профессор Анатолий Алексеевич Спасский

История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов

История учения о Св. Троице в IV веке (Тринитарный вопрос)

I. Начальная стадия арианских движений

Римское государство и христианская церковь в начале IV века. – Характеристические черты изучаемой эпохи. – Особенности приходской жизни в Александрии. – Личность Ария. – Начало споров о Божестве Сына Божия и дальнейшее развитое их до вмешательства императора Константина Великого. – Учение Ария и св. Афанасия Александрийского.

1. Начало IV века открывает собой новую эпоху не только в истории христианства, но и в истории римской империи. В первые два десятилетия этого века государство и церковь переживают ряд событий исключительной важности, на целые века вперед определившие собой ход дальнейшей истории человечества. Мирное и счастливое, продолжавшееся около 20 лет, царствование Диоклетиана окончилось крахом для империи и жесточайшим гонением для лучшей части ее населения-христиан. Разделенная между несколькими самостоятельными и независимыми друг от друга правителями556, империя готова была распаться на свои составные части и христианская церковь в течение нескольких годов должна была выставлять все новые и новые жертвы таким отъявленным врагам и ненавистникам христианства, как Галерий и Максимин Дайя. В первый раз в истории христиане и языческое население в его высшем слое соединились в общем недовольстве наставшим порядком вещей и тот, кто сумел бы овладеть обеими этими могучими силами, оказался бы полным хозяином дела... В великие переходные эпохи, когда рушатся старые устои жизни, когда термометр общественной жизни повышается и назревшие потребности упорно ищут себе исхода, сама история часто выдвигает людей, которые сознательно или безсознательно проникаются общими стремлениями своего времени, привлекают к себе симпатии всех и создают новый порядок на развалинах старого. Таков был император Константин, унаследовавший имя Великого. В лице Константина на сцену истории выступил мощный политический деятель, вполне усвоивший себе новыя стремления своей эпохи: он смело и резко порвал с вековыми традициями Рима, первый умел понять внутреннюю силу христианства, примирил его с государством, при помощи его восстановил и на нем основал единство империи. Что побудило Константина Великого встать на сторону христианства? – гениальная ли проницательность опытного политика, усмотревшего опору для государства там, где его предшественники видели главную причину упадка государственной и общественной жизни, внутреннее ли развитие его собственного духа или небесное откровение в той или другой форме, – решить эту загадку за недостатком и противоречивостью сведений невозможно557. Первым торжественным проявлением этого вновь нарождавшегося союза между римским государством и христианскою церковью был поход Константина на Италию битва при Мильвиевом мосте. Рим, эта национальная гордость империи, центр ее тысячелетнего величия и культа, пал пред знаменами Константина, украшенными монограммами Христа. Это было величайшим явлением в области духа, отразившимся во всех уголках тогдашнего мира. Эдикт 313 года, изданный в Милане Константином вместе с восточным своим соправителем Лицинием, обозначил собой резкий переворот в религиозной политике римского государства. За все первые три века христианства римские правители упорно продолжали смотреть на национальную религию, как на единственное моральное условие счастья и благоденствия государства, и великое гонение, поднятое Диоклетианом на христиан, этим виднейшим представителем политического гения язычества на троне было последней грандиозной, но не удавшейся попыткой восстановить, посредством жесточайшего гонения на христиан, распадавший национальный культ. Признание христианства дозволенной государством религией, провозглашенное миланским эдиктом, и предоставление ему прав, одинаковых с национальным культом, было первым крупным шагом на пути к разрушению этого векового принципа римской религиозной политики. Выгода завязавшегося между церковью и государством союза обнаружилась в самый же первый момент его возникновения, и если христиане получили свободу вероисповедания, то и обладание западной половиной империи было обеспечено для Константина. Новая проверка его дала блестящие результаты. Последняя битва Константина с Лицинием, когда сами языческие боги, вышедшиие навстречу воинам Константина отступили пред лабарумом с монограммой Христа, отдали во власть его всю империю558. Восстановление единства государства и окончательное торжество христианства достигнуто было при помощи одной силы, – силы христианского Бога, и в конце царствования Константина ни для кого не составляло тайны то обстоятельство, что близок тот момент, когда христианство совсем заменит собой национальный культ. То, чего не удалось достигнуть Диоклетиану и к чему он стремился со всею страстностью своего упорного характера, Константин осуществил на деле. В христианской церкви с ее нравственной мощью, с прочно-развитой организацией и пользовавшейся громадным авторитетом иерархией, он нашел новую силу, оживившую начинавший разлагаться государственный организм и вдохнувшую в него свежую энергию; и если восточная половина империи не пала под ударами варваров и продолжала после Константина более, чем тысячелетнее существование, то этим она обязана своему союзу с христианством.

Еще более блестящими последствиями отразился этот союз на состоянии христианства. Энтузиазм гонимой церкви направлялся более ко вне, чем внутрь ее самой, более к расчищению свободного поля для деятельности, чем к самой этой деятельности. Переход Константина в христианство и предоставленная им и его преемниками привиллегии, сняли тот юридический гнет, который лежал ранее на каждом христианине, и радикально изменили все условия церковной жизни. Для церкви настала новая пора, – пора всецело заняться своим собственным устроением. Те силы духа, которые тратились ранее на борьбу с внешним врагом, теперь прилагаются к разработке внутренних чисто церковных задач, а внешняя свобода, дарованная государством, обеспечивает полный простор для всестороннего их применения. Поэтому-то ни одна эпоха не поражает нас таким разнообразием событий, такою энергичною жизнедеятельностью, как то время, которое открылось изданием Миланского эдикта. Окидывая беглым взглядом события этой эпохи, мы видим постоянное движение вперед, нескончаемую борьбу, которая в конце – концов приводить ко благу церкви. Гений христианства раскрывается в полноте своих дарований: устанавливается христианское вероучение, определяется церковное управление, вся жизнь церкви отливается в прочные формы, разработанные до мелких подробностей. В эту именно эпоху окончательно вырабатывается тот церковный строй, который во всех главных чертах продолжает оставаться и доселе, и отсюда же, как от центра, расходятся по разным сторонам все существующие в настоящее время церкви и общины. – Оценивая эту эпоху с точки зрения нравственного идеала, мы, конечно, не отдадим ей предпочтения по сравнению с предыдущим периодом. Привиллегированное положение церкви, ее связь с государством, отсутствие всяких внешних стеснений, которые могли бы служить пробным камнем искренности убеждения, – все это открыло широкий доступ в церковь низменным и земным интересам. Уровень христианской нравственности при новых порядках жизни значительно понижается; в христианскую среду проникают воззрения и привычки старого язычества, сливаются с христианскими началами, а иногда и искажают их; религиозное убеждение, характеризовавшее первых христиан, становится редким явлением. Люди, ищущие внутренней ясности духа, покидают общество и бегут в пустыню, но и здесь настигает их мир и высокий институт подвижничества обращает на служение своим целям. Эти темные стороны церковной жизни, развившиеся после торжества христианства над язычеством, не должны, однако, закрывать пред нами величия и важности совершавшихся теперь событий. Когда смотришь на современный христианский мир, с его вечно соперничающими церквами, с его разрозненными христианскими общинами, это древняя вселенская нераздельная церковь, какою она была после Константина, является идеалом, на достижение которого трудно и рассчитывать.

Но нигде это оживление, охватившее христианскую церковь в начале IV века, не сказывается так ярко, как в области догматической деятельности. Теперь выступают пред нами не отдельные личности, как Тертуллиан или Ориген, но целые многочисленные по составу партии, хорошо организованные, которые ведут борьбу и в теории и в жизни. И не Рим или Карфаген являются местом их деятельности, а вся церковь вообще. Восток и Запад, Александрия и Антиохия, Рим и Эдесса, каждая маленькая епископская парикия, одинаково волнуются и принимают такое или иное участие в общем деле. И не одни епископы вели эти споры, и вообще не те только люди, которые по своему иерархическому положению или образованию призваны были к решению богословских вопросов, – в них участвовало все тогдашнее общество. Вопрос о Божестве Сына Божия с одинаковою страстностью обсуждался на соборах, в церквах, при дворце императора, в хижинах отшельников, на площадях и рынках. «Все полно таких людей, которые разсуждают о непостижимых предметах, – говорит Григорий Нисский о современном ему положении вещей, улицы, рынки, площади, перекрестки; спросишь, сколько нужно заплатить оболов, – философствуют о рожденном и нерожденном; хочешь узнать о цене на хлеб, – отвечают: Отец больше Сына; справишься, готова ли баня, – говорят: Сын произошел из ничего»559. Любопытно, что даже дети не оставались безучастными в общем движении эпохи. Историк Феодорит рассказывает об арианине Лукии, епископе самосатском, как он однажды, проезжая городскою площадью, попал в толпу детей, игравших в мяч: случайно мяч прокатился под ногами осла, на котором ехал епископ, и этого было достаточно, чтобы дети сочли его оскверненным, – они не прежде возобновили игру, как перебросивши мяч через огонь560. Соборная деятельность церкви также достигает своего высшего напряжения. Правда, и в третьем веке, в годы сравнительно спокойного положения церковь пользовалась собором, как высшим органом своего управления, но это были редкие явления, ограниченные какою-либо одною местностью. Не то мы видим, начиная с IV века. Соборы становятся обычным явлением и рассматриваются, как единственное и легко достижимое средство к разрешению всех церковных затруднений. Они собираются не только отдельными епископами, по своим городам, не только от лица целых областей, но сами императоры охотно прибегают к ним, как к самому лучшему способу для умиротворения церкви, и своею материальною помощью облегчают осуществление их на деле. Появляется идея вселенского собора, собора по возможности из представителей от всех церквей, и выполняется фактически, при чем собор является теперь не только органом управления, но органом вероучения, с высшим божественным авторитетом, а вселенский собор понимается, как высшая безапелляционная истанция в делах веры. Ни один период в истории церкви не поражает такою развитостью соборной деятельности, как время, открывшееся начальными годами IV века. Соборы созываются иногда сразу в нескольких местах, не успеешь окончиться один собор, как начинается другой и вопрос, поставленный на очередь, разрабатывается беспрерывно. В этом признаке дана отличительная черта изучаемого времени, и потому оно лучше всего может быть охарактеризовано, как «эпоха вселенских соборов», подобно тому, как первым трем векам усвояется имя «эпохи гонений».

Но союз церкви и государства, наметившийся ясно уже в царствование Константина Великого, вносит новую струю в догматические движения, о которой не знала христианская древность. В них вмешивается государственная власть и регулирует их по своему усмотрению. Мы увидим ниже, что целью своего вмешательства она, вообще говоря, поставляет благо самой церкви, умиротворение христианского общества, но это благо она оценивает с своей политической точки зрения, которая иногда далеко не совпадает с глубочайшими интересами христианства. Она придает особую страстность и без того горячим спорам и своими насильственными мерами сообщает ореол геройства людям, которые сами по себе его не заслуживали. С самого начала арианских движений уже намечается важнейший вопрос того времени, – вопрос об отношении церкви к государству, – он проходит красной нитью по всей истории догматических движений IV века и завершается в царствование Феодосия Великого. Таков в общих чертах характер той эпохи, которую нам предстоит изучить.

Нет надобности объяснять, почему свой исходный пункт новые догматические движения получили в Александрии. Еще с конца второго века эта церковь сделалась центром богословского развития Востока и приобрела в христианском мире особую славу, – славу церкви философской, в которой никогда не ослабевали интересы к изучению высших вопросов веры и знания. Притягательная сила, которою владело местное богословское училище со времени Климента и Оригена, отовсюду привлекало в Александрию людей даровитых, с оригинальным образом мыслей, всегда готовых принять живое участие в общей богословской работе. Самый строй церковной жизни в Александрии способствовал образованию здесь различных богословских групп. В Александрийской церкви гораздо ранее, чем в других церквах, ослабили узы, связывавшие всю паству с епископом. Между тем как, например, в Риме, все пресвитеры составляли собой один клир, служащей при епископе и находящейся под постоянным его контролем, в Александрии к началу IV века уже было в полном развитии приходская жизнь; город делился на кварталы или лавры, и каждая лавра имела свой храм и своего пресвитера, который и являлся приходским свяшенником для жителей этой лавры и окрестных селений. Вполне понятно, что это приходское духовенство, будучи подчинено епископу, на практике получало более независимое от него положение. Приходский пресвитер Александрии, помимо совершения служб и треб для своего прихода, был наделен еще двумя важными полномочиями : правом толковать Св. Писание и поучать паству по своему усмотрению561 и право отлучать мирян от церковного общения, не донося о том епископу562. Прихожане отдавались в полное распоряжение пресвитера и находились в большей церковной и умственной зависимости от него, чем от епископа. Пресвитер сживался с прихожанами, воспитывал их в своих убеждениях и приобретал в них верных приверженцев себе. Некоторые александрийские священники снискивали себе в своих прихожанах такую привязанность, что поеледние из расположения к настоятелю нередко называли себя его именем: так, прихожане Коллуфа именовали себя коллуфианами, прихожане Карпона – карпонианами, и т. д. Одним из таких влиятельных приходских священников и был Арий.

Прошлое Ария до разрыва его с епископом Александром известно только в общих чертах. Родом Ливиец563, он богословское образование получил в Антиохии, в школе Лукиана мученика564 и, затем, вероятно, с первых годов Диоклитианова гонения, жил в Александрии. Отличавшая его ревность по вере565 побудила его принять в это время сторону Мелетия, епископа ликопольского, отделившегося от тогдашнего александрийского епископа Петра по вопросу о принятии падших в церковь. Созомен, у которого заимствуются эти сведения, сообщает, что партию Мелетия он скоро покинул и присоединился к Петру, но когда Петр отлучил приверженцев Мелетия от церкви и не признал их крещения, то Арий восстал против этих резких мер и сам был отлучен Петром. После мученической кончины Петра (310 г.), он снова соединился с церковью, достиг сана пресвитера566 и даже считался кандидатом на александрийскую епископскую кафедру. По словам Филосторгия567, когда умер преемник Петра Ахилла, Арий должен был сделаться епископом; при избрании он получил большинство голосов, но отказался от них в пользу своего сопресвитера Александра. Православные же историки самое уклонение Ария от церковного учения объясняют его личным раздражением против Александра за предпочтение, оказанное тому на епископских выборах568. Из этих противоречивых сведений можно вывести только то заключение, что Арий еще при Ахилле занимал видное положение в александрийском клире и что имя его, вероятно, произносилось в числе кандидатов на епископскую кафедру. Это доказывается и уважительным отношением к нему Александра:569 он предоставил Арию в заведывание одну из приходских церквей, которую Епифаний называет Вавкалийской и при которой, можно догадываться из Филосторгия, служил сам Александр до избрания его в епископы. Филосторгий рассказывает, что самое название доставшейся Арию церкви вавкалийскою (βαυκάλιον или βαυκάλις – горшок для питья с узким согнутым горлышком) дан александрийцами в насмешку над Александром, который своей старческой согбенной фигурой напоминал форму этого горшка570. У новых своих прихожан Арий скоро заслужил расположение, так что они стали называть себя арианами571, полагая в том особое свое преимущество. В Александрии он обращал на себя внимание как своею внешностью, так и диалектическим искусством572. Высокий ростом и угрюмый на вид старик, он носил всегда однообразную, простую одежду и своим образом жизни и ревностью по вере производил впечатление аскета; его угрюмость не мешала, однако, сближению его с прихожанами; «он сладок был в беседе, – говорит о нем Епифаний, – действуя на души убеждениями и ласкательствами573. – Таков был Арий; очевидно, последующие поколения ничего дурного не могли бы сказать о нем, если бы он не сделался виновником спора, который навсегда обратил его имя в синоним ужаснейшего отступления и проклятия; в этом споре прошла вся его дальнейшая жизнь; этот же спор, вероятно, вложил ему в первый раз в руки перо, чтобы защищать свое учение, сделав его писателем и даже поэтом.

2. Источники крайне скудно и туманно обрисовывают начальную историю арианских споров до вмешательства в них Константина Великого. Афанасий александрийский, ближайший участник всех этих событий, тенденциозно о них молчит. Историки 5-го века и Епифаний, имевшие у себя, правда, очень ценные материалы, в деталях прямо противоречат себе и сообщают непримиримые между собой сведения. Отсюда восстановление первоначальной истории арианства в ее фактической стороне всегда останется более или менее гипотетичным и должно основываться не столько на официальных документах, сколько на сравнительной вероятности собственных предположений исследователя их574. Выдающиеся таланты Ария, его диалектика и экзегетические дарования575 скоро стали вызывать общее внимание к нему и возбуждать зависть в соперничавших пресвитерах Александрии. Вполне естественно, что толкуя Св. Писание и поучая народ в своей церкви, Арий проводил те самыя догматические воззрения, за которыми он потом был осужден церковью. И действительно, однажды, объясняя известное место из Притчей: Господь создал меня в начале путей своих (8, 22), он высказал и развил учение о тварной природе Сына Божия576. Но епископ Александр не знал об этом и едва ли следил за его проповеднической деятельностью577. Арий продолжал популяризировать свои воззрения, и начавшиеся споры стали охватывать собой не только весь пресвитериат, но и народ. Александру был сделан донос на Ария578, но александрийский епископ еще раз не придал ему серьезного значения. В учении Ария он увидел один из тех научных вопросов, которые часто возбуждались в его церкви, и так как некоторые из его пресвитеров коллегиума восстали против учетя Ария, то он предоставил делу итти своим путем, занявши среди спорящих партий нейтральное положение. В своем присутствии он устраивал публичные диспуты между противными сторонами, при чем сам не давал перевеса какой-либо одной стороне, но, по словам Созомена, «колебался несколько, похваляя иногда одних, иногда других»579. События, однако, сложились так, что Александру стало невозможно поддерживать свое посредствующее положение. На одном из собратй, когда Александр, философски раcсуждая о Св. Троицt, в присутствии пресвитеров, выразился, что «Св. Троица есть в Троице единица», Арий напал на своего епископа, обвиняя его в савеллианстве, и вслух всех высказал свое учение о тварности Сына Божия580. Александр окончательно присоединился к противникам Ария и запретил ему распространять свое учение. Но для пользовавшегося большой самостоятельностью александрийского пресвитера такое запрещение местного епископа не могло иметь достаточного авторитета. Арий продолжал пропаганду581. На сторону Ария стало 700 девственниц, 12 диаконов, 7 пресвитеров и два областных епископа Феона мармарикский и Секунд птолемаитский582.Из документов, относящихся к этому времени, мы можем с некоторой точностью определить, какую именно часть александрийского клира увлек за собой Арий. Когда после собора, отлучившего ариан, Александр предложил клиру подписаться под окружным посланием, то все подчиненные ему клирики, – александрийские и мареотские583, – исполнили его послание. Всех клириков, оставшихся верными Александру, насчитывается 26 пресвитеров и 44 диакона, если же исключим матеотских клириков, то на долю собственно александрийского клира падаешь 17 пресвитеров и 24 диакона. Таким образом, Арий увлек за собой почти 1/3 клира, а если считать одних александрийских, то почти 1/2584. Чувствуя свое положение в Александрии не особенно прочным, арианская партия отправила посольство к «городским епископам», которое, представив им письменное изложение веры, просило их написать к Александру, чтобы он не притеснял их. «Весьма многие лица, почтенные по образу доброй жизни, и сильные по убедительности слова» заявили о своем согласии помочь делу Ария. Во главе сторонников Ария стал Евсевий, «муж ученый»585, передовой человек своего времени, родственник царской фамилии и потому имевший большую власть в церковных делах Востока. С Александром Александрийским он вел давно неприятные счеты586, которые еще более усилились с тех пор, как столица империи со времени Диоклетиана была перенесена в Никодимию. Дело в том, что первенствующим епископом в восточной половине церкви в то время был епископ александрийский; с перенесением же столицы в Никодимию эта прежде незначительная кафедра стала возвышаться и Евсевию, как придворному епископу587,; естественно было желать приобрести себе большое значение в делах церкви путем принижения александрийского епископа. Здесь сказывалась струнка соперничества из-за первенства, которая должна была придать спорам более страстный характер588. Понятно, что посольство наследовало полный успех. Письма посыпались к Александру и Арию в защиту и утешение их. «Прекрасно мудрствуя, – говорил Евсевий никомидийский Арию, – желай, чтобы все так мудрствовали, потому что всякому ясно, что сотворенного не было, пока оно не приведено в бытие; приведенное же в бытие имеет начала»589. Афанасий аназаварский и Георгий, впоследствии епископ лаодийский590, писали к Александру, обличали его в неправильном понимании церковного учения и давали арианам совет, как относиться к воззрениям Александра591. В этом печальном положении александрийский епископ решился на крайнюю меру: около 318 года он созвал собор из ста подвластных ему епископов, отлучил Ария и его сторонников от церкви, осудил его учение, изгнал из Александрии и в окружном послании объявил о своем поступке по всем церквам592. Это был такой шаг, который не только не помог ослаблению споров, а напротив, разнес эти споры по всему Востоку и делу Ария придал не местный, александрийский, характер, а общее церковное значение.

Прежде всего недоволен был Евсевий никомидийский, добросовестность намерений которого подрывалась оскорбительными намеками Александра, не относящимися к сущности дела593. Но осуждение, произнесенное Александром на Ария и его сторонников, затрогивало не одного Евсевия, а всех восточных епископов, выразивших свое сочувствие его учению. Оно казалось неслыханным оскорблением, нарушением всех канонических прав и вмешательством Александра в области, неподлежащие его ведению. Изгнанные теперь из Александрии Арий и его александрийские сторонники хорошо воспользовались этим положением дела. В своем письме к Евсевию никомидийскому Арий, напоминая ему о прежней своей связи по школе Лукиана, жалуется на несправедливость произнесенного на него Александром осуждения. «Не я один, но и брат твой Евсевий в Кесарии, Феодот (лаодикийский), Павлин (тирский), Афанасий (аназабарский), Григорий (беритский) и Аэций (лидский) и все восточные, т.-е. сирийские и палестинские, за исключением только трех, учат то же самое; поэтому, и они все подвергнуты анафеме»594. Арий без сомнения выражал здесь то, что чувствовали и все поддерживавшее его епископы. В борьбе с Александром теперь уже недостаточно было тех случайных и разрозненных полумер, выражавшихся в частных письмах и моральной поддержке, какими пользовались ранее. На осуждение, произнесенное собором, можно было ответить только соборно. Собор составился в Вифинии, области, к которой принадлежала Никомидия, и происходил, вероятно, под председательством Евсевия. Сюда съехались все единомышленники Ария и постановили принять в общение Ария и его последователей. Разосланы были ко всем епископам поелания, в которых собор, излагая учения Ария595, требовал, чтобы ариан повсюду принимали в общение, и ходатайствовал о том пред Александром596. Разрыв произошел формальный и вопрос состоял в том, чья сторона больше приобретет себе сторонников. Агитация охватила собой обе партии. Многие подписались под изложениями, изданными вифинским собором. Александр составил специальный «том (tomus)» с обличением вероучения ариан и разослал его для подписей по всем епископиям597. Если верить эксцептору, извлекавшему сведения из этого тома, то Александру удалось собрать до двухсот подписей (plus minusque ducenti numera). Но, по крайней мере, одно место в перечислении тех провинций, к которым принадлежали подписавшиеся епископы, у него не подлинно. Подписи заканчивает Филогоний, епископ Антиохии сирской с прибавкой: и все восточные епископы ( οί τῆς άνατολῆς θεφιλείς έπίσκοποι) Месопотамии, Августо-Евфратезии, Киликий, Исаврии и Финикии. Странно уже то, что эксцептор, отметив ήάνατολή, т.е., весь диоцез Востока (Oriens, включавший в себя, между прочим, и Египет с Пентаполем, и Ливией), перечисляет затем отдельные провинции. При том же провинции Августа-Евратезии во время Александра не существовало: она отделена была от Сирии лишь между 325–359 г.г. Филогоний, вероятно, отметил в своей подписи только «и все на Востоке», разумея главный город своей провинции Антюхию, что часто встречается в сиротских документах того времени598. Таким образом, если исключить пять провинций, произвольно внесенных эксцептором, то цифру 200 нужно значительно понизить. Во время Епифания обращался список, заключавший в себе только 70 писем (вероятно, этот же tomus, разосланный в нескольких экземплярах) Александра к различным епископам с ответами на них599. В то же время Александр постарался известить и римского папу Сильвестра о состоявшемся осуждении Ария и его соучастников600. В свою очередь и Арий поступал также. Он то же собирал благоприятные ему послания и распространял их в публике. Его последователи лично ходили по епархиям и убедительными и вкрадчивыми беседами завлекали к себе многих, не упуская случая показать несправедливость Александра. И чрез друзей они по всюду рассылали послания, о которых сам Александр говорит, что «они легко могли ввести в заблуждение всякого, внимавшего им с простотой и чистой верой»601. Арий мог похвалиться, что если число его сторонников и меньше чем у Александра, то в рядах их значились люди высокого образования и видного положения в церкви, – «мужи почтенные по внешнему образу, доброй жизни и сильные по убедительности слова)602, – такие, как Евсевий никомидийский, Павлин тирский, Патрофил скифопольский, и др., о которых все знали на Востоке. Но здесь важна другая сторона дела: покровительство государственной власти, благодаря связям Евсевия, стояло на стороне ариан и положение Александра стало невыносимым.

В Александрии беспорядки дошли до крайней степени. Опираясь на постановления вифинского собора, ариане построили себе отдельные храмы и днем и ночью собирались там, чтобы распространять свое участие и опровергать Александра. Епископ подвергался постоянным насмешкам; ежедневно происходили против него возмущения и даже гонения; бесстыдные женщины, подговоренные арианами, влекли его на судилища, обвиняя его в позорных преступлениях. Среди александрийского клира обнаружились новые отпадения: два мареотских пресвитера и четыре диакона перешли на сторону ариан603. Сам Коллуф отделился от епископа, начал рукополагать пресвитеров и создал особую самостоятельную церковь в Александрии. Александр опять пишет окружное письмо, назначая его Александру византийскому604. Жалуясь на свою горькую долю, он здесь уже подробно излагает учение Ария не только в его тринитарной, но и христологической части и еще подробнее и последовательнее опровергает его. Он выступает здесь не как обвинитель, что можно наблюдать в первом его послании, а как обвиняемый, тщательно старающийся отстранить от себя все возможные нарекания. Но при всей уверенности в правоте своего дела, он не ждет для себя ничего хорошего в будущем. «Так мы учим, так проповедуем, – заканчивает он свое послание, – таковы апостольские догматы, за которые мы готовы умереть, нисколько не обращая внимания на тех, которые вынуждают (βιασμένων) нас отказываться от них, хотя бы принуждение и сопровождалось пыткой 605 .

И действительно, новый и более сильный удар готовился Александру. Собор, состоявшийся из палестинских епископов во главе с Евсевием кесарийским606, по просьбе Ария, признал за всеми отлученными и изгнанными из Александрии пресвитерские и диаконские права и предоставил осужденным возвратиться в Александрию и составлять богослужебные собрания на прежних основаниях, – с тем, однако, чтобы они подчинялись Александру и не противились иметь с ним мир и общение607. Этим определением положению Ария придано было законное основание: за партией ариан палестинские епископы формально признали право не подчиняться постановлению александрийского собора и требовать обратного возвращения в церковь. Но недостаточно было сделать постановление, нужно было провести его в жизнь. Арий и все осужденные с ним пресвитеры и диаконы составили почтительное письмо608 к Александру, в котором они излагают ему свою веру. От своей догматической позиции они ни в чем не отступают, но, в виду мирных намерений, несколько смягчают и отчасти проясняют свои прежние резкие выражения. Они признают единого не рожденного Бога, в Своей единичности обладающего всеми совершенными свойствами, прежде вечных времен родившего Сына единородного, не призрачно, но Своим хотением соделавшего (ύποστήσαντα) Его непреложным и неизменяемым609, совершенным творением Божиим, но не как одно из прочих творений, рождением, но не как одно из рождений610. Бог один безначален, а потому Сын, рожденный прежде всех веков, не существовал прежде рождения, а потому не вечен и несовечен Отцу, как говорят некоторые, вводя два начала». Они ни о чем не просят папу Александра: они считают свое учение вполне правильным и, делая очень прозрачный намек на заблуждение Александра (учение о двух началах), они все-таки находят возможным утверждать, что их воззрения на Сына Божия вполне согласны с учением Александра611. Какое впечатление произвело на Александра письмо Ария – неизвестно612. но оно было во всяком случае лишь первым толчком к тому, чтобы принудить Александра к исполнению постановлений палестинского собора. Два Евсевия, – никомидийский и кесарийский, – энергично принялись за дело. Павлин тирский, богословская знаменитость того времени, по просьбе Евсевия никомидийского, составил теоретическое оправдание арианства613 и в особом письме отправил его к Александру614. Кесарийский же епископ в нескольких письмах615 напал на Александра, стараясь изобличить ложность его обвинений на ариан и защитить их. «После такой борьбы и таких стараний опять появились твои грамоты616, – пишет Евсевий в одном из своих писем к нему- и ты обвиняешь их в том, будто они говорят, что Сын из несущего, а ведь они представили список ( γ ρ αμματείον)617, присланный тебе; излагая в нем свою веру, разве они не исповедуют Бога законов и пророков и нового завета, родившего единородного сына прежде вечных времен, чрез Которого Он сотворил и всех, и все прочее, сделавшего своею волею непреложным и неизменяемым, совершенным творением Божиим, но не как одно из творений.., а твое письмо обвиняет их, как будто они говорят, что Сын родился, как одно из творений. Не даешь ли ты опять повода к тому, чтобы они обвиняли и опровергали тебя? Странно опять и то, что, по твоему обвинению, они утверждают, что Сущий родил (после Себя) сущего; удивляюсь тебе, – разве можно что-нибудь иное сказать? Если существует один только Сущий, то ясно, что все, что произошло из Него, появилось после Него, иначе было бы два Сущих618. – Как бы то ни было, но Арий и все осужденные с ним пресвитеры и диаконы возвратились в Александрию и получили свои полномочия, и когда Константин Великий писал свое письмо в Александрию, он обсуждал Ария, как законного пресвитера619.

Но Александр не остался одиноким и беззащитным. В 324 году, так сказать, накануне никейского собора, не позже 24 декабря620, в Антиохии (сирской) собрался собор из 56 епископов, съехавшихся из областей Келе-Сирии, Палестины, Финикии, Аравии, Киликии и Армении. Поводом к собору, по-видимому, послужила смерть Филогония, бывшего епископом Антиохии621, и избрание на его место нового кандидата в лице известного впоследствии Евстафия, занимавшего тогда кафедру в Берии. Собор, составившийся в то время, когда споры, поднятые Арием, охватили весь Восток, не мог обойти молчанием спорный вопрос своего времени. В своем послании к Александру, епископу константинопольскому, собор вообще жалуется на наставший беспорядок в церковных делах и постоянное пренебрежение канонами, – особенно потому, что созвание соборов в этих местах подвергалось запрещению622. Но как особенную злобу дня, требующую необходимого решения, они отмечают споры, поднявшиеся в Александрии. Рассмотрев доставленные на собор акты ( τά π ρ αχ θ έντα) Александра против Ария, он не только осудил учение Ария и его единомышленников, но и подверг исследованию еще дело о трех епископах-Феодоте лаодикийском, Наркисе из Неродиады и Евсевии-епископе Кесарии-палестинской623. Из чтения сочинений их и распросов собор убедился, что они мыслят согласно с Арием, но он не решился осудить их: в виду приближающегося «великого собора» в Анкире624, он дает им срок для покаяния в надежде на исправление. В послании своем к Александру собор излагает символ веры, в котором исповедует Сына, «рожденным не из несущего, а из Отца, и не как сотворенного ( ποιητόν), но как главное рождение ( ώς γένημα κ υ ρ ίως), всегда сущего, непреложного и неизменяемого, и анафематствует тех, которые называют Сына Божия тварью или созданием и утверждают, что было время, когда Его не было. Слова » δμσοίσιος« в нем не встречается. В заключение своего послания собор просит Александра сообщить о состоявшемся решении «всем единодушным»625. Таким образом, спорящие партии еще до никейского собора вполне сорганизовались. Если палестинский собор, происходившей под председательством Евсевия кесарийского, оправдал учение Ария и косвенно осудил всех его противников, то антиохийский собор дал мощный отпор ему со стороны Александра александрийского, анафематствовав Ария и заподозрив правоверие самого Евсевия. Все возможные способы для примирения спорящих сторон были исчерпаны, все пути ко взаимному соглашению отрезаны, и только вселенский собор мог дать исход всем накопившимся недоразумениям.

3. Откуда вышло арианское движение и из каких элементов оно составилось?

Существуют авторитетные данные, которые показывают, что хотя арианские споры начались в Александрии и отсюда разошлись по всему Востоку, однако действительная родина арианства лежала не здесь, а совершенно в другом месте. За исходными элементами арианского движения древнейшие его источники отсылают нас в Антиохию, центральный город тогдашнего восточного диоцеза, и его колыбель указывают в здешней богословской школе, основанной трудами знаменитого учителя III века-Лукиана. О связях между Лукианом и старейшим поколением ариан согласно говорят нам, как известия, идущие из-под пера православных писателей, так и заявления представителей нового учения. – Прежде всего об этом свидетельствует сам виновник распри, возникшей между церквами, – Арий. Когда, будучи еще в Александрии, Арий обратился за нравственной поддержкой к Евсевию, еп. никомидийскому, то, желая убедить последнего оказать ему покровительство, он назвал его «солукианистом»626. Этим он не только хотел напомнить Евсевию о старой школьной связи, соединяющей их, но вместе с тем показывал и то, что защищаемый им воззрения не составляют его личного изобретения, а суть общее их достояние, вынесенное из школы Лукиана. Приведенное заявление нельзя объяснять естественным для гонимого новатора желанием связать свое дело с именем лица, пользовавшегося глубоким уважением на Востоке: оно отмечает собой действительный факт и подтверждается свидетельствами таких противников Ария, как Александр александрийский и Епифаний Кипрский. В письме к одноименному себе епископу Византии Александр вполне согласно с Арием, извещает, что учение, восставшее ныне против церковного благоверия, не является полною новостью для церкви; «закваску свою, – говорит Александр, – оно получило от нечестия Лукиана, последователя Павла самосатского; вы сами просвещены от Бога и знаете это»627. Следовательно, еще при самом начале арианских споров, церковным деятелям было хорошо известно, что свое происхождение арианство ведет из Антиохии и что корни его нужно разыскивать в учительской деятельности Лукиана. Точно также и Епифаний кипрский, лучший знаток современных ему ересей, называет Лукиана учителем ариан, а самих ариан именует прямо «лукианистами»; «все они, – замечает он о главных руководителях арианского движения, – вышли из одного гибельного общества», разумея под этим общество учеников Лукиана628. И из тех скудных сведений, какие еще сохранились до нас относительно образования наиболее выдающихся членов ариевой партии, можно видеть, что богословские воззрения большинства из них сложились под влиянием Лукиана. Филосторий по имени пересчитывает до 11-ти замечательных деятелей арианства, находившихся в соприкосновении с Лукианом, и в рядах этих лукианистов помещает таких известных в истории арианских споров и влиятельных в церкви лиц, как Евсевий никомидийский, тогда уже старец, живший некоторое время вместе с Лукианом в городе своей кафедры629, Леонтий скопец, впоследствии еп. антиохийский, Минофан ефесский, Феогнис никейский, Марий халкидонский и др.630. Таким образом, факт зависимости арианского движения от Лукиана стоит весьма прочно и опирается на авторитетные и непререкаемые свидетельства. Раскрывая собой исторические прецеденты арианства, этот факт важен еще в том отношении, что бросает яркий свет на ту роль, какая выпала на долю Ария в общем ходе арианских споров. Очевидно, Ария нельзя назвать ни единственным виновником спора, поднятого им, ни основателем того учения, которое навсегда осталось тесно связанным с его именем. Он был лишь одним из многих представителей лукиановского кружка, возникшего к началу IV века, богословское направление, которого сложилось независимо от него и ранее, чем своим противоречием Александру он привлек на себя общее внимание. Все, что сделал Арий, состояло в том, что в лице именно его это новое направление в первый раз столкнулось с противоположным александрийским направлением, и вследствие этого начался спор, который рано или поздно, но необходимо возгорелся бы и помимо Ария. Поэтому-то в рядах прочих деятелей арианства Арий никогда не занимал положения главы или руководителя их. Обстоятельства выдвинули его вперед и поставили в центре событий, наполняющих начальную стадию арианских движений, так что, по-видимому, весь вопрос сводился к его личности. Но когда, после никейского собора, условия спорящих партий изменились, то вместе с ними сошел с передовой сцены и Арий и его личная судьба не оказала никакого влияния на дальнейшее развитие движения. В сороковых годах четвертого века, т.е., всего лет двадцать спустя после начала споров, на соборе антиохийском, сами ближайшие сотрудники Ария отреклись от него. Изданная этим собором первая вероисповедная формула открывается таким заявлением: «мы не были последователями Ария, ибо, как, будучи епископами, мы могли бы следовать за пресвитером?»631 -а между тем во главе собора стоял тот же самый Евсевий, который первым из восточных епископов принял сторону Ария. И эта судьба Ария в арианских спорах понятна: дело Ария не было его личным делом, – оно затрагивало интересы более глубокие и общие, интересы обширного и влиятельного кружка ученых богословов, которые с течением времени и взяли ведете его в свои руки.

Кто же такой был Лукиан, от которого получил свое начало этот кружок, и насколько его учение обусловило собой догматические воззрения арианства?

В исторических воспоминаниях писателей IV века личность Лукиана занимает совершенно особое место: большинство говорить о нем не иначе, как с уважением к его нравственному характеру и высокой учености, но в то же время избегают передавать какие-либо конкретные факты из его жизни. Даже историк Евсевий, несомненно владевший подробными сведениями о Лукиане, ограничивается в своей истории только краткой характеристикой его и не менее кратким рассказом о мученичестве Лукиана. Он называет Лукиана человеком по всему превосходнейшим, отличавшимся воздержною жизнью и знанием богословских наук632, но эта похвала ни мало не побуждает его поделиться с читателем более обстоятельными сведениями о деятельности столь славного мужа. Такое своеобразное положение Лукиана в традиции IV века объясняется тем, что в течение некоторого времени своей жизни Лукиан был противником церкви, поддерживал человека, учение которого осуждено было соборами. Геройское мученичество, понесенное им за веру, примирило Лукиана с церковью, и уже в начале IV века его память стали почитать, как память великого мученика за христианство. Император Константин вновь отстроил город, в котором сохранялись его останки, и незадолго до своей смерти молился в церкви, поставленной на мощах мученика633. Мученическая слава Лукиана закрыла собой темные стороны его прежней жизни и писателей IV века, имевших повод коснуться его имени, невольно располагала проходить молчанием биографические подробности о нем, чтобы не нанести ущерба его памяти. Однако из немногих отрывочных указаний, рассеянных по разным источникам древности, мы все-таки можем восстановить главные факты из жизни его. – Родом из Самосат, – следовательно земляк Павла самосатского, – Лукиан свое богословское образование получил в соседнем городе Эдессе, где во время его обучения действовал некто Макарий, славившийся знанием Св. Писания634. Основанная гностиком Вардесаном на далекой окраине римской империи, эдесская школа самым своим географическим положением была оторвана от общего развитая богословской мысли христианства, долго сохраняла за собой унаследованное от Вардесана свободное отношение к вере и рядом с Александрией являлась самой известной школой в христианском мире. Около 60-х годов III-го века он переправился в Антиохию и здесь примкнул к партии Павла Самосатского, тогдашнего епископа Антиохии, получив сан пресвитера. По словам Александра александрийского, Лукиан был последователем учения Павла и когда на соборе 267 года этот антиохийский епископ был осужден, Лукиан прервал церковное общение с преемником его Домном и оставался вне церкви при двух следовавших за Домном епископах, Тимее и Кирилле635. Несомненно, однако, то, что всех заблуждений Павла самосатского Лукиан не разделял, и это открыло ему путь к примирению с церковью. До 311 года, года мученической кончины, Лукиан стоял во главе основанного в Антиохии экзегетического училища, занимаясь изучением Св. Писания и собирая около себя толпы учеников, многие из которых достигли впоследствии епископских кафедр. – Строгая аскетическая жизнь и необыкновенное знание Св. Писания, засвидетельствованное сделанной им ревизией перевода LXX-ти, обеспечили Лукиану широкую известность в восточном христианском мире. В 311 году, когда кесарь Максимин открыл гонение на подвластных ему христиан Сирии и Египта, Лукиан, находившийся тогда уже в Никодимии636, резиденции Максимина, был потребован лично к нему на суд. Здесь, в присутствии Августа, он произнес прекрасную защитительную речь637 о христианстве, произведшую сильное впечатление на самих судей и затем умер в темнице под пытками638.

Лукиан не принадлежал к числу тех церковных деятелей, которые прославлялись своей литературной продуктивностью. Он писал очень мало и потому вопрос о догматических воззрениях его является одним из самых темных вопросов начальной истории арианства. Кроме рецензии книг Св. Писания, в IV веке находились в обращении с именем Лукиана только несколько писем и libellus de tide. т.е., книжица о вере639. Письма Лукиана совершенно не дошли до нашего времени, за исключением небольшого отрывка, сохранившегося в пасхальной хронике, в котором, однако, нет никакого материала для характеристики догматики его автора640. С книгой о вере дело обстоит по-видимому более благополучно: по мнению некоторых ученых, libellus de tide есть ничто иное, как символ или изложение веры, которое с 40-х годов IV века в консервативных кружках Востока получило официальное признание. Собравшиеся на собор 340 года в Антиохии, восточные епископы издали одно исповедание, относительно которого они, по словам Созомена, утверждали, что автором его был мученик Лукиан. «Правду ли они говорили или собственное сочинение возвышали авторитетом мученика, сказать не могу», – замечаешь по поводу этого своего сообщения Созомен641. В качестве Лутановского символа оно было признано и на некоторых других соборах (в Карии и Селевкии). Афанасий642, Сократ643 и Иларий644 цитируют его, ни словом не намекая на лукиановское происхождение его. Мало того, некоторые фразы этого символа Афанасий приписывает Акакию и Евсевию и замечает, что сам Акакий многое из него усвоял Астерию645. Однако, было бы слишком грубым заблуждением думать, что антиохийский собор 340 года, получивший громкую известность на Востоке и пользовавшийся полным церковным авторитетом, мог совершить грубый подлог, выдав собственное произведение под именем высокого авторитета. В прямом подлоге никто и никогда не обличал антиохийских отцов. Вернее полагать, что в основе символа, принятого антиохийским собором в качестве лукиановского, лежало вероисповедание, действительно составленное мучеником Лукианом, но потом переработанное в целях приближения его к господствующему церковному учению646, но всякие попытки восстановить его содержание являются более или менее сомнительными.

Важнейшим из всех известий, сохранившихся от древности о Лукиане, является сообщение Александра александрийского: «вы сами научены от Бога, – пишет он Александру византийскому, – и знаете, что вновь восставшее против церковного благочестия учение принадлежало сначала Евиону и Артеме и есть подражение Павлу самосатскому, епископу Антиохии, преемник которого (?) Лукиан в продолжение многих лет не имел общения с тремя епископами... Осадок их-то нечестия заимствовали явившиеся у нас ныне изнесущники ( οί έξ ού κντων) и их тайною отраслью должны быть почитаемы Арий, Ахилла и собор прочих лукавнующих»647. Таким образом, Александр считает Ария и весь «собор» его прямыми преемниками Павла самосатского и Лукиана в главном пункте их учения о происхождении Сына Божия из несущего и, не считая нужным чем-либо доказывать свое мнение, выставляет его, как факт, не подлежащей сомнению и общеизвестный в его время. Насколько же соответствует исторической истине обвинения Александра, направленный на Ария и его сторонников?

Павел самосатский, епископ Антиохии (в Сирии) принадлежит к оригинальнейшим явлением древне-церковной жизни. В лице его мы встречаем натуру широкую и весьма даровитую, которая, будучи поставлена под противоположными влияниями еллинской культуры и христианских традиций, стремилась слить их в одно неразрывное целое, не смущаясь никакими препятствиями в достижении этой цели. Павла можно назвать радикальным реформатором христианства: преобразуя внутренней строй церковной жизни и ее учение, он хотел одним взмахом руки уничтожить резкую грань, отделявшую христиан от языческого общества, изгладить отрешенность христианства от мира, придав ему такой вид, при котором оно могло бы слиться в общее течение с эллинской культурой. И замечательно, что человек с такими преобразовательными планами является в истории не внутри римской империи, не там, где шла кровавая борьба между язычеством и христианством, а вне пределов его, в Антиохии, находившейся тогда во власти Пальмиры. Здесь, в этом маленьком царстве, христианская церковь в первый раз заключила союз с государством, примирилась с ним, так что Павел одновременно был и христианским епископом, и дуценарием пальмирским648. В этом отношении Павла нужно признать типической фигурой будущего, предвосхитившей все те черты, которые сделались обычными со времени перехода Константина в христианство. Но для половины III века эта фигура была преждевременна и в христианах римской империи, живших в иных условиях, она оставила одно впечатление ужаса и отвращения. – Под какими влияниями воспиталась эта замечательная личность, о том источники умалчивают; о жизни Павла до получения им епископства в Антиохии известно весьма немногое. Он родился в сирийском городе Самосатах и был сыном бедных родителей, от которых он не получил никакого наследства649. Это последнее обстоятельство, вероятно, и заставило Павла, как человека, сильного природными дарованиями, двинуться в Антиохию, в культурный центр тогдашнего Востока, чтобы попытаться здесь собственными силами создать себе карьеру. Вероятно, и свое образование он получил в Антиохии. Возможно, что первоначально он избрал для себя карьеру ритора и софиста, но затем влияние, приобретенное им в кружках христианских, открыло ему путь к более широкой деятельности. После смерти Димитриана, около 260 г., Павел единодушно был избран на антиохийскую кафедру и таким образом сделался предстоятелем одной из самых первых и значительных христианских церквей. Можно догадываться, что уже это избрание Павла в епископы не обошлось без содействия царицы пальмирской Зиновии, женщины иудейского образа мыслей, которая настолько была расположена к Павлу, что возвела его в важные государственные сановники. Соединение в одних руках высшей церковной и высокой государственной власти, равно как и личные недюжинные таланты Павла обеспечили ему прочное положение и авторитетное влияние в широких кружках. Павел начал действовать резко и круто; он создал себе такую обстановку жизни, какая в то время немыслима была ни в каком ином месте, кроме Антиохии. Он одевался в пышные, роскошные одежды, ходил по площадям в сопровождении огромной свиты копьеносцев, громогласно и на ходу прочитывая народу разные письменные распоряжения. Собравши себе большое богатство, он хотел жить и казаться блестящим светским человеком, ничем не разнящимся от представителей языческих культурных классов. И во внутреннее управление церкви он внес те же либеральные приемы. В месте богослужебного собрания он построил себе высокий престол и кафедру, завел себе особый кабинет и, когда говорил поучения, то употреблял приемы светских ораторов: бил себе по бедрам и топал ногами. Павел шел в разрез со всеми церковными традициями своего времени и не скрывал своего неуважения к ним, дерзко отзываясь об умерших отцах церкви. Он даже запретил петь в церкви песнопения во славу Христа650 под предлогом их позднейшего происхождения и в великие праздники приказывал петь гимны в честь самого себя, составив для этого особый хор из женщин651. На многие противонравственные поступки христиан и даже клириков он смотрел с терпимой точки зрения светского человека, пресвитерам и диаконам помогал скрывать смертные грехи, в особенности грехи против седьмой заповеди, хотя и знал о них. Что же касается до его личной нравственности, понимаемой в узком смысле, то в этом отношении Павел был безупречен; правда, отпустив уже одну, он водил с собой повсюду двух цветущих и благообразных женщин, но в этом поведении отцы собора увидели только неблаговидный поступок, способный родить соблазн, заметив, что сам Павел не позволял себе ничего непристойного. Исключительный образ жизни Павла, новые реформы, введенные им в церковь, и вообще вся его личность у многих антиохийских христиан вызывали к нему безграничный восторг; паства с энтузиазмом приветствовала его на богослужебных собраниях; слушатели его проповедей вскакивали с места, громко одобряли, махали платками, вскрикивали от удивления; некоторым казалось, что их епископ непростой человек, ангел, сошедший с неба652. Но тем сильнее было отвращение к нему его антиохийских противников и особенно епископов, съехавшихся из пределов римской империи: последние отказывают Павлу даже в звании христианина; они говорят в своем послании о нем, как о «внешнем человеке», который не может причисляться к их обществу. Настолько преждевременны были поступки Павла для третьего века...

Свое догматическое учение Павел самосатский начал распространять, надо думать, с первого же года своего епископства. Весть о воззрениях его очень скоро проникла по важнейшим кафедрам Востока. В Антиохии в то время шла борьба между двумя политическими париями-римской и национально-сирийской, имевшей во главе своей Зиновию, в рядах которой числился и Павел, и представители первой партии, поддерживавшие сношения с римскими провинциями, воспользовались учением Павла для скорейшего поражения своих противников. Первый собор против Павла самосатского был собран в 264 году, но ни этот собор, ни следующей, год которого неизвестен, не смогли уличить Павла в заблуждениях. Диалектика, которою он владел в совершенстве, позволяла ему хорошо оправдываться от взводимых на него обвинений. Павел самосатский, – пишет Феодорит, – публично отрицал возведенный на него обвинения в ереси и громогласно утверждал, что он следует исключительно апостольским догматам, и собравшиеся пастыри, славя Бога за согласие в вере, мирно возвратились к своим паствам653. Даже такой авторитетный епископ Востока, как Фирмилиан кесарийский, отказался дать свое согласие на осуждение Павла, потому что тот обещал исправить свое учение654. Нельзя думать чтобы Павел намеренно прибегал ко лжи пред отцами собора, чтобы избавиться от неизбежного осуждения: при недостаточности терминологии того времени он, как человек ловкий в деле словопрения, легко мог объяснить в удовлетворительном смысле все предъявленные против него сомнительные изречения. – Третий и последний собор против Павла самосатского состоялся в 267 или 268 году655. На этот раз для состязания с Павлом приглашен был Малхион, «муж, – по словам Евсевия, – ученнейший, начальник софистического училища в Антиохии, за беспримерную преданность вере во Христа удостоенный пресвитерства»."Он-то, – говорит Евсевий, – один из всех сумел обнаружить мысли этого скрытного и обманчивого человека». Однако, и для этого, нарочито вызванного на собор диалектика понадобилось, чтобы скорописцы записывали весь ход соборного диспута, потому что только таким образом можно было справиться с логической изворотливостью Павла656. Павел был осужден, отлучен от церкви657 и на его место избран Домн; однако, этот приговор некоторое время не был приведен в исполнение. Поддерживаемый Зиновией, Павел не думал подчиняться соборному определенно и продолжал жить в церковном доме, не пуская туда Домна. И среди антиохийских христиан он имел приверженцев, которые не отказывались признать его своим епископом. Конец этому положению церковных дел в Антиохии наступил только в 272 году, когда император римский Аврелиан овладел Сирией. На спор между двумя антиохийскими епископами Аврелиан взглянул с политической точки зрения, приказав отдать церковный дом тому из них, с которым состоит в общении римский епископ. Римский епископ, конечно, принял сторону Домна658, Павел был изгнан из Антиохии и навсегда сошел с исторической сцены.

Общий характер системы Павла самосатского совершенно ясен и не вызывает никаких споров. Это есть вполне законченное и последовательно развитое учение динамистического монархианства. В его богословском мировоззрении соединились все те логические силы, какие были в распоряжении этого ученого движения и дали такой результат, которому никак нельзя отказать в диалектическом совершенстве. Это показывает, что после своего поражения в Риме динамистическое учение не только не ослабло, но продолжало крепнуть и развиваться, хотя древность и не сохранила нам сведений о внутреннем процессе этого развития. По прямому указанию отцов антиохийского собора, учение Павла самосатского стояло в ближайшей и непосредственной связи с учением римского Артемы: отцы называют Павла «хвастающимся ересью Артемы» и иронически предлагают ему «писать к Артеме и с ним иметь общение». Значит, система Павла самосатского представляла действительное и прямое продолжение учения старших динамистов, но в чем, в частности, антиохийский епископ обязан был в своих воззрениях именно Артеме, о том решительно ничего сказать нельзя, так как учение Артемы не описано в источниках659. Несомненно одно то, что Павел не был простым продолжателем дела старших динамистов, механически усвоившим их теории. Он внес в нее много самостоятельной мысли, и его талантам динамистическая система обязана тем логическим совершенством, в каком она выступает в сохранившихся до нашего времени отрывках диспута Павла с Маркионом.

В основе догматической системы Павла Самосатского лежит то же аристотелевское понятие о Боге, как самозаключенною» целом, обладающем» в полноте всеми идеальными качествами, о каком учило и старшее поколение динамистов660. Как мысль, мыслящая себя, аристотелевское Божество должно было представлять собой ничто самосознательное и на богословском языке Павла получило имя ν π ρ όσωπον (одно лицо)661. Как конкретная личность, Бог обладает всегда разумом и самосознанием. Он всегда имеет Свой Логос не вне Себя и не рядом с Собой, а внутри Себя. Один Бог Отец и Логос Его в Нем, как слово в человеке662. Бог от вечности производить из Себя Логос, даже рождает Его, так что Логос Его можно назвать Сыном, но этот Сын не ипостасный663, Он остается только силою, существующею внутри Отца664. – Этим понятием Павла о Боге, как единой личности, определяется и другой важнейший пункт его догматической системы-учение о лице Иисуса Христа. Если Логос есть только свойство Божие, существующее внутри Божества и не имеющее отдельного бытия, то и воплощение Логоса в подлинном и точном смысле невозможно. «Премудрость, – говорит, Павел, – не может проявляться ни во внешнем каком-либо образе, ни в виде человека»665. Воплощение Логоса как свойства Божия, могло бы последовать лишь в том случае, если бы Сам Бог соединился с человеком, но к принятию такого положения не допускала его, аристотелевская точка зрения. Две разных природы или-, что то же-две замкнутых в себе личности (так как, природа, по Аристотелю, как общее, реально существует, только в индивидуме) не могут соединяться между собой физически, по существу. Между ними мыслимо только соприкосновение по научению и по существованию ( συναφεία κ ατά μά θ ησιν κ αί μετουσίαν), некоторое συνέλευσις 666 (согласие). Отсюда и Христос Сам по Себе был простой человек, родившийся от Девы в определенное время667, следовательно, был существом дольнего, земного, а не небесного происхождения668. От прочих людей Он отличался только темь, что находился под постоянным воздействием Бога, но это воздействие состояло не в том, чтобы Он составлял с Богом одно, а осуществлялось посредством Логоса. Бог обитал в Нем, как в храме, но не Своею личностью, а только Своим Логосом, как Своею силою, да и эта сила не принадлежала Христу по существу, но только вдохновляла и руководила Им. Логос с неба действовал в Нем669, вдохновлял Его свыше670, – вот подлинные выражения Павла самосатского. Логос, поэтому не был во Христе особой сущностью, осуществившеюся в Нем, не был ούσία ούσιωμένη έν σώματι 671 , и обитал в Нем не ούσίω δ ς (не по существу), а только по качеству ( κ ατά ποιότητα)672. Отсюда видно, что с точки зрения Павла самосатского столь же мало можно говорить о двух природах во Христе, как и о двух природах каком-либо человеке. Его Христос отличается от пророков, в которых также действовал Бог чрез Свой Логос, не по существу и не по качеству, а только по степени. Во Христе Бог действовал в большей степени и преимущественно- μάλλων κ αί διαφε ρ όντως и только673. Как пророки были простыми людьми, находившимися под вдохновением Божества, но совершенно непричастными Божеской природе, так и Христос есть простой человек, который чужд Божеского существа и соприкасается с последним только через нравственные усилия своей воли. Точно также и его большая связь с Божеством, отличающая его от пророков, не есть что-либо данное изначала, но явилось результатом его собственных подвигов. Павел ставил особое ударение на этой стороне своего учения и видел в нем преимущество проповедуемого им воззрения. Он находил, что учение о воплощении во Христе Бога унижает нравственное достоинство Христа и уничтожает Его заслуги. Если бы Христос, как Бог, благ был по существу, то и Его добродетель не имела бы нравственной ценности: «то, что утверждается на неизменном законе бытия, – писал Павел, – не вменяется в похвалу, похваляется же то, что достигается собственными усилиями воли»674. Заслуга Христа, по Павлу, и состоит в том, что, будучи по существу одинаков с прочими людьми, Он не только остался без греха, но борьбой и трудом преодолел грех наших прародителей675; за это Бог возлюбил Его, даровал Ему силу чудотворения676, передал суд677 и возвысил в Божеское достоинство, так что теперь, по завершении Христом подвига, Его можно называть «Богом от Девы»678. Так как, однако, Бог от вечности знал об этих достоинствах Христа и провозвещал явление Его чрез пророков, то, по мысли Павла, можно допускать и предвечное существование Христа в предведении Божием679.

С изгнанием Павла самосатского из Антиохии не уничтожились все его последователи. Во главе национально-сирской церкви стал Лукиан, и в течении времени от 272 г. до 303 действовал, как учитель экзегетической школы, стоявшей вне общения с тогдашними антиохийскими епископами. Некоторый намек на успешную деятельность его школы в Сирии можно читать в одном известии Евсевия. Когда Евсевий, александрийский уроженец, епископ лаодикийский, прибыл в Сирию «ради Павла», т.е., с целью опровержения учения Павла самосатского, то тамошние «любители истины не позволили ему возвратиться домой»680. О распространены павлинианского учения на самых границах Востока свидетельствуют также акты Архелая, где защитник церковного учения против манихейства излагает воззрение на лицо Иисуса Христа, заимствованное у Павла самосатского681. Насколько сам Лукиан разделял идеи Павла, – это вопрос темный. Проф. А. Гарнак в своей истории догматов влагает в уста Лукиана почти всю арианскую систему682, но доказательства a retro т.е., заимствованные из позднейших данных касательно арианского учения, с строго-научной точки зрения никогда не могут быть признаны состоятельными. В сущности весь материал, которым располагает наука для характеристики догматических воззрений Лукиана, сводится к следующим двум выводам: а) во-первых, несомненно, что то понятие о Боге, которое занимает центральное место в догматической системе арианства и определяет все дальнейшие ее выводы, тожественно с тем понятием, какое некогда защищал Павел самосатский ; естественно и до некоторой степени необходимо допустить, что это наследие перешло от Павла к арианам через посредство Лукиана, ибо иначе невозможно было бы объяснить усвоение этого понятия со стороны ариан; б) во-вторых, по известию Епифания683, Лукиан отвергал человеческую душу во Христе и учил, что Бог- Слово воспринял только плоть человека, заменив в ней душу, т.е., держался тех же самых христологических воззрений, какие впоследствии проповедовали ариане. Легко видеть, что в обоих главных пунктах, определивших догматику Ария, Лукиан предупредил арианство, хотя и нет оснований утверждать, что он уже пришел ко всем тем крайним выводам, какие выcказаны были Арием; эти выводы Лукиана были совершенно не нужны, и возможно думать, что в век Ария он отказался бы от них так же, как отказался от защиты Павла самосатского, – называть его, поэтому, Арием до Ария нельзя. Тем не менее все данные, сохранившиеся о Лукиане и его отношении к арианам, заставляют полагать, что и в области догматики еще им намечен был тот путь, на крайней точке которого лежала система арианства.

За время, прошедшее от смерти Лукиана до начала арианских споров, кружок наиболее решительных его последователей, сгруппировавшийся, по-видимому, около Евсевия никомидийского, продолжал развиваться в направлении, указанном Лукианом, и постепенно образовал из себя замкнутую школу, связанную единством убеждений и выступавшую со своими особенными идеями в области веры и догматики. Эта была прежде всего школа ученых богословов; быть лукианистом на языке восточной церкви и значило ничто иное, как быть лицом хорошего образования, являть собой человека науки. Члены лукиановского кружка усердно занимались изучением философии Аристотеля, упражнялись в ее критических методах и славились своим искусством в диалектике. О всех выдающихся деятелях арианства современные им писатели замечают, что они любили и умели спорить, что свое учение они раскрывали при помощи категории Аристотеля и в форме силлогизмов. Совершенно понятно, что, привыкнув к критическим исследованиям при изучении философских вопросов, лукианисты сознательно стали употреблять те же приемы и при исследовании высших предметов религиозного ведения. Они не отделяли веру от знания, и в сфере религиозной хотели достичь такой же логической ясности и раздельности понятий, какая достижима в кругу обыденных предметов человеческого познания. Они открыто провозглашали себя «испытателями и исследователями веры» и отрицали всякие трудности, всякую непостижимость в учении церкви. Рационалистами в строгом смысле они не были; как группа молодых богословов, уверенная в своей учености и диалектическом превосходстве, лукианисты не высоко, конечно, ценили церковный предания, не преклонялись пред ними и позволяли себе насмешливо относиться к людям слишком привязанным к этим преданиям; «они, – пишет об арианах Александр александрийский, – и из древних отцов никого не хотят приравнять с собой; терпеть не могут, чтобы их сравнивали с теми лицами, которые в нашем отрочестве были нашими наставниками, ни одного из современных нам сослужителей наших не признают достаточно ученым, а только себя одних считают мудрыми, достигшими совершенства в знании, разумеющими догматы веры»684. Но ни сам Арий, ни один из его последователей не требовали подчинения веры разуму и не возводили его в принцип. Арий писал к Александру: «вера, которую мы приняли от предков и которой научились от тебя, такова»685 и проч., т.е., выставлял не свой собственный авторитет, но авторитет предания, полученного от православных предшественников. Поэтому, ариан должно называть не рационалистами, а рационализирующими богословами; рационалистические элементы сказались у них в том преобладании которое они отдавали интересам знания над интересами веры. Религиозные мотивы вообще были слабы в арианстве; за все время арианских споров история не представляет нам из среды ариан ни одного религиозного характера, – такого характера, который хотя бы отчасти приближался к таким воодушевленным верою мужам, как, например, Афанасий александрийский. Эта черта, – отсутствие религиозных мотивов, – в особенности поражала людей, воспитанных в иных понятиях и чувствах. Своим противникам ариане казались дерзкими спорщиками, которых не останавливает ничто святое. И действительно, противоположность между арианскими кружками и церковными богословами нигде столь ярко не обрисовывается, как в их диаметрально-различном отношении к вопросам веры. Посмотрим для образца, как рассуждает, напр., Александр александрийский об учении о втором лице Св. Троицы: «образ бытия Сына Божия, – пишет он, – превышает понятие не только евангелистов, но и самих ангелов; если разум человеческий не может знать многих такого рода предметов, которые несравненно ниже сего таинства, то разве одно только безумие, лишенное человеческого смысла, решится подвергать исследованию ипостасное бытие Слова Божия»686. Ариане не знали такой осторожности в изъяснении предметов веры; в их глазах подобная осторожность была лишь доказательством ограниченности мысли, слепоты ума, за которую они упрекали православных. Высота и таинственность вопроса не ослабляла их уверенности в возможность постигнуть его. Аэций, один из косвенных учеников Лукиана, прямо заявлял: «я так отлично знаю Бога и так разумею Его, что столько не знаю сам себя, сколько знаю Бога»687.

Свое наглядное выражение эти тенденции арианства нашли в догматическом учении Ария. Догматика Ария проста до чрезвычайности, ясна до прозрачности, и в то же время суха и скудна содержанием, как логическая формула. Божество есть самозаключенное единство, обладающее всей полнотой идеальных определений. «Бог один (μόνος) не рожден, один вечен, один безначален, один истинен, один имеющий бессмертие, один мудр, один благ, один властитель ( δυνάστης), один судья, правитель всех, домостроитель ( οί κ όονμος), непреложен, неизменен, правосуден и благ688. Как самосознательное существо, Бог искони имеет в Себе собственный Свой Логос и мудрость689. Когда же Он восхотел сотворить мир и людей, Он Своим собственным Логосом и Своей собственной премудростью сотворил единого некоего в качестве орудия ( ρ γανον) для миротворения Его. Он и не существовал бы, если бы Бог не восхотел дать людям бытие. Поэтому, Бог не всегда был Отцом; было время, когда Он не был Отцом. Не всегда был также и Логос Божий, но родился из небытия, потому что Бог, оставаясь Богом, ( ν θ εός), т.е., будучи не в состоянии передать своего существа другим690, сотворил Его не сущего из несущего691.

Как все, происшедшее из ничего, Сын воспроизведение и тварь692, и ни в чем не подобен Отцу. Он не есть ни истинный Логос Отца, ни истинная мудрость Его693. Он не есть и истинный Бог, а если и называется Богом, то не истинным, а по причастии благодати, как и все иные694. Отец не изглаголан ( ρρητος), а потому Сын не знает Его совершенно ( τελείως) и с точностью ( ά κριβῶς) да не может видеть Его в совершенстве, да Он не знает и того, в чем состоит Его собственная сущность695. Отец невидим для Сына696, и Логос не может в совершенстве и точности видеть Своего Отца697. Как и все другие твари, Сын превратен и изменчив698. Он во всем отчужден, обособлен и отделен от сущности Отца699 и состоит в свойстве с вещами, получившими бытие, и тварями, и есть одна из них700. Но хотя Сын и есть творение, Он, однако, не может быть сравниваем с прочими творениями. Он творение совершенное, » κτίσμα τέλειον«, один собственный и по природе Логос Отца701, единородный Бог, Бог крепкий702. Но эта слава Логоса не изначальна; она дана Ему за то, что, будучи по природе изменяем, Он сделался непреложным и неизменным в добре. Бог предуведал это и даровал Ему славу, какую человек стал иметь впоследствии за добродетель, почему за дело Его, которое предуведал Бог, сотворил Его так, что Он теперь сделался так славным703.

Сходство, как и различие между изложенной сейчас догматической системой Ария и учением Павла самосатского сами собой бросаются в глаза. Воспользовавшись его аристотелевским понятием о Боге, как самозаключенной полноте всех идеальных свойств, обладающим Своим собственным Логосом и премудростью, ариане христологию Павла перенесли в область теологии704 <стр. 174 ссылки №4 в тексте нет, поставлена произвольно – прим. эл. редакции>, и из исторического Христа, в котором Логос обитал, как в своем храме, сделали домирного Логоса – тварь, которого Бог сотворил своим собственным Логосом и Своей премудростью, существовавшей в Нем. И еще одну черту они усвоили от Павла – это учение о изменяемости Логоса Божия и настаивали на нем энергично. «И мы можем сделаться сынами Божиими, – говорили они. Бог избрал Христа из всех прочих сынов потому, что знал о Нем, что Он не отвергнется. Не потому Бог избрал Его, что Он по естеству имеет нечто особенное и преимущественное пред прочими сынами по существу, и не по какому-либо естественному отношению Его к Богу ( οτε τινά χων ίδιτητα πρός αύτον) но потому, что несмотря на изменяемость своей природы, Он, чрез упражнение Себя в нравственной деятельности, не уклонился к худому; так что, если бы равную с этим силу показал Павел или Петр, то их усыновление ни мало не отличалось бы от Его усыновления»705, «Свободен Сын «или нет? – спрашивали они противников, – вследствие свободы добр и, если хочешь, может измениться или, как камень и дерево, не имеет свободного произволения подвигнуться и склониться в ту или другую сторону»706

Но во всем прочем система Ария была самобытна и оригинальна. Отделив непроходимою гранью Бога и все тварное, Арий на основании самого понятия о Божестве причислил Сына к тварям и приписал Ему происхождение из несущего. Происхождение Сына из несущего – в этом вся сила догматического учения Ария, центральный пункт его, вся его историческая новость. Мысль, что Сын не вечен, что Он по природе ниже Отца не составляла особенности арианского учения: она, как мы знаем, высказывалась ранее и имела представителей среди богословов первых трех столетий. И апологеты утверждали, что в качестве самостоятельного существа Сын явился пред творением мира и ради творения мира, а Тертуллиан и Дионисий александрийский прямо говорили: было время, когда не было Сына. Точно также и наименование творением, совершенным делом Отца, возникшим по Его воле, не было новостью для догматического языка IV века: эти выражения встречаются у Оригена и у того же Дионисия. Но какими бы недостатками ни отличалась их терминология, как бы далеко ни заходили эти писатели в учении о моменте рождения Сына, они все остались на почве церковной традиции по одному тому, что бытие Сына они изводили от Отца. Все они согласно заявляли, что Сын исшел от Отца, т.е., произошел из сущего, начало Свое получил в божественной природе Отца. У Ария же, напротив, Сын возникает из несущего. Это положение изменяло весь характер его догматики и придавало его воззрениям грубый смысл. Если Сын из несущего, то ясно, что Он совершенно не причастен природе и есть прямая противоположность ее. Спрашивается: чем же нужно объяснить этот центральный пункт в доктрине Ария? что заставило его отторгнуться от общего течения богословской мысли и выступить с новым положением, совершенно незнакомым церковному сознанию? Ответа на этот вопрос нужно искать только в философских предпосылках системы Ария. Значение этих предпосылок вполне выяснится для нас, если сопоставить учение Ария о Сыне Божием с воззрениями, господствовавшими у церковных богословов его времени.

Следуя платоно-филоновской (апологеты) и неоплатонической (Ориген) философии, признававшей высшую реальность бытия за самым общим и абстрактным, церковные богословы, как мы видели, понимали Божеское существо слишком отвлеченно и избегали прилагать какие-либо конкретные определения, чтобы не лишить его простоты. Так, по Оригену, существо Божие выше всяких определений, выше самых понятий ума и существа и есть абсолютная простота и единство. Правда, Бог есть полнота всех абсолютных качеств: Он весь благ, весь всемогущ и т. д., но эти качества существуют в Нем идеально или потенциально, как некоторая скрытая сила, и не проявляются во вне, так как реальное присутствие в Боге разного рода качеств уничтожало бы Его абсолютную простоту и единство. С другой стороны, Бог не был бы и совершеннейшим существом и в том случае, если бы высочайшие свойства, мыслимые в Нем потенциально, оставались бы только скрытой энергией и ни в чем не осуществляли бы себя. Он не был бы, например, абсолютно всемогущ, если бы всемогущество мыслилось только в возможности и не проявлялось в действительности... Таким осуществлением идеальных свойств Божиих и вместе носителем их и является вторая Божественная ипостась, Сын Божий. Сын есть, таким образом, конкретное выражение Божеского существа, реализация Его свойств, без которой Бог был бы то же, что ум без мысли, сила без энергии, свет без сияния. Понятие о Божестве, как абстрактном бытии, чуждом всяких конкретных определений, создавало у них прочную философскую почву для построения учения о Логосе – Сыне Божием, ипостасном и реальном обнаружены Божества Отца. На этой почве стоял Александр александрийский, когда в беседе с пресвитерами он утверждал, что св. Троица есть троица в единице. «Если Сын Божий есть Логос и премудрость, – пишет он в послании против Ария, – то как могло быть время, когда Его не было? Это значило бы то же, как если бы мы сказали, что Бог никогда был без Логоса и мудрости»707. «Или силы Божией никогда не было и Бог существовал без других свойств, по которым узнается Сын и качествуется Отец ( έξ ν ό υίός γνορίζεται καί δ παττ' χαρακτηρίζεται) Кто говорит, что нет сияния Слова, тот отвергает бытие и первообразного Света, от которого происходит сияние»708 и т. д. Для Ария все подобного рода рассуждения не имели смысла. Разделяя аристотелевскую точку зрения, по которой реальное бытие принадлежит только частному и индивидуальному, Арию, подобно Аристотелю, понимал существо Божие конкретно, т.е., все его свойства признавал реально существующими в Нем от вечности. Бог его всегда и реально имеет в Себе Свой собственный Логос и Свою собственную премудрость, как Свое непременное свойство и Свою внутреннюю силу и не нуждается ни в каком постороннем носителе Своих чувств, потому что Он Сам вполне осуществляет их. Как для Александра немыслимо было сказать, что Бог когда-либо был без Сына, Своей премудрости и Логоса, так для Ария нелепым казалось утверждать, что рядом с Богом, имеющим Свой Логос, существует еще какой-то другой ипостасный и совечный Ему Логос. В глазах Ария это значило допускать бытие двух безначальных и равных между собою существ, т.е., учить о двух богах. Доктрина Ария подрывала, таким образом, ту философскую почву, на которой построена была Оригеновская логология, и требовала радикальной переработки всего до-никейского богословия. За эту трудную задачу взялся Афанасий Александрийский, – первый из церковных богословов, получивший в истории имя Великого709.

Посмотрим, насколько ему удалось разрешить ее?

Афанасий принадлежит к числу после – никейских деятелей; однако, чтобы нагляднее выяснить сущность поднявшихся на никейском соборе и последовавших за ним споров, удобнее рассмотреть его теологию теперь же, в ее коренном различии от учения Ария. К тому же всякому, сколько-нибудь знакомому с историей тринитарных движений IV века, известно, что как победа никейского символа, так и торжество учения об единосущии Отца и Сына обязано главным образом литературной деятельности и личным подвигам Афанасия.

В лице Афанасия мы бесспорно встречаемся с одной из самых выдающихся личностей, высоко поднимающейся даже над общим уровнем столь богатого богословскими талантами IV века. Характеристику его личности мы дадим ниже; здесь же мы остановимся лишь на изучении его богословской системы.

Теология Афанасия может быть понята лишь на почве неоплатонического оригенизма. Божество Афанасий определяет такими же отвлеченными чертами, как Ориген и Плотин. Бог есть простая ( άπλήν), блаженная и непостижимая ( ά κ αταλήπτον) сущность710. Он не доступен никакому определению; нельзя сказать, что есть Бог Сам в Себ, можно говорить лишь о том, что Он не есть711. Он выше всякой сущности и человеческого промышления712, выше красоты или блага ( ύπέ ρκα λος)713. Он безначален и вечен714, беcтелесен715, невидим и неосязаем716. Он есть полнота бытия и совершенства ( άυτάρκης καί πλήρης έαυτοῦ 717 ), πλή ρ ης κ αί τέλειος)718 и стоит выше всяких недостатков719. По своему существу Он есть чистое, бытие ( τό ν), бытие в совершенном и абсолютном смысле ( ντως ν) и в то же время Он есть благо, так что самое бытие и благо в Нем тождественны720. Но историко-догматическое значение Афанасия состоит не в учении его о Боге; на этот пункт богословия он вообще не обращает внимания и высказывается между прочим. Борьба с аранством721 <ссылки №8 в тексте нет, стр. 178, поставлена произвольно – прим. эл. редакции> и потребности времени заставляют его сосредоточить весь свой оригинальный ум и диалектическую силу на разъяснении другого вопроса, – вопроса об отношении Логоса – Сына к Богу-Отцу, так что почти нельзя указать ни одного его сочинения, где он так или иначе не касался бы этого вопроса, не говоря уже о цельных и законченных трудах Афанасия, посвященных выяснению исключительно этого пункта. Та важность, которую сам Афанасий придавал своему учению об отношении Сына-Логоса к Богу-Отцу и то решение, к которому он пришел, и которое открыло собой новую эпоху в истории богословской мысли христианства, заставляет нас с возможной подробностью остановиться на анализе этого учения. Общий итог воззрений Афанасия на Логоса-Сына может быть выражен так. – «Он есть преискреннее, истинное и собственное рождение сущности Отца ( γνήσια καί άληθή γέννημα διον)722, истинный Бог, единосущный истинному Богу723. Он есть первый и исполнение первого и единого Божества (Отца), всецелый и совершенный Бог724. Сын принадлежит области абсолютного и полного Божества и не имеет ничего общего с сферой тварного.

Чтобы понять тот логический путь, при помощи которого Афанасий пришел к этому новому и первый раз высказываемому в истории богословской мысли выводу, нам нужно войти в некоторые подробности. Древняя греческая философия, вообще говоря, за исключением разве одного Аристотеля, не разделяла Бога и мир резкою гранью. Даже у такого, сравнительно отвлеченного мыслителя Греции, Платон, мир называется

«вторым Богом», единородным Сыном Божиим», «образом Его творца»725. Стоицизм утверждал тожество Бога и мира. Учение Библии о творении мира из ничего должно бы было предохранить христианских писателей от всякого сближения Бога и твари, однако некоторые следы этого сближения у них наблюдаются. Так, апологет Тациан называет Бога ипостасью ( ύπόστασις) всего726 и даже Ириней в воле Божией видит «субстанцию» всего727. В истории греческой философии неоплатонизму принадлежит заслуга – в первый раз понять Божество и мир, как два противоположные начала. Единое просто ( άπλο ν) и несложно, в мире царит неисчерпаемое множество и разнообразие явлений. Единое есть вся полнота бытия и блага; материя, составляющая основу чувственного мира, есть нечто несуществующее и по своей природе зло. Классическая идея неразрывности Божества и мира заставила и Плотина целым рядом тонких логических приемов соединить несоединимое и связать в одну непрерывную цепь бытия Единое и мир, однако и он, как мы видели, отличал сферу «божественного и досточтимого» от области чувственного мира. Уже Дионисий александрийский и Феогност отвергали учение Оригена о вечном происхождении мира, заимствованное из неоплатонизма, и отзвуки событий, последовавших в Александрии, показали нам, что частью александрийского клира было уже произнесено слово « δμοούσιος». Учение о творении мира из ничего подорвало ту искусственную связь, в какой поставлено было Единое и мир в неоплатонизме, сфера «Божественного и досточтимого» (три Божественных Ипостаси) была отделена от области конечного и составила собой единое истинно сущее. Бог и материя оказались в своей полной первоначальной противоположности.

Эта идея о коренном различии между Богом и тварями лежит в основе богословской системы Афанасия. «Все сотворенное не имеет ничего подобного по сущности со своим Творцом»728. «Какое сходство между тем, что из ничего, – восклицает Афанасий, – и между Творцом, созидающим это из ничего»729. Только Бог есть истинно сущее. Материя же создана из небытия730 и обладает только текущим, постоянно разрушающимся бытиеем731. В этом воззрении Афанасия на отношение Бога к тварному миру для начала IV века не было ничего нового. Ариане также резкою гранью отделяли Божество само в себе и все, сотворенное Им. Но если аристотелевское понятие о Боге, стоявшее во главе арианской догматики, необходимо побуждало их отнести Сына Божия к числу тварей, то неоплатонизм, под влиянием которого рассуждал Афанасий, с такой же необходимостью привел его к признанию Божеского достоинства за Сыном. Дан только один вид Божества ( ν εδος θεότητος)732, обнимающий собой все вечно и неизменно сущее: вне этой области Божественного царит одна текучесть, слабость и смертность. Бог Отец есть самая сущность ( ούσία) Божества; эта сущность одна и принадлежит всецело Отцу, и слово Бог. означает ничто иное, как самую сущность Божеского существа733. Поскольку сущность Божества и полная абсолютность бытия находятся в Отце, то Сын основу Своего существования может имтеть только в Отце, в сущности Его, так как вне Отца нет ничего, что могло бы дать Ему бытие. «Всецелое бытие Сына, – говорит Афанасий, – принадлежит сущности Отца»734. Так последовательно- логическим путем Афанасий приходит к признанию Сына, как «преискреннего и собственного рождения Отчей сущности», обладающим с Отцом одной и той же сущностью. Иного исхода при той философской почве, на какой стоял Афанасий, для него и не было, но его диалектическому уму принадлежит честь ясно и точно формулировать все выводы, необходимо вытекавшие из занятой им богословско-философской позиции. Отсюда и все его учение о трансцендентальном бытии Сына и Его отношение к Отцу получило оригинальный характер. Отец не есть какое-либо особое существо, а Сын другое, но дана одна сущность Божества, заключающая некоторое двойство в единстве. Сын всецело обладает существом Отца и бытие Сына всецело принадлежит сущности Отца. Отец и Сын по существу одно735. Сын находится с Отцом в неразрывном единстве и Их взаимное отношение должно понимать, как единство подобия по сущности и по природе736. Это единство состоит в тожестве Их бытия и сущности: «Сын имеешь тожество по отношении к Отцу»737. И самое слово «единосущный», показывает, что Сын не только подобен Отцу, но есть от Отца, тожественный с Ним... неотделим от сущности Отца, и Сын и Отец едино суть738. Точно также и выражение «от сущности» означает неотделимость и единство с Отцом, тожество Его с Отцом»739. Даже, когда Афанасий делает попытку (едва ли не единственную) провести различие между Отцом и Сыном, то и там он настаивает на тожестве: «два по числу, потому что Отец есть Отец, и не Он же Сын, и Сын есть Сын, и не Он же Отец, но природа одна... И хотя Сын есть иное, как рождение, но Он то же самое, что Бог ( ταυτόν έσινό θ εός). Он и Отец суть едино ( ν είσι). по свойственности и сродственности природы ( τίδιότιτι καί οίκειότητι τς φύσεως) и по тожеству единого Божества ( τταυτότητι τς μίας θεότητος)740.

В доказательствах необходимости вечного рождения и постоянного соприсутствия Логоса с Отцом, Афанасий в общем воспроизводит Оригена. «Сын вечен и всегда сосуществует Отцу», потому что если бы было некогда, когда Сын не существовал, то это значило бы, что Отец был без собственного Своего Логоса и без премудрости, что был некогда свет без луча, был источник безводный и сухой741. «Если Сын не был, пока не рожден, то в Боге не всегда была истина»742. Отвергать вечное существование Сына значило бы отнимать совершенство и полноту сущности Отца743. Но все эти рассуждения по существу дела ни мало не опровергали арианства. Арий признавал в Боге свой собственный Логос и свою собственную премудрость, вечно в нем пребывающую и не думал никогда отрицать полноту и совершенство существа Божия. Поэтому, важнее те выводы, какие делает Афанасий из своего общого положения, – что Сын есть собственное рождение сущности Отца. Единство сущности Отца и Сына необходимо постулирует к тожеству основных свойств Их: Как собственное рождение сущности Отца, Сын неизменяем: сущность Отца неизменна, а потому неизменно и собственное рождение ее744. Логос есть то сияние, которым Отец все просвещает; Он есть начертание ( χα ρακτήρ) и образ, в котором созерцается и познается Отец745. а потому у разуметь и постигнуть Сына значит приобресть ведение об Отце, так как Сын есть собственное рождение сущности Отца746. «Истинный по природе и преискренний ( γνήσιος) Отчий Сын, собственно принадлежащий сущности Отца, Он есть истинный Бог, – суммирует Афанасий свои воззрения на Сына, – как единосущный Отцу, свет от света, сила и истинный образ Отчей сущности. Всегда был и есть и не было, когда не был. Как вечен Отец, так вечен и Логос Его и вечна премудрость Его»747.

При той противоположности, в какой поставлены Божество и тварный мир в догматической системе Афанасия, вопрос о происхождении конечных существ получил для него особенно острое значение. Идея о Логосе, как природе, посредствующей между нерожденным и рожденным бытием, дававшая такой спасительный клапан для всех доникейских богословов, не совмещалась с богословским миросозерцанием Афанасия. Логос принадлежит исключительно к Божественной природе, обладает одной сущностью с Отцом и ничего общего с тварями не имеет. И Афанасий энергично отрицает всякую мысль о посреднике. «Бог не утруждается повелевая, не до того немощен к совершению всего, что одного Сына мог сотворить Он один, к сотворению же прочих существ имел нужду в содейственнике и помощнике ( ύπουργοῦ καί βοηθοῦ). Без замедления приходит в бытие все, чего захочет Бог, напротив, достаточно Ему только восхотеть ( μόνον ήθ έλησε), как все совершается и никто не противится Его воле. Итак, почему все не пришло в бытие по тому повелению единого Бога, по которому пришел в бытие и Сын?»748. И в другом месте: «если же Бог, как бы признавая для Себя недостойным творить все прочее, сотворив одного Сына, сотворить все прочее поручил Сыну, как помощнику, то это недостойно Бога, потому что в Боге нет кичения749». И идея Логоса, как помощника и служителя ( ίπου ρ γός), действующего по повелению Бога, чужда теологии Афанасия. Однако, общий всем христианским мыслителям и доселе составляющей основной пункт церковного богословия тезис, что в своей сущности самое существо Божие всегда пребывает вне всякой соприкосновенности с тварным миром, побуждает и Афанасия отклонить мысль о непосредственном творении мира Богом. Тварное бытие «не стерпело бы ничем не умеряемой природы Отца и подлинно – Отчей светлости, и по человеколюбию Отца Слово снисходить на помощь тварям»750. Таким образом, вечное и никогда непрекращающееся трансцендентальное самооткровение Отца, Логос становится вместе с тем и главным принципом бытия и жизни всего сотворенного.

Мысль Афанасия движется в следующих комбинациях. Истинно сущее есть только Божество и Ему исключительно принадлежит действительное бытие. Все же сотворенное, как происшедшее из небытия, есть нечто текучее и разрушающееся ( φίσιν ρευστήν οσαν καί διαλυομέ νην)751. В своей собственной природе оно не имеет основы бытия и всегда может подвергнуться разрушению, – возвратиться в небытие. Чтобы тварь получила не только простое бытие, но и прекрасное бытие752 и твердо стояло в своем существовании753, для этого необходимо, чтобы тварный мир был принят к соучастию к подлинному и истинному бытию, проявляющемуся в Логосе. И вот всемогущий, всесовершенный святой Логос Отца (а не какая-нибудь посредствующая природа), низшедши во вселенную, повсюду распространяет силы свои, озаряя видимое и невидимое, в себе все содержит и скрепляет, ничего не оставляя лишенным своей силы, но оживотворяя и сохраняя все и во всем, и каждую вещь в особенности и вдруг все в совокупности754. Только причастием к подлинному бытию, Логосу, тварный мир поддерживается в своем существовании. «Усматривая, что всякая сотворенная природа, поскольку зависит от заключающихся в ней причин, есть нечто текучее и разрушающееся (в другом месте: текущее, немощное, смертное), с тою целью, чтобы вселенная не подвергалась разрушению и не разрешилась опять в небытие, Бог все сотворил Своим вечным Логосом и, осуществив тварь (т.е., приведя в бытие), не попустил ей увлекаться и обуреваться своей собственной природой, от чего угрожала бы ей опасность снова прейти в небытие, но, как благой, управляет вселенною и поддерживает ее в бытии Логосом Своим, Который есть Бог755. Всякая тварь, по Афанасию, слагается, таким образом. из двух элементов: текущей, склонной постоянно к разрушению собственной природы тварного существа и чисто физическому соединению с ней Логоса, налагающего на каждую вещь как бы свой отпечаток и подобие756. Лишь причастие Логоса делает все бытие премудрым и достойным делом Божиим757, и самый мир, а не только человек, становится в нем образом Божиим. Как искусный музыкант, соединяющей все различные тоны в одно сладкогласие и опытный регент, стоящий во главе хора поющих детей и жен, стариков и молодых и помогающий им выводить одну стройную песнь, Логос примиряет все противоположности, существующие в мире и приводит их в одну чудную и подлинно божественную стройность758. Из всего, что сушествует и бывает, нет ничего такого, что произошло бы и состоялось не в Логосе и не Логосом759. Он над всем владычествует, о всем промышляет и все благоустрояет и только благодаря соучастию Его, тварь твердо стоит в своем бытии и не уничтожается760.

Что касается христологического отдела в богословской системе Афанасия, то он представляет собой лишь второе издание Иринеевой христологии, дополненной и усиленной благодаря влиянию неоплатонизма. Человек состоит из тех же элементов, из которых слагается и всякое другое тварное бытие. По закону тварного бытия он не имеет сил требовать всегда761 и есть смертен, как происшедший из ничего762. Действительное бытие он получает лишь постольку, поскольку в его существе соучаствует Логос. «Люди, рассуждает Афанасий, по природе тленны. но они избегают свойственного им по природе (т.е., уничтожения, смерти) по благодати, как причастники Логоса ( χάριτι τῆς τοῦ λόγου μετουσίας)"763. В этом своем состоянии человек ничем не отличается от прочих тварей, которые также обязаны Логосу своим непрекращающимся бытием. Но человек-предмета особенной заботливости Божией. Поэтому, Бог сжалился над человеческим родом преимущественно пред всеми другими творениями и создает человека не просто, как всех бессловесных животных764, но творить его по образу Своему, чтобы при такой благодати, – представляя Себе образ, – разумею Логос Отца, – они могли приобретать понятие о Самом Себе765. Человек создан разумным и свободным с бессмертной душой, а потому может понимать вещи совсем иначе, чем неразумные животные, и приближаться к Богу, познавать Его бытие и вечность. Духовность, бессмертие по душе, свободная воля и сравнительная возможность познавать Божество – это качества, присущие всему человеческому роду и отличающие его от мира животных. Эти прерогативы человеческого рода остались в нем неприкосновенными и после того, как, по падении, человек возвратился в свое естественное состояние766. Познание Бога может быть достигнуто уже из наблюдения над величием и красотой творения767, а также из рассматривания своей души, когда душа слагает всю излившуюся на нее скверну греха и соблюдает чистый образ и как в зеркале созерцает в нем образ Отца- Логоса, и в Логосе уразумевает Отца768. Понятие и созерцание бессмертия также никогда не оставляет душу769, и путь к Богу (в смысле познания) всем открыт: «все мы вступили на этот путь и всем он открыт, хотя и не все идут им, но многим желательно оставлять его, потому что влекут их со вне житейские удовольствия»770.

Но первозданный Адам был не просто человек. Бог, умилосердившись над родом человеческим, сообщил первому человеку ничто большее, чем всем прочим людям, Он даровал ему силу Своего собственного Логоса, чтобы он был счастлив и жил невинною жизнью в раю771. В Адаме Бог вступил чрез Свой Логос в совершенно особые, исключительные отношения к человеку772: Он уподобил его Себе и дал ему мысль и ведение и собственной своей вечности, чтобы сохраняя это тожество ( ταυτότητα), он никогда не удалял от себя представления о Боге773. Реальное соединение в Адаме сверхъестественного принципа с естественной природой человека повлекло за собой сверх-физические последствия. Его бытие и жизнь обожествились, потому что Логос стал не только силой его жизни, но и самой жизнью. «Бог не только создал нас, но также даровал нам и божественную жизнь по благодати Логоса»774. Жизнь первого человека сделалась божественной, он собеседовал с Богом775, жил как Бог776 и в известной степени сам был богом777. Эти блага даны были первому человеку не только по причине соприсутствовавшего ему Логоса, но вследствие его особой духовной и, так сказать, умственной близости к Богу. Бог сделал его созерцателем и знателем ( θεωρητηκόν κ αί έπιστημόνα) сущего ( τν ντων). Ни в чем не имея препятствия к ведению, человек по чистоте своей непрестанно созерцает Отчий образ-Бога Логоса, по образу которого и сотворен, и приходит в изумление, уразумевая промышление Отца обо всем чрез Логос, возносясь выше чувственного и выше всякого телесного представления, силою ума своего касаясь божественного и мысленного на небесах778. Постоянное общение с Богом чрез Логос и непрестанное памятование о Боге удерживали Адама от всяких чувственных наклонностей, какими он обладал в той же мере, как и всякий другой человек. Он был счастлив в раю, жил невинною, подлинно блаженною и бессмертною жизнью, и собеседовал с Богом779.

Но особая благодать, дарованная Адаму в раю, коснулась его только со вне ξωθ εν) и не была приспособлена к телу780. Тело и стало виновником падения первого человека. Пока ум Адама устремлен был к созерцанию Бога, он отвращался от воззрения на тело, но тело и телесные чувства были ближе к нему, и первый человек по совету змия впал в плотское вожделение и обнажился от созерцания Божества ( γυμοί τῆς τῶν θείωνθεωρίας)781. Преступление заповеди возвратило человека к его естественному состоянию ( είς τό κατά φίσιν έπέστρεπεν)782, чтобы они, как сотворены были из ничего, так и в самом бытии, (είς το είναι) со временем потерпели тление783. Отсюда видно, что тление ( φ θορ ά) коснулось не только физического состава человека, по и его духовного организма784. Следствием падения рода человеческого было – усиление в нем чувственных удовольствий и страстей, и, как прямой их результат, убийства, хищения и бесконечные войны и затем понижение самого познания человека, потемнение в нем образа Божия, сказавшееся в идолопоклонстве785.

Уже при сотворении человека по Своему образу Бог принял на Себя как бы обязательство восстановить первоначальное назначение человека. Если бы смерть без конца овладевала родом человеческим, то все совершенное Богом дело погибло бы. И то было бы недостойно благости Божией, если бы сотворенное Богом растлевалось от оболыцения диавола786. Порча, внесенная в совершенное творение Божие, требовала исправления. Таким исправлением и явилось искупление. И вполне естественно, что это дело искупления взял на Себя Логос, как творец мира787. Ему, Который был устроителем дел ( δημιούργον τῶν ργων), надлежало принять на Себя и обновление ( άνανέωσιν) дел, чтобы Ему, сотворенному ( κ τιζομένου) ради нас, все воссоздать в себе ( άνα κ τίσηται)788. Отсюда и все искупление понимается Афанасием отчасти, как восстановление первобытного состояния человека. Это-точка зрения, на которой остановился Ириней, но Афанасий идет дальше. Восстановление первоначального состояния человека не есть, по Афанасию, только фактическое повторение дела создания человека. Для творения мира и человека достаточно было одного мановения ( πνεύματι μόνῳ)789, чтобы создать из ничего; но в спасении имело нужду не что-нибудь несуществующее, для чего достаточно было бы одного повеления, напротив, растлен был и погибал целый человек. «Если бы повеление не допустило смерти до тела, тем не менее, оно по общему закону тела оставалось бы смертным и тленным», т.е., по Своему всемогуществу Бог мог бы на мгновение изгнать смерть из мира, но пользы от этого было бы мало: тело человека, по общему закону тел, оставалось бы по прежнему смертным и тленным790. Эту свою мысль Афанасий еще подробнее разъясняет в другом месте. Бог мог бы по Своему всемогуществу разрешить клятву и соделать человека таким, каким был до преступления Адам, но тогда человек мог бы оказаться еще худшим, потому что он уже научился преступат закон. А в таком случае он снова был бы оболыцен змеем, Богу опять еще раз нужно было бы изрекат повеление и разрушать клятву, и так дело продолжалось бы без конечно, и люди всегда оставались бы виновными, раболепствуя греху791. И покаяние недостаточно было для спасения человека. Оно прекращает грехи, но не выводит его из естественного состояния смертности и тленности792.

Что же требовалось для спасения рода человеческого, для уничтожения в нем смерти и тления? Для этого нужно было перерождение всей природы человека чрез соединение с ней высшего Божественного принципа. Для спасения людей Логос Божий соединился с человеческим телом. Божественная, бессмертная природа вступила в тесную связь с человеческим смертным существом, освободила его от тления и соделала бессмертным. Весь процесс понимается чисто физическим образом и прежде всего совершается в теле. «Если бы Логос был вне тела, а не в самом теле, то хотя смерть естественным образом была бы уничтожена. Логосом (потому что смерть не в силах противиться жизни), то тем не менее оставалось бы в теле начавшееся в нем тление; происшедшее растление было не вне тела, а началом в нем, и нужно было вместо тления привить ему жизнь, чтобы как смерть произошла в теле, так в нем же и произошла жизнь»793. Логос во Христа вошел в самое тесное соприкосновение с телом человеческим, как бы проник Собой все его члены и составы. Он, подобно огню, охватившему собой солому, ставшею несгораемой, благодаря большому присутствию в ней «каменного льна», облек собой все тело человека Иисуса, так что оно не боится ни смерти, ни тления794. Мощная Божественная природа возобладала во Христе над слабой человеческой и отпечатлела на ней свой собственный характер. «Облекся Спаситель в тело, чтобы по привитии тела к жизни, не оставалось оно долее в смерти, но как облекшаяся в бессмертие, по воскресении пребыло уже бессмертным»795. Преобразование человеческого тела началось с акта соединения Логоса с телом, продолжается в течение всей Его земной жизни, на мгновение прерываясь во время смерти796 и восполняется в бессмертии. Оно не ограничивается только освобождением от смерти, но сопровождается также устранением слабого в человеческой природе. «Когда рождала Дева, Логос не страдал и, пребывая в теле, не осквернялся, но напротив того, еще более ( μάλλον) освящал тело797. «Логос соделался человеком и усвоил Себе все свойственное плоти, и теперь все это уже не касается тления по причине бывшего в теле Логоса»798.

Как в Адаме все люди призваны были к совершенству и, под влиянием тела, подпали смерти и тлению, так, в теле Христа, обладавшем общечеловеческими свойствами, все люди принимают учасие в процессе искупления и в наследовании всех его благ. «Логос обложил Себя телом для того, что мы как сотелесники ( συνσώμοι) в Нем пребыли бессмертными и нетленными»799. Бывшее на Иopдане сошествие Духа на Господа было сошествием Его на нас, потому что Он носит на Себе наше тело800. Особенно же важно следующее место, как в полноте и ясности выражающее воззрение Афанасия на дело искупления. В толковании на первосвященническую молитву Афанасия говорит: «известно, что Логос стал ( γέγονεν) в нас; Он облекся в нашу плоть. Но и Ты во Мне, Отче, потому что Твой я Логос. И так как Ты во Мне, потому что Твой я Логос, а в них по телу, и чрез Тебя совершилось во Мне спасение людей, то прошу, пусть и они едино будут по телу во Мне и по его совершению; пусть и они будут совершенны, имея единство с телом этим и в нем сделавшись единым, чтобы все, как понесенные Мною на Себя, будут одно тело и один дух и достигнуть в мужа совершенного»801.

Взаимное сопроникновение Божественного и человеческого начала, осуществившееся во всем человеческом роде в лице Христа, имело своим последствием обожение человека. «Обожение»802 – это главный и самый важнейший результат всей земной деятельности Христа. «Сын Божий для того и сделался сыном человеческим, чтобы сыны человеческие сделались сынами Божиими»803. «Как Господь, облекшись в плоть, соделался человеком, так и мы, люди, воспринятые Логосом, обожаемся ради Его плоти»804. «Логос облекся в тварное тело, чтобы мы в Нем могли обновиться и обожиться ( θεοποιῆσθαι)805. «Он соделался человеком, чтобы в Себе обожить нас»806. Наша плоть не есть уже земная, но λογω θ είσα 807 , т.е., как бы отожествившаяся и превратившаяся в Логос.

Оригинальность и самобытность изложенной сейчас системы Афанасия бросается в глаза уже при одном беглом сопоставлении ее с предшествовавшими ему опытами научного построения учения о Св. Троице. Поняв, под влиянием реконструкции неоплатонической философии, Бога и мир, как. две противоположности, он по необходимости должен был признать в Логосе одно Божественное бытие вместе с Богом Отцом, имеющее ту же самую сущность. Те неясные отзвуки об единосущии, которые мы слышим в александрийских спорах 260-х годов, у него обратились в целую систему, развитую и доказанную философски и богословски. Вместе с тем и самый вопрос об отношении Логоса к Божеству получил у него упрощенный вид, освободившись от случайных и не нужных нарощений. Идея посредника между Богом и миром оказалась совсем не совместимой с его воззрениями и, как мы видели, Афанасий энергично отрицает ее, и если не Сам Бог-Отец, а Логос творит мир и совершает искупление людей, то и в этом случае Логос является не какой-нибудь посредствующей природой, а самооткровением подлинного Божества в мире и человеке, тожественного с Отцом по сущности. Рождение Логоса из существа Отца ео ipso предполагает отрицание происхождения Его по воле, и Афанасий выражается на этот счет так же ясно, как и всегда: существо выше воли; «как хотению противополагается несогласное с волей, так выше и первоначальное свободного то, что в природе..., и что устраивается по хотению, то получило начало бытия, и оно для творящего есть внешнее, а Сын есть собственное рождение»808. Тожество сущности Отца и Сына устраняло также Платоно-Филоновскую идею о Логосе, как ένδιάθετος τοῦ παντός λογισμός, (как внутреннем помышлении Бога о мире), κ όσμος νοητός, лежавшую в основе субординационизма до – никейских богословов, и если Логос Афанасия все знает прежде, чем оно осуществилось, то, по мысли его, это доказывает только то, что Сын по всеведению равен Отцу809. Наконец, то, что не удалось даже Иринею, Афанасий выполнил в совершенстве: он первый раз соединил неразрывной связью мысл о Логосе, как принципа миротворения, с учением о Нем, как принципа искупления.

Но нравственно- религиозная сила Афанасия и его значение в истории богословской мысли лежит не в этой теоретической части его системы, а в том, глубоко проникавшем его ум и все существо, убеждении, что в лице Христа на землю сошло и явилось людям полное и действительное Божество. То, о чем мечтали модалисты второго века, в его системе нашло свое полное завершение, и если в области теории различие между Афанасием и арианством сводится к философским предпосылкам, то здесь, в воззрении на искупление, это различие достигает до полной противоположности. Только подлинное и несомненное Божество могло дать жизнь людям, сообщить им истинное ведение и стать неисчерпаемым источником спасения и обожествления-в этой, одухотворявшей его, мысли Афанасий почерпал все новые и новые силы для богословской и религиозной борьбы с арианством. И критика арианства, развитая Афанасием с этой точки зрения, бьет в самую суть его. Учение Ария, поставляющее человека в отношения к тварному существу, отнимает от христианской религии ее абсолютный характер: «Если Спаситель мира есть существо, происшедшее из ничего, то и истина, сообщенная Им людям, не может быть непреложной, и Евангелие Его вечным и неизменным. И если Спаситель есть одно, из творений, то никак нельзя сказать, что познавая Сына, мы познаем Отца810 Арианство лишает людей лучших религиозных упований и, искажая христианство, опустошает все религиозное содержание его. «Если Логос, будучи тварью, соделался человеком, то человек все бы еще оставался тем, чем был, не сочетавшись, с Богом»811. «Не обожился человек, сочетавшись с тварью, если бы Сын не был истинный Бог..., и как, не освободились бы мы от греха и проклятия, если, бы плоть, в которую облекся Логос, не была по природе, человеческая, так не обожился бы человек, если бы соделавшийся плотью не был по природе сущий от Бога, истинный и собственный Логос»812.

В этом ряде мыслей, часто повторяющихся у Афанасия, вся суть его догматических убеждений и вся разгадка его тревожной жизни, в которой он оставался непоколебимым до конца. Афанасий, как многие другие лица его времени, жаждал непосредственного физического общения с Богом, окрылявшего их надеждой на обожение. Отречься от веры во Христа, как воплощения полного Божества на земле и в человеческой плоти, значило бы для него отказаться от самых лучших и высших упований. Борьба с арианством и его пережитками, охватившая всю церковь в течении IV века, рассматриваемая с этой точки зрения, получает высшее религиозное значение и глубокий исторический смысл. Это была борьба двух до крайности противоположных воззрений на Христа, – мистически-религиозного, в котором Он являлся источником жизни, спасения, бессмертия и обожения, и рационалистическим, где Христос представлялся лишь обожествленным Учителем и нормальным примером для своих последователей. Вопрос шел в сущности о том, останется ли в будущем христианство религией со всей совокупностью его светлых верований и мистических упований или оно разрешится в простую философию с религиозным оттенком, каких не мало было в то время. В непонятных нам и чуждых по форме бесконечных рассуждениях о сущности и ипостаси решался радикальный вопрос не только о будущем христианства, но и о судьбе всякой верующей души. Поэтому-то и вопросы о Божестве Сына Божия, затрогивавшие самую интимную сторону верующей души, обсуждались на площадях и рынках.

Но выступив на сцену истории, как две противоположные силы, догматика Афанасия и система Ария уже по своему радикализму не могли рассчитывать на полную победу. Арианство, можно сказать, в самом себе носило необходимость осуждения. Его учение о Боге, как конкретной личности, обладающей Своим Логосом, как Своей внутренней силой, подрывавшее общие основы господствовавшего в церкви воззрения на Логос, как ипостасную силу Божества, должно было встретить резкий отпор у всех образованных лиц своего времени. Приниженное же понятие арианства о Христе, как твари, наделенной лишь божественными силами, возбуждало, можно сказать, только негодование среди многочисленных людей IV века, еще не утративших всякой веры в христианство. Но и теологии Афанасия пришлось много испытать борьбы прежде, чем основной принцип ее восторжествовал в церкви, потерпев, однако, существенные изменения. Вместе с тем, начавшись с христологического вопроса и в нем имея свою религиозную опору, споры мало-по-малу сосредоточились только на определении Божества Сына Божия, причем исходный пункт их часто забывался.

II. Первый вселенский собор в Никее и его ближайшие результаты

Император Константин и арианские споры. – Созвание вселенского собора в Никее. – Состав собора. – Частные собрания и группировка партий. – Официальные заседания собора и решение основного вопроса. – Процесс составления символа. – Смысл употребленных в нем терминов: όμοούσιος и έκ ούσίας. – Общий взгляд на причины реакции в отношении к никейскому символу, раздавшейся на Восток. – Церковные области, оставшиеся верными никейскому собору. – Афанасий александрийский: характеристика его личности и заслуги его в истории борьбы за никейский символ.

1. Новый поворот история арианских споров получает со времени вмешательства в них государственной власти в лице Константина Великого. До сих пор арианские движения носили на себе характер чисто-церковный; они питались единственно церковными мотивами и осуществлялись при помощи только церковных средств. Тогдашний правитель восточных областей империи, император Лициний не имел никаких побуждений вникать в внутренние дела церкви и заботиться о церковном мире. Вынужденный ходом вещей признать за своими подданными право на свободное исповедание христианской религии, Лициний продолжал смотреть на христианство, как на неизбежное зло, которое нужно сдерживать, а не поощрять. К тому же христиане всегда казались ему людьми политически неблагонадежными, готовыми по первому призыву встать на сторону его западного соперника-Константина, не перестававшего заявлять о своей расположенности к христианству. С этой точки зрения, развившиеся в церкви раздоры были для Лициния явлением даже желательным: ослабляя силы церкви, они могли раждать у него надежду на поддержку со стороны которой-либо из спорящих партий в случае борьбы с Константином. И до нас сохранилось одно, впрочем, недостаточно ясное, известие, из которых видно, что эта надежда не была тщетной. В письме против Феогниса и Евсевия, написанном уже после никейского собора, Константин называет никомидийского епископа союзником тиранской (т.е. Лициниевой) жестокости и жалуется на оскорбления, лично императором полученный от него. «Он, – пишет здесь Константин о Евсевии, – даже подсылал ко мне соглядатаев и подавал тирану чуть не вооруженную помощь»813.

Осенью 323 года Константин победил Лициния и сделался единодержавным правителем всей римской империи. Тот час же после победы он отправился на Восток, которого он не посещал с тех пор, как, опасаясь преследований Галерия, тайно убежал из никомидийского дворца. Константин шел сюда, окруженный славой и с широкими политическими планами. Восстановив внешнее единство римской империи, он хотел теперь приступить к внутренним ее преобразованиям, намерен быль все государство перестроить заново, на лучших и более твердых началах. В этих своих реформаторских планах Константин первое место отводил христианской церкви. Подобно большинству выдающихся политических умов древности. Константин был убежден, что политическое единство не отделимо от единства религиозного, и достижение такого религиозного объединения своих подданных ставил для себя жизненной задачей. «Привожу в свидетели Самого Бога-исповедуется император в одном из своих многочисленных писем, – что две причины побуждали меня к совершению предпринятых мною дел; во-первых, я сильно желал учение всех народов о Божестве соединить в один общий строй; я понимал, что если бы, согласно моим задушевным желаниям, я установил общее согласие в мыслях между всеми почитателями Бога, то это принесет пользу и управлению государственному, дав ему изменение, соответствующее благочестивому расположению всех»814. Отказавшись от язычества и ставши во главе христианского общества, Константин в церкви христианской нашел тот институт, который должен обеспечить будущее религиозное единство и стать залогом могущества и преуспеяния империи. По мысли Константина церковь являлась важнейшей опорой государства; она должна была блистать духовным величием и внешним благолепием и своим внутренними миром привлекать к себе языческое население империи, постепенно обращая все государство в один внутренно сплоченный организм. Отсюда благосостояние церкви, ее единство, как и прочие церковные вопросы, получали в глазах Константина важность государственную и составили собой предмет самых тщательных забот его. Он внимательно следил за нуждами церкви, окружал себя епископами, советовался с ними и с увлечением отдавался разрешению церковных затруднений. С той же государственной точки зрения он обсуждал и возникавшие в церкви раздоры и разделения; он видел в них бедствия политического характера, ослаблявшие самые устои государственной жизни и открыто говорил, что споры церковные он почитает хуже тягостной и страшной войны. – Но чем более Константин знакомился с наличным положением церковной действительности, тем менее она оправдывала его идеальные представления о церковном единстве. Еще на Западе споры с донатистами, в которых он принял живое участие, показали ему, что церковь сама нуждается в умиротворении, прежде чем стать основой государственного единения. Дело с донатистами удалось несколько уладить, и теперь тем большие надежды Константин возлагал на Восток. Как присоединением восточных областей достигалось внешнее единство государства, так содействие восточных церквей, – думалось Константину, – должно было укрепить собой внутреннюю мощь и силу церкви. «Я верил, – пишет Константин о восточных епископах, – что вы будете вождями людей к их спасению; чрез вас я надеялся доставить исцеление другим»815

Но Восток готовил императору более жестокое разочарование, чем то, какое он пережил на Западе. Константин прибыл сюда в тот момент, когда арианские споры, не сдерживаемые никаким внешним авторитетом, достигли крайней степени развития. «Не только представители церквей вступали друг с другом в прения, – говорит об этом времени Евсевий, – но и народ разделялся; ход этих событий дошел до такого неприличия, что божественное учение подверглось оскорбительным насмешкам даже на языческих театрах»816. Весть о церковных раздорах на Востоке глубоко поразила Константина; по словам Евсевия, он почел это дело своим собственным несчастием и немедленно принял меры к его устранению817. Впрочем, Константин не сразу постиг важность тех событий, о которых его извещали. Первые сведения об арианских спорах он получил из таких рук, для которых было выгодно представить их в наименее серьезном виде. Константин сам удостоверяет нас, что слух о разногласиях между представителями Востока достиг до него в то время, как он прибыл в столицу восточной половины империи-Никомидии818. В Никомидии же расспрашивать о церковных делах он мог только или местного епископа Евсевия или кого-либо из соседних сочувствовавших ему епископов, так как сопровождавшие его западные предстоятели едва ли знали что-нибудь об арианстве. Это обстоятельство отразилось и на первоначальном отношении императора к арианству. Константин взглянул на споры, поднятые Арием, поверхностно, так, как смотрели на них и сами ариане. Он увидел в них одно пустое словопрение по маловажному и незначительному предмету, не имеющему никакого жизненного значения; рассуждать о таких вещах, по мнению Константина, можно было разве только в видах умственной гимнастики, но ни в каком случае не следовало давать им огласки, вносить в общественные собрания и вверять слуху черни. Тем не менее Константин не мог предоставить эти словопрения их собственной участи; они рождали беспорядки в Египте, а волнения в Египте, служившем житницей империи, грозили политическою опасностью. В этих условиях император на первых порах счел нужным предложить спорившим сторонам свое посредничество и совет. Он обратился с обширным письмом к Александру и Арию, которое целиком сохранил нам Евсевий в своей «жизни Константина»819. Излагая здесь свой общий взгляд на бесполезность отвлеченных споров, Константин винить в начавшихся раздорах не Ария только, но и Александра; Александр виноват тем, что дал неосторожный и бесполезный вопрос, Арий же ответил на него и расторг общение. Следует одному простить неосторожный вопрос, а другому необдуманный ответ. Император рекомендует им взять пример с философов, которые хотя и спорят между собой, но уживаются мирно. Притом Арий и Александр стоять на общей почве: оба признают Божественное провидиние и Иисуса Христа и потому примириться им легко. «Возвратите же мне мирные дни и спокойные ночи, – заканчивал свое послание Константин, – дайте и мне насладиться безмятежною жизнью, позвольте увидать вас и вместе вкусить радость всех других народов».

Вместе с письмом Константин отправил в Александрию и своего посланца Осию, или, вернее, Осия, еп. кордубского, который должен был передать письмо и исследовать все дело на месте. Выбор такого посланника показывает как политическую осторожность Константина, так и то значение, какое он придавал умиротворению Александрии. Помимо того, что Осий, как западный епископ, быль не заинтересован в арианских спорах и, следовательно, оказывался наиболее пригоден для примирительной миссии, он выдавался еще из ряда других епископов, как своими достоинствами, так и влиянием на императора. В истории арианского движения вообще Осию выпала на долю передовая роль, так что ни одно крупное событие не обходилось без того или иного влияния со стороны его. Это был придворный епископ в наиболее благородном, значении этого слова. Родом из Испании, он в течение около 60ти лет (до 359 г.) занимал епископскую кафедру Кордубы; в диоклитиановское гонение он прославился, как исповедник за Христа820. Константин вскоре же после провозглашения себя императором призвал Осия к своему двору и окружил его любовью и попечением. «Царь очень любил и уважал его» – замечает о кордубском епископе Сократ821. В христианском обществе были широко распространены представления о безграничном влиянии Осия на императора, и эти представления подтверждались тем доверием, каким наделял его Константин в разного рода поручениях. Когда в 313 году император послал крупную денежную сумму в помощь христианам карфагенской церкви, то он именно Осий поручил распределение этой суммы между нуждающимися по своему усмотрению822. Равным образом, когда Константин лично председательствовал на Миланском суде, составленном в 316-м году по делу донатистов, и выслушивал их жалобы, Осий был первым его советником; впоследствии свое осуждение донатисты прямо приписывали советам Осия823. – Ему было уже 67 лет, когда император послал его с новым поручением в Александрию. Осий исполнил возложенную на него обязанность безукоризненно. Правда, примирить ему противников не удалось, зато из расследования споров он вынес убеждение, что дело здесь идет не о пустяках, а угрожает потрясением основ христианской веры. Вместе с тем, он решил в Александрии и некоторые другие вопросы, связанные с историей арианства; так, напр., он признал, так называемых, коллуфиан, т.е пресвитеров, рукоположенных отделившимся от Александра Коллуфом, простыми мирянами, так как Коллуф, будучи сам пресвитером, не мог рукополагать других в этот сан824.

В 324 году Осий возвратился к императору и разъяснил ему всю серьезность арианского движения. Тогда Константин решился созвать вселенский собор. – Западный церковный историк, Сульпиций Север, и эту мысль Константина о созвании вселенского собора приписывает влиянию и советам Осия825. И без сомнения, император не приступил бы к такому крупному шагу, не обменявшись предварительно мнениями с наиболее близкими ему епископами. Но едва ли здесь нужно допускать какое-либо особое внушение со стороны, чтобы объяснить принятое Константином решение. Мысль о соборе, как наиболее надежном средстве к улажению церковных затруднений, была знакома и близка самому императору. Этим средством Константин пользовался еще на Западе, когда ему приходилось обсуждать вопрос о донатизме. По его именному приказанию тогда был составлен небольшой собор в Риме для рассмотрения жалоб донатистов; а так как донатисты, вследствие малочисленности членов собора, не удовлетворились его решением, то император повелел снова собраться собору в Арелате «из весьма многих епископов разных и бесчисленных мест», по его собственному выражению826. Таким образом, опыт лично пережитый Константином указывал ему в собрании епископов наилучший путь к умиротворению церкви. Впоследствии созыв соборных совещаний по вопросам церковным император прямо ставил принципом своей религиозной политики в отношения к христианству; «нельзя, – говорит он в послании к церквам о никейском соборе, – установить твердого и неизменного порядка, пока не сойдутся в одно место все или, по крайней мере, многие епископы, и не рассмотрят каждого предмета, относящегося к божественной вере»827. При этом идея вселенского собора, – собора, по возможности, из всех предстоятелей церкви, – навязывалась императору сама собой, при одном взгляде на положение дел Востока. Ход событий, предшествовавший приезду Константина в Никомидию, ясно показывал ему, что восточные церкви не могут справиться своими средствами с охватившим их раздором; спорящие партии здесь сгруппировались, голоса были подобраны, пути к примирению отрезаны; всякий собор, составленный из одних только заинтересованных распрями епископов, окончился бы еще более сильным разделением церквей, подобно соборам в Александрии, Вифинии и Палестине. С другой стороны, Константину было известно, что кроме арианства в церкви существовал еще ряд других предметов, требовавших себе общего и единодушного решения. Таковы были: вопрос о праздновании Пасхи, о принятии в церковь падших в последнее гонение, мелетианский раскол в Египте и некоторый другие мелочи церковной практики. «Размыслив все это, – пишет Евсевий828, -царь решил, что по этому случаю должно идти войною против врага, возмущавшего церковь и как бы уготовляя против него полк, созвал вселенский собор». – Столь же близка была мысль о соборе и церковному сознанию. С половины второго века церковь привыкла решать возникавшие в ней более важные затруднения путем соборов; при императорах-язычниках то были по большей части соборы местные, малочисленные; однако уже и в эпоху гонения в тех случаях, когда христиане пользовались сравнительной свободой и безопасностью, они достигали довольно грандиозных размеров. Напр., антиохийский собор против Павла самосатского по своим внешним признакам ничем не отличался от некоторых из позднейших вселенских соборов; это быль собор довольно многочисленный в своих членах; на нем присутствовали предстоятели важнейших церквей Востока, и окружное послание, изданное им, принято было всею церковью. Антиохийский собор хорошо помнили на Востоке и его постановления известны были многим деятелям, заявившим о себе в истории арианства. Неудивительно, поэтому, что мысль Константина о созвании вселенского собора была принята общим одобрением, и ее осуществление не встретило никаких препятствие для себя, несмотря на ту поспешность, с какою Константин принялся приводить эту мысль в дело. Объявление о соборе не могло быть издано ранее второй половины 324го года, а между тем весной 325-го года уже состоялось его открытие.

Первоначально, как мы видели, Константин имел намерение собрать собор в Анкире галатийской, но ряд соображений, который он сам высказывает в пригласительном письме, напечатанном у Питры, побудил его изменить свое намерение и местом собора назначить Никею. Во-первых, для епископов Италии и Европы скорее можно сюда приехать, затем в Никее больше свободных зданий, в которых могут епископы поместиться и, наконец, самому императору ближе и удобнее следить за занятиями в соборе829 И действительно, Никея по особенностям своего географического положения наиболее была пригодна для такого большого собрания, как первый вселенский собор. Никея, теперь Исник ( είς Νικαίαν), бедное поселение в 1500 жителей, тогда была богатым и цветущим торговлею городом. Достаточная обширность ее размеров и свободный императорский дворец, находившейся здесь, обеспечивали необходимое помещение для всех предполагавшихся членов собора. Никея лежала вблизи моря, с которым она сообщалась посредством озера, и была одинаково хорошо доступна как с моря, так и с суши. К тому же она отстояла от Никомидии всего на 20 миль и, таким образом, позволяла императору без больших затруднений следить за деятельностью собора. Быть может, на выбор Никеи местом собора оказало влияние и самое имя этого города, на что намекает Евсевий, говоря, что для собора назначен был город, соименный победе830. Константин сделал все, чтобы облегчить созываемым епископам путешествие в Никею и пребывание там во время самого собора. В эпоху Константина римское государство уже владело хорошими, устраиваемыми на счет казны, дорогами и прекрасно организованным почтовым делом. Император распорядился, чтобы путешествующим на собор епископам предоставлялись безвозмездно казенные почтовые лошади; тем же епископам, путь которых лежал мимо почтовых дорог, он приказал доставлять вьючных животных. Точно также и содержание прибывших в Никею епископов Константин принял на счет казны831.

Срок, к какому епископы приглашались явиться в Никею, точно неизвестен. Несомненно только то, что первый вселенский собор состоялся в консульство Аниция Павлина и Аниция Юлиана в 636-м году эры Александра Великого, т.е. в 325-м году по Рождестве Христов832. Что касается в частности до месяцев и дней его заседаний, то относительно их источники доставляют нам различный даты. По Сократу, который имел под своими руками список никейских постановлений в редакции Афанасия александрийского, собор открыт был 20-го мая названного года833. Но в экземпляре никейского символа, прочитанного на Халкидонском соборе епископом никомидийским Евномием (и занесенного в акты этого собора) стояла другая пометка, указывавшая на 13-й день июльских календ, т.е. на 19-ое июня, как день собрания никейских отцов834. Та же дата стоить в сирских актах и в хрониках александрийской. Наконец, в одном кодексе, приписываемом Аттику Константинопольскому, которым пользовался Бароний, продолжительность Никейского собора определялась от 14-го июня до 25-го835 августа. Так как ни одна из упомянутых сейчас дат не может быть заподозрена на серьезных основаниях, то обыкновенно принимают их всех вместе. Полагают, что 20-е мая, указываемое Сократом, обозначает собой срок, к которому епископы должны были прибыть в Никею; 14 июня последовало официальное открытие собора самим царем; 19го июня на особо торжественном заседании был составлен символ, а 25-го августа собор объявлен был закрытым836. Таким образом, первый вселенский собор продолжался в течение трех месяцев и 5ти дней. Последний термин-25-ое августа – косвенно подтверждается и рассказом Евсевия о заключительном собрании никейских отцов: оно состоялось во дворце императора по поводу падавшего на это время 20-летнего юбилея его царствования837, а так как Константин провозглашен был императором в начале осени 306-го года, то 25-ое августа хорошо отвечает этому рассказу Евсевия.

Надо думать, что пригласительные грамоты были разосланы, по возможности, ко всем епископам римской империи, но понятно, что далеко не все они смогли действительно явиться на собор. Сведения древности о числе участников первого вселенского собора вообще очень недостаточны. Самым лучшим средством для подсчета членов собора должны были бы служить их подписи под соборным определением; таких подписей дошло до нас несколько и в различных редакциях, из которых древнейшими являются сирская, начала IV века, и греческая, принадлежащая перу Феодора Чтеца, церковного историка, жившего в половине шестого века. В настоящее время все эти списки никейских отцов собраны, обследованы и напечатаны в превосходном издании, выпущенном в 1898 г. студентами филологической семинарии Иенского университета под руководством известного ученого Гельцера838. Специальное рассмотрение этих подписей, сделанное Lübeck`om839, доказало их полную достоверность. Но несомненно, что эти списки неполны, в чем соглашается и Lübeck. Напечатанный в издании Гельцера codex restitutus, происхождение которого восходит до Афанасия александрийского840, доводит число никейских отцов до 220841, но из других источников мы узнаем еще целый ряд лиц, несомненно присутствовавших на соборе, но не внесенных в списки842. Замечательно, что сами участники собора весьма мало интересовались точным числом присутствовавших на нем епископов. Они определяют его круглыми цифрами ; Евсевий насчитывает всего 250 епископов843, Евстафий – 270844; император Константин говорит о 3х стах845; то же число указывает и Афанасий александрийский846 в разных своих сочинениях и только в послании в Африку847 он в первый раз останавливается на цифре 318-ти, ставшей с тех пор традиционной. Эта цифра привлекла к себе христианскую традицию своим мистическим значением; она напоминала собой 318 верных рабов Авраама, о которых рассказывает Библия, и в своем греческом начертании ( τιη) соединяла крест и имя Иисуса. Вследствие этого она скоро вытеснила все другие цифры и настолько прочно утвердилась в предании, что и самый Никейский собор стали называть не иначе, как собором 318ти отцов. Епифаний, Феодорит, Амвросий, Геласий, Руфин уже знают только эту цифру. Если признать вероятными вычисления Бингама, что ко времени первого вселенского собора во всей церкви было до 1800 епископов848, то и при этой цифре окажется, что только шестая часть вселенского епископата действительно присутствовала на соборе. Позднейшая молва приписала грандиозные размеры первому вселенскому собранию епископов; в коптских актах собора, в общем безусловно неподлинных, число всех членов собора доводится до 2000849. Однако, если коптские документы считают не одних епископов, но и всех явившихся в Никею по поводу собора, то их цифра не так невероятна, как это кажется на первый взгляд. Епископы ехали в Никею не одни, а в сопровождении пресвитеров и прислуги. Когда Константин созывал западных епископов на собор в Арелат, то формально распорядился, чтобы каждый епископ брал с собой двух пресвитеров и трех слуг850. Допуская, что и на Никейский собор епископы являлись с такой свитой, мы действительно и получим цифру всех съехавшихся в Никею, весьма близкую к 2000.

2. Догматическая деятельность первого вселенского собора осуществлялась двояким образом: при помощи частных, не имевших официального характера, собраний съехавшихся в Никею епископов и посредством особых торжественных, происходивших в присутствии императора, заседаний, на которых подачею голосов узаконялось обязательное для всей церкви решение спорного вопроса. – Частные собрания начались еще до открытия собора и сопровождали собой все его догматические занятия. Во внутреннем ходе соборных совещаний они имели очень важное значение. Они именно обеспечили участникам собраний ту свободу обсуждения, за которую церковная традиция справедливо возвела собор 318ти отцов в идеал христианского беспристрастия в исследовании вопросов веры. На частных собраниях никейских отцов царила полная непринужденность; сюда допускались не только епископы, свидетельствовавшие веру своих местных церквей, но и низшие клирики и простые миряне. Каждый здесь на одинаковых правах с другими мог беспрепятственно высказывать свои убеждения, пропагандировать взгляды и вербовать себе сторонников. Прибывшие из отдаленных стран Востока и Запада епископы, на место служения которых, быть может, совсем не проникал слух об арианских спорах, знакомились теперь с учением Ария и Александра, обменивались мыслями и заранее группировались в определенные партии. Для диалектиков, равно как для людей научного убеждения и сильных верою, эти частные собрания открывали просторное поле к тому, чтобы блеснуть своими талантами, померяться силами и приобрести союзников. Из среды защитников православия они скоро выдвинули на передовое место Афанасия, молодого диакона александрийской церкви, которому древние известия приписывают большое влияние в развитии соборных рассуждений, но который, как диакон, не принимал участия в официальных заседаниях соборов и мог выделяться только на этих частных собраниях. «И Ария, – пишет историк Созомен, – епископы часто вводили на средину и ревностно испытывали его положения в тех целях, чтобы, подавая мнения в пользу той или другой стороны, не сказать чего-либо опрометчиво»851. Таким образом, на чаетных собраниях в сущности уже был исчерпан тот спорный вопрос о вере, ради которого епископы призывались в Никею; воззрения противников выяснились, средства борьбы определились, партии сформировались. В торжественное заседание собора в присутствии императора произошло только, так сказать, генеральное сражение, но исход его намечен был еще на подготовительных собраниях.

К началу торжественных заседаний, среди участников собора можно было подметить четыре различные догматические течения или четыре неравномерные группы епископов, разнившиеся по своим догматическим убеждениям. Наиболее обособленную и обращавшую на себя внимание партию составляли сторонники Ария во главе с Евсевием, епископом никомидийским. Число их было невелико, хотя с точностью оно и не указано в источниках. Руфин852 и Созомен853 говорят, что сторону Ария принимало 17 епископов, а Филосторгий насчитывает – 22854. Но арианский историк несомненно преувеличивает силу своей партии, так как включает в счет, по крайней мере, четырех епископов, которые умерли еще до разгара спора и, потому с одинаковым правом привлекались на свою сторону и арианами и православными855. Если иметь в виду епископов- ариан, названных в источниках по имени, то нельзя не согласиться с Руфином, что число их не превышало 17-ти. Основное ядро этой группы образовывали собой епископы, вышедшие из антиохийской школы и славившиеся своими связями с основателем этой школы, знаменитым мучеником, пресвитером Лукианом, так что по преобладающим в ее составе элементам и всю арианствующую группу на соборе можно назвать кружком богословов-лукианистов. Кроме Евсевия никомидийского сюда принадлежали епископы трех городов, прославленных вселенскими соборами, – Феогнис никейский, Минофан ефесский и Марий халкидонский; затем, Афанасий аназабарский, Антоний тарский, Патрофил скифопольский, Павлин тирский и др. Вместе с лукианистами сторону Ария держали и все семь ливийских епископов, явившихся на собор, которыми, быть может, руководило в этом случае простое чувство землячества в отношении к александрийскому пресвитеру. Не будучи многочисленной, арианствующая группа не могла похвалиться и единством своих убеждений; ее связывали скорее общие богословские тенденции, чем точно выработанные догматические формулы. В центральном вопросе об отношении Сына Божия к Отцу члены этой партии держались не одинаковых мнений; так, Евсевий никомидийский готов был, вопреки Арию, согласиться, что Сын равен Отцу; Феогнис никейский говорил, что Отец и до рождения Сына был Отцом, так как имел намерения родить Его и т. д.856. Но ни численная незначительность, ни отсутствие единства в убеждениях не колебали надежд арианствующих епископов на победу. Ариане шли на собор и держали на нем себя смело и уверенно. Ничто, повидимому, не предвещало им, что их делу предстоит полный и всесторонний разгром; напротив, многие признаки говорили в пользу их и пророчествовали им успех. Они имели связи во дворце, чрез Констанцию, сестру императора; главою их был столичный епископ; епископ города, в котором происходил собор, также числился в рядах их; большинство членов их партии состояло из людей образованных, уверенных в своей диалектической силе и пользовавшихся моральным влиянием на Востоке. Ариане могли основательно расчитывать, что если большинство епископов и не согласится принят их воззрения, то во всяком случае их дело будет признано правым, и они унесут из Никеи славу нравственной победы. В сущности, едва ли ариане и на самом деле стремились когда-либо сделать свое учение общеобязательным в церкви. Это были богословы – либералы, в догматических вопросах видвшие не предмет веры, а область научного исследования. Все, чего они хотели добиться, состояло в том, чтобы обеспечить свободу этого исследования от всяких внешних предписаний и предоставить его собственным усилиям и усмотрению каждого христианина. Поэтому и в своей среде они охотно терпели разницу убеждений и ни ранее, ни после Никейского собора не подвергали анафеме лиц за одни догматические воззрения, если они не были уже прежде осуждены церковью. Так у Александра александрийского они искали только принятия Ария в церковь, но не согласия на их учение. Замечательно также, что и Афанасий александрийский ни разу не был обвиняем арианами за свою догматику; он терпел изгнания по совершенно другим обвинениям, не имеющим отношения к догматической области. Ариане, таким образом, предъявляли собору minimum возможных требований и тем легче надеялись получить от него полное удовлетворение.

Другую, столь же выдающуюся богословскую группу среди участников собора, составляли образованные защитники православия, хорошо понимавшие, в чем состоит сущность арианской ереси и какими средствами должно было бороться против нее. Эта группа слагалась из мужей весьма почтенных, стоявших на верху церковной жизни, глубоко религиозных и истинно просвещенных, наследовавших славу в истории церкви. В нее входили: Осия кордубский, Александр александрийский, Евстафий антиохийский, Макарий Иерусалимский, Маркелл анкирский и др.857. По своему историческому положению, эта группа богословов являлась на соборе прямою противоположностью арианствующей партии и была самым энергичным и убежденным ее врагом. Неуклонно держась почвы церковного предания и вероучения, отцы этой группы не были, однако, слепыми консерваторами и не думали, что одних «древних мнений»858 достаточно для отвержения арианства. Философское образование давало им возможность ясно видеть недостаточнось существовавших в церкви догматических формул, и они выступали на соборе с некоторого рода новшеством; они хотели создать такое изложение веры, которое не могло бы подвергаться никаким перетолкованиям, которое в совершенной точности выражало бы церковное учение и было обязательно для каждого христианина. При этом они не только не останавливались пред мыслью внести в проектируемое изложение новые понятия, – такие которые еще не пользовались правом гражданства в современном им богословском языке, а напротив, видели в них единственно пригодное средство для борьбы с Арием. Их лозунгом были термины: έκξ ούσίας и όμοούσιος, в корне подрывавшие арианскую доктрину. – В глазах прочих членов собора богословы этой фракция обладали великим нравственным авторитетом, и отчасти держали в своих руках руководство общими заседаниями собора, но это их влияние умерялось другими сторонами дела. Их численность была невысока и едва ли многим превосходила численность арианствующих епископов: да и задача их была нелегка. Их требования к собору оказывались выше и сложнее, чем требования арианствующих; они искали у собора не формального только оправдания, но стремились к положительному торжеству, ждали от него полного и безусловного утверждения своего учения. Это в значительной, степени уравновешивало их шансы на успех с партией арианствующих.

Взятые вместе, обе названный богословские группы составляли собой лишь небольшую часть собора, не превышавшую 1/6-ой доли общего количества его членов; и потому не от них зависело то окончательное постановление, к какому должен был прийти собор. В процессе догматических рассуждений собора обе они являлись скорее тяжущимися сторонами, чем судьями, определяющими исход дела. Решающее значение принадлежало третьей, самой многочисленной группе отцов, обнимавшей собой большинство собора, центральную массу его. Состав этой группы был очень разнообразен, но она отличалась двумя общими характеристическими чертами. Это были, во-первых, люди высокого нравственного характера, подвижники веры и благочестия, в увечьях своего тела часто представлявшие жизненную историю последнего гонения на христианство859. Во-вторых, все они были епископы простые, без школьного богословского образования, чуждавшиеся всяких Диалектических исследований в области веры. В вопросах догматических они руководились не столько ясным сознанием несостоятельности той или другой формулы, сколько непосредственным религиозным чутьем, жившим в их душе. Это чутье и определило собой, как отношение их к арианству, так и судьбу арианствующей партии на соборе. Для непосредственного их чувства было ясно, что каковы бы ни были логические достоинства ариевой системы, она в конечных своих выводах приводить к таким положениям, которые противоречат и их вере и церковному преданию, и этого было достаточно для того, чтобы они решительно отвернулись от ариан, строго осудили их. Для лукиановского кружка эти простецы по вере были тем более опасны, что их трудно было запутать какими-либо диалектическими изворотами, так как они совсем не ценили подобных приемов и не знали их. Но разделяя с образованными защитниками православия негодование в отношении к арианству, эта наибольшая группа епископов нелегко соглашалась на те средства, какими первые хотели устранить ариево учение. Средства эти казались им слишком радикальными, смелыми, не отвечающими преданию; их смущали такие слова, как έκ ούσίας или όμσούσιος, не значащиеся в Св. Писании и не имевшие точно установленного смысла. Они видели в них нововведение в преданную от древности веру и советовали не выходить из области древнейших мнений. Такие мысли они проводили на частных собраниях и на самом соборе, и только невозможность подыскать другие выражения, не поддающаяся перетолкованиям, убедила их в необходимости принять эти термины. К этому же консервативному большинству собора принадлежала в существе дела и четвертая группа участвовавших в нем епископов, стоявшая под главенством Евсевия, еп. кесарийского. Как велико было число членов этой группы – сказать нельзя, но что Евсевий кесарийский выступал на соборе не в одиночестве, это видно из послания его к своей пастве. Сторонники кесарийского богослова точно так же, как и простые епископы держались почвы преданного, но их консерватизм относился более к области богословской науки, чем к области веры. Они были образованные люди, по большей части испытавшие сильное влияние от сочинений Оригена и склонявшееся к субординационизму в учении о Троице. Они представляли собой, так сказать, предшествовавшую стадию богословского развития, старую школу богословов и не хотели сходить с этой позиции. – По сравнению с первыми тремя группами епископов, партия Евсевия в своих воззрениях заключала много примирительных элементов, на которых могли бы сойтись все никейские отцы. Она не сочувствовала учению Ария и отвергала резкие его формулы, – это мирило ее с образованными защитниками православия; свои убеждения она излагала в терминах, заимствованных из Писания, – это сближало ее с настроением господствующей группы; наконец, общность и растяжимость ее терминологии согласовалась с намерением арианствующих. По этим своим чертам она могла рассчитывать на широкое влияние во время соборных заседаний. – Такова была взаимная группировка съехавшихся в Никею епископов, определившаяся еще в течение частных собраний, и она обусловила собой ход официальных совещаний.

Задача официальных заседаний собора, происходивших в нарочито торжественной обстановке и в присутствии царя, состояла в том, чтобы прежде всего подвергнуть рассмотрению арианские воззрения, а затем, выразить церковное учение о Сыне Божием, в точной и общеобязательной формул. Отрицательная сторона этой задачи достигалась сама собой, без затрат труда и времени, так как отношение большинства собора к арианству достаточно выяснилось на предварительных собраниях. Когда наступил день, назначенный императором для исследования веры, – а это был день воскресный860 – и после приветственной речи Константина заседание было открыто861, то догматические рассуждения собора тотчас же и начались выслушиванием заявлений арианствующей партии. Эта пария была истинной виновницей развившихся в церкви смут и главной причиной созвания собора; поэтому и отцам собора естественно было заняться с самого начала обсуждением ее учения, потребовать от нее объяснений и отчета. Такой отчет представил собору глава этой партии – Евсевий никомидийский862 в виде символа ( πίστεως διδασκαλία), заключавшего в себе радикальные формулы арианства. В нем значилось, что «Сын Божий-произведение и тварь», что было время, когда не было Сына, что Сын изменяем по существу и т. д: Но лишь только приступили к чтению этого символа, как оказалось, что изложенная в нем вера не нуждается ни в каком подробном рассмотрении. Подготовленные частными собраниями отцы собора единодушно отвергли его; они признали арианское учение противоречащим Писанию, исполненным лжи, вредным и безобразным и разорвали самый символ. – Арианство, таким образом, было быстро и бесповоротно осуждено на соборе, и для отцов собора настало время выполнить другую положительную свою задачу. Раз технические выражения арианства они подвергли решительному осуждение, то им необходимо было теперь найти такие термины, которые в совершенстве излагали бы в себе церковное учение, но на пути к достижению этой важнейшей задачи они встретили ряд неожиданных трудностей, рассказ о которых составляет любопытнейшую страницу Афанасиева повествования о никейских деяниях863. Сообразно настроению, преобладавшему среди членов собора, отцы начали свои изыскания тем, что остановились на выражениях, освященных древностью и прямо заимствованных из Св. Писания. Такая постановка на первый взгляд представлялась самою близкою и наиболее отвечающей цели, так как формулы арианского символа потому и вызывали негодование отцов, что они не имели себе аналогий в Св. Писании. Скоро, однако, обнаружилось, что этот полемический прием недостаточен, что он основывается в сущности на неясном понимании арианской позиции. Apиaнe не отвергли ни книг Св. Писания, ни тех мест, какие противники приводили в обличение их; они только толковали их по-своему. Поэтому, когда отцы собора выставляли взятую из Писания формулу, арианствующие охотно соглашались на нее, но вкладывали в нее свой смысл. Так, отцы собора первоначально остановились на формуле «Сын от Бога» и ариане заявили полное согласие на нее, прибавив только со своей стороны, что и все другое от Бога, потому что един Бог, из Него же вся (1Кор. 8, 6). Тогда защитники православия обратились к выражению Апостола, в котором Сын именуется силою Божией, и ариане опять с готовностью приняли его; и прузи (гусеница)-говорили они, – называются силою Божией. Не помогла отцам собора и более точная формула апостола, что Сын есть сияние славы и образ ипостаси Отца, так как оказалось, что и о простых людях Писание употребляет те же самые выражения. Подобным образом был принят арианами и перетолкован в своем духе и ряд других библейских изречений, в которых отцы склонны были видеть точное отражение церковного учения. В этих дебатах отцов собора с арианствущими отразилась разница, разделявшая александрийских богословов от антиохийцев в области экзегизиса. Наклонный к созерцанию, александрийский экзегет существенно иначе понимал библейское изречение, чем положительный антиохиец; ко времени первого вселенского собора александрийская экзегетика уже отказалась от того крайнего аллегоризма, каким характеризуются сочинения Оригена и пользовалась теми же приемами герменевтики, которые господствовали и в антиохийской школе; только она направляла эти приемы к иным целям. Александрийцы сопоставляли параллельные места Библии и разъясняли их контекст, но не с тем, чтобы определить точное значение исследуемого слова, но чтобы найти его высший и наибольший смысл; они стремились в каждом изречении Писания открыть возможно полное его содержание, соединить в одно целое все те оттенки, с какими оно встречается в Библии. Поэтому, когда они говорили, напр., что Сын есть сияние славы Отчей и образ Его ипостаси, то в устах их это значило, что Сын находится в самом преискреннем приобщении к Божеской природе и неотделим от Отца, так как вместе с этим выражением они связывали и все другие изречения Библии, в которых изображалась Божественность Сына. Напротив, антиохийский экзегет рассматривал каждое слово Писания в отдельности и определял прежде всего то грамматическое значение, какое оно сохраняет на протяжении всей Библии; вследствие этого он постигает в каждом данном изречении прежде всего его наименышй смысл, принадлежащей ему везде и повсюду. Отсюда-то и такие формулы, что Сын есть сила Отца или, что Он от Бога, не имели в его глазах такого величественного значения, какое соединял с ними александриец. Он понимал их в обычном, обиходном смысле, и так как в этом понимании он оправдывался Библией, то все попытки извлечь из них точное догматическое содержание оказывались пред судом его тщетными.

Вероятно в этот момент, когда старания отцов воспользоваться библейским оборотом для изложения церковного учения окончились полной неудачей, на соборе выступило новое лицо с предложением, как нельзя более отвечавщим желаниям его. Это был Евсевий кесарийский. Он предъявил собору готовый символ, который оставалось только утвердить членам собора, чтобы закончить свою догматическую деятельность. И этот символ не составлял собственного произведения Евсевия, подобно символу арианскому, а основывался на крещальном символе кесарийской церкви864. Предлагая его вниманию собора, Евсевий говорил: «мы содержим и исповедуем веру так, как приняли от предшествовавших нам епископов и как научились ей от Божественного Писания». Такое заявление ученого епископа заранее располагало отцов собора к благоприятному суждению о вносимом им символе, так как свидетельствовало о древности последнего и церковном его авторитете. Но из крещального символа своей церкви Евсевий взял не все, а только те его члены, которые относились к исследуемому собором вопросу, дополнил и развил их своими добавлениями. Спорный пункт о Божестве Сына Божия в нем излагался в таких выражениях: «веруем во единого Господа И. Христа, Божие Слово, света от света, жизнь от жизни, Сына единородного, перворожденного всей твари, прежде век от Отца рожденного». Затем, после тирады о воплощении, в нем добавлялось в качестве комментария к вышесказанному: «веруем, что каждый из Них, Отец и Сын, имеют Свое бытие; Отец есть истинно Отец и Сын истинно Сын». Символ Евсевия был чужд арианских формул и целиком наполнен был библейскими изречениями; поэтому понятно, что отцы собора встретили его с полным одобрением. Сам император подтвердил полную его верность и исповедал, что он всегда мыслил согласно с ним. Но к невыгоде Евсевия, попытка его соединить около себя богословские партии собора явилась очень поздно; собор опытным путем успел уже дознать, что обшие выражения, подобные находящимся в символе Евсевия, не достигают цели и не устраняют арианства, и потому его предприятие, рассчитанное на примирение собора, не оправдалось. Удар его планам нанесен был человеком, от которого кесарийский епископ менее всего ожидал этого и воззрения которого весьма близко сходились с его собственными воззрениями. Когда был прочитан символ Евсевия, то выразив ему одобрение, император потребовал одного, чтобы внесено было слово όμοούσιος и отцы собора приняли это требование. Новое, сказанное царем слово разом разбило попытку Евсевия и вместо неопределенной, посредствующей формы придавало ему форму законченную, строго догматическую, – ту форму, на которой еще ранее торжественного заседания остановились вожди церкви. Но коль скоро в предложный Евсевием символ внесен былътермин, существенно изменявший его смысл, ничто не препятствовало тому, чтобы подвергнуть его и дальнейшим поправкам. Отцы собора так и поступили, и, таким образом, символ Евсевия лег в основу никейского символа865, составил его канву, но не был принят целиком. Кроме слова όμοούσιος в него внесено было несколько других поправок, как коррективного, так и догматического характера. Последнего рода поправки, т.е., поправки догматического характера состояли в следующем. В первом члене символа веры в словах: «Творца всего видимого и невидимого» Евсевиев термин άπάντων был заменен простым « πάντων», так как греческое παξ άπάντες значащее: есть без исключения, могло бы вести к мысли, что Бог Отец есть творец и Сына и Духа. Во втором члене опущено было прежде всего выражение « τοῦ θεοῦ λόγου – слово Божие», в виду того, что с понятием Логоса в хританском мире нередко связывались признаки, заимствованные из философского учения о нем, как посредствующем орудии между Богом, и миром; выражение: Логос Божий, вообще, было чуждо символьному языку древней церкви и в текст кесарийского символа, вероятно, внесено было самим Евсевием866. Отцы собора заменили его чисто христианским понятием: « τ ν υίόν θεοῦ – Сына Божия. Далее, они устранили и выражение «перворожденного всей твари», как термин, находившийся в большом употреблении у ариан и способный подать повод к мнению, что Сын есть только первое творение Отца. Затем, вместо неопределенных слов Евсевиева символа: «единородного Сына, прежде всех веков от Отца рожденного» они поставили недопускающие перетолкования и выражения: «единородного, рожденного от Отца, т.е. из сущности Отца ( τουτέστιν έκ τῆς ούσίας τοῦ πατρός)», показывакшие, что сущность Сына такая же, как и сущность Отца, дальнейшим подтверждением чего и служит центральный термин никейского символа: единосущного. Чтобы яснее отметить отличие церковного учения от арианского, к указанным выражениям были присоединены еще следующие слова: «Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного», направляющиеся прямо против воззрений Ария. Третий член Евсевиева символа, исповедующий веру в Духа Св., оставлен без изменения. Наконец, в заключение к символу отцы составили особые анафематизмы, ясно отвергавшие основные тезисы арианства. После всех этих поправок и дополнений, символ, принятый собором, получил следующий вид:

Веруем во единого Бога Отца Вседержителя, творца всего видимого и невидимого. И во единого Господа, Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, единородного, т.е. из сущности Отца, Бога от Бога,света от света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, чрез Которого все произошло как на небе, так и на земле. Нас ради человеков и нашего ради спасения сшедшего и воплотившегося, вочеловечившегося, страдавшего и воскресшего в третий день, восшедшего на небеса и грядущего судить живых и мертвых. И в Святого Духа.

А говорящих, что было время, когда не было Сына, или что Он не был прежде рождения и произошел из несущих, или утверждающих, что Сын Божий из иной ипостаси или субстанции, или создан, или преложим, или изменяем-таковых анафематствует кафолическая церковь.

В ряду этих поправок и дополнений, внесенных отцами первого вселенского собора в вероизложение Евсевия кесарийского и преобразовавших его из символа частного в символ вселенской церкви, центральное место занимают термины: έκ τῆς ούσίας и δμοούσιος. В этих двух терминах дано завершение догматической деятельности собора, синтез его учения о втором Лице Св. Троицы. Эти же термины, или точнее, понятия, выражаемые ими, послужили толчком и к дальнейшему после – никейскому развитию догматических движений. Что же обозначают собой термины: έκ τῆς ούσίας и όμοούσιος какой смысл соединяли с ними никейские деятели?

В научно-богословском отношении не без интересно здесь отметить прежде всего тот факт, что первый в истории церкви собор, которому усвоен был авторитет вселенности, нашел нужным для выражения церковного веросознания воспользоваться не оборотом библейским, но терминами, составляющими продукт древне-классической философской мысли. На знамени православия он начертал слова, не встречающиеся в Библии, не освященные ее примером, заимствованные из области языческой литературы. – Такая постановка дела на никейском соборе ближайшим образом объясняется историческими задачами собора, его борьбою с арианством; она вызывалась невозможностью подыскать в Библии такую формулу, которая не поддавалась бы двусмысленным перетолкованиям в противном православии духе, и в совершенстве выражали бы собой учение церкви. Опиравшаяся не столько на богословские, сколько на метафизические основания, арианская доктрина и для своего опровержения требовала того же оружия, каким она сама нападала на церковное предание. Не уступая необходимости и вводя в символ слова, взятые с языка науки, никейские отцы не делали этим чего-либо нового, неизвестного церковному преданию, и не выходили за рамки унаследованные от прежних времен. В древней церкви, как мы видели, их прием имел целый ряд прецедентов и только подтверждал и узаконил собой то, что издавна стало общим правилом в исследовании вопросов вере. Христианское богословие никогда не чуждалось и не сторонилось от науки и научных способов познания; с первых моментов возникновения богословской литературы христианские писатели заключили союз с светской языческой наукой, усвоили себе ее лучшие результаты, и в церковное богословие пересадили много понятий, созданных языческою мыслию и по необыкновенной тонкости своих оттенков, весьма пригодных для уяснения высочайших и отвлеченнейших предметов религии. Из памятников христианской письменности эти, заимствованные у светской науки, термины, незаметно и очень рано начали перебираться в официальные документы церкви, – в символы и вероизложения, и в некоторых случаях приобретали такое значение, что становились отличительным признаком правоверия. Так, напр., символ Григория Чудотворца, один из замечательнейших символов древней церкви, явленный ему, по преданно, в видении, не менее, чем на половину состоит из терминов метафизических, принадлежащих области философии; такого же характера и изложение веры, представленное шестью восточными епископами на антохийском соборе против Павла самосатского. Благодаря этому процессу, в христианском богословии еще задолго до первого вселенского собора выработалась терминология, независимая от языка библии и ведущая свое начало от светской науки. Она успела здесь акклиматизироваться, потеряла прежнее языческое значение и сроднилась с духом новой религии. Таким образом форма, в какой отлилась догматическая деятельность 1-го вселенского собора, была подготовлена в церкви давно; собору оставалось только разобраться в наследии, полученном от древности, и взять из него то, что оказывалось наиболее пригодным для его целей. Отсюда видно, что отцов никейского собора, отдавших в своем символе предпочтение выражениям не библейским, нельзя обвинять ни в новшестве, в чем их упрекает Гарнак867, ни в каком-то положительном революционерстве, как это мы находим у английского исследователя истории архианства Гуоткина868. Все, что сделал собор, состояло в том, что внося в символ вселенской веры слова, усвоенные с языка науки, он торжественно засвидетельствовал законность применения к области веры научных приемов исследования, наглядно признал и освятил право разума на участие в решении недоумений веры.

Поставив средотчием своего изложения веры термины: έκ ούσίας и όμοούσιος, собор этим самым обязывался дать им необходимые объяснения, установить за ними твердый и неизменный смысл. И собор, действительно, выполнил это обязательство. «Когда объявлено было изложение, – пишет Евсевий кесарийский к своей пастве, – мы не оставили без тщательного изведывания, как надо понимать выражения: έκ ούσίας τοῦ πατρός и όμοούσιος, по сему поводу были даваемы вопросы и ответы и смысл слов был внимательно рассмотрен»869. К сожалению Евсевий кесарийский не сохранил нам известий о самом ходе этого «изведывания» и потому в решении вопроса о том, какие представления соединяли с этими терминами разные группы участников собора, мы должны довольствоваться косвенными данными, которые, впрочем, бросают довольно яркий свет на дело. Что касается до слова « έκ ούσίας» то здесь важно обратить внимание на тот пункт, как понимали никейские отцы это слово по сравнению с другим, близким к нему по значению словом « ύπόστασις» употребленном отцами в анафематизмах символа? рассматривали ли они эти слова, как два различных понятия, или сливали их вместе? В современном нам богословии термины: ούσία и ίπόσταις имеют строго определенные смысл и употребление; ούσία означает собой родовое понятие, τό κοινόν, а в приложении к Божеству-единое Его существо; ύπόστασις же есть лицо или отдельный индивидуум, τόσιον, владеющее этим существом. Но такая выработанная терминология есть продукт позднейшего времени; она появилась после никейского собора и в христианском богословии упрочена была трудами каппадокийских отцов. Ни светская языческая наука, ни древнейшее до никейское богословие не знали этой терминологии. В греческой литературе ύπόστασις, сообразно коренному своему значению весьма близко подходило к слову « ούσία и считалось с ним взаимнозаменимым; в первоначальном, конкретном смысле оно имело различные значения; так как, напр., в речи у Иезекииля: ύπόστασις οκου означает фундамент дома (43, 11), у Полибия оно употребляется в смысле: начала, исходного пункта трактата870, у Аристотеля даже в значении: отстоев ( ύπόστασις ή γενομένη έκ τῆς πλύσεως)- отстои, получившиеся от мытья». Но в специально философском употреблении слово ύπόστασις означало существенную сторону предмета, основу его бытия, то есть, оказывалось синонимичным слову ούσία: так у Аристотеля выражение «по ипостаси, ипостасно» всегда противополагается выражению: «по видимости κατ΄ ἒμφασιν) и отмечает существенный признак вещи; точно также Филон выражается следующим образом: «сияние (света) не имеет собственной ипостаси, но раждается из пламени»871. Это понимание термина ύπόστασις сближающее его со словом ούσία, осталось навсегда господствующим в языческой философской литературе; «школа светских наук, – писал Иероним в 70х годах IV века, – не знает иного значения слово ипостась, как только сущность»872. Характерно также свидетельство Сократа873. «Греческие излагатели эллинской философии, – пишет он, – слово «сущность» определили различным образом, об ипостаси же совсем не упомянули. Ириней грамматик в своем исследовании об аттической речи ( κατά στοιχείον άττικιστή) называет это слово варварским ( β᾿ αρβαρον), потому что его нельзя найти ни у одного древнего писателя, а если оно и употребляется у кого-нибудь, то не в том смысле, в каком оно принимается теперь. Так, у Софокла ипостась означает засаду ( ένέδραν). У Менандра, тоже составителя комедий, ипостасью называются дрожжи, отстоявшиеся в сосуде вина. Но хотя древние философы это выражение и не употребляли, однако нужно знать, что новейшие часто пользуются выражением ( λέξιν) «ипостась» вместо «сущности». Это писано уже в V веке. – В таком же значении слово ипостась перешло и в христианскую письменность; в четырех местах Нового Завета (2Кор. 9, 4; 11,17; Евр. 1, 3,11,1), где встречается это слово, оно вполне может быть заменено посредством ούσία, древние же церковные писатели не делают никакого различия между этими терминами и пользуются ими, как совершенно тожественными по смыслу; так, напр., у Тациана находятся такие выражения: «Бог есть ипостась всего874 или ипостась плотской материи, т.е. сущность или существо плотской материи875. Есть все основания полагать, что и отцы первого вселенского собора принимали слова «ипостась и сущность» в качестве равнозначащих и совсем не подозревали того различия между ними, какое внесено было позднейшей литературой. Свидетелем за это является никто другой, как самый видный защитник никейского собора, Афанасий александрийский, остававшийся всегда верным богословскому духу собора. Во всех, несомненно подлинных, сочинениях нельзя указать ни одного места, где бы слово ούσία имело иное значение, чем ипостась, где предполагалось бы какое-либо заметное различие между ними. В одном из своих посланий, написанном 35 лет спустя после никейского собора, он прямо заявляет, что «ипостась есть сущность и не иное что обозначает, как самое существо»876. На одной почве с Афанасием стояло и все старое поколение никейцев; когда к 60м годам IV-го века в церкви замечено было разноречие в употреблении слов «сущность и ипостась», при чем. одни из епископов удерживали за ними прежний безразличный смысл, а другие понимали ипостась в значении лица и учили о трех ипостасях в Боге, то представители старого поколения никейцев отнеслись к последним не вполне одобрительно. В 362м году по этому поводу составился в Александрии под председательством Афанасия александрийского особый собор, который и взял на себя задачу выяснить разноречивую терминологию. На соборе обнаружилось, что как те, которые учили об одной ипостаси в Божестве, так и те, которые признавали три ипостаси, расходились только в словах, но в разумении догмата были согласны между собою, ибо они различно понимали слово «ипостась». Первые отожествляли его с сущностью, вторые же обозначали им понятие лица. Собор тех и других признал одинаково православными, однако на принимавших три ипостаси он взглянул, как на таких людей, которые поднимают вопросы, не затронутые в Никее и, поэтому, в своем окончательном постановлении рекомендовал довольствоваться выражениями, указанными собором 318ти отцов877. Значит, по воззрениям александрийского собора, никейские отцы не установили технического различия между терминами ипостась и ούσα и подобно древнейшим богословам, понимали их в качестве взаимнозаменимых.

Из этого смешанного употребления слов сущность и ипостась хорошо уясняется та догматическая мысль, какую хотели высказать отцы, внося в символ выражение: « έκ ούσίας τοῦ πατρός-рожденного... из сущности Отца». Никейские отцы в учении о Триедином Боге, очевидно, следовали приемам до никейской школы богословов, у которых догмат о Троице раскрывался не в систематическом, а в генетическом порядке. Излагая учение о Троице, доникейские богословы выходили не из понятbя осуществе Божием, как это делается теперь, а из понятия о Боге Отце; в до-никейской догматике, можно сказать, вполне отсутствовал тот трактат, который рассуждает о существе Божием и его свойствах. С точки зрения до-никейских богословов существо Божие и есть Сам Бог Отец; Отец вполне и всецело владеет этим существом, а затем, отсюда, из этого существа Отца рождается Сын, который также всецело обладает Божиим существом, так что не все три Лица вместе имеют одно существо, но каждая из ипостасей есть весь Бог, и существо принадлежит каждой всецело. Вследствие этого, когда никейские отцы говорили, что Сын рожден от Отца, то этим самым они и хотели сказать, что Он рожден из существа Отца, т.е. из существа Божия, которое и есть Отец. Вводя в символ нарочитое пояснение выражения «от Отца», т.е. из сущности Отца, – пояснение, которое разумелось само собой, они имели в виду исключительно полемические цели – желание предотвратить возможность произвольного перетолкования слов «от Отца». Их добавление: έκ ούσίας τοῦ πατρός прямо направлялось против арианства и осуждало его учение о тварности Сына, о происхождении Его из несущего. Строго говоря, одного этого добавления и было достаточно для того, чтобы раз навсегда опровергнуть арианскую ересь. Но будучи весьма пригодным в видах борьбы с арианством, термин έκ ούσίας оказывался недостаточным для выражения положительного учения церкви о Сыне Божием. Взятый в отдельности, вне связи с другими атрибутами Сына Божия, он утверждал только то, что Сыну свойственно существо Отца, но еще ни слова не говорил о том, в какой мере это существо присуще Сыну. Рождаясь из существа Отца, Сын мог владеть не всецело, а только частью существа Отца и вследствие этого оказался бы неравен Отцу; так, напр., и учил Тертуллиан, называвши Сына portio aliquanda Dei-некоторая доля Отца. Устраняя арианскую идею тварности Сына, термин έκ ούσίας сам по себе не устранял субординациональных представлений о Сыне, весьма распространившихся на Востоке после Оригена и требовал для себя положительного дополнения. Таким необходимым дополнением и логическим завершением дела никейских отцов и явилось слово: δμοούσις, в положительном смысле определившее собой то, что отрицательно содержалось в έκ ούσίας. Это показывает, что из двух центральных выражений, внесенных отцами в символ, слову όμοούσιος, принадлежит первенствующее догматическое значение. Афанасий александрийский считал это слово достаточным для опровержения не только арианства, но и всех ересей, когда-либо бывших или имеющих быть в церкви. И действительно, в церковной догматике оно навсегда сохранило за собой передовое место. Его подтвердил 2й вселенский собор и внес в свой символ, принятый всею вселенскою церковью, между тем, как. « έκ ούσίας τ. πατρός было отвергнуто константинопольскими отцами и исчезло с богословского языка.

Что же значит собой это слово: όμοούσις?Для выяснения значения слова: όμοούσις собственно с филологической стороны имеется очень длинный ряд аналогий в других греческих прилагательных, начинающихся с частицы όμό. Bo всех подобная рода словах частица όμό указывает на общность владения каким-либо предметом или качеством, свойственную нескольким субъектам; όμοπάτριος-человек, происходящей от одного и того же отца с другим каким-либо лицом; όμοπάτριος два или несколько лиц принадлежащих одному и тому же роду и т. д. Отсюда слово: » όμοπάτριος« будет означать таких субъектов, которые обладают одинаковою сущностью и буквально может быть переведено по-русски словом – сосущный. Но так как в Боге, по самому понятно о Нем, мыслимо только конкретное единство существа, а не собирательное, разделенное между, многими субъектами, то в приложении к лицам Божества слово όμοπάτριος должно указывать не только одинаковость их существа, но и реальное его тожество. Так, напр., все люди единосущны друг другу, однако общность их существа не есть нечто данное конкретно; она постигается умозрительно посредством тожества определение. В Боге же, напротив, единое существо дано конкретно и составляет реальное, а не логически только усматриваемое состояние ипостасей. Значить, в применение к Божескому существу όμοπάτριος свидетельствует о том, что то же самое единое существо, которое есть в Отце, принадлежит и Сыну, то есть, необходимо ведет к мысли о реальном единстве Сына по существу с Отцом. Отожествляя Сына по существу с Отцом, слово όμοπάτριος вместе с тем содержит в себе указание и на различие между ними, предполагает в них двух самостоятельных субъектов, владеющих одною сущностью. В этом лежит значение частицы όμο и преимущество термина όμοπάτριος пред другими, близко подходящими к нему терминами. Никейские отцы не назвали Сына ни μονοσιος единственносущный, ни ταυτούσιος тождественносущный, потому что μονοσιος, исключало бы всякую возможность перехода от Сына к Отцу, представляло бы сущность Сына единственно Ему принадлежащей. Ταυτοσιος же, хотя бы и могло выражать ту же самую мысль, что и όμοούσιος, но не было пригодно, как слово недостаточно вразумительное, которое при отсутствии разграничения между понятиями сущности и ипостаси, легко могло рождать мысль о безразличии Отца и Сына. Никейский собор назвал Сына единосущным- όμοούσιος и этим устранил возможность савеллианского слияния Лиц св. Троицы, потому что всякий данный субъект может быть единосущным только комунибудь другому, а не самому себе. Таким образом, слово μοούσισς в его идеальном понимании одновременно учило и о единстве Сына с Отцом по существу и о некотором различии между Ними, предполагающем личную самостоятельность каждого. Она в совершенстве выражало собой догмат церкви о Втором. Лице св. Троицы, и в терминологическом отношении было тем ценнее, что оно не допускало никаких перетолкований; его можно было принять или отвергнуть; tertium non dabatur.

По известию Евсевия о ходе соборных рассуждений это великое слово впервые произнесено было на никейском соборе импер. Константином, который тогда оставался еще некрещенным878. Естественно теперь спросить,

каким образом император еще не ознакомившейся хорошо с христианским учением сумел сказать слово, в совершенства исчерпывавшее собой спорный вопрос, – слово, составившее цвет догматических усилий нескольких столетий? – Не может быть никакого сомнения, что император в этом случае действовал не по собственной инициативе; он был подставной величиной; за спиною его должны были скрываться какие-нибудь епископы... Но кто эти епископы? – Если бы мы для решения этого вопроса не имели никаких других данных, кроме общего представления о состоянии богословской науки на Востоке и Западе ко времени никейского собора, то и тогда мы должны были бы ответить на него так: слово όμοούσιος нашло себе место в никейском символе веры главным образом под влиянием западных епископов и ими же оно было внушено Константину. Слово «единосущный» до внесения его в никейский символ пережило свою историю, и эта история различно сложилась в восточной и западной половинах церкви. Первоначально догматическое значение этого слова, ставшего шибболетом православия, было оценено гностиками; гностики первые начали употреблять его и, быть может, это именно обстоятельство решило судьбу его на Востоке до первого вселенского собора. Восточные отцы и вообще греческие писатели в существе дела учили о Сыне Божием так, как того требовал этот термин. Они все более или менее признавали Его вечное бытие и происхождение от Отца, мыслили причастным Божеской природе и отличным от Отца, и тем не менее решительно избегали употребления слова ομοούσιος. Это слово всегда вызывало у них какую-то подозрительность, которая с течением времени, особенно с появлением монархианских ересей не только не уменьшилась, а напротив возросла. Возможно, что и субординацианские представления о Сыне Божием, получившие силу на Востоке, благодаря апологетам и, главным образом, Оригену, составили собой не малое препятствие к популяризации слова ομοούσιος. Как бы то ни было, но восточное богословие неохотно пользовалось этим словом и сторонилось от него даже в исключительных обстоятельствах. Когда Дионисий римский упрекал Дионисия александрийского между прочим в том, что он избегает называть Сына единосущным Отцу, то последний признал всю справедливость этого упрека. В свою защиту он указал на то, что он учит согласно с смыслом термина ομοούσιος, но самого термина все-таки не употребил. Это было, как мы видели, около 60х годов 3го века, а в 367м году большой собор против Павла самосатского, составившейся в Антиохии из восточных епископов, нанес последний удар этому слову: он осудил его употребление. Постановление авторитетного собора должно было окончательно дискредитировать термин в глазах восточных богословов и отняло у него всякую надежду к естественному распространению на Востоке. И действительно, его не знают и им не пользуются ни Александр александрийский, ни Афанасий в его раннейших сочинениях, написанных до издания никейского символа. Первый из них, обозначая, вопреки арианству, отношение Сына Божия к Отцу, ставит формулу: δμοιος κατά πάντα -подобный по всему, – формулу, которая впоследствии усвоена была противниками единосущия и затем отвергнута церковным богословием, а второй довольствуется такими общими выражениями, как διος λόγος θεοῦ, είκών и пр. Таким образом, на Востоке совсем не было подготовленной почвы для того, чтобы без стороннего побуждения остановиться на слове όμοούσιος и сделать его центральной формулой православия. Иначе обстояло дело на Западе. Здесь со времени Тертуллиана, следовательно, с начала III-го века, установились и вошли в общий богословский обиход такие прочные формулы, как una – substantia et tres personae-одна субстанция и три Лица в Троице, по силе которой Сын являлся unius substantiae с Отцом, или единосущным Отцу. Известно, что у самого Тертуллиана, вследствие особенностей его терминологии, эти формулы удивительным образом соединялись с учением о подчинении Сына Отцу по Божеству, но этот недостаток был скоро исправлен его продолжателями. В половине III-го века, как показывает письмо Дионисия римского, Запад уже понимал термин unius substantiae почти в том же самом смысле, в каком никейский собор употребил слово: όμοούσιος. Отсюда видно, что термин: «единосущный» был гораздо ближе и сроднее западным епископам, чем восточным. Восточным нужно еще было отыскивать формулу, западные же несли ее уже в готовом и обработанном виде. – Далее, благодаря традиционному уважению к западной церкви, представители ее заняли на никейском соборе выдающееся место и ближе всех оказались к царю. С 312го года, – года провозглашения христианства дозволенной религией, – до осени 323го года Константин жил на Западе, дышал западной церковной атмосферой, собирал и окружал себя западными епископами. Предстоятели восточной церкви ко времени никейского собора еще не успели приобрести у него то доверие, каким пользовались западные; взаимные раздоры роняли их авторитет, а некоторые из них своими связями с Лицинием вызывали у царя и политическую подозрительность. Поэтому, в новом и трудном догматическом вопросе, представшем пред Константином по прибытии его на Восток, ему естественно было обратиться к старым советникам и последовать их внушению. – Но, конечно, ни Константин, ни малочисленная группа западных епископов никогда бы не решилась навязать Востоку непопулярное для него слово, если бы они не встретили поддержки и одобрения у влиятельных восточных деятелей. Победа термина όμοούσιος, на никейском соборе и обусловлена именно тем, что лучшее и авторитетнейшие епископы Востока поняли великое значение его и сделались энергичными защитниками. Они ознакомились с этим термином еще до прибытия в Никею. Когда Осий кордубский, по поручению императора, ездил в Александрию с письмом к Александру, то здесь, без сомнения, он уже обсуждал с александрийским епископом средства борьбы с арианством; по известию Сократа879, на составившемся тогда в Александрии соборе шли рассуждения о существе и ипостаси. К этому Филосторгий еще добавляет, что на дороге в Нйкею Александр александрийский был встречен Осием в Никомидии и здесь снова они порешили остановиться на слове όμοούσιος 880 . Оба приведенные известия показывают, что в истории термина: «единосущный» на никейском соборе самое видное значение принадлежит Осию, западному епископу, и это подтверждает Афанасий, говоря, что Осий именно изложил веру в Никее881.

Слово: όμοούσιος в корне ниспровергало арианство, лишало его всяких расчетов на принятие в церкви. Как же отнеслась арианствующая пария к никейскому символу? Сам Арий отказался подписать направленное против него изложение, но у его сторонников-епископов не хватило ни твердости духа, ни достаточной искренности убеждения. Из 17ти епископов, входивших, по Руфину, в состав арианской партии на соборе, только два земляка, – Феона мармарикский и Секунд птолемаидский, – последовали его примеру и вместе с ним были сосланы в ссылку немедленно же после собора. Евсевий никомидийский и Феогнис никейский, эти влиятельнейшие вожди арианства, отвергли анафему на Ария, приложенную к символу, но самый символ подписали, чтобы сохранить за собой кафедры882. Желая оправдать этих двух епископов от упрека в неискренности, Филосторгий рассказывает, что Евсевий и Феогнис при подписи переправили слово όμοούσιος на όμοιούσιος – подобосущный883, но арианский историк не замечает, что снимая с епископов один упрек, он возводить на них другое, более тяжкое, обвинение в подделке документа. – Планы Евсевия и Феогниса, впрочем, не осуществились. Говорят, что когда Евсевий подписывался под символом, Секунд плотемаидский сказал ему: – «ты, Евсевий, подписываешься для того, чтобы не быть сосланным, но я верую Богу, что не пройдет и года, как отправят тебя в ссылку»884. Слова Секунда скоро исполнились. В ноябре 325го года885 и Евсевий и Феогнис были сосланы за то, что они приняли в общение высланных из Александрии ариан886. Собор осудил Фалию, составленную Арием, а император приказал все арианские сочинения разыскивать и предавать огню, так чтобы об Арии и введенном им учении не сохранилось никакого воспоминания. За утайку сочинений назначена смертная казнь887.

3. Первый вселенский собор в совершенстве выполнил ту догматическую задачу, для которой он был созван. Единогласно осудив арианство, он с таким же единодушием установил и ту формулу, которая в полной точности выражала собой христианскую веру в Сына Божия и отныне должна была стать непоколебимым знамением православия. Из трех сот отцов, представлявших в своем лице вселенскую церковь на соборе, только два епископа – Феона мармарикский и Секунд птолемаидский отказались подписать редактированный им символ, да и они были епископами отдаленнейшей провинции Египта, не пользовались никаким влиянием в церкви. – С глубокой радостью приветствовал эти блестящее результаты деятельности собора император Константин; вместе с некоторыми другими епископами он думал, что теперь после торжественного провозглашения обязательного для всей церкви исповедания, прекратятся все раздоры и несогласия между епископами и в церкви настанут давно желанные мир и тишина. «Что ни злоумышлял против нас диавол, – писал император к александрийской церкви после собора, – все (теперь) уничтожено в самом основании; двоедушие, расколы, смертельный яд несогласия-все это победила светлая истина; то, что единогласно признано тремястами святых епископов, есть ничто иное, как мысль Самого Сына Божия»888...

Действительность скоро разрушила эти радостным надежды. Догматическая победа над арианством, так быстро достигнутая в Никее, опередила собой историческую победу в церкви, и первый вселенский собор на деле не только не задержал собой споров, поднятых Apиeм, а напротив, сам сталь прямой причиной новых движений и осложнений. Зловещие признаки начинавшейся реакции никейскому собору показались очень рано. Едва прошло три года после его окончания, как были вызваны из ссылки Арий и его два влиятельные сторонники-Евсевий никомидийский и Феогнис никейский889. Вскоре затем последовали в изгнание один за другим – ряд наиболее видных защитников никейского символа и, наконец, весь Восток890, – тот Восток, большинство епископов которого лично присутствовало в Никее, – оказался противником собора. Никейский символ прямо, правда, не был отвергнуть или осужден, но он был забыт и отчасти замешен целой кучей других формул; его как бы подписали и, затем, положили под сукно: никто более о нем не беспокоился, никто не вспоминал. Около 339го года ученейший епископ Востока, Евсевий кесарийский издал

обширное сочинение περί έκκλησιαστικῆς θεολογίας т.е. о церковном богословии, которое он направил против Маркелла анкирского. Как показывает самое название, сочинение имело целью изложить церковное богословие, т.е. богословие принимаемое всею современною Евсевию церковью или, по крайней мере, большинством ее епископов. Однако, в этом изложении восточного церковного богословия мы напрасно стали бы искать каких-либо влияний со стороны никейского собора. В нем нет и помину ни о никейском символе, под которым в свое время подписался автор его, ни об установленном в нем учении о единосущии Сына с Отцом. Для ученого епископа, очевидно, не было сомнения, что предлагаемое им здесь антиникейское, антиомоусианское воззрение на природу Сына Божия с точки зрения его эпохи есть подлинное учение церкви, церковное богословие. А на состоявшемся четыре года спустя после того соборе в Сардике все восточные епископы, за исключением изгнанных, в полном составе отделились от западных и отказались принять никейский символ, – отказались столь же торжественно, сколь торжественно они провозглашали его в Нике.

Как нужно смотреть на эту общую на Востоке перемену настроения в отношении к никейскому собору? Откуда она родилась?

Известно, что обычный взгляд на антиникейскую реакцию объяснения ее ищет частью в том влиянии, какое должны были оказывать на ход церковных дел возвратившиеся из ссылки ариане, частью же в менявшихся распоряжениях константинопольского дворца и в придворных интригах. Однако, если согласиться с этим объяснением, то всю полувековую борьбу против никейского символа придется признать одним из самых странных и непостижимых явлений в церковной истории. Ариане и до никейского собора представляли собой незначительную группу богословов. стоящую особняком в церкви, но и эта небольшая группа потерпела в Никее полный разгром. Единодушное осуждение, которому она подвергнута была отцами собора, показало ей, что ее доктрина не имеет для себя почвы ни в исторических традициях, ни в церковном сознании, и не может рассчитывать на распространенность. Удар, нанесенный никейским собором арианству, пришелся столь верно и сильно, что оно в сущности никогда не в состоянии было оправиться от него. Строго арианские голоса вновь раздались в церкви только в 50х годах IV-го века, т.е. тридцать лет спустя после осудившего их собора, когда антиникейская реакция, достигнув высшей степени развития, начала распадаться и в реакционерных кружках обнаружилось стремление к сближению с никейским символом, но теперь арианство оказалось уже отжившей доктриной, мало привлекавшей сочувствия к себе. Что же касается до эпохи, ближайшей к никейскому собору, на которую падает самый разгар антиникейского движения, то общее на Востоке нерасположение к арианству за это время не подлежит сомнению. Оно доказывается хотя бы уже тем фактом, что даже лица, несомненно разделявшие убеждения Ария, как, напр., Евсевий никомиддйский, и даже сам Арий должны были очиститься от подозрений в этой ереси, представить особые официальные исповедания, свободные от крайностей первоначального арианства, чтобы получить возможность возвратиться в церковь. Таким образом, тайные ариане не только не были главными виновниками антиникейской борьбы, но сами должны были приспособляться господствующему на Востока настроению. – Столь же мало света вносит в вопрос о причинах реакции и предполагаемое влияние двора и придворных интриг. С тех пор, как первый христианский император в присутствии представителей всего христианского мира наименовал себя сослужителем епископов, события, совершавшиеся при дворе, всегда оказывали существенное воздействие на жизнь церкви и вызывали в ней соответствующая последствия. Но никакая придворная интрига, никакой случайный фаворит не могли бы вызвать того единодушного всеобщего протеста против никейского символа, какой раздался в это время на Востоке. Самое решительное намерение двора провести определенное вероизложение осталось бы бесплодным, если бы вся церковь противопоставила ему один общепринятый и точно выработанный символ! В истории посленикейских движений в отношении к императорскому двору наблюдается то же явление, какое мы видим и на тайных арианах. Не реакция идет вслед за расположениями двора, а напротив, двор и его политика приспособляются к настроениям церковного большинства, считается с ними и уступает им. Так, напр., первая ссылка Афанасия александрийского произошла вопреки желаниям Константина, согласившегося на нее исключительно благодаря тому моральному давлению, какое оказывали на него другие епископы Востока. И замечательно, что даже в моменты наибольшего влияния двора на дела церкви, как то было в последние годы правления Констанция, ему не удавалось осуществить на практике свои политические планы; догматическая борьба развивалась своим путем, независимо от двора и часто против его намерений.

Мы приходим, следовательно, к признанию полной несостоятельности обычного объяснения. Такие сложные явления, такие все охватывающие исторические движения, как реакция никейскому собору, не зависят в своем происхождении от случайного влияния отдельных лиц; их причины лежать глубже, в общих настроениях и тенденциях эпохи; в нашем случае они коренятся не в кознях тайных ариан и не в придворном фаворе, а в более серьезных-а) церковных, б) культурно-исторических и в) политических условиях того времени, когда был опубликован никейский символ. Рассмотрим эти условия.

Основная причина протеста против никейского собора заключалась в том, что большинство епископов Востока, – даже из числа тех, которые лично присутствовали на соборе, – в тайниках своего сердца остались недовольными догматическими его определениями. В своем символе веры собор пошел дальше, чем позволял то богословский кругозор этого большинства. Его точные, исчерпывающая догмат, формулы опередили собой богословскую науку того времени, прервали нормальный ход религиозного развития в христианском обществе и, потому, оказались через чур новыми, радикальными, неприятно режущими непривычное к ним ухо. – Настроение большинства епископов на Востоке было строго консервативным. Продолжительная борьба с ересями, которая выпала преимущественно на долю восточных церквей, поселила здесь глубокое отвращение к новшествам, инстинктивное предубеждение ко всякому слову, не оправдываемому высшим авторитетом, как бы хорошо оно ни соответствовало учению церкви. В благочестивом страхе пред ересью, большинство епископов хотело неизменно оставаться при том наследии, какое получено от древности, не решалось «простирать свою пытливость до исследования тайн» веры, твердо памятуя библейский завет: высших себе не ищи, крепльших себе не испытуй (Сир. 3, 20 ; ср. epist. Alex ad alex.)891. И на первый всеобщий собор в Никее епископы шли, руководясь этим господствовавшим у них чувством нерасположения к новизне. Они охотно и искренно осудили арианское учение, противоречившее их благочестивой настроенности и извращавшее церковные предания. Но когда на соборе шла речь о точной формулировке христианской веры в Сына Божия, о составлении общеобязательного символа, в душе большей части епископов поднялись веками сложившиеся опасения за чистоту веры. Мы имеем положительное свидетельство историка Созомена892, что еще на предварительных заседаниях в Никее до официального открытия собора некоторые епископы, люди простые и бесхитростные, советовали довольствоваться древнейшими мнениями и не делать нововведений в преданной от древности вере. А таких епископов было большинство; однако, мнение их не только не восторжествовало, а, напротив, в заключительном своем решении собор как раз внес в символ такое слово, которое не встречалось на языке Библии и было отвергнуто преданием. Как же могло случиться, что, несмотря на преобладание консервативно настроенных епископов в составе собора, слово « όμοούσιος» все-таки не потерпело поражения и в конце концов принято было всем собором? В разъяснении этого вопроса должно припомнить ту обстановку, при какой совершилось внесение нового термина в символ веры. Слово « όμοούσιος» в первый раз произнесено было на соборе с высоты царского трона, блеск которого невольно ослеплял умы провинциальных, деревенских простецов, – а энергичная защита предложения императора со стороны образованных руководителей соборных рассуждений незаметно смиряла тревогу. На встречу этим внешним впечатлениям шли и более серьезные внутренние мотивы. Попытка найти в Библии такую формулу, которая исключала бы возможность арианского понимания догмата, оказалась тщетной; ни одно библейское выражение не выдерживало критики в этом отношении и охотно было принимаемо арианами. Из всех формул, проектированных на соборе, только одно όμοούσιος обнаружило достаточную крепость и способность противостоять арианским толкованиям, – и это решило его судьбу: оно было принято в символ. Отсюда видно, что мотивы, по которым консервативное большинство собора примирилось с термином όμοούσιος значительно разнилось от тех мотивов, которые побуждали защищать это слово образованных ревнителей православия. Если для последних это слово было дорого, как лучшее исчерпывающее выражение положительного учения церкви, то в сознании консерваторов оно обрисовывалось преимущественно с отрицательной стороны, как лучшее полемическое средство против арианства. Что это действительно было так, на то имеется бесспорное документальное доказательство. Среди всей многочисленной группы консервативного большинства ученейшим епископом был, без сомнения, Евсевий кесарийский. Прекрасно ознакомленный с классической литературой, в богословии ученик Оригена, он перечитал всю древнюю христианскую письменность, знал все сочинения выдающихся церковных учителей, драгоценный сведения о которых он оставил нам в своей истории церкви. Ему было хорошо известно и то, что выражение « όμοούσιος» «употребляли и древние епископы и писатели, знаменитые мудростью и славой, когда они богословствовали об Отце и Сыне», – и вот как он понимает важнейшей термин никейского символа. «Выражение единосущный, пишет он в послании к своей пастве, – значит не другое что, как то, что Сын Божий не имеет никакого сходства с тварями, но во всем сходствует только с Отцом и существует не от другой какой-либо природы и сущности, но от Отца». Итак, по мнению ученого епископа единосущие показывает только на сходство Сына с Отцом, на то, что Сын различествует от творений, а не на единство сущности Отца и Сына, но и этот minimum содержания слова «единосущный» Евсевий принимает только „имея в виду сохранит мир, которого вседушевно желает»893. Вообще все его письмо к пастве представляет собой характерный памятник того впечатления, какое оставил никейский символ в умах консервативного большинства, – памятник еще недостаточно оцененный с этой стороны в науке. Чрез все послание Евсевия сквозит какое-то смущение пред символом никейским, явно чувствуется моральная неловкость, испытываемая епископом, и его живые опасения, как бы своею подписью под символом не вызвать протеста у своей паствы. Если таково было положение образованнейшего епископа, то что нужно думать о том большинстве, которому «простота нравов, по выражению Созомена, внушала бесхитростно принимать веру в Бога?»894. – По возвращении епископов в свои города те исключительный условия, при каких они подписывали никейский символ, перестали для них существовать. Обаяние внешней обстановки собора разорялось; страшившее ранее нечестие арианства исчезло; полемические мотивы, во имя которых принято было слово όμοούσιος, потеряли силу. Раздумье о деле никейском охватывало душу епископов, и чем рельефнее стал выделяться пред ними положительный смысл символа, тем сильнее делалась тревога совести. Нашему времени нельзя представить себе то, какие смущения должно было вызывать в уме дороживших стариной верующих IV-го века слово: όμοούσιος. Им недовольны были ни философы, ни начетчики в области древней письменности, ни простецы по вере. Для философски развитых людей оно казалось слишком реальным, телесным, вносящим материальные представления в отношении существ высших и духовных; сказать, что Сын единосущен Отцу, по их понятиям, значило то же, что назвать Его соматериальным Отцу. В сердца же более обыкновенных смертных оно вселяло какое-то мистическое предубеждение против себя; богодухновенный язык не знал этого слова; в церковной письменности оно почти не встречалось ; наиболее часто им пользовались еретики для искажения веры. Что же касается до общего мнения о нем древних отцов, то оно было ясно высказано устами большого антиохийского собора, происходившего на памяти старшего поколения современников никейских определений и решительно осудившего употребление этого слова. И вот теперь это подозрительное слово, напоминавшее всегда о лжеучении Савелия, поставлено знамением православия! Оставалась ли чистою вера предков? Последовавшие за никейским собором события одно за другим стали подтверждать эти опасения. Вскоре же после возвращения епископов к своим паствам по всему Востоку разнесся тревожный слух, что ученейшие епископы, руководители соборных заседаний, те, настойчивости которых обязано своим признанием слово όμοούσιος, суть тайные савеллиане. Только пять лет прошло после собора, а уже Евстафий антиохийский, один из ревностных защитников слова όμοούσιος, быть может председательствовавший на никейском соборе895, был отправлен в ссылку и отправлен осужденный собором за савеллианство! Не всякий мог критически разобраться в том, насколько правильно был произнесен приговор над Евстафием, но и тот, кто давал себе отчет в этом, не освобождался от всех сомнений. Если Евстафий был только подозрителен, то Маркелл анкирский, действовавший с ним на соборе заодно, не вызывал никаких колебаний; его савеллианство было несомненно. Паника овладела всем Востоком, когда сделалось известным подлинное учение Маркелла. Падение Маркелла, можно сказать, уронило здесь последние опоры никейского символа. Как сильно оно повлияло на общее настроение, это лучше всего видно на примере Афанасия александрийского; даже этот герой, вынесший на своих плечах никейский символ, избегал употребления слова όμοούσιος, пока в церкви шло дело о Маркелле; в сочинениях, написанных им до 339го года, это слово заменяется другими терминами, как, напр., όμοφυής, ὂμοιος κατά πάντα и т.п., и если встречается, то непременно с оговорками, предупреждающими его савеллианское понимание896. Афанасий глубоко чувствовал цену этого слова и хорошо знал Маркелла; для большинства же восточных, менее ознакомленных с делом, ересь Маркелла являлась явной уликой савеллианства тех, которые защищают « όμοούσιος» и не порывают связей с еретиком. Чего же еще ждать от никейского символа, – думалось восточным, – когда на почве его могут развиться заблуждения, подобные маркелловским? Если в свое время этот символ и был полезен для борьбы с арианством, то теперь, когда арианство осуждено всей церковью и исчезло, он сделался не только излишен, но и прямо вреден для веры. Его нужно скорее выкинуть из памяти христианского мира, сбыть с рук, как тревожащую совесть росписку и заменить другим. И вот восточные епископы, не осуждая прямо никейского символа, который все же был делом их рук, спешат на новые соборы, составляют целую кучу новых символов и ими стремятся парализовать влияние никейской формулы.

Таким образом, в своей первооснове борьба против никейского символа рождалась из чистого источника. Она поднята была не во имя арианства и не ради него. Протестуя против никейских определений, восточные епископы руководствовались возвышенным и достойным их сана мотивом:-охранить веру в той неприкосновенности, как она получена от древности, изъять из нее нововведения. Они стояли, поэтому, не на арианской и вообще не на еретической почве, а на почве консервативной и строго церковной. В своей главной массе они были людьми православными, держались чистых догматических убеждений, только выражали их иными словами, чем никейский символ897. Будучи искренно убеждены, что определения никейского собора не соответствуют церковным традициям и ведут к ложным мыслям, и стараясь заменить их новыми, более лучшими формулами, реакционеры, однако, не порицали и не осуждали самого собора; они с уважением относились к тем его постановлениям, которые касались области церковного благоустройства. Напр., отцы антиохийского собора 341 года, подтвердившие низложение Афанасия и издавшее четыре новые вероизложения, именуют никейский собор «святым и великим». Первый канон этого антиохийского собора гласит так: «те, кто осмеливаются преступать заповедь и великого собора, собранного в Никее в присутствии благочестивого и боголюбезнейшего царя Константина, относительно празднования Пасхи, да будут извержены и отлучены от церкви». Отсюда, видно, что называть всех противников никейского символа без разбора арианствующими, было бы непростительной исторической ошибкой и великой обидой для памяти восточных отцов. Их протеста столько же направлялся против никейских определений, сколько и против арианства, осуждение которого, произнесенное в Никее, признавал весь Восток. При всей многочисленности форм, вышедших из-под пера реакционеров, в них нельзя найти ни одного тезиса, родственная строгому арианству; напротив, в большинстве случаев в них легко можно указать прямое или косвенное порицание и осуждение арианства. Вместе с этим выводом относительно основной причины антиникейской реакции для нас изменяется и та точка зрения, с какой мы должны оценивать события церковной жизни, совершившаяся на пространстве между первым и вторым вселенскими соборами. Эти события, очевидно, не только не были позором для церкви, как то часто утверждает протестантская историография, а наоборот, представляют собой одно из тех великих исторических движений, созерцание которых способно дать высокое эстетическое и моральное наслаждение. Они, -эти события, -наглядно показывают, с какою чуткою осмотрительностью, с какою осторожностью церковь устанавливала свои догматические определения. Она не смотрела на них, как на какой-нибудь парламентский законодательный акт, для обязательности которого достаточно большинства нескольких голосов. Постановление никейского собора она подвергла общей свободной критике, проверила их показаниями отдельная индивидуальная веросознания каждого христианина, и не прежде приняла его формулу, как исчерпавши всевозможные возражения против нее. И обозревая все треволнения, пережитые церковью в период борьбы за никейский символ, мы можем поверить, что та формула, которая невредимо прошла сквозь всю эту бурю сомнений и отрицания и победила их, по истине достойна того, чтобы навсегда остаться непоколебимым знамением веры церкви.

Вытекая в своей первооснове из такого чистого источника, как желание сохранить полученную от древности веру в полной неприкосновенности, борьба против никейского символа на практике осложнилась рядом других элементов, чуждых ей по существу, которые всему антиникейскому движению придали новую окраску, затемнявшую первоначальную чистоту его. Вместе с большинством епископов Востока реакция нашла себе поддержку в большей части тогдашнего общества, – той полуязыческой, полухристианской публике, которая в эпоху Константина представляла собой преобладающую массу городского населения. Но если епископы в своем протесте против никейской формулы выходили из уважения к традиции и боязни впасть в новшество, то в массе, напротив, действовали совсем иные мотивы. Век никейского собора был временем религиозного шатания и моральной неустойчивости; обе спорившие между собой религии недостаточно резко разграничивали сферу своего влияния и большинство обыкновенных людей стояло на распутье, колеблясь, то в сторону христианства, то в сторону язычества. Несмотря на переход главы государства в христианскую церковь и покровительство, оказываемое светскою властью новой религии, общество оставалось в существе дела языческим, и язычество продолжало задавать тон общественной жизни. Даже на Востоке, где христианство в древние времена всегда имело больше последователей, чем на Западе, язычники превосходили христиан своею численностью. Сам император считался официальным главою языческой религии и все еще носил титул pontifex maximus. Высшие классы общества были полны воспоминаний о жреческих и авгурских должностях, и римский сенат каждое свое заседание открывал торжественным курением пред статуей Победы. Философия, светская наука, школы, дававшие приличное образование-все это находилось в руках язычества и служило его целям. Языческим же характером были проникнуты общественные увеселения, – цирк, театры и вся обстановка ежедневного обихода. Пропитанная язычеством атмосфера охватывала весь строй жизни и давала себя чувствовать на каждом шагу. – В мирные годы; наставшие после миланского эдикта, когда религиозная ревность не подогревалась внешними стеснениями, многие христиане незаметно сживались с этой атмосферой, приспособлялись к ней и начинали хромать на обе ноги. Болезнь двоеверия в особенности резко сказывалась в первой половине IV-го века, когда масса людей стала переходить в церковь из моды, руководясь внешними побуждениями. Среди христиан тогдашнего времени значилось не малое число таких лиц, для которых переменить религию было не труднее, чем надеть новое платье. Известный истории ритор Гецебол, который при Констанции шумел против язычества, при Юлиане сделался язычником, а при Иовиане снова лежал распростертым у дверей христианских храмов, не составляла исключения898. Были люди и почище его; так, никто Пегас успел достигнуть епископского сана в Илионе, а сам продолжал посещать гробницы Гектора и Ахиллеса и любил засматриваться на статуи языческих храмов, ключи от которых находились у него; когда на престол вступил Юлиан, Пегас не замедлил из епископа илионского сделаться жрецом языческих богов. Соблазн охватывал даже таких лиц, нравственный уровень которых стоял на высоте христианства; история хорошо знает двух лаодикийских клириков, Аполлинариев пресвитера и чтеца, людей строгого нрава, которые не отказали себе в удовольствии посещать языческие мистерии теурга Епифания, несмотря на категорическое запрещение местного епископа899. Многие христиане лишь номинально объявляли себя христианами, но отказывались от крещения, пока их не устрашала опасность смерти или какое-нибудь бедствие в роде землетрясения. Считая достаточным показывать свое лицо в христианском храме раз или два в течение года, эти номинальные члены церкви всецело удерживали при себе весь духовный уклад, приобретенный в язычестве, жили подобно язычникам, разделяли их суеверия и охотно принимали участие в безнравственных языческих играх и увеселениях.

Такое шатающееся в обе стороны, полуязыческое, полухристианское общество с большим трудом могло примириться с какою бы то ни было религиозною определенностью; касается ли она области догматики или морали. Из двух споривших между собою до никейского собора течений богословской мысли-никейского и арианского-общественное сочувствие несомненно склонялось к арианству. Арианство отвечало духу времени и было его выражением; основная арианская идея единого высшего существа сближало его с современной языческой философией, а учение о Сыне Божием, как полубоге, роднило его с языческими представлениями о богах. Поэтому, когда среди церковного большинства на Востоке стала развиваться реакция против никейского собора, осудившего арианство, общество не замедлило оказать ей моральную помощь. Смысл никейских определений для него был непонятен, и если нельзя было надеяться на восстановление арианства, то все же отстаиваемая епископами Востока Оригеновская идея различия и подчиненности Сына Отцу, оказывалась ближе к языческому миросозерцанию общества, чем никейское учение об единосущии. Любопытно, что чем более резкие формы принимала борьба против никейского собора в отдельных случаях, тем рельефнее выражались симпатии к ней общества. В 30-х годах IV-го века софист-арианин Астерий, ученик Лукиана, составил какое-то сочиненьице под именем συνταγμάτιον в котором он неосновательно, но зло и едко осмеивал учение об единосущии; с этим сочинением он странствовал по городам Востока, читал его публично, – и толпа принимала его лекции с восторженными рукоплесканиями900. Известно также, что Аэций, возобновивший в 50-х годах IV-го века строгое арианство, находился в дружеской переписке с Юлианом и получил от него в подарок поместье. Но ни одни догматические воззрения арианства привлекали легкомысленное общество IV-го века на сторону оппозиции Никейскому собору; еще большее значение здесь имели нравственно-практические тенденции ариан, стоявшие в полной гармонии с духом времени. В этом отношении противоположность арианского и никейского направления оказывалась особенно наглядно. Защитники никейского собора несли с собой в церковь аскетические идеи; занимавшие между ними передовое место, – такие лица, как Афанасии Великий, Аполлинарий лаодикийский, Василий Великий, Епифаний кипрский и др., – были людьми высокой нравственности, отличались ригористическими воззрениями на жизнь и поведение; все они стояли в тесной связи с возникавшим в то время монашеством, покровительствовали ему, а некоторые из них и сами принимали участие в аскетических подвигах. Торжество никейцев грозило, поэтому, обществу нравственной реформой, стеснением привычного ему распущенного образа мыслей и поведения. – Арианство же, напротив, построяло свою мораль в пониженном тоне, более отвечавшем общему характеру их системы. Если сам Арий и был человеком безупречным с точки зрения личной нравственности, то его последователи пошли по наклонной плоскости и на практике выработали кодекс правил, недалеко уходивший от язычества. Когда известному уже нам Аэцию однажды донесли, что один из его учеников впал в грех с женщиной, Аэций усмехнулся и сказал:-"это ничего не значит, это телесная нужда и отправление, то же, что ковыряние в ухе..., это случается по природе и кто это делает, не грешит»901. Разумеется проповедник такой успокоивющей совесть морали приходился гораздо более по вкусу испорченным нравам, чем никеец, идеалом которого являлся отрекшийся от мира фиваидский пустынник.

И с внешней стороны арианство облекалось в формы, привычные ушам того времени: орудием его пропаганды была диалектика, знакомая обществу по языческим риторам, и вульгарные для всех ясные уподобления. Полуобразованное население греческих городов еще с классических времен привыкло любить и ценить всякую остроту или ловкий полемический прием, и ариане не щадили ничего, чтобы эксплуатировать эту литературную страсть своих слушателей. Уже Арий принял все меры, чтобы обеспечить успешную пропаганду своих воззрений. Свою знаменитую Фалию, содержавшую популярное изложение его учения, он составил в стихах, подражая известному египетскому поэту своего времени Сотаду902 и написал корабельные, мельничные и путевые песни. На дорогах, при работе на мельницах, в путешествии на кораблях, в танцах и на торжественных собраниях903 распевал эти песни народ, увлекаемый приятностью их напева904. На площадях и на рынках они обращались с вопросами к прохожим: «сущий из сущего сотворим несущего или сущего? сущим или несущим сотворим его?"-«Одно ли нерожденное или два? – Свободен ли Сын или неизменяем, как камень?» У сомневавшихся женщин они обыкновенно спрашивали: «был ли у тебя сын, пока ты не родила?»905. Даже их епископы не обходились без площадных острот. Известный Евдоксий антиохийский в присутствии всего собора не постеснялся сказать : «если у Бога есть Сын, то должна быть и жена»906. Тот же Евдоксий уже в сане епископа константинопольского одно из своих поучений начал следующими словами: «Отец нечестив, а Сын благочестив»; когда присутствовавшие в храме подняли по поводу этих слов шум, Евдоксий спокойно разъяснил, что он называеn Отца нечестивым потому, что Отец никого не почитает, Сын же почитает Отца, а потому благочестив. Выходка основывалась на игре греческих слов: σεβής – благочестивый или точнее «чествующей» и άσεβής нечестивый и «не чествующей»907.

Наконец, третьим элементом, оказавшим существенную поддержку антиникейской борьбе, был константинопольский двор и его религиозная политика. Еще древние церковные историки много интересовались вопросом о том, каким образом император Константин, который сильно радовался успешному окончанию никейского собора и должен был смотреть на него, как на лучшее свое дело, – каким образом он мог затем отвернуться от защитников собора, вызвал из ссылки осужденных собором и в конце своего правления стал покровительствовать реакции? Кто или что повлияло на перемену его настроения? В ответ на эти недоумения историки рассказывают следующее при дворе императора в горе и бездеятельности проживала его сестра Констанция, вдова Лициния, имевшая своим духовником тайного арианина. Путем частых и коварных внушений этот духовник успел убедить Констанцию в невинности Ария и его сторонников, подвергшихся ссылке. Вскоре Констанция заболела и, уже находясь при смерти, просила своего царствующего брата ввериться попечительству ее духовника и подумать о том, хорошо ли он сделал, осудивши на вечное изгнание мужей праведных и добрых, под которыми она разумела сосланных ариан. Констанция умерла, и ее духовник перешел к императору, начавшему относиться к нему с «особенным благорасположением». Вот частые беседы с этим духовником, по словам историков, и зародили у царя сомнение в справедливости наложенного им наказания на ариан. Он решился пересмотреть дело снова; вызвал Ария из ссылки, потребовал от него письменного изложения веры и, найдя его убеждения сходными с никейскими определениями, стал ходатайствовать пред епископами о принятии Ария в церковь908. Когда же Евсевий и Феогнис узнали, что тот, кто был первым осужден в ереси, удостоился человеколюбия, они обратились с покаянною грамотою к «главным епископам» и были восстановлены ими в своем прежнем положении909. В науке он не вызывает к себе большого доверия-и заслуженно. Представляя факт возвращения Ария из ссылки результатом влияния на Константина одного только придворного духовника, древние историки противоречат тем замечаниям, какие они сами вносят в свой рассказ. Так, по Сократу, император давно уже, еще раньше внушений духовника, дал приказ Арию явиться к нему в лагерь за объяснениями по вопросу веры910. И Созомен замечает, что вызова Ария из ссылки добивались у царя не один вкравшийся в доверие его пресвитер, но и епископы, давно старавшиеся о том, и склонившиеся на их старания царь не сам дает окончательное решение дела, а предоставляет их епископам911. Точно также и по Сократу, Евсевий и Феогнис покаянную грамоту адресуют не к царю, а к «главным епископам», которых они и просят ходатайствовать за них пред царем912. Таким образом, по рассказу самих же историков, истинными виновниками возвращения сосланных ариан, наиболее ему содействовавшими, были не царь и не духовник его, а епископы, – конечно, епископы восточные. Это второе известие, высказанное историками между строк, стоит в полном согласии со всеми другими обстоятельствами того времени и, несмотря на исторически мрак, окутывающий собой первые годы антиникейской реакции, дает возможность с большою вероятностью разгадать процесс, изменивший расположение Константина в отношении к никейскому собору. Мы знаем, что в Никею Константин явился окруженный западными епископами, самым влиятельным из которых был Осий кордубский; восточное духовенство было мало ему знакомо, а на некоторых из них он смотрел подозрительными глазами, предполагая у них связи с побежденным Лицинием. Под западным влиянием составился и никейский собор, и самое слово όμοούσιος. рекомендованное царем собору, внушено было ему западными епископами. После окончания никейского собора Константин отправился снова на Запад, чтобы торжественно отпраздновать двадцатилетие своего царствования в древней столице империи, и здесь то во время пребывания в Риме случилась с ним та мрачная семейная трагедия, которая и доселе остается неразгаданным темным пятном на памяти первого христианского императора. Вследствие каких-то придворных интриг, Константин казнил своего старшего сына Криспа, даровитого юношу, вызывавшего общий восторг к себе, а затем жестоко расправился со второй своей женой Фаустой, приказав умертвить ее в жарко натопленной бане. Любопытно то, что в это же время Осий кордубский, давно находившийся при дворе, был отослан на свою кафедру в Испанию и более уже не возвращался к Константину. Если все эти факты сопоставить с заметкой историка Зосима о том, что влияние Осия опиралось на женскую половину двора913, то можно подумать, что этот епископ был замешан в событиях 326го года или, по крайней мере, заподозрен был в таком вмешательстве Константином. Как бы то ни было, но вместе с отъездом Осия в Испании окончательно пало при дворе и западное влияние. Когда Константин возвратился на Восток, – на этот раз уже навсегда, и занялся отстройкой своей новой столицы, он окружил себя восточными епископами. Место Осия занял теперь при нем Евсевий кесарийский, – как раз тот епископ, который в душе никогда не одобрял ни никейского символа, ни суровой расправы с арианами. Общение с восточными епископами побудило Константина взглянуть на результаты никейского собора новыми, восточными глазами, и он увидел, что здесь, на Востоке, определения никейские идут в разрез с настроением церковного большинства и с желаниями массы. Все, совершенное им под западными влияниями, дело, представилось ему теперь в новом свете. Как благоразумный политик, он не находил надобности внешними мерами поддерживать авторитет никейского собора и, наблюдая кругом себя все возрастающее недовольство никейским символом, пошел по той дороге, куда его вела воля церковного большинства. По настояниям епископов, он возвратил из ссылки Ария; по ходатайствам их же восстановил в прежних правах Евсевия и Феогниса. Однако, и при всех своих уступках реакции Константин до конца своего правления сохранял уважение к никейскому собору и никейским деятелям. На смертном одре он принял крещение из рук Евсевия никомидийского; но умер с завещанием на устах возвратить из ссылки Афанасия.

Но если у Константина давление общественного мнения умерялось уважением к никейскому собору, то политика его восточного преемника, Констанция, приняла решительно антиникейский характер. С именем никейского собора у Констанция не соединялось никаких возвышенных воспоминаний, да и по своим догматическим убеждениям, насколько возможна речь о них в применении к Констанцию, он был противником провозглашенного на нем учения о единосущии. Впрочем, эти личные мотивы, побуждавшие Констанция покровительствовать антиникейской реакции, не могли бы иметь решающего значения, если бы они не совпадали у него с расчетами более широкого свойства. Можно сказать, что как для Констанция, так и для другого преемника Константина на византийском троне, императора Валента, тоже принимавшая живое участие в религиозных движениях своего времени, антинйкейская политика была в некотором смысле государственной необходимостью, вызывалась и питалась нуждами политического рода. Дело в том, что в IV-м веке в римской империи уже ясно намечались признаки готовившегося в ней распадения на составные части. С одной стороны, из нее выделялись западные области с Римом во главе, для которых еще со времени Диоклетиана большею частью назначались особые императоры; с другой, сепаративные наклонности сильны были в Египте, где коренное коптское население никогда не могло хорошо сжиться с греко-римской культурой. Единственно прочным зерном, обладавшим способностью содержать около себя распадавшуюся империю, оставались области с греческим или эллинизированным населением, лежавшие кругом Босфора, куда со времен основания Константинополя перенесена была столица империи. Эти области представляли собой естественный центр римского государства IV века и наиболее надежную опору власти византийских императоров; поэтому то и настроение этих областей всегда оказывало подавляющее влияние на внутреннюю политику Константинопольского двора; чтобы не потерять своей последней опоры, константинопольский двор должен был невольно прислушиваться к требованиям восточного населения и сообразоваться с ними в своих действиях. В отношении же к религиозным спорам, поднявшимся после никейского собора, не было надобности ни в какой политической прозорливости, чтобы видеть, куда склоняются симпатии христианского Востока. Восток именно и был твердыней того консерватизма, на почве которого развилась антиникейская реакция; когда Констанций принимал в свои руки власть над Востоком, здесь не было ни одного защитника никейских определений; все видные и влиятельные кафедры были заняты противниками их, приверженцы же единосущия изгнаны были даже из ничтожных захолустьев. Это антиникейское настроение Востока и определило собой позицию Констанция в догматических движениях его царствования; оно же своими постепенными изменениями может объяснить нам и все колебания, наблюдаемый в религиозной политике этого государя. Отсюда видно, что оставаясь на точке зрения строго исторической, антиникейскую политику Констанция нельзя называть политикой антицерковной, эгоистической, и обвинять за нее Констанция; напротив, для первой половины IV-го века и собственно для восточных областей это была политика церковная, отвечавшая настроениям большинства здешнего христианского населения. Покровительствуя этому большинству, желая доставить его воззрениям торжество в церкви и государстве, Констанций не стремился ни к чему другому, как только к умиротворении христианства. Таким образом, Константинопольский двор, вмешательству которого в церковные дела IV-го века придают иногда решающее значение, в существе дела являлся фактором второстепенным подчиненным; он действовал под давлением другой силы, – силы общественного мнения на Востоке, – и изменялся сообразно с изменениями здешнего настроения. Темь не менее это был весьма влиятельный фактор, оставивший глубокие следы в ходе после – никейских движений. Поддержка двора не только открывала полный простор для развития антиникейской борьбы, но и отдавала на службу ее внешние силы государства, против которых трудно было бороться одним убеждением. Нередко случалось, что победа реакции на том или другом соборе или в какой-нибудь церковной области исключительно основывалась на применении внешнего насилия. В царствование Констанция был даже такой момент, когда противники никейского собора, благодаря вмешательству государственной власти, готовы были торжествовать победу над всем Западом, всегда сохранявшем приверженность к никейским определениям. Что же касается до Востока, стоявшего под более постоянным и сильным воздействием двора, то здесь принудительные меры государственной политики достигали действительно важных результатов. В ближайшее к никейскому собору время на Востоке было еще не мало церковных округов, в которых учение никейского символа находило себе общий прем. К числу их принадлежали и такие влиятельные кафедры Востока, как Антиохия, где действовал поборник единосущия, Евстафий, или Константинополь со времени перенесения в него столицы империи, первыми епископами которого, известными истории, были Александр и Павел, оба ревностные никейцы. Но систематическое изгнание православных епископов, начавшееся в конце царствования Константина, предоставило паству и этих немногих кафедр одностороннему влиянию противников никейского собора, и она скоро была перевоспитана ими в антиникейском направлении. В правление Констанция антиохийские никейцы составляли уже незначительную кучку христиан, которае даже не находила себе места в городе для совершения богослужения и собиралась для этой цели за стенами его. А когда в 70-х годах IV-гo века Григорий Богослов явился в Константинополь с проповедью никейского богословия, он должен был удовольствоваться на первых порах частным домом, так как все существовавшие в столице храмы были заняты арианствующими.

Таким образом, в оппозиции собору, раздавшейся на Востоке вскоре же после его окончания, соединились три довольно могучие силы – большинство восточных епископов, общественное мнение и, наконец, покровительство государственной власти. Что же могли противопоставить этим силам защитники никейских определений?

4. Уже priori нельзя допустить, чтобы такой символ, как никейский, составлявшей плод и завершение догматической деятельности лучших умов своего времени и единодушно принятый собором трехсот епископов, не нашел для себя солидной поддержки в церковном сознании и не вызвал горячей защиты себе у современных деятелей. И, действительно, история догматических споров IV-гo века показывает, что никейский символ не только не имел недостатка в ревностных приверженцах себе, но и собрал под свое знамя ряд выдающихся умственных и моральных сил своего века. – Обозревая церковные области, сохранившие у себя авторитет никейского символа более или менее неприкосновенным до всеобщего утверждения его в церкви, легко можно видеть прежде всего то, что по крайней мере в своей численности защитники никейского вероопределения если не превосходили, то и не уступили его противникам. Во-первых, на стороне этого вероопределения в течение всех после-никейских споров, твердо и неуклонно стояла самая влиятельная в тогдашнем христианском мире кафедра древнего Рима, а за нею и весь церковный Запад, которого одного было достаточно для того, чтобы уравновесить численный состав споривших партий. На Западе никейский символ не вызвал никаких недоумений, никакого недовольства. Здесь не знали ни савеллианства, которого так боялся Восток, ни арианства в его первоначальном виде. Арианство перешло сюда с Востока очень поздно, только в 50х годах IV-го века, и было здесь искусственным насаждением придворной политики, не имевшим корней в местной почве. Но будучи незнакомы с догматическими движениями, какими обусловливалось никейское вероизложение, западные епископы не соединяли с ним никаких жизненных реальных интересов, и потому должны были относиться к нему совершенно иначе, чем восточные. В то время как на Востоке никейским символом были затронуты страсти всех существовавших там богословских партий, – так как учение одних он санкционировал, других осуждал, от третьих требовал поправок и догматической определенности, на Западе его приняли чисто формально, просто как торжественное засвидетельствование того, во что все верили и о чем не могло быть никаких споров. По недостатку своего богословского развития, Запад не был в состоянии даже во всей полноте уразуметь заключающуюся в символе терминологий; центральный термин его, вызвавший общий протест у восточных епископов, западные понимали по своему; слово όμοούσιος они не совсем точно перевели выражениям «unius substantiae» (вм. unius essentiae), выражением традиционным, хорошо знакомым богословскому языку Запада еще со времени Тертуллиана, и потому в определении никейского собора увидели лишь авторитетное подтверждение своей же собственной старинной догматики, – подтверждение, в котором, однако же, не чувствовалось ни малейшей нужды. Никейский символ в западных церквах не пользовался даже общеизвестностью; при богослужении и оглашениях здесь продолжали употреблять прежние местные символьные формулы. Иларий пуатьеский, занимавший епископскую кафедру в самый разгар антиникейской оппозиции, был, без сомнения, одним из передовых догматистов Запада в IV в., получившей имя западного Афанасия; вот что он рассказывает о своем отношении к никейскому символу: – «свидетельствуюсь Богом неба и земли, я никогда не слыхал ни того, ни другого из этих выражений, т.е. ни έ κ ούσίας, ни όμοούσιος но мыслил всегда согласно с ними; возрожденный в святом крещении и даже пробыв несколько лет епископом, я услышал веру никейскую (т.е. текст символа) лишь тогда, когда отправляли меня в ссылку»914. Такое слишком внешнее, слишком формальное отношение к никейскому символу поставило западные церкви в своеобразное положение в рядах спорящих партий Востока. Собственно в догматической работе, совершавшейся на Востоке, непосредственного участия Запад принять не мог, так как он не понимал смысла происходивших там событий. Вопросы, занимавшие восточных догматистов, стояли выше его богословского кругозора; многочисленность догматических партий, разнившихся лишь тонкими оттенками мысли, постоянная смена соборных вероизложений, взаимный обвинения епископов в не православии-сбивали с толку лучших богословов Запада, лично приезжавших на Восток и непосредственно знакомившихся с состоянием восточных церковных дел. Даже Иероним, воспитавшийся под влиянием восточного богословия, когда прибыл в Антиохию в начале 70х годов, оказался не в силах разобраться в путанице здешних партий и их сбивчивой терминологии и горько жаловался на свое положение папе Дамасу. «Здесь церковь, – писал он, – разорвавшаяся на три части, спешит привлечь меня к себе ; Мелетий, Виталий и Павлин (три спорившие между собою антиохийские епископы) говорят, что единомудрствуют с тобой; мог бы я поверить, если бы говорил кто-нибудь один; теперь же или двое лгут или все»915. И любопытно, что со свойственным истому западному преклонением пред авторитетом, исхода из своих затруднений Иероним ищет не в самостоятельном расследовании учения спорящих сторон, что было бы обычно для восточного богослова того времени, а в решении высшей церковной власти. «Заклинаю блаженство твое, – упрашивает он папу в том же письме, – уведомь меня письменно, с кем я должен иметь общение; не пренебрегай душой, за которую умер Христос»916. Письмо Иеронима в высшей степени характеристично для позиции, занятой Западом в антиникейской реакции; в сущности все западные епископы стояли на той же точки зрения, что и Иероним; отстраняя от себя расследование спорных вопросов по существу, избегая участия в догматических словопрениях, западные епископы тем тверже оставались при авторитетном для них определении никейского собора, что находили в нем подтверждение своего, преданного от древности, учения. Таким образом, поддержка, оказанная Западом никейскому собору, носила на себе более пассивный, чем активный характер. Она выражалась лишь в стойкости, с какою здесь хотели держаться именно никейского символа, и отвергали все попытки навязать взамен его какое-либо другое вероизложение, хотя бы то и православное по содержанию. Но при огромном нравственном влиянии западной церкви на Восток, унаследованном ею от первых трех веков христианства, эта стойкость уже сама по себе должна была иметь великое значение в ходе антиникейской борьбы. Чуждый всяких догматических волнений, неизменно привязанный к никейскому символу, Запад в течение всех споров стоял живым упреком пред глазами восточных и молча осуждал их. Напрасно восточные епископы собирали у себя соборы, чтобы оправдать себя во мнении Запада, напрасно составляли новые символы, в которых осуждали арианство, и утверждали, что исповедуют искони преданную веру, все эти старания безрезультатно разбивались о непоколебимую стойкость Запада. Запад требовал от Востока одного-признания никейского символа-и не сдавался ни на какие заманчивые предложения. На соборе в Сардике, куда восточные явились с намерением издать новое вероизложение, на котором могла бы сойтись вся церковь, западные заявили, что «достаточно символа никейского и что нет никакой нужды в другом символе»917. С упорством западных не могли справиться все насильственные меры политики Констанция, достигавшие, однако, успеха на Востоке. В последние годы правления этого государя антиникейская реакция невидимому готова была захватить собой и Запад: наиболее видные защитники никейского собора на Западе, как Иларий пуатьесский, Евсевий верчельский и др. были изгнаны; сам папа Ливерий, уступая давлению императора, согласился подписать сирмийскую формулу, благоприятствовавшую реакции; однако, западные епископы, собравшиеся в числе 400 на собор в Аримине, только год спустя после уступки Ливерия, единогласно остановились на решении «содержать никейскую веру постоянно и блюсти ее до конца»918. В частности, твердость, показываемая Западом, неизменное блюдение им никейского символа особенно сильно должны были влиять на тех восточных консерваторов, которые, оставаясь в своих убеждениях вполне православными, примкнули к противникам собора лишь по ложным опасениям пред словом όμοούσιος. Обвинять всю западную церковь в савеллианстве, объявить ее еретической было невозможно, а между темь этот термин беспрекословно принимался ею. Поэтому, когда страсти на Востоке улеглись и спорящие партии стали спокойнее присматриваться друг к другу, пример Запада оказался одним из существенных мотивов, побудивших лучшую часть восточных епископов примириться с никейским символом.

Естественно, что вслед за римскою церковью на стороне никейского символа стоял и так называемый Иллирик (Македония, Ахаия и Дакия), находившийся в церковной связи с Римом. Антиникейские движения почти совсем не коснулись его. В этом случае уже авторитетно свидетельство одного Сократа, служившего чтецом в иллирийской провинции Фессалии919 и лично наблюдавшего там церковные дела. Он утверждает, что арианское учение не проникало сюда, так что никейская вера оставалась здесь непоколебимой920. В начале арианских споров в Фессалонике, столице Иллирии, епископствовал Александр. Афанасий считал его своим сторонником921 и получал от него письма922. Его преемник Иеремия шел по стопам своего предшественника923. И Василий Великий также не нахвалится благоповедением иллирийских епископов: «вы светила церкви, – пишет он с восторгом, – которых очень немного и которых легко перечесть при теперешнем плачевном состоянии дела»924.

Но Рим и Иллирия в отношении к поднявшимся спорам представляли собой, так сказать, область более пассивного сопротивления, чем деятельного участия. Твердыней и опорой никейского символа была церковь александрийская или египетская вообще. На Востоке эта церковь обладала не меньшим нравственным авторитетом, чем римская церковь на Западе и считалась моральной главой восточных церквей, как действительно и называет ее историк Евсевий925. Но если Запад был тверд своей дисциплинарной выдержкой и уважением к авторитету, то Александрия являлась могучей интеллектуальной силой, покорявшей себе лучшее умы времени. В догматических движениях, развившихся после никейского собора, на долю александрийской церкви выпала великая задача стать руководительницей истинного богословствования, защитить и выяснить для христианского сознания один из возвышеннейших догматов христианской веры. С никейским собором Александрию связывали самые разнообразный и живые нити. На собор 318 отцов она должна была смотреть, как на свое собственное торжество. В спорах, поднятых Арием, собор оправдал эту церковь и этим самым косвенно признал ее учительницей веры. И вероопределение, изданное собором, в высшей степени гармонировало с утвердившимся в Александрии направлением богословской мысли. Оно было порождением возвышенного александрийского духа, искавшего глубоких и тонких созерцаний, зародившегося в ней со времени Оригена. Поэтому-то и все наиболее выдающееся в церковной литературе поборники единосущия, как Афанасий, Василий кесарийский и оба Григория, воспитались под влиянием Александрии, – и в этом смысле могут быть названы представителями александрийского направления. Защищая никейский собор, александрийская церковь защищала, таким образом, самое себя, свою догматику, свою позицию в христианском мире.

Но, быть может, александрийская церковь никогда бы не достигла такого значения в истории догматических споров IV-гo века, какое она получила в действительности, если бы в самом начале антиникейской борьбы во главе ее не оказалось лицо, связавшее судьбу никейского символа с собственной судьбой. То был св. Афанасий Великий. Среди защитников никейского собора Афанасий занял исключительное место; он был не только их вождем, но и показателем их положения в церкви. Все козни, направлявшиеся против никейского символа, начинались обыкновенно с Афанасия; изгнание служило ясным симптомом усиливающейся реакции; торжество его являлось торжеством никейского собора и его вероучения. Можно сказать, что Афанасий на своих плечах вынес никейский символ из бури сомнений, вызванных им на Востоке. Недаром позднейшее поколение никейцев называло его спасителем церкви и столпом православия. – К сожалению древность не оставила нам точных и подробных сведений о ходе воспитания и образования этого замечательная мужа. Собственно говоря, о жизни Афанасия мы не знаем ничего несомненного до самого избрания ее на александрийскую кафедру. На основании некоторых, впрочем, весьма убедительных комбинаций можно утверждать, что он родился в 293 году926 и следовательно был достаточно стар для того, чтобы вспоминать впоследствии о гонении на христиан Египта, продолжавшемся до 318го года. О родителях его ничего неизвестно; бесспорно только то, что они были греками, а не коптами. Рожденный под тенью великого бога египетского Сераписа, Афанасий нигде не обнаруживает следов какого-либо коптского влияния: в его сочинениях редко можно встретить даже намеки на египетскую идололатрию. Он был греком в самых тончайших изгибах своего ума, мыслил, как грек, и писал чистым греческим стилем. Систематического образования в светских науках Афанасий, по-видимому, не получал. Григорий Богослов, гордый своим университетским образованием в Афинах, говорить, что на изучение наук общеупотребительных Афанасий посвятил «немного времени»927. Тем не менее в его раннейших произведениях читатель встречает ссылки на Платона928, знакомство со стоической философией929 и подражание Плотину. Но родной областью Афанасия было св. Писание; редкие церковные писатели показывают такое проникновение мыслью священных книг и уменье воспользоваться их текстом, как Афанасий. При Александре Афанасий занимал уже должность диакона и был его правой рукой. Ему исполнилось только 33 года, когда Александр спустя 5 месяцев по возвращении с вселенского собора скончался, и Афанасий был избран православной паствой в преемники его. Избрание его состоялось не без споров; пользуясь его отсутствием, мелетиане избрали было в епископы Феону930, а ариане Ахиллу931, и впоследствии враги Афанасия обвиняли его в том что он овладел кафедрой вопреки желанию народа. Но став епископом, Афанасий скоро сумел привязать к себе паству и ослабить враждебные элементы: об арианах в александрийской церкви при Афанасии мы слышим очень мало, о мелетианах – не много больше. Как личность, Афанасий обладал всеми качествами для того, чтобы сделаться героем великой борьбы. Молодость, несокрушимая сила воли, крепкий организм соединялись в нем с высокими духовными дарованиями. В том или другом отдельном качестве он мог уступать другим деятелям богатого талантами своего века. В области чистой учености превосходил его Евсевий кесарийский, а по политической изворотливости он не мог соперничать с Евсевием никомидийским, зато он зараз совмещал в своем лице и тонкого мыслителя и опытного политика и человека святой жизни. Немногие великие люди в истории были так свободны от житейских мелочей и слабостей, как Афанасий ; даже его враги не находили достаточного материала для обвинения его. Но быть может всех этих качеств было бы недостаточно для того, чтобы успешно провести борьбу с арианством, если бы к ним не присоединился литературный талант, которым он обладал в совершенстве. Это был величайший и плодовитейший публицист своего времени. Никто так зорко не следил за современными событиями и никто так скоро не давал на них литературного отклика, как Афанасий. Его осведомленность о всех совершающихся событиях поразительна. Он знал, что происходит в палатах дворца и в хижинах отшельника; соборы, их деятели, замыслы их-все это раскрывается им с такою точностью и подробностью, которым позавидовал бы любой из интервьюеров. И в своей полемике он был беспощаден; тонкий диалектический довод, глубокое богословское соображение у него перемешиваются с иронией, остротами и сарказмом, и, если история арианства к монахам принадлежит ему, что мы имеем пред собой один из самых злостных памфлетов на современные события, какие только появлялись в IV веке. Все-таки истинный секрет величия Афанасия заключался не в этих внешних качествах, а в его искренней живой религиозной вере. Он был поглощен той мыслью, что только воплощение действительного Бога во Христе могло спасти их от греха и проклятия и обеспечить бессмертие, нетленность тела и обожествление. В никейском символе он нашел полное и совершеннейшее выражение этой своей веры и с убеждением человека, недопускающего никаких сомнений, взялся за его защиту. Ему казалось, что противники никейского вероопределения разрушают самую сущность христианства, и он готов был назвать их всем, чем угодно, но только не христианами. «Отцов никейских должно уважать, – говорил он, – иначе не приемлющие символа должны быть признаваемы скорее всеми, но не христианами»932.

Как смотрел Афанасий, так смотрели на никейский символ и все епископы, принадлежавшие к александрийскому округу. С беспримерным единодушием они стояли за Афанасия, оправдывали его от всякой клеветы и свидетельствовали единство своего убеждения. «Все мы, епископы Египта и Ливии, – пишет сам Афанасий, – одинаково мудрствуем, и если кому случится не быть лично (на соборе) всегда подписываемся друг за друга»933. И ученые богословы александрийской церкви действовали, в том же направлении; таков был, напр., знаменитый Дидим, учительствовавший в александрийской церкви в течение 55-ти лет и с пером в руках боровшийся с арианством. Это единство александрийской церкви в поддержке никейского собора сделало из нее, такую твердыню омоусианства, о которую разбились все, усилия его противников.

Александрийской церковью и Римской вместе с прочим Западом в сущности и исчерпываются те церковные области IV-го века, которые более или менее всей массой своего христианского населения стояли за никейский символ. Что же касается до греческого Востока, то здесь никейское вероопределение не находило себе энергичных зашитников до царствования Валента, т.е. до второй половины IV-го века. Немногие епископы Востока, которые не разделяли общего недовольства никейским вероопределением и готовы были отстаивать его, подверглись изгнанию еще при Константине, паства же представляла собой слишком податливый и мало знакомый с делом элемент, чтобы чем-нибудь решительным заявить о себе в отвлеченных догматических спорах. Но пока антиникейская реакция безраздельно царила среди восточных епископов, под боком у их кафедр, – в пустынях и горах Египта, Сирии и Палестины, – зарождалась новая сила, скоро достигшая огромного значения в жизни церкви. Этой силой было монашество. Монашество возникло, как протест против омирщения христианских жизнепорядков и понижения христианской нравственности при переходе от третьего века к IV-му, и необыкновенно быстро стало размножаться. Его первоначальной родиной были пустыни Фиваиды, лежавшие на среднем течении Нила, но отсюда же в первой половине IV-го века оно перешло в Палестину и Сирию и здесь создало для себя вторую родину. Целый ряд благоприятных обстоятельств способствовал этому непрерывному росту и умножению отшельнических колонии на Востоке. Победа христианства над язычеством, совершившаяся при Константине, не повела за собой осуществления царства Божия на земле, как того ожидали лучшие люди христианства. Напротив, она только уничтожила грань, явно отделявшую ранее христианство от язычества, и открыла свободный путь для еще большего омирщения христианских нравов. В полуязыческом полухристаанском обществе, народившемся после реформы Константина, люди с серьезными нравственными стремлениями чувствовали себя на каждом шагу опутанными паутиной грешного мира, с которой невозможно было бороться и, бросая общество, шли в пустыни, чтобы там, в искусственной обстановке, очистить себя подвигом и стяжать душевный мир. Да и обычные условия жизни, как они сложились к IV-му веку, не представляли собой такой ценности, которая сама по себе могла бы удерживать людей от бегства в пустыни. В IV-м веке римская история переживала один из самых печальных периодов своего экономического существования. Постоянные войны с германскими варварами и персами, и несчетная армия чиновничества, необходимая для управления обширным государством, тяжелым ярмом ложились на трудовые классы населения и истощали его экономическое благосостояние. Подати увеличивались и буквально выбивались из плательщиков; работать приходилось на государство, а не на самого себя. Всеобщее обеднение, безнадежность положения и помимо религиозных мотивов заставляли многих отказываться от привычных занятий и бежать из городов и сел, чтобы избавиться от непосильных налогов. Им иногда нечего было бросать на родине, когда они шли в пустыню. Этот мотив существенно содействовал быстрому развитию монашества на Востоке, и в среду отшельников он скоро внес тот мирской дух, от которого они скрылись за стенами обителей, но в IV-м веке начавшееся омирщвление монашества еще не сказывалось ясно, так что в общем оно являлось серьезной нравственной силой, с которой необходимо было считаться церковным деятелям. – С самых же первых моментов возникновения монашества, никейцы оказались в нем своими людьми. Их соединяло между собой сходство их положения в церкви и государстве: и те и другие в сущности одинаково протестовали против существующего порядка вещей, требовали реформ церковных и государственных дел. Кроме того, в тот период, когда борьба против никейского собора насаждалась насильственными государственными мерами, отважиться на защиту преследуемая государством исповедания могли только люди с сильной волей и высокой нравственной выдержкой, которую не могло не ценить монашество. А таковыми, действительно и были никейцы. Уже Афанасия послание египетских епископов составленное на соборе 339го года, называет να τῶν άσκητῶν т.е., одним из проводящих подвижническую жизнь и этим объясняем предпочтение, отданное ему при избрании преемника Александру934. Ставши епископом, Афанасий хорошо понял значение возникавшего в пределах его округа монашества и вступил в близкие отношения с его основателями. О связях его с Антонием, основателем отшельничества, достаточно говорить составленное им жизнеописание этого подвижника, а о другом его современнике, знаменитом Пахомии известно, что он следил за деятельностью Афанасия и своим ученикам предсказывал об успехах ее935. Феодора, любимца Пахомия, Афанасий всегда ставил в образец другим пастырям и однажды, обозревая свою паству, посетил основанные Пахомием монастыри, лично виделся с Феодором и вручил письмо тогдашнему настоятелю пахомиевских обителей авве Орсисию с похвальным отзывом о порядке и благочинии, найденных им в жизни отшельников936. Тесная связь Афанасия с отшельниками не составляла ни для кого тайны. Когда в 360-м году полководец Артемий должен был по приказанию Констанция разыскивать Афанасия, бежавшего из Александрии, он прежде всего направился в пахомиевы обители в уверенности, что там скрывается епископ937. – По следам Афанасия пошли и другие защитники никейского собора на Востоке. Так, Аполлинарий лаодикийский, в 60х годах IV-го века обращавший на себя общее внимание энергичной борьбой за единосушие, был близко знаком со многими египетскими подвижниками, переписывался с ними и быть может сам лично посещал фиваидские монастыри. Василий Великий, как известно, тотчас же после окончания образования в Афинах, раздал все имущество, оставшееся от родителей и отправился в путешествие по Сирии для изучения монашеской жизни. Некоторое время он сам подвизался в пустынях на реке Ирисе и сделался основателем Понтийского монашества. Таким образом, монашество возрастало на Востоке под постоянным контролем и руководством никейцев и, потому, в спорных догматических вопросах времени шло в одном с ними направление.

Подводя итоги всему сказанному, мы видим, что защитники никейского собора никак не уступали ни по своей численности, ни по своему достоинству противникам собора. Правда, они имели против себя не о дне только умственные и моральные силы, но и внешнее давление государственной власти, насильно отнимавшей у них поле деятельности, но зато громадным их преимуществом было то, что на их стороне стояла историческая необходимость. Противники никейского собора добивались в сущности невозможного; они хотели поворотить ход истории назад, к тому моменту, на каком он остановился пред никейским собором, хотели сгладить и уничтожить осуществившийся факт. Но никейский собор состоялся. Он сделался новой ступенью в догматическом развитии церкви, последствия которой скоро сказались на воззрениях даже его противников, – и потому окончательная его победа в церкви составляла лишь вопрос времени.

III. Антиникейская коалиция в борьбе ее против никейцев

Разделение истории тринитарных движений IV века на два периода. – Догматическая причина реакции никейскому символу. – Начальные проявления ее. – Возвращение сосланных за арианство епископов и Ария; значение этого факта в дальнейшем развитии реакции. – Борьба против лиц никейского образа мыслей и изгнание их с Востока. – Смерть Константина Великого и первое возвращение сосланных никейцев. – Антиохийский собор 341 г.: вторичное изгнание никейцев и догматические формулы собора. – Собор в Сардике: его история и результаты. – Вторичное возвращение на Восток никейских изгнанннков. – Состояние церковных дел на Востоке после сардикийского собора. – Политика Констанция и ее задачи. – Западные соборы в Арелате и Медиолане. – Победа над никейцами. – Сирмийский манифест 357 года и его значение.

1. История догматических движений, последовавших за никейским собором, при первом знакомстве с нею не может не поразить наблюдателя необыкновенною сложностью и пестротой наполняющих ее явлений. Богословская деятельность церкви в этих движениях видимо достигает своего высшего напряжения. События следуют друг за другом с удивительною быстротой; не успевает закончиться один собор, как уже составляется другой, изменяющей или отвергающий решения первого; иногда одновременно происходит по два собора не только в одной какой-либо провинции, но даже в одном и том же городе. Одни догматические партии исчезают, разлагаются на свои составные элементы; на место их возникают другие с новыми формулами и новыми стремлениями и вступают между собой в самые странные комбинации. Люди, борющиеся за одни и те же идеи, отвертываются друг от друга, как враги; наоборот, люди в корне непримиримых убеждений нередко выступают под одним и тем же знаменем. Чтобы не затеряться в этом калейдоскопе соборов, партий и вероизложений и уловить в них поступательное движение истории, необходимо прежде всего отметить важнейшие моменты в развитии споров за никейский собор, выделить главнейшие эпохи в ходе антиникейской борьбы. Таких делений может быть предложено несколько; но наиболее пригодным из них представляется то, которое всю историю посленикейских движений разлагает на два большие периода.

Первый период простирается от 325го года до 361го, – от времени никейского собора до конца царствования Констанция или вступления на престол Юлиана; второй от начала правления Юлиана до константинопольского собора 381го года. В первый период реакция против никейского символа идет то с убывающей, то с возрастающей силой, но всегда с прогрессивной энергией. Здесь наблюдается два различные момента. Сначала все недовольные никейским символом элементы, как то: тайно – арианствующие, консервативное большинство епископов Востока, общественное мнение и двор, действуют заодно в полной гармонии и в одном направлении. Открывши при Константине борьбу против лиц никейского образа мыслей, при Констанции они переносят ее на догматическую почву и рядом формул спешат заменить никейский символ. Сопровождаемая переменным счастьем, борьба реакции в 357м году достигает полной победы над никейцами в восточной и западной церкви и в так называемом сирмийском манифесте предписывает веру всей церкви. Но этот год победы антиникейской коалиции был вместе с тем и годом ее распадения. Разнородные элементы, соединившиеся в ней, выделяются и образуют различные догматические партии, вступающие между собой в самые разнообразные комбинации. Это разделение, однако, не ведет за собой ослабления реакции. В оживлении догматических интересов оно находит новую силу, соединяется под главенством одной группы и снова наносит удар никейским защитникам. На Константинопольском соборе 361го года никейское исповедание устраняется и вся церковь вновь соединяется под реакционным антиникейским символом. Весь этот период проникнут бурным и страстным характером и дышет жизнью. Со времени Юлиана начинается упадок церковной жизни; ослабление догматических споров, стремление к взаимному сближению и поворот к никейскому символу. Более подробную характеристику второго периода мы дадим в своем месте. – Обращаемся к истории первого периода.

1. О догматическом настроении церковного Востока, среди епископов которого реакция свила себе гнездо, за ближайшие к никейскому собору годы, древность не сохранила нам достаточных сведений. Можно думать, что и в действительности это настроение не выражалось в каких-либо резких фактах, способных обратить внимание современных наблюдателей церковной жизни. Из последующих событий видно, что большинство восточных епископов возвратилось из Никеи на свои кафедры с затаенным в душе недовольством никейским вероопределением, с тревожным опасением за чистоту преданного учения; но это недовольство, эти опасения, по естественному порядку вещей, должны были оставаться скрытыми в тайниках сердца, не показываясь наружу, не выражаясь в явном и громком протесте. Чувствуя себя разъединенными по прибытии к своим паствам, восточные епископы не видели ни повода, ни желания поднимать споры только что оконченные собором. Но этот мир не имел прочной опоры в церковном сознании: скоро стали появляться признаки, показывавшие, что вопрос, решенный в Никее, должен был еще сделаться предметом долговременного обсуждения всею церковью прежде, чем стать общепризнанным в ней достоянием. Дело началось, по-видимому, с того, что некоторые епископы на Востоке, убежденные в правильности никейского вероопределения и хорошо понимавшие его глубокий смысл, при изложении учения о Сыне Божием в своих церквах встретили себе сильную оппозицию в рядах своей же паствы. На такое именно начало после никейских споров указывает позднее совершившийся факт изгнания нескольких восточных епископов, энергичных защитников единосущия, при чем в вину им было поставлено то, что учение их вызывало волнение среди пасомых938. Таким образом, первый толчок к развитию новых споров дало не арианство, о котором никто после никейского собора но беспокоился, а учение о единосущии, и виновниками его были люди искренно осуждавшие Ария, стоявшие на почве вполне церковной. Возникши сначала в отдельных епископиях, оппозиционное движение начало распространяться по всему Востоку. В спорах о никейском вероопределении, завязавшихся в пастве, приняли участае, как защитники добора, так и те епископы, которых слово «единосущный», по. выражению Сократа, приводило в смущение.Это слово снова сделалось предметом исследования: епископы обсуждали его в частных собраниях и посланиях, сохранявшихся еще в эпоху историка939. Но чем глубже входили епископы в изыскания, касательно никейского определения, тем яснее обрисовывалась рознь, разделявшая их в толковании никейской формулы. Относительно догматического настроения большинства образованных епископов Востока наилучшим показателем является, без сомнения Евсевий кесарийский. Рассматриваемая в общем, его система носила на себе для того времени церковный характер что признает и сам Евсевий, излагая ее главным образом в своем сочинении о церковном богословии, и для начала IV века не заключала в себе ничего оригинального. Это оригеновское учение, взятое в его субординационной части и значительно исправленное. Как и прочие богословы его времени, Евсевий наделяет Божество всеми абсолютными качествами, но не столь отвлеченными, как Плотин, и не столь конкретными, как Аристотель. Его Бог напоминает всего скорее Платоно-Филоновское Божество. Он есть нерожденное начало всего, источник всяких благ и причина божества, жизни, света и всякой добродетели940. И при определении Логоса Евсевий пользуется обычными понятиями: Он образ Отчего божества941, Сын по природе942, единородный, один прежде всех веков от Отца рожденный943, неизменяем и непреложен, как Бог944. Но если на неоплатоническом языке Афанасия эти понятия ведут к признанию тожества Сына с Отцом по существу, то в филоновском мировоззрении Евсевия они должны доказывать лишь Его различие от Отца. Божество принадлежит в собственном смысле только Отцу. Он один не имеет ничего выше себя и не зависит ни от какой причины, обладает собственным безначальным и нерожденным Божеством с монархической властью ( τῆς μοναρχικῆς έξουσίας)945. Божество Сына вторичное и производное; Он рождается по воле Отца946 и является рядом с ним, как δεύτερα οίσία 947 (вторая сущность). На этой раздельности Бога и Сына Его Евсевий настаивает с особенной силой. Логос Божий имеет сам по себе собственную ипостась, существующую самостоятельно и действующую также по собственной инициативе ( καθ΄ έαυτόν οίκείαν ίπόστασιν, ίδίως ύφεστῶσαν ίδίως ένεργοῦσαν)948. Его единство с Отцом состоит не в единстве сущности, а в подобии силы949. Как причина и начало Сына, Отец предсуществует Ему, и, значит, был дан некоторый логический prius, когда Его не было950. Происходя от воли Отца, Он является произведением и тварью (), но не как прочие твари: начало Своего бытия Он получает не из сущего, а из воли Отца, а потому принадлежит к божественной природе951. Сам Отец сделал Его причастником Своего Божества и жизни, и потому Сын ниже Отца952. Он иной рядом с Отцом и слуга Его953, Отец посылает и приказывает Ему ( προςτάττον άυτῷ). Сын повинуется Ему, подчиняется Его повелениям, благодарит и молится Ему954. Как μεσίτης-посредник между нерожденным Божеством и тварями955, Он бесконечно превосходит все твари, но меньше Отца956. Дух есть третья ипостась ( τρίτην έπέχων τάξιν) и сотворен Сыном»957. Так построенное учение о Св. Троице для большинства восточных епископов того времени представлялось весьма ценным и непоколебимым достоянием веры, выражающим существо христианского учения о Боге. Происхождение второй и третьей ипостаси, от Отца, как общего виновника их божественной природы, удостоверяло их божеское достоинство и сохраняло единобожие, основной догмат христианства; бытие же Сына и Духа в качестве отдельных ипостасей или сущностей и их зависимость от Отца ручались за самостоятельное существование их рядом с Отцом, не позволяли сливать их. На этой самостоятельности или ипостасности бытия Сына и Духа, их раздельности от Отца богословская мысль Востока делала особое ударение ко времени никейского собора, так как, казалось, она одна могла предохранить богословие от внесения в него савеллианских идей, действовавших на восточные умы с особой привлекательностью .

Легко заметить, что с изложенным сейчас учением о Троице трудно было примирить формулированное в Никее учение о единосущии. Это учение было крупным и резким шагом вперед, далеко оставлявшим позади себя старую догматику: оно не только отвергало старые понятия о Троице, но и осуждало их, как скрытый субординационизм, как замаскированное требожие. Термин όμοοίσιος требовал признания в Отце и Сыне не двух сущностей или ипостасей, связанных единством происхождения, но одной сущности или ипостаси, поскольку отцы никейского собора не делали различия между сущностью и ипостасью. Та же самая сущность, говорил никейский символ, которая в Отце, принадлежит и Сыну. Положение глубоко верное, вносившее необходимую поправку в христианскую догматику, но нужно сознаться, что при той терминологии и при том истолковании термина «единосущный», какого держалось старое поколение никейцев, последовательное развитие этого положения заключало великие, почти непреодолимый трудности. Уже самое слово: όμοοίσιος в его философском понимании не гарантировало ни единства, ни равночестности соотносящихся предметов958. Когда на никейском соборе очередь дошла до подписи символа, то пять епископов-Евсевий никомидийский, Феогнис никейский, Марии халкидонский, Феона мармарикский и Секунд птолемаидский, – ухватившись за слово «единосущный», не принимали его и много «смеялись» над ним. «Назвать кого-либо единосущным, – говорили они, – это значить указать на то, что происходит из другого или чрез побег, как растение из корня, или чрез истечение, как дети из отцов или чрез отделение, как два или три золотых сосуда. Но можно ли применить все эти понятия к происхождению Сына от Отца?»959. Самое слово: οίσία имело различный смысл. В обычном употреблении оно указывало на имущество, деньги и вообще на всякое владение, в чем бы оно ни стояло960. Философское значение его впервые точно определил Аристотель: сущностью, – говорил он, – называется или материя, или вид, или произведение обоих961. Понятие о сущности, как материальной стороне вещи, вполне удержали стоики; в их монистическом миросозерцании видимый мир являлся, как ούσίατοῦ θεοῦ 962 ; в этом смысле оно не раз встречается у Филона963. Но уже у Аристотеля термин: οίσία в применении к материальным предметам, получил двоякое значение, которое и легло в основу дальнейшего употребления его: в преимущественном смысле он обозначает конкретное бытие, бытие отдельной вещи, взятой в совокупности всех ее отличительных свойств (substantia concreta)964, в отдаленном он указываешь на общие признаки, присущие известной группе предметов в их раздельности от других, в смысле substantia abstracta, обнимающего собой род или вид данной группы предметов. В последнем случае и самый термин ούσία получал различное значение, произносил ли его реалист или идеалист. В первом понимании, как напр., у стоиков, сущность будет ύποκειμένον, существующая в своих видах, но не сливающаяся с ним. Ούσία в термине όμοούσιος в этом случае будет обозначать нечто третье, безличное ( ύποκειμένον)965, лежащее выше Отца и Сына, по отношешю к которому Отец и Сын будут только братьями или сонаследниками общего блага и порождениями третьего принципа966. Но и в том идеалистическом понимании термина «сущность», какого несомненно держались никейские отцы и по которому она означала реальное, данное в действительности бытие ( έν ύποκειμένῳ), вопрос не только не упрощался, а напротив, усложнялся. Если вся полнота Божества дана в Отце и Сын обладает ею в тожестве, и все-таки должно быть между ними некоторое различие, то не является ли Логос лишь случайным свойством Отца, не имеющим самостоятельного бытия?967. Но быть может ничто не приводило в такое смущение восточных епископов, как то истолкование термина όμοούσιος, какое дал ему Афанасий и какое удерживало все старое поколение никейцев. Мы уже видели, что Афанасий понимал όμοούσιος, как утверждение тожества Отца и Сына по сущности и их Божество определял, как μόνας θεότητος άδιαίρειος καί άσχίστος 968 , ή μόνας άδιαίρετος 969 так что этот его основной взгляд вернее бы передавался термином ταυτούσιςο или μονοούσιος, а не ομοούσιος, и в этом отношении близко напоминал Савеллия. Но настаивая на тожестве и единстве божественного существа в Отце и Сыне, старшее поколение никейцев вообще не обращало внимания на раскрытие их раздельности. Читая сочинения Афанасия или Аполлинария лаодикийского, видишь, что они неподражаемы в раскрытии мысли о единстве Сына с Отцем и неисчерпаемы в своих доказательствах, но коль скоро речь в них заходит о различии Сына с Отцом, чувствуешь, что сила логики их ослабевает, что для решения этого вопроса не достает им точных и ясных формул, и никак не можешь отделаться от впечатления, что понятие самостоятельного личного бытия Сына они готовы принести в жертву своей основной идее единства существа. Таким образом, в учении старших никейцев затушевывалась именно та черта раздельности, которою наиболее дорожил консервативный Восток, и линия, отличающая церковное учение от савеллианства, сглаживалась970.

На никейском соборе эта существенная разница, разделявшая воззрения защитников единосущия от консерваторов, не могла выясниться надлежащим образом. Общая цель собора-борьба с арианством-объединяла всех его деятелей, стоявших за церковное учение и скрывало недостаток согласия их в положительном понимании догмата. Однако, мы знаем, что и на соборе раздавались голоса, требовавшие сохранения преданной веры в неприкосновенности, протестовавшие против всякого нововведения в веру. Желание в корне пресечь арианство заставило консервативно расположенных епископов согласиться на внесение слова « όμοούσιος» в символьную формулу, но не убедило их в необходимости этого термина для догматического учения церкви. Они приняли его только как пригодное оружие для борьбы с арианством, как удачный полемический прием, что же касается до положительного его содержания, то оно едва ли ясно ими сознавалось. Консерваторы скорее чувствовали, чем ясно постигали, что принятое им слово заключает в себе что-то новое, вносить какую-то поправку в привычные догматические представления, и с скрытой тревогой уехали по своим паствам, ожидая, что скажет будущее. Теперь это будущее настало. Вслушиваясь в учение, раздавшееся с тех кафедр, которые занимались защитниками единосущия, большинство восточных епископов с ужасом стали замечать, что унесенная из Никеи тревога за чистоту веры оправдывается, что новое раскрываемое никейцами учение, прямо или косвенно колеблет и разрушает привычные воззрения на Троицу, как три самостоятельные ипостаси. Как всегда бывает в спорах, затрагивающих самые живые интересы, противники не сумели сохранить настолько хладнокровия, чтобы всесторонне всмотреться и беспристрастно оценить воззрения друг друга. Эта вина одинаково падает как на защитников никейского символа, так и на его оппонентов. Оппонентам казалось, что учение никейцев о единой сущности или ипостаси Троицы вырывает у церкви самое дорогое наследие древности- веру в самостоятельное бытие Сына Божия, – уничтожает линию, отличающую Евангелие от Савеллия и вновь обращает Троицу в монархианскую единицу. Невольно охватывавший при этом страх пред ересью заставлял подозрительно смотреть на те немногие попытки, при помощи которых никейцы старались провести различие между первым и вторым Лицом Св. Троицы; эти попытки или понимались, как обычная еретическая уловка, или забывались, как недостаточно ясные и твердые. В свою очередь и никейцы не сумели простить традиционной догматике недостаток ее терминологии; они резко напали на нее и объявили приверженцев традиции, смущавшихся учением о единосущии, требожниками и арианами, в чем последние были, конечно неповинны. «Сделав, – пишет историк Сократ, – -слово «единосущный» предметом своих бесед и исследований, епископы возбудили между собой междоусобную войну, и эта война ничем не отличалась от ночного сражения, потому что обе стороны не понимали, за что бранят одна другую; одни, уклоняясь от слова «единосущный», полагали, что принимающее его вводят ересь Савеллия, и потому называли их хулителями, как бы отвергающими личное бытие Сына Божия; другие, защищавшее единосущие, думали, что противники их вводят многобожие, и отвращались от них, как от вводителей язычества»971. Таким образом, по мере того, как раскрывалось положительное содержание никейского вероопределения, в глазах консервативно настроенного Востока это вероопределение более и более теряло свой кредит. Из слов Сократа видно, что восточные епископы начали уже уклоняться от употребления основного термина никейского вероопределения, находя в нем благоприятный для искажения веры смысл. Опасение их за чистоту учения было тем сильнее, что на стороне этого подозрительного термина стоял авторитет великого собора, что сами они содействовали внесению его в символ, что его энергично защищали даровитейшие и образованнейшие епископы. Поэтому внимание всего Востока поднялось до высшей степени напряжения, когда в споре о слове «единосущный» вступили два ученейших епископа его-Евсевий кесарийский и Евстафий антиохийский972. Евстафий обвинял Евсевия в искажении никейского учения, а Евсевий отвечал, что не он преступает никейскую веру, и напал на Евстафия, как на вводителя савеллианской ереси. Спорившие не пришли к соглашению, но моральная победа осталась за Евсевием, так как Евстафий в скорости осужден был собором за савеллианство. Последний факт показывает, что точка зрения Евсевия разделялась многими епископами Востока, и действительно она характерна для его позиции в после-никейских спорах. Восточные, подобно Евсевию, не чувствовали какой-либо непримиримой вражды к слову единосущный и не считали его по существу дела еретическим; они брали лишь отрицательный его смысл и могли бы согласить с ним свои традиционные воззрения, но положительное раскрытие его никейцами вызывало у них протест, и они стали смотреть на это слово, как на термин сомнительный, способный прикрыть опаснейшее заблуждение. Отсюда и задача восточной оппозиции сводилась к тому, чтобы устранить никейское вероопределение, не касаясь, однако, авторитета самого собора и поставить на его место другие формулы, более отвечающая традиционному учению о Троице.

Ближайшим следствием перемены в настроении восточных епископов в отношении к никейскому символу было возвращение из ссылки изгнанных и осужденных собором ариан-Евсевия никомидийского, Феогниса никейского и, наконец, самого Ария. С точки зрения оппозиционной собору деятельность этих лиц должна была рисоваться совсем иначе, чем прежде- в момент соборных рассуждений: ведь они первые сумели до некоторой степени предусмотреть опасность савеллианства, скрывавшуюся в учении Александра и никейцев. Что касается до Евсевия никомидийского и Феогниса никейского, то вопрос о восстановлении их прав не представлял никакой трудности, решался сам собой. Оба они подписали никейский символ и только отказались произнести и утвердить подписью анафему на Ария, однако, и этот отказ они объясняли тем, что «не верили, чтобы осужденный действительно был таков; ибо, – говорили они, – часто из его к нам посланий и из личных бесед с ним мы ясно видели, что он не таков»973. Значит Евсевий и Феогнис восставали против анафемы на личность Ария, а не против осуждения того учения, которое по их мнению не совсем справедливо приписывалось Арию. Искренни или лицемерны были все эти заявления двух сосланных епископов, – вопрос об этом не имеет существенного значения; несомненно то, что их апология встретила себе полное доверие в рядах оппозиционно расположенных епископов, которые теперь в своем собственном положении к никейскому собору находили много общего, сближавшего их с положением Евсевия и Феогниса. И за всю свою последовавшую за возвращением из ссылки деятельность ни Евсевий, ни Феогнис не дали принявшим их епископам повода усумниться в искренности своих объяснений: от арианства в собственном смысле они отреклись и строго арианские положения охотно осуждали. Отсюда понятным становится, почему оба они с просьбой о возвращении на кафедры обращаются к «главным епископам» Востока и эти епископы действительно ходатайствуют пред царем об исполнении их просьбы974. Восстановление обоих епископов, по свидетельству Филосторгия975, состоялось осенью 328го года, то есть, как раз три года спустя после никейского собора; занимавшие доселе их кафедры епископы – Амфион в Никомидии и Христ в Никее-подверглись изгнанию976. Дело о возвращении Ария оказывалось гораздо сложнее, чем восстановление Евсевия и Феогниса; как главный виновник учения, вызвавшего себе всеобщее порицание в церкви, Арий мог быть воссоединен с церковью только под условием прямого или косвенного отречения от прежних своих воззрений, но и при этом условии его возвращение должно было встретить энергичный протест в рядах никейцев, потому что оно наносило решительный удар авторитету защищаемого ими собора. Впрочем, при усиливавшемся на Востоке нерасположении к никейскому символу, главное препятствие к принятию Ария в церковь было обойдено легко; для многих епископов восточных слово «единосущный» уже перестало служить знаменем православия, и потому настаивать на признании этого термина Арием они не имели побуждений. По требованию Константина Арием было представлено особое исповедание веры, сохранившееся до нас в церковной истории Сократа; касательно важнейшего вопроса о существе Сына Божия в нем значилось только следующее: «веруем в Господа Иисуса Христа, Сына Его, прежде всех веков от Него (Отца) рожденного Бога-Слово»977... Арий, следовательно, в новом своем веро-изложении зачеркивал все, что совершилось на пространстве времени от первоначального столкновения его с Александром александрийским до никейского символа включительно. Он игнорировал факты и хотел возвратиться к тому положению дел в церкви, которое предшествовало поднятым им спорам. К тому же в сущности стремилась и восточная реакция, желавшая затушевать дело никейского собора, заставить забыть о нем церковь. Неудивительно, поэтому, что исповедание Ария, составленное в самых общих фразах и допускавшее всевозможный толкования, было признано достаточным целым собором, на котором присутствовало до 60-ти восточных епископов978. – Труднее было победить протест никейцев против Ария; все старания принудить Афанасия принять Ария в свою церковь оставались напрасными; столь же мало расположены были к компромиссу и другие защитники никейского символа. Вследствие этого дело об Арии тянулось в течение нескольких лет; из ссылки он быль возвращен, вероятно, в том же году, в каком получили обратно свои кафедры Евсевий и Феогнис, т.е. в 328м году, – официальное же решение о принятии его в церковь было поставлено только на соборе иерусалимском 335го года, когда реакция против никейского собора достаточно окрепла на Востоке и когда некоторые никейцы были изгнаны, а другие ждали себе той же участи. Известно, что фактически решение иерусалимского собора-воссоединить Ария с церковью осталось неосуществленным; он умер накануне того дня, в которой назначено было торжественное введение его в один из константинопольских храмов979. – Вслед за Арием возвратились из ссылки и два его земляка, Феона мармарикский и Секунд птолемаидский, одни из всех сторонников его сохранившие верность ему по окончании никейского собора. Обстоятельства их возвращения неизвестны. В последующей истории антиникейских движений заявил о себе только Секунд, в конце 30х годов поспешивший рукоположить в епископа для Александрии некоего Писта в то время, когда Афанасий лично находился в городе своей кафедры.

2. В процессе развития антиникейской реакции возвращение сосланных за арианство епископов, – и в особенности возвращение Евсевия никомидийского, – имело важное значение. Бывшие защитники Ария ничего иного не могли принести с собой из ссылки кроме ненависти к никейскому собору и его деятелям. На никейский собор они должны были смотреть, как на свое собственное поражение и свою личную обиду. Они шли в Никею с уверенностью в победе, рассчитывали при помощи собора поднять выше свой богословский авторитет в церкви;-вместо же этого были осуждены, как еретики, лишились кафедр и подверглись изгнанию. Самое возвращение их из ссылки могло совершиться лишь под условием отречения их от прежних строго арианских воззрений, следовательно, ценой некоторой нравственной измены своим убеждениям, моральной жертвой противниками которая редко прощается и забывается. С начавшейся реакцией никейскому собору их связывали, таким образом, не одни только теоретические богословские воззрения, но и более жизненные практические расчеты. Только это усилившееся среди восточных епископов недовольство никейским вероопределением и его защитниками давало возможность им оправиться от понесенных после собора материальных лишений и нравственного поражения и отмстить противникам. Поэтому, Евсевий и Феогнис лишь только успели занять свои прежние кафедры, тотчас же приняли живое участие в развитии антиникейских движений; они стали в главе оппозиции собору, сплотили около себя все недовольные элементы и в борьбе с никейцами перешли от слов к делу. Прежде всего они постарались восстановить свое пошатнувшееся значение в глазах двора. Евсевий приходился родственником императорской фамилии при дворе имел людей, готовых содействовать его интересам. Близкие отношения его к Лицинию, управлявшему восточной половиной импорт до 323-го года и часто враждовавшего с Константином, навлекли на Евсевия подозрительность последнего. Как видно из грамоты, посланной Константином к никомидийцам, и самая ссылка Евсевия за арианство была отчасти результатом этой политической подозрительности980. Но покорность, обнаруженная никомидийским епископом в ссылке, и его раскаяние в целях примирения с церковью глубоко тронули Константина. Он снова приближен был ко двору и сделался здесь влиятельным человеком. «Евсевий и Феогнис, – говорят оба историка V-го века, Сократ и Созомен, – имели величайшее дерзновение и силу пред царем, который очень уважал их, как людей от неправославия обратившихся к православию»981. – Столь же легко они укрепили и свое церковное положение; среди епископов восточных у них была своя готовая, сложившаяся еще до никейского собора, партия учеников и почитателей Лукиана, связанная школьными воспоминаниями и единством богословских тенденций. Мы знаем, что в Никее эта партия составляла основу арианствующей группы епископов и выступала именно под главенством Евсевия никомидийского. Удар, нанесенный никейским собором арианству, не прошел бесследно для богословских воззрений е; она отказалась от защиты строгого арианства, но зато теснее сплотилась в своих членах, так как к прежним мотивам единства теперь прибавился новый- вражда к никейскому собору и желание подорвать авторитет его деятелей. С возвращением Евсевия из ссылки эти обиженные собором лукианисты вновь сгруппировались около него, образовав из себя особую догматическую партию, получившую в дальнейшей истории анитиникейских движений имя евсевиан ( οί περί Εύσέβιου, которые с Евсевием, как обозначают их источники). Сюда вошли непосредственные ученики Лукиана-сам Евсевий, его сотоварищ по ссылке Феогнис, Марий халкидонский, Леонтий антиохийский, Патрофил скифопольский и затем, представители, так сказать, второго поколения лукианистов – Георгий александрийский, Урзакий и Валент, ученики Ария и несколько других епископов. Все это были люди, выдававшееся богословским образованием, славившиеся диалектикой и в церковных кругах Востока пользовавшиеся влиянием, борьба с которыми была не легка. И по своим догматическим убеждениям, как они выражены были ими позднее, эти люди наиболее были способны составить из себя ядро оппозиции никейскому собору, соединить около себя недовольных никейским символом простых и необразованных епископов. Группу евсевиан нельзя было назвать ни арианской, в смысле Ария, ни православной в духе Афанасия; первоначальное арианство она отвергала более энергично, чем единосущие; первое она открыто осуждала, второе же считала подозрительным и избегала его. В учении о Сыне Божием ее характерной чертой было отсутствие определенности; своего терминологического отличия, которое выделяло бы ее от других догматических партий, как, напр., выделял никейцев термин «единосущный», она не имела; она излагала свою веру в широких безцветных терминах, большою частью заимствованных из традиционного до-никейского богословского языка и допускавших различное толкование. Для начальной эпохи после – никейских движений характерным для этой партии документом может служит известное нам исповедание, предоставленное Арием, в котором о Сыне Божием сказано было только то, что Он есть прежде веков рожденное от Отца Бог-Слово. Эта широта и догматическая бесцветность евсевианской группы давала им право надеяться на поддержку консервативно настроенных епископов; ведь она, в сущности, стояла на той же почве до-никейского богословия, охранить которую от никейского нововведения хотели эти консерваторы. И эти расчеты оправдывались. На соборах, состоявшихся на Востоке против никейцев и никейского вероопределения, мы везде на первом плане видим евсевиан, но за ними повсюду скрывается масса епископов, которые никогда не были повинны ни в каких связях с арианством, которые примкнули к евсевианам с единственной и почтенной в существе дела целью отстоять неприкосновенность преданной веры. – Таким образом, с прибытием на Восток сосланных за арианство епископов, начавшаяся здесь еще ранее того оппозиция никейскому символу получила свою внешнюю организацию. Если ранее протест против единосущия высказывался лишь в частных беседах и посланиях отдельных епископов и не выходил из области теоретических словопрений, то теперь все недовольные никейским символом элементы объединились под руководством евсевиан и составили крупную силу, которая могла уже вступить в более деятельную борьбу с никейцами. Евсевий и Феогнис были возвращены из ссылки, как мы видели, в 328м году, а уже в 330м несколько епископов восточных пали жертвою за никейский собор.

Так как открыто выступить против никейского символа и осудить установленное им учение о единосущии было невозможно, пока оставался в живых император Константин, видевший в этом соборе лучшее дело своего царствования, то борьба оппозиции прежде всего должна была направиться против тех епископов, которые с наибольшей энергией защищали никейское учение, служили проводниками его в церковное сознание. Нужно было сначала устранить этих подозрительных в глазах реакции лиц, очистить от них церковь, чтобы потом на свободном поле построить новые формулы взамен никейской. Развитие антиникейских движений пошло, таким образом, по определенному плану. Сперва, до 40х годов IV – го века, борьба направляется против защитников единосущия и достигает внешней победы над ними, а затем, с 40х годов она переносится на догматическую почву и выражается в издании новых символов.

Первый решительный удар оппозиции пришлось испытать на себе св. Евстафию, еп. антиохийскому. По своему положению на главнейшей кафедре Востока, по своей учености, литературному таланту и энергии Евстафий являлся одним из опаснейших противников реакции и должен был вызывать к себе наибольшую подозрительность. Он первый подметил зарождавшееся на Востоке недовольство никейским определением и начал с ним борьбу в литературе и жизни. Прервав церковное общение с уклонившимися от слова единосущный982, Евстафий подверг суровому обвинению и тех епископов, которые, не отказываясь вполне от никейского веро-определения, искажали его смысл, толковали применительно к своим традиционным воззрениям. Его полемика была весьма удачна, так как будила религиозное чувство, привлекала к никейскому собору живые религиозные силы. Догмат о Сыне Божием Евстафий раскрывал с христологической стороны, показывал, что только в учении о единосущии вера во Христа, как Искупителя, находить свое оправдание, что всякое принижение природы Сына Божия приводить к неправильному и уничижительному воззрению на лицо Христа983. В этом отношении он стоял на одной линии с Афанасием александрийским. Но когда от полемики Евстафий переходил к положительному уяснению никейского догмата, его речи становились подозрительными для Востока. Как и все старшие никейцы, Евстафий не различал между терминами «сущность» и «ипостась» и потому точно не мог установить различие между первым и вторым лицом в Троице. Привыкшему резкою гранью разделять ипостаси Св. Троицы. Востоку казалось, что Евстафий возраждает савеллианство, что Сына и Отца он сливает в одну ипостась и одну сущность. В защиту традиционного учения выступил авторитетнейший епископ Востока, Евсевий кесарийский, но Евстафий обличил его в требожии и склонности к арианству и чрез это еще более усилил сомнения в своем православии. Борьба с Евсевием затрогивала уже интересы всех консервативно настроенных епископов и подняла на ноги их руководителей. Обвинение Евстафия в савеллианстве сформировалось само собой и осуждение его было неизбежно. Оно состоялось на соборе в Антиохии в 330 году. Здесь в первый раз собрались вместе передовые деятели оппозиции-Евсевий никомидийский, Феогнис никейский, Патрофил скифопольский и Павлин тирский; два последние из названных епископов имели еще особенный повод добиваться осуждения Евстафия, потому что Евстафий открыто укорял их в арианстве и упорно отказывал в церковном общении984. Обвинителем явился беррийский епископ Кир, который, по странной иронии судьбы, несколько позже сам был низложен за савеллианство985.

Прямо объявить Евстафия в савеллианстве, очевидно не было оснований, и собор, поэтому, придумал хитрую формулировку вины антитйского епископа, что он «умствовал более по Савеллию, чем по разуму никейского собора»986. Не столько савеллианство, сколько противление никейскому собору, который продолжал уважать Константин, поставлено было в упрек. Но по-видимому члены собора считали недостаточным одного этого обвинения, чтобы подействовать на императора, и возвели еще более тяжкую вину на Евстафия, обличая его в политическом преступлении, – в том, что он оскорбил мать царя987, И это обвинение могло иметь повод для себя в возможности неосторожности Евстафия. Мать Константина, Елена была женщиной низкого происхождения и сначала прислуживала в гостинице, которую со держал ее отец в одном из иллирийских городов. Здесь случайно во время одного похода познакомился с ней Константин Хлор, отец Константина, и взял к себе в качестве конкубины. Известно, что по римскому праву конкубинат представлял собой явление вполне законное; но христианский епископ, оценивавший факты по более высокой мерке, мог неодобрительно отзываться о неславном прошлом Елены. Последнее обвинение произвело на Константина более сильное впечатление; после низложения Евстафия он написал особое письмо к антиохийцам, в котором выразил радость, что верующие стряхнули всю эту грязь988. Евстафий был низложен и сослан в Иллирию989.

Второй крупной жертвой евсевианского кружка был Маркелл, епископ анкирский, один из оригинальнейших умов своего времени. Уроженец Галатии, – страны, населенной германскими варварами и стоявшей совсем в стороне от греко-римского мира, – Маркелл и в рядах богословов IV-го века оказался каким-то чужестранцем, для которого в прошлой истории богословской мысли не было ничего дорогого, который отверг все привычные ей авторитеты и хотел мыслить только по законам своей собственной логики. Ученый Евсевий кесарийский, литературный противник Маркелла, глубоко возмущается тем, что несмысленный галатиец не чтить отцов и осмеливается пренебрежительно говорить об Оригене. Но этот галатиец имел крепкую голову и необычайно упрямый характер; зачеркнувши все прошлое богословие, Маркелл сам взялся за решение всех современных вопросов; от философии и предания обратился к первоисточнику богословия, св. Писанию, и на основании его построил свою догматическую систему, которую трудно приклеить куда-нибудь в истории греческой догматики990. Его настольной книгой было Евангелие ап. Иоанна, и, изучая его, он пришел к убеждению, что постоянным определением Сына Божия в Его предвечном бытии является понятие Логоса991 и сделал это понятие центральным пунктом своего богословия. Поводом к его сочинению послужило συνταγμάτιον известного Астерия, но Маркелл расширил свою задачу и своею целью поставил разбить и уничтожить современное ему консервативное богословие, опиравшееся на Оригена992, доказать происхождение его из языческой философии993 и раскрыть его политеистическую окраску994 и несоответствие св. Писанию. Но в погоне за осуждением других он развил такое учение о Троице, которое при тогдашних обстоятельствах потребовало немедленного осуждения самого автора. Существует только один Бог, – говорил Маркелл, – одно лицо ( ν πρόςωπον)995 одна нераздельная монада996, проводящая свою жизнь в молчании997 и имеющая внутри себя свой Логос. Когда Бог начал творить мир, Логос Его исшел ( προελθών) из Него в качестве Творца мира998, как его осуществленная деятельность ( δραστική ένεργεία)999, не переставая, однако, оставаться силою внутри Бога1000. Некоторую самостоятельность Он получает лишь по воплощении вследствие слабости плоти1001, но по Своей, силе Он и теперь пребывает в Отце1002 и составляет с Ним одно1003. Божество, проявившееся при творении мира в Логосе, как действующая сила, в вочеловечении как бы расширяется в нем и притом только по своей энергии ()1004. Вследствие этого Логос по воплощении становится Иисусом Христом, Сыном Божиим, образом невидимого Бога, жизнью, путем, воскресением, дверью и всем, чем именует Его Писание1005. Но это распространенное проявление Божества в человеке, соединившемся с Логосом, равно как и обусловленное воплощением царство, составляет лишь один временный эпизод. Когда Отец все подчини Сыну, тогда и Сын подчинится Отцу, и царство Христа, начавшееся около 400 лет тому назад, прекратится1006. Логос опять сольется с Божеством и будет составлять с Ним одно1007. Конечно, господство Его не уничтожится совсем, как оно и не имело начала, поскольку Логос всегда находился в единстве с Отцом1008. Но плоть по соединении с Отцом Ему будет уже не нужна1009 и хотя бы она сделалась нетленной, она все-таки останется недостойной Бога1010; к сожалению Писание ничего об этом не говорит1011. – Аналогичным образом Маркелл рассуждает и о Духе Святом, и тоже основывается исключительно на евангелии Иоанна. Дух находился в Сыне, пока Он не сказал апостолам: приимите Духа Св. (Иоан. 20, 20), и с этих пор Он исходит от Отца и Сына, как их энергия, и действует в церкви1012. По свидетельству Феодорита, Маркелл учил о некотором расширении ( κτασις τινά) отеческого Божества в Логос и Св. Духа называл дальнейшим расширением ( παρέκτασις τής έκτάσεως) Логоса, дарованным апостолам1013. И Маркелл сам утверждает, что единица является расширенной в троицу ( μόνας φαίνεται πλατυνομένη είς τριάδα)1014, но это расширение не есть разделение Божества: оно остается по силе нераздъльным1015. Как до начала творения мира Божество представляло собой молчащую монаду, так по окончании мирового процесса процесса Логос (а вместе с Ним и Дух) вновь сольется с Божеством, и Троица, открывшаяся в мире, снова обратится в монаду1016.

Обсуждая богословскую систему Маркелла с той точки зрения, на которой он сам стоял, т.е. как философско-догматический комментарий к евангелию Иоанна, строго говоря, едва ли можно было представить против нее какие-либо серьезные логические воззрения. Но для начала IV-гo века, при вполне оформившемся и впитавшем в себя все лучшие элементы греческой философии церковном учении, система Маркелла явилась, как совокупность ересей, против которой должно было восстать не только консервативное богословие, но и само арианство. Из писателей первых трех веков христианства он отчасти напоминал Ипполита, но ближе всего сходился с позднейшим савеллианством, придав его трансцендентальной Троице христологический смысл и поняв Троицу, как экономическое1017 развитие монады в троичном расширении. Обвинение Маркелла в савеллианстве имело все основания для себя в его системе 1018. – Подлинное учение Маркелла долгое время оставалось неизвестным в церкви. Явившись на собор в Никею уже после десятилетнего служения в епископском сане, Маркелл ни у кого не вызвал здесь подозрений в своем правоверии. Он охотно принял слово единосущный, вполне гармонировавшее с его воззрениями на Сына Божия и благодаря энергичной защите его занял даже выдающееся положение среди никейских деятелей. Никейцы ценили его богословские таланты и открытый ненавидевший компромиссы характер. Любопытно, что на первых порах и противники никейского собора, по-видимому, пытались привлечь Маркелла в свои ряды. Так мы видим анкирского епископа в числе присутствующих на соборах в Тире и Иерусалиме, осудивших Афанасия и принявших в церков Ария. Но двусмысленные роли были не в натуре Маркелла; возмущенный поведением евсевиан, которые, не нападая прямо на никейский символ, на самом деле стремились совсем уничтожить его результаты, Маркелл неожиданно убежал с иерусалимского собора и, решившись обратиться с аппеляцией к Константину, представил ему свой трактат на суд. Этот смелый шаг погубил Маркелла, потому что его книга обвиняла бол*е его самого, ч*м его противников. Конечно, не престарелый и больной Константин мог входить в непосредственное обсуждение сложных вопросов, поднимаемых Маркеллом; он передал книгу тем же евсевианам, на которых жаловался в ней Маркелл, и последние на соборе в Константинополе (5 февраля 336 г.)1019 низложили его за савеллианство. – Изобличение ереси Маркелла произвело глубокое впечатление на Востоке и сделалось новым звеном в развитии антиникейских движений. Если уже обвинение Евстафия антктиохийского в савеллианстве, как одного из главнейших деятелей на никейском соборе, кидало густую тень на догматический авторитет никейского вероопределения, то в раскрывшемся лжеучении Маркелла антиникейская оппозиция должна была видеть свое высшее самооправдание, торжественное подтверждение всех опасений, связывавшихся на Востоке со словом «единосущный». Маркелл оказал своим врагам самую лучшую услугу, в какой только они нуждались. Его трактат, – а заметим, что это был первый более или менее обширный трактат, вышедший в целях защиты никейского собора, – с наглядностью убеждал каждого в том, насколько правы были те, которые с недоверием встретили никейский символ. Ужас объял весь консервативный Восток; со всех сторон посыпались обвинения на нового Савеллия, на нового иудея, хулителя Сына Божия. Сам Евсевий кессарийский взялся за перо, чтобы ниспровергнуть новую ересь; в пространных двух книгах, написанных в популярной диалогической формуле, он подверг учение Маркелла уничтожающей критике и осмеянию и чрез это окончательно уронил анкирского епископа во мнении Востока. К сожалению, и никейцы не могли правильно оценить дело Маркелла, не сумели своевременно отвернуться от него. Враги Маркелла были их собственными врагами, а потому и в осуждении его они видели новые козни противников, не имевшие для себя реальных оснований. Маркелл казался им невинным страдальцем, осуждение которого давало лишь новое доказательство его геройской твердости. Поэтому они не только не порывали общения с низложенным епископом, а напротив, взяли его под свое покровительство и защиту. Со своей точки зрения никейцы были отчасти правы: они не отвергали совсем заблуждений Маркелла; ценя высоко его намерения, прощали их, оправдывая тем, что они высказаны были не в форм несомненных тезисов веры, а в виде предположений, неизбежных во всяком исследовании. Тем не менее их постоянные связи с Маркеллом, заявления о невинности его и требования возвратить ему кафедру для консервативного Востока оказались новым камнем соблазна, еще более углублявшим пропасть, разделявшую защитников никейского символа от его противников.

Третьим лицом, на которое преимущественно направилась агитация антиникейцев, был молодой александрийский епископ Афанасий, еще в сане диакона заявивший о себе на никейском соборе ревностной защитой единосущия. Устранить Афанасия с позиции, заметить его сторонников на влиятельной александрийской кафедре, – это было в прямых интересах реакции, потому что с первых же шагов своей епископской деятельности Афанасия оказался непримиримым ее противником, разрушал все ее планы. Так, напр., все ее попытки принудить его дать церковное общение Арию разбились о непоколебимую его твердость; не помогли ни угрозы Евсевия никомидийского1020, ни жалоба Константину, в которой александрийский епископ представлялся виновником беспорядков в епископских церквах, закрывающим двери церкви для тех, кто ищет мира с нею. Афанасий отвечал, что он не может нарушить постановления, утвержденного волею 318ти отцов, и блистательно оправдался пред царем1021. Очевидно было, что этот противник реакции не уступит ей ни одного шага и не пойдет ни на какие сделки. Но борьба с Афанасием оказывалась значительно труднее, чем борьба с Евстафием или Маркеллом. Обычное обвинение в савеллианстве было неприложимо к нему, – за ним стоял солидный ряд местных епископов, всегда готовый подтвердить его правоверие, да и сам Афанасий не давал к тому повода. В этом отношении он был настолько неприступен, что за все время после – никейских споров ни разу и никем не было выдвинуто против него обвинения в неправомыслии. К несчастью для Афанасия в его собственной пастве нашлось не мало личных врагов ему, которые дали богатый обвинительный материал в руки противников и позволили им борьбу с ним перенести на совершенно иную почву. В первой половине IV-го века обширная александрийская кафедра являлась одной из самых беспокойных кафедр в церкви, переживавших критически период вследствие непрерывных внутренних смут и неурядиц; власть александрийского епископа не стояла прочно; еще ранее появления арианства, она была сильно подорвана местным расколом, возникшим во время гонения Диоклитиана и известным под именем мелетианской схизмы. Происхождение этой схизмы, которой суждено было оказать свое влияние и на развитие арианских движений, весьма темно освещено в сказаниях древности. По более вероятному рассказу, передаваемому у Епифания1022, поводом к расколу в Египте послужил тот же самый вопрос о падших, который вызвал точно такие же результаты в Риме и Карфаген в III веке. Как и во всех других местностях, гонение Диоклитиана тяжелой бурей пронеслось и над Египтом; много христиан пало, много искало спасения в бегстве; в числе бежавших значился и тогдашний александрийский епископ Петр. Но чем сильнее охватывал одних страх за свою жизнь, тем ярче разгорался у других мученический фанатизм; среди египетских исповедников образовалась ригористическая партия, с суровым осуждением относившаяся к слабым христианам, требовавшая применения к ним во всей строгости церковной дисциплины. Еще гонение не закончилось, когда возвратившийся из места убежища Петр обнаружил готовность снисходительно обсуждать вопрос о падших; строгая партя сгруппировалась около Мелетия, епископа ликопольского, считавшегося вторым по своему влиянию епископом в Египте и, по заверениям Епифания, прославившегося исповедничеством за Христа во время гонения. Серьезные нравственные требования, на страже которых стояла партия Мелетия, придавала ей высокую моральную силу. На сторону Мелетия встало множество епископов, монахов и других чинов, при Петре же остались весьма немногие. Мелетий прервал общение с Петром и образовал особую церковь, церковь мучеников, в противоположность общине Петра, именовавшей себя кафолической церковью. Почувствовав себя главой всей александрийской церкви, Мелетий стал повсюду рукополагать епископов, пресвитеров и диаконов, нарушая тем исконный обычай египетских церквей, по которому все епископы Египта должны были получать свое посвящение только от александрийского. За решение мелетсанского вопроса, как известно, взялся никейский собор, но и он не привел его к желательному концу. Правда, никейские отцы подтвердили древние преимущества александрийской кафедры1023 и этим косвенно осудили мелетианство, но на епископов мелетианских они взглянули весьма снисходительно, отчасти желая привлечь их к церковному единению, а отчасти, быть может, и потому, что на соборных заседаниях мелетиане поддерживали сторону Александра. По отношению к мелетианским епископам собор постановил принимать их в церковь в сущем сане, т.-е. с сохранением епископского достоинства, с тем, однако, ограничением, что действительные епископские права над паствою они получают лишь по смерти православного епископа этой паствы. Легко понять, что на практике постановление собора не могло удовлетворить мелетиан; в особенности же оно должно было вызывать неудовольствие у старых мелетианских епископов, которые не надеялись пережить своих соперников. А таких епископов было не мало. Из списка, переданного Мелетием Александру и упоминаемого у Афанасия, мы узнаем, что всех рукоположенных им до никейского собора епископов насчитывалос 291024, т.е. около одной четверти всех египетских епископо. Недовольный элемент, значить, был достаточно силен и своею численностью, но при жизни Александра он не заявлял о себе в каких-либо определенных фактах. Иначе сложились обстоятельства при его молодом преемнике. Уже тотчас после смерти Александра, как мы знаем, мелетиане пытались провести своего сторонника на александрийскую кафедру; в преемники ему, обходя Афанасия, они избрали было Феону. Неудача этой попытки заставила их озлобиться на Афанасия, они соединились теперь с арианами, остававшимися в Александрии, чтобы сам Афанасий, применявший к мелетианам во всей строгости постановления никейского собора1025, способствовал отчасти образованию против себя этой коалиции.

Свои действия против Афанасия мелетиане начали тем, что старались очернить его избрание в церковном мнении Египта, представить его неканоничным1026. Они распускали насчет его всевозможные слухи и легенды, одну из которых сохранил до нас Филосторгий. По Филосторгию, Афанасий был рукоположен тайно в одной из приходских александрийских церквей и только двумя епископами в то именно время, когда народ и клир, находившиеся на совещании, склонялся к совершенно иному выбору1027. Но подорвать канонический авторитет Афанасия в Египте было невозможно. Александрийский народ скоро привязался к нему, и египетские епископы, не разделявшие мелетианства, охотно свидетельствовали за полную законность занятого им положения. Поэтому-то мелетиане и вынуждены были перенести свою борьбу с Афанасием на Востоке, где они нашли себе много готовых сторонников в лице возвратившихся из ссылки бывших ариан. Однако, и на Востоке борьба пошла немного успешнее, чем в Египте. Представить действительно серьезные обвинения на Афанасия было трудно, а потому единственным орудием в распоряжении мелетиан была беззастенчивая клевета, рассказ о которой составляет одну из самых неприглядных страниц в церковной истории IV-го века. Мы отметим лишь главные пункты в содержании этой страницы. Первое обвинение на Афанасия было представлено в Никомидии в 331м году; здесь мелетианские епископы подняли какое-то дело о льняных стихарях и о налоге, будто бы введенном Афанасием в Египте. Но когда два александрийские пресвитера отвергли это обвинение1028 мелетиане выступили с новой, более серьезной клеветой. Они донесли на Афанасия, что он помогает какому-то узурпатору Филумену и уже послал к нему ящик золота. Афанасия вытребовали ко двору, но и на этот раз он так блистательно оправдался в своей политической благонадежности, что Константин отпустил его с честью и снадбил особым посланием, в котором называл его «Божиим человеком»1029. С 334го года клеветы на Афанасия опять возобновились и с большей энергией. Его обвиняли в двух тяжких преступлениях-а) в том, что убил мелетианского епископа Арсения, отрезал у него руку и употребляет ее для волхвований и б) в том, что напал на мареотского епископа Исхиру во время богослужения, избил его, пролил чашу и, таким образом, совершил святотатство1030. Чувствуя свое положение прочным после свидания с царем, Афанасий сначала не придал значения этим обвинениям. Он даже не явился на собор в Кесарию, составившийся для рассмотрения мелетианских жалоб, ограничившись словесным протестом1031. Но в этом увидели доказательство непочтительности александрийского епископа к приказаниям царя, по воле которого состоялся собор в Кесарии, и тогда дело об Афанасии перенесено было на тирский собор 335 года. Здесь собрались многие восточные епископы; в числе их были и православные, как, напр., Макарий Иерусалимский и Александр фессалоникский, но большинство собора стояло на стороне Евсевия никомидийского, от которого Афанасию нельзя было ожидать много хорошого. Повинуясь строгому распоряжению Константина, Афанасий явился в Тир, захватил с собой около 50 ти епископов египетских для уравновешения шансов, и сначала повел свою защиту удачно. Против обвинения в убийстве Арсения он представил собору этого епископа живым и с обеими руками, эффектно доказав свою невинность, касательно же Исхиры подверг сомнению действительность епископского сана этого обвинителя1032. Чтобы проверить последнее показание Афанасия, отцы собора решили послать в Египет специальную комиссию для исследования вопроса на месте. В эту комиссию вошли злейшие враги Афанасия-Феогнис никейский, Марий халкидонский и несколько других епископов, которым Афанасий давно отказывал в церковном общении1033. Хорошо понимая, куда направятся старания так подобранных следователей, Афанасий тайно, не дожидаясь конца собора, убежал с жалобой к Константину. Протест его оказался убедительным; разгневанный Константин послал суровое приказание тирскому собору немедленно и в полном составе явиться в Константинополь на очную ставку с Афанасием. Но пока Афанасий путешествовал в столицу и пока повеление императора передавалось в Тир, епископы успели покончить собор, перебрались в Иерусалим на праздник освящения отстроенного царем храма Воскресения и занялись здесь новым делом о принятии Ария в церковь. Испуганные неожиданным приглашением Константина, они в большинстве своем разбежались, только шесть из них прибыли ко двору и, вместо того, чтобы оправдываться, представили встречное обвинение на Афанасия. Они обвиняли его в том, что он угрожал остановить подвоз хлеба из Александрии1034. Обвинение было нелепое, и едва ли Константин мог поверить ему. Но в это время он был стар и слаб. Нескончаемые жалобы на Афанасия наскучили ему. Александрийский епископ стал казаться ему каким-то вечным препятствием к церковному миру, постоянно вызывавшим волнения и в своей пастве и среди восточных епископов. И он решился пожертвовать им в целях умиротворения церкви; не входя ни в какие разбирательства, он распорядился сослать его в Трир в Галлию. Это состоялось, вероятно, 5го февраля 336го года.

Евстафий антиохийский, Маркелл анкирский и Афанасий александрийский не были единственными жертвами развивавшейся на Востоке реакции никейскому символу. Церковные историки V-гo века, излагающее ход после-никейских событий следят, главным образом, за судьбою этих лиц отчасти вследствие их выдающегося положения, отчасти потому, что борьба с ним обращала на себя общее внимание. Но рассматривая документы, относящееся к изучаемым событиям, можно видеть, что сведения, передаваемые историками, не полны, что в разное время отправлено было в изгнание еще несколько других восточных епископов. Так, вместе с Евстфием антиохийским на соборе 330 года был низложен Асклепа газский, один из участников никейского собора, подобно Евстафию, видевший во всяком уклонении от его определений возражение арианства1035. Около того же времени пошел в ссылку Евтропий адрианопольский, личный враг Евсевия никомидийского и друг Афанасия1036, а вскоре за ним отправился туда же и его преемник Лукий1037. Известно также, что константинопольского собор 336 го года, обсуждавший дело о Маркелле, вместе с ним лишил кафедр трех епископов-Ефратия валанейского, Климатия палтского, и Картерия артаратского1038. Кроме этих имен Афанасий упоминает еще Киматия антарадского, Кира берийского, Диодора асийского, Домниона сирмийского и Елланика триполийского1039. Последним из восточных епископов подпал низложению Павел константинопольский, преемник Александра, обвиненный в том, что занял кафедру без согласия руководителей реакции-Евсевия никомидийского и Феодора ираклийского. которым, по древнему обычаю, принадлежало право рукополагать епископов в Византию1040.

Таким образом, планы противников никейского собора блистательно осуществлялись. Защитники единосущия один за другим под разными предлогами удалялись с Востока, и их кафедры были переданы людям, стоявшим в рядах оппозиции. Голоса, отстаивавшее никейское опреление, замолкали и весь Восток сплачивался теснее в желании заставить забыть о никейском соборе, устранить его результаты из церковного сознания. Собственно говоря, на практике эта цель была достигнута уже к концу царствования Константина, так как в последние годы его правления в восточных областях не было ни одного епископа, который осмелился бы громко защищать единосущие, не рискуя подвергнуться немедленному низложению. Но пока был жив Константин, сохранившей высокие воспоминания о деле 318ти отцов, победа реакции оставалась не полной; из области практической, от торжества над отдельными лицами она еще не переходила в область теоретическую, к торжеству над самым никейским вероопределением. Никейский символ формально принимался всеми церквами, и его авторитет, – правда, сильно подорванный осуждением его защитников, – все еще продолжал быть не отмененным. Для окончательной победы над никейским собором необходимо было, поэтому, изъять из употребления его символ, составить новое вероизложениег отвечающее консервативному настроению церковного большинства, и им заменить сомнительную никейскую формулу. Смерть Константина, последовавшая 22го мая 337 года, уничтожила собой последнее препятствие, стоявшее на пути к выполнению этого заключительного пункта антиникейской программы, и при его преемнике, Констанции борьба с никейцами перенесена была уже на догматическую почву.

2. На первых порах, впрочем, новое царствование открылось переменой, которая более благоприятствовала защитникам никейского собора, чем успехам оппозиции. После смерти Константина римская империя, как известно, поделена была между тремя его сыновьями, при чем Константин II и Констанс получили западные области, беспрекословно признававшие никейский символ, а Восток вместе с Египтом достался Констанцию. Так как каждый из братьев в религиозной политике хотел следовать тому направлению, куда склонялась воля большинства их христианских подданных, то на общем собрании их в Паннонии осенью 337го года, где перевес влияния естественно принадлежал двум западным, было постановлено возвратить обратно на кафедры всех сосланных в предшествовавшее царствование епископов1041. Недостаточно еще ознакомившийся с состоянием церковных дел на Востоке, Констанций не имел пока оснований противиться желаниям братьев, и предложенная ими мера тотчас же приведена была в исполнение. Афанасий возвратился, кажется, еще раньше, чем состоялось это постановление; он прибыл в Александрию 23го ноября 337го года, т.е. только шесть месяцев спустя после смерти Константина Великого в силу особого рескрипта Константина младшего, в котором последний удостоверял александрийцев, что, возвращая им Афанасия, он исполнял только волю своего покойного отца1042. Вслед за Афанасием потянулись на Восток и другие находившиеся в изгнании епископы-Асклепа газский, Павел константинопольский, Маркелл анкирский и прочие никейцы, и тоже заняли свои прежние кафедры, С внешней стороны, таким образом, дела на Востоке опять пришли к тому положению, в каком они находились в ближайшие к никейскому собору годы. Возвращение ссыльных епископов, по-видимому, сводило к нулю все успехи, достигнутые реакцией в прошлое царствование. Консервативный Восток снова увидел в своей среде защитников единосущия и снова должен был начинать ту борьбу, которая, казалось, была уже закончена. – Но на этот раз торжество никейцев было слишком непрочным; оно обусловливалось совершенно случайным и внешним обстоятельством-влиянием западных наследников империи Константина. Уступивший на первых порах своим братьям, Констанций, – без сомнения, самый даровитый и энергичный из них, – вовсе не намерен был всегда идти у них на поводу в отношении к церковным делам своих областей. Лично склонявшийся на сторону противников никейского собора, Констанций чем ближе знакомился с догматическим настроением церковного большинства своих восточных подданных, тем яснее видел, что мир восточных церквей не может быть достигнут, пока здесь остаются защитники единосущия. – Перемена политики весьма скоро сказалась в том, что глава противников никейского собора Евсевий никомидийский снова был приближен ко двору и даже получил константинопольскую кафедру. С другой стороны, и возвратившиеся никейцы не чувствовали себя твердо на своих кафедрах. Восток встретил их с нескрываемым недоверием и нерасположением; в паствах, которые уже имели своих епископов, занявших места сосланных, поднялись сильные волнения и споры1043. Даже в Александрии, где после изгнания Афанасия кафедра оставалась незамещенной, дело не обошлось без шумного протеста; мелетиане и ариане не хотели принимать Афанасия, и надо думать, что они были достаточно сильны, если уже после прибытия Афанасия осмелились избрать и рукоположить на его место нового епископа Писта1044. При таких условиях борьба с восстановленными защитниками единосущия не представляла никаких трудностей; руководители реакции теперь даже не видели нужды вести дело с каждым из них в отдельности, подыскивать для их осуждения какие-либо особые предлоги и поводы, подобно тому, как это было при Константине Великом. Они расправились с никейцами разом, за один прием, – одним, так сказать, ударом низвергли их с кафедр. Собравшись на собор в Антиохию, вероятно в начале 339 года, – для решения некоторых вопросов церковной практики, – восточные епископы, между прочим, выработали следующее правило: «епископ, осужденный собором и не оправданный другим, но обратившийся с апелляцией к царю, теряет все»1045. Правило само по себе превосходное, делающее честь восточным епископам; оно защищало свободу церкви, требовало, чтобы все церковные дела решались судом самой же церкви, независимо и помимо вмещательства государственной власти; впослъдствии оно, равно как и другие дисциплинарные постановления антиохийского собора 339го года, было внесено трулльским собором в обязательный кодекс канонического права восточной церкви. – Но в применении к наличному состоянию тогдашних церковных дел это правило было лишь хитро расчитанным полемическим приемом антиникейцев, направленным к низвержению защитников единосущия. Ведь, все возвратившиеся при Констанции на Востоке никейцы получили обратно свои кафедры по распоряжению государственной власти, а не в силу соборного постановления епископов. По смыслу нового правила они должны были терять все, – и действительно все потеряли! Тот же антиохийский собор, который издал правило об апелляциях, приложил его к Афанасию александрийскому. Афанасий был объявлен низложенным, и на его место избран Григорий каппадокиянин, который, явившись в Александрию в сопровождении вновь назначенного эпарха Филастрия с царским указом, и занял тамошнюю кафедру1046. Что же касается до прочих никейцев, то собор, по-видимому, не считал нужным входить в особое рассуждение о них; они лишались кафедр уже одним фактом издания правила и, вероятно, были изгнаны из городов своими анти-епископами. Афанасий во второй раз оставил Александрию в апреле 339го года; о епископах Фракии, Келесиры, Финикии Палестины мы слышим, что в этом же году они значились в числе восточных беглецов, явившихся в Рим с жалобами на самоуправство евсевиан1047. Значит, не более, как чрез два года после возвращения сосланных никейцев, Восток снова и вполне очистился от них и, покончив борьбу с лицами, защищавшими единосущие, мог приступить к выполнению другой более важной задачи-к изданию нового символа, который должен заменить собой никейскую формулу. Первый и самый крупный шаг в этом отношении делает знаменитый антиохийский собор 341го года, известный в науке под именем собора « έν ένκαινίοις» или «на обновление (храма)».

В ряду бесчисленных соборов, в которых выразилась деятельность антиникейской оппозиции, антиохийскому собору 341го года принадлежит бесспорно первенствующее место. В истории догматических движений IV -го века этот собор, можно сказать, составил целую эпоху. Доселе, как мы видели, догматическое настроение Востока выражалось лишь в борьбе с защитниками единосущия; никейцев восточные епископы не хотели терпеть в своей среде и пользовались всяким предлогом, чтобы низложить их и отправить в изгнание. Отсюда ясно было, что провозглашенное в Никее учение о единосунци не находило себе должного приема на Востоке, что Восток стремился насильственно устранить это учение, замолчать его. Но во имя чего восточные епископы восставали против единосущия? какие положительные идеалы скрывались за их упорной борьбой с никейцами? что они хотели внести в церковную догматику взамен никейского символа? Авторитетный ответ на все эти вопросы и дает антиохийский собор 341го года; здесь в первый раз и притом от лица главнейших епископов Востока мы получаем официальное заявление о том, как они смотрят на спорный вопрос времени, какие догматические идеи одушевляют их и чего вообще они хотят достигнуть низвержением никейцев. Изданные этим собором четыре символьных формулы впервые открыто развертывают пред нами то догматическое знамя, за которое стоял Восток, и дают возможность ясно уразуметь богословскую позицию противников никейского вероопределения.

Несмотря на это первостепенное значение антиохийского собора на обновлениях в истории антиникейской реакции, в науке, по многим связанным с ним вопросам, еще доселе не составилось определенного суждения, не предложено одного, принятого всеми, решения. Споры касаются прежде всего объема деятельности собора и его отношения к другим, близкими к нему по времени, тоже антиохийскими соборами. По известиям древних церковных историков1048, занятия собора 341го года были очень обширны; кроме издания четырех символов, этому же собору приписывают историки и составление тех правил, на основании которых изгнан был Афанасий, а равно и самое низложение Афанасия и избрание на его место Григория каппадокиянина. Замечательно, что и во всех авторитетных списках антиохийских правил, они усвояются именно собору на обновление, т.е. собору 341го года. До половины настоящего столетия это показание историков, подкрепляемое к тому же свидетельством канонических рукописей, большею частью не вызывало никаких сомнений и принималось всеми. Но с тех пор, как в 1848м году были опубликованы английским ученым Куретоном пасхальныя письма Афанасия, найденные в одном из нитрийских монастырей, старое воззрение начало колебаться и, затем, совсем было оставлено. Из сличения хронологических отметок на этих письмах с другими известиями о жизни Афанасия с очевидностью открылось, что Афанасий еще летом 339го года убежал из Александрии, уступив место Григорий каппадокийцу, и осенью этого года был уже в Риме1049, что, следовательно, низложение Афанасия, равно как и издание правил, примененных к нему и другим никейцам, имело место раньше 341го года и было сделано на другом соборе, происходившем, вероятно, в 399м году, так как на это время падает пребывание в Антиохии Констанция. Собор на обновлениях, о котором говорят историки, пришлось, таким образом, разложить на два собора, разделенные между собой полуторагодичным промежутком, но от этого вопрос о нем не только не упростился, но еще более осложнился. Дело в том, что еще до низложения Афанасия, провозглашенного на соборе 339го года1050, восточные отцы вступили в частные сношения с Римом с целью добиться и здесь осуждения александрийского епископа, – и вот изучая историю этих сношений, можно видеть, что первый антиохийский собор, низвергший никейцев, не только не прекратил своей деятельности после низложения Афанасия, а, напротив, продолжал ее, по-видимому, в течение всего 340го года. Так, когда папа, решивший пересмотреть дело Афанасия, послал на Восток приглашение явиться на собор, адресовав пригласительную грамоту одному Евсевию никомидийскому, а это было после прибытия Афанасия в Рим, т.е. не ранее осени 339го года, – то восточные епископы, между прочим, обиделись на папу за то, что он в своем призыве обратился к евсевианам только, а не ко всем епископам собравшимся в Антиохии, и отправили к нему коллективный протест. Следующее свое письмо папа адресует уже не к Евсевию, а к Дианию, Флакиллу «и прочим, писавшим к нам из Антиохии»1051. Отсюда видно, что переписку с папой, обнимавшую вторую половину 339го года, вели не отдельные епископы восточные над личною своею ответственностью, а целый собор их, заседавшей в Антиохии и представлявший собой всю восточную церковь. Кроме того, нужно принять во внимание, что по точному указанно Афанасия четвертая антиохийская формула, которую древние историки приписывают собору на обновлениях, на самом деле принадлежит не ему, а собору 342-го года, имевшему место тоже в Антиохии1052. Сопоставляя все эти данные, мы вместо одного собора на обновлениях получаем целых четыре, действовавших в Антиохии на пространстве только двух лет; один собор, издавший правила и низложивший Афанасия, другой-переписывавшийся с папой, третий-собор на обновлениях и четвертый-издавший последнюю антиохийскую формулу. Что же это значит? Каким образом в течение столь короткого времени в одном и том же городе могло смениться так много соборов? Единственно допустимое решение этих затруднений можно находить только в том предположении, – высказанном еще ученым католическим епископом Гефеле1053, – что все указанные четыре антиохийские собора не были отдельными собраниями епископов, нарочито на каждый раз созываемыми, но составляли собой один собор с небольшими перерывами или, быть может, непрерывно действовавший с начала 339го года по 342ой. Такого рода предположение отнюдь не навязывает древней церкви чего-либо необычного, незнакомого на практике. Мы знаем, что с V-го века при константинопольской кафедре существовал постоянный собор, так называемый σύνοδος ένδημοῦσα, составлявшийся из приезжавших в столицу по своим делам провинциальных епископов, который вместе с патриархом и обсуждал текущие церковные дела. Хотя со времени Константина Великого столицей империи считался Константинополь, однако в первой половине IV-го века центр восточной империи фактически находился не в Константинополе, а в Антиохии где большей частью имел свое местопребывание Констанций, занятый наблюдением над восточной границей. Антиохия, поэтому, являлась в царствование Констанция таким же притягательным пунктом для восточных епископов, каким позднее служил Константинополь. Сюда они должны были обращаться со всеми нуждами и недоумениями; здесь, следовательно, весьма легко мог образоваться при дворе более или менее постоянный собор, деятельность которого в виду тревожного положения церкви затянулась на два слишком года. В летние месяцы 341го года состав этого собора значительно усилился; к этому времени закончился постройкой великолепный золотой храм в Антиохии, начатый еще при Константине Великом, и назначено было торжественное освящение его. Для участия в этом торжестве явились сюда многие восточные епископы и, таким образом, на время образовалось здесь большое собрание, блеск которого заставил древних историков выделить его в особый собор и отнести к нему все сделанное в Антиохию в течение двух лет. Значит, собор на обновлениях был лишь одним, – только наиболее торжественным, – моментом в истории всего антиохийского собора, продолжавшегося в течение двух лет, а потому и деятельность его должна быть оцениваема в связи с прочими результатами этого собора.

Но переходя к оценке этой деятельности, мы наталкиваемся на новое и довольно специальное затруднение, которое имеет, впрочем, более догматически и канонический характер, чем церковно-исторический. Спрашивается, как должно смотреть на этот собор? Можно-ли признавать за ним авторитет церковности или следует зачислить его в ряды соборов, лишенных такого авторитета, стоящих вне церковных пределов-соборов схизматических или еретических? Нужно сознаться, что для общепринятой точки зрения, которая в борьбе против никейского собора не видите ничего более, кроме интриг тайных или явных ариан, этот вопрос содержит в себе неразрешимые трудности. Антиохийский собор 340х годов, прежде всего, нельзя назвать собором православным в позднейшем смысле слова, – никейским или афанасианским; он осудил Афанасия и издал четыре символа, в которых учения о единосущии нет, которые были, напротив, прямо расчитаны на то, чтобы отменить это учение. Но опасно назвать его и арианствующим или схизматическим; правила собора, как мы упоминали, были внесены впоследствии в общий кодекс канонического права, да и древняя церковь судила о нем совершенно иначе. Так четвертый вселенский собор цитирует два антиохийские правила в ряду правил св. отцов; также поступают и папы римские-Иоанн II (533 г.), Захария и Лев IV (853 г.)1054. Если бы кто-нибудь пожелал эти суждения объяснить недостаточной исторической осведомленностью высказывавших их лиц, то мы имеем еще свидетельство Илария пуатьесского, который именует. антиохийский собор «собором святых -synodus sanctorum» относя этот эпитет именно к собору на обновление, издавшему новые символьные формулы1055. Суждение Илария, современника собора, лично знавшего его деятелей, для нас весьма важно; оно служит показателем того, как смотрели на собор антиохийские церковные люди IV-гo века, подобно Иларию. Иларий в данном случае не был одинок. Подобным образом и папа Юлий в письме к собравшимся в Антиохию епископам не называет их ни еретиками, ни арианами, ни схизматиками; он пишет к ним, как к сослуживцам, обладающим полным каноническим достоинством, именует возлюбленными братьями, приглашает их к себе на собор в качестве равноправных членов, следовательно, не отвергает и за собором их церковного авторитета1056. И все, что мы знаем об антиохийском соборе 341-го года, вполне оправдывает такое отношение к нему современников. По своему составу этот собор не был делом какой-нибудь одной партии. Правда, главнейшую роль на нем играли евсевиане, но их было немного, а собор состоял из 97-ми епископов1057, в числе которых значились люди, стоявшие вполне на церковной почве. Дошедшие до нашего времени списки участников антиохийского собора упоминают между ними даже таких столпов правоверия, как св. Иаков низибийский, Павел неокесарийский или Дианий кесарийский, известный всей древней церкви митрополит и столь восхваленный Василием Великим1058. Очевидно, обычная точка зрения, разделяющая все после-никейские соборы IV-го века на арианствующие и православные именно в смысле никейском, неприложима к антиохийскому собору 341го года. И действительно, все, что нам известно об этом соборе, показывает, что он отнюдь не был делом какой-либо, внецерковной партии, а напротив представлял собой всю тогдашнюю восточную церковь, Выражал ее воззрения и верования. Правда, главнейшая роль на нем принадлежала евсевианам, которые во мнении Афанасия отожествлялись с осужденными в Никее арианами, но после того, как Евсевий и Феогнис принесли раскаяние, они сделались в глазах восточных епископов вполне правоверными, и их присутствие на соборе ни у кого не могло вызывать смущения. К тому же евсевиан было немного, а собор состоял из 97ми епископов. Некоторую тень на этот собор бросает только осуждение, произнесенное им на Афанасия, но и эта тень рассеивается, если припомнить, что Афанасий осужден был собором не за веру, не за учение, а за нарушение формального канонического постановления, за то, что он занял кафедру по распоряжению государственной власти, не испросив соборного суда1059. Таким образом, совокупность данных об антиохийском соборе 341 года побуждает нас очистить его участников от тех нареканий в склонности к арианству, которые чаще, чем следует, возводятся на них. Этот собор не был арианствующим, но и не стоял на стороне никейского символа. Это был собор консервативно настроенных епископов, смущавшихся термином «единосущный» и хотевших отстоять церковное учение в той неприкосновенности, в какой оно принято было ими от древности до возникновения арианских споров.

Догматическая деятельность отцов антиохийского собора выразилась составлением четырех новых символов, известных в науке под именем четырех антиохийских формул, подлинный тексте которых сохранил нам Афанасий в своих сочинениях. Не все эти формулы имеют одинаковое значение. В церковно-историческом отношении наибольший интерес представляют собою две первые, так как только они могут считаться выражением догматических воззрений большинства членов собора. Что касается до третьей формулы, то она попала в число прочих довольно случайных. Она представлена была собору Феофронием, еп. тианским, заподозренным в неправомыслии, как изложение его собственного учения; затем, внесена была в акты собора и, таким образом, вошла в общий счет антиохийских вероопределений1060. Четвертая же формула появилась на свет несколько позже первых трех, уже по окончании большого собора, происходившего по поводу освящения храма. Афанасий дает понять, что она составлена была только четырьмя епископами, отправленными в Галлию в качестве послов от собора к западному императору Констансу1061. Значит, лишь первые две формулы были делом всех или большинства антиохийских отцов и выражали догматическое учение всего собора. Впрочем, и последние две формулы по своему содержанию и характеру не стоят в противоречии с первыми; они излагают то же учение, но в более бледных бесцветных терминах, тогда как первые стремятся с возможною точностью и полнотой исчерпать обсуждаемый ими догматический вопрос.

Свою первую формулу1062 антиохийский собор начинает торжественным заявлением о своем отношении к арианству. «Мы, – пишут здесь восточные епископы, – не были последователями Ария, ибо, как нам, быв епископами, следовать пресвитеру ; напротив, став исследователями и испытателями его веры, мы скорее его приблизили к себе, чем сами последовали ему». Такое заявление было в высшей степени своевременно и имело в виду очистить восточных епископов от тех подозрений, какие высказывались насчет их православия на Западе. В эпоху антиохийского собора Запад, как мы уже видели, не стоял в стороне от движения, совершавшихся на Востоке, как то было в царствование Константина Великого. Сами восточные епископы привлекали его к участию в своих распрях, обратившись в Рим с жалобами на Афанасия. Еще более втягивали его в споры низложенные при Констанции никейцы, которые, не получив прямых распоряжений о месте своей ссылки, все убежали в Рим в надежде найти здесь защиту своих поруганных прав. Запад, таким образом, невольно оказывался в роли судьи между спорящими партиями Востока. – Но будучи вынужден занят среди них определенное положение, Запад по недостатку своего богословского развития не был в состоянии самостоятельно разобраться в спорных вопросах времени; на антиникейское настроение восточных епископов он должен был смотреть чужими глазами, глазами бежавших сюда никейцев, которые всякое уклонение от никейского символа понимали не иначе, как в смысле возвращения к осужденной всею церковью ереси арианства. Слухи, достигавшие до Запада о действиях восточных епископов, укрепляли его в этих подозрениях; в самом деле, епископы, низложенные в Никее за арианство, были возвращены на свои кафедры, защитники никейского собора изгнаны, и сам Арий, наконец, был принят в церковное общение. И вот уже папа Юлий в своем письме к антиохийским отцам при всем желании не будить страсти Востока, не может обойтись без упрека им за то, что они вступили в общение с людьми, справедливо осужденными за ересь1063. – Торжественным ответом на эти обидные для восточных епископов подозрения и явилась первая антиохийская формула. «Кто такой Арий – как бы говорили здесь восточные епископы, – чтобы можно было упрекать нас в следовании ему? Нет, не Арию последовали мы, а напротив, он сам, после того как была испытана его вера, отказался от своих прежних заблуждений и был снова привлечен в церковь». Значит, факт принятия Ария в общение свидетельствует только об исправлении его самого, а не об уклонении принявших его епископов в арианство. – Чтобы это заявление не оставить голословным и вместе с темь с корнем подорвать возможность упреков в арианстве, отцы антиохийского собора далее подвергают анафеме то учение Ария, за которое он осужден был в Никее. В своих формулах они намеренно выбирают главнейшие тезисы строгого арианства, пересматривают всю его специальную терминологию и объявляют ее достойною всякого осуждения. «Если кто- читаем мы во второй формуле, – учить вопреки здравой и прямой вере Писаний, говоря, что были или совершились времена или века прежде рождения Сына-да будет анафема. Или кто говорить, что Сын есть тварь, как одна из тварей, или рождение, как одно из рождены, – да будет анафема». Еще яснее это порицание арианству выражается в четвертой формуле: «утверждающих, – говорится здесь, – что Сын из несущих, а не от Бога, и что было время, когда Его не было, вселенская церковь признаешь чуждыми». Итак, с подлинным арианством вера восточных епископов не имеет ничего общего.

Но решительно отстраняя от себя упрек в арианстве, антиохийские отцы в то же время не хотят вставать и под знамя никейского символа. Прямо они не нападают на этот символ; учение о единосущии они обходят полным молчанием, как будто его никогда и не было. Однако, уже самый факт составления ими новых формул ясно показывает всем, что никейское определение они не считают чистейшим выражением веры и не находят его соответствующим подлинному учению церкви, ибо иначе и новые символы были бы излишни. В противовес никейскому символу они выдвигают авторитет предания, становятся на защиту того, что принято от древности, и этим косвенно дают понять, что в никейском символе они усматривают новшество, нарушающее цельность древнего наследия. «Изначала мы так научились веровать», – заявляют антиохийские отцы в первой формуле, приступая к изложению веры. «Если кто, – пишут они во второй формуле, – учить или благовествует вопреки тому, что мы прияли и не так, как

передали нам св. Писания, тот да будет анафема. Ибо мы истинно (и) богобоязненно веруем и следуем всему, что из Божественных Писаний передано Пророками и Апостолами». Таким образом, почва, на которую восточные епископы ставят сами себя, есть почва консервативная, традиционная. Это та же самая точка зрения, которую, как мы видели, защищало преобладающее большинство восточных епископов, присутствовавших на заседаниях никейского собора; как там консервативно настроенные епископы безусловно отвергли арианство, но в то же время требовали не делать нововведений в преданной от века вере, так теперь те же самые консерваторы в лице антиохийского собора снова заявляют, что в спорном вопросе своего времени они не хотят следовать ни за арианством, ни за единосущием. Они намерены остаться при наследии преданного, исповедывать то и так, о чем и как учила древность, не допуская никаких поправок даже в формальную сторону преданного. И действительно, анализируя содержание из данных антиохийским собором формул, можно видеть, что излагаемая в них «преданная» вера есть не что иное, как церковное учение о Троице в до-никейской стадии его развития, – в той стадии, с которой собственно и начались споры. По смыслу это учение вполне православно; по форме оно совершенно и устарело для после-никейской эпохи; это как бы то же самое учение о единосущии, но не раскрывшееся до логической раздельности, не, выяснившееся в отчетливой, исчерпывающей мысль форме. Так в первой формуле касательно Сына Божия читаем следующее: «веруем в единого Сына Божия, единородного, сущего прежде всех веков и сосущего родшему Его Отцу (συν᾿ ό ντα τῷ γεννηκώτι αίτόν πατρί). Третья формула называет Сына Божия Силой и Премудростью, рожденным от Отца прежде веков, Богом совершенным, от Бога совершеннего, ипостасно сущим у Бога (πρός τόν θεόν). В четвертой Он именуется «Богом от Бога, светом от света, премудростью, силой, жизнью, истинным светом». Все это термины, близко знакомые до-никейской догматической мысли, заимствованы из языка древних символов и сочинений писателей III-го века. Но особенно рельефно этот традиционный стиль выдерживается антиохийскими отцами во второй формуле. В ряду прочих антиохийских формул вторая формула является наиболее полным и типичным выражением догматических воззрений консервативного Востока; прочие формулы были скоро забыты, но вторая формула долго сохраняла свое влияние в реакционных кружках; она была повторена в Анкире, Селевкий, на соборах в царствование Юлиана, затем в Лампсаке и Карии, и иногда, как бы в противоположность вере 318-ти отцов, называлась верой 97ми отцов. Заслуживает внимание то, что эту вторую формулу сам антиохийский собор издал под именем символа Лукиана, – следовательно, поставил под защиту великого антиохийского учителя, память которого пользовалась глубоким уважением на Востоке. Мы уже видели, что нет оснований приписывать эту формулу в целом виде Лукиану, однако, нельзя отрицать и того, что основу ее действительно составило лукиановское веро-изложение. На самом же деле традиционный авторитет второй формулы возвышался далее Лукиана. В тексте ее встречают выражения Оригена и целые обороты, буквально взятые из знаменитого символа Григория Чудотворца. – В члене о втором Лице Св. Троицы в этой формуле находим следующее: «веруем и во единого Господа, Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного Бога, рожденного прежде веков от Отца, Бога от Бога, всецелого от всецелого, единственного от единственного, совершенного от совершенного1064,... живое слово, живую премудрость1065, истинный свет, путь, истину, воскресение, Пастыря, дверь, непреложного и неизменяемого, не различный образ Отчего Божества1066, Отчей сущности, воли, силы и славы... сущего вначале у Бога». Если бы кто-нибудь пожелал формулировать в возможно ясных терминах до-никейское воззрение на Сына Божия, то он едва ли бы нашел что-либо более точное и полное, чем этот член лукианского символа, изданного антиохийскими отцами. Правда, и в остальных трех формулах мы встречаем главнейшие элементы церковного учения о Сыне Божием: признание Его предвечного рождения от Отца, исповедание Богом единородным и совершенным. но из этих трех формул еще недостаточно видно, как восточные понимают отношение Сына Божия к Отцу, в каком виде мыслят Его существование рядом с Отцом? Только первая формула делает слабую попытку дать определение этого пункта, называет Сына сосущим Отцу- συνόντα τῷ πατρί т.е. неразрывно связанным по Своему бытию с Отцом, не входя, однако, в дальнейшие разъяснения. В символе же Лукиана мы получаем точный ответ и на этот вопрос; здесь Сын исповедуется таким же всецелым Богом, как и Отец и, – что особенно важно, – называется «неразличным образом сущности Отца» – άπαράλλακτον είκόνα οί σίας το πατρός т.-е. сущность Сына признается неотличной от сущности Отца, а так как двух абсолютно божественных сущностей быть дано не может, то в конечном своем выводе выражение «неразличный образ сущности Отца» необходимо должно было вести к мысли об абсолютном тожестве сущности Сына с сущностью Отца, иначе говоря, к мысли о единосущии. Не употребляя слова όμοούσιος и нельзя было лучше высказать заключающейся в нем догмат. Чтобы понять догматическую ценность этой терминологии, достаточно указать на то, что еще Василий Великий уже после полувековой борьбы за единосущие, не считал ее совершенно непригодной. Так в письме к Максиму философу он пишет: «выражение «подобный по сущности», когда соединено с ним понятие безразличия ( άπαραλλάκτως), принимаю за выражение, ведущее к тому же понятию, как и слово единосущный»1067.

Но если антиохийские формулы действительно предлагали то учение, которое передано было древностью, если они содержали в себе все элементы, точнее выраженные понятием единосущия, то почему издавне их восточные епископы не хотели принять никейский символ? Что находили они в нем противного преданному учению, искажающего его первоначальную неприкосновенность? Несмотря на намеренное уклонение антиохийских отцов от прямого обсуждения никейского определения, в опубликованных ими формулах все же можно подметить черты, объясняющая нам и это недоумение; именно, – сравнивая антиохийские формулы с никейским символом, можно видеть, что одной из самых характерных сторон, отличающих формулы 97ми отцов от изложения 318-ти, является бросающееся в глаза стремление их оттенить самостоятельность бытия Сына Божия, понять Его, как отдельное от Отца Лицо, отличную от Него ипостась, Так, в бесцветном и, вообще говоря, не имеющем догматического значения символе Феофрония тианского мы встречаем лишь одну фразу, способную остановить на себе внимание, и эта фраза говорит об ипостасности бытия Сына Божия: «верую, – читается здесь, – и в Сына Его единородного, ипостасно сущего у Отца ( ντα πρός τόν θεόν έν ύποστάσει). Еще рельефнее эта тенденция проявляется в лукиановской формуле; здесь речь идет уже не только о самостоятельности ипостасей, но делается попытка удержать старое субординацианство. «Веруем, – говорит антиохийские отцы, – и в Духа Святого... как и Господь наш Иисус Христос заповедал ученикам, говоря: шедше, научите вся языки крестяще их во имя Отца и Сына и Св. Духа, т.е. в Отца, истинно сущего Отца, Сына, истинно сущего Сына, Св. Духа, истинно сущего Св. Духа, так что не просто и не напрасно полагаются сии имена, но означают в точности собственную каждого из именуемых ипостась, его чин и славу, так что они суть по ипостаси три, по согласию же одно ( ώς ετμέν ύποστάσει τρία τδέ συμφονία ν)»,эта длинная пояснительная вставка введена в лукиановскую формулу не напрасно; в ней нужно видеть скрытую полемику с учением о единосущии. Настаивая на различии Лиц Св. Троицы, требуя признания бытия каждого Лица «в собственной его ипостаси, чине и славе», антиохийские отцы этим самым отказываются от никейского определения в той форме, в какой оно истолковывалось у старшего поколения никейцев, отожествлявшего понятия Отца и Сына, протестуют против слияния трех Лиц в одну ипостась. Здесь мы, очевидно, сталкиваемся опять с знакомым нам непониманием никейского учения, с старою боязнью восточных епископов пред савеллианством. И эта боязнь не проходить бесследно в антиохийских формулах. Третья формула пускает уже более откровенную стрелу в никейцев, присоединяя такое анафематствование: «если кто единомышлен с Маркеллом анкирским, или с Савеллием, или Павлом самосатским, то анафема и сам он и все, имеющие с ним общение». Эта анафема поражала не только изгнанных с Востока никейцев, но и всю западную церковь, потому что как раз пред заседаниями антиохийских отцов на частном соборе, происходившем в Риме, Маркелл был оправдан от обвинений в савеллианстве и принять в общение. Для Востока это было новым доказательством недостаточности никейского символа, фактическим подтверждением того искажения, какое он вносил в преданное учение.

Представленный анализ содержания антиохийских формул показывает, что по всей справедливости они должны быть отнесены к числу замечательнейших памятников древней символьной литературы. В отношении же к истории антиникейских движений они прямо являются драгоценными документами, прекрасно обрисовывающими догматическую позицию, занятую противниками никейского символа. Изданные антиохийским собором в целях оправдания от упреков в арианстве, эти формулы и для нашего времени служат возможно лучшей апологией протеста, раздавшегося на Востоке против никейцев, наглядно удостоверяя нас, что в каких бы неприглядных формах не проявлялась в действительности борьба с никейцами, ее основной мотив был высок и похвален.

Но тщетными оказались все ожидания восточных отцов. Изданные ими формулы не только не оправдали Востока в суждениях западного мира, а повели, напротив, еще к большему обострению. Еще прежде, чем антиохийский собор закончил свои дела, на Западе разнесся тревожный слух, что восточные отцы менняют веру: От всех западных епископов послышались просьбы к правителю западной половины империи взять под свою защиту никейскую веру и созвать новый вселенский собор для прекращения церковных неурядиц. Констанс, которого сильно привлекала мысль повторить дело отца, уступил желанию большинства подданных своих областей и потребовал от своего брата, чтобы новый собор был созван в одном из западных городов, так как только в этом условии западные епископы видели гарантии свободы соборных заседаний. На предполагаемый собор возлагали большие надежды, думали, что он покончит все споры, приведет к общему решению все накопившиеся в теории и практике страстные вопросы. Поэтому за мысль о новом вселенском соборе охотно схватились и никейцы и их противники, добивавшиеся содействия Запада. Местом собора была избрана Сардика или Сердика (теперешняя София), город, лежавший в пределах западной половины империи, но и не слишком удаленный от Востока. В 343м году сюда собрались восточные и западные епископы в числе 170 человек, причем представители Запада только немного (94) превосходили своею численностью восточных (76)1068. Таким образом, по-видимому, все условия были соблюдены для того, чтобы собор мог вполне осуществить свою примирительную задачу1069.

Задача собора, как определили ее в своем распоряжении императоры, заключалась в том, чтобы вновь пересмотреть все сделанные после никейского собора постановления, проверить все накопившаяся взаимные обвинения и постановить новое и справедливое решение1070. В качестве вселенского, сардикийский собор должен был представить высшую инстанцию в отношении к только что происходившим соборам в Антиохии и Риме и дать о совершившихся на них фактах свое компетентное, суждение. Но никейцы, в составе западных и египетских епископов, прибывшие в Сардику несколько ранее восточных и собравшиеся под председательством Осия кордубского, поняли эту задачу весьма своеобразно. Ни о каком перерешении дела Афанасия и сосланных вместе с ним восточных никейцев, они не хотели и думать и с упорством, достойным более великого дела, вообразили, что все восточные епископы, явившиеся на «собор, – евсевиевы приверженцы»1071, как называет их Афанасий, забывая, что Евсевия никомидийского тогда уже не было в живых, – отданы им на суд 1072 . Это предвзятое мнение о задачах собора, выражавшее собой необыкновенное самомнение западных и сосланных восточных никейцев о своем положении в церкви, нанесло непоправимый удар примирительным целям его и из собрания, составившегося с самыми благими намерениями, образовало два отдельные собора, занимавшееся только взаимными препирательствами. Восточные были поражены, когда, придя в Сардику, увидели, что Афанасий, Маркелл и все «преступники», изгнанные на основании постановления антиохийского собора, занимают храм и мирно беседуют с Осием и Протогеном сардикийским1073. Правильно понимая задачу собора, они потребовали, чтобы осужденные были удалены из собрания и дело их вновь пересмотрено, потому что нельзя же в самом деле допустить, чтобы обвиняемые вместе с тем оказались бы и судьями в своих собственных делах. Несмотря на многократные и усиленные просьбы восточных, Осий и Протоген, неизвестно по какой причине, отказали им, и они вынуждены были собираться отдельно. Без сомнения, из всех обвинений, возведенных на Афанасия, самым важнейшим было следствие, произведенное в Марете. Из шести лиц, составлявших следственную комиссию, пять было на лицо. Восточные предложили западным избрать из своей среды также пять делегатов и отправить их в Египет и там, на месте, где совершены самые преступления, вновь все переисследовать. Если, писали восточные, окажется ложным то, что объявлено соборно, то мы сами себя осудим, не обращаясь ни к императору, ни к собору, ни к какому-нибудь епископу. Надо быть хорошо убежденным в правоте своего дела, чтобы выступить с таким открытым предложением, которое, по-видимому, могло один раз навсегда положить конец одному из самых крупнейших недоразумений, и теме не менее, и в этом восточным было отказано. Но ничто так не возмущало восточных епископов, как попытка, сделанная западными, рассматривать их, как подсудимых. Слыхано ли когда-нибудь такое нарушение древнего обычая, чтобы постановленное восточными епископами вновь пересматривалось и проверялось западными! Когда собор римский осудил Новата, Савеллия и Валентина, восточные беспрекословно приняли это решение; равным образом, и с постановлением, сделанным о Павле самосатском на Востоке, согласилась вся церковь. Да и вообще, возможно ли такое переисследование в Сардике, городе, удаленном от места происшествий, когда очень многие из обвинителей, свидетелей и судей уже умерли? Несмотря на долгие переговоры и просьбы, дело не только не близилось к примирению, а напротив, еще более обострялось. Со стороны западных послышались угрозы, что если восточные не вступят в общение с ними, то их насильно принудят к этому, обратившись к помощи государственной власти. Тогда они окончательно оставили Сардику и, оставшись на пути в Филиппопол, подвергли низложению семь епископов, начиная с Афанасия и кончая Юлием. Юлия они осудили, как первоначальника и вождя всего зла, который первый вопреки церковным правилам отверг дверь общения осужденным и имел дерзость поддерживать Афанасия. Отсюда же они обратились с апелляцией по поводу сардикийских событий ко всей церкви, присоединив к ней четвертую антиохийскую формулу, как изложение своей веры1074.

Собор западных в свою очередь пересмотрел вновь все обвинения, представленные против восточных изгнанников1075, оправдал их, постановил возвратить им обратно кафедры, осудил девять епископов восточных, среди которых значатся, между прочим, Феодор ираклийский, Стефан антиохийский, Акакий кесарийский, Георгий лаодикийский, хотя последний не присутствовал на соборе, Патрофил скифопольский, Урзакий и Валент1076, и занялся вопросом о вере.

О каком то вероизложении, составленном на сардикийском соборе и пользовавшемся большой популярностью на востоке в качестве скандала, позорившего этот собор, намекает уже Афанасий в своем послании к антиохийцам 362 г. «Объявляемый же некоторыми лист, будто написанный о вере на сардикийском соборе, запретите вовсе читать или ссылаться на него потому что собор не определил ничего такого. Хотя некоторые под видом того, что изложение веры никейского собора недостаточно, желали писать о вере и усиленно покушались на это, однако же св. собор, сошедшийся в Сардике, вознегодовал на то и опредеил не писать больше о вере, но довольствоваться верою, исповеданною отцами в Никее»1077. Но из других источников мы знаем, что эта попытка не ограничилась одним намерением, но осуществилась на деле. Феодорит приводить самое это вероизложение в заключении сообщаемого им послания сардикийского собора1078, и Созомен знакомить нас и с обстоятельствами происхождения его. «Они (сардикийские отцы), – рассказывает он, – написали ко всем епископам, чтобы последние подтвердили их определения и согласовались с ними в вере, для чего присоединили и иное изложение веры, пространнее никейского, но заключавшее в себе тот же смысл». Именно: Осий и Протоген, игравшие главную роль на соборе, опасаясь, как бы некоторые не подумали, что они искажают никейские определения, писали Юлию и свидетельствовали, что они признают эти определения несомненными, но для большей ясности распространяют те же мысли, чтобы единомышленники Ария, злоупотребляя краткостью изложения, не могли увлекать неопытных к принятию этих мыслей в нелепом смысле1079. Эти сообщения обоих историков неожиданно подтвердились открытием почти всех актов сардикийского собора в латинском переводе, сделанном Маффеем в веронской библиотеке и напечатанном у Манси1080. Здесь между другими документами находится в полном виде и то письмо Осия и Протогена к папе Юлию, краткое содержание которого дает Созомен. Гефеле, на основании слов Афанасия, заключает, что предложение Осия и Протогена было отвергнуто собором1081. Однако, свидетельство александрийского епископа, принявшего с 362го года примирительный тон, носит на себе, несомненно, дипломатический характер. Феодорит и Созомен ясно говорят о всеобщем опубликованы его от имени сардикийского собора.

Вероизложение, изданное сардикийским собором1082 представляет собой фактическое подтверждение того истолкования никейского символа, какого держалось все старшее поколение его защитников. Оно исповедует только, «одну ипостась Отца и Сына, которую еретики называют сущностью (!)», и если кто спросить, что есть ипостась Сына, то мы исповедуем, что она та же самая и одна ( αύτή ν ή μόνη) испостась, что и в Отце». Одна ипостась в Божестве, – это основной тезис вероизложения, доказываемый всевозможными способами. Никакое разделение и разномыслие между Отцом и Сыном недопустимо. Сущий всегда Логос не мог иметь начала. Ему невозможно не существовать всегда, так как Бог бесконечен. Никто не отвергает, что Отец больше Сына, но не по отлучению ипостаси или какому – нибудь различию, а потому, что самое имя Отца более имени Сына, и богохульно и превратно потому толкование слов Сына «Я и Отец одно» в том смысле, что Он имел согласие и единомыслие с Отцом. «Все мы члены вселенской церкви отвергли это безумие и жалкое мнение их». Учение восточных о трех «различных и раздельных» ипостасях отвергнуто, и на место их поставлена одна ипостась. Единомышленников Ария она едва-ли могла успокоить собой.

Собор западных в Сардике смотрел на себя, как на единственно правильный и законный, и потому в лице двух епископов отправил посольство к Констанцию с просьбой утвердить постановления1083. Момент для посольства был выбран очень важный. Не имевший намерения из-за церковных распрей заводить ссору со своим западным братом, которая могла бы повлечь за собой политическую опасность, Констанций склонился к удовлетворению требований никейского Запада. Вероятно, Стефан, епископ Антиохии, куда прибыло посольство, только что осужденный в Сардике, грубо отнесся к нему1084. Разгневанный Констанций решился пожертвовать одним епископом ради мира, приказал составить собор, низложить его и дать ответ посольству. Таким ответом и явилось новое изложение веры, известное в науке под именем: κτεσις μακρόστιχος, т.-е. многострочное изложение веры1085. Оно представляет собой прямой ответе на вероизложение, изданное в Сардике и имеет в виду полемику с ним. Вопреки обвинению западных, что они учат о трех отдельных ипостасях, как трех богах, они отвечают, что согласно Писанию признают Отца, Сына и св. Духа, как три самостоятельно существующие бытия ( τρία πράγματα) и три Лица, но не проповедуют трех богов и не отлучают Сына от Отца, вымышляя какое-либо пространство и расстояние, телесно разъединяющие их и даже мысленно не допускают никакого хронологического промежутка между бытием Отца и Сына. Но они решительно отвергают утверждающих, что Отец, Сын и св. Дух-одно Лицо, что Сын рожден не по хотению и произволению Отца, а по какой-то необходимости, что Он так же безначален и не рожден, как и Отец, потому что никто не может быть назван Сыном собезначального и нерожденного. Но в виду примирительных тенденций Констанция, восточные дълают несколько шагов навстречу никейского собора. Сын признается «Богом по природе совершенным и истинным», подобным во всем Отцу ( τῷ πατρί κατά πάντα μοιος), имеющим одно с Ним достоинство Божества и совершенное согласие царства, и вместо: три ипостаси-более доступное западной мысли выражение: три лица. Но в общем догматическая позиция Востока остается та же самая. С особенной подробностью восточные епископы разъясняют в этом новом изложения все ту же мысль о различии и самостоятельности Лиц св. Троицы, о подчиненности Сына Отцу, более резко нападая на Маркелла и его ученика Фотина, которого они называют в насмешку Скотиным1086, сливающих три ипостаси, под которыми нужно разуметь никейцев.

Таким образом, предполагаемый вселенский собор обманул возлагавшиеся на него ожидания, в догматическом отношении он не привел ни к какому результату, практически лишь усилив личное раздражение епископов обеих церквей. Помевнявшаяся анафемами на главных своих деятелей, восточная и западная церкви стояли теперь почти в формальном разделении, взаимно подозревая одна другую в канонических нарушениях и догматических заблуждениях. «После этого собора, – говорит об этом времени Созомен, – те и другие, т.е., восточные и западные епископы, уже не смешивались между собою и не сообщались, как единоверные; западные простирали свои пределы до Фракии, а восточные до Иллирии, и церкви, чего следовало ожидать, возмущаемы были раздором и взаимными наветами»1087. Но, к счастью, этот формальный раскол продолжался не долго. Констанс, по требованию которого был созван собор в Сардике, вовсе не желал, чтобы дело, начатое по его инициативе, осталось без всяких осязательных последствий. Постановления, сделанные в Сардике, он решился поддержать в случае надобности, даже оружием и, видя неудачу соборного посольства, отправил энергичное заявление к Констанцию-или возвратить Афанасия и никейцев или готовиться к войне с ним1088. Но война с западным братом была немыслима для Констанция; как раз в это именно время он должен был собирать войска на восточной границе для защиты от персов1089. Скрепя сердце, он подчинился требованию брата и вызвал Афанасия из ссылки, который только после третьего приглашения решился покинуть Запад. В Александрию он прибыл 23-го ноября 346 года, а за ним опять явились на Восток Павел константинопольский и Маркелл. Еще раз естественное течение церковных дел было искуственно прервано вмешательством государственной власти! Еще раз все результаты долговременной борьбы партий были искуственно сведены к нулю!

3. После сардикийского собора и вторичного возвращения сосланных никейцев на свои кафедры в церковных делах Востока и Запада настало на некоторое время затишье. Долгие споры, не приводившие ни к какому концу, постоянные соборы, остававшиеся безе вся-кихъ результатове, утомили всех. И защитники и противники никейского учения одинаково нуждались в отдыхе, которого требовала их истощенная энергия, и теперь охотно готовы были воспользоваться искусственным перерывом борьбы, возникшим по мановению государственной власти. Но это внешнее затишье отнюдь не обозначало собой внутреннего умиротворения церкви. Спорный вопросе все еще оставался в томе же положении в каком он был и в начале борьбы, не подвинувшись ни на шаг к своему решению, несмотря на все соборы. Точно также и спорящие стороны по прежнему были убеждены в взаимном неправомыслии, подозревали друг друга в тайном еретичестве и, сохраняя наружный мире, в глубине души се трудом переносили наличный порядок вещей. Никейцы были недовольны уже теме, что постановления сардикийского собора, которому они обязаны были своим восстановлением, не были проведены на Востоке полностью. Правда, они получили кафедры свои обратно, но их противники, низложенные в Сардике, не были изгнаны, продолжали занимать свои места и считать себя законными епископами. Еще большее недовольство царило в рядах реакции: ведь, возвращение никейцев опять уничтожало все достигнутые ею успехи и, кроме того, как обязанное воздействию западных епископов, оно морально принижало церковный Востоке пред Западным. При таких условиях борьба готова была вспыхнуть в каждый момент с прежней силой, и только страх пред государственной властью, да практическая невозможность вести борьбу без правительственной помощи невольно заставляли стороны держаться пока выжидательного положения. Занятый войной с персами, а потом подавлением бунта внутри империи, Констанций весьма дорожил установившимся в церковных делах равновесием, и тот дорого поплатился бы, кто первый рискнул бы нарушить это равновесие.

К началу 50х годов все политически затруднения, отвлекавшие внимание Констанция от церковных дел, блистательно стали разрешаться в его пользу. В 350м году быль убит Констанс заговорщиками, подосланными полководцем Максенцием, а затем в 353 году покончил свою жизнь самоубийством и сам Максенций, потерявший надежду достигнуть победы в войне с Констанцием1090. Констанщй сделался единственным правителем всех областей империи, принял на себя титул αίώνιος βασιλεύς – вечного царя и теперь беспрепятственно мог проводить ту религиозную политику, к какой влекли его и личные склонности и нужды империи. Всегда недолюбливавший никейцев, он после сардикийского собора согласился на возвращение их только из боязни войны с братом, и потому на восточных защитников единосушия должен был смотреть, как на постоянный и живой памятник своего личного унижения. С другой стороны, и ближайшие нужды империи говорили за политику против никейцев и в пользу реакции. Из двух споривших между собой течений богословской мысли – никейского и консервативного – последнее для внешнего политического взгляда давало в себе болышие гарантии за то, что на нем можно объединить всю церковь. Это направление было очень податливое, склонное ко всевозможным уступкам и компромиссам, выражавшее свои воззрения в широких формулах, на которых, по-видимому, скорее могли сойтись все непритязательные люди, желавшие церковного мира. В сравнении с деятелями этого направления никейцы с их упорною привязанностью к одному, почти уже забытому, символу являлись какими-то упорными фанатиками, возмутителями мира, жертвующими всем ради своего торжества. Поэтому, в трудной задаче, представшей Констанцию после подчинения западных областей, – задаче соединить в церковном отношении обе разрозненные половины своей империи, – он мог только следовать за реакцией, как таким течением, которое казалось наиболее пригодным для примирения церкви. – На тот же путь в церковной политике толкало императора, наконец, и влияние окружающих его придворных епископов. За время, протекшее от начала споров до 50х годов IV в. состав руководящей партии противников никейского собора значительно изменился: сошли со сцены такие даровитые и непримиримые враги его, как Евсевий никомидийский и Феогнис никейский; но от этой перемены никейцы не только ничего не выиграли, а скорее многое потеряли. Вместо Евсевия и Феогниса, – людей, дороживших по своему интересами веры и церкви и сторонившихся от слишком грубых мер в борьбе с никейцами, во главе реакции теперь встали лица, не имевшие за собой ни доброго прошлого, ни морального авторитета в церкви, готовые менять свои убеждения при всяком повороте политики, – придворные каррьеристы, – вся сила которых заключалась в случайных связях при дворе и во влиянии на императора. Новые вожди внесли и новые приемы борьбы с никейцами: если ранее обвинениям, выставляемым против загцитников единосущия, старались все-таки придать законный вид и толк, то теперь-наоборот: открытый обман и грубое насилие становятся главнейшими средствами для поражения противников и удержания за собой власти в церкви. – Проводниками такого рода политики явились, помимо некоторых восточных епископов, как, напр., Акакия кесарийского или Евдоксия антиохийского, главным образом два западных епископа-Урзакий и Валент. Нравственный облик этих новых руководителей реакции достаточно открывается уже из их биографии. Непосредственные ученики Ария, ознакомившееся с его учением во время ссылки его в Иллирию1091, Урзакий и Валент еще будучи пресвитерами подпали анафеме за ревностное распространение арианства1092, но потом какими-то путями сумели достичь епископского сана, заняв две незначительные кафедры на северо-восточной окраине западной церкви: Урзакий ве Сингидуне, в верхней Мисии, а Валент в г. Мурсе в Паннонии. С первых же годов своего епископства они приняли живое участие во всех главнейших событиях, развившихся после никейского собора, – так мы встречаем их на соборе в Тире1093, осудившем Афанасия, затем в составе комиссии, посланной этим собором в Мареот для исследования обвинений на Афанасия на месте1094, и, наконец, в числе тех немногих епископов, которые решились открыто оклеветать Афанасия пред Константином Великим, обвинил его в угрозе задержать подвоз хлеба в столицу1095. Упорная ненависть к александрийскому епископу, быть может унаследованная ими от своего учителя, окончательно дискредитировала их в глазах Запада, твердо державшего сторону Афанасия, и собор западных епископов в Сардике снова подверг их анафеме, презрительно назвавши их в своем послании «безбожными и неопытными юнцами»1096. Но у этих юнцов была неистощимая энергия и редкое уменье прилаживаться к господствующим настроениям; опасаясь совсем лишиться кафедр при усилившемся на Западе течении в пользу никейцев, Урзакий и Валент после сардикийского собора принесли повинную, открыто признались в своих клеветах на Афанасия и осудили арианство1097, но когда после смерти Констанса восточные реакционеры вновь почувствовали под собой твердую почву и двор Констанция явно стал склоняться к антиникейской политике, они сбросили с себя на время одетую маску и перешли в лагерь противников единосущия. Обстоятельства им благоприятствовали. Констанций, лично взявший на себя руководство в борьбе с бунтовщиком Максенцием, с 350-года перенес свой двор на Запад; как раз в те пределы, где находились кафедральные города Урзакия и Валента. Оба епископа не замедлили явиться ко двору и здесь, благодаря своей тактике и находчивости, скоро заняли влиятельное положение. Один счастливый случай помог Валенту произвести на императора сильное впечатление: 28 сентября 351-го года войска Констанция настигли Максенция около Мурсы, в которой епископствовал Валент, и вступили с ними в первую значительную битву; опасаясь исхода битвы, император удалился в загородную церковь на молитву и с тревогой ждал вестей с поля битвы. Воспользовавшись этим, Валент без ведома Констанция поставил цепь вестников от места сражения, первый сумел узнать о поражении Максенция и сообщить о нем императору. На вопрос изумленного Констанция, откуда он знает это, беззастенчивый епископ смело ответил, что ангел небесный открыл ему эту радостную весть. Император поверил, совсем отдался влиянию Валента и с тех пор любил повторять, что достоинствам Валента, а не силе войск он обязан своим успехом1098. – За Урзакием и Валентом, укрепившими свое положение при дворе, потянулись сюда восточные противники никейцев: Акакий кесарийский, Георгий александрийский, Евдоксий германикийский, Феодор гераклитский, Марк арефузский, Василший анкирский1099 и др., и таким образом, при западном лагере Констанция скоро сформировалась боевая партия, ждавшая только удобного момента, чтобы обрушиться на никейцев.

Борьба с никейским учением опять же началась с того, с чего она начиналась и ранее, т.е. с изгнания принимавших его епископов. Еще прежде чем Констанций сделался единодержавным государем римской империи, на Востоке уже сумели оценить политическое значение того факта, как смерть Констанса, покровителя никейцев. Маркелл и другие никейцы были изгнаны отсюда и на соборе восточных епископов в Сирмии, составившемся в 351 году при лагере Констанция, издано было новое ввроизложение, известное под именем первой сирмийской формулы1100, которое открыто проводило субординационизм в учении о Сыне и резко осуждало учение Маркелла, оправданного было в Сардике. Восток, таким образом, быстро очистился от никейцев и снова возвратился на свою прежнюю догматическую позицию. Оставался незатронутым здесь пока один только Афанасий, но это потому, что, во-первых, его безопасность была гарантирована нарочными распоряжениями императора, а во-вторых, на этот раз Афанасию готовился более сильный удар. Осуждение его теперь хотели провести по всей церкви, не на Востоке только, но и на Западе. Прошлая борьба с никейцами ясно показала, что пока Запад не примкнет к осуждению никейцев, все попытки сломить их церковный авторитет останутся безуспешными. Поэтому, лишь только западные области признали власть Констанщя, противники никейцев поспешили перенести сюда свои операции и сделали Запад ареной новой борьбы с ними.

Западные епископы совсем не были подготовлены к штурму, столь неожиданно разразившемуся над их головами. Находясь вдали от событий, совершавшихся на Востоке, знакомые с ними только по наслышке они мало постигали внутреннее их значение, да и не видели пока в этом нужды. Разделяя общее всему Западу предубеждение против восточных противников никейского собора, они хотели неизменно держаться составленного в Никее символа, видя в нем оплот против арианства, но положительный смысл его им был недоступен, да и жизненных интересов они не связывали с ним. Из восточных защитников никейского символа на Западе наиболее популярно было имя Афанасий, однако, вследствие отдаленности своей от Александрии, западные епископы не были в состоянии проверить все возводимые на Афанасия обвинения и оправдывали его более, как непоколебимого борца за веру, сливая дело его почти до безразличия с вопросом о вере. Быстрый натиск соединенных сил императора и придворных епископов не дал им времени обдуманно разобраться в предъявленных к ним требованиях и выработать общую программу деятельности, – и все они, за малыми исключениями, уступили реакции. В первый раз западным епископам пришлось столкнуться с восточными вопросами на небольшом собрании в Арелате, происходившем в 353м году, вскоре же после поражения Максенция. От западных здесь категорически потребовали осуждения Афанасия, которого обвиняли теперь в тяжких политических преступлениях, при чем обвинителем был сам император. Утверждали, что Афанасий восстановлял против Констанция его умершего западного брата и поддерживал сношения с бунтовщиком Максенцием1101, являясь, таким образом, прямым врагом своего законного государя. Так как на лицо не было ни обвиняемого, ни его представителей, то и проверить обвинение было невозможно; оставить же его без внимания оказывалось неудобным в виду личности обвинителя. Подозревая, что в жалобах на Афанасия не все обстоит чисто, западные епископы сделали было попытку перенести дело на догматическую почву и сначала предложили обсудить вопрос о вере, а потом об Афанасии. Но им строго было заявлено, что всякие рассуждения о вере излишни и не относятся к задачам собора1102. Таким образом, дело Афанасия было резко разграничено от вопросов догматических, и это разграничение оказалось той ловко расчитанной ловушкой, в которую попались все западные. Один только Павлин трирский не хотел согласиться на осуждение Афанасия, не выслушав предварительно его объяснений, и был тотчас же сослан в Фригию1103. Все же прочие члены собора, в томе числе и оба епископа, присланные папой Ливерием, подписали его осуждение. Первый шаг к проведению осуждения Афанасия и на Западе сделан был, следовательно, легко и быстро. Но арелатское собрание, составившееся случайно при дворе Констанция, было слишком ничтожно по числу своих членов, чтобы решение его получило авторитетное значение для всего Запада. Протест раздался прежде всего со стороны папы, который крайне был раздосадован податливым поведением своих легатов1104 и прислал новое посольство к Констанцию с просьбой обсудить дело на общем соборе1105. К папе примкнули другие видимые епископы Запада: Люцифер калабрийский, Евсевий верчельский и Дионисий миланский, также заявившие желание о созвании собора1106. Констанций, рассчитывая добиться осуждения Афанасия на большом соборе, уступил общим требованиям, и новый собор состоялся в 355 году в Медиолане, куда император перенес теперь свой лагерь. Собралось, однако, немного западных епископов, не более 30–40, и притом в числе их находилось и несколько восточных1107. Западные явились на соборе с твердым намерением защитить дело веры и Афанасия, но, несмотря на свою многочисленность, не достигли ни малейшего успеха. Руководители собора, Урзакий и Валент воспользовались уже испытанным в Арелате приемом и резко отделили догматические вопросы от осуждения Афанасия. Членам собора опять было строго запрещено поднимать речи о вере, и когда один из них, Дионисий миланский, по предложению Евсевия верчельского, стал было подписывать никейский символ, Валент насильно вырвал его из рук Дионисия, сказавши: «этого никогда не будет»1108, а затем и самыя заседания собора перенесены были из храма во дворец. Император взял теперь на себя непосредственное наблюдение за соборными занятиями, и сначала следил за ними, сидя за занавеской, но когда на соборе вместо осуждения Афанасия раздались обличения на его обвинителей, Валента и Урзакия, Констанций не выдержал, отбросил занавес и, войдя в залу заседания, грозно заявил отцам: «я сам обвиняю Афанасия, и ради меня вы должны верить Валенту»1109. Напрасно члены собора упрашивали проверить обвинения на Афанасия и заявили о противоканоничности заочного его осуждения, – «моя воля-вот канон для вас», – ответил император и под угрозою немедленной ссылки и даже смерти потребовал признания Афанасия виновным1110. Весь собор, за исключением только трех епископов, уступил, подписал осуждение Афанасия и восстановил общение с восточными епископами, прерванное в Сардике. Согласившиеся на осуждение Афанасия, члены были распущены по домам, а три, заявившие протест, – Люцифер калабрийский, Евсевий верчельский и Дионисий миланский, – отправлены в изгнание на Востоке1111.Та же мера принуждения применена была и к тем западным епископам, которые, предвидя исход собора, не явились на заседания его. Осий Кордубский, продолжавший требовать свободного собора, был задержан под арестом в Сирмии и сослан в Германикию1112, Иларий пуатьеский изгнан во Фригию1113, а папа Ливерий после того, как будучи вызван ко двору, не поддался личным убеждениям Констанция, должен был по приказанию царя оставить Рим и удалиться во Фракию1114. Оппозиция Запада была сломлена: все сторонники Афанасия подпали изгнанию, прочие же епископы формально согласились на осуждение его и вступили в общение с его противниками. Теперь дошла очередь и до Афанасия. 6го января 356 года по распоряжению Констанция александрийский военачальник Сириан собрал в Александрию все легионы Египта и Ливии и в ночь на 9-ое января оцепил ими церковь Феоны, в которой Афанасий совершал всенощное бдение. Воины разломали двери храма и ворвались в церковь, чтобы схватить епископа, но народ, собравшийся во множестве на богослужение, возмутился этим грубым насилием. В церкви поднялись шум и борьба: одни из воинов взялись за оружие, другие бросились грабить церковь. Афанасий сидел на своей епископской кафедре и сначала увещевал народ к молитве, но затем, видя общее смятение, приказал всем присутствовавщим расходиться по домам и вместе с ними сам незаметно вышел из храма. Солдаты обыскали всю церковь, осмотрели сокровеннейшие места, опросили некоторых клириков под пыткой, но Афанасия не нашли1115. Разгневанный неудачей, Констанций издал приказ во что бы то ни стало достать Афанасия, но напрасно искали его по монастырям и пустыням Египта, -Афанасий как бы совсем исчез из глаз людских1116. Никто не мог указать его место пребывания, и только сам он, время от времени, давал знать о своем сущеетвовании новыми полемическими сочинениями против арианства.

С удалением Афанасия борьба реакции против лиц никейского образа мыслей достигла полного торжества. Все защитники единосущия и на Западе и на Востоке были изгнаны со своих кафедр, осуждены и лишились непосредственного влияния на церковную жизнь. Громадное большинство восточных и западных епископов формально согласилось на это изгнание и фактически стало на сторону реакции. Почва для догматической победы над никейским символом теперь была уже вполне готова, – и вот, как знак и осуществление этой победы и явилась вторая сирмийская формула, изданная в 357 году1117, т.е. только год спустя после низложения Афанасия.

Происхождение этой формулы, получившей важное значение в истории антиникейских движений, очень темно. Есть известие, что она составлена была Потамием лиссабонским, следовательно, вела свое происхождение с Запада1118. Несомненно, что она рассматривалась на собраннии главнейших деятелей оппозиции, происходившем в Сирмии в указанном году при лагере Констанция, получила здесь общее одобрение епископов и императора и, затем, была разослана для подписки всем предстоятелям восточных и западных церквей под угрозою ссылки в случае отказа. – По своей форме она была собственно не символом, а так сказать догматическим манифестом, в законодательном порядке определявшим те пункты веры, которые одни только отныне и должны считаться обязательными для каждого члена церкви. Написанная в торжествующем диктаторском тоне, сирмийская формула начиналась довольно самоуверенным заявлением, что все вопросы о вере теперь покончены, что в Сирмии, в присутствии Урзакия и Валента и прочих епископов, все верно разыскано, исследовано, и ничто не осталось в сомнении. Очевидно, сами издатели формулы смотрели на нее, как на завершительный результат всей предшествовавшей борьбы, как на такое изложение веры, которое должно оберечь мир церкви на будущие времена. На чем же сошлись сирмские догматисты? «Оказалось нееомненным, – говорилось в формуле, – что существует один Бог Отец и один единородный Сын Его, Господь наш Иисус Христос, рожденный от Него прежде веков... Все прочее согласно и не заключает никакого сомнения. – Но поелику некоторых и притом многих смущает вопрос о том, что по-римски называется субстанцией, а по-гречески ούσία или, выражаясь яснее, вопрос об όμοοίσιος и так называемом όμοιοσιος, то о них не должно ни упоминать, ни проповедывать в церкви по той причине и основанию, что всех этих выражений нет в священных Писаниях, и что рассуждения о них выше человеческого ума, ибо кто может изъяснить рождение Сына, о котором написано: род Его кто исповесть? Ясно, что только Отец знаете то, как Он родил Сына, и только Сын знаете то, как Он родился от Отца. Нет никакого разногласия и в том, что Отец больше Сына, и никто не усумнится, что Отец больше честью, достоинством, божеством и самым именем Отца. И всякому известно, сие вселенское верование, что (есть) два лица (persona)-Отец и Сын; Отец больше, а Сын покорен Отцу». Формула оканчивается, затем, несколькими общими тезисами о воплощении и Духе Святом1119. Изложенная сейчас формула справедливо считается заключительным моментом в прогрессивном развитии антиникейской реакции. И действительно, в борьбе с никейским символом дальше второй сирмийской формулы итти было некуда. Эта формула официально уничтожала никейский символ, открыто отвергала веру в единосущие, принятую некогда всеми епископами, находя его лишенным богодухновенного авторитета, осуждая его, как превышающую человеческий разум попытку проникнуть в тайны Божественной жизни. Взамен учения о единосущии, т.е. о полноме равенстве, тожестве существа Отца и Сына, она ставила как раз противоположный тезис-учение о подчинении Сына Отцу по божеству и чести, провозглашая старый, пережитый уже богословием, субординационизме. Но отказавшись от исследования вопроса о существе Сына Божия сирмийская формула и этот субординационизм развивала в голых и общих фразах, предоставляя каждому определять их точный смысл по своему усмотрению. В этом отношении она являлась не исследованием веры, за какое выдавала себя, а дипломатической сделкой, расчитанной на то, чтобы общностью фраз и отсутствием содержания привлечь к себе все борющиеся элементы. Поэтому, она задавалась задачей по существу дела невозможной; запрещая не только проповедывание в церкви, но даже упоминание по вопросам о сущности Второго Лица Св. Троицы, она хотела насильственно наложить оковы на богословскую пытливость, искусственно задержать догматическую мысль, возвратив ее к тому моменту, который она переросла. Спорных вопросов она не решала, а только замалчивала их. Естественно, что она не удовлетворила собой не только изгнанных защитников никейского собора, которые назвали ее богохульством Потамия1120, но и людей, боровшихся против никейского символа, значившихся в рядах его противников. Этой именно формулой и дан был толчек, повлекший за собой разложение оппозиционной партии и постепенное восставовление в церкви учения никейского.

IV. Новые догматические партии, возникшие из распадения антиникейской коалиции, и постепенное объединение их под главенством омиев

Составные элементы антиникейской коалиции. – Возрождение строго арианства. – Аэций и Евномий; догматическая система Евномия-Омиусианство; значение основных терминов его: δμοιος κατ ούσίαν и όμοιούσιος – Анкирский собор: анализ его постаневлений. – Торжество омиусиан. – Перемена политики Констанция и причины ее. – План вселенского собора и попытки осуществить его. – Придворные совещания 359 г. и датированная вера. – История соборов в Аримине и Селевкии. – Colloquium при дворе Констанция 360 г. – Омийская партия: характеристика ее и окончательное торжество на константинопольском соборе 361 года.

Распадение антиникейской коалиции, начавшееся после издания второй сирмийской формулы, было естественным и неизбежным результатом всей ее предшествующей истории. По своему составу партия противников никейского собора не представляла собой однородной массы, связанной единством внутренних убеждений; в ряды ее входили весьма разнообразные элементы, у которых не было одной точно формулированной программы, которые на деле держались далеко не одинаковых воззрений. Как показали последующие события, среди противников никейского собора, – помимо людей индифферентных, всегда готовых следовать за господствующим настроением, – можно было различать три главные группы с более или менее определенными догматическими наклонностями. – Основное ядро реакции, ее моральную силу и численный перевес составляли консервативно настроенные епископы Востока, державшиеся совершенно церковного учения о Сыне Божиеме, искренно осуждавшее арианство, но в то же время уклонявшиеся и от никейского вероопределения, так как оно казалось им сомнительным по форме, благоприятствующим савеллианскому слиянию Лиц Св. Троицы. По большей части это были люди бесхитростные, чуждавшиеся всяких интриг и искательства, сознательно отказывавшиеся от тонких исследований в области веры и заботившиеся только о том, ,чтобы охранить в полной неприкосновенности веру, полученную от предков. Весь их протест против никейского символа состоял в том, что они не хотели употреблять введенных им формул, хотя прямо и не осуждали их и со времени падения Маркелла смотрели на никейцев, как на людей подозрительных, способных именем собора прикрывать опаснейшие заблуждения. От никейского учения их отделяли одни только исторические недоразумения, и они ждали какого-нибудь внешнего толчка, чтобы беспристрастно всмотреться в него и понять его значение для их собственной веры. – В богатой яркими эпизодами истории IV века можно указать один характерный документ, хорошо обрисовывающий догматическое положение лиц, входивших в состав этой лучшей части оппозиции никейскому собору. Без сомнения, к числу самых скромных людей своего времени, стоявших вдали от всех житейских треволнений, принадлежал Кирилл иерусалимский. Около 348 года он в сане пресвитера, готовый уже стать епископом, говорил свои огласительные поучения, сохранившиеся до нашего времени. Конечно, это труд небольшой оригинальности; человек не теории, а практики, Кирилл хочет изложить в своих поучениях лишь то, что характеризует общее благочестие. Но злоба дня и его преодолевает, и он не может обойтись без намеков на современные события. С Арием он при случае полемизирует, но не называет его по имени (cat. VI, 6; VII, 5; XI, 8). Не без некоторой тонкой тенденциозности он внушает своим слушателям, что в то время, как прежде еретики выступили открыто, теперь церковь полна тайных ересей, и подробно опровергает Савеллия и Маркелла (cat. XV). Никейского символа он не знает и не хочет знать, в основу своих поучений он полагает символ своей иерусалимской церкви, предупреждая слушателей, что он не есть дело рук человеческих, и что каждое его слово может быть подтверждено св. Писанием (cat. V, 12), и даже когда терминология его символа оказывается недостаточной, он пользуется или известным нам « κτεσις μακροστιχος» или так называемой датированной верой1121. Но самое скрупулезное исследование, приложенное к его катехизическим поучениям, не нашло бы в нем ни малейшего следа влияния какой-либо философской школы; он везде и повсюду остается чисто церковным писателем1122. Люди, подобные Кириллу, Мелетий антиохийский или Пелагий лаодикийский, вносили чистую струю в антиникейский протест, придавали ему внутреннюю силу и высокий смысл, и рано или поздно, но неизбежно должны были примкнуть к никейскому символу. Но в общем составе противников никейского собора эти консервативно настроенные епископы представляли собой только численно преобладающий элемент. В одном с ними направлении действовала другая группа епископов, стоявшая тоже отчасти на традиционной почве, но значительно уклонявшаяся от чистоты церковного учения. В эту вторую группу входили люди, воспитанные большею частью на Оригене, сознательно удерживавшие старый субординационизм и в никейском символе видевшие прямое осуждение привычных им воззрений. В ходе антиникейских движений члены этой группы, отличавшиеся широким образованием, энергией и умением изобретать средства для своих целей, естественно являлись главными руководителями ее шли на верху протеста и держали в своих руках все нити борьбы. Определение никейского собора казалось им крайней мерой, налагающей узду на богословскую мысль там, где должна быть сохранена ей полная свобода исследования, и они стремились замолчать вопросы, поднятые в Никее, обойти их общими фразами, предоставляющими точное решение их усмотрению каждого. Наконец, в борьбе против никейского собора охотное участие приняли и те, – правда, немногочисленный, – лица, которые хотя и не осмеливались открыто проповедывать арианство, но и не отрешались от тайных симпатий к нему и ждали только удобного момента, чтобы снова пустить в ход первоначальное учение Ария. – На первых порах развития антиникейской оппозиции это разнообразие составляющих ее элементов не давало себя сильно чувствовать. Общее желание устранить никейский символ, возвратиться в тому положению вещей, какое существовало до возникновения споров, и трудности, с которыми пришлось бороться для достижения этой цели, – все это служило достаточно прочным мотивом, чтобы сплотить вместе все недовольные никейским делом силы. Однако, уже и в этом периоде антиникейских движений можно было подметить признаки, указывавшие на недостаток положительного единства в рядах ее деятелей. Так, несмотря на многочисленность символов, вышедших из под пера противников никейского собора, им ни разу не удалось выработать такой формулы, которая удовлетворила бы всех одинаково и могла бы служить общим догматаческим знаменем, способным составить противовес никейскому вероопределению. С каждым новым шагом в развитии споров менялась и догматическая формула, и каждый следующий собор пополнял или сокращал постановление предыдущего. Эта шаткость догматической позиции противников никейского собора тотчас же и обнаружилась со всею ясностью, как только окончательная победа над никейцами отняла главный объединявший их мотив. С поражением никейцев внешней цели, заставлявшей их противников забывать о своей внутренней розни, не стало, и искусственно созданная коалиция начала быстро разлагаться по своим частям.

Первые плоды торжества над никейцами оказались довольно неожиданными. Победа над савеллианством, которое противники никейского собора усматривали в учении о единосущии, прежде всего повлекла за собой то, что в церкви вновь раздались строго арианские голоса, послышалась проповедь первоначальная, на половину уже забытого, учения Ария. Правда, прочитывая сочинения защитников никейского собора, вслушиваясь в их заявления, можно подумать, что арианство в течение всех после-никейских споров ни разу не прекращало своего существования, что все противники никейцев были ничто иное, как чистые ариане, и стремились единственно к тому, чтобы дать господство в церкви воззрениям Ария. Но во всех этих заявлениях, высказанных под влиянием полемического увлечения, нужно видеть столь же мало исторической правды, сколько и в обвинениях в савеллианстве, раздававшихся по адресу самих никейцев. На самом деле, настоящее, подлинное арианство никогда не имело широкого распространения на Востоке и не могло составить собой основы антиникейских движений. Уже на никейском соборе, когда арианство еще не подпало общему осуждетю и сохраняло надежду стать дозволенным исповеданием в церкви, Арий насчитывал на своей стороне очень мало епископов, – не более 17ти. После собора партия Ария совсем распалась. Немногие епископы, разделившие с ним участь ссылки, скоро купили свободу отречением от первоначальных воззрений, да и сам Арий при изменившихся обстоятельствах счел за лучшее примкнуть к господствующему настроению и принес раскаяние. С этого времени строгое арианство замолкло. На протяжении всех споров-от собора в Никее до 50 г. IV века, т.е. за целую четверть столетия, – мы не встречаем ни одного епископа, который решился бы проводить прежние до-никейские воззрения Ария, не слышим ни одного авторитетного голоса в защиту его первоначальной догматики. Напротив, отовсюду раздаются анафемы на основные тезисы его учения, в которых бывшие его сторонники принимают не меньшее участие, чем и прямые противники. Но сойдя с поверхности исторической сцены, перестав на время влиять на ход церковной жизни, строгое арианство совсем не уничтожилось. Традиции его сохранялись внутри реакционных кружков, – теми лицами, которые, не имея нравственного мужества открыто высказать свои убеждения, примкнули к реакции формально, как к наиболее подходящему для них направлению. Таких лиц было-немного; если причислить к ним всех епископов, входивших в группу Ария на никейском соборе, затем вновь рукоположенных учеников Лукиана, как напр., Леонтий скопец или Евдоксий антиохийский, и, наконец, непосредственных учеников Ария, как Урзакий и Валент, то и тогда они не составят ничего значительного. К тому же многие из них и даровитейшие ко времени торжества реакции сошли в могилу: из старшего поколения сторонников Ария остались в живых лиш Секунд птолемаидский, Марий халкидонский, да Патрофил скифопольский, но последний несколько раз анафематствовал учение Ария1123 первые же два жили, по-видимому, вдали от споров и довольствовались распространением арианства втихомолку; по крайней мере мы их не видим на антиникейских соборах царствования Констанция. Что касается до младшего поколения, то оно, включая сюда и прямых учеников Ария, как Урзакий и Валент, тщательно сторонились от радикальных тезисов арианства, справедливо опасаясь, что при общем к ним нерасположении малейшее подозрение в этом отношении может лишить его всякого влияния в церковных делах. Таким образом, строгое арианство готово было умереть своею естественною смертью, но успех, выпавший на долю реакции в 50х годах IV-гo века, снова возбудил его силы и вызвал к жизни. Раз никейское учение формально устранено, и на место его поставлены слишком общие формулы, – ничто не мешало вновь возвратиться к исходному пункту и повторить воззрения Ария в надежде встретить для них более благоприятный прием в церкви. И замечательно, что представителями нового арианства явились люди, не стоявшие в непосредственной связи с Арием и его учениками, вышедшие из лукиановских кружков и только усвоившие себе тенденции строгого арианства. К старшему поколению ариан они относились неодобрительно, осмеивали их колебания и не сразу допускали их в свою среду. Аэций, вождь новых ариан, отказался даже принять рукоположение в епископы от Секунда птолемаидского за то, что последний обнаружил непохвальную податливость в отношении к никейцам1124. Евномий был рукоположен Евдоксием, но согласился на это не прежде, как подвергнув его догматику предварительной проверке1125, и, ставши епископом, перекрещивал всех, кто бы ни приходил к нему-никеец или противник единосущия1126. Сам Арий казался им недостаточно последовательным, и они порицали его за исповедание, представленное им императору Константину пред возвращением из ссылки1127. Это была партия непримиримых, не отступавшая ни на иоту от принципов строгого арианства, с неуклонною последовательностью принимавшая все выводы из них и требовавшая от других безусловного признания.

Основателем и первым вождем нового арианства, – получившего в истории имя аномийства или неподобничества, по отличительному признаку своего учения о Сыне Божием, был сейчас упомянутый Аэций, личность чрезвычайно характерно очерченная в источниках. Родом из Келе-Сирии1128, а может быть и из самой Антиохии1129, он провел юность, полную приключений и невзгод, добывая себе средства к жизни в качестве золотых дел мастера и, затем, врача, и только уже в зрелых летах принялся за изучение наук, которые притягивали его с раннего детства. В целях самообразования он объехал многие города Сирии, был в Египте, составил себе обширные знакомства, но и нажил не мало врагов и потом посвятил себя частным философским занятиям. В сведениях о нем древности мы встречаем его большею частью в кругу лукианистов-Павлина тирского, Леонтия антиохийского, Афанасия аназабарского и Антония тарского, которые, без сомнения, и были учителями его в области богословия1130. Упрощенная лукиановская догматика пришлась по вкусу Аэцию; неглубокий мыслитель, но тонкий софист, Аэций смотрел на христианское учение, как на обыкновенный философский материал для диалектических упражнений, не связывал с ним никакого религиозного чувства и хотел достигнуть в догматике одной только ясности и определенности. Учение о Боге он ухищрялся излагать при помощи геометрических фигур; «с утра до вечера, – говорить о нем Епифаний1131, – он сидел над занятиями, стараясь составлять определения о Боге посредством геометрии и фигур». Ему также принадлежит известная фраза, которую любили повторять его ученики: «я так хорошо знаю Бога, как не знаю самого себя»1132. Необыкновенно находчивый и остроумный1133, всегда имевшей в запасе ядовитую насмешку, чтобы обезоружить своего противника, Аэций мог бы оказаться опасным пропагандистом аномейства, если бы он намеренно искал себе последователей. Но Аэций довольствовался тем, что одерживал победы на диспутах даже с такими умственно сильными людьми, как Василий анкирский или Евстафий себастийский1134, задирал каждого встречного, все осмеивал и вовсе не думал вступать в какую-либо серьезную борьбу за свои воззрения. Он довольствовался своим собственным успехом. Задачу пропагандировать аномейское учение взял на себя его единственный даровитый ученик Евномий каппадокиянин, прославившейся впоследствии уже в сане епископа кизического литературной полемикой с Василием Великим. Евномий внес новую струю в аномэйское движение; в то время как Аэций выдавался главным образом своей блестящей диалектикой, Евномий обладал строгим логическим умом и ясною вразумительною речью, создавшей ему популярность среди аномэйских кружков1135. Своими талантами и литературной деятельностью он скоро затмил даже славу своего учителя, таке что первоначальное имя аномэев «аециане» постепенно заменилось именем «евномиане». Филосторгий написал целую биографию1136 его, из которой, впрочем. ничего не сохранилось, но и немногие уцелевшие отрывки из церковной его истории достаточно показывают, с каким восторженным уважением обсуждал арианский историк этого деятеля. Евномий принадлежит к числу выдающихся деятелей и мыслителей IV века. Чуждый всякого своекорыстия и личных рассчетов, он выступает со своей теорией с полным убеждением в ее истинности и, несмотря на негодование и обличения, раздававшиеся со стороны церковных людей, выводить все ее последствия с неподражаемой логической прямотой и в этом отношении напоминает Афанасия. Он первый из противников никейского собора подверг учение о единосущии резкой критике, и влияние его сочинений было таково, что с ними должны были бороться лучшие и авторитетные люди своего времени, как Василий Великий, Григорий нисский, Аполлинарий лаодикийский1137, Феодор мопсуетский1138 и др. К сожалению, из его литературных трудов до нашего времени сохранилась только первая апология1139, дошедшая в крайне неисправном, и, по-видимому, неполном виде, из второго же его и более обширного трактата «апология апологии» мы знаем только небольшие отрывки, какие угодно было сохранить Григорию нисскому в своих полемических целях. Тем не менее общие черты его теологии ясны и несомненны.

Уже Василий обвиняет Евномия, что он пользуется в своих доказательствах Хризипповыми умозаключениями и Аристотелевыми категориями1140. Об учителе его Аэции. написавшем известные силлогизмы «о нерожденном и рожденном», известно, что в бытность свою в Александрии он брал уроки у одного аристотелика1141. Все это показывает, что философскую подпочву, на которой разработал свою догматическую систему Евномий, нужно искать там же, где она лежала и у старшего поколения ариан-в философии Аристотеля1142. Но из богатого аристотелевского понятия о Боге он берет самую отвлеченную часть его и в этом решительно разнится от старых лукианистов. Бог Евномия есть не живое существо, даже не сущий ( ό ν), а простое сущее, ( τό ν)1143, лишенное всяких определений и его πρῶτον γεννῶν άγέννητον (первое нерожденное раждающее) близко напоминает аристотелевское μόνον κινοῖν άκινήτον (одно движущее неподвижное). Уже Аристотель в своем учении о Боге стремился яркими красками отметить Его самобытность и неизменяемость. Боге неизменяем ни сам в себе, ни в своих качествах. Он неизменяем по своему существу и есть άγέννητος (нерожденный непроисшедший). И никаких изменений по качествам ( κατά τό ποιόν) не может быть приписано Ему, так как этйм уничтожилась бы Его неизменяемость, равно как и количественная или местные изменения ( κατά τόπον, κατά τό ποῦ) неприложимы к Нему1144. Отличительным признаком божественного бытия и по Евномии является Его самобытность и независимость по происхождению. Божество есть сама нерожденность ( ή άγεννησία, το άγέννητον)1145 и Его сущность заключается в нерожденности1146. Но эта нерожденность не обозначает собой какого-либо недостатка в Божестве и лишения, а напротив показывает только то, что бытие в собственном и исключительном смысле принадлежит только Богу1147. Нерожденность и самобытность Бога – это исходный пункт всей его полемики против единосущия. Бог прост и несложен, и потому нет ничего иного рядом с Ним1148. Имея своею сущностью самую нерожденность, Бог не может родить какого-либо другого из своего существа, потому что это уничтожало бы Его самого, придав ему рожденность1149. Передать свою сущность Он мог бы или посредством разложения ( διί στασιν) и разделения или по соединению ( σί γκρισιν), но применять к Божеству подобного рода понятия значило бы утверждать абсурд и уничтожать Его неизменяемость, так как сущность Его при этом разделялась бы и как бы рассеклась на части и самая нерожденность уничтожалась1150. Если Бог родил Сына, то родивший необходимо должен был предшествовать родившему, но ни время, ни век, ни порядок ( τάξις) не применимы к Божеству»1151. Если Бог родил прежде существовавния Сына, то, значит, даны два безначальные существа, и все понятия о рожденном и нерожденном спутываются. И действительно, с той точки зрения, на какой стоял Евномий, учение о единосущии должно было казаться чистейшим абсурдом. «Вы, – обращается он к защитникам единосущия, – сами произносите над собой суд: признавая, что сущности Отца и Сына отделены, одну же из них вводя в чин Сына и о безначально сущем усиливаясь доказать, что Он рожден от сущего, присвояете рождение от другого тому, кого представляете нерожденным, так что, исповедуя, что единая и единственная сущность безначальна, потом рождением заключая ее в Отце и в Сыне, утверждаете, что нерожденная сущность рождена сама от себя»1152. γε σνησία при тогдашнем употреблении можно было одинаково производить и от γεννάω -рождаю и от γίγνομαι -делаюсь, бываю, так что этот термин одновременно обозначал и нерожденност и самобытность или безначальность бытия, а так как оба противника держались одинакового словоупотребления, то и довод, Евномия получает свою логическую силу. Довод слагается из двух половин: а) «вы, как бы говорит Евномий, допуская два нерожденные начала, разделяемые как Отец и Сын, и признавая сущность их безначальной, утверждаете, что сущий родил сущего; б) во-вторых, исповедуя, что эта сущность Отца и Сына единая и единственная, вы смешиваете все понятия и, приписывая сущность (нерожденность) Отцу и Сыну, учите, что нерожденная сущность рождена сама по себе». При неустановившейся терминологии того времени, при неразграниченности понятий: άγένητος и άγέννητος ούσία и ίποστασις, изложенное сейчас возражение Евномия, затрогивавшего самый существенный пункт учения о единосущии, предлагало защитникам его задачу, которую решить было не легко. Но не только единосущие, но подобие по существу и по качествам не приложимо к отношению сущности нерожденной и рожденной. Ни вид, ни объем, ни качество не применимы к Божеству. Если же ничто подобное не вменяется Богу, то какое основание можно указать к тому, чтобы уподоблять сущности нерожденной рожденную? Так как подобие, единение и общение по сущности не оставляет места никакому различию и преимуществу одного пред другим, то отсюда ясно, что защищающее подобие. уравнивают и сливают нерожденное и рожденное1153.

И учение о трех ипостасях несоединимо с понятием о единичности Божеского существа. «Бог по всему и навсегда совершенно един, и в том же самом и одинаково пребывая единственным. И по сущности Он един, не изменяемый и нераздробляемый на многих..., и потому не прообразующий в три ипостаси»1154 С такою же решительностью он отвергает и применяемые в защиту единосущия подобия: свет от света, жизнь от жизни, сила от силы. Эти сравнения в приложении к нерожденному и рожденному обозначают собой или что-нибудь различное или одно и то же. В первом случае они вносят сложность в Божество, во втором они уничтожают всякое различие между рожденным и нерожденным. Но бывает свет и свет; есть свет самостоятельный, самобытный, но есть и производный, и как свет самостоятельный относится к свету производному, как существующая самостоятельно жизнь относится к жизни зависимой и сила самодействующая к силе подчиненной, так и нерожденное относится к нерожденному. Так, – заключает свои рассуждения Евномий, один способ и правило нужно прилагать к разрешению всех их возражений1155. Понятным становится отсюда, почему небольшая апология Евномия вызвала столь мощный, просторный и многочисленный ответ у защитников единосушия.

Учение Евномия о Сыне и Духе св. представляет собой лишь простой логический вывод из его понятия о Божестве, как нерожденной и самобытной сущности. Подлинное и самостоятельное бытие принадлежит только нерожденному и с тварным миром оно, как аристотелевское: μόνον κινοῦν άκίντον, соприкасается не своим существом, а лишь своей энергией, лежащей-так сказать-на внешней границе его бытия1156. Он производит Сына, и Сын Духа не всей своей действующей силой; а только некоторой частной энергией, когда вся сила приходит в такой мере в движение, в какой потребно ей обнаружиться к совершению производимого1157. Отсюда и все догматическое учение Евномия, по его собственным словам, «ограничивается превысшей и в самом собственном смысле так называемою сущностью, еще тою, которая от нее существует, после же нее первенствует над всеми и, наконец, третью, которая не стоит ни с одной из поименованных в одном ряду, но подчинена одной, как причине, а другой, как энергии, чрез которую она пришла к бытию»1158. Бог нерожденный один и единственный; Сын есть порождение и творение ( γέννημα καί ποίημα)1159 несуществовавшее прежде1160 и потому созданное из небытия, самым различием своего именования указывающее на различие сущности. Он не только не подобен Отцу, но и противоположен Ему по сущности1161, чужд природы Отца и не имеет с Ним никакого физического сходств1162; Дух есть третий по порядку и достоинству, следовательно, третий и по существу1163.

Но, быть может, ничто не вызывало столько нападков и озлоблений со стороны церковных богословов на Евномия, как его смелое утверждение: «я знаю Бога так, как Бог знает самого себя»1164. Даже либеральный историк Сократ возмущается его дерзостью, приводя подлинные выражения Евномия: «о сущности своей Бог знаете нисколько не больше нашего; нельзя сказать, что она ведома Ему более, а нам менее, но что знаем о ней мы, то же вообще знает и Он, и, наоборот, что знает Он, то же самое без всякой разницы найдешь и в нас»1165. И в этом дерзком самомнении учителем Евномия был Аристотель. Ум деятельный в человеке, по воззрению Аристотеля, есть не только часть божественного в человеке, но и не различен от божественного духа1166. В самом себе, в своем уме человек носит божественное начало и потому познает его, как самого себя. Высшую степень совершенства и блаженства человека Аристотель также полагал в познании божественного начала1167. Евномий тоже утверждает, что Бог ничего другого не требует от людей кроме того, чтобы они знали Его1168, а потому и те, которые объявляют природу Божию непознаваемой, не заслуживают имени христианина1169. – Легко видеть, что в системе Евномия христианство теряло всякий религиозный характер и обращалось в логическую схему отвлеченных понятий, в чистейший рационализм, который не заключал в себе ничего таинственного и с удобством мог быть подвергнут любым диалектическим операциям. В этом смысле справедливо замечание Феодорита, что у Евномия теология превратилась в технологию1170. Все-таки догматика Евномия отличается строгой логической выдержанностью и последовательностью, и, рассуждая с принципиальной точки зрения, следует сказать, что в учении о Сыне Божием можно было идти или за никейским символом или за аномэями.

Открытая деятельность аномэев началась в Александрии, родине первоначального арианства. В 356м году, после изгнания Афанасия, сюда с проповедью аномэйства явился сам Аэций и нашел себе благосклонный прием у Григория каппадокиянина, занимавшего александрийскую кафедру1171. Здесь ему удалось образовать кружок учеников и сделать даже такое крупное приобретение для своей партии, как Евномий кизический1172. Но в Александрии он оставался недолго и скоро перешел в другое место, которое притягивало его возможностью более широкой деятельности. В 357м году в Антиохии умер престарелый епископ, известный Леонтий Скопец. Ученик Лукиана, несомненно склонный к арианству, Леонтий умел править своей паствой так, что легко объединял под своим управлением и арианскую часть паствы и православных, делая маленькие уступки последним и сдерживая крайние проявления первой. Но в конце своей жизни и Леонтий сам уже почувствовал невозможность продолжать эту балансирующую политику; предвидя близкую смерть, он часто указывал на свою седую голову и говорил: «когда этот снег растает, много будете грязи»1173 И действительно, как только Леонтий умер, дела антиохийской церкви приняли такое течение, которое поставило на ноги весь Восток. Кафедру Антиохии после Леонтия захватил Евдоксия, епископ Германикии, державший сторону Валента и Урзакия, – сообщник Аэция1174, человек кроткий, благонравный, но малодушный, как характеризует его Филосторгий1175. Узнав о смерти Леонтия, Евдоксий, находившийся тогда при дворе Констанция, немедленно взял себе отпуск под предлогом заняться устройством своей паствы, но сам отправился в Антиохии и здесь сумел убедить и епископов и антиохийскую знать в том, что будто бы царь желает его избрания на кафедру Антиохии1176. Став антиохийским епископом, он прежде всего заявил себя тем, что начал очищать клир и паству от всех лице, обнаруживших какую-либо податливость в отношении к никейцам, и открыл свободный доступ людям арианского образа мыслей. Аэция, явившегося из Александрии, Евдоксий принял с распростертыми объятиями, возвел его в сане диакона и влиятельные места в клире предоставил его ученикам1177. На время Антиохия сделалась центром аномэйства, где свободно раздавалась его проповедь. Когда сюда достигло известие о новой сирмийской формуле, официально уничтожавшей учение о единосущии, антиохийские аномэи решили, что настал момент заявить о себе вслух всей церкви. Евдоксий собрал собор в Антиохии, который торжественно принял сирмийскую формулу и отправил к Урзакию и Валенту благодарственную грамоту за то, что они научили Восток правильно веровать1178. На Восток ни для кого не было тайной, что это ниспровержение единосущия обозначает собой попытку аномэйства официально выступить в церкви.

Из сказанного видно, что возрождение строгого арианства, явившееся следствием торжества реакции, отнюдь не представляло собой какой-либо грозной опасности, вновь надвигавшейся на веру. Корней в церковном сознании Востока анамэйство не имело и по своей замкнутости не могло расчитывать на широкое распространение в христианском мире. – Совершенно иначе взглянули, однако, на возрождение арианства тогдашние восточные епископы, боровшиеся за чистоту и неприкосновенность преданной веры. Неожиданное появление нового, открыто выступавшего врага, который возрос у них под боком в то время, как они вели борьбу с сомнительными недоказанными противниками веры, произвело сильное впечаталение на консервативный Восток. Так вот к чему привела вся борьба против никейского символа, все попытки возвратиться к до-никейскому положению вещей! – думалось лучшим представителям восточной церкви: -к новому, беззастенчивому богохульству, к открытой проповеди безбожия! Если уж, слушая Ария на никейском соборе, восточные отцы зажимали себе уши и разорвали в клочки арианский символ Евсевия, то понятно, сколь глубокое отвращение они должны были испытывать теперь, когда то же арианство было предъявлено им в более яркой и отрицательной форме. В их глазах это было прямым отвержением христианства, возвращением в язычество, открытой проповедью безбожия. Известно, что обычным эпитетом, какой прилагали в церковных сферах Востока к имени Аэция, было именно: « θεος безбожник». «Аэций, прозванный безбожником», – выражается о нем Афанасий1179. Новая тревога за веру овладела консервативными епископами Востока. Возрождение арианства, осужденного на всех соборах, какие только были доселе со времени торжества христианства над язычеством, ясно им показывало, что тех общих формул, на принятии каких они настаивали, недостаточно для защиты правоверия, что вообще запас, выработанный богословской до-никейской мыслью, не может отвечать новым ее запросам. Это был очень важный момент в истории антиникейских движений. Как раз в то время, как только что отвергли символ никейский и запретили пользоваться выражениями, не встречающимися в св. Писании, для всех, дороживших верой, наглядно обнаружилось, что пользу из этого запрещения извлекут только радикальные элементы христианства, что необследованность, неопределенность веры повлечет за собой только большее искажение ее. В виду появления аномэйства необходимо было точно и подробно формулировать веру церкви в Сына Божия, и так как аномэйство основывалось на метафизических понятиях и отвергало подобие Сына по существу, то предстояла неизбежная нужда опять начать изгнанные было рассуждения о сущности и ввести их в символы веры. Восточные епископы не оступили пред этой задачей; и вот, таким образом одно из препятствий, мешавших им сблизиться с никейским символом, – его формальное новшество, – было сломлено ими же самими. Аномэйство заставило их самих обратиться к формулам не-библейского происхождения и начертать их на знамени веры, т.е. повторить дело никейского собора. Но поворот, начавшийся в реакционных кружках Востока под влиянием аномэйства, еще не ограничился этим. Так как лучшие представители антиникейского протеста стояли на чисто православной почве, содержали подлинное церковное учение, то стремясь дать ему (определенность в противовес аномэйству, выясняя его с противоарианской стороны, они невольно приходили к тем же самым результатам, что и никейский символ, и скоро стали замечать, что их учение и никейское вероопределение по существу тожественны. Значит, борьба с аномэйством явилась пробным камнем, выделившим из антиникейской консервативной группы восточных епископов ее лучшие церковные силы, и переходной стадией, приведшей их к признанию никейского символа.

Выделение лучших сил из состава антиникейской оппозиции произошло очень быстро. Аномэйство, как мы видели, официально заявило о себе на антиохийском соборе, происходившем в конце зимы 358-го года, но в том же году, около праздника Пасхи, и в прямой связи с антиохийским собором, уже выступила солидная группа восточных епископов, поставившая своей задачей бороться с аномэйством путем точной формулировки церковного учения. Это показывает, что при всем единстве, с каким выступали противники никейского собора в борьбе против него, внутри их рядов еще ранее окончательной победы над никейцами началась дифференциация на отдельные партии, только не находившая повода открыто проявить себя. Вновь образовавшаяся группа епископов получила имя омиусиан или подобосущников, так как характеристической чертой ее догматики служили два термина: όμοιος κατ΄ ούσίαν – подобный по сущности и όμοιονσιος подобосущный. Оба эти термина в истории учения о Троице имели существенное значение, и потому необходимо остановиться на их анализе.

Первый термин: μοιος κατ΄ οίσίαν, равно как и однозначащий с ним: μοιος κατα πάντα – подобный по всему – не был новшеством, введенным в христианскую догматику омиусианами. Богословскому языку IV века он был знаком давно, с самого первого возникновения споров о Лице Сына Божия. Известно, что этот именно термин противопоставил Александр александрийский воззрениям Ария, когда пожелал точнее выразить церковное учение. Затем, он часто встречается в сочинениях Афанасия, у которого он фактически заменяет собой термин: όμοούσιος. В антиникейских кружках он появляется также очень рано; так он значится в изложении веры, составленном восточными отцами в Антиохии после неудачного окончания сардикийского собора, в так называемом: κτεσις μακρόστιχος – многострочном изложении; им же пользуется и Кирилл иерусалимский, излагая веру церкви в Сына Божия в своих огласительных поучениях1180. Отсюда ясно, что термин μοιος κατ΄ οίσίαν и μοιος κατα πάντα вел церковное происхождение и его употребление освящено великими авторитетами христианской догматики. – Значительно темнее история другого термина, от которого партия омусиан заимствовала свое название. Есть мнение, что первым изобретателем слова: όμοιούσιος был Василий анкирский, который иногда считается вождем и основателем омиусианской группы епископов. Однако исторические сведения говорят о более раннем его появлении. По рассказу Филосторгия, уже Евсевий никомидийский и Феогнис никейский, подписывая символ на никейском соборе, изменили стоявшее в нем όμοούσιος на όμοιούσιος1181 . И другим известиям, честь первенства принадлежит софисту Астерию, ученику Лукиана, действовавшему в первые годы антиникейской реакции1182. Проверить оба эти известия наука не в состоянии, но во всяком случае несомненно, что на Востоке слово: όμοιούσιος вошло в употребление ранее, чем окончательно сформировалась партия омиусиан. Вторая сирмийская формула, запрещавшая всякие рассуждения об όμοούσιος и όμοιούσιος дает видеть, что последний термин был уже в большом ходу в эпоху ее составления. Образоваться он мог легко из близкого консервативному языку μοιος κατ΄ ούσίαν по аналогии со словом όμοούσιος и в противовес ему. Замечательна судьба этого слова; возникши никак не ранее арианских движений, оно исчезло с богословского языка уже к концу IV века, так как не стало людей, его защищавших. Это быть может, единственное слово, о котором можно сказать, что оно прожило не более века.

Какая же догматическая мысль заключалась в обоих рассматриваемых терминахомиусианства?

Чтобы выяснить этот вопрос, необходимо обратить внимание на точное значение слова: μοιος. Прилагательное: μοιος у нас порусски обыкновенно переводится словом «подобный». Но греки и люди, говорившие по-гречески, соединяли с ним гораздо больший смысл, чем сколько содержится в русском «подобный». μοιος в точном переводе обозначает собой не подобное в смысле сходства, а одинаковое в смысле тожества или равенства в известном отношении. Важно отметить то, что в научном греческом языке очень рано установились определенные правила касательно употребления: μοιος в ряду других аналогичных ему выражений. Еще Аристотель писал, что ταῦτον т. е. тожество относится к сущности предметов, μοιον подобие к качествам их, а σον равенство к количеству их1183. Иначе говоря, по смыслу греческого языка тожественными, ταῦτον, должны называться т предметы, у которых одна сущность; так дв вещи, сделанные из одного и того же материала, суть ταυτούσιαι. Те же предметы, у которых одно качество μοιος -подобны, хотя бы качество их совершенно было тожественно; две вещи, имеющие одну и ту же форму, не тожественны по форме, а μοιοι т..е подобны; равным образом, два предмета, окрашенные в один и тот же цвет, с точки зрения греческой филологии не тождецветны, а подобоцветны- μοιοι. Значит, в греческом языке μοιος обозначает собой то же равенство или тожество, что ταῦτον или σον, но только в отношении к качествам, а не к сущности1184. Любопытно, что эти законы употребления прилагательного μοιος помнили еще и в IV веке. Так, Афанасий, анализируя терминологию омиусиан, рассуждает о ней следующим образом: «вы знаете, – говорит он, обращаясь к омиусианам, – что подобное сказуется подобным в отношении не к сущностям, а к внешнему виду и качествам, о сущностях же должно быть сказуемо не подобие, а тожество. Человек сказуется подобным человеку не по сущности, а по внешнему виду, по сущности же они единоестественны»1185. Выходя отсюда, Афанасий находит термин μοιούσιος, недостаточно твердо определяющим отношение Сына Божия к Отцу. «Подобие, – продолжает он, – есть качество, которое может привзойти к сущностям; поэтому, если кто-нибудь называет что-нибудь подобным по сущности, тот называет это подобным по причастию». Т.-е. Афанасий хочет сказать, что термины: μοιος κατ΄ ούσίαν и μοιούσιος указывают только на подобие качеств и определена, которое может быть внешне и случайно, «может привзойти по причастию», но еще не заключают в себе мысли о тожестве или равенстве двух сущностей, потому что иначе нужно было бы поставить не όμοιος а ταύτον или частицу όμο. С филологической точки зрения Афанасий совершенно прав, так как оба термина действительно страдали внутренним противоречием. Если Сын μοιος Отцу, то по смыслу греческой филологии-не по сущности, а по качествам, если же равен по сущности, то не μοιος. В отсутствии этого внутреннего противоречия заключалось преимущество установленного в Никее термина όμοούσοις, пред όμοι ούσιος. Но представляя собой некоторое филологическое уродство, терминология, выдвинутая омиусианами, все-таки имела очень большую догматическую ценность. Непосредственно к тем выводам, какие делает из нее Афанасий, она не вела, и в IV веке не должна была слишком резать собой греческое ухо. Правила аристотелевские в эту эпоху перерождения классического языка в византийский соблюдались не строго. Равным образом и частое употребление термина μοιος κατ΄ ούσίαν или κατά πάντα на языке богословов IV века показывает, что такое сочетание понятий для этой эпохи вовсе не было каким-либо абсурдом. Для догматической оценки терминологии омиусиан важна не филологическая ее сторона, а та догматическая мысль, какую омиусиане хотели выразить при помощи ее, даже прибегая к насилию над филологией. Эта мысль ясна. Если μοιος в точном значении указывает не на сходство только, но на одинаковость и равенство, то называя Сына όμοιούσιον τῷ πατρί омиусиане этим самым исповедовали ничто иное, как равенство или одинаковость Его сущности с сущностью Отца. Сын όμοιούσιος Отцу- это значить не только то, что Он подобосущен, но и равно или тождесущен. Сущность Его такая же, как и сущность Отца. Поэтому омиусиане слово όμοιούσιος часто заменяли другими терминами, выясняющими ту же мысль, называли Сына: ούσίαν т.-е. равным, одинаковым по сущности; όμοιος κατά πάντα равным во всех отношениях, или, как подробнее выразился однажды Василий анкирский, «подобным во всем, – во всем, т.е. не хотением только, но и ипостасью, существованием и бытием»1186. На этих выражениях строгие омиусиане ставили точку и не делали дальнейших прямо следовавших из них выводов, но для всякого ясно, что коль скоро признано, что сущность Сына такая же, как и сущность Отца, что Его ипостась, существование и бытие одинаковы с Отцом, необходимо было признать и то, что сущность в Отце и Сыне одна и та же, ибо двух божеских сущностей, во всем равных себе, дано быть не может, т.е. необходимо было признать Сына единосущным- όμοούσιον Отцу. Отсюда видно, что в существе дела догматическое учение омиусиан было тожественно с учением никейского собора, да и по форме оно очень мало отличалось от него. Это с небольшим ограничением признавал за ним и сам Афанасий. «Так как, – пишет он в одном месте касательно омиусиан, – они сказали о Сыне, что Он и от сущности и подобосущен, то не иное что означают своими речениями, как то, что Он единосущный»1187. Но если омиусиане учили о Сыне так же, как и никейцы, то что же заставляло их предпочитать свою терминологию никейской и отрицательно относиться к более точному и правильному термину никейского символа: όμοούσιος? Ответа на этот вопрос нужно искать в смешанном употреблении понятий: ούσία и ύπόστασις, все еще продолжавшемся на Востоке. Основной тенденщей консервативного Востока в течени всех посленикейских споров было стремление при вере в единство Божества охранить самостоятельность каждого Лица Св. Троицы и не дать повода к савеллианскому слиянию ипостасей. С этой точки зрения термин όμοούσιος для большинства восточных епископов представлялся неудовлетворительным. Одна и та же сущность в Отце и Сыне не значит ли это, что и ипостась у Них одна и та же? Конечно, слово όμοούσιος уже в частице ομο давало указание на различие между Отцом и Сыном, так как никто не может быть единосущным самому себе, но еще не выясняло непосредственно, что это различие простирается до ипостасной самостоятельности. Ведь, и Маркелл различал Сына от Отца и проповедывал савеллианство. Όμοιούσίος же гораздо рельефные отмечало самостоятельное бытие Сына рядом с Отцом: в буквальном смысле оно говорило не о том, что сущность Отца и Сына одна и та же, а о том, что сущность Сына такая же, как и сущность Отца, – и только в дальнейших выводах необходимо вело к мысли о единстве или тожестве их сущности. Насколько термин: όμοούσιος выдвигал на первый план идею единства сущности в Отце и Сыне и только косвенно указывал на их различие, настолько слово: όμοιούσιος прежде всего говорило о самостоятельности бытия Сына и Отца и потом уже вело к признанию тожества их сущности. Следовательно, разница между никейским учением и омиусианским в лучшей его форме заключалось более в оттенках мысли, в направлении понимания, чем в существе дела, – и мы увидим далее, что с течением времени оба эти термина сблизились и как бы слились в одно целое. Окончательную победу в церкви одержал термин: όμοούσιος, как совершенно правильный с филологической стороны и более надежный в догматическом отношении, но одержал так, что в его общепринятое истолкование внесены были элементы, заимствованные из омиусианства.

От характеристики догматических воззрений омиусианской партии обращаемся к ее истории1188.

Разложение, вызванное в антиникейской оппозиции выделением из нее православно мысливших епископов Востока в особую группу омиусиан, наглядно Сказалось в том, что во главе нового движения встали люди, доселе значившиеся в передовых рядах антиникейских деятелей, такие, которые в победе реакции должны были видеть свой собственный успех. Это были-Георгий, епископ Лаодикии сирской, и Василий, епископ анкирский в Галатии. Имя первого из них хорошо было известно защитникам никейского собора. Александриец по рождению, отличавшийся наклонностью к философским занятиям1189, около 20х годов IV столетия он был рукоположен в пресвитеры Александром и еще в начальной до-никейской стадии движений заявил о себе тем, что занял посредствующее положение между Арием и Александром, не осуждая одного и не оправдывая другого1190. Потерпев за это изгнание из родного города1191, он удалился в Антиохию, но не был здесь принят Евстафием1192. Когда после низложения Евстафия Константин рекомендовал его, как мужа испытанной веры, в преемники ему, Георгий состоял пресвитером арефузским1193. Вскоре же после того он при помощи евсевиан1194 занял епископскую кафедру в Лаодикии и с той поры сделался решительным сторонником реакции. Мы видим его участником во всех важнейших событиях, вызванных борьбою с никейцами. при чем источники всегда называют его по имени, – знак, указывающий на его видную роль в этой борьбе. Он присутствовал на соборе в Тире1195, осудившем Афанасия, заседал в составе антиохийского собора на обновлениях1196 и вместе с наиболее видными противниками никейского собора низложен был собором западных епископов в Сардике1197, хотя онъ там и не присутствовал. Вдобавок ко всему, Георгий известен был как автор похвального слова Евсевию емесскому, этому отъявленному ненавистнику учения о единосущии1198. Очевидно, александрийский епископ имел полное право считать его своим злейшим врагом, как он, действительно, и называет Георгия1199, но когда он причисляет последнего к убежденным арианам, он несомненно ошибается. Подобно большинству епископов восточных, в учении никейцев Георгий видел тайное савеллианство и считал позволительным бороться с ним всеми мерами, но в существе дела оставался на церковной почве и был далек от крайностей чистого арианства. И вот, когда после победы над никейцами антиохийские аномэи вновь открыто развернули знамя подлинного арианства, Георгий разом отвернулся от прежних своих друзей по преследованию никейцев и первый обратился с письменным посланием к восточным епископам, призывавшм их начать борьбу с новыми врагами веры1200. В более благоприятном, чем Георгий, свете выступает в историческом предании другой вождь омиусианства, Василий анкирский, кторому, как мы говорили, некоторые историки усвояют имя основателя самой партии омиусиан1201. Сначала занимавший должность врача, Василий после осуждения Маркелла на константинопольском соборе 335 года был избран на кафедру в Анкиру, как человек, отличавшийся ученостью и красноречием1202. Созомен вообще ставит его в числе знаменитейших и красноречивейших людей первой половины IVвека1203. Его диалектика блестящим образом засвидетельствована его публичным диспутом с Фотином, на котором он остается победителем1204, но в состязании с Аэцием он должен был уступить, хотя его и поддерживала такая знаменитость того времени, как Евстафий севастийский1205. Его сочинение о девстве1206 дает понять об аскетических наклонностях его, а благородство его характера усматривается из того, что мы ни разу не встречаем его на соборах, отметивших собой первые проявления реакции; в борьбе с Афанасием он совсем не учавствовал. Его имя появляется в первый раз в подписях под первой Сирмийской формулой и затем в послании восточных епископов, собравшихся в Сардике1207, и без сомнения он с удовольствием присоединил свою подпись к тому энергичному обличению ереси Маркелла, какое содержалось в этом послании. На никейцев он должен был смотреть еще более подозрительными глазами, чем Георгий, так как учение о единосущии было известно ему главным образом в каррикатурном воспроизведении своего соперника и он написал специальное сочинение против Маркелла, к сожалению не сохранившееся до нашего времени. Между тем малейший успех никейцев каждый раз колебал его собственное положение в пастве: осужденный еретик (Маркелл), имевший приверженцев в Анкире, снова возвращался на свою кафедру, и Василий обязывался уступить ему место. В окончательной победе над никейцами он был заинтересован, поэтому, лично, так как только такая победа обеспечивала его навсегда от новых происков маркеллиан. И надо думать, что страх за веру, вызванный в душе Василия появлением аномэйства, был очень силен, если наперекор личным интересам заставил его нарушить достигнутый мир и стать во главе нового движения, закончившегося для него ссылкой, в которой он и умер.

Василий немедленно откликнулся на зов Георгия, приглашавший Восток дать отпор возродившемуся врагу веры. К Пасхе 358 года в его родном городе был окончен постройкой новый храм и ждал своего освящения. Воспользовавшись этим поводом, Василий разослал по восточным епископам грамоты с просьбой прибыть на торжество и вместе с тем обсудить церковные дела1208. Никакого предварительного позволения гражданской власти на созвание собора не было испрошено, и никакой чиновник не был приглашен на заседания; собор предполагался из одних епископов и должен был напомнить лучшие времена церковной независимости. «Надеемся сами истребить вымышленную ересь и при содействии местных сослужителей уничтожить зло», – заявляли в своем послании члены анкирского собора1209. Но за излишнею поспешностью срок собрания назначен был неудачно: приближалась Пасха, а трудности зимнего пути требовали для себя большого запаса времени. В виду наступающего праздника многие епископы пожелали остаться при своих паствах, прислав отказ Василию; не явился и инициатор всего дела Георгий лаодикийский и, таким образом, вместо предполагаемого многочисленного собора, способного импонировать своей внешней обстановкой, составилось небольшое собрание, в котором приняли участие только двенадцать епископов1210. Однако, эта неудача не смутила собравшихся; они смело принялись за дело, сознавая, что за них встанет весь церковный Восток, – и не ошиблись в своем расчете. Выработанное ими изложение веры скоро соединило около себя большинство восточных епископов, и их скромное собрание получило такое значение, какого не имел ни один из самых блестящих соборов, составлявшихся доселе по поводу никейских определений. Здесь впервые точно была раскрыта догматическая программа новой омиусианской партии и положено было начало тому повороту в богословских движениях времени, который постепенно привел к разрушению антиникейской оппозиции и торжеству учения о Св. Троице, провозглашенного в Никее.

С догматическими воззрениями анкирского собора, обозначающими собой первый шаг в развитии омиусианства, мы имеем возможность ознакомиться со всею подробностью, так как постановление его полностью сохранилось в сочинении Епифания «против ересей». Постановление это оригинально и по своей форме и по содержанию. Оно ничем не напоминает обычного для той эпохи символьного вида определений, – символа в нем совсем нет, – а скорее является законченным богословским трактатом, не только излагающим решение вопроса, но исследующим и доказывающим его. Написанное в одушевленном тоне с заметною непоследовательностью мысли и несовершенством стиля, оно ярко отражает на себе внутреннюю тревогу, пережитую его составителями, и в общем может служит прекрасным памятником тех усилий, которые должна была преодолеть богословствующую мысль Востока при формулировке христианского учения о Боге. – Своим рассуждениям о природе Сына Божия анкирские отцы предпосылают пространное введение. В этом введении они как бы подводят итог всем предшествующим событиям и дают им оценку с точки зрения интересов христианской веры. Обозревая все перипетии борьбы за веру, вынесенной церковью в ее прошлом, анкирское собрание приходит к весьма неутешительному результату, – к печальному сознанию недостаточности всего сделанного доселе. «После того, – заявляют они в своем введении, – как вера церкви преследованиями за нее была испытана как бы огнем (-указание на последнее гонение при Диоклитиане-), после того как уж двадцать лет тому назад осужден был Маркелл (разумеется антиникейский собор 335 года в Константинополе) и вера была изложена на соборах в Антиохии и Сирмии, когда, невидимому, разъяснены были все члены веры по поводу несогласий, возникших в Сардике с западными (указание на известный κτεσις μακροστιχος, изданный в Антиохии в ответ на западное посольство), когда наконец состоялось уже единение церкви от востока до запада и все соблазны устранены (намек на последнюю победу реакции на Западе, изгнание никейцев и сирмийский манифест 357 г.), – мы думали, что настал мир, надеялись успокоиться и предать себя на служение Богу». Но что же оказалось на самом деле? Оказалось, что все труды были тщетны и все надежды напрасны. Умиротворение церкви не только не достигнуто, а напротив враг рода человеческого начал действовать с большею силою, замышляя что-то новое против принимаемого церковью родственного единения Сына Божия с Отцом. Отовсюду, – из Антиохии, Александрии, Лидии, Асии и Иллирика, – несутся вести о новых изобретателях зла, успешно сеющих нечестие в сердца простых людей, – под которыми анкирские отцы, очевидно, разумеют новых проповедников строгого арианства. «Мы уже не в силах откладывать далее». Ясно, что всего сделанного раньше недостаточно, что все изданные доселе изложения веры не в состоянии оградить веру церкви от искажений. Поэтому, – заявляют отцы, – собравшись, сколько нам можно было собраться, мы решили положить ничто свое в принятый вид веры и возможно тщательно изъяснить веру кафолической церкви в Св. Троицу согласно с исповеданием веры, изданным в Антиохии при обновлении церкви (т.е. так называемым лукиановским символом), также в Сардике, которое принял собор в Сирмии и согласно с тамошними соборными рассуждениями1211.

Как видим, анкирские отцы не ставят себя прямо в отрицательное отношение к предшествовавшей эпохе и ее деятелям. Они не отвергают этих результатов и не осуждают их, как если бы они были противны интересам веры, а напротив хотят мыслить согласно с исповеданием веры, изложенным в Антиохии, и с тем, что произошло в Сардике и Сирмии. Значит, в собравшихся в Анкире епископах мы должны узнать тех же самых представителей восточного традиционного богословия, консерватизму которых обязано было своим происхождением все антиникейское движение. Но выставляя на вид свою полную солидарность ее предшествующей стадией борьбы, анкирские отцы в то же время произносят над результатами ее суровый приговор, признают их недостаточными для умиротворения церкви и ограждения веры. Появление новых лжеучителей ясно показало, что несмотря на все усилия, вера доселе изложена неполно и нуждается в дальнейших более тщательных изысканиях. В чем же должны состоять эти новые изыскания? Ответ на это анкирское собрание намечает уже в своем введении, жалуясь, что новые изобретатели зла досягают на принимаемую кафолическою церковью веру в родственное единение (γνησότηος) Сына Божия с Отцом. «Родственное единение» Сына с Отцом-вот, очевидно, тот член веры, который доселе изложен неполно и нуждается в разъяснениях, и он, действительно, составляет собой единственный предмет, обсуждаемый анкирским постановлением. В устах людей, стоявших в рядах оппозиции и принимающих все ее результаты, это заявление о недостаточном раскрытии учения о единении Сына с Отцом-очень характерно. Оно является историческою новостью и указывает на глубокую перемену, совершившуюся в настроении консервативного Востока под влиянием аномэйства. Доселе как мы знаем, учение о единосущии довольно единодушно отвергалось на Востоке, так как здесь видели в нем тайное савеллианство, слияние Лиц Св. Троицы в одну сущность или ипостась, а потому и в борьбе с никейцами стремились к тому, чтобы установить самостоятельность каждого Лица Св. Троицы, оттенить раздельность ипостасей. После долгих усилий и переменного счастья эта цель была достигнута: защитники единосущия изгнаны, самые рассуждения о существе Божием были запрещены, и в изданных символах, принятых церковью, отчетливо изложено учение о Сыне Божием, как отдельной от Отца ипостаси. Все, по-видимому, было покончено... Но как раз в этот момент, когда Востоку оставалось только воспользоваться плодами победы, он встретился лицом к лицу с новым врагом, который стоял на той же догматической линии, что и весь Восток, но проводил ее в крайность. Отдельное от Отца бытие Сына Божия, за что боролся Восток, аномэи обращали в неподобие Сына Отцу по существу и разрушали веру во Христа, как воплотившегося Бога. С логической стороны аномэйство было сродно консервативному Востоку и потому его появление оказалось роковым ударом для догматической позиции последнего. С появлением аномэйства проводить прежнюю тенденцию раздельности в учении о Троице стало невозможным, ибо это значило бы подготовлять почву для больщих еще успехов ереси, а напротив, требовалось ограничить ее, установить пределы, за которые она не может простираться безопасно для церковного учения, – и оскорбленные в своей вере грубостями аномэйства восточные отцы не остановились пред этой радикальной переменой догматического фронта. В лице анкирского собора они написали на своем знамени новый тезис и из защитников раздельности ипостасей обратились в проповедников родственного единения Сына с Отцом.

Нужно заметить, что при тех условиях, при каких составился анкирский собор, предлежавшая ему задача- установить родственное единение Сына с Отцом-была нелегка. При выполнении ее предстояла двоякого рода трудность: или слишком ярко выставить единство Сына и Отца, сблизить Сына с абсолютным существом Отца так, что сущность Отца поглотить собой самостоятельность Сына, т.е. повторить ту савеллианскую ошибку, какую, по убеждению восточных, сделал никейский собор, – или наоборот, удержав в силе прежнюю раздельность ипостасей, оставить без отпора аномэйство. Ни та ни другая крайность не была возможна; поэтому в дальнейшем содержании своего трактата анкирские отцы стараются вставать на средний между ними путь и признать то, что есть истинная в каждой из этих крайностей. Отвергая новое арианство, они, однако же, удерживают понятие твари, но так утончают его, что от этого понятия остается у них одна голая идея происхождения от другой причины, зависимость по бытию. «Если отъять от твари, – рассуждает анкирский собор, – существование во вне, вещественность и все другие признаки телесности, то останется совершенно и чистое понятие о твари, по которому Творец восхотел создать творимое», т.е. получится мысль об Отце, как виновнике бытия Сына1212. Взятое само в себе, такое понятие о Сыне Божием не заключало в себе ничего странного, потому что и церковная догматика учила об Отце, как источнике и начале – πηγή и άρχή бытия остальных двух ипостасей, но оно было слишком бессодержательно, чтобы выразить христианскую веру в Сына Божия. Поэтому, анкирские отцы находят это понятие недостаточным и у никейцев заимствуют идею сыновства, которую и полагаю в основу своего учения о Сыне. «Посылая своих учеников на проповедь, – пишут они, – Господь не сказал: научите вся языки, крестяще их во имя безплотного и воплотившегося, или во имя рожденного и нерожденного, или, наконец, во имя творца и твари, но сказал: во имя Отца и Сына, – и это для того, чтобы, слыша эти наименования, мы представляли Отца виновником подобной Ему сущности и Сына разумели подобными Отцу». Все другие наименования заключают в себе мысль о различии существа, одно сыновство необходимо предполагает собой подобие по сущности. «Ибо, если в представлении об Отце в отношении к Сыну, как ранее в понятии о твари, отвлечь страстность, истечение, отделение и прочие материальные признаки, то получится одно понятие о подобном, так как всякий отец мыслится отцом подобной ему сущности. Наоборот, если от наименований Отца и Сына вместе с телесными признаками отвергнуть и мысль о подобии по сущности, то не останется ни Отца, ни Сына, но творец и тварь, и будет только Бог творец, но никак не Отец, а такая мысль о Боге уничтожала бы собой всякое различие христианства от иудеев и язычников, также признающих Бога творцом. Существенная же особенность христианской веры в отличие ее от других религий и состоит в том, что она верит в Бога, как Отца, и потому, как земные отцы называются так потому, что именуется Отцом и Отец небесный, поелику имеет Сына, рожденного от Него вполне, по подобию Его сущности. Образ бесстрастного рождения Сына от Отца, конечно, неизъясним, но на этом основании столь же мало можно отвергать самое рождение, как соблазн креста или буйство евангельской проповеди»1213. Итак, христианская вера, учение писания и предание отцов требуют признавать Сына Божия действительным Сыном, т. е., подобным Отцу по сущности, единым от единого и совершенным от совершенного.

В дальнейших своих рассуждениях анкирские отцы стараются отграничить созданное ими понятие о Сыне от всех других воззрений на Него, которые они считают неправильными. Они отвергают учение (Евномия) о рождении Сына от Отца по энергии. Бог, совершающий многие действия, по энергии мыслится творцом неба и земли и всего, что в них, а также творцом и всего невидимого, а Отец единородного мыслится, не как Творец, но как Отец родивший, и есть не Отец энергии, а Отец подобной ему сущности. И кто отверг бы родственную близость ( τήν γνήσιαν) в понятии об Отце и Сыне, тот хотя бы и назвал Сына превосходящим по своему величию все, то и этим он не выделил бы Его из понятия тварей1214. Столь же решительно они отвергают и арианство: кто обобщает понятие об Отце и Сыне с понятием о прочих тварях и хочет мудрствовать ( σοφίζεσθαι), что Сын есть первая из тварей или по необходимости или по превосходству величия, не исповедует церковной веры1215. Что отстраняя всякую мысль о тварном происхождении Сына, арианские отцы тщательно предупреждают читателя и от истолкования их учения в смысле тожества. Всеми свойствами Отца Сын владеет нераздельно ( άσύνθετως) с Ним, но не в тожестве, а в подобии, так как ясно, что подобное никогда не может быть тожественно тому, с кем оно состоит подобным1216. Сын, родившийся по сущности подобным своему Отцу, имеет свою сущность не в тожестве ( είς ταυτότητα), но в подобии ( έπί τήν όμοιότητα)1217.

Таким сложным путем анкирские отцы приходят к установке понятия о Сыне, как подобном Отцу по сущности, которое с этих пор становится отличительным признаком выделившейся из антиникейской оппозиции омиусианской группы восточных епископов, составляя, как они сами выражаются, главный член их веры. В виду тех требований, какие предъявляло анкирскому собранию наличное положение церковных дел, вновь формулированное понятие подобия по сущности являлось несомненным и крупным шагом вперед. Аномэйские воззрения оно прямо отвергало, так как учению о неподобии по существу противопоставляло как раз противоположное понятие подобия по сущности; что же касается до ложно понимаемого на Востоке учения о единосущии или тайного савеллианства, то и здесь учение о подобии не могло представлять опасности даже в глазах крайнего консерватизма. Единение Сына с Отцом оно признавало существенным, но в то же время исповедовало Его отдельным от Отца бытием, так как по выражению анкирского трактата «Сын, подобный Отцу, может иметь сущность свою не в тожестве с Отцом, но только в подобии», т.е. Он не одно и то же существо с Отцом, а только такое же, как Отец, – не όμοούσιος, а όμοιούσιος. Но главное значение анкирского постановления состояло в том, что в области учения о Сыне Божием оно положило конец неопределенности предшествующей эпохи и на место прежних бессодержательных символов с их общей фразеологией, под которую каждый мог подлагать свое понимание, оно поставило точно раскрытое понятие о подобии по сущности, резко разграничив его от прочих воззрений. В лице анкирского собора туманная бесцветность прежнего периода антиникейских движений сменяется догматической определенностью; вместо замалчивания вопросов начинается положительное раскрытие учения о Сыне, стремящееся глубже вникнуть в тайны его происхождения и бытия. Богатое положительное содержание термина, выдвинутого им, особенно ясно открывается в присоединенных к нему анафематизмах, где рождение Сына понимается, не как акт только всемогущества Отца, но как неизбежное следствие его сущности, т.е. Сын признается необходимым выражением природы Отца и, потому, исповедуется таким же совершенным, как и Отец. Короче говоря, в понятии о Сыне, как подобном по существу Отцу, уже impli ite заключались все предикаты, какие предполагались и учением о единосущном бытии Его с Отцом. Но от этого последнего шага восточных отцов удерживало старое непонимание единосущия и пока за никейским термином все еще стояла тень Савеллия, логическая незаконченность новой формулы казалась благодетельной. «Кто почитает Сына единосущным, т.е. тождественным Отцу, анафема да будет"-заключают анкирские отцы свое постановление1218.

Постановление анкирского собора оказалось искрой огня, брошенной в кучу давно скоплявшегося горючего материала. Впервые выступившая в нем официально омиусианская партия восточных епископов нанесла последний удар единству антиникейской коалиции, и она распалась на составлявшие ее разнородные элементы, образовав, из себя несколько отдельных, враждующих между собой групп. Среди единодушно выступавших доселе противников никейского собора началась взаимная борьба, которая своею страстностью превзошла все, что пережила церковь со времени торжества христианства над язычеством. Опять один собор созывался вслед за другим; один, уже по-видимому принятый проект веры сменялся другим, который снова уступал свое место третьему. В напряженном споре за преобладание в церкви и государстве о прежних врагах – никейцах совсем забыли; дело шло лишь о том, чтобы установить какой-нибудь modus vivendi, создать хотя бы внешнюю формулу, на которой могло бы помириться церковное большинство. Делаются последние усилия, чтобы обойтись без никейского символа, но остаются по прежнему бесплодными, и взоры лучших людей мало-по-малу начинают обращаться к забытым никейским изгнанникам, подготовляя торжество их исповеданию. Все эти события наполняют собой последние четыре года царствования Констанция и являются как бы заключительным шумным аккордом к бурному для церкви правлению этого императора.

Высказанное отцами анкирского собора похвальное намерение истребить зло аномэйства при помощи местных сослужителей, т.е. одними церковными мерами должно было остаться недостижимым pium desiderium. Те времена, когда церковь могла справляться с внутренними затруднениями своими собственными средствами, прошли для нея безвозвратно. Пример других партий ясно показывал, как важно было заручиться поддержкой двора и соблазнительно влиял не только на людей опытных в житейской суете, но и на провинциальных простецов. Анкирские отцы пошли по проторенному пути. По окончанию собора они избрали из себя депутацию в лице Василия анкирского, Евстафия севастийского и Элевзия кизического и отправили их к Констанцию с постановлениями собора и горькими жалобами на новых нарушителей церковного мира1219. – Император со времени бунта Максенция, т.е. с 350 года, все еще находился на Западе и, окруженный придворными епископами, успокоивавшими его насчет церковных дел, ничего не знал о новых распрях, начатых на Востоке с аномэями. Напротив, он приготовил было благосклонное послание к антиохийским аномэям, и посол уже собрался в путь1220, как в Сирмию, где стоял императорский лагерь, прибыла неожиданно анкирская депутация. – Неизвестно, что подействовало на Констанция, благородная ли личность Василия, проникнутая силой убеждения, или нарисованная им картина ожидаемого от аномэев крушения церковного мира, – но только царь во всем доверился анкирскому епископу, и ход событий принял тотчас другое направление. Письмо, назначенное к аномэям, было отобрано назад, и в Сирмии немедленно составился собор, который должен был расследовать вопрос об аномэйстве и обсудить программу, принесенную Василием. Конечно, не доводы анкирского постановления убедили таких придворных епископов, как прежние вожди реакции, – Урзакий и Валент, – решение собора бесповоротно предопределялось уже личным влиянием на Констанция, достигнутым Василием, и анкирские планы были целиком одобрены. Собор издал новое вероизложение, известное в науке под именем 3й сирмийской формулы, которое и явилось точным выполнением проекта реформы веры, развитого в Анкире. Соответственно желаниям анкирских отцов, эта формула была простым повторением вероизложения, составленная в Антиохии в 341 году, и только в члене о Сыне она дополнялась новым термином: μοιος κατ΄ ούσίαν1221. Омиусианство, таким образом, необыкновенно быстро достигло победы, и Василий анкирский сделался главою положения. В Антиохию был послан приказ или признать подобие по существу или оставить церкви1222. Папа Ливерий и Осий еще раз вместе с африканскими епископами подписались под этой формулой1223. Отныне все должны были веровать так, как верили в Анкире.

Но известно, что человеческие верования и убеждения не подлежат такой быстрой смене, с какою издаются распоряжения правительственных канцелярий. С начала антиникейских движений был опубликован уже целый ряд различных формул, о которых заявлялось, что в них исчерпывалась вера и обеспечивался мир церкви, однако, развитие спорящих партий шло своим чередом и обращало в ничто все усилия придворной политики покончить борьбу. То же случилось и теперь. Как ни многочисленна была партия омиусиан, она оставалась все же только партией, притом с резко определенной догматикой, на которой не могла сойтись вся церковь. Несомненно, на востоке она имела за собой большинство, но и здесь были епископы, не раздвлявшие ее воззрений и вообще не питавшие расположения к точным догматическим изысканиям. Еще менее сочувствовал ей Запад и после осуждения Афанасия не хотевший изменять никейскому собору. Наконец, выделение аномэев и омиусиан из состава прежней антиникейской коалиции, хотя весьма ослабило последнюю, но совсем ее не уничтожило. За исключением Георгия лаодикийского, из прежних вождей реакции никто не присоединился к омиусианам и многие епископы продолжали искренно думать, что отсутствие догматической определенности есть лучшее средство к прекращению споров. Отсюда видно, что удержать господство в церкви на продолжительное время омиусианам было нелегко, если бы даже они сами и не затруднили себе этой задачи. Но они поспешили это сделать, грубо воспользовавшись своей победой. Скоро со всех сторон послышались жалобы и негодование на новых временщиков, когда узнали о том, как они расправились с ближайшими своими противниками. Евдоксий антиохийский был изгнан в Армении, Аэций в Пепузу, Евномий в Маюм; семьдесять аномэев должны были оставить свои насиженные места и удалиться в ссылку1224. Филосторгий уверяет, что эти насилия произведены были без ведома царя1225. И действительно, подлинное послание Констанция к антиохийским аномэям, сохранившееся у Созомена1226, говорить только о лишении их права участвовать на соборах и церковных собраниях, но не об изгнании из городов. Очевидно, в пылу победы омиусиане превысили свои полномочия и этим подготовили себе падение. Старый арианин Патрофил скифопольский донес царю о тирании омиусиан и аномэям позволено было возвратиться1227. В сущности же все торжество омиусиан держалось лишь на личном расположены Констанция к Василию, но провинциальному епископу, жившему вдали от больших дорог, трудно было бороться с тонкими придворными интригами. Опытные в политике прежние вожди реакции, – такие, как Урзакий, Валент или Акакий- вдруг лишившиеся своего значения, могли лишь с презрением смотреть на этих деревенских выскочек, занявших их места у царя, и теперь, сблизившись с ожесточенным гонением аномэями, погубили омиусиан в глазах Констанция.

Перемена последовала, впрочем, не вдруг. Разочаровавшись в омиусианах, Констанций не сразу обратился к своим прежним советникам. За время своего пребывания на Западе император отстал от течения событий, и теперь, чем глубже всматривался в положение церкви, тем печальнее казалось ему ее состояние. После долгой борьбы, потребовавшей от него энергичного вмешательства и личного участия, никейцы, казавшиеся единственным препятствием церковного мира, были сломлены; но торжество реакции не только не принесло желаемого единения для церкви, а напротив положило начало новым глубоким разделениям. Вместо двух спорящих сторон Констанций имел теперь пред глазами четыре враждующие между собой партии: никейский Запад с Египтом, восточных омиусиан, аномэев и старые остатки придворных представителей реакции. Каждая из этих партий изъявляла притязание на исключительное господство в церкви, всего требуя для себя и ничего не уступая другим. Грустные мысли должны были волновать Констанция, когда он задумывался над вопросом: на ком же теперь он должен основать церковное единство? Положение, действительно, было критическим, и единственно возможным выходом из него представлялось еще раз попытаться соединить вместе все разрозненные элементы. Констанций так и поступил. Для умиротворения церкви он решил созвать настоящий вселенский собор из епископов обеих половин своего обширного царства и заново пересмотреть все вопросы о вере. Но гораздо легче было высказать эту мысль, чем осуществить ее на деле. При той раздельности интересов, какая воцарилась теперь в церкви, весть о соборе, долженствующем решить будущее, только подняла на ноги партийные страсти, и дело, начатое с благими намерениями, мало-по-малу обратилось в бесконечную игру придворных интриг.

Прежде всего, долго не могли столковаться насчет места собора и плана предполагаемых занятий. Сначала, хотя и с большими колебаниями, местом нового вселенского собора была избрана Никомидия, и царь издал приказ, чтобы сюда к назначенному дню собрались те епископы каждой области, которые по своему уму и способностям могли бы отвечать за всю эту область. Епископы тотчас же последовали приглашению царя, и многие из них были уже на пути, как разнесся слух о великом несчастии, постигшем Никомидию. Землетрясение разрушило весь город, при чем прекрасный никомидийский храм, в котором предполагалось вести соборныя заседания, сгорел до тла и под развалинами его погиб местный епископ Кекропий1228. Пришлось искать другого места для собора и после переговоров с Василием анкирским, находившемся в то время на Востоке для подготовки своей партии к собору, выбор пал на Никею, в надежде завершить дело там, где оно и началось. Вместе с тем и первоначальный план собора подвергся изменению; новое распоряжение Констанция повелевало уже собраться всем епископам, исключая только немощных и слабых здоровьем, которые однако же обязывались прислать вместо себя пресвитеров и диаконов, причем окончательное решение дела отнималось у собора. По новому распоряжению собор должен был по окончании заседаний избрать по десяти депутатов из восточных и западных епископов и прислать их к царю с определениями собора, чтобы, добавлял Констанций, – «я сам мог видеть, по смыслу ли св. Писания рассуждал собор, и постановить решение». Но и на этот раз собор не состоялся; явился третий указ от императора, приказывавший епископам оставаться в тех местах, где они находились, – все равно, в своих ли городах, или на дороге, при чем Василию анкирскому предписывалось заняться с восточными обсуждением вопроса о новом месте для собора1229. Уже одно это начало предвещало собой будущему собору мало хорошего, и действительно, пока Василий старался согласить различные желания восточных епископов насчет места собора, при дворе Констанция родились новые планы, которые разрушили все, горячо начатое, дело. Сюда в отсутствие Василия собрались все обиженные и недовольные торжеством омиусиан элементы, – во-первых, прежние вожди реакции-Урзакий и Валент с Запада и Георгий александрийский и Марк арефузский с Востока, и затем Евдоксий с аномэями, только что возвратившимися из ссылки. Будущий собор в той постановке, в какой пока предполагал его Констанций, не вызывал у них радостных надежд. Можно было опасаться, что при господстве учения о единосущии на Западе и при распространенности омиусианства на Востоке, заметно склонявшегося в сторону никейцев, восточные и западные епископы, сойдясь вместе, легко столкуются между собой, – и тогда образуется громадное церковное большинство, которое погубит навсегда и аномэйство и планы старых реакционеров. Общая опасность сблизила между собой аномэев и реакцию и, таким образом, возникла влиятельная придворная партия, которая и не замедлила вступить в борьбу за свое существование1230. Скоро пущены были в ход все средства, чтобы привлечь Констанция на свою сторону, и придуманы были самые тонкие меры. И прежде всего, пока потревоженные со своих кафедр епископы с нетерпением ждали, куда прикажут им поехать, придворной партии удалось убедить царя, что общий собор из западных и восточных совсем не нужен, что при давних раздорах, разделявших Восток и Запад, он приведет не к соглашению, а к окончательному разрыву церкви. Василий анкирский, ничего не подозревавший о новых течениях при дворе, все еще продолжал хлопотать об удобном месте для общего собора, как Констанцием бесповоротно было решено созвать вместо одного два собора: западные получили приказ немедленно собраться в Аримине, а восточные в Селевкии исаврийской1231. Но от двух разных соборов невозможно было требовать, чтобы они пришли совершенно к одинаковому решению в вопросах веры. Поэтому, из среды придворных епископов появился еще один и чрезвычайно хитро расчитанный план. Чтобы облегчить занятия соборов и избежать излишних прений, предположено было вызвать ко двору представителей всех догматических фракций, за исключением, конечно, никейцев, и здесь сообща и в присутствии царя выработать предварительный проект вероизложения, который потом и можно было бы передать обоим соборам для утверждения1232. План представлялся весьма заманчивым и, казалось, решал все затруднения разом и легко: и Констанция и имеющих явиться на собор епископов он избавлял от лишней проволочки и обеспечивал возможное единство действий. Но его тонкое коварство состояло в том, что он заранее отнимал у предполагаемых соборов свободу суждения и – главное-все дело, предстоявшее соборам, отдавал в руки придворных епископов, которые теперь с уверенностью в успехе могли проводить свои цели. Констанций одобрил все эти предположения и, таким образом, задуманное им великое предприятие примирить церковь при помощи собора всех ее предстоятелей само собой разрешилось в ряде придворных интриг.

Так как из главарей партии при Констанции не доставало одного Василия анкирского, все еще остававшегося на Востоке, то он немедленно потребован был ко двору, и здесь нашел свое влияние сильно подорванным успехами новой лиги, составившейся из умеренных аномэев и прежних вождей реакции. Тотчас же начались дебаты по выработке общего символа. Василий сначала попытался было удержать за собой свою прежнюю позицию и вместе с прочими омиусианскими епископами, находившимися в лагере царя, стал настаивать на внесении в проект формулы основного омиусианского термина, – μοιος κατ΄ ούσίαν, установленного анкирским собранием. Но вожди придворной лиги, Урзакий и Валент, и тем более Евдоксий антиохийский, пожертвовавший уже крайним учением о неподобии, были далеки от намерения связать себя догматическою определенностью, к тому же близко подходившей к никейскому учению и стояли за широкие формулы в духе прежних реакционных символов. Еще до прибытия Василия они успели зародить в царе сомнение в возможности провести омиусианское воззрение во всей церкви, и теперь решительно напали на него. Они укоряли омиусиан во внутреннем противоречии за то, что, желая быть верными писанию, они на самом деле вводят термин, не встречающийся в богодухновенном языке, и повторяют то, за что осуждены никейцы. Василий энергично защищался, но принужден был уступить и пожертвовал своей формулой. Уступили и противники, и после долгих споров состоялась сделка, которой решено было вместо: μοιον κατ΄ ούσίαν внести в символ сродный ему термин: μοιον κατά πάντα. Новый термин, казалось, удовлетворял желаниям всех; омиусиане были успокоены уже тем, что он, по-видимому, расширял их старую формулу и утверждал подобие не только по сущности, но и во всех других отношениях. Не протестовали и вожди придворной партии, так как узкое филологическое значение прилагательного μοιον, указывающее лишь на качество, доставляло им полную возможность толковать его в том смысле, что Сын подобен по всему, но только не по сущности, – с чем, разумеется, согласны были и аномэи. Как бы то ни было, но исход из затруднении был найден, и один из членов собрания, Марк арефузский, получил поручение составить новое изложение веры. Проект изготовлен был Марком к кануну Пятидесятницы 359 года, и находившиеся при дворе епископы поздно вечером под праздник еще раз собрались у царя, чтобы подписать формулу1233. И вот теперь-то воочию обнаружилось, что основной термин: μοιον κατά πάντα они понимают различно. Первым подписался составитель Марк: так верую и мудрствую, как написано. За ним стали подписываться другие епископы, но когда дошла очередь до Валента, то он слукавил; он написал, что согласно исповеданию признает Сына подобным Отцу, но слов «во всем» не прибавил. Проделка Валента была замечена, и Констанций строго приказал ему исправить подпись1234. Однако, Василий анкирский был глубоко возмущен этим эпизодом: только теперь он понял, какую великую жертву принес он соглашению, дозволив выпустить слово: κατ΄ ούσίαν. Желая поправить ошибку, он подписал под формулой так: «исповедую Сына подобным Отцу во всем, – во всем, т.е. не хотением только, но и ипостасью, и существованием, и бытием, а если кто почитает Его подобным только в чем-либо одном, как выше написано, того признаю чуждым кафолической церкви»1235. Добытое с большим трудом соглашение едва было опять не распалось, но главное все-таки было сделано; все члены собрания подписали символ, и оговорка Василия осталась лишь документальным памятником его собственного падения.

Так появившаяся 4я сирмийская формула1236 получила в науке специальное имя датированной веры, потому что в надписании ее значилось: «изложена сия вселенская вера в присутствии... победоносного царя Констанция, в ипатство (т.е. консульство) светлейших Флавиев, Евсевия и Ипатия, в Сирмии, в одиннадцатый день июньских календ (22 мая 359 г.)». Афанасий жестоко осмеял это надписание: «разве вера ваша, – спрашивал он, – началась с этого ипатства и с этого числа? кто же вы были ранее? и что вы будете делать с отцами, блаженными мучениками и с теми, которые почили прежде этого ипатства?»1237. Но ирония египетского изгнанника не была вполне, основательна, так как и никейский символ, как известно, имел на себе хронологическую дату, а главное, самая формула, изданная в Сирмии, помимо надписания, обладала несомненными достоинствами в сравнении с прежними двумя сирмийскими же формулами. Она составлена была, видимо, под восточным влиянием и в основу ее положен знаменитый символ Лукиана, хотя лучшее выражение этого символа: неразличный образ

Отца ( άπαραλλάκτος είκών τοῦ πατρός) и не попало сюда. Вообще новая формула носила на себе сильную окраску наиболее трезвого восточного консерватизма, так что для всех ее главных выражений можно указать параллели в сочинениях Кирилла иерусалимского. Следы субординационизма в ней сказывались только в слове единственной- μόνος приложенном к Отцу: веруем во единого, единственного Бога Отца, – но и Сын называется Богом и Господом, и Его Божество описывается с особенным благоговением. Впрочем, для переживаемых тогда церковью событий значение имела не догматическая ценность его, а предлагаемые в нем решения касательно спорных вопросов времени. В этом отношении датированная вера ярко отразила на себе историю своего происхождения. Подобно сирмийскому манифесту 357 года, она в особом добавлении запрещала всякие дальнейшие рассуждения о сущности Божией: «так как, – значилось в ней, – наименование «сущность» отцы употребили по простоте, народу же оно непонятно и приводит в соблазн тем, что не находится в Писании, то мы заблагорассудили исключить это наименование, и впоследствии говоря о Боге, нигде не упоминать слова сущность, называть же Сына во всем подобным Отцу, как говорят и учат святые писания». В этом запрещении нельзя было не видеть победы над омиусианством, достигнутой новой придворной партией, но с другой стороны, исповедание Сына подобным Отцу во всем, превосходящее все прежние символы по своей догматической .содержательности, показывает, что и старые вожди реакции, Урзакий и Валент, должны были несколько отступить с своей позиции пред натиском омиусианства.

Согласно предположенному плану, формулированную в Сирмии веру нужно было представить теперь на рассмотрение назначенных соборов. Восточные почему-то медленно съезжались на собор, но западные успели явиться в Аримин еще ранее, чем окончилось сирмийское совещание. Здесь собралось до 400 епископов из разных западных областей1238, при чем громадное большинство хотело твердо держаться никейского символа; противников же было немного, не более восьмидесяти. Префект Таврус, которому обещано было консульство за успешное наблюдение за занятиями собора, известил собравшихся, что не отпустить их до тех пор, пока они не придут к соглашению, и что издержки по содержанию их царь принимает на счет казны. Желая оберечь самостоятельность, собор в полном составе отказался от последнего условия; только три бедных британца из боязни обременить собой других приняли помощ1239. От Констанция были получены специальные распоряжения касательно задач собора, в которых предписывалось, чтобы западные епископы отнюдь не входили в рассуждения относительно восточных, но, согласившись в вере, послали к царю десять депутатов с определениями собора1240. Собор уже открыл свои заседания и успел достаточно сплотиться в своих членах, как в город явились сирмийские послы, Урзакий и Валент, и объявили, что изложение веры уже готово, утверждено императором и нуждалось только в их подписи. Изумленные члены собора, ознакомившись с новым символом, не только единодушно отвергли его, но и потребовали, чтобы Урзакий и Валент произнесли анафему на арианство и все ереси, появившиеся после никейского собора; когда же последние отказались исполнить это, ариминский собор в большинстве своих членов наложил на них отлучение1241. Но Урзакий и Валент, явившиеся в Аримин в качестве исполнителей воли царской, вовсе не намерены были оставаться в положении подсудимых. С 80-ю. примкнувшими к ним западными епископами они отделились от большого собора и составили отдельное собрание, на котором подписали сирмийскую формулу1242. Каждое из собраний считало себя законным и правым, а потому и от каждого собрания было послано по особой депутации к царю с целью сообщить ему о происшедшем. Во главе посольства отщепенцев пошли Урзакий и Валент; что же касается до посольства большинства, то здесь выбор почему-то пал на епископов молодых и неопытных1243 и им поручено было передать царю послание, в котором отцы собора заявляли, что мир церкви может быть достигнут только чрез восстановление никейского символа и униженно просили не задерживать их более вдали от паствы1244. Ариминское посольство уже не застало Констанция в Сирмии; подготовлявшаяся война с Персией требовала личного его наблюдения над восточной границей, и он должен был уехать в Константинополь. Сюда отправилось и посольство, но и здесь встретило полную неудачу. Валент и Урзакий успели предупредить его прибытием в столицу и жалобами на упорство и своеволие западных восстановили Констанция против собора. Разгневанный царь не только не дал ответа посольству, но даже не принял его, приказав депутатам идти в Адрианополь и ждать, пока он не освободится от государственных занятий, епископам же, оставшимся в Аримине, дано было знать, чтобы до возвращения депутатов и ответа царя они не смели разъезжаться1245. Между тем с неопытными депутатами случилась новая нежиданная история; из Адрианополя их каким-то образом увлекли в Нику фракийскую, и здесь Урзакий и Валент путем разных уговоров, обманов и насилий заставили их подписать нарочито для того составленную формулу1246, которая в общем повторяла сирмийскую веру, но, согласно с прежними намерениями Валента, при μοιος опускала: κατά πάντα и исповедовала Сына просто подобным Отцу. Древние историки замечают, что Ника не случайно оказалась местом составления новой формулы, получившей имя никской; руководители придворной партии расчитывали сходством наименований никская и никейская вера ввести в заблуждение людей малосведующих1247. Действительно, Ника была бедным городишком, притом лежавшим очень близко к Адрианополю, а потому и заманивать сюда депутатов без оообенных целей не было надобности. – Теперь позволение возвратиться в Аримин было легко получено, и они пошли обратно в сопровождении Урзакия и Валента, которые надеялись после уступки посольства добиться согласия и у всего собора. Сначала собор встретил своих депутатов очень сурово, и даже не хотел принимать их в церковное общение, но потом мало-по-малу потерял свою стойкость. Уже семь месяцев прошло с тех пор, как западные собрались в Аримине и томились от бездействия и скуки ожидания; многие из них заболели, а еще большая часть страдала от материальных недостатков, испытывая нужду в самых необходимых средствах. Удрученное настроение собора усугублялось еще тем, что и конца не виделось его несчастиям. Император прислал к собору письмо, в котором настойчиво требовал подписи никской формулы, а префект Таврус получил новое распоряжение не распускать собор, пока он не исполнит императорского приказа, и в случае нужды употребить насилие, подвергнув ссылке даже до 50-ти епископов1248. В то же время Урзакий и Валент действовали своими средствами; они уверили собор, что все восточные епископы отвергли слово «сущность» и никогда не согласятся принять его. «Чему вы покланяетесь, – спрашивали они западных, – Христу или слову όμοούσιος, и решитесь ли вы из-за слова, не встречающегося в Писании, разорвать общение со всем Востоком?»1249. Под совокупным давлением всех этих обстоятельств ариминский собор поддался; большинство его, за исключением 20 епископов, подписали никскую формулу1250 и отправили царю благодарственное письмо за заботы о вере1251. Не остались твердыми и те двадцать, которые во главе с Фебадием агенским осуждали уступчивость собора. Чтобы отвлечь и у них всякие подозрения в своем неправомыслии, Урзакий и Валент воспользовались недостаточным знакомством западных с богословскими тонкостями Востока. По их предложению составлен был ряд анафематизмов, осуждавших арианство, но в таких выражениях, которые софистический ум грека легко мог истолковать в какую угодно сторону. В торжественной обстановке, в храме, под председательством местного епископа Музония, эти анафематизмы были прочитаны вслух всего собора, при полном согласии со стороны Валента и Урзакия. Валент довел свою роль до конца: к утешению православных, он предложил присоединить еще свою формулу, подвергавшую анафеме тех, кто признает Сына тварью, как и прочие твари, т.е., по мысли Валента, Сын, конечно творение, но не такое, как прочие творения1252. Западные удовольствовались этой двусмысленной формулой, окончательно успокоились на счет православия Валента и уехали по домам в полной уверенности, что они отстояли никейскую веру.

Что же происходило в это время на Востоке? Пока ариминские отцы к обоюдному удовольствию подписывали никскую формулу, считая ее столь же православной, как никейская, в Селевкии исаврийской, куда собрались восточные епископы, разыгрывались более бурные сцены. Самый выбор Селевкии для соборных заседаний показывал уже, что руководители дела не ждали много доброго от этого восточного собора. Построенная в пустынной и гористой местности в целях постоянного контроля над разбойническим населением Исаврии Селевкия, прозванная дикой, была собственно военной крепостью и не имела ни одного из тех удобств, какие необходимы для многолюдных и мирных собраний. Избирая Селевкию местом для собора, придворная партия руководилась тем соображением, что в случае нужды здесь скоро можно было достать военную помощь, к тому же тогдашняя военная и гражданская власти Селевкии стояли вполне на ее стороне1253. Равным образом, и состав членов собора, как он определился к началу заседаний, не давал оснований надеяться на благополучный исход его. Несмотря на то, что приказ явиться на собор был послан ко всем епископам Востока, в Селевкию, – быть может за трудностью пути, – собралась только ничтожная часть восточного епископства, – всего около 150ти человек1254. Но зато здесь встретились лицом к лицу все наиболее видные представители новых догматических партий, возникших на Востоке после победы над никейцами, – встретились в первый раз, чтобы померяться силами и завоевать себе господство в церкви. Большинство собора, обнимавшее собой около двух третей его членов (точнее 105 человек1255), как и следовало ожидать, образовали омиусиане, выступавшие во главе с Георгием лаодикийским, Евстафеием севастийским, Елевзием кизическим и Василием анкирским. Любопытно отметить, что на этом соборе в рядах омиусиан мы находим и Кирилла александрийского, разделявшего тогда учение о подобосущии, между прочим, ждавшего от собора оправдания в обвинениях, предъявленных против него его же собственным митрополитом. – Другую, более влиятельную, но значительно меньшую числом группу, составляли приверженцы Акакия кесарийского, насчитывавшие в своей среде не менее 30–40 епископов1256; члены этой группы сначала выступают на соборе с открытой проповедью аномэйства, но затем под давлением обстоятельств столь же открыто изменяют свою позицию и принимают учение о подобии просто. Наконец, меньшинство слагалось из епископов никейского образа мыслей, прибывших главным образом из Египта и в своих рядах имевших Илария пуатьеского, находившегося тогда в изгнании на Востоке1257. При крайнем разнообразии и непримиримости воззрений каждая из партий не могла похвастаться, кроме того и внутренним единством: масса епископов вела между собой давнишние и горячие споры и прибыла на собор с единственной целью свести старые счеты с противниками и погубить их. При таких условиях не удивительно, если совещания собора сразу же приняли бурный характер и закончились не соглашением, а полным распадением собора на две враждебные части.

Заседания собора были открыты в понедельник 27 сент. 359 года, комитом Леоной, которому император поручил наблюдение за порядком дела1258, но уже первый день собрания наглядно показал, что здесь не может быть и речи о порядке. Прежде всего, протест раздался со стороны омиусиан, находивших открытие собора преждевременным, так как еще в Селевкию не успели прибыть уже спешившие сюда главари их партии, Василий анкирский и Македоний константинопольский. Когда же этот повод для отсрочки собора был признан неосновательным, поднялись новые споры о том, с чего начинать рассуждения – с вопроса ли о вере, или прежде следует разобрать взаимные тяжбы между епископами. Споры были продолжительны, потому что самое распоряжение императора, в котором. по словам Сократа, говорилось то о том, то о другом, не давало ясных указаний на порядок заседаний. Однако, Леон при помощи тех епископов, которые боялись, что разбор обвинений повлечет за собой исключение их из состава собора, удалось согласить мнения отцов, – и все решили обратиться к рассуждениям о вере. Теперь первым выступил Акакий кесарийский. От лица 36ти следовавших ему епископов он предложил собору не более, ни менее, как уничтожить никейский символ, осудить навсегда не только выражения «единосущный» и «подобосущный», но и учение о простом подобии и в этом смысле составить новое вероизложение. «Ничто не может быть подобно Божескому существу, – говорил Акакий. – Христос есть тварь и произошел из ничего». Нетрудно понять, какое впечатление на отцов собора должна была произвести эта открытая проповедь арианства. Критики негодования на отступников от веры послышались среди омиусианского большинства; некоторые из омиусиан, забыв свою старую вражду, примкнули теснее к никейскому меньшиству и, в противовес радикализму Акакия, стали утверждать, что Сын от Бога, т.е. из сущности Божией, встав таким образом, под защиту термина, доселе возбуждавшего только подозрения. Смятение и страх за веру еще более усилился в рядах консерваторов, когда один из членов собора прочел отрывки из проповедей Евдоксия антиохийского, наполненные пошлостями и самым откровенным богохульством. «Бог никогда не был Отцом, – слушали с ужасом отцы один из таких отрывков, – так как никогда не имел Сына; ведь, если бы у него был Сын, то должна быть и жена... Чем больше Сын стремится познать Отца, тем недоступнее становится для Него Отец» и т.п.1259 Шум и крики длились целый день, и только уже вечером Сильвану тарскому удалось объединить консервативное большинство собора предложением подтвердить веру отцов, изданную в Антиохии: на обновлениях, т.е. принять так называемый лукиановский символ, но когда начали читать его, акакиане оставили залу заседаний, и рассуждения этого дня были покончены. – На другой день, 28 сент., омиусиане собрались отдельно в храме и здесь при запертых дверях подписали антиохийскую формулу. Принимали ли участие в этих подписях никейцы, присутствовавшие на соборе, и Иларий пуатьеский-неизвестно. Акакиане отсутствовали, – и к удивлению всех протест свой ограничили лишь насмешками над противниками, говоря, что только темные дела боятся света и публичности. Однако, следующий же день заседания обнаружил, что под видом этой скромности скрывались иные планы. Приверженцы Акакия сочли за лучшее разыграть из себя роль обиженных и подали формальную жалобу на собор за небывалые притеснения и насилия, понесенныя будто бы ими в первый день собрания. Вместе с тем, получив только теперь известие об осуждении аномэйства, состоявшемся в придворном сирмийском заседании, они круто изменили свой догматический фронт и в приложенном к жалобе изложении веры тоже осудили аномэйство. Наконец, в это же время прибыли в Селевкию и давно ожидаемые Василий анкирский и Македоний константинопольский, принесшие с собой сирмийскую формулу, и потому комит Леона, в виду новых обстоятельств, решил попытаться еще раз соединить разрознившиеся части собора. В среду 29го сент. состоялось в присутствии Леона большое собрание, которое продолжалось и на другой день. Акакиане по приглашению Леоны в полном составе явились на собор, но отказались приступить к рассуждениям, пока не будут удалены обвиняемые ими епископы. Опасаясь, что под этим предлогом заседание опять будет сорвано, омиусиане убедили своих обвиняемых сторонников пожертвовать личными интересами общему благу, и они удалились из собрания. Леона начал чтение документа, представленного Акакием. К полному своему изумлению, отцы собора услыхали, что вера их противников уже не та, какую они защищали вчера: аномэйство подверглось анафеме и Сын исповедовался подобным Отцу, хотя в символе, присоединенном к документу, этот последний термин и не встречался. От Акакия потребовали отчета, в каком смысле он понимает подобие, и тот откровенно объяснил, что относит его только к воле. «Как же ты, – спросили его, – в прежних своих сочинениях защищал подобие во всем?"-«Еще ни о ком, ни из новейших, ни из древних не судили по сочинениям», – отвечал Акакий. Снова поднялись жаркие споры о том, что нужно разуметь под подобием, при чем одни епископы требовали нового изложения веры, другие же настойчиво отвергали самую надобность его. Беспорядок и взаимные упреки на соборе достигли такой степени, что Леона нашел нужным закрыть заседания. «Меня, – сказал он, – царь послал присутствовать на соборе единодушном, а вы только спорите: идите и пустословьте в церкви, а я не хочу присутствовать». Таким образом собор восточных епископов, долженствовавший представлять собой восточную половину предполагаемого вселенского собора, распался сам собой, не придя ни к какому решению. Правда, на другой день после описанных происшествий омиусианское большинство еще раз собралось вместе и уже без согласия Леоны занялось разбором взаимных жалоб между епископами. Девять епископов противной стороны во главе с Акакием и Евдоксием были низложены, а девять других лишены церковного общения1260. Но все эти постановления остались на бумаге, только усилив собой прежние распри среди восточного епископата.

Завершительные дебаты по выработке нового изложения веры, не удавшегося в Селевкии, произошли уже в Константинополе, где в это время находился двор Констанция. Обиженные селевкийским собором, акакиане первыми поспешили прибыть в столицу и своими клеветами на омиусиан сумели представить их собор каким то сборищем смутьянов, жертвующих миром церкви личным интересам1261. Раздосадованный Констанций, по словам Феодорита1262, хотел было потребовать к себе весь собор в полном составе, но такой оборот дела испугал самих акакиан. Справедливо опасаясь, что появление целой массы единодушно настроенных епископов легко могло произвести переворот в убеждениях самого императора, они, под предлогом уравновешения шансов, настояли, чтобы вместо всех членов собора были вызваны ко двору только десять депутатов. Явились наиболее даровитые представители омиусианства-Василий анкирский, Евстафий севастийский, Сильван тарский. и здесь, в присутствии царя, открылся целый диспут, на котором должно было решиться, за какой из партий остается главенство в церкви1263. К сожалению, омиусиане сами же поколебали почву под собой, нетактично перенеся дело с богословских рассуждений на личные обвинения. Они начали с того, что осыпали царя жалобами на богохульство и преступления Евдоксия, как будто все их затруднения состояли только в этом. Констанций резонно возразил, что сперва надобно обсудить вопросы о вере, а потом уже исследовать обвинения на Евдоксия. Но омиусиане, к собственному своему поражению, этого не поняли. Выступил Василий и, надеясь на свое влияние на царя, резко напал на Евдоксия, но сейчас же убедился, что его прежняя позиция при дворе потеряна им навсегда. Констанций грубо вскричал на него, назвал его виновником всей смуты и приказал молчать. Шансы на успех, однако, снова уравновесились, когда Евстафий, подавая царю находившееся у него изложение веры Евдоксия, заявил: «ты, государь, хочешь рассуждений о вере; посмотри вот, на какое богохульство против Единородного отваживается Евдоксий». В прочитанном по приказанию царя вслух всего собрания месте значилось: «неподобное по проявлению, неподобно и по существу: един Бог Отец, из Него-же вся, и един Господь, Им же вся; но из Него-же неподобно тому и не то значит, что Им же; следовательно, Сын не подобен Отцу». Удар был нанесен метко. Никогда не чувствовавший расположения к аномэйству, Констанций при виде этого явного доказательства коварства Евдоксия, грозно потребовал его к отчету. Ни мало ни смущаясь, Евдоксий отвечал, что это написано не им, что прочитанная фраза принадлежит известному еретику Аэцию. Немедленно позвали Аэция, не присутствовавшего на собрании. Не подозревая ничего дурного, а напротив, надеясь смелостью своих убеждений обратить внимание царя, Аэций спокойно сознался, что этот довод есть его произведение, – и тотчас же был отправлен в ссылку. Быть может, эта быстрая победа над Аэцием и способна была бы поднять значение омиусиан в глазах царя, если бы они сами не сделали новой и бесповоротной ошибки. Вместо того, чтобы по поводу эпизода с Аэцием приступить к рассуждениям о вере, Евстафий севастийский опять запел старую песню, обвиняя Евдоксия в сообщничестве с Аэцием. «Никого не судят по догадкам, – заметил на это Констанций, – но нужно строго исследовать факты». «Тогда, – сказал Евстафий, – пусть Евдоксий произнесет анафему на сочинения Аэция и тем убедит всех, что он не одних с ним мыслей». Как ни хорошо расчитано было это предложение, в действительности оно оказалось ловушкой, в которую попали сами омиусиане. Констанций, не со всем уверенный в правоте Евдоксия после происшествия с изложением веры, охотно присоединился к требованиям Евстафия и пригрозил Евдоксию ссылкой в случае его неисполнения. Но Евдоксий, уже пожертвовавшему своим другом Аэцием, ничего не стоило согласиться на него; зато, желая вознаградить себя за сделанные уступки, он обобщил предложение Евстафия и при полной поддержке со стороны акакиан потребовал, чтобы осуждению было подвергнуто не только слово «неподобный», но и все другие слова, не встречающиеся в св. Писании. «Если, – говорил он, – слова неподобный, иносущие и пр. отвергаются потому, что их нет в Писании, то должно отвергнуть и слово подобосущный, – так как его тоже нет ни у пророков, ни у апостолов». Требование было безусловно логично, но оно превышало собой силы омиусиан; отказаться от дорогого себе слова они не могли и ответили решительным протестом. Царь разгневался, прогнал от себя омиусиан и окончательно перешел на сторону Акакия и Евдоксия.

Между тем, пока происходили эти состязания во дворце царя, в столицу империи прибыли Урзакий и Валент с радостным известием, что все западные епископы подписали никскую формулу, провозглашавшую учение только о подобии. К общему удовольствию придворной партии оказалось, что результаты стараний Урзакия и Валента совпали вполне с тем окончательным исходом, к какому привели и споры на Востоке. Это, конечно, свидетельствовало только о том, что западные и восточные руководители дела действовали по ранее намеченной программе, но неожиданность совпадения произвела глубокое впечатление на Констанция. Он решился теперь во что бы то ни стало провести никскую формулу и среди восточных епископов. Снова были призваны омиусианские депутаты и снова начались горячие дебаты. Акакий и Евдоксий еще раз произнесли анафему на учение о неподобии и потребовали от омиусиан отказа от употребления слова «сущность». Споры длились целый вечер. Омиусиане поддались и подписали никскую формулу глубокой ночью по 1ое января 360-го года1264.

Никская формула1265 должна считаться догматическим определением, и историческим завершением ариминского и селевкийского соборов, заменивших собой первоначально предложенный Констанцием вселенский собор. При помощи всевозможных средств-притеснений, обманов, угроз, беззастенчивых уловок и софизмов вся церковь еще раз была приведена к одной формуле. Но победа не досталась ни аномэям, ни омиусианам, вызвавшим последние волнения в церкви. Никская формула, признававшая Сына только подобным Отцу, без всяких более близких определений степени этого подобия, не оставляла подле себя места ни тем, ни другим, Около нее соединились теперь другие люди, – во-первых, прежние вожди антиникейской реакции, Урзакий, Валент и Георгий александрийский, прямые наследники Евсевия никомидийского и Феогниса никейского, затем с Востока к ним примкнули лица, доселе значившиеся в рядах аномэйства, как Евдоксий антиохийский и, наконец, Акакий кесарийский с его приверженцами. Таким образом, на развалинах антиникейской коалиции возникла новая партия, ставшая рядом с аномэйством и омиусианами и получившая в истории имя омиев или подобников. Достигши победы упорной борьбою с противниками, она теперь прочно уселась у кормила церкви и удержала за собой первенствующее положение вплоть до окончательной победы никейского учения. Это возникновение новой омийской партии и нужно признать главнейшим результатом всех тех сложных событий, какие наполнили собой последние годы царствования Констанция.

Посмотрим, что представляли собой омии, как догматическая партия?

Характеристические черты омийства ясны уже из процесса его возникновения, обнимающего собой историю ариминского и селевкийского соборов. Возросши в непримиримой борьбе омиусиан с аномэями, новая партия омиев представляла в своем характере как бы род унии или компромисса между двумя этими крайностями и стремилась соединить в себе все выделившиеся из реакции разнородные элементы. Собственно, в внутрений процесс раскрытия учения о второй ипостаси св. Троицы партия омиев не вносила ничего нового и в трудном вопросе времени не делала ни малейшего шага вперед. В противоположность аномэйству и омиусианам, отстаивавшим определенную позицию, у омиев догматические интересы отступали на задний план. Эта партия состояла из людей, не ценивших глубокие догматические изыскания и в точных формулах видевших не приобретение для веры, а лишь повод к словопрениям. О епископах, ставших во главе омиев, всей церкви было известно, что они каждый раз меняли свои убеждения, как только изменялось наличное положение дел. Биография Урзакия и Валента нам известна; беспощадные противники никейцев, они после сардикийского собора признали единосущие, но потом снова перебежали в антиникейский лагерь, заигрывали с аномэйством и кончили омийством. Евдоксий был открытым аномэем и покровителем Аэция, возмущавшим прямолинейностью своих воззрений всю церковь. Еще безцветнее в догматическом отношении была личность третьего вождя омиев, Акакия кесарийского. Ученик и преемник первого церковного историка, Евсевия кесарийского, гордившегося знанием всех его сочинений, епископ влиятельнейшей церкви на Востоке, изящный писатель, покровитель искусств и наук, Акакий, казалось, самой судьбой был приготовлен к великим делам в истории, но лживость нравственного характера и отсутствие убеждений сделали из него только образцового интригана, жертвовавшая всем ради минутного успеха. В Селевкии он защищал аномэйство, в Константинополе стал омием, при Юлиане снова сделался аномэем, а при Иовиане признал единосущие. Это были епископы-политиканы, ловкие в придворных интригах, обладавшие хорошим образованием и большею частью державшиеся свободных воззрений на предметы веры. Их единственная цель заключалась в том, чтобы, предоставив точное решение спорного вопроса усмотрению каждого верующего, создать такую формулу, на которой могло бы сойтись большинство, и таким способом прекратить давнишние споры и борьбу. Внешний мир церкви, купленный ценой устранения, а не решения догматических разногласий-вот задача, какую ставили себе омии.

В общем ходе после – никейских движений возникновение такой политической партии, преследовавшей внешние интересы мира в ущерб внутреннему единству веры, не представлялось случайным. Почва для утверждения омийства была подготовлена в церкви. Споры о Божестве Сына Божия тянулись уже более четверти века, но все еще им не виделось конца; никейцы были изгнаны с Востока и единосущие отвергнуто, но сами противники никейцев распались на партии, поднявшие еще более горячую, взаимную борьбу. Бесчисленные соборы, ежегодно сменявшиеся формулы, низложения епископов и ссылки наскучили всем. Многие в церкви были глубоко убеждены, что для мира церкви и пользы верующих лучше оставить все эти спорные вопросы, сойтись на чем-нибудь общем, неподлежащем сомнению, чем продолжать попытки, в успешност которых было трудно верить. Желание мира, требования покончить прения начали раздаваться даже из среды тех, которые сами участвовали в борьбе. С другой стороны, и опыт прежних лет наглядно показывал, что всякая точно формулированная доктрина не может расчитывать на победу в церкви: аномэйство не имело никаких опор в церковном сознании, для восстановления никейского учения время еще не настало, и никто о нем пока не говорил. Даже омиусианская догматика, посредствовавшая между никейцами и восточным консерватизмом, не сумела удержаться в церкви; торжество ее низверглось так же быстро, как и возникло. Оставалось лишь испробовать более общие формулы и на них попытаться соединить разрознившиеся элементы. Навстречу этой потребности и шли омии со своим учением о подобии. Отстраняя от себя точное решение вопроса о существе Божием, даже прямо проповедуя его неисследимость и запрещая вследствие этого рассуждения о сущности Божией, омийская партия в то же время предлагала такую формулу догмата, которую каждая из прочих партий могла приспособить к своим собственным воззрениям. Консервативные элементы Востока, державшиеся в стороне от бурных споров, удовлетворены были уже тем, что учение о Сыне Божием омии излагали в тоне благоговейном и возвышенном, пользуясь лучшими выражениями, взятыми из наиболее популярных символов предыдущей эпохи, и прямо отвергли грубое аномэйство. В этом отношении никское вероизложение построено было так хорошо, что его теоретическую истинность едва-ли стали бы оспаривать и сами никейцы. Умеренных аномэев омийство привлекало тем, что оставляя термин: μοιος без всяких разъяснений, оно давало им возможность понимать его в узком филологическом смысле и относить подобие только к качествам или даже к одной воле, но не к сущности. Для омиусиан же, многочисленных на Востоке, было важно то, что омии не ставили препятствий расширять значение основного термина и доводить подобие до безразличного тожества. А главное, посредствуя между всеми этими партиями, омийская формула сглаживала их взаимные резкости и давала в себе точку опоры для того, чтобы, устраняя непримиримые элементы каждой партии в отдельности, всех их вместе держать в возможных границах мира.

Омийская партия окончательно сформировалась на соборе 361 г., составившемся в Константинополе по случаю освящения храма. После победы над омиусианами, акакиане продолжали оставаться в столице, при дворе императора и, воспользовавшись предстоящим торжеством, пригласили вифинских епископов, чтобы еще раз обсудить вопросы о вере. Собор быль открыт, как только явилось до 50-ти епископов1266, но во время заседаний прибыло еще несколько лиц, так что общее число заседавших в Константинополе достигало до 72х1267. Пытался было пробраться на собор и Иларий пуатьеский, в намерении переубедить омиев, но Констанций, узнавший о его целях, послал его назад в Галлию, чтобы своим вмешательством он не смущал Восток, хотя прежнего эдикта об изгнании и не изменил1268. Собравшимся отцам была предложена для подписи никская формула, но в несколько переработанном виде1269. Впрочем, переработка казалась только внешней стилистической стороной: Сын Божий, как и в никской формуле, исповедывался «подобным родившему Его Отцу по писаниям», самое же рождение Его объявлялось недоступным никакому человеческому ведению. В заключении к символу запрещалось употребление в богословских рассуждениях слова: ούσία, так как оно нигде не встречается в писании и вызывает соблазн у простого народа. Такому же остракизму подвергался и термин «ипостась», начавший входить в употребление в кружках омиусиан.

Последовательность и благоразумие требовали, чтобы после установки такой формулы был торжественно осужден Аэций, как виновник аномэйского учения. Это было необходимо и в целях самоочищения акакиан в виду возможных подозрений со стороны восточных епископов и даже самого императора. Члены собора объявили Аэция низложенным за то, что он составил сомпительные книги, допустил в них неблагочестивые выражения и внес смуту в церковь, а император отправил его в ссылку1270. Так как некоторые из присутствующих епископов отказались подписать осуждение Аэция, то они были низложены и посланы в изгнание.

Расправившись с аномэями, омии постарались упрочить свое положение и со стороны омиусиан. Так как осудить омиусиан за веру было невозможно, ибо они подписали никскую формулу, то придуманы были другие предлоги к обвинениям, и главари омиусиан, Василий анкирский, Евстафий севастийский, Македоний константинопольский и другие, пошли в изгнание1271. Осуждению подпал и Кирилл иерусалимский, обвиненный в том, что во время голода в иерусалиме продал драгоценные ризы, подаренные Константином Великим иерусалимскому храму, которые потом как-то оказались на плечах актрисы1272. Места изгнанных епископов заняли лица, рукоположенные Акакием, при чем столичная кафедра, освободившаяся после Македоня, досталась Евдоксию. Новая константинопольская формула была послана для подписи всем восточным епископам, и большинством из опасения пред насилиями была принята. Между прочими епископами ее подписали Григорий Старший, отец св. Григория Богослова1273 и Дианий кесарийский, покровитель и друг св. Василия Великого1274.

Константинопольский собор состоялся в феврале 361го года, а в том же году в ноябре скончался Констанций. Припоминая на смертном одре все события своего смутного и тяжелого для церкви царствования и оценивая их результаты, он имел некоторое право думать, что цель, поставленная им в церковной политике, после долгих трудов осуществилась. Вся церковь получила одну формулу веры и примирилась с государством.

V. Догматические движения в царетвование Юлиана и Иовиана

Характеристика второго периода тринитарных споров. – Значение царствования Юлиана. – Опыт унии между омиями и аномэями. – Исторические свидетельства о постепенном сближении омиусиан с никеицами: памятная записка Василия и Георгия; сочинения о соборах Илария и Aфaнacия. – Александрийский собор 362 года; его история и значение. – Антиохийская схизма. – События царствования Иовиана.

1. Царствование императора Юлиана, последнего представителя династии Константина Великого, запятнавшего ее память своим отступничеством от христианства, в развитии богословских движений IV века открывает последнюю, завершительную их стадию, оканчивающуюся полным торжеством никейского учения на втором вселенском соборе. С одной стороны, начиная с Юлиана вплоть до Феодосия Великого, во главе империи встают государи, которые отказываются от проведения какой-либо определенной догматической программы, заботясь лишь о сохранении внешнего мира, и если иногда прибегают к принудительным мерам, то не проводят их систематически и вообще стремятся избегать резких, вызывающих протест, приемов борьбы. С другой стороны, и во взаимных отношениях спорящих партий наблюдаются новыя течения: старое поколение борцов сходит со сцены, и его место занимают новые руководители, не принимавшие участия в прежних распрях и потому склонные обсуждать спорные пункты в более спокойном и примирительном тоне. Изменяются и самые предметы спора: кардинальный вопрос о Божестве Сына Божия, поглощавший собой богословскую энергию предыдущей эпохи, мало-по-малу теряет монополию над умами и подле себя уступает место обсуждению других не менее важных и сложных пунктов веры. На сцену истории сначала протесняется вопрос о Божестве Духа Св., а затем в 70х годах IV-го века вопрос о Лице Богочеловека и способ соединения в Нем двух природ, – вопрос, которому суждено было принести церкви более тяжкие испытания, чем все предшествующие споры, вместе взятые. Возникновение новых трудных задач невольно заставляет всех подвести итоги старым счетам, покончить давнишние рассуждения о Сыне Божием, чтобы с соединенными силами приступить к решению новых проблем. Замечательно, что за весь двадцатилетний период, протекший от смерти Констанция до воцарения Феодосия, мы не видим ни одного такого собора, который многочисленностью своих членов и страстностью заседаний напомниал бы собой эпоху Констанция. Соборная деятельность, конечно, не прекращается и теперь, но соборы уже носят иной, примирительный характер и не претендуют на то, чтобы сделать свои постановления обязательным законом в церкви и государстве. Ожесточенная горячность, характеризовавшая собой прежнюю эпоху, видимо начинает остывать, и развитие догматических партий, не стесняемое внешним давлением государственной политики, движется соответственно своим особенностям, направляясь к тому результату, который и должен был явиться неизбежным концом всей сложной богословской работы IV века по выяснению догмата о Троице.

Уже правление императора Юлиана, несмотря на его противохристианский характер, оставило по себе благие последствия во внутренней жизни церкви. Меры, принятые Юлианом к восстановлению язычества и уничтожению христианства, заставили спорящие стороны на время отложить свою старую вражду и сблизиться, чтобы дружными усилиями дать отпор надвигающейся опасности. В криках негодования и проклятий на отступника от веры соединились прежние враги в одну сплоченную семью и живо почувствовали общность интересов: ревностный никеец, Аполлинарий лаодикийский, взялся за перо, чтобы в блестящем сочинении против греческой философии раскрыть религиозную несостоятельность язычества1275; антиохийская чернь ответила бунтом на попытку его восстановить забытые торжества в честь Аполлона1276, и слепой старик арианин Марий халкидонский проклял царя в его личном присутствии1277. Посягавшие на историческую будущность христианства реформы Юлиана многих лучших людей того времени заставили глубже взглянуть в пропасть, отделяющую церковь от язычества и, возбудивши в христианском обществе реакцию против внесения языческих начал в христианство, порвали ту основу, на которой развивалась борьба против чистого церковного учения. С этой точки зрения можно сказать, что старания Юлиана оживить язычество только способствовали успеху никейского дела.

Во внешнюю группировку догматических партий, как она сложилась к концу правления Констанция, реформы Юлиана не внесли никаких существенных перемен. В отношении к наличному положению церкви Юлиан ограничился тем, что приказал возвратиться в свои города всем сосланным в предшествовавшее царствование епископам отчасти в доказательство своей философской терпимости, отчасти в тайной надежде, что возвратившиеся противники новыми спорами еще более уронят христианство в общественном мнении1278. Но он не имел ни малейших побуждений заботиться о внутренних затруднениях ненавистных ему галилеян: его личное знакомство с Аэцием аномеем и Георгием александрийским с одной стороны, с Василием кесарийским и Григорием Назианзеном с другой не оказало никакого влияния на его церковную политику: он не хотел покровительствовать ни одной партии и каждой из них предоставил свободу устраивать свои дела по своему усмотрению и силам. Поэтому, когда оставшиеся в живых никейские изгнанники возвратились в свои кафедральные города, они увидели свои места уже занятыми другими лицами. Омии, успевшие в последние годы царствования Констанция рукоположить на все освободившиеяся кафедры своих представителей, попрежнему удержали за собой господствующее положение в церкви; эдикт Юлиан вовсе не обязывал их отдавать храмы и церковные имущества возвращавшимся изгнанникам и таким образом с внешней стороны все осталось в прежнем виде. Исключение составила собой одна только Александрия. Здесь, как скоро было получено известие о смерти Констанция, языческая чернь, возмущенная тиранией Георгия, заместителя Афанасия, схватила его, заключила сначала в темницу и, затем, в новом бунте подвергла ужасной смерти1279. Прибывший в Александрию после шестилетнего изгнания Афанасий нашел свое место очищенным и был с восторгом принят своей паствой.

Но если, как мы видим, во внешней группировке догматических партий правление Юлиана не сопровождалось никакими заметными последствиями, то, наоборот, на внутренние взаимоотношения их оно оказало глубокое влияние. Открытое пренебрежение императора к интересам христианства, публично заявленное им нежелание вмешиваться в ссоры галилеян, отняло у споривших сторон один из главных мотивов, вносивший наиболее страстную струю в движения предшествовавшего царствования. О поддержке двора, о победе над противниками при помощи государственной силы при Юлиане не могло быть и речи. В первый раз со времени никейского собора соперники встретились лицом к лицу на нейтральной в политическом отношении почве вне споров за преобладание в государстве и, поневоле заглушивши в себе личные расчеты, получили возможность более трезвыми глазами взглянуть на свои взаимные отношения, оценить достоинство противников и понять свои собственные недостатки. Предоставленное своей участи, внутреннее развитие догматических партий в правление Юлиана пошло своим естественным путем сообразно отличительным особенностям каждой. Часть омиев, отказавшаяся при Констанции от строгого арианства ради сохранения кафедр, при Юлиане не нашла нужным скрывать долее своих тайных симпатий к нему и перешла на сторону аномэев. Евномий находился в Константинополе. Юлиан собственноручным письмом вызвал сюда же Аэция «в память прежних личных отношений»1280 и подарил ему имение в Лесбосе1281. И это не было несправедливостью. Подлинное арианство пострадало так же много, как и все другие партии. Евдоксий увидел, что пора восстановить свою прежнюю связь с Аэцием. От Евзоя, бывшего александрийского диакона, отлученного Александром1282 и потом рукоположенного при Констанции в епископы в Антиохию1283, он потребовал, чтобы тот собрал собор и отменил прежний обвинительный приговор об Аэции, но пока Евзой колебался, в Константинополь съехалось несколько аномэйских епископов, которые и рукоположили Аэция в епископы и с согласия Евдоксия поставили аномэев епископами в некоторые другие города. Между тем Евзой составил собор в Антиохии из десяти епископов и объявил уничтоженным все, что постановлено против аномэев1284. Между омийством и аномэйством готова была, таким образом, заключиться молчаливая уния, и если бы царствование Юлиана оказалось более продолжительным эта уния могла бы принести новые испытания церкви. Но со смертью Юлиана омии снова отказались от союза с аномэйством, и аномэи, лишенные всяких опор в церкви и в государстве, остались строго замкнутой в себе сектой, не имевшей никакого влияния на общий ход церковной жизни1285.

Гораздо важнее было другое течение, наблюдавшееся среди консервативного Востока еще ранее царствования Юлиана и только теперь получившее возможность фактически проявить себя, благодаря свободным отношениям, наставшим в церкви при этом императоре. Это течение состояло в постепенном сближении и действительном переходе в ряды защитников никейского символа значительной части омиусиан и наиболее лучших представителей восточного консерватизма. Оно было главнейшим событием богословской жизни церкви за периды правления Юлиана, определившим собой всю дальнейшую историю догматических движений на Востоке и обеспечившим здесь полное торжество никейской веры, а потому и на изучении его следует остановиться подробнее.

Чтобы понять историческую неизбежность сближения омиусиан и никейцев и оценить догматическое значение этого факта, нам нужно возвратиться несколько назад, припомнить события, совершившиеся в последние годы царствования Констанция и всмотреться в их внутренний смысл.

Как мы знаем, первый толчок, побудивппй консервативное большинство епископов Востока покинуть ряды антиникейской оппозиции и выделиться в особую партию омиусиан, дан был возрождением в церкви строгого арианства, последовавшим тотчас за окончательной победой над никейцами и формальным осуждением единосущия. Воскресившее первоначальное учение Ария аномэйство впервые открыло глаза восточным консерваторам на непрочность их собственной догматической позиции, ясно доказав им, что тех общих формул, какие они отстаивали доселе в борьбе с никейцами, недостаточно для охранении я веры, что защищаемая ими вопреки никейцам идея раздельности ипостасей только пролагает путь к распространению крайних воззрений в церкви. Вместе с тем, сводя все христианское учение в отвлеченную схему метафизических положений и настаивая на неподобии Сына по существу, аномэйство в сущности возвращало восточных отцов к тем затруднениям, какие некоторые из них испытали уже на почти забытом теперь никейском соборе. Как там все попытки противопоставить арианству, основывавшемуся на философских предпосылках, изречения, взятыя из Библии, остались неудачными и побудили образованных защитников православия избрать для символа веры термин, незнакомый богодухновенному языку, так теперь аномэйство, – т.-е. то же арианство, только в боле грубой форме,-делало бесполезными все доселешние старания обойти в своих символах небиблейские выражения и раждало необходимость возобновить уже изгнанные было с общего согласия рассуждения о сущности. Известно, что восточные отцы не отступили перед этими заданными самою жизнью трудностями; на анкирском соборе 358 года они разом изменили свой догматичестй фронт и из защитников раздельности ипостасей стали проповедниками родственного единения Сына с Отцом, определив его, как подобие Сына по существу. Постановление анкирского собора и явилось первым и очень крупным шагом лучшей части восточного епископата по направлению к никейскому учению. Одним уже фактом своего появления оно уничтожало целый ряд недоразумений, мешавших доселе Востоку беспристрастно вглядеться в это учение. Начертав на своем догматическом знамени слово, не встречающееся в писании, анкирские отцы этим самым в корне разрушили наиболее популярные возражения против никейского символа; теперь уже нельзя было упрекать никейцев за то, что они вводят слово, незнакомое богодухновенному языку и недоступное для народа; это сделали сами бывшие их противники, внеся в свои формулы метафизическое понятие сущности.

Поворот в сторону никейцев, начавшийся в лучших церковных кружках Востока, не мог остановиться на точке зрения анкирского собора. С одной стороны борьба с аномэйством, с другой-крупные события, последовавшие за анкирским собором, заставляли омиусиан все глубже и точнее выяснять занятую ими противоаномэйскую позицию и этим самым толкали их далее по пути к сближению с никейским учением. Мы уже видели, что омиусианство, впервые сформировавшееся в Анкире, очень быстро достигло победы над аномэйством, но на высоте своего торжества оно скоро встретилось с новой, сильной партией противников в, составлявшейся из вождей прежней антиникейской реакции и умеренных аномэев. Незнакомые с придворной изворотливостью вожди омиусиан, как мы знаем, не сумели отстоять своей позиции пред натиском этой новой партии и на придворном заседании 359 года отказались от наиболее ценного пункта своей догматики, согласившись заменить свой точный термин: μοιος κατ· οίσαν более общим выражением: μοιος κατα πάντα. Несомненно, уступка эта была вызвана интересами церковного мира и оказалась возможной только потому, что на первый взгляд не заключала в себе никакой опасности; ведь термин: κατα πάντα, по-видимому, только расширял то, что содержалось в κατ΄ ούσίαν. Но события скоро разочаровали омиусиан. Противники открыто заявили, что новый термин они принимают в ограниченном смысле, относя подобие только к воле, и, таким образом, умеренное аномэйство, скрывшееся за спиною омийства, получило официальный доступ в церковь. Страх за веру и стыд за бесполезную жертву охватил вождей омиусиан, – и вот, чтобы защитить себя от обвинений в уступчивости, они издали новый обширный трактат, в котором с возможною подробностью формулируют свои воззрения на спорный вопрос и как бы предлагают их на суд всей церкви.

Трактат этот сохранился целиком в сочинениях Епифания1286 под названием «Памятная записка ( ύπομνυματισμός) Василия и Георгия и их приверженцев»1287. Судя по тому месту, какое он занимает в рассказе Епифания1288, а также по некоторым особенностям его содержания1289, должно думать, что он составлен был вскоре после придворных сирмийских совещаний, когда раздоры, поднявшееся при подписи датированной веры окончательно убедили омиусиан в сделанной ими оплошности. Новый документ не только стремится оправдать прежнюю позицию, но и развивает ее дальше, и хотя в надписи его значатся только имена Василия и Георгия, он говорит и выступает от лица всех восточных. В значительной своей части он посвящен полемическим целям-борьбе с аномэйством и омийством. Автор его энергично восстает против исключения понятия: ούσία из догматики и хотя сознается, что в св. писании его нет, но смысл его находится там повсюду. Рядом исторических примеров (собор против Павла самосатского) он доказывает, что древние отцы всегда пользовались этим словом, когда в нем чувствовалась нужда1290. Но центральный интерес документа состоит не в этом, но в его положительной части, где в первый раз в истории догматических споров делается попытка провести различие между понятиями: ούσία и ίπότασις. Прошло уже более тридцати лет со времени никейского собора, а все еще основные догматические термины, необходимые для правильного истолкования учения его, оставались невыясненными, понимались и употреблялись различно и приводили к бесконечным взаимным недоумениям. Омиусиане первые сознали потребность внести устойчивость в спутанную терминологию и в своей памятной записке выполнили ее с достаточным успехом. Правда, они еще не проводят того резкого разграничения между понятиями сущности и ипостаси, какое установилось в христианском богословии позднее, и вполне присоединяются к решению отцов, назвавших в обличение Павла самосатского ипостась Сына сущностью, «чтобы, – говорится в записке, – наименованием сущности показать, что Сын действительно существует ( ύπάρχων καί ν ἐστιν) и не речение»1291. Но зато с особенной тщательностью они останавливаются на разъяснении термина «ипостась», пользовавшегося широкой популярностью на Востоке. Составители записки хорошо знали, что этот термин у многих вызывал недоумение и, потому, изложив свое учение, они обращаются к западным, следовательно, никейцам, с предупреждением не смущаться наименованием ипостасей. «Восточные, – пишут они, – для того употребляют наименования ипостасей, чтобы выразить существенные и действительно существующие свойства лиц ( τάς ίδιότητος τῶν προςώπων ίφεστώσας καί ίπάρχουσας). Но хотя «Отец есть дух, Сын – дух и Дух св. – дух, однако же ни Отец не мыслится Сыном, ни Сын Отцом или Духом, но существует самостоятельно. И вот, чтобы обозначить эти «самостоятельно и действительно существующиея свойства» Отца, Сына и св. Духа, восточные и называют их «самостоятельно существующими ипостасями лиц ( προςώπων ύφεστώτων ίποστάσεις όνμάζουσι)"1292(ссылка поставлена произвольно стр. 421). Следовательно, термин «ипостась» на языке восточных дает лишь определенное значение слову: πρόςωπον, которое само по себе еще не заключает в себе мысли о самостоятельном и действительном существовании и, как у Савеллия, может обозначать только форму проявления. Отсюда видно, что принимая три ипостаси, восточные не учат ни о трех началах, ни о трех богах. Напротив, они анафематствуют требожие и исповедуют одно Божество, объемлющее все чрез Сына в св. Духе, одно царство и одно начало ( μίαν θεότητην, μίαν άρχήν, μίαν βασιλείαν). Вместе с тем они благочестиво различают лица в свойствах ипостасей ( πρόςωπα έν τας ίδώτησι ίποστάσεων), представляя Отца самостоятельно сущим с отеческой властью ( έν τῆ πατρικαίθεντίύφεστώτα). Сына родившимся от Отца, совершенным от совершенного и существующего самостоятельно, и Духа Утешителя, имеющего самостоятельное бытие ( ίφεστώτα) от Отца чрез Сына1293. Но эта самостоятельность их личного бытия не нарушает их единства. Если Отец есть дух, Сын – дух и св. Дух-дух, то, будучи тремя ипостасями, все они одно и то же ( ταυτόν). Последнюю мысль они подробно объясняют и доказывают текстами св. Писания1294. Итак, Троица есть одно божество, одно начало, один дух и три ипостаси.

Трудно сказать, какими иными словами можно было-бы еще выразить ту же самую мысль, какая заключалась и во втором члене никейскjго символа. «Одно божество и три ипостаси эта формула могла с надеждой на успех поспорить с самим термином: όμοοίσισ, пока точный смысл его не был установлен и суждения о нем колебались; и действительно, позднее вместе с термином: όμοοίσιος она была принята церковною догматикой. Очевидно, на пути к сближению с никейцами в области собственно богословской, теоретической мысли омиусианам идти дальше памятной записки было некуда. Сам Афанасий со стороны внутреннего догматического достоинства высказанных здесь воззрений на Сына Божия едвали мог потребовать чего-либо большего. Так силою логики и обстоятедьств лучшие из противников никейского собора были приведены постепенно к признанию смысла формулированного на нем учения. Свой основной термин μοιος κατ ούσίαν, первоначально на анкирском соборе, выставленный отчасти и в противовес никейцам, чтобы показать, что Сын имеет свою сущность не в тожестве, а в подобии с Отцом, они в памятной записке истолковали, как ταυτόν κατά πνεῦμα то же самое по, духу, а так как на языке записки общее понятие духа в приложении к ипостасям заменяет собой понятие существа, то ταυτόν κατά πνεύμα значит собой не что иное, как и ταυτόν κατ` ούσίαν – одно и то же. по сущности.

Чтобы окончательно перейти на позиции никейцев и слиться с ними в одно целое, омиусианам оставалось только уничтожить формальное различие и принять никейский символ. Но от этого последнего шага омиусиан удерживали серьезные препятствия, которые все еще оставались неустраненными. При недостаточном разграничении между терминами: ούσία и ύπόστασις за словом: όμοοίσιος продолжала доселе стоять тень Савеллия, и сами никейцы, сливавшие понятия сущности и ипостаси и не порывавшие общения с осужденным всем Востоком Маркеллом, не принимали решительных мер, чтобы опровергнуть это подозрение. Кроме того, надъ термином: όμοούσιος тяготели еще неизвестность его преданию и приговор антиохийского собора против Павла самосатского. Омиусиане сделали свое дело: они отвергли арианство, доказали чистоту своего учения и точной установки термина «" сняли с себя неосновательный упрек в требожии, открыто осудив последнее. Теперь очередь оставалась за никейцами: ходом событий они обязывались пойти на встречу возвращающемуся к ним Востоку и разъяснением своих воззрений отнять у него последние препятствия к полному признанию учения, провозглашенного на никейском соборе. И они выполнили эту задачу блестяще, тоже еще за время царствования Констанция.

То не было случайностью, что первым из никейцев, кто взял на себя обязанность дать оценку действительному положению вещей на Востоке, оказался Иларий пуатьесский, западный епископ. Стоявшие вдали от споров и не связанные вековыми предрассудками, западные епископы были более способны к тому, чтобы беспристрастно вглядеться в богословские настроения Востока и понять их внутрений смысл. Являясь на Восток в качестве изгнанников за веру, они как бы самой судьбой предназначались для того, чтобы стать посредниками между борющимися здесь партиями. -В этом посредствующем положении, занятом ссыльными епископами на Востоке, Иларию принадлежит передовое место. Отправленный в изгнание императором Констанцием в 356 году за отказ согласиться на осуждение Афанасия, Иларий пять лет провел в малоазийских провинциях, переходя из города в город, и был свидетелем того смятения умов и партий, какое вызвано было здесь проповедью аномэйства. Восточные епископы сначала поразили его внешним блеском своей жизни и переменчивостью воззрений1295; но его тонкий богословский ум и острая наблюдательность помогли ему исправить это первое впечатление, и он понял, что среди открыто арианствующих в восточном епископате есть не мало почтенных людей, не имеющих ничего общего с арианством и уклоняющихся от никейского учения скорее по недоразумению или непониманию, чем по злой воле. Догматические распри Востока представились теперь ему в ином свете – вот чтобы ознакомить своих галльских друзей с истинным положением восточных дел, он в конце 358 года, т.е., тотчас после победы омиусиан над аномэями, шлет им большое сочинение «о соборах», в котором подвергает обзору все догматические партии Востока и дает их учению критическую оценку с точки зрения западного никейца.

Отношение Илария к восточным спорам самое терпимое. Пересматривая подряд все символы, появившиеся из оппозиционных кружков со времени никейского собора, – Лукиановский символ, κτεσις μακρόστιχος первую сирмийскую формулу1296, он находит, что заключающаяся в них доктрина-здравая, если только сомнительные выражения их истолковать сообразно целям их авторов. Правда, эта множественность символов совсем незнакома Западу, но это не должно служить поводом к укору, потому что менее счастливый Восток постоянно обуревается ересями и не может избежать этой необходимости1297. Переходя затем к самым жгучим вопросам времени, поднятым омиусианством, Иларий предлагает своим читателям крайне любопытный анализ вступивших в соперничество терминов: όμοιούσιος и όμοούσιος. С полною толерантностью, далекой от всякой западной притязательности, Иларий оценивает достоинства и недостатки каждого термина и предупреждает своих западных читателей, что и термин: όμοούσιος при неправильном употреблении может скрывать под собой ложные мнения. Вообще он не такой талисман истины, чтобы без него, совсем не могло быть правой веры. Напротив троякого рода заблуждения наблюдается в применении к нему: или им обозначают безразличное единство субстанции Отца и Сына, уничтожая действительное бытие Сына, или под предлогом его, проповедуют разделение субстанции Отца, при чем Сын является лишь частью Его, или понимают его, как указате на предсуществовавшую субстанцию, в отношении к которой Отец и Сын являются, как бы совладетелями1298. В правильном своем применении термин: όμοούσιος указывает на рождение Сына, подчинение Его Отцу и на подобие по природе, (una substantia ex similitudine, non ex solitudine)1299; т.е., другими словами, όμοούσιος в своем надлежащем истолковании означает не что иное, как όμοιούσιος1300. Правда, некоторые придают последнему понятию смысл только приблизительного подобия, но обычное и библейское словоупотребление соединяет с ним другое значение. Подобие по природе обозначает собой не что иное, как равенство1301. В этом смысле оно имеет даже некоторое преимущество пред словом: όμοούσιος: «если произнесу единого (unum), окажусь в подозрении, что учу о единичном существе habet et unici suspucionem), если же выражусь; «подобного», то не окажется предмета для сравнения. Только подобие предполагает двух и означает единство, но не лиц, а рода (non personae unitatis, sed generi)1302. Выяснив смысл соперничавших между собой терминов и установив между ними согласие, Иларий в чувстве глубокого убеждения и братской любви обращается к восточным омиусианам1303. Называя их светом во тьме и лучом надежды за отпор, данный им аномэйству1304, он констатирует то положение, что между восточными и западными нет никакого различия в вере1305, и, требуя со стороны их взаимного признания термина: όμοούσιος старается предупредить все возможные против него возражения. Все неправильные толкования этого слова Иларий энергично отвергает1306, доказывая его полное соответствие другим выражениям, употребленным в никейском символе: «рожденный, не сотворенный», «из сущности Отца»1307. Если омиусиане не признают слова: όμοούσιος потому, что оно не находится в Писании, то сами, употребляя: όμοιοίσιος не опровергают ли этим самих себя?1308 Савелий и Павел самосатский, пользовавшиеся этим термином, несомненно еретики; но если все отвергать ради одного злоупотребления, то нужно отвергнуть и пользование св. Писанием, потому что кто из еретиков не злоупотреблял им?1309 И если слово: όμοούσιος было бы осуждено 80ю епископами в Антиохии, то его приняли и одобрили 318 отцов в Никее1310. Истолкованное там благочестиво и признанное необходимым для отражения арианской ереси, почему это слово и теперь не должно иметь такого же значения?1311. «Вы не ариане; зачем же, отвергая это слово, вы навлекаете на себя упрек в арианстве?..1312. Никейские отцы почили в мире; мы рукоположены ими и являемся их преемниками; смеем ли мы анафематствовать ту формулу, какую они утверждали?! Да не будет этого!»1313... Самое слово: όμοούσιος не заслуживает никакого обвинения, коль скоро смысл его не нарушает истины1314. Ведь и όμοιούσιος может истолковано быть в превратном смысле; взятое в общем своем значении, как голое подобие, оно не говорит ни о равенстве, ни о единстве1315, и если оно в своем должном понимании и может быть одобрено, то не будет отвергать и όμοούσιος1316. Нужно собраться вместе и сообща рассудить о спорных терминах, чтобы не устранялось и то, что хорошо установлено ( όμοιούσιος?)

и не отвергалось то, что худо понимается ( όμοούσιος?)1317 В области примирительных стремлений далее Илария идти было некуда; можно сказать, что для Запада Иларий выполнил то, что гораздо позднее было сделано каппадокийцами для Востока.

Столь же радостно, хотя и несколько позднее, приветствовал начавшийся на востоке поворот и старый герой никейского дела, Афанасий. Находясь с 356-го года в изгнании, он, однако, не терял связей с текущей жизнью, зорко следил за совершающимися в ней событиями и, как мы видели, вероятно, присутствовал на селевкийском соборе. Возможно, что памятная записка Василия вполне была и неизвестна ему, но важное значение и суть ее он понял и, оживленный надеждой на лучшее будущее, одинокий изгнанник решил, что теперь настала пора протянуть руку дружбы своим старым консервативным врагам. Подобно Иларию, в особом сочинении о соборах, Афанасий делает обзор всех главных фактов борьбы против никейского символа, начиная с Фалии Ария и кончая селевкийским собором и победой омийства. Последние события, совершившиеся на соборах ариминском и селевкийском, вызывают у него осуждение и негодование. Не было никакой надобности в общем вселенском соборе, задуманном Констанцием: тем менее следовало делить его на два собора1318. Подвергнув осмеянию датированную веру, он в хронологическом порядке перечисляет все изложения, изданные противниками, но не с тем, чтобы, подобно Иларию, показать их относительную ценность, но чтобы воспользоваться их множеством и разнообразием, как фактической сатирой1319. Здесь сказывается не спокойный наблюдатель, а непосредственный участник, который сам пережил все события и много перенес от них. Зато с облегченным чувством он останавливается на омиусианах, которые принимают все, написанное в Никее, сомневаются же только относительно термина «единосущный», «С людьми, подобными Василию, не нужно обходиться как с врагами, а следует считать их брать