Азбука верыПравославная библиотекапротоиерей Александр ГорскийПисьмо прот. Александра Васильевича Горского от 7 марта 1867 года к Митрополиту Московскому


протоиерей Александр Горский

Письмо прот. Александра Васильевича Горского от 7 марта 1867 года к Митрополиту Московскому1

Высокопреосвященнeйший Владыко, Милостивевший Архипастырь и Отец!

По приказанею Вашего Высокопреосвященства, благопокорнейше представляю при сем «замечания, на некоторые места в книге о белом и черном духовенстве2, касающияся Московской Д. Академии», и «выписку мест из той же книги», раскрывающих некоторые догматические возрения автора.

В руку Вашею, Милостивейший Архипастырь, жребии наши. – Но нынешнее начальство наше в СПб, заставляет нас страшиться слишком строгих распоряжений. Не­давно Св. Синод, как сказано в бумаге, „по заключенею Духовно-учебнаго Управления», – приказал уволить в Яро­славской семинарии двоих профессоров (один из них служил более тридцати лет, с отличием), не совсем одобрительно рекомендованных Епархиальным Преосвященным3, – и одного учителя Перервинскаго училища, иеромонаха Тихона, котораго смотритель училища рекомендовал так: „поведения хорошаго, довольно исправен», и которому Академическое Правленее на первый раз полагало сделать внушенее о большей исправности, поручив его особому надзору начальства.

О судьбе толкования на Апокалипсис А. Бухарева4, узнал я от о. инспектора5 нашего, что, по распоряженею Св. Синода, с членов СПб цензурнаго комитета взыски­вается требуемая издателем сумма, хотя в умеренном размере. Издатель требовал 2000 р., а по оценке сделанных расходов на начало издания оказалось, что истрачено не более 600 р. Поэтому я и отложил писать в С.-Петербург о книге г.Бухарева. Испрашивая Архипастырского благословения Вашего честь имею пребыть

Вашего Высокопреосвященства, Милостивейшего Архипастыря и Отца,

нижайшим послушником

Ректор Московской Д. Академии Александр Горский.

Замечания на некоторые места в книге, „о православном белом и черном духовенстве», касающегося Московской Духовной Академии


Ч. 1. стр. 131. 132. „Года за 2–3 в Московскую Академию поступил молодой вдовый священник и скоро своими успехами и поведешем обратил на себя внимаше началь­ства, особенно профессоров. Ему целый год позволяли жить, как священнику, т. е. пользоваться тем же столом, который приготовляется для студентов в сертуках, или сертуконосцев. Но чрез год инспектор архимандрит6, не сказавши ни слова студенту-священнку, велел не давать ему мясной пищи; пусть он кушает вместе с монахами-студентами. Осужденный на рыбоеденее не из­вестно за какой проступок попросил объяснения у сво­его начальства. Оно сначала отвечало уклончиво, сказав, что его мясоедением соблаз­няются и даже скоромятся чрез обоняние два7 живущие с ним монаха студента. Осу­жденный весьма основательно сказал, что соблазняемые, слава Богу, в летах уже, а не дети; он мог бы еще при­бавить, что посредством обоняния скоромиться нельзя. Потом дали ему намек, что он должен приучить себя к иноческой жизни, к которой предназначен. Осужденный отвечал, что он и не думает поступать в монашество8. Дело идет о священнике Петре Лосеве9. Распоряжение,чтобы ему, как не же­лающему пользоваться монашеским столом, обедать вместе с прочими студен­тами, было сделано.Но что в том неприлинаго? И прежде, приготовля­ющиеся к поступлению в монашество, заранее остав­ляли общую столовую и живя вместе с монашеству­ющими, вместе с ними и принимали пищу. Священик Лосев из вдовых никода не отрицался посту­пить со временем в мона­шество. Потому нисколько не странно, что от него по­требовали, чтобы он или, приготовляя себя к мона­шеству, отказался от мясной пищи и пользовался рыбным столом с монахами сту­дентами, или, отказываяс вскоре принять монашество, пользовался мясною пищею с прочими студентами в общей столовой. Здесь собирались студенты нисколько его не хуже.
„Как же так?“ воскликнуло начальство10. Да, я желаю остаться священником». „Зачем же вы поступили в академию»? спросили его. „Что­бы учиться, я всегда любил заниматься науками»; был ответ. „Да мы вас и не при­няли бы, заметило началь­ство, если бы знали, что вы не поступите в монахи». „Это уже не мое дело», отвечал подчиненный. Особенно заме­чателен отрывок из дис­пута, который поэтому случаю происходил между одним начальством и студентом священником. Последнего пригласили в кабинет, по­садили и провели беседу самым вежливым образом. Когда дело дошло до спорного пункта, то начальник, видя, как подчиненный защищается против монашества, сказал: „на­прасно вы не читали святых отцов, там бы вы увидели, как они превозносят ино­ческую жизнь». „Как же так?“ воскликнуло начальство11. Да, я желаю остаться священником». „Зачем же вы поступили в академию»? спросили его. „Что­бы учиться, я всегда любил заниматься науками»; был ответ. „Да мы вас и не при­няли бы, заметило началь­ство, если бы знали, что вы не поступите в монахи». „Это уже не мое дело», отвечал подчиненный. Особенно заме­чателен отрывок из дис­пута, который поэтому случаю происходил между одним начальством и студентом священником. Последнего пригласили в кабинет, по­садили и провели беседу самым вежливым образом. Когда дело дошло до спорного пункта, то начальник, видя, как подчиненный защищается против монашества, сказал: „на­прасно вы не читали святых отцов, там бы вы увидели, как они превозносят ино­ческую жизнь». Автор не довольствуется порицанием этого распоряжения, но представляет в каррикатурном виде уве­щание, сделанное священ­нику Лосеву. Будто склоняя его к монашеству, один из начальствующих в Академии советовали ему чи­тать Св. Отцев, и когда тот возразил, что он чи­тал Св. Иоанна Златоуста, Григория Богослова и пр. начальствующий заметил: „это ведь не настоящее монахи; они были люди мирские». Автор позволит усумниться,чтобы начальствующий в Академии Святителей Иоанна Златоуста, Григория Богослова и пр. назвал людьми мирскими. В Ака­демии и студенты знают, сколько лет жили в пу­стыне эти мирские люди и ка­кую вели жизнь на кафедре.
Увещеваемый отвечал: „я читывал святых отцов». „Кого же»? его спросили. „Иоанна Златоуста, Григория Бо­гослова и пр.» был ответ. Тогда начальник, вероятно, немножко вознегодовал на святителей за то, что их сочинения не пробудили во вдовом священнике желания по­ступить в монашество, сказал: „это ведь не настоящие монахи; они были люди мирские. Прочитайте лучше Иоанна Лествичника». Святители! Святители! и вам достается, когда дело до монашества коснется. Наконец священ­нику-студенту было сказано, что он, не сделавшись монахом, не получит никакого места в училищной службе. Но полагая, что до окончания курса далеко ждать, началь­ство нашло нужным немед­ленно подвергнут упрямца какому либо наказанию. Так как он продолжал защи­щать свои права на скоромную пищу, то ему хотя и дозволили употреблять ее, но приказали, чтобы он сам ходил в об­щую студенческую столовую и там кушал вместе с сертуконосцами, тогда как прежде обыкновенно пища приноси­лась в комнату, где поме­щался наказываемый. Молва об этом дошла до наставников; они вступились за любимого ими студента-священ­ника; начальство впрочем долго не сдавалось, но чрез несколько месяцев призвало наказываемаго; с участием спросило его о том, что он как будто скучен, и потом в утешение поспешило при­бавить, что отселе станут но­сить пищу в его комнату, хотя с ним по прежнему жили те 25-летние невинные и слабые дети, которые со­блазнялись его мясоеденим. Устоишь ли ты, благородный, умный и честный священник-вдовец в своем намерении? Устоит ли и начальство в том, чтобы тебе не давать места за то только, что ты не хочешь идти в монашество? Автор уверяет, будто за священника Лосева в этом деле заступились наставни­ки, но начальство долго не сдавалось... Все это совершен­ный вымысл. „Устоишь ли ты, благородный, умный и честный священник – вдовец в своем намерении» восклицает поборник белого духовенства,-Устоит ли и начальство в том, чтобы тебе не давать места за то только, что ты не хочешь идти в монашество»? Спрашивает далее автор. Отве­чаем: начальство с утверждения Св. Синода не усомнилось отправить священника Лосева в ту же епархию, от­куда он приехал,с назначеним на должность на­ставника в семинарии.Против воли в Академии ни­кого не заставляют быт монахом. Но тот, кто поступая в Академию и в течении всего курса академического, даже при самом окончании его, говорил о своем рас­положении поступить в мо­нашество, затрудняясь только пристроением малолетней своей дочери, – сам подавал повод смотреть на него, как на готовящегося к монашеству.
Стр. 150 . „В эти года (конец пятидесятых и начало шестидесятых) в Московской и Петербургской Академиях никто из студентов не хотел переменить сертука на рясу, обе Академии завязали даже переписку между собою; студенты их давали и полу­чали честное слово, чтобы из их курсов никто не постригался в монахи и, к удивлению, даже на короткое время успели в этом“! Автор говорит будто в конце 50-тых и начале ше­стидесятых годов между студентами Московской и Петербургской Академии завяза­лась даже переписка, чтобы из их курсов никто не постригался в монахи. В Московской Академии неиз­вестно было ничего о такой переписке. Но списки сту­дентов показывают, что в 1858г12 окончили курс двое монашествующих не из вдовых, в 1860-м один13 из вдовых священников, в 1862-м трое14, и в том числе двое не из вдовых.
Стр. 202. „В одной из спальных комнат Московской Духовной Академии часто нет возможности летом открывать тех окон, которые выходят на соседнее монастырское клад­бище:так и несет оттуда могильным запахом. Ближайшая к академиче­скому корпусу линия могил приходится не прямо против окон, но против сада академического. Ближайшие ком­наты студенческие спаль­ни, в которых днем лю­дей не бывает, а ночью окна бывают затворены поэтому напрасно автор восстает против такой близости клад­бища.Ни жалобы студентов, ни собственные прогулки по саду академическому не по­дали повода думать о вредном влиянии близкого сосед­ства кладбища на живущих в Академии, и даже ощущать могильный запах.
Стр. 243. В Сергеевской Лавре те,кому ночью нельзя было войти в ворота, а при­ходилось прелазить инуду, помнят конечно находившуюся близ Каличьей башни раз­валину , которая открывала вход ночью в обитель запоздавшим студентам, послушникам и... кое кому другим. Говорится о тайных путях какими будто бы прокра­дываются монашествующее и студенты из Лавры и в Лавру ночью, как то: о про­ломе в стене, бывшем близ Каличьей башни,о другом проломе, сделанном будто бы при починке наместничьих покоев, и о подземных трубах, выводящих нечистоты из Лавры.
Для таких людей счастли­вое было время при переделке комнат наместника Лавры, примыкавших к ограде; тог­да очень легко было возвра­щаться в монастырь во вся­кое время. Впрочем был еще проход в Пафнутиевский сад по тем подземным трубам, которыми так славился ста­ринный Рим, которые уносили в нем всякую всячину в Тибр, и у нас наполнены отвратительною нечистотою; но делать нечего; нужда, чего не сделаешь? И по этим трубам пробирались ночью не только послушники, но и студенты Академии; один из последних, сделавши, как гово­рят французы, фальшивый шаг, должен был после омыть и себя и свое платье в пруду Пафнутиева сада. Пролом в стене был годах в 30-х или 40-х, когда переделывалась она близ Звонковой башни; но не надолго, доколе не была выведена новая стена. Какие поправки в наместничьих кельях, и когда именно мог­ли сделать свободным выход из Лавры, для местных жителей не памятно и не понятно: потому что наме­стничьи покои на такой высо­те, что не возможно в том месте перебираться чрез стену. – Путешествие по под­земным трубам – принадле­жишь также к области фантазии: через них ни в монастырь, ни из монастыря пробраться не возможно, да и пруды в Пафнутиевском са­ду не существуют лет уже с двадцать, если не более.
Ч. 2, стр. 159. „Нельзя не заметить, что в том же 1864 году кончившему курс в одной из академии, родственнику знаменитаго архи­пастыря, без всякаго препятствия дозволили вовсе оставить духовное звание и определиться столоначальником М-кой Ду­ховной Консистории тут почему-то не нашли нужным вспомнить о четырех обязательных годах службы за воспитание15. Дело идет о воспитаннике XXIV курса С. Славолюбове. Увольнение его от духовно-­училищной службы и из духовного звания, без вноса денег за воспитание и образование в Академии, допущено совершенно справедливо: по­тому что принадлежал он по рождению и по воспитанию к Московской Епархии; а от Московской Кафедры ежегодно ассигнуется на содержание 27 студентов Академии.
Ч. 2, стр. 335. „В одной из академий в шестидесятых уже годах было замечатель­ное в этом отношеши событие. Начальство ея, встревожен­ное появившимся в духовных училищах либерализма, дало студентам для рассуждения предложение: по­чему в семинариях так сильно развился нигилизм? Один из студентов, челоловек весьма умный, пользовавшийся и в училище, и в семинарии, и в академии казенным содержанием, и след. испытавший всю тяжесть бур­сацкой жизни, в своем сочинении листов до 15 все описал с такими возмутитель­ными подробностями, такими яркими красками, с таким воодушевлением, что началь­ство изумилось, даже испуга­лось. Ректор, призвавши сту­дента, спросил: „неужели у вас не осталось никакого приятнаго воспоминания из учи­лищной и семинарской жизни?» „Да, отвечал студент, ре­шительно никакого приятного впечатлетя не осталось». Рек­тор советовал переделать рассуждение, но студент не согласился и, как я слышал, подвергся негодованию началь­ства. Дан был вопрос совсем не о том, почему в семинариях так сильно развился нигилизм,а о „причинах неудовлетворительнаго состояния наших духовных училищ». Одно из сочинений, написанных на эту тему, принадлежало студенту Дмит­ревскому16, поступившему из Рязанской Семинарии. Усмотрев из сочинения, что автор в своих воспоминаниях слишком жестоко отнесся к прежней своей жиз­ни в Семинарии, Ректор17 имел разговор со студен­том. Из этого разговора открылось, что кроме влияния тогдашней светской литера­туры, глумившейся над се­минарским учением, и действительных недостатков местной семинарии, в кото­рой студент учился, при­чиною неблагоприятных отзывов были и тяжкие об­стоятельства его жизни. Он был воспитанник дарови­тый, весьма трудолюбивый и благонравный, но первые годы его жизни особенно были не­счастливы. Отца он лишился очень рано; родные были боль­шей части не из духовнаго звания. Его угнетала край­няя бедность; недостаток средств к содержанию имели даже влияние на его физический организм. В разговоре со студентам Ректор ста­рался разъяснить ему, что в этом может падат на училищное начальство и что не должно быть ему припи­сываемо, и показать добрые стороны в первоначальном его образовании, за которое он не может быть не благодарен... Через несколько дней после разговора, сту­дент снова приходит к Ректору с изъявлением желания написать другое сочинение по тому же классу, в замену перваго. Но напрасно автор уверяет, что студент, «как слышно, подвергся негодованию начальства». Нет, не мог он этого слышать. Студент Дмитревский окончил курс пятым.
Ч. 2, стр. 340. В Академиях как и в семинариях, есть классические журналы, в которых отмечается, кто из студентов не был в классе, и чем наставник занимался; журналы эти б. ч. ведутся сту­дентами по очереди и каждый день представляются Ректору. Студенты той Академии, о ко­торой идет речь, оставляли без перемены записи на тех одной, или двух страницах, которые Ректор находит нужным ежедневно рассматривать. Автор глумясь пересказывает историю о заметках и надписях, сделанных в классических журналах от­носительно некоторых на­ставников. Надписей: „рыба“, „водо­лей», „экзальтатик“, равно и той, которая названа у не­го особенно остроумною и ко­торая в действительности особенно груба и дерзка, – не оказалось в классиче­ских журналах.
За то на преведущих, т. е. старых страницах, они решились выказать свое остроумие и недовольство, делая рекомендации наставникам. Од­ного называли рыбою за его немотствование на лекциях, другого водолеем, п. ч. он, как гласила рекомендация, вливает воду студентам в голову, третьего экзальтатиком. Но особенно одна отметка была очень остроумна. Вычислив слова о содержании лекции в известный день, студенты написали: „говорено было о целесообразности; ре­шался вопрос: для чего Бог создал ослов? Решено: для того, чтобы профессоры N. Ака­демии имели существа, на ко­торый они были бы похожи». Когда начальство узнало о по­добной контрфакции, то по по­черку поправок и аттестаций заподозрило сочинителей их. Просили их сознаться и обе­щали простить; но только один сознался и начальство, к чести его сказать, прости­ло сознавшагося преступника. Прочих грозили исключить; велели подать им просьбы об увольнеши из Академии, но упрямцы не сознались. Впрочем в ход не пустили прошения; начальство этой Акаде­мии отличается благоразумием и осторожностью, не ломит и не гнет, только оставили прошение того студента, которого считали главным виновником и объявили, что если кто бы то ни было сделает на журналах подобные аттестации, то предполагаемый зачинщик будет исключен. Тут осторожное и благоразумное начальство не совсем право. За что же исключать человека за поступок, который будет сделан другими? Вероятно, начальство расчитывает на то что ни один студент своею шалостью не захочет губить своего товарища. Здесь счи­таю нужным прибавить, что наставник, получивший аттестацию за лекцию о целесооб­разности, человек весьма уче­ный и знает свой предмет. Но что же ему делать? Без целесообразности философия в Академии не мыслима, мол­чать о ней нельзя. А говорить о ней ныне, действительно, сразу попадешь в число ослов, тут виноват не профессор, который, повторяю, умный и дельный человек, а ермолафия, которую надобно читать вместо философии. Начальствующее в Акаде­мии разыскивали виновника этих заметок и надписей: но почерк был не один и часто намеренно изменен. Впрочем двоих наиболее признали.-Один из них сознался; сделанные им над­писи не содержали в себе особенно укоризненнаго; однако, он был лишен должности старшаго в ком­нате,-Другой, также старший, не сознался. Но когда классический журнал, снова по очереди доставшийся в его руки, снова оказался с дерз­кою надписью, которую впрочем сам он предъявил начальству, как сделанную неизвестно кем, во время стола, в его отсутствие, то за невнимательное хранение вверенной ему книги и за неисправность в исполнении своих обязанностей, лишен должности старшаго и пред­ложено ему свободно уда­литься из Академии. Когда же он не изъявил на это желания, взято от него прошение об увольнении из Академии, которым началь­ство могло бы воспользоваться при первом беспорядке с его стороны. И тот и дру­гой воспитанник принадле­жали к числу студентов наиболее даровитых; потому жалко было, за временное увлечение юности испортить всю их будущность. Первый из них окончил курс в 1 разряде; другой, хотя и удержался в Академии, но мало занимался классически­ми уроками, и потому окон­чили курс во 2 разряде. В заключении нельзя не обратить здесь внимание на образ мыслей автора, кото­рый с насмешкою выражается, что „без целесообразности, философия в Академии не мыслима, и такую философию называт не философиею, а ермолафиею.

* * *

1

Письмо из архива преподобного Саввы, архиепископа Тверского.

2

Автор книги, бывший проф. СПб духовной академии Дм. Ив. Ростиславов † 18 фев. 1877. Книга издана в 2-х томах в Лейпциге в 1866 г. См. о Ростиславов в хронике жизни преподобного Саввы, т. 3 стр. 658.

3

Ярославским архиепископом с 1853 г. был Нил (Исаакович) ск. 21 июня 1874 года.

4

Бухарев А. Матв. в монашестве извест. архимадрит Феодор, в 1863г сложил с себя звание монашеское. Ск. в 1871 г. Подробные сведения о нем см. Богосл. Вестник – 1904 г. июль и август и Православный собеседник – апрель за 1896г. и Ист. Каз. ак. Знаменского, выпуск 1– 1891 г. стр. 124–136 и выпуск 2-й 1892 г. стр. 205–291, 388–389. Русск. Стар. 1897 г., март. Толкование апокалипсиса (Современное состояние мира и политические события о. Бухарев объяснял по апокалипсису) стояли о. Бухареву многих нравственных страданий. См. записки Гилярова-Платонова «из пережитого». (11, 290–291)

5

Инспектором Академии при архимандрите Феодоре (Бухарев) был (с 1848–1857) Сергий (Ляпидевский) в последствии Московский Митрополит.

6

Инспектором академии с 1861–1876гг. был Михаил (Лузин) впоследствии епископ Курский . † 20 марта 1887 г.

7

Разумеется: Евстафий из болгар и Иона – монах из крестьян.

8

Пострижен в монашество 10 октября 1887 г.

9

Лосев Петр причетника Рязанской епархии, в 1854г окончил курс семинарии в 1857г священник; в 1862 г. поступил в академию с 1866 г. – учитель Рязанской семинарии; с 1875 г. – Ректор Вологодской семинарии, в 1887 г. уволен с должности ректора в 1887 10 октября пострижен, назначен еп. Сумским; с 1889 г. – Владикавказ; с 1891 г. – Великоустюжск; с 1892 г. – Перм. † 30 марта 1902 г.

10

Ректором академии (с 23 октября 1862г) был А.В. Горский.

11

Ректором академии (с 23 октября 1862г) был А.В. Горский.

12

Иеромонах Корнилий Орлинков и иеромонах Григорий Воинов.

13

Иеромонах Геласий Климентов.

14

Не трое, а пятеро: Иоанн Митропольск., Симеон Линьков. Иеромонах Климент Бажанов, Павел (в монашестве Стефан) Малиновский и иеромонах Кирилл Орлов.

15

Разумеется С. П. Славолюбов, который сначала был столоначальн. М. Д. Консистории, потом – секретарем Тверск. Конситории и потом, (с 1884 г.) секрет. М. Синод, конторы, † 23 Окт. 1905 г.

16

Дмитревский Ник. Ив. магистр. XXIV (1860–64) курса. Наставник Московской семинарии; Законоучитель Виленского девичьего института. С 1877 г. Ректор. Минской духовной семинарии.

17

Ректор, с 1862 г. – А. В. Горский.