Азбука верыПравославная библиотекаИстория ЦерквиХристианская традиция: история развития вероучения. Том 2. Дух восточного христианства
Распечатать
Скачать как mobi epub fb2 pdf
 →  Чем открыть форматы mobi, epub, fb2, pdf?


проф. Ярослав Ян Пеликан
Христианская традиция: история развития вероучения
Том 2. Дух восточного христианства

Глава 1

   

Содержание

    Вступление
    Ex Oriente lux
Глава I Авторитет Отцов Непреложная истина Спасения Нормы традиционного вероучения Соборы и их достижения Постигая непостижимое Глава II Соединение и разделение во Христе Двойственность Ипостасей Единая воплотившаяся природа Бога-Слова Согласие действований и волений Христос — всечеловек Глава III Образы невидимого Кумиры и образы Образы как идолы Образы как иконы Мелодия богословия Глава IV Вызов латинской церкви Православие старого Рима Богословские причины раскола Filioque Глава V Апология тринитарного Монотеизма «Шма, Исраэль» и Троица Зло и Бог любви Единый Бог и его пророк Бог философов Глава VI Последний расцвет византийского православия Мистик как Новый богослов Окончательный разрыв с учением Запада Определение восточной самобытности Прямой наследник Первоисточники Краткая библиография  

 
Вступление
   «Дух восточного христианства» — второй том моего пятитомника, посвященного истории христианского вероучения. В нем я продолжаю рассказ, начатый в первом томе, и, касаясь византийских, сирийских и древнерусских особенностей вероучительного развития, довожу повествование до конца 17-го века. Преемственность этого повествования с тем, которое представлено в «Возникновении кафолического предания» (The Emergence of the Catholic Tradition), во многих отношениях является наиболее очевидной особенностью изложения: самое большое оскорбление, которое только можно было нанести любому из рассматриваемых нами богословов (будь то халкидонит, монофизит, несторианин, иконоборец или кто-нибудь еще), заключалось в том, чтобы назвать его «творческим умом». В этом томе я не раз подчеркиваю, что с точки зрения хронологии приводимые цитаты часто можно смещать на два, три и даже пять веков, не искажая текстов. И все-таки изменений и развития (то есть того, что мы обычно подразумеваем под «историей») здесь больше, чем готовы были признать сами участники. Я пытаюсь отдать должное и преемству, и изменениям, не забывая тонких взаимосвязей между тем и другим.
   Одна из редакторских проблем, порождаемая таким обстоятельством, заключается во взаимосвсвязи второго тома с первым. В предисловии к первому я оговариваюсь, что хочу, чтобы каждый том представлял собой нечто самостоятельное, и второй — не исключение. Тем не менее сама приверженность преданию, характерная для богословов, которых я касаюсь, делает неизбежным отсылки на первые пять веков истории Церкви. Стараясь не пересказывать содержание первого тома, я просто вкратце излагаю, как отраженное в нем осмыслялось в 7-м и последующих веках, не вдаваясь на сей раз в вопрос о том, насколько точно предание истолковывалось. Применительно к этому тому важнее знать, что думали о Никейском Соборе Максим Исповедник и Фотий, а не то, как развивался сам Никейским символ. Именно так я и пытаюсь сохранить самобытность каждого тома и в то же время не утратить единства всего труда в целом.
   Следуя этому рабочему принципу, я рассматриваю первые пять-шесть веков истории христианского вероучения как нечто данное, вполне при этом сознавая их несходство.
   Равным образом в библиографии к данному тому я уделяю внимание тем работам, которые доводят повествование до рассматриваемых здесь веков. Если бы я писал историю христианского вероучения от конца к началу, двигаясь от 19—20 веков к истокам (мысль, в интеллектуальном плане занимательная, однако методологически неосуществимая), я, конечно же, смотрел бы на 7-й век совершенно иначе и составил бы другую библиографию. Тем не менее я включил в нее работы, наиболее содержательные в плане развития восточной христианской мысли. Отбирая их, я исходил из сочетания двух критериев: выбрать те, которые оказались для меня наиболее поучительными, а также те, которые подготовят моих читателей к следующему этапу научной дискуссии. Из перечня приведенных работ видно, что часто оба критерия не согласуются между собой, так как большей частью я обращаюсь к восточной науке, особенно русской (некоторым из ее представителей я просто обязан), а в библиографии представляю работы на западных языках, которые влияют на меня меньше, но остаются более доступными. Еще одной причиной, определяющей библиографию, является обычная проблема количества. Не вдаваясь в подсчеты я уверен, что по богословию Августина первоклассных монографий больше, чем по всей богословской истории Византии. Это заставило меня включить в библиографию работы, аналогичные которым я не цитировал в первом томе. С другой стороны, я не упоминаю цитированные там труды, если они не имели существенного значения для освещения данного периода. Тем не менее цитирование первоисточников — единственный аспект, где я не иду на такие компромиссы; здесь, как и в первом томе, я продолжаю на них ссылаться, цитируя самое лучшее доступное издание на языке оригинала независимо от происхождения.
   Заголовок этого тома, вероятно, заслуживает пояснения.
   В реферате и проспекте на всю работу, которые я впервые разработал в 1950-м году, данный раздел носил заголовок «Дух (mind) восточного православного христианства». После двух серьезных исправлений исчезло слово «православного», и это объясняется постоянно углубляющимся осознанием того, что нехалкидонские Церкви, которых «православными» обычно никто, кроме них самих, не называет, занимают в этой истории законное место. Замена «mind» на «spirit» — вопрос более тонкий. Отчасти она была обусловлена тем, что вместе со всеми серьезными исследователями этого периода я ожидал выхода в свет книги Милтона Анастоса «Дух Византии» (Mind of Byzantium), который первым использовал слово «mind»; предпринимая этот проект, я хотел воспользоваться ее появлением. Мне думается, что другой причиной употребления слово «дух» («spirit») стала немецкая литература Geistesgeschichte, перед которой я в немалом долгу. Однако в данном случае этот долг большей частью косвенный, возникший в результате заимствований из трудов ученых славянского происхождения и прежде всего Т.Масарика, работа которого «Rusko a Evropa» была моим самым первым учебником в исследовании «духа восточного христианства»; интересно, что английский перевод его книги носит название «Дух России» (The Spirit of Russia). Я вполне сознаю непростую природу Geistesgeschichte, однако для моих замыслов это затруднение, по-видимому, оборачивается хорошей стороной.
   Что касается проблемы языка, особо заявившей о себе в транслитерации имен и переводе специальных терминов, то она, вероятно, доставила мне больше хлопот, чем проблема методологии. Транслитерация выглядит особенно неуклюжей там, где одно и то же имя используется в разных алфавитах. Я стараюсь держаться в стороне как от назойливого буквализма, так и от бездумного единообразия. Перевод специальных богословских терминов, конечно же, задача гораздо более тонкая. Наверное, лучше всего это видно на примере 2-й главы, где слово energeia можно было бы легко перевести как «энергия» (памятуя, что оно не означает того, что значит для нас слово «энергия») или как «операция» (дабы сообразовать его с латинским, не забывая при этом, что в данном случае перевод становится еще более непонятным); перепробовав множество терминов я, в конце концов, остановился на словах «действие», «действование» и «деятельность», отчасти потому, что они дали мне возможность провести некоторые различия, существующие в греческом. По той же причине в 3-й главе я использую слова «образ», «идол» и «икона», даже если эти слова часто обозначают один и тот же греческий термин.
   Хочу, наконец, выразить благодарность всем, кто способствовал появлению этой книги. Кроме тех, чьи имена я назвал в предисловии к 1-му тому, благодаря их за помощь в осуществлении всего труда, я должен назвать нескольких византологов, благосклонно принявших в свой круг любителя, которого они облагодетельствовали советом: Георгия Флоровского, моего возлюбленного наставника, заложившего во мне основы восприятия восточного христианства, Фрэнсиса Дворника, работы которого на чешском языке стали для меня введением в историю Византии, Дено Геанокоплоса, моего коллегу и друга, чье содействие в появлении этих страниц весьма превосходит мои обстоятельные сслылки на его опубликованные работы, и Иоанна Мейендорфа, чья история византийского богословия появилась слишком поздно, чтобы я мог ее использовать, но глубокое знание истории и богословская ученость во многом сказались на моем повествовании. Выражая благодарность этим и другим исследователям, которые своим советом помогли мне преодолеть многие трудности, я тем не менее должен признать, что авторство принадлежит мне, равно как и все ошибки, сохранившиеся в этой книге.
Ex Oriente lux
   Седьмой век известен как время, когда «история догмы в греческой церкви завершилась, [так что] какое-либо оживление этой истории трудно даже представить». Настоящий том, озаглавленный «Дух восточного христианства», хронологически начинается с VII века. С этого времени, как нам говорили, восточные христиане «держали в своих безжизненных руках богатства, доставшиеся им от отцов, но не унаследовали духа, который создал и усовершенствовал это священное достояние в тысячелетнем хождении по кругу не было сделано ни одного открытия ради возвышения достоинства или достижения счастья человечества». «Дух восточного христианства» представляет собой историю этих десяти веков.
   Приведенные цитаты из работ двух наиболее известных историков Нового времени демонстрируют то отношение к истории восточного христианства и его вероучения, которое стало едва ли не каноническим в западной историографии. Многотомные истории Церкви — даже опубликованные в последнее десятилетие — просто игнорировали развитие незападного христианства, обращая внимание лишь на те эпизоды (такие, как Великая схизма или Крестовые походы), которые касались также и западной истории. Греко-православное христианство, как правило, описывалось следующим образом: «…деградация воли, подчинение всего епископата прихотям императоров… узколобый пиетизм, формализм и ритуализм в благочестии, которое всецело поглощено внешними проявлениями религии». Языковые барьеры, политические разделения и литургические различия способствовали взаимной изоляции двух культур и таким образом усиливали раскол ума и духа даже у тех (например, у двух процитированных выше историков) кто не считал церковное и конфессиональное разделение нормой с богословской точки зрения.
   Наряду с этим обособлением — отчасти как реакция на него, отчасти как его следствие — имело место экуменическое и подчас романтическое тяготение к восточному христианству. Мартин Лютер обращался к примеру Востока, видя в нем доказательство того, что можно принадлежать к кафолическому православию, не будучи папистом. Военный конфликт между англиканами и русскими православными в ходе Крымской войны поставил вопрос если не об интеркоммунионе, то по крайней мере о взаимном погребении иноверцев. Монументальная Patrologia Graeca, опубликованная в период с 1857 по 1866 год; научная деятельность Папского Восточного института, а до его основания — отдельных римо-католических ученых, какими были кардиналы Май и Питра; издания и монографии западных византинистов — все это способствовало лучшему пониманию Востока Западом, но также и пониманию Востоком самого себя, ибо даже выдающиеся публикации греческих и русских ученых, приведенные в нашей библиографии, показывают: Восток не мог сравниться с Западом в том, что касается качества и количества научных работ. Вследствие русской революции богословы и другие интеллектуалы оказались в центрах западной мысли и жизни и принесли с собой сокровища восточной традиции, как это сделали «греческие ученые в Венеции» в канун эпохи Возрождения. Западные историки искусства были увлечены иконами и мозаиками, тогда как мыслители и писатели открыли философскую и богословскую мощь Достоевского и Толстого. А Уиль-ям Батлер Иитс писал:
   …преодолев моря, я рад
   Византии созерцать, священный град.
   Неудивительно, что отношение Иитса ближе к оценке восточного христианства его приверженцами. Православные церкви Востока вместе с отделившимися от них «нехалкидонскими» церквами (о христологии которых речь пойдет во второй главе) считали, что у Востока особое предназначение. Восток — это восходящее солнце и его свет, Запад же символизирует «нечестивые души в глубоком аду неведения». Иерархи латинской церкви, пребывающие в своей закатной стране, могут быть отвергнуты как «епископы тьмы». И Христос также пришел с Востока. Православные и несториане были единодушны, говоря: «мы научены молиться лицом на Восток, потому что мы узнали, что Бог сотворил человека там», в Эдемском саду. По существу, Восток был источником жизни и света с самого начала. «Ex Oriente lux! Христианская церковь на земле имеет своим началом Восток. На Востоке находится Рай, местопребывание «примитивной церкви»; с Востока пришел праотец Израиля Авраам, ведомый великим обетованием Божийм; на Востоке родился Иисус; с Востока пришли к яслям Христа волхвы как посланники всего языческого мира». Как нередко напоминали своим западным оппонентам греческие богословы, по большей части именно с Востока происходят христианское богослужение и христианское вероучение. Главным символом преимущества восточного богословия над западным считался греческий язык, превосходящий другие своими возможностями выражать христианское учение с необходимой точностью. Различные доктринальные споры показали, что «нет ни одного латинского термина, который бы соответствовал тончайшим концептуальным дистинкциям» греческого богословия.
   У греческого богословия есть одна особенность, которая создает немалые трудности для исторического изучения вероучительного развития. Согласно утверждениям его ведущих представителей, православное вероучение на самом деле не имеет истории, но от начала пребывает неизменным. Его несторианские и яковитские оппоненты с не меньшей силой настаивали на неизменности христианской истины. В некоторых отношениях это действительно подтверждается документальными свидетельствами. В богословии, как и в риторике, обнаруживается «существенное согласие, связывающее вместе авторов, разделенных во времени, так что в данном случае нельзя говорить собственно о «развитии», но лишь о традиции». В некоторых случаях (например, в схолиях на Дионисия Ареопагита, приписываемых Максиму Исповеднику) литературный анализ показывает, что подлинные части текста скорее всего были соединены с позднейшими добавлениями, но даже такой анализ представляется недостаточным для того, чтобы с полным основанием цитировать именно Максима. Будучи доведенным до логического предела, это представление о неизменности истины, конечно, исключает возможность написания истории вероучения в нашем смысле слова «история», — смысле, который основывается на другом представлении: что изучение процессов развития в хронологической последовательности помогает постичь прошлое. В этом томе, как и в предыдущем, мы придерживаемся в основном хронологического подхода и обращаемся к рассмотрению той или иной доктрины в тот момент, когда она приобрела историческую значимость. Однако как раннее развитие христианского учения о человеке было описано нами в связи с Августином, так же и здесь мы нарушали хронологию, обычно рассматривая предшествующую и последующую историю какого-либо учения в рамках главы, посвященной его основной исторической манифестации. Примером откровенного нарушения хронологической структуры являются главы, где речь идет о не-халкидонской христологии и об отношениях между ортодоксальным христианством И другими религиями. Обе темы требуют скорее синтетического, нежели последовательного освещения. Следует также вновь особо подчеркнуть, что нехристианские религии рассматриваются только в тех аспектах, которые были значимы для христианства, и в том ракурсе, в котором их воспринимали христиане: Христианские искажения иудейского и мусульманского учений являлись частью истории христианского вероучения, и по большей части мы принимаем их такими, какими они были.
   Отношение христианства к нехристианским религиям, особенно к исламу, в не меньшей мере относится к политической и военной истории, чем к истории доктри-нальной. Подобным образом отношение православия к еретическому христианству — в спорах о двух природах во Христе или об иконопочитании — в значительной степени было вопросом политическим, а не только вероучи-тельным. Когда в VII веке разгорелся спор о том, одна воля во Христе или две, Иерусалимский патриарх Софро-ний привел Стефана, епископа Доры, на Голгофу и там обсуждал с ним меры по защите православной христологии — перед лицом мусульманской угрозы. В проповеди на Рождество 638 года Софроний сетует на невозможность в этом году соблюсти обычай и пройти путем пастухов в Вифлеем, ибо теперь нужно страшиться не пламенного меча у врат Рая, а мечей завоевателей-сарацин. Иерусалим был захвачен мусульманами в 638 году, Антиохия — в том же году, Александрия — в 642—643-м: из пяти патриар-хатов, которым, согласно восточной теории, принадлежала верховная власть над земной Церковью, три оказались завоеванными в течение пяти лет. Отсюда понятно, почему христологическое исповедание могло содержать просьбу об освобождении от «владычества тиранов и ухищрений персов… и произвола сарацин»; или почему в XI веке Антиохийский патриарх, полемизируя с латинянами и излагая в обычной для Востока манере Никейский символ веры, вдруг неожиданно анафематствует «арабских волков, разоривших все церкви».
   Поэтому не нужно считать, что мы хотим умалить значимость судьбоносных исторических событий, обращаясь именно к доктринальному развитию и богословским проблемам, характерным для VII и последующих веков. Как римские гонения на христиан и их прекращение Константином мы затрагивали лишь в той мере, в какой первое определяло вероучительную реакцию Церкви на классицизм, а второе — на учение о Троице, так и теперь мы будем касаться даже таких катастрофических, принадлежащих политической и военной истории событий, как падение Константинополя в 1204-м, а затем вновь в 1453 году, только в связи с конфликтом между восточным и западным христианством или между христианством и исламом по вопросам христианского вероучения, которое мы определили как «то, во что Церковь Иисуса Христа верит, чему учит и что исповедует на основе слова Божия». Надо сказать, что конфликт с исламом стал причиной особого акцентирования связи между верой, учением и исповеданием. Никита Византийский в полемике с арабами основывался на том, «что исповедуют и во что верят среди нас, христиан»; а император и богослов Иоанн VI Кантакузин начинает свои «Апологии» против ислама таким заявлением: «Что Бог есть Создатель всего, видимого и невидимого, — этому мы научены, в это веруем, это знаем и исповедуем». Даже византийская теория о том, что император занимает в Церкви особое место, будет рассматриваться нами только как элемент экклезиологии (каковым она, несомненно, была), а не с точки зрения византийского государства и права (что также вполне законно).
   Тот же принцип в подходе к использованию исторического материала будет соблюдаться и в отношении институциональной истории восточных церквей. Восточное монашество дало толчок развитию религиозной жизни на Западе посредством «Жития Антония», написанного Афанасием и очень рано переведенного на латинский язык. В социальной и политической истории Византии монахи были мощной силой, и такие институции, как Студион во времена Феодора или различные общины на «святой горе» Афон, играли весьма важную роль во многих областях византийской жизни. Одной из таких областей являлось вероучение, и потому монахи будут постоянно появляться в нашем повествовании, а порой и доминировать в нем. В то же время специфические особенности аскетической практики, несмотря на всю их значимость и существуюший к ним интерес будут играть сугубо βсπομοгательную роль. Тο же самое касается и истории богослужения, хотя богослужению в этом, втором, томе уделено гораздо больше внимания, чем в первом. Не только спор об иконопочитании но и многие другие дискуссии по доктринальным вопросам обретают своей смысл только в литургическом контексте. Однако такие темы, как эволюция греческого и сирийского богослужения или появление литургии на церковнославянском языке, останутся за рамками нашего исследования; мы жу сосредоточим внимание на богослужении как «мелодии богословия». Наконец, одной из движущих
   сил византийского богословия, практически неизвестной на Западе βплоть до эпохи Возрождения и даже более позднего времени, выступало богословское умозрение образованных мирян. Фотий, прежде чем стать патриархом в 858 году, был «не профессором, занимающим кафедру», а светским интеллектуалом. Он мог обратиться к поэту как гомерист или рассуждать о греческом театре, в том числе о комедиях Аристофана, а затем заняться полемикой, выступая против западного учения о Filioque. Но, возможно, более яркой иллюстрацией в данном случае является Михаил Пселл, живший два столетия спустя. В контексте нашего исследования этот христианский эллинизм представляет собой главным образом интеллектуальный субстрат доктринального развития, и именно в этом качестве мы всегда будем иметь его в виду, хотя сам по себе он и не является предметом нашего изучения. К VII столетию «кафолическое православие на Восто ке», как мы его назвали, обрело свою собственную идентичность и начало двигаться в своем собственном богословском направлении. Некоторые вопросы, волновавшие его начиная с IV и V веков, продолжали занимать центральное место в доктринальной жизни Церкви. Это прежде всего христологический вопрос (или группа вопросов), который долгое время решали на Востоке собор за собором, богослов за богословом и император за императором: каждый предлагал свое окончательное решение, однако безуспешно. И даже когда этот вопрос наконец был разрешен, он не только оставил в своем шлейфе несколько длящихся расколов, но и возник снова в качестве формы для разрешения спора об иконах. Ничего подобного восточным христологическим дискуссиям не существовало на Западе, который вместо этого обсуждал вопросы соотношения природы и благодати или смысла таинств; для Востока это были христологические проблемы (может быть, они вообще таковыми и являются), которые, однако, не стали предметом дискуссии среди греческих христиан. В богословском споре между Востоком и Западом отразилась ситуация, которая его и породила: обе стороны были не в состоянии понять друг друга, даже если представители Запада могли читать по-гречески, а греки или представителя Востока — по-латыни.
   Было бы неверно и самонадеянно полагать, как это делают многие западные историки, что достойны внимания только те главы доктринальной истории Востока, которые касаются его отношений с Западом. Напротив, даже исследователь западной истории может получить пользу, если больше узнает об особенностях восточного развития. Хотя читатель, несомненно, почувствует, что автору близок «дух восточного христианства», его благочестие и богословие, предлагаемая его вниманию история все же рассчитана именно на западного человека и написана в западном контексте. В конце концов, именно западный человек, будь то язычник или христианин, породил латинскую пословицу «Ex Oriente lux».


Глава 1

Помощь в распознавании текстов