Александр Алексеевич Алексеев

XIV. О крестных ходах

Сколько радуется сердце истинного христианина, когда совершаются в его городе или селении крестные ходы, столько же печалится сердце иудея, если пред его лицом нечаянно пронесут «кресты». Беда впрочем не в том, что для иудеев, нетерпящих Креста, как и отцы их нетерпим крестный ход; но я боюсь за вас, братия мои.

Признаюсь, я и сам был поражен каким – то необъяснимым страхом, когда в первый раз увидел крестный ход, когда в городе Вольске пронесли несколько святых икон, сопровождаемых крестами и хоругвями. Однако, как христианин, я присоединился к шествующей процессии, видя, что народ так горячо и усердно молится: не понимая, в чем дело, я решился спросить об этом шедшего рядом гражданина, который, взглянув на меня, с удивлением сказал: «вы, кажется, видите, какая у нас засуха в нынешнее лето; весь хлеб должен от зноя погибнуть: вот поэтому – то и делается крестный ход; православные помолятся, – и Господь, может быть, услышит нашу молитву и пошлет дождь, который так нужен для орошения полей». Я, грешный, усомнился и подумал: мудрено что – то, чтобы крестный ход, в такое хорошее и ясное время, мог низвести дождь на землю, – и мало того, я не только помыслил, но еще решился высказать свое мнение шедшему рядом со мною: «едва ли будет сегодня дождь». – «Да, пожалуй, ответил он, особенно если будем разговаривать во время крестного хода, но если помолимся Господу Иисусу усердно, как следует христианам, то можно смело надеяться, что Он, милосердый, услышит нашу молитву и по ней даст нам и дождь». Сказав это, он обратился к церкви, мимо которой проходили в это время с крестами, и начал креститься. Молились и другие православные у церкви. Не успели мы пройти площадь, как солнце вдруг скрылось, а затем откуда ни взялась туча и, спустя минуть десять, стал накрапывать дождь и с каждой минутой все сильнее и сильнее шел он, так что молящиеся (из маловерных?) должны были разойтись по домам.

Спутник мой взял меня за руки и сказал: «ну что, вы теперь, батюшка, верите, что у Христа все возможно?» – От души теперь верую, сказал я. «Вы из евреев?» – Да, ответил я, недавно принял я святое крещение. – «Благодарение Господу, сказал он, что вы уверовали в Спасителя нашего: вы теперь должны верить и во все то, что установлено православною Церковью, должны чтить и крестные ходы». Расставаясь со мною, он сказал: «передайте же о Божественной силе крестного хода, виденной вами сейчас, братиям своим, из которых наверно есть немало таких, которые сомневаются в чудодейственной силе христианской святыни». Вот это – то поручение набожного христианина и исполняю я теперь в собеседованиях с вами, братия мои, с присовокуплением того, что чувствовало мое сердце, когда я расстался с собеседником. Я стал стыдиться самого себя, мне особенно совестно было за мое прошедшее. Ах, прошедшее мое было ужасно! Помнится, бывало, в Казани, когда стоишь в параде, в день встречи чудотворной иконы Божией Матери, я грешный, и другие подобные мне иудеи, отворачиваемся от нее. Но чем более мы чуждались, конечно, по неведению, чудотворной Иконы Богоматери, тем более Матерь Божия влекла нас к себе, устрояя наше спасение и обращение к Сыну Своему Господу нашему Иисусу Христу, непонятным образом для нас самих. Всем нам хотелось узнать причину этого торжества, но никто даже из старых русских кантонистов, которым уже и не в первый раз удавалось быть в параде, не в состояния был объяснить нам. Напротив, один, самый упорный инвалид из евреев, Айзберг, старался истолковать этот крестный ход, о котором сам не имел никакого понятия, в дурную сторону. «Мало ли, говорил он, у гоимов – христиан, таких праздников, в которые они, как отцы их – идолопоклонники: Фаре, Исав, Лаван (евреи перечисленных нами лиц и всех идолопоклонников называют братьями христиан), ходят по городу с билидерами, иконами и крестами (последнее слово крест – цейлим он произнес с такою отвратительною гримасою, что мы, зная его, как хасида иудея – фанатика, оставили дальнейшие наши распросы). Вскоре, однако представился нам прекрасный случай услышать о крестных ходах совсем другое. Через несколько дней после парада, нас, по случаю наступивших каникул, отправили по деревням на отдых. В двух деревнях разместилось нас по квартирам около четырехсот человек, и большей частью это были евреи. В обеих этих деревнях шло усиленное приготовление к встрече той же чудотворной иконы Божией Матери. Видя это, мы говорили один другому то, что рассказывали хозяева, относительно чудотворной иконы Божией Матери; а они говорили очень много чудесного о ней, совершившегося в виду их, при внесении ее в их селение. Накануне прибытия чудотворной иконы в деревню Короваево, барабанщик не в обычный часть забил сбор, мы были все удивлены и, когда собрались на ротный двор, капитан сказал нам: «дети, завтра внесут сюда чудотворную икону Божией Матери; я желал бы вместе с вами встретить ее с подобающей честью, а потому прошу вас: почище одеться и прибыть сюда; я полагаю, добавил ротный, что ни вам, ни закону вашему нисколько не может быть противно, что пройдете церемониальным маршем после крестного хода: если постараетесь хорошенько промаршировать и будете хорошо держать себя в это время, то я целую неделю дам вам отдых; постарайтесь же, дети». Мы, в один голос, крикнули: рады стараться; ротный наш ушел.

Фельдфебель, в свою очередь, не преминул также сделать нам своего рода внушение: «смотрите же, жиды, крикнул он, хорошенько встречать Божию Матерь; не отплевываться, как это вы, окаянные, делаете в Казани; ведь здесь вас немного, каждое ваше движение будет заметно (за нами водился этот грех). Ступайте же домой и готовьтесь!» Приготовление состояло в том, чтобы лучше вычистить сапоги и пуговицы, причесаться и прочее. Поутру мы явились на указанный пункт, как стеклышко, – это было любимое выражение фельдфебеля. Прибыла и другая рота из соседней деревни, с своим офицером, состоявшая в ведении нашего же капитана, а вскоре увидели мы и хоругви, сопровождающие святую икону. Капитан наш, который, как заметно было, пламенел пред святыней, сказал: «дети! вот сейчас к нам приблизится Заступница христиан Божия Матерь, держите себя прилично, а вы русские (между нами было немало русских – кантонистов), когда понесут мимо вас Божию Матерь, креститесь благоговейно!» Лишь только он успел кончить эти слова, – икону уже почти подносили к нам. Капитан скомандовал: «смирно! шапки долой!» Мы сняли фуражки, набожный наш командир поклонился чудотворной иконе почти до земли, перекрестившись несколько раз, он приложился к ней, тоже сделал и другой офицер и все христиане. Дав довольно пройти святой иконе, капитан скомандовал «накройсь» и повел нас стройными отделениями по деревне. Собравшиеся, в большом количестве, крестьяне смотрели с немалым любопытством на нас и, по-видимому, им нравился военный парад. Подошедши к часовне, куда внесена была чудотворная икона, капитан скомандовал: «роты стой!» и сам, со многими другими христианами, вошел в часовню. Мы стояли, как вкопанные, на улице и уже не так смотрели на икону, как в Казани. Беспримерная набожность нашего доброго командира и усердная молитва других христиан заставили нас пораздуматься, что есть что – то в иконе достойное христианского почитания. По выходе из часовни мы прошли церемониальным маршем и так хорошо, что капитан не знал, как нас благодарить. «Ступайте, дети, домой, говорил он, и гуляйте».

Иной читатель, пожалуй подумает, что из этого ничего не вышло и не зачем было так много хлопотать капитану, чтобы мы, некрещеные евреи, были в параде. Но нет, из этого вышло очень многое и капитану стоило похлопотать. Если читателю угодно знать, что с этой минуты, можно сказать, наступило мое спасение и спасение многих других сынов Израиля. Возвращаясь покойно с парада домой, мы выражали между собою удовольствие, что угодили доброму нашему ротному командиру; но один, более ревностный в иудействе, кантонист – товарищ вышеупомянутого фанатика Айзбера нарушил наш покой; он сказал: «братья! нам не для чего радоваться тому, что мы приняли участие в христианском празднике; знайте, что когда мы угождаем гоям в таком деле, значит, что мы те же гои, или сделаемся скоро ими» (слова его сбылись над ним первым, только он не гоем – язычником сделался, а истинным христианином); это, заключил он, дурной признак». С досадой ушел он от товарищей на свою квартиру и там не успокоился, а еще более раздражился. Спустя какой ни будь час после этого, священник вошел в дом с той же иконой Божией Матери; кантонисту казалось, что икона просто его преследует; когда стали служить молебен, он от злобы удалился за перегородку. После молебна, хозяева попросили священника взойти в их вновь выстроенную избицу, священник пошел, пошел с ним и причетник; в доме осталась икона, небольшой хозяйски; мальчик и кантонист. «В это время, как рассказывал впоследствии кантонист, мне показалось, что икона смотрит на меня с негодованием, как будто бы гневается на меня; «а когда так, сказал я в уме своем, я вот что сделаю» – тот час схватил перочинный ножик и подбежал к иконе, – с целью – выколоть ей глаза; но пырнул ножом так неловко, что сильно уколол свой палец и пошла кровь; бывший тут мальчик закричал; когда вошли в дом, то он указывал на икону, на меня и на кровь. На спрос хозяев: что ты, школьничек, сделал? я прямо сознался в преступлении». Хозяйка крикнула: «ах ты, нехристь! сей час же побегу к набольшему», и побежала; чрез несколько минут привела она фельдфебеля, который тот час потащил кантониста к ротному. Игравшие на улице кантонисты из евреев, узнав о преступлении любимого своего товарища, пошли тоже на ротный двор. Не нужно было бить сбор, чтобы собрать обе роты. Когда виновник представлен был на суд пред капитаном и тот узнал о его преступлении, то пришел в сильное негодование и, при всей кротости своей, крикнул: «как ты смел, негодный мальчишка, совершить такое ужасное преступление? Ведь если бы ты был совершеннолетний то за это следовало бы тебя жестоко наказать и сослать в Сибирь!»

«Виноват, ваше благородие», проговорил кантонист. – «Вот, дети, сказал огорченный добрый наш ротный командир, и благодарность нам от вас за все попечения и заботы наши о вас. Как хотите, а этот богопротивный поступок собрата вашего свидетельствует о великой ненависти евреев к нам – христианам и святыне нашей». В это время подошел и священник к роте; дав кончить речь капитану, он сказал: «прошу вас, господин офицер, дозвольте мне сказать несколько слов виновному вашему кантонисту» – «Сделайте одолжение», говорил капитан.

Священник. Скажи мне, израильтянин, сущую правду: что побудило тебя поступить так с нашей иконой?

Кантонист. Виноват, батюшка!

Священник. Не в том дело; ты, может быть, устами говоришь: виноват, а сердцем сознаешь, что ты сделал законное дело; будь со мною откровеннее!

Кантонист поднял глаза и сказал: да, батюшка, если желаете знать истину, то я должен вам сказать, что по – моему убеждению, я сделал то, что надлежало делать ревностному в вере Израилю: наш закон и заповеди Иеговы запрещают нам почитать иконы и всякое изваяние, а мы сегодня встретили с почестью икону, – вот это – то меня и огорчило, а ее пронзительный взгляд усилил во мне к ней ненависть и был причиною моего преступления.

–       Так вот что вызвало тебя на преступление, – ревность твоя к закону; но позволь же тебе одно сказать: в то время, когда заповедь Иеговы против идолопоклонства прогремела, так сказать, на Синае, в ушах ваших предков, были ли тогда христиане, христианство и существовали ли иконы?

–       Не могу знать, батюшка.

–       Ну, так я тебе верно скажу, что тогда ничего этого не было, христиане как и христианство получили начало со времени пришествия Мушияха (Христа) в мир, следовательно закон Иеговы не мог тогда воспрещать и восставать на наши святые иконы, которых, как мы сейчас говорили, и не существовало тогда. Заповедь Иеговы воспрещает идолопоклонство, почитание какого ни будь кумира, как было у язычников, но отнюдь она не распространяется на святые иконы, изображающая Господа и Святых Его. Не верно и то мнение, продолжал священник, что будто бы уж всякое изваяние воспрещается Израилю: во первых, у вас в скинии были изваянные херувимы (кровим) и многое другое; в пустыне не был ли воздвигаем, по повелению Божию, предками вашими медный змий, от которого и Израиль не только не отворачивался, но взирал на него с благоговением, – и спасался от смерти?

–       Это так, батюшка, сказал виновный кантонист. И я соглашаюсь с вами, что не всякое изваяние противно Богу, а может быть, иконы и необходимы; но хождение с ними по улицам и особенно крестные ваши ходы – дело, возмущающее совесть ревностного в вере иудея.

–       Чтож тут может быть особенно возмутительного для иудея? сказал священник. Что мы христиане ходим со святыми иконами и крестами по городу или по селениям? Было время, что и ваш народ, обладая священным Кивотом Завета, ходил с ним везде. Прежде чем народ израильский прошел Иордан, священный Кивот вносим был жрецами в эту реку и с Кивотом Завета открылся переход через Иордан, который остановился. Далее, чтобы сокрушить стены Иерихона, народ израильский обносит Кивот Завета вокруг Иерихона шесть дней, а в седьмой день семь раз обносит, и стены Иерихона падают. Что скажешь ты, спросил священник, согрешили ли предки ваши тем, что ходили так со священным Кивотом Завета?

–       Никак нет, батюшка, отвечал кантонист.

–       Чем же, спрашивается, согрешают христиане, когда носят свою Святыню вокруг и внутри города или селения? Мы вот доднесь помним и с удовольствием передаем детям своим о священных событиях в жизни ваших предков, вот хоть бы о их хождении с Кивотом Завета: а вы не только не уважаете нашу святыню, а еще презираете все то, о чем понятия не имеете: не грешно ли это?» Слова священника, по-видимому, сильно подействовали на виновного кантониста; они тронули и нас.

–       Батюшка, говорил кантонист, теперь я вполне сознаю свою вину и не знаю, как и чем загладить ее.

Священник. Ты можешь очень легко загладить ее. – стоить только тебе обратиться ко Господу, уверовать в Сына Божия, Иисуса Христа, и оскорбленная тобою Божия Матерь в лице святой иконы простит согрешение твое.

–       Это значит, проговорил робко кантонист, что я должен креститься?

Да, сказал священник.

–       Ну нет, батюшка, я не в состоянии этого сделать; я страшусь этого; закон мой воспрещает мне креститься.

Священник. А если бы ты узнал и убедился, что закон твой не воспрещает этого, а, напротив, требует еще того от тебя, и что спасение твое зависит от обращения к Господу Христу: то неужели бы ты и тогда не крестился?

–       Тогда, сказал кантонист, я.... и более он уже ничего не в состоянии был проговорить, – он заплакал.

–       Священник. Я желал бы побеседовать с тобою у себя на дому; не пойдешь ли ко мне?

–       Кантонист. Почему же не сходить?

Священник, испросив позволение у капитана и получив оное, повел кантониста к себе в квартиру. Какой результат принесла беседа, заботящегося о спасении ближнего, православного пастыря, вы, читатель мой, узнаете ниже, а теперь добавим к назидательной речи его, относительно хождения и древних израильтян с их святыней, то, что и нынешние евреи ходят также по городу со своею святыней.

Так, например, в день благополучного написания Торы (сверток пергаментный, на котором написывается Пятикнижие Моисея), жертвователь свитка19 раввин и многие другие почетные евреи торжественно несут под балдахином Тору останавливаясь на каждом перекрестке, и воспевают псалмы.

В день праздника симхас – тора (радость о святом законе, который прочитывается в течение года и оканчивается к этому дню), также торжественно шествуют с книгой закона, радуются, поют священные гимны и пляшут, по примеру Давида, скакавшего пред кивотом. Во все восемь дней кущей служитель синагоги (шамас) носит по домам, как святыню, пальмовую ветвь и так называемое райское яблоко (эсерик), – и ни один еврей, ни жена его, ни дитя, не дозволять себе съесть кусок хлеба, пока не принесут в дом означенной святыни и не помолятся над ней. Вы знаете, братия, с каким благоговением встречает семейство иудея свою святыню. После этого, может ли еврей, особенно принявший христианство, смущаться тем, что православные пастыри ходят по городу и по домам со святынею?

Теперь вернемся к начатому рассказу; – именно к тому, что произошло с виновным кантонистом? А вот что с ним произошло: на третий день его пребывания у священника, он, услышав много истинно – назидательных пастырских поучений относительно важности христианской веры, изъявил желание принять святое крещение, а чрез день, глядя на него, и два товарища его пожелали креститься. Доброе начало, положенное православным священником относительно обращения нашего к вере Христовой, и по отправлении его из деревни, не могло оставаться бесплодным. Изъявившие желание быть христианами советовали и товарищам своим следовать их примеру и не было того дня, чтобы кто – ни будь из нас не пожелал креститься. Особенно пошло успешно дело обращения нашего к Иисусу Христу, когда мы прибыли в Казань. Бригадный командир, узнав от капитана обо всем, случившемся в деревне, при осмотре нас вызвали вперед виновного кантониста; он, конечно, ему и косого взгляда не сделал, а только спросил: искренно – ли он раскаивается в своей вине и от души ли хочет быть христианином? Получив вполне удовлетворительный ответ, командир обнял кантониста и поцеловал его, изъявив свое желание быть его крестным отцом. Восприемниками же других были батальонный, ротные командиры и законоучители кантонистов. Это и особенное усиленное старание законоучителей, внушавших нам христианские истины, так повлияло на нас, что в течение года и именно к тому времени, когда нужно было встречать чудотворную икону Божией Матери, большая часть из нас, квартировавших в вышеозначенных деревнях, были уже христианами и с благоговением смотрели мы на ту самую чудотворную икону, от которой год тому назад отворачивались.

Пусть кто как хочет из вас, братия мои, судить о всем переданном нами; а я искренно верую и убежден, что и мое обращение к Иисусу Христу устроила Та, на Которую мы взирали во время крестного хода, – именно Божия Матерь.

Вот как спасительны и благотворны бывают крестные ходы! Пусть же послужит это уроком для всех сомневающихся в их святости!

* * *

19

Никакой дар не считается у евреев столь важным, как пожертвование Торы в синагогу, написание которой требует действительно большого труда, самые лучшие, собственно для сего обученные писцы (софрим) прописывают Тору года два и более; малейшая ошибка – пропуск, делает рукипись уже негодной к употреблению, потому-то Тора так и ценна иной за написание ее заплатить рублей 200 и более, но зажиточный еврей нисколько не тяготится таким пожертвованием, а считает себя счастливым, что может это сделать.


Источник: Беседы православного христианина из евреев с новообращенными из своих собратий об истинах святой веры и заблуждениях талмудических, с присовокуплением статьи о Талмуде / соч. А. Алексеева. - 3-е изд., доп. и испр. - Новгород : тип. М. Сухова, 1878. - 320 с.

Комментарии для сайта Cackle