Распечатать
Скачать как mobi epub fb2 pdf
 →  Чем открыть форматы mobi, epub, fb2, pdf?


схиархимандрит Гавриил (Бунге)

Вино дракона и Хлеб Ангельский

   

Содержание

Введение Глава первая. Образ человека у Евагрия Глава вторая. Бесовский порок Глава третья. Гнев среди восьми греховных помыслов Глава четвертая. Определение сущности порока Глава пятая. Последствия Глава шестая. Гнев и молитва Глава седьмая. Ослепление ума Глава восьмая. Средства исцеления
     


Введение

   Агрессивность — вещь вполне естественная?
   Мир, в котором мы живем, во все времена был отмечен насилием: насилием между людьми, насилием даже над нерожденной жизнью, насилием, царящим в отношениях между народами, наконец, насилием над природой, над окружающей средой, от которой зависит наше существование. С тех пор, как Каин убил своего брата, господствует закон насилия.
   Современная психология даже пыталась истолковать эту вездесущую «агрессивность», то есть желание нападать, как нечто совершенно «естественное» и чуть ли не неизбежное. Однако от этого ничего не улучшилось. Инициативы, предпринимаемые с самыми добрыми намерениями, если взять, скажем, ООН, пытаются как-то ограничить всеобщее насилие между народами, но до сих пор это происходит опять-таки путем насилия. Увы, человеческая агрессивность от этого нисколько не уменьшилась, скорее, наоборот. Кажется, что в цивилизованных и «миролюбивых» государствах насилие над людьми и вещами неудержимо возрастает. Словно «дьявола отпустили на свободу».
   Так оно и есть на самом деле. «Весь мир лежит во зле»1, не в каком-то безликом «зле» или «злобе», но во власти «зла» личностного, то есть Сатаны. Правда, многие просвещенные умы не хотят слышать об этом сегодня, когда некоторые уже официально «простились с дьяволом». Слишком уж это попахивает обскурантизмом и как будто только содействует все более распространяющейся «культуре зла». Говорится, что «не следует поминать черта». Совсем наоборот! Зло следует называть по имени во всех его формах и, прежде всего, зло персонифицированное, ибо только так можно раскрыть все его уловки.
   Конечно, Сатана ничего не имеет против разговоров о «естественной агрессивности» человека, ибо под этим выражением может скрываться очень многое. И поскольку в соответствии с современным пониманием эта агрессивность «естественна», то, стало быть, в основе своей она не подлежит оценочному суждению, так что поневоле приходится с ней смиряться. И так, ко всеобщему ущербу, живет большинство людей даже и в Церкви. Удивительно то, что в определенном смысле так было всегда; даже и тогда, когда не существовало современного понятия «агрессивности», о «вспыльчивости» (thymikоn) говорили как о свойстве души, однако «гнев» (thymоs) и «ярость» (orghе) считались пороками. История Церкви, основанной Тем, Кто сказал о Себе: «Я кроток и смирен сердцем»2, и Кто учил нас, что именно этому мы должны научиться от Него, вся пронизана насилием.
   Здесь мы не имеем в виду такие события Средневековья, как крестовые походы или сожжение ведьм, на которые обычно ссылаются в данном контексте. Гораздо удивительней агрессивность, которую обнаруживали многие церковные люди в отношении к себе подобным, в особенности тогда, когда можно было обвинить другого
   в ереси или хотя бы навлечь на него тень подозрения в ней. Тогда даже известные «отцы Церкви» не находили ничего дурного в том, чтобы, по крайней мере на словах, излить на другого ничем не сдерживаемую агрессивность.
   Известной жертвой этой внутрицерковной агрессивности был человек, который сам немало размышлял над «гневом» — Евагрий Понтийский (345—399 прибл.)3, сначала ученик Василия Великого и Григория Назианзина, а позднее, как монах египетской пустыни, — Макария Великого и его тезки Макария Александрийского. У Евагрия мы находим исключительно разработанное учение о гневе, над которым стоит как следует поразмыслить. Евагрий был также великим учителем молитвы и мистической жизни, которую — непосредственно или косвенным образом — копировали в последующие времена. Так вот, неконтролируемая агрессивность, что понимают только немногие, — это величайший враг духовной жизни в целом и, в частности, смертельный враг молитвы.

«Если наилукавейший бес, многие употребив [хитрости], не может помешать молитве праведника, то он немного отступает, но затем, когда молитва закончена, мстит ему. Ибо этот бес либо возжигает гнев в нем, разрушающий наилучшее состояние [души], возникшее в результате молитвы, либо побуждает к неразумному наслаждению и глумится над умом»4.

   В мои намерения не входит научная или хотя бы исчерпывающая разработка темы «гнева» у Евагрия. Мне кажется гораздо более важным попытаться проанализировать то духовное ведение, которого достиг понтийский монах, так чтобы предоставить каждому возможность извлечь из этого пользу для собственной духовной жизни. Ибо какой смысл в том, чтобы с полным пониманием и «удовольствием говорить о делах отцов», если при этом мы не потребуем от себя лично «поступать так же, приняв на себя те же труды»5? Это было бы mutatis mutandis (с определенными оговорками) то же самое, что и вера для бесов: она им совершенно без пользы6.
   Однако мы совершенно неверно поняли бы Евагрия, если бы увидели у него лишь простое осуждение порока. Страсть, как и вообще зло, не имеет сама в себе никакого бытия. Скорее, она постоянно утверждается как «болезнь» — по-гречески она называется также pathos, — как нечто вторичное, паразитирующее на душе и ее способностях, которые «по своей природе», будучи сотворены Богом, «здоровы»7.
   Порок — это всегда лишь извращение существа, сотворенного добрым. Так и гнев есть не что иное, как противоестественное, извращенное проявление одного из двух иррациональных, однако самих по себе добрых8 начал души, а именно, ее «яростной части» (thymikоn). Ее действие «в соответствии с природой» есть не что иное, как противостоящая пороку добродетель.
   Следовательно, невозможно ни понять порок, ни эффективно бороться с ним, если прежде не знать добродетели, противостоящей ему. Однако мы постигаем ее лишь в той мере, в какой упражняемся в ней и усваиваем ее. В случае гнева такой добродетелью будет христианская любовь (agаpe)9, которая проявляет себя как снисходительность, терпение и так далее, для Евагрия же прежде всего как «кротость» (praotes).
   Кроткая любовь творит именно то, чему препятствует противоестественный гнев. Если гнев является разрушителем созерцания, ибо он «ослепляет»10ум, то «мать познания»11, кроткая любовь, делает его [ум] «созерцательным»12. И если гнев делает молитву невозможной13, то при «совершенной и духовной любви» «осуществляется молитва в духе и истине»14.
   Итак, ставка в этой игре очень высока. Кто дает овладеть собой гневу, тот не может реализовать своего собственного призвания, вложенного в него при творении. Ибо ум был создан именно для того, чтобы он «познавал»15, а молитва, в которой познание Бога достигает своего наивысшего выражения, есть «действие, подобающее достоинству ума, или наилучшее и подлинное его употребление»16.
   Тот, кто всеми силами стремится к «истинной молитве» и в то же время впадает в гнев или памятозлобие, подобен безумному17. Столь же безумному, как и тот, кто, желая лучше видеть, выжигает себе очи раскаленным железом...18
   На карту поставлено наше «достоинство» творений Божиих, одаренных разумом (logos), которые в силу этого дара обретают способность войти в непосредственные, личные отношения со своим Творцом. Ибо что остается человеку, если он не может осуществить этого истинного своего призвания?

Глава первая. Образ человека у Евагрия

   Чтобы понять то исключительное значение, которое Евагрий придает роли гнева в духовной жизни, а еще более, его противоположности любви и кротости, прежде всего, необходимо рассмотреть, какой образ человека он кладет в основу своего видения. Здесь мы удовольствуемся лишь общими соображениями на эту тему, но позднее мы подробнее остановимся на определенных ее аспектах.
   Основные черты образа человека у Евагрия, несмотря на то, что они явно облечены в одежды греческой философии, глубоко укоренены в Библии. Ведь речь постоянно идет о человеке, ум которого (nous), стержень его личности, был сотворен по «образу Божию»19 и этого свойства он никогда не теряет20, хотя по своей греховности и является «отпавшим образом»21. Конечно, он должен «отложить образ ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях»22, дабы в самой основе своей облечься в нового «по образу Создавшего его»23, который «во Христе» делает его «новой тварью»24 еще до того, как он становится восприимчив к благодати Божией.
   Это «обновление» происходит во святом Крещении25. Только такой «новый человек» становится через посредство Сына и Духа «истинным образом»26, способным к «познанию Отца»27.
   Итак, человек, о котором мы будем говорить в дальнейшем, всегда крещеный, тот, кто облечен «в нового человека, созданного по Богу»28, хотя это новое его бытие постоянно находится под угрозой возвращения к старым порокам. Нас не должно удивлять то, что Евагрий в этом контексте говорит почти исключительно о монахах, ибо все его читатели были монахами и монахинями, живущими или в общинах, или как анахореты. Для Евагрия «монах» был просто прототипом «нового человека». В этом смысле «человека» делает «монахом» прежде всего его готовность отвратиться от всех греховных поступков. Однако «ум» его становится «монахом» только тогда, когда освобождается от греховных мыслей и «во время молитвы созерцает свет Пресвятой Троицы»29. Именно в соответствии с этим следует понимать следующее, часто цитируемое определение «монаха»:

«Монах есть тот, кто, удалившись от всех, со всеми соединен»30.

   Как нельзя сказать, что тот, кто удалившись жить в необитаемые места, тем самым уже становится «анахоретом», но заслуживает этого наименования лишь в том случае, если «ведет жизнь благочестивую и праведную в мире, созидаемом его духом»31, точно так же недостаточно просто жить «одному», чтобы быть «монахом». В действительности, «гармоническое соединение со всеми» неотъемлемо от «разделения»! Что именно Евагрий думает об этом «гармоническом соединении», мы узнаем из перечисления следующих «блаженств», которые, как это ясно дают понять библейские реминисценции, могут относиться ко всем христианам, достойным этого имени.

«Блажен муж, который всякого человека считает за бога после Бога».

«Блажен монах, который смотрит на спасение и преуспеяние всех с великой радостью, как на свои собственные».

«Блажен монах, который считает себя прахом, попираемым всеми».32

   Исторический человек для Евагрия это «дух в теле» (nous ensomatos)33, нематериальная, бестелесная «духовная душа» (nous)34в материальном «практическом» теле35, которое служит ей как «инструмент» (organon) для упражнения в добре, но также и во зле36. Со своей духовной душой, сотворенной «по образу Божию», человек как бы проникает в мир божественный, тогда как материальное тело связывает его с этим «родственным» (и в то же время сингенетическим: synghenes), окружающим его чувственным космосом37.
   Как тело, подобно всему материальному миру, составлено из четырех элементов, так и духовная душа включает в себя три «части»38, а точнее, три начала (dynameis), фактически образующие единство: разумное (loghistikon), яростное (thymikon), желательное (epithymetikon)39. Два последних, которые у нас (на уровне тела) общие с животными40, рассматриваются вместе как «иррациональная часть» души41 и иногда, несколько обобщая, их-то и называют «душой»42, тогда как разумное начало называют «умом» (nous). Каждое из этих трех начал обладает собственной сферой естественной активности.

«Разумная душа действует в соответствии с природой, когда желательная часть ее устремляется к добродетели, яростная же часть сражается за эту добродетель, а разумная часть обращается к созерцанию тварных вещей»43.

   Эта гармония возможна лишь тогда, когда все три части действуют не только «в соответствии с природой», то есть согласно воле Творца, но также и во взаимном согласии. Если же иррациональная часть действует сама по себе, человек теряет свое внутреннее равновесие и становится жертвой страстей.

«Ярость их по подобию змиину»:

«Если побеждает ярость, то душа «звереет»44, если побеждает желательная ее часть, то она становится «конем» или «лошаком»45. Если, напротив, побеждает ум, то она становится ангелом46 или даже самим Богом»47.

   Дабы воспрепятствовать сему противоестественному бесчинию «сожителей» ума48 и «объединить внутреннюю триаду посредством уз мира»49, между тремя частями души должен царить порядок, то есть ум должен принять на себя подобающую ему власть, в силу чего он называется также «управителем» (heghemonikon)50. Ибо, как указано в цитированном выше тексте, бесчиние всегда возникает в иррациональной части души, которая вследствие этого называется также «страстной частью»51. Потому, что именно она особым образом восприимчива к страстям, которые Евагрий постоянно трактует как «болезнь» (pathe)52, вызванную злоупотреблением того, что само по себе является добром53. Из этой «страстной части» бесчиние поднимается в душе вверх и «омрачает ум»54.
   Эта предрасположенность к страстям проистекает из тесной связи между двумя иррациональными частями и телом (а через тело и со всей материальной реальностью), которая может, но не обязательно должна вызвать в нас прилив желания или вспышку гнева. Сами по себе, как творения Божий, материальные вещи этого мира добры и никоим образом не являются препятствием на пути ко спасению55. В общем верно, что «страсти могут приводиться в движение чувствами»56. «Вне чувственных вещей нами не может овладеть никакая нечистая мысль»57. Но двигатель страстей все же находится в нас самих58, в нашем свободном «согласии»59.

«Если мы имеем страстные воспоминания о каких-либо вещах, то это значит, что эти вещи мы прежде восприняли со страстью. И наоборот, о том, что мы восприняли со страстью, будем иметь страстные воспоминания»60.

   В этом отношении следует помнить, что здесь в соответствии с пониманием Евагрия никоим образом не имеются в виду исключительно «психологические», внутренние душевные процессы. Если «страсти души имеют истоки в людях, страсти же тела в теле»61 и в его естественных потребностях, то на глубинном уровне невидимые для нас бесы62 через свои искушения приводят нас к тому, что вещи, сами по себе естественные, преобразуются в страсти63. Только душа, действительно умиротворенная и достигшая единства, защищена от подобных нападений.

«Тот, чей ум «всегда с Тобою» [с Господом]64, у кого яростная часть [души] полна кротости вследствие памятования о Боге, а желательная [часть] обращена исключительно ко Господу, только тот может не бояться наших врагов, со всех сторон окружающих наше тело»65.

   После этих общих установок следует с большей точностью определить связь между двумя иррациональными началами, как и отношения каждой из них с телом и умом. Как бесы разделяются на «душевных» и «физических» (буквально: телесных)66, нападающих на душу или на тело, точно так же Евагрий проводит различие между «страстями души» и «страстями тела» в зависимости от породивших их причин. Приводной ремень телесных страстей, как уже было сказано, «иррациональная часть души», тесно связанная с телом.

«Искуси меня, Господи, и испытай меня, расплавь внутренности мои и сердце мое»:

«"Внутренности» суть символы страстной части души, то есть яростной и желательной способностей. «Сердце» же символ разумной части»67.

   В другом месте Евагрий с еще большей точностью проводит различие между яростным и желательным началом, и это различие позволяет нам лучше понять ту ключевую позицию, которую яростное начало как иррациональная способность, а, следовательно, и присущие ей страсти занимает в совокупности человеческой личности.

«Яростная часть души связана с сердцем, где находится также и разумная ее [часть], желательная же ее часть, напротив, связана с «плотью и кровью»68, поскольку мы должны «удалять гнев от сердца и злобу от плоти» 69«70.

«Страсти тела» возникают из естественных потребностей тела71, которое нуждается в пище, одежде, жизни пола и т.п. От этих страстей сравнительно легко излечиться 72 соответствующими средствами и, прежде всего, «воздержанием»73, как с уверенностью констатирует строгий аскет Евагрий. Ибо они не такие «долговечные», как страсти души74.

   Что касается последних, то они имеют источник не только в нашей собственной личности, но и в наших отношениях с ближними75. И страсти, проистекающие из этих отношений между людьми, такие как гнев, ярость, злоба, ненависть, зависть, ревность, клевета, а также тщеславие и высокомерие «длятся до самой старости»76.
   Здесь требуются средства гораздо более сильные, а в случае уязвленного самолюбия (philautia), «ненавидящего всех и вся»77, следует прибегнуть к мерам еще более радикальным. Самая действенная из них «духовная любовь» 78 во всех ее проявлениях, таких как кротость, терпение, доброта и так далее. Говоря об этой любви, Павел79 по праву называет ее «большей»80.
   Легко понять, что страсти души, хотя, как таковые, и сотнесенные с личностью наших ближних, слишком часто могут разжигаться и от материальных объектов, которыми наши ближние обладают или которые какого с ними связаны. Эти объекты, тем или иным образом, возбуждают наше желание, поставляя «вещество для гнева»81.
   Ярость в этом составе занимает особое промежуточное место, ибо она, с одной стороны, принадлежит к «страстной части души», с другой так же, как и разумная часть, она связана с «сердцем», то есть с умом как ядром человеческой личности. И все же, что происходит, когда, неважно по каким причинам, «вспыхивает» ярость?

«Яростное начало [души], приведенное в смятение, ослепляет зрящего...»82то есть ослепляет ум, «умное око» души83. Страсти гнева лишают ум божественного «света», то есть ведения,84а вместе с ним и основной его функции85.

   Потому верно и обратное:

«Ум тогда воспринимает умопостигаемые вещи, когда он уже качественно не определяется86 помыслами, исходящими из страстной части души»87.

   В особенности это относится к помыслам яростной части, занимающей ключевое место между желанием и умом. О грехе гнева и его последствиях, как и о соответствующих путях исцеления от него, мы подробнее поговорим позднее. Здесь же мы хотели бы только наметить общее представление об образе человека у Евагрия, чтобы понять то значение, которое придается в нем гневу.

«Если разумное начало является наиболее ценным из всех частей души, а оно качественно определяется 88 только мудростью89, то последняя является наипервейшей из добродетелей. Мудрый учитель90 наш называет ее и «Духом усыновления""91.

   Образ человека у Евагрия, так же, как и его духовность, бесспорно, определяется приматом Духа. В центре находится «ум» (nous), который не следует смешивать с ratio, но который по библейской терминологии обозначает «внутреннего человека»92, сотворенного «по образу Божию»93 и «во Христе»94, посредством Крещения «обновляемого по образу своего Создателя»95. Поэтому только это «личностное ядро» человека оказывается способным к общению с Богом «без всякого посредника»96.
   Этот примат духовного начала не означает пренебрежения телом, что Евагрий отвергал уже в силу своей решительной оппозиции к манихейской враждебности телу97. Ибо из этой враждебности вытекает пренебрежение двумя «иррациональными началами» души, тесно связанными с телом. Истинно скорее противоположное. Евагрий придает исключительное значение «здоровью»98 этой «страстной части» именно потому, что она должна восстанавливать «естественную деятельность» разумной части. И поскольку эта «внутренняя триада» составляет единство, от которого не может быть отсечена никакая часть, во всяком случае, пока мы пребываем в этом теле, то «действующая в соответствии с природой разумная душа»99 неизбежно зависит от упорядоченного действия этих обоих иррациональных начал.

«Не печется о сущих в дому муж ея, егда где замедлит: вси бо у нея одеяни суть»:

«Ум не может ни продвигаться вперед, ни достичь созерцания не телесных [сущностей], если [прежде того] он не навел порядок внутри [себя]. Ибо [если он этого не сделал], бесчиние «сущих в дому» [ярость и желание] обычно заставляет его вернуться туда, откуда он вышел. Стяжав же бесстрастие, он может «замедлить» в созерцании и «не пещись о сущих в дому». Ибо яростное начало [души его] «одеяно» в кротость и смиренномудрие, а начало желательное — в целомудрие и воздержание»100.

   Цель освобождения от страстей есть не что иное, как восстановление естественной, то есть соответствующей творению, деятельности всех трех частей души. И потому нет ничего удивительного в том, что бесы всячески пытаются помешать этому.

«Наша ярость, приходящая в возбуждение, не соответствующее ее естеству, чрезвычайно полезна для намерений бесов и исключительно удобна для всяких их злоухищрений. Поэтому ни один из них не упускает случая возбуждать ее ни днем, ни ночью. Но когда они видят, что она связана кротостью, то немедленно под какими-нибудь [по видимости] справедливыми предлогами, они избавляются от нее [кротости], дабы ярость, пришедши в возбуждение, стала услужливой рабой их звериных помыслов101. Поэтому не следует возбуждать ее ни ради должных, ни ради недолжных вещей и не давать [бесам], которые побуждают [к этому], опасного меча, то, что многие, как я знаю, часто делают, воспламеняясь недолжным образом по самому ничтожному поводу»102.

   Несомненно, бесы стремятся к тому, чтобы ввести нас во искушение, используя все наши страсти, однако думается, что особое предпочтение они отдают страсти гнева. Почему? Именно об этом мы сейчас и поразмыслим.

Глава вторая. Бесовский порок

   Если бы кто-нибудь спросил у Евагрия, какой из пороков, по его мнению, наихудший, какой из них имеет наиболее губительные последствия для духовной жизни, то он без колебаний ответил бы: гнев. На том простом основании, что:

«Никакое другое зло не превращает человека до такой степени в беса, как гнев»103.

   Безусловно, что все пороки в конце концов бесовского происхождения. И, прежде всего, два последних в списке восьми «основных помыслов»104: тщеславие и гордыня, которые суть не только самые отвратительные страсти в сфере наших чувств, но и обладают ярко выраженным «бесовским» характером, ибо тесно связанная с тщеславием гордыня — это «первое порождение дьявольское»105. Более того, «гордыня — это древнее зло, низвергшее на землю «Денницу106, восходящую заутра""107.
   А потому и человеческая гордыня, как и ее спутница, тщеславие, суть пороки людей зрелых, которые обольщают себя тем, что им удалось собственными силами подняться на духовную высоту. Однако эти пороки по большей части являют себя под конец, дабы способствовать наиболее глубокому падению, доходящему даже до исступления ума. Интересно отметить, что за этим нередко вновь следует гнев108, что как раз и свидетельствует об их общем «бесовском» характере. Однако сам гнев является извращением естественной силы души109, извращением, подстерегающим людей на всех стадиях духовной жизни. Что же делает его столь явно «бесовским»?

«Бес — существо, обладающее разумной природой, отпавшее от [духовного] делания из-за безмерного своего гнева»110.

   Стало быть, вполне логично то, что Евагрий лаконично констатирует: «Кто господствует над гневом, господствует над бесами»111. Приведенное выше определение объясняется следующим образом. Во всяком разумном существе — ангеле, человеке или бесе — есть «господствующее» свойство, определяющее все его поведение. Для беса подобным свойством является именно «гнев» (thymos), который Евагрий воспринимает согласно Священному Писанию, всегда рассматриваемому им в «умопостигаемом и духовном смысле»112:

«Бог, избавитель мой от враг моих гневливых»: «Над теми, над кем господствует ярость, господствует и гнев. И когда «враги» наши «гневливы», они также и яростны.

   Ведь сказано: «ярость их по подобию змиину»113, «внегда прогневатися ярости их на ны»114«115.
   Естественно, что «враги» — это бесы, «в которых господствует яростная часть»116. Эта злоба отнюдь не свойственна бесам по природе117, ибо в таком случае сам Бог был бы первопричиной зла. Она есть, скорее, следствие «дурного выбора свободной воли», который произвел в их существовании это «превращение», вследствие чего они стали «вражьей силой»118.
   В понимании Евагрия гнев, как и всякий порок, ни в коей мере не является «естественным», но «противоестественным», противостоящим нашей тварной природе!
   Тем самым, зло «существа, одаренного разумом», а значит и человека, коренится не в его «сущности» (ousia), но в его «поведении» (hexis), являющемся свойством119 (poiotes), которое можно приобрести (или же потерять). По-этому в случае «гнева вопреки природе»120, который, как мы сказали, является злоупотреблением силой, самой по себе доброй121, человек, вследствие своей дурной жизни, может стать бесом либо после смерти122, либо уже в течение своей жизни.

«Когда мы формируемся в материнском лоне, то живем жизнью растений, когда рождаемся, то живем жизнью животных, а когда вырастаем — жизнью ангелов или бесов. Основа первой жизни — это одушевленная субстанция, основа второй — чувства, основа третьей — наша предрасположенность либо к добродетели, либо к пороку»123.

   Причем Евагрий — вновь с антидуалистических позиций — определенно утверждает, что с момента своего сотворения человек носит в себе «семена добродетелей», а не семена порока124. Семена [порока] произрастают, как было сказано, из «дурного выбора свободной воли». Только Бог, по природе Своей будучи благ, внутренне непротиворечив125. Но любое разумное существо «предрасположено к противоречиям»126, поскольку оно обрело не только свое бытие, но и свое благобытие.
   Предрасположенность же означает изменчивость127, возможность улучшения или ухудшения своего положения, возможность, на основе собственного поведения, собственной жизни, стать «ангелом» или «бесом».

«Не думай, что бес чем-то отличается от человека, переполненного гневом, которому изменяет чувственное восприятие»128.

   Ибо и бесы имеют тела, но поскольку состав их тел отличен от нашего, то наши чувства их не воспринимают. То, что является в виде бесов некоторым людям, есть всего лишь иллюзорный образ, чужое тело, «надетое» для обмана129.

«Тот, кто воздерживается от яств и напитков, но дурными мыслями возбуждает гнев свой, подобен кораблю, который, находясь в открытом море, имеет своим кормчим беса»130.

   С таким суждением легко согласиться. После всего сказанного становится ясным, что человек, который дает овладеть собой бесовскому пороку гнева, в результате сам становится «бесом». Как всегда, так и в этом случае Евагрий ссылается на Священное Писание:

«О мне толкуют сидящие у ворот, и поют в песнях пьющие вино»:

«Это «вино» означает131 «ярость змиев""132.

   Таким образом, гнев есть то «вино драконов»133, от которого истинный «назорей», монах, должен полностью воздерживаться134, что Евагрий заключает из Книги Чисел 6,3:

«Вино глумливо, а пьянство буйно»:

«Если «ярость змиев вино их»135, а «вино глумливо»,

   значит, и гнев глумлив, который делает людей глумливыми, и «буйна» ярость. Опьянение обычно происходит от закипающего гнева. И потому, если назорей по закону должны воздерживаться от вина, то назореям надлежит воздерживаться и от гнева»136.
   Все, конечно, знают, что можно «вскипеть от ярости». Но от этого «вина драконов» высокой крепости можно не только опьянеть, но и превратиться в «змия»137, в беса, хотя, к сожалению, это понимают лишь немногие. Применительно к данному случаю слова о «звериной ярости» бессознательно близки к правде.

«Ярость их по подобию змиину»:

«Если гнев побеждает, тогда душа звереет»138,

   то есть становится бесом, ибо «дикий зверь» (therion) -это библейский символ беса139, «господствующим» свойством которого является именно дикий, звериный и, тем самым, иррациональный гнев.

«Не предай зверям душу, исповедающуюся Тебе»: «Если бесы называются «дикими зверями», и если в диких зверях господствующим является гнев, то тогда и в бесах гнев является господствующим. А в Книге Иова сказано: «И [дикие] звери полевые в мире с тобою»140«141.

   Если с одной стороны, цель духовной жизни состоит в том, чтобы возвести человека на «высоту почти ангельскую»142, сделать его «равным Ангелам»143, то с другой стороны, гнев низводит его на уровень ниже его природы, «озверивает» (apotherioi) его и делает из него «беса»...
   Возможно, для некоторых современных читателей аллегорическое толкование Писания, основываясь на котором Евагрий выводит свое понимание сущности бесов и превращения людей в бесов, без дальнейших разъяснений отнюдь не столь ясно. Правда, в одном из своих писем Евагрий обращается к контексту, который и сегодня может привлечь наше внимание. В этом письме он призывает некого Эдесия «укротить свой гнев, который является «Иудой», предающим свой ум бесам»144. Здесь Евагрий имеет в виду Иуду Искариота, одного из Двенадцати апостолов145, избранных самим Христом146, которого Господь наш в один драматический момент, предвещая его предательство в будущем, назвал «диаволом»!147 Это предательство Иуды — таинственное событие, которое глубоко озадачивало уже первых христиан, и которое тревожит нас и сегодня. Но Евагрий как бы указывает на то, что Иуда выдал Господа Его смертельным врагам из гнева. Как он мог дойти до этого? Прежде всего, посмотрим, что сами Евангелия говорят об Иуде.
   Иуда Искариот, будучи «одним из Двенадцати», принадлежал к тому узкому кругу учеников, которые были особенно близки Иисусу. Этим Двенадцати Господь доверил многое из того, о чем другим, «внешним», Он поведал только в притчах148. Эти Двенадцать сопровождали Его в течение всего Его общественного служения, став важнейшими свидетелями Его деятельности. Иуда по собственному почину оставил эту группу незадолго до смерти Иисуса, виновником которой Он стал, предав и продав своего Учителя первосвященникам149.
   В этом контексте у Луки встречается выражение, которое неожиданно проливает свет на потаенные причины этого предательства: «вошел же сатана в Иуду...»150И у Иоанна также говорится, что «диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его»151. Немного позднее, во время Тайной Вечери, сатана снова «вошел» в Иуду, и это произошло именно тогда, когда Иуда принял кусок [хлеба] из рук Господа152.
   Итак, евангелисты Лука и Иоанн полагают, что Иуду побудил к предательству именно «сатана», «диавол», бывший «человекоубийцей от начала», которого Христос заклеймил как настоящего «отца» тех иудеев, которые хотели Его убить153. Но как случилось, что именно в Иуде Сатана обрел то орудие, в котором он нуждался, чтобы убить «второго Адама»? Что вообще происходит, когда человек становится диаволом? Следует поставить этот вопрос, ибо Иуда — не единственный, которого Христос называет диаволом.
   В другой, не менее драматический, момент Он называет сатаной также Петра, одного из трех ближайших к Нему апостолов154.
   Случай с Петром дает нам важное указание для понимания этого зловещего события. В то время, когда Иисус впервые открыто говорит о предстоящих Ему Страстях, Петр, как будто с наилучшими намерениями, пытается воспрепятствовать Ему. Христос обрывает его и называет сатаной, потому что он думает «не о том, что Божие, но что человеческое»155!
   Точно такой же контекст мы встречаем и у Иоанна. В то время, как Иисус в Своей известной «жесткой речи» почти неприкровенно заговорил о собственной неминуемой насильственной смерти, многие ученики Его были поражены и оставили Его. Тогда Петр от имени Двенадцати исповедует Его «Святым Божиим». Однако Христос дает понять, что Иуда, который, хотя и не оставил Его, уже утратил эту веру и стал «диаволом»156.
   Камнем преткновения, и не только для Петра и Иуды, но и для всех учеников157, стали страсти Христовы, Крест. Вначале они видели в Христе чисто «человеческого» Мессию, принадлежащего к этому миру, политического освободителя Израиля, и связали с этой «верой» свои весьма эгоистические ожидания, причем не только Иуда, о жадности которого мы слышим158, но и Петр, и оба сына Зеведеевы159. Подобные политические ожидания кажутся нам вполне «человеческими» и потому простительными, тогда как Иисус называет их «сатанинскими», ибо они противостоят Богу.
   Точно так же и Апостол говорит о «мудрости» «земной, душевной, бесовской»160 — все это вещи одного и того же уровня.
   Однако вернемся к Евагрию. Тот факт, что сам Христос в решающий момент, когда речь шла о сущности Его миссии, называет «сатаной» и «дьяволом» как Петра, так и Иуду Искариота, поскольку они совершенно не поняли этой миссии и даже пытались сбить Его с пути, приводит нас к пониманию сокровенного мотива предательства Иуды. То возвышенное ангельское существо, занимавшее некогда завидное место среди «дерев Едемских»161, пало, утратив свое «ангельское достоинство и став диаволом»162, ибо оно уступило пороку гордыни (hyperefania), сказав:

«Взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой... буду подобен Всевышнему»163. Вместо того, чтобы признать свою собственную сотворенност в «благодарном исповедании Бога» и «истинном познании природы», в «мощном осознании [своей] слабости смиренно»164 приняв, что собственная его святость не собственность его, но «приобретенное благо»165, этот князь ангелов вознесся не только выше «звезд», но и гротескным образом захотел стать выше самого Творца. И тот, кто хотел бы стать «подобным Всевышнему», введет в искушение также и человека, предназначенного к тому, чтобы быть «подобным Богу»166, соблазнив его желанием самовольно стать «как боги»!167

   Существо, которое превратило «начало» в то «движение», силой которого были низвергнуты168 с неба на землю 169 «печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты»170, раскрывает теперь тайную движущую пружину своего «дурного выбора свободной воли». Ибо оно «сошло в сильной ярости»171, и его символом является «змея», «дракон». Ненависть его прежде всего обращается против «второго Адама»172, пришедшего восстановить «падший образ»173, дабы вернуть его к изначальному предназначению, к «подобию Божию»174. Как только оно осознает это, то пытается склонить Того, Кто сказал о Себе: «Я кроток и смирен сердцем»175, сначала непосредственно Его Самого176, а затем через посредство ближайшего Его ученика, предать Его истинную миссию и самовольно воздвигнуть царство от мира сего.
   Гнев и «зависть»177 падшего князя ангелов направлены против тех, кого Мессия, «кроткий и смирный сердцем», искупит полнейшим Своим самоотвержением вплоть до смерти Крестной178. Первую свою жертву он [гнев] нашел в Иуде. Почему именно в нем?
   Как мы уже видели, между гордыней и гневом существует скрытая связь. Подобная связь существует также между гордыней и сребролюбием — пороком, которому, согласно свидетельству евангелистов, был подвержен Иуда. Указание на эту соотнесенность Евагрий находит в рассказе об искушении самого Иисуса.

«Никто не спасется от гордыни, первого порождения дьявольского, если не избавится от «корня всех зол — сребролюбия»179, ибо, согласно премудрому Соломону, «нищета мужа смиряет»180«181.

   Сребролюбие — это одно из трех искушений, коими дьявол хотел заставить пасть Иисуса в пустыне. Кто поддается им — или хотя бы только одному из них -может стать жертвой и остальных!182Этим и объясняется случай Иуды Искариота.

«И дьявол да станет одесную его»:

«У тех, чьи «правые» дела сатана обрубает, он становится по правую руку. В книге пророка Захарии говорится: «И показал Он [Господь] мне Иисуса, великого иерея, стоящего перед Ангелом Господним, и сатану, стоящего по правую руку его» не просто так, но «чтобы противодействовать ему»183. Однако Иуде он не «противодействовал""184,

   поскольку у Иуды не было «непорочных рук» и сердце его не было чистым. Ибо был он на самом деле вор и забирал себе все, что давали ему на хранение185. «Жизнь», Христос186, Которого и он носил в себе, так же, как и «богатства ведения и духовные блага», которые были даны и ему, никак не послужили ему, «ибо он ради корысти предал Премудрость и Истину Божию»187. Однако он совершил все это не только из желания получить тридцать сребреников, но и потому, что был подвигнут к тому дьявольским гневом и гордыней, к коим привело его сребролюбие, эта «матерь идолослужения»188.
   Как Петр, так и Иуда, хотя и по разным причинам, возмущались при мысли о Мессии страдающем. Представление о том, что Иисус не станет столь ожидаемым «Царем Израилевым» в политическом смысле, но должен будет умереть на Кресте, глубочайшим образом ранило их себялюбие (philautia), в котором Евагрий усматривает сокрытый корень всех страстей189, в том числе гордыни и гнева, которые он тесно связывает между собой190. Поскольку эта philautia является «подругой лишь себе самой», Евагрий очень метко называет ее «ненавистницей всего»191.
   Однако в этом месте дороги обоих апостолов разделяются. Несмотря на опасные колебания, Петр остался
   верен своему Господу, тогда как Иуда предал Христа Его смертельным врагам. Для гордого характерна, с одной стороны, завышенная оценка себя самого, которая, к примеру, приводит его к отрицанию помощи Божией и приписыванию себе самому всех своих преуспеяний, а с другой стороны, — пренебрежение к другим, не способным по-настоящему оценить его величие192. Однако и здесь тайной движущей причиной является гнев.
   Легко видеть, что горделивый человек может переносить и на других свои мечты о всемогуществе, представляя себя одним из «пророков» и надеясь стать великим, заняв место в их ряду. Достаточно подумать только о «месте по правую и по левую руку». Если затем эти пустые надежды постигает крах, а подобные разочарования принес ученикам страдающий Мессия Иисус, тогда является гнев193 и раненое самолюбие превращается в ненависть к «неудачнику», который теперь должен быть уничтожен. То, что Иуда продает Господа буквальным образом, свидетельствует о том, что еще раньше он уже был рабом одного из самых низких, но самых разрушительных пороков — сребролюбия. Philargyria — это не просто корыстолюбие, но (буквально) «любовь к серебру», к деньгам. Почему скупец любит деньги? Потому что, в конечном счете, деньги служат ему средством для достижения цели, то есть, осуществления своих тщеславных и высокомерных желаний. Власть нуждается в деньгах, а деньги тянутся к власти, одни предоставляют другой эту возможность порабощения.
   От этой власти Христос, ставший по собственной воле бедным, сознательно отказался194, когда дьявол предложил Ему ее в пустыне.
   Однако с физическим уничтожением Христа «человекоубийца от начала»195 еще не завершил своего дела. Как только Иуда увидел, к чему привело его предательство, он не расплакался горько — как сделал Петр, который, постыдно отрекшись от Господа, осознал то, что совершил196, — но попытался, будучи верен своей завышенной самооценке, исправить зло собственными силами197. И когда это оказалось невозможным, лишил себя жизни198. Ибо вслед за гневом, как следствием разочарованной гордыни, приходит печаль и отчаяние, и как последнее зло — помрачение духа и бесовские видения199. Ибо после того, как сатана завершил свое дело, он сбрасывает маску.
   Таким зловещим образом заканчивается параллельный путь искусителя и искушаемого. Подобно тому, как князь ангелов из-за своей гордыни утратил особое место среди «дерев Едема», так же и Иуда из-за гордыни лишился своего избранного места среди двенадцати апостолов200.
   Грехи гнева, неверно направленного, поистине ужасны. «Кто поработился этой страсти, тот совершенно чужд монашеской жизни» и не имеет ничего общего с «путями нашего Спасителя»201.
   Его мнимая «духовная жизнь», и в особенности его молитва, есть не что иное, как слепое подражание истинной молитве, и подобная дерзость навлекает на себя негодование Божества...202
   Тот, кто находясь в таком состоянии духа, намеревается приступить к молитве, безумен. Он подобен человеку, который «желает быть зорким и повреждает собственные очи»203. Действительно, как бы мог такой «бес» еще и молиться? И потому следует подробнее рассмотреть этот порок, столь часто непризнаваемый, поскольку его так легко недооценить.

Глава третья. Гнев среди восьми греховных помыслов

   Как и другие современные ему отцы, Евагрий, сознательно противостоя манихеискому дуализму, весьма распространенному в его кругах, исповедовал абсолютную онтологическую первичность добра.

«Было время, когда зла еще не существовало, и будет время, когда зла больше не будет. Но никогда не было времени, когда не существовала бы добродетель, и никогда не будет времени, когда ее не будет»204.

   Ибо зло (kakia) в онтологическом плане обладает вторичной природой205. Оно возникает от извращения бытия, самого по себе доброго, и существует ровно столько времени, сколько длится это извращение. Хотя оба иррациональных начала, ярость и желание, будучи связаны с «плотью и кровью», то есть с временным материальным телом, для Евагрия обладают онтологически вторичной природой206 по отношению к духовной природе человека, его уму, все же известно, что они возникли по желанию Творца и потому являются добрыми.
   Только злоупотребление ими является злом, и от этого происходит то, что мы называем «пороком»: pathos — страдание/страсть.

«Если всякому пороку присуще возникать из разумного, желательного или яростного [начал души], и если эти силы можно использовать либо во благо, либо во зло, то ясно, что пороки рождаются в нас вследствие злоупотребления этими частями [души]. А если это так, то ничто из сотворенного Богом не является злом»207.

   То же самое относится к тварным вещам и их «отображениям» (homoiomata) в нашем духе, к «умственным представлениям» (noemata), которые они [вещи] оставляют в уме как «отпечатки»208.

«Господь разрешает узников»:

«Не вещи, не умственные их представления [как таковые] сковывают ум, но страстные представления вещей. Ибо Господь сотворил золото, и Он же сотворил женщину, и ничто из того, что соделано Богом, не противостоит человеческому спасению. Но скорее блуд и сребролюбие сковывают ум тем, что заставляют умственные представления оставаться в сердце. Ибо вещи сковывают ум посредством страстных умственных представлений подобно тому, как мысль о воде [владеет] жаждущим из-за жажды, и мысль о хлебе [владеет] голодным из-за голода. И потому Врач душ не уничтожает вещей, ибо является их Творцом, и не принуждает ум не познавать их, ибо ум был сотворен Им для познания вещей. Однако разрушая страсти посредством духовных наставлении и заповедей, которые отличны от умственных представлений и от тех вещей, которые они отображают, Он разрешает разум от цепей. Именно это и означают слова Псалма: «Господь разрешает узников""209.

   Эти запечатленные страстные «помыслы» Евагрий изучал, анализировал и систематизировал всю свою жизнь, чтобы научить себя самого и своих читателей столь важному «различению духов»210. И в конце мы находим перечисление восьми так называемых «порождающих» помыслов, которые коренятся в «philautia»211 или «самовлюбленности».

«Есть восемь основных помыслов, которыми объемлются все [другие] помыслы. Первый помысел — чревоугодия, а за ним [следует] помысел блуда; третий -сребролюбия; четвертый — печали; пятый — гнева; шестой — уныния; седьмой — тщеславия, а восьмой -гордыни. От нас не зависит то, чтобы все эти помыслы досаждали или, наоборот, не тревожили нас; однако от нас зависит то, чтобы они задерживались или, наоборот, не задерживались в нас, чтобы они приводили или не приводили в движение страсти»212.

   От этих восьми порождающих помыслов могут происходить и все прочие помыслы как многообразные проявления каждого из этих основных типов. Так, из гнева проистекают зависть и страсть к осуждению213, недоверчивость214, ненависть, памятозлобие и злословие215 и еще многое другое.
   Хотя сам Евагрий систематическим образом как будто и не возводил эти восемь помыслов к одному из трех начал души, легко можно себе представить, каким должно быть соотношение между ними.
   Чревоугодие, похоть и сребролюбие, очевидно, относятся к «порокам тела»216, которые рождаются из его извращенных потребностей. Они соотносятся чаще всего с желаниями.
   Печаль, гнев и уныние суть «пороки души»217. Часто — хотя не всегда и не исключительно — причина их лежит в отношениях между людьми. Мы увидим, что восемь помыслов влияют один на другой и рождаются один из другого. Три последних порока могут рассматриваться как извращения гнева. Однако на примере уныния мы понимаем, почему сам Евагрий в этой области не оставил систематических и разъясняющих указаний.
   Ибо уныние возникает из одновременного зарождения желания и гнева218. Оба последних порока, тщеславие и гордыня, могут исходить из разумного начала души. Следует также добавить, что, по мнению Евагрия, первые шесть помыслов роднят нас с животными, ибо они происходят из иррационального начала души, тогда как последние два порока относятся к типично человеческим, то есть обычно поражают лишь «натуры, наделенные разумом»219. Поэтому они являются типичными пороками тех, «кто легко преуспевает [в духовном делании]»220.
   Взаимоотношения между этими восемью порождающими помыслами исключительно сложны, так что довольно трудно разъяснить их исчерпывающим образом. Евагрий нигде и не пытался это сделать. Однако он разработал определенные принципы, на основе которых можно как-то ориентироваться. Так уже в первой главе трактата «О помыслах» мы встречаемся с высказываниями основополагающего характера:

«Из бесов, противящихся [духовному] деланию (praktike), первые, которые начинают брань, — это те, кому вверены страсти чревоугодия, те, которые влагают в нас сребролюбие, и те, что завлекают нас поисками славы людской. Все другие идут вслед за этими и принимают тех, кто уже ими ранен.

Ибо невозможно впасть в руки духа блуда, если [до того] мы уже не пали жертвой чревоугодия. И невозможно пробудить гнев в том, кто не гоняется за пищей, богатством или славой. И не укрыться от беса печали [даже если оставаться равнодушным] тому, кто ощущает нехватку всех этих вещей или невозможность их приобрести. Как нельзя избежать гордыни, первого из порождений дьявола, если до того не вырвать «корень всех зол... сребролюбие»221, поскольку, согласно премудрому Соломону, «нищета мужа смиряет»222.

Короче говоря, невозможно, чтобы человек попал в лапы одному бесу, если до того ему не нанесли ран бесы, ему предшествовавшие. И потому именно этими тремя помыслами дьявол и искушал Спасителя:

первым, когда он попросил Его превратить камни в хлебы,

вторым — когда обещал Ему весь мир, если [Иисус], пав на землю, поклонится ему, и

третьим -когда говорил, что если Он послушает его, то прославится тем, что не причинит

Себе никакого вреда, бросившись с такой высоты223.

Но Господь наш, явив Себя выше всех этих вещей, повелел дьяволу отступить от Него, тем самым научая и нас, что невозможно отогнать дьявола, не отвергнув трех этих помыслов»224.

   Подобно тому, как Христос заставил замолчать искусителя, каждый раз противопоставляя ему слово Священного Писания, Евагрий строит свой метод «отповеди», которая должна противостоять искусительным помыслам225.
   Из сказанного вытекает интересное наблюдение о том, что «бесы не искушают нас все одновременно», поскольку наш ум, несмотря на присущую ему живость, не способен «воспринимать в одно и то же время помыслы о двух вещах». Бес всякий раз фиксирует наше внимание на одном объекте, который, впрочем, всегда обладает чувственной природой. И потому мы не подвергаемся одновременному нападению нечистых помыслов сребролюбия и памятозлобия, поскольку наш ум не в состоянии одновременно воспринять умственное представление (noеma) золота и того, кто нанес нам обиду226.
   Общим правилом является то, что «помыслы», или бесы, которые их используют227, следуют друг за другом.
   Познание этой очередности является наукой, «основам» которой, наряду с нашими собственными наблюдениями228, может научить нас только Христос229. Присмотримся внимательней к этим «основам» (logoi), как их изложил Евагрий.

«Ярость» (orghe) — это беспорядочное, извращенное движение иррационального «яростного» (thymikon) начала души, называемое просто «гневом» (thymos). Гнев и ярость имеют как первичные, так и вторичные причины, так же, как и их последствия.

   Первичной причиной может стать, например, перенесенная несправедливость, оскорбление, настоящее или воображаемое230, незаслуженная клевета231, безосновательный упрек 232 или даже преследования233 и побои234. То, что мы претерпели, вызывает гнев и ярость, которые настойчиво взывают к мести. Если жажда мести не может быть удовлетворена, то приходит печаль и чувство горького разочарования235.
   Вспыхнувший гнев толкает свою жертву к действиям, которые в других вызывают подобные же движения души, такие как ложь, лжесвидетельство236, брань237 или просто раздраженное ворчание238, подозрения239, желание написать другому что-то оскорбительное240, отказ от примирения241 и так далее. Короче говоря, гнев толкает человека «воздавать злом за зло»242. При этом у беса никогда не бывает недостатка в тонких аргументах, как это видно из нижеприведенного текста, который, видимо, представляет собой чей-то внутренний монолог. Он служит примером того, каким образом практически применяется вышеуказанный «антирретический [антиобольстительный, направленный на борьбу с обольщением, прим. пер.] метод».

«[Говорит] о помыслах гнева, которые не позволяют нам примириться с братьями, вызывая перед [внутренним] взором подходящие основания, как-то: стыд, страх и гордость, «дабы тот, кто ошибся один раз, вновь не совершил тех же ошибок». Однако все это признаки козней беса, который не хочет позволить уму освободиться от злобы:

«Солнце да не зайдет во гневе вашем""243.

   Вторичная причина гнева, которая предстает здесь как следствие другой страсти, — это гордыня, как мы видели в предыдущей главе. Поскольку фантазии о всемогуществе того, кто считает себя выше других, не в последнюю очередь разбиваются и от отказа других признать их [эти фантазии]. В этом случае разочарование вызывает вспышки гнева и злобы, за которыми, по вышеупомянутым причинам, следуют печаль и, в некоторых случаях, нечто еще более худшее: исступение ума и бесовские видения244.
   Распространенная вторичная причина гнева слагается в основном из желаний, которые «поставляют вещество для гнева»245. Так, желание обладания и богатства 246 может вызвать ненависть к другим, которые стоят на пути к этому. Хотя монахи и живут в добровольной нищете, однако не всегда это легко им дается, и Евагрий не раз упоминает об этой причине247.
   Но вовсе не обязательно, чтобы мы сами были непосредственно вовлечены в это. Порывы гнева могут рождаться и от так называемых «естественных» помыслов, присущих нашей тварной природе и потому благих самих по себе, например, из заботы о наших близких248. К тому же, вовсе не обязательно, чтобы эта озабоченность имела под собой реальные причины. Бесам ничего не стоит обманным путем внушить нам, что эти дорогие нам люди находятся в реальной опасности.

«Также бес гнева подражает этому бесу [блуда] и строит [в нашем духе образ] родителей, друзей или родственников наших, которых мучат и унижают всякие недостойные люди, и таким образом возбуждает гнев анахорета с тем, чтобы он сказал или сделал что-нибудь дурное тем [образам], которые возникают перед его умственным взором. За всем этим следует внимательно наблюдать и немедленно отвращать свой ум от подобных образов, дабы он не смог, сосредотачиваясь на них, стать во время молитвы «дымящейся головней»249. Такому типу искушений поддаются люди вспыльчивые, особенно, если они легко впадают в гнев. Они далеки от чистой молитвы и ведения Христа, Спасителя нашего»250!

   Весьма своеобразная связь существует между гневом, который здесь всегда активизируется, соединяясь с желанием, и пороком уныния, akedia.

«Уныние — это одновременно зарождающиеся и длящиеся некоторое время побуждения гнева и желания, когда первый свирепеет от того, что есть, а второе стремится к тому, чего нет...»251

   При унынии связываются (буквально «переплетаются») помыслы гнева и желания, порождая при этом особое явление, которое доводит свою жертву до состояния «безрассудного зверя», которого «влечет желание и поражает ненависть»252. Помысел уныния столь всеохватывающ что за ним «на протяжении целого дня не следует никакой иной помысел, во-первых, потому что он не уходит, а также и потому, что он содержит в себе почти все другие помыслы»253.
   Таким образом становится ясно, как помыслы уныния могут проявляться столь противоположными по форме образами: у теплохладных — как лень, равнодушие, даже как депрессия, а у совестливых и ревностных — как неудержимая деятельность и аскетический максимализм.
   Если от этого порока не удается исцелиться путем упорного сопротивления и дисциплинированной жизни, сопровождаемой «слезами, пролитыми перед Богом», и непрестанными краткими молитвами, он приводит к полному затуханию духовной жизни, а в некоторых случаях — и к самоубийству. Кто, напротив, мужественно и твердо сопротивляется нападениям этого «беса полуденного», который «охватывает всю душу и удушает ум»254, тот выходит из подобных испытаний внутренне укрепленным, и ему неожиданно открывается тот духовный опыт, из которого он считал себя навсегда исключенным255.

Глава четвертая. Определение сущности порока

   В понимании Евагрия все пороки рождаются от извращения самих по себе добрых видов деятельности трех начал души. Таким образом, поступать «в соответствии с природой» означает находиться в согласии с изначальной творческой волей Божией, и это является первичным, а поступать «вопреки природе» — это вторичное и противостоящее ей [воле Божией] действие.

«Разумная душа действует в соответствии с природой, когда желательная часть ее устремляется к добродетели, яростная же часть сражается за эту добродетель, а разумная часть обращается к созерцанию тварных вещей»256.

   Таким образом, яростная часть души по природе своей обладает воинственной сущностью. Поэтому добродетели, которые ей присущи, суть смелость (или мужество: andreia), терпение257 и та специфически христианская любовь258, которая проявляется в кротости, добродетели сильных, что можно видеть на примере Моисея259, Давида260 и Христа261, о которых Писание говорит, что они были «кроткими».
   Объект этой любви, которая ставит себя на последнее место, — ближний. И он остается таковым даже и тогда, когда бесы стараются осквернить этот «образ Божий»262. Будучи «образом и подобием Божиим», человек продолжает быть достойным любви даже и как грешник263.
   Но именно здесь бесы прилагают усилия к тому, чтобы наш праведный гнев против греха превратить в гнев против грешника, по отношению к которому не должно возникать никакого праведного гнева264. Все причины для такого гнева, видимым образом оправданные, суть всегда только «предлоги»265. Совершенная противоестественность такого гнева в отношении ближнего обнаруживается тогда, когда мы задумываемся о том, что «по природе своей яростному началу [души] свойственно сражаться с бесами»266, то есть с их «помыслами»267. Подобный гнев не наносит душе никакого ущерба268, напротив, это, скорее, та «полная ненависть»269, которую Евагрий считает «первым отличительным признаком максимального освобождения от страстей»270.
   Гнев, если говорить образно, это «сторожевой пес» души. Задача его в том, чтобы «истреблять только волков [т.е. бесов], не пожирая овец, «оказывая всякую кротость ко всем человекам""271. Поэтому «ярость — это сила души, которая истребляет помыслы [в отрицательном смысле]»272, поскольку она, как верный сторожевой пес, «охотится за страстными»273 и яростно «облаивает неправедные»274 [помыслы]. Когда человек всю свою агрессивность обращает на бесов, он поступает в соответствии с природой (katа physin)275. При этом Евагрий не забывает отметить, что «мы поносим бесов из-за того зла, которое они носят в себе», а не потому, что они творения Божий276, ибо и они «по природе своей не злы»277, поскольку они не были сотворены Богом как бесы.
   Борьба против бесов и их искусительных помыслов — это лишь негативный аспект «естественной» деятельности яростной части души. В начале говорилось, что ее задача состоит также в том, чтобы «сражаться за добродетель»278, и в соответствии с этим Евагрий в «Слове о духовном делании», гл. 24, замечает: «По природе своей яростному началу [души] свойственно... бороться за какое-либо наслаждение». Ибо человек расположен также к «блаженству» (makariotes) и даже к «наслаждению» (hedone).
   Но как и все, так и эта открытость или «предрасположенность», как говорит Евагрий, может быть извращена.

«Поэтому Ангелы внушают нам духовное наслаждение и [возникающее] из него блаженство [которое производит только истинное ведение]279, призывая нас обращать [свою] ярость против бесов. Наоборот, бесы влекут нас к мирским похотям, заставляя яростное начало вопреки природе сражаться с людьми, дабы ум, омрачившись и отпав от ведения, стал предателем добродетелей»280.

   Уже здесь становится ясно, что борьба против порывов гнева не может быть сведена к чисто негативной обороне. Скорее, гневливый должен изо всех сил действовать позитивно, дабы вернуть «яростную часть души» к деятельности в «соответствии с природой». Важнейшее спасительное средство при вспыхнувшем гневе — добродетель, полностью противоположная гневу: духовная любовь, во всех формах ее проявления281.
   В следующем поучительном «определении», в форме, излюбленной Евагрием, делается попытка конкретней описать природу побуждений «ярости» (orghe) и «гнева» (thymos) и разграничить их между собой. Здесь Евагрий, как это нередко у него бывает, следует за Климентом Александрийским, а через него и за философией своего времени.

«Перестань гневаться и оставь ярость»:

«Гнев — это жажда мести, месть — это оплата зла»282.

«Ярость — это нападение желательной части [самой по себе] миролюбивой души, одержимой прежде всего [мыслью] о мести»283.

   И последующее описание гнева имеет философские (аристотелевско-стоические) истоки, которые Евагрий усваивает и развивает. Это описание позволяет яснее понять извращение воинственной природы вспыльчивости.

«Гнев есть наиболее стремительная страсть. Говорится, что он есть кипение или движение яростного начала [души] против обидчика или кажущегося таковым. Он раздражает душу на протяжении дня, но особенно улавливает ум во время молитв, представляя лик опечалившего»284.

   Реальный или предполагаемый проступок нашего ближнего 285 заставляет «вскипеть» яростное начало нашей души, из-за чего душа теряет свою естественную «мирную предрасположенность». Возникает дикое желание мести, при котором за зло можно отплатить только злом, что строго воспрещено христианам286. «Стремительный», несдержанно бурный порыв, нападающий на душу как зверь, ее саму делает «дикой», буквально «звериной» (exagrioi), как часто говорит Евагрий, и не только в метафорическом смысле.

«Ярость -

   безумная страсть.
   Того, чьим сознанием она овладевает,
   она легко выводит из себя.
   От нее звереет душа
   и уклоняется от всякого общения»287.

«Взбешенный монах -

   это одинокая «дикая свинья».
   Едва он на кого-нибудь взглянет,
   как начинает скрежетать зубами»288.

«Лев в клетке

   постоянно выгибает свою спину,
   как гневливый в своей келье — гневные мысли»289.
   Как мы видели во второй главе, под этим «озверением» имеется в виду превращение человека в «беса». Ибо бес — это существо, одержимое гневом290, и «дикие полевые звери» суть его библейский символ291. Когда Евагрий говорит, что от гнева «звереет» душа292, он подразумевает под этим, что из-за своего образа действий она сама становится «бесом»293 или «василиском»294. И «дикая свинья», опустошающая «виноградник» души, есть не что иное, как библейский символ сатаны295.
   Вскипая внезапно, гнев и ярость часто длятся недолго. Но если от этого порока не избавиться, то мгновенный порыв души легко превращается в «злобу», буквально, в «памятозлобие» (mnesikakia) и в чистую «ненависть» (misos). Мы еще встретимся с этим «помыслом», когда будем рассматривать последствия порока гнева.
   Мы уже говорили, что «телесные страсти» сравнительно «кратковременны», тогда как страсти души — и в особенности это относится к зависти и злобе — «длятся до самой старости»296. Более того, грехи гнева особенно свойственны именно cmapocmu !

«Увещай стариков владычествовать над яростным началом души, а юношей — над чревом. Ибо первые ведут брань с душевными бесами, а вторые — с бесами телесными»297.

«Душевные бесы» — это, разумеется, те, которые разжигают страсти души, а «телесные» — те, которые возбуждают страсти тела. Словом, у бесов есть различные сферы действия298. Различие между «юными» и «старыми» заключается не только — как кажется на первый взгляд — в возрасте и несходстве вытекающих отсюда потребностей. «Юные» (neoi) — скорее, «новички» в духовной жизни, а «старые» (gherontes) — это те, кто уже проделал немалый путь, или даже те, кто достиг совершенства. «Дни», которыми они, подобно Аврааму299, богаты или должны быть богаты, символизируют ведение300. Таким «старым», ведущим созерцательную жизнь, особенно досаждает бес гнева, ибо ничто так не омрачает ум, разрушая тем самым и созерцание, как гнев, злоба и тому подобное. С этой точки зрения роли [молодого и старого] иногда меняются.

«Кроткий молодой человек

   многое выдерживает,
   но кто поддержит
   малодушного старца?
   Видел я гневного старца,
   горделиво восседающего на сидении своем,
   но больше надежд возлагал
   на того, кто моложе его»301.
   Ибо кротость — «мать ведения»302. Стало быть, главная добродетель того, кто ведет созерцательную жизнь — если определять ее в негативных терминах — это «незлобивость» (aorghesia)303, a в положительных терминах — кротость, о чем позднее мы будем говорить более подробно. Обе добродетели занимают ключевое место в духовной жизни.

«Молитва есть побег [от древа] кротости и незлобивости»304.

   Нет ничего удивительного в том, что бесы употребляют все силы для уничтожения этого «мирного состояния разумной души»305, хорошо понимая, что «никакая добродетель так не содействует мудрости, как кротость»306. И потому бесы используют здесь любые средства.

«Закрывай уста злословящим в уши твои и не удивляйся, когда многие порицают тебя, ибо это искушение, исходящее от бесов. Ведь умозритель должен быть свободным от ненависти и памятозлобия, а не потворствовать [бесам]»307.

«Умозритель», о котором здесь говорится, — это евагриев «созерцатель» (theoretikos), человек, который не только говорит о Боге, но и посредством внутреннего уразумения308 обретает «ведение Бога»309, ибо от Него он «удостоился ведения»310.

Глава пятая. Последствия

   Едва ли кто-нибудь усомнится в том, что гнев, ярость и злоба как-то отражаются на отношениях между людьми и на нашем ближнем. Однако немногие осознают, что больше всего вреда они причиняют самому носителю этих пороков.

«Ярость: похищение рассудительности,

   крушение [внутренней] крепости,
   смятение природы,
   дикость внешнего облика,
   плавильная печь сердца,
   вырывающееся пламя,
   право ярости,
   озлобление из-за всякого оскорбления,
   мать диких зверей,
   безмолвная борьба,
   препятствие для молитвы»311.
   Что касается последствий для молитвы, упомянутых в конце, то мы поговорим об этом в следующей главе. Здесь же мы хотим, прежде всего, остановиться на определенных последствиях в сфере «психе», иррациональной части души.
   Как мы видели, Евагрий определяет ярость как «кипение яростного начала [души]»312. Следствием его является смятение или помутнение (tarassein) ума313 — состояние души, диаметрально противоположное кротости. Евагрий определяет кротость как «невозмутимость (ataraxia) яростной части души»314. Эта невозмутимость, сохраняемая и тогда, когда все вокруг ополчается против нас, — необходимое условие для молитвы315. И потому становится понятным, почему бесы прилагают все усилия, чтобы «поколебать» эту невозмутимость. В «психологическом» плане это внутреннее волнение приводит к явлению, о котором Евагрий часто упоминает, — к ужасным кошмарам.

«"Солнце да не зайдет во гневе вашем»316, дабы приступающие ночью бесы не испугали душу и не сделали ум более робким в [духовной] брани, [предстоящей ему] на следующий день. Ведь из смятения яростного начала [души] возникают ужасные ночные видения, и ничто не делает ум [таким трусливым] дезертиром, как приведенная в смятение ярость»317.

   Естественно, что для «психолога» Евагрия то, что мы переживаем во сне, имеет огромное значение. Сон интересует Евагрия — в отличие от воззрений его эпохи — не как предсказатель грядущих событий, но как индикатор нашего нынешнего психического состояния.
   Евагрий знает, что наши «сонные видения» (phantasiai) вызваны различными причинами.

«Одни из них рождаются в разумной части нашей души, когда возбуждена наша память, другие — в яростной части, третьи — в желательной части»318. Чтобы разобраться в этом, Евагрий посвящает некоторые главы своего «Слова о духовном делании» тому, что происходит с человеком во время сна319. Для возбужденной ярости характерны внушающие страх кошмары.

«Бывает, что когда гнев надолго задерживается и превращается в злобу, то он и ночью причиняет волнения, изнеможение и бледность тела, а также нападения ядовитых гадов. Эти четыре [явления], вытекающие из злобы, сопровождаются, как [легко] можно обнаружить, многочисленными помыслами»320.

   Аналогичные наблюдения Евагрий делает относительно печали321 и гордыни322. Евагрий часто возвращается к этой теме, очень важной для него. Его описания, иногда достаточно подробные, предоставляют нам возможность заглянуть в то, что было пережито им лично, или в опыт, который поверили ему другие отшельники. В особенности, в Antirrhetikos Евагрий часто рассказывает о явлениях, которые он наблюдал собственными глазами323 -либо потому, что испытал их сам лично, в своем теле, либо потому, что был их свидетелем в других. От Палладия мы знаем, что его посещали многие люди, ищущие наставления324.
   Читая различные описания этих кошмаров в совокупности, нельзя не удивиться их определенным общим чертам. Часто говорится о диких зверях, изрыгающих яд, которые не раз упоминаются в IV главе Antirrhetikos «О печали». Оставим современным психологам более точный анализ этих переживаний.

«Когда в ночных сновидениях бесы... приводят в смятение яростное начало [души], то заставляют [нас] шествовать [труднодоступными] горными путями, наводят [на нас] вооруженных мужей, ядовитых [змей] и плотоядных зверей. Мы же, устрашаемые [этими] путями, пустившиеся в бегство от страха перед зверями и [вооруженными] мужами... »325

   В других текстах говорится, что отшельники «ночью во сне сражаются с крылатыми гадюками, что их окружают хищные звери и вокруг них извиваются змеи, которые падают с высоких гор...»326И постоянно повторяется, что подобные «устрашающие явления происходят прежде всего с гневливыми и впадающими в ярость братьями»327.

«Тревожные сны

   видит гневливый,
   и нападение диких зверей
   испытывает впадающий в ярость»328.
   В своих писаниях Евагрий постоянно обращается к монахам и прежде всего к отшельникам, то есть тем, кто, подобно ему самому, в великом уединении ведет чисто созерцательную жизнь. При такой жизни контакты с другими людьми отнюдь не исключены, однако они остаются сравнительно редкими. Но они ни в коей мере не являются малозначимыми, напротив, для отшельника они приобретают особую важность, ибо переживаются и осмысливаются с огромной интенсивностью. Поэтому при уходе не только из мира, но даже и из монастырской общины необходимо соблюдать определенные условия. Кто не придерживается соответствующих правил, но поступает по собственному желанию, лишается плодов собственных усилий. Ибо его нерешенные проблемы, те, которые вырастают из совместного пребывания с другими, неизбежно настигнут его и в одиночестве и отзовутся ночными кошмарами, о коих мы здесь говорим. Или, если выразить это более точным образом: кто не в состоянии ужиться с другими в обществе или общине,
   не будет в состоянии ужиться с самим собой, оставшись в одиночестве. В целом верно, что:

«Лучше [жить] в любви

   среди тысячи [людей],
   чем, преисполнившись ненавистью,
   [проводить жизнь] одному в заповедных пещерах»329.
   Неслучайно записывает Евагрий в книге гостей это предупреждение, обращенное к «монахам, которые живут в ки-новиях или в [маленьких] общинах» и, возможно, стремятся к мнимому покою в пустынной келье. Там же мы читаем у него:

«Отшельничество, соразмерное любви, очищает сердце,

   а отшельничество, сопровождаемое ненавистью, приводит его в смятение»330.
   И неслучайно первый афоризм является цитатой из одного писания Пахомия331, который сам начинал отшельником, а затем стал отцом монашеской общины, исчисляемой тысячами братьев. Евагрий ссылается на него не потому, что сам критически относится к отшельничеству, но потому, что хочет защитить эту форму жизни от злоупотреблений. Следующее определение дает нам первое указание на то, в чем для него заключается положительный смысл этого удаления в пустыню:

«Отшельник есть тот, кто благочестиво и праведно живет в мире, заключенном в его духе»332.

   Всякий христианин, как говорит Апостол, должен жить «целомудренно, праведно и благочестиво в нынешнем веке». Поэтому, прежде всего, он должен отвергнуть «нечестие и мирские похоти»333, которые материальные вещи способны возбудить в нас, если душа наша не достигла внутреннего единства. Однако «отшельник» — это человек, который живет праведно и благочестиво не только во внешнем мире, но также и во внутреннем духовном его отображении, то есть в том внутреннем космосе, который возникает в нашем духе из многообразных умственных представлений, которые материальная действительность оставляет в нем [духе] как «отпечатки» в форме «образов».
   Внешнее отшельничество, то есть удаление от мирских дел, — это, в конечном счете, всего лишь вспомогательное средство, употребляемое ради достижения этого внутреннего отделения.

«Тело отделить от души может только Тот, Кто их сочетал, а отделить душу от тела может и тот, кто стремится к добродетели. Ибо отцы наши называют отшельничество попечением о смерти и бегством от тела»334.

«Тело отделить от души» — означает не что иное, как освободить его от тирании страстей, чтобы иметь возможность жить в добродетели. Но страсти души преследуют нас до самой физической смерти335. И потому преждевременное отшельничество- может быть опасным. Опасность возникает в том случае, когда не удается установить правильных отношений с ближними. Отношения с людьми для того, кто живет в общине, предоставляют бесам основательную возможность для нападений336.

«Не должен отшельник уединяться под действием гнева, гордыни или уныния и бежать от братьев, когда на него нападают эти помыслы. [Ибо уходить в пустыню в этом состоянии значит оказаться жертвой коварного лукавства бесов]337. Ибо от названных страстей возникают условия для отчуждения (ekstaseis) сердца, когда оно [скользит] от помысла к помыслу, от одного к другому, и от другого к третьему, впадая таким образом в пучину забвения»338.

   Как мы видели, помыслы гнева без труда рождаются из помыслов гордыни339. Об этом говорится и в следующем тексте:

«Эта страсть по большей части происходит от помыслов гордыни. Ибо если кто-то уединяется в таком состоянии, то прежде всего видит воздух своей кельи воспламененным огнем, а ночами молнии освещают ее стены. Затем [следуют] голоса преследователей и преследуемых, и колесницы с лошадьми являются в воздухе, и [он видит] весь дом свой, заполненный эфиопами340 и ужасом. И побежденный малодушием, он выходит из себя, голова его идет кругом, и, объятый страхом, он забывает о том, что он человек...» 341

   Хотя современному читателю это описание может показаться слишком уж живописным, все же важно отметить, что искаженные отношения между людьми, спровоцированные гневом, гордыней, но и печалью и порождаемой ею депрессией, имеют наихудшие последствия для человека, страдающего от них, когда он оказывается наедине с самим собой. Разумеется, эти последствия из опыта прекрасно известны и бесам, и потому они, сначала подтолкнув нас к этим страстям, затем меняют тактику.

«Когда, ухватившись за какой-нибудь повод, яростная часть нашей души приходит в смятение, тогда бесы начинают внушать нам, что отшельничество есть [дело] доброе, дабы мы, не устранив причины печали, не избавились и от смятения...»342

   Если мы оглянемся назад, то увидим, что последствия вспышки неконтролируемого гнева часто находятся в парадоксальных отношениях с самой этой вспышкой. Если днем гневливый ведет себя как «лев рыкающий»343 или «одинокая дикая свинья»344, готовая броситься на кого угодно, носящаяся «с налитыми кровью глазами»345, то ночью он превращается в существо, запуганное безумными припадками страха и ночными кошмарами [во сне]. То же самое говорит Евагрий о последствиях гордыни346, которая фактически тесно связана с гневом. Но если мы присмотримся внимательней, этот парадокс станет нам ясен. Ибо если тот, кем днем владеет гнев, превращается в «беса»347, то ночью он сам мучим этим бесом. И потому тот, кто стремится к духовной жизни, должен остерегаться гнева! Текст, который мы приводим ниже, может служить введением к следующей главе.

«Тот, кто стремится к достижению чистой молитвы и хотел бы принести Богу ум без помыслов, тот да владеет гневом и остерегается помыслов, которые рождаются из него. Я хочу сказать, что помыслы, которые возникают из подозрения, ненависти и злобы, суть те, что ослепляют ум и разрушают его небесное состояние. Так нам советует и ап. Павел. Он говорит, что следует «произносить молитвы, воздевая чистые руки без гнева и сомнения»348.

   Однако дурная привычка последовала за монахами [в пустыню], нередко они начинают судиться со своими родственниками и ссориться из-за денег или имущества, которые предназначены для помощи беднякам. Над таковыми, как мы сказали, смеются бесы, и они сами делают для себя более тяжким монашеский путь тогда, когда загораются гневом из-за денег, а затем спешат погасить его с помощью тех же денег, как если бы кто выколол себе глаза для того, чтобы наложить глазную мазь. Господь предписал нам продавать наше имущество и раздавать [вырученное] беднякам349, однако же не с помощью ссор и судов. «Рабу же Господа не должно ссориться»350, но тому, «кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду» и «кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»351. Нужно прикладывать усилия к тому, чтобы не только не уйти из жизни с накопленным, но и не умереть, пав жертвой помыслов злобы, поскольку, как говорит мудрый Соломон: «путие же злопомнящих в смерть»352.
   Да будет известно тому, кто удерживает такое богатство, что он украл пропитание и кров у слепых, хромых и прокаженных, и что в день суда он должен будет дать отчет в этом Господу»353.

Глава шестая. Гнев и молитва

   После всего, что мы узнали, понятно, что гнев — это отвратительный порок. Он «делает из человека зверя», и даже более того — «беса». Тот, кто дает овладеть собой этому пороку, становится игрушкой бесов, которые к тому же ночью запугивают его страшными кошмарами. Но если бы на эту тему Евагрий не мог бы ничего добавить, не стоило бы далее заниматься его писаниями. Однако мы находимся в самом начале!

«Накапливающие в себе огорчения и памятозлобие подобны тем [людям], которые черпают воду и льют ее в продырявленную бочку»354.

   Исключительное значение, которое во всех своих писаниях Евагрий придает гневу, основывается на целиком отрицательном влиянии, которое он оказывает на молитву, что следует из многих, ранее приведенных текстов. «Молитва» понимается здесь как сущность духовной (или «мистической», как мы говорим сегодня) жизни.

«Всякая брань, возникающая между нами и нечистыми бесами, ведется только из-за духовной молитвы и ничего другого. Ведь для них она чрезвычайно неприятна и тягостна, а для нас — спасительна и благотворна»355.

   Для поддержки своего твердого убеждения в том, что гнев и молитва исключают друг друга, как огонь и вода, Евагрий, наряду с Писанием, может сослаться и на «сокровенный и древний людской обычай».

«Скажи мне, почему ты поспешно вступаешь в тяжбу, если ты действительно презрел пищу, богатство и славу? Почему ты кормишь пса [иными словами, ярость], если дал обет ничего не иметь? Но если он лает и бросается на людей, то очевидно, что в доме есть нечто, что он охраняет. Я же убежден, что таковой [человек] далек от чистой молитвы, потому что знаю, что гнев убивает ее.

   Еще более удивляюсь, что ты забываешь даже святых: Давида, который взывает: «перестань гневаться и оставь ярость»356, Экклезиаста, который напоминает: «И отстави ярость от сердца твоего, и отрини лукавство от плоти твоея»357, и Апостола, который предписывает «во всяком месте... воздевать чистые руки без гнева и сомнения»358.
   Так почему же не научаемся мы сокровенному и древнему людскому обычаю изгонять из дома собак на время молитвы, что прикровенно указывает на то, что в молящихся не должно быть никакого гнева? Кроме того: «ярость змиев вино их»359. Потому и назореи [то есть посвященные Господу] должны воздерживаться от вина360.
   Желчь и бедра не вкушаются богами, как утверждал один языческий мудрец, не разумея, как мне думается, что говорил. Я полагаю, что первая [желчь] — это символ гнева, а второе [бедра] — неразумного вожделения»361.
   Отрицательное воздействие, которое оказывает на молящегося вспыхнувшая ярость, и в этом случае имеет, прежде всего, чисто психологическую природу.

«Все бесовские помыслы вводят в душу умственные представления чувственных вещей, и ум, приняв их отпечаток, вращает в себе формы этих вещей. И по самой вещи можно узнать о том, какой бес приблизился к нам.

   Например, если в моем сознании возникает облик того, кто мне повредил или опозорил меня, это знак того, что тем самым ко мне приблизился помысел злобы...» 362

«Потому и Дух Святой справедливо обличает нас: «сидишь и говоришь на брата твоего, на сына матери твоей клевещешь»363. Ты отверзаешь дверь помыслам злобы и вносишь смятение в ум во время молитвы тем, что постоянно представляешь лицо врага твоего, делая его тем самым «богом». Ибо то, что ум созерцает в молитве, может по праву считаться «богом""364.

   Евагрий описывает здесь опыт, который в той или иной степени испытал каждый: почти неотступное сосредоточение на какой-то вещи или, хуже того, на определенной личности, которая на самом деле, или только в нашем представлении, нанесла нам обиду, и которую именно во время молитвы нам не удается изгнать из нашего духа. В таком состоянии молитва становится карикатурой. К этой теме мы еще вернемся.
   Но каким образом бесы узнают, какой именно страстью мы одержимы в данный момент? Евагрий говорит о простых «умственных представлениях» (noemata), которые поставляют нам бесы. Бесы не ведают нашего «сердца», нашего ума, нашей сокровенной сущности. Для Евагрия это утверждение очень существенно. Внутреннее наше святилище бесам недоступно. Только Бог, сотворивший нас, знает наше сердце365.
   Однако бесы находятся в преимущественном положении и обладают опытом, ибо издавна присутствуют в творении как наблюдатели нашего поведения: от них не ускользает малейшее, даже не всегда осознаваемое нами побуждение366. По этим «знакам» (symbola) они узнают, что сокрыто в нашем сердце, откуда исходят наши добрые и злые намерения. Эти указующие знаки поставляют им сырье для искушений367, например, возбуждая нашу память во время молитвы368 и оживляя в нас образ того, кто нанес нам обиду.
   И этот образ мы постоянно имеем перед глазами как некий «идол» и вместо Бога поддерживаем беседу с ним369.
   Все материальные вещи «запечатлеваются» в нашем духе, то есть оставляют в нем «изображение» (eidolon) 370или «отпечаток» (typos)371, с которым мы общаемся в духе, словно с настоящим объектом.
   Только Бог, полностью «нематериальный»372, «лишенный формы»373, «бестелесный», не оставляет в уме — в нем самом или же в форме его «помысла» — никакого «отпечатка»374. Он присутствует «непосредственно» (medenas mesiteuontos)375, личностно, как бы сказали мы, и потому действует также непосредственным образом376.
   Если по своей или не по своей вине мы вступаем в конфликт с ближним, «страстно» реагируя на это столкновение, в нашем уме запечатлевается — как бесовский помысел — «образ (eikon) конкретного человека, которому «тайно и незаконным образом мы можем что-то сделать или сказать""377, как если бы этот человек присутствовал здесь. Это оказывает опустошительное воздействие особенно во «время молитвы», когда ум, ведя беседу с нематериальным, лишенным формы Богом, должен быть «свободен от образов».
   Кто «желает молиться как должно»378, но в то же время огорчил кого-то, «подвизается всуе»379. Его предполагаемая молитва есть не что иное, как «обезьянничанье» (anatyposis), слепое подражание реальности, что «навлечет на ум негодование Божества»380. Отсюда предупреждение:

«То, что ты сделаешь в отмщение брату, обидевшему тебя, станет преткновением для тебя во время молитвы»381.

   Разумеется, это также относится и к брату, которому мы нанесли обиду и не примирились с ним.

«Будь внимателен, дабы, прогневавшись на какого-либо брата, не прогнать его. Иначе ты в [здешней] жизни своей не убежишь от беса печали, который во время молитвы всегда будет преткновением для тебя»382.

   Поэтому с полным правом можно сказать, что в молитве происходит своего рода «суд» над внутренним нашим состоянием383.

«Когда случится с тобой искушение, либо вступишь в спор и, раздраженный противоречием, проронишь непочтительное слово, тогда вспомни о молитве и о суде, который влечет она, — и сразу успокоится в тебе беспорядочное движение»384.

«Не отдавай себя помыслу гнева, мысленно сражаясь с тем, кто тебя обидел. Также [не предавай себя и помыслу] блуда, мечтая постоянно о наслаждении. Первый помысел омрачает душу, а второй призывает ее к разжиганию страсти, но оба оскверняют ум твой. А поэтому, если ты во время молитвы рисуешь в своем воображении призрачные образы, а не приносишь Богу чистую молитву, ты сразу же попадешь под [власть] беса уныния, который именно при таких состояниях и набрасывается [на нас], подобно псу похищая душу, словно олененка»385.

   Этот текст еще раз помогает нам лучше понять, как различные «помыслы» рождаются один от другого. Тот, кто был причиной длительной ссоры со своим ближним, во всю жизнь не избавится от беса печали, ибо у него не будет возможности исправить содеянное [зло]. Укусы совести, которые рано или поздно он будет ощущать, останутся бесплодными. Но печаль — родная сестра уныния, которое повергает нас во время молитвы в то особое состояние акедии, которое Евагрий описал так метко386.
   Цель praktike (духовного делания) заключается в том, чтобы принести Богу молитву, «очищенную» от «помыслов», «образов» и каких бы то ни было умственных представлений тварных вещей387. Это означает также и то, что ум наш может уводиться в сторону, «рассеиваться».

«Нерассеянная молитва» — это «великое дело»388, она есть «высшее мышление ума»!389 Следуя Евагрию, можно даже сказать, что человек полностью является самим собой только в молитве. Ибо в этой непосредственной, личной «беседе ума с Богом»390, тварный «образ» возвращается к своему нетварному «первообразу», к которому он и устремлен391.

   Сатана, который с самого начала разрушил эту связь392, и теперь не оставляет всевозможных попыток помешать этой беседе.

«Когда ум начинает нерассеянно молиться, тогда вся [духовная] брань, ночью и днем, сосредотачивается вокруг яростной части души»393.

   Было бы ошибкой считать, что по мере развития духовной жизни эта борьба уменьшается. Как раз наоборот! Не против новичков, но против «старцев», против «духовных отцов», против тех, «кто уже получил дар Духа»394, бес гнева ополчается самым неистовым образом395. И потому грехи гнева имеют наиболее разрушительные последствия для «созерцателя», для «ясновидца», ибо они ослепляют «глаза» ума, которыми он взирает на Бога и Его творение.

«Ночью лукавые бесы просят [Бога, чтобы Он отдал им] духовного учителя и [они могли бы] сами устрашать его; днем же они [нападают] на него через людей, опутывая его сетью несчастий, клевет и опасностей»396.

   Поэтому Евагрий настойчиво предостерегает тех, кто, все еще будучи «одержим грехами и гневом», бесстыдно дерзает «простираться к ведению божественных вещей и приступать к нематериальной молитве»397. Их мнимая «молитва в духе и истине» в таком случае будет только гротескной карикатурой на «истинную молитву». Бог не оставит без наказания подобное кощунство.

«Как страдающему болезнью глаз не принесет пользы напряженное смотрение на палящее солнце в самый полдень, когда взгляд не прикрывается ничем, так и уму страстному и нечистому совсем не принесет пользы мысленное представление о внушающей трепет и сверхъестественной молитве в духе и истине. Наоборот, [подобная дерзость] навлечет на ум негодование Божества»398.

   Евагрий уже очень хорошо понимал, что то, что сегодня мы называем «самоиндуцированными состояниями», мы только «заимствуем», не переживая их по сути. Характерно, что к подобной «имитации» (anatyposis) склонен прежде всего тот, кто «одержим грехами и гневом». Ибо за этим гневом сокрыта гордыня, которая побуждает не ждать, пока Бог призовет его, как Моисея, из Неопалимой Купины399, но дерзко, с помощью лишь собственных сил пытаться вступить в «место молитвы».
   Но ведь «истинная молитва» есть «свидетельство благодати» (charisma)400, «дар» (doron)401, который «Бог дарует молящемуся»402 и которого нужно «быть достойным»403.
   Стало быть, тот, кто одержим гневом, вовсе не должен молиться? Ничего подобного! Однако вместо того, чтобы простираться к тому, что остается недостижимым в силу его страстного состояния и что может даже принести вред, он должен искать прибежища в обращении ко Христу с «краткой и напряженной молитвой»404, о чем постоянно говорит монашеская литература, с теми «краткими молитвами» (бл. Августин), из которых выросла хорошо известная «Иисусова молитва»405.

«Если хотите обратить в бегство врага, «непрестанно молитесь""406.

   Эти молитвы — краткие, «полные напряжения», «интенсивные», «частые», даже и «непрестанные» — суть хлеб насущный для человека, искушаемого бесами, и в особенности бесом гнева407. Они совершаются со слезами, ибо ничто так не «смягчает существующую в душе твоей грубость»408, бесовскую по происхождению, как именно эти молитвы409. Однако здесь мы уже затрагиваем тему средств, способных исцелить воспламененную ярость, о которых мы будем говорить позднее более подробно410.

Глава седьмая. Ослепление ума

   Каждому известно выражение «слепой гнев», которое мы относим к человеку, «ослепленному гневом» против чего-то или кого-то. Под этим чаще всего подразумевают, что человек в своем возбуждении до известной степени теряет физическое зрение. Евагрий понимает эту «слепоту» еще глубже.

«Удали гневные мысли

   от твоей души, пусть гнев не пребывает
   в твоем сердце, и никогда не будешь смущаем
   во время молитвы. Ибо как дым от соломы застит глаза,
   так и злоба [замутняет] ум во время молитвы»411.
   Злоба застилает, «замутняет» (tarassei) «умное око»412 души — ум; хуже того, взбешенная ярость «ослепляет зрящего» (ton horonta)413. Короче говоря, «ничто [так] не омрачает»414 и не «ослепляет ум, как взбешенная ярость»415. Образ «глаза» — отнюдь не метафора. Потому что как тело имеет пять органов чувств, так и ум обладает пятью духовными чувствами. И подобно тому, как физический орган зрения непосредственно воспринимает материальные вещи, так и духовный орган зрения ума видит умопостигаемые вещи «обнаженными» (psila)416, такими, каковы они есть на самом деле. Точно так же, как наш физический орган зрения осуществляет свою деятельность посредством наших двух глаз, так и наш ум обладает двумя «умопостигаемыми очами», посредством которых он «созерцает», то есть, познает417 Бога опосредствовано, через «логосы» сотворенной природы, либо «непосредственно», лично, «во время молитвы». Это двойное видение-ведение уничтожается яростью.

«Бесовские помыслы ослепляют левое око души, которое созерцает творение. Умственные же представления, которые оставляют отпечаток в нашем уме (heghe-monikon), замутняют правое око, которое во время молитвы созерцает блаженный свет Пресвятой Троицы, то око, коим невеста из Песни Песней418 «пленила сердце» самого Жениха»419.

   В этом глубоко мистическом тексте нас интересует, прежде всего, начало. Все «помыслы» (в отрицательном смысле) в конечном счете бесовского происхождения. Однако прежде всего это относится к помыслам гнева. Коль скоро эти помыслы «ослепляют» ум, то «зрящий» не в состоянии более видеть «тварный мир» (ta ghegonota) таким, каков он есть на самом деле420. «Созерцание тварного» охватывает все то, что Бог сотворил в пространстве и времени, и все то, что Он творит и сотворит еще. Легко видеть, какие последствия может иметь эта духовная «слепота»!

«Ведение, привходящее к нам извне, пытается представить материальные [вещи] посредством логосов [их] ; ведение же, рождаемое благодатью Божией, представляет вещи непосредственному узрению мысли (autopsei), и ум, взирая на них, воспринимает и логосы их. Первому [ведению] противостоит заблуждение, а второму — гнев, ярость и то, что следует за ними»421.

   В то время как «знание, происходящее от людей, укрепляется упражнением и радением внимания», то «ведение, рожденное благодатью Божией, усиливается праведностью, незлобивостью и милостью». «Первое знание возможно воспринять и [людям] страстным, второе же доступно лишь для восприятия [людей] бесстрастных — тех, которые во время молитвы созерцают собственное сияние (phengos) своего ума, озаряющее их». Это Евагрий слышал из уст своего учителя Василия, «столпа истины»422.

«Внешняя мудрость», принадлежащая «мудрецам века сего»423, — это лишь вопрос интеллектуального навыка. Ее излюбленное орудие, помимо упражнения и радения внимания, — это диалектика424. «Ошибка» (plane) в этой сфере -всего лишь «технический просчет», который как таковой отнюдь не дискредитирует «ученого», как не может считаться и его нравственным упущением.

   Совершенно иначе обстоит дело, когда знание проистекает «от Бога» (ek theou) или «от благодати Божией» (ek theou charitos). Чтобы приобщиться к нему, чисто интеллектуального навыка недостаточно.

«Для ведения Христа нужна не душа, погруженная в диалектику, но душа созерцающая. К диалектике может приобщиться и нечистая душа, ведение же дается только чистой»425.

«Чистота» означает «отсутствие страстей» и, прежде всего, свободу «от гнева, ярости и того, что следует за ними», от ревности, подозрений, памятозлобия и тому подобного. В положительном смысле «созерцающий» нуждается прежде всего в добродетели справедливости, которая «присуща всем трем частям души в совокупности», и чье действие состоит в том, чтобы «добиваться созвучия и гармонии частей души»426. Эту добродетель справедливости выделял не только Григорий Назианзин427, которому Евагрий стольким обязан, но и Антоний Великий, которого он, что весьма показательно, представляет как великого созерцателя.

«К праведному Антонию пришел некто из тогдашних мудрецов и сказал: «Как выдерживаешь ты, отче, лишенный утешения, [получаемого] от книг?» Тот же ответил: «Книга моя, философ, есть природа сотворенных [вещей], и она всегда под рукой, когда хочу я прочитать словеса [или основания: logoi] Божий»428.

   Для этого необходимы добродетели незлобивости и милосердия. Когда умозритель, созерцатель научает как духовный наставник, он должен быть свободен от гнева, памятозлобия и печали429. Негневливость — это та добродетель, в которой умозритель нуждается прежде всего430.

«Подобно тому, как источник, очищенный от обломков горных пород, изливает прозрачную воду, так и ум, очищенный от гнева, памятозлобия и телесных попечений, обретает чистое ведение и влагает в того, кто приобрел его, радостное желание»431.

   Ведение, которому он становится причастен, — и которое он воспринимает пассивно,432— это не просто знание, но приобретенное благодаря «непосредственному узрению» (autopsei) ведение вещей такими, каковы они суть433 как творения Бога, о Котором они по-своему свидетельствуют. Если «диалектика» по необходимости оперирует мыслями (logismoi), возникшими из чувственной реальности434, из концептуальных (noemata) или наглядных представлений (theoremata), то Бог влагает Свое ведение непосредственно в душу435, и потому созерцатель должен стать превыше и этого инструмента нашего разума436, если хочет «собеседовать с Ним [Богом] без всякого посредника»437.
   Если ошибки в области «ведения, привходящего к нам извне», обладают только относительной значимостью, ибо они могут быть устранены в результате «радения внимания», и «научное знание», несмотря на все временные уклонения и отступления, в принципе постоянно идет вперед, то в области «ведения, проистекающего от Бога», дело обстоит совершенно иначе. Здесь определяющим является внутреннее состояние человека, потому что «памятозлобие, как сильный ветер, отгоняет ум от ведения»438.

«Искушением умозрителя является ложное мнение, складывающееся в уме относительно существующего, словно о несуществующем; либо о несуществующем, словно о существующем; либо о существующем, которое [представляется] не так, как оно есть [на самом деле]»439.

«Грехом умозрителя является ложное ведение либо о самих вещах, либо о их созерцаниях. Оно порождается или какой-либо страстью, или отсутствием видения блага, которое обычно взыскуется»440.

   Из наших «ложных мнений» и, в конечном счете, из «ложного ведения» возникают в области веры те явления, которые мы обычно называем «ересями»: «потерпевшие кораблекрушение в вере»441, они могут лишить того, кто становится их жертвой, вечного спасения, если он не отвратится от них.

«Брань следует вести, используя искусство кораблевождения...»:

«Потерпевшие кораблекрушение в вере вели брань с духами, противостоящими богословию, без [знания правил] кораблевождения. То же самое можно сказать и о всякой добродетели. Ибо бывает кораблекрушение и в целомудрии, и в любви, и в несребролюбии. Равным образом, оно случается и в отношении каждого из догматов кафолической и апостольской Церкви. Ибо если «со управлением бывает брань» (Притч. 24:6), то наша жизнь на земле напоминает морское сражение»442.

   Бесы не столько противостоят добродетелям, сколько побуждают ко греху, противостоящему им; но они ведут свою брань также в области theologike и вероучения 443 «кафолической и апостольской Церкви».

«На пути, которым я ходил, они скрытно поставили сети для меня»:

«Наши враги покушаются на все наши добродетели: в мужестве они скрывают сети малодушия, в благоразумии — сети разврата, в любви расставляют сети ненависти. В кротость они вливают высокомерие, в милосердие — сострадание, но не ради Бога, но для того, чтобы нас видели другие, а в пост — пощение ради людей.

   Это относится и к духовному деланию (praktike). Что же следует сказать о созерцании, какие скрытые сети расставили враги правоверию с помощью ересей?» 444

«Ереси» суть не просто «догматические заблуждения», сравнимые с «научными», но в головах тех, кто их измышляет и кто им поддается, они суть действо бесовское445. Евагрий уверяет нас, что он испытал это на собственном теле446. К таким демоническим ослеплениям склонны лишь те, чей дух в прошлом уже был «ослеплен» бесом гнева и утратил божественный «свет» ведения. Кто потерпел подобное «поражение» и не изменился, легко становится «главой ложных учений и мнений»447, то есть ересиархом или основателем секты. Не отдавая себе в том отчета, он таким образом осуществляет дело беса гнева, который «ведет брань против него днем и ночью»448.

   Как мы уже видели, «бесовские помыслы ослепляют левое око души, которое занято созерцанием творения»449. Тот, кто поддался им, может придти к «ложному ведению самих вещей или их созерцания, которое представляет Создателя как несправедливого или немудрого»450, иными словами, полагает, что мир не есть отражение справедливости и мудрости Божией, и в нем людям выпадает несправедливая и, в конечном счете, бессмысленная судьба. Подобные идеи встречаются в так называемом «лжеименном знании»451 старой или новой чеканки.
   Кроме того, существуют и «богословские» ереси в узком смысле слова, то есть такие, которые касаются не только действий Божиих, но и самого Его бытия, когда, скажем, отвергается единосущие Духа Святого. То, что здесь речь идет отнюдь не об академических проблемах, вытекает из того факта, очень определенно выделяемого Евагрием, что в случае подобного отвержения Крещение лишается какой бы то ни было сотериологической ценности452, и таким образом духовная жизнь лишается своей онтологической почвы! Однако здесь мы не будем останавливаться на этой теме.
   Следует задуматься и об убеждении Евагрия в том, что нравственные недостатки неизбежно влекут за собой последствия и в сфере «ведения» и «духовного созерцания»; и наоборот, что любая «ересь» — это не просто интеллектуальное заблуждение, но также и бесовское действо в тех, кто до того был «ослеплен» пороком гнева. Совсем иной выглядела бы история Церкви, если бы все те, кто участвовал в догматических спорах, проявляли бы большее внимание к грехам гнева!
   И не только тогда, когда в своем мнимом «святом рвении» они выходили на борьбу с предполагаемыми или действительными «лжеучениями», но также и во всех тех конфликтах, которые приводили к разделениям внутри Церкви. Ибо, по убеждению Евагрия, расколы, происходившие в истории Церкви, суть не что иное, как дело бесов 453 и, прежде всего, бесов гнева. Подобные конфликты должны разрешаться, согласно речению пророка Иоиля454, с воинственной кротостью или кроткой твердостью455. Кто не придерживается этого правила, кто оставляет без внимания любовь, для того духовная жизнь, какой бы аскетичной она ни была456, есть всего лишь благочестивый самообман.

«То я знаю достоверно, что те, кто разделяет Церковь Господню, далеко отстоят от чистой молитвы»457!

   Ибо как может быть «чистым» тот, кто заражен гневными помыслами? Здесь следует вспомнить то, что было сказано в предыдущей главе о отношении между гневом и молитвой. Те, кто копят злобу в своем сердце и воображают, что молятся, «подобны тем [людям], которые черпают воду и льют ее в продырявленную бочку»458. Молитва гневающегося — это тонкая форма идолопоклонства, потому что в духе своем он видит пред собой не Бога, но всегда лик того, кто рассердил его459. Еще хуже обстоит дело с тем, кто, будучи подвержен гневу, «бесстыдно дерзает простираться к ведению божественных вещей и приступать к нематериальной молитве»460. Его молитва, которая, как он мнит, совершается «в духе и истине», в этом случае есть всего лишь «подражание», карикатура на самую высокую степень духовной жизни, которая ни в коей мере не может снискать благоволения Божия, но, напротив, навлекает на себя негодование Божества461. В очах Божиих такой человек есть не кто иной, как замаскированный «бес»...

Глава восьмая. Средства исцеления

   Все пороки рождаются от злоупотребления [естественными] силами души, которые сами по себе являются добрыми. Чтобы излечиться от этих «болезней» души, необходим практический навык в добродетелях, противоположных соответствующим им порокам. В случае болезни или, как говорит Евагрий462, «воспаления» яростного начала души такие добродетели суть «мужество и терпение»463, но, прежде всего, особая христианская «любовь»464, которая конкретно являет себя как «кротость» и «смирение»465. Эти добродетели захватывают порок у самого его корня. Кроме того, как показывает опыт, существует целый ряд других целительных средств. С их помощью названные добродетели реализуются на практике. С них мы и начнем.

«Дело терпения и мужества — не бояться врагов, ревностно и стойко противостоять опасностям»466.

   Естественно, что эти «враги» суть бесы, а не люди. «По природе своей яростному началу [души] свойственно сражаться с бесами»467, — было сказано выше. Ибо эти «противники» невидимы для нас468, и, в общем, мы воспринимаем их дела только через дурные помыслы, «посредством которых они ведут брань с душой»469, наша схватка с ними происходит преимущественно в этой области470. И потому здесь может помочь «гнев, соответствующий естеству».

«Для борьбы с помыслами исключительно действенно, когда вскипает наш гнев, обращенный непосредственно против беса, ибо, прежде всего он боится гнева, вскипающего против помыслов, гнева, который разрушает все его замыслы. И сие-то и значат слова: «гневайтеся, и не согрешайте»471. Полезное целительное средство, прилагаемое к душе во время искушений»472.

   Это применимо и к [духовному] деланию. В духовной жизни «умозрителя», созерцателя мужество помогает сохранить «твердость в истинах [христианского вероучения], даже когда воюют [против них еретики], и невхождение в область не-сущих [вещей]», что Евагрий усвоил от своего учителя Григория Назианзина473.

«Господь доверил человеку, как овец доброму пастырю, помышления века сего. Ибо Он, как сказано, «вложил мир в сердце их [людей]»474, придав вместе с тем [человеку] для помощи ярость и вожделение, дабы ярость помогала ему обращать в бегство помышления «волков»475, а вожделение — нежно любить «овец» [добрые помышления], даже если при этом его часто настигают ливни и ветры. Сверх того, Он дал ему «пастбище», дабы пасти овец, «злачные пажити» и «тихие воды»476, «псалтирь и гусли»477, «жезл» и «посох»478, дабы он кормился и одевался от этого стада и собирал «сено нагорное»479. Ибо сказано: «Кто, пася стадо, не ест молока от стада?» 480

   Итак, отшельник должен днем и ночью стеречь это стадо, дабы ни одно из [добрых] помышлений не оказалось добычей «диких зверей» или не попало в руки к «разбойникам». Но если где-нибудь в долине и случится что-либо подобное,.он должен немедленно «отнять [похищенное] из пасти льва или медведя»481...»482

«Пастырь», чью многотрудную жизнь рисует здесь Евагрий, — это Иаков, образец ветхозаветного «практика»483, который, прослужив семь лет ради нелюбимой Лии, а затем еще семь лет ради любимой Рахиль, которые суть символы молитвы «деятельной» (praktike) и «созерцательной» (gnostike)484, становится «Израилем», то есть созерцателем485, «человеком, видящим Бога»486.

   Добродетель мужества научает действовать яростное начало души в соответствии с ее природой, то есть «сражаться с бесами и бороться за какое-либо наслаждение»487. Яростное начало души подобно «сторожевому псу» души, который должен истреблять «волков» [т.е. бесов]488. Всю нашу агрессивность мы должны направить против них.

«Ненависть к бесам во многом содействует нашему спасению и полезна для упражнения в добродетели. Однако сами мы не в силах питать ее в себе как добрый росток, ибо духи сластолюбия уничтожают ее и вновь призывают душу к содружеству [с ними] и доверительным отношениям. Это содружество или, скорее, эту с трудом излечимую раковую язву Врач душ исцеляет посредством оставления ее в небрежении.

   Ибо Он попускает, чтобы мы днем и ночью терпели от них [бесов] что-либо ужасное для того, чтобы душа вновь поспешно возвращалась к первоначальной ненависти [к ним] и была научаема обращаться к Господу словами Давида: «совершенною ненавистию возненавидих я: во враги быша ми!»489Ибо тот ненавидит врагов совершенной ненавистью, кто не согрешает ни делом, ни помышлением, что является признаком первого и наивеличайшего бесстрастия»490.
   Эти «удары», которые яростная часть души наносит бесам, достойны похвалы и суть знаки природной силы этого иррационального начала [души]491. И потому Евагрий рекомендует этот метод также и для молитвы, во время которой грехи гнева мстят нам наихудшим образом.

«При искушении не приступай к молитве, не сказав несколько гневных слов угнетающему [тебя бесу]. Ибо душа твоя, обвыкнув в [худых] помыслах, не может отдаться чистой молитве. Но если ты с гневом скажешь что-нибудь бесам, то уничтожишь и изгладишь мысли, [внушенные твоими] супротивниками. Ведь гнев способен производить подобное уничтожение и [тогда, когда он обращается] на благие мысли»492.

   Но и «гностик», который сам по себе должен быть владыкой над своими пороками, как мы видели, тоже нуждается в мужестве. Евагрий проводит здесь следующее тонкое различие:

«Весь гнев свой произносит безумный, премудрый же скрывает по части»:

«Тот, кто «скрывает гнев по части», — это тот, кто разражается гневом [только] по справедливым основаниям, или же, благодаря терпению, расходует лишь малую толику гнева. Простодушным преподается первое, ревностным — второе»493.

   Следовательно, правило, применимое ко всем, звучит так: мы, согласно словам пророка Иоиля (3:11, слав, пер.), которые Евагрий охотно цитирует, должны быть «кроткими» и «храбрыми» одновременно: кроткими по отношению к нашим ближним, храбрыми по отношению ко врагу, «змею»494. Таким образом мы не причиним никакого вреда нашей душе, этому Евагрий научился от Макария Великого495.
   Цитата из пророка Иоиля учит, что мы не должны довольствоваться простым сопротивлением бесам. Чтобы излечить больную яростную часть души, необходимо, чтобы к этому сопротивлению добавилась как некий позитивный элемент истинно христианская кроткая любовь. Ибо, поскольку «и в любви и в ненависти участвует яростное начало души»496, то, стало быть, «духовная любовь» 497 должна врачевать «воспалившиеся части яростного начала [души]»498.
   Эта простая и, тем не менее, столь великая истина непрестанно повторяется Евагрием:

«Гнев и ненависть способствуют росту яростного начала [в душе], а сострадание и кротость уменьшают его»499.

   Человек — это «дух в теле»500, а тело — это неотъемлемая составляющая часть материального космоса, с которым оно «породнено» [и вместе с которым оно возникло]501. Из взаимоотношения иррациональных частей души, связанных с телом, с окружающим нас чувственным миром рождаются страсти, если мы проявляем соответствующую «предрасположенность» к ним.

«Страсти могут приводиться в движение чувствами, и если есть любовь и воздержание, то они не приводятся в движение, а если нет — то приводятся. И [для излечения] яростного начала [души] требуется больше лекарств, чем для [излечения] желательного начала. Потому любовь и называется большей, что она является уздой ярости. И святой Моисей в сочинении, посвященном естественному созерцанию, символически именует любовь офиомахом»502.

   Эта «святая любовь»503, которая многообразно проявляет себя и как милосердие, сострадание, доброта, смирение, великодушие, благожелательность, и особенно как кротость, предполагает со стороны того, кто обладает или стремится обладать ею, прежде всего, глубинную готовность к примирению, чему научил нас сам Христос.

«Задолжавший десять тысяч талантов пусть служит уроком тебе: если ты не простишь должнику [своему], то и сам не получишь прощения [долга]. Ибо [Писание] гласит: «Отдал его истязателям»!»504

«Эту кротость [Моисееву] принеси в дар своим братьям, и тогда тебе будет нетрудно принять [их] покаяние в гневе»505.

   Без этой готовности к примирению, которая вовсе не спрашивает о том, кто прав и кто виноват, не может быть никакой «чистой молитвы». Ибо злоба, «памятозлобие» (mnesikakia) неизбежно оскверняет молитву, в чем мы уже убедились.

«[Писание] гласит: «оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди, прежде примирись с братом твоим»506; тогда, придя, будешь молиться невозмутимо. Ибо памятозлобие затемняет владычествующее начало души (heghemonikon) молящегося и омрачает молитвы его»507.

   Евагрий еще раз обращается к этому евангельскому тексту для развития своей мысли.

«Если Самодостаточный и Нелицеприятный не принимал пришедшего с даром к алтарю до тех пор, пока он не примирился с ближним, огорчающимся на него508, то заметь, сколь великой должна быть [внутренняя] бдительность и различение, чтобы мы могли кадить благоприятным Богу фимиамом на духовном жертвеннике»509.

   Разумеется, что под этим «духовным жертвенником» имеется в виду наш ум510, на котором мы приносим Богу наши молитвы как «благовонный Богу фимиам»511. Но не любую молитву, но ту высочайшую и совершенную молитву в «духе и истине», которую мы приносим Господу, как двадцать четыре старца из Апокалипсиса, в «чаше» «совершенной и духовной любви»512. Ибо здесь речь идет о самой цели духовной жизни!
   Кто внимательно читает работы Евагрия, должен заметить, что он постоянно и без каких-либо дальнейших пояснений уравнивает любовь с кротостью. Что он имеет в виду под кротостью — добродетелью плохо понимаемой и столь мало ценимой сегодня — легко понять. Кротость имеет две грани в зависимости от того, как на нее смотреть.

«Помяни, Господи, Давида и всю кротость его»: «Того поминает Господь, в кого Он входит513, того не поминает, в кого не входит. Если Господь поминает кротость, то должен быть совершенно негневливым тот, кто хочет принять Господа. Ибо кротость — это невозмутимость яростного начала души, которая рождается при отказе от преходящих радостей»514.

   Стало быть, кротость — это, прежде всего, отсутствие гнева и всего, что из него следует, «невозмутимость (ataraxia) яростного начала души», которая бесстрастна даже посреди всех искушений. Но это только одна ее грань. Упоминаемый здесь Давид — это один из ветхозаветных прообразов Христа, Который Сам о Себе сказал: «Научитесь от Меня: ибо Я кроток и смирен сердцем»515. Другой, постоянно вспоминаемый прообраз, — это Моисей, о котором Писание говорит, что он был «кротчайший из всех людей на земле»516. На примере Христа и Его ветхозаветных прообразов становится ясно, что эта добродетель кротости не содержит в себе ничего от слабости. Напротив, это добродетель сильных. Таким, согласно словам пророка Иоиля (3:11), Евагрий видит своего гностика: «кроткий да будет храбр» (слав, пер.)517«Будь готов быть кротким и храбрым, кротким — с тебе подобными, храбрым — с врагом. В этом заключается [должное] использование яростного начала души: в борьбе против змея518. И мягкость кротости состоит в том, чтобы из любви быть снисходительным к брату и бороться против [дурного] помысла. Итак, «кроткий да будет храбр», причем его кротость отделена от коварных мыслей, как и его храбрость — от тех, кто близок ему по природе. Не используй яростное начало души вопреки природе, гневаясь на брата своего «по подобию змиину»519, тем самым связывая себя дружбой с ним [змием] в том, что касается одобрения помыслов!
   Кроткий не оскудевает в любви, даже если ему приходится испытывать самое худшее. Ибо благодаря этой [любви] он остается великодушным и терпеливым, мягким и терпимым520. Ведь если любви присуще великодушие, то, следовательно, ей несвойственны гневные ссоры. Гнев возбуждает печаль и ненависть, тогда как любовь уменьшает и то, и другое, и третье.
   Если ты крепко укоренен в любви, обрати все свое внимание на нее, а не на того, кто тебя обижает. Служи Богу со страхом и любовью: прежде всего, потому, что Он Господь и Судия, во-вторых, потому, что Он любит и питает людей. Кто стяжал добродетель любви, тот сумел взять в плен страсти, насылаемые злыми [бесами], и кто получил от Святой Троицы три этих [дара]: «веру, надежду, любовь»521, — тот уподобился граду за тремя стенами, который защищен добродетелями, как башнями...» 522
   На примере Христа и двух Его ветхозаветных прообразов, Моисея и Давида, легко можно увидеть, в чем состоит сущность этой «кроткой силы». Ни в слабой уступчивости, ни в безоглядном использовании своей силы и превосходства, но, напротив, в отдании самого себя, дабы другой обрел жизнь. Писание учит нас, что «даже только один такой святой, как Моисей, в состоянии отвести гнев [Бога], тяготеющий над всем народом»523.

«Ответь же мне, почему Писание, захотев воздать хвалу Моисею, оставило в стороне все чудесные знамения и обратилось только к его кротости? Ибо оно не говорит о Моисее, наказавшем Египет двенадцатью казнями и выведшем из него избранный народ. И не говорит оно о Моисее, который первым получил закон и удостоился видения прошедших миров524. И не говорит оно о том, что жезлом своим он разделил Чермное море и, ударив им о скалу, извлек из нее воду, напоившую народ, страдавший от жажды. Но оно говорит о том, что в пустыне он один предстоял лицом к лицу с Богом, когда Бог хотел уничтожить Израиль, и просил, чтобы Господь и его истребил вместе с сынами его народа. Он явил перед Богом свою любовь к людям и, увидев преступление их, сказал: «Прости им грех их. А если нет, то изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал»525. Так говорил кроткий! Тогда Бог предпочел простить тех, кто согрешил, нежели несправедливо поступить с Моисеем»526

   .
   Благодаря этой кротости, Моисей стал единственным, кто говорил с Господом «лицем к лицу»527, от Него он узнал «явно, а не в гаданиях»528 основания творения529. Ибо кроткая любовь, «матерь ведения»530, — это «дверь в естественное ведение»531, о чем как раз и свидетельствуют пять книг Моисеевых532. Итак, «дружба с Богом» и «совершенная и духовная любовь» есть именно то место, где «осуществляется молитва в духе и истине»!533
   Любовь в таком понимании — это высокий идеал. Чтобы постепенно приблизиться к нему, нужно каждодневно делать маленькие шаги. Гнев проявляет себя в людях — в отличие от бесов — не в каких-то закоренелых установках, но в небольших повседневных происшествиях. Как всегда, так и в этом случае Евагрий руководствуется Священным Писанием.

«Гнев и ярость отвращают любовь,

   а памятозлобие ниспровергает дары [Божий]»534.
   Об этом говорит уже мудрый Соломон535, и Евагрий следует за ним. И как призывает тот же Соломон, «даяние» должно быть по возможности «тайным», «пусть левая рука твоя не знает, что делает правая»536, так, чтобы тщеславие, которое стремится воспользоваться каждой возможностью, не могло бы сюда вкрасться.

«Дары тушат памятозлобие. И пусть тебя убедит в этом Иаков, укротивший дарами Исава537, который шел навстречу ему с четырьмястами [мужами]...»538

   Но дары может раздавать лишь тот, кто обладает необходимыми средствами. «Но мы, бедные, [монахи] можем исполнить потребное трапезой»539, и тем более, когда видим нашего врага «в горькой бедности»540. Стих Писания, на который ссылается Евагрий, на первый взгляд отнюдь не кажется столь примирительным.

«Если голоден враг твой, накорми его хлебом, и если он жаждет, напой его водою: ибо [делая сие], ты собираешь горящие угли на голову его...»541

   Однако Евагрий не затрудняется в расшифровке «мистического смысла» этого отрывка, истолковывая его в «умопостигаемом и духовном»542 смысле: «[таким образом] ты очищаешь его ум посредством добра и благоволения»543. «Огонь» в «умопостигаемом и духовном» понимании — это средство не истребления, но очищения и, таким образом, спасения грешника544.

«Если раздражает тебя брат твой, введи его в жилище свое и не медли войти к нему есть свой кусок с ним. Это станет избавлением для души твоей, и она уже не будет соблазняться во время молитвы»545.

   Кто не готов проявить эту готовность к примирению, того Христос, умный «Врач душ», даже не будучи о том попрошенным, станет лечить горьким лекарством обиды546, оскорбления и презрения со стороны наших ближних, которые будут резать нашу плоть как хирургические щипцы547, прижигая воспаленную рану, чтобы тем самым излечить ее. И здесь наша кротость будет подвергаться жесточайшему испытанию.

«[Скажи] душе, которая не разумеет, что когда Бог попускает ее искушение, то она подвергается оскорблению со стороны наших ближних»548.

   Душе, искушаемой гневом и местью, Евагрий предлагает пример кроткого Давида, который смиренно вынес злословие Вениамитянина Семея549. По такому поведению узнается и истинный «умозритель».

«Для умозрителя постыдно вести тяжбу, как становясь жертвой обиды, так и нанося ее: в первом случае потому, что он не смог потерпеть обиду, а во втором — потому, что сам нанес ее»550.

   Нечто подобное мы уже читали в другом месте551. Испытание становится еще более трудным, когда оскорбляют и несправедливо обвиняют нас лично552. В этом случае «следует молиться за врагов, дабы не оказаться жертвой злобы»553, но также и «закрывать уста злословящим в уши твои»554. Еще лучше поступает тот, кто закрывает свои уши555 — и молчит. Как мы еще увидим, Евагрий хорошо знает по собственному опыту то, о чем он говорит. Ибо и его в течение жизни не пощадила ни неправедная критика, ни клевета556. Однако вместо того, чтобы с криком броситься на свою защиту, он, к немалому удивлению своих современников, а также последующих поколений, молчанием ответил на оскорбления, без всякой злобы по отношению к клеветникам, которых он счел скорее своими «благодетелями».
   Сердцу его были совершенно чужды всякие дрязги и препирательства557.

«Далее ты написал мне, как наши враги боролись с нами. Я не боюсь людей, но боюсь «Исава», который может придти и убить меня и мать с моими детьми558, умертвив мой ум для ведения и лишив мое сознание детей, то есть отняв у него плоды добродетели. Что касается врагов видимых, то их я считаю благодетелями. Ибо они своими обидами приучают к скромности мою тщеславную душу. И потому я не осуждаю моих оскорбителей и не гоню от себя Врача душ559, Который возвращает мне здоровье, накладывая повязку пренебрежения. Я знаю, что случается с теми, которые сопротивляются врачу, их связывают ремнями и оперируют против их воли!» 560

   Авва Зосима, который в VI веке цитирует и комментирует этот текст, заключает свой комментарий следующими меткими словами: «Никто не говорит нам правды, кроме тех, кто умаляет нас!»561
   Этим горьким лекарством Христос, «Врач душ», хочет привести людей к добровольному отказу от себялюбивых желаний.

«Вооружаясь против гнева, никогда не допускай к себе похоть [здесь речь идет о естественной силе души (желание, влечение), которая при противоестественном употреблении превращается в греховную страсть. Ибо она поставляет вещество для гнева, который замутняет умное око, расстраивая молитвенное состояние»562.

   Объекты этих желаний поставляют все те поводы для гнева, с которыми мы уже встречались: пища, одежда, имущество, тщеславное желание славы563. Легко понять, что тот, кто отсекает эти «поползновения яростной части души», становится недостижим для гнева564. Ибо «как любовь радуется бедности, так и ненависть услаждается богатством»565. «И бес гнева спасается бегством, когда ему не удается поколебать нас яростью. Ибо по какой причине стал бы предаваться ярости тот, кто не печется о пище, богатстве и не стремится к славе?»566
   Как бы ни был высок этот предложенный идеал, он никогда не будет экзальтированным и чуждым реальности. Пусть даже «дело любви» состоит в том, чтобы «предоставлять себя каждому образу Божиему почти так же, как и Первообразу, даже если бесы и стараются осквернить эти образы»567, ибо и самый смрадный грешник, будучи «образом и подобием Божием», остается «достойным любви»568. Однако Евагрий знает, «что невозможно любить одинаково всех братии», и когда любви недостает взаимности, часто приходится довольствоваться тем, чтобы по возможности «со всеми обходиться бесстрастно, будучи свободным от памятозлобия и ненависти»569. То же он говорит и о гневе:

«Воспламенилось сердце мое во мне»:

«Вполне возможно не поддаваться гневу, когда бес

   гнева входит в нас, но, скорее всего, невозможно не
   воспламеняться»570.
   Нам следует следить за нашим сердцем571, и мы не должны «задерживаться» на наущениях бесов572. Ибо «от нас не зависит то, чтобы все эти помыслы досаждали или, наоборот, не тревожили нас; однако от нас зависит то, чтобы они задерживались или, наоборот, не задерживались в нас, чтобы они приводили или не приводили в движение страсти»573, что зависит от нашего свободного «согласия»574.
   Монашеская мудрость, вырастающая из опыта, знает также другое практическое средство, противодействующее этим невольным порывам гнева.

«Нападение ярости

   умиряют долготерпение и псалмопение»575.
   Псалмопение — это «благодатный дар»576, не менее значимый, чем дар молитвы577, который был неотъемлемой составной частью жизни первых монахов. Их «краткие службы», длившиеся от начала и до конца ночи, состояли каждая из двенадцати псалмов, за которыми следовала краткая молитва. В течение дня их ручной труд сопровождался безмолвной «медитацией» или тихим повторением отдельных стихов псалмов, дабы воспрепятствовать тому, чтобы дух, будучи праздным, впадал в «рассеяние»578. Кроме того, как учит нас опыт, псалмопение оказывает успокаивающее воздеи ствие на страсти в целом579 и, в особенности, на вспышки ярости. Евагрий часто упоминает об этом его свойстве.

«Когда взбаламучивается яростное начало души, то его успокаивают псалмопение, долготерпение и милосердие»580.

«Бесовские песни приводят в движение нашу похоть и ввергают душу в постыдные мечтания. «Псалмы, славословия и песнопения духовные»581 призывают ум всегда помнить о добродетели, охлаждая кипящую ярость и гася желания»582.

«Духовное учение», содержащееся в псалмах583, призывает ум к добродетели, тогда как те части псалмов, — а они многочисленны, — где говорится о всякого рода «врагах» и «нападениях», позволяют ему направить яростную часть души против бесов, что и соответствует ее естеству584. Даже столь нелюбимые и часто попросту забываемые «псалмы проклятий» оказывали на древних монахов оздоровительное действие. Разумеется, это известно и бесам, которые потихоньку отвлекают наше внимание от этих текстов, направляя его на что-либо другое.

«[Говорит] бесу, который возбуждает наш гнев на братьев и затем подстрекает нас петь тот гимн, в котором повествуется о заповеди долготерпения, которую мы не соблюли. Однако он делает это для того, чтобы обмануть нас, дабы мы псалмословили ту заповедь, которую на самом деле не исполняем:

«Как нам петь песнь- Господню на земле чужой»585«586.

   Следует быть весьма внимательным к этим уловкам бесов, чтобы не попасть дважды в одну и ту же ловушку! 587
   Как мы видели, следствием вспышек ярости становятся ночные кошмары и всякого рода страхи. Они служат явным признаком того, что яростной части души не хватает либо добродетели любви, либо добродетели мужества588. Что сделать, чтобы освободиться от этих страхов? Знание, рождающееся из опыта, коим Евагрий обязан тем монахам, «которые правильно шествовали до нас», знает одно весьма простое средство: действенную любовь.

«[Один из этих отцов] избавил одного из братии от ночных кошмаров, приводивших [его душу] в смятение, повелев ему присоединить к посту еще и уход за немощными [иноками]. Вопрошаемый [на сей счет], старец сказал: «Ничто так не гасит подобные страсти, как милосердие""589.

   Той же мудростью отцов пронизаны и другие его писания, хотя иногда и без указания на источники. Так, например, в Антиеретике, где монах (словами Псалма 118:98—99) благодарит Господа за понимание того, что ужасные ночные видения «угашаются милосердием и долготерпением»590. Поэтому Евагрий наряду с «усиленной молитвой»591 постоянно упоминает и об этой конкретной любви к ближнему.

«Аще бо сядеши, безбоязнен будеши, аще же поспиши, сладостно поспиши. И не убоишися страха нашедшаго, ниже устремления нечестивых находящаго»:

«Отсюда узнаем мы, что милосердие удаляет страшные видения, осаждающие нас в ночное время. То же действие оказывают кротость, негневливость, долготерпение и все то, что служит умиротворению возбужденного яростного начала, ибо страшные видения рождаются обычно из возбуждения яростного начала души»592.

   

1   1 Ин. 5:19.
2   Мф. 11:29. 8
3   О Евагрии ср. G. Bunge, Evagrios Pontikos. Briefe aus der Wuste. Trier 1986, Введение А и В.
4   Слово о молитве, 48. (Цит. по изд. «Творения аввы Евагрий», пер. А. И. Сидорова. «Мартис» 1994, стр. 82).
5   Eul 16.
6   Ср. Иак. 2:19.
7   Ср. KG I, 41; Слово о духовном делании, 56 (Цит изд., стр. 106).
8   Ср. Слово о духовном делании, 86 (Цит. изд., стр. 109).
9   Там же, 38 (Цит. изд., стр. 102).
10   KG IV, 47; Умозрительные главы V, 27 (Цит. изд., стр. 121).
11   Ер 27, 2.
12   Ер 27, 4.
13   Слово о молитве, 27 (Цит изд., стр. 80).
14   Там же, 77 (Цит. изд., стр. 85).
15   KG I, 50. 87. 89.
16   Слово о молитве, 84 (Цит изд., стр. 86).
17   Там же, 65 (Цит изд., стр. 83—84).
18   Там же, 65 Умозритель, или К тому, кто удостоился ведения, 5 (Цит изд., стр. 113).
19   Быт. 1:27; in Ps 38, 6 5 и во многих других местах.
20   In Ps 119, ИЗ v.
21   Умозритель, 50 (Цит. изд., стр. 119).
22   Еф. 4:22.
23   Кол. 3:10; in Ps 77, 34 15 и во многих других местах.
24   2 Кор. 5:17.
25   Ер fid. 11, 910.
26   Ер. Mel. 19.
27   Ер. Mel. 16.
28   Еф. 4:24; in Ps 149, la.
29   Ant Prol 7.
30   Слово о молитве, 124 (Цит. изд., стр. 90).
31   Sk 14.
32   Слово о молитве, 121123 (Цит. изд., стр. 90).
33   Sk 35.
34   KG I, 46.
35   KG IV, 82.
36   Ер. 57, 4.
37   In Ps 43, 20 iB.
38   Умозрительные главы III, 59 (Цит. изд., стр. 120).
39   Слово о духовном делании, 89 (Цит. изд., стр. 109).
40   KG VI, 85; SK 40; M. с. 18, 7 и далее.
41   Слово о духовном делании, 84 (Цит. изд., стр. 109).
42   In Ps 107, 3 В.
43   Слово о духовном делании, 86 (Цит. изд., стр. 109).
44   Ср. Пс. 48:13, 21.
45   Пс. 31:9. Ср. in Ps 75, 7 (Конь и лошак это библейские модели «страстных людей, которые одержимы иррациональным влечением к тому, что им не принадлежит, и ржут на жену другого», ср. Иер. 5:8).
46   Ср. KG I, 68 (в ангелах главенствует ум и огонь).
47   In Ps 57, 5 [цитата из псалма дана в слав, переводе; здесь и далее слав, перевод дается в тех случаях, когда он является более точным, нежели русский синодальный перевод]. О человеке как «Боге» Ср. Ер. fid. 3, 8 и далее («из милости»); KG IV, 51.81; in Ps 5, 7 у (цит. Пс. 81:6).
48   In Prov 31, 21 (G. 377).
49   Ср. Eul 6.
50   In Ps 65, 15.
51   In Ps 107, 3.
52   Cp. KG I, 41.
53   Умозрительные главы III, 59 (Цит. изд., стр. 120).
54   Слово о духовном делании, 74 (Цит. изд., стр. 108).
55   In Ps 145, 8 p.
56   Слово о духовном делании, 38 (Цит. изд., стр. 102).
57   М. с. 24, 5.
58   Слово о духовном делании, 6 (Цит. изд., стр. 96).
59   Там же, 75 (Цит. изд., стр. 108).
60   Там же, 34 (Цит. изд., стр. 102).
61   Там же, 35 (Цит. изд., стр. 102).
62   KG I, 22.
63   Слово о духовном делании, 34 (Цит. изд., стр. 102).
64   Пс. 72:23.
65   KG IV, 73.
66   Умозритель, 31 (Цит. изд., стр. 116).
67   In Ps 25, 2 а; ср. 72, 21; 107, 3.
68   1 Кор. 15:50.
69   Ср. in Eccl 11, 10 (G. 72).
70   KG VI, 84.
71   Eul 23.
72   Слово о духовном делании, 36 (Цит. изд., стр. 102).
73   Там же, 35 (Цит. изд., стр. 102). se Ср. Ер 25, 3.
74   Мф. 26:15; Ин. 12:6.
75   Слово о духовном делании, 35 (Цит. изд., стр. 102).
76   Ер 25, 3.
77   Sent 48.
78   Слово о духовном делании, 35 (Цит. изд., стр. 102).
79   1 Кор. 13:13.
80   Слово о духовном делании, 38 (Цит. изд., стр. 102).
81   Слово о молитве, 27 (Цит. изд., стр. 80).
82   Умозрительные главы V, 27 (Цит. изд., стр. 121).
83   Ср. О молитве, 27 (Цит. изд., стр. 80).
84   KG VI, 83.
85   In Ps 145, 8 p.
86   Поиотаи ­­ получить определенное (качество), обвыкнуть в цит. изд. Так часто встречается у Евагрия, ср. Слово о духовном делании, 30. 39. 42. 58; Слово о молитве, 30.
87   Умозрительные главы VI, 55 gr (Цит. изд., стр. 122)..
88   См. выше прим. 68.
89   SI и S2: мудрость.
90   Gregor von Nazianz, Oratio 31, 29; ср. 21, 6.
91   Умозрительные главы VI, 51 gr. (Цит. изд., стр. 122). Последняя цитата: Рим. 8:15.
92   Ср. G. Bunge, «"Nach dem Intellekt leben». Zum sogenannten «Intellektualismus» der evagrianischen Mystik» в «Simandron Der Wachklopfer», FS K. Gamber, Koln 1989, стр. 95 109.
93   In Ps 38, 6 8.
94   In Ps 44, 4 y.
95   M. с 3, 35; Ер. Mel. 16.
96   Слово о молитве, 3 (Цит. изд., стр. 78).
97   Ср. KG ГУ, 60; in Prov 20, 12 (G. 215).
98   Ср. Слово о духовном делании, 56 (Цит. изд., стр. 106).
99   Там же, 86 (Цит. изд., стр. 109).
100   In Prov 31, 21 (G. 377) (Цит. изд., Комментарии на Слово о духовном делании, стр. 234).
101   Ярость является «сторожевым псом» души (ср. М. с. 5, 14. 25 и далее; Sk. 9.10), которого следует постоянно держать на цепи.
102   М. с. 5, 112.
103   Ер 56, 4 gr.
104   Слово о духовном делании, 6 (Цит. изд., стр. 96) и в главе третьей.
105   М. с. 1, 12.
106   Ис. 14:12
107   Слово о духовном делании, Пролог (2) (Цит. изд., стр. 94).
108   Там же, 14 (Цит. изд., стр. 98—99).
109   Умозрительные главы III, 59 (Цит. изд., стр. 120).
110   KG III, 34.
111   M. с. 13, 1.
112   In Prov 23, 1. 3 (G. 251).
113   Пс. 57:5.
114   Пс. 123:3 (слав, пер.)
115   In Ps 17,49 ке (начальная цитата: слав, пер.)
116   In Prov 5, 9 (G. 60), ср. KG I, 68 и в других местах.
117   KG V, 47.
118   Ер. fid. 10, 15 и на следующих страницах; ср. in Prov 2, 17 (G 23).
119   In Ps 70, 4
120   Слово о духовном делании, 24 (Цит. изд., стр. 100).
121   Ср. Умозрительные глав III, 59 (Цит. изд., стр. 120).
122   Ср. KG V, 11; in Ps 1, 5 и в других местах.
123   KG III, 76 gr. и syr.
124   Умозрительные главы I, 39 (Цит. изд., стр. 120).
125   KG I, 1.
126   KG I, 64.
127   Ер. fid. 10, 15.
128   Ер 56, 4.
129   KG I, 22; V, 18.
130   M. с. 13, 15—18.
131   Ср. Иов 20:16.
132   In Ps 68, 13
133   Ср. Втор. 32:33.
134   KG V, 44.
135   Втор. 32:33 [слав, пер., русский синодальный пер: «Вино их яд драконов», прим. пер.].
136   In Prov 20, 1 (G. 206). [Слав, перевод начальной цитаты: «невинно вино, укоризненно же пьянство», русский перевод: «вино глумливо, сикера буйна», прим. пер.].
137   Ер 56, 5.
138   In Ps 57, 5
139   Умозрительные главы I, 53 (Цит. изд., стр. 120).
140   Иов 5:23.
141   In Ps 73, 19 [начальная цитата: слав. пер.].
142   Ant V, 49, цитата: Еф. 4:26.
143   Слово о молитве, 113 (Цит. изд., стр. 89) и в главе одиннадцатой.
144   Ер 6, 4.
145   Ин. 6:70.
146   Мф. 26:14 и в других местах.
147   Ин. 6:70-71.
148   Мк. 4:11.
149   Мф. 26:14 и след. стих.
150   Лк. 22:3.
151   Ин. 13:2.
152   Ин. 13:27.
153   Ин. 8:44.
154   Мф. 16:23.
155   Мф. 16:23.
156   Ин. 6:70-71.
157   Лк. 8:23; 24; 21.
158   Ср. Слово о молитве, 91, Слово о духовном делании, 50 (Цит. изд., стр. 87,104) и во многих местах.
159   Мф. 20:20.
160   Иак. 3:15.
161   Иез. 31:9.
162   Ер. fid. 10, 15 и далее.
163   Ис. 14:12-14, ср. in Prov 2, 17 (G. 23).
164   Vit Suppl. изд. J. MUYLDERMANS, Le Museon 54 (1941)5.
165   Ер. fid. 10, 17 и далее.
166   Быт. 1:26; 1 Ин. 3:2.
167   Быт. 3:5.
168   KG VI, 36.
169   M. с. 14, И и далее.
170   Иез. 28:12.
171   Откр. 12:12.
172   Ср. 1 Кор. 15:45.
173   Ср. Умозритель, 50 (Цит изд., стр. 119).
174   Ер. Mel. 62.
175   Мф. И, 29.
176   Мф. 4:1 и далее; ср. М. с. 1, 17 и далее.
177   Прем. 2:24.
178   Фил. 2:6 и далее.
179   1 Тим. 6:10.
180   Притчи 10, 4 [слав. пер].
181   М. с. 1, 11—14.
182   Там же, 15 и далее.
183   Зах. 3:1.
184   In Ps 108, 6
185   Ср. Ин. 12:6; in Ps 23, 3—4 Я.
186   Ин. 14:6.
187   In Eccl 5, 17—19 (G. 43).
188   Кол. 3:5; ср. Ер 27, 5; Слово о духовном делании, Пролог [41] (Цит. изд., стр. 95).
189   Sc 53.
190   Слово о духовном делании, 14 (Цит. изд., стр. 98).
191   Sc 48.
192   Слово о духовном делании, 14 (Цит изд., стр. 98—99).
193   Там же.
194   2 Кор. 8:9.
195   Ин. 8:44.
196   Мф. 26:75.
197   Мф. 27:3 и далее.
198   Мф. 27:5.
199   Слово о духовном делании, 14 (Цит. изд., стр. 98—99).
200   См. Деян. 1:16 и далее.
201   М. с. 13, 2 и далее.
202   Слово о молитве, 145, 146 (Цит. изд., стр. 92).
203   Там же, 65 (Цит. изд., стр. 83—84).
204   KG 1, 40 gr.
205   Умозрительные главы I, 39 (Цит. изд., стр. 120).
206   KG VI, 85.
207   Умозрительные главы III, 59 (Цит. изд., стр. 120—121)
208   М. с. 25.
209   In Ps 145, 8 p.
210   Ер 4, 4 и 5.
211   Sk. 53
212   Слово о духовном делании, 6 (Цит. изд., стр. 96).
213   М. с. 18, 4.
214   М. с. 32, 4.
215   Умозритель, 32 (Цит. изд., стр. 117).
216   Ср. Слово о духовном делании, 35 (Цит. изд., стр. 102).
217   Там же.
218   In Ps 118, 28; 139, 3 а.
219   M. с. 18, 1 и далее.
220   Ср. Слово о духовном делании, 13 (Цит. изд., стр. 98).
221   I Тим. 6:10
222   Притчи 10, 4 (слав. пер.)
223   Мф. 4:1-10.
224   М. с. 1. (Есть старый перевод в Добротолюбии, YMCA -PRESS 1988, том первый, стр. 618. Прим. пер.)
225   Ant Prol; ср. с нашим переводом с комментариями.
226   М. с. 24.
227   Eul 15.
228   Ср. М. с. 8; Слово о духовном делании, 51 (Цит. изд., стр. 105).
229   Слово о духовном делании, 50 (Цит. изд., стр. 104).
230   Слово о духовном делании, 11 (Цит. изд., стр. 97).
231   Ant V, 4 и 11.
232   Ant V, 23.
233   Ant V, 34.
234   Ant V, 36.
235   Слово о духовном делании, 10 (Цит. изд., стр. 97); О. sp. 5, 1.
236   Ant V, 3.
237   Ant V, 5.
238   Слово о молитве, 12 (Цит. изд., стр. 79).
239   Ant V, 10.
240   Ant V, 32.
241   Ant V, 28.
242   Ant V, 42, 53 и 61.
243   In Ps 79, 13
244   Слово о духовном делании, 14 (Цит. изд., стр. 98—99).
245   Слово о молитве, 27 (Цит. изд., стр. 80).
246   М. с. 1.
247   Ant V, 15 и 30; Ер 39, 4; Мп 16 и в других местах.
248   Sk 56; Ер 55, 3 и далее.
249   Ис. 7:4.
250   М. с. 16, 22 и далее.
251   In Ps 118, 28.
252   Ер 27, 6 gr.
253   In Ps 139, 3 a.
254   Слово о духовном делании, 36 (Цит. изд., стр. 102).
255   Ср. на эту тему G. Bunge, Akedia. Die geistliche Lehre des Evagrios Pontikos vom Uberdrub. Wurzburg 1995.
256   Слово о духовном делании, 86 (Цит. изд., стр. 109).
257   Там же, 89 (Цит. изд., стр. 109—110).
258   Умозритель, 47 (Цит. изд., стр. 118).
259   Числ. 12:3.
260   Пс. 131:1.
261   Мф. 11:29.
262   Слово о духовном делании, 89 (Цит. изд., стр. 109—110).
263   In Ps 118, ИЗ v.
264   Слово о молитве, 24 (Цит. изд., стр. 79).
265   Ср. Слово о духовном делании, 22 (Цит. изд., стр. 100).
266   Там же, 24 (Цит. изд., стр. 100).
267   М. с. 16, 16 и далее.
268   Слово о духовном делании, 93 (Цит. изд., стр. 110—111).
269   Пс. 138:22.
270   М. с. 10, 14 и далее.
271   М. с. 13, 18 и далее. Цитата: Тит. 3:2.
272   Sk 8.
273   Sk 9.
274   Sk 10.
275   Слово о духовном делании, 93 (Цит. изд., стр. 110—111).
276   KG V, 47.
277   KG IV, 59.
278   Слово о духовном делании, 86 (Цит. изд., стр. 109).
279   Там же, 32 (Цит. изд., стр. 101).
280   Там же, 24 (Цит. изд., стр. 100).
281   См. далее, главу восьмую.
282   In Ps 36, 8 , ср. Климент Александрийский, Строматы, IV 23, 152.
283   In Ps 36, 8 (­in Ps 6, 2 a); ср. Строматы, V, 27, 10: «Ибо гневом считается иррациональное стремление самой по себе кроткой души к осуществлению мести во что бы то ни стало». Ср. также комментарии A Le Boulluec, Clement d'Alexandrie. Les Stromates, Stromates V, SC 279 (Paris 1981), 120 и далее.
284   Слово о духовном делании, 11 (Цит. изд., стр. 97).
285   Ср. Ant У 18, где говорится не о ближнем, а о животном.
286   Рим. 12:17; ср. Ant V, 42.
287   О. sp. 4, 1.
288   О. sp. 4, 4.
289   О. sp. 4, 7.
290   KG I, 68.
291   In Ps 73, 19.
292   In Ps 57, 5.
293   KG III, 76.
294   Ep 56, 4 и 5.
295   2 Тим. 2:24.
296   Ер 35, 3.
297   Умозритель, 31 (Цит. изд., стр. 116).
298   Ср. в in Ps 117, 10 .
299   Быт. 25:7.
300   In Ps 117, 24 ; in Prov 10, 27 (G. 122).
301   Зерцало иноков и инокинь, 112 (Цит. изд., стр. 136).
302   Ер 27, 2.
303   Умозритель, 4, 45 (Цит. изд., стр. 113, 118); in Ps 131,1 а.
304   Слово о молитве, 14 (Цит. изд., стр. 79).
305   Sk 3.
306   Ер 36, 3 gr.
307   Умозритель, 32 (Цит. изд., стр. 117).
308   KG V, 26.
309   Зерцало иноков и инокинь, 120 (Цит. изд., стр. 136). Ср. Слово о молитве, 61 (Цит. изд., стр. 83).
310   О чем свидетельствует уже само название «Умозрителя» и аналогичным образом в «Scholien zum Psalter» и т. п.
311   Vit(PG79, 1144 А).
312   Слово о духовном делании, 11 (Цит. изд., стр. 97).
313   In Ps 6, 8 § и во многих местах.
314   In Ps 131, 1 а.
315   Слово о молитве, 21. 68. 82. 89. 108 (Цит. изд., стр. 79, 84, 86, 89).
316   Еф. 4:26.
317   Слово о духовном делании, 21 (Цит. изд., стр. 99); ср. in Prov 3,24—25 (G. 36 конец).
318   In Ps 143, la.
319   Слово о духовном делании, 54—56 (Цит. изд., стр. 105—106).
320   Там же, 11 (Цит. изд., стр. 97).
321   Ant IV, 8.11.18. 22 и во многих местах.
322   М. с. 21,23 и далее; 23,13 и далее; Зерцало иноков и инокинь, 62 (Цит. изд., стр. 133); О. sp. 8, 9.
323   Например, Ant IV, 36. 72Г
324   Vita E.
325   Слово о духовном делании, 54 (Цит. изд., стр. 105).
326   М. с. 27,1—5.
327   М. с. 27,19 и далее.
328   О. sp. 4, 20.
329   Зерцало иноков и инокинь, 9 (Цит. изд., стр. 129).
330   Зерцало иноков и инокинь, 8 (Цит. изд., стр. 129).
331   Ср. L Th. LEFORT, A propos d'un aphorisme d'Evagrius Ponticus, in: Academie Royale de Belgique. Bulletin de la classe des lettres et des sciences morales et politiques, 5-e serie, t. 36 (1950), стр. 70—79.
332   Sk 14.
333   Тит. 2:12.
334   Слово о духовном делании, 52 (Цит. изд., стр. 105).
335   Слово о духовном делании, 36 (Цит. изд., стр. 102).
336   Слово о духовном делании, 5 (Цит. изд., стр. 96); ср. там же, 48.
337   Слово о духовном делании, 22 (Цит. изд., стр. 100).
338   М. с. 23, 1—7.
339   Слово о духовном делании, 14 (Цит. изд., стр. 98—99).
340   В писаниях первых монахов бесы часто являются в виде «эфиопов», черных.
341   М. с. 23, 13—22.
342   Слово о духовном делании, 22 (Цит. изд., стр. 100).
343   О. sp. 4, 7.
344   О. sp. 4, 4.
345   О. sp. 4, 10.
346   О. sp. 8, 9.
347   См. главу вторую, стр. 30—32.
348   См. 1 Тим. 2:8.
349   Мф. 19:21.
350   Слово о духовном делании, 63 (Цит. изд., стр. 107).
351   Мф. 5:39 и далее.
352   Прит. 12:28 [слав. пер.].
353   М. с. 32, 26 и далее.
354   Слово о молитве, 22 (Цит. изд., стр. 79).
355   Там же, 50 (Цит. изд., стр. 82).
356   Пс. 36:8.
357   Эккл. 11:10 (слав. пер.).
358   См. Тим. 2:8.
359   Втор. 32:33 (слав, пер.).
360   См. Числа 6, 3.
361   М. с. 5, 12—34.
362   М. с. 2, 1—7.
363   Пс. 49:20.
364   М. с. 37, 19—25.12 М. с. 37,1 и далее, отсылаем также к Пс. 32:15 и к Деян. 1:24.
365   Там же, 45 (Цит. изд., стр. 118).
366   Ер. 16.
367   М. с. 37, 4 и далее.
368   Слово о молитве, 45—47 (Цит. изд., стр. 81).
369   М. с. 37, 24.
370   М. с. 4, 16.
371   М. с. 41, 1 и далее.
372   Слово о молитве, 67 (Цит. изд., стр. 84).
373   Слово о молитве, 68 (Цит. изд., стр. 84).
374   In Ps 140, 2 а.
375   Слово о молитве, 3 (Цит. изд., стр. 78).
376   Ср. Слово о молитве, 64 (Цит. изд., стр. 83).
377   Sk 13.
378   Рим. 8:26.
379   Слово о молитве, 20 (Цит. изд., стр. 79).
380   Там же, 145—146 (Цит. изд., стр. 92).
381   Там же, 13 (Цит. изд., стр. 79).
382   Слово о духовном делании, 25 (Цит. изд., стр. 100).
383   Ср. Ер 25, 6.
384   Слово о молитве, 12 (Цит. изд., стр. 79).
385   Слово о духовном делании, 23 (Цит. изд., стр. 100).
386   Ср. G. Bunge, Akedia. Die geistliche Lehre des Evagrios Ponti-kos vom Uberdru?. Wurzburg 1995.
387   Слово о молитве, 56—58 (Цит. изд., стр. 82—83).
388   Слово о духовном делании, 69 (Цит. изд., стр. 107).
389   Слово о молитве, 35 (Цит. изд., стр. 81).
390   Там же, 3 (Цит. изд., стр. 78).
391   В своем Ер Mel. Евагрий, на основе соотношения между первообразом и образом, разработал целую теорию о непосредственном познании Бога\
392   См. Быт. 3.
393   In Ps 143, 7 ?.
394   Ер 52, 7.
395   Умозритель, 31 (Цит. изд., стр. 116).
396   Слово о молитве, 139 (Цит. изд., стр. 91).
397   Там же, 145 (Цит. изд., стр. 92).
398   Там же, 146 (Цит. изд., стр. 92).
399   М. с. 17,36 и далее, ср. Слово о молитве, 4 (Цит. изд., стр. 78).
400   Слово о молитве, 87 (Цит. изд., стр. 86).
401   Слово о молитве, 70 (Цит. изд., стр. 84).
402   Слово о молитве, 59 (Цит. изд., стр. 83).
403   In Ps 13, 7 C; 43, 4 у и т.п.
404   Слово о молитве, 98 (Цит. изд., стр. 88).
405   См. Габриэль Бунге. «Скудельные сосуды» (Практика личной молитвы по преданию святых отцов). Рига, 1999, стр. 99 и далее.
406   In Ps 55,10 Е, Цитата: Фесе. 5,17.
407   Слово о духовном делании, 54 (Цит. изд., стр. 105).
408   Слово о молитве, 5 (Цит. изд., стр. 78).
409   Ер 16, 2; 24, 2.
410   См. ниже, главу восьмую.
411   О. sp. 4,16.
412   Слово о молитве, 27 (Цит. изд., стр. 80).
413   Умозрительные главы V, 27 (Цит. изд., стр. 121).
414   In Ps 30,10 C.
415   In Ps 6, 8 8.
416   KG II, 35.
417   Cp. KG V, 54. 57 и далее.
418   Песн. 4:9.
419   M. с. 42.
420   Ср. Умозрительные главы VI, 63 (Цит. изд., стр. 122).
421   Умозритель, 4 (Цит. изд., стр. 113). [Для Евагрия «логос» каждой вещи — это онтологическая основа, смысловой центр ее бытия, см. цит. изд., стр. 172, прим. пер.]
422   Умозритель, 44 (Цит. изд., стр. 118).
423   KG I, 73; Умозрительные главы VI, 22 (Цит. изд., стр. 122).
424   KG IV, 90.
425   KG IV, 90 gr.
426   Ср. Слово о духовном делании, 89 (Цит. изд., стр. 109—110). [У Сидорова здесь название этой добродетели переводится как праведность].
427   Умозритель, 44 (Цит. изд., стр. 118).
428   Слово о духовном делании, 92 (Цит. изд., стр. 110).
429   Умозритель, 10 (Цит. изд., стр. 114).
430   Умозритель, 5 (Цит. изд., стр. 113).
431   Inst. Mon. Suppl. 23.
432   KG I, 34; ср. Умозритель, 4 (Цит. изд., стр. 113).
433   Умозритель, 4 (Цит. изд., стр. 113). 241пЕсс15, 1—2 (G. 35).
434   In Ps 77, 21 ц.
435   Слово о молитве, 64 (Цит. изд., стр. 83).
436   Слово о молитве, 56—58 (Цит. изд., стр. 82—83); М. с. 40.
437   Слово о молитве, 3 (Цит. изд., стр. 78).
438   Ср. Зерцало иноков и монахинь. К монахам, живущим в ки-новиях и общинах, 13 (Цит. изд., стр. 130).
439   Умозритель, 42 (Цит. изд., стр. 117—118).
440   Там же, 43 (Цит. изд., стр. 118).
441   1 Тим. 1:19.
442   In Prov 24, 6 (G. 266) [Цит. изд., Комментарий на Слово о духовном делании, 144, стр. 240].
443   Ср. KG I, 10 и в других местах.
444   In Ps 141, 4 а (Начальная цитата: Пс. 141:3).
445   Зерцало иноков и монахинь. К монахам, живущим в кино-виях и общинах, 123 (Цит. изд., стр. 136).
446   Там же, 126 (Цит. изд., стр. 136—137); ср. Vita 11 и главу двенадцатую наст, книги.
447   KG V, 38.
448   Ср. KG TV, 47.
449   M. с. 42.
450   In Ps 43, 20 i?.
451   1 Тим. 6:20.
452   In Prov 2, 28 (G. 249 с комментариями).
453   Ср. Ер 52, 5.
454   Иоил. 3:11: «Кроткий да будет храбр» [слав, пер.]
455   Ер 24, 2.
456   Ер 56, 5.
457   Ер 52, 5.
458   Слово о молитве, 22 (Цит. изд., стр. 79).
459   М. с. 37, 23 и далее.
460   Слово о молитве, 145 (Цит. изд., стр. 92).
461   Там же, 146 (Цит. изд., стр. 92).
462   Умозритель, 47 (Цит. изд., стр. 118).
463   Слово о духовном делании, 89 (Цит. изд., стр. 109—110).
464   KG I, 84; ср. 41 и в других местах.
465   In Prov 31, 21 (G. 377).
466   Слово о духовном делании, 89 (Цит. изд., стр. 110).6 Там же, 24 (Цит. изд., стр. 100).
467   0 1 Кор. 13:13.
468   KG I, 22.
469   Eul 15.
470   Ant Prol 9.
471   Пс. 4:5 (слав, пер.)
472   M. с. 16, 16—22. Здесь Евагрий имеет в виду искушения сладострастием.
473   0 Еф. 5:19.
474   Эккл. 3:11; ср. in Eccl 3, 10—13 (G. 15).
475   Ссылка на бесов, ср. также М. с. 13.
476   Пс. 22:2. «Как овцы питаются травой и водой, так человек живет [духовным] деланием и познанием» (in Ps 22, 2 а).
477   Пс. 56:9. Псалтирь — символ разума, гусли — символ души (in Ps 56, 9 е).
478   Пс. 22:4. Жезл — символ духовного делания, посох -символ познания (in Ps 22, 4 у).
479   Прит. 27:25. «Сено нагорное» (слав, пер.) — символ познания Бога (in Prov 27, 25 [G. 341]).
480   1 Кор. 9:7.
481   См. 1 Царств:17, 34-35.
482   М. с. 17, 1—17 (Старый перевод см. «Добротолюбие», том I, YMCA-PRESS, Paris 1988, стр. 629).
483   In Ps 77, 21 ri; ср. 86, 2 а.
484   Пролог Слова о молитве (Цит. изд., стр. 76).
485   (ссылка отсутствует)
486   Толкование имени «Израиль» восходит к Филону Александрийскому, De Abraham 57 и ранее. Климент Александрийский снова вернулся к нему; ср. Paid I, 57, 2; 77, 2; Strom I, 31, 4; II, 20, 2 и в других местах, откуда его и заимствовал Евагрий, который был ревностным почитателем Климента.
487   Слово о духовном делании, 4 (Цит. изд., стр. 96).
488   М. с. 13, 18 и далее.
489   Пс. 138:22 (слав. пер.).
490   М. с. 10. (Старый перевод см. «Добротолюбие», том I, YMCA-PRESS, Paris 1998, стр. 624—625).
491   Ср. in Eccl 7, 3—7 (G. 56).
492   Слово о духовном делании, 42 (Цит. изд., стр. 103).
493   In Prov 29, 11 (G. 363) [Цитата: слав, пер.]
494   Eul 10.
495   Слово о духовном делании, 93 (Цит. изд., стр. 110).
496   KG I, 84.
497   Слово о духовном делании, 35 (Цит. изд., стр. 102).
498   Умозритель, 47 (Цит. изд., стр. 118).
499   Слово о духовном делании, 20 (Цит. изд., стр. 99); ср. KG III, 35.
500   sk 35.
501   (ссылка отсутствует)
502   Слово о духовном делании, 38 (Цит. изд., стр. 102). Евагрий цитирует 1 Кор. 13и Лев. 11:22. Последнее слово навеяно названием определенного рода саранчи, которая там упоминается, по-гречески ophiomaches, что буквально означает змееборительница. «Змей» — это, разумеется, бес, с которым должна сражаться любовь.
503   Ер 60, 2, 4.
504   Слово о молитве, 104 (Цит. изд., стр. 88). Ср. Мф. 18:24-35.
505   Ер 56, 4 gr.
506   Мф. 5:24.
507   Слово о молитве, 21 (Цит. изд., стр. 79).
508   Ср. Мф. 5:23 и далее.
509   Слово о молитве, 147 (Цит. изд., стр. 92).
510   In Ps 25, 6 5; ср. KG V, 53; Sk 6: «жертвенник для фимиама».
511   Ср. Слово о молитве, 1 (Цит. изд., стр. 77); О. sp. I, 25. О молитве как фимиаме души ср. Климент Александрийский, Строматы VII, 32, 5.
512   Слово о молитве, 77 (Цит. изд., стр. 85). Цитата: Откр. 5:8.
513   Что он имеет в виду, употребляя это выражение, становится понятным из следующей схолии: «Доколе не найду места Господу: место Господа — чистый ум» (in Ps 131, 5 ?).
514   In Ps 131, 1 a.
515   Мф. 11:29.
516   Чис. 12:3.
517   — человека, который одновременно «кроток» и энергично «храбр».
518   Ср. Быт. 3:15.
519   Пс. 57:5 (слав. пер.).
520   Ср. 1 Кор. 13:4-7.
521   (ссылка отсутствует)
522   Eul 10.
523   In Ps 105, 23 i?.
524   Ср. ниже прим. 71.
525   Исх. 32:32.
526   Ер 56, 6.
527   Исх. 33:11.
528   Числ. 12:8.
529   Ер 27, 3.
530   Ер 27, 2.
531   Пролог к Слову о духовном делании [8] (Цит. изд., стр. 95).
532   Моисей как автор книги «О природе», то есть о творении, — имеется в виду книга Бытия; ср. Слово о духовном делании, 38; KG II, 64; Ер. Mel. 37.
533   Слово о молитве, 77 (Цит. изд., стр. 85).
534   Увещание к девственнице, 41 (Цит. изд., стр. 140).
535   Притч. 21:14.
536   Мф. 6:3; in Prov 21, 14 (G. 225).
537   Быт. 32:6 и далее.
538   Слово о духовном делании, 26 (Цит. изд., стр. 100); ср. Ant V, I.
539   Слово о духовном делании, 26 (Цит. изд., стр. 100).
540   Ср. Ant V, 28.
541   Притч. 25:21-22.
542   In Prov 23, 1.3 (G. 250—251).
543   In Prov 25, 21 и далее (G. 314).
544   In Ps 19, 4 a и в других местах.
545   К монахам, живущим в киновиях и общинах, 15 (Цит. изд., стр. 130).
546   Ер 51, 2.
547   Ер 52, 2.
548   Ant V, 8.
549   2 Цар. 16:11 и далее.
550   Умозритель, 8 (Цит. изд., стр. 113).
551   М. с. 32.
552   Умозритель, 32 (Цит. изд., стр. 117).
553   Ср. in Ps 108, 4 ?.
554   Умозритель, 32 (Цит. изд., стр. 117).
555   Eul 17.
556   См. ниже, гл. XII.
557   Ер 52, 5.7.
558   Быт. 32:11. Исав является символом сатаны, ср. Ер fid 1, 13.
559   Это означает Логос Божий в Его роли Врача (Мф. 9:12) ср. in Ps 106, 20 G.
560   Ер 52, 4.
561   Ср. G. Bunge, Briefe aus der Wuste, стр. 79—80.
562   Слово о молитве, 27 (Цит. изд., стр. 80).
563   Ant V, 30.
564   Ср. Слово о духовном делании, 99 (Цит. изд., стр. 111—112).
565   К монахам, живущим в киновиях и общинах, 16 (Цит. изд., стр. 130)
566   Ер 39, 4.
567   Слово о духовном делании, 89 (Цит. изд., стр. ПО).
568   In Ps 118, ИЗ v.
569   Слово о духовном делании, 100 (Цит. изд., стр. 112).
570   In Ps 38, 4 ?.
571   Ер 11, 3.
572   Ер 55, 2.
573   Слово о духовном делании, 6 (Цит. изд., стр. 96).
574   Там же, 75 (Цит. изд., стр. 108).
575   Inst. Mon. (PG 79, 1236 А).
576   Слово о молитве, 87 (Цит. изд., стр. 86).
577   Ср. Слово о духовном делании, 69 (Цит. изд., стр. 107)
578   Ср. G. Bunge, Irdene Gefa?e. Wurzburg 1996, стр. 91 il да-лее (русский перевод: иеромонах Габриэль Бунге, «Скудельные сосуды». Рига 1999, стр. 94 и далее).
579   Ср. Слово о молитве, 83 (Цит. изд., стр. 86).
580   Слово о духовном делании, 15 (Цит. изд., стр. 99).
581   (ссылка отсутствует)
582   Слово о духовном делании, 71 (Цит. изд., стр. 107—108). ср. К монахам, живущим в киновиях и общинах, 98 (Цит изд., стр. 135); М. с. 27, 24 и далее.
583   In Ps 80, 3 а.
584   Слово о духовном делании, 93 (Цит. изд., стр. 110—111) и в других местах.
585   Пс. 136:4.
586   Ant V, 13. Почти идентичный текст мы находим в in Ps 136, 3 ?.
587   M. с. 9, 26 и далее.
588   Ср. Слово о духовном делании, 89 (Цит. изд., стр. 109—110).
589   Слово о духовном делании, 91 (Цит. изд., стр. 110).
590   Ant V, 12.
591   M. с. 23, 33.
592   In Prov 3, 24—25 (G. 36).

Помощь в распознавании текстов