассмотренном памятнике видеть храм своих предков, указывая для него другой пункт на юго-запад от Абу-Ранем, где мы встретили их общество совершающим своё праздничное молитвословие. Это – неправильных очертаний площадь, имеющая около 48 футов длины на 36 ширины, некогда огражденная небольшою оградою из нетёсаных камней, остатки которой сохранились на юго-восточном и юго-западном углах. К восточной стороне площади примыкает древняя цистерна с похожим на раскол скалы длинным устьем, в которое, по верованию самарян, стекала кровь жертвоприношений храма Санаваллата. Но ближайшее рассмотрение этого места показало, что на нём не могло быть никакого сооружения. Если эта площадь служила чем-либо в древности, то только гумном, с которым она имеет полное сходство, по своей расчищенной, но не имеющей правильных форм поверхности, ограждённой наскоро сложенною оградою из нетёсаных камней. Ещё можно было бы видеть в этом бедном остатке древности храм патриархальный или Вефиль, для которого, по выражению одного древнего писателя, „сводом было небо, а оградою высокие горы палестинские“; но видеть здесь монументальный храм, долженствовавший по величию и красоте равняться иерусалимскому, даже затмить его и привлечь в свои дворы всю еврейскую нацию, не исключая и иудеев, храм построенный персидским сатрапом, бывшим в то время почти независимым государем самарийской области, построенный в виде царского подарка мужу его любимой дочери Никазо, считавшему блеск первосвященнических одежд выше всех благ в мире, – видеть это может только наивное представление самарян, в своем нынешнем умалении потерявших идею величия. Впрочем мы имеем свидетельство от XII века (Беньямина тудел.), что в то время самаряне совершали свое богослужение „в самом храме на вершине горы“, а так как другого храма, кроме описанного, нет на вершине горы, то очевидно, что самаряне того времени не разделяли пренебрежительного отношения нынешних самарян к памятнику Абу-Ранем. Можно даже указать то побуждение, которое заставило нынешних самарян отстраниться от своего древнего святилища и своё традиционное поклонение месту храма перенести на другой пункт. Известно, что самаряне строго соблюдают предписанную законом Моисея чистоту и самою тяжкою нечистотою считают нечистоту смерти и гробниц, так что даже своих собственных умерших сами они не погребают. Между тем мусульмане Наблуса (не знаю с которого времени), обратили часть площади Абу-Ранем в свое кладбище и таким образом сделали место храма нечистым и по своей нечистоте неприкосновенным для последователей секты. Это – достойное наказание за грех того древнего самарянина, который в ненависти к иудеям проникнул в иерусалимский храм ночью и разбросал на его площади кости умерших и таким образом лишил чистоты жилище Божие (Флав. Древн. XVIII, 2, 2). И это наказание нынешних самарян нечистотою не может быть смыто ими с себя так, как иудеи смыли нечистоту своего храма, по удалении гнилых костей, потому что небольшая горсть нынешних самарян никогда не будет иметь столько силы, чтобы сбросить с стены своего древнего святилища прах магометанского праведника Абу-Ранем и окруживший его рой других безымянных арабских могил.

Что касается внутренней части рассмотренного памятника или развалин восьмиугольника, то большая часть исследователей представляют его позднейшею переделкою самарянского святилища, такою же, какою был восьмиугольник мечети Омара в отношении к древнему храму иерусалимскому. Реставрация самарянского святилища, говорят, могла быть сделана императорами Зеноном или Юстинианом, соорудившими, как известно, на месте богослужения самарян, христианский храм в честь пресвятой Девы. Профессор Сепп полагает, что восьмиугольник на Гаразине построен именно Юстинианом „по примеру им же построенной восьмиугольной мечети Омара“. Мы видели в своем месте, что Сепп ошибался, признавая в мечети Омара храм Юстиниана. Прибавим, что и гаразинский восьмиугольник ничем не обнаруживает византийского происхождения, а самая форма восьмиугольника для Юстиниана не выражала никакой идеи и не вызывалась никакою необходимостью, между тем как для самарян или кутеев и в частности для персидского сатрапа Санаваллата и его архитекторов она была подражанием образцам этой формы, с глубокой древности известным в Персии и вытекала с одной стороны из суеверного страха пред законною иудейскою формою четырёхугольника, с другой стороны из частного назначения святилища, покрывать собою Киблу или священную скалу, которая, по всей вероятности, имела форму многоугольную, близкую к кругу, как Кибла в мечети Омара. Ближайшее отношение гаразинского восьмиугольника к языческим древним памятникам доказывается замеченным Сольси точнейшим сходством его устройства с финикийским храмом Кренди на острове Мальте и храмом Жигантейи в Гоззо. Валяющаяся среди развалин восьмиугольника капитель его колонны имеет вид ассирийской капители памятника Авессалома. Наконец упомянутые нами кубики мозаики, находимые на площади вокруг восьмиугольника, воспроизводившие иерусалимские лифостратоны, своим материалом и видом напоминающие мозаику, открываемую в разных местах Финикии, особенно в Тире, не встречаются нигде в многочисленных сооружениях Юстиниана. И так необходимо допустить, что постройки Зенона и Юстиниана, если они были именно здесь, не много изменили вид самарянского храма и были, вообще говоря, незначительны, и что панегирист Юстиниана, Прокопий не в строгом смысле называл этого императора строителем храма на Гаразине. Только келии вдоль внутренних сторон ограды двора, носящие ясный знак христианского происхождения, византийский крест, могут принадлежать Юстиниану, но и то за исключением более капитальных келий на южной стороне.

Особенным доказательством подлинности описанного нами самарянского храма служит то, что традиционные 12 камней, тенахер-белата Иисуса Навина, по повелению Божию положенные в виде жертвенника на горе Гаразине (?), по числу колен израильских и впоследствии послужившие священным основанием для самарянского храма (как жертвенник Мелхиседека послужил краеугольным камнем храма иерусалимского), в настоящее время указываются самими самарянами на верхней террасе памятника Абу-Ранем, при западной стороне его. Некоторые исследователи считали тенахер-белата натуральною частью скалы, но раскопки, произведенные здесь в 1866 году Андерсоном, показали, что камни действительно сложены здесь человеческою рукою и даже лежат на ряду других камней служивших им основанием. Возможно, что эти камни не принадлежали никакому жертвеннику, а представляют простые развалины какого-нибудь бокового святилища (Сольси) при самарянском храме; но для нас важны не они сами, а то, что предание именно на них остановилось в выборе места жертвенника Иисуса Навина и притом указывает их на их нынешнем месте уже очень давно (еще в XII веке их указывали Беньямину тудел.). Нужно заметить при этом, что библейский рассказ Втор.27:2–8, по мазоретской библии и всем древним переводам, 12 камней жертвенника Иисуса Навина поставляет не на Гаразине, а на Гевале и только в самаританском пятокнижии, где этот текст извращен, имя Гевала заменено именем Гаразина. Таким образом здесь возникают вопросы: α) которое из этих двух чтений достовернее, наше или самаритянское, и в первом случае β) причиною изменения имени в самаританском тексте были ли уже лежавшие в то время на Гаразине камни с именем жертвенника Иисуса Навина или наоборот в тенахер-белата начали указывать жертвенник Иисуса Навина уже после того, как в самарит. тексте произошло повреждение и имя Гевала заменилось именем Гаразина. Нынешние самаряне, разумеется, считают повреждённым не свой текст, а мазоретский и повреждение его приписывают Озеиру (Ездре), который, по их объяснению, вместо имени Гаразина поставил Гевал для того, чтобы отвлечь кутеев к горе проклятий, а гору благословений передать иудеям. Каким значением пользуются у самарян тенахер-белата, можно видеть из того, что около них вращается целый цикл религиозных легенд и от их существования самаряне ставят в зависимость пришествие самого Руководителя (имя Мессия у самарян не употребительно), который на месте их построит новый жертвенник своего завета.

Сооружение храма с таким значением, какое имел храм Санаваллата, по необходимости должно было вызвать сооружение в соседстве с ним, на возвышенности Гаразина, многих других построек для богослужебного персонала священников и левитов (потому что на площади самого святилища Абу-Ранем могли иметь постоянное пребывание только немногие из очередных стражей храма). Здесь должен был стоять особенный дворец первосвященника Манассии, которому, по обязанностям его служения, нельзя было жить в Сихеме, как пункте значительно отдаленном от храма. Здесь же, вероятно, при Манассии были поселены и те прозелиты самарянского храма, которые вместе с первосвященником Манассиею перешли сюда из Иерусалима и которых Санаваллат одарил деньгами и домами, чтобы создать партию своему зятю (Флав. Древн. XI, VII, 2; XI, VIII, 1–4). Здесь же впоследствии много построек было сделано римлянами при Адриане. Таким образом на Гаразине образовался целый город (в настоящее время совершенно покинутый и до основания разрушенный), тот самый, в котором осаждали самарян императоры Веспасиан и Юстиниан и в котором были избиты многие десятки тысяч почитателей гаразинского святилища. По преданию нынешних самарян и по свидетельству Евсевия этот город носил название Лузы⁶⁴. В настоящее время в развалинах Лузы можно отличать много древних цистерн (иссечение цистерн здесь не представляло трудностей вследствие мягкости камня) с расчищенными вокруг площадками для собирания дождевой воды, много безвидных развалин домов, между которыми можно проследить направление древних городских улиц, узких вымощенных римлянами. От периода христианского господства на Гаразине в развалинах Лузы уцелели остатки христианской церкви, 12 метров длины, с весьма толстыми стенами и византийским сводом, отстоящие в 150 метрах на юг от самарянского храма. Не принадлежат ли эти развалины тому христ. храму пресв. Девы Марии, построенному на Гаразине Зеноном и Юстинианом, который последователи Робинсона видят в развалинах Абу-Ранем?

Ещё один одинокий древний памятник стоит в развалинах на северном склоне Гаразина, в 600 метрах на север от Абу-Ранем, у арабов носящий имя Рас-Кикис. Это – развалины небольшого, но весьма древнего укрепления, возвышавшегося на искусственно обделанном холме, на верхнем склоне Гаразина, представлявшего каменную ограду 49 метров длины на 33 ширины и искусственным рвом отрезанного и уединённого от горы. В стенах ограды видно много траншей, вырытых камнепромышленниками, раскапывавшими основание бывшего здесь памятника, от которого они не оставили почти ни одного камня. Последнее обстоятельство заставляет думать, что памятник, стоявший некогда здесь, был знаменателен по своей обделке, если он больше всех памятников гаразинских обратил на себя внимание своим материалом. На этом основании я приходил к мысли, что Рас-Кикис есть место римского храма Адриана, бывшего также на Гаразине, имевшего четырёхугольную форму и два портика с треугольными фронтонами. Так как Рас-Кикис стоит на самом склоне горы над обрывом, то это будет соответствовать тому, что в изображении Адрианова храма, на императорских медалях фигурирует лестница, приводящая к самому порогу храма от подошвы горы (см. Mionnet, Suppl. VIII, pl. XVIII). Пилигрим 333 года видел еще эту лестницу и насчитал в ней 300 ступеней, которых было бы слишком недостаточно, если бы храм Адриана стоял на верхней площади горы⁶⁵.

Горе́ благословений – Гаразину, в расстоянии 450 метров на север, противостоит гора проклятий – Гевал, возвышающаяся на 920 метров над уровнем средиз. моря, следовательно на 50 метров выше Гаразина. Восхождение на Гевал труднее и опаснее восхождения на Гаразин, по причине большей крутости горы. Не смотря на общий скалистый грунт Гевала, его склоны, особенно обращенные на юг, в древнее время были обработаны гораздо больше гаразинских; на его искусственных террасах разводили виноград (в одном месте мы нашли разрушенную виноградную давильню) и сеяли пшеницу (на одном из нижних контрфорсов Гевала есть развалины древнего хлебного магазина арабской постройки, состоящего из трёх параллельных коридоров и достаточного для помещения хлеба всей долины Макна). Из дерев мы встречали на склонах Гевала много маслин, фиг и кактусов. Даже на вершине Гевала, ещё в настоящее время, зреет виноград, а вся площадь вершины разделена невысокими каменными огорожами на небольшие части, вероятно древние владения различных плантаторов, – каким видом своим вершина Гевала представляет неожидаемый путешественником контраст вершине Гаразина, не имеющей ничего, кроме мелких бесплодных кустарников среди разбросанных развалин. Можно подумать, что самаряне как-нибудь перемешали название горы благословений и горы проклятий и Гаразин Иисуса Навина сделали Гевалом. Повод к подобному предположению может дать ещё то, что жертвенник Иисуса Навина, построенный им из 12 камней на Гевале, самарянское предание ныне указывает на Гаразине⁶⁶. Самая выдающаяся часть вершины Гевала, подобно вершине Гаразина, увенчана развалинами древнего святилища, которое арабы называют крепостью, Ель-Калаа, как и гаразинский памятник Абу-Ранем. Гевальское святилище состояло из четырёхугольной ограды, temenos, 32 шагов длины на 30 ширины, и было сложено из больших камней такой грубой формы, что можно подумать к ним никогда не касалось железо, как к камням гевальского жертвенника Иисуса Навина (Втор.27:2–6; Нав.8:30–32). Кругом четырёхугольника святилища разбросано значительное число развалин древних зданий, имевших такие же грубые, почти не тёсанные камни. Определить происхождение этих древних остатков невозможно. Проводники-арабы называют их хербет-Книси, т. е. развалины христианской церкви, но история не помнит, чтобы на Гевале когда-либо строился христианский храм. Не были ли строители этого святилища уверены, что они строили на горе благословений, а не на горе проклятий? Во времена споров о Гаразине и Гевале легко мог возникнуть такой случай: две противные спорящие партии А и В, в противоположность одна другой, создали два параллельных храма на двух горах, из которых одна была Гаразином партии А и Гевалом партии В, другая Гаразином В и Гевалом А. Мусульмане оказывают больше почтение Гевалу, чем Гаразину, и называют его Джебел-Амад-ед-Дип, т. е. горою поддерживающею основание мира (есть ещё название этой горы Джебел-Сулемийе, по имени находящейся здесь гробницы жены одного шейха), как самарянские сказания определяют Гаразин. На Гевале есть магометанская мечеть имени Амад-ед-Дин, блестящая двойным белым куполом, оттенённым большим тутовым деревом, растущим на её дворе, служащая предметом поклонения для приходящих сюда магометанских пилигримов. Все это мало соответствует тому ужасу, с каким смотрят на Гевал самаряне, а за ними все мимо проходящие путешественники еврейские и христианские. Впрочем если и в самом деле нынешняя гора Гевал незаслуженно несет на себе проклятие, которые должны покрывать другую гору, а нынешний Гаразин есть действительная гора проклятий, святотатственно покрывшая свою нечистоту священною одеждою благословений, то исправлять эту „великую ошибку“ (так называет Иероним самарянское предание о Гаразине и Гевале) в настоящее время уже поздно, потому что на ней основывается вся история самарян и перенести уцелевшие древние памятники, венчающие самарянский Гаразин на самарянский Гевал невозможно. Да гордый Гевал и не променял бы теперь своих виноградников на эти безобразные остатки...

Прежде чем оставите наблусские горы, не забудьте полюбоваться открывающеюся с их вершин панорамою. Для наблюдений над окрестностью с Гаразина главным пунктом служит часовня Абу-Ранем, на северо-западной башне самарянского харама, окнами которой можно пользоваться для этой цели беспрепятственно. Но особенно широкий вид открывается во все стороны с вершины Гевала. Так как наблусские горы – высшие во всей окрестности, то с их высоты взор обнимает почти всю Самарию от Иорданской долины до средиземного моря и от окрестностей Иерусалима до Назарета и Фавора. С этого высшего пункта можно определить и положение тех мест, которые нам остаются ещё для рассмотрения как более замечательные в самарийской области: на запад Самария или Севастия – третья столица 10 колен (после Сихема и Тирцы), на север город Юдифи – Бетулие и Зераин – четвертая столица 10 колен, на восток акрополь Бейсана или Скифополиса, скрывающийся за синеющими горами Гилбоа (Джебел Фукуа).

* * *

Самария (в клинообразных надписях Бет Шумри) была столицею израильского царства со времени царя Амврия, который, пленившись её счастливым местоположением, купил место её за два таланта серебра (3,000 унций серебра, довольно дорого для своего времени, если иметь в виду, что площадь города уже при Ироде, по Иосифу Фл., занимала пространство только в 20 стадий окружности, а при Амврие, конечно, несравненно меньше) у некоего Семира (имя которого осталось за городом) и перенёс сюда свою резиденцию из Тирцы в 925 году пред Р. Хр. Самария лежит в 2½ часах на северо-запад от Сихема⁶⁷ и называется в настоящее время Севастие или Севастия от греческого σεβαστός (тоже что латинское augustus)⁶⁸. Иудеи, не смотря на свое отвращение ко всему самаринскому, завидовали положению и роскоши этого города и называли его счастливым городом, Набракта. „Кто хочет богатства, веселой жизни, говорили талмудисты, тот иди в Самарию, хотя человек мудрый должен предпочесть Иерусалим. Действительно, внешний вид Самарии имел все преимущества пред Иерусалимом; вместо голых скал и камней окружающих Иерусалим, здесь была цветущая местность, по красоте и плодородию одна из лучших в Палестине. Прибавим к этому разнузданную веселость жителей этого города, поддерживаемою сильною наклонностью к вину (пророки называют жителей Самарии пьяницами), и для нас будет ясно почему с древнейших времен сюда стекались со всех сторон легкомысленные люди, искавшие от жизни одних удовольствий и чувственных наслаждений, так что наконец этот город сделался одним из развратнейших в мире. Жители Самарии имели свои характерные отпечатки, по которым их легко узнавали везде. Относясь к жителям других мест свысока (Ис.9:8), они произносили еврейские слова в нос (Суд.12:6) и предметом своих разговоров с иногородними жителями любили избирать преимущества своего города; „наш де город построен не из кирпичей, которые падают и рассыпаются, а из больших камней gazith, не из сикоморов, которые скоро гниют и ломаются, а из лучших ливанских кедров“ (Ис.9:9). В новом библейском романе Ашмат-Шомрон (Самарийские проделки) автора [Абрама Куселевича] Мапу город Самария или Шомрон является центром потрясающих интриг и всякого рода проделок, направленных против мирных жителей страны; распутство незнающее пределов, пьянство, хищничество, наглость и буйство самарянских женщин поражают пришельца из Иудеи, одна из девиц этого города, רעומה не находящая себе соперника между юношами самарийскими в бражничестве, побеждает всех их и на поединке оружием и наконец смиряется только пред одним молодым человеком из Иерусалима. Тем не менее город Самария два века стоял во главе царства 10 колен до пленения его в 720 году пред Р. Хр. Из архитектурных памятников Самарии этого периода в библии упоминаются: α) окружавшие город стены такой широты, что по ним могли прогуливаться городские жители, наслаждаясь открывавшимся с них широким видом на окрестность (2Цар.6:26) и такой крепости, что они могли выдерживать весьма продолжительные осады (1Цар. 20; 2Цар.6:21, трехлетнюю осаду 2Цар.17:5); β) царские ворота и площадь с седалищем царей, являвшихся здесь среди народа (1Цар.22:10); γ) улицы на столько широкие, что по ним могли ходить колесницы (1Цар.22:38); δ) городской пруд (там же); ε) дома высокие с террасами, обведёнными решетками (2Цар.1:2); ζ) царские дворцы (2Цар.15:25) и храм Ваала, построенный Ахавом на высшем пункте города. Все эти памятники были разрушены уже в то время (721 пред Р. Хр.), когда в Иерусалиме ещё только строили вторую городскую стену, а в Корсабаде клали первые основание дворца Сар-Кин.

По разрушении царства 10 колен Самария продолжает удерживать свое прежнее значение, но только политическое, потому что в религиозном отношении над нею взял перевес Сихем. Иоанн Гиркан разоряет Самарию после годовой осады. Её развалины Август, по смерти Антония и Клеопатры, дарит Ироду великому, который делает из них чудо: расширив границы библейского города, окружает его новою стеною 20 стадий в окружности, а в центре города, на возвышенности его, среди широкой площади в 1½ стадии, строит превосходный храм в честь Августа; возобновляет в новом вкусе все городские здания и для защиты города помещает в нем 6,000 римских ветеранов. В этом новом виде застал Самарию или по тогдашнему Севастию новый завет, благовестие которого было проповедано здесь ап. Филиппом. Из следующих веков история Самарии сохранилась только на медалях, которых особенно много осталось от Нерона до Геты, брата Каракаллы, с надписями Θ. Σεβαστος Μεγ... т. е. „богов Севастии великой“. Септимий Север сделал из Севастии колонию, т. е. город свободный от налогов. В первые века христианства здесь была епископская кафедра, и епископ Севастии Марий присутствует в 325 году на никейском соборе. О времени разрушения Иродовой Самарии ничего определённого не известно; достоверно только, что Евсевий ещё видел её, но при обозрении Палестины Иеронимом Севастии уже не было. Во власть арабов Самария подпала вместе с Наблусом, и с того времени о ней ничего неизвестно до крестовых походов, когда в ней была снова основана епископская кафедра. Если в настоящее время этот город не восстановил своего библейского семитического имени, но, подобно Наблусу, остался с титулом усвоенным ему Иродом великим, то это показывает, что в этом пункте был очень слаб национальный элемент, для которого могли бы быть дороги древние предания. Новейшие путешественники и исследователи считают бесспорным тожество местности нынешней Севастии с городом царя Амврия, за исключением двух исследователей, Клярке и Ноака, которые нашли нужным для древней Самарии искать других мест и нашли их первый в Саннуре, (который он переименовывает в Санторри), а второй в окрестности Сафеда. Саннур имеет некоторое сходство с нынешнею Севастиею, по своему положению на холме, оторвавшемся от других гор и тем не менее тесно окруженном ими; но сохранившиеся в нем остатки могут принадлежать только средневековой крепости. Что же касается гипотезы Ноака (Von Eden nach Golgatha, 11, 457 и дал.), то она основывается на сбивчивых показаниях некоторых древних путешественников, а главным образом на созвучии имени Сафед или, по произношению евреев, Сефат с Севат=Севастия=Севастие. Тот же Сафед, по мнению Ноака, был и древним Сихемом; там же, по Ноаку, нужно искать и Гаразина и евангельской Голгофы, для которой этот исследователь не нашел места в своем ливанском Иерусалиме…

Самария или Севастия занимала живописный холм круглой формы, отделённый долинами от окружающей его возвышенности Ефремовой, весьма похожий на фаворскую гору только ниже её, над морем возвышающийся на 470 метров и в разрезе, с окружающею его долиною, имеющий одну немецкую милю. Город занимал весь холм от вершины, площадь которой была главною частью древнего города или её акрополем, до подошвы, вдоль которой проходила внешняя стена защищавшая город; склоны горы со всех сторон обделаны в виде террас или уступов, служивших улицами древнего города и соединенных между собою каменными лестницами. Окружающие город долины, из которых одна ныне называется вади Книси, т. е. долина церкви (от возвышающихся над нею развалин церкви Иоанна Крестителя), а другая вади шейх-Хали, – были заняты принадлежавшими городу садами и виноградниками, простиравшимися и на склоны соседних гор, окружающих котловину самарийского холма. Плодородие и необыкновенная живописность этого холма, с вершины которого, с террас возвышавшихся там дворцов, правители израильские могли видеть пред собою большую часть своих владений до самого средиземного моря, делает честь вкусу Амврия, избравшего для своей резиденции это место, подобного которому, в такой степени соединяющего естественную крепость места с красотою положения, почти не находят путешественники на всем Востоке (Беньямин туд., Сепп и друг.). В настоящее время от древнего города не осталось камня на камне и вид города представляет именно ту картину, которую некогда предызображал для него пророк Михей (Мих.1:6): „от Самарии останутся кучи камней, которые будут перебрасывать и скатывать в долину, чтобы обнажить все основание города и на его месте сеять хлеб и разводить виноградники“. Действительно верхняя площадь холма, или акрополь Самарии, в настоящее время представляет частью возделанное поле, частью небольшие сады и виноградники, а уцелевшие здесь древние камни снесены арабами на нижний уступ горы, где расположена нынешняя Севастия, дома которой (числом 60) все построены из материала древнего города. Особенно много древних мелких остатков мы нашли сваленными на платформе пред домом некоего Мадафи; здесь лежит много базисов колонн четырёхугольных и круглых, ствол гранитной колонны, карниз с глубоко вырезанными линиями и проч. Много базисов древних колонн мы видели во дворе другого дома, хозяина которого нам называли Абрам Якуб. Другие остатки древней Севастии частью разнесены жителями окрестных деревень, частью лежат на склонах горы, а особенно в долине, засыпанные землей и поросшие кустарниками.

Уцелевшими отчасти древними памятниками Севастии можно считать остатки замечательных образцов римских колоннад. Первая колоннада удержалась на вершине горы и, по всей вероятности, принадлежала Иродову театру. Она состояла из колонн конической формы, 7 футов 9 дюймов средней окружности, из палестинского известкового камня. Пятнадцать колонн этой колоннады, глубоко вросших в землю, доселе ещё стоят на своих местах, все без капителей, семь на одной линии, на протяжении 57 шагов, другие семь на другой линии параллельной первой и отстоящей от неё на 37 шагов (ширина галереи) и одна по средине между этими двумя рядами; эта последняя имеет гораздо большую величину, чем все остальные колонны, – из чего видно, что свод покрывавший галерею спускался на две стороны; но от стен окружавших колоннаду не осталось ни малейшего следа. Ничего не может быть поразительнее вида этой группы почерневших от времени каменных монолитов, в суровом величии стоящих среди колосящейся пшеницы и фиговых дерев на поле Мухаммеда-Гейдхс-Яссини, и представляющих тень чего-то великого, которого уже нет... Кругом колоннады встречаются большие римские камни, то разбросанные среди поля, то сложенные в виде заборов при садах и огородах. Недалеко от колоннады, на восток от неё, большая искусственно выровненная терраса, служащая в настоящее время общественным гумном, кругом которого видны разбросанные древние колонны, базисы и камни но не выпусковые. Ещё более замечательная колоннада уцелела на склоне горы, на одной из нижних террас опоясывающих гору, именно на той самой, на которой стоит нынешняя деревня Севастия. Отдельные колонны, также все без капителей, имеют здесь 1 метр. 95 сантим. в нижнем диаметре и отдалены одна от другой на 3 метра 40 сантим. Колоннада состояла из двух параллельных рядов таких колонн (расстояние между рядами или ширина колоннады 15 метров) и опоясывала царственный холм акрополя со всех сторон. Робинсон считал эту колоннаду круглою, но правильнее будет назвать её многоугольником описанным вокруг горы из касательных линий. К сожалению до настоящего времени эта колоннада сохранилась далеко не вполне; большая часть колонн сбиты с своих мест и лежат в кустах; другие забраны отсюда правительством в соседние города. Удержались на своих местах только 60 колонн на южной стороне и около 20 на северной. Широкая каменная лестница вела от кольца колоннады до самой вершины горы, где против лестницы сохранились развалины древнего здания также с колоннами. Значение этой колоннады все критики согласно определяют, относя её к тем, образованным из колонн, сфинксов или статуй священным путям или улицам, via sacra, образцы которых мы имеем в аллее сфинксов древних Фив, простирающейся на 6000 футов в длину, в колоннадах Пальмиры, Антиохии, Милета и проч. Но по своей форме замкнутого многоугольника, ограждающего верхние склоны холма, наша колоннада представляет совершенно оригинальное и едва ли где-либо повторяющееся сооружение. Вероятно эта via sacra замыкала в себе древнейший город в тех пределах, какие дал ему первый его основатель, царь Амврий, Между via sacra или центральным городом и наружною стеною города была расположена новая часть, прибавленная к городу Иродом великим. Если наружная стена Иродова города имела, по Иосифу Фл., 20 стадий в окружности, то via sacra должна была иметь больше половины этой цифры. Между остатками внешней стены Иродова города можно отличать в настоящее время основания двух круглых башен на западной стороне города, прекрасной работы, из гладких камней римской обсечки, 11 метров в диаметре; по ту и другую сторону башен видны остатки стен одной работы с башнями. Хотя направление стен проследить нельзя, но что это были стены наружные и что две круглые башни принадлежали одним из триумфальных ворот города (западным), это можно видеть из того уже, что непосредственно от башен идет в долину хорошо сохранившаяся древняя дорога, отмеченная рядами камней воткнутых по обе стороны. К этим не многим остаткам древнего города ещё остается разве прибавить разбитый древний фонтан для воды, иссечённый в камне на верхней террасе горы, с южной стороны, обделанный простыми фигурками вроде

. Наш проводник из местных жителей назвал его Бир-Ейюб т. е. фонтан Иова, – какого имени фонтан ещё в XV веке действовал на Севастийской горе; путешественник 1498 года передает о нём народное верование, что вода его в течение года четыре раза меняет свой цвет, переходя из серого цвета в красный, из красного в желтый и из желтого в черный. Что касается других памятников Севастии, то открытие их возможно только путем раскопок наносного пласта земли покрывающего площадь древнего города. Но доселе ещё никто из исследователей не заносил своего заступа на эту почву.

От христианского периода в Севастии уцелели гробница и храм Наби Иагийя, св. Иоанна Предтечи. Хотя Иосиф Флавий и Евсевий (Древн. XVIII, 5. 2. Hist. Eccles. 1. 11) местом мученичества Иоанна Предтечи полагают крепость Махеру на восточном берегу Мёртвого моря, но нет ничего невозможного в том, что тело его было перенесено его учениками и погребено именно в Севастии (см. Мф:14:12). Это достаточно подтверждается свидетельством Иеронима, который видел гробницу Иоанна Предтечи, вместе с гробницами пророков Авдия и Елисея, в Севастии (Comm. in Obad, 1, 11). По свидетельству позднейших писателей (Феодор. Hist. Eccl. III, 7), во время Юлиана богоотступника мощи Иоанна Крестителя, почивавшие в Севастии, были сожжены и прах их развеян по ветру. В VI веке Антонин видел в Севастии христианскую базилику на гробнице Предтечи, но писатель VIII века Виллибальд говорит только о гробнице Предчети без базилики, которая вероятно была разрушена пред тем персами. Во время крестовых походов предание о погребении Предтечи в Севастии было очень живо, – доказательством чего может служить сооружение крестоносцами на гробнице, носившей его имя, храма, одного из прекраснейших в Палестине сооружений крестоносцев, развалины которого доселе вызывают удивление путешественников. На основании этих живых свидетельств, мы не придаем значения гипотезе скептиков, по которой сказание о гробнице Иоанна Предтечи в Севастии были вызваны, независимо от всяких исторических оснований, одною наклонностью предание к параллелизму представлений, для того, чтобы гробнице Спасителя в Иудейской столице Иерусалиме соответствовала гробница Его Предтечи в столице Израильского царства⁶⁹.

По исследованию, произведенному Вогюэ, развалины храма Иоанна Предтечи в Севастии принадлежат крестоносцам и самый храм был построен между 1150 и 1180 годами. Храм был обращен на восток и представлял четырёхугольник 47 метров длины и 27 ширины, разделённый на три нерва, оканчивающиеся тремя абсидами. Главный фасад здания был очень прост и своею бедностью контрастировал богатству внутреннему – прекрасным колоннам, приближающимся к коринфскому ордену, изящной обделке стрельчатых окон и сводов и проч. В стиле храма Вогюэ (француз) узнает французское происхождение его, между тем как Сепп (немец) ставит храм по его стилю на переходе к архитектуре германской. В настоящее время от этого замечательного памятника сохранился только один из абсидов, часть западного фасада и не многие колонны: среди транзепта растут кактусы и смоковницы. При западной стороне этого разрушенного древнего памятника пристроена небольшая магометанская мечеть над древним криптом, признаваемым гробницею Предтечи, иссечённым в скале на 21 ступень глубины. Самая гробничная камера разделяется на три параллельных и смежных склепа равной величины, соответственно свидетельству Иеронима, что, рядом с гробницею Предтечи, покоятся кости пророков Елисея и Авдия. Некогда вход в гробничную камеру закрывался монолитною каменною дверью, в настоящее время сброшенною с своего места. Материалом для храма Предтечи послужили развалины Иродовой Севастии, представлявшие в эпоху крестовых походов целые горы камней, колонн и других остатков. Много камней древнееврейской обделки, с тонкими выпусками Иродова периода, можно замечать в северной стене храма, а особенно в развалинах колокольни на северо-западном углу храма, где, кроме больших выпусковых камней, вложены в толщу стены обломки Иродовых колонн и барельефов, из которых один представляет заклание волов пред языческим жертвенником. На южной стороне храма было здание средневекового аббатства (богатое вельми, как говорит игумен Даниил), с толстыми стенами и цистернами, ныне занимаемое несколькими бедными арабскими семействами. Монастырский двор служит в настоящее время местом отдохновения путешественников или городским ханом. Особенного хана город не имеет, так как по своему положению в стороне (на запад) от большой дороги из Иерусалима и Сихема в Назарет и далее, он редко посещается.

Возвратившись из Севастии на наблусско-назаретскую дорогу, через 2 часа пути, встречаем разрушенный в 1830 году пашой Абдалла и почти оставленный жителями, город Саннур, в котором Клярке видел Самарию или Севастию, а другие (Реланд, Раумер, Герен и друг.) видят библейскую Ветулию, прославленную геройским подвигом Юдифи и победою над Олоферном. Действительно, положение древней Ветулии, описанное в кн. Юдифь (Иудиф.4:6, 7, 7:3, 8:3), как лежавшей на дороге из Ездраилонской долины в горные области Самарии и Иудеи, в соседстве с городами Дофаимом и Валамоном⁷⁰ отчасти соответствует положению Саннура, лежащего в расстоянии часа от Дофаима (ныне Тель-Дутан) и двух часов пути от Ездраилонской долины. Если Олоферн с долины Ездраилонской избрал прямую дорогу чрез Самарию к Иерусалиму, то он должен был пройти мимо холма занимаемого Саннуром и если этот город был крепостью, должен был взять его. А что касается недоступности положения этой крепости, то она блистательно доказана в 1800 году, когда её независимые в то время шейхи, запершиеся в крепости, напрасно были осаждаемы в продолжении двух месяцев Джеззар-пашой, и потом в 1830 году (более счастливо) Абдалла-пашой. Самое название Саннур, т. е. кошка, указывает на трудное восхождение на скалу, занимаемую городом, требующее кошачьей легкости и цепкости (только на западной стороне есть кряж, соединяющий город с соседними горами). Но с другой стороны крепость Саннура была незначительна и построена не раньше крестовых походов. И в других подробностях Саннур не соответствует библейской Ветулии, напр. он не имеет фонтана, который мог бы соответствовать Иудиф.6:9, 7:3, а главное Саннур, как возражал ещё Робинсон, не защищает никакого дефилея, на котором стояла Ветулия Юдифи и отдалён от Ездраилонской долины более, чем можно допустить по рассказу текста о движении армии Олоферна. Вообще Саннур также мало может быть Ветулиею как и Самариею. На мой взгляд положению библейской Ветулии гораздо более соответствует Дженин (древний Ен-Ганним, источник садов), как лежащий на склоне холма, непосредственно замыкающего с юга Ездраилонскую долину, в устье выходящего из этой долины ущелья, на дороге из долины Ездраилонской в Самарию и Иудею и притом также в соседстве городов Дофаима и Валамона (но на север от них, а не на юг как Саннур), как имевший большую древнюю стену, существовавшую ещё в XIII веке по Рожд. Христ., как имевший за стеною города большой обильный источник, от которого вода проводилась в город водопроводом, как город весьма плодородной местности, легко могущей доставить те запасы пшеницы, вина и масла, о которых говорится в кн. Юдифь и как город левитов, объясняющий ту близкую связь, какую имела Ветулия с Иерусалимом, а также то, почему правителями и защитниками Ветулии являются священники и почему сообщницей и помощницей Юдифи, в исполнении её геройского плана, является Хабра – как назывался класс женщин посвятивших себя служению закону преимущественно в городах левитов (Berachoth 30, Nidda 6 и друг.). В настоящее время от крепости Ветулии или Дженина, от дворца Юдифи и других памятников не осталось и следа. Их камни вошли в стены арабских домиков, а особенно двух мечетей, украшающих Дженин и арабской башни ныне разрушенной. Сохранился доныне неизменным только тот источник⁷¹, из которого утоляла жажду героиня древней Ветулии и при котором, может быть по указанию древнего ныне заглохшего предания, построена мусульманская мечеть; сохранились большие каменоломни, из которых возникли защищавшие Ветулию стены (на восток от города в склоне другого холма), да древние, иссечённые в камне, гробницы, скрывавшие прах древних героев, в настоящее время опустошенный и служащие овчарнями для арабов. Но так как в книге Юдифь (Иудиф.4:6) упоминаются две крепости, защищавшие дорогу из Ездраилонской долины в Иудею, именно Ветулия и Ветомесфем и притом, как видно из хода рассказа, Ветулия лежала ближе к Ездраилонской долине (это видно из того, что она первая подвергается нападению ассирийских войск вышедших из долины), а Ветомесфем был второю крепостию на той же дороге в Иерусалим; то отождествив Ветулию с Дженинином, мы согласны отождествить Ветомесфем с Саннуром, который действительно был вторым значительным городом по дороге на юг от Ездраилонской долины и который, по своему положению, мог быть ещё менее доступен для Олоферна чем Дженин.

Не вдалеке от Дженина (три часа пути на восток чрез гору Гилбоа) есть ещё один древний пункт, упомянутый в книге Юдифь (Иудиф.3:10), именно Бейсан или Скифополис. Этот город лежит уже не на наблусско-назаретской дороге, как Саннур и Дженин, а на большой, также весьма древней, караванной дороге из Дамаска в Египет, которая шла по восточной стороне Генисаретского озера чрез город Гадару (Ум-Кейс), переходила чрез Иордан, недалеко от выхода его из Генисаретского озера, касалась Бейсана и отсюда чрез горы Гилбоа входила в Ездраилонскую долину, где соединялась с наблусскою дорогою, при Дженине или Ветулии. Таким образом Бейсан был первым городом Самарии по дороге из царства ассирийского, которою пришел к Ветулии полководец Олоферн. А что последний вступил в Палестину именно тою дорогою, это видно из внезапного появления его в Ездраилонской долине, ниже Галилеи. (Впоследствии этою самою дорогою чрез Бейсан вторгся в Иудею Помпей походом из Дамаска). Подобно Саннуру и Дженину, Бейсан также быль крепостью весьма сильною, как по своему естественному положению, так и по своим искусственным укреплениям, величественные развалины которых сохранились до ныне. Если же Олоферн, вступив в пределы Самарии, не занимается крепостью Бейсана, стоявшего на его пути к Ездраилонской долине, то это показывает или то, что крепость Бейсана сдалась ему без сопротивления или то, что завладение этою крепостью он считал не нужным, так как жители её собственно не принадлежали к еврейскому народу и на вторжение Олоферна в израильское царство смотрели спокойно, может быть даже злорадостно. При завладении Ханааном колено Манассии, которому был назначен Бейсан, не могло занять этого города. Известно, как тяжело поплатился Саул, простерший власть на этот языческий город; его труп жители Бейсана повесили на городской стене, на страх евреям. Хотя Давид скоро после того успел наказать город и подчинить его своему скипетру, но особенные обстоятельства в царствование Иосии снова и навсегда сделали его городом язычников и именно скифов, которые, вторгшись в Палестину, между 639 и 611 годом пред Р. Христ., с той же дамасской дороги чрез Гадару, овладели Бейсаном и поселились в нем, отсюда впоследствии этот город получил имя Скифополя. Впрочем, по свидетельству книги 2Мак.12:29, между скифами жили в Бейсане и иудеи, а талмуд прибавляет, что, в противоположность языческой нечистоте скифов, иудейские жители этого города даже высказывали особенный ригоризм в исполнении законной чистоты и хранении субботы. – От Иерусалима Скифополис отстоял на 600 стадий (2Мак.12:29).

Скифополис или Бейсан, некогда цветущий город, называемый в талмуде воротами рая, городом пальм и маслин, городом фабрик и проч., в настоящее время бедная деревня, среди нагой бесплодной пустыни. Развалины древнего города лежат над долиною Ель-Гора, на холме вулканической, базальтовой формации, 100 метров высоты над Иорданом. Особенность древних памятников Скифополиса состояла в том, что материалом их, вместе с белым известковым камнем, служил местный базальт, вследствие чего они рябили в глаза мозаическою смесью белого и чёрного цветов. (И в настоящее время жители деревни Бейсана, пользуясь материалом древнего города, строят свои домики из той же мозаической смеси камня; так построена и мечеть). Древний город, окружность которого Герен полагает в 4 километра, был весь окружён стеною, по работе подобною аскалонской стене и имевшею 2 м. 50 сант. ширины, ныне совершенно разрушенную, так что едва можно проследить её направление. Более замечательными древними остатками Бейсана нужно считать следующие; 1) Акрополь, занимавший вершину холма, ныне известного под именем Тель-ель-Гассан или Калаат-ель-Гассан, лежащего на север от нынешней деревни. Вершина холма была искусственно обделана в виде трех платформ, двух нижних на восточной и западной сторонах и одной верхней по средине между ними. Все три платформы были окружены стеною 2 метров 30 сант. толщины, из огромных камней гладкой обсечки, (ныне разрушенною) с монументальным входом на западной стороне, нижние камни которого принадлежат римлянам, а верхние позднейшим переделывателям. Замечательно, что на этих площадях, заключенных в стенах акрополя, не было никаких построек, на их нагих платформах, во время нападения неприятеля, непосредственно располагались военные палатки для укрывавшихся сюда из города жителей и гарнизона. Холм акрополя почти со всех сторон окружен глубокими оврагами, делающими его похожим на остров. С остальным миром акрополь соединялся на южной стороне римским мостом, перекинутым чрез овраг и ручей и состоявшим из трех полукруглых арок, сложенных из больших квадратных камней (сохранилась вполне только средняя наибольшая арка). За мостом по ту сторону акрополя можно видеть разбитые древние саркофаги и полузасыпанные устья гробниц, представляющих простые пещеры. 2) Городской театр, лежащий также на север от нынешней деревни и на юго-запад от акрополя, в долине при источнике, по своей форме представляет полукруг 130 метров. От сцены театра (бывшей во время императора Юлиана ареною мученических подвигов многих христиан) осталось только несколько мраморных плит и колонн 2 метр. 20 сант. окружности. Но базальтовые галлереи, на которых были расположены места для зрителей, можно назвать сохранившимися; на высшие седалища вели небольшие лестницы, по которым можно всходить и в настоящее время. В стенах театра были проведены акустические трубы, в виде длинных коридорчиков, в которых должны были отдаваться голоса актёров, чтобы выходить массивнее. 3) На юг от нынешней деревни можно отличать основание двух базальтовых храмов с мраморными колоннами, находящихся в состоянии полного разрушения. 4) Ещё далее на юг от деревни обращает на себя внимание древняя купальня, представляющая вид эллипсиса, на южной стороне которого доселе уцелели три ряда каменных скамеек. Бассейн купальни наполнялся серною водою соседних минеральных ключей, в настоящее время не регулируемых и образующих серное болото, поросшее тростником. Есть ещё много других остатков древних памятников, именно остатки древней колоннады на юго-восток от акрополя, основания разрушенных базальтовых стен каких-то башен и т. под. Все это показывает, что Скифополис был одним из великолепных городов Палестины; его памятники напоминали Кесарию Иродову. Разумеется такой вид городу дали не варвары-скифы, а римляне, которым, без сомнения, принадлежат: театр, развалины храма, моста, акрополя и проч. (По Иосифу Фл. Древн. XIV, 5, 3, Габиний долго занимался обновлением городских зданий Скифополя и его крепости). Но наружные стены города, основания одной христианской церкви носят на себе следы работ крестоносцев, вероятно воспользовавшихся более древними работами византийского периода. Окончательно был разрушен Скифополис Саладином. Нынешняя убогая деревня, наследовавшая развалины и имя Скифополиса или Бейсана (собственно нужно читать Бет-сеан), раскинута в центре древнего города; население её состоит из 500 египтян, оставленных здесь Ибрагимом-пашой. Таким образом и для нынешней Палестины это – город иноземцев и варваров.

Чтобы от Бейсана возвратиться снова на большую дорогу в Галилею, мы взяли направление на северо-запад ущельем Джалуд, идущим от Бейсана к Ездраилонской долине, между горами Гилбоа с одной стороны и малым Ермоном (Джебел Даги) с другой, и чрез три часа вышли на свою дорогу в Зераине. На пути из Бейсана в Зераин мы посетили еще один пункт, имеющий притязание быть городом Юдифи, сельцо Бейт-Ильфа (Бетулия Шольца и Робинсона) и в соседстве с ним развалины, носящие имя Джедейде – два имени созвучные именам Бетулии и Юдифи. Но не смотря на это созвучие (впрочем для имени Юдифи мало соответствие в Джедейде, тем более, что последнее имя не единственное в нынешней географии Палестины; есть Джедейде при Дамаске, при Акре, при Бейт-Джибрине, в вади-ель-Карн, в вади-ет-Тейм и проч.), несмотря на то, что этот пункт имеет следы древнего разрушенного города, много древних гробниц и саркофагов, не смотря на присутствие здесь источника Джедейде, легко могущего быть источником Юдифи, – этот пункт не мог иметь отношения к истории Юдифи и Олоферна, потому что не лежал на дороге в Иудею, каким бы путем ни вторгался в нее Олоферн. Не доезжая до Зераина, встречаем замечательный в библейской истории источник, упоминаемый Суд.7:1; 1Цар.29:1, при котором стояли лагерем Гедеон, Саул, Саладин, крестоносцы. По своей замечательной истории, а также по своему величественному виду (источник выходит из-под громадной обсечённой скалы, наполняет огромный бассейн, в котором водится мелкая рыба и вода которого разносится в долине двумя каналами) источник носит имя Голиафова, аин-Джалуд.

Зераин, древний Изреэл⁷², получил известность в царствование Ахава, который, прельстившись местоположением города, устроил здесь свою резиденцию. Но устраиваясь в Зераине, Ахав вошёл в столкновение с давним жителем этого города, неким Наботом, который не хотел продать царю своего родового имение, граничившего с царским дворцом и показавшегося Ахаву удобным для разведение сада. Известно как в этом деле помогла Ахаву его жена Иезавель и какими тяжкими для царского дома последствиями сопровождалось её преступление. Про то знает источник Джалуд, в котором мыли царскую колесницу, испачканную кровью Ахава. Нынешний Изреэл или Зераин занимает прелестное место, на крайнем северном холме Гилбоа и состоит всего из двух десятков лачуг. Единственным зданием города можно назвать его хан или башню, построенную арабами, но из древних камней и на древнем основании, может быть даже на основании дворца Иезавели, из окон которого она была выброшена своими евнухами. Вокруг башни валяется много обделанных древних камней и, между прочим, большая базальтовая ваза. Обделанные древние камни и обломки косяков мы видели также в доме Абд-ед-Кирим. На пространстве всего древнего города, поросшем репейником и кактусами, среди которых едва можно пробраться, встречаются кучи мусора и камней, очень много цистерн, иссечённых в скале, частью сохранившихся, частью разрушенных временем. С холма Зераина прекрасный вид на Ездраилонскую долину, принадлежащую преимущественно этому городу, имя которого она носит. С террас зераинского дворца или башни можно видеть почти весь треугольник Ездраилонской долины, вершиною своею упирающийся в Кармел и берег Акры, а основанием своим касающийся Зераина, гор Гилбоа и Фавора, населенный бесчисленным множеством дичи, между которою едва ли не преобладают дикие собаки – потомки тех хищных животных, которыми был наполнен древний Зераин, даже двор царского дома и которые упоминаются в истории печальной кончины Иезавели и её супруга. Долина Ездраилонская служит границею Самарии, отделяя её возвышенность от гор галилейских.

Мы обозрели главнейшие места Самарии, хранящие наиболее важные остатки древности. Но кроме этих главных пунктов, в горах самарийских разбросано бесчисленное множество мелких древних остатков, в виде гробниц одиноких или расположенных группами, в виде башен на вершинах гор, цистерн и другого рода бассейнов и даже целых небольших городов и селений. При некоторых из этих древних остатков доселе удержались более или менее значительные селения, построенные из древних развалин, которые жители селений считают своею собственностью. Но большая часть этих древних остатков совершенно покинута человеком и из года в год все более и более подтачивается и размывается зимними дождями или разбирается камнепромышленниками. Все эти остатки окружены у арабов более или менее правдоподобными преданиями и имеют отдельные названия частью новейшего происхождения, частью вышедшие очевидно из библейских имен и корней. Без сомнения большая часть их и построена была древними израильтянами, потому что в позднейшее время эта местность никогда не была населена так густо, как в период библейский. По талмудам здесь было несчётное число городов. „Царь Ианней, говорит рабби Ионафан, имел в горах самарийских 60 мириад городов, а в каждом городе столько жителей, сколько считалось евреев при выходе из Египта“ (талм. вавил. Gittin, 57 а)⁷³. В диких и недоступных горных ущельях Самарии, где нельзя было селиться человеку, плодилось множество голубей, и храм иерусалимский главную часть „жертвенных голубей получал с гор Самарии (тал. вав. Menahoth 87 а), как агнцев из Хеврона и саронской долины, вино и муку из Галилеи.

Талмудические учители, игнорирующие Самарию в распределении постановлений религиозной практики и даже совершенно исключающие её из числа областей обетованной земли⁷⁴ усердно и с любовию занимаются Галилеей. С своей догматической точки зрения они разделяют её на „нижнюю Галилею, в которой растут сикоморы“, „верхнюю Галилею, в которой не растут сикоморы“ и Тивериаду (в расписании применявшихся к местностям законных постановлений Тивериада стоит отдельно, как в Иудее Иерусалим). Плодородие Галилеи древние еврейские памятники изображают весьма выразительными чертами, особенно выставляя на вид необыкновенное богатство Галилеи оливковым маслом и вином – двумя важнейшими жизненными продуктами, которыми она снабжала не только Иерусалим по обязанности, но и многие другие пункты Палестины и Сирии. В Галилее, говорит талмуд, легче развести целый легион масличных дерев, чем в Иудее воспитать один куст. В протоколах иерусалимского синедриона, переданных в талмуде, сохранилось подписанное раббан Гамалиилом письмо, в котором представители иерусалимских Иудеев просят „братьев-галилеян“ поспешить присылкою масла. Однажды, рассказывает в другом месте талмуд, был большой запрос на оливковое масло из Лаодикии; агенты были посланы в Тир, Иерусалим, но требуемого количества масла не могли найти; наконец им посоветовали обратиться в один город верхней Галилеи, где они и достали требуемое (т. вав. Menahoth 85). Свое масло галилеяне продавали в особенного рода сосудах, которых нигде не умели сделать и по которым узнавали происхождение масла из Галилеи. Что касается вина, то его много доставляла богатая особенного нежного вкуса виноградом местность колена Неффалима в верхней Галилеи (т. вав. Meguillah). Независимо от вина и масла, на Галилею был излит полный рог изобилия в богатстве всего её растительного и животного царства. Однажды, рассказывает мидраш (Koheleth, 11, 8), император Адриан сказал рабби Иозуа-бен-Ханании: вот в законе вашем написано, что земля израильская всяким добром богата; найди же мне в ней три вещи: перцу, фазанов и шёлку. Рабби отправился в Галлилею и нашел перец в Назарете, фазанов в Акбаре (около Сафеда) и шёлк в Гискале. Если в Галилее можно было найти даже фазанов, то других птиц в ней было такое множество, что её область называли птичьим гнездом. Из птичьего гнезда выйдет Мессия, говорится в Зогаре, т. е. из Галилеи. На гербе галилейском фигурировал орел, тогда как Иудея имела на гербе фигуру льва, Самария – вола и Пирея – отечество великана Ога – человека (Ср. Jalkut rubeni, 131, 3). Не менее привлекательными чертами талмуд и Иосиф Флавий изображают и жителей Галилеи. Они были трудолюбивы⁷⁵, но вместе смелы, воинственны и менее других обитателей Палестины склонны покоряться иноземному владычеству. „Для галилеянина честь и доброе имя выше богатства, тогда как для Иудеянина наоборот“ (тал. иер. Kethuboth IV, 14). В религиозных обрядах галилеяне своею практикою вызвали много исключительных положений, с которыми не соглашались в Иудее, но в которых чувствуется большая мягкость и терпимость. Галилеяне не хотели насиловать естественных движений чувства для закона и вопреки иудейской практике плакали над умершими и в субботу; за то с другой стороны накануне Пасхи, когда в Иерусалиме ещё работали, галилеяне оставляли уже все будничные дела. Само собою разумеется, что в знании тонкостей фарисейского учения галилеянин не мог сравниться с иудеем и чаще двоился между иудейскими обычаями и обычаями языческими, тем более, что своих постоянных учителей закона галилеяне до утверждения синедриона в Тивериаде не имели, а пользовались случайными уроками учителей заходивших сюда из Иудеи. Вместе с тем и язык галилейских евреев был смешанный и состоял из слов чисто иудейских ביהודה и слов иностранных галилейских בגליל (см. Тосефта Guittin cap. 6). Самый выговор еврейских слов резко отличал уроженца Галилеи от жителя южной Палестины. Особенно не давалось галилеянам произношение гортанных букв, которые все у них, как у нынешних самарян, произносились одинаково. „Один галилеянин, рассказывает талмуд, спросил себе однажды amr (אמר) ему отвечали: глупый галилеянин, чего ты просишь? Осла (חמר) чтобы сесть верхом, или вина (חמר) чтобы напиться, или платья (עמר) чтобы покрыться, или наконец овцу (אמר) чтобы её зарезать“. (Все эти слова галилеяне произносили совершенно одинаково). Разумеется при таком выговоре галилеяне не могли вдаваться в тонкие религиозные споры и руководствовались преданиями своих ближайших предков. За то с другой стороны в Галилее, под влиянием поразительно широких живописных видов, развилась сильная наклонность к созерцанию и агаде. Известный рабби Иосе, основатель легендарного экзегезиса, был галилеянин. Иосиф Флавий к общей характеристике галилейской области прибавляет, что она была очень густо населена, так что в ней нельзя было найти пустопорожних необработанных мест, а самая малая деревня, какую только можно было здесь встретить, имела не менее 15,000 жителей.

И в настоящее время Галилея справедливо считается садом Сирии и Палестины. В то время когда горы Иудины уже бывают обнажены, когда саронская флора пожелтеет и высохнет, галилейские вади полны цветами и зеленью. Вечно зелёные дубовые рощи одевают Кармел и Фавор, кедры разбросаны по склонам Сириона или Ермона, олеандры и мирты дремлют в окрестности галилейского озера; здешний виноград не уступает яффскому и гораздо лучше хевронского или иерихонского. Здесь каждая гора масличная: каждая долина Мердш-ель-Себаль (золотой луг), как выражаются арабы. Во всей передней Азии нельзя указать местности более свежей и более богатой почвою, не исключая и долин евфратских, носящих имя Едема (имя потерявшее свое значение). Здесь нет, как в филистимской области, прудов и цистерн с водопроводами для орошения полей и садов. Одному морю вверяют галилейские вади свои полные зимние воды и взамен их получают чрез Ермон в течение лета росу совершенно достаточную для поддержания растительности. И в настоящее время, как в период мишны и гемары, Галилея изобилует царством пернатых. Бесчисленные стаи белых голубей кружатся над масличными рощами, а выше их одинокими точками движутся в небе кармельские орлы. Если вы проезжаете какую-либо галилейскую долину ночью, вас окружать светляки такими роями, что пред ними звезды галилейского неба не будут казаться частыми. Странно, что посещавшие Галилею европейские художники, рисующие картины галилейских дней и ночей, измерившие величину галилейских кротовин (Сольси), почти пересчитавшие число собак в окрестностях, не обратили внимания на этот ночной фейерверк светляков, превращающий галилейские вади в волшебные парки древних восточных повелителей. Ещё более странно, что один из европейских путешественников упрекнул все вообще галилейские виды в „монотонности чуждой истинного величия“. Это может сказать только тот, кто вступает на галилейский берег с не изгладившимся ещё впечатлением видов Швейцарии и Италии, кто не привык видеть красивой горы без киоска на вершине, в котором можно отдохнуть и за чашкою кофе, бросить взгляд на окрестность. По всей дороге от Акры до Тивериады – главной галилейской дороге, бывшей военною дорогою римлян – вы любуетесь постоянно меняющимися ландшафтами гор и долин, больших и малых, то покрытых мелкими кустарниками и травою, то целым лесом восточного дерева. В одном только можно упрекнуть галилейские виды, в недостаточно ясных намеках на человеческую культуру, самый образ человека редко фигурирует в галилейской картине. Не смотря на то, что Галилея в настоящее время служит предметом стремлений многих племён семитических и не семитических, не смотря на ходившие в европейской печати проекты галилейской железной дороги и галилейского канала, долженствующего провести воды средиземного моря в Иорданскую долину и таким образом поднять эту впадину земного шара на уровень других морей, – область Галилеи все таки не более как пустыня.

* * *

Путешественник, желающий обозреть Галилею, должен высадиться на палестинский берег в галилейской бухте, в Акре или Хайфе.

Акра, финикийское Акко, в библии упоминается только раз, Суд.1:31, где говорится, что колено Ассира не могло овладеть этим городом, но что однако ж жители его платили ему дань. Хотя талмуд, в вопросах религиозной практики, трактует Акру, как иудейский город и называет её северною границею обетованной земли; но в сущности это всегда был языческий город, представлявший одни соблазны для законной чистоты иудеев. Более всего, кажется, иудеи соблазнялись здесь банями Венеры-Афродиты, подобно тому как в Кесарии камнем претыкания для иудеев служил цирк; в банях Акры встречали самого раббан Гамалиила III (тал. иер. Pesahim IV, I). О величине древней Акры можно судить из того, что упоминаемое в талмуде одно из его предместий, носившее имя Кефар-Акко, имело 1.500 жителей (Sanhedrin, 110). Город имел большой порт, получивший известность ещё со времени войн персов с египтянами. Подобно тому как иудеи, жившие в Галилеи, носили два имени – одно чисто иудейское, другое языческое. (Тосефта Gittin, cap. 6), и город Акра, кроме своего первоначального семитического имени, назывался ещё Птоломеидою – именем ныне совершенно забытым. Точно также забыто преданием и третье имя этого города, встречающееся у римских писателей, „колония кесаря Клавдия“. В настоящее время город Акра известен более под именем Сен-Жан-д’Акр, вошедшим в употребление со времени крестоносцев. Крестоносцам принадлежит и главная часть истории Акры, бывшей операционным базисом их завоеваний в Сирии и принимавшей в свою бухту флоты венецианцев, генуэзцев и пизанцев.

Древняя Акра лежит на небольшом мысе, выступающем в виде треугольника с северо-востока на юго-запад. На южном конце мыса можно видеть остатки древней молы, лежавшей на подводных скалах, у крестоносцев носившей имя башни мух (tour des mouches). В настоящее время мола занесена песком и служить защитою только небольшим баркам, а пароходы останавливаются по ту сторону молы в открытом рейде. Город окружен новейшей конструкции стеною, подобною яффской, с двумя воротами, из которых одни обращены на юг к морю, а другие на восток к материку. В материале стены есть много древних выпусковых камней, особенно в стороне от моря, где уцелела значительная часть древней стены из семи рядов больших выпусковых камней. Со стороны моря в городской стене построены большие склады для провианта, но большая часть их полуразрушена, и вся вообще стена носит на себе большие следы бомбардировки 3-го ноября 1840 года адмиралов Штопфорда и Напира. Археологического интереса нынешняя Акра представляет весьма мало, благодаря находившему здесь постоянную практику военному гению, слишком разрушительно относящемуся ко всякой древности, чтобы по следам его можно было ходить археологу. В стенах Акры заслуживают внимания: α) хан-Джеззар, в галерее которого 23 древних колонны красного и серого гранита, привезенные сюда из Кесарии и Тира; β) мечеть Джеззар-паши, замечательная своими колоннами, также привезенными сюда из Тира; притвор мечети пострадал от бомбардировки 1840 года и доселе не починяется. Обширный двор мечети высажен пальмами и представляет прекрасное место для прогулок. Кроме мечети и хана, мелкие древности можно встречать в разных местах по улицам. Каждый местный житель, претендующий на образованность, старается добыть где-нибудь в окрестности древнюю капитель и ставить её у наружных дверей своего дома. Такие капители бо́льших или меньших размеров можно видеть у ворот сераля Ибрагима паши, у ворот европейских консулов и русского вице-консула, у входа в русский приют, в разных местах на городском базаре (открывающемся непосредственно у восточных ворот города и идущем на юг) и в др. м. Большая часть этих капителей имеют средневековые орнаменты львов. Само собою разумеется, что древний город не ограничивался площадью в стенах нынешнего города; заметные остатки древних построек можно отличать далеко на восток от нынешнего города.

На противоположном конце большого, в виде полумесяца вдавшегося в материк, галилейского залива, северную оконечность которого занимает Акра, лежит другой приморской городок Хайфа, с открытым рейдом для судов, но без всяких следов молы, построенный на месте первобытной палестинской пристани, упоминаемой Быт.49:13. Переезд от Акры до Хайфы можно сделать в кабриолете, не смотря на то, что дорога пересекается здесь, двумя речками без мостов. Первая речка, впадающая в море в 10 минутах от ворот Акры, вероятно служившая границею древней Птоломеиды, у арабов называемая; Нар-Нааман, есть древний Белус, замечательный водившимся в нем видом черепокожных (murex brandaris, murex trunculus), из которых добывалась столь славная в древности пурпуровая краска. Из песка Белуса приготовлялось стекло, а на его берегу, по описанию Плиния, была гробница Мемнона⁷⁶. Может быть этой гробницы нужно искать в большом искусственном кургане tumulus, отстоящем в 8 минутах на восток от ворот Акры, и носящем царственные имена Наполеона (здесь в 1799 году была сооружена Наполеоном батарея), Львиного Сердца и др. Так как к последним именам этот tumulus не имеет никакого отношения по своему происхождению и так как по своему виду он напоминает те искусственные курганы, которые в древней Греции насыпались на гробах героев (таких tumuli конической формы много встречается в окрестностях древней Трои); то не будет ничего несообразного в причислении и кургана Наполеона к числу древних гробниц, тем более, что другого подходящего места для „большой гробницы“ Мемнона нельзя указать на берегу Белуса. То предположение, что курган Наполеона имел гидравлическое назначение – так как местность кругом очень низменна и богата водою – не имеет основания и не может быть подтверждено никаким аналогичным примером местной топографии и истории. Тем более странно такое объяснение, что курган Наполеона лежит на месте древнего некрополя и окружен множеством гробниц древних в виде склепов и новых. Впрочем для окончательного разъяснения вопроса необходимо, чтобы курган Наполеона был раскопан кем-либо из тех исследователей, которые раскапывали подобные курганы в Трое и Ниневии. В некотором расстоянии на восток и юго-восток от кургана Наполеона встречаются другие подобные tumuli или memnonia, рядом с финикийскими гробницами, иссечёнными в скалах. Между этими курганами предание называет по именам курган Кисон, курган Даук, курган Курдани (последний лежит при истоке Белуса); но к имени Мемнона ни один из них не имеет отношения. Ренан полагает гробницу Мемнона в кургане Кисон (правильно насыпанном, высоком, господствующем над всею долиною); но по своему имени этот курган имеет отношение скорее к библейской истории. Среди курганов и гробниц во всей этой местности почва перемешана с древними строительными камнями и черепками древней посуды; встречается также много древних колодцев. Вторая речка, чрез которую нужно переправляться, следуя из Акры в Хайфу, носит сейчас упомянутое библейское имя Кисон и есть тот самый „роковой поток Кисон“, о котором говорится в песни Девворы (Суд. 5); она протекает в таком же отношений к Хайфе, как Белус к Акре и на берегах своих также имеет многие tumuli.

Хайфа (существует на нынешнем своём месте со времени крестовых походов) окружена невысокою новейшею стеною с несколькими башнями, на которых ржавеют три или четыре пушки; имеет двое ворот и две длинных улицы. Ничего заслуживающего внимания здесь нет, если не считать нескольких древних гробниц, иссечённых в скале, каждая из трех круглых арок (arcosolia), на месте, где теперь расположено мусульманское кладбище. Древняя Хайфа, Ифа Евсевия, простиралась гораздо далее на запад от нынешнего города; развалины её зданий можно отличать доселе, хотя большая часть её камней перешла в стены новейшей Хайфы. С Хайфою некоторые отождествляют другой древний город, Сикаминос, также лежавший в южной части галилейского залива. Но напрасно. Место Сикаминоса легко указать и в настоящее время, хотя оно давно уже необитаемо; оно лежит в получасе на юг от нынешней Хайфы, на кармельском мысе и носит название Тель-ель-Семак (Семак вышло из Сикам чрез перестановку букв). Здесь сохранилось много древних пещер, образовавшихся от вырубки камня для города, много больших тёсанных гладкой обсечки камней, куски колонн, мраморные плиты, остатки мозаики. На восточной стороне, в прилегающей горе, много древних гробниц и лестниц истёсанных в скале. Таким образом древняя Ифа или Хайфа и Сикаминос лежали в очень близком между собою соседстве, чем и объясняется принятое некоторыми исследователями отождествление их в один и тот же город.

Но Хайфа и Сикаминос привлекают путешественников не столько сами по себе, сколько своим положением у всхода на священную гору Кармел, которой они служат преддверием. Начинаясь у этих городов цепь Кармела тянется почти прямою линиею, 10 верст длины на 5 ширины с северо-запада на юго-восток до самарийских гор, постепенно возвышаясь к средине, где высота её над морем достигает 600 метров, и потом снова понижаясь в направлении на юг. Вошедшее в пословицу у древних плодородие и красота Кармела вполне подтверждается и в настоящее время. Гора усеяна лесом дубового, миртового, мастикового дерева; поляны покрыты высокою травою и цветами. В лесах много всякого рода дичи; пантеры, гиены и змеи делают даже небезопасными экскурсии по Кармелу. Обыкновенно посещаемою частью Кармела служит северная его оконечность, выходящая к морю, где, на высоте 180 метров над морем, стоит монастырь знаменитого монашеского ордена, носящего имя горы. Нужно заметить впрочем, что имя Кармел известно только европейцам; арабы называют гору Ильиною, Джебел-Мар-Елиас.

Два отдельные религиозные учреждения сделали Кармел священною горою в народных преданиях. Одно учреждение – школы ветхозаветных пророков, собранных здесь Илиею, живших в пещерах Кармела и в созерцании величия окружающей природы воспитывавшихся для служение народу Божию. Другое учреждение совершенно противоположного характера – институт языческих жрецов с жертвоприношениями Юпитеру. Если о первом учреждении ясно свидетельствует библия, то о последнем есть не менее ясные свидетельства у классических писателей Тацита и Светония. Таким образом, выискивая следов священной древности на Кармеле, нужно быть очень осторожным, чтобы по ошибке не воскурить фимиама на месте языческого богослужения. В такую ошибку, кажется, впали кармелиты сооружением своего монастыря. Понятно само собою, что жертвенник Юпитера кармельского должен был стоять по возможности ближе к языческим городам Ифе и Сикаминосу и к морскому берегу (не даром талмуд палестинский берег вообще считает нечистою областью язычников), следовательно в той именно части горы, которая занята монастырем кармелитов; святилищу Юпитера нельзя было быть ближе к названным городам и оставаться в тоже время на высоте Кармела. Весьма вероятно, что пещера кармелитов, называемая жертвенником пророка Илии, была жертвенником кармельского Юпитера. Что же касается подлинного место жертвоприношения Илии, то арабское предание указывает его в расстоянии целого часа пути на юго-восток от монастыря, на особенной, покрытой небольшими развалинами, возвышенности в хребте Кармела, называемой арабами Ель-Магарка, что значит всесожжение или жертвоприношение; внизу горы здесь протекает поток Кисон, а на противоположной стороне его возвышается холм, уже не принадлежащий Кармелу, носящий название Тель-ель-Казис, т. е. холм жрецов, или по другому преданию: Тель-ель-Катль, т. е. холм избиения, в воспоминание избитых здесь Илиею жрецов Ваала. Но с течением времени, когда культ Юпитера был вытеснен из области Кармела и забыт, гора безраздельно осталась за памятью Илии и его учеников, и когда искали здесь места для построение христианского храма, остановились на развалинах святилища Юпитера как по значительности их материала, так и по их положению. Таким образом мы видим, что уже во времена крестовых походов как христианские так и еврейские пилигримы чтили жертвенник Илии на месте нынешнего монастыря кармелитов (Carmoly, Itiner. 184). Иоанн Фока, бывший в Палестине в 1185 году, говорит, что пещера пророка Илии лежит на оконечности горы, выходящей к морю, и что в это время там были развалины большого уже христианского монастыря и храма. В 1202 году из этих развалин возникает второй христианский монастырь кармелитов, потом много раз падавший и возобновлявшийся. Последний раз его до основания разрушил в 1821 году Абдалла-паша, из его развалин построивший виллу, ныне обращенную в приют для приходящих на Кармел магометанских пилигримов (магометане не уступают христианам в уважении к памяти пророка Илии, которого они называют „зелёным пророком“, т. е. вечно юным, не умирающим). Нынешний монастырь возобновлен чрез семь лет после разрушение его Абдаллою, стараниями простого монаха Джиованни Баттиста, в новейшем итальянском стиле и своим фасадом обращен к морю. Монастырская церковь со всех сторон окружена трёхэтажным четырёхугольником монастырских построек, представляющих один нераздельный корпус с церковью, так что от последней виден только купол, возвышающийся среди плоской крыши наружного четырёхугольника. Стены монастыря толсты как в крепости и окна защищены железными решётками. Главным святилищем монастырской церкви (соединяющей в себе форму ротонды с формою креста) служит упомянутый грот, называемый гротом Илии, имеющий 2 метра высоты, 5 метров длины и ширины; это – натуральная пещера, расширенная человеческою рукою. В стенах грота видны следы ниш, вероятно принадлежавших бывшему здесь храму крестоносцев. В гроте стоит престол имени пророка Илии, на котором фигурирует изваянная статуя молящегося пророка, представляющего какой-то недоумевающий и удивленный вид, может быть от своего присутствия на языческом алтаре Юпитера, а сверху над гротом стоит алтарь во имя кармельской Богоматери, на котором сидит Мадонна в модном с золотыми оборками платье и украшениями турецких полумесяцев на груди; Младенец на её коленях плачет, не смотря на куклу, которая у него в руке. Характерны также три вырезанные на камне картины, помещенные в церковном притворе: α) напрасная молитва вааловых жрецов о ниспослании огня на жертвенник; β) нисхождение огня на жертву Илии и γ) избиение вааловых жрецов. На жертвеннике Ваала, вместе с другими частями животного, лежат и внутренности с нечистотами. Жрецы Ваала представлены, может быть даже археологически верно, причищенными и припомаженными, тогда как у Илии борода и волосы на голове всклокочены и одежда в беспорядке. Из церкви нас повели, в монастырскую библиотеку, состоящую из отеческих творений, некоторых путешествий по св. земле, revue catholique и нескольких экземпляров каменного арбуза – замечательного подражания неорганической природы образцам царства растительного. В заключение нам предложили взойти на монастырскую крышу, чтобы взглянуть на окрестность. Трудно представить себе что-нибудь величественнее открывающегося отсюда вида: с запада и юга необозримое море (католические суда проходя мимо выбрасывают флаги в приветствие св. отцам кармелитам); при нашем посещении Кармела оно было так шумно, что в церкви не слышно было голосов служащих и орга́на; над горою стоял непрерывающийся гул – глас Божий, потрясающий пустыню и приводящий в содрогание горы. На север от Кармела видится Акра, и в прозрачном кармельском воздухе рисуется так близко, как будто она стоит при самой подошве Кармела. На восток синеют галилейские холмы с едва приметными точками деревень.

Во дворе монастырском валяется несколько древних гранитных колонн, перенесенных сюда из развалин Сикаминоса, а в монастырском палисаднике стоит небольшая пирамидка – воспоминание о французских воинах армии Бонапарта, раненных в деле под Акрою и содержавшихся на излечении в монастыре кармелитов, где их избил вместе с братиею Абдалла-паша.

В нескольких минутах на запад от монастырской ограды, на крутом спуске горы к морю, показывают заделанную дверью пещеру Симона Штокка, генерала кармелитов, жившего в XIII веке; пещера обделана в виде сегментарного свода и имеет 3 метра длины на 2 ширины. Рассказывают, что и здесь был монастырь, но, судя по месту и слишком ничтожным остаткам развалин, этому трудно поверить. Сходя от пещеры Штокка ещё далее вниз, чрез 10 минут, встречаем давнее мусульманское кладбище, к которому примыкает большой грот, известный под именем „синагоги сынов пророческих“, 13 метров длины на 6 ширины и высоты, очевидно обделанный человеческою рукою, исписанный надписями еврейскими, греческими, арабскими и др.; при входе в пещеру слева есть другая меньшая пещера, называемая кабинетом Илии. Место состоит в ведении одного мусульманского отшельника, живущего в соседстве с гротом в домике, пристроенном к другому древнему гроту. Подобных гротов на склоне Кармела бесчисленное множество: они созданы самою природою, но были расширены и обделаны жившими здесь отшельниками еврейскими, языческими и христианскими.

Дорога от Кармела до Тивериады хотя не расчищена для колесной езды, подобно дорогам яффско-иерусалимской и иерусалимо-вифлеемской, но она несравненно удобнее дорог иудейских и самарийских уже тем, что не вьётся, как дорога самарийская, по едва доступным оврагам и крутизнам, но идёт по долинам, пересекаемым только небольшими холмами. В разных местах здесь можно примечать следы древней искусственной расчистки дорог, работы по которой произведены здесь главным образом Веспасианом при передвижении его кавалерии (И. Фл. Войн. III, 7, 3). Вдоль дороги раскинуто довольно селений; но разумеется они не дают понятия о том оживленном виде, какой некогда имела Галилея, когда с каждого её холма смотрел многолюдный город или селение. От большей части этих городов и селений остались едва приметные развалины, да целые ряды иссечённых в скалах гробниц, тысячами устьев глядящих с своих высот на дорогу, внутри большею частью разрушенных (талмуд иер.: Erubin, V, I, обращает внимание на многочисленные пещеры по дороге до Тивериады).

Особенного внимания на пути из Акры до Тивериады заслуживают следующие исторические пункты.

Тель-Джефат, древняя Иотафата, та знаменитая крепость, одна из сильнейших в древней Галилеи, в которой Иосиф Флавий выдержал трудную 48-дневную осаду войск Веспасиана в 13-й год царствование Нерона и описанию которой этот полководец-историк посвящает целых два десятка страниц своей истории Войн Иуд. (III, 7). По его описанию, крепость Иотафата лежала на скале, окружённой такими глубокими оврагами, что в них нельзя было смотреть без головокружения. Подход к городу был возможен только с северной стороны, где к горе крепости примыкала другая уже легко доступная гора, до которой достигало северное протяжение города. Чтобы прикрыть город от вторжения римлян, Иосиф обратил внимание на эту северную сторону, поставил на ней высокую стену с башнями, после чего город оказался уединённым и неприступным со всех сторон. Особенно трудною и недоступною была западная сторона крепости, возвышавшаяся такою отвесною стеною, что римляне, осаждая крепость, эту сторону оставили без внимания, считая невозможным, чтобы в этом пункте заключенные могли сходить в долину, – каковою оплошностью римлян осаждённые пользовались, посылая бывшим на этой стороне подземным ходом своих разведчиков с письмами в разные города. По своему положению на голой скале, Иотафата не имела живых источников, а питались одною дождевою водою, собиравшеюся в цистернах, вследствие чего во время осады гарнизон Иосифа Флавия страдал от жажды, получая воду очень скудными пропорциями. Кроме цистерн, гора Иотафата имела очень много пещер настолько глубоких и недоступных, что римляне, по занятии города, долго не могли отыскать укрывшихся в них правителей города вместе с самим полководцем-историком. Далее город Иотафата, по описанию И. Фл., не лежал на большой галилейской дороге и был так закрыт, вместе с своею скалою, другими окружающими его более высокими горами, что увидеть его можно было только уже наткнувшись на его контрфорсы. Наконец Иотафата лежала в 3-х римских милях от Сепфориса.

Все эти черты вполне приложимы к нынешней деревне Тель-Джефат, лежащей в 5-х часах от Акры и 2-х от Сепфориса (Сефурие). 1) Это – круглый, правильно обсеченный холм, окружённый со всех сторон глубокими долинами. Одна вади идет с западной его стороны, другая с восточной и обе соединяются на стороне южной. Всход на Тель-Джефат вполне удобен только на северной стороне, где площадь холма узким перешейком соединяется с высокими северными холмами, носящими название соседней деревни Сакнин. По отношению к этому пункту совершенно понятен план Иосифа заградить северный перешеек стеною, по надлежащем построении которой город со всех сторон был уединён и неприступен. 2) Тель-Джефат лежит несколько в стороне от большой дороги из Акры в Тивериаду, вследствие чего его посещали не многие из исследователей (первый указал в Джефате древнюю Иотафату прусский консул Шульц в 1847 году). С другой стороны Джефат отовсюду окружен надвинувшимися к нему высокими горами, так что с его холма нет никакого вида; только в направлении к югу с Тель-Джефат видна небольшая часть долины Ель-Баттоф или иначе Мердш-ель-Себаль (золотой луг), идущей к Сепфорису. 3) Местность Тель-Джефат, голая и плоская, никогда не имела живого источника, но пользовалась водою цистерн, которых здесь несколько и которые ныне составляют собственность соседних пастухов. 4) Склоны холма Джефат, кроме северного, имеют много древних пещер, большею частью искусственных; к некоторым из них приводят иссечённые в скале лестницы. Все эти особенности положения Тель-Джефат вполне соответствуют Иотафате Иосифа Флавия. Сомнение может внушать только то, что на всем холме Тель-Джефат нет остатков древних развалин, в которых можно было бы признать крепостную стену, построенную в Иотафате Иосифом Флавием. Но это можно объяснить тем, что крепость Иотафата строилась при самом наступлении неприятеля, в величайшей поспешности, и потому не могла быть построена из такого прочного материала и такою кладкою, какие нужны для 1800-летнего существования; отчасти это продолжительное время, отчасти разные враги, начиная с римлян, легко могли уничтожить крепость без остатка. При этом еще нужно заметить, что рассказ Иосифа Фл. об осаде Иотафаты не может быть назван точным до буквальности; в нем много преувеличений, сделанных историком-вождем с целью обставить свой подвиг декорациею. Когда Иосиф рассказывает, что овраги, окружавшие Иотафату, были так глубоки, что наблюдавшие с крепости не могли видеть их дна, когда он говорит, что у одного из членов его свиты камнемётным орудием сорвало череп и отнесло на три стадии от туловища, что, у одной беременной женщины камень выбил плод из чрева и отбросил на расстояние стадии, что из убитых в крепости составилась лестница, по которой всходили на стену, что по взятии города римлянами Иосиф спасся от казни тем, что изрек пророчество о воцарении Веспасиана; то очевидно эти подробности он наполовину вымышляет. На этом основании можно думать, что и те громадные стены, которые Иосиф, по собственным его словам, здесь построил, вовсе не были так громадны и прочны, а представляли незначительное сооружение, которое легко могло исчезнуть без следа. – Что касается названий нынешнего холма Джефат и Иосифовой крепости Иотафата или по талмудическому чтению Иофатата (элленизованное Ифта, Нав.19:4, 27), то в них также полное соответствие.

Чрез полчаса пути от Джефата, на левом подъёме идущей от него вади, именно там, где эта последняя выходит в большую сепфорийскую равнину Ель-Баттоф, на южном склоне довольно высокого холма, лежит известная в евангельской истории и столь любимая путешественниками всех времен Кана, в которой Спаситель был в числе гостей на брачном пиршестве и претворил воду в вино. Доказательством внимания к месту этого имени может служить то, что ныне указывают две евангельских Каны, – одну, в которой мы теперь находимся, Канет-ель-Джелил, на пути из Акры в Назарет и на север от последнего, между Иотафатой и Сепфорисом, другую на восток от Назарета, на пути из Назарета в Тивериаду, ныне Кефр-Канна. Которая из этих двух Кан подлинная евангельская Кана – трудно решить. За первую Кану говорят: α) её нынешнее название Канет-ель-Джелил, что именно значит Кана галилейская; β) свидетельства древних путешественников до XVI века, которые все без исключения ставят евангельскую Кану на дороге из Акры в Назарет (не по ту сторону Назарета). Чтобы не приводить всех этих свидетельств, ограничимся указанием на нашего паломника игумена Даниила, который в рассказе о своем пути из Назарета на запад к Акре говорит: „от Назарета до Кана-Галилея 7 верст; Кана Галилея же есть село на людьском пути. И ту обретохом дружину добру и многу идущу в Акру...“. Виллибальд (VIII века) видел здесь церковь, построенную на традиционном месте брачного евангельского пиршества; в ней стояло 6 каменных водоносов. За вторую Кану, ныне деревня Кефр-Канна, стоят путешественники последних трех веков, полагающие евангельскую Кану на пути из Назарета до Тивериады. Такой переход предание от Канет-ель-Джелил к Кефр-Канна совершился в XVII в., под влиянием католических назаретских монахов, которые по своим соображением желали иметь Кану ближе к Назарету, чем была Канет-ель-Джелил. Около этого времени в Кефр-Канна была построена христианская церковь, и в ней, под названием евангельских водоносов, поставлены две массивные крещальни, иссечённые из камня миззи, стоящие доселе и доселе исправляющие свое служение; всё нынешнее христианское население Кефр-Канны возрождено водою и Духом в этих крещальнях. Они установлены неподвижно и имеют вид больших глубоких тазов а в нижних частях отверстие для спуска воды по совершении обряда крещения. Странное впечатление производят эти христианские купели, насильственно обращаемые в евангельские водоносы, вмещавшие неиссякаемое вино на брачном пиршестве. Христианское крещение и брачное вино – какая идея!⁷⁷ Впрочем со времени Робинсона путешественники-исследователи начинают снова возвращаться от Кефр-Канна к Канет-ель-Джелил.

Чрез час пути от Канет-ель-Джелил, в прямом направлении на юг, чрез большую долину „золотого луга“, встречаем древний исторический пункт Сепфорис – во время земной жизни Иисуса Христа главный город всей Галилеи. Мидраш полагает Сепфорис в 18 милях от Тивериады, а Евсевий и Иероним в 10 милях на запад от Фавора. Местность этого города обращала на себя внимание своим плодородием даже среди плодородной Галилеи. На 16 миль вокруг Сепфориса, говорит талмуд, течет мед и молоко. Вместе с тем Сепфорис, как главный город области, отличался многолюдностью и многочисленностью своих построек. Одних общественных зданий и площадей в Сепфорисе, по гиперболическому счету талмуда, было 180,000(?), тогда как даже в Риме талмудисты насчитывали только 365 публичных мест по числу дней года (Meghil. 6). Важнейшим памятником города было укрепление, лежавшее на горе и, по преданию, записанному в мишне (Erakhim 9, 10), построенное Иисусом Навином. Древние христианские путешественники, видевшие еще это укрепление, называют его прекрасным, castrum valde pulchrum (Брокард, Map. Санут). Кроме крепости здесь были большие здания синагог, особенно синагоги Гуфна и синагоги вавилонской (иерус. Sanhedrin X, I. Nazir, VII, I). Наконец Сепфорис был замечателен и своими гробницами. На горе, среди многих древних гробниц, говорит Беньямин Туд., там расположены гробницы пророка Ионы, рабби Хийи, пришедшего из Вавилона и нашего учителя Гаккадош. – Сепфорис был взят Иродом великим и разрушен Варом, потом возобновлён Иродом Антипою. При Антонии Пие получил имя Дио-Кесарии.

На месте древнего Сепфориса стоит ныне большая, но бедная, с дымными мазанками, деревня Сефурие, расположенная на юго-западном склоне высокого и очень плодородного холма. От многочисленных памятников древнего Сепфориса доныне сохранилась только древняя башня, стоящая на самой вершине холма, в расстоянии одной англ. мили от деревни и представляющая в своём основании квадрат 16 метров. Нижняя часть башни имеет нетронутую древнюю кладку с камнями в выпусках Иродова периода, есть отдельные камни 2½ метров длины на 1½ м. высоты. Это, без сомнения, то самое укрепление, которое в мишне называется именем Иисуса Навина, но которое, по всей вероятности, было построено Иродом Антипой. Но верхняя часть башни, закругленная, с её массивными сводами в форме огивы и мелкими камнями, между которыми свалены куски колонн, а также портал на южной стороне башни с готическою аркою, принадлежат средневековой реставрации. С высоты башни открывается широкий вид на окрестность, напоминающий древнееврейскую пословицу (Schabath рабби jозе): יהא חלקי ממכניסי שבת בטבריה וממוציאי בצפורי т. е. „пусть будет доля моя с начинающими празднование субботы в Тивериаде и оканчивающими в Сепфорисе“. Горы на западной стороне Тивериады скоро скрывали заходящее солнце и для жителей этого низкого или, как верно выражается талмуд, глубокого места скорее наступали сумерки и момент открытия субботы, чем для жителей Сепфориса, лежавшего на вершине открытой горы и долго ещё озарявшегося лучами заката. Таким образом если бы кто-либо, начавши субботу по тивериадскому горизонту, окончил её по сепфорийскому, то он прибавил бы лишние минуты к началу субботы (по тивериадским сумеркам) и к концу субботы (по сумеркам сепфорийским). Кроме башни Ирода Антипы в Сефурие есть ещё развалины базилики крестоносцев (в самой деревне), напоминающей церковь св. Анны в Иерусалиме, из трёх зал и абсидов (последних уцелело только два). Базилика была построена на месте, где, по преданию, жили родители Богоматери Иоаким и Анна. В домиках деревни, на улицах и в ближайшей окрестности Сефурие встречается много древнего материала: отдельных камней, фризов, кусков колонн и проч. Особенное внимание в этом материале обращают на себя куски двойных колонн, истёсанных из одного монолита, принадлежавших упомянутым большим сепфорийским синагогам. Мы увидим дальше в рассмотрении памятников верхней Галилеи, что такие именно колонны представляют неотъемлемую принадлежность галилейских синагог века предшествовавшего христианской эре и двух веков последовавшим. От упомянутого Беньямином тудел. сепфорийского некрополя, заключавшего в себе, по преданию, между прочим кости пророка Ионы, до настоящего времени сохранилось несколько выброшенных из гробниц мраморных саркофагов. Нужно заметить впрочем, что предание о погребении названных лиц в Сепфорисе не имеют надлежащего основания и возникли только в средние века, когда в разных пунктах Галилеи указывали гробницы одних и тех же лиц, в том числе таких, которые никогда может быть и не были в Галилеи, именно Гиллела, Шамайи, Авталиона, Шемайи и др.

Назарет лежит на юг от Сепфориса в таком же расстоянии, в каком последний лежит от Канет-ель-Джелил. У талмудистов и у древних арабов он назывался „белым городом“ (Бет-Лаван, Медина-Абийят) от своего мелового грунта, который впрочем не мешает городу иметь свежий и цветущий вид. Вместо стен его окружают, как окружали и в древности, большие сады фиговых и масличных дерев и кактусов. В древности Назарет особенно славился своими виноградниками, так что мишна (Menahoth IX, 7) ставит Назарет или Белый Город в числе пяти галилейских городов, вино которых исключительно употреблялось в иерусалимском храме при жертвенных возлияниях⁷⁸. Город лежит в долине, на южном склоне горы Джебел ес-Ших и состоит из трёх кварталов: северного или греческого, южного или латинского, восточного или магометанского. Так как магометанское население составляет не более четвертой части жителей Назарета, то город имеет вообще вид христианского, тем более, что он состоит под особенным покровительством христианских консулов в Палестине. Местные христиане сознают свое значение и даже внешним видом стараются отличаться от других палестинских христиан. Назаретские женщины носят пестрые куртки и увешивают грудь монетами; между ними много блондинок. По давнему назаретскому обычаю женщины до замужества не ходят в церковь и первую обедню обыкновенно слушают уже в период беременности.

Главную достопримечательность Назарета представляет, без сомнения, традиционное место Благовещения, ныне занятое латинским монастырем, при самом въезде в город с южной дороги из Наблуса и Иерусалима. Такое положение этого пункта вызывало возражение, что „бедный дом Богоматери и её Обручника не мог стоят на главной улице древнего города и открывать собою ряд городских, зданий“. Но очертание древнего города не соответствовали границам нынешнего, и место Благовещения стало выдающимся пунктом города уже впоследствии, когда Назарет перешел во владение христиан, и именно после построение монастыря, приспособительно к которому сам собою распланировался нынешний город и протянулась большая базарная улица города, соединяющая место Благовещение с другим традиционным священным местом города, mensa Christi. Храм Благовещение, ecclesia annunciationis, вместе, с монастырем и садом, занимает большую четырёхугольную площадь, окружённую высокою каменною стеною, могущею служить крепостью в случае надобности. Самая церковь нового итальянского стиля построена в 1730 году, она имеет 21 метр длины на 15 ширины. Не представляя ничего монументального, не смотря на свои три нерва (средний из четырёх больших арок на массивных столбах), церковь производит приятное впечатление отдельными украшениями, алтарями, картинами, статуями, цветами. Главный средний алтарь, к которому подходят с двух сторон по мраморным лестницам, посвящен архангелу Гавриилу; его украшением служит большая прекрасно исполненная картина Благовещение испанского живописца Ant. Terallio. Но особенно замечательною нам показалась картина в правом приделе церкви, изображающая урок младенцу Христу от лица св. Анны. Последняя, уже престарелая старица, одною рукою обнимает дитя, а в другой держит раскрытую книгу; её глаза подняты вверх, из чего видно, что предметом её речи служит вопрос о божественном. Вдали старец Иосиф в мистической позе. Но лучше всего вышло третье лицо, Дитя, прильнувшее к коленям своей учительницы и поднявшее на неё свои кроткие голубые глаза с выражением внимания; его уста открыты, как это делают дети младшего возраста когда прислушиваются. Главное святилище храма Благовещение составляет его крипт, расположенный, подобно вифлеемскому крипту, под главною среднею частью базилики. Спуск в крипт – большая мраморная лестница в 15 ступеней – на левой стороне главного алтаря, а направление крипта с юга на север. Первое отделение его представляет камеру 10 метров длины на 4 ширины, называемую камерою архангела Гавриила; её украшают два алтаря, один на восточной стороне, имени св. Иоакима, другой на западной имени арханг. Гавриила. Между этими двумя алтарями, на оси входа в крипт, идет дальнейший вход, о двух ступенях, во второе, главное отделение крипта, называемое комнатою пресв. Девы Марии, в нынешнем виде имеющее 7 метров длины на 4 ширины; на алтаре этого отделение надпись: hic verbum caro factum est. Самая сцена Благовещения, по местному преданию, произошла на западной стороне камеры и отмечена двумя колоннами, из которых одна цельная, стоящая ближе ко входу, называется колонною Гавриила и указывает место, где стоял явившийся Деве архангел; другая колонна, в расстоянии 45 сантим. от первой, указывает местостояние Девы Марии; последняя колонна разбита и состоит только из капители свешивающейся с потолка без нижней части. (Говорят, что она разбита маврами, искавшими в ней сокрытых сокровищ). Местные сказания, не только христианские но и магометанские, „колонне Марии“ приписывают чудесную силу и называют ее воздушною колонною, т. е. висящею в воздухе чудом без всякой подпоры, как скала на месте иерусалимского храма в мечети Омара. В правой стороне комнаты Богоматери небольшая, пробитая в Живой скале, дверь ведет в следующее отделение крипта, называемое камерою Иосифа, тёмное, не имеющее никаких украшений, кроме простого алтаря с большою картиною бегства во Египет; на алтаре надпись: hic erat subditus illis. Из капеллы Иосифа, на той же прямой оси с юга на север, десятью ступенями сходят в натуральную, не имеющую правильных очертаний, пещеру около 7 метров в диаметре, называемую кухней Девы Марии; здесь указывают места где был камин, полка для посуды и проч. – Что касается значение описанного крипта, то он, без сомнения, указывает именно то место, на котором находили дом Богоматери первенствующие христиане и на котором спустя 100 л. по вознесении Иисуса Христа ещё жили родственники пресв. Девы Марии, упоминаемые в истории гонение Домициана, двое внуков Иуды брата Господня. На этом именно месте была назаретская базилика Благовещение, построенная царицею Еленою и потом базилика средневековая, остатки которой, в виде отдельных фризов и капителей романского стиля, можно видеть при ныне существующем здесь храме. Но самый вид крипта, с его на прямой оси лежащими камерами, должен считаться позднейшею реставрациею, тем более, что первые три камеры крипта даже не иссечены в скале, а сложены из мелкого камня, а так называемая кухня Богоматери есть не что иное, как древняя цистерна, что можно видеть из остатков удержавшегося на стенах цемента.

Католическая легенда прибавляет, что на описанной анфиладе подземных отделений дома Девы Марии стоял второй каменный этаж её дома, построенный свв. Богоотц. Иоакимом и Анною, но, по повелению Божию, был перенесен ангелами, 10 мая 1291 года, из страны мусульман в католическую Европу, сперва в Терсато (в Далмацию), а потом в Лоретто, где он стоит и в настоящее время известный всем католикам под именем „назаретского дома Девы Марии“. Нужно знать, что восточные сказания придают всем св. местам особенную подвижность, выходя из того верования, что св. места сотворены Богом нарочитым действием, снесены на землю с неба и как не принадлежащие никакой отдельной точке земли, по воле Божией, могут переноситься с места на место. Таким образом переносились: меккское святилище, кибла омаровой мечети, вифлеемские ясли и проч. По новой еврейской легенде, древняя синагога в Праге, Altarschule, есть не что иное, как иерусалимский храм, перенесённый сюда ангелами в то самое время, когда римляне взялись было за его разрушение. Нет надобности прибавлять, что „дом Девы Марии“ в Доретто построен из местных кирпичей, а не из того мелового камня, который исключительно употреблялся для построек в Назарете.

Между тем, по преданию местных православных греков, местом Благовещения был не крипт католического монастыря, а другой пункт, в греческом квартале Назарета, на северо-восточной стороне города, при источнике, который, конечно, не только существовал в древнем Назарете, но и представлял тот живой центр, к которому должна была тяготеть, как и в настоящее время тяготеет, вся общественная жизнь такого малого и бедного города, каким был город Богоматери. На этом месте стоит греческая церковь, в нынешнем виде построенная в конце прошлого века, глубоко ушедшая в землю. Внутри церкви, на её северной стороне, сделан глубокий колодезь, из которого, по греческому преданию, св. Дева Мария черпала воду, как услышала архангельское благовестие. Особенным большим каналом вода проходит из-под церкви к наружному городскому фонтану, из которого берут воду нынешние назаретянки. Бассейном фонтана служит здесь древний мраморный саркофаг с орнаментами на двух продольных сторонах, состоящими из щитов, вокруг которых вьется лента. Которое из двух традиционных мест Благовещения должно считаться подлинным, католическое или греческое, – решить, разумеется, невозможно. Игумен Даниил, во время которого на том и другом традиционном месте стояли храмы Благовещения латинский и греческий, так примиряет эти предания: «у кладязя первое бысть Благовещение святей Богородице от ангела Гавриила; пришедши бо ей по воду, и яко почерпе водонос свой, и взгаси ей ангел невидимо: радуйся обрадованная, Господь с тобою! Обозрев же ся Мариа сюду и сюду и не виде никогоже, токмо глас слыша, и вземши водонос свой, идяше, дивящеся в уме своем, рекуще: что се будет, глас сей слышах, а никогоже оне видех? и пришед в Назареф и вниде в дом свой, постави водонос свой и седе и нача скати коккин, и тогда явися ей ангел Господень, и благовещение сътворив, отъиде от Нея»...

Из других заслуживающих посещения пунктов Назарета нужно упомянуть: 1) Место мастерской Иосифа Обручника, на восточной стороне города, в магометанском квартале, недалеко от дома турецкого градоначальника. На этом месте в 1859 году из развалин бывшей здесь церкви крестоносцев построена капелла, среди высокой каменной ограды. В капелле, кроме обыкновенного католического алтаря, при нашем посещении ничего не было. Но впоследствии от бывшего консула в Иерусалиме В. Ф. Кожевникова я слышал, что для мастерской Иосифа приготовлена (доселе может быть уже и доставлена) замечательная по мысли своей картина, представляющая Богоматерь и её божественного Сына в мастерской Иосифа поздним вечером, при свете лампады. Иисус Христос после работы поднялся над станком и, расправляя члены, поднимает руки над головою и таким образом своею фигурою изображает вид креста, тень от которого в тоже время ясно отпечатлевается на стене. Богоматерь, наблюдавшая со стороны за Сыном, с своего места видит фигуру Иисуса Христа и её тень соединёнными вместе, т. е. распростертого Сына, а за ним его крест. Понятно, какое выражение на лице Богоматери. 2) Несколько выше мастерской Иосифа, на месте древних городских ворот, указывают развалины синагоги, в которой учил Иисус Христос, вернее сказать, христианской церкви, бывшей на месте древней синагоги. 3) Как раз на линии мастерской Иосифа, но на западной черте Назарета, есть другая католическая капелла, называемая mensa Christi; в центре её возвышается каменный не полированный стол высоты обыкновенных наших столов, 3 метров длины и ширины, за которым, по новейшему преданию, Иисус Христос вкушал пищу с учениками. Предание – противоречащее обычаям древних евреев, при своих возлежаниях не употреблявших наших столов хотя бы то и каменных. 4) Магометанская мечеть на север от катол. базилики Благовещения, в роще кипарисов, по своему минарету и куполу самое выдающееся здание в городе, так как христ. церкви здесь без куполов. 5) Кладбища назаретские расположены на восточной стороне города, ближе всех магометанское, несколько далее, по дороге в Тивериаду, греческое; к последнему с северной стороны примыкает древний назаретский некрополь, состоящий из простых, ныне б. ч. разрушенных пещер неправильного вида от постоянного отслаивания местного мелового грунта. В одной из этих пещер найден упомянутый выше саркофаг при фонтане Девы Марии. 6) Заслуживает посещения одинокая гробница магометанского праведника Саида (по другим Измаила), лежащая на вершине горы Джебел-ес-Ших, при которой расположен Назарет, не потому чтобы самая эта гробница или её часовня представляли какой либо интерес⁷⁹, но ради величественного вида, открывающегося с этого пункта и конечно не раз обращавшего на себя внимание Богочеловека. С одной стороны отсюда видны пройденные нами пункты Сепфорис, Канет-ель-Джелил и цепь северных гор, над которыми царит Ермон; с другой стороны – Ездраилонская долина, хребет Кармела, а за ним голубая скатерть средиземного моря; с третьей и четвертой – за иорданские горы, Фавор, другой Ермон и между ними разбросанные, дремлющие на солнце селения, из среды которых выдаются новозаветный Наин и ветхозаветный Ендор. Между стремнинами Джебел-ес-Ших нужно искать и той скалы, на которую однажды сограждане Иисуса Христа „вывели его чтобы свергнуть его“, – каковое наказание по мишне (Sanhedrin, 6, 4; 7, 4) назначалось, между прочим, за нарушение субботы. На Джебел-ес-Ших ясно указывает замечание евангелиста (Лк.4:29), что для исполнения казни низвержения выбрана была та самая гора, „на которой был построен город Назарет“. Таким образом нельзя согласиться с католическим преданием, установленным крестоносцами, указывающим гору низвержения далеко от Назарета, в двух английских милях на юг, в высокой скале, выходящей в Ездраилонскую долину. Да и не натурально предположить, чтобы возбужденный против Иисуса Христа народ терпеливо вел его целый час пути от города, когда вблизи Назарета много других скал, легко могущих служить для этой цели. Для примирения этой несообразности католические исследователи полагают, что древний Назарет лежал не на месте нынешнего, а гораздо дальше на юго-запад от него, следов. ближе к горе низвержения, не замечая при этом, что от такого внимания к средневековой горе низвержения страдает целый ряд других преданий о св. местах, неразрывно связанных с местностью нынешнего Назарета, которые все останутся без почвы, если Назарет будет передвинут на другое место.

Гора Фавор отстоит от Назарета в 2-х часах пути (в 5 верстах по игум. Даниилу) на восток⁸⁰. Узкая дорога к вей вьётся в рощах зеленых дубов, в стороне от человеческих жилищ, как настоящая дорога пилигримов, и только у самой подошвы Фавора касается деревни Дебурийе, древней Дабры, лежавшей на границе колен Завулона и Иссахара, принадлежавшей левитам и ныне не имеющей никаких древностей, кроме развалин церкви крестоносцев. С места деревни Дебурийе легко измерить глазом громаду Фавора, резко выделяющегося из ряда галилейских гор, которые расступились вокруг него и оставили его одного среди зеленой обширной равнины, как стог хлеба среди ноля, по выражению игумена Даниила. Своим одиноким выдающимся положением Фавор очень напоминает иудейскую гору франков Джебел-Фередис или виллу Иродову и, подобно последней, считался в числе сигнальных пунктов возжжения костров для возвещения новолуний и праздников (Тосефта на Rosch Haschana). Если смотреть от деревни Дебурийе с северо-запада, Фавор представляется усечённым конусом; но со стороны юго-западной его масса возвышается в виде сферического сегмента. Окружность всей подошвы Фавора талмуд (вавил. Zebahim 113) определяет в 40 парс (парса 4 мили или 4,000 шагов). Восхождение на Фавор не представляет никаких трудностей и даже может назваться приятным, благодаря одевающим его склоны тенистым дубовым рощам, среди которых проложена дорога, пробивающаяся по местам между скал, носящих следы древних работ по уравнению пути. В рощах много дичи: кабанов, лисиц, зайцев; говорят есть пантеры. Высоту Фавора Иосиф Флавий определял в 30 стадий. Это слишком много, если разуметь вертикальное возвышение горы над долиною; но эта цифра не будет преувеличена, если иметь в виду вьющуюся зигзагами дорогу на вершину горы. По наиболее точным новейшим измерением Фавор возвышается над Ездраилонскою долиною на 320 метров вертикальной высоты, а над уровнем средиз. моря на 615 м. Самая вершина горы представляет продолговатую, слегка вдавленную и похожую на глазную впадину, поверхность 15 минут длины с СЗ на ЮВ и 8 ширины (Окружность вершины Фавора Иосиф Фл. полагал в 26 стадий.) Впадину средней площади горы окружает по окраинам ряд скал, особенно выдающихся на ЮЗ. и СВ., на которых стояла городская стена, – чем еще более восполняется сходство Фавора с Джебел-Фередис. На основании такого вида фаворской вершины некоторые исследователи (Сепп) называли эту гору угасшим кратером, – каковое предположение, и также неосновательно, как мы видели, было высказываемо и об иудейском Фаворе или горе франков. В климатическом отношении гора Фавор обнаруживает знаменательную особенность: почти каждый летний вечер вершину горы окружает грозное облако с порывистым ветром, свирепствующим до восхождение солнца, вследствие чего ночная температура здесь с 30° и более падает до 10° среди лета.

Мы заметили, что вершина Фавора окружена, древнею крепостною стеною, которая уже по своему естественному положению должна была быть неприступною (Иосиф Фл.). Ныне стена разрушена, но некоторые части её уцелели, особенно на южной и восточной сторонах. Она была сложена из древнееврейских камней, весьма похожих на камни гаразинского харама Абу-Ранем; те и другие имеют одинаковый серый цвет, также ноздреваты, также значительны по объёму (1–1½ метр длины и 72 м. высоты), также грубо обсечены, с таким же широким и глубоким (15–20 сантим.) выпуском и также нечисто выровненным средним полем. По толщине стена фаворской крепости равняется стене гаразинского памятника. С последним она сходна и своими башнями, которые были здесь на всех четырёх углах и в срединной части каждой стороны. Большая часть башней совершенно разрушены и представляют громадные кучи камней простых с выпуском на одной стороне и угловых с выпусками на двух сторонах; есть небольшое число и совершенно гладких как будто римских камней без выпусков. Где крепость проходила над обрывом скалы, там этот последний гладко обсечён, в виде отвесной стены иногда метров 10 и более; в тех же местах, где за стеною не было крутого обрыва, крепость защищалась искусственным, иссечённым в скале, рвом, облицованным выпусковыми камнями, по образцу откоса в иерусалимской башне Давида. Большею частью крепостной ров ныне засыпан; часть его можно видеть на юго-восточном углу, где он обходит стену полукругом. Главный въезд в крепость был на южной стороне, где вполне сохранились большие арабской конструкции ворота, носящие название ворот ветра, Баб-ель-Хауа. Внутри стен граф Вогюэ открыл остатки византийского храма 4 или 5 века (четырёхугольное основание 6 метров длины на 4 м. ширины с полом устланным мозаикою белого и черного цветов) и другого трёхчастного храма крестоносцев XII века. Кроме того здесь можно различить в одном месте небольшие развалины прилетавших к стене городских построек с полукруглыми и стрельчатыми арками; среди этих развалин мы нашли громадный каменный чан 3-х метров в диаметре, много обломков карнизов, базисов и проч., тогда как в развалинах крепостных стен и башен нет ничего, кроме камней. Далее среди фаворских развалин мы осмотрели около 20 цистерн частью иссечённых в живой скале, частью выложенных камнями; в некоторых и ныне содержится чистая вода. Не мало здесь и простых пещер частью естественных, частью образовавшихся от вырубки камней для крепости. Самая большая из них называется Мельхиседековой; она состоит из трех отделений, разделённых натуральными колоннами и служит убежищем летучих мышей и шакалов.

О происхождении фаворской крепости есть ясные исторические свидетельства. Уже известный египетский вельможа Могар, первый путешественник в мире, бывший в Галилее во время Моисея, обратил внимание на эту гору, и назвал ее Уцор или Цур (т. е. крепость), каким именем ее зовут до настоящего времени арабы (Джебел-ет-Тур). И из некоторых мест св. Писания (1Хрон.6, 77 – 1Пар.6:77) известно, что на Фаворе издревле существовал город, сперва принадлежавший колену Завулона, а потом уступленный левитам. Историк Полибий (V, 70, 6) свидетельствует, что Антиох великий, по взятии Филотерии, лежавшей на берегу тивериадского озера, перешел в горную область, где взял город Атавор, расположенный на вершине сосцевидного холма 50 стадий высоты и сделал из него, в 218 году до Р. Хр., крепость. И имя, и положение, и вид упомянутого Полибием холма не позволяют сомневаться, что здесь идет дело о нашем Фаворе. Если же Антиоху необходимо было укреплять город на этой горе, то это показывает, что первобытный Атавор не имел твердой стены или что стена его в то время была уже разрушена. Во всяком случае та крепость, основание которой сохранились на Фаворе до настоящего времени, не могла явиться прежде Антиоха и, по всей вероятности, построена им. Этим объяснится поразительное сходство её постройки с постройкою гаразинского памятника Абу-Ранем, явившегося только одним веком раньше⁸¹. В 53 году по Р. Хр., гора Фавор, по свидетельству Иосифа Флавия, омылась страшным кровопролитием: 10,000 иудеев, бывших под начальством Александра, сына Аристовула, были избиты здесь Габинием. Скоро после последнего обстоятельства город Атавор переходит в руки самого историка Иосифа, который, в виду нападения римлян, в течение 40 дней, укрепляет его стену и приводит его в такое положение, что полководец Веспасиана Плакида напрасно употребляет силу, чтобы овладеть им, и только крайний недостаток в воде заставил наконец гарнизон города сдаться (Войн. Иуд. IV, 1. 8). Само собою разумеется, что в течение 40 дней построенная, в виду наступавшего неприятеля, крепость не могла бы иметь тех громадных стен, развалины которых мы ныне видим на Фаворе, и что, следовательно, укрепление Атавора Иосифом Фл. состояло только в приведении в порядок прежней крепости Антиоха. Доказательством здесь может служить выше встреченная нами крепость Иотафата, построенная тем же историком полководцем Иосифом при тех же спешных обстоятельствах угрожавшего нападения римлян, но построенная в первый раз, а не на основании какого-либо древнего укрепления. Стены этой крепости, хотя и выдерживавшие штурмы римлян и имевшие, по описанию того же Иосифа (Войн. III, 7, 10), 20 локтей высоты, многочисленные башни и бойницы, были так не долговечны, что в настоящее время от них не осталось ни одного камня; нельзя даже указать места где оне стояли. Тоже нужно сказать и о других 12 укреплениях, возведенных Иосифом Флавием в верхней и нижней Галилее; все они крепки своим естественным положением на недоступных высотах; но искусственные стены их были так непрочны, построены из такого мелкого камня, что совершенно истаяли от времени, не оставив никакого следа. Спрашивается, можно ли такому строителю, каков был Иосиф Флавий, приписать укрепление, сохранившееся на Фаворе, когда сам Иосиф не только не выдвигает свое фаворское укрепление между другими крепостями, построенными им в Галилее, но и ставит его на последнем месте (Автобиогр. 37). Если между фаворскими развалинами что-нибудь может быть приписано Иосифу, то только те не многие гладкие камни, которые мы находили здесь между выпусковыми. Разрушенная Габинием, фаворская крепость была возобновлена ещё раз уже в 1212 году Мелек-ель-Аделем, как гласит арабская надпись на воротах ветра. Самые эти ворота, сохранившиеся в некоторых местах зубцы на стенах принадлежат этому последнему строителю. Но и эта переделанная арабами крепость держалась недолго. Сам же Мелек-ель-Адель, а потом в 1263 году султан Бибарс разрушили фаворское укрепление, вместе с утвердившимся здесь монастырем бенедиктинцев, построенным Танкредом. С того времени вершина Фавора была совершенно необитаема. Только богомольцы от времени до времени заходили сюда и совершали богослужение на развалинах двух древних церквей. В настоящее время на основаниях этих древних святилищ построены два новые монастыря, греческий – на месте византийской церкви и латинский – на месте монастыря Танкреда. Само собою разумеется, что представители того и другого, греки и латиняне, местом Преображения Иисуса Христа считают только свой монастырь, не допуская, чтобы хотя один луч света Преображения мог падать на место противного лагеря. Точно Спаситель преобразился в монастырской кельи, стены которой не дали небесному свету распространиться на 100 шагов расстояние, разделяющего монастыри греческий и латинский!!!

Между тем современные исследователи евангельской истории ставят вопрос не о том, какой пункт на вершине Фавора есть действительное место Преображения Господня, а о том, может ли, вообще говоря, нынешний Фавор считаться местом Преображения. Нет слова, естественное положение этой горы как нельзя более соответствует тому, что называют идеею Преображения. Это – одна из высших вершин в галилейских горах, но не сливающаяся с ними, а как бы нарочито выделенная из них, лежащая, подобно Сиону и Гаразину, на черте разделения вод иорданской долины и средиземного моря и с своей высоты открывающая широкий вид – на хауранскую область с её синими горами на востоке, на город Сафед и область до снежного Ермона на севере, на Ездраилонскую долину и целый ряд холмов до Кармела и моря на западе. Да и самый Фавор представляет собою не обыкновенную, свойственную высоким горам, бесплодную поверхность, а цветущий вид от своего в течение многих опустошительных веков не вырубленного леса. Соответственно этому и впечатление, получаемое зрителем, наблюдающим с Фавора окрестность в летний день, способно внести новое чувство нравственного и физического освежения. Здесь, на этой высоте, под этим небом, пред этим бесконечным ландшафтом, человек должен переживать не то будничное состояние, которое он влачит в низших сферах мировой жизни. И нельзя не отдать справедливого долга уважения глубокому нравственно эстетическому чувству древних христиан, которые, ища в Галилее места Преображения Господня, остановились на этой величественной возвышенности. Но есть ли какое либо положительное основание для отождествления евангельской горы Преображения с нынешним Фавором? В этом удостоверяют Евсевий и Иероним? Но эти же писатели библ. горы Гаразин и Гевал переносят в иорданскую долину и много других ошибочных топографических показаний вносят в библейскую историю, вследствие чего одно их свидетельство, как основывающееся на палестинских преданиях их времени, весьма сбивчивых и не точных, для науки не может быть достаточным. В новейшее время многие католические и протестантские богословы заменяют гору Фавор Ермоном, якобы более соответствующим Мф.13:16; Мк.8:27, где говорится, что Иисус Христос находился в окрестности Кесарии Филипповой в то время, когда, взяв Петра, Иакова и Иоанна, возвел их на гору высокую для молитвы, а между тем Кесария Филиппова (ныне Баниас) лежала у самой подошвы Ермона. С другой стороны и идее Преображения считают более соответствующею громаду Ермонской горы и безграничный вид с её вершины, возвышающейся на 3,300 метров над морем, «способный гораздо более Фавора потушить земные чувства и открыть душу небесным видением». Вдобавок к этому вершина Ермона разделяется на три отдельных пика, из которых один обращен к долине Келесирии, другой к долине Дамаска, третий к долине Иордана. Эти три выбежавшие в небо вершины кажутся, в особенности католическим исследователям, очень удобными для представления на них преображенного Иисуса Христа на средней вершине, Моисея и Илии – на двух боковых. Все это очень заманчиво для христианских поэтов и живописцев. Но обратите внимание на другие подробности этой картины. Сколько трудностей нужно преодолеть, чтобы взойти на эту заоблачную высоту! В настоящее время путешественники всходят на Ермон, но на это нужно потерять целый день, во многих местах нужно идти без тропинки, даже полсть на четвереньках, хватаясь за кусты и камни, нужно быть в постоянном страхе от отваливающихся с вершины и катящихся вниз камней и, наконец, взойдя на гору, нужно выдержать напор сильнейшего ветра, пронизывающего до костей и не дающего возможности держаться на ногах. Как эти подробности примиряются с идеею Преображения? И как может избрать это заоблачное гнездо ищущий спокойного уединённого места для молитвы? Желание апостола Петра сотворить три сени на месте Преображения, на Ермоне имело бы особенный смысл, не тот дышащий спокойствием и теплотою духа, какой дает ему евангельский текст. Но хуже всего то, что в перенесении места Преображения на Ермон исследователи ищут только основание для натуралистического объяснение самого факта Преображения. Им нужно найти место особенного светоотражения, в котором фигура человека могла бы принять особенный блеск, а на Ермоне этого блеска ожидают от светящейся на солнце массы снега, который здесь лежит в ущельях и среди лета. Но для проявления истинного божественного света нужна ли подобная обстановка? Не всё ли равно было Иисусу Христу избрать и другую гору, не столь колоссальную, но уединённую и удобную для молитвы? Указывают на то, что евангельский текст гору Преображения называет высокою. Но разве когда ветхозаветные писатели называют гору Сион „высокою“ и даже „превышающею все горы и холмы израильские“, то это буквально значит, что Сион должен быть высочайшею горою в стране? И можно ли считать правым Лудвика Ноака, который, на основании этих относительных выражений, считает необходимым самый Иерусалим перенести на Ермон и Ливан? Те же упреки, хотя в меньшей степени, можно отнести и к Фавору. Кажется, что и он отождествлён Евсевием и Иеронимом с горою Преображения только потому, что он выше других гор, более удобен для созерцаний и вообще служить для нижней Галилеи тем же, чем Ермон для верхней. Но уже то обстоятельство, что евангелисты не называют горы Преображения по имени (Εἰς ὄρος ὑψηλόν), показывает, что она не была ни Ермоном ни Фавором (нынешним), потому что на эти две, важнейшие в стране, горы нельзя было указать без того, чтобы не назвать их по имени. Что на нынешнем Фаворе не могло быть место Преображения Господня, видно из того, что α) по евангельскому свидетельству (Мк.8:27, 9:2) Преображения имело место во время пребывание Иисуса Христа в области Кесарии Филипповой, на северных границах верхней Галилеи; β) во время земной жизни Спасителя, как мы видели, Фавор не был незаселённым и уединённым местом, но вмещал на своей вершине целый город, окруженный стенами, так что, вопреки намерению Спасителя, его молитва и Преображение на Фаворе имели бы многочисленных свидетелей. γ) Выражение: κατ’ ἰδίαν, отдельно, уединенно, Мф.17:1 несправедливо объясняют о положении горы Преображения открыто стоявшей, не в ряду других гор, считая это выражение специально обращенным к уединенному положению Фавора, потому что из параллельного места Мк.9:2 ясно видно, что κατ’ ἰδίαν обозначает не уединённое положение горы, а положение троих уединившихся с Спасителем апостолов. Спешим прибавить, что если местом Преображения, был не тот Фавор, который теперь указывают в Галилее, то это не значит, что церковные песни, воспевающие Преобразившегося на Фаворе, заключают в себе топографическую ошибку. Фавор – одно из часто встречающихся названий для гор; этого имени горы известны в Индии, Аравии, на острове Родосе и проч.; всякий выдающийся между другими, шаровидный холм может назваться этим именем (Фавор תבור‎ значит собственно центральное выпуклое место, umbilicus, пуп)⁸². Возможно, что и в Галилее, кроме нынешнего Фавора, были другие горы этого имени и что одна из них (в верхней Галилее) была горою Преображения. Но если бы даже гора Преображения не называлась этим именем первоначально, то с того времени, как она освящена фактом Преображения Господня, она – где бы она ни лежала и какой бы вид ни имела – есть истинный Фавор, т. е. выделенная из ряда гора божественного посещение и славы.

Дорога от Фавора до Тивериады (4½ часа пути) представляет постепенный спуск с высоты 615 метров над средиз. морем до 200 метров ниже уровня моря. Она идет древним римским и арабским караванным путем, а потому вполне удобна. Чрез 1½ часа от вершины Фавора встречаем развалины большого хана, Ет-Туджар, построенного в XVI веке, в период наибольшего развитие караванной торговли с Египтом. Даже в своих развалинах (стены хана впрочем еще целы) этот хан поражает своею огромностью и дико живописным видом; внутренность его поросла бурьяном и терном, среди которых трудно пробираться, да и опасно от обваливающихся под ногами глубоких древних цистерн, занимающих всю площадь хана. У хан-Ет-Туджар почти не прерывающийся от вершины Фавора лес исчезает; дорога идет широкою поляною, которая пред спуском к тивериадскому озеру превращается в каменистую почву покрытую лавою. Не доезжая 2 часов до Тивериады, видим, влево от дороги, большой одинокий холм круглой формы (вероятно древний сигнальный пункт, передававший праздничные вести от города Атавора к городам лежавшим по берегу озера) по имени Крун-Гаттин; в нем католические исследователи видят евангельскую гору блаженств, опять в том предположении, что гора евангельского воспоминания должна быть наиболее выдающеюся в окрестности. Более верным воспоминанием, связанным с Крун-Гаттин, служит воспоминание о происходившем при её подошве большом сражении крестоносцев с Саладином, поколебавшем господство христиан в Галилее. Чрез полчаса далее, также влево от дороги, лежат несколько обломков базальтовой скалы с вырезанными на них знаками крестов, у арабов называемые Хаджер-ен-Нассарани, т. е. камни христианские; при них, по преданию, произошло чудесное насыщение народа пятью хлебами и двумя рыбами. Но вот и спуск к берегу геннисаретского озера.

Геннисаретское озеро, по измерению Линча, имеет 20,824 метра длины на 9,255 метров ширины, т. е. несколько более цифр указанных Иосифом Фл. (100 стадий длины на 40 ширины). Неточность предположения Иосифа о величине озера объясняется обманчивою прозрачностью галилейской атмосферы, в которой весьма отдалённые предметы кажутся близкими; если смотреть с западного берега геннисаретского озера, в каком-нибудь возвышенном пункте, то его восточный берег кажется так близким, что его без труда можно достигнуть вплавь. Самая окружность озера представляет овал, наибольшая широта которого по средине и которого северная сторона шире южной. Поверхность озера ниже уровня средиземного моря на 200 метров зимою и 201 м. летом, – каким положением объясняется высокая температура местности, делающая возможным разведение здесь почти всех тропических растений, хотя с другой стороны, благодаря близости Ермона, зной здесь не так удушлив как в области мертвого моря. Наибольшая глубина озера, по Линчу, 50 метров. В озере много мелкой рыбы, между которыми обращает на себя внимание упоминаемая Иосифом Фл. нильская рыба caracinus; есть также silurus, sparus galilaeus, карпы называемые арабами binni. Если в озере много рыбы, то в тростниках окружающих его бесчисленное множество питающихся рыбою птиц, между которыми выдаются упоминаемые библиею, большие серые пеликаны и дикие утки. Некогда поверхность озера покрывали рыбачьи лодки, торговые барки и даже военные корабли; ныне здесь всего три лодки, предназначающиеся исключительно для экскурсий европейских путешественников. Берега геннисаретского озера славились необыкновенным плодородием; их называли locus generans aurum. Фрукты, созревающие при этом озере, говорит талмуд (вав. Megillah, 6) приятны как звуки арфы. Семь морей сотворил Бог в земле ханаановой, говорит мидраш (Tellim, 4, 1), но ни одно из них не приятно Богу так, как море геннисаретское. Тем не менее горы окружающие геннисаретское озеро, в нижних пластах имеющие известняк, в верхних представляют громадную вулканическую толщу, доказывающую, что эта местность, подобно мертвому морю, была театром великих вулканических потрясений, прежде чем образовалось нынешнее красивое ложе озера. Когда будете спускаться к озеру по назарето-тивериадской дороге, влево от вас будет видна громадная базальтовая скала, оторванная вулканическим потрясением от хребта гор, но не скатившаяся в озеро, а остановившаяся на полугоре, постоянно угрожая падением. Вероятно эту скалу имел пред глазами Иисус Христос, когда, сходя однажды к геннисаретскому озеру, высказал ученикам своим слова: «если бы вы имели веру как зерно горчичное, вы сказали бы горе сей: сойди отсюда далее вниз, и так было бы». Может быть Иов, живший на восточной стороне геннисаретского озера, также имел в виду эту оторванную скалу, когда говорил (Иов.9:5): «Всемогущий сталкивает горы и сдвигает землю с места ея». Раввины много говорят о подвижной скале Мирьям, катящейся в геннисаретское озеро.

Тивериада в ветхом завете была известна под одним из трех имен, упоминаемых Нав.19:35: Хамафа, Рахафа или Киннерефа, и была очень скромным городом; до Ирода II Антиппы, сына Ирода великого. Этот роскошный тетрарх, построивший крепость Сепфорис, был основателем и римской Тивериады, названной так в честь его августейшего покровителя в Риме. Предпочитая красивый берег озера всем другим местам своего владения, Ирод основал в Тивериаде свою резиденцию, для чего, построил здесь великолепный дворец, храм, амфитеатр, и город окружил стеною (о тивериадской крепостной стене упоминает талмуд, Abodah zarah III, I). По свидетельству Иосифа Флавия, местность поступившая под город, по распланировке Ирода, была покрыта древними гробницами, которые при постройке домов были срыты, вследствие чего евреи считали город нечистым и боялись было сначала селиться в нем, на гробах своих предков (Древн. XVIII, 2, 1, 3). По преданию талмудистов, Тивериада была очищена от своей нечистоты Симоном-бен-Иохай, автором известной Зогары, который после того, как скрываясь в продолжении 16 лет в пещере и нажив себе тяжкую болезнь, излечился тивериадскими ваннами, в благодарность месту, очистил город Тивериаду, духом святым, прибавляет талмуд. Всегда недоброжелательная к Иерусалиму и не разделявшая его патриотизма, Тивериада наслаждалась миром под властию римлян в то время, когда Иерусалим выносил осаду и потом был разорен. Тем не менее по падении Иерусалима, представители Иудейства нашли убежище в Тивериаде, учредили здесь местопребывание синедриона (последнего) и построили 13 синагог, между которыми талмуд отличает синагоги Кифра и Срунгин. В школах Тивериады были собраны те постановления, которые образуют мишну и то, что называют мазорою. Иероним говорит, что его учитель, возбуждавший общее удивление своею мудростию, получил воспитание в школах тивериадских. И многое другое из того, чем до настоящего времени гордится и чего стыдится иудейство, получило жизнь здесь, на берегу геннисаретского озера. Епифаний (Adv. haer. lib. 1, 136, 137) видел в Тивериаде семь печей, имевших специальное назначение служить волшебным заклинаниям (волхвование были развиты и в соседнем Капернауме, мидраш Koheleth 73, 1). Здесь указывали гробницу философа XII века Маймонида и философа Лакмана упоминаемого в Коране (Сур. 31). – Первая христианская церковь здесь была построена во имя апостола Петра, при Константине великом, неким прозелитом Иосифом, из древних развалин, называвшихся adrianum (Епиф. loco citato). При Юстиниане Тивериада была окружена крепкими стенами (Прокоп. Aedif. V, 9) и обращена, в епископию. В VIII веке город был разрушен халифом Омаром, в XIII веке снова Саладином. Ещё более Тивериада терпела от землетрясений. «Однажды, рассказывается в Зогаре (Исх.4:14), рабби Симон молился; по окончании его молитвы, к нему подошли сын его рабби Елеазар и рабби Абба и заняли свои места возле него; в это мгновение светлый день вдруг омрачился, огненная струя пронеслась над тивериадским озером и – подвигнулась земля». Самые сильные последние землетрясения в Тивериаде были в 1759 и 1837 годах.

Нынешняя Тивериада или Табарийе лежит на самом берегу озера, несколько ниже среднего пункта западной стороны его овала, в том месте, где сжатый горами берег несколько расширяется, и занимает узкий параллелограмм одного километра длины. С восточной стороны, обращенной к озеру, город открыт, а со всех других сторон с суши защищён стеною из известняка и базальта, около 20 футов высоты, с 20 башнями, построенною в половине прошлого века шейхом Даир-ель-Арм, на месте древней стены Юстиниана. Землетрясение 1-го января 1837 года на половину разрушило городскую стену, образовало множество проломов, которыми пользуются городские жители, вследствие чего единственные городские ворота, расположенные в северной стороне города (были ещё другие ворота, но они заделаны турецким начальством, когда в Тивериаде ожидали Бонапарта), остаются лишними и даже не затворяются, так как покосившаяся от землетрясения стена вогнала в землю дверные створы. Кроме городской стены от землетрясения пострадали цитадель того же шейха Даир-ель-Арм, мечеть и несколько сотен частных домов, так что ещё в настоящее время большая часть города покрыта развалинами. Жители Тивериады – большею частью евреи из России, привлеченные верованием, что отсюда выйдет Мессия; они соблюдают все обычаи русских евреев, носят те же длинные кафтаны и меховые шапки. И базар тивериадский, находящийся исключительно в руках евреев, напоминает наши базары в небольших местечках юго-западного края, с тою разве особенностью, что здесь навесы при лавках опираются на древних римских колоннах, взятых из adrianum. Вместо древних 13 синагог, нынешняя Тивериада имеет 7, из которых одна, лежащая на самом берегу озера, с опирающимися на больших столбах сводами, показалась Социну похожею на древний храм; по всей вероятности она лежит на месте древней синагоги. В наружной стене её мы нашли базальтовый камень с полустертою греческою надписью: ΤΑΕΤИ... Ε... ΩΝJИΝ... ΒΑΣΥΜΩИΝ... Но самым значительным зданием нынешней Тивериады служит католическая церковь, построенная в северной части города, на берегу озера, на месте, где предание помещает ловлю рыбы ап. Петром (Мк.1:16). При церкви большой приют для богомольцев, в котором предлагается самое радушное угощение. Но лучше всяких угощений прекрасные виды, которыми можно наслаждаться из окон приюта, а особенно с крыши, а ещё более лодка, которая находится при монастыре к услугам путешественников и в прогулке в которой мы провели несколько вечерних часов. Трудно выразить одолевающую силу впечатлений от этой прогулки, влекущих против течения времени к евангельским дням и событиям.

Это были великие чудные дни

В бездне битв и народных печалей

Никогда со всемирных скрыжалей

Под волнами веков не исчезнут они...

По цветущей стране Галилеи,

Окруженный апостолов верной толпой,

Он ходил, сея зерна по ниве людской,

Прививая святые идеи.

Потонувшая в кущах масличных садов,

Пестрой ризой весны обвитая,

Золотым виноградом играя

По смеющимся бархатным склонам холмов,

Расстилалась пред ним Галилея;

Теревинфы нависли тенистым шатром,

Пальма в небе лазурном дрожала венцом,

Разгарались гранаты алея.

Там, где море ласкает прибрежный песок

Мелодической робкой волною,

Там, склонясь лучезарной главою,

Он сидел на скале, а у ног

Живописные группы народа

Волновались, внимая великим словам,

А над Ним восставал, как божественный храм,

Синий купол небесного свода.

Как на празднике светлом, в нарядах, цветы

В блеске утра златом разцветали,

И в венках сребротканных сияли

Чаши диких лилей. И сынам суеты

Он вещал: „бросьте взор на лилею,

Что не ткёт себе пышный богатый виссон,

Но и в яркой порфире сам царь Соломон

Не сравнится величием с нею“...

А когда за горами гас день золотой,

И в затишьи торжественной ночи

Загорялися звездные очи,

Плыла лодка Христова по зыби морской,

Под ударом весла колыхаясь

И на дивно звучавшее слово Христа

В ярком звездном сиянье небес высота

Эхом ангельских труб отзывалась...

Древняя Тивериада далеко переступала границы нынешней Табарии, главным образом на юге, где доселе видны огромные холмы мусору, по дороге из города к минеральным водам. Между мусором уцелели остатки прекрасного древнего водопровода и какого-то большого древнего здания (по местному преданию, древнееврейской школы), сложенного из мелких базальтовых камней, взятых весьма крепким цементом. Хотя архитектурных признаков постройки здания не видно, но она не может быть приписана арабам. Из такого же материала и такой же работы стоят далее на юг остатки многоугольной башни, выходящей в море, облицованной гладкими римскими камнями (такая же облицовка была и на первом здании, но она снята арабами). Ещё далее на юг выступает в море каменная римской работы плотина 10 шагов длины, а 25 шагов ниже её другая плотина такой же работы; вероятно между плотинами была древняя пристань лодочников. На всем этом пространстве древнего города, ныне распаханном, в талмуде называемом „новым строением“ (древняя часть города соответствовала площади занимаемой нынешним городом), валяется очень много древних колонн гранитных и местных известковых, б. ч. 20 футов высоты, без капителей, хорошей обсечки. Некоторые колонны ещё стоят на местах, удерживаемые от падения обсыпавшим их мусором, но большая часть их лежат поваленными и полузасыпанными песком и щебнем. Капители этих колонн и другие найденные здесь остатки древности пересевы в нынешний город. Их можно видеть в следующих местах: 1) на площадке пред упомянутою еврейскою синагогою (большая римская капитель миззи 1 метра в диаметре, искусно обделанная дверная притолока и проч.); 2) на площадке пред домом еврея Таббори (колоссальная базальтовая притолока с фигурами двух ланей по средине и двух львов по краям); 3) в доме еврея Ем-Адлера (две больших базальтовых двери с ручками закрывавший вход в какое то подземелье, базальтовая капитель ¾ метра в диаметре в 8 лотосами и 8 завитками, капитель миззи с рисунком кактуса); 4) в доме еврея Рубина на базаре (входы в три лавки обделанные кусками древних базальтовых пилястр и колонн); 5) среди базарной улицы (древняя маслобойня – каменный не глубокий чан 4 аршин в диаметре, с отверстием в центре). 6) Сольси открыл в Тивериаде замечательный экземпляр семисвечника вырезанного на камне, но мы не нашли его; вероятно он уже продан в Европу. – Замечательно, что выпусковых камней в развалинах Тивериады не встречается.

Из древних тивериадских гробниц я видел только одну (не доходя минеральных вод, в подошве горы). Она состоит из открытого, иссечённого в скале, с сегментарною аркою, крыльца, из которого четырёхугольная дверь ведет в погребальную камеру с 3 loculi на правой стороне и 3 с левой; средний loculus той и другой стороны закруглен сверху, а боковые имеют четырёхугольные устья; в стороне противоположной входу нет loculi. Рядом другая гробница с таким же открытым, иссечённым в скале, крыльцом и каменными скамьями на крыльце для отдохновение посетителям гробницы; вход во внутреннюю часть гробницы заделан. Наш проводник последнюю гробницу приписывал хамаму рабби Ханании.

Тивериадские минеральные воды (на берегу озера из под базальтовой горы, в расстоянии получаса пути на юг от нынешнего города) известны с незапамятных времен. Ещё во времена Моисея египетский путешественник Могар, посещал тёплые воды Тивериады и место их в своих записках называет „местом встречи всех знатных лиц“. Следовательно, уже в то время здешними минеральными водами пользовались не только окрестные хананеяне, но и жители других государств древнего Востока. Плиний (Hist. nat. V, 15), Иосиф Флавий (Древн. XVIII, 2, 3 и друг.) и талмуд знают тивериадские воды и их целебное действие. И до настоящего времени они пользуются известностью во всей Сирии (хотя по целебной силе им предпочитаются минеральные воды Гедары, на восточной стороне геннисаретского озера). При водах есть арендуемая евреями лечебница, построенная в 1833 году Ибрагимом нашею, с приниженным куполом, мало вместительная и неопрятная, не смотря на свои мраморные полы и бассейны (главное отделение занимает средину здание и состоит из круглой залы), и по недостатку вентиляции до того удушливая от накопляющихся серных испарений, что в ней редкий больной не подвергается припадкам. Температура воды 50°. Рассказывают, что около времени землетрясения 1839 года температура тивериадских вод необыкновенно поднялась, а минеральные ключи обратились в целую реку. Наибольшее число больных (ревматиков и худосочных) бывает здесь в мае и июне, курс лечение 21 день. Кроме ключа занятого лечебницей, есть другие ключи свободные, бесплодно сливающие свою воду с водами геннисаретского озера. – При минеральных ключах есть развалины древних построек, вероятно также лечебниц такого же устройства, как и упомянутые развалины на площади римской Тивериады, adrianum.

* * *

В верхней Галилее. – Капернаум. Сафед и его окрестности. Кадес (Кедеш-Нафтали). Кесария Филиппова.

Верхняя Галилея, рядом с памятниками общими всем частям Палестины, средневековыми укреплениями и башнями, сооружениями в виде Джебел-Фередис и Массады, представляет новый порядок памятников, неизвестных в Иудее и Самарии.

Общий характер стиля верхне-галилейских памятников можно назвать стремлением к монолитизму. Здесь от камня требовали гораздо более, чем жители Самарии и Иудеи. Тогда как последние, хотя употребляли камни очень больших размеров, но, подобно грекам и римлянам, каждый камень считали отдельным членом строения и целое возводили из совокупности отдельно приготовленных камней, строители памятников верхней Галилеи старались, чтобы камень обнимал по возможности больше частей, т. е. чтобы целая система отдельных архитектурных элементов была выбита из одного цельного камня. Напр., ствол и пьедестал колонны, колонна и противоположная ей пилястра, колонна и часть стены, к которой она прислонена, все эти части в Иерусалиме, Наблусе, также как в Афинах и Риме, слагались из отдельных соответственно приготовленных обрубков камня или мрамора, между тем в верхней Галилее их вырубают из одного монолита. Откуда бы ни происходила эта особенность (вероятнее всего, что это остаток влияние древнехананейского искусства), она во всяком случае представляет неостывшее ещё стремление к пещерному периоду искусства, создававшего целые города, дворцы и храмы в скалах, и ставит галилейские памятники на средине между пещерными памятниками и памятниками сложенными из отдельных камней; некоторые из этих памятников даже построены на подземных пещерах служащих им основаниями.

Указанная архитектурная особенность открывается именно в наичаще встречающихся памятниках верхней Галилеи, в развалинах молитвенных домов или синагог, и притом до такой степени тесно соединяется с этого рода памятниками, что по ней одной можно безошибочно отличить развалины древней синагоги между массами других древних остатков. Таким образом в нижней Галилее, в Сепфорисе, мы определили место древней синагоги на основании найденного там монолита колонны с базисом – единственного, сколько мне известно, экземпляра этого рода, сохранившегося в нижней Галилее. Число сохранившихся остатков древних синагог увеличивается по мере углубление внутрь верхней Галилеи, представляющей в собственном смысле область синагог и служащей живым комментарием Мф.4:23, 9:35; Мк.1:39; Лк.4:15, 44; Ин.18:20 и многих других мест евангельской истории, в которых Галилея отождествляется с её синагогами. Особенно много развалин древних синагог встретим по ту сторону горы Джермака, древнего Асамона, в окрестностях Сафеда.

Такое же стремление к монолитизму замечается и в другого рода многочисленных памятниках верхней Галилеи – саркофагах. Саркофаги верхне-галилейские совершенно отличны от экземпляров этого рода памятников, находимых в других местах Палестины. Последние были в тесном смысле гробы, назначенные стоять в глубине склепов и loculi, и потому были всегда незначительны по своей массе и, за исключением саркофагов царских гробниц, особенной отделки не представляли. Даже саркофаги, встречающиеся в некоторых пунктах низшей Галилеи (Назарете, Кефр-Кенна), имеющие некоторую отделку и довольно значительные по своему объёму. не представляли отдельного целого, служа внутреннею частью гробницы в склепе. Верхняя Галилея из этого первоначального саркофага, как священной и не прикосновенной вещи, далеко сокрытой от взоров человеческих, сделала вещь не только открытую и доступную для наблюдение, по и нарочито выставляемую на показ на высоких пьедесталах, как у нас выставляются статуи и другие памятники. При таком назначении, саркофаги верхне-галилейские должны были отличаться особенною массивностью, чтобы могли прочно стоять на своих пьедесталах, и должны были закрываться особенными массивными крышками, чтобы предохранять от случайных осквернений покоящийся под ними прах, не имеющий над собою сводов пещер и loculi. Если иудейские гробницы большею частью были фамильными, соединявшими в себе многих членов семейств, то саркофаги верхне-галилейские были одноместными памятниками; только очень редко они делались двойными, соединявшими в себе двух членов, но не более, для чего в одном и том же камне иссекалось два места рядом, под одною массивною покрышкою. Само собою разумеется, что такие саркофаги, обращённые в открытые монументы, вызывали особенную отделку в виде разных орнаментов: особенно часто встречаются орнаменты тумб на углах. По происхождению галилейские саркофаги считаются делом влияния Финикии, область которой также богата этого рода памятниками, хотя с другой стороны и финикийские саркофаги не представляют чего-либо нераздельно принадлежащего финикиянам. Даже в Европе эти памятники не редко встречаются. Достаточно заметить, что саркофаг Ярослава в Киево-Софийском соборе весьма мало отличается от саркофагов финикийских и галилейских. Но если галилейские саркофаги и в самом деле имеют близкое отношение к финикийским, то этим не проливается света на время их происхождения, потому что финикийские саркофаги сами в себе служат предметом споров. Если бы было доказано, что напр. тирский саркофаг Кабр-Хирам, важнейший и монументальнейший из финикийских саркофагов, принадлежит, действительно, царю Хираму, современнику Соломона, тогда и галилейские саркофаги, разбросанные на соседней Тиру территории Ассира и Неффалима, во многих своих экземплярах также грандиозные и построенные в таком же массивном стиле, как и Кабр-Хирам⁸³, можно было бы отнести к древнейшим периодам библейской истории. Но такую древность признают за тирским саркофагом далеко не все исследователи. Многие из них, основываясь на том, что на некоторых финикийских саркофагах есть по-видимому позднейшие орнаменты, даже знаки крестов (мы думаем, что последние знаки сделаны случайно для освящения христианским символом более древних языческих гробниц), всю вообще систему финикийско-галилейских саркофагов относят к христианскому времени, как будто все они должны были явиться вдруг в одно время и не могли распространиться в стране постепенно в течение последовательного ряда веков до христианства включительно.

Совершенно безопасным, кажется, будет средний взгляд, что галилейские саркофаги, не имея предполагаемой древности Кабр-Хирам, явились все таки задолго до Рожд. Хр., во всяком случае прежде других распространённых верхне-галилейских памятников – синагог. Неодновременность происхождения тех и других памятников, синагог и саркофагов, видна из того уже, что тогда как саркофаги галилейские имеют полную аналогию с саркофагами финикийскими в своем стиле, стиль галилейских синагог не имеет для себя ничего аналогичного в памятниках финикийского искусства. Но совершенно невозможно, чтобы в то время когда галилеяне так заботливо старались уединиться от финикийского искусства созданием ни в чем не похожего на финикийский стиль стиля галилейских синагог, чтобы в то самое время они созидали образцы рабского подражания финикиянам, какое мы видим в их саркофагах. Таким образом если есть основание относить происхождение синагог к последнему евангельскому периоду библейской истории, то саркофаги галилейские должны быть отнесены к векам предшествовавшим христианству. Ближайшим определением древности саркофагов, также как и других гробниц встречающихся в верхней Галилее, многие считают соединяемые с ними преданием имена. Но эти имена касаются таких разнородных лиц и времен, так мало соответствуют историческим обстоятельствам, что их ни в каком случае нельзя считать достоверными свидетельствами. Здесь указывают саркофаги с именами: судей Самгара и Барака; пророков Осии, Авдия, Наума: прозорливца Адды; царицы Есфири; учителей Гиллела и Шаммая, может быть никогда не бывавших в Галилее. Мы не можем принять мнение Сеппа, что кости этих праведников с разных мест Палестины были снесены сюда в то время, когда иудеи, по разрушении Иерусалима, со всех концов устремились в северные области Палестины, потому что в таком случае прежде всего нужно было бы ожидать перенесения в верхнюю Галилею популярнейших саркофагов патриархов, Иисуса Навина, царей иерусалимских и проч. И независимо от этого, мнение Сеппа все таки не определяет действительного происхождения саркофагов, носящих имена судей, пророков и проч. С одной стороны эти саркофаги не могли быть перенесены из Иудеи вместе с костями праведников, потому что по своему устройству они принадлежат к неподвижным памятникам. С другой стороны перенесённые в Галилею кости праведников могли быть положены не в нарочито устроенных для них гробницах, а в каких либо более древних, забытых преданием, гробницах, подобно тому как в Египте после политических катастроф гробницы очищались заново и служили новым поколением, по именам которых они и переименовывались. Наконец есть ещё мнение, что саркофаги галилейские принадлежат римлянам. Но против римского происхождения их говорит уже то обстоятельство, что они чужды всяких надписей. Нельзя предположить, чтобы так склонные к эпиграфиям римляне все свои галилейские памятники оставили немыми. Замечательно при этом, что синагоги верхне-галилейские имеют еврейские надписи. Опять доказательство неодновременности происхождения синагог и саркофагов⁸⁴.

Кроме синагог и саркофагов, в верхней Галилее, особенно в западной части её, некогда принадлежавшей колену Ассира, непосредственно граничившей с Финикиею и даже бывшей во власти Финикии, есть много следов финикийской культуры: цистерны, погреба иссечённые в скалах, мельничные жернова, каменные чаны, виноградные давильни и т. под. Почти на каждом холме ассировом можно встретить следы древнего домашнего хозяйства, практиковавшегося здесь в такой мере и в таком усовершенствованном развитии, каких мы напрасно искали бы в глубине еврейских владений. И все эти мелкие древности, открываемые здесь, имеют монументальное значение; здешний виноградный чан – целая триумфальная арка. Это тем более замечательно, что по своему материалу эти древности, также как указанные выше синагоги и саркофаги, принадлежат исключительно местной почве и не имеют ничего иноземного, состоя во всех своих частях в западной полосе верхней Галилеи из известняка-маляки, от времени получившего тёмно-серый цвет, а в восточной вулканической части бывшей территории колена Неффалима, из известняка и базальта. Исключение представляет только Кесария Филиппова, в которой есть иностранный материал, особенно гранитные колонны.

* * *

Выехав из Тивериады северными воротами, вступаем на крутой бесплодный откос горы, с которого чрез 15 минут спускаемся в долину, выходящую к озеру, усеянную колосящеюся пшеницею; по межам блестят на солнце лютик и ромашка. Опять подъём на откос скалистого гребня, дающего у своего подножия луновидный залив в озеро. При дороге встречаем огромный куст шиповника, обвешенный тряпицами – оригинальное лекарство от лихорадки. Дорога опять спускается в долину и чрез 2 часа от Тивериады встречаем первый исторический пункт на север от Тивериады, по берегу озера, Медждель, древнюю Магдалу, прославившуюся своим крайним развратом, за который, по словам талмуда, она и погибла; недаром и в евангелии типом кающейся блудницы служить Магдалина. При въезде в Медждель нас встретило крикливое молодое поколение неотвязчивыми криками: бакшиш. Медждель в настоящее время – жалкая деревня, домики которой сложены даже не из древнего материала, а из мелких береговых камней, перемешанных с грязью. На плоских крышах домов сделаны верхние этажи в виде шалашей из тростника и хвороста. Если в древности также строились дома в Магдале, то не удивительно, что от них не осталось следа. Два малых остатка каких-то башен арабской постройки, да белая оштукатуренная гробница шейха деревни представляют единственную местную достопримечательность. И природа здесь имеет такой же вид опустошения. Растет одинокая пальма – и больше никакой растительности.

На запад от Меджделя идет узкая долина вади Хамам, т. е. долина голубей – дикое ущелье, между отвесными горами, имеющими около 360 метров высоты, простирающееся на 25 минут с востока на северо-запад. Обилие диких голубей в этом месте и ныне замечательно. Мидраш (Ekha. 11, 2) не преувеличивал, говоря, что в Меджделе было целых 300 лавок, в которых продавались голуби для жертвоприношений. При входе в ущелье (¼ часа пути от Меджделя), в той и другой его стене, на высоте 150 метров, видны иссечённые в скале пещеры, пробраться к которым, без особенных орудий восхождения, не возможно. Несколько далее на запад, в самой средине ущелья, видны ещё более значительные пещеры, расположенные в виде двух ярусов, одни над другими. Подхода к ним также нет, но местные арабы взбираются к ним чрез узкий водопровод, прорезанный туда с вершины горы. Пещеры имели назначение служить крепостью и, независимо от своего естественного положение, были укреплены искусственными стенами, защищавшими всход там, где стена скалы была не довольно отвесна. Внутренняя часть пещер, по рассказам арабов, состоит из подземных камер, частью естественных частью искусственных, соединённых между собою подземными сообщениями и освещаемых пробитыми в стене отдушинами. При этих жилых камерах, могущих вмещать в себе до 600 человек гарнизона, были все приспособления для прочной оседлой жизни; здесь есть тёмные отделения, служившие складами провианта; есть стойла с корытами для овец; есть цистерны, в которые стекала зимняя вода с верхней площади горы и в которых, при холоде пещер, могла храниться очень долго⁸⁵. Все части пещер были переделываемы заново в разные времена; последняя переделка, давшая сводам в некоторых местах Форму огив, принадлежит крестоносцам. Что касается имени этого города троглодитов, то нынешние арабы называют его Калаат-Ибн-Маон, т. е. крепость сынов Маона, или Маонитян (ханаанского племени), – название также древнее (оно упоминается в талмуде Sota 1, 6. Baba mezia VI, I), как название иерусалимской долины именем сынов Гиннома. По мнению Сеппа, вместо Маонитян здесь можно разуметь ещё Минеян, т. е. тех древних арабов, которые, по Страбону (XVI, 768), из Минеи (в счастливой аравии) переселились в восточную часть Петреи. У Иосифа Флавия Калаат-Ибн-Маон называется пещерами Арбелла. Во время Ирода великого, рассказывает этот историк, жители Арбеллы, пользуясь неприступным положением своих жилищ, объявили себя не только независимыми, но и имеющими право на сбор податей с окрестных селений и проходивших мимо египетских караванов из Дамаска, и этот сбор производили такими хищническими захватами, что Ирод великий принужден был предпринять против них целый поход. Но разбив шайку разбойников в открытом поле, Ирод долго не мог взять крепости Арбеллы, в которую они укрылись. По описанию Иосифа Фл., эта крепость „состояла из пещер, расположенных в склоне крутой горы, на которую вела чрезвычайно трудная и узкая тропинка, а пред входом в пещеры возвышалась над крутизною каменная стена, так что подойти к пещерам не было возможности“. После многих тщетных попыток взойти в пещеры с долины, Ирод прибегнул к следующей хитрости: сделав деревянные ящики, он в них спускал своих воинов с вершины горы ко входу в пещеры. Падение Арбеллы не обошлось и без героизма со стороны осаждённых. Когда уже сделалось очевидным, что крепость перейдет в руки Ирода, оставшиеся в живых разбойники сами убивали себя, бросаясь со скалы в пропасть. Один престарелый разбойник своими руками убил семерых сыновей вместе с их матерью, и сам бросился в пропасть (Войн. Иуд. 1. 16. 2–4). Кроме своей пещерной части, крепость Арбелла имела ещё часть открытую, на вершине той же горы, в которой расположены пещеры, где и в настоящее время видны развалины древнего города, называемые арабами Ибрид (=Абрид=Арбид=Арбел) и состоящие из остатков древней синагоги, от которой уцелел обращенный на юг портал с двумя монолитами колонн с пьедесталами и нескольких других кусков колонн коринфского ордена. Это – та синагога арбельская, о которой упоминает талмуд (Schabath 139, 2.).

Следуя далее на север, чрез 15 минут от Магдалы, вступаем в большую долину олеандров, некогда называвшуюся собственно геннисаретскою долиною, ныне Ер-Руер (топкое место). Вот что писал Иосиф Флавий об этой долине: „при озере геннисаретском есть долина того же имени, замечательная по своему естественному положению и красоте. Она так плодоносна, что нельзя указать такого растения, которое на ней не могло бы произрастать, и жители насадили их множество всякого вида. Здесь разводятся в большем изобилии и орехи, которые растут собственно в холодных странах, и пальмы, смоквы и оливы, любящие теплые страны. Можно сказать, что здесь природа, по некоему любочестию, делает над собою насилие, чтобы соединить воедино то, что в других местах непримиримо. В течение девяти месяцев здесь не переводятся смоквы, а другие плоды здесь зреют круглый год до новых. Долина орошается обильным источником, называемым Капернаум, который многими признается за жилу Нила, на том основании, что в нём водится рыба подобная александрийской рыбе каракану. Эта геннисаретская долина тянется в длину по берегу озера на 30 стадий, а в ширину на 20 (Войн. III, 10. 8)“. В настоящее время вся эта долина усеяна олеандрами и совершенно заброшена; её пересекают с запада на восток три потока, впадающие в озеро, а в северной её части, при дороге нашего следования, на самом берегу озера, выходит большой источник, называемый Аин-ет-Тин, т. е. источник фиговых дерев, хотя в настоящее время, кроме олеандров да разных видов репейника, в этой местности нет никакой растительности. При самом источнике видны небольшие развалины какой-то постройки, не имеющие ясных признаков своего происхождения, а в 50 шагах на северо-запад от источника, при караванной дороге в Дамаск, сохранились заросшие плющом и репейником, живописные развалины одинокого караван-серая, очень похожие на Хан Туджар, называемые Хан-Миние. За Хан-Миние дорога всходить на гору и идёт по возвышенности не оставляя озера. Встречаем несколько больших каменных древних бассейнов при источниках. Самый больший из них, в 15 минутах от Хан-Миние, носит имя Аин-ет-Табикга; на нём построено несколько мельниц Джеззар-пашой. Но особенного внимания заслуживают большие развалины древнего города, отстоящие от Хан-Миние в расстоянии одного часа пути, ныне известные под именем Тель-Гум.

Развалины Тель-Гум лежат на холме, на самом берегу озера (многие древние камни и куски колонн в настоящее время видны и в самом озере) и, по измерению Робинсона, занимают пространство ½ англ. мили длины вдоль берега и ¼ англ. мили ширины. Главным образом они состоят в остатках разрушенных стен, не имеющих вида оснований древних сооружений и разбросанных отдельных базальтовых камней весьма грубо обделанных. Только две древних руины можно назвать здесь отчасти сохранившимися. Одна – небольшое древнее здание, имеющее вид башни, лежащее внизу, на самом берегу озера, из гладко обсечённых камней и некогда богато орнаментованное, сколько можно судить по разбросанным кругом его кускам колонн, пилястр, фризов и проч. Впоследствии эта башня была переделана в христианскую церковь: это – тот самый „храм из мрамора“ (маляки), который видел здесь путешественник 1738 года, Пококк. Другая развалина Тель-Гум, лежащая в 100 шагах от первой и от озера, и ещё издали привлекающая на себя внимание своим чистым известковым материалом, ярко белеющим на черном фоне базальтовых развалин остальной части древнего города, представляет остаток такого древнего памятника, который по величию и громадности постройки если преувеличенно будет, вместе с Робинсоном, назвать превосходящим всё, что доселе сохранилось в Палестине, то во всяком случае не будет несправедливым считать важным монументальным остатком древности. К сожалению, этот памятник находится в состоянии такого разложения, что воспроизвести в целости его первоначальный вид не возможно. Имея 23 метра длины на 17 метров ширины, он был обращён своим фронтом на юг, где было три входа, между которыми портал был обделан богатою резьбою растительного рисунка. Внутри этого, далеко не везде уцелевшего основания лежит огромное множество древних колонн толстых, но коротких из местного камня с прекрасными коринфскими капителями, архитравами, фризами, также богато украшенными резьбою; кое-где базисы колонн ещё стоят на своих местах. Здесь находили очень оригинальный фриз, представляющий в барельефе изображение колесницы (в настоящее время его не видно). Но для объяснения происхождения памятника особенно важны найденные здесь экземпляры двойной колонны, в которой два ствола с капителями и базисами истёсаны из цельного камня.

Не может быть сомнения, что рассмотренные остатки принадлежали древнееврейской синагоге. Они имеют ближайшее сходство со многими другими галилейскими памятниками, несомненно известными за синагоги, принадлежащими веку Рожд. Христ. или ближайшему за ним времени; совершенно такого же характера, хотя не таких громадных размеров, известны древние синагоги в Мейроне, Кефр-Берейме, Казиуне, Кадесе (Кедеш-Нафтали) и мн. др. м. Ближайшие характеристические признаки, по которым отличают развалины галилейских синагог от всяких других древних сооружений, состоят в следующем: α) в портале обращенном на юг и имеющем 2 и 3 входа; β) в наклонности к излишеству скульптурных украшений, между которыми преобладают виноградные кисти и цветочные гирлянды; γ) в наклонности с одной стороны к полуколоннам, т. е. к толстым но очень коротким колоннам, с другой стороны к двойным колоннам, в которых два ствола колонн, вместе с базисами и капителями и даже с частью стены, к которой они приставлены, истёсаны из одного цельного камня. Такая обделка колонн была возможна в синагогах потому, что последние не были храмами, для которых колоннады и колонны представляют существенную органическую часть; синагога – простая зала, имеющая назначением быть закрытым убежищем для молитвенных собраний; здесь существенная часть – одни стены, а колонны обращаются в простое украшение, как в архитектурах церквей итальянского стиля XVII века и даже в нынешнем латинском стиле.

Лишённые храма иудеи, в своих простых сборных начали ставить украшения приличные только храму, не обращая внимание на то, как мало они соответствовали виду целого. При таком неорганическом стиле синагог, в них легко могла найти место и стереотипная, не разлагаемая колонна древнехананейского образца, как готовое украшение, имеющее цель само в себе; низкие, своды синагог, царствовавшая в них темнота отчасти стушевывали её грубость и не выработанность. Все указанные особенности стиля верхне-галилейских синагог совершенно ясны и в рассмотренном памятнике среди развалин Тель-Гум. Но великолепие и богатство его резьбы, грандиозность постройки, замечательная даже при общей сухости стиля, и сравнительно огромная вместимость свидетельствуют, что синагога Тель-Гум принадлежала времени процветания иудейства и есть одна из тех синагог, в которых учил Иисус Христос, проходя галилейские города и веси.

На северной стороне развалин Тель-Гум сохранились две древние гробницы, одна в виде склепа, назначавшаяся для одного лица, другая в виде четырёхугольного строения, назначавшаяся для многих лиц. Первая из этих гробниц есть та самая, которую в XVI веке называли именем пророка Наума и от которой вышло самое имя развалин Тель-Гум. Что касается остальных частей развалин Тель-Гум, то они, без сомнения, скрывают в себе много замечательного, но определение их может быть сделано только путем раскопок. Среди пустынного поля развалин Тель-Гум в настоящее время не встретится ни одно живое существо, за исключением разве ящерицы или змеи, гнездящейся в бурьяне, покрывшем развалины. Кипевшая здесь некогда жизнь исчезла... Но природа осталась таже. И в виду развалин Тель-Гум озеро также ярко блестит на солнце, видное отсюда до самого южного берега, как оно блестело пред красовавшимся здесь городом во дни Иисуса Христа. Впрочем следов какой-либо древней пристани, подобной тивериадской, здесь не видно.

Развалины Тель-Гум мы отождествляем с Капернаумом, тем замечательным приозерным городом, который в евангелиях называется родиною Иисуса Христа по причине его частого обращения в этом городе (Мк.6:1). Но большая часть исследователей не согласна на это отождествление, считая более приличным положению Капернаума вышеупомянутый нами пункт Хан-Миние при источнике Аин-ет-Тин.

1. Если иметь в виду одни названия, то евангельский Капернаум скорее может отождествиться с Тель-Гум, чем с Хан-Миние, потому что Капер-наум собственно значит деревня Наума (оправданием такого объяснения имени Капер-наум служит то, что ещё в XVI веке в Капернауме указывали гробницу пророка Наума), а из имени Наум в сокращенном арабском произношении легко могло выйти Гум или Тель-Гум (т. е. холм Гум). Если в талмуде Капернаум произносится ещё Кефар-Тангум (село утешения) или просто Техум, то отсюда ещё легче могло выйти нынешнее Тель-Гум. Между тем Хан-Миние к имени Капернаум, очевидно, не имеет отношения. Побочное объяснение, принимаемое Сеппом, что имя Миние указывает на Минеев (иудео-христиан), живших в Капернауме до Константина великого и назвавших город своим именем, вместо евангельского названия его именем пророка-утешителя, не может быть принято, потому что нельзя указать мотива, который заставил бы евреев согласиться на такую замену имени пророка именем раскольников, тем более, что последние считались в Капернауме в весьма ограниченном числе, а главными жителями Капернаума до самого падения его были иудеи, которые уже никак не могли от себя назвать свой город презрительным именем Минеев. Да и в мидрашах и талмудах Капернаум не изменяет никогда своего евангельского имени. Гораздо вероятнее, что Миние происходить от מנה весить, считать (отсюда мина, вес, деньги) и означает место оценочных сборов (с дамасских товаров, проходивших этим путем). Некоторые видят здесь указание на сборы древних мытарей, производившиеся в древнем Капернауме, и так сильно отяготевшие на народной памяти, что наконец всё воспоминание об этом городе сократилось в представление мытницы, с которою ходили сборщики податей и налогов. На это достаточно заметить, что и название Тель-Гум некоторые исследователи связывали с тем же понятием, производя его от греческого τελώνιον.

2. Если обратиться к характеру развалин Хан-Миние и Тель-Гум, то и тут нельзя не отдать предпочтения последним. Евангелие, талмуд, отцы церкви единогласно называют Капернаум цветущим городом „вознесшимся до неба своим величием и красотою“ (Мф.11:23), самым важным пунктом при геннисаретском озере, городом многих общественных построек. Здесь были большие синагоги, складочные здания для товаров, таможни, казармы, потом христианские базилики и проч. Где же следы всех этих сооружений в Хан-Миние? Мало того, можно ли даже считать Хан-Миние местностью древнего города, если предание называет его только ханом? Никогда в нынешних арабских преданиях место древнего города не называется ханом; если бы народ хотел отличить в этом месте следы города, он назвал бы его кефар, калаат или просто хербет, тель, но не хан. Что Хан-Миние был только арабским караван-сераем, это видно из того, что его одинокая развалина и по своему виду не отличается от ханов и расположена как все арабские ханы при источнике на самом караванном пути в Дамаск. В двух часах на север от Хан-Миние, в расстоянии одного верблюжьего перегона, на той же дамасской дороге, стоит совершенно подобная одинокая развалина хана, носящая имя Хан-Джибб-Юсуф; и в двух часах на юг от Хан-Миние, невдалеке от Фавора, есть такая же развалина, и даже в равной степени сохранившаяся, носящая название Хан-Туджар. Таким образом очевидно, что во всех этих случаях мы имеем дело с развалинами станций караванного пути, построенных кем-либо из арабских владетелей Палестины, может быть Саладином. Напротив Тель-Гум, как мы видели, представляет развалины большого древнего города и есть самый значительный по древним остаткам пункт на всем геннисаретском берегу.

3. Частнейшие черты, которыми в евангелиях и у Иосифа Флавия описывается Капернаум, соответствуют более пункту Тель-Гум, чем Хан-Миние. Из свидетельства Марк. гл. 6 видно, что когда ученики Иисуса Христа из Капернаума отправлялись лодкою в пустыню, на восточную сторону геннисаретского озера, то народ сопровождал их пешком по берегу озера и даже прибыл к месту назначения прежде апостолов. Но когда апостолы и Иисус Христос плыли обратно из пустыни на западный берег, но уже не в Капернаум, а в Вифсаиду, народ теряет их из виду и не сопровождает по берегу. Отсюда открывается, что Капернаум лежал близ северной оконечности озера, в пункте, от которого линия прямого водного пути на другую сторону озера не слишком превосходила линию сухопутного обхода вдоль северной оконечности озера чрез брод Иордана, между тем Вифсаида лежала гораздо далее на юг, так что прямой путь к ней водной переправы слишком разнился от обходного пути берегом озера. Ближайшее подтверждение этого свидетельства находим у Иосифа Флавия. Когда этот историк-полководец во время сражения с Силлою, на северном берегу геннисаретского озера, недалеко от впадения в него Иордана, упал вместе с лошадью и повредил себе руку, воины отнесли его немедленно в Капернаум, где он пролежал целый день в горячке и откуда ночью, по совету врачей, был перевезен в Тарихею (Автоб. Иос. Фл. 72). Само собою понятно, что раненого полководца с поля сражения должны были перенести в ближайший город, и что, следовательно, Капернаум был ближе всех городов к северной оконечности тивериадского озера. Если, по дальнейшему рассказу, врачи советуют не оставлять раненого, мучимого лихорадкою, Иосифа в Капернауме, а отвести на юг, в Тарихею, то и этим показывается близость Капернаума к тем вредным своими испарениями болотам на северной стороне озера, при которых именно, по описанию Иосифа, происходило его сражение с Силлою и невдалеке от которых лежит Тель-Гум. Напрасно Робинсон думает, что Иосиф был перенесен в Капернаум потому только, что там было больше врачей. В таком случае его отвезли бы скорее в Тивериаду, где при минеральных водах был целый штат врачей. Нет основания также соглашаться с Робинсоном, что Иосиф Фл. был перевезен в Капернаум лодкою. Какая лодка могла быть в распоряжении у сухопутного отряда? И отчего самому историку не сказать было, что он был именно лодкою перевезен, а не перенесен?

Несколько серьёзными возражениями против отождествления Капернаума с Тель-Гум служат следующие: 1) Евангелие полагает, что Капернаум, вместе с Вифсаидою, лежал в геннисаретской равнине или области (Мк.6:45, 53), а геннисаретскою равниною, как мы уже заметили, Иосиф Фл. называет небольшую полосу земли на западном берегу озера, в 30 стадий (3¾ римских мили) длины на 20 стадий (2½ римских мили) ширины, – что вполне соответствует упомянутой нами долине олеандров, простирающейся от Меджделя (Магдалы) на юге до Хан-Миние на севере. Между тем Тель-Гум лежит выше этой долины, на северных холмах, в расстоянии целого часа пути от её границы. Это возражение может объясниться или тем, что Капернаум, не принадлежа геннисаретской долине, был все таки соседним ей или ещё скорее тем, что имя геннисаретской области, принадлежа специально указанной долине олеандров, иногда распространялось и на все западное прибрежье озера. А что в самой долине олеандров не могло лежать два таких города как Капернаум и Вифсаида, это ясно из того, что на её низменном болотном грунте для них не было места, и кроме упомянутых развалин Хан-Миние, других следов древнего города долина олеандров не представляет. 2) Иосиф Фл. в своём описании геннисаретской долины (олеандров) говорит, что она имела источник, орошавший её и считавшийся у местных жителей жилою Нила, потому что в нем водилась рыба караканы, подобная нильской, и этот источник назывался Капернаум. „Само собою понятно, говорит Робинсон, что название Капернаум (село Наума) не могло быть специальным названием источника и перенесено на него с города, и что, следовательно, город этого имени лежал при самом источнике на равнине, олеандров. Если же источник Капернаум был богат караканами, то это показывает, что он имел близкую связь с озером, из которого должна была заходить в него рыба. Таким образом, заключает Робинсон, здесь необходимо разуметь источник Аин-ет-Тин (соседний Хан-Миние), потому, что он один – значительный источник на этой прибрежной полосе, а также потому, что в нём доселе водится рыба, заходящая сюда во время зимнего поднятия воды, когда бассейн источника совершенно захватывается озером“. А мне кажется, что свидетельство Иосифа Фл. об источнике Капернаум вовсе не делает необходимым поставление его на самом берегу озера и в такую близкую связь с последним. Напротив приводимое историком народное верование о связи источника Капернаум с Нилом показывает, что с геннисаретским озером он не имел никакой связи; если бы рыба в источник Капернаум заходила из озера, как теперь заходит в Аин-ет-Тин, тогда сложившееся сказание о её выходе из Египта не имело бы никакого смысла. И почему Робинсон думает, что рыба в источнике Капернаум могла быть только под условием перехода её из озера? Разве мало в нынешней Палестине рыбных источников, не имеющих никакой связи с озерами или реками? Таков иерусалимский источник Девы, источник Джалуд в Зераине и проч. В той же долине олеандров, в 20 минутах на юго-запад от Аин-ет-Тин, есть большой источник Аин-Мадауара (т. е. круглый), имеющий около 100 футов в диаметре и около 3 футов воды, также кишащий рыбою, хотя сообщения с озером он не имеет. Далее, так как Иосиф Фл. говорит, что источник Капернаум оплодотворял своими водами геннисаретскую долину, а источник Аин-ет-Тин, вытекая на самом берегу озера, тут же в него и вливается, не касаясь долины; то и в этом нужно видеть препятствие к их отождествлению. Подлинный источник Капернаум мог проходить дальше на север, ближе к Тель-Гум, и может быть был тот самый, от которого сохранился большой водопровод по дороге в Тель-Гум от Хан-Миние. Но положим, что описываемый Иосифом источник Капернаум есть именно Аин-ет-Тин. И тогда мы не почли бы странным название его именем города отдалённого от него часом пути. Нужно только допустить, что другого более близкого к источнику Аин-ет-Тин города не было или если был, то менее значительный, или что этот источник, стоя при другом городе, по праву владения принадлежал Капернауму. 3) Несправедливо, что древние путешественники местом евангельского Капернаума признавали Хан-Миние. Только уже в XVII веке Кварезмий говорит, что Капернаум арабы называют Миние. А все древнейшие путешественники, начиная от Иеронима, ничего не знают о Миние и дают разуметь, что Капернаум удержал свое имя в его евангельском произношении или близко с ним созвучном. Вообще мы такого мнения, что евангельский Капернаум или нужно считать бесследно погибшим или признавать его в Тель-Гум; все другие искания его не привели и не приведут ни к чему.

От Тель-Гум до Сафеда два с половиною часа прямого пути на север. Сначала дорога идет среди черных базальтовых скал, но на половине пути переступает в полосу серого известкового грунта, недалеко от того места, где дорога из Капернаума в Сафед пересекает древнее римское шоссе от Кесарии Филипповой. На дороге встречаем несколько незначительных древних развалин и красиво обделанный источник Аин-ель-Гамра.

Сафед – город не упоминаемый в библии, но заслуживающий посещения как один из главных новейших пунктов притяжения рассеянных сынов Израиля, верных древним традициям. В XVI веке в Сафеде процветала знаменитая израильская школа, из которой вышло много известных еврейских писателей: Соломон Алкабаз, Иосиф Кард, Самуил Озейда, Мойсей Алшейх и друг.; при школе была своя типография и много синагог. И в настоящее время население Сафеда главным образом еврейское; из 5000 его жителей только 1000 неевреев, а из 4000 евреев более 2500 выходцев из России. Далее Сафед обращает на себя внимание своим прекрасным здоровым местоположением, на вершине меловой горы, имеющей высоту над морем равную Сиону, окруженной с севера и запада глубокою и широкою, плодородною долиною вади-ель-Лямуд, дающею воду геннисаретскому озеру, а с востока и юга оврагом, соединяющимся с вади на юго-западном углу. Вид с верхней части города на окрестность очень широкий: с одной стороны синеет вдали поверхность геннисаретского озера, а за нею хауранские горы до Боцры; с другой стороны Фавор, долина Ездраилонская и целый ряд холмов Ефремовых, которые от особенного солнечного освещения кажутся отсюда колышущимися подобно морским волнам; на запад высокие, покрытые лесом горы Джебел-Зевуд и древний Асамон, ныне Джебел-Джермак (1,220 метров над морем), центральная гора Галилеи (Иос. Фл. Войн. II, 18, 11). По такому открытому положению, от которого Сафед получил и имя (от צפה смотреть, наблюдать) и по которому он числился между сигнальными пунктами Галилеи, некоторые новейшие исследователи считали его гору местом Преображения Господня, а также местом того вверху стоящего города, о котором говорится Мф.5:14. Другие считали его Бетулиею – местом геройских подвигов Юдифи. Наконец известный Ноак отождествил Сафед с Сихемом и в дубовых рощах его искал потомков того теревинфа, под которым Иаков закопал терафимов Лавана (в соседней Сафеду деревне Акаби Ноак слышит звук имени патриарха Иакова, купившего здесь участок поля и на нём погребённого!!!). Самый город Сафед расположен довольно живописно. Чтобы иметь понятие о нём, нужно представить себе пять больших деревень, расположенных амфитеатром и разделенных довольно большими промежутками. Дома большею частью малы, имеют квадратную форму и террасы; только несколько домов можно назвать вместительными и красивыми. Еврейская часть города хуже магометанской, расположена на склоне горы таким образом, что крыши нижних рядов зданий служат для верхних улицами, по которым не только проходят, но и проезжают на ослах. Следствием такого расположения и скученности зданий этой части города служит её крайняя нечистоплотность; такое расположение её было причиною страшной катастрофы 1 января 1837 года, когда от сильных толчков землетрясения дома еврейского квартала валились с верхних улиц на нижние и увлекали их вниз своею массою, причем погибло более 3500 евреев, т. е. почти всё еврейское население Сафеда. Впрочем значение Сафеда потерялось ранее этой катастрофы, уничтожившей город, ещё в XVIII веке, когда могущественный шейх Дагер перенес свою резиденцию из Сафеда на берег средиземного моря в Акру. С тех пор Сафед стал вне сношений с остальным миром. Караваны, ходящие из Каира в Дамаск и Багдад, в него уже не заходят, а останавливаются в 8 километрах от него в Хан-Юссуф. Базарные пятницы Сафеда, некогда соединявшие в этом городе, под тенью его торговой оливковой рощи, купцов из отдалённого Хаурана и всей Сирии, в настоящее время посещаются лишь немногими окрестными Феллахами. Только евреи-талмудисты не забывают Сафеда и толпами переселяются сюда на жительство, веруя, что Мессия прежде своего воцарения в Иерусалиме, будет приватно царствовать четыре года в Сафеде. Но пока именем Мессии царствует здесь великий раввин сафедский, местом же его государственного управление служат две новые синагоги (вместо 30 бывших до землетрясения 1837 года), очень бедные; все украшение их состоит в нескольких египетских цыновках, раскинутых на полу, в деревянных скамьях для сиденья, медных лампадах и деревянном ковчеге, в котором хранится библия. Древностью Сафеда считается его укрепление, для нас не имеющее значение, как построенное только в 1140 году крестоносцами, castrum nobile ас famosum, и уже в 1228 году разрушенное, потом снова восстановленное; в настоящее время это – груда развалин, смятых землетрясениями. Стены укрепления были сложены из мелких камней, взятых крепким цементом; только наружная обшивка стен была из больших гладко обсеченных камней.

В окрестности Сафеда есть много местностей, не упоминаемых в библии, но заключающих в себе знаменательные остатки иудейских древностей века Рожд. Христ. и ближайшего за тем времени мишны. Известно, что по разрушении Иерусалима иудейство сосредоточило свое развитие в Галилее и ближайших к ней областях, в то время как христианство утверждалось в Батанее и Хауране.

1. В двух часах на северо-запад от Сафеда есть деревня Кефр-Берейм, не упоминаемая ни в библии, ни у Иосифа Флавия, ни в талмуде, но хорошо известная средневековым еврейским и христианским путешественникам. Здесь сохранились остатки двух галилейских синагог, уже в XVI веке стоявших в развалинах, весьма замечательных по архитектурному стилю и по надписям, удостоверяющим их древность. Одна из этих синагог лежит на площади нынешней деревни, на её северной стороне и построена очень правильно в стиле приближающемся к дорическому. Особенно хорошо сохранилась передняя сторона синагоги, обращенная на юг и имевшая пред собою род небольшой паперти или портика (ныне завеянного глубоким песком) с двумя рядами колонн местного материала и местной отделки. Капители колонн могут быть названы дорическими, хотя они представляют свободное изменение стиля и имеют вид обручей, непропорционально малых в отношении к стволу. Портал самой синагоги богато украшен со всех сторон резьбою очень тонкой работы растительного рисунка. Особенно хорошо сделана гирлянда цветов, распростертая над дверью на круглой прекрасно загибающейся арке. По сторонам портала двое малых дверей, также богато украшенных резными цветами, между которыми первое место занимают виноградные кисти – символы земли обетованной; над каждою дверью окно с такими же украшениями. К сожалению, самое здание, которому принадлежал этот великолепный портал, почти совершенно разрушено; часть его площади недавно куплена одним местным феллахом, который из материала синагоги построил на ней дом, воспользовавшись для него одними из боковых дверей портала. Но и в настоящее время легко заметить, что внутренность синагоги, не менее чем портал, блистала украшениями, особенно колоннами, из которых одни лежат поваленные, а другие ещё держатся на своих местах. Особенность этих внутренних колонн та, что они, подобно колоннам капернаумской синагоги, большею частью были сложные, представляя два ствола, истёсанные из одной массы известняка. Что касается происхождения синагоги, то о нём свидетельствует древняя надпись, сохранившаяся под одним из окон синагоги и состоящая из следующих букв בנין אלעזר ברתות. По своей монументальной форме вырезка этой надписи превосходит все уцелевшие древнееврейские надписи и отвергает всякую мысль о том, что её мог вырезать кто-нибудь из приходивших сюда пилигримов, как думает Ренан; ровность и красота букв требовали не меньшей кропотливости и труда по выбивке их, чем и отделка окружающей окна резьбы. Палеографические особенности надписи (одни буквы в ней имеют уже полную квадратную форму ב, י, ן другие сохраняют еще древние Формы א, ל, ז) приближают её к надписи гробницы Иакова в Иерусалиме и дворца Гиркана и принадлежат тому виду древнееврейского шрифта, который был в употреблении в последние два три века пред Рожд. Христ. и в первый век по Рожд. Христ. В сделанной нами транскрипции надписи мы уклонились от чтений, предлагаемых Ренаном, Сольси и Вогюэ. Первое слово Сольси читает בנו (построил это); но таким чтением пропускается следующая буква, которая могла быть нун конечное (בנון = בנין сооружение, постройка) или рош (представляющее сокращение רבי). Равным образом в последнем слове две буквы, принимаемые нами за два тав, другие исследователи читают иначе; первое тав с стёртою верхнею поперечкою Сольси по ошибке принял за две отдельные буквы; иод квадратное и пи финикийское, а второе тав – за нун конечное, так как правый столбик буквы стёрся, и виден ясно только левый, заканчивающий строку и потому размашистый. По нашему чтению надпись нужно перевесть: сооружение Елеазара Бартоты, или: соорудил рабби Елеазар Бартота. Весьма возможно, что упоминаемый здесь Елеазар из Бартоты есть тот самый רבי אלעזר איש ברתותא, живший в конце первого и начале второго века по Рожд. Хр., о котором говорится в Пирке авот (VIII), известный такою благотворительностью и щедростью, что собиратели подаяний и нищие старались избегать встречи с ним, зная, что он непременно отдаст нуждающемуся свой последний кусок хлеба и последнюю одежду. Между „изречениями отцов“ мишны Елеазару из Бартоты принадлежат следующее: „отдавай Богу то что ему принадлежит, а принадлежит ему все чем ты владеешь“. Конечно такой человек не задумался бы пожертвовать всеми своими средствами для сооружение молитвенного дома. Чего не доставало у него, он мог получить от своего богатого друга и товарища рабби Акибы. Еврейский пилигрим 1210 года по Рожд. Хр. рабби Самуэль-бар-Самсон говорит, что синагога в Кефр-Берейм была построена галилейским уроженцем рабби Симоном-бен-Иохай. Это свидетельство основывается только на общем предании, признававшем рабби Симона строителем 80 синагог, в противовес христианскому преданию о императоре Юстиниане строителе 80 церквей. Но 80 таких синагог, как синагога в Кефр-Берейм, мог построить только древний Ротшильд, а рабби Симони-пещерник таковым не был.

Вторая синагога Кефр-Берейм лежит за чертою нынешней деревни этого имени (занимающей только южную часть бывшего здесь древнего города). От неё сохранилась доныне только средняя дверь портала, по сторонам которой, как свидетельствует еврейский путешественник 1521 года, было два боковых входа. Портал рассматриваемого памятника имеет такое сходство с предшествующим, что не позволяет сомневаться в единстве их назначения как синагог и приблизительной одновременности их происхождения. Дверь буквально залита вырезанными украшениями; тут есть ветви, кисти, гирлянды, цветы и другие растительные элементы. Некоторые исследователи в этом портале узнавали римский стиль времени падения и сравнивали рассматриваемый памятник с сооружениями времени Антонина второго. Но вполне римским его ни в каком случае нельзя назвать; по совершенно оригинальному выбору рисунков и их исполнению это – стиль восточный. Кругом развалин валяется много отдельных частей принадлежавших зданию; большого размера гладко обтёсанные камни, двойные колонны, колонно-пилястры (стволы с одной стороны закруглённые как колонна или как две колонны, а с другой стороны обделанные углами как пилястры) и наконец колонны, представляющие одно целое с базисами и частью стены, в которую они опирались. Но главное наше внимание обратила на себя надпись этой синагоги, занимавшая уже многих исследователей, начиная с упомянутого сейчас еврейского путешественника 1521 года, вырезанная длинною строкою на верхней дверной притолоке, ныне несколько стертая. Вот её транскрипция: יהי שלום במקום הזה ובכל מקומות ישראל יוסה הלוי בן לוי עשה השקוף הזה תבא ברכת במעשיו. То есть; „да будет мир на месте сем и на всех местах Израиля! Иосе левит, сын Левия, сделал косяк этот. Да приидет благословение на дела его!“ Хотя палеографические особенности ставят эту надпись, как и предшествующую, в отношение к надписям гробницы Иакова и дворца Гиркана; но она должна была явиться несколько позже последних. В ней есть особенная форма собственного имени Иосе (вместо Иосиф) между тем как в надписи Иакова это имя стоит в библейской Форме Иосиф יוסף. (Кажется, что Форма Иосе вошла в употребление в первый век по Рожд. Христ.). Есть ещё в надписи мишнаическое слово שקוף (в значении притолока), отличное от библейского שקפים (1Цар.7:4, 6:4). На основании этих особенностей языка надписи, а также на основании сравнительно худшего исполнения резных работ портала полагают, что эта вторая синагога Кеар-Берейм построена несколько позже первой.

В Кефр-Берейм предание помещает гробницы библейских лиц Варака и Авдия, а из времени мишны Пинхаса-бен-Иаир иего сына рабби Нахмана, Иоханана Хатуфа и Мар-Сутра. Но в настоящее время замечательных в монументальном значении древних гробниц здесь не видно; встречается кругом города только несколько обломков древних богатых саркофагов.

2. Второй после Кефр-Берейм замечательный пункт в окрестности Сафеда есть деревня Мейрон, отстоящая в расстоянии одного часа на запад от Сафеда и расположенная на высокой скале, на которую всходят очень узкою и крутою тропинкою. Если чему-либо благоприятствовало такое положение города, то прежде всего, конечно, устройству гробниц, которых здесь, в прилегающих склонах скалы, так много, что новейшие исследователи весь Мейрон называют древним некрополем. Устройство здешних гробниц напоминает позднейшие иерусалимские гробницы; это – истёсанные в скале низкие камеры, в которых помещается каменный саркофаг или два саркофага. Некрополь Мейрон, состоящий в ведении сафедского еврейского общества, с древнего времени служит предметом особенного поклонения израильтян, как заключающий между своими гробницами гробницы великих учителей и праведников, имена которых неразрывно связаны с позднейшею историею иудаизма. Главнейшие из гробниц Мейрона приписываются современникам Иисуса Христа, Гиллелу и Шаммаю. Гробница первого из них особенно замечательна по своему устройству; она состоит из четырех камер: входной небольшой в виде антишамбра, за которою на её оси расположена главная большая погребальная камера с пятью истёсанными в камне саркофагами; две остальные камеры, небольшие, расположены у входа. Но важнее всех древних гробниц Мейрона, важнее даже гробницы Гиллела в глазах еврейских посетителей этого места считается гробница автора Зогары, Симона-бен-Иохай. На поклонение этой гробнице приходят не только палестинские евреи, но и евреи живущие в Индии и Африке, и даже магометане, особенно ко дню кончины великого каббалиста (18 Иара, мая), празднуемому здесь не хуже праздника Пасхи. Бесчисленные группы евреев и евреянок, поющих и пляшущих окружают в течение целого дня и ночи гробницу, горящую тысячами лампад. В заключение праздника евреянки приносят в честь каббалиста особенного рода жертву, сожигая при его гробнице обноски своих шелковых платьев. При гробнице были какие-то древние развалины, из которых ныне построен бет-мидраш.

Такой важный пункт мишнаического и талмудического иудейства, каким был Мейрон, не мог оставаться без молитвенного дома или синагоги. По замечательному стечению обстоятельств, древняя синагога Мейрона, ещё во время Маймонида стоявшая в неповрежденной целости, до настоящего времени сохранилась только в передней фронтовой части, подобно синагогам Кефр-Берейм, как бы для того только, чтобы показать новейшему времени вывеску своего значения и происхождения. Как в синагогах Кефр-Берейм, и здесь портал обращен на юг и, кроме главной средней двери, имеет по сторонам две боковых. Но по размерам своих составных камней (здесь есть камни 5 футов длины на 3 ширины) и по пропорциям портала (10 футов высоты на 5½ ширины), рассматриваемая синагога превосходит все вышеописанные, кроме капернаумской. На её верхней притолоке есть выступ, напоминающий выступ с надписью второй синагоги Кефр-Берейм, но совершенно гладкий без надписи и гирлянды. Так как при известной наклонности верхне-галилейского стиля к полноте орнаментов, эта пустота на главной части Фронта не могла быть нарочитою, то остается предположить, что здесь была надпись, но её впоследствии стерли, или же что строитель здания, предположив сделать надпись и приготовив для неё место, по каким-либо обстоятельствам не вырезал ее. Самая зала синагоги была небольшая, но, сколько можно судить по многочисленным остаткам разбросанных здесь двойных колонн и полуколонн в одной массе с пьедесталом, была очень богато орнаментована. Отличительною её особенностью, в сравнении с предшествующими синагогами, служит то, что, по свойству местного грунта, одною своею стороною она входить в скалу, которая отчасти служит ей стеною, и вся вообще стоит на искусственно расчищенной площади большой скалы, на восточной стороне последней. Независимо от сказанного, на еврейское происхождение описываемого памятника указывают иссечённые в соседстве с ним и в его скале древнееврейской конструкции гробницы. По давнему местному преданию он построен чрез 50 лет по разрушении Иерусалима, т. е. почти в одно время с первою синагогою Кефр-Берейм.

Что касается древнего значения самой местности нынешней деревни Мейрона, то её не колеблясь можно отождествить с упоминаемым в талмуде Мероном, отличавшимся таким неприступным положением на скале, что всходить на его высоту не могли двое разом; нужно было взбираться по одиночке (bab. Rosch. haschana 15 а). Несомненно также, что это тот самый Мероф, который был укреплен Иосифом Флав. в войне против римлян. Но остатков крепости Иосифа мы также напрасно искали в Мейроне, как и в Иотапате, Арбелле и во всех других пунктах, укрепление которых этот историк приписывает себе. Все эти пункты были крепки естественным положением, которое Иосиф действительно хорошо умел выбрать, но не стенами, которых он не умел и, по недостатку времени и средств, не мог построить. Мы видели выше, как несправедливо приписывают Иосифу Флавию сохранившиеся развалины фаворской крепости.

3. Джиш, третий по важности пункт в окрестности Сафеда (Гискала Иосифа Флавия, родина предков апостола Павла) лежит в 1½ час. от Сафеда, на дороге из Кефр-Берейм в Мейрон. Подобно Мейрону Джиш замечателен прежде всего своим положением на высоком холме, который римские стратегики находили удобным для построения крепости; здесь также укрепился было Иосиф Флавий, хотя от его стены и здесь нет никакого следа. Но с другой стороны положение Джиша опасно от весьма сильных и частых землетрясений. Вблизи за городом, по сафедской дороге есть овальная впадина, Биркет-ел-Джиш, признаваемая за древний кратер. К кратеру примыкает вулканического происхождение гора, носящая название Иисусовой, Джебел-Иса, по одним гора Преображения, по другим место явления Спасителя по воскресении (Мк.14:28; Мф.28:16). Католические писатели эту колеблющуюся гору считают местом основания папства чрез передачу здесь ключей царства Божия апостолу Петру. Недаром в самом деле эта гора, одна из всех гор Палестины, носит имя Спасителя. Землетрясение 1837 года, разрушившее Сафед, разрушило и Джиш. Рассказывают, что в момент землетрясения христиане – жители города были собраны в церкви, которая обрушившись убила под собою более 150 человек. Самая почва города от землетрясения раскололась и образовала глубокую трещину, которая была видна долго после катастрофы.

Джиш, как и Мейрон, представляет из себя древний некрополь. Но его гробницы не спэосы и склепы, а открыто стоящие саркофаги-мавзолеи. Самая большая из гробниц представляет громадный саркофаг из кубического обломка скалы, в котором иссечены два loculi, закрывающиеся двумя крышками. Другие саркофаги обделаны орнаментами, гирляндами цветов, кистями винограда и проч. Само собою разумеется, что древний Джиш имел и свою синагогу. Её развалины лежат в долине, несколько на север от нынешней деревни и опять состоят из сохранившегося портала, принадлежащего стилю первой синагоги Кефр-Берейм, с таким же избытком резных украшений хотя более сухого исполнения. Синагога Джиш имеет и свою надпись но не на портале здания, а на одной из принадлежавших ему известковых колонн. Вот эта надпись, состоящая из четырёх не длинных строк, из которых каждые две равны между собою:

יוסה בר נחים

עבד האדן

תאת לה

ברכתה

То есть: „Иосе сын Наума сделал эту колонну (אדן подпора, подставка, колонна, также фундамент см. Иов.38:6; Ренан читает рош вм. далет ארן ковчег), да приидет на него благословение!“ Халдейский язык надписи (в еврейской форме удержано только главное слово האדן) и большая выработанность её квадратного шрифта показывают, что она, конечно вместе со всею синагогою, появилась одним или двумя веками позже предшествующих синагог, может быть, как думает Ренан, в IV или V веке по Рожд. Хр., в период вавилонской гемары.

4. Иарон (Нав.19:38), деревня лежащая в 15 минутах на север от Кефр-Берейм, подобно предшествующим пунктам, имеет развалины древней синагоги и многочисленные обломки древних саркофагов. Развалины синагоги, расположенные на большом искусственном кургане, состоят из прекрасно обделанных гладких камней и коринфских колонн. По местному еврейскому преданию, эта синагога была впоследствии переделана в христианскую церковь (вероятно Юстинианом), – что подтверждается знаками крестов, вырубленных на некоторых колоннах и капителях. Но известно, что христианские строители полагали знаки крестов только на таких колоннах и капителях, которые они заимствовали готовыми из других не христианского происхождения памятников (это называлось крещением колонн); такие знаки крестов были сделаны, напр., при переделке христианами золотых ворот в Иерусалиме, на принадлежащих им колоннах. В стене новей мечети Иарона (в углу двери) можно видеть ещё один орнамент, принадлежавший рассматриваемому памятнику и указывающий его первоначальное происхождение от иудеев. Это – большой четырёхугольный камень, на одной стороне которого грубое изображение пальмы – этого символа иудейства, часто встречающегося на древнееврейских памятниках, а на другой стороне греческая надпись на половину стёртая, но по типу букв принадлежащая веку Рожд. Христ. Кругом синагоги, а также в разных других местах деревни, есть много древних саркофагов, но совершенно разбитых; только несколько крышек с гирляндами цветов сохранились в целости. Самый замечательный саркофаг Иарона, к сожалению ныне также разбитый, можно видеть на южной стороне деревни, по дороге в Кефр-Берейм. По своему виду он напоминал тирский саркофаг Кабр-Хирам, имел 8 футов длины на 5 ширины и высоты и стоял на высоком каменном основании, которое арабы взорвали порохом, ища сокрытых под саркофагом сокровищ⁸⁶. В Иароне есть ещё особенный вид древних гробниц египетского и сидонского образца, состоящих из четырёхугольного не широкого колодца нескольких метров глубины; на дне колодца, в одной из его стенок пробита дверь, ведущая иногда в одну иногда в несколько погребальных камер, малых размеров и без саркофагов и loculi.

5. Пятое место в сафедской окрестности, по важности древних остатков, принадлежит Казиуну, деревне лежащей в расстоянии часа пути на восток от Кефр-Берейм и Иарона. Это место, не упоминаемое нив библии ни в талмуде, замечательно развалинами большой синагоги стиля второй синагоги Кефр-Берейм, также отличавшейся богатством растительной орнаментации, гирляндами цветов на фризе, виноградными кистями и проч. Свидетельством о времени происхождения синагоги Казиуна, кроме её сходства с синагогою Кефр-Берейм, может служить её надпись, но опять не еврейская, а греческая, прославляющая уже не раввинов строителей, а римского кесаря и вырезанная уже даже не на колонне, а на простой, едва оболваненной, каменной тумбе, подобной камню надписи Иаронской мечети. Вот эта надпись по чтению Леона Рениера: ὑπὲρ σωτηρίας τῶν κυρίων ἡμῶν αὐτοκρατόρων Καισάρων Λ. Σεπτ. Σεουήρου Εὐσεβ. Περτ. Σεβ., καὶ Μ. Αὐρ. Ἀντωνείνου, καὶ Λ. Σεπτ. Τετα, υἱῶν αὐτοῦ, καὶ προσευχῆς Ἰουδαίων. По бокам этой надписи два цветочных венка, в средине которых малые надписи; в левом венке; καὶ Ἰουλίας Δόμνης Σεβ.; правый венок стёрся и его надпись не прочитана. По мнению Рениера, надпись относится к концу 197 года христианской эры, когда Септимий Север после победы над Альбином, возвратился на восток, подавил вспыхнувшее в то время волнение иудеев и отправился против парфян. Но, спрашивается, какой смысл могла иметь надпись с именем этого императора и с молитвою о его спасении в синагоге? Есть ли это выражение ужаса объявшего Галилею от прохождения жестокого и мстительного государя, наведшего целый ряд бедствий на эту область (талм. Sotah в конце)? Или может быть тумба с именем Севера была насильственно внесена в синагогу римлянами, чтобы заставить иудеев молиться своему Богу ὑπὲρ σωτηρίας кесаря? Как бы то ни было, но благодаря этой надписи, мы знаем, что синагога Казиуна построена в самом конце второго века христ. эры.

6. Хацуре или Хацур лежит в 30 минутах на северо-запад от Иарона, на небольшой возвышенности; замечателен многочисленностью своих развалин, большая часть которых состоит из сбитых с своего основания и разбросанных на широком пространстве камней. Несколько сохранившимися можно считать остатки двух огромных четырёхугольных зданий, может быть служивших синагогами. Среди развалин встречается много цистерн и две гробницы, иссечённые в скале. Одна из этих гробниц, по описанию Робинсона, была снаружи накрыта сводом в виде круглой арки, под которою шёл ход (12 Футов длины на 4 ширины) в гробничную камеру, где помещался саркофаг. В настоящее время на месте этой гробницы груда массивных камней глубокой древности. Так как развалины Хацуре лежат на территории колена Ассира, то их нельзя отождествлять с Хацором, упоминаемым Нав.11:1, 10, 19, 36. Есть ещё местность этого имени на южной стороне горы Джермака, ниже Сафеда, Тель-Хацур; но она не имеет следов древних развалин, так что и её нельзя считать тем Хацором, который в период занятия евреями ханаанской земли был главою могущественных царств в северной Палестине. Мы готовы согласиться с мнением Сольси, что Хацором книги Иисуса Навина были развалины, раскинутые на северном берегу самохонитского озера, Бар-ель-Гуле, так как и Иосиф Флавий (Древн. V, 5. 1) полагает Хацор на этом озере. Хотя упомянутые развалины в настоящее время не носят имени Хацора, но они заключают в себе такую первобытную обделку хананейских камней, самый вид их свидетельствует о таком бесконечно продолжительном времени запустения, прошедшем над ними (не даром самое имя их забылось преданием), что невольно вызывается мысль о временах Навинова завоевания ханаанской земли. Как бы в подтверждение этой мысли и в воспоминание победы Иисуса Навина над Хацором здесь до ныне стоит магометанский памятник в виде часовни, носящий имя «пророка Иисуса Навина». Мы уже упоминали выше о сохранившихся в этот месте развалинах древнехананейского святилища, в своем плане сходного с храмом Санаваллата на Гаразине. Какое широкое поле для предположений!

7. В непосредственной близости к Хацуре лежит деревня Дибль, также имеющая несколько древних остатков, в виде оснований древних зданий, древнего иссечённого в скале колодца и нескольких гробниц. Одна из последних имеет две камеры; первая камера с 9 loculi по три на каждой стороне кроме входной; над loculi правой стороны от входа и противоположной входу видны греческие надписи, в которых можно прочесть два имени Аристова и одно Деметрия. Есть ещё экземпляр египетской гробницы с колодцем, подобной гробницам Сидона и Иарона.

8. В 20 минут на восток от Дибль есть созвучного имени местность, деревня Аин-Ибль с двумя замечательными древними памятниками – саркофагами, стоящими на каменных основаниях, каждый о двух loculi, под двумя массивными крышками с украшениями тумб.

9. В 15 минутах на север от Аин-Ибль лежит деревня Дуэир (т. е. малый храм), самым именем своим указывающая историческое место. Действительное существование здесь древнего храма или синагоги подтверждается большими, но уже потерявшими вид развалинами из огромных камней гладкой обсечки: сохранился отчасти портал, по которому храм относят к первому веку христ. эры. Точнее время происхождения памятника указывает следующая надпись, найденная в его развалинах раскопкою Сольси (ныне находящаяся в луврском музее), сделанная на небольшом камне кубической формы, представлявшем вид жертвенника: θεῷ Ἀπόλλωνι, Ἰουσενρμαῖος (?) Σελαμάνους οἰκονόμου καὶ Ἡρακλείτου ἡγεμόνος λεγ. ς. τὸν οὑδὸν εὐξάμενος ὑπὲρ σωτηρίας τῶν υἱῶν ἀνέθηκεν. Таким образом храм был построен каким-то благочестивым и любящим отцом по обету о спасении двоих его сыновей Селамана и Гераклита (эти имена часто встречатотся в хауранских надписях). Внизу надписи оригинальный рисунок, подобный открытому в Иаронской синагоге, представляющий в центре иудейскую пальму, а по сторонам символические фигуры солнца и луны и следующую дату: ἔτους ακτ′, μηνὸς πανημοὺ ις′, т. е. 321 года (эры селевкидов) или 9-го года по Рожд. Христ. Кроме храма, Дуэир имеет следы древних жилищ в скалах, около 15 цистерн и 10 гробниц спэосов.

10. Шалябун (в 10 минутах на север от Дуэира) имеет два хорошо сохранившихся монументальных саркофага с орнаментами гирлянд, поддерживаемых крылатым гением, занимающим центр рисунка; на одном из саркофагов на крышке изображены два скрещивающиеся копья, в месте своего соединения связанные венком. Есть также закрытые гробницы спэосы с вестибюлями, в которых много ниш для светильников. При входе одной гробницы вырезаны в стене две человеческие руки грубой работы. Все гробницы имеют отдушины, которыми освещалась их внутренность, – особенность, которой мы не встречали в гробницах Иудеи. Далее Шалябун замечателен остатками древних языческих жертвенников. Первый жертвенник представляет четырёхугольную площадь, окруженную каменною оградою со всех сторон, кроме одной, при которой стоит большой квадратный очаг, даже с следами окаменевшего пепла; за ним четыре столба и новая стена скрывали внутреннюю часть святилища, совершенно разрушенную. Второй жертвенник представляет выровненную платформу с безвидными развалинами и колодцем. Третий жертвенник – среди платформы иссечённый в скале очаг. Этим языческим святилищам вполне соответствуют дольмены, находимые в окрестностях Шалябуна.

Есть ещё один пункт верхней Галилеи, своими древними памятниками вполне сходный с описанными 10 пунктами окрестностей Сафеда, лежащий не вдалеке (один час пути на восток) от Шалябуна, но по важности своего древнего исторического значения выделяющийся из ряда неизвестных или малоизвестных в библейской истории упомянутых 10 пунктов. Разумеем Кедеш-Нафтали (Кадес) – отечество Варака (Суд.4:6). По своему положению этот город мог бы называться одним из самых счастливых. В его округе необыкновенно много воды и растительности. Сам он лежит на холме искусственно обделанном террасами и бастионами, возвышающемся на 400 метров над уровнем средиземного моря, окружен долинами и небольшими холмами, на которых много фруктового и строевого дерева; пастбищ для стад здесь изобилие. Тем не менее этот древний пункт не привлекает жителей, а скорее отвлекает своим нездоровым воздухом и своими изнурительными лихорадками; ныне число жителей Кедеш-Нафтали не превышает 200, и те часто покидают свои жилища и перекочевывают за Иордан. Древний Кедеш-Нафтали не имел дурной репутации нынешнего города, сколько можно судить по сохранившимся здесь важным остаткам древности, свидетельствующим о большой нацеленности места.

В пределах нынешнего города, на занимаемом им холме, встречаются только отдельные мелкие остатки, в виде больших древних камней и известковых колонн, целых и разбитых, валяющихся на улицах или заключённых в стены нынешних арабских домиков. Главные же древности Кедеш-Нафтали лежат на запад от нынешнего города, среди большой и цветущей долины. Это – прежде всего огромные саркофаги-мавзолеи, сделанные из известковых цельных камней, покрывающиеся массивными каменными покрышками и стоящие на каменных основаниях, имеющих высоту равную высоте саркофагов (высота саркофагов от 2 метров 10 сант. до 2 метр. 20 сант.). Обыкновенно саркофаги заключают один loculus; но есть и саркофаги двойные. Многие саркофаги украшены резьбою, представляющею те же растительные элементы, которые мы встречали на синагогах; но есть рисунки не еврейского происхождения и даже человеческие фигуры. На крышках встречаются часто по четырём углам трубы и чешуйчатая резьба по их на две стороны склоняющейся поверхности. Несколько саркофагов в настоящее время служат корытами у древнего фонтана. Площадь занимаемая саркофагами была тщательно очищена, выровнена и ограждена каменною стеною ныне разрушенною. Таким образом этот некрополь нужно считать одним из самых богатых в Палестине. На запад от площади саркофагов сохранился особенный вид древних гробничных памятников, представляющий большую (10 метр. длины и ширины) древнюю капеллу, сложенную из больших камней с сегментарными сводами и обращенным на юг и изукрашенным резьбою порталом, напоминающим порталы галилейских синагог. В капелле расположены гробничные loculi, но не иссечённые в скале, а сделанные в стенах капеллы; всех loculi 11, по три в каждой стене, кроме входной стороны, которая имеет только два боковых loculi, а на месте среднего loculus дверь в капеллу. Этот вид иерусалимской гробницы, извлечённой из недр земли на её поверхность, принадлежит тому периоду, когда трудные работы в скалах были заменены соответствующими памятниками, сложенными из камня. – Около 120 шагов на восток от капеллы встречаем еще один памятник, уже не имеющий отношения к некрополю Кедеш-Нафтали. Памятник представляет четырёхугольную залу 19 метров длины на 16 ширины, предшествуемую портиком 8 метров длины на 16 ширины, украшавшимся 10 большими коринфскими колоннами. Из портика в залу ведет величественная дверь с монолитными (5 метр. длины) притолоками; по бокам портала две малые двери, отягчённые резными украшениями; над одною из них, на большой монолитной притолоке, фигурирует орёл. Кладка стен очень прочна и правильна; камни огромны (5–6 метр. длины на 2 высоты) гладкой обсечки. Вообще памятник имеет сходство с древними постройками, которые предание называет синагогами, и особенно с большою синагогою капернаумскою. Возражением здесь служит орёл над дверью, в котором некоторые исследователи видят доказательство римского происхождения памятника. Но это орёл восточный, а не римский; это – тот самый орёл, который распростер свои крылья над входом древнего сирийского храма в Ракле, на храмах Баальбека и Пальмиры.

* * *

Ваал-Гад – Панеас–Кесария Филиппова – Кисрин – Нерониада – Белина – Баниас – Зубейбе. Эта фаланга имен принадлежит самому северному городу Палестины, лежащему у подошвы Ермона, при восточном истоке Иордана, и по своим древним памятникам не имеющему никакого отношение к указанным выше городам синагог и саркофагов. В библейский период город назывался Ваал-Гадом и, как показывает это имя, был центром религиозного культа ермонского Ваала. Греки отождествили культ Ваал -Гада с Пановым и самый город назвали Панеас. Сын Ирода великого Филипп, владевший городом и много сделавший для него, назвал его в честь кесаря Августа Кесариею или, для отличия от другой Кесарии, Кесариею Филипповою. Молодой Ирод Агриппа назвал его Нерониадою. Во времена крестовых походов Вильгельм тирский называл его Белиною. Наконец нынешние арабы называют его Баниас, а писатели арабские ещё Зубейбе.

Главною достопримечательностью Баниаса нужно считать его источник, послуживший зерном развитие древнего города. Этот источник, ныне Нар-Баниас, берет начало в углу гор, образуемом Ермоном и горами идущими по восточную сторону озера и долины Ель-Гуле, и вытекает из-под высокой скалы известковой и базальтовой формации, возвышающейся на 45 метров и выровненной человеческими руками. Место выхода источника некогда представляло большой грот, Moghareth Banias и было украшено колоннами и статуями. Но в позднейшее время землетрясения повредили грот, а обломки скалы упавшие сверху, а также остатки бывших здесь построек, камни и колонны, образовали такие баррикады кругом входа, что ближайшее рассмотрение внутренней части грота стало невозможно. На наружной гладко выровненной стене грота иссечены раковинообразные ниши, назначавшиеся для статуэток (в некоторых нишах видны доселе пьедесталы статуэток). При каждой нише была греческая надпись, заключавшая в себе посвящение статуи богу Пану. Под массою камней и обломков скалы, закрывающих вход в пещеру, пробивается большой и чрезвычайно энергический источник чистой, холодной и вкусной воды – главнейший из трех истоков Иордана. Небольшая часть его воды каналом проводилась в город, а главная часть, окружая город с северной и западной стороны, направлялась на юг, где в соединении с другими источниками образовала Иордан. Выше источника, на скале, стоит магометанская часовня имени св. Георгия Победоносца.

Если всякий источник есть священное место на востоке, то источник, из которого выходит свящ. Иордан, красота и гордость Палестины, по необходимости должен был с древнейшего времени сделаться предметом особенного культа. Общее хананейское служение Ваалу здесь получило особенный, торжественный и светлый отпечаток в специальном культе Ваал-Гада, т. е. бога счастия. В таком же значении знали этот источник и греческие писатели, называвшие его гротом нимфы Ярдонис. Шумные воды, освежающие этот уголок, могущественная растительность, свежий, чуждый вредных болотных испарений Кедеш-Нафтали, воздух упрочили за ним название места счастия. Весьма замечательно, что Иисус Навин границею обетованной земли на севере указал именно это место. Нужно было, чтобы Иордан всецело принадлежал Палестине и чтобы место, слывшее у хананеян местом счастия, предпочтительно пред всеми отдельными пунктами земли обетованной, не было отчуждено от наследия евреев. В поздн. иудейских сказаниях уголок источника Нар Баниас считается почти сказочным пунктом; о нем говорят в виде притчи: „N пошел в Баниас“ (Bereschith rabba, cap. 68) т. е. отправился в далекое и недостижимое место. Ирод великий, отмечавший особенными памятниками все важнейшие пункты Палестины, и при гроте „бога счастия“ построил храм Августа. Вот что говорит об этом Иосиф Флавий (Древн. XV, 10, 3. сравн. Войн. 1, 21, 3): „проводив кесаря Августа и возвратившись в свои владения, Ирод построил на доставшейся ему после Зенодора земле, в честь Августа, великолепный храм из белого мрамора, неподалеку от места называемого Паниум. Это прекрасный грот в скале с неизмеримой глубины пропастью наполненною водою. Над пещерою возвышается высокая скала. Здесь начало истоков Иордана. Это-то место, замечательное само по себе, Ирод украсил сооружением храма и посвящением его кесарю“. Таким образом 1) это место пользовалось известностью гораздо прежде Ирода и носило название Паниум=Баниас от Пана, бога пастушеской жизни; 2) остатки древнего сооружения, видные при источнике (камни и колонны), принадлежат Ироду великому. Впрочем и после Ирода грот Баниас был расширен и заново украшен царем Агриппою (Войн. III, 10, 7)⁸⁷.

Вместе с святилищем, при источнике Нар-Баниас скоро возник целый город с крепостью. Но как святилище в этом месте имело целию только прославление бога, жившего в гроте и источавшего из него живые струи Иордана, так и город с крепостью, образовавшийся здесь, первоначально не имел другой цели, кроме защищения этого важного и священного пункта от чуждой власти. Примыкавшая к источнику, имевшая вид возвышенной трапеции, площадь, бывшая под городом, по самому положению своему защищала источник, так как последний своим течением, по выходе из грота, прижимается к её северной и западной стороне (с южной стороны площади города протекал другой малый ручей, ныне Зааре). На этой трапеции, заключающей в себе 3–4 морга земли, была расположена укреплённая часть города, его цитадель, представлявшая неправильный четырёхугольник массивных стен с круглыми башнями по углам; стены ныне разрушены и возвышаются только 5–6-ю Футами над основанием, а башни 12–15 футами. Но и эта небольшая уцелевшая часть стен и башен обнаруживает признаки разновременного происхождения. Тогда как в основании стен, а особенно угловых башен, лежать большие древнееврейские камин с выпусками Иродова периода, верхние части стен представляют смесь разных сортов древних камней, разбитых колонн и проч. и обнаруживают арабские переделки. В средине южной стены цитадели сохранились ворота, переделанные в позднейшее время арабами, как об этом свидетельствует арабская надпись над архивольтою. Из ворот дорога идет непосредственно на древний мост, переводящий чрез поток Зааре на его противоположный берег; вместо парапета, по правую и левую сторону моста лежат большие камни, взятые, вероятно, из древней городской стены. Идя на север от моста и ворот, внутрь цитадели, по большой улице, по правую сторону её, встречаете несколько уцелевших римских арок, потонувших в землю до архивольт. Много и других мелких древних остатков, особенно гранитных колонн, можно видеть валяющимися на площади цитадели, а также сложенными в стены нынешних арабских домиков, особенно в большом доме шейха города (нынешний город Баниас построен в стенах древней цитадели). Но цитадель Баниас была только частью древнего города. Мост, о котором мы сейчас сказали, соединял цитадель с другою южною частью города, не имевшею стен, простиравшеюся на 600 шагов в длину, сколько можно судить по сохранившимся здесь основаниям древних построек. И на запад от цитадели раскинуты остатки отдельных построек римского происхождения.

Но все эти остатки, вместе с цитаделью, составляли только нижнюю часть или нижнюю крепость Кесарии Филипповой, имевшую назначением стоять на страже одного только источника. Вторая часть города или верхняя крепость (Калаат-Баниас, Калаат Зубейбе) отделялась от первой промежутком получаса пути и лежала на вершине зеленого пика 400 метров выше первой, имея назначением защищать от вражеских набегов не только источник, но и всю местность. Положение этой верхней крепости, называемой у арабов Зубейбе (одним именем с Массадою), её устройство и степень её сохранения ставят её рядом с самыми важными пунктами Палестины. Гора крепости Зубейбе, отрасль Ермона, отрезанная от него лесистою долиною, напоминает гору Массады и почти со всех сторон недоступна для восхождения. С западной стороны вела на гору иссечённая в скале лестница, по преданию, от самого источника; в настоящее время она видна только в верхнем подъёме в количестве 50 ступеней. Само собою разумеется, что эта лазейка, соединявшая верхнюю крепость Зубейбе с нижним городом, не могла служить неприятелям путём вторжения при осаде крепости, и была тщательно защищена. Строители верхней крепости не имели готового плана при её сооружении; подобно строителям фаворской крепости или Массады, они имели в виду только окружить стеною всю площадь вершины горы и соответственно неправильности этой площади, и её сделали неправильною. Длина крепостной стены приблизительно равняется 250 метрам, но ширина её не одинакова; расширяясь наиболее на западном и восточном концах (до 100 метров), в средней своей части крепость суживается больше чем на половину, так что если взглянуть на нее сверху, с вершины Ермона, её очертания будут представлять цифру 8. Две половины этой цифры не равны между собою, но западная несколько больше восточной; за то по своему уровню восточная половина метров на 20 выше западной и по такому положению представляет внутреннюю часть крепости, взойти в которую можно было только чрез нижнюю западную часть, обращавшуюся таким образом в передний форт, тем более важный, что гора крепости Зубейбе с восточной стороны представляла такой отвесный обрыв, что подойти к ней отсюда, не касаясь западной стороны, было невозможно. Командующая западною, восточная часть уединялась от неё толстою поперечною стеною и рвом, подобно тому как в Иерусалиме был уединён Сион от нижней крепости, так что неприятель, завладевший западною половиною Зубейбе, встречал пред собою новую крепость. Стены крепости, по обделке своих огромных (2½ метров длины) камней с выпусками Иродова периода, напоминают стену башни Давида в Иерусалиме; встречается здесь и откос внизу стены – характеристическая особенность стены Иерусалима; но нужно заметить, что обделка стены Зубейбе несравненно крепче и изящнее в восточной части, чем в западной. Стена имела башни круглые и четырёхугольные (ныне разрушенные), построенные из таких же огромных выпусковых камней; лучшие башни принадлежат восточной половине. Само собою разумеется, что после своей первоначальной постройки крепость Зубейбе не раз была переделываема. Верхние части стены и башен, а также и разные внутренние пристройки у стен крепости носят на себе следы работ арабов и крестоносцев: стрельчатые арки, стрельчатые ниши и амбразуры. В крепости сохранилось много подземных отделений в виде камер для гарнизона и кладовых для провианта; одни из них имеют отдушины, другие совершенно темны; одни имеют своды сегментарные и принадлежат времени первой крепости, другие – стрельчатые и принадлежат средневековым переделкам. Крепость питалась одною дождевою водою; множество древних хорошо цементованных цистерн сохранилось в западной и восточной части. На площади, внутри стен крепости, заключающей в себе около 5 моргов земли, в настоящее время стоит несколько хижин феллахов, которые ведут здесь почти отшельническую жизнь, незнаемые ни хищникам бедуинам ни султанским сборщикам податей; пищу им доставляют огороды, разведённые в стенах крепости да заходящие с лесов ермонских на их вершину дикие свиньи, которых они искусно ловят; воду для себя нынешние жители крепости находят почти круглый год в древних цистернах.

Верхняя крепость Баниас Зубейбе, подобно нижней, принадлежит несомненно древнееврейской истории и притом тому периоду её, который мы привыкли называть Иродовым. Было ли на месте верхней крепости более древнее сооружение, на развалинах которого возникла ныне стоящая крепость Зубейбе – трудно сказать положительно. Вероятнее что было, потому что выпусковые камни крепости не все имеют одинаковую чистоту выпусков, но некоторые (не многие впрочем) как будто отсылают к более древнему времени. Да и по важности занимаемого крепостью пункта, защищающего дорогу в израильское царство со стороны Дамаска (арабы называют крепость по её положению Маркаб, т. е. сторожевая башня), нужно предположить, что он был укреплен еще царями 10 колен, хотя с падением израильского царства бывшее здесь укрепление должно было совершенно рушиться. Та крепость Зубейбе, развалины которой мы рассмотрели, построена одним из тех трёх лиц, история которых наиболее связана с историею Баниаса, то есть или Иродом или Филиппом или Агриппою. Некоторым возражением здесь может быть то, что Иосиф Флавий, подробно описывающий постройки Ирода и его преемников в Палестине, о верхней крепости Баниас не упоминает, между тем как по своему виду она заслуживала гораздо больше внимания, чем, наприм., Геродиум или Массада, описанию которых этот историк посвящает многие страницы своей истории. Мы объясняем это обстоятельство тем, что Иосифу Фл. не пришлось лично быть в этой местности и видеть эту замечательную крепость. На такую мысль наводят не точные и даже совершенно сказочные показания Иосифа Фл. об округе Кесарии Филипповой, напр., его показание, что Кесария отдалена от озера Фиал на 120 стадий (расстояние между ними едва равняется половине этой цифры), что источник Панеас выходит из озера Фиал и проч. Затруднительно предположить, чтобы писатель, хотя мельком взглянувший на эту местность, мог сообщать подобные сведения. Как бы то ни было, но и без свидетельства Иосифа Фл. никто не усомнится считать крепость Зубейбе памятником древнееврейского искусства последнего периода. Что касается позднейшей переделки её, то, как видно из арабской надписи, найденной в развалинах крепости, она сделана в 625 году геджры, т. е. в 1227 году по Рожд. Христ., хотя, сколько можно студить по самым работам, починка крепости была произведена не одновременно; кажется, что только восточная часть крепости переделывалась арабами, а южные стены крестоносцами.

Само собою разумеется, что такую крепость как Зубейбе до изобретения огнестрельного оружия нельзя было взять силою, а можно было сломить только голодом. И кто имел в руках эту крепость, да ещё несколько других второстепенных, соседних Баниусу крепостей, как-то: Калаат-ес-Шекиф на Литании, ясно видную с горы Зубейбе, крепость Гунин, также видную с Зубейбе и крепость Тибнин, тот необходимо становился владетелем всей верхней Галилеи. Впрочем из упомянутых сейчас крепостей только Гунин (в 2-х часах на запад от Баниас) имеет в своих развалинах древнееврейские камни в небольшом числе. А остальные две крепости, Калаат-ес-Шекиф и Тибнин, по своим развалинам не принадлежат еврейской древности. Калаат-ес-Шекиф (в 5 часах на северо-запад от Баниас) первоначально основана римлянами, потом возобновлена арабами и крестоносцами. Тибнин или Торон – большая и величественная крепость, вероятно стоящая на древнем историческом пункте, но в своем составе ныне имеющая только средневековый материал⁸⁸.

Чтобы покончить с Баниасом, укажем несколько связанных с ним воспоминаний. Еврейское предание здесь указывает место данного Аврааму откровения об умножении его потомства подобно звездам небесным. По евангельскому свидетельству (Мф.9:21 и дал.) Иисус Христос провел здесь несколько времени пред своим преображением и исцелил кровоточивую жену. Предание прибавляет, что исцелённая кровоточивая принадлежала к знатной местной фамилии и в благодарность Иисусу Христу на площади Баниаса пред своим домом поставила памятник его имени; на мраморном пьедестале стояла медная статуя Спасителя, пред ним на коленях женщина с протянутыми с мольбою рукою; тут же у ног Спасителя виднелось цветущее растение – символ исцеления. Статуя стояла в Кесарии до Юлиана богоотступника, который сбросил её, а на её пьедестале поставил свою (Евсев. Hist. VII, 18). В Кесарии Филипповой Тит праздновал победу над Иерусалимом; в её цирке иудейские пленники должны были бороться с дикими зверями, пойманными в ермонских лесах.

Бл. Иероним отождествлял Баниас с Даном – северным городом израильской области, из которого Иеровоам сделал религиозный полюс своего царства, противоположный Вефилю, южному полюсу, учреждением в нем культа золотого тельца. Этому отождествлению противоречат все другие древние свидетельства, называющие Дан отдельным от Кесарии городом, хотя и соседним ему. Новейшие исследователи согласились признавать библейский Дан в нынешнем Тель-ель-Кади (Кади с арабского значит судья, именно тоже что еврейское Дан), небольшом базальтовом холме, отстоящем в расстоянии часа пути на запад от Баниас, замечательном своим богатым источником – вторым из трех главных истоков Иордана, вытекающим на западной стороне холма. По свидетельству Иосифа Фл. (Войн. IV, I. I.), над самим этим источником стоял храм золотого тельца, построенный Иеровоамом. Но в настоящее время при источнике видны самые ничтожные развалины. Более значительные развалины из местных базальтовых камней сохранились на южной стороне холма.

Что касается нынешних путей верхне-галилейских, то они совершенно безопасны в окрестностях Сафеда, и только в округе Кесарии требуют осторожности, вследствие частых встреч с кочевыми за иорданскими бедуинами. Благоразумнее эту часть путешествия совершить обществом. Из Кесарии Филипповой обыкновенно следуют чрез Гасбейю и Рашейю в Дамаск. Но за нами оставалась ещё не проследованною Финикия, а потому оставив на время дамасскую дорогу, от подошвы Ермона мы повернули на запад, чтобы с гор галилейских спуститься на берег средиземного моря.

* * *

Финикийские берег. – Тирская лестница. Источники Соломона. Тир и его древности. Гробница Хирама. Грот Астарты. Адлюн-Орнитополис. Сидонский некрополь и саркофаг царя Езмунацара. Некрополь Хальды.

Обозрение древних памятников финикийской области представляет существенную главу в системе исследования древностей библейского Востока не только потому, что область Тира и Сидона, в распределении земли обетованной по плану Иисуса Навина, составляет часть наследие евреев (колена Ассира) и что эта область освящена пребыванием в ней Христа Спасителя и подвигами многих библейских деятелей, но и потому что, по прямым историческим свидетельствам, создатели памятников финикийских имели некоторое отношение и к национальным еврейским памятникам, так что поставление последних памятников рядом с первыми может способствовать к решению вопроса о степени самобытности и оригинальности еврейского искусства. Что же касается многих частных спорных вопросов древнееврейской архитектуры, то за решением их прежде всего следует обращаться к Финикии, так как её памятники счастливее еврейских многочисленностью относящихся к ним древних свидетельств (у классических писателей), при свете которых легче распознаётся их происхождение и значение. С другой стороны, финикийская область раскопана исследователями в новейшее время гораздо глубже и внимательнее, чем земля израильская, вследствие чего последняя и количеством открытых памятников не может равняться с Финикиею.

Сохранившиеся на финикийской территории древние памятники имеют самый разнообразный характер. 1) Наибольшая часть этих памятников носит на себе печать египетского влияние. Хотя отдельные памятники египетского характера попадаются и в Галилее и Иудее, но они совершенно теряются пред массою открытых в Финикии чисто египетских памятников (египетских саркофагов, сфинксов, барельефов, гиероглифических надписей и проч.), – на каковом основании можно заключать, что в уважении к египетскому искусству евреи не шли по следам финикиянам или же что следы египетского влияния на памятниках еврейских были впоследствии сглажены представителями новых школ искусства, между тем как в Финикии египетское искусство не встречало враждебной реакции. 2) В Финикии гораздо больше чем в Палестине сохранилось памятников чисто семитической и хананейской культуры, особенно памятников хананейских культов Ваала и Астарты (в Иудее этого рода памятники были уничтожены ревностью благочестивых Иудейских царей), и в этом отношении обозрение финикийских памятников представляет много любопытных комментариев к указанием на хананейские культы встречающимся в библии. Соответственно этим памятникам хананейских культов, и в обычаях нынешних жителей Финикии слышится много живучих древних верований. Напр., жители Сидона, магометане и христиане, доселе совершают жертвенные возлияния елея Ваалу на древнеримской милевой тумбе, которую предание по ошибке приняло за камень Вефиля. У жителей Тира есть особенный праздник св. Мехляра (бога Мелькарта) в июле, в который они собираются на берег, где, по преданию, стоял храм Мелькарта, и ловят пурпуровые раковины, вероятно имевшие отношение к древнему культу. Далее здесь сохранились надписи финикийско-хананейского шрифта, с которыми по важности не могут сравниться малословные древние надписи Иудеи и Галилеи⁸⁹. 3) В финикийской области более чем в Палестине сохранилось памятников греческого и римского искусства. Известно, что уже в III веке пред Р. Хр. Финикия совершенно элленизовалась. Заботясь с одной стороны о том, чтобы сблизить свои предания с преданиями Греции и установить кодекс мифов общий с греками, как это мы видим у Санхониафона, финикияне с другой стороны ещё более заботились о том, чтобы их памятники не отличались от греческих. Особенно в начале христианской эры, как свидетельствует Филон (Leg. ad. Caium § 42), здесь являлись многочисленные и колоссальные греческие памятники. Многие из этих памятников сохранились до ныне. Изящные греческие статуи, найденные здесь, греческие барельефы в катакомбах могут соперничать с лучшими образцами этого рода сохранившимися в Афинах. Во многих местах почва Финикии буквально пересыпана обломками греческого мрамора, точно также как нынешние сказание жителей Финикии пересыпаны греческими мифами и преданиями (в Тире до сих пор сохраняется праздник Адониса, в честь которого устраиваются искусственные рощи совершенно так как это делали греки). Не менее следов оставили в Финикии и римляне. Вдоль всего почти финикийского берега идет широкое римское шоссе; на многочисленных потоках, стекающих в финикийскую долину с Ливана, красуются римские мосты (некоторые из них возобновлены арабами); в разных местах на дорогах доселе стоят милевые тумбы (обыкновенно подписанные именем царствовавшего императора), которыми методические римляне измеряли границы своих владений. Нечего и говорить о многочисленности разбросанных здесь римских колонн и камней с римскими надписями, о римских монетах и проч. 4) Со времени крестовых походов финикийский берег, кроме нескольких важнейших пунктов, совершенно оставлен жителями, перенесшими свои жилища на близ лежащие ливанские возвышенности, вследствие чего при финикийском море встречается много развалин финикийских и римских и даже древнеарабских городов, совершенно покинутых и даже потерявших имена в местном предании. Нет в Финикии и тех огромных ханов, которых так много по палестинским и сирийским дорогам и городам и в которых находят приют и свежую воду целые караваны пилигримов или верблюдов с тонарами. Вместо хана попадается изредка прислонившаяся к древней развалине хижина, служащая чем то в роде кофейни, где путешественник может найти готовый кофе, иногда кружку молока и пару яиц. Может случиться и так, что зайдя в такую кофейню проезжий не найдет там живой души, но очаг в ней непременно будет дымиться и кофе для заваривания будет приготовлено, что означает: можете вскипятить и выпить кофе, но не забудьте выходя оставить полпиастра.

* * *

Следование по финикийскому берегу мы начали с юга, от Акры, окрестности которой известны своим цветущим видом и некоторыми признаками цивилизации. Первое, что бросается в глаза по выезде из города, это – прекрасная дача Абдаллы-паши, построенная из римского материала доставленного из развалин Тира и длинный на высоких арках водопровод, проведенный Джеззар-пашой, на протяжении нескольких верст провожающий нас по нашей дороге; в одном месте мы даже проходим под его огивною аркою. Чрез час от Акры прошли деревню Сумры (так её нам называли, хотя в гидах её пишут Семирийе), в бедных мазанках которой можно замечать несколько больших выпусковых камней, принадлежавших какому-то древнему зданию. Из Сумры наша тропинка выходит в колосящееся поле пшеницы, а потом в лес тутовых деревьев, прекрасно раскинутый и вдоль дороги высаженный аллеею кипарисов. Далее опять клочок вспаханного поля и много пустопорожнего места, покрытого кочками. Пересекаем с своею тропинкою широкое полотно римской дороги, выложенной камнями на подобие наших мостовых, переходим чрез два больших моста, построенных римлянами и возобновленных Джеззар-пашой, и опять встречаем лес маслин, за которым идет на время глубокий красный песок, а потом твердый коричневый грунт, знакомый нам по Иудее. Опять цветущий лес смокв, тутов и пальм, уже последний, и за ним, чрез 3 часа от Акры, наша дорога выходить к самому морю, на возвышенный мыс Мушейрфе, сохранивший библейское имя (Нав.11:8, 13:6), спускающийся к морю скалистыми уступами, в которых многие исследователи видят знаменитую тирскую лестницу. Ошибочное предположение. От мыса Мушейрфе слишком далеко до Тира, чтобы он мог носить его имя, а сходящие к морю его скалистые уступы никогда не были обделаны и могли служить лестницею разве для сказочных гигантов. За мысом наша дорога уже не покидает моря и чрез полчаса пути бесплодною и пустынною местностью проходит чрез развалины совершенно покинутого древнего города Искандеруна, возникшего на месте, где стоял лагерем Александр македонский и видел во сне взятие Тира; ныне здесь видны развалины какой-то башни из мелких камней и арабской конструкции фонтан, бьющий двумя струями. За развалинами Искандеруна снова натыкаемся на римскую дорогу, мостовая которой, из крупных но не одинаковых камней, плотно лежит только по краям пути, а в средине взрыта, – и вместе с этою дорогою довольно крутым подъёмом восходим на мыс, второй после Мушейрфе, в виде пика выступивший в море и от своей меловой формации носящий имя „белого мыса“, Рас-ель-Абийяд, у Плиния promontorium album. Дорога врезывается в оконечность мыса в виде открытого туннеля, для безопасности от обрыва над морем; где нет скалы от моря, дорога защищается сложенною из камней древнею оградою. Тем не менее этот переезд способен вызвать сильные ощущение в путешественнике, который не может не заметить, что он взобрался на скалу совершенно подмытую морем и висящую над пропастью не менее 600 футов высоты; под копытами лошади глухо отдаётся пустое пространство внизу... Этот трудный перевал носил название тирской лестницы, κλῖμαξ τυρίων, scala Tyriorum, от того, что вследствие крутости подъёма на мыс, в мостовой дороги, которою здесь служит живая скала, иссечены ступени в виде лестницы; в одном месте ступени сделаны даже из тёсанного камня. По преданию, переданному нам нашим проводником из Акры, белый мыс имел ещё другую лестницу, ныне не существующую, сводившую иссечёнными в крутой стене скалы ступенями к морю, до того пункта, где на уровне воды есть пещера и при ней выброшенные в море древние колонны. Верхним своим концом эта лестница, имевшая до 700 футов высоты, упиралась в какое-то древнее святилище, развалины которого у арабов в настоящее время называются „башнею огня“, калаат-ес-шема. Может быть это святилище было тою башнею-на-лестнице, о которой говорит открытая консулом Муром в Сидоне следующая финикийская надпись: „в месяц...., в год второй царствования царя Бодастара, царя сионского, построил (ויבון) Бодастар царь сидонский башню нашу (שרן), в земле приморской, при доме лестницы (בת סלם)⁹⁰ Астарты“⁹¹. Таким образом столь известная в истории тирская лестница была замечательна не только своим величественным положением, но и связанным с нею древним культом. Что это за культ был, можно угадывать из того значения, какое ещё в настоящее время местные жители придают „белому мысу“ и омывающему его морю. По свидетельству того же нашего проводника араба, море у белого мыса имеет священное значение и называется „банею бесплодных женщин,“ хаммам-ель-Бзез. Сюда приходят купаться бесплодные женщины и после купанья молятся св. Георгию и оставляют на берегу серебряную монету. Некоторые исследователи считают этот обычай выдумкою местных дервишей, извлекающих свою пользу из „бани бесплодных“. Но это верование разделяют с мусульманами евреи и христиане, и подобные священные бани местное предание указывает в нескольких местах финикийского берега. Таким образом очевидно, что здесь мы имеем дело не с проделками дервишей (хотя и они возможны), а с сохранившимися по преданию проделками древних финикийских служительниц Астарты, которые, как известно, на бойких пунктах дорог заводили блудилищные гроты в честь своей богини и заманивали в них проезжавших, особенно богатых иностранцев (подобные гроты и в настоящее время встречаются в некоторых местах Африки). Такса, уплачиваемая ныне женщинами за купанье в финикийском море, есть та плата блудницы, о которой говорится Втор.23:18. Как успешно велась здесь этого рода пропаганда баядерками Астарты, можно заключать уже из той известности, какою пользовалась на востоке тирская лестница, упоминаемая в талмудах, у Иосифа Флавия, в преданиях нынешних евреев, арабов и даже европейских народов. В отношении к указанному значению тирской лестницы легко объясняются и неясные сами по себе упоминания о ней в талмудах. Например, иерусал. Bava Kama 4, 2. „Однажды римское правительство послало двух воинских начальников к раббану Гамалиилу, чтобы они поучились у него иудейскому закону. Посланные выслушали курс иудейского закона, но помнили его только до тех пор пока не подошли к тирской лестнице, סולם צור при которой вдруг всё забыли“. По другому сказанию (иерус. Abodah Zara, 40, 1) „раббан Гамалиил, встреченный кем-то из своих учеников невдалеке от тирской лестницы, оказался пьяным и не был в состоянии дать ответ по поводу какого-то обета, и потом, когда хмель его прошёл, решает вопрос на самой тирской лестнице, имея при этом лице закрытым“. Смысл этих сказаний тот, что тирская лестница практиковавшимся на ней культом была так враждебна иудейству и так соблазнительно встречала попадавших сюда рабби и их учеников, что они забывали свои строгие правила нравственности и воздержания.

Оставив за собой белый мыс или тирскую лестницу, вступаем в большую береговую долину, в тесном смысле финикийскую или тиро-сидонскую, начинающуюся несколько выше тирской лестницы и простирающуюся до Нар-ель-Авлу, потока протекающего в расстоянии получаса пути на север от Сидона. Широта долины неодинакова; в нескольких пунктах её сильно суживают остроги Ливана составляющие ее восточную стену, а в других она сама врезывается в горы и расширяется: впрочем наибольшая ширина долины не превышает ½ часа пути. Почва долины замечательно плодородна, не смотря на глубокий песок, которым она большею частью покрыта. Обитаемых пунктов, кроме Тира и Сидона, в долине нет, но на горах, обращённых к долине, красуется много селений. Чрез два часа пути от тирской лестницы встречаем на берегу моря развалины древней башни, нижняя часть которой была сложена из больших древних камней, а верхняя из арабских; северная сторона башни имела откос как в цитадели Давида. От башни мы свернули с прямой тирской дороги на восток и чрез 15 минут достигли знаменитых тирских источников Рас-ель-аин.

Рас-ель-аин или иначе Источники Соломона лежат в расстоянии одного часа пути на юг от Тира и состоят из группы четырёх, высоко поднятых, больших резервуаров или прудов, из которых посредством водопроводов доставлялась вода в древний Тир, и отчасти доставляется в нынешний; между прудами группируется небольшая деревня из 10 домов не более. Первый и самый больший резервуар, собственно Рас-ель-аин (голова источника или главный источник)⁹² имеет высоту пяти метров и восьмиугольную Форму 22 метров в диаметре. Стены его, сложенные внутри (наружная сторона стены пруда ныне не видна от окружающих пруд арабских мельниц) из мелких камней, взятых весьма крепким цементом, так толсты (более трех метров), что на их площадке можно не только ходить кругом, но и объехать верхом на лошади. Кажется, что на этой площадке была какая-то верхняя надстройка над прудом, впоследствии сброшенная. Пруд питается живым неиссякающим ключом, скрывающимся на дне пруда и отличающимся такою силою, что от его биения вода всего бассейна, не смотря на его глубину (местные арабы считают глубину водного столба в бассейне неизмеримою, но она не превышает 10 метров) кружится и бурлит как в вскипячённом котле; внутренняя сторона стены пруда так выгложена движением водного столба, что в ней образовались целые своды под верхнею площадкою восьмиугольника. Если верить арабам, пред началом осенних дождей вода в пруде изменяет свой обыкновенный белый цвет в красный и остается такою несколько дней, в продолжение которых и вкус воды бывает неприятный, серный; в обыкновенное время вода Рас-ель-аин сладковата и очень мягка, слегка отдающая бананом (это заметили все мы в один голос). На двух противоположных концах пруда северо-западном и юго-восточном вода вытекает вон двумя очень искусно пробитыми отверстиями, из которых некогда она попадала в большой широкий водопровод ныне разрушенный; направление его можно определить по сталактитовым осадкам, образовавшимся под водопроводом от каплей просачивавшейся воды, богатой известью и другими минеральными частями (особенно в период возмущения пруда), застывшими здесь в живописную шеренгу каменных стволов. В настоящее время вода из резервуара падает двумя водопадами на колеса двух арабских мельниц пристроенных к пруду и, как мы уже заметили, совершенно закрывающих наружную облицовку стен. Эту облицовку можно видеть вполне в двух других прудах, отстоящих от Рас-ель-аин в 100 шагах один за другим на восток, и имеющих такую же высоту 5 метров, четырёхугольную форму и величину несколько уступающую Рас-ель-аин. С наружной стороны стены этих двух прудов близнецов обложены гладкими камнями величины камней стены плача евреев, возвышающимися большими уступами, как в стене пирамид; на западной стороне, самой высокой, таких уступов семь. Внутри стены этих прудов (внутреннюю часть стен и здесь можно видеть с верхней площадки, на которую всходят по ступеням), подобно первому пруду, сложены из мелких камней взятых сильным цементом. Два последние пруда не имеют ныне видимой связи с первым, и все вместе не имеют связи с четвёртым прудом, отстоящим в 50 шагах на север от первого пруда, небольшим, облицованным снаружи небольшими тёсанными камнями и весьма похожим на беседку, до того он зарос повиликой и плющом, спускающимся по его стене, имеющей высоту первых прудов, но кажущейся выше от более ровного пред нею пространства. От четвёртого пруда, также как от двух средних проведены большие водопроводы на римских арках в направлении к Тиру. Но если арки водопроводов считаются римскими, то и пруды в нынешнем их виде принадлежат тем же римским строителям. На дороге от тирской лестницы до Рас-ель-аин есть разрушенный римский мост, кладка которого в наружной облицовке и внутренней амальгаме совершенно сходна с кладкою резервуаров Рас-ель-аин. Но с другой стороны несомненно и то, что римляне только переделали или возобновили бывшие на этом месте финикийские пруды, так как тип подобного рода высоких резервуаров с водопроводами несомненно был известен финикиянам (это видно напр. из финикийского пруда Борак-ель-Тель, лежащего между Сидоном и Сарептою, в котором также высоко поднимался водяной столб и с своей высоты изливался в водопровод), и так как, рядом с водопроводом на арках, принадлежащим римлянам, идет от Рас-ель-аин к Тиру другой, сокрытый, подземный канал, частью прорезанный в живой скале, частью сложенный из камня и цементованный, не имеющий уже ничего общего ни с греческим ни с римским искусством, но принадлежащий по своему происхождению гораздо более древней эпохе. Есть и положительные исторические свидетельства о принадлежности прудов и водопроводов Рас-ель-аин финикийскому Тиру. Когда Салманассар, по завоевании Израильского царства и Финикии, осаждал Тир, тогда по праву завоевателя им были заняты и отрезаны от Тира водопроводы от прудов, доставлявших воду в осаждённый город, так что тиряне, во всё продолжение пятилетней осады, должны были пользоваться дурною водою колодцев вырытых в самом городе (Иос. Фл. Древн. IX, 14, 2). Но под занятыми Салманассаром прудами и водопроводами можно разуметь только пруды и водопроводы Рас-ель-аин, потому что других нет в окрестности Тира. В средние века было предание приписывавшее эти пруды Соломону и отождествлявшее их с тем источником, о котором говорится в книге Песнь Песней (Песн.4:15). И нельзя не заметить, что изображаемый Соломоном в приведенном тексте „колодезь живой воды и источник текущий с Ливана среди садов, в которых играют быстрые серны“, как раз соответствует тому, что нынешние местные певцы говорят об источнике Рас-ель-аин, называя его α) живым источником за его необыкновенную энергию и явление перемены цвета воды, β) ливанским источником на основании какого-то тёмного сказания, что источник Рас-ель-аин сперва вытекал в другом месте, на восток от нынешнего, в ливанской возвышенности и только в позднейшее время подземным путём перешёл к месту нынешних прудов Рас-ель-аин, γ) источником садов, так как среди окружающей песчаной пустыни его местность представляет настоящий оазис садов, особенно тутового дерева, и самые пруды его не что иное как исполинские букеты вечно свежей зелени и, наконец, δ) источником газелей которые заходят сюда с Ливана стадами и которых ловят и продают в Тире и Сидоне на базарах (в редком доме нынешнего Тира нет прирученной газели служащей игрушкою молодых девушек). Подобно библейскому певцу, и наше общество пленилось источником Рас-ель-аин. Потому ли, что в резервуарах Рас-ель-аин мы встретили такие памятники древности, подобных которым нет между всеми бесчисленными прудами и источниками св. земли (так называемые иерусалимские пруды Соломона и запечатанный источник представляют грубую степень искусства в сравнении с Рас-ель-аин); потому ли что по прибытии нашем к Рас-ель-аин после полудня пасмурный и холодный с утра день прояснился и отогрел наши члены, совершенно окоченевшие на тирской лестнице; потому ли что свежая зелень на прудах и окружающей роще после пустынного переезда производила успокоительное действие на чувство; потому ли что шум водяных мельниц Рас-ель-аин, неслыханный в Палестине, напоминал Россию и её богатые воды, – только в своём привале при Рас-ель-аин мы почувствовали себя как-то особенно уютно и спокойно, и не смотря на то, что к сумеркам могли бы попасть в Тир, провели ночь здесь, в одной из мельниц, убаюкиваясь плеском водопада, катящегося с высоты пруда Рас-ель-аин и блеянием легкой на помине газели, настоящей живой газели, пойманной детьми нашего мельника на стене резервуара.

Тир. Свидетельство Иосифа Флавия (Древ. XIII. 3, 1) о построении Тира в 240 году до храма Соломонова не может быть признано достоверным, потому что уже египетский путешественник времени Моисея, Могар видел город „Тир стоявший на море, имевший порт и много рыбы, но не имевший годной для питья воды, которая доставлялась на его остров барками (Письмо 16-е)“. Если возможно какое-либо примирение с датою Иосифа Фл., то только в том смысле, то он имеет в виду не первоначальное основание города, а какое-нибудь его позднейшее восстановление. Сличая сохранившиеся до нас достоверные сведения, о происхождении Тира-на-острове можем сказать следующее. Первоначально место его представляло группу небольших островов, скалистых, неровных и весьма неудобных для поселения. Тем не менее некоторые из этих островов с незапамятного времени были заняты жителями соседнего города, стоявшего против них на континенте и даже красовались большими монументальными сооружениями. На одном из островов, самом бо́льшем в группе, стоял храм Мелькарта, бога покровителя города и страны. На другом малом островке, лежавшем на юг от первого, скоро после храма Мелькарта, был построен другой храм неизвестному божеству, в котором впоследствии греки нашли родство с Зевсом олимпийским. Этот последний храм занимал собою весь остров и был в собственном смысле „заключённым храмом“, что вполне согласовалось с характером его культа не допускавшего присутствия в дворах святилища никого из иноверных. В несобственном смысле основателем Тира-на-острове считается современник и друг Соломона Хирам (дата Иосифа Фл. не согласна и с временем этого царя), в царствование которого разбросанная группа тирских островов была соединена насыпями из камней и песку в один большой остров, быстро за тем заселившийся и сразу ставший на ту степень процветание и могущества, на которой представляют его ветхо-заветные пророки. Политическое значение Тира известно. Достаточно припомнить, что в то время, как все другие финикийские города подпадали под власть северных завоевателей Салманассара и Навуходоносора, Тир оставался свободным до тех пор, пока защитою ему служило море. В религиозном отношении Тир напоминал собою Иерусалим. Подобно Иерусалиму, он был религиозным центром, к которому тяготела своими религиозными стремлениями вся Финикия вместе со всеми своими колониями. Мелькарт финикийский, как Иегова в Иудее, имел только один храм на тирском острове, в который приносились жертвенные дары со всех концов Финикии. Но подобно тому как Иерусалим нашёл для себя соперничество в северной Самарии, и Тир нашел для себя религиозное и политическое соперничество в северном Сидоне, следствием чего было религиозное и политическое распадение нации. Но что давало главный характер Тиру в ряду городов древнего мира, это его не имевшие соперничества торговые связи и обороты. В его двух больших портах, носивших имена египетского и сидонского, стояли торговые суда всего тогдашнего мира. На его большой базарной площади, украшенной портиками и колоннадами, можно было встретить купцов из Иерусалима, Галаада, Вавилона, Египта, Эллады, Испании и проч. А так как торговля есть главное средство к обогащению, то и своим сокровищам Тир не знал счета. Страбон (XVI, II. 13, 23) с удивлением говорит о чрезвычайно богатых высоких и многоэтажных домах, которые строились жителями Тира и которыми этот город превосходил самый Рим. Иосиф Флавий (Войн. II, 18, 9) красоту зданий Тира ставил образцом для палестинских городов, а талмуд отдает предпочтение тирскому стилю построек пред египетским (в мишне Maaseroth III, 5 говорится о дворе тирском, Bava Bathra III, 6 о лестнице тирской и окнах тирских, которым противопоставляются дворы, лестницы и окна египетские; из контекста речи приведённых мест видно, что тирские дворы, окна и проч. были несравненно больше египетских). О прочности и долговечности тирских зданий можно судить из того, что, как свидетельствует Антонин мученик, они остались неприкосновенными после страшного землетрясения, бывшего при Юстиниане, разрушившего до основания все другие финикийские и сирийские города. Историки крестовых походов продолжают называть Тир „великим и цветущим“, относя этот эпитет не только к средневековой части города, но и к сохранявшейся ещё в то время северной части финикийского Тира. После крестовых походов о древнем Тире уже не упоминается. Опустошение, произведенные в финикийской области арабами, скоро обратили Тир в развалины, которые в свою очередь скоро исчезли, частью размытые морем частью разобранные, как хороший материал, камнепромышленниками соседних городов, особенно Бейрута, Акры и самого нового Тира. Если же что и осталось от древних тирских памятников, то оно занесено песком покрывающим остров и может быть раскрыто только путём глубоких и трудных раскопок, не менее 3–4 метров для остатков средневекового Тира и не менее 8 метров для остатков финикийского Тира. Что касается нового Тира, то его возрождение было делом известного Тамер-бея, представителя метуалисов (во власть метуалисов Тир попал в 1766 году), привлекшего сюда также многих христиан преимущественно из Хаурана. Всех жителей в Тире ныне не более 5,000, христиан и метуалисов. Город крайне неопрятен, но издали он кажется живописным от своих высоких пальм колеблющихся над плоскими крышами домов и от самого своего положения на выдавшемся в море береге, до такой степени низменном, что один путешественник, наблюдавший Тир на значительном расстоянии с моря, назвал его плавающим на громадном пароме сказочным городом.

В настоящее время остров древнего Тира соединен с материком широким перешейком, имеющим 1,600 метров длины с востока на запад и ширины 2,000 метров у материка и 900 метров у острова, и представляющим не что иное как расширившуюся в течение веков от наносов песку плотину Александра македонского. Но что некогда этого языкообразного перешейка не было и Тир был островом, и именно удлиненным островом, пластообразно растянувшимся параллельно берегу континента (берег континента против острова Тира представлял почти прямую линию), это видно из самой формы нынешнего полуострова, крайняя часть которого неестественно растягивается на север и юг в виде исполинской головы молотка, которому перешеек служит древком. Да и по грунту земли, глубоко осевшему, перешеек ясно отделяется от скалистого, не уступавшего никаким давлениям, грунта первоначального острова и легко дает заметить самую линию своего соединения с ними». Отделённый таким образом от своего перешейка, остров Тира представляет поверхность в 576,508 квадратных метров и, по нынешнему распределению численности жителей в городах, мог вмещать в себе не более 22,000 жителей, между тем как древний Тир считал свое население сотнями тысяч. Эта видимая несообразность, выставляемая некоторыми исследователями, как доказательство против подлинности места, в сущности не может считаться возражением. Восточные города отличались, как и в настоящее время отличаются, большою скученностью населения. А приморские коммерческие города и в Европе имеют непропорционально большую численность жителей. С другой стороны остров Тира в течение веков мог значительно сократиться, хотя мы не разделяем того мнения, что остров Тира осел и значительною частию своею потонул от вулканического потрясения грунта (Берту полагает что это случилось именно от землетрясения бывшего в 143 году пред Рожд. Христ.). Движением средиземного моря на всем палестинском береге выбита ровная горизонтальная кайма, своею глубиною указывающая бесконечно продолжительное время действия морского прибоя и тем самым свидетельствующая, что отношение уровня воды к береговому грунту в незапамятные времена было такое же как и ныне, и эта кайма на той же линии и также глубоко прорезана морем и на острове Тира, также как и на других мелких островах, соседних Тиру. Таким образом очевидно, что остров Тира, и ныне остается на той же высоте, на которой стоял в древности и от землетрясений не пострадал (об одном из самых сильных землетрясений, разрушившем многие города Финикии и не коснувшемся Тира говорит и положительное свидетельство Антонина мученика). Скорее всего остров мог сократиться в своём объёме от упомянутого сейчас действия моря. Если с одной стороны (восточной) морская зыбь насыпала целую широкую косу расширившую остров до континента, то с других сторон таже зыбь могла обглодать остров более или менее смотря по твердости грунта. Ближайшие расследования берега и моря вокруг острова показали следующее. На западной стороне море весьма не много оторвало от древнего острова. Это видно из того, что берег здесь состоит из твердой скалы и море начинается значительною, разом открывающеюся глубиною, и притом почти везде одинаковою (8–9 метров ), – между тем когда море срезывает берег, то всегда только в верхних частях его, там где волнуется зыбь и никогда не беспокоит земли в своей глубине, иначе сказать, образует мелководье. И на северной стороне у́были острова не могло быть, тем более, что с этой стороны он, как сейчас увидим, был защищён от морских волнений молою. Но этого нельзя сказать о южной стороне, где море имеет глубины всего 3–4 метра и где доселе ещё виднеются в воде развалины древних стен, многочисленные колонны и другие древние остатки. В XII веке в этом пункте различали под водою направление улиц, площади, башни, дворцы, одним словом целый потонувший город (Беньямин туд.1:63). Хотя и на западном берегу острова в настоящее время можно различать в воде древние колонны, но они попали туда случайно с нынешнего острова при разрушении средневековой городской стены, в составе которой было много древних колонн, и на месте, где они лежат, не видно никакой развалины, от которой они могли бы отделиться. Если же таким образом остров Тира в значительной части урезан морем только на южной стороне, то это могло случиться только в том случае, если в этом пункте грунт был более уступчивый, не похожий на ту скалистую твердыню, которая упорно противостоит морю на западной стороне. Но при такой незначительной величине острова, подобная разность грунта могла явиться только искусственным путём. Мы видели выше, что именно на южной стороне первоначальный Тир был расширен искусственными насыпями Хирама, присоединившими к главному острову Тира небольшой южный остров с храмом. Эти насыпи и этот южный остров в настоящее время оторваны и размыты морем (впрочем остров отчасти ещё сохранился; он отстоит шагах в 200 от нынешнего берега), а видные здесь в море развалины принадлежат отчасти упомянутому храму Зевса отчасти царскому дворцу бывшему на южной стороне Тира, отчасти городской стене, разрушенной Александром. Ближайшие исследования показали, что потерянная островом часть грунта на южной стороне или что тоже площадь насыпи, прибавленная здесь Хирамом, равнялась 60,000 квадр. метров. Прибавив эту цифру к указанной величине нынешнего острова, получим почти в точности окружность 22-х стадий, которую находить в Тире Плиний (Hist. nat. V, 17). Мусульмане и крестоносцы застали остров Тира в нынешнем его виде, что можно заключать из того, что построенные ими стены следовали нынешним очертанием острова; эти стены разрушены, но их основания, особенно же основания их башен, существуют доселе. Наконец метуалисы в XVIII веке построили стену нынешнего города, занимающего северную часть финикийского и средневекового Тира и лежащего вблизи пункта соединения плотины Александра с древним островом. Такое тяготение новейшего Тира к северному и северо-западному концу древнего города объясняется тем, что на северной стороне города до последнего времени был весьма удобный порт, а к северо-западной части древнего острова приносилась вода водопроводом проведенным от Рас-ель-аин по плотине проложенной Александром великим, скоро после установления сухопутного сообщения острова с континентом. Так как этот водопровод сохранился до настоящего времени и даже доселе снабжает город водою, то по его направлению можно определить направление плотины Александра, послужившей стержнем, вокруг которого наслоился нынешний широкий перешеек, и лежащей не на центральной оси перешейка, а ближе к его северной стороне.

Так как остров Тира значительно изменился, то в настоящее время трудно составить по нему план древнего города, и прежде всего трудно определить положение его знаменитых портов. Мы заметили, что этих портов было два: сидонский и египетский. Что касается первого, то он существует и в настоящее время на обращенной к Сидону, северной стороне острова и до последнего времени был доступен для заходивших сюда судов, служа таким образом источником пропитания нового города. Порт представляет полукруг около 300 метров в диаметре такой правильной Формы, что в нем нельзя не видеть искусственной работы. Это – один из тех искусственных финикийских портов, подобный которому был в Карфагене и которые назывались cothones (См. Boulé, Ausgrabungen in Karthago, 72 и дал.). Но нынешняя величина порта должна быть увеличиваема при представлении его древнего вида. Если на южной стороне море урезало часть площади древнего острова, то здесь оно несколько прибавило к ней наносами поднявшими дно залива (вследствие чего сюда уже не заходят суда, кроме мелких барок), и расширившими его берега. И теперь ещё в Тире можно встретить старожилов, которые помнят, как на том месте, где теперь ряд домов по набережной порта, стояли на якорях большие суда⁹³. В стороне от моря порт защищался молою, представлявшею хорду полукруга залива и оставлявшею весьма небольшой узкий проход для судов, так что Страбон называл северный порть Тира закрытым, κλειστόν. Предание прибавляет, что этот узкий проход во время войны запирался железными цепями, остававшимися здесь до XII века по Р. Хр. (Беньямин Туд.) В настоящее время мола совершенно размыта, и только в нескольких пунктах видны развалины стоявших на ней, и то только средневековых, башен с колоннами в стенах. По всей вероятности сидонский порт Тира первоначально образовался при Хираме в то время, когда производились работы по сплочению тирских островов в одно целое; возможно, что его бассейн образовал часть первоначального канала, отделившего главный остров от боковых. Что же касается другого порта тирского, носившего название египетского, упоминаемого Деян.21:5–7, то его нельзя указать в настоящее время. Многие думали, что он лежал на нынешней южной стороне острова, и что виднеющиеся здесь в море развалины стены представляют древнюю молу защищавшую египетский порт подобно сидонскому. Но это предположение не может быть принято. Египетский порт Тира не имел защитительной молы и называется у Страбона, в противоположность северному, открытым, ἀνειμένον. И с другой стороны видные на южной стороне острова в море кучи развалин, как показали расследование, замыкались совершенно глухою стеною, без проходов, которые можно было бы назвать входами в пристань. Точно также и на западной стороне острова, совершенно открытой морскому волнению, не представляется места соответствующего египетскому порту Тира. Остается предположить, что он был на восточной или по крайней мере юго-восточной стороне древнего острова, и впоследствии исчез в нынешнем перешейке. Это мнение основательнее предшествующих. Если древние писатели постепенно реже и реже упоминают о египетском порте Тира, а средневековые уже вовсе его не знают, представляя Тир об одном порте; то что̀ это значит, если не то, что по построении плотины Александра македонского, вследствие образования по ту и другую сторону её мертвых заливов, здесь образовалось мелководье и порт делался все менее и менее доступным, пока наконец в средние века его не занесло совершенно. Ренан довольно основательно указывает место египетского порта при нынешней так называемой алжирской башне, стоящей среди глубоко осевшего грунта, в саду, при в езде в нынешний Тир, и замечательной тем, что она одна из всех сохранившихся остатков Тира имеет правильные сильно выветрившиеся, выпусковые камни (восточная сторона башни не тронута и вся сложена из древних выпусковых камней, но другие стороны рядом с древними выпусковыми камнями имеют и позднейшие). Невдалеке от башни можно проследить линию древнейшей городской стены с подземельями, идущую по черте соединения острова с перешейком. Если же нынешняя алжирская башня представляет остаток башни стены древнего Тира, и притом башни одной из сильнейших (так как она одна устояла среди общего разрушения), то при ней нужно полагать и городские ворота, а при городских воротах нужно полагать и порт, потому что древний Тир имел только двое ворот, из которых одни должны были выходить в сидонский северный порт, а другие в египетский, тем более что последний, кажется, служил также пристанью для тех судов и ходок, которыми производилось постоянное сообщение города с континентом. Да и в самом названии башни алжирскою можно видеть намек на древнее название её места египетским. Таким образом последняя решительная атака Александра, обращённая, по Арриану (II, 22, 7), на юго-восточный угол Тира, была направлена со стороны египетского порта на городские ворота. Что же касается так называемых неорий (верфи), предмет первых нападений Александра, то они лежали также на восточном берегу, вероятно на обращенном к материку промежутке между обоими портами. При алжирской башне нужно полагать и тирский эврихор или городскую площадь и базар с колоннадами, вероятно на запад от алжирской башни, где до настоящего времени камнепромышленники достают из-под песка много древних колонн и римских капителей, может быть принадлежащих тому тирскому форуму, который, по свидетельству талмуда (Abodah zara 39 d.), был построен здесь в течение 80 дней Диоклетианом. Наконец при алжирской башне, на юг от неё был расположен и царский дворец Тира, примыкавший непосредственно к городской стене, так что из дворца царского особенною калиткою можно было выйти прямо на море. Но от него не осталось никаких следов, по крайней мере на суше.

Из сохранившихся на острове Тира древних остатков можно указать следующие. На южной стороне нынешнего острова, рядом с остатками средневековых башен, сохранился ряд замечательных построек в виде келий, выложенных плитами и цементованных, принадлежащих более древнему времени чем средние века; по своему назначению они могли быть местом приготовления пурпуровой краски (на южной стороне Сидона сохранилась также фабрика пурпура) или стекла (в песке южного берега Тира находят много стекольных окалин). На самом юго-западном углу острова сохранилась иссечённая в скале камера, вход в которую закрывался большими прави́льными камнями, плотно налегавшими на устье; в стене обращенной к морю камера имела отдушину меньшую чем нужно для пролаза человеку; внутри камеры нет ничего кроме иссечённой в камне скамьи. Местные проводники говорят, что здесь была тюрьма, принадлежавшая стоявшему на этом месте укреплению. Если верить проводникам, при расчищении камеры в ней были найдены не истлевшие ещё кости какого-то преступника, забытого судьями в своем заключении. Вблизи тюрьмы, на западном берегу острова, есть также камеры, аналогичные южным келиям, очень малые, внутри цементованные; в составе цемента есть береговые камешки. От христианского периода сохранились в Тире развалины базилики, построенной в начале века тирским епископом Павлином (известна речь, писанная на освящение её историком Евсевием), и по своей громадности (70 метров длины на 22 ширины, в три нерва и три басида), красоте постройки и богатству орнаментов принадлежавшей к лучшим христианским храмам на востоке. Средняя часть здания разрушена совершенно, но западная и особенно восточная с абсидами сохранились отчасти. В стенах церкви и из её материала ныне построено несколько домиков феллахов и даже разведен садик. Некоторые исследователи думали отождествить место тирской базилики с местом финикийского храма Мелькарта, который у автора сочинения De Dea Syria (3) признается также древним как храмы египетские. О местонахождении храма Мелькарта на острове Тира можно заключать из того, что, по рассказу Арриана, в его огромных дворах и портиках искали спасение тиряне при вторжении в город войск Александра. Это значит, что храм лежал не на той стороне, с которой город был взят, а на противоположной. А так как при этом, по общему обычаю древности, храм должен был занимать самое выдающееся место в городе, то для него нельзя указать лучшего места, чем та возвышенная западная часть острова, где ныне стоит сераль Ибрагима-паши (новейшие правители св. земли для своих построек обыкновенно выбирают пункты, чем-нибудь отмеченные в предании). Что же касается христианской базилики, то она потому уже не могла замещать храм Мелькарта, что последний при её построении ещё стоял в целости и был разрушен только при Иоанне Златоусте и импер. Феодосии вместе со всеми языческими храмами Сирии.

Из других мелких остатков Тира заслуживают внимание прежде всего древние колонны, эти не гибнущие древние остатки, разбросанные по площади древнего города в несчётном количестве и осязательно подтверждающие свидетельства историков о бывшем великолепии Тира. Главным образом тирские колонны лежат; α) на месте древнего форума, эврихора, в саду при въезде в нынешний город; β) среди развалин окружавших город средневековых башен, в которые, для сообщения стенам крепости, по обычаю того времени, сваливали бывшие под руками древние колонны, не умея сделать из них лучшего употребления; γ) в бассейне северного порта, куда, как мы уже заметили, друзы бросали древние колонны, чтобы заградить доступ в пристань иностранным кораблям; δ) при серале Ибрагима-паши и при базилике; ε) в море, на южной стороне острова, среди потонувших развалин царского дворца и храма Зевса. По своему материалу все почти тирские колонны принадлежат египетскому граниту светло-розовому, серому и черному. Последние (чёрные) колонны небольшие по величине; серые имеют среднюю величину, а первые все огромных размеров. Экземпляр колонны розового гранита, лежащий при развалинах базилики, имеет чудовищную величину (около 20 метров длины) и превосходит все палестинские колонны; её хотели было перевести из Тира в Акру, для мечети Джеззар-паши, но не нашли средств поднять её с места. Наибольшие колонны служили храмам; средние и малые – форуму и дворцам. Что касается времени их происхождения, то они могли доставляться сюда из Египта в разные периоды (чёрный гранит вошёл в употребление в Египте с XXVI династии, около 665 года до Рожд. Хр.) не только тиро-финикийских царей, но ещё более римских, так как капители колонн найденные здесь (все они забраны в соседние города) принадлежат только греко-римскому искусству (весьма небольшая часть капителей имеет признаки средневековой работы). Более древние финикийские капители почти не встречаются. Из других остатков древности в Тире находили довольно камней и тумб с греческими и латинскими надписями и ни одного с финикийскою (подобно евреям тиряне мало заботились об увековечении на скалах своей истории). Найден один памятник с египетскою надписью: египетский стол возлияния, в роде диоритов, с уцелевшею частью иероглифов гласящих: „царское приношение Нейте, в ограде...“. (Известно, что египетская богиня Нейта имела родство с в финикийскою Танис). Найдены бюсты египетского и персидского типа и другие мелкие остатки древности, перешедшие главным образом в Луврский музей.

Цистерн в древнем Тире не было, да и не могло быть вследствие низменности грунта острова пропитанного морскою водою. Для доставление воды на остров Тира была организована особенная система водоснабжения, говорить о которой значит говорить о так называемом Палетире или древнем Тире на континенте⁹⁴, составлявшем только предместье Тира-на-острове и имевшем назначение стоять на страже принадлежавших Тиру источников и водопроводов. Палетир состоял из двух укреплений, из которых одно было при Рас-ель-аин, при прудах, от которых начинались водопроводы, а другое на том месте, где водопроводы оканчивались и где была пристань для приходивших с острова лодок⁹⁵. Место последнего укрепления, разрушенного Салманассаром, в настоящее время занимает магометанская башня с часовнею, лежащая на круглом, скалистом одиноком холме среди равнины, в получасе пути на восток от нынешнего Тира (чрез перешеек). В часовне показывают гробницу какого-то Машука (возлюбленный), легенда о котором повторяет миф об отношениях Геракла и Астарты (на этом основании некоторые полагали здесь древний храм Астарты). При башне Машук доселе сохранились древние бассейны, в которых собиралась и отстаивалась принесённая водопроводами вода из Рас-ель-аин, до отправления её на остров. По установлении сухопутного сообщения с островом, водопровод Рас-ель-аин был продолжен от Машука по плотине до острова. В настоящее время можно отличать на перешейке даже два древних водопровода (точно также как и выше от Рас-ель-аин до Машука сохранилось две линии водопроводов), один финикийский, в земле, в виде канала сложенного из камней, другой открытый, в арках, принадлежащий римлянам. Касательно римского водопровода нужно заметить, что от того места, где он поворачивал при Машуке на запад по перешейку, поддерживавшие его арки сделаны выше, чем в первой части водопровода (от Рас-ель-аин до Машука), откуда видно, что при башне Машука, для ускорения движение воды, её поднимали на высоту. Сталактитовые колонны, виденный нами при Рас-ель-аин, образовавшиеся в течение веков под водопроводом от капель богатой известью воды, видны и здесь на перешейке. Нынешний Тир также получает воду из Рас-ель-аин подземным финикийским водопроводом, который собирает её в большой колодезь, лежащий в 100 шагах от ворот нынешнего города. Доказательством тождества воды этого колодца с водою Рас-ель-аин может служить то, что во время возмущения последнего и вода тирского колодца окрашивается сперва в красный, а потом в коричневый цвет глины. Жители Тира особенным образом празднуют дни „красного колодезя“ (так называется время возмущение воды), и для возвращения воде её первоначального цвета вливают в колодезь ведро морской воды, остаток какого-то древнего культа.

Многие исследователи находили странным, что такой громадный город, каким был Тир, не оставил по себе соответственного своему величию общественного некрополя. На это нужно сказать, что древние не имели обычая заводить общественные кладбища, да это и трудно было, потому что, по способу устроения тогдашних гробниц, для каждой большой гробницы нужно было выбирать почти отдельную гору, а в одном пункте трудно было найти рад гор одинаково удобных для этого рода работ; богатые люди того времени погребались в своих собственных садах. Таким образом на острове Тира в разных пунктах были отрыты древние саркофаги и гробницы. Группа древних саркофагов, совершенно похожих на саркофаги галилейские, отрыта также при башне Машука т. е. в Палетире. Они стояли на очень низких пьедесталах и были совершенно засыпаны песком. Отделка их очень груба и не представляет никаких орнаментов. Подобных древних саркофагов вероятно много скрывается под толщею песку, покрывающею тирскую долину. Но главная часть тирского некрополя расположена в склонах гор запирающих с востока тирскую долину и от башни Машука отстоящих в получасе пути. Здесь целый ряд меловых гор (Авватин) изрезан пещерными гробницами, во всю их высоту, двумя и тремя рядами; некоторые из гробничных камер очень значительны и имеют loculi расположенные двумя ярусами, как в иерусалимской гробнице Судей. Чтобы не затруднять читателей перечнем и описанием этих гробниц, укажем для примера одну из них, лежащую на северо-восток от Тира, вблизи сада греко-католического епископа. По слегка наклонному спуску подходят к широкому и высокому, обращенному на запад, входу, который ведет в подземную залу, разделённую, подобно базиликам, на три нерва двумя рядами колонн из натуральной скалы покрытой цементом; длина залы 23 метра, ширина 15, а высота 10 метров. В двух продольных сторонах залы, северной и южной, расположено по шести ниш для саркофагов, а в задней (восточной) три ниши; все ниши очень высоки и широки и не совсем чисто обделаны по причине мягкости камня. В восточной стене залы, в юго-восточном углу, есть ход в следующую камеру, но ныне он завален. По рассказам арабов этот запертый ход ведёт в целый ряд подземных зал, образовавших „царские гробницы“. Вообще внутренность этой гробницы чрезвычайно величественна и напоминает лучшие из гробниц иерусалимских. С наружной стороны скала, скрывающая эту гробницу, во всю широту подземелья выровнена и уложена мелкими утрамбованными камнями, защищавшими свод подземелья от дождей. При входе в гробницу с левой стороны, по древнему обычаю, иссечён колодезь. Замечательно, что местные арабы эту гробницу называют также базаром, Мокгарет-ес-Сук. Может быть в новейшее время здесь производилась продажа зернового хлеба, как в бейт-джибринской пещере Арак-ель-Сук.

Но самая замечательная из тирских гробниц есть, без сомнение, царственная гробница Хирама, Кабр-Хирам, лежащая в расстоянии часа пути на восток от Тира, на горе, при самой дороге в финикийскую Кану, с левой стороны. Гробница Хирама принадлежит к категории открытых гробниц, подобных верхне-галилейским, состоящих из монументальных саркофагов. Имея общую высоту 6 метров 12 сантим., она состоит α) из пьедестала или каменного катафалка (4 метр. 20 сант. длины на 2 м. 64 сант. ширины и 3 метр. 14 сант. высоты), сложенного из трех рядов больших камней (есть камни 3 метр. длины, 1 метр, ширины и толщины), из которых нижние два ряда лежат один на другом правильным отвесом, а третий верхний ряд выступает из отвеса на 20 сант., образуя со всех сторон пьедестала карниз⁹⁶. β) Второю частью монумента служит самый саркофаг, представляющий цельную четырехугольную каменную глыбу 3-х метр. 46 сант. длины на 1 м. 90 сант. ширины и 2 метр. 89 сант. высоты, лежащую на пьедестале таким образом, что кругом её со всех сторон остается совершенно одинаковой ширины площадка, по которой можно обойти саркофаг. Место для тела или ложе гроба, loculus, иссечённое в верхней части четырёхугольника, имеет 1 метр. 94 сант. длины, на 98 сант. глубины и 55 сант. ширины. Loculus закрывается пирамидальною цельною каменною покрышкою (1 м. 14 сант. толщины), нижняя часть которой, падающая на loculus, имеет выступ в виде затычки, так плотно замыкающей loculus, что позднейшие грабители гробницы не могли открыть её и чтобы проникнуть в loculus принуждены были сделать пробоину (в восточной поперечной стороне покрышки), которою в настоящее время пользуются исследователи. Нижняя часть памятника в нескольких местах также обезображена искателями сокровищ, надеявшимися найти в пьедестале памятника то, чего они не нашли в loculus. Эти подкопы искателей сокровищ, а также раскопки, произведенные здесь Ренаном, показали, что памятник не скрывает под собою никакой подземной части. Только уже в расстоянии 1 метра 63 сант. на север от памятника отрыта Ренаном древняя иссечённая в скале цистерна 5 метр. 54 сант. длины, 3 метр. 60 сант. глубины и 3 м. ширины, наполненная водою, которая сохраняется здесь значительную часть года. От цистерны восходит иссечённая в скале лестница о 10 ступенях, упирающаяся в пьедестал саркофага: от этой прямой лестницы отделяется боковая на запад, которою арабы пользуются при схождении в цистерну, ныне обращённую в водопойную. Из рассмотрения площадки, отделяющей памятник саркофаг от цистерны, открывается, что и место, на котором стоит памятник, в своём первоначальном виде было не ровно, представляя склон на север в направлении к цистерне, так что строители памятника должны были предварительно выровнять его площадь каменною настилкою.

Какому времени принадлежит описанный памятник и есть ли какое-нибудь основание считать за ним хотя приблизительно ту глубокую древность, какую приписывает ему предание, видящее в нём гробницу современника Соломонова? В последнее время против древности Карб-Хирам восстал Ренан, основывающийся в своем отрицании на следующих данных.

1) „Название памятника именем Хирама появляется „первый раз только в 1833 году. Его не было даже в средние века, потому что иначе о нём непременно было бы свидетельство у Брокарда и у других древних путешественников, которые не могли игнорировать имени друга Соломона, если бы это имя слышалось в этом пункте в их время. Все это показывает, что название памятника Хирамовым есть выдумка какого нибудь французского (?) или английского туриста начала нынешнего века, подхваченная драгоманами, а за ними и всем населением“. Мы не разделяем такого лёгкого взгляда на народные сказания, представляющего возможным их изменение от всякого внешнего давления даже самого случайного. Весьма возможно, что какой-нибудь драгоман, постоянно обращающийся с европейскими путешественниками, в состоянии усвоить их взгляды на отдельные памятники. Но местное арабское население, очень редко видящее европейских путешественников в этом пункте, никогда с ними не говорящее, враждебно относящееся ко всему, что говорят и делают европейцы, – каким образом это всё население во внимание к мнению какого-нибудь туриста или его драгомана, могло забыть древнее имя памятника (такой заметный памятник как Кабр-Хирам, никогда не мог оставаться без имени) и заменить его новым, и притом таким, в котором заключалось противоречие древнему преданию и, как говорит Ренан, совершенно нелепый и ребяческий взгляд на предмет? Если арабы так внимательны к голосу европейских исследователей их древности, то почему они игнорируют гипотезы европейских путешественников о других палестинских памятниках, почему, напр., не называют известные иерусалимские памятники именами Елены, Авессалома, Захарии и проч., а продолжают прилагая к ним свои, от своего предание наследованные, имена? Отчего те же финикийские арабы не обратили никакого внимания на открытие самого Ренана в Тире и Сидоне, и сохранившиеся в их долине памятники продолжают называть не так как учит Mission de Phénicie, а по-своему, по-старому? Чтобы ни отвечали на это отрицатели, мы будем держаться того мнения, что если современные арабы называют рассмотренный памятник Хирамовым, то не потому чтобы они научились такому названию у европейских новейших путешественников, не потому чтобы такое название когда-либо могло сложиться у самих арабов – какое дело правоверным мусульманам до Хирама и его гробницы! – не потому даже, чтобы они слышали от крестоносцев о связи существующей между рассматриваемым памятником и именем Хирама (Ренан справедливо замечает, что в таком случае крестоносцы упомянули бы о нем в своих историях), а потому что так называли этот памятник более древние владетели Палестины. Разумеется это ещё не показывает, что в сохранённом преданием имени нет ошибки, но эта ошибка, если она есть, скрывается в глубокой древности и чтобы отвергать её, нужно иметь весьма сильные основания.

2) „Много других саркофагов, говорит Ренан, совершенно аналогичных саркофагу Кабр-Хирам, осталось в Финикии, принадлежащих римскому и даже христианскому времени“. Аналогичных, да не совсем. Особенностью памятника Кабр-Хирам служить именно величественная простота его отделки, не заботящаяся о точных измерениях величины, о гладном чекане всех отдельных камней, – чего никак не могли допустить римляне: а главное такой значительный памятник римляне не могли бы оставить без надписи. С другой стороны саркофаг христианский непременно носил бы на себе какой-нибудь христианский символ.

3) „Обращая внимание на отношение памятника Кабр-Хирам к прилегающей цистерне, говорит Ренан, мы усматриваем, что памятник построен после цистерны, между тем цистерна не имеет характера древности“. Оставляя в стороне положение Ренана, что цистерна не носит на себе признаков древности, – так как он не говорит какие именно признаки ему хотелось бы видеть, – не можем не обратить внимания на то, что Ренан, отделив по времени происхождение цистерну от саркофага, теряется в невозможности определить отношение между ними. Мог ли древне-финикийский строитель (предполагается, основательный и осторожный) выбрать для своей монументальной гробницы такое неудобное и неровное место над устьем цистерны и даже на самой лестнице её (предполагается, что для позднейшего строителя всё равно было где бы ни строить памятник, на ровном месте или на откосе). По нашему мнению Ренану нужно выбирать одно из двух предположений: или стремление строителя быть поближе к цистерне считать случайным капризом, не имеющим никакого основания, – и тогда оно нелепо для всякого самого безыскусственного строителя древнего и нового времени также как и предположение о нем; или же это стремление саркофага к цистерне ставить в связь с общим обычаем древности держать при гробницах воду, – и тогда легко будет понять всё. Гробница Хирама и цистерна образуют одно целое, и не могут быть мыслимы и изучаемы отдельно; доказывать, что цистерна явилась прежде саркофага в настоящем случае также излишне, как и доказывать что какой-нибудь из составных камней пьедестала памятника (положим находящиеся в его составе выпусковые камни) явился на свет раньше лежащих рядом с ним других камней. Может быть это и верно, может быть цистерна на этом месте существовала гораздо прежде построения памятника; но дело в том, что со времени построения памятника цистерна должна была вступить в новый вид существования, приспособительно к памятнику, в сферу которого она вошла, точно также как отдельные камни памятника, какова бы ни была их первоначальная история, тем не менее должны считаться составными частями именно этого памятника, приспособительно к которому они переделаны в одно время. Так как найти хорошее место для цистерны гораздо труднее, чем найти площадь для поставления памятника, то строители Кабр-Харам озаботились прежде всего приискать цистерну и найдя её (вероятно на этом месте первоначально был натуральный, не выровненный грот), не стеснялись тем, что площадь для памятника здесь была не ровна, тем более, что работы по её выравнивании вовсе не были трудны. Что же касается лестницы, выходящей из устья цистерны и упирающейся в подножие саркофага, то эта по-видимому странная связь между гробницею и цистерною, заставляющая Ренана предполагать недостаток смысла в строителе, имеет для себя основание в том веровании, что покоящийся в гробнице умерший время от времени сходит к воде для облегчения своих жгучих страданий.

4) „Зачем было тирскому царю так далеко от столицы искать места для своего саркофага, когда гораздо ближе к городу есть много мест удобных для гробниц“. На этот вопрос ответить и очень легко и очень трудно. Мало ли какие причины могли привести строителя именно на это место. Может быть строитель желал, чтобы его памятник стоял на верху горы; тогда ближе к городу не была места, потому что дорога отсюда в Тир представляет горную покатость, а потом долину. Может быть здесь был загородный дом и сады тирских правителей и среди садов их фамильные гробницы. В соседстве Кабр-Хирам действительно есть другие саркофаги того же типа, но гораздо меньших размеров; в одном из них предание полагает гробницу „матери царя Хирама“. В христианский период при Кабр-Хирам основался целый город, среди развалин которого, в 300-х метрах от Кабр-Хирам, сам же Ренан открыл развалины византийского храма, с замечательным мозаическим полом (ныне перенесённым в луврский музей), обращающим на себя внимание красотою и оригинальностью рисунка, богатством цветов и тонкостью работы⁹⁷. Все это показывает, что место гробницы Хирама ещё в византийский период привлекало к себе жителей связанными с ним преданиями древности.

* * *

Спустившись от гробницы Хирама снова в долину, выезжаем на тиро-сидонскую дорогу, в виду башни Машук и следуем полем пшеницы. Чрез полчаса достигаем развалин хана, древнего большого здания с гладкими камнями и с замечательно огромным притолочным камнем в бывшей парадной двери. Переезжаем реку Нар-Касмие по большому, переделанному в недавнее время, римскому мосту приниженной арки; так как наружная сторона арки не имеет настилки, которая сравняла бы её выгиб, то на мост нужно взбираться как на лестницу по ступеням. По величине река Касмие равняется половине Иордана, имеет мутную кирпичного цвета воду от келесирийской глины и луг высокой травы по своему берегу; своим именем Касмие (раздел) указывает бывшую здесь границу округов. Чрез полчаса от Касмие вправо от дороги виднеется белая скала с двумя древними гротами, один из которых (больший) принадлежал баядеркам Астарты. Стены грота Астарты изрезаны грубой отделки изображениями и надписями (graffiti), символизирующими культ Астарты. Чаще всего встречается здесь символический знак обращённого вниз вершиною треугольника или круга с точкою в средине, изображающий pudenda muliebria; по сторонам грубой Формы пальмы; в одном месте к треугольнику pudenda подходит какая-то птица, может быть лебедь; есть и полная фигура женщины в нескромной позе. Между надписями можно различать гиероглифические, финикийские, набатейские и древнегреческие. Самая отвратительная фигура pudendorum имеет в средине следующие финикийские буквы בעלעכן. Между греческими надписями можно разобрать имена Афродиты, Геракла, Птоломея Писта. (Самая древняя греческая надпись по типу шрифта принадлежит III веку до Рожд. Хр.). В дополнение к символам и надписям местное предание называет этот грот „пещерою публичных женщин“. Таким образом несомненно, что мы попали здесь в один из тех притонов религиозного разврата, устроившихся при больших дорогах, следы которых мы уже встретили на белом мысе и о которых Геродот (II, CVI, I): говорит: ἐν δὲ τῇ παλαίστινη Σορίη αὐτὸς ὥρεον ἐούσας καὶ τὰ γράμματα τὰ εἰρημένα ἐνεόντα καὶ γυναικὸς αἰδοῖα. Пещеры Астарты с подобными символическими украшениями встречаются часто: такой грот есть невдалеке от Кабр-Хирам, на восток от него при деревне Ель-Биад; такие гроты есть в Бейт-Джибрине, в некоторых местностях Алжирии и проч. Украшениями этих гротов, кроме указанных, служили ещё: статуя Астарты и вырубленная в камне скамья или ложе; в стороне входа пробито отверстие служившее окном, – доказательство, что вход запирался дверью; с наружной стороны пещеры повторяются эмблемы упомянутых треугольников.

Оставив грот Астарты, чрез полчаса достигаем потока Абуль-Асвад, который мы перешли в брод, так как древний римский мост чрез поток повреждён. За потоком открылось поле пшеницы, среди которой наша дорога, усыпанная коричневым песком, выровнялась так, что по ней легко можно бы проехать в экипаже. Но вот долина финикийская сузилась, непрерывающиеся на её восточной стороне горы надвинулись к морю и скоро запестрели пред нами, подобно амбразурам обращённой к морю крепости, квадратные устья одного из замечательнейших финикийских некрополей, прозванного у арабов Адлюн (исковерканное латинское слово ad Nonum, которым указывалось отдаление этого пункта от Сидона: на девятой миле).

Некрополь Адлюн занимает большой скалистый угол горного кряжа приказывающего с востока финикийскую долину. На пространстве целой версты этот угол изрезан гробницами, а в верхних частях горы и лестницами, для облегчения трудного всхода. Всех гробниц мы не имели времени перечесть, но конечно их здесь более сотни. Общее устройство их следующее: вход или устье гробницы – квадрат около одного метра длины, ширины и высоты, служащий чем-то вроде вестибюля пред гробничною камерою; среди устья или вестибюля не глубокий квадратный колодезь для воды. Гробничная камера везде одна и имеет 2–3 метра в квадрате и с своих трех сторон, с исключением входной, имеет три места в виде яслей под арками (loculi в Адлюне нет). Некоторые гробницы имеют вход не квадратный, а загибающийся вверху полукруглою аркою, – тогда колодезя в нем нет; впрочем если в вестибюле и нет арки, то это не исключает возможности встретить её в самой камере. Большая часть гробниц имеют входы открытые, ничем не защищённые; но некоторые гробницы имеют прикрытие египетской системы гробниц – колодезь около двух метров глубины, в стене которого открывался вход в гробницу такого же устройства как и другие. Есть несколько гробниц неоконченных, а ещё более разрушенных землетрясениями и камнетёсами позднейшего времени. Наконец в некоторых гробницах есть отрывочные греческие надписи, не имеющие впрочем отношения к первоначальному виду и происхождению пещер, а принадлежащие жившим здесь христианским отшельникам, подобно греческим надписям гинномского некрополя в Иерусалиме. Среди гробниц некрополя Адлюн мы нашли три особенных памятника: 1) на самом уклонении горного кряжа на восток, в центре некрополя, стоит истёсанный в скале четырёхугольный монолит с плоскою крышею и совершенно гладкими без всяких выступов стенами около 4 метров высоты и 2 м. ширины; вход в него (с восточной стороны) шире чем в другие гробницы; цистерны нет; внутри памятника одиночная камера с тремя скамьями по сторонам под круглыми арками. Так как этот памятник по своему наружному виду совершенно отличается от окружающих его гробниц, то для него можно предполагать особенное назначение, может быть назначение древнего финикийского храма, поставленного на страже гробниц в центре некрополя. 2) На восточной оконечности некрополя мы нашли вырубленный в скале открытый четырёхугольный двор около 10 метров длины и ширины (глубина его 5 метров с трёх сторон; четвертая сторона открыта). Назначение двора открывается из целого ряда небольших ниш, выдолбленных в одной из его стен и, очевидно, некогда вмещавших в себе горевшие лампы. Это – двор поминовения умерших, такой же, какие часто встречаются при иерусалимских гробницах, хотя в настоящее время при нём не видно отдельной гробницы, которой он мог бы принадлежать. 3) На северной стороне некрополя открывается огромная пещера натуральная, но расширенная и обделанная человеческою рукою, имеющая около 30 шагов длины с севера на юг и 60лее 10 метров высоты; на её северной стороне свод обделан в виде купола с отверстием в центре; в стенах пещеры есть углубление и ниши. Вход в пещеру очень широкий и имеет на себе уже известные нам знаки треугольников pudendorum muliebrium. Таким образом и здесь был грот Астарты, в котором приносились жертвы любодейства (Ос.4:14) и в воспоминание о которых жертвах окрестные арабы доселе придают суеверное значение этому гроту: называют его „пещерою сосцов“ Мокгарет-ель-Бзез и посылают сюда пить воду молодых родильниц, а также бесплодных. Несколько на север от пещеры Бзез стоить при скале небольшой обтёсанный камень с теми же изображениями Астарты. Таким образом даже близость гробниц не отрезвляла беспутных служителей Астарты и пророческое выражение, что на земле „не осталось места не оскверненного блудодеянием“ было не поэтическою фигурою.

Другими доказательствами древности этого места могут служить раскинутые ниже некрополя по берегу моря остатки бывшего здесь города, нужно прибавить, незначительные сравнительно с некрополем. На берегу моря иссечён в скале прекрасный бассейн и валяется несколько саркофагов из камня. Между мелкими остатками найдены здесь весьма характерные древности: два малых золотых бюста египетского типа, мраморный обломок финикийского алтаря с шарами и проч. Но особенно замечателен найденный в северной стороне развалин города, на месте древних городских ворот большой камень с изображением птицы в клетке. Нужно ли лучшее доказательство для определения местности древнего Орнитополиса, лежавшего, по описанию Страбона, на пути из Тира в Сидон? Может быть описанная пещера Бзез есть та самая пещера при Сидоне, о которой говорится Нав.13:4, а также та, которую Вильгельм тирский (XIX, II) называет cavea quae vulgo dicitur cavea de Tyro (по своему положению между Тиром и Сидоном пещеры адлюнские могли называться тирскими и сидонскими).

После краткого отдыха в гроте адлюнской Астарты, отправляемся далее, и вступаем в узкую каменистую долину, усеянную древними камнями, между которыми обращают на себя внимание огромные каменные корыта и куски грубых карнизов. Затем дорога выбегает на песчаную отмель, на которой в беспорядке разбросаны глыбы скалы, обтёсанные для какого-то употребления. Прямо на встречу нам выступила гора макового цвета, густо истыканная гладкими камнями, настоящий барашек, по замечанию моего спутника; под горою протекает ручей, и при нем насыпь для сада; и теперь на насыпи небольшой сад и при нём два небольших домика; старик феллах сидел на пороге одного из них и курил трубку... Подъезжаем к горе с другой стороны; барашек обращается в исполинскую чешуйчатую рыбу – догона, улегшуюся на средине пути между двумя столицами Финикии. За горою финикийская долина снова расширяется и из тирской переходит в сидонскую. Опять валяются разбросанные древние камни и корыта, принадлежащие не существующим ныне колодцам. Проходим мимо нового хана Хадык, в составе которого древние большие гладкие камни и кругом которого каменные корыта без колодцев. Прошел час с четвертью в пути от Адлюна. Влево от дороги стоит древний саркофаг не отличающийся от галилейских, а за ним чрез 10 минут у самой дороги, на взморье, совершенно покинутое место древней Сарепты, покрытое такою огромною толщею мусора, что несколько сохранившихся древних зданий (с стрельчатыми арками) совершенно потонула под ним. Среди мусора валяется много обломков древних корыт, куски мрамора и осколки стекла. Двое арабов с лопатами рылись при одной развалине, и предложили нам купить горсть монет (средневековых). В трех верстах на восток от развалин на прилегающей горе расположен новейший городок Сарфант, перенесший на себя имя исчезнувшей Сарепты. Сарфант не представляет в себе ничего замечательного, но в некотором расстоянии на юг от него сохранился ряд финикийских гробниц с замечательными украшениями пальм, сделанных красною краскою, с изображениями солнца и луны, внизу которых фигура льва, а вверху венец. В одном из гротов сохранился саркофаг с гирляндами цветов, среди которых выступают характерные лошадиные головы ассирийского типа.

Чрез 15 минут от Сарепты встречаем небольшую одинокую дачу, в красивом саду которой уцелел ряд очень больших камней, принадлежавших какому-то бывшему здесь древнему строению, называемых башнею Хидр, и остаток водопровода. За дачею и садом скоро проезжаем ручей с олеандрами и тысячелетнею смоковницею. Опять русло потока уже иссякшего, а за ним большая, полукругом выступающая к морю, насыпь, на которой некогда был сад; при ней развалины очень значительной величины. Чрез поток переводил некогда римский мост, стоявший на двух быках, ныне распавшийся в три исполинских обломка. Близость Сидона чувствуется в садах окружающих дорогу и в частых встречах групп мужчин и женщин куда-то бегущих и прикрикивающих. Проезжаем аллею громадных деревьев, образовавших свод над дорогою; наибольшее из них обвешано тряпками и вверху между ветвями его теплится фонарь, остаток какого-то древнего культа. Замечательно, что это дерево acacia albida есть единственный экземпляр во всей Сирии, попавший сюда из Нубии.

Нынешний город Сидон (Сайда) ничем не замечателен, если не считать достопримечательностью его красивого положения на холме, над морем, среди садов. Улицы в Сидоне узки и грязны как везде на востоке. Дома есть довольно большие и красивые, особенно на восточной стороне города, где они входят в городскую стену, а частью и построены на ней. Крыши все плоские без куполов. В Сидоне есть греческая и латинская церковь и восемь мечетей, из которых две переделаны из древних христианских церквей: Джамат-ель-Кбир – средневековая церковь св. Иоанна и Джамат-абу-Накле – древняя сидонская церковь св. Михаила. Город имеет шесть ханов, служащих только памятниками давних больших торговых сношений Сидона с Дамаском. Число жителей превышает 10,000; из них 7,000 магометан, 1600 греков католиков, 1000 маронитов, 200 православных греков и 700 евреев. Показывали мне одно еврейское семейство выселившееся из России (минской губернии), но уже не говорящее по-русски. В Сидоне есть русское пароходное агентство и живет русский вице-консул, гостеприимству которого мы много были обязаны во время своего двухдневного пребывания в этом городе.

Нынешний Сидон или Сайда, подобно нынешнему Тиру, занимает весьма незначительную часть площади древнего города, расширявшегося далеко от нынешнего, особенно на юг и восток, как это можно видеть по сохранившимся здесь древним остаткам. В каком отношении нынешний Сидон, по своему пространству, стоит к древнему Сидону, можно судить из того, что центральный милевой столб древнего города, от которого римляне считали расстояние к разным отдельным городским кварталам, в настоящее время стоит в расстоянии 1½ версты на восток от ворот Сайды. Вся оставленная часть древнего города занята садами, составляющими большое преимущество Сайды пред Тиром не только потому, что именно им город обязан своим сравнительным процветанием, но и потому что под своею тенью и в своих оградах они предохраняют от гибели такие древние остатки, которые в Тире исчезли под слоями песку или давно уже подобраны и уничтожены.

Главным пунктом древнего Сидона была его морская сторона. Сидонское море, подобно тирскому, арадскому, яффскому, усеяно группою мелких островов. Есть здесь и небольшой полуостров, имеющий некоторое сходство с нынешним полуостровом Тира, такой же вид исполинского молотка, только с более узким протяжением его верхнего конца. Но тогда как тирские острова было найдено возможным расширить и приспособить к постройке различных памятников и даже целого города, тянущиеся грядою сидонские острова и сидонский полуостров не так были расположены, чтобы из них можно было образовать сплошное целое, вследствие чего Сидона-на-море никогда не было, как был Тир-на-море. Если одна клинообразная надпись (Gumpach, Babil. und Assyr. Zeitrechnungen) представляет Сеннахирима говорящим: „в третий год моего царствование я покорил Сидон большой и Сидон малый“, если ещё Иероним различал два Сидона; то здесь ошибочно видят противопоставление города на островах городу на континенте; здесь разумеется один и тот же город на континенте, разделявшийся по своему протяжению на две части, северную и южную, соответственно двум портам древнего Сидона, северному, за северным концом молотка полуострова, закрытому (κλειστός), т. е. защищённому островами и молами, подобно тирскому северному порту, и южному, открытому, называвшемуся и здесь египетским, расположенному за южным концом полуострова. Египетский порт оставлен со времени крестовых походов, а северный до начала XVII века оставался ещё вполне удобным и мог вмещать в себе до 50 галер, но в это время его засыпал песком и камнями Факр-ед-Дин, так что в настоящее время он доступен только малым баркам. Разрушены также древние финикийские молы, защищавшие порт и стоявшие на длинном рифе и островах; сохранились только финикийские работы в скалах островов: бассейны, проходы иссечённые в скалах и проч.

На одном из островков, окружающих северный порт, сохранился довольно значительный древний остаток в виде башни или укрепления Калаат-ель-Багр, к которому приводит длинный римский мост на 9 арках, возобновленный крестоносцами. В нынешнем виде крепость представляет смесь камней самых различных периодов, соединенных самою неискусною рукою. Замечательнее других большие выпусковые камни (2–3 метров длины) из местных каменоломен, тёмно-коричневого цвета, ноздреватые как губка, но очень твердые, называемые здесь рамли, т. е. песочные камни: выпуски камней везде имеют ширину 12 сант., хотя вследствие ноздреватости камня обделаны не гладко, также как и среднее поле камней. Такого вида древние камни возвышаются в нынешней стене крепости десятью рядами, но сложены очевидно не на своих первоначальных местах и странным образом перемешаны с громадными распиленными на куски колоннами. Колонн и выпусковых камней бесчисленное множество разбросано в море, кругом крепости. Но самою любопытною частью в развалинах Калаат-ель-Багр нам показались ворота, сохранившиеся в одном из внутренних отделений крепости, принадлежащие тому времени, когда свода в собственном смысле не умели сложить, а для образования арки клали с двух сторон столбы из больших топорообразных камней, заостряющихся на одном конце и образующих наклонные одна к другой линии, накрывающиеся сверху большим камнем в виде затычки. Не смотря на такую простоту кладки камней, не смотря на отсутствие цемента, арка до настоящего времени держится прочно, хотя стена, к которой она принадлежала, разрушена. О времени происхождения крепости Ель-Багр свидетельствует одна латинская надпись, найденная в Сидоне в 1869 году, на обломке древней колонны и состоящая из следующих четырех строк:

† CONDIDIT ANTIGONUS

НАЕС MOENIA FORTIA POENIS

SURGENTEMQUE DEDIT

RAUIEM(?)CONTEMNERE PONTI †

Между владетелями Сидона известен только один Антигон, отец Димитрия Полиоркета. Надпись указывает на время смут возникших по смерти Александра великого, на развалинах его империи. Антигон как главнокомандующий всех царских войск, получивший сатрапию Фригии, Лаодикии и Памфилии, надеялся овладеть остальными частями империи и вступил в кровопролитные войны с другими сатрапами. Из истории этих войн видно, что Финикию Антигон занял сначала в 318 году до Р. Хр., но удерживал ее за собою недолго, так как в 314 г. мы находим его завоевывающим эту область вторично. В 312 г. Птоломей отнимает у Антигона Сидон; в 311 году его снова занимает Антигон; в 305 году он всё ещё владетель Сидона и всей Финикии; в 302 году Антигон умирает уже потерявши Финикию занятую Птоломеем. Так как, по надписи, Антигон построил сильные стены, долженствовавшие служить и оплотом от морских волн и защитою от нападений неприятеля с моря (под этими стенами с моря нельзя разуметь ничего другого кроме рассмотренной крепости, и может быть ещё молы защищавшей порт); то эта трудная работа могла быть исполнена только в продолжительное время господства Антигона в Сидоне от 311 года до 305 или ещё далее. Если в надписи употреблено имя Poeni, означающее собственно карфагенян, то это не должно здесь ставиться возражением, потому что Карфаген был колониею Финикии настолько славною, что последняя не стыдилась прилагать и к себе её имя. В настоящем же случае имя Poeni употреблено ради стихотворной меры надписи, требовавшей в конце строки спондея, которым карфагеняне и услужили своей митрополии. Но относя записанный в надписи факт к концу 4-го века до Р. Хр., самую надпись, на основании характера её шрифта и крестиков окружающих её, мы можем отнести только к 4 или 5 веку по Р. Хр. Важное событие сооружения на море крепости, неоценённое жителями Сидона в свое время, спустя 700 лет нашло для себя ценителей, увековечивших особенным памятником дело Антигона в Сидоне. (См. об этой надписи в Revue archeologique, 1870. XXI).

Кроме крепости на море Калаат-ель-Багр, Сидон имеет ещё другое укрепление, на высшем пункте городского холма, на южной стороне города, известное под именем Калаат-ель-Меззе, построенное в 1253 году Людовиком IX, вероятно также на основании более древнего римского памятника. За крепостью, вне города, при нынешнем магометанском кладбище, на берегу моря, в древности была фабрика пурпура. Среди дикой травы и кустарников до ныне сохранилась насыпанная древними фабрикантами громадная куча раковин murex trunculus, более 100 метров длины на 8 высоты и 1 ширины. Из других древностей Сидона нужно поименовать: остатки древней набережной вдоль морского берега на северной стороне города, по дороге в Бейрут, древние водопроводы в сидонских садах большею частью, переделанные в новейшее время; милевые тумбы с римскими надписями попадающиеся в разных пунктах окрестности; гранитные и мраморные колонны, во множестве разбросанные в городе и его садах; разного рода мелкие каменные и металлические древности, иногда очень ценные. Вь 1863 году, в одном из южных садов Сайды найдены разом три свинцовые вазы, заключавшие в себе 3,000 золотых статиров Александра великого.

Некоторая часть сидонских древностей, открытых при последних раскопках в Сидоне, собраны во дворе дома французского консульства, хан-ель-Ефрандж, где их любезно показывает путешественникам известный сподвижник Ренана, Сольси и других исследователей в Финикии, Дурингелло. Как более выдающиеся можно указать здесь следующие древности: 1) большой египетский саркофаг антропоид из белого мрамора, найденный в 1868 году, представляющий женскую Фигуру с широкою головою, очень низким лбом, волосами разделяющимися по средине головы и четырьмя буклями с той и другой стороны спускающимися на широкие плечи. 2) Обломок финикийской колонны с капителью в виде ранца. 3) Камень с головою Астарты круглою как луна: сверху серп луны; по сторонам две других стёртых головы. 4) Финикийский обломок, по мнению Дурингелло, седалище Астарты, представляющий покрытое вьющеюся пеленою и очень хорошо сделанное ложе; его можно считать также одним из тех монументальных столов, на которых раскладывались драгоценные вещи и трофеи отнятые у неприятеля, – какого рода экземпляров много находят в малой Азии и Европе (см. Le trophée de la Turbie. Revue archéolog. XXI. 59). 5) Голова финикийского льва с разинутою пастью. 6) Много мраморных плит с римскими и средневековыми надписями. 7) Статуэтка молящегося финикийского жреца в чепчике и широкой без рукавов ризе, – грубой работы. 8) единственная в своем роде статуэтка представляющая акт магнетизирования практиковавшегося на востоке, как известно, с глубокой древности. Центром откуда истекает ток магнетизирования служит священная в древности птица ибис, внизу которой стоит лев, как символ всепобеждающего величия тайных сил природы. При ибисе стоит фигура мужчины, вероятно жреца, в короткой тунике, держащего одну руку у ног ибиса, а другую у груди третьей фигуры изображающей нагую женщину. Эта последняя в одной руке держись яблоко, а другую приложила к голени (седалищу чувственности) четвертой Фигуры, изображающей также нагую женщину. Так как последние две фигуры представлены усыплёнными и раздетыми, то они очевидно играют пассивную роль медиумов, находящихся под обаянием жреца или волшебника, который, вместо волшебного жезла, пользуется священною птицею. Сверху этой группы есть финикийская надпись но очень стёртая. Эта статуя древней мистерии показалась нам настолько своеобразною и замечательною, что мы немедленно заказали местному фотографу сделать с неё снимок, который можно видеть в музее Киевской дух. Академии. Самая статуя, составлявшая собственность Дурингелло, как я недавно узнал, продана за 2,000 Франков какому-то английскому путешественнику. Любопытно было бы узнать имя нового владельца этого единственного и доселе неизвестного науке экземпляра древности. 9) Серебряная пластинка с еврейскою квадратною надписью, представляющую каббалистическое повторение имени Божия. 10) Усечённые пирамидки сделанные из твердого камня, отмеченные неглубокими ямочками числом 4 и 8, имеющие отношение к культу Астарты; их нельзя сравнивать с теми усечёнными конусами, которые часто попадаются в Аттике (один экземпляр найден и в Сидоне) и которые считаются некоторыми археологами за весовые гири (хотя и по отношению к аттическим конусам это объяснение не может считаться основательным, потому что по весу они не соответствуют ни одной из метрологических систем восточных и греко-римских). 11) Наконец много видов древних ламп, слезников, между которыми есть очень изящные и крошечные, как иголочный ящик и проч.

Но что особенно составляет славу Сидона, это его подземелья, гробницы и саркофаги. Как много было этих подземных памятников в древнем городе, можно судить из сохранившегося в талмуде (иерус. Erubin, VI, I); сказания, что от Сидона до самого Тира можно было пройти подземным путём, переходя из пещеры в пещеру. Новейшие раскопки открыли в Сидоне более ста древних гробниц, которые все оказались разграбленными и осквернёнными в разные времена искателями сокровищ, подобно гробницам иерусалимским. По своему устройству сидонские гробницы большею частью принадлежат к тому образцу египетских гробниц, рисунок которого мы представили выше (Часть I, Рис. 30, стр. 255). Полный вид этого рода египетской гробницы состоит из следующих частей: α) четырёхугольного или квадратного колодца не широкого но И глубокого (до 30 метров), β) На дне колодца, в одной или в двух стенках его пробита дверь, ведущая в одну или несколько погребальных камер, в которых стоят саркофаги. γ) Сверху над заложенным камнями устьем колодца стоял храм или по крайней мере капелла, назначавшаяся для священнодействий в честь умершего. Но в Финикии эта египетская система гробницы несколько изменилась: наружных капелл строившихся над колодцами здесь нет, кроме одной гробницы; колодцы здесь далеко не так глубоки и имеют не более 6 метров (так как грунт земли в Сидоне на глубине 8–9 метров уже пропитан морскою водою). В стенках колодцев выдолблены зарубины или выемки, показывающие, что гробничные камеры часто посещались, – чего нет в колодцах египетских. Где в колодце могла накопляться вода, там ход в камеры с его дна поднимается вверх на несколько ступеней. В частности сидонские гробницы, по расследованиям Ренана и Гайлярдо, представляют следующие отдельные группы, имеющие замечательную аналогию в гробницах древних городов острова Родоса.

1) Самый простой и самый древний вид сидонской гробницы состоит из вертикального колодца 3–4 метров глубины и 1–2 метров ширины; в нижней части колодца четырёхугольная дверь, по широте равная стенке колодца, ведёт в одну или две погребальные камеры малые и во всех измерениях прямоугольные; никаких украшений, ни саркофагов, ни даже просто выдающихся мест для тел здесь нет. В настоящее время таких простых гробниц найдено не много, так как многие из них в позднейшее время были переделаны по другим образцам.

2) Вторая категория гробниц почти также древняя как и первая, имеет колодцы несколько мельче первой категории; камеры небольшие, грубо обделанные: никаких украшений ни саркофагов. Но, сравнительно с первой категорией, она представляет шаг развития внутренней части гробницы в том, что для положения тел, в ней, среди камеры, выдолблены новые неглубокие ямы, которых бывает 2 или 3. На дне каждой ямы всегда есть песок, служивший подстилкою для тела; кроме того среди каждой ямы и поперёк её всегда заметно небольшое возвышение, показывающее, что лежавшие в них тела имели туловище поднятое выше головы и ног, если не предположить, что при помощи песка достигали уравнения дна на одну горизонтальную линию.

3) Третья самая многочисленная по открытым гробницам категория состоит также из четырёхугольных колодцев и камер, несколько больших, чем предшествующие, но также не имеющих никаких следов саркофагов. Особенность этой категории представляют loculi или печурообразные углубления (евр., мн. ч., коким), в стенах гробниц, не отличающиеся от еврейских.

4) Четвёртая категория совершенно сходна с предыдущею; её особенностью служит то, что в некоторых (не во всех) loculi были мраморные саркофаги, принадлежавшие вероятно представителям семейств; иногда саркофаги стоят и среди камеры в углублении, присыпанные песком.

5) Пятая категория представляет весьма не глубокий колодезь и камеру с монументальным саркофагом. Особенностью служил здесь наружный памятник или сложенная из тёсаного камня капелла над устьем гробницы. Это – род царских гробниц Сидона.

6) Шестая категория представляет уже не тесные подземелья, а целые подземные залы с различными украшениями; в стенах, на уровне пола, пробиты loculi, в которых стоят саркофаги. Вместо трудно доступного колодца, эта серия гробниц имеет удобные иссечённые в скале лестницы. Иногда этого рода гробницы представляют реставрацию первых категорий чрез распространение первоначальных тесных камер, причем древний колодезь бывает заделан, и заменён другим широким ходом с лестницею. Простые прямоугольные измерения здесь соединены со сводами, в которых пробиты круглые отдушины для освещения подземелий.

7) Седьмая самая поздняя категория к особенностям шестой категории прибавляет штукатурку и живопись греческого и римского периода и греческие надписи.

Таким образом сидонские гробницы не имеют непосредственного отношения к еврейским. Самые древние сидонские гробницы с колодцами у евреев вовсе не были известны: несколько экземпляров этих гробниц в верхней Галилее (Иарон, Дибль) представляют случайные исключения. Гробничные колодцы были даже противны духу евреев, не допускавших такого глубокого сокрытия умерших, которые для них не переставали быть членами семейств и к саркофагам которых позднейшие потомки приходили искать утешения в трудные минуты жизни. Если в чём-либо сходны сидонские гробницы с еврейскими, то только в устройстве loculi: но последние у сидонян являются не в самое древнее время, а в гробницах средних периодов, и притом являются в связи с другими особенностями, которых нет в еврейских гробницах. Между тем, по мнению Ренана, сидонские гробницы египетской системы представляют исходный вид древнееврейских гробниц, и именно к этому виду нужно обращаться при комментировании всех библейских мест, говорящих о гробнице и шеоле. „Что еврейские писатели под шеолом разумеют сидонскую гробницу, говорит Ренан, это видно из того, что они приписывают ему жерло или зев, изображая этим ненасытность смерти. Если в Пс.18:6; 2Сам. 22, 5 – 2Цар.22:5 говорится о сетях, которые расстилает смерть, то под этими сетями опять можно разуметь только зияющие гробничные колодцы, ничем не заслонённые и легко могущие обратиться в невылазные западни для проходящих неосторожных путников. Такие места как Исаии гл. 14 или Иезекииля. гл. 32 могут быть понятны только тем исследователям, которые сами попробуют спуститься в устье сидонской гробницы и пройдут по её стадиям. В некоторых местах библия прямо называет древнееврейские гробницы колодцами באר или ямами בור; напр. Пс.55:24: ты низведешь их в колодезь погибели, или Пс.69:26: да не закроет надо мною колодезь устье своё. Наконец только в сидонском некрополе, говорит Ренан, можно найти комментарий для фантастического образа смерти mante-fantôme (отличного от mante-prie-Dieu), одного из тех страшных животных, которых еврейские поэты любят помещать (?) в своих изображениях гробницы и которые в рисунках на стенах сидонских гробниц фигурируют в виде каких-то живых скелетов, странным образом увешанных членами человеческого тела. Таким образом настоящие библейские гробницы можно видеть только в Сидоне, потому что все гробницы, встречающиеся в Палестине и Иерусалиме, не имеют колодцев и принадлежат другим системам“.

Но неужели, высказываясь таким образом, Ренан в самом деле предполагает, что колодцы сидонских гробниц стояли всегда открытыми, так что прохожий мог случайно попасть в чужую могилу и не найти из неё выхода? Если и в Египте, где над гробницами стояли наружные памятники и целые храмы, колодцы гробниц тщательно закупоривались, то конечно и в Сидоне, где над гробницами не было никаких наружных сооружений, спуски в гробницы не могли оставаться открытыми, но без сомнения были засыпаны песком и завалены камнями, так что взять отсюда метафору о смерти расставляющей по земле свои сети на неосторожных смертных древние писатели не могли. Таким образом библейские писатели, говоря о колодезях погибели и колодезях шеола вечно зияющих и вечно опасных, разумели что-то другое. Это, во-первых, смертоносные асфальтовые колодцы, которых было много в окрестности Мёртвого моря и в которые очень легко можно было попасть, так как они зарастали густыми кустарниками и травою. Как много было этих колодцев и какую опасность они представляли, можно видеть из того, что, по Быт.14:10. в них нашли погибель даже цари содомский и гоморский, не смотря на то, что они, как местные жители, знали опасность с этой стороны, угрожавшую им на пути. Во-вторых, под колодезями погибели и шеола библейские писатели могли изображать те колодцы, которые у древних евреев употреблялись в значении наших темниц, – для какой цели иногда употреблялись обыкновенные глубокие колодези, когда в них не было воды, иногда нарочито приготовленные ямы с подземными камерами. Такие образы с одной стороны были совершенно понятны иудеям, с которыми говорили библейские писатели, с другой стороны вполне соответствовали представлению евреев об аде как месте заключения умерших (подземной темнице) и месте томлений в огне (асфальтовые горячие ключи). Между тем образ взятый с сидонских колодцев навсегда остался бы непонятным евреям уже потому, что такого вида гробниц в Палестине не было. Нельзя согласиться и с тем, что образ колодца погибели сложился у евреев во время их пребывания в Египте из представления египетских гробниц, потому что подобный образ выражения древнее времени египетского рабства и потому что для евреев последующих периодов он все таки был бы непонятен, и потому не возможен. Да наконец странно предположить, что для поэтического представления схождение человека в могилу библейские писатели не подыскали другого образа кроме самой же могилы.

Ещё более отличается сидонский некрополь от иерусалимского и других иудейских некрополей своими саркофагами. Только несколько гробниц сидонских имели саркофаги в виде простых мраморных ящиков, напоминающих саркофаги иудейские. Большая же часть открытых в Сидоне саркофагов принадлежит к антропоидам, как у Геродота (II. 86, 5) называются гробничные ящики имеющие формы человеческой фигуры. Не говоря уже о том, что такие саркофаги встречаются в Сидоне в гробницах египетского типа с колодцами, происхождение их вне египетского влияния не объяснимо. Делать гроб с человеческою головою – чудовищный образ, к которому едва ли можно было прийти непосредственно. Очевидно, это – подражание мумии, представляющей набальзамированную человеческую фигуру, обвёрнутую пеленами и поверх для плотности обложенную тонкими разукрашенными деревянными листами. Но если мумия и по образцу мумии сделанные саркофаги-антропоиды по первоначальному происхождению принадлежит Египту, то было бы излишне искать другого происхождения и для сидонских саркофагов этого типа, тем более, что в сидонском некрополе встречаются разные другие намёки на обычаи древне-египетского погребения (напр., здесь встречаются золотые пластинки, которые, по египетскому обычаю, клались во все отверстие тела умершего, золотые маски египетских мумий, даже следы того же холста, которое употребляли египтяне при обделке мумии). Таким образом уже по одним гробницам и саркофагам сидонским можно определить степень культурной зависимости этого города от Египта, зависимости не вполне разделяемой другими финикийскими городами. Если саркофаги-антропоиды встречаются ещё в некоторых пунктах на север от Сидона, Антараде, Библосе и др. местах; то в округе Тира их вовсе нет, также как нет и гробниц с колодцами; они заменяются здесь гробницами и саркофагами древне-хананейского местного типа, и в этом отношении тирское искусство, скорее чем всякое другое финикийское искусство, может найти аналогию в еврейской истории. Даже Карфаген, как тирская колония, не имеет египетских саркофагов, между тем как Сицилия, Мальта, Корсика, зависевшие от Сидона, имеют их в огромном числе.

Но если сидонские саркофаги вообще можно назвать египетскими по рисунку, то это не значит, чтобы между ними не было никакой разности и чтобы в отделке их не имели участия другие местные влияния. Только один из сидонских саркофагов имеет совершенно египетскую отделку, может быть даже и сделан был в Египте (саркофаг Езмунацара, о котором ниже); остальные сидонские саркофаги постепенно отклоняются от чистоты египетского типа антропоидов. Верхняя часть саркофага или его голова, которая в египетских саркофагах переходит непосредственно в плечи, не посредствуемая шеею, в сидонских саркофагах постепенно более и более поднимается и, отделяется от ящика саркофага, так что в позднейших сидонских саркофагах из неё является целый человеческий бюст. Самый тип лица на сидонских саркофагах различен: из первоначального чисто египетского широкого лица, он переходит сперва в круглое лицо ассирийского типа, потом в еврейский тип треугольного лица, наконец в греческий тип Аполлона эпохи селевкидов. Тоже нужно сказать и о всей форме ящика саркофагов. Самые древние ящики стараются подражать закутанной в саван мумии и сделать заметными на стенках и крышке ящика все изгибы тела; с течением времени их Форма упрощается и переходит в простой четырёхугольный ящик. Более древние сидонские саркофаги в низшей своей части имеют подножие, подобно мумиям, которые всегда ставились стоймя (хотя саркофаги сидонские никогда таким образом не ставились); позднейшие саркофаги эту принадлежность мумий постепенно теряют. Далее, сидонские саркофаги имеют бо́льшую или меньшую степень изящества и красоты соответственно большей или меньшей обделанности самой гробницы: саркофаги найденные в расписанных живописью гробницах покрыты всевозможною резьбою, массивными гирляндами, поддерживаемыми на головах львов и пантер и проч. Некоторые из саркофагов имеют на волосах следы красок различных цветов: на одном саркофаге глаза и волосы доселе ещё совершенно красны. Но так как в Египте каменные саркофаги никогда не расцвечивались красками, то здесь можно видеть тоже влияние, по которому была окрашена в красный цвет гробница Захарии в Иерусалиме. По времени происхождения сидонские саркофаги располагаются в большом периоде финикийской истории от 800 до 200 года пред Рожд. Хр.; но бо́льшая часть их явились во время от конца ассирийского владычества до селевкидов.

Укажем в частности некоторые из сидонских гробниц, обращающие на себя особенное внимание или неподходящие под указанные категории и отмеченные в местном предании по именам. Гробница Завулона, Неби-Зейдун, в нескольких минутах на юг от нынешнего города. Памятник занимает большую четырёхугольную площадь, окруженную оградою из больших монументальных камней. Среди площади, из развалин какого-то древнего сооружения, ныне построен магометанский уэли, от первоначального памятника бывшего здесь сохранилась только одна колонна, стоящая на своём первоначальном месте, на юго-восточном углу уэли. Мокгарет-ет-таус (ταώς), грот павлина. Мокгарет-ет-Дуляб с живописью. Мокгарет-ель-Хан – грот расписанный сюжетами из мифа Психеи, один из красивейших; арки и пилястры самого тонкого стиля. Мокгарет-ель-Гебаблие – грот с изображениями птиц. Последние четыре грота лежат на восток от Сидона, в горе, вблизи новейших деревень Галялийе и Барамийе. Но главная часть древнего финикийского некрополя лежит в расстоянии получаса на юго-восток от нынешней Сайды, где в настоящее время общественное городское гумно (Бейядер). Здесь местное предание окружает особенным вниманием грот Мокгарет-Аблюн (Аполлон), иссечённый в небольшом холме и состоящий из 4 камер, разделяющие стены которых разбиты искателями кладов. В полу камер вырублено 12 ям, в которых стояли саркофаги, разбитые хищниками; весь пол усыпан их базальтовыми обломками. В последней раскопке сидонского некрополя Ренаном здесь был открыт ещё один цельный саркофаг из белого мрамора, принадлежащий VII веку до Р. Христ. Его покрышка представляла фигуру лежащего человека с протянутыми вдоль корпуса руками, в одной из которых alabastrum.

Но самая замечательная из сидонских гробниц есть, без сомнения, гробница с саркофагом царя Езмунацара, лежавшая при холме Аблюн и открытая искателями сокровищ 19-го января 1855 года. Гробница принадлежит к 5-й категории указанного разделения сидонского некрополя и состоит из иссечённой в скале ямы двух метров глубины, над которою стоял сложенный из тёсанных камней свод, ныне упавший. Саркофаг – из чёрного египетского гранита, и принадлежит к антропоидам; длина его 2 метра 45 сант., а наибольшая ширина 1 метр 46 сантим. Квадратное пространство в 84 сантим. на верхней стороне саркофага, а также один из углов боковой стенки ящика заняты надписью. Саркофаг оказался целым, но внутри был совершенно пуст; только вблизи его в раскопанной земле были найдены зуб и челюсть, выброшенные грабителями из ящика саркофага. После долгих споров саркофаг от арабов перешел в собственность Перетие, секретаря французского консульства в Бейруте, который в то время занимался раскопками в Сидоне, и, при содействии Лессеиса, немедленно был отправлен в Луврский музей. Перенесение саркофага из его гробницы на борт французского корвета доселе воспоминается жителями Сайды как редкое празднество. Все население сопровождало нагруженную саркофагом импровизированную колесницу, запряженную десятью парами волов и украшенную пальмовыми ветвями и цветами. А когда, после какого-либо затруднения и остановки утопавшей в глубоком песке колесницы, она снова подвигалась вперед, раздавались громкие рукоплескания. Среди таких изъявлений народной радости, корвет la Sérieuse принял саркофаг Езмунацара и унёс его по тем водам, по которым не раз плавал древний царь, распорядитель большого сидонского флота.

Своим чрезвычайным значением саркофаг Езмунацара обязан покрывающей его большой надписи финикийского шрифта. Не смотря на то что эта надпись была предметом многочисленных исследований (Люинеса, Евальда, Дитриха, Редигера, Леви, Шлотмана и др.), её содержание ещё не довольно разъяснено. Вот перевод надписи Езмунацара, в составлении которого мы во многих пунктах принуждены были отступать от всех существующих переводов по их неудовлетворительности. Вопреки этим переводам делающим из надписи элегию, вызывающую сожаление о „беспомощности царя“, о его „сиротстве“, мы видим в надписи твёрдое и строгое слово царя, не чуждого самоуважения и угрожающего из самой гробницы.

О происхождении приведенной надписи можно сказать следующее.

1) Касательно внешних обстоятельств происхождения. В надписи можно различать три руки. Первый рещик надписи взялся вырезать её на боковой стенке ящика саркофага, но успел сделать только шесть с половиною строк, как его работа была прервана (среди собственного имени). Другие рещики вырезывают ту же надпись на верхней крышке саркофага только гораздо свободнее (из 6 строк делают 12), и за тем прибавляют новую вторую часть надписи в 10 строк. Причиною такого повторение надписи и перемены места её было вероятно то, что первая надпись была начата на не удобном месте и сделана не точно, с ошибками. Заметив это, закащик надписи остановил её и заказал другому рещику на более видном месте. (В том месте, где кончается текст первой надписи, и вторая надпись имеет промежуток в строке). Работа надписи на верхней доске саркофага также не была счастлива. Взявшийся за неё рещик едва успел сделать три верхние строки, как закащик надписи, найдя их вероятно очень грубыми и очень крупно сделанными, – вследствие чего надпись не могла бы вместиться и назначенное для неё место, – устранил и этого рещика и призвал третьего продолжать надпись с четвертой строки, откуда начинается более мелкая и изящная работа. Но и этот третий рещик не был безукоризнен: исправив несколько ошибок первого рещика, он вносит несколько своих (смешивает одноформенные буквы финикийского письма). К этим трем резцам, отличимым на саркофаге в настоящее время, можно прибавить ещё четвертый. Дело в том, что при ближайшем рассмотрении верхней крышки саркофага нашли, что сделанная на ней надпись есть уже вторично возобновленная и что первоначальная надпись бывшая здесь была стёрта, вероятно, по своей неудовлетворительности. Наконец кто-то из указанных рещиков, а может быть и новый пятый рещик, на боковой стенке саркофага вырезал две одиночные буквы בצ меньшого размера чем буквы надписи, не имеющие отношение к надписи, представляющие может быть пробу резца (невероятно предположение, что эти две буквы означают имя одного из рещиков; – какой рещик решился бы отметить свое имя на чужой гробнице?). Сличая все это вместе, находим, что надпись саркофага Езмунацара была сделана хотя по заказу царя и по тексту им самим составленному, но не под его надзором, вероятно по смерти его, потому что, при нём сделанная, надпись не была бы так разбросана и вырезывалась бы более тщательно. Следовательно и дата начинающая надпись: „месяц Бул 14-го года“ указывает время смерти Езмунацара.

2) Язык надписи чисто библейский, возвышающийся до поэзии пророческих книг ветхого завета. Начинается надпись указанием времени совершенно как пророческие речи; даже не совсем поддающаяся переводу форма למלכי есть в написаниях пророков. Но что особенно замечательно, так это сходство нашей надписи с библейскими книгами в технических ввыражениях: напр. בן משק (в 3-й строк. и Быт. 15:2); תחת השמש (строк. 12-я и книг. Екклез.); שרש למטה ופרי למעלה(строк. 12-я и Ис.37:31 и 2Цар.19:30); ען דלל(строк. 17-я и Ис.38:14) и проч. Составляющие главную часть содержания надписи заклятия имеют большое сходство с пророческими угрозами книги Иезекииля. Но с другой стороны встречающиеся в надписи халдеизмы указывают на несколько более позднее время. Мнение Евальда, что в надписи Езмунацара чувствуется глубокая древность стиля не имеет оснований. Напротив в надписи есть выражение свойственное книге Екклезиаст, которую Евальд считает не особенно древнею¹²⁰.

3) Из рассмотрения содержания надписи находим, что время царствования Езмунацара было весьма цветущим. Сидонская область в это время расширяется на счет других финикийских областей (строк. 19 и 20), а её столица менее чем в четырнадцать лет к своим памятникам прибавляет четыре монументальных храма (между тем как Тир даже в цветущее время Хирама, в течение 34-летнего царствования, мог построить только два храма). Такое процветание Сидона могло иметь место в двух периодах его истории: 1) в том периоде, который изображает книга Нав.11:8, 19:28, называющая Сидон „великим“ и книга Ис. гл. 23, называющая всю Финикию именем Сидона, – периоде продолжающемся до времени завоеваний Салманассара, когда над Сидоном возвысился Тир; 2) в периоде персидском когда гегемония снова перешла к Сидону. Во время Селевкидов Тир и Сидон уравновешиваются в значении и считают себя одинаково важными и древними: Тир на своих монетах называет себя матерью Сидона; Сидон считает себя матерью Тира. Таким образом спрашивается: принадлежит ли надпись Езмунацара времени первого процветания Сидона до Салманассара, или времени вторичного процветания при владычестве персов на востоке? Ответом на это может служить выражение 19-й строки אדן מלכים, владыка царей, каким именем древние памятники называют персидских властелинов. Уже на этом основании мы должны отвергнуть мнение Евальда и Дитриха, относящих рассматриваемый памятник ко временам Соломона, и обратиться к периоду второго процветания Сидона. Далее из строк 19 и 20 видно, что во время Езмунацара Сидон получил в подарок от персидского царя Дор, Иоппию и башню Стратонову, города бывшие первоначально свободными членами финикийского союза под гегемонией Тира. Подобный подарок Сидон мог получить в период падения или по крайней мере ослабления Тира, и притом за какие-либо важные услуги, которые оказал Персии Сидон не иначе как в качестве союзника, потому что услуги покорённой области не оплачиваются подобным образом. Но услуги Сидона, как исключительно морской державы, могли состоять только в содействии его флота персидским завоеваниям, тем более, что участие финикиян в персидских войнах ясно выступает в истории и помимо надписи Езмунацара.

Моверс и Леви полагают, что упоминаемый в нашей надписи Табнит отец Езмунацара есть Тенес (слабое созвучие имен) Диодора, тот самый, который в союзе с Египтом и Кипром, около 350 года, возмутился против Артаксеркса Оха, но потом, когда последний подошёл к Сидону, тайно предался ему и изменнически отворил ему городские ворота, причем жители города, после отчаянной обороны, сожгли себя в своих домах, а изменник Тенес был умерщвлён Артаксерксом. Упоминаемое в надписи построение храмов, говорить Моверс, ясно указывает на возобновление города и его памятников необходимое после катастрофы сожжения. Но 1) как мог Артаксеркс поставить царём сына того Тенеса, которого он сам умертвил и который был так ненавистен Сидону? 2) В том печальном положении, в каком находился тогда город, можно ли было думать о таких монументальных и не настоятельно необходимых памятниках, каков был напр. храм Астарты, который в нашей надписи назван стоящим великих приношений? 3) Откуда и за что сыну Диодорова Тенеса награды со стороны персов городами Дором и Иоппиею? 4) Можно ли, не насилуя хронологии, уделить для сына Тенесова указанные в надписи 14 лет царствования (предположим даже, что он вступил на престол скоро по смерти отца, в 349 году), когда известно, что в 333 году, после сражения при Иссе, в Сидоне давно царствовал царь Стратон младший (бывший на стороне Дария Кодомана), имя которого притом показывает не первого в династии царя, по крайней мере между его ближайшими предшественниками заставляет искать Стратона старшего.

Езмунацар сидонский мог иметь отношение только к более раннему развитию персидского могущества в его борьбе с западными государствами, особенно с греками, в которой финикияне являются не как подвластные персам, но более как заинтересованные успехом персов их союзники. Свободное участие Финикии в этой борьбе доказывается фактами: финикияне поддерживают персов при Камбизе в их войне с Египтом, но отказываются от участия в войне их с Карфагеном; финикияне свободно примыкают к персидскому флоту в морском сражении с Ионянами, следствием которого было падение Милета, и проч. Побудительною причиною к принятию участие в войнах с греками для финикиян было стремление защитить от греков свои колонии на берегах и островах средиземного моря, где развитие эллинизма шло на встречу финикийскому влиянию и явно оказывало перевес.

Но предполагаемые надписью отношения Сидона к персам не могли иметь места при царях Камбизе и Ксерксе, потому что хотя финикияне вступали в союз с этими царями, но всегда кончали разрывом, так что подарков от этих царей, в виде уступки городов, Сидон не мог ожидать. Несколько более, по-видимому, оснований видеть „владыку царей“ нашей надписи в Дарие Истаспе. В таком случае Езмунацар был бы тот упомянутый у Геродота, хотя не названный по имени, финикийский герой, которому принадлежала победа в морском сражении милетском. Восемнадцать лет, протекшие между этим сражением и битвою при Саламисе, представляют достаточный промежуток времени, чтобы Езмунацару наследовал Анис, а потом сын последнего, один из героев Саламиса, Тетрамнест. Но против этого положения говорит уже то обстоятельство, что во время Дария Истаспа Тир был очень силён и имел своих правителей, вследствие чего Дор, Башня Стратонова и Иоппия, лежащие на юг от Тира и ему подвластные, в то время не могли перейти к Сидону. Таже причина устраняет из области наших предположений время Артаксеркса Лонгимана и Дария Нота, при которых притом сидоняне не ознаменовали себя никакими „великими делами“.

Другое дело Артаксеркс Мнемон. Никогда ещё финикийский флот, при сидонском предводительстве, не оказывал более важной услуги персам, как в это царствование. После пелопонесской войны Агезилай проникнул в малую Азию и был недалёк уже от завладения всею землею до Тавра. Это было тем возможнее, что Спарта в то время была в союзе с Египтом и владела большою морскою силою и большой флот её, стоявший у Родоса, прикрывал предприятия Агезилая. В виду всего этого, финикияне, отчасти по собственным побуждениям, отчасти по просьбе Персии, стали снаряжать все свои морские силы. Один слух о громадности этих приготовлений производит замешательство на греческом материке, оформившееся в коалицию против Спарты и её гегемонии. Между тем в 395 году персидский флот, соединясь с финикийским, предводительствуемым сидонским царём, занимает Родос и принуждает спартанский флот отступить. Подвигаясь далее на север, в соединении с Фарнабазом и опять с помощью финикиян, персидский флот одерживает большую победу при Книде, уничтожившую всю морскую силу Спарты и заставившую Агезилая отказаться от всех своих завоеваний в Азии. Следствием всего этого персидско-финикийского похода был мир, поставлявший Персию третейским судиею в делах Греции. Так как скоро после этого мира кипрский царь Евогора, друг греческой цивилизации, задумал было ослабить Персию и овладеть финикийским берегом, то финикияне с Сидоном во главе положили конец и его притязаниям морским сражением при Киттиуме.

Представленными отношениями вполне объясняются исторические намёки, находящиеся в надписи Езмунацара. Если Езмунацар одержал хотя одну из указанных двух решительных побед, то он имел право назвать свое дело „великим“ и просить для себя награды от „владыки царей“, тем более, что победы при Книде и Киттиуме одержаны благодаря личной храбрости сидонского царя. Эта награда была даже необходимым актом благодарности представителю финикийского союза, Сидону, так как Финикия в своих услугах Артаксерксу Мнемону была свободна, насколько могло быть свободно в то время малое государство граничившее с такою обширною и могущественною монархиею, какою была Персия. То обстоятельство, что в финикийском городе Триполи был в это время один квартал называвшийся персидским, где жили некоторые персидские чиновники и был дворец и парк Артаксеркса, не показывает вассальной зависимости Финикии от Персии. Только один Тир был в это время в зависимости от персов, после того как он был увлечен Евагорою в войну против них. Но исключение Тира из числа свободных областей Финикии именно предполагается нашею надписью для устранения препятствий к зачислению за Сидоном Дора, Башни Стратононой и Иоппии. Итак можно согласиться, что подвиги Езмунацара, отмеченные в его надписи, принадлежат замечательному в человеческой истории времени борьбы востока с западом при Артаксерксе Мнемоне.

Возражением здесь представляют то, что жестокое персидское управление, названное у Даниила (Дан.2:39) медным, не могло оказывать покровительства Финикии, тем более расширять пределы сидонской области. Но указанное пророком Даниилом положение иудейских пленников не может быть сравниваемо с положением свободных финикиян, силу которых персы напротив очень берегли как полезную для себя, особенно Сидон – центр этой силы. Каким уважением пользовались у персидских повелителей сидонские цари, можно видеть из того факта, что на военном совете пред саламисским сражением, сидонский царь, имевший высшее начальство над флотом, сидит ближе всех к „владыке царей“ и держит слово прежде всех, даже прежде соправительницы персидского владыки, царицы Артемезии. И Диодор (XVI, 4) ясно говорить, что Сидон в последнее время пред своим разрушением чувствовал себя на высоте величия и славы.

4) В самой форме и материале саркофага можно видеть доказательство его происхождения. Это саркофаг-антропоид, представляющий окутанную саваном человеческую Фигуру. Голова саркофага представляет широкое мужеское лицо с широкою тесьмою волос спускающихся на грудь с обеих сторон. Длинная и узкая борода переплетена в косу. На шее богатое и широкое колье, на концах которого птичий клюв. Все это приближает саркофаг Езмунацара к египетским. Но этого мало; саркофаг Езмунацара вполне принадлежит Египту. Его камень, нигде не встречающийся в горах сирийских, взят из египетской каменоломни, находящейся в долине Хаммамат, на дороге из Кэне в Коссеир. Но так как разработка этой каменоломни начата не ранее XXVI династии, то и черный гранит не был известен раньше 665 года до Р. Хр. Собственно для саркофагов чёрный гранит вошёл в употребление ещё позже. С XXVI династии получает известность и тот тип саркофагов, к которому принадлежит саркофаг Езмунацара. В настоящее время открыто около 10 саркофагов этого типа; все они не древнее XXVI и не позднее XXX династии и все принадлежат нижнему Египту. Таким образом к дате 665 года, раньше которой не мог явиться саркофаг Езмунацара, нужно прибавить вторую дату, 340-й год до Р. Хр. (конец XXX династии), позже которого не мог явиться саркофаг. Некоторые исследователи полагали, что саркофаг Езмунацара был доставлен из Египта в Сидон не только обделанным вполне, но и с гиероглифическою надписью представлявшею тот самый первоначальный текст, который, как мы видели, впоследствии стёрт на верхней крышке и заменён рассмотренною надписью финикийского резца и шрифта. Во всяком случае обращение Езмунацара за саркофагом в Египет показывает, что в Сидон его времени ещё не проникло греческое искусство и вполне соответствует сделанному нами выводу, что этот царь стоял на страже востока и его культуры против вторжение культуры западной¹²¹.

* * *

Выехав из Сидона, следуем по берегу моря вдоль сидонских садов, простирающихся около получаса на север до речки Авли, по берегам которой много фиговых и шелковичных деревьев. Чрез реку проложен древний мост, в пролётах которого есть древние выпусковые камни, равно как и в башне охранявшей мост. После крепости Калаат-ель-Багр это единственный пункт в Сидоне с развалинами выпусковых финикийских камней. Нужно думать, что до моста реки Авли (древн. Бострен) простирался древний Сидон; по крайней мере до этого пункта встречаются в нынешних городских садах разные древние остатки; в настоящее время отсюда выходит целая сеть водопроводов, разносящих по садам воду древнего Бострена. Вместе с Сидоном, здесь оканчивается и вся финикийская или тиро-сидонская долина, так что дальнейший путь отсюда на север, до Бейрута (8 часов пути) ведёт по скалистой, почти не возделанной земле, выступающей в море бесчисленными возвышенными мысами. На первом из этих мысов мы остановились, чтобы бросить прощальный взгляд на Сидон и проститься с провожавшим нас сыном вице-консула. Чрез полчаса проезжаем мимо сложенного на живую нитку арабского хана из коричневых рамли, между которыми красуется небольшое число древних римских камней. Натыкаемся на полотно римской дороги и следуем некоторое время по его течению. Вот ствол милевой римской тумбы валяется в песке с совершенно стёртою латинскою надписью. Опять поток (Дамур) и римский мост совершенно развалившийся, обойденный Джеззар-пашой и Факр-ед-Дином в их реставрации древних мостов на финикийских потоках. Не без приключения мы перешли Дамур в брод. Вправо от дороги, на косогоре, раскинуто среди садов селение, названное нашим проводником Мальа. Несколько далее у самой дороги древняя каменоломня с полу обделанными камнями, призывающая исследователей к раскопке её окрестности, а за тем скоро некрополь Хан-ель-Хальды, самый замечательный пункт на дороге из Сидона до Бейрута.

Некрополь Хальды главным образом состоит из открыто стоящих саркофагов мавзолеев галилейского типа, имеющих особенное сходство с саркофагами Кадеса и Шалябуна. Крышки саркофагов, имеющие по углам четыре тумбы или рога, очень массивны и служили достаточным прикрытием для loculi. Некоторые крышки оказались до такой степени тяжеловесными и так плотно заткнутыми в ящики, что позднейшие грабители гробниц не могли поднять их и чтобы добраться до loculi принуждены были сверлить стенки ящиков. Большая же часть крышек сброшены с своих мест и валяются, одни в целом виде, другие в кусках, кругом пустых открытых саркофагов. Некоторые саркофаги совершенно не отделимы от местного грунта, представляя выступ скалы, обделанный в виде ящика саркофага. Орнаментов на саркофагах не много, на одном мы нашли триглифы и концентрические круги, не отличающиеся от орнаментов этого рода на иерусалимских гробницах; на другом – грубое изображение пальмовой ветви; на третьем фигурирует какой-то нагой крылатый гений языческого резца с поднятою над головою правою рукою; по сторонам его два совершенно стертых бюста. Один из саркофагов имеет, на примыкающей к нему скале, вырезанную греческую надпись, в которой можно разобрать ещё следующие буквы:

ΙΟΥΑΙΑΝΜΥ

...ΕΙΔ...Ι...ΔΕ

...ΕΑΕΤΗ...

Кроме гробниц-саркофагов, некрополь Хальды имеет ещё иссечённые в скале гроты. Таких гротов нам указывали 3; но только 2 из них, и то с большими затруднениями, так как устье гробниц занесено землею, были нами осмотрены. Первый из доступных гротов имеет 15 шагов длины на 8 ширины и по высоте несколько выше человеческого роста; плоский потолок и стены выровнены очень чисто. В стенах гробницы 3 больших loculi, 2 справа, 2 слева и 1 в стене против входа. Другая гробница, шагах в 30 на север от первой, состоит также из одной камеры, но более обширной, имеющей 13 loculi, 5 справа, 5 слева и 3 против входа. В некоторых loculi стоят ещё саркофаги с поднятыми крышками, наполненные землею. Среди камеры валяются куски черепицы с украшениями и осколки горшков, вероятно слезников. Замечательно, что эти гроты у местных арабов называются Книси-ель-Егуди (еврейская синагога). Если верить их рассказам, в прежнее время галилейские евреи приходили сюда в некоторые праздники для совершения молитв; в одном из гротов есть большой кубический камень, служивший, как говорят, амвоном для раввинов. Ещё более замечательно, что стоящие при некрополе Хальды развалины какого-то древнего здания из больших гладких камней у местных арабов называются башнею мудрецов иудейских, Каср-Хахаму-ель-Егуди. – При некрополе Хальды есть хан или лучше кофейня, также построенная из древних камней. Какому финикийскому или греко-римскому городу принадлежал этот пункт, неизвестно. Несомненно то только, что в IV веке по Р. Хр. он носил нынешнее свое имя¹²².

За Хан-ель-Хальды финикийский берег снова расширяется. Справа забелел Ливан, на склонах которого разбросаны бейрутские дачи. Дорога отклонилась от моря и вступила в сады Бейрута, раскинутые на пространстве 5–6 верст, и как в филистимской области окружённые кактусами.

* * *

Ливан и его древности. – Бейрут. Храмы Баальбека. Амуд-ель-Гермиль. Едем и кедры. Ливанский Иерусалим Ноака. Дамаск.

Ливан! Это имя встречается в сказаниях всех народов как высший образ царственного величия и красоты. Начиная от библейских писателей, певцы всех народов любили изображать картины этих покоящихся в облаках славы, величественных гор, и в самом имени их видели синоним всех красот природы. Regio plena gratiarum et vetustatis, говорить о Ливане Аммиан Марцеллин. В новейшее время многие европейские писатели и поэты, как Ламартин, Шатобриан, нарочито взбирались на ливанские вершины, чтобы набраться новых ощущений среди его повергающих картин. Русские поэты, не видевшие Ливана, не менее часто вызывают в своих песнях его славное имя. Припомним нашего Лермонтова, который, живя у подошвы кавказских гор, мечтает о „гордых высотах Ливана“, на которых „растет могучий кипарис“.

Но настоящее значение Ливана неизмеримо превышает всё, что пели о нем поэты древнего и нового мира. Едва ли есть на земном шаре другие горы, более замечательные в историческом и археологическом отношении. При первых человеческих поколениях эти горы уже были заселены, и потом во всю древнюю и новую историю были предметом стремлений разнородных племен. Ливан потерял счёт бесчисленным сменам народов, чередовавшихся на его живописных склонах, и сам удивлялся той счастливой судьбе, которая влекла к нему человечество. Жители Ливана доселе ещё повторяют местную легенду, имеющую сходство с легендою Эдипа, о большом сфинксе, стоявшем на одной ливанской вершине (на реке Нар-ель-Кельб) и бросавшем со скалы в море людей, которые приходили к нему, но не умели разгадать его загадки. И до настоящего времени еще не разгадана загадка Ливана и памятников его древней культуры.

1) Ливанские храмы. Ливан есть гробница языческих религий древнего мира. В то время как у его подножия, по берегам финикийского моря, кипела торговля, разрастались великие промышленные города, на соседних горных вершинах, не могших дать места большим городам, организовались чуждые мирским интересам религиозные общества, занимавшиеся устроением религиозных святилищ. Эти святилища, посвящённые особенному ливанскому культу, хотя постоянно изменявшемуся в течение веков, были здесь на каждом почти шагу в различных видах, от простых первобытных вефилей до художественных храмов ассирийского и римского стиля. Но большею частью местом их служили выдающиеся вершины, так как и виды ливанские эффектнее для наблюдения сверху вниз. Если позволительно здесь взять для сравнения христианскую гору, то древний Ливан был языческим Афоном. В первые века христианства, когда греческие императоры взяли на себя искоренение языческих религий, самое сильное сопротивление они встретили на Ливане, куда между тем успели укрыться представители язычества со всей передней Азии и Африки. При Феодосии великом на Ливане были открыты и разрушены многие тысячи языческих храмов, и частью оставались в развалинах до позднейшего времени, частью были реставрированы. С одной стороны магометане, живущие на Ливане, старались об обращении их развалин в крепости и сторожевые башни, с другой стороны христианские жители Ливана, особенно марониты, переделывали их в церкви и капеллы. Таких капелл, пристроенных к развалинам древних храмов, в настоящее время известно здесь очень много. Весьма часто около них держатся и разные особенности древних культов: одни из них до ныне обставлены церемониями в виде древних возлияний; другим приписываются специальные спасительные действие в разных несчастиях, спасение от известных болезней (особенно часто от лихорадки), от воды, огня и проч. К ним стекаются богомольцы, хотя большею частью при них нет даже священника, который принял бы их традиционные приношения: очевидно народ влечётся одним тёмным преданием древнего значение этих мест. Самое официальное богослужение нынешних маронитов, их молитвы, посты, обеты менее заключают в себе намёков, на обряды католической церкви, чем на особенности культов древних джиблитов или ливанитов, которых они прямые потомки и по плоти и по духу, точно также как их капеллы – потомки древних храмов, а отеняющие их дубовые и лавровые рощи – потомки древних священных дерев. В некоторых пунктах Ливана доселе ещё слышатся древние имена богов: Елиуна, Ваала, Адониса и друг. Особенно часто упоминается здесь Ваал, гробница которого указывается в нескольких местах (Кабр-Ваал есть против Машнака, в вади Федар, возле Гине и в друг. м.). В других пунктах связанные с развалинами древних храмов языческие имена богов смешались с именами христианских святых: Георгия, Илии и друг., причём имя Илии соответствует в маронитских верованиях Ваалу, а Георгия – Адонису. Вещественным доказательством такого смешения имён и культов могут служить сохранившиеся на стенах маронитских капелл и принадлежавшие древним храмам надписи, приводящие иногда к странным комбинациям. Например в Амшите есть христианский храм Георгия, Мар-Георгиус, престолом которого служит древний камень бывшего здесь языческого алтаря с греческою надписью гласящею: „бама, посвящённая богу Зевсу“. В долине Нар-Ибрагим, при реке Адониса, весьма много капелл посвященных Георгию, описываемому здесь разными эпитетами в роде: красный, голубой, и проч. в соответствие древнему мифу о крови Адониса, символизировавшейся цветом весенней воды этой реки, доселе называющейся древним именем бога; долина этой реки, по своему романическому виду, служила главным пунктом оплакивания его смерти. И теперь ещё в этой долине указывают, рядом с развалинами храмов, множество гробниц Адониса, устраивавшихся в виде пирамидальных уэли. Культ Адониса, как известно, был в большой моде у греков еще во время Юлиана. Но он особенно привился на Ливане, выражая собою соответствие порядку идей и чувствований его жителей, которые, под влиянием неописанной прелести местной природы, представляли смерть не жестокою разрушительницею, а только опасною приманкою и соблазнительным сном и для которых все религиозные движения объектировались в чувственных удовольствиях, сне и слезах. И доселе ещё сирийские гимны в честь Девы Марии представляют вопль души оплакивающей умершего. Второстепенные места языческих патронов Ливана ныне занимают: Иона, Якуб, Иоанна, София и друг. Не последнее место между ними принадлежит также Моисею, именем которого (Джебел-Муса) называется одна из высших вершин Ливана, скалистая, полная диких зверей и маронитских отшельников (на юг от Машнака). В Птеде (на дороге от Баальбека к кедрам), среди древних развалин, сохранилась ниша с статуею Моисея, в отличительном его головном украшении и с пальмою в руке. При некоторых развалинах древних святилищ в новейшее время возникли небольшие селения, не имеющие других названий кроме имени храма, Ен-Наус (ναός).

Вот замечательнейшие из развалин ливанских храмов: 1) В Библосе (Джебейл) есть маронитская церковь, построенная из развалин большого древнего храма, на происхождение которого указывает камень с крылатым шаром и двумя змеями египетского типа. На юго-восточной стороне Библоса сохранилась башня, напоминающая так называемую Давидову башню в Иерусалиме, построенная из огромных выпусковых камней, также принадлежавшая древнему храму. 2) Мар-Семан, бедная капелла, на восток от Библоса, при развалинах большого древнего храма. 3) Эддэ, на север от Библоса, с церковью Георгия, построенною из храма Адониса; над её главною дверью уцелела притолока финикийского храма. 4) Амшит, деревня с церковью Георгия на развалинах древнего храма. 5) Шамат, деревня с двумя капеллами, построенными из развалин ионического храма. 6) Гинэ, развалины, носящие имя гробницы Ваала, Кабр-Ваал. 7) В Машнаке – большой священный двор 95 метров длины на 50 ширины со входом на восточной стороне и с большими развалинами кругом; несколько на восток от него сохранились развалины другого малого святилища, на алтаре которого была найдена статуя Ваала с атрибутами громовержца. 8) Дейр-ель-Ашаир – развалины на дороге дамасской, по своему имени и расположению напоминающие Ашеры Астарты. 9) Дейр-ель-Балаа заслуживают внимания по громадным камням своих развалин; колонны напоминают малый храм Ваальбека. 10) Факра – большой храм предшествуемый двором, одна сторона которого сложена из камней, а другие истёсаны в скале; на пьедесталах колонн финикийские шары; выпусковые камни напоминают хевронский памятник на пещере Махпела. На север от храма пирамидальная гробница Адониса. 11) Афка – развалины храма из прекрасного материала в выпусках, напоминающего камни Факры. При храме также была гробница Адониса в виде кубической башни увенчанной пирамидою. От присутствия этих развалин деревня Афка и ныне служить местом стечения богомольцев, пьющих воду вытекающую из-под развалин храма. 12) Наус, деревня недалеко от кедров; получила имя от развалин двух храмов с большими дворами; особенно замечателен восточный храм с воротами из колоссальных камней; над воротами финикийский крылатый шар. Другой храм, коринфский, имеет сходство с Дейр-ель-Калаа. 13) Ель-Ямуни, деревня при озере, с развалинами храма напоминающими афские. – Во всех этих развалинах отличимы два элемента: a) финикийский в отделке больших выпусковых камней, некоторых изображений, статуй, также в расположении и плане храма и его дворов; b) греко-римский, особенно в колоннах и надписях. Особенное сходство замечается между следующими храмами: Наус, Машнака, Афка, Факра, Дейр-ель-Калаа, Ель-Ямуни. При каждом храме сохранились большие древние работы в скалах.

Замечательно при этом, что нынешние ливанские марониты не подозревают своих близких отношений к язычеству, и даже уверяют, что на Ливане никогда не было ни одного языческого жертвенника. Что же кажется тех древних храмов, которые в многочисленных развалинах рассеяны по Ливану и из которых многие находятся в распоряжении маронитов, то, по их мнению, эти храмы принадлежат частью евреям, частью христианам и служили только культу истинного Бога. На Ливане распространены между прочим легенды о постройке храмов Соломоном, которому в частности приписывают семь ливанских храмов: Калаат-Факра, Рейфун, Аджельтуп, Беллуна (вероятно Аполлон), Тамиш (Артемис) Медждель и храм Баальбека. Сюда, по преданию, приходили жёны Соломона для жертвоприношений, пока ещё храм иерусалимский не был построен. Основанием для такого взгляда могло служить то, что некоторые из ливанских памятников имеют сходство с еврейскими; так, большой древний храм Калаак-Факра напоминает планом устройство иерусалимского храма: кладка его камней, обделка камней и пилястр отсылают к крепости хевронской. Есть в ливанских развалинах и двойные монолитные колонны, подобные колоннам галилейских синагог, может быть даже принадлежавшие бывшим на Ливане синагогам, так как в век Рожд. Христ. для евреев живших в верхней Галилее не было границы, останавливавшей их распространение на север. Можно думать, что даже в более древнее время между ливанитами и евреями была связь и взаимное влияние в деле образования архитектурных образцов. Когда царь Хирам посылал Соломону художников и рабочих, то эти художники и рабочие, вероятно, были взяты не из Тира или Сидона (в памятниках этих городов мало общего с еврейскими памятниками), а с Ливана, также как и рабочий материал, – и эти ливанские художники, присланные в Иерусалим, привили к еврейской архитектуре те отличительные особенности, по которым мы узнаем библейские памятники в Палестине и которые в равной степени встречаются и во многих памятниках ливанских. Не даром библейские писатели называют Иерусалим Ливаном. Несколько ниже, в вопросе о ливанском Иерусалиме Ноака, мы увидим возможность ещё других общений между Ливаном и Самариею.

2. Ливанские гробницы. Жители Ливана – великаны (джиблиты от джебел – гора, Нав.13:5) должны были не жалеть трудов и для иссечение своих исполинских гробниц. Большая часть их состоящая из простых пещер, в которых иссечены arcosolia, поражают своею громадностию; указываемая в Загле, закрытая ныне „гробница пророка Ноя“ имеет более 40 метров длины; в окрестности Кассубы много таких простых, но весьма длинных пещерных гробниц. Но есть гробницы и более сложные с целыми десятками камер и вестибюлями. Многие гробницы принадлежат к типу адлюнских, и имеют фронтоны, напоминающие иерусалимскую гробницу Судей и гробницы гинномского некрополя. Некоторые, особенно расположенные группами, ливанские гробницы, подобно гинномским, были переделаны в позднейшее время христианскими отшельниками в капеллы и кельи и называются до ныне монастырями и даже пользуются поклонением: такова, напр. одна из гробниц Амшита, считающаяся целительною для больных лихорадкою. Нет недостатка на Ливане и в саркофагах, имеющих сходство с верхне-галилейскими и тирскими; часто они стоят не в пещерах, а открыто, представляя обделанную часть скалы с loculus, покрываемым такою громадною покрышкою, что её не сразу можно отличить от окрестных скал. Иногда при гробницах встречаются особенные памятники в виде невысоких столбов сверху закругленных. В некоторые гробницы сходят по ступеням, хотя здесь нет гробниц иссечённых в горизонтальной скале, как в Сидоне, но всегда в вертикальной или наклонной. Вообще все известные нам типы гробниц имеют готовые образцы на Ливане. Иногда к гробницам прилагаются преданием имена, имеющие значение для ливанской истории, напр. Кабр-молук, царская гробница, Кабр-бинт-мелик, гробница царской дочери и т. под.

3. Ливанские дороги. Дорога из Бейрута до Дамаска принадлежит к древнейшим дорогам в мире и некогда называлась эфиопскою дорогою, Халкис (от Хал – дорога и Кис – Эфиопия); в новейшее время французы сделали из неё превосходное, в высшей степени живописное шоссе, для которого одного путешественнику по востоку следует завернуть на Ливан. Другая параллельная ей и также древняя дорога шла от Библоса чрез Акуру в Баальбек. Сначала узкая, прорубленная в скалах, она постепенно расширяется и делается одною из прекраснейших дорог горной Сирии, за исключением восточного спуска с Ливана, где не найдено пока русло древней дороги. Местные жители придают последней дороге важное значение в военном отношении, считая её неприступною для неприятельских вторжений с востока. В разных пунктах её встречаются лестницы, облегчающие восхождение. Переделок в новейшее время эта дорога не имела. Остальные ливанские дороги, как понятно само собою, утомительны и часто едва доступны не только для всадников, но и для пешеходов, хотя и на них нередко встречаются следы римских работ по улучшению пути: α) при Машнаке пробитый в скале монументальный туннель, подобный атлитскому, с рисунками по обеим его сторонам; β) прекрасный мост чрез Маамильтейн, на римской дороге в Хацир; γ) монолитный мост – чудо своего рода – чрез поток Неба-ель-Лебен (молочный поток) на высоте 24 метров над потоком. В разных местах по ливанским дорогам сохранились римские милевые столбы, у арабов называемые даббус (булава). Предание помнит даже при каких столбах были шоссейные станции; столбы в таких пунктах называются мегарет-даббус (булава остановки). Вдоль дорог, на скалах, встречаются гиероглифические, клинообразные, греческие и римские (особенно римские) надписи древних путешественников, гордившихся своим пребыванием на Ливане и желавших оставить по себе след на его твердынях. Рядом с мужскими именами, изредка встречаются и женские, особенно римского периода (Утиния, Корнелия и друг.). Чтобы не перечислять не известных в истории ливанских путешественников, укажем на надписи замечательных исторических личностей. Первое место между ними занимает следующая надпись императора Адриана, сделанная в scriptio defectiva: IMP. ADR. AVG. Эта надпись, глубоко вырезанная огромными буквами (30–40 сантим. высоты), покрывает ливанские скалы во многих тысячах экземплярах; особенно в округе от кедров до вершины Санин эта надпись встречается буквально на каждом шагу¹²³. В некоторых местах её окрасили красною краскою, чтобы сделать более заметною для проходящих. Впрочем надпись Адриана встречается не только при людных дорогах, но и на малодоступных тропинках, даже независимо от всяких тропинок, на обрывах и вершинах скал, напр., на Джебел-Муса – самом диком пункте Ливана или на крутых вершинах между Акурою и Келесириею, где снег лежит до половины лета, на таких скалах, на которых можно было бы не предполагать следа ноги человеческой, в таких пещерах, добраться к которым можно только с помощью искусственных средств. Подобные визитные карточки, как известно, разбросаны этим императором, любителем путешествий, в Египте, каменистой Аравии, на Балканах и во мн. др. м. Но нигде они не встречаются в таком огромном числе. Если император обвёл хотя одним взглядом все те ущелья и скалы ливанские, на которых ныне красуется его вензель, то и на это ему нужно было потерять много времени и вынести много непривычных неудобств. Глядя на эти надписи, часто едва видные в бинокль на крутых вершинах, нынешний путешественник не может не сознать всей малости своего кругозора в сравнении с широким захватом этого царственного шествия. По всей вероятности путешествие императора Адриана по Ливану было связано с поклонением тогдашним ливанским храмам, так как его надписи встречаются и по дороге в Афку, славившуюся своим святилищем. Надписям Адриана не уступают если не числом то значением надписи восточных правителей, проходивших по Ливану гораздо раньше римского императора. На древней финикийской дороге, при устье реки носящей название собачьей (Нар-ель-Кельб). И некогда называвшейся волчьею (Lycus), недалеко от Бейрута, есть древний мост и при нём, на левом берегу реки, пробитый в скале проход, украшенный барельефами, представляющими среди выровненной рамки человеческие фигуры во весь рост, египетского и ассирийского типов. Первые фигуры, в числе трёх, ныне совершенно стерты. Ассирийские фигуры, числом шесть, достаточно сохранились и представляют мужчину поднявшего правую руку с копьем. По своей позе, костюму, головному наряду и бороде последние фигуры совершенно сходны с фигурами царей, открытыми в Ниневии; кроме того, при них можно отличать ещё клинообразные письмена; таким образом ассирийское происхождение шести барельефов несомненно. Известный ассириолог Лейярд признал в них Сеннахирима, того самого царя, который фигурирует на бавианских изображениях. Против этого отождествления выставляют то возражение, что один монарх не имел надобности делать в одном месте шесть своих изображений, и что гораздо натуральнее видеть здесь барельефы различных ассирийских завоевателей, проходивших чрез Ливан. Но это замечание легко устраняется указанными сейчас вензелями импер. Адриана, повторяющимися сотни раз в одном и том же пункте. Трудный перевал чрез ливанский хребет если он был сделан благополучно, с победоносною армиею, заслуживал увековечения его на памятнике. Что же касается трёх стертых египетских барельефов, то, по мнению Лепсиуса и Шаба, они принадлежат Сезострису и представляют своею совокупностью ту „скалу Сезостриса“, о которой говорит в своих записках египетский путешественник времени Моисея, Могар. Таким образом барельефы при устье реки Нар-ель-Кельб принадлежат весьма различным векам – времени пребывания евреев в Египте и времени разрушения израильского царства.

4. Наконец на Ливане в большем чем где-либо количестве хранятся древние сказания всякого рода, частью исторического, частью легендарного характера, собрание которых может представить любопытный кодекс древней ливанской жизни. Каждая развалина окружена особенными сказаниями, которые в свою очередь варьируются на разные лады словоохотливыми ливанскими драгоманами, так что исследователю ливанской области нужно быть особенно осмотрительным в отношении к получаемым им здесь сообщениям и поверять их взаимно. Не могу не обратиться здесь ко всем ливанским путешественникам с следующим четверостишием, адресованным ко мне моим спутником поэтом:

Клянусь Баа́льбека колонной,

Тебя введут они в обман,

Твой проводник к легенде склонный

И шами-шуми драгоман.

* * *

Путешественник, желающий обозреть достопримечательности Ливана, должен высадиться в Бейруте, который в настоящее время сосредоточивает в себе все нити ливанской жизни. Для ознакомления с общим видом Ливана, путешественнику необходимо проследовать в прямом направлении с запада на восток, чрез хребет Ливана и Антиливана, от Бейрута до Дамаска. В средней части этого пути между Ливаном и Антиливаном лежит долина Келесирии, вызывающие на особенные экскурсии, в направлении на север к Баальбеку и Едему и в направлении на юг к Иерусалиму Ноака.

Бейрут. О многих восточных городах выражаются, что они соединяют в себе элементы восточной и европейской жизни. Чтобы дать смысл этому определению, его нужно поставить яснее. В самом деле, Константинополь, Александрия, Дамаск волею-неволею соединяют в себе элементы европейской жизни с азиатскими, – но большая разница! В Константинополе крепко успел укорениться европейский элемент; от железно-конной дороги до разнощиков вечерних и утренних монитёров, многое напоминает здесь европейскую столицу. Но вместе с тем вы видите, что европейский элемент в Константинополе держится насильственно, представляет status, к которому не хочет иметь никакого отношения магометанский status. Рядом с французским магазином блестящим всею роскошью европейского производства и европейской жизни, стоит открытою патриархальная восточная лавка, в которой сидит среди товаров и курит наргиле задумчивый магометанин. Между этими двумя рядом стоящими лавками целая пропасть: у магометанина все дамасские товары, редкости Багдада и Дамаска и покупатели у него все правоверные мусульмане. Лучше не пробовать заезжему европейцу делать закупки в лавке этого магометанина. Во-первых, они не поймут друг друга, а если и поймут, то магометанин с крайним неудовольствием отпустит требуемое европейцем, а то и вовсе не отпустит, хотя ему ясно, на его собственном языке, заявят предмет своего желания; просто молчит и курит в задумчивости. С другой стороны правоверный покупатель не пойдет в европейский магазин, хотя он хорошо знает, что там товары и лучше и дешевле, да если бы и пошёл, там в свою очередь его не поймут, потому что прикащики больших константинопольских магазинов, говорящие на всех почти европейских языках, именно местного языка турецкого не знают. Точно также и во всех других отношениях взаимно отталкиваются европейские и азиатские элементы на берегах Босфора, развиваясь в совершенной независимости один от другого. В то время как на одной улице мчится двухэтажный вагон, другая соседняя улица запружена собаками, которые, пользуясь покровительством почитателей пророка, живут семействами в огромных гнездах по самой средине и без того не широкого пути, и прохожие снисходительно обходят эти гнезда и даже покупают бублики для малых щенят, которых со вчерашнего дня они ещё не видели. Совершенно другое дело Александрия. Конечно и здесь чувствуется восточный элемент, но он везде в рабском порабощении у европейского ума и вкуса. И здесь правоверный мусульманин может забыться среди своей лавки под влиянием наргиле, но уже не на столе, на котором отмеривают товары, а где-нибудь в глубине обширной лавки, и это забытье не задерживает магазинных операций, потому что дремлющего хозяина удобно могут заменить его гарсоны. На оборот в Дамаске европейский элемент, не смотря на сильные гарантии, которые он имеет за себя, держится очень скромно, скрываясь во внутренних дворах не многих передовых пашей и гостиниц и боясь выглянуть на улицы и базары, среди которых течёт невозмутимый поток чисто восточной жизни. Эти три пункта представляют воплощение трёх главных моментов, которые неизбежны для всех восточных городов, поставленных в необходимость иметь связь с Европою. Первый момент представляет Дамаск, слегка только почувствовавший что, кроме мусульманских обычаев, существуют на земле ещё другие, имеющие права на существование. Второй момент представляет Константинополь, в котором ни один из указанных элементов не перевешивает другого. Третьего момента достигла Александрия, в которой европейский элемент одержал решительный перевес над восточным.

Город Бейрут можно поставить рядом с Александриею; но его обстоятельства ещё более благоприятствуют европейским влиянием, так как его жители большею частью христиане; из 50,000 жителей только четвертая часть магометан. Улицы все широки, вымощены гораздо лучше константинопольских и совершенно свободны от константинопольских собак и дамасских нагих ребят, хотя распланировка улиц и здесь не правильна; одна и таже улица то суживается, то расширяется, напр. улица зернового хлеба. По улицам везде лежат железные трубы приготовленные для городского водопровода. Сводов над улицами здесь нет нигде, оттого в городе не стоит запах горелого кофе, как в Дамаске и Каире. Дома устроены очень прочно по-европейски, и даже с европейскими двухскатными крышами, под черепицею; редко попадается плоская крыша. Здесь нет вовсе ни дамасских домов без окон на улицу, совершенно обращённых внутрь к своим садам и фонтанам, ни Константинопольских домов, похожих на каланчи, устрояющихся таким образом, что в каждом из его четырех-пяти этажей приходится только по одной комнате, так что идущий из передней в залу должен взбираться во второй этаж, из залы в гостиную в третий и т. д. За то на первый раз, с моря, Бейрут не поразит европейского путешественника оригинальностью форм как Константинополь и всякий другой более восточный город; ни живописных минаретов ни террас поверх города здесь нет. Пред вами как будто уже много раз виденный красивый городок, похожий на нашу Ялту, только гораздо обширнее, расположенный на трех холмах идущих вдоль морского берега от востока к западу, из которых средний холм, заключающий лучшую часть города, занят амфитеатром домов весь до вершины, западный холм занят строениями только в нижней половине и не покрыт сверху на своей песчаной вершине; восточный холм, упирающийся в Ливан, занят городскими садами, в которых тонут красивые дачи. В городе чувствуется оживление не знакомое востоку. Народ не садится кучами среди улиц для беседы и трубки, как в Дамаске и Стамбуле, но избирает для этого публичные сады и ротонды. Личности попадающиеся на улицах обнаруживают ту нервную торопливость, которая всегда характеризует людей занятых и коммерческих. Речь на улицах слышится большею частью европейская; местные жители как будто стыдятся своей родной речи, вошедшей в пословицу на востоке по своей нечистоте и действительно заключающей в себе все двенадцать диалектов, о которых говорят арабские грамматики. Бейрут – складочное место произведений дамасских и ливанских. Главными предметами вывоза служат шелк и хлопчатая бумага, отправляемые в Каир и Александрию и заменяемые рисом, табаком, кофием и европейским оружием. В настоящее время к Бейруту нужно отнести всё, что пророк Иезекииль говорит о торговых сношениях древнего Тира, ныне не существующих. В бейрутской пристани толпятся торговые суда и пароходы австрийские, французские, русские, английские, турецкие, египетские. Бейрутская набережная всегда занята пестрою толпою представителей торгового мира всех стран света. Для сношений с Ливаном Бейрут имеет готовую шоссейную дорогу, доходящую до Дамаска; от неё скоро будут готовы ветви в другие пункты Ливана. С 1862 года Бейрут соединён телеграфом со всеми замечательными торговыми пунктами востока. Помехою торговле Бейрута считаются недостаточно глубокая занесенная песком пристань и – суэцкий канал. Последний, впрочем, может нанести только временный удар Бейруту, который и по открытии канала не перестал быть сточным пунктом сокровищ Ливана, Евфрата и Тигра.

Не совсем благоприятною репутациею Бейрут пользуется только в гигиеническом отношении. Во время летних жаров бейрутская вода делается буквально подогретою и распространяет желудочные эпидемии. Более состоятельные жители выписывают с Ливана снег, возвращающий некоторую свежесть воде; другим средством смягчения нездорового вкуса местной воды считают здесь разведение ёлок, которых здесь целый лес на запад и юг от города; но нельзя признать основательным местного предания, приписывающего первое разведение ёлок в Бейруте эмиру, факр-ед-Дину; нынешний бейрутский лес потомок древнего елового леса, давшего свое имя городу (ברוש=ברות кипарис, ель). Такая этимология мне кажется более удачною, чем производство имени Бейрута от berith завет или bir источник. Обращение Бейрута в город источников неудачно потому уже, что, как мы сейчас заметили, хороших источников именно недостает городу. Если есть монеты древнего Бейрута с фигурою нимфы, то этим указывается положение города при море, а не при источниках, как думает Сепп. По финикийской мифологии в Бейруте были сотворены первые люди protogenos (Адам) и Aion (Ева). Продолжением этого сказания служат разнообразные предания о рае первых людей на Ливане.

В археологическом отношении Бейрут не представляет особенного интереса. Частые землетрясения разрушили древний город до основания, так что нынешний Бейрут стоит на древних развалинах, особенно у северных ворот и у дома сестёр милосердия, где можно полагать центр древнего города. Мелкие древние остатки встречаются и во всех других частях города при кладке оснований домов и вырубке цистерн. Если верить рассказам одного местного архитектора, то цельных развалин под городом здесь нет, а только разбросанные камни такого же вида, как камни доселе лежащие открыто на древней набережной, на запад от гостиницы Belle-vue; это – большие грубо обтесанные камни с грубым выпуском, стёршимся от времени, вследствие уступчивости камня, напоминающего сидонский камень. На более твердых камнях, привезенных с Ливана, сохранились полные прекрасно сделанные выпуски; во дворе древней башни, ныне служащей цейхгаузом, мы нашли два древние камня миззи с оригинальным не соразмерно узким выпуском. Древние колонны египетского гранита, принадлежавшие большим постройкам Ирода Агриппы II, частью в кусках, частью цельные, от 1 до 2½ метр. окружности, валяются в разных местах города, особенно у пристани. На скалистом мысе, выходящем за купальнями, можно видеть остатки древних работ в живой скале, может быть принадлежавшие первоначальному пещерному городу, и следы древней пристани для малых судов. Древний город тянулся гораздо дальше нынешнего на восток и запад, как это можно видеть из массы мусора и остатков колонн, находимых на пространстве 15 минут кругом города. У юго-восточных ворот, внутри города, стоят на своих местах три большие гранитные колонны, принадлежавшие древнему портику и храму, продолжение которого отошло по ту сторону городской стены, где ещё сохранилось 12 таких же колонн.

Дорогою от Бейрута до Дамаска распоряжается compagnie imperiale ottomane. Ежедневно выпускается два поезда дневной и ночной в один конец и два поезда в другой. Пассажиров всегда бывает очень много, так что билетов не легко добиться. В наш рейс почти весь дилижанс был занят двумя семействами, уходившими от летних бейрутских лихорадок. Из Бейрута дневной поезд отходит в 4 часа утра и приходит в Дамаск в 5½ часов по полудни. Всех почтовых станций 12. Первые две станции Джемгур и Будехап представляют взъезд на ливанский хребет. Дорога вьётся зигзагами, делает бесчисленные уклоны то в ту то в другую сторону, напоминая крымское шоссе от Алупки до байдарских ворот, и часто проходя над глубокими дымящимися пропастями. Не смотря на крутость подъёма, сильный шестерик арабских лошадей несёт экипаж галопом. Скоро осталась за нами цепь облаков, сквозь которую открывается один и тот же вид на Бейрут и морской берег; но с каждым новым зигзагом город делается более и более похожим на рисунок, пароходы и суда на черные точки, а море если не на тарелку, какою, по описанию талмуда, оно казалось Александру македонскому в его воздушном путешествии, то на большой саван покрывший долину. Постепенно ветер свежеет, обрывы делаются круче и дорога у́же. Мужчины, мои спутники, перестают курить. С верхнего яруса дилижанса, занятого дамами, раздаются взвизги... Только на третьем перегоне Зофар мы вступили на вершину Ливана, где нашли снег, сначала по рвам и пещерам, а потом открытою сплошною массою (это было 5/17 мая). Проходящие арабы набивают им карманы. По дороге встречаем станции разных торговых компаний; у станций дожидаются прохода дилижанса обозы с товарами, так как узкое шоссе во многих местах не позволяет разъехаться. Четвертая станция Хан-Мурад представляет спуск с Ливана, по его восточному склону, в долину Келесирии, далеко не доходящую до глубины бейрутского прибрежья, так что мы спустились с Ливана в один час и почти прямою дорогою. При самом начале долины лежит большая станция Штора (остановка получасовая), с олеандровым садом. После ливанского холода сразу почувствовался жар. Ручьи бегут с горы по всем направлением. В воздухе стоит не смолкающее трещание кузнечиков, ржанье лошадей, говор многочисленной толпы путешественников, прибывших сюда с большими свитами драгоманов и проводников из разных пунктов ливанской области. Здесь лучше всего оставить на время дамасскую дорогу и воспользоваться услугами содержателя станции Шторы для совершения экскурсий в келесирийской долине.

Дорога от Шторы до Баальбека идёт в прямом направлении на север, долиною Келесирии, цветущею но мало возделываемою, в весенние месяцы благоухающею кустарниками и цветами, сперва по правому, потом по левому берегу Литани (переезд чрез реку на самой средине пути по низкому мосту). Особенно приятною нам показалась первая часть пути от Шторы до переправы чрез Литани по широкой, ровной дороге, легко могущей служить для колесной езды. Чрез час пути достигаем весьма красивой и видимо довольной своим положением деревни Муаллака, а отсюда чрез 15 минут пути живописным ущельем – маронитского городка Загле, замечательно красивого, прекрасно расположенного на склоне горы, тонущего в благоухающей зелени. Много других сёл встречается по сторонам дороги, трудно отличимых как по своему виду так и по своим созвучным именам. Попадаются вдоль дороги и древние развалины, одинокие и незначительные. Под вечер, чрез 8 часов по выезде из Шторы, величественно обрисовались на горизонте исполинские памятники Баальбека.

Баальбек или Илиополис лежит в долине Келесирии, ближе к Антиливану, чем к Ливану. Хотя в настоящее время это один из самых ничтожных городов, но тем не менее его имя произносится с уважением во всей Сирии, по действию древних преданий. И если жители Сирии не устремляются к нему с тем вниманием, какое оказывают ему европейские путешественники, даже вовсе почти не посещают его, – как не редкость в южной Палестине, даже в Яффе, встретить арабов никогда не видавших Иерусалима, – тем не менее каждый житель Ливана в состоянии многое рассказать о достопримечательностях Баальбека, конечно, с прибавкою мифических элементов. В Дамаске, содержатель гостиницы hôtel des voyageurs, слепой старик, рассказывал нам о каком-то баальбекском колоссе, стоящем ногами на двух горах, разделенных пространством целого часа пути. У сельских жителей подобных сказок о Баальбеке ещё больше. Нам рассказывали сказку о неизвестном еврейском царе, доселе живущем в подземельях Баальбека, владеющем оттуда подземным царством и еженощно приносящим в жертву на алтарях храма тысячу детей. Чего не создаст ливанскими дивами воспитанное воображение?

Не только по местоположению, но и по имени Баальбек тесно связан с долиною Келесирии, называемою ныне у арабов бека́, т. е. долина по преимуществу; отсюда бека́ Ваал или Ваал-бека́=Вааль-бек будет значить: долина посвященная Ваалу. Такое метанимическое обращение имени всей долины на один пункт этой долины видно и в библейском названии Баальбека Бикат-авен, долина идолослужения (Ам.1:5). Пример подобного образования имени города представляют Атарбеки – город упоминаемый у Геродота и даже Мекка, имя образовавшееся чрез перемену губных из того же бека. Что же касается другой составной части слова Баальбек, имени Ваала, то им указывается на религиозное значение этого города. Баальбек был центральным религиозным пунктом не только для Сирии, но и для всего языческого востока, сосредоточившим в себе главнейшие на востоке святилища солнца-Ваала¹²⁴. В этом отношении, рядом с Баальбеком, ставят только Бабел или Вавилон, другой великий пункт поклонение Ваалу, также носящий имя этого божества. Но если знаменитый Бабел был выше Баальбека в политическом отношении, то едва ли он был таковым в религиозном. По крайней мере Бабел не оставил ничего подобного тем неизгладимым следам твердо установившегося служение Ваалу, которые мы находим в исполинских храмах Баальбека. Напрасно думают, что это зависело от положения Бабела на Евфрате, где не доставало прочного строительного материала, какой в избытке находил Баальбек в Антиливане. Если Тир, Сидон, для своих храмов привозили материал из Египта, не ограничиваясь тем сравнительно достаточным материалом, какой они могли находить у себя, если даже иерусалимский храм строился отчасти чужим материалом, то этого нужно было ожидать и от Бабела, если бы созданием его религиозных памятников руководили такие же сильные религиозные стремления, какие мы видим в Иерусалиме и других великих религиозных пунктах. Таким образом мы не считаем ошибкой признание первого и главнейшего пункта служение Ваалу не в Бабеле, а в Баальбеке. Тогда как на берегах Евфрата культ Ваала или Бела, как ни много говорит о нем Геродот, постоянно то стеснялся другими культами, особенно поклонением царям, переносившим в свои дворцы служение свойственное храмам, то совершенно забывался среди политических давлений, в затишье Келесирии, вдали от большой дороги, по которой проходили восточные завоеватели, этот культ мог шире развиться, обстроиться более прочно и в случае государственных переворотов скорее чем где-либо защищать свои святилища от неприятельских расхищений.

Если о древнем Вавилоне Геродот говорит, что эго была группа дворцов и садов, окруженная стеною и охраняемая воинскою стражею, то древний Баальбек был группою храмов, священным акрополем, подобным иерусалимскому хараму-ес-Шериф, защищённым неприступными стенами и охраняемым жрецами, подобно храму иерусалимскому. Главных храмов в баальбекском акрополе было два, из которых один ныне называется большим храмом, а другой малым, – названия относительные, потому„ что и малый храм Баальбека, рассматриваемый отдельно, есть один из величайших храмов в мире, и только от близкого соседства другого исполинского храма он может казаться малым. Оба храма стоят параллельно один другому, направляясь своими продольными сторонами с востока на запад, причем малый храм в отношении к большому будет на юге. Малый храм отличается от большого тем, что не имеет дворов, составляющих две трети длины большого храма. Если же взять большой храм без дворов, то он немного будет превосходить по размерам малый храм, состоящий из одного открытого святилища. За то с своей стороны малый храм был построен изящнее и прочнее. Тогда как от главного святилища большого храма уцелели на местах только шесть колонн, малый храм сохранился в значительной части, так что цельный вид его восстановить легко. Малый храм представляет самостоятельное целое, не имеющее архитектурной связи с большим; даже платформа, на которой он стоит, совершенно отделяется от прилегающей к ней платформы большого храма, вопреки некоторым свидетельствам, что оба храма имеют одну платформу. Подобно всем ливанским храмам, храмы Баальбека в своем материале представляют главным образом два элемента: первоначальный основной арамейский элемент циклопического характера и элемент вторичного восстановления храмов римского характера. Невнимание к этой сложности элементов в баальбекских памятниках породило много противоречивых и несообразных взглядов на их происхождение. Имея в виду чрезвычайную важность этих памятников для общей истории искусства вообще и религиозного в особенности, приводим здесь частное описание этих храмов, предпосылая ему рисунок их плана.

Рисунок 11. План Главных храмов в баальбекском акрополе

Большой храм представляет следующие составные части: 1) Пропилеи или передний портик, на восточной фронтовой стороне, на которые всходили по широкой ныне разрушенной лестнице 6 метров высоты (высота этой лестницы есть вместе высота платформы большого храма). Пропилеи (ныне заваленная камнями и колоннами платформа) имели 50 метров длины, 11 глубины и 15 высоты и состояли из 12 такой же высоты колонн, от которых в настоящее время остались только пьедесталы. На южной и северной сторонах портик оканчивается четырёхугольными башнями или павильонами, сделанными из очень крупных камней (есть камни 7–8 метров длины), совне, на уровне лестницы, опоясанными карнизом, а по углам украшенными пилястрами. В каждом павильоне сделана четырёхугольная комната 15 метров длины на 13 ширины, открытая в портик тремя дверьми, изящно украшенная пилястрами, карнизами, нишами, в которых стояли статуи. Верхние части павильонов в средние века получили вид крепостных башен. Северный павильон сохранился лучше южного. 2) Из пропилей вступали в первый двор храма чрез изящно обделанный тройной портик, имеющий в среднем проходе 7 метров ширины, а в боковых меньших по 3 метра (в настоящее время средний и боковой северный заделаны арабскою стеною). Первый двор представляет площадь окруженную шестиугольною оградою, длина которой от стены до стены 60 метров, а от угла до угла (с севера на юг) 76 метров. На восточной стороне двора, а также на двух боках северной и двух боках южной стороны были боковые камеры (ехеdrae), прямоугольные вне углов шестиугольника и непрямоугольные на углах: прямоугольные exedrae отделялись от двора колоннами. Камера восточной стороны служила переходною галереею из наружного портика во двор. Ныне все exedrae разрушены, но предполагают с вероятностью, что они были покрыты сводами. 3) В западной стороне первого двора открывался новый трехчастный портал, 14 метров ширины в средних воротах и 3 метров в двух боковых (сохранились только северные малые ворота), приводивший во второй двор большого храма – громадный четырехугольный temenos, 135 метров длины с востока на запад и 113 м. ширины. Вдоль стен четырёхугольника также расположены exedrae. Начав с середины восточной стороны и идя на север, встретим прежде всего (при боковом портале) огромную нишу около 5 метров ширины, назначавшуюся для статуи. Далее следует большая прямоугольная exedra, отделявшаяся от двора 4 колоннами и меньшая прямоугольная exedra закрытая (вместо передних колонн имевшая стену с дверью во двор. Последняя exedra своим северо-западным углом упирается в совершенно подобную exedr’у северной стороны имея пред собою ещё одну малую угольную камеру, с которою обе exedrae и сообщаются особенными входами. Идя далее вдоль северной стены на запад, встречаем сперва прямоугольную exedr’у закрытую, с 4 колоннами впереди, потом exedr’у полукруглую с двумя колоннами, потом, в среднем пункте северной стены, длинную открытую exedr’у с 6 колоннами впереди. Далее в соответственном порядке следуют полукруглая exedra с 2 колоннами, прямоугольная с 4 и exedra с дверью на северо-западном углу двора. Южная сторона двора, также как вторая часть восточной имеют расположение exedrae совершенно параллельное описанному. В настоящее время exedrae разрушены; но и теперь ещё можно судить о их великолепии по многочисленным нишам назначавшимся для статуй, расположенным в виде двух ярусов и по фризу прекрасной работы. Среди этих камер, в центре ограды большого двора находится четырёхугольная возвышенная платформа, на которой в прошлом столетии стояли пьедесталы для сфинксов по два в ряд, вероятно предшествовавшие бывшему здесь жертвеннику. Мнение, что сохранившиеся здесь остатки принадлежат христианской базилике не имеет основания. 4) Западная сторона второго двора непосредственно соединялась с восточною частью самого храма или его фронтом фигурирующим на многих монетах древнего Баальбека. Храм был окружен перистилем¹²⁵ 89 метров длины на 48 м. ширины, заключавшим по 18 колонн на продольных сторонах и по 10 на поперечных, всего 56 колонн коринфского ордена. Колонны имеют 7 метров окружности и отдалены одна от другой промежутками 2 метр. 54 сант. Высота колонн 19 метр.: архитрава и фриз 5 метр. Чтобы иметь понятие об этой высоте, нужно представить себе, что одна капитель этих колонн вдвое выше человеческого роста. Подобную высоту имеет только монолитная колонна храма Мелькарта в Тире. Впрочем здесь стволы колонн не представляют монолитов, но состоят большею частью из 3 кусков, связанных железными скобами так твердо, что некоторые из них не разбились при падении колонн с высоты стены. Одна из колонн черна от пороха, которым взорвал её Тадмур-паша, рассчитывавший воспользоваться её железными связями; железа было добыто таким образом на 150 пиастров, – и из-за этой ничтожной суммы паша не устыдился наложить свою руку на этот замечательнейший памятник востока, без которого нынешняя Сирия потеряет целую половину своего интереса для европейских путешественников. Ряды колонн перистиля стояли на громадном четырёхугольнике стен образовавших внутри крипт святилища, а сверху покрытых сводами, на которых была эспланада для cella. Стены под перистилем были построены из хорошо обделанных выпусковых камней то длинных то коротких, 1 метр. 15 сант. высоты; а так как от подошвы платформы до пьедесталов колонн перистиля таких рядов 13, то вся высота стены 14 метр. 95 сант. Впрочем в таком виде нижние стены храма сохранились только на северной стороне; южная стена разрушена и совершенно завалена камнями и мусором, а западная сторона закрыта другою внешнею стеною акрополя, о которой сейчас будет речь. Что же касается эспланады высившейся на этих громадных стенах, среди исполинского перистиля, то она совершенно обрушилась и исчезла, вместе с корпусом cella. Падение эспланады и cella увлекло с собою и большую часть колонн перистиля (колонны были связаны потолком в одно целое с cella). Остались на своих местах только 6 рядом стоящих (на южной стороне) и ясно обнаруживших свой трёхчастный состав колонн с покрывающими их архитравою и фризом, на котором играют львы. Вид этих выбежавших в небо шести исполинов, получивших от времени цвет золота, составляет лучшую прелесть долины Келесирии. С какой бы стороны путешественник ни подходил к Баальбеку, они указывают ему путь к святилищу в течение нескольких часов, подобно бессменным часовым, как выразился один путешественник. В 1751 году колонн было ещё 9, а в недалёком будущем их будет только 5, так как одна из крайних колонн повреждена в своей верхней части и готовится сбросить свою капитель, после чего ей трудно будет устоять на месте вне связи с остальными твердо стоящими колоннами. 5) Для защиты главной части большого храма-перистиля с тем что некогда заключалось среди его колонн, была построена независимая от него колоссальная стена, сообщавшая храму вид настоящей крепости. Эта внешняя стена священного акрополя сохранилась на северной и западной стороне (южная сторона занесена мусором, а восточная не требовала ограды, как выходившая в большой двор святилища). Отделяясь от стены, державшей перистиль, проходом 9 метр. ширины (в этот промежуточный проход, заваленный камнями и колоннами перистиля, вели ворота в северной стене акрополя), стена акрополя имела 3 метра толщины и была построена из необыкновенно крупного материала. Самую поразительную часть представляет западная сторона, если наблюдать её снаружи, возвышающаяся до уровня пьедесталов колонн перистиля, т. е. до 15 метров высоты. В этой части акрополя заключены известные три камня, высшие единицы строительного материала, упоминаемые всеми путешественниками, давшие всему большому храму имя ἱερὸν τρίλιϑον. При общей высоте 4 метра, они имеют первый 19 метр. 52 сант. длины, второй 19 м. 45 с., третий 19 м. 21 с. Ещё более замечательно, что эти чудовищные камни лежат не в самом основании, стены, а подняты на высоту 6 метров, имея под собою в нижнем ряду 7 камней такой же толщины и ширины. Предполагают, что такое расположение камней в стене имело соответствие для себя в порядке верхних колонн храма. На северной стороне наружная стена акрополя большого храма имеет только 6 метров высоты, так что она далеко не заслоняет рябящей выпусковыми камнями стены перистиля. И здесь есть циклопическая кладка из исполинских камней, между которыми в верхнем ряду 9 камней имеют каждый по 9 метр. длины. По мнению Робинсона, на этих камнях предполагалось положить тот исполинский камень, который лежит в местной каменоломне, представляя по своей величине (21 метр длины) чудо в истории архитектуры, известный в науке под именем хаджер-ель-кибла, камень южный, по его положению в отношении к развалинам храмов. Это предположение, по-видимому, оправдывается тем, что здесь стена как будто не закончена и что положенный на ряду выдающихся в северной стене больших 9 камней, хаджер-ель-кибла находил бы для себя соответствие в камнях τρίλιϑον западной стороны, имеющих не многим меньшую величину и лежащих на той же высоте поверх 7 камней, подобных ряду северных 9. Но не найдя возможным перенести на место камень хаджер-ель-кибла, строители акрополя оставили эту часть стены неоконченною. К этому предположению нужно прибавить, что хаджер-ель-кибла должен был приготовиться для северной стены в трех экземплярах, чтобы составить надлежащее соответствие трем подобным камням западным, и что таких же три камня должна была иметь и южная стена акрополя, так что ἱερὸν τρίλιϑον, по своей идее, заключало в себе не 3 монументальных камня, а 3x3=9. Для удостоверения в этом предположении было бы весьма важно видеть южную стену акрополя в соответственном пункте, потонувшую под развалинами. 6) Чтобы кончить рассмотрение большого храма, нужно ещё спуститься в его подземелья, расположенные под северною и южною стороною второго четырёхугольного двора храма, в тех пунктах, где он выступает своею шириною из линии шестиугольного двора и перистиля. Простираясь во всю длину двора двумя 135 м. длины линиями, параллельными между собою, но не вполне параллельными стенам двора, и соединяясь между собою поперечным ходом 113 м. длины, сложенные из громадных камней с прекрасными сводами, на которых по местам виднеются бюсты богов и героев (напр. Геркулеса) и латинские надписи (часто встречаются слова: Divisio Moso, или Girsu), подземелья большого храма производят такое же сильное впечатление как и наружные части большого храма и также ясно говорят о двойственности своего происхождения. Если надписи и своды подземелий указывают на происхождение их от римлян, то циклопические выпусковые камни в стенах подземелий, не отличающиеся от больших камней северной и западной стены акрополя, и вполне отличающиеся не только по обделке но даже по цвету от римских камней, отсылают к другому гораздо более древнему времени. Специальное исследование подземелья, сделанное Сольси, показало, что выгиб арки в сводах подземелья был первоначально более приниженным, а впоследствии переделан в более выпуклый, так что в некоторых местах ясно бросается в глаза несоответствие между древними остатками нижней части свода и наложенными на них частями позднейшего свода под сегментарную арку. Подобно юго-западному подземелью иерусалимского храма, и подземелья баальбекского храма в средние века были обращены в конюшни, и часто исполняют эту роль до настоящего времени, тем более, что спуск в подземелья не представляет никаких затруднений.

Малый храм, как мы заметили, стоит на своей собственной платформе, вне всякой связи с платформою большого храма, но параллельно ей, причем фронт храма приходится несколько восточнее фронта перистиля большого храма. Не имея дворов предшествующих большому храму и уступая ему в размерах, малый храм совершенно сходен с ним в стиле, а в обделке частностей даже превосходит его. Корпус малого храма или cella окружён со всех сторон перистилем заключавшим по 15 колонн на каждой продольной стороне и по 8 на каждой поперечной (считая угловые колонны по два раза). Кроме того на восточной фронтовой стороне был еще второй внутренний ряд 8 колонн, и потом две ещё более внутренних колонны пред самым входом в cella. Диаметр колонн в основании 1 м. 90 сант., а в верхней части 1 м. 50 с. Стволы колонн состоят из 2 или 3 кусков камня, соединённых без цемента железными скобами так плотно, что в промежутки их соединений не может войти самая тонкая булавка. На продольных сторонах расстояние между колоннами равняется 2 м. 8 сант., а отдаление колонн от cella 3 метр. На восточной фронтовой стороне расстояние между колоннами такое же, за исключением средних колонн каждого ряда, расстояние между которыми на один метр больше. Расстояние между двумя передними рядами фронтовых колонн, между ними и двумя колоннами, между последними и входом одинаково и равняется 3 метр. Высота колонн, включая капители (коринфские) 14 метров. На колоннах – фриз и карниз, поддерживавшие потолок перистиля, состоявший из громадных каменных плит, нижняя поверхность которых обделана прекрасною сетчатою работою; в центре каждой плиты шестиугольник, в котором фигурируют бюсты и фигуры богов, героев и императоров; по углам плит косые четырёхугольники с подобными же изображениями. К фронтовой восточной части перистиля подходили по широкой лестнице в 30 ступеней (высота платформы храма), защищавшейся на каждой стороне стенкою с пьедесталами для статуй.

В настоящее время от перистиля малого храма осталось: 1) На южной стороне 4 колонны с покрывавшею их частью карниза и фриза; остальные колонны, вместе с принадлежавшими к ним частями фриза и потолка, упали от действия землетрясения вниз, в траншею акрополя, проходящую непосредственно за южною стеною малого храма, оставив на месте только свои базисы. Одна из средних колонн, столкнутая с места подземным толчком, свалилась в сторону cella и с такою силою ударилась в её стену, что повредила несколько её камней, но сама не разбилась на составные части. Несколько стволов и базисов разбили местные каймаканы, привыкшие смотреть на баальбекские памятники, как на собственные железные рудники и каменоломни. Заслуживает внимание нижнее основание южной стороны платформы из циклопических камней, на котором стояли колонны, а также стена cella правильностью и красотою своей кладки римских камней в 9 рядах, вполне сохранившаяся во всей своей высоте равной совокупной высоте колонн и архитравы перистиля; пострадали только отдельные орнаменты стены, пилястры и линии карнизов, стёртые временем. 2) На западной стороне перистиля удержались на своих местах 3 цельных колонны с капителями и карнизами, а от других трех колонн нижние части стволов (два покосившиеся): кроме того внизу платформы валяется множество обломков колонн распавшихся на свои составные части, фриза и других орнаментов; на одном обломке фигурирует прекрасный женский бюст, окруженный 5-ю другими бюстами менее чистой работы. Стена cella и стена под платформою сохранилась также как и на южной стороне; уцелели на углах cella 2 пилястры коринфского стиля и фриз. 3) Северная сторона сохранилась лучше всех частей перистиля; здесь стоят на своих местах 9 средних колонн (сбито землетрясением 6 колонн) с фризом, карнизом и потолком с бюстами. 4) На восточной стороне сохранилось две боковых колонны с фризом и частью потолка, а в выступающей стене cella две пилястры, между которыми арабы, при обращении храмов в крепость, построили стену, совершенно замаскировавшую вход храма; лестница приводившая в храм уничтожена. Ныне подойти к храму можно чрез отверстие, пробитое на правой стороне. Пробравшись сюда среди разбросанных камней, вы будете находиться во второй части притвора, пред порталом cella, четырехугольным, 6 метров 25 сант. ширины и 15 метр. высоты, с треснувшими от землетрясения монолитными боковыми косяками, на которых прекрасная орнаментация цветов и виноградных листьев. Верхний косяк состоял из 3 камней, средний из которых от землетрясения 1759 года соскользнул с своего места на 2 метра ниже и доселе висит над входом в угрожающем положении, сообщая порталу чрезвычайную живописность. Положению этого оторвавшегося и постоянно готового упасть камня прекрасно соответствует находящийся в нижней его части рисунок: улетающий орёл восточного типа, в когтях держащий кадуцей, а в клюве гирлянду цветов, распростиравшуюся лентообразно по ту и другую сторону верхней притолоки двери и на концах поддержанную крылатыми гениями. Спадение камня разорвало гирлянду, вследствие чего орёл в своем полёте уже не сдерживается гениями и улетает на волю.

Внутренность cella малого храма производит прежде всего особенное впечатление тем, что она не имеет окон (в настоящее время они не нужны вследствие отсутствия потолка). При входе, по ту и другую его сторону, встречаем два пилона египетского образца с витыми лестницами на крышу; на одну из них и теперь восходят, под опасностью. Длина cell’ы 27 метров на 22 ширины. Вся она завалена массою камней от потолка, и стен (более пострадала южная часть чем северная). На каждой продольной стороне cell’ы по 7 приставных к стене колонн и по 3 пилястры с коринфскими капителями, на которых идет фриз из гирлянд, поддерживаемых сатирами, быками, лошадьми. Пространство стен между колоннами разделяется особенным фризом на два яруса, и в том и другом ярусе, между каждыми двумя колоннами – по одной нише (ниши верхнего яруса четырёхугольны, ниши нижнего ряда с закругленными вершинами), так что если каждую нишу считать закрытым окном, то внутренность cell’ы будет представлять залу в два света. Западная часть cell’ы противоположная входу и составлявшая святое святых храма, сделана гораздо проще и по грунту возвышается над остальною частью cell’ы; некогда она отделялась колоннами и арками, и на нее восходили по ступеням. Тем не менее предположение Социна, что малый храм Баальбека представляет христианскую базилику, а его орнаментация, не смотря на прекрасные детали, принадлежит позднейшей эпохе, не имеет никакого основания. Христианскою церковью, по местному преданию, было в Баальбеке только здание лежащее в 20 метрах на восток от малого храма, ныне: арабская башня не представляющая интереса.

В 300 метрах на восток от священного акрополя, в самой деревне, стоит еще один древний баальбекский храм, окруженный арабскими домами (вход чрез дом лежащий на северной стороне), носящий название круглого храма, хотя это название не совсем точно, потому что, при круглых стенах, он имеет на западной стороне усечение образуемое порталом. Круглый храм принадлежит к периптерам; его корпус или круглая cella был окружён перистилем из 8 коринфских колонн, соединяющихся между собою и с cella богатым карнизом, представляющим описанный около круга cell’ы восьмиугольник. Между колоннами перистиля, стены cell’ы имеют ниши для статуй, разделяемые коринфскими пилястрами, отвечающими колоннам. Портал храма, прямоугольный, 5 м. высоты, прикрыт 2 коринфскими колоннами, посредством архитравы соединёнными с внешними колоннами перистиля. Корпус cell’ы, потерявший свой купол и сильно поврежденный в южной стене, был богато орнаментован внутри; начиная сверху стены, находим прежде всего богатый карниз, потом фриз, потом ряд 5 ниш с круглыми и треугольными архитравами (ныне сохранилось только 3); под нишами, на 4-х метрах высоты от пола, второй карниз и наконец, в нижней части стены, ещё один грубый род карниза подобный круглой скамье. В прежнее время круглый храм был в ведении греков, которые совершали в нем богослужение. Ныне он предоставлен самому себе и легко угадать, что его падением предварится падение остальных памятников Баальбека.

Для того, чтобы из среды развалин баальбекских памятников мог возникнуть более или менее ясный образ их строителей, нужно ещё раз обратить внимание на особенный характер его строительного материала, принадлежащего почти исключительно местной почве. В 10 минутах на юг от развалин большого храма начинаются древние баальбекские каменоломни и тянутся далеко на юг вдоль подошвы Антиливана. Здесь можно видеть даже древний способ вырубки камней, совершенно похожей на вырубку камней в древних каменоломнях Иерусалима. Много наполовину обделанных камней стоят здесь в стенах, напрасно ожидая окончания работ и соединяясь с своею скалою только нижними своими частями, тогда как со всех других сторон они отделены от скалы прорубью в 20–30 сантим. Один из камней баальбекской каменоломни, уже совершенно обтёсанный, но почему-то оставленный на полпути к акрополю, известен всему миру по своим исполинским размерам: он имеет 21 м. 35 с. длины, 4 м. 33 с. высоты и 4 м. ширины. Легко произнести эти цифры, но для отдельной единицы в строительном материале, они так громадны, что нынешняя архитектура ничего не может противопоставить им для сравнения. Можно придти в ужас от представления тех сил, которые ворочали такую массу и о которых в настоящее время не имеют никакого понятия. По вычислению Сольси, масса этого камня занимает 500 кубических метров и представляет тяжесть в 1,500,000 килограммов, так что для поднятия его с места понадобилась бы машина в 20,000 лошадиных сил. Если предположить, что древний Баальбек имел 40,000 жителей, здоровых и сильных как нынешние каменщики, то, без пособия искусственных средств, они едва ли могли бы справиться с этим чудовищем. Может быть для самих древних титанов этот камень показался неуклюже большим, что они не употребили его в дело, а оставили лежать самостоятельным памятником древнего могущества. Как настоящий древний памятник, этот камень оценен наукою и, как мы сказали, известен путешественникам под арабским именем хаджер-ель-кибла, камень юга, по его положению в отношении к акрополю (жители Ливана из этого простого названия сделали другое сказочное хаджер-ель-губле, камень беременной женщины). Это – угловой камень его же небрегоша зиждущие, подобный тому огромному lapis exprobratus, который в течение многих веков лежал на южном скате Мории, забытый строителями Соломонова храма, и давший Христу Спасителю повод к известному сравнению. Мы видели выше, что три камня подобные хаджер-ель-кибла, имеющие почти такие же размеры, лежат в западной стене священного акрополя. Они с давнего времени обращали на себя общее внимание как архитектурные дива и были известны под именем trilithon (Chron. paschal. 1,561). Тяжесть этих камней такова, что не будучи связаны цементом с лежащим под ними нижним рядом камней, они так срослись с ними, что линию их соединения едва можно отличить. Мы видели выше, что и на северной стороне акрополя есть подобные же циклопические камни, также как в основании всего акрополя и его подземелий. Если таковы были отдельные камни, то понятно до каких размеров должно было достигать все построенное из них здание. Искусственная платформа большого баальбекского храма имеет 1000 футов длины, 300 ширины и 20 высоты.

Если громадностью материала измерять древность памятников, то священный акрополь Баальбека будет древнейшим сооружением в мире. Его построение будет принадлежать тому времени, когда человек-исполин исполинским аршином мерил свои работы и свои памятники строил по образцу нерукотворных созданий окружавшей его природы, когда видя теряющиеся в облаках ливанские вершины, человек приходил к мысли строить „башню до небес“, и строил её не из нынешнего строительного материала, но громоздил горы на горы, обделывал целые скалы и, как простые кирпичины, складывал их в бесконечные стены и башни. Вызывающие общее удивление камни и колонны древнего Иерусалима и Египта стоят уже во втором периоде понижения архитектурной единицы, а камни греческие и римские служат уже переходом к тому времени, когда великое создавали из малого, когда громадности размеров предпочитали строго рассчитанную симметрию и гармонию частей памятника, для чего нужен был легкий материал, удобно вращающийся под руками строителя во всякое положение и во всякое место, между тем как первый строитель баальбекских памятников сам был в зависимости от своего материала. С другой стороны беспримерная громадность баальбекских памятников показывает беспримерное значение их, как универсальных памятников великого народа или великой семьи человечества. Эти памятники своим началом скрываются в том времени, когда арамейские народности были одним тесно связанным целым, под одним религиозным знаменем солнца-Ваала, не разделявшего ещё приносимого ему поклонения с остальным воинством небесным, так что назвать кого-либо служителем солнца значило назвать сирийца (Сирия и происходит от санскр. Surya, бог солнца). Если спуститься ниже, к тому времени, когда общий культ Ваала был уже раздроблен, вместе с раздроблением арамейских народностей, на отдельные культы, как это было во времена израильских царей и видно из обличений пророческих; то в это время Сирия не могла бы соединить воедино свои религиозные стремления и свои материальные средства на сооружение такого вековечного памятника, а частный культ Ваала, каким он является во времена пророков, был слишком беден в слаб для подобного выражения силы и жизни. Выше мы говорили о некоторых храмах Астарты сохранившихся в Финикии, той самой Астарты, которая во времена царей израильских не уступала культу Ваала и далее превосходила его популярностью, – но что это за храмы в сравнении с святилищами Баальбека? Один камень Баальбека стоит всех этих памятников. В таких же скромных размерах должен был явиться и храм Ваала в Баальбеке, если бы временем его происхождения было время израильских царей и пророков, когда культ Ваала служил посмешищем для людей здравого духа, когда истуканы этого бога являлись в виде таких неуклюжих грубых обрубков, что пророки называли их воробьиными чурбанами в огороде, возбуждающими одно отвращение. Да и примиримо ли то низкое состояние культа, какое выражают подобные истуканы, с тем религиозным чувством, которое должно было вдохновлять строителей храмов Баальбека? Возможно ли, чтобы тот исполин, который создавал необъятное баальбекское святилище своему богу, видел этого бога в жалком обрубке дерева? Не чувствуется ли в самых размерах баальбекского священного акрополя неутраченное ещё представление величия Божия, идея Ваала как Господа неба и земли, неомрачённая ещё позднейшими языческими мечтаниями? Не здесь ли был первый храм истинному Богу первых человеческих поколений после потопа? И не при нём ли стояли на страже истинной веры Мелхиседек и родоначальник народа еврейского Авраам? Конечно мы уклонились в область гипотез, но подобная древность ни в каком случае не должна казаться парадоксом истории искусства. Если во времена Авраама уже существовал город Дамаск, если на синайском полуострове существует Serabel el Chadim, в развалинах которого найдены надписи фараонов XVI династии (Ritter XIV, 794), сделанные за 2100 лет до Рожд. Христ. и следовательно около времени Авраама, то что удивительного, если тому же времени принадлежит баальбекское святилище, превышающее не только эти, но и все в мире памятники циклопическими почти неестественными человеческому искусству формами? Позднейшее историческое время могло только удивляться этим сооружениям и создавать легенды на счёт их скрывающегося в до-историческом мраке происхождения. Самая распространенная легенда приписывает построение баальбекского акрополя Соломону, который, при содействии ливанских гномов, собрал для него лучший камень со всего Ливана и по окончании постройки поселил в нем, по одним сказаниям, восточную царицу богиню Ваалтис (от Ваала), по другим египетскую царевну. Это соединение представителей многих древних народов с представлением баальбекского памятника, это привлечение к легенде имени богини и духов возвышает памятник над историею отдельных племен и приближает к тому времени, когда все человечество ещё было связано единством родства и религии. В этом смысле мы понимаем и более положительные свидетельства, соединяющие в святилище Баальбека древнее богослужение Египта, Финикии и Ассирии. Вот слова Макровия (Saturn. 1, 23): „ассирияне почитают в Илиополисе с чрезвычайными церемониями Юпитера, культ которого переведён туда из соименного египетского города; истукан Юпитера был перевезён сюда при фараоне Сенемуре Опиасом, легатом ассирийского царя Делебора и египетскими жрецами, представителем которых был Портеметис“. Точно также Луциан (de Dia Syria, 5) называет богослужение Баальбека египетским и его храм первобытным, ἀρχαῖον. Само собою понятно, что эти свидетельства имеют значение только по своей тенденции и вовсе не указывают первоначального построения храмов Баальбека. Центральное святилище Арамеи не могло быть построено чужеземцами, тем более такими чужеземцами, каковы были названная партия египетских жрецов. Здесь нужно разуметь только то, что между Илиополем Египта и Илиополем Сирии была религиозная связь, как между двумя важнейшими центрами древнего богослужения, и так как в Сирии культ Юпитера (Ваала) принимал несколько другой характер, чем в Египте, то египетские жрецы считали своею обязанностью посещать и исправлять его; об одном из таких исправлений и говорит Макровий, хотя, в сущности, это исправление было только новым омрачением первобытного служения Ваалу чрез внесение нового истукана, создавшегося на берегах Нила. Замечательно, что и LXX толковников отождествляют Илиополис Сирии с Илиополисом египетским, переводя еврейское Bikath Aven или Баальбек (Ам. 1) чрез Ὄν, собственное имя Илиополиса египетского (в произношении самих египтян Ан).

На основании сказанного мы считаем нелепостью мнение тех исследователей, которые, по необъяснимой неохоте содействовать умножению в науке памятников семитической архитектуры, видят в памятниках Баальбека одно римское или даже византийское искусство. Сам Ренан соглашается, что trilithon и стена примыкающая к нему с северной стороны, в плане римского храма, не имеют никакого raison d’ètre и что подземелья большого храма напоминают древние элементы в стенах Иерусалима, хотя этот исследователь все части подземелья признаёт римскими и восстаёт против указанных нами выводов специального исследования Сольси. Можно ли отвергать, что самые большие камни, какие когда-либо человек поднимал на земном шаре, были делом восточных народов, а не римлян, для которых мир титанов и циклопов отошел далеко в область мифологии? Только древнеарамейская архитектура была архитектурою монолитизма, дающего себя чувствовать одинаково, во всех семитических сооружениях, под какими бы чуждыми влияниями они ни производились. Ренан указывает на позднейший храм, построенный евреями в Египте (в Леонтополисе) в 160 году до Рожд. Христ., и также имевший очень большие составные камни, 60 локтей длины (Иосиф, Войн. Иуд. VII, 10, 3); но это было подражание Иерусалиму и материалу его храма, а чему подражали бы римляне в изготовлении больших баальбекских камней? Сравните с этими монолитами баальбекские колонны, несомненно принадлежащие римлянам, и в своих стволах, вопреки общему правилу что колонна должна быть монолитом, сложенные из отдельных кусков камня. Не ясное ли это доказательство отвращение римской архитектуры от восточного монолитизма? „Некоторые камни стороны trilithon, возражает Ренан, имеют обделку совершенно противоположную тому, что мы называем выпусками; т. е. вместо углублённой линии вокруг лицевой стороны камня, имеют линию выпуклую величины обыкновенного выпуска“. Но это случайная особенность, менее всего могущая принадлежать римлянам, показывающая, что, при первоначальной постройке баальбекского храма, не обращали особенного внимания на равномерную отделку камней. Такая же безразличная неправильность работ видна и в том, что здесь низшие ряды имеют по местам меньший материал, а верхние более крупный, и что на некоторых камнях среднее поле выполировано глаже чем выпуски. Не нужно забывать, что эти разнохарактерные особенности могли произойти и от позднейших многочисленных реставраций и починок древнего акрополя. Этим объясняется, почему стена, составляющая продолжение trilithon, имеет тонкую отделку камней, напоминающую камни хевронского харама, напротив того, стена под большим двором на северной стороне дает три вида выпусков на камнях: самые нижние ряды, серого цвета от сырости и недостаточного освещения солнцем, имеют грубовато сделанные выпуски, подобные выпускам иерусалимских камней, которые мы относили к Соломонову периоду; средние ряды, на высоте двора храма, имеют выпуски камней „стены плача“ и блестят золотистым цветом; самые верхние ряды имеют арабский боссаж. В некоторых пунктах камни были сбиты с мест и заменены позднейшими; так на юго-восточном углу часть римской работы оставлена среди финикийской. „Далее, возражает Ренан, находящееся под южною стороною большого двора подземелье имеет боковые залы одного стиля с камерами двора храма несомненно позднейшими, а между тем эти залы не отделимы от внешней стены и притом от тех её рядов, которые должны быть причислены к самым древним рядам Соломонова периода“. Но мало ли какие случайности могли иметь место при позднейших переделках храма? В заключение Ренан соглашается, что Баальбек не даром удерживал, даже при римском управлении, своё семитическое имя, которым впоследствии имя Илиополиса было совершенно вытеснено, и что римский блеск как-то странно блестел в Баальбеке, слишком ясно давая замечать, что он был пересажен сюда совне. С этим откровенным признанием Ренана мы согласны в том смысле, что римляне, в своей обшей реставрации ливанских храмов, стали в тупик пред главным ливанским храмом в Баальбеке и не были в состоянии сгладить лежавшую на нём древне-арамейскую семитическую печать, не смотря на всю высоту труда и искусства, с которыми они приступили к его реставрации.

Но, если в своем первоначальном виде храмы Баальбека поражали только громадностью частей и целого, то, перейдя в руки римлян, они получили в главных частях своих, доступных реставрации, высшую симметрию отношений, сообщившую массивнейшему циклопическому материалу ту почти летучую легкость и красоту, которых нельзя видеть без удивления. Подходя к малому храму с южной стороны, между громадными глыбами развалин и любуясь высящимися колоннами его перистиля, не хочешь верить, что лежащие на земле глыбы камней некогда высились в такой же стройной массе и что между этими глыбами и стоящими на стене колоннами есть что-нибудь общее. Только измерив сохранившиеся на месте пьедесталы и разбросанные кругом обломки разбитых колонн, убеждаешься, что они созданы одни для других одними руками. Таким образом, говоря словами Робинсона, в памятниках Баальбека сочеталось самое громадное, какое только может произвесть человек, с самым прекрасным. Храмы Фив по массивности приближаются к храмам Баальбека, но они далеко не так прекрасны в исполнении. Храмы Афин также прекрасны, но далеко не так громадны. Баальбек – чудо древнего мира.

Вопрос о том, кому из римских императоров принадлежит реставрация древне-арамейского акрополя в Баальбеке решается надписями, вырезанными на двух пьедесталах пропилей большого храма, ныне почти совершенно стёршимися, но существующими в копиях путешественников прошлого столетия. Вот scriptio plena этих надписей; I) Magnis Diis Heliopolitanis pro salute Antonini Pii Felicis Augusti et Iuliae Augustae matris domini nostri castrorum Senatus patriae... columnarum dum erant in muro inluminata sua pecunia ex voto libenti animo solvit. II) Magnis Diis Heliopolitanis... oriis domini nostri Autonini Pii Felicis Augusti et Iuliae Augustae matris domini nostri castrorum... ntonianae capita columnarum dum erant in muro inluminata sua pecunia... Таким образом обновление храма было сделано Антонином Пием и Юлиею Домною, в честь великих богов илиопольских, под которыми нужно разуметь Ваала Зевса и группу подчиненных богов, может быть ту самую, которую видел Диодор на вавилонской башне: Ваал, Гера или Астарта, Рея или Никотриса. Нужно думать впрочем, что Антонин не окончил возобновление баальбекского акрополя, так как на илиопольских монетах времени Антонина нет храма, и только Септимий Север первый раз чеканил медаль с изображением храма и надписью.: Colonia Heliopolis Iovi Optimo Maximo Heliopolitano. Таким образом начатый при Антонине, храм в Баальбеке окончен чрез 50 лет при Севере. Монеты последующих императоров продолжают изображать храм Илиополя в виде перистиля; к нему восходят по ступеням; лицевая сторона с портиком; в центре храма кипарис – дерево посвящённое солнцу; внизу виден жертвенник; на некоторых илиопольских монетах являются волы как жертвенный материал храма. Монеты Валериана изображают два храма Илиополиса (См. Numismatique de la Terre sainte par F. de Saulcy, p. 7–19). Славе и великолепию илиопольских храмов способствовало особенно то, что супруга Септимия Севера была дочь местного жреца, а император Гелиогабал сам был жрецом илиопольским и титуловался: invictus Sacerdos Augustus, Sacerdos Dei solis. От 269 года по P. Xp. есть свидетельство (Chron. pasch. 512), что в илиопольском храме совершались религиозные оргии баядерок, вероятно укрывавшиеся в подземельях храма, получивших при римской реставрации особенно чистую отделку и приспособление для церемоний. По крайней мере только в подземельях есть надписи Divisio Moso, указывающие на служение Изиде.

При императоре Константине великом святилище Илиополиса обращено в христианскую базилику. Юлиан богоотступник опять восстановил здесь языческое богослужение, а Феодосий великий в 379 году опять сделал ἱερὸν τρίλιθον христианским храмом. В V веке упоминаются два христианские епископа Илиополиса, один Иосиф, бывший на соборе антиохийском, другой Пётр при императоре Льве мудром. В VII веке Илиополис подпадает под власть магометан и священный акрополь под именем Баальбека обращается в военную крепость. В XII веке три землетрясения потрясли баальбекские памятники, тем не менее в XIV веке Баальбек изображается древним городом с сильною крепостью. В истории крестовых походов Баальбек не упоминается. В XVI веке святилище большого храма было разрушено и удержалось на месте только 9 колонн перистиля. В XVIII веке от большого храма осталось на месте 6 нынешних колонн, а от перистиля малого храма 20; в это же время поколебался портал малого храма. Постоянные войны турок с горцами и землетрясения кончили разрушение остальных городских зданий Баальбека.

На север от Баальбека дорога идет тою же долиною Бека, имеющею также плодородный вид, но еще менее обработанною. Под сильным впечатлением Баальбека мы сначала мало обращаем внимание на попадающиеся здесь мелкие древности и все осматриваемся назад на 6 колонн большого храма, в продолжении нескольких часов видных на горизонте и все кажущихся близкими. Может быть в подражание им поставлена на пути, в 1½ час. от Баальбека, одинокая высокая (22 метра) колонна, у арабов носящая название веретено, ель-Maghazel, или Амуд Ейят, т. е. колонна Ейят, стоящая на платформе о 5 ступенях 2 метр. высоты, сложенная из больших тёсаных камней и покрытая коринфскою капителью, отчасти напоминающая собою известную колонну Помпея в Александрии. Вероятно, это один из тех придорожных столбов, которые, начиная от Моисея до позднейшего времени, ставились на путях в честь Юпитера-Ваала, чтобы не оставлять путешественника в неведении, что он следует по земле божеского владычества. Незначительные деревни: Ейят, давшая имя колонне, и маронитская деревня Дейр-ель-Акмар, (букв. красный монастырь), проследованные нами, не заслуживают никакого внимания. Более интереса вероятно представили бы развалины Нагле, в 2 часах пути на восток, в которых Робинсон признал остатки древнего храма, замечательные своим крупным материалом (камни 3–4 метров длины) с выпусками, при развалинах иссечены в горе древние гробницы с loculi (одна из гробниц, по описанию Робинсона, состоит из длинного прохода, по сторонам которого иссечено 5 камер и 1 против входа; в каждой камере по 3 loculi). К сожалению, мы не завернули к этому пункту, так как в таком случае мы не могли бы поспеть к главной цели экскурсии дня – Гермильскому памятнику, Амуд-ель-Гермиль. Чем дальше на север, тем более каменистою и бесплодною делается долина Келесирии, не смотря на обилие воды, которую доставляет ей своими притоками река Нар-ель-А́си (Оронт), берущая начало вблизи Баальбека, который таким образом служит пунктом разделения вод Келесирии, уносимых отсюда на юг рекою Литани (Леонтес), а на север рекою Оронтом. Ещё несколько незначительных деревень виднеются на пути: Либне, лежащая против той части Ливана, которая растит кедры, Лин, может быть тот самый, о котором говорится Чис.34:11, Рас-Баальбек с древним водопроводом и развалинами большого древнего города, вероятно христианского периода, как видно из остатков двух больших церквей. Чрез 3 часа от Рас-Баальбек мы наконец достигли до Амуд-ель-Гермиль, который давно уже смотрел на нас с своего холма, почти с самого того времени как сокрылся памятник Баальбека.

Амуд-ель-Гермиль построен на горе, имеющей, по Робинсону, 2,450 фут. высоты над морем и около 800 футов над долиною Оронта и состоит из следующих составных частей: α) из пьедестала о трёх ступенях, сложенных из чёрного базальта и имеющих общую высоту 1 метра. β) На пьедестале стоит куб 9 метров длины, ширины и высоты, сложенный из небольших камней в 10 рядах и имеющий на всех углах мало выступающие четырёхугольные пилястры без капителей, а на верху карниз, γ) По карнизу идут два новых ряда камней, служащих новым пьедесталом, на котором возвышается δ) второй куб, несколько уступающий первому в величине, сложенный также из 10 рядов небольших камней и имеющий, кроме угловых пилястр, ещё по две срединных пилястры на каждой стороне, ε) Над карнизом этого второго куба возведена пирамидальная вершина из таких же камней, имеющая более 4 метров высоты и делающая весь памятник похожим на гробницу Захарии в Иерусалиме (нас и привлекло к Гермильскому памятнику ошибочное заявление некоторых путешественников о близком отношении его к памятнику иерусалимскому). Но главную особенность памятника составляют изображенные на всех четырёх сторонах нижнего куба барельефы, представляющие сцены из охотничьей жизни. Хотя в настоящее время рисунки сильно стёрты, но, при руководстве местных преданий и свидетельств путешественников, видевших памятник в несколько лучшем виде, можно разобрать следующие: на северной стороне две лани одна в стоячем, другая в лежачем положении; не вдалеке колчан и катышка бечёвки; на восточной стороне собаки осиливают какое-то дикое животное (собак еще можно узнать, а противника их только по преданию арабов можно признать диким кабаном); тут же видны луки и другие какие-то орудия охоты; на западной стороне три Фигуры, в которых признают тигра, кабана и слона; на южной стороне собака в борьбе с диким зверем без головы; когда-то здесь узнавали пантеру. – Юго-западный угол памятника отбит искателями сокровищ, пробовавшими заглянуть внутрь его. Эта проба, а также раскопки кругом памятника показали что Амуд-ель-Гермиль представляет сплошную массу камней и никогда не был гробницею.

Замечательно, что такой видный памятник не имеет за собою никаких преданий в местном населении, не имеет даже имени, потому что принятое название его по имени соседней деревни Гермил, лежащей по другую сторону Оронта, не может быть древним. (Некоторые вместо Гермил читают Камель, что будет значить „верблюжий памятник“, но и это название новейшее, притом основывающееся на ошибочном признании в одном из барельефов верблюда). Эта потеря памятником всех преданий и даже имени есть уже одно из важных доказательств его древности. Высокую древность утверждают за памятником его барельефы, указывающие α) то время когда в ливанской области водилось много диких зверей, которых теперь мало, когда на Ливане были даже слоны, с незапамятного времени покинувшие эту местность, β) то время, когда человек весь принадлежал лесам и полям, занимаясь исключительно звериною охотою, которою характеризуются в библии Нимврод и Исав; хотя звериные промыслы возможны во всякое время, но только в известную пору они могли быть увековечены на памятнике; лук и стрелы на барельефах также указывают древнейшие орудия охоты. Для более ясного представления о рассматриваемом памятнике заметим, что в ливанской области есть другой вещественный памятник охоте, на высотах между рекою Адониса (Нар-Ибрагид) и Маамильтейн. На расчищенной части скалы вырезана следующая картина: мужчина в героической позе, одетый в доходящую до колен тунику, направил копьё против нападающего медведя; в стороне фигура плачущей женщины, может быть захваченной в добычу этим не знающим над собою власти ловцом, „рука которого на всех“; ещё далее картина представляет другого охотника с копьём, и пред ним двух собак. Главного охотника этой группы, борющегося с медведем, местное предание называет Берджисом. – имя означающее в арабском языке планету, вероятно Марса. Не есть ли это космическое имя библейского ловца Нимврода, некогда пользовавшегося большою известностью на Ливане, как это видно из того, что некоторые местности называются его именем доныне (гора Нимврода, Джебел-Нимвруд на северо-восток от Машнака; село Нимврода, Кефр-Нимвруд между Бильгас и Шир-ель-Мейдан). Кстати заметить, что и в записках египетского путешественника XIV века до Р. Хр. упоминается ассирийский охотник – герой созвучного имени, прославившийся борьбою с сирийскими гиенами. Наконец с древне-ассирийским происхождением памятника согласны многие исследователи Равлинсон, Сепп, Томсон и друг. Мнение де-Фореста, видящего в Амуд-ель-Гермиль памятник Антиоха Сидета, колеблющееся мнение Ренана, который видит в нём нео-сирийский памятник, une apparence relativement moderne, но построенный по общему типу древних памятников востока, представляют ничем не подтверждаемые голые предположения.

Окрестность памятника Амуд-ель-Гермиль есть одна из тех местностей, в которых древние известия поставляют первобытный рай под именами Едема и Парадиса. Некоторые из новейших писателей, имея в виду одно этимологическое значение этих названий, считали излишним искать отдельных пунктов этих имен, прилагая их ко всей ливанской области вообще. Например, имя Едем производили от אד=עד пар, который голубою дымкою покрывает ливанские горы и долины, точно также как и библейский Едем мог быть назван этим именем от представления окружавших его облаков божественной славы, подобно кадильному дыму окружавшему место присутствия Божия во святом святых. Имя Пардис, производимое от семитических корней, принимали в значении места, по преимуществу отличающегося растительною силою (от parah, приносить плод и descheh, арабское deiseh, diseh, множ. deis, dis, зелень, трава), также относя его ко всему вообще издревле славившемуся растительностью. Так как в сирском языке disa значит газель, то для объяснения этого термина указывали на ливанских газелей, известных всему миру своею особенною лёгкостью и красотою. Но независимо от этих общих свободных отождествлений рая с ливанскою областью вообще, есть документальные древние свидетельства, полагающие местность этих библейских названий в частных пунктах Ливана. В хауранской деревне Хебран найдена надпись времени римских императоров, в которой „жители Едема“ выражают свою благодарность римским ветеранам от 45-го года по Рожд. Хр (Corpus. inscr. graec. fol. 266. № 4624). Имея в виду место нахождения надписи, нужно полагать, что под жителями Едема здесь разумеется древне-сирская деревня в восточных областях Антиливана, носящая название Гедим (Seetzen’s Reise 1, 292), обширнейшие гроты которой дают ей значение древних Фив Сирии. Или может быть под именем Едема разумелась в надписи отстоящая четверть часа на юг от предместья Дамаска деревня Еддам (сирское произношение Едема), лежащая на дороге мекских пилигримов и далеко виднеющаяся своими снежно-белыми куполами среди бесконечных масличных садов. Замечательно, что выражение Ам.1:5: „скипетр из дома Едена“ LXX перевели: „из мужей Харрана“. Имя Харрана, т. е. вулканической области ( חרה горел, пылал ) одинаково хорошо относится к обоим указанным местам, потому что Гедим лежит только в нескольких часах на восток от вулканической долины Румани или Румейде и на юг от вулканической области Ябруда, а к деревне Еддам примыкает ряд вулканических гор известных под именем „чёрных“ (Джебел-ель-Асвад ). Если в приведённом месте Амоса „Дом Едена“ ставится в связь с Дамаском и Баальбеком, то эта связь топографически объясняется в приложении к Гедиму, лежащему на вершине равнобедренного треугольника, основанием которого служит прямая от Баальбека до Дамаска. Другое свидетельство: в географии Птоломея (Geogr. 5, 14) и у Страбона (XVI, 2) считается в округе Лаодикии город Парадиз, имя которого в позднейшее время потерялось; судя по описанию Птоломея, этот город нужно отождествить с нынешним Джусие-ель-Кадиме, лежащим в 20 минутах на восток от места, на котором мы находимся, т. е. от Амуд-ель-Гермиль; по мнению Робинсона, в нём именно нужно полагать традиционное место рая. Третье свидетельство: По смерти Александра великого его сподвижники разделяют между собою монархию в округе Баальбека при Трипарадисе, может быть на месте нынешней деревни Юнин, так как арабы называют этим именем греков вообще. По преданию, передаваемому св. Епифанием, место разделения монархии Александра макед. было также местом, на котором Ной разделил землю между своими сыновьями, в долине Келесирии, против высоты кедров. Полагают, что области Трипарадиса греков соответствуют три нынешние местности; источник рая, Аин-ель-Ферейде, вблизи деревни Накле, монастырь райский, Фердейс, на восток от развалин Рафанеи и деревня Едем у кедров. К последнему пункту лежал наш путь от Амуд-ель-Гермиль.

От Амуд-ель-Гермиль до Едема следуем сначала по уже знакомому нам пути до Дейр-ель-Акмар, откуда поворачиваем на дорогу, ведущую из Келесирии до Триполи. После 3-х часов всхода на первые контрфорсы Ливана достигаем прекрасной зеленой равнины Ель-Ямуне, с которой ещё хорошо видны развалины Баальбека. Отсюда начинается собственно всход на Ливан. И что за всход! Если всходы на кавказские горы считаются у взыскательных путешественников трудными и опасными, то всход на Ливан от Баальбека показался бы невероятно трудным для самых кавказских горцев. Разбросанные землетрясениями скаты то и дело заграждают вам путь, заставляя карабкаться через них вверх или искать обхода над устьями зияющих пропастей, в которые сыплются из-под ваших ног целые тучи камней и брызжут каскады воды. По временам ваша дорога совсем теряется и проводник отправляется на поиски, оставив вас в таком месте, где вы сами не можете сделать шагу. Можно бы десять раз упасть в обморок среди этих опасностей если бы, по счастию, дующий с вершины сильнейший ветер с снегом не заставлял закрывать глаза и только мельком видеть окружающие ужасы... Лошади едва передвигают ноги и прежде чем ступить пробуют грунт чуя опасность (от этих лошадиных проб на всех крутых всходах выбиты ряды ям в виде лестниц). Взобравшись наконец на вершину Ливана, мы были вдвойне вознаграждены; буря быстро стихла и мы увидели величественный вид; средиземное море с его красным берегом с одной стороны и долину Келесирии и хребет Антиливана, сливающийся с горизонтом, с другой, между тем как над нами в недосягаемой для нас высоте дышат белым паром несколько новых вершин Ливана, совершенно белых от снега только что выпавшего; нужно было бы быть императором Адрианом, этим бесстрашнейшим из путешественников, чтобы решиться после сейчас сделанного нами пути взбираться на эти новые возвышенности. Что до нас, то мы направились уже не вверх, а вниз, чрез большой амфитеатр горных уступов, замыкающих ущелье Нар-Кадисат (святая река), в направлении на северо-запад, которым дошли до широкой площади около 5 верст ширины, приютившейся у подошвы горы Макмел, высочайшей вершины Ливана. В центре этой площади, состоящей из белого известняка, на пяти не больших холмах, на высоте 1925 метров над морем, прозябает немногочисленная отрасль древних библейских кедров. Самые старшие кедры растут на юго-западной стороне и имеют до 24 метров высоты при 10½ метр. окружности (таких дерев только 9), т. е. Едва достигают половины высоты гималайских кедров и вдвое превосходят кедры атласские. В некотором расстоянии на север и запад растут группами около 400 молодых кедров различной величины если смотреть на молодые кедры издали, они очень напоминают оснащённые суда, тогда как старшие теряют это сходство, вследствие широкого горизонтального растяжение верхних ветвей. В своей сердцевине кедр беловат, не достаточно тверд и может считаться только посредственным строевым лесом, служа убедительным доказательством вырождение ливанской растительности. Такой ли кедр ливанский имели в виду египтяне, говорившие в виде притчи, „высок как аш (кедр)“ и выписывавшие из Сирии кедровые балки 42 локтей длины? Такой ли кедр имели в виду пророки, изображавшие его досягающим до облаков вершиною и своею тенью покрывавшим все царства земные? Даже свидетельство талмуда, что листья кедров служат лекарством от лихорадки (Gitt. 69, 2) и что масть кедровой смолы предохраняет тела от разложение (на этом свойстве древних кедров основан стих Горация: carmina linendo cedro) не имеет отношение к нынешним кедрам. Этому внутреннему вырождению кедров соответствует и их количественное уменьшение быстро возрастающее и зависящее главным образом от недостатка ухода и присмотра за ними. Сюда заходят стада коз, очень лакомых до молодых кедровых побегов; огромные кедровые ветви ломаются для топлива, без которого в этой местности нельзя обойтись; путешественники и местные ливанские богомольцы взбираются на деревья, вырезывают палки и без нужды отламывают большие ветви. Два престарелых монаха, один католик, другой маронит, живущие в кедровой роще, при стоящей здесь капелле, слишком слабые и ненадежные стражи, да и те с наступлением зимних холодов оставляют суровое жилище кедров и ищут более тёплых убежищ. Кстати заметить здесь, что древний лучший ливанский лес, начиная от места нынешних кедров, тянулся на юг до бейрутской дороги и ещё в римский период был весьма значителен. Доказательством тому могут служить сохранившиеся на скалах этой местности латинские надписи, разграничивавшие лес государственный и лес частного употребление (cetera privata).

От кедров до Едема три часа самого впечатлительного пути над глубочайшею долиною, окруженною самыми живописными деревнями Гадат, Бецун, Гасрун. Деревня Едем, по мнению Гезениуса традиционное место рая, занимает красивое место на северо-западном краю большого амфитеатра гор, окружающих кедры, с прекрасным видом на западный склон Ливана, на Триполи и морс. Деревня окружена виноградниками, садами абрикосов, инжирного и орехового дерева, по местному преданию, некогда принадлежавшими Соломону. В огородах разводится картофель. Воды в деревне изобилие; в садах шумят водопады источников. Вот все что можно сказать об Едеме. Прибавьте к этому маронитское население деревни, отличающееся серьёзным сосредоточенным видом и монументальными фигурами с двухэтажными подбородками, – и вы будете иметь некоторое представление об этом ливанском рае. С особенной стороны характеризует Едем или рай Гезениуса ещё то обстоятельство, что он окружён множеством маронитских монастырей, иноки которых трудятся вместе с населением над садами и виноградниками; наиболее замечателен между ними монастырь Каннобин – резиденция патриарха маронитов, висящий над долиною, как настоящее птичье гнездо, монастырь Мар-Серкис и друг. Таким образом если рай Робинсона (Парадиз Птоломея) поражает своим пустынным видом, необработанностью и бесплодием почвы и показателем своим имеет ассирийский памятник (Амуд-ель-Гермиль) полудикого состояния человечества, всецело погруженного в борьбу с дикими животными; то рай Гезениуса или Едем производит успокаивающее впечатление и имеет счастливый вид довольства, по крайней мере в летнее время (зима здесь сурова и в её период большая часть жителей покидает Едем и переселяется в долину, в деревню Цугатру, лежащую на дороге в Триполи, где у них также есть дома и сады). Сделать последний выбор предоставляем читателю и его моральному чутью: скромное ли занятие в садах и огородах среди раздающихся религиозных гимнов или место кочевого простора, в котором слышится только рев шакалов и гиен, ближе напоминают блаженное жилище первого человека? Мы сами колеблемся сделать этот выбор, потому что если неутраченному раю более соответствует Едем, то на место рая утраченного более намекает Парадиз.

* * *

Возвратимся теперь на станцию Штора, где мы высадились из бейрутского дилижанса, и от неё сделаем другую экскурсию, в другую часть Келесирии – Иерусалим Лудв. Ноака. Выступ Ливана у Загле и мадарский проход гор Зебедани в антиливанском хребте с другой стороны разделяют долину Келесирии на две части, северную большую и южную меньшую, и представляют весьма важный древний пункт местности, так как на эту черту разделения выходила большая древнеарамейская дорога, чрез узкие антиливанские теснины вади-Царир и её нижнее продолжение вади-Гарир, из Дамаска в Келесирию, а отсюда к морю в Бейрут. При самом выходе из антиливанских вади и Келесирию большое древнее водохранилище и хан показывают станцию древней дороги, а разбросанные кругом развалины указывают существование в этом пункте древнего города первой величины. На юго-запад отсюда идет богатая источниками, холмистая часть долины. Между её холмами два самых северных и самых низких холма ныне заняты деревнею Медждель-Анджар и развалинами большого древнего храма. Несколько на север от развалив храма – большие развалины города, имевшего отношение к храму, как видно из его название Анджар, и деревня Неби-Цаур. Два самых южных и самых высоких холма заняты деревнею Султан-Якоб с древним некрополем и развалинами. Эту группу деревень долины небольшое ущелье Загиль-Гедейде отделяет от хребта Антиливана, на котором стоит деревня Кефеир-Явус. Взятые вместе эти пункты представляют, по мнению Лудв. Ноака, область Иерусалима, иудейской столицы до времени вавилонского плена.

Названные здесь имена новых деревень, возникших среди древних развалин и самые развалины имеют ближайшее отношение к истории и топографии Иерусалима по древним о нём свидетельствам. Анджар происходит из аин, источник и джар, колонист, переселенец, тоже что еврей (גר по арабскому произношению). Ещё яснее произносили это имя в средние века: Амджар от ам, народ и джар еврей, народ еврейский. Султан Якоб указывает на имя патриарха Иакова, а Неби-Цаур, пророк малый, указывает младшего из его сынов, в колене которого был город Давидов. Наконец имя Кефеир Явус может означать: „молодой лев“ или „город Иевусеев“; в том и другом случае это – древнее имя Иерусалима. Ещё более соответствия библейскому Иерусалиму открывается в древних развалинах этой местности. Развалины Анджар представляют иерусалимскую цитадель Давида. Это – большой четырёхугольник стен 10–12 футов толщины и около получаса пути в окружности, на каждой стороне его по 8 башен. Внутри четырёхугольника было много следов древних зданий; но они разобраны в новейшее время камнепромышленниками (Lindsay был свидетелем разрушения последних из них). Самый город лежал вне цитадели, простираясь около получаса на север от этих развалин до деревни Неби-Цаур, построенной из материала древнего города (особенно много этого материала в стенах мечети); бесчисленные саркофаги находимые здесь, остатки каких-то башен, ворот и прудов ясно показывают здесь крайнюю черту великого города; здесь же протекал и поток кедрский, скрывающийся ныне под именем вади-Гарир (Гарир от harrah означает сожжённый, обуглившийся, чёрный, тоже что и Кедрон). Но главную часть вод древнего Иерусалима представляют источники Анджара, никогда неиссякающие и пользующиеся до ныне большим уважением окрестных жителей, как они пользовались во дни Абульфеда владетеля Гамы, и сами по себе служащие достаточным объяснением, почему на страже этого места стоял „лев Евус“, а потом „лев от Иуды“ раскинул свое знамя. Самый большой из источников, южный, есть Геон древне-иерусалимский, при котором был помазан на царство Соломон (это тот же Геон, который у бытописателя показан границею рая). Четверть часа пути от развалин цитадели на восток, в зелёной равнине, есть другой большой источник, выходящий из-под известковой горы, снабжавший цитадель прекрасною холодною водою. На юг от цитадели виден большой древний пруд, обшивка которого сложена без цемента и принадлежит первобытной эпохе строительного искусства; отсюда идет остаток древнего водопровода. На восток от цитадели, в скалах Антиливана – древняя циклопическая каменоломня.

Но самою важною частью Иерусалима, как известно, был его храм, стоявший на горе Мория. Развалины этого храма доселе стоят на холме деревни Медждель-Анджар (название означающее: башня народа еврейского) и представляют собою четырёхугольное здание около 82 футов длины, 45 ширины и (как показывает один более других сохранившийся остаток стены) 38 футов высоты до карниза. Наиболее сохранилась западная стена храма, имеющая ещё 11 рядов камней, без цемента, величиною приближающихся к камням стены плача и также чисто обделанных выпусками (выпуски впрочем вырезаны несколько глубже чем на камнях Иродовых). Южная и восточная стороны сильно пострадали от непогод, но тем не менее и в них ясно виден древнееврейский характер стен. Наружным украшением храма служили карнизы, опоясывающие стены со всех сторон, один внизу, другой в средней части стены, особенность, которой не имеют памятники нынешнего Иерусалима, но которая есть в храмах Баальбека. Северная сторона храма имела портик, со множеством колонн, ныне совершенно разрушенный; остатки орнаментов портика почему-то собраны и свалены в одну кучу; можно подумать, что по разрушении храма, которое, очевидно, было насильственным, его почитатели снова обращались к нему для совершение богослужения на его развалинах, пред портиком, где стоял жертвенник всесожжений. Большой портал храма, внутри портика, имел около 15 футов ширины, но в цельном виде ныне не может быть представлен. Внутренность храма имеет 60 футов длины и 35 ширины; здесь стены храма были украшены пилястрами с ионическими капителями и нишами как в храмах Баальбека. В одном месте сохранился остаток двойной колонны розового известняка, составляющей отличительную принадлежность древнееврейских синагог. Южная часть внутреннего пространства храма, 12 футов длины, отделялась от передней части святилища как его святое святых.

Этот храм вполне соответствует древнему Иерусалиму и согласуется с описанием Соломонова храма в древних исторических документах. Передняя сторона его обращена к развалинам цитадели и дворца Давида и к месту называемому теперь Неби-Цаур, малый пророк, где был нижний квартал Иерусалима. Указанная в библии высота Соломонова храма 30 локтей, по объяснению Берто и Тение, составляет 40 фут., т. е. соответствует высоте описанного храма Медждель-Анджар, если принимать в счёт и венчавший его стену карниз. Длина Соломонова храма, по библии, 60 локтей, следуя тем же отношениям, будет равняться 80 футам, что почти соответствует длине храма Меджделя. Библейская ширина храма 20 локтей = 30 футов не соответствует ширине медждельского храма дающей 46 Футов. Это несогласие объясняется тем, что по продольным сторонам храма были отделения для священников, расширявшие храм и не взятые в счет в библейской цифре ширины. Если храм Соломонов был на горе Мории (гора видений), то именно такою горою нужно назвать холм медждельского храма с его повергающим видом на окрестные горы, блещущие своим снежным светом: на север отсюда пред вами высится снежная вершина Джебел-Саннин (2,608 метр. над морем) и Джебель-Кенейзе (2030 метр.); на запад Джебел-Барук; на юг вся масса царственного Ермона; на восток хребет Антиливана с его высочайшею вершиною Дар-Абуль-Гин (2640 метр.), и Зебедани. Сжатая среди этих масс узкая долина Келесирии кажется ещё у́же и неприметнее с своею серебряною лентою Литани, с своими холмами и развалинами. (Именно этот ослепительный вид местности был первым толчком, который заставил Ноака, перенести в Келесирию Иерусалим. Мы имели случай встретить в Дамаске драгомана, который сопровождал Ноака по Келесирии. По его словам, Ноак сначала не обратил ни малейшего внимания на самые развалины, но долго не мог оторваться от вида окрестных гор и обратясь к другому своему спутнику-немцу, воскликнул: Gott, wie entzüekend!). Наконец если иерусалимский храм был построен Соломоном, то и храм медждельский принадлежит к той седьмирице ливанских храмов, которая, по местному преданию, была построена Соломоном.

Этот ливанский Иерусалим был столицею иудеев до плена вавилонского, и в этом ливанском храме приносились жертвы Иегове со всей Иудеи, находившейся в нынешней южно-ливанской области. По окончании плена, первая партия Иудеев возвратилась сюда же с Саманасаром 2Ездр.2:12 и дал. и принялась за возобновление ливанского Иерусалима и храма. Если, как мы заметили, развалины медждельского храма были когда-то очищены и разбросанные камни подобраны и сложены в кучу, то это было сделано возвратившимися из плена, с Саманасаром иудеями имевшими намерение возобновить город и храм. Как известно, эти работы были остановлены указом Артаксеркса и остановлены навсегда! Когда возвращалась из плена вторая партия Иудеев, то их направили уже не на место древнего города Давидова, в Келесирию, а на юг к Мёртвому морю, где им указали совершенно чуждые развалины какого-то древнего храма под именем Соломонова, который они приняли и возобновили для своих священнодействий. Этот второй Иерусалим, Иерусалим Зоровавеля есть тот самый, который знали после-пленные писатели ветхого завета, говорящие о новом небе (храме) и новой земле (отечестве), на которой нет никаких вредных животных, и приглашающие своих соотечественников забыть прежнее (ливанское) небо и землю, на которой водятся львы и другие дикие животные, чтобы они не были воспоминаемы и никому не всходили на сердце. Соответственно новому характеру второго Иерусалима, он уже не называется львом Иуды (львов в его области вовсе нет) Ариелом, а исключительно домом мира, Иерусалимом. Вот что значит видение Захарии (Зах.6:1), изображающее славу Иеговы выходящею из среды двух гор (Ливана и Антиливана) и поселяющеюся в новом доме, в земле Сенаар (Зах.5:9, 10). Это было перемещение св. земли с севера на юг и города Давидова с Ливана на место нынешнего Иерусалима, который на языке палестинского населения даже не называется Иерусалим, а Ель-Кодс (святой город).

Дальнейшие основания Ноака о царстве Давида на Ливане состоят в следующем: 1) 2Сам. 5, 6–9 (2Цар.5:6–9) говорится, что царю Давиду препятствовали овладеть городом Иевусеев Aurim и Pischim, вследствие чего Давид дал повеление убивать мечем всех Aurim и Pischim, ненавидящих душу Давида. Отсюда впоследствии вышла поговорка: Aurim и Pischim не войдут в дом Иеговы (по LXX). Aurim – слово родственное me’arah, пещера, котловина, тоже что арабское meghareh или mughar=koile греков; прилагательное ghóri, множ. ghawarineh означает жителей котловины, под которою здесь разумеется именно котловина Келесирии, так как и в истории осады Иерусалима Сеннахиримом 2Хрон. 32, 6 (2Пар.32:6) LXX вместо масоретского ir (город Иерусалим) читали aur=ghor (котловина или узкая долина). Если Aurim означает первоначальных (оседлых) жителей Келесирии, то Pischim будет означать кочевников этой долины или племена державшие в руках ливанские проходы. – 2) 2Хрон. 8, 6 (2Пар.8:6), Соломон строит памятники в земле владения своего, в Иерусалиме и на Ливане. Таким образом земля владения этого царя с Иерусалимом была на Ливане. – 3) Сеннахирим, угрожая Иерусалиму, пред которым он стоял с войском, говорит между прочим: я со всеми моими колесницами пройду по всему ливанскому хребту (2Цар.19:23). Эта угроза имела смысл только в том случае, если иерусалимский округ был на Ливане. – 4) 2Хрон. 25, 18 (2Пар.25:18), царь иудейский Амассия представляется тёрном выросшим на Ливане, – выражение к нынешнему Иерусалиму не имеющее отношения. – 5) Иер.22:6 и дал. 23, царь Иоаким представляется сидящим на Ливане и вьющим гнездо на кедрах, а потом то убитым и выброшенным за ворота Иерусалима, то плачущим на Ливане. – 6) Иер.18:14 говорится о людях Иуды и Иерусалима, что они питаются снегом ливанским (и ныне ливаниты часто употребляют снег вместо воды), чего нельзя сказать о жителях нынешнего Иерусалима. – 7) Пс.133:3 говорит о росе Ермонской (LXX: аермонской) сходящей на гору сионскую: но от нынешнего Иерусалима до Ермона слишком далеко, чтобы по отношении к нему могло иметь место такое выражение. – 8) Пс.135:5 и дал. представляет жилище Иеговы в больших лесах, которых нет в окрестности нынешнего Иерусалима, но которыми славился Ливан. –9) 2Ездр.2:16 и далее изображается, что жители Финикии, Келесирии и Самарии пишут к царю Артаксерксу письмо, в котором предупреждают его, что возвратившиеся из плена к ним (в Келесирию) в Иерусалим иудеи возобновляют этот город и приступают к постройке храма... что если это возобновление Иерусалима будет доведено до конца, то царю не будет прохода в Келесирию и Финикию. Артаксеркс отвечает, что, по сделанным им справкам, действительно бывшие в Иерусалиме цари, владевшие в Келесирии, всегда отличались непокорностью и предписывает обитавшим в Сирии, Финикии и Самарии правителям остановить дальнейшее возобновление храма иудеями. Далее 2Ездр.4:48 говорится, что царь Дарий дает распоряжение, касающееся Иерусалима, начальникам находящимся в Келесирии и Финикии, на Ливане. Здесь Иерусалим нигде не ставится в связи с южною областью, которую впоследствии называли Иудеей, а всегда с Келесириею и Ливаном. – Эти и некоторые другие места ветхого завета ставят Иерусалим в такую тесную связь с Ливаном, что объяснить их в отношении к нынешнему Иерусалиму не может никакое остроумие исследователей.

Вот по истине удивительная гипотеза, далеко оставляющая за собою самые смелые гипотезы когда либо существовавшие в науке! Не гениальное ли в самом деле открытие? Совершенно безвестные развалины, не имеющие за собою никакой истории, никаких свидетельств, обойденные даже новейшими путешественниками (только Зетцен, Шульце и Робинсон посещали эти развалины, но никаких данных о происхождении их не представили), вдруг сбрасывают пред Ноаком покрывавшую их вековую завесу и являются чем же? городом Давида и храмом Соломона... Уж не явился ли в лице Ноака тот мудрый пророк, от которого иудеи ожидали объяснения о значении камней разрушенных жертвенников (1Мак.4:46)?...

Считая совершенно излишним опровергать по пунктам гипотезу Ноака, мы берем на себя противопоставить ей другую более простую и более возможную гипотезу касательно замеченного Ноаком и отчасти действительно существующего совпадения в названиях местностей принадлежащих Иудее и Ливану. Как могло в самом деле произойти, что, параллельно свидетельствам о храме Соломоновом в Иерусалиме, возникло предание, о храме Соломона на Ливане, предание связываемое с развалинами действительного древнего памятника? Каким образом параллельно другим иерусалимским памятникам, напр. гробнице Давида и Соломона в нынешнем Иерусалиме, указываются гробницы Давида и Соломона, даже неизвестная в нынешнем Иерусалиме гробница матери Соломона (Куглер, 1, 92, 99) на Ливане? Каким образом параллельно городу Иевусеев, составлявшему верхнюю часть или Сион города Иерусалима, возник город Иевусеев на Ливане? и проч. – В кн. 2 Цар. гл. 17, есть свидетельство, что когда на место выселенных десяти колен, были поселены в израильской области чужеземные племена с берегов Евфрата и Ганга, то она подверглась чрезвычайным опустошениям и опасностям от размножившихся в ней львов. По этому поводу ассирийскому царю было донесено, что львы опустошают страну вследствие того, что в ней поселились народы, не знающие законов Бога этой местности. Найдя справедливым такое заявление, царь послал в самарийскую область священников, чтобы они научили народ служению Иегове. Таким образом, среди языческих культов, здесь учредился и культ истинного Бога, в „доме высот“. Почему нельзя предположить, что эти полу язычники полу почитатели Иеговы, найдя в св. книгах описание храма Соломонова, построили и у себя храм подобных размеров и вида (впрочем предполагаемое Ноаком соответствие храма Соломонова храму медждельскому простирается весьма не далеко), – к каковому труду их могло подвинуть общее народное бедствие, требовавшее, по древним верованием, всенародного приношения. Хотя библейское свидетельство говорит об учреждении культа Иеговы в Самарии а не в Келесирии, но в то время, после побед ассирийских, границы между Сириею и Самариею, также как впоследствии между Сириею, Самариею и Иудеей, исчезли. В правительственном отношении это была одна область Сирия (хотя и называвшаяся по старой памяти в разных частях другими именами), состоявшая под управлением сирских наместников (Ноак напрасно удивляется встретив имя Келесирии вместо Иудеи в повествовании о Иерусалиме 2 Ездры, 2 гл.). Таким образом храм, признанный у Ноака Соломоновым ливанским храмом, мог быть построен самарянами и может быть, в соответствие иерусалимскому, и назывался Соломоновым. Что касается вопроса: почему самаряне или кутеи должны были избрать для храма именно южную часть долины Келесирии, то это объясняется тем, что Ливан был источником бедствий Самарии, так как собственно с ливанской возвышенности, опустошенной Тиглат-Фалассаром, царём ассирийским (2Цар.16:9), выходили на Самарию стаи львов. И вот для пресечения этих вторжений, недалеко от места выхода из ливанских гор в самарийскую область, выбирается наиболее удобный по своему положению и наиболее напоминающий иерусалимскую Морию холм для построения храма, который, как стоящий на страж львов, мог получить имя храма львов, Кефеир-Явус (имя одной из ближайших к развалинам храма деревень), точно также как самаряне из страха львов обратившиеся к Иегове, по свидетельству талмуда (Chullin 3. Keritoth 9), были прозваны прозелитами львов, גרי אריות. После того как таким образом на Ливане явился храм Соломонов, перенесение сюда других имен, свойственных Иерусалиму, объясняется легко как обстановка храма. – И так если Иерусалим был на Ливане, то это была его копия или лучше подделка под его храм и его памятники, подобно тому как и в более раннее время при Иеровоаме в царстве израильском были разные подделки под святилище иерусалимское. Ставить эти положение в обратном виде Ноак имел такое же право, какое имеем мы, на основании и популярности имени Давида к Соломона в русских сказаниях, на основании действительного существования в России Нового Иерусалима и храма, создавать теорию Иудейского царства в великой равнине восточной Европы.

Но этим объяснено не всё. Остается вопрос: почему более древние библейские писатели, говоря о подлинном иерусалимском храме и городе Давидовом часто видят его на Ливане? Нужно обратить внимание на то, что родоначальник народа еврейского вышел из ливанской области и впоследствии странствуя по землям хананеи, не мог не воспоминать ливанскую природу далеко превосходящую природу ханаанскую. Нужно предположить далее, что жившие на Ливане, вместе с Авраамом, почитатели истинного Бога имели свое святилище или храм (может быть храм Баальбека), о котором впоследствии воспоминали евреи, как о храме, в котором молился Авраам. Совершенно естественно, что, вследствие подобных преданий о Ливане и его святилище, в языке древне библейских писателей имя Ливана могло сделаться не только синонимом красоты и величия, но и синонимом святилища и храма, где бы он ни был. „Отворяй, Ливан, ворота свои“, говорит пророк Захария (Зах.11:1), обращаясь к иерусалимскому храму. „Ливан есть место, на котором стоит храм“, объясняет иерусал. таргум пятокнижие (на Втор.1:7). „Ливан – дом святилища“ прибавляет талмуд (Gittin 56, 2). Тот же талмуд в другом месте (Ioma 39, 2) название храма Иеговы Ливаном считает образом внутреннего действия Божия на человека, о котором говорит Исаия (Ис.1:18). Таким образом не только древнейшие свящ. книги, но и книги после-пленные и их иудейские толкования называют Иерусалим и его храм Ливаном, между тем, по гипотезе Ноака, это могло иметь место только в книгах писаных до плена вавилонского. Очевидное противоречие. Если Ноак взялся облечь в плоть и кровь поэтический образ ливанского Иерусалима, то чтобы быть верным себе, он должен был не оставлять его и в период после-пленный и в период евангельский, а происхождение нынешнего Иерусалима отнести к векам по Рожд. Христ. Разделением же библейского Иерусалима на два отдельных города, Иерусалим Давида и Иерусалим Зоровавеля, Ноак обрывает свою библейскую историю, не видя возможности довести её до конца от той путаницы фактов, которую он произвел, заставляя одни библейские книги говорит о северном Иерусалиме ливанском, а другие о южном Иерусалиме Зоровавеля. Например, 2Хрон. 2, 26 (2Пар.2:26) ясно говорит, что материал для храма Соломонова добывался на Ливане, отсюда привозился к морю и на плотах доставлялся в южную гавань Иоппию, откуда уже его перевозили в Иерусалим. Так как здесь ясно указан путь к нынешнему Иерусалиму, между тем храм Соломонов должен быть на Ливане, то Ноак предполагает, что книги Хроник написаны после 1-й книги Ездры и по её влиянию относят к первому храму то, что книга Ездры (1Ездр.3:7) говорит о храме Зоровавеля, между тем как в параллельном рассказе о храме Соломоновом в кн. 1 Царств (1Цар.5:9) ничего не говорится об Иоппии. Правда и последнее свидетельство упоминает о море, которым доставлялись Соломону кедры и кипарисы; но под морем jam, говорит Ноак, нужно разуметь келесирийскую реку Литани; если LXX переводят здесь jam чрез θάλασσα, то это таже ошибка приноровления перевода к топографии Иерусалима Зоровавелева!!!

Из частных переложений Ноака нам показалось остроумным его объяснение весьма темных слов 2Сам. 5, 6–9 (2Цар.5:6–9) Aurim и Pischim. Но для приложения этого объяснения Ноаку не было надобности переноситься в Келесирию, потому что настоящие Aurim и Pischim существуют доселе не вдалеке от нынешнего Иерусалима. Дело в том, что не всякая долина может назваться ghor, и долина Келесирии именно так не называется теперь, не называлась и в древности; в кн. Нав.11:17, 12:7 она называется bikhah, откуда вышло и нынешнее название её beka¹²⁶. Между тем вблизи нынешнего Иерусалима есть обойдённая Ноаком долина, специально носящая имя ghor, это долина иорданская. Точно также Pischim, Раsech с натяжкой относится к ливанским кочевникам: гораздо проще его отнести к племени иорданской долины, державшему в своих руках иорданские переправы, часто упоминаемые в библии, – точно также как известный город, в распоряжении которого находился мост чрез Евфрат, носил имя того же корня Tipsach (см. Ксеноф. Anab. 1, 4. Strabo XVI, 1082. 1Цар.4:24; 2Цар.15:16). Таким образом 2Сам. 5, 6 (2Цар.5:6) будет иметь такой смысл: Давид не может овладеть Иерусалимом, потому что если он и поразит живущих в нём Иевусеев, то родственные им Иорданские племена, считавшиеся весьма сильными по самому положению своей области, легко прогонят его. Есть ещё и другое объяснение: в арабском языке словом gurveh означается незаселённое пространство кругом города; в соединении с Pischim оно будет указывать на бродячие толпы окрестностей Иерусалима, препятствовавшие Давиду при завладении городом Иевусеев. Во всяком случае обращаться к Келесирии за объяснением этого места нет никакой надобности, а потому не имеет смысла и критическое замечание Ноака, что кн. 1Хрон. 11, 5 (1Пар.11:5) и дал. пропускает место касающееся Aurim и Pischim, потому что эта книга написана уже в новом Иерусалиме, к которому племена этого имени не могли иметь отношения, и что LXX по той же причине собственные имена племен Aurim и Pischim перевели нарицательным значением: „слепые и хромые“, – каковой перевод совершенно устраняется словами ст. 8 по LXX: „слепой и хромой (Aurim и Pischim) не войдут в дом Иеговы“ (всех калек странно было бы изгонять из дома Божия).

* * *

Мы опять на станции Штора и следуем почтовою дорогою в Дамаск. Пятый перегон бейруто-дамасской дороги перерезывает долину Келесирии и, по общему признанию путешественников, обнимает одну из лучших местностей на земном шаре. Солнце, отражаясь разом в снежных горах Ливана и Антиливана, обрамляет долину серебряною рамкою; внизу его блеск приятно смягчается зеленым полем пшеницы и бесчисленными видами цветов, между которыми всех заметнее палестинский мак. Вправо от дороги виднеются на холме развалины Меджделя-Анджар, соединившие навсегда свое имя с именем Ноака, а влево развалины города Халкис, – от хал дорога и кис Эфиопия – эфиопская дорога, древнее имя дороги, по которой мы следуем. С шестой станции Цистерна, получившей имя от древнего придорожного бассейна для воды, дорога уходит в ветви Антиливана (у арабов Джебел-ель-Шарки, восточные горы) и вьётся между горами то слегка поднимаясь то опускаясь, везде минуя большие возвышенности. В сравнении с ливанским хребтом, горы Антиливана поражают бесплодием и голым видом скал, за то эти скалы имеют бесконечно причудливые формы, от шибкой езды принимающие вид налетающих чудовищ. Вот вырос какой-то древний исполин с тяжелым шлемом и безобразною ношею на исполинских плечах, и прошел мимо; вот диббанская лотова жена с ног до головы окутанная серым каменным хитоном, с ребенком на правом плече по арабскому обычаю. А там вдали целый мавританский дворец, с блестящими на солнце серебряными башнями и куполами, плавно движется, как театральная декорация и закрывается новыми видами созданных природою памятников, пред древностью которых самые старшие памятники человеческих рук должны казаться вчерашними. Седьмая станция Джедейде представляет сперва не большой подъём, потом спуск. Восьмая станция Хан-Мейгелю, опять подъём и спуск. Девятая станция Хан-Димас – весьма быстрая езда легким спуском, без подъёмов. Десятая станция Гаме, подъём, появляется свежая растительность в виде тополевой рощи. При станционном доме валяются снятые с древних цистерн каменные устья. От Гаме до Дамаска дорога идет в долине садов с оградами сделанными из огромных кирпичин, приготовляемых из мелкой соломы смешанной с глиною, как хивинский кирпич или мексиканские абоды. Вдоль дороги, в одном с нами направлении, течёт река Парада, древняя Альбана, с многочисленными каналами, расходящимися по садам. В 20 минутах от Гаме встречаем в садах, на берегу реки, несколько вилл, представляющих для путешественника первые образцы дамасской архитектуры; лучшая из них принадлежит одному дамасскому банкиру-еврею, другая какому-то паше (замечательное соседство!), третья Абд-ель-Кадеру, имя которого получило известность в войнах алжирских бедуинов с французами. Но вот горы, сжимавшие долину нашего пути, расступились, река расширилась и пошла вправо от дороги прямым путём в то время как мы, объехав ещё один большой сад, выросший среди дороги, являемся на широкой площади пред Дамаском в виду монастыря дервишей. Немедленно предложивший свои услуги драгоман проводил нас в hôtel des voyageurs à Bab Touma tenu par Dimitri Hamuj.

Дамаск. У евреев, христиан и магометан есть разные сказания о происхождении Дамаска и его первоначальной истории, но они не имеют исторического характера. Первое историческое указание на существование этого города встречаем в истории патриарха Авраама (Быт.14:15), и затем опять о нём нет никакого упоминания до Давида. При Давиде Дамаск считается между подвластными евреям городами; но это состояние зависимости Дамаска, было непродолжительно, так как в обстоятельствах истории Соломона выступает самостоятельный дамасский царь Резон. С этого времени Дамаск часто упоминается в еврейской истории; вся история израильского царства вращается в отношениях к Дамаску, до 732 года, т. е. до времени покорения Дамаска Тиглат-Филасарам ассирийским. После сражения при Иссе Сирия переходить во власть Александра, а Дамаск с гаремом и сокровищами Дария достается Пармению. Позже находим Дамаск в руках армянского царя Тиграна. В 63-м году Дамаск делается римским городом, хотя римские проконсулы, по примеру прежних князей времени Селевкидов, чаще жили в Антиохии, чем в Дамаске. Ирод великий, основатель баснословно многочисленных памятников и городов, построил и в Дамаске театр и гимназиум, имевшие огромный успех. В новозаветной истории Дамаск известен как место обращения и крещения ап. Павла; из этого факта, а также из положительного свидетельства Иосифа Фл. видно, что здесь жила большая иудейская колония. В период византийский Дамаск был резиденциею христианских епископов, считавшихся по рангу вторыми в антиохийском патриархате (в настоящее время в Дамаске резиденция антиохийского патриарха). История арабского Дамаска начинается с 635 года по Р. Хр. когда этот город подпал власти халифа Омара. Халифы дома Оммиадов основали в Дамаске свою резиденцию и сделали из него столицу всего востока, сказочное место тысячи и одной ночи.

Нынешний Дамаск всё ещё живет древними сказаниями и во всем арабском мире слывет за земной рай. „Три дочери неба: мудрость, красота и счастие, однажды искали на земле смертной сестры бессмертного Едема. После долгих исканий на земле, они нашли его в области Дамаска и излили на него свои небесные дары: мужчинам дали мудрость и неустрашимость, женщинам красоту и грацию, природе богатство вод и растительности“. „Однажды пророк Магомет, после продолжительного пребывания в Дамаске, взойдя на ближайший холм, остановился, чтобы бросить прощальный взгляд на его окрестность. Картина так заняла пророка, что он сидел три дня ничего не говоря, не принимая пищи и не переменяя положения, погруженный в размышление. Когда наблюдавшие за ним ученики спросили его, наконец, о причине такого глубокого размышления, Магомет отвечал, что вид Дамаска совершенно похож на тот рай, который показывал ему Аллах в видении и что желая ещё более удостовериться в их сходстве, он в течении трех дней наблюдал не покажутся ли летающие гурии, которых он видел в раю Аллаха, но гурий в Дамаске не оказалось“. „Равнина Дамаска, говорит Абульфеда, есть один из четырёх раев, представляющих самые драгоценные пункты земли; первый рай – Шеаб Бауванский, второй рай – на реке Убелла; третий рай – Зогд Самардканский, четвертый рай – Хута Дамасская“. Вот как изображают свой Дамаск нынешние арабы! И действительно, с какой бы стороны ни подъезжать к Дамаску, с запада ли от Антиливана, с севера ли, по дороге из Пальмиры и Алеппо, с юга ли, мекскою дорогою, – везде Дамаск открывается в чрезвычайно привлекательной и манящей картине; после тяжёлого однообразия соседних пустынь путешественник вдруг видит пред собою оазис самой свежей и богатой растительности и слышит шум тысячей фонтанов воды, о каких он не смел и мечтать в пустыни. Но это очарование Дамаск производит только издали; подобно тому, как все похождения дамасских героев, при ближайшем рассмотрении, оказываются лишёнными всякого содержания и почвы, и самый город, манящий издали видом земного рая, вблизи оказывается самым бедным человеческим жилищем.

Чтобы бросить взгляд на Дамаск с птичьего полета, нас повели на минарет, возвышающийся над восточными воротами города, откуда весь город виден как на ладони. Оборотившись лицом на запад, в направлении главной улицы города, идущей от восточных ворот, вы видите прямо пред собою большую мечеть, новую греческую церковь, куполы хана Ассад-паши и казармы, вправо францисканскую церковь и школу лазаристов, слева католическую церковь и, не далеко от места вашего наблюдения, армянскую церковь. Только и есть зданий обращающих на себя внимание. Всё остальное представляет огромный многоугольник некрасивых деревенских домиков, с плоскими крышами, без куполов, не производящий ни малейшего очарования. Но эта простая масса, деревенских строений имеет, повторяем, очаровательную раму в своей окружности. Прямо против большой улицы, идущей с востока на запад, белеет на горизонте Ермон и среди зелени искрится лента реки входящей в город с Антиливана. С северной стороны возвышается вся в садах цепь гор Салагие, на вершине которой виднеется триумфальная арка, а на полусклоне малая мечеть гробницы 40 пророков. На восточной стороне, у ваших ног, опять облегли город сады апельсинных, абрикосовых, масличных, тутовых дерев и груш на пространстве целых шести верст; вдали виднеется среди зелени сельцо Джабарь с замечательною синагогою и за ним коническая гора Маарра, а ещё далее блестят на солнце озёра, собирающие воду дамасской долины. На южной стороне Дамаска опять сады, между которыми большое предместье Медзян (скачки) и кладбища и за тем широкий сад, ограждённый также цепью гор, уходящих в пустыню от Антиливана. Но и этими садами лучше всего любоваться издали, потому что все они весьма не чисто содержатся. В редком саду не наткнётесь на кучи навоза или падаль; сушняки торчат среди зелени до тех пор пока их не обломает ветер, полный хозяин дамасской долины. Даже большой городской сад Дамаска, в котором ежедневно перебывает целая половина городского населения, грязен, не имеет дорожек и разит навозом и дымом. Но тот же самый сад при вечернем освещении производит удивительный эффект.

Подобно всем главным палестинским городам, Дамаск разделяется на три главные квартала: еврейский, христианский и магометанский. Еврейский, самый торговый и населённый, занимает южную часть города, именно ту самую, которая была населена еврейскими колонистами ещё во время апостола Павла. Христианский квартал, на север от первого, менее населённый, но отличающийся более здоровым и свежим воздухом от близости Барады; здесь проживают прибывающие в Дамаск европейцы. Прочие кварталы заселены магометанами, имеют самые узкие и грязные улицы. Предместья города заняты феллахами. Главная дамасская улица отделяет еврейский квартал от северного и носит название Сук-ель-Джакмак, Прямая улица, как она называется и в кн. Деян.9:11. Проведенная римлянами, она первоначально вполне соответствовала своему названию, но в настоящее время её прямое направление значительно нарушено вследствие выступивших в средину улицы новых городских строений. Некогда во всю свою длину, от восточных ворот города до западных, эта улица украшалась колоннадою, ныне частью разрушенною, частью вошедшею в стены новейших домов. Это – главный дамасский базар с древнейшего времени.

Хотя слово базар перешло к нам с востока, но самый базар восточный нам не известен. Дамасские базары, главнейшие базары на востоке, представляют собою лабиринт крытых аллей, образуемых непрерывными рядами лавок в виде широких шкапов, дверцы которых отворяются сверху вниз, аллей переходящих различные степени, начиная от некрасивых обваливающихся коридоров, где продаются предметы потребностей низшего класса народа, до величественных под тяжелыми сводами галерей с магазинами драгоценных материй, золотых и серебряных изделий и других производств восточной промышленности, где в шёлк и серебро одетые купцы, сидя среди товаров, на шёлковых подушках, пробуют кофе или курят наргиле, изредка рекомендуя свой товар проходящему эфенди. Густые толпы народа снуют пред этими лавками с утра до поздней ночи; под сводами базаров стоит оглушительный гул от брани торгующихся покупателей, от криков детей, сбиваемых с ног проходящими, от лая собак, рёва ослов и лошадей, выкриков солдат и кавасов. Снопы света от отдушин в сводах базаров, отчетливыми колоннами стоящие над толпою, придают этой некрасивой картине волшебный характер для того, кто, не вмешиваясь в толпу, с нейтральных пунктов наблюдает за базарным движением. С базарами имеют связь дамасские фабрики и заводы, ныне потерявшие свою прежнюю славу. Знаменитые дамасские кинжалы и сабли ныне продаются в Европе, но в самом Дамаске их нет. Известная материя дамаст, получившая имя от этого города, хотя вырабатывается в Дамаске, но уступает европейской. Внешняя торговля Дамаска ведется с Багдадом, откуда получаются предметы персидского производства, и с Бейрутом, соединяющим Дамаск с Египтом и Европой. Самые богатые купцы здесь не магометане, а евреи.

Из частных домов мы посетили дом Ассад-паши в магометанском квартале, ныне принадлежащий одному дамасскому эфенди. Среди двух широких дворов дворца растут апельсины и лимоны, сохраняющие плоды круглый год; в воздухе сильный запах жасмина и роз; посаженные в кружок кипарисы отеняют шумящий фонтан прекрасной древне-арабской архитектуры, но уже потерявший значительную часть своих орнаментов. В самом дворце заслуживает внимания только одна большая зала, тёмная, не смотря на свои слюдовые окна; стены расписаны фантастическими узорами и арабесками, среди которых вьются арабские надписи; никаких убранств зала не имеет и исключена из комнат. В еврейском квартале заслуживает посещения дом богатейшего дамасского банкира, еврея Амбара, с большою аркою в воротах и с тремя большими дворами, вокруг которых, как вокруг дворов древнего храма, расположены exedrae. В христианском квартале нам показывали большой дом против школы лазаристов, бывший в распоряжении наследного принца прусского при посещении им Дамаска. Главным украшением всех дамасских домов служить мозаика, в развитии которой не сравнится с Дамаском ни один город в мире. Даже дома небогатые имеют мозаические украшение; бассейны источников – арабески из разноцветного мрамора.

Между древностями дамасскими первое место занимает древняя цитадель, находящаяся в северо-западном углу города, по народному преданию построенная Симом, имя которого носить город Дамаск у арабов до ныне (Шем), возобновлённая в 1219 году Мелик-ель-Ашрафом, – четырёхугольник высоких стен 310 шагов длины с востока на запад и 250 ширины. В стенах крепости отличимы следующие виды камней: α) древнееврейские камни с выпусками Иродова периода (замечательно, что арабы всю крепость называют еврейскою; провожавший нас офицер, адъютант коменданта крепости, называл еврейскими даже куфические надписи на стенах); β) большие гладкие римские камни, встречающиеся особенно в восточной стене крепости у ворот; есть камни 5 метров длины и более; γ) те же римские камни, но побывавшие в руках арабов и получившие по местам куфические надписи; 3) новейшие арабские боссажные камни, особенно в восточной стене. Кроме того некоторые камни дамасской цитадели представляют совершенно оригинальные особенности. На одном камне мы нашли выпуск, состоящий не из гладкой линии, а из ряда вырезных треугольников, стоящих то вниз то вверх основаниями попеременно. На некоторых камнях среднее поле имеет какие-то таинственные символические значки. У восточных ворот, при входе в крепость, есть выпусковые камни с яминами, подобные камням башни Давида в Иерусалиме. Главные ворота цитадели обращены на запад. На углах крепости возвышаются башни с балконами, откуда прекрасный вид на город. Кругом цитадели проведен ров 6 метров ширины и 4 глубины, по обделке напоминающий большой ров башни Давида в Иерусалиме; сюда двумя широкими струями вливается вода из Барады, протекающей вдоль северной стены цитадели. Если таким образом наружная сторона цитадели производит ещё некоторое хотя и недостаточное впечатление, то её внутренняя часть представляет поразительно жалкий вид; средняя площадь поросла бурьяном; по сторонам стоящие камеры большею частью совсем уже обвалились (некогда в этих камерах было сложено оружие, ныне здесь бесчисленное множество крыс и летучих мышей). В виду этого разорения, турецкая стража, стоящая у ворот цитадели и не дозволяющая никому войти внутрь без разрешения коменданта этой развалины, производит впечатление детской игры в крепости. Тем не менее на эту цитадель смотрят с уважением местные христиане, после того как в ней нашли спасение многие дамасские жители в последнюю резню.

Независимо от цитадели, Дамаск со всех сторон (4 англ. мили) был окружён стеною, которая хотя много раз разрушалась и возобновлялась, но своего первоначального места не оставила и из своих древних границ не выпускала город, как это можно видеть из сохранившихся оснований стен, представляющих нетронутые древние камни. Выходя непосредственно из северо-восточного угла цитадели, древняя городская стена идет вдоль Барады, по северной границе города, имея здесь 4 ворот, на восточной стороне 1 ворота, на южной 2, и на западной 2, и снова соединяется с стеною цитадели на юго-западном углу, так что самая цитадель городскою стеною не прикрыта. Сохранившиеся остатки древней городской стены можно видеть: 1) на южной стороне, где в основании лежит несколько рядов больших римских камней размерами напоминающих камни стены плача; между римскими камнями есть много выпусковых; стена прерывается средневековыми башнями то круглыми то четырёхугольными (на одной башне надпись с именем Нур-ед-Дина и датою 664 (1171) года). 2) На восточной стороне вполне сохранились городские ворота римского происхождения, Баб-ес-Шарки, построенные из чёрного камня в виде трехчастной триумфальной арки; средний пролёт (11 метров высоты и 6 ширины) также как южный боковой пролёт ныне заделаны; остался открытым один северный пролёт, образуя нынешние ворота города, состоящие, подобно воротам иерусалимским, из двух ворот поставленных одни к другим под прямым углом. Ширине ворот Шарки некогда вполне соответствовала ширина Прямой улицы, ныне сузившейся также как и ворота. Между воротами Шарки и северо-восточною угловою башнею Мелик-ес-Салиг-Ейюб 1249 года стоят развалины древнего здания, в котором христианское предание указывает дом Неемана сириянина (2Цар. 5), и новейший госпиталь для прокажённых; городская стена имеет здесь также древние элементы. 3) В северной стене города есть древние камни очень больших размеров и стволы древних колонн перемешанных с позднейшим материалом. Северные ворота города: Баб-Тума, открывающиеся на дорогу в Пальмиру и другие ворота Баб-ес-Салям возобновлены в одно время с упомянутою северо-восточною башнею. 4) На западной стороне уцелевшая часть стены имеет средневековый характер. Ворота Ель-Ягийя, замыкающие с запада Прямую улицу, конечно имели некогда ту же римскую обделку, что и ворота Шарки. Это те самые ворота, пред которыми христиане некогда должны были сходить с лошади и вступать в город пешком. К воротам Ягийя направляется большой римский водопровод, снабжающий водой всю западную часть города. И другими древними воротами на северной стороне входит в город несколько водопроводов. По одному древнему преданию, от дамасских ворот Баб-Тума проведён подземный водопровод доставлявший воду в Пальмиру.

Из древностей Дамаска, священных для христиан, более всего замечателен храм Иоанна Крестителя, ныне Джама-ель-Кбир, большая мечеть, памятник величайшего интереса для христианской археологии. Как все почти храмы и мечети ливанской области, дамасская церковь имела на своем месте языческих предместников, сперва сирийский храм, а потом римский. При императоре Аркадии римский храм был частью разрушен, частью переделан в христианскую церковь. По преданию, живущему в народе доселе (доселе у дамасских, христиан употребительна клятва „головою Иоанна“), в этом храме чествовалась глава Иоанна Крестителя. Во время первых побед мусульманского мира его отняли у христиан сначала на половину, так что святилище было разделено между последователями евангелия и Корана. Само собою понятно, что такое положение вещей не могло продолжаться долго; сначала христианам было запрещено каждение и церковное пение, чтобы не оскорблять обоняния и слуха мусульман молящихся во второй половине храма; потом посещение храма для христиан было ограничено только немногими днями года; наконец храм был совсем отнят у христиан. Халиф Омар, вооружённый ломом, взошёл на крышу церкви и сбросил с места её первый камень, среди восторженных криков магометан и воплей христиан. Эмиры и народ последовали его примеру – и своды храма были обрушены. Отнятый таким образом у христиан храм импер. Аркадия был заново обделан с сказочною роскошью и богатством; рассказывали, что одних счетов, по которым халиф должен был расплатиться с поставщиками по работам мечети, было так много, что их едва могли уложить в тюках на 18 мулах, и что халиф погасил этот долг по-своему, приказав бросить счета в огонь. По величию постройки, особенно по высоте и смелости её купола, мечеть названа „куполом коршуна“, под каким именем известна одна из древних мечетей в Наблусе.

Самая замечательная древность мечети, сохранившаяся от древнего храма, это – прекрасная триумфальная арка на её западной стороне. Но она так заделана окружившими мечеть новейшими городскими постройками, что только с крыши одного соседнего дома можно видеть её верхнюю часть, именно на трёх коринфских капителях богато украшенную архитраву, на которой выступает арка, имевшая вероятной высоты 21 метр; с улицы внизу можно видеть стержни колонн этой арки.

Внутренность мечети представляет базилику, разделённую на 2 нерва тремя рядами колонн, из которых один ряд имел назначением отделять внутренность мечети от двора, т. е. заменять стену. Здание имеет 131 метр длины на 38 ширины. Колонны – монолиты из черного гранита имеют 7 метров высоты. Подковообразные арки поддерживают деревянную крышу, обитую жестью. Стены до высоты 3 метров над полом обложены разноцветным мрамором, а отсюда до потолка мозаикою fasayfisa (см. Св. земля, том I, стр. 42), представляющею по золотому полю фигуры дерев и городов и надписи; на западной стороне большими буквами написаны имена первых четырёх халифов: Абу-Бекр, Омар, Осман, Али; на других стенах стихи из Корана. На южной стороне ряд высоких окон с разноцветными стеклами. Капители колонн блестят золотыми обкладками, в которых отражается свет многочисленных ламп и люстр. Главный миграб мечети весьма богато обделан и весь усеян крупными сердоликами. Влево от него другой не менее богатый миграб, получивший было трещину от землетрясения; говорят, что починка его стоила 500 лир. Купол мечети покоится на восьмиугольной башне, на каждой стороне которой по два малых окна. Внутренность купола выложена мозаикою, а снаружи на его вершине поставлен исполинский лимон и на нем гранатовое яблоко, оба из золота. Пол мечети выложен белыми мраморными плитами и в обыкновенное время прикрыт рогожами.

Двор мечети также выложен мраморными плитами. С трех сторон, исключая сторону соприкасающуюся с мечетью, он окружен двухъярусными галереями; нижний ярус галерей состоит из 47 стрельчатых арок, покоящихся на белых мраморных колоннах с четырёхугольными капителями; на одной из колонн у восточных ворот есть след. надпись: ΑΝΤΩ...,...ΙΟCΚΟΝΝΡΟΥ; верхний ярус галерей имеет двойное количество арок таким образом, что каждой нижней арке соответствуют две верхних. Среди двора, по общему плану мечетей, устроен фонтан омовений под куполом на белых мраморных колоннах. На западной и восточной сторонах двора есть ещё два павильона под куполами. На углах двора три минарета, поднятые выше „купола коршуна“; с одним из минаретов связано местное сказание, что на его высоте покажется народу Иисус Христос при открытии последнего суда, отчего минарет носит имя Иисуса, мединет-Иса. – Кроме „большой мечети“ Дамаск имеет более 90 малых мечетей и монастырей дервишей не заслуживающих внимания.

Из других дамасских памятников христианского воспоминания заслуживают посещения: 1) Дом ап. Анании, недалеко от восточных ворот города, – подземная капелла, принадлежащая католикам. В южной стороне её есть придел, состоящий из простой пещеры, сделанной в рассыпчатом меловом грунте; в пещере показывают окошечко якобы скрывающее за собою подземный проход, целого часа пути за город, проход, которым апостол спасался от преследований иудеев. 2) Место обращения апостола Павла, которое некогда указывалось в 2-х часах пути на юго-запад от города, при деревне Каукаба, ныне, для удобства богомольцев, указывается в 10 минутах от южных дамасских ворот Баб-Кизан; это – голая скала не отмеченная никаким памятником. 3) Дом Иоанна Дамаскина не отличается от нынешних дамасских домов достаточных но не богатых жителей; таже высокая о трех стенах зала, открытою стороною обращенная к палисаднику двора, и по сторонам залы две боковых комнаты; только чёрные камни в стенах смотрят сумрачнее, чем в большей части местных домов, и обыкновенные древнеарабские украшения на карнизах во многих местах повредились и опали; течь значительно испортила потолок залы. При доме сзади небольшой сад обыкновенных дамасских дерев, но фонтана среди двора нет. Хозяйка дома (дом занимает одно христианское семейство) сообщила нам, что фонтан пред домом был, но он так засорился, что нашли нужным его закрыть, не имея средств для починки. Замечательно, что никаких преданий из частной жизни Иоанна Дамаскина не сохранилось в доме, носящем ныне его имя.

Если к упомянутым памятникам прибавим несколько финикийских и римских капителей валяющихся на улицах, то это будут и все древности Дамаска – этой знаменитой столицы древнего и нового востока¹²⁷. Такая археологическая бедность, по которой Дамаск сравнивают с Антиохиею, зависит отчасти от положения города в долине богатой водою. Долина это – могила для древних остатков; едва только здесь здание разрушено и предоставлено самому себе, оно подмывается потоками и заносится глиною и землею. Это особенно нужно сказать о гробницах древнего города, от которых в окрестной долине не осталось никаких следов (указываемые за стенами Дамаска уэли не имеют никаких признаков древности). Удивительно только, что в прилежащих к Дамаску горах Казиун, весьма удобных для иссечения пещер также нет ни одной гробницы. Ужели общий способ устройства гробниц, известный по всей Палестине, в Финикии, на Ливане, в за иорданской области, был неизвестен Дамаску? Нынешние дамасские кладбища расположены на южной и восточной сторонах города, и, вопреки обычаям Смирны и Константинополя, по отеняются не только кипарисом но и никакою растительностью. Памятники на могилах имеют вид саркофагов сложенных из кирпичей и расписанных красною краскою; на свежих саркофагах лежат сухие ветки кипариса.

В заключение позволяем себе привести здесь несколько строк из своей дорожной тетради о выезде из Дамаска. Дилижанс в Бейрут отходит из Дамаска в 4 часа по полуночи, а потому чтобы не опоздать прибытием в контору, мы должны были отправиться из своей гостиницы, лежащей на противоположной стороне города, глубокою ночью, около 2-х часов. Как далеко нынешнее ночное странствование по Дамаску от тех сказочных ночных прогулок, которые совершаются героями тысячи и одной ночи! Так как главные дамасские улицы крытые, то ночью в них темно как в подземельях. Хотя в официальных отчётах значится, что дамасские улицы освещаются фонарями, но это восточная сказка; только в одном месте, у ворот одной гостиницы, мы встретили фонарь в виде мелькающей точки, дающей не больше света, чем те звезды, которые сквозь отверстия в сводах улиц роняют лучи в их мрачные проходы. Без нескольких своих фонарей и провожатых вам предстоит здесь опасность наткнуться на спящих среди улицы собак и городских сторожей. Сторожа и собаки не тронут вас, хотя бы вы всю ночь блуждали по улицам, но только до тех пор, пока вы сами их не затронете. Если же пробираясь среди мрака, вы заденете ненароком сторожа, спящего у ворот какого-нибудь эфенди или собаку, стерегущую своих щенят среди улицы, ваше положение угрожающее. Сторож (обыкновенно слепой феллах) станет звать на помощь, собаки вцепятся вам в икры, и трудно предвидеть чем это может кончиться. Лучше всего в таких случаях быть непременно верхом на лошади и предоставить ей свободу следовать как она хочет; коротко знакомая с улицами и местными нравами, она обойдет благополучно опасные места. Если что-нибудь в нашем ночном странствовании по Дамаску могло напоминать обстановку тысячи и одной ночи, то это журчание домашних фонтанов, которое среди уличной тишины слышится на каждом шагу. Этот не смолкающий ропот, куда-то зовущий, есть единственный звук, который страстно любят магометане, а особенно магометане дамасские; если в доме случайно перестанет действовать ночью фонтан, все просыпаются и заснут вторично не иначе как по восстановлении его действия. Эти фонтаны создала любовь к покою и неге и они сами питают покой и негу; их журчание заменило сказки, которыми когда-то убаюкивались дамасские эфенди. Вы сами замедляете шаги своей лошади, прислушиваясь к этой не оконченной сказке из тысячи и одной ночи... Но вот мы у западных ворот города. С трудом разбудив сторожа, который за бакшиш отворил нам ворота, мы вышли в предместье. Здесь больше признаков присутствия живого человеческого населения. Крытых улиц нет; в окнах кое-где огни; открыто две-три харчевни, в которых приготовляется провизия для завтрашнего Дамаска. Проехали мимо платанов, мимо дома паши с не спящими стражами, подошли к Бараде и скоро увидели сияющую огнями контору дилижансов. До отхода осталось только пять минут. Прощай, сонное дитя востока.