Азбука веры Православная библиотека протоиерей Иоанн Соловьёв Православно-христианская философия в русском искусстве


протоиерей Иоанн Соловьёв

Православно-христианская философия в русском искусстве

(с выставки религиозных картин В. M. Васнецова)

11-го апреля закрылась в Москве – в Историческом Музее выставка религиозных картин известного художника В. M. Васнецова, которыми москвичи любовались, умилялись и поучались около двух месяцев.

Всего пять картин выставлено было Виктором Михайловичем; но по своим размерам они так велики, что заполняют собою два громадных зала Музея и каждая в отдельности занимает чуть не целую стену. Еще громаднее и величественнее они, чем внешним видом – своим внутренним содержанием; этим содержанием картины эти обнимают, можно сказать, все – и небо, и землю и преисподнюю, мир видимый и невидимый, и Бога – и в Себе самом и в Его отношении к миру, как его Спасителя и Судию, и время, и вечность... А какое многообразие и разнообразие даваемых им типов, лиц, положений и состояний! И как вся многообразная типичность сказывается не в главных лишь чертах изображенных лиц и состояний, а во всех их подробностях и мельчайших частностях!

Так величественно и многообразно это содержание в том, что дается им в его прямом буквальном смысле. Если же повести речь о тех мыслях и чувствах, которые невольно, как бы сами собой, вызываются этими картинами; то обилие их вместе с отличающей их высотой, глубиной и широтой просто подавляет зрителя; вы чувствуете, что это целое мировоззрение. Такое именно впечатление выставка производит, конечно потому, что как ни разнообразны, как ни закончены по своему предметному содержание все выставленные картины, каждая в отдельности, они в то же время, взятые вместе, представляются вам не разъединенными между собою, а именно объединенными и не духом или характером только своего письма, а самою основною мыслью своею и в этом смысле представляют собою нечто единое целое, внутренне, идейно взаимно- связанное во всех частях своих.

Как не художник, я не могу судить о выставленных картинах с их, так сказать художественной стороны. Но если справедливо, что красота есть гармония, что истинно прекрасное, в слове ли то, образах или звуках, тогда именно таково, когда оно не противоречит по крайней мере истине и будит добрые чувства, если поэтому именно большинство современных картин, выдаваемых за художественные произведения, и не оставляют в душе никакого животворящего впечатления, что они не дают никакой здравой мысли и никакого доброго чувства; то картины Н. М. Васнецова, всеми своими образами возбуждают самые глубокие мысли и высокие чувств, уже по одному этому должны быть признаваемы истинно художественными произведениями. Недаром говорят, что истинная поэзия есть сестра философии, есть даже философия в образах, и это в полной мере приложимо именно к картинам В.М.Васнецова. Если это справедливо по отношению к каждой отдельной его картине, то тем более к целому ряду, в данном случае к выставленным в Историческом Музее. Эти картины – целая философия и философия именно христианская, и в этом, по-моему, их главное значение. Поражающая глубиной и цельностью этого идейного содержания, они важны именно той строгой выдержанностью их православно-церковного, византийско-русского стиля, в силу которого их как-то даже неловко называть картинами, а не иконами и появление их в залах музея, как ни прекрасно установлены они здесь, кажется, как будто случайным: их место в храме и в храме, что называется соборном…

Вот эту-то идейную сторону выставленных В. М. Васнецовым картин мне и хотелось бы отметить в настоящей статье и по мере сил и уменья выяснить ее в частностях.

Итак, что же представляют собою выставленные в Историческом Музее в Москве картины Васнецова в их идейном содержании?

В первом зале первою от входа не повешено, как это обыкновенно бывает на выставках, а именно уставлено от самого почти пола чуть не до потолка, как впрочем и остальные все картины, «Сошествие Спасителя во ад», следующая за этой картиной – единственная простирающаяся больше в ширину, чем в высоту – «Евхаристия» и третья в этом же зале – «Распятие». В следующем зале первое, направо от входа место занимает картина: – «О Тебе радуется», а прямо против входа – самая громадная, но размерам – «Страшный Суд».

Свое обозрение этих картин мне хочется вести все таки не в этом – пространственном, так сказать, порядке, а, если можно так выразиться, в идейном. Хорошо было бы начать речь с картины «Отечествие», которая изображая Триединого Бога, сидящего на престоле, как нельзя лучше, могла, так сказать, возглавить собою остальные картины, представляющие Бога в Его прошедшем и настоящем, будущем отношении к миру и людям; к сожалению этой картины, совершенно случайно, не было на московской выставке и я, не решаясь говорить о ней по фотографическому снимку, отлагаю речь о ней до другого раза.

Следующие пять картин выставки имеют предметом своим величайшие, так сказать, моменты отношения Бога к миру, по учению православной церкви. Первыми по времени проявления из изображенных на этих картинах было, конечно, «Распятие»; на нем я и остановлюсь поэтому, прежде всего.

Картина эта по содержанию своему сравнительно сложная. Главное место на ней, конечно, занимает изображение Распятого на кресте Господа нашего Иисуса Христа; по сторонам Его изображения распятых с Ним двух разбойников – «благоразумного» по правую сторону и хулившего Господа – по левую; по правую же сторону – между крестом Господа и разбойником–изображение плачущей Богоматери и около Нее возлюбленного ученика Господа св. ап. Иоанна. Богослова, а у самых ног распятого Господа по левую сторону креста в сидячем положении св. Мария Магдалина; левее – впереди креста разбойника две фигуры вооруженных воинов, а в самом низу в некотором отдалении, сзади креста Господа, очевидно у подножия возвышения, на котором водрузили кресты наполовину видны священники иудейские, фарисеи и другие из народа, пришедшие на позорище. Фоном картины служит красно багровое небо с таким же склонившимся к западу солнцем и клочьями разорванных облаков, и между ними зигзагами молний. На самом верху – над облаками, на темно-синем небе лики ангелов, с ужасом взирающих на совершающееся на Голгофе.

В общем, картина производит потрясающее впечатление. Распятый на кресте Спаситель изображен, очевидно, уже испустившим дух, с опущенною главою и смежившимися очами на покорно-спокойном лике; то же, не просто мертвое, а именно покорное, спокойствие, так привычное православному глазу на наших старинных иконах и не обычное на картинах последнего времени, заметно и в положении всего тела Спасителя. Смотря на это, изображение, вы чувствуете что-то божественное в этом страдальце, и невольно проникаетесь благоговением. Еще ниже, чем Спаситель, опустил голову так, что лицо совсем не видно, и распятый по правую от Него сторону благоразумный разбойник, также как Спаситель, осиянный каким-то светом. Не то представляет собою другой разбойник, черный как негр, с оскаленными белыми зубами и искривленным от напряжения и злобы не только лицом, а и всем туловищем: что-то именно разбойнически-озлобленное вы сразу видите в этом распятом и вот этот-то контрасте между ним и рядом с ним распятым Спасителем, с божественным величием Его покорности, с которым так согласуется вид благоразумного разбойника, и производит то впечатления недоуменного ужаса и как бы виноватого испуга, какое отражается на лицах воинов и особенно священников и книжников иудейских, широко раскрытыми глазами смотрящих на распятых.

Конечно, этому состоянию их много содействовал и грозный вид багрового неба и, может быть, горько рыдающая Богоматерь. Смотря на страдальческое лицо Ее, с раскрасневшимися от слез глазами, невольно вспоминаешь тот «плач Богоматери», который слышим мы в тропарях канона, читаемого на малом повечерии великой пятницы…Но, уста Ее уже сомкнулись и Она имеет еще мужество так прямо стоять у креста Сына Своего, как бы всматриваясь в Его Пречистый Лик; уж и впрямь, не слышит ли Она от Него: не рыдай Мене, Мати... востану бо. В этом, по-моему, существенное отличие этого изображения скорбящей Богоматери с сопутствующем Ей Иоанном от западных типов, в которых слышится нотка отчаяния и которые, напротив, так напоминает собою Мария Магдалина. Может быть, я и ошибаюсь в этом; но признаюсь – изображение Марии Магдалины, сердечные терзания которой таким растерзанным видом отразились и на растрепанных, но вместе и пышно раскинувшихся и по плечам, и по спине светло-русых волосах ее, и на спустившихся светлых одеждах ее, и на самом положении ее, мне кажется не согласным с истинной. Впрочем это самая несущественная мелочь; но в общем и цельном вся картина производит слишком большое впечатление и невольно наводить на целый ряд дум и чувств самых глубоких, великих и страшных...

Оставляя пока речь об этом, перейду на другой конец выставки, где изображен, так сказать, заключительный акт этого великого мирового события – к картине «Страшный Суд».

Картина эта, выставлена теперь уже во второй раз; в первый раз она выставлена была в 1906 году и тогда уже много было писано о выдающихся достоинствах ее в художественном отношении, как такой, в которой особенности таланта Васнецова, сказавшиеся в сделанной им росписи Киевского Владимирского собора, как бы достигли своего совершенства. Уже по одному этому я не должен рассматривать ее с этой стороны, и как в картине «Распятие» остановлюсь лишь на содержании и идейном его значении.

Содержание этой картины так описано в продающемуся тут же на выставке листочке.

«Основанием изображения служат: Мф.25:31–46; Мк.18:24–27; Лк. 21:27; Ин.5:28–29.

Исполнена картина согласно древним иконописным подлинникам. На главном месте изображен Судья, Господь наш Иисус Христос, сидящий на престоле с раскрытым Евангелием и крестом в руках. На листе правой стороны Евангелия написано: «приидите благословенные Отца Моего, наследуете уготованное вам Царствие от сложения мира» (Мф.25:34); на левом же листе: «идите от Мене, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его» (Мф.25:41). При престоле Господа – предстоящие: с одной стороны, Пресвятая Матерь Господа, Заступница кающимся грешникам, а с другой стороны: Иоанн Креститель. Далее по краям предстоит Арх. Гавриил и Арх. Михаил, поражающий древнего змия зла – и диавола. По сторонам престола, непосредственно за Богоматерью и Крестителем – Апостолы на 12 престолах. За Апостолами – сонмы Ангелов. Вверху картины изображен Бог Отец, благословляющий Сына на Суд, и Дух Святый. У ног Господа – распростерты ниц прародители рода человеческого – Адам и Ева.

В центре картины, ниже престола Господа Судии, – Ангел, держащий в одной праведные весы, а в другой руке – запечатанный семью печатями свиток с праведными делами. Пред Ангелом с весами судимая душа человеческая по воскресении. Слева от Ангела – диавол с развернутым свитком грехов.

В правой стороне от Судии Господа Иисуса Христа праведные по порядку и чину, как изображалось в древней иконописи: Цари, князи, епископы, священники, иноки и миряне, исполнившие заповеди Христовы. У одного из епископов – раскрытое Евангелие с написанными словами из Ин.10:11: «Я есмь Пастырь добрый – Пастырь добрый душу свою полагает за овец».

Среди праведных изображены свершающие дела любви к ближнему по слову Господа: «ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» ( Мф.25:34–35). Между священниками один изображен соблюдшим паству свою Господу, а другой соблюдший честное служение свое и таинство.

На первом плане праведных изображены: София, Вера, Надежда и Любовь, как выразительницы основных христианских добродетелей.

На левой стороне от Судии изображены грешные, не соблюдшее заповедей Христовых, также по чину, как в древней иконописи: цари и князи, епископы, священники, иноки и миряне всех язык – блудники и блудницы, прелюбодейцы, неправостяжатели, лихоимцы, сребролюбцы, скряги, злобствующие и враждующие до конца, самоубийцы, пьяницы, убийцы, тати и грабители, отвергающие Господа и проч.

Около диавола восставший на Христа антихрист с его служителями. Внизу картины – направо изображено воскресение мертвых по трубному гласу. С левой стороны – начало геены огненной и муки ада и огонь неугасающий, червь неумирающий, скрежет зубовный.

Вверху, в углу правой стороны – двери рая.

На правой же стороне, у самой рамы картины изображен человек, творивший дела милосердия, но ведший развратную жизнь. Он, хотя и на стороне праведных, но видит геену и созерцает мучения грешников. В древних иконописных подлинниках фигура этого человека изображалась привязанной к столбу между раем и адом с соответствующей надписью».

Нет слов, основная идея, вложенная в изображение страшного суда и так живо в данных на картине образах воплощенная, вполне согласна с учением православной церкви; и в целом, и в частях, верная традиционным иконописным подлинникам, картина дышит, так сказать, духом церковности. Правда и то, что эта идейная верность картины церковным подлинникам не делает все-таки ее механически-рабскою копией их и не убила художественной самобытности и художественного творчества изобразительного таланта Васнецова: картина оригинальна и в целом и в частях, и в каждом, так сказать, штрихе ее вы сразу узнаете кисть именно этого художника. Только разве поклонники не так давно народившегося и так широко уже распространившегося декадентства – этой школы пустоты и извращения истины, могут возражать против типичности этих живых образов и силы их впечатления. Вот живые и типичные образы праведная Судии Господа Иисуса с предстоящими пред Ним и умоляющими за мир Пречистою Матерью этого Судии и величайшим из рожденных женами Иоанном; вы не только не можете забыть их, а под неотразимым впечатлением их, вы, как будто даже угадываете, что говорят и скажут они вам. А эти лики праведных, которых вы с первого взгляда сумеете различить не по одеяниям лишь их и другим внешним признакам, а по теме внутренним, так сказать, дарованиям духовным, которым служили они Господу своему в юдоли земной – как все они живы и типичны! Смотрите вы на эту «судимую душу человеческую», стоящую пред ангелом с весами, на которые диавол с такою важностью выкладывает длинную хартию грехов этой души, и вы чувствуете, как и вы вместе с нею трепещете и с замиранием духа ждете страшного приговора. Все это, говорю, так; но не в этом дело, – не на это мне хотелось обратить внимание читателя, а на нечто другое, что всплывает в душе при виде этой страшной картины точно также, как и при Распятии, помимо тех безотносительных так сказать, впечатлений, о которых была речь доселе. Я хочу сказать о том, что как ни глубоко и как ни целостно впечатление, получаемое вами от той и другой картины, все же оно является каким-то недосказанным и не разрешенным.

В самом деле, дух замирает при взгляде, на картине «Распятие», на уязвленную в самое сердце Богоматерь и еще больше на самого Распятого Господа: мысль о безмерности зла, для искупления, которого потребовалась такая жертва со стороны возлюбившего нас до конца Сына Божия, делает как будто понятною эту жертву для рассудка, но сердце не может успокоиться на этой мысли и напрасно ищет исхода из объявшего его ужаса. Не даром сами силы небесные, с небесных кругов взирающие на «позорище», как будто застыли от ужаса при виде его. Как будто и они вместе с вами вопрошают: «что же дальше? Неужели здесь и конец?» Ответа на этот вопрос нет на картине и вы отходите от нее, как и бывшие на позорище, биюще перси своя...

То же самое, ущемляющее сердце ужасом и не дающее ему просвета, впечатление производить и изображение Страшного Суда. Правда, страшная острота этого впечатления, как будто несколько умеряется правой стороной картины, где лики праведных в веселии и радовании идут наследовать уготованное им царствие от сложения мира; но эти самые чистота и святость их, так живо отпечатленная на их ликах, каким-то укором отражаются на совести и под этим укором вы не смеете даже подумать о возможности и вам вчиняться в эти лики праведных. А грозный лик сидящего на престоле связывает язык вам, чтобы сказать Ему, как разбойник на кресте: помяни меня, Господи, во царствии Твоем. Недаром и окружающие престол Его лики ангельские и соседящие Ему на двенадцати престолах апостолы смотрят на вас как-то бесстрастно; даже упавшие ниц пред престолом прародители... умолять ли за тебя?.. Снова обращаешься взором на левую сторону картины, где за сатаной грешники стремглав свергаются в огонь вечный и невольно всматриваешься в лица татей, скупцов, прелюбодеев, самоубийц и т. п., которые, здесь, так сказать, на первом плане и всего ближе к озеру огненному. Я не берусь разбирать психологию зла антихриста, который будет выдавать себя за Бога и ложными знамениями прельщать любви и истины не приявших, a здесь изображен в виде гордого своей силой деспота; но я знаю, что уже в наше время все таковые типы грешников, так живо и характерно изображенные на картине, еще, как говорят, полгоря. Горе уже наше, a тем больше; значить, последнего времени в том, что мы «уклонились в словеса лукавствия непщевати вины о гресех», и грех, возведенный в идеал, до того утончен в своих формах, что трудно отличить его от добра. И чтоб пред этим грехом, как фальсификацией добра, грехи тех грешников, которых мы видим на картине? Верно, что что-то гнусное, отвратительное написано в лицах их; но, смотря на них, никак не помиришься с мыслью, что в тайниках их душ не осталось и искры добра, которая под воздействием света истины и тепла любви не могла бы в конце концов разгореться и таким образом избавить их от огня геенского. Смотря на них, невольно вспоминаешь слова Господа о жителям, Содома и Гоморры, что им отраднее будет в день тот, нежели граду тому, который по гордости не примет проповеди апостольской (Мк.6:11).

Не к тому говорю я все это, чтобы осуждать В.M. Васнецова за его «Распятие» и «Страшный суд», за то, что верный древне-церковной традиции он не подчеркнула на своей картине «Страшный суд» этого сатанинского духа огню блюдомых грешников, а в страшном зрелище «Распятия» не указал выхода из вселяемого этим зрелищем чувства недоумения и ужаса; ибо ни того, ни другого сделать он и не мог по самому существу дела. Все это сказал я к тому, чтобы показать, что обе эти картины, оставаясь верными евангельской истине и церковной традиции, и с неподражаемою живостью и верностью воспроизводя воплощаемые данными событиями религиозно-нравственные идеи, в произведенном ими потрясающем впечатлении оставляют что-то, как будто недосказанным, не разрешенным. Нет в них чего-то, что не то чтобы смягчало это впечатление, а давало бы ему, как и вызываемым ими мыслям, исход, так сказать, разрешало бы для верующего сердца – примиряло бы те контрасты и ужасы, какие вызываются изображенными на картинах событиями, давало бы возможность мыслить их – эти контрасты и ужасы в одном целом, не уничтожая ни одного из них и не внося в них каких-либо компромиссов, а, так сказать, раскрывая, восполняя и объясняя. Распятие и Страшный суд представляются, как оно есть и на самом деле, как будто двумя гранями, или двумя крайними точками, которые предполагают собою соединяющую их линию, – это два крайние члена трилогии мировой жизни предполагающее третий, их соединяющий и объясняющий.

Таким-то третьим, средним членом изображенной В. М. Васнецовым мировой трилогии и представляются мне остальные три картины выставки: «О Тебе радуется», «Евхаристия» и «Сошествие во ад».

Что же это за картины, какое их содержание и как они этим своим содержанием с его идейной, так сказать, стороны объединяют Распятие и Страшный Суд и тем утешают дух?

Картина «О Тебе радуется» уставлена в том же зале, где и картина «Страшный Суд», против нее и уже эта самая постановка ее в указанном выше отношении не лишена значения: потому что как только вы, потрясенные зрелищем Страшного Суда с его строгими ликами наверху и мрачными, мерзкими лицами внизу, с его в общем резкими и, так сказать, сухими очертаниями, отходите от этой картины и обращаете взор свой на противоположную сторону, вы сразу видите картину «О Тебе радуется», написанную в мягких и светлых тонах, и вся она как будто дышит лаской и утешением. Она значительно меньше картины Страшного Суда и не так сложна и разнообразна до контрастов в своем содержании как та. В центре картины вы видите как бы несущуюся к вам по воздуху из оставленного Ею позади себя храма Богоматерь со взором полными любви и утешѳния. Ее, в этом небошествии Ее, как во чреве своем носившую Бога, бывшую храмом Божества и Царицу Небесную, сопровождают лики ангельские и сретают святые Божии человеки; радость написана во взорах всех и эту радость они как будто готовы возвестить и вам, взирающими на это чудное видение. Эта радость несет вам Божие благословение, которое как бы и Передает людям стоящий впереди святых и ближе всех их к людям святитель Николай благословляющий. По другую – по правую сторону этого собора стоить как бы на Божественной страже св. Архистратиг Михаил.

Таково в общем содержание этой картины. Существенное отличие этого изображения всего освященного собора небожителей от данного на картине Страшного Суда, на мой взгляд, то, что там все они представлены в их, так сказать, личном переживании радости о Господе, здесь же они являются как бы благовествующими ее людям. Правда, и там Богоматерь изображена молитвенно склонившейся к Сыну Своему, конечно, с ходатайством за грешный род человеческий; но вы как бы не знаете еще, услышана ли Им молитва Ее; здесь же Она изображена как бы уже несущею Вам радостную весть о вашем помиловании Сыном Ее ради молитвенного заступничества Ее...

Может быть, я ошибаюсь в своем истолковании идейного значения этой картины, какое предносилось пред духовным взором художника, но в данном случае я передаю то, что переживалось лично мною при любовании ею непосредственно после рассмотрения картины Страшного Суда. Каким-то утешением и ободрением повеяло от этой картины и сердце, потрясенное зрелищем Страшного Суда, успокоилось надеждою на молитвенное заступничество Царицы Небесной и всех святых...

В таком же отношении, как картина: «О Тебе радуется» к картине «Страшного суда», показались мне и картины «Евхаристия» и «Сошествие в ад» в их отношении к «Распятию». Обе эти картины своим идейным содержанием как бы венчают собою Распятие, как бы отвечая на поставленный этою картиною пред сознанием вопрос о значении и действенности для людей распятия Господа Славы и указывая не только путь этой действенности, а и пределы его...

С внешней стороны картина «Евхаристия» совсем не похожа ни на «Распятие», ни на «Сошествие в ад», между которыми она уставлена. Она немного больше каждой из них в ширину и втрое, если не вчетверо, меньше их в вышину. На низком и длинном полотне пред завесою составляющею фон картины изображены в средине Христос Спаситель, держащий в левой руке чашу, a правой подающий агнец согбенно стоящему по правую сторону Его ап. Петру; за Петром также согбенно с простертыми руками подходят ко Христу еще пять апостолов. В таком же положении, подходящими к Господу с левой стороны, изображены остальные шесть апостолов и впереди всех другой первоверховный ап. Павел. На двух не высоких темных выступах, представленных в передней части картины в виде скрижалей, написаны слова Спасителя, которые Он произнес на Тайной вечери при преподании ученикам Своих пречистых Тела и Крови.

Такова несложная внешняя сторона картины, написанной В. М. Васнецовым еще в 1901 г. для того же Мальцевского храма, для которая написан и Страшный Суд потому многим известной по гравюрами и копиям ее. В виду этой известности ее нет нужды говорить о характере сделанных изображений и их художественном достоинстве. По отношению к внешней стороне картины сделаю одно лишь маленькое замечание, что в словах Господа о Св. Крови Своей несогласно с текстом Евангелия написано: пийте от нее вси; сия бо есть кровь Моя; союза бо ни в одном евангелии нет. Но это разумеется мелочь. Дело не в этом, а в идейной стороне содержания. В основе этой идейной стороны, очевидно, лежит беседа Господа с иудеями о хлебе жизни, изложенная в 6-й главе Евангелия от Иоанна, в связи, конечно, со сказанием Евангелия о Тайной Вечери. По смыслу этой беседы Плоть, которую Господь дал за живот мира, – т.е. распял на кресте, должна быть хлебом вечной жизни для верующих в Него и вкушающих от этого хлеба. Это питание Господом верующих Своею распятою на кресте Плотию во оставление грехов и в жизнь вечную, началось на Тайной Вечери, когда Он преподал апостолам эти Тело и Кровь Свои под видом хлеба и вина, и с тех пор Им же преподается и каждому из нас в Таинстве Причащения, которое и есть не что иное, как та же Тайная Вечеря; ибо тоже Тело и та Кровь преподается и здесь, что и там, и преподает их нам Своею державною рукою тот же Христос, соседящий Отцу и невидимо с нами пребывающий в таинстве.

После этого едва ли нужно разъяснять, какое отношение эта картина имеет к картине Распятия и именно с их идейной стороны; довольно заметить, что если жертву евхаристическую нельзя отожествлять с жертвой Голгофской, то нельзя и разделять, их; одна – корень, основа, а другая – ее плод и следствие; это два момента одного события...

Обратимся к рассмотрению последней картины выставки: «Сошествию во ад», которая впервые лишь выставляется на суд общества; поэтому и речь наша о ней будет может быть несколько пространнее предыдущих.

Важное достоинство этой картины то уже, что она, как и «О Тебе радуется» и «Евхаристия», не раздвоят вашего внимания и, так сказать, не раздирает вашей души выставленными в ней образами, как «Распятие» и «Страшный Суд». Правда и на них Христос центральная фигура, основной камень, но этот камень – камень пререкания, положенный на восстание одних и на падение других; здесь же Христос Спаситель является не просто центральной фигурой, но такой, которая дает собой тон всей картине и определяет собою характер всего остального содержания картины – всех остальных лиц ее, как бы отражающих на себе или воплощающих в себе то, что от Него исходит.

Занимая средину картины, Христос изображен на ней в величавой простоте стоящим над разрушенными Им и попираемыми Им адскими вереями, без слов являющим Себя победителем этого ада и тем утешающим, ободряющим и, так сказать, животворящим Собою всех, во ад дотоле заключенных…

Не скажу: наивно, а как то умиленно в этом изображении Спасителя то, что Он стоит на сокрушенных Им вереях ада весь осиянный розовым светом, окружающим Его в форме яйца; это розовое яичко в свою очередь своим розовым светом осиявая соим ангелов, с высоты небесной зрящих на Победителя ада, славящих Его и ликующих. И какая разница этих ангелов от тех, что с ужасом взирали на Распятие, как будто недоумевая, чем же кончиться это безмерное зрелище! Тем самым свет, окружающий ангелов, какой-то белый, холодный, лунный свет, как будто мертвящий и зрителя; здесь – розовый свет, который исходит от Христа и в котором ангелы, как бы, плавают, не то что ласкает вас, а больше – бодрит, живит, как бы выводить вас из того оцепенения, в котором отошли вы от Распятия и разрешает ваш вопрос. Как бы увлекаемые радующимися взорами ангелов, и вы невольно начинаете смотреть и смотреть, так сказать, с упованием туда же, куда и они – на Христа и Его окружающих. Кто же эти окружающие Христа? Рядом со Христом, только несколько подавшись назад и пониже Его, стоит св. Креститель Иоанн, который, как поется в церковной песни: «за истину пострадав радуйся, благовестил сущим во аде Бога явльшагося плотию, вземлющаго грех мира и подающаго нам велию милость». Мысль эта как нельзя более живо выражена на картине самой постановкой Крестителя: он изображен стоящим около Христа, левою рукою указывающим на Него, а правою спущенною вниз к тьме, которая выходит из ада, как бы зовущим их к этому проповеданному Им. И глас Его несомненно теперь уже не глас вопиющего в пустыне... Вот совсем около Него – несколько впереди стоит на коленях, головою своею прижался, припав ко Христу и готов, кажется, целовать Его руки –праотец Адам. Что за чудное выражение его лика и всей вообще его позы! Это не просто старец, радующейся личным счастьем, за это счастье благодарящий; написанная на лице его благодарность – не за себя только, а и за всех, от него происшедших, по его вине попавших в ад. Видя их выходящими из ада, уверенный в их спасении и потому безмерно благодарный Спасителю. Как он покоен на лоне Его!

По другую сторону Спасителя пала ниц перед Ним – не распростерлась как в беде сущая и молящаяся, а именно творит глубокий, преглубокий поклон до земли – поклон благодарности, праматерь Ева. Этим поклоном она, как бы, досказывает, доделывает то, что взором своим выражает Адам. Рядом с Евой стоить еще совсем невинный отрок, детски просто радующийся свету, на который вышел он вместе со своей матерью. Это, – конечно, Авель. А вот в отверстии ада, явившемся в следствие сокрушения Христом верий его, стоят уже на половину вышедшие из него с лицами, обращенными к Христу, очевидно, ветхозаветные пророки, своими очами увидевшие Того, о Ком вещали они на земле... Истомленные ожиданием Его, как они обрадовались, увидя Его лицом к лицу! Вот очевидно скорбный Иеремия скромно сложили руки, вложив пальцы в пальцы, с умилением смотрите на Господа и как бы говорит Ему: неужели это Ты, радость моя? Рядом с ним величественный старец простирает ко Христу длани свои, как бы готовый вещать о Нем. Кто это? Пр. Исаия? А может быть царь и пророки Давида?... Вот и другие пророки, патриархи, праотцы... Не многие еще так ясно выступили из адских заклепов; но вы чувствуете, что за ними по зову Крестителя выйдут еще и еще... Почему знать, может быть чуть не все, содержавшиеся дотоле в аде. Недаром в стихирах на вечерни великой субботы ад, дотоле властвовавший над ним, представлен со стоном вопиющим, что Иисус опустошил его затворы и отнял у него всех от века заключенных...

Не правда ли, какое целостное и жизнерадостное содержание этой картины! И как прекрасно оно восполняет собою «Распятие» с его ужасами, лишь здесь, в этой победе Христа, иже на ада, находящими свой исход! И какой это желанный исход!

С другой стороны эта победа мирит нас и с «Страшным Судом»; ибо видя Христа, сходящим в ад с проповедью о спасении, вы чувствуете, что не все потеряно для тех, кто ушел отсюда с грехами – правда гнусными и мерзкими, но совершенными по неведению и немощи, а не с хулой на Духа Святого, что оставшаяся в них хотя бы искра добра и света, хотя бы в виде одного лишь сознания греховности греха и вожделенности добра, под действием света Христова и благодати Его, – через Него, в ад сходящего и в тайне Евхаристии омывающая всех «поминавшихся здесь», разгорится в них в целое пламя и, почему знать? может, и спасет их...

Правда эти ріа desideria, как будто, разбивается той мыслию, что и «Сошествие во ад», бывшее пред воскресением Христа, и «Св. Евхаристия», в ее искупительном значении совершающаяся теперь, предшествуют, во времени то, «Страшному суду» имеющему совершиться после кончины мира и всеобщего воскресения; но дело в том, что тот «Страшный Суд», который изображен на картине В. М. Васнецова, обнимает собою не один этот последний, так сказать, заключительный акт его, а и первый, который начинается для каждого из нас непосредственно после смерти, и о котором говорить Св. Апостол в словах: лежит человеку единою умрети, потом же суд (Евр.9:27) и который на картине изображен – в самом центре ее в образе судимой души человеческой. Этот изначальный момент Страшного Суда, на языке церковном известный под именем «мытарств», в церковном искусстве встречается иногда в виде отдельного изображения и представляется несколько иначе и, так сказать, пространнее, в виде целого ряда отдельных актов, касающихся различных грехов и вообще сторон духовной жизни; но суть дела не в этом, а в том, что определившаяся на этом суде дальнейшая судьба отошедшей души, за бескровную жертву Христову молитвами Богородицы и всех святых, по верованию православной церкви, у согрешивших грехом не к смерти – у иных скоро, а у них не скоро, но у всех ко времени последнего суда может изменяться... Конечно «Сошествие Христа во ад» было историческим фактом, имевшим место между смертью и воскресением Его; но церковь православная не отметает мысли, что оно не то что повторяется, а как бы продолжается и после, и теперь...

Таковы не осуждаемые православною церковью думы и чаяния, которые называются картинами «О тебе Радуется», «Евхаристия» и «Сошествие во ад» в их отношении к «Распятию» и «Страшному Суду». Высокохудожественный по своему исполнению и строго выдержанным в своей церковной стихийности мысли и формы, он вместе с ними образуют собой как бы своего рода трилогию мировой жизни.

Но не здесь, по-моему, конец важного значения картины «Сошествие во ад» церковно-религиозном отношении; в этом отношении она важна, как воспроизводящая собою древнее изображение воскресения Христова.

Выходя очевидно из той мысли, что сошествие Спасителя душою Своею в ад не вполне соответствует факту воскресения Христова, как не душу только Христа, а и тело Его обнимающему собою, иконописцы и живописцы последних ста лет стали изображать воскресение Христово во образе Христа восстающего из гроба. А так как тело воскресшего Господа, по прямым свидетельствам писания, получило особливые духовным свойства, в силу которых оно проходило за дверьми затворенными, делалось видимыми и невидимыми и т. п., то живописцы и стали изображать это тело парящими над землею, или например: стоящими на тонких былинках и не гнущими ни одну из них, а в самом составе своем как бы прозрачным. (В связи очевидно с этими, в самое последнее время, стали входить в употреблении иконы Воскресения, писанный на стекле, сзади обычно освещаемые светом электричества, или просто керосиновой лампой и тем производящим своего рода эффект).

Не знаю, как другим, но мне эти попытки искусственного, так сказать, одухотворения тела воскресшего Господа, кажутся не только не согласными с истиной, а и ведущими к полному ее отрицанию.

В самом деле, если в Евангелиях и говорится о явлениях воскресшего Господа, то везде Его тело представляется в таком вид, какое свойственно было Ему в Его естественном досмертном состоянии: так Господь являлся то в виде садовника Марии Магдалине, то как путник ученикам, шедшими в Эммаус; даже когда Апостолы подумали о Нем, явившемся им по воскресении, что это дух, разумеется, воплотившийся, Господь указал на свою плоть и кости, и раны и даже предложил Фоме осязать их.

Следовательно изображение воскресшего Господа в каком-то утонченном, искусственно, так сказать, одухотворенном теле произвольно; но главнее того такое изображение дает повод сближать духовность воскресшего тела Господа с теми призрачными явлениями, которые бывают на спиритических сеансах. Как бы мы ни объясняли эти явления, то несомненно, что они всецело материалистические, или если угодно психические душевные, но ни в каком случае не духовные. Если же так, то все означенные попытки искусственного одухотворения тела Христова на манер спиритической материализации духов ведут к ложному представлению духовности тела Христова или точнее к отрицанию духовности Его в собственном смысле, a вместе с тем к превратному пониманию или лучше отрицанию и всеобщего воскресения по образу воскресения Христова, а, следовательно, к искаженно или отрицанию и жизни будущая века, которого мы чаем.

Вот почему все таковые новшества могут быть, кажется мне, разве только терпимы, как уже освященные церковными употреблением, но ни в каком случае не могут быть поощряемы или одобряемы впредь.

Если же кому желательно на иконе воскресения Христова видеть не символическое изображение воскресения, а, так сказать, портретное изображение того, что относится к телу Христа – по соединению с ним души Его, т.е. к телу воскресшему, то должно изображать то, о чем говорить Евангелие, т. е. должно изображать или пустой гроб Господа и ангела возвещающего о воскресении Его, и если самого Христа, то непременно в том виде, как Он является – или в образе садовника, явившегося Магдалине, или в образе путника, или вообще такими, какими знали Его ученики Его до воскресения; ибо ежели бы Он являлся им в другом виде, то как бы они узнавали Его?

Все эти речи о таких именно изображениях воскресшего Господа не мое измышление, так несомненно понимает дело приснопамятный митр.Филарет; потому что такие именно изображения воскресшего Господа, по его – митр.Филарета, личному указанию сделаны на алтарных стенах Воскресенского Кладбищенского храма в основанном им Гефсиманском ските; на горном месте этого алтаря устроена ниша, изображающая как бы погребальную пещеру Господа и около нее изображен ангел, в руках которого свиток со словами: Иисуса распятого ищете, нет здесь; воста яко же рече. Приидите видите место, где же лежа Господь (Мф.28:5,6). Далее по сторонам идут изображения явления Господа мироносицам, Марии Магдалине, Эммаусским путникам: a вне алтаря – оживление мертвых костей виденное Иезекиилом, всеобщее воскресение и др.

Жестоко ошибаются те, которые новаторские изображения воскресшего Господа в утонченном, как бы призрачном теле, называют символизацией духовности этого тела. Символизацией называется представление символизуемого под образом взятым из другой области, существенно отличной от области символизуемого, но таким, который не заключает в себе чего либо неестественного или противо-естественного и, будучи естественным, указывает, так сказать, на существенное свойство символизуемого. Но разве внешняя прозрачность воскресшего тела Господа явление естественное и указывает на существенное свойство Его, именно как тела духовного. Существенное свойство духовности того или иного явления или существа это – его полная независимость от условий пространства и времени, указывающая на его разумную и свободную силу и могущество, а в этом его преимущество перед всем материальным. Если приложить символизацию к изображению воскресения Христова, то наилучшим изображением надо признать то, которое будет говорить о духовной силе и могуществе воскресшего; нагляднее всего выразилась эта духовная сила Христа в Его сошествии в ад1, и в свое время выразится в нашем всеобщем воскресении. Вот почему в древней церкви именно сошествие в ад Господа и бралось для символического изображения Христова воскресения.

Этот то древний образ воскресения Христова и воспроизводит В. М. Васнецов в своей картине «Сошествие в ад», и в этом воспроизведении, обличающем собою фальшь современного иконописания, и как бы зовущим нас и в этом пункте на правый путь отцов и заслуга В. М. Васнецова.

Можно бы и еще многое говорить в уяснение значения картины «Сошествие во ад», но из сказанного оно думается достаточно ясно. Другое дело, угадал ли я мысль художника относительно трилогии...

* * *

1

Тридневным Твоим и живописным воскресением падшего праотца возставивый, возстави мя грехом поползшагося образа мне покаяние предлагая», так между прочим читаем мы в молитве Симеона Нового Богослова – третьей молитве «последования ко св.Причащению».


Источник: Православно-христианская философия в русском искусстве : (С выст. религ. картин В.М. Васнецова) / Прот. И. Соловьев. - Харьков : тип. "Мирный труд", 1910. - 22 с.

Вам может быть интересно:

1. Новое исследование об отношении философа Сенеки к христианству профессор Александр Иванович Садов

2. Опыты обоснования теизма в новейшей английской философской литературе Павел Васильевич Тихомиров

3. Заветные думы служителя Церкви протоиерей Иоанн Соловьёв

4. Амфилохий, епископ Угличский профессор Григорий Александрович Воскресенский

5. Управление Вселенской Христовой Церкви епископ Иоанн (Соколов)

6. Описание Иоанно-Предтечева псковскаго монастыря митрополит Евгений (Болховитинов)

7. О памятнике в Москве императору Александру III Сергей Алексеевич Белокуров

8. Речи христолюбивому воинству Донскому архиепископ Игнатий (Семенов)

9. К вопросу о религиозно-нравственном значении классической системы образования Николай Михайлович Дроздов

10. Два важных вопроса в истории ветхозаветного канона: речь, произнесенная перед защитой диссертации "История ветхозаветного канона", 8 марта 1899 г. Нестор Константинович Дагаев

Комментарии для сайта Cackle

Ищем ведущего программиста. Требуется отличное знание php, mysql, фреймворка Symfony, Git и сопутствующих технологий. Работа удаленная. Адрес для резюме: admin@azbyka.ru

Открыта запись на православный интернет-курс