Распечатать
Скачать как mobi epub fb2 pdf
 →  Чем открыть форматы mobi, epub, fb2, pdf?


профессор Антон Владимирович Карташёв

Влияние Церкви на русскую культуру*

   Сопоставление идей религии и культуры есть сопоставление самое естественное. Это понятия соотносительные, как и понятия культуры и национальности. Культуры «индивидуальны», т. е. национальны и даже конфессиональны. Оно и понятно: творец культуры — душа человека, а душа формируется под сильнейшим влиянием сложившейся религии. Культура Тибета — буддийская, культура Новой Персии — мусульманская, культура северо-американских Соед. Штатов — протестантская. Культура русская — культура православная. Недаром в талантливом произведении молодых лет профессуры П. Н. Милюкова, в его «Очерках по истории русской культуры» добрая половина II тома посвящена Церкви.
   Слагаясь под воздействием и многих других факторов — географических, климатических, этнографических и т. д., под углом зрения религии, русская культура, как одна из культур восточно-европейских, родилась в тот момент, когда Владимир Святой, после долгих размышлений и борьбы конкурирующих влияния, сознательно избрал византийскую крещальную купель и в нее он решительно привел и весь русский народ. Это был момент определяющий, провиденциальный для всей нашей истории. И по мистическому учению церкви крещение есть «неизгладимая печать», и «фактически душа русского народа как будто случайно, как будто сверху и по государственному принужденно крещена, но стала исторически «запечатленной» православием. Князь «Красное Солнышко» таким образом сформулировал коллективную историческую душу народа и стал истинным отцом — родителем нашей культуры. Подавляемые культурными успехами Запада, некоторые из наших отцов и дедов сомневались в положительном значении дела св. Владимира, и даже, как парадоксально смелый Чаадаев считали, его нашим несчастным роком. В противоположность им, не смущаясь никакими внутренними трагедиями нашей культуры и, наоборот, видя в них знамение великого призвания perasperaadastra — мы признаем восточную купель св. Владимира не проклятием, а благословением нашей истории. И в том, что, в отличие от других национально-настроенных народов, мы ни культурно, ни даже церковно не имеем особого национального почитания нашего крестителя, мы видим признак незрелости нашего национального самосознания.
   Не оторвалась Русь от восточного типа христианства под ударом монгольского нашествия, как ни заигрывали галицко-волынские князья с Западом.
   Не пошла она и за своей Водительницей Византией в XV веке на унию с Римом, когда вел. кн. Московский Василий Васильевич в 1441 г., предвосхищая и выражая общественное мнение своей страны, арестовал и изгнал принесшего унию митрополита — Грека Исидора. Это отвержение московской Русью флорентийской унии, по верной характеристике нашего историка Соловьева, «есть одно из тех великих решений, которые на многие века вперед определяют судьбу народов... Верность древнему благочестию, провозглашенная вел. кн. Василием Васильевичем, поддержала самостоятельность северо-восточной Руси в 1612 г., сделала невозможным вступление на московский престол польского королевича, повела к борьбе за веру в польских владениях, произвела соединение Малой Poccии с Великой, условила падение Польши, могущество Poccии и связь последней с единоверными народами Балканского полуострова». Мысль историка бежит по чисто политической линии. Но параллельно и по линии культурного интереса мы должны отметить момент отказа от унии, как момент ведущий за собой целую эпоху после этого внутреннее отъединение русского миpa от Запада, под воздействием вспыхнувшей мечты о Москве — Третьем Риме, уже твердо закрепило особый восточно-европейский характер русской культуры, которого не стерла ни внешне, ни тем более внутренно, великая западническая реформа Петра Великого.
   Так проведена была церковью и вероисповеданием грань, черта, иногда углублявшаяся как ров, иногда возвышавшаяся как стена, вокруг русского миpa, в младенческий и отроческий период роста национальной души народа, когда успели в ней крепко залечь и воспитаться отличительные свойства ее «коллективной индивидуальности» и ее производного — русской культуры. Таково, так сказать, онтологическое влияние Церкви на русскую культуру.
   Другое, всем известное воздействие русской церкви, касается еще не самой сердцевины культуры, но ее важной составной части—во-первых, и ее мощного условия — во-вторых. Разумеем воспитание Церковью, на основе восточно-канонического и, в частности, византийского учения о православном царстве, русской государственной власти в духе теократического самодержавия, глубоко измененного затем Петром В. и перешедшего с той поры в значительной мере в светский абсолютизм. Процесс этого церковного воспитания власти прекрасно изображен в труде покойного академика Дьяконова: «Власть московских государей».
   И надо правду сказать, что наша верховная власть была мощным культуртрегером для своих подданных. В стране первобытно земледельческой и только церковно-грамотной наши цари и императоры, по побуждениям государственной обороны и государственного престижа, насаждали при помощи иностранных мастеров и высокую технику, и высокое искусство, и потребную науку. Культура была насаждением сверху. Но только благодаря этому, так сказать, аристократическому методу культуры, Россия и была, по слову поэта «вздернута на дыбы» и дала эффект догона старших европейских собратьев, эффект Ломоносова, Пушкина, Достоевского, Толстого, т. е. эффект не только европейски равной, но и мировой культуры. Раз достигнутый мировой уровень культуры теперь стал уже надежной опорой для дальнейших стремлений. Теперь есть по чему равняться подымающимся широким демократическим силам. В культуре ведь главное — не в экстенсивности, а в интенсивности.
   Ряд частных сторон государственного, правового и социального строя древней России открыл на себе влияние образцов и идей византийской церковности. Блестящий анализ этой материи в применении к домонгольскому периоду дал Ключевский, показавший, как преобразовывалось по Номоканону наше право — уголовное, гражданское, имущественное, обязательственное, семейное, брачное, как возвышалась женщина, как таяла холопская неволя, обуздывалась кабала ростовщичества и т. п. Анализ Ключевского применим в известной мере и ко всей старорусской эпохе: и к Судебнику Иванов III и IV-гo и даже к Уложению Алексея Михайловича. Правда, в этой полосе византийских влияний есть и обратная сторона: — напр., внесение к нам карательной жестокости, вместо прежнего битья по карману. Все знают, как епископы убеждали «ласкового князя» Владимира ввести смертную казнь для уголовных.
   Роль церкви огромна и в области материальной культуры, в сфере народно-хозяйственной и государственно-колонизационной. Церкви и особенно монастыри, обеспеченные в древней Руси почти единственной тогда натуральной валютой — земельными угодьями, приняли гигантское участие в хозяйственном строении русской земли наряду со всеми служилыми и тяглыми классами населения. Они колонизовали лесные дебри и болота, подымали земельную новь, насаждали промыслы и торговлю. К XVI в. церквам и монастырям принадлежала одна треть всей государственной территории с правами судить и рядить сидевшее на ней население, хозяйствовать, собирать подати и поставлять рекрутов. Это было разделение с центральной властью труда государствования, это был как бы особый громадный удел или штат в общем теле государства. То специфическое, что в связи с этим делали церковные силы, заключалось не в хозяйствовании и государствовании, а в христианизации и через то русификации инородцев, стоявших на низшей ступени культуры в сравнении с христианской Россией.
   Но самое специфическое, самое прямое и в то же время универсальное влияние Церкви, конечно, относится к области просвещения и воспитания народного мировоззрения, т. е. к самой душе культуры. Это для России факт общий не только со всем средневековым Западом, но и с многими странами Востока. Вера и культ требовали минимальной грамотности, книжности и искусства и притом в широких общенародных масштабах. Школа, книга и наука были столетиями почти исключительно церковными. И все литературное и умственное творчество или было прямо церковным или проникнуто церковным духом. Мир других искусств доступных древней Руси, также естественно был почти всецело миром религиозным. На алтарь церковного культа принесены были все усилия меценатов и творцов. Архитектура, живопись и музыка воплотились в памятниках чисто церковных. Здесь история русского национального искусства почти совпадает с церковной археологией. Мировой вершиной достижений в этой сфере является наша древне-русская икона — шедевр мистически чарующей неземной красоты.
   К просвещению церковному привившему народу элемент общей культуры, присоединялось и все разнообразие чисто духовных, в собственном смысле религиозных влияний церкви на совесть и душу нации. Воспитательный результат этих просветительных и духовнических влияний церкви отложился в православном интимном лике русской народной души. Она пропиталась главными стихиями православия: аскетизмом, смирением, сострадательным братолюбием и эсхатологической мечтой о праведном, сияющем умной красотой граде Божием.
   Эта робкая душа, напуганная зловещей западно-русской унией 1591 г. в Брест-Литовске (роковой город в истории России!), угрозой латинства в смутное время и надвигающейся волной латино-польской культуры при царе Алексее Михайловиче, метнулась в раскол старообрядчества, убежала в леса и подполье и закрепилась там под впечатлениями совершенно чуждой и жуткой для нее стихии Петровской реформы и нового европейского просвещения. Детски искреннее чутье этой души не обмануло ее. С Петром пришло на Русь и воцарилось на ней совершенно иное просвещение, идущее от иного корня, имеющее иное основание. Там... целью было небо, здесь земля. Там законодателем был Бог, здесь автономный человек с его мощью научного разума. Там критерием поведения было мистическое начало греха, здесь — хотя и утонченная, но в конце концов утилитарная мораль общежития. Петр сделал России прививку великих переживаний Возрожденияи Гуманизма и она блестяще удалась. Через 50 лет мы имели русскую Академию Наук в лице Ломоносова, а через 100 лет — Пушкина. Пушкин как зачарованный близнец, как двойник-солнце, всем существом был устремлен к Петру. Он выявил этим свое мистическое сродство с Прометеевским, человеческим, только человеческим гением Петра. Пушкин был величайшим из птенцов гнезда Петрова, адекватным порождением его неосознанной гуманистической религии. Петр мечтал дать России европейскую интеллигенцию, и он дал ее в лице Пушкина. В Пушкине свершились все приобретения Возрождения и века Просвещения. Он стал непререкаемым и неотменяемым доказательством европейской природы и европейского призвания русского гения. Ни мелкие и завистливые враги последнего на Западе, ни свои услужливые медведи после Пушкина не в силах увести нас из Европы. Кто-то больший мог бы это сделать (если бы это было для чего-то нужно), но говорить об этом смешно.
   В Пушкине для русской культуры зафиксирован не только русский язык как орудие культуры миpoвогo калибра.
   В нем зафиксировался самый дух европейской секуляризации. Пушкин это светский, в классической чистоте лаический гений. С этой стороны европейцы его не чувствуют и не примечают, как не приметен и прозрачен воздух, который нас объемлет, так Пушкин конгениален европейскому лаицизму. С этой стороны Пушкин стал навсегда закреплением и светскости русской культуры, олимпийски совершенным носителем пафоса Возрождения, неповторимым, как и вообще неповторим пафос возрождения в XX веке. В этом отношении Пушкин есть как знаменательное начало нашего европеизма, так и некоторый конец этого неповторимого стиля.
   Уже у современников Пушкина — Лермонтова и Гоголя—слышны иные, саднящие ноты в творчестве. Чем дальше, тем этих диссонансов больше во всех духовно-культурных переживаниях русского интеллектуального слоя. Есть, конечно, в литературе и пушкинская линия. Ее можно различно пролагать через Фета, Тургенева, Чехова до Куприна и Бунина. Но конфликт Гоголя и Белинского открыл серию моральных драм и страстной борьбы в душе русской интеллигенции и ее корифеев-творцов. В разных измерениях, в разной постановке — все время, русскую культуру, ее духовную глубину будоражат трагические, прозванные «проклятыми», вопросы. Из области чистой мысли, где их воплощают Толстой и Достоевский, они бурями проносятся над областями общественности и политического идеализма. Трагизм, кричащий трагизм, охватывает русскую интеллигентную душу. О классической безоблачности Пушкина нет и помину. С ней прямо враждует, как с чем-то чужим, сначала гимназически-рационалистическая писаревщина, а затем сектантски моралистическое народничество, да по пути и толстовство.
   Царственное спокойствие Пушкинского культуроносительства и вместе с ним косномедлительное государственное культуроносительство вызывают фанатическую вражду в целых поколениях душ, алчущих безмерной правды социальной, жаждущих освещающих катастроф и революций и верующих в апокалипсис совершенно новой жизни на земле с утешением всех униженных и оскорбленных. Стремятся к этому героически, аскетствуя внутренно и даже по внешности, истаевая от альтруизма, жертвуя личным благополучием за счастье меньшей братии.
   Что все это, как не знакомые нам существенные черты воспитанной древне-русским Православием русской национальной души. Это ее — аскетизм, смирение, сострадательная любовь и искание града нездешнего в своеобразном преломлении сквозь новое внерелигиозное, светское европейское мировоззрение. Она вырвалась из-под спуда эта тысячелетняя оправославленная русская душа и запечатлела своим трагически мистическим, почти апокалиптическим тоном всю новую русскую культуру, чем и привлекает к себе подсознательно внимание всего мира, как что-то необычайное, как некая музыка будущего (Шпенглер, Граф Кейзерлинг).
   Отдав свои огненные, пылкие элементы пред реформой Петра старообрядческим захолустьям и тайникам несколько обессиленная русская православная душа раздавлена была превосходящей системой Нового просвещения. Она даже не могла не эволюционировать внешне под воздействием Просвещения. Православие новой латино-схоластической школы, новых храмов и живописи в стиле барокко и ренессанса, новой оперной музыки, светское, государственное православие, встревоженное научно-протестантскими проблемами, модернизованное задачами внутренней миссии. Вот результат этой эволюции.
   Одновременно с этим православие на своей не захватываемой историческим и культурным движением глубине, оставалось, конечно, кристально законченным и неподвижным и не принимало в себя нового стиля.. Типы русских святых, этих точных зеркал максимального православия и в XVIII и в XIX веке, ничем по существу не отличались от героев киево-печерского подвижничества XI века. Преподобный Серафим и Пушкин современники, но друг друга не знавшие и друг в друге не нуждавшиеся. Как бы жители двух разных планет. Это ли не доказательство внеправославности Пушкина?!
   Но отмеченные судьбы русской православной души в последние века русского европеизма относятся к сфере специально церковной. Мирская православная душа, как бы прожив в молчании и недоумении XVIII век, век своей учёбы, получив внешний аттестат зрелости, начала давать себя чувствовать и на поверхности культурного творчества. Чужестранный мистицизм конца XVIII и начала XIX в. был только подготовительной школой. В 40-егодыуженачинаетсяпрорывсветско-православного творчества. Гениально богословствует Хомяков и сгорает от извержения аскетического вулкана из его православной души Гоголь. Язычески чарующий Пушкин магией своего совершенства как бы закупоривший все возможности для православной мистики, словно напугал православные души последним удушением. И они взбунтовались и вырвались из своей глубины, завопияли de profundis. Достоевский смолоду возненавидевший живого Белинского, за его антиправославие, преклонился однако пред Пушкиным. Почему? Да потому, что Достоевский был не просто стильным православным, а православным нового стиля, «розовым христианином» по злой характеристике К. Леонтьева, пророчески дерзновенно соединившим в своей совести человеческую правду культуры и божественную правду христианства. Он признал Пушкина, ибо Пушкин внеправославен, но не антиправославен. И у Достоевского, поднявшего русский творческий синтез на необычайную высоту, сочетавшего православные основы своей души с высшими и подлинными ценностями европейской культуры, нашлись силы восторженно возрадоваться и поклониться Пушкину, ибо Пушкин дал нам живое слагаемое для искомого синтеза. Без него не к чему было бы приложить то православное содержание, которое Достоевский носил в душе для мировых, а не узко конфессиональных целей. Толстой уже не вынес этой задачи синтеза. Он пожертвовал культурой, а с ней и Пушкиным. Его разъела уксусная кислота аскетизма и сострадания, без надлежащего в православном смысле смирения и мистики апокалипсиса. Творчество Толстого сложилось также на внутреннем землетрясении православной стихии его души, только осложненной свойственным русскому типу рационализмом. Вл. Соловьеву синтетик и модернизованный христианин уже не гармонировал душой с Пушкиным, потому что возглавлял современное нам поколение культурных работников, параллельно с лаическими культурниками, сознательно и планомерно взявшихся за синтез православия и современности. Богословскому уму Соловьева слишком уже ясны языческие корни драмы Пушкина, возврат к которому совершенно закрыт для эпигонов соловьевства.
   Не просто православные резонансы, а уже специальное православное течение в русской культуре, в ряду других течений, настолько сильно и талантливо сложилось до революции, и сейчас имеет свое продолжение и своих последователей, что уместен вопрос о его судьбе в новой освобожденной России.
   Будет ли русская культура религиозной в смысле Гоголя, Толстого, Достоевского, Вл. Соловьева, С. и Е. Трубецких, Леонтьева, Розанова, Мережковского, Бердяева, Новгородцева? Какое же может быть в том сомнение? Разве мы Иваны Непомнящиe? Но это не значит, что русская земля превратится в принудительный, охраняемый полицией, православный монастырь. Некоторыенашимолодыенационалисты, не зная науки и опыта прошлого, грезят о конфессиональной государственности. Это кошмар, к счастью просто невозможный в атмосфере современности и прямо кощунственный с христианской точки зрения.
   Будет просто свободное соревнование на поприще культурного творчества, талантов и групп православных, инаковерующих и неверующих.
   И позвольте мне лично, как православному, высказать в заключение надежду, что мы в этом конкурсе победим. Доказательство? Оно уже есть. Когда нить аскетического православного идеализма, как некое отрицательное электричество проведена была от XVII в. под спудом XVIII к половине и концу ХIХ-го и соединилась с нитью положительного электричества, идущей, из Европы через Петра и Пушкина, — вы сами знаете, какой это взрыв света и блеска!

*   Речь, произнесенная 9 июня в Большом Амфитеатре Сорбонны на празднике «Дня Русской Культуры», устроенном Академической Группой и Академическим Союзом. Этим объясняется сжатый характер изложения проекта, ибо автор был стеснен 15-ти минутным сроком.