Азбука верыПравославная библиотекапротоиерей Александр Иванцов-ПлатоновРелигиозные движения на христианском Востоке в IV и V веках


протоиерей Александр Иванцов-Платонов

Религиозные движения на христианском Востоке в IV и V веках

По поводу сочинения профессора Московской духовной академии А. П. Лебедева: «Вселенские соборы IV и V века. Обзор их догматической деятельности в связи с направлениями школ Александрийской и Антиохийской. Москва, 1879 года».

Параграф 1 2 3 4 5 6

 

 

«Изучение истории Вселенских соборов показало мне, что многие вопросы, касающиеся этого предмета, должны быть пересмотрены с православнонаучной точки зрения, тем более, что наша русская наука, мало еще самостоятельная, нередко без должной критики повторяет воззрения сомнительной верности». (Из речи, сказанной проф. Лебедевым перед защитой докторской диссертации – См. Чтения Общества Любителей Дух. Просвещения 1879 г. кн. VI, стр. 687).

«So anerkennenswerth nun diese Belescnheit ist, so sehr muss man es bedauern, dass der Verfasser nicht die älteren Arbeiten zur Geschichte des 4 und 5 Jahrhunderts studirt hat» Mit Baur und Dorner kann sich der griechische Theologe im Grunde nicht minder befreunden als mit Hefele und Neander. Sie können ihn in der Bebauptung und Durchführung seiner eigenen kirchlichen Ansichts nicht eigentlich stutzig machen. Auseinandersetzungen aber mit Dogmen-und-Kirchenhistorikern der vorhegelischen Zeit hätten ihn zu Erwägungen gezwungen, die er jetzt nicht einmal streift. Neues ist überhaupt bei uns aus dem Buche nicht zu lernen». (Из отзыва проф. Гарнака о книге г. Лебедева – Theologische Literatur-zeitung 1879 Nr. 18).

Книга профессора А. П. Лебедева читается с большим интересом и производит на читателя весьма благоприятное впечатление широкой эрудицией, талантливым изложением, критическим отношением к делу, остроумием многих соображений и доводов. В нашей собственно историко-догматической литературе немного можно указать таких трудов, которые бы в указанных отношениях могли быть поставлены рядом с книгой проф. Лебедева.

При всем том, если серьёзно поставить вопрос относительно твердости и ценности тех результатов, какие даст эта книга нашей церковно-исторической литературе, т.-е. главных воззрений раскрываемых в ней, на этот вопрос, кажется, трудно было бы дать ответ положительный. Воззрения, проводимые в книге г. Лебедева, собственно неновы. Они давно приняты и широко, даже чересчур широко, раскрыты в западной. Преимущественно немецкой (протестантской) церковно-исторической и историко-догматической литературе. Автор только постарался пересадить их на русскую почву, привить к русской церковно-исторической науке, широко обосновать их частью на тех же данных, на каких они утверждаются в науке западной (с самостоятельной впрочем проверкой этих данных по источникам), частью на новых ему собственно принадлежащих доказательствах и соображениях.

Отсюда для рецензента. Желающего дать отзыв о книге г. Лебедева, открывается много побуждений и интереса внимательнее остановиться на этом труде. Оценивая соображения и результаты, какие даёт книга г. Лебедева, рецензент имеет случай вместе с тем высказать своё мнение вообще о той постановке дела по вопросам, рассматриваемым в книге, какая существует в западной церковно-исторической литературе. Встречаясь в книге г. Лебедева с такими воззрениями, какие в западной литературе давно известны, но в русской по крайней мере в таком широком раскрытии представляются в первый раз, рецензент невольно наталкивается на вопросы такого рода: отчего эти воззрения в русской литературе доселе как бы игнорировались, хотя русским ученым приходилось много раз касаться тех вопросов и фактов, какие рассматриваются в книге проф. Лебедева1? Не представляется ли в самой сущности этих воззрений чего-нибудь такого, что казалось доселе сомнительным русским церковным историкам? И так ли на самом деле эти воззрения тверды и значительны, чтобы нужно было особенно стараться о распространении их в русской литературе? Отсюда далее можно прийти и к такому еще более общему и существенному вопросу: как вообще русским богословам и церковным историкам нужно относиться к различным воззрениям развивающимся в западной богословской и церковно-исторической литературе?

Есть и еще некоторые побуждения для рецензента остановиться внимательнее на рассмотрении тех воззрений, какие проводятся в книге проф. Лебедева. Автор, очевидно, придает этим воззрения большое значение. Он с особенным усилием выставляет их на первый план как в самом заглавии, так и во всем изложении своего исследования; он повторяет их к месту и не к месту чуть не через каждые пять страниц в книге, имеющей около трёхсот страниц; еще с большею настойчивостью он высказывает их в тезисах, которые представляет на свой докторский диспут. Г. Лебедев, очевидно, желал обратить на эти воззрения особенное внимание как читателей книги, так по преимуществу своих оппонентов на учёном диспуте. Между тем оппоненты на диспуте касались более частных вопросов, но на главные положения книги обратили мало внимания2. Так ли и должны остаться почти без ответа и отзыва эти существеннейшие вопросы и заявления проф. Лебедева и во всей русской литературе? Это было бы конечно нежелательно, прежде всего, для самого г. Лебедева. Затем это было бы достойно сожаления по отношению ко всей русской литературе. Воззрения, предъявляемые г. Лебедевым или лучше сказать переносимые им на русскую почву, не только сами по себе так значительны, что они дают совершенно особенное освещение целому ряду важнейших фактов, целой важнейшей исторической эпохе: но они еще более важны потому, что наводят мысль на многие другие соображения, еще более серьёзные, развитие которых может касаться не одной церковной исторической науки. Автор, правда, в своей книге не доходит до этих соображений, и вообще не выходит из области фактов, непосредственно подлежащих его исследованию. Но, может быть, иные читатели его книги будут последовательнее автора и проведут раскрывающиеся в ней воззрения до дальнейших оснований и выводов. Важно решить, пригодны ли были бы такие выводы в нашей церковной исторической науке?

Наконец есть еще частнейшее побуждение для критики – остановить особенное внимание на новой книге г. Лебедева. В этой книге особенно рельефно высказываются характеристические свойства и приёмы литературной деятельности молодого учёного, который уже много сделал для русской церковно-исторической науки и от которого русская церковно-историческая литература еще более может ожидать в будущем. Не бесполезно, может быть, и самому молодому учёному услышать вполне свободное, откровенное, чуждое всяких пристрастий и предубеждений слово о его литературной деятельности. Может быть, некоторыми из замечаний, высказанных в таком роде, он сочтёт не лишним воспользоваться на будущее время. Предупреждаем, что мы желали бы отнестись к книге г. Лебедева с возможною серьёзностью, и пожалуй – строгостью – потому, что глубоко уважаем талант и трудолюбие автора, вполне ценим то, что им уже сделано для русской науки, и ещё большего ожидаем от него в будущем.

При разборе книги г. Лебедева нужно прежде обратить внимание на общее воззрение проводимое по всей книге, а потом разобрать, как это воззрение раскрывается и какие частные вопросы рассматриваются в отдельных главах книги. Но потому именно, что во всей книге г. Лебедева раскрывается одно цельное воззрение, на вид очень остроумное, имеющее при том за себя весьма значительные авторитеты в науке западной, нам представляется недостаточным при разборе книги ограничиться одною критикою; всякое воззрение одностороннее тогда только может быть твёрдо опровергнуто, когда ему противопоставляется другое воззрение полнее обнимающее рассматриваемый предмет: поэтому, прежде чем приступить к замечаниям собственно на книгу г. Лебедева, нам представляется необходимость наложить собственный взгляд на религиозные движения IV и V века, которые были поводом к созванию первых четырёх Вселенских соборов. Это необходимо сделать наперёд, чтобы не иметь надобности возвращаться к одним и тем же мыслям при разборе частных пунктов рассматриваемой книги. Но конечно свой взгляд на религиозные движения IV и V века мы можем изложить только в общих чертах; потому что если бы мы стали раскрывать его подробно, нам пришлось бы написать книгу гораздо большую книги г. Лебедева. За тем, вероятно, в нашем взгляде на религиозные движения IV и V века учёные критики не найдут той новости и оригинальности, какую увидели некоторые во взгляде проф. Лебедева. Но мы, хотя вообще и не чуждаемся новости и оригинальности в научных воззрениях, не находим однако же нужным особенно и гнаться за этим. Нам кажется, нужно иногда припоминать и старое, когда новое, имеющее претензию стать на его место, не вполне заменяет его или даже представляется сомнительным и нетвёрдым.

§ I.

Религиозные движения IV и V веков, бывшие главным поводом к созванию первых четырёх Вселенских соборов, представляют замечательнейшее и достойное внимательнейшего исторического исследования явление. Никогда, кажется, в христианском мире, за исключением разве горячей борьбы между католичеством и протистантством на западе Европы в XVI веке, не было таких сильных и бурных религиозных споров и волнений, какие были в Восточной церкви в IV и V веках. Необычайную горячность и силу этих споров никак нельзя объяснить только важностью богословских вопросов, бывших предметом споров, значительностью и опасностью ересей, появившихся в то время. Вопросы так называемые трипитарианские и христологические были важны и касались существенных оснований христианства; но эти вопросы в христианстве не были новы в то время; они поднимались и ранее во II и III веках. Ереси – арианская с её разветвлениями, несторианская и монофизитская были значительны и опасны, но в них не было особенной оригинальности: они представляли новый фазис возникших гораздо ранее сектантских направлений. Во II-м и III-м веках появлялось ересей гораздо больше и вопросы, поднимаемые ими, были шире. Еретические учения первых веков большей частью представляли не просто искажение каких-нибудь отдельных догматов христианства, но целые системы религиозных воззрений, во всех существенных пунктах противоречившие христианству. При всём том, однако же, споры Церкви с ересями во II-м и III-м веках далеко не были так бурны и горячи, как в IV и V веках. Чем объяснить это? Причины этого были весьма сложны и разнообразны. Их нужно искать, кроме существа самих предметов, вызвавших споры, в характере той эпохи, в особенностях среды, в многоразличных влияниях, среди которых проходили эти споры. Во всяком случае никак нельзя объяснять эту сложную борьбу одним каким-нибудь мотивом, обнаруживавшемся в ней, а необходимо принимать во внимание самые разнообразные влияния, возбудившие и усиливавшие ее.

Первым двигателем в богословских спорах IV и V веков был несомненно живой интерес религиозный – желание возможно полнее и твёрже раскрыть христианскую истину, при тех новых более благоприятных условиях, какие открылись для христианской науки и церковной жизни в IV веке. Та эпоха была несомненно эпоха по преимуществу религиозная. Интересы религиозные в то время занимали людей не менее, а более, чем в другие времена могут увлекать интересы политические, социальные, научные и т.д… Это прежде всего нужно иметь в виду историку, желающему исследовать жизнь той эпохи. Без этого большая часть представляющихся в ней явлений останется непонятною, и всего хуже будет, если историк для объяснения этих явлений станет прилагать мерки и воззрения, взятые с других эпох, с других настроений общества. Вера христианская, за которую христианство уже целые века боролось с язычеством, за которую оно пожертвовало жизнью сотней тысяч своих исповедников, естественно была для христиан в то время самым высшим, самым дорогим интересом. Живое увлечение высшею религиозною истиною, представлявшее необычайное явление в истории христианства первых трёх веков, продолжало жить между христианами и в IV и V веках с тою только разницею, что в первые века большая часть сил христианства обращалась на охранение и защиту Церкви от внешних врагов, теперь же они главным образом были обращены на внутреннее раскрытие христианской истины и устроение церковной жизни. И вот отсюда прежде всего такое живое увлечение религиозными вопросами, которое может представляться мало понятным в другие времена, – увлечение занимающее в то время не одних присяжных представителей и служителей веры, а охватывавшее все классы общества, – увлекавшее людей всех званий и состояний от императора и придворных до ремесленников, землевладельцев и солдатов, – увлечение, сопровождавшееся важнейшими последствиями в самой политической жизни целых народов. Были, как известно, историки, которым казалось мало вероятною искренность такого религиозного увлечения, которым представлялось, что все эти бурные религиозные движения, все эти бесконечные споры о непонятных преметах – об όμούσιος и δμοιούσιος о нераздельном и неслиянном единении естества в Иисусе Христе и т.д. – были только прикрытием других интересов, главным образом политических и иерархических. Но такой взгляд обличает только недостаток исторического смысла, неспособность войти в понятия и интересы исследуемой эпохи. Интересы политические и иерархические, как мы скажем далее, несомненно, действовали здесь, присоединяясь к главному мотиву религиозному (редко какое бы то ни было историческое явление совершается под влиянием исключительно одного мотива), придавали большое осложнение и раздражение происходившей борьбе; но первоначальным и главным мотивом борьбы был, несомненно, мотив религиозный. Достаточно сколько нибудь ознакомиться с сохранившимися памятниками обширнейшей религиозной полемики того времени, дабы видеть, что первоначальным и главным мотивом этих волнений и споров было именно живое и искреннее религиозное одушевление. Нужды нет до того, что это религиозное одушевление высказывалось часто в несоответственных приёмах и формах искусственной византийской риторики и диалектики. При всей искусственности внешних приёмов, в основе этой полемики несомненно сказывается живое и искреннее увлечение религиозною идеею. Нельзя в подрыв этому указывать и на то, что самая жизнь большинства христиан в то время уже представляла явное несоответствие искренности религиозного одушевления, что в самых этих религиозных спорах обнаруживалось много такого, что прямо противоречило духу того самого истинного христианства, из-за которого шли горячие споры. Между умственным и нравственным настроением многих христиан, между мыслью и жизнью и тогда уже, как и в другие времена, обнаруживалось иногда глубокое противоречие; и у византийских греков (так вообще называем мы высший интеллигентный класс восточно-римской империи, слагавшийся, впрочем, из различных национальных элементов), более, чем у кого-нибудь, было распространено господство фразы – фразы искренней – не в словах только, а в самой мысли, в самом убеждении. Религиозные увлечения принимали иногда слишком односторонние направления: у одних они преимущественно выражались в отвлечённой диалектике, в отвлечённых спорах о метафизической стороне религии, у других напротив они обращались исключительно в личную нравственную борьбу с страстями (в аскетизме, объявшем тогда многих лучших представителей общества); но во всяком случае эти увлечения у большинства христиан были живы и искренни. И это-то живое увлечение религиозными идеями и интересами, несомненно, было первым источником тех религиозных движений, волнений, споров и разделений, которыми так богата история Церкви, преимущественно Восточной IV, V и дальнейших веков. Естественное дело, что где слагается какое бы то ни было преобладающее умственное и жизненное настроение в каком бы то ни было направлении, там непременно обнаруживаются именно в этом направлении разнообразия, разделения, споры и т.д. Как в позднейшие времена такие разделения и споры возбуждаются из-за вопросов литературных, политических, экономических; так в другие времена они еще сильнее могли возбуждаться из-за вопросов религиозных.

Под влиянием этого живого религиозного увлечения действовали большею частью как те деятели, которые в спорах богословских являлись защитниками православной истины, так и те, которые являлись распространителями заблуждений и лжеучений; и большей части еретиков, действовавших в то время, помимо частных и личных мотивов присоединявшихся в их деятельности к главному мотиву, нельзя отказать в искреннем и живом увлечении религиозными идеями. Отчего неодинаковые результаты выходили из этого увлечения? Отчего одни оставались в нём верными православной истине, а другие делались еретиками? Это зависело, конечно, от причин весьма различных – от широкой разности тех умственных и нравственных качеств – ингредиентов, с какими различные участники этого движения приступали к нему и вели его. Одни в своём увлечении религиозными вопросами руководились чистою преданностью истине и благу Церкви; у других к этому увлечению примешивались личные и частные мотивы. Одни приступали к исследованию религиозной истины с вполне достаточною подготовкою – с ясною и твёрдою мыслью, с хорошим изучением священного писания и древнейших церковных учителей; у других недоставало или твёрдой мысли или хорошего богословского образования, или того и другого вместе. Одни, смело устремляясь в область высшего богословствования, умели различать в ней сторону доступную научному исследованию от той, которая принимается верою, – область гаданий от твёрдой истины, личные мнения и толкования от общего верования Церкви; у других такого различения не было. Одни высказывали свои мысли по религиозным вопросам с твёрдым убеждением, но вместе с тем и с христианскою скромностью и любовью, с готовностью поверять своё мнение мнениям других и общим верованиям Церкви, с глубоким вниманием к своему слову, с заботливой осторожностью, как бы чем-нибудь необдуманно высказанным не подать повода к недоразумению, заблуждению, соблазну и т.д.; (другие напротив ничего не хотели знать кроме своего мнения, расположены были тщеславиться тем, что их мнение отличается от мнений других, и готовы были упорно защищать его, вопреки всяким вразумлениям и внушениям, вопреки общему верованию Церкви, не обращая внимания ни на какие смуты, соблазны и т.д. Наконец у одних при раскрытии богословских вопросов была твёрдая опытность, умение различать самые утончённые и отвлечённые богословские понятия и формулы, искусное владение приёмами логики и диалектики, глубокое внимание при раскрытии частных богословских вопросов к смыслу всей богословской системы, к цельности всего христианского верования, умение при опровержении одного какого-нибудь заблуждения наперёд предусматривать и предустранять повод к другому и т.д.; другие напротив, по недостатку смысла, опытности и осторожности, пускаясь в богословские рассуждения, путали понятия и формулы, разрывали связь частных вопросов с общим смыслом христианского учения, опровергая одну какую-нибудь крайность, впадали в другую и т.д. Вот от этого то во все времена, и в те, о которых теперь мы говорим, главным образом происходило то различие в направлении религиозных увлечений, по которому, с одинаковым, по-видимому, возбуждением пускаясь в область богословского исследования, одни умели оставаться на твёрдой почве православия и становились учителями Церкви, а другие впадали в заблуждения и являлись – иногда сознательно и произвольно, а иногда бессознательно и невольно – основателями и распространителями ересей.

Эти разности в путях богословского исследования еще более получали значения и резче обозначались тогда, когда деятели, принимавшие участие в религиозных рассуждениях и спорах, в самых исходных пунктах своих исследований отправлялись от различных начал, от различных воззрений. Разномыслия в толковании христианских догматов не были в IV и V веках явлением новым. Богословие IV века уже застало в христианском мире множество поднятых, но недостаточно разъяснённых вопросов, множество несогласных с православным пониманием веры воззрений. Церкви христианской с самого начала пришлось вести борьбу с различными враждебными христианской истине учениями. Сначала христианству пришлось бороться с целыми религиозными и философскими воззрениями древнего мира, прямо противоположными ему. Затем, когда многие сильные, но недовольно последовательные умы стали сознавать несостоятельность старых воззрений самих в себе, но не находили в себе довольно решимости вполне отказаться от них, явились попытки как-нибудь помирить старое с новым, провести с разными видоизменениями прежние языческие воззрения в новых христианских формулах. Явились ереси. В еретических сектах сначала проповедовались целые системы несогласия с христианством почти во всех существенных религиозных вопросах, в учении о Боге, о мире, об искуплении, о конечной цели бытия. Так было преимущественно в гностических системах, в которых под христианскими названиями и формулами раскрывались совершенно языческие понятия. Затем, когда гностицизм был облечён и побеждён, когда выяснена была глубокая противоположность между языческими и христианскими воззрениями, и попытки к примирению непримиримого были оставлены: партии, несогласные с Церковью перестали противопоставлять христианству цельные системы идей совершенно противоречащих ему, а стали колебать и искажать отдельные догматы христианства в смысле смягчённом сравнительно с прежними более грубыми еретическими толкованиями, но всё-таки родственными им. Эти искажения начались с самых основных и существенных догматов христианства – с учения о Троице и воплощении Христа Искупителя. Затем, когда в этих вопросах истина была выяснена и еретические учения побеждены православием, мысль еретическая постепенно схватывалась за более специальные вопросы, за частные стороны в догматах уже разъяснённых, за какие-нибудь оттенки в понимании уже призванных христианских истин. Таким образом споры православия с ересями всё более и более сосредоточивались на частнейших и частнейших богословских темах. Истина так сказать постепенно захватывала у лжи более и более места, ложь находила себе убежище в более и более тесных уголках – до тех пор, пока по особенному ходу истории, и, конечно, не без вины тех, кому по преимуществу вверено хранение и раскрытие православной истины, вновь не стали возникать в христианстве ложные учения, шире и шире захватывающее религиозную мысль, и наконец вновь начавшие противопоставлять христианству целые мировоззрения совершенно противоречащие ему во всех пунктах. В истории борьбы православия с различными ересями обращает на себя особенное внимание то именно обстоятельство, что заблуждения уже обличённые и отвергнутые Церковью большею частью не исчезали совершенно, а или только на время скрывались и ослабевали и потом опять выступали, когда почему либо слабело или омрачалось живое сознание православной истины, или видоизменялись в новые более утончённые и более благовидные формы. Таким образом, рядом с преданинием православной истины, хранящейся и постепенно раскрывающейся в Церкви, всегда жило как бы некоторое предание заблуждения, постепенно видоизменяющегося в различных сектах. Отсюда связь одних ересей с другими. Лжеучения позднейшие почти всегда имели какое-нибудь отношение к предшествовавшим. Это всегда сознавалось в Церкви, и потому один из самых существенных приёмов в обличении всякой ереси всегда состоял в указаниях связи её с предшествовавшими ересями. Указания эти бывали иногда искусственны, натянуты, преувеличены и даже ошибочны, но самая мысль, лежащая в основе их, т.-е. что всякая почти новая ересь имеет какую-нибудь историческую или логическую связь с предшествовавшими заблуждениями, – мысль верная. Так и еретические движения IV и V веков были только отголоском и продолжением недоразумений и споров, волновавших христианство ранее – в предшествовавшие века. Арианство с его разветвлениями было несомненно продолжением споров монархических, начавшихся ещё под конец II-го и продолжившихся во всё III-е столетие, и отчасти следствием того, что учение о св. Троице, всегда твёрдое в православном убеждении и бывшее основанием церковной жизни с самого начала христианства, было однако в научно-богословском отношении ещё недостаточно твёрдо раскрыто и формулировано христианским богословием III-го века. Споры несторианские и монофизитские не только имеют связь с некоторыми вопросами затронутыми в спорах православия с арианством и апполинаризмом, но представляют видоизменение еще более ранних заблуждений относительно личности Христа Искупителя (высказывавшихся ещё в гностицизме II-го века), из которых одно раздело лицо Христа на два лица и допускало в нём соединение божественной природы с человеческою только временное или случайное, а другое с утверждением в нём природы божественной совершенно уничтожало, обращало в фантом природу человеческую. Эти генетические связи новых заблуждений с древнейшими естественно должны были придавать большую силу и живучесть новым заблуждениям. Появляясь в известной местности, новое заблуждение находило себе подготовку, сродную почву в остатках предшествовавших воззрений, сознательно или несознательно державшихся в той местности. Поэтому всякое новое заблуждение большею частью и распространялось преимущественно в таких местностях, где уже была для него предварительная подготовка, сродная почва, т.-е. где уже прежде распространялись подобные воззрения, хотя под другим названием и в другой форме. Этого никак нельзя опускать из виду при исследовании истории ересей.

Но причины появления различных ересей и сильного волнения производимого ими в христианском мире были, так сказать, не одни интеллектуальные, но и практические, т. е. они заключались не в одних религиозных представлениях, но и в практических условиях жизни – национальной, политической, личной. Чтобы понять, почему религиозные споры IV и V века так сильно волновали современное общество, особенно в восточной половине христианского мира, необходимо обратить внимание на особенный характер той национальности, которая была тогда преобладающею на христианском Востоке, и на то состояние, в котором находилась тогда политическая жизнь христианского Востока. Греки – народ живой, даровитый, страстный – издавна были склонны к увлечению общими вопросами, к спорам и разделениям на партии по поводу их. Это сказалось в древней Греции в разнообразии и спорах философских школ возникших там, в разнообразных формах и бурном течении политической жизни древних греческих республик. Это сказалось у Греков и в христианстве, с самого начала распространения его там, в тех разделениях и спорах, которые обличает апостол Павел в первом послании к Коринфянам3. Это сохранилось у Греков, сильно уже изменившихся в своих племенных свойствах, до самого конца их политической независимости. Писатели, современные падению Константинополя, передают нам, что когда он уже был обложен Турками, Греки не столько рассуждали о будущей политической участи своего отечества, сколько о том, как нужно исповедывать исхождение св. Духа – от одного Отца или от Отца и Сына, или от Отца чрез Сына, и ещё о том, кто из древних философов выше – Платон или Аристотель. Предание церковное рассказывает, что в XIII веке был у Греков подобный же спор о том, кто выше из древних учителей Церкви – Василий, Григорий или Златоуст, вследствие чего и постановлено всех их именовать вселенскими учителями и праздновать память их в один день… Собственно в IV и V веках в политической жизни Греков были особенные условия для того, чтобы религиозные волнения и споры возбудились у них с особенною силою. С перенесением на берега Босфора центра политической жизни, давно уже м как могло казаться – безвозвратно утраченного, греческое национальное сознание должно было получить новое возбуждение. Греция вновь получила важное историческое значение, переставала быть провинцией, обязанной поставлять в Рим лицедеев и учителей, становилась центром новой христианской империи. Между тем новые исторические условия, среди которых вновь начала развиваться греческая жизнь, мало могли способствовать раскрытию живых сторон греческого национального характера в других сферах, кроме религиозной. Политическая жизнь в новоустроенной Византии мало давала простора для умственных и общественных движений. Философия, подорванная в своих существенных основах и пришедшая в разрыв с потребностями народного духа и задачами истории, видимо склонялась к окончательному упадку. Все силы национального греческого духа, вновь возбуждённые христианством и проявившиеся в IV веке христианской истории с таким блеском, с каким проявлялись они в лучшие времена древней греческой истории, сосредоточились на религиозных вопросах. И вот ещё одна из причин того, почему увлечение религиозными вопросами составляет характеристическую черту этого времени, и всякий религиозный спор, возникавший в среде богословов, быстро и горячо охватывал всё общество; о религиозных вопросах толковали не только в Церкви и школе, но и при дворе, в цирке, на площадях, в банях и т.д. Мы в настоящее время и представить себе не можем, до какой степени силы и живости могло доходить у Греков это увлечение религиозными вопросами. Если припомним, до какой степени может доходить в иные эпохи увлечение политическими вопросами в таких странах, где особенно широко развита политическая свобода и особенно возбуждены политические страсти: то наверное можно сказать, что у Греков в IV веке увлечение религиозными вопросами было ничуть не слабее.

Еще особенное значение получали эти споры при тех новых отношениях, какие установились в Римской империи между государством и церковью со времен Константина Великого. Религиозные споры на Востоке часто бывали и прежде, и, как мы уже выше заметили, вопросы, поднимаемые в этих спорах в первые века христианства, были даже значительнее и шире тех, какие стали подниматься с IV века: но никогда увлечение этими спорами не принимало таких широких размеров и такого горячего характера, как с IV века. Прежде эти споры имели чисто религиозный и отчасти научный характер, и ведены были религиозными и научными средствами; поэтому они и не могли особенно волновать народные страсти. Теперь в этих спорах, кроме религиозной стороны, была и политическая; рядом с мерами религиозного и научного убеждения в них нашли себе место и политические средства внешней борьбы; поэтому они и получили более острый и жгучий характер. Прежде это были споры из-за внутреннего убеждения, из желания так или иначе поставить и уяснить известный религиозный вопрос. Теперь это стали споры и из-за политических интересов, из-за известного положения предоставляемого государством церкви, из-за права и привилегий, обещаемых светским правительством той религиозной партии, которую оно решалось признать истинно христианской. Правительство выразило готовность помогать и покровительствовать христианству, конечно христианству истинному. Поэтому всякая сколько-нибудь значительная партия, прикрывавшаяся знаменем христианства, естественно старалась уверить правительство в том, что она-то и есть истинно-христианская Церковь, что в ней-то и сохраняется правильное понимание христианства. Правительство не всегда могло быть настолько компетентным и разборчивым, чтобы собственною проницательностью решить, на чьей стороне истина. Вопросы богословские, поднимаемые в религиозных спорах, бывали настолько тонки и возвышены, и всякое заблуждение, желавшее казаться истиной, надевало на себя такую личину, что представители власти государственной, даже и самым искренним образом расположенные к христианству, часто путались и терялись в соображениях о том, на чью сторону нужно стать. Таким образом для религиозных партий открылись побуждения заискивать расположение правительства, помимо религиозных и научных убеждений, еще и другими средствами – угождением, лестью, подслуживанием правительству в других интересах, помимо религиозного. Первыми на этот путь вступили и с особенною ревностью и успехом подвизались на нем в IV веке еретики-ариане. Лучшие представители православия, как Афанасий Великий, Василий Великий и другие, употребляли искреннейшие усилия к тому, чтобы воспрепятствовать развитию в Церкви таких несоответствующих ей тенденций. Но путь представлялся настолько выгодным и соблазнительным, что и православные не все и не всегда могли воздержаться от него. За этим, как для государства, так и для религиозных партий желающих воспользоваться его благосклонностью и помощью, следовал новый еще более соблазнительный шаг. Правительство вовлекалось в религиозные распри не только в качестве высшего покровителя, увенчивающего своим благоволением ту религиозную партию, которую оно признавало истинною, но и в качестве судии и законоположника, так или иначе собственною властью решающего религиозный спор в таких особенно случаях, когда дойти до решения его более правильным и свободным путем представлялось, по-видимому, очень трудно. Утомляемые продолжительными спорами и увлекаемые соблазнительною мыслью – если не убедить, то по крайней мере смирить противников, религиозные партии стали склонять правительство к изданию таких указов, которыми прямо предписывалось принимать такое или иное мнение по известному вопросу и так или иначе поступать в известном спорном случае. Правительство в Римской империи не оказалось довольно осторожным, чтобы не вступать на этот путь, частью потому, что оно уже привыкло к такой роли издавна – в прежней языческой религии, – частью потому, что его привлекали на этот путь сами же соперничевствующие религиозные партии. И на этот путь первые стали сектанты-донатисты (с неудачей впрочем для своих расчетов), затем и опять с особенной ревностью обратились на него ариане; потом стали иногда увлекаться сюда и православные: но с особенной ревностью действовали на этом пути и в конец опозорили его позднейшие сектанты – монофизиты, монофелиты и иконоборцы. Такое вмешательство светского правительства в дела мысли и совести конечно не достигало своей цели; внутренний мир мысли и совести вообще не может подлежать ведению внешней власти; нельзя государственным указом воспретить зарождению в мысли такого или иного вопроса или предписать такое или другое верование. Бóльшая часть государственных указов издававшихся в таком роде не только не прекращали разногласий и споров, но еще более ожесточали борьбу , усложняли религиозную смуту, даже могли возбуждать новые религиозные партии (как это бывало в особенности во время споров монофизитских и монофелитских). Но, ступивши на этот путь, правительство естественно могло заходить в нем далее и далее… Видя неудачу своих распоряжений, правительство частью по убеждению, чтобы так или иначе провести в жизнь то, что оно признало истинным и полезным, частью из сохранения своего авторитета, чтобы не дать повода небрежно относиться к издаваемым им постановлениям, стало прибегать к насильственным мерам – конфискациям, изгнаниям, казням. И так как правительство в этих случаях действовало – по своему разумению – в интересах церковных, и представителям той религиозной партии, в пользу которой принимались подобные меры, (конечно по недальновидному соображению) такой способ действования представлялся выгодным: то нередко в подобные действия вместе с представителями власти гражданской вовлекались и представители власти церковной. К сожалению, и на этот путь скоро увлеклись не только сектанты, но и представители православия, плохо понимавшие сущность церковных интересов. Все это должно было придавать религиозной борьбе особенно острый, сложный и раздражительный характер, и такой именно характер и имеют религиозные споры в эпоху вселенских соборов – от IV до IX века.

Известно притом, что самое политическое состояние Византийской империи в те века (и в последующие) было очень неудовлетворительно. Свободы политической было мало; устройство государственное держалось некрепко; но придворные интриги и заговоры были в большом развитии. Междоусобия часто возникали в недрах царского семейства – между матерью и женой, женой и сестрой, сыновьями и племянниками императора. Сильные временщики боролись друг с другом за преобладание влияния. Войско не оставило приобретенной в Риме привычки прокладывать путь к престолу для своих любимых предводителей. Перевороты государственные были весьма частые. Редкая династия держалась на престоле долее, чем в продолжение трех или четырех поколений. Иногда в продолжение одного десятилетия менялось в Империи по несколько императоров. (Из всех династий, управлявших Византийской империей более, чем в продолжение тысячелетия, только одна последняя династия Палеологов держалась около двух столетий). Чтобы придать этим переворотам сколько-нибудь серьезное значение, чтобы по возможности привлечь на свою сторону народ, нужно было каждой партии желавшей преобладания выставить какое-нибудь знамя. Какого-нибудь определенного собственно политического знамени, определенно политической программы у этих партий большей частью не бывало. (Некоторые новые писатели стараются придать определенный политический характер известным партиям цирка – зеленым и голубым, представляя их чем-то вроде вигов и ториев, либералов и консерваторов на новейший манер: но это, кажется, преувеличено). Политические партии большей частью старались эксплуатировать для своих целей тот интерес, который был преобладающим в народе, интерес религиозный. Каждая партия старалась выставить перед собой какое-нибудь религиозное знамя: если одна становилась на сторону православия, другая брала под свое покровительство какую-нибудь секту. Борьба религиозная через это еще более принимала политический характер, и еще более становилась раздражительной, страстной, ожесточенной. Так арианская, монофизитская, монофелитская и иконоборческая смуты весьма сильно были усложнены тем, что в них к религиозным мотивам постоянно примешивались политические.

Вследствие тесного сближения с государством, в сам иерархический строй Церкви стали проникать государственные стихии и тенденции. Пастырям церковным предоставлены были известные гражданские привилегии и почести, и они вместе с тем начинали становиться и государственными сановниками; в жизнь их более стали входить светская пышность, светское тщеславие, светское честолюбие и властолюбие, вообще светские страсти (и в этом отношении, как известно, первыми стали выдаваться арианствующие епископы). Более получили значения различия между старшими и младшими епископами, и старшинство епископских кафедр стало определяться не только собственно церковными, но и государственными основаниями. Вследствие этого стало проявляться между епископами местничество и соперничество. Одним не хотелось упустить старых, прежде приобретенных прав; другие старались вновь приобрести себе высшие права. Римские епископы опасались, как бы с перенесением столицы на Восток не перешло к восточным епископам и высшее положение в Церкви и с распространением власти на Западе они постоянно старались распространять свое влияние и на всю церковь. Епископы новой столицы Константинополя старались приобрести себе влияние по крайней мере равное с епископами старой столицы. Между теми и другими, естественно могло возникнуть взаимное соперничество. Не могли равнодушно относиться к возвышению константинопольских епископов и александрийские, которые до того времени считались старейшими на Востоке, и антиохийские, от округа которых целые епархии отходили к новому округу, и эфесские, которые из независимого отношения становились в подчиненное отношение к константинопольскому патриарху. Подобные же соперничества нередко открывались и между другими епископами – правителями диоцезов, митрополий – из-за старшинства, из-за пределов ведомства недостаточно еще определившихся. Выходящие отсюда мотивы, по слабости человеческой, в религиозных спорах нередко сливались с мотивами высшими – догматическими, и с одной стороны усиливали догматические споры, предавая им раздражительный личный характер, с другой стороны иногда имели влияние на само разделение лиц в этих спорах на различные партии (если, разумеется, общий церковный интерес и ясное сознание истины не побеждали в этих лицах частных внешних интересов). А так как в то время епископы имели большое влияние над своими паствами (и находились к ним в близких живых отношениях), а митрополиты над зависимыми от них епископами: то нередко и бывало так, что митрополиты, становясь на сторону известной партии, увлекали за собой подчиненных им епископов, а за епископами следовали целые паствы. Этим также очень многое объясняется в спорах арианских, несторианских, монофизитских и т. д.

Весьма важное значение в религиозных движениях того времени имел также племенной состав Византийской империи, взаимные отношения различных национальностей, составлявших ее между собой. Племенной состав Византийской империи (как и западной Римской) был весьма разнообразный, и различные национальности, входившие в него, относились друг к другу далеко не дружелюбно. Между некоторыми племенами были давние счеты, застарелые национальные антипатии. Так между египтянами и сирийцами эти антипатии сложились чуть ли не раньше эпохи Антиохов и Птоломеев; и в религиозных спорах, возникавших в христианские времена, египтяне и сирийцы почти всегда становились на различные стороны – друг против друга. Далее, большая часть восточных племен, подчиненных преобладающему влиянию греческому племени, тяготились этим влиянием и ждали случая освободиться от него. Возникавшие религиозные споры представлялись нередко удобнейшим поводом к восстанию одного племени против другого. Так несторианство дало повод к отделению от греков сирийцам и персам, монофизитство – к освобождению из-под греческого влияния египетским коптам. В разделении армянской церкви с греческой также имели немалое значение племенные недоразумения и антипатии между греками и армянами (не прекратившиеся и доселе). Подобные отделения от церкви греческой тем более получали значения в тех случаях, когда в племенах до того времени соединенных с греческой церковью оставались однако же, продолжали держаться, сознательно или бессознательно, какие-нибудь воззрения несогласные с православием, и когда появлялась какая-нибудь новая секта с воззрениями сколько-нибудь сродными тем старым воззрениям. Новые еретические учения в таких случаях находили себе подготовленную почву и принимались в известной местности, как нечто свое, родное, национальное. Так несторианство нашло себе приют в Сирии и Персии между прочим именно потому, что здесь издавна распространены были дуалистические воззрения вообще и в частности дуалистические представления о личности Иисуса Христа. Монофизитизм в Египте также имел для себя сродную почву в остатках древних религиозных преданий и старых сектантских воззрений. Отторжение от Церкви, обращение к учению, которое казалось здесь несколько сродным со старыми народными воззрениями, принималось в таких случаях как дело национальное, как освобождение от ига другой национальности. И это большей частью сопровождалось тем, что в отделившихся сектах немедленно вводилось чтение Библии и богослужения на народном языке (вместо греческого), и новая национальная богословская литература начинала вытеснять прежнюю греческую. Таким образом, это отделение представлялось на первых порах как бы национальным и религиозным прогрессом. Общества несторианские и монофизитские, на первых порах по отделении от греческой церкви, находились в возбужденном и довольно цветущем состоянии. Только это возбуждение и процветание продолжалось недолго: главным образом конечно потому, что эти сектантские исповедания в отделении от православия далеко не представляли в себе такого широкого жизненного русла, какое находилось в православии, а частью может быть и потому, что эти отделившиеся народности или слишком еще молодые или слишком уже устаревшие, во всяком случае слабо культивированные, не имели в себе достаточно силы на то, чтобы успешно развиваться в совершенном разобщении с греческой национальностью, которая все-таки оставалась (и еще на долгие времена) главной носительницей культурных начал для всего Востока. За этим вероисповедным, национальным и литературным отделением известных племен от влияния греческого следовало нередко и политическое отделение их от Византийской империи. Таким образом, история религиозных споров IV-VIII вв. имеет тесную связь с политической историей всех восточных племен и самой Византийской империей в означенные века. Здесь в некотором отношении совершался тот же процесс, какой более явственно совершался в то же время в Западной части империи, – т. е. распадение империи, более можно сказать – распадение всего старого порядка жизни, так или иначе сплоченного под конец развития древнего языческого мира, разъединения отдельных племен от общего главного центра. Только на Западе этот процесс имел более внешний механический характер; империя распадалась под напором внешних врагов, устремившихся на нее (там она и сплочена была по преимуществу внешним процессам завоевания и административного влияния, но не внутренней духовной культурой, как на востоке). На Востоке же это был более внутренний духовный процесс. Племена распадались вследствие внутренней племенной антипатии и принципиальных различий в национальных воззрениях; а за этим внутренним разделением следовала потом и внешнее политическое отпадение их от империи под влиянием Персов, Арабов и т. д. История религиозных споров на Востоке с этой стороны представляется чрезвычайно любопытной. Она не только освящает нам многие важнейшие позднее выразившиеся отношения собственно восточной жизни; но она имеет отношение и к западной средневековой истории. Большая часть восточных религиозных движений – несторианство, монофизитство, монофелитсво, имея по преимуществу местный характер, почти не касались Запада. Но арианство имело большое влияние и на Запад. Почти все племена, раздавившие западную Римскую империю и положившие на развалинах ее начала новым государствам (Ост-Готы, Вест-Готы, Вандалы, Бургунды, Лонгобарды), прошли через арианское влияние прежде чем подчинились авторитету Римской церкви, с признанием которого мы видим их или потомков их в средние века. Как совершился в них этот духовный процесс, как арианство боролось здесь с язычеством и православием, как постепенно все это подчинилось римскому влиянию, и какие следы остались от этого в средневековой жизни западных народов – все это чрезвычайно любопытно, и все это еще очень мало разъяснено как церковными, так и гражданскими историками.

Не без особенной причины, обозначая различные влияния действовавшие в религиозных движениях IV и V веков, мы пока ничего не сказали еще об одном из этих влияний – о влиянии, какое имело на развитие религиозных споров сама церковно-богословская наука того времени и различные направлении, высказывавшиеся в ней. На этом предмете нам нужно остановиться подолее. Христианское образование – богословская наука и литература стали развеваться с IV века с особенным успехом. Явилась в это время и более свободы и более средств у христиан к развитию образования; явились и новые стимулы к нему в том сознании, что религиозно-христианский интерес стал преобладающим интересом в истории, что христианскому просвещению оказывает поощрение само государство, что христианская наука и литература должна заменить собою языческую науку и литературу. Оттого никогда, можно сказать в христианской Церкви не являлось более замечательных учителей, никогда христианская литература не развевалась в такой широте, в таком блеске, как в греческой Церкви IV и начала V века. Греческий научный и художественный гений, уже начавший ослабевать несколько веков назад, еще раз в это время проявил себя с необыкновенной силой, как бы вновь возбужденный влиянием христианства. Естественное дело, что с широким развитием христианского образования стали обнаруживаться в нем и разности в направлениях. Истина христианская одна; но методы и направления в исследовании ее могут быть много различны. Истина христианская бесконечна; потому в исследовании ее возможны самые широкие и самые разнообразные применения научных методов и направлений. Христианская наука развивается не одиночно, но в живом соприкосновении с другими науками, с различными философскими направлениями, вообще с данным научным уровнем известного времени, в зависимости от всех исторических условий известной эпохи народности и т. д. Оттого в христианской науке возможны самые разнообразные направления; и чем шире и свободнее развивается христианская наука, тем более может обнаруживаться в ней эта разность направлений, на общей, однако же, для всех почве православно-христианского верования. Самое значительное направление в древней христианской науке, начиная еще со II века, было александрийское, исходившее из знаменитейшей тогда александрийской богословской школы. Эта школа, развившаяся в живом соприкосновении и отчасти в борьбе с языческой философской школой в то же время процветавшей в Александрии, находилась подобно ей под преобладающим влиянием философии Платона, и отличалась особенным уважением вообще к греческой философии, свободной возвышенной мыслью, направленной к исследованию самых высоких религиозных и философских истин, живым стремлением к примирению религии и философии, веры и знания. Но александрийская богословская школа разделяла вместе с тем и некоторые недостатки философской школы александрийской: неясное разграничения, иногда даже смешение областей веры и знания, философии и религии, наклонность к мистике и аллегории, преобладание отвлеченных созерцательных стремлений над положительным и точным научным направлением, значительно впрочем уравновешиваемое тем интересом к филологическому изучению священного писания, которому начало положено было в той же школе. Самым замечательным представителем этой школы во всех ее достоинствах и недостатках был, как известно, Ориген. Влияние Оригена на последующую богословскую литературу идет по крайней мере до VI века. Но в направлении проложенном им необходимо различать несколько особенных отраслей. В самой александрийской школе, и по удалении из нее Оригена, поддерживался тот же характер, каким отличались произведения Оригена: то же стремление к возвышенному богословствованию и философствованию, но с увлечениями мистицизма и аллегоризма. Такое направление вероятно было у приемников Оригена по школе у Иракла, Пэрия и Феогноста, которых впрочем мы мало знаем; но с особенными крайностями оно высказалось в III веке у сектантского учителя Гиэрака леонтопольского, получившего образование в той же школе. В IV веке представителем этого направления можно считать Дидима александрийского, в V веке Синезия птолемаидского. Но рядом с этим, в самой Александрии развилось другое направление, более свободное от крайностей мистики, более склонное к разъяснению возвышенных богословских вопросов не путем философского умозрения, а на твердом основании священного писания и священного придания. Это направление также отличалось уважением и к учителю Оригену и к философии вообще, но не таким высоким, как первое. У него так же было живое стремление к примирению веры и знания, но с более ясным разграничением предметов и требований веры и знания. Первым замечательным представителем этого направления в III веке можно назвать Дионисия александрийского. Затем к нему принадлежат наиболее замечательные александрийские учителя и пастыри IV и V века: Петр, Александр, Афанасий, Феофил и Кирилл. Это направление многие немецкие ученые называют ново-александрийским. Но несправедливо было бы этому названию предавать такой смысл, как будто это направление совершенно вытеснило и заменило собою старое александрийское; напротив, то и другое направления существовали совместно до того времени, когда александрийская церковь и школа стали уже терять свое значение. Далее, тот же великий учитель Ориген, по удалении из Египта в Малую Азию, дал здесь сильный толчок умственному движению, и под влиянием его образовались здесь две новые богословские школы. Одна школа преимущественно утвердилась в Кесарии палестинской через учеников Оригена, Александра и Памфила; замечательные представители ее в IV веке – Евсевий и Акакий кесарийские, Кирилл и Иоанн иерусалимские епископы. Другая школа через ученика Оригенова Григория чудотворца распространила свое влияние преимущественно в Понте и Каппадокии; к ней принадлежали знаменитые каппадокийские учитела второй половины IV века – Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский, Амфилохий Иконийский. Оба эти направления, палестинское и каппадокийское, многие смешивают с александрийским направлением; но напрасно. Они действительно стоят под влиянием Оригена; но в них менее крайностей Оригенова богословствования – менее мистицизма и аллегоризма, более склонности к изучению положительных наук – исторических, филологических, даже естественных, – более ясности и вообще и в частности в различении предметов веры и знания, более твердости в понимании священного писания и в охранении церковного придания. По своему богословствованию это направление ближе к ново-александрийцам, чем к старо-александрийцам; но в высоком уважении в Оригену и к греческой философии и литературе оно более сходилось с последними, чем с первыми. Рядом с этими отраслями александрийской школы, стала развиваться с конца III века школа антиохийская – в Сирии. О начале ее немного известно. Первых ее представителей – Дорофея и Лукиана мы мало знаем; даже наиболее славившихся ее учителей – Диодора Тарсского и Феодора Мопсуэстского мы знаем только по некоторым остаткам их сочинений и по отзывам о них позднейших писателей. Направление этой школы наиболее известно по писаниям двух замечательнейших учителей Церкви, вышедших из нее – Иоанна Златоустого и Феодорита Кирского. В этом направлении особенно обращают на себя внимание: наклонность к простому, ясному, буквальному истолкованию Писания, и вообще более ясный склад мышления, имеющего по преимуществу рассудочный аналитический характер (если сравнивать с александрийским по преимуществу спекулятивным или синтетическим мышлением). Учителя этой школы более обращали внимание на нравственную, чем на метафизическую сторону религии. От чего это зависело, – от особенных ли свойств национального характера, или от того, что эта школа находилась под преобладающим влиянием философии Аристотеля (между тем как в александрийской было преобладающее влияние Платона), или наконец от того, что эта школа и в самом начале поставила себе задачей избегать крайностей александрийской мистики и аллегории, и далее развевалась в таком направлении; – это, кажется, довольно трудно выяснить с уверенностью… Рядом с этой антиохийско-сирской школой находилась месопотамско-сирская или сирская в собственном смысле этого слова (т.-е. из которой выходили писатели писавшие на сирском языке). По методу истолкования Писания она была близка к антиохийской школе, но в богословствовании она была, пожалуй, ближе к александрийской. Представители этой школы Иаков Низибийский, Ефрем Сирин и др. Это школы восточные4. На Западе были также свои центры образования и своя литература, с конца II века развившаяся на латинском языке. Не совсем точно обозначают направления западной богословской литературы, когда вообще называют его практическим в противоположность теоретико-богословскому восточному. Но верно то, что западные писатели в богословии христианском более занимались вопросами сотериологии, чем космологии, христологии и теологии в собственном смысле. Затем, в Западной Церкви и литературе обращалось большое внимание на вопросы канонические. В складе мышления и изложения в западной литературе более преобладал анализ, чем синтез, более рассудочность, чем созерцательность, более риторика, чем философия. Можно было бы указать еще на некоторые особенности западного богословия в отношении к философии и вообще в отношении к науке, к искусству, к древней цивилизации, но это мало касается настоящего предмета нашей речи. В западной литературе впрочем так же, как и в восточной, нужно различать несколько направлений. Во-первых, на Западе многие замечательнейшие христианские писатели находились под сильным влиянием греческой богословской литературы, таковы – Иларий, Амвросий, Руфин, Иероним и др. Не говоря уже о ранних – Ириней и Иппалит, которые только по месту писания были западные, но по складу мышления и языку, на котором писали, греки. Другие же западные писатели менее были зависемы от греческой литературы и менее знакомы с ней (Тертуллиан, Киприан, Лактанций, Августин и др.). Затем, по местностям и национальностям можно замечать значительные различия между писателями африканскими, галльскими и собственно итальянскими. Ближе всех к восточным по своему направлению были писатели галльские.

Какое значение в религиозных движениях IV и V века могло иметь это разнообразие школьных и литературных направлений в христианском богословии того времени? Оно без сомнения имело на них некоторое влияние: но представлять это влияние слишком значительным, выводить из него само возникновение религиозных споров и разделений и определять им силу и степень их нет никаких серьезных оснований… И прежде всего, само по себе, без других сильных исторических мотивов, это различие школьных и литературных направлений, по нашему мнению, не могло быть главной действующей причиной различного до противоположности истолкования догматов, возникновения ересей, разделения христианских богословов на различные религиозные партии и ожесточенной фанатической борьбы между этими партиями. Все названные богословские школы и направления по существу своему были православны, и при всем различии могли всегда оставаться православными. Все школы и направления работали над раскрытием и исследованием одной и той же христианской истины; разнообразие методов и направлений, применяемых различными школами, могло только способствовать наиболее полному и широкому раскрытию бесконечной и неисчерпаемо-жизненной истины христианства. Всякая школа, всякое направление могли найти себе здесь свое дело и внести свою долю участия в общее дело. Если антиохийская школа обращала преимущественное внимание на буквальный смысл Писания и историческую сторону религии, а александрийская на аллегорический смысл Писания и метафизическую сторону религии, и то и другое могло иметь правильное применение в раскрытии христианского богословия: ибо христианство имеет и метафизическую и историческую сторону, и в священном писании есть места, требующие и буквального и аллегорического объяснения. Если аллегорическая школа со своим аналитическим методом и рассудочным направлением мышления занималась по преимуществу расчленением догматических понятий, а александрийская со своим синтетическим спекулятивным методом сводила их к высшему единству, и то и другое могло принести свою пользу христианскому богословию: ибо при раскрытии христианской истины и защищении ее от заблуждений так и нужно было иногда обращать внимание на расчленение догматических понятий, а иногда разъяснять соотношение их в высшем единстве. Прямого повода к соперничествам, а тем более к разделениям на различные партии здесь быть не могло. Всякая школа, внося свою долю участия в раскрытие христианской истины, вместе с тем могла пользоваться плодами работ от других школ, и тем расширять свое направление и предохранять его от крайностей и односторонностей. Над частными пристрастиями к преданиям школы и авторитетам известных учителей стояла общая преданность делу православия, общий интерес исследования истины. И Церковь христианская брала плоды научных работ из всех школ, из всех направлений, и в число своих уважаемых учителей заносила писателей, выходивших из различных школ и принадлежавших к различным богословским направлениям. Когда возникал какой-нибудь новый богословский вопрос не одна школа не давала своим последователям прямого предрасположения к решению его непременно в известном смысле; всякая школа давала только метод, направление к исследованию истины, но не связывала мысли и совесть своих последователей определенными решениями по каждому вопросу. Бывали у иных учителей свои частные воззрения по некоторым вопросам, иногда и не совсем согласующиеся с духом церковного учения (например, у Оригена из александрийских учителей, или у Феодора Мопсуэстского из антиохийских): но эти воззрения оставались их личным достоянием и не представляли в себе обязательности и необходимости даже для их ближайших учеников. Когда поэтому в христианстве возникали существенные разногласия в толковании догматов веры и разделения на партии прямо считавшие друг друга еретическими, не одна школа не предрасполагала необходимо своих учеников к тому, чтобы они в известном спорном вопросе непременно держались такого, а не иного мнения, или присоединялись к такой, а не иной партии; во всякой партии можно было видеть деятелей, вышедших из различных школ и принадлежавших к различным направлениям. В иных случаях во главе известных партий являлись такие учителя, которые по школьным и литературным традициям скорее, кажется, могли бы быть на стороне противоположной. Например, в известных Оригенистских спорах конца IV века защитником памяти великого александрийского учителя и покровителем его учеников является антиохиец – по происхождению, воспитанию и направлению – Иоанн Златоуст; а противником и преследователем – александриец Феофил.

Мы представляем дело так, как оно должно было быть и в большинстве случаев бывало по существу своему. Но иногда могло быть и иначе. Иногда частные пристрастия и предрасположения могли брать верх над более общими мотивами и интересами. Иногда увлечение известным школьным методом, известным направлением могло доходить до крайности, и встречая себе такую же крайнюю оппозицию с другой стороны могло вести к существенным разногласиям, столкновениям, разделениям и т. п. Иногда какое-нибудь неправильное мнение учителя или даже правильное, но не совсем правильно и ясно понятое, давало повод к распространению прямых заблуждений между учениками. Иногда приверженность к авторитету учителя или личные связи с товарищами по школе и направлению могли увлекать иных на сторону той или другой партии, без надлежащего вникания в сам смысл возникшего спорного вопроса и т. д. В таких случаях могло представляться, что известное мнение прямо выходит из такой-то школы или принадлежит такому-то направлению. Но, во-первых, это были частные случаи, которые никак нельзя обобщать; во-вторых, в подобных случаях к влияниям школ непременно присоединялись и давали такое или другое направление делу какие-нибудь другие мотивы и влияния – личные, национальные, политические, иерархические и т. д. Вообще мы признаем то значение, какое имело различие богословских школ и направлений в религиозных движениях IV и V века; но мы никак не можем согласиться с тем, чтобы нужно было эти различия выдвигать на первый план, закрывая ими другие существенные мотивы движений или даже исключительно объясняя ими все эти движения.

Не так представляется это многим другим писателям. В новое время явилась у западных, преимущественно у немецких, писателей тенденция – объяснять религиозные движения IV и V века главным образом из разнообразия школьных богословских направлений того времени, равно как важнейшие явления религиозной жизни первых двух веков объяснять исключительно борьбою в христианстве двух направлений иудействующего и антииудействующего. Немного, кажется, нужно самостоятельности во взгляде и критического отношения к делу для того, чтобы признать такую постановку дела односторонней и узкой. Влияние школы, как школы, как бы характерно и значительно оно ни было (и если при том разуметь школу не в смысле лишь местного образовательного учреждения, а и в более широком смысле целого литературного направления), никогда не может быть настолько сильно, чтобы им объяснялись значительнейшие жизненные явления целой эпохи, эпохи притом весьма сложной, богатой разнообразными интересами. Влияние школы всегда ограничивается известным кругом личностей, живущих по преимуществу умственным интересом, но не может двигать целые массы народные, у которых преобладают в жизни другие мотивы и интересы. В самом развитии научной и литературной деятельности у известного народа влияние различных школ и направлений далеко не захватывает всех представителей этой деятельности; во всякой литературе встречаются такие деятели, которые не принадлежат ни к какой школе и идут своим независимым путем, не подчиняясь никаким направлениям. Объяснить разнообразнейшие жизненные явления одними школьными влияниями – это такая односторонность, которая может явиться лишь вследствие крайнего отрешения школы или науки от жизни и развитие которой в церковно-исторической науке нового времени действительно объясняется тем замкнутым характером, какой, к сожалению, имела эта наука как у нас, так и на Западе у Немцев5). Известное дело, какие результаты получаются, когда, при объяснении целой массы разнообразнейших исторических явлений, оставляется без внимания большая часть причин, произведших эти явления, и все они подгоняются под какую-нибудь одну произвольно избранную точку зрения. Одни факты совсем опускаются, другие искажаются, иные освещаются фальшивым светом, иным сообщаются неестественно преувеличенное значение. Это – своего рода прокрустова операция над живыми историческими явлениями.

При этом в данном случае нарушается один существеннейший закон здравого научного развития – брать для объяснения фактов не совсем ясных и запутанных факты наиболее твердые и ясные. В настоящем случае делается как раз наоборот. Толкуют о громадном влиянии богословских школ в истории религиозных движений IV и V века; между тем сама история этих школ остается весьма мало уясненной (точно так же как и при объяснении явлений религиозной жизни первых веков борьбой иудействующего и антииудействующего направления остается весьма неясным и спорным, что такое было это иудейство и антииудейство в первобытном христианстве). Допускаются также здесь и другие смешения понятий и предметов. Школа берется здесь то в смысле богословского учебного заведения существовавшего в известном городе, то в смысле целого литературного направления имевшего своих последователей в разных местах и лишь примыкавшего к известному ученому центру. Во многих случаях от этого смешения понятий происходит запутанность в самом объяснении фактов. Точно так же, когда берутся описывать признаки, характеризующие различные богословские школы, в иных случаях эти различия сводятся только к особенностям направлений и методов, в иных же случаях распространяются и на сами воззрения, господствовавшие в этих школах, будто в каждой школе заранее существовали свои особенные воззрения по различным богословским вопросам, с которыми она и выступила при возбуждении новых религиозных споров. Это также далеко не одно и тоже; если первое – различие в направлении и методе различных школ – есть дело известное; то последнее – различие в самих воззрениях религиозных едва ли может быть доказано.

Чтобы удобнее совершать над живыми историческими явлениями прокрустовы операции, тенденциозные немецкие историки не только пытаются объяснить все религиозные движения IV и V века одними школьными влияниями, но и сводят их собственно к влиянию двух школ – антиохийской и александрийской, будто бы до крайности противоположных одна другой по своим направлениям и постоянно боровшихся между собой. Почему именно так оказалось нужным представлять дело немецким историкам, это может быть понятно людям знакомым с теми влияниями, под какими главным образом развивалась богословская и церковно-историческая наука в Германии в недавнее время. Немецкая философия несколько десятков лет назад открыла тот важнейший будто бы исторический закон, по которому развитие мысли и жизни совершается не иначе, как борьбой противоположностей и именно крайних противоположностей, и ни более, ни менее – как двух. Явился сильный исторический талант – Баур, который большую часть своей деятельности обратил на то, чтобы применить начала этой философии в церковной истории. И вот откуда главным образом пошло в ход объяснение явлений религиозной жизни первых веков христианства борьбою направлений иудействующего и антииудействующего, а объяснение религиозных движений IV и V веков противоположностями школ александрийской и антиохийской. Здесь необходимы были два момента, и именно противоположные. Одни из историков рабски усвоили себе идеи тюбингенского профессора, как преданные ученики. Другим эти идеи понравились потому, что они совпадают с характерными тенденциями времени представить существо и развитие христианства в ином виде, чем в каком издавна оно представлялось. Наконец большей частью писателей недостаточно самостоятельных эти идеи усваиваются без особенных тенденций, а просто потому, что эти идеи модные, оригинальные (теперь-то конечно они уже стали очень неоригинальными), и ими, по-видимому, очень многое объясняется в известной исторической эпохе6). Ими и действительно объясняется довольно многое, но далеко не все. Подтягивать все широкое развитие жизни под эти идеи – это значит делать насилие науке; и тем скорее наука освободится от подобных односторонних тенденций, тем будет лучше для нее, по нашему мнению. Так в настоящем случае сводить все религиозные движения IV и V века к борьбе двух школ – александрийской и антиохийской представляется слишком односторонним. Во-первых, этих школ было гораздо больше. Не говоря уже о богословских направлениях западных, которые в спорах арианских, несторианских и монофизитских мало принимали непосредственного участия (по временам однако же заявляли свою самостоятельность, – нельзя и все то, что вырабатывалось в это время в восточной богословской литературе, сводить только к двум направлениям. Нельзя ново-александрийское направление смешивать со старо-александрийским; то и другое и само по себе было значительно и имело свои особенности. Нельзя также антиохийско-сирское направление смешивать с месапотамско-сирским; при всей близости этих направлений в спорах арианских они часто оказывались на различных сторонах. Вообще каждая из вышеуказанным нами направлений восточно-богословской литературы имело свои особенности, которые для пользы науки лучше различать, чем смешивать. Далее, если брать во внимание только главные и наиболее характерные школы – александрийскую и антиохийскую, – нельзя слишком противополагать их одну другой не только в частных богословских воззрениях, но и в общем направлении богословствования. Противоположность можно выставлять сравнивая между собою лишь особенно выдающихся представителей той и другой школы, да и здесь эта противоположность может быть сведена лишь к одному ясному пункту – к различным методам истолкования Писания, да и в этом пункте различие методов все-таки не может быть доводимо до крайности и исключительности. Нельзя, например, сказать, чтобы Златоуст и Феодорит совершенно пренебрегали аллегорическим объяснением Писания (и в их толкованиях немало аллегорий) – а Ориген исключительно вдавался в аллегорию (при всей склонности к аллегоризму, он был и основателем научного критико-филологического метода в исследовании Писания). Точно также нельзя сказать, чтобы Ориген исключительно увлекался метафизической стороной христианства (у него были сочинения и практического характера), а Феодорит совершенно чуждался ее (в его богословских сочинениях немало метафизики). И это нужно сказать о самых характерных представителях двух школ. А у других писателей еще менее заметно такой характерности школьного влияния; относительно многих трудно даже сказать, к какой школе и к какому направлению нужно причислять их. Некоторые писатели решительно не подходят не под одно из известных в то время школьных направлений. Например, к какой школе или к какому направлению можно отнести одного из плодовитейших писателей и почтеннейших церковных деятелей конца IV века – Епифания Кипрского7)? Некоторые писатели, принадлежа главным образом к одной школе, заимствовали влияние и из другой. Например, Евсевий кесарийский преимущественно воспитался под влиянием александрийского богословствования, но он слушал и антиохийских толкователей писания. Прокл, Аттик, Исидор, Нелусиот, Нил синайский – ученики Златоуста, но в их богословствовании сказываются и александрийские влияния. Нужно припомнить при этом, что богословские школы в то время не были единственным местом, где формировались понятия церковных деятелей. Многие из христианских учителей того времени учились прежде в светских школах – у языческих философов и ораторов, и потом уже переходили к христианским учителям то той, то другой школы. Поэтому какого-нибудь резкого разделения и взаимного предубеждения между школами вовсе не было. Все школы работали над одной и той же христианской истиной, в духе одного и того же основного убеждения, и делились между собой результатами своих работ. Писатели, принадлежавшие по преимуществу к одной школе, относились с уважением к писателям другой и ссылались на них для подтверждения своих мыслей. Афанасий Великий с уважением относился к Евстафию антиохийскому, Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский – к Мелетию антиохийскому, Ефрем Сирин – к Василию Великому; блаженный Феодорит в своих сочинениях приводит множество выдержек из всех предшествовавших ему писателей, независимо от разности школ и направлений, к которым они принадлежали. Церковные историки того времени с одинаковым сочувствием говорят о деятелях, принадлежавшим к различным школам. Евсевий с увлечением говорит об Оригене, но вместе с тем хвалит Лукиана и Дорофея. Сократ и Созомен – александрийцы по направлению (так по крайней мере считают их) не умаляют значение Диодора тарсского и Иоанна Златоустого (у Сократа замечают некоторое нерасположение к Златоусту, но выходящее из другого источника – из пристрастия к новоцианам); в столкновениях Златоуста с Феофилом александрийским Сократ и Созомен совершенно на стороне первого. Антиохиец Феодорит с самым глубоким уважением относится к достоинствам и заслугам александрийцев – Александра, Афанасия, Василия Великого, Григория Богослова. Евагрий антиохиец в таких темных чертах представляет Нестория, как едва ли кто-нибудь из предшествовавших историков александрийского направления и т. д. Представления о том, будто школы александрийская и антиохийская находились в каком-то постоянном соперничестве, во вражде и борьбе между собою, вовсе не подтверждается ясными историческими указаниями. Можно, пожалуй, замечать нерасположение между ними (да и то усиленное другими обстоятельствами помимо различия направлений) только в одну эпоху – в первой половине V века. А затем в другие эпохи соперничество между ними не могло развиваться уже и потому, что само время наивысшего процветания одной школы не совпадало с процветанием другой. Александрийская школа в особенности славилась тогда, когда антиохийская еще не существовала; антиохийская получила особенную славу, когда александрийская уже стала терять прежнее значение. При возникающих религиозных распрях церковные учителя делились на партии – главным образом по существу своих религиозных убеждений, иногда по расположениям личным, иерархическим, национальным, иногда по запутанности обстоятельств спора – по ошибке и недоразумению, но может быть всего менее по принадлежности к той или другой школе. Поэтому во всякой партии бывали лица, принадлежавшие к различным школам. Иногда, как мы уже сказали, вождями известной партии в возникшем споре являлось такое лицо, которое по школьным связям и по научному направлению скорее, кажется, могло бы быть на стороне другой партии. Какого-нибудь неизбежного предопределения, по которому бы в известном споре лица вышедшие из одной школы непременно становились на одну сторону, а из другой – на другую, одни держались православия, а другие делались еретиками, вовсе не могло бы быть. Из каждой школы могли выходить и православные и еретики. Какого-нибудь непременного предрасположения к тому, чтобы при возбуждении известного богословского вопроса он решался так или иначе – в пользу единосущия или подобосущия между лицами св. Троицы, в пользу неслеянности или нераздельности естеств в Иисусе Христе – ни одна школа своим ученикам обязательно не давала; потому что собственно у целых школ каких-нибудь особенных воззрений на различные вопросы, кроме обще-церковных и не было; между ними было различие в направлении, в методе исследования вопросов, но не в самих заранее сложившихся мнениях о них. Могли быть особенные воззрения у некоторых представителей школ; но они не были обязательны даже для их ближайших учеников, тем менее для всей школы.

Как выше уже сказано, мы не отрицаем тех случаев, когда разнообразие школьных влияний высказывалось в религиозных спорах сильнее того, чем как оно могло высказываться по существу дела. Иногда школьные пристрастия и предубеждения брали верх над другими более общими соображениями и интересами, и обнаруживали значительное влияние на разделение мнений и партий при обсуждении религиозных вопросов. Иногда учителя, принадлежавшие к известной школе, увлекались ее направлением до того, что начинали небрежно относиться к тому, что было здравого в направлении другой школы. Например, антиохиец Феодор мопсуэстский доходил до крайности в опровержении аллегорического метода толкований Писания, а у иных александрийцев – увлечение этим последним методом иногда слишком брало перевес над вниманием к буквальному смыслу священных книг8). Иногда различие школьных влияний не ограничивалось разнообразием направлений и методов, но выражалось и в разделении мнений по известным богословским вопросам. Например, в христологических спорах V века за разделение естеств в Иисусе Христе действительно главным образом стояли антиохийцы, а за нераздельность лица – александрийцы (хотя, кроме направления школы, это объясняется еще и многими другими влиниями). Иногда какие-нибуди особенные мнения уважаемого учителя, хотя собственно и необязательные для всей школы, распространились однако между значительными группами учеников и давали предрасположение к распространению еретических заблуждений. В этом отношении из александрийских учителей оказалось на иных неблаготворным влияние Оригена, из антиохийских – влияние Феодора мопсуэстского, хотя ни тот ни другой сами по себе не были еретиками в строгом смысле этого слова. Иногда школьные пристрастия и предубеждения (в особенности когда они соединялись с национальными, иерархическими и др.) имели значительное влияние на соединение и разделение партий в различных спорах, независимо от существа самих предметов спора. Например, во время несторианских споров многие из сирийцев, по убеждениям своим и православных, до времени защищали Нестория потому, что он был антиохиец, а противодействие ему выходило из Александрии и Рима. Во время арианских споров многие асийцы, также православные, восстали против никейского исповедания главным образом потому, что оно поддерживалось в Египте и на Западе. Но все это были случаи частные, которым можно противопоставить множество других частных случаев, и притом эти самые случаи объясняются не одним влиянием школы, а и многими другими причинами. Потому и нельзя этим случаям придавать слишком большое значение; нельзя слишком обобщать их; нельзя выводить из них какие-то непреложные законы, под которые бы можно было подводить все значительнейшие явления церковно-исторической жизни в известную эпоху.

Наконец, вникая в общие исторические причины религиозных движений, бывших в древней Церкви, не нужно также опускать из внимания и разнообразные личные элементы и мотивы действовавшие здесь. Нельзя конечно в истории предавать слишком большое значение личностям, и важнейшие исторические движения, на целые века захватывавшие огромные народные массы, объяснять исключительно личным влиянием нескольких деятелей, бывших видимыми начинателями или руководителями этих движений; но нельзя с другой стороны забывать и то, что все-таки первоначальным фактором исторической жизни остаются живые личности и самые общие исторические влияния слагаются из взаимодействия и взаимоотношения побуждений и влияний личных. В частности, применительно к предмету нашей речи, нельзя возникновение и распространение ересей в христианстве объяснять, как часто делалось прежде, одними личными мотивами, и притом мотивами всеоднородными, например, побуждениями честолюбия, гордости, тщеславия, непокорства и т. д.; но нельзя и оставлять без внимания такие и другие подобные или неподобные им мотивы, когда ясные следы их мы видим в сохранившихся исторических памятниках, в самих действиях лиц, возбуждавших эти движения или участвовавших в них. Что касается до характеристик лиц, бывших вождями и участниками религиозных движений, нельзя эти характеристики строить по какому-нибудь одному принятому шаблону, но наперед составленным мнениям и предубеждениям. Нельзя, например, как делалось прежде, всех еретиков представлять непременно в темном свете – нечестивцами, интриганами, честолюбцами и т. д.; а всем защитникам православия приписывать лишь возвышенные свойства и чистые побуждения; но не следует и наоборот, как делается иногда теперь, еретиков непременно представлять героями – передовыми мыслителями, а православных – реакционерами. Как первых не следует окрашивать в один цвет – темный, красный или зеленый, так и последних нельзя покрывать одной, синей или серой окраской. Разнообразие личностей, действовавших в религиозных движениях, было замечательное (и особенно в ту эпоху, о которой идет у нас речь, – благодаря чрезвычайному разнообразию сил и элементов, входивших тогда в общественное воспитание и в общественную жизнь). И характерных свидетельств об этом сохранилось до нас очень много в исторических памятниках IV и V века. Если бы, кажется, с живым талантливым изложением французского историка Тьерри соединить вполне серьезное и глубокое усвоение этого исторического материала (не по букве только, но и по духу), и вполне строгие научные приемы (чего иногда не достает у Тьерри): то можно было бы, кажется, представить такое живое художественное и вместе серьезное глубоко-осмысленное изображение этих движений и вообще этой эпохи, какое редко могут дать другие исторические эпохи и другие материалы…

Вообще наша мысль та, что эту чрезвычайно живую и разнообразную эпоху нужно изучать и описывать по возможности во всей полноте и широте ее жизненных проявлений, насколько они отразились в сохранившихся памятниках. Конечно, это дело очень сложное; конечно, гораздо удобнее составлять такие описания, в которых бы можно было из всего широкого разнообразия жизненных явлений выбрать и сгруппировать лишь подходящие под одну какую-нибудь произвольно взятую идею или тенденцию; конечно с теми требованиями, какие мы здесь заявляем, нельзя например всю религиозную жизнь хоть IV века серьезно описать в одной книжке: но нам кажется, что в подобных случаях и нужно задаваться не столько широтой описаний, сколько верностью и жизненностью. Лучше избрать один какой-нибудь эпизод, в котором бы возможно верно отображались наиболее характерные стороны и свойства эпохи, нежели описывать целую эпоху, но так, что в описании сглаживаются и исчезают существеннейшие и характерные стороны и свойства ее.

§ II

Раскрыв свой взгляд на религиозные движения, бывшие в Восточной Церкви в IV и V веках, и обращаясь к разбору книги проф. Лебедева, мы и настоящую свою статью начнем подобно тому, как начали первую. В книге г. Лебедева мы видим много ума, таланта, знания; но все это, к сожалению, приносится в жертву односторонней тенденции, которую автор старается представить оригинальной, но которая давно уже перестала быть таковой. Тенденция эта состоит именно в том, что автор старается всю догматическую деятельность, все богословские споры IV и V века объяснить из направления двух школ – антиохийской и александрийской. Другие мотивы, действовавшие в этих спорах, равно как и частные оттенки направлений, обозначавшиеся в различных отраслях той или другой школы, не принимаются им во внимание. Очень мало он обращает внимания и на широкое разнообразие личных качеств в деятелях и участниках этих религиозных движений. Все деятели рассматриваемой эпохи сводятся у него в две группы – «александрийцы и антиохийцы»; и на каждую группу накладываются общие характеристические черты. Насколько эти черты верны как в общем смысле, так и в применении к частным личностям, это мы увидим в последствии. Направления школ представляются резко противоречащими между собою и до того несочувственными одно другому, что последователи одного направления совсем будто не хотели знать последователей другого. Школы поэтому представляются в постоянных столкновениях – в постоянной борьбе одна с другой, и борьба совершается как раз по гегелевскому закону диалектического развития. Возникает известный богословский вопрос; в решении его является преобладающей сначала одна школа, затем другая, потом между ними устраивается соглашение; но является новый вопрос, и опять повторяется преобладание то той, то другой школы, пока не последует новое соглашение и т. д… Что собственно разумеется автором под словом «школа», этого он нигде не потрудился определить, хотя слово «школа» и повторяется у него в книге не одну сотню раз. В большей части мест, где говорится о школе александрийской или антиохийской, как будто разумеется известное литературное богословское направление, имевшее свой центр в Александрии или Антиохии: но иногда школа принимается прямо в смысле учебного заведения на манер новейших учреждений подобного рода; последователи школы называются просто школьниками (стр. 157), говорится о чтении лекций, об изложении уроков в школе по известному предмету и т. д. (стр. 143). И на смешении этих двух понятий строится немало путанных соображений и заключений. Точно так же довольно трудно разобрать у автора и то, насколько широкое значение дает он влияниям школ. По-видимому, он представляет себе это подобно тому, как и мы представили в первой статье, т. е. что школа давала своим последователям известное направление, известный метод в исследовании истины, – пожалуй, известные духовные склонности (как выражается автор на стр. 121, хотя и это уже слишком много), и что существенной разницы в самих догматических воззрениях между школами не было, так как обе школы развивались на общей почве православного воззрения. Но есть в книге немало таких мест, где различию между школьными направлениями дается гораздо более широкое значение, – где представляется, будто у той и другой школы были свои особенные идеи, особенные воззрения по догматическим вопросам, – («идеи антиохийцев» и «воззрения александрийцев» подобные выражения много раз встречаются в книге), будто «догматические воззрения александрийцев и антиохийцев во многом были неодинаковы» (стр. 155), будто «александрийцы и антиохийцы стояли под различными богословскими знаменами (стр. 139) и мыслили неодинаково (стр. 98), будто каждая школа имела свою особенную догматику (стр. 121) и свой догматический язык (стр. 186). Соответственно с этим и выходит, что когда возникал какой-нибудь богословский вопрос, последователи той и другой школы непременно должны были решать его в известном смысле – в смысле своего школьного воззрения и вопреки воззрениям другой школы. Так во время арианских споров последователи александрийской школы непременно должны были явиться защитниками никейской догмы (также выражение автора, не раз повторяющееся в книге), а антиохийцы должны были стоять на арианской стороне (у автора, особенно во второй и третьей главах, эти названия даже принимаются как синонимы и ставятся одно на место другого: александрийцы или никейцы, антиохийцы т. е. ариане или полуариане). Точно также в несторианских спорах антиохийцы являются представителями несторианской догмы, александрийцы – противниками, в монофизитских – наоборот. Насколько все это точно и правильно, это опять мы увидим в своем месте. Таким образом, вся история богословских споров возводится у автора в какой-то неизбежный фатум. Непременно в известной школе должна была возникнуть известная мысль, которая должна была дать повод к известным волнениям. Непременно защитниками еретической мысли в известную эпоху должны были стать последователи одной школы, а защитниками православия – последователи другой. Непременно, таким образом, из одной школы в известную эпоху должны были выходить православные богословы, а из другой еретики и т. д.

Все это в сущности очень не ново и не оригинально. Все это до приторности надоело нам встречать в немецких сочинениях, а в последнее время и в русских журнальных переделках и компиляциях – в виде голословных положений, неопределенных намеков, и не на чем твердом не основанных заключений. Вот поэтому, нам кажется, книга составленная в подражание немецкой учености и заслужила от настоящего немецкого ученого такой отзыв, что из нее ничего нового нельзя узнать (neues ist überhaupt aus dem Buche nicht zu lernen). Т. е. собственно немцам из этой книги, по мнению проф. Гарнака, будто бы нечего узнать; а о нас русских она дала ему такое понятие, будто бы при современном состоянии нашей науки эта книга для нас eine werthvolle Gabe… Нам кажется однако же, что этот отзыв почтенного немецкого ученого как преувеличен в своей последней части, так не совсем справедлив и в первой. Помимо основной мысли, взятой задним числом у немцев, в самом раскрытии этой мысли книга г. Лебедева несомненно представляет немало оригинального, – немало такого, что может оказаться нелишним и для немцев, и прежде всего бесспорной заслугой г. Лебедева должна быть признана та прямота и откровенность, с которой он решился взятую у немцев тенденцию провести во всей полноте и последовательности, сделав ее предметом специального ученого исследования. Из опытных немецких ученых едва ли кто-нибудь решился на это. Означенная тенденция в этом случае принадлежит к числу таких, которые удобнее раскрывать не прямо, мимоходом, в виде общих положений для освящения с известной точки зрения частных фактов. Г. Лебедеву принадлежит та несомненная заслуга, что он эту тенденцию из области общих идей низвел на почву положительных фактов и последовательно провел и доказал, – не то доказал, что желал, а обратное, т. е. что означенная тенденция не может быть научно оправдана положительными факторами. И это во всяком случае результат для науки, на который, по нашему мнению, не мешало бы обратить внимание и немцам. В частности, при раскрытии означенной тенденции самостоятельную заслугу автора составляет то, что он последовательнее всех немцев применил взятую тенденцию не только к христологическим спорам V столетия, но и к тринитарианским IV. Немцы и в этом отношении всегда были осторожнее. В немецких церковно-исторических и историко-догматических сочинениях придается большое значение различию направлений александрийской и антиохийской школы, но главным образом в применении к несторианским и монофизитским спорам, потому что в этих спорах действительно сильнее обнаруживается различие этих направлений в самих исторических фактах: но когда идет речь о спорах арианских, немецкие ученые, хотя и бросают иногда вскользь такие фразы, что арианство сложилось под преобладающим влиянием антиохийского богословского направления, а никейская догма под влиянием александрийского, но проводить такой взгляд в изложении самой истории арианства не решаются, так как знают, что ясных фактов для подтверждения такого взгляда история арианства дать не может9). Но русского ученого это не смущает, и он с такой же решительностью старается провести означенное воззрение в истории арианских споров, как и в истории несторианства и монофизитства. Насколько успешно удается ему выполнить предпринятую задачу, это опять будет показано в своем месте. Далее русскому автору принадлежит наиболее последовательное применение к религиозным спорам IV и V века и того диалектического закона Гегелевской философии, по которому в этих спорах непременно должно было брать перевес одно направление, потом другое, потом между ними должно было устанавливаться соглашение; потом в новом споре так же должно было преобладать сначала одно направление, потом другое и т. д. Так у него чередуется преобладание влияний александрийской и антиохийской школы на самих Вселенских соборах: на Никейском соборе торжествует александрийское направление, на Константинопольском – антиохийское, на Ефесском – александрийское, на Халкидонском – антиохийское. Дабы провести этот принцип в наибольшей чистоте, автору понадобилось изменить некоторые установившиеся представления о том, под какими преимущественно влияниями слагались догматические вероопределения некоторых вселенских соборов. Так ему оказалось нужным доказать, что символ Константинопольского собора составлен был под влиянием не каппадокийских богословов, как обыкновенно принимается, и, главным образом, сирских и что при составлении халкидонского вероопределении не столько влияло мнение Льва папы римского, сколько Иоанна антиохийского. И г. Лебедев доказал это, и этой своей заслуге он сам придает особенное значение (см. его «Речь перед диспутом», и в самом сочинении главы о Халкидонском и Константинопольском Соборах): но насколько его положения окажутся твердыми в науке, это конечно также лишь последствия покажут. Наконец, г. Лебедеву по преимуществу принадлежит наиболее последовательное сравнительно с немецкими учеными проведение взятого принципа не только на почве собственно исторической, но и на почве – так сказать топографической или статистической. Не довольствуясь распространением неизбежного влияния александрийской и антиохийской школы на всех христианских богословов IV и V века, г. Лебедев старается подчинить этому неизбежному влиянию целые церковные округа. По его представлению, когда возникал известный богословский вопрос, непременно в одних церковных округах должно было приниматься такое решение его (александрийское), а в других иное (антиохиохийское); и таким образом во время известного спора богословы и вообще христиане одного округа непременно должны были оказываться православными, а другого – еретиками. И этот неизбежный фатализм г. Лебедев старается провести не только в истории больших церковных округов, но и в истории частных церквей, принадлежащих к тому или другому округу. Из немецких ученых, сколько нам известно, ни у кого не оказывалось смелости предпринять такую трудную задачу. В общих выражениях конечно и у них иногда говорится вскользь. Что такое-то направление преобладало там-то, а другое там-то. Но последовательное проведение этой мысли, оправдание ее положительными фактами, возведение отрывочных данных и частных указаний в общий неизбежный исторический фатум – это самостоятельное дело г. Лебедева. Насколько он успел в нем, это опять иной вопрос, о котором поговорим после… Вообще проф. Лебедев по отношению к взятой им идее сделал то, что нередко делают наши русские писатели, особенно старающиеся о пересаживании на русскую почву разных заграничных идей и доктрин. Т. е. в таких случаях взятая из-за границы доктрина у русских ее толкователей и распространителей доводится нередко до такой последовательности и крайности, до какой наверное не стали бы доводить эту доктрину на месте ее изобретения и первоначального развития.

Такова уж широкая натура русская.

«Коль любить, так сгоряча,

Коль рубить, так уж сплеча"…

Но вместе с указанной чертой, в труде г. Лебедева оказывается еще и другая характеристическая русская черта. Это та прямота и откровенность, с которой русский человек способен бывает иногда оставлять перед глазами зрителей все недоделки своего труда, все, так сказать, прорехи своей работы. У немцев это опять редко бывает; у них обработка самых искусственных и односторонних идей большей частью является такой закругленной, такой вычищенной, что за совершенством внешней отделки для неопытного глаза остается малозаметной бедность или неправильность самой идеи, прикрываемой такой отделкой. Русские писатели еще не так искусились в этом, и на наш взгляд это и хорошо в своем роде. Книга г. Лебедева представляет в этом отношении следующее. Автор избрал для освещения своего труда общую идею искусственную и одностороннюю, и задался целью провести ее с возможной широтой и последовательностью. Усилия для выполнения цели употреблены им самые напряженные: все, что только можно было подобрать и привести в доказательство взятой идеи, он старался подобрать и привести. Но именно это самое обилие, этот безразборчивый подбор доказательств, представляемых автором для подтверждения идеи, прежде всего и подрывают ее. Не все доказательства, как известно, усиливают то, что ими доказывается, а иные более ослабляют. Люди опытные и осторожные стараются избегать доказательств такого рода; но в книге г. Лебедева их очень много. Смотря на то, какие искусственные приему употребляет г. Лебедев при развитии своей мысли и какие незначительные, часто и противоречащие один другому, доводы приводит для подтверждения ее, невольно кажется, уже по этому самому можно прийти к сомнению в твердости и справедливости самой раскрываемой мысли… И затем, несмотря на все усилия автора, подобрать как можно более фактов в пользу предвзятой идеи, между фактами и идеей оказывается во многих местах резкое противоречие. Факты, самим же автором приводимые, часто говорят совсем не то, что ему хотелось бы сказать ими… И это не потому, чтобы у автора не доставало ума, знания или таланта – обделать и сладить задуманное дело; а скорее оттого, что всего этого для предпринятого дела оказалось у него слишком много. Если бы автор менее был знаком с памятниками эпохи избранной им для исследования, или формальнее относился к делу: может быть ему и удалось бы успешнее выполнить предположенную задачу – т. е. замазать односторонность и искусственность идеи, взятой для развития. Но у автора оказалось более широкое знание фактов и более живое отношение к ним, чем какое нужно было бы для формального выполнения предпринятого дела; и потому во всем сочинении сказался разлад между фактами и идеей, искусственно накладываемой на них. Автор старается прикрыть этот разлад сколько возможным частым и усиленным внешнем напоминанием идеи, которая сама собой не раскрывается в представляемых фактах; оттого тенденциозное напоминание этой идеи встречается у него, по меньшей мере, через каждые пять страниц книги, а в иных местах и гораздо чаще. Но эти повторения не устраняют противоречий: факты постоянно выскакивают из-под идеи искусственно накладываемой на них, распадается из тех рамок, в которые автор старается вставить их. Мы укажем здесь лишь существеннейшие из таких внутренних противоречий книги; другие будут представлены при подробном разборе содержания книги по главам… Главнейшая задача книги г. Лебедева, как мы знаем, состоит в том, чтобы объяснить религиозные движения IV и V века влиянием школ александрийской и антиохийской, не обращая внимания на другие мотивы действовавшие в этих волнениях: между тем в изложении фактов, приводимых автором, очень часто выдаются эти другие мотивы – политические, иерархические, личные (кроме племенных или национальных, о которых в книге г. Лебедева уже совершенно ничего нет). Автор старается закрывать, ослаблять, иногда совсем отвергать эти мотивы; но это плохо удается ему. Влиянию школьных направлений автор желает придать столь огромное значение, как будто от них в то время зависело все течение религиозной жизни в христианском мире: между тем ближайшее вникание в исторические факты заставляет его прийти к такому заключению, что это влияние в его, так сказать, чистом виде представлялось только в главных вождях партий, а все прочее христианство, за исключением этих вождей, представляло подвижной текучий элемент, постоянно отдавашийся то в ту, то в другую сторону (стр. 100); а на стр. 142 замечается, что и сами вожди партий были приверженцами идей своей школы лишь в ограниченном смысле… Автор старается точным образом разграничить пределы школьно-богословских влияний по церковным округам; по его распределению известный церковный округ в известное время непременно должен стоять на такой стороне, а другой на противоположной. Между тем в действительности в каждом округе оказываются значительнейшие епархии, державшиеся совсем не таких воззрений, каких по разчислению автора им нужно бы держаться; автор (на стр. 37) старается представить их исключением (и таких исключений можно было бы набрать гораздо больше, чем сколько у него указывается), и довольствуется объяснениями такого рода (стр. 41), что в известном округе не подходившие под его идею факты составляли явление не частое, не сплошное. (Хорошо это сопоставление слов, не частое – не сплошное, когда при том речь идет об исключениях). Последователей александрийской и антиохийской школы автор старается представить со строго определенными и резко различающимися между собой чертами; школа, по его выражению, на всех учеников своих, или по крайней мере на многих, влияла одинаковым образом (стр. 9); потому последователи школы, являясь деятелями в истории, непременно должны действовать в духе своего направления. Между тем на деле часто выходит совсем не так: те, которым нужно бы действовать в известном направлении, действуют иначе, и таким образом являются у автора александрийцы, действующие в духе антиохийского направления, и антиохийцы, усвоившие себе александрийские воззрения (стр. 121–142). В усиленном стремлении подвести всех церковно-исторических деятелей рассматриваемой эпохи под намеченные школьные группы, автор большей частью не только не обращает внимания на их характерные личные черты, но старается даже как будто намеренно обесцвечивать и обезличивать их, чтобы они лучше соответствовали своему типу. Между тем живое изучение памятников эпохи часто напоминает ему об этих личных чертах, и у него являются по местам хотя усеченные, и иногда даже искаженные, но все-таки довольно живые характеристики (напр. во второй главе характеристика Афанасия Великого, в четвертой – характеристика Григория Богослова и Григория Нисского, в пятой – характеристика Нестория, в седьмой – Евсевия Дорилейского10). Направление александрийское и антиохийское представляются у автора так резко отличающимися одно от другого, что между последователями их не должно быть ничего общего. Между тем сам же автор замечает (стр. 100), что «мы не должны представлять эти партии строго разграниченными и разделенными; партии сближались, разъединялись, и из них образовались новые; взгляды партий на своих друзей и недругов были неустойчивы; кто считался другом для одних в известной партии, тот же считался недругом у других в той же партии». (Далее на все это и приводится у самого автора много характерных подтверждений, и их конечно можно было бы привести и еще больше)… Наконец самое существенное противоречие рассматриваемой книги, и вместе с тем всего более спасающее автора от крайних последствий принятой тенденции состоит в следующем. Если, по взгляду автора, религиозные споры IV и V веков были лишь неизбежным последствием двух школьно-богословских направлений, из которых одно непременно предрасполагало к таким, а другое к другим воззрениям: то по-видимому здесь не могло бы быть никакой речи о борьбе православия с ересью, о победе истины над заблуждением, о торжестве православия и т. д. Так оно и есть напр. у Баура, который последовательно проводит свою точку зрения: у него здесь нет различия между православием и ересью; у него – это борьба не между истиной и ложью, а между двумя направлениями, двумя доктринами, в равной степени истинными и законными, в равной степени необходимыми для развития идеи, и всякая победа одного направления над другим для него в равной степени законно в известный момент развития идеи. Оттого у него изложение этих споров везде спокойное, холодное, безучастное. У нашего автора не так. Хотя вообще сочувствия его к описываемым лицам и событиям не отличаются определенной твердостью и устойчивостью, иногда без всяких уважительных причин колеблются то в ту, то в другую сторону; тем не менее эта борьба у него изображается как борьба истинного православия с ересью, и победа православия над ересью во многих местах книги исторгает у него восторженные возгласы и чувствительные описания (см. напр. стр. 27, 32, 110, 128, 147, 168, 190, 197, 201, 212, 269 и т. д.11). Таким образом принятая немецкая тенденция не заглушает у автора одушевленных порывов православного чувства и убеждения; хотя все-таки нельзя не сказать, что подобные порывы не имеют никакого внутреннего соотношения с принятой общей тенденцией книги… Мы указали здесь на одни главные, наиболее выдающиеся противоречия книги г. Лебедева. Других менее значительных противоречий в ней множество; нередко на одной и той же странице встречаются мысли и фразы, совершенно бьющие в разрез друг другу. И замечательно то, что таких противоречий встречается более в таких именно местах книги, которые представляются лучшими по обилию содержания и живости изложения, в которых автор показывает и более глубокое изучение исторического материала и более живое и беспристрастное отношение к нему. В этом отношении в книге г. Лебедева можно заметить следующее различие. Книга распадается на две части. Первая часть, состоящая из четырех глав, обнимает религиозные споры IV века – арианские; вторая – из шести глав – представляет споры первой половины V века – христологические. В каждой части первые главы наиболее слабы, скудны по содержанию – по оригинальности мыслей и приемов, наиболее преисполнены искусственными тенденциями и произвольными заключениями: но вместе с тем они более подлажены под главную идею книги; в них менее внутренних противоречий. Последние главы в той и другой части напротив живее, талантливее, полнее основаны на изучении исторического материала, богаче оригинальными взглядами и соображениями; но в них более внутренних противоречий и противоречий основной идее книги. Сам автор нередко это чувствует и находится вынужденным относительно этих противоречий делать различные оговорки; но ими противоречия не устраняются. Что этим показывается? То именно на наш взгляд, что автор приступил к своей работе с предзанятой идеей и с решимостью – не слишком церемонится с фактами, которые могли бы оказаться пригодными к развитию предзанятой идеи; но потом, по мере ближайшего вникания в изучаемые факты, живое значение их в живой и проницательной мысли автора брало перевес над предзанятой искусственной тенденцией; заимствованная тенденция отступала на задний план; взамен этого стали слагаться новые выводы и соображения, мало имеющие связи с основной идеей задуманного труда, иногда даже противоречащие ей, но по существу дела более свежие и оригинальные. Вот если бы, кажется, с тем осмыслением фактов и отношением к ним, с каким автору пришлось дописывать свою книгу, он только бы принялся за писание ее: может быть предзанятая идея далеко не получила бы в ней такого значения, и вообще вся книга имела бы значительно иной характер. Может быть тогда и совсем не явилась бы такая книга с таким широким захватом и такой ускоренной обработкой важнейшего исторического материала: зато взамен ее может быть явился бы ряд тщательных и самостоятельных исследований по отдельным вопросам, вынесенных из живого изучения исторического материала, в котором осмотреться и справиться у автора достало бы собственных сил, незаимствуясь со стороны предзанятыми искусственными идеями.

Указанными внутренними противоречиями книги г. Лебедева объясняется и то видимое противоречие, какое может представиться в нашем отзыве о ней. Мы высказываем об этой книге строгий суд. Мы находим основную идею ее односторонней, а в том виде, как она развита автором, прямо фальшивый. Мы находим в книге много искусственных приемов, произвольных выводов, шатких доказательств, внутренних противоречий и т. д. И при всем том мы говорим, что книга г. Лебедева читается с большим интересом, признаем в ней ум, талант, знание, какие нечасто встречаются. Так это и есть на самом деле. Основная идее книги односторонняя; в том, что приводится автором для развития основной идеи, много шаткого, искусственного и противоречащего этой самой идее. Но помимо этого, в книге много такого, что имеет интерес и значение независимо от основной идеи. В ней приводятся много древних свидетельств ценных, характерных, живых, извлеченных автором из первоначальных источников или проверенных по первоначальным источникам (и еще лучше было бы, если бы автор прямо указывал везде, какие свидетельства и сведения заимствуются им у других писателей, и какие прямо извлекаются из первоначальных источников). В ней много указаний на частные факты, которые говорят часто не то, что хочет сказать автор, но наводят мысль на многое другое. В ней много вопросов и соображений, высказываемых вскользь, и часто не раскрываемых или раскрываемых поспешно и односторонне, но по существу дела серьезных и интересных. В книге вообще сказывается живая мысль, хотя и не установившаяся твердо, хотя и связавшая себя искусственной тенденцией, но не заглохшая в рутинных приемах, живая и возбужденная и потому возбудительно действующая на другую живую мысль. И вот с этой-то стороны мы нисколько не иронически, но совершенно серьезно сами противоречия, находящиеся в книге г. Лебедева, вменяем ей не в недостаток, а в достоинство. Только эти противоречия и спасли автора с одной стороны от рутинерства, а с другой – от совершенного искажения фактов в пользу принятой идеи. Конечно, лучше было бы, если бы живой, но не вполне выработавшийся и установившийся процесс серьезной научной работы, какой виден в произведении г. Лебедева, дошел до цельности и полноты в своем развитии, и дал нам более твердые, ценные и самостоятельные научные результаты: но этого будем ожидать от дальнейших работ даровитого автора.

Внутреннее противоречие книги г. Лебедева, вместе с собственными признаниями, невольно вырывающимися у него преимущественно в речи, сказанной перед диспутом, объясняют нам отчасти сам процесс, как составлялась эта книга. Мы позволим себе несколько коснуться и этой стороны предмета не за тем конечно, чтобы огорчать г. Лебедева, а чтобы высказать по этому поводу несколько соображений полезных для общего дела. Г. Лебедеву нужно было написать докторскую диссертацию, и он желал взять тему для нее возможно широкую, как по богатству исторических памятников, так и по значительности самих фактов, подлежащих исследованию. Он решился написать сочинение из истории Вселенских соборов. История Вселенских соборов у большей части новых писателей излагается двумя способами. Одни представляют историю соборов в тесной связи с самими религиозными движениями, по поводу которых они собирались – подробно описывают внешнюю историю зарождения ереси, постепенного распространения ее и борьбы с православием, заканчивающейся созванием Вселенского собора. Так излагают дело собственно церковные историки, обращающие широкое внимание на внешние исторические факторы и условия, действовавшие в религиозных движениях рассматриваемой эпохи. Другие предпочтительно берут саму идею – сам догмат, раскрывающийся в известных религиозных спорах, и отвлекая по возможности развитие этой идеи от внешних исторических фактов, или ограниваясь общим и кратким напоминанием внешних фактов, сосредотачивают преимущественное внимание на внутреннем процессе развития идеи как в церковном богословии, так и в противоборствующих ему сектантских учениях, на внутренних связях этой идеи с другими соприкосновенными идеями; и, таким образом, логически выясняют законность такого или иного определения об известном догмате, постановляемом на соборе. Таким преимущественно способом излагают дело историки догматов, обращающие мало внимания на внешние исторические факторы развития идеи, но зато подробно исследующие внутренний логический процесс этой идеи, в ближайшем генетическом соотношении ее с другими соприкосновенными идеями. Г. Лебедев не пожелал идти ни тем, ни другим путем или, пожалуй, пожелал соединить церковно-исторический и историко-догматический методы, не выдерживая строго ни того, ни другого. Он не захотел писать ни истории12) арианских, несторианских и монофизитских споров с подробностями ее внешнего развития, ни истории тринитарианской и христологической догмы во внутреннем логическом процессе ее раскрытия. Он поставил себе задачей выяснить внутренний смысл догматических постановлений Вселенских соборов, не раскрывая подробно ни тех внешних исторических факторов, под влиянием которых подготовлялись и слагались эти определения, ни того внутреннего процесса, который завершался ими. Почему именно Г. Лебедев избрал такой метод для своего исследования, мы не беремся объяснять: но не можем не заметить, что избравши такой путь к решению вопроса, он уже этим самым поставил себя в неловкое двойственное положение, которое должно было отразиться на характере всей диссертации. Вследствие этого-то, прежде всего, диссертация г. Лебедева получила такой неопределенный двойственный характер, что ее нельзя назвать в строгом смысле ни церковно-историческим, ни историко-догматическим сочинением. В ней многое есть и для церковной истории и для истории догматов: но ни строги церковные историки, ни строгие историки догматов не будут ею довольны. Первые будут упрекать автора за то, что им слишком мало раскрыты внешние исторические факторы арианских и христологических споров IV и V века; а последним будет казаться, что в его книге внешних фактов слишком много, но мало раскрыт внутренний логический процесс тринитарианской и христологической догмы и мало выяснены отношения арианских, несторианских и монофизитских споров к прежним сектантским доктринам и к развитию самого церковного богословия. Поставивши себя таким образом в неловкое положение произвольно взятым методом исследования, автор вместе с тем произвольно определил и сами границы своего исследования. Автор избрал избрал для изложения историю четырех первых Вселенских соборов. Почему так сделано им, серьезных внутренних оснований для этого, кажется, представить нельзя. Конечно, автору было бы гораздо удобнее или ограничиться исследованием двух первых соборов, по преимуществу определивших учение о взаимных отношениях лиц св. Троицы (и этого было бы вполне достаточно для докторской диссертации); или, начавши с третьего собора, ему нужно было бы довести дело уже не до четвертого, а до шестого (пятый и шестой соборы несомненно имеют более близкое отношение к третьему и четвертому, чем первый и второй): здесь выяснилось бы полное раскрытие в древней церкви вопроса христологического. Между тем автор, руководясь по всей вероятности соображениями внешними13), с одной стороны захватил для своего исследования область слишком широкую и явно распадающуюся на два отдела, а с другой – совершенно оторвал историю пятого и шестого собора от связи с третьим и четвертым. Поставивши себя в такое положение, выхвативши взятую для исследования идею с одной стороны из живого развития исторических явлений, а с другой – из внутреннего логического процесса догматического развития, оторвавши взятую эпоху с одной стороны от предшествовавшей, которая служила для нее подготовкой, а с другой – от последовавшей, которая была ее продолжением, автор естественно должен был встретиться с массой исторических явлений и фактов, не представлявших строгой внутренней связи, – с массой явлений и фактов, среди которых писателю, не имеющему ясной идеи и определенной задачи для своего труда, легко растеряться. Сама эпоха, избранная автором для исследования, представляла ему при этом особенные стороны, на первый взгляд, выгодные и привлекательные, но при ближайшем вникании в дело могущие оказаться затруднительными. Это – эпоха слишком богатая историческими памятниками и слишком много уже исследованная учеными. Не только в западной литературе, но и в русской есть десятки сочинений, относящихся к этой эпохе. Автору, конечно, не хотелось в докторской диссертации повторять старое, много раз высказанное, или довольствоваться одним внешним изложением фактов без серьезного выяснения внутреннего смысла их. Вот в таких-то обстоятельствах автор и поставлен был в необходимость, как сам он это объясняет в своей речи, искать нити, искать объединяющей идеи для своего исследования. «Результат моих исканий, – так заключается его признание, – мое сочинение». Вот против такого-то искания объединяющих исторических нитей и идей мы считаем особенно нужным высказаться, как против внешнего и искусственного приема, не только не помогающего правильности исторических исследований, но часто и прямо искажающего их серьезный научный характер. Мы, конечно, не против проведения общих идей в исторических исследованиях; мы весьма предпочитаем исторические сочинения с ясно проведенной объединяющей идеей таким, которые представляют только внешним образом связанный набор частных фактов. Но объединяющие общие идеи в исторических исследованиях, по нашему мнению, должны быть извлекаемы из самого материала, из самих фактов, подлежащих исследованию, как их внутренний смысл, а не должны быть подыскиваемы со стороны и прилаживаемы к фактам, как что-то внешнее, накладываемое на них как бы для украшения. Когда сами памятники, сами факты, изучаемые историком, не раскрывают ему своей внутренней идеи, это значит – он не умеет понимать их, и, в таком случае всякая идея, не вынесенная из живого изучения самих памятников и фактов, а прикладываемая к ним отвне, будет произвольной искусственной идеей, под которую факты или совсем не будут подлаживаться, или будут прилаживаемы лишь с насилием и искажением. Вот в такое-то положение и поставил себя наш автор, взявши для освещения арианских споров IV века и христологических V века такую идею, которая из непосредственного изучения самих памятников этих споров, наверное, не могла быть вынесена. Не совсем верно в вышеприведенном признании г. Лебедев представляет и то, будто разыскание этой идеи стоило ему значительного научного труда, будто означенная идея явилась у него результатом самостоятельных исканий. Идею эту отыскать было не трудно; ее можно было взять из любого немецкого учебника или какого-нибудь специального сочинения по истории догматов, относящегося к рассматриваемой эпохе14). Но взявший наскоро эту идею, не сообразивши наперед, насколько она может быть пригодна к подлежащим исследованию фактам, автор действительно сделал себе очень большие затруднения. Когда дело дошло до выполнения предположенной задачи, живое изучение самих памятников и фактов должно было показать автору, что взятая им идея оказывается очень неприладной как к самому материалу, к которому нужно было применить ее, так и к тому строю воззрений, который автору во всяком случае требовалось выдержать в своем сочинении. Вот отсюда-то и явились в книге г. Лебедева те многочисленные противоречия, которые мы выше указали. В начале сочинения, когда автор еще мало входит в изучение подлежащих исследованию памятников и фактов, этот предпринятый им искусственный процесс идет как будто еще довольно успешно: утверждаются самые решительные приговоры, строятся самые смелые заключения и обобщения из незначительных фактов, которые представляются подходящими под избранную идею. Но чем далее и чем живее и глубже идет изучение самого дела, тем труднее оказывается выдержать взятую идею: факты разлетаются из-под нее, выпадают из тех искусственных рамок, в которые автору желалось бы втиснуть их; противоречие следует за противоречием. И в этих противоречиях, как мы уже сказали, не недостаток, а своего рода достоинство книги. В них, по крайней мере, видна добросовестность автора, не пожелавшего новыми искусственными приемами замазывать те прорехи своей работы, к каким необходимо должен был привести принятый в самом начале работы произвольный прием. По крайней мере, в настоящем виде воззрение, проводимое в исследовании г. Лебедева, кажется, никого не может обольстить, кроме предрасположенных к обольщению и не имеющих самостоятельного отношении к делу. В настоящем случае не оказывается нужным и опровергать это воззрение с особенными усилиями; оно само собою распадается от внутренних противоречий; достаточно лишь вникнуть в эти противоречия.

Все доселе выясненное приводит нас наконец к тому главному недостатку книги г. Лебедева, от которого происходят все другие, и который более или менее отражается на всей литературной деятельности автора. Мы не позволили бы себе касаться этого самого щекотливого предмета, если бы автор принадлежал к числу тех заурядных деятелей нашей науки и литературы, у которых вся литературная деятельность ограничивается двумя-тремя написанными в целую жизнь статьями, – или если бы он принадлежал к числу писателей отживающих, заканчивающих свою научно-литературную деятельность, – вообще если бы не имели оснований ожидать от г. Лебедева гораздо больше того, чем сколько он доселе дал нам. Но автор, по нашему мнению, представляет в себе такую значительную научно-литературную силу, и силу еще развивающуюся, за которою внимательнее следует присмотреть, которую тщательнее нужно поберечь. При таких условиях, нам кажется, самая строгая критика может быть не в укор прошедшей, но на пользу будущей научно-литературной деятельности автора.

Вот какой в заключение своей критики мы должны высказать общий приговор о книге г. Лебедева: в ней несомненно обнаруживается много ума, таланта и знания; но в ней не достает зрелой обдуманности; она отличается поспешностью замысла и выполнения; у автора нет твердой выработанности как в самих воззрениях по тем вопросам, которые он желает раскрывать, таки в научно-литературных приемах раскрытия. И это более или менее отражается на всей литературной деятельности автора, деятельности уже и теперь замечательной, но еще не довольно так сказать установившейся. Автор, несомненно, человек весьма даровитый и трудолюбивый, живой и деятельный. Лишь в 1870 году г. Лебедев окончил курс в Московской духовной академии. Занявши в том же году одну из значительнейших академических кафедр (по древней церковной истории), он в короткое время утвердил за собой репутацию весьма способного преподавателя, и менее чем в десять лет, прошедши все низшие степени профессорского звания, вполне справедливо в минувшем году возведен в звание ординарного профессора академии. Вырабатывая свой академический курс, г. Лебедев с первого же года своей преподавательской деятельности стал заявлять себя и в литературе. В течении десяти лет он напечатал в разных журналах и отдельными изданиями более тридцати статей и сочинений. Все они отличаются более или менее серьезным содержанием, и некоторые имеют положительно ценное значение в нашей литературе15). Вообще в напечатанных доселе сочинениях г. Лебедева мы замечаем все задатки, которые могут обещать в нем замечательного научно-литературного деятеля. Мы видим у него замечательную способность обобщающей мысли; она сказывается в самых первых литературных опытах автора, прямо имеющих философское содержание. Мы видим у него критическое отношение к делу; оно более или менее проходит по всем его трудам. Мы видим у него талант ясного, живого, легкого изложения; печать его также на всех сочинениях автора. Наконец, в особенности позднейшие и собственно церковно-исторические сочинения г. Лебедева свидетельствуют о замечательном трудолюбии автора, о том, что он все более и более входит как в изучение первоначальных источников, так и в знакомство с новой литературой по предмету своей специальности. Все это обещает в нем настоящего церковного историка, способного самостоятельно работать по источникам, с живым независимым отношением к делу и в уровень со всеми серьезными требованиями современной науки, историка, талантливого излагателя фактов и вместе с тем критика и мыслителя, способного входить в безпрестрастный разбор и внутренний смысл исторических документов. И при всем том… во всех сочинениях г. Лебедева невольно обращает на себя внимание какая-то поспешность и недоделанность, прямо скажем, – какая-то небрежность как в замысле, так и в выполнении работы. У него как будто нет ни определенного круга предметов, на котором бы по преимуществу сосредоточивались его литературные занятия, ни определенного строя воззрений, которые он по преимуществу старался бы приводить в своих сочинениях. В статьях его обращает на себя внимание не только разнообразие предметов, о которых он пишет, но и разнохарактерность самого изложения. Кажется, если бы начать сравнивать статьи г. Лебедева, помещаемые в Душеполезном Чтении, с теми, которые печатаются в Православном Обозрении и Чтениях Общества любителей духовного просвещения, не заглядывая на подписи имени автора, трудно было бы догадаться, что эти статьи принадлежат одному и тому же автору. Иногда, избравши себе какой-нибудь предмет и бросивши его на половине раскрытия, автор возвращается к нему через несколько времени в новом литературном труде, и здесь является не только новая общая точка зрения, новое отношение к предмету, но и другая постановка частных фактов, о которых говорилось в прежнем труде16). Затем случайность и небрежность отражаются в различных частностях его литературных работ. Научные взгляды, приемы, факты, фразы часто берутся и бросаются автором как бы совершенно на удачу без серьезного вникания в их значение. Многое в его литературных работах найдется такое, о чем вероятно сам он не только не мог бы дать серьезного отчета, зачем это сказано или написано, но и должен был бы сознаться, что этого не следовало говорить и писать. Перечитавши внимательно свои напечатанные сочинения, автор, наверное, нашел бы в них немало такого, что лучше было бы вычеркнуть и что не возвышает значения его литературной репутации17).

Вот все это с особой выпуклостью сказывается в разбираемом нами сочинении автора, представленном на соискание высшей ученой степени, на строгий суд высшей ученой корпорации. Много в этом сочинении, еще повторим, умного и талантливого: но вместе с тем, от начала до конца в нем какая-то случайность, небрежность, поспешность, произвол. Случайность в самом выборе предмета: почему избрана такая именно тема, почему формулирована известным образом, почему ограничена известными пределами, на все это автор едва ли мог бы дать удовлетворительный ответ. Произвол в применении к фактам искусственной тенденции, не прилаживающейся к ним, тенденции избитой и выдаваемой за новую и самостоятельную. Затем случайность и произвол в указании источников и пользовании ими; в иных местах автор говорит, откуда он берет передаваемые сведения, а в других – не считает это нужным. Такая же случайность в выборе частных вопросов для исследования и в критике мнений не согласных с его мнением: почему известные вопросы и мнения рассматриваются, а другие, хотя также относятся к рассматриваемому предмету, оставляются без внимания и упоминания, на это также не представляется никаких серьезных оснований. В употреблении научных приемов в подборе фактов для развития мысли также случайность и неровность: рядом с приемом серьезным и истинно-научным употребляется самый наивный и ненаучный; рядом с фактом очень значительным ставится совершенно незначительный или имеющий значение совсем не то, какое хочет придать ему автор. На все это довольно доказательств представлено будет в наших следующих статьях, при частном разборе самого содержания книги г. Лебедева. Наконец, неровность, случайность, в иных местах несоответствие с предметом в самом изложении книги. Вообще тон книги серьезный и спокойный; но в ином месте автор неожиданно впадает в сентиментальность и восторженность, а в ином – в легкую иронию, не соответствующую предмету; местами даже у автора довольно трудно разобрать, говорит ли он серьезно или шутит. (Такие места можно указать в первой и четвертой главах). Язык автора ясный, легкий и живой, местами совершенно без нужды испещряется искусственными, вычурными выражениями; и в изложении встречается не мало неточностей, зависящих частью от невыясненности самой мысли, частью от того, что автор иногда бросает слова и фразы, не вникая серьезно в их значение18). Вообще автор мало обдумывает свои работы наперед, и мало просматривает написанное после написания. Настоящая книга, вившаяся докторской диссертацией, как будто составилась случайно из ряда отдельных статей, которые автор стал печатать в журнале, может быть совершенно без ясного представления о том, что у него выйдет из всего этого.

Мы не стали бы может быть говорить обо всем этом, если бы литературная деятельность г. профессора Лебедева, на наш взгляд, менее имела значения, и если бы еще… те черты, которые мы отмечаем в ней, не стали получать особенного распространения вообще в нашей литературе19). В светской литературе они давно уже и широко распространились; теперь стали проникать и в духовную. Прежде в нашей духовной литературе более было сдержанности и осторожности. Между нашими наставниками, бывшими профессорами духовных академий, мы знали многих таких, которые до того были скромны, строги, требовательны и мнительны в своих ученых работах, что из-за этого положительно страдала наша литературная производительность. Были люди, всю жизнь готовившие материал для научных работ, и приобретавшие громадные знания, но от чрезмерной сдержанности и мнительности, усиливаемой притом и разными внешними причинами, терявшие почти совсем способность литературной производительности или успевавшие во всю жизнь изготовить несколько не особенно значительных ученых работ, далеко не обнаруживающих их редкие знания. Теперь все у нас как будто более развязалось и оживилось; литературная деятельность стала развиваться шире и свободнее; молодые научные силы спешат выказываться. Нельзя даже и сравнивать с прежним временем, сколько за последние два десятилетия выступило у нас новых сил на попроще литературной деятельности, сколько новых идей, новых научных приемов нашли себе место в литературе, как оживилось сближение нашей литературы с другими более богатыми и развитыми литературами. И всему этому конечно нельзя не радоваться и не сочувствовать. Но во все могут быть и свои недостатки. Если в нашей новой литературе, сравнительно с прежней, мы видим больше оживления, свободы и разнообразия; то нельзя не пожелать также, чтобы в ней не меньше прежнего было обдуманности, строгости, внимательности как к себе самой, так и к той среде, в которой она развивается, и к тем источникам, из которых она может заимствоваться. Внешние стеснения, задерживавшие развитие нашей духовной литературы, в последние два десятилетии значительно ослабели. Тем более, новые деятели науки и литературы должны быть строги и внимательны сами к себе.

§ III

Изложив общее мнение о книге проф. Лебедева, разберем содержание ее подробнее, рассмотрим важнейшие вопросы, которых касается автор, в том порядке, как он сам их излагает, по главам.

Сочинение г. Лебедева начинается совершенно ex abrupto. Автор ничего не говорит ни о предшествовавшем IV веку развитии тринитарианских и христологических споров в церковном богословии и в сектантских учениях, ни о начале и сущности арианства20); он не разбирает источников, по которым излагается история арианства, не указывает важнейших новых сочинений по этому предмету21), не рассматривает различных мнений, высказывавшихся по поводу его, – не объясняет, к каким мнениям сам он намерен пристать, каким ученым будет следовать, какими источниками пользоваться и т. д.

В первой главе своего сочинения г. Лебедев прямо говорит о Никейском Вселенском Соборе. У него представляется собственно не история Собора, не критический обзор сведений о нем, дошедших до нас, но картина Собора. И в этом, по нашему мнению, первый не серьезно научный прием сочинения. Всякому сколько-нибудь знакомому с состоянием и характером источников для истории первого Вселенского Собора должно быть известно, что по таким источникам полную и цельную картину Собора воспроизвести невозможно. Поэтому и всякие попытки в таком роде не могут быть признаны строго научными. И г. Лебедеву это хорошо известно. В самом начале своего описания он говорит «в чем выражалась деятельность Отцов Собора при обсуждении спорного вопроса – в точности мы не знаем (стр. 1)». Подобное же говорится у него и несколько далее: «к сожалению, подробности споров и порядок мало известны и могут быть изображены со стороны науки лишь с большей или меньшей вероятностью, но далеко не с полной несомненностью (стр. 11)».

При всем том автор не стесняется изображать картину Собора рукой очень смелой и самоуверенной, – и изображать так, что совещания Собора выходят у него очень похожими на заседания новейших ученых обществ или на какие-нибудь современные парламентские совещания. Между членами Собора автор ясно различает две главные партии, как водится, консервативную и либеральную, затем в большой партии подмечает несколько частных групп и партий. На Соборе, по его словам, происходит живой обмен мнений, хотя – по другим его же словам – у большей части членов Собора и даже у целой партии, преобладавшей на Соборе, собственных мнений о спорном вопросе как будто и не было. Члены Собора являются референтами известных доктрин, читают на Соборе свои рефераты. Автору известно даже, что происходит за дверьми Собора в промежутках между заседаниями его и о чем ни один из древнейших описателей не говорит (стр. 20). Он очень тонко изображает самые внутренние движения и помыслы некоторых членов Собора (стр. 21, 29).

Все это дает довольно живую картину. Но именно от излишнего оживления этой картины и может происходить обманчивое впечатление ее на неопытных читателей. Иному читателю может показаться, что автор хорошо знает все то, о чем говорит, что он все это видел как бы собственными глазами, что он близко знаком с непосредственными участниками Собора, или читал какие-нибудь подробнейшие известия о нем. Критика должна предостеречь такого читателя, что все это автору не могло быть точно известно, что он ничего этого не видел, с участниками Собора близко не был знаком и подробных известий о нем не читал. По нашему мнению, было бы гораздо лучше, если бы г. Лебедев, вместо искусственно-оживленной картины в современном вкусе, сделал отчетливый разбор всех дошедших до нас известий о Первом Соборе с точным определением значения каждого из них и взаимных отношений между ними.

Между тем, однако же многими данными, которые значительно могли бы помочь оживлению картины автор не пользуется. Так напр., он совершенно опускает в своем описании личную характеристику замечательнейших членов Собора, для которой достаточно данных представляют источники. Он не обращает никакого внимания на то важное обстоятельство, что на Никейском Соборе лицом к лицу встретились представители двух эпох христианской истории – эпохи христианства, бывшего под преследованием от правительства, не владевшего большими средствами образования, но высокого своими нравственными силами, – и нового христианства, возвышенного в государственном отношении, ставшего близко ко двору, получившего возможность пользоваться всеми средствами общестренного образования и т. д. На эту знаменательную черту Никейского Собора также можно было бы найти указания в источниках. И если бы автор повнимательнее отнесся к этим указаниям, это может быть помогло бы ему яснее различить важнейшие группы присутствовавших на Соборе – соответственно характеру рассматриваемой эпохи, а не на основании общих, применяемых ко всем эпохам и слишком мало-содержательных определений – «консерваторы и либералы». По крайней мере, внимательное различение присутствовавших на соборе групп в указанном отношении предохранило бы автора от приложения некоторых эпитетов, встречающихся в источниках и им без разбора повторяемых, к таким деятелям, к которым эти эпитеты не могут относиться. Автор даже ничего не говорит об участии на Никейском Соборе двух важнейших представителей споривших сторон – Афанасия, замечательнейшего поборника православия и Ария – главного виновника возникшей еретической смуты22).

Далее, из тех данных, какие автору угодно было взять для своей картины, многие представляются им совсем не в том виде, в каком находятся у древних писателей. Картина поэтому выходит не только не полная, но и не точная.

Главным образом, г. Лебедев старается изобразить в своем описании положение религиозных партий на Никейском Соборе. «Члены собора, говорит он, весьма ясно делились на две партии, из коих каждая носила на себе свой отпечаток, отличалась известным характером и известным направлением. Говорим о партиях православной и арианствующей (стр. 3)». Прежде всего нам представляется здесь не совсем правильным такое сопоставление представителей православия с представителями арианства, как лишь двух споривших между собою партий. Было бы правильнее, нам кажется, оставив за арианствующими название партии, православных назвать точнее – представителями Церкви. Но не будем пока слишком привязчивы к неточному употреблению богословских терминах в сочинении претендующем, главным образом, на историческое значение23). Численное отношение между двумя названными партиями автор определяет так. «Можно думать, что православная партия была на соборе более многочисленной, потому что епископов с подобными воззрениями было больше всего в церкви» (стр. 6). Об этом конечно можно было бы сказать решительнее. На основании древних показаний, большая часть церковных историков полагают, что число епископов, сочувствовавших арианству на Никейском соборе, было семнадцать24). Если и допустить, что число их было несколько больше, доходило до двадцати двух25), или хотя до тридцати, все-таки в общем числе членов собора (во всяком случае около или более трехсот, и всего вернее триста восемнадцать, как говорят наиболее отчетливые показания26), это было такое незначительное меньшинство, что едва ли и в численном отношении партию арианствующих на соборе можно серьезно ставить на ряду с большинством представителей православия. Кажется, автор преувеличивает в своем представлении число арианствующих членов собора, полагая в этом числе кроме 17 наиболее известных и прямо называемых древними историками приверженцев арианства еще многих других, которые сочувствовали арианству тайно и приняли на соборе православное исповедование веры неискренно, чтобы только не потерять епископских мест и не подпасть отлучению (стр. 28). Но историки, говорящие об этих епископах, разумеют здесь именно большинство этих семнадцати, из которых как известно, только двое до конца и вполне остались верными Арию, а не других каких-нибудь еще сверх означенного числа27). Затем, кроме епископов, были конечно на соборе и пресвитеры, и диаконы и светские лица (так называемые философы, о которых сохранились различные предания, сочувствовавшие арианству): но они не считались членами собора, и отношение их к общему числу лиц, съехавшихся на собор (полагают около 2000 человек), вероятно было не более, как отношение семнадцати арианствующих епископов к общему числу слишком трехсот членов собора.

Далее г. Лебедев переходит к характеристике двух названных партий собора. Сущность этой характеристики состоит в том, что первую партию, защищавшую православие, по словам автора, можно назвать консервативной, другую же, противоположную ей, можно назвать либерально-рационалистической (стр. 6–7). По нашему мнению, было бы лучше совсем не употреблять этих новых характеристических терминов при объяснении явлений такой исторической эпохи, когда этих терминов не знали и не употребляли. Название «консерватизм и либерализм» представляются вообще довольно истасканными; так часто употребляли эти названия без всякого смысла и так много злоупотребляли ими, между прочим, в истории церкви и истории религиозных споров, и так недостаточно определяется ими само существо церковной жизни, что гораздо лучше было бы, по нашему мнению, эти названия общие, не определенные, легко обращаемые туда и сюда, заменить другими более определенными и более выражающими сущность дела. Если же и нужно допустить употребление этих названий в христианском богословии и церковной истории, то необходимо наперед составить определенное понятие о том, что может быть названо прогрессом и что консерватизмом в развитии христианского богословия и церковной жизни. Если взять две партии, из которых одна, оставаясь неизменно верной существу христианства, однако же оказывается готовой идти на новые формулы для лучшего выражения христианских идей; а другая, желая лишь по внешности удержать старую формулу, переставшую удовлетворять христианскому сознанию, по духу вместе с тем удаляется от существенных оснований христианства и возвращается к старым представлениям языческим: из этих двух партий, нам кажется, прогрессивной правильнее можно назвать первую партию, а не вторую. В этом отношении прогрессирующим учением в раскрытии понятия о св. Троице в IV веке представляется нам учение православное, а не арианское. Этот тезис мы будем иметь случай яснее раскрыть несколько ниже28).

Автор приводит далее частные черты в пояснение представляемой им характеристики соборных партий. Партию православную он характеризует так: «эта партия состояла из героев веры, ознаменовавших свою веру исповедничеством в предшествовавшие гонения… Их вера была проста, пряма и искренна… Они веровали, как и чему учила церковь, не вдаваясь в тончайшие исследования; они так веровали, и этого было достаточно… Эти члены собора вполне подчиняли свой разум святой вере… Учение о св. Троице им представлялось в особенности таким предметом, в отношении к которому бесполезны умствования и требуется одна непосредственная вера. На спорный вопрос о сущности Сына Божия, об отношении Его Божественности к Божественности Бога Отца, те же члены собора смотрели как на тайну, которую тщетно хочет постигнуть разум человеческий и т. д. (стр. 4–5)». Едва ли однако же эти черты, как общие характеристические, можно прилагать ко всей православной партии собора (т. е. ко всем почти членам собора, за исключением какой-нибудь десятой или еще меньшей части арианствующих епископов). Что в этой партии было много исповедников, запечатлевших свою веру страданиями в предшествовавшие гонения, равно как и мужей, отличавшихся силой веры и высотой жизни, хотя и не владевших искусством слова и большей богословской ученостью, об этом согласно говорят все церковные историки: но несправедливо было бы выводить отсюда такое заключение, что вся вообще православная партия, (т. е. почти весь собор) состояла из людей необразованных и чуждавшихся всякого богословского исследования, как несправедливо было бы предполагать и то, что вся эта партия состояла из одних исповедников. Едва ли можно назвать чуждавшейся всякого богословского исследования ту партию (будем уже употреблять это слово), которая оставила христианскому миру памятник вероучения, запечатленный не только твердостью и ясностью православного убеждения, но и глубоким богословским пониманием христианских догматов. Едва ли можно назвать партией простецов и невежд ту партию, к которой принадлежали почти все деятели богословской литературы начала IV века, сочинения которых дошли до нас, – ту партию, к которой принадлежали: Александр александрийский, сохранившиеся писания которого представляют нам первый образец твердого понимания того богословского вопроса, который был главным предметом спора между православием и арианством29), – Евстафий антиохийский, о высокой образованности которого говорят самые знаменитые церковные учителя IV века (Афанасий, Златоуст, Иероним30), Иаков Низибийский, один из самых ранних представителей сиррской богословской литературы, воспитавший для христианской церкви другого знаменитого сиррского учителя – Ефрема, – Маркель анкирский, не совсем твердый в своих богословских воззрениях, как оказалось в последствии, но известный своей богословской ученостью на Востоке и Западе, – Осия кардовский, своей опытностью и рассудительностью славившийся при царском дворе и во всем христианском мире. Наконец, в этой же партии получил свое образование и в ней на самом же Никейском соборе выступил знаменитейший из христианских богословов IV века и великий вселенский учитель всех веков – св. Афанасий александрийский, – учитель без сомнения превосходивший всех своих современников и твердостью и глубиной богословской мысли, и обширным знанием Писания и необыкновенной силой диалектики… Г. Лебедев под конец предстовляемой им характеристики православных отцов Никейского собора, желает несколько смягчить резкость этой характеристик таким замечанием: «Говоря как о характеристической черте этой партии, что она отстранялась от пытливых исследований в религиозной области, мы однако же должны признать, что к этой партии принадлежали и некоторые лица, имевшие серьезное образование, отличавшиеся в диалектике и учености"… Нельзя не отдать справедливости г. Лебедеву за это стремление показать себя беспристрастным: жаль только, что приведенное замечание высказывается в самом конце характеристики и высказывается так кратко и глухо. Некоторые лица владевшие серьезным образованием, являются как бы исключением среди тех простецов, которых автор выше расписал, представляя общую характеристику православной партии собора. У древних писателей, сохранивших нам известия о Никейском соборе, это представляется совершенно наоборот. Характеризуя отцов собора, они большей частью начинают именно с того, что из отцов собора одни отличались мудростью и искусством слова, а потом упоминают и о тех, которые, хотя и не владели образованием, однако же силой своего убеждения и высотой жизни не только внушали к себе общее уважение, но и оказывались способными на соборе вразумлять и образованных софистов31).

Представляя свою характеристику членов Никейского собора, г. Лебедев старается подтвердить ее свидетельствами древних источников; и здесь мы имеем случай видеть, как свободно наш автор может относиться к древним источникам. Дело в том, что он или берет из древних писателей выражения слишком общие и неопределенные, так что по ним никак нельзя составить прямого понятия о том, что желает подтвердить ими автор, или приводит эти выражения в усеченном виде и не совсем в том смысле, в каком они находятся в самих источниках. Так в подтверждение своего приговора о невысокой образованности отцов Никейского собора, автор приводит слова историка Созомена, что «некоторые из них чуждались нововведений в вере, преданной издревле, и это именно те, которым простота нравов внушала без хитрости принимать веру в Бога». Это говорится в 17 главе 1-й книги Созоменовой истории32). Но почему же автор не приводит следующие за тем слова Созомена: «а другие утверждали, что древнейшим мнениям не должно следовать без поверки»33)? Почему, выхватывая приведенные слова из середины главы, автор не обращает никакого внимания на то, что говорится в начале и в конце той же главы? В начале главы, представляя общую характеристику членов собора, историк говорит: «На собор съехалось много превосходных и доблестных мужей из разных провинций: одни из них отличались способностью мышления и красноречием, другие славились знанием священного писания и прочих наук; иные знамениты были добродетельною жизнью, а некоторые приобрели известность тем и другим». В конце главы (вслед за приведенными выше словами) историк опять говорит: «Из собравшихся тогда епископов и находившихся при них клириков многие славились, как люди сильные в диалектике и искуснейшие в собеседованиях такого рода34)… Из другого историка Сократа автор приводит такое свидетельство, что для противоположной партии отцы Никейского собора казались людьми простыми и не имеющими знания35)… Такие слова действительно находятся в Церковной истории Сократа36). Но они принадлежат не самому Сократу, а арианскому писателю Сабину. Сократ тут же опровергает этого Сабина, и опровергает между прочим свидетельством Евсевия Кесарийского, на которого ссылается сам Сабин, как «на свидетеля мудрого и достоверного», и который характеристику отцов собора также начинает словами, что одни из них отличались мудростью слова, а другие строгостью жизни и т. д. И затем, что же удивительного, если об отцах Никейского собора делали невыгодные отзывы их противники ариане и можно ли на таких отзывах строить серьезные заключения? И об арианах точно так же отзывались многие православные писатели; отчего же г. Лебедев не принимает во внимание эти отзывы при характеристике арианской партии37)? Наконец автор старается подтвердить сделанную им характеристику отцов Никейского собора собственными выражениями из их писаний, в которых они говорят о необходимости подчинения разума вере в предметах Божественных, о непостижимости таинства св. Троицы, внутренних отношений ипостаси Сына Божия к ипостаси Бога Отца. Но что же могут доказывать подобные выражения? Признание необходимости подчинять разум вере в предметах Божественных и непостижимости таинства св. Троицы, сущности и внутренних отношений Божественной жизни, не представляет в христианстве характеристической черты какой-нибудь эпохи или партии, а есть общее убеждение всего христианства38). И в рассматриваемую нами эпоху это убеждение вовсе не было принадлежностью одной той партии, которой автор приписывает его, а признаваемо было и партией противоположной, арианской (за некоторыми исключениями, явившимися уже значительно позже Никейского собора). Вот как напр. выражается один из самых видных представителей арианской партии, которого г. Лебедев (на стр. 8) называет самым решительным рационалистом в религии, Евсевий Никомидийский: «Начало Его (т. е. Сына Божия) не может быть не только выражено словом, но и понятно мыслью, и понять это не в состоянии не только люди, но и все существа выше людей. И это мы говорим не по собственным умствованиям; этому мы научились из Писания39). Но здесь нам место перейти к характеристике другой партии – арианствующей, как она изображается у автора.

«Члены арианствующей партии на соборе, говорит г. Лебедев, отличались противоположным характером (т. е. противоположным тому, какой автор приписывает православным). Они чуждались прмой сердечной веры; они хотели вопросы веры подвергать такому же рассудочному исследованию, как и всякие другие вопросы, веру хотели подчинить знанию. Они стояли за религиозное знание, и не высоко ценили простую веру. С критиком и анализом вступали они в область религиозных вопросов. Если партия православная утверждала, что должно веровать тому и так, чему и как веровала церковь раньше того издревле: то представители арианствующей партии хотели переисследовать и то, что считалось общепризнанным и непререкаемым в силу авторитета древности. Древние отцы церкви, авторитет церковного предания, не имели в их глазах никакого значения. Они верили в силу своей диалектики и противились тем, кто диалектике предпочитал простоту религиозных убеждений. Ариане сами называли себя «исследователями и испытателями веры (èξϵτασταί ĸαί δоĸɩμασταί τῆϛ πίστϵ⍵ϛ). Не даром Афанасий называет арианствующих богословов свободномыслящими (όί παντα λϵγоντϵϛ ςυαϵρώϛ) богословами40), и приписывал им «эллинские мудрования (ϛоφίσμɩατα ϵλλϧνɩĸα) т. е. приписывал такую же свободу в исследовании догматов, какой держались древние философы в вопросах о мире сверхчувственном во времена язычества41). Вообще партию собора, противоположную партии православных, можно назвать либерально-рационалистической. В числе лиц этой партии естественно можно было встретить много образованных богословов, много писателей церковных, но из них же естественно выходили и открытые еретики, поскольку они не полагали должных границ между разумом и верою 42 ).

И эту характеристику мы находим решительно односторонней и неверной. В ней также приписываются целой партии такие черты, которые могут принадлежать отдельным личностям, но никак не могут характеризовать целую партию. В ней чересчур много приписывается арианам и хорошего и дурного. И прежде всего здесь дается слишком преувеличенное понятие об образованности ариан. Понятие это ни на чем твердом не основывается. О высокой образованности ариан, и собственно первых представителей арианизма, из древних историков определенно говорит арианин Филосторгий: но может быть ему в этом отношении и не очень следует доверять, как не доверяли современные ему историки его предшественнику Сабину43). «В числе лиц этой партии, говорит г. Лебедев, можно было встретить много образованных богословов, много писателей церковных.» Мы не знаем, кого же это здесь разумеет г. профессор? В числе первых представителей арианизма мы решительно не можем припомнить значительных писателей. Из церковных писателей первой половины IV века можно ставить в связь с арианством Евсевия кесарийского; но это еще вопрос нерешенный, можно ли его прямо считать арианином; и г. Лебедев не относит его к строгим арианам44). Являются потом (хотя и не многие) довольно значительные писатели из числа строгих ариан, но это относится уже к временам позднейшим, а не ко времени никейского собора, о котором здесь идет речь… Затем, что касается отдельных выражений некоторых писателей церковных, в которых они называли учителей арианства совопросниками, испытателями, философами, людьми предающимися эллинским мудрованиям, равно как и выражений самих ариан, в которых они называли себя любителями мудрости, испытателями догматов и т. д., то на основании подобных выражений, какого-нибудь определенного понятия о степени образования ариан решительно вывести нельзя. Эти выражения имеют смысл слишком общий, и, собственно, у церковных писателей часто ироничный. Склонность к мудрованиям и любовь к совопросничеству и в древности не считалось еще доказательством истинной мудрости, как и в наше время так называемое умничанье не может еще считаться признаком твердого ума: иногда эти два свойства находятся решительно в обратном отношении между собою. Об умственных качествах ариан можно было бы судить с уверенностью, если бы до нас дошли в подлинном виде собственные значительные их сочинения. Но этого нет. До нас дошли (через церковных писателей) только незначительные отрывки из сочинений арианских и небольшие письма. Если обстоятельно разобрать эти отрывки или хоть внимательно проследить разбор их у современных церковных писателей – разбор также не чуждый недостатков, но во всяком случае показывающий гораздо больше ума и знания, чем сколько обнаруживается в разбираемых отрывках: то едва ли отсюда можно вывести благоприятное заключение у высоком уме и широком образовании арианских учителей. Умничанья в них действительно заметно много, но настоящего ума немного; страсть к диалектике сильная, но логика и богословское понимание очень не сильны, гораздо слабее, чем у современных церковных писателей… Можно конечно сказать, что церковные писатели к арианским учителям были не совсем справедливы, что они преувеличивали нелепость арианских мнений, выбирали для опровержения из арианских сочинений слабейшие места и опровергали их слишком строго. Можно сказать, что на основании того, что нам известно об арианах из писателей церковной, серьезно судить об их уме и образовании нельзя. Но тогда, значит, и совсем должно быть оставлено суждение об этом предмете: ибо других твердых данных для такого суждения мы не имеем… Наконец, можно делать заключение об умственных качествах ариан на основании самого учения арианского, на основании того, насколько арианское толкование догмата о Святой Троице представляло прогресс в христианском богословии, насколько видна в нем твердость и ясность богословского понимания. Но если серьезно разобрать этот предмет: то, нам кажется, придется остановиться на таком заключении, что арианское понимание представляло поверхностное и отсталое отношение к вопросу о сущности Божественной жизни и отношениях ее к жизни тварной, поверхностное и отсталое не только сравнительно с богословием православным, но и сравнительно с предшествовавшими арианству сектантскими доктринами. Об этом яснее скажем далее.

Но, отказываясь видеть в учителях арианства людей высокообразованных, какими желает представить их г. Лебедев, мы вместе с тем признаем несправедливым называть их рационалистами, крайними решительными рационалистами, отвергавшими всякие церковные предания, чуждавшимися прямой сердечной веры, не признававшими в объяснении религиозных вопросов иного руководства, кроме собственного ума, практикующими о вопросах касающихся мира сверхчувственного подобно эллинским языческим философам. Слишком это уже много на ариан; наверное,они не приняли бы таких обвинений. Нельзя называть рационалистами людей, которые все-таки так горячо были увлечены религиозным вопросом, так напряженно толковали об отношениях Божественных лиц, так желали держаться на почве Писания45), так положительно заявляли в лице того из своих вождей, которого г. Лебедев называет самым решительным националистом, что отношений Сына Божия к Отцу не может изъяснить никакое слово, ни постигнуть мысль не только человеческая, но и ангельская и т. д.46)…

Далее автор говорит о том, что «арианская партия распадалась на соборе на две неравные по числу представителей группы или фракции. Эти группы: строго арианская и полуарианская. Одна из них верно держалась характеристических принципов, отличавших вообще партию арианскую; другая усвоила себе эти принципы в большей или меньшей степени, но далеко не всецело. Первая группа была малочисленна, потому что она в своих воззрениях была слишком смела и притязательна. Вторая группа была более многочисленна, потому что она держалась золотой середины между партией поборников церковной веры и группой богословов, пропитанных арианским рационализмом. Представителем первой партии был Евсевий никомидийский, представителей второй – Евсевий кесарийский (стр. 7–9)». И это все также с одной стороны слишком самоуверенно и развязно, с другой не довольно определенно. Если бы автор потрудился яснее раскрыть, что такое было полуарианство; он, вероятно, затруднился бы сказать, что оно когда-либо составляло строго обособленную и определенную в своих воззрениях богословскую партию. Если бы автор потрудился привести на память, какие были споры в церковной литературе о богословских воззрениях Евсевия кесарийского, он также вероятно затруднился бы придавать слишком определенный характер этим воззрениям и самим себе, а не то, что уже представлять их характеристическим выражением целой догматической фракции, имевшей будто свои определенные мнения, с которыми она и явилась на никейском соборе… В самом деле, что такое было полуарианство? Оно не имело никакого определенного характера, никаких определенных воззрений; по временам оно сближалось то с православием, то с настоящим арианством, в рядах его появлялись и строгие ариане, и люди средних убеждений, и настоящие православные – по недоразумениям или по каким-либо вовсе недогматическим мотивам пристававшие к этой партии… Таким полуарианство было всегда; таким оно было во время наибольшего влияния своего при императоре Констанцие. И в это время, когда наиболее обозначилась разница между ним и строгим арианством, оно твердых определенных мнений не имело. А что касается до времени никейского собора, то говоря об этом времени, о полуарианстве собственно и упоминать нельзя. Тогда в арианской партии вовсе не было разделений на строгое арианство и полуарианство. Ни один из древних писателей не говорит о таком разделении47), и у автора оно явилось как-будто главным образом за тем, чтобы придать более картинности описанию собора, чтобы никейский собор вышел более похожим на современные парламентские собрания – с правой и левой партиями, и с подразделениями групп и фракций в этих партиях.

Не совсем верно автор представляет и взаимные отношения между строгой и умеренной партиями в арианстве. Партия полуарианская, по его представлению, была гораздо сильнее арианской. Бывала иногда сильнее по числу – это правда, потому что к этой партии присоединялись, как мы сказали, многие из других партий. Да и то нужно опреденно указывать время, когда эта партия являлась особенно многочисленной. Это было тогда, когда ей оказывалось особенное покровительство при дворе, между тем, как строгие ариане не могли открыто выступать со своими резко противоречащими христианству воззрениями, а многие из православных путались во взаимных недоразумениях и не решались открыто идти против распоряжений правительства, поддерживавшего полуарианство, т. е. это было главным образом, в первую половину царствования императора Констанция. Да и в это время преобладание арианства пред другими партиями до того было так сказать случайно и призрачно, что в самой же полуарианской партии вожаками являлись большей частью строгие ариане, лишь прикидывавшиеся полуарианами. Но автор думает, что полуарианство было не только сильнее по числу, но имело как-будто более и внутренней силы, было устойчивее и держалось в христианстве долее, чем строгое арианство48). Это решительно несправедливо. Строгое арианство имело хоть какие-нибудь, хоть далеко неопределенные, но все-таки сравнительно с полуарианством более определенные воззрения; и потому оно было настолько тверже и устойчивее бесхарактерного полуарианства, что даже во времена наибольшего влияния полуарианства главными вожаками в этой партии были большей частью строгие ариане. Потому-то и православные учителя направляли, главным образом, свою полемику против строгого арианства, а не против полуарианства. Полуарианство само в себе не имело почти никакой внутренней силы, и могло держаться только покровительством внешней власти и взаимными недоразумениями, запутанностью отношений, бывшими в других партиях. Да и то полуарианство все-таки держалось далеко не так долго, как настоящее арианство. Его процветание, как мы уже сказали, относится, главным образом, к первой половине царствования Констанция; во второй половине этого же царствования, оно уже начинает слабеть, более усиливается арианская партия. В царствование Валента еще более слабеет полуарианская и усиливается строго арианская партия. После 2-го вселенского собора полуарианство теряет всякое влияние в Церкви; между тем арианство и в самой Византийской империи держится еще и в V веке49), и затем с V века оно является господствующим исповеданием в нескольких новых государствах, основавшихся после переселения народов в западной Европе и северо-западной Африке.

Мы доходим до главной идеи, к которой направляется у г. Лебедева представляемое им изображение Никейского собора, а затем и все дальнейшее исследование. Идея эта состоит в том, что уже на Никейском соборе выразилось столкновение двух богословских направлений, господствовавших тогда в христианстве, – александрийского и антиохийского. Православная партия являлась на соборе представительницей идей александрийской школы, арианская – представительницей антиохийский идей. Никейский собор и никейский символ являются, таким образом, у автора торжеством одного богословского направления над другим, одной школы – над другой. Замечательно однако же, что в самой книге г. Лебедева – в первой главе, которой собственно и полагается основание всему дальнейшему исследованию, эта главная идея исследования высказывается еще очень неясно. Отчего это зависело, – от того ли, что автор, начиная свое сочинение, вовсе еще и не думал давать этой идее такое широкое значение, какое она получила у него с дальнейшим продолжением работы (уже со 2-й главы), или оттого, что автор, увлекшись изображением картины никейского собора, просто позабыл рельефнее оттенить ту главную идею, ради которой компоновалась и сама картина, – мы этого сказать не можем. Но зато в тезисах г. Лебедева, представленных на докторский диспут, эта идея со всей решительностью высказывается уже в применении к никейскому собору. «В учении о Сыне Божием православная партия на никейском соборе держалась идей, свойственных александрийской школе, арианская – рассудочных представлений, свойственных антиохийской школе (тезис первый)». Так ли однако же это? Жаль, что автор, прежде всего, не объяснил, в чем собственно состояло различие в учении о Сыне Божием между идеями александрийской школы (и какой александрийской – старой или новой) и рассудочными представлениями антиохийской (и какой опять антиохийской – православной или еретической, находившейся под влиянием традиций, сохранившихся от Павла самосатского)?.. Без этого основной тезис исследования г. Лебедева представляется очень неясным.

Всю силу доказательств автору конечно нужно было обратить на то, что арианство само происхождение свое получило в школе антиохийской. И автор старается доказать это, но весьма слабо. Вообще фактов в пользу этой идеи немного можно найти: но автор не пользуется и теми, какими можно было бы воспользоваться. Так г. Лебедев не ссылается на то указание соотношений арианства с учением Павла Самосатского и Лукиана антиохийского, какое находится в послании Александра александрийского к Александру константинопольскому50). Можно иметь некоторые сомнения, как относительно содержания этого послания, так и относительно лица, которому и времени, когда оно было написано. Но нельзя вовсе не придавать значения этому указанию, очевидно, бывшему в ходу во время полемики православия с арианством… Автор не придает также значения тому, что арианская партия пользовалась, между прочим, одним символом, имевшем будто бы происхождение от Лукмана антиохийского. Можно не признавать подлинности этого символа51): но уже то самое, что ариане приписывали его Лукиану и вообще старались обращать в свою пользу авторитет Лукиана, могло бы иметь некоторое значение в целях автора. Наконец, автор не решается (и хорошо поступает в этом случае) с уверенностью говорить и о том, что сам Арий действительно учился в Антиохии и заимствовал свои идеи у Лукиана Антиохийского. Но всю силу своих доказательств г. Лебедев основывает на том, что другие главные представители арианства большей частью вышли из школы антиохийской, и считали св. Лукиана своим учителем. Во второй главе стр. 43 автор определенно говорит, что из антиохийской школы вышло одиннадцать представителей арианства52). Но справедливо ли это известие? Оно основывается только на показаниях арианина Филосторгия и более ни на чьих53). Затем, если оно и справедливо, что из того? Из антиохийской школы вышло одиннадцать представителей арианства; а сколько их вышло из александрийской, потрудился ли кто сосчитать? И, наоборот, потрудился ли кто сообразить, сколько из антиохийской школы вышло поборников православия – противников арианства54)? Наконец, те представители арианства, вышедшие из антиохийской школы, которых перечисляет Филосторгий (все малоазийские епископы), были вместе с Ариаем первыми распространителями этого учения, или только пристали к нему, когда Арий уже принужден был удалиться из Египта, и по каким побуждениям пристали? Этого вопроса г. Лебедев не касается, а он имеет значение для определения отношений собственно малоазийских приверженцев арианства к первым египетским распространителям его…

Но пусть это было и так, как представляет г. Лебедев. Пусть представители строго антиохийской партии действительно большей частью вышли из антиохийской школы и находились под влиянием антиохийских идей (неизвестно каких). Ведь, по мнению автора, главную силу, преобладающую партию в арианстве составляла не строгая партия, а умеренная – полуарианство. Что же, ужели и полуарианство можно вывести из антиохийского влияния? На это ответ дает нам сам автор: «в догматическом отношении в спорном вопросе полуариане держались древней теории субординации (т. е. чисто александрийской). Группа рассматриваемых богословов находилась под влиянием идей Оригена (главы александрийской школы). Главный представитель этой группы был Евсевий кесарийский – жаркий почитатель Оригена (стр. 9–10)55). Что же, ужели и самого Оригена можно назвать антиохийцем и теорию субординации антиохийской? Удивительно, как автор не заметил коренного противоречия своей идее в самых первых фактах рассматриваемой им истории56). Заметим при этом, что и строгие ариане прикрывались именем Оригена и ставили свое учение в связь с учением Оригена. Автор это знает57), но не обращает на это никакого внимания, потому что разъяснение этого факта могло бы привести к выводам, противоречащим его идее. Прибавим к этому и тот общеизвестный факт, что ариане ссылались не только на Оригена, но и на других александрийских учителей – на св. Дионисия, память которого должен был защищать от них Афанасий Великий. Не довольно ли было только этих фактов для того, чтобы навести автора на мысль поискать источников арианства в другом месте, а не в том, где он предположил их без всякого серьезного основания (руководствуясь, впрочем, соображениями других, также ни на чем твердо не основанными)?

Чтобы объяснить образование какой-нибудь партии или происхождение какого-нибудь учения в связи с направлением известной ученой школы, для этого, по нашему мнению, недостаточно лишь собрать справки о том, кто из лиц, принадлежащих к означенной партии, учился в этой школе, а, главным образом, нужно обратить внимание на то, есть и внутреннее сродство между идеями, каких держится означенная партия, и учениями, какие распростронялись в известной школе. Рассматривая вопрос о происхождении арианства с этой точки зрения, мы решительно не находим оснований искать источников его где-нибудь в другом месте, кроме Александрии; здесь, по нашему мнению, была наиболее благоприятная почва, наиболее полная подготовка, здесь были все данные для возникновения того движения, которое выразилось в арианских спорах. И, напротив, в Антиохии таких данных совершенно не представляется.

В самом деле, в чем состояло собственно сущность? Основная идея, из которой так или иначе развились все главные положения арианского учения, есть, без сомнения, идея о Слове Божием (о Логосе), как посредствующей силе между Божественной и мировой жизнью. Эта идея, основания которой, конечно, находятся в Откровении, по своему научному развитию, главным образом, можно сказать – почти всецело, принадлежит Александрии. Она развивалась здесь еще в иудейской александрийской философии, затем в учениях гностиков и неоплатоников; и, наконец, в христианском богословии для раскрытия этой идеи всего более сделали александрийские богословы Климент и Ориген. Воспринятая христианским богословием, как одно из данных откровения, эта идея на первых порах имела в нем (как и другие богословские идеи) не совсем твердую и ясную в научном отношении постановку. Ориген развил так называемую теорию субординационизма, которая вносила как бы некоторую градацию в отношения Божественных лиц – Сына представляла подчиненным Отцу, Духа Святого – Сыну; но так, что при этом выдерживалось понятие о единой для всех трех лиц Божественной сущности. Такова была точка зрения Оригена; ее принял от него и Дионисий александрийский. Но эта точка зрении не имела достаточной определенности. В ней сочетались два момента, взаимное отношение которых не представлялось достаточно выясненным: единство и взаимное подчиненность в различении Божественных лиц. Поэтому в дальнейшем развитии этой идеи можно было идти двумя путями. Можно было, удерживая преимущественно момент единства, на этом основании придти к утверждению равенства и единоприродности (единосущия) Божественных лиц. Можно было, напротив, настаивая на моменте различения и подчиненности, дойти до утверждения неравенства и разноприродности (иносущия) лиц св. Троицы. Первым путем пошло православное богословие после Дионисия Александрийского в так называемой новой александрийской школе. Вторым путем пошло богословие58) арианское. И вот почему на представителей старого александрийского богословия ссылались в спорах как православные, так и ариане. И вот почему доселе идут споры, к чему более клонились воззрения Оригена к омоусионизму или к арианству. Та и другая точка зрения действительно могла находить себе исходный пункт в учении старой александрийской школы III века. Только арианство по преимуществу старалось удержать внешнюю формулу старой школы, православное же богословие более оставалось верным ей по духу, по последовательному развитию ее существенных принципов.

Таким образом, чтобы объяснить столкновение, обнаружившееся между этими двумя точками зрения, нет никакой надобности вводить здесь влияние еще какой-нибудь другой школы: ни в какой другой школе не было тогда ни достаточного возбуждения, ни надлежащей подготовки к развитию этого вопроса. Все дело (если рассматривать его в области чисто богословской – независимо от других практических мотивов развития спора) можно объяснить из столкновения между двумя разделившимися фракциями (употребляем любимое выражение г. Лебедева) самой же александрийской школы, из которых одна старалась удержать старую формулу субординационизма (грубо впрочем искажая ее смысл, как увидим далее), а другая – смело принимала новую формулу единосущия, как выражающую более ясно изначала признанную в христианстве идею единой Божественной сущности Отца, Сына и св. Духа (что совершенно совпадает с формулой – единосущие). Принятие означенной формулы представлялось тогда тем более смелым шагом со стороны православного богословия, что этой формулой еще недавно прикрывались учения совершенно ложные – сливавшие ипостаси св. Троицы в безразличное единство, – учения Савеллия и Павла Самосатского, с которыми Церкви только что пришлось в это время окончить тяжелую борьбу (поэтому принятие означенной формулы и представлялось еще в то время так опасным многим приверженцам старого богословия, совершенно разделявшим саму точку зрения, утвержденную новым богословием, но пугавшимся новой формулы, принимаемой им). Вот почему в развитии христианского богословия того времени православная партия представляется нам прогрессивной, а арианская – ретроградной. Вот почему и наши сочувствия не только религиозные, но и научные обращаются на сторону первой партии, а не второй…

Арианство в отношении к правильному развитию христианского богословия не только грешило тем, что в учении о внутреннем существе Божественной жизни желало удержать старую неудовлетворительную формулу, но оно еще влагало в эту формулу свой смысл, самый грубый и искаженный, противный существеннейшим основам христианского учения. Первоначальные намерения, основные исходные пункты в развитии учения у арианства могли быть правильные. Оно прежде всего желало решительнее отдалиться от пантеистических представлений гностического и неоплатонического эманатизма, низводившего Божественную сущность в развитие мировой жизни (по крайней мере, в развитие высшего духовного мира, в котором Логос, по учению гностиков и неоплатоников, занимал одно из первых мест в ряду вышедших от Бога, но низших духовных сущностей – эонов). Затем арианство желало как можно тверже противопоставить свое учение Савеллианскому представлению, совершенно обезличивавшему Божественную жизнь – сливавшему и уничтожавшему лица св. Троицы в пустом безразличном единстве. Наконец, оно желало яснее выразить взятую в православном богословии – в учении Оригена идею субординационизма, яснее выразить различие и взаимоотношение Божественных лиц. Но исход, придуманный арианством для разрешения всех этих представлявшихся ему затруднений, был самый нерациональный и неудачный. Для более ясного различения отношений между Божественными лицами, арианство внесло в эти отношения понятие творения – бытия из несущих (ἕξ δύĸ ðντν). Это был, как известно, главнейший специфический пункт и вместе с тем грубейшая ошибка арианского учения. Понятие творения – бытия из несущих, бытия, представляющего как бы середину между абсолютным бытием и небытием, – понятие, взятое с жизни мировой – с бытия ограниченного (которое и представляет в себе как бы нечто среднее между бытием и небытием) является совершенно неприменимым к жизни Божественной, представляет в себе прямое противоречие бытию абсолютному, бесконечному, совершеннейшему. Этим понятием арианство действительно отделяло себя, с одной стороны, от ряда представлений гностических, неоплатонических и савеллианских, с другой стороны, от представлений старого александрийского богословия с его неопределенной теорией субординационизма. Но это выделение только по видимости могло представляться шагом вперед в понимании Божественной жизни, в сущности же оно было далеким уклонением назад, возвращением к представлению грубо языческому. Сущность язычества в том и состояла, что оно смешивало понятие бесконечного и бытия ограниченного, сливало жизнь Божественную с мировой жизнью. Это смешение и слияние совершалось двумя путями: или сущность Божественной жизни низводилась в явления мировой жизни в представлениях пантеистического характера, или несовершенства мировой жизни вводились в жизнь Божественную – обоготворялись в представлениях языческого натурализма и фетишизма. Те и другие представления были ложны: потому что те и другие допускали в понятии о жизни Божественной совмещение несовместимых и противоречащих жизни Божественной определений. Но в представлениях первого рода было все-таки более близости к христианской истине, чем в представлениях другого рода. Христианское учение не признает мир развитием или проявлением Божественной сущности; но оно признает его произведением Божиим и отражением Божественных совершенств; обоготворение же несовершенных явлений мировой жизни, возведение тварей на степень Божественной сущности – христианством безусловно отвергается. Между древними христианскими сектами, секты гноистические были отражением представлений первого рода; арианство явилось отражением представлений второго рода. Гноистический Логос (равно как и неоплатонический) был эоном – излиянием, выражением Божественной сущности, – арианский Логос признавался творением из несущих, не имеющим по природе ничего общего с Божественной сущностью, и в то же время назывался Богом. Вот почему в понимании внутренних отношений Божественной жизни арианство представляется нам уклонившимся далеко назад от правильного развития христианского богословия – дальше самого гностицизма и неоплатонизма – к представлению чисто языческому. Вот почему и древние отцы церкви упрекали ариан в смешении Божественной жизни с тварной жизнью, в унижении Божества, в обоготворении твари, в восстановлении старого язычества под видом христианства и т. д…

Ариане, конечно, не признавали справедливости этих упреков и сами ясно не сознавали, к каким крайностям мог привести принцип, допущенный в их учении. Они и на практике старались сколько возможно воздерживаться от последовательного развития своего принципа. Но законы логики делали свое дело, и ариане, сами того не замечая, сами того не желая, постепенно доходили в развитии своего учения до самых нелепых крайностей. Перенесши на Сына Божия понятие тварности, они последовательно стали прилагать к нему и различные частные определения тварных существ. Так уже в самом начале развития арианства приложено было к происхождению Божественного слова определение времени, определение также взятое с существ ограниченных и совершенно неприменимое к понятию существа Божественного, единого и нераздельно-всецелого, не имеющего никаких ограничений, вечного и т. д. «Если Сын Божий сотворен, значит, было время, когда его не было, значит, Он не существовал прежде, чем сотворен, значит – Он явился во времени, значит – Он не вечен». Это, как известно, также основные специфические положения арианского учения. Далее перенесены были на Сына Божия и другие определения и ограничения конечной, тварной, несовершенной жизни: несовершенства в введении (Сын не всеведущ), не совершенства в самой нравственной природе (Сын нравственно изменяем по природе, доступен внутреннему колебанию, искушению, падению) и т. д. Представляя Сына в таких отношениях к Отцу, ариане естественно должны были натолкнуться и на такой вопрос, может ли это сотворенное ограниченное, несовершенное слово быть названо в собственном смысле Сыном Божием и Богом. Они всячески уклонялись от этого вопроса, чтобы не дать на него такого ответа, который бы ставил их в прямое противоречие с самим основанием христианского учения: но частью увлекаемые последовательным развитием собственных мыслей, частью вызываемые на решительные объяснения противниками, ариане действительно договаривались и до того, что Сын Божий не может быть назван Богом в собственном смысле – в том истинном смысле, как Бог Отец, что он может быть назван Богом лишь по сообщению Божества или по усыновлению, что он может быть назван Сыном Божиим, как называются чадами Божиими и другие твари. Ясно, до каких крайностей могло бы дойти это учение, если бы оно развивалось совершенно последовательно, если бы развития его не сдерживали частью возражения и вразумления противников, частью собственное религиозное чувство, желавшее все-таки оставаться христианским, частью разные практические соображения, по которым неудобным представлялось становиться в прямое противоречие с основаниями веры только что признанной господствующей в государстве. Ясно и то, насколько может быть названа глубоким и обдуманным, сознательным и рациональным такое учение, которое взявшись объяснять христианский догмат полагало в основание своих объяснений противохристианский принцип, и, которое, полагая такой принцип решительно не соображало заранее, к каким выводам может повести последовательное развитие его.

Но, мы говорим, собственное еще не заглохшее в схоластических умствованиях религиозное чувство, практические соображения и возражения, и вразумления противников постоянно сдерживали ариан в последовательном развитии своего учения. И отсюда новая черта арианства (также не рационального характера) – крайняя непоследовательность, бесхарактерность и неопределенность учения, постоянные колебания, споры и несогласия в толковании учения самыми видными представителями его. Не было, кажется, ни одного положения, в котором последователи арианства были согласны между собой. Не было ни одного арианского учителя (начиная с самых первых Ария и Евсевия Никомидийского), который бы не способен был об одном и том же предмете говорить в одно время одно, и в другое – иное, и это не по практическим только соображениям, не по скрытности только и лицемерию (что бывало у них часто, но не всегда), а и вследствие невыясненности и непоследовательности в мыслях. Отсюда множество арианских символов, которые большей частью оказывались недовольны сами составители их непосредственно вслед за составлением. Отсюда постоянные разделения на партии и постоянные смешения, и переходы из одной партии в другую, так что, собственно говоря, между этими партиями никогда не было строгого определенного различия и резких границ. Отсюда постоянные смягчения арианского учения, имевшие целью замаскировать противохристианский смысл его основных принципов и все-таки очень плохо приближавшие его к истинному христианству59). Отсюда и особенная трудность борьбы с арианством, крайняя сложность и запутанность в этой борьбе, и необходимость особенной устойчивости, зоркости в полемике против арианства60). Отсюда, наконец, и для новых исследователей арианства необходимость крайней осторожности при всех решительных суждениях об арианских смутах, об арианских партиях, о различных мотивах и перипетиях арианской борьбы и т. д.

И все это, мы говорим, могло совершиться в пределах одной и той же богословской школы – александрийской, которая тогда, можно сказать, безраздельно стояла во главе научного разъяснения собственно догматических вопросов в христианстве и давала в этом отношении возбуждение и тон всему христианскому миру, по крайней мере, всему христианскому Востоку. Все это было развитием одной и той же идеи о Божественном Логосе, которую, как мы сказали выше, по научному разъяснению можно назвать преимущественно александрийской идеей, той идеи, которая здесь развивалась еще в филонизме, гностицизме и неоплатонизме, и, которая потом в православном богословии нашла себе первую формулу в Оригеновском субординационизме. Арианство, таким образом, по своим богословским основам и традициям стоит в несомненной связи с филонизмом, гностицизмом и неоплатонизмом, и оригеновским субординационизмом61). От филонизма, гностицизма, неоплатонизма оно отличается, главным образом, тем, что для него Божественный Логос не просто эон, одно из бесчисленных излияний Божественной сущности, подобное многим другим излияниям разных наименований (арианства этих излияний не знает); для него Логос – высшая духовная ипостась, Божественное лицо, Сын Божий, Бог, хотя и в несобственном смысле, не в том смысле, как Бог Отец. Это понятие арианство, очевидно, взяло у православного александрийского богословия, и в нем, очевидно, оно стоит тверже и дальше филонизма, гностицизма и неоплатонизма. Но в чем арианство не только исказило мысль александрийского богословия, но и пошло назад, далее гностических и неоплатонических понятий о Логосе, так это именно в том, что оно в отношения Логоса к Богу Отцу внесло понятие сотворенности и иносущия. Это была, собственно, новая специфическая черта арианства, которая однако же, как мы уже сказали, не только представляла шага вперед в понимании Божественной жизни, но являлась грубейшем заблуждением в богословском и философском смысле, являлась восстановлением старого язычества в христианстве62). Во всяком случае, все эти представления вращались около одной и той же идеи Божественного Логоса, которая искони имела почву для своего развития, главным образом в Александрии. Таким образом, этот вопрос, возникший тогда в христианском богословии, по преимуществу можно было назвать александрийским вопросом. Эта сильная религиозная борьба, произведшая столько волнений, столько смут в христианстве, могла возникнуть на александрийской почве, могла выйти именно из александрийской богословской школы; здесь были все данные, все условия для развития такой борьбы. Скоро эта борьба охватила весь христианский восток, и, затем, весь христианский мир; в ней приняли участие все другие богословские школы, к ней примкнули представители всех существовавших тогда в христианстве научных и литературных направлений, потому что вопрос, затронутый в этой борьбе, касался оснований веры всего христианства; потому что александрийское богословие в сфере высших догматических вопросов давало тогда возбуждение и тон всему христианству; потому что, наконец, во всем христианстве накопилось тогда много материалов иного рода, практического свойства, материалов, расположенных к воспламенению при первом удобном для того поводе. Борьба, первоначально возникшая в чисто богословской сфере, скоро перешла на практическую почву, на которой первоначальные мотивы борьбы осложнились и так сказать, обострились многочисленными мотивами другого свойства, и все первоначальные отношения втянувшихся в борьбу партий перепутались. Но предполагать здесь в самом первоначальном возбуждении этой борьбы в сфере, чисто богословской, влияние каких-нибудь других научных направлений, каких-нибудь других школ, кроме александрийской, нет никакой надобности. Никаких других школ, которые бы в научном разъяснении высших христианских догматов могли в то время соперничествовать с александрийской школой, тогда и не существовало. Почти все другие школы, тогда только что возникшие в восточном христианстве, были лишь отраслями школы александрийской и в научно-богословском отношении несомненно подчинялись ее влиянию. В частности придавать здесь какое-нибудь значение антиохийской школе нет никаких оснований. Антиохийская школа, как и другие богословские школы восточные, только не задолго пред тем и возникла, и насколько в самом возникновении своем она была независима от влияний александрийской школы – это вопрос еще не уясненный. Но были ли в антиохийской школе к тому времени, когда зародилось арианство, какие-нибудь самостоятельные своеобразные богословские воззрения и традиции, в частности, были ли в ней какие-нибудь особенные самостоятельные представления о св. Троице, о взаимном отношении Божественных лиц, мы этого решительно не знаем63). Вообще же для развития учения о Логосе, для возбуждения самого вопроса об этом и интнреса к развитию такого вопроса в Антиохии вовсе не было такой благоприятной почвы, такой подготовки, таких данных и условий, как в Александрии64).

Антиохийская школа вообще отличалась самостоятельным, отличным от александрийской школы направлением в области христианской экзегетики, но не догматики. И вот со стороны экзегетики мы готовы допустить значительное влияние антиохийской школы на развитие арианства; но именно только на развитие, а никак не на само происхождение его. Антиохийская экзегетика сравнительно с александрийской (и преимущественно со старо-александрийской) отличалась наклонностью к буквальному пониманию и историческому истолкованию священного Писания. Арианство, как известно, пользовалось буквальным смыслом некоторых мест свящ. Писания для того, чтобы подтверждать ими свое учение65). Неудивительно, что оно воспользовалось антиохийским методом толкования Писания, для развития своей александрийской (по характеру и месту происхождения) идеи. Затем, можно еще, хотя и с некоторым сомнением, замечать влияние антиохийской школы на развитие арианства с другой стороны. Арианство отличалось страстью к диалектике и софистике. Эту страсть и само искусство софистики оно, предполагают, заимствовало из антиохийской школы, которая будто бы образовалась под особенным влиянием логики и риторики Аристотеля, тогда как к александрийской школе преимущественно отражалось влияние метафизики Платона. Мы не имеем уверенности в этом последнем положении, т. е. действительно ли в то время, когда образовалось арианство, в антиохии более развивалась диалектика и софистика и изучалась аристотелевская логика и риторика, чем в александрии, где вообще эллинские студии стояли в то время выше, чем в других местах66). Но, если это так действительно, мы готовы опять допустить, что ариане для развития своей идеи, взятой из александрийской школы, воспользовались антиохийской диалектикой и софистикой. Мы готовы допустить это тем более, что хотя мы и не придаем большого значения показаниям Филосторгия о том, что многие представители арианства вышли из антиохийской школы, однако же, не имеем оснований и отвергать эти показания. Многие из арианских учителей (может быть и сам Арий), вероятно, учились в александрийской и в антиохийской школе (так бывало и с многими церковными учителями) или, по крайней мере, заимствовались влияниями и от антиохийских, и от александрийских учителей: так как ничего взаимно-противоречащего между этими влияниями по существу дела не было, а каждый, конечно, мог так или иначе комбинировать их в своей голове по особенным свойствам своего ума и натуры67).

Указывая в арианстве влияние антиохийской школы с двух означенных сторон, мы тем самым даем этому влиянию весьма широкое место в развитии арианства. Но именно только в развитии, но не в происхождении, не в основной идее его. По происхождению своему арианство было александрийским учением; идея его взята была из школы александрийской. Но арианство и сильно было, главным образом не идеей своей. Идея эта в том грубом искаженном, противоречащем основам христианства виде, в каком представляла ее арианство с положительной стороны, едва ли могла бы привлечь себе многих последователей. Но арианство представлялось сильным некоторыми отрицательными сторонами, и именно всего более своей изворотливой диалектикой и своей своеобразной экзегетикой68). Представляя православному учению множество софистических возражений, которые при недостаточной выработанности православного учения с формальной логической стороны казались непобедимыми, указывая вместе с тем в свою пользу несколько мест свящ. Писания, которые также при недостаточной выработке богословской экзегетики (тогда находившейся – можно сказать, еще в младенчестве), также казались непонятными, арианство многих озадачивало и смущало этим, а, вместе с тем, и закрывало бедность своего положительного содержания. Поэтому на эти стороны арианского учения и обращено было особенное внимание православных учителей, писавших против арианства. Этим объясняется особенная обширность диалектического и экзегетического элемента в противоарианской полемике. И с этих именно сторон арианские споры оставили наиболее значительные следы в развитии христианского богословия. Они мало – гораздо менее, чем напр. предшествовавшие споры с гностицизмом, расширяли собственно круг богословских воззрений. Но они много способствовали развитию православного богословия с формально-логической стороны и выработке христианской экзегетике, которая и стала особенно развиваться на более твердых началах именно с IV века.

Изложенными соображениями, кажется, достаточно выясняется наше собственное представление об отношении арианства к школам: александрийской и антиохийской, представление не совсем согласное с тем, какое раскрывается в книге г. Лебедева и у большей части немецких писателей. Но, высказавши эти соображения, мы опять-таки должны прибавить, что одними подобными соображениями никак не может быть исчерпан весь вопрос о происхождении и развитии арианства. Это только одна сторона дела, уяснение вопроса собственно в теоретической чисто богословской сфере. Но в происхождении и развитии арианства имели величайшее значение многие другие практические мотивы, о которых должна быть особая речь. Затем, хотя мы высказываем свои соображения в полном убеждении, что для подтверждения их найдется более данных, чем для воззрения, проводимого г. Лебедевым, однако же и этим своим соображениям мы предаем только предположительный характер, потому что весь этот вопрос о богословских партиях и школах в древней церкви не имеет для своего разъяснения вполне твердой почвы в показаниях древних памятников. Здесь дело может разъясняться только при помощи различных комбинаций и аналогий, а не на основании прямых показаний источников…

Нам остается теперь в первой главе книги г. Лебедева разобрать еще один важный вопрос, которому сам автор придает особенное значение и рассмотрение которого занимает у него большую половину главы (стр. 14–32). Это вопрос о том, «при каких условиях и обстоятельствах утверждено истинное учение на первом вселенском соборе», иначе – как составился никейский символ веры…

Приступая к разъяснению этого вопроса, автор желает вести дело строго-научным путем, и, прежде всего, считает нужным критически определить взаимные отношения самих источников, из которых почерпаются сведения об этом предмете. Он сравнивает послание Евсевия кесарийского к своей пастве, писанное после собора, с показаниями, заключающимися в писаниях св. Афанасия «об определениях никейского собора и к епископам африканским». Это сравнение дает нам очень характерное представление об исторической критике г. Лебедева, – о том, как он умеет определять значение исторических источников и относиться к ним. В начале автор говорит, что «каждый из рассматриваемых писателей вполне авторитетен в показаниях относительно догматической деятельности никейского собора, ибо оба они были участниками на соборе (стр. 14)». Но далее через несколько строк говориться, что «в действительности наука может пользоваться показаниями их лишь с большой осторожностью, и не может иметь полной уверенности в том, что она, пользуясь этими свидетельствами, описывает дело так, как оно было на самом деле (стр. 15)». Такой приговор г. Лебедев основывает на том, что «Евсевий и Афанасий в своих показаниях противоречат один другому. Евсевий утверждает, что главным решителем спорного вопроса на Соборе был никто другой, как император Константин; в его уста он влагает важнейшие объяснения, которые и вошли в символ никейский; притом же по Евсевию в основу редакции никейского символа был положен символ его собственный, лишь с некоторыми изменениями и дополнениями. Все это представляется в другом свете в названных сочинениях Афанасиях. По Афанасию, догматическая деятельность Собора, поскольку она выразилась в составлении символа православного, принадлежала исключительно отцам собора, причем императору не усваивается никакого значения в деле. Вероопределение никейское, по Афанасию, не ставится ни в какое отношение к символу Евсевия, – редакция его представляется самостоятельной, независимой (15)». Такие противоречия вынуждают автора сделать критическую оценку показаний того и другого писателя. Но эта критическая оценка делается им весьма своеобразно. Заметив о сочинениях Афанасия, что они доставляют очень важный материал для истории Собора, г. Лебедев нападает на них затем с такой строгостью и придирчивостью, что от этих показаний собственно для истории собора никакого ценного материала не остается (15–20). Затем речь переходит к Евсевию (стр. 20 и далее). Здесь г. Лебедев как будто совершенно забывает о своих критических намерениях. Факты, представляемые в послании Евсевия, принимаются им без всяких сомнений, без всяких ограничений. Но далее автор не остается в долгу и перед Евсевием: он весьма строго разбирает только не показания Евсевия о том, что происходило на соборе, а само поведение его там, и даже внутренние помыслы и намерения… И Евсевию достается поэтому поводу не менее, чем Афанасию (стр. 21–31). Таким образом, набросав достаточно грязи на обоих писателей, непосредственных участников собора, показания которых автор назвал выше вполне авторитетными, и не оставив себе ни одного источника, на котором бы можно было твердо опереться в изображении истории составления никейского символа, г. Лебедев уже и не стесняется живописать эту историю чертами очень выпуклыми и яркими, но такими, каких нет ни у Афанасия, ни у Евсевия и ни у кого из древних писателей. Так на стр. 20 г. автор описывает, как в промежутках между заседаниями Собора никейские отцы занимались просмотром сочинений арианских и расспрашивали у отдельных арианствующих представителей о том, как понимаются ими библейские выражения о Сыне Божием, внесенные Собором для обсуждения… На стр. 22 картинно изображается, как «по прочтении символа, предложенного Евсевием кесарийским, на Соборе водворилось молчание, которое Евсевий принял за знак согласия. Минута знаменательная в истории христианства!.. Наконец, император Константин прервал молчание и выразил свое полное одобрение символу, заявив, что он сам так же мыслит и желает, чтобы и все так же мыслили. Евсевий торжествовал… Но затем император предложил, чтобы сделана была прибавка к символу, прибавка одного слова; и однако же эта прибавка должна была обратить в прах все начинания Евсевия… Константин предложил, чтобы внесено было в символ слово: δμооυσɩоς – единосущный"… На стр. 28–29 представляется трогательное описание борьбы помыслов в душе Евсевия при подписании никейского символа, по тону весьма напоминающее описание внутренней борьбы у Гоголевского почтмейстера при распечатании письма Хлестакова к Тряничкину и т. д…

И во всем этом слишком много произвольности и искусственности, для которой вовсе не дают оснований те источники, на основании которых может быть составлено понятие об утверждении символа веры на Никейском Соборе. Прежде всего, по нашему мнению, автор совершенно напрасно ставит в непримиримое противоречие те показания о составлении символа веры, какие находятся у Евсевия и Афанасия. В показаниях этих можно находить недомолвки, неточности и противоречия, если смотреть на них, как на полное и подробное описание составления символа и, вообще, всего, что происходило на Соборе. Но относится так к этим описаниям нет никакого права. Ни Евсевий, ни Афанасий вовсе не задавались целями – подробно описать, что происходило на соборе. Тот и другой имели в виду лишь оправдать пред своими читателями законность составления никейского символа и внесения в него слова – единосущный, тогда еще соблазнявшего многих. Поэтому тот и другой из истории составления символа указывали по преимуществу такие обстоятельства, которые могли иметь особенное значение с его точки зрения и для его читателей. Так, Евсевий прежде всего старается расположить свою паству к принятию Никейского символа тем, что символ этот составлен на основании кесарийского символа, им предложенного на Соборе. Это обстоятельство имело первостепенную важность для кесарийских христиан; но для тех читателей, к которым писал св. Афанасий, оно не могло иметь никакого значения, и потому ни мало не удивительно, что св. Афанасий не считал нужным и упоминать о нем. То же и относительно слова – единосущный. С точки зрения Евсевия кесарийского самым сильным доводом в пользу этого слова могло служить то, что его предложил принять сам император, – и Евсевий преимущественно указывает на эту черту, (и указывает, мы думаем, совершенно искренно, а не с затаенной иронией относительно значения Никейского символа). А для св. Афанасия это обстоятельство совсем не имело такого значения; для него гораздо важнее было то, что слово – единосущный внесено было в символ с согласия отцов и после тщательного обсуждения. На эту черту он и обращает особенное внимание.

Что касается до восстановления истории составления символа во всей ее подробности, нам кажется, что существующие данные не дают для этого полной возможности: но мы не находим оснований и подозревать, отбрасывать и изменять существенные черты в тех кратких показаниях, какие дают нам относительно этого дела непосредственные очевидцы и замечательнейшие участники его 69 ).

Так напр., хотя и можно было выразить некоторые сомнения относительно того, показания Евсевия, будто в основу при составлении нового символа на Никейском Соборе послужил предложенный им символ Кесарийский, мы не находим однако же оснований совершенно отвергать это показание. Что в символе, предложенном Евсевием, была неполнота в учении о Сыне Божием (отличавшая все до-никейские символы), что некоторые выражения этого символа могли быть истолкованы и в арианском смысле, что символ этот предлагался человеком, на которого большая часть отцов Собора вероятно смотрела подозрительно за его обнаружившиеся уже прежде Собора отношения к Арию, – это не могло мешать отцам Собора принять предложение Евсевия точкой отправления для совещаний при составлении нового символа. Вероятно, отцы Собора обращали в этом случае внимание не на личные отношения, а на сущность дела: и не совсем определенный символ, предложенный притом человеком не совсем ясных убеждений, мог быть принят в основание для составления символа определенного и точного. Но он был не просто принят, а пополнен, – и пополнен так, что устранялась уже всякая возможность перетолкований его в еретическом смысле. Это прекрасно раскрывает сам автор сличением символа Никейского с символом Кесарийским (сличение это лучшая часть всей разбираемой главы, хотя, конечно, и в этой работе автор был не без предшественников). Это сличение само собой приводит к тому заключению, что между предложением Евсевия Кесарийского и принятием окончательной редакции Никейского символа происходило самое тщательное и многостороннее рассмотрение каждого термина новой редакции; и вот здесь-то, вероятно, и было место тем рассуждениям о наилучшем выражении учения о Сыне Божием, какие описывает св. Афанасий в послании об определениях Никейского Собора (а не прежде предложения Евсевия, как полагает г. Лебедев70). Что было результатом этих рассуждений, показывается самим делом. Выработаны были наилучшие формулы для выражения учения о Сыне Божием и внесены в символ веры (с прибавлением, по обычаю, анафематств на противные мнения)… Конечно, это установилось не без противоречий и споров. Особенно много должно было возбудить споров слово δμооύσɩоς; оно не только было противно арианам, видевшим в нем прямой подрыв своего учения, но смущало и многих православных, опасавшихся как бы с этим словом не был связан смысл савеллианский. (Поэтому обьяснения отцов и были направлены к тому, чтобы предотвратить истолкование этого слова в савеллианском смысле, как это видно из показаний и Евсевия, и Афанасия). Ничего нет удивительного в том, что когда споры стали слишком затягиваться и принимать раздражительный характер, сам император принял участие в споре и высказал мнение в пользу принятия δμооύσɩоς, как сообщает об этом Евсевий. Конечно, не сам император выдумал это слово; слово это употреблялось и прежде, как говорится об этом и в книге г. Лебедева (стр. 23). Едва ли также можно согласиться и с тем предположением г. Лебедева, что это слово внушено императору православными отцами Собора частным образом помимо заседаний соборных71), а на Соборе будто бы впервые провозглашено самим императором. По всей вероятности, это слово много раз повторялось в спорах между православными и арианствующими богословами, и император не прежде решился выразить свое мнение в пользу внесения этого слова в символ, как выслушавши обстоятельнейшие объяснения по поводу его, предложенные на Соборе. Таким образом, могут быть признаны совершенно справедливыми и то известие, что слово δμооύσɩоς на Соборе было предложено и разъяснено отцами, и то показание, что на внесение этого слова в символ имело решительное влияние заявление самого императора. А почему Афанасий в своих писаниях особенно обращал внимание на первое обстоятельство, а Евсевий – на второе, это также можно было бы пояснить целым рядом вполне твердых соображений; но мы думаем, что это и без объяснений может быть понятно всем, сколько-нибудь знающим личные воззрения, характеры и обстоятельства жизни Афанасия и Евсевия… Принявши такую точку зрения, нет надобности ставить показания Евсевия и Афанасия в противоречие между собой и подозревать одни на основании других, а можно пользоваться всеми существенными данными из писаний Евсевия, Афанасия и других писателей, ближайших ко времени Собора, для возможно полного воспроизведения того, что происходило на Соборе, оставаясь все-таки при том общем убеждении, что полной истории и картины Собора при существующих данных восстановить нельзя, и что каждый из древних писателей сообщает нам лишь частные и отрывочные сведения по этому предмету, – и так к ним нужно относиться и большего от них нельзя требовать.

Если бы г. Лебедев принял такую точку зрения, вероятно он повоздержался бы и от тех черезчур строгих, резких и придирчивых суждений о св. Афанасии и Евсевии Кесарийском, которые он так щедро расточает в своей книге, и которые едва ли можно признать справедливыми, не изменив существенным образом установившихся в истории представлений об этих личностях и их заслугах Церкви и науке. Критикуя показания Афанасия, автор не только старается подорвать их историческое значение, но набрасывает тень и на их нравственный характер. Он называет их наивными, неестественными, неправдоподобными, сбивчивыми. Он свободно иронизирует над ними и самому Афанасию приписывает иронию там, где Афанасий, кажется, и не думал говорить иначе, как совершенно серьезно (стр. 16). Он употребляет самые придирчивые и искусственные приемы для того, чтобы заподозрить достоверность показаний св. Афанасия. Он, напр., думает, что Афанасий в то время, как писал свои послания об определениях Никейского Собора (около 352 года) и к епископам африканским (около 369 года), не мог ясно и помнить те подробности о Никейском Соборе, какие он передает. Но все передаваемые Афанасием сведения такого общего свойства, что нет никакого основания сомневаться в том, что они могли удержаться на десятки лет в твердой памяти Афанасия, особенно при том значении, какое во всяком случае Собор должен был иметь для св. Афанасия72). Г. Лебедеву кажется, что в сознании Афанасия представления, вынесенные им от заседаний на Соборе, перемешались с течением времени с представлениями, какие у него сложились о арианстве на основании позднейшего знакомства с арианами и их литературой. Но нам кажется, что св. Афанасию, хотя бы и через 30–40 лет после Собора, это дело могло быть ближе известно, чем г. Лебедеву в настоящее время. Наконец, г. Лебедев упрекает св. Афанасия и в том, что он не различает арианских групп на Соборе и говорит об арианах, вообще приписывая им то, что могло принадлежать той или другой группе в отдельности73). Но нам кажется, что и сам г. Лебедев поступил бы гораздо лучше, если бы не проводил слишком резкого разграничения между арианскими группами, по крайней мере, не относил бы ко времени Никейского Собора, то разделения между ними, которое явилось гораздо после.

Слишком решительно также автор относится и к Евсевию. При всем видимом уважении к кесарийскому епископу, как к историку, показания которого г. Лебедев безусловно предпочитает показаниям Афанасия, он, вместе с тем, самого Евсевия представляет человеком неискренним, хитрым, изворотливым и лукавым. Внесенное им на соборе предложение о принятии кесарийского символа, г. Лебедев прямо объясняет составленным наперед намерением – провести полуарианские мнения на собор, дать торжество своей партии, и подробно анализирует соображения, которыми будто Евсевий руководился, желая снискать своему символу расположение и православной, и арианской, и полуарианской стороны (стр. 21). Далее г. Лебедев следует за всеми внутренними движениями арианствующей души Евсевия, – описывает, как Евсевий торжествовал, когда счастье ему улыбалось, когда император выразил свое одобрение предложенному им символу (21–22), и как потом предложенная императором поправка разом всю физиономию предложенного Евсевием вероизложения (25), и обратила в прах все начинания Евсевия (22), как смутился духом Евсевил, увидев, что он сражен, что все его хитрости ни к чему не послужили (24), как потом Евсевий был в большом затруднении – подписать ли символ, к которому не лежала его арианствующая душа или нет. «Приверженность к арианству говорила ему, не следует: но опасность, с какой могла быть сопряжена для него такая решимость, побуждает его, вопреки убеждению, подать голос за символ, исповедовать который он не хотел (29)». Тонкая психология, но едва ли у места! Чтобы с такой уверенностью говорить об арианствующих замыслах Евсевия, автору наперед нужно было доказать, что воззрения Евсевия имели определенный – арианский или полуарианский характер, и притом уже ко времени никейского собора. Чтобы в самом предложении Евсевия, заявленном на соборе, видеть определенное намерение – провести в церкви полуарианские мнения, нужно было наперед решить тот существенный и сам собой напрашивавшийся на решение вопрос, был ли символ, предложенный Евсевием, составлен им самим на соборе или для собора, или это древний символ кесарийской церкви, который был принят Евсевием «от предшествовавших епископов при первоначальном оглашении и крещении, и был соблюдаем им еще в пресвитерстве (до возникновения арианских споров)». Если принять последнее предположение (а не принять его трудно, потому что сам Евсевий высказывает сейчас приведенные нами слова в самом этом символе пред кесарийскими христианами, которые, конечно, знали же, был ли этот символ у них еще и до Евсевия или нет): то при этом нужно оставить все эти хитроумные соображения о том, как Евсевий старался облечь свои идеи в такие формы, которые бы одинаково нравились всем направлениям на соборе (21). Едва ли с полной уверенностью можно сказать и то, что Евсевий подал голос за православный символ решительно вопреки своему убеждению, только из опасения потерять епископскую кафедру или подпасть под отлучение (28–29). Наконец, что касается до следующего затем объяснения (29–31), будто Евсевий самим посланием своим к кесарийской пастве желал показать, что он принял слово единосущный только из повиновения императору и из желания сохранить мир, и что выражением – из сущности Отца арианство ничуть не устраняется: то это объяснение представляется нам совершенно неправдоподобным. Евсевий, помимо всего прочего, был несомненно человек умный: он не мог не понимать, что, если бы он намеренно вздумал написать такого рода письмо, то этим он мог бы уронить себя в глазах своей паствы и повредить себе в мнении императора – в такое время, когда арианство не имело еще никаких шансов к восстановлению своего влияния, как при дворе, так и в церкви. И св. Афанасий впоследствии приводил послание Евсевия не с той целью, чтобы показать в нем арианский смысл, а с целью показать, что последующая деятельность Евсевия и его почитателей была не согласна с мыслями, выражаемыми им в этом послании. Наконец, что Евсевий, объясняя выражение – из сущности Отца, прибавляет, что это выражение никак не означает того, чтобы Сын был частью Отца, или что Сын получает бытие от Отца через разделение, рассечение, превращение и изменение Божественной сущности, – такое объяснение не может быть приводимо в доказательство арианских расположений Евсевия. Оно показывает только, что Евсевий опасался, как бы выражение символа не было понято в смысле савеллианства и эманатизма. Такие опасения разделяли с ним и такие отговорки находили нужным прибавлять к символу и другие церковные учителя, которых никак нельзя заподозрить в склонности к арианству.

Мы считаем своим долгом защитить от несправедливых отношений новейшей критики как память св. Афанасия, так и память Евсевия кесарийского. Мы не разделяем точки зрения тех оппонентов г. Лебедева, которые, возражая ему в защиту св. Афанасия, нашли нужным унижать и порицать Евсевия еще более того, чем делает это г. Лебедев. Нам кажется, никакой нет надобности возвышать или унижать одного из этих деятелей насчет другого; мы не замешаны непосредственно в те печальные недоразумения, какие были между св. Афанасием и Евсевием при жизни их; и для нас должна быть дорога память того и другого. Афанасий – признанный всем христианством великий учитель в христианском богословии, Евсевий – также всеми доселе признаваемый отец церковной истории. Уважение к памяти таких деятелей не обязывает, конечно, представителей новейшей науки закрывать глаза перед всем, что в писаниях и деятельности их может подлежать критике; тем более, не обязывает во всем держаться тех воззрений, стремлений и отношений, каких они держались в свое время. Но оно обязывает всякого добросовестного ученого относиться к таким деятелям серьезно, – помнить, что при оценке исторических личностей нужно прежде обращать внимание на положительные стороны их жизни и деятельности, которыми они, собственно, и приобрели себе историческое значение, а потом уже, если угодно, разбирать и всякие их несовершенства и ошибки, от которых не свободен, конечно, ни один смертный74).

В заключении этой статьи еще одно слово также не к г. Лебедеву, а к некоторым его оппонентам. Некоторым оппонентам г. Лебедева, может быть искренно ревнующем о православии, но довольно исключительно понимающим его, в особенности не понравилось в книге г. Лебедева то, что он констатирует взятые у Евсевия кесарийского факты: во-первых, тот, что точкой отправления при составлении Никейского символа был символ кесарийский, предложенный им, Евсевием, человеком сомнительного православия; и, во-вторых, тот, что решительное предложение о внесении слов δμооύσɩоς в символ веры вышло на соборе от лица собственно не бывшего членом собора, от императора, человека светского, да еще в то врем не крещеного. Признавая нужным с своей стороны осветить эти факты несколько иначе, нежели как освещает их г. Лебедев, но не находя никаких серьезных оснований отвергать, как эти факты, так и сам документ, из которого они заимствуются, в успокоение смущения чересчур мнительных ревнителей православия мы можем сказать следующее: вместо того, чтобы смущаться значительнейшими фактами, открывающимися нам в истории Церкви, не лучше ли поглубже вникнуть в них и пошире уразуметь их? Оставим неуместные притязания быть православнее самого православия, быть строже в своих православных взглядах и требованиях св. отцов Вселенского собора. Поучимся у св. отцов древности той христианской терпимости и мудрости, по которой они не смущались пользоваться самыми разнообразными (и, конечно, в нравственном отношении не предосудительными) средствами к раскрытию и утверждению истины, хотя бы эти средства пришлось заимствовать и от лиц, довольно сомнительных и из источников, не совсем чистых, – не смущались принимать и не вполне точные и определенные выражения веры для утверждения на основании их вероизложений точных и определенных, не считали противным делу Церкви следовать указанию, направленному к пользу Церкви, хотя бы и от лица видимым образом, еще и не принадлежащего к Церкви, но искренно ревнующего о христианской истине. В частности тот факт, что первому христианскому императору предоставлена была честь – предложить самим пастырям церковным внести в изложение церковного учении тот термин, которым, по преимуществу, определяется существо христианства, не может ли быть принят, как знамение благословения Божия за то искреннее и во многих отношениях благотворное (что бы ни говорили о нем) усердие к Церкви, какое показал первый христианский император?..

§ IV

Во второй главе своего сочинения г. Лебедев старается определить в каких областях и округах тогдашнего христианского мира держалось православие и принято было Никейское исповедание веры и в каких, напротив, Никейский символ был отвергнут и распространилось арианство. Задача эта, как мы сказали уже во второй своей статье, особенно смелая и трудная. Сам автор придает этому вопросу весьма важное значение. «В научном отношении, говорит он, чрезвычайно важно определить, в каких именно местах никейское исповедание утвердилось и в каких нет (стр. 33)». Выводами, какие по его соображению можно получить здесь, он надеется осветить не только историю арианства, но и историю дальнейших религиозных движений. «Разъяснение этого вопроса должно служить к разъяснению хода догматических движений в церкви всего IV и даже V века. Сторона, принявшая Никейский собор, и в последующих догматических спорах стоит за одно, отличается согласной деятельностью, и сторона, не принявшая Никейского собора, в тех же спорах образует другую, согласную между собой партию, связанную единством интересов и стремлений (там же)».

Главный вывод, к которому сводится у г. Лебедева все частные исследования по этому вопросу, высказывается в конце главы: «В Восточной церкви северные епархии стояли за арианизм, а южные – за православие» (стр. 46) 75). Здесь же присоединяется и объяснение этого явления: «Юг стоял под преимущественным влиянием Александрии, а Север – под таким же влиянием Антиохии. Вследствие этого Никейское направление богословской мысли можно именовать александрийским, а антиникейское, – антиохийским (там же)».

Мы уже высказались (во второй статье) против такой общей постановки этого вопроса, против такого механического распределения религиозных направлений и движений по округам и областям. Направление религиозной мысли, развитие религиозного движения, склон религиозного убеждения в ту или другую сторону есть дело по преимуществу духовное; потому и объяснений его, главным образом, нужно искать в области факторов духовных, а не географических. Существо и развитие церковной жизни нельзя представлять себе в виде какого-то неизбежного фатума, по которому целым областям и округам непременно предназначается в известную эпоху быть православными, а другим – неправославными.

Ограничивая таким образом поставленную автором задачу, мы, однако же, далеки от того, чтобы совсем отрицать и в области духовной жизни влияние факторов внешних. Мы признаем в истории все значение за исследованием таких факторов. Поэтому и с нашей точки зрения могло бы представляться весьма интересным и полезным точное основательное исследование о том, в каких округах и областях по преимуществу держалось православие и в каких распространилось арианство в IV веке. Такое исследование много могло бы помочь разъяснению и освящению тех сложных исторических явлений, которые представляются в развитии арианского движения. Но, к сожалению, такого точного основательного исследования в книге г. Лебедева мы не находим.

И, во-первых, при рассмотрении вопроса, в каких странах держалось православие и в каких арианство в IV веке, нельзя брать сразу весь IV век, а нужно взять определеннее известный момент развития арианства, в который бы можно было внимательнее рассмотреть предположенный вопрос. Арианство не на одинаковой степени развития стояло в продолжении всего IV века, и округа, подпадавшие его влиянию, не в равной степени держались под ним в различные периоды рассматриваемого времени. Напр., в западных странах – в Италии и Галлии – арианство почти совсем не имело распространения до пятидесятых годов IV столетия, пока там властвовали Константин II и Констант; а с пятидесятых годов, когда и западная половина империи подчинилась управлению Констанция, арианство и там стало значительно распространяться. В тех самых местах, которые автор считает главными центрами двух боровшихся в то время религиозных партий, т. е. в Антиохии и Александрии, отношения между этими двумя партиями в различные времена были далеко не одинаковы. В Антиохии арианство не одинаковую имело силу, когда там был православный епископ Евстафий, и когда после него антиохийской кафедрой владели арианствующие иерархи (Евлалий, Евфроний, Плакит, Стефан, Леонтий, Евдоксий), и когда потом епископом сделался там опять православный Мелетий. В самой Александрии не с одинаковой твердостью держалось православие, когда там господствовала партия приверженцев св. Афанасия, и когда хотя на время захватывала в свои руки влияние противная партия. Таким образом, нельзя собственно говорить о том, в каких странах держалось православие и в каких арианство в IV веке, а нужно определеннее говорить, какое именно десятилетие IV века, какая эпоха развития арианства берется в данном случае. У г. Лебедева это не принято во внимание, и оттого вся вторая глава его книги имеет какой-то неопределенный характер. Неясно, о каком времени он говорит, в какую эпоху рассматривает взаимные отношения православной и арианской партий в различных странах. Судя по месту, какое занимает это рассмотрение в книге г. Лебедева, можно подумать, что автор имеет в виду время ближайшее к Никейскому собору – последние годы царствования Константина великого. Но к этому времени большая часть фактов, приводимых в книге, не может иметь отношения, и вообще арианство в это время далеко не имело той силы, какую приписывает ему автор, и в тех местах, которые, по его мнению, были главными центрами арианства. Затем, судя по многим разнообразным данным, приводимым автором для подтверждения своих взглядов, можно остановиться и на том предположении, что автор в этой главе имеет в виду всю эпоху распространения арианства в греко-римской империи в IV веке – между первым и вторым Вселенскими соборами. Но и к этому предположению не подойдут выводы, развиваемые автором; в иные эпохи рассматриваемого периода влияние арианства было гораздо теснее тех пределов, какие определяются у автора, а в иные – обширнее. Собственно говоря, та картина взаимных отношений между православием и арианством по различным областям, какая представляется у г. Лебедева, всего более соответствует положению дела в последние годы царствования Константинова и в первую половину Констанциева, т. е. в конце тридцатых и в сороковые года IV века. Но в таком случае, выводы, взятые с рассмотрения одной и не очень широкой эпохи, не следовало обобщать и распространять не только на всю историю арианства, но и на объяснение дальнейших религиозных движений.

Далее, желая ввести в историю арианства точные топографические и статистические определения (о местах его распространения), г. Лебедев должен был в возможной мере воспользоваться и теми точными приемами, какими топография и статистика вырабатывают свои положения. Но этого-то у г. Лебедева мы и не находим. Строго говоря, вполне достаточных и определенных статистических данных на ту тему, какою задался г. Лебедев во второй главе своего сочинения, он и не мог найти (при этом условии не следовало ему так решительно высказывать и свои выводы по рассматриваемому вопросу). Но и теми данными, какие могли найтись по этому предмету он не воспользовался. Вообще, для выработки статистики религиозных движений в древнем христианском мире первый сколько-нибудь определенный материал представляют, по нашему мнению, те епископские подписи, которые сохранились от древних соборов, собиравшихся по поводу известных ересей. Собственно, для истории арианства этот источник не может дать много: во-первых, потому, что от большей части соборов, собиравшихся по поводу арианства, подлинных документов с епископскими подписями мы и не имеем, а от иных имеем подписи сомнительные; во-вторых, потому, что история арианских движений представляет множество недоразумений и колебаний, при которых присутствие или отсутствие епископа известной области на том или другом соборе еще не могло служить твердым признаком принадлежности этой области к той или другой религиозной партии. При всех таких ограничениях, сохранившиеся от IV века известия о епископах, присутствовавших на соборах, в виду той задачи, какой задался г. Лебедев во второй главе своего сочинения, не должны бы были быть оставлены автором без внимания: одно критическое рассмотрение подлинности или неподлинности этих подписей могло бы дать дельные выводы для науки. Между тем, автор не обратил ни малейшего внимания на этот предмет. Затем, наиболее (сравнительно говоря) определенные указания на то, каковы были в известной области отношения православия к арианству, можно находить не столько в общих церковных историях того времени, сколько в биографиях и писаниях отдельных замечательных личностей, живших в это время. Так, напр., иные обстоятельства из жизни Василия Великого и Григория Богослова могут дать понятие о религиозном состоянии Понта в то время; иные обстоятельства из жизни Кирилла иерусалимского, Мелетия антиохийского, Ефрема Сирина о религиозном состоянии Палестины и Сирии. История судьбы и писания Афанасия александрийского несомненно дают в этом отношении самый значительный материал. Этим источником сведений для своего предмета г. Лебедев пользовался, но пользовался мало и односторонне, а другие, дающие иное освещение делу, опускал. Всего же более автор составлял свои заключения о господстве православия или арианства в известной стране на основании отрывочных выражений, встречающихся у писателей того времени – у Афанасия Великого, Василия Великого и др. Но этим отрывочным выражениям, имевшим часто смысл слишком общий или какой-нибудь случайный, никак нельзя придавать значения определенных статистических указаний. Напр., из таких выражений, что православие твердо держится в Египте и Ливии, или что арианство распространялось по всему Понту и Асии, – никак нельзя делать таких заключений, что в Египте совсем не было места арианству, а в Понте и Асии – арианство было господствующим исповеданием: подобно тому, как из слов Иринея и Тертуллиана, что христианство в их время распространилось по всему миру, нельзя делать заключения, что весь мир тогда был уже христианским. При том, извлекая из писаний отеческих известные выражения о состоянии православия и арианства в той или другой стране, автор опять выставляет на вид только такие, которые подходят под его тенденцию, да и те иногда приводит в усеченном виде и толкует в извращенном смысле.

Наконец, определяя статистически, в каких областях преимущественно держалось православие и в каких распространялось арианство в IV веке никак нельзя всего этого подводить под ту одностороннюю тенденцию, под которую подводит свои выводы г. Лебедев, т. е. будто православие держалось там, где господствовало влияние александрийской школы, а арианство распространялось, где сильнее было антиохийское влияние. И, вообще, распространение религиозных движений в целых странах, в целых массах народных нельзя объяснять одними школьными влияниями. И, в частности, в рассматриваемом случае столкновения между православием и арианством нельзя выводить из противоречий между александрийскими и антиохийскими воззрениями и влияниями. Таких противоречий по существу дела мы и не знаем. Вопрос, сделавшийся предметом споров между православием и арианством, возник и развился, главным образом, в Александрии и обе спорившие партии вышли из Александрии: поэтому, если и можно смотреть на эту борьбу только как на столкновения, взаимно-противоречащих школьно-богословских воззрений, то это столкновение, скорее всего, можно вывести из противоречия между двумя разделившимися направлениями александрийской школы (как это мы объясняли в предшествовавшей статье). Но одним этим, во всяком случае, нельзя объяснить и первоначального происхождения арианства; а, тем более, дальнейшего распространения его по различным странам. Разногласия школьных и национальных воззрений в арианских спорах даже менее имели влияния на практические столкновения различных христианских областей между собой, чем в спорах позднейших – несторианских и монофизитских. Вообще, школьные теоретические мотивы борьбы в истории арианства менее имели значения, чем жизненные практические. Поэтому и при объяснении того, почему в известных странах в ту или другую эпохи преимущественно держалось православие, а в других распространялось арианство, не столько нужно обращать внимание на школьные влияния, сколько на другие, о которых мы говорили в первой статье, т. е. на влияния личные, иерархические, политические и т. д. При этом нужно иметь в виду еще одну характерную черту в истории арианства: в иные времена одной из главных причин того, почему к арианству присоединялись целые области, целые церковные округа, были просто недоразумения, неясное разумение предмета спора, неправильное понимание друг друга, несправедливые предположения и подозрения друг о друге и т. д.

Все высказанное мы могли бы подтвердить тщательным рассмотрением истории распространения арианства по различным странам в различные эпохи, насколько, конечно, позволяют это сделать сохранившиеся памятники.

Но, вместо того, чтобы писать собственное исследование об этом предмете, мы будем и здесь следовать методу, принятому нами в предшествовавших статьях, т. е. будем рассматривать выводы автора, представляемые во второй главе его книги, и, поправляя их, будем вместе с тем высказывать и свои мысли по возбуждаемым им вопросам.

Частные выводы г. Лебедева о взаимных отношениях православия и арианства по различным странам, по нашему мнению, во многих местах отличаются неполнотой, неточностью и почти везде, во всей рассматриваемой главе, имеют неправильное общее освещение.

Главным центром православия в эпоху арианских смут, по признанию г. Лебедева, была церковь александрийская. Это совершенно справедливо; по крайней мере, александрийская церковь имела такое значение от начала арианства до смерти Афанасия великого. Но это не потому, что в александрийской церкви совершенно не было элементов враждебных православию, что арианство не имело себе ничего сродного на египетской почве и что дух александрийской богословской школы был совершенно противоположен направлению арианскому. Напротив, насколько вообще такой или иной мысли можно считать порождением такой или иной исторической почвы, арианство по происхождению своему представляется именно порождением египетской почвы и частнее александрийской школы. Здесь, в Египте, арианство имело всего более подготовительных для своего распространения элементов: в предшествовавших гностических и неоплатонических учениях, в александрийской богословской теории субординационизма, в том самом, что и противоположные еретические воззрения, против которых арианство являлось реакцией (т. е. воззрения эманатические и савеллианские), были наиболее распространены в Египте, в том, наконец, что здесь, благодаря высшему развитию образования, умы в особенности были настроены и восприимчивы к вопросам, подобным тому, какой сделался предметом богословских споров в арианскую эпоху. Поэтому здесь и зародилось, и, прежде всего, распространилось арианство76). Отсюда вышел первый основатель этой секты, и здесь явились у него первые приверженцы77). Но здесь же, прежде всего, и сознана и обличена была неправильность этого учения, именно, благодаря тому, что где впервые начался возбужденный умственный процесс по развитию известного вопроса, где он более имел подготовительных условий для своего развития, там скорее всего он должен был и дойти до зрелости; где более было распространено образование, там скорее всего должны были обнаружиться и несостоятельные пункты неправильного учения. Лучшие богословы Александрии стали против арианства. Александрийская богословская школа, оставаясь верной лучшим традициям Оригеновского богословствования, не хотела держаться в грубо буквальном повторении неразвитых и односторонних Оригеновских формул. Во главе церковной иерархии оказались люди замечательнейшие, как по силе ума и образования, так и по достоинствам нравственного характера. В александрийской церкви при этом, насколько мы знаем по писаниям Афанасия и показаниям других писателей, по многим фактам из самой истории арианства и дальнейших еретических смут, особенно развита была общинно-церковная жизнь. Епископы держались в ближайшем общении между собой, со своими пресвитерами и с народом. Вопросы, возникавшие в кругу богословов, обсуждались публично. Для решения происходивших недоразумений собирались соборы – не подтасованные, не официально составляемые по приказанию правительства, а правильно и свободно по законам церковным. Пастыри церкви особенными посланиями разъясняли клиру и пастве как высшие богословские вопросы, так и частные случаи, дающие повод к замешательствам и недоразумениям в течение церковной жизни. Вот, мы думаем, главные силы, которыми подорвано было арианство в Египте, скоро вслед за распространением своим.

Но, когда пораженное в Египте арианство, стало более распространяться по другим странам, и тогда оно еще долго так сказать сохраняло в себе преимущественно египетскую печать. Во главе секты до самой смерти стоял человек, вышедший из Египта, и никто столько, как он, не делал для пропаганды этого учения в народе. В то время, как для других дальнейших деятелей арианства, арианская идея была часто маской, прикрывавшей практические побуждения, для него она несомненно была горячим убеждением, ради которого он готов был решиться на все и о распространении которого он заботился всеми средствами. Затем, наиболее верными ему приверженцами, оставались первые египетские ученики. В то время, как все малоазийские приверженцы отступились от Ария на никейском соборе, только два египетских епископа согласились идти с ним в ссылку. Когда затем у приверженцев арианства возникла борьба с Афанасием Великим, малоазийские противники Афанасия старались более всего опираться на враждебные ему элементы в Египте, отыскивали там против него обвинителей, собирали лжесвидетельства, старались располагать на свою сторону другие, не ладившие с александрийской иерархией партии (мелетиан). Большей частью эти усилия не достигали предполагаемых целей. Ни происки, ни насилия, ни поставления в Александрии пастырей враждебных православию не могли уже восстановить здесь подорванной силы арианства; но то самое, что арианская партия долго направляла свои усилия на Египет, показывает, что здесь предполагались элементы благоприятствовавшие развитию этой партии.

Рядом с александрийской церковью, в числе церквей не поддававшихся влиянию арианства, автор ставит церковь иерусалимскую или палестинскую. «Иерусалимский Церковный Округ, говорит он, можно считать на Востоке вторым, после александрийской церкви, убежищем, где никейская вера более всего процветала во время смут арианских (стр. 37).» В этом мы с г. Лебедевым не согласны. Нам кажется, напротив, что арианством, после того, как обличенное в Египте, оно перешло в Азию, всего более увлечены были Палестина и, лежащая рядом с ней, Финикия, Киликия, Вифиния, т. е. юго-западные страны Малой Азии, ближайшие к морю (а не те, которые лежали далее на восток от них, как полагает автор). Сюда именно – в Палестину, Финикию и Вифинию прежде всего перешло арианство, изгнанное из Египта. Здесь собраны были первые в пользу арианства соборы. Здесь выступили в защиту арианства влиятельнейшие епископы – кесарийский, никомидийский, никейский, халкидонский, тирский, скифопольский, аназарбский, нерониадский, тарсский, лидский… Здесь и потом, в конце царствования Константинова, вновь подняло голову арианство, пораженное на никейском соборе. Здесь Арий по возвращении из ссылки, принят был в общение церковное. Отсюда направлены были первые махинации против противников арианства: Евстафия антиохийского, Маркелла анкирского, Афанасия Великого… Что именно в особенности способствовало здесь распространению арианства, мы об этом решительно говорить не станем, но выскажем некоторые предположения. Что здесь господствовало влияние антиохийской богословской школы, на это твердых доказательств мы не знаем (кроме того, что некоторые из здешних епископов, по показанию Филосторгия, были учениками Лукиана антиохийского78). Решительнее можно полагать, что здесь сильно было Оригеновское александрийское влияние. И, если рассматривать историю столкновения арианства с православием в сфере лишь теоретико-богословской, мы считаем, это достаточным для разъяснения занимающего нас вопроса; ибо арианство с теоретической стороны, по нашему мнению, именно и было столкновением старого и притом искаженного Оригеновского воззрения с воззрением нового александрийского богословия. Очень можно предположить, что палестинская школа, основанная Оригеном, еще оставалась на том уровне богословского воззрения, на каком стоял учитель, и не возвысилась до той ступени, на какую со времен Дионисия стало новое александрийское богословие. Потому здесь и ложность арианской идеи, имевшей как-будто сродство со старым Оригеновским представлением, хотя и бывшей искажением его, могла оставаться не так заметной, как для новых александрийских богословов; и потому здесь скорее могли увлечься этой идеей… Но это, мы думаем, одна сторона дела далеко не объясняющая всего. В арианском увлечении, распространившемся по юго-западным странам малой Азии, мы предполагаем не столько основания школьные, теоретические, сколько бытовые практические. И, во-первых, эти страны, ближайшие к Египту находились в частых сношениях с Египтом; потому, прежде всего, они и могли поддаться влиянию арианства, перешедшего из Египта и, на первых порах, отличавшегося горячей ревностью пропаганды. Затем в этих областях всего более в двадцатых и начале тридцатых годов IV века, господствовало придворное влияние. Это мотив в истории арианства очень важный. Можно сказать: во всех странах, куда ни проникало арианство, распространение его шло рядом с усилением придворного влияния. Здесь именно – в юго-западных областях Малой Азии епископы первые (из Восточных вообще) стали в ближайшие отношения ко двору Константина Великого. И соображения, по которым важнейшие между ними выступали на защиту арианства, может быть, были не столько теоретического, сколько практического свойства. Дело в том, что после переселения империи на Восток, центр церковной жизни на Востоке не сразу установился. Главой Восточных церквей признавалась александрийская церковь79), но это главенство едва ли всюду признаваемо было охотно. С установлением нового государственного порядка смутно чувствовалось, что и преимущества церквей теперь будут определятся не одними древне-церковными, а и государственными отношениями и влияниями. В последствии, когда возвысился Константинополь, непосредственно за этим возникли соперничества между константинопольскими епископами и александрийскими. Но в то время, кода арианство только начинало распространятся, Константинополь не мог иметь такого значения; он только что начинал устраиваться. При этом, довольно вероятно, что те отношения к александрийской церкви, которые в последствии стали обнаруживаться в епископах константинопольских, ранее сказались в тех малоазийских епископах, которые первыми стали в близкие отношения к императорскому двору. Таковы именно были епископы никомидийский, кесарийский, тирский. Они, скорее всего, могли мечтать о возвышении – частью и на основании уже установившегося значения своих церквей, главным же образом на основании особенного к ним расположения со стороны императора. И кто знает, в тех соображениях, по которым эти епископы приняли под свою защиту осужденного Александром Ария, не имели ли особенного значения и честолюбивые побуждения – поставить противовес влиянию александрийского епископа80)?

Все эти соображения, конечно, могут иметь только значение догадок. Но твердое в рассматриваемых нами фактах состоит в том, что Палестина, Финикия, Киликия Вифиния из всех малоазийских стран наиболее поддались арианскому влиянию.

На каких же основаниях г. Лебедев мог вывести обратное заключение, будто палестинская церковь в союзе с александрийской была твердой защитницей православия против ариан? Он припоминает некоторые факты собственно из истории иерусалимской церкви, которые будто бы показывают, что иерусалимская церковь была на стороне св. Афанасия. Но факты эти такого рода, что из них скорее можно вывести обратное заключение, и нужно только подивиться тому, как автор мог обратить их в доказательство своей мысли. Г. Лебедев указывает, напр., на то, что иерусалимский епископ Максим присутствовал на тирском соборе, созванном по поводу св. Афанасия (стр. 37, примеч. 18). Но тирский собор созван был для обвинения Афанасия его врагами, и Максима иерусалимского приверженцы Афанасия укоряли именно в том, что он пришел в это сонмище нечестивых81). Далее автор говорит, что «в Иерусалиме составлялись многочисленные соборы для защиты деятельности св. Афанасия». Как видно из цитаты82), автор разумеет здесь иерусалимский собор 350 года (других соборов в том же направлении в Иерусалиме он не мог указать), созванный тем же Максимом, и не очень при том многочисленный. Но и здесь г. Лебедев не точно передает и неверно объясняет данные из тех самых источников на которые он ссылается83). По свидетельству Сократа и Созомена, собор 350 г. созван был Максимом для того, чтобы вступить в общение с Афанасием, оставив прежнюю против него вражду. И это сделано было потому, что сам император Констанций, побуждаемый братом Констансом, требовал от восточных епископов, чтобы они вступили в общение с Афанасием. В это время и епископы, отличавшиеся самой решительной приверженностью к арианству (Урзакий и Валент, – известные вожди арианства) должны были наружно примириться с Афанасием. Да и тут противники Афанасия, по свидетельству Сократа, смеялись над Максимом, что он подавая голос в пользу Афанасия и принимая его в общение поступает вопреки своему прежнему решению. Все эти факты говорят не столько в пользу, сколько против автора. Можно было бы ему в опору своей мысли, хотя и сомнительной, взять другие факты. Можно было напр. указать на то, что Макарий иерусалимский при самом начале распространения арианства высказался против него и на никейском соборе явился поборником православия, на то, что Максим уклонился от участия в антиохийском соборе, собранном против Афанасия84) и принял участие на сардикийском, защищавшим его85), на то, что св. Кирилл, несмотря на все происки и надежды ариан склонить его на свою сторону, оказался в конце концов на стороне православия. При всем том, и на основании таких фактов никак нельзя вывести того заключения о положении Палестины во время арианских споров, какое выводит г. Лебедев. Дело в том, что факты, заимствуемые из истории одной иерусалимской церкви, не могут здесь иметь значения. От состояния иерусалимской церкви в то время нельзя делать заключения о всей палестинской церкви. В иерусалимской церкви, не в пример другим палестинским, действительно, мы полагаем, было более сочувствия к православию и св. Афанасию. Но иерусалимская церковь не могла иметь большего влияния на другие палестинские церкви. Гораздо более должна была иметь влияние Кесария. Кесария была митрополией Палестины86). А кесарийские митрополиты в продолжение нескольких десятков лет стояли на стороне враждебной св. Афанасию. Неудивительно, что их влияние распространялось и на других епископов Палестины. Вследствие этого и большая часть палестинских епископов вместе с финикийскими, держалась на стороне, противной Афанасию. Историк Сократ, рассказывая о торжестве Афанасия над врагами в 350 г., говорит, что в это время он даже и Палестинских епископов успел примирить с собой87). Значит – мало можно было ожидать вообще от палестинских епископов сочувствия к Афанасию. При таком положении дела и иерусалимские епископы, более других палестинских сочувствовавшие православию, вынуждаемы были вести себя во время этих споров очень осторожно, и даже иногда двусмысленно. Св. Макарий с самого начала заявил себя противником арианства: но это до того изумило арианскую партию, что они считали его изменником своему делу, как будто от него нужно было ожидать другого88). Максим также, мы думаем, сочувствовал православию, (из того самого упрека, какой делали ему египетские приверженцы Афанасия, видно, что они считали его своим по убеждению, но удивлялись только тому, зачем он двоедушничает, зачем принимает участие в сонмище нечестивых). Между тем он вынужден был принимать участие в осуждении Афанасия и по целым годам не иметь с ним общения. Св. Кирилл по убеждениям своим, конечно, был православным. Но, окруженный господствовавшим в Палестине арианством или полуарианством, он в своих ранних произведениях до того осторожно должен был выражаться о предметах спорных между православием и арианством, что ариане надеялись видеть в нем человека своей партии89). Что в Палестине, в самом Иерусалиме долгое время избегали употребления Никейского символа, доказательство тому сами поучения св. Кирилла, в которых выражения символа, особенно неприятные для ариан, опускаются без объяснения90). Что в Палестине дольше, чем других странах остались следы расстройства, произведенного арианскими смутами, это доказывает, между прочим, и особенное поручение, возложенное на Григория Нисского антиохийским собором 379 г. объехать Палестинские церкви и восстановить в них порядок церковный91).

Считая юго-западные области Малой Азии главным поприщем распространения арианства, мы в этом пункте существенно расходимся с г. Лебедевым, по мнению которого арианство всего более распространялось в восточных (т. е. сравнительно с Палестиной и Вифинией) асийских областях. «Центральным пунктом антиникейского (т. е. арианского) направления, говорит автор, была Антиохия сирийская… Антиохия сделалась истинным гнездом, где широко зажил арионизм (стр. 42)». Отсюда прежде всего эта ересь распространилась по всей Сирии; и это конечно, главным образом, благодаря влиянию антиохийской богословской школы. «Антиохийская школа благоприятствовала арианству, потому что арианство держалось существенно тех же принципов (?), как и эта школа (43)». Нам кажется, что Антиохия и антиохийская школа далеко не имели такого значения в распространении арианства. В начале, когда арианство охватило уже Палестину, Финикию, Вифинию, в Антиохии оно еще не могло распространяться. Епископ антиохийский Филагоний, умерший незадолго до Никейского собора, стоял против арианства92). Его приемник Евстафий явился одним из самых значительных противников арианства. По низвержении Евстафия93), антиохийской кафедрой завладели арианствующие епископы и приемственно владели ею около 30 лет. При императоре Констанцие в Антиохии особенно усилилось придворное влияние; сам император нередко и подолгу жил в Антиохии. Вот в это то время Антиохия действительно сделалась одним из главных центров арианства (благодаря т. е. влиянию не школы, а, главным образом, двора и высшей иерархии). Здесь собирались арианствующие соборы (хотя и не открыто арианствующие). Отсюда выходили новые исповедания веры, по смыслу хотя и далекие от настоящего арианства, но, во всяком случае, направленные к замене православного Никейского исповедания. Но что и в это время арианство в Антиохии не могло решительно подавлять собою православие, это видно из того самого факта, который автор приводит как самое сильное доказательство того, что в Антиохии арианизм был так же силен, как в Александрии православие в это время, – т. е. из того факта, что у православных в Антиохии были отняты при Констанцие все церкви (стр. 42 примеч. 55). Если бы г. Лебедев повнимательнее прочел ту главу из истории Созомена, из которой он берет это сведение (20-ю гл. III кн.) он прямо бы увидел, что арианство в Антиохии и в это время далеко не имело такой силы, как православие в Александрии. Император Констанций, возвращая св. Афанасия в Александрию, просил его, чтобы там оставлена была хотя бы одна церковь арианам. Афанасий согласился на это, но просил, в свою очередь, чтобы и православным предоставлена была хотя бы одна церковь в Антиохии. «Царь, говорит Созомен, признал слова Афанасия справедливыми: но еретики (т. е. арианствующая иерархия) сочли за лучшее замолчать, ибо рассудили, что их ересь в Александрии при Афанасие не будет иметь успеха; если же подобное состоится в Антиохии, то во-первых, соберутся все многочисленные приверженцы Евстафия (а это было уже при четвертом после него арианствующем епископе), а во-вторых, арианам, вероятно, придется испытать затруднения и в том, чтобы удержать при себе тех, которые уже предались их ереси». Далее из той же главы Созомена видно, что православные в Антиохии в то время, не имея храмов, находившихся в обладании арианствующей иерархии, имели свои частные богослужебные собрания; и из самых священников, подчинявшихся по необходимости арианствующей иерархии и имевших права открытого богослужения, многие держались несогласных с арианством мыслей и пели при богослужебных собраниях славословия, бывшие отличием православной партии от арианской. И высшая арианствующая иерархия допускала это, потому что не признавала возможным вести дела иначе94). При таком положении дела и сама высшая арианствующая иерархия вынуждена была высказывать на первых порах свои арианские воззрения и симпатии очень осторожно. Соборы, собиравшиеся в Антиохии в сороковых годах, высказывались не прямо против православия, а только против главного поборника православия – Афанасия95), и против покровительствовавшего Афанасию папы Юлия, притязания которого действительно могли принять направление небезопасное для самостоятельности Восточных церквей96). В символах, которые составлялись в Антиохии, также не высказывались прямо арианские воззрения; они по содержанию были православные; в них высказывалось даже осуждение на арианские формулы и на саму личность Ария; в них только уклончиво излагались те пункты, которые были предметом специальных споров между православными и арианами; в них пропускалось слово единосущный97). Они прозорливым людям представлялись опасными только потому, что имели целью вытеснить Никейский символ, и при дальнейшем развитии задуманного предводителями арианства плана послужить переходом к более открытым арианским доктринам (как и оказалось впоследствии). Таким образом арианство в Антиохии, и распространяемое высшей иерархией и покровительствуемое правительством, долго не могло открыто поднимать голову и прямо высказывать свои доктрины. Более открыто стало высказываться арианство в Антиохии уже во вторую половину царствования Констанция, когда вообще в правительстве (по смерти Констанса) пала всякая опора для православия, когда престол антиохийский занят был решительнейшим арианином Евдоксием, и когда в Антиохии открыли свою деятельность два замечательнейших арианских софиста – Аэций и Евномий. В это время, конечно, здесь употреблены были наиболее решительные средства к утверждению арианского влияния. Но, что и в это время арианство не утвердилось в Антиохии глубоко, это видно из того, что когда архиепископ Мелетий стал выказывать решительное расположение в пользу православия, ему, кажется, не стоило больших усилий произвести и в клире, и в народе решительный поворот к православию, и Антиохия не только приняла православный характер, но сделалась даже одним из главных центров для восстановления православия в других местах98).

Во всяком случае, насколько арианство и было распространено в Антиохии, это мы никак не можем объяснять влиянием антиохийского богословского училища, а всего более влиянием правительства и высшей арианствующей иерархии, везде бывших в это время главными агентами в распространении враждебных церкви направлений. Что касается до антиохийского училища, то заподозрить в нем арианское направление мы не имеем серьезных оснований. Что из него вышло несколько епископов, сделавшихся вожаками арианства: это, как мы уже объясняли прежде, еще очень мало доказывает. Главные представители и руководители антиохийского училища в IV веке – Силуан, Диодор, Феодор мопсуэстский были противниками арианства99). В жизни и писаниях самого замечательного представителя антиохийского богословского направления второй половины IV века Иоанна Златоустого, родившегося и воспитавшегося в Антиохии в то время, когда там арианское влияние было еще сильно, никто никогда не мог найти ни малейших следов этого влияния.

Что касается до целого округа сирийского, мы никак не можем – не имеем данных решительно судить о том, насколько в нем арианство брало верх над православием в иные эпохи, насколько твердо держалось православие в другие. Конечно, в те эпохи, когда арианство получало господство в митрополии округа, это не могло не иметь влияния и на весь округ. Но, что далеко не весь округ расположен был к арианству, доказательством этому может служить то, что в том же округе велась не только сильная борьба с арианством, но распространялись даже секты, прямо враждебные арианству, образовавшиеся в противодействие ему – апполинаризм. Затем, по всей вероятности, нужно делать различение между центральными наиболее близкими к Антиохии и крайними областями сирийского округа, напр., принадлежащими к Месапотамии. Есть основания предполагать, что арианство даже и в те времена, когда оно было особенно сильно в Антиохии, менее имело влияния на последние области, чем на первые.

Точно так же о религиозном состоянии северных областей малой Азии – Понта, Асии, Каппадокии, Армении – в эпоху смут арианских никак нельзя говорить с такой решительностью в том направлении, как говорит г. Лебедев. Что в этих областях в царствования Констанция и Валента было довольно значительно распространено арианство, на это мы имеем свидетельства в церковных историях и в писаниях отцов каппадокийских: Василия, Григориев, Амфилохия. Но, чтобы арианство в этих областях было распространено так значительно (как полагает г. Лебедев), что упомянутые каппадокийские учителя только и оставались здесь единственными поборниками православия, и находились поэтому в исключительном положении, это совершенно несправедливо. Доказательства против этого мы имеем в биографиях и писаниях этих самых отцов. В Кесарии, и кроме Василия Великого, все епископы со времен Никейского собора и до Константинопольского были православные100). И Василий Великий привлечен был предместником моим в клир кесарийской церкви, главным образом, для защиты православия101). Кесария, как митрополия, конечно, имела влияние и на другие области Понтийского округа102). Что в населении Понтийского округа были элементы особенно сильно настроенные против арианства, на это известны даже такого рода факты. Когда отец Григория Богослова по недоразумению принял участие в Селевкийском соборе (который, собственно, не был открыто арианским, но был также вожаками арианства употреблен лишь как орудие к тому, чтобы уронить значение Никейского собора) назианзская паства до того была возмущена этим, что готова была прекратить общение со своим пастырем103). Самого Василия Великого за то, что он бывал иногда осторожен в употреблении противоарианских формул, за то, что он мягко относился к лицам, по недоразумению пристававшим к арианской партии, за то, что он некогда имел сношения с Апполлинарием, за то, вообще, что он всегда более ревновал о духе, чем о букве православия и, не довольствуясь прежними богословскими формулами и доказательствами, готов был допускать и составлять новые – самого Василия Великого многие понтийские ревнители православия считали за это нетвердым в православии104).

Наконец, говоря о религиозном состоянии Восточных (малоазийских) церквей в эпоху смут арианских, вообще, нужно помнить, что многие из восточных епископов увлекались в этих смутах на сторону, по-видимому противную православию, вовсе не по сочувствию к арианским доктринам или к тому богословскому направлению, из которого вышло арианство, а по другим причинам: по недоразумениям и разным случайностям, по невыработанности убеждения и нетвердости характера, по неспособности понять сущность запутавшегося спора и противодействовать силе получившего господство направления, по неясности (намеренной и ненамеренной) смысла арианского учения и практических тенденций арианства, по опасению неправильностей в толкованиях (особенно относительно слова δμооύσɩоς) и практических тенденциях противоположного арианству направления, по неверному пониманию образа мыслей и действий главного защитника православия Афанасия и опасению стать в зависимость от Запада, поддерживавшего его, по национальному и иерархическому соперничеству епископов малоазийских с египетскими и западными. В сущности арианство в Малой Азии далеко не было так сильно, как можно было бы заключить по видимости – по многочисленным соборам, собираемым здесь арианами, по сильной оппозиции большинства малоазийских епископов против Афанасия Великого, папы Юлия, Маркелла анкирского, Павла константинопольского и т. д. Большая часть епископов, присутствовавших на собранных арианами соборах, подписывавшихся под составленными на них символами, действовавших против Афанасия Великого, оставались в душе православными, и оказывались готовыми с искренним убеждением перейти на сторону, противоположную арианству, как скоро разъяснялась для них сущность запутанного спора, разоблачались тайные интриги и тенденции арианства, и ослабевало внешнее давление, которым поддерживалось и распространялось арианство на Востоке со стороны правительства105).

Из городов и стран европейских, наиболее зараженными арианским влиянием, г. Лебедев представляет Константинополь и Фракийский округ (стр. 45). Это действительно было так. Но опять напрасно г. Лебедев распространяет свое заключение на весь Фракийский округ, на всю эпоху развития арианства, и объясняет усиление арианства в Константинополе и Фракии тем, что здесь, будто бы, было антиохийское богословское направление. Какое богословское направление было распространено в то время во Фракии, сказать это – мы думаем – весьма трудно. Сам Константинополь еще долгое время после того, как сделался столицей империи, не имел определенного богословского направления. Высшая константинопольская иерархия церковная (как и придворная) долгое время наполнялась людьми пришлыми, которые и приносили сюда свои местные школьные и национальные, и другие направления, если имели их106). Поэтому здесь во всякое время можно было найти приверженцев самых разнообразных направлений. Главное же значение, конечно, здесь имел двор и находившиеся в столице и около столицы многочисленное войско. Поэтому и господствующим направлением в Церкви (т. е. официально-господствующим) здесь большей частью бывало то, какого держался двор. В первую эпоху распространения арианства при епископе Александре константинопольская церковь держалась православия и шла рука об руку не с антиохийской, а с александрийской церковью107). Тоже, конечно, направление поддерживалось в ней и тогда, когда епископом здесь был св. Павел, ближайший союзник св. Афанасия108). Арианство, вероятно, стало распространяться в Константинополе тогда, когда константинопольским епископом сделался Евсевий никомидийский (341 г.). При следующих за ним арианских епископах православие постепенно доведено было до того жалкого состояния, в каком нашел его здесь в 379 г. св. Григорий Богослов. Но, что арианство и в это время все-таки не пустило здесь слишком глубоких корней это видно из того, что когда со смертью императора Валента пала для него сильнейшая опора в правительстве, православие скоро (и без особенно больших усилий) опять получило в Константинополе господствующие положение, хотя и арианствующие элементы, особенно в войске, держались здесь, кажется, долее, чем в других местах на Востоке109). Что касается до остальной Фракии, то, вероятно, она в такой же степени следовала религиозному влиянию Константинополя, в какой Сирия – влиянию Антиохии или Египет – влиянию Александрии110). Поэтому, надобно полагать, арианство было распространено здесь довольно сильно: но, конечно, не потому, что здесь было распространено антиохийское богословское направление (кому же известно, какое тогда богословское направление было во Фракии), а по другим, более ясным, причинам. Во-первых, Фракийский округ, как мы сейчас сказали, естественно должен был поддаваться влияниям, распространяющимся из находящейся в нем столицы. Во-вторых, Фракийский округ составлял в это время главное ядро Восточной половины империи, которая с конца тридцатых годов и до восьмидесятых находилась почти постоянно под властью арианского правительства, между тем как Западная половина империи в то же время, за исключением пятидесятых годов, большей частью управлялась православными государями. В-третьих, Фракия из всех европейских стран наиболее была открыта арианским влияниям, находясь в постоянных сношениях с теми малоазийскими странами, куда арианство еще ранее перешло из Египта, и с самим Египтом. И, в-четвертых, в населении Фракийском, особенно с царствования императора Валента, весьма усилился новый арианствующий элемент – Готы, который тем упорнее держался этой ереси, чем безсознательнее принял ее111). На все это г. Лебедев не обращает ни малейшего внимания; и поэтому положение его о распространении арианства во Фракии, само по себе справедливое, остается в его книге почти совершенно бездоказательным112).

Наконец собственно Западные церкви – округи римский и иллирийский – представляются у г. Лебедева наиболее твердыми в православии наряду с церквами египетскими и палестинскими (стр. 37–39). Что в западной половине римской империи арианство в IV веке было распространено гораздо менее, чем в палестинской и даже египетской церквах), это опять совершенно справедливо. Но и этого нельзя объяснять тем, что в церковных округах римском и иллирийском было распространено александрийское богословское направление, или что «влияние деятельности Афанасия в пользу никейского символа перешло с Востока на Запад». Что в италийских, иллирийских, галликанских, испанских и североафриканских церквах113) было распространено александрийское богословское влияние, это едва ли чем-нибудь можно доказать. Приверженность Западной церкви к никейскому символу во всяком случае высказалась гораздо ранее знакомства ее с Афанасием Великим. Есть основания предполагать, что в самом составлении никейского символа Западная церковь в лице своего представителя имела не менее участия, чем и александрийская114). Далее, когда Афанасию Великому пришлось лично побывать на Западе, в это время действительно еще более окрепли связи западной церкви с александрийской и вообще с православными восточными церквами. Но и в это время кто на кого более опирался – св. Афанасий на папу Юлия или Юлий на Афанасия, и какая церковь на какую более имели влияние александрийская на западную или западная на александрийскую – сказать довольно трудно. Во всяком случае наибольшая твердость Западной церкви в православии среди смут арианских IV века никак не может быть объяснена одними школьными влияниями, а имеет в основании своем более существенные бытовые причины. Во-первых, Западная церковь по самому положению своему была далека от волнений арианских; эти волнения лишь в слабой степени отзывались в церквах иллирийских, италийских и галликанских и совсем не отзывались в церквах испанских и североафриканских. Во-вторых, в воззрениях и бытовом строе западных христианских народов, в состоянии и направлении западного образования в IV веке не было тех элементов, которые на Востоке породили и усилили арианскую смуту в то время115). В-третьих, есть основания предполагать, что между римскими богословами вопрос о св. Троице был поднят и разъяснен еще ранее, чем между восточными, и тот процесс борьбы между представлениями савеллианскими, субординационными и чисто православными в смысле единосущия, который на Востоке окончательно разрешился во время богословских споров IV века, на Западе (хотя, может быть, и не так заметно) достиг своей зрелости уже в III веке. Может быть, не столько римское богословие от александрийского, сколько александрийское от римского приняло первое направление к разрешению этого вопроса в том смысле, в каком разрешен он в руководство всему христианскому миру православным богословием IV века116). И, наконец, западная половина христианского мира во время смут арианских могла тверже восточной держаться в православии потому, что политическое положение ее в этом отношении было гораздо благоприятнее. На Западе далеко не было такого сильного правительственного давления в пользу арианства, как на Востоке.

Эта последняя точка зрения может объяснить нам не только большую независимость Западной церкви от арианского влияния сравнительно с церковью Восточной, но и различные перемены и колебания относительно этого влияния, обнаруживавшиеся на самом Западе в различные эпохи развития арианства. Ибо хотя вообще на Западе во время смут арианских православие держалось тверже, чем на Востоке, но и здесь не во все эпохи развития арианства оно было одинаково твердо. В тридцатых и сороковых годах IV столетия, когда Восток, находившийся под властью Констанция, уже сильно был охвачен арианским влиянием, Запад, управляемый другими сыновьями Константина Великого – православными, был почти свободен от него, и смело мог возвышать свой голос против Востока в защиту православия и его главного поборника св. Афанасия117). А в пятидесятых годах, когда и западная половина империи должна была подчиниться Констанцию, и здесь начинает распространяться арианство и повторяются (хотя и в меньших размерах) все те же махинации против православия, какие доселе были на Востоке. По замыслам вождей арианства и здесь собираются соборы (в Арле, Медиолан, Сирмиум, Римини): составляются новые вероизложения (Сирмийские); защитники православия самые крепкие прежде (Осия, Либерий) начинают колебаться и отступаются если не от православия, то, по крайней мере, от главного его поборника – св. Афанасия: другие остающиеся более твердыми (Люцифер сардинский, Дионисий миланский, Евсевий верчельский, Иларий пуатьерский) вынуждаются оставлять свои престолы и идти в изгнание. Многие епископские кафедры захватываются арианами. В среде самых западных епископов являются такие же ревностные и ловкие агенты арианства, как и Евсевий никомидийский или Акакий кесарийский на Востоке (разумеем Урзакия и Валента – епископов из иллирийского округа). Далее опять положение западных церквей становится более благоприятным, чем восточных. Когда, после кратковременных царствований Юлиана и Иовиниана, на Востоке императором является свирепый арианин Валент, а на Западе православные – Валентиниан I и Грациан, ̶ арианство на Западе слабеет. Но при малолетнем Валентиниане II, благодаря его матери Юстине, оно опять несколько усиливается и т. д.

Все это опять приводит нас к тому выводу, на который постоянно наталкивались мы при рассмотрении истории распространения арианства по различным странам. Везде, где ни распространялось это учение, главными агентами в распространении его являлись не столько такие или другие богословские направления или народные симпатии и антипатии, сколько сбившиеся с правильного пути правительства, двор и высшая иерархия, приложившаяся к придворным влияниям118). Распространение арианства везде шло, главным образом, сверху вниз. Потому и влияния его были быстры, широки, но довольно поверхностны; оно не проникало вглубь народной жизни. Потому и держались эти влияния не особенно прочно и долго. Арианство не имело даже и таких корней в жизни народной, какие имели, напр., манихейство, несторианство, монофизитство, ̶ секты, имевшие генетическую связь с давними народными воззрениями в тех странах, где эти секты преимущественно распространялись. Поэтому, хотя арианство и наделало в свое время шума и волнений больше других ересей, оно однако же и пало скорее других ересей и замечательно, что оно всего менее оставило следов там, где всего сильнее распространялось в цветущее свое время119).

§ V

Мы подробно разобрали содержание первых двух глав сочинения г. Лебедева. Из этого разбора читатели могли видеть, что г. Лебедев затрагивает в своей книге вопросы очень важные и интересные, которые доселе мало обращали на себя внимания в нашей литературе: но, к сожалению, решает он эти вопросы слишком поспешно, поверхностно, с предзанятой тенденцией, часто с чужого голоса, и иногда не совсем верно понятого. Поэтому при всей значительной эрудиции, обнаруживающейся в этой книге, и при всем таланте изложения, каким несомненно обладает автор, книга эта не может быть признана ценным и твердым приобретением науки. Раскрываемые в ней положения и выводы весьма сомнительны; сами факты и цитаты, приводимые автором, требуют проверки.

Если бы продолжали с такой же подробностью разбирать и другие главы сочинения г. Лебедева, и в них мы нашли бы не менее материала для критики: но тогда нам пришлось бы написать книгу гораздо большую книги г. Лебедева. Мы не имеем для этого достаточно времени, да и по существу дела особенной надобности в том нет. Общий характер сочинения г. Лебедева, его научные приемы и, главное – несостоятельность основной тенденции его книги – достаточно открываются при разборе первых двух глав. Что касается до частных исторических вопросов, затрагиваемых автором, то их много и в следующих главах. Но эти частные вопросы уже не так существенно значительны, как те, с которыми мы имели дело при разборе первых двух глав. В следующих главах г. Лебедев большей частью только повторяет и развивает существенные положения первых двух глав. Поэтому, при рассмотрении следующих частей книги г. Лебедева, мы можем ограничиться более кратким разбором содержания их, обращая особенное внимание лишь на то, что в них представляется наиболее важного и нового сравнительно с двумя первыми главами.

Третья глава сочинения г. Лебедева, по содержанию и изложению, имеет характер довольно неопределенный. Она обильна фактическим содержанием; в ней много ценных выписок из первоначальных памятников рассматриваемой эпохи (хотя, конечно, не везде заимствуемых непосредственно из самих этих первоначальных памятников, а часто через посредство немецких пособий). Но, как мы уже говорили, при общей оценке научных приемов г. Лебедева (во второй статье), у него обилие фактического содержания находится иногда совершенно в обратном отношении к широте и значительности выводов, и выдержанности основной мысли. По научным выводам третья глава беднее других; новых взглядов и положений в ней мало; основная тенденция книги проводится автором с усилием, но так неудачно, что в тех самих фактах, которые автор приводит в подтверждение этой тенденции, представляется опровержение ей. Частные соображения, высказываемые здесь автором, также раскрываются настолько неудачно, что часто за высказанным положением сейчас же следует и опровержение ему (конечно, незаметно для автора). Вообще, в этой главе так много запутанностей и противоречий, что было бы довольно трудно и определить, о чем здесь, главным образом, говориться, если бы сам г. Лебедев в оглавлении книги ясно не означил ту главную тему, какую он имел ввиду раскрыть в этой книге.

Как видно из оглавления, автор в третьей главе имел задачей раскрыть характеристику последователей никейского (православного) и антиникейского (арианского) или, что то же по его представлению, александрийского и антиохийского направлений, преимущественно по их взглядам на отношения веры и знания. Собственно нового в этой характеристике ничего нет; Большей частью здесь повторяется то же, что уже высказано было автором в первой главе о характере православной и арианствующей партий Никейского собора. Но есть нечто новое здесь в тех приемах, посредством которых автор варьирует свою мысль, в доказательствах, какими он подтверждает ее, и в выводах, какие отсюда выводятся.

«Принципы и стремления, какие высказывались в партиях православной и арианской на первом Вселенском соборе, продолжают характеризовать ту и другую, и за все время господства арианства в церкви между первым и вторым вселенскими соборами. На Никейском соборе арианствующие выступили представителями рассудочных требований в области веры. Та же тенденция удерживается и в представителях антиникейского направления. Они хотят не сердцем веровать в правду евангельскую, а постигать истины веры путем конечного мышления. Они руководились в своих догматических исследованиях «правилами диалектики»; приняв этот путь в исследовании вопросов религии, они, по словам Григория Богослова «оставили веру». Отцы соборов арианских провозглашали себя испытателями и исследователями веры. Они объявляли, что признают необходимым делать исследования в области вероучения. Более решительные из ариан в знании поставляли отличительный признак своего богословствования и хвалились религиозным знанием. Ум их был упражняем в особенности в изучении категорий Аристотеля, которыми они и пользовались в своих богословских рассуждениях… Способность ариан вдаваться в тончайшие исследования веры служили приманкой, на которую они уловляли неопытных. Страсть к новизне, к оригинальным мыслям в богословствовании, желание сказать веское слово по спорным вопросам, составляет отличительную черту кругов антиникейских. Разнообразное, смелое, бьющее на эффект в учении богословском, составляло задачу арианствующих богословов. Если мы захотим кратко обозначить сущность принципов, которыми руководились в арианствующих кружках, то мы можем называть это рационализмом или либеральным богословствованием. Знание выше веры, вера должна проверяться знанием, ̶ вот что провозгласили представители антиникейского направления, ̶ одни громко, другие сдержанно» (стр. 47–521).

«Других принципов держались защитники православия, когда вопрос касался отношений веры и разума. Защитники никейской догмы представляли собой защитников веры в противоположность арианам, которые выдавали себя за поборников религиозного знания в ущерб вере и ее правам. Это были поборники супранатурализма в противодействие рационализму, религиозного консерватизма в противодействие религиозному либерализму. Если из их среды вышли блестящие церковные писатели, то, однако же, подобные лица имели в виду не достижение каких-либо новых результатов в области религии, а просто защищение веры, попираемой неверием, маловерием и легковерием.» (стр. 52–56)120).

«Указанная противоположность принципов уславливает сообразную с ними такую или другую догматическую деятельность как защитников православия, так и врагов его. Никейцы стремились утвердить учение веры, понимая веру в собственном смысле как познание (только как познание?) о сверхъестественном и непостижимом, разъясняя догматы веры настолько, насколько мысль человеческая может проникать в таинственную область непостижимого; антиникейцы же, упуская из внимания истинное понятие о вере, стремились веру разрешить в знание, забывали, что есть пределы для разума человеческого в исследовании истин религии, а потому их богословствование переходило в рационализм» (стр. 56).

Далее, в особенности на стр. 109 и 110, выясняется, что те принципы и стремления, которые автор приписывает антиникейцам, составляли сущность антиохийского богословского направления, а те, которые высказывались у никейцев, выражали характер александрийской богословской школы.

Мы не будем повторять здесь того, что уже было высказано нами по поводу таких же характеристик при разборе первой главы сочинения г. Лебедева. Мы не будем вновь распространяться о том, что в этих характеристиках отрывочным выражениям древних писателей, высказанным по поводу частных случаев об отдельных вопросах и личностях, придается слишком общее значение по отношению к целым богословским группам и направлениям, при чем нередко толкуются эти выражения неточно и преувеличенно, – ни о том, что эти общие приведенные в означенных характеристиках понятия о религиозном рационализме и консерватизме представляются весьма неопределенными, – ни о том, что при раскрытии взглядов на отношения разума к вере у никейцев и антиникейцев автор сам как будто неясно представляет себе эти отношения, вследствие чего рядом с положениями правильными и твердыми у него встречаются положения сомнительные и двусмысленные121). Мы обратим внимание здесь только на два существеннейшие недоразумения, которые проходят у г. Лебедева по всем этим характеристикам преимущественно в настоящей главе, и на основании которых делается у него немало неправильных выводов и заключений относительно весьма важных предметов.

Во-первых, у автора почти постоянно в этой главе и в других местах смешиваются и подставляются друг на место друга с одной стороны никейцы и александрийцы и с другой – антиникейцы и антиохийцы, т. е. арианство представляется как бы полным и единственным выражением антиохийского богословского направления, а православие, по крайней мере, в данную эпоху исключительно приурочивается к александрийскому направлению. Это нужно автору для проведения предзанятой тенденции: но это совершенно неправильно. Не будем опять говорить о том, что сам факт происхождения арианства из антиохийской школы и внутреннее сродство этого учения с антиохийским богословским направлением есть факт сомнительный, недоказанный. Но, если и признать этот факт: все-таки нельзя же всех антиохийцев причислять в антиникейскому направлению (как и всех александрийцев – к никейскому), и нельзя всем антиохийским богословам приписывать то, что может быть приписано лишь арианствующим учителям, да и то некоторым. Можно ли, напр., таким представителям антиохийского богословского направления, каковы были Иоанн Златоустый и Феодорит Кирский в дальнейшую эпоху или хоть Мелетий антиохийский и Ефрем Сирин в эпоху современную арианским волнениям, приписывать рационалистическое стремление к тому, чтобы поставить знание выше веры или даже совсем разрешить веру в знание и т. д?..

Во-вторых, по нашему мнению, автор дает не совсем точное представление и о том коренном различии между направлениями антиохийского и александрийского богословствования, о котором он постоянно толкует. Представление это, если освободить его от излишних распространений и закрывающих прямой смысл дела фраз, можно свести, кажется, к следующим положениям: «Антиохийцы в религиозной области по преимуществу хотели быть и были представителями интересов разума, александрийцы – защитниками интересов веры. Антиохийцы старались расширять область религиозного знания, достигать в ней новых и новых результатов; александрийцы желали охранить лишь переданную от предков целость веры, новых научных результатов не искали, и, вообще, научными целями не задавались, а, если и достигали их, то это было как бы только мимоходом при защищении истин веры от неверия и маловерия. Антиохийцы старались постигать истины веры разумом, александрийцы же довольствовались восприятием их в религиозном чувстве. Антиохийцы старались разъяснять религиозные вопросы путем самостоятельного исследования, александрийцы держались преимущественно предания. Антиохийцы старались двигать вперед богословскую науку; александрийцы твердо держались старых воззрений и формул». На этом основании научные симпатии г. Лебедева по преимуществу склоняются на сторону антиохийского богословствования; о нем он говорит с особенным одушевлением: об александрийском же богословствовании, если и приходится сказать нечто с похвалой, то как будто не совсем охотно и более по другим соображениям, а не чисто научным. Антиохийское направление в области богословия представляется у г. Лебедева научным, рациональным, прогрессивным, либеральным, – александрийское же – консервативным, традиционным, наклонным к рутинерству, буквализму и формализму. Антиохийскому направлению, главным образом, приписывается все то, что серьезнейшего выработано христианским богословием, что сделалось в последствии достоянием общего христианского сознания; за александрийским же направлением признается преимущественно лишь та заслуга, что оно своей приверженностью к церковному приданию могло иногда сдерживать и регулировать крайние увлечения антиохийского богословствования.

Нам кажется, дело было не совсем так, и иногда совершенно наоборот. Различие богословских направлений (если именно принимать во внимание целые направления, а не отдельные партии, выделяющиеся из них, и не отдельных представителей того и другого направления) состояла не в том, что одно направление имело в виду интересы знания, а другое – интересы веры, одно шло путем самостоятельного исследования, а другое держалось предания, одно хотело по преимуществу питать разум, а другое – религиозное чувство. Все означенные факторы – знание и вера, разум и религиозное чувство, церковное предание и самостоятельное исследование – всегда (по крайней мере в древней церкви) признавались необходимыми факторами всякого богословского направления; без признания их не могло существовать никакое научно-богословское направление: а такое или другое сочетание и взаимоотношение этих факторов (где более имелись в виду интересы знания и где интересы веры, у кого сильнее был разум и у кого – религиозное чувство) – это зависело более от различного духовного склада личностей, а не от коренного различия целых богословских направлений по существу их. Могли быть и в александрийском, и в антиохийском, и во всяком другом богословском направлении и такие учителя, которые готовы были колебать веру во имя знания, и такие, которые были склонны подавлять разум во имя веры, и такие, которые понимали норму правильных гармонических соотношений между разумом и верой, ̶ и такие, которые при разъяснении вопросов веры преимущественно держались предания, и такие, которые хотели в этом деле идти путем самостоятельных исследований, и такие, наконец, которые понимали, что для правильного развития богословия необходимы и верность преданию, и самостоятельное исследование.

Собственное же различие между антиохийским и александрийским направлениями состояло в разнообразии методов, применяемых тем и другим направлением к исследованию религиозных вопросов, и отчасти в самом различии вопросов, которыми по преимуществу любило заниматься то и другое направление. Мы уже говорили об этом в нашей первой статье. Александрийское богословие, развившиеся под преобладающим влиянием философии Платона, любило преимущественно исследовать высшую метафизическую сторону религии (о внутренней сущности Божественной жизни и отношениях ее к жизни тварной) путем высшего философского созерцания или умозрения (конечно, опираясь вместе с тем и на положительные данные Откровения) – путем так называемым спекулятивным, синтетическим, приводя в высшую целостную гармонию частные религиозные истины и раскрывая их во взаимной связи одну из других. Антиохийское богословие, находясь более под влиянием аристотелевской философии, обращало преимущественное внимание на историческую сторону христианства, и старалось разъяснить ее путем положительного исследования – путем преимущественно аналитическим, логически разлагая внутренний смысл каждой в отдельности религиозной истины самой в себе и поверяя свои заключения буквальным смыслам различных мест священного Писания122).

И тот, и другой методы могли приносить свою пользу развитию христианского богословия: ибо христианские истины требуют и того, и другого метода разъяснения. Но и тот, и другой методы могут быть доводимы до крайности и представлять своего рода опасности. Мышление исключительно спекулятивное может слишком далеко отвлекаться от положительного содержания веры и впадать в произвол, объясняя истины веры несогласно с данными положительного откровения; мышление преимущественно аналитическое, останавливая внимание на отдельных истинах христианства, может упустить из внимания их внутреннюю связь и даже поставить их в противоречие между собой, – руководствуясь исключительно буквальным смыслом откровения, может впасть в формализм, утратить восприимчивость к внутреннему смыслу и живому духу религиозных истин. Поэтому в целых богословских направлениях и у лучших представителей христианского богословия никогда ни тому, ни другому методу не дается исключительного значения; всякий истинный богослов и всякая правильная богословская школа всегда пользуется и тем, и другим методом, высказывая разве только, по особенности своего направления, преимущественную наклонность к тому или другому методу. Исключительное же предпочтение известного метода, с совершенным отрицанием другого, может являться разве у каких-либо исключительных партий или отдельных крайних представителей известного направления, уклоняющихся от истинного духа, от правильного пути христианского богословствования. Поэтому и признанное нами различие в методах исследования между богословскими направлениями – александрийским и антиохийским – мы допускаем лишь условно, с известными ограничениями. Можно сказать лишь, что александрийская школа по преимуществу пользовалась спекулятивным методом исследования и антиохийская – аналитическим, но не исключительно; у лучших представителей и александрийского, и антиохийского направления, каковы, напр., были св. Афанасий и Василий – в одном направлении, Златоуст и Феодорит – в другом, один по преимуществу любимый метод всегда в известной степени восполнялся и уравновешивался другим…

Что касается до научных преимуществ спекулятивного и аналитического метода: то, конечно, всякий мыслитель и ученый по особенному складу своей мысли и натуры может иметь предпочтительное расположение или к тому, или к другому, но нельзя не признать, что и тот и другой методы имеют свое значение, делают свое дело, содействуют правильному развитию науки. Если иметь ввиду собственно прогресс науки, движение вперед, открытие и освещение новых сторон, возбуждение новых вопросов, касающихся при том не частностей, а существенных оснований и целых общих сторон в науке: то в этом отношении нужно отдать преимущественно спекулятивному синтетическому методу. Он по преимуществу возбуждает и окрыляет мысль, расширяет ее горизонт, дает особенную смелость и свободу ее исследованиям. Поэтому спекулятивный метод по преимуществу можно назвать зиждительным, творческим, прогрессивным началом в науке. Но этот метод, как мы уже сказали, имеет и ту опасную сторону, что предаваясь ему исключительно, не проверяя синтетических построений строгим логическим анализом и положительными научными данными, можно слишком далеко унестись в области произвольных мечтаний, отвлеченностей, фантазий, далеко от действительного содержания жизни (насколько оно открывается нам) и наличного состояния науки. Поэтому в дополнение к синтетическому методу является совершенно необходимым другой метод – аналитический, критический, проверяющий всякое общее философское положение строгим логическим анализом его внутреннего содержания, сравнениями с показаниями опыта, с дознанными фактами положительных наук, с прямыми свидетельствовами памятников и т. д. Этот метод по преимуществу предохраняет науку от излишних увлечений, подводит итоги сделанным открытиям, разрабатывает частности возбужденных вопросов, приводит в соотношения новые научные открытия с признанными прежде истинами и фактами, – вообще, так сказать упорядочивает, регулирует содержание науки и удерживает на твердом пути и в правильных пределах ее непрестанное движение вперед.

Применяя эти общие положения к направлениям александрийского и антиохийского богословствования, мы, совершенно вопреки г. Лебедеву, позволим себе сказать (с сделанными выше ограничениями), что по преимуществу прогрессивным, зиждущим, движущимся вперед, делающим новые открытия в области богословия было именно направление александрийское, в котором преобладал спекулятивный метод исследования религиозных истин. Этому направлению по преимуществу христианское богословие, как наука, обязано в древней церкви и своим началом (в то время, как антиохийское и другие научно-богословские направления еще и не существовали) и своим дальнейшим развитием. Им выработано, главным образом, содержание древнего христианского богословия; им раскрыты важнейшие богословские вопросы, поднимавшиеся в древней церкви. Климент александрийский, Ориген, св. Дионисий, Афанасий, Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий нисский, Кирилл александрийский – это самые замечательные представители древнего христианского богословствования: все они принадлежат александрийской богословской школе. Подобных им собственно в области догматического богословия, по отношению к раскрытию основных христианских догматов, не может выставить ни одна из других богословских школ древности. Сами еретические направления, возникавшие в Александрии и имевшие внутреннее сродство с направлением александрийского богословствования, отличались особенно высоким полетом мысли и давали особенно сильное возбуждение богословской науке123). Что касается антиохийского богословствования: то оно со своим по преимуществу аналитическим методом, со своим положительно научным направлением, со своей наклонностью к разъяснению буквального смысла Писания и практическому применению христианских истин, скорее могло быть не столько зиждительным, возбуждающим, прогрессирующим, сколько поверяющим и регулирующим началом христианского богословия. Особенно значительных вкладов в область богословской науки, в развитие ее существенных основ, это направление мало принесло. Мы осмеливаемся так утверждать; осмеливаемся полагать, что и сами значительнейшие богословы этого направления, Иоанн Златоустый и блаж. Феодорит, собственно как богословы догматисты, не могут быть поставляемы наряду с помянутыми выше богословами александрийской школы. Антиохийская школа не столько занималась раскрытием основных начал христианского богословия, в собственно так называемой догматике, сколько разработкой вспомогательных для догматики наук (экзегетики, отчасти истории) и применением догматических христианских начал в области нравоучения, проповедничества и т. д.124). В области догматического богословия значительнейшие труды создавшиеся под влиянием антиохийского богословского направления – это труды по части внешней систематизации христианских догматов, подведения итогов предшествовавшему богословскому развитию. Таков труд блаж. Феодорита: «Изложение божественных догматов (в пятой части его ереселогического сочинения). Таков труд знаменитого христианского богослова VIII века «Богословие Дамаскина», который конечно не стоит в прямой исторической связи с антиохийской богословской школой, но с которого именно начинается в христианской науке преобладание формально-рассудочного, аналитического метода, бывшего отличительным методом антиохийского богословствования125). Что этот метод, по существу своему, не может быть таким живым, возбудительным, прогрессирующим началом в христианском богословии, как старый спекулятивный александрийский метод, доказательством этому может служить состояние христианского богословия со времен Дамаскина сравнительно с развитием его в III и IV веках. Может быть, оно так и нужно, и не могло быть иначе по особенным условиям исторической жизни церкви в средние и позднейшие века: но нельзя не признать того, что в эти века христианское богословие по содержанию своему не много сделало новых приобретений после тех, которые оставлены ему отцами и учителями веков древних, по преимуществу вышедшими из александрийской богословской школы… Так и здесь наша мысль существенно расходится с мыслью г. Лебедева.

После выписанных выше характеристик, большая часть третьей главы в сочинении г. Лебедева (стр. 56–100) посвящается раскрытию положения о прогрессивном будто бы характере – антиохийского или антиникейского, т. е. арианского богословствования сравнительно с александрийским или никейским, т. е. православным. Автор страрается доказать это положение подробным анализом развития церковного учения в никейском и антиникейском направлениях, в период между первым и вторым вселенскими соборами, в трех главных пунктах по преимуществу занимавших религиозную мысль того времени: в догмате о ипостаси Сына Божия и отношении Его к Богу Отцу, – в догмате о личности Христа Бога Человека, об отношении в Нем природы божественной и человеческой, и в догмате о св. Духе, о Его ипостаси и отношениях к другим лицам св. Троицы. По мнению г. Лебедева во всех этих пунктах антиохийцы-ариане шли вперед александрийцев или никейцев, т. е. православных. Для доказательства этого автор приводит (не в строгом порядке) много выписок из арианских или полуарианских символов и сочинений церковных учителей IV века, Афанасия Великого, Василия Великого, Григория Богослова, Григория нисского. Но странное выходит дело, – из этих выписок, если всмотреться в них внимательно, скорее можно вывести совершенно противоположное заключение: православное учение и в том виде, как представляет его г. Лебедев, во всех означенных пунктах оказывается гораздо тверже и определеннее, чем арианское. Нам поэтому нет и надобности здесь подробно разбирать положения и доказательства г. Лебедева, а достаточно показать лишь общие приемы, посредством которых автор раскрывает или лучше сказать опровергает свою мысль.

Самый первый прием, избранный автором, для сравнения догматического развития в направлениях – никейском и антиникейском, довольно странный и невыгодный для того именно направления, которое г. Лебедеву хотелось выдвинуть вперед, т. е. для направления антиникейского. Данные для научного сравнения взяты совершенно несоизмеримые. Со стороны арианства автор рассматривает развитие богословского учения по кратким символам, а со стороны православия – по целым большим сочинениям замечательнейших учителей церкви. Это, конечно, вызывалось необходимостью; другими, более цельными, памятниками арианского богословствования, кроме кратких символов, автор почти и не мог воспользоваться. Тем не менее, выводы, полученные от сравнения данных, не соответственных между собой, не могли быть точны и строги.

Далее автор должен был удовольствоваться и не арианскими собственно символами (таких он не мог найти), а только полуарианскими, и при том составлявшимися часто по практическим соображениям ̶ с целью не столько раскрыть, сколько прикрыть настоящие мысли составителей об известном предмете. Можно ли по таким данным составлять твердые заключения о воззрениях целой религиозной партии, целой богословской школы?.. Помимо всего того, что нами в прежних статьях сказано об отношениях арианства к антиохийской школе и о неопределенности воззрений так называемого полуарианства, припомним хоть то, что у самого автора автора сказано об этом предмете в первой главе. Настаивая на генетической связи строгого арианства с антиохийской школой, г. Лебедев о полуарианстве должен был сказать, что это направление развилось, главным образом, под влиянием идей Оригена, богослова-не-антиохийца… Можно ли при этом полуарианские символы принимать за точное и характерное выражение воззрений антиохийской богословской школы?

Учение александрийцев, т. е. православных богословов по тем памятникам, которые сохранились, и по тем пособиям, которыми автор пользовался (т. е. по исследованиям немецких ученых – Неандера, Баура, Дорнера, Берингера), также, нам кажется, можно было бы изложить лучше, – т. е. полнее, стройнее, осмысленнее. Изложение г. Лебедева отличается тем недостатком, что по каждому из трех означенных пунктов богословского учения автор приводит множество отдельных выражений, весьма значительных, но взятых отрывочно – вне связи с целыми сочинениями, из которых они извлечены, и с цельным развитием означенных учений в христианском богословии IV века. У немцев это излагается хоть иногда и не совсем правильно, но более стройно и осмысленно.

При всем том однако же из данных и сравнений, представляемых г. Лебедевым, результат выходит довольно ясный и, как мы уже сказали, совершенно противоположный намерениям автора: учение александрийцев во всех трех означенных пунктах оказывается гораздо более твердым, определенным и осмысленным, чем то, которое г. Лебедев называет антиохийским. В догмате о ипостаси Сына Божия, нечего собственно и сравнивать: выражения полуарианских символов (как автор ни старается анализировать их) представляют столько шаткости, неопределенности и внутренних противоречий, что их в этом пункте удобнее было бы сравнивать с неразвитыми формулами символов и учителей доникейских, чем с ясными и определенными учениями Афанасия Великого, Василия Великого, Григория Богослова. Превосходство перед ними ясных и определенных выражений никейского символа, по признанию самого г. Лебедева, засвидетельствовано тем, что сами составители полуарианских формул должны были впоследствии придти к сознанию их неудовлетворительности (иногда они сознавали эту неудовлетворительность непосредственно вслед за составлением и при самом составлении своих формул) и принять никейскую формулу. Относительно догмата о личности Богочеловека (соединения в Иисусе Христе природы божественной и человеческой) г. Лебедев справедливо замечает, что ариане имели особенный повод обратить внимание на этот догмат, так как им, прежде православных, пришлось вступить в полемику с Маркеллом и Аполлинарием, искажавшими этот догмат в IV веке: тем не менее однако же несомненно то, что еще Афанасий Великий в сочинении писанном гораздо ранее полемики ариан с Маркеллом и Аполлинарием (в сочинении «о воплощении Бога Слова»), излагал это учение в таких твердых формулах, которые можно было бы принять за образец для раскрытия этого догмата не только в рассматриваемую эпоху, но и в позднейшие эпохи споров несторианских и монофизитских, когда это учении по преимуществу было раскрыто. (Совершенно излишне поэтому г. Лебедев делает такой намек, что ариане, направляя в своих символах известные выражения против неправильных воззрений Маркелла и Аполлинария, могли иметь в виду и вообще неопределенность александрийских предметов по этому предмету. Если бы ариане действительно так думали, то это показывало бы только то, что они не понимали учения настоящих александрийцев)126). Наконец, в учении о св. Духе также нельзя и сравнивать кратких и неопределенных выражений полуарианских символов с ясным, подробным и определенным учением, раскрывающимся в сочинениях Афанасия Великого, Василия Великого, Григория Богослова и Григория нисского.

Вообще, чтобы лучше уяснить себе, какая партия – никейская или антиникейская, более сделала для раскрытия христианских догматов в рассматриваемое время, достаточно обратить внимание на то, из каких источников христианское богословие позднейших веков более берет материала для определения учений о ипостаси Сына Божия, соединении божественной и человеческой природы во Иисусе Христе и о Духе Святом – из полуарианских ли символов или из сочинений церковных писателей IV века? Ответ на этот вопрос, кажется, не может быть спорным127).

Но г. Лебедев старается провести в своем исследовании (и неоднократно повторяет) такую мысль, что само составление многочисленных символов у ариан служило доказательством живого прогрессивного движения их богословской мысли; в этом стремлении будто бы выразилась со стороны антиохийского направления «стремление выразумевать истины веры» (стр. 57). Между тем, противники ариан, т. е. православные учителя отличались такой приверженностью к никейскому символу, такой заботливостью об охранении неприкосновенности всех отдельных выражений его, в особенности слова ̶ δμооύσɩоς, что ариане сравнивали их с наковальней, приставшей к одному месту (стр. 51), и иронически спрашивали: «кому собственно они (т. е. поборники Никейского символа) поклоняются – Христу или слову δμооύσɩоς» (67)? Трудно предположить, чтобы г. Лебедев придавал серьезное значение этому аргументу. Составление новых символов и частая перемена их сами по себе, конечно, не могут служить выражением правильного развития богословской мысли. Это был бы очень нетвердый процесс развития богословской мысли, если бы церковные учителя лишь при составлении символов старались «выразумевать», т. е. выяснять для себя те истины веры, которые предстоит изложить в символе; всякая богословская истина должна быть наперед твердо и обстоятельно уяснена, а потом уже, может быть, выражена и в символе. Если бы развитие богословской науки определялось не твердостью и определенностью, а лишь частой переменой составляемых богословами для общего народного употребления символов: то богословие было бы не оплотом и руководством народного сознания в истинах веры, а лишь колебанием и извращением этого сознания. Составление полуарианских символов могло бы представляться некоторым прогрессом христианского богословия в том случае, если бы в них спорное тогда учение о взаимном отношении лиц св. Троицы излагалось с большей твердостью, обстоятельностью и определенностью, чем в Никейском символе. Но этого не было. Напротив, выражения полуарианских символов о спорном учении отличались шаткостью, неопределенностью, двусмысленностью, в них более выражалось желание обойти или прикрыть серьезнейшие и труднейшие стороны спорного богословского вопроса, чем разъяснить или разрешить их; они по характеру изложения учения о Сыне Божием, как мы уже сказали выше, более подходили к неопределенным до-никейским символам, чем к ясной и определенной никейской формуле. Никейская формула потому и не нравилась составителям полуарианских символов, что она казалась им слишком твердой и решительной, представлялась смелым нововведением, выражала в себе такую истину, «до признания которой, как говорит в другом месте сам г. Лебедев, не все сразу могли возвысится». Полуарианскими формулами сами составители их большей частью были недовольны; оттого они часто и меняли их; оттого иногда они и составляли зараз по две и по три формулы. И большая часть последователей этих новых формул кончила тем, что оставила их и приняла никейскую формулу. Г. Лебедеву должны быть известны действительные причины и настоящий смысл составления многочисленных полуарианских символов. Они хорошо выяснены уже в сочинении Афанасия Великого о Соборах. Первая из этих причин заключалась именно в неопределенности и неустойчивости самого учения, к невыясненности богословских понятий у ариан, и, в особенности, у полуариан: они именно как будто тогда только и собирались «выразумевать», выяснять для самих себя известные истины веры, когда уже приступали к изложению их в символах, предназначаемых для общего церковного употребления. Другая причина составления многочисленных полуарианских символов заключалась в том, что противникам православия хотелось во что бы то ни стало и каким бы то ни было способом поколебать авторитет никейского собора и уронить значение никейского символа. Выйдут ли их собственные символы лучше и определеннее никейского, они об этом мало думали; главная их цель состояла в том, чтобы как-нибудь вывести из употребления никейский символ, заменить его другим, возвратить церковное сознание к той неопределенности по вопросу об отношениях Лиц св. Троицы, какая была до Никейского собора128).

Что касается противоположной богословской партии, которую г. Лебедев называет александрийской и которую в настоящем случае определеннее будет назвать просто православной, то приверженность ее последователей к никейскому символу, их горячая ревность о неприкосновенности выражений этого символа и в особенности слова ύμооύσɩоς производили вовсе не оттого, что богословы этого направления были противниками всякого движения и развития богословской мысли, отрицающими в принципе саму возможность составления новых вероисповедных формул. Напротив, они сами были лучшими представителями богословского развития в свое время, да и не в свое только время129). Они смело пускались в самые возвышенные богословские исследования, и находили нужным, кроме уяснения спорного вопроса из свидетельств Откровения, философски выяснить самые метафизические понятия (как, напр., понятия Ούσία и Yπόστασɩς), неясное разумение которых было для иных причиной недоразумений и запутанности спора. Они допускали в принципе и возможность составления новых вероисповедных формул; когда пришло время и открылась необходимость к тому, они открыто стали говорить о пополнении никейского символа более ясным изложением тех пунктов христианского учения, которых не имел повода касаться Никейский собор130). И за никейский символ они стояли вовсе не потому только, что это была старая формула веры: напротив, она казалась новой в свое время, и этой именно новостью возбуждала против себя многих. И слову όμоύσɩос самому в себе они вовсе не предавали какого-либо магического неприкосновенного значения; они допускали возможность выражать понятие заключающееся в этом слове и формулами «ύμоίоύσɩоc, ӧuoɩoc», если только это не давало повода к искажению самого понятия131). Наконец, и не потому только стояли эти учителя церкви за неприкосновенность никейского символа, что этот символ составлен исповедниками и мучениками (как об этом говорится у г. Лебедева на 63 странице). Это соображение могло у них быть в виду при защищении авторитета никейского символа: но главное основание их приверженности к этому символу заключалось не в том, кем он был составлен, а в том, что он содержал в себе. Никейский символ был дорог учителям церкви прежде всего потому, что они видели в нем твердое и точное наилучшее выражение истины православия, исконного христианского верования, преимущественно потому вопросу, который тогда подвергался стольким недоумениям и перетолкованиям. Твердые формулы никейского символа и в особенности слово δμооύσɩоς устраняли возможность неправильных перетолкований более чем всякие другие выражения того же понятия об отношениях Сына Божия к Богу Отцу. Затем в глазах учителей церкви имело значение и то, что никейский символ составлен Вселенским собором, первым Вселенским собором, собравшимся из представителей различных частей христианского мира ради уяснения истины, а не происками какой-либо отдельной партии из епископов известной лишь местности. Им действительно тогда уже представлялось, что этот символ, составленный представителями различных частей христианского мира, людьми высокого разума и святой жизни и, представляющий в себе наилучшее по общему признанию собравшихся (за исключениями весьма незначительными) выражение христианской истины, может на будущие времена заменить все прежние, не совсем полные и определенные, и вообще всякие другие частные и местные символы, и дать, таким образом, твердое руководство и строгое согласие в самом внешнем исповедании веры всему христианскому миру. Наконец, и в том самом для учителей церкви открывалась необходимость твердо стоять за неприкосновенность никейского символа веры, что на этот символ были в то время постоянно сильные и хитрые нападения. Истина, твердо выраженная в этом символе, еще не вошла у многих в ясное разумение; формулы символа казались сомнительными людям с невыясненными колеблющимися понятиями. Противники православия пользовались всякими средствами к тому, чтобы как-нибудь поколебать и затмить только что твердо утвержденное исповедание; всякая уступка им, хотя бы во внешнем выражении этого исповедания, хотя бы в едином слове, могла дать место безграничному произволу и бесконечным перетолкованиям. При таких обстоятельствах защитникам православия и оказывалось нужным отстаивать каждое слово, каждую букву составленного символа и отвергать новые символы, составляемые учителями противной партии, – тем более, что в этих новых символах нисколько не выражалось ясное и правильное движение богословской мысли вперед, а высказывалось лишь колебание ее в различные стороны. Обстоятельства показали, насколько правы и прозорливы были защитники никейского символа, отстаивавшие до известного времени его безусловную неприкосновенность до последней буквы: многие из самих противников их должны были в последствие признать разумность и правильность их образа мыслей и действий. Эти защитники истины не были, мы говорим, буквалистами, рутинерами, отстаивавшими по принципу неподвижность богословской мысли и неизменность внешних выражений христианского верования: напротив, сами постоянно возбуждая, раскрывая и уясняя богословские вопросы, они, как мы уже сказали, пришли в последствии и к мысли о некоторых изменениях никейского символа. Но они понимали, что для правильного движения вперед необходимо богословской мысли иметь твердые устои, особенно во время всяких колебаний и движений, и что дальнейшее правильное развитие христианского богословия должно заключаться не в произвольных перескакиваниях от одних понятий к другим и частых переменах одних формул на другие, а в твердом и обдуманном раскрытии, по требованию времени и обстоятельств, богословских понятий и формул из начал, непоколебимо лежащих в самом основании богословской науки и христианской веры.

Последние страницы третьей главы сочинения г. Лебедева представляют также немало характерного. На страницах 100–104 высказывается несколько весьма здравых положений и указывается много знаменательных фактов, так что эти страницы можно признать лучшими не только в третьей главе, но и во всем сочинении автора: только высказываемое здесь идет в разрез как с содержанием рассматриваемой главы, так и с тенденциями всей книги г. Лебедева. Основная тенденция г. профессора, как мы знаем, состоит в том, чтобы представлять в возможно большей резкости противоположность двух богословских направлений, александрийского и антиохийского, так, что будто бы если александрийская школа в известном вопросе становилась на одну сторону, то антиохийская, непременно, на другую. Здесь же на указанных сейчас страницах, высказывается вот что: «Представляя себе две партии в истории IV века, арианскую и противоарианскую или православную, антиохийствующую и александрийствующую (sic.), мы должны быть далеки от мысли, что это были две партии строго разграниченные, разделенные во всех своих воззрениях, симпатиях и антипатиях, средостением ограды. Вся церковь, за исключением великих мужей в обществе православных и глав арианства, все прочее представляло подвижный, текучий элемент (это, конечно, уже слишком!). Партии сближались, разъединялись, опять образовывались новые. Все представляло какой-то бурно стремящийся поток. Взгляды партий на своих друзей и недругов были неустойчивы. Кто считался другом, своим – для одних в известной партии, тот же считался недругом – волком у других в той же партии. Примеров можно привести достаточно и убедительных». Далее приводятся такие примеры и в заключение опять говорится вот что: «Эпоха представляла картину удивительного религиозно-умственного брожения. Все спорили, все говорили, все с жаром стояли – кто за то, кто за другое, но мало прислушивались друг к другу (это также, конечно, несколько преувеличено). Все волновались, все стремились куда-то, (а не одна только значит арианская партия стремилась вперед). Недоставало спокойного обсуждении дела (ну, может быть, у них и был спокойный и ясный взгляд на дело, как это сейчас и видно будет); умышленно и неумышленно не понимали друг друга. Вот замечательное изображение состояние церкви в эпоху арианскую, сделанное Василием Великим: «С чем сравнить настоящее состояние? Без сомнения, оно подобно морской битве, в которую мужи, браннолюбивые и привыкшие к морским сражениям, выступили с раздражение друг против друга. Как страшно с обеих сторон устремляются ряды кораблей! Предположи, если угодно, что корабли порываются ильной бурей, что мгла покрывает все туманом, что невозможно различить ни врагов, ни друзей. И теперешнее обуревание церквей не сильнее ли всякого морского волнения? Им сдвинуты с места все пределы отцов, приведены в колебание все основания и все твердыни догматов. Друг на друга нападая, друг другом низлагаемся. Кого не ниспроверг противник, того уязвляет защитник. Если враг низложен и пал, то нападает на тебя твой соратник. Как скоро враг прошел мимо, друг в друге видят врагов». Нужно было водвориться относительной тишине, поулечься увлечениям, и мир церковный мог наступить» (стр. 104). Все это так (за исключением нескольких фраз неточных); все это прекрасно. Все это показывает, что у автора могли найтись и живое понимание избранной для исследования эпохи, и живой талант изображения ее. Но зачем же все это принесено в жертву односторонней и сухой тенденции? Зачем такое живое разнообразие явлений подведено под две произвольные схемы, резко проведенные по богословским школам, по церковным округам и областям, и т. д.

В заключение третьей главы г. Лебедев высказывает суждение о тех результатах, к которым должны были привести споры александрийцев с антиохийцами, т. е. православных с арианами. Об этих результатах на немногих следующих рядом страницах представляются у него два противоположные мнения. На стр. 105 и 106 раскрывается такая мысль, что в шестидесятых и семидесятых годах IV столетия, когда благоразумие в религиозных кружках (?) стало брать верх над полемическим ожесточением, всем (?) стало видно, что споры в религии ни к чему доброму не ведут (?). Религиозная мысль после долгого напряжения потребовала отдохновения. Бесплодность попыток реформировать догматику церковную вызвало в сферах арианских реакцию; напряженность сменилась успокоением. Ариане с недоверием стали относиться к своим бесконечным по числу символам. Ни один из многих арианских символов не приобрел себе ни авторитета, ни популярности в церкви. Явилось у ариан несколько новых соборов, но не с прежним характером. Эти соборы хотят возвратить общества арианские под знамя никейской веры. О составлении новых символов нет и речи. Во всем, что ни делают теперь ариане (?), слышится один и тот же зов: «пойдем к отцам своим и скажем им: анафемствуем арианскую ересь и признаем собор никейский»132). И так, вот к чему привело, вот чем окончилось это напряженное прогрессивное движение арианствующей мысли, в похвалу которому автор высказал столько лестного на предшествовавших страницах133)! Не похожим ли оказалось это движение более на движение белки в колесе, чем на действительное прогрессивное и плодотворное развитие серьезно богословствующей мысли?

Но далее на следующих страницах 107 и 108 высказываются у автора о том же предмете иные суждения. «С течением времени арианство усмиряется. Формулы арианские теряют свой кредит в церкви (где они, конечно, никогда его и не имели). Но остается однако же от этих движений, от этих споров, от этих стремительных порывов – нечто, и это нечто переживает арианство и передается в наследие дальнейшим поколениям в истории. Это нечто не было ни еретическим, ни вредоносным, ни опасным для веры, ни антихристианским. Было оно характеристической чертой известных кружков, импульсом к догматическому развитию в церкви, поощрительным началом к раскрытию истин христианского видения. Лучшие стороны в арианстве пережили само арианство. Остались от него – религиозная впечатлительность или чувства восприемлемости в вопросах веры, неудержимая жажда истины, остался присущим здравый интеллектуальный интерес к вопросам богословским, готовность искать истину, утверждать ее, бороться за истину в случае нужды – и не уступать… Арианизм имел в себе много худых сторон… Он был подозрителен, буквалистичен (sic.), скор на заключения, горяч до неразумия, слишко верил в разум (sic.). Но рядом с худшими были и лучшие стороны в том же арианстве. Мысль богословствующая у них не хотела довольствоваться хотя бы самими возвышенными словесными формулами, в которых выразилась вера церковная(?). Они хотели, чтобы эти формулы говорили не слуху только и сердцу, но и разуму человеческому (а кто же этого не хотел?). Они хотели привести в согласие разум и веру – требование, которое всегда будет предъявлять человек, пока живо человечество. Это понимание естественных духовных нужд человека было истиной, какую сказало арианство прямо и открыто (sic.). Все это осталось в наследие от арианства, когда оно отживало свои дни, поколениям современным и будущим. Арианство ослабевает и умирает в тихой безвестности. Но оно создает, что обыкновенно называется, направление, которое не умерло с арианством. Отказавшись от арианства, это направление вошло в течение богословского развития церкви в качестве православного направления. Это направление и ранее – совместно с арианством и позднее – независимо от него, жило там же, где жило само арианство. Оно приютилось в Антиохии, затем в Константинополе и простирало свое влияние на округи, какие позднее стали называться антиохийским и константинопольским. Это есть направление антиохийское, поскольку в нем удержались принципы и стремления, отличавшие преимущественно церковь антиохийскую в эпоху арианства. Этому направлению суждено было иметь большое значение в дальнейшей истории церковной"…

Вот смысл всей истории арианства по представлению г. Лебедева! Можно ли согласиться с ним? Ужели в самом деле все это, что было живым импульсом к догматическому развитию в церкви, поощрительным началом к раскрытию христианской истины, все это – и религиозная впечатлительность, и жажда истины и интеллектуальный интерес к вопросам богословским, и готовность искать истину, утверждать ее, бороться за нее и стремление привести в согласие веру и разум, чтобы формулы веры говорили не слуху только и сердцу, но и разуму человеческому, – требование которое всегда будет предъявлять человек пока живо человечество, – ужели все это было произведением арианства и от него осталось наследием антиохийской богословской школы (которая сама же и породила арианство с такими его качествами и стремлениями, по представлению г. Лебедева)? И ужели в противоположной арианству православной партии и в целой богословской школе александрийской совсем не было таких качеств и стремлений – т. е. ни религиозной впечатлительности, ни жажды истины, ни интеллектуального интереса к вопросам веры, ни готовности искать истину, бороться за нее и т. д.?..

Так, по представлению г. Лебедева, выходит, что в александрийской богословской школе, в противоположной арианству партии ничего этого не только не было прежде, но не явилось и теперь, после того как арианство уже произвело и показало миру такие высокие и интеллектуальные и нравственные качества и стремления. Переходя к оценке результатов полученных из религиозной борьбы IV века православной партией, автор выражается следующим образом: «Что касается до общества противников ариан, представители его не могли извлечь из борьбы с арианством никаких полезных уроков. Борьба эта однако же важна была для православных в том отношении, что они сильнее, крепче, целостнее предались вере никейской (т. е. не только вере, но и символу Никейскому, потому что веру-то Никейскую, по представлению г. Лебедева, должны были в это время уже признать и противники). В символе Никейском они видели предмет, за который, если потребуется, нужно положить живот свой. Символ веры остался для них неизменяемым и вполне достаточным на все времена». Автор старается смягчить несколько непредставительную с научной стороны характеристику этой партии тем замечанием, что эта партия с своей точки зрения была права, что «основная точка зрения ее «вера выше разума» была слишком верна, чтобы она нуждалась в изменении и усовершении». Тем не менее, автор, по смыслу своих воззрений, не мог не признать того, что указанная точка зрения (как он ее представляет), оказываясь твердой со стороны веры, могла остаться, однако же, совершенно бесплодной для науки. Поэтому автор совершенно справедливо, даже – можно сказать – снисходительно (со своей точки зрения), мог заключить свой приговор об этом направлении такими выражениями: «Мысль их в последствие выражается в крайность, приводит к недоразумениям, рутинерству. Интерес к религиозному знанию был и оставался для них делом второстепенным. Орудием мысли они пользовались лишь тогда и настолько, когда и насколько вызывала к тому борьба с врагами истины. Они не чуждались науки, но и не отдавались ей… Это было направление александрийское, поскольку оно было выражением тех принципов и стремлений, каким отличались в богословствовании церковь и школа александрийская. Направление это долго живет в истории, не сливаясь с антиохийским. Теперь оно перестало быть единственно православным (и никогда, конечно собственно александрийское богословское направление не было единственно-православным), потому что антиохийское направление (только с этого времени?) вошло в общее течение церковной жизни… Церковь вся становилась православной (Церковь в истинном значении этого слова всегда и была православной): но это не мешало жить направлениям полной жизнью (поять?), сталкиваться, бороться, впадать в крайности, снова становиться здравыми (перспектива дальнейшей истории в смысле того же представления) 134).

Можно ли однако же признать справедливым этот приговор автора об александрийском богословском направлении хотя бы по тем только данным, какие представляются в его же книге? В следующей четвертой главе своего сочинения, когда пойдет речь о втором вселенском соборе и составлении константинопольского символа, автор выведет перед нами александрийцев, усвоивших себе антиохийские воззрения и тенденции, и действующих даже по его представлению, в духе того направления, которое он называет антиохийским. Значит, нельзя сказать, что и последователи александрийского (т. е. православного) направления из борьбы с арианством не извлекли для себя никаких полезных уроков, кроме лишь еще более окрепшей привязанности к никейскому символу. А если мы при этом не ограничимся вопросом о составлении константинопольского символа, а обратим внимание на то, какие вообще результаты достигнуты христианским богословием IV века во время борьбы православия с арианством, и кто были главными деятелями в развитии христианского богословия этой эпохи; если мы справимся об этом хоть по тем самым книжкам, какими, главным образом, руководствовался г. Лебедев при составлении своих суждений об этом предмете (т. е. по книжкам Неандера, Баура и Дорнера): то бесспорно должны будем признать, что заслуга тех представителей христианского богословия IV века, которых г. Лебедев называет александрийцами, состоит не в одном охранении никейского символа, а и в разработке новых понятий, новых сторон христианского богословия, в положительных научных работах и вкладах, которые подвинули развитие богословия (как науки) далеко вперед сравнительно со временем никейского собора. Жаль, что автор забыл об этом обстоятельстве. Жаль, что многотомные труды тех писателей IV века, которых он называет александрийцами, т. е. Афанасия Великого, Василия Великого, Григория Богослова, Григория нисского и др. не напомнили ему об этом.

Упустивши из виду положительные заслуги, оказанные писателями этого направления развитию христианского богословия в IV веке, автор, как бы за тем, чтобы не оставить нас с решительно безотрадным представлением о научной бесплодности этого направления, в конце главы утешает нас, что и это направление не останется навсегда изолированным от общего научно-богословского движения и бесплодным для науки, что и оно некогда сольется с антиохийским направлением и воспримет от него те живые черты, которые служат импульсом догматического развития церкви и поощрительным началом к раскрытию истин христианского ведения (т. е. религиозную впечатлительность, интеллектуальный интерес к вопросам веры, жажду истины, готовность бороться за нее и т. д.). Бросая взгляд на дальнейшее развитие антиохийского и александрийского направлений, г. Лебедев заключает третью главу своего сочинения следующими загадочными словами: «Из них, (т. е. из этих направлений) выделяются крайние партии, сепаративные общества, выходят еретические учения, пока, наконец, направления не примиряются вполне, образовав одно русло церковно-богословское. После чего никакие сильные споры, которые потрясали бы вселенную, не могли иметь место в древней церкви. Когда это совершилось?"…

Когда это совершилось?.. Мы не возьмемся отвечать на этот вопрос в смысле воззрений г. Лебедева. Мы и представить себе не можем, когда же это настало или имеет настать в развитии церковной жизни такая эпоха или такое состояние, при котором бы никакие сильные споры, потрясающие вселенную, уже не могли иметь места в Церкви? Но, если вопрос несколько ограничить, если поставить его в такой, напр., форме, «когда, наконец, александрийское и антиохийское направления, которые г. Лебедев представляет изолированными и противоположными, вышли из этой изолированности и противоположности, и образовали одно церковно-богословское русло, – и когда в александрийско-богословском направлении явились те необходимые для развития богословской мысли черты, которые г. Лебедев приписывает исключительно антиохийскому направлению (т. е. религиозная впечатлительность, жажда истины, интеллектуальный интерес к богословским вопросам, желание привести в согласие разум и веру, готовность искать истину и бороться за нее?), – на такой вопрос мы можем дать ответ определенный. По нашему мнению, за исключением сепаративных обществ (подобных, напр., арианскому), которые являлись лишь как неправильные уклонения в известных богословских направлениях, а не представлли собой этих направлений во всей их целости и норме, оба названные выше направления – александрийское и антиохийское (и другие серьезно-богословские направления), при различии научных приемов, в общей цели, в общем стремлении к истине всегда сходились между собой и входили в одно общее церковно-богословское русло, в котором всегда было место развитию и того и другого направления (с тем, конечно, различием, что в иные эпохи преимущественно развивались одно направление, а в другие – другое); и те черты, которые г. Лебедев называет живым импульсом догматического развития и которые он приписывает исключительно антиохийскому направлению (т. е. религиозная впечатлительность, жажда истины и т. д.), всегда были живыми чертами всякого серьезно богословского направления, так что без них никакое серьезно богословское направление не может быть и мыслимо (хотя в иные эпохи и в иных направлениях эти черты иногда и искажаются, и затмеваются). В частности, в древнем александрийском богословском направлении эти черты сложились гораздо ранее, чем в антиохийском (так как александрийское направление развилось ранее антиохийского), и выразились можно сказать гораздо сильнее, по крайней мере, в большем числе замечательных представителей и в более значительных продуктах и результатах развития христиански богословствующей мысли…

Нужно ли нам доказывать эти положения?.. Заключаем разбор третьей главы сочинения г. Лебедева вопросом подобно тому, как и у него эта глава заключается вопросом…

VI

Четвертая глава в сочинении г. Лебедева для специалистов церковно-исторической науки, по нашему мнению, может быть интереснее всех других: не потому, что бы в этой главе менее высказывалась общая искусственная тенденция автора; не потому, чтобы со всеми частными мнениями по разным вопросам, высказываемыми здесь, можно было согласиться; не потому, наконец, чтобы эта глава представлялась обработаннее других частей сочинения, чтобы в ней менее заметны были недостатки, проходящие по всему сочинению, – поспешность, недомолвки, неопределенности, искажения, преувеличения, противоречия… Все эти недостатки и в четвертой главе обнаруживаются не менее, чем в других частях сочинения г. Лебедева. Но здесь высказывается у автора и нечто свое – живое и оригинальное, вынесенное из непосредственного изучения исторических памятников и фактов. Рассматривая историю 2-го Вселенского Собора, г. Лебедев поднимает несколько таких вопросов, которые и в западной науке мало разъяснены, а в нашей почти совсем не тронуты, и высказывает по поводу их несколько таких соображений, с которыми хоть и нельзя согласиться, но на которых стоит остановить внимание всякому, кому придется иметь дело с этим предметом. Во всяком случае, здесь видно стремление выйти из положения подражателя и ученика лишь разрабатывающего (и то с крайностями и искажениями) темы, заданные излюбленными учителями, и стать в положение настоящего ученого деятеля, желающего самостоятельно исследовать мало тронутые другими стороны данного исторического материала. Но замечательное дело: там-то именно, где автор наиболее освобождается от влияния признанных авторитетов и желает идти самостоятельным путем, суждения его оказываются в такой же степени робкими и несамоуверенными, в какой видна в нем смелость и самоуверенность, когда ему приходится как бы с завязанными глазами идти до последних граней в том направлении, на какое натолкнуло его влияние избранных руководителей. Все-таки это по крайней мере может обещать то, что когда автор еще более освободится от влияния тенденций и направлений, которым подчинилась его мысль, и более войдет в интересы самостоятельного научного исследования, от него можно будет ожидать новых и свежих научных работ, значение которых может быть признано не только у нас, но и там, откуда в настоящее время автор заимствуется указаниями и вдохновениями.

Конечно, это могло быть и теперь. Если бы г. Лебедев, вместо того, чтобы изучать историю четырех Вселенских Соборов по руководящим идеям немецких ученых, самостоятельно исследовал материалы, относящиеся лишь к истории 2-го Вселенского Собора без предзанятой мысли, обращая внимание не столько на то, что уже выяснено в этой истории другими исследователями, сколько на то, что у других осталось недоисследованным и недосказанным: мы, конечно, получили бы от него книгу, гораздо более ценную в научном отношении, чем настоящая его докторская диссертация. Но на нет и суда нет. У автора во всяком случае остается много возможностей в будущем дать русской церковно-исторической науке то, чего она не получила от него до настоящего времени.

Главная причина, вследствие которой у г. Лебедева большая часть им самим возбужденных в IV главе вопросов осталась без достаточного раскрытия, а на другие вопросы и совсем не обращено внимания, заключалась опять в том, что автору непременно хотелось осветить историю 2-го Вселенского Собора с такой точки зрения, чтобы она вышла подтверждением положенной им в основание всего сочинения тенденции. По тенденции автора непременно нужно было, чтобы на 2-м Вселенском Соборе выразилось господство антиохийской богословской школы. Это нужно было автору, во-первых, для того, чтобы соблюсти (по гегелевски-бауровскому диалектическому процессу) известную симметрию в развитии предвзятой идеи. На первом Вселенском Соборе восторжествовала александрийская богословская школа, на втором должна была восторжествовать антиохийская (и далее также – на третьем александрийская, на четвертом – антиохийская). Во-вторых, сама деятельность 2-го Вселенского Собора выразилась в таком направлении, которое по представлениям г. Лебедева могло исходить лишь из принципов антиохийской, а не александрийской школы. Поэтому г. Лебедев и обратил опять особенное внимание в IV главе на развитие своей главной идеи, а других вопросов, по существу дела гораздо более важных, коснулся лишь мимоходом. И в этом он поставляет особенную свою заслугу. Никому из немецких писателей не приходилось еще так характерно выяснить деятельность 2-го Вселенского Собора торжеством антиохийского богословского направления над александрийским. Автор обращает на это особенное внимание в «Речи» своей, произнесенной перед докторским диспутом.

Чем же доказывается у автора преобладание антиохийского направления перед александрийским на 2-м Вселенском Соборе?

Прежде всего самим составом лиц, присутствовавших на Соборе. Председателем Собора, при начале его заседаний, был св. Мелетий архиепископ антиохийский. Автор приписывает ему безусловное влияние на других членов Собора, и ставит такое заключение: «первенствующее положение Мелетия на Соборе не говорит ли о том, что во главе собора стояли представители антиохийского направления?» Нет, нам кажется, не говорит. Во-первых, из того, что Мелетий был архиепископ антиохийский еще не следует, что он (и при том в описываемое время) держался антиохийского богословского направления в том смысле, в каком разумеет его г. Лебедев. О направлении Мелетия в семидесятых годах известно, что оно совершенно согласно было с направлением Василия Великого, которого г. Лебедев считает представителем александрийских богословских воззрений135). Во-вторых, хотя несомненно известно, что к Мелетию относились с великим уважением и сам император Феодосий, и епископы, собравшиеся на Соборе136): тем не менее ни из чего не видно, что Мелетий имел безусловное влияние на направление дел соборных. Мелетий умер при начале заседаний соборных (а некоторые думают, еще до открытия собственно официальных торжественных заседаний) собора и большая часть важнейших действий и решений собора, в которых по преимуществу выразилось его направление, состоялась, несомненно, уже после смерти Мелетия137). Далее г. Лебедев обращает внимание на то обстоятельство, что «Собор составился исключительно из епископов восточных, т. е. (толкует автор) из епископов антиохийского направления». (стр. 132). Но это «то есть» представляется опять совершенно произвольным измышлением автора. Ни из чего не видно, чтобы в восточных церковных округах господствовало антиохийское богословское направление в такой степени и в том смысле, как предполагает это г. Лебедев. О епископах асийских и понтийских, составлявших самую значительную часть между членами 2-го Вселенского Собора, известно, что в семидесятых годах IV столетия они находились преимущественно под влиянием каппадокийского учителя Василия Великого и его друзей (александрийцев по направлению, как полагает г. Лебедев). Палестинских епископов, которые также занимали видное положение на Соборе, сам г. Лебедев причисляет к александрийскому богословскому направлению. Из самих сирских епископов, присутствовавших на Соборе, наиболее влиятельные были из числа друзей и последователей Василия Великого138).

Наконец, нельзя не обратить особенного внимания на то обстоятельство, что во главе Собора после Мелетия антиохийского стояли и всего более имели влияния на направление деятельности собора такие личности, которых опять сам г. Лебедев причисляет к александрийскому направлению. Это – св. Григорий богослов, Григорий нисский, Амфилохий иконийский, Кирилл иерусалимский, Елладий кесарийский. Автор старается ослабить значение этого обстоятельства таким объяснением, что означенные александрийцы ко времени 2-го Вселенского Собора усвоили себе антиохийские воззрения (стр. 142). Но это ни из чего невидно; напротив об этих лицах известно, что они всю жизнь оставались верны своим воззрениям, своему направлению. Автор затем старается, сколько возможно, умалить значение этих лиц на Соборе. Но и это выходит у него до крайности натянуто и произвольно. В особенности автор старается доказать, что св. Григорий богослов И Григорий нисский не имели на соборе того значения, какое приписывается им церковным приданием. Григория богослова г. Лебедев старается представить в прямой оппозиции с большинством членов Собора, представляет положение его на соборе одиночным139) и в особенности упирает на то обстоятельство, что Григорий богослов, разошедшись с большинством членов Собора почти по всем главным вопросам, должен был, наконец, оставить Собор и сам Константинополь. Но Григорий богослов разошелся с большинством членов собора не сразу. Напротив, в начале он был в совершенном союзе с Мелетием антиохийским и, следовательно, с большинством епископов, находившихся под влиянием Мелетия (по мнению г. Лебедева безусловным), так что по смерти Мелетия он и оставался главой-председателем Собора (в это-то время, надо полагать, и совершилась большая и важнейшая часть действий Собора, в которых наиболее обозначилось его направление). Размолвка Григория богослова с большинством епископов, присутствовавших на соборе, произошла уже потом из-за некоторых частных вопросов: следовательно, в этих частных вопросах, а никак не в общем богословском направлении, и заключалась причина этой размолвки. Окончательное же устранение Григория богослова от Собора совершилось из-за личного вопроса, из-за возникших споров о правильности его утверждения на константинопольском престоле; и споры эти вышли не от той партии, которую г. Лебедев считает антиохийской (напротив, эта партия уже признала за Григорием богословом означенное право, и по смерти св. Мелетия признала за ним и право председательства на соборе), – а главным образом от прибывших позднее на Собор епископов египетских и македонских т. е. от тех именно, которые по представлению г. Лебедева были одного направления с Григорием Богословом – александрийского… Что касается до Григория нисскаго: то г. Лебедев высказывает о нем такое суждение, что этот св. отец и «совсем не был таким лицом, которое в состоянии было бы взять в свои руки ход дела многочисленного собрания епископов» (стр. 121). Автор основывает свое суждение на том, что сам Василий Великий называл Григория нисскаго человеком простодушным и неопытным в делах церковных. Автор берет эти высказывания из писем Василия Великого140) писанных за несколько лет до Константинопольского Собора, когда св. Василий, вообще любивший самостоятельно управлять делами церковными, был почему-то (по какому-то частному случаю) недоволен на младшего брата только что поставленного тогда епископом, и вероятно – еще не совсем вошедшего в широкие церковные планы св. Василия141). Но что на Григория нисскаго в восьмидесятых годах – ко времени Собора Константинопольского – совсем уже не так смотрели люди вполне опытные в делах церковных: это видно 1) из того, что незадолго бывший перед тем Собор Антиохийский (который был как бы подготовлением к самому Константинопольскому Собору) нашел возможным возложить на св. Григория нисскаго важнейшее поручение – объехать церкви Палестины и Аравии, чтобы утвердить в них православие, – 2) из того, что Собор Константинопольский поручил именно св. Григорию наставление в вере и делах церковных новоизбранного константинопольского епископа Нектария, – 3) из того, наконец, что в самом представлении императору Феодосию Константинопольский Вселенский Собор нашел нужным поименовать св. Григория (и не столько по вниманию к кафедре им занимаемой, как других вместе с ним поименованных в означенном представлении епископов, сколько по вниманию к его личным качествам) – поименовать в числе главных учителей и правителей церковных, руководству которых, по приговору членов Собора, должны следовать и все другие епископы; – и это представление Собора, утвержденное императором Феодосием, как известно, получило силу обязательного закона142).

Далее г. Лебедев старается доказать преобладание антиохийской богословской партии на Константинопольском соборе характером и направлением всей деятельности собора. Именно он обращает внимание на следующие стороны этой деятельности: 1) Собор нашел нужным изменить и дополнить никейский символ веры. Это было, по мнению автора, совершенно в духе антиохийцев; александрийцы будто бы не могли допустить и мысли об изменении символа. 2) Собор заявил попытку к примирению с церковью умеренных арианствующих партий, что выразилось приглашением Македониан на совещания собора. Это также, по мнению автора, могли допустить только антиохийцы, но никак не александрийцы. (В прибавление к этому автор в пользу своей мысли мог бы еще указать на то, что собор осудил маркелиан и аполлинаристов, против которых издавна восставали антиохийцы, между тем, как александрийцы некоторое время защищали Маркелла и Апполинария). 3) Собор в решении вопроса о прекращении антиохийского раскола и замещении антиохийской кафедры по смерти Мелетия явно выразил свое антиохийское направление тем, что приемником Мелетию избрал Флавиана, друга Диодорова, противника александрийцев (будто бы), и отверг Павлина, «недруга Мелетиева, креатуру римскую, любимца александрийского»143). Факты по-видимому бесспорные. Тем не менее эти факты могли бы дать подтверждение мысли автора только в таком случае, если безусловно принять его собственное представление об александрийцах и антиохийцах, совершенно несоответствующее действительному положению дела. Дело в том, что если об александрийцах (т. е. защитниках православия «по представлению автора») первого периода борьбы с арианством (до шестидесятых годов IV столетия) можно еще сказать, что они не допускали мысли об изменении и дополнении Никейского символа, не допускали возможности соглашения ни с какой из арианских партий, и, напротив, неясно отделяли себя от партии Маркелла и Аполлинария, а в антиохийском споре держались исключительно партии Павлина: то к состоянию этой партии с шестидесятых годов такого представления приложить совершенно нельзя. Уже и сам св. Афанасий Великий, главный вождь православной или (как называет ее автор) александрийской партии в первой половине IV столетия, непоколебимо всю жизнь стоявшей против всяких уступок арианству со стороны православия, в последние годы своей жизни признал, что времена переменяются и обстоятельства требуют несколько иного отношения к делу сравнительно с тем, какое поддерживалось им прежде. Уже и он с шестидесятых годов стал склоняться и к мысли о дополнении Никейского символа в учении о св. Духе144), и к более мягкому отношению к тем приверженцам арианствующих партий, которые запутались в них больше по недоразумению145), – и к более ясному противопоставлению православного учения учению Аполлинарию146), – и к сближению с св. Мелетием, главой антиохийской партии, противоположной Павлину147), – и, наконец, к сближению восточных церквей с церквями западными148). Еще более ясно выразились все эти стремления в писаниях и деятельности великих каппадокийских учителей второй половины IV века – Василия Великого, Григория Назианзина, Григория Нисского, Амфилохия Иконийского, которые сделались главными вождями православия по смерти Афанасия, и которых деятельность, хотя применительно к новым потребностям времени и имела несколько иной характер, чем деятельность св. Афанасия, тем не менее составляла продолжение той же деятельности св. Афанасия в пользу православия, – и поэтому г. Лебедев совершенно справедливо называет этих отцов последователями того же направления, какого держался и св. Афанасий. (У г. Лебедева это направление называется александрийским, но нам представляется лучшим называть его просто православным). Эти отцы церкви в семидесятых годах IV столетия уже вполне ясно и раскрыли мысль о необходимости дополнения никейского символа в учении о св. Духе149), и, вероятно, частным образом положили начало такому дополнению на каком-нибудь из бывших в то время малоазийских соборов150) и опрадали его целым рядом сочинений о св. Духе, в которых обстоятельнейшим образом раскрывались правильность каждого из тех терминов для определения этого учения, которые вошли потом в символ константинопольский151). Эти же учителя церкви положили начало и привлечению умеренных арианствующих партий в среду православия152), и к решительному разобщению православного учения от учения аполллинаристов153), и к сближению с антиохийской партией св. Мелетия154), и к примирению в самой Антиохии партии Мелетиевой с Павлиновой, – примирению такому искреннему и полному, какое не могло к сожалению осуществиться окончательно и на самом Константинопольском Соборе155), – и, наконец, к примирению восточных церквей с западными, также к сожалению лучших представителей этого направления, не успевшему завершиться и на Константинопольском Соборе156). Таким образом, в писаниях и деятельности каппадокийских учителей уже можно найти программу всей деятельности 2-го Вселенского Собора. И сама мысль о созвании Вселенского Собора с таким именно характером, в таком направлении, для решения этих именно вопросов принадлежала Василию Великому. Его ближайшие друзья – св. Мелетий, Григорий Богослов, Григорий Нисский, Амфилохий Иконийский и др., при наступлении благоприятных обстоятельств (со вступлением Феодосия Великого на престол восточной Империи) и явились главными исполнителями этой мысли. Как мы уже несколько намекнули, у каппадокийских учителей в семидесятых годах, в особенности у главного вождя их Василия Великого, эта мысль слагалась даже в более широких очертаниях, чем как по обстоятельствам дела могла осуществиться она в 381 году157). Г. Лебедеву, если он желал обстоятельнее уяснить характер и направление деятельности 2-го Вселенского Собора, непременно нужно было поставить в связь историю этого собора с писаниями и деятельностью каппадокийских отцов в семидесятых годах IV столетия. Г. Лебедев этого не сделал, – и оттого история 2-го Вселенского Собора явилась в его книге таким же ex abrupto, как и история первого собора Никейского, представленная без связи с предшествовавшим развитием учения о св. Троице и с первоначальным распространением арианства.

Наконец, косвенным подтверждением мысли о преобладании антиохийского направления на Константинопольском Соборе представляется у г. Лебедева то обстоятельство, что постановления этого Собора (нужно сказать – некоторые и в продолжение некоторого лишь времени) не были принимаемы в тех церквях, где, по мнению автора, было сильно александрийское богословское направление, т. е. в церквях египетских и западных. (Автор не особенно выставляет на первый план этот факт, но все-таки останавливает на нем внимание, очевидно, не без отношения к главной своей мысли). Но этот факт, помимо вопроса о разности богословских направлений – александрийского и антиохийского, вполне достаточно объясняется: 1) тем, что египетские епископы мало принимали участи в деяниях Константинопольского Собора, а западные – совсем почти не принимали158); 2) тем, что некоторые из постановлений 2-го Вселенского Собора противны были некоторым частным мнениям и интересам западных и египетских церквей, не столько догматическим, сколько иерархическим. (Таковы поставления о возвышении константинопольской кафедры, о Максиме Цинике, о замещении антиохийской кафедры). Предполагать, помимо этих, еще другие какие-нибудь причины державшихся некоторое время в западных и египетских церквах предубеждений против 2-го Вселенского, предполагать в них несочувствие к самому богословскому направлению и догматической деятельности 2-го Вселенского Собора – нет никаких оснований159).

Вообще г. Лебедев, по нашему мнению, совершенно напрасно приложил к истории 2-го Вселенского Собора свою идею о борьбе богословских направлений – александрийского и антиохийского. И это заслуга его, которой он думал развить далее, и без того сверх меры развитую, немецкую теорию о крайнем (принципиальном) различии и противоположности означенных направлений, – эта заслуга, которой г. Лебедев придает особенное значение, едва ли найдет какое-нибудь признание в серьезной исторической науке. Никакой противоположности, никакой борьбы между означенными богословскими направлениями – по самому существу их – на 2-м Вселенском Соборе не заметно. Мелетий антиохийский стоит здесь рядом с Григорием Богословом, Диодор Тарсский с Григорием Нисским. И сам г. Лебедев, вынужденный елико возможно отстаивать то положение, какое ему желалось провести в рассматриваемой главе, несколько раз делает в ней оговорки такого рода – что здесь собственно действовали антиохийцы, усвоившие себе александрийские воззрения, и александрийцы, принявшие антиохийское направление160). Но такими определениями, конечно, ничего определить нельзя.

Если же независимо от изложения, – независимо от самой тенденции г. Лебедева и совсем не в том смысле и объеме, как это у него представляется, поставить вопрос о том, какое в самом деле направление преимущественно выразилось на 2-м Вселенском Соборе: то на этот вопрос, нам кажется, всего правильнее было бы дать такой ответ. Направление это ни в каком случае нельзя назвать антиохийским в том смысле, в каком г. Лебедев употреблял это название в предшествовавших главах своей книги, т. е. в смысле того направления, в котором между 1-м и 2-м Вселенскими Соборами преимущественно высказывались арианские стремления, и в духе которого собирались антиохийские и сирийские соборы сороковых и пятидесятых годов IV столетия. Ничего общего с этими соборами Константинопольский Собор не желал иметь. Напротив, он поставлял себя в прямую связь с 1-м Вселенским Собором161), который, по мнению г. Лебедева, действовал под преобладающим влиянием александрийского богословского направления. Но вместе с тем мы затруднились бы назвать направление 2-го Вселенского Собора и александрийским в том смысле, в каком это название дается богословствованию Оригена или даже деятельности св. Афанасия Великого в первой половине IV столетия. Затруднились бы потому, что хотя деятельность 2-го Вселенского Собора по духу своему, по основным принципам была совершенно верна тем началам, в духе которых действовал и св. Афанасий, тем не менее сообразно с временем и обстоятельствами деятельность эта выразилась несколько с другим характером, нежели как выражалась деятельность защитников православия в первую эпоху борьбы его с арианством; (при этом может иметь некоторое значение и то обстоятельство, что участие самых ближайших и непосредственных представителей александрийского направления – египетских епископов на Константинопольском Соборе было очень слабо). Если же непременно нужно направлению Константинопольского Собора дать какое-нибудь определенное – так сказать – топографическое название (по месту, из которого оно преимущественно в это время распространялось): то всего скорее его можно назвать каппадокийским162). Вся деятельность этого собора была осуществлением замысла Василия Великого (хотя, как мы уже сказали, и не во всей широте этого замысла, и с некоторыми уклонениями от него в частностях). И осуществителями этого замысла на соборе явились ближайшие друзья и союзники Василия Великого. Мы разумеем здесь не только его ближайших собственно каппадокийских союзников – Григория Богослова, Григория нисского, Амфилохия иконийского, Отрея мелитинского, Елладия кесарийского, – но и тех сирских епископов, которые представляются влиятельнейшими членами Собора – Мелетия антиохийского, Диодора тарского, Пелагия лаодикийского. Все они были приверженцы Василия Великого; со всеми ними он гораздо ранее Константинопольского собора переписывался по поводу различных вопросов, вошедших потом в программу совещаний и деятельности этого собора163).

С этой точки зрения и ни с какой другой, по нашему мнению, может быть решен вопрос и о важнейшем из частных пунктов деятельности 2-го Вселенского собора – о составлении константинопольского символа. Под каким влиянием составился константинопольский символ? Кто главным образом принимал участие в его изложении? На последний вопрос, за решительным отсутствием всяких близких ко времени Собора исторических показаний, наука едва ли когда-нибудь в состоянии будет дать положительный ответ. Но, вероятно, не без некоторых оснований в греческой церкви издавна сложились мнения, которыми составление константинопольского символа приписывается главным образом Григорию Богослову и Григорию нисскому. Первое мнение в средние века нашло себе выражение у известного богослова Марка ефесского; второе у церковного историка XIV века, Никифора Каллиста164). Мнение Марка ефесского г. Лебедевым совершенно игнорируется, хотя автор и не мог не знать его из тех же источников, из которых он почерпнул известие и о мнении Никифора Каллиста165). Что касается до этого последнего: г. Лебедев о нем высказывается, но высказывается, хотя и очень решительно, однако же совершенно бездоказательно. «Мы не верим Каллисту, говорит г. Лебедев; ему не верит в этом случае и наука»166). Любобытно было бы знать, где это находится такая наука, которая поверяет секреты своей веры г. Лебедеву167)? Но как кажется, что где идет о показании писателя XIV века относительно факта бывшего в IV веке, там не может быть и вопроса о том, можно ли этому показанию верить или не верить, а вопрос должен быть лишь о том, может ли такое показание утвердится на каких-нибудь основаниях или нет. И в этом отношении, согласно с преосвящ. Филаретом черниговским168), мы полагаем, что известие Каллиста об участии Григория нисского в составлении константинопольского символа не может представляться лишенным основания. Из свидетельств, приводимых самим г. Лебедевым (стр. 117–118), можно видеть, что изложение учения о св. Духе, представляющее главное отличие константинопольского символа, составлено на основании писаний каппадокийских учителей, выраженное словами прямо заимствованными из их писаний, и всего более соответствует известному сочинению Григория нисского об этом предмете, которое и написано было именно около времени Константинопольского Собора169). Нужно сказать при этом, что по смерти Мелетия антиохийского и удалении с собора Григория Богослова170), Григорий нисский оставался несомненно самым значительным догматистом между членами собора171), и что вообще он считал себя как бы ближайшим приемником мыслей и планов старших каппадокийских учителей – Василия Великого и Григория Богослова, обязанным завершить дела, начатые ими172). На основании всего этого представляется весьма вероятным, что главным завершителем в изложении и утверждении на Константинопольском Соборе учения о св. Духе, о раскрытии которого так заботились каппадокийские учителя, явился именно Григорий нисский173). Вместе с ним ближайшее участие в утверждении Константинопольского символа может быть принимали св. Амфилохий иконийский, первый просивший Василия Великого написать сочинение о св. Духе, и может быть один из первых присоединивший некоторые термины этого учения к никейскому символу на поместном Иконийском Соборе174); также весьма вероятно, что в составлении символа принимал близкое участие Кирилл иерусалимский, у которого в поучениях (говоренных еще в сороковых годах IV столетия) встречаются уже в дополнение к Никейскому символу многие такие выражения, какие потом появились в символе Константинопольском175). Во всяком случае, говорим, есть твердые основания думать, что константинопольский символ сложился, главным образом, под влиянием православно-богословских учений, раскрытых в период времени между первым и вторым Вселенскими соборами преимущественно так называемыми каппадокийскими учителями церкви, и находится в ближайшей связи с их писаниями. Из учителей же антиохийских решительно нельзя назвать ни одного такого, у которого в писаниях можно было бы найти такую близость к константинопольскому символу, как у отцов каппадокийских. Что касается до антиохийских и сирмийских вероопределений, которые составлялись на полуарианских соборах сороковых и пятидесятых годов: то константинопольский символ решительно не имеет с ними никакой связи и по характеру своему представляется совершенно от них отличным176).

Таким образом, с главными положениями, раскрываемыми в четвертой главе сочинения г. Лебедева, мы не можем согласиться точно так же, как и с теми, которые раскрыты были в предшествовавших главах. Но помимо этих главных положений, большей частью имеющих отношение к основной искусственной тенденции всей книги, г. Лебедев затрагивает в рассматриваемой главе несколько частных вопросов – довольно важных, решениями которых представляющимися у него, так же нельзя удовлетвориться, но на которые, во всяком случае, стоит обратить внимание при серьезном рассмотрении истории II Вселенского Собора.

Так у г. Лебедева высказано в этой главе несколько заслуживающие внимания замечаний о составлении вселенского символа веры. Прежде всего, г. Лебедев представляет довольно обстоятельное сличение редакций символа – никейской и константинопольской (стр. 112–119). Сличения этого конечно нельзя назвать новым: подобные сличения делались и в иностранной литературе, и в русской177). Нельзя назвать этого сличения и совершенно полным: г. Лебедев не обратил внимания на некоторые новые черты константинопольской редакции символа сравнительно с никейской, преимущественно в третьем и четвертом членах178). Нельзя согласиться и со всеми теми соображениями, какими г. Лебедев объясняет наиболее важные изменения никейского символа в редакции константинопольской: например, те соображения, которые представляются авторам в объяснение исключения из никейской редакции слов «из сущности Отца» мы находим недостаточно ясными и натянутыми179). Наконец, всего более следует сделать здесь г. Лебедеву упрек в том, что он, ограничившись сличением константинопольской редакции символа с никейской, совершенно оставил без рассмотрения другие редакции, которые образовались во время, ближайшее к собору Константинопольскому, и, конечно, на основании редакции никейской, но уже в большой близости к редакции константинопольской. Мы разумеем здесь преимущественно редакцию символа церквей кипрской и малоазийских, приводимую у св. Епифания, и редакцию иерусалимскую, находящуюся в поучениях св. Кирилла. Но все-таки нельзя не поблагодарить г. Лебедева и за то, что он сделал по этому предмету.

Нельзя также не поблагодарить г. Лебедева и за представляемое им (стр. 117–118), сравнение выражений константинопольского символа о св. Духе с выражениями, находящимися в писаниях православных отцов рассматриваемой эпохи – св. Василия великого, Григория богослова, Григория нисского, хотя нужно сказать при этом, что а) это сравнение прямо опровергает основную мысль автора, раскрываемую в этой главе, и б) у епископа Иоанна, к труду которого (по местам пользуясь им) г. Лебедев относится несколько свысока, это сравнение изложено обстоятельнее180).

Представляя сравнение константинопольской редакции символа с никейской, автор затрагивает, между прочим, такой вопрос: была ли константинопольская редакция лишь дополнением никейской и составлена ли она (как дополнение) заново собственно на II Вселенском соборе, или эта редакция, как отдельная от никейской, существовала уже ранее Константинопольского Собора и отцами означенного Собора только принята с некоторыми исправлениями, как бы в замену никейской (стр. 111–112 примеч. 1)? И такое, и другое мнение по означенному вопросу, хотя не в такой резкой постановке было высказываемо и в иностранной литературе, и в нашей. Г. Лебедев присоединяется к первому мнению и в подтверждение его ссылается на послание отцов Собора к императору Феодосию, в котором говорится, что «они изрекли краткие определения, утвердив веру никейских отцов». С такой же основательностью можно было указать при этом и на первое правило Константинопольского Собора, в котором отцы Собора прямо говорят: «да не отменяется символ веры трехсот восемнадцати отцов, бывших на Соборе в Никее, но да пребывает оный непреложным»181). Точно также и в послании отцев Константинопольского Собора к западным епископам говорится: «Мы свидетельствуем о своей ревности о святой вере, потому что и гонения, и скорби, и угрозы, и жестокость судей, и всякое другое искушение со стороны еретиков притерпели мы именно за евангельскую веру, утвержденную святыми и богоносными триста восемнадцатью отцами в Никее вифинской. Эту самую веру должно принимать и вам, и нам, и всем, кто не извратил слова веры истинной. Она, некогда с трудом сохраненная нами – древняя, соответствует крещению и т. д.»182). При таких ясных свидетельствах, конечно, было бы в высшей степени странно противополагать константинопольскую редакцию символа никейской, или высказывать такое предположение, что константинопольские отцы хотели составить новый символ веры взамен прежнего никейского183). Но останавливаясь на одном мнении, г. Лебедеву все-таки следовало при этом сказать что-нибудь и о другом, также подкрепляемом весьма солидными авторитетами, т. е. о том мнении, что константинопольская редакция символа сложилась уже ранее 2-го Вселенского Собора. Мнение это, как известно184), прежде всего опирается на том факте, что символ почти совершенно такой же, как и константинопольский, встречается в сочинении св. Епифания кипрского, известного под именем Анкорат. Это факт несомненный и преосв. Иоанн в своей истории Вселенских Соборов напрасно пытался (стр. 119) ослабить значение его тем соображением, что Анкорат или заключительные главы его писаны, может быть, после 2-го Вселенского Собора. Этого никак нельзя принять185). Но нужно при этом обратить внимание на то, что сам же св. Епифаний в той же самой главе своего сочинения, где он излагает означенный символ, вовсе и не думает противополагать его символу никейскому, а, напротив, совершенно ясно говорит, что «эта вера предана святыми апостолами и церковью во св. граде от всех сообща святых епископов, числом свыше трехсот десяти (разумеются, очевидно, отцы Никейского Собора)»; и далее говорится, что к этой узаконенной вере святых отцов Никейского Собора сделаны потом еще некоторые дополнения в виду возникших новых ересей186)"… В чем же здесь разгадка вопроса?.. Очевидно, в том, что самого вопроса в той его резкой постановке, в какой вышеуказано, не должно быть. Сам вопрос о противоположении как константинопольской, так епифаниевской (т. е. при составлении епифаниевского «Анкората» пока местной кипрской и малоазийской) редакции символа символу Никейскому представляется искусственным и совершенно излишним. Этот вопрос, главным образом, и возник только вследствие того, что некоторыми учеными (которым пожелал последовать и г. Лебедев) слишком буквально поняты были выражения православных церковных учителей IV века о непреложности и неприкосновенности никейского символа, и на основании этого выведено неправильное заключение, будто означенные учителя не желали допускать решительно никаких прибавлений к Никейскому символу, хотя бы и совершенно православных, и решительно необходимых по требованию, возникающих в жизни церковной новых исторических обстоятельств. На деле, как мы уже говорили об этом, было вовсе не так. Отцы церкви строго восставали против всяких прибавлений, исключений и изменений в символе, имеющих какой-нибудь еретический или неопределенный смысл. Но с течением времени, и в особенности по мере того, как в виду вновь развивающихся ересей, более и более оказывалась неполнота Никейского символа, отцы церкви позволяли себе сначала частным образом на поместных Соборах дополнять этот символ в православном духе в полной уверенности, что такими дополнениями ни мало не отменятся, а только подтверждается вера никейская187), а потом эти частные дополнения по общему согласию на новом Вселенском Соборе сведены в одну редакцию константинопольскую, которая также принявшими ее отцами была признаваема не изменением, а подтверждением никейского символа188). Вот в этом-то смысле св. Епифаний, приводя в своем сочинении Никейский символ почти со всеми теми дополнениями, какие потом вошли в редакцию константинопольскую, называет его однако же узаконенной верой святых отцев Никейского Собора 189 ). В этом смысле и 2-й Вселенский Собор, вводя новую редакцию символа во всеобщее употребление, подтверждал в то же время первым правилом своим: да не отменяется символ веры трехсот восемнадцати отцев, бывших на соборе в Никее, но да пребывает оный непреложным190). Т. е. как кипрская, так и константинопольская редакции символа, были признаваемы употреблявшими их отцами и целыми церквами никак не за новые символы, а именно только за новые редакции того же никейского символа. А все это опять подтверждает уже высказанные нами предположения: 1) что православные учителя IV века и до Константинопольского Собора далеко не так буквально и формально относились к редакции никейского символа, как представил это г. Лебедев в третьей главе своего сочинения; и 2) что символ, утвержденный на Константинопольском Соборе, имеет ближайшую связь с православными (александрийскими по выражению г. Лебедева) редакциями никейского символа, встречающимися у церковных учителей IV века, а никак не с полуарианскими (антиохийскими по выражению г. Лебедева) вероопределениями Соборов антиохийских и сирмийских191).

Говоря о дополнении никейского символа на Константинопольском Соборе, г. Лебедев пытается, между прочим, решить и тот вопрос, когда именно, в какой период деятельности собора совершено это дополнение (стр. 134–135, 138). Вопрос этот, как справедливо замечает г. Лебедев, за совершенным отсутствием всяких исторических данных представляется весьма неясным. Г. Лебедев полагает, что символ составлялся тогда, когда св. Григорий богослов еще не оставлял окончательно Константинополя, но уже во многом разошелся с членами собора, и, по всей вероятности, прежде прибытия египетских и македонских епископов на собор. Соображения, приводимые по этому поводу г. Лебедевым, заслуживают некоторого внимания, но далеко не уясняют удовлетворительно темного вопроса192).

Существеннейшие вопросы о том, как относился утвержденный на константинопольском соборе символ к тому изложению веры (τoμoϛ), о котором упоминали отцы Собора в послании к западным епископам, приведенном у Феодорита193), равно как и о том, почему писатели, ближайшие к времени собора, и церковные историки V века, описывавшие собор, не дают нам никаких известий о таком, по-видимому важном деле, как утверждении на соборе новой редакции символа, эти вопросы г. Лебедевым совершенно оставлены без внимания194).

Совершенно не обращено также внимание г. Лебедевым на догматическое значение правил соборных, в особенности первого и седьмого (хотя бы последнее, как полагают, лишь по сродству содержания и было присоединено к правилам, 2-го Вселенского Собора одним из соборов последующих): а между тем рассмотрение содержания их также могло бы помочь разъяснению направления догматической деятельности собора195). Весьма мало также уяснен г. Лебедевым хронологический порядок деятельности Собора, что сделано было на нем еще при председательстве св. Мелетия, что при Григорие богослове, и что после его удаления уже при Нектарие. Наконец, на деятельность последующих Константинопольских Соборов 32 и 383 гг., в их отношении к Собору 381 года, г. Лебедевым также не обращено никакого внимания. А рассмотрение всего этого было бы очень важно между прочим и для более твердой постановки тех самых вопросов, которых уже касается г. Лебедев в своем исследовании. Вообще нужно сказать, что история 2-го Вселенского Собора еще требует для себя такой обстоятельнейшей обработки, какой доселе не было ни у нас, ни в западной литературе.

Наибольшее значение из всех рассуждений г. Лебедева о вселенском символе имеют те, в которых он обращает внимание на последующую судьбу, на постепенное распространение в церкви константинопольской редакции символа. Это вопрос, можно сказать, почти совершенно новый не только в нашей литературе, но и в иностранной. В четвертой главе своего сочинения г. Лебедев только затрагивает его (стр. 143). Но потом, видимо заинтересовавшись этим вопросом, он несколько раз возвращается к нему и довольно подробно раскрывает его в следующих главах (стр. 171, 176, 237, 244–248, 265, 273–277). Г. Лебедев верно констатирует тот факт, что окончательная константинопольская редакция символа (также как первоначальная никейская), несмотря на утверждение ее авторитетом Вселенского Собора, далеко не сразу получила всеобщее церковное признание и употребление; здесь действовал обычный закон исторической постепенности: то, что твердо сложилось в богословских умах своего времени, лишь постепенно распространилось и утвердилось во всеобщем христианском сознании196). Несомненно то, что еще на Ефесском Вселенском Соборе официально признаваемой редакцией вселенского символа была первоначальная редакция никейская197). Только с Халкидонского Собора константинопольская редакция торжественно ставится рядом с никейской и потом совершенно заменяет ее198). Но, обращая внимание на эти весьма важные факты, г. Лебедев ухитряется и их обратить в пользу своей основной тенденции. По его представлению выходит так, что те церкви и учителя, которые держались александрийского богословского направления, не приняли константинопольской редакции символа, как вышедшей из противоположного антиохийского направления, а антиохийцы будто бы сразу ввели эту редакцию в церковное употребление потому, что она и была их изобретением199). Отсюда у г. Лебедева новое доказательство в пользу той мысли, что на 2-м Вселенском соборе преобладающей была антиохийская богословская партия. Но это совершенно неправильное толкование. Из актов Ефесского Собора, откуда заимствуется автором главное основание для приведенного сейчас положения, видно, что в 30-х годах V столетия официальной редакцией символа признаваемой была никейская редакция не только в той партии, которую г. Лебедев называет александрийской, и которая на Ефесском соборе находилась под влиянием Кирилла александрийского, но и той, в которой, по мнению автора, выражалось антиохийское направление и, которая группировалась около Иоанна антиохийского и Феодорита кирского200).

Справедливое замечание г. Лебедев высказывает (на стр. 124, примеч. 30) о цели 2-го Вселенского собора. Напрасно полагают, что собор созван был специально для опровержения неправильного учения македониан о св. Духе201). Собор был созван вообще для утверждения православного никейского учения202), для окончательного осуждения арианства и всех новых лжеучений, частью выродившихся из арианства, частью развившихся в борьбе с ним203), и, наконец, для восстановления и утверждения церковного порядка расстроенного долговременными церковными смутами, бывшими в предшествовавшие десятилетия204). Но высказывая хотя и недовольно определенно такое замечание, г. Лебедев опять-таки не удержался от того, чтобы из стремления к оригинальничанию не впасть в противоположную крайность. По его мнению «вопрос о македонианах на соборе не только был делом второстепенным (стр. 124), но с македонианами и совсем не было здесь речи о св. Духе (стр. 118), – так как македониане в св. Духа веровали правильно – в дух православия, и вообще во всем изъявляли полное согласие с учителями церкви присутствовавшими на соборе, за исключением принятия слова «единосущный» (стр. 123–124); и поэтому безосновательно полагать, что учение константинопольского символа о св. Духе было изложено в виду македониан 205 ) как обыкновенно думают (стр. 118)». Как это понять, мы решительно недоумеваем?.! Это совершенно противоречит не только всяким историческим показаниям, но и собственным словам г. Лебедева находящимся в той же главе – почти на тех же страницах его книги, где высказываются сейчас приведенные мнения: «Учение македониан известно: Сын Божий подобен Отцу, Дух – тварь и т. д. (стр. 122).

Наконец, особенного внимания в рассматриваемой главе сочинения г. Лебедева заслуживают те страницы, на которых автор старается раскрыть отношения Григория Богослова к Константинопольскому Собору и выяснить пункты его разногласий с другими членами собора. Видно, что автор внимательно перечитывал те места в сочинениях Григория Богослова, которые относятся к этому предмету, и серьезно задумывался над ними. Плодом этого и осталось в сочинении г. Лебедева несколько самостоятельных и живых мыслей, высказанных при том с замечательной скромностью, можно сказать – робостью, совершенно противоположной той развязности его научных и литературных приемов, какая высказывается в других местах, где г. Лебедеву приходится идти по проторенной дороге, развивать мнения на веру принятые от иностранных авторитетов. Нельзя, конечно, согласиться и со всем тем, что говорится у автора об отношениях Григория Богослова к собору: тем не менее, говорим, нельзя не обратить внимания на некоторые стороны дела, затрагиваемые им здесь.

Мы совершенно согласны с г. Лебедевым в том, что при рассмотрении разногласий между великим отцом церкви и Вселенским Собором серьезным историкам не следует становиться на одну из разногласивших сторон, и по ее отзывам произносить приговоры о другой. Не следует поэтому серьезным историкам составлять представления о характере совещаний второго Вселенского Собора по тем резким отзывам о нем, какие встречаются в известном стихотворении св. Григория о своей жизни: эти отзывы, вырвавшиеся под влиянием раздраженного состояния, не совсем согласны и с тем, как сам св. Григорий относился к тем же отцам Константинопольского Собора в другое время и в других своих произведениях206). Поэтому, пора бы и перестать новым историкам переносить в характеристику течения дел на Соборе эти резкие отзывы; пора бы и оставить в серьезных сочинениях о втором вселенском соборе повторение известных выражений о стаде галок и метущихся туда и сюда осах, – выражений, имеющих свой особенный характер в образном языке и горячем, доходящем иногда до болезненной раздражительности тоне речей св. Григория, но совершенно несоответствующих спокойному изложению истории собора, которая пишется спустя полтары тысячи лет после того, как он происходил. К сожалению, и г. Лебедев, понимая значение этих резких отзывов св. Григория о Соборе, все-таки не удержался от того, чтобы некоторые из них не перенести в свою книгу.

В частности, относительно замещения антиохийской кафедры по смерти св. Мелетия, мы, согласно с г. Лебедевым, готовы признать, что Собор, решившись избрать на место Мелетия пресвитера Флавиана имел основательные причины не послушать советов св. Григория о подчинении и присоединении приверженцев Мелетия к главе противной партии – Павлину. И едва ли можно принять, что в основании такого решения было лишь желание ни в чем не сделать уступки западной церкви, покровительствовавшей Павлину. Вероятно, в самом состоянии антиохийского христианства оставались еще некоторые причины, по которым соединение партии Мелетия с партией Павлина не могло пока представляться своевременным207). Но, признавая основательность решения соборного, мы вместе с тем никак не можем допустить, чтобы и мнение св. Григория, не принятое собором, происходило лишь из недальновидного старческого упрямства или из желания провести на соборе исключительную александрийскую тенденцию, или угодить Риму208), что Григорий богослов по отношению к антиохийской распре чужд был односторонних пристрастий александрийских и римских, это всего лучше доказывается тем, что Григорий находился в близком союзе и искренней дружбе с Мелетием антиохийским. План соединения в Антиохии общины Мелетия с общиной Павлина не был личным изобретением св. Григория и не был измышлением Рима и Александрии. Этот план, главным образом, созрел в уме Василия великого и его разделял сам св. Мелетий: по свидетельству всех историков между партиями Мелетия и Павлина уже за несколько лет прежде Собора – заключен был даже клятвенный договор относительно прекращения распрей в таком именно смысле, как предлагал на соборе св. Григорий209). Может быть, этот план был несколько идеален; может быть, состояние антиохийской церкви в восьмидесятых годах IV столетия еще не позволяло осуществиться этому плану на практике; может быть, до времени нужно было партии Мелетия держаться в стороне от партии Павлина (как настояло на том большинство членов Собора). Но нельзя при всем том не признать, что мысль Василия великого, Григория богослова и самого св. Мелетия выходила из самых чистых побуждений, из самых возвышенных представлений о церковном мире, о христианской любви. На соборе эта мысль не была принята, и распря в Антиохии и после собора продолжалась еще сорок лет: но, наконец, соединение было восстановлено во имя того именно принципа, какой поддерживал св. Григорий богослов210).

Наконец, нельзя не поблагодарить г. Лебедева за представленную им попытку раскрыть причины разногласия Григория богослова с другими членами Собора полнее, чем это до сих пор представлялось в истории. Обыкновенно у историков, описывающих второй Вселенский Собор, главной причиной этих разногласий представляется вопрос о замещении антиохийской кафедры по смерти св. Мелетия, решенный большинством членов собора несогласно с мнением св. Григория; а окончательным поводом удаления св. Григория с собора считается возбужденный египетскими епископами вопрос о правильности его собственного утверждения на константинопольской кафедре. Г. Лебедев, вчитываясь в собственные сочинения св. Григория, в которых хотя не совсем ясно, но весьма характерно говорится об отношениях его к Собору, совершенно справедливо находит, что здесь есть указания и на какие-то другие причины недовольства собором, доселе недостаточно выясненные. В известном стихотворении св. Григория о своей жизни г. Лебедев обращает особенное внимание на следующие знаменательные слова, из которых видно недовольство св. Отца какими-то неопределенными или чересчур мягкими отношениями других членов собора к людям сомнительной веры, т. е. по всей вероятности, бывшим прежде последователями разных неправославных партий. «Я видел, говорит св. Григорий, прекрасный и сладкий источник древней веры, которая некогда была преподана в Никее, возмущенным солеными потоками учений, какие распространяли люди сомнительной веры, которые, держась середины, принимают всякое мнение, какое угодно властителям. И это бы еще утешительно, если бы они действительно держались середины, а не явно передавались к противной стороне… как-то чрез меру мы стали человеколюбивы!.. Поставили пред алтарями проповедническую кафедру и всем вопием: «входи сюда, кто хочет, хотя бы два-три раза переменял веру». Что же выходит из этого? Тот многосоставный кумир, который древле являлся во сне – золото, потом серебро, медь, железо, потом глина, попираемая ногами. Боюсь, чтобы всего этого не сокрушил камень. И моавитянам, и аммонитянам, которым в древности не позволялось входить в церковь, ныне открыт вход в нее»211). Эти слова заслуживают полного внимания историка. Но смысл их все-таки и у г. Лебедева остается недостаточно раскрытым. Слова эти очевидно имеют ввиду выразившуюся на Константинопольском Соборе тенденцию согласить и примирить с православием разномыслящие партии, – возвратить в Церковь людей, которые приставали прежде к неправославным партиям по недоразумению или по невыясненности и нетвердости понятий, а не по прямому и упорному пристрастию к заблуждению. Эта тенденция не была собственно новостью Константинопольского Собора 381 г. Начало ее нужно отнести еще к соборам, бывшим в 363 году в Александрии и Антиохии. Затем она в особенности развилась на нескольких малоазийских соборах, собиравшихся под влиянием Василия великого в семидесятых годах212), равно на Антиохийском Соборе 379 г., созванном Мелетием по смерти св. Василия и бывшим подготовлением Константинопольского Вселенского Собора213). Этой тенденции, конечно, не чужд был и Григорий богослов, как ближайший союзник и единомышленник Василия великого. Прямое указание на это содержится в следующих за вышеприведенными словах того же стихотворения св. Григория, на которые г. Лебедев не обратил внимания, но которые мы считаем нужным напомнить здесь: «Не сам ли ты хвалил это прежде? И кто имел тогда силу на соборах?» В ответ на эти слова св. Григорий говорит, что он «не хотел бы теперь вспоминать, под чьим председательством были тогда соборы, – это приводит его в смущение: но независимо от председательствующих на этих соборах, имели силу все или собственно никто не имел силу, потому что многоначалие есть тоже безначалие (это, конечно, косвенное оправдание для председательствующих). Притом на эти соборы являлись люди, входившие сюда насильно, потому что у них оказывалось столько дерзновения (это, конечно, говориться о тех, которые являлись на соборы из других партий, в целях примирения с православием); а для других (т. е. для православных, принимавших желающих присоединиться) оправданием служило неведение зла. Они были уловлены двусмысленностью учений: проповедуемое им открыто казалось благочестивым, как порождение, вовсе не походившие на своих родителей (т. е. православные и благонамеренные были уловляемы тем, что приходившие от арианства представляли им исповедания, по-видимому далекие от арианских учений, но в сущности родственные им). Я же (говорит св. Григорий в свое личное оправдание) к счастью и не присутствовал на этих соборах; меня преодолевала болезнь, которая нередко подолгу держала меня дома. У меня перед глазами было переселение из этой жизни (по этой причине Григорий действительно не бывал на соборах, в которых ближайшее участие принимали его друзья). Но теперь, продолжает св. Григорий (т. е. теперь, когда он сам стоит во главе Собора), я не могу допустить подобного. Я тогда разве допущу на собор этот многочисленный сброд христопродавцев, когда грязь станут примешивать к благоуханию чистого мира. Худое сообщается легче, чем хорошее»214).

В чем же собственно заключалось теперь разногласие св. Григория с другими отцами Собора по указанному вопросу? Григорий ли стал отступать назад от примирительной церковной тенденции, выработавшейся в кругу его же союзников, или другие члены собора хотели слишком далеко провести и широко раскрыть эту тенденцию? Какими собственно действиями собора в этом смысле Григорий был особенно недоволен: тем ли, напр., что на Собор призывали для соглашения македонианских епископов, или тем, что в числе членов собора дано было место лицам, которых православие было не совсем ясно, которые прежде участвовали на арианских или полуарианских Соборах? Что собственно могло не нравиться Григорию в этих действиях: сама ли примирительная тенденция в основе своей, или нелегальные – на его взгляд – формы, в которых она выражалась, – напр., то, что македониан прямо приглашали на собор, или, что епископам прежде имевшим общение с арианами, но теперь заявлявшим себя православными, прямо без испытания и покаяния давалось место на Соборе215). И, наконец, какой был в св. Григории личный внутренний мотив высказывавшегося недовольства: тот ли, что Григорию по убеждениям – по натуре были противны такие действия, такая широкая терпимость, – или тот, что получив в свои руки кормило правления, ставши председателем собора, он испугался ответственности, возможных дурных последствий от такого общения с людьми сомнительными216)? Все это остается еще невыясненным. Но при всем недостатке данных к полному разъяснению этого, для нас ясно одно, – никаких худых последствий от примирительной тенденции выраженной Собором не произошло. Собор показал готовность выслушать всех разномыслящих, которые пожелали бы войти с ним в соглашения. Собор принял в общение тех, которые прежде присоединялись к неправославному общению по различным обстоятельствам. Но Собор не сделал никакой уступки неправославию, никакого потворства тем, которые не хотели искренно соединиться с православными в самом исповедании веры. Собор осудил всех сектантов, волновавших мир церкви в IV веке, без различия их направлений и, не обращая внимания на то, какие у кого из членов собора были прежде личные отношения к кому-либо из этих сектантов. Собор осудил и ариан, и полуариан, и духоборцев, с которыми – по мнению г. Лебедева – была связь у членов собора, державшихся антиохийского направления, – и вместе с тем, собор осудил и маркеллиан, и аполлинаристов, которых не только г. Лебедев, но и многие в то самое время ставили в связь с александрийцами. Собор показал, что он, помимо всяких личных счетов и отношений партий, действовал в твердом православном духе, и по существу дела совершенно в духе тех принципов, которые проводили в своих сочинениях знаменитые учителя IV века – св. Афанасий, Василий великий, Григорий нисский, – и сам Григорий богослов217).

Далее г. Лебедев обращает внимание еще на следующие слова Григория богослова: «им не нравился вводитель новых учений, а они не понравились благоразумному». Г. Лебедев сопоставляет эти слова с знаменательными словами из другого сочинения св. Григория, в которых св. Григорий высказывает предположение, что может быть причиной нерасположения к нему многих членов собора был «Дух Святый, исповедуемый Богом»218). Из этого сопоставления г. Лебедевым выводится такое заключение, что кроме указанных выше причин размолвки св. Григория с другими членами собора, было между ними еще существенное несогласие догматическое – несогласие в учении о св. Духе или в формулировании этого учения, принятом на соборе. Г. Лебедев предполагает, что св. Григорий (как александриец, не допускавший никаких изменений никейского символа) был недоволен составлением нового символа на Константинопольском Соборе и тем, что символ излагали в выражениях, не соответствующих желаниям его (стр. 136–138). Но это предположение г. Лебедева нам представляется не имеющим никакого твердого основания. Вообще нужно сказать, что приводимые г. Лебедевым по этому предмету слова из сочинений св. Григория, не представляются настолько ясными, чтобы на основании их можно было строить какие-либо решительные заключения. Если же и можно было бы строить такие заключения, то нужно уже принимать что-нибудь одно: или то, что св. Григорий вообще был против составления нового символа на Константинопольском Соборе, или то, что ему не нравились выражения, в которых символ излагался. Но нам кажется, что здесь нельзя принять ни того, ни другого. Если действительно приведенные слова св. Григория имеют какое-либо отношение к составлению (точнее сказать – к принятию или утверждению) константинопольского символа: нам кажется, скорее можно остановиться на предположении совершенно противоположном. Мы знаем, что у Григория богослова давно уже была мысль о необходимости ясного раскрытия учения о Духе Святом. Еще при жизни Василия великого он недоволен был сдержанностью своего друга по этому предмету219). Весьма естественно предположить, что когда собрался Вселенский Собор, и Григорий занял на нем место председателя, одним из первых желаний его было дополнить никейский символ ясным раскрытием учения о Духе Святом, ̶ тем более, что частные опыты дополнений такого рода, как мы знаем, были уже приняты в некоторых малоазийских церквах. Но, может быть, большинство членов собора и теперь еще предпочитало относительно этого предмета соблюдать ту сдержанность, какой следовал Василий великий. Может быть, у большинства было при этом то соображение, что на основании никейского символа, в котором оставалось нераскрытым учение о Св. Духе, легче будет примирить македониан с Церковью220). Григорий богослов естественно мог быть недоволен этим: как потому, что он сравнительно с другими вообще отличался большей прямотой и горячностью характера, так и потому, что мысль о ясном раскрытии учения о Св. Духе была у него на душе издавна – более, чем у других, даже каппадокийских богословов. Если еще при Василии великом он спрашивал: «доколе же мы будем хранить это сокровище (учение о Св. Духе) под спудом»: то теперь осторожность других членов собора относительно ясного учения о Св. Духе тем более могла его огорчить – огорчить до того, что он мог в этой осторожности, вызываемой практическими соображениями, пожалуй, заподозрить и несочувствие к самому исповеданию Духа Святаго Богом, по крайней мере, открытому221). Что опасения св. Григория относительно этого предмета (как и относительно возможности дурных последствий от выраженной Собором примирительной тенденции), если они были, были преувеличены: это опять показало дальнейшее течение совещаний соборных. Отцы собора (когда при этом уже оставлена была надежда и на соглашение македониан с церковью) приняли мысль св. Григория и положили дополнить никейский символ веры ясным раскрытием учения о Духе Святом. Но что полное соглашение относительно этого предмета выработалось постепенно, что оно установилось окончательно уже после удаления св. Григория с собора, и, что главными деятелями на соборе по этому предмету были не те члены, которые вначале могли быть против мысли св. Григория, а те, напротив, которые всегда оставались наиболее единомысленны с ним, и, которые после его удаления с Собора, оставались проводниками его воззрений, об этом можно заключать потому, что ближайшим друзьям Григория богослова – Григорию нисскому и Амфилохию иконийскому уже после его удаления с Собора приходилось для всеобщего убеждения подробно раскрывать учение о св. Духе в особых сочинениях222). Таким образом, по вопросу о составлении (или утверждении) константинопольского символа и отношениях к этому предмету Григория богослова и его друзей мы опять приходим к заключениям, совершенно противоположным тем, какие высказывает г. Лебедев223).

При раскрытии причин размолвки Григория богослова с другими членами Константинопольского Собора г. Лебедев, нам кажется, мало обратил внимания еще на одну и важнейшую причину этой размолвки – на личные особенности характера св. Григория: на его возвышенные идеальные представления о благе и мире Церкви, о значении Собора, о нравственной высоте и ответственности епископского сана и епископского образа жизни, и, наконец, на ту горячую впечатлительность (доходившую иногда и до болезненной раздражительности), с которою св. Григорий принимал все несоответствовавшее его высоким идеалам. Если вообще личные характеры наиболее выдающихся церковных деятелей IV века представляют замечательное богатство и разнообразие, без внимания к которым трудно объяснять многие особенности как их писаний, так и самих событий, в которых они участвовали: то по преимуществу это нужно сказать о характере Григория богослова. Во всех событиях и отношениях, в которых приходилось ему принимать участие, особенно отражались личные черты его характера. На них поэтому и нужно было обратить серьезное внимание, разбирая отношения св. Григория к Константинопольскому Вселенскому Собору. Г. Лебедев в некоторой степени это сознавал и в разных местах рассматриваемой главы рассеяно у него немало отрывочных указаний на личные черты св. Григория. Только эти черты берутся у него именно слишком отрывочно (как мы упоминали об этом и во второй статье); по ним нельзя составить надлежащего понятия о личности великого святителя, или лучше сказать – по этим только чертам можно составить об этой личности понятие совершенно неправильное. Мечтательность, непрактичность, болезненная раздражительность, некоторого рода упрямство и резкость, пожалуй – все это и было в характере св. Григория, как сознается в этом сам он в своих сочинениях. Но составлять по этим чертам цельный образ Григория богослова – это также несправедливо, как на основании одного выражения из письма Василия великого представлять себе Григория нисского простодушным (не в лучшем смысле этого слова) и непрактичным человеком. При суждении о Григории богослове нельзя забывать того, что этот непрактичный идеалист способен был совершать такие дела, какие не всегда смог бы совершить и величайший из практических людей (какого, напр., было дело восстановления православия в Константинополе в 380 году), и что, хотя по раздражительности характера ему и приходилось иногда расходиться с одними и восстановлять против себя других, тем не менее он пользовался величайшим уважением от всех знавших его и способен был привязывать к себе людей самых различных званий и состояний224), людей иногда совершенно непохожих на него по характеру (каков был прежде всего сам Василий великий)… Г. Лебедев, разбирая разногласия св. Григория с другими отцами Константинопольского Собора, не только везде становится на сторону, противную ему, но позволяет себе местами даже иронически относиться к нему. Такого отношения к себе Григорий богослов, во всяком случае, не заслужил…

Это легкое отношение к Григорию богослову, Григорию нисскому, а также и к Мелетию антиохийскому (который по отзыву г. Лебедева, был когда-то решительным арианином), Кириллу иерусалимскому (который для него также несомненный арианин), Павлину антиохийскому (который у г. Лебедева только креатура римская и любимец александрийский) – это легкое отношение к таким лицам, которые, во всяком случае, заслуживают более серьезного внимания к себе, мы считаем последним грехом рассмотренной главы сочинения г. Лебедева – грехом, в котором, впрочем, не мы первые высказываем ему, может быть несколько щекотливый, но справедливый упрек.

§ VI.

Состояние здоровья не позволяет нам также подробно разобрать вторую часть сочинения г. Лебедева, как разобрали мы первую. Мы ограничимся здесь лишь краткими замечаниями на самые выдающиеся из положений автора, требующих ограничения и оговорки.

1)       В возникновении христологических споров V века (в пятой главе) г. Лебедева придает слишком большое значение личности еретика Нестория. «Не будь Нестория на свете, не было бы и христологических споров (стр. 147–148)». Нам кажется, напротив: христологические споры V века гораздо более связаны с общими историческими причинами и условиями, и гораздо менее отражают на себе личные влияния, чем арианские споры IV века. Личность Нестория сама по себе была совсем не из таких, какие бывают способны производить значительные исторические движения: при некоторых выдающихся качествах характера – запальчивости, заносчивости, резкости, нетерпимости, Несторий не отличался ни глубиной ума, ни оригинальностью и устойчивостью мыслей. И то учение, которое получило свое название от имени Нестория, не было его самостоятельным изобретением: он только утрировал, довел до крайности и резко выразил те воззрения, которые были усвоены им от других более серьезных учителей, и к которым некоторое предрасположение было в самих народных представлениях тех местностей, откуда вышел и где получил свое образование Несторий.

2)       С направлением антиохийской богословской школы, с некоторыми воззрениями, распространившимися в ней еще в IV веке (при Диодоре Тарсском и Феодоре Мопсуэстском) несторианство несомненно более имеет связей, нежели арианство. Но и несторианство не было прямым и необходимым выражением антиохийского богословского направления, а было лишь неправильным и односторонним искажением его. При том в объяснении происхождения несторианства нужно принимать во внимание и другие исторические влияния, помимо влияния антиохийской школы. Несторианство имеет внутреннее сродство не только с учением Павла Самосатского, распространявшимся в Антиохии ранее основания известной богословской школы, но и с древнейшими гностическими сектами, совершенно отделявшими во Христе природу Божественную от человеческой, и также, главным образом, распространявшимися в Сирии. Корней всему этому, может быть, нужно искать еще в древне-языческом сирийском и персидском дуализме, полагавшем непереходимую грань между миром божественным – небесным и миром земным – материальным, между духом и плотью и т. д. Кроме теоретических и чисто религиозных принципов в спорах несторианства с православием имели влияние и многие практические мотивы: племенные неприязни между греками, сирийцами и египтянами, иерархические соперничества между патриаршествами александрийским, антиохийским и константинопольским, личные недоразумения и предубеждения одних церковных учителей против других, невыясненность богословской терминологии и вообще недостаточная выясненность в научно-богословском отношении самого учения о тайне воплощения, вследствие чего и христологических спорах V века (также как и в тринитарианских III и IV веков) многие лица православные по существу дела – по убеждениям своим – запутывались в еретических формулах и терминах, и, наоборот, иные злоупотребляли православными формулами и терминами для прикрытия неправославных мыслей и т. д…

3)       Только совокупностью всех этих исторических условий, а не одним влиянием школьно-богословских направлений, можно объяснять, почему именно и в каких местностях в V веке распространилось несторианство, в каких – монофизитство, и в каких – тверже держалось православие. И это распространение различных учений по различным странам и церквам христианского Востока в V веке могло бы быть представлено гораздо подробнее и обстоятельнее, нежели как оно представляется у г. Лебедева (стр. 148–151): распространение несторианства и монофизитства имело основы более определенные, чем распространение арианства, и материалов для изучения топографии и статистики несторианского и монофизитского движений можно найти гораздо больше, чем для каких-нибудь решительных определений относительно истории распространения арианства.

4)       В характеристике научного значения направлений антиохийского и александрийского богословствования, насколько они выражаются в спорах несторианских, у г. Лебедева повторяются те же односторонности и натяжки, какие высказаны им выше при изображении споров арианских. «Антиохийская или (по изложению г. Лебедева – это одно и то же) несторианская партия – представительница рационализма, александрийская или православная – представительница рационализма. Несторианская партия требовала более свободных отношений разума к вере, мысли к догмату. Она хотела проникнуть в тайны веры, сокрытые от умственного взора человеческого. Богословские воззрения Нестория просты до наглядности, ясны до осязательности, хотя и еретичны (стр. 153–158). Что касается суждений Кирилла александрийского, то они удовлетворяли религиозному чувству христиан и в этом их высокое достоинство, неизмеримое превосходство пред рациональными мыслями Нестория. Но мысли Кирилла, по сравнению с несторианскими, не столь ясны и наглядны – это несомненно. Происходит это от того, что в суждениях своих он стоит на точке зрения глубокой веры. Положения веры никогда не сделаются достоянием разумного знания, потому что они не могут сделаться таковым. Вера исключает собою рассудочную ясность. Как догмат о троичности остался непостижимым после всех разъяснений его Афанасием великим, Василием великим, Григорием богословом: так и догмат воплощения после всех Кирилловых объяснений остался по-прежнему таинственным (стр. 166)». Не говоря об общем характере такого рода суждений, в частности применительно к данному случаю мы позволим себе высказать иное убеждение, что объяснения св. Кирилла не только в сердечно-религиозном, но и в научно-богословском (и если угодно – в философском) отношении представляются нам несравненно более твердыми, глубокими, смелыми и свободными, чем поверхностные и лишь формально-рациональные суждения Нестория (насколько можно судить о них по сохранившимся сведениям); последние могут представляться ясным и наглядным раскрытием тайны воплощения разве потому только, что в основе своей они ниспровергают сам факт воплощения, – и как раскрытием догмата Троичности наука христианского богословия всего более обязана объяснениям Афанасия великого, Василия великого, Григория богослова, а не арианствующих богословов IV века, так и раскрытием догмата воплощения она владеет всего более благодаря объяснениям Кирилла александрийского, а никак не Нестория. И это потому именно, что первые в своих объяснениях отправлялись с точки зрения глубокой веры, т. е. с утверждения факта требующего объяснения, а последние, прежде всякого объяснения, отрицали или искажали сами факты, лежащие в основе христианского верования и составляющие существенное отличие его от других воззрений.

5)       Не довольствуясь крайним противопоставлением богословских направлений – александрийского и антиохийского с научной стороны, г. Лебедев по поводу споров несторианских пытается бросить несколько намеков и на нравственные качества представляемых богословских партий. Вот что говорится у него на стр. 157 по поводу личности Нестория: «Несторий был человек гордый, не любил ни перед чем и ни перед кем преклоняться. Если ему раз пришло на мысль, что его идеи правильны, а воззрения других – нет, ничто не могло остановить его ревности к провозглашению своих и к борьбе с противоположными воззрениями. Это был характер решительный, смелый. Но он очень мало знал жизнь и ее требования. Вместо того, чтобы приглядываться к обстоятельствам, соразмерять свои действия с требованиями времени, общества, он шел на пролом… Несторий потерял имя (?), честь, славу, вечное спасение: но не будь он по воспитанию человеком, который ничего не знал дальше стен монастырских и книг (?), а будь он человеком опытным касательно злобы дня; не будь он школьником антиохийским и александрийским; из него вышел бы совсем другой человек. Но что говорить о том, чего нет»?.. Мы ничего не будем говорить против такой характеристики Нестория, хотя она и представляется нам совершенно произвольною: но к чему здесь обобщения, к чему намеки о нравственных качествах антиохийских и александрийских школьников вообще? Принимая во внимание, что к александрийским школьникам г. Лебедев причисляет не только Кирилла александрийского, но и Афанасия великого, Василия великого, Григория богослова, Григория нисского, Амвросия медиоланского, Льва папу римского и т. д. и т. д., мы находим эти намеки, по меньшей мере, излишними и неосновательными. Полагаем, что г. Лебедев при следующем издании своей книги потрудится исключить из нее некоторые из этих строк, вероятно, случайно попавшие в печать…

6)       О том, о чем, главным образом, следовало бы говорить г. Лебедеву по поводу волнений несторианских, т. е. о догматической деятельности 3-го Вселенского Собора, он говорит мало (стр. 174–179). Хотя для этого есть и обильный материал в самих фактах соборных: но г. Лебедев не счел нужным много пользоваться этим материалом вероятно потому, что он немного дает подтверждений для главных тенденций его книги. Впрочем, что можно извлечь отсюда в пользу этих тенденций, г. Лебедев извлекает. Именно он обращает особенное внимание на то, что члены Собора – александрийцы, собравшиеся под председательством св. Кирилла, исключительно пользовались символом никейским без прибавлений Константинопольского Собора: но, что и антиохийцы, собравшиеся в то же время под председательством Иоанна антиохийского, пользовались точно также символом никейским без прибавлений константинопольских, – этот факт г. Лебедевым оставляется в тени.

7)       После Ефесского Собора (в главе шестой) г. Лебедев говорит о так называемой им унии тридцатых годов V столетия, соединившей богословов антиохийского и александрийского направления, объединившей антиохийские и александрийские доктрины, т. е. проще и точнее по нашему – о сближении и примирении сирских епископов православных по убеждению, но некоторое время по различным недоразумениям и личным отношениям державшихся партии Нестория (Иоанна антиохийского, Феодорита кирского и др.) с Кириллом александрийским и другими православными епископами, заявившими осуждение несторианству на Ефесском Соборе. Эти термины – уния, соединение доктрин александрийских и антиохийских – опять берутся автором из тех немецких сочинений, в которых после истории Ефесского Собора описываются Unionsverhandlungen zwischen Cyrill und den Antiochenern. Но, по нашему мнению, слово уния с тем смыслом, какой выработался в западной богословской науке и церковной жизни, неприложимо к фактам истории древне-вселенской православной церкви. На Западе – в католичестве и протестантстве под словом уния действительно разумеется соединение двух учений (доктрин), существенно различных между собою, под условием взаимных уступок, смягчений и перемен в том и другом учении, т. е. своего рода религиозная сделка, компромисс между идеями и убеждениями, несогласными между собой по существу дела. Таких фактов много в истории западной католической и протестантской (уния между восточным и западным учением с правом признавать или не признавать Filioque, уния между лютеранством и кальвинизмом с правом признавать причащение действительным таинством тела и крови христовой или лишь символическим воспоминанием смерти Христовой и т. под.). Но в жизни древней Вселенской Церкви подобные факты не имели места, как не могут они иметь места и теперь в православной Восточной церкви. Православие по существу своему не допускает сделок и компромиссов с неправославием, не признает ни средины ни безграничного отношения между истиной и ложью между утверждением и отрицанием. Потому в православной церкви уний не бывает. И в том случае, о котором говорит г. Лебедев в шестой главе своего сочинения, была не уния – не соединение доктрин православных с несторианскими и не утверждение чего-либо среднего между православием и несторианством, а лишь разъяснение недоразумений и соглашение между лицами православными по убеждению, но выражавшими свои православные убеждения не совсем в одинаковых формулах (что всегда возможно при научной невыясненности догмата и неустановленности богословской терминологии, и в чем конечно допускаются соглашения, изменения, улучшения), между лицами согласными в существе веры, но разделявшимися между собою по личным отношениям, недоразумениям, предубеждениям (что также всегда возможно). Что уния, о которой говорит г. Лебедев имела такой именно характер, на это доказательство можно указать и в книге г. Лебедева (а тем более в самых древних памятниках). И у г. Лебедева говорится, что Иоанн антиохийский и Феодорит кирский при сближении с Кириллом александрийским высказывали в существе дела те же мысли, какие высказывали они в самом начале споров несторианских (стр. 185), что Кирилл не прежде принял в общение сирских епископов, как тщательно разузнав их мнения о спорном вопросе (183–184), убедившись что их исповедание не имеет ничего общего с несторианством (стр. 189), и сам в свою очередь готовый сознаться в запальчивости некоторых выражений употребленных в прежней полемике с ними, далек был, однако же, от того, чтобы сделать какие-нибудь уступки в самом учении, защищаемом им (184, 182). И такого-то рода примирение и сближение называется унией, соединением александрийских и антиохийских доктрин (180), и сирские епископы, вступавшие в это общение, называются прежними приверженцами несторианских доктрин (стр. 188). И это неверное освещение дела проводится у автора с шестой главы до самого конца книги: и во всех следующих главах постоянно толкуется об унии, партии унии, унионных стремлениях, унионном направлении, унионных документах и т. д.

8)       Происхождения монофизитства (в седьмой главе) у г. Лебедева объясняется лишь реакцией – противодействием этой унии. Это также, конечно, слишком поверхностно и односторонне. Если внешняя история монофизитства и имеет связь с этой унией: то здесь во всяком случае можно искать лишь повода к обнаружению монофизитства, а не объяснения самого генезиса этого учения. По существу дела, как несторианство представляет только новый смягченный вид древних дуалистических воззрений на таинство воплощения, распространявшихся в еретических сектах с первых веков христианства, так и монофизитство есть новое смягченное видоизменение древних докетических воззрений на этот догмат, которые, может быть, еще в первом и во всяком случае во втором веке выражались во многих гностических сектах, в третьем веке не так ясно высказывались у некоторых монархиан, в четвертом веке отразились в аполлинаризме. В связи с древнейшими народно-мифологическими представлениями, дуалистические учения всегда особенно распространялись в Сирии и Персии: докетические же воззрения наиболее сродную себе почву имели в Египте, но появлялись иногда и в малой Азии и в Сирии, как реакция сильнейшему здесь сектантскому направлению дуалистическому. И монофизитство собственно местным и племенным исповеданием сделалась в Египте (у Коптов), но отчасти распространилось и в малой Азии и Сирии (у Яковитов). Кроме этой связи с древними сектантскими учениями, в распространении монофизитства несомненно имели влияния и другие местные и временные причины: племенная неприязнь между коптами и греками, политическое отношение Египта к Византии, соперничество александрийских патриархов с константинопольскими, разные личные стремления и недоразумения и т. д. На связь монофизитства с крайностями некоторых монашеских тенденций того времени г. Лебедев указывает (стр. 198): но в чем состояла эта связь, немало не объясняет.

9)       Личность еретика Евтихия также, как и Нестория, г. Лебедев старается возвысить. Вопреки не только свидетельствам древних памятников, мнениям большей части ученых восточных и западных, но и своему собственному представлению, выраженному в прежнем сочинении о Вселенских Соборах, г. Лебедев в рассматриваемой книге пытается уверить читателей, что Евтихий обладал твердым и ясным умом (стр. 200). Но это уверение остается совершенно бездоказательным. Напротив, личность союзника Евтихиева – Диоскора г. Лебедев, может быть уже и преувеличенно, представляет в слишком темных и исключительно темных чертах (стр. 212–215). Но опять-таки и здесь более фразы, чем доказательства. (Непонятно при этом, каким образом на стр. 215 г. Лебедев называет Диоскора «человеком истинно-православным», а через восемь строк после этого говорит, «что его воззрения были чистым монофизитством»). Похвальному отзыву о блаженном Феодорите, высказываемому на 228 странице (примеч. 53), мы сочувствуем. Но опять-таки, зачем такое мнение выдавать за новость и для выражения его заимствовать изысканные фразы у иностранного писателя, когда то же мнение и в более точных выражениях высказывалось и у русских писателей?

10)  В изображении Халкидонского Собора (в девятой главе) у г. Лебедева та главная особенность, что он старается умалить значение участия Льва великого в делах этого Собора, и само противодействие монофизитству, высказанное Львом, объясняет из мелких иерархических побуждений – из того, что Анатолий патриарх константинопольский и Максим антиохийский заискивали у римской кафедры, а Диоскор александрийский осмелился судить ее представителя (стр. 233–235). Такая постановка дела нужна г. Лебедеву для его тенденции, и он похваляется ею в своей «Речи пред диспутом». Но эта постановка совершенно произвольна. Что влияние Льва на Халкидонский Собор было велико, об этом непререкаемые свидетельства находятся в самих актах соборных. А что противодействие монофизитству выходило у Льва из прямой ревности о православии, а не из того, что константинопольский и антиохийский патриархи заискивали у Льва, а александрийский по отношению к нему держал себя свободно, – это, помимо твердого православного убеждения, высказывавшегося вообще в жизни и сочинениях Льва великого, доказывается уже тем, что Лев стал осуждать монофизитство, как скоро узнал его – прежде, чем Анатолий константинопольский и Максим антиохийский (сами прежде бывшие под влиянием Диоскора и обязанные ему своим возвышением) вошли с ним в сношения, и прежде, чем Диоскор осудил папу на своем Соборе. Нет надобности преувеличивать значение пап в делах древней Церкви: но нет надобности и отрицать его там, где оно действительно высказывалось (и особенно значение таких пап, как Лев великий)… Точно также нельзя не признать чрезмерной искусственности и натяжек в проводимом у автора через несколько глав и особенно высказывающемся в девятой главе положении, будто в константинопольский символ до Халкидонского Собора был принимаем только в церквах восточных, находившимся под антиохийским богословским влиянием, а в тех церквах, где, по мнению автора, было александрийское влияние, т. е. во всех церквах египетских, палестинских, иллирийских и западных – он будто бы совершенно не был принимаем.

11)  В последней (десятой) главе своего сочинения г. Лебедев с особенным одушевлением говорит о значении и результатах деятельности Халкидонского Собора. Мы сочувствуем одушевлению: но всему должны быть своя мера и свое место. Халкидонский Собор, подобно другим Вселенским Соборам, сделал то, что ему нужно было сделать (осудил монофизитство, утвердил и определеннее выразил учение о воплощении): но нет надобности приписывать ему то, чего он не сделал, и чрезмерно возвышать его значение насчет других Вселенских Соборов: а) «Халкидонский Собор, по мнению автора, разрешил вопрос вообще об отношении свободного исследования к христианскому догмату, знания к вере». Нет. Халкидонский Собор специально и теоретически этого вопроса не касался; практически же по отношению к этому вопросу он выразил стремление общее всем древним Соборам – утвердить истину веры, пользуясь всеми данными современного развития православно-богословской науки. б) «Халкидонский Собор, говорит автор, положил конец различным спорам, разделявшим церковь со времен I-го Вселенского Собора, – разрешил вопросы, составлявшие доселе предмет пререканий». Нет. Халкидонский Собор не только не прекратил всех споров доселе бывших в церкви, чего он и не мог иметь ввиду: но и тот самый спор, для разрешения которого он собирался, т. е. спор христологический, несмотря на твердость постановленного решения, не только не прекратился после собора, но вновь и еще почти на полтора столетия разгорелся с особенной силой. Само значение этого Собора также, как и прежде Никейского, помимо самой сущности догмата, рассмотренного на нем, сделалось предметом новых споров. В этом, конечно, Халкидонский Собор был не виноват, как не виноват был и Никейский в последовавших за ним таких же результатов. Но это на самом деле было так. в) «Халкидонский Собор послужил объединению богословских направлений: александрийского и антиохийского в общецерковное». После Халкидонского Собора выдающиеся особенности направлений александрийского и антиохийского (которые в существе своем и в своем нормальном развитии и прежде всегда имели церковный характер) действительно сглаживаются: но не потому, что эти направления объединяются в какое-нибудь новое среднее направление, а потому, что они ослабевают и падают, – падают вместе с падением тех самых центров церковной науки и жизни, в которых они прежде развивались, – падают, главным образом, вследствие споров несторианских и монофизитских. д) «Халкидонский Собор имел особенное влияние на дальнейшее развитие богословской науки». Увы! Со времен Халкидонского Собора – со второй половины V века – развитие богословской науки весьма значительно ослабевает сравнительно с тем, как она развивалась в предшествовавшие полтора столетия. Виноват в этом опять был не Халкидонский Собор. Причины падения заключались опять отчасти в несторианских и монофизитских спорах, отчасти в ослаблении древних богословских школ и во многих других обстоятельствах, о которых долго было бы говорить теперь. Но во всяком случае факт понижения в развитии богословской науки со второй половины V столетия – есть факт, который должен быть известен всем занимающимся историей древней церкви и древней церковной письменности.

12)  Заканчивая историю христологических споров четвертым Вселенским Собором, г. Лебедев, как мы уже говорили, поступил совершенно произвольно. Для ясного и полного раскрытия этой истории нужно было довести ее до шестого Вселенского Собора.

В заключение мы опять позволим себе выразить г. Лебедеву и другим новым русским исследователям церковной истории те же пожелания, какие выразили в конце второй статьи своего настоящего труда.

* * *

1

Г. профессор Лебедев ввел в погрешность западных ученых (см. рецензию Гарнака в указанном выше № Literaturzeitung), дав им повод думать, будто в нашей литературе до его книги только существовали три монографии касавшиеся тринитарианских и христологических споров IV и V века, (из которых при том одна имеет к этому предмету лишь соприкосновенное отношение, а другая за несколько лет назад написана была самим же г. Лебедевым). В одном журнале Московской Духовной академии можно было бы указать целый ряд монографий о замечательнейших деятелях этой эпохи и этой истории. Немало также было статей по этому предмету и в других наших духовных журналах, и отдельных хотя и не очень значительных монографий. Кроме отдельных статей и монографий нельзя было игнорировать целые большие трактаты относящиеся сюда в общих церковно-исторических сочинениях, как в Патристике преосвящ. Филарета и в церковной истории о. Владимира Геттé (которую нельзя же исключать из числа произведений православной науки)… Но то совершенно справедливо, что во всех этих трудах тем воззрениям, которые теперь профессор Лебедев переносит из западной науки в нашу, или совсем не давалось место, или давалось очень малое место. Впрочем, если принимать во внимание не исследования самостоятельные, основанные на непосредственном изучении исторического материала, а легкие обозрения и компиляции появившиеся в духовных журналах: то тогда и в нашей литературе воззрения высказываемые г. Лебедевым далеко не могут быть признаны такими новыми и оригинальными, как об этом заявлено было на диспуте г. Лебедева… Г. Лебедеву несомненно принадлежит только широкое с научными приёмами и подтверждениями раскрытие этих воззрений в нашей литературе.

2

Из всех оппонентов, возражавших проф. Лебедеву на диспуте, довольно серьезно коснулся основных положений его книги г. Беляев, но и то только в применении к истории 2-го вселенского собора. В статье своей, напечатанной в декабрьской книжке «Чтений Общества Любителей Духовн. Просвещения» за 1879 год, г. Беляев делает проф. Лебедеву весьма дельные частные возражения, но главных положений книги все-таки мало касается, хотя можно заметить из статьи, что он не считает их такими твёрдыми, как г. Лебедев.

3

Этим спорам новые немецкие учёные стараются, как известно, придать другой смысл, представляя их характерным выражением той борьбы, которая будто бы шла тогда во всём христианстве между направлениями – иудействующим Петровым и язычействующим Павловым. Но нам кажется, что при объяснении этих споров главным образом нужно обращать внимание на местные условии греческой, и в частности коринейской жизни. Какого-нибудь существенного различия в самых воззрениях между Петровою и Павловою партиями здесь вовсе незаметно и наиболее значительною партией, радом с Павловою, представляется Аполлосова, а не Петрова.

4

Кроме указанных школьно-богословских направлений, в Восточной церковной литературе уже с конца IV века стало сильно распространяться еще особенное аскетическое направление; зародившись в Египте, оно распространилось потом и в Сирии, и в Палестине, и в других странах, и уже в V веке стало накладывать свою особенную окраску на все другие богословские направления.

5

Объяснение важнейших и разнообразнейших явлений религиозной жизни исключительным влиянием школьных доктрин и направлений может иметь особенный смысл в немецком протестантстве, где действительно разнообразие религиозной жизни иногда определяется главным образом школьными доктринами, слагающимися в различных богословских факультетах. Но едва ли можно жизнь древней церкви объяснять идеями, взятыми с развития новейшего протестантства. В настоящее время, впрочем, кажется, начинают и в немецком протестантстве более сознавать, что движение религиозной жизни далеко не может определятся преобладающим влиянием школьных доктрин.

6

Мы не то хотим сказать здесь, что собственно Баур был как бы изобретателем этой столь распространенной в настоящее время идеи о необычайном влиянии александрийской и антиохийской школ на развитие религиозной мысли и жизни в IV и V столетиях. Идея эта высказывалась и прежде, и у других замечательных ученых одновременно с Бауром работавших над историей раскрытия христианских догматов в первые века. У Дорнера (также впрочем гегелиста – только с правой стороны), у Неандера, у Гагинбаха и т. д. она высказывается почти с такими же преувеличениями как у Баура. Но Баур главным образом дал этой идее строгую научно-философскую форму, и тем способствовал наибольшему закреплению ее в церковно-исторической науке. Что касается вообще до того, насколько в немецкой церковно-исторической литературе крепко держаться вот уже несколько десятков лет и широко развиваются многими писателями и не принадлежащими прямо к Бауровскому направлению идеи, пущенные в ход этим тюбингенским ученым, явно парадоксальные, явно основанные на неправильном толковании источников: этому поистине подивиться можно, особенно принимая во внимание те богатые научные силы, которые работают там на церковно-историческом поприще, и от которых по-видимому можно было бы ожидать гораздо больше оригинальности во взглядах и приемах исследования. Но не во гнев немецкой учености, которую мы очень уважаем, нужно сказать, что при всем богатстве эрудиции, обнаруживающейся преимущественно в разработке частных вопросов по проложенным уже направлениям, особенно значительных умов и талантов, способных расширять горизонты мысли и прокладывать новые пути исследования, в новой церковно-исторической литературе немецкой мало заметно… Потому там и в таком ходу повторение стереотипных воззрений и формул, переворачивание одних и тех же вопросов и идей на различные манеры, скрупулезные исследования частностей в намеченных сторонах дела с опущением из внимания целых сторон мало намеченных, благоговейное уважение к мнениям пущенным в ход значительными авторитетами прежнего времени, но требующим однако же серьезной проверки.

7

Даже каппадокийских учителей – Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского, которых большинство историков причисляют к александрийскому направлению, некоторые однако же более сближают с сирским.

8

Нельзя впрочем это направление слишком тесно связывать собственно с богословской школой александрийской; оно высказывалось у иных христианских писателей и ранее существования александрийской школы (например, у св. Варнавы) и после ее падения (например у Максима Исповедника и Анастасия Синанта).

9

Обыкновенно и о самом различии антиохийского и александрийского напрвлений и в большей части немецких сочинений говорится при переходе от религиозных споров IV века к V веку, в смысле введения к христологическим спорам V века.

10

Иногда даже у г. Лебедева личностям приписывается чересчур преувеличенное влияние на ход общих дел исторических. Напр. на стр. 95 св. Афанасий называется спасителем церкви, спасителем Никейского православия. На стр. 141 говорится, будто влияние св. Мелетия на соборе Константинопольском было безусловно. На стр. 147 возбуждение христологических споров приписывается исключительно личности Нестория; («этих споров совсем не возгорелось бы, если бы на сцене церковно-исторической не появилось Нестория»). На стр. 4 вера в единосущие Сына Божия с Отцем представляется как бы личной доктриной св. Александра александрийского (Александр приобрел своей доктрине многих приверженцев). На стр. 21 представленный Евсевием на Никейском соборе символ кесарийской Церкви представляется личным изобретением Евсевия и т. д. Все эти представления и выражения не точные и преувеличенные. Иногда же напротив, автор слишком легко относится к значению личностей, заслуживающих во всяком случае более серьезного отношения. Так в IV главе он допускает несколько очень несоответсвующих выражений о Григории Богослове и Григории Нисском. К Евсевию Кесарийскому г. Лебедев желает отнестись сочувственно, а между тем высказывает о нем суждения очень не лестные без достаточных исторических оснований. Точно также о Феодорите Кирском.

11

Иногда описание борьбы православия с неправославием до того увлекает автора, что он начинает спорить с лжеучителями давно минувших веков, как с личными своими противниками. Такова напр. полемика его против Евстафия Беритского при описании Ефесского Диоскорова собора на стр. 219–222. Полемика эта заключается такими выражениями: «Лжет, бесстыдно лжет Евстафий, будто и т. д… Истинная цель послания (св. Кирилла) такова… Однако же об этом Евстафий молчит и молчит… пусть же он примет стыд на главу свою"… Это впору хоть бы и непосредственному участнику Диоскорова собора. С таким же пафосом даже в эпиграф особенного отдела в своем исследовании автор избирает такие слова из древнего полемического писания: «Дракон, отступник, зверь, поистине самый упорный и боговраждебный еще не успокоился, еще не расстался с поселившеюся в нем злобою: но, постоянно раздражаясь ненавистью к св. Церквам, он в дерзости своей обращает против догматов истины необузданные языки людей нечестивых и невежественных. Стр. 211…

12

Г. Лебедев в речи перед диспутом говорит сам о двух точках зрения на историю соборов представлявшихся ему; но только он не совсем точно и ясно понимает их. Ему кажется, что собственно-католические писатели обращают внимание на частные факты и подлинность документов в истории соборов, а протестанты – на главные начала и выдающиеся пункты развития догматического учении церкви. Дело здесь не в католиках и протестантах, а в разности церковно-исторического и историко-догматического методов раскрытия. Первому методу безразлично следуют собственно церковные историки, католики и протестанты, и второму – также безразлично католики и протестанты – историки догматов. Возможна еще третья точка зрения – каноническая, для которой соборы, как выражение развивающейся правовой жизни церковной, сами по себе могут иметь значение, независимо от исторических поводов и идей, вызывавших собрание их. Но при научном раскрытии истории соборов, если иметь в виду не одну формальную, а и материальную сторону ее, едва ли можно удержаться на одной отвлеченно-канонической точке зрения. Потому ученые канонисты, при раскрытии истории соборов, обыкновенно примыкают или к церковным историкам, или к историкам догматов. Можно, наконец, писать историю соборов, не держась строго ни церковно-исторической, ни историко-догматической, ни канонической точки зрения, а лишь перекладывая в сокращенное изложение и соединяя внешней связью тот материал, какой находится в самих актах соборных и других исторических памятниках. Но такое изложение в настоящее время уже не может считаться научным; да и в нем все-таки необходимо придется делать хотя отрывочные пояснения и вставки церковно-исторического или историко-догматического, или канонического характера. Вообще же писать историю какого-нибудь собора отрывочно и независимо от истории догмата, раскрывавшегося на нем или истории ереси, бывшей поводом к ее созванию, – в настоящее время представляется совершенно неудобным.

13

Г. Лебедеву в одном духовном издании несколько лет назад предложено было продолжить и закончить историю Вселенских соборов, начатую другим автором (арх. Иоанном) и прерванную на третьем соборе. И г. Лебедев взялся за это, начавши прямо с четвертого собора, и продолжил и закончил труд, начатый другим автором, хотя несколько и не в том характере и тоне, в каком начал его другой автор. Теперь г. Лебедеву вероятно вздумалось дополнить началом дело тогда поведенное с половины: к изданной прежде книге, представлявшей историю четырех последних соборов, прибавить другую книгу о первых трех соборах, а четвертый собор оказалось нужным опять вновь описать по внутренней связи с третьем. Таким образом, одна книга дополняется другой; конец дополняется началом (хотя собственно история первых соборов в новой книге автора раскрывается уже совсем иначе, нежели как раскрывалась история последних соборов в прежней книге). Вот, вероятно, главнейшая причина того, почему предметом докторской диссертации г. Лебедева явилась история первых четырех Вселенских соборов… Могла быть при этом и другая причина. У западных церковных историков (с их точки зрения совершенно логично, но с нашей – неправильно) обыкновенно с VI века – с папы Григория великого начинается в истории церкви новый период (отдельный от константинопольского) и таким образом у них 5-й и 6-й соборы (бывшие, по их представлению, в новом григориевском периоде) открываются от 4-го и 5-го (остающихся в константиновском периоде). Западные историки несомненно имели большое влияние на г. Лебедева при составлении его книги; хотя конечно ему в этом случае и не было надобности так покорно следовать им.

14

Как оказалось, по справке, сделанной нами уже при чтении корректуры, идея эта представляется весьма выразительно проведенной и в нашем семинарском учебнике по истории Христ. Церкви г. Смирнова.

15

Собственно из церковно-исторических сочинений г. Лебедева наиболее значительны следующие: 1) Римская и Византийская церкви в их взаимных отношениях и спорах в IX-X вв. (два выпуска). Москва 1975 г. 2) История четырех последних Вселенских соборов. М. 1976 г. 3) Очерки внутренней истории Византийской восточной церкви в IX-XI вв. М. 1978 г. Первое сочинение далеко не захватывает все стороны взятого предмета и многие затрагиваемые вопросы рассматривает слишком бегло: но оно представляет замечательный опыт критического разбора документов, относящихся к истории разделения церквей; в нем не только много нового для нашей литературы, но найдется кое-что и для западной. Во втором сочинении мало оригинального; но оно достаточно знакомит русских читателей с тем научным уровнем, на каком стоит изложение истории Вселенских соборов в западной литературе. В третьем сочинении представляется опыт живого и цельного воспроизведения внутренней истории Византийского общества в известный период ее развития, что редко можно встретить не только в нашей литературе, но и в западной. Многое здесь не самостоятельно; многое компиляция в иных вопросах (напр. в вопросе о Богомильстве) автор не принял во внимание и того, что выработано и нашими русскими учеными (не говоря о других). При всем том означенное сочинение представляет весьма полезный вклад в русскую литературу.

16

Для доказательства достаточно сравнить историю монофизитства и халкидонского собора в прежней истории соборов г. Лебедева и в новой докторской диссертации его. Не только общий характер описания различный; но и в некоторых частных фактах прямое противоречие (напр. в том, что автор говорит об умственных качествах Евтихия, об антиохийском патриархе Домне, о влиянии Льва великого на халкидонском соборе). Срав. также, что говориться о значении Феодора Мопсуэстского в истории несторианства в прежнем и новом сочинении автора. А эти сочинения по времени не очень далеко отстоят одно от другого!..

17

Иногда, особенно в критических отзывах, автору приходилось делать такие крупные промахи, которые вели и к печатным разъяснениям, вероятно, неприятного для него свойства.

18

Напр. вот какие выражения встречаются в сочинении г. Лебедева: «догматические фракции или группы Вселенского собора (стр. 11, 20), церковно-историческая сцена (174), антисубординационное направление или точное православие (34), символическое изложение учения о св. Духе («вместо изложения учения о св. Духе в символе – 88); к никейскому символу не лежала арианствующая душа Евсевия (29); Аномеи имели мало кредита в обществе христианском и ко временам 2-го Вселенского собора почти вовсе исчезают из сферы церковной (60), антиохийское направление имело кредит (210); Антиохия сделалась истинным гнездом, где широко зажил арионизм (42); Мелетий эмансипировался от воззрений арианских, начал с решительного арианства и кончил несомненным православием (126); Павлин-креатура римская, любимец александрийский (127); кандидатура Павлина не прошла на соборе (127), кто-то составил прокламацию против еретика, которая ходила по рукам в столице (171–209); Феодорит пустил в ход на усопшего праведника (192); для Феодорита, как антиохийца, все несогласные с принципами антиохийской школой казались аполлинаристами (130); документы унионные, в которых красовалось имя Кирилла, были, так сказать, Новым Заветом врагов монофизитства (196); Евтихий игнорирует унионные документы (199), папа Лев отказался от исконной церковной политики Рима, отвергнулся от вождей монофизитства (234) и т. д."… Почти во всех этих фразах, кроме вычурности выражений, можно заметить и значительные неточности мысли. К числу выражений, неточно обозначающих существеннейшие мысли, нужно отнести и такие: «теперь вся Церковь становилась православной (110)»; церковь, как церковь православная, всегда и была православной, – а церковь, если представлять как совокупность всех являющихся в христианстве партий, никогда не становилась православной вся. Или: «вероисповедание никейское было принято церковью не одинакого; церковь разделилась на две половины; одна из них с ревностью стояла за символ никейский, другая с такой же ревностью восставала против него (33; разве ариан, восставших против никейского символа – в собственном смысле – можно назвать церковью?)… Наконец, в книге г. Лебедева не мало встречается выражений неловких, несоответствующих характеру излагаемой истории, напр. «арианам в своих интересах следовало помалкивать при этом» (20); счастье улыбалось Евсевию, (предложившему известный символ на Никейском Соборе – 21); не стадом галок были в сущности отцы соборов, а выскоко парящим орлами (128); Григорий хотел добиться расположения Запада и со своими александрийскими симпатиями остался одиноким на соборе (133); клирик был на посылках у Кирилла во время сношений по вопросу об Унии (214) и т. д.

19

Во многих и очень серьезных и талантливых сочинениях наших молодых ученых – искателей академических степеней приходится встречать часто такие хлесткие фразы и непродуманные суждения, которые иногда положительно портят серьезное впечатление целого сочинения. Особенно любят иные у западных писателей выдергивать хлесткие фразы и случайные мнения, которым и один-то раз где бы то ни было лучше бы не высказываться, а не то, чтобы еще быть переводимыми на другие языки – в другие литературы. Со всем сочувствием можно отнестись к тому, что на соискание академических степеней большей частью представляются, в последнее время очень объемистые сочинения: но неужели же в объемистом сочинении нельзя поступиться несколькими строками, не возвышающими, а роняющими серьезность труда. Вообще охотникам до литературной деятельности нужно не только уметь писать, но перечитывать и иногда перечеркивать написанное.

20

В начале книги у г. Лебедева определяется сущность спора между православием и арианством в таких выражениях: «Догматический вопрос, занимавший внимание отцов Никейского Вселенского Собора, состоял в том, нужно ли признавать Сына Божия Богом равночестным с Богом Отцом, или лишь совершеннейший из тварей, или же хотя и признавать его Богом, но не равного достоинства с Отцом». Но это определение представляется нам недостаточно полным и не совсем точным.

21

По местам г. Лебедев высказывает свои суждения о том и другом из древних источников для истории арианства, равно как и о некоторых новых сочинениях по этому предмету, но эти суждения слишком отрывочные и большей частью голословные. Далее автор находит нужным критически разобрать важнейшие документы для истории составления никейского символа; но, как он выполняет это, мы увидим в своем месте.

22

Этот упрек сделан был г. Лебедеву и на его докторском диспуте. Г. Лебедев отвечал на него тем, что он не имел ввиду повторять в своей книге общеизвестные сведения, которые можно найти в описаниях Собора у церковных историках. Но в книге г. Лебедева приводится много фактов, гораздо менее значительных, чем участие Афанасия и Ария на Никейском Соборе. Г. Лебедев, по-видимому, не придает важного значения этим последним фактам; он говорит, что Афанасий едва ли мог иметь на Соборе то значение, какое ему приписано впоследствии и что значение Ария на Соборе также могло быть только второстепенное (см. описание диспута в июньской книжке Чтений О. Л. дух. просвещения за 1879 год стр. 696). Но все это нужно было бы не только сказать обстоятельнее, но и доказать; и мы думаем, что доказать это твердо едва ли было бы возможно.

23

Нужно сказать однако же, что подобные смешения богословских терминов, происходящие частью от небрежности словоупотребления, частью от невыясненности самого богословского понимания, много раз повторяются у г. Лебедева по всей книге, и часто мешают точности самого исторического представления. Вообще, нам кажется, напрасно думают, будто при серьезных работах церковно-исторических можно обойтись без строгой выработки понятий догматических. Прежде всего, излагая историю чего бы то ни было, нужно хорошо понимать то, что составляло основание этой истории. И церковному историку, по крайней мере, в такой же степени необходимо ясное и твердое богословское понимание, как историку общему – философское.

24

См. у Гефеле т. 1, стр. 264 и у других.

25

Так полагают некоторые на основании показания Филосторгия, сохранившегося у Никиты Хониата в Thezaur. Orth Fid. кн. 1, гл. 7 (см. Supplementa Philostorgiana).

26

См. Афанасия посл. к Африк. списк. гл. 2; Сократа церк. истор. 1, 8; Феодор. 1, 7; Епефан. Панар. ерес. LXIX, II.; 2 Всел. Собор. Прав. 1 Близко к тому подходит и показание Созомена 1, 17. Разнится лишь показание Евсевия (Жизнь Конст. III, 8).

27

Феодорита книга 1, гл. 7.

28

И у г. Лебедева в той же первой главе встречаются слова, имеющие как будто такой смысл, что он Никейскую формулу веры признает прогрессом христианского богословия. Вот как он заключает эту первую главу: «Истина восторжествовала на соборе, но должно было пройти не мало времени, прежде чем она достигла общего церковного признания (стр. 32)». Т. е. Никейская формула веры была в свое время таким прогрессивным фактом богословского сознания, до которого многие не могли сразу подняться? Совершенно справедливо, но не совсем согласно с другими воззрениями, раскрываемыми в той же главе… И конечно, прогрессом – новостью христианского богословия была в этом случае собственно формула веры, а не сама вера (в Божество и единосущие с Отцом Сына Божия), которая искони была достоянием и основанием христианского сознания. И г. Лебедев это признает: на стр. 6-й он говорит, что «воззрении православных епископов собора отвечали общему христианскому сознанию». Опять совершенно справедливо: но зачем же тогда на стр. 2-й это общее христианское сознание как бы отрицается? «В Церкви, говорится не было единения, (в представлениях о природе Сына Божия и отношениях его к Отцу)». В чем собственно не было единения – в самой вере или в богословских формулированиях веры? И где – у кого не было единения – точно ли в Церкви или у еретических партий с Церковью? Все эти понятия, к сожалению, у г. Лебедева представляются весьма спутанными. А ясное различения их необходимо, дабы точно раскрыть смысл тринитарианских споров IV века.

29

Сам автор называет послания Александра, писанные в защиту истины, исполненными сильных доводов в пользу православия, (стр. 5). Кстати сказать, пора бы и составителям наших учебников составить представление об Александре, как о старце кротком и благодушном, но не отличавшимся богословской ученостью, который будто бы только нравственными увещеваниями и иерархической властью мог склонять к покорности себе ученого богослова и гордого пресвитера Ария… Древние источники представляют нам Александра не только как образованного лично богослова, но и как главного возбудителя и руководителя богословских интересов в просвещеннейшем тогда Александрийском клире. Сократа церк. истор. кн. 1 гл. 5. Созомена кн. 1. гл. 15.

30

Отзывы о высокой образованности Евстафия (как и других древних отцов церкви) помещаются в Патрологии Миня пред сочинениями каждого отца в «Tesfimotiis veterum». На русском языке извлечения из них в Историческом учении об отцах церкви Преосвящ. Филарета Черниговского.

31

См. Евсев. Жизнь Константина кн. III гл. 9; Сократа кн. I гл. 8; Созомена кн. I гл. 17.

32

Не совсем так впрочем говорится; Созомен говорит, что некоторые советовали не делать нововведений в преданной издревле вере, т. е. в данном случае, а не то, что вообще чуждались нововведений в вере. Это не совсем одно и то же.

33

Автор приводит эти слова (и даже с греческим подлинником) в другом месте (стр. 6), когда делает характеристику арианской партии. Но из слов Созомена нисколько не видно, что эти слова относятся только к арианам.

34

В примере историк указывает на Афанасия, и из этого следует: 1) что означенных слов его никак нельзя относить к арианам, и 2) что участию Афанасия на соборе древние писатели придавали совсем не то значение, которое придает г. Лебедев.

35

Ìδίώτας ĸαί ϳɩη ϵχϵɩν γνώσɩν. Автор решительно передает смысл последнего эпитета «казались невеждами», и для большей выразительности ставит это слово в кавычках.

36

Только не в 9-й главе 1-ой книги, на которую ссылается г. Лебедев, а в 8-й. Вероятно длиннота главы, на которую жалуется здесь автор (стр. 3 примеч. 7) помешали ему привести точный цитат. Подобные неточности встречаются у г. Лебедева и в других местах.

37

Напр. в Послании Александра Александрийского к Александру Византийскому ариане называются сумасшедшими, неразумными, невеждами. «Эти невежды утверждают, будто необходимо быть одному из двух: или мыслить, что Сын Божий из несущего, или признавать двух нерожденных. Эти неучи не понимают, что велико различие между Отцом Нерожденным и созданными Им из несущего тварями (Феодорита церк. истор. в русском переводе стр. 30). Евстафий Антиохийский в описании деяния Никейского собора (у Феодорита же стр. 47) говорит, что арианские учителя, желая укоренить между людьми несведущими насаждение лжи, старались даже избегать встречи с людьми сведущими. И, конечно, таких отзывов можно было бы привести не мало.

38

В своем истинном смысле такое признание имеет основанием не недостаток разумения или образованности, а, напротив, более глубокое сознание отношений ограниченного разума к бесконечной жизни Божественной; вопрос здесь может быть только в том, как понимается и применяется такое подчинение разума вере. Чтобы уметь правильно подчинять разум вере, необходимо прежде всего иметь в себе то и другое, т. е. и твердый разум, и живую веру.

39

См. Послание Евсевия к Павлину Тирскому, в Церковной истории Феодорита книг. 1 глав. 8. Кстати сказать, другое послание Евсевия (к самому Арию), на основании которого г. Лебедев называет его самым решительным рационалистом, и из которого Афанасий в послании о Соборах ариминском и селевкийском приводит лишь несколько слов, не представляет в себе решительно никаких признаков рационализма.

40

Правилен ли перевод?

41

Точно ли объяснение?

42

Вот это положение не мешало бы раскрыть полнее, вместо широковещательных и бездоказательных фраз предшествующих (стр. 6–7).

43

Филосторгий рассказывает о начале арианства более, чем через сто лет после появления этой ереси. Также и Сократ и Совомен и Феодорит. Но показания этих последних православных историков большей частью основываются на подлинных документах и поверяются сведениями, какие можно находить в писаниях ближайших ко времени никейского собора отцов IV века. А показания Филосторгия, неизвестно, на чем основываются и чем могут быть проверены. Между тем некоторые из них по самому существу дела представляются весьма сомнительными. Таково напр. принимаемое г. Лебедевым без всякой критики (стр. 46), и большей частью опускаемое другими историками известие Филосторгия (кн. II, гл. 7) о том, будто Евсевий никомидийский со своими клевретами, немедленно по возвращении из ссылки при Константине Великом имел возможность созвать в Никомидии собор из 250 епископов против приверженцев единосущия… Мы не говорим того, чтобы показания Филосторгия совсем не имели исторического значения. Напротив, как показания alterius partis, они заслуживают особенного внимания, но мы говорим только, что к этим показаниям нужно относиться с очень разборчивой критикой.

44

Еще у ариан в первую эпоху был, кажется, довольно плодовитый писатель Астерий каппадокийский; но о нем мы мало знаем.

45

На этом, как известно, желали стоять все арианские учителя… Что касается до преданий церковных, до авторитета древних отцов, то ариане не охотно ссылались на них потому, что не надеялись найти в них опоры для своих мнений. А где только оказывалось сколько-нибудь возможным, они готовы были пользоваться и этим авторитетом для подкрепления своих мыслей; так они ссылались (хотя и по-своему) на Оригена, на Дионисия александрийского, на Лукиана антиохийского.

46

См. вышеприведенные слова Евсевия никомидийского к Павлину тирскому. См. также, что у арианского историка Филосторгия (сокращение Церк. Истор. кн. 1, 2, 9, и Дополнения из Свиды и Никиты хониата) говорится о Евсевии никомидийском. Он представляет его мужем богоподобным, великим подвижником, исповедником и чудотворцем. В подобных же чертах он изображает и других учителей арианских: Феофила индийского, Агапита синаидского, Авксентия мопсуэстского, даже Аэция и Евномия (книг. IX, 1)… Видно, что у ариан были нравственные идеалы вовсе нерационалистические; рационалисты не станут восхвалять своих вождей за подвижничество и чудотворство.

47

Филосторгий (кн. 1, гл. 9–10) начало полуарианства приписывает тем епископам, которые против убеждения подписались под православным символом на никейском соборе, подменив в нем слово όμооύσɩоϛ словом όuоɩоύσɩоς. Но это были настоящие арианские епископы, и во главе их Евсевий никомидийский, которого за это будто бы и обличил здесь Секунд птолемаидский. Поэтому и некоторые из новых историков, уже на никейском соборе отделяющие полуарианскую партию от строго арианской, признают главой первой именно Евсевия никомидийского, а не кесарийского (Hefele T. 1, s. 272–273). Но во всяком случае, изобретателем термина όuоɩоύσɩоς положено было только семя к разделению арианства на различные партии, которое принесло свой плод гораздо позже – главным образом тогда, когда в среде арианства выступали люди с более резкими и определенными мнениями (Филосторг. кн. III, гл. 14–16; кн. IV., гл. 12).

48

Это в особенности автор высказывает в примечании на стр. 60-й. Он говорит здесь, что строгие ариане «имели очень мало кредита в христианском обществе, что их влияние было ничтожно, – что ко временам 2-го вселенского собора они почти вовсе исчезают из сферы церковной, что вообще полуариане составляли собой церковь, хотя и еретическую (??), а строгие ариане лишь секту… Как это в церкви-то не было никаких твердых внутренних основ, и она постоянно отражала в себе (лишь в ослабленной степени) влияние партии, которое составляло в ней только секту?

49

Доказательство тому Церковная История Филосторгия, доведенная, как известно, до царствования Валентина III-го.

50

Феодорита Церк. Истор. кн. 1, гл. 4.

51

См. Церк. Ист. Созомена кн III, гл. 5; срав. Сократа кн. II, гл. 10 и Афанасия о Соборах ариминском и селевкийском гл. 23. Вероятно, были основания, по которым Афанасий и Сократ, приводя этот символ, умалчивают о том, что происхождение его приписывалось Лукиану Антиохийскому, а Созомен, хотя и упоминает об этом, но со своей стороны выражает в том сомнение. Но по содержанию своему этот символ не представляет ничего такого, чтобы препятствовало отнести происхождение его хотя бы и ко времени св. Лукиана, и в учении о Сыне Божием он не представляет ничего прямо благоприятствующего арианству, а только не вполне определенно выражает учение, как и все до-никейские символы. Г. Лебедев на диспуте решительно высказал мнение о подложности и совершенной незначительности этого символа, не представивши однако же для этого мнения никаких оснований.

52

Это исчисление заимствовано автором из статьи А. В. Горского о св. Афанасии Великом. Но покойный А. В. Горский, всегда точный относительно частных фактов, вовсе не предавал указанному факту большего значения и вообще, сколько нам известно, не придавал широкого значения разности богословских направлений в древней церкви и их влиянию на религиозные споры.

53

Рядом с Филосторгием (в 30 примечании на 8-й странице) автор ссылается еще на 4-ю гл. 1 кн. Истории Феодорита. Но в указанной главе, заключающей послание Александра александрийского к Александру константинопольскому, есть только приведенное нами выше указание на соотношение ариева учения с мнениями пресвитера Лукиана, и ничего не говорится о каком-либо влиянии антиохийской школы на других представителей арианства.

54

Для этого, конечно, и не найдется многих данных. Но мы знаем, что известнейшие представители антиохийского училища в IV веке (хотя и в дальнейшую эпоху) – Диодор тарсский и Феодор мопсуэстский были противниками ариан и писали сочинения против арианства.

55

В церковной истории Евсевия (кн. VII, гл. 32) есть указания на то, что он слушал и антиохийских толкователей свящ. писания. Г. Лебедев не воспользовался этим указанием, хотя за недостатком других, более существенных, и оно могло бы пригодиться для раскрываемой им идеи. Но, конечно, на основании этого никто серьезно не решался выдавать Евсевия за представителя антиохийского богословского направления.

56

Нужно сказать, что в самой книге своей г. Лебедев ничего и не говорит об отношении полуарианства к антиохийской школе, но в тезисах, где без доказательств можно (но, конечно, не должно) высказывать какие угодно положения, он уже утверждает, что полуарианство, занимая в спорном вопросе середину между направлениями александрийской и антиохийской школ более примыкало ко второй – конец 1-го тезиса). Из чего же это следует?..

57

См. стр. 10 примеч. 38.

58

У ближайших к Дионисию учителей александрийской школы – у Феогноста и Пиэрия – можно еще замечать в этом учении некоторые колебания между старой и новой точкой зрения, с наибольшей впрочем склонностью к формуле единосущия (см. Гефеле. Т. I, стр. 224–225). Со времен св. Петра и в особенности Александра эта форма уже твердо устанавливается в александрийском богословии, а несогласные с ней образуют особую партию арианскую.

59

В ряду этих смягчений первое место занимает известное δuоɩоύσίоς, придуманные или, по крайней мере, принятое в последствии, конечно, не для того только, чтобы по букве сколько-нибудь приблизиться к православному учению, но и для того, чтобы смягчить самый смысл явно противного христианству арианского положения (ἕτϵρооύσɩоϛ) «Слово не той же природы, как Бог Отец, но и не той, что другие существа, а подобной Отцу». Какой же? Какая природа может быть средней между бесконечной и ограниченной сущностью? И какая ограниченная сущность может быть признана подобной бесконечной? Такие же, может быть, благонамеренные, но совершенно нелогичные и нерациональные, смягчения относительно понятий творения и временности Слова. «Слово получило бытие через творение (ϵξ оυĸ δντν), но не через такое, как другие твари». Через какое же? Какое может быть различие между одним и другим началом бытия ϵξ оυĸ δντν? «Слово явилось во времени. Но это не то время, в которое явились другие твари, и которое вместе с другими тварями создана самим Словом». Какое же это время, бывшее прежде создания времени?.. Что касается до учения о несовершенствах в умственной и нравственной природе Слова (несовершенствах ведения и воли): ариане то допускали это учение, то отказывались от него, то смягчали его так, что в самой природе Слова возможны были такие несовершенства, но волей Божественной Слова поставлено выше их… Наконец, что касается до важнейшего вопроса о том, может ли это сотворенное иносущное Слово быть называемо и почитаемо Богом; то все развитие арианских положений приводило к тому, что Слово в собственном смысле не может быть называемо Богом и почитаемо, как Бог. Но в то же время, не желая становиться в прямое противоречие с существеннейшей основой христианства (религии, основанной на вере в Божественность Слова, и, главным образом, состоящей в воздании Божественного почитания Слова), и, не желая в то же время принимать на себя упрек в допущении нескольких Божественных сущностей, нескольких начал Божественной жизни, ариане решали этот вопрос так, что Слово собственно по природе не божественно, иносущно единой Божественной жизни Отчей, но Бог Отец сообщил ему Божественную сущность, усыновил его Себе, и потому Слово может быть признаваемо Богом-Сыном Божиим, и ему можно воздавать Божественные почести. Изобретатели таких софизмов не замечали, какое опять здесь было грубое смешение понятий о существе жизни Божественной и жизни тварной, как в этих представлениях о сообщении божественной сущности или Божественного усыновления существу по природе небожественному отражались старые мифологические представления об обоготворении существ ограниченных и т. д. Так логично рационально и прогрессивно было это учение.

60

Этим и объясняются многие свойства церковной противоарианской полемики IV века.

61

Г. Лебедеву было указываемо на диспуте (мы не знаем, насколько ясно) на связь арианства с неоплатонизмом, гностицизмом и оригеновской теорией субординационизма. Но Г. Лебедев (если только верно описание его диспута, помещенное в «Чтениях Общества Любителей Духовного Просвещения») дал на эти указания престранный ответ. Именно Г. Лебедев отвечал, что «богословский субординационизм до Никейского собора имел более философский, нежели религиозно-догматический характер, и что направление неоплатонизма было также отвлеченно теософическое, а направление арианства – трезво рассудочное (?); поэтому между такого рода направлениями ничего общего быть не могло». Мы не знаем, насколько такой ответ мог удовлетворить оппонентов Г. Лебедева; но для нас он совершенно непонятен. Кроме того, о неоплатонизме Г. Лебедев еще сказал, что он к тому времени, когда зародилось арианство, уже отжил свое время, можно сказать, не существовал, не имел выдающихся представителей, и потому не мог иметь влияния на зарождение арианства. Оппонент на это совершенно справедливо заметил, что люди умирают, но идеи остаются. Но, кроме этого, можно было бы еще сказать, что неоплатонизм около этого времени вовсе не думал умирать, и имел еще очень выдающихся представителей и, что последователей Ария некоторые даже и по имени смешивали с последователями одного неоплатонического учения, с которым находили нужным полемизировать замечательнейшие христианские апологеты того времени и т. д.

62

Были конечно свои причины на то, почему арианство не хотело принять понятия о рождении из сущности и твердо стояло на понятии о сотворенности Слова. Формула «рождение из сущности» внушала опасения возвратиться к гностическим излияниям и отделениям Божественной сущности. Понятие сотворенности представляло твердый оплот для христианского богословия (по преимуществу укрепленный им в борьбе с гностицизмом) против всякого смешения Божественной сущности с низшими духовными сущностями в смысле гностическом и неоплатоническом. Но арианство делало грубейшую ошибку тем, что это понятие, истинно и непреложно определяющее отношение Божественной сущности к низшим духовным сущностям, оно перенесло во внутреннюю сферу Божественной жизни и применило к Слову, которое изначала было у Бога, которое есть внутреннее выражение Божественной сущности, образ славы и сияние ипостаси Отчей, единородный Сын Божий, сущий в лоне Отца. Этим арианство допускало не только важнейшую философскую погрешность, как бы разделяя единую Божественную жизнь на две сферы бытия безначального – абсолютного и бытия получающего начало из небытия, но и прямо искажало тот смысл, в каком представляется отношение второй Божественной ипостаси к первой по писанию. Все эти выражения (взятые конечно из области человеческого, но с удалением всяких человекообразных представлений): Слово, искони пребывающее у Бога, сияние славы образ ипостаси Отчей, единородный Сын Божий, сущий в лоне Отца, и другие такого же смысла, прямо указывают на внутреннее отношение двух Ипостасей единой Божественной сущности, а не на внешнее отношение двух инородных сущностей, которые, конечно, и не могут составлять единой и нераздельной Божественной жизни.

63

Не знает этого и г. Лебедев, как сам он прямо говорит в конце 8–1 и в начале 9-й страницы своего сочинения.

64

В Антиохии вопрос о Логосе был несколько затронут в учении Павла Самосатского. Но, во-первых, едва ли есть какое-нибудь право ставить в связь направление православной антиохийской школы с остатками еретических воззрений Павла Самосатского. Во-вторых, в учении Павла Самосатского представление о Логосе имело совсем другой характер, чем у ариан. Павел Самосатский, подобно Савеллию, в представлении о внутренних отношениях божественной жизни, стоял еще на точке зрения слияния – безразличного единства. Слово у него не было ипостасью, лицом, а было лишь силой или выражением единой ипостаси Отца (в этом смысле, полагают, он и мог называть Слово единосущным Отцом). У ариан совсем другое. Все их учение, как и учение александрийского субординационизма, развилось из того исходного пункта, чтобы как можно яснее разделить ипостась Слова от ипостаси Отца, вопреки представлениям Савеллия и Павла Самосатского. Поэтому-то, главным образом, и никак нельзя учение Ария ставить в непосредственную связь с учением Павла Самосатского. Если же допустить здесь, на основании послания Александра Александрийского, посредствующее влияние чрез пресвитера Лукиана, то необходимо будет предположить, что и воззрения самого Лукиана все-таки прошли через тот же александрийский субординационизм. И это может представляться довольно вероятным. Во-первых, в самом экзегетическом направлении своих научных занятий Лукиан едва ли не принял первый толчок от той же александрийской школы (хотя в его школе эти занятия и получили потом самостоятельный, отличный от александрийского, характер). А, во-вторых, в догматическом споре с ересью Павла Самосатского православное богословие антиохийское шло рука об руку с богословием александрийским, и главным вождем православной полемики в этом споре был известнейший тогда представитель александрийского субординационизма св. Дионисий, который и в других случаях имел на все восточные церкви и на антиохийскую в том числе, значительнейшее влияние. Около этого-то времени антиохийская школа и получила свое начало, и на первых порах своего существования она едва ли не стояла в таких же почти отношениях к александрийской школе, как и кесарийско-палестинская. Таким образом, корень всему мы все-таки должны искать, главным образом в Александрии, и ближайшим посредствующим звеном между учением арианским и другими представлениями о Логосе был несомненно александрийский субординационизм.

65

Но именно ариане только пользовались Писанием для подтверждения своих уже предвзятых, составившихся иным путем идей, а не то что приходили к самим идеям на основании изучения Писания. При непосредственном непредвзятом изучении Писания, они несомненно могли встретить в нем гораздо более таких мест, которые прямо противоречили их положениям, нежели таких, на основании которых можно было бы, хотя и путем неправильного толкования, вывести их положения. Напр., при непосредственном изучении Писания несомненно скорее можно прийти к понятиям рожденности и единосущия Сына с Отцом, нежели к понятиям сотворенности и иносущия.

66

Есть известия, что тот из арианских учителей, который всего более способствовал развитию в этой партии диалектики и софистики – Аэций – главным образом, обучался этим искусствам в Александрии, хотя большую часть жизни своей он провел в Антиохии. (Сокр. II, 35; Созом. III, 15).

67

Поэтому, конечно, не той, ни другой школе нельзя ставить в вину (или, если угодно, и в честь) происхождение арианства. Везде, где сеют и доброе семя, может вырастать бурьян. Ариане усвоили себе александрийские богословские идеи, но грубо исказили их, воспользовались применением антиохийского экзегетического метода, но также не довели его до правильного развития. Таким образом, это были не просто александрийцы или антиохийцы, а запутавшиеся в мыслях александрийцы и недоразвившиеся антиохийцы.

68

Мы не говорим здесь о побочных практических средствах усиления влияния, которыми арианство пользовалось весьма широко и свободно.

69

Нужно сказать, что автор и не все данные, относящиеся к этому предмету рассматривает. Так напр. автор оставляет без всякого рассмотрения весьма важные показания, находящиеся в послании Афанасия к монахам, где от лица самих ариан изложение Никейского символа приписывается Осии Кардовскому. Οΰτоϛ ϵν Νɩĸάɩα πίστɩν ϵξϵϴετо. Как ни понимать это показание, но его нельзя оставлять без внимания при изложении истории при изложении истории составления Никейского символа. Г. Лебедеву это показание и известно, и он приводит его в другом месте (стр. 6): но там-то именно, где требовалось обстоятельно рассмотреть его он пропускает это показание без всякого внимания.

70

Вообще нельзя принять, чтобы присутствовавшие на Соборе партии высказывали свои рассуждения в том очередном порядке, как представляет это г. Лебедев. Сначала будто бы сделала предложение одна партия строго-арианская) и была отвергнута; затем повела речь другая (православная), и не договорилась ни до чего определенного; и, наконец, когда высказала свое предложение третья партия (Евсевий Кесарийский) и все было согласились с ним, сам император заявил, что и это предложение неудовлетворительно, и что дело нужно решить вот так-то. Присутствовавшие на Соборе члены едва ли и разделились прямо видимым образом на отдельные партии; все представлялись ревнующими об одном общем интересе православия, хот и имели по этому предмету различные мнения и тенденции; и обмен мыслей между православными и арианствующими происходил, вероятно, в живом споре, а не в последовательном предложении рефератов одного за другим.

71

Это известие, конечно, может быть основано на показании находящемся в истории Филосторгия (кн. I, гл. 7), будто Александр александрийский с Осией кардовским и несколькими другими епископами еще до Собора подготовили утверждение мнения об исповедании Сына Божия единосущным Отцу. Это показание, в связи с приведенным выше свидетельством из послания Афанасия к монахам о влиянии Осии Кардовского на составление Никейского символа, представляется весьма важным. Но во всяком случае, вероятнее предположить, что подготовление решения о формуле единосущия могло быть произведено влиятельнейшими из православных членов Собора лишь между своими собратиями – другими епископами. А чтобы самому императору еще до Собора внушено было такое решение – весьма трудно предположить, при тех между прочим отношениях, в каких находились к императору влиятельнейшие епископы, сочувствовавшие арианству, и какие сам император высказывал ко всему этому спору.

72

Г. Лебедев и это старается заподозрить. «Во время самого Собора, говорит он, присутствовавшие на нем едва ли предавали деяниям его такое громадное значение, какое получил Собор впоследствии». Пусть бы автор хотя у Евсевия справился, какое впечатление производил на присутствующих этот первый в христианской истории Вселенский Собор. Что касается до св. Афанасия, то он всей дальнейшей жизнью своей, тяжелой борьбой и многолетними страданиями показал, какое значение имели для него деянии Никейского Собора.

73

И это критическое замечание г. Лебедева могло быть взято им у серьезных немецких писателей. Но как это удается г. Лебедеву подбирать у своих образцов все, чем бы ни пришлось иногда обмолвиться и серьезному ученому?

74

Не можем воздержаться от того, чтобы не высказать, кстати, своего впечатления по поводу нового сочинения о Евсевии кесарийском, напечатанного в нынешнем году г. Розановым. Приятно появление такого труда в русской литературе, какого, сколько нам известно, нет и в литературе иностранной. Сочинение, во всяком случае, показывает живой исторический талант и довольно внимательное изучение произведений Евсевия (не всех впрочем; от рассмотрения весьма важных апологетических трудов Евсевия автор себя освободил на основании недостаточном)… Но что за тон, что за отношение к предмету!.. Прежде всего автор как будто старается импонировать читателя величием своего гражданского мужества, и в самых энергических выражениях порицает кесарийского епископа за недостаток этого качества. «Евсевий (будто бы) принадлежал к числу тех епископов, которые заменили для византийских императоров преторианскую гвардию и играли такую же роль при дворе, какую впоследствии играли янычары при турецком султане. (Это не собственное суждение автора, но автор с удовольствием заимствует его у развязного немецкого писателя, а далее приводятся уже собственные суждения автора). Евсевий имел слишком материальное представление о благе церкви, поставляя последнее почти исключительно во внешнем благополучии. Пообедать с императором при самой блестящей обстановке, быть в непосредственной близости ко всему этому императорскому величию, получать от императора различные почести – все это приводило Евсевия в неописуемый восторг и т. д…» Прекрасно, если сам г. Розанов никогда в жизни не будет увлекаться такими благами, какими, по его представлению увлекался Евсевий. Но, подумавши серьезно, он едва ли может сказать, что и для Евсевия только эти блага были причиной восторженных отношений к Константину Великому. Пусть автор повнимательнее прочитает хоть то из произведений Евсевия, которое по преимуществу имеет придворный характер – «Слово царю Константину по случаю тридцатилетия его царствования.» И здесь он найдет такие тирады, какие не всякий из современных либералов осмелится высказать перед своим царем (см., напр., в 5-й главе рассуждение о том, кто может быть называем истинным царем)… Такое же легкое и небрежное отношение в этой диссертации высказывается не только по отношению к личности Евсевия, но и по отношению ко многим весьма важным предметам, о которых Евсевий говорит в своей истории; вообще диссертация написана в таком тоне, как бы автор вовсе не придает серьезного значения тому, о чем ему пришлось писать… В критике исторических приемов и показаний Евсевия автор до крайности придирчив. Он относится к Евсевию с точки зрения современных научных взглядов и требований; и часто крайних: прием легкий, но едва ли серьезный в исторической критике. И пусть бы во взглядах и требованиях самого автора была определенность и устойчивость; а то и этого нет: в одном месте автор остроумничает над провиденциальными взглядами Евсевия и его излишним доверием к чудесам, а в другом – упрекает Евсевия за то, что в его истории недостаточно выдерживается супранатуралистическая точка зрения. Итак, перебегая от одного воззрения к другому, можно легко критиковать все, что угодно. Особенно неприятно читать те места в сочинении г. Розанова, где автор как-будто старается смягчать и оправдывать изображаемые им недостатки Евсевия, но в сущности издевается над Евсевием… В основе воззрений Евсевия автор находит какой-то дуализм: это на том основании, что Евсевий в своей истории говорит о дьяволе и разделяет события церковной жизни на светлые и темные. Так, пожалуй, всякого историка, говорящего о светлых и темных исторических событиях, можно назвать дуалистом… Автору, вероятно, известно, что у того немецкого ученого, у которого он заимствовал эту идею, в ряду произведений христианской письменности прежде всего уличаются в дуализме писания Иоанна Богослова… Повторим еще раз желание, высказанное нами в конце предшествовавшей статьи: желаем молодым деятелям нашей духовной науки и литературы возможно более широкой свободы в научном исследовании, но, вместе с тем, желаем и возможно более серьезного и внимательного отношения к себе – к своему делу и слову.

75

Не совсем определительно у автора это выражение: южные и северные области. Египет по отношению к Сирии едва ли можно назвать югом, и Сирию по отношению к Египту – севером. О западных церквах в этом заключительном выводе своем автор забыл упомянуть. Но в самом исследовании говорится, что церковь римская и округ иллирийский находились под влиянием Александрии, и действовали в союзе с ней. А о других западных церквах (и таких значительных, как Галльская, Карфагенская) совсем ничего не говорится.

76

На это, между прочим, определенно указывает тот самый историк, современник и участник арианских споров, слова которого приводит г. Лебедев в самом эпиграфе рассматриваемой главы (Евсевий – Жизнь Константина, кн. II, гл. 61). Жаль, что автор приводит эти слова без цитаты и несколько усечено. Евсевий прямо говорит, что «пожар (т. е. арианская смута), начавшись с церкви александрийской, прежде всего распространился по всему Египту, Ливии и за пределы Фиваиды, а потом стал опустошать и другие области и города.» У автора Ливия и Фиваида пропущены и главное внимание обращено на другие области и города.

77

Перечисление их в посланиях Александра александрийского ко всем епископам и к Александру константинопольскому.

78

Филосторг. кн. II, гл. 14.

79

Евсевий. Жизнь Константина кн. II, гл. 61.

80

Александр александрийский в Окружном Послании к епископам прямо говорит, что Евсевий никомидийский принял ариан под свою защиту по честолюбию, вообразив, что на нем лежит попечение о всей церкви.

81

См. Созомена кн. II, гл. 25, в особенности ad finem; эта именно цитата указывается и у г. Лебедева.

82

Стр. 37, примеч. 19.

83

Сократа II, 24; Созомена III, 21–22; Афанасия апология против ариан (по русск. перев. Творений ч. I, стр. 264) и послание к монахам (твор. ч. 2, стр. 98).

84

Сократа кн. II, гл. 8.

85

Афанасия, Творения ч. I, стр. 256; впрочем относительно этого еще может быть сомнение.

86

Г. Лебедев, по-видимому, не признает или не знает этого факта. У него Палестина уже и в описываемое время значится, как иерусалимский церковный округ. Но почти все историки и канонисты признают, что митрополией Палестины была тогда Кесария, а не Иерусалим: так полагают на основании 7 правила никейского Собора (см. Толковани к нему у восточных и западных канонистов), гражданского распределения областей империи с Константина великого (см. статистику Вильча) и многих частных фактов (напр. отношений Акакия кесарийского к Кириллу иерусалимскому)… У г. Лебедева Кесария является исключением в ряду церквей палестинских, как бы не заслуживающим особенного внимания (примеч. 21). Это почти тоже будет, если сказать, что александрийская церковь была тогда исключением в ряду египетских церквей, или, что Москва – исключение между русскими городами…

87

Глава указана выше (примеч. 9) – та же, которую читал при этом и г. Лебедев… По истине нельзя не подивиться тому, как г. Лебедев умеет иногда читать исторические памятники и извлекать из них данные для подтверждения своих мыслей!..

88

Такой тон имеет отзыв Ария о св. Макарии в письме к Евсевии Никомидийскому (Феодорита, кн. 1, гл. 5).

89

Многие Западные историки на основании того факта, что св. Кирилл посвящен в епископа Акакием кесарийским, и еще некоторых данных (пристрастных суждений Иеронима о Кирилле в хронике апп. 349, поспешных отзывов Сократа кн. V гл. 8 и Созомена кн. VII, гл. 7), считают делом решенным, что Кирилл прежде был полуарианином, а потом сделался православным. Но на основании собственных произведений Кирилла: Огласительных поучений, говоренных им в пресвитерстве, нельзя сделать такого вывода. Видно только, что св. Кирилл должен был сдерживаться в своей полемике против ариан: но хотя и косвенно, не именуя ариан прямо, он тем не менее ведет эту полемику с совершенно православной точки зрения. Впоследствии о православии Кирилла дал твердое свидетельство 2-й Вселенский собор (в послании к Западным епископам).

90

См. Огласительное поучение II-е. Далее, чем более обнаруживалось православное направление св. Кирилла, тем более неприязненные отношения складывались у него с другими палестинскими епископами, и в особенности, с главой церквей палестинских – кесарийским епископом Акакием. Может быть, соперничество епископа иерусалимского с кесарийским в эту смутную эпоху, при более твердом православии первого, отчасти и послужило к тому, что в последствии, когда православие окончательно восторжествовало над арианством, иерусалимский епископ совершенно высвободился из-под влияния кесарийского и сделался не только по чести, но и по правам юрисдикции верховным епископом в Палестине.

91

О том, как сильно было распространено арианство в Палестине, можно получить некоторые сведения и из писаний Иеронима (см., напр, Жизнь св. Илариона) и Епифаниева Панария (ерес. LXIX; 24, 27, 28). Оба эти писателя близко знали Палестину.

92

См. письмо Ария к Евсевию Никомидийскому. У Феодорита 1, 5.

93

«По случаю низложения Евстафия, говорит Созомен (кн. II, гл. 19), в Антиохии произошло величайшее возмущение; чернь едва не взялась за оружие и не подвергла опасности целого города». Так сильна была в антиохийском народе приверженность к православному епископу. Когда потом Антиохийской кафедрой завладели арианствующие епископы, приверженцы православия не захотели подчиниться им и в течении нескольких десятков лет держались как особая крепкая партия, с которой ничего не могли сделать ни арианствующая иерархия, ни правительство.

94

«В таких обстоятельствах, говорит Созомен, управлявший тогда Антиохийской кафедрой со стороны арианской ереси Леонтий не знал, что делать. Препятствовать прославлявшим Бога по преданию Никейского собора он не решался, опасаясь народного возмущения; но, говорят, взялся за голову, которая у него была покрыта сединами, и сказал: «когда растает этот снег, много будет грязи», указывая на то, что когда он умрет, разногласие в славословиях окончится возмущением, если приемники его не будут к нему столь же снисходительны» (это все говорится у Созомена в той же 20-й главе III книги, которая процитирована и у г. Лебедева. Срав. также Феодорита кн. II гл. 24 и смотри, что сказано нами выше в примечаниях 7 и 13, также в 15–18 примечаниях предшествовавшей статьи). То, чего опасался Леонтий, действительно и совершилось. Когда его приемник Евдоксий стал решительнее действовать в пользу арианства, последовали не только усиленные волнения между православными (избравшими себе в это время и особенного епископа), но и бурные споры и разделения в самой арианствующей партии (срав. Филосторгия кн. III, гл. 14 и все, что говорится в следующих книгах о времени Евдоксия).

95

В этом могло выражаться не столько богословская, сколько иерархическое соперничество сирских и малоазийских епископов с египетскими.

96

Это и могло давать законный вид борьбе Восточных епископов против Запада и привлекать на сторону арианствующих многих и православных епископов, чуждых арианского образа мыслей, но не желавших подчиняться влиянию Запада. Сам Василий Великий, которого автор представляет безусловным приверженцем западной церкви (стр. 44) высказывает недовольство на надменные притязания Запада (письмо 23 Евсевию Самосатскому). Вообще же автор напрасно полагает (43–44), что в происходивших тогда смутах только православные александрийцы искали опоры в Западной церкви, а антиохийцы – ариане с самого начала стали в более независимое отношение к ней. В 340 г. первые отнеслись к папе Юлию Евсевиане-антиохийцы, а потом и св. Афанасий со своими приверженцами (см. послание Афанасия к монахам § 9). Но Юлий с самого начала стал на сторону не сильнейшей, но справедливейшей из восточных партий, и этим определились дальнейшие отношения Западной церкви к восточным смутам.

97

См. вероизложения антиохийские у Сократа кн. II гл. 10, и у Афанасия в послании о соборах, Твор. ч. III стр. 134–136.

98

Мелетий антиохийский, по смерти Василия Великого, решительно представляется главным между восточными епископами вождем по борьбе православия против ариан, и Антиохийский собор 379 г., пославший Григория Назианзина в Константинополь и Григория Нисского в Аравию и Палестину, по справедливости признается поворотным пунктом, с которого началось восстановление православия на Востоке, доселе бывшего под гнетом арианствующего правительства и арианствующей иерархии.

99

Силуана, бывшего учителя антиохийского (потом епископа тарсского), Василий Великий называл блаженным (см. письма 63 и 198); и с ним находился в близком общении Кирилл иерусалимский (Феодор. 11; 22). Участие его в соборе Селевкийском, на которое следуя известию Созомена указывает г. Лебедев (стр. 102), еще не показывает в нем арианского образа мыслей, тем более, что и по свидетельству Созомена (кн. IV гл. 22) он держался здесь на стороне партии, желавшей противодействовать крайнему арианству. Диодор – приемник Силуана и по училищу, и по кафедре, о котором также с высокой похвалой отзывался Василий Великий (письмо 123) и с которым он переписывался (письма 130, 155), еще в правление епископа Леонтия и потом Евдоксия представляется одним из главных поборников православия против ариан (Феодор. 11, 24 и IV, 25). Феодор мопсуэстский писал сочинение против Евномия. Íhotii Biblioth. Сод. IV.

100

Один из предшественников Василия – Дианий по недоразумению и простоте подписал сомнительный символ, принесенный из Константинополя. Но перед смертью своей он клятвенно уверял св. Василия, что при этом неосторожном поступке он и в мысли не имел отвергать веру, изложенную Никейскими отцами (см. письма Васил. Вел. ч. VI стр. 140).

101

См. Надгробное слово Василию Григория Богослова ч. IV стр. 86–87.

102

А в другой митрополии Понтийской в Неокесарии, начиная еще с епископа Павла исповедника, явившегося одним из главных противников арианства на Никейском соборе, православие держалось до того твердо, что сам Василий Великий остерегался, как бы там не заподозрили его в неправославии (См. письма к Неокесарийцам 196, 199, 202).

103

См. Григория Богослова Творения ч. 1, Слово 6-е о мире.

104

Доказательства этому в тех самых письмах св. Василия, которые приводит г. Лебедев в 42–45 примечаниях рассматриваемой главы. (Г. Лебедеву и здесь удалось привести такие цитаты, которые, скорее, можно обратить против его положений, чем за них). К этому нужно прибавить указанные выше письма к Неокесарийцам и большую часть писем, касающихся Евстафия Севастийского. Нужно еще припомнить, какие недоумения возбуждались по поводу не совсем определенных выражений св. Василия в учении о Духе Святом. См. надгробную речь Василию Великому Григория Богослова, стр. 127–129 по русскому переводу.

105

Во всех религиозных смутах, бывших в Восточной церкви, в период Вселенских соборов, и, особенно, в смутах арианских, великое значение имело взаимное недоразумение. Недоразумение, таким образом, должно быть поставлено в числе главных мотивов, содействовавших возбуждению и усилению этих смут; мы забыли об этом упомянуть, когда выясняли общие причины религиозных движений на христианском Востоке в своей первой статье.

106

Почти все те арианствующие епископы константинопольские, которых перечисляет г. Лебедев на стр. 45, были в Константинополе люди пришлые. И долго еще держался у византийского правительства обычай – вызывать в столицу епископами замечательных людей из других стран. С епископами приходили в Константинополь и священники из других областей. Иногда заметно, как будто, и некоторое соперничество между старейшими кафедрами других областей (между антиохийской и александрийской под конец IV века) из-за того, какой из них утвердит свое влияние в Константинополе.

107

Епископ александрийский Александр, при распространении арианства, кроме Окружного послания ко всем епископам, писал особенное к Александру византийскому, видимо находившемуся с ним в особенно близких отношениях. И до конца жизни Александр константинопольский был приверженцем православия.

108

По случаю преследований и изгнании с кафедры православного епископа Павла в Константинополе несколько раз были сильные народные возмущения, и правительство, отправляя его в ссылку, вынуждено было действовать обманом – тайно от народа. (Сократ кн. II, г. 13, 16; Созомена кн. III, гл. 7, 9). Так сильна была в народе приверженность к православному пастырю.

109

Они держались здесь и во время Иоанна Златоустаго и после него.

110

Хотя константинопольский епископ еще не считался в то время официально главой фракийского округа, но как епископ столицы, близкий к императору, он, конечно, мог иметь большое влияние на других епископов округа.

111

Здесь мы касаемся мимоходом весьма важной (и существенно противоположной воззрению г. Лебедева) черты из истории арианства. Арианство держалось особенно крепко не там, где оно держалось сознательно как известная богословская доктрина (серьезная богословская мысль, временно увлекавшаяся арианством, напр., в Александрии, Антиохии и других местах, где более было распространено образование, скоро должна была приходить и к разочарованию в нем – вследствие внутренней несостоятельности этого учения), а там, где оно принималось как бессознательная традиция, смысла которой и не понимали хорошо державшие ее… Так именно арианство принято было Готами – народом в то время новым, необразованным, который, конечно, не понимал всех тогдашних греческих богословских тонкостей, а принял случайно то христианское исповедание, которое первое встретилось ему, как официально господствовавшее тогда в Византийской империи. С таким характером от Готов перешло арианство и к другим новым народам, еще более необразованным и грубым – Вандалам, Лонгобардам. Поэтому между такими народами оно и держалось дольше и крепче, чем между образованными греками.

112

В доказательство того, что Фракийский округ был заражен арианством (не указывая определенно, в какую эпоху), г. Лебедев приводит только имена двух арианствующих ираклийских епископов – Феодора и Сабина. Но ему самому известно по крайней мере вдвое большее число фракийских епископов – исповедников православия, о которых упоминает св. Афанасий в послании к монахам (Твор. ч. II, стр. 93 и выше 81); г. Лебедев глухо упоминает о них на стр. 41-ой… Лучше было бы автору в доказательство своей мысли указать хоть на собор арианствующих епископов, бывший в Филиппополе Фракийском в 347 г. (Сократа кн. II, гл. 20; Созом. кн. III, гл. 11–13). Впрочем сопоставление филиппопольского собора с происходившим в то же время православным сардикийским опять могло бы показать автору: 1) то, почему во Фракии тогда более имело силы арианство, а в соседственном Иллирике православие (не потому что в одном округе держалось антиохийское, а в другом александрийское влияние, а потому более что один округ находился под управлением арианина Констанция, а другой под властью православного Константа); 2) то, что хотя арианство в то время и преобладало во Фракии, однако и на православном соборе сардикийском были епископы из Фракии, Мисии, Родопы, а также и из Понта и Каппадокии, Фригии и Памфилии – областей, по мнению автора, всецело зараженных арианством. См. надписание послания соборного у Афанасия в Апологии против ариан стр. 239 и у Феодорита кн. II, гл. 8.

113

О последних г. Лебедев совсем и не упоминает, хотя и они все-таки принимали некоторое участие в рассматриваемом религиозном движении, а особенно церкви галликанские – довольно значительное.

114

См. в предшествовавшей нашей статьи примечания 52 и 54.

115

Это долго было бы раскрывать в подробности. Но само собой известно историкам, что мы здесь разумеем.

116

Историки догматов обыкновенно полагают, что в александрийском богословии поворот от субординационизма к омоусионизму начинается со времени известной переписки Дионисия александрийского с Дионисием римским (см. писание св. Афанасия о мнениях Дионисия александрийского). В послании Дионисия римского уже твердо высказывается та точка зрения в учении о св. Троице, которая впоследствии раскрывалась отцами-поборниками никейского символа. Как это объяснить: одною ли твердостью непосредственного православного предания, хранившегося в римской церкви, или и сознательной выработанностью научно-богословского воззрения?.. Не забудем, что споры о св. Троице по поводу распространения сект монархианских велись в Риме уже в конце II века; что в начале III века (гораздо ранее, чем в Египте), здесь распространился савеллианизм и высказывался субординационизм (последний у Ипполита), и что в западной богословской литературе в первой половине III века встречаются такие значительные специальные сочинения о св. Троице (Ипполита, Тертуллиана, Новациана), каких на Востоке тогда не было… Деллингер (в своем сочинении Hyppolytus und Kallistus гл. 4) полагает (хотя на основаниях недостаточных), что уже у папы Каллиста в начале III века была та твердая богословская точка зрения в догмате о св. Троице, которая впоследствии высказалась у Дионисия римского и утверждена на никейском соборе.

117

Были, впрочем, между епископами галльскими и в это время некоторые приверженцы арианства, против которых будто бы был и собор в Кельне в 346 г. (относительно этого собора, впрочем, высказываются сомнения. IIefele B. I S. 605–606). Сведения об арианстве, вероятно, главным образом, распространились на Западе от тех, которых с Востока ссылали сюда за приверженность или за противоборство этому учению.

118

Невольно при этом возбуждается вопрос: почему же правительство тогдашнее, только что сделавшееся христианским, особенно тяготело к арианской партии? Причины этого также были довольно сложные. Во-первых, само учение арианское – не определенное, колеблющееся, представлявшее в себе некоторое сочетание принципов христианских и языческих, а вместе с тем, как будто и смелое, свободное, имевшее на вид рационалистический (хотя и нерациональный) характер, могло нравиться таким государственным людям, которые в религиозных делах любят неопределенности и компромиссы, которые при всей внешней преданности христианству не совсем еще и освободились тогда от представлений и привычек языческих, и при этом любили мешаться в рассуждения о религиозных делах, не давая себе труда серьезно вникать в смысл их. А затем с практической стороны арианствующие епископы особенно старались подделываться к правительству, уверять его в своей преданности, оказывать ему различные услуги, не относящиеся собственно к религиозным обязанностям иерархии, и представлять ему поборников православия людьми неспокойными, упрямыми и фанатичными. Такие твердые и независимые люди, как св. Афанасий, Василий Великий, Иларий, Амвросий, действительно не могли нравиться правительству, привыкшему во всем – и в делах внутреннего убеждения и совести – требовать покорности себе (известны многие характерные выражения Констанция о св. Афанасие и вообще православных епископах того времени). А, между тем, такие люди были особенно необходимы тогда, чтобы охранять Церковь от вмешательств правительства в религиозные дела, для которых было столько прецедентов в старой языческой римской истории. Бог знает, до чего бы могли дойти эти вмешательства, если бы правительству пришлось иметь дело только с такими представительствами церкви, как Евсевий никомидийский, (пожалуй, и кесарийский), Акакий, Урзакий, Валент и др. Борьба православия с арианством с IV века имела значение не только как борьба за чистоту христианского догмата, но и как борьба за свободу Церкви – за свободу совести и неприкосновенность внутреннего религиозного убеждения, которой в IV веке могла угрожать особенная опасность вследствие только начавшегося и не совсем выяснившегося сближения государства с церковью. И великие поборники православия – св. Афанасий, Василий, Иларий, Амвросий – сослужили великую службу церкви не только как учителя веры, но и как охранители свободы церковной.

119

На Востоке – в Византийской империи после IV века от арианства осталось очень мало следов. На Западе – между новыми народами – оно держалось долее – даже до VII века – по причинам, о которых мы сделали намек в примечании 37, а не потому, конечно, что между Готами, Вандалами и Лонгобардами распространилось антиохийское богословское направление.

120

Мы излагаем представленные автором характеристики с некоторым сокращением, но собственными словами автора и стараясь удерживать все существенное и характерное.

121

Так, напр., у г. Лебедева рядом одно подле другого высказываются такие положения, что антиникейцы были истинными представителями прав разума в области религии, истинными двигателями богословской науки и, вместе с тем, что «они не понимали ясно границ между областями разума и веры, и со своим рассудочным направлением, вместо того, чтобы помогать разъяснению вопросов веры, только запутывали их»; никейцам же приписывается то наиболее ясное и правильное понимание отношений между разумом и верой, то как будто совершенное отрицание участие разума в разъяснении вопросов веры. Это далеко не одно и тоже. Нельзя составить себе определенного понятия о том, как сам автор относится к вопросу об участии разума в исследовании и разъяснении предметов веры: то он относится с большим сочувствием к богословскому направлению, допускающему исследование в области религии, то восклицает «кто может исчислить звезды небесные и объять недомыслимое Божество?..Нелепое желание веру подчинить разуму! Разум кичит! Вера потому и вера, что не подчиняется разуму"… Арианизму рядом делается два таких упрека, что он слишком верил в разум и был горяч до неразумия (стр. 107) и т. д… Так нельзя составлять никаких определений.

122

И у г. Лебедева в различении направлений александрийского и антиохийского богословствования встречаются определения, подобные тем, какие мы делаем. У него александрийское направление называется спекулятивным, созерцательным, идиалистическим , ̶ а антиохийское определяется как рассудочное, аналитическое, формально-логическое. Но у него смысл этих определений не только не выясняется, но закрывается многими другими определениями, совершенно к ним неподходящими. Напр., спекуляция или созерцательность александрийцев у него часто понимается просто как отвлеченность мышления, мистичность и даже как приверженность к традиции, как сердце, религиозное чувство (отсюда такие странные сочетания понятий, как созерцательно-консервативный или спекулятивно-традиционный); рассудочность же антиохийцев совершенно отождествляется у него с понятиями разумность, научность (отсюда рассудочный метод и признается единственно научным в богословии). Но эти понятия далеко не совпадают между собой, и, нам кажется, что г. Лебедев, заимствуя основные определения направлений александрийского и антиохийского богословствования у немцев, не совсем понял своих руководителей. Нужно припомнить, что в германской науке различение этих направлений особенно развито было тогда, когда там сильно было влияние медиалистической философии Шеллинга и Гегеля, в которой проводилось строгое различие между разумом (Vernunft), как высшей спекулятивной способностью идей и рассудком (Verstand) – формально-логической способностью. Поэтому немецкие ученые, приписывая александрийскому богословию характер спекулятивный, а антиохийскому – рассудочный, далеки были от того, чтобы смешивать богословскую спекуляцию с мистичностью или сердечностью, или приверженностью к приданию, и приписывать научное значение только рассудочному методу богословия. У немцев тридцатых, сороковых и пятидесятых годов названиям – трезво-разсудочный или здраворазсудочный доже вовсе не приписывалось особоенно высокого в научном смысле значения: они употреблялись в таком же смысле, как «формально-разсудочный, сухо-разсудочный, скудно-разсудочный (т. е., скудный по самому содержанию научных идей и сильный только по внешнему формально-логическому развитию понятий и т. д.). Все это и нужно иметь ввиду, пересаживая идеи немецкой науки, и при том особенно развившиеся в известную эпоху, на другую почву и для читателей другой эпохи.

123

Таковы были гностические учения, вышедшие из Александрии; и арианство, по нашему мнению, вышло отсюда же и в основании своем имело внутреннюю связь с направлением александрийского богословствования.

124

И не только в области экзегетики, но и в области проповедничества у антиохийских учителей преимущественно преобладал аналитический метод, а у александрийских – спекулятивный; достаточно в этом отношении сравнить проповеди Златоуста со словами Григория Богослова или толкования Феодорита с толкованиями Кирилла александрийского.

125

В средние века у некоторых греческих богословов – Никола Мефонского, Николая Кавасилы, Григория Паламы, Марка Ефесского и у некоторых западных богословов сохранялись еще остатки традиций старого спекулятивного александрийского богословствования: но преобладающим методом в христианском богословии со времен Иоанна Дамаскина сделался рассудочный, демонстративный, диалектический.

126

Мы готовы за членами полуарианских соборов признать ту заслугу, что они, вопреки учению Аполлинария, включили в свои символы формулу о вечном царствовании Иисуса Христа, впоследствии присоединенную и к Никейскому символу, и утвержденною Вторым Вселенским собором. Мы готовы также признать известный смысл за тем замечанием г. Лебедева, что антиохийские богословы с самого начала более обращали внимание на двойство естеств, между тем, как александрийские – на единство лица Богочеловека. Только это замечание было бы более справедливо, если бы автор применил его не к тем псевдо-антиохийцам, которых он разумеет (т. е. к арианам или полуарианам), а к настоящим представителям антиохийского богословского направления – Диодору Тарсскому и Феодору Мопсуестскому, которые были впрочем противниками ариан. И при этом мы все-таки не можем согласиться с такими выражениями г. Лебедева, будто александрийские писатели, как крайние идеалисты, не высоко смотрели на человеческую природу Иисуса Христа, будто в их спекуляциях давался перевес Божественному элементу над естественным, будто только задача антиохийской школы состояла в том, чтобы уравновесить элемент естественный с сверхъестественным, утвердить понятия о человеческой природе во Христе и т. д.

127

И у г. Лебедева встречаются фразы, в которых он признает превосходство александрийских богословов перед антиникейскими, и их передовое значение в раскрытии современного богословия. Напр., на стр. 95 он прямо говорит: «Афанасий в это время по всем вопросам в своих решениях шел впереди всех». Но как согласить смысл подобных выражений с общей идеей, проводимой во всем этом сопоставлении и сравнении богословов никейского и антиникейского направления?

128

Мы не считаем нужным подробно раскрывать общие положения высказываемые здесь. Факты, подтверждающие их, известны всем знакомым с историей арианства; довольно таких фактов можно найти и в книге г. Лебедева, только они получают здесь неправильное освещение вследствие предвзятой идеи.

129

Некоторые из учителей церкви (напр., св. Григорий Богослов в известном первом Слове о св. Троице и в других сочинениях) горячо выражались против излищней страсти к богословствованию, но потому именно, что эта страсть высказывалась тогда в самых неумеренных и несоответственных своему предмету проявлениях. Но что такие учителя далеки были от того, чтобы восставать против богословствования вообще, доказательством тому могут служить те же Слова св. Григория о богословии и подобные им произведения.

130

Неоднократно приходилось говорить об этом в своих писаниях св. Василию Великому (см. письма 120, 135, 150). Григорий Богослов учение о св. Духе в никейском символе также находил недостаточно раскрытым (Творевия IV, 208, VI 149–150). Нужно сказать при этом, что св. Отцы, отстаивая неприкосновенность никейского символа до последней йоты в общем церковном употреблении, в частных писаниях своих и по частным случаям приводили этот символ с сокращениями и пополнениями, и предлагали свои подобные ему по духу изложения веры. См., напр., в творениях св. Афанасия ч. 1, стр. 161–166 (срав. Григория Богослова об Афанасии ч. 11, стр. 208–209), Василия Великого ч. V, 33–35, ч. VI, 244–245, Григория Богослова 111, 319–321, Кирилла иерусалимского Огласит. Поучения; Епифания кипрского Анкорат гл. 119, 120 и т. п.

131

Об этом было говорено и на диспуте г. Лебедева (см. отчет Елеонского).

132

Мы стараемся излагать мысли автора в правильном логическом порядке, выставляя сначала общие положения, потом частные и, наконец, заключение. У автора все это смешивается: и оттого у него частые повторения, возвращения назад и противоречия одних положений с другими. Если бы г. Лебедев вообще излагал свои мысли в более строгом логическом порядке, сами собой сделались бы невозможны некоторые представляемые им выводы.

133

Автор не объясняет подробно, каким образом и вследствие чего предшествовавшее крайнее напряжение арианствующей мысли пришло к такому результату. «Это, говорит он (примеч. 247), к сожалению, выходит за пределы нашей задачи». К сожалению, мы должны сказать для читателей остается совершенно неясным, чем определяется у г. Лебедева сущность его задачи и пределы ее, кроме авторского произвола и предвзятых тенденций… Нельзя же в объяснении таких знаменательных поворотов в развитии религиозного движения, на какие г. Лебедев указывает здесь довольствоваться лишь общими фразами такого рода: «время, срок были лучшим средством для уврачевания ран; пришло время и мир в церкви стал водворяться сам собой» (стр. 105).

134

Краткими замечаниями, поставленными в скобах и курсивом, мы стараемся хоть сколько-нибудь ограничить смысл тех неточных мыслей и выражений автора, которые у него как бы невольно вырываются вследствие невыясненности основных богословских и церковно-исторических понятий, и подробный разбор которых мог бы взять слишком много места.

135

См. письма Василия Великого к Мелетию и о Мелетии. Нельзя притом, наверное, сказать и того, был ли действительно Мелетий питомцем антиохийского богословского училища.

136

См. Отзывы о Мелетии в церковной истории Феодорита V, 7, 8, в похвальном слове Григория нисскаго и в стихотворении Григория Богослова о своей жизни.

137

Рядом с Мелетием г. Лебедев мог бы указать на Дтодора тарсского. Он, несомненно, был одним из замечательнейших представителей антиохийского богословского училища и вместе с тем одним из влиятельных членов Константинопольского Собора. В составленном на основании постановления соборного определении Императора Феодосия великого о вере православной на него указывается, как на одного из известнейших учителей православия, с которыми должны согласоваться в вере и другие епископы (см. Феодорита V, 9). Особенное влияние Диодора можно предполагать в двух важных вопросах, решавшихся на Соборе: в избрании пресвитера Флавиана приемником Мелетию антиохийскому и в предложении сенатора Нектария на кафедру Константинопольскую (срав. Феодорита 11, 24 и Созомена VII). Но и отсюда также нельзя вывести таких заключений о господстве антиохийского направления на Константинопольском Соборе, какие выводит г. Лебедев. И Диодор в семидесятых годах находился в близких отношениях к Василию Великому. См. письма Василия.

138

Списки членов 2-го Вселенского Собора смотри в актах соборных.

139

«Григорий с своими александрийскими симпатиями оставался одиноким на Соборе, состоящем из восточных антиохийствующих епископов» (стр. 133).

140

Стр. 121 примеч. 24–25.

141

Нужно сказать притом, что отзыв Василия Великого, особенно в письме к Дорофею пресвитеру (Твор. ч. VII стр. 100), имеет смысл ограниченный, а не такой широкий, как придает ему автор. Из того же самого письма видно, что Василий считал однако же возможным возлагать на Григория и очень важные поручения.

142

Феодорита V, 9; Созомена VII, 10; срав. Гефеле В. 1, 22. В письмах Григория Богослова к Григорию Нисскому также можно найти много свидетельств о высоких качествах последнего и глубоком уважении к нему со стороны первого. Между прочим, в том именно письме, какое Григорий Богослов писал к Нисскому в ближайшее время после удаления своего из Константинополя, он прямо выражает надежду на то, что Григорий Нисский восстановить в Церкви нарушенный мир (разумея под этим именно может быть свою размолвку с другими епископами на константинопольском соборе ). См. Твор. Григор. Богосл. Русск. перев. ч. VI, стр. 245.

143

Так г. Лебедев отзывается о Павлине (стр. 127), хотя современные памятники по-видимому не дают основания для таких отзывов. Св. Василий Великий в письме к Епифанию (рсск. перев. VII 227) осторожно говорит, что он держится общения с Мелетием не потому, что Павлина считает недостойным, а потому, что и в Мелетии не находит ничего достойного осуждения.

144

См. в предшествовавшей главе примеч. II.

145

Такое отношение выразилось на Александрийском соборе 362 г. См. Гефеле В. 1. § 85.

146

Это выразилось в сочинении Афанасия Великого против Аполлинария.

147

Об этом свидетельствует Василий Великий в письме к Епифанию. Твор. ч. VII стр. 227. «Блаженнейший папа Афанасий весьма желал, чтобы установилось у него общение с Мелетием, но по злонамеренности посредников этот союз отдален до другого времени».

148

С этой целью и устроена была посылка на Восток западного епископа Люцифера Сардинского, к сожалению, не приведшая к цели и лишь подавшая повод к новым недоразумениям и разделениям.

149

См. предшествовавшей главы примеч. 11.

150

Может быть на Иконийском Соборе 376, созванном св. Амфилохием (см. Amphilochii epistol. Synodica у Миня Т. XXXIX, col. 93–98 и письма св. Василия к Амфилохию около этого времени), или еще ранее на каком-нибудь из малоазийских соборов (как об этом можн предположить на основании Епифаниева Анкората cap. 119–120; срав. При сем письмо Василия Великого к Епифанию, писанное опять около этого же времени.

151

Сам г. Лебедев на стр. 117–118 признает, что выражения константинопольского символа о св. Духе буквально соответствуют тем, какие находятся в писаниях Василия Великого, Григория Богослова и Григория Нисского, – и тем не менее на следующей 119 странице он, не задумываясь (по его собственному выражению) утверждает, что символ составился под влиянием антиохийской богословской школы, не преводя однако же в параллель ему ни одного из произведений этой школы.

152

На соборах в Тиане и Иконии это стремление уже проведено было может быть даже более успешно, чем на самом Соборе Константинопольском.

153

Это выражено было и в нескольких обличительных сочинениях по поводу ереси Аполлинария (между которыми особенно значительны сочинения св. Григория Богослова), и в постановлениях Соборов, касавшихся этой ереси.

154

См. письмо Василия Великого к самому св. Мелетию и все те письма, в которых он старается о сближении Мелетия с предубежденными против него церквями.

155

Об этом у церковных историков Сократа кн. V гл. 5, 9; Феодорита V, 3; срав. Григория Богослова стихотворение о своей жизни Твор. ч. VI стр. 54–58.

156

См. переписку восточных епископов с западными после Константинопольского Собора у Феодорита V, 9–11.

157

Может быть именно потому, что по смерти св. Василия его союзники и последователи, соединенные его крепкой мыслью и широко-обдуманным планом действий, во многом опять разошлись между собой. До какой степени неблагоприятные отношения возникли между некоторыми из них, об этом можно судить по позднейшим письмам Григория Богослова к Елладию Кесарийскому и Григория Нисского о том же Елладие.

158

Из западных епископов в некоторых списках Деяний соборных значится подпись одного испанского епископа Агрия, да и о том сомневаются, где собственно находилась его кафедра.

159

См. послание отцов Константинопольского Собора к западным епископам в церковной истории Феодорита кн. V, гл. 9.

160

См. стр. 121–142.

161

Непосредственную связь второго Вселенского Собора с первым Отцы Собора старались выразить и в 1 правиле на нем поставленном, и в донесении императору Феодосию, и в послании к западным епископам, приводимом у Феодорита. Все церковные историки также говорят, что второй Вселенский Собор собрался прежде всего для подтверждения определений первого.

162

Каппадокийское направление, как мы объясняли в первой статье, было отраслью александрийского, но имело и значительные отличия от него, и в некоторых отношениях (напр., в отношении к положительно-научному раскрытию истин веры) стояло ближе к направлению антиохийскому конечно – православному-антиохийскому, а не тому, которое выражалось в стремлениях арианских.

163

См. письма Василия Великого. И эти-то именно лица, с которыми переписывался Василий великий, и представляются самыми влиятельными членами Собора, с которыми Собор определил согласоваться всем другим епископам. См. Созомена VII, 10.

164

См. Гефеле В. II, S. 9; сравн. Епископа Иоанна «о Вселенских Соборах», стр. 118.

165

См. предшествующее примечание. Г. Лебедев далее развивает такую мысль, что Григорий Богослов вообще был против дополнения Никейского символа. Но это совершенно несправедливо. Может быть никто из самих учителей каппадокийских так горячо не желал яснее и скорее пред всей Церковью раскрыть учение о св. Духе, как Григорий Богослов. Еще за десять лет до Константинопольского Собора он публично пред многолюдным собранием возглашал, богословствуя о св. Духе: «доколе нам скрывать светильник под спудом» (творения VI, стр. 149). Сам Василий Великий должен был до времени сдерживать горячность своего, не любившего применяться к обстоятельствам, друга. См. Григория к Василию письмо 41 (писанное в 371 году). Срав. Также Надгробное Слово Василию Твор. IV, стр. 127–128.

166

Стр. 121. Мотивом недоверия у г. Лебедева представляется неопытность и простодушие Григория Нисского. Но об этом мы уже сказали выше. И при том в деле составления символа требовались не практические, а научно-богословские способности, которые у св. Григория едва ли стал бы отрицать и г. Лебедев.

167

В подкрепление своих слов г. Лебедев ссылается на Неандера и Гефеле (стр. 121, примеч. 23). Но, во-первых, авторитеты Неандера и Гефеле, как они ни почтенны, все-таки еще не составляют науку; а, во-вторых, у Гефеле и Неандера в указанных местах совсем нет тех резких отзывов об известии Никифора Каллиста, какие делает г. Лебедев. У Неандера это известие представляется даже весьма вероятным; а возражение Гефеле против него как будто не совсем понято г. Лебедевым.

168

«Историческое учение об Отцах Церкви», ч. II, стр. 196, примеч. 23.

169

См. Иеронима De viris illustribus 128; срав. начало самого сочинения против Македониян о св. Духе.

170

На основании некоторых соображений мы полагаем, что вопрос о символе на Соборе возбужден был при председательстве св. Григория Богослова, но окончательная редакция его принята уже после удаления Григория Богослова. И редакция эта, конечно, не заново была вся составлена; а в ней только общепризнанна была Собором большая часть тех дополнений к никейскому символу, которые уже прежде приняты были в некоторых малоазийских церквах. Этим объясняется и отношение константинопольского символа к символу, приводимому в Якоре Епифания, которое у епископа Иоанна (стр. 120) истолковано весьма искусственно, и г. Лебедевым совсем оставлено без внимания (стр. 112. Примеч. 1).

171

В этом именно смысле говорит об участии Григория нисского в утверждении символа и Неандер в указанном г. Лебедевым месте.

172

Важнейшие догматические труды Григория нисского – Духе представляют, как известно, ближайшее продолжение подобных же творений св. Василия Великого.

173

Лично Григорию, как сказали мы в примечании 36, и не очень многое здесь нужно было сделать. Не было надобности заново составлять весь член о св. Духе, а нужно было только изложить в окончательной редакции термины учения, уже большей частью выработавшиеся, и склонить всех к принятию этой редакции.

174

См. Примечание 16.

175

См. огласител. поучения 13–18. Сравни 2, 4, 6, 7, 8, 9, 10, 11 и 12 члены символа Константинопольского с одной стороны с никейским символом, а с другой ̶ с выражениями символа, предлагаемого в поучениях Кирилла иерусалимского.

176

Г. Лебедев старается найти черты сходства между символом константинопольским и антиохийским в том, что здесь как и там есть выражения, направленные против маркеллиан и аполлинаристов, и является учение о вечном царствовании христовом, первоначально выраженное в антиохийском символе 341 года. Но учение маркеллиан и аполлинаристов в писаниях православных учителей каппадокийских нашло себе опровержение более сильное и ясное, чем где-нибудь. А учение о вечном царствовании Христа в символе Христа Кирилла иерусалимского излагается в выражениях, гораздо более близких к константинопольскому символу, чем в антиохийском вероопределении 341 г. Выражение по писаниям, которое г. Лебедев считает (следуя Каспари) отличительным признаком вероопределений антиохийских (стр. 120 прим. 21) прежде Константинопольского собора встречается в православном малоазийском символе, приводимом у св. Епифания. Анкорат 119.

177

См. Гефеле В. II s 10–11; срав. у Чельцова исследования о символе иерусалимском и малоазийском; у епископа Иоанна стр. 120; в Христиан. Чтении 1878 г. статью о 2-м Всел. Собор. стр 211–212.

178

Г. Лебедев (стр. 117 прим. 7) говорит, что черты эти не имеют особенного значения; но это еще нужно было бы доказать.

179

Нам представляется более естественными те объяснения по этому предмету, которые представил проф. Чельцов (стр. 65–66).

180

См. Иоанна стр. 112–118.

181

См. книгу Правил.

182

Спросим г. Лебедева: последователем какой партии было уместнее употреблять такие выражения – той ли, которую он в третьей главе называл антиохийской, или той, которую он называл александрийской?

183

Г. Лебедев в указанном выше примечании на стр. 112 высказывается против такого мнения; но тут же, вопреки самому себе и основываясь на факте неверно понятом им, он говорит, будто «последующая Церковь ясно отличила символ константинопольский от символа никейского».

184

См. Гефеле В. II s 10; Христ. Чтение 1878 статью о 2-м Всел. Соборе стр. 211; Чельцова о символах 63–65.

185

Данные о времени написания Анкората находятся в самом этом сочинении, и именно в том месте, где приводится и означенный символ. Срав. наше исследование о ересях стр. 296–297.

186

См. Анкорат гл. 119, 120; срав. Чельцова стр. 64. Напомним опять при этом, что на основании бывшей около этого времени переписки Василия великого с Епифанием и Амфилохием иконийским с уверенностью можно предположить, что делавшиеся в малоазийских церквах прибавления к никейскому символу совершались не без участия и руководства главных тогда представителей православного богословия – каппадокийских учителей. Что касается лично до св. Епифания: то он, как известно, вовсе не отличался между тогдашними богословами каким-либо свободомыслием или стремлением к новаторству. Напротив, более, чем кто-нибудь, он был поборником старины и предания. Поэтому, если и такой учитель не считал делом преступным по требованиям обстоятельств допускать дополнения в символе, то тем более это можно предположить о других православных учителях, отличавшихся большим свободомыслием (конечно, в лучшем смысле этого слова).

187

Конечно, твердые и мудрые учителя церкви допускали такие пополнения и изменения в известных пределах. Василий великий в письме к Епифанию признает необходимость дополнения символа в учении о св. Духе, но прибавлять к нему что-нибудь в учении о воплощении считает совершенно излишним. Вот почему, вероятно, и в редакцию константинопольскую приняты не все дополнения никейского символа, сделанные предварительно в малоазийских и, может быть других церквах. Вот почему, можно предполагать, и определения дальнейших Соборов – Эфесского и Халкидонского – о личности Иисуса Христа не нашли нужным вносить в символ: потому что никаких собственно пополнений к символу, они не представляли, а составляли лишь раскрытие уже находившихся в символе слов «воплотившегося и вочеловечшегося».

188

При этом, как объяснено выше, в константинопольской редакции вероятно приняты были во внимание не только малоазийская (епифаниевская), но и палестинская (кирилловская) и, может быть, еще какие-нибудь местные редакции символа.

189

Замечательно однако же, что св. Епифаний применяет это выражение лишь к первой из двух редакций символа, приводимых им.

190

Спросим опять г. Лебедева: чем по решительности своей отличаются эти выражения от тех выражений о неприкосновенности символа, принадлежавших Афанасию великому, Василию великому, Григорию богослову, которые г. Лебедев приводил в третьей главе (стр. 61–63), и на основании которых он заключает (стр. 119, 135–138), что из этой среды не могло выйти и самой мысли о каком-либо пополнении никейского символа? Руководствуясь своим обычным методом заключений, и на основании данных несомненных (первого правила Констант. Собора и приведенных выше выражений из посланий отцев Собора к императору Феодосию и западным епископам) г. Лебедев должен был вывести такой вывод, что на 2-м Вселенском Соборе совсем и не было никакого пополнения никейского символа (тем более, что о таком пополнении и не говорит ни один из историков, описывающих означенный Собор), и что на этом соборе, как и на никейском также присутствовали александрийцы «чуждавшиеся всяких нововведений в вере, преданной издревле (стр. 3)». Отчего же г. Лебедев не сделал таких заключений? Отчего его критика и логика не пошла так далеко?..

191

Г. Лебедев, хотя и не говорит прямо, что символ константинопольский имеет связь с вероопределениями антиохийскими и сирмийскими, но выводит составление его из того же стремления, из того же направления, из какого вышли и означенные вероопределения.

192

Мы более склонны думать, что предложение о пополнениях никейского символа сделано на соборе при Григорие богослове, а окончательное принятие этого предложения состоялось уже после его удаления с собора.

193

Феодорита V, 9.

194

Между тем на эти вопросу г. Лебедеву нужно было обратить особенное внимание, потому что без рассмотрения их он собственно не имел оснований рассуждать даже и о том, что составляет главное содержание четвертой главы его сочинения, т. е. о самом факте составления или дополнения символа на Константинопольском Соборе. Об этом факте, как уже сказано, ни у одного из церковных историков V века, описывавших Константинопольский Собор, и вообще ни у кого из писателей, ближайших ко времени собора, прямых известий нет. Для нас это не может представляться основанием к какому либо сомнению относительно подлинности означенного факта. Живое свидетельство о нем церковного предания из времен, очень близких ко времени собора, свидетельство шестисот с лишком отцев Халкидонского Собора, называющих означенный символ символом ста пятидесяти отцев Собора Константинопольского, не оставляет нам никакого сомнения в том, что он, в качестве новой пополненной редакции символа никейского, отцами, собравшимися на 2-й Вселенский Собор, действительно был принят; а когда именно он принят, на Константинопольском Соборе 381 или 382 или 383 г., или хотя бы на предшествовавшем Антиохийском Соборе 369 г., этот вопрос, с нашей точки зрения и не представляет особенной важности, во-первых, потому, что на всех помянутых Соборах, отцы были большей частью одни и те же и, следовательно, символ во всяком случае мог быть назван исповеданием ста пятидесяти отцев, собравшихся в Константинополе, а, во вторых, как выше объяснено, эта новая редакция никейского символа на Константинопольском Соборе и не была заново составлена, а разве только окончательно принята. Но для таких писателей, которые (как г. Лебедев) предают особенное значение тому, что символ составлен был именно на Константинопольском Соборе 381 г., составлен заново, и как символ, отличный от никейского, а не представляющий только новую редакцию его, для таких писателей непременно нужно какое-нибудь основание из современных источников. И таким основанием единственно может быть неясное упоминание у Феодорита о каком-то изложении веры (τoμoϛ), составленном в Антиохии и потом в Константинополе. Поэтому-то западными писателями и предается такое значение известию об этом τoμoϛ. Некоторые принимают константинопольский символ за самый этот τoμoϛ, другие только за извлечение из него (Quint-Essenz). К числу последних принадлежат Гефеле и наш покойный профессор Чельцов, мнение которых г. Лебедев имел ввиду. Но вместо того, чтобы серьезно остановиться над этим мнением, он надумал только насмеяться над словом квинт-ессенция, которое, конечно, на немецком языке у Гефеле и не представляет в этом случае такой странности, как на русском, и подобных которому в книге самого г. Лебедева встречается очень немало.

195

Об этом г. Лебедеву было высказано замечание на диспуте.

196

Мы, конечно, разумеем здесь утверждение в христианском сознании формулы учения о св. Духе, а не самого верования в св. Духа, которое искони, на основании слов самого Христа, было достоянием христианского сознания. Срав. сказанное нами о никейской формуле в 10 примечании третьей главы.

197

См. Ефесского Собора Деяния 1-ое и 6-ое по русскому переводу Деяний Соборных т. 1 стр. 507, 741. Несомненно поэтому, что и известное седьмое правило Ефесского Собора ближайшим образом относилось к никейской редакции символа (и, как известно, прямо направлено было против неправославного символа пресвитера Харисия, читанного на Соборе, но никак не против православной константинопольской редакции символа). Но так, как константинопольская редакция символа была только пополнением никейской редакции, а не заменой и изменением ее: то последующие Вселенские Соборы, повторяя определение Ефесского Собора о том, чтобы «никому не было позволено произносить или писать, или слагать иную веру» относили это определение, как к никейской, так и константинопольской редакции вселенского символа. Подробнее о сем см. в догматическом богословии высокопреосв. Макария т. 1 §44.

198

См. Халкид. Собора Деяние второе по русск. перев. т. III стр. 512–514; 5 Всел. Собор. Деян. VI и VIII рус. пер. т. V стр. 312–314, 360–361 6. Всел. Собор. Деян. XVIII рус. пер. т. VI стр. 467–468; 7. Всел. Соб. Деян. VII рус. пер. т. VII стр. 591.

199

Что св. Иоанн Златоуст пользовался константинопольской редакцией символа, это, конечно нисколько не удивительно, и этого нельзя объяснять только тем, что Златоуст был воспитанник антиохийской школы; равным образом нельзя выводить отсюда и такого заключения, что вся восточная церковь (и только восточная), находясь под влиянием антиохийским, употребляло во времена Златоуста этот символ (см. у Лебедева стр. 171, примеч. 100). Что касается символа антиохийского, который в Константинополе выставлялся в обличение еретику Несторию (стр. 171, примеч. 102), то г. Лебедев слишком поспешно и без всяких доказательств отождествляет его с символом констанипольским; противное этому мнение проф. Чельцова во всяком случае заслуживало более серьезного внимания.

200

См. Деян. Собора восточных епископов бывшего в Ефесе под председательством Иоанна антиохийского в актах III Всел. Собора рус. перев. стр. 383. Этот факт известен г. Лебедеву, и он упоминает о нем в пятой главе своего сочинения (стр. 171–173, примеч. 106). Но в рассматриваемой четвертой главе он совершенно игнорирует этот факт, да и в пятой он представляет его очень неясно и со своими искусственными объяснениями, и освещениями.

201

Из серьезных ученых, конечно, никто уже так не полагает. Но в учебниках для краткости удерживается такое определение, что второй Собор собран собственно против Македония, как первый против Ария. Пора бы, конечно, и учебникам в этом отношении быть более точными.

202

Так определяется цель собора у всех древних историков, описывающих его, и в посланиях самих отцев собора к императора и к западным епископам.

203

См. первое правило 2 Всел. Собора. Между этими лжеучениями однако же, македонианство в это время занимало одно из самых видных мест.

204

См. другие правила соборные и послания отцев к западным епископам у Феодорита.

205
206

См. напр. Слово св. Григория, произнесенное пред отцами собора при оставлении константинопольской паствы. Хотя и здесь есть некоторые горячие выражения, тем не менее, Слово проникнуто уважением к отцам собора.

207

По всей вероятности вопрос о замещении упразднившейся кафедры св. Мелетия новым лицом возбужден был на Соборе сирскими епископами, ближе знавшими состояние антиохийского христианства. Может быть, опасались присоединиться к партии Павлина потому, что в этой партии, как можно судить по отзывам некоторых историков, удерживался еще дух нетерпимости и после того, как между приверженцами Мелетия уже высказалась искренняя готовность к примирению. См. Феодорита V, 3.

208

Г. Лебедев говорит (стр. 127, примеч. 49), что св. Григорий был глубоким почитателем римской церкви: но из того места произведений св. Григория (VI, 23), на которое при этом ссылается г. Лебедев, нисколько это не следует. Напротив, здесь выразилось то воззрение, которое потом торжественно заявлено в третьем правиле Константинопольского Собора, и которое так не понравилось (и доселе не нравится) Западной церкви, – т. е. что Константинополь – новый Рим равен в чести старому Риму.

209

В этом договоре принимал участие и пресвитер Флавиан, после св. Мелетия сделавшийся антиохийским епископом. Поэтому и те самые историки, которые собственно к личности его относятся сочувственно, не совсем одобряют его за то, что он согласился быть антиохийским епископом при жизни Павлина. См. Сократа VII, 11; Созомена V, 5, 9, 10.

210

Феодорита V, 35.

211

У г. Лебедева стр. 133; полнее см. это место в самом произведении св. Григория – Migne T. XXXIC coc. 1148–1151; по русскому переводу Творения ч. VI стр. 59–60.

212

К сожалению, об этих соборах нам известно очень мало. См. Hefele B. 1 §90.

213

Hefele B. 1 §91.

214

Мы передаем здесь слова св. Григория не буквально, но в перифразе и с изъяснительными дополнениями. Без соображения исторических обстоятельств и в подлиннике это место очень неясно; а русский переводчик, передавая это место, кажется, не понял его смысла и перевел его запутанно и неточно. См. творения св. Григория у Миня t. XXXVI col. 1151; русск. перев. ч. VI стр. 60.

215

Что здесь разумелось, между прочим, это, можно видеть из следующих слов св. Григория, находящихся в том же месте рассматриваемого стихотворения: «Эти епископы, ныне только научившиеся знать Бога (т. е. православно), вчера учителя, а ныне ученики, сперва тайноводители, а потом тайноводствуемые (нет ли здесь прямо личных намеков, напр., на Кирилла иерусалимского? Сравни, что говорится о нем при описании Собора у Созомена VII, 7), ведущие к совершенству людей и вместе, не знаю зачем оглашающие собственные свои пороки, и оглашающие без слез. Не странное ли дело без слез исповедовать свои немощи?.. Не всего ли приятнее шутя приобретать, чего во многих случаях нельзя приобрести трудом, что не снискивается и другими средствами, даже не покупается"…

216

И на это указание можно подразумевать в следующих словах Григория: «Сколько раз и какими словами искушали вы, любезнейшие, эту седину, то предлагая мне первенство, то как искреннего друга Григория прося содействовать вам во всем? Как же во всем? Кому это пришла такая мысль, что меня склонит к чему-нибудь общее мнение, а не Божие Слово? Скорее реки потекут вверх и огонь примет направление, противоположное обычному стремлению, нежели я изменю чему-нибудь в деле спасения… Многочисленное собрание Христопродавцев (т. е. изменявших вере когда-либо) я тогда разве допущу на Собор, когда грязь станут примешивать к благоуханию чистого мира; худое сообщается легче, нежели доброе (вот чего мог опасаться св. Григорий от допущения людей сомнительной веры к общению с истинно православными)».

217

Памятником этого осталось первое правило 2-го Вселенского Собора. И сам св. Григорий не мог прямо указать на какие дурные последствия, к которым могла бы привести выразившаяся на Соборе примирительная тенденция. Он только выражал опасение возможности таких последствий. Но эти опасения были предотвращены благоразумными мерами Собора.

218

Стихотворение О себе самом и против завистников. Migne T. XXXVII col. 1247; русск. перев. Творский ч. VI; стр. 68.

219

См. выше примеч. 31.

220

Вот поэтому-то, может быть, пока еще не совсем оставлены были отцами Собора надежды на примирение македониан с церковью, с македонианами и не начинали рассуждать о главном пункте их разномыслия с православием – о Духе святом, а рассуждали только о единосущии Сына Божия с Отцем. Но это еще не означало того, что Собор вовсе и не думал обращать внимание на заблуждение македониан о Св. Духе.

221

В этом смысле и можно объяснять приведенные выше выражения из стихотворения св. Григория против завистников.

222

Что сочинения Григория нисского и Амфилохия о св. Духе писаны были в это время; об этом см. свидетельство Иеронима De viris iliustribus гл. 128 и 133. Кроме того Григорий нисский и Амфилохий находили нужным около этого времени раскрывать учение о св. Духе в беседах и письмах.

223

Г. Лебедев в подтверждение своих мыслей, вслед за Гефеле, указывает еще на то (стр. 138 примеч. 85), что Григорий богослов ни в одном из своих сочинений, писанных после Константинопольского собора не приводит никейского символа с константинопольскими дополнениями. Но причина этому простая: Григорию богослову в этих сочинениях ни разу не приходилось приводить никакого символа, а не то чтобы он не сочувствовал собственно константинопольскому символу.

224

Свидетельством этого остается переписка св. Григория с разными лицами и по самым разнообразным поводам.