епископ Илия Минятий

Неделя четвертая Великого Поста, о муке

Учителю! приведох сына моего к Тебе, имуща духа нема: И идеже колиждо иметь его, разбивает его, и пены тешит, и скрежещет зубы своими, и oцеneневает. Мк. 9:17–18.

Не возможно не упасть наконец в ров погибельный тому, кто ходит худым путем. Ибо лукавым предприятиям конец есть злоключение. Да и подлинно, бедственному жития препровождению последует злополучнейшее превращение: злая ли жизнь? злая и смерть. Посмотрите вы на пребезумное упорство непокоривого сына жестокосердие неблагодарного сына, то есть, нечестивого оного Авессалома, который, будучи от естественного тщеславия гордого духа возбужден, от других всепагубных советов прельщен, принимается за оружие, ищет престола и жизни кротчайшего Давида, отца своего и Царя. Но посмотрите же еще и такового дерзновения на жалостнейший конец, таковому безбожию противодостойный. Когда едучи на мске с необузданным гневом, и дышучи всюду отцевским убийством, изменник сей сын, проезжал без осторожности мимо некоего дерева; тогда от ветвей оного зацепившись долгими волосами своей головы, повис на его вышине он несчастливый. Да в тот же самый час, и на тоже место наехал Иоав, Давидов верный военачальник, который, схвативши три копья, вонзил все три в сердце его. И кто бы сему поверил, что в тройной от престрашных ран смерти, к вящему его мучению, он не умирает. И вземь Иоав три стрелы в руку свою, вонзе их в сердце Авессалому, еще ему живу сущу97. Какое-то достойное слез зрелище! Висит он бедный жалостно на неириятном ему древе; а держащий его узел, не иное есть что, как самые его волосы. Три смертоносных копья вскрывают грудь его, однако из толь широкой двери не выходит еще мучимая душа. Встряхивается он, переворачивается, терзается, бьет ногами воздух, охватывает руками то узлы, то рану, превращает свирепым взором очи, стонет жалостно понуждается до последнего издыхания: но не может ни умереть, ни жив быть: да и только что не получает конечной смерти, а вкушает болезнь тысячи смертей. О суде! о душе! произгласил я такие слова в прошедшую неделю: ныне же сии, о муко! о душе! произглашаю.

По препровождении мною прошедшей недели с трепетом, с воздыханием, и со слезами даже до уст адовых окаянного грешника, и по представлении его в страшный день суда судима от Бога Судии, всего во гневе без милости, и осуждаема, как преступника безответного, со ужасным оным решением: иди от Мене, проклятый, во огнь кромешый, уготованный диаволу и ангелом его98, прочь отсылаемого вознамерился я показать вам сегодня образ того же самого грешника, в муке находящегося. И хотя к живоописанию оного и дает мне самые точные краски сегодняшний юноша Евангельский, который воодушевленным есть гнездом немого духа, пены испускает, скрежещет зубами, оцепеневает, падает от чрезмерного мучения как мертвый: все изображения вечные муки; однако приемлю я вид с Авессалома. И как в сердце оного еще жива суща, вонзил три копья Иоав, так я вам покажу другие три копья, то есть, оной стрелы сильного изощрены99, которыми Божия правда проницает и душу мучимого грешника. Первым копием: горестное есть раскаяние, но без пользы, которое уязвляет память в напоминании прешедшей жизни. Другим – чрезмерная болезнь, но без ослабы, которая уязвляет ум, в разумени здешнего состояния. Третьим – крайнее желание, но без надежды, которое уязвляет хотение, в лишении будущей блаженной жизни. Авессалом с раною своею остался еще жив, дабы вкушал пущее себе мучение. Равномерно и мучимый от сих трех копий, не получает конечной смерти, дабы ему вкушать вечную смерть. Сия-то главная есть мука, о которой предлежит нам слово.

Что горькое грешниково раскаяние есть без пользы

Представьте пред очеса помышления вашего, слышатели! подземную мрачную темницу тьмы кромешной, глубочайшую бездну, гроб смрадный, безотрадное жилище плача и печали, или наистрашнейшую печь темнейшего огня, в пламени неугасаему, в широте безмерну, в глубине несказанну: и там посмотрите на заключенного, погребенного, гордого бедного человека, находящегося в муке, которого уязвляет всегда и непрестанно державная десница Вышнего, тремя копиями, в трех первенствующих душевных силах: в уме, в хотении и в памяти. Да и чинить ему она три страшные раны: покаяние без пользы, безмерную болезнь без ослабы, крайнее желание без надежды, так что якобы он бедный, памятию пригвожден был на земли, умом во аде, хотением на небеси. Памятию на земли, помня прошедшую жизнь; умом во аде, рассуждая о настоящей муке; хотением на небеси, отчаялся небесные славы, которую всегда желать имеет всуе. Что крест? который как мучение телесное, не можешь никак с главнейшею сею душевною мукою сравнен быть. Скрежет зубов, червь неусыпаемый, тьма кромешная, огнь неугасаемый, сообщение и мучение с бесами, и прочая подобная, что мы во Священном Писании слышим: все то, наименьшею частию муки, все то мукою телесною, против муки душевной мною вам предъявляемой гораздо меньше.

Басня есть пустая древних Стихотворцев, будь то бы все те, кто во ад ни преходит, напиваются прежде от воды забвения, и забывают вовсе прошедшую жизнь: однако истина, прямо на общем мнении Богословов утверждена, что все отсюда преходящии, хотя и лишаются всех преестественных дарований Божией благодати: но токмо они сберегают у себя сохранны все дарования есстественные; целы все пять чувств телесные – и слышание, и видение, и вкушение, и обоняние, и осязание; целы три силы душевные – ум, воля и память; наипаче же живейши и внешние телесные чувства, и внутренние душевные силы; дабы они страдали пуще, и знали больше, что страждут. От сего-то рождается совершенная страсть, которая истинною есть мукою.

И так первое копие, у язвляющее мучимого в памяти, живым есть воспоминанием прошедшей жизни, воспоминанием (увы!) горьким, кое производит раскаяние горчайшее. О когда бы сия кратчайшая жизнь наша, увядающая яко цвет, и исчезающая яко молния, как проходит мимо очей наших, так бы выходила и из ума нашего! Да и как лишаемся мы наслаждения себя мирскими сластями, так бы лишились и памяти! По что было, тому невозможно статься, чтоб не было: да и что было, то было во свое время, и прошло, и со временем окончилося. Бывшее проходит далее времени, и остается вовсе. Все мирские наслаждения, якобы некие сладкие, но вредные яды суть, которые услаждают вкушение только на час, но остаются с болезнию без сварения в желудке; они проходят на час, и услаждают чувство, но остаются вечно, и мучат память. На время, упоминает великий Василий, услаждают вкушающаго, последи же горчае желчи творят воздаяния. Остается вся настоящею в памяти у мучимого прошедшая жизнь, и приводит два лица: одно видится весьма коротко, а другое очень долго.

И как зрительная трубка с одного конца кажет великими, а с другого малыми противолежащие места; так оная мучимая память, с одной стороны когда сравнивает жизнь с бесконечным веком адским, то ее видит кратчайшею, на одну только минуту, на ничто: яко день вчерашний, иже мимо иде100. И здесь колико мучение в размышлении того, что за одну толь краткую вещь достал себе так долговременную муку? С другой стороны, когда оную сравнивает со временем, то видит ее должайшим путем многих лет. И здесь опять, колико же мучение в размышлении, что чрез толикие лета мог бы тысячу раз покаяться, а чрез толикая лета восхотел всегда мучиться? Рана, кою производит сие копье в памяти у мучимого, раскаянием горьким есть, и бесполезным. Тогда только он кается в соделанном им, но не время уже в том ему прощену быть. Тогда только о том он плачет, но его слезы не омывают уже грехов его, а разжигают более пламени его. Во аде несть покаяния101; несть бо во аде отшедшим исповедания и исправления, научает Богослов. В жизни здешней грешник кается, пользуется; исповедается, и прощения сподобляется; плачет, и очищается. Ибо, нынешнее время есть благоприятно? упоминает Апостол102. Время покаяния, в которое Бог имеет отданы ключи в руки Священникам своим, которые отпирают, когда хотят, кающимся дверь Царствия небесного: но в тамошней другой жизни не так. Ибо тогдашнее время есть воздаяние, в которое по состоявшемуся суду каждый восприял, якоже содеял. Там Бог взял ключи, и по учинении суда над праведными и грешными, запер дверь оную, которая остается запертою вечно. Заперся вход в Царствие небесное. Блаженны праведные, пребывающие в нем вечно: бедны грешные, изгнанные из него вечно же. Дверь уже не отворяется; ключей нет; прощения нет; покаяния нет. Но что я говорю, нет? Есть покаяние, однако горькое и бесполезное. Саул, царь Израильский, гоняся некогда за Филистимами, публиковал всему своему народу, дабы отнюдь никто во весь день тот есть не дерзнул, доколе он совершенную победу над неприятельми получит, кленяся страшною клятвою предать оного в тот же час смерти, кию бы завещание его царское нарушил, хотя бы самый Ионафан сын его был. А как оный сын его Ионафан по случаю наехал там в селе на пчельный улей, то только за то, что принужден он был с голоду дотронуться концем копья своего к меду, и едва что принесть его ко устам своим; того же часа осужден на смерть от царя и отца своего: смертию да умрет днесь103. Нет милости, нет прощения! Вопрошается бедный Ионафан, чтобы о себе объявил, что он сделал: возвести ми, что сотворил ecu? Ничего-де иного, ответствует он, кроме только того, что, вкушая вкусих меда мало, и се умираю104; не много-де меда положил я во уста мои; и повинен я смерти. Толь малая моя сладость, толикою мне есть горестию, толь легкое наслаждение, производит мне толикое наказание. ІІроклятый мед, горчайший мед! и когда бы я тебя никогда не видал, то бы никогда не прикоснулись к тебе устне мои! Бедный Ионафан, возвести ми, чтo ecu сотворил? Не другое-де что, ответствует он, как только вкушал вкусих меда мало, мало: и се умираю; не многой мед согрешение мое, но смерть наказание мое. Сие-то я, памятую, и оно-то мне производит смерть толь горькую.

Всевышний Царю веков! якоже Сам Ты глаголеши, что содержишь у Себя ключи адские, дай мне их теперь, чтоб отпереть мрачную ту темницу, где находятся Твоих заповедей преступники, на вечную смерть осужденные. Я не имею намерения принесть ни пластыря к приложению на раны их, ни воды ко утушению пламени их; нет! а хочу только спросить одну из тех бедных душ, выговорив ей таковое слово: мучимая душа! возвести ми, что сотворила ecu? что ты сделала, что мучиться так страшно? в чем ты согрешила, что мучиться так вечно? кто тебя в толикую тьму привел? кто тебя в такую пещь ввергнул? что сотворила ecu? Нe иное что, как токмо вкушая вкусих меда мало. Вкушение одного дня, одного часа, одной минуты: все-то тут согрешение мое, да и вся же вина мучений моих. Оное наслаждение сатанинских и моих похотей, для которого прельстил я незлобивую простоту толиких чистых девиц, осквернил ложе толиких честных жен; предал имение, сердце, душу скверной блуднице, колико было? Меда мало.

Оное увеселение, кое вкусил я в шумстве и пиянстве, в пированиях и ликованиях, в роскошах и веселостях, в играх и комедиях, колико было? Меда мало. Оное порадование, полученное мною в отмщении над ближним, когда увидя я его несчастие, в удовольствие страсти моей и зависти, поносил его честь, колико было? Меда мало. А оной прибытки, к доставанию коих приводило меня сребролюбивое то желание, но которому отягчил я совесть игом бесчисленных обид, дел пребеззаконных, колики были? Меда мало. А оная слава, честь, покой, коим радовался я, будучи во властях, в достоинствах, в богатствах, с толикою гордостию, с толикою погибелию, с толь малым страхом пред Богом, колико было? Меда мало. Все, все меда мало; но и тот, смешан с отравою, с толикими суетами, с толикими болезнями. Да хотя бы и все житие моего течение, непрерывным последованием благополучнейших дней было; то все житие и должайшее и счастливейшее, по сравнению с здешнею вечно-мучительною жизнию, колико есть? Меда мало; ничто, яко день вчерашний, иже мимо иде105. О горе мне! при вспамятовании мною сего, чувствую я пламень, мучащий мою память, больше жгущего мое тело, одной минуты грех! я соделал, и мучуся вечно. Ах! проклятый мед временных сластей, ты-то мне отравою вечных мук! Животе прошедший единочасный! ты-то мне виною некончаемой муки! Житие кратчайшее! но для чего я тебя называю кратчайшим? ты было мне долгим, да еще и весьма ко спасению моему долговременными. Жил я столько-то лет на земли, и имел в руках моих ключи райские: ведал, что есть мука такому грешнику, как мне; знал, что делать ко избежанию от нее; мог легко то сделать, да не сделал. Был я человек, быль я волен, был я словесен: кто меня ослепил? кто меня прельстил? Ах житие прошедшее! о краткости ль твоей мне рассуждать, или о долготе твоей помышлять; равно мне горьким есть напоминание твое. Ах! лета златые, дни многоценные мимошедшие! потерял я вас, и потерял все! Кто бы мне дал теперь хотя один из тех часов, кои мне казались столь долгими? кто бы мне дал немного из того времени, которое или прожил я во грехах, или оставлял проходить в суетах? кто бы мне дал сроку хотя на едину минуту к покаянию? Но нет уже тому времени, время прошло: и я только оного желаю по пустому да и буду желать его вечно. О копие, уязвляющее мою память! не многим есть медом мое согрешение; а мукою вечною мое наказание. О память горчайшая! о раскаяние бесполезное!

Сие-то суть оной слова, слышателие, кои терзают душу того, кто их слушает; кольми же паче того, кто их сказывает. Но при сем возьмите вы еще и то себе в рассуждение, что тогда станешь грешник проклинать чрево, его носившее, молоко, его питавшее, родителей, детей, друзей и знаемых; всего же более тот малый мед, столь горьким ему учинившийся. Возьмите себе в рассуждение, что по подобию сегодняшнего беснуемого станет он пены испускать от гнева, станет огнем пылать от ярости, станет как зверь, взбесившийся на самого себя, люто нападать, чтоб ему пожрать, если бы можно, и утробу свою, будучи сам себе мучителем, якоже притом и своей муки веществом и орудием.

Но опять, когда от памяти прошедшей жизни приходит он в разум настоящего состояния, то какая еще болезнь! Сие есть другое копие, уязвляющее ум. Душе святый! дай мне в сей час Божественную Твою силу ко истолкованию сим моим слушашелям, чтоб они поняли, какую-то муку производит сие копие. Состояние грешников во аде, житием есть вечного мучения, как состояние праведных на небеси, животом вечного блаженства. Да что же значит прямо вечный живот? Богословы наши дают нам вещественный тому вид, и толкуют о нем так: круг-де великий железный, на подножке утвержденный, имеет свою подпору на одном токмо пункте, но свойству кружных тел; однако во оном пункте вся тягость есть круга оного, так что сколь он тяжел весь собою, столь тяжел и на всяком пункте. Подобно и вечный живот, колик есть весь собою, толик и во всяком пункте, или минуте; по тому что он неразделен. И посему вечноблаженный живот праведных тягостию бессмсртной славы от Апостола называется106: а от схоластических Богословов всем вкупе, и совершенным живота некончаемого наслаждением описывается. Весь он собою, и совершен, сиречь, что будет праведник во всем блаженнейшем живота вечного течении радоваться; столько он станет радоваться всем им вкупе, как и всем же совершенным на всякую неотдельную, вечного того живота минуту. Станет он радоваться всею славою во весь век; и всею же славою во всякой минуте века, который пред блаженным умом праведных, весь есть настоящим, и производит праведникам непрестанное по всякую минуту наслаждение.

Что делает Божие милосердие с праведниками в раю, то оное же делает и Божие правосудие со грешниками во аде. Кругом великим железным, тягостию бессмертного мучения, есть мука; вся она собою и совершенна. Сколь она тяжка вся собою, столь тяжка и во всяком пункте, или минуте. Сиречь; что имеет мучимый страдать во всем должайшем некончаемые мучительные жизни течении; то оное же станет он страдать все вкупе, да и все же совершенно, на всяку неотдельную той жизни минуту. Станет он страдать всю муку во весь век, и всю же муку на всяку минуту века, который сколь распространен в долготе некончаемого пребывания, столь и во едину минуту собран: колик есть и прошедший и будущий, толик есть весь и настоящий. И потому-то творит он всегда настоящею всю муку, которая как еще во всей своей долготе; бесконечна, так и во всякой минуте бесчисленна. Кто премудр и уразумеет сия107? Сия-то есть вечность, к различию временности, которая разделяется на части, первую и последнюю; которая имеет начало и конец. И сие-то есть оное, чем угрожает Бог во втором законе, глаголя: соберу на них злая, и стрелы Моя скончаю в них108. Соберу злая, собранием, соединением всех зол вместе, состояние есть мучимых. Все яды скорбей собраны во едину чашу; все пламени неугасаемого огня, соединены во един пламень; вся мука муки, вся настоящею в одной минуте; и стрелы Моя скончаю. Что за стрела, что за копие в уме у мучимого? Пред глазами которого мучение его есть все, неумаляющееся никогда, потому что оно нераздельно: да еще и всегда, некончащееся никогда, потому что вечно. Еже значит, мучение непрестанное, да притом еще без ослабления и без конца Когда бы мука была только без ослабления, но имела бы конец; или бы только без конца, а имела бы ослабление: то бы и так нестерпима была; а то и без ослабления она и без конца; и так она и нестерпима, непонятна. Кто премудр и уразумеет сия? какой ум может понять таковое крайнее зло?

Без ослабления ли? Так подлинно, во аде глубочайша есть скорбь, но нет сна к ее успокоению; смертны раны, но нет пластыря, к их исцелению; неисцельна болезнь, но нет милости к ее утешению; нестерпим пламень, но нет ни капли воды к его прохлаждению. Ведь слышали вы мучимого того богача, о котором повествует святой Лука. Чего он просит: Отче Аврааме, говорит он, помилуй мя и посли Лазаря, да омочит край перста своего в воде, и устудит язык мой, яко стражду во пламени сем: отче Аврааме! понеже ты отец милости, то покажи милость и надо мною горящим и мучимым в печи неугасаемого огня; ах! пошли того счастливейшего Лазаря, чтоб обмочил он только конец перста своего в немногой воде, и пришел простудить палимый язык мой. Да что же ему ответствует Авраам? Нет, нет, чадо мое! веселился ты довольно благоденствием своим в прошедшей жизни: восприял вcu благая твоя в животе твоем109; не ожидай уже более ничего. О какое великое злополучие! столь ли малого он просит, и столь малого не обретает? К Аврааму ли, отцу щедрот, неисчерпаемому источнику милости, за единою только каплею воды для несколького пламени своего прохлаждения он прибегает: и того не получает? неужели от него с отказом прочь отходит? Конечно с отказом, по сказанию Златоуста. Ибо для находящегося в муке нет ни в море воды, то есть, ни у Бога милости. И так, как я сказываю, огонь адской, один только есть огонь, без прохлаждения, одна только мука, без ослабления.

В жизни здешней нет так великой болезни, которая способа к исцелению, или хотя предела к окончанию, не имела бы; наипаче самое крайнее злоключение, подлинно есть маловременно, а зло некончаемое; все есть злом. Здесь как бы мы несчастливы ни были, однако есть ли не другим чем, то умерши, от всех мучений свобождаемся; а ведь смерть, которая последним есть врачем, отъемлет у нас вместе с жизнию и болезни. Но мучимых во аде, не такое есть состояние; потому что там мука крайняя, и не имеет ослабления; пуще же всего, что она вечная, и не имеет конца себе. Не будет ей конца никогда, никогда! По прошествии тысячи тысячей, и тьмы тем леть, мука опять в начатии. Когда бы мучимый, изливая по единой слезе на год, излил столько слез, что протекли бы из них реки; то ни единой пяди мучительного оного века он не убавил бы. Но там, во аде нет ли смерти, оканчивающей мучения мучимых, чрез отнятие у них жизни? Нет, там смерть бессмертна; там жизнь, смертию всегдашнею; там мучимые будут искать во всяк час смерти, да ее не сыщут. Упоминает о сем во Апокалипсисе Дух Святой: взыщут смерти, и не обрящут ея110. Впрочем долго ли имеет быть мука? Всегда, всегда! А не будет ли ей конца, когда? Никогда, никогда!

Не было так недостойного и так несчастного из царей Греческих, как Зинона; от невоздержного и скаредного его жития, скучился им народ, Министерство и воинство, особливо же царица Ариадна, жена его, которая, послушайте, что над ним учинила. Во един день между многими, когда он от чрезмерного пьянства помрачен был как мертвый, положили его, по повелению царицыну, во глубочайший гроб, который она сама заперла с таким приказанием, чтобы никто не дерзнул оттуда его вынять, дабы такой недостойный царствования и живота царь в живых погребен был. Что так с ним и сделалось. Он наконец от пьянства своего пробудившись, и в такой темноте и смрадности весь от страха смутившись, начал кричать, стучать, плакать, сердится: да не было такого никого, кто бы услышал крик его, или сжалился о плакании его, или бы отпер гроб при стукании в нем его, или бы убоялся гневания его. Камень тяжкой его подавляет: погребен он будучи единожды, остается погребеным вовсе. От гроба несчастливого Зинона прехожду я умом в кромешнюю тьму адскую, где кажется мне видеть окаянного грешника, по Божию правосудию в ней погребена. Таковыми словами упоминает Евангелие о мучимом во аде, вышереченном богаче: умре богатый и погребен бысть111. Мнится мне слышать его плачуща, и умиленным гласом вопиюща: отче Аврааме, помилуй мя! Но горе, некому его слышать. Преисподняя глубока, тьма нерасходима, глаголет Великий Василий. Ключи от преисподней оной темницы содержит Бог в руках Своих, чтоб не отпер ее никто. Камень тяжчайший веков, подавляет его бедного, а на камени изображена надпись Духом Святым: и будет время их в век112. Погребен он будучи единожды, остается погребеным вовсе: не выйдет оттуда никогда, никогда. Но скажешь ты мне: и за временный ли грех, мука вечная? есть ли сравнение между виною и наказанием? Когда нет сравнения, ответствую я тебе, между грехом временным и мукою вечною; то нет же сравнения между человеком, червем непотребноземным, каков ты, и Богом всевышним, Коему ты грехом досадил. Если бы жил ты вечно, то бы и грешил вечно же; и потому надлежит тебе мучиться вечно. Имеешь ты пред глазами печь неугасаемого огня, и еще ли coгрешаешь? и за то достоин ты мучиться вечно. Надлежало бы тебе благодарить тысячекратно Божию правду, которая открыла пропасть некончаемых мучений; дабы пресек ты путь злости своей. Когда бы не была такова адская мука, то какое бы было житие Христиан? Праведен суд Божий, и будет время их в век: мука всегда, всегда, а ослабления и конца, никогда, никогда. Сие-то другое есть копие, ум мучимого уязвляющее, которое кажется, якобы всю муку производило: однако есть еще и третье, едва и других двух гораздо не хуже ли!

Сие копие уязвляет хотение мучимого в отчаянии блаженной жизни; и есть оно крайним желанием без надежды. Здесь я усматриваю глубину оной бездны: желание без надежды, и желание Бога, без надежды на Бога! Сил-то, кроме истолкования нами о других, самая есть мука. Здесь наше желание как огонь в сердце разгорающийся и распаляющийся к тому добру, кое мы получить желаем. Буде сие добро достать нам легко, то надежда наша охлаждает пламень: буде же невозможно, то отчаяние наше угашает его вовсе, так что, когда мы здесь чего желаем, утешаемся надеждою; а когда чего не надеемся, того не желаем вовсе. И так, либо не имеем мы болезни всяческие: или когда ее и имеем, то имеем ей и исцеление. Но желание без надежды, огнем есть без охлаждения; самое желание, самым огнем: и таково-то есть желание в муке находящихся. Видали ли вы когда морское волнение, всею силою ветров надымаемое, которое приходит распыхиваяся, якобы для залития водою всей земли? но дошедши оно до твердого камня, возвращается от него разбиваемо, ломается на тысячу брызгов, и якобы пены испускает от свирепства? Видали ли вы жаждущую елень, утробою палиму, с языком горящим, ртом разинутым, когда она бежит на источники водные, но по случаю, буде она застанет источники и реки иссохшими, то возвращается от туда вне ума, блеет жалостно, и наполняет воплем своим леса и луга? Так-то всею силою, всею жаждою крайнего желания понуждается и бежит мучимая души хотение к крайнему желанию Бога; но встретя, якобы камень жестокий, якобы реку иссохшую, Божие сердце, от Себя его отгоняющее, и всегда ему говорящее: отъиди, отьиди от Мене проклятое во огнь вечный113. О как разбивается оно от болезни! о как возвращается отчаятельно! А сколь больше лишение разжигает желания, столь больше желание прибавляет мучения. Сия-то, сия есть мука: желание Бога большим есть пламенем желания, якоже большее из всех благо, Бог. Итак желание Бога, без надежды на Бога, пущим есть пламенем муки, коей я истолковать вам не могу: желать Бога всегда, и не надеяться Его увидеть никогда!

Да для чего же не надеяться? Для того, что мучимая душа с Богом разлучилася, и то разлучение вечно. В жизни здешней, не несведомо есть нам, какою болезнию бывает разлучение, когда мы разлучаемся с теми лицами, кои более любимы нами. Рассудите вы, каково разлучаться отцу или матери с детьми, брату с братом, жене с мужем? Во время Михаила Палеолога, вступив Турки в границы государства его, в Азии, много людей попленили; между теми пленными прилучилися и две сестры, из коих одна досталась одному, а другая другому господину. Итак надобно было им разлучиться, и каждой с господином своим ехать по разным местам; почему не осталось им уже надежды свидеться одной с другою сестрою: а когда наступит час к расставанию, и прощанию их между собою, то кто может рассказать и изьяснить рыдание их? по премногом излиянии ими слез чрез плакание о несчастии своем, обнялися они крепко обе, совокупили уста ко устам, и целуя одна другую, в последний раз якобы сошлися душы их во уста их, и согласившись не терпеть уже более такового болезненного разлучения, возлетели души вместе на небо, оставя на земли мертвы оба тела, так как были оной между собою объяты. Сиречь, что две те сестры от жестокой болезни своего разлучения, как обнявшися крепко друг дружку целовали, так обе вдруг и умерли. Яко не стерпевшу естеству уступити разрешитися прежде телам неже душам, пишет Никифор Григорас повествующий достойную слез сию историю114.

Сие я сказываю, чтобы дать вам каким-либо образом выразуметь, какая то мука отлучиться кому от Бога: желать Его, и не надеяться во век Его видеть. Но того не может никто понять, доколе прежде не узнает, что-то есть Бог: чего однако понять невозможно. Помыслите вы, что ежели прекраснейшее и блаженнейшее лице Божие на одну минуту не явится праведным в раю, то рай бывает адом: а ежели на одну минуту явится мучимым во аде, то ад пременяется в рай. Помыслите вы, что ежели бы мучимые человецы имели надежду увидеть единожды сие Божие лице, то бы мука тьмы веков показалась им за ни что. Помыслите вы, что вся мука, о которой вы слышали, весьма есть легка; наипаче тьмы таковых мук, по сравнению с лишением Божия лица, ничто суть, как-то утверждают два великой Церкви нашей Учителя: Бога бo отчуждение и отвращение, и тамо чаемых мук тяжчае есть падшему115. Аще и тьмы кто предложит геен, ничто же таковое речет, яко блаженный, тоя отпасти славы116. Из сего разумеете ли, какая то мука разлучиться кому от Бога, желать Его, и не надеяться Его видеть во век? О желание без надежды, и желание Бога, без надежды на Бога! О мука, какову имеет вкусить хотение, да не может понять ум!

А мы между тем ничего о том не думаем! мы поставляем за великий себе убыток, лишишься на одинь день милости своего господина, свидания с своим другом, любви к своей полюбовнице: а ни во что вменяем лишение вечное любви, благодати, славы Божия. Мы слышим, что мука есть, однако ходим тем путем, который до оной муки нас доводит. Ибо кто из нас кается? кто исправляется? кто с пути погибельного возвращается? Одно из двух: либо мы не верим, что мука есть, и в том остаемся неверными: либо хотя и верим, что оная мука есть, да однако препровождаем жизнь мучения достойную, и в том остаемся безумными. Итак надлежит нам в муке быть, если не за другое что, то или за неверствие, или за безумие наше.

Безмерна болезнь без ослабы, крайнее желание без надежды

О копье Ахиллесовом баснословствовали древнии, якобы имело оно удивительную силу ко уязвлению и исцелению. Но поистине три, мною описанные копия муки, имеют чуднейшую ту силу ко уязвлению мучимого, и ко исцелению грешного. Первое копие уязвляет у мучимого память, и заставляет его раскаяваться без пользы тогда, когда он кается во грехах прошедшей жизни, да не время уже получить ему за них прощения. Сие копие, если вложит грешник в память свою, для вспамятования о грехах своих, для вспамятования о муке за грехи своя, то в них он кается, и прощения сподобляется. Другое копие уязвляет у мучимого ум, и производит в нем безмерную болезнь без ослабы тогда, когда имеет он пред очьми своими муку без конца. Сие копие, если вложит грешник в ум свой и станет рассуждать о великом бедствии, в коем он по всяк час готовым к мучению находится, то с сокрушением сердца болезнует, и в болезни своей как облегчение тягости, так и конец злому житию находит. Третье копие уязвляет у грешника хотение, и производит в нем крайнее желание без надежды тогда, когда всегда он желает, и никогда разлучившегося с ним во век лица Божия увидеть не уповает. Сие копие если вложит грешник в хотение свое, возжелать истинно Бога, то твердо он надеется войти паки в объятия Его; ибо Сам Он упоминает: грядущаго ко Мне не изжену вон117. Одним словом, мука, которая в теле и душе мучимого непрестанным есть мучением, оная в размышлении грешника спасительным есть исцелением. Не мучится тот, не мучится, кто памятует муку. Не оставляет впасти в геенну воспоминающему о геенне, научает Златоуст118. В прежние времена, когда еще находилось больше монахов в пустыне, нежели бродяг в мире, некоторый Святой отшельник искушаем был сильно от плоти, и диавол представил ему тот-час подобие в лице женском, чтоб пуще его к тому возбудить; но Бог, восхотевши его сохранить, дабы он бедный не лишился чрез одну минуту трудов долговременного своего постничества, вдохнул в него таковую мысль: прежде падения в грех, положил он свой перст на огонь свечи горящей, а как не мог болезни вытерпеть, то в тот же час с огня его схватил, и сам в себе так помыслил: когда я не могу горения персту моему на свече одной минуты вытерпеть; то по сотворении греха, стерплю ли гореть мне всему и телом и душею, в пламени муки вечно? иди за мною сатано119! И так прогнал он жену, победил плоть, посрамил диавола, избежал греха, спасл душу. Не мучится тот, не мучится, кто памятует муку. Когда нас возбуждает плоть, мир, диавол, ах! ежели бы в тот час, в который мы намерены сделать что худое, каждый из нас говорил сам с собою: ведь за сие, что я делаю, надобно мне мучиться вечно во аде: то подумайте, какая бы в нас охота быть могла к согрешению? Нет, не мучится тот, подтверждаю я опять, не мучится, кто помнит муку. Но есть ли полно кто о ней помнящий?

Вспомнил о ней весьма изрядно Маврикий, царь Константинопольский, которого пример (потому что он был изо всех историй Греческих наистрашнейший и жалостнейший) позвольте мне описать со всеми обстоятельствами, и представить вам все происшествие оного достоплачевного действия. Вступил в границы Греческие Шах Персидский, и попленил двенадцать тысяч Христиан, подданных Греческих: отправил он посольство к Маврикию, требуя за них выкупу, сперва по золотому червонному, потом по сребренику, а напоследи по малому числу денег за человека: и не похотел царь, ни толь малого выкупа за них дать. Говорят некоторые, что якобы имел он интерес полический, и не хотел тех людей выкупить за тем, что признал их не весьма себе верными: однако больше доказывают, что он учинил сие от скупости. И так озлобившись Персианец порубил все те двенадцать тысяч в полон взятые, и воткнув головы их на толикое же число копий, показал оные Греческому войску, обличая немилосердие и сребролюбие царево. Кровь толиких бедных Христиан, пролитая напрасно на землю яко Авелева, вопияла к Богу об отмщении на Маврикия, который, признавши свое согрешение, покаялся, и убоявся праведного Божия гнева, просил сам, тако же и по всем церквам повелел Бога молить, дабы наказал Он грех его в здешней жизни наитяжчайшим мучением, а не в будущей вечною мукою. Услышал ту его молитву Бог, и наказал его здесь; но послушайте, каким образом.

Произошло смятение как в городе между гражданы, так и за городом в войсках. Все согласно не захотели иметь царем Маврикия, а призвали на царство, Божиим попущением, тирана Фоку. Возводится он царем, входит с торжеством во граде, вступает на царский престол, и в самый тот день издает повеление о предании смерти Маврикия с царицею его супругою и с детьми, коих всех повлекли яко овец на заколение, на место осуждения. Сидит там в оковах бедный оный царь, от толикой славы в толикое несчастие упадший, однако в таком несчастии царствует он над страстьми своими. Не печалится, не скорбит, не тужит; сносит с таким же великодушием бремя своего злоключения, с каковым сносил иго государствования. Едино токмо слово от уст его слышится: праведен ecu, Господи, и права суди Твои120. Приходит убийца, обнажает меч, сперва отсекает голову царице, которая глядя жалостно на мужа, и прося от него прощения, смерть восприемлет: он на нее глядит, и при изливании крови любезной своей супруги, ни единые слезы не испускает, но сим только речением: праведен ecu, Господи, и прави суди Tвoи, последнее целование ей отдает. От матери убийство преходить на детей, которые вотще протягивают руки то ко отцу, то к убийце: убийца единого по единому их посекает, оставлял валяющихся в крови своей, а отец при убийстве каждого, приговаривает тоже слово: праведен ecu, Господи, и права суди Твои. Остается меньший младенец на руках кормилицы, которая сжалившись о толь великом злоключении, и дабы не излиялась вся царская кровь Маврикиева, похотела было скрыть дитя царское, а отдать свое на посечение. Присмотря то Маврикий, стал ей говорить: нет, нет, удержи, жено, свое детище, яко ни в чем невиновное, а отдай мое, яко грешного отца исчадие; посекается и сие, с тем же от него подтверждением праведен еси Господи, и прави суди Твои. Наконец и сам он, возвед очи на небо, и возблагодарил Божие правосудие, преклонил под меч свою голову, и восприял смерть.

Во един только день, какая великая перемена! Пролита на землю вся царская кровь Маврикиева, и истреблено все его наследие; однако все то за удовольствие себе принял великокрепкодушный царь. Доволен он был удовольствовать грех свой в нынешней, а не в будущей жизни: принять временно такое жестокое себе наказание, а не вечную муку увидеть. Мучение оное чрез сколько времени продолжилось? Один только день, и кончалось. А мука адская, когда бы окончилась? Никогда, никогда! И ежели нам наименьшая скорбь, какову мы получаем от Бога в наказание наших грехов, кажется весьма тяжкою; то как нам покажется мука вечная?

Боже праведнейший! в наказание соделанных мною грехов, нашли на меня здесь смерти, болезни и напасти, сколько ни изволит воля Твоя святая. Все то, чрез коликое время продолжится? Чрез малое, и единожды окончится; а не накажи меня там вечною мукою, которая не кончится никогда, никогда. Горе мне, когда поболит у меня голова один день, зуб один час, то болезнь моя нестерпима: а гореть ли мне всему, да еще и вечно; и то что будет? Самые роскоши мне наскучивают, когда бывают очень продолжительны; а мука не кончащаяся никогда, никогда, что учинит? За блуд мука, тысяча ль лет? сносно: тысяча лет кончатся; за обиду мука, десять ли тысяч лет? быть так; кончатся и десять тысяч: а то мука ли вечная, которая не кончится никогда, никогда? Ах! и если бы я рассуждал о том крепко, то бы надлежало свету погибнуть от очей моих: надлежало бы убежать мне в пустыню, погребстися во гробе живому, плакать день и ночь, вздыхать на всяку минуту. Сего на сколько бы времени быть могло? На десять, двадцать, тридцать лет, и единожды они окончатся: а то мука ли адская, которая не кончится никогда, никогда? О мука, о мука! тройное копие, тройную смертоносную рану производящая! Только что о тебе я вспомню, то терзаешь ты сердце мое; но терзай ты, терзай сердце мое, дабы памятованием моим о тебе, уклонялся я всегда от твоих пламеней.

* * *

97

Царст. 18:14.

101

Псю 6:6.

103

1 Царст. 14:59.

104

1 Царст. 14:43.

114

Никифор книга 1.

116

Иоанн Златоуста слово 14 на Матфея.

118

Иоанн Златоуста слово 31, на послан. к Римлянам.


Источник: Часть первая. Издание седьмое. Москва, в Синодальной типографии, 1842.

Комментарии для сайта Cackle