Александр Алексеевич Алексеев

XVII. О необходимости избегать сообщества и дружбы евреев

По нашему мнению, крещеный еврей, желающий себе добра, спокойствия душевного и телесного, должен стараться избегать сообщества и дружбы евреев, особенно в первое время, когда еще не успел утвердиться в вере Христовой. Наперед знаю, что многим из вас, братия мои, покажется странным, что после многих приведенных мной мыслей о необходимости взаимной любви и добрых отношений между людьми, вдруг я повернул на мысль, что вам необходимо избегать дружбы с евреями. Другой, пожалуй, заподозрит меня в неблагонамеренности и готов будет считать человеком сварливым, стремящимся поселить вражду между всеми; но Бог видит, что я далек от этого: а если и советую это делать, то собственно потому, что желаю вам добра; я убежден, что если будете жить и особенно водить дружбу с евреями, то не избегнете искушений и соблазна в деле веры и в делах общественной жизни. Что людям благочестивым весьма полезно удаляться от сообщества с нечестивыми, испорченными, это доказывается примером праотца Авраама. Известно, что Господь, для сохранения его от идолопоклонства, повелел ему оставить род и отечество и идти в неизвестную страну, и Авраам беспрекословно исполнил волю Отца Небесного. Скажите, братия, что было бы с Авраамом, если бы он не удалился из идолопоклоннической страны, а оставался бы в кругу родных? С ним, конечно, было бы тоже, что происходило и происходить со всеми незнающими и не исповедующими Бога; а если так, то не принесла ли ему величайшего блага разлука с родными? «Но иудеи не идолопоклонники, скажет иной из вас с негодованием, и жизнь в общинах еврейских, в домах наших родителей, не может быть столько же вредна в деле веры, сколько была вредна для праотца нашего Авраама жизнь в доме отца своего – идолопоклонника». Да, не обинуясь говорим, что вреда от этого может быть не мало. Правда, евреи не поклоняются идолам; но разве отступление Израиля от веры отцов своих, имевшей главным догматом ожидание обетованного Мессии, разве самовольно измышленная раввинами новоиудейская религия, не есть своего рода богоотступничество? Вы, братия, теперь должны знать, что тот, кто не верует в Сына Божия, тот не верует и в Бога – Отца. Какой же толк в неверующем иудее и что пользы ему в такой вере, которая не в состоянии спасти его? Неверующий в Сына Божия уже теперь осужден. Если же так, если вера иудеев пагубна для живущих по ней; то какое зло будет для вас, если вы, оставив ее и потом живя опять вместе с поклонниками ее, заразитесь снова жидовством? Мы имеем немало примеров, убеждающих нас и могущих убедить каждого, что жить и особенно водить дружбу крещеному еврею с некрещенными небезопасно в религиозном отношении: для доказательства передадим здесь то, что рассказывал нам некоторые из наших собратов и сослуживцев. «Я, говорил П. Анто – в, не забуду никогда тех обид, которые причинили мне евреи, в бытность мою на родине. Не забуду и религиозных насилии, оказанных мне кагальниками – коноводами жидовства, стремившимися сделать меня, крещеного человека, снова евреем. Вам небезызвестно, продолжал И. А., что я был незаконно сдан кагальниками в военную службу, где, прослужив 5 лет, был по просьбе отца, подававшего прошение на высочайшее имя о незаконной сдаче меня на службу, возвращен на родину, уже в то время, когда я принял святое Крещение. Отец, хотя очень часто горевал и плакал о том, что я крестился, но все-таки не оставлять меня, я и жил с полгода дома спокойно; но как – то раз кагальник, заметив меня выходящим из церкви, подошел ко мне и ласково сказал: «как – зе это так: ви, син хоросого отца, мало того, что крестились в христианской церкви, но и ходите есе в нее, а вот в синогогу не позалуете никогда?» Сказав это, он пошел к нам в дом и стал просить моего отца привесть меня с собою, в следующую субботу, в синагогу; я решился побывать в синагоге; но кагальник, увидев успех в одном деле, вознамерился успеть и в другом. Он подошел ко мне нецеремонно, приказал надеть мне шапку, упрекнув, что я ведь не. «гой» (христианин), и сказал: «чем так, стоять, лучше читайте наши молитвы», – и подал мне молитвенник, но я отказался и, постояв немного, вышел из синагоги. Кажется, я ничего худого не сделал против кагальника; но он на меня ужасно рассердился: одно мое нежелание молиться по-еврейски уже достаточно было к раздражению самолюбия и фанатизма кагальника; заодно это он вознамерился мстить мне жестоко, и действительно мстил. В один субботний день, увидев меня проходящим мимо синагоги с папиросою, он выскочил и закричали «кинь ты, гой мешумед (изменник веры), папироску разве ты не знаешь, что сегодня шабаш и курить грешно?» Мне, признаться сказать, показался обидным повелительный тон кагальника, и я, конечно, не послушался его. К этому меня немало подстрекнул и писарь – христианин, шедший со мною. Кагальник вторично крикнул, чтобы я кинул папироску, на что я вынужден был сказать ему: «ступайте прочь от меня; ведь я теперь не еврей, а потому знать вас не хочу». – «А, когда так, крикнул кагальник, так я тебе докажу; я сделаю то, что тебя, гоя, выгонят вон навсегда из города». Действительно, кагальник поставил на своем. Он не замедлил явиться к отцу с жалобой на меня. Он винил меня не только в том, что я будто оскорбил его честь; но и обвинял меня в оскорблении священного дня субботы, и как донос этот подтвержден был другим кагальником, то отец, конечно, поверил этому, жестоко рассердился на меня и, после некоторых упреков, сказал: «когда ты не уважаешь священной субботы, то я не желаю видеть сегодня тебя за моим шабашковым столом». Я должен был удалиться в другую комнату, и хотя мать начала успокаивать меня и подчивать «гугулем», но мне было не до еды. Я обливался слезами. Но это было только начало моего гонения. После того, отец даже не теми глазами стал смотреть на меня, а частое посещение упомянутого кагальника все более и более усиливало в нем гнев на меня. Однажды, вечером, в день шабаша, отец, сидя один за столом и вычитывая молитвы, в которых часто так упоминается о Мессии, о скором Его явлении к Израилю, увидев меня, сказал: «неужели эта священная молитва не трогает тебя, мой сын? неужели ты не хочешь быть участником тех великих благ, которые имеет нам явить Мессия пришествием своим»? Я на эти слова имел неосторожность ответить следующее: «не дождаться вам Мессии! Он был уже давным-давно. Иисус Христос, в Которого веруют христиане и Которого исповедую теперь и я, есть Тот самый Мессия, Которого отверг Израиль, и пришествия Которого напрасно ожидаете вы». Услышав это, отец крикнул: «негодяй! и ты смеешь мне, своему отцу, говорить, что мы напрасно ждем Мессию и что Он не придет? Ты более не сын мне, вон из моего дома!» Оскорбленный и униженный, я должен был удалиться на время из дома родительского и скрываться от ярости кагала у священника:25 но этим еще ехидные кагальники не унялись. Они понудили отца согласиться на сдачу меня в военную службу и всеми неправдами достигли желаемой цели». А вот и другой пример, показывающий, как опасно новообращенным из евреев жить в кругу бывших своих единоверцев, как кагальники малодушных из них успевают совратить из христианства в иудейство. В одной из рот ведомства путей сообщения, расположенной близ того училища, где я состоял учителем (в новгородской губернии), служил солдат из евреев, по имени Илья Васильев. Этот Васильев пришел однажды ко мне и отрекомендовал себя товарищем моим, находившимся некогда со мною вместе в казанском военном училище кантонистов, где он и был просвещен святым крещением. Я узнал в нем, действительно, прежнего своего товарища, называвшегося в еврействе Ермиш – Кац. Часто видел я Васильева в православной церкви усердно молящимся, нередко ходил он ко мне и любил вести со мною христианскую религиозную беседу и выражал свое удовольствие, что он сделался христианином. Но однажды приходит ко мне Васильев и говорит, что – он получил бессрочный отпуск и отправляется на родину, поэтому и пришел со мною проститься. «Хорошо ли будет тебе, спросил я его, как крещенному еврею, идти на родину и жить между евреями?» – «Куда же деваться?» сказал он: «к крестному отцу идти? но он хотя хороший человек, а все же не родной; родители же пишут постоянно ко мне и просят меня побывать у них; а я, согласитесь, лет десять не видал родных; Бог один знает, как мне хочется повидаться с ними!» Простился я с Васильевым и немало жалел о том, что он отправляется на родину, потому что в этом ничего хорошего не предвидел, зная, как евреи не терпят новокрещенных евреев. Опасение мое оправдалось. Лет, чрез восемь, я встретил Васильева на улице с каким – то узлом. Васильев тотчас узнал меня, но я не вдруг узнал его, потому что он был одет в еврейский костюм, в длиннополый до пят сюртук; поразговорившись с ним, я не преминул спросить его «как поживал ты на родине?» Васильев не очень охотно пустился в разговор со мною о домашней жизни своей; но так как меня интересовала домашняя жизнь, то я пригласить его к себе, чтобы поговорить с ним дома. Васильев, рассказывая о домашней жизни, то и дело тяжело вздыхал, так что можно было заключить, что с ним случилось какое-нибудь горе. Я не мог утерпеть, чтобы не спросить его: о чем он так тяжело вздыхает? «Есть мне о чем повздыхать», сказал Васильев, «страшно выговорить, что со мною случилось на родине; я теперь самый несчастный человек; грех утаить, теперь сознаюсь, что живу не христианином, и не иудеем. Отец и кагальники уговорили меня ходить в синагогу и молиться по прежнему. Вам покажется странным, как я на это решился; я и сам немало удивляюсь этому, а оно случилось, – и вот как: отец мой, по своим занятиям, находится почти всегда в зависимости от кагала. Он, признаться сказать вам, занимается контрабандою; вы знаете, что в таком случае всегда надо ладить с кагалом; и вот, когда я прибыл домой, то отец устроил пирушку, пригласив кагальников; они, пожаловав к нам, пустились первым долгом со мною в разговор о том, как я крестился, и не дав докончить мне свой рассказ, сказали: «ты, дружек Кац (т. е. Васильев), не виноват в том, что крестился: ведь ты ушел из дома дитятей, поэтому не мудрено было сделаться и христианином, а, следовательно, никто из наших сограждан не может упрекнуть тебя в измене вере». Зная, как евреи презирают тех из своих собратов, которые принимают святое крещение, я был очень доволен успокоительною речью кагальника. После долгого нашего собеседования, кагальники взяли с меня честное слово побывать в синагоге. Вскоре наступил праздник Кущей; я взошел в молельню, и мне, сверх моего ожидания, сделана религиозная почесть: меня вызвали к чтению закона и даже не последним лицом.26 У меня не хватило духу сразу отказаться от приглашения, тем более что все молящиеся в один голос крикнули: «иди, иди скорее, Ермушка!» (имя Васильева). Нечего было делать; пошел я, встал на амвоне и, выслушав прочитанную молитву, должен был приложиться к свертку Пятикнижия; одного этого было достаточно для кагальников, чтобы заставить меня и после бывать в синагоге и молиться по-еврейски. По выходе из синагоги, все, находившиеся там, любезно со мной раскланялись и просили быть знакомыми, этим они как бы изъявили свое удовольствие, что привлекли меня опять к своей вере. Признаюсь, я нередко вначале посещал синагогу, а потом совесть стала изобличать меня в том, и я перестал ходить туда. Кагальники заметили мне это прежде слегка, а потом и довольно строго, так что один даже грозил мне, что если я не буду ходить в синагогу, то он донесет на меня христианскому правительству в отступничестве от православия и подтвердит, это всею синагогою, и доведет меня до несчастья. Зная, как велика месть и злоба кагала, я, в успокоение его, ходил изредка в синагогу, но это посещение тяготило мне душу; мне казалось преступным, что я, будучи христианином, поступаю против убеждения своего, придерживаюсь той веры, от которой я отрекся пред принятием святого крещения. Я решился вовсе оставить родину, и очень рад, что прибыл опять сюда. И только здесь, в христианском городе я нашел покой душе своей».

Рассказ Васильева произвел на меня самое тяжелое впечатление. Я готов был заподозрить его в несоблюдении христианства и даже дал ему это понять. Он, выслушав меня, сказал: знаете ли что? мы, крещеные евреи, самые жалкие люди; нас не только евреи презирают, и осуждают, но даже и природные христиане нас недолюбливают и готовы, при каждом удобном случае, сделаться нашими судьями веры и бросить, как говорится, в нас грязь

–       Помилуйте, может ли это быть?

–       Да, продолжал Васильев, очень может. Я на днях наткнулся на такую беду, и где бы вы думали? В Петербурге.

–       Расскажите, пожалуйста.

–       Едва я только приехал в столицу и занял номер, как ко мне явился содержатель номеров и потребовал мой вид. Я стал доставать его из чемодана, вынув некоторые вещи, между которыми был и мешочек с богомольями (хранилищами) и еврейским молитвословом Сидер и мой билет, который я и подал ему. Кажется, все бы тут, так нет. Хозяин, бегло просмотрев билет, протянул руку за молитвословом и, повернув книгу верхом вниз, недовольным тоном спросил меня, глядя мне прямо в глаза: «да вы кто, батюшка, изволите быть»?

–       Билет, у вас в руках, сказал я ему. Я отставной рядовой, имя Васильев.

–       Так – с, возразил хозяин, я вижу, что вы по билету то христианин, Илья Васильев, а еврейская книга зачем у вас, да еще и богомолье жидовское тут? – Это не годится. Коли уж принял нашу Православную веру, так уж и будь наш».

–       Я стал приносить оправдание, что родители мои, евреи, провожая меня из дома, сочли нужными без моего ведома, вложить в мой чемодан эти священные предметы (хранилище). Но квартирный хозяин, видимо оставаясь недовольным моим ответом, покачал головой и ушел. На другой день квартирный хозяин уже с помощником пристава, обойдя номера, не преминул опять зайти ко мне, и последний, должно быть, предваренный хозяином о моей мнимой виновности, обратился ко мне с такими словами: ты, братец мой, принял нашу веру и опять жидовство соблюдаешь; это – преступление, которое не может быть терпимо. Я должен о тебе донести начальству», и повел меня в часть. Там пришлось мне услышать грозное слово и от пристава, который также грозил, мне наказанием за отступничество от веры. Как я ни оправдывался, но пристав не принимал никаких оправдании и грозно сказал: «я представлю тебя на суд генерал – губернатору Суворову» и прямо отправился со мной к нему. Я скоро был представлен приставом к светлейшему Суворову. Добрейший Суворов, узнав, конечно от пристава, в чем моя вина, спросил меня мягким тоном: «Ты, братец, кто такой»?

–       Я ответил «отставной рядовой Илья Васильев, Ваше Сиятельство! Суворов продолжал: Ты, братец, принял православную веру и, к великому прискорбию, опять соблюдаешь еврейскую, а это грешно». Я был сильно тронут таким незаслуженным обвинением и сказал: «Ваше Сиятельство, осмеливаюсь сказать, что обвиняющий меня не видел меня молящимся по-еврейски, не видели меня также молящимся и те, которые донесли обо мне господину приставу, и я обвиняюсь невинно. Одно, что может служить к моему обвинению, это молитвослов и богомолие, находящиеся в руках господина пристава».

Суворов вынул из мешочка богомолие и, показывая одно из них, спросил пристава: вы знаете, что в этой коробочке (хранилище) находится?

–       Не могу знать, Ваше Сиятельство, сказал пристав.

–       Тогда Суворов обратился ко мне и сказал: «ты, братец, не будешь в претензии если мы вскроем твое богомолие». (Это квадратная четырёхугольная пергаментная коробочка со словами закона Моисея).

«Ваше Сиятельство, сказал Васильев, хотя это противно еврейскому закону: нельзя не вовремя брать в руки это священное богомолие, как нельзя христианину и даже священнику без времени брать в руки сосуд со священными Дарами; но так как, вследствие соприкосновения к ним христианина, они уже считаются у евреев нечистыми для молитвы, к тому же я и не молюсь с ними и не возлагаю их на себя, как уже христианин, а сохраняю их только для одного воспоминания, то можно вскрыть их». Суворов взял перочинный ножик и разрезал нить богомолия, в котором были вложены пергаментный записки и велел мне вынуть их оттуда. Вынув записки, Суворов велел мне их прочесть. Я стал читать написанный текст: Слушай Израиль: Господь Бог наш, Господь Един, и возлюбиши Его всем сердцем твоим, всею душею твоею и всеми мыслями твоими и проч. «Довольно, сказал Суворов. Видите, господин пристав, что эти записочки священные, что в них выражены слова Божественного Писания, которые Моисей заповедал Израилю помнить и читать их вечно, а раввины постановили для всегдашнего воспоминания об избавлении евреев от плена Египетского, возлагать при богослужении эти богомолия на лоб и на руку, как знамение спасения Божьего. Изволите видеть, господин пристав, что в этих богомолиях нет ничего противозаконного и достойного осуждения. Я, воодушевленный словами Суворова, счел не лишним сказать следующее: Ваше Сиятельство, если бы наш древний закон Моисеев и слова, в нем находящиеся и только что мною прочитанные, не были бы святы, то некоторые преосвященные не воздавали бы достойную честь закону Моисееву, а я видел, будучи евреем, что когда приезжал преосвященный в наш город и общество встретило его с Торою (со свертком Пятикнижия Моисея), то он прикладывался к ней, облобызал ее и выразил благодарность обществу за такое внимание и честь, оказанную ему.

– Как же не почитать, сказал Суворов, древний закон Моисеев. Ведь мы христиане, как и евреи, исповедуем един закон Божии, только мы восполняем древний закон Моисеев благодатным Евангельским законом.

Речь свою Суворов закончить так: «Братец, я никакой вины в тебе не нахожу и думаю, что и господин пристав теперь против тебя ничего не имеет». Пристав кланялся. Суворов продолжал: конечно, христианину прискорбно видеть у человека, принявшего православную веру, еврейские молитвословы и естественно было господину приставу, как христианину, предполагать в тебе отступника веры, но вот оказывается, что ты не повинен в том, в чем подозревают тебя. Будь же истинным христианином, и Господь наш Иисус Христос, не оставит тебя милостью своей. Теперь можешь идти себе с Богом». И я ушел.

Нужно ли говорить о том, какие благодарные чувства вынес я в душе моей о гуманном христианском обращении Суворова со мною. О если бы все христиане, так обращались с евреями, подумал я, то может быть гораздо

успешнее привели бы их к истинной православной христианской вере.

Замечу кстати, что лучшей проповедью веры может служить для евреев внимание архипастырей к ним. Евреи всюду говорят об этом: так говорили они и писали о преосвященных: Никаноре Херсонеском, Макарии Нижегородском, воздававших честь их святыне «Тора».

Окончив рассказ Илья Васильев, расставаясь со мною, просил меня не оставлять его своим христианским наставлением, когда он будет в Новгороде, на что, конечно, я дал ему братское согласие. Приезжая не раз по своим торговым делам в наш город, Васильев каждый раз посещал, меня и вел со мною горячие беседы о вере. Однажды он обратился ко мне с таким неожиданным вопросом: «Скажите: чье Причастие более согласно с истиною, православное или католическое? Католики, как вы знаете, причащаются оплаткою, принимая оную за тело Христово, а мы, согласно заповеди Спасителя, причащаемся под видом хлеба и вина, истинного тела и крови Христовой. Озадаченный таким неожиданным вопросом, я спросил Васильева, откуда у него зарождаются такие вопросы? уж не ведёт ли он беседы с исповедниками не православной веры? – «Нет, ответил он, и среди своих собратов, крещеных евреев, можно услышать многое о таких религиозных предметах, а они, без сомнения, слышат их от католиков. Об этом недавно меня спрашивал один офицер, крещеный еврей. Он показывал мне и самую оплатку, которою католики причащаются и каковую передал ему товарищ его по службе штаб офицер католик, уверяя его, что именно оплаткою необходимо христианину причащаться; вот почему и хотелось бы мне узнать от вас, на чьей стороне истина. Придите и побеседуем об этом».

Васильев не преминул воспользоваться предложенным ему братским приглашением, чтобы побеседовать о вере, и я, как мог, наставлял его в христианских истинах. Те наставления, которые я предлагал ему, касательно решения занимавшего его вопроса о таинстве Святого Причащения, передаю теперь и братиям моим на пользу души в особой статье.

* * *

25

У служителей Христовой Церкви, не смотря на их скудные материальные средства, новообращенные из евреев всегда находят поддержку к жизни.

26

У евреев есть обычай, в дни праздничные и субботние, вызывать молящихся к слушанию закона; людей более почетных вызывают прежде и чаще других.


Источник: Беседы православного христианина из евреев с новообращенными из своих собратий об истинах святой веры и заблуждениях талмудических, с присовокуплением статьи о Талмуде / соч. А. Алексеева. - 3-е изд., доп. и испр. - Новгород : тип. М. Сухова, 1878. - 320 с.

Комментарии для сайта Cackle