Азбука веры Православная библиотека архимандрит Григорий (Борисоглебский) Воспоминания об о. архимандрите Григории (Борисоглебском), бывшем инспекторе Московской Духовной Академии
Распечатать

священник Н.М. Миловский

Воспоминания об о. архимандрите Григории (Борисоглебском), бывшем инспекторе Московской Духовной Академии

(По поводу трехлетия его кончины)

«Достигши совершенства в короткое время, он (тем самым) исполнил долгия лета» (Прем. Солом. 4, 13).

Из молодых людей, поступивших в Московскую Духовную Академию в 1887 году и составивших собою XLVI курс ее воспитанников, обращал на себя внимание высокий, стройный блондин, с симпатичным, несколько продолговатым и бледным, лицом, опушенным русою бородкой. Его часто можно было встретить в академических коридорах или в саду расхаживающим под руку и ведущим оживленную беседу с кем-либо из товарищей. Этот молодой человек был Николай Иванович Борисоглебский, под спокойствием и как бы беззаботностью на лице носивший в душе серьезную и крепкую думу, принимать ли ему монашество, к которому он давно чувствовал любовь и влечение, или, в виду исключительной трудности монашеского подвига, избрать иной жизненный путь...

На первых же порах Николай Ивановича заявил себя человеком общительным по характеру, любезным и приятным собеседником, очень остроумным, но всегда державшимся строго в границах самой благовоспитанной скромности и нравственного достоинства. К нему сразу все прониклись любовью и уважением.

Он жил в главном академическом здании, – старинном корпусе, известном под названием чертогов, и именно в помещении редакции журнала Творения Святых Отец, где состоял письмоводителем. Так как в редакции ежедневно получалось множество газет и журналов, то жившие в Академии лица обыкновенно обращались к нему с просьбою об одолжении свеженьких изданий для прочтения или только просмотра, и такие просьбы исполнялись им с полною любезностью. Бывало иногда так, что он не только пошлет просителю новенькие журнальные книжки, но еще вложит в них письмецо или записку, с указанием таких статей, которые ему лично понравились и которые, по его мнению, заслуживали бы особенного внимания читателей. «Препровождаю к вам Веру и Разум и Труды Киевской Академии», – писал он, напр., одному лицу, часто посылавшему к нему за журналами своего служителя.– «Ах, хороша в Трудах проповедь Берсье! Сколько в ней святаго огня! Чудная вещь»!1

Кому при письменных работах открывалась надобность сейчас же навести справку в той или другой книге из редакционного склада, тот обращался за книгой к студенту Борисоглебскому и безотлагательно получал просимое. В случае невозможности послать просителю нужную книгу, Николай Иванович письменно объяснял ему причины неисполнения его просьбы. «К своему глубокому сожалению, – уведомляет он, напр., то же лицо, просившее у него для справок Историю Славяно-греко-латинской академии составленную С. К. Смирновым, – я не могу прислать вам нужной книги: все бывшие в редакции экземпляры давно переданы еще покойному о. Сергию Константиновичу. У нас же нет ни одного экземпляра. Есть только История Лаврской семинарии, да нашей теперешней академии». Будучи на IV курсе, Николай Иванович, давно чувствовавший сердечное влечение к монашеской жизни, пришел, под влиянием некоторых, благоприятно для того сложившихся обстоятельств, к окончательному решению вступить в нее. 25-го февраля 1891 года 24-летний студент Борисоглебский стал иноком Григорием. Пострижен он был на всенощном бдении, одновременно с товарищем по курсу, священником Иоанном Грековым, названным в иночестве Василием.2

Всенощная эта никогда не забудется. Академическая церковь была наполнена народом. Служба совершалась чередным иереем-студентом. Настало время великого славословия. Предстоятельство в служении принял сам о. ректор, архимандрит Антоний3. Когда царские врата отверзлись, богомольцы увидели его стоящим пред престолом, в облачении и митре, и услышали его возглас: Слава Тебе, показавшему нам свет. Певчие тихо запели: Слава в вышних Богу... В этот момент показался из северной двери алтаря лаврский и академический духовник, соборный старец о. Авраамий, в мантии, епитрахили и клобуке, с крестом и свечею. Сойдя с амвона, он, срединою церкви, между расступившимся народом, прошел в притвор, где стояли, в ожидании пострига, студенты Греков и Борисоглебский. Вслед за духовником из северной и южной дверей алтаря стали выходить по одному священноиноки и иноки, также в мантиях и клобуках. От амвона они уже попарно шли в притвор церковный. Первыми шествовали два архимандрита – ректор Вифанской семинарии Иаков4 и инспектор академии Антоний5.

По окончании славословия, вышел из царских врат о. ректор, с архимандричим посохом, и остановился на амвоне лицом к народу, окруженный священниками и диаконами. Певчие запели умилительную и по содержанию, и по напеву стихиру: Объятия отча отверзти мне потщися. На притворе началось движение. Через несколько минут в храм вошел собор монахов, которые прикрывали своими мантиями приступавших к постригу, одетых в одни срачицы. Оба «брата», приближаясь к амвону, несколько раз повергались ниц. Наконец они стали пред о. ректором. «Что пришли есте, братия?» – спрашивает он их. «Желая жития постническаго», – тихо, но твердо отвечают они. Продолжительный и глубокосодержательный чин пострижения происходил при благоговейном внимании присутствовавших. До конца всенощной новопостриженные иноки стояли, каждый с крестом и свечею в руке, один по правую сторону царских врат, пред местною иконою Спасителя, а другой, и именно о. Григорий, по левую – пред храмовою иконою Покрова Божией Матери. По окончании всенощного бдения, о. ректор сказал новопостриженным назидательную речь. «Итак совершилось, – говорил он, – произнесен священный обет, отринуть мир с его преходящею похотью, отринуть духовный Египет плотской жизни, пройдено Чермное море решимостью умереть для мира; пред вами теперь только Господь, ведущий вас Своим законом в обетованную землю спасения. Однако же нельзя скрыть, что как oт Чермнаго моря еще далеко до земли Обетованной, так велик и труден путь от обещания до полнаго осуществления правил духовной жизни. О, братие, и вас не минуют искушения мира!

Что же вы противопоставите им? Указывать ли вам на спасительное врачевство молитвы, на силу поста, на пристань богомыслия и безмолвия, на меч слова Божия и отеческих писаний? Да, без всего этого невозможно спастись монаху. Но исполнение сих подвигов будет ли в вашей власти настолько, насколько потребуется? По особому роду послушания, вам придется жить и действовать среди мира. И есть одна сила, которая, усваиваясь нами при обращении в мире, в то же время возносит нас к Богу: эта сила – любовь христианская. Пребывая в любви, вы тем самым пребудете в Боге; сохраняя любовь, вы среди мира будете далеки от всего мирского. Встречая порок, любовь проникается состраданием и учительною ревностью, а входя в общение со святыней, веселится и торжествует. С любовью не страшны искушения, ее паче всего трепещет диавол, ее выше всего восхваляет Христос. Любовию довел Моисей народ до земли Обетованной; любовию и вы пройдете земное поприще среди мира невредимыми от мира, как Израиль прошел Иордан не омочив ног своих!» После речи все монашествующие подходили к своим новым собратиям и приветствовали их лобзаниями мира и любви.

На другой день, 26 числа, божественную литургию в той же церкви совершал о. ректор, в сослужении, между прочими, новопостриженного иеромонаха о. Василия. Новый монах, о. Григорий, в мантии и клобуке стоял со свечею всю обедню пред местным образом Спасителя. Во время причастна, при сказывании одним из студентов очередной проповеди, о. Григорий прикладывался к иконам и в обычное время сподобился приобщения св. Таин. После обедни новые иноки отправились, для уединенной молитвы и богомыслия, в Гефсиманский скит, откуда возвратились в Академию через несколько дней.

Душевное состояние новопостриженнаго о. Григория, по его собственному признанию, было самое светлое. «Слава Богу, – говорил он, – я чувствую себя хорошо: на душе так мирно и покойно, как прежде не бывало»...

О. Григорий начал жизнь студента-монаха. Аккуратное хождение на лекции и писание разных сочинений, особенно курсового, стали теперь чередоваться у него с каждодневным присутствованием при церковных богослужениях, усугубленною домашнею молитвою, посещениями старца духовника и выполнением различных иноческих правил.

По принятии монашества, о. Григорий переселился в отдельное помещение, в том же главном академическом корпусе, – рядом с ректорскими комнатами. Тесненькая келья его окнами выходила на задний академический двор и на часть монастырской стены между Звонковой и Каличьей башнями. Вся эта сторона двора занята складом дров и разным скарбом и старьем. Вид открывался вообще далеко не роскошный, способный нагнать на иного любителя красоты природы уныние и тоску. Но в самой келейке было так хорошо, что не хотелось из нея уходить. В переднем углу киот, в виде трехъугольника, только что сделанный, еще издававший запах струганнаго дерева, простой, непокрашенный, без всякой резьбы; в нем иконы разных размеров и письма – большею частию благословение и дары о. Григорию некоторых архипастырей и других лиц по случаю принятия им монашества; четки, просфорки; пред киотом неугасимая лампада. На письменном столе – кипы исписанной бумаги. На широком трехаршинном подоконнике лежат громадные томы издания Миня Cursus complectus patrologiae. Возле рабочаго стола обыкновенная студенческая койка железная с жестким тюфяком и таковым же возглавием. Близ двери этажерка, битком набитая книгами. На стенах, окрашенных голубою краскою, вывешены: фототипическое изображение какого-то подвижника, молящегося в своей келье пред открытым гробом, и портрет известного оптинского старца о. Амвросия, которого о. Григорий глубоко чтил и на погребение которого ездил в качестве депутата от Московской Академии. Все в келье о. Григория носило отпечаток простоты и в то же время изящества. Сам хозяин кельи – высокий и тощий, в черном полукафтаньи, опоясанном монашеским ремнем с большой железной пряжкой. Лицо его бледно, но приняло выражение внутреннего мира и радости о Дусе Святе.

– «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!» стучит посетитель в дверь кельи о. Григория.

«Аминь!» – радостно отвечает хозяин и спешит впустить гостя.

Начинается беседа, всегда живая, непринужденная, всегда интересная. При этом о. Григорий и на свои письменные работы укажет и объяснит, что он в них сделал и что предстоит ему сделать.

Научными трудами он занимался чрезвычайно прилежно, со всем жаром своей энергичной, жаждавшей знаний, души. От природы даровитый и хорошо учившийся раньше и в низшей, и в средней духовной школе, он легко поборол те трудности, с которыми приходится встречаться студенту академии при занятиях, особенно при писании курсового сочинения, долженствующего представлять собою в большей или меньшей степени обстоятельную, серьезную работу. Из вышедших в печати трудов о. Григория известны, напр.: Сочинение Блаженного Августина о граде Божием (De civitate Dei), как опыт христианской философии истории (Вера и Разум, 1891 г.); О. архимандрит Павел Прусский и значение его сочинений для полемики с расколом (Странник, 1892 г.); Третие великое благовестническое путешествие св. Апостола Павла. Опыт историко-экзегетического исследования (Богословский вестник, 1892 г.), – солидное исследование, за которое автор достойно подучил ученую степень магистра богословия, и др. При взгляде на о. Григория, обложенного книгами и тетрадями и работающего за письменным столом, мысль невольно переносилась к прошлому Московской Академии, когда в ней, под этими же старинными сводами, начинали свою ученую деятельность молодые иноки впоследствии высоко воспарившие на горизонте духовной науки – Филарет Гумилевский, Евсевий Орлинский, Агафангел Соловьев, Иоанн Соколов, Сергий Ляпидевский, Савва Тихомиров, Михаил Лузин и др., составившие славу родной almae matris. Думалось, что и о. Григорий Борисоглебский, подобно им, сделается крупною величиною в духовно-ученом мире и из малоизвестного пока в обществе студента-инока со временем превратится в прославленного научными трудами и административными заслугами архипастыря какой-либо из видных епархий нашей отечественной церкви...

Свои труды, напечатанные отдельными книжками или оттисками, о. Григорий любил дарить на память ближайшим знакомым и друзьям. Например, свою брошюру «Сочинение блаженного Августина: »О граде Божием« он и одарил одного из своих знакомых, по свидетельству надписи, в знак искреннего желания быть ему как в сей, так и в будущей жизни, гражданином града Божия.

С большим усердием и любовью, помнится, занимался о. Григорий составлением биографии известного оптинского старца иеросхимонаха Амвросия, скончавшегося 10 октября 1891 года. Он глубоко, до благоговения, чтил этого подвижника, по совету и благословению которого принял монашество и которому вообще был многим обязан. Иеросхимонаха Амвросия, согласно Нилу Синайскому, спасение своей души полагавшего в служении спасению других и потому широко отворявшего дверь своей келии всем, приходившим к нему с горестями, скорбями и нравственными терзаниями и жаждавшим получить от него духовный совет, назидание и благословение, о. Григорий считал образцом для себя в прохождении иноческого поприща. Присутствовавший в качестве депутата от Московской Академии на погребении оптинского старца, о. Григорий возвратился с похорон его каким-то восторженным и умиленным; он собственными глазами увидел многое из того, что сделано о. Амвросием на местах его служения, и был свидетелем целого ряда высоких и трогательных проявлений благоговения и любви народа к почившему подвижнику. Задавшись мыслию описать жизнь иеросхимонаха Амвросия, о. Григорий постарался собрать на самых местах его подвигов материалы для его биографии. «Вот у меня какая почтенная по объему и содержание рукопись», – говорит он, указывая на вывезенный им из Шамордина записки об о. Амвросии, веденные с 1879 года г-жей Фр-ой, – «есть тут что почитать, есть из чего извлечь назидание!» Составленное о. Григорием «Сказание о житии оптинского старца отца иеросхимонаха Амвросия» было напечатано в Душеполезном Чтении за 1892 и 1893 годы и издано отдельной книгой. Оно проникнуто теплотою чувства, интересно но содержанию и изложено живо, местами изящно, художественно. С первых же глав Сказания, появившихся в Душеполезном Чтении, обратил особенное внимание на автора его, о. Григория, другой знаменитый современный подвижник, преосвященник епископ Феофан, который внимательно и поощрительно следил за его энергическою и полезною деятельностию.

Как о деятеле собственно церковном, об о. Григории следует сказать прежде всего, что он службы Божия отправлял всегда с большим благоговением и усердием.

По самой натуре своей, несомненно эстетической, а главное, по сознанию высокой важности богослужений нашей православной церкви, о. Григорий питал особенную любовь к торжественному совершению их. Еще бывши простым иноком, до рукоположения в иеродиакона, он с согласия и благословения о. ректора, ввел в академическом храме некоторые особенности богослужений лаврского собора. По сборному образцу, например, великопостные повечерия в академической церкви заканчивались так, когда чередной иерей возглашал: помолимся о Благочестивейшем .., тогда пением Господи помилуй дружно и громогласно отвечал весь хор певцов-студентов, но за вторыми и дальнейшими возглашениями иерея пел Господи помилуй только один о. Григорий своим приятным, хотя и несильным, баритоном; в заключение же и в ответ на слова иерея: рцем и о себе самех, троекратное Господи помилуй пели снова, и притом с большею силою, все студенты певчие. В великом же посте, на утрени, если службу совершал новопостриженный иеромонах о. Василий, ему, служившему в мантии, епитрахили и камилавке, при каждении всего храма, предшествовал, также я в мантии и камилавке, о. Григорий со свечею. Зрелище было очень красивое.

О. Григорий знал ноту и был искусным певцом. Иногда он делал перед службами репетиции предстоявшего ему в церкви чтения или пения. Переселившись, по принятии монашества, как выше сказано, в отдельное помещение, рядом с покоями о. ректора, которого постоянно осаждали посетители, о. Григорий стеснялся делать подобные репетиции у себя в келии, а уходил для того к кому-либо из знакомых, живших в академическом же корпусе. Бывши в сане иеродиакона (посвящен 16 марта того же 1891 года), он пришел к одному из них накануне Благовещеньева дня, пред самым звоном ко всенощной, совсем одетый к службе, и стал просить у хозяина позволения прорепетировать в его квартире величание празднику. Позволение было дано с полною предупредительностию, и вот о. Григорий вынул из кармана лист бумаги с положенным на ноты величанием Благовещению и, расхаживая по комнате, начал выводить: «А-ар-хан-ге-е-елиский гла-а-ас...»

Самые движения его при совершении богослужения отличались плавностью и равномерностью. Кадил он прекрасно. Один из архиереев, присутствовавших в академическом храме за служением о. Григория, заметил, что он до старости дожил, а такого искусного каждения не видывал.

Сделавшись иеромонахом (12 июня 1891 г.), о. Григорий и в новом сане старался отправлять службы Божии с полным же благообразием и чинностию.

В академическом храме о. Григорий часто выступал в качеств проповедника слова Божия. Проповеди его были жизненны и проникнуты сердечностью. Произносил он их всегда без тетрадки – смело, уверенно и как бы вдохновенно, и чрез то производи, на слушателей впечатление прекрасного проповедника. Слушать его поучения всегда было усладительно. При внебогослужебных собеседованиях в академической церкви, организованных ректором о. Антонием, и привлекавших всегда массу слушателей из разных классов общества, особенно же из простонародья, о. Григорий был деятельнейшим и талантливейшим сотрудником своего начальника. Почти всегда можно было видеть на этих собеседованиях высокую, стройную, монашескую фигуру о. Григория: то он воодушевленно поучает с амвона слушателей, которые внимают ему, притая дыхание; то руководит с клироса всеобщим пением в начале, промежутках и конце бесед; то, по окончании их, у выхода из храма раздает народу листочки духовного содержания. Благодаря такому живому и неутомимому участию своему в ведении внебогослужебных собеседований, о. Григорий сделался популярнейшею личностью среди посадских жителей; да и лаврские богомольцы, случайно попадавшие на эти собеседования, оставляли в себе самое светлое воспоминание о нем.

Как монах, о. Григорий являлся, можно сказать, красою «иноков сословия». Богобоязненный, обладавший чистотою сердца, строгий постник, он представлял собою быстро распустившийся и благоуханный цветок на духовном лугу нашего монашества.

В обращении же с другими, товарищами и друзьями, и под монашеской одеждой остался тот же Н. Ив. Борисоглебский. Та же общительность и сердечность, тот же милый, добродушный юмор, который он подчас проявлял, та же занимательность в беседе. Не напускал о. Григорий на себя ни важности, ни того смирения, которое паче гордости, а держал себя просто и натурально везде и со всеми.

Благожелательность его к ближним была замечательна. Один из его знакомых, служивших в Академии, поступал в священники и собирался к новому месту службы. О. Григорий, о котором уже сделалось известным, что он назначается инспектором Академии, пришел к нему проститься и на прощание подарил ему экземпляр прекрасных проповедей Тульского протоиерея о. А. Иванова. На заглавном листе книги о. Григорием сделана надпись, заканчивающаяся такими словами: дай вам Господь пастырство ревностное, мудрое, мирное, благоплодное и учительное. VIолучивший в дар эту книгу хранит ее, как драгоценность, и при взгляде на нее с теплым чувством восторга и умиления вспоминает светлую личность о. Григория.

В силу той же благорасположенности и доброжелательности к ближним, он тех из друзей своих, которые поступали во священники, горячо убеждал быть пастырями деятельными и учительными. « Поставьте себе за правило как можно чаще говорить в церкви поучения. На первых порах это будет, разумеется, трудно для вас и, может быть, непривычно для прихожан; а потом дело наладится. Да и нет надобности говорить непременно много, целую форменную проповедь, со вступлением, изложением и заключением; достаточно сказать несколько связных слов, лишь бы они выходили от сердца и были согреты чувством. Приучайтесь говорить не по тетрадке: ваше живое слово будет несравненно сильнее действовать на слушателей».

О. Григорий очень любил родную Московскую Академию. Дороги ему были, соблюдавшиеся в ней, старинные традиционные обычаи, имевшие глубокий смысл и значение, – или содействовавшие наиболее тесному сплочению всей академической семьи, или поддерживавшие духовную связь между позднейшими студентами и воспитанниками прежних курсов, и как бы переливавшие в новые поколения студентов идеалы, которыми жили питомцы старых времен. Сам горячо любивший Академию, о. Григорий, при прощании с друзьями и знакомыми, оставлявшими ее, убеждал их никогда не ослаблять нравственной связи с нею. «Помните, что она ваша попечительная мать и заботливая воспитательница, выведшая вас в люди. Хотя изредка навещайте ее. Будьте отзывчивы ко всем выдающимся событиям в ее жизни, радостным или печальным. Поддерживайте ее репутацию посильными научными трудами, писательством и полезною общественною деятельностью».

От природы о. Григорий был далеко некрепкого здоровья. Малокровие и общая слабость сил замечались в нем давно. Сделавшись доцентом и инспектором Академии (в 1892-м году), он начал особенно усердно заниматься науками, чтобы и в отношении учености быть вполне достойным места, какое получил в этом высшем рассаднике духовного просвещения. Усиленные занятия научные, равно как и труды по инспекторской службе, конечно, не могли не содействовать развитию его болезненного состояния.

Возведенный 30-го марта 1893 года в сан архимандрита, о. Григорий скончался 18-го ноября того же года в Москве, проездом в Константинополь, куда был назначен на высокий пост настоятеля посольской церкви. Из гостиницы Флоренция (на Тверской), где он умер, гроб с его телом на другой день утром перенесен был в ближайшую церковь Георгия, на Красной Горке, (рядом с университетом). Отсюда, часу в 4-м дня, после торжественной литии, совершенной преосв. викарием Московским Тихоном с многочисленным духовенством, смертные останки о. Григория были повезены на Ярославский вокзал, для следования в Троицкую лавру. Всю дорогу до вокзала воспитанники Московской семинарии чрезвычайно стройно и разумно пели священные песнопения. Дух о. Григория, так любившего пение, думалось, приникал к этому стройному, согласному хору. Во главе духовенства шли о. ректоры – Московской Академии и Московской же семинарии. На вокзале была отслужена лития, после чего печальный поезд двинулся в путь. 20 числа ноября о. Григория благочестно и торжественно похоронили на братском академическом кладбище.

Узнав об его кончине, преосв. Феофан писал в одном из своих уже предсмертных писем: «о. архимандрит Григорий, инспектор Московской Академии, сгорел. Его назначили в Константинополь. Поехал. Доехал до Москвы и скончался». Да, о. Григорий, в предчувствии, вероятно, что ему не суждено долго жить, с такою горячею ревностию спешил как можно больше принести нравственной пользы и себе и другим, такую старался за последнее время проявить разностороннюю, многоплодную, неутомимую деятельность, что, скончавшись в самом разгаре ее, действительно представляется как бы сгоревшим в ней.

Когда вспоминаешь о высоких духовных качествах о. Григория, о неуклонном стремлении его ко спасению, о той нравственной пользе, какую он приносил ближним, о тех трудах, ими же трудился он для церкви Божией и для духовной науки, горячее сожаление о преждевременной утрате его умеряется чувством радования за человека, так хорошо выполнившего здесь, на земле, свое жизненное назначение...

* * *

1

Разумеется слово Берсье: «Безполезная трата жизни» (Труды К.Д.А. 1891 г. № 2, стр. 342–362).

2

Скончался в нынешнем 1896 году в сане архимандрита и в звании члена С.-Петербургского духовно-цензурного комитета.

3

Храповицкий из инспекторов С.-Петербургской Академии. Ныне ректор Казанской Академии.

4

Ныне епископ Чигиринский, викарий Киевской метрополии.

5

Ныне епископ Великоустюжский, викарий Вологодский.


Источник: Воспоминания об о. архимандрите Григории (Борисоглебском), бывшем инспекторе Московской духовной академии / свящ. Н. М. Миловскаго. - Москва : Университетская типография, 1897. - 16 с.

Комментарии для сайта Cackle